Sovremenny_russkiy

Tags: языки мира

ISBN: 5-8465-0059-5

Similar

Новый словарь методических терминов и понятий (теория и практика обучения языкам)

Методика обучения речевому общению на иностранном языке

Русский язык. Учебник для учащихся групп с узбекским языком обучения профессиональных колледжей

Русский язык как иностранный. Методика обучения русскому языку

Text

Серия «Студенческая библиотека»

САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ

СОВРЕМЕННЫЙ РУССКИЙ ЯЗЫК

ЛЕКСИКОЛОГИЯ
ФРАЗЕОЛОГИЯ
ЛЕКСИКОГРАФИЯ

Хрестоматия и учебные задания

Издание 2-е, переработанное и дополненное

ФИЛОЛОГИЧЕСКИЙ ФАКУЛЬТЕТ
САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА

Санкт-Петербург
ББК 81.2 Рус

С56

Книга издана при финансовой поддержке
Министерства образования Российской Федерации
(Федеральная целевая программа «Русский язык», 2001)

Составители: проф. Л. А. Ивашко, доц. И. С. Лутовинова, проф. Д. М. Поцепня,
доц. М. А. Тарасова (хрестоматия, вопросы и задания); доц. М. Ю. Жукова, доц. Е. И. Зи-
новьева, доц. М. А. Шахматова (прсдтекстовыс и послстскстовыс задания) / Отв. ред.
проф. Д. М. Поцепня.

Рецензенты: проф. А. С. Герд, доц. С. Т. Саевич, доц. О. И. Трофимкина
(С.-Петсрб. гос. ун-т)

Современный русский язык: Лексикология. Фразеология. Лек-
С56 сикография: Хрестоматия и учебные задания / Сост. Л. А. Ивашко,
И. С. Лутовинова, Д. М. Поцепня, М. А. Тарасова, М. Ю. Жукова,
Е. И. Зиновьева, М. А. Шахматова; отв. ред. Д. М. Поцепня. — 2-е изд.,
перераб. и доп. — СПб.: Филологический факультет СПбГУ, 2002. — 496 с.
ISBN 5-8465-0059-5

Учебное пособие составлено в соответствии с программой основного курса «Совре-
менный русский язык: Лексикология. Фразеология. Лексикография», который читается иа
филологическом факультете С.-Петербургского гос. университета. Пособие включает хре-
стоматию, вопросы и задания по основным темам курса.

Книга предназначена для студентов дневного, вечернего, заочного отделений филоло-
гического факультета, где русский язык и литература является основной или второй спе-
циальностью, а также для бакалавров и магистрантов (в том числе и иностранных уча-
щихся).

ББК 81.2 Рус

ISBN 5-8465-0059-5 © Л. А. Ивашко, И. С. Лутовинова, Д. М. Поцепня,

М. А. Тарасова, М. Ю. Жукова, Е. И. Зиновьева,
М. А. Шахматова, составители, 2002

Учебное пособие составлено в соответствии с программой основного
курса «Современный русский язык: Лексикология. Фразеология. Лекси-
кография», который читается на филологическом факультете С.-Петер-
бургского государственного университета для студентов отделения русского
языка и литературы. Пособие включает хрестоматию, вопросы и задания
по основным темам курса.

Корпус текстов, вошедших в хрестоматию, формировался на основе спис-
ка обязательной научной литературы, рекомендуемой студентам-филологам.
Наряду с классическими работами А. А. Потебни, В. В. Виноградова, Г. О. Ви-
нокура, Л. В. Щербы, Б. А. Ларина, Ю. С. Сорокина и др. в хрестоматии
представлены исследования, в которых прослеживается преемственность
научной мысли и ее развитие, выдвигаются новые аспекты изучения словар-
ного состава русского языка и его лексикографического описания. Кроме того,
студенты имеют возможность познакомиться с образцами лингвистического
анализа слова в языке и тексте, которые содержатся в ряде работ.

Спецификой данного пособия является то, что в него включены пред-
текстовые и послетекстовые задания, предназначенные в основном для
иностранных учащихся. Подобные задания, связанные с изучением науч-
ного стиля, приводятся к наиболее трудным текстам, с которыми обяза-
тельно должны познакомиться студенты-иностранцы. Наиболее сложные
по содержанию тексты в нескольких местах прерываются предтекстовы-
ми, а в некоторых случаях и послетекстовыми заданиями.

В разделе «Лексикография» наряду с теоретическими работами приво-
дятся образцы словарных статей из словарей (некоторые из них стали
библиографической редкостью и труднодоступны для студентов).

Учебное пособие предназначено для самостоятельной работы студен-
тов. Вопросы и задания, помещенные в конце каждого раздела, должны
помочь студенту в осмыслении лингвистической литературы, а предлага-
емый для анализа языковой материал должен способствовать закреплению
приобретаемых знаний.

Книга является вторым изданием пособия, вышедшего в 1996 г. в изда-
тельстве С.-Петербургского университета («Современный русский язык:
Лексикология. Лексикография: Хрестоматия и учебные задания»). В но-
вое издание включены работы, отражающие актуальные проблемы линг-
вистики (теория лексического значения, прагматика слова, языковая кар-
тина мира и концепт, теоретическая лексикография и др.). Существенно
переработаны учебные задания.

Монографии и статьи представлены в хрестоматии в отрывках; про-
пуск в авторском тексте обозначен знаком <...>; необходимый в ряде слу-
чаев комментарий от составителей дается в квадратных скобках. В публи-
куемых текстах библиографические сноски, как правило, упрощены
(обычно сохраняется только фамилия автора, на мнение которого ссыла-
ется исследователь. Для получения полных библиографических сведений
студент должен обратиться к первоисточнику). При технической подготовке
текстов к изданию составители стремились унифицировать принятые ав-
торами приемы оформления языкового материала. Список условных обо-
значений словарей дан в конце книги.
ЛЕКСИКОЛОГИЯ

________рд з де л 1______

СЛОВО КАК ЕДИНИЦА ЯЗЫКА
И ЭЛЕМЕНТ КУЛЬТУРЫ

Предтекстовые задания

1. Подберите синонимы к следующим словам и словосочетаниям: элемент слова,
единица, осветить лексику (с точки зрения...), происхождение слова, учитывать,
основываться.

Слова для справок: морфема, элемент, этимология, базироваться, принимать
во внимание, описать.

2. Объясните значение следующих словосочетаний: словообразовательная группа слов,
семантическая группировка слов, семантическое гнездо, сфера употребления языка.

3. Подберите антонимы к следующим словам и словосочетаниям: диахрония, по-
перечный разрез, продуктивный тип, стабильный.

4. Сделайте морфемный анализ следующих слов: распылённость, неизбежно,
подразделяется, безразлично, загромождая, окаменевающие. Определите их частереч-
ную принадлежность и подберите к ним максимум однокоренных слов.

5. Назовите глаголы, от которых образованы следующие существительные, опре-
делите способ их образования и вид производящего глагола: сочетание, описание,
изложение, изучение, происхождение, замечание, заимствование, изменение, образова -
ние, слияние, развёртывание, следование, представление, соединение, употребление.

6. Образуйте краткие прилагательные от полных: индивидуальный, неповторимый,
характерный.

ТЕКСТ 1

А. И. Смирницкий

ЛЕКСИКОЛОГИЯ АНГЛИЙСКОГО ЯЗЫКА

(М., 1956)

Глава I. СОДЕРЖАНИЕ И ЗАДАЧИ ЛЕКСИКОЛОГИИ

§ 1. Предметом лексикологии (если оставить пока в стороне лексико-
логию общую) является лексика (словарный состав) того или другого кон-
кретного языка или группы языков. <...>
Лексика какого-либо языка представляет собой совокупность всех слов,
входящих в его состав. Сюда же, кроме того, могут быть отнесены и те
сочетания слов, которые в речи играют роль таких же единиц, какими яв-
ляются отдельные слова. <...>

§ 2. <...> Лексика какого-либо конкретного языка представляет собой
совокупность многих тысяч отдельных единиц (слов и эквивалентных
им словосочетаний), из которых каждая в той или иной степени индиви-
дуальна, неповторима и заслуживает <...> некоторого особого внимания.
<...> До последнего времени словари, в сущности, остаются наиболее
ценными и серьезными лексикологическими трудами, если не считать
очень специальных монографий и статей, посвященных отдельным лек-
сикологическим вопросам и деталям лексики. Но ведь словарь — это,
по сути дела, лишь известным образом расположенный и более или менее
обработанный материал, но не планомерное описание и обобщающее
изложение предмета. <...>

§ 5. <...> К любой данной лексике нужно обязательно подходить как
к чему-то целому, сделать ее всю действительно предметом изучения
и изложения. Иными словами: надо увидеть в лексике данного языка
не кучу разнообразных примеров, но специфическую для этого языка
систему лексических единиц. Ведь, в самом деле, лишь подойдя к
лексике как системе и изучив ее как систему, можно должным образом
выделить в ней существенное и характерное и описать ее состав, сле-
дуя внутренним связям между его элементами, а не абстрактной клас-
сификационной схеме явлений. И тем самым главная трудность, с ко-
торой сталкивается лексикология, — обширность и распыленность
предмета, — оказывается преодоленной. Отдельные факты при этом
располагаются по известным линиям, общая масса материала естествен-
но подразделяется на части, определенным образом связанные между
собой и соподчиненные друг другу, — и появляется возможность дать
верное описание данной лексики, не загромождая его тысячами и ты-
сячами единичных фактов. <...>

§ 6. Следующие моменты представляются особо важными при описа-:
нии лексики данного языка как системы: :

1. Необходимо показать, какие типы лексических единиц характерны ,
для данного языка. Для этого, очевидно, в первую очередь нужно осве-
тить вопрос о том, какими признаками определяются в этом языке эле-;
мент слова (корневой и аффиксальный), цельное отдельное слово и сло-
восочетание по отношению друг к другу. Особо нужно отметить, в какой
степени слово в данном языке вообще выделяется как особая единица
и какие здесь могут быть градации и типичные случаи. Далее следует дать
характеристику основных фонетических и структурных, а отчасти также
и семантических типов слов.
2. Следует осветить лексику данного языка с точки зрения историчес-
ки известного происхождения ее состава. <...> Здесь достаточно ограни-
читься лишь такими замечаниями.

Во-первых, необходимо строго отличать непосредственный источник
лексического элемента от того его источника, к которому он может быть
исторически возведен в конечном счете. <...>

Во-вторых, заимствование следует в принципе строго отличать от раз-
вития и изменения слова в системе данного языка. <...>

В-третьих, необходимо отличать заимствование слова от образования
нового слова на основе заимствованного. <...>

В-четвертых, нужно учитывать возможность слияния заимствованного
слова с существовавшим ранее — исконным или заимствованным — без-
различно. <...>

3. Необходимо далее учитывать, что язык определенной эпохи — это
язык, существующий и развивающийся во времени, т. е. заключающий
в себе момент диахронии: сделать «поперечный разрез языка», не имею-
щий протяженности во времени, в принципе невозможно; фактор време-
ни по самому существу входит в язык хотя бы уже потому, что любая
единица языка есть то, что она есть, лишь при условии ее последователь-
ного, закономерного развертывания во времени: морфема, слово, фразео-
логическая единица имеют начало и конец, определенное следование эле-
ментов во времени.

Поэтому также и синхроническое изучение единиц языка (в частности,
лексических единиц) должно неизбежно проводиться во времени. При этом
одни явления должны выделяться как развивающиеся, продуктивные,
другие — как отмирающие или окаменевающие, третьи — как относитель-
но стабильные; но все же все они должны быть так или иначе отнесе-
ны к развитию языка во времени, т. е. к его диахроническому аспекту.

4. Нужно дать представление о различных семантических группиров-
ках слов. Задача отбора наиболее существенного, типичного и характер-
ного в этом случае, может быть, является наиболее трудной, но в общем
все же вполне разрешимой. Для того чтобы достаточно удовлетворитель-
но решить ее, необходимо прежде всего учесть, что наиболее существен-
ное и типичное для лексики данного языка может быть, очевидно, ско-
рее всего найдено в той ее части, которая является наиболее
употребительной. <...>

5. Необходимо показать, как группируются слова на основе слово-
производства, словосложения и соединения во фразеологические едини-
цы. Здесь важно обратить внимание на различия, зависящие от того,
вокруг какой части речи группируются производные слова, сложные слова
и Фразеологические единицы. Иначе говоря, необходимо выделить сло-
вообразовательные группы и группы фразеологических единиц с суще-
ствительным, прилагательным, глаголом и т. п. в качестве центрального
(основного) слова. При этом нужно отметить различные степени связи
между словами одной словообразовательной группы и наличие в извест-
ных случаях двух (или даже более) основных слов, стоящих в центре
такой группы. <...>

Нужно показать также, какие типы семантических отношений (про-
тивопоставлений, различий, оттенков) выражаются преимущественно
посредством словообразования и как вообще сочетается словообразо-
вание с употреблением разнокорневых слов (слов с разными, не свя-
занными между собой корнями) в пределах тесных семантических групп
(семантических гнезд); ср. в русском: печать, печатный, печатать,
печатник — типограф, типография, типографский, типографический
и т. п.

6. Нужно ознакомить с лексическими особенностями языка, характер-
ными для различных сфер его употребления, и с лексическими особенно-
стями различных стилей. Эта тема в значительной мере может основы-
ваться на том же материале, который требуется для развития и иллюстрации
ранее указанных тем, но организация этого материала в данном случае
должна быть иной. Наиболее целесообразным представляется дать харак-
теристику лексики в различных сферах речи, <.. > т. е. со стороны проис-
хождения самого ее состава, с точки зрения семантических ее особенно-
стей, с точки зрения словообразования. <...>

Глава И. ОСНОВНЫЕ ПРОБЛЕМЫ СЛОВА

4. Слово как основная единица языка

§ 20. Не случайно человеческий язык нередко называют языком слов:
ведь именно с л о в а, в их общей совокупности, как словарный состав
языка, являются тем строительным материалом, без которого немыслим
никакой язык; и именно слова изменяются и сочетаются в связной
речи по законам грамматического строя данного языка. Таким образом,
слово выступает как необходимая единица языка и в области лексики
(словарного состава), и в области грамматики (грамматического
строя), и поэтому слово должно быть признано вообще основной языко-
вой единицей: все прочие единицы языка (например, морфемы, фразеоло-
гические единицы, какие-либо грамматические построения) так или ина-
че обусловлены наличием слов и, следовательно, предполагают
существование такой единицы, как слово.

В области словарного состава слово является той единицей, которая
представляет собой отчетливо выделимый, в связи с достаточной его
оформленностью, кусок строительного материала языка, как бы своего рода
«кирпич», по выражению Л. В. Щербы. <...>
в области грамматического строя слово является той единицей, к кото-
рой в первую очередь относятся закономерности этого строя, прилагают-
ся грамматические правила.

Слово, таким образом, будучи основной единицей языка и с точки
зрения словарного состава, и с точки зрения грамматического строя, пред-
ставляет собой соединение лексического и грамматического моментов
и имеет как лексическую, так и грамматическую стороны.

(Продолжение текста см. ниже)

Предтекстовые задания

1. Приведите антонимы к словам: конкретный, отличный (от других), соединён-
ность, различие, чётный.

2. В предложении «Каждое слово с лексической точки зрения выступает как дан-
ная, конкретная, индивидуализированная единица» замените выделенный глагол под-
ходящими по смыслу словами.

3. Образуйте:

1) от существительных антоним, синоним, аналог однокоренные слова:

а) абстрактное существительное; б) прилагательное;

2) от прилагательных — наречия: чёткий, принципиальный, безразличный, важ-
ный, подобный',

3) от глаголов — существительные: относиться, обобщать, смещать, разли-
чать, образовать.

4. Приведите синонимы к словам плакать, тождественный.

Продолжение 1 текста 1

5. Слово как единица языка с лексической <...>
точки зрения

§ 21. Каждое слово с лексической точки зрения выступает как дан-
ная, конкретная, индивидуализированная единица, отличная от других
единиц того же порядка, т. е. от других слов: так, например, в нужных
случаях берутся именно слова: <...> дом, <...> красный, <...> плакать,
а не слова: <...> здание, <...> алый, <...> рыдать и пр. <...> Это вовсе
не означает, однако, что слово как единицу словарного состава следует
рассматривать только как некоторую конкретную, особую единицу,
отличную от других аналогичных единиц. Отдельные слова, как изве-
стно, могут находиться в самом словарном составе языка в разных
отношениях друг к другу (например, в отношении антонимии, синони-
мии — более или менее полной, в различных словообразовательных
отношениях). В связи с этим могут более или менее четко выделяться
различные лексические группы и типы, разряды слов
(например, имена деятеля, имена действия, слова с приставками,
с удвоением корня и т. п.). Таким образом, и в области лексики имеет-
ся известное обобщение частных случаев, но конкретность слова
здесь все же полностью не исчезает.

В общем получается так:

С лексической точки зрения, т. е. в сфере словарного состава
языка, слово прежде всего выступает подобно той или другой конкретной
арифметической величине. Здесь возможны известные обобще-
ния, но они носят примерно такой характер, как обобщение чисел 2, 4, 6,
8, 10 в качестве четных, а 7, 14, 21, 28, 35 как чисел, делящихся на 7.

С грамматической же точки зрения, т. е. в сфере граммати-
ческого строя языка, слово выступает наподобие величины алгебра-
ической: алгебраическое а или х, не будучи никаким конкретным чис-
лом, все же представляет собой некое число, а не что-либо иное. <...>

§ 23. Тесная соединенность грамматического момента в слове с момен-
том лексическим сама по себе ни в какой мере не ведет к смешению этих
моментов: будучи тесно соединенными в одних и тех же морфемах, эти1
моменты все же четко и принципиально отличаются друг
от друга. <...> В лексическом плане безразлично, какая из <_. > мор-
фем имеется, но важно, чтобы в каждом отдельном случае была какая-
нибудь из них [иначе будет не слово, а только его основа], причем каж-
дая из них должна выступать как принадлежащая определенной
парадигме. Парадигма же характеризует данное слово именно как
слово, как целую единицу, остающуюся тождественной себе в различ-
ных представляющих ее словоформах. Поэтому-то с лексической точки
зрения важно не различие между отдельными грамматическими морфе-
мами, участвующими в образовании отдельных словоформ, а именно то
общее, что в них есть: равная принадлежность их к одной и той же пара-
дигме и связанное с этим определение ими данного слова как слова тако-
го-то грамматического класса, такого-то грамматического разряда. <...>

(Продолжение текста см. на с.]])

Послетекстовые задания

1. Дайте толкование терминов: парадигма, словоформа, грамматический класс
(разряд).

2. Приведите свои примеры какой-либо лексической группы слов, грамматическо-
го класса (разряда) слов.

3. Укажите, к каким частям речи относятся данные слова: остающуюся, конкрёт-
ность, не ведёт. Найдите эти слова в тексте и определите их функцию в предложении.

4. Дайте ответы на вопросы:

1) Чем обусловлена конкретность и обобщенность слов в области лексики того
или иного языка?
2) Почему автор, рассматривая слово с лексической и грамматической точки зре-
ния, сравнивает его в первом случае с арифметической, а во втором — с ал-
гебраической величиной?

3) Что важно при рассмотрении слова с лексической точки зрения: различие меж-
ду отдельными грамматическими морфемами, участвующими в образовании от-
дельных словоформ, или та смысловая общность, которая в них есть, и почему?

Предтекстовые задания

1. Образуйте:

а) от прилагательных — абстрактные существительные: отдельный, выделймый,
цельный, отделимый, законченный, осмысленный, оформленный',

б) от глаголов — существительные со значением действия: отыскать, отделить,
осмыслить, использовать, функционировать, переходить.

2. Сделайте морфемный анализ следующих слов: расчленить,рассмотреть, отыс-
кание, сопоставление, осложнённый, цельноофдрмленность, осмысленность.

3. Приведите видовые пары с глаголами: уточнить, расчленить, рассмотреть,
выяснить, предполагать, найти, воспринимать, приводить. Покажите их управление.

Продолжение 2 текста 1

6. Проблема отдельности слова

§ 26. Для того чтобы определить, вернее, выяснить, что такое слово
как единица языка, необходимо уточнить самое постановку вопроса и дол-
жным образом расчленить его. <...> Поэтому прежде всего нужно хотя бы
в общих чертах рассмотреть, с какими более специальными, более част-
ными вопросами приходится иметь дело при попытке выяснить, что такое
слово как единица языка.

Представляется, что отдельные более частные, более специальные
вопросы, связанные с задачей определения слова как единицы языка, ле-
жат в плоскости одной из следующих двух проблем: (1) проблемы
отдельности слова и (2) проблемы тождества слова.

В самом общем виде эти проблемы могут быть сформулированы так:
(1) что такое одно отдельное слово в каждом данном случае его
употребления в связной речи; (2) что такое одно и то же, то же
самое слово в различных случаях его употребления.

Следовательно, ставя первую проблему, мы имеем в виду отыскание
и определение тех признаков, которыми слово характеризуется как тако-
вое, как особая языковая единица, в каждом данном отдельно взятом слу-
чае его употребления.

Ставя вторую проблему, мы имеем в виду отыскание и определение тех
Признаков, которыми некоторые единицы, выделяемые в различных от-
резках речи в качестве слов, характеризуются как лишь отдельные случаи
Употребления одного и того же слова, а не как разные слова. Отсюда ясно,
Что вторая проблема всегда предполагает сопоставление по меньшей мере
двух единиц, из которых каждая выделяется как слово с точки зрения
первой проблемы.

Существо различия между этими проблемами прекрасно показано ака-
демиком В. В. Виноградовым на примере стиха Пушкина: «Глухой глухо-
го звал на суд судьи глухого». В этом стихе «каждый русский грамматик
готов найти, — пишет В. В. Виноградов, — семь или, по крайней мере,
шесть отдельных слов (если на суд считать за одно целое). Но, с другой
стороны, глухой, глухого воспринимаются как формы одного и того же
слова». Делится ли приведенный стих на семь или шесть отдельных слов —
конкретный вопрос, относящийся к первой проблеме — проблеме отдель-
ности слова. Представляют ли собой три единицы — глухой, глухого (1) и
глухого (2) одно и то же слово (или два, или три разных слова) — конкрет-
ный вопрос, относящийся ко второй проблеме.

§ 27. Слово в каждом конкретном случае употребления его в связной
речи само является известным отрезком речи. Для того чтобы выступать
в качестве отдельной особой единицы, этот отрезок, представляющий
собой слово, должен характеризоваться, с одной стороны, определенной
и достаточно легкой вы делимостью из потока речи, т. е. по отно-
шению к соседним аналогичным отрезкам, а с другой стороны, значитель-
ной внутренней цельностью.

В самом деле: определенная и притом именно достаточно легкая выдели-
мость слова в речи, т. е. его отделимость от смежных единиц, от соседних
слов, необходима для того, чтобы слово отличалось как некоторое целое
от той или иной осмысленной составной части слова; вместе с тем зна-
чительная внутренняя цельность слова необходима для того, чтобы оно отли-
чалось именно как одно отдельное слово от словосочетания.
Таким образом, проблема отдельности слова расчленяется на два основных
вопроса: (а) вопрос вы делимости слова, представляющий собой
вместе с тем вопрос о различии между словом и частью
слова (компонентом сложного слова, основой, суффиксом и пр.);
и (б) вопрос цельности слова, являющийся вместе с тем вопросом
о различии между словом и словосочетанием.

§ 28. Прежде всего необходимо поставить вопрос вы делимости
слова и выяснить, чем отличается целое слово от какой-либо части
слова.

§ 29. Давно уже известно, что выделение слова по фонетическим
признакам часто не приводит к удовлетворительным результатам. <...>

Самое важное, на что следует обратить внимание в связи с вопросом
о фонетических признаках слова, — это на то, что выделение слова по од-
ним фонетическим признакам неправильно, недопустимо методологичес-
ки, поскольку при таком выделении слово рассматривается так, как если
бы оно представляло собой только звуковой отрезок. Между тем слово
как единица языка представляет собой образование, имеющее как зву-
ковую сторону, таки сторону смысловую, семантическую. <...>

§ 30. Из сказанного ясно, что и выделение слова по логик о-с е м а н-
тцческому признаку как таковому тоже не может быть признано пра-
вильным и не может дать удовлетворительных результатов. Ничего цен-
ного не может дать и механическое комбинирование фонетического
и логико-семантического критерия.

§ 31. Исходя из понимания слова как основной единицы словарного
состава <...> и вместе с тем как такой единицы, которая способна грамма-
тически изменяться и грамматически соединяться в предложении в связ-
ную осмысленную речь с другими единицами того же порядка, мы долж-
ны искать основные, существеннейшие признаки законченности
и выделимости слова в сфере этих его особенностей как единицы языка.

Изменяемость слова предполагает известную его оформлен-
ное т ь: поскольку одно и то же слово (именно слово как таковое, а не од-
на его звуковая оболочка) изменяется, постольку в нем выделяется нечто
основное, собственно словарное, лексическое, остающееся тем же самым
при различных изменениях слова, и с другой стороны, — нечто допол-
нительное, переменное, принадлежащее вместе с тем не данному конк-
ретному слову, а известному классу или разряду слов, отвлекаемое от кон-
кретных слов, — грамматическое, связанное с использованием слова
в различных произведениях речи. Таким образом, основное лексическое
значение слова оказывается дополненным, осложненным теми или дру-
гими грамматическими значениями, которые являются материально вы-
раженными во внешних, звуковых различиях между отдельными разно-
видностями — грамматическими формами слова: это и придает слову
определенную оформленность. <...> Это значит, что слова ока-
зываются грамматически, как морфологически, так и синтаксически,
оформленными, определенным образом приспособленными к совмест-
ному функционированию в связной осмысленной речи. <...>

§ 34. Теперь возможно перейти к другому вопросу, относящемуся
к проблеме отдельности слова, — вопросу цельности слова и вы-
яснить, чем определяется цельность слова, отличающая его от сло-
восочетаний.

§ 35. Если слово вообще выделяется в речи как таковое специфичес-
кой для него оформленностью, с которой связана и определенная его за-
конченность, <...> то в отличие именно от словосочетания
слово может быть охарактеризовано как обладающее цельно-
оформ л енно стью. <...> Цельнооформленность слова выявляется
в специфических особенностях внутреннего строения слова сравнитель-
но со строением словосочетания, в особенностях, которые определяются
меньшей законченностью и оформленностью частей слова сравнительно
с частями словосочетания, т. е. с отдельными словами. В отличие от слов
как цельнооформленных образований словосочетания могут быть опре-
делены как образования раздельнооформленные. <...>

(Продолжение текста см. ниже)

Предтекстовые задания

1. Пр иведите синонимы к следующим словам: дифференциация, общность,
трактоваться.

2. К данным словам подберите антонимы: различие, совместимый.

3. По дберите однокоренные слова к следующим: лингвистический, окраска, подра-
зумевать, интеллектуальный.

4. Сд елайте морфемный анализ следующих слов: выраженный, бесцветность,
соотношение, приложение, преобладающим.

5. Пр иведите видовые пары глаголов и покажите их управление: касаться, выра-
жать, заметить, привлекать.

Продолжение 3 текста 1

7. Проблема тождества слова

§ 37. <...> Центральным вопросом всей проблемы тождества слова
в специально лингвистической (т. е. не общефилософской) плоскости яв-
ляется вопрос о том, каковы возможные различия между
отдельными конкретными случаями употребления (воспроизведения) о д-
ного и того же слова, т. е. какие различия между такими случая-
ми совместимы и какие, напротив, несовместимы с тож-
деством слова. <...>

§ 42. Что касается лексических разновидностей слова, то для
того, чтобы эти разновидности представляли собой варианты одного и того
же слова, необходимо:

во-первых, чтобы, различаясь, они имели общую корневую
часть, а следовательно — материально, в их звуковой оболочке выра-
женную лексико-семантическую общность;

во-вторых, чтобы, вместе с тем, не было соответствия между
материальными, звуковыми различиями и различиями лексико-семанти-
ческими, т. е. чтобы первые не выражали последних.

Из сказанного в пункте первом следует также, что различие между
вариантами слова как в звуковой оболочке, так и в лексико-семантическом
ядре может быть только частичным (поскольку и в той, и в другой
стороне должна быть общность). При этом, если хотя бы одна корневая
морфема из выделяемых в данной сложной лексической разновидности
отсутствует в другой лексической разновидности, то эти лексические раз-
новидности представляют собой разные слова <...>.
Из сказанного в пункте втором следует, что различие между варианта-
ми, не являющееся различием грамматических форм, может быть либо
лексико-семантическим, не выраженным во внешней стороне
слова, либо, напротив, внешним, но тогда не выражающим ника-
кого лексико-семантического различия.

Таким образом, в вариантах слова мы находим материально, в зву-
ках объективированную, выраженную лексико-семантическую общность
либо при внешне не выраженном лексико-семантическом различии,
либо при внешнем различии, не выражающем никакой лексико-
семантической дифференциации. Именно благодаря такому соотношению
между общностью и различиями единство оказывается преоб-
ладающим над разностью — и данные лексические разновидности
выступают как варианты одного слова. <...>

§ 44. Слово, как известно, имеет не только звуковую оболочку и опре-
деленное значение или значения, оно имеет также и ту или другую стили-
стическую характеристику, или, как говорят, окраску. Здесь под стили-
стической характеристикой слова подразумеваются
всевозможные оценочно-эмоционально-экспрессивные моменты, характе-
ризующие тот или иной «стиль» речи, — в самом широком смысле этого
слова, — но не являющиеся составной частью собственно смыслового со-
держания, самой семантики данной лексемы. При этом надо заметить, что
стилистическая «нейтральность» слова, его стилистическая «бесцветность»
также является известной стилистической его характеристикой.

Различие между языковыми образованиями в их стилистической харак-
теристике не делает их разными словами. Таким образом, стилистически
могут различаться не только слова, но и отдельные варианты одного
и того же слова. Это непосредственно определяется самим существом
взаимоотношений между разными моментами в слове.

Эмоционально-экспрессивные, стилистические моменты, как бы они
порою ни привлекали к себе внимания, не могут быть поставлены нарав-
не с моментами собственно семантическими, интеллектуальными, отно-
сящимися к выражению именно мыслей и обмену мыслями и являющи-
мися наиболее специфическими для языка. Поэтому различие или
тождество значения, естественно, трактуется обществом совершенно
иначе, чем различие или тождество стилистической характери-
стики. <_..>

Как бы ни были важны эмоционально-экспрессивные стилистические
моменты, но все же они понимаются как лишь некоторое дополне-
ние, приложение к основному в слове — к его значению, к его смысло-
вому содержанию. Поэтому естественно, что различие между двумя язы-
ковыми образованиями в отношении этих моментов трактуется как менее
существенное, как второстепенное. <...>
Послетекстовые задания

1. Как в тексте определяются предмет лексикологии и лексика языка? Передайте
смысл этих определений в другой форме.

Справочный материал:

что называется чем,

что — (это) что,

что носит (имеет) название чего,
чем является что.

2. Выберите из текста абстрактные существительные с суффиксом -ость- и слож-
ные слова (напр., совокупность, словообразовательный) и определите их значение.

3. Разберите по составу причастие отмирающий, объясните его значение. Приве-
дите однокоренные префиксальные глаголы и определите их значение.

4. Приведите видовые пары глаголов: заслуживать, подходить, выделить, описать,
сталкиваться, располагаться, подразделяться, осветить, отметить, ограничиться,
отличать, учитывать. Составьте словосочетания с данными единицами.

5. Выпишите из текста причастия и деепричастия. Назовите глаголы, от которых
они образованы, и способ образования. Дайте морфологическую характеристику вы-
бранным единицам.

6. Проанализируйте синтаксическую структуру текста; найдите в тексте: 1) про-
стые предложения, 2) сложносочиненные и сложноподчиненные предложения, 3) при-
частные и деепричастные обороты, 4) вводные слова.

7. Сделайте синтаксический разбор предложения: «Ведь, в самом деле, лишь по-
дойдя к лексике как системе и изучив ее как систему, можно должным образом выде-
лить в ней существенное и характерное и описать ее состав, следуя внутренним связям
между его элементами, а не абстрактной классификационной схеме явлений».

8. Ответьте на вопросы по содержанию текста:

1) Что является предметом лексикологии?

2) Какое определение можно дать понятию «лексика языка»?

3) Почему необходим системный подход к изучению лексики?

4) Какие моменты являются особо важными при описании лексики как системы?

5) Что нужно отметить, характеризуя лексику с точки зрения ее происхождения?

6) Почему необходим диахронический подход к изучению лексики?

9. Объясните значение словосочетаний: лексические разновидности слова, внеш-
няя оболочка слова, вариант слова, стилистическая характеристика слова, стили-
стическая нейтральность слова.

10. Составьте предложения, употребляя конструкции: представля'ть собой, вы-
ступать как.

11. Сделайте синтаксический разбор предложений:

1) «Слово, как известно, имеет не только звуковую оболочку и определенное
значение или значения, оно имеет также и ту или другую стилистическую
характеристику, или, как говорят, окраску».

2) «Эмоционально-экспрессивные, стилистические моменты, как бы они порою
ни привлекали к себе внимание, не могут быть поставлены наравне с момен-
тами собственно семантическими, интеллектуальными, относящимися к вы-
ражению именно мыслей и обмену мыслями и являющимися наиболее специ-
фическими для языка».

12. Как вы понимаете значение словосочетаний: отдельность слова, тождество
слова, цельность слова, выделймость слова, цельнооформленность слова''

13. Найдите в тексте: а) десемантизированные глаголы, свойственные научному стилю
речи; б) общенаучную лексику; в) лингвистические термины. Раскройте значение последних.

14. Дайте морфологическую характеристику словам: ставя, (определение) призна-
ков, относящийся, недопустймо, приводит.
IEKCI 2

В. В. Виноградов
РУССКИЙ язык
(Грамматическое учение о слове)
(М., 1972)

ВВЕДЕНИЕ В ГРАММАТИЧЕСКОЕ УЧЕНИЕ О СЛОВЕ

§ 5. Основные структурно-семантические типы слов

<...> Структурно-семантические типы слов неоднородны, и <...> эта
неоднородность строя слов больше всего зависит от характера сочетания
и взаимодействия лексических и грамматических значений. Семантичес-
кие типы слов не размещаются в одной плоскости. Укрепившееся в рус-
ской грамматике с XVIII в. деление слов на знаменательные
и служебные интересно как симптом сознания структурной разно-
родности разных типов слов.

Отмечались семь отличительных признаков служебных слов: 1) неспо-
собность к отдельному номинативному употреблению; 2) неспособность
к самостоятельному распространению синтагмы, или словосочетания (на-
пример, союз и, относительное слово который, предлоги на, при и т. п.
неспособны сами по себе, независимо от других слов, ни конструировать,
ни распространять словосочетание, или синтагму); 3) невозможность па-
узы после этих слов в составе речи (без специального экспрессивного
оправдания); 4) морфологическая нерасчлененность или семантическая
неразложимость большинства из них (ср., например, у, при, ведь, вот и т. п.,
с одной стороны, и потому что, чтобы, затем что, хотя и т. п. — с дру-
гой); 5) неспособность носить на себе фразовые ударения (за исключени-
ем случаев противопоставления по контрасту); 6) отсутствие самостоятель-
ного ударения на большей части первообразных слов этого типа;
7) своеобразие грамматических значений, которые растворяют в себе лек-
сическое содержание служебных слов. Это деление слов на знаменатель-
ные и служебные под разными именами — лексических и формальных слов
(Потебня), полных и частичных (Фортунатов) — было принято во всех
Работах по русской грамматике. Наряду с этими двумя общими категори-
ями слов русского языка издавна намечалась исследователями и третья
Категория — междометия.

Традиционным решением вопроса об основных семантико-граммати-
ческих классах слов являются разные учения о частях речи. Но в этих
Учениях — при всей их пестроте — не учитываются общие структурные
Различия между основными типами слов. Все части речи размещаются
в Одной плоскости. Об этом еще В. А. Богородицкий писал: «Необходимо
обратить внимание на соподчинение одних частей речи другим, что
в школьных грамматиках игнорируется, причем все части речи ставятся
на одну линию».

Выделению частей речи должно предшествовать определение основ-
ных структурно-семантических типов слов.

Классификация слов должна быть конструктивной. Она не может
игнорировать ни одной стороны в структуре слова. Но, конечно, крите-
рии лексические и грамматические (в том числе и фонологические) дол-
жны играть решающую роль. В грамматической структуре слов мор-
фологические своеобразия сочетаются с синтаксическими
в органическое единство. Морфологические формы — это отстоявшиеся
синтаксические формы. Нет ничего в морфологии, чего нет или преж-
де не было в синтаксисе и лексике. История морфологических элемен-
тов и категорий — это история смещения синтаксических границ, ис-
тория превращения синтаксических пород в морфологические. Это
смещение непрерывно. Морфологические категории неразрывно свя-
заны с синтаксическими. В морфологических категориях происходят
постоянные изменения соотношений, и импульсы, толчки к этим пре-
образованиям идут от синтаксиса. Синтаксис — организационный центр
грамматики. Грамматика, имманентная живому языку, всегда конструк-
тивна и не терпит механических делений и рассечений, так как грам-
матические формы и значения слов находятся в тесном взаимодействии
с лексическими значениями.

Анализ смысловой структуры слова приводит к выделению четырех
основных грамматико-семантических категорий слов.

1. Прежде всего выделяется категория слов-названий, по тра-
диционному определению. Всем этим словам присуща номинативная
функция. Они отражают и воплощают в своей структуре предметы, про-
цессы, качества, признаки, числовые связи и отношения, обстоятельствен-
ные и качественно-обстоятельственные определения и отношения вещей,
признаков и процессов действительности и применяются к ним, указыва-
ют на них, их обозначают. К словам-названиям примыкают и слова, явля-
ющиеся местоимениями. Все эти разряды слов образуют главный
лексический и грамматический фонд речи. Слова этого типа ложатся в ос-
нову синтаксических единиц и единств (словосочетаний и предложений)
и фразеологических серий. Они служат основными членами предложения.
Слова, относящиеся к большей части этих разрядов, представляют собою
грамматические и объединенные комплексы, или системы, форм. С раз-
ными формами или видоизменениями одного и того же слова связаны
разные функции слова в строе речи или высказывания.

Поэтому в применении к этим классам слов особенно уместен термин
«части речи». Они образуют предметно-смысловой, лексический и грам-
18
ма1цческий фундамент речи. Это — «лексические слова», по терминоло-
гии Потебни, и «полные слова», по квалификации Фортунатова.

2. Частям речи противостоят частицы речи, связочные, слу-
жебные слова. Этот структурно-семантический тип слов лишен
номинативной функции. Ему не свойственна «предметная отнесенность».
Эти слова относятся к миру действительности только через посредство
и при посредстве слов-названий. Они принадлежат к той сфере языковой
семантики, которая отражает наиболее общие, абстрактные категории
бытийных отношений — причинных, временных, пространственных, це-
левых и т. п. Они ближайшим образом связаны с техникой языка, ее ос лож-
няя и развивая. Связочные слова не «материальны», а формальны. В них
«вещественное» содержание и грамматические функции совпадают. Их
лексические значения тождественны с грамматическими. Эти слова лежат
на грани словаря и грамматики и вместе с тем на грани слов и морфем.
Вот почему Потебня называл их «формальными словами», а Фортунатов —
«частичными».

3. Заметно отличается от двух предшествующих структурных типов
третий тип слов. Это модальные слова. Они также лишены номи-
нативной функции, как и связочные слова. Однако многие из них не при-
надлежат в той степени, как связочные, служебные слова, к области фор-
мально-языковых средств. Они более «лексичны», чем связочные слова. Они
не выражают связей и отношений между членами предложения. Модаль-
ные слова как бы вклиниваются или включаются в предложение или же при-
слоняются к нему. Они выражают модальность сообщения о действитель-
ности или являются субъектно-стилистическим ключом речи. В них находит
свое выражение сфера оценок и точек зрения субъекта на действительность
и на приемы ее словесного выражения. Модальные слова отмечают наклон
речи к действительности, обусловленный точкой зрения субъекта, и в этом
смысле отчасти сближаются с формальным значением глагольных накло-
нений. Как бы введенные в предложение или присоединенные к нему мо-
дальные слова оказываются за пределами и частей речи, и частиц речи, хотя
по внешности могут походить и на те, и на другие.

4. Четвертая категория слов уводит в сферу чисто субъективных —
эмоционально-волевых изъявлений. К этому четвертому структурному
типу слов принадлежат междометия, если придать этому термину
несколько более широкое значение. Интонационные, мелодические свое-
образия их формы, отсутствие в них познавательной ценности, их син-
таксическая неорганизованность, неспособность образовать сочетания
с Другими словами, их морфологическая неделимость, их аффективная
окраска, непосредственная связь их с мимикой и выразительным жес-
т°м резко отделяют их от остальных слов. Они выражают эмоции, на-
строения и волевые изъявления субъекта, но не обозначают, не называ-
ют их. Они ближе к экспрессивным жестам, чем к словам-названиям.
Вопрос о том, образуют ли междометия предложения, остается спорным.
Однако трудно отрицать за междометными выражениями значение и обо-
значение «эквивалента предложения».

Итак, намечаются четыре основные структурно-семантические катего-
рии слов в современном русском языке: 1) слова-названия, или части речи,
2) связочные слова, или частицы речи, 3) модальные слова и частицы
и 4) междометия.

По-видимому, в разных стилях книжной и разговорной речи, а также
в разных стилях и жанрах художественной литературы частота употреб-
ления разных типов слов различна. Но, к сожалению, этот вопрос пока
находится лишь в подготовительной стадии обследования материала.

Впервые опубликовано в 1947 г.

ТЕК СТ 3

В. В. Колесов

ТЕЗИСЫ О РУССКОЙ МЕНТАЛЬНОСТИ
(Колесов В. В. «Жизнь происходит от слова...»

СПб., 1999)

Определение ментальности затруднительно по причине слабой разра-
ботанности самой проблемы. Как обычно бывает, новый термин вызывает
смутные представления и субъективно осознаваемые образы, которые сразу
же становятся символом для определенной точки зрения или известной
научной школы. И только со временем они могут получить характер поня-
тия, которое требует логического определения. Понятое определение
становится заключительным моментом развития научного представления,
которое адекватно сущности вполне осязаемого явления.

В настоящее время до такого состояния еще очень далеко.

Ученые, изучающие ментальность, обычно сторонятся уже наработанных
предшественниками объемов понятия и особенностей его содержания. Они
представляют дело так, словно именно они впервые ставят проблему и реша-
ют ее — в угодном для них направлении. Забывают, например, и о В. фон Гум-
больдте, и о А. А. Потебне, и забывают главным образом потому, что пол-
ностью исключают из рассмотрения ментальности проблему языка <.. .>

Понятно, что трудно судить о чужой ментальности, не укореняясь в ду-
ховном пространстве выражающего ее языка. Складывается впечатление,
что громче всех о ментальности говорят люди, утратившие — при незна-
нии родного своего языка — национальную идентичность. Между тем вот
и определение ментальности:

Ментальность есть миросозерцание в категориях и формах родного
ЯЗЬ1ка, соединяющее в процессе познания интеллектуальные, духовные
и волевые качества национального характера в типичных его проявлени-
ях Язык воплощает и национальный характер, и национальную идею, и на-
циональные идеалы, которые в законченном их виде могут быть представ-
лены в традиционных символах данной культуры.

Однако ошибочным было бы сводить ментальность только к совокуп-
ности устойчивых символов данной культуры. Словесный знак скрывает
в себе самые различные оттенки выражения мысли (в значении mens,
mentis), и не только символы, но также образы, понятия, мифы и пр.

Таким образом определяется основная единица ментальности — кон-
цепт данной культуры, который в границах словесного знака и языка в це-
лом предстает (является) в своих содержательных формах как образ, как
понятие и как символ. В этом случае под концептом следует понимать не
conceptus (условно передается термином «понятие»), a conceptum — «за-
родыш, зернышко» первосмысла (сперма у Аристотеля), из которого и
произрастают в процессе коммуникации все содержательные формы его
воплощения в действительности.

Практические и политические деятели также используют термин мен-
талитет. Например, московский мэр Лужков (1998) говорит о «россий-
ской национальной идее», что сразу же свидетельствует об эклектизме
всех его суждений, связанных с темой. Идеи могут быть «русскими»
(о «русской идее» говорил уже Достоевский), но не существует «рос-
сийской идеи», как нет и «российской нации» или «российского язы-
ка», поскольку понятие «нации» и «языка» включает этнический при-
знак также.

В числе признаков «российского менталитета» упоминается клич
«стать богатым!» — но «русская ментальность» исходит не из богат-
ства или роскоши, а из достатка и обеспеченности семьи (быть до-
статочным, обеспеченным — и довольно). Лужков утверждает, что
«собственник» — соль земли, а наша страна почти тысячу лет была соб-
ственностью фактически одного человека. Это также сомнительное
Утверждение. Само понятие собственности в русской ментальности
выражает «совместность владения многих» (тут корень свой, свои, своё),
и в русской истории всегда соблюдается иерархия форм собствен-
ности, но так, что самый верховный «собственник», который чаще всего
1Л как раз не «свой», владея всем, не обладал ничем.
Действительным русским идеалом является убеждение, что средства
производства принадлежат производителю, что земля есть всеобщее до-
стояние, хотя и пользуются ею по доверенности только те, кто ее обра-
батывает, что не должно быть никаких посредников в сложной иерар-
хии собственных собственников и что личная безопасность возможна
только как свобода (тот же корень свой) в кругу «своих», а личная воля
непременно должна быть направлена на дело, вовне.

Уже на одном этом концепте *svoj-/*svob- и на цепочке словесных обра-
зов, из него извлеченных, мы видим настойчивое желание навязать реальной
ментальности несвойственные ей черты. А уж об утверждениях типа «рус-
ский народ — нация обломовых, нация рабов, с рабским прошлым, народ-
растяпа с присущей ему азиатской ленью» и говорить не приходится. Все это
пропагандистский штамп, основанный на мифах враждебной стороны. <...>

Отражение русской ментальности в слове

<...> 22. Добро в русском менталитете выражено степенями (благо,
добро и проч.), но зло — однозначно, термин «зло» не варьируется. «Зло
создается человеком», и потому предельно, это всего лишь отсутствие
добра, и уже средневековый писатель понимает это: мрак там, где свет от-
ступает, и Зло тоже там. «Нужно быть в добре и излучать добро» [Бер-
дяев]— такова единственная возможность искоренить зло.

23. Особое место занимает в русском сознании категория «собор-
ность». Это органически внутреннее единение людей на основе свобод-
но осознанного качественного отношения («любви») по общности духа.
Поскольку ум эгоцентричен, а душа соборна, постольку именно душа
объединяет, а не разъединяет, и делает всех участников действия равно-
правными. В терминах семиотики — эта равнозначность эквиполентно-
сти, а не взаимное отторжение (отчуждение) элементов привативной
оппозиции. «Я» соединяется с «ты» через посредство «мы» — только
такое понимание оправдано нравственно. История русских слов макси-
мально полно отражает представление о соборности в противопостав-
лении к личной отчужденности: думать, веселиться, дивиться, а также
срам, беда и проч, отражают соборное действие, тогда как соответству-
ющие им слова мыслить, радоваться, чудиться, стыд, горе и проч,
выражают индивидуальное. <...> Соборность— вовсе не «сборность
элементов», а именно та целостность, которая и определяет все особен-
ности русского менталитета. «Это есть таинственная жизнь Духа. “Мы”
в соборности не есть коллектив. Коллективизм не соборность, а сбор-
ность. Он носит механистический рациональный характер» [Бердяев].

24. Из многих значений, связанных с понятием «любовь», для русско-
го менталитета, по-видимому, более характерно понимание любви как
о т н ош ения, а не как связи. Русские философы единогласно
подтверждают это идущее с древности представление о любви как цемен-
тирующей силе соборности. Влияние христианских воззрений тут нали-
22
цо Сегодня мы и любовь представляем в искаженном понятийном про-
странстве. Отсюда наблюдаются попытки внедрить в подсознание новые
представления об этом отношении: любовь как секс, например. Мы пред-
почитаем заимствовать английское слово, а не вводить его смысл в значе-
ние славянского любовь.

25. Существует множество более частных ментальных характеристик,
которые интересны сами по себе. Они также восходят к далекому прошло-
му. Добрый человек, например, по-прежнему в нашем представлении —
уд а л о й, а не смелый или отважный, т. е. не расчетливо решающийся на
смелый поступок, а тот, кто личным выбором решается на рискованный
шаг. Милосердие никогда не понималось как простое бескорыстие;
милосердие не может быть «общественным», поскольку это— личное
стремление человека очиститься путем помощи слабейшему. Честь
русскому человеку всегда дороже славы (в современных терминах — рек-
ламы). Мир как спокойствие приходит не извне, им нельзя одарить.
Мир — внутри человека. Собственно, на достижение такого мира и на-
правлены все описанные здесь категории русского менталитета. Невозмож-
но жить счастливо, видя несчастье других.

Хоть и неполно здесь изложение русского менталитета по данным
истории русского языка, однако и оно показывает всю важность про-
блемы. Не мы живем в языке, как думают многие, а язык живет в нас.
Он хранит в нас нечто, что можно было бы назвать интеллектуально-
духовными генами, которые переходят из поколения в поколение.
К сожалению, сегодня во многом наше мыслительное пространство
искривлено неорганическим вторжением чужеродных ментальных ка-
тегорий. Возможно, в будущем и они войдут в общую систему наших
понятий, пополняя и развивая менталитет и язык. Однако рачитель-
ное и критическое отношение к этому процессу требует компетентно-
сти и осторожности.
ТЕКСТ 4

Л. В. Савельева

ЭТНОЯЗЫКОВАЯ КАРТИНА МИРА

ПО ДАННЫМ РУССКОГО ЯЗЫКА И ЕГО ИСТОРИИ

(Савельева Л. В. Языковая экология:

Русское слово в культурно-историческом освещении.

Петрозаводск, 1997)

1. ОБЩЕЕ ПОНЯТИЕ ОБ ЭТНОЯЗЫКОВОЙ КАРТИНЕ МИРА

На всем протяжении развития нашего этноса* словарь русского языка
накапливал и продолжает накапливать самобытный и неповторимый ду-
ховно-практический опыт народа, воплощая в себе все перипетии его
исторической судьбы.

При этом в сознании человека, как и в сознании этноса, действитель-
ность отражается в виде сложной ментальной** картины мира. Все суще-
ствующее в пространстве воспринимается как предметы, именно они со-
ставляют основу ментальной картины мира. Предметы обладают
признаками — постоянными и динамическими, развивающимися во вре-
мени. Все существующее во времени — это процессы, которым тоже
присущи постоянные признаки. При всей своей вариативности и истори-
ческой изменчивости русская ментальная картина мира обладает общими
и постоянными чертами, которые обеспечивают взаимопонимание людей
и вместе с тем представляют национальную форму мышления, обуслов-
ленную языком.

Разумеется, сами законы мышления являются общечеловеческими,
интернациональными, но инвентарь понятий, называющий предметы,
процессы, признаки, их группировки, выделение на передний план отдель-
ных признаков и их обобщение имеют этническое своеобразие.

К примеру, объективно существующая реальность — строение чело-
веческого тела — по-разному воспроизводится русским и английским
языковым сознанием. Русское слово-понятие рука передается двумя ан-
глийскими словами: hand (кисть руки) и arm (рука от кисти до плеча);

* Традиционно развитие русского этноса рассматривается как цепь преобразова-
ний от восточнославянских родовых племен через территориальные союзы племен
к восточнославянской (древнерусской) и затем к собственнорусской (в старой терми-
нологии великорусской) народности и далее к русской нации.

** «Ментальная» — от лат. mens, mentis, что значит не только «ум, разум», но и
«образ мыслей, мнение, взгляд». В значении «ментальная картина мира» исследовате-
ли также употребляют термин концептуальная.
русское нога соответствует английскому foot (ступня) и leg (нога выше
ступни). Понятие пальца в английской языковой картине тоже диффе-
ренцировано в словах finger (палец руки) и toe (палец ноги). Названия
отдельных пальцев также составляют различные микросистемы. Русское
большой палец по-английски имеет особое наименование для руки —
thumb, но на ноге он именуется как great-toe (буквально: большой палец
ноги). Русское особое название мизинец по-английски соответствует little-
finger (буквально: малый палец руки). А вот наш безымянный палец
англичане дифференцируют для правой руки как fourth-finger (букваль-
но: четвертый палец руки), а для левой - как ring-finger (буквально: палец
для кольца). Русское наименование безымянный, конечно, объясняется
не тем, что «имен не хватило»: оно отражает древнейшее языческое
представление наших пращуров об этом пальце как о священном, табу-
ированном, название которого нельзя произносить. Проявление невиди-

мых сил в серединно расположенном пальце, предполагаемое нашими
предками (здесь нельзя не вспомнить, что почему-то медики именно из
него предпочитают брать кровь для анализа), объясняет и обычай носить
на нем обетное обручальное кольцо, которое воспроизводит своей фор-
мой солярный круг как символ жизни и плодородия.

Рассмотренные примеры помогают осознать общность и своеобразие
только одного маленького фрагмента двух этнолингвистических картин
мира. Так в чем же суть этого предельно отвлеченного понятия?

Этнолингвистическая картина мира, во-первых, по-своему вычленяет
элементы объективной реальности и устанавливает круг понятий, обозна-
чая их словом; во-вторых, в словах, категориях и формах языка выражает
миропонимание народа (его ментальность).

Русская этнолингвистическая картина мира разворачивается, таким
образом, прежде всего в словаре. Именно словарь (лексика) устанавли-
вает логико-понятийную сеть языка. В лексике запечатлена окружаю-
щая неживая природа, растительный и животный мир, хозяйственная
деятельность народа, динамика его общественного и социального раз-
деления, становление и развитие государственности, всех проявлений
жизни русского этноса и его взаимодействия с другими народами и их
культурами.

Как национальная сокровищница словарь русского языка неисчерпаем
и. несмотря на все достижения нашей лексикографии, далеко еще не изу-
чен. Золотые россыпи диалектной лексики, во многом еще не собранные,
бурно протекающие новообразования городского просторечия, жаргонной
и профессиональной речи, десятки тысяч собственных имен, а главное —
Жизнь всех этих слов в контекстах культуры прошлого и настоящего —
все это остро нуждается во внимании собирателей и исследователей рус-
сКих словарных богатств. <...>
Наши студенты записали речевые контексты с диалектным словом ва-
рега (варьга, варяга) в значении ‘рукавица с большим пальцем’: Показал
бы варегу, да подевал куда-то, с одним пальцем она. Лоух.; Вареги-то я свя-
зала хорошие. Кондоп.; Вареги теплые с Овечкиной шерсти, сверху сук-
ном обшивали. Кем., Тер. Эти материалы вводят современное литератур-
ное слово варежка в историческое гнездо варяг, варяжский и позволяют
реконструировать исходный образ слова как «варяжская рукавица» (варя-
гами называли выходцев из Скандинавии).

Северное произношение топонима Мурманск с ударением на втором
слоге, а также Нурманск, вместе с зафиксированным в диалектологичес-
ких экспедициях нарицательным существительным нурман в значении
‘житель норвежских берегов’ позволяет определить, что название города
произошло от скандинавского наименования норманнов, добиравшихся до
причала на Кольском побережье. Таким образом, в этих двух словах се-
вернорусского происхождения, как мушка в янтаре, отпечатались друже-
ственные контакты двух северных народов.

Особенно важна часть русского словаря, представляющая собой наи-
менования ключевых понятий русской ментальной картины мира, сочета-
ющих в себе познавательные и оценочные характеристики. Как было по-
казано выше, в главе о лингвоэкологических нарушениях постсоветского
периода, не ограниченный необходимостью наплыв новейших заимство-
ваний угрожает именно таким словам — концептам нашего историческо-
го сознания. Их смысловая организация нередко отличается особым свое-
образием, сложившимся в русской православной культуре. Например,
синонимическое варьирование слов-понятий этико-психологического со-
держания отражает особую микросистему этических координат. Не толь-
ко совесть — честь, соборность — коллективизм, на которые обратил
внимание В. В. Колесов, но и воля — свобода, благодать — закон, судь-
ба — доля, образ — личина, супружество — брак, подвижник — герой-
молодец и другие изначально противопоставлены наличием — отсутстви-
ем иррационального духовного компонента.

Один ряд слов (совесть, соборность, благодать, судьба, образ, под-
вижник, супружество) как бы находится на вертикальной оси: глубина
их смысла ориентирована на духовную связь личности с абсолютным
идеалом. Другой ряд слов, близких, но не однозначных, находится как бы
на горизонтальной оси, обусловленной межличностными отношениями:
честь, свобода, доля, закон, брак, герой (молодец). Для православного
самосознания всегда был характерен приоритет слов «духовной вертика-
ли» над «человеческой горизонталью». <...>

Касаясь новейших изменений в русской этнолингвистической картине
мира, нельзя не отметить, что укрепление приоритета личности, реальное
осуществление свободы совести вводит в речевую практику наших совре-
26
ценников заметный пласт полузабытого словаря духовной жизни право-
славного человека: соборность, братолюбие, милосердие, долготерпение,
пОкаяние, сестричество, святоотеческий, предложенный, пречудный,
вСерадостный, новосвятой, новомученик, благотворить, поскорбеть, во-
церковление, преподобничество, нестяжательство, беспечалие и др. В об- "
щем потоке неологизмов последнего времени подобные слова представ-
ляют хотя и небольшой, но набирающий силу ручей, свидетельствующий
о возрождении важных истоков русской ментальной картины мира.

2. КАТЕГОРИИ И ФОРМЫ РУССКОГО ЯЗЫКА

КАК СПОСОБ ВЫРАЖЕНИЯ МЕНТАЛЬНОЙ КАРТИНЫ МИРА

<_..> Как показал наш первый исследователь русского и славянского
этноязыкового сознания профессор А. А. Потебня, славянская речемысль
развивается в направлении углубления категорий динамики, процесса.
Однако это происходит на более высоком, более абстрактном уровне язы-
ка, чем лексический, и не так очевидно связано с историей и психологией
этноса, как состояние и развитие предметной картины мира.

Существенная черта русского мировосприятия — родовая дифферен-
циация предметной картины мира. Эта качественная характеристика на-
шего речевого сознания, воплощенная в грамматической категории рода,
полнее и ярче оценивается на фоне иного предметного мировосприятия,
свойственного носителям других языков. <...>

Русское восприятие предметного мира в категориях мужского-женско-
го-среднего родов служит естественной основой для создания образов
художественной речи, отражающих неживые реалии. При этом идея пола,
потенциально присущая неодушевленным существительным мужского
и женского рода, дает естественный импульс их олицетворению. Из мно-
жества антропоморфных образов, пол которых мотивируется граммати-
ческим родом, напомним лишь известный народно-песенный любовный
дуэт рябины и дуба, а также неповторимый авторский (лермонтовский)
образ: «Ночевала тучка золотая на груди утеса-великана...» Невозможно
представить себе адекватный перевод этих строк, например, на финский
язык, не знающий родовой принадлежности предметов мысли. <...>

Русское мировосприятие в категориях рода порождает множество не-
переводимых смысловых нюансов литературной и разговорной речи, обус-
ловленных взаимодействием реального пола лица и родовой принадлеж-
ности его наименования. Например, подчеркнутая уважительность
словоупотребления типа поэт Анна Ахматова, художник Наталья Гон-
чарова при наличии вариантов поэтесса А. Ахматова, художница Н. Гон-
чарова. Идея лица (в данном случае — наименования творческой профес-
сии) здесь перевешивает идею пола, как это вообще свойственно мужскому
роду. Именно слабость идеи пола позволяет легко преодолевать несогла-
сование родовых форм в обычных для русского языка сочетаниях типа врач
Петрова, академик Ярцева, режиссер Лиознова и т. д.

Напротив, употребление форм женского рода на -а применительно к ли-
цам мужского пола носит экспрессивно-сниженный характер: это проис-
ходит и в словах так называемого общего рода (его выделяют на основа-
нии синтаксических связей) — соня, рева, недотепа, горемыка, бедняга
и т. д., и при семантических переносах в оценочных определениях типа
баба, лиса, пила, шляпа, змея, душка, тетеря и под.

Такое «родополовое пересечение», как показал еще А. А. Потебня,
объясняется ментальными представлениями, являясь отзвуком воззрений
на женщину как на существо более низкого порядка. <...>

Среди неповторимых нюансов русского родового мировосприятия от-
метим также снисходительно-ласковое и вместе с тем экспрессивно-сни-
женное значение среднего рода по отношению к лицам обоего пола: «Чего
ты хочешь от 18-летнего мальчишки (вариант: девчонки)? Оно еще дур-
ное...» В подобных случаях современного переосмысления рода (его де-
сексуализации) перед нами осколок более древнего русского мировоспри-
ятия, когда все неполновозрастные существа воспринимались как категория
особого социально-пассивного рода. Неполновозрастное «оно» (дитя,
дитятко, чадо) в древнерусском (восточнославянском) языке имело более
широкое лексическое выражение: робя (мн. число — робята), отроча (от-
рочата), теля (телята), жеребя (жеребята} и т. д., а также ласкательно-
личные имена на -я(а) с формантом -ят- в косвенных падежах и в произ-
водных образованиях. <...>

Из других категориальных форм в русской предметной картине мира
заметную роль играют формы субъективной оценки, особенно уменьшитель-
но-ласкательные (их называют диминутивами). «Милому свойственно быть
малым, — писал известный русский филолог К. С. Аксаков. — Самая ласка
предполагает уменьшительность предмета, и вот почему для выражения
милого, для ласки употребляется уменьшительное...» Человек — человечек,
лес —лесок, ветер — ветерок, лиса — лисичка, друг — дружок, брат —
братец, сестра — сестричка, дом — домик— в этих и подобных образо-
ваниях «экспрессивные оттенки словоупотребления решительно преобла-
дают над колебаниями самого лексического значения» [В. В. Виноградов].
Академики А. А. Шахматов, В. В. Виноградов и другие исследователи со-
временного русского языка предпочитают говорить о формообразовании,
а не о словообразовании в данном случае, отмечая при этом легкость пре-
вращения диминутивов в самостоятельные слова, например: платок, лиси-
ца, ветка, девица, батюшка и т. п. <...>

Красочный полевой луг в русской языковой картине мира в большой
степени живописуется именно такими, в прошлом уменьшительно-ласка-
28
тельными формами: ромашки, одуванчики, васильки, лютики, колокольчи-
к11 < ._> и т. д. Входя в мир родной природы, русский ребенок узнает на-
звания птиц: ласточка, пеночка, рябчик, кобчик, зяблик, кулик-краснозо-
бик совка-сплюшка, вертишейка, жаворонок, кукушка, чирок-свистунок,
гаичка, варакушка — все они и многие другие изначально имеют ласка-
тельный суффикс.

Само различение птиц (по их внешнему виду, повадкам, образу жиз-
ни)__- это уже внимание и уважение к созданьям природы, а вместе с ува-

жением прививается и любовь. Круг подобных образований в нашем язы-
ке много шире, если принять во внимание те уменьшительно-ласкательные
формы (прежде всего, на -ец, -иц(а), -ц(а), -ц(е), -к(а), а иногда на -ок, -ик),
которые со временем как бы «износились», стерлись, полностью слившись
с корнем: птица, синица, горлица, птенец, скворец, утка, зарянка, куро-
патка, оляпка и т. д.; овца, телка, буренка, хрюшка, щенок, кошка, заяц,
белка, ласка, хорек, песец и т. д.; белорыбица, толстолобик, красноперка,
тунец, бычок, снеток и т. д.

Эта изначальная разлитость доброго, теплого чувства прослеживает-
ся не только в отношении к живым творениям природы («братьям на-
шим меньшим» и растительному царству), но и в отношении неоргани-
ческого мира: древние солн-ц-е, мес-яц, зарн-иц-а; более поздние
метел-иц-а, непогод-иц-а, мороз-ец, ветер-ок и т. д. Взятая в совокупно-
сти, она передает своеобразную благостность в состоянии русской души,
ее умиротворенность, внутреннее согласие и лад, которые настраивают
на радостное приятие жизни. Как только эмоциональная тональность
подобных образований исчезает, в языке появляются обновленные, чаще
всего — удвоенные (а иногда и утроенные) ласкательно-экспрессивные
формы: солнышко, птичка, птенчик, белочка, зайчик, скворушка, девчон-
ка, мальчишечка и под.

Как объяснить данную константу русского (в истоках — праславян-
ского) виденья природы и всего окружающего мира, этот эмоциональ-
ный «модус» отношения к солн-ц-у (солнышку) и каждой былин-к-е,
к маленькой бук-ашк-е и отнюдь не маленькой кос-ул-е, к слабому
дожд-ик-у и крепкому мороз-ц-у?

Некоторые исследователи предполагают магическую, задабривающую
роль изначально ласкательных названий типа солнце и месяц. Однако рас-
сматриваемое языковое явление значительно шире той группы слов, к ко-
торой такие пояснения приложимы. Скорее всего, оно коренится в искон-
но земледельческом, крестьянском мироощущении славянского этноса.
Образ жизни (modus vivendi) породил образ мышления (modus cogitandi).
Именно возделывая нивы и вскармливая домашних животных, древние
Русичи и их пращуры изо дня в день наблюдали и познавали целительную
красоту и щедрую животворящую силу природы, воздающей сторицей
человеку за труды его. В русской крестьянской народно-поэтической речи
и сейчас широко употребительны землица, дождичек, снежок, травуш-
ка-муравушка, земля-матушка, землица-кормилица, красно солнышко, ши-
роко полюшко, быстра реченька, крутой бережок — слова и поэтические
формулы, передающие то же ласково-бережное отношение к великому
«природному дому» человека. <...>

3. ВНУТРЕННЯЯ МОТИВИРОВКА СЛОВА КАК СПОСОБ
ВЫРАЖЕНИЯ МЕНТАЛЬНОЙ КАРТИНЫ МИРА

Историко-культурный путь, пройденный этносом, отражается
не только в логико-понятийной сети языка, но и в характере образова-
ния слов. Ведь в истоках каждого слова лежит работа мысли, творчес-
кий акт, связывающий звучание слова и его значение. Способ представ-
ления значения — важное организующее звено в создании языковой
картины мира.

<...> Большинство слов русского языка содержит в себе указание
на причину названия.

Словесный знак может быть мотивирован самим звучанием: балабол-
ка, хихикать, хохот, куковать, кукушка, квакушка, бахнуть, гавкать,
рычать, кукарекать и т. п. Это как бы живописное обозначение предмета
или производимого им действия — именно так, как оно слышится уху.

Звуковая изобразительность (в этимологических словарях ей соот-
ветствует помета ономатопоэтич.} — это только один, и притом дале-
ко не самый показательный способ мотивации словесного знака.

Для русского языка, как и для большинства языков мира, несравненно
продуктивнее второй способ, который великий немецкий ученый В. Гум-
больдт, впервые исследовавший мотивацию слов, назвал символическим.
По Гумбольдту, присутствующее в слове живое представление о первич-
ном признаке становится символом понятия.

В золотой фонд отечественной науки вошли труды харьковского учено-
го А. А. Потебни, развившего идеи Гумбольдта на славянском и русском
материале («Мысль и язык», «О некоторых символах славянской народной
поэзии» и др.). Именно А. А. Потебня ввел и обосновал понятие «внутрен-
ней формы» слова. В учении А. А. Потебни слово как творческий акт речи
и мысли состоит из трех компонентов, поскольку включает в себя, помимо
звуковой оболочки (внешней формы) и содержания (то есть лексического
значения), еще и внутреннюю форму, или «знак значения». Именно внут-
ренняя форма осуществляет связь звука и значения.

Слово всегда еще есть и акт познания, при котором «внутренняя фор-
ма есть отношение содержания мысли к сознанию; она показывает, как
представляется человеку его собственная мысль». Иллюстрируя эти поло-
30
жения, А. А. Потебня пишет, что «образ стола может иметь много призна-
ков но слово стол значит только «постланное» (корень — стл — тот же,
что в глаголе стлать), и поэтому оно может одинаково означать всякие
столы, независимо от их формы, величины и материала».

Другой пример А. А. Потебни: ребенок назвал абажур арбузиком, заме-
тив их общую «круглость», и в этом словотворчестве ярко прослеживается
образ, передающий содержание. Поэтому, по мысли ученого, слово подоб-
но художественному произведению: оно представляет собой эмбриональ-
ную форму поэзии. Исходя из этого, изучение образной основы словаря
позволяет увидеть поэтический взгляд народа на окружающий мир. Имен-
но это поэтическое мировидение и изучал А. А. Потебня, опираясь на един-
ство внутренней формы и фольклорного образа.

Два примера ученого иллюстрируют два вида мотивировки слова.

В первом случае производное слово мотивируется связью с производя-
щим (в данном конкретном примере — этимоном, так как живая связь слов
стол и стлать уже разрушена). Внутренние формы (мотивировки) такого
рода в современном литературном языке отражаются морфологическим
строением слова: настольный, прибрежный, городской, осинник, подоси-
новик, отшельник, перебежчик, учитель, переучивать, рыболов, самовар,
своеволие, вагоностроительство, тыкать (в значении обращаться на
«ты»), всяческий, пятьдесят, шестьсот, побелить, перезнакомиться, напа-
риться, бесстыдничать, разозлиться, призадуматься и великое множество
других производных и сложных слов. Такая отчетливость в строении слов
и прозрачность наглядных значений послужила основанием для восхище-
ния Н. В. Гоголя «младенческой ясностью» нашего языка.

Во втором примере Потебни (детское арбузик в значении ‘абажур’) но-
вое слово мотивируется сходством предметов, благодаря которому возника-
ет перенос значения. Прямое, буквальное значение выступает внутренней
формой производного слова. Подобная семантическая мотивированность
широко представлена в языке метафорическими и метонимическими пере-
носами. Так, шляпка для обозначения верхней, широкой части гвоздя моти-
вируется сходством с головным убором человека (языковая метафора); а сло-
во рюмка в значении хмельного питья (выпить рюмку) — реальной связью
этого сосуда и его обычного содержимого (языковая метонимия). Аналогич-
ны внутренние формы, семантически мотивирующие производные значе-
ния слов подвал в газете, корень слова, литературный вкус, коленная чашеч-
ка, горькая правда, сладкий поцелуй, острое слово, ответить сухо, говорить
горячо, светлый класс, читать Л. Толстого, отличная оценка, провалить
экзамен, солнце садится, закат пылает, снег идет, время летит и тянет-
Ся- любовь угасла, прошел месяц и т. д. и т. п.

Красочная, образная речь обычно изобилует семантической мотиваци-
еи> которая и создает особую выразительность языка. <...>
Среди приведенных примеров семантических переносов живая мо-
тивировка служит показателем единства слова как лексической едини-
цы современного языка. Иначе говоря, перед нами примеры современ-
ной полисемии (многозначности). Только разрыв смысловых связей
в сознании говорящего, а значит, утрата семантической мотивации, сви-
детельствует о распаде многозначного слова на омонимы. Например, пи-
онер в значении ‘член детской коммунистической организации’ утрати-
ло связь с мотивирующим значением ‘первопроходец’, и теперь это два
разных слова. <...>

Для А. А. Потебни, с его историко-философским и психологическим
подходом к слову, несуществен взгляд с позиции синхронной системы
языка. Новые значения для него так же ценны и интересны, как и новые
слова*, поскольку мыслительные процедуры их порождения едины. И жи-
вая, и отжившая внутренняя форма (этимон) одинаково важны для выяс-
нения «поэтического воззрения славян на природу», а также на матери-
альную, духовную и социальную жизнь человека.

Итак, слово рождается как сгусток образности, как изначально поэти-
ческий символ предмета, процесса, признака, называющий существенную
с точки зрения говорящего черту Например, время (древнерус. веремя,
однокоренные вертеть, веретено) — ‘то, что вертится’, ‘вечная вертуш-
ка’, сутки — ‘то, что соткано’, «стык» дня и ночи; печаль — ‘то, что печет,
жжет душу’. <...>

Однако общественная функция языка определяет тот факт, что лекси-
ческое значение слова подчиняет себе его внутреннюю форму, и отвлече-
ние от исходного образа способствует его забвению. Автоматизм нашей
речи необходим для выделения цели высказывания, что порождает услов-
ность словесных знаков. История каждого слова — это уникальная цепоч-
ка смысловых обобщений, сдвигов, преобразований, зачастую далеко уво-
дящих его значение от этимологического истока.

Процесс обобщения постоянно присутствует на историческом пути
слова, уводя его от чувственно-наглядного образа. При этом многие
слова в контексте культуры приобретают всё более сложные и отвле-
ченные значения. Благодаря этому они входят как бы в новый ряд и на-
чинают жить новой жизнью, развивая качественно новые смыслы и по-
рой переходя в иные грамматические категории. Происходит
двусторонний процесс: забвение внутренней формы способствует из-
менению значения слова, а изменившееся значение еще дальше отры-
вает слово от его этимологического истока, все более затмевая изна-
чальный образ.

* Фактически А. А. Потебня не признавал многозначность как явление лексики,
считая каждое новое значение актом словообразования.
Изучение этимона слова позволяет вскрыть ход познавательной мысли
этноса и оценить философию слова, заданную этим импульсом. <...>

Для современных исследователей истории русского языка становится
особо актуальной задача изучения лексико-семантических полей с точки
зрения философии русского слова. Важное культурологическое и педаго-
гическое значение таких разысканий очевидно, так как без них невозмож-
но познание такого уникального духовного феномена, как этническая
ментальность.

§ 1. Отражение в слове древнейших языческих верований
и мифологических представлений

Славянское язычество включает в себя прежде всего многогранные
дохристианские представления о космосе, природе и человеке, уходящие
своими корнями в первобытное родовое мышление. Язычество составля-
ло духовную основу культуры восточнославянских племен к моменту их
знакомства с христианством в VI-X веках. Сам термин язычество, хоть
и является калькой с греческого слова (ср. eOruiko^ — ‘язычник’), связы-
вает древнюю религию со словом язык в значении ‘племя, народ’, отра-
жая в себе общий характер народной веры (язычество — ‘вера народа’).
Вместе с тем язычеством обычно называют и нехристианские представ-
ления более позднего времени формирования и развития русского этноса,
которые пережиточно держатся в народной культуре и по сию пору. <...>

О том, какие мифологические представления стоят за основными куль-
товыми понятиями языческого прошлого, дают свидетельства специальные
изыскания этимологов, основанные на проверенной и достаточно точной
методике сравнительно-исторического языкознания, учитывающей регуляр-
ные фонетические и семантические соответствия родственных языков.

Упырь (древнерус. У *пирь с начальным носовым гласным) в современ-
ном русском языке имеет вариант вампир, который пришел к нам сравни-
тельно недавно из польского языка через немецкое и французское посред-
ство. Это слово в значении ‘исчадие и олицетворение зла, сосущее кровь’
известно всем славянским языкам. Вот что пишет о нем в своем «Толко-
вом словаре живого великорусского языка» В. И. Даль: «Вампир — пло-
тоядное летучее млекопитающее жарких стран, из семейства крыланов,
похожее на летучую мышь, но величиною с белку; кровосос, упырь; по-
следнее название в Малороссии придается сказочному оборотню, который
по смерти летает кровососом, загрызая людей; ведьмак» (Т. I, с. 163);
«Упырство — предания об упырях, состояние, бытность их или верова-
ние в них» (Т. IV, с. 506).

* Здесь и далее по техническим причинам юс большой передается как У, юс ма-
лый — как я
По данным славянских этимологических словарей, в слове упырь (вам-
пир), выделяются два корневых элемента. Первый корень у-, восходящий
к носовому гласному заднего ряда, имеет закономерную польскую парал-
лель вам- (ср. современное польское wypiory ‘пернатый’ и наши заимство-
вания из польского вензель (однокоренные узел, вязать), венгры (древне-
рус. ‘угры’). Корневой элемент У- (древнерус. носовой гласный) восходит
к индоевропейскому корню *an (ima) в значении ‘дух, душа’. Второй кор-
невой элемент -пыр- входит в гнездо слов перо, парить, нетопырь (лету-
чая мышь), и в нем отражена индоевропейская перегласовка гласных по
типу зьргъти — възоръ — зариться — зыръкати. Таким образом, внут-
ренняя мотивировка слова упырь — ‘парящий дух’.

Народные поверья периода христианства долго сохраняли священный
трепет перед упырями. К их числу относили всех умерших не своей смер-
тью (древнерус. слово съмърть имело приставку с положительной оцен-
кой и противостояло слову гыбгъль), то есть погибших при различных
обстоятельствах, и хоронили их не на общем кладбище, а отдельно. В семик
(седьмой четверг после Пасхи) их поминали киселем, в чем проявляются
следы обряда жертвоприношения. <...>

О том, что еда и питье были сакральными актами глубокой праславян-
ской древности, сохранили свидетельства живые славянские языки.

Пир — от пиши (аналогично: дар от дати, жир от жити). Глагол пиши
имел каузативную форму с инфиксом -о-: пойти (то есть давать пить).
Поить — пою, форма 1 лица омонимична пою от глагола петь (древне-
рус. пгьти, прислав. *poiti). Как показали этимологические изыскания
О. Н. Трубачева, именно языческий обряд жертвенного излияния объяс-
няет изначальное родство слов петь и пить. Ход развития значения у гла-
гола пп>ти-. ‘давать пить’ — ‘пить во славу’ — ‘славить’ — ‘издавать го-
лосом музыкальные звуки’.

Современное русское грубо-просторечное слово жрать и его произ-
водные обожраться, пожирать, нажираться и т. д., рассмотренные в кру-
гу генетически родственных слов жрец, жрица, жречество, жертва,
жертвовать, жертвенник, свидетельствуют о сакральном значении при-
ема пищи, связанном с древней языческой обрядностью. Древнерус.
жргыпи —жьру значило ‘приносить в жертву’, ‘совершать жертвоприно-
шение’, ‘священнодействовать’. Жьрание от глагола жьрати означало
‘роскошный пир, изысканные яства’. См. Пандекты Антиоха XI века:
«НЪсть царство небесное брашно и питие, но правда и радость и пир свя-
таго духа, а не пища и жьрание». Новое лексическое значение глагола
жрать и его производных — ‘есть много и с жадностью’, как и их отри-
цательное стилистическое созначение, — это, несомненно, результат
идеологической борьбы христианской церкви с языческими представле-
ниями и действами (идольскими жрениями). Показательно, что с рас-
пространением христианства новое оценочное значение этого глагола раз-
вилось во всех славянских языках, сохранивших данное обозначение древ-
него культового действа. Резкой десакрализации и отторжению от литера-
турной языковой нормы не могла не способствовать и христианская идея
об изначальной греховности плоти и плотских радостей. <...>

Эхо языческого прошлого и сейчас можно услышать в звучании сло-
ва врач (современное значение ‘доктор, лекарь, целитель, медик высо-
кой квалификации’). Значение ‘целителя’ было известно этому слову уже
в древнейшей нашей письменности: «не требують съдравии врача нъ бо-
ляшии» (Остромирово евангелие, Мф. IX, 12). Исторически врач члени-
лось по составу так же, как ткач, толкач, рвач, представляя собой от-
глагольное существительное со значением деятеля. Опрощение (слияние
корня с суффиксом) прошло еще в дописьменный период, поскольку уже
ранние письменные памятники фиксируют множество производных слов
с этим же значением корня: врачевати, врачьба, врачьство, врачевание,
врачьбьныи, врачьвьныи, врачевьскыи, врачьбьница (так в духовном
смысле называли церковь), врачилище (‘лазарет’, ‘госпиталь’), врачилие
(‘лекарство’). Так, например, когда заболел Владимир Мономах, то по
данным летописи и Киево-Печерского Патерика, его «врачевал» некий
армянин, известный целитель; Иоанн Златоуст «врачьбой души» назы-
вал молитву (Златоструй, 117). Изборник Святослава 1073 года упоми-
нает о «врачевьскои хытрости» (113 л.).

Глагол вьрати, в котором мы вправе предположить производящую
основу к слову врач (ср. ткать — ткач, толкать — толкач), хотя и не
отражен в древней письменности, широко известен в приставочных об-
разованиях (соврать, приврать, переврать, завраться и др.), а его бо-
лее архаичное значение ‘говорить’ известно по классической литерату-
ре (ср. у Пушкина: «Полно врать пустяки!» — «Кап. доч.»). Видимо,
врач— первоначально ‘говорящий, тот, кто заговаривает, кто исцеляет
говорением’. В сербском и хорватском языках и сейчас слово врач обо-
значает ‘заклинатель, знахарь, колдун’. Можно сказать, что историчес-
кая память этого слова в русском языке отражает древнейший способ
лечения — заговор — в качестве наиболее существенного с точки зре-
ния наших предков и древнюю веру в могущество вещего слова. <...>

Итак, языческие представления наших пращуров отражаются прежде
всего в дошедших до нас в устной и письменной традициях мифологе-
мах <...> Однако не менее интересна и другая группа лексики, в содер-
жании которой мифологический компонент восстанавливается в резуль-
тате изучения слов разной степени родства и установления ближней
(типа<...> врач <...>) и дальней этимологии (<...> жрать <...>).

Мифологический компонент в содержании понятий нашего языка не-
редко связан с их табуистическим наименованием, когда языческие пред-
ставления и суеверия обусловливают определенный языковой запрет.
Один из таких случаев мы уже рассматривали (название безымянного
пальца). <...>

Стирание же разностадиального языческого компонента в семантике
слов, как правило, проходило под сильным воздействием утверждающе-
гося византийско-христианского мировоззрения.

§ 2. Воплощение в слове этических воззрений
и нравственных традиций

Для выявления опорных точек этнического менталитета наиболее приме-
чательна этическая философия русского слова, передающая мыслительные
стереотипы национального сознания в социально-психологической сфере.

Например, лексико-семантическое поле богатства как по своей этимо-
логии, так и по употреблению в речевых формулах культуры обнаружива-
ет достаточно бесстрастное, отнюдь не прагматическое отношение к ма-
териальным благам.

Богатство — ‘то, что делает богатым’, богатый — этимологически
‘наделенный богом как подателем благ’. При этом исходный образ слова
бог подтверждается сравнительно-историческими данными: санскритское
bhagas — ‘одаряющий’. В восточнославянском языческом пантеоне Дажь-
бог (в переводе на современный язык Дайбог) олицетворял солнце как
источник жизни и благополучия. «Покучись Дажьбогу — управит понем-
ногу» — пословица, записанная известным фольклористом Е. В. Барсо-
вым в Новгородской губернии. В «Слове о полку Игореве», донесшем до
нас колоритное родовое мышление XII века, «внуками Дажьбога» имену-
ется княжеский род Рюриковичей. В этом поэтическом иносказании кро-
ется укор автора «солнцеродным князьям»: «потомки Дающего жизнь стали
причиной бедствий и разорения Руси»*.

Противоположно богатому — убогий, приставка у — здесь имеет значе-
ние лишения; то же небог в русском присловье: «На тебе, небоже (то есть
убогий человек), что нам негоже» — ирония над показной добротой. Бога-
тый и убогий — излюбленная антитеза народной афористики для выраже-
ния насмешливой отстраненности и житейского пренебрежения имуществен-
ным достатком: Ел бы богатый деньги, кабы убогий его хлебом не кормил. <...>

Современное слово достаток в кругу родственных слов достать ‘до-
тянуться до определенной черты’, достаточно ‘хватит, довольно’ пере-
дает понятие чисто русское, включающее в себя не только идею имуще-
ственной умеренности, но и идею самоограничения в потреблении. Об этом
же свидетельствуют отшлифованные веками сгустки народной мудрости,
представленные, в частности, собранием Даля: Кто с достатком, тот

* Энциклопедия «Слова о полку Игореве»: в 5 т. СПб., 1995. Т. 2. С.81.
сраспорядком, а у кого через край, тому больше подавай', Сыта душа не
берет барыша.

Те же ментальные представления мотивируют слово обеспеченность,
производное от причастия обеспеченный и глагола обеспечить. Обеспе-
ченность — это всего лишь отсутствие нужды, возможность не печься (не
заботиться) о насущном, беззаботность. <...>

Русское слово сволочь заключает в себе яркую пейоративную оценку —
‘низкий человек, негодяй, подлец’ (то есть бранное слово). Проследим его
внутреннюю мотивировку. Исходная словообразовательная структура
включает в себя приставку с- (съ-). Известно, что глагольные приставки
в качестве первичного значения имеют пространственную семантику со-
ответствующих предлогов: войти в дом, добежать до дома, отклониться
от цели, засунуть за печь, извлечь из земли и т. д. Отсюда и древнейшее
значение приглагольной приставки с-волочь (с чего-то) можно определить
как направление сверху вниз (ср. скатить — скат, съезжать — съезд,
слить — слой и т. д.). Современное существительное сволочь представля-
ет отглагольное образование по типу помочь — помочь, наволочь — наво-
лочь, сволочь — сволочь. Таким образом, мотивирующий образ современ-
ного слова сволочь — ‘тот, кого сволокли вниз’ (с нравственного
пьедестала), ‘вчерашний кумир (идол)’. <...>

Воплощая ценностные ориентации этнического сознания, нередко рус-
ские слова в период христианизации переживают углубление исходных,
еще языческих представлений <...>

Противопоставление света и тьмы как понятий нравственных — одно
из древних языческих мироощущений: где свет — там и добро, где
тьма — там зло, враждебное начало. Отсюда прочные метафорические
эпитеты народной поэзии, о которых писали А. Н. Афанасьев, А. А. По-
тебня, А. Н. Веселовский: черная тоска, черная зависть, черная туча,
черный день, черная душа, где черный — неотъемлемый признак печа-
ли, упадка духа, опасности, враждебной силы, а все «желанное», до-
стойное хвалы, чести, уважения, любви уподобляется свету и имеет со-
ответствующие эпитеты мой свет, светлый, светик, белый: белая
матушка в фольклорных плачах ‘милая’, белы рученьки, тело белое, лицо
белое, белый сватушко (украинское бнлий молодець, бича dieKa) и под.
Ср. пословицу, записанную В. И. Далем: У бога — света с начала света
все доспето. Магия двух противоположных материальных сил у запад-
ных славян воплощалась в поклонении Белобогу и Чернобогу как выра-
зителям добра и зла. У восточных славян роль Белобога выполнял Све-
т°вит [А. Н. Афанасьев]. Все это объясняет устойчивость переносных
значений слов светлый как ‘радостный, легкий, в высшей степени при-
ятный’; черный как ‘безрадостный, мрачный, тяжелый, враждебный че-
ловеческой натуре, крайне неприятный’.
Впоследствии христианская традиция выработала специфическую ва-
риацию этой антиномии: свет — это Христос (ср. приписываемые ему
слова «Аз есмь вьсЪму миру свЪтъ». — Ев. Иоан. 1, 4—9; 3, 19; 8, 12; Ис.
9, 2) и христианство как новое вероучение, противостоящее тьме, под
которой стало подразумеваться иудейство, безбожие, язычество и всячес-
кая ересь. Эта символика, зародившаяся еще в библейско-византийской
литературе, как показала В. И. Адрианова-Перетц, была перенесена пе-
реводчиками на славянскую почву и проходит через всю древнерусскую
литературу, включая гомилетику (проповедническую литературу), агио-
графию (жития святых), панегирические тексты и всю духовную поэзию.
Так, в составе «Повести временных лет» под 6477 годом имеется похва-
ла княгине Ольге, первой на Руси принявшей крещение (955 г.), в кото-
рой княгиня уподобляется «заре перед светом». Приветствуя ее после
крещения, патриарх прославляет ее за то, что она «возлюби свЪт, а тьму
о став и». В той же традиции изображен в проложном житии креститель
Руси князь Владимир (в народном эпосе — «Красно солнышко»), благо-
дарящий Бога за то, что «привел мя еси на свЪт... избывше тьмы свЪтъ
познахомъ». В русле той же символики широкое распространение полу-
чили однокоренные слова свгыпильникъ, свгътило, позже свплпочь при-
менительно к ревнителям и проповедникам христианства. Так, разгоняя
«мрак безбожия», «яко свЪтила в Руси сияють» монахи печерские (Кие-
во-Печерский Патерик), а безвинно убиенные и канонизированные цер-
ковью князья Борис и Глеб представлены в «Повести временных лет»
«свгътильниками предобрыми» (6523 г.). Такое словоупотребление под-
черкивало приверженность личности высшей нравственной истине и од-
новременно являлось высшей оценкой личности.

Понимание Христа как носителя стихии света и христианства как све-
та духовного было положено и в основу слов просвещать (просветить),
просвещение, просветитель — ключевых слов русской ментальной кар-
тины мира. Их десакрализация (утрата религиозного смысла) началась
лишь в период интенсивной секуляризации отечественной культуры, свя-
занной с деятельностью Петра I. Однако символика, утвердившаяся в пра-
вославном сознании, сохранила свою доминантную роль в русском этни-
ческом мировидении, о чем свидетельствуют привычные формулы нашей
культуры: учение — свет, а неучение — тьма; свет разума («светильник
разума» — Некрасов) обычно противопоставляют тьме невежества:
темный, темнота — о невежественных, необразованных людях, далеких
от просвещения. <...>

Рассмотренные ценностные ориентиры русского этноса не противоре-
чат этическим представлениям носителей других европейских языков
христианского мира, обнаруживая в этом вопросе генетическую близость
и параллелизм семантического развития.
Однако, как мы уже говорили раньше, в ходе взаимодействия языков
возможны и случаи отталкивания, когда системы нравственных ценнос-
тей обнаруживают существенные различия и когда концептам этничес-
кого сознания угрожает искусственное насаждение в речевой практике
заимствований, перекраивающих понятийно-оценочную сеть родного
языка. <•>

Вот, например, казалось бы, невинные титулы мисс Санкт-Петербург,
мисс Вятка или даже мисс ПТУ № 12, которые с конца 80-х годов триум-
фально шествуют по городам, весям и ТВ России в качестве высшей оценки
юных красавиц на соответствующих шоу — конкурсах, организуемых
вошедшими в рынок массовиками-затейниками. Но не приходится сомне-
ваться, что подавляющее большинство, как теперь говорят, «русскоязыч-
ных» телезрителей испытывает при этом не столько удовольствие от ли-
цезрения физического совершенства соотечественниц, сколько
ироническую отстраненность или даже раздражение. Причины этого за-
ложены, в частности, в способе восприятия и этических оценках соответ-
ствующих понятий русской речемыслью. В понятийной сетке нашей ре-
чевой культуры юная красота и нравственность издавна связаны
неразрывно: красна девица — это прежде всего девушка скромная (как бы
сидящая «с кромы», то есть с края, не претендуя на центральное место)
и застенчивая (предпочитающая находиться «за стенкой» терема). Имен-
но поэтому красной девицей, то есть красивой девушкой (!) у нас можно
назвать даже молодого человека, если надо подчеркнуть этим его мораль-
ные качества. Ср.: «Меня пригласил к себе обедать один мой пансионный
товарищ, слывший в молодости за красную девицу и оказавшийся впо-
следствии человеком вполне не застенчивым» (И. С. Тургенев. Яков Па-
сынков). Более того, те же ментальные представления отражаются и в на-
шей глагольной лексике со значением чувств и душевных движений. Так,
если внутренняя форма глагола психологического переживания связана со
зрительным восприятием, то в нем обычно легко развиваются негативно-
оценочные значения: видеть — ненавидеть (от навидгьти 'охотно смот-
реть’, ср. то же развитие значения во фразеологизме глаза бы мои на тебя
не смотрели) — завидовать (‘следовать ревнивым взглядом за кем-то’) —
обидеть. Последний глагол, равно как и существительное обида, перво-
начально имел приставку об- и корень вид. Обидеть — это этимологичес-
ки *obvideti, то есть ‘осмотреть вокруг’, ‘окинуть, измерить взглядом’ и тем
самым оскорбить. Аналогичны и семантические излучения в литератур-
ном языке и русских говорах синонимичного корня глагола зреть (древ-
нерусское зьргътиу. ср. исторически однокоренные образования позор,
п°зориться, обизор (диал.) как ‘бесчестье, позор’, зазорный, зазорница
(Диал.) — ‘бесстыдница’, зазориться (псковское, тверское) — ‘бесстыд-
ничать, позориться’, озоровать, озорничать — ‘буянить, самоуправство-
вать, бесчинствовать, проказничать’, озорник— ‘шалун, проказник, скан-
далист’. Все эти факты говорят о том, что становиться центром обзора,
вызывать взгляды на себя тем или иным способом никогда не одобрялось
русским этническим сознанием. Следовательно, современные «шоу» с
демонстрацией прелести юных красавиц и чествование победившей мисс
резко противоречат ментальным этическим представлениям, оценивающим
позорище как ‘бесчестие’. Недооценка творческой мысли предков, зало-
женной в словесную плоть родного языка, явно мешает взаимопонима-
нию народов в их контактах. Размывание же ценностных ориентиров мас-
сового сознания грозит самыми разрушительными последствиями для
нравственного бытия этноса.

§ 3. Отражение в слове народно-эстетических
воззрений

Как нерукотворный памятник творческой мысли и художественного
обобщения, наш словарь выражает в целостном восприятии вселенной
эстетические представления этноса не меньше, чем, например, народное
искусство живописи.

Вспомним, что эстетические идеалы русского народа нашли свое вопло-
щение в искусстве лаковой миниатюры Палеха (на черном фоне яркие крас-
ки с преобладанием красного, оранжевого, желтого цветов, сияющие благо-
даря технике использования яичного желтка), в росписях Хохломы по дереву
с особой технологией наложения сияющих золотом растительных орнамен-
тов на разного рода домашней утвари, в расписных жестяных подносах из
Жостово, покрытых блестящими красками чистых ярких тонов с преобла-
данием красно-желтой гаммы цветов, в Дымковской глиняной игрушке
с празднично расцвеченными барынями, петухами, лихими тройками и за-
дорными человеческими фигурками, в яркоцветье знаменитых расписных
платков из Павловского Посада... Снежно-белый или иссиня-черный фон
во всех этих произведениях народного искусства как будто призван подчер-
кнуть ослепительную яркость и чистоту тонов радужного спектра, причем
прежде всего — доминирующего красного цвета.

А всем известная, давно ставшая символом России русская матрешка?
Лицо матрешки, как и дымковской барыни, помечено ярким румянцем,
потому что русская красавица непременно должна соответствовать обра-
зу кровь с молоком. Праздничное буйство красок, живописность — вот
первый признак народного эстетического идеала, который отражен в оце-
ночном фразеологизме писаная красавица, буквально «красавица, нари-
сованная красками», поскольку старшее значение современного глагола
писать — это ‘рисовать в цвете’, сохранившееся, например, в выражении
писать картину, в южнорусском и украинском названии писанка ‘раскра-
шенное пасхальное яйцо’, в этимологической связи с прилагательным
пестрый. Само наше слово живопись, исторически представляющее на-
звание действия по глаголу живописать, имеет внутренний, мотивирую-
щий образ «писать вживе», то есть рисовать красками такими, как в жиз-
ни, передавая их естественную гармонию.

Рассматриваемый признак эстетического народного идеала еще более
рельефно выступает при сопоставлении со словами того же семантичес-
кого поля, имеющими отрицательную коннотацию, а значит, фиксирую-
щими какие-то антиэстетические признаки.

Так, слово аляповатый у нас обозначает ‘безвкусный, грубый, некра-
сивый’: Аляповатые лубки (Короленко. История моего современника).
Аляповатое лицо (Чехов. Кошмар). Аляповатое нагромождение красок
(Д. Гранин. Картина). Начальное а в русском слове обычно возникает в ре-
зультате аканья, и этимологи возводят прилагательное аляповатый к кор-
ню ляп - звукоподражательному образу действия «шлёпать, хлопать, бу-
хать, бросать что-нибудь вязкое, мокрое, мягкое». Таким образом,
аляповатая внешность — это не писаная красота, соблюдающая живую
гармонию красок; изначально здесь имеются в виду краски, положенные
размашисто, небрежно, как попало. <...>

Общая негативная оценка, то есть понятие «некрасивый», у нас может
выражаться словами бесцветный, серый. Хотя основное значение слова
серый — ‘цвет пепла, ахроматический тон, возникающий от смешения
черного с белым’, в переносном употреблении оно приобретает значение
‘невыразительный, малопривлекательный, некрасивый’: Серый городиш-
ко. Серая мазня (пренебрежительно о непонравившейся картине). Так себе
музыка, серенькая (из выступления Аллы Пугачевой по ТВ). Ср. также:
Бесцветная внешность. Эти бесцветные скульптуры смешно именовать
произведениями искусства («Комсомольская правда»).

Разговорное шутливое определение серо-буро-малиновый (неодобри-
тельное) отражает все то же неприятие смешения тонов и их невырази-
тельности. Характерен в связи с этим тот факт, что в русском языке с по-
ложительной оценкой связывается удвоение (редупликация) цветового
прилагательного: небо синее-синее, снег белый-белый, волосы рыжие-
рыжие и т. п. Такое экспрессивное удвоение передает не только интен-
сивность проявления признака, но и особую чистоту тона, которая обыч-
но выступает как эстетически значимая.

В противоположность неказистой серости и бесцветности наша этни-
ческая речемысль особо выделяет в цветовой картине мира цвет крови
(алый цвет) как самый выразительный, бросающийся в глаза, как особо
«казистый», а значит, украшающий. Доминанта красно-алого, как жар,
Цвета в русской народной живописи и в русском фольклоре (например,
аленький цветочек и жар-птица как символы сказочной красоты живого
Мира) имеет полное соответствие в русском языке, где название красный,
выделяющее один из цветов радуги, содержит в себе эстетическую оцен-
ку ‘красивый’ (ср. исторически однокоренные краса, красота, прекрас-
ный, украшать, красоваться и др.). <...>

Говоря об эстетической философии русского слова, нельзя упустить
из виду еще один идеальный признак эстетических народных воззрений.
Его, в частности, прекрасно выразил А. С. Пушкин, интуитивно угады-
вавший народный взгляд на мир, благодаря чему о пушкинской художе-
ственной вселенной нельзя не говорить его же словами: «Здесь русский
дух, здесь Русью пахнет». <...>

Вспомним, что в пушкинском Петербурге его невесту Наталью Гонча-
рову называли блестящей красавицей, что, изображая светскую львицу
Элен Курагину, Лев Толстой подчеркивал ее блистательную (хоть и хо-
лодную) красоту. В этих речевых проявлениях наблюдается то же эстети-
ческое осмысление реальности, что и в семантической истории такого
севернорусского гнезда слов, как баса ‘краса’, басый, баский, баской ‘кра-
сивый’, баско ‘красиво’, прибаситься ‘принарядиться, прикраситься’,
пробаситься ‘протратиться из щегольства’, басенок ‘пригожий, милый’,
бась (олонецкое) ‘украшение’. <...>

Исследователи [Фасмер; Трубачев] связывают этот корень в его даль-
ней этимологии с санскритским bhas ‘блеск, сияние’, bhasas «свет», и,
исходя из этого, мотивирующим образом индоевропейского характера
выступает «свет, блеск, сияние». Древнейшая ассоциация устойчива и по
сию пору: слово блеск в значении ‘красота’ хорошо известно жаргону
современных Эллочек-людоедок. <...>

§ 4. Христианские истоки русской лексики и фразеологии

Поскольку культура нашего народа исторически обусловлена правосла-
вием как формой приобщения к духовным вершинам европейской циви-
лизации средневековья, вне православия невозможно говорить не только
о корнях нашего общественного сознания и характере мировосприятия,
но и о корневой системе русского искусства — словесного, живописного,
архитектурного, вокального, книжного, ювелирного и многих других. <.. .>

История нашего слова крест (старославянское крьстъ, древнерусское
крьстъ) говорит о том, что славяне познакомились с христианством около
IV века, еще до распада праславянского единства. От германцев (видимо,
готов) сакральное имя Christus (Христос) было заимствовано с закономер-
ными фонетическими преобразованиями *kristos > крьстъ для обозначе-
ния символа христианской религии, воплощающего в себе «таинство ис-
купления, совершенного крестной смертью Спасителя» (Дьяченко, с. 270).
Дальняя этимология этого слова обычно однозначно интерпретируется
словарями как греческая калька с древнееврейского mashiakh ‘помазан-
ник’ в виде Xpiaxot; (ср. греческое %рюц.а — ‘мазь’, ‘деревянное масло’),
42
откуда она проникла в латинский и германский языки (Черных, I, с. 443)
как собственное имя.

Таким образом, с именем Христа этимологически у нас связано боль-
шое гнездо слов с корнем крест', крестить, крещение, крестный, крест-
ник, окрест, окрестность, крестовый и т. д.

Слова крьстити, крыцение, называющие ритуал инициации, таинство
посвящения в христианство, известны всем славянским языкам и вошли
в обиход еще до разделения славян на восточное и западное вероиспове-
дание, то есть не позже, чем в период деятельности Кирилла и Мефодия.
Однако активная жизнь этих слов на Руси начинается в X веке (напом-
ним, что княгиня Ольга крестилась в 955 году, в 988 году крестился князь
Владимир и началось массовое крещение Руси). Символика голгофского
креста в восточновизантийской и впоследствии православной ветви хри-
стианства играет более значительную роль, чем в западной. Об этом, в ча-
стности, свидетельствует наличие Крестопоклонной недели в годовой
литургии православной церкви; поклонение Кресту Господню каждую
среду и пятницу — дни суда и казни Христа; не единичное, а многократ-
ное осенение себя крестным знамением не только при молитве, но и про-
сто в значимые моменты жизни православных верующих (ср., например,
современное разговорное слово междометного характера окстисъ, то есть
окрьстись, — с упрощением группы согласных после утраты слабого
редуцированного). В момент испуга или сильного потрясения в разговор-
но-просторечном обиходе до сих пор еще используется заклинательная
формула С нами крестная сила.

Изначально священная для Киева улица, названная Крещатиком, была
заложена вдоль ручья, в котором крестились сыновья Владимира и другие
знатные «кыяне».

Многие производные слова от крест до сих пор сохраняют свой сак-
ральный смысл, обозначая важнейшие реалии православных верующих:
крестины ‘совершение таинства крещения, посвящения в христианскую
веру’; крёстные (родители) ‘духовные восприемники от церковной купе-
ли’, ‘поручители перед церковью за веру крещаемого’ (Дьяченко, с. 269);
крестник — ‘тот, за кого поручился его крестный родитель перед церко-
вью’, крестовушка — ‘крестный брат’ или ‘крестовая сестра’. По данным
В- И. Даля, крестовый (-ая) —то есть ‘названый, побратим и посестра, с
которыми братаются, меняясь тельными крестами, при зароке вечной
Дружбы, крестятся и обнимаются’ (Д., II, с. 191).

Замечательная способность слова впитывать в себя самую разнообраз-
ную информацию об исторической жизни народа особенно ярко проявля-
ется в глубокой смысловой перспективе слов окрест, окрестный, окрест-
ность старославянского происхождения, обозначающих этноисторическое
пространство. Их можно до конца понять лишь в контексте русского пра-
вославного бытия, традиций храмового зодчества и градостроительства.
См., например: «А живущимъ окрестъ святЬи Софш въ Великомъ НовЪго-
родЪ, тако же и окрестъ святыя Троица во ПсковЪ, а тЬма многа лЪта»
(Псков, лет. I., 6958 год).

Известно, что восточнохристианская традиция культа креста требова-
ла, чтобы крест (4-, 6- или 8-конечный, включающий титла и подножие)
был высоким с тем, чтобы освятить воздушный океан. При этом, как по-
казал М. Ф. Мурьянов, в жизни православных верующих очень важен
ритуал воздвижения креста и применение креста в качестве навершия
любого сакрального архитектонического ансамбля — им увенчиваются
иконостас, киот, хоругвь, арочная роспись, архиерейский посох, головной
убор патриарха и, конечно же, храмовый купол. Более того, при строи-
тельстве храмов всегда учитывался рельеф местности и избирались откры-
тые, возвышенные места, наиболее соответствующие его назначению —
быть духовным и архитектурным центром улицы, селения, города, поса-
да. Кресты храмовых куполов по всей Руси — это всегда высшие точки
обзора, откуда видна самая дальняя линия горизонта и наиболее обозрима
панорама местности. Именно поэтому понятия окрестный, окрестность
для православного сознания были насыщены не только глубоким религи-
озным смыслом креста как символа очищения воздушного пространства
и ограждения от обитающих в нем злых духов, но и включали в себя емкий,
эстетически значимый зрительный образ родной земли. <...>

Одним из самых показательных (репрезентативных) культурных плас-
тов лексики и фразеологии любого языка является его речевой этикет —
церемониально-обрядовые формулы вежливости. Русский речевой этикет
сформировался под сильнейшим воздействием тысячелетней православ-
ной культуры и в полной мере отразил в себе ценностные ориентации
христианского сознания.

Так, до сих пор еще не угасла до конца внутренняя мотивировка важ-
нейшей формулы для выражения благодарности — слова спасибо, кото-
рое возникло в результате лексикализации словосочетания спаси Бог, обо-
значающего пожелания вечного спасения души как высшей христианской
ценности. Здесь следует заметить, что сакральное пожелание спасения не
сразу утвердилось в виде речевого церемониала благодарности, вначале
оно функционировало как прощальная формула при расставании. <...>

Фразеологизация выражения спаси Бог при выражении благодарно-
сти, видимо, началась в конце восточнославянского периода, в XIII—
XIV веках.<...> Слияние двух слов и отпадение конечного щелевого (в
церковнославянском произношении [спаси бох]) произошло позже,
в русском языке в XVI-XVII веках. Так, «Парижский словарь Моско-
витов» 1586 года фиксирует выражение благодарности как одно слово:
espasibo переводится как mercy, хотя в автобиографическом «Житии»
44
(70-е годы XVII века) Аввакум еще сохраняет исходное словосочета^
ние: «Да и малчику тому спаси бог, который... по книгу ходилъ». В на-
родной речи слово спасибо часто употребляется в предметном значе-
нии, нередко получая соответствующее падежное оформление
существительного среднего рода: «За хлебсоль не платят, кроме спаси-
бо; Своего спасибо не жалей, а чужого не жди» (Д., IV, с. 288). Инте-
ресно, что до настоящего времени старообрядцы при выражении благо-
дарности предпочитают речевую формулу Награди тебя Бог или Спаси
Господи. По данным Словаря Г. Куликовского, они избегают слова спа-
сибо, ложно этимологизируя его как спаси бай, где под названием бай
усматривают имя языческого божества.

Поскольку сакральный смысл спасения в истории русского этикета стал
связываться с выражением благодарности, то в качестве этикетной фор-
мулы при расставании мотив спасения был вытеснен другим изначально
христианским и не менее глубоким сакральным мотивом, воплощенным
в слове прощай(те). Такое приветствие при расставании отражает идею
покаяния как главный стержень православной этики. Расставаясь навсег-
да или надолго, русский человек просит простить его.

Например, носитель английского языка в качестве прощального при-
ветствия высказывает тоже христианское по своему исходному смыслу
пожелание, но оно мотивируется иначе: good-bye этимологически god to
be; аналогична и внутренняя форма французского слова adieu, которая,
как и английское good-bye, более всего соответствует нашей речевой
формуле С богом!

Чувство вины как основа морали в русской этнической психологии,
конечно, не случайно, а предопределено акцентами православного миро-
восприятия и воспитания. <...>

Готовность к осознанию вины, склонность к покаянию как менталь-
ная черта запечатлена во множестве русских фразеологизмов, присло-
вий, изречений: каюсь, грешен, прости Господи; грешным делом; эх, грехи
наши тяжкие!; прости, коли в чем виноват; не поминай лихом; прости-
те на глупости, не судите на простоте (Д., Ill, с. 513); отпусти душу
на покаяние. <...>

Этимологический смысл современных слов прощаться, прощание еще
До конца не угас, и в этом отношении показательна шутливая присказка
в записи В. И. Даля: «Простите или прощайте навсегда, — сказал уми-
рающий грамматик детям своим, прибавив: — И то, и другое одинаково
правильно» (Д., III, с. 513).

Заключая разговор о речевом этикете, заметим, что наша диалогичес-
кая обиходная речь даже сейчас, когда практически прошла фронталь-
ная десакрализация и секуляризация христианской идиоматики, отлича-
ется широким использованием этикетных формул, поминающих «имя
Божье». Ср. ответ на приветствие Как здоровье? в виде реплики Слава
богуУ (то есть хорошо, то же в пословице «Дай бог хорошо, а слава богу
лучше»), ответную реплику на извинение как Ну, бог с тобой! («Ну, лад-
но»), пожелание работающему бог в помощь; привычная формула при
выражении опасения, озабоченности сохрани бог, избави бог, помилуй бог,
при просьбе, увещании ради бога; ради Христа и т. д.

Нередко эти и подобные языковые клише, впитавшие в себя смысл
контекстов, функционируют только как сигналы эмоций, то есть в междо-
метной функции: Боже мойУ О господиУ Господи Иисусе ХристеУ Свят,
СвятУ Дай божеУ Ей-богуУ и пр. Ср. каламбур некоего остряка, предло-
жившего «медаль в память докучной войны в помощь соседней державе:
с лица русский герб при надписи С нами Бог!, с изнанки — герб против-
ников и надпись Бог с вами!» (Д., I, с. 103). Инверсия во фразеологизме
здесь порождает два противоположных эмоциональных сигнала: воин-
ственный клич уверенных в будущей победе ратников и усталый жест
прощения как знак конца войны. <...>

Семантико-стилистические характеристики <.. .> слов, изначально свя-
занных с христианской идеологией, не так однозначны: многие из них
сохраняют синкретизм профанного и сакрального значений в качестве
непереводимого национального компонента. Именно в этих случаях сло-
вари современного русского языка снабжают церковное значение пометой
устаревш. (и в этом нельзя не заметить отражение идеологии времени их
создания), не вынося новое значение в отдельную словарную статью.

В заключение заметим, что поскольку слово не существует вне контек-
ста, то забота о языке — это прежде всего забота о сохранении макрокон-
текста культуры, которая является по отношению к языку естественной
питательной средой.

4. «АЗЫ» СЛАВЯНСКОЙ ПИСЬМЕННОСТИ КАК ФУНДАМЕНТ
РУССКИХ КУЛЬТУРНЫХ ТРАДИЦИЙ

Как известно, достоверная письменная фиксация восточнославянского
языка связана с крещением Руси и переводами византийских литурги-
ческих текстов. Распространение церковнописьменной традиции шло на
Русь из южной Славии. Миссионерская деятельность просветителей
из Солуни — Константина Философа (монашеское имя Кирилл он при-
нял перед смертью) и его брата Мефодия — открыла славянским наро-
дам доступ к вершинам европейской цивилизации и письменным нацио-
нальным культурам. <...>

Несмотря на устойчивый интерес исследователей к истокам славянской
письменности и творческой деятельности Первоучителя, несмотря на ог-
ромную специальную литературу на многих европейских языках, посвя-
щенную двум славянским графическим системам — глаголице и кирил-
лице, до последнего времени не получала должного освещения содержа-
тельная сторона буквенных имен древнейшего славянского алфавита.

Перечень этих названий (аз, букы, вгьдгь и т. д.), то есть азбуку, донесла
до нас церковнославянская традиция обучения чтению и письму - тради-
ция, заложенная Кириллом* и насчитывающая свыше одиннадцати веков.
Именно с такого перечня русских букв с их старинными наименованиями
начиналась знаменитая «Новая азбука» Льва Толстого, выдержавшая мно-
жество дореволюционных изданий и адресованная крестьянским и не толь-
ко крестьянским детям. <...>

Характерно, что начало азбуки — понятие «я» (азъ). Именно лич-
ность — субъект познания и самосознания — явилась отправной точкой
в христианской культуре, центром всех символических построений аз-
буки. <...>

Обучение грамоте представлено Константином Философом как отправ-
ной шаг в познании сущности мира, как пробуждение личности, осозна-
ющей себя во вселенной. <...>

Главное звено в христианской концепции славянского просвещения,
по замыслу Первоучителя, — Слово, призванное «вься чловЪкы отлу-
чити оть жития скотьска». <...>

«Азы» славянской книжности утверждали не только целостное осмыс-
ление мира и человека в нем, но и изначальную гармонию личного и об-
щественного, свободу воли в соответствии с идеалом добра как высшей
ценности бытия. <...>

Славянская, в том числе и русская словесность, развивалась от живо-
творящих корней, прочно связавших образование с устремлением лично-
сти к идеалу. Длительный процесс секуляризации русской культуры и по
сию пору еще не разрушил до конца двуединого для русской ментально-
сти «почитания книжного», то есть не только чтения, но и покло-
нения письменному слову. Синкретизм значения слова почитать от-
ражает органический сплав в этноязыковом сознании грамотности
(образованности) и нравственности. <...>

Как показывают новейшие исследования по исторической лексикологии,
изначально сакральная аура определяла мощный положительный потенци-
ал лексико-семантической группы, обозначающей участников передачи зна-
ния, особенно слоъучитель, просветитель, питатель (позже воспитатель).
Хотя былая связь с конфессиональной сферой у них, как и в остальной
лексике морально-этического содержания, уже утрачена, они обнаружива-

* О том, что Кирилл (Константин Философ) — создатель не только глаголической
графики, но и буквенных наименований, см.: Иванова Т. А. Славянские азбуки // Акту-
альные проблемы изучения и преподавания старославянского языка. М., 1984.
ют удивительное постоянство коннотативных значений, и в этом нельзя
не видеть одну из важных координат национальной культуры*.

Макроконтекст нашей культуры объясняет и специфическое значение
слов интеллигент, интеллигентность, сравнительно недавно вошедших
в речевой обиход. В современном русском языке интеллигент приобрело
значение не просто ‘просвещенный, образованный человек, интеллектуал’
(как это вытекает из значения латинского корня), но впитало в себя и выс-
шую оценку нравственных качеств: настоящий интеллигент — это не-
пременно человек прекрасного воспитания, высокого благородства и по-
рядочности, то есть образ достаточно идеальный. Таким образом, перед
нами слово-концепт русского этнического сознания, тем более интерес-
ный, что генетически он не связан с религиозно-мистическим ореолом
семантики. <...>

ТЕКСТ 5

В. Г. Гак

РУССКАЯ ДИНАМИЧЕСКАЯ ЯЗЫКОВАЯ
КАРТИНА МИРА**

(Русский язык сегодня. М., 2000)

Обычно под языковой картиной мира понимается отображение в фор-
мах языка устройства экстралингвистической действительности, что в свою
очередь проявляется в объеме значения и внутренней форме языковых
единиц. В целом представление о языковой картине мира носит статичес-
кий характер: изучаются значения слов и грамматических форм в языко-
вой системе так, как они представлены в словаре и грамматическом опи-
сании языка. Между тем такой подход недостаточен для того, чтобы
вскрыть специфическую реакцию носителей языка на внеязыковую дей-
ствительность, поскольку языковое видение мира проявляется и при фор-
мировании высказывания, то есть, в конечном счете, в способе построе-
ния актуального (речевого) языкового знака.

«Статическое» языковое членение следует дополнить динамическим
подходом, изучающим, какие стороны объективной действительности
имеет тенденцию отмечать в первую очередь говорящий на данном языке
при формировании высказывания.

* Разъединение образованности и нравственности воспринимается русским этни-
ческим сознанием как нарушение нормы (ср. просторечное инкриминирование а еще
в очках, а еще в шляпе).

** Некоторые примеры взяты из опубликованных работ автора. Переводы цитат-
ных примеров даются по опубликованным переводам.
В структуре высказывания различаются два основных аспекта: отра-
жение предметной ситуации («диктум») и отражение речевой ситуации
(«модус»).

Что касается предметной ситуации, то построение высказывания начи-
нается с отбора элементов данного фрагмента ситуации, идентифицирую-
щих признаков этих элементов и характера отношения между этими эле-
ментами. Говорящие на разных языках в силу лингвопсихологических
установок обращают внимание на различные элементы действительнос-
ти, в связи с чем при формировании каждого высказывания формируется
специфическая языковая картина мира. Можно отметить, в качестве при-
мера, следующие характерные для русского языка черты в сравнении, в ча-
стности, с французским.

При обозначении движения русский язык в большей степени фиксиру-
ет способ передвижения, чем французский, который ограничивается ука-
занием на направление движения. Например:

Листницкий пошел на второй этаж (Шолохов). Listnitski monta au premier.

Субъект совершил движение обычным темпом (пешком) и вместе
с тем в направлении наверх (на второй этаж). В русском высказывании
глагол отмечает только первый аспект движения (второй выражен пред-
логом), во французском — только второй («поднялся»). Таким образом,
говорящие на разных языках фиксируют в предикате различные при-
знаки, объективно присущие действию. Другой признак выражен вне
глагола либо остается совсем невыраженным и подсказывается самой
ситуацией.

Значительно чаще, ввиду наличия в русском языке разветвленной
системы приставочных глаголов, где основа показывает характер дей-
ствия, а префикс — направление или дополнительную характеристику,
в русском высказывании выражаются одновременно два значения (на-
правление и способ движения), тогда как во французском — только одно
из них.

Je vois venir a moi une femme (Merimee). Ко мне подходит какая-то
женщина.

Во французском глаголе отражено только одно свойство действия (на-
правление), в русском — два (направление и способ движения). <...>

Сравнение номинаций действия в предыдущих предложениях: venir —
прийти (а также приехать и т. п.) <.. .> показывает, что русский язык чаще
использует гипонимические номинации там, где французский удовлетворит-
ся гиперонимическими. Это касается слов разных частей речи. Например:

Nous fimes un bon repas (Merimee). Мы плотно пообедали.

Во французской фразе (букв. «Мы сделали хорошую еду») принятие
ПиЩи обозначается родовым термином, который указывает на любой при-
ем Пищи, независимо от времени дня (завтрак, обед, ужин), в то время как
в русской оно конкретизировано (пообедали). Во французском варианте
еда характеризуется самым общим определением (bon — хороший), в рус-
ском специфическим определением, относящимся к еде — плотно). <...>

В сфере метонимических отношений (т. е. отношений целого и его ча-
стей) говорящий по-русски использует обозначение целого во многих слу-
чаях, когда говорящий по-французски указывает на часть этого целого.

Русский язык чаще и с большей детализацией фиксирует звуковые
ощущения, в то время как во французском чаще используются при номи-
нации цветовые впечатления. Французский писатель Луи Арагон в своем
романе «Бланш, или Забвение», касаясь языковых проблем, писал:
«.. .Французский язык — язык без слуха [...]; какая бедность средств для
всего, что касается звука..., шума, пения, мелодии или неблагозвучия.
В этой области рядом с английским или русским языком он выглядит как
бедный родственник».

В речи при обозначении лиц русский язык относительно чаще пользу-
ется прямыми номинациями (имя собственное, например), тогда как, к при-
меру, французский шире прибегает к косвенным обозначениям (родствен-
ные и иные отношения, демографические признаки лица), даже если имя
собственное известно. Например:

Павел Петрович строго нахмурил брови, а Николай Петрович смутил-
ся (Тургенев). Paul Petrovitch from; a severement les sourcils; son frere se
troubla.

Второй персонаж обозначен по его родственному отношению с пер-
вым (его брат) не только потому, что ввиду отсутствия отчеств во фран-
цузском узусе русское имя для французского читателя кажется непривыч-
ным и громоздким, но также вследствие того, что косвенные обозначения,
указывающие на родственные отношения или социальные роли, во фран-
цузской речи отмечаются намного чаще. <...>

Специфические особенности функционирования языка проявляются
не только в отборе элементов при обозначении ситуации, но и в выборе
типа отношений между элементами ситуации, который определяет исполь-
зуемую общую модель предложения.

Так, отношение включения между обозначаемыми объектами в русской
речи часто представлено как отношение местоположения, а во француз-
ской —как отношение обладания.

Кроме лесов в Ревнах было еще одно таинственное место — река.
(Паустовский). Outre la foret, le Revnipossedait un autre objet de fascination,
sa riviere. <.. >

И в области использования частей речи, и в сфере членов предло-
жения <...> в русском языке формы более точно соответствуют содер-
жанию, в то время как французскому свойственен больший грамматиче-
ский метафоризм.
Что касается отражения речевой ситуации («модус»), то оно проявля-
ется прежде всего в использовании категорий предикативности, что так-
же отражает «видение мира», особенно в социальном плане. Рассмотрим
кратко особенности употребления в русском языке <...> коммуникатив-
ной целеустановки, ассертивности, <...> выявляемые в сопоставлении
с французским <.. >

При выражении косвенной коммуникативной целеустановки (вопроса
или приказания) русский язык сравнительно чаще использует прямые
формы (вопросительную и повелительную), тогда как французский при-
бегает к повествовательной форме, что выступает в данном случае как
непрямой способ выражения. Например:

— Ти seras prudent, il у a du verglas (букв. «Ты будешь осторожен»). —
Будь осторожен, на улице гололедица. Чтобы употребить будущее время
в русском высказывании, предпочтительно поставить его в вопроситель-
ную форму: «Ты будешь осторожен, да?»

Категория ассертивности включает две субкатегории: утверждение и от-
рицание. В ряде случаев говорящий может сделать между ними выбор,
особенно, если отрицание используется для выражения смягченной
просьбы. Такое смягчение иллокутивной силы высказывания по-русски
может передаваться вопросительно-отрицательной формой, тогда как во
французском — утвердительной. Например:

— Tu me pretes ta voiture? (букв. «Ты мне одалживаешь твою
машину?») — Ты не одолжишь мне свою машину?

В косвенных высказываниях подобного рода французский язык шире
использует, чем русский, немаркированную утвердительную форму, кото-
рой в русском языке может соответствовать отрицательная. <...>

В целом, формируя высказывание, говорящий по-русски проявляет
особое специфическое «видение мира». То, как люди видят мир, проявля-
ется не только в формах языка, но и в языковом поведении.

Для объяснения различий в языковой картине мира выдвигалось два
фактора: внешнеязыковой (эта специфика объяснялась особенностями
культуры, истории, характера соответствующего народа) и внутриязыко-
вой (особенности устройства и внутренние тенденции самого языка). Еще
в начале 30-х годов известный ученый В. И. Абаев говорил о языке как
идеологии и языке как технике, подчеркивая, что «идеология» часто пере-
ходит в «технику»: прежние смысловые культурно-значимые оппозиции
превращаются в формальные.

Внеязыковой фактор — внешний по отношению к языку и даже по от-
ношению к говорящим. Внутриязыковой — определяется свойствами языка
и произвольным коллективным выбором говорящих. Язык не может ото-
бражать все возможные противоположения и отличия объек-
тов действительности. Говорящие могут (по сути дела произвольно, как
коллективный носитель языка) фиксировать одни различия и игнориро-
вать другие. В ряде африканских языков нет лексического различия типа
русского идти / ехать. Это объясняется культурно-историческим факто-
ром. Вследствие особенностей почвы народы соответствующих регионов
не знали тяглового скота и колесного транспорта. Напротив, в этих язы-
ках детально дифференцируется способ переноски тяжестей («носить на
спине, на руке, на голове, на плече» и т. п., поскольку это были основные
способы транспортировки). Различие глаголов идти / ехать было в ла-
тинском (ire / vehere), но оно исчезло в романских языках (хотя может быть
передано иными способами). Отсутствие четкой лексической оппозиции
здесь не может быть объяснено историко-культурными причинами (колес-
ный транспорт все время существовал и продолжал развиваться). Можно
предположить, что глаголы ехать, везти перестали быть необходимыми
именно в силу развития колесного и вытеснения конного транспорта (мы
не будем останавливаться здесь на обосновании такой точки зрения), но
тогда почему оппозиция сохранилась в славянских и немецком языке, но
исчезла в английском? Видимо, здесь мы имеем дело с произвольной язы-
ковой избирательностью.

Имеется соблазн дать фактам расхождения внеязыковое, культурное
истолкование. Но сами носители языка предостерегают от этого. Напри-
мер, Арагон в приведенной выше цитате говорит о «глухоте» французско-
го языка, а не его носителей. Французский народ обладает богатой музы-
кальной культурой, народной и профессиональной. Но многие звуковые
впечатления не получили в языке дифференцирующих обозначений, на-
пример, «звук» и «звон», действие со звуком и без звука (ср. русское стук
и удар). С другой стороны, в этом языке сравнительно чаще как средство
дифференциации, да и в переносном смысле, используются слова, обозна-
чающие цветовые впечатления.

«Идеологические» истолкования языковой специфики, тем более, если
они увязываются с «национальным характером», нередко рискованны.
В русском языке часто используются разные типы предложений без глаго-
ла. Один зарубежный лингвист в шутку назвал это явление «языковой об-
ломовщиной», видя в нем нежелание говорящих утруждать себя подбо-
ром глагола с соответствующими грамматическими показателями, когда
смысл и так ясен (— Ты куда! — Я в институт, вместо: — Ты куда
идешь! — Я иду в институт; во французском языке, например, пропуск
глагола в этих случаях невозможен). Но дело здесь, конечно, не в «обло-
мовщине», а в языковой экономии, которая имеет место во всех языках,
но в каждом проявляется по-своему и на разных уровнях. Так, по-немец-
ки можно сказать j-m in der Mantel (auf die Beine) helfen (букв, «помочь
кому-л. в пальто, на ноги» помочь кому-л. надеть пальто (встать на ноги).
Пропуск глагола в русской фразе невозможен.
Языковая экономия может быть структурной, когда опускается слово,
как в приведенных русских и немецких фразах, и семантической, когда
употребляется немаркированная языковая форма с более простой семан-
тической структурой. Во многих рассмотренных выше случаях француз-
ский язык проявляет тенденцию к употреблению немаркированных, бо-
лее широких по значению форм: настоящего времени вместо прошедшего
или будущего, повествовательного предложения вместо вопросительно-
го или побудительного, утвердительного вместо отрицательного. Русский
язык относительно чаще использует маркированные формы. Отбор мар-
кированных форм с их дополнительными семами требует, по-видимому,
большего мыслительного усилия, чем немаркированных. Поэтому, если
следовать метафоре зарубежного русиста, можно сказать, что в этих слу-
чаях французский язык проявляет «языковую обломовщину», пользуясь
в разных ситуациях языковыми формами максимально простого семан-
тического состава.

Разумеется, можно попытаться объяснить склонность франкофонов
к употреблению форм настоящего времени особенностями французского
национального характера. И. Эренбург, хорошо знавший Францию и ее
народ, пишет в посвященной этой стране статье «О свойствах умеренного
климата»: «Я преклоняюсь перед [французской] преданностью каждому
часу, каждой минуте, которую можно определить и как беспечность, и как
настоящую мудрость». Можно заключить, француз психологически живет
преимущественно в настоящем. В России же люди больше думают, по-
видимому, о прошлом и будущем, и даже из двух считающихся традици-
онно российскими вопросов один относится к прошлому (Кто виноват?),
другой — к будущему (Что делать?).

Но можно расхождения в употреблении временных планов объяснить
и чисто грамматически. В специфике использования языковых форм мож-
но усматривать воздействие двух факторов, из которых один принадле-
жит русскому языку, другой — французскому. <.. .>

Национальная специфика языковой картины мира и языкового поведе-
ния может объясняться особенностями культуры народа, но также и струк-
турными особенностями языка. «Идеологические» факторы могут посте-
пенно преобразовываться в «технические».
ТЕКСТ 6

Н. В. Уфимцева
РУССКИЕ: ОПЫТ ЕЩЕ ОДНОГО САМОПОЗНАНИЯ
(Этнокультурная специфика языкового
сознания. М., 1997)

Зарождение концепции евразийства, получившей свое наиболее пол-
ное развитие в трудах Н. С. Трубецкого, а затем в творчестве Л. Н. Гу-
милева, можно, по мысли Н. И. Толстого, отнести к работе В. И. Ламан-
ского «Об историческом изучении греко-славянского мира в Европе»
(СПб., 1871), в которой он писал, что «деление Христианско-арийского
мира на восточный и западный, Греко-славянский и Романо-германский
основано на строгом различении их внутренних, существенных призна-
ков, географических, этнографических, религиозных, общественных, во-
обще, культурных особенностей». С позиции теории Л. Н. Гумилева эт-
носы («симфонические личности» Н. С. Трубецкого), помимо других
отличий, обязательно характеризуются отличающимися стереотипами по-
ведения. «Этносы — члены одного суперэтноса — не всегда похожи один
на другой, но всегда ближе друг к другу, чем к этносам других суперэт-
носов, как по ментальности, так и по поведению. Таковы этносы — нации
романо-германского мира: немцы, французы, итальянцы, поляки, чехи,
шведы и испанцы. Они — целостность по отношению к представителям
«мусульманского» мира: арабам, персам, тюркам, берберам и туарегам
или этносам Евразии: русским, татарам и якутам».

Истинный национализм, по мнению Н. С. Трубецкого и Л. Н. Гумиле-
ва, состоит не в заимствованиях у чужих этносов и в навязывании сосе-
дям своих навыков и представлений, а в самопознании. <...>

В основе формирования и функционирования этнического сознания
лежат как врожденные, так и приобретаемые в процессе социализации
факторы. Если мы примем определение культуры как системы сознания,
связанной с определенной этнической системой (Л. Н. Гумилев), то есте-
ственным будет рассматривать это этническое сознание в его языковой
форме как один из объектов, изучение которого может вскрыть особенно-
сти образа мира, присущего представителям того или иного этноса. <...>
Мы будем исходить из такого представления о культурном стереотипе, при
котором его можно отнести к классу значений, с которыми соотнесены
системы инвариантов, описывающих общие черты в видении мира пред-
ставителями одного и того же этноса.

Возможны различные способы выявления специфики образов созна-
ния носителей той или иной культуры. Среди экспериментальных иссле-
дований особое место занимают так называемые ассоциативные нормы.
Как правило ассоциативные нормы (или ассоциативные словари) являют-
ся результатами обработки массовых экспериментов, проводимых по ме-
тодике свободного ассоциативного эксперимента. Получаемое в результа-
те проведения такого эксперимента ассоциативное поле того или иного
слова-стимула — это не только фрагмент вербальной памяти человека,
но и фрагмент образа мира того или иного этноса, отраженного в созна-
нии «среднего» носителя той или иной культуры, его мотивов и оценок и,
следовательно, его культурных стереотипов.

Сознание или осознание чего-то — это всегда ограничение, придание
определенной формы тому или иному обобщению, которое стоит за сло-
вом. Как и какие формы та или иная культура накладывает на восприятие
окружающей действительности и помогают понять результаты массовых
ассоциативных экспериментов. <...>

Именно анализ материалов «Ассоциативного тезауруса современного
русского языка» (АТ) открывает перед нами, русскими, уникальную возмож-
ность познать самих себя в том современном состоянии нашей души или
образа мира, который в ней отражается, и решить, хотим ли мы оставаться
самими собой. Наиболее интересные материалы для анализа содержатся
в Книге 2 и 4 Ассоциативного тезауруса <.. .> в так называемых Обратных
словарях (РАС, книга 2, М., 1994, РАС, Книга 4, М., 1996), в которых анализ
результатов массовых ассоциативных экспериментов проделан по принци-
пу «от реакции к стимулу». Тем самым мы получаем возможность выявить
круг понятий, наиболее существенных для современного русского языково-
го сознания, т. е. для образа мира современных русских. Частично подоб-
ный анализ уже был проделан А. А. Залевской по материалам «Ассоциатив-
ного тезауруса английского языка» *, и ею было выделено 75 слов, которые
она назвала ядром лексикона и которые характеризуются значительно пре-
вышающим среднее для всей ассоциативно-вербальной сети числом связей
с разными единицами вербальной сети. А поскольку лучший способ познать
самого себя — это сравнить себя с другим, то мы также отобрали для ана-
лиза 75 слов, имеющих наибольшее число связей с разными единицами ас-
социативно-вербальной сети по результатам анализа первых двух этапов АТ.
Сравнить полученные для двух культур результаты можно обратившись к
табл. 1 и 2. <...>

Полученные нами данные по двум этапам АТ подтверждают выска-
занное А. А. Залевской предположение, что в состав ядра лексикона (тер-
мин А. А. Залевской) или, в нашей терминологии, ядра языкового созна-
ния, входит ограниченное количество единиц, и именно они и представляют
особый интерес для исследователя образа мира того или иного этноса.

* Kiss G., Armstrong С., Milroy R. The Associative Thesaurus of English. Edinburgh,
Таблица 1. Ядро русского языкового сознания

Ранг Ассо- циат Кол-во вызвав- ших его стимулов Ранг Ассо- циат Кол-во вызвав- ших его стимулов Ранг Ассо- циат Кол-во вызвав- ших его стимулов
1 человек 773 26 стол 259 50,5 солнце 199
2 дом 593 27 дорога 257 57,5 время 198
2 нет 560 28 мой 256 52,5 мальчик 198
4 хорошо 513 29 разговор 254 54 машина 196
5 жизнь 494 30,5 плохой 253 55 зеленый 191
6 плохо 465 30,5 идти 253 56,5 море 188
7 большой 453 32 мужчина 249 56,5 кино 188
8 ДРУГ 410 33 мир 248 58,5 муж 183
9 деньги 367 34 свет 246 58,5 нельзя 183
10 дурак 352 35 дерево 241 60 город 182
11 МНОГО 332 36 я 239 61 маленький 181
12 радость 300 37 долго 230 62 ответ 180
14,5 дело 299 38 парень 228 63 черный 178
14,5 думать 299 39 женщина 223 64 девушка 177
14,5 все 299 40 книга 223 65,5 боль 174
14,5 хороший 299 41 счастье 216 65,5 товарищ 174
17 день 290 42 красный 214 67 предмет 172
18,5 лес 289 43 вода 212 68,5 домой 171
18,5 любовь 289 44 очень 209 68,5 собака 171
20 работа 288 45 белый 208 70 НОЧЬ 171
21 говорить 287 46 далеко 207 71,5 вместе 166
22 быстро 279 47 старый 206 71,5 ничего 166'
23 жить 273 48 всегда 201 73 хлеб 164
24 есть 269 49 он 200 74 его 155 '
25 ребенок 267 50,5 сделать 199 75 путь 150

Обращает на себя внимание и тот факт, что количество слов, имеющих
1000 и более связей с другими элементами ассоциативной сети для анг-
лийского языка равно 2, а для русского языка этот порог сможет преодо-
леть только одно слово — человек, являющееся своеобразным центром
ассоциативной сети <...>

Перейдем теперь к анализу содержания ядра языкового сознания совре-
менных русских, которое в своем центре имеет ЧЕЛОВЕКА. И для совре-
менного русского — это человек родовой. Он хороший* (22), добрый (20),
разумный (17), умный (15), мудрый (2). Он гордый (6), красивый (5), сме-

* Полужирным шрифтом выделяются слова-стимулы, курсивом - слова-реакции.
Таблица 2. Ядро английского языкового сознания*

ранг Ассо- циат Кол-во вызвав- ших его стимулов Ранг Ассо- циат Кол-во вызвавш их его стимулов Ранг Ассо- циат Кол-во вызвав- ших его стимулов
1 те 1087 26 nice 483 51 dead 371
2 man 1071 27 red 477 52 ship 369
3 good 881 28 now 461 53 music 363
4 sex 847 29 hard 451 54 noise 360
5 no 805 30 white 450 55 cold 352
6 money 750 31 woman 445 56,5 women 351
7 yes 743 32 bed 432 56,5 you 351
8 nothing 713 33 school 431 58 men 345
9 work 686 34 help 427 59 happy 340
10 food 676 35 pain 426 60 drink 339
11 water 669 36 sea 425 61 head 337
12 people 664 37 dog 419 62 hair 336
13 time 630 38 never 415 63 great 333
14 life 629 39 of 413 64 tree 332
15 love 622 40 old 402 65 church 331
16 bad 615 41 book 401 66 fear 330
17 girl 581 42 paper 399 67 boy 328
18 up 565 43 down 398 68 horse 326
19 car 550 44 green 395 69 it 322
20 black 549 45 in 388 70,5 war 321
21 what 545 46 person 387 70,5 word 321
22 house 539 47,5 fir 37 72 fool 316
23 out 535 47,5 to 37 73 friend 311
24 death 518 49 rubbish 374 74 fat 309
25 home 501 50 light 373 75 fun 306

лый (3), надежный (2), сердечный (1), хотя может быть плохим (6), стран-
ным (2), трудным (2) к упрямым (2). Это человек дела (8), слова (5), долга
(2), труда (2), чести (1), хотя последние три понятия в русском языковом
сознании слабо связаны с понятием человека. Актуальной в сознании явля-
ется связь таких понятий, как человек — зверь (13), животное (12), обезь-
яна (10), с одной стороны, и человек — друг (10), брат (2), товарищ (1),
хотя последний ряд и менее актуален. Достаточно редко человек воспри-
нимается русскими как гражданин (4) и личность (4). И, наконец, чело-
век— это мужчина (4) и очень редко женщина (1). Присущая русскому

* Данные приводятся по работе А. А. Залевской [1981]. Ранги ассоциатам припи-
саны нами — Н. У.
менталитету своеобразная планетарность мышления выражается в том, что
человек соотносится с такими понятиями, как земля (8), космос (2), вселен-
ная (2). И лишь однажды человек соотносится с Богом (1). Человеком мож-
но быть (15), стать (7), остаться (2) и родиться (2), и человеку надо
дать (6), жить (3), помочь (3) и сказать (2).

По данным Обратного словаря [РАС-2] мы видим, что чаще всего вы-
зывают в качестве реакции слово человек стимулы, описывающие каче-
ства (прилагательные): серьезный (204), нужный (201), ничтожный (178),
деятельный (174), немногословный (163) и еще около 160 различных
качеств приписывается человеку. По данным Обратного словаря [РАС-2]
с человеком прежде всего ассоциируется лицо (12), имя (7), спина (6),
рука (5), фамилия (5), голова (4), сердце (4).

Второе по важности для образа мира современных русских понятие —
это ДОМ*. Дом встречается как реакция на 593 разных слова-стимула
(по сумме 1-го и 2-го этапов АТ). Дом прежде всего наш (112), ста-
рый (103), деревянный (87), открытый (19), тихий (5), с ним связано
ощущение защищенности: это крыша (45), кров (14), кровля (9), сте-
на (20), это семья (14), то место, где русский становится самим собой.
Дом — родной (64), мирный (20). Интересно, что в понятие «дома» для
русского входит и двор (19), и улица (19). Дом — это родители (15), семья
(14), отец (13), мама (10), мать (3), папа (3), бабушка (2), дети (2), сес-
тра (2), брат (1), муж (1). Наиболее типичные действия, которые связаны
с домом —это строить (83), оставить (28), покинуть (27), покидать (22),
сюда примыкают уйти (5), уходить (5), вернуться (20), приехать (13).
То, что кров, крыша весьма существенно в сознании современных рус-
ских связаны с понятием дома, подтверждает и такая ассоциативная пара,
как крыша дома (147), где в качестве стимула выступает слово крыша,
а наиболее распространенной реакцией является дома (147), а не случай-
ность по отношению к дому такого действия, как «вернуться» — устойчи-
вая связь стимула вернуться с реакцией домой (209). <...>

Очень важное место в образе мира современных русских занимает
понятие ДРУГ (встретилось в качестве реакции на 410 разных стиму-
лов по данным двух этапов АТ). Так какой же он? По данным Прямого
словаря (кн. 1) прежде всего верный (69), надежный (9), настоящий (9),
старый (4), верность (3), преданный (3), на всю жизнь (2), навеки (2),
навсегда (2), вечный (1), до гроба (1), до гробовой доски (1). Важными
характеристиками друга являются такие, как близкий (16), закадыч-
ный (8), любимый (4), сердечный (4), дорогой (2), бесценный, близкий
по духу, которого уважаю, родной, самый близкий человек (1). Есте-

* Анализ делается по статьям в Обратном словаре [РАС-2, РАС-4].
ственно, что такой друг — лучший (20), милый (12), единственный (9)
и родом этот друг из детства (33), детство (5). Такой друг — это моя
защита (1), помощь (1), счастье (1), тепло (1), не оставит в беде (1).
Друг — это товарищ (27) и брат (10), но весьма часто и собака (17).Оп-
позиция друг — враг (47), хотя и является весьма устойчивой в созна-
нии современных русских, однако в ассоциативном поле в целом пред-
ставлена весьма слабо: недруг (9), ложный (1), липовый (1), если не враг
(1), измена (1), или враг (1), ложный (1), хуже врага (1). Необыкновен-
ную важность друга в жизни русского человека подчеркивает тот факт,
что по данным словаря Н. И. Берсеневой, Л. А. Дубовской, И. Г. Ов-
чинниковой мы видим, что уже к 10 годам в образе мира детей, воспи-
танных в русской культуре, друг занимает очень важное место. Слово
друг находится в числе первых трех наиболее частых реакций на такие
слова-стимулы, как встретить — друга (70), встреча — с другом (32),
друг (28). Дорогой — друг (66), обещать — другу (22), товарищ —
друг (131), хороший — друг (66), простить — друга (42), изыскан-
ный (дети понимают слово изысканный как найденный)— друг (33),
звонить — другу (24). Необходимо отметить и такие пары, как инте-
ресный — друг (12), кричать — друга (8), друг (3), друзей (1), помо-
гать — другу (Т), слышать — друга (6), собака — друг (3), любить —
друга (4). Весьма показательным является и тот факт, что слово друг
(в разных падежных формах) встречается в этом словаре в качестве ре-
акции 568 раз на 33 слова-стимула из 70, предъявлявшихся детям в ас-
социативном эксперименте.

Если мы обратимся к Обратным словарям (кн. 2 и кн. 4), то увидим,
что чаще всего в качестве слова-реакции друг появляется на стимул на-
стоящий (215), лучший (156), верный (64), надежный (52). Со словом
друг чаще всего ассоциируются такие действия, как встретить (15), по-
мощь (8), разговаривать (6), доверять (4), помогать (3), поговорить (3).

Как присущую русским особенность необходимо отметить, что друг —
это чаще всего некто, не принадлежащий к моей семье. Это друг детства,
однокашник (6), одноклассник (17), а среди родственников — брат (14),
сестра (5), мама (3), отец (2), бабушка (1), дядя (1).

Как мы видим, русскому языковому сознанию присуща своеобразная
человеко-другоцентричность. Русский нуждается в другом, в человеке-
друге и готов воспринимать этого другого как хорошего, близкого себе.

С совершенно иной картиной мы сталкиваемся в образе мира совре-
менных англичан. Понятие FRIEND (друг) занимает 73 место в ядре их
языкового сознания (ср. 8 место у русских) и имеет совсем иную эмо-
циональную окраску. В прямом словаре friend прежде всего ассоциирует-
ся с врагом (enemy 22), противником (foe 19), затем следует девушка (girl 4)
и хороший (good 4). Реакция friend чаще всего появляется на стимул зна-
комство (acquaintance 68 + aquuaintance 67), товарищ (companion 67),
коллега (college 50), дружище (buddy 36), сосед (neighbor 36 + neigbour 33),
союзник (ally 35).

Весьма показательным для современного русского языкового сознания
является понятие ДЕНЬГИ (связано с 367 разными словами-стимулами по
данным двух первых этапов АТ). По мнению социологов, современных рус-
ских характеризует так называемое неэкономическое мышление. Если мы
проанализируем ассоциативное поле стимула деньги в первом томе РАС, то
эта социологическая характеристика получит вполне конкретное наполнение.
Так, в сознании русских деньги прежде всего большие (41), бешеные (14),
шальные (2), немалые (2), огромные (2). Деньги — это зло (9), грязь (4), гряз-
ные (4), дрянь (3), мусор (2); грязь, но без та никуда', мусор, но их не хвата-
ет; хлам, с одной стороны, и золото (12), счастье (5), жизнь (2), власть
и свобода (1), радость (1), свобода (1), с другой. Деньги нужны (11), не пах-
нут (8). Из 537 слов-реакций на стимул деньги только 9 реакций связаны
с понятием «работа»: заработанные (2), работа (2), зарабатывать (1), за-
работать (1), зарплата (1), трудовые (1). В русском сознании существует
образ живых (1) денег, которые текут (1) как вода (1). Если мы обратимся
к данным Обратных словарей (кн. 2 и кн. 4), то увидим, что наиболее типич-
ное действие, совершаемое русскими с деньгами, — это тратить (259), за-
тем платить (142), считать (11), получать (109), получить (54), ото-
брать (51), делать (27), брать (22), отнять (20), требовать (17), менять (22).
Интересно отметить и тот факт, что в качестве реакции на слово вор деньги
встречаются 5 раз, а на слово рабочий только один раз. По данным Обратно-
го словаря (кн. 4) наиболее распространенной реалией, с которой в сознании
русских связаны деньги, — это кошелек (24) и время (13). На последний факт
необходимо обратить особое внимание.

А теперь посмотрим, как выглядит явно экономическое мышление
англичан. В статье Прямого словаря Киша деньги (money) ассоции-
руются прежде всего с мешками (bags 7), наличными деньгами (cash
7), золотом (gold 6), богатством (wealth 5). Статья же в обратном
словаре показывает, что чаще всего деньги в сознании англичан свя-
заны с кошельком (purse 71), копилкой (Piggy bank 51), банками
(banks 34), сундуком (coffer 23). Деньги — это финансы (finance 61),
пособие (allowance 52), сбережение, экономия (saving 41), расходы
(expenses 39), счета (accounts 38), взятка (bribe 37), плата
(payment 36), вознаграждение (reward 36), жалование (salary 32),
зарплата (wages 32), гонорар (fee 31), сумма, количество
(amount 30), долги (debts 30), выгода (profit 19), счета (bills 28), долг
(debt 23)... Англичане, как и русские, любят деньги тратить (spend 53),
однако на этом сходство и кончается, поскольку не менее сильно ан-
гличане стремятся деньги зарабатывать (tarn 49), вкладывать
(invest 49), обналичивать (cash 48), возвращать (return 47), опять
вкладывать (fund 45), давать (grant 44), откладывать, экономить
(save 24), (грабить/ограбление (loot 28)). С деньгами имеют дело бух-
галтер (accountant) (28), миллионер (38)... Деньги бывают причи-
тающиеся (owing 37), оплачиваемые (paid 31), унаследованные
(inherited 21)... Деньги могут обесцениваться (devalue 22)... Даже та-
кой неполный анализ образа ДЕНЕГ в сознании англичан показывает
разительное несходство его с тем, что мы имеем в сознании современ-
ных русских*. Деньги для нас, русских, важны не менее, чем для англи-
чан (4 место в ядре языкового сознания у англичан и 5 — у русских),
но по своей сути образ денег в русском сознании — это карикатура на об-
раз денег, который мы имеем в сознании англичан. И как тут не вспом-
нить Н. С. Трубецкого, который писал, что «последствия европеизации на-
столько тяжелы и ужасны, что европеизацию приходится считать не благом,
азлом». Можно с уверенностью предположить, что высокий рейтинг де-
нег в сознании современных русских и есть один из результатов этой са-
мой трехсотлетней (со времен Петра I) европеизации, а карикатурный ха-
рактер этого образа по сравнению с европейским оригиналом говорит о той
«пользе», которую имеет для русских этот процесс. <...>

К женщине в обыденном сознании русских, по сравнению с мужчи-
ной, предъявляются иные требования, да и роль этого понятия в ядре
языкового сознания значительно меньше (встретилось в качестве реак-
ции на 223 разных слова-стимула по данным двух этапов АТ). Так, са-
мое распространенное качество, которое приписывается женщине — это
красивая (66) + красота (2) + красавица (2). Сюда же можно отнести
такие характеристики, как привлекательная (6), интересная (5), обая-
тельная (4), прекрасна (3), прекрасная (3), симпатичная (3). Наиболее
распространенная социальная роль женщины, закрепленная в обыден-
ном сознании, — это мать (36) и в значительно меньшей степени
жена (6). Вспомним, что еще Н. Бердяев отмечал, что для русского «ос-
новная категория — материнство». Предполагается, что женщина не-
сколько чаще, чем мужчина, должна быть умной (8) и, более того, муд-
рой (4), иногда у нее может быть душа (2) и даже святость (2). Женщина
должна быть доброй (7), нежной (1). Она великолепная, идеальная, изу-
мительная, ослепительная и вредная, легкомысленная, отчаянная, ро-
ковая, падшая одновременно. Как показано в нашей работе [1995], та-
кие качества, как нежный и ласковый, закреплены в русском языковом
сознании только за женщиной, а точнее — за ее руками и глазами. <...>

А теперь перейдем к цветовым предпочтениям русских и англичан.
Наиболее распространенным и употребляемым цветом для русского язы-

* Перевод наш — Н. У.
кового сознания является красный (встретилось в качестве реакции на
214 разных слов-стимулов по данным двух этапов АТ). Вторым по упот-
ребляемости является белый (встречается в качестве реакции на 208 раз-
ных слов-стимулов). Практически они равноправны в русском языковом
сознании и, более того, связаны между собой, ибо когда в качестве слова-
стимула выступает белый, то красный встречается в качестве реакции 7 раз.
Уместно будет здесь вспомнить, что сочетание этих двух цветов именно
как «белое-красное» весьма распространено в русской княжеской гераль-
дике, в вышивках, росписях, национальных костюмах. <...>

В английском же языковом сознании наиболее распространенным яв-
ляется черный цвет (встретилось в качестве реакции на 549 разных слов-
стимулов), затем следует красный (встретилось в качестве реакции на 477
разных слов-стимулов). В целом в ядре русского языкового сознания цве-
та располагаются в такой последовательности: красный, белый, зеленый,
черный, а в английском: black, red, white, green. Поразительным, на наш
взгляд, является тот факт, что и в русском, и в английском образах мира
существенными являются одни и те же четыре цвета. Единственное, но
очень важное отличие это позиция черного цвета — в конце данного цве-
тового ряда у русских и в начале — у англичан. Необходимо также отме-
тить большую важность для английского языкового сознания цветовой
характеристики, чем для русского. <...>

Интересно посмотреть, с чем связан черный цвет в языковом сознании
русских. Сразу необходимо отметить, что этот цвет достаточно сильно эмо-
ционально окрашен. Так, черным может быть день (40) и кофе (40), хлеб (9).
Черный день открывает такой смысловой ряд: черный человек (5), глаз (3),
дьявол (2), черт (2), злодейка (1), маг (1). Сюда же можно отнести и наибо-
лее устойчивые сочетания: черный кот (72), черный ворон (23). К такому
«осмыслению» черного цвета можно отнести и определения: страшный (3),
мрачный (2), злой (1), плохой (1), тяжелый (1), угрюмый (1), а также мрак (2),
ужас (1), страх (1). Связан черный цвет непредставлением о смерти:
горе (1), гроб(1), траур (1), смерть (1).Черный — это пмонах (У),ряса (1),
цвет мудрости (1). В противоположность белому дню, черный связывает-
ся с представлением о ночи (5) и вечере (2). И если белый в сознании рус-
ских ассоциируется прежде всего с ощущением холодной чистоты, непо-
рочности, а эталоном белого цвета является снег, то черный воспринимается
не только как цвет конкретного предмета, но и как нечто связанное со злой
силой, вызывающей страх и грозящей опасностью. <...>

Самая частая характеристика, которую дают русские предметам окружа-
ющего мира — это БОЛЬШОЙ (встретилось в качестве реакции на 453 раз-
ных слова-стимула по данным двух этапов АТ). И прежде всего большим
для современного русского видятся дом (41), друг (23), человек (22), дурак (13),
стол (7). Если мы обратимся к Таблице 1, то увидим, что именно эти реалии
принадлежат к числу наиболее существенных для обыденного сознания со-
временных русских. <.. .>

Ну и, конечно, невозможно обойти вниманием так называемый русский
коллективизм. В ядре языкового сознания с ним можно связать две едини-
цы: ВСЕ и ВМЕСТЕ, и эти понятия оказываются очень сильно друг с дру-
гом связанными. Наиболее частотная реакция на стимул все — вместе (48),
мы (30) и люди (30). Все — это, с одной стороны, друзья (4), а с другой, —
дураки (4). Если же мы обратимся к ассоциативному полю слова вместе,
то увидим, что самая частотная реакция — это со всеми (32) + все (12),
с другом (19) + друзья (7) + с друзьями (5); семья (6) + с семьей (3). Вместе
русским весело (25), дружно (10), легче (3), хорошо (2). И вместе русским
веселей жить (17), идти (15), быть (11) и лишь затем делать (2), рабо-
тать (2). Таким образом, русский коллективизм касается прежде всего
семьи и друзей, т. е. ближайшего окружения. <...>

В русском языковом сознании движение идет от общего (человек ро-
довой) к конкретным его проявлениям, а в английском — наоборот от части
те (я) — теп (мужчина) к целому people (люди). <...>

В русском языковом сознании наиболее важными реалиями являются:
дом, жизнь, друг, деньги, радость, дело <...>, а для английского sex, money,
work, food, water, time <...> Наиболее распространенные оценки — хоро-
шо, плохо, много, быстро, далеко, а наиболее распространенные качества:
большой, хороший, плохой, старый, а для английского good, nothing, bad,
now, never, down, happy, great. Типичными же действиями для русских
являются: думать, говорить, жить, идти, сделать <...>

Вообще стремление все оценить, приписать всему определенное каче-
ство — это неотъемлемое свойство русского менталитета, отражающееся
и в языковом сознании, и в коммуникативном поведении русских. <.. >

Подводя итог нашему первому и достаточно поверхностному сравне-
нию языкового сознания русских и англичан можно сказать, что за вне-
шним сходством формальной структуры ядра языкового сознания русских
и англичан стоят совершенно разные образы мира. И если английское
языковое сознание является сознанием прежде всего социального суще-
ства, направленного на внешний мир, и демонстрирует нам те самые не-
обходимые для успешной рыночной экономики особенности протестант-
ского образа мира, вполне логичного и законченного в самом себе, то образ
мира современных русских имеет совершенно другую направленность,
хотя естественная, присущая ему логичность и нарушена внедрением в него
только потребительской функции денег.

Русское языковое сознание направлено и на себя, и на другого, в кото-
ром оно видит прежде всего друга, хорошего человека. Можно сказать,
что сознание русских — это сознание «другоцентрическое». Русские жи-
вут как бы по оси я - он и во внутреннем пространстве. Русский — это
скорее человек думающий и/или говорящий, и все оценивающий. <...>
Вопросы и задания к разделу 1

1. Назовите признаки слова как основной единицы языка и раскройте
их на конкретных примерах. Какие функции выполняет слово в языке?

2. Определите термины «лексема», «семема», «лексико-семантический
вариант слова».

3. В чем заключается проблема отдельности и проблема тождества
слова?

4. На основе каких признаков выделяет В. В. Виноградов структурно-
семантические типы слов?

5. Сколько лексем в следующем четверостишии Б. Пастернака? К ка-
ким структурно-семантическим типам слов они относятся?

О, знал бы я, что так бывает,
Когда пускался на дебют,
Что строчки с кровью — убивают,
Нахлынут горлом и убьют!

1. Почему слово можно считать элементом культуры? На какие свой-
ства слова опирается это положение?

2. Раскройте содержание понятий «языковая картина мира», «менталь-
ность», «концепт». Соотнесите их с конкретными языковыми примерами.
_________РАЗДЕЛ 2________

ЛЕКСИЧЕСКОЕ ЗНАЧЕНИЕ СЛОВА

Предтекстовые задания

1. Сделайте морфемный анализ слов: членораздельный, противоречит, однолеток,
однозвучность, малодоступный, шаровидность.

2. К данным словам приведите однокоренные: разуметь, гнездиться, разъяснение,
недоумение, сродство, означаемое.

3. Объясните значение слов и словосочетания: дупло, препарат, верстак, плуг, бо-
розда, верстовой столб, мостовая, ярмо, оболочка, соха.

ТЕКСТ 1

А. А. Потебня

ИЗ ЗАПИСОК ПО РУССКОЙ ГРАММАТИКЕ

(Т. 1—2. М., 1958)

ВВЕДЕНИЕ

I. Что такое слово

Что такое слово? Определение отдельного слова как единства члено-
раздельного звука и значения, по-видимому, противоречит обычному утвер-
ждению, что «одно и то же слово не только в различные времена или
по различным наречиям одного и того же языка», но и в одном и том же
наречии в определенный период «имеет различные значения» [Буслаев].

Говоря так, представляем слово независимым от его значений, т. е. под
словом разумеем лишь звук, причем единство звука и значения будет не
более единства дупла и птиц, которые в нем гнездятся. Между тем, члено-
раздельного звука без значения не называем словом. Такой звук есть ис-
кусственный фонетический препарат, а не слово.

Для разъяснения этого и подобных недоумений полезно иметь пе-
ред глазами хоть небольшой отрывок истории слова. Вот, например, что
Мы знаем о слове верста. Прежде всего оно не заимствовано ни из гот-
ского, где rasta, milliare [Срезневский], ни откуда бы то ни было. Да-
лее, оно не имеет ничего общего со взятыми из немецкого верстать
(сущ., ж.), верстак, польского warsztat, литовского warksztotas. При нем
стоит верс-тва, несмотря на различие в суффиксах, не представляю-
щее заметных отличий в значениях. Перед суф. -та и -тва С — из Т,
что делает возможным сродство с верт-етъ. Что это сродство действи-
тельно существует, в этом убеждает сравнение с литовским и латинс-
ким. Литов, wars-ta-s (м. р.) — собственно поворот (плуга), длина бо-
розды, проведши которую плуг поворачивают, мера расстояния,
<...> в верста находим следующие значения: а) из предполагаемого
«поворот плуга» — борозда, сохраненное в сербском (врста), б) обык-
новенная, впрочем, различная в разных местах длина борозды стано-
вится путевою мерою (напр., Новг. лет., 1, 14 под 1168 г.: «воротишася
отъ города за 30 верстъ»); <...> Потт предполагает, что в основании рус.
верста в этом значении лежит представление равных пространств,
обозначаемых столбами. <...> Значение меры в верста, конечно, древ-
нее этого времени, когда стали ставиться верстовые столбы, в) рус.
верста, верзила, высокорослый человек (презрительно) — не непре-
менно от значения «верстовой столб», а и от меры пути. <...> г) рус.
верста, верстовой столб <...> получает значение версты, как предела
нивы, д) от значения борозды, как прямой, длинной, — верста, ряд пред-
метов по прямой линии, напр., кирпичей в стене, камней в мостовой.
<...> е) от значения борозды, как идущей рядом с другою и равной с нею,
ст.-рус. и ст.-сл. вьрста, връста и соврем, верста, пара, ровня; «божь-
ствьная и свЪтозарьная върста Борисе и Глгьбе» (до 1163 года Срезн.,
Пам. рус. п.; там же «Борисе и ГлЪбе мученика святая и супруга» (пара,
как пара волов в ярме)). Отсюда вр. верстать, ровнять, ж) от значения
версты, как длины (пройденной), согласно с обычным представлением
времени пространством и жизни путем, идет ст.-рус. и ст.-слав. вьрста,
врьста, возраст («отъ млады вьрсты», «юнъ верстою»). Съвьрстьникъ
(срб. врсник) — имеющий одну версту с другим, однолеток и в этом
смысле ровня, и, как жена, муж называются ровнею, так в следующем
съвьрстьниця, жена: «мужи плакахуся съверьстниць своихъ»
(Ип. л., 200). Из этих значений не менее 3-4 живет в одно время в рус-
ском языке <...> Совершенно случайно, что они не сохранились все.
Итак, слово верста, по-видимому, многознаменательно; но таково оно
лишь в том виде, в каком является в словаре. Между тем действитель-
ная жизнь его и всякого другого слова совершается в речи. Говоря «пять
верст», я разумею под «верст» не ряд, не возраст и пр., а только меру
расстояния. Слово в речи каждый раз соответствует одному акту мыс-
ли, а не нескольким, т. е. каждый раз, как произносится или понимает-
ся, имеет не более одного значения. Сравнивая отдельный акт речи «пять
верст», «отъ млады вьрсты» и т. п. и отвлекая общее, находимое в этих
актах, мы должны считать это общее лишь сокращением, а не неизмен-
ною субстанцией, окруженною изменчивыми признаками. В действи-
тельности не только верста=500 саженей есть слово отдельное и от-
личное от верста=возраст, eepcma=uapa, но и верста в одном из этих
значений есть иное слово, чем версты, версте и т. д. в том же лекси-
ческом значении, т. е. малейшее изменение в значении слова делает его
другим словом. Таким образом, пользуясь выражением «многозначность
слова», как множеством других неточных выражений, сделаем это
выражение безвредным для точности мысли, если будем знать, что
на деле есть только однозвучность различных слов, то есть то свойство,
что различные слова могут иметь одни и те же звуки. Однозвучность
эта частью оправдывается единством происхождения слов, частью же
происходит от уравнивающего действия звуковых стремлений языка,
действия, в общем имеющего психологическое основание, но незави-
симого от особенности значения слова. <...>

Откуда бы ни происходила родственная связь однозвучных слов, слова
эти относятся друг к другу, как предыдущие и последующие. Без первых
не были бы возможны последние. Обыкновенно это называют развитием
значений слова из одного основного значения, но, согласно со
сказанным выше, собственно это можно назвать только появлением ц е-
л о г о с л о в а, т. е. соединения членораздельного звука и одного
значения, из слова предыдущего.

II. Представление и значение

Когда говорим, что А значит или означает Б, напр., когда, видя издали
дым, заключаем: значит, там горит огонь; то мы познаем Б посредством А.
А есть знак Б, Б есть означаемое этим знаком, или его значение. Знак
важен для нас не сам по себе, а потому, что, будучи доступнее означаемо-
го, служит средством приблизить к себе это последнее, которое и есть
настоящая цель нашей мысли. Означаемое есть всегда нечто отдаленное,
скрытое, трудно познаваемое сравнительно со знаком.

Понятно, что функции знака и значения не раз навсегда связаны с из-
вестными сочетаниями восприятий и что бывшее прежде значением в свою
очередь становится знаком другого значения.

В слове также совершается акт познания. Оно значит нечто, т. е.,
кроме значения, должно иметь и знак. Хотя для слова звук так необхо-
дим, что без него смысл слова был бы для нас недоступен, но он ука-
зывает на значение не сам по себе, а потому, что прежде имел другое
значение. Звук верста означает меру долготы, потому что прежде озна-
чал борозду; он значит «борозда», потому что прежде значил «поворот
плуга», и так далее до тех пор, пока не остановимся на малодоступных
исследованию зачатках слова. Поэтому звук в слове не есть знак, а лишь
оболочка, или форма знака; это т. ск. знак знака, так что в слове
не два элемента, как можно заключить из вышеприведенного опреде-
ления слова как единства звука и значения, а три. Для знака в данном
слове необходимо значение предыдущего слова, но знак не тождествен
с этим значением; иначе данное слово, сверх своего значения, заклю-
чало бы и все предыдущие значения.

Я указываю начинающему говорить ребенку на круглый матовый кол-
пак лампы и спрашиваю: «Что это такое?» Ребенок много раз видал эту
вещь, но не обращал на нее внимания. Он ее не знает, так как сами по себе
следы впечатлений не составляют знания. Я хочу не столько того, чтобы
он дополнил впечатления новыми, сколько того, чтобы он объединил преж-
ние и привел их в связь со своим запасом сознанных и приведенных в по-
рядок впечатлений. На мой вопрос он отвечает: «Арбузик». Тут произош-
ло познание посредством наименования, сравнение познаваемого
с прежде познанным. Смысл ответа таков: то, что я вижу, сходно
с арбузом. Назвавши белый стеклянный шар арбузом, ребенок не думал
приписывать этому шару зеленого цвета коры, красной середки с таким-
то узором жилок, сладкого вкуса; между тем под арбузом в смысле плода
он разумел и эти признаки. Из значения прежнего слова в новое вошел
только один признак, именно шаровидность. Этот признак и есть знак
значения этого слова. Здесь мы можем назвать знаки иначе: он есть
общее между двумя сравниваемыми сложными
мысленными единицами, или основание сравнения,
tertium comparationis в слове.

Так и в прежде приведенных примерах: кто говорит «верста» в значе-
нии ли определенной меры длины, или в значении ряда или пары, тот
не думает в это время о борозде, проведенной по полю плугом или сохою,
парою волов или лошадью, а берет из этого значения каждый раз лишь
по одному признаку: длину, прямизну, параллельность. Одно значение
слова вследствие своей сложности может послужить источником несколь-
ким знакам, т. е. нескольким другим словам. Итак, знак по отношению
к значению предыдущего слова есть лишь указание, отношение к этому
значению, а не воспроизведение его. Согласно с этим не следует смеши-
вать знака в слове с тем, что обыкновенно называют собственным зна-
чением слова, противопоставляемым значению переносному*. Собствен-
ное значение слова есть все значение предыдущего слова по отношению
к последующему, а где не требуется особенной точности — даже совокуп-

* «Между многими значениями одного и того же слова отличаем такое, которое,
по нашим понятиям, кажется нам собственным, а остальные переносными; напр., в бе-
лый значение цвета называем собственным (напр., белая бумага), а значение света
переносным (напр., белый день, белый свет)». Буслаев, Гр., §143.
ность нескольких предыдущих значений по отношению к нескольким по-
следующим. <...> В том, что мы относительно называем собственным
и что, в свою очередь, есть переносное по отношению к своему предше-
ствующему, может быть несколько признаков, между тем как в знаке
только один. <...> Так как в данном слове, рассматриваемом как действи-
тельное явление, а не отвлечение, находим всегда только одно значение,
то, не применяясь к принятой терминологии, а видоизменяя ее по-свое-
му, мы не можем говорить ни о собственном, ни о переносном значении
данного слова: предыдущее значение есть для нас значение не только
слова, которое рассматриваем, а другого. Каждое значение слова есть соб-
ственное, и в то же время каждое, в пределах нашего наблюдения, — про-
изводное, хотя бы то, от которого произведено, и было бы нам неизвест-
но. И с другой стороны, по отношению к значению последующего слова
знак есть только указание. Он только намекает на это значение, дает воз-
можность в случае надобности остановиться на нем и постепенно приве-
сти его в сознание, но позволяет и не останавливаться.

Знак в слове есть необходимая (для быстроты мысли и для расшире-
ния сознания) замена соответствующего образа или понятия; он есть
представитель того или другого в текущих делах мысли, а потому
называется представлением. Этого значения слова представ-
ление, значения, имеющего особенную важность для языкознания и обя-
занного своим происхождением наблюдению над языком, не следует сме-
шивать с другим, более известным и менее определенным, по которому
представление есть то же, что восприятие или чувственный образ, во вся-
ком случае — совокупность признаков. В таком значении употребляет
слово представление и Буслаев: «отдельным словом означаются
представления и понятия». В том смысле, <...> представление не может
быть означаемым: оно только означающее.

Представление, тождественное с основанием сравнения в слове или
знаком, составляет непременную стихию возникающего слова;
но для дальнейшей жизни слова оно не необходимо. Как известно, есть много
слов, связь коих с предыдущими не только не чувствуется говорящим, но
неизвестна и науке. Почему, напр., рыба названа рыбой, или иначе говоря:
как представляется рыба в этом слове? Значение здесь непосредственно при-
мыкает к звуку, так что кажется, будто связь между ними произвольна. Го-
ворят, что представление здесь есть, но оно совершенно пусто [бессодержа-
тельно]. <...> Кажется, однако, что таким образом лишь напрасно затемняется
значение термина «представлени е». В слове рыба содержание не пред-
ставляется никак, а потому представления в нем вовсе нет, оно потеряно.
Значение имеет здесь только внешний знак, т. е. звук. <...>

Что такое «значение слова»? Очевидно, языкознание, не уклоняясь
°т достижения своих целей, рассматривает значение слов только до из-
вестного предела. Так как говорится о всевозможных вещах, то без упо-
мянутого ограничения языкознание заключало бы в себе, кроме своего
неоспоримого содержания, о котором не судит никакая другая наука,
еще содержание всех прочих наук. Напр., говоря о значении слова
дерево, мы должны бы перейти в область ботаники, а по поводу слова
причина или причинного союза — трактовать о причинности в мире.
Но дело в том, что под значением слова вообще разумеются две раз-
личные вещи, из коих одну, подлежащую ведению языкознания, назо-
вем ближайшим, другую, составляющую предмет других наук, —
дальнейшим значением слова. Только одно ближайшее
значение составляет действительное содержание мысли во время про-
изнесения слова. Когда я говорю «сижу за столом», я не имею в мысли
совокупности раздельных признаков сидения, стола, простран-
ственного отношения з а и пр. Такая совокупность, или понятие,
может быть передумана лишь в течение ряда мгновений, посредством
ряда умственных усилий и для выражения своего потребует много слов.
Я не имею при этом в мысли и живого образа себя в сидячем положе-
нии и стола, образа, подобного тому, какой мы получаем, напр., когда,
закрывши глаза, стараемся мысленно изобразить себе черты знакомо-
го лица. Несмотря на отсутствие во мне полноты содержания, свой-
ственной понятию и образу, речь моя понятна, потому что в ней есть
определение места и мысли, где искать этой полноты, определение,
достаточно точное для того, чтобы не смешать искомого с другим. Такое
определение достигается первоначально посредством представления,
а затем и без него, одним звуком. Пустота ближайшего значения, срав-
нительно с содержанием соответствующего образа и понятия, служит
основанием тому, что слово называется формою мысли.

Ближайшее значение слова, одно только составляющее предмет язы-
кознания, формально вовсе не в том смысле, в каком известные языки, в от-
личие от других, называются формальными, различающими вещественное
и грамматическое содержание. Формальность, о которой здесь речь, свой-
ственна всем языкам, все равно, имеют ли они грамматические формы или
нет. Ближайшее, или формальное, значение слов, вместе с представлением,
делает возможным то, что говорящий и слушающий понимают друг друга.
В говорящем и слушающем чувственные восприятия различны в силу раз-
личия органов чувств, ограничиваемого лишь родовым сходством между
людьми. Еще более различны в них комбинации этих восприятий, так что
когда один говорит, напр., «это неклен» (дерево), то для другого веществен-
ное значение этих слов совсем иное. Оба они думают при этом о различных
вещах, но так, что мысли их имеют общую точку соприкосновения: пред-
ставление (если оно есть) и формальное значение слова. Для обоих в при-
веденном примере отрицательная частица имеет одинаковый смысл, имен-
но такой, какой в отрицательных сравнениях: это — клен, но в то же время
и не клен, т. е. не обыкновенный клен и не черноклен. Для обоих словом
неклен назначено для татарского клена одно и то же место в мысли подле
обыкновенного клена и черноклена, но в каждом это место заполнено раз-
лично. Общее между говорящим и слушающим условлено их принадлеж-
ностью к одному и тому же народу. Другими словами: ближайшее значение
слова народно, между тем дальнейшее, у каждого различное по каче-
ству и количеству элементов, — л и ч н о. Из личного понимания возника-
ет высшая объективность мысли, научная, но не иначе, как при посредстве
народного понимания, т. е. языка и средств, создание коих условлено суще-
ствованием языка. Таким образом, область языкознания народно-субъектив-
на. Она соприкасается, с одной стороны, с областью чисто личной, инди-
видуально-субъективной мысли, с другой — с мыслью научной,
представляющей наибольшую в данное время степень объективности.

Впервые опубликовано в 1874 г.

Послетекстовые задания

1. Объясните разницу в семантике слов; восприятие, представление, впечатление.
Укажите, от каких глаголов они образованы, и составьте с ними предложения.

2. Приведите видовые пары с данными глаголами и укажите их управление: обра-
щать (внимание), составлять, дополнить, объединить, приписывать, смешивать, от-
влечь, намекать, примыкать, уклоняться, изобразить, соприкасаться.

3. Вспомните, что называется прямым и переносным значением слова.

4. Ответьте на вопросы:

1) Как связаны в слове звучание и значение?

2) Что такое ближайшее и дальнейшее значение слова?

3) Как соотносятся между собой понятия «представление» и «значение»?

ТЕКСТ 8

Л. С. Ковтун

СООТНОШЕНИЕ ЭСТЕТИЧЕСКОГО И ЛОГИЧЕСКОГО
КОМПОНЕНТОВ В ЛЕКСИЧЕСКОЙ НОМИНАЦИИ

(Языковая номинация (Общие вопросы). М., /977)

В логике и философии определился двусторонний подход к поня-
тию: понятие выступает как синтез знаний о том или ином классе пред-
метов или явлений, но может быть представлено и в виде дефиниции
существенных признаков этого класса. «Дефиниция необходима тогда,
когда требуется определить понятие, т. е. установить его предел, гра-
ницы, позволяющие отличить его от других связанных с ним понятий.
$ этом случае выделяют в объекте, отображенном в понятии, одни
существенные признаки и временно берут их изолированно от всего
остального знания, содержащегося в понятии» [Н. И. Кондаков]. Этот
двусторонний подход к понятию принципиально важен для теории сло-
весного значения.

Стремление рассмотреть понятие в двух аспектах присуще не только
логикам, но и лингвистам, пришедшим к постановке указанного вопро-
са путем анализа слова, так как именно слово закрепляет и выражает по-
нятие, являясь специфически человеческим способом отражения действи-
тельности. Сказанное в первую очередь относится к концепции
С. Д. Кацнельсона, направленной на объяснение природы лексического
значения, а также основ, на которых базируются языковые контакты, зиж-
дется функционирование языка. Согласно этой трактовке понятие имеет
две части, две стороны, одна из них формальная, — это «тот минимум
наиболее общих и в то же время наиболее характерных отличительных
признаков, которые необходимы для выделения и распознавания пред-
мета», другая — содержательная. В этой части понятия стремятся охва-
тить предмет во всех связях и опосредованиях. В значениях слов объек-
тивируются формальные понятия. Содержательные пребывают
в «свернутом» виде, и «без нужды мы не обращаемся к ним», так как нет
необходимости при каждом упоминании предмета «мобилизовать весь
наш запас сведений о нем». Автор ссылается на суждения Н. Г. Черны-
шевского и А. А. Потебни.

Диалектический характер связи слова с понятием выявлен Потебней,
указавшим, что ближайшее, или формальное значение «делает возможным
то, что говорящий и слушающий понимают друг друга». Общее между
ними «условлено их принадлежностью к одному и тому же народу. Дру-
гими словами: ближайшее значение слова народно, между тем даль-
нейшее, у каждого различное по качеству и количеству элементов, —
л и ч н о. Из личного понимания возникает высшая объективность мысли,
научная, но не иначе, как при посредстве народного понимания, т. е. язы-
ка и средств, создание коих условлено существованием языка».

«Вообще говоря, все понятия “личны”, — углубляет процитированное
суждение С. Д. Кацнельсон, — в том смысле, что мышление реально су-
ществует только как развивающееся мышление бесчисленных индивидов
прошлого, настоящего и будущего, и все понятия социальны, так как они
возникают и развиваются в обществе, будучи обусловлены практической
деятельностью общественно организованных людей».

Но если значение слова объективирует лишь «формальную часть» по-
нятия, то связано ли со словом названное его содержательной частью?
Отвечая на этот вопрос положительно, С. Д. Кацнельсон указывает, что
функция слова при этом существенно меняется. «Чтобы воспроизвести то,
что скрывается в глубине за формальным понятием, одного слова уже
недостаточно». «Единственный способ выразить такое понятие — это
развернуть его в словесный текст». Такое развертывание, по мнению ав-
тора, отражает глубинные процессы в «механизме» мышления. «Словес-
ная экспликация понятия это теперь могущественное средство актуализа-
ции элементов индивидуального опыта и знания, их “переброски” из
“второго эшелона” на “передний край” сознания».

Логики возражают против некоторых положений в такой трактовке
понятия. Неточность усматривается в том, что ни в определении назван-
ного формальным понятием, ни в определении названного содержатель-
ным понятием не говорится об отображении существенных признаков, «что
является главным в определении понятия». Вызывает принципиальное
несогласие также и то, что единое понятие как бы расчленяется при этом
на два: «формальное» и «содержательное»*. Между тем первое из них «есть
по существу дефиниция понятия», а второе — «понятие как система зна-
ний, т. е. совокупность суждений, ядром которой являются суждения о су-
щественных признаках предмета». Заслуживает внимания и такое возра-
жение: «Называть дефиницию формальным знанием неправильно, так как
в ней отображаются не формальные моменты отображенного предмета,
а существенные признаки». Приняв эти уточнения и поправки, нельзя вме-
сте с тем не признать плодотворности выдвинутого С. Д. Кацнельсоном
подхода к вопросу о соотношении понятия и значения.

Идея о двухаспектном рассмотрении понятия в теории о языковом зна-
чении ждет дальнейшей разработки. <.. .> Обратимся к значениям, объек-
тивирующим научные понятия. Реализуют ли они всю систему знаний
о данном классе предметов или только признаки, входящие в дефини-
цию научного понятия? Нет оснований сомневаться в том, что последние.
В подобной дефиниции однако будут отражены результаты научного по-
знания. <...>

Вывод о реализации в значении слова признаков, входящих в дефини-
цию понятия, а не понятия как системы знаний о данном классе предме-
тов или явлений, очевидно, верен в применении к любому типу общения,
в том числе и научному. Ведь и здесь была бы не только бесцельной, но и
губительной для речевого контакта актуализация при каждом упоминании
термина всего синтеза сведений о называемом им классе реалий.

С другой стороны, как следует решить вопрос о дальнейшем значе-
нии или о понятии как синтезе знаний, применительно к словам из обы-
денной речи? Показательна в этом отношении словарная статья на сло-
во вода в разработке В. И. Даля. В ней собраны сведения, бытующие

* Напомним, что в работе С. Д. Кацнельсона присутствует указание на условность
такого раздела, поскольку автор говорит о двух сторонах понятия, или о двух его час-
тях и лишь затем для краткости изложения о двух понятиях — формальном и содер-
жательном.
в общем обиходе, известные всем и каждому, почерпнутые в семье
и в школе, проверенные жизненной практикой. В Словаре сказано, что
вода — это «стихийная жидкость, ниспадающая в виде дождя и снега,
образующая на земле родники, ручьи, реки и озера, и в смеси с соля-
ми — моря. Кипящая вода обращается в пар, мерзлая образует лед; ис-
парения водные (влага, мокрота, сырость) наполняют мироколицу (ат-
мосферу. - Авт.) в виде облаков, тумана, росы, дождя, снега и пр. Едва
ли не все жидкости в природе содержат в себе воду; твердые тела ею боль-
шей частью проникнуты, а с иными она сама обращается в твердое тело
(с известью, гипсом); сама же она состоит из двух газов: водорода и кис-
лорода; первый, сгорая при помощи последнего и соединяясь с ним, об-
разует воду».

Критикуя современные толковые словари за элементы энциклопедиз-
ма, С. Д. Кацнельсон замечает в частности, что в определение слова вода
гораздо важнее было бы внести сведения не о химическом составе, а о ес-
тественных и искусственных водоемах (колодцы, водопровод, река и т. д.),
о важнейших функциях воды как средства утоления жажды, мытья, вар-
ки и т. п. Нетрудно заметить, что перечень признаков воды, бытующих
в обиходе, приведенный в Словаре Даля, пополнился еще и новыми. Ка-
кие же из них должны быть отнесены к числу входящих в дефиницию
понятия, т. е. служить для распознания данного класса предметов, для
выделения его словом? Очевидно, что и здесь возникает вопрос об отбо-
ре существенных признаков, причем отборе не по принципу научности
или ненаучности, а из числа тех, которые принято называть обиходны-
ми*. В каждом акте общения все они не могут иметься в виду, а пребы-
вают так же, как и при других типах общения, в «свернутом» виде. Итак,
не только научные понятия, но и обиходные — это синтез знаний о по-
знаваемом классе предметов или явлений, т. е. не сводятся к дефиниции,
к краткому указанию лишь существенных признаков объекта. Иначе го-
воря, «развертывание» признаков может происходить не только в сторо-
ну научной объективности, а вариативность их, по-видимому, не всегда
имеет личностный характер.

Во всяком случае надо отметить, что <...> [общие слова и термины]
объективируют в своих значениях лишь дефиницию понятия, оставаясь
в то же время в неразрывной связи со всей системой знаний о данном классе
предметов или явлений. В дальнейшей разработке нуждается вопрос о том,
в какой мере этот синтез, вся система знаний о классе реалий сказывается
на речевом общении. <...>

* Следует отметить, что в своей основе примитивность знаний такого рода оказы-
вается кажущейся, так как они базируются на общественном опыте, обретаемом в по-
вседневном труде и обиходе.
Что касается отбора наиболее примечательных и существенных при-
знаков, необходимых для характеристики значения слова, то он, как по-
нятно, должен решаться по-разному в отношении слов обыденной речи,
терминов и слов, значения которых при употреблении в художественном
тексте эстетически направлены и в силу этого в той или иной мере преоб-
разованы, осложнены.

Возвращаясь к примеру описания значения слова [вода] в общих слова-
рях, отметим, что толкование значения, не оставаясь стабильным от словаря
к словарю, сохраняет при этом точность: ‘прозрачная бесцветная жидкость,
которая в чистом виде представляет собой химическое соединение кислоро-
да и водорода’ (ТСУ, т. 1); ‘прозрачная, бесцветная жидкость, образующая
ручьи, реки, озера и моря’ (БАС, т. 2); ‘прозрачная, бесцветная жидкость, об-
разующая ручьи, реки, озера, моря и представляющая собой химическое со-
единение водорода с кислородом’ (МАС, т. I). Как видно из сопоставления,
неизменной остается лишь первая часть толкования — ‘прозрачная, бесцвет-
ная жидкость’. Она связана с описанием внешнего вида, что существенно,
особенно для обиходного понятия, хотя по одному этому признаку называе-
мый словом класс предметов еще нельзя опознать. Однако любой другой из
избранных признаков (химический состав или указание, что названная жид-
кость образует реки, озера и моря) уже дает эту возможность. Понятно, что
способ словарного описания в какой-то степени условен и передает смысло-
вое содержание слова в некоем приближении к тому, что признается общим
для всех, кто владеет нормами литературного языка.

В контексте поднятых вопросов в ином свете предстает и не вполне
точная характеристика словарей энциклопедического и филологического
как лексикографических трудов, из которых первый описывает понятия,
а второй значения.

Различение типов словарей энциклопедического и филологического
следует связать с вопросом о понятии как системе определенных знаний
и о дефиниции понятия, отграничивающей данное понятие от других.
Первый дает описание научных понятий, а также научную дефиницию
описываемого класса реалий. Этот тип словаря не является языковым и по-
этому безразличен к условиям и средствам словесной объективации поня-
тий. Словарь филологический (толковый) описывает значения слов, в ко-
торых средствами того или иного языка объективируются лишь признаки,
входящие в дефиницию понятий, обиходные и научные.

В энциклопедии описание, дающее известный комплекс научных зна-
ний о реалии, накопленный к периоду издания словаря, нередко начинает-
ся с указания существенных признаков данного класса предметов, явле-
ний, т. е. с дефиниции понятия. Например, вода (окись водорода Н2О) —
простейшее химическое соединение водорода с кислородом (БСЭ, т. 7).
Дефиниция научного понятия в энциклопедическом словаре в сущности
ничем не отличается от определения терминологического значения в тол-
ковом словаре, но в последнем будут указаны и семантические оттенки
и значения, которыми термин оброс при употреблении в обиходной речи.

Вопрос о том, каким должно быть описание термина в словаре языко-
вом, решается в применении к языку литературному. Отмечая, что многие
термины вовсе не входят в общий язык, Л. В. Щерба указывает, что они
подробно объясняются в разных технических энциклопедиях, где давае-
мые в них сведения можно сильно варьировать по объему. Необходимо
отметить, однако, что специальные словари не являются языковыми, и та-
ким образом вопрос о реализации в значении научного понятия устраня-
ется из поля зрения лексикографа, вернее предстает лишь в рамках про-
блематики общих словарей.

Из сказанного, видимо, можно сделать два заключения.

1. Не только обычные слова, но и термины нуждаются в лингвистичес-
ком описании, то есть в учете языковых условий реализации в значении
понятия; поскольку в общий язык входит лишь небольшая часть терми-
нов, возникает нужда в создании языковых специальных словарей.

2. Научно целесообразны, хотя и трудно выполнимы, вместе с тем,
такие словари, которые энциклопедически, вне условий языковой реа-
лизации, описали бы все разновидности понятий (в разные периоды
общественного развития и в разной среде). Такое описание понятий
дало бы возможность изучить специфику природы каждого из типов,
в частности прояснить вопрос, важный не только для ученых других
специальностей, но и для языковеда — об обиходном понятии как син-
тезе, совокупности обиходных знаний и о дефиниции этого синтеза, реа-
лизуемой в значении слова.

Двустороннее направление анализа помогло бы со всей отчетливостью
решить проблему реального и филологического аспектов значения слова.

Об одноприродности и вместе с тем отличиях научного и обиходного
понятия и, соответственно, специального (терминологического) и обыч-
ного значения говорилось в другой связи*. Оправданность выделения типа
художественного значения еще потребует всестороннего обоснования.
Ставя его в ряд с научным и обиходным значением, мы учитываем, что
воплощаемые в них понятия соответствуют трем аспектам познания. Один
из них — отражение действительности в практике повседневного труда
и быта, другой — научно-теоретическое ее постижение, третий — худо-
жественно-образное отражение, эстетическое освоение человеком реаль-
ного мира. Отмечая эти аспекты вслед за логиками и философами в связи
с обоснованием специфики художественного значения, Н. С. Зарицкий под-

* Л. С. Ковтун. О значении слова. — ВЯ, 1955, № 5.
черкивает также важность гносеологического подхода к этой проблеме:
две высшие формы мышления — языка развились из единого комплекс-
ного — обиходного мышления и сосуществуют с ним*. Художественное
значение объективирует признаки понятия, отличающиеся наряду с науч-
ными от обиходных, т. е. от свойств реалии, существенных для бытового
сознания. Однако по степени присутствия чувственного и рационального
эти признаки сближаются с обиходными и дальше отстоят от научных.
Автор ссылается на мнение философа П. В. Копнина, утверждающего,
что искусство идет «от обычного чувственно-конкретного (ощущений,
восприятий, представлений) к художественному, эстетическому чувствен-
но-конкретному», а «опосредствующим звеном в этом движении высту-
пает не взятая из науки абстракция, а вырабатываемое художником обоб-
щение, художественное отвлечение». Его специфичность состоит в гораздо
большей степени включения, чем во всех других видах познания фанта-
зии, воображения, интуиции, домысла, подсознания. В эстетической
функции язык отражает действительность в образах, типизирующих со-
циальные характеры и явления, словесное значение в силу этого в худо-
жественной речи преобразуется. Как субстанция, объективирующая сло-
весное искусство (в отличие от музыки, живописи, скульптуры), язык
становится воплощением художественного замысла автора. Отсюда ясно,
что исследования, посвященные анализу художественного значения в иде-
ологическом плане, имеют общеязыковедческий интерес. Особенно пер-
спективна в этом отношении проблема создания авторских идеологичес-
ких словарей, основанных на данных, получаемых в полных словарях
писателя, так как только эти последние и позволяют выявить слои лек-
сики, наиболее действенные в эстетическом и идеологическом отноше-
ниях, зафиксировать и соотнести малейшие семантические сдвиги. За-
дача составления тех и других словарей выдвинута Б. А. Лариным. <...>

Функциональные типы словесного значения,
факты их сближения и отталкивания

Сущность лексического значения, как и всякой другой категории, может
быть передана в ряде дефиниций, дополняющих друг друга, отражающих
разные подходы к явлению, устремленных в своей конечной цели к всесто-
роннему охвату ведущих признаков определяемого понятия. «С точки зре-
ния теории отражения, — как считает Г. В. Колшанский, — значение слова

* Автор приводит также суждение Бодуэна де Куртене, который выделяет в есте-
ственном языке два течения: наряду с оживлением и конкретизацией речи все боль-
шее ее абстрагирование, которое и обеспечивает строго научную работу человеческо-
го разума.
представляет собою субъективный образ предметов и явлений, закрепляю-
щий какое-либо познанное их качество, свойство». В этом плане «семанти-
ка слова, по существу, совпадает с понятием как логической формой, выра-
жаемой в слове». Оценивая характеристику значения слова с точки зрения
предметной соотнесенности, тот же автор считает непременным учитывать
диалекгичность самого процесса познания, его противоречивость. «Так как
значение слова представляет собою обобщенное отражение предметов и яв-
лений, то оно одновременно есть и отражение конкретных единичных пред-
метов. Именно это свойство «субъективного образа» и проявляется в воз-
можности называния единичных предметов через общие признаки,
составляющие семантику, идеальную сторону слова».

Еще один аспект определяемой категории предстанет в том случае, если
мы сосредоточим внимание на вопросе о связи языка и мышления. «Лекси-
ческое значение слова — это понятие, мысль о признаках, обуслов-
ленная в своем выражении системными отноше-
ниями словарного фонда язык а» [Б. А. Ларин]. Определение,
видимо, будет верным и в более широкой формулировке: значение слова —
это понятие, объективированное средствами системы
того или иного языка. Признак, названный во второй части этих
дефиниций, важен тем, что вне языка понятия нереальны. Он указывает
также, что специфика языкового воплощения понятий системно предопре-
делена и исторически обоснована (лишь в том случае, как понятно, если мы
имеем в виду слова естественного языка). Сложность отношений и зависи-
мостей, влияющих на семантику слов, не очевидна. <...>

Отличая обиходное значение от научного и оба названных от художе-
ственного, мы учитываем зависимость значения от дифференциации язы-
ка по типам деятельности социального коллектива.

Специфичность специальных значений в сравнении с обычными дав-
но замечена. В общей лексикографии укоренилось правило маркировать
узко терминологические значения, но следовать этому правилу непросто
из-за обилия пограничных явлений. Еще менее поддается описанию так
сказать функциональная переориентировка признаков, включаемых в де-
финицию. Как известно, термины, вошедшие в литературный язык, могут
иметь разные значения в общем и специальных языках (ср. известный
пример Л. В. Щербы: прямая в геометрии — ‘кратчайшее расстояние
между двумя точками’, понимание того же слова в быту — ‘линия, кото-
рая не уклоняется ни вправо, ни влево (а также ни вверх, ни вниз)’.
Л. В. Щерба полагал в связи с этим, что необходимо строго различать по
типу определения терминов в общих и специальных словарях. «Во вся-
ком случае нужно помнить, — писал он, — что нет никаких оснований
навязывать общему языку понятия, которые ему вовсе не свойственны и
которые — главное и решающее — не являются какими-либо факторами
в процессе речевого общения». Приходится однако иметь в виду, что тек-
стовой материал общелитературного языка дает нам факты реализации
в значении терминов не только обиходных понятий, но и научных. При-
чем те и другие соприкасаются, то сближаясь, то расходясь.

В толковых словарях литературного языка словом халцедон определяют
‘минерал, разновидность кварца’ или же более подробно ‘разновидность
кварца, полудрагоценный камень, однородного, обычно светлого тона, при
яркой или темной окраске получающий название яшмы, оникса, сердолика,
агата и т. п.’ (ТСУ, т. 4). В научном отношении эти определения верны, но они
не объясняют всех случаев употребления слова халцедон, которые неодина-
ковы: по одним, к халцедонам относится сердолик, агат и многие другие раз-
новидности кварца, по другим — халцедон предстает в общем ряду, как ви-
довое, а не родовое понятие (в сочинениях К. Паустовского,
Остроумовой-Лебедевой и др. авторов). Такое бытовое употребление слова
наряду с научным встречается не только в текстах художественной литерату-
ры, но, например, и в речи известного минералога акад. А. Е. Ферсмана. Уче-
ный многие свои этюды о минералах начинает словами: «В обыденной жиз-
ни и научной минералогии мы привыкли называть...». Если обратимся к БСЭ
или же к кратким энциклопедиям нашего времени, то увидим, что подобное
применение слова халцедон в них вовсе не предусмотрено, оно признается
ненаучным. Однако в старых энциклопедических словарях можно найти от-
вет, откуда у слова халцедон появилось обиходное значение. Среди видов этого
минерала назван халцедон обыкновенный, синеватые видоизменения.

Контакты, но вместе с тем и отталкивания бытовых и научных поня-
тий можно наблюдать не только при анализе значений терминов, получив-
ших хождение в общем языке, но и при рассмотрении слов обыденной речи,
использованных в качестве терминов в какой-нибудь области знаний. Та-
ковы слова глаз, нос, лоб, ухо и т. д., ставшие терминами анатомии и фи-
зиологии. В качестве примера можно привести употребления слова зра-
чок. Энциклопедии и общие словари дают ему одинаковое определение
‘отверстие в радужной оболочке глаза, через которое в глаз проникают
световые лучи’. Однако в быту никто не представляет себе зрачок в виде
отверстия. В число отличительных примет его не могут входить и свето-
вые лучи. Всё это признаки, включаемые в научное понятие, вскрываю-
щие сущность данного класса предметов. В обиходе, а значит и в разго-
ворной речи, при бытовом общении, зрачок — ‘черное пятнышко в центре
глаза, отделенное от белка цветным ободком’. <...>

Филологические словари, изучающие словоупотребление на обширном
материале, позволили выявить схождения и расхождения научных и оби-
ходных понятий. Еще больше данных этого рода дадут записи разговор-
ной речи. Однако и теперь очевидно, что в значениях слов общего языка
реализуются не одна, а обе эти разновидности понятий.
Эстетическое, или художественное значение, о котором теперь пойдет
речь, развивается на основе потенций общего языка. «В структуре художе-
ственного произведения происходит эмоционально-образная, эстетическая
трансформация средств общенародного языка» [В. В. Виноградов]. Термин
«эстетическое значение» принадлежит Б. А. Ларину. Специфика художе-
ственной речи, по его мнению, определяется смысловой стороной. Всеоб-
щим свойством художественной речи является семантическая осложнен-
ность, смысловая многорядность. Сущность языка как эстетического явления
составляют «смысловые (семантические) обертоны», «комбинаторные при-
ращения», т. е. «смысловые элементы, которые нами воспринимаются, но
не имеют своих знаков в речи, а образуются из совокупности слов». Семан-
тическая осложненность связана с представлением о норме контекста, т. е.
о контексте, достаточно широком для реализации эстетического значения
слова. «Комбинаторные приращения образуются в пределах одной фразы,
и кроме того, из сочетания периодов — в пределах главы; далее, есть оттен-
ки, возникающие только из законченного целого».

Разрабатывая эти идеи, исследователи приходят и к такому выводу:
индивидуализация значения начинается не с уровня смыслового сдвига,
а в материале, семантически не отличимом от фактов словоупотребления,
принятого в общелитературном языке. Причина в том, что при использо-
вании в художественном тексте слово выступает как элемент эстетическо-
го целого, испытывая воздействие авторской семантико-стилистической
системы. Эстетически насыщенными оказываются не только обобщенно-
символические значения слова, но и номинативные. <...> Специфика эс-
тетического значения наиболее полно раскрывается именно в обобщенно-
символической форме: одновременное присутствие многих ассоциаций,
которые трудно отграничить и выделить внутри общего экспрессивно-
смыслового комплекса.

Вопрос о функциональных типах словесного значения может, как по-
нятно, решаться лишь на основе обильных и детально изученных фак-
тов. Среди других методов семантического анализа, думается, особенно
внушительна роль многоаспектных лексикографических описаний. Раз-
витие семасиологии в немалой степени зависит от прочности фундамен-
та в виде серий разнообразных словарей, ориентированных на решение
ее ведущих проблем.

Разграничение основных типов или видов лексических значений слов
помогает установить ясную перспективу в семантической характеристи-
ке слов и содействует правильному определению омонимов и синони-
мов в лексической системе языка. Разные виды значений слов по-разно-
му служат отражению и закреплению в языке успехов познавательной
деятельности народа.
ТЕКСТ 9

Ю. Д. Апресян
ПРАГМАТИЧЕСКАЯ ИНФОРМАЦИЯ
ДЛЯ ТОЛКОВОГО СЛОВАРЯ
(Апресян Ю. Д. Избранные труды, т. II.
Интегральное описание языка и системная лексикография.

М„ 1995)

2. ОПРЕДЕЛЕНИЕ ЯЗЫКОВОЙ ПРАГМАТИКИ

Под прагматикой мы будем понимать закрепленное в языковой едини-
це (лексеме, аффиксе, граммеме, синтаксической конструкции) отноше-
ние говорящего: 1) к действительности, 2) к содержанию сообщения,
3) к адресату.

Подчеркнем, что речь идет не об оценке, свободно творимой говорящим
в речи, а лишь о той готовой, лексикализованной или грамматикализован-
ной оценке, которая встроена непосредственно в содержательную сторону
языковых единиц и имеет, тем самым, постоянный статус в языке.

Проиллюстрируем каждый из трех пунктов, обращая особое внимание
на различие между прагматической и семантической информацией.

2 Л. Отношение говорящего к действительности

Действительность, являющаяся предметом сообщения, может оцени-
ваться говорящим с самых разных точек зрения: ср., например, спектр
оценок, представленный в дейктических словах и граммемах, которые
считаются ядром прагматического материала естественных языков. Одна-
ко лексикографически наиболее интересны следующие три типа оценок:
общая оценка, оценка по параметру количества, оценка по параметру
желательности/нежелательности.

Общая оценка. В тройке лексем инициатор—зачинщик—
застрельщик первое слово характеризуется нулевой прагматикой. Его со-
держание исчерпывается семантикой: А — инициатор Х-а = ‘А сделал Р
и Р было причиной того, что начал иметь место X’; ср. инициатор движе-
ния за рационализацию, инициатор работы по выведению новых сортов,
инициатор драки <забастовки>.

Слово зачинщик имеет ту же семантику, на которую, однако, накла-
дывается отрицательная оценка А и Х-а говорящим. Возможно и чисто
пропагандистское его использование, в котором доля прагматики еще
более возрастает. Называя кого-то зачинщиком Х-а, говорящий может
ставить перед собою цель вызвать у адресата отрицательное отношение
к Х-у и его инициатору; ср. зачинщик драки <смуты, беспорядков>, но
не зачинщик соревнования < работы по выведению новых сортов>
(в нормальных условиях).

Наконец, слово застрельщик совмещает общую семантику этого ряда
с ярко выраженной прагматикой положительной оценки. Говорящий сам
хорошо относится к инициатору какого-то события и к самому событию
или стремится вызвать у адресата положительное отношение к ним; ср. за-
стрельщик соревнования, застрельщики революции, но вряд ли застрель-
щик драки <беспорядков>.

Оценка по параметру количества. Высказывание
Сережа съел пять арбузов представляет собой незаинтересованную кон-
статацию некоего объективного положения вещей и не содержит ничего,
кроме чистой семантики. В высказывании Сережа съел целых пять ар-
бузов к той же семантике добавляется прагматическое содержание: гово-
рящий оценивает количество съеденных арбузов как большое. Наконец,
в высказывании Сережа съел всего пять арбузов сохраняется прежняя
семантика, а прагматическая оценка количества меняется на прямо про-
тивоположную.

Оценка по параметру желательности / нежела-
тельности. Высказывания Она разбила литровку о вертушку и Она...
литровку-то о вертушку и разбей (М. Булгаков), при одной и той же се-
мантике, различаются своей прагматикой. Во втором высказывании то же
самое событие предстает как неожиданное для говорящего и не оставля-
ющее его равнодушным. Существенна именно идея небезразличия гово-
рящего к описываемой им ситуации, а не идея нежелательности. <...>
В примере из М. Булгакова событие действительно рассматривается как
нежелательное. Однако в примере Мы за него очень боялись, а он возьми
и сдай все экзамены на пятерки успешная сдача экзаменов подается как
желательное для говорящего событие.

2.2. Отношение говорящего к содержанию сообщения

Здесь представляют интерес два типа оценок содержания сообщения:
оценка по параметру истинности (достоверность, вероятность, сомнитель-
ность, невероятность) и оценка по параметру иллокутивной функции
высказывания.

Оценка по параметру истинности. Обычные средства
выражения оценок этого рода — вводные и модальные частицы, наречия
и адвербиальные обороты типа безусловно, бесспорно, ведь, вероятно,
видимо, вроде, вряд ли, действительно, должно быть, естественно, ка-
жется, как будто, конечно, может быть, наверно, несомненно, очевидно,
по-видимому, разумеется, скорее всего, явно, якобы и т. п. Сюда же отно-
сятся разнообразные средства выражения иронического отрицания, в том
82
числе синтаксические: ср. Так он и пришел; Придет он, держи карман
шире; Бросил он курить, как же.

Исследования последних лет показали, что перечисленные средства слу-
жат не только для оценки степени достоверности, или надежности, выска-
зывания. Они несут гораздо более богатую прагматическую информацию.

Так, слова типа конечно, естественно, разумеется, используемые для
подтверждения надежности сообщения, отводят потенциальные сомнения
адресата, с которым говорящий ведет «скрытый диалог». Например, в тексте
При переброске айсбергов к берегам Африки возникает, конечно <разумеет-
ся>, немало проблем автор спешит предупредить естественные сомнения
адресата сообщения по поводу возможности осуществления столь грандиоз-
ного технического проекта. В более строгой формулировке, данной (устно)
И. М. Богуславским: конечно Р = ‘не думай, что я думаю, что не Р’ <...>

Оценка по параметру иллокутивной функции.
Иллокутивной функцией, или иллокутивной силой, высказывания назы-
вается обычно то действие, которое говорящий осуществляет с его по-
мощью. Номенклатура таких действий не слишком велика. Это разного
рода обращения к адресату — ответы, вопросы, просьбы, разрешения,
советы, требования, предупреждения и т. п. Поэтому, в несколько другой
редакции, иллокутивной функцией высказывания можно называть уста-
новку говорящего по поводу того, как адресату следует интерпретиро-
вать высказывание (например, считать ли его вопросом или просьбой,
советом или требованием).

Во многих случаях иллокутивная функция высказывания не маркиру-
ется никакими собственно языковыми средствами, а восстанавливается
адресатом на основании экстралингвистических знаний — об устройстве
мира в целом, о текущей ситуации, о постулатах кооперативного обще-
ния. Так, императивное высказывание Поставьте, пожалуйста, вещи сюда
интерпретируется как предложение (приглашение) в ситуации приема гостя
и как требование в ситуации таможенного досмотра. <...>

Большой лингвистический интерес представляют случаи, когда илло-
кутивная функция высказывания закреплена за определенными языковы-
ми средствами. Рассмотрим в этой связи иллокутивные функции некото-
рых вводных слов. <...>

Вводные слова вероятно, конечно, пожалуй и ряд других возможны
в качестве положительного ответа на общий вопрос. Он устал? — Веро-
ятно <конечно, пожалуй>. Вводное слово верно и вводный оборот чего
доброго этой иллокутивной функцией не обладают. Он устал? — * Вер но
<чего доброго>. Подчеркнем <...>, что различия в иллокутивных функ-
циях перечисленных лексем тем более интересны, что они семантически
не мотивированы. Верно — почти точный, хотя и архаичный, синоним
вероятно в рассматриваемом значении; ср.: Он, верно <вероятно>, устал.
Что касается оборота чего доброго, то он отличается от вероятно и верно
не столько семантикой (он тоже имеет вероятностное значение), сколько
прагматикой: говорящий опасается возможности осуществления события.
Ясно, что это прагматическое отличие чего доброго от вероятно не моти-
вирует того, почему его нельзя использовать в качестве ответной реплики
на общий вопрос.

2.3. Отношение говорящего к адресату

В русском языке имеются многочисленные лексические и граммати-
ческие средства, в которые встроено указание на относительные статусы
говорящего и адресата в социальной, возрастной или иной иерархии, на су-
ществующую между ними степень близости, на разделяющую их дистан-
цию. Такие указания входят в прагматику большинства обращений, при-
ветствий, прощаний и некоторых других формул речевого этикета.
Рассмотрим несколько примеров.

Обращения гражданин и друг (эй, друг!) указывают на одну и ту же
и притом небольшую степень близости или знакомства, но дистанции меж-
ду говорящим и адресатом изображаются в этих случаях по-разному. Об-
ращением друг (в отличие от гражданин) говорящий включает адресата
в свою личную сферу. <...>

В тот же ряд входит еще слово братец, имеющее в функции обраще-
ния два разных употребления.

Первое употребление, архаичное и снисходительное, характерно для
ситуации ‘сверху вниз’ в социальной иерархии; при этом степень знаком-
ства говорящего и адресата несущественна. Так мог обращаться барин
к своему или чужому слуге, офицер к солдату.

Второе, часто шутливое или полушутливое употребление, сохранившее-
ся по сей день, противопоставлено первому по обоим признакам. С одной
стороны, оно характерно для ситуации социального и возрастного равен-
ства. С другой стороны, оно предполагает достаточно большую степень
человеческой близости. Ср.: Ты, братец, напрасно со мной споришь.

Оба набора функций присущи слову братец в форме единственного
числа. Форма множественного числа братцы имеет другой набор функ-
ций. Подобно лексеме братец 2, она используется как обращение к лю-
дям того же социального круга, что и говорящий; если говорящий — ин-
теллигент, то форма используется шутливо или «цитатно». Подобно
братец 1, она оставляет невыраженной степень близости между говоря-
щим и адресатом. Говорящий может близко знать свою аудиторию, но мо-
жет обращаться точно таким же образом и к совершенно незнакомым
людям. Ср.: Я, братцы мои, зря спорить не буду, кто важней в теат-
ре — актер, режиссер или, может быть, театральный плотник. Фак-
ты покажут (М. Зощенко).
При всех трех употреблениях этого слова адресат обращения включа-
ется в личную сферу говорящего.

Говорящий маркирует свой более высокий статус в административной
иерархии с помощью ты начальственного или, по удачному выражению
А. А. Холодовича, ты хамского. Оно предполагает, что адресат такого
обращения должен величать говорящего на вы. В последние десятилетия
в русском языке развивались и средства маркировки своего подчиненного
или зависимого положения. Ср. холуйское телефонное обращение типа
Федюков беспокоит. <...>

3. СВОЙСТВА ПРАГМАТИЧЕСКОЙ ИНФОРМАЦИИ

Мы обсудим три особенности прагматической информации: 1) пери-
ферийность средств ее выражения (по сравнению со средствами выраже-
ния семантической информации); 2) ее распределенность между различ-
ными языковыми средствами, т. е. нелокализуемость в какой-то одной
единице языка; 3) ее сплетенность с семантической информацией.

3.1. Периферийность средств выражения

Знаменательные части речи несут, как правило, семантическую инфор-
мацию, а такие периферийные разряды слов, как частицы, междометия,
вводные слова, — как правило, прагматическую. <...>

В основных значениях слов доля чистой семантики больше, чем в про-
изводных — переносных, фразеологически связанных, конструктивно
обусловленных. Наоборот, в этих последних доля чистой прагматики боль-
ше, чем в основных. Ср. прямые и переносные значения слов будка (‘стро-
ение’ и ‘лицо’), скотина (‘животное’ и ‘человек’), околеть, подохнуть
(‘животное перестало жить’ и ‘человек перестал жить’), пробраться к ру-
чью (‘пройти, преодолевая препятствия’) и пробраться к власти (‘полу-
чить путем, который говорящий считает предосудительным’).

Нейтральный порядок слов и нейтральная интонация выполняют, как
правило, семантическую функцию, а разного рода инверсии и эмфати-
ческая интонация — как правило, прагматическую. Ср. нормальные-
утверждения типа Он бросил курить, Тут ходят всякие и оценочные
утверждения Бросил он курить, Ходят тут всякие, отчетливо выражен-
ная прагматика которых (ирония и недовольство соответственно) марки-
руется, в частности, инверсией подлежащего и сказуемого и эмфати-
ческой интонацией. <...>

3.2. Распределенность между разными языковыми средствами

Вторая особенность прагматической информации состоит в том, что
часто она выражается не одним языковым средством, а совокупностью
таких средств. Ее трудно локализовать в одной лексеме, одной граммем^
одной синтаксической конструкции, одной просодии. <...> Г

Высказывания типа Быть грозе, Саду цвесть, Вам не видать таких
сражений! (М. Ю. Лермонтов) отличаются от квазисинонимичных им
высказываний типа Будет гроза, Сад будет цвести, Вы не увидите таких
сражений определенной модальной рамкой. Ее можно сформулировать
следующим образом: ‘Говорящий убежден в неизбежности события’. Если
такое высказывание касается не говорящего, а адресата или третьего лица,
оно приобретает силу предсказания: Твоим узким плечам под бичами крас-
неть, / Под бичами краснеть, на морозе гореть (О. Мандельштам).

Очевидно, что ни дательный падеж именной группы, ни форма инфи-
нитива по отдельности не выражают этой прагматики. Она выражается
обоими названными средствами одновременно.

3.3. Сплетенность с семантической информацией

Последняя особенность прагматической информации состоит в том, что
она тесно сплетена с семантической информацией и во многих случаях труд-
но отделима от нее. <...> Если в значение входят какие-то прагматические
компоненты, они не могут быть изъяты из его толкования и перенесены в
прагматическую зону, а остаются в зоне семантики. Иллюстрацией может
служить большинство приведенных выше лексических примеров. Ср.: А —
зачинщик Х-а = ‘А сделал Р; Р было причиной того, что начал иметь место X;
говорящий отрицательно оценивает А и X’. Прагматический (оценочный)
компонент эксплицируется в толковании, т. е. в зоне семантики.

Указанные три особенности прагматической информации — периферий-
ность средств ее выражения, ее растворенность сразу в нескольких едини-
цах языка и ее сплетенность с семантической информацией — создают
значительные теоретические и технические трудности при ее выявлении,
изучении и описании. Дело осложняется почти полным отсутствием тради-
ций лексикографической обработки прагматической информации. <...>

4.1. Прагматические стилистические пометы

К числу прагматических стилистических помет относятся такие поме-
ты, как вежл(ивое), вульг(арное), груб(ое), ирон(ическое), ласк(ательное),
неодобр(ительное), презр(ительное), пренебр(ежительное), шутл(ивое),
эвф(емистическое) и ряд других. Такие пометы помещаются в прагмати-
ческой зоне словарной статьи в своей традиционной форме; однако реаль-
ное содержание каждой прагматической пометы должно быть со всей
возможной полнотой истолковано на едином семантическом метаязыке
в общем компоненте лингвистического описания.

Из перечисленных выше помет мы проанализируем только одну — лас-
кательное) — и на материале только одного класса слов — диминутивов.
Общеизвестно, что диминутивные суффиксы в русском языке имеют
по крайней мере два разных значения — собственно уменьшительное и лас-
кательное. Поэтому некоторые диминутивы иногда называются уменьши-
тельно-ласкательными.

Если производящая основа обозначает неуникальный предмет, то про-
изводное слово с диминутивом всегда может иметь уменьшительное зна-
чение; ср. балкончик, домик, домишко, лужица, ножка, пятнышко, сеточ-
ка, столик, шарик и т. п. Если же производящая основа обозначает вещество
(вода, каша, масло, молоко, сахар, соль) или уникальный предмет (солн-
це), уменьшительная интерпретация при формально диминутивном суф-
фиксе исключается. В первой группе слов (водичка, кашка, маслице, мо-
лочко. ..) этому препятствует абсурдность комбинации смыслов ‘маленькая
вода’, ‘маленькое масло’ и т. д. Во второй группе слов (солнышко) этому
препятствует несуществование, по крайней мере, в нашем мире, денотата
для соответствующего смысла.

По указанной причине существительные типа водичка, кашка, маслице,
солнышко и т. п. приобретают постоянную прагматическую составляю-
щую — указание на то, что говорящий испытывает положительные эмоции,
когда думает о каком-то предмете или — в связи с этим предметом — о своем
адресате. В последней функции такие слова употребляются особенно час-
то. Действительно, когда мы говорим Выпей молочка, Съешь кашки, мы
испытываем (или выражаем) положительные эмоции не столько по отно-
шению к пищевым продуктам, сколько по отношению к своему адресату.
Не случайно такие слова особенно уместны при обращении к ребенку, ко-
торому мы оказываем покровительство, к которому относимся с любовью
и нежностью, т. е. ласково. В таких случаях ласкательные слова — это не-
прямой способ включения адресата в личную сферу говорящего. С другой
стороны, они служат для демонстрации доброжелательства по отношению
к адресату; ср. обращение к продавцу Взвесьте мне колбаски.

Направленность положительных эмоций говорящего на собеседника
еще более характерна для прагматики прилагательных и наречий, образо-
ванных уменьшительно-ласкательными суффиксами; ср.: глупенький, го-
ленький, здоровенький, кругленький, мокренький, слабенький, толстень-
кий, худенький-, осторожненько, тихонечко, тихонько. В наречиях
истинный адресат эмоций замаскирован особенно неуклюже и поэтому
особенно очевиден. Говоря Иди тихонько <осторожненъко>, мы выра-
жаем любовь и беспокойство, конечно, не по поводу способа осуществле-
ния действия, а по поводу деятеля.

Любопытно, что в русском языке уменьшительные суффиксы более
насыщены, чем увеличительные; в содержании увеличительных суффик-
сов доля семантики существенно больше. Действительно, в значение та-
ких слов, как бородища, домина, домище, мужичина, ножища, ручища,
входит представление об очень большом размере соответствующих пред-
метов. В значение слов типа голосина, голосище, жарища, скучища, холо-
дина входит представление об очень большой степени или интенсивности
соответствующих явлений. Даже если увеличительное существительное
образовано от названия вещества (винище, спиртище, табачище), в его
значении сохраняется намек на какую-то чрезмерность: Винищем <таба-
чищем> разит <?попахивает>.

Правда, значение увеличительных существительных не исчерпывается
семантикой. В него входит и прагматический компонент: ‘говорящий не-
безразличен к величине <интенсивности> Х-а и хочет заразить своим
небезразличием адресата’. Однако этот компонент не имеет параллели
в значениях слов с уменьшительно-ласкательными суффиксами.

Указанные особенности имеются и в значениях прилагательных, обра-
зованных увеличительными суффиксами. Толстенный X значит ‘очень
толстый X, причем говорящий небезразличен к толщине Х-а и хочет зара-
зить своим небезразличием адресата’, между тем как толстенький Xзна-
чит ‘довольно толстый X, мысль о котором вызывает у говорящего поло-
жительные эмоции’. Ср. также прилагательные большущий, высоченный,
здоровущий, широченный и т. п.

Как видим, уменьшительные и увеличительные суффиксы русского язы-
ка обнаруживают существенную асимметрию по параметру прагматики.

Впервые опубликовано в 1988 г.

ТЕКСТ 10

Ю. Д. Апресян

КОННОТАЦИИ КАК ЧАСТЬ ПРАГМАТИКИ СЛОВА
(Ю. Д. Апресян. Избранные труды, т. II.

Интегральное описание языка и системная лексикография. М., 1995)

2. ПОНЯТИЕ КОННОТАЦИИ

Трудно проследить, когда слово «коннотация» было впервые употреб-
лено в лингвистике терминологически. Можно, однако, утверждать, что
уже в середине XIX века оно было в ходу в английской лексикографичес-
кой литературе, связанной с теорией синонимических словарей и практи-
кой их составления. К этому времени сложились два разных смысла тер-
мина «коннотация».
С одной стороны, коннотациями назывались «добавочные» (модальные,
оценочные и эмоционально-экспрессивные) элементы лексических
значений, включаемые непосредственно в толкование слова. <. ..>

С другой стороны, о коннотациях говорили и тогда, когда имели в виду
узаконенную в данной среде оценку вещи или иного объекта
действительности, обозначенного данным словом, не вхо-
дящую непосредственно в лексическое значение слова. <.. >

Принципиальное различие между двумя пониманиями «коннотации»
не всегда осознавалось, и традиция неотчетливого использования терми-
на сохранилась до наших дней. <...> Более того, к двум рассмотренным
значениям термина «коннотация» в XX веке добавилось еще несколь-
ко. <...> Ведь почти для всех значений термина «коннотация» нынешняя
лингвистика располагает более детальными и логически более четкими
понятиями: интенсионал, модальная рамка, пресуппозиция, оценочный
компонент значения (как в словах застрельщик = ‘...относись хорошо’
и зачинщик = ‘...относись плохо’ — на фоне нейтрального инициатор),
факультативный, или слабый, компонент значения, семантическая и син-
таксическая валентность. Именно эти термины и следует использовать для
обозначения соответствующих понятий.

Тогда на долю термина «коннотация» останется ровно одно значе-
ние — «узаконенная в данном языке оценка объекта действительности,
именем которой является данное слово». Именно в этом и только в этом
смысле термин «коннотация» будет использоваться в данной работе. Более
точно, коннотациями лексемы мы будем называть несущественные,
но устойчивые признаки выражаемого ею понятия, которые во-
площают принятую в данном языковом коллективе оценку соответству-
ющего предмета или факта действительности. Они
не входят непосредственно в лексическое значение слова и не являются
следствиями или выводами из него. <...>

Рассмотрим подробнее два основных свойства коннотаций, выделен-
ных в приведенном выше определении автора.

Первое свойство состоит в том, что в коннотациях лексемы воплощают-
ся несущественные признаки выражаемого ею понятия. Возьмем
слово петух в его основном значении, которое во всех словарях русского
языка толкуется совершенно единообразно как ‘самец курицы’. Это толко-
вание действительно исчерпывает собственно лексическое значение слова:
в него не могут быть включены указания на то, что петухи рано засыпают
и рано просыпаются, что они задиристы и драчливы, что они как-то no-
особенному, подобострастно ходят. Все это — несущественные для наивного
понятия ‘петух’ признаки. В частности, есть основания думать, что петухи
засыпают и просыпаются не раньше большинства птиц и не более задири-
сты и драчливы, чем самцы других биологических видов.
Вместе с тем перечисленные признаки отличаются от других несуще-
ственных, хотя и бросающихся в глаза признаков петухов, например, та-
ких, как величина гребешка, форма или окраска хвоста. Первые выде-
лены в сознании говорящих на русском языке людей и имеют
устойчивый характер, многократно обнаруживая себя в разных уча-
стках языковой системы. Будучи ассоциативными и несущественными для
основного значения слова петух, они оказываются семантическим ядром
его переносных значений, производных слов, фразеологических единиц.
Признак задиристости, например, лежит в основе переносного значения
слова петух ‘задиристый человек, забияка’, а также значений производ-
ных слов петушиный ‘задиристый’, петушиться ‘горячиться, вести себя
задиристо’. Ср.: Горн увидел Меншикова, — этот петух во весь конский
мах скакал к шведам (А. Н. Толстой); У обоих характер был петушиный',
При нападении защищайся, однако не петушись без толку (В. Ажаев, БАС).
Признаки ‘рано засыпают и рано просыпаются’ лежат в основе фразеоло-
гических единиц до первых петухов, с петухами вставать <просыпать-
ся>, с петухами ложиться <засыпатъ>. Именно такие несущественные,
но устойчивые, т. е. многократно проявляющие себя в языке, признаки
и образуют коннотации лексемы, фиксируемые в прагматической зоне ее
словарной статьи. <...>

Из того, что экспериментальные критерии коннотативности ненадеж-
ны или дают антиинтуитивные результаты, а интуитивные оценки расхо-
дятся, совсем не следует, что само понятие коннотации лишается смысла.

Во-первых, имеются канонические случаи противопоставленности
коннотаций и элементов лексического значения: ср., например, слова теща
(оценочные элементы являются бесспорно коннотативными) и преслову-
тый (оценочные элементы безусловно входят в лексическое значение).
Естественно, что между бесспорными коннотациями и бесспорными ком-
понентами лексических значений есть широкая полоса промежуточных
случаев. Однако в этом отношении дело о коннотациях ничуть не отлича-
ется от других лингвистических казусов, связанных с определением при-
роды языковых единиц; ср. пресловутую «проблему слова».

Во-вторых, интуитивное понятие коннотации может быть объективи-
ровано в большей степени, если существенно пополнится арсенал экспе-
риментальных приемов распознавания коннотаций. Возможность оцени-
вать меру коннотативности спорного элемента с помощью многих тестов
создает основу для взвешивания аргументов за и против и принятия сба-
лансированных решений.

В-третьих, и это самое важное, ничто не обеспечивает теоретического
продвижения в большей мере, чем полное лексикографическое описание
объекта. Лингвисты могут до бесконечности спорить о том, что такое сло-
во, но их решения должны быть согласованы с лексикографической трак-
90
товкой соответствующего материала в авторитетных толковых словарях. Точ-
но так же теория коннотаций будет более надежно обеспечена, когда (и если)
будет завершена эмпирическая работа по составлению достаточно полного
словаря хотя бы одного языка, содержащего последовательное описание
коннотаций лексем на основе интуиции хотя бы одного лексикографа.

3. ЯЗЫКОВЫЕ ПРОЯВЛЕНИЯ КОННОТАЦИЙ

Коннотации характеризуют, как правило, основные, или исходные,
значения слов, а материализуются они в переносных значениях, метафо-
рах и сравнениях, производных словах, фразеологических единицах, оп-
ределенных типах синтаксических конструкций, семантических областях
действия одних единиц относительно других. Проиллюстрируем система-
тически эти формы объективного языкового проявления коннотаций.

ЗЛ. Переносные значения

Слово свинья в основном значении имеет коннотации неопрятности,
неотесанности, грубости, примитивного и хамского поведения, низости.
Все они материализуются в переносных значениях ‘неряха’ (Свиньи, грязь
везде развели!), ‘невоспитанный и грубый человек’ (Напился, свинья),
‘подлый и низкий человек’ (Свинья, — пришел любоваться женщиной,
которую сделал кокоткой (М. Горький, БАС). <...>

Слово пасынок ‘сын одного из родителей, не являющийся сыном дру-
гого, по отношению к этому другому’ в своем главном значении имеет
коннотации неосновного, заброшенного, нелюбимого, забитого, пресле-
дуемого. Они дают о себе знать прежде всего в переносном значении ‘не-
что неосновное, лишенное поддержки’, представленном в словосочетани-
ях типа пасынок природы, пасынок жизни, пасынок времени.
Ср. у Пушкина: Где прежде финский рыболов, / Печальный пасынок при-
роды, / Один у низких берегов / Бросал в неведомые воды / Свой ветхий
невод... Идея заброшенности и незащищенности пасынка природы перед
лицом ее стихийных сил поддержана здесь эпитетами печальный, один,
неведомый, ветхий. <...>

3.2. Метафоры и сравнения

По-видимому, именно коннотации лежат в основе многих привычных
метафор и сравнений и подавляющего большинства авторских метафор
и сравнений. <...>

3.3. Производные слова

Коннотации слова свинья дают большой шлейф производных слов, в ко-
торых они превращаются в компоненты лексических значений. Ср.: сви-
нушник — ‘грязное, захламленное помещение’; свинтус — ‘неопрятный
человек’ и ‘низкий, неблагодарный человек’; свинство — ‘грязь’ и ‘нехо-
роший, низкий поступок’; свинский — ‘неблагодарный, низкий’, ср. свин-
ское поведение; то же самое и в наречии по-свински; свинячить — ‘вести
себя хамски или некультурно’ и ‘вести себя низко и неблагодарно’, ср.: Во-
обще они в последнее время жутко свинячат. Пьянствуют, вступают
в связь с женщинами, используя свое положение (М. Булгаков). <...>

Слову ветер в основном его значении присущи коннотации перемен-
чивости и несерьезности, которые легли в основу производных ветреный
‘легкомысленный, непостоянный’ и ветреность ‘легкомысленность, не-
постоянство’, ср.: ветреный человек, ругать женщин за ветреность.

3.4. Фразеологические единицы, поговорки, пословицы

Коннотации неотесанности и примитивности лексемы свинья лежат
в основе фраземы метать бисер перед свиньями = ‘говорить нечто такое,
чего собеседник, в силу своей примитивности и нетонкости, не сумеет
оценить по достоинству’. Коннотация подлости, низости лежит в основе
фраземы подложить свинью кому-л. Ср. также пословицу: Посади свинью
за стол, она и ноги на стол.

Коннотация быстроты, присущая слову ветер в основном значении, дала
фразему как ветром сдуло, а уже упоминавшиеся коннотации переменчи-
вости и несерьезности — фраземы ветер перемен, держать нос по ветру,
ветер в голове, бросать слова на ветер. <. . .>

3.5. Синтаксические конструкции

Типичной для коннотативно насыщенных лексем является биномина-
тивная псевдотавтологическая конструкция типа X есть X; ср.: Женщины
есть женщины; И все-таки война есть война, женщинам на войне осо-
бенно нелегко (Г. Бакланов). <...>

Итак, мы принимаем, что тавтологические по форме высказывания типа
Война есть война не тавтологичны и, следовательно, не нарушают посту-
лата информативности в той мере, в какой их интерпретация допускает
обращение к коннотациям опорного существительного. У войны есть кон-
нотации зла, бесчеловечности, аморальности, опустошения. Высказыва-
ние Война есть война уместно в любой ситуации, когда говорящий пыта-
ется объяснить слушающему, почему наблюдаемое положение вещей
отклоняется от нормы добра, человечности, морали, порядка.

Первая позиция в такой конструкции актуализирует собственно лекси-
ческое значение слова, а последняя — его коннотации. Формула в целом
настолько чувствительна к коннотациям, что может служить естественным
мерилом степени коннотативности существительного. Ср. правильные
и легко интерпретируемые высказывания: Война есть война, Дети есть
дети, Теща есть теща, Волки есть волки, Верблюд он и есть верблюд,
Бегемот он и есть бегемот, с большим или достаточным коннотативным
потенциалом у опорных существительных, и параллельные им сомнитель-
ные или с трудом интерпретируемые высказывания -Мир есть мир, ?От-
роки есть отроки, ’Тесть есть тесть, ’Пумы есть пумы, Лама она и есть
лама, ’Гиппопотам он и есть гиппопотам, с небольшим или вовсе нуле-
вым коннотативным потенциалом. Точнее, если высказывания последне-
го типа осмысляются, то это происходит на гораздо более субъективной
основе, чем в случае узаконенных языком коннотаций. Мне, например,
может быть известно, что пумы коварны (или считаются в какой-то среде
коварными), и я могу проэксплуатировать этот несущественный признак
в высказывании Пумы есть пумы. Поскольку, однако, он не обладает вто-
рым необходимым свойством коннотаций — закрепленностью в языке, —
я не могу рассчитывать на то, что мое высказывание будет столь же ин-
формативным для моего собеседника, как для меня самого.

3.6. Семантические области действия

Многие типы словосочетаний вида X <— Y можно осмыслить только
в предположении, что семантической областью действия Х-а является
не все лексическое (или грамматическое) значение слова Y, как это быва-
ет в большинстве случаев, и даже не отдельный его компонент, а какая-то
коннотация Х-а. Это очень интересный и, как кажется, не отмеченный
в литературе тип семантического взаимодействия.

Начнем с одного очевидного примера. В словосочетании убежденный
холостяк семантической областью действия прилагательного не может
быть никакой из входящих в толкование существительного холостяк смыс-
лов ‘неженатый мужчина, достаточно давно достигший брачного возрас-
та и никогда ранее не состоявший в браке’.

Единственный элемент, с которым прилагательные убежденный семан-
тически может соединяться, это присущая холостяку коннотация ‘привер-
женность свободному образу жизни’. Любопытно, что в очень похожем
словосочетании закоренелый холостяк прилагательное может иметь об-
ласть действия и внутри толкования, а именно может присоединяться
к смыслу ‘достаточно давно достигший брачного возраста’. <...>

В предложении Не теща, а мать родная частица не отрицает, конечно,
не смысл ‘мать жены’, а коннотации тещи — несправедливость, зловред-
ность и т. п. Все эти непривлекательные свойства у тещи автора высказы-
вания отсутствуют в такой мере, что она представляется ему похожей
на мать, существо родственное, любящее, заботливое (если, конечно, вы-
сказывание не ироничное). <...>

Итак, метафоризация, словопроизводство, фразеологизация, проверба-
лизация, грамматикализация, семантическое взаимодействие слов — вот
те языковые процессы, которые могут разворачиваться на основе конно-
таций и в которых коннотации вещественно себя обнаруживают. В резуль-
тате этих процессов несущественный и прагматический признак исходно-
го значения слова становится существенным и семантическим
в переносном значении, во фразеологизме, в производном слове. В конно-
тациях проявляется, таким образом, важный творческий аспект языка: они
являются одним из потенциальных источников его семантического и лек-
сического обновления.

4. СВОЙСТВА КОННОТАЦИЙ

Первое и главное внутриязыковое свойство коннотаций, отчетливо
представленное в большинстве рассмотренных выше примеров, может
быть условно названо к ом п ар ати в н о сть ю. Наличие коннотации
у слова можно фиксировать только в тот момент, когда несущественный
признак обозначаемого им объекта действительности стал семантическим
компонентом в толковании какой-то другой единицы языка. Коннотация,
таким образом, становится связующим звеном между двумя разными еди-
ницами языка, и отношение, в которое она ставит эти две единицы, есть
отношение уподобления. <...>

Другие важные свойства коннотаций связаны с особенностями их фор-
мирования. На формирование коннотаций лексемы решающее влияние
оказывают тип восприятия или использования соответствующего объекта
действительности, традиции литературной обработки лексемы, историчес-
кий, религиозный, политический, психологический или иной культурный
контекст ее существования, этимология, или, по удачному выражению
В. И. Абаева [1948] «этимологическая память слова» и другие внешние
по отношению к ее непосредственной жизни в языке факторы. Приведем
примеры на каждый из этих случаев.

Тип использования объекта. Ср. различие коннотаций
у русского коза и немецкого Ziege, хорошо описанное А. В. Исаченко.
В немецком языке козе приписывается набор неприятных свойств —
глупости, любопытства, разборчивости и т. п. <...> Этот набор конно-
таций объясняется тем, что «в Западной Европе коза до недавнего вре-
мени была символом негативного (социального) статуса, “коровой бед-
няков”. Поэтому исторически сложилось пренебрежительное отношение
к этому животному». В русском быту любое домашнее животное, в том
числе и коза, было скорее приметой достатка, что создавало основу для
положительных коннотаций. Для козы это прежде всего коннотация
подвижности и привлекательности. В некоторых славянских поверьях
коза может выступать даже как символ плодородия; ср.: Где коза ро-
гом, там жито стогом.
Традиции литературной обработки лексемы. Можно
не сомневаться в том, что коннотации таинственности, мистической силы,
вечности у таких слов, как весть (в отличие от известие), знак (в отличие
от символ), письмена (в отличие от буквы), слово (в отличие от речение)
сложились в значительной мере под влиянием их многовековой литератур-
ной истории. На таких коннотациях построено (и такие коннотации под-
держивает) известное стихотворение Н. Гумилева: В оный день, когда над
миром новым / Бог склонял лицо Свое, тогда / Солнце останавливали сло-
вом, / Словом разрушали города. Ср. также у Анны Ахматовой: Ржавеет
золото, и истлевает сталь. / Крошится мрамор. К смерти все готово. /
Всего прочнее на земле — печаль / И долговечней — царственное слово.

Исторический, политический, религиозный или
психологический контекст существования лексемы
или ее референта. <...>

Различие коннотаций у лексем Бог (ср.: божественный, по-божески,
боготворить, дай Бог, с Богом) и черт (ср.: чертов, чертовщина, черт
возьми, черт дернул за язык, откуда черт принес) объясняется различием
статусов их референтов в системе религиозных представлений. Точно так
же обстоит дело с лексемами небо (ср.: небесная душа, небесные черты,
быть <чувствовать себя> на седьмом небе) и земля (ср.: земные заботы,
персть земная, небо и земля, отличаться как небо от земли, сойти с неба
на землю).

Этимологическая память слова. У прилагательного
правый имеются коннотации основного, хорошего, честного, надежного;
ср. Иван — его правая рука. У прилагательного левый — коннотации не-
основного, плохого, бесчестного, ненадежного; ср.: встать с левой ноги,
писать левой ногой, Делает, что его левая нога захочет, левачить, рабо-
тать налево, левые заработки. Оказывается, что это различие в коннота-
циях уходит своими корнями не только в антропологическое различие
функций правой и левой руки, но и в различие этимологий этих двух слов.
Сошлемся на работу [Шайкевич, 1960], в которой на основании материа-
лов нескольких десятков языков, в том числе и генетически не связанных
друг с другом, был установлен следующий любопытный факт. В абсолют-
но подавляющем большинстве случаев слово со значением ‘правый’ (о ру-
ке) имеет этимон со значением ‘сильный’, ‘прямой’, ‘правильный’, ‘чест-
ный’, ‘надежный’, ‘хороший’ и т. п., а слово со значением ‘левый’ (тоже
о руке) —этимон со значением ‘слабый’, ‘кривой’, ‘неправильный’, ‘не-
честный’, ‘ненадежный’, ‘плохой’. <...>

Прямым следствием всех этих превратностей возникновения коннота-
ций является их второе, лексикографически очень важное свойство — ка-
призность и непредсказуемость. Свое наиболее рельефное
выражение оно находит в том, что синонимичные или тематически близкие
слова языка могут иметь совершенно разные коннотации. <...> Мы уже
писали о различии коннотаций слов осел (упрямство и тупость; ср.: Доволь-
но ослить!) и ишак (терпение и готовность безропотно работать; ср.: Я так,
не играю, выхожу из игры... Точка. Больше ишачить здесь не буду (В. Ду-
динцев). <...> Добавим к этому еще несколько контрастных пар.

Тесть — теща, отчим — мачеха. В этих парах имена родственников
мужского пола лишены или почти лишены коннотаций, а имена родствен-
ников женского пола насыщены ими. Как уже говорилось, теща запечат-
лена в сознании носителей русского языка как существо несправедливое,
зловредное, мелочно-придирчивое и болтливое; ср. устойчивые речения
типа не теща, а мать родная и название игрушки тещин язык. С мачехой
ассоциируется представление о злобе, несправедливости, жестокости,
на основе которого развилось переносное значение ‘что-либо враждебное,
причиняющее неприятности’; ср.: Жизнь оказалась злою мачехою.

Мальчик — девочка. Здесь, наоборот, более насыщено коннотациями
имя ребенка мужского пола: незрелость, неопытность, подчиненность,
возможность помыкать. Ср.: мальчишеский поступок, мальчишество, маль-
чик на побегушках, Мальчишка, как он посмел! У девочки есть только кон-
нотации незрелости и юности. <...>

Другой стороной капризности и прихотливости коннотаций является
несогласованность, доходящая иногда до противоречи-
вости. Мы уже говорили об отрицательных коннотациях тещи. Но у нее
есть и положительные коннотации: ср.: к теще на блины. У пса есть кон-
нотации преданности (смотреть, как пес) и подлости (гитлеровские псы).
Те же две коннотации есть и у собаки: ср. смотреть собачьими глазами
и как собака на сене. Ходить петушком значит, как мы уже отмечали, и ‘хо-
дить подобострастно’ и ‘ходить, хорохорясь’.

Отметим, наконец, что в силу тех же свойств коннотации обладают вы-
раженной национальной спецификой. В этой связи, помимо
уже приведенных выше примеров, уместно вспомнить сложную символику
цветообозначений в разных языках. Приведем еще следующее замечатель-
ное по тонкости наблюдение Л. В. Щербы: «Французское еаи, как будто,
вполне равно русской воде; однако образное употребление слова вода в смыс-
ле ‘нечто лишенное содержания’ совершенно чуждо французскому слову,
а зато последнее имеет значение, которое более или менее можно передать
русским ‘отвар’ (eau de ris, еаи d’orge). Из этого и других мелких фактов
вытекает, что русское понятие воды подчеркивает ее пищевую бесполезность,
тогда как французскому еаи этот признак совершенно чужд».

Приведенный материал позволяет составить представление и об основ-
ных разрядах коннотирующей лексики. Это — имена терминов родства,
животных, частей и органов тела, природных объектов и явлений, физи-
ческих действий, цветообозначений, — словом, всего, что можно воспри-
96
пять пятью органами чувств. Существенно при этом, что коннотируют
обычно родовые слова (ветер, но не суховей, свежак), достаточно употре-
бительные (резать, но не нарезать, стрелять, но не палить), не являю-
щиеся терминами (ветер, но не бора, бриз и т. п.).

Из сказанного следует, что коннотирует обычно конкретная лексика,
хотя, как мы видели выше, и абстрактной лексике коннотации не чужды.

Впервые опубликовано в 1992 г.

ТЕКСТ 11

В. В. Колесов

МЕНТАЛЬНЫЕ ХАРАКТЕРИСТИКИ РУССКОГО СЛОВА

В ЯЗЫКЕ И В ФИЛОСОФСКОЙ ИНТУИЦИИ <...>

(Колесов В. В. «Жизнь происходит от слова...» СПб., 1999)

Описание словесных знаков по концептам национального менталите-
та является принципиально новой формой толкования слов: если восполь-
зоваться терминологией Аристотеля, слово выступает материалом (мате-
рией) концепта наряду с содержательной его формой в виде образа, понятия
и символа.

Конспективно определим основные параметры выбора признаков этих
форм — исходя из известных характеристик словесного знака.

Различные компоненты семантической структуры слова в аналитичес-
ком их распределении по признакам проявляются в зависимости от цели
исследования по-разному. Денотативный аспект значения предстает как
отношение идеи к предметному миру вещей; прагматический — как упо-
требление слова (его назначение); коннотативный — как отражающий «на-
циональный колорит» (его co-значение) и под. В принципе, только
последний компонент становится целью менталь-
ного описания.

Из различных типов значения слова: свободного номи-
нативного, синтагматически связанного, окказионального или потенциаль-
ного — в ментальном описании концептов важно последнее — как выра-
жающее семантическую доминанту языкового знака, способную
эксплицироваться и в необычных контекстных окружениях.

Из различных функций слова как знака: номинативной
(знак обозначает), коммуникативной (знак как средство общения), праг-
матической (язык как средство воздействия), сигнификативной (как обоб-
щающий знак, как знак знака, т. е. символ) для наших целей наиболее
важной является последняя, поскольку именно сигнификативная функция
значения связана с актуализацией национальных концептов в слове.

Таким образом, основная задача ментального описания — выявление
и формулирование семантической доминанты, не изменяющейся с тече-
нием времени, как основного признака в содержании выраженного сло-
весным знаком концепта. Концепт выражает co-значения «национального
колорита», т. е. все принципиально возможные значения в символико-
смысловой функции языка как средства мышления и общения.

Из основного определения следует, что концепт образуется и функ-
ционирует в силовом поле между значением слова и смыслом понятия,
где значение слова — отношение словесного знака к содержанию поня-
тия, его сигнификат, а смысл понятия — отношение объема понятия к ре-
ференту. Определение концепта устанавливается на основе общерусских
семантических корреляций, т. е. не ограничивается только литературным
контекстом и тем более не создается на основе словарных дефиниций.
Концепт как сущностный признак словесного знака грамматически мо-
жет быть представлен (главным образом) в виде имени, выражающего
обобщенный признак.

Язык как форма деятельности предполагает постоянное возобновление
концепта во всех его содержательных формах; исторически и системно это
инвариант всех возможных его «значений», данный как отношение
смысла слова к вещи. Функциональные свойства конце п-
т а суть: постоянство существования, т. е. развитие семантики слова с раз-
вертыванием внутренней формы слова до логического предела (символ или
миф) в границах данной культуры; художественная образность, т. е. со-
хранение постоянной связи с производными по однозначному корню, в ре-
зультате чего сохраняется семантический синкретизм значений корня как
семантический инвариант всей словообразовательной модели и продол-
жается встроенность в систему идеальных компонентов данной культу-
ры (показано А. А. Потебней на истории слова верста); общеобязатель-
ность для всех, сознающих свою принадлежность к данной культуре,
поскольку проявление концептов культуры в народном менталитете и со-
ставляет обыденное сознание среднего человека этой культуры.

Исходным моментом экспликации концепта в словесной форме явля-
ется образное представление (первоначальное представление в термино-
логии В. В. Виноградова); отсюда столь важной кажется интуиция фило-
софа и поэта, способного осознать и выразить адекватное концепту
представление. В истории культуры роль национальной философии и по-
эзии весьма велика и никогда не будет неважной. Преследование нацио-
нальных по идентичности восприятия философов или поэтов есть поку-
шение на генную память народа и безусловно должно рассматриваться как
одна из страшных форм геноцида. <...>
ТЕ I СТ 12

В. В. Виноградов
ОСНОВНЫЕ ТИПЫ
ЛЕКСИЧЕСКИХ ЗНАЧЕНИЙ СЛОВА
(Виноградов В. В. Лексикология и лексикография:
Избранные труды. М. 1977)

Проблема значения слова, проблема смысловой стороны слов и выра-
жений чрезвычайно существенна для <...> языкознания. От правильного
решения этой проблемы во многом зависит понимание объема, предмета
и задач семантики или семасиологии в общей системе науки о языке.
Изучение закономерностей развития словарного состава языка также не-
возможно без глубокого проникновения в существо исторических измене-
ний значений слов. <...> Выяснение сущности значения слова, анализ
качественных изменений в структуре значений слова — в их историчес-
ком движении — является одной из основных задач лексикологии. Опре-
деление или толкование значений слов — главная цель составления сло-
варей, прямой объект лексикографии.

Одним из путей подхода к решению сложных вопросов, связанных
с изучением слова и его значения, с исследованием законов изменений зна-
чений слов, является выяснение разных типов и видов лексических значе-
ний слова и способов или форм их связи в смысловой структуре слова.

<...> Слово является не только названием предмета или предметов, но и
выражением значения, а иногда и целой системы значений. В одном и том
же значении обобщается и объединяется общественное понимание разных
предметов или явлений, действий, качеств. <...>

Между рядами предметов, действий, качеств, обозначаемых словами,
существуют разнообразные взаимодействия и соотношения. Предмет, на-
званный словом, может оказаться звеном разных функциональных рядов,
разных сторон действительности, включенных в общую широкую карти-
ну жизни. Слово помогает осмыслить и обобщить эти отношения. Все это
находит отражение в развитии значений слова в языке того или иного
исторического периода. <...>

<...> Формирование и создание нового понятия или нового понимания
предмета осуществляется на базе имеющегося языкового материала. Это
понимание, воплощаясь в значение слова, становится элементом смысло-
вой структуры данного языка в целом.

Всякий раз, когда новое значение включается в лексическую систему
языка, оно вступает в связь и во взаимоотношение с другими элементами
сложной и разветвленной структуры языка. Только на фоне лексико-семан-
тической системы языка, только в связи с ней определяются границы сло-
ва как сложной и вместе с тем целостной языковой единицы, объединяю-
щей в себе ряд форм, значений и употреблений.

При отношении к слову только как к названию нельзя установить прин-
ципиальной разницы между разными значениями одного и того же слова
и между различными словами-омонимами.

Значение слова определяется не только соответствием его тому поня-
тию, которое выражается с помощью этого слова <...>; оно зависит от
свойств той части речи, той грамматической категории, к которой принад-
лежит слово, от общественно осознанных и отстоявшихся контекстов его
употребления, от конкретных лексических связей его с другими словами,
обусловленных присущими данному языку законами сочетания словесных
значений, от семантического соотношения этого слова с синонимами и во-
обще с близкими по значениям и оттенкам словами, от экспрессивной
и стилистической окраски слова.

Отсутствие разработанной семантической теории слова сказывается
в том, что у нас не обобщены и не систематизированы наблюдения над
качественным своеобразием значений и форм их связи, их внутреннего
объединения у слов, относящихся к разным грамматическим клас-
сам <...>. Внутреннее своеобразие лексических значений, например, пред-
лога в соотношении с семантическими свойствами глаголов, прилагатель-
ных и других частей речи не определено. <...>

Для того чтобы уловить потенциальные тенденции смыслового разви-
тия слов, целесообразно исследовать и способы их индивидуально-твор-
ческого применения и преобразования. <...>

Изучение образного применения слова особенно важно для полного
и широкого воспроизведения истории так называемых фразеологически
связанных значений, для понимания их генезиса. Например, слово когти
в русской литературе XIX века употреблялось как образ хищнического
насилия, цепкого и мучительного властвования. Оно повлекло за собой
в круг переносного употребления многочисленную группу слов и фраз.
Когтями образно наделяются в русской художественной литературе бо-
лезнь, смерть, нищета, горе и горестные чувства <...>, изуверство, фана-
тизм, ложь, разврат и другие отрицательные, но стихийные страсти, эмо-
ции и явления. <.. .>

Таким образом, семантическая сторона языка составляет часть его
структуры и определяет его качество так же, как звуковая система языка,
его грамматический строй или словарный состав.
Ill

<...> Под лексическим значением слова обычно разумеют его предмет-
но-вещественное содержание, оформленное по законам грамматики дан-
ного языка и являющееся элементом общей семантической системы сло-
варя этого языка.

<...> Наблюдения над способами объединения разных значений в сло-
ве, а также над закономерностями словоупотребления приводят к выводу,
что не все значения слов однородны или однотипны, что есть качествен-
ные различия в структуре разных видов лексических значений. <...>

В системе значений, выражаемой словарным составом языка, легче
всего выделяются значения прямые, номинативные, как бы непосред-
ственно направленные на «предметы», явления, действия и качества дей-
ствительности (включая сюда и внутреннюю жизнь человека) и отража-
ющие их общественное понимание. Номинативное значение слова —
опора и общественно осознанный фундамент всех других его значений
и применений.

Основные номинативные значения слов <...> очень устойчивы. Эти зна-
чения можно назвать свободными, хотя их свобода обусловлена социаль-
но-исторически и предметно-логически. Функционирование этих значе-
ний слов обычно не ограничено и не связано узкими рамками тесных
фразеологических сочетаний. В основном, круг употребления номинатив-
ного значения слова, круг его связей соответствует связям и отношениям
самих предметов, процессов, явлений действительного мира.

У слова может быть несколько свободных значений. <...> Однако
по отношению к основному номинативному значению все другие значе-
ния этого рода в слове являются производными. Эту производность вто-
ричных номинативных значений нельзя смешивать с метафоричностью
и образностью. В той мере, в какой эти значения не отрываются от основ-
ного, они понимаются соотносительно с ним и могут быть названы номи-
нативно-производными значениями. Часто они бывают уже, теснее, спе-
циализированное, чем основное номинативное значение слова. Таково,
например, у слова капля — капли номинативно-производное значение
‘жидкое лекарство, принимаемое по числу капель’. Оно свойственно фор-
мам множественного числа — капли. <...>

Два или больше свободных номинативных значения могут совмещать-
ся в одном слове лишь в том случае, если одно или два из них являются
производными от основного (по крайней мере, понимаются как такие в дан-
ный период развития языка). Если же такой связи между значениями нет,
то мы имеем дело уже с двумя омонимами. <...>

<...> Необходимо обратить внимание еще на то обстоятельство, что
свободные номинативные значения, за исключением значений термино-
логических, препарированных, могут быть опорными или исходными
пунктами синонимических рядов.

У многих слов <...> есть стилистические синонимы в разных пластах
или слоях лексики. Значительная часть этих синонимов лишена прямого,
свободного номинативного значения. Подобные синонимы выражают свое
основное значение не непосредственно, а через то семантически-основ-
ное или опорное слово, которое является базой соответствующего сино-
нимического ряда и номинативное значение которого непосредственно
направлено на действительность. Например, глагол облечь является книж-
но-торжественным синонимом слова одеть и употребляется прежде все-
го для выражения значения одеть в соответствующем стилистическом
контексте. Его основное значение не свободно-номинативное и не произ-
водно-номинативное, а экспрессивно-стилистическое, опосредованное его
отношением к глаголу одеть. <...>

<...> На основе экспрессивно-синонимического значения могут разви-
ваться другие, но только фразеологически связанные значения и употреб-
ления слова (ср.: облечь властью, доверием, полномочиями и совсем изо-
лированно: облечь тайной).

<...> Своеобразия экспрессивно-синонимических значений многих
слов определяются характером и видами их соотношений с номинатив-
ными значениями опорных, исходных слов соответствующего синони-
мического ряда. Между тем фразеологически связанные значения слов
вообще не могут служить базой, основой синонимического ряда. <...>

Связь значений в смысловой структуре слова, способы сочетания слов
и значений в речи определяются внутренними семантическими законо-
мерностями развития языковой системы. Здесь кроются основания и
условия исторически сложившихся ограничений в правилах связывания
значений слов и в семантических сферах их употребления. Вот почему
далеко не все значения слов в живой функционирующей лексической
системе непосредственно направлены на окружающую действительность
и непосредственно ее отражают. <...> Многие значения слов замкнуты в
строго определенные фразеологические контексты и используются для
обмена мыслями в соответствии с исторически установившимися фра-
зеологическими условиями их употребления. Многие слова в современ-
ной языковой системе вообще не имеют прямых номинативных значе-
ний. Они существуют лишь в составе немногочисленных
фразеологических сочетаний. Их значение выделяется из этих сочета-
ний чаще всего путем подстановок синонимов. <...>
Таким образом, многие слова или отдельные значения многих слов<...>
ограничены в своих связях. Эти значения могут проявляться лишь в соче-
тании со строго определенными словами, т. е. в узкой сфере семантичес-
ких отношений. <...>

Фразеологически связанное значение лишено глубокого и устойчивого
понятийного центра. Общее предметно-логическое ядро не выступает
в нем так рельефно, как в свободном значении. Оно не вытекает
ни из функций составляющих слово значимых частей (если это слово про-
изводное), ни из отношений этого слова к реальной действительности.
Значение этого рода — «рассеянное»: оно склонно дробиться на ряд
оттенков, связанных с отдельными фразеологическими сочетаниями.

Например, глагол отрасти, хотя и определяется в толковых словарях
общей формулой ‘достигнуть в росте каких-нибудь размеров’, обычно
применяется лишь по отношению к волосам, усам, бороде, ногтям. В дру-
гих случаях говорится вырасти.

Различие свободных и фразеологически связанных значений слова по-
могает точнее и яснее представить как семантические границы, так и смыс-
ловой состав слова, систему всех его значений. Разграничение свободных
и фразеологически связанных значений особенно важно для теории и прак-
тики лексикографии. <...>

При смешении свободных и фразеологически связанных значений не-
избежны подмены семантических характеристик отдельного слова описа-
нием общего смысла тех фраз, в которые входит это слово. <...>

В толковых словарях русского языка, например, в словаре под ред.
Д. Н. Ушакова, постоянны такого рода подмены. <...>

Количество фраз, группирующихся вокруг того или иного связанного
значения слова и образующих своеобразную замкнутую фразеологичес-
кую серию, может быть очень различно — в зависимости от семанти-
ческих потенций, от вещественно-смысловой рельефности этого значе-
ния, от характера его выделяемости. Кроме того, степень тесноты,
замкнутости и слитности фраз, характер образности, а вследствие этого
и степень несамостоятельности словесных компонентов фраз также могут
быть очень различными. <...>

Крайнюю степень в ряду фразеологических сочетаний занимают обо-
роты, включающие слова с единичным употреблением. Например, книж-
ное слово преклонный встречается только в выражениях «преклонный
возраст», «преклонные лета» или «года».
VI

Кроме качественных различий между значениями свободными и зна-
чениями фразеологически связанными, несвободными, в лексической си-
стеме русского языка очень рельефно выступают специфические особен-
ности значений, осуществление которых обусловлено синтаксически. <...>

Своеобразный тип значений синтаксически обусловленного характера
формируется в словах, за которыми закрепляется строго определенная
функция в составе предложения. Функционально-синтаксически ограни-
ченное значение качественно отличается от всех других типов значений
тем, что синтаксические свойства слова как члена предложения здесь как
бы включены в его семантическую характеристику. Например, ср. в раз-
говорной речи слово молодец при выражении похвалы, одобрения в фун-
кции сказуемого: Она у нас молодец. <...>

<...> Предикативно-характеризующее значение у имени существитель-
ного может реализоваться в сказуемом или в составе сказуемого, в обра-
щении, в обособленном определении и приложении.

<...> Синтаксически ограниченное значение слова с семантической
точки зрения часто представляет собой результат образно-типического
обобщения какого-нибудь общественного явления, характера, каких-нибудь
свойств личности и является народным выражением их оценки, их харак-
теристики. <...>

Есть слова, которым присуще только функционально-синтаксическое
значение. Например, слово загляденье. <...> Начиная с XIX в. слово за-
гляденье обозначает все то, на что можно заглядеться, чем можно за-
любоваться; в этом значении оно употребляется только в функции сказу-
емого; черты имени существительного в нем стираются, падежные формы
ему уже не свойственны. <...>

Функционально-синтаксически ограниченные значения свойственны
главным образом именам существительным, прилагательным (особенно
их кратким формам), а также наречиям, которые переходят в этих услови-
ях в категорию состояния. <...>

VII

Гораздо более сложной <...> является сфера значений конструктивно
организованных или конструктивно обусловленных. Многие лексические
значения слов неотделимы от строго определенных форм сочетаемости
этих слов с другими словами. <...> Дело в том, что структура некоторых
типов словосочетания обусловлена принадлежностью их грамматически
господствующего члена к тому или иному семантическому классу или
разряду слов, имеющих однотипную конструкцию. Например, немного-
численный ряд глаголов внутреннего состояния, эмоционального и воле-
вого переживания — плакаться, сетовать, жаловаться и некоторые
другие — выражают свое значение обычно в сочетании с предлогом на
и формой винительного падежа существительного, обозначающего объект
соответствующего состояния или переживания.

Конструктивно обусловленное значение характеризуется предметно-
смысловой неполнотой его раскрытия в формах самого слова: полностью
оно реализуется лишь в свойственной ему синтаксической конструкции —
в сочетании с другими словами, количество и состав которых могут быть
ничем не ограничены. Возможная неограниченность связей с другими
словами в рамках строго определенной синтаксической конструкции яв-
ляется существенным признаком конструктивно обусловленного значения.
И этим признаком оно резко отличается от значения фразеологически
связанного, для которого типична замкнутость, ограниченность возмож-
ных сочетаний с другими словами. <...>

Впервые опубликовано в 1953 г.

Предтекстовые задания

1. Объясните следующие термины и терминологические сочетания (используйте
специальные словари): поэтическая фигура, фигуральное выражение, художествен-
ная речь, семасиология, метафора, метонимия, олицетворение.

2. Проверьте, знаете ли вы значение следующих слов: услаждение, ради, кисель,
каша, вермишель, вобла, конура, корыто, кувалда, колода, позёр, фигляр, кривляться,
тошнотворный, каланча, кряж.

3. По «Толковому словарю живого великорусского языка» В. И. Даля определите
значение слов бирюк, клуша, квашня.

4. Сделайте синтаксический разбор предложения:
«Врожденное чувство аналогии заставляет человека отыскивать сходство не только
между предметами чувственно воспринимаемого мира, но и между конкретными пред-
метами и отвлеченными понятиями».

ТЕКСТ 13

Г. Н. Скляревская
ЯЗЫКОВАЯ МЕТАФОРА В СЛОВАРЕ.
ОПЫТ СИСТЕМНОГО ОПИСАНИЯ
(Вопросы языкознания. 1987. № 2)

Как только метафора была осознана, вычленена из ряда других языко-
вых явлений и описана, сразу возник вопрос об ее двоякой сущности: быть
средством языка и поэтической фигурой. «Подобно тому как одежда, сперва
изобретенная для защиты от холода, впоследствии стала применяться также
и для украшения тела и как знак отличия, так и метафорические выраже-
ния, введенные из-за недостатка слов, стали во множестве применяться
ради услаждения», — читаем у Цицерона. Из этого высказывания видно,
что именно языковая метафора первозданна и первична, однако в даль-
нейшем ученые пошли по пути исследования «украшений» и «знаков от-
личия» — вслед за Аристотелем, разработавшим поэтическую теорию
метафоры, — и так вплоть до XX в., когда метафора впервые была выве-
дена из области поэтики и описана уже не как фигура художественной речи,
а как феномен языка.

Сейчас никем не оспаривается существование двух типов метафор —
поэтической и языковой; первая является объектом поэтики и одной из ее
основных эстетических категорий, вторая исследуется в лингвистике и по-
нимается как комплексная проблема, имеющая отношение к разным спе-
циальностям: лексикологии, семасиологии, теории номинации, психолинг-
вистике, лингвистической стилистике.

Различия между языковой и художественной метафорой могут быть све-
дены к следующему. Семантические различия в том, что языковая
метафора отражает очевидный признак ( кисель — липкая грязь) или выра-
жает «ходячие коннотации» [Ш. Балли] (осел — упрямый человек). В худо-
жественной метафоре происходит сближение самых отдаленных сущнос-
тей, устанавливается нетривиальное подобие (так как из бесчисленных
связей между элементами реальной действительности избираются самые
неявные), что придает такой метафоре алогичный характер и создает впе-
чатление семантической аномалии [Глупая вобла воображения (Маяковский);
Стекло стрекоз сновало по щекам (Пастернак); Приливы и отливы рук (Ман-
дельштам)]. Различия в номинативном аспекте таковы: языковая
метафора воспроизводима, в то время как художественная представляет
собой единичный акт наименования. Это в свою очередь обусловливает их
функциональные различия: языковая метафора выполняет комму-
никативную функцию, художественная — эстетическую. Таковы различия
языковой и художественной метафоры в разных аспектах.

В последние десятилетия языковая метафора всесторонне исследуется
лингвистами. В отечественном языкознании, кроме известных фундамен-
тальных работ Н. Д. Арутюновой, В. Г. Гака, В. И. Королькова, В. Н. Те-
лии, Д. Н. Шмелева, лингвистическую теорию метафоры в совокупности
составляют материалы многочисленных статей, посвященных частным
проблемам: месту метафоры в семантической структуре слова, соотноше-
нию денотативного и коннотативного компонентов в метафорическом
значении, синтаксическим позициям, сочетаемости, функционально-сти-
листическим и экспрессивным особенностям и т. д. Как в отечественных,
так и в зарубежных исследованиях обращает на себя внимание взгляд
на метафору как на нестандартное языковое явление, противостоящее сте-
реотипности и не подчиняющееся логике. Еще Ш. Балли считал, что ме-
тафорические сближения «обычно основываются на смутных аналогиях,
порой совершенно нелогичных». Н. Д. Арутюнова также характеризует
языковую метафору как «постоянный рассадник алогичного в языке».
X. Касарес, описывая фигуральные выражения в словаре, отметил непред-
сказуемый и нелогичный характер метафорического переноса: по-испан-
ски высокого худого человека называют «вермишель». «Почему не прово-
лока?» — недоумевает X. Касарес и не находит ответа на этот, как
и на другие подобные вопросы. <...>

«Нелогичность» метафоры особенно отчетливо обнаруживается при
сравнении с метонимией, регулярность которой такова, что дает основа-
ния безошибочно предугадывать, предвидеть развитие семантики в опре-
деленном направлении. Так, регулярный метонимический перенос «поме-
щение — люди, находящиеся в этом помещении» (Вся школа вышла
на субботник; Зал встает и т. п.) можно моделировать применительно
практически к любому слову, обозначающему некое вместилище, в кото-
ром могут (или могли бы) находиться люди: вагон, магазин, салон (само-
лета) и т. п., — настолько очевидна и постоянна близость («смежность»)
реалий, объединенных в метонимическую пару.

Метафора имеет другую природу. Врожденное чувство аналогии за-
ставляет человека отыскивать сходство между самыми отдаленными
сущностями: не только между предметами чувственно воспринимаемого
мира, но и между конкретными предметами и отвлеченными понятия-
ми. При этом нам действительно не удается обнаружить закономерно-
стей в процессе образования каждой конкретной метафоры. В самом
деле, почему русское коллективное языковое сознание избирает для обо-
значения и характеризации высокого худого человека такую реалию,
как жердь (ср. польск. dyl ‘половица’, исп. fideo ‘вермишель’)? И по-
чему такие общеизвестные свойства лошади, как физическое совершен-
ство и способность к стремительному бегу не трансформировались
в коннотацию, формирующую переносное значение, а, наборот, коллек-
тивным языковым сознанием были объективированы совсем другие
признаки: «неповоротливый», «неуклюжий»? Вероятно, объективные
причины выбора того или иного признака все же есть — иначе как
объяснить способность метафоры выражать «устойчивое подобие»,
одинаково воспринимаемое всеми членами языкового коллектива
(Н. Д. Арутюнова), — но эти причины не лежат на поверхности, а скры-
ты в сути вещей.

Итак, очевидно, что источник метафоризации часто непредсказуем,
а мир ассоциаций, формирующих семантическое переосмысление, прак-
тически беспределен, поэтому не удивительно, что совокупность языко-
вых метафор на первый взгляд представляется беспорядочным хаосом,
не поддающимся систематизации.

Тем не менее языковая метафора широко представлена в толковых
словарях: едва ли не каждое многозначное слово содержит переносные
значения и оттенки (известно, что по лексикографической традиции по-
мета «перен.» ставится не при всех видах переносов, а только при мета-
форических). Следовательно, будучи описана в словаре, языковая мета-
фора эмпирически уже систематизирована и классифицирована — ведь
словарь не может оставить за пределами систематизации ни одного сво-
его элемента. Как же разрешается противоречие между систематизиру-
ющей функцией словаря и сущностью метафоры, казалось бы, противо-
стоящей стереотипности?

Это противоречие снимается, если при анализе отчетливо разграничи-
вать динамику и статику языковой метафоры. Под динамикой
понимается сам процесс метафорического переосмысления, проявляющий-
ся в выборе того, а не иного признака (или комплекса признаков) как сим-
вола переноса. Говоря о статике, мы имеем в виду уже сформировавшую-
ся и функционирующую в языке метафору. Идея такого разграничения,
известная в лингвистических работах и отчетливо сформулированная
В. Н. Телией, представляется чрезвычайно продуктивной для дальнейших
исследований: разграничив динамику языковой метафоры (процесс ее об-
разования) и статику («готовое» семантическое образование), а также опре-
делив отнесенность каждого из этих явлений к той или иной сфере иссле-
дования (динамику исследует лексическая номинация, а «готовое»
значение — семасиология), мы тем самым разделим в языковой метафоре
«нелогичное», непредсказуемое и не всегда объяснимое, с одной стороны,
и «логичное», стандартное и потому поддающееся систематизации, с дру-
гой. Первое всецело относится к динамике образования метафоры, вто-
рое — к «готовой» метафоре. В «готовой» метафоре легко обнаруживают-
ся «предметно-логические связи, отражающие языковой опыт говорящих».
Именно «готовая» метафора — объект описания словаря. <...>

В исследованиях, посвященных метафоризации значений, обычно ис-
пользуются самые общие схемы переносов: живое —> неживое; живое —>
живое; неживое —> живое; конкретное —> абстрактное. Кроме того, были
описаны некоторые общие закономерности: физическая лексика служит
для характеристики психических состояний человека, атрибут предмета
преобразуется в атрибут абстрактного понятия и т. п.

Наша задача — обнаружить и описать все возможные типы и направ-
ления переносов в языке в их взаимной связи и зависимости. Для этого
были использованы материалы Словаря русского литературного языка
(в 17-ти томах) с привлечением данных других словарей. Рассмотрены ме-
тафорические существительные.
Ассоциативный признак, служащий основанием метафоризации (а в не-
которых случаях это может быть совокупность признаков, создающих еди-
ное впечатление), мы называем символом переноса. Этот рабочий
термин удобен потому, что связывает субъект и объект метафоры и пред-
ставляет их в единстве. Ведь признак, который в семантической структуре
исходного слова является коннотативным, существует в виде «потенциаль-
ной семы» [В. Г. Гак], в метафорическом слове выдвигается на передний
план и становится ведущей, дифференциальной семой. Таким образом,
символ переноса — это коннотативный признак исходного слова, преобра-
зованный в процессе метафоризации в определяющий признак метафоры.

В ходе анализа было выделено шесть глобальных семантических сфер
(представляющих как область вещественных сущностей, так и область аб-
стракций), в пределах которых и совершаются метафорические переносы.

I. Объекты реальной действительности:!) сово-
купность неодушевленных предметов; 2) мир животных; 3) человек во всех
аспектах своей сущности и существования.

II. Абстрактные понятия: 4) физические явления и процессы;
5) психические явления и процессы; 6) отвлеченные категории.

Оказалось, что метафорический перенос в языке подчинен достаточно
жесткой закономерности и осуществляется в определенных направлениях
от одной семантической сферы к другой. Самый элементарный случай
метафоризации — перенесение наименования с одного предмета на дру-
гой, когда символ переноса, отражая эмпирический, чувственный признак,
обозначающий форму, размер, цвет, консистенцию и т. п., формирует пе-
ренос типа предмет—>предмет. Каша —> полужидкая масса (снеж-
ная каша, бетонная каша). Кисель —> вязкая полужидкая масса (кисель
дороги; колеса увязли в киселе). Конура —> тесная, неуютная комната (по-
селиться в тесной конуре). Корыто —> судно, лодка, непригодная для
плавания (утонешь на этом корыте). Крошка —> предмет маленького
размера (деталь-крошка).

Близок к этому типу переноса (хотя и не так продуктивен) другой тип:
—>человек—> ч е л о в е к. Признак лица, наделенного какими-либо
особенностями, переносится на другое лицо, характеризуя его. Актер —>
притворщик [7ы всегда был немножко актер (Гончаров)]. Барин —> тот,
кто уклоняется от труда, перекладывая свою работу на других [Батманов...
уж очень был параден... — Наверно, позер и барин, — невесело подумал
Алексей (Ажаев)]. Идиот —> ограниченный, тупой человек (Через все его
[Блока] пьесы — от «Балаганчика» до «Розы и креста» — проносятся
целые стада идиотов, которые блеют тошнотворные слова (Чуковский)].
Иезуит —> лицемер [Чеглов: Ты иезуит: показывая при людях к ней [жене]
ласковость и доброту, ты мучил ее ревностью (Писемский)]. Именин-
ник —> герой дня [Началось испытание. Оно заняло всего несколько ми-
нут, полностью подтвердив предложения Бориса Зиновьевича. Все трое
почувствовали себя именинниками (Гранин)]. Клоун (актер, паяц, фигляр,
шут) —> тот, кто кривляется, ломается с целью вызвать смех [Клоун, паяц,
грошовый актер, — сказал он, вслух... Да что это? Из меня прет какое-
то паясничание (Бондарев)]. Коновал —> невежественный врач [Человек,
лечившийся в столице даже у очень дурного врача, считает, что на пе-
риферии к его услугам одни коновалы (Павленко)]. Королева —> женщина,
выделяющаяся своей красотой [Вот это так подобрал [жену]. Это же
королева! (Егоров)].

Эмпирические признаки, как мы видим, утрачивают свое значение,
и на передний план выдвигаются рациональные — обусловленные соци-
альным положением лица (королева), профессией (артист, клоун) или
ситуацией (именинник). В названных группах переосмысление происхо-
дит в пределах одной категории денотатов — неодушевленных предметов
в первом случае и людей — во втором. Символ переноса совершает са-
мый короткий путь — одни шаг от исходной реалии до «именуемой».

В следующей группе субъект и объект метафоры также достаточно
близки, хотя и относятся к разным семантическим разрядам: признак
животного характеризует человека. Тип метафоры животное—> че-
ловек играет в языке роль одного из самых сильных экспрессивных
средств, обычно такие наименования-характеристики направлены на дис-
кредитацию, резкое снижение предмета речи и обладают яркой пейора-
тивной окраской (исключения единичны: голубь, орел, лев и др.). Баран —>
«бестолковый»; бирюк —> «угрюмый, нелюдимый»; ерш —> «задира»;
жук —> «ловкий, плутоватый»; змея —> «коварный, хитрый, злой»; индюк —>
«глупый, заносчивый, надменный»; ишак —> «упрямый или глупый»; ка-
бан —> «грузный, толстый»; клуша —> «неуклюжая, неповоротливая или не-
ряшливо одетая»; лиса —> «хитрый»; медведь —> «неловкий, неповоротли-
вый, неуклюжий»; петух —> «задира, забияка, драчун»; рыба —>
«бесчувственный, холодный»; червяк —> «ничтожный, презренный»; ще-
нок —> «молодой, неопытный» и т. д. Животный мир дает очень большое
число коннотаций, при этом метафорическая характеризация может быть
не только одноплановой, когда в метафоре реализуется одни признак
(лиса —> «хитрый»), но и разноплановой, когда символ переноса содержит
несколько признаков (индюк — «глупый + заносчивый + надменный»),
а в отдельных случаях в процессе метафоризации участвует целый набор
символов переноса, создавая дифференцированные характеристики: сви-
нья 1) «неопрятный»; 2) «низменный»; 3) «невежественный»; 4) «непоря-
дочный»; 5) «неблагодарный». При этом даже беглого взгляда достаточно,
чтобы увидеть широкий диапазон «зооморфных» характеристик: это мо-
жет быть подобие внешнего вида (клуша), характера поведения (петух),
свойств личности (индюк) и т. п.
На дальнейшем пути абстрагирования символ переноса окончательно
«отрывается» от исходной реалии и «прикрепляется» к реалии другой
семантической категории — признак неодушевленного предмета исполь-
зуется для оценки физического, психического или нравственного качества
человека. Происходит процесс, противоположный олицетворению, когда
физические качества неживой природы приписываются не только внешно-
сти (как следовало бы ожидать), но и духовному миру человека. Так фор-
мируется перенос типа предмет—>ч е л о в е к. Случаи чисто внешней
характеристики сравнительно редки: каланча —> человек высокого роста
[В доме восемь дробь один У заставы Ильича Жил высокий гражданин
По прозванью «Каланча» (Михалков)]. Обычно даже тогда, когда символ
переноса отражает внешнее сходство, намечается тенденция к психологи-
ческой характеристике. Квашня —» неповоротливый, медлительный чело-
век [Пять минут сбегать, а ты полчаса ползешь! Квашня! (Вересаев)].
Колода —> неповоротливый, неуклюжий человек [А сам думает на Кос-
тылина: «И черт меня дернул колоду эту с собой брать. Один я бы давно
ушел (Л. Толстой)]. Кряж —э крепкий, коренастый, здоровый человек [Ешь,
Фомушка, ешь! Вишь, какой кряж вырос! Есть куда хлеб-соль класть
(Салтыков-Щедрин)]. Значительно чаще признак предмета используется
для характеризации психического или нравственного качества человека:
кремень —» человек сильной воли, твердого характера (Он далеко пойдет
с такой волей.—Действительно, парень — кремень (Саянов)]. Кувалда —>
грубая, неуклюжая или невоспитанная женщина [Бабы фотьянские...
ступить не умеют по-настоящему. Смешно на них глядеть-то: кувалды
кувалдами супротив наших балчуговских (Мамин-Сибиряк)]. Кукла —» а) пу-
стая, бездушная женщина [Что вы нашли в этой глупой, ничтожной дев-
чонке? Ведь я вас любила за ум, за душу, а этой фарфоровой кукле нужны
только ваши деньги (Чехов)]; б) человек, слепо действующий по воле
другого [Бояре видели в самозванце свою ряженую куклу (Ключевский)].
Кипяток —э вспыльчивый человек [Егорша схватил его за рукав.—Да по-
годи ты, кипяток! (Абрамов)]. Кисель —> вялый, бесхарактерный человек
[Она, брат, молодчина! Я даже не ожидал! Думал, кисель-девка, а она
что надо\ (Е. Мальцев)].

На следующем этапе метафоризации преодолевается граница, извечно
разделяющая мир объектов реальной действительности и мир абстракций.
И здесь тоже самым мощным источником метафоры становится сфера
предметов — именно из нее черпаются коннотации для наименования
таких абстрактных категорий, как физические явления, психические яв-
ления и отвлеченные понятия.

Предмет—^физическое явление. Базар —э шум, беспо-
рядок (базар в классе', прекратить базар). Бойня —> битва, побоище (кро-
вавая бойня). Кабак —> безобразие, беспорядок (кабак на улице, устроить
кабак). Каскад —> быстрое чередование чего-либо (каскад ударов; каскад
звуков). Карусель —» быстрая, стремительная смена чего-либо (карусель дел;
карусель событий). Каторга —» непосильно тяжелый труд, тяжелая жизнь
(жизнь превратилась в каторгу). Комок —» спазм (комок в горле).

Предмет—^психическое явление. Грязь —> что-либо
низменное, безнравственное (грязь жизни; душевная грязь). Клеймо —>
знак, свидетельство чего-либо порочащего, позорящего (клеймо позора;
клеймо на всю жизнь). Клубок —э запутанное сцепление, переплетение
(клубок противоречий; клубок мыслей). Клочки (обрывки) —> разрознен-
ные, вырванные из целого куски, части (клочки сновидений; обрывки вос-
поминаний). Хомут —> тягостная обязанность, забота (надеть на себя хо-
мут; снова этот хомут). Шпилька —э язвительный намек, двусмысленное
замечание (шпильки в разговоре).

Предмет —^отвлеченное понятие. Груда (куча, гора) —>
очень много (груда дел, забот; куча новостей). Капля (крупица, крупинка) —э
очень мало (капля жалости). Изнанка —> скрытая отрицательная сторона
(изнанка жизни; изнанка факта'). Канва —э основа, общие черты (канва
событий; канва романа). Каркас —> организующая, стержневая часть (кар-
кас сценария). Каша —» путаница, беспорядок (каша в голове; сплошная
каша'). Козырь —э обстоятельство, факт, являющиеся преимуществом (ко-
зырь в споре; козырь в борьбе). Тормоз —» препятствие, помеха (тормоз
в работе). Тупик —э а) безвыходное положение (жизнь зашла в тупик; от-
ношения в тупике); б) состояние неразрешимых противоречий (мысль заш-
ла в тупик). Цепь —Э последовательный ряд (цепь событий; цепь фактов).

Возможен еще один тип переноса — в пределах абстрактных категорий:
физическое явление—^психическое явление. Взлет —>
активное проявление (взлет творческой мысли; взлет фантазии). Взрыв —э
внезапное бурное проявление (взрыв смеха, негодования). Искра (про-
блеск) —> зачаток, признак (искра любви, таланта; проблеск мысли, надеж-
ды). Комедия —> а) смешное событие, происшествие (ну и комедия!); б) при-
творство (прекратите эту комедию). Крушение —» гибель, крах (крушение
надежд, планов). Пытка —» мучение (жизнь — пытка).

Итак, системный подход к языковой метафоре помог обнаружить сле-
дующие регулярные типы метафорического переноса: 1) предмет —э пред-
мет; 2) предмет —э человек; 3) предмет —> физическое явление; 4) пред-
мет —э психическое явление; 5) предмет —> отвлеченное понятие;
6) животное —э человек; 7) человек —> человек; 8) физическое явление —»
психическое явление.

Каждая из выделенных семантических сфер является источником ме-
тафоризации и в то же время — как бы зеркально отраженная — ее объек-
том. При этом перенос совершается всегда в определенных, строго регла-
ментированных направлениях (см. схему).
Исходное понятие

Вещественные объекты I Абстрактные объекты

Метафорический перенос

Таковы пути образования языковой метафоры. Такие типы переносов
придают метафоре те свойства, которые и воспринимаются как «общеязы-
ковые». Они воспроизводимы в процессе языкового общения и по своей
регулярности могут быть причислены к семантическим моделям. По сути
дела рассмотренные здесь типы метафорических переносов отражают
сближение элементов действительности, характерное для коллективного
языкового сознания. Другие типы переносов представляют индивидуаль-
ное языковое творчество и принадлежат сфере художественной (особенно
поэтической) речи, например: животное —э физическое явление [Раненым
медведем мороз дерет (Асеев)]; животное —> психическое явление [Тихо
барахтается в тине сердца глупая вобла воображения (Маяковский)];
человек —> психическое явление [Стих встает, как солдат (Слуцкий)].
Более того, в художественной метафоре возможны переносы «справа —
налево» и даже в направлении от абстрактных категорий к конкретным,
например: животное —> предмет [Мельница — бревенчатая птица (Есе-
нин)]; психическое явление —э предмет [Два крыла — как два огромных
горя (Заболоцкий)].

Интерпретированный с этих позиций материал дает основания для
следующих выводов.

1. Языковая метафора, как и любая другая лексическая категория, под-
чинена определенным закономерностям, и эти закономерности носят си-
стемный характер. Система метафор в языке, подвижная и незамкнутая,
как система лексики в целом предполагает дальнейшее дробление и уста-
новление внутрисистемных связей и отношений, таких, как объединение
в тематические группы, в синонимические ряды и антонимические пары,
в деривационные гнезда и т. д.
2. Между языковой и художественной метафорой существуют разли-
чия принципиального характера: языковая метафора образуется по строго
регламентированным направлениям, только «слева — направо», от имени
предмета к имени абстракции, при этом выбор источника метафоризации
и символа переноса ограничен и связан достаточно устойчивыми норма-
ми и закономерностями коллективного языкового сознания. Образование
художественной метафоры свободно, не связано никакими канонами и со-
вершается произвольно в любых направлениях.

Послетекстовые задания

1. Поясните следующее утверждение: «Понятие “метафоричность” заключает в себе
ассоциативность и двоякий смысл», используя примеры из текста.

2. С какой целью автор статьи вводит понятие «динамика» и «статика» языковой
метафоры? Что понимается под этими двумя терминами?

3. Как вы понимаете термин тип метафорического переноса! Раскройте это поня-
тие, приведя конкретные примеры.

4. Кратко сформулируйте два основных вывода автора статьи.

5. Проанализируйте синтаксическую структуру текста. Найдите в тексте простые
предложения, сложносочиненные и сложноподчиненные предложения, причастные
и деепричастные обороты, вводные слова и конструкции.

ТЕКСТ 14

Д. М. Поцепня

СЕМАНТИКА СЛОВА В ЯЗЫКЕ
И ХУДОЖЕСТВЕННОЙ РЕЧИ

(Поцепня Д. М. Образ мира в слове писателя. СПб., 1997)

Иллюстрацией комплекса поднятых в связи с художественным значе-
нием слова проблем может служить семантика слова звезда в языке и речи.
Толкование его основного лексического значения в Словаре В. Даля отра-
жает тот минимум признаков понятия, которые бытуют в обиходе и важ-
ны для выделения и опознания этого класса предметов — в отличие преж-
де всего от солнца и луны (месяца): ‘одно из светящихся (самосветных)
небесных тел, видимых в безоблачную ночь’ (Сл. Д., I, с. 673). Признаки,
отраженные в дефиниции обиходного понятия звезды, основаны на конк-
ретно-чувственном восприятии и повседневном опыте (‘одна из множе-
ства’, ‘светится’, ‘видна на небе’, ‘в безоблачную ночь’), хотя и включают
элементы, явившиеся результатом научного познания действительности
и ставшие общеизвестными (‘небесное тело’, ‘самосветное’). Приводимый
в словаре иллюстративный материал не только подчеркивает значимость
признаков, представленных в дефиниции, но и в некоторой мере раскры-
вает почерпнутые из повседневной жизни сведения об этой реалии, кото-
рые входят в «дальнейшее значение» этого слова (расположение звезд на
небе, их яркость, количество, время появления, приметы и поверья, с ними
связанные и др.). Вот некоторые из этих примеров: «частые звезды, мел-
кие звезды, рассыпчаты», «По звездам корабли ходят», «Яркие крещен-
ские звезды породят белых ярок», «Звезда падает, к ветру», отмечаются и
вошедшие в обиход перифрастические именования внешне сходных явле-
ний (в основе их тоже конкретность, зрительность признака): звезда хво-
статая или с хвостом, с опахалом — ‘комета’, утренняя, вечерняя звез-
да— ‘планета Венера’*.

Совсем иной характер у признаков, формирующих научное понятие
о том же природном явлении. Статья в энциклопедическом словаре начи-
нается с дефиниции научного понятия: «звезды, светящиеся газовые (плаз-
менные) шары, подобные Солнцу», — а затем развертываются научные
знания о звезде: образование и эволюция звезд, их химический состав,
масса, светимость, температура, принцип научной классификации звезд
ит. п. (СЭС, с. 461). Однако и обиходное и научное понятия связаны зна-
чимым общим признаком ‘светящееся небесное тело’.

Обращение к словарям литературного языка показывает, что вариатив-
ность признаков, формирующих концептуальное ядро значения этого сло-
ва, довольно ощутима, что объясняется, с одной стороны, типом словаря,
с другой — обобщающим характером лексикографического описания сло-
ва, которое выступает как элемент общелитературной лексической системы
и синтезирует семантические признаки, актуальные для разных сфер фун-
кционирования языка. Ср.: ‘небесное тело, светящееся собственным светом,
представляющееся взору человека светящейся точкой на небесном своде’
(ТСУ, 1, стб. 1081), ‘небесное тело, видимое простым глазом в форме све-
тящейся точки на небе’ (Сл. Ож., с. 210), ‘небесное тело, по своей природе
сходное с Солнцем, вследствие огромной отдаленности видимое как светя-
щаяся точка’ (БАС, 4, стб. 1133), ‘небесное тело, состоящее из раскаленных
газов (плазмы), по своей природе сходное с Солнцем и представляющееся
взору человека на ночном небе светящейся точкой’ (MAC, I, с. 600).

Как видно из сопоставления, неизменным в толковании остаются при-
знаки ‘небесное тело’, ‘светящаяся точка’, ‘на небе’, среди которых су-
щественно описание внешнего вида, что характерно для обиходного
понятия и соответственно значения. И если толкование значения в пер-
вых словарях ощутимо сближается с описанием семантики слова В. Да-

* В Словаре В. Даля приводятся и терминологические словосочетания, отражаю-
щие в своем определении (как и в самой номинации) научные понятия того времени.
Ср.: неподвижная звезда ‘не изменяющая положения своего или места на небе и при-
нимаемая нами за солнце других миров; эти звезды образуют для нас постоянные
созвездия’; блу(бро)дячая звезда ‘которая, не мерцая, обращается, как земля наша,
около солнца; планета’ (I, с. 673).
лем, то и в академических словарях, особенно во втором издании «Сло-
варя русского языка» в 4 томах (МАС), на первый план выносятся при-
знаки, входящие в дефиницию научного понятия звезды (одноприрод-
ность с Солнцем, плазменный состав, огромная отдаленность от Земли),
хотя признаки обиходного понятия тоже сохраняются. Включение эле-
ментов научного познания в словарную дефиницию объясняется, очевид-
но, не столько движением понятия в сознании современного человека,
сколько позицией составителей — отразить многофункциональную при-
роду литературного языка, обслуживающего и научное общение (в этой
сфере слово звезда выступает как термин)*. Однако ни БАС, ни МАС
не приводят примеров из общенаучных текстов**, в результате чего воз-
никает разрыв между толкованием и иллюстративным материалом, ко-
торый, например, в МАС представлен речениями (типа «небо, усеянное
звездами») и контекстами из художественной литературы («Прозрачно
небо, звезды блещут» — Пушкин, «Воздух был свежий и холодноватый,
на чистом небе сияли крупные звезды» —Достоевский) —для тех и дру-
гих актуальны признаки обиходного понятия.

Номинативное словоупотребление писателей, раскрывая лексическую
норму (семантику, отстоявшиеся связи слова), в то же время может дать
представление об эстетической направленности значения в произведени-
ях словесного искусства. Показательны в этом отношении цитаты, приве-
денные в БАС: «Зимняя, ясная ночь наступила, глянули звезды» (Н. Го-
голь), «Все небо было испещрено звездами: таинственно струилось
с вышины их голубое мягкое мерцанье» (И. Тургенев), «Звезды станови-
лись все ярче, лучистее» (А. Чехов).

Даже из этих кратких фрагментов видно, как конкретно-зрительные
признаки общенародного понятия начинают формировать микрообраз
ночного пейзажа: с этим образом настойчиво связывается идея света, ко-
торый появляется, изменяется, движется (у Гоголя загоревшиеся звезды
ассоциируются со сверкнувшим взглядом, отсюда олицетворяющая мета-
фора звезды глянули, у Тургенева свет бесчисленных звезд — это струя-
щийся голубой поток с мягким мерцанием. Чехов подчеркивает интенсив-
ность свечения — «становились все ярче, лучистее»). Возникающий образ

* В «Словаре русского языка» под ред. А. А. Шахматова основное значение слова
звезда описывается как терминологическое — ‘обозначение как для каждого, светя-
щегося своим светом, небесного тела, так, распространенно, и вообще всякой отдель-
ной части в системе мира (во вселенной)’, сопровождается пометой астрон. и иллю-
стрируется контекстами из Энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона,
«Описательной астроиомии» М. Хандрикова, а затем широко приводятся цитаты из
поэзии и прозы,начиная с Ломоносова (Сл. р. яз., т. 2, вып. 8).

** ТСУ в качестве иллюстрации включает словосочетание звезда шестой величи-
ны, снабженное ограничительной пометой астр.
звезды поэтизируется, а значение слова осложняется эмоционально-экс-
прессивными коннотациями, идущими от контекста (особенно ярок в этом
плане пример из Тургенева: понятию-образу звезды сопутствует идея та-
инственности и красоты, определяющая лиричность описания). Вдумчи-
вый читатель, обратившийся к этому словарю, может почувствовать по-
тенции слова-понятия, реализуемые разными поэтическими сознаниями,
а также общее направление художественного обобщения.

БАС отмечает и такую характерную особенность эстетического при-
менения значения, как использование слова звезда в качестве образа срав-
нения — в основе сравнения снова такие поэтически осознанные призна-
ки понятия, как свет, сияние, которые привлекают взор, выделяют предмет
среди других. Ср.: «Звездой блестят ее глаза; | Ее уста, как роза, рдеют»
(Пушкин, «Полтава»), «Знакомый образ иногда | Скользил без звука и сле-
да | В тумане легком фимиама, | Сиял он тихо, как звезда, | Манил и звал
он...» (Лермонтов, «Демон»), «Лет десять сияла Нунча звездою, всеми
признанная первая красавица, лучшая танцорка квартала» (М. Горький,
«Сказки об Италии»).

Чтобы получить исчерпывающее представление о художественном
значении (и стоящем за ним понятии-образе) слова звезда в языке рус-
ской художественной литературы, необходимо было бы значимо обоб-
щить (с учетом литературных направлений и школ, родов и жанров, хро-
нологической перспективы и творческих индивидуальностей) огромное
количество конкретных словоупотреблений разных писателей. А пока не-
который материал для суждений о художественном значении слова звез-
да дает «Словарь эпитетов русского литературного языка» (Л., 1979), со-
ставленный К. С. Горбачевичем и Е. П. Хабло. Хотя дефиницию значения
заменяет указание на родовой признак ‘небесное тело’, семантические
рубрики, по которым группируются эпитеты, указывают основные на-
правления формирования художественного понятия, в основе которого
зрительное и эмоциональное восприятие явления:

‘о величине, цвете, яркости; о характере свечения’: большая, крупная,
громадная, огромная, малая, мелкие’, белая, голубая, зеленая, синяя, алмаз-
ная, жемчужная, золотая, изумрудная, сребролучистая, хрустальная,
холодная; светлая, светлозарная (устар, поэт.), лучистая, прозрачная,
чистая, яркая, ясная, бледная, мутная, тусклая; горящая, сверкающая,
сияющая, дрожащая, мерцающая, гаснущая, потухшая;

‘о положении на небе; о времени появления’: небесная, млечная, тропи-
ческая, падающая, падучая, высокая, низкая, далекая, недоступная, недо-
сягаемая; заревая, предрассветная, утренняя, вечерняя, ночная, полноч-
ная (устар, поэт.), поздняя, первая, последняя, летняя;

о количестве звезд, густоте их на небе (во мн. числе)’: бессчетные (ус-
таР-), бесчисленные, неисчислимые, редкие, частые;
‘о впечатлении, психологическом восприятии’: беспечная, веселая,
грустная, печальная, мрачная, гордая, стыдливая, целомудренная,
кроткая, нежная, приветливая, бесстрастная, равнодушная, безмолв-
ная, молчаливая, немая, бесприютная, одинокая, дивная, заветная,
теплая, тихая, трепетная.

В словаре предпринята попытка выделить редкие эпитеты, отмеченные
наибольшим авторским своеобразием: колючая, льдистая, мохнатая, пу-
стынная, самоцветная, смущенная, чуткая.

Образная представимость художественного значения поддерживается
и разнообразием глагольных связей слова в контекстах: звезды горят, све-
тят, сияют, зажглись, затеплились, мерцают, смотрят, глядят, мигают,
шевелятся, зыбятся, дрожат, тихо текут, струят свет', небо усеяно,
усыпано, осыпано, пестреет звездами и т. д. (Сл. эпитетов, с. 161-163)*.

Лексические связи слова в приводимых словарем цитатах фиксируют
признаки понятия-образа, актуализированные в индивидуальном поэтичес-
ком сознании, однако изолированный от целого контекст неспособен вскрыть
отношение словесного образа к художественной идее и мировосприятию
писателя и передать всю сложность экспрессивно-смысловых напластова-
ний, которыми обрастает слово в уникальной авторской системе.

«Словарь языка Пушкина» (СЛП), являясь словарем языка пушкинско-
го времени, отражает прежде всего особенности художественного приме-
нения слова звезда в русской словесности первой трети XIX в. и тем са-
мым своеобразие слога Пушкина.

Примечательна количественная характеристика пушкинского слово-
употребления. Слово звезда использовано Пушкиным в разных типах ли-
тературной речи 96 раз, наибольшее количество употреблений — 80 (вклю-
чая употребление в составе устойчивых сочетаний) — приходится
на основное значение (согласно правилам словаря оно не определяется);
при этом стихотворные контексты явно преобладают: судя по справочно-
му отделу, слово звезда представлено 59 стихотворными употребления-
ми— при двух в художественной прозе (СЯП, II, с. 119-120)**.

Что же касается качественной характеристики приведенного поэтичес-
кого словоупотребления, то слово звезда выступает как средство создания
пейзажных зарисовок и в содержании слова художественно значим признак
света, свечения, хотя экспрессия образа колеблется — от приподнято-тор-
жественной яркой картины звездного неба к мрачности и тревожности ноч-
ной мглы с призрачным светом звезд — за счет отбора и соотношения слов,

* В отличие от «Словаря эпитетов...» здесь материал внутри рубрик расположен
не по алфавиту, а по семантическому признаку.

** Второе значение ‘то, что имеет вид, форму звезды’ представлено четырьмя упо-
треблениями, третье значение ‘орден высшей степени в форме звезды’ — двенадцатью.
смещения привычных связей, часто метонимического: «Зима стояла гроз-
но, | И снег скрыпел, и синий небосклон, | Безоблачен, в звездах сиял мо-
розно» («Домик в Коломне»; ср.: звезды сияли — небосклон сиял', морозная
ночь — сиял морозно), «Темно; луна зашла в туманы, | Чуть брежжит звезд
неверный свет» («Цыганы»; ср.: звезды мерцают — брежжит звезд невер-
ный свет, неверная Земфира — неверный свет).

Этот же признак яркости, сияния вовлекает образ звезды в стихотворе-
ниях в контекст сравнений (правда, этот троп не принято отмечать в сло-
варе): «Как шитый полог, синий свод | Пестреет частыми звездами» или
«Пора, красавица, проснись: | Открой сомкнуты негой взоры | Навстречу
северной Авроры, | Звездою севера явись!».

На основное значение слова ориентировано и его употребление в це-
лостных по смыслу сочетаниях падучая звезда ‘метеор’, вечерняя звезда,
утренняя звезда ‘планета Венера, которая в зависимости от своего поло-
жения по отношению к солнцу и земле бывает видна то на западе вече-
ром, то на востоке утром’, звезда зари ‘об утренней звезде’, до звезды
‘до появления на небе «утренней звезды» — Венеры’,родиться (уродить-
ся) под какой звездой ‘иметь какую-н. судьбу’. При этом последовательно
проявляется характерная особенность художественного значения — акти-
визация образной формы понятия, стоящего за словом, усиление его экс-
прессии. Этому способствует лексическое окружение слова, инверсия,
композиция микрообразов: слово вовлекается в фигуры контраста и па-
раллелизма, в контексты сравнения или олицетворения, в систему повто-
ров. Однако эти черты пушкинской стилистики лексикографически не от-
мечаются, но вычитываются из приведенных контекстов: «Уродился юноша
|| Под звездой безвестною, под звездой падучею, | Миг один блеснувшею
в тишине небес» (Стихотв.), «Ах, быстро молодость моя | Звездой паду-
чею мелькнула!» («Цыганы»); «Редеет облаков летучая гряда, | Звезда
печальная, вечерняя звезда, | Твой луч осеребрил увядшие равнины,
| И дремлющий залив, и черных скал вершины» (Стихотв.), «Клянусь че-
той и нечетой, | Клянусь мечом и правой битвой, | Клянуся утренней звез-
дой, | Клянусь вечернею молитвой: | Нет, не покинул я тебя» («Подража-
ние Корану»)и др.

Поэзия Пушкина раскрывает характерные метафорические примене-
ния слова в пределах основного значения. Звезда становится образом
любви, а само слово входит в состав генитивной метафоры звезда любви.
Ср. искрящийся легкой иронией контекст, в котором лексические связи
оживляют исходное значение: «Благопристойные мужья | Для умных жен
необходимы: | При них домашние друзья | Иль чуть заметны иль незримы.
I Поверьте, милые мои, | Одно другому помогает, | И солнце брака
затмевает звезду стыдливую любви» (Стихотв.; разрядка моя. —
Д- П.) — и образную перифразу звезда любви ‘о самой любимой, наиболее
достойной любви женщине’: «Они поют. Но где Зарема? | Звезда любви,
краса гарема? — | Увы! Печальна и бледна, | Похвал не слушает она» («Бах-
чисарайский фонтан»).

Другая семантическая филиация внутри первого значения — исполь-
зование этого слова как символа судьбы, удачи в синтаксически ограни-
ченных конструкциях звезда кого, чья (в основе подобных употреблений
астрологическое поверье, что судьба каждого человека связана с опреде-
ленной звездой). Наиболее образен следующий иносказательный стихо-
творный контекст, в котором обилие лексики огня и света удерживает зри-
мый облик реальной звезды: «Меч огненный блеснул за дымною
Москвою! | Звезда губителя потухла в вечной мгле. | И пламенный венец
померкнул на челе!». Подобные употребления, как свидетельствуют сло-
вари, отстоялись в языке в виде переносного оттенка основного значения
(‘судьба, участь; счастье, удача’ — БАС, 4, стб. 1133; MAC, I, с. 600) или
переносного значения ‘предопределенное роком счастье, благоприятное
предначертание судьбы, удача’ (ТСУ, 1, стб. 1082).

Эта же семантическая вариация, представленная в конструкции звезда
чего («звезда пленительного счастья», «дружбы - - отрадная звезда», в об-
щих словарях не отмечается, оставаясь приметой поэтического словоупо-
требления, причем в стихотворных контекстах снова сохраняется двойной
смысловой план слова: звезда как природное явление и звезда как образ
прекрасного, идеального, мечты и надежды, того, что влечет, притягивает
к себе. Ср. ближайшие словесные связи: «взойдет она, звезда пленитель-
ного счастья», «дружбы наконец отрадная звезда | Страдальца довела до -
пристани надежной».

Таким образом, для поэтического использования слова звезда в основ-
ном значении характерна актуализация конкретно-чувственных признаков,
представляющих понятие в образной форме; вовлечение слова в контек-
сты различных тропов и стилистических фигур, что приводит к его экс-
прессивно-семантической осложненности. Метафорический план слова
повернут к теме любви и к выражению прекрасного, ценностного начала;
слово выступает и как символ судьбы, удачи. Разнохарактерность эмоци-
онального тона и семантического обогащения словесного образа звезды
предопределяется соотношением с художественной мыслью произведения,
но в словаре, объединяющем все жанры литературного наследия Пушки-
на и описывающем в первую очередь словоупотребление его времени,
эстетическая значимость подобных преобразований значения не может
быть раскрыта в полной мере.

В отличие от «Словаря языка Пушкина» «Словарь автобиографичес-
кой трилогии М. Горького» (САТТ) описывает эстетическую жизнь слова
звезда в пределах одного цикла, и обусловленность художественного зна-
чения слова эмоционально-образным содержанием целого в таком случае
120
проявляется со всей очевидностью. В повестях слово звезда использова-
но 34 раза, оно однозначно и его употребление представлено авторской
речью (преимущественно) и речью персонажей.

В авторском повествовании слово звезда выступает как важное сред-
ство создания образа ночной природы, приоткрывающей тайны бытия. Этот
образ дан через восприятие подростка, юноши, мучимого вопросами бы-
тия, убогостью и жестокостью окружающей жизни, жаждой прекрасного.
Поэтому в дефиниции художественного значения слова звезда, отражаю-
щего мировидение автора-героя, ‘небесное тело — светящаяся точка на
ночном небе’ (САТГ, III, с. 117), важен и отвлеченный родовой признак
‘небесное тело’ и конкретно-изобразительные приметы ‘светящаяся точ-
ка’, ‘ночное небо’. Контексты же словоупотребления расширяют содер-
жание слова, связывая с возникающим образом представление о красоте,
притягательности звезд, их загадочности и недостижимости, о безгранич-
ности мира. Ощущение гармонии «я» и мироздания в «Детстве» сменяет-
ся в последующих повестях контрастом космического и земного, горьки-
ми мыслями о ничтожности человека и трагическим чувством вселенской
пустоты и безжизненности, за которым стоит отчаяние героя от бессилья
изменить что-либо в окружающей действительности. Ср. следующие фраг-
менты художественного повествования:

«Ночь идет - - , и стирается в памяти все, что нужно забыть, — вся
едкая, мелкая пыль дня. Обаятельно лежать вверх лицом, следя, как разго-
раются звезды, бесконечно углубляя небо; эта глубина, уходя все выше,
открывая новые звезды, легко поднимает тебя с земли, и — так странно —
не то вся земля умалилась до тебя, не то сам ты чудесно разросся, развер-
нулся и плавишься, сливаясь со всем, что вокруг» (Д 172) и «- -После
каждого удара колокола становится тише - -. Душа плавает в бескрайней,
бездонной пустыне и гаснет, подобно огню спички во тьме, растворяясь
бесследно среди океана этой пустоты, где живут, сверкая, только недося-
гаемые звезды, а все на земле исчезло, ненужно и мертво» (ночь на клад-
бище, Л, 236), «- - Бездонная синяя пустота смотрит в окно, кажется, что
дом, кухня, я — все висит на самом краю этой пустоты и, если сделать
резкое движение, все сорвется в синюю, холодную дыру и полетит куда-
то мимо звезд, в мертвой тишине- -» (Л 270), «- - Я иду к себе, на чердак,
и сижу там, у открытого окна, глядя на уснувшее село и в поля, где непо-
колебимо властвует молчание. Ночная мгла пронизана блеском звезд, тем
более близких земле, чем дальше они от меня. Безмолвие внушительно
сжимает сердце----Мал и ничтожен я на земле...» (У 603)*.

* Цит. по изд.: Горький М. Собр. соч.: В 30 т. М., 1951. Т. 13; в скобках приводится
условное обозйачаение части трилогии (Д — «Детство», Л — «В людях», У — «Мои
университеты») н страница.
Космический разворот ночного пейзажа (ср. рядоположенность в кон-
тексте словесных образов звезды, земля, солнце, луна, такие черты ми-
роздания, как бездонная, синяя пустота, бескрайняя, бездонная пусто-
та, пустынное немое пространство, мертвая тишина, молчание,
безмолвие, глубина, мгла, тьма), игра воображения, композиционное
соотношение частей, при котором мотиву звезд предшествуют или его
заключают безрадостные раздумья героя о земном существовании, — все
это активизирует элементы «дальнейшего значения» слова звезда (дале-
кие миры, часть вселенной, влекущие своим сверканием, сиянием, —
преобладание форм мн. числа тоже эстетически значимо), создает эмо-
ционально-экспрессивную окраску образа. В подобных «семантических
обертонах», наслаивающихся на тот минимум признаков, который пред-
ставлен в формулировке значения, и проявляется одна из черт художе-
ственной семантики слова*. В словаре писателя такое выдвижение до-
полнительных признаков из объема художественного понятия можно
показать экспозицией развернутых цитат, которые выступают существен-
ным дополнением к толкованию слова.

Отмеченные качества художественного значения слова особенно ярко
проявляются в контексте различных тропов. Восприятие автора-героя
развертывает картину осенней ночи на Волге по принципу метафоры-пре-
вращения (метаморфозы): «За кормою шелково струится, тихо плещет вода,
смолисто-густая, безбрежная. Над рекою клубятся черные тучи осени. Все
вокруг — только медленное движение тьмы, она стерла берега, кажется,
что вся земля растаяла в ней, превращена в дымное и жидкое, непрерыв-
но, бесконечно, всею массой текущее куда-то вниз в пустынное, немое
пространство, где нет ни солнца, ни луны, ни звезд» (У633).

Мрачной тональности мирового пейзажа, погруженного во тьму и без-
звучие, в другом месте повествования противостоит поэтический образ бес-
приютной звезды-цветка, включенный в широкое сопоставление: «Под лу-
говым берегом плавает огонек, от него, по воде, простирается острый
красный луч — это рыбак лучит рыбу, а можно думать, что на реку опус-
тилась с неба одна из его бесприютных звезд и носится над водою огнен-
ным цветком» (У 606).

* Однако в ряде употреблений содержание слова сводится к дефиниции художе-
ственного понятия, что мотивируется характером описания и повествования (лако-
ничная деталь пейзажа, оттеняющая кошмары быта, временная подробность сюжета
и т.п.): «- - В синем квадрате окна над черной ее головою сверкали звезды» (о бабуш-
ке, после того как ее ударил дед — Д74): «Ночами, бессонно глядя, как плывут по
небу звезды, я выдумывал какие-то печальные истории - -» (Д164), «- - Под утро,
когда рассвет погасил все звезды, Осип сказал мне: — Видал, как я сочинять могу?»
(Л472), «Я прожил с ними две, три ночи под темным небом с тусклыми звездами,
в душном тепле ложбины - -» (У518 сл.).
Идея красоты, поэтичности, присутствующая в художественном поня-
тии звезды, определяет и контексты сравнения, в которых выступает сло-
во, называя либо предмет сравнения, либо его образ. И хотя слово звезда
остается в пределах номинативного употребления, его значение усложня-
ется в результате сопряжения двух образов, так как одно художественное
понятие словно просвечивает, видится сквозь другое: «- - Мелкие звезды
в синем небе тоже горят, как свечи» (Л 278), «Простерлась серебряная
полоса Млечного Пути, сверкают золотыми жаворонками большие звез-
ды» (У 607) и «- - Каждое слово [в песнях] живет и горит звездою в небе»
(Л 230), «В такие минуты родятся особенно чистые, легкие мысли, но они
тонки, прозрачны, словно паутина, и неуловимы словами. Они вспыхива-
ют и исчезают быстро, как падающие звезды - -» (Д 103), «- - Луговой
берег едва виден за серебряной водою, с горного — мигают желтые огни,
какие-то звезды, плененные землею» (Л 371).

Устойчивая авторская ассоциация «звезда — мерцающий огонь, свет»
реализуется еще в одном сравнении, правда, теперь образ звезды зазем-
лен, привязан к быту: «- - В мастерской тихо, как ночью, над столами висят
стеклянные шары — белые, холодные звезды, их лучи освещают лохма-
тые головы, приникшие к столам - -» (Л 417).

Если в авторском повествовании многие контексты употребления
слова звезда освещены традицией литературно-книжной, нередко ус-
ложненной образности, то в речи персонажей образ звезды отражает
народное миросозерцание. Таково поэтическое осмысление бабушкой
падающей звезды как души человека: «Гляди — звезда упала! Это чья-
нибудь душенька чистая встосковалась, мать-землю вспомнила! Зна-
чит— сейчас где-то хороший человек родился» (Д 171). К народным
представлениям отсылает и эпитет звезды глазастая ‘бросающаяся
в глаза, яркая, крупная’, образ звездного неба — боговой ризы (тоже
в речи бабушки): «Новая звезда взошла, глянь-ко! Экая глазастая! Ох
ты, небо-небушко, риза богова, светлая...» (Д 171). В круге этих же на-
родно-поэтических представлений и образ звезды в реплике балагуря-
щего Якова Шумова: «И быть бы мне монахом, черной Божьей звез-
дой, - - только пришла к нам в обитель богомолочка из Пензы - -, да и
сомутила меня - -» (Л 364).

Таким образом, в речи персонажей слово звезда ориентировано на оби-
ходное — ближайшее значение, однако контекст раскрывает и народно-
христианские представления о звезде*, которые входят в дальнейшее зна-
чение слова. Художественная же направленность этих общенародных

* Ср. речения в Словаре Даля: «Небо — нетленная риза Господня», «Небо — те-
рем Божий, звезды — окна, откуда ангелы смотрят» (Сл. Д., II, с. 503). «Узвездил
Творец небо» (Сл. Д. I, с. 673)
смыслов в том, что они лепят образ персонажа, передают склад его мыс- v
лей, чувств, вылившихся в речи.

Однако эти две линии в экспрессивно-смысловом развитии слова в ху-
дожественой системе трилогии не существуют изолированно. В сюжет-
ное повествование автора образ звезды включается через сравнение, безыс-
кусно простое и лиричное, а у истоков его та же параллель «звезда —
человек», что и в речи бабушки: «Незаметно, как маленькая звезда на ут-
ренней заре, погас брат Коля» (Л 238). В то же время в размышлениях
мечтателя и поэта Изота с образом звезды связывается та же идея косми-
ческой жизни, которая роднит его с автором-повествователем: «Смотрел
Изот на звезды и спрашивал: — Хохол говорит — и там, может, кое-какие
жители есть, в роде нашем, — как думаешь, верно это?» (У 598).

Степень эстетических преобразований семантики слова звезда и слож-
ности художественного значения слова зависит от его места в авторской
системе. Если в трилогии М. Горького оно находится на периферии его
системы — по отношению к гуманистическим идеалам писателя (хотя
тесно связано с мыслью о красоте мира природы), то в прозе его совре-
менника Б. Зайцева, «поэта космической жизни» (А. Г. Горнфельд), образ
звезды — одна из образующих его художественного мира, в основе кото-
рого «чувство космизма» — лирическое переживание единства земного
и вселенского (Л. А. Иезуитова). Привлечение к анализу повести Б. Зай-
цева «Голубая звезда» (1918 г.) позволяет раскрыть не только положение
об индивидуальности художественного значения слова, но и показать пути
и характер художественного обобщения в слове при соотнесенности с эс-
тетической системой произведения.

Обобщенно-символическое содержание образа, вынесенного в загла-
вие, восходит к философско-поэтической идее вечной женственности,
Мировой души Вл. Соловьева, воспринятой и сквозь поэзию символис-
тов, лирику Блока прежде всего, однако формирование художественного
смысла символа подчинено эстетическим закономерностям стиля Б. Зай-
цева. Заглавие с самого начала повествования задает особую значимость
образам голубого и звезд и семантике слов, их реализующих. Движение
этих образов развивается по нескольким семантическим линиям, которые
и обобщаются в доминанте голубая звезда.

Прежде всего, связываемое с образом звезды понятие ‘небесное тело—
светящаяся точка на ночном небе’ вводит идею космоса, вселенского бытия,
которая реализуется в значении не только слова звезда, но и сопряженных
с ним названий звезд, созвездий, планет, поэтических перифраз: голубая
Вега (с. 282)’, голубая звезда Вега, альфа созвездия Лиры (с. 340) — Са-

* Цит. по изд.: Зайцев Б. Земная печаль. Л., 1990; после цитаты указывается стра-
ница.
турн, висевший над горизонтом, остро-колючий Скорпион, Кассиопея —
вечная спутница неба, крест Лебедя (с. 292) — бледно-золотистая Вене-
ра (с. 372) — иные миры (с. 308). <...>

В то же время образ звезды, звезд — неотъемлемая часть земного неба,
земной природы, они сопричастны земной жизни: этот образ в ночном небе
над усадьбой, звенигородским монастырем («Было очень темно, лишь над
головой, сквозь густые лапы дерев, мелькали звезды» — с. 291, «Выше,
в фиолетовом небе, зажглись звезды» — с. 297), он часть природы Под-
московья («Зазеленело утро. Звезды уходили» — с.298), осеняет пасхаль-
ную ночь в Москве («- - Сверху неярко светили звезды, а внизу растека-
лись по переулкам золотые огоньки свечей» — с. 377), «об одинокой жизни
среди полей, под звездами» (с. 310) мечтает Машура.

В развитии этой семантической линии центрального образа значитель-
на роль голубого цвета, который господствует в описаниях русских про-
сторов, городских пейзажей и связывает земную жизнь природы с космо-
сом — голубой звездой Вегой . <...>

И, наконец, третья семантическая линия развития образа голубой звез-
ды, самая сложная и неоднозначная, проходит через мир людей. Голубая
Вега — это звезда главного героя, Христофорова, он называет ее своей
«покровительницей» и «водительницей», для него она исполнена глубо-
кого символического смысла, который вскрывает сам герой: «Я под нею
родился. Я ее знаю и люблю. Когда ее вижу, то покоен. — Для меня она —
красота, истина, божество. Кроме того, она женщина. И посылает мне свет
любви» (с. 341).

Чистый и чуждый всего земного, суетного, мечтатель и поэт в душе,
поклоняющийся Красоте и высокой идеальной Любви, он и сам несет на
себе отсветы голубой звезды: голубые глаза, голубоглазый — устойчивая,
лейтмотивная деталь образа Христофорова. Отсветы голубой звезды скло-
нен видеть герой и в облике любимой — Машуры, и в воздушной танцов-
щице Лабунской. <...>

Эти три мира — космос, природа, человек — существуют не изолиро-
ванно, а пронизывают друг друга. Художественная мысль о единстве мира
развивается благодаря не только соотнесенности цветовых образов, но и
перемещению образов из одной сферы в другую (часто на уровне тропов),
сходству словесного решения разных образов. Настойчиво звучащая в сло-
вах Христофорова параллель между Машурой и звездой <.. .> в авторском
повествовании завершается <...> полным уподоблением поднимающейся
по лестнице Машуры восходящей звезде: «Машура вздохнула, медленно
стала подыматься. Он так же медленно спускался, всем существом ощу-
щая, как растет между ними высота.-Куда-то выше, все выше восхо-

дила сейчас Машура, как кульминирующая звезда, удаляясь в неведомые
и холодные пространства» (с. 369 сл.). <...>
Так в авторской системе соотнесенных и пересекающихся словесных
образов развивается мысль о том высшем и вечном, что пронизывает и свя-
зывает воедино все три сферы — космическую, природную, человечес-
кую. В конце повести эта мысль воплощается в новом образе голубой
звезды — в образе голубая Дева. <...> Этот образ в контексте всей пове-
сти, а также с учетом предшествующей символистской традиции прочи-
тывается как символ Души Мира:

«Он [Христофоров] шел дальше.----Казалось, что не так легко отде-

лить свое дыхание от плеска ручейка в овраге, ноги ступали по земле, как
по самому себе, голубоватая мгла внизу, над речкой, была частью его же
души, и он сам — в весенней зелени зеленей. — Христофоров лег на зем-
лю ---Голубая бездна была над ним, с каждой минутой синея и отчетли-

вей показывая звезды. Закат гас. Вот разглядел уж он свою небесную во-
дительницу, стоявшую невысоко, чуть сиявшую золотисто-голубоватым
светом. Понемногу все небо наполнялось ее эфирной голубизной, сходя-
щей и на землю. Это была голубая Дева. Она наполняла собою мир, про-
никала дыханием стебелек зеленей, атомы воздуха» (с. 380).

Таким образом, художественное значение слова звезда в повести Б. Зай-
цева реализуется в обобщенно-символической форме и раскрывается в не-
скольких планах, которые формируются на основе исходного значения ‘не-
бесное тело, излучающее на землю свет в ночное время и видимое как
светящаяся точка’. Это значение, объективирующее необходимый мини-
мум существенных признаков художественного понятия, эстетически зна-
чимо в описаниях ночного неба — как части космоса и земной природы.
Из содержания художественного понятия, составляющего дальнейшее
значение, вычленяются элементы, определяющие символическое осмыс-
ление образа звезды: ‘предначертание свыше, судьба, что покровительству-
ет кому-, чему-н.’, ‘идеал, мечта, ведущая по жизни’, наконец ‘Мировая
душа как воплощение Красоты, Света, Любви’ — ее отблески и пронизы-
вают все три сферы бытия. Выявленные планы не равно отчетливы в от-
дельных употреблениях слова, но, будучи синтезированы в словесном
образе заглавия, они подсвечивают друг друга, создают семантическую
перспективу слова, его эмоционально-экспрессивный ореол. <...>

Таким образом, художественное значение объективирует признаки ав-
торского понятия в качестве его дефиниции. Значимым элементом художе-
ственной семантики слова являются эмоционально-оценочный компонент,
сопутствующие ассоциации, экспрессивно-смысловые напластования, кото-
рые многолико проявляются в контекстах его употребления, раскрывающих
и дальнейшее значение слова. Активизация в контексте признаков, форми-
рующих художественное понятие во всей его цельности и сложности, опре-
деляет существенную роль цитаты в словаре писателя, в котором она выс-
тупает необходимым дополнением к толкованию значения.
Художественное значение (и соответствующее понятие) складывается на
основе общего языка-мышления. По важности в концептуальном ядре сло-
ва конкретно-чувственных признаков, строящих образ, художественное зна-
чение сближается с обиходным, с научным же значением его роднит сущ-
ность отражаемых признаков художественного понятия, так как их
выделение и обобщение ведется с позиций определенного идеала, вопло-
щающего социальные, этические и эстетические устремления писателя.

Художественное значение слова реализуется в конкретной эстетической
системе и в полной мере раскрывается лишь при соотнесенности слова с идеей
произведения, с образом персонажа или другими микрообразами авторской
системы. Этим определяется индивидуальность художественного значения.

Соотнесенность художественного значения слова с общенародным и его
значением в системах других авторов и литературных направлений созда-
ет особую напряженность слова, выявляя индивидуальность его содержа-
ния и экспрессии.

Предтекстовые задания

1. Приведите однокоренные прилагательные к существительным: количество, пи-
сатель, словарь, схема, структура, семантика, автор, спор, противоречие, качество,
предмет.

2. Подберите однокоренные глаголы к данным существительным: анализ, попытка,
описание, употребление, выделение, использование, применение, преодоление, сравнение.

3. При помощи какого суффикса образована большая часть существительных в за-
дании 2? Приведите примеры других существительных с этим же суффиксом.

4. Скажите, как образованы приведенные ниже слова: своеобразие, многообразие,
общенародный, словоупотребление, одноплановость.

5. Подберите однокоренные слова к существительным: символ, семантика.

6. Приведите видовые пары к глаголам: выделить, употребить, исказить, убеж-
дать, отказываться, сохранять, избегать.

7. Покажите управление глаголов: выделить, отличаться, проявляться,убеждать,
подчёркивать, соотноситься.

8. Составьте предложения с глаголами: отличать — отличаться, разграничи-
вать — разграничиваться, превращать — превращаться, классифищлровать —
классифицироваться.

9. Приведите антонимы к словам: широкий, переносное (значение), сближаться,
типичный, конкретное, одноплановость.

ТЕКСТ 15

Ю. С. Язикова

СЕМАНТИЧЕСКОЕ СВОЕОБРАЗИЕ ЛЕКСИКИ М. ГОРЬКОГО

(Словоупотребление и стиль М. Горького. Л., 1968)

Известно, что словарь писателя существенно отличается от общенарод-
ного количеством слов. Но дело не только в количестве. Если в словаре
писателя разграничиваются и классифицируются значения «на основе
анализа всех их применений», «а не путем наложения той или иной схемы
значений этого слова (из существующих русских толковых словарей)»
[В. В. Виноградов], то структура словарной статьи в нем будет отличаться
от структуры словарной статьи общенародного словаря или словаря дру-
гого писателя. Эта разница будет проявляться прежде всего в «действен-
ном словаре писателя» [Л. В. Щерба].

Опыт работы коллектива составителей Словаря М. Горького позволяет
в настоящее время с уверенностью выделить многие элементы действен-
ного словаря писателя, а имеющиеся попытки описания семантики слов,
элементов действенного словаря дают возможность увидеть своеобразие
семантической структуры ряда слов в употреблении Горького.

Обратимся к фактам.

Слово таять, несомненно, может быть включено в состав действен-
ного словаря Горького. Семантическая структура этого слова в языке пи-
сателя заметно отличается от общенародной. Если в словарях общенарод-
ного языка мы наблюдаем колебания — выделять ли в первую очередь
значение ‘обращаться в жидкое состояние под действием тепла, влаги’
(ТСУ, IV, 659) или ‘превращаться в воду под действием тепла’
(БАС, 15, 151), — эти колебания говорят, разумеется, и о семантических
особенностях слова в общенародном языке, — то в словоупотреблении
М. Горького господствующее положение занимает первое значение— ‘пла-
виться, превращаться в жидкое состояние под действием тепла, жара,
пламени’, второе значение как бы поглощается им: «... Он [Шишов] весь
какой-то расстегнутый и мокрый, как будто тает в духоте. Кажется,
что, если сильно встряхнуть его, он весь развалится и расплывется по полу
киселем» («Букоемов»), Соотнесенное с глаголом таять слово мокрый
подчеркивает, как будто выделяет значение ‘превращаться в воду под дей-
ствием тепла’ (в духоте), но расплываться киселем акцентирует значение
‘плавиться, превращаться в жидкое состояние’, т. е. более широкое.

Указанное исходное значение иначе соотносится с производными, осо-
бенно переносными, чем в общенародном языке. Так, семантические раз-
ряды ‘терять четкие контуры’, ‘расплываться в мареве’, ‘постепенно ста-
новиться невидимым’, ‘постепенно исчезать, сменяясь светом (тьмою)’
и другие у Горького гораздо теснее связаны с исходным.

В общенародном языке существенно отличаются значения ‘превращать-
ся в жидкое состояние под действием тепла’ и ‘терять четкие контуры’ —
в горьковском употреблении они сближаются:

«Облака, поглотив огненный шар солнца, раскалились и таяли,
в небе запада пролились оранжевые, золотые, багровые реки...» («Три
дня»). «Июльская ночь уже таяла, тьма ее тихо расползалась по уг-
лам, в окно веяло утренней росистой свежестью» («Покойник»), <...>
128
Если учесть, что нами приведены не исключительные, а типичные для
языка писателя случаи, то станет ясным следующее: сама группировка
значений и выделение самостоятельных значений и оттенков в Словаре
М. Горького, как и в словарях других авторов, должны существенно отли-
чаться от такого выделения в общих словарях, так как «наложение той или
иной схемы» общенародного словаря грубо исказит изучаемый объект.

Анализ новых, авторских значений слова таять, не зафиксированных
общенародными словарями, еще более убеждает нас в своеобразии слова.
Чаще это специализированные значения. Например, при описании драго-
ценных камней и металлов слово таять приобретает значение ‘перели-
ваться; светиться то одним, то другим цветом’: «В комнате было очень
светло, в переднем углу, на столе, горели серебряные канделябры по пяти
свеч, между ними стояла любимая икона деда — Не рыдай мене, мати,
сверкал и таял в огнях жемчуг ризы, лучисто горели малиновые альман-
дины на золоте венцов» («Детство»).

Другое значение — ‘ исчезать под влиянием человеческого участия, со-
чувствия (о тягостных чувствах, переживаниях)’: «То холодное и же-
стокое, что он [Фома] имел в груди против нее [Медынской], — таяло
в нем от теплого блеска ее глаз» («Фома Гордеев»). Новое, горьковское
в применении слова таять в последнем примере — это подчеркнутая связь
таять с исходным значением (холодное...таяло... от теплого).

Очень своеобразно использование глагола таять в применении к ис-
текающему кровью человеку: «Выпуская розовую пену, Цыганок мычал
как во сне и таял, становился все более плоским, при-
клеиваясь к полу, уходя в него» («Детство»).

Итак, новые значения и оттенки значения группируются вокруг основ-
ного семантического стержня слова. <...>

При изучении семантики слова показательны не только использован-
ные писателем общенародные значения и созданные им самим, но и то,
чего писатель избегает, от чего отказывается.

В горьковском употреблении слова таять отсутствует значение ‘при-
ходить в умиленное, разнеженное состояние, млеть’. Вне контекста вы-
ражение тает от радости представляется случаем применения таять
в названном значении, однако контекст говорит о другом: «Все вок руг
мокро, все течет теплыми потоками, словно тает
от радости, все дышит глубоко, влажно, жадно чмокает и шепчет
благодарными шепотами к тучам, носительницам влаги земной» («Лето»).
Контекст, ситуация усиливают исходное значение, и лишь управляемое
слово («от радости») придает глаголу зыбкое, неуловимое дополнитель-
ное значение.

В этом и других подобных случаях мы имеем дело именно с отталки-
ванием от общенародного значения. В повести «В людях» есть случай
прямого спора автора с героями, употребившими таять в значении ‘млеть
от любовного чувства’:

«...Ефимушка спускался с крыши и, становясь где-нибудь в уголок, мурлыкал,
прищурив серые, живые глаза, растягивая большой рот до ушей.

— Экую бабочку ядреную привел мне господь; этакая радость низошла до меня;
ну, и что же это за цветок в сметане, да и как же мне судьбу благодарить за этакий
подарок? Да я от такой красоты жив сгорю!

Сначала бабы смеялись над ним, покрикивая одна другой:

— Глядите-ка, как горбатый тает, а — батюшки!

Насмешки нимало не задевали кровельщика, его скуластое лицо становилось сонным,
он говорил, точно в бреду, сладкие слова текли пьяным потоком и заметно
опьяняли женщин. Наконец какая-нибудь постарше говорила удивленно подругам:

— Вы послушайте, как мужик мается, чисто молодой парень!

— Птицей поет...

— Али нищим на паперти, — не сдавалась упрямая.

Но Ефимушка не был похож на нищего; он стоял крепко, точно коренастый пень,
голос его звучал все призывнее, слова становились заманчивее, бабы слушали их молча.
Он действительно как бы таял ласковой дурманной речью» («В людях»).

Насмешницы имели в виду ‘тает от любви, от вожделений’ — автор
продолжает: «Он действительно как бы таял...», но все в приведённом
контексте утверждает иное значение таять, об этом говорят слова, ас-
социативно связанные с прямым номинативным значением («текли пья-
ным потоком»).

Подобное же преодоление значения наблюдается в следующем отрыв-
ке: «Видя, что жена тает в улыбках, восхищаясь как будто рассказчиком,
а не анекдотом, он [Клим] внезапно ощутил желание стукнуть Ряхина
кулаком по лбу...» («Жизнь Клима Самгина»). Однако из дальнейшего мы
узнаем, что Варвара играла, что причина ее восхищения Ряхиным иная:
«Он — очень богат, член правления бумажной фабрики и нужен мне».
Вероятно, таять здесь употреблено в другом значении, характеризующем
не внутреннее состояние человека, а его поведение.

Думается, что в слове таять <...> отсутствие общенародного значе-
ния объясняется его противоречием основному семантическому стержню
слова, вокруг которого группируются все значения.

По-видимому, всякий раз мы имеем дело со своеобразной моносемией
слов. Есть основания предполагать, что семантически разветвленное слово
с прямым номинативным значением допускает только такие семантические
вариации, которые сохраняют тесную связь — иногда затушеванную —
с исходным понятием, а точнее — с конкретными действием, качеством,
предметом. Если же такая связь отсутствует, то соответствующее узуальное
применение слова оказывается в языке Горького невозможным.

В самом деле, между господствующим значением глагола таять ‘пла-
виться, превращаться под влиянием тепла из твердого состояния в жид-
кое или парообразное’ и его переносным значением ‘постепенно умень-
шаясь, ослабевая, исчезать, пропадать’ связи нет, но она возрождается,
когда писатель дает такую картину: «...Глаза его [деда], прищурясь, смот-
рели куда-то через меня, в них светилось грустное теплое чувство, и я уже
знал, что сейчас обычная суровость деда тает в нем» («Детство»). <...>

Горький охотно возрождает в переносном значении прямое — по-ви-
димому, эта стилеобразующая черта зависит от предельной «вещности»,
«предметности» мироощущения художника. Горьковские оксюмороны,
в которых исследователи и читатели находили сходство с манерой сим-
волистов, в действительности диаметрально противоположны ей. Сим-
волисты абстрагировали конкретное. Горький конкретизирует абстрак-
тное (в частности, вносит в переносное значение элементы конкретного,
в этом специфика его метафор). Если переносное значение оторвалось
от исходного конкретного, Горький его избегает. О засилье прямого,
«предметного» значения во всех употреблениях говорит не только соот-
ношение производных значений, но и сравнения, а точнее — tertium
comparationis, лежащее в основе сравнений, связанных с понятием «та-
ять»: глаза словно тают, стекая слезами; лицо словно тает, обливаясь
слезами; <...> таяли, как масло, голые спины, плечи женщин; город взмок,
распух и словно растаял.

Итак, материал, которым мы располагаем, позволяет сделать вывод
о семантической одноплановости слова в языке М. Горького, если в осно-
ве его исходно-номинативного значения лежит конкретное явление дей-
ствительности. Будучи даже очень богатым переносными значениями, такое
слово всегда сохраняет связь с соответствующей реалией.

Послетекстовые задания

1. Используя текст, подберите максимальное количество определений к слову
значение.

2. Объясните, как вы понимаете термины: семантика, символ, моносемйя, оксюморон.

3. Перескажите текст, употребляя слова и словосочетания: несомненно, в первую
очередь, разумеется, иметь дело с..., тесная связь.

Предтекстовые задания

1. Образуйте существительные, называющие процесс действия, от глаголов: узна-
вать, именовать, преподавать, выделить.

2. Покажите управление следующих глаголов: ограничиваться, восходить, очер-
чивать, согласовываться, формировать, вмещать, присоединять.

3. Проверьте, пользуясь толковым словарем современного русского языка, свое
Понимание значений слов и словосочетаний: нищенство, торговля вразнос, домовой,
изба, хата, обитель, питейный дом, желтый дом, казённый дом, дом призрения,
допотопный, флигель, мезонин, ставень, крыльцо.
4. Сделайте морфемный разбор следующих слов: межъязыковой, этнокультурный,
билингвизм, словосочетаемостъ.

5. Определите значения следующих слов: ассоциативный, обы денный,
глинобитный, домовый, казённый, прагматический, диахронический, билингвизм,
семантизация.

6. Приведите однокоренные слова к существительным ассоциация, информация,
семантика, эквивалент, теория, эксперимент.

ТЕКСТ 16

Е. М. Верещагин, В. Г. Костомаров

ЛИНГВОСТРАНОВЕДЧЕСКАЯ ТЕОРИЯ СЛОВА

(М„ 1980)

ГЛАВА 13

<...> Демонстрация [теории] проводится на сквозном примере (слово
ДОМ и круг его производных). Выбор именно данного слова обусловлен
тем, что оно имеет обширный и развитый лексический фон, весьма разно-
образный с точки зрения качественного состава СД*: на материале одной-
единственной лексической основы оказалось возможным показать значение
всех теоретических положений, развитых в работе, и показать практически.

Сопоставления предпринимаются, как правило, с английским и немец-
ким языками.

Теоретические итоговые сведения даем в тезисной форме. <...>

1. <...> Слово дом в понятийном отношении эквивалентно англ, house
и нем. Haus. Для этого достаточно сопоставить толкования словарей. В них
наличествуют формулировки, содержательно совпадающие с семантиза-
цией слова, например, в Словаре Ожегова: ‘жилое (или для учреждения)
здание, а также люди, живущие в нем’; ‘квартира, а также семья, люди,
живущие вместе, их хозяйство’.

Таким образом, слово дом выражает межъязыковое лексическое поня-
тие. Лексическое понятие называется межъязыковым, если оно присутству-
ет (хотя бы) в двух этнокультурных общностях и без потерь информации
адекватно выражается на разных языках.

2. Семантика слова, однако, лексическим понятием (совокупностью СД,
обеспечивающих узнавание и именование соответствующего предмета или
явления) не ограничивается. Непонятийные СД, входящие в семантику
слова, в своей совокупности были названы нами лексическим фоном.
С точки зрения лексических фонов, слова дом — house — Haus уже не мо-
гут считаться эквивалентными.

* Семантические доли — элементарные понятия в составе общего понятия, обо-
значаемого словом. — Прим. сост.
В самом деле, для англичанина house ассоциируется, например, со словом
agent; house agent (в американском варианте realtor) — это someone who lets,
buys or sells houses for others for fee (человек, который сдает, покупает или
продает дома для других за вознаграждение). В «Словаре ассоциативных
норм...» (1977), естественно, нет ассоциации дом — агент, равно как кажется
странным словосочетание типа домовой агент и тем более домашний агент.

Немецкий (производный от Haus) глагол hausieren означает Waren von
Haus zu Haus feilbieten (разносить товары по домам, заниматься торговлей
вразнос). И эта ассоциация отсутствует в отечественной национально-
культурной общности и никак не представлена в русском языке. Такой вид
торговли считается, вероятно, делом постыдным и недостойным, что вы-
ражено, например, в устойчивой формуле Betteln und Hausieren verboten
(запрещается нищенство и торговля вразнос) или в образном выражении
типа er muss mitseinen Fohigkeiten farmlich hausieren gehen (буквально: он
прямо-таки должен торговать вразнос своими способностями, т. е. пред-
лагать их унизительным образом).

С другой стороны, те ассоциации, которые слово дом вызывает у рус-
ских, далеко не всегда совпадают с английскими или немецкими. Напри-
мер, по данным «Словаря ассоциативных норм...», у этого слова имеются
ассоциаты изба, домовой, обитель, хата, и поскольку все они отражают
подробности специфического традиционного быта, их трудно перевести
на другие языки. Собственно, их можно передать словами другого языка
(например, изба в словарях обычно описывается как peasant’s house или
как Bauemhaus), но они не имеют точного, устойчивого эквивалента (по-
этому в словарях, как правило, указываются многочисленные синонимы:
cottage, cot, hut). Если же обратиться к современному нашему быту, то для
носителя других языков могут оказаться непонятными ассоциаты дома типа
<...> домоуправление, кооперативный дом, детский дом <...> и т. д.

Таким образом, как английский или немецкий язык имеет «лишние»
фоновые доли по сравнению с понятийно-эквивалентным русским словом,
так и русское слово, в свою очередь, обладает фоновой семантикой, выхо-
дящей за пределы семантики сопоставимых иноязычных слов.

Из этого вытекает, что часть СД лексического фона отражает нацио-
нально-культурную специфику.

Однако одновременно в лексическом фоне присутствует известное
количество межъязыковых СД. Например, ассоциаты деревянный, кирпич-
ный, высотный, даже блочный и панельный по отношению к слову дом
вполне сопоставимы с ассоциатами Holz-, Ziegel-, Hochhaus.

Следовательно, при сопоставительном подходе лексический фон оказы-
вается состоящим как из межъязыковых, так и национально-культурных СД.
Термины «межъязыковой» и «национально-культурный» — это, конечно,
не внутренние качества СД, а атрибуты, приписываемые им наблюдателем,
поэтому для каждой пары сопоставляемых языков разделение СД на межъ-
языковые и национально-культурные окажется своим, своеобразным.

3. Судить о СД, входящих в лексический фон слова, можно путем опроса
информантов, с помощью ассоциативного эксперимента, благодаря дан-
ным толковых (и, с осторожностью, энциклопедических) словарей, на ос-
нове свидетельств иностранцев или соотечественников, побывавших за
границей, а также и другими прямыми и косвенными способами. Тем не
менее, если не считать словарей, описывающих предшествующее состо-
яние языка (историко-литературные комментарии к художественным про-
изведениям, европейская традиция словарей античных реалий), лексичес-
кий фон слова никогда не был предметом целенаправленного
лексикографического отражения (тем более с синхронных позиций).

4. Хотя по своей природе лексический фон прежде всего
отражает не внутриязыковую, реляционную семантику, а связь вне-
языковых предметов и явлений действительности,
он все же должен быть признан «частью я з ы к а» и отнесен к сфере
ведения лингвистики и, шире, филологии. Фон ответственен за ассоциа-
тивные (парадигматические и синтагматические) связи слова. Именно фон
определяет место слова в лексико-семантическом поле. Таким образом,
лексический фон, наряду с лексическим понятием, — это способ суще-
ствования общественного сознания, способ фиксации внеязыковой дей-
ствительности преимущественно на обыденном, массовом, традиционном
уровне ее отражения.

5. Если под коммуникацией понимать индивидуальное сочетание со-
циальных средств выражения, то роль лексического фона в коммуника-
тивном акте заключается, как ни парадоксально, в социализации индиви-
дуального сочетания слов. Лексический фон очерчивает
границы осмысленной сочетаемости слов: индивиду-
альность выбора действует только в пределах этих границ.

Например, с точки зрения материала дом может быть деревянным, гли-
нобитным, кирпичным, каменным, блочным, панельным, но если дом на-
зван ледяным (из сказки: у зайца была избушка лубяная, а у лисы ледяная;
ср. также название исторического романа И. И. Лажечникова «Ледяной
дом»), то этим нарушением границ возможного выбора, необычностью
словосочетания достигается не сугубо прагматический, а художественный,
метафорический эффект. (Метафора, кстати, регулярно модифицирует
словосочетаемость. Ср. некогда невозможные сочетания: лист бумаги
(а не березы), стальное (а не птичье) перо). Подобные экспрессивные «не-
правильные» словосочетания, как любое исключение, только подтверж-
дают правило.

Лексический фон очерчивает не только границы осмысленной комму-
никации, но и ее языковую форму.
Например, прилагательные домашний и домовый, казалось бы, долж-
ны означать одно и то же (что подтверждается, если не учитывать стили-
стических различий, возможными вариантами домашний и домовый врач,
домашняя и домовая церковь, но в фоне слова кухня оба прилагательных
содержательно противопоставлены друг другу (домовая кухня — это мага-
зин, где можно купить обед, а домашняя кухня — это пища, приготовлен-
ная в семье, дома). Кроме того, в некоторых случаях избирательная соче-
таемость имеет не содержательный, а чисто узуальный характер: так, лишь
домашняя аптечка (домовая невозможно), домашние задания, домашнее
воспитание, домашние животные, а с другой стороны — только домовая
мышь, домовый сверчок и домовая книга.

В акте коммуникации СД фонов непосредственно сочетающихся слов
согласуются между собой, поэтому можно говорить о моносемности все-
го (непосредственного) словосочетания.

6. Различаются два принципиально различных вида коммуникации:
личностная и метаязыковая.

Личностный акт коммуникации сообщает некоторые сведения приме-
нительно к данному конкретному предмету или явлению, и в результате
в сознании адресата не возникает преобразований его индивидуального
лексического фона (некоторого слова, употребленного в речевом общении).
Например: наш дом — девятиэтажный.

В метаязыковой коммуникации, т. е. в высказываниях, устанавливающих
тождество некоторых сведений или форм выражения, индивидуальный лек-
сический фон непременно изменяется, в его состав входит новая СД.

Например, из литературы XIX в. нам известны работный дом и странно-
приимный [дом]. Однако что стоит за этими выражениями? Из Энциклопе-
дического словаря Брокгауза и Ефрона можно узнать, что работный дом
доставлял «неимущим прокормление» и привлекал для принудительных
работ «праздношатающихся» и что странноприимный дом — это собира-
тельное название для богадельни и больницы в одном помещении.

Оба акта коммуникации передают информацию не о конкретном явле-
нии, а о классе предметов и явлений и формируют лексические понятия
у адресатов. Следовательно, метаязыковая коммуникация — это форми-
рование семантики слова для второго участника речевого общения.

В результате модификаций индивидуального лексического фона гово-
рящий меняет как парадигматические, так и синтагматические связи со-
ответствующего слова.

7. В метаязыковой коммуникации переданные знания подвергаются
процессу свертывания, они (за редкими случаями заучивания метаязыко-
вого текста слово в слово) никогда не фиксируются в исходном виде.

Ср. для примера выписку из Лингвострановедческого словаря «Народ-
ное образование в СССР» (Денисов, 1978). <...>
Дом(дворец)пионеров

Внешкольное учреждение, которое ведет массовую учебно-воспитатель-
ную работу, направленную на развитие творческих интересов и индиви-
дуальных способностей детей.

Первые Дома пионеров были открыты в 1923-1924 гг. в Москве.
В ЗО-е гг. они появились в Ленинграде, Свердловске, Тбилиси и других
городах. В 1959-1962 гг. в Москве, на Ленинских горах, был построен
крупнейший в СССР Дворец пионеров и школьников. Сейчас в столицахг
всех республик, краев и областей СССР имеются Дворцы пионеров,
а во многих городских и сельских районах открываются Дома пионеров.

В каждом Доме или Дворце пионеров работают различные кружки
(шахматный, математический, химический, литературный) <...>, многочис-
ленные спортивные секции. <...>

В Доме пионеров организуются и проводятся пионерские праздники,
слеты, конференции, смотры, конкурсы, выставки детского творчества, олим-
пиады по предметам школьной программы <...>, туристические походы. <...>

Данный метаязыковой текст, несомненно, формирует у адресата (ино-
странца, потому что для нашего соотечественника сообщаемые сведения могут
иметь лишь уточняющее значение) семантику словосочетания Дом (Дворец)
пионеров. Однако информация свертывается вплоть до отдельных слов-ассо-
циатов: кружки, секции, слеты, олимпиады, туристические походы.

Вопросы преобразования исходной формы метаязыкового текста не изу-
чались нами, однако теория лексического фона позволяет понять именно
слово в качестве фиксатора метаязыковой информации. Лексический фон,
подобно лексическому понятию, накапливает и хранит СД, однако он вклю-
чает в себя несравненно больше СД (и по этой причине оказывается в не- u
малой степени индивидуальным у членов языковой общности).

Сказанное означает, что лексический фон, с одной стороны, направ-
ляет коммуникацию, а с другой — в метаязыковой коммуникации фор-г
мируется сам. *

8. В составе лексического фона СД могут рассматриваться с самых
разных точек зрения.

С точки зрения генезиса СД индивидуального лексического фона раз-
деляются на личностные (возникшие в результате собственного опыта
человека, его творческой работы) и социальные, т. е. те, которые носитель
языка разделяет со своими соотечественниками и современниками.

Социальные СД, если их рассматривать с позиций принадлежности
национальной культуре, разделяются на межкультурные (и, соответствен-
но, межъязыковые) и национально-культурные. Первые представлены
по крайней мере в двух национальных культурах, а вторые уникальны
и отражают неповторимую специфику опыта определенной этнокультур-
ной общности людей.
Можно к противопоставлению межъязыковых и национально-культур-
ных СД подходить и относительно, путем попарного сопоставления двух
языков или даже русского языка и другого языка в его региональном упо-
треблении <...>: в этом случае одна и та же СД может оказаться для одной
пары межъязыковой, а для другой — национально-культурной.

Например, СД каменный для слова дом является межъязыковой, а СД
домостроевский — национально-культурной. «Домострой» — это русский
письменный памятник XVI в., содержащий свод житейских правил и на-
ставлений, в нем требуется беспрекословное подчинение главе семьи; это
слово впоследствии стало нарицательным обозначением консервативного
семейно-бытового уклада. Отсюда домостроевские нравы, домостроев-
ский быт. У русского возникают ассоциации, идущие к нравам косного
купечества, вспоминаются персонажи А. Н. Островского (например, Ка-
баниха из «Грозы»), а также, может быть, строгий старообрядческий быт.

Национально-культурные СД должны учитываться в преподавании
русского языка иностранцам в качестве возможных учебных единиц.

9. В понятийно-эквивалентных словах лексические понятия всегда
совпадают полностью, но при сопоставлении даже близких языков лекси-
ческие фоны никогда не совпадают до конца.

Например, хотя дом — Haus — house понятийно целиком одинаковы,
для русского некоторые особенности устройства немецкого или англий-
ского дома непривычны и отражающие их формы языка непонятны. <...>

Несмотря на представленность расходящихся СД в составах лексиче-
ских фонов понятийно-эквивалентных слов разных языков, в них одно-
временно наличествует немалое число межъязыковых СД (чем ближе друг
к другу национально-культурные общности, тем больше совпадают лек-
сические фоны эквивалентных слов).

При изучении иностранного языка эквиваленция лексических понятий
обычно сопровождается переносом лексического фона слова родного языка
на лексему изучаемого языка. Так возникает особая, лингвострановедче-
ская интерференция. Она же наблюдается и во всех случаях перемещения
человека, прошедшего социализацию в культуре А, в культуру Б.

Для предупреждения лингвострановедческой интерференции, совер-
шенно аналогично предупреждению интерференции фонетической или
грамматической, необходимы сопоставительные описания лексических
фонов понятийно-эквивалентных слов, в частности, с помощью процеду-
ры компарации.

10. Если рассматривать лексический фон в динамике, то легко заметить
меньшую стабильность фоновых СД по сравнению с понятийными. <...>
Ср. <...> СД, с течением времени вышедшие из актуального лексического
фона: питейный дом, желтый дом, казенный дом, воспитательный дом,
ночлежный дом, архиерейский дом, вдовий дом, дом призрения. <...>
Правда, состав лексического фона обладает определенной инерцией,
которая поддерживается читаемыми произведениями художественной
литературы прошлого, поэтому мы <...> знаем о мертвом доме (безуслов-
но, благодаря «Запискам из мертвого дома» Ф. М. Достоевского). Тем
не менее сам факт полного выхода некоторой СД из лексического фона
демонстрируется без труда: в «Словаре Академии Российской»
(СПб., 1809, ч. 2) домостроитель определяется как ‘надзиратель, смотри-
тель дома’<...>; сейчас сложное слово понимается лишь в буквальном
смысле составивших его корней, т. е. ‘тот, кто строит дома’, отсюда домо-
строительный комбинат. <...>

С другой стороны, по сравнению с предшествующими периодами сло-
во дом постоянно включает в свой состав все новые и новые СД.

Например, <...> если еще два-три десятилетия тому назад дома по ма-
териалу исполнения разделялись на деревянные и каменные (кирпичные),
то сейчас говорят о блочных или панельных (сборных) домах. <...>

Динамика СД в составе лексического фона может иметь место
на протяжении не только жизни одного поколения, но и в значительно
более короткие сроки. <...> Можно подумать, что на протяжении при-
мерно десяти лет фоны большинства ключевых, центральных слов пре-
терпевают более или менее существенные изменения. Поскольку эти
изменения не фиксируются (например, лексикографически), новым по-
колениям приходится восстанавливать «контекст культуры».

Остается добавить, что накоплению СД в фоне слова способствует худо-
жественная литература (дома новы, но предрассудки стары; дом с мезони-
ном; все смешалось в доме Облонских), в том числе иностранная (холодный
дом; дом, который построил Джек) и детская (кошкин дом), а также архи-
тектура (дом Пашкова; круглый дом), живопись, театр, кино и т. д.

Следовательно, учебная семантизация лексического фона должна про-
водиться с диахронических позиций, отражая не только актуальные, дей-
ственные на сегодня СД, но и исторические доли, если они, конечно, еще
не вышли из семантики слова.

11. СД (как понятия, так и фона) не имеют языковой природы в ин-
дивидуальном сознании говорящего, и именно поэтому при билингвизме
возможен их перенос из языка в язык. Из этого вытекает, — надо учи-
тывать также мысль о «свертывании» метаязыкового текста при фор-
мировании лексического фона (см. 7-й тезис) и тем самым об отрыве
образуемой СД от исходной формы, — что для формирования лекси- '
ческого фона слова языка А можно использовать семантизирующий
текст на языке Б. <...>

Конкретные способы опоры на родной язык обучающихся с целями
формирования лексических фонов русских слов (а такая опора очень важ-
на на начальном этапе обучения иностранцев русскому языку) уже были
138
предложены (как в литературе вопроса, так и авторами этой книги), одна-
ко весьма актуальны и дальнейшие разыскания.

12. Изучая природу лексического фона, мы вывели за его пределы эк-
зотерические СД, т. е. те доли, которые не принадлежат исключительно
некоторому конкретному слову, а одновременно определяют семантику
и других слов.

Например, <...> оценка — красивый, безобразный, <...> окраска —
белый, светлый, темный', <...> время постройки — новый, старый, допо-
топный, довоенный', все эти характеристики являются для дома общими
и с другими предметами. Перечисленные прилагательные приложимы
и к другим словам — завод, кинотеатр, магазин, стол, диван...

Хотя, как можно думать, СД оценки, субъективного отношения все же
принадлежат к лексическим фонам слов, тот факт, что они присутствуют
в семантике едва ли не любого номинативного слова и выражаются при-
мерно одинаково (хороший или плохой представляют собой всеобщие
оценки), заставляет нас эти экзотерические СД выводить за пределы се-
мантики конкретного слова.

В противоположность им эзотерические СД относятся только к данно-
му слову или к весьма ограниченному кругу близких или сопряженных
по смыслу слов. Например, флигель или мезонин — понятия, предполага-
ющие лишь соположенное слово дом.

Можно думать, что вся тематическая лексика манифестирует эзотери-
ческие СД родового слова: карниз, окно, балкон, ставень, крыльцо, пара-
дный (черный) ход, подъезд, кровля, первый (второй) этаж и т. д. Эзоте-
рические доли усматриваются в избирательной сочетаемости слова:
рубить (деревянный) дом, строить (каменный) дом или класть (кирпич-
ный) дом.

Эзотерические доли в составе лексического фона значительно уступа-
ют в количественном плане экзотерическим, но с лингвострановедческой
точки зрения особенно ценны: именно они отражают, концентрируют в себе
не столько общечеловеческую, сколько национальную культуру. Поэтому
эзотерические доли, как правило, отражают не объективные признаки или
свойства предмета или явления, а его функционирование, бытование,
«жизнь» в определенной национальной культуре.

В самом деле, домострой восходит к древней русской литературе,
мертвый и ледяной дом — к литературе XIX в., работный и ночлежный
дом отражают дореволюционный быт, а Дом Союзов и дом отдыха, на-
против, принадлежат к числу слов-советизмов. Естественно поэтому, что
лингвострановедческая семантизация касается преимущественно эзотери-
ческих долей лексического фона. <...>

Заметим, что роль семантизации эзотерических СД фона состоит в под-
готовке изучающего язык к чтению классической русской литературы. <...>
Наконец, сугубо эзотерическими являются СД коннотации — те значе-
ния, не мотивированные рационально, которые развиваются у слова. <...>

Эзотерические СД, в противоположность экзотерическим, объективи-
руют собственную семантику слова и фиксируют в ней историю и совре-
менное состояние того класса предметов, который называется данным
словом. Эзотерические доли, опять-таки в противоположность экзотери-
ческим, перечислимы и могут быть отражены в семантизирующем (мета-
языковом) тексте исчерпывающе.

13. Лексический фон включает в себя (в качестве СД) не только вер-
бальные компоненты (или доли, способные к вербальному выражению),
но и невербальные. Теория лексического фона позволяет провести разли-
чие между общей семантизацией лексики путем зрительной наглядности
и семантизацией лингвострановедческой. <...>

14. Теория лексического фона полностью применима ко всем едини-
цам лексического уровня языка, в том числе и специфическим группам
лексики — к терминам и именам собственным. <...> Лингвострановедче-
ский подход вполне пригоден и по отношению к топонимике.

<...> Вслед за данным сокращенным, тезисным представлением семан-
тической концепции, <...> мы хотели бы еще больше «сжать» ее главный
смысл, свести его, может быть, даже до одного подходящего слова.

<...> Итоговое высказывание в виде предикативной суммы гласит:
слово как отдельная языковая единица вмещает в с е б е
и в себя знания о действительности, свойственные
как массовому, так и индивидуальному сознанию.

Это же высказывание в виде номинативной суммы гласит: слово
как вместилище знания. <...>

Хотя выражение «слово как вместилище знания» хорошо отражает
существо концепции лексического фона, от суммирующего имени затруд-
нительно и, пожалуй, даже невозможно образовать атрибут в виде прила-
гательного, а такой атрибут нужен для удобного, рабочего обозначения
новой семантической концепции в связном изложении.

В поисках пригодного обозначения мы приняли во внимание тради-
цию терминообразования, существующую в лингвистике, и останови-
лись на самостоятельно сконструированном термине, производном
от иноязычного корня.

Вмещать, заключать в себя, охватывать, присоединять к себе, а в пе-
реносном смысле помнить по-латыни continere (от глагола конкретного
значения tenere ‘держать, удерживать’). <...> Continere имеет несколько
производных, более или менее соответствующих русским производным
от глагола вмещать: continentia (главное содержание, суть); continentivus
(содержащий, вмещающий). Если же латинский корень оформить сред-
ствами русского языка, то по аналогии с принятыми в лингвистике терми-
140
нами грамматический, лексический, синтаксический, парадигматический и
т. д. легко образуется нужный нам атрибут-прилагательное ко н т и н й ч е-
с кий. На нем и остановимся.

Итак, оба значения русского ключевого слова: вмещать — содержать
в себе (результат) и вмещать — ‘включать в себя’ (процесс) — существен-
ны для выдвигаемой нами континической концепции слова.

Итоговая формулировка «слово вмещает знания — в себе и в себя»,
с одной стороны, позволяет увидеть и осознать то новое, что несет с со-
бой континическая теория, а с другой стороны, она не дает возможности
смешать нашу точку зрения не только с далекими, но и с близкими науч-
ными воззрениями.

В самом деле, различение статики и динамики лексического фона весьма
существенно не только в общенаучном плане, но прежде всего для прак-
тики преподавания русского языка иностранцам.

Взгляд на лексический фон как на вместилище, которое стабильно
и прочно удерживает в себе совокупность единиц общественного зна-
ния, т. е. СД, позволяет считать слово важным носителем информации
о внеязыковой действительности, в том числе — этот вид информации
интересен для нас в первую очередь — и об особенностях националь-
ной культуры страны изучаемого языка. Считалось, что только текст
(в минимальном случае фраза) может быть источником любых, следо-
вательно, и страноведческих, сведений для иностранца; континическая
концепция лексического фона (с массовой, социальной точки зрения
и в ее синхронном аспекте) прибавляет к этому важному источнику еще
один, не менее важный. <...>

Ясно, что выделение статичного и динамичного аспектов в лекси-
ческом фоне тесно сопряжено с различением его двух планов: соци-
ального, общественного, и индивидуального, личностного. Будучи еди-
ницей языка как общественного феномена, слово оказывается
для изучающего язык носителем и источником сведений о действи-
тельности. Являясь одновременно единицей индивидуально-
г о речевого механизма, иноязычное слово становится для обучаю-
щегося аккумулятором сведений о действительности, особенно
о новой социальной действительности, о традиционной и актуальной
национальной культуре.

<...> «Общественное» слово не равно «индивидуальному». В процес-
се метаязыковой коммуникации (в учебных условиях такая коммуника-
ция проводится сознательно и называется семантизацией) «об-
щественное» слово как бы отдает «индивидуальному» свои
национально-культурные СД. <...>

В дополнение к хорошо известному пониманию семантизации слова
как разового учебного акта континическая концепция лексического фона
выдвигает представление о длительном процессе семантизации
(одного и того же) слова изучаемого языка.

<...> Лишь та семантизация, которая заключается не в переносе лек-
сической семантики из языка в язык, а в формировании нового лекси-
ческого фона, только эта, по необходимости продолжительная, семанти-
зация приводит ко включению в лексический фон «индивидуального»
русского слова все новых и новых национально-культурных СД, разру-
шает ложное отождествление расходящихся фонов понятийно-эквива-
лентных слов и превращает слово из чисто коммуникативного (номина-
тивного) средства также и в орудие познания — познания новой для
обучающегося национальной культуры. <...>

Послетекстовые задания

1. Определите содержание терминов: лексический фон, семантическая доля, межъ-
языковое лексическое понятие, этнокультурная общность, лингвострановёдческая
интерференция, континйческий, советизм.

2. Продолжите ряд прилагательных-определений к слову дом: высотный, панель-
ный, блочный...

3. С каким из двух прилагательных — домовый или домашний — могут сочетаться
существительные задание, книга, кухня, воспитание?

4. Как вы думаете, расширился ли лексический фон слова дом с 1980 г. до насто-
ящего времени, появились ли новые семантические единицы, если да, то какие?

5 Подберите определения к существительным: итог, понятие, фон, норма, общ-
ность, эксперимент, словарь, коммуникация.

6. Приведите синонимы и антонимы к словам: наличествовать, субъективная (оцен-
ка), динамика.

7. Охарактеризуйте форму причастий и назовите основу глагола, от которой они
образованы: совпадающие, обозначаемого, сочетающихся, прошедшего, читаемыми,
предполагающие, соответствующего.

8. Покажите управление глаголов: отражать, концентрировать, сводить, вме-
щать, соответствовать, заключать, превращать.

9. Составьте предложения со следующими словосочетаниями: опора на родной язык,
сопряжённые по смыслу слова, сочетаемость слов, национальная культура, научные
воззрения, изучаемый язык, иноязычное слово, коммуникативное средство, ассоциа-
тивные связи слов.

Вопросы и задания к разделу 2

1. Проанализируйте определения лексического значения слова в рабо-
тах В. В. Виноградова и Л. С. Ковтун. Каковы важнейшие аспекты изуче-
ния лексического значения слова?
2. Какова роль «представления» в слове? Как соотносятся между со-
бой понятия «представление» и «значение»?

3. В чем сущность «ближайшего» и «дальнейшего» значения слова? Как
связаны эти идеи А. А. Потебни с современными теориями лексического
значения слова?

4. Как двусторонний подход к понятию отражается в теории лексичес-
кого значения слова?

5. Как обосновывается выделение трех функциональных типов лекси-
ческого значения: обиходного, научного, художественного? Раскройте
специфику каждого типа на конкретных примерах.

6. Раскройте понятие «языковая прагматика». Как трактуются в линг-
вистике термины «прагматический компонент значения» и «коннотация»?

7. Охарактеризуйте основные типы лексических значений слова, вы-
деляемые В. В. Виноградовым. Сгруппируйте термины, в которых опи-
сываются эти типы, с точки зрения: а) соотношения с предметом, явле-
нием действительности; б) функции слова; в) реализации в системе языка.

8. Раскройте содержание термина «полисемия». Почему структуру мно-
гозначного слова можно охарактеризовать как микросистему? Какие типы
связей значений представлены в структуре полисеманта? Что такое «отте-
нок значения»?

9. В чем заключается различие между языковой и художественной
метафорой? Приведите примеры. Назовите регулярные типы метафори-
ческих переносов и соотнесите их с конкретным языковым материалом.

10. В чем сущность континической теории слова? Каково ее научное
и практическое значение? Что обозначает понятие «лексический фон»?

1. Определите значение слов: барак, вигвам, вилла, гостиница, дача,
дом, изба, лачуга, общежитие, отель, палатка, хата, хибарка, чум, юрта.
Охарактеризуйте структуру значения этих слов, проведя компонентный
анализ. Что общего и различного в значениях этих слов?

2. Укажите все значения следующих слов. Приведите примеры упо-
требления их в каждом значении: время, дуть, лиса, номер, окно, певец,
речь, урок, хлеб, шляпа, язык. В каких значениях выделяется прагматичес-
кий компонент? Охарактеризуйте его.

3. Опираясь на работу А. А. Потебни, представьте в виде схемы развитие
значений слова верста, отражая связи исходного и производных значений.

4. В следующих поэтических примерах выделите слова, употреблен-
ные в переносном значении (метафора, метонимия, синекдоха), опреде-
лите тип (модель) переноса. Отметьте художественные метафоры.
1) На берегу пустынных волн
Стоял он, дум великих полн,
И вдаль глядел.

(А. С. Пушкин)

2) Мне холодно. Прозрачная весна
В зеленый пух Петрополь одевает.
Но, как медуза, невская волна
Мне отвращенье легкое внушает.
По набережной северной реки
Автомобилей мчатся светляки,
Летят стрекозы и жуки стальные,
Мерцают звезд булавки золотые,
Но никакие звезды не убьют
Морской воды тяжелый изумруд.

(О. Мандельштам)

3) Отговорила роща золотая
Березовым веселым языком,

И журавли, печально пролетая,
Уж не жалеют больше ни о ком.

(С. Есенин)

4) Ты помнишь, как из тьмы былого,
Едва закутана в атлас,
С портрета Рокотова снова
Смотрела Струйская на нас?

Ее глаза — как два тумана,
Полуулыбка, полуплач,
Ее глаза — как два обмана,
Покрытых мглою неудач.

Соединенье двух загадок,
Полувосторг, полуиспуг,
Безумной нежности припадок,
Предвосхищенье смертных мук.

(Н. Заболоцкий)
РАЗДЕЛ 3

СИСТЕМНЫЕ ОТНОШЕНИЯ В ЛЕКСИКЕ

ТЕНИ/

Ю. С. Сорокин

РАЗВИТИЕ СЛОВАРНОГО СОСТАВА

РУССКОГО ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА: 30-90-е гг. XIX века

(М.; Л., 1965)

ВВЕДЕНИЕ

О задачах историко-лексилогического исследования и об общих
направлениях развития словарного состава
русского литературного языка с 30-х гг. XIX в.

§ 2. Отдельность слова, его самостоятельность и автономность в каче-
стве особой, непосредственно данной языковой «клеточки», своего рода
«особи», не вызывает сомнений. Это обусловлено основной функцией
слова выделять и означать те или иные явления окружающего нас мира,
познаваемые нами. Это и дает «жизнь» слову как отдельной единице.

Неизмеримо сложнее установление и определение другой стороны
дела — связи и общности слов языка, всего этого, на первый взгляд, бес-
конечного ряда отдельных и автономных его «клеточек». Однако в послед-
нее время становится все более бесспорным, что совокупность языковых
явлений представляет собою известного рода систему и что изменения от-
дельных звеньев этой системы необходимо вызывают изменения в других
ее звеньях. Понятие системы все настойчивее проникает и в область лек-
сикологии, но именно здесь наталкивается на наиболее серьезные трудно-
сти ввиду особенно сложного характера и многообразия самой совокуп-
ности фактов, относящихся к словарному составу языка.

Наибольшую трудность представляет при этом не само признание раз-
личного рода взаимодействий внутри словарного состава языка, — их
изучение по разным направлениям уже имеет свою традицию и в послед-
нее время сделало заметные успехи, — а два круга вопросов, тесно свя-
занных с самим пониманием системы языка.
Во-первых, насколько противоречит понятию системы как замкнутого
и внутренне организованного единства частей представление о лексике
языка как наиболее обширной совокупности сосуществующих элементов,
непрерывно претерпевающей изменения, непрерывно пополняемой новы-
ми членами и постоянно теряющей в ходе различных исторических пере-
мен те или иные члены? Отсюда возникают и следующие вопросы: можно
ли в этой совокупности последовательно выделить различные иерархиче-
ски подчиненные и взаимозависимые группы слов? Можно ли установить
отношения между наиболее устойчивым и организующим центром этой
системы и вечно подвижной и неустойчивой ее периферией? Распадается
ли при этом лексика языка на ряд отдельных, более или менее ограничен-
ных и изолированных «полей» или групп, или она действительно пред-
ставляет собою единое целое, в котором сказывается, хотя бы опосредо-
ванно, взаимодействие самых отдаленных звеньев? Наконец, по каким
признакам можно расчленить и объединить эти отдельные «поля», отдель-
ные группы слов?

Во-вторых, если иметь в виду постоянную изменчивость лексики язы-
ка, с одной стороны, и, вместе с тем, с другой стороны, момент стабиль-
ности, постоянства как обязательный для всякой системы, возникает во-
прос: можно ли провести понятие системы в область исторического
изучения лексики, или оно имеет отношение только к выявлению связей
между словами в определенном состоянии языка, при одновременном со-
существовании различных слов? <...>

§ 3. В этой работе мы исходим <...> из представления о словарном
составе языка как об определенной системе, отдельные звенья и стороны
которой закономерно связаны между собою и постоянно взаимодейству-
ют. Вместе с тем мы опираемся на признание возможности установить
общие закономерности этих изменений и провести понятие системы так-
же и в область исторического изучения лексики.

Прежде всего необходимо остановиться на двух общих оценках сло-
варного состава и его изменений, которые обычно служат препятствием
для признания за первым характера системы, а за вторыми — системати-
ческого характера.

Когда на словарный состав смотрят как на простую совокупность или
сумму всех слов данного языка, как на практически неограниченный ряд
отдельных элементов, то прежде всего имеют в виду, что невозможно дать
ни точной количественной его характеристики, ни тем более общей каче-
ственной характеристики. В лучшем случае ограничивались при этом
выделением своеобразного ядра словарного состава, наиболее устойчивых
и наименее подверженных изменениям слов, которым приписывается кон-
структивная сила и в которых главным образом проявляется националь-
но-специфический характер языка.
Представления о неопределенности границ словарного состава язы-
ка опираются обычно на два основных аргумента: 1) непрерывность его
изменений, безостановочное пополнение его новыми словами и 2) пес-
трота и неоднородность этого состава, обусловленная тем, что словар-
ный состав обслуживает самые различные нужды самых различных слоев
и групп общества, всего национального коллектива.

Общее положение о непрерывном (или «почти непрерывном») и по-
степенном характере изменений словарного состава, правильное само
по себе, нуждается, однако, в существенных дополнениях. Этот тезис
не раскрывает вполне диалектики развития словарного состава.

Во-первых, можно заметить, что эти постоянные изменения, т. е. появ-
ление новых слов, изменения значений слов и выпадение из языка слов
устаревших, не лишают словарь известной устойчивости и стабильности.
И не только потому, что всегда при этом остается круг элементов устойчи-
вых, не подвергшихся изменениям. Ведь процесс внедрения новых слов
и процесс выпадения устаревших слов из языка — процессы разной сте-
пени интенсивности. Процесс выпадения слов — процесс безусловно дли-
тельный, более длительный во всяком случае, чем процесс усвоения но-
вых слов и перехода последних из индивидуального или группового
в общее употребление. Процесс выхода слов из употребления обычно под-
готавливается постепенным их «устареванием», сужением их употреби-
тельности, круга их сочетаемости с другими словами и изменением их
значения и стилистической характеристики, постепенным переходом их
из разряда обычных, активных слов в разряд пассивно воспринимаемых
периферийных слов, более свойственных употреблению одной социаль-
ной или одной возрастной группы говорящих и пишущих. Чаще всего
выпадение слов из языка, подготовленное процессами их постепенной
контекстуально-фразеологической изоляции и ограничения употребитель-
ности, связано с периодами смены поколений, т. е. охватывает одно или
даже несколько десятилетий. Такое, более или менее длительное сосуще-
ствование в языке слов приходящих и уходящих, новых и устаревающих
создает условия для установления известных регулярных отношений между
ними, для постепенного изменения установившихся связей.

Во-вторых, — и это очень существенно — постоянство и непрерыв-
ность лексических изменений еще ничего не говорят о степени интен-
сивности этих изменений, различной в разные эпохи развития языка.
Утверждение о непрерывном развитии словарного состава не подчер-
кивает того важного обстоятельства, что постепенная эволюция словар-
ного состава приводит, при соответствующих условиях, в определен-
ный исторический момент к существенным его преобразованиям.
Лексика изменяется не только постепенно и непрерывно, но и нерав-
номерно. Когда складываются соответствующие внешние и внутренние
условия, — т. е. в эпохи особенно интенсивной общественной жизни,
в эпохи очень значительных и глубоких социально-культурных перемен,
с одной стороны, и вызванных этим существенных изменений языко-
вых привычек и вкусов, изменений в соотношении различных стилей
речи, изменений словообразовательной системы языка, обусловленных
постепенным накоплением однородных лексических элементов, с дру-
гой, — тогда являются и более или менее значительные перестройки
лексической системы языка в сравнительно ограниченные отрезки вре-
мени. Тут дело идет уже не просто об очень сильном пополнении сло-
варя новыми словами и не о значительном круге устаревших и выходя-
щих из употребления слов, но и о существенных перегруппировках
внутри лексики, связанных с изменением условий сочетаемости слов,
синонимических отношений между словами, перестройкой многих
словообразовательных гнезд и с изменением активности различных
словообразовательных разрядов лексики.

Без учета этих перегруппировок представления о изменениях словар-
ного состава являются неизбежно неполными и односторонними. Именно
это и делает необходимым проведение понятия системы в области исто-
рико-лексикологического изучения. <...>

§ 4. Известно, что словарь — сфера в языке наиболее проницаемая.
В словарный состав любого языка постоянно проникают разного рода сло-
ва, не всегда в нем задерживающиеся. Таковы часто лексические заимство-
вания из других языков, слова диалектные или жаргонные, многие специ-
альные термины и профессиональные слова, обычные только для
определенного ограниченного круга говорящих, различные индивидуаль-
ные или групповые лексические новообразования, наконец, своего рода
«потенциальные» или «окказиональные» слова. Указанные слова, эпизо-
дически и при определенных условиях проникая в словарный состав язы-
ка, часто не принадлежат ему прочно. <...> Словарный состав языка, не-
смотря на свою «открытость», не представляет в определенных
исторических условиях, будучи известным образом подчиненным общей
норме употребления, принципиально безграничного ряда разрозненных
единиц. Лексический состав — это также определенная система, правда,
в отличие от других языковых систем, мало проницаемых и более замкну-
тых (напр., системы фонематической или грамматической), несравненно
более обширная, сложная, гибкая и подвижная.

§ 5. С понятием системы прежде всего связано представление о сово-
купности таких явлений, которые обнаруживают определенную взаимо-
связанность и соотношения, поддерживаемые действием определенных
внутренних сил. Можно отметить по крайней мере пять постоянно дей-
ствующих сил, которые в своем столкновении и взаимодействии опреде-
ляют судьбу отдельных слов в языке.
Это, во-первых, сила самостоятельного особого значения слова, его
отношение к действительности; во-вторых, отношения словопроизводства,
связи слова с другими словами по своей форме, отнесенность слова к опре-
деленному грамматическому общему разряду, как самому широкому (ча-
сти речи), так и самому ограниченному и относительно замкнутому (гнез-
до слов); в-третьих, отношения слова к другим словам по значению, — по
близости, совпадению общего значения при различии дифференцирующих
оттенков (синонимия слов) или по признаку противопоставленности соб-
ственных значений слов, соотнесенных, однако, в этом противопоставле-
нии (антонимия слов), или, наконец, по признаку известной отнесенности
слов к одной общей семантической категории, к субординированному
кругу понятий, соответствующих данным значениям (отдельные «терми-
нологические ряды» слов, семантические «микросистемы»); в-четвертых,
связи слов по контекстуальной смежности их значений, связи семантико-
фразеологические в широком смысле слова, выражающиеся в более или
менее устойчивой сочетаемости слов в речи и приводящие к выделению
более или менее устойчивых и единообразных типов этой сочетаемости;
в-пятых, связи слов по речевым контекстам, группировки слов стилисти-
ческого характера.

На первый взгляд, сила связи слова как знака с определенным содер-
жанием, «означаемым», представляется только тем, что определяет «от-
дельность» слова, что делает его изолированным, отличным от других слов.
Эта связь представляется для языка «внешней», не имеющей отношения
к его системе. Однако это не совсем так. Слово как отдельный знак от-
дельного содержания, конечно, независимо и самостоятельно. Но вместе
с тем именно потому, что оно выделяет и абсолютирует лишь отдельный
кусочек действительности, обозначаемый им, оно неизбежно приводится
в связь с другими словами, определяющими другие явления действитель-
ности. Связи слов по смыслу, по выражаемому ими содержанию играют
важную роль при сложении совокупности слов в известную систему. Во
всяком случае мы можем наблюдать в словарном составе языка, во-пер-
вых, соотношение слов, близких по смыслу; во-вторых, в отдельных слу-
чаях тесную взаимосвязь слов, относящихся к одной системе понятий.
Таким образом, даже в самой «отдельности», «особности» слова заключе-
но характерное движущее противоречие. Именно она, противопоставляя
отдельные слова, определяет их связанность, их отношения между собою.

Слово самим актом своего рождения связано с другими словами. Сло-
вопроизводственные связи дают слову жизнь и определенную физионо-
мию, создают его «внутреннюю форму». Они привязывают слово к опре-
деленному грамматическому, структурному разряду. Но, явившись на свет
как отпрыск определенного гнезда слов, слово вместе с тем представляет
собою особый знак определенного предмета. <...>
Однако обретенная словом самостоятельность знака дает ему и произ-
водительную силу. Слово как отдельная автономная единица языка само ста-
новится потенциальным родоначальником нового гнезда слов. Изменение
значения слова, его «терминологизация» также нередко приводит к пере-
стройке «гнезд», к изменению словообразующих связей и отношений. <.. .>

Уже одни словообразовательные связи и отношения слов придают
словарному составу определенный системный характер. Многие фак-
ты свидетельствуют об определенной зависимости судьбы отдельных
слов от судьбы известного их гнезда или словообразовательного разряда.
В определенную эпоху перестройка ряда сходных словообразовательных
гнезд имеет единое направление, даже целые разряды слов аналогическо-
го образования активизируются или, напротив, ослабевают. Наконец, здесь
можно легко наблюдать регулярные отношения слов, принадлежащих к раз-
личным грамматическим разрядам, но связанных по своему значению
и происхождению. <...>

§ 6. Связи слов другого рода, указанные выше, прослеживаются, мо-
жет быть, с большим трудом, более зыбки и не всегда так определен-
ны, как связи слов по их грамматической структуре, по их образова-
нию, но они не менее, а, пожалуй, даже более важны для определения
системного характера лексики, они также вносят в ее изменения нача-
ло регулярности. Именно на изучение их сейчас и направлено в значи-
тельной степени внимание исследователей. Это связи, как уже сказано,
семантического, фразеологического и стилистического порядка, отчас-
ти накладывающиеся друг на друга, отчасти не совпадающие.

Из связей слов по их собственному (лексическому) значению прежде
всего выделяются связи синонимические и антонимические. Изучение этих
связей для установления системного характера лексики представляется
очень важным, хотя они и являются связями пространственно ограничен-
ными, касающимися отношений между отдельными немногими словами.
Синонимические и антонимические отношения — это либо отношения
между парами слов, либо отношения внутри ограниченного ряда слов
(синонимический ряд). Но вместе с тем эти пары или ограниченные ряды
отдельных слов многочисленны во всяком сколько-нибудь развитом язы-
ке. Исследование этих отдельных лексических пар и сравнительно огра-
ниченных рядов может многое открыть в общей системе лексики языка
и особенно важно при изучении ее движения, ее изменений.

Синонимическая связь слов предполагает не только общность их значе-
ния, но, что особенно существенно, вызывает также семантическую диф-
ференциацию и специализацию этих слов-синонимов, различие в их стили-
стической тональности, связанное с различной относительной широтой их
употребления, их разнообразной сочетаемостью и зависимостью от опре-
деленных речевых контекстов. Слов-синонимов, которые бы полностью
150
совпадали как в своем значении, так и в своей стилистической тонально-
сти, контекстуальной приуроченности и границах сочетаемости с другими
словами, в языках развитых, опирающихся на сложившуюся норму упо-
требления, обычно не так много. Появление таких полных синонимов, вы-
зываемое различными обстоятельствами (заимствованием слов, изменени-
ем значений слов, изменением стилистических разграничений в речи,
столкновением различных диалектных слоев лексики и т. п.), обычно вле-
чет за собою либо развитие смысловой дифференциации и разграничение
их употребительности по определенным фразеологическим и стилистичес-
ким контекстам, по кругу типичных сочетаний с другими словами и по их
обшей стилистической характеристике, либо постепенное устранение из язы-
ка одного из смысловых дублетов. Во всяком случае, судьбу синонимичных
слов нельзя рассматривать вне семантических, фразеологических и стили-
стических отношений, складывающихся между ними.

Не менее важно и установление отношений между словами-антонимами.
Мы нередко можем наблюдать одновременное появление в языке таких слов
и параллелизм совершающихся в них семантических изменений. Таково,
например, часто одновременное появление прилагательных, обозначающих
наличие какого-либо качества и их «отрицательных» двойников с префикса-
ми без- или не- (деятельный — бездеятельный, идейный — безыдейный, ин-
тересный — неинтересный, инициативный — безынициативный и т. д.).
Аналогичная смысловая эволюция, приводившая к образованию новых об-
разно-переносных значений, характерна в русском языке XVIII-XIX вв. для
таких антонимов, как белый — черный, мягкий — твердый или жесткий,
живой — мертвый, высокий — низкий, глубокий — неглубокий, мелкий (или
поверхностный), грубый — нежный, сильный — слабый и т. п. <...>

§ 7. Но отношения синонимичности и антонимичности — лишь част-
ный случай проявлений внутренней связи и системных отношений в сло-
варном составе, хотя и здесь в ходе развития обнаруживаются общие за-
кономерности в силу сходного направления смысловой эволюции этих
отдельных пар и рядов.

Несравненно обширнее связи, которые можно назвать фразеологически-
ми (в широком смысле этого термина). Значение этого типа связей в по-
следнее время все более подчеркивается лексикологией, хотя еще нельзя
сказать, чтобы оно учитывалось в полной мере. Речь идет об изучении лек-
сической сочетаемости слов в речи, ее границ и условий. Эти связи могут
быть ограниченными, изолированными, когда речь идет об идиомах языка.
Так, слово баклуши выступает исключительно в сочетании со словом бить.
В других случаях эти связи более широкие и свободные, хотя тем не менее
ограниченные (так, гл. лаять в своем прямом значении связан лишь со сло-
вами собака, лисица, шакал', при переносном значении этого слова стано-
вится возможна связь со словами, обозначающими лиц). Границы сочетае-
мости слова с другими словами в речевых контекстах зависят от значений
сочетаемых слов, от того, насколько эти последние ассоциированы в нашем
сознании. И вместе с тем изменение границ сочетаемости слов может вести
за собою изменение значений слов. Связи многих наиболее употребитель-
ных слов в языке (таких, как вода, камень, идти, ходить, стоять и т. п.)
с другими словами, конечно, очень широки и многообразны, но и они дале-
ко не безграничны в каждый данный исторический момент. <...>

Большое место при определении общих тенденций и направлений изме-
нений в словарном составе занимает момент стилистический. Наблюдая
изменения лексики в известный период существования языка, можно заме-
тить сходную судьбу часто обширного ряда слов, занимающих определен-
ное стилистическое положение среди других его лексических средств, —
их одновременное передвижение от центра системы к ее периферии или,
обратно, аналогичный ход внутренних семантических перемен у слов, при-
надлежащих к одной стилистической группе. Характер явлений широкого
объема несомненно имели в XIX в. процессы выпадения из употребления
или семантико-стилистического перерождения многих славянизмов и при-
мыкающих к ним по стилевым признакам других старокнижных лекси-
ческих элементов. В истории литературного языка этого времени мы мо-
жем наблюдать также сильную волну, внесшую в литературное
употребление многие областные и просторечно-разговорные слова и пе-
редвинувшую обширную группу их с периферии к центру лексической си-
стемы, усилившую их активную употребительность. И в этом случае мож-
но отметить, что перемещающиеся слова обнаруживают аналогичные
семантические изменения, и, во всяком случае, существенно изменяется их
фразеологическое окружение, сочетаемость с другими словами.

§ 8. Необходимость учета при изучении лексики связей и отношений слов
перечисленных выше типов, т. е. связей словообразовательных (лексико-
грамматических), связей ограниченного пространственного объема по бли-
зости, сходству значения или по явной противопоставленности значения
(синонимических и антонимических), по типической сочетаемости (что
нередко связано с конструктивными особенностями таких сочетаний)
и по принадлежности их к определенному стилю речи, теперь уже очевид-
на и не вызывает споров. Спорным и нерешенным по преимуществу оста-
ется, как сказано, вопрос о возможности выделения в словарном составе
более или менее обширных и вместе с тем определенных групп лексики по
признаку их семантической общности, т. е. по отнесенности их к известно-
му классу понятий и определенному предметно-тематическому кругу, и тем
более вопрос о возможности представить себе лексику языка как внутренне
полностью организованную систему сополагаемых и субординированных
единиц, с определенной иерархией отдельных классов слов, т. е. как опре-
деленную внутренне цельную семантическую структуру.
Попытки такого рода разделения лексики по широким понятийным
или семантическим полям, как известно, предпринимались уже неодно-
кратно, применительно к различным историческим состояниям разных
языков, но легко обнаруживали внутреннюю несостоятельность, а часто
и методологическую предвзятость. Основным пороком таких попыток
признается их априористический характер, то, что отбор и классифика-
ция слов осуществляются при этом на отвлеченных логических основа-
ниях. Даже в том случае, если обнаруживается какая-либо взаимозави-
симость существования слов и их тесная семантическая связь в известном
более или менее определенном тематическом круге, остается по-прежне-
му проблематической связь этого круга с другими лексическими элемен-
тами языка. Любую сколько-нибудь широкую тематическую группу слов,
выделенную по логическому признаку, составляют слова разного источ-
ника и разного времени появления в языке, различных степеней устой-
чивости, фразеологической и стилистической активности и т. д. При из-
вестном логическом подходе они, может быть, и вычленяются как звенья
одной терминологической системы или элементы, относимые при изве-
стных условиях к одной понятийной сфере, но легко рассыпаются как
живые слова языка, наделенные совокупностью различных признаков.
При таком объединении нередко нарушается исторический принцип
исследования и игнорируются конкретные связи и отношения отдельных
слов, идущие по разным направлениям. Между тем естественно убежде-
ние, что группировка слов, если мы хотим, чтобы она отражала действи-
тельные соотношения и связи их, складывающиеся в развитии языковой
системы под воздействием как внутренних, так и внеязыковых условий,
должна основываться на учете всех действующих здесь факторов: гене-
тических (словообразовательных), стилистических, фразеологических
и семантических. Критическое отношение к подобным логизированным
обобщениям все настойчивее утверждается в современной лексикологии,
так же, как все более проникаются сомнениями относительно возможно-
сти воссоздать единую «иерархию» слов, охватывающую весь многораз-
личный и подвижный словарный состав языка.

Напротив, все больше крепнет убеждение, что, несмотря на невоз-
можность приписать лексике языка характер сколько-нибудь замкнутой
структуры, отношения внутри нее проникнуты «системностью», что эти
системные связи и отношения захватывают ближайшим образом огра-
ниченные ряды слов, но зато нет ни одного звена в ней, которое бы
оставалось вне таких отношений. Ограниченные в пространстве, эти
связи тем сильнее проявляются во времени, в развитии. Отсутствует
единая структура, всеобъемлющая иерархия словарного состава, но уни-
версальным остается принцип взаимодействия, взаимосвязи отдельных
частей и элементов состава.
Отрицание единой системы в лексике, возводимой на логико-понятий-
ных основаниях, вовсе не означает отсутствия между отдельными группа-
ми слов связей, построенных на логических отношениях, на отнесенно-
сти их к одному ряду понятий, покрываемых одной логико-семантической
категорией. Следует в связи с этим признать плодотворными попытки
выделения различных логико-понятийных лексических микроструктур.
Бесспорно, например, что известное внутреннее единство составляющих
членов имеет место у слов, выражающих понятие времени и его деления,
отношений и степеней родства, обозначающих цветовые различия, и по-
добных им систем, близких к терминологическим. Эти «микросистемы»
также, конечно, не являются вполне замкнутыми и тем более неподвиж-
ными. Они открыты в том смысле, что их изменения закономерно связаны
с изменением самого круга понятий. Но бесспорно и то, что вносимые
действием «внешних» сил изменения в эти ряды обычно связаны с внут-
ренней перестройкой их отдельных членов, с семантической перегруппи-
ровкой этого ряда слов, так же точно, как это имеет место и при измене-
нии синонимического ряда.

Следует заметить, что при историческом исследовании лексики мы
обнаруживаем известную зависимость изменений слов, образующих
широкую группу по некоторым общим семасиологическим признакам.
Во всяком случае в ходе историко-лексикологического изучения могут
быть отмечены и выделены те тематические группы слов, которые ока-
зываются в силу ряда причин наиболее активными, изменчивыми и при
этом подвергающимися аналогическим изменениям. Такой широкой
группой слов для интересующего нас времени была, например, та часть
книжной лексики, которая относилась к выражению отвлеченных по-
нятий, связанных с общественно-политической и идеологической сфе-
рой, слова, обозначающие общие категории гносеологического поряд-
ка, выделяющие различные стороны социального устройства
и междучеловеческих отношений, различные стороны внутренней пси-
хической деятельности и т. д. <...>

Обращает на себя внимание также факт взаимодействия и соприкос-
новения сфер влияния групп, далеких по своим первоначально семан-
тико-стилистическим признакам, а в связи с этим и известного парал-
лелизма в их семантическом развитии. В силу определенных
социальных причин, а также в силу изменений в стилистической сис-
теме русского языка в это время приходят, например, во взаимодействие
традиционно-книжные слова, относимые к указанной семантической
сфере, и слова конкретно-предметного значения. Эти последние слова
вовлекаются также в сферу выражения отвлеченных, общественно-по-
литических и идеологических понятий, приобретают новые зависимые
переносные значения, иногда терминируются. Аналогичные изменения
154
в этом плане происходят и в кругу лексики узко-терминологической,
книжной (многие термины точных и естественных наук), и в кругу лек-
сики просторечной, предметно-бытовой.

§ 9. Обычно утверждение, что системный характер языка может быть
отчетливо прослежен лишь в плане синхронного исследования. Это утвер-
ждение, в известной степени справедливое при обращении к тем языко-
вым системам, которые отличаются значительной устойчивостью (напри-
мер, к фонематической системе), обнаруживает свою ограниченность при
описании фактов системы лексики, отличающихся наибольшей подвиж-
ностью. В этом случае можно выдвинуть противоположное утверждение:
системность лексических явлений, связь между отдельными элементами
лексики и их взаимозависимость обнаруживаются преимущественно при
их историческом изучении, при исследовании их движения. <...> Главное
состоит при этом в определении общих закономерностей развития
и функционирования этого сложного состава единиц, в установлении раз-
личных связей внутри этого целого, когда изменение одного звена необхо-
димо сказывается в изменениях других звеньев. <...> Систематическое
изучение лексики языка не может не быть проникнуто историзмом, сни-
мающим метафизическое противопоставление синхронии и диахронии.
Каждое состояние лексического состава есть лишь момент в цепи его
непрерывных изменений. В каждом из таких исторических моментов даны
отражения предшествующего движения, наслоения разных эпох и стиму-
лы дальнейших изменений. Одномоментный синхронный срез при высо-
кой степени изменчивости очень сложной системы не может не быть ил-
люзорным. «Покой» и «движение», «состояние» и «изменение» не могут
быть восприняты как различные плоскости при определении лексической
системы. Только историческое изучение лексики открывает надежный путь
к выяснению ее системности, ее внутренних связей и внешних условий,
способствующих установлению этих связей. <...>

ГЛАВАШ

Семантические изменения в лексической системе русского
литературного языка XIX в.

<...> Появление экспрессивно-переносных значений у слов конкрет-
но-предметного значения иногда захватывало целый ряд синонимов ана-
логическими изменениями. Такова, например, история слов подкладка, из-
нанка и подоплека. Появление у этих слов особых переносных значений
падает на 30-60-е гг. XIX в. Хотя и в исходных предметных значениях их
и в новых переносных значениях можно отметить некоторые характерные
различия, в их судьбе много общего, и взаимное влияние в этой семанти-
ческой эволюции одного слова на другие безусловно имело место. Пер-
вым вступило на этот путь слово изнанка. Появление у него переносного
значения (‘Скрытая сторона чего-либо’; — обычно речь идет о качестве
отрицательном) относится к 30-40-м гг. Ср.: «[Исторический роман] ра-
зоблачает перед нами внутреннюю сторону, изнанку, так сказать, истори-
ческих фактов, вводит нас в кабинет и спальню исторического лица, дела-
ет нас свидетелями его домашнего быта, его семейных тайн, показывает
его нам не только в парадном историческом мундире, но и в халате с кол-
паком» (Бел., V, с. 41); «У каждой литературы две стороны — лицевая и
изнанка» (там же, VI, с.535)*; «Это страшная изнанка жизни человеческой»
(Герц., II, с. 65) и т. п. Здесь не исключается воздействие французского
языка (ср. значения envers). Вслед за тем — к середине века — получает
переносное употребление и слово подкладка. Нетрудно заметить, что это
слово, при всей близости его к слову изнанка, является более широким
по смыслу и более разнообразным по характерным фразовым сочетаниям
(ср. выражение: на какой-либо подкладке). Слово подкладка применяется
в отношении какой-либо основы, главного мотива чего-либо (часто, впро-
чем, именно когда речь идет о скрытой основе). Ср.: «Подкладкою прак-
тике прогресса является его теория» (Лавр., I, с. 357); «[Афоризмы славя-
нофилов] не возбуждают в вас ни малейшего подозрения о присутствии
в них какой бы то ни было научной подкладки» (3-[Е. Зарин]. Пора меж
волком и собакой; Библ, для чт., 1861, № 11, с. 3); «Чувства, которыми они
жили, имели иную подкладку» (Н. Шелгунов. Люди 40-х и 60-х гг.; Дело.
1869, № 10, с. 9); «Вы чувствуете, какая подо всем этим подкладка»
(Авсеенко, I, с. 383); «Говорили, что он скомпрометирован, но как-то
в своем роде, на такой аристократической подкладке и под таким белым
знаменем, что не стали докапываться» (там же, II, с. 187) и т. п.

Более сложным был путь к этому особому значению (‘истинная,
но скрытая причина чего-либо’) у слова подоплека. История этого сло-
ва хорошо показывает, какую роль в семантических переменах этого
рода играла полемика вокруг некоторых слов как символов определен-
ного рода понятий. Слово подоплека в своем исходном, реальном зна-
чении было для литературной речи предшествующего времени доста-
точно «экзотическим», связанным с народным, крестьянским бытом.
Ср. в Слов. 1847: «Подоплека и подплечье. Холщевая подкладка у кре-
стьянских рубах, подшиваемая спереди и сзади от ворота до пояса».
В художественной литературе слово в этом смысле встречалось при опи-
саниях народного быта. Естественно, что больше поводов для его по-
явления представилось в связи с умножением повестей, рассказов
и очерков крестьянского быта в литературе 40-50-х гг. Особо следует

* Ср.: «Это изнанковая сторона любви, которая для прочности всегда подбивается
ненавистью» (Брамбеус. Предубеждение; Библ, для чт., 1834, № 12).
оговорить употребление этого слова в народном поговорочном выра-
жении: Знает про то грудь да подоплека (ср. его толкование в Слов.
1847: «Существует скрытная или тайная печаль»), В этом выражении
уже были заложены возможности семантического сдвига слова в сто-
рону современного его переносного значения. В устах персонажей из
народа это выражение часто появляется в произведениях литературы
40-60-х гг. Ср., напр.: «А каково мне-то было слышать все это, про то
бог один ведает, грудь одна знала да подоплека» (Даль, III, с. 82); «Зна-
ет грудь да подоплека, что отнял у меня бог» (Кокор., II, с. 163); «Эх, ма-
тушка, говорит, матушка! Знает одна моя грудь да подоплека, что я вы-
нес за напраслину» (Н. Усп., I, с. 21) и т. д.

Таким образом, употребление слова подоплека было ограничено реаль-
но-тематически (картины крестьянского быта), фразеологически (преиму-
щественно в составе указанной поговорки) и стилистически (в речи дей-
ствующих лиц из народной среды или в различных стилизациях под
народную речь). Лишь в 1860-х гг, в силу особых обстоятельств, слово
превратилось из явления более или менее «экзотического» в факт собствен-
но литературной речи; постепенно оно утратило свою старую фразеоло-
гическую связанность. Этим особым обстоятельством послужило выдви-
жение славянофилами этого слова в качестве образного, символического
обозначения «народной сущности». Впервые в таком смысле слово это
употребил А. С. Хомяков в своей речи в Обществе любителей российской
словесности (опубликована в «Русской беседе», 1860, т. I). «Ее [обличи-
тельной литературы 50-х гг.] голос, — говорилось там, — есть признак
освобождающегося дыхания и в то же время есть глубокий стон., из сер-
дца и подоплеки народной» (Хом., III, с. 414). Нетрудно заметить, что
и в этом случае имеет место лишь расширительное применение слова, вос-
ходящее к поговорочному выражению. Однако ироническое освещение
в публицистике 60-х гг. этого риторического оборота очень быстро по-сво-
ему «терминировало» это слово, превратило его в «символ», придало ему
особый обобщающий смысл (ср. сходную историю со словом почва).
См. иронический отклик на речь Хомякова в «Заметках нового поэта»
И. И. Панаева: «Подоплека народная! Какое смелое выражение! Такие сло-
ва, конечно, не дерзнули бы употребить в ораторской речи сорок лет на-
зад. Это прогресс» (Совр., 1860, № 5, с. 103). Позднее, в очерке «В дру-
жеском кругу» (1874; вошел в цикл «Благонамеренные речи»),
Салтыков-Щедрин так характеризует «символ веры» славянофила: «Рели-
гия, почва и любовь — вот триада, которой поклоняется Плешивцев и
в которой он видит так наз. русскую подоплеку» (XI, с. 423). В «Рассказах
о пустяках» Каронина говорится об одном помещике: «Шишкин уверял,
что он — чисто русский, с русским сердцем, с народною подоплекой»
(Собр. соч., I, с. 175). Любопытно, что в 1860-х гг. было популярно мето-
мимическое употребление и слов сермяга, зипун для обозначения мужика,
крестьянства, народа, слова чуйка в смысле крестьянин, мастеровой.

Вызвав ироническое эхо в прессе того времени (особенно в демокра-
тических журналах — «Современнике», «Русском слове», «Искре», за-
тем — в «Отечественных записках»), это «лозунговое» применение сла-
вянофилами слова подоплека сделало его популярным, стоящим на виду.
В этих условиях и реализовалось переносное применение слова в смыс-
ле ‘скрытая действующая причина (основа) чего-либо’; обычно с «отри-
цательным» ограничением: о причине не только скрытой, но и намерен-
но скрываемой (в современном употреблении слово подоплека чаще всего
выступает в сочетаниях: скрытая, тайная подоплека, разоблачить
(вскрыть) подоплеку, подоплека чьих-либо происков, махинаций и т. п.).
Здесь имела место двойная семантическая индукция. С одной стороны,
воздействие потенциальных смысловых оттенков, таящихся за этим сло-
вом в старом поговорочном выражении. Ведь сближенное и поставлен-
ное в один ряд со словом грудь, слово заключало в себе намек на нечто
скрываемое внутри, не обнаруживаемое явно. Ср. следующий характер-
ный прием семантического разложения поговорки в «Записках степня-
ка» А. Эртеля: «А позвольте вас спросить: вы знаете мужика? Егор Да-
нилыч знает мужика? Я знаю мужика? Душу-то его, подоплеку? Никто
не знает» (А. Эртель. Записки степняка, СПб, 1883, с. 100). Или ср. по-
казательную синонимическую подстановку в очерке Гл. Успенского
«Парамон юродивый»: «Четыре громкие удара в кольцо [двери] в неуроч-
ное время сразу отрезвили нас.., сразу разбередили нашу подоплеку, т. е.
тоскливое ожидание удара, неприятности, вреда» (VI, с. 107).

С другой стороны, извлеченное из старого фразеологизма и переосмыс-
ленное в психологическом плане, слово подоплека легко ассоциировалось
с другими словами, близкими ему по исходному предметному значению и уже
получившими определенное переносное употребление, — со словами изнан-
ка и подкладка. Ироническое отношение к образному риторическому приме-
нению слова в писаниях славянофилов в свою очередь способствовало появ-
лению у слова такого переносного смысла и сниженной стилистической
тональности. Во всяком случае именно в самый разгар полемики вокруг сла-
вянофильского истолкования «народной подоплеки» являются и первые слу-
чаи употребления слова в более широком переносном смысле. Ср. в очерке
Щедрина «Наши глуповские дела» (1861; цикл «Сатиры в прозе»; это как будто
бы первый случай такого употребления): «Для определения глуповского air
fixe нужно обратиться к данным.., составляющим, так сказать, подоплеку
глуповской жизни, — одним словом, обратиться к глуповскому миросозерца-
нию» (III, с. 259). У Щедрина слово встречается в этом смысле неоднократно.
Ср. еще в очерке «Чужой толк» (из цикла «В среде умеренности и аккуратно-
сти»): «У нас, людей отживающих, ...есть огромный недостаток: мы боимся
даже невзначай обнаружить ту сокровенную подоплеку, которая составляла
основу всей нашей жизни» (XII, с. 609).

Однако такое употребление не сразу стало обычным. Особое славяно-
фильское «толкование» слова в известной степени и мешало превраще-
нию нового переносного осмысления в самостоятельное значение, свобод-
ное от специфических, ограничивающих его идеологических ассоциаций.
С угасанием полемики вокруг «народной подоплеки» эти особые ассоци-
ации стирались, а на передний план выходило более общее значение. Этот
последний шаг в смысловой эволюции слова падает уже на последнее
десятилетие XIX в. Здесь, между прочим, сыграло роль и то, что слово
в таком сдвинутом, более широком смысле употреблял Щедрин, писатель
особо влиятельный, чье словоупотребление оказывало сильное воздействие
на речь передовой интеллигенции последних десятилетий.

Новое значение слова подоплека затем оторвалось и от старого пред-
метного значения слова в народном языке, и от своих первоначальных
фразеологических связей, и от символико-публицистических его истолко-
ваний. Вряд ли те, кто позднее употреблял слово подоплека в этом новом
смысле, знали его историю, его первоначальное предметное значение.
Подоплека в этом старом значении продолжало жить особой жизнью об-
ластного слова. Если и можно говорить о каких-либо образных ассоциа-
циях, являющихся при употреблении слова подоплека в его новом литера-
турном значении, то они возбуждаются внешними и смысловыми
сближениями его со словами подкладка, подноготная и т. д. <...>

Вопросы и задания к разделу 3

1. Какие особенности словарного состава языка определяют своеобра-
зие лексической системы?

2. Какие «силы» обусловливают системные отношения в лексике? Как
вы понимаете содержание терминов: «парадигматические», «синтагмати-
ческие», «деривационные отношения в лексике»? Раскройте эти понятия
на конкретных примерах.

3. Охарактеризуйте структуру лексемы мелкий как микросистему и как
элемент лексической системы русского языка.

4. Вошло ли иноязычное слово компьютер в лексическую систему
русского языка? Аргументируйте свой ответ.

5. На основе каких признаков можно объединить следующие слова в те
или иные группы: болтать, трещать, шипеть, говорить, болтливый, бол-
тун, говорливый, говорун, тарахтеть, тараторить, тараторка, звенеть,
грохотать, молчун? Есть ли связь между этими группами?
Смирннцкий Александр Иванович
(1903-1954)

Профессор Московского гос. пед. ин-та иностр, языков
и Московского гос. ун-та, специалист по общему и герман-
скому языкознанию; для русистики имеют значение его ра-
боты по теории и семантике слова; руководитель коллекти-
ва составителей «Русско-английского словаря» (1948).

Виноградов Виктор Владимирович

(1894/1895-1969)

Доктор филологических наук, профессор Ленинградского и
Московского гос. ун-тов, академик АН СССР, филолог; ав-
тор фундаментальных исследований в области общей тео-
рии языкознания, взаимосвязи славянских языков, истории
русского литературного языка, русской лексикологии, фра-
зеологии и лексикографии, грамматического строя русско-
го языка, языка художественной литературы.

Потебня Александр Афанасьевич
(1835-1891)

Профессор Харьковского университета, член-корреспондент
Петербургской Академии наук, филолог-славист, этнограф,
философ. Сыграл выдающуюся роль в развитии историче-
ского языкознания, теории литературы и фольклористики,
в изучении русской грамматики. Основатель Харьковской
лингвистической школы.

Ковтун Людмила Степановна
(1916-2001)

Доктор филологических наук, профессор Ленинградского
гос. ун-та; лексиколог, лексикограф, историк русского язы-
ка, специалист в области теории художественной речи и пи-
сательской лексикографии. Автор серии монографий по
лексикографии Древней и Московской Руси, один из со-
ставителей и редакторов «Словаря современного русского
литературного языка» (в 17 т.), «Словаря автобиографичес-
кой трилогии М. Горького» (в 6 вып.).
Сорокин Юрий Сергеевич
(1913 1990)

Профессор Ленинградского гос. ун-та, лексиколог, лексико-
граф, специалист в области истории русского литературно-
го языка и стилистики. Один из авторов концепции «Слова-
ря русского языка XVIII в.».

Ахманова Ольга Сергеевна
(1908-1991)

Доктор филологических наук, профессор Московского гос.
ун-та, специалист в области английской филологии и обще-
го языкознания, лексикограф, автор «Словаря лингвистиче-
ских терминов» (1966) и «Словаря омонимов русского язы-
ка» (1974).

Евгеньева Анастасия Петровна
(1899-1985)

Доктор филологических наук, профессор Ленинградского
гос. ун-та; диалектолог, лексикограф; автор трудов по тео-
рии синонимии и языку фольклора. Главный редактор и один
из составителей первого научно обоснованного двухтомно-
го «Словаря синонимов русского языка» (1970-1971).
РАЗДЕЛ 4

омонимы

Предтекстовые задания

1. Найдите в толковом словаре русского языка определение значения существи-
тельного омоним и подберите к этому существительному однокоренные слова.

2. Приведите синонимы к словам: дефиниция, тождественный, трактовать,
оппозиция, конституироваться.

3. Сделайте морфемный анализ слов утроенный, учетверённый.

4. Выпишите из толкового словаря русского языка значения слов: колкий, колоть,
перетопить, визировать, гранатовый, угар, донести, плестись, брак, лук, такса,
лебёдка.

ТЕКСТ 18

О. С. Ахманова

СЛОВАРЬ ОМОНИМОВ РУССКОГО ЯЗЫКА

(М., 1974)

ПРЕДИСЛОВИЕ

<...> Как известно, внимание к проблемам омонимии было привлечено
еще в 20~х годах широко известными работами Л. А. Булаховского,
Л. В. Щербы, В. В. Виноградова, причем уже в 1940 г. В. В. Виноградов
поставил со всей ясностью вопрос об омонимии не просто в общетеоре-
тическом плане, но и применительно к лексикографии. В статье «О грам-
матической омонимии в современном русском языке» В. В. Виноградов
на конкретных примерах показал недостатки толковых словарей русского
языка, бессистемно трактовавших аналогичные случаи то как разные зна-
чения одного и того же слова, то как разные слова — омонимы. <...>

Что же такое омоним и как следует вообще подходить к вопросу
об омонимии? Прежде всего необходимо еще раз обратить внимание
на то, что омонимы и омонимия относятся к тем лингвисти-
ческим понятиям, которые конституируются наличием определенного о т-
ношения. Иными словами, нельзя говорить об омониме, т. е. характе-
ризовать то или другое слово в отдельности как омоним. Можно только
говорить об омонимах как о разных словах, совпавших по своему
162
внешнему облику. Точно так же, уточняя дефиницию, можно определять
омонимы как два (или более) слова, состоящие из тождественных
фонемных рядов и различающиеся только семантически или грамматичес-
ки, или и семантически, и грамматически одновременно.

Понятно, что такие определения будут иметь смысл только если счи-
тать, что само понятие «слова» является в достаточной степени ясным
и определенным.

Не имея возможности подробнее остановиться здесь на этом вопросе,
следует тем не менее сказать, что одним из крупнейших достижений совет-
ского языкознания, нашедшим отражение и в советской лексикографии,
является то, что у нас преодолено свойственное многим языковедческим
направлениям неразличение слова — с одной стороны, и его лексического
или грамматического варианта, или формы, или разновидности — с другой.

Слова, как наиболее полноценные языковые единицы, в результате
общественного применения языка с объективной необходимостью оказы-
ваются связанными с определенными «единицами внешней оболочки».
Материальная языковая оболочка постольку и является языковой оболоч-
кой, поскольку она наполнена определенным смысловым содержанием.
Поэтому наиболее естественным было бы такое положение, при котором
каждой единице языкового смысла соответствовала бы отдельная и стро-
го закрепленная за ней единица внешней оболочки. Однако этого положе-
ния, которое, отвлеченно рассуждая, и могло бы казаться желательным,
удобным и т. п., на самом деле не существует.

Обычно единицы внешней оболочки оказываются как бы растяжимы-
ми, легко допускающими соотнесение их со все новыми и новыми разно-
видностями и оттенками языкового содержания или значения. Отсюда
обычное сосуществование в границах одного слова весьма разнообразных
лексико-семантических его вариантов («разных значений»), не разрушаю-
щих, однако, его тождества.

От этого положения, представляющего общее правило, общий закон
функционирования и развития языковых единиц, принципиально отлича-
ются те случаи, когда единицы внешней оболочки оказываются как бы
сдублированными, а иногда и утроенными, учетверенными. Это происхо-
дит тогда, когда они оказываются связанными (или соотнесенными) с на-
столько разными единицами смысла, что наличие для каждой в отдельно-
сти одной и той же внешней оболочки выступает уже как возникшее
в результате какого-то особого стечения обстоятельств. Поскольку общим
правилом функционирования языковых единиц является закрепленность
данной внешней оболочки за определенными единицами значения, факт
объединения в одной и той же единице внешней оболочки совершенно
различных значений требует особого изучения. Следует заметить, что
«бремя доказательств» (onus probandi) в таких случаях падает на того, кто
рассматривает данное семантическое расщепление звукового комплекса
как омонимию, а не как разветвленную полисемию, т. е. разросшуюся, рас-
ширившуюся совокупность лексико-семантических вариантов одного
и того же слова.

Как же, на основании каких правил и критериев можно отграничивать
разные значения одного и того же слова от разных слов — омонимов? Ду-
мается, что совершенно правы те авторы, которые объясняют неупорядо-
ченность в существующих общих словарях <...> отсутствием достаточно
строгой методики, достаточно определенной общеметодической и общете-
оретической основы для того, чтобы можно было принимать однозначные
решения в бесконечном количестве разнообразнейших конкретных случа-
ев. Как показывает материал, основным критерием и должен явиться сис-
темный характер представляемых лексико-семантических отноше-
ний: тот или иной индивидуальный случай должен трактоваться как
представитель того или другого типа. Важно отметить, в связи со сказан-
ным, что разные типы составляют по отношению друг к другу сложную
иерархию: степень «омонимизации», или «омонимности», того или другого
лексико-семантического отношения может быть далеко не одинаковой.

Высказанные соображения и исследованный материал заставляют нас
коснуться вопроса о тех разнообразных случаях несовместимости звуча-
ния и значения, которые акад. В. В. Виноградов назвал «омоформией», т. е.
случаев «одинакового звучания» при «несовместимости значений» не в сло-
ве в целом (как совокупности всех его грамматических форм), а лишь
в какой-то части его форм. Однако полное описание всех случаев и типов
в этом аспекте вряд ли возможно при современном состоянии исследова-
ния. По-видимому, пока целесообразно сосредоточиться на омонимии
словарных форм, т. е. тех форм слов, которые традиционно выступают как
их представители в словарях, при изучении языков и вообще во всех тех
случаях, когда слова становятся не орудиями, а предметом речи. <...>

I. Слова с выраженной морфологической структурой. Омонимия их
обусловливается семантической несовместимостью либо основной, либо
формальной части или даже несовместимостью как основной, так и фор-
мальной частей. Невозможность объединения единиц этого рода в системе
значений одного слова может определяться также такими особенностями
их строения, которые более или менее регулярно воспроизводятся, имеют
системный характер, т. е. такими их свойствами, которые раскрываются
только в системе структурно-семантических оппозиций данного языка.

Этот важнейший тип подразделяется на 5 подтипов.

1. Омонимия основ. К этому подтипу относятся такие производные
слова, которые оказываются семантически несовместимыми потому, что
они образованы от разных производящих основ. Так, например, колкий I
(колкая трава, колкая насмешка) и колкий II (колкий сахар, колкие дрова)
164
произведены соответственно от колоть I (колоть иглой ) и колоть II (ко-
лоть дрова); перетопить I, II и III произведены соответственно от топить I
(топить печь), топить II (топить сало) и топить III (топить человека);
многозначный I и II — соответственно от значение и знак и т. д.

Таким образом закономерно омонимируются целые лексико-граммати-
ческие классы слов. Так, например, при омонимии исходных глаголов авто-
матически омонимируются отглагольные существительные (визирование I, II
при наличии визировать I, II; баловство I, II от баловать I, II; уравнение I, II
от уравнивать I, II и мн. др.), при омонимии основ существительных —
соответствующие относительные прилагательные гранатовый I, II от гра-
нат I, II; базисный I, II от базис I, II; угарный I, II от угар I, II и др.

2. Омонимия аффиксов. Сказанное выше об омонимии основ mutatis
mutandis относится и к этому подтипу. Семантический анализ приставок даёт
основание для вывода о наличии 6 омонимичных приставок пере <...>, 2
омонимичных приставок за.., до.., 5 приставок о (об, обо, объ) <...>. Поэтому
глаголы, образованные с этими приставками, являются омонимами.

Аналогичный анализ проделан и для суффиксальных образований.
Такие суффиксы, как <...> ник I, II, <...> тель I, II, также порождают про-
изводную омонимию. См., например, ночник I, II; держатель I, II и др.

В связи с этим следует заметить, что в исследованиях по омонимии
наиболее спорными представляются случаи типа финка, полька, однако
поскольку основным критерием является именно тот или иной характер
системных отношений, финка I (соотносимая с финн) и полька I
(соотносимая с поляк) не могут объединиться в семантической структуре
одного и того же слова с финка II (нож) и полька II (танец). <...>

3. Разная степень членимости, т. е. неодинаковая морфологическая
мотивированность построения омонимически противопоставляемых слов.
Хотя оба омонима в таких случаях восходят к одной и той же словопроиз- *
водственной модели, семантическая и морфологическая их связь с произ-
водящей основой разная; ср., например, выправить гранки (править гран-
ки) и выправить паспорт. Такое же отношение наблюдается в выглядеть I,
II, донести I, II, отбывать I, II, плестись I, II и т. д.

4. Различие внутренней структуры, не имеющее открытого выраже-
ния в словарной форме. Хотя определение этого подтипа и противоречит
как будто бы определению данного типа в целом, он включается именно
сюда, так как в конечном счете этот вид омонимии все же определяется
морфологическими особенностями, хотя и неявного свойства. Так, напри-
мер, самострел I — это то, что само стреляет (вид оружия), тогда
как самострел II — это стреляние в себя или тот, кто сам в себя
стреляет, газоход I — то, по чему идёт газ, то, что является ходом
Для газа, а газоход II — то, что ходит газом, при помощи газа,
см. также другие примеры (привод, порыв, припек). Эти сравнительно не-
многочисленные случаи представляют тем не менее большой интерес, так
как здесь проявляются те особенности морфологической структуры, кото-
рые носят название криптотипических (covert, cryptotype) и особенно важ-
ны для исследования причин и типов полного совпадения звучания при
явной несовместимости значения.

5. Несовпадение (различие) по принадлежности к частям речи, т. е.
лексико-грамматическая несовместимость, например, печь I, II, пасть I, II
знать I, II, III. <...>

Объединенные в типе I со всеми его подразделениями разнообразные
виды отношений представляют наибольший интерес. Входящие сюда
омонимы являются структурно сложными, и их выделение основывается
на изучении их морфологического строения. Поскольку слово — это един-
ство лексического и грамматического, вещественного и формального,
вполне обоснованным представляется следующий постулат: если несов-
местимым оказывается значение хотя бы в одной морфологической части
сравниваемых единиц, их следует считать омонимами, поэтому в эту ка-
тегорию включаются многочисленные и разнообразные приставочные
глаголы, прилагательное и существительное, склоняющееся как прилага-
тельное, и т. п. Из аналогичных соображений в эту категорию входят так-
же многочисленные и разнообразные слова с десемантизированным умень-
шительным суффиксом, потому что они, в отличие от своих омонимов,
несоотносимы с основными словами, и многие другие.

И. Исконно разные слова. В эту группу входят такие случаи, в кото-
рых семантическая несовместимость определяется характером их прото-
типов, т. е. семантическими отношениями, установившимися за предела-
ми данной синхронической системы и поэтому необъяснимыми в рамках
этой последней, например, брак I, II, кран I, II, рейд I, II, лук I, II, такса I, II,
топить I, II, III. Вполне понятно, что объяснение здесь может быть толь-
ко диахроническим, т. е. в терминах уже прежде осуществлявшихся фоне-
тических процессов.

Как видно из приведенных примеров, слова, относимые к этому типу,
далеко не однородны: наряду с такими словами, как кран I, II или рейд I, II,
которые генетически различны, т. е. восходят к совершенно разным словам
и даже из разных языков, сюда включаются омонимы лук I, II, топить I, II, III,
где все слова являются исконно разными словами и относятся к данному
типу только потому, что несовместимость их значений восходит к ранним
периодам развития русского языка и таким образом тоже выводится за пре-
делы данной синхронической системы. Ср. также лебедка I, II.

III. Разошедшаяся полисемия. Как явствует из сказанного в начале
настоящего предисловия и из литературы вопроса, именно этот тип
омонимии вызывает наибольшие сомнения и трудности. В большом числе
случаев омонимия здесь находится in statu nascendi, и даже в тех случаях,
166
когда процесс можно считать завершившимся, объективным критерием
оказываются такие факторы, как различие словообразовательных рядов,
характер словосочетаний и т. п. <...>

Как показывает языковой материал, между типами II и III нет неподвиж-
ной — постоянной и неизменной границы, поскольку именно такова при-
рода соотношения синхронии и диахронии вообще. См., например,
палата I, II, белый I, II, красный I, II, кулак I, II, пионер I, II, парк I, II. <...>

(Продолжение текста см. ниже)

Предтекстовые задания

1. Приведите примеры русских наречий, кратких прилагательных, отадъективных
существительных, предикативных слов.

2. Объясните значение слов путем подбора синонимов: маркированный, вокабула,
сопоставляемые.

3. Приведите однокорениые слова к прилагательному функциональный.

Продолжение 1 текста 18

ФУНКЦИОНАЛЬНАЯ ОМОНИМИЯ

Функциональная омонимия противопоставляется морфематической:
в этом случае состав морфем в словарных формах сопоставляемых
слов остается одним и тем же. Тем не менее, такие пары, как наречие и крат-
кое прилагательное, наречие и предикативное слово, прилагательное и отадь-
ективное существительное, являются разными словами, различающими-
ся вполне отчетливо в плане словоизменения (как известно, отсутствие у слов
выраженного, или маркированного, словоизменения отнюдь не лишает их
грамматической формы, без которой слово вообще немыслимо).

Функционально-синтаксический характер выраженной омонимии у при-
лагательных в отличие от морфематического у существительных и глаголов
сближает этот класс слов с такими словами, как наречие, предикативное
слово, слова категории состояния и т. п. Во всех этих случаях состав сло-
вообразовательных морфем остается одним и тем же. К этой
категории явлений вполне определенно относятся следующие: 1) омонимия
краткой формы прилагательного среднего рода и наречия на -о; <...> 2) омо-
нимия наречия и предикативного слова. <...>

«Функционально выраженная» омонимия принципиально отличается
от тех функционально-синтаксических отношений, которые связывают
полнозначную и служебную функцию таких слов, как когда (наречие и со-
юз), кругом (наречие и предлог), лишь (наречие и союз), позади (наречие
и предлог), накануне (наречие и предлог), подобно (наречие и предлог),
пока (наречие и союз) и т. п. Дело в том, что соотношение прилагатель-
ных и существительных, прилагательных и наречий, наречий и предика-
тивных слов и т. п. есть соотношение разных частей речи, т. е.
устойчивых языковых образований с определенными лексико-граммати-
ческими свойствами, обозначающих разные стороны действительности —
предметы, процессы, качества и т. п. Такие явления, как, например, упо-
требление наречий накануне, напротив, кругом в служебной функции как
предлогов дают соотношение, качественно отличное от первого: полно-
значное и служебное употребления одного и того же слова как бы накла-
дываются на существующую систему частей речи, пересекают ее.

Из сказанного следует, что, в отличие от морфематической, функцио-
нальная омонимия вполне раскрывается только во вполне определенно про-
тивопоставляемых синтаксических позициях — например, «слова на -о»
являются прилагательными в сочетании с существительными, но наречи-
ями в сочетании с глаголами и т. п. Поэтому перевод их на другие языки
оказывается в известной мере условным — далеко не во всех случаях
можно дать при вокабуле эквивалент, который подходил бы для данных
иллюстративных фраз. <...>

(Продолжение текста см. ниже)

Послетекстовые задания

1. Приведите примеры омонимии краткой формы прилагательного среднего рода
и наречия на -о; наречия и предикативного слова на -о.

2. Составьте предложения, в которых: а) слово когда выступало бы как наречие
и как союз; б) слова накануне и кругом — как наречие и предлог.

3. Составьте вопросный план текста.

Предтекстовые задания

1. Уточните по толковому словарю значения слов: прикус — прикус, просып — про-
сып, врёзать(ся) — врезать(ся), досыпать — досыпать, накликать — накликать.

2. Приведите однокоренные слова к следующим: расщепление, неразбериха, вспыль-
чивый. Объясните их значения.

Продолжение 2 текста 18

ОМОГРАФЫ

В русском языке имеется значительное количество слов, существую-
щих в виде двух фонетических вариантов, причем нередко различия их
фонемного состава определяются разным местом ударения. В качестве
примера можно привести такие слова, как договор — договор', творог —
творог', тотчас — тотчас, подвижный — подвижной', поисковый —
поисковый', прикус — прикус, просып — просып и мн. др.

То, что во всех этих случаях мы имеем не разные слова, а именно фоне-
тические варианты одного и того же слова, не вызывает никаких сомнений,
потому что между ними невозможно обнаружить никакого различия ни в зна-
чении, ни в употреблении, ни в стилистических коннотациях.

От явлений этого ряда принципиально отличаются такие пары, где,
казалось бы, то же самое фонетическое соотношение сопровождается
полной несовместимостью значений, а также различием словообразова-
тельных связей, словоупотребления, лексико-фразеологических зависи-
мостей и т. п. В этом случае мы безусловно можем и должны говорить
об о м о г р а ф а х, т. е. о разных словах, лишь более или менее случай-
но совпавших по написанию в традиционной русской орфографии. <...>
Следует прежде всего еще раз напомнить, что омографы могут возник-
нуть в результате семантического расщепления вариантов одного и того
же слова. Очень яркими примерами такого случая являются следующие:
хаос — в древнегреческой мифологии и философии — беспредельное про-
странство, представляющее собой беспорядочную смесь материальных
элементов мира, из которого произошло все существующее, и хаос —
крайний беспорядок, неразбериха, беспорядочное смешение чего-н.,
отсутствие системы, устроенности в чем-н.; характерный — обладаю-
щий резко выраженными своеобразными чертами, являющимися отли-
чительной особенностью кого-н., и характерный — обладающий твер-
дой, сильной волей, упорством в достижении чего-н., или даже^
обладающий сердитым, вспыльчивым и упрямым характером; шабаш —
субботний отдых, предписываемый еврейской религией; в средневеко-
вых поверьях — ночное сборище ведьм и шабаш — окончание работы,
перерыв для отдыха и в значении сказуемого — кончено, довольно, ба-
ста, конец и т. п. <...> В области омонимии регулярно фиксируются лек-
сикализованные формы множественного числа, некоторые формы 3-го
лица единственного числа в некоторых из наиболее часто воспроизво-
димых своих значениях и т. п. Здесь же, в области омографии, по-види-
мому, столь же регулярно будут фигурировать омографические видовые
пары, такие как, например: врёзать(ся) — врезать(ся), досыпать — до-
сыпать, накликать — накликать и т. п. Следует отметить, что, хотя члены
видовых пар не только «совместимы», но и могут прямо совпадать по
лексическому значению (обычно, действительно, совпадают), особенно-
сти в их грамматических значениях оказываются совершенно различны-
ми, причем различие это оказывается вполне отчетливо выраженным.

Омография вообще и омонимия — явления, теснейшим образом свя-
занные. <...>
Послетекстовые задания

1. Какой исследователь поставил вопрос об омонимии применительно к лексико-
графии? В чем, по его мнению, заключался недостаток толковых словарей?

2. Расскажите о причинах возникновения лексических и грамматических вариан-
тов слова и в связи с этим — омонимов.

3. Назовите основные типы омонимов и приведите по 1-2 иллюстрации, используя
материал предтекстовых первых заданий (п. 4).

4. Дайте определение омографов.

5. Назовите причины появления в языке омографов.

6. Составьте тезисный план текста.

Вопросы и задания к разделу 4

1. Что вы понимаете под лексическими омонимами? Чем отличаются
они от омоформ, омофонов и омографов?

2. Какими причинами обусловлено появление омонимов в языке? В чем
отличие морфематической омонимии от функционально-синтаксической?

3. Чем различаются полисемия и омонимия?

4. В следующих примерах разграничьте омонимию и многозначность:

1) ветер валит деревья — снег валит хлопьями;

2) вывести лошадь из конюшни — вывести пятна — вывести из со-
става редколлегии — вывести цыплят — вывести новый сорт
яблок — вывести букву;

3) жать руку — жать рожь — жать сок из лимона;

4) запустить камнем в окно — запустить спутник — запустить
хозяйство;

5) мотать нитки — мотать головой — мотать деньги.

5. Определите, какие из нижеприведенных слов являются лексически-
ми омонимами, омоформами, омофонами и омографами. Образец: лекси-
ческие омонимы: коса — сельскохозяйственное орудие, коса — женская
прическа, коса — отмель; омографы: замок — замок; омофоны: брать-
ся — братца; омоформы: это мой стол — мой руки.

Белок — белок; знать (глаг.) и знать (сущ.); клуб; ключ; лайка; лезгин-
ка (одуш. сущ.) и лезгинка (неодуш. сущ.); лес и лез; лук — луг; мир; на бе-
регу реки — берегу эту кнйгу; нота; рожки и рожки; стог — сток; стрел-
ки — стрелки; пот и под; чернила (глаг.) и чернила (сущ.), фйнка (одуш.
сущ.) и фйнка (неодуш. сущ.).

6. Как в «Словаре омонимов русского языка» О. С. Ахмановой пред-
ставлены слова: брак, донестй, колоть, ночнйк, парк, печь, плестись, поль-
ка, самострел! Укажите типы лексических омонимов.
7. В упражнении определите семантику выделенных слов. Дайт(
лингвистическую характеристику словам, имеющим одинаковую фор
му и звучание.

Пол-яблока. Мужской пол. Паркетный пол.

Знать язык. Русская знать.

Парить над землей. Парить репу.

Запах сена. Цветок запах. У пальто глубокий запах.

Три богатыря. Три лучше.

Зло смеяться. Сделать зло.

Лезть по веревке. Явная лесть.

Простой человек. Платить за простой такси. Простой пример

8. Как созданы каламбуры в приведенных текстах?

Защитник вольности и прав В сем случае совсем не прав. (А. С. Пушкин) А что же делает супруга Одна в отсутствии супруга? (А.С.Пушкин)

«Если сердитесь, то не сердитесь», — сказал он (Ф. М. Достоевский}
РАЗДЕЛ 5
синонимы

Предтекстовые задания

1. Образуйте однокоренные прилагательные от существительных: литература,
традиция, проблема, логика, звук, структура, оценка, наличие, контекст, употреблё -
ние, оттенок.

2. Назовите сравнительную степень прилагательных: сложный, богатый, древний.

3. Разберите по составу следующие слова: разнообразный, разнородный, проти-
вопоставленность, взаимозаменяемость, однокореннбй, близкозначный, словоизме-
нительный, отчетливость, тождественность.

ТЕКСТ 19

А. П. Евгеньева

СИНОНИМЫ РУССКОГО ЯЗЫКА
(Словарь синонимов русского языка:
В2-хт. Т. 1.Л., 1970)

Чем сложнее и длительнее история народа и его языка, чем богаче его
литературная традиция, тем более сложным, разнообразным и разнород-
ным является состав лексики в целом и в особенности лексики, связанной
между собой сходством и близостью значений.

Наличие в современном (для той или иной эпохи) литературном языке
слов с тождественным и предельно близким значением всегда привлекало
к себе внимание и занимало лингвистов с древнейшей поры.

Слова, предельно близкие, и слова, тождественные по значению, очень
разнообразны и разнородны по характеру выражаемых ими смысловых
оттенков, по экспрессии, по эмоциональной и стилистической окраске.
Не менее разнородны они и по происхождению, по своим формальным при-
знакам и т. д. <...>

Вопрос о лексических синонимах, как и вообще проблемы лексиколо-
гии, в течение второй половины XIX в. и начала XX в. мало занимали
русских лингвистов.

Практическая необходимость в словаре русских синонимов также
не нашла достойного и нужного решения. Можно назвать лишь отдель-
172
ные статьи, в которых затрагивались вопросы о лексических синонимах.
Определяя самоё понятие «синоним», А. Г. Горнфельд писал: «Синони-
мы — слова близкого, смежного, почти одного значения. Процессу созда-
ния новых форм, новых дифференцированных категорий в мысли соот-
ветствует в языке создание новых оттенков выражения — синонимов.
Не всегда новый оттенок мысли получает и новое название; иногда он обо-
значается описательно или на чужом языке — и тогда синонима нет».
«Теоретики расходятся по вопросу о том, возможны ли в языке слова со-
вершенно тождественные по смыслу; но вопрос этот не существует для
тех, кто знает, что слово в словаре, вне живой речи, не имеет вполне-
определенного значения». Поэтому А. Г. Горнфельд считал, что лишь в оби-
ходной речи в исключительных случаях синонимы могут быть употребле-
ны «без разбора» по небрежности или потому, что «в чьем-либо неразвитом
сознании» два слова обозначают одну и ту же вещь, но с этими случаями
считаться не следует, так как даже при совпадении логического понятия
«звуковая, ассоциативная, эмоциональная сторона [слова] действует раз-
лично и потому выражает различные оттенки значения».

Полностью совпадает с этой характеристикой та оценка, которую дает
синонимам и Г. О. Винокур. Он пишет: «...так называемая синонимичность
средств языка, если иметь дело не с лингвистической абстракцией, а с жи-
вым и реальным языком, с тем языком, который фактически существует в
истории, является просто-напросто фикцией. Синоним является синони-
мом только до тех пор, пока он находится в словаре. Но в контексте живой
речи нельзя найти ни одного положения, в котором было бы все равно, как
сказать: конь или лошадь, ребенок или дитя, дорога или путь и т. п.».

Как мы видим, с первых же наблюдений над синонимами русские
филологи останавливаются на различиях между ними и отрицают воз-
можность наличия в литературном языке двух полностью тождествен-
ных по значению и употреблению слов. Для этого П. Ф. Калайдович
включает в «смысл слова» экспрессивные, эмоциональные его особен-
ности, а для слов, обозначающих один и тот же «предмет» (око и глаз,
глаголю и говорю), видит объяснение в принадлежности их к разным
«слогам». А. Г. Горнфельд и Г. О. Винокур утверждают, что синонимы,
определяемые как слова тождественные по значению, могут существо-
вать только в полном отвлечении от контекста, потому что в живой речи
«нельзя найти ни одного положения, в котором было бы все
равно, как сказать: конь или лошадь». Таким образом, все наблюдения
сводятся к утверждению, что синонимы — это «слова близкого, смежно-
го, почти одного значения», что именно различия между синонимами
и обусловливают их жизнь в языке.

В последнее время некоторые исследователи предлагают рассматривать
в качестве синонимов только слова, тождественные по значению и различа-
ющиеся (не всегда) по стилистическому употреблению: «...только смысло-
вое тождество (а не близость значений, как допускают некоторые)
позволяет рассматривать слова как синонимы», — пишет А. Д. Григорьева.

Однако принципы разграничения тождества и предельной близости
значения при установлении стилистических особенностей синонимов
очень зыбки и крайне ненадежны, потому что подавляющая часть стили-
стических синонимов содержит экспрессивные, эмоциональные или отте-
ночные (т. е. смысловые) особенности, которые и определяют их стилис-
тическое употребление.

Для правильного отбора тождественных и близких по значению слов
гораздо важнее внести ясность в понимание «близости» значения.

Тождественными и близкими по значению следует считать только те
слова, которые употребляются для обозначения одного и того же
понятия и различаются между собой или оттенками значения в п р е -
делах данного понятия, или экспрессивной, эмоциональной
окраской, или употреблением в определенных стилистических условиях,
в определенных сочетаниях с теми или иными словами. <...>

Синонимом в полном смысле следует считать такое слово, которое опре-
делилось по отношению к своему эквиваленту (к другому слову с тождествен-
ным или предельно близким значением) и может быть противопоставлено ему
по какой-либо линии: по тонкому оттенку в значении, по выражаемой экс-
прессии, по эмоциональной окраске, по стилистической принадлежности,
по сочетаемости, а следовательно, занимает свое место в лексико-семантиче-
ской системе литературного общенационального языка.

В лексическом составе языка, кроме слов, которые мы назвали сино-
нимами, всегда имеется некоторое количество таких, значение и упо-
требление которых не имеет различий, за исключением сферы их при-
менения. В своем подавляющем большинстве это специальная или
собственно терминологическая лексика. Характерной чертой этой лек-
сики является то обстоятельство, что одно из слов обычно принадлежит
к числу интернациональных или иноязычных, и только в редких случаях
оба являются русскими, например: видоискатель — визир, ватерпас —
уровень, водолечение — гидротерапия, вертолет — автожир, геликоп-
тер и т. д. (особенно много случаев «дублетности» терминов в узких
специальных областях, лексика которых не входит в нормативный обще-
национальный язык). <...>

Две функции — «уточнительная» (акцентирование того или иного от-
тенка понятия) и стилистическая — и являются основными, характеризу-
ющими и обусловливающими лексическую синонимику языка. Именно они
определяют специфические связи и отношения между тождественными
и близкими по значению словами в лексической системе языка (распреде-
ление употреблений слов). Все другие функции синонимов, которые час-
174
то указываются в качестве их характерных признаков (например, взаимо-
заменяемость, амплификация, противопоставленность и т. д.), являются
производными от этих двух, развились на их основе и представляют со-
бой различные виды осуществления, реализации «уточнительной», т. е.
оттеночной, смысловой, и стилистической функций.

В литературе неоднократно делались попытки разделить синонимы на
стилистические и «идеографические».

Однако материал показывает, что невозможно провести границу меж-
ду теми и другими, зачислив одни в стилистические, а другие только в идео-
графические. Основная, подавляющая масса синонимов служит и стили-
стическим и смысловым (оттеночным, уточнительным) целям, часто
выполняя и ту и другую функции одновременно.

В синонимической группе брести, плестись (разг.), тащить-
ся (разг.), тянуться (разг.), ползти (разг.) слова отличаются друг от дру-
га оттенками в характеристике действия, экспрессивностью и стили-
стическим употреблением.

Одним из важнейших свойств любого языка, определяющих возмож-
ность выразить одну и ту же мысль различными способами и при этом
передать разнообразные индивидуальные оттенки, является его
вариантность, понимаемая широко, т. е. а) возможность выбора
слова или формы, или конструкции, которая обусловлена наличием
в языке нескольких параллельных форм (как в области лексики, так и
в области синтаксиса, морфологии), различающихся по обозначающе-
му, а не по обозначаемому; б) возможность использовать для выраже-
ния мысли эти параллельные формы, беря их одновременно из различ-
ных областей языка. Говорящими отчетливо сознаются близкие
и тождественные явления в разных областях языка, возможность их пол-
ного смыслового совпадения в определенных условиях (контекст, речь
в целом и т. д.), с одной стороны, а с другой — возможность свободно-
го выбора и употребления близких и тождественных форм для выраже-
ния тонких различий.

При рассмотрении синонимов необходимо исходить из тех общих
особенностей и свойств языка как средства общения, сообщения и воз-
действия, с которыми связано наличие синонимов и их использование
в речи говорящих; необходимо также учитывать своеобразие, специфику
лексического состава (в данном случае русского) языка и источники его
синонимии.

Состав лексических синонимов языка, их характер, особенности сино-
нимических связей и отношений зависят в значительной степени от спе-
цифики всего лексического состава и способов выражения значений в слове
в данном языке. Русский язык принадлежит к языкам с богатой и сложной
морфологической структурой. Характерной особенностью ее является
подвижность словообразующих морфем (имеем в виду ту свободу, с кото-
рой может быть образовано слово в двух, иногда даже в трех вариантах,
совпадающих или очень близких по значению, например, образование
отглагольных существительных — имен действия типа: закал, закалка,
закаливание от закалить — закаливать; относительных прилагательных
типа: снеговой, снежный от снег; артистичный, артистический от ар-
тист; образование прилагательных типа: неумолчный, безумолчный, не-
устанный, безустанный и т. п.).

Богатая разветвленная система производных слов, группирующих-
ся вокруг какого-либо корня (или основы), являющегося смысловым
центром, образуют тесно связанное между собой сложное целое, в ко-
тором обнаруживаются и синонимические, и вариантные, и парадиг-
матические отношения.

Эта структурная особенность в значительной степени определяет слож-
ный и своеобразный характер лексической синонимии в русском языке.
Она обусловливает обилие однокоренных синонимов с очень тонкими
оттеночными (смысловыми) и тонкими стилистическими различиями.

Богатство разнообразных аффиксов и наличие среди них близких
по своему значению и функции определяют неизбежность параллель-
ных образований в различных категориях речи. Особенно показателен
в этом отношении глагол (например: гаснуть —угаснуть, погаснуть,
загаснуть — угасать, погасать, загасать; умолкнуть, смолкнуть, за-
молкнуть — умолкать, смолкать, замолкать), но и другие категории
речи представляют большое количество разнообразных вариантов. На-
пример, такие синонимические группы наречий, как: вверх, кверху, на-
верх, ввысь или вокруг, округ, окрест и другие подобные, в составе
которых подавляющую часть синонимов с очень тонкими смысловыми
оттенками представляют собой однокоренные слова, свидетельствуют
об обилии и разнообразии параллельных образований от одной осно-
вы. Еще более разнообразны по смысловым стилистическим оттенкам
синонимические группы, в состав которых входят однокоренные сино-
нимы, образованные от разных основ и разных категорий речи, напри-
мер: близко, вблизи, поблизости, недалеко, неподалеку, невдалеке.

Разнообразные возможности выражения очень тонких смысловых от-
тенков путем образования новых слов, которые дает богатая и сложная мор-
фологическая структура русского языка, не ограничиваются только раз-
личными видами использования какой-либо основы или корня. Второй
путь, по которому идет создание новых слов, близких и тождественных
по значению, это путь, где объединяющим и организующим началом яв-
ляются аффиксы (преимущественно префиксы), выражающие определен-
ные смысловые отношения. Например, синонимические группы: вдоволь,
вволю, всласть, вдосталь, досыта или безграничный, беспредельный,
бесконечный, бескрайний, безбрежный и другие, подобные им, свидетель-
ствуют об этом с достаточной очевидностью.

Роль префиксов особенно велика в образовании синонимичных гла-
голов с тонкими оттенками значения. Например, в группе глаголов-си-
нонимов: втыкать, вкалывать, вонзать, всаживать, вгонять (со зна-
чением ‘заставлять проникать что-л. тонкое и острое в глубь чего-л.’)
приставка в- играет организующую роль. Из глаголов, входящих в эту
группу, только колоть и тыкать могут быть сближены по значению,
различны по смысловому значению основы глаголов всаживать и вго-
нять. В синонимических группах: 1. восстанавливать, возрождать,
воссоздавать, возобновлять (‘приводить в прежнее состояние что-л.
разрушенное, утраченное, пришедшее в упадок и т. п.’) и 2. восстанав-
ливать, воспроизводить, воссоздавать, возрождать, воскрешать, возоб-
новлять (вызывать, оживлять в памяти, в сознании что-л. прошедшее,
забытое) «организующую» роль играет приставка воз. Глаголы, входя-
щие в эти синонимические группы, взятые без приставок, часто не явля-
ются синонимами и даже не обозначают близких или родственных по-
нятий, не менее часто глаголы без приставок вообще не употребляются.
Следовательно, эта группа приставочных глаголов-синонимов не повто-
ряет синонимических отношений непроизводных глаголов. Типизирую-
щую, организующую роль здесь выполняет приставка.

Существенным является то обстоятельство, что лексикализованное
выражение отношений, которые в других языках, например во француз-
ском, выражаются синтаксически, описательно, при помощи других до-
полнительных слов, в русском языке особенно богато синонимами. Си-
нонимические группы бесприставочных глаголов в русском языке
в большинстве своем (за исключением экспрессивных глаголов) значи-
тельно меньше по составу, чем синонимические группы приставочных
глаголов. Эти последние иногда охватывают большое количество слов
с очень тонкими смысловыми различиями (например: 2. восстанавли-
вать, воспроизводить, воссоздавать, возрождать, воскрешать, возоб-
новлять что-л. в памяти, в сознании).

Эти два пути (образование близкозначных слов, когда организующим
элементом является общая основа (корень) и когда организующим явля-
ются аффиксы) часто перекрещиваются, обусловливая очень тонкие и раз-
нообразные виды синонимических отношений, характерных для русского
языка с его богатой и подвижной морфологической структурой.

Исключительная роль старославянского языка в русской письменнос-
ти и формировании литературного языка (в особенности то обстоятель-
ство, что старославянский письменный язык структурно был предельно
близок древнерусскому языку), с одной стороны, создавала предпосылки
для обилия и богатства вариантов словообразующих морфем, а с другой
стороны, обусловливала наличие вариантов самих основ, причем
вариантов различного типа и в разных категориях речи (берег — брег,
страна — сторона, голова — глава, короткий — краткий, волочить —
влачить, чужой — чуждый, одёжа — одежда и т. д.). Это, в свою оче-
редь, в связи с различием сфер употребления и в связи с развитием лите-
ратурного языка, определяло складывание и развитие разнообразных смыс-
ловых и стилистических отношений между ними. Сложность этих
отношений особенно ярко проявляется в глаголах. Здесь во многих случа-
ях синонимические отношения переплелись со словоизменительными,
парадигматическими отношениями, создались частичные отношения суп-
плетивности для одних форм, а для других сохранились яркие синоними-
ческие отношения, синонимическое распределение их употребления.

Примером могут служить глаголы, образующие синонимическую группу:
волочить, волочь, влачить, влечь, тащить, тянуть в значении ‘передвигать
что-л., не поднимая (не отрывая от поверхности), а применяя силу тяги’.

В этом конкретном значении глаголы волочить, влачить, влечь отлича-
ются друг от друга тонкими смысловыми оттенками, стилистической окрас-
кой, сферой употребления. Глаголы волочить и волочь в современном языке
воспринимаются как одно слово, хотя в употреблении некоторых форм этих
глаголов отчетливо проявляются стилистические различия. <...> Глагол
влачить, хотя и характеризуется в современных толковых словарях как
«устарелое, книжное, поэтическое слово», продолжает употребляться в
современном русском литературном языке и выполняет в нем свои стили-
стические и оттеночные функции. Он ограничен в своем употреблении
преимущественно поэзией. Глагол влачить мы встречаем в стихах Блока,
Маяковского, Антокольского, Заболоцкого и других поэтов. Вместе с этим
глагол влачить употребляется и в прозе, где не только его стилистичес-
кая, но и оттеночная, смысловая сторона проявляется с особенной отчет-
ливостью. Более отвлеченный и приподнятый характер глагола влачить
по сравнению с конкретным значением глаголов волочить, волочь обус-
ловливает его употребление в тех случаях, когда обозначаемое глаголом
действие не имеет той предельной конкретности, как в глаголах волочить,
волочь (можно волочить за собой спустившуюся одежду, но нельзя воло-
чить свою тень).

В глаголе влечь смысловой акцент падает на то, что предмет передви-
гается (влечётся) какой-либо силой, кем-, чем-либо, а не на то, что он
передвигается волоком. Эта разница смысловых оттенков глаголов влечь
и волочь раскрывается в их употреблении и сочетании их с другими сло-
вами <...>. Несмотря на различия оттеночного и стилистического характе-
ра между перечисленными глаголами, они во многих случаях могут быть
совершенно тождественны друг другу, могут замещать друг друга в опре-
деленных условиях.
Кроме этого, глаголы волочить, влачить, влечь связаны между собой
парадигматическими отношениями, которые в одинаковой степени охваты-
вают и два других глагола тащить, тянуть, входящих в данную синони-
мическую группу. Так, причастие страдательного залога настоящего време-
ни влекомый (от влечь) выполняет свои функции для всех глаголов этой
группы, потому что от глагола тянуть причастие страдательного залога
настоящего времени не образуется, а формально возможные причастия во-
лочимый, влачимый, тащимый в современной литературе не употребляют-
ся <...>. Деепричастия настоящего времени волоча и влача употребляются
как формы для всех данных глаголов (с соответствующими стилистически-
ми различиями), потому что от глагола тянуть деепричастие настоящего
времени не образуется, а деепричастия таща и влеча в современном лите-
ратурном языке для данного значения не употребляются.

Тождественность и предельная близость значения рассматриваемых
глаголов, обусловленная исторически, частичная супплетивность в па-
радигматических отношениях обусловили очень тонкие и своеобразные
связи между ними.

Послетекстовые задания

1. Выпишите из текста все причастия, определите их форму и назовите глаголы, от
которых они образованы.

2. Покажите управление глаголов: совпадать, останавливаться, проявляться,
отличаться, замещать.

3. Подберите антонимы к словам: сходство, близкий,расходиться, богатство (язы-
ковых средств).

4. Как вы понимаете выражение: язык как средство общения, сообщения и воздей-
ствия?

5. Пользуясь текстом, подберите все возможные определения к существительным:
синоним, оттенок, форма, роль, структура.

6. Объясните значение следующих терминов: стилистическая окраска, формаль-
ные признаки, смысловой оттенок, лексикология, категория речи, обиходная речь,
сочетаемость, функция, вариантность, лексический состав языка, морфёма, мор-
фологическая структура, сфера употребления, аффикс, супплетивность, парадиг-
матические отношения.

7. Используя терминологию, перескажите текст А. П. Евгеньевой и приведите
примеры синонимических рядов существительных, прилагательных, глаголов.

Предтекстовые задания

1. Пользуясь специальными словарями, раскройте содержание терминов: метаязык,
семантический примитив, квазипредикат, операторные слова, валентность, пре-
суппозиция, эксплицйтность, априорная схема.

2. Проведите словообразовательный анализ следующих единиц: проинтерпре-
'пированный,рассматриваемый, лексикографическое, прототипйческий, неузнаваемый,
превышающее, взаимодействие, содержательность, охарактеризован,разновидность.
3. Подберите однокоренные слова к данным: синоним, фундамент, смысл, позиция,
компонент.

4. Какие существительные образованы от глаголов: высказывать, решать, совпа-
дать, признавать, сравнивать, толковать, использовать, упрощать, сокращать, ус-
транять, пояснять, сохранять, составлять! Какой общий словообразовательный
элемент у образованных существительных? Как такие существительные называются?

5. Определите, к какой части речи относятся данные слова: мыслимый, внося,
формализованный, здесь, участвующий, близость, толкуемое, заведомо, несовпадаю-
щие, тоже, тождественный.

6. Покажите управление глаголов: воздействовать, соответствовать, совпадать.

7. Подберите антонимы к словам: отсутствие, совпадение,усложнение, временный.

ПН СТ 20

Ю. Д. Апресян

НОВЫЙ ОБЪЯСНИТЕЛЬНЫЙ СЛОВАРЬ СИНОНИМОВ:
КОНЦЕПЦИЯ И ТИПЫ ИНФОРМАЦИИ

(Новый объяснительный словарь синонимов русского языка. Проспект.

Под общим руководством академика Ю. Д. Апресяна. М., 1995)

3. ПОНЯТИЕ СИНОНИМА

Некоторые теоретики считают понятие синонимии неопределяемым
и используют его в качестве фундамента для определения всех других се-
мантических понятий, в частности, важнейшего из них — понятия смыс-
ла. И. А. Мельчук, например, определяет смысл как инвариант множества
синонимичных друг другу высказываний.

Как ни соблазнительна эта позиция теоретически, для составителя
словаря синонимов она неприемлема: он должен уметь отвечать на вопрос
о том, почему, например, лексемы А и В в его словаре включены в один
ряд синонимов, а лексемы А и С — в разные.

Скажем с самого начала, что вполне удовлетворительный ответ на этот
вопрос (т. е. формальное определение лексических синонимов, допускаю-
щее реальную работу с массовым материалом) при нынешнем состоянии
семантики представляется нам невозможным. Можно лишь попытаться
продвинуться хотя бы на шаг в подготовке его решения.

Примем в качестве стартовой точки традиционный взгляд на синони-
мы и будем считать, что их конституирующим свойством является нали-
чие в значениях соответствующих лексем достаточно большой совпадаю-
щей части*. В связи с этой формулировкой немедленно возникают

* Может показаться, что мы преднамеренно обеднили традиционное определе-
ние синонимов. Вот, например, как оно выглядит в одном из лучших синонимиче-
ских словарей: «Синонимами считаются слова, выражающие одно и то же понятие,
следующие вопросы: 1) как практически установить факт полного или ча-
стичного совпадения лексических значений? 2) каков формальный крите-
рий того, что совпадающая часть значений достаточно велика для призна-
ния двух лексем синонимичными?

Очевидно, что для ответа на оба эти вопроса мы должны уметь срав-
нивать лексические (и иные языковые) значения друг с другом. Наиболее
естественной, а может быть, и единственно мыслимой основой такого
сравнения является достаточно формализованный метаязык, на котором
толкуются все языковые значения. Если между двумя значениями есть
сходство, то какие-то части их толкований должны совпадать. Если меж-
ду ними есть различие, то какие-то части их толкований должны выгля-
деть по-разному. Метаязык оказывается, таким образом, главным инстру-
ментом словаря синонимов.

3.1. Метаязык описания, семантические примитивы и толкования

В нашем словаре используется вариант метаязыка Московской семан-
тической школы <...>. Его главное отличие от более ранних версий со-
стоит в том, что он разрабатывается для целей описания национальной,
а не универсальной семантики и поэтому не содержит никаких искусст-
венных единиц (типа ‘каузировать’, ‘поток фактов’, мат. ‘множество’

тождественные или близкие по значению, отличающиеся друг от друга оттенками
значения, принадлежностью к тому или иному стилистическому слою языка, экс-
прессивной окраской и имеющие хотя бы частично совпадающую сочетаемость, т. к.
только в этом случае они способны замещать друг друга в реальных языковых кон-
текстах» [3. Е. Александрова]. На самом деле это определение вполне сводимо к на-
шей более простой формулировке. Действительно, если синонимы могут быть всего
лишь «близкими по значению», нельзя требовать, чтобы они выражали «одно и то
же понятие». Кстати, практические решения 3. Е. Александровой не соответствуют
этой теоретической установке. Такие слова и фраземы, как, например, семенить,
шествовать, брести, тащиться, переть, валить валом, держать курс (см. сино-
нимический ряд идти), заведомо выражают разные видовые понятия, между тем
как сам глагол идти выражает родовое понятие. Следующую формулировку — о раз-
личии «оттенков значения» — следует снять по двум причинам. Во-первых, она
дублирует гораздо более ясный тезис о близости значений синонимов. Близость
вполне совместима с небольшими семантическими различиями («оттенками значе-
ния»), Во-вторых, такие различия не обязательны, поскольку допускается, что си-
нонимы могут иметь тождественное значение. Два остающихся типа различий меж-
ду синонимами (стилистические и «в экспрессивной окраске») тоже необязательны
(ср. пары бросать — кидать, огромный — громадный) и, следовательно, не имеют
оснований фигурировать в определении синонимии. Необязательно и последнее
условие — частичное совпадение сочетаемости. Иметь и играть в некоторых лек-
сико-функциональных значениях семантически почти неотличимы друг от друга,
но их сочетаемость совершенно различна; ср. знаменитые иметь значение и играть
роль. Итак, от всего определения остается только условие близости, или сходства
значений. Этого вполне достаточно, так как сходство включает в себя в качестве
предельного случая и полное совпадение значений.
и т. п.). Это — подъязык русского языка, с сокращенным, унифициро-*
ванным и логически проинтерпретированным словарем и синтаксисом.,
Основные направления упрощения, унификации и логической интер-
претации словаря метаязыка следующие.

1) Он сокращается на несколько порядков по сравнению со словарем
русского языка; в частности, из него устраняются все сложные лексемы,
не участвующие в толкованиях других языковых единиц. В нем остаются
два типа слов — семантические примитивы, т. е. неопределяемые слова,
не допускающие дальнейшей семантической редукции, и семантически
более сложные слова (промежуточные понятия), которые в один или не-

сколько шагов сводятся к примитивам.

2) Он унифицируется: все слова метаязыка должны удовлетворять тре-
бованию взаимнооднозначного соответствия имен и смыслов. Сказанное
значит, что в словаре семантического языка избегаются синонимы и омо-
нимы. Исключение составляют те случаи, когда один и тот же смысл вы-

ражается разными синтаксическими производными — глаголом, существи-
тельным, прилагательным и т. п. Эта уступка объясняется необходимостью
сохранить грамматическую правильность текста толкований. Если, напри-
мер, в данном контексте может быть употреблено только имя, предикат-
ный (прототипически глагольный) смысл выражается формой существи-

тельного.

3) В зависимости от своей логической природы слова семантического,
(и, следовательно, всякого естественного) языка делятся на несколько
разрядов. Из них особенно важными в контексте занимающей нас пробле-
мы являются предикаты и квазипредикаты.

В число первых входят глаголы, прилагательные, предлоги, суще-
ствительные и слова других частей речи, обозначающие свойства, со-
стояния, отношения, процессы и действия различных объектов действи-
тельности. Ср., например, видеть, болеть, знать, гореть, гнить,
думать (о), ехать, писать, читать, красный, умный, под, над, разли-

чие, отец, мать и т. п.

Помимо предикатов во всяком естественном языке есть много слов иной
логической природы, которые «маскируются» под предикатные. <...> Мы
выделим среди них только один класс — операторные слова. К ним мы
относим фазовые и каузативные глаголы (начинать, переставать, про-
должать, вызывать и т. п.), кванторы и другие квантификаторы (всякий,
никто, существует, иногда, изредка, часто и т. п.), модальности (необхо-
димо, возможно, невозможно, может быть, должен, пытаться и т. п.),
отрицание (не), интерпретаторы и оценочные слова (ошибаться, подво-
дить кого-л., нарушать (инструкцию), правильный, неправильный и т. п.).
В отличие от подлинных предикатов они не столько приписывают («пре-
дицируют») предметам какие-либо свойства, состояния или действия,
сколько показывают, какие операции надо произвести над записями ситу-
аций в терминах имен предметов и предикатов, чтобы получить смысл
данного высказывания. Их общей чертой является, по-видимому, то, что
все они являются валентными словами и что по крайней мере одна из их
валентностей заполняется именем предиката.

Важность таких слов для семантического языка определяется их осо-
бой ролью в семантических правилах (особенно правилах области дей-
ствия, зачеркивания и модификации). Именно они оказываются теми
семантически активными словами, которые различными путями воздей-
ствуют на смысл других слов.

Их важность для теории синонимов определяется тем, что при уста-
новлении факта (неточной) синонимии они должны учитываться отдель-
но от собственно предикатных слов. <...>

Перейдем к синтаксису метаязыка. Он формируется простейшими син-
таксическими конструкциями рассматриваемого естественного языка (в на-
шем случае — русского). В тех случаях, когда толкуемое значение имеет
сложную логическую структуру, формулировка разных по своей логичес-
кой природе слоев, смысла тоже унифицируется.

1) Деепричастные и причастные конструкции, открывающие толкова-
ния, и релятивные предложения внутри толкований используются для
формулировки пресуппозиций. Обычно пресуппозиции вводятся глагола-
ми со значением разного рода ментальных состояний (‘зная’, ‘считая’,
‘ожидая’) или — реже — физиологических, волитивных и эмоциональ-
ных состояний (‘ощущая’, ‘желая’ и т. п.).

2) Главные предложения с глаголом в личной форме используются для
формулировки ассертивной части толкований.

3) Модальные рамки вводятся смыслом ‘говорящий’.

4) Рамки наблюдения вводятся смыслом ‘наблюдатель’ или его синтак-
сическими эквивалентами.

5) Мотивировки вводятся в конце толкования предложением типа
‘X делает это, потому что он хочет, чтобы ...’.

Проиллюстрируем сказанное толкованием глагола обещать, принадле-
жащим М. Я. Гловинской и автору; ср. также <...>. X обещает Y-y, что
сделает Р = ‘зная или считая, что Y или какое-то третье лицо заинтере-
сованы в Р [пресуппозиция], X говорит Y-y, что сделает Р, несмотря на
возможные трудности [ассерция]; X говорит это, потому что хочет, чтобы
ему поверили, понимая, что если он не сделает Р, ему перестанут верить’
[мотивировка].

<...> К числу семантических примитивов в этом толковании относят-
ся компоненты ‘считать’, ‘знать’, ‘говорить’ и ‘делать’. Остальные
фигурирующие в нем компоненты непримитивны и, следовательно,
нуждаются в дальнейшем истолковании. К их числу относятся, в частности,
слова заинтересован, несмотря на, трудно (ср. компонент ‘трудность’),
верить, понимать. Все они в один-два шага сводятся к семантическим
примитивам. Вот соответствующие толкования: А заинтересован в В = ‘А
считает, что В хорошо для него, и хочет, чтобы В существовало’ (достигнут
уровень примитивов); Р несмотря на R = ‘нормально, если существует R,
Р не может произойти; в данной ситуации Р произошло или произойдет’
(если исключить относительно простой и семантически прозрачный смысл
‘произойти’, достигнут уровень примитивов); Р трудно для А = ‘Когда А
делает Р, ему необходимо прилагать усилия, значительно превышающие
норму’; Р необходимо для R = ‘R не может произойти, если Р не существует’
(достигнут уровень примитивов); Xверит Y-y = ‘X считает, что Yговорит
правду; единственной причиной того, почему X так считает, является
мнение Х-а, что Y не может говорить ему неправду’ (достигнут уровень
примитивов); Xпонимает, что Р=‘Хзнает, что Р; источником этого знания
является знание нормальных свойств ситуаций того класса, к которому
относится данная ситуация’ (достигнут уровень примитивов).

Столь подробный разбор примера понадобился нам для того, чтобы про-
демонстрировать общую стратегию толкований в словаре синонимов. Как ясно
из сказанного, толкование отдельной лексемы или целого ряда синонимич-
ных лексем строится ступенчато и не считается законченным до тех пор, пока
автор не проследил, как (через какие промежуточные ступени) построенное
им толкование сводится к синтаксической формуле, не содержащей никаких
смысловых компонентов, кроме примитивов. Семантические примитивы
являются, следовательно, фундаментом семантического языка.

Общая концепция примитивов, на которой строится вся наша лекси-
кографическая работа, включая и словарь синонимов, была изложена [ав- ~
тором] в 1994 г. Здесь достаточно кратко представить ее существо. г

Свидетельством того, что в ходе семантической декомпозиции достиг-
нут уровень примитивов, является невозможность истолковать получен-^)
ные на последнем шаге декомпозиции семантические компоненты без
порочного круга. Видеть, например, можно истолковать как ‘восприни-
мать глазами’, слышать — как ‘воспринимать ушами’ и т. п. Если считать
‘воспринимать’ семантическим примитивом, то ‘глаза’ и ‘уши’ тоже надо
будет признать семантическими примитивами: их нельзя истолковать без >
упоминания ‘зрения’ и ‘слуха’ соответственно, т. е. без возвращения к сло-
вам видеть и слышать. Заметим в скобках, что в таких случаях на роль
примитивов выбираются слова, чьи референты могут быть продемон-
стрированы остенсивно (т. е. глаза и уши).

Семантическая примитивность, таким образом, определяется структу-
рой лексики самого описываемого языка: лексема L считается примити-
вом, если в данном языке не существует других лексем L , L ..., Ln, через
которые ее можно было бы истолковать.
Из сказанного следует, что семантические примитивы не обязательно
предельно просты по смыслу, т. е. не являются в общем случае конечными
семантическими атомами. Даже те слова, которые не допускают дальней-
шей декомпозиции, могут включать, в дополнение к некоему прототипи-
ческому ядру, определенную частицу смысла, отличающую данное слово
от его ближайших синонимов.

Рассмотрим, например, глаголы хотеть и желать. Их значения явным
образом имеют общую (пересекающуюся) часть, которая, однако, не мо-
жет быть вербализована средствами русского языка. В частности, она не
может быть названа ни тем, ни другим из этих глаголов, потому что каж-
дый из них обладает положительным семантическим своеобразием. Пер-
вый из них, дополнительно к чистой идее желания (ср. Я так хотел по-
ехать на дачу), выражает идею потребности (ср. Я хочу есть), действенной
воли (ср. противопоставление Я хочу — Мне хочется) и намерения (ср. Сна-
чала я хотел поехать на дачу, но потом раздумал). Идея намерения в
семантике хотеть настолько сильна, что она включается непосредствен-
но в толкование этого глагола в словаре С. И. Ожегова и Н. Ю. Шведовой
(‘иметь желание, намерение делать что-н.’), а БАС и МАС даже выделяют
у него самостоятельное значение ‘намереваться’.

Из многочисленных семантических, прагматических и стилистических
особенностей второго глагола (см. ряд хотеть в основной части моногра-
фии) отметим следующие две. а) Желать, особенно в формах 1-Л и 2-Л,
может указывать на более высокий социальный статус субъекта желания
по сравнению со статусом его собеседника. Ср. Я желаю, чтобы цыгане
пели всю ночь; Не желаете ли заказать обед в номер?; — Что желаете
надеть — халатик или пижаму? (М. Булгаков, Мастер и Маргарита); —
Вот, друг мой, эти господа [Е. Дашкова и другие] желают с тобой по-
беседовать, — сказал Шувалов (Ю. Даниэль, Бегство), б) В утвердитель-
ных и вопросительных предложениях желать во всех личных формах
имеет прагматическую специфику: либо предпочитается в нарративном
жанре (Петр Петрович желал показать себя перед товарищем радуш-
ным, щедрым, богатым — и делал это неумело, по-мальчишески (И. Бу-
нин, Суходол)); либо официален (Итак, прокуратор желает знать, кого
из двух преступников намерен освободить синедрион: Вар-раввана илиГа-
Ноцри? (М. Булгаков, Мастер и Маргарита)); либо ироничен (Тогда он на-
писал в советское посольство, что желает вернуться в дорогое ему оте-
чество (А. И. Солженицын, Архипелаг ГУЛАГ)).

Итак, оба глагола семантически сложны: значение каждого из них
складывается из более простой общей части (которую мы условно назва-
ли «чистым желанием») и ряда специфических надбавок. Поскольку, од-
нако, эта общая часть не может быть вербализована средствами русского
языка, ни один из них не может быть истолкован без нарушения принци-
пов теории толкований. Следовательно, либо тот, либо другой глагол дол-
жен получить статус примитива. Больше прав на эту роль у глагола хо-
теть как более нейтрального и семантически менее специфичного.

Из сказанного, между прочим, следует, что ряд хотеть и другие по-
добные ему ряды синонимов в нашем словаре не могут и не будут толко-
ваться. В соответствующих словарных статьях вместо толкования дается 'J
пояснение: «доминанта ряда является семантическим примитивом».

Заключим раздел о метаязыке толкований рассмотрением требований,
которые предъявляются к самим толкованиям. Этих требований четыре:
1) нетавтологичность, 2) необходимость и достаточность, 3) ступенчатость
и 4) эксплицитность.

Первые два требования являются чисто логическими: толкование
не должно содержать порочных кругов (нетавтологичность) и должно
быть семантически эквивалентным толкуемой языковой единице (не-
обходимость и достаточность). Они имеют приоритет перед вторыми
двумя требованиями, которые являются следствием определенных лин-
гвистических установок.

Как ясно из сказанного выше, наличие в метаязыке промежуточных
слов открывает возможность альтернативных, хотя и синонимичных тол-
кований. Их можно строить с помощью меньшего числа крупных семан-
тических блоков (промежуточных понятий) или с помощью большего
числа мелких семантических блоков. На семантические блоки можно,
следовательно, налагать ограничения сверху (каково их минимальное
число) и снизу (каково их максимально допустимое число в данном
толковании). Требования ступенчатости и эксплицитности как раз и по-
зволяют сформулировать эти ограничения.

Требование ступенчатости значит, что толкуемая единица должна быть
представлена возможно более крупными семантическими блоками. Их,
однако, не может быть менее двух: в противном случае нельзя будет со- Э
блюсти требование нетавтологичности. В результате получается постепен-
ная декомпозиция более сложных значений во все более простые, вплоть
до элементарных. Это позволяет продемонстрировать системные семан-
тические связи данной единицы с максимальным числом других единиц
в рамках всего словаря. В самом деле, чем крупнее семантические блоки,
из которых складывается ее значение, тем больше число промежуточных
шагов до уровня семантических примитивов и, следовательно, тем боль-
ше число слов, с которыми она будет явным образом связана.

Одновременно решается еще одна задача. Именно толкования, постро-
енные из относительно крупных блоков, наиболее приемлемы психологи-
чески, так как они сохраняют свойство прозрачности. Если достаточно
сложное лексическое значение сразу сведено к примитивам, оно, при всей
своей точности, может стать практически неузнаваемым. Ср. следующее
186
толкование, в основном (но не во всех деталях) сведенное к примитивам:
Xобещает Y-y, что сделает Р = ‘зная или считая, что Y или какое-то третье
лицо считает, что Р хорошо для него, и хочет, чтобы Р существовало, X го-
ворит Y-y, что сделает Р; X знает или считает, что ситуация может быть
такой, что нормально Р не может произойти, и что X сможет сделать Р,
только если приложит усилия, превышающие норму; X говорит это, пото-
му что хочет, чтобы Y считал, что X говорит правду, считая, что X не мо-
жет говорить ему неправду; X знает, что если он не сделает Р, то Y или
другие люди перестанут считать, что X говорит правду; источником этого
знания Х-а является знание нормальных свойств ситуаций того класса,
к которому относится данная ситуация’.

Требование эксплицитности предполагает, что толкование должно не-
посредственно содержать все семантические компоненты, с которыми
взаимодействуют значения других лексических или грамматических еди-
ниц данного высказывания. Если, например, какое-то семантическое пра-
вило устанавливает взаимодействие лексемы А с семантическим компо-
нентом ‘X то этот компонент должен быть эксплицитно выделен в составе
толкования, даже если при этом нарушается требование системности.
Следовательно, требование эксплицитности имеет приоритет перед тре-
бованием системности и задает нижнюю границу семантической редук-
ции: семантических блоков в составе толкования должно быть столько,
сколько нужно для правил семантического взаимодействия.

Рассмотрим пример. Фраза типа хорошая рецензия неоднозначна. Чаще
всего она выражает высокую оценку рецензируемого произведения; ср. Он
написал хорошую рецензию, но эта книга заслуживает лучшей. Принципи-
ально возможно использование той же фразы и для выражения высокой оценки
литературных и аналитических достоинств самой рецензии; ср. Он написал
очень хорошую рецензию: теперь всем будет ясно, что эта книга никуда не
годится. Ср. однозначные фразы положительная рецензия (только похвала
книге) и интересная рецензия (только похвала самой рецензии).

Возникает вопрос, с какой степенью подробности должно быть истол-
ковано слово рецензия, чтобы объяснить эту неоднозначность. Как кажет-
ся, этому условию отвечает следующее толкование: рецензия (Y-a на Z) =
‘письменный анализ научного или художественного текста Z, составлен-
ный Y-ом, в котором Y дает оценку Z-y ’. Оценочное прилагательное хоро-
ший может относиться, по специальному правилу для слов типа хороший,
плохой, положительный, отрицательный, блестящий, прекрасный и не-
которых других в контексте существительных типа рецензия, к компонен-
ту ‘оценка’. Тогда получается первое осмысление — ‘хорошая оценка’.
С другой стороны, по общему правилу для всех качественных прилага-
тельных, хороший может относиться к любому компоненту со значением
действия или результата действия. Тогда получается второе осмысление —
‘хороший анализ’. Тем самым неоднозначность словосочетания хорошая
; рецензия получает формальное объяснение.

3.2. Возможно ли формальное определение синонимии?

Очевидно, что лексические значения разных слов могут совпадать
полностью, т. е. иметь совершенно тождественные толкования. Это —
так называемая точная синонимия; ср. бросать — кидать, целиться —
метиться, огромный — громадный. Особенно хорошо она представ-
лена терминологической и терминообразной лексикой (ср. лингвисти-
ка — языкознание, китаистика — синология), словами в переносных,
лексико-функциональных и других фразеологически связанных значе-
ниях (Победа досталась дорого — дорогой ценой, Дождь прекраща-
ется — перестает), экспрессивной лексикой (ср. экспрессивные час-
тицы куда и где во фразах Куда тебе с ним равняться! — Где тебе
с ним равняться!).

Ситуация точной синонимии — наиболее удобная для лексикографа,
поскольку она не требует никакой особой методики отбора синонимов,
кроме сравнения толкований на предмет их полного совпадения. Однако
в языке точная синонимия — явление, как известно, крайне редкое. Боль-
шинство слов, которые в литературе и словарях называются синонима-
ми, могут заметным образом отличаться друг от друга по смыслу. Во-
зникает вопрос, можно ли формализовать интуитивное представление
о неточной синонимии.

Теоретически это вполне возможно. Сделаем (неправдоподобное) до-
пущение, что мы располагаем толкованиями всех нужных нам лексичес-
ких значений, выполненными в соответствии с элементарными требова-
ниями теории толкований (см. раздел 3.1). Первый шаг к формализации,
с учетом существующей практики синонимических словарей, мог бы
выглядеть следующим образом: две лексемы признаются синонимич-
ными, если общая часть их значений, сформулированная в виде толко-
вания на специальном семантическом метаязыке, превышает сумму их
различий. Тогда синонимическим рядом разумно было бы считать та-
кую группу лексем, в которой: а) для любых двух лексем найдется путь,
ведущий из одной лексемы в другую и состоящий исключительно из
пар, которые обладают указанным выше свойством (условие непрерыв-
ности ряда); б) из толкований всех лексем можно извлечь общую часть,
которая составляет не меньше половины каждого входящего и данную
группу лексического значения (условие единства всего ряда).

Это — элементарные и, вообще говоря, достаточно грубые условия.
Вполне можно представить себе ситуацию, когда общая часть двух толкова-
ний превышает сумму различий. Однако последние по разным причинам
могут оказаться семантически настолько важными, что перевесят сходства.
Рассмотрим, например, слова шантаж и ультиматум. Общую (пере-
секающуюся) часть их значений можно сформулировать следующим об-
разом: ‘требование, чтобы адресат сделал что-то выгодное или нужное для
субъекта, хотя и очень нежелательное для адресата, сопровождаемое угро-
зой причинить адресату в случае невыполнения им этого требования та-
кое зло, которое, по мнению субъекта, намного превосходит нежелатель-
ность выполнения требования’. Непересекающиеся части значений этих
двух слов могут быть представлены следующими формулировками: ‘без-
нравственная (угроза) разоблачить нечто постыдное или незаконное в жиз-
ни или деятельности адресата, что он скрывает’ (для шантажа) и ‘(тре-
бование) должно быть выполнено в указанный субъектом небольшой срок’
(для ультиматума).

Достаточно беглого взгляда, чтобы убедиться, что пересекающаяся часть
этих значений почти вдвое больше суммы их различий. Тем не менее,
шантаж и ультиматум, равно как и соответствующие им слова других
языков, ни в каких синонимических словарях синонимами не признают-
ся. Объясняется это семантической содержательностью и семантической
ценностью несовпадающих частей.

Чтобы перейти от качественного к количественному представлению
о семантической содержательности и семантической ценности, т. е. ввес-
ти какую-то меру этих свойств, нам придется серьезно упростить задачу.
Освободим толкования от внутреннего синтаксиса и зададим каждое лек-
сическое значение перечнем входящих в него смысловых компонентов.
В нашем случае это будут такие компоненты, как ‘угроза’, ‘цель’ (что-
бы), ‘требование’, ‘аморальный’, ‘разоблачение’, ‘постыдность’, ‘незакон-
ность’, ‘срок’ и т. д. Каждый из них, как ясно из сказанного в разделе 3.1,
имеет двоякую природу.

С одной стороны, в него входят какие-то более элементарные смысловые
компоненты, которые в конечном счете сводятся к самым элементарным (нео-
пределяемым) смыслам — семантическим примитивам. ‘Требование’, напри-
мер, сводится к таким семантическим примитивам, как ‘хотеть’ (чтобы кто-
то сделал что-то), ‘говорить’ (что субъект хочет, чтобы он это сделал), ‘считать’
(что он должен это сделать), ‘делать’ и ряд других. Аналогичным образом
можно было бы представить ‘угрозу’, ‘цель’, ‘срок’ и все остальные компо-
ненты в составе толкования шантажа и ультиматума.

С другой стороны, каждый такой компонент входит в состав более
сложных единиц языка-объекта. Компонент ‘требование’, например, вхо-
дит в состав лексических значений таких слов, как шантаж, вымогать,
ультиматум, забастовка (‘прекращение работы работниками какого-то
предприятия, сопровождаемое рядом требований к администрации пред-
приятия или государственной власти, выполнение которых объявляется
условием возобновления работы’) и ряда других.
Следовательно, каждый компонент количественно может быть охарак-
теризован двумя числами: числом семантических примитивов, которые
входят в него, и числом единиц языка-объекта, в которые входит он сам.
Назовем первое число его семантической содержательностью, а второе —
его семантической ценностью. Семантическая содержательность данного У
компонента прямо пропорциональна числу элементарных смыслов, кото-
рые входят в его состав. Напротив, его семантическая ценность обратно
пропорциональна числу лексических значений, в которые он входит. Чем
чаще он встречается, тем он тривиальней. Именно редкость компонента,
как редкость золота в породе или жемчужины в раковине, сообщает ему
повышенную семантическую ценность.

Применим эти соображения к нашему примеру. Непосредственно оче-
видно, что ‘аморальность’, ‘разоблачение’, ‘постыдность’ и ‘незаконность’
в составе лексемы шантаж — исключительно содержательные смысло-
вые компоненты. Их совокупный вес, выраженный числом входящих в них
элементарных смысловых компонентов, весьма велик.

Гораздо менее содержателен временной компонент в толковании уль-
тиматума. Действительно, ‘срок’ естественно интерпретировать как ‘от-
резок времени’, а ‘отрезок’ и ‘время’, по-видимому, семантические при-
митивы. Смысл ‘короткий’ в словосочетании короткий срок сводится
к трем примитивам — ‘меньше нормы времени’.

Следовательно, если компонент ‘срок’ в толковании ультиматума и об-
ладает каким-то весом, то этот вес определяется не столько его семанти-
ческой содержательностью, сколько его семантической ценностью. Семан- '
тическая ценность компонента, как было сказано выше, обратно
пропорциональна числу лексических значений, которые его содержат.
Число лексических значений, в которые входит представление о сроке,
крайне невелико. Нам известны два небольших класса слов такого рода:
слова со значением приобретения чего-л. на время или во временное
пользование (арендовать, снимать, сдавать, одалживать, занимать,
вербовать и их семантические производные) и слова со значением пере-
рыва в какой-то деятельности (перерыв, перебой, перемена, перекур, пере-
мирие и т. п.). В связи с этим компонент ‘срок’ приобретает весьма высо-
кую ценность и, следовательно, вес.

Итак, определять меру семантической близости между лексемами про-
сто отношением числа совпадающих компонентов к сумме различных
компонентов нельзя. Необходимо учитывать еще вес совпадающих и раз-
личных компонентов, который определяется, с одной стороны, числом
входящих в них элементарных смыслов (единиц метаязыка), а с другой —
числом лексических значений (единиц языка-объекта), в которые входит
он сам. Вес данного смыслового компонента тем больше, чем больше
первое число и чем меньше второе.
На этом, однако, трудности не кончаются.

Во-первых, разный вес имеют не только неэлементарные семантичес-
кие компоненты, но и семантические примитивы; ср., например, прими-
тив ‘делать’ и гораздо более весомые (семантически более ценные) при-
митивы ‘хотеть’, ‘чувствовать’ или ‘говорить’.

Во-вторых, по-разному следует оценивать совпадение компонентов
в ассертивной части толкования по сравнению с совпадением компонен-
тов в пресуппозициях и других логических слоях смысла: первое, как будет
показано ниже, более важно, чем второе.

В-третьих, для точности измерений необходимо принимать во внима-
ние не только состав компонентов, но и их синтаксическую организацию,
от которой мы для простоты решили отвлечься.

Учет всех этих тонкостей неизмеримо усложняет и без того непростую
задачу. Теоретическая возможность построить совершенно формальное
определение неточной синонимии все равно сохраняется. Очевидно, од-
нако, что любая практическая попытка применить такое определение
к сколько-нибудь массовому материалу несовместима с намерением напи-
сать сам словарь синонимов. Поэтому лучше все-таки начать с составле-
ния словаря, пользуясь качественным представлением о синонимии и внося
в него посильные уточнения. Если такой словарь будет доведен до завер-
шения, он сможет послужить более надежной основой для нового продви-
жения в области теории синонимии, чем априорные схемы.

Ниже мы предложим ряд уточнений, которые можно было бы внести в тра-
диционное определение лексической синонимии на основе изложенных выше
теоретических представлений. Они касаются ассертивных компонентов зна-
чения, их синтаксической организации и их логической природы.

Рассмотрим глаголы появиться и показаться, с одной стороны, и вы-
нырнуть, с другой. В их толкованиях имеется значительная общая часть —
идея перемещения какого-то объекта и идея его вхождения в поле зрения
наблюдателя в результате этого перемещения: Неожиданно на пороге
появился милиционер, В конце коридора показались санитары, Он выныр-
нул из толпы с плакатом в руках. Однако интуиция восстает против того,
чтобы считать эти глаголы синонимами. Нет такого синонимического ряда
и в словарях 3. Е. Александровой и А. П. Евгеньевой. Эту интуицию мож-
но объяснить тем, что у появиться и показаться смысл ‘перемещение’
(объекта, наблюдателя или преграды) образует пресуппозитивную часть
значения, а смысл ‘войти в поле зрения’ — ассертивную. Между тем у вы-
нырнуть смысл ‘переместиться’ образует ассертивную часть значения,
а смысл ‘войти в поле зрения’ является следствием. Любопытно, что гла-
гол являться — явиться (Стенографистка явилась точно к началу засе-
дания), словообразовательно родственный глаголу появляться — появить-
ся, семантически ближе к вынырнуть, хотя и не синонимичен ему.
Перейдем к вопросу о синтаксической организации ассерции. Не вхо-
дя во все детали этой чрезвычайно сложной проблемы, отметим лишь то,
что лежит на поверхности. Пример шантаж — ультиматум иллюстри-
рует случай, когда важность компонента определяется его собственными
свойствами (важность de naturae). Очевидно, что важность компонента
может определяться и тем положением, которое он занимает в толковании
(важность de positione).

Если исходить из практики существующих синонимических словарей,
надо будет признать, что даже ассертивные компоненты значений синони-
мов могут различаться. В связи с этим необходимо выделить такие логи-
чески и структурно ключевые позиции ассерции, семантический матери-
ал которых должен совпадать в обязательном порядке. К их числу
безусловно относится семантическая вершина ассерции, или ее синтакси-
чески главный компонент. Иногда он соответствует тому, что в традици-
онной логике и теории определений называется genus proximum. Это тре-
бование позволяет исключить из числа синонимов, например, такие группы
лексем, как хвастаться, гордиться и рисоваться. <...> У них есть боль-
шая общая часть: во всех трех случаях субъект думает, что имеет или сделал
нечто хорошее и что поэтому он должен нравиться людям (~ люди долж-
ны хорошо о нем думать). Несмотря на столь большую смысловую общ-
ность хвастаться, гордиться и рисоваться не могут быть признаны си-
нонимами. Объясняется это тем, что в вершинах их ассертивных частей
стоят разные семантические компоненты, а именно, ‘говорить’, ‘чувство-
вать’ и ‘вести себя’ соответственно. По той же причине нельзя признать
синонимами слова типа петь ‘издавать голосом музыкальные звуки’ и за-
петь ‘начать петь’, зацвести ‘начать цвести’ — отцвести ‘перестать цве-
сти’ и т. п.

Отметим, наконец, что если вершиной ассерции является операторный
предикат типа ‘начинать’, ‘переставать’, ‘каузировать’, ‘пытаться’, ‘не’
ит. п., то должна совпадать не только вершина ассерции, но и непосред-
ственно подчиненный ей предикат: закричать и вскричать образуют си-
нонимическую пару, а кричать и закричать — нет.

Итак, принимая традиционное качественное представление о синони-
мах как лексемах, в значениях которых обнаруживается достаточно боль-
шая общая часть, мы вносим в него следующие уточнения:

а) Общая часть значения ряда лексем формулируется на специальном
метаязыке.

б) В эту общую часть должно входить большинство семантических
компонентов, составляющих ассертивную часть значений соответствую-
щих лексем.

в) В нее в обязательном порядке входит главный семантический ком-
понент ассерции.
г) Если главный семантический компонент ассерции является опера-
торным смыслом, то должен совпадать и подчиненный ему предикат.

Эти четыре условия необходимы, но недостаточны для формального
определения лексических синонимов. Подчеркнем еще раз, что пытаться
построить полное формальное определение этого понятия, адекватное тому
представлению о синонимах, которое отражено в синонимических слова-
рях русского и других языков, при нынешнем уровне наших знаний было
бы преждевременно.

<...> Мы имели возможность убедиться, что во многих случаях эти
простые уточнения обеспечивают продвижение и в теории лексических
синонимов, и в практике составления синонимических словарей. Они по-
зволяют получить более обоснованные и проверяемые оценки синонимич-
ности — несинонимичности различных языковых единиц, чем традици-
онное определение синонимиии.

Остается неясным еще один ключевой вопрос теории синонимов —
вопрос о логических отношениях между значениями гипотетически сино-
нимичных лексем. Выше мы занимались, в сущности, лишь одной, хотя
и главной разновидностью лексической синонимии — случаем, когда зна-
чения синонимов частично пересекаются, т. е. когда каждый синоним
обладает «положительным семантическим своеобразием» (ср., например,
глаголы хотеть и желать). Если исходить из практики синонимических
словарей, синонимия имеет место и в том случае, когда значение одного
слова (обычно — доминанты ряда) целиком вкладывается в значение всех
других членов ряда; ср., например, бросать — кидать, швырять, метать',
умереть — скончаться, окочуриться', и даже ходить — бродить, тас-
каться, слоняться и т. п. Наряду с такой практикой в специальной лите-
ратуре о синонимах нередки (справедливые) утверждения, что из области
синонимии должны исключаться родо-видовые отношения. Остается най-
ти критерии, с помощью которых можно будет определить, в каких случа-
ях вложение значений не порождает родо-видовых отношений между со-
ответствующими языковыми единицами. Мы такими критериями пока
не располагаем, но надеемся, что завершенный словарь синонимов, состав-
ленный в соответствии с перечисленными выше требованиями, создаст
основу для дальнейшего продвижения и в этом вопросе.

Последнее уточнение, которое мы хотели бы внести в традиционное
представление о синонимах, касается возможных различий между ними.
Анализ показывает, что лексемы, признаваемые в авторитетных словарях
синонимичными, могут различаться не только семантикой, стилистичес-
кими свойствами и экспрессивной окраской, как это предполагается обыч-
ными определениями, но и прагматикой, коннотациями, коммуникативны-
ми и синтаксическими свойствами (включая принадлежность к разным
частям речи), сочетаемостью (семантической, лексической, морфологиче-
ской, синтаксической и т. и.), морфологическими парадигмами, просоди-
ей и рядом других. Лишь иногда, в строго определенных условиях, эти
различия нейтрализуются настолько,что становятся возможны взаимоза-
мены синонимов. Однако ни нейтрализацию различий, ни взаимозамени-
мость нельзя считать обязательным свойством синонимов — в противном
случае большинство существующих синонимических словарей пришлось
бы сократить в четыре-пять раз. <...>

Послетекстовые задания

1. Объясните, есть ли разница между терминами мотивировка и мотивация.

2. Читая текст, проследите, какие типы лексических значений характерны для гла-
гола.

3. Выпишите из текста сложные предложения разных типов и скажите, какие из
них наиболее частотны.

4. Составьте словосочетания с терминами лексический, семантический, компо-
нент, позйция, логика и употребите их в предложениях при ответах на вопросы и
пересказе текста.

5. Сравните различные определения синонимов, данные в словарях и энциклопе-
диях, с приводимыми в этой статье.

Вопросы и задания к разделу 5

1. Какова связь синонимики с многозначностью слова? Чем обусловле-
но явление синонимии в языке?

2. Каково различие между идеографическими и стилистическими си-
нонимами? Что такое лексические синонимы и грамматические синони-
мы?

3. Чем отличаются контекстуальные синонимы от общеязыковых (узу-
альных)?

4. Могут ли быть синонимами слова различных эпох? Охарактеризуй-
те биномы глаза — очи, щёки — ланиты, пальцы — персты, аэроплан —
самолёт, веки — вежды.

5. Составьте максимальные синонимические ряды к данным словам:
битва, большой, броситься, врач, всегда, громко, долой, медленно, не-
одобрительный, понять, прекрасный, смелый, спать, ум, ясно.

Образец: лицо, лик, личико, физиономия, харя, мурло, рожа, рожица,
рыло. Чем различаются члены синонимического ряда?

6. Дополните синонимический ряд, выделив при этом доминанту:

1) аристократия, знать...

2) вежливость, учтивость...
3) главный, господствующий...

4) заснуть, погрузиться в сон...

5) карлик, лилипут...

6) мечтать, фантазировать...

7) отец, папаня...

8) родина, отечество...

9) сравнить, сопоставить...

7. Что, по мнению Ю. Д. Апресяна, должно служить основой для срав-
нения лексических значений слов друг с другом?

8. Что такое метаязык? Чем он отличается от «обычного» (естествен-
ного) языка?

9. Каковы требования к толкованиям значений слов при помощи мета-
языка?

10. Что такое «предикаты» и «квазипредикаты» метаязыка? Какова их
роль для теории синонимии?

11. Что такое «семантические примитивы»?

12. Достаточно ли совпадения общей части лексических значений лек-
сем для признания их синонимами?

13. Как применяется компонентный анализ лексических значений для
установления синонимичности лексических единиц? Как при этом опре-
деляется и учитывается «семантическая ценность» того или иного компо-
нента?

14. Какие четыре условия необходимы для признания синонимами
лексем, значения которых не тождественны? Какие уточнения в традици-
онное представление о синонимах необходимо внести?
РАЗДЕЛ б

АНТОНИМЫ

Предтекстовые задания

1. Вспомните и приведите определения понятий «антонимия», «синонимия», «омо-
нимия».

2. Приведите известные вам антонимические пары слов в русском языке.

3. Определите оттенки значения каждой лексической единицы в противопостав-
ленных синонимических рядах: полный, толстый, пухлый, жирный — худой, кост-
лявый, тощий.

ТЕКСТ 21

Л. А. Новиков

РУССКАЯ АНТОНИМИЯ

И ЕЕ ЛЕКСИКОГРАФИЧЕСКОЕ ОПИСАНИЕ
(Львов М. Р. Словарь антонимов русского языка.

М., 1984. С. 5—30)

<...> В основе антонимии лежит ассоциация по контрасту, отражаю-
щая существенные различия однородных по своему характеру предметов,
явлений, действий, качеств и признаков. Антонимия представляет собой
одну из важнейших лингвистических универсалий, одно из существенных
измерений лексико-семантической системы различных языков.

В семантическом поле, т. е. в упорядоченном множестве языковых еди-
ниц, объединенных общим (инвариантным) значением, антонимы тесно вза-
имосвязаны не только друг с другом (ср. полный — худой), но и с иными
категориями лексических единиц: синонимами (полный, толстый, пухлый,
жирный — худой, костлявый, тощий), лексическими конверсивами (Она
полнее его <-> Он худее её), лексико-семантическими вариантами слова (пол-
ный ‘толстый’ — ср. полный ‘содержащий в себе что-нибудь до своих преде-
лов, замещенный целиком’ (Полный кувшин воды), полный ‘целиком проник-
нутый, охваченный чем-либо’ (Глаза, полные жизни), полный ‘цельный,
законченный, исчерпывающий’ (Полное собрание сочинений. Полный список
присутствующих), полный ‘достигший предела, наивысший’ (В полном рас-

196
цвете сил. Полная свобода); они могут вступать также в отношения омони-
мии (худой 1 ‘тощий’ —худой2 ‘плохой’ —худой3 ‘дырявый, испорченный’)
и некоторые другие. Семантическое поле является наиболее полным и адек-
ватным отражением лексической системы языка, тех разнообразных связей
слов, которые существуют в языковом сознании людей. <.. .>

(Продолжение текста см. ниже )

Послетекстовые задания

1. Что лежит в основе антонимии?

2. С какими категориями лексических единиц связаны антонимы в семантиче-
ском поле?

Предтекстовые задания

1. Разберите по составу прилагательное соразмерный. Приведите слова с тем же
корнем. Назовите другие прилагательные, в которых префикс со- имеет такое же зна-
чение.

2. Приведите антонимы к словам: добрый, светать, собирать, действие, зажи-
гать, народный, законный, полнеть, подниматься.

3. К следующим словам приведите антонимические пары, образованные: а) с по-
мощью префикса от того же корня; б) с другим корнем: сильный, друг.

Продолжение 7 текста 2]

III

Логическая модель противоположности является необходимым, но
не достаточным условием лексической антонимии: она становится в язы-
ке моделью антонимии только у слов, обозначающих качество (в широком
смысле этого слова), выражающих противонаправленность действий, со-
стояний, признаков, свойств, а также у некоторых других лексических
единиц. Учет природы и особенностей семантики языковых единиц по-
зволяет отграничить антонимы от других противопоставлений слов, не-
образующих антонимы.

Основной массив противопоставлений, представляющих ядро антони-
мии русского языка, образуют слова, значения которых воспринимаются
как обозначение качества (хороший — плохой, добрый — злой) или направ-
ленности (входить — выходить, светать — темнеть). По своей форме
эти слова могут быть как разнокоренными (высокий — низкий, живой —
мертвый), так и однокоренными (культурный — некультурный, приле-
тать — улетать), а по характеру их семантических отношений — сораз-
мерными (легкий — тяжелый, разбирать — собирать; <.. .> действие —
противодействие, удар — контрудар) <. . .> и несоразмерными (начи-
нать — переставать, кончать, зажигать — гасить <. . .>, т. е. ‘вызывать
и ликвидировать что-то’; ср. также демократический — антидемократи-
ческий, народный — антинародный, законный — противозаконный).

В соответствии с этим выделяются шесть основных типов слов с про-
тивоположными значениями:

1) антонимы, обозначающие качество, разнокоренные и соразмерные;

2) антонимы, обозначающие качество, однокоренные и соразмерные;

3) антонимы, обозначающие направленность, разнокоренные и сораз-

мерные;

4) антонимы, обозначающие направленность, однокоренные и сораз-

мерные;

5) антонимы, обозначающие направленность, разнокоренные и несо-
размерные;

6) антонимы, обозначающие направленность, однокоренные и несораз-

мерные.

Первый тип антонимов — наиболее характерный и представительный.
Качественные слова-антонимы соразмерны и симметричны относительно
нормы, где они семантически нейтрализуются, уравновешиваются:

( + )
(+/-)
(-)

легкий

(средний, обычный)
тяжелый

(норма)

Такие антонимы с оценочным качественным значением противостоят
сходным неантонимическим противопоставлениям: ср. легкий — тяжелый,
белый — черный (цвет) как качественные слова с переменным признаком
(легкий, легче', белый, белее и т. п.), с одной сторны, и легковой — грузовой
(об автомобиле, транспорте), белый — черный (уголь), с другой, где значе-
ния качества нет или оно утрачено в результате переноса значения.

Второй тип антонимов представлен однокоренными соразмерно про-
тивопоставленными качественными словами. Симметричность проявля-
ется здесь как своеобразная «отменяющая» определенное свойство про-
тивоположность: культурный — некультурный, т. е. ‘лишенный культуры’,
ср. также сильный — бессильный, друг — недруг ‘враг’ и т. п. В противо-
поставлениях такого типа антонимов точкой отсчета, нормой является
исходное слово, а сами значения антонимов нейтрализуются в промежу-
точном слове:

(+) культурный (норма)

(+/-) (малокультурный)

(- ) некультурный

Таким качественным словам-антонимам противостоят некачественные
слова со значением отграничения, выделения, которые не являются анто-
198
нимами, ср.: культурный — некультурный, сильный — бессильный, с од-
ной стороны, и совершенный — несовершенный (вид), наличный — безна-
личный (о деньгах, расчете).

Третий тип антонимов охватывает разнокоренные слова с соразмерным
противопоставлением противоположно направленных действий (призна-
ков, свойств и т. п.): подниматься — опускаться, вставать —ложиться,
полнеть — худеть, богатеть — беднеть и т. п. Сходные слова, не выра-
жающие направленность, к антонимам не относятся, ср. подниматься —
опускаться, вставать —ложиться (с земли — на землю), с одной сторо-
ны, и стоять — лежать, с другой. Точка отсчета здесь часто не имеет
специального обозначения и передается описательно: полнеть — (оста-
ваться в одном и том же весе) — худеть. <. . .>

Соразмерные отношения противоположно направленных действий, выра-
женных однокоренными словами, передаются в четвертом типе антонимов
с помощью приставок: входить — выходить, действие — противодействие.

Пятый и шестой типы представлены соответственно разнокоренными и од-
нокоренными словами с несоразмерной односторонней направленностью
{зажигать — гаситы, думать — раздумать (что-нибудь сделать) и т. п.).

Таким образом, многие внешне похожие на антонимы слова не обо-
значают действительной противоположности. Не выражают противо-
положности, а значит не имеют антонимов, слова конкретной неоце-
ночной семантики: карандаш, книга, телефон, часы, велосипед и т. д.
<...> Исследователи антонимии обратили внимание на тот факт, что
предложения типа Ребенок здоров и Ребенок болен только с формаль-
ной, внешней стороны можно назвать утвердительными. С другой же,
семантической, больной значит ‘нездоровый’. Такие предложения утвер-
дительны каждое само по себе, по своему собственному содержанию,
но не по отношению друг к другу. В глубинной структуре одного из
этих предложений содержится семантический элемент отрицания: Ре-
бенок здоров — Ребенок болен (= Ребенок нездоров). Следовательно,
при семантическом анализе антонимов один из них предстает как по-
ложительный {здоровый), а другой— как негативный, содержащий
отрицание {больной = не + здоровый). Однако не всякое отрицание,
содержащееся в толковании понятийно, семантически однородных слов,
является признаком антонимии. Это отрицание должно быть таким же
предельным, как предельны по своему характеру противоположные
видовые понятия, являющиеся основой антонимии.

Все лексические единицы, выражающие антонимию, обнаруживают
общий (инвариантный) признак — наличие предельного отрицания в тол-
ковании одного из антонимов: молодой — старый (т. е. ‘предельно немо-
лодой’); истинный —ложный (т. е. ‘неистинный’, предельно отрицающий
истину); входить — выходить (входить — ‘идя, начинать находиться в ка-
ком-нибудь помещении, где-нибудь’, выходить — ‘идя, переставать нахо-
диться в каком-нибудь помещении, где-нибудь’), но начинать — переста-
вать можно представить как ‘начинать — начинать не’, например, начи-
нать петь — переставать петь (= ‘начинать не петь’); такое отрицание
предельно по своему характеру, так как глаголы обозначают диаметраль-
но противоположные действия).

(Продолжение текста см. ниже)

Послетекстовые задания

1. Какие слова образуют ядро антонимии русского языка?

2. Какие основные типы слов с противоположным значением можно выделить?

3. Приведите примеры слов, выражающих противоположность, но не являющихся
антонимами.

4. Слова какой семантики не имеют антонимов?

5. Какой общий (инвариантный) признак присущ всем лексическим единицам,
выражающим антонимию?

Предтекстовые задания

1. Приведите примеры разнокоренных и однокоренных антонимов в русском языке.

2. Подберите к данным словам однокоренные антонимы: ввёртывать, заплетать,
привязывать, собирать, убеждать, законный.

3. Объясните значение следующих слов: дряхлый, толковый, смекалистый,
смышлёный.

4. Приведите антонимы к словам: влажный, добровольный, соблюдать, добро-
детель, замедлять, исчезать.

Продолжение 2 текста 21

Богатство и разнообразие русской антонимии, ее типология раскры-
ваются в полной мере при рассмотрении классификации антонимов.
Наиболее существенными являются структурная, семантическая и функ-
ционально-деривационная классификация слов с противоположными
значениями.

При структурной классификации выделяются разнокоренные
и однокоренные антонимы.

Большинство антонимов — слова разных корней. Разнокоренная анто-
нимия буквально пронизывает важнейшие лексико-грамматические клас-
сы слов (части речи), особенно прилагательные, наречия, существитель-
ные и глаголы: высокий — низкий, умный — глупый, веселый — грустный,
левый — правый, <...> рано — поздно, вперед — назад; правда — ложь,
200
подъем —упадок, начало — конец, день — ночь’, поднимать — опускать,
перегонять — отставать, молодеть — стареть, любить — ненавидеть;
всё — ничто, все — никто; да — нет, вот — вон; в — из, к — от, до —
после; марш! — стоп! и т. д. и т. п.

У однокоренных слов значение антонимичности возникает или как
результат присоединения к одному и тому же слову антонимичных при-
ставок (при+ходитъ — у+ходить, со+бирать —раз+бирать), или как
следствие употребления приставки, придающей слову противоположный
смысл (грамотный — не+грамотный, революционный — контр+рево-
люционный).

Наиболее разветвленную систему однокоренной антонимии образу-
ют приставочные глаголы: вводить — выводить; влезать — вылезать,
ввертывать — вывертывать, всыпать — высыпать; вбегать (взбе-
гать) — сбегать (в гору — с горы), влезать — слезать, вскакивать —
соскакивать; завязывать — развязывать, заплетать — расплетать,
закрывать — открывать, заклеивать — отклеивать; недовыполнять —
перевыполнять, недосаливать — пересаливать (грибы), недолетать —
перелетать; подбегать — отбегать, подкатывать — откатывать,
подсаживаться — отсаживаться; приезжать —уезжать, прилетать —
улетать, приносить — уносить; привязывать — отвязывать, присте-
гивать — отстегивать, прикалывать — откалывать; связывать —
развязывать, собирать — разбирать, сжимать — разжимать и др.;
в других случаях корреляции антонимических приставок нет, и анто-
нимы образуются путем прибавления приставки к слову, придающей
ему полярное значение (убеждать — разубеждать, мобилизовывать —
демобилизовывать и т. п.). В отличие от глаголов характерным прояв-
лением однокоренной антонимии у прилагательных является, напротив,
последнее отношение: бесприставочное слово — слово с приставкой
(военный — антивоенный, демократический — антидемократический;
научный — антинаучный; естественный — противоестественный, за-
конный — противозаконный, общественный — противообщественный,
вкусный — невкусный; справедливый — несправедливый, разумный —
неразумный; нравственный — безнравственный, идейный — безыдей-
ный, человечный — бесчеловечный). Однокоренная антонимия существи-
тельных является в значительной степени отражением антонимии гла-
голов и прилагательных: ввоз — вывоз, вселение — выселение
(ср. ввозить — вывозить, вселять — выселять); завязывание — развя-
зывание, заклеивание — отклеивание (ср. завязывать — развязывать,
заклеивать — отклеивать); недовыполнение — перевыполнение
(ср. недовыполнять — перевыполнять); приход — уход (ср. прихо-
дить — уходить); пристегивание — отстегивание (ср. пристеги-
вать — отстегивать); сборка — разборка (ср. собирать — разбирать);
убеждение — разубеждение (ср. убеждать — разубеждать)', мобили-
зация— демобилизация (ср. мобилизовать — демобилизовать) и др.;
вежливость — невежливость, довольство — недовольство, извест-
ность — неизвестность (ср. вежливый — невежливый, довольный — недо-
вольный, известный — неизвестный). Значительно беднее у существитель-
ных собственная, неотраженная антонимия (революция — контрреволюция,
удар — контрудар; тезис — антитезис, фашист — антифашист-, друг —
недруг, удача — неудача; сила — бессилие, слава — бесславие и др.).

Можно говорить и еще об одной разновидности антонимии — внут-
рисловной, т. е. противоположности значений одного и того же много-
значного слова. Это явление называется энантиосемией (англ,
enantiocemy, нем. Enantiosemie — поляризация значений слова). Внеш-
ним, формальным выражением здесь являются не корневые или аффик-
сальные морфемы, а сами контексты употребления слова в его поляр-
ных значениях: одолжить кому-нибудь денег ‘дать в долг’ — одолжить
у кого-нибудь денег ‘взять в долг’ (синтаксическое различие контекстов),
специально оговориться (в предисловии к книге) ‘сделать оговорку’ —
нечаянно оговориться ‘ошибиться’ (лексическое различие контекстов).
Слово погода известно в языке художественной литературы в двух про-
тивоположных значениях (‘хорошая погода’ и ‘плохая погода, ненас-
тье’): «Дождь и холод — нет погоды! Выйти некуда— хоть брось!» (И.
С. Никитин. Дачная жизнь) и «Я говорил вам, — воскликнул он, — что
нынче будет погода; надо торопиться, а то, пожалуй, она застанет нас
на Крестовой» (М. Ю. Лермонтов. Бэла). Ср. также случаи речевой энан-
тиосемии, когда слово благодаря экспрессивной иронической интона-
ции приобретает прямо противоположный смысл: Ну и чистый! (о гряз-
ном костюме, внешнем виде человека) Ох, и умен же! (о глупом
человеке).

Семантическая классификация антонимов основывается на вы-
ражаемом типе противоположности. <...> В зависимости от характера
обозначаемой противоположности антонимы объединяются в соответству-
ющие классы. Вот основные из них.

1.Антонимы, выражающие качественную проти-
воположность. Такие представленные в языке слова реализуют
контрарную противоположность и обнаруживают градуальные (ступен-
чатые) оппозиции, дающие представление о постепенном изменении
качества (свойства, признака): легкий (простой, пустяковый) — нетруд-
ный — средней трудности — нелегкий — трудный (сложный); моло-
дой (юный, ношеский) — средних лет — старый (престарелый, дрях-
лый); талантливый (гениальный) — одаренный (незаурядный) —
средних способностей — посредственный (заурядный) —бездарный;
умный — способный — толковый (смекалистый, смышленый) — неглу-
пый — средних способностей — неумный — ограниченный (недале-
кий) — бестолковый — глупый.

Антонимичные слова, выражающие крайние проявления качества, об-
наруживают симметричные отношения и отстоят друг от друга в парадиг-
ме на одинаковом семантическом расстоянии от точки отсчета:

холодный прохладный [нормальной теплый

температуры]

-2 -1 0 +1

горячий

Особого замечания требуют в этой связи прилагательные с приставкой
не-, не выражающие действительной антонимии. Логически они основы-
ваются на отрицании исходного понятия: «трудный » — «нетрудный»,
«легкий» — «нелегкий». Благодаря тому, что понятие «нетрудный» зани-
мает в этом поле все семантическое пространство за исключением зоны
«трудный», соответствующее ему прилагательное нетрудный смещается
в сторону и приближается к другому крайнему члену парадигмы — слову
легкий, выражающему соответствующее понятие «легкий»). Наоборот,
прилагательное нелегкий по тем же самым причинам тяготеет к лексичес-
кой единице трудный’.

трудный нетрудный
нелегкий легкий

Ср. Это задача нелегкая, трудная. Ее ответ был неумным, даже глу-
пым. <...> Качественные прилагательные с приставками не-, без- (бес-)
являются антонимами к исходным словам в том случае, если они пред-
ставляют собой предельные, крайние члены антонимической парадигмы
(выгодный — невыгодный, сильный — бессильный <...>).

2. Антонимы, выражающие дополнительность
(комплементарность). В этот класс антонимов объединяется
сравнительно небольшое количество слов, обнаруживающих комплемен-
тарную противоположность. Шкала противопоставлений представлена
здесь всего двумя противоположными членами (если не считать, конечно,
их синонимов), дополняющими друг друга до целого. Отрицание одного
из таких антонимов дает значение другого, так как между ними нет ниче-
го среднего: не + здоровый значит ‘больной’.

Этот тип семантического отношения обнаруживается в таких противо-
поставлениях, как верный — неверный, влажный — сухой, внутри —
снаружи, война —мир, добровольный — принудительный, женатый —
холостой, <...>можно — нельзя, намеренно — случайно, одинаковый —
разный, постоянный — временный, соблюдать — нарушать и др. <...>
3. Антонимы, выражающие противоположную
направленность действий, свойств и признаков.
Это векторная противоположность антонимов, основанная на логически
противоположных понятиях.

Антонимы, обозначающие противоположную направленность лексичес-
ких единиц, оставались долгое время за пределами лингвистического ис-
следования. Все внимание лексикологов было сосредоточено на изучении
противположности качественных слов. Об этом свидетельствовали и сами
определения антонимии: «Антонимы бывают только у слов, содержащих
в своем значении указание на качество, и являются словами обязательно
разных корней». Такое понимание антонимии приводило к необоснован-
ному сужению объекта.

Векторная взаимопротивоположная направленность слов — широко
распространенное явление в лексике, охватывающее большое количество
языковых единиц. Еще Гегель отмечал наряду с противоположностью
добродетель и порок, добро и зло противополжность разнонаправлен-
ных действий, движений, например, движение, путь на восток — дви-
жение, путь на запад; определенная точка зрения — «имеющееся вне их
отношение — делает одно из этих направлений положительным, а дру-
гое — отрицательным». В. И. Ленин называл действие и противодействие
в числе важнейших противоположных тенденций в явлениях природы.

Кроме глаголов, векторная противоположность представлена существи-
тельными, прилагательными, наречиями, предлогами: в(р)сходить — за-
ходить, светать — темнеть, теплеть — холодать, въезжать — выез-
жать, приближаться —удаляться, прилетать —улетать', завязывать —
развязывать, замедлять — ускорять, исчезать — появляться, одевать-
ся — раздеваться, увеличивать — уменьшать', бледнеть — краснеть,
заболевать — выздоравливать, полнеть — худеть', полюбить — разлю-
бить, забывать — вспоминать, разрешать — запрещать', богатеть —
беднеть, <.. > вверх — вниз, вперед — назад, туда — оттуда, в — из, к —
от, на — си др. <...>

<.. .> С семантическими функциями антонимов тесно связаны их стили-
стические функции. Они находят выражение в особых фигурах речи,
которые широко используются при реализации эстетической функции языка.

Одной из самых распространенных в художественной речи фигур,
основанных на антонимии, является антитеза, прием противопостав-
ления контрастных по своему характеру словесных образов, раскрываю-
щих противоречивую сущность обозначаемого, несовместимость различ-
ных сторон предмета, явления или самих предметов и явлений:
Дома новы, но предрассудки стары.

(А. С. Грибоедов. Горе от ума)

<.. .> Иногда антитеза является приемом образного раскрытия перенос-
ного значения слова:

Ах вы, разбойник, ах злодей,
Ну как вы поживаете?

Вы раздеваете людей,
Когда их одеваете.

(С. Я. Маршак. «Дорогому» портному)

Одевать здесь значит ‘шить для кого-нибудь’, раздевать — ‘брать
дорого за работу’, т. е. «раздевать» своих клиетов.

Мнимая антитеза — средство экспрессивного подчеркивания какой-
либо мысли:

Тот самый человек пустой,

Кто весь наполнен сам собой.

(М. Ю. Лермонтов. Эпиграмма)

<...> Поэтому антонимы как обозначения противоположных начал
широко используются как стилистический прием обозначения противоре-
чивой сущности явлений, диалектики жизни:

И ненавидим мы, и любим мы случайно,
Ничем не жертвуя ни злобе, ни любви,
И царствует в душе какой-то холод тайный,
Когда огонь кипит в крови.

(М. Ю. Лермонтов. Дума)

<.,.> Особую выразительность имеет оксиморон {оксюморон) — сти-
листическая фигура, представляющая собой сочетание несовместимых,
противоположных по значению слов, образно раскрывающих в обознача-
емом взаимоисключающие и противоречащие друг другу начала: ср. об-
разованная невежественность (Н. С. Лесков), т. е. полуобразованность,
потуги на образование, еще больше обнаруживающие невежество; моло-
дая старость (И. А. Бунин), т. е. моложавость, черты молодости, свой-
ственные уже немолодому, старому человеку.

Как брань тебе не надоела?

Расчет короток мой с тобой:
Ну так, я празден, я без дела,
А ты бездельник деловой.

(А. С. Пушкин. Эпиграмма)

В ту ночь мы сошли друг от друга с ума,
Светила нам только зловещая тьма.

(А. А. Ахматова. Ташкентские страницы)
<...> Следует иметь в виду, что наряду с точными антонимами в речи
широко используются контекстуальные «приблизительные» антонимы
(квазиантонимы).

Это прежде всего семантически неоднородные противопоставления,
в которых слова могут отличаться друг от друга тем или иным элементом
(компонентом) значения, входящим в смысловую структуру только одного
из них: от антонимов давать — брать (основные значения: ‘вручать’ —
‘принимать в руки’) оппозиция давать — отнимать, не представляющая
точной противоположности, отличается тем, что в толковании второго
члена этой пары есть указание на совершение действия с применением
силы, не выраженное в первом (отнимать — ‘брать что-нибудь у кого-
нибудь силой’). <...>

К неточным относятся и семантически однородные, но стилисти-
чески разноплановые или разновременные по своему характеру проти-
вопоставления. Пары вспоминать —забывать, жениться —разводить-
ся, дух — тело образуют истиные антонимы, в то время как включенные
в соответствующие словарные статьи противопоставления вспоми-
нать — запамятовать (разг), жениться — разжениватъся (прост.),
дух — плоть (устар.) по указанным выше причинам образуют лишь
приблизительную и редко воспроизводимую противоположность.

Неточные антонимы образуют и некоторые образные противопо-
ставления (контрасты) и устойчивые сочетания, в составе которых есть
слова— компоненты противополагаемых смыслов. Такие пары слов
своими переносными значениями выражают в определенных контек-
стах смысл, свойственный антонимичным словам-доминантам. Ср.: го-
речь — сладость и полынь — мед: «Вспоминая мандарины своей по-
этической юности, я воскрешаю языком, небом, зубами их сладость,
но и колкую горечь мандариновой цедры» (Р. Ф. Казакова. Вкус трех
мандаринов) и «Я жизнь вбирал в себя. Я познавал ее В бореньях и тру-
дах. И пусть приходит старость. Я пил полынь и мед — Не пресное
питье, И знаю цену слов, Где время отстоялось» (Н. И. Рыленков. В чем
виноват — винюсь).

Послетекстовые задания

1. Дайте ответы на следующие вопросы:

1) Какие типы классификаций антонимов являются наиболее существенными?

2) Какие антонимы выделяются при структурной классификации?

3) На чем основана семантическая классификация антонимов?

4) Что такое антитеза, оксюморон?

5) Что представляют собой контекстуальные антонимы?

2. Составьте план текста в форме тезисов.
Вопросы и задания к разделу 6

1. Что составляет логическую основу антонимии? Какими языковыми
признаками обладают антонимы?

2. Назовите основные типы антонимов: а) по характеру противополож-
ности, б) по структуре, в) по отношению к языку и речи.

3. Расскажите, как вы понимаете, что такое энантиосемия в русском
языке. Приведите примеры.

4. Подберите антонимы к словам: белый, веселый, впереди, грустить,
давно, далекий, низкий, поднять, чистый. В каких отношениях находятся
друг к другу обозначаемые антонимами понятия?

5. Какие смысловые и стилистические функции выполняют антонимы
в речи? Какие художественные приемы создаются на основе языковой
антонимии? Проанализируйте примеры.

Святой и грешный русский чудо-человек.

(А. Твардовский)

Вы свет, а я похож на тьму;

Вы веселы, а я печален;
Вы параллельны ко всему,
А я, напротив, вертикален!

(А. К. Толстой)

Мир многогранен, многоцветен,
Порою добр, жесток подчас,
Он щедр и скуп, богат и беден:
Вглядись в него —
Он весь для нас!

(В. Алатырцев)
РАЗДЕЛ 1

ПАРОНИМЫ

Предтекстовые задания

1. Образуйте однокоренные прилагательные от существительных: корень, ошибка,
контекст, слово, ирония, дипломат, этимология, терминология, юмор, специфика.

2. Укажите, с какими глаголами соотносятся данные существительные, и объясни-
те, как они образованы: уточнение, возникновение, значение, употребление, звучание,
отнесение, восприятие, толкование, чередование, разграничение.

3. Разберите по составу слова: языковед, наименование, однокореннбй, созвучность,
вычленить, соотнесённость, сходнозвучный, видоизменение, взаимоподмёна, бес-
су ффиксальный.

4. Образуйте видовые пары с глаголами: позволять, вычленить, согласиться,
достигать, искажать (смысл).

5. Покажите управление глаголов: посвящать, смешивать, сочетаться, дости-
гать, объединяться, обращаться, соприкасаться.

6. Подберите антонимы к словам: похожий, совпадать, внешняя (сторона), одно-
корневое (слово), одушевлённый (предмет).

7. Уточните по словарю и объясните значения слов: разный — противоположный,
обязательный — необходимый', сходный — подобный — похожий — тождественный.

8. Составьте предложения со словосочетаниями: обращать внимание, остано-
вить внимание.

9. Объясните, как вы понимаете термины: синоним, антоним, омоним, пароним
и приведите примеры.

10. Проверьте свое понимание следующих терминов: лексическое значение, компо-
нент языка, трансформируемость, омофония, качественное, относительное при-
лагательное, притяжательность, чередование, энантиосемйя, дифференциация,
морфологическая, синтаксическая произвбдность, акцентология, орфоэпия, сло-
вообразовательный ряд, речевая ситуация, словообразовательное гнездо, ядро зна-
чения, этимологический признак, лексический дублет, парономазия, тавтология,
аллитера'ция, антитеза, каламбур.

ТЕКСТ 22

О. В. Вишнякова

ПАРОНИМЫ В РУССКОМ ЯЗЫКЕ

(М., 1981)

<...> П ар о н и м ы — это подобные по звучанию, но не тождествен-
ные по значению однокорневые слова с ударением на одном и том же слоге,
208
относимые к одному логическому ряду — к одной части речи, к одному
роду (и виду, если это глаголы и их формы) — и выражающие понятия,
различия которых заключаются в частных дополнительных смысловых
оттенках лексических значений, служащих уточнению мысли.

Данное определение является наиболее исчерпывающим, так как оно
учитывает все признаки слов-паронимов: фонетические, грамматические
и семантические. <...>

Чаще всего значение термина «паронимия» смешивается со значением
термина «парономазия». Но наблюдаются случаи смешения его и с другими
понятиями: с однокорневыми синонимами, омофонией (зонт — зонд), с ан-
тонимией (экспорт — импорт, вправить — выправить), с рифмованными
созвучиями и с разными трудными случаями употребления однокорневых слов
и со словами, несущими в себе общую понятийно-логическую соотнесенность.

Однокорневые слова становятся паронимами только тогда, когда они
приобретают наибольшую самостоятельность, наибольшую дифференци-
рованность в своем лексическом значении (солярный // соляровый, распу-
тица //распутница и др.). <...>

Следующими неотъемлемыми признаками паронимов являются созвуч-
ность префиксов (если они префиксальные), часто созвучность суффик-
сов, совпадение места постановки ударения на одном и том же по порядку
слоге, принадлежность одному лексическому ряду: часть речи, род, чис-
ло, а если это глагольные формы или глаголы, то — вид.

В лексическом значении слов-паронимов лежит обязательное разгра-
ничение, хотя оба слова пары и соотносятся с каким-то одним понятием.
Например, паронимы рыбий // рыбный соотносятся с понятием «рыба»;
соседний // соседский — с понятием «соседство» и т. п. <.. .>

Паронимы — одно из лексических богатств русского языка, и потому
овладение паронимикой позволяет точно и правильно выражать мысли, раз-
вивает речь и создает необходимые условия для повышения ее культуры.

Нередко приходится сталкиваться с ошибками в употреблении слов
паронимичных пар (например: «Он человек дипломатический» вместо «Он
человек дипломатичный» и наоборот: «Это дипломатичный курьер» вме-
сто «Это дипломатический курьер»). Ошибки в употреблении паронимов
объясняются многими причинами, наиболее распространенными среди них
являются: 1) недостаточное понимание контекста и 2) незнание точного
толкования слов. <...>

Среди паронимов встречаются и сложные слова. В них все корне-
вые значения взятых вместе понятий совпадают в обоих словах лекси-
ческой пары. <...>

Дифференциация в звучании и значении слов лексической пары про-
исходит за счет аффиксов, например: автобиографичный // автобиогра-
фический <...>, дармоедный // дармоедский. <...>
Некоторые пары паронимической лексики являются одиночными. Дру-
гие образуют целые гнезда лексических пар паронимов. Чаще всего по-
следнее явление обусловливается чередованием одного из звуков в корне,
например, -мот- // -мет-, -тух- // -туск-:

мотать И метать тухнуть //тускнуть

смотанный // сметанный тухлый // тусклый

обмотка // обметка тухнущий // тускнущий

Среди паронимов мы находим существительные {трассат // трассант,
остатки И останки), глаголы (поглотить // проглотить, синеть // синить),
глагольные формы: причастия (затеняющий И затемняющий), дееприча-
стия (обязывая // обвязывая), а также наречия (безответно И безответ-
ственно). Наречиями среди паронимов выступают лексические пары,
образованные от качественных прилагательных. Например: сыто И сыт-
но, опасно // опасливо и др. Единичны случаи паронимов среди местоимен-
ных слов и числительных. Больше всего паронимов-прилагательных.
Последнее обстоятельство объясняется тем, что в словесной паре, напри-
мер, паронимов-существительных, разница нередко определяется не только
суффиксами или префиксами, но и чередованием в корне. В словесной же
паре паронимов-прилагательных эта разница постоянно определяется суф-
фиксами, указывающими притяжательность.

Особенно много паронимичных пар прилагательных образуется за счет
активного перехода относительных прилагательных иноязычного проис-
хождения в качественные. В русский язык они вошли сравнительно не-
давно, а некоторые из лексических пар, еще не став паронимами, сохраня-
ют значения однокорневых синонимов. В основном же прилагательные
с суффиксами -ическ- и -ичн-это паронимы: проблематический //про-

блематичный <...>, космополитический // космополитичный <>, экс-
центрический // эксцентричный. <...>

ПАРОНИМЫ И ОМОНИМЫ

<.. .> Поскольку паронимы называют иногда псевдоомонимами, необхо-
димо провести четкое разграничение понятий таких языковых явлений, как
паронимия и омонимия. Дело в том, что омонимами, в отличие от парони-
мов, яваляются совершенно одинаково звучащие разнокорневые слова, иног-
да даже происходящие из разных языков, имеющие одинаковое написание,
например: блок — блок', одно из них происходит от английского block —
простейшее грузоподъемное устройство, а другое — от французского Ыос —
объединение группировок, временное соглашение.

Паронимы — только подобно, сходно звучащие (но не одинаково) од-
нокорневые слова, даже если они заимствованы из какого-то другого язы-
ка, но не из двух разных. Слова типа канальный — канальский, где одно
слово — канальный — образовано от французского canal, а другое —
канальский — от итальянского canaglia, имеют омокорень и не являются
паронимами.

Часто слова лексической пары омонимов (ключ — ключ, лечу — лечу,
проказа — проказа) совпадают в роде, числе, падеже, виде и лице; ударе-
ние в них падает на один и тот же слог. Подобное же совпадение наблю-
дается и между словами-паронимами. Однако в основе слов-паронимов
лежит корневой, этимологический признак, а в основе пары слов-омони-
мов — только наличие одинаковой «внешней оболочки». <...>

Основным отличием паронимов от омонимов является неодинаковое
построение словообразовательных рядов. У слов-омонимов словообразо-
вательные ряды различного происхождения, например: стекло — стекло'.
1. стекло — корень = -тек(ч)--русского происхождения 2. стекло —

корень = стекл готского происхождения; или у омонимов лечу—лечу —
корни = -леч(к)- и -леч(т)-. У слов-паронимов происхождение корней
одинаково, например: злой // злостный — оба слова общеславянского
происхождения, и корни у них одинаковые.

Отличает омонимы от паронимов и тот факт, что из слов-омонимов ни-
когда не образуются гнезда омонимов: лук, брак, град, стекло, ключ, набро-
сать и т. д.; в то время как из ряда слов-паронимов образуются гнезда пар
паронимов, например, гнездо: безответно // безответственно, безответ-
ный // безответственный, безответность // безответственность и т. п.

Все три пары слов — паронимы. А если мы образуем от слов-омони-
мов гнезда, входящие в них слова уже не будут омонимами:

-------лучный, лучник
лук

''х — луковый, луковица, лучок,
где слова лучный, лучник', луковый, луковица и лучок уже не являются омо-
нимами. <...>

ПАРОНИМЫ И СИНОНИМЫ

Основным отличием этих двух языковых явлений может служить тот
факт, что синонимами являются неоднокорневые гнезда слов с общим
ядром значений, где каждое из слов входящих в это гнездо, служит уточ-
нению одной и той же мысли: больной, нездоровый, недужный, хворый.
А паронимы — однокорневые слова, обозначающие не только разные яв-
ления действительности, но иногда противоположные. Гнезда же парони-
мов состоят, как указывалось выше, из пар, а не из отдельных слов.

Рассмотрим слова-паронимы белеть //белить или адресат //адресант.
Замена глагола белеть глаголом белить совершенно исключается благо-
даря тому, что слово белеть означает ‘выделяться своей белизной или
становиться белым’, а слово белить — ‘делать что-то белым’. Слова-па-
ронимы адресат // адресант также нельзя взаимоподменить, так как в этом
случае смысл высказываемого изменится на противоположный.

Тот факт, что большая часть синонимов существует в языке в виде не-
однокоренных гнезд слов с объединяющим их значением, (например, бороть-
ся, биться, сражаться, воевать, драться, объединяются значением борьбы
с кем-нибудь), отличает синонимы от паронимов, которые объединяются не
по лексическим значениям слова, а по этимологическим признакам. Только
корневое значение в словах-паронимах сближает, соприкасает их между со-
бой. Среди синонимов есть лексические дублеты по своим значениям (фри-
кативный — щелевой), а среди паронимов лексических дублетов нет.

В ряду слов-синонимов одновременно могут быть и иноязычные, и рус-
ские слова. Например: атеист — безбожник — неверующий; защитник —
заступник — адвокат и т. п. В лексической паре паронимов всегда высту-
пают либо только русские, либо только иноязычные слова. Например, сбор-
чатый //сборочный — слова русского происхождения, а трагичный //тра-
гический — иноязычного.

Однокорневые синонимы (чаща — чащоба, учеба —ученье, нарочно —
нарочито) отличаются от паронимов тем, что в словах пары синонимов
нет признаков, резко отличающих их значения, а в паронимах такая смыс-
ловая разница обязательно имеется. <...>

Для пояснения какого-либо слова иногда прибегают к синониму. Ни одно
из слов-паронимов не может служить уточнением в толковании смысла
другого слова-паронима. Более того, часто слово-пароним несет в себе при-
знак одушевленного предмета, а его пара — неодушевленного:

паронимы, относящиеся
к одушевленным
предметам:

абонент
овчарка
ПОНЯТЛИВЫЙ
неудачливый
соседский
проглотить
сытый

паронимы, относящиеся
к неодушевленным
предметам:

абонемент

овчарня
понятный
неудачный
соседний
поглотить
сытный

Другие паронимы несут разную степень признака: усатый// усастый,
бородатый //бородастый. Третьи показывают наличие положительного или
отрицательного качества: <.. .> поступок //проступок и др. Четвертые рас-
крывают моральную или физическую соотнесенность: человечий // человеч-
ный, породить // породнить. <...>
У целого ряда паронимов есть свои синонимы. Так, у паронима ме-
тать — из лексической пары мотать //метать — синонимами являют-
ся слова: кидать, бросать, швырять', а у мотать — синоним накручи-
вать; у паронима происки (из лексической пары поиски // происки)
синонимами являются слова: интриги, кознш, у паронима скрытный
(из лексической пары скрытый //скрытный) синоним замкнутый, а у скры-
тый — тайный, потаенный, потайной, секретный, сокровенный и т. д.

В фонетическом отношении синонимы от паронимов отличаются тем,
что место постановки ударения в них не играет такой роли, как в словах-
паронимах. В гнездах синонимов ударение в большинстве случаев разно-
местно: пропасть — бездна, версия — вариант, милостыня — подаяние,
глаза — очи — зеницы. В первом примере — ударение в обоих словах
синонимического ряда на первом слоге; во втором — на первом и третьем;
в третьем — на первом и втором; в четвертом — на последнем, первом
и втором и т. д.

Созвучие не является обязательным признаком синонимии. Для паро-
нимов созвучие — необходимый признак.

Слова-гнезда синонимов не всегда принадлежат к одному числу, роду
(и виду, если это глаголы или глагольные формы).

Среди синонимов, как и среди паронимов, не встречаются имена соб-
ственные.

ПАРОНИМИЯ И АНТОНИМИЯ

Проблема паронимов, как и проблема антонимов и синонимов, — это,
по существу своему, проблема взаимоотношений содержания и формы
слова — его значения и звучания.

Слова-антонимы <.. > сочетаются с одним и тем же кругом слов, обра-
зуя противоположные по смыслу выражения: хороший человек — плохой
человек, легкий чемодан — тяжелый чемодан и т. п. Слова-паронимы, в
большинстве своем (из числа существительных, глаголов, частично при-
лагательных), вообще не сочетаются с одним и тем же кругом слов.
Например, завидный //завидливый: завидливый человек, но завидная роль
<...> сытый человек, но сытный обед <...>

Паронимы-прилагательные (небольшая группа), сочетание которых
возможно с одним и тем же кругом слов, нередко выражают качества
субъекта или объекта, которые (качества) неравноценны, не противопо-
ставительны и не связаны между собой по значению. Примеры употреб-
ления в речи паронимов завидный //завидливый убеждают в том, что, хотя
можно сказать и завидный характер и завидливый человек, но смысл бу-
дет не антонимичный, а просто ничем не связанный: в первом случае —
характер, которому можно позавидовать, а во втором — человек, склон-
ный завидовать. Справедливо считается, что обилие антонимов характер-
но для класса прилагательных. <...> К этому замечанию необходимо до-
бавить, что наличие «разнообразия оттенков» прилагательных ведет так-
же и к не менее широкому развитию паронимов. Поэтому очень большая
группа паронимов представлена прилагательными. Чаще всего паронима-
ми-прилагательными являются притяжательное и качественное прилага-
тельное, например: генеральский // генеральный, ребячий //ребячливый,
рыбий //рыбный, человечий //человечный или качественное и относитель-
ное: дипломатичный // дипломатический, искусный // искусственный,
коричневый //коричный. Но есть паронимы, включающие только качествен-
ные прилагательные: сытый //сытный, скрытый // скрытный, <...> или
только относительные прилагательные: классный // классовый, кожный //
кожаный, однорукий // одноручный.

Для выяснения того или иного оттенка значения синонима можно об-
ращаться к антониму. Для выяснения смыслового значения ряда парони-
мов (типа сытый // сытный) также можно обращаться к сопоставлению
их с антонимами, например, сытая лошадь — голодная лошадь, сытный
обед — несытный обед.

Смысловое значение некоторых паронимов-существительных антони-
мично в отношении друг друга. Например, адресат //адресант <...>,
сталактит // сталагмит. <...>

Ударение в словах-антонимах не является их характеристикой. Не на-
блюдается в словах-антонимах и характерного для паронимов созвучия.
Сравни:

паронимы
аллегри // аллегро
накрапывать //
накрапливать
лакированный //
лакировочный
адресат // адресант

антонимы

сытый — голодный
близкий — далекий

молодость — старость

тяжелый — легкий

Одно из слов паронимической пары может быть, в свою очередь, омо-
нимом, например, в лексической паре подметать // подмотать слово
подметать имеет два значения:

/Пол (веником)
подметать

^подол (платья ниткой).

В лексике русского языка можно встретить антонимические омонимы.
Например, слово задуть имеет резко противоположные значения: задуть
свечу — ‘погасить’ и задуть домну — ‘зажечь’.

Среди антонимов, как и среди паронимов, нет имен собственных. <.. .>
ПАРОНИМИЯ И ПАРОНОМАЗИЯ

Явление парономазии наблюдается при замене одного слова другим,
отличным этимологически, но близким, сходным по произношению; на-
пример, глух — глуп, пытать — питать,резервировать —ревизировать,
родник — рудник. В этом случае слова соприкасаются друг с другом бли-
зостью звучания при абсолютном различии их лексических значений. К яв-
лению парономазии относятся слова с совершенно различной семантичес-
кой характеристикой. <...>

Благодаря внешней близости и смысловому разрыву слов явления па-
рономазии чаще всего используются в сатирической или комической игре
слов, именуемой каламбуром, где игра слов происходит за счет игры зву-
ковых сочетаний. Например, верноподданный — скверноподданный:
«... Нет больше верноподданных... Есть скверноподданные и открытые
мятежники» (В. Шульгин. Дни).

Таким образом, парономазия обусловливает непременное наличие
разнокорневых слов лексической пары со звуковой их близостью. Это
и отличает парономазию от паронимии, ибо для последней характер-
но однокорневое родство созвучных слов. Другими словами, пароно-
мазия — это близость слов в фонетическом отношении, тогда как
паронимия — их близость (наряду с фонетическим) в этимологичес-
ком отношении.

Парономазия — это один из приемов, одна из фигур речи, наряду с тав-
тологией, парадоксом, аллитерацией, антитезой, каламбуром и т. д.

Созвучие разнокорневых слов парономазии достигается преднамерен-
ной или случайной заменой всего лишь одного звука или слога другим
нередко омофонирующим: фарс — фарш, пытать — питать, выть —
вить, раут —раунд, феска — фреска. <...>

Замена одного слова-паронима другим приводит к искажению смысла,
иронизированию и даже построению каламбура, например: химичный ин-
ститут, вместо химический институт. Особенно эффектно выглядит игра
слов, построенная на парономазии, в случае, когда привычное словосо-
четание, например, девица выше среднего роста заменяется словосочета-
нием девица выше среднего возраста. Это достигается тем, что слова лек-
сической пары парономазии, относясь к одной и той же части речи, служа
в разных сферах употребления, создают «взаимный перелив значений».
Например: ратификация — ректификация. Слово ратификация означа-
ет — ‘утверждение’ (специальное, дипломатическое), а слово ректифи-
кация — ‘очищение’ (специальное, техническое). Явление парономазии
ощутимо как в случае явного, преднамеренного сопоставления сходно-
звучащих слов, так и в случае, когда одно из слов подразумевается. В пер-
вом случае оно оросается в глаза или поражает слух своим разительным
контрастом смысла.

Будучи ярким средством художественной выразительности, явление
парономазии используется в пародиях и эпиграммах, в комедиях, бас-
нях, поговорках и даже в прозаических произведениях. Художники сло-
ва используют средства парономазии в своей практике для построения
каламбура, так как «по своему существу каламбур не есть естественное
явление, это особое искусство, требующее специального внимания, как
и всякое искусство». Часто к использованию парономазии прибегал
В. В. Маяковский:

Баян: Когда ваш свадебный кортеж...

Присыпкин: Что вы болтаете? Какой картёж?

(«Баня»)

<.. .> Однако наблюдаются случаи, когда каламбурные выражения воз-
никают по небрежности речи или по непониманию смысла используемых
слов. Например: «Самолет доставит нас на другой контингент» (вместо
континент). <...>

Парономазию отличает от паронимии следующее: лексические соче-
тания, представляющие собой явление парономазии, не есть что-то за-
кономерное в языке, как омонимия, антонимия, синонимия и паронимия.
При парономазии наблюдается смысловой разрыв, который появляется
в речи одномоментно, часто преднамеренно, с целью создания комичес-
кой или сатирической ситуации. И чем глубже смысловой разрыв, тем
ярче выступает парономазия. Примером может служить название басни
К. Пруткова «Незабудки и запятки». Чтобы сразу настроить читателя
юмористически, автор использует здесь средства парономазии, помещая
рядом несовместимые по своим понятиям слова. <...> Таким образом,
паронимия и парономазия — два самостоятельных явления в языке,
причем парономазия используется для создания специфической, часто
юмористической ситуации, игры слов. <...>

Вопросы и задания к разделу 7

1. Что такое паронимы? Назовите их лингвистические признаки.

2. Чем отличаются а) паронимы от омонимов, синонимов, антонимов?
б) паронимия от парономазии?

3. Пользуясь «Словарем паронимов русского языка» О. В. Вишняко-
вой, определите значения близких по звучанию слов-паронимов: абоне-
мент — абонент, адресант —адресат, автоматический — автоматич-
ный, анархический — анархичный, водный — водяной, грамматический —
грамматичный, графический — графичный, дипломатический — дипло-
матичный, драматический — драматичный, индейский — индийский,
избирательный — избирательский, искусный— искусственный, исто-
рический — историчный. Образец: абонемент — право пользования чем-
либо в течение определенного срока; абонент — владелец абонемента.

4. Подберите к каждому члену приведенных выше паронимических пар
подходящие по смыслу определения. Образец: абонемент: концертный,
театральный, межбиблиотечный; абонент: аккуратный, новый, городской.
ЛЕКСИКА

РУССКОГО ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА
СО СТИЛИСТИЧЕСКОЙ ТОЧКИ ЗРЕНИЯ

Предтекстовые задания

1. Объясните семантику следующих слов и сочетаний: пережиток, быть склон-
ным к чему-л., целесообразность, кривотолки, понукание, схватывать на лету, раз-
мениваться на мелочи, оговорки, намёк.

2. Сделайте морфемный анализ слов: разновидность, осознанные, схватываться.

3. Подберите однокореиные слова к существительному пережитки.

ТЕКСТ 23 V

Л. В. Щерба

СОВРЕМЕННЫЙ РУССКИЙ ЛИТЕРАТУРНЫЙ ЯЗЫК

(Щерба Л. В. Избранные работы по русскому языку. М., 1957)

<...> Оставив для простоты устный литературный язык в стороне, пе-
рейдем к разным формам письменного языка. Здесь найдем прежде всего
две большие группы его разновидностей: разные формы языка художе-
ственной литературы и разные формы делового языка. Обращаясь к по-
следним, мы видим тут канцелярский язык, или стиль, язык законов, на-
учный язык, эпистолярный стиль, переходящий в том смысле, как
обыкновенно употребляют этот термин, в форму художественного языка,
и другие. Я назвал разновидности, наиболее осознанные среди нелингви-
стов; на самом деле их очень много — достаточно указать на медицинс-
кую разновидность, которую все легко могут себе представить и которая
имеет даже свой разговорный язык.

Можно сказать — и многие нелингвисты так и думают, — что все эти
разновидности в сущности не нужны и что лучше было бы, если бы все
писалось на некотором общем языке. Особенно склонны люди это думать
о канцелярском стиле — термин, который приобрел даже некоторое не-
одобрительное значение. Конечно, во всех этих разновидностях существу-
ют бесполезные пережитки вроде, например, архаического оный канце-
лярского стиля, но в основном каждая разновидность вызывается к жизни
функциональной целесообразностью. Так, основная разновидность кан-
целярского стиля имеет своей задачей представить все обстоятельства дела
во всех их логических взаимоотношениях вместе с выводом из них в од-
ном целом. Отсюда вытекает культура сложных предложений по способу
подчинения в канцелярском стиле. И в самом деле, подобным образом
хорошо построенные предложения дают возможность читателю все сразу
понять и сразу же принять соответственное решение. Если изложить со-
держание такого сложного предложения в виде независимых друг от дру-
га элементов, то читателю потребуется значительное количество времени
и энергии на то, чтобы свести эти элементы в единое логическое целое
и сделать соответственные выводы.

Язык законов требует прежде всего точности и невозможности каких-
либо кривотолков; быстрота понимания не является уже в таком случае
исключительно важной, так как заинтересованный человек безо всякого
понукания прочтет всякую статью закона и два и три раза.

Зато язык прокламаций, имеющий в виду широкие народные массы,
должен схватываться на лету, должен бить в одну точку и не размениваться
на мелочи и оговорки — все это тоже находит свое языковое выражение.

Научный язык имеет свою специфику: строгость в выборе терминов,
которые не должны допускать никаких двусмысленностей.

Эпистолярный стиль имеет множество вариантов в зависимости от со-
циальных взаимоотношений корреспондентов. Эти разновидности были
всегда так очевидны, что в прежние времена составлялись особые руко-
водства для писания писем, называвшиеся «письмовниками».

Язык художественной литературы имеет, конечно, гораздо больше
вариаций, чем деловой язык, но они не так очевидны и во всяком слу-
чае не так легко классифицируются. Но главное, что они имеют совер-
шенно иную направленность: они должны рисовать все то разнообра-
зие разговорных, социальных и отчасти географических диалектов,
которые объединяет данный литературный язык. Через язык рисуется
та социальная среда, к которой принадлежат действующие лица. При
этом все дело в том, что диалекты вводятся в ткань литературных про-
изведений, конечно, не полностью, а лишь в очень немногих элемен-
тах, являющихся как бы условными намеками на данные диалекты. Эти
элементы должны быть общепонятны, но входят в литературный язык
как особый слой, характеризующий тот или другой диалект или даже
язык. Украинские батька в смысле ‘отец’, жинка в смысле ‘жена’ и
многое другое входят в русский литературный язык как украинизмы,
но выдання — ‘издание’, хвылына — ‘минута’, пыка — ‘рожа, морда’,
рожа — ‘роза’ не войдут в русский литературный язык, пока тем или
другим способом не станут общепонятны.
Если начать со способов изображения географически разной среды,
то можно вспомнить, что мы говорим, например, о деревнях у русских,
о хуторах на Украине, об аулах на Кавказе, о кишлаках в Средней Азии,
о заимках в Сибири. <...>

Любопытно <...> отметить, что в литературном языке почти что нет
способов локализировать точнее русские крестьянские диалекты: по-ви-
димому, здесь превалирует социальная точка зрения. Так называемые об-
ластные слова, в значительном количестве вошедшие в русский литера-
турный язык, имеют целью характеризовать действующих лиц как
крестьян: таковы зипун в смысле ‘кафтан, пальто’, панева в смысле ‘юбка’,
рушник ‘ручное полотенце’, зимник в смысле ‘санный путь’, избоина
в смысле ‘жмыхи’,редина,реднина в смысле ‘редкая ткань’,рядно в смыс-
ле грубый холст и т. д. Сюда же, может быть, относятся и такие слова, как
баловать, пошаливать в смысле ‘грабить’, играть свадьбу в смысле
‘справлять свадьбу’ и т. п. Такие слова являются переходными между сло-
вами специфически крестьянскими и словами, которые получили в нашей
лексикографии название просторечных, т. е. характеризующих людей, не
вполне овладевших литературным языком. Надо, впрочем, отметить, что
элементы просторечия часто в большом ходу в разговорном языке и лю-
дей, владеющих литературной речью. Таковы: авось, небось, кажись,
бордовый (цвет бордо), боязно, ржа (ржавчина) и др.

В таком же плане можно говорить о слое фабричных слов в литератур-
ном языке, о слое школьных слов и о многих, многих других слоях.

Особо стоят три, если не четыре соотносительных слоя слов — тор-
жественный, нейтральный и фамильярный, к которым можно прибавить
и четвертый — вульгарный. Их иллюстрировать можно, например, сле-
дующими: лик, лицо, морда, рожа', вкушать, есть, уплетать, лопать
или жрать.

Совершенно особо стоит стихотворный язык, не с точки зрения его
собственно поэтической функции, а с узколингвистической: он традици-
онно допускает такие слова, которые вовсе невозможны в обыкновен-
ной речи, как, например, хладный вместо холодный, пламень вместо пла-
мя и многое другое.

Еще более особо стоит язык драмы — своеобразный продукт контами-
нации разговорного и литературного языков.

В заключение этого отдела я должен сказать, что, к нашему великому
стыду, многое здесь для нас еще неясно. Русским филологам предстоит
еще большая работа по созданию настоящей полной стилистики русского
литературного языка. В этой стилистике русский литературный язык дол-
жен быть представлен в виде концентрических кругов — основного и це-
лого ряда дополнительных, каждый из которых должен заключить в себе
обозначения (поскольку они имеются) тех же понятий, что и в основном
220
круге, но с тем или другим дополнительным оттенком, а также обозначе-
ния таких понятий, которых нет в основном круге, но которые имеют
данный дополнительный оттенок.

Из всего сказанного ясно, что развитой литературный язык представ-
ляет собой весьма сложную систему более или менее синонимичных
средств выражения, так или иначе соотнесенных друг с другом. <.. .>

Разнородность элементов дала основу нашей стилистике; старые книж-
ные элементы продолжают свое бытие в торжественной, возвышенной речи,
народные элементы образуют обыденную речь, утонченную зачастую со-
вершенно незаметным для невооруженного глаза французским влиянием,
а интернациональная терминология составляет ткань научного языка.

Впервые опубликовано в 1939 г.

Послетекстовые задания

1. Выпишите из текста слова, образованные способом сложения.

2. Назовите отглагольные существительные и определите, от каких глаголов они
образованы.

3. Выберите из текста абстрактные существительные с суффиксом -ость-.

4. Назовите лингвистические термины, употребляющиеся в тексте, и объясните их
значение.

5. Выберите из текста слова с различной стилистической окраской и определите их
стилистическую принадлежность.

Вопросы и задания к разделу 8

1. Какой существенный аспект изучения лексики русского литератур-
ного языка рассматривается в статье Л. В. Щербы? На какие качества слова
обращает внимание ученый?

2. Как соотносятся термины «прагматический компонент значения»,
«коннотация», «стилистическая окраска», «экспрессивность», «эмоцио-
нальность», «оценочность», которые используются в современной линг-
вистике при характеристике употребления слова? (При ответе на этот
вопрос используйте работы Ю. Д. Апресяна — тексты 8 и 9).

3. Какие основные параметры употребления слова указываются при
стилистической характеристике лексики? Как эта характеристика соотно-
сится с лексикографической практикой? (Ознакомьтесь с текстом 45,
чтобы ответить на последний вопрос).

4. В значении каких слов можно выделить прагматический компонент:
аферист, базар, безалаберный, воздвигнуть, гордость, гордыня, гордец,
дуреха, мариновать, невозможный, неодолимый, неотвязный, петушиться,
туманный. Охарактеризуйте этот компонент, указав способ его выраже-
ния в языке.

5. Что изменилось в употреблении слов: астрология, знахарь; бизнес,
капитализм; брат, оппозиция? Для ответа используйте «Толковый словарь
русского языка конца XX в. Языковые изменения» (СПб., 1998); «Толковый
словарь русского языка. Языковые изменения конца XX в.» (СПб., 2001).

6. Выделите в тексте стилистически маркированную лексику и охарак-
теризуйте ее.

Низенький, совершенно квадратный человек, бритый до синевы, в роговых очках,
в новенькой шляпе, не измятой и без подтеков на ленте, в сиреневом пальто и лайко-
вых рыжих перчатках, стоял у прилавка и что-то повелительно мычал. Продавец в чи-
стом белом халате и синей шапочке обслуживал сиреневого клиента. Острейшим но-
жом, очень похожим на нож, украденный Левием Матвеем, он снимал с жирной
плачущей розовой лососины ее похожую на змеиную с серебристым отливом шкуру.

— И это отделение великолепно, — торжественно признал Коровьев, — и ино-
странец симпатичный, — он благожелательно указал пальцем на сиреневую спину.

— Нет, Фагот, нет, — задумчиво ответил Бегемот, — ты, дружочек, ошибаешься.
В лице сиреневого джентльмена чего-то не хватает, по-моему.

Сиреневая спина вздрогнула, но, вероятно, случайно, ибо не мог же иностранец
понять то, что говорили по-русски Коровьев и его спутник. <.. .>

— Жарко сегодня, — обратился Коровьев к молоденькой, краснощекой продавщи-
це и не получил от нее никакого ответа на это. — Почем мандарины? — осведомился
тогда у нее Коровьев.

— Тридцать копеек кило, — ответила продавщица.

— Все кусается, — вздохнув, заметил Коровьев, — эх, эх... — он немного еще
подумал и пригласил своего спутника: — Кушай, Бегемот.

Толстяк взял свой примус под мышку, овладел верхним мандарином в пирамиде и,
тут же со шкурой сожравши его, принялся за второй.

Продавщицу обуял смертельный ужас.

— Вы с ума сошли! — вскричала она, теряя свой румянец,—чек подавайте! Чек! —
и она уронила конфетные щипцы.

— Душенька, милочка, красавица, — засипел Коровьев, переваливаясь через при-
лавок и подмигивая продавщице, — не при валюте мы сегодня... ну что ты подела-
ешь! Но, клянусь вам, в следующий же раз, и уж никак не позже понедельника, отда-
дим все чистоганом. Мы здесь недалеко, на Садовой, где пожар.

(М. Булгаков. Мастер и Маргарита)
РАЗДЕЛ 9

ЛЕКСИКА РУССКОГО ЯЗЫКА
СТОЧКИ ЗРЕНИЯ СОЦИАЛЬНОЙ
СФЕРЫ УПОТРЕБЛЕНИЯ

Предтекстовые задания

1. Продолжите ряд определений к существительному строй', звуковой строй, ...

2. Покажите управление следующих глаголов: впитывать, предшествовать, со-
мневаться.

3. Подберите нейтральные по стилистической окраске синонимы к словам: хворать,
шибко, сперва.

4. В каких ситуациях можно употребить следующие фразеологизмы: кишка тонка,
лезть в бутылку?

ТЕКСТ 24

В. Д. Бондалетов
СОЦИАЛЬНАЯ ЛИНГВИСТИКА
(М., 1987)

ФОРМЫ СУЩЕСТВОВАНИЯ ЯЗЫКА

Общие принципы выделения форм существования языка

Форма существования языка — это одна из конкретных форм его струк-
турной организации и функционирования в человеческом коллективе.

Форм проявления языком своего социального назначения — быть
средством общения — в языках мира много. Множество форм существо-
вания языка обусловлено разнообразием исторических, социальных, куль-
турных и других жизненных условий и потребностей социумов, непо-
вторимостью конкретных обстоятельств, в которых складывается,
развивается и функционирует тот или иной язык, удовлетворяя комму-
никативные запросы общества в целом и его отдельных социальных,
сословных, профессиональных, возрастных, половых групп. <...>

Сходство функционально-типологических черт многих языков позво-
ляет выделить главнейшие формы существования языка. <...>

223
Что же такое «форма существования языка»? В. А. Аврорин предло-
жил следующее определение этого понятия социолингвистики: «Это са-
мостоятельные языковые структуры, естественно объединяющиеся в груп-
пы с различной иерархией по признаку общности исходного материала
и потому в принципе доступные пониманию в пределах одного народа,
но различающиеся по уровню совершенства, универсальности и по пре-
имущественным сферам использования».

В этом определении обращено внимание на четыре признака, свойствен-
ных форме существования языка: 1) материальная общность «исходного
материала», т. е. звукового строя, грамматического строя (морфологии,
синтаксиса) и значительной доли словаря, чтобы быть понятным «в пре-
делах одного народа»;

2) определенная системность и самостоятельность структуры каждой
из форм существования или каждой группы <...> форм существования
(например, всех территориальных диалектов); 3) несовпадения, даже прин-
ципиальное разделение сфер их использования; 4) различие в уровне со-
вершенства, в коммуникативных возможностях, вызванное преимуще-
ственным использованием их в разных по сложности сферах общения. <...>

К основным формам существования языка относим: 1) литератур-
ный язык; 2) народно-разговорный язык; 3) койне (наддиалектное об-
разование, интердиалект); 4) просторечие; 5) язык-пиджин; 6) креоль-
ский язык; 7)территориальные диалекты; 8) некоторые типы
социальных диалектов. <...>

«Формы существования одного языка, — справедливо подчеркивает
В. А. Аврорин, — иерархически связаны между собой или как целое и
его часть, или как универсальное и ситуативное, или как более совер-
шенное и менее совершенное». <...> Если признавать разный уровень
(более высокий, промежуточный и предельно низкий) организации язы-
ковой структуры различных форм существования языка, то придется при-
знать <...> и <...> взаимную зависимость структуры и функции. Более
совершенная и богатая структура литературного языка, естественно, будет
способна выполнять больший объем функций.

Литературный язык

В статье, написанной для популярного издания, акад. В. В. Виногра-
дов, один из авторитетнейших специалистов по литературному языку,
вынужден был признать: «Трудно указать другое языковое явление, кото-
рое понималось бы столь различно, как литературный язык». Различное
понимание литературного языка обусловлено исключительным разнооб-
разием его конкретных национальных форм в синхронном плане и еще
большим разнообразием исторических форм литературного языка.
Ф. П. Филин, обобщая опыт советских лингвистов в изучении литера-
турных языков, преимущественно национального периода, назвал семь
признаков, сочетание которых дает определение литературного языка,
приложимое к современному русскому, польскому, английскому, немецко-
му, французскому, испанскому и многим другим национальным языкам.
Эти признаки следующие:

1) обработанность; 2) нормированность; 3) стабильность; 4) обязатель-
ность для всех членов общества, владеющих им, ведущая роль в систе-
ме разновидностей национального языка; 5) стилистическая дифферен-
цированность; 6) универсальность, т. е. обслуживание всех сфер общения
(производства, общественно-политической и культурной жизни, науки,
быта ит. п.); 7) наличие устной и письменной разновидности. <...>
Полную социолингвистическую характеристику литературного языка дал
В. В. Виноградов: «Литературный язык — общий язык письменности того
или иного народа, а иногда и нескольких народов — язык официально-
деловых документов, школьного обучения, письменно-бытового обще-
ния, науки, публицистики, художественной литературы, всех проявлений
культуры, выражающейся в словесной форме, чаще письменной, но иног-
да и устной. Вот почему различаются письменно-книжная и устно-раз-
говорная формы литературного языка, возникновение, соотношение
и взаимодействие которых подчинены определенным историческим за-
кономерностям».

Итак, литературный язык — это главная форма существования
национального языка, а также языка народности, обслуживающая самые
разнообразные сферы жизни общества, превосходящая все другие разно-
видности богатством, полифункциональностью, обработанностью и стро-
гостью норм.

Народно-разговорный язык

Народно-разговорную форму существования языка нередко называют
обиходно-разговорной. Это второе название указывает на преимуществен-
ную сферу ее использования — каждодневная жизнь, быт, речевой оби-
ход. В принципе народно-разговорная форма противопоставлена, с одной
стороны, литературной форме, а с другой, — всем иным формам суще-
ствования языка, в частности, диалектной.

В. А. Аврорин, выделив эту форму существования языка в качестве
самостоятельной, показал зыбкость, неопределенность ее границ: «Под
народно-разговорной, или обиходно-разговорной, формой понимается
любая альтернатива литературной форме, кроме разве что тайных языков
как средства ситуативного общения». Принимая во внимание такой пара-
метр, как степень распространенности, разговорную речь (разговорный
язык) подразделяют на: а) общенародно-разговорную и б) локализованно-
разговорную, или диалектную.

Несмотря на то, что в разговорную речь, если иметь в виду структур-
ный ее тип, а именно: диалогичность, спонтанность проявления, можно
включать и территориальные диалекты, в социолингвистическом плане
диалекты следует вынести за пределы народно-разговорной формы и счи-
тать особой, самостоятельной формой существования языка.

Не вполне ясно отношение народно-разговорного языка к так называ-
емой «разговорной речи» (РР), выделяемой в самостоятельную систему
(в частности, в коллективной монографии «Разговорная речь»
под ред. Е. А. Земской) и противопоставляемой кодифицированной разно-
видности литературного языка — «кодифицированному литературному
языку» (КЛЯ). <...> По-видимому, отождествлять народно-разговорную и
разговорную речь (РР) носителей литературного языка нельзя. Вместе с
тем нет достаточных оснований для резкого их противопоставления.

Койне

Койне — греческое слово (koine, от koinos — общий), служившее на-
званием общей для носителей разных диалектов древнегреческой речи,
сложившейся на территории Аттики с центром в Афинах (примерно
в IV в. до н. э.). В настоящее время это слово — широко распространен-
ный в лингвистике термин, обозначающий обобщенный тип устной
речи— одну из форм существования языка. <...> В качестве рабочего
определения воспользуемся характеристикой койне, предложенной
В. А. Аврориным: «Койне можно определить как средство междиалект-
ного, а иногда и межнационального общения, возникающее первоначаль-
но в торговых, военных или культурных целях на базе одного из группы
близких диалектов, постепенно впитывающее в себя также и некоторые
специфические особенности других диалектов (иногда языков)». <...>

Социальной предпосылкой появления междиалектного средства общения
служит смешанный состав населения, проживающего в городе или в том или
ином регионе страны. Различают койне городские и областные
(сельские). <.. .> Городские койне благодаря влиянию городов на экономи-
ческую, культурную и языковую жизнь прилегающих и более отдаленных
территорий превращались в региональные койне.

Исторически койне может предшествовать возникновению письменного
языка. Нередко оно становится базой литературного языка. Лондонское кой-
не послужило базой английского литературного языка, пекинское — основой
китайского литературного языка, койне города Эдо — основой японского лите-
ратурного языка. <.. > Таким образом, роль городских койне как формы суще-
ствования языка и основы литературного языка исключительно велика. <...>
Просторечие

Просторечие — компонент языка, противопоставленный, с одной
стороны, литературной разговорной речи, с другой, — территориальным
диалектам. <...> «Три сферы современной устной речи — диалект, про-
сторечие, литературная разговорная речь — различны между собой преж-
де всего по составу носителей» (Городское просторечие: Проблемы изу-
чения. М., 1984).

Подобно другим языковым явлениям, просторечие — категория исто-
рическая. Оно неодинаково в разные периоды своего развития как в струк-
турно-лингвистическом, так и в функциональном плане. Не остается по-
стоянным и социальный состав его носителей.

Просторечие обычно не называют в числе форм существования языка,
хотя в реальности его присутствия в языке сомневаться не приходится. <...>

Не признают просторечия особой формой существования языка, по всей
вероятности, потому, что современное просторечие не представляет со-
бой единой системы. <...>

Термин просторечие многозначен даже применительно к объек-
там современного синхронного уровня. Им обозначаются:

1) «общенародные (не диалектные) средства речи, оставшиеся вне
литературного языка» (это внелитературное просторечие),
2) «сниженные, грубоватые элементы в составе самого литературного язы-
ка» (литературное просторечие). Для наших целей интерес
представляет внелитературное просторечие. Именно ему посвящен сбор-
ник «Городское просторечие» (М., 1984), где «просторечие понимается как
не имеющая системного характера совокупность особенностей речи лиц,
не вполне владеющих нормами литературного языка».

Признаками просторечия (точнее, современного русского городского
просторечия) признаются: 1) ненормированность речи; 2) стилистическая
недифференцированность; 3) факультативность употребления, «необяза-
тельность для членов данного социума»; 4) бесписьменность; 5) функци-
ональная «монотонность» единиц, распространенность полных синонимов
(дублетов). <...>

В XIX в. русское просторечие было языком городских масс, находив-
шихся во взаимодействии с крестьянским языком, в наше время это язык
необразованных слоев города, а значит, — прежде всего язык
старшего поколения. На наших глазах формируется новое про-
сторечие под воздействием в основном городских социальных диалектов.

Просторечие имеет отличия от литературного нормированного языка
на всех уровнях. Приведем примеры *.

* Языковые примеры приводятся выборочно [прим. сост.]
Лексика и фразеология: хворать, хворый, шибко ‘очень’,
акурат ‘точно’, сперва ‘сначала’, слова-обращения: мамаша, папаша,
батя; уважать ‘любить’ (я уважаю борщ), благим матом (орет), кишка
тонка, лезть в бутылку, на фиг, ни бельмеса (не знает) и др.

Морфология: волдсья, -ев, шофера, токаря, братья, разбв, красйв-
ше, шйрше; ихний дом, в каким доме, мавд, твавб (вм. моего, твоего);
пекеш, хотйт (вм. хочет); хдчим (вм. хотим); покласть, лбжить, несть,
везть, привезть; полбжь, ляжь, не боись (вм. не бойся); раздевши, разув-
ши, обумши, откудова, опосля и др.

Фонетика: произношение [з ’д ’ес], ко[т ’л ’]ета, [з 'д ']адей (с дя-
дей), [д’в']ерь, [т’в']ердый; [в 'м’]есте, грыбы, прынцесса, очен; вставка
согласных между гласными в иноязычных словах: ради ’ва, какава; по-
становка ударения на другом слоге по сравнению с литературной нор-
мой: инструмент, километр, портфель, шофер, загнала, звонишь, позвоним,
предложил, понял (а, и), начал (начала, начали), свекла, средства и др.

Итак, просторечие как форма существования языка, контрастирующая
и тем самым оттеняющая нормы литературного языка, — один из суще-
ственных компонентов языка национального этапа его развития.

Социальные диалекты

В научной и учебной литературе термин «социальные диалекты» (со-
циодиалекты) употребляют то в очень широком, то в очень узком смысле.
При широком понимании содержания термина в категорию социальных
диалектов включают все или почти все социально обусловленные разно-
видности языка, независимо от их структурно-языковых и функциональ-
ных особенностей. <...>

Предельно узкое наполнение термина «социальные диалекты» видим
в учебном пособии Ю. С. Степанова «Основы общего языкознания»:
«К местным крестьянским диалектам, — пишет автор, — близки соци-
альные диалекты одного языка... иначе их называют «условными языка-
ми» (далее приводится характеристика арго бродячих торговцев и ремес-
ленников). <...>

Общей чертой всех языковых образований, включаемых в катего-
рию социальных диалектов, является ограниченность их социальной
основы: они выступают средством общения, причем, как правило, до-
полнительным, отдельных социально-сословных, производственно-про-
фессиональных, групповых и возрастных коллективов, а не всего на-
рода (как литературный язык) и не всего населения региона (как
территориальные диалекты). <...>

Назначение социальных диалектов — служить средством связи для лиц,
входящих в определенную социальную или профессиональную группи-
228
ровку, объединять членов в одну корпорацию, имеющую свои интересы —
профессиональные, социально-сословные, возрастные, культурно-эстети-
ческие и т. п. Возникая в ответ на различные профессиональные и груп-
повые потребности отдельных коллективов, социальные диалекты в рече-
вой практике говорящих всегда сосуществуют с другими формами
существования языка, которые всегда выступают как первичные, опорные,
основные (литературный язык, территориальные диалекты, городское
койне, просторечие), а социальные диалекты — как дополнение к ним
(иногда профессионально необходимое, а иногда и явно факультативное,
например, жаргон).

К социальным диалектам относим: 1) собственно профессиональные
«языки» (точнее — лексические системы), например, рыболовов, охотни-
ков, гончаров, деревообделочников, шерстобитов, сапожников, а также
других промыслов и занятий;

2) групповые, или корпоративные, жаргоны, например, учащихся, сту-
дентов, спортсменов, солдат и других, главным образом молодежных,
коллективов;

3) условные языки (арго) ремесленников-отходников, торговцев и близ-
ких к ним социальных групп;

4) жаргон (арго) деклассированных. <...>

1 .Профессиональные «языки» — это дополнительные
к основной форме существования языка (литературному языку, терри-
ториальному диалекту) лексические системы, свойственные предста-
вителям определенного занятия, промысла, а также профессии или
отрасли производства: кок ‘повар’ в речи моряков, на-гора — у шахте-
ров, правило ‘хвост лисицы’ — у охотников, полено ‘хвост волка’ —
у охотников, матка, трутень, рабочая пчела — у пчеловодов. Насчи-
тывают десятки тысяч профессий, и у каждой свой «язык», точнее, лек-
сическая система. <...>

Профессиональные «языки», разумеется, не являются языками в пол-
ном смысле этого слова. Их собственно языковая часть ограничивается
специализированной лексикой, частично словообразованием и не распро-
страняется на звуковой и грамматический строй. <...>

2 . Групповые жаргоны в отличие от про [ <ссиональных
социолектов порождены не потребностью в названии новых, сверх
обычных, «общенародных», профессиональных понятий, а стремлени-
ем дать общеизвестным понятиям свое обозначение, отличающееся
новизной и экспрессией. Лексика жаргона — это параллельный ряд слов
и выражений, синонимичных первичному, нежаргонному ряду. <...>
Здесь мы имеем дело с синонимами не понятийными, а почти исклю-
чительно экспрессивно-оценочными, чаще всего стилистически снижен-
ными. Например, ‘голова’ — в жаргоне: котёл, котелок, черепок, кор-
зина, тыква, арбуз, кастрюля, коробочка и др.; ‘отлично, прекрасно’ —
законно, шикарно, шик-модерн, клево, кайф, лафа и др.

Жаргон порождается социально-психологической общностью его но-
сителей — обычно молодых людей, которым свойственны «эмоциональ-
ная избыточность», максимализм, свое представление о жизненных цен-
ностях, норме поведения, свой особый стиль и манеры (внешний вид,
одежда, жесты), чувство солидарности и «группового духа». Жаргон —
и символ принадлежности к данной социальной группе, и показатель ее
своеобразного языкового существования, и лингвистическое проявление
ее субкультуры. Как разновидность формы существования языка жаргон
всегда вторичен, его использование факультативно.

3 .Условные языки (арго) — лексические системы, предназна-
ченные для выполнения преимущественно конспиративной функции.
Потребность в пользовании тайным, непонятным для непосвященных
языком <...> возникает у социальных групп, стремящихся сознательно
изолировать себя от «других», от основной части общества. <...> Цели
засекречивания содержания речи могут быть самыми разными — и сохра-
нение «тайн» своего ремесла, и защита в условиях бродячей жизни, и сво-
бодная беседа о своих делах в присутствии хозяина дома, и желание по-
казать свое языковое превосходство перед незнающими их «языка»,
и соображения эвфемистического порядка. <...>

4 . Жаргон деклассированных — это совокупность слов
и фразеологических оборотов, служащих для группового общения дек-
лассированных элементов. Нередко основной функцией воровского
жаргона (арго) считают конспиративную. <...> Но это не единствен-
ная его функция. Жаргон служит и своеобразным паролем, средством
опознания «своего» человека в отличие от остальных («врагов», жертв).
Наличие в составе словаря арго до 70% экспрессивно-эмоциональных
слов наводит на мысль о том, что одной из его функций, причем не
второстепенной, а основной, является экспрессивно-выразительная.
Стилистически сниженная, грубая, вульгарная речь деклассированных,
изобилующая словами и выражениями с резко отрицательными кон-
нотациями, <...> отражает мораль деклассированного, его презрение
к обществу, к труду, к людям труда, к женщине, к общепринятым нор-
мам поведения (например: балда — ‘ночной сторож’, укроп, лапоть —
‘крестьянин’, лягавый — ‘предатель’ и т. п.).

Послетекстовые задания

1. Образуйте литературную форму: а) множественного числа существительных
волос, шофёр, токарь, брат; б) сравнительной степени прилагательных красивый, ши-
рокий; в) 3-го лица глаголов печь, хотеть; г) повелительного наклонения от глаголов
положить, лечь, бояться; д) деепричастия от глаголов разуться, раздеться, обуться.
2. Приведите видовые пары с глаголами класть, привозить.

3. Раскройте содержание терминов: эвфемизм, территориальный диалект, соци-
альный диалект, жаргон, арго.

4. Чем занимаются представители следующих профессий: рыболов, охотник, гон-
чар, шерстобит, сапожник? Сделайте морфемный анализ приведенных существитель-
ных, называющих людей по роду их деятельности.

Т Е КС 125

Л. П. Крысин
СОЦИОЛИНГВИСТИЧЕСКИЕ АСПЕКТЫ ИЗУЧЕНИЯ
СОВРЕМЕННОГО РУССКОГО ЯЗЫКА

(М., 1989)

3. ТЕРРИТОРИАЛЬНЫЕ ДИАЛЕКТЫ

<...> Территориальный, или местный, диалект по своему названию
свидетельствует скорее о географическом, нежели о социальном членении
языка. Однако территориальная локализованность — лишь одна из харак-
терных черт этой подсистемы национального языка: одновременно это
и социальная языковая разновидность, поскольку местным диалектом вла-
деет круг лиц, достаточно определенных в социальном отношении: в со-
временных условиях это крестьяне старшего поколения. <...>

Исследователи современных русских говоров единодушно призна-
ют, что более или менее чистый диалект сохраняется у сельских жите-
лей старшего поколения, в основном у женщин, не связанных с совре-
менными, в значительной степени индустриализованными, формами
ведения хозяйства. Остальные слои и группы сельского населения в той
или иной степени подвержены влиянию других языковых подсистем,
прежде всего литературного языка, а также просторечия и профессио-
нальных жаргонов. <...>

Узкий (и все более суживающийся) состав носителей диалекта сказы-
вается и на характере его функционирования. Обычно говорят, что сфера
употребления диалекта — устные формы общения. Однако для современ-
ного состояния диалектных систем такое указание недостаточно. Функ-
ции более или менее чистого диалекта постоянно уменьшаются, и сейчас
наиболее типичными сферами его использования являются семья и раз-
ного рода ситуации неофициального, непринужденного общения односель-
чан друг с другом. Такие же формы устной коммуникации, как, например,
выступление на колхозном собрании, обсуждение производственных во-
просов, речевые контакты с посторонними (например, с приезжими) и т. п.,
обслуживаются смешанными типами речи, в которых диалект осложнен
разного рода иносистемными элементами — словами и синтаксическими
конструкциями литературного языка, городского просторечия (так назы-
ваемая «полудиалектная речь». <...>).

Это означает, что речь жителей современной деревни, во-первых, рас-
слоена социально, и во-вторых, имеет ситуативную обусловленность: ина-
че говоря, она отличается свойствами, которые традиционно считаются спе-
цифическими для литературного языка. Социальная и ситуативная
неоднородность современного диалекта — следствие происходящих в нем
изменений, совершающихся под мощным влиянием литературного языка,
а также следствие значительных социально-экономических преобразований
в деревне, ведущих к переустройству хозяйства, быта, изменению социаль-
ного состава деревни (агрономы, зоотехники, врачи, учителя, клубные ра-
ботники играют роль проводников литературной речи), к усложнению ком-
муникативных связей современного сельского жителя. <...>

Еще одной, существенной в социолингвистическом отношении особен-
ностью современного функционирования диалектов является определенная
специфика языкового сознания их носителей: отношение к диалекту как един-
ственному и естественному средству общения замещается у большинства го-
ворящих на диалекте отчетливо выраженной ориентацией на литературный
язык, оценкой его как более престижной коммуникативной системы. <...>

Итак, состояние современных местных диалектов характеризуется
рядом особенностей, присущих как самой диалектной системе, ее соци-
альной базе, ее функционированию, так и языковому сознанию носителей
диалекта:

1) социальная и возрастная ограниченность круга носителей «чисто-
го» диалекта;

2) ограничение сферы использования диалекта семейными и бытовы-
ми ситуациями;

3) образование полудиалектов как результат взаимодействия и взаимо-
влияния различных говоров и связанная с этим перестройка отношений
между элементами диалектных систем;

4) социальное и ситуативно-стилистическое варьирование диалектных
средств;

5) негативная оценка носителями диалекта их собственной речи и со-
знательная ориентация на литературную норму.

4. ПРОСТОРЕЧИЕ

Просторечие — наиболее своеобразная подсистема русского националь-
ного языка. Если территориальные диалекты и тем более литературный
язык имеют прямые аналоги в других национальных языках, то у просто-
речия таких прямых аналогов нет. Ни французская подсистема langue
populaire, ни то, что в англоязычной лингвистической литературе называ-
ется nonstandard или illeterate speech (не говоря уже о таких понятиях, как
сленг), не являются подобием русского просторечия, отличаясь от послед-
него как в отношении социальной базы, так и в отношении структурных
и функциональных свойств. <...>

«Проблема просторечия до сего времени остается малоисследован-
ной», — пишет Д. Н. Шмелев в предисловии к сборнику «Городское про-
сторечие». Д. Н. Шмелев указывает на нечеткость понятия «просторечие»,
на многозначность самого этого термина: «...с одной стороны, просторе-
чием называют совокупность стилистических средств сниженной экспрес-
сии, с другой — имманентно нейтральные с точки зрения стилистики и
не закрепленные территориально особенности речи лиц, не владеющих
в необходимой мере нормами литературного языка. <...>».

В цитируемом сборнике просторечие понимается как «ненормирован-
ная, социально ограниченная речь горожан, находящаяся за пределами
литературного языка».

В этом определении, которое, по-видимому, не претендует на стро-
гость, не очерчен круг носителей просторечия (заметим, что литератур-
но не нормированной может быть и речь тех горожан, которые пользу-
ются социальными жаргонами). Кроме того, бросается в глаза
«дифференциальность» указанного определения: просторечие описыва-
ется в сравнении с литературным языком, в противопоставлении
последнему, его же собственные структурные и функциональные свой-
ства в определении не фигурируют.

Между тем вопрос о носителях современного просторечия едва ли не
самый сложный в общей проблеме изучения городской речи. Выявление
специфических свойств этой подсистемы современного русского языка мо-
жет осуществляться как в сопоставлении ее с другими подсистемами, в час-
тности с литературным языком, так и без подобного сопоставления, «изнут-
ри» (что, кстати говоря, и сделано в ряде статей названного сборника).

Традиционно под просторечием как социально обусловленной подсис-
темой национального языка понимают «речь определенных социальных
кругов носителей языка», речь «простых людей», не владеющих нормами
литературного языка: «...носители городского просторечия — это горожа-
не по рождению или лица, долго живущие в городе, но не владеющие со-
всем или не овладевшие полностью литературными языковыми нормами».

Просторечие реализуется исключительно в устной форме; при этом,
естественно, оно может получать отражение в художественной литерату-
ре и в частной переписке лиц — носителей просторечия. Наиболее типич-
ные места <...> реализации просторечия: семья (общение внутри семьи
и с родственниками), очередь, «посиделки» во дворе коммунальных до-
мов, суд (свидетельские показания, прием у судьи), кабинет врача (рас-
сказ пациента о болезни) и немногие другие. В целом сфера функциони-
рования просторечия весьма узка и вполне сопоставима с функциональ-
ными сферами местных говоров.

Отмечая наддиалектность и территориальную неприкрепленность как
важнейшие отличительные признаки просторечия, исследователи указы-
вают на большую неоднородность просторечия и по составу носителей,
и в собственно лингвистическом отношении <.. .> — имеются в виду сле-
дующие факторы: место рождения и место, где прошло детство, уровень
образования, профессия, образ жизни, регулярность общения с носителя-
ми литературного языка и др. <...>

Указывая на такие черты просторечия, как его анормативность, не-
престижность, стихийность его функционирования (в отличие от таких
кодифицированных сфер, как литературный язык), «монолингвизм» но-
сителей просторечия, их неспособность варьировать свою речь в зави-
симости от характера ситуации, цели и адресата, исследователи особое
внимание обращают на собственно лингвистическую «разношерстность»
этой подсистемы русского языка: в ней сосуществуют элементы, пришед-
шие из территориальных диалектов, профессиональных и групповых
жаргонов, заимствования из литературного языка и многое другое. При
этом все эти разнородные элементы функционально не разграничены.

Еще одной — и при этом немаловажной — осью неоднородности про-
сторечия является его временная гетерогенность: в нем достаточно от-
четливо выделяются два пласта — пласт старых, традиционных средств
и пласт сравнительно новых коммуникативных средств.

Например, в области просторечной лексики, с одной стороны, обраща-
ют на себя внимание единицы типа пущай, страмить, ндравшпъся, ейный,
скидавать и под., обнаруживающие близость с соответствующими диалект-
ными фактами, а с другой — слова и обороты типа поправиться (= ‘приба-
вить в весе’), оформить брак, организовать закуску, деловой (Ишь ты,
деловая какая1. Сама прошла бы [в троллейбусе]), будь здоров (Девка тоже
будь здоров), костыли в значении ‘ноги’ и т. п. , явно не диалектного про-
исхождения. В связи с такого рода различиями делаются попытки «выде-
лить среди носителей просторечия две возрастные группы, различающиеся
по употреблению» тех или иных средств: до 60 лет и после. <...>

Таким образом, выделяются два круга носителей современного про-
сторечия: горожане старшего возраста, не имеющие образования (или
имеющие начальное образование), речь которых обнаруживает явные связи
с диалектом и полудиалектом (далее мы будем обозначать эту разновид-
ность как просторечие-1)и горожане среднего и молодого возра-
ста, имеющие незаконченное среднее образование, не владеющие норма-
ми литературного языка; их речь лишена диалектной окраски
и в значительной степени жаргонизирована (просторечие -2).
Возрастная диференциация носителей просторечия дополняется раз-
личиями по полу: владеющие просторечием-1 — это преимущественно
пожилые ж е н щ и н ы, а среди пользующихся просторечием-2 значитель-
ный (если не преобладающий) процент составляют мужчины.

Опираясь на опубликованные работы, описывающие современное русское
просторечие, и на собственные наблюдения, укажем наиболее характерные
языковые признаки каждой из этих двух разновидностей просторечия.

Просторечие-1 отличается специфическими чертами на всех уровнях —
фонетики, морфологии, лексики, синтаксиса, а носители просторечия-1
характеризуются, кроме того, некоторыми паралингвистическими особен-
ностями: в их речевом поведении оберучная жестикуляция, в среднем
большая, чем у носителей литературного языка, громкость речи и др.

Заслуживают изучения также особенности речевого этикета, свойствен-
ные носителям просторечия-1. Ср. , например, отвергаемое культурной
средой использование местоимений 3 л. ед. ч. по отношению к человеку,
участвующему в речевом акте и присутствующему при нем, употребление
апеллятивов типа уважаемый, без добавления определяемого существи-
тельного (Уважаемый, как пройти к ГУМу?), эй и др. <...>

В области лексики и лексической семантики
характерным для просторечия является наличие довольно значительного
числа слов, преимущественно для обозначения обиходно-бытовых реалий
и действий, отсутствующих в литературном языке. Исследователи отно-
сят сюда слова типа серчать, пущай, черед ‘очередь’, акурат ‘точно’,
шибко, намедни, шитво, харчи, давеча и под., многие из которых истори-
чески являются диалектизмами. С другой стороны, в просторечии-1 от-
сутствуют многие разряды отвлеченной лексики, описывающей абстрак-
тные понятия и отношения. Помимо этого, достаточно очевидного,
внешнего своеобразия просторечие-1 отличается рядом специфических
признаков в использовании лексики. Например:

— иное, чем в литературном языке, осмысление слова: гулять в значе-
ниях ‘праздновать’ и ‘иметь интимные отношения’ (Она два месяца с ним
гуляла), уважать в значении ‘любить’ (о пище: Я огурцы не уважаю),
завесить в значении ‘взвесить’, признать в значении ‘узнать’ (А я тебя
ине признала, думала, кто чужой), цвет в значении ‘цветок’, разнос в
значении ‘поднос’, обставиться ‘обзавестись мебелью’, чумовой в функ-
ции бранного эпитета — ‘сумасшедший, взбалмошный и т. п.’ (Вот чумо-
вой! Куда побёг-то?) <...>

— размытость значения слова: атом (Они без конца с этим атомом
носятся — могут иметься в виду и исследования в области атомной энер-
гии, и испытания атомного оружия, и угроза атомной войны и т. п.), космос
(Ни зимы, ни лета путного теперь нет — а все космос! — имеются в виду
космические исследования, запуски спутников и т. п.); слово лимит приме-
няется как в значении ‘ограничение’ (но с узкой лексической сочетаемос-
тью: получил комнату по лимиту, жилплощадь из лимита и т. п.), так и для
обозначения лица: В соседней квартире лимит живет; У лимитов еще один
ребенок родился, — из принятых в современной канцелярско-деловой речи
оборотов прописать (в Москве) на площади, предоставляемой по лимиту,
выделить жилплощадь из лимита и т. п.; ср также новообразование лимит-
чик ‘лицо, приехавшее на работу в Москву из других районов страны и име-
ющее право на получение жилплощади из резерва, оставляемого для пред-
ставителей дефицитных профессий’. <...>

— семантическая ущербность слова: отсутствие у него многих значе-
ний, присущих этому слову в литературном языке; так, слово мотив, при
сохранении значения ‘мелодия’, не употребляется в смысле ‘причина,
повод чего-либо’ (побудительные мотивы), партия не имеет значений
‘одна игра (в шахматы и проч.)’, ‘определенное количество товара’; у слова
дисциплина отсутствует значение ‘учебный предмет’ и т. п.

Частным случаем семантических сдвигов в слове является специфи-
ческое употребление его вследствие чрезвычайно характерной для про-
сторечия-1 тенденции к гиперкоррекции: ср. отдыхать в значении
‘спать’, кушать в значении ‘есть’, супруга по отношению к жене говоря-
щего и т. п. , а также более старое, но имеющее рецидивы и в современ-
ном просторечии употребление местоимения они и соответствующих гла-
гольных форм множественного числа применительно к одному лицу,
которое говорящий воспринимает как представителя иного, более высо-
кого социального статуса: — Где врач'’ — Они обедать ушедши; — Я вот
за ними стою, который в шляпе. <...>

Механизм переключения на такого рода манеру речи может быть объяс-
нен следующим образом. Так же как и большинство людей, носители
просторечия чувствительны к изменению ситуативных условий общения,
в частности к смене непринужденной обстановки, бытовой тональности
на официальную. Однако, не владея литературным языком, они не могут
переключаться на иные средства выражения, более подходящие к изме-
нившимся условиям речи (ср. высказанное выше замечание о монолинг-
визме носителей просторечия: они не владеют никакой другой коммуни-
кативной системой, кроме просторечия, а последнее функционально не
дифференцировано, аморфно). Поэтому они прибегают к тем средствам,
которые представляются им более культурными, правильными;
культура же и правильность языка воплощаются для них чаще всего
в книжном, письменном облике слова. <...>

Таков далеко не полный перечень наиболее характерных черт просто-
речия- 1. Он достаточно ясно указывает на значительную диалектную окра-
шенность этой разновидности русского национального языка: хотя само
по себе просторечие-1 наддиалектно и внетерриториально, хотя оно яв-
236
лется речью известной части городского населения, в нем обнару-
живаются явные следы влияния диалектов (особенно в области фонетики
и морфологии, отчасти лексики и синтаксиса).

Та разновидность просторечия, которую выше мы назвали просторе-
чие-2, представляет собой подсистему, менее яркую и менее определен-
ную по набору типичных для нее языковых черт.

В значительной мере это объясняется тем, что просторечие-2 как сво-
еобразная разновидность городской речи относительно молодо. При этом
оно занимает промежуточное положение не столько между литературным
языком и территориальными диалектами (это характерно для просторе-
чия-1), сколько между групповыми и профессиональными жаргонами,
с одной стороны, и литературным языком — с другой.

Занимая такое положение, просторечие-2 играет роль проводника, че-
рез который в литературную речь идут различные иносистемные элемен-
ты— профессиональные, жаргонные, арготические. Такое посредничество
вполне объяснимо — как собственно языковыми, так и социальными
причинами. В социальном отношении совокупность носителей просторе-
чия-2 чрезвычайно разнородна и текуча во времени: здесь и выходцы из
сельской местности, приехавшие в город на учебу и на работу и осевшие
в городе; и уроженцы городов, находящихся в тесном диалектном окруже-
нии; и жители крупных городов, не имеющие среднего образования и за-
нятые физическим трудом; носителей просторечия-2 немало среди пред-
ставителей таких несхожих профессий, как продавцы, грузчики, портные,
парикмахеры, официанты, железнодорожные проводники, сапожники,
уборщицы и др. <...>

В лингвистическом отношении просторечие-2 менее специфично, чем
просторечие-1, в области фонетики и морфологии: фонетические и мор-
фологические особенности имеют спорадический, случайный характер
и нередко локализованы в отдельных словах и словоформах. <...>

Для просторечия-2 характерно использование диминутивов типа огур-
чик, номерок, документики, газировочка, среди которых встречаются фор-
мы, образованные по специфической модели, не имеющей распростране-
ния в литературном языке (ср. мяско при разговорно-литературном мясцо'),
как выражение своеобразно понимаемой вежливости.

Ср. в речи медсестры при обращении к взрослому пациенту: Подборо-
дочек вот сюда поставьте, а грудочкой прижмитесь к краю стола:, в речи
официантки: Вот ваш лангетик, а водичку я сейчас принесу, в речи па-
рикмахера: Височки прямые или косые?-, покупатель — продавцу: Мне,
пожалуйста, колбаски батончик и сырку полкило, и т. п. Такие формы
обычно употребляются при обращении к собеседнику и сравнительно
редко — в речи, не имеющей индивидуального адресата (ср. рассказ, раз-
мышления вслух и т. п.).
В просторечии-2 употребительны некоторые фразеологизмы,
которые служат своеобразными «лакмусовыми бумажками», указывающи-
ми на просторечность говорящего. Это, например, выражение надо же\ —
употребляемое в функции восклицания, передающего удивление (У нас
уже вторую неделю воды нет. — Надо же\), сравнительный оборот как
этот (эта, эти), с незаполненной семантической валентностью у место-
имения: Проходите вперед! Стала, как эта (в троллейбусе); Я ему гово-
рю: выйди погуляй. Нет, сидит целый день, как этот', без разницы (Мне
это без разницы), по нахалке в значении ‘нахально’ (Приперлись по на-
халке, я их не звала — о неожиданных гостях); типа того, что: А она мне
типа того, что я, мол, и не была там никогда, и нек. др.

Наиболее характерной чертой просторечия-2 является наличие довольно
большого пласта слов и оборотов жаргонного происхождения, которые
получают все большее распространение: балдеть ‘находиться в состоя-
нии приятной расслабленности’; закладывать ‘регулярно употреблять
спиртное’; подсуетиться ‘проявить инициативу и осуществить какие-либо
оперативные действия для достижения некоей цели’; катить телегу (боч-
ку) ‘необоснованно, с точки зрения говорящего, обвинять кого-либо в чем-
либо’; будь здоров (Квартирка у него — будь здоров!), мужик в значении
‘мужчина’; доходяга ‘истощенный, измученный работой человек’; ушлый
‘хитрый, ловкий’; втихаря ‘тайно, незаметно’; наречия типа по-быстро-
му, по-глупому, по-честному и т. п.

Среди лексических средств, присущих просторечию-2, выделяются
различные формы обращения, использующие термины родства
и наименования некоторых социальных ролей: папаша, мамаша, отец,
мать, дед, дедуля, бабуля, друг, парень, мужик, шеф, начальник, хозяин,
командир, в последнее время — женщина, дама, мужчина. По мнению
исследователей и по нашим собственным наблюдениям, эти формы обра-
щения распределены по полу и возрасту говорящих; некоторые из них
ограничены профессионально.

Так, обращения папаша, мамаша, мать, отец, дед, друг, парень, му-
жик, шеф, начальник свойственны исключительно речи мужчин моло-
дого и среднего возраста; обращения дедуля, бабуля, а также апелляти-
вы женщина, дама, мужчина более характерны для речи молодых
женщин; обращения хозяин, хозяйка фигурируют в речи мужчин (моло-
дого и среднего возраста) в ситуации обслуживания того, к кому обра-
щаются, — например, в речи сантехников, слесарей, грузчиков, полоте-
ров ит. п.; апеллятив командир, в сильной степени жаргонизированный,
употребляют некоторые водители такси при обращении к пассажиру-
мужчине (—Ну, командир, куда едем?). <...>

Так как просторечие обслуживает узкобытовые сферы коммуникации,
очевидно, что с наибольшей рельефностью оно реализуется в речевых
238
актах, имеющих иллокутивную функцию порицания, обвинения, просьбы,
заверения, внушения и т. п., менее характерны для реализации просторе-
чия «нейтральные» речевые акты, не содержащие оценок говорящими
обсуждаемых фактов и событий.

Итак, современное русское просторечие неоднородно как по составу
носителей, так и по собственно лингвистическим характеристикам. Не-
смотря на постоянное сужение круга лиц, пользующихся просторечием,
последнее представлет собой одну из «действующих» подсистем совре-
менного русского языка.

5. ПРОФЕССИОНАЛЬНЫЕ ЖАРГОНЫ

По своему социальному и коммуникативному статусу профессио-
нальные жаргоны отличаются от других подсистем русского националь-
ного языка одной существенной особенностью: носители этих жарго-
нов владеют также какою-либо другой подсистемой — специальным
подъязыком, языком общелитературным, диалектом. Иначе говоря, они
диглоссны (или полиглоссны): в профессиональной среде, для
целей непринужденного профессионального общения они используют
профессиональный жаргон, для целей официального, в особенности
письменного, общения — специальный подъязык, а вне этих ситуаций,
при общении на непрофессиональные темы и вне профессиональной
среды они пользуются литературным языком, реже местным говором
или просторечием.

В этом отношении профессиональные жаргоны подобны стилям лите-
ратурного языка: их использование зависит от условий общения (ситуа-
ции, цели, темы, адресата и т. п.). Однако, в отличие от стилей, каждый
профессиональный жаргон имеет строго определенную, и притом ограни-
ченную, среду, в которой он используется и за пределами которой он не-
понятен. Профессиональный жаргон, таким образом, как бы совмещает
в себе коммуникативные признаки стиля и социальные признаки корпо-
ративного (группового) жаргона.

Выделение круга носителей того или иного профессионального жар-
гона не представляет трудности: это люди, владеющие данной професси-
ей или специальностью и занимающиеся ею в течение более или менее
длительного времени. Так, можно говорить о профессиональных жарго-
нах медиков, железнодорожников, горняков, металлургов, летчиков и др.
Следует заметить, что в современных условиях профессиональные жар-
гоны развиваются и в таких высокоинтеллектуальных областях деятель-
ности, как физика, химия, биология, космонавтика, обладающих к тому
же высоким социальным престижем. В то же время сходят на нет профес-
сиональные жаргоны, обслуживавшие в дореволюционной России такие
ремесла, как портняжное и парикмахерское дело, отходничество, книж-
ную торговлю и др.

В лингвистическом отношении современные профессиональные жар-
гоны неоднородны. В них можно выделить по крайней мере две группы
коммуникативных средств: (1) средства, совпадающие с единицами обще-
национального языка и составляющие основу лексического и граммати-
ческого строя профессиональных жаргонов; (2) арготические слова и обо-
роты, отчасти дублирующие официально принятые в соответствующем
специальном подъязыке термины, отчасти именующие то, что не имеет
официально принятого терминологического обозначения.

Соотношение этих двух компонентов в жаргонах разных профессий
неодинаково. Общая тенденция такова: чем глубже специализация в дан-
ной профессиональной области, тем больше удельный вес второго ком-
понента, и, напротив, при незначительной специализации (например,
во многих профессиях гуманитарного профиля: ср. профессии учителя-
словесника, историка, психолога и нек. др. ) ведущую роль играет пер-
вый компонент — средства общеупотребительные.

Традиционно принято считать, что специфика профессиональных жар-
гонов заключается в метафорическом переосмыслении ходовых слов и вы-
ражений, в придании им образного смысла. Действительно, метафоричес-
ки переосмысленные, ярко экспрессивные слова и фразеологизмы —
характернейшая черта профессиональных жаргонов. Ср. , например, мно-
гочисленные арготизмы наборщиков (типа бык или козел ‘пропуск несколь-
ких слов, строчек’; муха ‘неразборчивое место в оригинале’; покойник ‘два
раза набранное место’; извозчик ‘корректурное исправление, при котором
нужная буква «вытягивается» чертой на поля’ и др.; горняков (коза ‘ваго-
нетка для перевозки людей’, свадьба ‘груда перевернутых вагонов и кре-
пежных материалов’; чайник ‘пневматический насос’; баран ‘машина для
сверления шпуров’ и т. п.; летчиков (петля, бочка — фигуры высшего пи-
лотажа, брюхо ‘нижняя часть фюзеляжа’; вспухать ‘резко набирать высоту’
(о самолете); нога ‘опора шасси’; морда ‘лобовая часть самолета’ и т. п.;
медиков (острый живот, тяжелый живот, свеча ‘резкое изменение на тем-
пературной кривой’ и др.), таксистов (ехать холостяком или конем, т. е. без
пассажира, зеленка ‘зеленый огонек такси’; пиджак ‘пассажир деревенско-
го вида’; меняла ‘сменщик’ и т. п.) и представителей других профессий. <.. .>

Овладение какою-либо профессией неразрывно связано с овладени-
ем соответствующим профессиональным словарем. Некоторые профес-
сиональные выражения служат как бы символом владения каким-либо
ремеслом или профессией: употребление профессионализмов, по об-
лику совпадающих с общераспространенными словами, отличает про-
фессионала от «профана», от людей, не знакомых с данной професси-
ональной областью деятельности. Ср.: «Штукатур никогда не скажет,
240
что карниз делают— карниз только тянут или вытягивают; так же
точно плотник не строит [бревенчатый] дом, а рубит, не делает двер-
ные и оконные коробки, а вяжет их». [Д. С. Лихачев].

По такого рода особенностям словоупотребления профессионал легко
опознаёт своего, собрата по профессии, и, с другой стороны, безошибоч-
но определяет речь «чужака», не владеющего профессиональными навы-
ками использования слова. Ср. : «Гребу смело к пароходу. Вдруг оттуда
голос: — Кто едет? Ну, думаю, это береговой — флотский крикнул бы:
кто гребет?» (Б. Житков. Компас).

Одним из видов такого профессионально-группового символизма яв-
ляется использование слов, имеющих родовое значение, применительно
к видам, разновидностям данных предметов. Так, летчики называют са-
молет машиной; этим же словом пользуются водители автобусов и трол-
лейбусов {Машина идет в парк; Машина пойдет по тридцатому марш-
руту); плотники и столяры именуют инструментом не совокупность всех
применяемых ими орудий труда, а совершенно определенный топор, или
рубанок, или стамеску {Не тупи инструмент!), жалуются на отсутствие
материала, имея в виду, например, только доски, и притом определен-
ного размера.

Некоторые средства профессиональных жаргонов основаны на словес-
ной игре, шутке, каламбуре, на всякого рода обыгрывании ходовых слов
и оборотов. Так, шоферы называют сороконожкой автобус увеличенной
длины — с четырьмя осями (т. е. с восемью колесами) и четырьмя дверь-
ми для пассажиров (в просторечии такой автобус именуется кишкой, кол-
басой, двойным, длинным); <...> шахтеры в Кузбассе о гидродобыче гово-
рят хитродобыча, слесари называют дверной замок дверняжкой,
каламбурно соединяя в одном слове дверь и дворняжку, и т. п.

Характерно также стилистическое снижение в обозначении реалий,
по сравнению с книжно окрашенными официальными терминами: каст-
рюля вместо синхрофазотрон, дырка для обозначения отсутствия элект-
рона в атомной структуре — в жаргоне физиков, морда — для обозначе-
ния лобовой части самолета — в жаргоне летчиков и т. п.

Однако, хотя экспрессивные средства выражения, рождающиеся на ос-
нове метафорических переосмыслений, каламбуров и т. п., типичны для
профессиональных жаргонов, было бы неверно сводить все своеобразие
последних только к подобным словам и выражениям и, таким образом,
видеть специфику профессиональных языковых образований исключительно
в лексике и фразеологии. На самом деле эта специфика обнаруживается
и на морфологическом, и на синтаксическом уровнях: например, в виде сло-
вообразовательных моделей, не известных литературному языку (ср. : то-
щаковая моча в жаргоне медиков; бракаш ‘браконьер’ в жаргоне егерей
и охотоведов; берегаш ‘работник береговой службы’ — у моряков и т. п.),
в специфической родовой отнесенности существительных (компонента вме-
сто компонент — в речи математиков, путь как существительное женского
рода — в речевой практике железнодорожников), в иных, чем в литератур-
ном языке, показателях числа и падежа у существительных (ср. троса, пе-
ленга, сейнера и под. в жаргоне моряков), в использовании форм единствен-
ного числа существительных для обозначения совокупности предметов или
вида товаров (Имеется в продаже яйцо диетическое; Щука на червя плохо
идет; Разрешена охота на оленя), в своеобразных формах глагольного
и именного управления (ср. сопоставить что чему — в речи математиков,
вместо общепринятого сопоставить что с чем; лидировать кого — в речи
моряков), в лексической сочетаемости слов (налетать пенсию в значении
‘летая на самолете в качестве члена экипажа, достигнуть такого показателя
отработанного времени, которое необходимо для назначения пенсии’ —
в жаргоне летчиков) и т. п. <.. .>

Подобные особенности характерны не только для жаргонов старых
профессий, за много десятилетий или даже веков своего существования
обособившихся от литературного языка, но и для жаргонов профессий
относительно новых, которые, несмотря на свою молодость, успели выра-
ботать специфические способы выражения, трансформировав общеупо-
требительные модели слова и предложения.

Такова, например, профессия программиста, насчитывающая всего три
десятилетия своего существования. Ср. такие особенности профессиональ-
ного жаргона программистов: сбой (в работе ЭВМ) дает глагол сбоить
(машина сбоит), возникновение нежелательных циклов в машинной реа-
лизации программы обозначается глаголом зациклиться (машина зацик-
лилась); своеобразие в управлении: ограничение на что вместо ограниче-
ние чего (например, ограничение на число позиций), в лексической
сочетаемости (предикат истинен, стереть узел вместо менее специфи-
ческого устранить узел — имеется в виду узел синтаксического дерева, —
принимать значения на множестве характеристик и т. п.). Обращающую
на себя внимание особенность жаргона программистов составляют конст-
рукции и обороты, в которых проявляется антропоморфичный подход
к процессу машинной обработки информации и к самой электронно-вы-
сислительной машине. Ср. прежде всего термин память, имеющий ста-
тус официально принятого в специальном подъязыке программистов, а так-
же обороты типа отказ машины, машина указала на ошибку, система
переходит к рассмотрению другой альтернативы, система запоминает
эту гипотезу и в дальнейшем к ней не обращается и мн. др.

В связи с изучением профессиональных жаргонов нельзя не обратить
внимание на одно любопытное явление. Люди, не владеющие данной
конкретной профессией, но вынужденные сталкиваться с соответствую-
щей областью человеческой деятельности (в силу определенных жизнен-
242
них обстоятельств), преодолевают коммуникативные затруднения путем
использования общеупотребительной лексики применительно к специаль-
ным понятиям. Так, пациенты современных клиник, не зная медицинской
терминологии, сами придумывают названия тем или иным инструментам,
процедурам, операциям и т. п. Ср. : кишка — для обозначения гибкого
резинового зонда, просвечивание в значении ‘рентгеноскопия’, стреляли
в глаз лазером — описание лазерной коагуляции сетчатки', насечки (гла-
за) вместо кератотомия', заморозка зуба вместо анестезия и др. Кое-что
из этого околопрофессионального просторечия со временем попадает
и в язык самих медиков —хотя и не в качестве официально принятого тер-
мина, но достаточно регулярно используемого профессионализма (ср. за-
морозка, убить нерв и т. п.).

Итак, профессиональные жаргоны — одно из активно используемых
коммуникативных средств современного общества. По мере углубления
специализации науки, техники и производства происходит дальнейшая
дифференциация этих жаргонов. Вместе с тем интегративные процессы,
характерные для развития современного русского языка в целом, способ-
ствуют взаимному сближению и взаимовлиянию разных профессиональ-
ных жаргонов и выходу профессионализмов за пределы узкопрофессио-
нальной среды в просторечие и литературный язык. <...>

6. ГРУППОВЫЕ ЖАРГОНЫ

Под групповыми жаргонами здесь понимаются языковые образования,
основанные на социальном обособлении людей. Для того чтобы раз-
личить, с одной стороны, функционально активные профессиональные жар-
гоны и, с другой, функционально менее активные, а в некоторых случаях
и просто угасающие языковые образования, существование которых обуслов-
лено социальным обособлением людей, мы сознательно отказались от тер-
мина «социальные жаргоны (диалекты)», под которым обычно понимаются
и профессионально, и социально ограниченные языковые подсистемы и ко-
торый поэтому не обладает необходимой дифференцирующей силой.

Общепризнано, что коммуникативная роль групповых жаргонов в со-
временном обществе невелика, — во всяком случае, она значительно
меньше, чем коммуникативная роль литературного языка и профессиональ-
ных жаргонов. Например, достаточно хорошо развитое в дореволюцион-
ном прошлом нищенское арго в советское время сузило, а в настоящее
время полностью утратило свою социальную базу; арго беспризорников,
впитавшее в себя многие элементы блатного жаргона и бывшее довольно
активным в 20-е годы, сейчас также не имеет носителей.

В некоторых случаях, однако, надо говорить не только и, может быть,
не столько о сужении социальной базы групповых жаргонов, сколько
об изменении ее природы и характера, о новых социальных образованиях
в структуре общества, иных видах членения его на группы и т. п. В связи
с этим возникают две задачи: во-первых, характеризуя современное
состояние этих языковых подсистем, отделить функционально активные
жаргоны от функционально угасающих и от утративших свои функции;
во-вторых, выделить новые типы групповых жаргонов, не характерные для
состояния русского языка в прошлом, и соотнести их с теми социальными
общностями, которые этими жаргонами пользуются.

Если отмеченные выше арго нищих и беспризорников следует считать,
по-видимому, полностью утратившими свои функции, то этого никак нельзя
сказать о таком языковом образовании, которое в литературе принято обозна-
чать теминами «жаргон деклассированных» или «воровское арго». Надо от-
метить значительные трансформации, происшедшие в этом арго в 30-50-е го-
ды XX в.: это, во-первых, расширение и обновление его словаря и, во-вторых,
приобщение к нему помимо уголовников политических заключенных, кото-
рыми были переполнены сталинские лагеря и тюрьмы. По сути дела, из арго,
которое в дореволционное время имело довольно узкий, и притом совершен-
но определенный, круг носителей, «жаргон деклассированных» превратился
в тюремно-лагерный жаргон, получивший распространение в социально пе-
строй среде: с ними были знакомы, им активно пользовались не только «воры
в законе», «домушники», «медвежатники» и прочие представители уголовно-
го мира, но и недавние инженеры, совпартслужащие, военные, крестьяне,
артисты, врачи, поэты, журналисты, студенты, составлявшие многомиллион-
ное население лагерей.

Тюремно-лагерный жаргон нашел отражение и в литературе, особенно
в начале 60-х и во второй половине 80-х годов: см., например, многие пуб-
ликации журналов «Новый мир», «Знамя», «Дружба народов», «Октябрь»
и др., романы В. П. Гроссмана, А. Н. Рыбакова, рассказы В. Т. Шаламова,
автобиографические повести и воспоминания Е. Гинзбург, Л. Разгона, А. Жи-
гулина, поэтическое творчество В. Высоцкого, А. Галича и др. <...>

В современных условиях тюремно-лагерный жаргон находит себе но-
вую «среду обитания»: им активно пользуются такие социальные группы,
которые до недавнего времени не обращали на себя внимание исследова-
телей: члены мафий, дельцы подпольного бизнеса, проститутки, фарцов-
щики и т. п. При этом жаргон не остается статичным: его словарь обнов-
ляется, многие слова получают новое осмысление и т. д. Ср. примеры из
повести В. Кунина «Интердевочка», описывающей быт ленинградских
проституток: капуста ‘деньги’; напарить ‘обмануть’; таксярник ‘маши-
на такси’; свалить за бугор ‘уехать за границу’ и т. п.

Кроме того, через просторечие, через молодежный жаргон элементы
тюремно-лагерного «языка» проникают в устную интеллигентскую речь:
ср. слова типа туфта, доходяга, темнить и т. п. <...>
Разумеется, не следует и преувеличивать коммуникативную значимость
лагерного жаргона: при том, что в недавнем прошлом с ним были знако-
мы миллионы людей, да и сейчас пользуются им не столь уж малочислен-
ные социальные группы, он всегда был и остается функционально
вторичной коммуникативной подсистемой; кроме того, он локали-
зован во времени и в пространстве (им активно пользуются лишь в «сво-
ей» среде — заключенные, мафиози и т. п., — а вне этой среды известны
лишь некоторые его лексические элементы).

Сравнивая функционирование современных групповых жаргонов
с функциональными свойствами сходных подсистем в прошлом, надо под-
черкнуть, что говорящих на арго, в буквальном смысле выделенного
слова, сейчас, по-видимому, нет или почти нет. Есть люди и группы лю-
дей, которые при внутригрупповом общении используют элементы арго —
лексические и фразеологические. Представление же о групповом жаргоне
как о целостной системе, со своими фонетическими и морфо-
логическими (а не только лексическими) свойствами (ср. именно такое
представление об арго у Б. А. Ларина), в современной языковой
действительности не находит подтверждения.

В отличие от прошлого состояния русского языка (например, в конце
XIX — начале XX в.), когда весьма характерно было существование тай-
ных корпоративных арго — типа «языка» офеней, нищенского арго, —
в социальной структуре современного русского языка существуют такие
образования, которые определяются объединением людей «по интересам».
Таковы, например, особенности речи болельщиков, любителей собак,
коллекционеров, владельцев автомобилей и т. п., основанные на арготи-
ческом переосмыслении, метафоризации расхожих слов и выражений.
Ср., например, банка в значении ‘гол’ в жаргоне футбольных болельщи-
ков; лошадь ‘одна лошадиная сила’ (Мотор на тридцать лошадей), при-
курить ‘завести мотор своей машины от аккумулятора другого автомоби-
ля’, водило ‘шофер’ в жаргоне автолюбителей; плыть в значении ‘скользить
по скале, срываться с нее’, галоши полысели (лысые) ‘утратили насечку
на подошве, стерлись’, карман ‘небольшое углубление в скале, за которое
можно зацепиться’, и др. — в жаргоне «столбистов», любителей скалола-
зания, занимающихся этим на «Столбах» близ Красноярска, и т. п.

Представляют интерес в социолингвистическом отношении также раз-
личные «гешефтгруппы» типа браконьеров, книжных спекулянтов, клаке-
ров и др. , деятельность которых не санкционирована обществом и госу-
дарством. В их речевом обиходе также употребительны специфические
слова и обороты жаргонного характера. Ср. , например, фуфырь ‘рубль’
(Толкнул Эдика за двадцать фуфырей = ‘Продал том сочинений Эдгара
По за двадцать рублей’) — в речи книжных спекулянтов; телевизор ‘вид
рыболовной снасти с подсветкой, привлекающей рыбу’; кукла, стороже-
вая кукла ‘подмена, лицо, помимо явной выполняющее тайную функ-
цию’ — в речи браконьеров; хамить со своеобразным управлением: ха-
мить артиста в значении ‘криками и свистом, топаньем ног намеренно
мешать игре артиста на сцене’ — из жаргона клакеров и т. п.

Большая часть из отмеченных групповых жаргонов и особенностей
жаргонной речи в современной русистике не изучена. Главная причина этой
неизученности — в том, что вплоть до последнего времени такие негатив-
ные явления нашей жизни, как проституция, наркомания, коррупция, под-
польный бизнес, считались несуществующими. Практически был закрыт
для исследования и тюремно-лагерный жаргон: не случайно, что те не-
многочисленные работы, которые посвящены «жаргону деклассирован-
ных», или воровскому арго, как правило, имеют в виду прошлое состоя-
ние русского языка, а отнюдь не современность.

7. МОЛОДЕЖНЫЙ ЖАРГОН

Из всех современных социально-групповых разновидностей языка мо-
лодежный жаргон наиболее значим социально: им пользуются достаточ-
но многочисленные группы носителей языка, элементы его во множе-
стве проникают в литературную речь. Современному русскому
молодежному жаргону посвящен ряд исследований. Специально изуча-
ется влияние на современный молодежный жаргон других языков, в ос-
новном английского.

Носители молодежного жаргона — учащаяся и рабочая молодежь
(студенты, школьники старших классов, молодые рабочие), отчасти мо-
лодая техническая и гуманитарная интеллигенция в возрасте пример-
но от 22-23 до 33-35 лет. Столь неоднородный состав носителей отра-
жается в неоднородности самого жаргона; в нем существуют
разновидности: студенческий, школьный, рабочий жаргоны, которые
имеют большую общую часть в лексике и фразеологии и отличаются
друг от друга некоторыми специфическими оборотами, связанными
с особенностями студенческой, школьной и рабочей жизни соответ-
ственно. Лингвистическая сущность всех этих разновидностей одна
и та же: игра со словом и в слово, метафоризация словесных значений
с целью создания экспрессивных, эмоционально окрашенных средств
языкового выражения.

Подобно людям, владеющим профессиональными жаргонами, носите-
ли жаргона молодежного двуязычны: в своей среде они пользуются жар-
гонными средствами, в общении же с «посторонними», в официальных
и нейтральных ситуациях переходят на литературный язык. Однако в от-
личие от профессиональных жаргонов молодежный жаргон предназначен
в основном для обозначения не каких-либо специальных понятий или яв-
лений, имеющих место, например, в учебном процессе (в вузе и в школе),
а таких понятий и явлений, которым соответствуют устойчивые и регу-
лярные обозначения в литературном языке.

Противопоставляя студенческий жаргон профессионально-арготичес-
кой лексике, Б. А. Серебренников пишет: «Слово студенческого сленга
не вызывается особой необходимостью. Нет никакого смысла создавать
особое название для студента индустриального института или техникума.
Когда же появилось особое название индус, то основным стимулом его
создания явилось стремление создать что-то более выразительное, яркое,
озорное, более обращающее на себя внимание». Тем самым номинатив-
ная функция жаргонных слов и оборотов оказывается вторичной — на пер-
вом месте стоит функция эмоционально-экспрессивная.

Правда, здесь необходимо сделать одну существенную оговорку: для
фактов и понятий, особенно актуальных в молодежном быту и сознании,
жаргон вырабатывает обозначения, детализирующие то, что не имеет от-
дельных обозначений в литературном языке. Отсюда — богатство родо-
видовых и квазисинонимических отношений в жаргонной лексике при вы-
ражении ею некоторого, довольно ограниченного набора смыслов — таких,
как ‘человек’ (и разные его «ипостаси»), ‘девушка, женщина’, ‘молодой
человек, мужчина’, ‘одежда’, ‘обувь’, ‘общение’, ‘танцы’, ‘вечеринка’,
‘деньги’, ‘шутка’, и нек. др. , при обозначении отдельных социальных
ролей — родителей, друзей и т. п.

Ср. : чувак, мужик, фрайер, хмырь ‘мужчина’, ‘молодой человек’; чу-
виха, герла, кадра, кадришка ‘девушка’; загнать, забодать, толкнуть
‘продать’; филонить, сачковать, вола вертеть — ‘бездельничать’; бабки,
башли, тугрики, монеты, мани (от англ, money) ‘деньги’ и немногие дру-
гие ряды синонимических и квазисинонимических обозначений «актуаль-
ных» смыслов.

Множественность обозначений одного и того же смысла часто отража-
ет временное обновление жаргона, смену его лексического состава: каж-
дое поколение носителей молодежного жаргона стремится отличаться
по языку не только от взрослых, но и от предшествующего поколения. Так,
в парах чувиха — герла, предки — пренты ‘родители’, кореш — френд
‘приятель’, корочки — колёса ‘ботинки’, шкары — трузера ‘брюки’ ле-
вые члены «старше» правых: слова чувиха, предки, кореш, корочки, шка-
ры были характерны для жаргонной речи 50 60-х годов, а слова герла,
пренты, френд, колеса, трузера употребительны в современном молодеж-
ном жаргоне. Особенно неустойчива во времени оценочная лексика: при-
лагательные и наречия типа железный, железно, потрясный, потрясно,
дико ит. п., бывшие в ходу в 50—60-е годы, в настоящее время ощущаются
носителями жаргона как бесспорно устаревшие; на смену им пришли
образования типа фирмовый, фирма, обалденный, возродились некоторые
давние и на короткое время вышедшие из употребления единицы (ср., на-
пример, клёвый, клёво ‘отличный, отлично’, употребительные в речи со-
временной молодежи).

Постоянное обновление лексических средств, быстрая их сменяемость —
одна из характерных черт молодежного жаргона (и не только русского). <.. .>
При этом в разные периоды процесс обновления жаргона идет разными
путями. Так, если в 20-е годы словарь молодежного жаргона вобрал в себя
многие элементы воровского арго, в 50-е заимствовал слова из лабушского
арго, то обновление современного молодежного жаргона идет в значитель-
ной степени путем заимствования и намеренной русификации английской
лексики: ср. уже упоминавшиеся слова герла, френд, пренты (из англ,
parents), трузера (из англ, trousers), а также дансить (англ, to dance ‘танце-
вать’), ворковать ‘работать’ (англ, to work), мэн ‘мужчина’ (англ, man), шузы
‘ботинки’ (англ, shoes), байтовый ‘белый’ (англ, white) и т. п.

Вследствие того что носители молодежного жаргона составляют мно-
гочисленный и социально активный слой в структуре современного со-
ветского общества, лексические и фразеологические жаргонизмы прони-
кают в другие подсистемы языка, в частности в просторечие, в устную
разновидность литературного языка (поэтому в последнее время лингви-
сты справедливо говорят о жаргонизации интеллигентской речи) и даже
в такие относительно строго нормированные стили книжно-литературно-
го языка, как публицистический.

Вопросы и задания к разделу 9

1. Чем отличается лексика ограниченного употребления от общеупо-
требительной лексики?

2. Пользуясь «Словарем лингвистических терминов» О. С. Ахмановой,
ответьте на следующие вопросы:

а) Чем отличается значение термина от значения слов-нетерминов?
Дайте определение значений тех и других.

б) Каким требованиям должны отвечать «идеальные» лингвистичес-
кие термины?

3. Чем отличается терминологическая лексика от профессиональной?

4. Каковы источники терминологии? Какие термины предпочтитель-
нее — с четким или нечетким ощущением мотивированности значения,
с отсутствием мотивированности?

5. В каких парах терминов перед нами синонимы, в каких — нет: узус —
употребление, звук — фонема, двуязычие — билингвизм, ударение — ак-
цент, просторечие — диалект, звук — буква, корень — основа, фразео-
логизм — фразеологическая единица, окказионализм — неологизм, много-
значность — полисемия, неопределенная форма глагола — инфинитив,
говор — наречие!

6. Определите, к какой области науки (общественных наук, литерату-
ре- и искусствоведения, химии, физики, математики, медицины, биоло-
гии, лингвистики), сфере общественной и профессиональной деятельно-
сти относятся следующие слова-термины. Определите значение.

Атом, акростих, аккумулятор, агрономия, гласные, грамматика, ги-
пертония, гермошлем, диагноз, класс, квадрат, кислород, кислота, ком-
байн, космическая скорость, культивация, крупнопанельный, материя,
магнетизм, междурядье, нация, наркоз, опера, опыление, предложение,
повесть, постулат, революция, роман, размножение, ракета-носитель,
социализм, сознание, сюжет, согласные, соцветие, сюрреализм, теорема,
уравнение, удельный вес, шлакоблоки, щелочь, электрон, энклитика.

7. В предложениях, взятых из произведений русских писателей, найдите
диалектизмы, объясните при помощи толкового словаря русского языка
их значение, определите их типы.

Два года не рожался хлеб, иссохнулась долина (А. В. Кольцов). У Кон-
драта же свои думки. Бьется он в них, как засетившаяся рыба (М. А. Шо-
лохов). Мягкий ветер, дувший со всех сторон, иногда усиливался, порыви-
сто бежал по ржам и овсам — и они сухо, тревожно шелестели
(И. А. Бунин). Вот спуск в разлужъя, как будто бездонные, залитые тон-
ким паром (И. А. Бунин). Алеша походил по ограде, прибрал топор
(В. М. Шукшин).

8. Что такое жаргонизмы и арготизмы? Каковы их функции? С какой
целью используется арготическая лексика в художественном тексте? Вы-
пишите из рассказа В. М. Шукшина «Калина красная» 10 слов, принадле-
жащих арго. Для справок используйте «Большой словарь русского жарго-
на» В. М. Мокиенко и Т. Г. Никитиной (СПб., 2000).

9. Как понимаются термины «жаргон», «арго», «слэнг», «интержаргон»,
«молодежный жаргон» разными современными исследователями?
ЛЕКСИКА РУССКОГО ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА
С ИСТОРИЧЕСКОЙ ТОЧКИ ЗРЕНИЯ

Предтекстовые задания

1. В энциклопедии «Русский язык» под ред. Ф. П. Филина (М. , 1979) прочитайте
статьи древнерусский язык, старославянский язык, славянские языки, кратко переска-
жите прочитанное.

2. В следующих двух предложениях найдите сложные слова, сделайте их морфем-
ный анализ: «Перейдем теперь к другим словам общесемантического ряда. Среди них
встречаются как древние праславянские слова, так и древнерусские новообразования».

3. Раскройте содержание следующих терминов: праславянский язык, старославян-
ский язык, церковнославянский язык русского извода, южнославянские языки, индоев-
ропейские языки, коммуникативная система, понятийная система, русификация.

4. Уточните по толковому словарю русского языка значение следующих существи-
тельных: бобр, блоха, бок, болван, боб, бор, брод, брюхо, гроза, белка, степь.

5. Приведите синонимы к существительному брюхо в современном русском лите-
ратурном языке и определите их стилистическую принадлежность.

6. Выделите общий суффикс в существительных восточнославянйзмы, финноугорйз-
мы, скандинавйзмы, тюркизмы, балтйзмы. Определите значение суффикса.

7. Сделайте морфемный анализ слов: приращение, переосмысление, новообразо-
вание, расцвеченный.

ТЕКСТ 26

Ф. П. Филин

ИСТОРИЧЕСКАЯ ЛЕКСИКОЛОГИЯ РУССКОГО ЯЗЫКА

(М., 1984?

<...> Выше мы говорили о лексических явлениях, свойственных толь-
ко старославянскому языку и языку церковнославянскому древнерусского
извода и в основном чуждых исконному восточнославянскому словарно-
му составу. Но это только одна сторона проблемы. Другая не менее (если
не более) важная сторона — выявление слов и их значений, которые име-
лись в древнерусском языке и отсутствовали в старославянском (церков-
нославянском). <...>

250
Вопрос о лексических восточнославянизмах возник прежде всего для
определения, переведено ли (или переписано) то или иное произведение
на Руси или же в Болгарии или Сербии, т.е. в данном случае ставились
историко-текстологические, а не языковедческие задачи. <...>

Говоря о восточнославянизмах древнерусской письменности XI-
XIII вв., мы выделим сначала слова, которых нет в старославянском язы-
ке, но которые имеются в южнославянских языках, в том числе и в бол-
гарском. В большинстве своем это слова, которые случайно (или по
причинам стилистическим) не вошли в словарный состав старославянс-
кого языка, а может, были в нем в не дошедших до нас рукописях. Приве-
дем здесь некоторые типичные примеры. <...>

Батя ‘отец’ (Ипат. лет., 1161 г.), в более позднее время производные
батька, батюшка и др. Слово по своему происхождению является древ-
ним праславянским и широко известно в славянских языках в разных фор-
мах и генетически взаимосвязанных значениях, в том числе и в болгарском
языке (бате 'старший брат’, диал. батъ ‘отец’; ‘кум’; ‘старший брат’ и др.).
Почему это слово отсутствует в старославянской и церковнославянской
письменности, неизвестно. Не исключено, что оно имело простонародный
стилистический оттенок, не подходящий для церковной книжности.

Бебръ и бобръ. Эти слова со своими производными нередки в др.-русск.
оригинальных произведениях (деловой литературе, летописных записях
и др.), но отсутствуют в старославянском и церковнославянском языке
древнерусского извода, хотя по своему происхождению и распростране-
нию являются древними праславянскими и общеславянскими. Ср. болг.
бёбер ‘бобр’, сербск.-ц.-слав. бебръ, словенск. beber, польск. bobr и т. д.
По-видимому, ограниченность тематики религиозных текстов была при-
чиной того, что слово не попало в словарный состав ст.-слав, языка. В хо-
зяйственном отношении бобровые шкуры, несомненно, имели ценность
в жизни древних славян.

Блъха ‘блоха’ (в русском переводе «Александрии» - XII в. и в более
поздних памятниках). Слово праславянское и общеславянское (ср. болг.
блъха, сербохорв. буха и пр.), исторические его истоки восходят к пра-
индоевропейской эпохе, но в ст.-слав. языке, по данным словарей, его не
оказалось. То же самое случилось со словами бокъ, бълванъ, бобъ, боръ
(‘сосновый лес’, ‘сосна’ и др. значения), бродъ, бродити(ся), брюхо (прав-
да, болг. брюк, брюка, брука ‘нарыв, прыщ’ не поддается убедительному
соотнесению с брюхо из-за наличия в нем к вместо х, да и семантически
оно значительно расходится с брюхо, поэтому не исключено, что слова
брюхо в ст.-слав. языке не было потому, что оно отсутствовало в древне-
болгарской речи), будити (в ст.-слав. имеются производные възбоуди-
ти, оубоудити), быкъ, вити, въшъ ‘вошь’, гълка ‘шум’, гълчати ‘сильно
кричать, вопить’, гороховый (слово общеславянское, но в ст.-слав. языке
нет ни граховыи, ни грахъ!), дълбити, дума, думати, жеравъ ‘журавль’,
жеравие ‘мясо журавля’, зобати ‘есть, кормиться’, йене ‘ивы’ (у Дани-
ила Заточника, исходное ива только в поздних памятниках) и др. Таких
слов на буквы A-К я насчитал что-то около 100, а всего их было, веро-
ятно, не более 300. По своим значениям они относятся к разным сферам
понятий, к разным частям речи. При установлении лексических разли-
чий между древнеболгарским (старославянским) и древнерусским язы-
ками они не должны идти в счет, за исключением разве что отдельных
спорных примеров вроде баранъ и брюхо, хотя, конечно, мы должны
иметь в виду, что за тысячелетие существования славянской письменно-
сти на славянской территории происходили всякого рода передвижения
изоглосс. Стало быть, в принципе и тут остаются еще нерешенные про-
блемы. Но поскольку слов этой группы немного, не они решают постав-
ленную нами задачу. А задача решается тем, каков был удельный вес
специфически восточнославянской лексики, отсутствовавшей в древне-
болгарском (старославянском) языке.

Выделим слова с приставкой вы-, почти неизвестной в ст.-слав. языке.
Приставка *vy — несомненно древнего происхождения, так как она име-
ет бесспорные соответствия в разных и.-е. языках. Вытеснение вы- при-
ставкой из- в южнославянской зоне началось рано, задолго до Кирилла
и Мефодия, и длилось долго. <...>

Восточнославянские глаголы с вы- и старославянские с из- в выдели-
тельном значении (из- в значении полноты, исчерпанности действия было
исконно древнерусским, унаследованным из праславянского языка) вош-
ли в тесное взаимодействие в древнерусской письменности, причем их
употребление было обусловлено тематикой памятников и языковыми уста-
новками авторов. <...>

Когда речь идет о лексических различиях между близкородственными
языками, особо важное место имеют слова, обозначающие «одно и то же»,
не связанное с особенностями местных явлений природы и уклада жизни.
В исходном своем употреблении они стоят в синонимических связях меж-
ду собой, поскольку синонимы присутствуют только в языке или диалек-
те, представляющих собой живую коммуникативную систему. Древние
болгары и восточные славяне имели свои особые и оригинальные комму-
никативные системы, и отношения между абие и вдругъ не были синони-
мическими, так как абие не было известно восточным славянам. Синони-
мические связи возникали только в том случае, когда обе системы тесно
соприкасались друг с другом и оказывались в распоряжении одних и тех
же лиц (древнерусских книжников), да и то не всегда, если слова не могли
свободно употребляться в любой сфере общения. Если же слова употреб-
лялись только в одной из речевых сфер (например, только в церковносла-
вянском языке) и были чужды в другом виде речи, синонимические отно-
тения между ними были лишь частичными, ограниченными жанром пись-
менности (или темой разговора книжных людей). <...> Имелись ли разли-
чия между древнеболгарским и древнерусским языками в словах, обозна-
чающих одно и то же понятие? Да, имелись, причем в значительном
количестве в самых разных частях речи. <...>

Любопытно употребление союза и частицы ано, анъ ‘но, а, однако’.
В др.-русск. языке слова обычны в деловой письменности, летописях
и других оригинальных произведениях, частотность их достаточно вы-
сока. В ст.-слав. языке они не зафиксированы, нет их и в церковносла-
вянском языке древнерусской редакции, продолжавшем традиции сво-
его источника, хотя в современных ю.-слав. языках слова имеются.
По каким-то причинам ано, анъ не попали в древний книжный язык
и фактически (тут важны показания русской церковной письменности)
стали отличительными особенностями древнерусского литературного
языка. <...>

Перейдем теперь к другим словам общесемантического разряда. <...>
Среди них встречаются как древние праславянские слова, так и древне-
русские новообразования. <...>

Гроза ‘гроза’ (Сл. о п. Иг.). В южно- и зап.-слав, языках распро-
странены значения ‘страх, ужас, угроза, опасность’ и другие производ-
ные, то же в ст.-слав. языке (только в Клоцовом и Супрасльском сбор-
никах), и лишь в восточнославянской языковой области выделяется
‘молния с громом, гроза’.

Соотношения значений этого полисемантического слова с историчес-
кой точки зрения следует еще выяснить, но гроза по происхождению не-
сомненно является древним словом.

Целая группа слов с корнем *grez- также отделяет др.-русск. язык
от ст.-слав.: грязь (или грЪзь) (засвидетельствовано с XIII в.), грязти ‘по-
гружаться в грязь’ (архаичное образование), грязнути ‘то же’ (Ипат. лет.,
985 г.), грязивый топкий’ (Сл. о п. Иг.), грязина (Ипат. лет., 1151 г.), гряз-
кий 'илистый, топкий’ (Переясл. лет. 1151 г.), грязъный и др. Всех этих
слов в старославянской письменности нет, что не случайно: эти слова
отсутствуют в болгарской языковой области, хотя некоторые из них име-
ются в других ю.-слав. языках. Создается впечатление, что они преиму-
щественно распространены в северной славянской зоне. Кстати говоря,
то же самое можно сказать и о *groz- с его многочисленными производ-
ными (в болг. языке их нет).

<...> Имеется еще и иная группа слов, значения которых так или
иначе были связаны с жизненным укладом восточных (соответственно
и южных) славян. Конечно, граница между этими лексическими груп-
пами в известной мере условна, так как и в общих понятиях у разных
народов отражаются особенности своего видения мира. <...> Древние
славяне понятия не имели о картофеле и кенгуру, поэтому в их языке
и не могло быть соответствующих обозначений. В IX—XIII вв. они за-
нимали огромную территорию с различными природными условиями,
к которым надо было приспосабливаться, входили в контакты с разны-
ми племенами, народностями и цивилизациями, у них создавался свой
особенный быт, что находило свое отражение прежде всего в словар-
ном составе. Восточные славяне не представляли собой исключения.
В их языке возникали (или сохранялись от праславянской эпохи) сло-
ва, исконные и заимствованные, которых не было у южных славян.
Приведем здесь некоторые примеры. <...>

ББю, бЬ1ка ‘белка, шкурка белки, денежная единица’. Начиная с XI-XIII вв.
употребляется исключительно в оригинальных древнерусских памятниках,
отражая одну из специфических особенностей жизненного уклада восточных
славян. Один из примеров, который обычно приводится как восточнославян-
ское новообразование. <...>

Дорога ‘дорога, путь’ (Сл. о п. Иг.). Праслав. *dorga означало ‘быстрина,
узкий залив’, т. е. ‘путь по воде’, а также ‘росчисть в лесу’, т. е. обычные
места передвижения древних славян, живших в лесистых местностях, про-
резанных реками. Впоследствии значение слова расширяется («а половци
неготовами дорогами побЪгоша къ Дону великому» (Сл. о п. Иг.)), причем
происходит это еще в праславянскую эпоху: ‘дорога (вообще)’, имеется
в зап.-слав., сербохорв. и словен. языках (наряду с другими значениями).
В болг. и ст.-слав. языках драга отсутствует. <...>

Мы могли бы продолжить свои примеры, но и приведенных достаточ-
но, чтобы утверждать, что и в этом слое лексики древнерусский язык за-
метно отличался от старославянского. <...>

К приведенным выше слоям лексики надо прибавить еще названия
особенностей природных явлений, в частности особенностей ландшаф-
та, которых тоже оказывается немало. Ср., например, вьрагъ ‘овраг’
(по М. Фасмеру, только др.-русск.), уменьш. вьражъкъ, гомолъ, гомо-
ля, гомуля ‘ком, комок’ (нет в ст.-слав. и болг.), горностай, дъхорь ‘хо-
рек’ (тоже нет), заморозь, заморозь ‘заморозки’, зегзица, зогзица, зог-
зуля ‘кукушка’, изгорье ‘взгорье, взгорок’, икра ‘льдина’ <...>

Итак, мы констатируем, что лексические расхождения между старо-
славянским (древнеболгарским) и древнерусским языками выражались
не в десятках, как обычно это полагают, а в тысячах и тысячах слов и их
значений. <...> В Древней Руси вошли в соприкосновение два близко-
родственных, но самостоятельных языка, отличавшихся друг от друга не
только «специальной» терминологией, но и словами всех лексико-тема-
тических групп. <...>

Историческая лексикология — дисциплина многоаспектная. Выше мы
уделили много внимания взаимоотношениям древнерусского и старославян-
254
ского (церковнославянского) языков, что вполне понятно, так как эти взаимо-
отношения определяли главные пути развития культуры древнерусской пись-
менной речи. Ведь в конце концов формирование «сопредельной языковой
полосы» между этими языками, шедшее в течение ряда веков, подготовило
почву для возникновения «среднего стиля», из которого путем снятия проти-
воречий между «стилями» и слияния их на русской народной основе в пуш-
кинское время складывается современный русский литературный язык.

Однако не нужно забывать и того, что древние восточные славяне, зани-
мая обширную территорию, находились в контакте с различными этнически-
ми образованиями, что неминуемо приводило к заимствованиям. Некоторые
из этих заимствований получили общевосточнославянское распространение,
другие стали локализмами, иногда довольно узкими. Одни заимствования
дожили до наших дней (в литературных языках или говорах), другие исчез-
ли. Установить состав заимствований, их историю означает приоткрыть заве-
су над жизнью наших предков. На этом пути нас ожидает много открытий.
Если верно, что слово степь иранского происхождения, то оно является ре-
зультатом ранних восточнославяно-иранских связей, хронологию которых пока
трудно определить. Впервые в русской письменности степь появляется позд-
но, только в XVII в. До этого степь обозначалась полисемантичным словом
поле, которое, вероятно, оказалось в древнерусскую эпоху более сильным
конкурентом, оставившим в тени слово степь. Лишь с широким хозяйствен-
ным освоением наших южных безлесных пространств степь оказывается
более подходящим наименованием. Как наименование экзотической особен-
ности ландшафта степь проникает в разные языки. <...>

Как ни спорна этимология слова собака, все же следует отдать пред-
почтение его иранскому происхождению. <...> Собака восходит к тем же
временам славяно-иранских контактов, оказавшись восточнославянским
локализмом (из восточнославянской языковой области оно частично про-
никает к западным славянам и совсем не попадает к южным). В письмен-
ности оно тоже появляется сравнительно поздно (не раньше XIII-XIV вв.;
в Никоновской летописи оно стоит под 1135 г., но это поздняя вставка).
Обычным словом было пьсъ ‘пес’ и ‘собака вообще’ с рядом производ-
ных {сука употреблялось редко). В конечном счете собака стало обобща-
ющим словом, а пес названием самца. Старая «собачья» терминология
на этом не кончается. <...>

Из района Среднего Поднепровья в VII-VIII вв. восточные славяне
продвигаются к Чудскому и Ладожскому озерам, вступают в тесные кон-
такты с финно-угорскими племенами. Как следствие этого в древнерус-
ский язык проникают финно-угорские слова. В письменность их попадает
немного, но в говорах (прежде всего северновеликорусских) они представ-
лены довольно широко. В диалектной лексике предстоит выделить древ-
нейшие финноугоризмы, что сделано только отчасти. <...>
Значительно больше в восточнославянских языках тюркизмов <...>,
часть которых восходит к древнерусской эпохе. Предстоит также реконст-
руировать древние скандинавизмы, балтизмы, заимствования (прямые или
косвенные) из других языков, которые наряду с исконными словами со-
ставляли специфические особенности древнерусской лексики. <...>

III

XIV век — время, с которого обычно начинают отсчет завершения
распада древнерусской народности и ее языка и начала возникновения
современных восточнославянских народов и их близкородственных, но
самостоятельных языков. <...> Древнекиевская Русь кончилась, раздроб-
ленная и порабощенная иноземными захватчиками, хотя память о бы-
лом единстве сохранилась навсегда. На северо-востоке, юго-западе и
западе восточного славянства началось объединение на новых началах
(военно-политическое, культурное, хозяйственное), прошедшее ряд тя-
желых испытаний, развернулась борьба за свое этническое существо-
вание, что и привело к возникновению новых восточнославянских на-
родов. Нужно только иметь в виду, что начала этноязыковых различий,
постоянно видоизменяющихся, уходят в более ранние времена, а завер-
шение их относится к XIV в., когда возникла предпосылка окончатель-
ного возникновения русских, украинцев и белорусов. Процесс их раз-
вития был длительным. Это относится и к их языкам. Различия между
ними нарастали постепенно. <...> Каждый из языков был представлен
различными разновидностями: общенародной разговорной основой,
имевшей местную диалектную окраску и неодинаковую письменную
речь, в зависимости от ее жанров и назначений, осложненную наличи-
ем церковнославянского языка, в котором тоже происходили сложные
перемены. <...>

Прежде всего нужно отметить значительный рост общего состава
лексики: к сохранившейся части словарного состава древнерусской эпо-
хи заметно прибавляются семантические и лексические новообразова-
ния, новые заимствования из разных языков (кроме византинизмов
из ученой и церковной письменности, особенно заметны тюркизмы
в русском языке и слова иных языков, попавшие в него через тюркскую
языковую среду, полонизмы в украинском и белорусском, западноевро-
пеизмы), многочисленные диалектизмы, из которых далеко не все попа-
дают в письменность. <...>

Тут нужно учитывать также факт массовых семантических приращений,
т. е. возникновения новых значений разных слов и их переосмыслений.
Жизнь не стояла на месте — возникало великое число новых предметов
256
материальной и духовной культуры, требовавших себе наименований, для
чего использовались и старые слова. <...>. Ср. <.. > дача — еще в Октябрь-
ской минее 1096 г. ‘дар, подарок, пожалование’, а в XVI-XVII вв. появля-
ются значения ‘земельный или лесной участок, полученный от государства;
документ на владение таким участком’ и т. д. <...>

Развитие лексической семантики значительно обогатило язык велико-
русского народа. Дело не только в приросте слов как таковых <...>, но и
в новых значениях старых слов. <...>

Способы семантического словообразования были очень различны-
ми. <...> Мы не ошибемся, если скажем, что лексика языка великорус-
ского народа увеличилась по сравнению с лексикой древнерусского
языка не в два-три, а в значительно большее количество раз. <...>

Основная масса новообразований, за счет которых прежде всего по-
полнялся великорусский язык, создавалась на основе существовавших
систем словообразования (прежде всего суффиксально-префиксальных
и словосложения). <...>

Мощные пласты диалектной лексики, обслуживая речь населения отдель-
ных регионов, обогащали и укрепляли позиции великорусского языка, яв-
ляясь своего рода резервом, словарным запасником для будущего националь-
ного языка, для укрепления его во всех сферах письменности. <...>

Кроме собственных ресурсов великорусский язык впитывал в себя
иноязычные элементы. <...> Серьезным фактором обогащения языка
великорусов становится наплыв в него западноевропейских лексем,
особенно в XVII в. <...>

Если понятийная система церковнославянского языка была ориен-
тирована на православное религиозное мировоззрение, а сам церков-
нославянский язык постоянно тяготел к соответствующим жанрам ви-
зантийской и южнославянской литературы, то западноевропейские
слова обычно употреблялись в иных контекстах, не связанных с право-
славием. Эти контексты, как правило, были чужды церковнославян-
скому языку, объективно они укрепляли позиции великорусского лите-
ратурного языка. <...>

Заметно было воздействие на великорусский язык лексики из языков
Востока (прежде всего тюркских или иных, главным образом через тюрк-
ское посредничество), что вполне понятно, если учитывать интенсивные
связи Московской Руси с восточными странами. Оно значительно возра-
стает по сравнению с древнерусской эпохой. <...>

Значительно меньшим было воздействие на великорусский письмен-
ный язык со стороны других народностей, которые являлись непосред-
ственными соседями великорусов. Восточные славяне вошли в тесное
соприкосновение с многочисленными финно-угорскими племенами, засе-
лявшими весь север и отчасти центр России, не позже VII—VIII вв. н.э.
В течение многих столетий происходила русификация финно-угорского
населения, но лексические финноугоризмы проникали в древнерусский
литературный язык очень скупо (это некоторые этнонимы типа весь, сумь
и др. и отдельные лексемы: соломя ‘пролив’, кьрста ‘гроб, гробница’ и не-
кот. др.). То же продолжается и в эпоху Московской Руси. <...>

Незначительное воздействие (исключая топонимику) на древнерусский
и великорусский оказали языки балтов, часть которых тоже была ассими-
лирована восточными славянами, а также и языки других народностей,
с которыми русские в разное время вступали в прямые контакты. Все же
какая-то часть балтизмов проникает в русский литературный язык и его
говоры (ср. пуня, пунька, пакля, скирд и др. ).

Конечно, лексико-семантическое богатство, накопившееся в великорус-
ском языке, в устной речи и в письменных текстах реализовалось по-раз-
ному. В речи широких народных масс господствовала общенародная ос-
нова, без которой не было бы великорусского языка, расцвеченная
возраставшими локализмами. <...>

Возрастанию локализмов способствовало отсутствие общерусского ли-
тературного языка с обязательными для всех едиными нормами. В то же
время возникает (с XVIII в. в особенности) противоположная тенденция:
усиливается роль диалекта населения Москвы как центра русского государ-
ства. Московский диалект становится образцовым, из территориальной
речевой единицы в предпетровскую эпоху он начинает вырастать <.. > в об-
щерусское средство общения, терять свой локальный характер. <...> Гото-
вилась почва для создания русского национального языка. <...>

Послетекстовые задания

1. Замените в приведенных ниже предложениях выделенные слова на синонимичные:

«Соотношения значений этого полисемантического слова с исторической точки
зрения следует еще выяснить, но «гроза» по происхождению несомненно является
древним словом».

«Мощные пласты диалектной лексики обогащали и укрепляли позиции велико-
русского языка».

2. Объясните значение слов и словосочетаний: приоткрыть завесу над чем-либо,
языковая установка автора, жизненный уклад, тяготеть к чему-либо, наплыв, виде-
ние мира, локалйзм.

3. Приведите видовые пары с глаголами и покажите их управление: соприкасать-
ся, выяснить, приспосабливаться, отражать, установить.

4. Сделайте синтаксический разбор предложения: «В IX—XIII вв. древние славяне
занимали огромную территорию с различными природными условиями, к которым надо
было приспосабливаться, входили в контакты с разными племенами, народностями
и цивилизациями, у них создавался свой особенный быт, что находило свое отражение
прежде всего в словарном составе». Дайте толкование употребленных в данном кон-
тексте слов племя, народность, цивилизация (используйте словари).
Предтекстовые задания

1. Замените следующие слова и словосочетания синонимичными: словарный со-
став (языка), языковед, областной словарь, история слова, метафорическое исполь-
зование (слова).

2. Объясните значение следующих терминов: собирательное существительное’,
метафора; семасиология; литературный язык; деловой язык; диалект.

3. Определите значение слова кавардак по известным вам толковым словарям
русского языка.

Т Е КС Т11

Б. А. Ларин

ИЗ ИСТОРИИ слов
(лютый зверь, семья, кавардак)
(Ларин Б. А. История русского языка и общее языкознание. М., 1977)

С историей народа, его воззрений, моральных оценок, социального
уклада, быта и культурных достижений непосредственно и широко связан
словарный состав языка. Это положение покоится на давнишнем и бога-
том опыте языковедов, работающих над областными словарями, над
фразеологией и идиоматикой народной речи, над историей слова.

Изменчивость, текучесть словарного состава также давно показана
и в исторических словарях, и в работах филологов над древними памят-
никами письменности и литературы.

Конкретный анализ исторического изменения значений слов и словосоче-
таний, истории обогащений и утрат словаря русского и других языков стано-
вится теперь еще более увлекательным и важным делом лексиколога. <...>

Слово семья переносит нас в область понятий социального уклада.
Оно имело сложнейшую историю употребления. Значение его сильно
менялось, никогда не было узким и простым. Оно продолжает свою
историю и в наши дни.

Слово кавардак появляется в русском языке гораздо позже, чем семья.
<...> Взамен конкретного значения оно приобретает более абстрактное
через метафорическое употребление. В этом некоторое своеобразие его
истории по сравнению с другими, но самая схема истории значения этого
слова довольно типична для многих слов, как это будет видно из последу-
ющих очерков. <...>

2. Семья

В старославянском языке слово спмия употреблялось с собирательным
значением ‘рабы, челядь’. От него было произведено сингулятивное
сгьминъ — ‘раб’.
В литовском есть соответствующее слово seimyna, диал. seima (в Ли-
товском словаре А. Юшкевича, т. 1, с. 374), значит ‘семья, родня, челядь’.
В латышском saime — ‘челядь, большая семья’.

В южных и западнославянских языках это слово теперь не употребля-
ется. В польском следы его лишь в именах: Siemirad, Siemowit, Siemomysl.

В древнерусском языке широко отражалась до конца XIV в. старосла-
вянская традиция (значение ‘рабы, челядь’), но наряду с нею с XII в. засви-
детельствовано и второе, собственно русское значение ‘семейство, родствен-
ники’. Близость этого старого русского значения к указанным выше
значениям латышского saime и литовского seima, seimyna позволяет считать
древнейшим, какое мы можем проследить: "‘большая семья, задруга’. Это
наследие дофеодальной, родо-племенной эпохи. Резкое изменение значения
после внедрения феодализма показывают старославянские тексты (и по-
зднейшие русские отражения их): теперь уже не ‘коллектив родни’, а ‘че-
лядь, слуги, рабы’ обозначаются этим словом. Однако более старое значе-
ние не отмирает; именно в русском языке оно претерпевает не столь резкий
семантический сдвиг, как в старославянском: будучи перенесено на новую
социальную формацию, на малую семью, это древнее значение сохра-
нилось и поныне в русском литературном языке и большинстве диалектов.

Однако в истории слова семья был еще один, специфически русский
этап. Древнерусские тексты XVI-XVII вв. дают материал, свидетельству-
ющий, что слово семья имело наиболее сложную семантическую структу-
ру именно в этот период.

I. Ближе всего старославянскому, но не тождественное, а в сущности
более древнее значение мы видим в таких текстах: 1) 1660 г.:
«Взяли его Стеньку въ полонъ татаровя съ женою и съ дЬтьми и со своею
семьею, а взято у него изъ одного дому въ полонъ 10 человЪкъ»; 2) 1585-
1589 гг.: «Купили три пуды соли вь вотчину на семью на домашнюю и для
прибыльныхъ дЬловых наемных людей ко жниву и къ сЪнокосу» (т. е. ‘в том
числе и для наемных людей’). Здесь семья значит ‘хозяйственный коллек-
тив из лиц родственных и неродственных’.

От этого общего значения путем метафорического употребления диф-
ференцируются два специальных — одно в обиходе делового языка, дру-
гое в интимно-семейном и дружеском стиле.

II. 1) В Судебнике царя Федора Ивановича 1589 г. читаем: «И в обыс-
ках многие люди лжут семьями и заговоры великими».

2) Уложение царя Алексея Михайловича 1649 г., л. 135: «И того бы
смотрели и берегли накрЪпко, чтобы обысканные люди семьями стакав-
ся въ обыскЪхъ не лгали». <...>

4) [Пам. диплом, сношений., 1516 г.]: «Да учали мне говорити: нынЬча
есмя дЬлали дЪло государя великого князя всЬ трое нас заодин, что был го-
сударю нашему великому князю не слуга Абды-Рахман, был он не семья»
260
Если первая цитата не дает ясного указания, что тут слова семья —
заговор являются синонимами, т. е. обозначают ‘единомышленники, сго-
ворившиеся и действующие заодно’, то последняя цитата бросает яркий
свет на все предыдущие.

Такое специфическое употребление слова семья в языке приказных дья-
ков и подьячих (московской бюрократии) продержалось лишь до второй
половины XVII в., судя по имеющимся у нас материалам.

III. Ряд текстов не оставляет сомнений, что примерно в то же самое
время слово семья в разговорной речи средних (а потом и высших) сосло-
вий приобретает новое переносное значение, заслоняющее принад-
лежность его к словообразовательному типу имен собирательных, — оно
употребляется как синоним слова жена.

1) «Дал вкладу ... Клементий Еутропьевъ сынъ Тропина за себя да за
дСгей своихъ — за сына за Матфея да за Исаию да за Ивана да за семью
свою Матрену да за доч ерь за Олену за здравье поминати ... полчетвер-
татцать рублевъ».

2) «Андреевская семья Петровича Клешнина Ирина Андреевна...».

3) «Быль государевъ бояринъ ... въ монастыре похоронять семьи своей
Агрипены».

4) «Я дожидаюсь твою семью, жену». <...>

Это значение нашего слова известно еще и теперь кое-где в говорах
Верхнего Поволжья, кое-где на Дону. Сохранилось оно и в фольклоре. <...>

Современное основное значение слова семья отличается от средневе-
кового тем, что отсутствует противопоставление: сам, муж, хозяин ~ се-
мья (ему подвластная, его владение). Наша семья значит — ‘оба родителя
и дети’ (а иногда и близкие, вместе живущие родственники).

У феодала семья состояла из дворни (слуг, рабов), кабальных и заклад-
ных людей и кое-каких приживальщиков, дальней родни.

Семья крестьянина состояла только из жены и детей, да иногда ста-
риков, но на старом понятии крестьянина о семье и правах над нею от-
разились воззрения феодала. Наше употребление этого слова ближе свя-
зано именно с крестьянским или посадским, а не с феодальным его
применением.

Снова отмечу, что обобщенное значение или применение
в обобщенном смысле проходит через всю историю слова с древнейшей
поры и доныне как самое стойкое, при всех конкретизациях, притом оно
существует с ними параллельно.

3. Кавардак

История слова кавардак гораздо более короткая, близкая, но тем не ме-
нее сложная в перипетиях семасиологического развития и потому особен-
но любопытная.
Это слово с эпохи татарского ига изустным путем начало проникать
в народные говоры. В деловом приказном языке оно прослеживается только
с конца XVI в., в XVIII в. почти не употребляется, а в XIX-XX вв. широко
известно в крестьянских диалектах; со второй половины XIX в. довольно
часто встречается в художественной литературе, но в особом от народно-
го значении.

По мнению акад. Корша, оно заимствовано из киргизского куурдак —
‘мелко искрошенная и изжаренная в прокипяченном масле баранина’.
Древнее значение этого слова сохранено в нерчинских говорах — ‘жаркое
из печени и сердца барана, мелко искрошенных, одетое брюшинной ру-
башкой того же барана’. Вариант этого исходного значения слова сохра-
нился в говоре уральских казаков: «вяленые кусочки красной рыбы. Те-
перь кавардаков совсем уже не делают».

Богатый материал по двоякому применению этого слова в XVII в.
дают дела Приказа тайных дел, кн. 1:

1) «Велено наготовить ... на стрелецкие кормки кавардаку ветчинно-
го» <...>

4) «Прислано ... ковардаку рыбья з жиром, белужья пластинчатого
13 вЪдръ, сомовья пластинчатого И вЪдръ» <...>

Ранее ковардакъ астраханской упоминается в Столовой книге патри-
арха Филарета Никитича. В Кладовой росписи боярина Б. И. Морозова
читаем: «... взято съ Москвы съ Борисомъ Ивановичемъ столовыхъ обихо-
довъ ... кадка икры паюсной, кадка икры луконныя, кадка кавардаку, гале-
нокъ лимоновъ...».

От степняков мы переняли способы консервирования мяса и рыбы
для дальних походов провяливанием и заливкой жиром. Доведя это из-
готовление кавардака до высокого совершенства, придворные и бояр-
ские повара превратили этот вид походной пищи в лакомство, которым
царь угощает и одаряет в знак особой милости, а бояре, отъезжая в свои
поместья, не забывают захватить с собой кавардаку наряду с лимона-
ми и паюсной икрой. Но когда это блюдо указано было готовить для
казенной «кормки» низшего войскового состава, оно быстро утратило
все свои достоинства. Можно представить себе, каким кавардаком ста-
ли кормить солдат подрядчики-казнокрады, если прочитать историю
этой реалии в народном предании, в показаниях крестьянских говоров
XIX в. [Опыт]:

1) «Жидкое кушанье дурно приготовленное» (москов., симбирск., Тамбов.).

2) «Кушанье из различных припасов (из щей, сухарей, луку и проч.)». <...>
Понятно, что это слово, своего рода обвинительный документ против
администрации, — не попало в словари Академии Российской; нет его
и в «Лексиконе треязычном» 1704 г., нет и в Словаре Ив. Гейма. К тому же
его реалия, кушанье — вышло из обихода высших классов.
Жуковский еще мог употребить это слово в старинном значении — как
яркий штрих в шутливой пародии на ироическую поэму, с туманным на-
меком на новое значение:

Меж тем собирался

Тихо на береге Карповки (славной реки, где водятся карпы,
Где, по преданию, Карп богатырь кавардак по субботам
Ел, отдыхая от славы), на береге Карповки славной
В семь часов ввечеру Арзамас двадесятый.

(Протокол 20-го Арзамасского заседания (1817 г.).

Но скоро это слово войдет в литературный язык как ходовая заглохшая
метафора:

«А тогда и прочие начнут выдумывать, и выйдет у нас смятение, т. е.
кавардак» [Салтыков-Щедрин. Помпадуры и помпадурши]; «Иначе он, зная
все старые глупости, может наделать чорт знает какого кавардаку, так
как он способен удивить свет своею подлостью» [Лесков. Соборяне]. <...>

Самым критическим моментом в истории слова кавардак был переход
от предметного значения к абстрактному. И здесь недостаточно было об-
щей закономерности метафорического применения, так как уже появле-
ние названия постный кавардак было обусловлено метафорой (по сход-
ству способов приготовления). Только резкое усиление эмоциональной
окраски (вследствие изменения самой реалии) создало предпосылку для
того особого вида метафоры — по эмоционально-оценочному
ореолу значения, который позволил применять это слово к вызываю-
щим неодобрение явлениям общественной жизни. Закономерной в этом
семантическом скачке является утрата предметного, конкретного значения
еще в силу того, что из узкой среды, из солдатского языкового обихода,
в котором оно имело конкретное значение, слово перешло в общий язык
буржуазного общества, где сохранен только эмоциональный тон его и рас-
плывчатый контур значения: «мешанина... и прескверная». Такие заимство-
вания из аргоидных разговорных диалектов обычно не бывают долговеч-
ными в общем литературном языке.

Впервые опубликовано в 1951 г.

Послетекстовые задания

1. Просмотрите вступительную часть текста и укажите, в каких значениях употреб-
лены следующие слова: покоиться, текучесть, утрата, уклад, взамен, очерк.

2. Замените выделенные слова и словосочетания синонимичными из текста: «Древ-
нерусские тексты XVIXVII вв. дают материал, показывающий, что слово семья име-
ло наиболее сложную смысловую структуру именно в этот период». «Самым важ-
ным моментом в истории слова кавардак был переход от предметного значения
к абстрактному. И здесь недостаточно было общей закономерности образного исполь-
зования, так как уже появление названия постный кавардак было обусловлено мета-
форой (по сходству способов приготовления)».
3. Просмотрите текст, вспомните и объясните значение следующих терминов:
лексикология, лексикограф, диалектолог, фразеология. Сделайте морфемный анализ этих
слов и подберите к ним максимум однокоренных слов.

Предтекстовые задания

1. Объясните семантику слов: наделить, нарочитый, вкратце, воочию, пред-
шественник, сверстник, преемник.

2. Приведите синоним к глаголу дифференцироваться.

3. В каких стилях языка могут использоваться слова: нижеследующее, неполно-
гласные слова, суффикс, закон, глава, глад!

4. Подберите однокоренные слова к следующим: изучение, единственный, причис-
лить, обособленное.

5. Сделайте морфемный анализ слов: происхождение, вытеснено, означавшие.

ТЕКСТ 28

Г. О. Винокур '

О СЛАВЯНИЗМАХ В СОВРЕМЕННОМ РУССКОМ
ЛИТЕРАТУРНОМ ЯЗЫКЕ

(Винокур Г. О. Избранные работы по русскому языку. М., 1959)

При изучении словарного состава современного русского литературно-
го языка обычно уделяется очень большое внимание славянизмам. Но при
этом часто упускается из виду, что самое понятие «славянизм» может иметь
два различных значения: одно — генетическое, другое стилистическое.

В генетическом смысле наименование славянизмов приложимо ко всем
тем явлениям современной русской речи, которые имеют не русское, а цер-
ковнославянское происхождение. В этом смысле славянизмами признаем
так называемые неполногласные слова вроде нрав, враг (при русских но-
ров, ворог), слова, в которых вместо звуков ч и ж, ожидаемых по фонети-
ческим законам истории русской речи, находим соответственно щ и жд, как,
например, освещать (ср. свеча), невежда (ср. невежа), слова, начинающиеся
звуком е вместо предполагаемого фонетическими соответствиями о, как,
например, единственный (при один) и т. д., хотя бы все это были совершен-
но обычные слова современного русского языка, всякому понятные, обще-
употребительные в письменной, а также и в устной речи лиц, получивших
хоть некоторое образование. С этой точки зрения к славянизмам можно
причислить и такие слова, которые заключают в себе хотя бы один какой-
нибудь элемент, восходящий к церковнославянскому источнику, как, напри-
мер, наши действительные причастия настоящего времени, в суффиксе ко-
торых согласный щ есть церковнославянская параллель русского
ч, например: горящий (при горячий), текущий (при текучий) и даже теле-
фонирующий, транслирующий и т. д., то есть причастия от глаголов новей-
шего западноевропейского происхождения. Слова эти, именно как слова,
разумеется, без явной бессмыслицы, не могут именоваться славянизмами.
Но звук щ в их суффиксе восходит к церковнославянскому морфологичес-
кому образцу, и в этом смысле и они должны быть признаны славянизмами.
Иными словами, все то в современном русском языке, что перешло в него
из церковно славянского источника и связано с этим источником по своему
происхождению, есть славянизм.

Совсем другое дело славянизм в стилистическом смысле. Это есть
славянизм не по происхождению, а по употреблению. С первых
же дней его существования в русском письменном языке стало обнару-
живаться присутствие двух начал: народного русского и церковнославян-
ского книжного. Так, например, тексты древнейших летописных спис-
ков изобилуют параллельными словарными средствами, вроде борода —
брада, голова — глава, перед — пред, волоку — влеку, ночь— нощь, один —
един и т. д. Однако с течением времени в силу разнообразных причин,
на которых здесь останавливаться невозможно, значительное число та-
ких словарных дублетов устранялось из употребления. Одним из средств
устранения таких дублетов было вытеснение из употребления русского
варианта, так что употребительным остался только церковнославянский
вариант. Например, древние памятники дают многочисленные примеры
употребления слов храбрый и хоробрый в одном и том же значении.
Ср. в «Слове о полку Игореве»: «Наплънився ратного духа, наведе своя
храбрыя плъкы на землю ПоловЪцкую», а в другом месте: «Дремлеть
в полЪ Ольгово хороброе гнЪздо». Однако в литературном языке нового
времени слово хоробрый уже не употребляется. Это слово полностью
вытеснено из употребления церковнославянской параллелью храбрый,
которая из письменной речи перешла в устную речь, сначала, вероятно,
только книжных людей, а потом и всего народа. До тех пор пока в упот-
реблении находились оба варианта, церковнославянское слово храбрый
на фоне народного русского слова хоробрый должно было воспринимать-
ся как нечто стилистически инородное, как особая принадлежность имен-
но письменной или поэтической речи. Но с того момента, как слово хо-
робрый окончательно вышло из употребления, оставшееся в
употреблении слово храбрый неминуемо должно было утратить эту осо-
бую стилистическую окраску и войти в общий фонд русского словаря,
превратиться в обычное русское слово, каким оно и является в совре-
менном русском языке. Иначе говоря, слово храбрый перестало быть
славянизмом в стилистическом смысле этого термина, хотя генетически
оно, конечно, остается славянизмом.

Был также другой путь устранения тех дублетов, о которых здесь идет
речь. Именно, нередко наблюдаем, что русское и параллельное ему цер-
ковнославянское слово, означавшие сначала одно и то же, постепенно
начинают дифференцироваться по значению, то есть обозначать разные
предметы мысли. Например, в современном русском языке значения слов
сторона и страна не совпадают, т. е. это действительно разные слова.
Сейчас нельзя ходить «по правой стране», как нельзя путешествовать
«по европейским сторонам». Но иначе обстояло дело раньше. Например,
в Лаврентьевской летописи читаем: «Слышавъ же князь великый рЪчь их
буюю и повелЪ приступите ко граду со всЪ страны» (то есть со всех сто-
рон). В одной из редакций «Сказания о Борисе и Глебе» находим: «Бяше
поставлена (храмина) над землею на деснЬи странЪ» (то есть на правой
стороне). Особенно интересны случаи вроде следующего, заимствуемого
из 1 Новгородской летописи по так называемому Синодальному списку,
где в пределах одного предложения сразу встречаем и тот и другой вари-
ант слова в совершенно одинаковом значении: «И отъ часа нача злоба
множитися: прибЪгше они на свою Торговую сторону и рЪша (сказали),
яко Софийская страна хощеть на насъ въоружатися». В этом примере слова
сторона и страна означают: ‘часть города, расположенная по один берег
реки’. Слово страна в значении нашего сторона нередко встречается еще
в языке XVIII-XIX вв., в литературных произведениях высокого стиля, как
например в «Оде на взятие Хотина» Ломоносова:

И дух свой к тем странам впери,

Где всходит день по темной ночи... <...>

Остатком этого словоупотребления в современном языке является гео-
графическое понятие страны света, то есть север, юг, запад и восток.
Ср., с другой стороны, в современном народном языке и фольклоре сло-
во сторона в таких выражениях, как «на чужой стороне», «из далекой
стороны» и т. д. В общем, аналогично тому, что сказано выше о слове
храбрый, можем заключить, что пока слово страна могло означать то
же самое понятие, что и слово сторона, оно было стилистическим сла-
вянизмом. Но оно перестало им быть, как только получило значение,
обособленное от значения слова сторона. В современном языке слово
страна уже не славянизм в стилистическом смысле, хотя остается сло-
вом церковнославянского происхождения.

Наконец, в тех (также немалочисленных) случаях, когда параллелизм
русского и церковнославянского вариантов того же слова устранялся тем,
что церковнославянский вариант вытеснялся русским, церковнославянское
слово в той мере, в какой еще сохранялась известная возможность его
употребления, оставалось не только генетическим, но и стилистическим
славянизмом. Так, слова глад, гладный уже очень давно вышли из общего
употребления, уступив свои права русским вариантам голод, голодный. Тем
не менее возможность употребить их в отдельном случае для какой-ни-
будь специальной стилистической цели (для важности слога, для шутки,
для имитации библейской речи и т. п.) все же оставалась, да и сейчас
остается. Так, в поэме Валерия Брюсова «Конь блед» встречаем следу-
ющую стилизацию на библейский лад:

Люди! Вы ль не узнаете божией десницы!

Сгибнет четверть вас — от мора, глада и меча!

И вот именно потому, что глад для нас слово неупотребительное, что
в обычной речи в этом значении употребляется только русский вариант
голод, церковнославянский вариант этого слова в наших условиях есть
славянизм и в стилистическом смысле.

Надо теперь сказать, что в таком качестве стилистического славянизма
могут иногда выступать и такие элементы речи, которые по своему проис-
хождению вовсе не принадлежат к числу исключительных особенностей
именно церковнославянского языка и свойственны не в меньшей мере
определенным стадиям развития самой русской речи. Один из случаев этого
рода — широко распространенное еще в первой половине XIX в. в сти-
хотворной речи произношение звука е вместо ё в словах вроде слез, как,
например, у Батюшкова:

Зачем он шел долиной чудной слез,
Страдал, рыдал, терпел, исчез... <...>

Или в слове еще в известном месте «Евгения Онегина» у Пушкина:

Ничтожный призрак, иль еще

Москвич в Гарольдовом плаще.. .<.. .>

Рифма указывает на произношение е, а не ё. <...> Наши предки, в своей
бытовой речи произносившие слёз, ещё, старательно выговаривали слез,
еще, когда читали книгу. Подобное двоякое произношение с течением
времени должно было получить стилистическое значение. Буквенное про-
изношение вошло в систему средств церковнославянского языка и стало
признаком произношения высокого, ученого, как об этом, между прочим,
свидетельствует Ломоносов, который в своей «Российской грамматике»
писал, что «в чтении книг и в предложении речей изустных» произноше-
ние «к точному выговору букв склоняется». Таким путем произношение
е вместо ё стало церковнославянским, то есть стилистически окрасилось
совершенно так, как действительные славянизмы. <...> Церковнославян-
ский язык, составивший один из основных элементов русской письмен-
ной речи, имел в России свою историю. В своем первоначальном виде
церковнославянский язык есть язык, созданный деятельностью Кирилла
и Мефодия в IX в. Но в русском употреблении состав этого языка изме-
нялся. Некоторые его элементы входили в общее русское употребление,
не только письменное, но и устное, и тем самым переставали быть при-
надлежностью церковнославянского языка в отличие от русского. С дру-
гой стороны, состав церковнославянского языка пополнялся разного рода
явлениями, отмиравшими в общем русском употреблении. Очень долгое
время, вплоть до Петровской эпохи, церковнославянский язык в России
был не что иное, как русский книжный язык в отличие от обиходного.
Но вслед за тем он обособился от общего русского языка на правах имен-
но церковного языка, в каком качестве сохранился до наших дней в упо-
треблении верующих (православных). Все то, что в каждую данную эпоху
для говорящих и пишущих есть специальная принадлежность церковно-
славянского языка своего времени и в этом качестве способно функцио-
нировать как наделенный определенными стилистическими свойствами
церковнославянский вариант общеупотребительного средства русской
речи, и есть славянизм в стилистическом смысле слова.

Все сказанное далее обнаруживает известную общую закономерность
в истории славянизмов в русском литературном языке. Эта история в сво-
их подробностях, можно сказать, почти совсем не изучена, и не она со-
ставляет предмет данной статьи. То, что сказано до сих пор, должно слу-
жить только объясняющим кратким введением к нижеследующему, где
будет идти речь уже исключительно о славянизмах в современном русском
языке (под современным языком я здесь подразумеваю языковое употреб-
ление XX в.). Присматриваясь к тем элементам современной речи, кото-
рые генетически могут быть возведены к церковнославянскому источни-
ку, мы обнаруживаем, что все они в их отношении к их русским вариантам
могут быть сгруппированы в три следующих разряда.

I. Славянизмы, русский вариант которых сейчас неупотребителен, хотя
и известен во многих случаях по старым памятникам или произведениям
фольклора, а также может встретиться в диалектах. Примером может слу-
жить соотношение храбрый — хоробрый.

II. Славянизмы, русские варианты которых также употребительны в со-
временном языке, причем церковнославянский и русский варианты соот-
ветствующих слов различаются своими значениями, составляя сейчас два
разных слова. Примером служит параллель: страна — сторона.

III. Славянизмы, не встречающиеся в настоящее время в общем упо-
треблении, хотя и известные по письменным памятникам старших эпох
истории русского языка, в то время как русский вариант соответствующих
слов принадлежит сейчас общему употреблению. Этого рода славянизмы
сейчас пригодны только для целей стилизации. Примером может служить
параллель: глад — голод.

Из предыдущего ясно, что только в третьем из этих случаев мы имеем
дело в современном русском языке со стилистическими славянизмами,
а в первых двух случаях речь идет о словах, утративших свою стилисти-
ческую обособленность и вошедших в общий фонд литературной русской
лексики. <...>

Надо, далее, указать, что славянизмы могут быть не только лексичес-
кие, но также и морфологические. Сюда относятся, например, многочис-
268
ленные устарелые окончания в формах склонения и спряжения, долгое
время употреблявшиеся в русском письменном языке на правах стилисти-
ческих славянизмов и в послепетровское время постепенно вышедшие
из литературного употребления, вроде руцб (дат. ед.), на крылбхъ (предл.
мн.), форма аориста и имперфекта, форма причастий, вроде создавый (то
есть создавший), и многие другие. Всё это формы в современном литера-
турном языке невозможные. <...> Только изредка некоторые из подобных
явлений могут быть употреблены теперь с какой-нибудь нарочитой стили-
стической целью (ср. ироническое телеса, словеса вместо тела, слова).
С другой стороны, слова небеса, чудеса представляют собой морфологи-
ческие славянизмы. <...> Ср. еще такое соотношение глагольных основ,
как стражду — страдаю, внемлю — внимаю, движу — двигаю и т. п. Сюда
можно отнести еще слова вроде боже (по происхождению — звательный
падеж), вкратце (предлог в с предложным падежом от слова кратко),
воочию (предлог во с предложным падежом двойственного числа от слова
око) и некоторые другие. <...>

Остается добавить, что только при одном условии сохраняются в со-
временном употреблении славянизмы <...> как лексические, так и мор-
фологические, именно — в поговорках, цитатных выражениях, фразе-
ологических сращениях. Так, мы и сейчас говорим: «устами младенцев
глаголет истина», «беречь что-нибудь, как зеницу ока», «глас вопию-
щего в пустыне», «денно и нощно», несмотря на то, что слов глаголет,
зеница, око, глас, нощно в отдельном употреблении у нас давно не су-
ществует. Точно так же мы говорим: «работать в поте лица своего»,
«сыны родины», «темна вода во облацех», хотя вне подобных закреп-
ленных выражений можно сказать только в поту, сыновья, в облаках
и пр. Но указанный случай употребления славянизмов только подтвер-
ждает все предыдущее. В данных случаях речь идет о явлениях, как бы
вынутых из общей системы современного языка и существующих в язы-
ковом употреблении только на правах извлечений (хотя бы и ставших
привычными) из иной языковой системы, принадлежащей иной обста-
новке речи.

Самый важный вывод из всего указанного до сих пор заключается в том,
что в современном русском литературном языке славянизмы не составля-
ют уже живой и действенной стилистической категории. В этом, между
прочим, очень важное различие между языком современной художествен-
ной литературы и языком художественной литературы начала и середины
XIX в., особенно литературы стихотворной. В стихах Пушкина, его пред-
шественников, сверстников, ближайших преемников славянизмы <...>
представлены очень обильно. Наконец, в том же факте почти полного
отсутствия в современном языке стилистических славянизмов находит себе
прекрасную и исчерпывающую иллюстрацию старая мысль, что в составе
современного русского литературного языка вошедшие в него книжные
и живые элементы русской речи слились в одно неразличимое целое.

Впервые опубликовано в 1947 г.

Послетекстовые задания

1. Ответьте на следующие вопросы:

1) Что такое славянизм?

2) Как вы понимаете выражения славянизм в генетическом смысле и славянизм
в стилистическом смысле?

2. Подберите в современном русском языке однокоренные слова к существитель-
ным нрав и норов.

3. Объясните разницу в значениях слов: невежа — невежда, горящий — горячий,
текущий — текучий, волочить — влечь, сторона — страна.

4. В каких ситуациях можно употребить фразеологизмы: беречь что-либо как зе-
ницу ока, глас вопиющего в пустыне, денно и нощно, устами младенца глаголет ис-
тина, темна вода во дблацех?

ТЕКСТ 29

Л. П. Крысин

ИНОЯЗЫЧНЫЕ СЛОВА В СОВРЕМЕННОМ
РУССКОМ ЯЗЫКЕ

(М. , 1968)

ОПРЕДЕЛЕНИЕ ПОНЯТИЯ «ЗАИМСТВОВАНИЕ».
ВИДЫ ЗАИМСТВОВАНИЯ

По-видимому, расхождения в понимании процесса заимствования лег-
че привести «к общему знаменателю» (чем расхождения в толковании
«заимствованного слова»), так как основное различие здесь — в большей
или меньшей широте определения.

Представляется целесообразным называть заимствованием процесс пе-
ремещения различных элементов из одного языка в другой. Под различ-
ными элементами понимаются единицы различных уровней структуры
языка — фонологии, морфологии, синтаксиса, лексики, семантики. В со-
ответствии с этим необходимо ограничивать термин «заимствование» в тех
случаях, когда речь идет о перемещении элементов одного уровня: напри-
мер, «лексическое заимствование».

Таким образом, мы можем говорить о заимствовании слова — наиболее
частый и типичный случай заимствования; фонемы — наиболее редкий
и частный случай, зависящий от степени контакта двух языков; заимствова-
нии морфемы (обычно в составе слова; выделение морфемы происходит
на основе словесного ряда, состоящего из слов с общим лексическим зна-
чением, характеризующихся повторяемостью какого-либо структурного эле-
мента — ср. бизнесмен, бармен, спортсмен и т. и.); о заимствовании син-
таксическом или структурно-синтаксическом, когда конструирование фраз
в языке испытывает влияние иноязычных синтаксических конструкций —
ср., например, в этом плане влияние английских газетных клише, главным
образом заголовков, на заголовки современной русской прессы, — и, нако-
нец, о заимствовании семантическом (появление в слове значения «под дав-
лением» иноязычного образца — калькирование).

Все эти виды заимствования находятся в некоторой иерархической
взаимосвязи.

Лексическое заимствование является как бы первой ступенью иноязыч-
ного влияния. Специфика его, как известно, заключается в том, что слово
заимствуется «не целиком, как полное, законченное, грамматически офор-
мленное слово, а только, так сказать, как более или менее бесформенный
кусок лексического материала, получающий новую оформленность лишь
в системе и средствами другого языка, языка заимствовавшего» [А. И. Смир-
ницкий]. Грамматические связи, которые приобретает заимствованное сло-
во в языке, устанавливаются путем включения его в определенную пара-
дигму. При этом происходит подчинение слова тем или иным
грамматическим категориям — например, в русском родовая соотнесенность
слов в зависимости от их формального облика (слова на согласную, как
правило, — к мужскому роду, слова на -о, -е, -и, -у — к несклоняемым су-
ществительным среднего рода и т. д.). Кроме того, иноязычное слово может
приобретать такие синтаксические связи, которые характерны для соот-
ветствующего исконного слова. В наибольшей степени это явление свой-
ственно нелитературной речи, где влияние синонимических отношений слов
на их управление и согласование в предложении мало сдерживается каки-
ми-либо нормативными рекомендациями. Ср.: ликвидировать из колхоза (под
влиянием исключить, выгнать из), лидировать гонку (под влиянием —
возглавлять) — в профессиональной речи спортсменов; аннулировать
из комсомола (Комсомольская правда, 7. X 1925, в прямой речи) и т. п.

Однако использование «чужих» слов в речи не обязательно ведет к за-
имствованию на других уровнях. Напротив, морфологическое заимство-
вание невозможно без заимствования лексического, без накопления в языке
иностранной лексики, характеризующейся определенными общими струк-
турными признаками*. В еще большей степени это относится к фонети-
ческому влиянию одного языка на другой.

* «Слова заимствуются всегда целиком, отдельные словообразовательные суффиксы
и окончания никогда не заимствуются. Однако при заимствовании большого пласта
слов, содержащих один и тот же суффикс, эти слова точно так же, как и слова родного
языка с одинаковым суффиксом, могут образовать группу, которая со временем может
стать продуктивной» (Пауль Г. Принципы истории языка. М., 1960. С. 469).
Калькирование и структурно-синтаксическое заимствование также
предполагают хорошее знакомство с языком, в частности, с его лексико-
семантической системой и синтаксическим строем.

Специальное рассмотрение этих вопросов не входит в задачу данной
работы. В дальнейшем речь будет идти о проблемах, связанных с лекси-
ческим заимствованием.

ПРИЧИНЫ И ПРЕДПОСЫЛКИ
ЛЕКСИЧЕСКОГО ЗАИМСТВОВАНИЯ

Выше упоминалось, что в работах конца XIX — начала XX в. язы-
ковые и неязыковые причины заимствования рассматривались нерас-
члененно. Однако сам перечень причин был намечен в целом верно,
поскольку в действительности заимствование представляет собой про-
цесс, обусловленный сложным комплексом лингвистических и экстра-
лингвистических причин.

Внешние причины

К внешним, неязыковым причинам заимствования слов одного языка
другим следует отнести наличие более или менее тесных политических,
экономико-промышленных и культурных связей между народами — но-
сителями языков.

Известно, что лексика — это область языка, в наибольшей степени
«открытая» для всякого рода внешних влияний, область, в которой нахо-
дят отражение все изменения, происходящие в социальной жизни обще-
ства. Естественно, что интенсификация или, напротив, ослабление связей
данного народа с другими народами определенным образом отражаются
на процессе лексического заимствования. Правда, следует иметь в виду,
что, несмотря на общепринятость положения о непосредственном воздей-
ствии социальных факторов на словарь языка, — воздействие социально-
политических и прочих контактов на заимствование лексики осуществля-
ется не прямолинейно, а подчас довольно сложными путями.

Другими словами, интенсификация политических, экономических
и других связей может и не сопровождаться активизацией процесса за-
имствования слов, а ослабление указанных связей не сразу и не обяза-
тельно ведет к затуханию этого процесса. Так, при хорошо налажен-
ных культурно-экономических контактах может и не быть интенсивного
перемещения лексики из одного языка в другой. Например, взаимоот-
ношения современного русского и славянских языков характеризуются
«однонаправленностью» процесса заимствования: из русского в славян-
ские языки и в значительно меньшей степени — в противоположном
направлении.
С другой стороны, интенсивное заимствование возможно при сравни-
тельно более слабых экономических, промышленных, культурных и т. п.
связях, но при активном влиянии других факторов: политическая роль
страны и языка, постоянное обновление лексических средств путем обра-
зования слов, называющих новые, актуальные в тех или иных отношени-
ях явления, и т. п. Ср. в этой связи распространение «американизмов»,
которые находятся по существу на положении интернациональной лекси-
ки, поскольку они употребляются во многих языках, хотя и ощущаются
в них иногда как нечто чужеродное (битник, стриптиз, герлс, бестсел-
лер, комикс и т. п.).

Конкретизируя проблему влияния внешних социально-экономических,
политических и т. п. связей общества на процесс лексического заимство-
вания, можно сказать, что наиболее типичной формой такого влияния
является заимствование наименования вместе с заимствованием вещи,
понятия. Лексика, заимствованная таким образом, составляет в каждом
языке значительную группу слов. Однако указанное влияние может про-
являться и в том, что в язык начинают проникать слова — параллели
к уже имеющимся наименованиям. В этом случае устранение дублетно-
сти идет путем семантической и стилистической дифференциации сино-
нимических пар. Ср. в этом отношении слова удобство — комфорт, об-
служивание — сервис, слуга — портье, ограничивать — лимитировать,
существенный —релевантный и т. п.

При этого рода заимствовании причины надо искать, по-видимому,
не только вне языка — т. е. во влиянии внешних социальных контактов на
процесс заимствования, — но и в самом воспринимающем языке.

Внутренние (языковые) причины

Заимствованное слово обычно легче укореняется в языке, если в лек-
сической системе последнего есть своего рода предпосылки к заимство-
ванию. Что это значит?

Заимствование иноязычного слова может происходить вследствие тен-
денции к устранению полисемии исконного слова, упрощению его смыс-
ловой структуры. Кроме того, часто причиной заимствования служит по-
требность уточнить или детализировать соответствующее понятие,
разграничить некоторые смысловые оттенки, прикрепив их к разным сло-
вам (ср. джем — при русском варенье, сексуальный — при русском поло-
вой, репортаж — при исконном рассказ и ранее заимствованном инфор-
мация, тотальный — при русском всеобщий, хобби — при русских
страсть, увлечение и т. п.). Таким образом, уже существующее в языке
слово и вновь заимствуемое как бы делят сферы своего семантического
влияния, причем эти сферы могут в большей или меньшей степени пере-
секаться, но никогда не совпадают полностью.
Существенным фактором, стимулирующим или во всяком случае об-
легчающим заимствование, является действие в заимствующем языке тен-
денции к образованию структурно аналогичных слов или наличие класса
слов, структурно однотипных с воспринимаемой лексической единицей.
Так, например, в XX в. русский язык заимствовал из французского, не-
мецкого и других языков слова-усечения типа кино, авто, такси, метро.
Освоение этих слов облегчалось тем обстоятельством, что в самой систе-
ме русского языка этого времени сильна тенденция к усечению слов
и словосочетаний, в результате чего возникают слова, сходные с заимство-
ванными по своей структуре. Ср., например, такие слова, как национал,
универсал, интеллектуал и т. п., образованные в русском языке путем
усечения соответствующих иноязычных прилагательных, и оригинал, по-
тенциал и некоторые другие, по-видимому, заимствованные из других
языков (ср. франц, original, нем. Potential).

В ряде случаев бывает даже трудно решить, что перед нами — заим-
ствованное слово или новообразование, полученное путем усечения сло-
ва или стяжения словосочетаний: ср. такие слова, как интим, гуманитар:
«Ведущий, гуманитар по образованию, то и дело жонглирует именами:
Бетховен, Толстой, Ван-Гог...» (Молодая гвардия, 1964, № 11; ср. франц,
humanitaire), артезиан: «Женщины ушли и стали водить лошадей по ули-
цам. Потом сводили к артезиану на водопой» (С. Третьяков. Бабий бунт;
ср. франц, artesien) и т. п.

В связи с этим заслуживает внимания мнение Л. Гальди, который наста-
ивает на безусловном и обязательном разграничении заимствованных слов
и аналогичных по структуре собственных языковых новообразований*.

Действительно, там, где это возможно сделать, такое разграничение,
бесспорно, важно и ценно в научном отношении. Но в ряде случаев можно
с равной вероятностью предполагать как заимствование слова, так и об-
разование его в данном языке на базе существующих лексических
и словообразовательных элементов. Так, например, Л. Гальди относит
к бесспорным заимствованиям слово демократизм, приводя в качестве
единственного аргумента французское democratisme. Но почему бы не
предположить, что демократизм — слово, образованное в русском язы-
ке от уже существовавших в нем слов того же корня, тем более, что
суффикс -изм весьма продуктивен (ср. слова большевизм, ленинизм,
хвостизм, отзовизм и т. п., появившиеся примерно в одно время со сло-

* Ср. иное мнение по этому поводу, выраженное в рецензии Г. Хютль-Ворт на кни-
гу Ю. С. Сорокина «Развитие словарного состава русского литературного языка в 30-
90-е годы XIX века». Автор рецензии делает акцент на невозможности с точностью
доказать, что то или иное слово, состоящее из иноязычных элементов, является сло-
вообразовательным дериватом, а не самостоятельным заимствованием. ,;з ;
вом демократизм)? Ссылка на предполагаемый источник не всегда быва-
ет достаточна для того, чтобы с уверенностью утверждать, что то или иное
слово заимствовано, и заимствовано именно из этого языка, а не из друго-
го. Здесь, по-видимому, необходимо привлечение каких-то дополнитель-
ных данных, как языкового, так и неязыкового характера (см. об этом ниже).

Возвращаясь к рассмотрению причин и предпосылок, которые способ-
ствуют проникновению иностранного слова в язык, интересно отметить
следующую закономерность: если в языке утверждаются заимствования,
которые можно объединить в некоторый лексический ряд, основываясь
на их общем значении и повторяемости какого-либо одного структурного
элемента, то заимствование или по крайней мере употребление нового
иноязычного слова, однотипного со словами этого ряда, значительно об-
легчается. Так, в современном русском языке существует ряд слов, за-
имствованных из английского языка, имеющих общее значение лица и об-
щий элемент -мен\ джентльмен, полисмен, спортсмен, рекордсмен,
конгрессмен и т. п. В XIX — начале XX в. в употреблении было только
два первых слова. Постепенно ряд начал пополняться; появились слова
спортсмен,рекордсмен', по мере пополнения лексического ряда усиливался
приток новых слов этого типа: бизнесмен, конгрессмен, кроссмен, бармен,
клубмен и даже супермен, хотя структура и значение последнего несколь-
ко отличаются от структуры и значения остальных слов этого рода.

К языковым причинам заимствования следует отнести также тенден-
цию к соответствию нерасчлененности обозначаемого понятия нерасчле-
ненности обозначающего. Другими словами, если обозначаемое представ-
ляет собой единое целое («одну вещь», «один предмет», «одно явление»
и т. п.), то язык стремится назвать его одним словом, а не словосочетани-
ем, или же заменить описательное (двучленное) наименование наимено-
ванием одночленным. «...В лексике каждого языка, — пишет А. В. Иса-
ченко, — постоянно протекают процессы, обусловленные необходимостью
устранить внутренние противоречия между расчлененностью формы
и единством, монолитностью обозначаемого предмета мысли... утрата
формальной и семантической расчлененности наименования является
одним из законов развития лексики...».

Заимствование — один из путей замены двучленного наименования
одночленным; поэтому, вероятно, можно утверждать, что иноязычное слово
предпочитается исконному описательному обороту, если оба они служат
наименованиями нерасчлененного понятия. Ср. снайпер — вместо ‘мет-
кий стрелок’, турне — вместо ‘путешествие по круговому маршруту’,
мотель — вместо ‘гостиница для автотуристов’, спринт — вместо ‘бег
на короткие дистанции’ и т. п.

Следует, однако, заметить, что тенденция к замене исконного словосо-
четания иноязычным словом не имеет силы закона. При рассмотрении
вопросов о том, укоренится ли данное слово в языке, каковы его «возмож-
ности» в этом отношении, как оно соотносится с уже имеющимися, сино-
нимически близкими лексическими единицами и т. д., важно иметь в виду
факторы, характеризующие систему заимствующего языка, точнее —
микросистемы, т. е. определенные совокупности наименований, объеди-
няемых по «тематическому» принципу: например, определенной (однород-
ной в том или ином отношении) продукции и т. п. Внутри таких микроси-
стем иногда наблюдаются общие структурные признаки, которые, помимо
принадлежности данных слов к той или иной тематической сфере, и по-
зволяют рассматривать эти слова как множество соотносительных и вза-
имно связанных единиц.

Так, названия той или иной микросистемы могут быть описательны-
ми (двучленными); в этом случае возможность замещения одного из на-
званий иноязычным заимствованием того же значения часто не реализу-
ется, ибо такое замещение вызывает нарушение системных соотношений
внутри данной группы. Например, термин тонфильм, появившийся
с изобретением звукового кино (нем. Tonfilm), не был воспринят, так как
в русском языке уже успела сложиться микросистема, состоящая из сло-
восочетаний, в которых в явной форме противопоставлены по смыслу
обозначаемые объекты: немой фильм —звуковой фильм, немое кино —
звуковое кино.

Другой пример. В «Словаре иностранных слов» (М., 1964) зафиксиро-
вано слово оранжад, восходящее к соответствующему французскому слову
и обозначающее ‘прохладительный напиток с апельсиновым соком’. Это
слово обычно употребляется в переводах; в оригинальных русских тек-
стах оно возможно только в случае, если появится обозначаемая им реа-
лия. Однако как однословный заменитель словосочетания апельсиновый
сок (подобные семантические сдвиги при заимствовании — явление обыч-
ное и часто наблюдаемое) оранжад вряд ли приживется, так как для обо-
значения различных соков в русском языке сложилась система из описа-
тельных терминов «определение + слово сок»: апельсиновый сок,
абрикосовый сок, вишневый сок и т. п.*

Названия, объединяемые в ту или иную совокупность по структурным
и тематическим признакам, могут быть однословными. В таком случае
иноязычное слово, обозначающее какую-либо деталь или оттенок, до сих
пор не имевших особого наименования, вероятно, обладает определенны-
ми возможностями укорениться в языке, так как структурно оно не выпа-
дает из уже сложившейся терминологической микросистемы.

* Слова на ~ка типа вишневка употребляются для обозначения настоек и наливок,
но не соков.
И, наконец, названия могут быть смешанными — и однословными,
и описательными. В этом случае проникающие иноязычные слова также,
по-видимому, будут иметь шансы на сохранение в языке, так как это впол-
не согласуется с указанной выше тенденцией к замене описательных наи-
менований однословными.

В связи с заимствованием слова, замещающего исконный описательный
оборот, встает вопрос о так называемом принципе экономии в языке. <.. >
Однако механизм действия этого принципа в таких областях языка, как
морфология, синтаксис, лексика, далеко не выяснен; дискутируется также
характер самого принципа: закон ли это языкового развития или одна из его
тенденций, проявляющаяся неравномерно на разных уровнях языка.

Заимствование слова, замещающего исконный описательный оборот,
как будто можно рассматривать как проявление принципа экономии выра-
зительных средств. Такое заимствование ведет к изменениям в наборе
лексических единиц, используемых при коммуникации. Но любопытно,
что эти изменения дают противоречивые результаты, которые плохо со-
гласуются с принципом экономии, если понимать его действие в лексике,
целиком исходя из интерпретации с его помощью фонетических процес-
сов (т. е., грубо говоря, уменьшение длины текста при неизменности со-
держания передаваемого сообщения).

Действительно, с одной стороны, заимствованное слово короче описа-
тельного оборота — значит, происходит чисто количественное укороче-
ние номинативной единицы. Кроме того, набор лексических единиц, или
словарь, в каком бы объеме мы его ни рассматривали — в объеме всех
слов данного языка или в объеме терминов одной тематической группы —
приобретает черты более четко организованной совокупности, где уста-
навливаются такие отношения, при которых каждое самостоятельное зна-
чение выражается самостоятельной единицей, а не описывается с помо-
щью лексем, используемых для выражения других значений.

С другой стороны, заимствование увеличивает набор единиц.
А использование единиц-инноваций в речи связано с необходимостью в не-
которой расшифровке их значений, т. е. с удлинением текста. Например: «Что
такое концессия? Слово это иностранное, происходящее от глагола усту-
паю. Предоставить концессию одному лицу или группе лиц — значит усту-
пить им право на использование (эксплуатацию) тех или иных природных
богатств страны» (Гудок, 3. XII 1920); «Проблема денацификации, т. е.
выкорчевывания корней нацизма, удаления фашистов с административных
постов — главная проблема и для самих немцев, и для союзных оккупаци-
онных властей» (Известия, 12. IV 1946); «Потом на площадку ринга вы-
прыгнул весь в белом рефери (судья)» (Крокодил, 1948, № 17).

Таким образом, более экономное и систематичное построение кода
(словаря) в рассматриваемом нами случае означает увеличение набора
единиц, используемых в нем, с чем связано удлинение речевой цепи, в ко-
торую включаются инновации (т. е. менее экономное, чем раньше, по-
строение речи). <...>

ПРИЗНАКИ АССИМИЛИРОВАННОСТИ ЧУЖОГО СЛОВА
В ЯЗЫКЕ - НЕОБХОДИМЫЕ И ИЗБЫТОЧНЫЕ

Обычно считают, что для вхождения слова в систему заимствующего
языка требуются следующие условия:

1) передача иноязычного слова фонетическими и графическими сред-
ствами заимствующего языка;

2) соотнесение слова с грамматическими классами и категориями за-
имствующего языка;

3) фонетическое освоение иноязычного слова;

4) грамматическое его освоение;

5) словообразовательная активность слова;

6) семантическое освоение иноязычного слова: определенность значе-
ния, дифференциация значений и их оттенков между существовавшими
в языке словами и появившимся иноязычным словом;

7) регулярная употребляемость в речи: для слова, неприкрепленного
к какой-либо специальной стилистической сфере, — в различных жанрах
литературной речи; для термина — устойчивое употребление в той тер-
минологической области, которая его заимствовала, наличие определен-
ных парадигматических и «значимостных»* отношений с терминами дан-
ного терминологического поля.

Очевидно, не все из перечисленных признаков являются необходимы-
ми для вхождения иностранного слова в язык и функционирования в нем.
Так, к факультативным признакам, по моему мнению, могут быть отнесе-
ны такие, как фонетическая и грамматическая ассимиляция иноязычного
слова и его словообразовательная активность. Например, в современном
русском языке существуют и активно употребляются слова с нехаракер-
ными для русского произношения фонетическими чертами и не ассими-
лированные грамматической системой: фонетически не освоенные (или,
точнее, не вполне освоенные): джем, джемпер, джигит, в колледже (про-
изношение звукосочетания чж (дж) характерно для русского языка толь-
ко на стыке морфем — ср. произношение слов отжил, от жены)', фланг,
шланг, демпинг, пеленг, блюминг, ринг и т. п. (сочетание нк в конце слова
не характерно для русских слов); бонтон, досье, оазис, болеро, модерато

* Значимость понимается как ценность (valeur) знака (термина), определяемая его
соотношением с другими знаками (терминами) данной системы.
и т. п. (произношение [о] в первом и во втором предударных слогах на ме-
сте а и редуцированного в подобных по слоговой структуре русских сло-
вах); произношение твердого согласного перед е: адап[тэ]р, бифш[тэ]кс,
ш[тэ\псель, [дэ]каданс, [дэтэ]ктив, [дэ[чьта, л/о[дэ]ль, то[нэ]ль, а[мэ]к-
сия; [сэ]псис, [нэсэсэр] и т. п.*; грамматически не освоенные: филе, желе,
пике, драже, атташе, кофе, жюри, алиби, коми, плато, лассо, инкогни-
то', кенгуру, табу, рагу, меню, ревю, инженю', алоэ', беж, бордо, эпонж
ит. п.; не освоенные фонетически и грамматически: пенсне, турне, шос-
се, фойе, кафе', койнэ, консомэ; интервью, рандеву и т. п.

В связи с рассмотрением слов, не освоенных русским языком в том
или ином отношении, необходимо сделать одно существенное замечание.

Следует принципиально различать фонематическую субституцию (т. е.
передачу иноязычного слова фонемными средствами заимствующего язы-
ка, которая неизбежна при лексическом заимстовании, и фонетическое
освоение заимствованного слова, приспособление его к фонетической
системе языка-заимствователя, которое наблюдаеся уже в процессе функ-
ционирования иноязычного элемента в речи и не является признаком,
характеризующим всякое заимствованное слово (ср. смягчение согласных
т, д, с, н, перед «е» в одних словах и сохранение твердого произношения
в других: [тёз’ис], [дёмп’инг], [сёрв’ис], [нейрон] — и [т’екст], [д’ёмън],
[с’ёкть], [н’е"итрон] и т. п.).

Точно так же, на наш взгляд, различаются грамматическое оформле-
ние иноязычного слова в заимствующем языке, составляющее неотъемле-
мую часть процесса лексического заимствования, и грамматическое осво-
ение, приспособление заимствования к грамматической системе языка.
Очевидно, что, например, слово жюри имеет определенные грамматичес-
кие показатели в русском языке (имя существительное, род, число и па-
деж которого могут быть выражены синтаксически, т. е. все-таки грамма-
тически). Но русской грамматической системе оно чуждо в той мере,
в какой чужды ей все несклоняемые и не имеющие морфологически вы-
раженной формы числа иноязычные существительные. <...>

Слово не может употребляться в речи вне грамматических категорий;
поэтому «приписывание» того или иного иноязычного лексического эле-
мента к определенной парадигме, выражение — морфологическое или
синтаксическое — рода, числа, падежа у существительных, оформление
русскими суффиксами заимствованных глаголов и т. п. — это, по суще-
ству, не процесс, а единовременный, мгновенный акт, неизбежный, коль
скоро встает вопрос об употреблении в русском тексте иноязычного слова
не как чужеродного вкрапления, а как единицы, связанной с другими эле-

* Большая часть примеров взята из кн.: Аванесов Р. И. Русское литературное про-
изношение. М, 1950.
ментами текста нормальными для русского языка синтагматическими
отношениями. Фонетическое же усвоение иноязычного слова, «под-
гонка» его под типичные для русской фонетической системы звукосочета-
ния (произнесение а на месте о в первом предударном слоге, смягчение
твердых согласных перед е, устранение групп согласных и т. д.) — это
длительный исторический процесс. Его осуществление не диктуется не-
посредственно коммуникативными задачами: общение между людьми,
говорящими по-русски, возможно и в том случае, когда они произносят
[темп], [депо], [сонет], и в том, когда они употребляют более русифициро-
ванные формы: [т’емп], [д’еипб], [сан’ет].

Многие из приведенных выше слов и им подобных — главным об-
разом с окончанием на гласную — непродуктивны или почти непро-
дуктивны как производящие основы, и, таким образом, их словообразо-
вательная активность в большинстве случаев равна нулю (ср., впрочем,
образования от наиболее частотных слов: пальтишко, пальтецо, паль-
товый, деповский, деповцы, шоссейный, кофейный, кофеек и некото-
рые другие).

Что касается других признаков освоения иноязычного слова языком, то
они, по-видимому, необходимы как критерии «заимствованное™» слова.

В самом деле, без графической и фонетической передачи иноязычного
слова соответствующими средствами оно воспринимается в тексте как
иноязычное вкрапление, не связанное с окружающими словами, а если
и связанное семантически, то скорее через его подразумеваемый перевод
близким по значению исконным словом. Например, некоторые слова и вы-
ражения, употребляемые в латинском написании, воспринимаются как
изолированные «межъязыковые» элементы (ср. персона non grata, ergo, dixi,
gratis и т. n. — см. о них ниже).

Иногда одно и то же иноязычное слово употребляется и в «своем» и
в «чужом» написании. В таких случаях особенно наглядно выступает изо-
лированность иноязычного варианта и естественность «своего».

Ср., например: «Для горячей и активной оппозиционной работы на сло-
вах и в печати — требуется лишь некоторый minimum научно-теоретичес-
кой подготовки...» (Речь, 23. II 1906); «Прислуга в отеле доведена д,о ми-
нимума, преобладают женщины и мальчики» (Речь, 20. I 1916); <...>

Кроме того, сохранение иноязычной графической формы — существен-
ное препятствие для фонетической передачи слова средствами заимству-
ющего языка и для соотаесения его с соответствующими грамматически-
ми категориями.

Однако графемно-фонетическая передача иноязычного слова средства-
ми заимствующего языка и его идентификация в этом языке с определен-
ными грамматическими категориями — лишь внешние и, как кажется,
довольно очевидные признаки, характеризующие заимствование.
Среди иноязычной лексики много слов, которые, хотя и переданы рус-
ской графикой, представляются чуждыми для носителей языка. Это слова
типа крузейро, чидаоба, просперити, вигвам, куадрилъя, хартал и т. п. —
т. е. так называемая экзотическая лексика, связанная с обозначением спе-
цифических национальных черт (политического уклада, обрядов, особен-
ностей быта и т. п. какого-либо народа). Употребление такой лексики
обусловлено не языковыми причинами, а тематикой, ситуацией речи: рас-
сказывая о какой-либо стране, автор употребляет слова, обозначающие
вещи или явления, которые специфичны для этой страны.

Поскольку экзотические слова в своем большинстве представляют
конкретную лексику, то к ним применимо положение, которое <...> мож-
но сформулировать так: слово не может быть заимствовано прежде, чем
заимствована вещь, им обозначаемая. Употребляться в языке такое ино-
странное слово может, но оно будет оставаться «чужим», экзотическим до
тех пор, пока чужой и экзотической носителям данного языка будет ка-
заться реалия, обозначаемая этим словом.

Другое дело, когда в языке начинает употребляться слово, которое:
а) называет новый предмет (или явление), заимствованный носителя-
ми этого языка, и заменяет исконный описательный оборот (ср. кем-
пинг ‘гостиница для автотуристов’, блюминг ‘прокатный стан’ и т. п.);
б) своим значением вносит дополнительный семантический оттенок
(или оттенки) в «поле» значений соответствующей группы исконных
слов или одного слова (ср. комфорт при исконном удобство, контей-
нер при исконных ящик, вместилище, импортный при исконных за-
граничный, иностранный, экспорт при исконном вывоз и т. п.). Во вто-
ром случае (б) происходит перегруппировка значений или
семантических дифференциальных признаков в исконном слове под
влиянием иноязычного (и наоборот) и, как следствие этого, семанти-
ческое размежевание «своего» и «чужого», которые, несмотря на бли-
зость значений, начинают различаться некоторыми семантическими
признаками, а также сферой употребления. <...>

И в случае а), и в случае б) мы имеем дело с семантически самостоя-
тельными иноязычными словами, не только принимаемыми лексической
системой заимствующего языка, но взаимодействующими с ее элементами.

Семантическая самостоятельность, отсутствие дублетных синони-
мических отношений с исконными словами языка (это характерно в слу-
чае употребления «непереведенных» слов) — важнейший признак за-
имствованного слова. Он предопределяет функциональную активность
слова, регулярность его употребления в речи. Семантически полноцен-
ное иноязычное слово необходимо как средство общения, в то время
как слово, дублирующее значение другой лексической единицы, легко
вытесняется из употребления. <...>
Если для термина характерно «одностильное» функционирование, т. е.
регулярное употребление в определенной специальной области, в опре-
деленном терминологическом поле, и этого, по-видимому, достаточно,
чтобы считать тот или иной иноязычный термин заимствованным дан-
ной терминологической системой, то не-термин характеризуется как раз
отсутствием прикрепленности его к какой-то одной определенной сфе-
ре. Напротив, чем шире возможности его употребления в речи, в раз-
личных жанрах, тем больше оснований считать его словом общелите-
ратурного языка. Можно сказать, что иноязычный термин заимствован
данной терминологической системой, если он регулярно употребляется
в речевой сфере, обслуживаемой этой системой; иноязычное слово за-
имствовано* лексической системой литературного языка, если оно упо-
треляется в разных, минимум в двух, речевых жанрах.

Итак, из перечисленных выше признаков, которые характеризуют про-
цесс лексического заимствования, мы отобрали лишь те, которые необходи-
мы и в то же время достаточны для того, чтобы считать то или иное иноя-
зычное слово (термин) заимствованным данной лексической
(терминологической) системой. Это — а) графемно-фонетическая передача
иноязычного слова средствами заимствующего языка; б) соотнесение его
с определенными грамматическими классами и категориями; в) семантичес-
кая самостоятельность слова, отсутствие у него дублетных синонимичес-
ких отношений со словами, существующими в языке-заимствователе; г) для
слова литературного языка — употребление не менее чем в двух разных
речевых жанрах, для термина — регулярное употребление в определенной
терминологической сфере.

Предтекстовые задания

1. Сделайте морфемный анализ следующих слов: функциональный, переосмысление,
толкование, заимствование, употребление, замкнутый, взаимозамена.

2. Определите значение и способ образования данных слов. Скажите, к какой части
речи они относятся: странствие, иностранный; приобретать, приобретение; путе-
шествие, путешественник, путешествовать.

3. Вставьте вместо точек нужную форму краткого страдательного причастия, обра-
зовав ее от глагола, данного в скобках.

«Существительное вояж ... из французского языка» [заимствовать).

«Существительное турне было впервые ... нашими словарями в 1937 г., и это было
...в Словаре иностранных слов» (зафиксировать, сделать).

4. Замените выделенную часть предложения синонимичным вариантом: «Инте-
ресно, что в производном прилагательном яснее проступают значения, развившиеся
на русской почве».

5. Объясните значения выделенных слов в следующих предложениях, подберите
к этим словам синонимы:

* При условии соответствия критерию семантической самостоятельности.
«С. И. Ожегов в первом издании «Словаря русского языка» (1949) отразил особое
произношение слова — [турнэ]».

«Устаревшее слово вояж приобрело иронично-шутливую окраску значения и обес-
печило себе определенное место в синонимическом ряду».

«Слова вояж и турне иногда употребляются как абсолютные синонимы».

ТЕКСТ 30

А. А. Брагина

УСТОЙЧИВЫЕ И ВРЕМЕННЫЕ ЗАИМСТВОВАНИЯ

(Брагина А. А. Неологизмы в русском языке. М., 1976)

<...> Постараемся на отдельных примерах раскрыть функциональную
роль заимствованных слов, очертить круг употребления, а следовательно,
определить значение иностранного слова и степень его ассимиляции рус-
ским языком. <...>

Сравнительно новые в русском языке слова турне и круиз вступают
в разнообразные отношения с рядом слов путешествие — поездка —
вояж, давно известных литературному языку. Интересно, что и старое за-
имствование вояж в современном русском подверглось переосмыслению.

Вокруг древнерусского существительного путешествие постепенно
стало группироваться все больше и больше слов: путешествие — стран-
ствие — поездка — вояж — турне — круиз. И. И. Срезневский поясняет
путешествие (п^тошьствие — пй’тьшьствик — п^тшьствовдник) сло-
вом странствие. «Словарь современного русского литературного языка»
толкует его как ‘поездка или передвижение пешком, обычно далеко
от своего постоянного местопребывания’. <...> Прежде всего, отметим,
что значение существительного путешествие не совсем адекватно слову
поездка или словосочетанию передвижение пешком. Путешествие и его
производные имеют свои достаточно яркие семантические признаки, осо-
бенно ощутимые в разговорном стиле речи. Вот какое толкование дает сло-
вам путешествие, путешественники, путешествовать В. А. Соллогуб
в своей повести «Тарантас»:

«Когда путешественники выехали на заставу, между ними завязался разговор:
— Василий Иванович!

— Что, батюшка?

— Знаете ли, о чем я думаю?

— Нет, батюшка, не знаю.

— Я думаю, что так как мы теперь собираемся путешествовать...

— Что, что, батюшка... Какое путешествие!
— Да ведь мы теперь путешествуем.

— Нет, Иван Васильевич, совсем нет. Мы просто едем из Москвы в Мордасы, через
Казань.

— Ну, да ведь это тоже путешествие.

— Какое, батюшка, путешествие, путешествуют там, за границей, в неметчине;
а мы что за путешественники! Просто — дворяне, едем себе в деревню.

— Ну, да все равно. Так как мы отправляемся в дорогу...

— А, вот это, пожалуй».

Интересно, что автор называет Василия Ивановича и Ивана Василье-
вича путешественниками. Иван Васильевич, долго живший за границей,
не чувствует поначалу разницы между словами путешествовать — ехать
домой или отправляться в дорогу. Только для Василия Ивановича это слова
различные, нетождественные, неравные; путешествие — это не простая
поездка из Москвы к себе домой. Путешествие имеет определенную
цель — развлекательную, деловую, познавательную. Именно на этом от-
тенке значения выросло второе осмысление слова путешествие — жанр
художественной или научной литературы, содержащей географические
и этнографические сведения, описание впечатлений и размышлений авто-
ра и т. п.; произведение этого жанра (см. «Путешествие из Петербурга
в Москву» Радищева).

Уже в допушкинские времена стилевым синонимом путешествия ста-
ло заимствованное из французского языка вояж. Это слово отметил
Н. М. Яновский в своем «Новом толкователе» 1803 г.; «Вояж — фр. Пу-
тешествие, дорога, путь, предприемлемый с одного в другое отдаленное
какое-либо место сухим путем или морем от праздности, по собственным
делам или для приобретения полезных сведений».

«Толковый словарь живого великорусского языка» В. И. Даля не дает
никаких специальных осмыслений слову вояж. Вояж — у Даля — это
‘путь, путешествие, путничанье, путина, перепутье, подорожье, дорога,
езда, странствие, поездка, разъезды, отъезд’ <...>

«Толковый словарь русского языка» под ред. Д. Н. Ушакова (1934)
отмечает только иронично-шутливое значение вояж\ «(шутл. ирон.) Пу-
тешествие, поездка». Но, заметим, иллюстративный материал, раскры-
вающий употребление и значение слова в тексте, взят из литературы
XIX в. (Козьма Прутков и Мятлев).

Четырехтомный «Словарь русского языка» (1957) снабжает вояж по-
метой «устарелое». Такой же пометой сопровождает вояж и «Словарь ино-
странных слов» (1964): «вояж. фр. voyage — уст. 1) путешествие; 2) дело-
вая поездка коммивояжера».

«Словарь современного русского литературного языка», подготовленный
к печати более чем через 20 лет после Толкового словаря под ред. Д. Н. Уша-
кова, опускает к слову вояж и помету «иронично-шутливое», и помету
«устарелое»: «вояж, а, м. Путешествие, поездка».
Между тем заимствованное существительное вояж сохраняется в со-
временном русском языке в ироничном, иногда шутливом значении. Если
обратиться к современной литературе, и в первую очередь к публицисти-
ке, то вояж употребляется в текстах ироничного, критического, «осужда-
ющего» содержания. Ср., например: «Провокационный вояж». <...>

Вояж — слово стилистически окрашенное, в современном русском
языке круг его употреблений очерчен острокритическими, ироническими
текстами, чаще всего на политические темы. Но возможно и шутливое
осмысление, без уничижительного оттенка. В таких случаях вояж сино-
нимично нейтральным поездка, путешествие, возможно, визит. В этом
синонимическом ряду (поездка — путешествие — визит — вояж) диф-
ференцирующим признаком слова вояж является шутливая окраска. <.. .>
«Учителя и врачи из Москвы, рабочие «Уралмаша», ленинградцы спра-
шивают: можно ли совершить туристическую поездку по Лене? Ведь это
значит, что ... люди у нас стали богатыми — им «по карману» такой вояж\»
(Известия, 16. V 1963) <...>

Круиз — морское путешествие (англ, cruise) <.. .> нельзя назвать сино-
нимом вояж <.. .>. Существительное круиз вошло в русский язык с точ-
ным и узким значением — ‘морское путешествие, обычно по определен-
ному замкнутому маршруту’: «Морское путешествие только что началось.
Впереди плавание по Средиземному морю, заходы в Грецию, Италию,
посещение шести стран Африки. Закончится круиз в столице Гвинеи Ко-
накри...» (Известия, 16. III 1966) <...>. «Затри недели круиза наш тепло-
ход побывал почти в десяти портах — в Дании и Касабланке, в мавритан-
ском Порт-Этьене ... Туристские компании, организовавшие круиз, провели
анкету среди пассажиров. ...Она показала, что туристам понравилась
поездка» (Известия, 10. I 1967).

Итак, круиз — ‘морское путешествие по определенному маршруту’.
Если мы проанализируем приведенные примеры, то увидим, что круиз
неоднократно заменяется словами путешествие, поездка. Но слова эти
не синонимичны, так как круиз и путешествие, поездка соотносятся как
видовые и родовые понятия. Их взаимозамена и синонимичное употреб-
ление возможны только в определенных контекстах, когда нет необходи-
мости в уточнении понятия или когда это уточнение поддерживается всем
контекстом, как в приведенных примерах.

Существительное круиз уже ассимилировалось в русском языке, под-
чинилось правилам 2-го склонения (мужской род, окончание на твердый
согласный). <...>

Иностранное по происхождению слово круиз не только усвоило па-
радигму словоизменения, но уже имеет производную форму, возникшую
по одному из образцов русских относительных прилагательных, круиз —
круизный'. «В круизном сезоне этого года стартовала “Армения”» (Изве-
стия, 16. Ill 1966); «Теплоход “Латвия” вышел из Сочи в круизный рейс по
Черному морю. На борту судна — школьники, которые во время каникул
совершат увлекательное морское путешествие...'» (Известия, 4. I 1966).

Интересно, что в производном прилагательном яснее проступают зна-
чения, развившиеся на русской почве. Круизный — это не ‘только принад-
лежащий морскому путешествию’ (круизный сезон), но и ‘определенный,
замкнутый, круговой’ (маршрут, рейс), ‘туристский’ (сезон, маршрут).

Круиз может быть синонимично в некоторых употреблениях другому
видовому обозначению специальных путешествий — турне. <...> Суще-
ствительное турне было впервые зафиксировано нашими словарями
в 1937 г., и это было сделано в «Словаре иностранных слов». Но употреб-
лялось это слово в русской речи в XIX в., о чем свидетельствуют литера-
турные иллюстрации из произведений А. П. Чехова и А. И. Куприна в «Сло-
варе современного русского литературного языка».

Турне — заимствование из французского языка (tournee). В русском
языке имеет два значения: 1) ‘путешествие-поездка по круговому марш-
руту’ — кругосветное турне, 2) ‘поездка артистов или спортсменов куда-
либо для гастрольных выступлений’ — гастрольное турне. Словари ино-
странных слов отмечают только первое значение, но русские толковые
словари — «Толковый словарь русского языка» под ред. Д. Н. Ушакова
и «Словарь современного русского литературного языка» — отмечают
оба значения.

В современном русском языке наблюдается развитие иронического
оттенка в первом значении слова турне, которое ранее только намечалось,
ср.: <.. .> «Выражаясь высоким штилем, вижу, что мое земное турне окон-
чено» (Куприн). <...>

Существительное турне во втором значении — ‘поездка артистов или
спортсменов куда-либо для гастрольных выступлений’ очень распростра-
нено в газетном языке наших дней: «Триумфальное турне» — о поездке
балета Большого театра по Мексике. <.. .> «В турне по Канаде хоккеисты
второй сборной СССР после трех поражений одержали победу..». <...>

Несклоняемое слово турне в значительной степени сохраняет свое
«иностранное» произношение. В Словаре под ред. Д. Н. Ушакова спе-
циально отмечен твердый н — турне [нэ], а С. И. Ожегов в первом из-
дании «Словаря русского языка» (1949) отразил особое произношение
орфографически — турнэ-, «Словарь современного русского литератур-
ного языка» (1963) фиксирует турнэ, но с отметкой «см. турне». Тем
самым утверждается свойственное русскому языку общее произноше-
ние иностранных слова на э (открытое и закрытое): бебе, безе, купе,
кашне, плиссе.

Можно заключить, что все слова ряда путешествие — поездка —
вояж — круиз — турне являются фактом русского языка, но используют-
286
ся они в современном русском языке различно, в соответствии с особой
семантикой каждого слова.

Путешествие — поездка — вояж можно рассматривать как синони-
мический ряд, в котором каждое слово имеет свою дифференцирующую
функцию. Устаревшее слово вояж приобрело иронично-шутливую окрас-
ку значения и обеспечило себе определенное место в синонимическом ряду.
В современном языке вояж покидает высокий стиль и получает диффе-
ренцирующий признак — «стилистически сниженное».

Круиз и турне, являясь видовыми обозначениями специальных путе-
шествий, относятся к ряду путешествие — поездка — вояж как к родо-
вым обозначениям. Но взаимоотношения между этими словами сложны.
Несинонимичные значения переплетаются с синонимичными употребле-
ниями: вояж — круиз, круиз — турне, вояж — турне. Синонимичное
употребление позволяет ярче выделить дифференциальный признак сло-
ва, например, круиз — турне-, в этом случае подчеркивается — гастроль-
ная поездка совершена морем, ‘морская гастрольная поездка’.

Сложные переплетения сходных по своему значению слов, взаимоотно-
шения которых еще находятся в становлении, требуют особого внимания.
Сходство анализируемых слов иногда заслоняет различие и ведет к оши-
бочному упореблению: <...> «Морские круизы становятся все популярнее»
(Известия, 16. III 1966). Если путешествие может быть и морским и сухо-
путным, то круиз — специальное обозначение морского путешествия и оп-
ределение морской в этом случае тавтологично.

Вояж и турне иногда употребляются как абсолютные синонимы. Раз-
личие этих иностранных заимствований кажется неясным, и общее в их
значении (‘путешествие, поездка’ — ‘кругосветное путешествие, поездка
или поездка по круговому маршруту’) сближает и синонимизирует на рус-
ской почве два французских по происхождению слова.

В анализируемом ряду каждое из слов имеет достаточно яркие специ-
фические (дифференциальные) признаки. Это обусловливает жизнеспо-
собность всего ряда.

Ряд русских слов путешествие — поездка первоначально обогатился
французским вояж, позднее турне и, наконец, английским круиз. Тем
самым родовые наименования старого ряда путешествие — поездка —
вояж уточняются видовыми: турне — круиз. Одновременно возникают
стилистические ограничения и переосмысления слов вояж (полностью)
п турне (в определенных контекстах). <...>

Послетекстовые задания

Замените выделенные слова лексикой из текста.

«Вояж — слово стилистически маркированное, в современом русском языке воз-
можности его употребления ограничены острокритическими, ироничными текстами,
чаще всего на политические темы. Место чужого слова в активном или пассивном
словаре заимствующего языка определяется функцией самого заимствования».

Вопросы и задания к разделу 10

1. Назовите основные исторические этапы становления русского языка.

2. Раскройте понятие «исконная лексика».

3. Определите, к какому пласту исконной русской лексики относятся
следующие слова: бочка, дядя, заяц, кошка, лето, лягушка, мартышка,
мать, нога, осень, сестра, сеять, смуглый, снег. В выполнении этого за-
дания вам поможет «Краткий этимологический словарь русского языка»
Н. М. Шанского, В. В. Иванова и Т. В. Шанской, изданный в 1961 г.

4. При помощи вышеуказанного словаря ответьте на следующие во-
просы: одного ли корня слова бык и пчела, луна и лысый, корова и серна!

5. Каково место славянизмов (старославянизмов) в лексике русского лите-
ратурного языка? Являются ли славянизмы заимствованной лексикой в рус-
ском языке? Какие существуют в науке точки зрения по этому вопросу?

6. Как используются славянизмы в речи? Одинаковы ли они по степе-
ни употребительности, сферам использования? Всегда ли их можно заме-
нить русскими параллелями?

7. По каким признакам приведенные слова можно отнести к славяниз-
мам? Какие черты соответствуют им в русских словах? Подберите соот-
ветствующие параллели русского происхождения к следующим словам:
бразды, власы, врата, глава, драгой, единый, есень, жребий, злато, ис-
пражнение, краткий, ладья, мощь, между, невежда, нрав, нужда, огра-
дить, одежда, прах, смрад, срам, среда, страж, страна, храм, юноша,
юродивый. Какие из этих славянизмов употребляются в современном рус-
ском языке? Приведите примеры их употребления.

8. Найдите славянизмы в стихах А. С. Пушкина. Определите значения
этих слов. Какова их стилистическая функция?

Прошло сто лет, и юный град,

Полнощных стран краса и диво,

Из тьмы лесов, из топи блат

Вознесся пышно, горделиво.

Твой конь не боится опасных трудов;

Он, чуя господскую волю,

То смирный стоит под стрелами врагов,
То мчится по бранному полю.
Вострепещи, тиран! Уж близок час паденья!

Ты в каждом ратнике узришь богатыря.

Их цель иль победить, иль пасть в пылу сраженья
За Русь, за святость алтаря.

9. Приведите несколько примеров славянизмов (старославянизмов),
которые вытеснили соответствующие русские слова либо разошлись с ними
по значению (например: мрак и морок). Определите семантику этих слов,
их стилистическую функцию в современном русском языке.

10. Каковы внеязыковые и внутриязыковые причины заимствования?

11. Используя словари иноязычных слов, определите происхождение
следующих слов: абсурд, айсберг, акула, алмаз, ассистент, бирюза, буй-
вол, бухгалтер, варяг, глобус, грамматика, декан, джентльмен, диалект,
идея, коммюнике, крокодил, лагерь, лейтмотив, митинг, нарты, пейзаж,
пельмени, политика, ректор, сарафан, сахар, танец, философия, флот,
хоккей, экзамен, эрудиция. Укажите фонетические и морфологические
приметы заимствований.

12. Замените следующие описательные выражения иноязычными сло-
вами, выражающими нужное понятие. Из какого языка заимствованы сло-
ва? Например: близкие по значению слова — синонимы (греч.). 1. Раздел
в лексикологии, посвященный изучению географических названий. 2. На-
ука, изучающая устойчивые обороты речи. 3. Наука, изучающая значение
слова. 4. Слова, противоположные по значению. 5. Стилистический при-
ем, при котором слово употребляется в противоположном значении с це-
лью тонкой насмешки («Отколе, умная, бредешь ты, голова?» И. А. Кры-
лов). 6. Стилистический прием, состоящий в соединении двух
антиномических понятий, логически исключающих друг друга (далекое
близкое; богатый нищий; красноречивое молчание; убогая роскошь,
оптимистическая трагедия).

13. Как называются исконно русские слова, в которых заимствованным
является значение? Дайте примеры таких слов.

14. Какой калькой (словообразовательной или семантической) являют-
ся следующие слова? Из каких языков они пришли в русский? Докажите
это. Междометие, народовластие, небоскреб, полусвет, телевидение,
трогать.

15. Следующие иноязычные выражения употребляются обычно в рус-
ском языке без перевода: in natura; in vino veritas; homo sapiens, homo homini
lupus est, nota bene, persona non grata, pluralia tantum, post scriptum, tabula
rasa, terra incognita. Что они обозначают в русском языке?

16. Подберите русские синонимы к следующим иноязычным словам,
объясните разницу в их значении или употреблении. Например: дистро-
фия (научный термин) — истощение (общеупотребит.). Всегда ли ино-
язычному слову в русском языке соответствует одна лексема? Балласт,
вакуум, вегетарианский, вернисаж, вираж, виртуозный, дистанция, ин-
декс, инертный, контракт, критерий, люкс, орфография, орфоэпия, пас-
саж, патрон, функция, экспозиция, энтузиазм, эффективность.

17. При помощи толковых словарей найдите иноязычные синонимы к рус-
ским словам, объясните разницу в их значении или употреблении. Восторг,
высмеивать, гость (посетитель), жулик, заграждение (препятствие), лето-
пись, любимец, перерыв (в спектакле), повар (на судне), провал (неудача),
промежуток (в речи), самолет, страсть (подъем), языкознание.

18. Определите, какие из следующих слов являются заимствованны-
ми, а какие созданы на базе заимствованных слов: башка, деликатный,
кролик, ситец, фуфайка, шапка, шарфик.
РАЗДЕЛ 11

ДИ НАМ И КА СЛОВАРНОГО СОСТАВА
РУССКОГО ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА

Предтекстовые задания

1. Приведите толкования следующих слов: неологизм, маркированный, ассоциатив-
ный, спелеолог, пещера, аргонавт, пиротехника, ореол, травма.

2. Подберите однокоренные слова к прилагательным: отважный, промежуточный,
потешный, естественный, лунный.

3. Приведите видовые пары с глаголами: запечатлеть, отражать, пробуждаться.

4. Образуйте страдательные причастия прошедшего времени от следующих глаго-
лов: построить, запустить, выбросить, закрепить, подготовить.

ТЕКСТ 31

А. А. Брагина

НОВЫЕ ЯВЛЕНИЯ - НОВЫЕ СЛОВА

(Брагина А. А. Неологизмы в русском языке. М., 1973)

Состояние лексики, как известно, отражает уровень развития общества.
Находят яркое выражение в языке различные социальные факторы и в эпо-
ху атома, телевидения, космоса. Все новое, что происходит в нашей жиз-
ни, запечатлевается в слове. Яркий тому пример — завоевания в космосе
и растущее число «космических» слов.

Слово космос не только становится более употребительным, но и расширя-
ет свою словообразовательную систему. Возникает целый ряд новых слов:
космодром, космонавт, космовидение, которые построены по аналогии с уже
существовавшими наименованиями, сходными по значению или по функции.

Проведем анализ неологизмов, подтверждающий данное положение.

Аэродром — ‘естественная или искусственная площадка для стоянки,
подъема и спуска летательных машин’. Космодром — ‘площадка для за-
пуска космических аппаратов — ракет, спутников-кораблей’. Лунодром —
‘специально построенные для испытания лунных аппаратов площадки,
рельеф и грунт которых повторяли возможные препятствия, ожидающие
лабораторию на поверхности Луны’. <...>
Аэро-, космо-, луно- воспринимаются как определение к -дром, заим-
ствованному из греческого языка (брбцоо — ‘место для бега, бег’) и име-
ющему в русском языке давно установившееся значение ‘место’; ср.: ип-
подром — ‘место скачек’, велодром — ‘место велосипедных состязаний’,
<...> и уже проанализированные аэродром и космодром.

Аргонавт — аэронавт — космонавт. В этом словообразовательном ряду
также действует закон аналогии. Казалось бы, арго-, аэро-, космо- можно
рассматривать как различные определения к повторяющемуся во всех сло-
вах -навт. Но вторая часть этих сложных слов -навт (ср. греч. vamrig —
‘мореплаватель’) в новых образованиях аэронавт, а позже космонавт как
бы представляет значение первого — аргонавт', аргонавты — легендар-
ные герои, отправившиеся в неизвестные страны... В существительных
аэронавт, космонавт русифицированная морфема -навт означает ‘море-
плаватель, плаватель’, но с оттенком ‘первооткрыватель, плывущий или иду-
щий неизведанными путями’. Этот оттенок значения сделал морфему -навт
продуктивной в космической терминологии.

Космонавт — образование чисто русское. В английском языке для
наименования американских космонавтов было создано слово астронавт,
но в информациях — переводах на русский язык оно часто заменяется
русским космонавт-. «Космический корабль «Аполлон-!!» приближается
к земле. Когда читатели «Известий» возьмут в руки этот номер, возмож-
но, отважные астронавты — Армстронг, Олдрин и Коллинз — уже вер-
нутся на нашу планету... Самочувствие космонавтов хорошее... Космо-
навты время от времени чистят кабину с помощью пылесоса... Сейчас
астронавты заняты последними приготовлениями перед финишем» (Из-
вестия, 24. VI 1967). Космонавт и астронавт воспринимаются как сино-
нимы, различающиеся только национально-локальной окраской. <...>

И совсем недавно ряд слов с элементом -навт пополнился образованием
акванавт ‘первооткрыватель, первый исследователь морских глубин’. «Под-
водный дом на морской глубине... А можно ли изготовить надувное подвод-
ное жилище?.. Акванавты морского клуба “Дельфин” задались именно та-
кой целью» (Вечерняя Москва, 19. VIII 1967). <...> Сходство рабочего
оснащения натолкнуло на сравнение спелеологов с космонавтами и при-
вело к образованию экспрессивного наименования: спелеолог — гео-
навт— ‘открыватель тайн земли’. «За последние пять лет специальные
экспедиции спелеологов — «геонавтов» (для путешествия под землю ну-
жен специальный костюм и автономный кислородный прибор) обследо-
вали также крупнейшие пещерные системы мира...»(Правда, 16. VI 1968).

Не менее примечательно и другое словесное перемещение, произошед-
шее в результате развития нашей техники и науки. Разошедшиеся сейчас
слова ракетчик — космонавт могли быть синонимами. В ЗО-е годы суще-
ствительное ракетчик связывалось с космосом и космическими реактив-
292
ними кораблями, о которых мечтали ученые, писатели-фантасты, кинема-
тографисты. В 1935 г. на «Мосфильме» была снята кинокартина «Косми-
ческий рейс». Научным консультантом был К. Э. Циолковский, и вот ка-
кие любопытные строки сохранились в архиве ученого: «26-го октября
1933 года в Советском Союзе на орбиту спутника Земли мощной ракетой-
носителем был выведен космический корабль, пилотируемый экипажем,
который впервые осуществил выход человека в космическое пространство.
Ракетчик (так тогда называли космонавтов) рассказал о необычайном
чувстве отсутствия тяжести...» (Лит. газета, 13. IV 1965).

Существительное ракетчик — производное от ракета. Слово ракета
в значении ‘потешные огни’ встречается в бумагах и письмах Петра I,
датированных 1696 г. <...> Но слово и понятие ракета, а также прилага-
тельное ракетный были известны русскому языку много раньше, так как
уже в 1680 г. в Москве было основано «Ракетное заведение», положившее
начало производству и освоению ракетной техники.

Ракета в значении ‘фейерверочный, потешный огонь’ в петровскую
эпоху приобрела довольно широкое распространение. Такое предполо-
жение позволяет сделать текст указа, обращенного ко всему населению.
Этот указ о праздновании Нового года как яркое свидетельство эпохи
впоследствии был включен А. Н. Толстым в роман «Петр Первый»: «Ве-
лено было царским указом: “...считать новый год не с первого сентяб-
ря, а с первого генваря сего 1700 года. И в знак того доброго начинания
и нового столетия века в веселии друг друга поздравлять с новым го-
дом... Подворам палатных, воинских и купеческих людей чинить
стрельбу из небольших пушек, ружей, пускать ракеты...”».

И все же впервые слово ракета зафиксировано только в словаре
Н. Яновского «Новый словотолкователь, расположенный по алфавиту»
(ч. III, СПб., 1806). Составитель к существительному ракета делает
помету — «речение артиллерийское», но в самой словарной статье опи-
сывает употребление ракет и как потешных огней. Производных слов
от ракета словарь не отмечает, хотя прилагательное ракетный, как мы
уже знаем, известно с XVII в. Документы пиротехнической лаборатории
А. Д. Засядько (1814) сохраняют еще одно производное слово — ракет-
чик'. «Всюду, где проходит одиночный пехотинец, там пройдет и там
может действовать русский ракетчик».

Так закрепляются два «земных» значения слова ракета — ‘потешный
огонь’ и ‘военный снаряд’ и производные слова — ракетный и ракетчик.

Впоследствии, с развитием идей воздухоплавания и космонавтики, раке-
та получает новое осмысление. Но еще К. Э. Циолковский колебался в вы-
боре названия для новых летательных аппаратов. Так, одну из своих статей,
опубликованную в 1911 г. в журнале «Вестник воздухоплавания», ученый
называет: «Исследование мировых пространств реактивными приборами.
Реактивный прибор “Ракета” К. Циолковского». Слово ракета выступает здесь
как маркировочный, номенклатурный знак. А в 1926 г. в работе «Исследова-
ние мировых пространств» К. Э. Циолковский замечает: «Для путешествия
вне атмосферы и всякой другой материальной среды на высоте 300 км, а также
еще дальше, между планетами и солнцами, нужен специальный прибор, ко-
торый мы только для краткости будем называть р а к е т о й». <.. >

В 20-30-е годы слово ракета благодаря фантастическим рассказам,
повестям, фильмам имело распространенное значение ‘межпланетный
аппарат’, поэтому производное ракетчик было достаточно «космическим».
Одновременно словом ракета стали называть все летательные аппараты,
работавшие на реактивном топливе. Первая такая ракета была запущена
17 августа 1933 г. Ученых, занимавшихся проблемами и техникой ракет-
ного дела, в ту пору объединяли под именем ракетчики. <...>

В наши дни существительное ракета более «земное». Значение ‘лета-
тельный аппарат с реактивным двигателем’ обусловило ряд модификаций:
межконтинентальная ракета', ‘боевой снаряд, приводимый в движение
силой реакции выбрасываемой струи газа’, — фугасная ракета. Эти зна-
чения существительного ракета обусловили новые наименования: ракет-
ные войска — ‘войска, вооруженные ракетным оружием’, ракетчик —
‘солдат ракетных войск или ракетостроитель’. <...> Теперь слово ракет-
чик не так легко связывается с космосом. Космонавт оказался более вы-
разительным, передающим не только связь с космосом, но значение ‘пер-
вый плаватель в космосе, открыватель неизведанных пространств’ <.._>.

Еще в 1960 г., когда 15 мая стартовал первый космический корабль-
спутник, остро встал вопрос о наименовании этого вида летательных
аппаратов. Звездолет? Космолет? Спутник? — Проблема наименова-
ния очень сложна. В свое время слова паровоз, пароход, самолет ста-
ли символами определенного технического прогресса. Звездолет —
звездолетчик, звездоплаватель, космолет — космолетчик, плането-
лет— планетолетчик «...содержали в себе как бы осуществленную
возможность совершать межпланетные перелеты и даже полеты к звез-
дам. У нас же задача была куда скромнее. Поэтому появилось название
космический корабль» (Правда, 22. 01 1968). <...>

Выдвижение в «космической» терминологии на первый план слов спут-
ник, космический корабль оттесняет на второй план наименование ракета.
Такое передвижение в ряду наименований летательных аппаратов в связи
с их усовершенствованием поддержало новообразование космонавт и од-
новременно лишило прежний термин ракетчик былых космических ассо-
циаций. Продуктивным оказывается ряд новообразований, объединенных
элементом косм- (космо-)', космодром — космонавт — космический корабль.

Интересно, что для наименования «земной» специальности — физи-
ков, изучающих космос и космические лучи, возникает особое наимено-
вание — космики. Пока оно бытует в разговорном стиле речи, но уже
встречается и в языке художественной литературы. <...>

Непосредственная работа в космосе, хотя и с помощью автоматических
аппаратов (например, управление луноходом), обусловила сочетание земной
космонавт. Язык как бы стремится, с одной стороны, объединить общее:
космонавт — это тот, кто работает в космосе, но космонавт — это и тот,
кто находится на земле, но ведет работу с аппаратурой, предназначенной
для исследования космоса. С другой стороны — с помощью определения в
общем выделено частное: космонавт — земной космонавт.

Словообразовательный ряд от слова космос имеет и довольно неожидан-
ное продолжение: «Космонята — так зовут мальчишек и девчонок из клуба
юных космонавтов...» (Неделя, 22-28. V 1966). Новое слово по аналогии
с существительным ребята получает особое значение ‘юные космонавты’.

Морфемы -навт, -ик, -(н)ята несут более или менее обобщенные зна-
чения. Их выбор в образовании новых слов определен и всякий раз под-
сказан смысловой аналогией: аргонавт — аэронавт — космонавт; фи-
зик — химик — математик — космик; ребята — космонята.

Как видим, «космическая» терминология находится на стадии станов-
ления. Движение в «космических» рядах — образование неологизмов,
новые осмысления и переосмысления старых слов — не представляет
автономного явления, а находится в русле общенародного языка.

Изучение космоса, запуск спутников, как и следовало ожидать, отра-
жается в семантических движениях прилагательного космический.

С помощью определения космический возникают обозначения новых
понятий — космический корабль, <...> космические трассы <...>. В этих
случаях прилагательное выступает в своем обычном значении ‘относящий-
ся к космосу’. Но вот возникают сочетания: космический мост, космичес-
кий радиомост, космические телеграммы. Здесь происходит расширение
значения: космический мост — радиомост — ‘образованный с помощью
спутника связи’; космические телеграммы — ‘полученные через спутник
связи’. Метафора космический мост образно передает значение ‘радиоте-
лефонная связь через космос’. Метафорические употребления слова косми-
ческий достаточно разнообразны: «Разговор на космическом уровне» (Изве-
стия, 15. VIII 1962). В выражении на космическом уровне определение
космический означает и ‘происходящий в космосе’ и ‘очень высокий1.
Второе, контекстное значение появляется благодаря легко возникающей
соотнесенности с постоянными выражениями на высоком уровне, на уровне
послов и т. п., а также быть (становиться, идти и т. п.) в уровень, быть
на уровне.

Метафорическое употребление космический развивает оценочно-каче-
ственное значение: «Мы хорошо знаем..., что победы в космосе куются
в труде каждым из нас... Именно поэтому коллектив нашего участка сборки
электроаппаратуры первым стал на ударную космическую вахту». (Прав-
да, 16. VIII 1962); «Затем мы видели планку, установленную на отметке
2 метра 26 сантиметров. Поистине космическая высота. <...>» (Правда,
24. VII 1962); космические килограммы (о рекордах тяжелоатлетов).

Разнообразные употребления закрепляют переносное значение этого
слова — ‘высокого качества, быстрый, скоростной, рекордный’, а также
‘отличный, лучший, самый большой’. <...>

Семантическое движение в значении космический идет не просто по
пути увеличения, расширения полисемии.

Обратимся к словарям. «Толковый словарь русского языка» под ре-
дакцией Д. Н. Ушакова отметил у прилагательного космический пере-
носное значение ‘громадный, колоссальных масштабов’: «Это движе-
ние возросло до космических размеров». «Словарь современного
русского литературного языка» никаких переносных значений не от-
мечает. К 50-м годам нашего века это переносное значение, по-види-
мому, переходит в разряд употреблений. Прилагательное космический
возвращается к однозначности. Оживление основного значения к кон-
цу тех же 50-х годов обусловливает новые возможности переносных
оценочно-качественных значений.

Выход человека в космос заставил по-новому посмотреть на планету
Земля, а ее обитателей воспринимать как жителей одной из планет. Имен-
но в это время появилось на страницах газет и журналов, зазвучало в эфире
слово земляне. <...> «Всякая новая встреча с природой не может пройти
бесследно для искусства. Но вряд ли стоит забывать, что для нас, землян,
«системой отсчета» остается Земля, ее уже раскрытая и еще не раскрытая
красота» (Литературная газета, 13. IV 1965).

А ведь существительное землянин (землянинъ, а также земянинъ) при-
надлежало древнерусскому языку. Землянинъ — земляне означало ‘чело-
век — народ, имеющий и обрабатывающий землю’. <...>

В новом значении слово землянин еще до полета человека в космос
вошло в словарь фантастической литературы, посвященной покорению
космического пространства. <...>

В современной словообразовательной системе за продуктивным суф-
фиксом -анин (-янин) закрепилось определенное значение. С помощью
этого суффикса «от основ имен существительных, обозначающих город,
местность, страну, редко — какое-нибудь общественное явление», образу-
ются названия лиц по признаку, выраженному основой: южанин, горожа-
нин, египтянин, марсианин [Грамматика русского языка, т. I].

Слово землянин обновляется, хотя и осталось неизменным по форме,
как бы заново рождается в значении ‘обитатель планеты Земля’. В дан-
ном случае сила аналогии марсианин — землянин обусловила второе рож-
дение и новое осмысление этого забытого слова.
Следовательно, неологизм — это не только слово, ранее не существо-
вавшее, родившееся вместе с новым явлением. Чаще мы наблюдаем но-
вые осмысления старых слов, обогащение их
новыми значениями (земляне). Многие слова были ограничены
сферой специальной терминологии. События в науке и жизни выносят их
в широкий обиход (ракета, космонавт). Те же новые слова, которые дей-
ствительно ранее не существовали, строятся из известного языкового ма-
териала и по известному образцу-модели. В новом мы угадываем старую
форму и части уже известных слов. Это помогает понять неологизм, ос-
мыслить его и ввести в речевой обиход <...>.

Отмирание одних и рождение других слов происходит в языке неза-
метно. Но наблюдается и такой языковой факт, когда новое слово или новое
значение уже существующего слова имеет «день рождения», связано с опре-
деленной датой. 4 октября 1957 г. Советским Союзом был произведен
запуск первого искусственного спутника Земли. С этого дня слово спут-
ник в значении ‘искусственный спутник’ становится международным и
в различных транскрипциях входит в разные языки мира.

Словари современного русского языка регистрируют следующие зна-
чения слова спутник: «1. Человек, который вместе с кем-н. совершает путь.
Мои спутники в вагоне оказались очень приятными собеседниками.
2. перен. То, что сопутствует чему-н., появляется с чем-н. Тиф — посто-
янный спутник голода. 3. Небесное тело, обращающееся вокруг пла-
неты (астр.). Луна — спутник Земли. Спутники Юпитера. 4. Название
некоторых справочных книг, руководящих журналов и т. п. Журнал
«С путник агитатора». Справочная книга «Спутник электротех-
ника» [ТСУ, т. 4].

В «Лексиконе славеноросском» Памвы Берынды (1627) слово спутник
однозначно — ‘товарищ в дороге’. Но «Материалы для словаря древне-
русского языка» И. И. Срезневского свидетельствуют, что уже в XI-XIII вв.
слово спутник имело два значения: 1) «товарищ в пути, попутчик», 2) «со-
путствующий в жизни». Эти значения отмечают и различные словари
XVIII в. С начала XIX в. словари, как правило, отмечают и третье значе-
ние слова спутник: «В астрономии. Так называется каждая из малых пла-
нет, обращающихся около главной своей планеты: Спутники Юпитеро-
вы, Сатурновы». По тем же словарям можно установить, что у слова
спутник в этом значении есть два синонима — сателлит и луна. Впослед-
ствии (XX в.) оба синонима стали употребляться реже. Слово сателлит
как специальный астрономический термин суживало круг употреблений,
а слово луна ограничивалось значением ‘спутник Земли’, превращаясь
в имя собственное Луна, в наименование единичного предмета. <...>
Но ни сателлит, ни луна все же не потеряли окончательно синонимичес-
ких связей со словом спутник.

В 1960 г. С. И. Ожегов в 4-м издании своего «Словаря русского языка»
выделил в слове спутник новое значение: «Прибор, запускаемый с помо-
щью ракетных устройств в космическое пространство и имеющий подоб-
но небесным телам определенную орбиту. Советские спутники Зем-
ли». А в вышедшем в 1961 г. IV томе «Словаря русского языка» отмечено
только постоянное сочетание искусственный спутник.

В 1963 г. «Словарь современного русского литературного языка» так-
же отметил в многозначном слове спутник особые употребления, см. во
втором значении: «Сэрод-с путник. Город, расположенный в пригород-
ной зоне большого города и имеющий с ним непосредственные производ-
ственно-экономические и культурно-бытовые связи»; и в третьем значе-
нии: «Искусственный спутник. Искусственно созданное небесное тело,
движущееся вокруг естественных небесных тел солнечной системы. За-
пуск искусственного спутника Земли». Оба сочетания идут под руб-
риками «в образной речи», «в сравнении», «в устойчивых сочетаниях,
фразеологических оборотах и т. п.».

Какой же словарь наиболее точно отразил новое в значении и употреб-
лении слова спутник! Для ответа на этот вопрос проследим, как развива-
лось у слова спутник значение ‘искусственный спутник’.

«Рождение» слова спутник в значении ‘искусственный спутник’ было
обусловлено великим научным открытием. Многозначность же существи-
тельного спутник помогла найти наименование новому явлению: полисе-
мантичное слово приобрело еще одно значение. До запуска спутников оно
лишь намечалось. Так, научно-популярные работы К. Э. Циолковского как
бы подготовили появление у слова спутник нового значения. В 1894 г.
Циолковский ищет нужное слово, называя особое сооружение для косми-
ческих полетов звездным домиком. Но уже в 1895 г. у него употреблен
термин спутник'. «Воображаемый спутник Земли, вроде Луны, но произ-
вольно близкий к нашей планете, лишь вне пределов ее атмосферы <.. ,>».

Новое употребление слова спутник возможно как образное сравне-
ние в художественной литературе XIX в. В романе «Братья Карамазовы»
(1879-1880) Ф. М. Достоевского черт, преследующий Ивана, пускается
в такое рассуждение: что сталось бы с топором, если бы он попал в про-
странство? «Quelle idee! — восклицает черт — я думаю, что будет ле-
тать вокруг земли... в виде спутника. Астрономы вычислят восхожде-
ние и захождение топора...»

С появлением новой реалии — искусственного спутника — значение
слова спутник как астрономического термина расширяется и использу-
298
ется сначала для обозначения двух понятий — естественный, природ- :
ный спутник (спутник Юпитера, спутник Земли — Луна) и искусствен- '
ный спутник — с обязательным определением, т. е. в устойчивых слово-
сочетаниях. <...>

Но в дальнейшем употребление слова спутник в сочетании искус-
ственный спутник становится настолько частым, что оно само приобре-
тает новое значение ‘искусственный спутник’ и не требует более уточня-
ющих определений. Например: «Более трехсот проектов памятника
Спутнику было подано на конкурс...» (Огонек, 1961, № 39). <...>

Конечно, новое значение слова спутник — ‘искусственный спутник’
опирается на контекст, ситуацию, но уже само словосочетание памятник
Спутнику <...> не вызывает разночтений. <...>

Легко входит слово спутник в своем новом значении и в повседнев-
ную речь. Ср. рассказ одного из героев «Сибирских повестей» Владимира
Чивилихина: <...> «Мы боимся, главное, что когда со спутников начнут
на телевизоры передавать, то не будет ничего видно. А мы ждем не до-
ждемся этого дела». <...>

Новое значение как бы подавляет другие значения многозначного сло-
ва спутник, становится теперь не просто одним из многих, но централь-
ным. <...> Становятся обычными, повседневными сочетания и выраже-
ния типа: запуск спутника, автоматический спутник — автоматические
спутники, парные спутники, управляемые спутники, действующие спут-
ники, научные спутники, выход спутника на орбиту, спутники метеоро-
логической службы, метеорологические спутники, наблюдения со спут-
ника, летит спутник, летают спутники.

Теперь без уточняющего определения становится неясным старое зна-
чение ‘небесное тело, обращающееся вокруг планеты’. Именно в этом
значении слово спутник требует постоянных определений. См. примеры:
«Здесь была только одна станция на небольшом, лишенном атмосферы
природном спутнике...»', «К сожалению, мы еще очень многого не знаем
о нашем естественном спутнике — Луне, хотя она и является ближай-
шей небесной соседкой Земли» (И. Ефремов, Туманность Андромеды).

Большая Советская Энциклопедия, напечатав статью «Спутник Земли
искусственный», одновременно ввела для обозначения естественных спут-
ников сочетание спутники планет, вместо существовавшего прежнего
наименования спутники с пометой «в астрономии». Необходимость диф-
ференциации значений чувствовал К. Э. Циолковский и проводил ее, по-
дыскивая определения и к старому значению слова: «Прибор делается
спутником Земли, маленькой луной, и устойчивость его такая, как и како-
го-нибудь планетного спутника».

По мере того, как новое значение слова спутник — ‘искусственный
спутник’ закреплялось в языке, разрушались некоторые, ранее постоян-
ные, синонимические связи его: месяц —луна — спутник Земли. Выраже-
ние спутник Земли теперь не является постоянным синонимом к словам
месяц — луна. Как мы видели, спутник в астрономической терминоло-
гии — это прежде всего ‘искусственный спутник’, а старое спутник —
Луна уже часто требует определения. Двузначность сочетания спутник
Земли (искусственный и естественный) лишает это выражение прежней
образности: Луна — спутник Земли. Поиски нового образного сравнения
приводят к воскрешению архаичного названия, к оживлению забытых си-
нонимических связей: Луна — Селена. «Пепельный свет Селены» — на-
звание газетного сообщения об уникальной фотографии неосвещенной
стороны Луны (Известия, 2. VI 1964). <...>

Но забытое слово Селена обретает новую жизнь не только как поэти-
ческий синоним к Луна. Оно служит основой для новых словообразова-
ний. Ср. ряд.: аргонавт — космонавт — селенавт — селенит. <.. .> И все
же старое сравнение Луна — спутник живет в языке, но возможна моди-
фикация формы сравнения: Луна. — спутница. <...> Это позволяет раз-
граничить ряд искусственный спутник — естественный спутник = спут-
ник — спутница. Происходит и как бы обратное движение в семантике
слов луна — спутник. Забытое значение луна — ‘спутник’ (у Юпитера
собственные луны — 4 спутника) пробуждается в образных употреблени-
ях слова луна'. «У Луны появилась своя маленькая луна» (Огонек, 1966,
№ 5) (информация о запуске спутника-лунника). Слово спутник теперь как
бы окружено особым «космическим» ореолом, становится одним из сим-
волов нашей эры. <...>

Под влиянием нового широко распространившегося значения спутник —
‘искусственный спутник’ расширяется и общая употребительность и соче-
таемость этого многозначного слова. Возьмем ряд заглавий из газет <...>
«Туризм — спутник мира»; «Наши спутники быта» — пылесосы, холодиль-
ники и т. п.; <...> «Верные спутники» — радио и телевидение <...> .

Как известно, слово спутник вошло в различные языки мира именно
в новом значении ‘искусственный спутник’. В русском языке это много-
значное слово, оно имеет широкий круг употреблений, сочетаний. В язы-
ках, заимствовавших слово спутник, оно ограничено одним значением
‘советский искусственный спутник’. <...>

Так складывается история многозначного слова спутник', расширя-
ется круг употреблений русского слова спутник, его сочетаемость, сти-
листические возможности. Новое значение — ‘искусственный спутник’,
по-видимому, нельзя считать только возможным употреблением в по-
стоянном словосочетании искусственный спутник. Это новое значение,
как показывают многочисленные примеры, закрепилось в самом сло-
ве, стало одним из его значений, ввело слово спутник во многие языки
мира. Поэтому совершенно справедливо С. И. Ожегов в «Словаре рус-
300
ского языка» (1960 г. и след, издания) выделил в слове спутник новое
значение ‘искусственный спутник’.

Новое осмысление слова спутник возникло как бы через промежуточ-
ное звено — словосочетание искусственный спутник, что в свою очередь
оживило употребление антонимичного естественный спутник. Потреб-
ности в языковой дифференциации создают синонимический ряд, опира-
ющийся на грамматическую аналогию: Луна — спутница (не спутник).
Спутник в значении ‘искусственный спутник’ разрушает постоянный для
поэтической речи образ: Луна — Селена — спутник. Новое значение су-
ществительного спутник явилось не только фактом лексики, но, как мы
видели, вторглось в сферу словообразования. Продуктивность суффикса
-ник обусловлена широким распространением слова спутник, вошедше-
го во многие языки мира.

Послетекстовые задания

1. Используя данный текст, приведите словообразовательный ряд к слову космос.
Какие из приведенных слов, с вашей точки зрения, вошли в активный состав лексики
современного русского языка? Аргументируйте свою позицию, приведите примеры.

2. Проверьте, зафиксированы ли в БАС слова звездолёт, космолёт, звездоплаватель,
землянин, футурология, космопсихоло'гия, ноосфера, прилуниться. Приведите толко-
вание данных слов по другим словарям.

3. Раскройте содержание терминов: неологизм, русифицированная морфёма.

4. Из словаря-справочника «Новое в русской лексике» по материалам прессы и ли-
тературы 80-х годов выпишите 10 примеров толкований слов, уже не являющихся, с
вашей точки зрения, неологизмами в современном русском языке.

ТЕКСТ 32

Н. 3. Котелова

ПЕРВЫЙ ОПЫТ ЛЕКСИКОГРАФИЧЕСКОГО
ОПИСАНИЯ РУССКИХ НЕОЛОГИЗМОВ
(Новые слова и словари новых слов. Л., 1978)

«Русский язык неисчерпаемо богат и все обогащается с быстротой по-
ражающей», — писал А. М. Горький. Обогащение языка — это прежде
всего появление новых слов, новых значений слов, новых выражений
и устойчивых сочетаний. Пополнение словарного состава издавна оцени-
вается именно как обогащение, прогресс языка: «.. .всякое новое слово есть
новый монументальный камень, входящий в состав той пирамиды языка,
которую зиждут в продолжении веков, во свидетельство бытия своего,
народы и которой последний верхний камень только тогда положен будет,
когда создание остановится, то есть когда самое существование народа пре-
кратится». [В. А. Жуковский] <...>
Появление лексических новообразований отражает изменения в инвен-
таре, составе и свойствах предметов и явлений объективного мира, обще-
ственную деятельность человека и работу человеческого сознания. Уже
давно было обращено внимание на высокий уровень как содержательно-
сти лексики вообще (широко известны высказывания писателей, ученых,
лингвистов о богатстве содержания словарей, заключающих в себе «всю
вселенную»), так и в особенности экстралингвистической информативно-
сти ее изменений: «Одно лишь сравнение словаря языка в разные эпохи
дает возможность представить характер прогресса народа» (Дидро), за сло-
вами «как за прибрежной волной, чувствуется напор целого океана все-
мирной истории» [А. И. Герцен]. Наиболее интенсивное обогащение сло-
варного состава отмечается в эпохи больших социальных изменений.

Также социально обусловленными в конечном итоге (только иначе:
не за счет отображения в языке действительности, а за счет социального
характера речевой практики, использования языка) являются внутрисис-
темные преобразования в языке. Они могут быть результатом действия по-
рождающей функции языковой системы, тенденции к экономии знаковых
средств выражения, их унификации или повышения их выразительного
потенциала, эстетических качеств (ср. лексикализацию сочетаний, сложе-
ние слов и основ, аббревиацию, развитие переносных, образных, метони-
мических, распространительных и т. д. употреблений, взаимодействие
единиц синонимического ряда, стилистических вариантов и т. д.). Они
могут быть результатом действия порождающей функции речевой реали-
зации языка (ср. стереотипизацию линейных фрагментов речи, превраще-
ние их в идиоматические выражения). Сюда же следует отнести перерас-
пределение языковых средств в видах и жанрах речи.

Количественно более весомыми являются экстралингвистически обус-
ловленные новообразования и заимствования. Об этом ярко свидетельству-
ет развитие словарного состава в новейшее время, характеризующееся
интенсивным развитием общественной жизни во всех ее проявлениях.
В образовании новых слов, значений и выражений в современном русском
языке находят отражение возникающие новые явления в общественных
отношениях и в производственной жизни, развитие науки, техники и куль-
туры, новые черты быта советских людей. <...>

Собирание и изучение новых слов, значений слов и выражений имеет
большое значение в общественно-историческом, культурно-познаватель-
ном и в лингвистическом отношениях. Исследование их состава, структу-
ры, значения, функций проливает свет на сложные проблемы общей тео-
рии языка (например, о соотношении слова и понятия, слова и реалии,
о развитии языка, о роли социальных и внутриязыковых фактов, о соот-
ношении языка и речи и мн. др.) и способствует изучению многих кон-
кретных вопросов лексикологии, грамматики, стилистики. <...>
Оптимальным способом описания новой лексики, безусловно, являет-
ся создание специальных словарей новых слов.

В русской лексикографии первой попыткой создания такого словаря
явился словарь новых слов, подготовленный в Словарном секторе Инсти-
тута русского языка АН СССР*. Словарь ставил своей целью инвентари-
зацию и описание новых слов, новых значений слов и выражений. В него
были включены новые слова, вошедшие в язык, и не включены слова,
относящиеся к уровню речи, — образованные на случай и не являющиеся
общим достоянием. Этот словарь является и научным, и нормативным,
и справочным, что вызвало определенные трудности при его составлении
и не могло не иметь некоторых негативных последствий. <...>

Предпринятые в лингвистике попытки определить понятие нового слова
дали весьма несовпадающие результаты. Обозначились четыре взгляда
на природу неологизма.

Одни понимают новое слово как стилистическую категорию, считая
главным «ощущение новизны» при восприятии слова. «Неологизмы —
новые слова или выражения, свежесть и необычность которых явно ощу-
щается носителями данного языка» (БСЭ, т. 17), в качестве примеров при-
ведены слова лавсан, программирование, НЭП. Хотя в общем верно то,
что в большинстве своем неологизмы окрашены стилистически, а в аспекте
стилистики имеется разряд новых слов (и слов устарелых) как стилисти-
ческая категория, однако многие новые слова сразу усваиваются говоря-
щими и ощущение новизны быстро стирается. Так, не несут сейчас сти-
листического заряда слова космонавт, космонавтка (ощущается
уникальность соответствующей реалии, но это другое), бетонка, лавсан,
безразмерный, валокордин, оргтехника, неотложка, валидол и мн. др. Мно-
гие новые слова уже ощущаются даже как уходящие из языка (фифочка,
бабетта, КВН, твист, студебеккер, сверхзвезда, партгосконтроль и др.).
В Словаре Ушакова маркированы пометой «нов.» слова грузовик, галифе,
выявиться, выходной, выдвиженец и др. В предисловии к Словарю Уша-
кова эта помета не значится в перечне стилистических помет; она уста-
навливает «историческую перспективу в словах современного языка» и по-
ясняется следующим образом: «(нов.), т. е. новое, означает, что слово или
значение возникло в русском языке в эпохи мировой войны и революции
(т. е. с 1914 г.)». Следовательно, слова снабжаются этой пометой на осно-
вании временного признака.

Если принять за основу понимание неологизма как стилистической
категории, то создание словаря неологизмов — задача едва ли осуществи-
мая как из-за отсутствия объективных критериев при собирании матери-

* Новые слова и значения. Словарь-справочник по материалам прессы и литературы
60-х годов / Под ред. Н. 3. Котеловой и Ю. С. Сорокина. М., 1971 (далее — СНС-60).
ала, так и из-за непредсказуемых неравномерных изменений «ощущения
свежести» слов, которые будут включены в словарь.

Другие считают неологизмами слова, обозначающие новую реалию,
возникшие для такого обозначения, появившиеся в связи с ростом на-
уки, техники и т. д. В «Словаре лингвистических терминов» О. С. Ах-
мановой неологизм определяется как «слово или оборот, созданное (воз-
никшее) для обозначения нового (прежде неизвестного) предмета или
для выражения нового понятия»; в БСЭ (изд. 2-е) — как «новые слова
или новые фразеологические сочетания, входящие в язык в связи с ро-
стом науки и техники, с развитием или изменением общественных от-
ношений». <...>

Однако сторонники такой точки зрения на неологизмы не учитывают
внутриязыковых процессов, которые приводят к образованию неологиз-
мов, не обозначающих новые реалии (о них говорилось выше), игнориру-
ют внешние и внутренние заимствования, далеко не всегда обозначающие
новое в действительной жизни. Иногда даже неологизмы понимают прежде
всего как результат внутреннего развития языка. В предисловии к Слова-
рю под ред. акад. Грота говорится о том, что авторы стремились попол-
нить состав словаря «неологизмами, которыми в последние десятилетия
обогатилась русская речь по естественному ли ходу развития или вслед-
ствие многочисленных преобразований во всех почти отраслях обществен-
ного и государственного бытия»* (курсив наш — Н. К.).

Новое в жизни не обязательно связано с появлением в языке (и тем
более в литературном языке) новых слов. Новые реалии и ситуации могут
обозначаться старыми словами и сочетаниями слов.

Эти два названных в разных определениях признака, кажущихся тем
или иным авторам существенными, могут объединяться: «Неологизмом
называется слово, недавно появившееся в языке и ощущаемое говоря-
щими как новое слово, связанное именно с текущим моментом жизни
данного народа. Слово до тех пор считается новым, пока в нем ощуща-
ется новизна»**. Доминирующим признается стилистический фактор.
Однако фактор обозначаемой словом реалии чрезвычайно важен для
авторов: «Практически трудно определить, когда данное слово переста-
ет уже восприниматься как новое, укрепляется в языке полностью и вхо-
дит во всеобщее употребление. Очевидно, до тех пор пока предмет, яв-
ление, действие, качество является еще новым, его название представляет
собой новое слово».

* Словарь русского языка, составленный Вторым отд. Академии наук. СПб., 1891,
вып. I. Предисловие. С. VII.

** Лексикология английского языка. Пособие для учителей средней школы / Под
ред. Н. Н. Амосовой. Л., 1955. С. 136.
А. В. Калинин понимает под новыми словами «слова, появившиеся
с развитием техники, науки, культуры, сельского хозяйства, с развитием
новых общественных отношений и служащие названиями новых предме-
тов, явлений, понятий», неологизмом же называет «не просто новое, а очень
новое, новенькое, совсем недавно появившееся слово, новизна и свежесть
которого ощущается говорящими». Слова радар, ракета-носитель, тран-
зистор — не неологизмы. Единственный критерий — «ощущение необыч-
ности, свежести слова всеми говорящими».

Третьи считают неологизмами слова, не отмеченные словарями. В этом
случае к неологизмам будут отнесены и случайно пропущенные в слова-
рях слова, и слова, сознательно игнорируемые авторами общих словарей
по тем или иным причинам, и экзотизмы, которые будут причислены к но-
вым словам, согласно первой точке зрения, по признаку необычности.
Кроме того, если так понимать неологизмы, в языке, не имеющем слова-
рей, не будет и новых слов. По нашему мнению, объект нужно определять
не по методам его обнаружения (т. е. позитивистски), тем более по таким
ненадежным, каким является лексикографическая фиксация, а по имма-
нентным, сущностным, отличительным признакам, т. е. онтологически.

Наконец, в словарях встречаются и очень простые определения неоло-
гизма. Так, в МАС читаем, что неологизм — это «вновь появившееся в язы-
ке слово или словосочетание». Подобные определения оцениваются обыч-
но как тавтологичные. Между тем это в общем-то верные, хотя
малосодержательные и неполные определения. Дело в том, что «понятие
неологизма исторично и относительно» [Б. Н. Головин], в этом его специ-
фика. Установление и ограничение эмпирической области объектов, охва-
тываемых понятием неологизма, зависят от параметров-конкретизаторов,
снимающих относительность и абсолютизирующих свойство новизны. Рас-
смотрим эти конкретизаторы, после чего попытаемся в более развернутой
форме дать определение неологизма.

Первый и основной определитель — это конкретизация по параметру
«время». Неологизмы — новые слова какого-либо периода по отношению
к какому-нибудь из предшествующих периодов, т. е. такие слова какого-
либо периода, которых не было в предшествующий период. Если опреде-
лять неологизмы как слова последнего времени, новейшего периода и т. д.,
то нельзя будет говорить о новых словах ХШ века, новых словах эпохи
французской революции и т. д. Такие слова 60-х годов, как заводчане,
биосинтез, раскованно, транзистор, американизированный, автокомби-
нат, биогенный, антисоветчик, аллергия и другие, являются новыми по
отношению к непосредственно предшествующему периоду, охватывающе-
му 30-40 лет, но не новыми по отношению к более продолжительному
периоду или к периоду конца XIX (306064046) — начала XX века (обу-
стройство, датчик, внеатмосферный, кинокамера, внеземной, универса-
лизация, самоорганизация, американизированный, аллергия) или даже
XVIII века (алгоритм, вероятностный). Должны быть определены как
границы периода, состав неологизмов которого устанавливается, так и гра-
ницы периода, по отношению к которому берется данный период.

Таким образом, первое снятие относительности понятия неологиз-
ма — указание точек отсчета во времени (ответ на вопрос «когда?») и вре-
менных соотношений периодов. Конкретные точки отсчета устанавли-
ваются прагматически или обусловливаются степенью обновления
словарного состава в определенный период, т. е. «неологической» реле-
вантностью. Интересна попытка частичного снятия временной относи-
тельности за счет указания на период возникновения слов, конкретизи-
руемый относительно говорящих на данном языке. Б. Н. Головин
определяет новые слова как «слова, возникшие на памяти применяюще-
го их поколения». Такое определение, однако, не устранит субъективно-
сти при ограничении состава неологизмов определенного периода, так
как трудно объективировать «возникновение» каждого слова, наличие или
отсутствие их в памяти, отождествление какого-либо коллектива гово-
рящих с «применяющим слова поколением».

Второй определитель — конкретизация по параметру «языковое про-
странство» (сферы и жанры употребления). Поскольку изменение состава
лексики русского литературного языка связано также с перемещениями слов
из одной сферы употребления в другую, в которых проявляется постоянное
взаимодействие между литературным языком как обработанной и нормали-
зуемой формой общенационального языка и языком наук, профессий, диа-
лектов, устной речью, — постольку чрезвычайно существенным признаком,
также обусловливающим установление фактов, охватываемых понятием
нового слова, является такой конкретизатор, как точка отсчета в языковом
пространстве (ответ на вопрос «где?»). Если мы корректно, в соответствии
с первым конкретизатором, зададим значение первого (временного) пара-
метра, например, будем говорить о словах 60-х годов, новых по отношению
к непосредственно предшествующему ему периоду, имеющему нижней
границей 1917 год, то такие слова, как верховик, запуржить, будут новыми
(на вопрос «где?» отвечаем: в литературном языке) и мы поместим их в сло-
варь новых слов. Если же на вопрос «где?» мы отвечаем: в русском языке
вообще (т. е. включая, в частности, диалекты), то эти слова не будут новыми.

По параметру «языковое пространство» (вопрос «где?») могут быть сле-
дующие конкретизаторы: 1) в языках вообще; 2) в данном национальном языке;
3) в литературном языке; 4) в данном подъязыке (термины алгебры явились
в последние годы неологизмами для языка геометрии, термины математики
стали новыми для языка филологических наук и т. д.). Эти конкретизаторы
изменяют статус слова как неологизма (или архаизма), определяя сферу функ-
ционирования языковой системы. Устанавливая состав новых слов опреде-
306
ленного периода, нужно указывать, где именно эти слова новые, и сопостав-
лять их с составом слов другого временного периода и того же ареала.

Появление в литературном языке слов за счет их миграции, перехода
из других языковых сфер обусловливает неправомерность обычных опре-
делений неологизмов как слов «созданных», «образованных». Следует
говорить о словах новых как таких, которых не было в какой-либо срав-
ниваемый период (естественно, из предшествующих).

Другой вид «пространственных» же определителей неологизма (с боль-
шей степенью метафоризации идеи локальности) — это принадлежность
слова языку или речи в аспекте речевой деятельности и относится к про-
тивопоставлению: новое в языке (языке-системе, языке — средстве по-
строения речи) — новое в речи, включая окказиональные и индивидуаль-
но-авторские слова. Эти разряды иногда обозначаются разными терминами:
в языке — новые слова, в речи (или и в языке и в речи) — неологизмы.

Третий определитель относится к терминам «неологизм», «неология»;
это — конкретизация тех единиц, которые оцениваются со стороны их но-
визны (ответ на вопрос: «что новое?»). Понятие неологизма, согласно внут-
ренней форме и этимологии этого термина, относится к единице лексики,
слову. Закономерно оно охватывает и новое значение слова (лексико-семан-
тический вариант слова, семолексу), также являющееся лексическим ново-
образованием; иногда его называют семантическим неологизмом. Законо-
мерно и включение в состав неологизмов новых неразложимых сочетаний
слов (идиом), так как, во-первых, в идиоме слова модифицированы в своих
значениях до нуля и, во-вторых, двух-, трехкомпонентная единица выступа-
ет в функции слова, лексической единицы (хотя и в первом приближении,
так как на следующем этапе анализа мы возвращаемся к словам и к сочета-
ниям). В СНС-60 вошло 46 идиом: в ажуре, номер один, второе дыхание,
на общественных началах, тянуть резину, для галочки, с колес, бархатный
путь, голубой экран, за кадром, принять на вооружение, цепная реакция,
без дураков, звездная болезнь, звездный час, спустить на тормозах и мн. др.

Что касается большого числа приведенных в СНС-60 аналитичных
сочетаний (не идиом), то они как таковые не являются лексикографи-
руемыми в словаре объектами и приводятся для характеристики упо-
требления образующих сочетание слов. Для новых слов характерна уз-
кая сочетаемость. Например, каждое седьмое приведенное в словаре
прилагательное характеризуется единичной лексической сочетаемос-
тью: адресовальная машина, покадровая съемка, дезоксирибонуклеино-
вая кислота, санно-тракторный поезд, ассонансная рифма, грунто-
смесительная машина, автозаправочная станция, сосудосшивающий
аппарат, тяжеловодный реактор, триацетатное волокно, тепловы-
деляющий элемент, субсветовая скорость, субаквальная ванна, бес-
шажный ход и т. п.
Части, образующие сложные слова, не являются единицами лексики, хотя
и очень интересны при изучении неологизмов. Многие известные префик-
сы, префиксоиды, суффиксоиды актуализируются в последние десятилетия
(ср. , например, слова с кино-, авто-, без-, сверх-, взаимо-, агро-, -мобиль},.
появляются и новые части сложных слов, не отмеченные словарями (на-,
пример, слова с космо-, мини-, макси-, секса-}. Однако префиксы, суффик-
сы, префиксоиды и т. д. в строгом смысле нарушают в словаре целостность
лексикографируемого объекта (в СНС-60 они не приводятся).

Надо заметить, что термин «неология» может осмысляться и как наука
(logos) о новом (пео). Тогда он будет годиться для обозначения разнооб-
разных новых явлений в языке, а именно:

1) каких-либо новых свойств у старых слов, терминологизации слова
(ср. надежность, структура}, изменения стилистической окраски; слова
мысленный, отлучить, бракосочетание, наречение, окоем, стезя, колле-
гиум, снабженные в словарях пометой «уст.», перестают или перестали
быть устарелыми (ср.: мысленное знание — в философии, зал торжествен-
ной регистрации бракосочетания — название учреждения, наречение
имени — в названии советского обряда и т. п.); слова выходной, получка
еще недавно были разговорными, теперь же они получают возможность
нейтрального употребления, то же можно сказать о многих словах, имею-
щих в словарях помету «специальное»; слова обеспокоенность, инициа-
тива и другие становятся словами языка дипломатии;

2) новых форм словоизменения слова, сочетаемости и т. д.: у прилагатель-
ных появляются формы степеней сравнения и краткие формы (камерна, зре-
лищны, личностен, предметнее}, у существительных — обусловленные раз-
нообразными факторами формы множественного числа {единичности,
логики, протяженности, договоренности, инициативы}; возникают новые
возможности грамматической (экскурсовод по чему (по стилям}, геохимия чего,
проектант чего, география чего) или лексической сочетаемости;

3) новых лексико-грамматических функций слов (ср. реализацию со-
юзов и, или в новой модели типа фото- и кинопромышленность, ионо- и
электрообменник, авто- или электропогрузчик}, специализации их упо-
требления в роли постоянных приложений (цех-гигант, город-гигант} или
слов, соединяющихся с приложениями (автомат-продавец, автомат-дис-
петчер, автомат-приемщик, автомат-секретарь}.

Названные и другие процессы, характеризующие изменение и разви-
тие языка, представляют собой интересный объект для научного исследо-
вания. Словари же лексических новообразований в соответствии со сво-
им объектом включают лишь новые элементы словарного состава.

Четвертый определитель связан с установлением структурных призна-
ков новизны самого слова: какие структурные признаки слова позволяют
считать его новым словом (нередко наслаивается вопрос: другим словом)?
Представление о новых словах как о новых, ^запрограммированных,
неожиданных, немотивированных внутренней структурой созвучиях доволь-
но широко распространено в среде нелингвистов. <...> В принципе они
возможны. Таким стихийным словообразованием занимаются нередко фан-
тасты, чтобы подчеркнуть чужеродность слов «неземного» языка, поэты,
лингвисты, с звуковыразительной или экспериментальной целью. <...>

С теоретической точки зрения, таких слов не должно быть. Единицы
какого-либо уровня языковой системы состоят из единиц низшего, непо-
средственно предшествующего уровня. «Черезуровневые» компоненты по
отношению к данной единице в направлении к низшим осваиваются на
очередном уровне, прежде чем быть использованными на данном уровне.
Наши наблюдения полностью согласуются с тем, на что еще давно указы-
вал Р. А. Будагов: «Всякое новое слово обусловлено предшествующей
языковой традицией». <...>

Обычно же новые слова возникают или из собственных элементов
языка, или путем заимствований, т. е. из элементов другого языка, или,
наконец, путем превращения собственного имени в нарицательное. <...>

Таким образом, все новые слова — это слова, в каком-то смысле извес-
тные, «ожиданные», существующие в системе как потенциальные едини-
цы. Проблема противопоставления потенциального слова, узуального язы-
кового и речевого требует к себе внимания как с теоретической стороны,
так и со стороны методов установления модуса существования слова. <.. .>

Лексические новшества с учетом рассмотренных выше уточнений — это
слова, значения слов, идиомы, узуально существующие в определенный
период в определенном языке, подъязыке, языковой сфере и т. д. и не су-
ществовавшие в определенным образом ограниченный предшествующий
период в том же языке, подъязыке, языковой сфере и т. д. <...>

IЕ КС 133

Н. 3. Котелова
ПРЕДИСЛОВИЕ
к словарю-справочнику по материалам прессы
и литературы 70-х годов «Новые слова и значения»
(М., 1984)

<...> В Словаре представлены:

А. Новообразования.

1. Слова, образованные с помощью аффиксов от слов: авралить, без-
авансовый, безножевой, вещизм, внутрибригадный, ворсолин, депремиро-
вание, загрязнитель, интеллектуализация, инкский, качественник, контак-
тировать, космизация, лавинщик, маразматик, мелочевка, неразмещение,
оживляж, оребрять, особинка, очерковость, пакепшковый, перьевой, под-
отрасль, поэтапный, предзащита, предпенсионный, прикидочный, примар-
сение, противошумный, разведенец, соревновательность, формализация
и др.; от сочетаний слов: атомка, безнарядка, вольник, двушка, закоро-
тить, персоналка, продленка и др.

2. Сложные слова — самый многочисленный разряд, как и в первом
словаре: авиалайнер, автовладелец, автоград, автоответчик, агро-
служба, астроклимат, бароцентр, биоритм, вертолетоносец, видео-
фильм, газомобиль, гидрокосмос, госсекретарь, декабристовед, евро-
группа, женыиевод, кормоединица, лунокоп, луноход, магнитоплан,
малокомплектный, метротрамвай, микроинфаркт, многомерный, мо-
нокорм, мотонарты, паромобиль, профтехобразование, радиовраль,
радиолинейка, радионяня, реанимобиль, сверхдержава, селезащита,
скорочтение, снегокат, спортлото, стереооткрытка, стройотряд,
сыроедение, термобигуди, технорабочий, турпоезд, экосистема, элек-
трогитарный и др.

3. Сложные слова с дефисным написанием, например: база-стоянка,
бас-гитара, белково-витаминный, вагон-городок, гаражно-строительный,
кабель-мачта, кафе-столовая, контролер-кассир, лекция-концерт, летчик-
космонавт, макси-мода, мини-баскетбол, обои-пленка, продавец-консуль-
тант, профессионально-технический, смотр-конкурс, совещание-семинар,
судья-информатор, театр-студия, ясли-сад и под.

Основаниями для включения в Словарь дефисных прилагательных
были их новизна и употребительность, установленные по материалам.
Более сложным оказался вопрос о включении дефисных существитель-
ных со склоняемой первой частью. Он решался с учетом таких призна-
ков, как цельность номинации (словность), устойчивость соединения
слов, ограничение переменности обоих или одного из слов сложения,
функция официального названия, например, названия должности, про-
фессии, предприятия и т. д., наличие главного ударения, закрепленность
порядка соединенных слов и др. Словность, цельность номинации про-
верялась возможностью сложения выполнять синтаксическую функцию
в предложении, экспериментированием на уровне актуального членения
предложения (в случае словности сложения функцию данного и ново-
го — логического субъекта и логического предиката — оно выполняет
целиком, не членясь) и др.

В случае употребления нового слова или слова с новым значением
в нелексикализованном сложении (типа архитектор-ландшафтник) такое
употребление показывалось в статье к этому слову и иллюстрировалось.

4. Слова, образованные сложно-суффиксальным способом, например:
сиюсекундный, сухо воздушный, междусобойчик и т. п.
5. Слова, образованные с помощью буквенного, звукового, фрагмен-
тарного сокращения ряда слов или сочетания слов, например: АСПР, АСУ,
БВК, ЖСК, НТР, ПАВ, СПТУ, капе, цу, помбур, бестер и др.

6. Слова, образованные усечением слов, например: наив, технократ,
фотокор, гастроэнтеролог и др.

7. Слова, образованные переходом в другую часть речи, например:
кандидатская, однокомнатная, орбитальная, приземленный и др.

Б. Вхождения.

1. Слова из диалектов, жаргонов и др., например: белолистка, беломощ-
ник, задергушка, заколенеть, марафет, обласок, туфта и др.

2. Слова, известные ранее в литературном языке, возрожденные, актуа-
лизированные, ставшие более употребительными, например: тестовый,
тестирование (1932 г.), на свал, в сборе (даны в Словаре Даля), сверхгород
(1932 г.), технократия (1933 г.), нототения, первоклашка, почемучка и др.

3. Заимствования из других языков, например: багги, банлон, биенна-
ле, бобслеист, икебана, импринтинг, истэблишмент, каратэ, компьютер,
консенсус, криль, лечо, ноу-хау, пепси-кола, пленэр, раггары, сакура, свинг,
слайд, стрикинг, фломастер, фифти-фифти, сельва и др.

4. Калькированные — сделанные по образцу иноязычных — слова,
занимающие промежуточное положение между заимствованиями (заим-
ствуется словное значение, внутренняя форма, способ образования) и мор-
фологическими неологизмами (используется русская словообразователь-
ная модель). Ср.: заднескамеечник (<Backbencher), запечатление
(<imprinting).

[В.] В Словаре представлены известные ранее слова, пол-
учившие новые значения (ср. пункт Б.)

1) за счет семантической деривации — разного рода переносов, рас-
ширения или сужения значения, например: барьер, вахта, весна, ветер,
взрыв, взрывчатый, вирус, витамины, впередсмотрящий, глухой, дергать-
ся, десант, джунгли, дозорные, забуксовать, завернуть, зацепить, зебра,
квартер, климат, контекст, копилка, мозг, мушкетеры, напрямую, настав-
ник, нитка, обувь, омолодить, окно, опекать, отключаться, пенал, пере-
играть, платформа, плацдарм, поколение, полнота, прописаться, разде-
вать, снайпер, сова, сценарий, цех, ширпотреб, экватор и др.;

2) за счет морфологического способа образования (см. А), например:
вахтенный, высотка, массовка, озадачить, олимпийка, отстреливаться,
перебой, подземка, производственник, разговорник, школьный и др.;

3) за счет вхождений (см. Б): внешнего заимствования, калькирова-
ния, перевода: банк, панель, плюрализм, запечатление, противостояние,
фол, ястребы и др.; внутреннего заимствования: заделать, ну (в значе-
нии ‘да’) и др.
[Г.] В Словаре представлены слова, образованные морфолого-
семантическим способом, например: выключенность, трибун*
ный, втык, забомбить, заспанный, исповедальностъ и др.

[Д] Словарь включает новые сочетания слов.

1. Идиоматичные, неразложимые сочетания, например: не ближний
свет, на блюдечке, в загашнике, всю дорогу, выйти на финишную прямую,
гореть синим пламенем, по горизонтали, горячая точка, от двери до двери,
держать руку на пульсе, до донышка, довести до ума, белая дыра, заве-
стись с пол-оборота, от звонка до звонка, знать свое дело туго, отки-
нуть копыта, красная суббота, пудрить мозги, ни грамма, начать с нуля,
открытым, текстом, по новой, по второму кругу, поезд ушел, под ключ,
положить глаз, попасть в струю, с приветом, рвать пупок, расшивать
узкие места, так на так, точка отсчета, факторы риска и др.

2. Устойчивые неидиоматичные сочетания, например: белая Спарта-
киада, вертикальный транспорт, генная инженерия, громкая связь, жид-
кий кристалл, Знак качества, композиционный материал, маятниковая
миграция, наплавной бассейн, народный театр, общество потребления,
пакетное пчеловодство, посвящение в рабочие, профессиональная ориен-
тация, рабочая встреча,рабочая диссертация, режим наибольшего благо-
приятствования, сфера обслуживания, театр абсурда, теория игр, тру-
довой семестр, третий семестр, бегущая дорожка, развивающиеся
страны, тринадцатая зарплата и др.

Те и другие сочетания могут быть образованными в русском языке
или вошедшими из других языков с переводом (как, например, массовая
культура, наведение мостов) или из прежних периодов развития языка,
из специальных языков (ледяная рыба).

В большей своей части новые слова, слова с новыми значениями и ана-
литичные сочетания обозначают новое в действительной жизни. Появле-
ние их отражает изменения в жизни людей, в общественной деятельнос-
ти, работу человеческого сознания, см. в Словаре такие слова, как
наставничество*, луноход, породнение*, разрядка*, совхоз-завод, бамо-
вец, безнарядка, ворсолин, дискотека, лазеропунктура, микродоза, мини-
ЭВМ, тепловидение, дельтаплан, радиопоиск, спортлото, сыроедение,
вахта*, жигули,универсам и под. Новооткрытые, новопознанные или по-
другому осмысленные (но существовавшие и раньше) реалии обознача-
ются словами импринтинг, экосистема, интроверт, белая дыра и др.
Реалии, обозначаемые новыми словами, могут быть гипотетически пред-
ставляемыми (см. в Словаре партон, парапсихологический), актуализиро-
ванными, возрожденными (иглоукалывание, тестирование) или такими,
которые и появились и ушли в обследуемый период (см. например, воло-
сатик). Новое название может быть дано уходящим из обихода предме-
там при появлении новых, для отличения от последних (ср. перьевая руч-
ка — в отличие от появившейся позже шариковой ручки и под.). Наконец,
многие неологизмы обозначают зарубежные реалии, см. тонтон-макут,
цитатник, чикано, сафра, бантустан и др.

Значительное количество неологизмов, не обозначая нового в действи-
тельной жизни, появляется как результат внутриязыкового развития. Они
экономят нашу речь (см. турпоезд, личник, мультик, зарубежник), вырав-
нивают системные ряды обозначений (см. задельный — з. объект, ср.: пус-
ковой объект, радиожурналист, тележурналист, киножурналист и т. д.),
добавляют к номинации экспрессивно-эмоциональное значение или сти-
листические обертоны (см. джунгли, неумейка). Вхождения — внутрен-
ние и внешние заимствования — могут обозначать как старые, так и но-
вые реалии. Представляет также интерес классификация содержащихся
в Словаре материалов в аспектах тематических и семантических групп,
видов номинаций, частей речи, частоты употребления и др. <...>

ТЕКСТ 34

Г. Н. Скляревская

ПРЕДИСЛОВИЕ

к «Толковому словарю русского языка
конца XX века. Языковые изменения»

(СПб., 1998)

От редактора

«Толковый словарь русского языка конца XX века. Языковые измене-
ния» (далее Словарь) ставит своей целью показать те перемены, которые
произошли за последние 12 лет (1985-1997) в русском языке на переломе
общественной жизни, в период экономических, социальных, политичес-
ких и психологических катаклизмов и были восприняты языковым созна-
нием носителей русского языка.

ВВЕДЕНИЕ

<...> I. Материал словаря: Слово в меняющемся мире

§ 1. «Установить и закрепить наш язык навечно», разумеется, невоз-
можно. В этом случае он не мог бы выполнять главного своего назначе-
ния — отражать меняющийся мир. Наиболее подвержена изменениям
лексика — самая подвижная и чувствительная часть языка. Возникая и фор-
мируясь в речи, в живом функционировании слова, изменения в той или
иной мере воздействуют на лексическую систему.
§ 2. Лексическая система обладает такими определяющими качествами,
как динамизм, открытость, неравномерность, сложность структуры, предпо-
лагающая наличие внутренних систем и подсистем, асимметричных и нерав-
нозначных, что обусловливает разные темпы развития и допускает рассогла-
сованность элементов на отдельных участках системы. Иными словами,
постоянное изменение и допущение чужеродных элементов заложены в са-
мом характере системы — речь может идти только о понимании ее целостно-
сти и адекватности самой себе на том или ином этапе эволюции.

В периоды социальной и исторической стабильности процессы языко-
вого развития протекают размеренно, постепенно, и языковые изменения
затрагивают отдельные, незначительные участки системы: в речевой оби-
ход входит некоторое количество новых слов, формируются новые значе-
ния слов, часть устаревшей лексики уходит из активного употребления,
происходят частичные перемещения из одного стилистического разряда
в другой и т. д. В пору исторических и социальных потрясений и револю-
ций процессы языкового развития ускоряются. Из этого наблюдения Е. Д. По-
ливанова можно сделать вывод: ускорение языковой эволюции приводит
к тому, что на единицу времени приходится большее количество языковых
изменений, они нагромождаются, не успевая адаптироваться в лексической
системе, отчего создается впечатление хаоса и нестабильности. Кажется, что
новшества затопляют родной язык, размывая его границы и угрожая его
целостности. Такие процессы мы могли изучать и наблюдать в обозримом
прошлом: так было в начале XVIII века в эпоху реформ Петра I, после ре-
волюции 1917 года, такие явления мы наблюдаем и сейчас.

§ 3. Понимание стабильности лексической системы было обосновано
Н. Ю. Шведовой: «Мы убеждаемся в том, что внутренняя организация
класса в целом устойчиво сохраняется на протяжении длительного време-
ни и не меняется ни под влиянием процессов формального либо семанти-
ческого словообразования, ни под влиянием внутригрупповых и межгруп-
повых перемещений, ни под напором посторонних вхождений. Все такие
процессы не разрушают лексической системы: они происходят внутри ее».

Стабильность лексической системы реализуется и воспринимается че-
рез посредство определенных условий, которые могут быть названы ус-
ловиями языковой стабильности. К ним относятся следующие: 1) ступен-
чатый и постепенный характер процесса словообразования, когда
словообразовательные дериваты образуются поэтапно в соответствии с узу-
сом, а словообразовательное гнездо формируется на протяжении доста-
точно длительного времени; 2) регулируемый (а в некоторых случаях и кон-
тролируемый) характер языковых контактов и заимствований;
3) семантическая устойчивость, четкость семантических границ и соответ-
ствие речевой практики словарным описаниям; 4) очевидный характер сти-
листической стратификации.
Эти условия, имея не абсолютный, а относительный характер, могут
нарушаться в зависимости от внешних причин, поэтому степень стабиль-
ности лексической системы на разных этапах языковой эволюции бывает
разной.

Русский язык последнего десятилетия демонстрирует низкий уровень
стабильности лексической системы.

§ 4. Языковые изменения последнего десятилетия (точнее, 12 лет),
насыщенного стремительными общественными переменами, социальны-
ми потрясениями, <.. .> вызвали настоящий лексический взрыв, послужив-
ший объектом пристального внимания исследователей*. Эти изменения
обобщенно можно свести к следующему.

§ 5. Словообразование имеет сейчас лавинообразный характер, новые
производные слова образуются и входят в речевое употребление не посте-
пенно и ступенчато, как это бывает в периоды «спокойного» языкового
развития, а стремительно, одномоментно, когда в соответствии с потребно-
стями языкового коллектива в обиход входит целое словообразовательное
гнездо. Так сформировались и быстро стали широко употребительными
гнезда вокруг слов, отражающих наиболее актуальные понятия нашего
времени: перестройка (перестроечный, перестроечник, антиперестроеч-
ный, доперестроечный, постперестроечный, контрперестройка, по-пере-
строечному и др.); рынок (рыночник, антирыночник, антирыночный, до-
рыночный, нерыночный, квазирыночный и др.). Активизировались некоторые
словообразовательные аффиксы, например, приставки раз- рас- (разбалан-
сирование, разбюрократитъ, разгосударствление, раскулътуривание, рас-
человечивание, расказачивание); де- (декоммунизация, департизация, десо-
ветизация, дефедерализация, деполитизация, деидеологизация). Наблюдается
новая волна аббревиации, причем, как правило, аббревиатуры также всту-
пают в словообразовательный процесс, образуя целые ряды новых произ-
водных слов: ОМОН, омоновец, омоновский. Некоторые аббревиатуры
не только адаптируются в языке как обычные существительные со своей па-

* При работе над Словарем были изучены и учтены материалы следующих иссле-
дований: Караулов Ю. Н. О состоянии русского языка современности. Докл. на кон-
ференции «Русский язык и современность. Проблемы и перспективы развития русис-
тики». М., 1991; Сб. статей «Русский язык и современность. Проблемы и перспективы
развития русистики», ч. I. М., 1991; Баранов А. Н., Караулов Ю. Н. Русская полити-
ческая метафора. М., 1991; Русский язык в его функционировании: коммуникативно-
прагматический аспект. М., 1993; Костомаров В. Г. Языковой вкус эпохи. Из наблю-
дений над речевой практикой масс-медиа. М., 1994; Ферм Л. Особенности развития
русской лексики в новейший период (на материале газет). 1994; Купина Н. Л."Тотали-
тарный язык: словарь и речевые реакции. Екатеринбург-Пермь, 1995; Русский язык
конца XX столетия (1985-1995) / Отв. ред. Е. А. Земская. М., 1996; Скляревская Г. Н.
Русский язык конца XX века: версия лексикографического описания// Словарь. Грам-
матика. Текст. М., 1996.
радигмой склонения, но и порождают словообразовательное гнездо. Так,
слово бомж (первоначально официальная аббревиатура БОМЖ — Без Оп-
ределенного Места Жительства) функционирует в массовой речи как суще-
ствительное мужского рода (бомжа, с бомжом, бомжами), легко образуя
ряд производных: бомжиха, бомжонок, бомжевать.

§ 6. Следующее проявление языковых преобразований нашего време-
ни вызвано социальной ситуацией — открытостью современного обще-
ства для международных контактов, что обусловило массовое вхождение
в русский язык заимствований (преимущественно из американского вари-
анта английского языка): консенсус, приватизация, презентация, менед-
жер, маркетинг, брифинг, рейтинг, триллер, киллер, имидж, эксклюзив-
ный и множество других.

§ 7. Еще одно проявление языковых инноваций нашего времени —
семантические преобразования, которые также протекают сейчас чрезвы-
чайно интенсивно. Стремительно расширяется сочетаемость слов, что
приводит к быстрому образованию новых значений. В русском языке до
описываемого периода слово рыночный имело три значения (по МАС-2):
1. Прил. к рынок (в I знач.). 2. Экон. Определяемый спросом и предложе-
нием. 3. Разг, устар. Сделанный для продажи на рынке; грубый, небреж-
ной работы, низкого качества. Вполне понятно, что в этой словарной ста-
тье не нашли отражения не актуальные для советской действительности
70-х гг. современные понятия рыночная экономика, рыночная реформа,
рыночные страны, рыночные стимулы производства, рыночная инфра-
структура, рыночные условия, рыночные механизмы, рыночное мышле-
ние. Подобным образом расширено употребление прилагательного рублё-
вый, которое также вышло за пределы своих традиционных значений
‘достоинством в один рубль’ и ‘стоимостью в один рубль’ и сформирова-
ло новое значение (‘оцениваемый в рублях; такой, где расплачиваются
в рублях; такой, где функционирует только отечественная валюта —
рубль’), антонимичное прилагательному валютный', рублевые средства,
кредиты', рублевая прибыль', рублевый счет, рублевый бизнес, рублевая
зона', рублевый бар, магазин; рублевое казино.

§ 8. На словарный состав языка влияет также интенсивная демократи-
зация языка, которая в сочетании с отменой цензуры привела к тому, что
потоки сниженной, жаргонной, а нередко и нецензурной лексики вышли
за пределы устной бытовой речи и буквально затопили все жанры, требу-
ющие экспрессии: газетные и телевизионные репортажи, публицистичес-
кие выступления, политические дебаты. Балдёж, беспредел, лажа, лимон,
затрахать,разборка, фанера, качать права ‘добиваться чего-л., грубо по-
давляя волю других’, вешать лапшу на уши ‘обманывать, вводить в за-
блуждение’, на халяву — подобная лексика прежде относилась «на грани-
цу литературного употребления» и крайне осторожно допускалась
316
в словари нормативной лексики, однако сейчас ее удельный вес в разных
жанрах очень велик, нередко она полностью нейтрализуется, утрачивая
экспрессию сниженности (как слово беспредел), а ее социальная база
вышла за пределы молодежи и охватывает почти все слои населения.

§ 9. Наконец, мы имеем возможность наблюдать еще одно, уникальное,
языковое явление: уход в пассив той части лексического состава русского
языка, которая 10 лет назад составляла его идеологическое ядро и оказыва-
ла большое влияние на формирование массового языкового сознания (рече-
вые штампы и клише коммунистической идеологии): агитпункт, идейно-
воспитательный, народный избранник, партийно-воспитательный,
партийно-хозяйственный, партвзыскание, соцлагерь, соцреализм и др. <.. >

III. СОДЕРЖАНИЕ СЛОВАРЯ

§ 11. Словник Словаря описан в разных аспектах: в аспекте динами-
ческого состояния или положения слова в настоящий момент, в аспекте
функционально-стилистическом, тематическом и некоторых других.

С точки зрения динамического состояния Словарь описывает 4 разря-
да лексики.

§ 12. Первый разряд составляет лексика так называемого основного
фонда, претерпевшая в описываемый период семантические, стилистичес-
кие, сочетаемостные, оценочные и другие изменения. Например, слово
валютный, прежде семантически реализуемое в свободных сочетаниях
валютные операции, валютный обмен, валютные поступления и в устой-
чивых валютное законодательство, валютный демпинг и валютный курс
(БАС-2), в наше время существенно меняет и расширяет сочетаемость,
формируя новые значения и устойчивые сочетания: валютная система,
политика', валютный обмен, отдел банка, счет, вклад, штраф, запас,
валютные отчисления, поступления', валютный бар, ресторан, магазин,
прокат,рэкет, товар, продукт', валютное кафе, а также многочисленные
новые устойчивые сочетания, требующие истолкования: валютный аук-
цион, валютная биржа, валютное законодательство, валютный резерв,
валютная спекуляция (к 1 зн.) и валютный арбитраж, валютный дем-
пинг, валютный кризис, валютный курс, Международный валютный фонд,
валютная монополия, валютный рынок (ко 2 зн.), а также (уже зафикси-
рованная в НСЗ-80) валютная проститутка. См. также власть, война,
взвинтить, вклад, закон, партийный, политический, пособие, посредник,
правительство, право, развал, разгон, реформа, рублевый, рынок, рыноч-
ный, свободный, собственность.

Существенно меняет разработку многих слов снятие идеологических
наслоений и запретов. Слово диссидент (в МАС-2: Устар. Тот, кто от-
ступает от господствующего в стране вероисповедания; вероотступник)
на основании обширных материалов разрабатывается следующим обра-
зом: 1. Рел. Верующий, отступающий от официального религиозного
учения или не подчиняющийся церковной дисциплине. 2. В советск. вре-
мя: тот, кто не разделял коммунистической идеологии, противостоял су-
ществующему режиму и подвергался за это преследованиям и репрес-
сиям. См.: Антисоветчик. Отщепенец. Правозащитник (СНС: Тот, кто
защищает чьи-л. гражданские права) истолковывается с большей опре-
деленностью: Участник правозащитного движения; тот, кто защищает
права человека, оказывает помощь тем людям, чьи права были наруше-
ны. Это толкование подтверждается соответствующими цитатами. В сло-
ве посмертный (ОШ-92: Осуществляемый или возникший после смерти
(о чем-н. относящемся к деятельности умершего). Посмертное издание
сочинений. Награжден посмертно. Посмертная слава) разрабатывает-
ся актуализовавшееся старое значение: Относящийся к проявлениям
человека после его физической смерти. Посмертное состояние. Посмер-
тное существование. Прижизненные и посмертные чудотворения.
Ср. также консервативный, Масленица, западник, ликвидатор, компания,
пират и др.

§ 13. Второй разряд составляет новая лексика, к которой относятся как
слова абсолютной новизны, то есть впервые зафиксированные в данном
Словаре (антиправо, антиправовой, антисоциалистический, аудирование,
безвалютный, безналоговый, бизнесменка, бомжатник, бомжевать, бом-
жиха, бюджетники, Госдума, отсидент, тамиздат, расказачивание, ре-
инкарнация и др.), так и слова относительной новизны, уже описанные
в словарях новых слов, в очередных изданиях Словаря С. И. Ожегова или
в вышедших из печати томах БАС-2 (алкаш, андеграунд, антиармейский,
антисталинизм, бандформирование, бартер, безналичка, беспредел, вау-
чер, грант, гулаговский, дедовщина, дембель, имидж, инвалюта, качок,
кришнаизм, мануальный, менталитет, сериальный, силовой и др.).

При определении факта новизны слова в лексикографии учитывались
только филологические словари, имеющие лексикографическую разработ-
ку (при этом не учитывались словари энциклопедические, орфографичес-
кие и т. п.). Не учитывались ежегодные выпуски «Новое в русской лекси-
ке. Словарные материалы» (1977-1988), поскольку, как считала автор идеи
создания таких выпусков Н. 3. Котелова, представленные в них «сами
подлежащие описанию явления еще не стали отчетливыми в течение на-
блюдаемого периода, не определился статус слова (значения, выражения)
в языке и речи, его стилистические и иногда даже грамматические свой-
ства». Не случайно ежегодные выпуски словарных материалов не учиты-
вались при определении лексикографической фиксации слова во втором
издании «Словаря современного русского литературного языка» в 20-ти
томах, а также в Сводном словаре русского языка.
§ 14. Третий разряд составляет лексика, бывшая прежде на перифе-
рии общественного языкового сознания и сопровождавшаяся в словарях
либо пометой «Устар.», либо комментарием «В старину», «В дореволю-
ционной России» и т. п. (акциз, благотворительность, милостыня, ме-
ценат, призрение, святой, праведник, атаман, аудитор, двунадесятый,
думец, казна, казнокрад, казнокрадство, костоправ, казачество, кадет-
ский корпус, престол, приют, прислуга, чиновник и др.). Так же верну-
лась с периферии лексика, стойко ассоциировавшаяся с категориями
буржуазного общества и имевшая соответствующие комментарии в сло-
варях («в буржуазном обществе», «в капиталистических странах») и обо-
значающая теперь реалии, соотносимые с нашей действительностью:
инфляция, мафия, коррупция, многопартийность, стачка, забастовка,
стачком, неимущий, безработица, бизнес, бизнесмен, капитал, банкир.
Сюда же относятся наименования реалий и явлений, заимствованных
из социального устройства зарубежных стран (мэр, мэрия, парламент,
муниципалитет, офис, фермер) и наименования «вернувшихся» в жизнь
нашего общества реалий (гильдия, гимназия, градоначальник, лицей, гу-
бернатор, гувернёр). Все эти слова описаны в Словаре на уровне совре-
менного языкового сознания и проиллюстрированы цитатами из прессы
и литературы наших дней.

§ 15. Четвертый разряд лексики составляют слова и выражения, уходя-
щие или ушедшие из активного употребления, отражающие реалии и ка-
тегории советской эпохи, составлявшие в прошлом своеобразный языко-
вой фон и обладавшие наибольшей активностью в официальном языке.
Они разрабатываются с соответствующими комментариями:

<=Вахта, ы, ж. Перен. чего, какая. В советск. время: о работе, отличающейся
повышенной интенсивностью, особо трудными условиями и т. и., приурочен-
ной к какому-л. идеологически важному событию. Трудовая в. Космическая в.
Научная в. В. мира. А Ленинская вахта (ударный труд в честь празднования
дня рождения В. И. Ленина). А Вахта памяти (дни, отличаемые высокой про-
изводительностью труда в память о погибших в годы Великой Отечественной
войны). А Ударная вахта (выполнение повышенных обязательств, приуро-
ченное к какой-л. дате).

Обычно разработки таких слов, помимо комментариев, сопровождаются
иллюстрациями из прессы и литературы советского периода:

Советские люди готовятся достойно встретить знаменательную годовщину на
ударной вахте пятилетки. Множатся ряды передовиков соревнования за высо-
кую эффективность и качество работы, которые обязались выполнить к 7 нояб-
ря личные пятилетние задания. Правда, 16. 10. 79.

§ 16. В аспекте функционально-стилистическом Словарь описывает
широкий диапазон лексики — от научной терминологии до жаргона.
Основной массив составляет лексика нейтральная, общая для разных сфер
употребления, не имеющая оценочных и других характеристик и никак
не маркируемая в Словаре.
Лексика, значимая в функциональном, социальном, стилистическом и
других отношениях, маркируется соответствующими пометами. Помимо
функциональных, собственно стилистических, эмотивных и оценочных
помет, применяются также пометы нормативные, имеющие запретитель-
ный характер {неправ. — неправильно), а также отражающие эвфемисти-
ческий (эвфем.) или окказиональный (окказ.) характер слова.

§ 17. В аспекте тематическом Словарь описывает те лексические раз-
ряды и группы, которые с наибольшей полнотой отражают изменения,
происходящие в жизни общества:

• политика, социальное устройство, идеология: административно-ко-
мандный, антиноменклатурный, департизация, конфронтировать,
посткоммунистический, фундаменталист, авторитаризм',

• экономика, финансовое дело: акционирование, акционерно-биржевой,
антирыночник, бартер, бартерный, брокер, безвалютный, бизнес-
центр',

• армия, охранительные органы: декриминализация, КГБ, кагэбэшник,
ОМОН, омоновский, омоновец, отказник',

• техника, автоматизация: компьютеризировать, компьютерщик, факс,
ксерокс, ксерокопирование',

• массовая культура: андеграунд, рок-клуб, дискотека, шоу, шоу-биз-
нес, диск-жокей;

• религии, верования: всенощная, освящение, крещение, таинство, буд-
дийский, карма, чакры, йога;

• область паранормальных явлений: полтергейст, экстрасенс, НЛО,
инопланетяне, телекинез, телекинетический, астральное тело;

• медицина, быт и некоторые другие сферы: антиспидовский, ману-
альный, СПИД, хоспис, акупунктура; гамбургер, йогурт, слаксы, ади-
дасы.

§ 18. В аспекте словопроизводства Словарь включает в себя лексику
разных типов:

• непроизводные слова: авангард, алтарь, белый, лагерь, рынок;

• производные: авангардизм, авангардист, лагерник, лагерница, лагер-
ный, лагпункт;

• ряды слов, образованных активными аффиксами де-, раз-, пост-, пос-
ле-, не- и др. : деидеологизация, декоммунизация, департизация, де-
советизация, деструктивный, послеавгустовский, послеоктябрьский,
послеот/пепельный, послепутчевый, послесоветский, послесталинс-
кий, постсоветский, посткоммунистический, постперестроечный;
разгосударствление, раскрестьянивание; неотоваренный, неконвер-
тируемый, неполитизированный, недемокрапг, недемократичный, не-
правовой, нерыночный, неформальный.
• ряды слов, образованные активными формантами: анти-, видео-,
аудио-, нарко-, секс-, спец- и др. : антивоенный, антидемократ, ан-
тиельцинский, антизаконный, антиконституционный, антиленин-
ский, антиноменклатурный, антиперестроечный, антиреклама, ан-
тирыночник, видеоиндустрия, видеопиратство, наркобизнес,
наркорубли, наркосредства, сексменьшинства, сексуализация, спец-
дача, спецназ, спецпсихушка, спецраспределение, экогенез, экоката-
строфа, экосистема;

• составные слова: административно-командный, акционерно-бир-
жевой, арендатор-единоличник, бизнес-центр, ведомственно-бю-
рократический, депутатско-парламентский, добровольно-прину-
дительный, индивидуально-трудовой, исправительно-трудовой,
лечебно-исправительный, тоталитарно-административный,
секс-культура, секс-туризм, секс-бизнес, секретарь-референт,
шоу-бизнес;

• аббревиатуры: АЯ, ГКО, ГКЧП, ГУЛАГ, ГПУ, БТР,ДР, ЗК, КГБ, КПРФ,
ЛДПР, НЛО, ОВИР, ОМОН, СКВ, СПИД, ЧИФ;

• производные аббревиатур: гэкачепист, гэкачепистский, гэпэушник,
зэк, зэчка, кагэбэшный, кагэбэшник, омоновец, омоновский.

§ 19. Словарь включает также некоторые имена собственные, важные
для современного языкового сознания или ставшие символическими (Хри-
стос, СНГ, СССР, ВАЗ, Лубянка, Кремль), производные от имен собствен-
ных (бериевщина, ежовщина, елъцинист, ельцинизм), а также окказиона-
лизмы (абсурдистан, агрогулаг, гайдарономика). <...>

Вопросы и задания к разделу 11

1. Какие внешние и внутренние причины вызывают изменения в сло-
варном составе языка? Каковы эти изменения?

2. Что такое активный и пассивный словарный состав языка? Назовите
разряды слов, принадлежащих к пассивному составу.

3. Какие слова называются устаревшими? Назовите разряды устарев-
ших слов.

4. При помощи толкового словаря определите значение следующих
устаревших слов. Разделите их на архаизмы и историзмы: алебарда, алка-
ть, бомбардир, веди, взирать, вкупе, городовой, гривна, десница, дилижа-
нс, епанча, кормчий, кринолин, мантия, опричник, половой, посад, рдяный,
рекрут, стольник, тать, челядь.
5. В следующих текстах найдите историзмы. Определите их значение.

1) Меньшиков поскакал в Новгород, чтобы вручить Борису Петро-
вичу царскую парсуну или портрет. (А. Н. Толстой)

2) В почивальню к нему забрался, тряхнул сулейкой по плеши да баста.
(С. Злобин)

3) Княжна! Ей-ей, княжна!

Да и одета будто по-боярски:
Кокошник, меховая душегрейка...
Да жаль — армяк содрала с ямщика.

(И. Сельвинский)

4) Царская казна пощады не знает. Что ни год — новый наказ, новые
деньги — кормовые, дорожные, дани и оброки. (А. Н. Толстой)

5) Скрозь землю на три сажени видит. (С. Злобин)

6) Полковник Пыхов гоняет стрельцов на свои подмосковные вотчи-
ны, и там они работают как холопы. (А. Н. Толстой)

7) Сафьян лучший, заморский. (С. Злобин)

8) Там виднелись пешие и конные жильцы — дети боярские, слу-
жившие при государственной особе. (А. Н. Толстой)

9) Но Русь — ведь это, други вы мои,

Не вовсе шуба с царского плеча,
Не собственная вотчина Ивана,
А лишь собранье княжеских уделов!

(И. Сельвинский)

10) Впереди есаулы внесли в избу косматый войсковой бунчук, укра-
шенный лентами, и серебряный брусь на подушке. (С. Злобин)

И) Двинулись гости из залы в огород, где в клумбах были выведены
вензеля именинника, кусты и деревца перевязаны бантами.
(А. Н. Толстой)

6. Определите значение и типы архаизмов: аглицкий, бдение, ветрило,
всуе, ишпанский, обитель, пращур, смиренный, супостат, чрево. Выдели-
те архаизмы в следующих контекстах и охарактеризуйте их:

Слух обо мне пройдет по всей Руси великой
И назовет меня всяк сущий в ней язык.

(А. С. Пушкин)

О милый друг, и мне богини песнопенья
Еще в младенческую грудь
Влияли искру вдохновенья

И тайный указали путь.

(А. С. Пушкин)

Погибнете! Глаголю вам заране!
Лишь вервие да колья впереди!

(И. Сельвинский)
7. Сопоставьте интерпретации понятия «неологизм» разными автора-
ми, отметьте в них общее и различное (см. статью Н. 3. Котеловой —
текст 32).

8. На основании каких параметров должна, по мнению Н. 3. Котело-
вой, определяться новизна слова? Дайте определение понятия «неологизм»,
исходя из этих критериев.

9. Какими единицами представлены неологизмы в современном рус-
ском литературном языке? Приведите примеры, используя словари новых
слов и значений.

10. Назовите основные пути происхождения неологизмов и приведите
примеры.

11. Какая существует разница между неологизмами языка и окказиона-
лизмами?

12. В приведенных ниже текстах А. Белого найдите авторские окказио-
нализмы. Установите их значение и способ образования.

1) Однажды с собой она принесла синеглазый цветочек: Ивану Ива-
нычу; он добрышом посмотрел: — Ах, девчурка! Он был цве-
толюбец: и — нос тыкал в цветики.

2) Капель подсосулила улицу; всё подсосала: пошли пережуй снегов
в слюногонные лужи; уже обнаружились камни; уже начиналась
разгранка камней о колеса; шныряли раздранцы, разбабы, под-
трёпы меж серых, зеленых и розовых домиков, перекорячен-
ных, лупленых, каменных и деревянненьких, странно рябых.
Глазопялы — за всем, отовсюду следили: из окон, дверей, под-
воротен.

3) Ах, как пышнели салоны московские, где бледнотелые, но губо-
цветные дамы являлись взбеленными, как никогда, обвисая
волнением кружев, в наколках сверкающих или цветяся гориц-
ветными шляпами.

13. Какие еще изменения (кроме отмирания старых слов и возникнове-
ния новых) свидетельствуют о динамике лексико-семантической системы
русского языка? Для ответа на вопрос используйте «Толковый словарь рус-
ского языка конца XX в. Языковые изменения» (СПб., 1998); «Толковый
словарь русского языка. Языковые изменения конца XX в.» (СПб., 2001).
Щерба Лев Владимирович
(1880-1944)

Доктор филологических наук, профессор Петроградского Ле-
нинградского гос. ун-та, академик АН СССР; языковед и пе-
дагог, автор основополагающих работ в области фонетики и
фонологии, грамматики и стилистики, общего языкознания,
теории и практики лексикографии, методики преподавания
иностранных языков. Глава петербургской фонологической
школы.

Филин Федот Петрович
(1908-1982)

Доктор филологических наук, профессор Ленинградского ун-
та, чл.-корр. АН СССР, лингвист; исследователь истории рус-
ского, украинского, белорусского языков, диалектолог и лек-
сиколог, лексикограф. Один из редакторов «Словаря
современного русского литературного языка» (в 17 т.)
и «Словаря русских народных говоров».

Ларин Борис Александрович
(1893-1964)

Доктор филологических наук, профессор Ленинградского
гос. ун-та, филолог; академик Литовской академии наук,
член-корреспондент Украинской академии наук; специалист
в области сравнительно-исторического и общего языкозна-
ния, славянских, балтийских языков, теории художественной
речи, лексикограф, переводчик.
Винокур Григорий Осипович
(1896-1947)

Доктор филологических наук, профессор Московского гос.
ун-та, филолог; автор работ по истории русского литератур-
ного языка, русской исторической и современной стилисти-
ке, языку писателя, словообразованию; лексикограф, орга-
низатор работы по составлению «Словаря языка Пушкина».

,» Котелова Надежда Захаровна

(1925-1990)

Доктор филологических наук, лексиколог, лексикограф, ос-
нователь неологии и неографии в отечественном языко-
знании.

Бабкин Александр Михайлович
(1907-1986)

Доктор филологических наук, профессор Ленинградского
гос. ун-та; лексиколог, фразеолог, лексикограф; один из со-
ставителей и редакторов «Словаря современного русского
литературного языка» (в 17 т.).
ФРАЗЕОЛОГИЯ

Предтекстовые задания

1. Ознакомьтесь по словарю лингвистических терминов со значением следующих
терминов: идиома, речение, оборот речи, архаизм, модальность, этимологизация,
опорное слово, контаминация.

2. Какие однокоренные прилагательные соотносятся с данными существительны-
ми: фразеология, лингвист, семантика, система, лексика, ирония, экспрессия, эмоция,
образ, омоним, звук, ситуация.

3. Приведите синонимы к словам: тотчас, вовсе, лишь, вновь.

ТЕКСТ 35

В. В. Виноградов

ОБ ОСНОВНЫХ ТИПАХ ФРАЗЕОЛОГИЧЕСКИХ ЕДИНИЦ
В РУССКОМ ЯЗЫКЕ

(Виноградов В. В. Лексикология и лексикография:

Избранные труды. М., 1977)

Вопрос о тесных фразеологических группах привлекал внимание мно-
гих лингвистов. И все же, кроме отдельных наблюдений и некоторых общих
суждений, трудно указать какие-нибудь прочные результаты в этой обла-
сти семантического изучения. По-видимому, наиболее ясно этот круг тем
освещен в «Traite de stylistique franqaise» Ш. Балли. На родственной почве
выросли мнения Alb. Sechehaye по тем же вопросам фразеологии.

Так же, как и А. А. Шахматову, этим лингвистам бросились в глаза два
полярных типа фразеологических групп или сочетаний слов: 1) сочетания
слов индивидуальные, случайные и неустойчивые; тут связь между частя-
ми фразы распадается тотчас после ее образования, и составляющие группу
слова затем получают полную свободу сочетаться иначе; 2) фразеологи-
ческие речения или обороты привычные, устойчивые, в которых слова,
вступив в тесную связь для выражения какой-нибудь одной идеи, одного
образа, теряют свою самостоятельность, становятся неотделимыми и име-
ют смысл только в неразрывном единстве словосочетания. Если в группе

326
слов каждое графическое единство теряет часть своего индивидуального
значения или даже вовсе не сохраняет никакого значения, если сочетание
этих элементов представляется целостным смысловым единством, то пе-
ред нами сложное речение, фразеологический оборот речи.

Между этими двумя крайними полюсами, по словам Балли, располага-
ется масса промежуточных случаев. Балли отказывается от систематиза-
ции и классификации разнообразных фразеологических групп. Он пред-
лагает различать лишь два основных типа устойчивых сочетаний слов:
фразеологический ряд или привычная фразеологи-
ческая группа, в которой спайка слов относительно свободная, до-
пускающая некоторые вариации, и фразеологическое един-
ство, в котором совершенно поглощается и теряется индивидуальный
смысл слов-компонентов. Выражения этого рода похожи на изолирован-
ные слова, они чаще всего образуют нерасторжимое единство. <...>

Необходимо пристальнее вглядеться в структуру фразеологических
групп современного русского языка, более четко разграничить их основ-
ные типы и определить их семантические основы.

III

Несомненно, что легче и естественнее всего выделяется тип словосо-
четаний абсолютно неделимых, неразложимых, значение которых совер-
шенно независимо от их лексического состава, от значений их компонен-
тов и так же условно и произвольно, как значение немотивированного
слова-знака.

Фразеологические единицы этого рода могут быть названы фразеоло-
гическими сращениями. Они немотивированны и непроизводны. В их
значении нет никакой связи, даже потенциальной, со значением их компо-
нентов. Если их составные элементы однозвучны с какими-нибудь са-
мостоятельными, отдельными словами языка, то их соотношение чисто
омонимическое. Фразеологические сращения могут подвергаться этимо-
логизации. Но эта «народная этимология» не объясняет их подлинной
семантической истории и не влияет на их употребление. Примером фра-
зеологического сращения является просторечно-вульгарное выражение
кузькина мать, обычно употребляемое во фразосочетании показать кому-
нибудь кузькину мать. Комментарием может служить такое место из ро-
мана Н. Г. Помяловского «Брат и сестра»: «Хорошо же, я тебе покажу
кузькину мать... Что это за кузькина мать, мы не можем объяснить чита-
телю. У нас есть много таких присловий, которые от времени утратили
смысл. Вероятно, кузькина мать была ядовитая баба, если ею страшают
захудалый род». Ср. у Чехова в «Хамелеоне»: «Он увидит у меня, что значит
собака и прочий бродячий скот! Я ему покажу кузькину мать!..»
Такова же смысловая структура выражения собаку съел в чем-нибудь. «Он
собаку съел на это» или «на этом», «в этом» (т. е. занимаясь таким-то де-
лом): ‘он мастер на это,’ или: ‘он искусился, приобрел опытность, искусст-
во.’ В южновеликорусском или украинских местностях, где собака мужско-
го рода, прибавляют и сучкой закусил (с комическим оттенком).- <...>

Если руководствоваться теоретическими соображениями, то можно было
бы делить фразеологические срашения на четыре основных типа — в зави-
симости от того, чем вызвана или обусловлена неразложимость выражения:

1) фразеологические сращения, в составе которых есть неупотребитель-
ные или вымершие, следовательно, вовсе непонятные слова (например:
у черта на куличках, во всю Ивановскую, попасть впросак и т. п.);

2) фразеологические сращения, включающие в себя грамматические
архаизмы, представляющие собою синтаксически неделимое целое или
по своему строю не соответствующие живым нормам современного слово-
сочетания (например: ничтоже сумняшеся, была — не была, и вся недолга?)',

3) фразеологические сращения, подвергшиеся экспрессивной индиви-
дуализации и потому ставшие неразложимыми как лексически, так и се-
мантически (например: чего доброго, вот тебе и на и др.);

4) фразеологические сращения, представляющие собою такое слитное
семантическое единство, что лексические значения компонентов вовсе
безразличны для понимания целого (например: сидеть на бобах, души
не чаять в ком-нибудь и т. п.). <...>

Во фразеологическом сращении даже наличие семантического сопо-
ставления или противопоставления лексических элементов внутри цело-
го не приводит к аналитическому расчленению идиомы, к сознанию жи-
вой связи ее значения со значениями компонентов. Такова, например,
идиома ни к селу ни к городу в значении ‘ни с того ни с сего, неожиданно
и неуместно’. Ср. у Чехова в рассказе «Брак по расчету»: «Телеграфист
кокетливо щурит глаза и то и дело заговаривает об электрическом освеще-
нии — ни к селу ни к городу».

Конечно, бывают случаи, когда структура фразеологического сращения
определяется наличием лексического элемента, чуждого языковой систе-
ме вне данного сцепления. Например, вверх тормашками и даже с оттен-
ком провинциализма вверх тормашкой. Ср. у Чехова в рассказе «Счаст-
ливчик»: «Вы говорите, что человек творец своего счастья. Какой к черту
он творец, если достаточно больного зуба или злой тещи, чтоб счастье его
полетело вверх тормашкой?». Ср. также: гнуть в три погибели', не мыть-
ем, так катаньем', без сучка без задоринки и т. п. <...>

Итак, основным признаком сращения является его семантическая не-
делимость, абсолютная невыводимость значения целого из компонентов.
Фразеологическое сращение представляет собою семантическую едини-
цу, однородную со словом, лишенным внутренней формы. Оно не есть
328
ни произведение, ни сумма семантических элементов. Оно — химиче-
ское соединение растворившихся и с точки зрения современного языка
аморфных лексических частей. <...>

Во фразеологическом сращении все элементы настолько слиты и не-
дифференцированы в смысловом отношении, что эллиптическое опу-
щение или экспрессивное сокращение хоть одного из них либо вовсе
не влияет на значение целого, либо приводит к полному его распаду.
С одной стороны, такие сращения семантически неизменны, хотя и мо-
гут обладать формами грамматического словоизменения, например,
у черта на куличках и к черту на кулички (ср. у II. Боборыкина в рома-
не «Из новых»: «Жалуется, что его шлют к черту на кулички»). Но,
с другой стороны, при экспрессивном употреблении сращения, если по-
зволяют синтаксические условия, опорная часть его может быть равна
целому и выступать в значении целого. Фразеологическое сращение
в этих случаях может безболезненно терять свои части одну за другой.
Например, идиома ни в зуб толкнуть (или толкануть) не смыслит,
ни в зуб толкнуть не умеет. У Салтыкова-Щедрина в «Современной
идиллии»: «Я к Гинцбургу — не понимает... Я к Розенталю — в зуб тол-
кнуть не смыслит». <...> Тот же смысл имеет выражение ни в зуб тол-
кнуть, например, у Гончарова в «Обломове»: «Надзиратель придет,
хозяин домовой что-нибудь спросит, так ведь, ни в зуб толкнуть — все
я! Ничего не смыслит...»<...> Наконец, одно ни в зуб употребляется
в том же значении; например, у Достоевского в «Дневнике писателя»
(1876 г., февраль): «Человек он темный, законов ни в зуб».

Для разговорной речи особенно типично это семантическое равенство
части целому в структуре фразеологического сращения. Кроме того, в раз-
говорной речи более часты и продуктивны процессы дробления и конта-
минации фразеологических единиц. Например, из словосочетания валить
через пень колоду, вследствие экспрессивного стирания предметных зна-
чений, образуется разговорная идиома через пень колоду в значении ‘как
попало’. Например, у Салтыкова-Щедрина в «Недоконченных беседах»:
«Выдумал немец Кунц кушетку для сечения, а мы дерем через пень коло-
ду, как в древности драли». <...>

Роль экспрессивных и эмоциональных факторов в образовании фразе-
ологических сращений также очень велика. Экспрессивное значение лег-
ко может поглотить и нейтрализовать круг предметных значений слова,
фразы. Оторванная от первоначального, породившего ее контекста, экс-
прессивная фраза быстро становится идиоматическим сращением.

Например, выражение и никаких'. Эта идиома образовалась из возгласа
кавалерийской команды. По словам Боборыкина, «пошло это с учений,
когда взводу или эскадрону офицер кричит «Смирно, и никаких учений!»
(Перевал). <...>
Вот так клюква. Ср. у Чехова в рассказе «Шило в мешке»: возница
рассказывает Посудину, которого он не знает в лицо — о нем же самом:
«“Всем хорош человек, но одна беда: пьяница!” — “Вот так клюква!” —
подумал Посудин». <...>

Семантическое единство фразеологического сращения часто поддер-
живается полной синтаксической нерасчлененностью или немотивирован-
ностью словосочетания, отсутствием живой синтаксической связи между
его морфологическими компонентами. Например: так себе, куда ни шло,
то и дело, хоть куда, трусу праздновать, диву даться, выжить из ума,
чем свет, как пить дать. <...>

Если в тесной фразеологической группе сохранились хотя бы слабые
признаки семантической раздельности компонентов, если есть хотя бы
глухой намек на мотивировку общего значения, то о сращении го-
ворить уже трудно. Например, в таких разговорно-фамильярных выраже-
ниях, как держать камень за пазухой, выносить сор из избы, у кого-ни-
будь семь пятниц на неделе, стреляный воробей, мелко плавать, кровь
с молоком, последняя спица в колеснице, плясать под чужую дудку, без
ножа зарезать, язык чесать или языком чесать, из пальца высосать,
первый блин комом, или в таких литературно-книжных и интеллигентски-
разговорных фразах, как плыть по течению, плыть против течения,
всплыть на поверхность и т. п. — значение целого связано с пониманием
внутреннего образного стержня фразы, потенциального смысла слов, об-
разующих эти фразеологические единства. Таким образом, многие креп-
ко спаянные фразеологические группы легко расшифровываются как об-
разные выражения. Они обладают свойством потенциальной образности.
Образный смысл, приписываемый им в современном языке, иногда вовсе
не соответствует их действительной этимологии. По большей части, это
выражения, состоящие из слов конкретного значения и имеющие замет-
ную экспрессивную окраску. Например, положить, класть зубы на полку
в значении ‘голодать, ограничить до минимума самые необходимые по-
требности’. Ср. у Тургенева в «Нови»: «Я еду на кондиции, — подхватил
Нежданов, — чтобы зубов не положить на полку». <...>

Фразеологические единства являются потенциальными эквивалента-
ми слов. И в этом отношении они несколько сближаются с фразеологи-
ческими сращениями, отличаясь от них семантической сложностью сво-
ей структуры, потенциальной выводимостью своего общего значения из
семантической связи компонентов. Фразеологические единства по внеш-
ней, звуковой форме могут совпадать со свободными сочетаниями слов.
Ср. устно-фамильярные выражения вымыть голову, намылить голову
кому-нибудь в значении ‘сильно побранить, пожурить, сделать строгий
выговор’ и омонимические свободные словосочетания в их прямом зна-
чении: вымыть голову, намылить голову. Ср. биться из-за куска хлеба и
биться с кем-нибудь из-за куска хлеба', бить ключом (жизнь бьет клю-
чом) и бить ключом (о воде в ручье); взять за бока кого-нибудь в значе-
нии ‘заставить принять участие в деле’ и то же словосочетание в пря-
мом значении; брать в свои руки в значении ‘приступить к руководству,
управлению чем-нибудь’ и брать в руки что-нибудь и т. п.

Фразеологическое единство часто создается не столько образным зна-
чением словесного ряда, сколько синтаксической специализацией фразы,
употреблением ее в строго фиксированной грамматической форме. Напри-
мер, просторечно-шутливое выражение со всеми потрохами в значении
‘целиком, со всем, что есть’. Ср. у Панферова: «Этому человеку доверить
себя со всеми потрохами можно». <...>

Нередко внутренняя замкнутость фразеологического единства создается
специализацией экспрессивного значения. Отрываясь от той или иной
ситуации, от какого-нибудь широкого контекста, выражение сохраняет
своеобразные оттенки экспрессии, которые и спаивают отдельные части
этого выражения в одно смысловое целое. Нередко эти индивидуальные
оттенки экспрессии сказываются и в синтаксической форме словосочета-
ния. В этом отношении очень показательно употребление фразы белены
объелся. Она обычно имеет форму вопросительного предложения или
употребляется в сравнении. Таким образом, внутренняя спайка элементов
создается модальностью предложения. Например, у Пушкина в «Сказке
о рыбаке и рыбке»: «Что ты баба, белены объелась?». У Фонвизина в «Не-
доросле»: «Что ты, дядюшка, белены объелся?». У Некрасова в «Дядюш-
ке Якове»: «Стойте! не вдруг! белены вы объелись?». <...>

К числу фразеологических единств, обособлению и замкнутости ко-
торых содействуют экспрессивные оттенки значения, относятся, напри-
мер, такие разговорно-фамильярные выражения: убил бобра', ему и го-
рюшка мало'.; чтоб тебе ни дна, ни покрышки'.; плакали наши денежки'.;
держи карман или держи карман шире'.', что ему делается?; чего изво-
лите?; час от часу не легче'.; хорошенького понемножку (ирон.); туда
ему и дорога'. <...>

Особо стоят каламбурные фразы, основанные на внутреннем контрас-
те, этимологическом несоответствии или ироническом сближении сопо-
ставляемых слов. Например, без году неделя (ср. у Тургенева в рассказе
«Часы»: «Без году неделю на свете живет, молоко на губах не обсохло,
недоросль! И жениться собирается»). <.. .> Ср.: кормить завтраками (у Го-
голя в «Мертвых душах»: «Ему подносят горькое блюдо под названием
“завтра”»); прокатить на вороных и т. д. Выражение откладывать в долгий
ящик также звучит каламбуром, так как слово долгий, раскрывая основное
значение фразы ‘отсрочивать на долгое время’, воспринимается в связи
с ящик как иронически двусмысленный образ. <...>

Таким образом, от фразеологических сращений отличается другой тип
устойчивых, тесных фразеологических групп, которые тоже семантичес-
ки неделимы и тоже являются выражением единого, целостного значения,
но в которых это целостное значение мотивировано, являясь произведе-
нием, возникающим из слияния значений лексических компонентов.

Во фразеологическом единстве слова подчинены единству общего об-
раза или единству реального значения. Подстановка синонима или замена
слов, являющихся семантической основой фразы, невозможна без полно-
го разрушения образного или экспрессивного смысла фразеологического
единства. Значение целого здесь абсолютно не разложимо на отдельные
лексические значения компонентов. Оно как бы разлито в них — и вместе
с тем оно как бы вырастает из их семантического слияния. <...>

Рядом с фразеологическими единствами выступают и другие, более
аналитические типы устойчивых сочетаний слов. Фразеологические един-
ства как бы поглощают индивидуальность слова, хотя и не лишают его
смысла: например, в выражениях разговорной речи глаз не казать, носу
не казать потенциальный смысл глагола казать, не встречающегося в дру-
гих контекстах, еще ощутим в структуре целого.

Но бывают устойчивые фразеологические группы, в которых значе-
ния слов-компонентов обособляются гораздо более четко и резко, одна-
ко остаются несвободными. Например: щекотливый вопрос, щекотливое по-
ложение, щекотливое обстоятельство и т. п. (при невозможности сказать
щекотливая мысль, щекотливое намерение и т. п.); обдать презрением, зло-
бой, обдать взглядом ласкающего сочувствия и т. п. (при семантической
недопустимости выражения обдать восхищением, завистью и т. п.).

В самом деле, большая часть слов и значений слов ограничены в своих
связях внутренними, семантическими отношениями самой языковой сис-
темы. Эти лексические значения могут проявляться лишь в связи со стро-
го определенным кругом понятий и их словесных обозначений. При этом
для такого ограничения как будто нет оснований в логической или вещ-
ной природе самих обозначаемых предметов, действий и явлений. Эти
ограничения создаются присущими данному языку законами связи сло-
весных значений. Например, слово брать в значении ‘овладевать, подвер-
гать своему влиянию’ и в применении к чувствам, настроениям — не со-
четается свободно со всеми обозначениями эмоций, настроений. Говорится:
страх берет, тоска берет, досада берет, зло берет,ужас берет, зависть
берет, смех берет, раздумье берет, охота берет и нек. др. Но нельзя
сказать:радость берет,удовольствие берет, наслаждение берет (ср. охва-
тывает) и т. п. Таким образом, круг употребления глагола брать в связи
с обозначениями чувств и настроений фразеологически замкнут. <...>

Фразеологически связанное значение, особенно при узости и тесноте
соответствующих контекстов, дробится на индивидуальные оттенки, свой-
ственные отдельным фразам. Поэтому чаще всего такое значение не столько
определяется, сколько характеризуется, освещается путем подбора синони-
мов, которые могут его выразить и заменить в соответствующем сочетании.

Едва ли нужно еще раз добавлять, что многие слова вообще не имеют
свободных значений. Они лишены прямой номинативной функции и су-
ществуют в языке лишь только в составе тесных фразеологических групп.
Их лексическая отдельность поддерживается лишь наличием словообра-
зовательных родичей и слов-синонимов. Можно сказать, что лексическое
значение таких слов определяется местом их в лексической системе дан-
ного языка, их отношением к синонимическим рядам слов и словесных
групп, их положением в родственном лексическом или грамматическом
гнезде слов и форм. Таково, например, в современном языке слово поту-
пить. Оно выделяется из устойчивых словесных групп: потупить взор,
взгляд, глаза', потупить голову. Оно поддерживается наличием слова по-
тупиться, которое обозначает то же, что потупить глаза, голову. Оно,
наконец, воспринимается на фоне синонимических фраз: опустить гла-
за, опустить голову. Таково, например, применение глагола находить -
найти в сочетании с некоторыми субъектами действия, обозначающими
какое-нибудь резкое изменение физического или душевного состояния,
свойственное устной речи, в значении ‘внезапно охватить кого-нибудь,
овладеть всем существом кого-нибудь’. Это значение фразеологически
ограничено: нашло на кого-нибудь вдохновение, раздумье, нашел столб-
няк, нашла на кого-нибудь фантазия. Ср. у Л. Толстого в «Люцерне»:
«Я пошел к себе наверх, желая заспать все эти впечатления и глупую дет-
скую злобу, которая так неожиданно нашла на меня». <...>

Фразеологические группы, образуемые реализацией несвободных, свя-
занных значений слов, составляют самый многочисленный и семантически
веский разряд устойчивых сочетаний слов в русском языке. Тип фраз, обра-
зуемых реализацией несвободных значений слов, целесообразнее всего
назвать фразеологическими сочетаниями.Фразеологические
сочетания не являются безусловными семантическими единствами. Они ана-
литичны. В них слово с несвободным значением допускает синонимичес-
кую подстановку и замену, идентификацию. Аналитичность, свойственная
словосочетанию, может сохраняться и при ограничении контекста упо-
требления несвободного слова лишь в одной-двух фразах.
Например, разговорное слово беспросыпный употребляется лишь в со-
четании со словом пьянство, также возможно словосочетание беспросыпно
пьянствовать. Синоним этого слова беспробудный, нося отпечаток книж-
ного стиля, имеет более широкие фразовые связи: спать беспробудным
сном, беспробудное пьянство. В этих примерах прозрачность морфологи-
ческого состава слов беспросыпный и беспробудный, связь их с многочис-
ленными лексическими гнездами поддерживает их лексические значения,
их некоторую самостоятельность.

Отличие синтетической группы или фразеологического единства от фра-
зеологического сочетания состоит в следующем. Во фразеологическом
сочетании значения сочетающихся слов в известной степени равноправ-
ны и рядоположны. Даже несвободное значение одного из слов, входя-
щих в состав фразеологического сочетания, может быть описано, опреде-
лено или выражено синонимом. Во фразеологическом сочетании обычно
лишь значение одного из слов воспринимается как значение несвободное,
связанное. Для фразеологического сочетания характерно наличие синони-
мического, параллельного оборота, связанного с тем же опорным словом,
характерно сознание отделимости и заменимости фразеологически несво-
бодного слова (например, затронуть чувство чести, затронуть чьи-ни-
будь интересы, затронуть гордость и т. п., ср. задеть). В языке проис-
ходит постоянное столкновение аналитических тенденций, направленных
на расчлененное понимание словосочетания, и тенденций синтетических,
ускоряющих переход фразеологического сочетания во фразеологическое
единство. Взаимодействие этих тенденций в каждом конкретном случае
регулируется живой системой лексических соотношений и положением
данного выражения в этой системе. Живая языковая практика тяготеет
к непосредственному охвату целостного значения словесной группы и ее
традиционной формы. Затемнение или увядание значений такого несво-
бодного слова ведет к утрате им даже той относительной лексической от-
дельности, которой оно раньше обладало. Тогда фразеологическое соче-
тание постепенно превращается во фразеологическое единство и само
несвободное слово становится словом потенциальным, а не реальным.
Например, в современном литературном языке книжное слово претворить
утрачивает свое церковнославянское значение ‘превратить’ и сохраняется
лишь в выражениях: претворить в жизнь, претворить в дело, ср. пре-
твориться в жизнь, претвориться в дело. Синоним воплотить гораздо
шире по своему семантическому объему и рельефнее по своим лексиче-
ским связям, по своей словообразовательной природе. <...>

Таким образом, уже среди тесных фразеологических групп, образуе-
мых реализацией так называемых несвободных значений слов, среди
фразеологических сочетаний выделяются два типа фраз: аналитический,
более расчлененный, легко допускающий подстановку синонимов под от-
334
дельные члены выражения, и более синтетический, близкий к фразеоло-
гическому единству.

Фразеологические группы или фразеологические сочетания почти ли-
шены омонимов. Они входят лишь в синонимические ряды слов и выра-
жений. Для того чтобы у фразеологической группы нашлось омонимичес-
кое словосочетание, необходимо наличие слов-омонимов для каждого
члена группы. Однако сами фразеологические сочетания могут быть омо-
нимами фразеологических единств или сращений. Например, отвести
глаза от кого-нибудь — фразеологическое сочетание; отвести глаза кому-
нибудь — фразеологическое единство. Ср. : «Я с усилием отвел глаза от
этого прекрасного лица»; «Александр долго не мог отвесть глаза от нее»
(Гончаров. Обыкновенная история). Но: «Г-н Спасович решительно хочет
отвести нам глаза» (Достоевский. Дневник писателя, 1876, февраль); «Об-
ходительность и ласковость были не более как средство отвести покупа-
телям глаза, заговорить зубы и всучить тем временем гнилое, линючее»
(Гл. Успенский. Книжка чеков).

Во фразеологических сочетаниях синтаксические связи вполне со-
ответствуют живым нормам современного словосочетания. Однако эти
связи в них воспроизводятся по традиции. Самый факт устойчивости
и семантической ограниченности фразеологических сочетаний говорит
о том, что в живом употреблении они используются как готовые фразе-
ологические единицы — воспроизводимые, а не вновь организуемые
в процессе речи. <...>

Впервые опубликовано в 1947 г.

Послетекстовые задания

1. Образуйте видовые пары с глаголами: разграничить, определить, образовать,
лишать, заменить, находить.

2. Укажите управление следующих глаголов: влиять, сближа'ться, отличаться,
лиша'ть, заменить, обладать, соответствовать.

3. Образуйте страдательную форму причастия настоящего времени от данных гла-
голов и составьте с полученными причастиями словосочетания: воспроизводить, орга-
низовать, образовать.

4. Выпишите из текста не менее 20 слов-терминов с суффиксом -ени(е). Распре-
делите их по двум группам: общенаучная и узкоспециальная терминология.

5. Назовите употребляемые в тексте термины, характеризующие стилистическую
окраску фразеологических единиц.

6. Какие из приводимых в тексте фразеологизмов вам знакомы? Встретились впер-
вые? Имеют эквивалент в вашем родном языке? Какие запомнились?
ТЕКСТ 3fi

А. М. Бабкин
ЛЕКСИКОГРАФИЧЕСКАЯ РАЗРАБОТКА
РУССКОЙ ФРАЗЕОЛОГИИ

(М.;Л., 1964)

ВВЕДЕНИЕ

<...> Фразеологической единицей признается семантическая единица
более сложного порядка, чем слово, но функционально близкая к слову
и, соотносительно, члену предложения, т. е. сочетание слов, обладающее
постоянным составом и отличающееся семантическим своеобразием.
Таким образом, существенны для фразеологической единицы и отличают
ее следующие признаки.

1. Смысловая целостность, развивающаяся вследствие семантическо-
го ослабления слов-компонентов, входящих в состав фразеологической
единицы.

2. Устойчивость сочетания слов, образующих фразеологическую еди-
ницу, т. е. воспроизводимость ее в готовом виде.

3. Наличие переносного значения, характеризующее широкий разряд
фразеологических единиц современного русского языка, параллельно ко-
торым употребительны омонимические соответствия, не представляющие
собой фразеологических единиц, как например: идти в ногу ‘действовать
согласованно’ и — шагать той же ногой, что и идущий рядом; утереть
нос ‘превзойти кого-либо в чем-либо’ и утереть нос ребенку; держать
в руках а) ‘заставлять кого-либо себе подчиняться’, б) ‘обладать чем-либо’
и — держать в руках палку; знать свое место ‘быть скромным’; дожить
до седых волос ‘достигнуть пожилого возраста’: «Но дожив до седых во-
лос, вернее до безволосья, я так и не видел, не усмотрел научного метода,
о котором много всегда кричали люди, никогда за него не бравшиеся».
(Вл. Давыдов. Рассказ о прошлом, IV).

4. Экспрессивно-эмоциональная выразительность как характерная стили-
стическая черта, присущая подавляющему числу фразеологических единиц.

Фразеологическая единица представляет собой сложное семантичес-
кое явление весьма многообразной структуры. Выше выявлены лишь
ее определяющие признаки, не обязательно проявляющиеся в каждом от-
дельном случае, но в их совокупности характеризующие категорию тех
фразеологических единиц, которые явятся объектом проектируемого сло-
варя. Предлагаемое ниже схематическое выявление структурных типов до-
полняет представление об этой категории. Фразеологические единицы
образуются на основе наиболее распростраенных типов именных, глаголь-
ных и наречных словосочетаний, но наряду с ними немало и таких, кото-
рые остаются за границами описания живых типов словосочетаний (на-
пример: елеможаху, куда ни шло, чем свет, была не была, хоть куда и т. п.).

Фразеологические единицы образуются:

1) сочетанием двух или нескольких полнозначных слов: арабские сказ-
ки, стреляный воробей, шут гороховый', грешным делом, задним числом;
яблоко раздора, камень преткновения, избиение младенцев; одного поля
ягода, не робкого десятка; кровь с молоком, притча во языцех, дело в шля-
пе, искусство для искусства; по пьяной лавочке, без задних ног; закинуть
удочку; сматывать удочки, высасывать из пальца,разделать под орех, при-
брать к рукам, попасть впросак; очертя голову, высуня язык; ни рыба,
ни мясо, ни дна, ни покрышки; как снег на голову, хоть шаром покати, хоть
топор вешай; от мала до велика, с головы до пят, с ног до головы и т. п.;

2) такими сочетаниями слов, которые по своей структуре равны пред-
ложениям: кот наплакал ‘мало’, не баран начихал ‘не пустяк’, черт в ла-
доши не прохлопал ‘слишком рано’, комар носу не подточит ‘сделано
ловко, не придерешься’, сорока на хвосте принесла ‘о незаслуживающем
доверия’, первый блин комом ‘о промахах, неизбежных поначалу’, молоко
на губах не обсохло (у кого-либо) ‘слишком молод, неопытен’ и т. п.

Фразеологическими эквивалентами слов являются сочетания служеб-
ного слова с полнозначным типа: под носом ‘весьма близко’, на глазах
‘очень заметно’, ‘доступно наблюдению’, без ума (от кого-, чего-либо)
‘в восторге’, в забросе ‘без надзора’, не за горами ‘близко’, под шумок ‘тай-
ком’, под сурдинку ‘тишком’, на волос ‘едва заметно’, ‘чуть-чуть’ и т. п.
Лексикализованный характер подобных сочетаний дает повод помещать
их в фразеологическом словаре на правах объекта толкования.

III. РАЗРЯДЫ ФРАЗЕОЛОГИЧЕСКИХ ЕДИНИЦ В СЛОВАРЕ

§ 1. По своему составу Словарь является дифференциальным, т. е. не вся
широко понимаемая русская фразеология найдет в нем место.

§ 2. Отбор вводимых фразеологических единиц подчиняется следую-
щим ограничениям: а) принадлежностью их современному русскому ли-
тературному языку; б) соответствием тем типологическим признакам,
которые установлены для вводимых в Словарь фразеологизмов (см. выше,
во «Введении»). <...>

§ 6. По соображениям, излагаемым ниже, в Словарь не вводятся устой-
чивые сочетания слов терминологического характера, пословицы, окка-
зиональные фразеологизмы и т. п. С известными ограничениями войдут
в Словарь крылатые слова, выражения, оторвавшиеся от авторского тек-
ста («забытые цитаты») и т. п.

§ 7. Устойчивые сочетания слов номинативного характера, принадле-
жащие к терминологической системе той или иной отрасли знания, науки,
искусства, техники, права и т. п., в Словарь не вводятся. Так, например,
в Словарь не войдут следующие и им подобные терминологические обо-
значения предметов, действий, процессов, состояний и т. п.: апоплекси-
ческий удар, артезианский колодец, белый медведь, бреющий полет, вери-
тельные грамоты, вечное перо, водяной знак, государственный экзамен,
железная дорога, железный век, затяжной прыжок, лошадиная сила,
морской петух, поваренная соль, прямое попадание, тройное правило, ук-
сусная эссенция, чернильные орешки, черное дерево, эолова арфа, ядер-
ный реактор, янтарная кислота, аттестат зрелости, дом отдыха, зна-
ки зодиака, знак препинания, коробка скоростей, параллелограмм сил,
сестра милосердия, знак почтовой оплаты, золотых дел мастер, народ-
ный артист республики, взять ружье на изготовку, идти на посадку,
привести к присяге, стрелять в упор, явиться с повинной.

Ниже приводятся случаи употребления подобных терминологических
единиц в контекстах.

«Класс на редкость был немузыкальный; абсолютным слухом облада-
ли только двое — я и Азанчевский» (А. Оленин. Мои воспом. о М. А. Ба-
лакиреве, I).

«Дети большие любители кукольной комедии и шарманки» (Д. Григо-
рович. Петерб. шарманщики).

«Есть на свете так называемая парижская зелень, которую нужно рас-
пылять над озерами по одиннадцати килограммов на километр» (Каверин.
Два капитана).

«Так вот какова она, полярная ночь'. Тьмы настоящей нет, перед глазами
не черно. Впереди и всюду серо-голубая завеса» (Пинегин. Георгий Седов).

«Приемный покой N-ской больницы был битком набит больными»
(Вересаев. Два конца, I, 15).

«Артиллеристы... подкатывали свои огромные орудия к дому, и ору-
дия били по стенам прямой наводкой, как гигантские пистолеты» (Казаке-
вич. Весна на Одере).

«Солдаты выстроились во дворе и в ногу, тем же деревянным шагом,
шли в отель» (Рубакин. В водовороте событий).

«Чубатный ухитрился выкрасть из амбара меру ячменя. Хозяин пой-
мал его с поличным» (Шолохов. Тихий Дон, II, 4). <...>

§ 8. В Словарь вводятся те устойчивые сочетания слов терминологи-
ческого характера, которые развили переносное значение и стали употре-
бительны в этом значении в общем литературном языке.

К числу подобных фразеологических единиц относятся, например, следую-
щие терминологические сочетания, употребительные в прямом своем значе-
нии в соответственных областях науки, техники, медицины и т. п.: удельный вес
(хим.), центр тяжести (физ.), взять барьер (спорт.), выбыть из строя (воен.),
кульминационный пункт (астр.), вывести в расход (счет.), вывести на орбиту
(космон.), выдавать на гора (горн.), выйти в тираж (фин.), довести до белого
каления (техн.), достичь потолка (авиац.), командовать парадом (воен.), крыть
лаком (малярн.), минорный тон (муз.), набирать высоту (авиац.), плавать под
флагом (чьим-нибудь, каким-либо) (морех.), подвести мину (воен.-мор.), приве-
сти к одному знаменателю (мат.), принять на вооружение (воен.) и т. п.

§ 9. Введение в Словарь фразеологических единиц указанного разряда
обусловливается наличием убедительных примеров употребления их в тех
источниках, на основании которых создается Словарь; объективность от-
бора подтверждается оправдательными цитатами — иллюстрациями.

Подлежат включению в Словарь, например, следующие фразеологизи-
рованные терминологические сочетания.

а) Относящиеся к тем или иным отраслям науки.

Удельный вес ‘значение’.

«Доселе он был один, а теперь попал в шумную семью товарищества.
Здесь он узнал свой удельный вес, здесь он встретил горячую симпатию
юных друзей» (Герцен. Кто виноват, I. 6).

«Ясная, спокойная аргументация, лишенная даже всякого полемичес-
кого характера, оказывала огромное влияние просто в силу своего удель-
ного веса и полной осведомленности» (Короленко. Третий элемент, 1).

«А уж на временном посту начальника губернии он будет казаться
гигантом. Разве у него «удельный вес» (его любимое выражение о себе),
как у такого Макса? Что такое этот Макс? . . штабной из немцев офицер,
среднего общества» (Боборыкин. Из новых, II, 1).

«С точки зрения сугубо хозяйственной проблема зимнего лова не так
уже важна. Его удельный вес в годовом плане рыбодобычи пока весьма
незначителен». (Чаковский. У нас уже утро, 14). <...>

Привести к одному знаменателю ‘сделать похожим одно на другое’,
‘уподобить’, ‘уравнять’.

«Попробуй подумать, привести к одному знаменателю общие усилия
этих четырех приведенных мною типов хорошего общества: что выйдет?
к какому итогу ведут их стремления? выведи и назови этот итог». (Гонча-
ров, Письма столичн. друга к провинц. жениху, 1).

«Все [картины и скульптуры] имели один и тот же характер, одно и
то же направление, один и тот же смысл. Все представлялось приведен-
ным к одному и тому же знаменателю» (Писарев. Процесс жизни). <...>
б) Относящиеся к области техники.

До белого каления ‘до крайней степени’, ‘до предела (раздражения,
восторга, одушевления и т. п.)’.

«Ольга Васильевна может довести человека до белого каления» (Ш. Ми-
хайлов. Без святых, III).

«Книга дала ему тему для превосходного юмористического рассказа
об отставном контр-адмирале Ревунове-Караулове, приглашенном в каче-
стве почетного гостя на свадьбу и доведшем толкованием морских терми-
нов всех хозяев до белого каления» (Л. Грузинский. А. П. Чехов). <...>

По наклонной плоскости (катиться, скользить и т. и.) ‘быстро, убыст-
ренно’ (двигаться в отрицательном направлении). <...>

«— Моя бабушка таких, как ты, называет холодными философами.
Холодный сапожник — холодный философ. — Вот уж верно, — подумал я.
Что-то качусь я все вниз по наклонной плоскости. Глупею» («Литератур-
ная газета», 8 декабря 1962 г.). <...>

в) Относящиеся к области мореплавания, авиации, военного дела. <.. .>

Плыть по течению ‘подчиняться в своем поведении сложившимся
обстоятельствам, не пытаясь изменить их’.

«К чему бы жизнь ни вынуждала, И даже разницы путем Не зная меж
добром и злом, Я по течению плыл сначала» (Некрасов. Несчастные). <.. >

Набирать высоту ‘совершенствуясь, развиваться, двигаться вперед’.

«Толкаться на старых завоеванных позициях сейчас — преступная
леность. Оперетта должна сильно и быстро набрать высоту. Оперетта
должна стать по-настоящему нужным и современным жанром. Надо рас-
тить новые кадры» (Днепров. Пятьдесят лет в оперетте). <...>

г) Относящиеся к области торговли, счетоводства, финансов и т. п.

Сбрасывать (скидывать), сбросить (скинуть) со счетов ‘не считать-
ся с кем-, чем-либо’, ‘не принимать во внимание кого-, что-либо’. <...>

«Если сбросить со счетов такие хорошие, но трудно достижимые сло-
ва, как летать, любить, творить, радоваться, — едва ли найдется еще ка-
кое-нибудь слово лучше, чем слово ходить» (Н. Асанов. Возвращение).

Выйти в тираж ‘перестать существовать’, ‘умереть’.

«Приносят газеты..., я их просматриваю; сначала, кто вышел в тираж,
то есть объявления о смерти» (Ц. Кюи. Письмо М. С. Керзиной, 7 декабря
1901 г.). <...>

д) Относящиеся к области театра, музыки, спорта и т. п.

Играть первую роль ‘быть на первом месте’, ‘занимать самое выдаю-
щееся положение’. <...>

«Скажу прямо, мне нравилось играть первую роль в обществах, забы-
вая, что это общество в Вятке» (Герцен. Письмо К. А. Захарьиной, 5 де-
кабря 1895 г.) <...>

Кукольная комедия ‘о чем-либо несерьезном, забавном’. <...>

«Неужели вы еще продолжаете считать вашу благотворительную дея-
тельность чем-то серьезным и полезным, а не кукольной комедией?» (Че-
хов. Княгиня).

Быть в форме ‘быть в таком состоянии, которое позволяет проявить
себя наилучшим образом’.

«Мы с вами совершим вечернюю прогулку. Обо мне не беспокойтесь.
Я сегодня в форме» (И. Ильф, Е. Петров. Двенадцать стульев).
«Тогда надо отдохнуть, чтобы быть в форме. Вы, Виталий Николае-
вич, можете прилечь у меня» (С. Купер. Последнее слово. II). <...>

§ 10. Вводятся в Словарь идиоматичные выражения, представляющие
собой бытовые номинативные обозначения, которые употребительны в об-
щем языке и не принадлежат к той или иной терминологической системе.
Употребление их характеризуется экспрессивной выразительностью; как
правило, они располагают синонимичными параллелями нейтрального
характера, как например: волчий билет ‘свидетельство уволенного из учеб-
ного заведения или со службы с порочащими его обладателя сведениями’;
желтый дом ‘лечебное заведение для душевно больных’ и т. п.

Значительное число подобных фразеологизмов относится к устарелым
или устаревающим, как например: желтая вода ‘болезнь глаз — глауко-
ма’; желтенькая бумажка ‘бумажный рубль’; желтый билет ‘в дорево-
люционной России специальный паспорт для проститутки’; забрить лоб
‘отдать в солдаты’; зеленые святки ‘первые два дня весеннего праздни-
ка— Троицы’. <...>

§ 13. Пословицы и поговорки принадлежат к фразеологическим сред-
ствам языка. Разграничение их связано с известными затруднениями от-
части по причине синкретизма, присущего пословицам и поговоркам по
их природе, но также и из-за недостаточной изученности их со стороны
языковой структуры. Бытовое употребление терминов «пословица» и «по-
говорка» нередко носит сбивчивый характер: пословицами называют по-
говорки и, наоборот, поговорками пословицы.

§ 14. Пословица представляет собой меткое образное изречение назида-
тельного характера, являющееся обобщением тех или иных житейских на-
блюдений; многие пословицы характеризуются ритмическим строением.

С фразеологическими единицами, которые вводятся в Словарь, посло-
вицу сближает устойчивость употребления, переносность значения и эмо-
ционально-экспрессивный характер выражения. Но пословице присущи
и собственные специфические черты, которые выводят ее за рамки фразе-
ологического словаря. Во-первых, пословица не обладает семантической це-
лостностью, следствием чего является ее несоотносительность со словом
или членом предложения. Во-вторых, пословица употребляется при харак-
теристике какого-либо житейского события или происшествия, и толкова-
ние ее в отличие от толкования слова или сочетания слов заключается в ука-
зании на те жизненно-бытовые обстоятельства (ситуация), которые
обусловливают употребление той или иной пословицы. Так, например, по-
словицы: «Три к носу — все пройдет», «Перемелется — мука будет», «Бу-
дет и на нашей улице праздник», «Завяжи горе веревочкой» — поучают, что
не следует предаваться унынию при неблагоприятно сложившихся обстоя-
тельствах, которые могут перемениться; о необходимости быть осмотритель-
ным, осторожным говорят пословицы: «Семь раз отмерь — один отрежь»,
«Ожегся на молоке — дует на воду», «Поспешишь — людей насмешишь»
и др. Пословицы: «Взялся за гуж — не говори, что не дюж», «Назвался
груздем — полезай в кузов», «Не давши слова — крепись, а давши — дер-
жись» — рекомендуют держаться принятых обязательств.

§ 15. Пословицы как фольклорный жанр во всей их совокупности
не могут явиться объектом толкования во фразеологическом словаре. Сам
характер того или иного разряда идиоматизмов обусловливает и специ-
фические приемы описания и толкования их. Давняя и богатая традиция
объединяет пословицы в сборники и классифицирует по тематическим
рубрикам, как например: работа — безделье, трудолюбие — леность,
ум — глупость, осмотрительность — неосмотрительность, отношение
к горю или неудаче, хвастовство и т. п. , или же: крестьянский труд, жен-
ская доля, отхожий промысел и т. п. Подобным приемом достигается
хорошая обозримость предлагаемых материалов и лаконичность смыс-
ловой характеристики, особенно необходимая по отношению к посло-
вицам, так как для них характерна многосмысленность, позволяющая
довольно свободно вводить их в разнообразного содержания контексты.

В соответствии со сказанным в Словаре не найдут места такие и им
подобные пословицы: «На всякого мудреца довольно простоты», «Своя
рубашка ближе к телу», «Свои люди, сочтемся», «Праздничный сон до
обеда», «В тихом омуте черти водятся», «Дело не медведь, в лес не убе-
жит»; «В чужой монастырь со своим уставом не ходят», «Любишь катать-
ся — люби и саночки возить», «На чужой роток не накинешь платок»,
«Сколько волка не корми, а он все в лес глядит», «Правда хорошо, а сча-
стье лучше», «Соловья баснями не кормят», «Все хорошо, что хорошо
кончается», «Утро вечера мудренее», «За чем пойдешь, то и найдешь».

§ 16. Во фразеологическом фонде русского языка поговорка является
весьма существенным слагаемым; в Словаре она займет свое законное
место, поэтому необходимо охарактеризовать ее типические признаки
и свойства.

В. И. Даль в своем сборнике «Пословицы русского народа» определя-
ет: «Поговорка — окольное выражение, переносная речь, простое иноска-
зание, обиняк, способ выражения, но без притчи, без суждения, заключе-
ния, применения; это одна первая половина пословицы. Поговорка
заменяет только прямую речь окольною, не договаривает, иногда и не на-
зывает вещи, но условно, весьма ясно намекает. Она не говорит: он пьян, —
а скажет: у него в глазах двоится, он навеселе, язык лыка не вяжет..., он
мыслете пишет и пр. Вместо он глуп, она говорит: у него не все дома».

В исследовании А. А. Потебни находим следующее сходное опреде-
ление: «Поговорка есть элемент басни или пословицы, частью проис-
шедший от пословицы и басни как остаток, сгущение их, частью недо-
развившийся до них. Например, если мы по поводу известного лица
342
говорим: “это свинья под дубом”, точно так же — “собака на сене”, “вол-
чий рот”, “лисий хвост”.. , — это будут поговорки. Есть целый ряд по-
говорок на вопрос.. На вопрос, как глуп, поговорка отвечает: “из-за угла
прибит”,.. “мешком пришиблен”. На вопрос, как пьян, поговорочное вы-
ражение: “у него в глазах двоится”, “лыка не вяжет”..».

§ 17. В отличие от пословицы поговорке не присущ характер нравствен-
ного правила или поучения; она представляет собой иносказательное
выражение экспрессивно-эмоционального характера, обладающее смыс-
ловым единством. Являясь образным устойчивым сочетанием слов, мно-
гие поговорки функционально приближаются к слову и синтаксически
выступают в роли того или иного члена предложения.

§ 18. Целый ряд поговорок происходит от пословиц, представляя
собой их часть или обломок, что отчетливо показывает разницу меж-
ду этими двумя речевыми образованиями. Так, например, следую-
щие поговорки оторвались от пословиц, генетически представляя
собой их части: тянуть лямку ‘выполнять тяжелый или однообраз-
ный труд’ или ‘заниматься неблагодарным делом’. («Тяни лямку, пока
не выроют ямку»), воду в ступе толочь ‘выполнять бесполезное или
бессмысленное дело’ («Воду в ступе толочь — вода и будет»), убить
бобра ‘обычно ирон. — обмануться в расчетах при выборе, приоб-
ретении’ («Не убить бобра — не видать добра»), и нашим и вашим —
‘и той, и другой враждующей стороне (служить, угождать)’ («И на-
шим и вашим за копейку спляшем»), погнаться за двумя зайцами
‘попытаться сделать несколько дел одновременно’ («За двумя зай-
цами погонишься — и одного не поймаешь»), для красного словца
‘из-за желания остро (метко) сказать’ («Для красного словца не по-
жалеет и родного отца») <...>

Иногда от пословицы отрывается меткий образ — олицетворение и при-
обретает поговорочное употребление, становясь фразеологизмом.

Стреляный (старый) воробей ‘о бывалом, опытном человеке’ («Стре-
ляного (старого) воробья на мякине не проведешь»),

«Не оторваться бы от пехоты, — с видом стреляного воробья заметил
Рагозин» (Федин. Необыкн. лето).

«Есть места, где летом не пройдешь; но ведь мы разведчики, тоже
стреляные воробьи, знаем, когда нам не дают и когда дают!» (К. Симонов.
Люди с характером).

«Вы пишете повести! Да кто же вам поверит? И вы думали обморо-
чить меня, старого воробья'.» (Гончаров. Обыкн. история, П. 2).

Ласковый теленок ‘о вкрадчивом, ловком человеке, умеющем восполь-
зоваться обстоятельствами’ («Ласковый теленок двух маток сосет»). <...>

§ 22. Способностью фразеологизироваться, т. е. выступать в роли фра-
зеологических единиц языка, обладают некоторые типы так называемых
крылатых слов. Фразеологизируясь, такие крылатые слова теряют прямую
связь с текстом, от которого они отрываются, и с автором, которому при-
надлежат, т. е. при их употреблении не только отсутствует ссылка на ис-
точник или автора, но, как правило, не возникает даже ассоциативной связи
с ними. Такое употребление придает подобным речевым фактам обобщен-
но-метафорический характер, позволяющий широко пользоваться ими
в различных контекстах с разными смысловыми заданиями и с той или
иной стилистической окраской.

Фразеологизированные крылатые слова по своему типу.

а) Названия произведений русских или иностранных писателей, как
например: битва русских с кабардинцами (Н. Зряков — 1840)*, благона-
меренные речи (С.-Щедрин — 1872-1876), борьба за жизнь (существова-
ние) (Чарльз Дарвин— 1859), бывшие люди (М. Горький— 1897), вишне-
вый сад (А. П. Чехов — 1904), власть земли (Г. И. Успенский — 1882),
дворянское гнездо (И. С. Тургенев — 1859), демьянова уха (И. А. Кры-
лов — 1819), отцы и дети (И. С. Тургенев — 1862), последний могикан
(Фенимор Купер — 1826). <...>

б) Литературные образы: башня из слоновой кости (Французский кри-
тик Сен-Бев — 1837), голубой цветок (Новалис — 1802), калиф на час
(«Тысяча и одна ночь») и т. п.

в) Выражения или цитаты из тех или иных текстов: <.. .> буря в ста-
кане воды (приписывается Монтескье — 1689-1755), веселенький пей-
зажик (Н. Г. Помяловский — 1861), Волга впадает в Каспийское море
(А. П. Чехов — 1894), его же царствию не будет конца (Христианс-
кий символ веры), жалкие слова (И. А. Гончаров — 1882), искусство
для искусства (французский философ Виктор Кузен — 1818), на дерев-
ню дедушке (А. П. Чехов — 1886), пошла писать губерния (Н. В. Го-
голь — 1.842), сюжет, достойный кисти Айвазовского (А. П. Чехов —
1897) и т. п.

§ 23. Крылатые слова указанного типа обладают двумя смысловыми
планами: первичным — исходным, как они употреблены в источнике заим-
ствования, и вторичным — переносным. В словарь войдут лишь такие из
них, которые семантически переродились, достаточно отчетливо развив
переносное значение; оно-то и явится предметом толкования. Источник
происхождения подобных выражений указывается в справочной части сло-
варной статьи. Так, выражение искусство для искусства, являющееся каль-
кой французского Г art pur Г art, обладает двумя смысловыми планами: во-
первых, оно употребляется для характеристики воззрения, отвергающего
общественное назначение искусства и служит лозунгом реакционной эстети-

* Дата обозначает время опубликования произведения — источника крылатого сло-
ва, литературного образа и т. п.
ческой теории равнодушия к идейному содержанию искусства. Этим своим
смыслом оно обязано тому тексту, откуда является цитатой*.

Ниже приводимые тексты показывают его употребление в этом смыс-
ле: «Мы расходимся с приверженцами так называемого искусства для
искусства которые полагают, что превосходное изображение древесного
листочка столь же важно, как, например, превосходное изображение ха-
рактера человека» (Добролюбов. Что такое обломовщина?); « “Искусство
для искусства ” — мысль такая же странная в наше время, как “богатство
для богатства”, “наука для науки” и т. д. Все человеческие дела должны
служить на пользу человеку, если хотят быть не пустым и праздным заня-
тием» (Плеханов. Искусство и общественная жизнь).

Но, помимо указанного первичного смысла и наряду с ним, в русском
литературном языке формула искусство для искусства употребительна еще
в двух значениях или, во всяком случае, имеет два оттенка. 1) Практичес-
ки не оправдывающее себя занятие; занятие, не приносящее пользы.

«— Григорий Евлампыч, позвольте представить вам молодого библио-
графа, который, впрочем, и стихи пишет... — Благосветлов! Очень рад.
Библиография хороша как прикладное знание, а не как искусство для ис-
кусства'. — воскликнул он» (П. Быков. Силуэты далекого прошлого, V).

«В судьбе Чацкого — трагедия культуры, которая живет для себя, в свое
имя, уходя в собственную глубь. Она становится искусством для искусст-
ва. Ее крах неизбежен» (Кугель. Русские драматурги).

2) Дело ради самого дела; бескорыстное занятие.

«Дело в том, что прежде, ровно ничего не получая от Бесселя за свои
вещи, все они в своем писательстве осуществляли духовную потребность.
Это было своеобразное искусство для искусства» (А. Оленин. Мои вос-
пом. о М. А. Балакиреве, I).

«Я знал в остроге одного арестанта. . , он был с западной границы,
пришел за контрабанду и, разумеется, не мог утерпеть и пустился проно-
сить вино; сколько раз его за это наказывали. . , самый пронос вина до-
ставлял ему самые ничтожные доходы. От вина обогащался только один
антрепренер. Чудак любил искусство для искусства». (Достоевский, За-
писки из мертвого дома, I, 1). <...>

§ 24. В Словарь вводятся крылатые слова, относящиеся к греко-римс-
кой и библейской мифологии в тех случаях, когда они усвоены русским
литературным языком, свободно употребляются в нем и отвечают струк-
турным признакам фразеологической единицы, установленным для вво-
димых в Словарь фразеологизмов. К числу подобных относятся, напри-
мер, аннибалова клятва, ахиллесова пята, дамоклов меч, геркулесовы

* Впервые встречается у французского философа-идеалиста Виктора Кузена (1792-
1867) в 22-й лекции «Курса философии», читанного в Сорбонне в 1818 г.
столбы, сизифов труд, гордиев узел, троянский конь, перейти рубикон,
между Сциллой и Харибдой, яблоко раздора, манна небесная, столпотво-
рение вавилонское, как соляной столп, камень преткновения, умыть руки,
строить здание на песке, мерзость запустения, нищие духом, глас вопи-
ющего в пустыне и т. п.

§ 25. Крылатые слова, обязанные своим происхождением классичес-
кой западноевропейской или восточной литературе, философии, искусст-
ву или науке, как например.сражаться с ветряными мельницами, буря
в стакане воды, как буриданов осел, синий чулок, голубой цветок, роди-
мые пятна капитализма, штурмовать небо, между молотом и наковаль-
ней, калиф на час и т. п. — вводятся в Словарь на тех же основаниях. <.. >

Предтекстовые задания

1. Объясните термины: десемантизация, воспроизводимость, дифференциальный
признак, переносное значение, компонентный состав, заменяемость, варьироваться,
деформация, периферийное значение, абстрактное существительное, мотивация,
прототип, ненормативное употребление, контаминация.

2. Разберите по составу слова: соизмеримость, разграничение, новообразование,
разделъноофдрмленность, непереводимость, отнесённость, переосмысление, дву-
планово, отграничение, предопределять, преобразование, обусловленность.

3. Подберите однокоренные слова к прилагательному русский.

4. Приведите антонимы к словам: слитно, сторонник, сходство, бесспорно, наличие.

5. Образуйте видовые пары с глаголами: продолжить, развить, возникать, раз-
виваться, захватывать, утратить, сопоставить, приблизиться, согласоваться.

ТЕКСТ 37

А. И. Молотков

ФРАЗЕОЛОГИЗМЫ РУССКОГО ЯЗЫКА И ПРИНЦИПЫ
ИХ ЛЕКСИКОГРАФИЧЕСКОГО ОПИСАНИЯ

(Фразеологический словарь русского языка /

Под ред. А. И. Молоткова. М., 1968)

<...> У русистов нет единого мнения о том, что такое фразеологизм,
или фразеологическая единица языка, — нет, следовательно, и единства
взглядов на то, каков состав таких единиц в русском языке*.

Интересны, например, и имеют непосредственное отношение к исто-
рии становления определенного понимания фразеологизма и определен-
ного представления об объеме и составе фразеологизмов русского языка

* Такое положение существует в русистике несмотря на то, что фразеологией рус-
ского языка ученые занимаются давно, что написано много работ, в том числе и спе-
циальных, в которых решаются те или иные вопросы фразеологии русского языка.
рассуждения И. И. Срезневского о лексической целостности некоторых
категорий словосочетаний, учение Ф. Ф. Фортунатова о «слитных словах»
и «слитных речениях», которое продолжили и развили Д. Н. Ушаков и
В. К. Поржезинский, учение А. А. Шахматова о неразложимых словосо-
четаниях, взгляды Е. Д. Поливанова о соизмеримости фразеологических
единиц по количественному признаку с единицами синтаксиса, а по зна-
чению — с отдельным словом, мысли Л. В. Щербы о разграничении изуче-
ния устойчивых словосочетаний в плане языка и в плане речи, суждения
С. И. Абакумова о признаках устойчивых сочетаний слов, статьи по фра-
зеологии русского языка В. В. Виноградова, определившие у нас на дли-
тельное время общее направление исследований в этой области, работы
Б. А. Ларина, С. И. Ожегова и др. <...>

Списки фразеологизмов русского языка, предлагаемые разными уче-
ными, настолько отличаются друг от друга, что можно говорить о различ-
ных, часто прямо противоположных, даже исключающих друг друга, взгля-
дах на фразеологизм, то есть на дифференциальные, или различительные,
признаки фразеологизма и на состав фразеологизмов русского языка.

В состав фразеологизмов русского языка одни ученые относят все устой-
чивые сочетания слов, другие — ограничивают перечень фразеологизмов
русского языка только определенной группой устойчивых словосочетаний.
У одних ученых во фразеологию языка попадают пословицы, пого-
ворки, присловья, крылатые слова, афоризмы, у дру-
гих — не попадают. Сплошь и рядом в состав фразеологизмов русского
языка включаются различные описательные и аналитиче-
ские обороты речи, сложные союзы, сложные пред-
логи, составные термины ит. д. Отдельные ученые называют
фразеологизмами словосочетания типа горбатый нос, толстый журнал,
раннее утро, нервное лицо, гнетущая тоска, жмурить глаза, рыдать на-
взрыд, понурить голову и т. п., а также отдельные слова, например: гали-
матья, сумбур, абракадабра, чепуха, тарабарщина, ерундистика, чушь
и т. п., именуемые «однословными идиомами».

В качестве критериев определения фразеологизма в русском языке
называют в различных комбинациях устойчивость, целост-
ность значения, не выводимую из суммы значений составляющих
его слов, раздельнооформленность, возможность
структурных вариантов, или новообразований,
воспроизводимость, непереводимость на другие
я з ы к и. В целом фразеологизм характеризуют как сочетание слов с «пе-
реносным значением», как устойчивое словосочетание с «идиоматичес-
ким значением», как «устойчивую фразу». Во фразеологизме находят ме-
тафоричность, образность, экспрессивно-
эмоциональную окраску и т. д.
Между тем, анализ фразеологизмов русского языка со стороны значе-
ния, формы и употребления позволяет утверждать, что ни один из этих
признаков, ни сам по себе, ни в совокупности с другими, не является ка-
тегориальным, определяющим, различительным, дифференциальным при-
знаком фразеологизма. <...>

КАТЕГОРИАЛЬНЫЕ ПРИЗНАКИ ФРАЗЕОЛОГИЗМА

Фразеологизм имеет свои, только ему присущие категориальные, или
определяющие, признаки, которые в совокупности позволяют, с одной
стороны, выделить его в самостоятельную единицу языка, с другой —
отграничить от других единиц языка. Такими признаками фразеологизма
являются: а) лексическое значение, б) компонентный
состав и в) наличие грамматических категорий.

Для подтверждения того, что эти признаки в своей совокупности при-
сущи только фразеологизму, и для правильного понимания самой приро-
ды фразеологизма нужно (и принципиально важно) сопоставить фразео-
логизм, во-первых, со словом как единицей языка, которая имеет
некоторые общие с фразеологизмом признаки, во-вторых, со словосо-
четанием (или предложением), поскольку словосочетание (реже предло-
жение) является генетическим источником фразеологизма.

Фразеологизм и слово

Фразеологизм и слово имеют общие признаки: лексическое зна-
чение и грамматические категории. Наличие у фразеоло-
гизма лексического значения практически доказывается не только тем, что
он может быть истолкован, но и тем, что фразеологизм и слово могут быть
соотнесены по их лексическому значению как синонимы, например: пус-
тить в расход = расстрелять, дать дуба = умереть, кот наплакал = мало,
на каждом шагу = повсюду, с головой = умный, заморить червячка = пе-
рекусить, прикусить язык = замолчать и т. д. Наличие у слова и фразеоло-
гизма грамматических категорий подтверждается отношениями и связя-
ми фразеологизма со словами в предложении, которые ничем
не отличаются от отношений и связей между самими словами в составе
предложения: фразеологизм может согласоваться со словом,
упр авлять словом или быть управляемым, может при-
мыкать к слову. Например:

«— Да ведь он же поднадзорный! — сказал ротмистр с упреком. —
Слышал. Однако полагал, что человек исправляется. — Исправляет-
ся? — обрезал ротмистр начальственно. — Не слыхал, чтобы такие
тертые калачи, этакие стреляные воробьи исправлялись» (Федин.
Первые радости).
«Он был спокоен и суров, потому что он подводил черту под всей
своей недолгой жизнью» (Фадеев. Молодая гвардия). <...>

«Укорял он меня всю дорогу за то, что мы ничего не делаем, ра-
ботаем спустя рукава» (С. Антонов. Весна).

Лексическое значение фразеологизма и его грамматические категории
составляют содержание фразеологизма (в отличие от формы его),
с которым связывается лексико-грамматическая характеристика фразеоло-
гизма, то есть отнесенность его к определенному разряду фразеологизмов:

именных: гусь лапчатый, чертова дюжина, синий чулок, медвежий
угол, саврас без узды, ахиллесова пята, шарашкина контора, краеуголь-
ный камень чего, авгиевы конюшни;

глагольных: чесать язык, выходить сухим из воды, заживо хоро-
нить кого,раздувать кадило, доводить до белого каления кого, вставлять
палки в колеса кому, дать дуба, заговаривать зубы кому, ловить рыбу в
мутной воде, обводить вокруг пальца кого, клевать носом;

адъективных: без царя в голове, на одну колодку, нечист на руку,
с иголочки, на взводе, звезд с неба не хватает, мухи не обидит, на одно
лицо, с ноготок, мало каши ел;

адвербиальны х: за глаза, на авось, всеми фибрами души, до мозга
костей, во все лопатки, очертя голову, до отвала, наобум лазаря, из-под
палки, на живую нитку;

глагольн о-п ропозициональных*: душа уходит в пятки у
кого, глаза на лоб лезут у кого, ветер свистит в карманах чьих, у кого,
карачун пришел кому, кондрашка хватила кого, язык заплетается у кого,
почва уходит из-под ног кого, чьих, у кого, вожжа под хвост попала кому,
хмель вылетел из головы у кого, руки не доходят до кого, до чего;

междометных: вот так клюква'., мать честная'., наше вам с ки-
сточкой'., черт возьми'., дуй тебя горой'., фу-ты (ну-ты\), как (бы) нетак'.,
знай наших'., вот те (и) на'.

По отношению к словам в предложении фразеологизм выступает как
единое целое, или, иными словами, в своих связях со словами он неде-
лим на части. <...>

Фразеологизм и словосочетание

<...> Фразеологизм может соотноситься со словосочетанием лишь гене-
тически, то есть по своему происхождению, так как каждый фразеологизм —
это то или иное переосмысленное конкретное словосочетание или предло-

* В этот разряд фразеологизмов отнесены те из них, которые по своему значению
выражают действие или состояние, структурно организованы как предложения (обычно
двусоставные) и по своей синтаксической функции в предложении выполняют роль
предиката.
жение. О том, что фразеологизмы возникают и развиваются в языке путем
переосмысления конкретных словосочетаний или конкретных предло-
жений, свидетельствует наличие в современном русском языке для многих
фразеологизмов их прототипов, то есть таких словосочетаний, к которым
они генетически восходят, например: сматывать удочки, прикусить язык,
убить бобра, отрезанный ломоть, руки чешутся, наклеивать ярлыки, вверх
дном, держи карман шире, из-за угла, не за горами и т. п.

Исторически закономерны различные стадии переосмысления слово-
сочетания или предложения во фразеологизм, с чем связано, естественно,
наличие в языке в любое время его существования выражений, которые
еще не приобрели всех признаков фразеологизма. <...>

Переосмысление словосочетания во фразеологизм — это не просто
процесс десемантизации слов, составляющих словосочетание, а образо-
вание из того или иного конкретного словосочетания особой единицы язы-
ка с ее особыми свойствами. Поэтому нельзя соотносить фразеологизм
и словосочетание, из которого он возник, как омонимичные по форме и раз-
личные по своему значению единицы.

Словосочетание и фразеологизм — не омонимы. У фразеологизма
есть лексическое значение, у словосочетания в целом лексического
значения нет. <...>

Словосочетание состоит из лексических единиц — слов — с их кон-
кретными лексическими значениями, но в целом оно не образует еди-
ницы с лексическим значением. Фразеологизм, наоборот, не состоит
из лексических единиц — слов, но сам по себе является самостоятель-
ной единицей языка с конкретным лексическим значением. Ср., напри-
мер: «Я хотел было завести разговор с моим ямщиком, но только что
раскрыл рот, меня подбросило и я прикусил язык» (Добролюбов. Внут-
реннее обозрение) и «Кто-то из молодежи, сославшись на традицию,
предложил «обмыть» нового токаря, но мастер посмотрел на знатока
традиций так, что тот сразу прикусил язык» (И. Соловьев. Будни мили-
ции). Сопоставление лексических значений как прямого и переносно-
го допустимо только в границах многозначного слова или полисеман-
тического фразеологизма. Переносное значение как слова, так
и фразеологизма может быть при этом охарактеризовано по отношению
к прямому значению как производное, вторичное, зависимое и т. п. <...>

ФОРМА ФРАЗЕОЛОГИЗМА

Понятие формы фразеологизма <...> включает различные стороны
формальной характеристики фразеологизма. Надо разграничивать:
а) собственно форму фразеологизма и б) парадигмати-
ческие формы фразеологизма.
Собственно форма фразеологизма

Собственно форма фразеологизма охватывает: а) состав
компонентов, входящих в него, б) границы фразеологиз-
ма, в) варианты компонентов, г) факультативные
компоненты, д) структуру (или структурную орга-
низацию) фразеологизма.

а) Фразеологизмы русского языка могут состоять из двух и более ком-
понентов, независимо от того, восходят ли компоненты генетически к зна-
менательным словам или к служебным: в ажуре, на взводе, под мухой,
гадать на бобах, ни уха ни рыла, чужими руками жар загребать, не со-
лоно хлебавши, как сельдей в бочке, демьянова уха, бездонная бочка и т. д.
Определение количественного состава компонентов фразеологизма имеет
прямое отношение к определению самого фразеологизма.

Фразеологизм в предложении выделяется функционально-семантичес-
ки, то есть по лексическому значению и синтаксической функции. <...>

При определении компонентного состава фразеологизма следует, в ча-
стности, учитывать, что фразеологизм может быть разорван на части сло-
вами контекста, когда отдельные компоненты его стоят не рядом, а в раз-
ных местах предложения, например: «— Да, Филипп Иванович, кишка
у тебя еще тонка. Не годишься для настоящего дела» (А. Степанов. Се-
мья Звонаревых).

Определение количества компонентов фразеологизма имеет значение
и для различения фразеологизмов, в составе которых имеются одинако-
вые компоненты, ср. бросаться в глаза кому ‘привлекать чье-либо вни-
мание, быть особо заметным’ (трехкомпонентный глагольный фразео-
логизм), например: «—Он вошел в свою комнату. Письмо на столе
бросилось ему в глаза» (Тургенев. Дым) и говорить, смеяться
и т. п. в глаза ‘открыто, в присутствии кого-либо или прямо обращаясь к
кому-либо’ (двухкомпонентный адвербиальный фразеологизм), например:
«В роте рыжебородого унтера и в глаза и за глаза называли Алексеичем»
(И. Кремлев. Большевики). <...>

б) Границы фразеологизма включают все компоненты, образующие его,
но они не тождественны (как понятие) его компонентному составу. В грани-
цы фразеологизма могут попадать слова, которые не являются компонен-
тами фразеологизма, но которые синтаксически связаны с ними: они рас-
пространяют компоненты фразеологизма. Так, например, в предложении
«— Он мне сегодня слово дал хорошо заниматься. Возьмите-ка и вы его
на свой комсомольский прицел» (Б. Изюмский. Призвание) фразеологизм
взять на прицел ограничен тремя компонентами, а слова свой комсомоль-
ский, которые распространяют компонент прицел, не являются сами ком-
понентами фразеологизма, но входят в его границы. <...>
Определение границ фразеологизма имеет значение, во-первых, для
правильного понимания состава компонентов, во-вторых, для уяснения
отношений компонентов со словами речи.

в) Явление вариантности, то есть заменяемости, компонентов фразеоло-
гизма, как особенность его формы, проявляется по-разному. Оно захватывает
иногда только отдельные компоненты фразеологизма, иногда же распростра-
няется на все компоненты. В принципе каждый компонент фразеологизма
может варьироваться, то есть допускать те или иные замены.

Варьирование во фразеологизме может быть:

во-первых, по форме компонентов (для таких вариантов компонента
здесь принято название формальные варианты), например: дай бог
память (памяти), казанская (казанский) сирота, гог имагог (гога и ма-
гога), воды (водой) не замутит, хоть умри (умирай), ни синь (синя) по-
роха, с прохладцей (прохладцем) и т. д. К формальным вариантам долж-
ны быть отнесены все фонетические, морфологические и др. изменения
компонентов фразеологизма, в том числе и суффиксальные модифика-
ции. Например: свистеть (свистать) в кулак, видать (видывать) виды,
калиф (халиф) на час, подбитый ветром (ветерком), чистой (чистей-
шей) воды, после дождичка (дождика) в четверг, испокон (спокон) века
(веков), ничтоже сумняся (сумняшеся), лебединая песня (песнь), высу-
нув (высунувши, высуня) ЯЗЫК',

во-вторых, по составу компонентов (для таких вариантов компонента
здесь принято название лексические варианты), например: точить
лясы (балясы), сживать (сгонять) со света кого, туг (крепок) на ухо,
в руки просится (плывет, идет), душа (сердце) не лежит к кому, к чему,
плыть (уплывать, уходить) сквозь пальцы, ударяться (входить, вламы-
ваться) в амбицию, уплетать (уписывать) за обе щеки, как (будто, слов-
но, точно) аршин проглотил, падать (припадать) к ногам (к стопам')
кого, чьим, стоять колом (костью) в горле (в глотке), гнуть (ломать)
спину (горб, хребет)-,

в-третьих, по составу и по форме компонентов одновременно (для та-
ких вариантов здесь принято название смешанные варианты), напри-
мер: что есть силы (мочи) ‘с предельным напряжением, интенсивностью
(делать что-либо)’ и во всю силу (мочь) в том же значении. Примером
смешанных вариантов может служить также комбинация видовых и лек-
сических вариантов глагольного компонента, отмечаемая у многих глаголь-
ных фразеологизмов, например, во фразеологизме закладывать (заливать)
за галстук, заложить (залить) за галстук формы употребления: закла-
дывать за галстук и залить за галстук, заливать за галстук и заложить
за галстук. Или во фразеологизме проливать (бросать) свет на что, про-
лить (бросить) свет на что формы употребления проливать свет на что
и бросить свет на что, бросать свет на что и пролить свет на что.
г) Количественный состав компонентов фразеологизма может быть раз-
ным. Фразеологизм может быть употреблен в речи или в полном или в не-
полном составе, то есть отдельные компоненты у некоторых фразеологиз-
мов могут в одних случаях опускаться, в других — сохраняться. Например:
разводить турусы (на колесах), трещать по (всем) швам, пускать (красно-
го) петуха, (не) пришей кобыле хвост, уносить (с собой) в могилу, толочь
воду (в ступе), с (высоты) птичьего полета, ни (одной) души, ни бе ни ме
(ни кукареку), садиться на своего (любимого) конька, пройти (сквозь) огонь
и воду (и медные трубы), вешать нос (на квинту) и т. д.

Компоненты фразеологизма, которые могут опускаться в отдельных
случаях его употребления, назовем факультативными ком-
понентами фразеологизма, а само явление, как особенность
формы фразеологизма, — факультативностью компонентов фра-
зеологизма. Факультативность компонентов фразеологизма не изменяет лек-
сико-грамматической характеристики фразеологизма, то есть не влияет
на отнесенность его к тому или иному разряду фразеологизмов.

Факультативность и вариантность компонентов фразеологизма — спе-
цифические особенности фразеологизма как единицы языка, в отличие,
например, от словосочетания или предложения. От пропуска или замены
компонента во фразеологизме не образуется нового фразеологизма. <...>

д) Фразеологизм возникает из словосочетания или предложения. Ана-
лиз структур фразеологизмов русского языка позволяет установить, что
фразеологизмы, за небольшим исключением (кроме тех структур фразео-
логизмов, которые претерпели деформацию), сохраняют синтаксическую
модель того словосочетания (реже синтаксическую модель предложения),
из которого они образовались. Разнообразие структурных типов фразео-
логизмов очевидный факт. Интересно отметить фразеологизмы, образо-
ванные из предложения, например: душа уходит в пятки у кого, денег
куры не клюют, мурашки бегают по спине, глаза на лоб лезут у кого и т. п.

Однако это сходство структур фразеологизмов со структурами их гене-
тического источника является чисто внешним. По такому формальному
сходству типов структур можно судить лишь о способах образования
фразеологических единиц в языке, не более. Чтобы понять, какое место
занимает структура фразеологизма в общей характеристике фразеологиз-
ма как самостоятельной единицы языка, необходимо соотнести структуру
фразеологизма с его лексико-грамматической характеристикой, с отнесен-
ностью его к тому или иному разряду фразеологизмов (именных, глаголь-
ных и т. п.). При этом выявляются следующие типы соотношений.

1) Одинаковую лексико-грамматическую характеристику имеют фра-
зеологизмы с одинаковой структурной организацией. Ср. : сматывать
удочки ‘поспешно уходить, отходить и т. п. откуда-либо’ и точить лясы
‘заниматься пустой болтовней, пустословить’ (глагольные
фразеологизмы) <...>; пробный камень ‘то, что выявляет свой-
ства, качества, сущность кого-либо или чего-либо’ и китайская стена
‘непреодолимая преграда; полная изолированность от кого-либо или
чего-либо’ (именные фразеологизмы) сложа руки ‘ни-
чего не делая, бездельничая и сломя голову ‘стремительно, опрометью,
стремглав (бежать, мчаться, скакать и т. п.)’ (адвербиальные
фразеологизмы) <...>

2) Одинаковую лексико-грамматическую характеристику имеют фра-
зеологизмы с различной структурной организацией. Ср. : <...> бездонная
бочка ‘человек, который может выпить много спиртного, не пьянея’ и
ни рыба ни мясо ‘ничем не выделяющийся, средний, посредственный че-
ловек’ (именные фразеологизмы) <...>; кровь с молоком ‘здоровый,
цветущий, с хорошим цветом лица, с румянцем’ и боек на язык ‘находчив
в разговоре, красноречив’ (адъективные фразеологизмы). <...>

3) Различную лексико-грамматическую характеристику имеют фразео-
логизмы с одинаковой структурной организацией. Ср. : в руках кого, чьих,
у кого ‘в зависимом, подвластном положении (быть, находиться и т. п.)’
и в летах ‘пожилой’ (первый из них адвербиальный фразеологизм,
второй — адъективный). <...>

Парадигматические формы фразеологизма

Парадигматические формы — особенность фразеологизмов языков
флективного строя. Они служат для формального выражения отношений
и связей фразеологизма со словами в предложении. Как правило, они от-
мечаются не у всех фразеологизмов, так же, впрочем, как и не у всех слов.

Наличие или отсутствие парадигматических форм у того или иного фра-
зеологизма находится в прямой зависимости, с одной стороны, от связи его
со словами в предложении, с другой — от лексико-грамматической характе-
ристики самого фразеологизма (именной ли он, глагольный ли и т. д.). Так,
например, если фразеологизм согласуется со словом, он должен иметь пара-
дигматические формы для выражения этой связи; если фразеологизм примы-
кает к слову, то в этом случае парадигматические формы в русском языке не
нужны, и т. д. Но из этого не следует, что каждый фразеологизм может и со-
гласоваться, и примыкать, и управлять, и быть управляемым. Возможность
того или иного вида связи фразеологизмов со словами в предложении, так же
как между самими словами, определяется законами лексической и грамматиче-
ской сочетаемости этих единиц в языке, то есть в данном случае лексико-грам-
матической характеристикой как фразеологизма, так и того слова, с которым
фразеологизм сочетается в предложении. Соответственно этому:

во-первых, совсем нет парадигматических форм у адвербиальных фра-
зеологизмов, употребляющихся в предложении в синтаксической функции
обстоятельства, например: наобум лазаря, очертя голову, из-под палки,
354
за глаза, во все лопатки, до мозга костей и т. д. Очевидно, что связи та-
ких фразеологизмов со словами в предложении выражаются не парадиг-
матическими формами. Само отсутствие таких форм может рассматривать-
ся как своеобразная форма выражения этих связей;

во-вторых, у адъективных фразеологизмов парадигматические формы
обычно или а) ограничены формами выражения рода и числа, например:
не лыком шит (шита, шиты) ‘не хуже других в каком-либо отношении’,
мало каши ел (ела, ели) ‘недостаточно опытен, сведущ в чем-либо; молод
еще, чтобы браться за какое-либо серьезное дело’ или б) совсем отсут-
ствуют, например: себе на уме ‘скрытен, хитер’, на одно лицо ‘очень по-
хожи друг на друга, лишены индивидуальных, существенных отличий’,
без царя в голове ‘очень глуп, недалек’;

в-третьих, парадигматические формы есть у глагольных и именных
фразеологизмов, однако и они строго ограничены минимумом таких форм,
которые достаточны для выражения отношений и связей фразеологизма
со словами в предложении. Как правило, выражение этих связей закреп-
ляется за определенным компонентом фразеологизма, а именно: в глаголь-
ном фразеологизме — за глагольным компонентом, в именном — за имен-
ным компонентом. Так, например, во фразеологизме бить баклуши
праздно проводить время, бездельничать’ формы изменения имеет толь-
ко глагольный компонент (бьет баклуши, бил баклуши, бьют баклуши, била
баклуши и т. д.), второй компонент их не имеет совсем: нельзя, например,
сказать он бил баклушу, бил баклушами и т. д. (даже при наличии отрица-
ния при фразеологизме компонент баклуши не изменяется: нельзя сказать
он не бил баклуш, а работал', правильно: он не бил баклуши, а работал).
Но даже если бы второй компонент имел формы изменения, они были бы
просто формальными вариантами его, так как не выражали бы связей
фразеологизма со словами в предложении — функция выражения этих
связей закреплена только за глагольным компонентом.

Парадигматические формы фразеологизма, поскольку они включают-
ся в общее понятие формы фразеологизма и поскольку они закрепляются
за определенным компонентом фразеологизма, должны быть четко отгра-
ничены от формальных вариантов компонента, так как один и тот же
фразеологизм может иметь, с одной стороны, парадигматические формы,
с другой — формальные варианты компонентов. Так, например, во фразео-
логизме палец (пальцем, пальца) о палец не ударить ‘совершенно, совсем
ничего не сделать, обычно для достижения какой-либо цели’ первый ком-
понент имеет формальные варианты, которые не выражают связей фразе-
ологизма со словами в предложении: эту функцию выполняют парадигма-
тические формы фразеологизма, закрепленные за его глагольным
компонентом. Например: «[Марфа]: Всю неделю ничего не делал, палец
о палец не ударил, одним только безобразием занимался» (Островский.
Невольницы); «— Ты же в хозяйстве и пальцем о палец не ударишь'. Ка-
кой ты мне помощник! Воды и то не принесешь» (Шолохов. Поднятая
целина); «[Отец] отчитал меня.. Когда так близко от нашего дома случил-
ся пожар, я пальца о палец не ударил и продолжал себе танцевать» (Вере-
саев. В юные годы). <...>

ФРАЗЕОЛОГИЗМ И НЕФРАЗЕОЛОГИЗМЫ

Ни словосочетание, ни предложение, как уже говорилось выше, не име-
ют признаков фразеологизма. Однако в языке существуют словосочета-
ния и предложения, находящиеся на стадии перехода или переосмысле-
ния во фразеологизмы (некоторые из них включены в словарь), а также
выражения, которые близки к фразеологизмам, схожи с ними по каким-
либо признакам. Поэтому необходимо отметить хотя бы самые общие
различия между фразеологизмами, с одной стороны, и основными груп-
пами таких словосочетаний и предложений, которые чаще всего отожде-
ствляются с фразеологизмами, — с другой. Кроме того, следует особо
оговорить отличие фразеологизмов от словосочетаний, выполняющих
функцию служебных слов, и от наречных выражений (структурно органи-
зованных как предложно-именной оборот), стоящих на грани перехода
в отдельное слово.

Нефразеологизмы
(словосочетания и предложения)

За пределами состава фразеологизмов русского языка остаются:

1) Словосочетания, в которых одно слово получает значение, обуслов-
ленное только данным, конкретным сочетанием слов, например: девичья
память, телячий восторг, осиная талия, египетская работа, лошадиная доза,
крутой кипяток, золотая молодежь, волчий аппетит, пиковое положение,
гусиная кожа, глушить водку, зашибать копейку и т. п.

Бесспорно, что в каждом из этих словосочетаний одно слово имеет
«необычное» для него значение: девичья — плохая, телячий — бурный
или беспричинный, осиная — очень тонкая, египетская — изнуритель-
ная, тяжелая, лошадиная — очень большая, крутой — кипящий, золотая —
праздная, прожигающая жизнь, волчий — сильный, огромный, пиковое —
затруднительное, гусиная — покрытая мелкими пупырышками, глушить —
пить в огромном количестве, зашибать — зарабатывать, наживать.

Но это не дает основания считать, что каждое такое слово не имеет
лексического значения, независимо от того, как назвать это значение
по отношению к другому или другим значениям этого же слова, — пере-
носным, конструктивно обусловленным, окказиональным, фразеологически
связанным и т. п. Кроме того, все эти слова не утратили других своих
признаков: особенностей формы, особенностей связи с другими слова-
ми и т. п. Нет никаких объективных данных не считать их словами, так
же как само словосочетание, в которое они входят и в котором каждое
из них сохраняет все признаки слова, — не считать словосочетанием.
У таких словосочетаний нет никаких признаков фразеологизма.

2) Глагольно-именные словосочетания типа: дать согласие — согла-
ситься, одержать победу — победить, сделать ошибку — ошибиться,
наносить вред — вредить, оказывать помощь — помогать, принять ре-
шение — решить, заводить знакомство — знакомиться, совершать напа-
дение — нападать и т. п.

Совершенно бесспорно, что глагольно-именные словосочетания по-
добного типа соотносятся семантически с соответствующими им гла-
голами. Однако каков характер этого соотношения? Таков ли, как в со-
отношении, например, фразеологизма бить баклуши со словом
бездельничать, когда лексическое значение одной единицы соотносит-
ся с лексическим значением другой единицы? Можно ли говорить, что
глагольно-именное словосочетание типа дать согласие имеет лексичес-
кое значение, которое соотносится с лексическим значением соответ-
ствующего ему глагола? Нет, нельзя.

Глагольно-именное словосочетание по отношению к соотносимому
с ним глаголу представляет собой описательный оборот, кото-
рым передается значение этого глагола. Описательный оборот — это сло-
восочетание, в котором каждое слово сохраняет свое лексическое значе-
ние, свою форму, свою грамматическую характеристику, — все признаки
слова. В состав таких описательных оборотов обычно входят, с одной сто-
роны, такие глаголы, которые, по словам Ф. И. Буслаева, имеют «самое
общее» значение (брать, дать, держать, принять, класть, нести, ходить
и т. д.), с другой — имена существительные, чаще всего образованные
от глаголов, с которыми соотносятся эти обороты.

Описательный оборот такого типа— широко распространенная и очень
продуктивная конструкция современного русского языка. Она возникла и раз-
вилась в языке не как лексический дублет глагола, а как грамматически более
емкий прием характеристики глагольного действия. Например: можно ска-
зать одержать блестящую победу и нельзя победить «блестяще» (?), мож-
но наносить огромный вред и нельзя «огромно» (?) вредить и т. п.

Отнесение этих словосочетаний в состав фразеологических единиц
языка также ничем не оправдано.

3) Глагольно-именные словосочетания типа: доводить до бешен-
ства, приходить в исступление, впадать в истерику, вгонять в тоску
и т. п. со значением ‘приводить кого-либо или приходить самому в опре-
деленное состояние’, смысл которого выражен сочетанием предлога
с существительным.
Подобные слосовочетания в русском языке стоят ближе всего к фразе-
ологизмам. Они находятся как бы на грани перехода во фразеологизмы,
что объясняется их конструктивными особенностями и тематическими
и лексическими особенностями групп глаголов и имен существительных,
образующих такие словосочетания. Все глаголы в них имеют значение,
отвлеченное от прямого, главного, основного, — самое периферийное
в системе значений данного глагола. Они получают это значение только
в сочетании с абстрактными существительными со значением чувства, со-
стояния, переживания, настроения и т. п., причем только в предложной
конструкции: глагол — предлог — имя существительное. <...>

4) Именные и глагольные словосочетания, образованные или путем по-
вторения одного и того же слова в разных формах или путем сочетания двух
слов с одной основой. Структурных типов таких словосочетаний много:

дурак дураком, бирюк бирюком, тюфяк тюфяком, зверь зверем, дуби-
на дубиной, чудак чудаком, трава травой, собака собакой и т. п.;

молодец к молодцу, красавец к красавцу, яблоко к яблоку, колос к ко-
лосу ит. п.;

из месяца в месяц, из года в год, из века в век, изо дня в день и т. п. <...>
день деньской, тьма тьмущая, горе горькое и т. п.;

пир пировать, зарю зоревать, шутки шутить, дело делать и т. п.;
слыхом не слыхать, видом не видать и т. п. <...>.

Подобные словосочетания могут быть сами по себе прототипами фра-
зеологизмов или могут служить структурным образцом для образования
фразеологизмов. Ср., например, туча тучей ‘мрачен, хмур, в плохом на-
строении’: «[Сысоева] опять не проронила ни слова и была туча тучей»
(Данилевский. Черный год). <...>

5) Пословицы и поговорки. Основное лингвистическое различие меж-
ду пословицей и поговоркой сводится к следующему.

Пословица, будучи законченным высказыванием, структурно органи-
зована как предложение (разного типа), например: овчинка выделки не сто-
ит', большому кораблю большое плавание', сухая ложка рот дерет', ука-
тали сивку крутые горки', куй железо, пока горячо', шила в мешке
не утаишь; волков бояться — в лес не ходить <...>

Пословица выделяется из общей системы предложений русского язы-
ка не своей структурной организацией, а своим содержанием. Классичес-
кое предложение-пословица по своему смыслу всегда двупланово: оно
имеет одновременно прямой план содержания высказывания, точно соот-
ветствующий значению слов, образующих его, и иносказательный план
содержания высказывания, совсем не соответствующий значению слов,
образующих такое предложение-пословицу.

Своим иносказательным планом содержания пословица сближается
с фразеологизмом. Иносказательное содержание пословицы может быть
358
описано, пересказано, истолковано. Например: овчинка выделки не сто-
ит ‘дело не стоит (или не стоило) того, чтобы им заниматься’ <...> Одна-
ко смысловая природа пословицы иная, чем фразеологизма: в основе со-
держания высказывания, передаваемого предложением-пословицей, лежит
суждение, тогда как в основе лексического значения фразеологизма —
то или иное понятие.

Поговорка структурно организована тоже как предложение. Напри-
мер: день да ночь — сутки прочь; язык мой — враг мой; сорок лет — бабий
век; когда я ем, я глух и нем; в тесноте, да не в обиде <...>

По своему содержанию поговорка всегда однопланова. Классически пра-
вильная поговорка передает только прямой смысл содержания высказывания.

Поговорка-предложение не имеет никаких признаков фразеологизма,
ее ничто не сближает с ним. <...> Поговорки, как и пословицы, не могут
быть прототипами фразеологизма. Образование же фразеологизма из по-
говорки (с разрушением последней) нуждается в фактическом доказатель-
стве на историческом материале (применительно к каждому конкретному
фразеологизму в отдельности).

6) Крылатые слова. Выражения этого рода, однако, независимо от того,
к какому литературному источнику они восходят, могут быть прототипа-
ми фразеологизмов русского языка. Ср., например: буриданов осел, калиф
на час, авгиевы конюшни, буря в стакане воды, сражаться с ветряными
мельницами, демьянова уха, зарывать (талант) в землю, ни на йоту, манна
небесная, избиение младенцев, лебединая песня, панургово стадо и т. д.,
ставшие фразеологизмами.

7) Составные термины. В русском языке отмечается два разряда со-
ставных терминов: а) составные термины, мотивация значений кото-
рых ясна, например: атомный вес, азбука морзе, гашеная известь, кос-
мическое пространство, северный полюс <...> и т. д.; б) составные
термины, мотивация значений которых в той или иной степени стерта,
утрачена, например: анютины глазки (название цветка), антонов огонь
(название болезни), летучая мышь (название лампы) <...> и т. д. Со-
ставные термины — словосочетания, составляющие их слова не утра-
чивают признаков слов. И как любые словосочетания они могут стать
прототипами фразеологизмов. В составе фразеологизмов русского языка
есть немало фразеологизмов, восходящих к составным терминам, на-
пример: абсолютный нуль, удельный вес, отдавать концы, играть
первую скрипку <...> и т. д. <...>

ФРАЗЕОЛОГИЗМ И ФОРМЫ УПОТРЕБЛЕНИЯ ФРАЗЕОЛОГИЗМА

Особенности собственно формы фразеологизма, в частности, воз-
можность замены компонентов и возможность опущения одного или
нескольких компонентов, предопределяют наличие у фразеологизма
различных форм употребления его в речи. Так, например, во фразеоло-.
гизме висеть на волоске первый компонент висеть может быть заме-
нен лексическим вариантом держаться, а третий компонент волоске —
лексическим вариантом ниточке. Это значит, что фразеологизм, соб-
ственно форма которого имеет вид висеть (держаться) на волоске
(на ниточке), в речи встречается в следующих формах употребления:
висеть на волоске, висеть на ниточке, держаться на волоске, держать-
ся на ниточке. Другой пример. Фразеологизм, собственно форма кото-
рого представлена как пройти (сквозь) огонь и воду (и медные трубы),
имеет следующие формы употребления: пройти сквозь огонь и воду и
медные трубы, пройти огонь и воду и медные трубы, пройти сквозь
огонь и воду, пройти огонь и воду.

Наличие у фразеологизмов различных форм употребления предполага-
ет, в свою очередь, соотношение этих форм в разных планах. Формы упо-
требления могут соотноситься по количеству и составу компонентов, по их
стилистической характеристике, нормативности и т. д. Ср., например, фор-
мы употребления одного и того же фразеологизма: пустая голова и пустая
башка, различающиеся только стилистически (вторая форма употребления
этого фразеологизма стилистически более снижена, чем первая), или фор-
мы употребления одним росчерком пера и одним почерком пера, которые
различаются тем, что первая из них воспринимается как современная, а вто-
рая — как устаревшая. Формы употребления фразеологизма грош цена (в ба-
зарный день) кому, чему: грош цена кому, чему и грош цена в базарный день
кому, чему — отличаются друг от друга только полнотой компонентного со-
става, так как в одной форме фразеологизм употребляется в полном составе
своих компонентов, в другой — в неполном.

Следует различать соотношения, возникающие между формами упо-
требления одного фразеологизма и между формами употребления разных
фразеологизмов. <...>

Соотношение разных фразеологизмов

Отдельные фразеологизмы могут соотноситься между собой как сино-
нимы, как антонимы и как омонимы.

1) Фразеологизмами-синонимами следует считать такие фразеологиз-
мы, которые, во-первых, тождественны по своему лексическому значе-
нию, во-вторых, не имеют в своем составе одинаковых компонентов (учи-
тываются только компоненты, восходящие к знаменательным словам),
в-третьих, одинаковы по своей лексико-грамматической характеристике
и, в-четвертых, не допускают взаимозаменяемости компонентов. Напри-
мер: вгонять в гроб кого и сводить в могилу кого ‘доводить до смерти’;
на взводе и в подпитии ‘в состоянии опьянения’; стреляный воробей
360
и тертый калач ‘очень опытный человек, которого трудно провести, об-
мануть; бывалый человек’; не горит у кого и не каплет над кем ‘нет
причин спешить, торопиться; успеется’; дубина стоеросовая и олух царя
небесного ‘очень глупый человек; тупица, дурак, болван’ и т. д.

Подобно словам-синонимам фразеологизмы-синонимы могут образо-
вывать синонимические ряды, состоящие более чем из двух фразеоло-
гизмов-синонимов. Например: одним миром мазаны, два сапога пара, од-
ного поля ягода ‘похожи друг на друга, обычно по своим качествам,
свойствам, положению и т. п.; стоят друг друга, один другого не лучше’;
ни рыба ни мясо, ни то ни се, ни богу свечка ни черту кочерга ‘ничем
не выделяющийся, средний, посредственный человек’; <...> дать дуба,
испустить дух, окончить дни свои, сыграть в ящик, приказать долго
жить, отдать богу душу, отойти в вечность, сойти в могилу, лечь в гроб,
протянуть ноги, смежить очи, уйти в лучший мир, отправиться к пра-
отцам ‘умереть’.

Фразеологизмы могут быть синонимичными в одном из значений или
во всех значениях, если в синонимический ряд попадают многозначные
фразеологизмы. <...>

2) Фразеологизмами-антонимами следует считать такие фразеоло-
гизмы, которые имеют, во-первых, противоположные лексические зна-
чения, во-вторых, тождественный компонентный состав, за исключе-
нием одного компонента (в каждом из них), обычно восходящего
генетически к слову-антониму (знаменательному или служебному), и,
в-третьих, одну и ту же лексико-грамматическую характеристику. На-
пример: <...> заваривать кашу и расхлебывать кашу, с закрытыми гла-
зами и с открытыми глазами, без царя в голове и с царем в голове,
тяжел на подъем и легок на подъем, сбрасывать маску и надевать
маску, наставлять на путь кого и сбивать с пути кого, не (из) трус-
ливого десятка и не (из) храброго десятка и т. д.

Следует отметить, что антонимия фразеологизмов сравнительно более
редкое явление, чем синонимия.

3) Еще более редким, чем антонимия фразеологизмов, оказывается
явление омонимии фразеологизмов, то есть такое соотношение фразе-
ологизмов, когда два или несколько фразеологизмов, тождественных
по своему компонентному составу и по своей структуре (или структур-
ной организации), различаются своим лексическим значением настоль-
ко, что не могут быть рассмотрены как один фразеологизм с двумя
значениями, а только как два самостоятельных, отдельных фразеоло-
гизма. Например:

За глаза1. 1. Заочно, в отсутствие кого-либо (говорить о нем что-либо,
смеяться над ним и т. п.). 2. Не видя (купить, нанять и т. п.).

За глаза2. Вполне, с избытком (хватит, достаточно, довольно и т. п.). <...>
УПОТРЕБЛЕНИЕ ФРАЗЕОЛОГИЗМОВ В РЕЧИ

Фразеологизмы, так же как и слова, в своем употреблении подчинены
существующим языковым нормам, то есть определенным исторически
сложившимся или принятым и, тем самым, обязательным для всех гово-
рящих правилам употребления фразеологизмов в речи. В этом смысле
вполне определенно можно говорить о ненормативном употреблении как
отдельных фразеологизмов, так и групп, разрядов фразеологизмов.

Существующие языковые нормы употребления фразеологизмов касают-
ся всех сторон фразеологизма — в одинаковой степени его содержания и
его формы. Поэтому любые отклонения от этих норм, какие бы стороны
фразеологизма они ни затрагивали, в какой-то степени «искажают» фразе-
ологизм и могут быть квалифицированы как ненормативное употребление
фразеологизма. Однако не всякие отклонения от нормы употребления дол-
жны быть расценены как языковые ошибки. Объясняется это тем, во-пер-
вых, что сами языковые нормы подвижны, во-вторых, что само понятие
нормы для фразеологизма следует рассматривать в двух планах: в плане
языка и в плане речи, так как в последнем случае допустимы индивидуаль-
но-авторские преобразования фразеологизма в тех или иных авторских целях.

Таким образом, фиксируя любые отклонения от нормы употребления
фразеологизма в речи, очень важно учитывать их причинную обусловлен-
ность: являются ли они непреднамеренными (в результате небрежного от-
ношения говорящего и пишущего к языку или в результате незнания гово-
рящим или пишущим норм употребления), или имеет место преднамеренное
преобразование фразеологизма, допустимое в пределах нормы. <...>

В качестве индивидуально-авторского преобразования фразеологизмов
можно назвать:

во-первых, употребление фразеологизма в необычном для него значе-
нии. Ср., например, нормативное употребление фразеологизма ни в зуб
(ногой) ‘совершенно ничего (не знать, не понимать, не смыслить и т. п.)’
у Н. Островского: «Жаль только, что я по-немецки ни в зуб ногой» (Как
закалялась сталь) и ненормативное, индивидуально-авторское у Маяков-
ского: «Нами лирика в штыки неоднократно атакована, ищем речи точной
и нагой. Но поэзия — пресволочнейшая штуковина: существует — и ни
в зуб ногой» (Юбилейное); <...>

во-вторых, употребление фразеологизма в необычной форме. Индиви-
дуально-авторские преобразования могут затрагивать различные стороны
формы фразеологизма, но чаще всего они касаются замены компонентов
фразеологизма необычными лексическими вариантами. Например, вмес-
то нормативной формы фразеологизма кривить душой ‘быть неискренним,
лицемерить, намеренно говорить неправду; поступать против совести’
встречаем вилять душой: «—Я иду прямым путем, не виляю душой, тем-
ного мира не приемлю» (М. Горький. В людях); <...>
в-третьих, различного рода контаминации фразеологизмов. Типичным
видом контаминации фразеологизмов в русском языке является такое со-
единение разных фразеологизмов, когда форма фразеологизма по составу
компонентов восходит к двум фразеологизмам, а значение — к одному
из них. Например:

« — Ну и влипли же мы в переплет под станцией Уманской. От нашего
Варнавского полка пух остался» (А. Н. Толстой. Хождение по мукам).
Влипнуть в переплет в значении ‘оказаться в сложном, трудном, опасном
или неприятном положении’ является контаминацией двух фразеологиз-
мов: попадать (попасть, влипнуть) в историю ‘оказываться замешанным
в каком-либо предосудительном деле, быть причастным к какому-либо
неприятному происшествию’ и попадать (попасть) в переплет ‘оказы-
ваться в сложном, трудном, опасном или неприятном положении’.

Лексическая и грамматическая сочетаемость
фразеологизмов со словами в речи

<...> Отмечаются следующие особенности лексической сочетаемости
фразеологизма со словами: во-первых, различные фразеологизмы имеют
неодинаковую возможность сочетаться со словами — одни фразеологиз-
мы могут вступать в сочетание с большим количеством слов, другие —
с меньшим, одни фразеологизмы могут сочетаться только с одним разря-
дом слов, другие — с разными разрядами слов и т. д. Если, например,
можно без памяти любить, увлекаться, влюбляться и т. д.,
то есть ‘очень сильно, страстно, до самозабвения’, и можно без памяти
бежать, нестись, лететь и т. п., то есть ‘очень быстро, стре-
мительно, ни на что не обращая внимания’, то с коломенскую версту можно
только вырасти, вытянуться, вымахать ит. п. Если
фразеологизм каши просят ‘износились, продырявились, требуют почин-
ки, ремонта’ сочетается только со словами, обозначающими название обуви
или ее частей (сапоги, ботинки, подметки ит. п.), то фра-
зеологизм не за горами сочетается только со словами семантического ряда
быть, находиться и т. п. (в этом случае фразеологизм имеет значение ‘не-
подалеку, очень близко’) и со словами семантического ряда наступит,
произойдет ит. п. (в значении ‘скоро, в ближайшее время’). Во-
вторых, различные фразеологизмы имеют неодинаковую степень слит-
ности, связанности со словами контекста: есть фразеологизмы, которые
вне данного конкретного сочетания со словом (или со словами) вообще
не являются фразеологизмами, для других — такой зависимости от слов
контекста не существует. В качестве примеров таких сочетаний фразео-
логизма со словами можно привести сочетания: денег куры не клю-
ют ‘(денег) очень много, в избытке’, говорить на ветер ‘(говорить)
впустую’, спать без задних ног ‘(спать) очень крепко’, как (буд-
то, словно, точно) в воду глядел (смотрел) ‘(будто) знал заранее’
и т. п. Особенности этих сочетаний в том, что каждый из таких фразео-
логизмов, употребленный без сопутствующего ему слова, а равно и с лю-
бым другим словом, перестает быть фразеологизмом. Ср. денег куры
не клюют и куры не клюют зерна. Эти слова неотъемлемы от самого фра-
зеологизма в любых случаях его употребления, хотя они и не входят в его
компонентный состав. Назовем их обязательным словесным
окружением фразеологизма.

Способность фразеологизма вступить в сочетание с разными слова-
ми индивидуальна для каждого фразеологизма. Она обусловлена, как
и у слова, лексико-грамматической характеристикой фразеологизма. Со
способностью фразеологизма сочетаться с теми или иными словами не-
посредственно связывается определение лексического значения фразе-
ологизма и разграничение лексических значений многозначного фра-
зеологизма.

Однако связи фразеологизма со словами в речи определяются не толь-
ко возможностью его лексической сочетаемости, но и законами его грам-
матической сочетаемости со словами. Фразеологизм может, как было ска-
зано выше, согласоваться со словами, управлять или быть
управляемым, может примыкать к словам. Эти связи и отношения
фразеологизма со словами определяются общими категориальными при-
знаками фразеологизма и слова. При лексикографическом описании фра-
зеологизмов указание на характер этих связей обычно приводится тогда,
когда отсутствие таких указаний мешает правильному восприятию са-
мого фразеологизма (рыть яму кому, черная кошка пробежала между
кем, гайка слаба у кого) или чтобы подчеркнуть наиболее типичные
способы связи фразеологизма со словами (набивать руку в чем, песок
сыплется из кого, греть руки на чем). Эти указания касаются различных
случаев грамматического управления, в том числе и двойного (глаза
разгорелись у кого на что, бог не обидел кого чем, колоть глаза кому чем)
и случаев грамматического согласования и примыкания (мерить на ар-
шин какой кого, что, ноги не будет чьей где, запускать руку во что, куда,
плясать под дудку чью).

Послетекстовые задания

1. Используя прилагательные, образуйте терминологические словосочетания со сло-
вами: признак, состав, язык, вариант, компонент, термин, фразеологизм.

2. Покажите управление следующих глаголов: отличаться, сопоставлять, со-
гласоваться, управлять, примыкать, судить, приблизиться, отождествляться,
сближаться, соотноситься.

3. Употребите в предложениях данные словосочетания, используя ситуации науч-
ного и бытового характера: иметь непосредственное отношение, сплошь и рядом,
априорное утверждение, уместен вопрос, влюбиться без памяти.
4. Выпишите из текста фразеологизмы, пословицы, поговорки, относящиеся к опи-
санию портрета, характера и поведения человека.

5. Приведите примеры синонимичных, антонимичных, омонимичных фразеологизмов.

6. Проанализируйте иллюстративный материал статьи и скажите, к каким разго-
ворным темам, кроме указанных в задании 4, можно отнести приводимые в статье проф.
А. И. Молоткова фразеологизмы.

7. Расскажите, какие фразеологизмы, приводимые в статье, имеют соответствия
в вашем родном языке, какие вы узнали впервые, какие нуждаются в специальном (ка-
ком?) комментарии.

ТЕКСТ 38

В. П. Жуков

ФРАЗЕОЛОГИЧЕСКАЯ СИНОНИМИЯ

И СЛОВАРЬ ФРАЗЕОЛОГИЧЕСКИХ СИНОНИМОВ

(Жуков В. П., Сидоренко М. И., Шкляров В. Т.

Словарь фразеологических синонимов русского языка /

Под ред. В. П. Жукова. М., 1987)

<...> Под фразеологическими синонимами условимся понимать фра-
зеологизмы с близким значением, обозначающие одно и то же понятие,
как правило, соотносительные с одной и той же частью речи, обладаю-
щие частично совпадающей или (реже) одинаковой лексико-фразеологи-
ческой сочетаемостью, но отличающиеся друг от друга оттенками значе-
ния, стилистической окраской, а иногда тем и другим одновременно.

Фразеологизмы, вступающие в синонимические отношения, синони-
мичны в разной степени.

Самой высокой синонимичностью характеризуются фразеологические
обороты, которые, совпадая по значению, свободно замещают друг друга
в любом контексте.

Не случайно некоторые языковеды к лексическим синонимам в стро-
гом смысле относят «только слова, легко заменимые в том или ином кон-
тексте» [В. К. Фаворин].

Принимая во внимание фактор взаимозаменяемости, ученые ввели
термин с противоположным значением — толерантное множество. При-
мером таких множеств признаются обычные синонимические ряды, чле-
ны которых в определенных контекстах не являются взаимозаменяемы-
ми. Так, в синонимическом ряду абориген — автохтон — туземец слова
характеризуются различной сочетаемостью при почти полном тождестве
словарных значений (ср.: «аборигены Австралии» — при невозможности
сказать «автохтоны (или туземцы) Австралии»).

Как показывают факты, одинаковая сочетаемость — явление доволь-
но редкое как в области лексической синонимии, так и в сфере фразе-
ологии. Значительно чаще в синонимическом ряду можно обнаружить
такой фразеологизм, который без ущерба для смысла заменяет любой
фразеологизм в любом контексте, тогда как обратной замены может
и не быть. Подобные фразеологизмы, возглавляющие синонимический
ряд, отличаются наиболее широкой сочетаемостью и семантической ем-
костью. Так, в синонимическом ряду что надо, хоть куда, куда с доб-
ром, на большой палец, на все сто, надо <бы> лучше да нельзя (неку-
да), первый сорт (первого сорта), разлюли малина, первой статьи, что
называется, первой руки, отдай все <да> и мало, антик с гвоздикой
перечисленные фразеологизмы преимущественно употребляются в ка-
честве сказуемого и выступают с общим значением ‘заслуживающий
самой высокой оценки, наделенный всеми достоинствами; очень хоро-
ший, превосходный. О ком-, чем-л.’. При этом наиболее широкие лек-
сико-фразеологические связи обнаруживаются у фразеологизма что
надо, который в роли сказуемого может употребляться при подлежа-
щем со значением лица, одушевленного, конкретного и отвлеченного
предмета, например: «[Дроздов:] Честное слово, у меня к вам — боль-
шая симпатия! Работница вы у нас — что надо'.» (М. Горький. Сомов
и другие); «Если Гавану окинуть взглядом, Рай — страна, страна что
надо» (Маяковский. Блэк энд уайт); «Действительно, елка была что
надо» (В. Смирнов. Открытие мира). Остальные фразеологизмы наде-
лены не столь широкой сочетаемостью. Фразеологизмы разлюли мали-
на, что называется чаще употребляются при подлежащем со значени-
ем конкретного или отвлеченного предмета и (реже) со значением лица;
фразеологизм первой статьи чаще употребляется при подлежащем со
значением лица, конкретного и (реже) одушевленного предмета; фра-
зеологизм первой руки в основном употребляется при подлежащем
со значением лица, редкие обороты отдай все <да> и мало и антик
с гвоздикой преимущественно встречаются при подлежащем со значе-
нием лица и конкретного предмета.

Замена одного фразеологического синонима другим зависит от ряда
причин:

а) от степени семантической близости фразеологизмов;

б) от структурной организации вступающих в синонимические отно-
шения фразеологизмов;

в) от способности фразеологизмов иметь при себе одинаковое лек-
сическое окружение и употребляться по меньшей мере в одной общей
конструкции;

г) от соотнесенности синонимических фразеологизмов с одной и той же
частью речи;

д) от стилистической характеристики синонимических оборотов и их
эмоциональной окраски и т. п.
Существуют одноструктурные, разноструктурные и сходноструктур-
ные фразеологические синонимы. Одноструктурные имеют одинаковую
схему (модель) построения. Например, глагольные фразеологизмы бить
баклуши, валять дурака, лодыря гонять, считать ворон {галок) обра-
зованы по одинаковой модели «глагол + винительный падеж существи-
тельного». В противоположность этому разноструктурные фразеологи-
ческие синонимы имеют различный образец построения, неодинаковое
расположение составляющих компонентов, например: всего ничего',
капля в море', кот наплакал кого, чего; по пальцам (можно) пересчи-
тать (перечесть, сосчитать) кого, что; раз-два <да, и> обчелся кого,
чего; с гулькин (воробьиный) нос кого чего; малая толика чего. Ср. так-
же: от горшка два (три) вершка', от земли не видать (не видно)', под
стол пешком ходит; аршин с шапкой.

Значительное число фразеологических синонимов в структурном от-
ношении занимает промежуточное положение между выделенными раз-
рядами. Соответствующие фразеологические единицы можно условно
назвать сходноструктурными фразеологическими синонимами. Сюда мож-
но отнести, например, фразеологизмы, в составе которых грамматически
опорный компонент выражен одной и той же частью речи (глаголом, име-
нем существительным, прилагательным, наречием), а все остальные ком-
поненты расположены в разной последовательности, являются разно-
оформленными, например: втирать очки кому, обводить вокруг (кругом)
пальца кого, водить за нос кого, морочить голову кому, брать на пушку
кого, брать на арапа кого и т. д.

Одноструктурные глагольные фразеологизмы типа заметать (заме-
сти) следы и прятать (спрятать) концы легко заменяют друг друга
в одинаковых синтаксических позициях. Напротив, разноструктурные
синонимические фразеологизмы в одних синтаксических конструкци-
ях взаимозаменяемы, а в других синтаксических позициях лишены
такой возможности.

По большей части разноструктурные фразеологические синонимы на-
ходятся в отношении частичной взаимозаменяемости. Например, разно-
структурные наречные фразеологизмы в двух шагах от кого, чего; два
шага от кого, чего, до кого, чего; не за горами, перед глазами у кого;
<...> рукой подать до кого, чего обладают разным характером управле-
ния, наделены разной сочетательной способностью и вследствие этого
не всегда замещают друг друга. В составе, например, предложения
«На Спасские казармы, которые были тут под боком, никто не смотрел»
(О. Форш. Горячий цех) фразеологизм под боком более или менее сво-
бодно заменяется фразеологизмами под рукой, в двух шагах, не за гора-
ми и не заменяется фразеологизмом рукой подать до кого, чего. Еще один
пример: «Отлучиться разрешите, Дескать, случай дорогой, Мол, посколь-
ку местный житель, До двора — подать рукой» (А. Твардовский. Васи-
лий Теркин). В этом предложении фразеологизм рукой подать до кого,
чего может быть замещен лишь фразеологизмом два шага до кого, чего,
который управляет теми же падежными формами.

Особое место в этом отношении занимают многие наречные обороты,
которые в силу неизменяемости независимо от своей структуры могут
иметь одинаковую сочетаемость и свободно замещают друг друга. Так,
разноструктурные обороты наречного характера в поте лица, засучив (за-
вуча) рукава, не покладая (не накладывая, не покладаючи) рук, не разги-
бая спины (рук) употребляются лишь при глаголах-сопроводителях рабо-
тать, трудиться и т. п.

К словам-сопроводителям мы относим строго определенный круг
слов (или реже одно слово) свободного употребления, благодаря кото-
рым осуществляется в речи семантическая реализация фразеологизма.
Так, по отношению к наречному фразеологизму со всех ног словами-
сопроводителями оказываются глаголы движения бежать, мчаться,
нестись и т. п. Чем ближе по смыслу фразеологизмы, вступающие в си-
нонимические отношения, тем однороднее состав слов-сопроводителей,
тем легче и свободнее соответствующие обороты замещают друг друга
в синонимическом ряду. Например, наречные фразеологизмы с три
короба, семь верст до небес <и все лесом>, сорок (семь) бочек арес-
тантов преимущественно употребляются при глаголах наговорить,
наврать, наобещать. Соответствующие обороты сравнительно легко
заменяют друг друга.

Слова-сопроводители обладают грамматической и семантической са-
мостоятельностью и поэтому не являются составной частью фразеологизма.

Синонимические фразеологизмы, обладающие способностью заменять
друг друга в определенных контекстах, образуют зону общей сочетаемо-
сти; напротив, фразеологизмы, взаимозамена которых затруднена или вовсе
невозможна, характеризуются индивидуальной сочетаемостью.

Необходимо отметить, что употребление фразеологических синони-
мов в лексически сходных контекстах в первую очередь зависит от се-
мантической близости фразеологизмов, а не от их конструктивных
свойств (при всей важности этих показателей). Поэтому фразеологизмы,
например, глагольного типа могут обладать одинаковым лексическим
окружением, сохраняя при этом разное управление.

Сравним два синонимичных фразеологизма набить оскомину кому
и навязнуть в зубах кому, у кого — ‘надоесть, наскучить утомительным
однообразием, частым повторением’. Оба фразеологизма употребляются
при подлежащем со значением одушевленного и неодушевленного пред-
мета, в качестве объекта выступают при этих оборотах разноуправляемые
существительные со значением лица. Совпадая по значению, указанные
368
обороты, хотя и имеют различное управление, в форме прошедшего со-
вершенного относительно свободно заменяют друг друга. Ср., например:
«Парады, встречи, караулы — вся эта дворцовая служба набила мне оско-
мину» (Шолохов. Тихий Дон) и «Навязла она у меня в зубах, деревня-то
эта» (Чехов. Моя жизнь). В отдельных случаях сравниваемые фразеоло-
гизмы встречаются в одном и том же предложении в качестве однород-
ных членов. «Здесь у нас вся эта толстовщина до того навязла в зубах
и набила оскомину, что, право, как-то перо само падает из рук при мысли,
что нужно этот лист заполнить этой надоедной темой» (Короленко. Пись-
мо С. А. и А. С. Малышевым, 1887).

Хорошим примером концентрации глагольных фразеологизмов, пере-
дающих идею смерти, служат следующие строки: «— Вот вы, например,
мужчина видный, возвышенного роста, хотя и худой. Вы, считается, еже-
ли, не дай Бог, помрете, что в ящик сыграли. А который человек торговый,
бывшей купеческой гильдии, тот, значит, приказал долго жить. А если
кто чином поменьше, дворник, например, или кто из крестьян, про того
говорят: перекинулся или ноги протянул. Но самые могучие когда поми-
рают, железнодорожные кондуктора или из начальства кто, то считается,
что дуба дают. Так про них и говорят: “А наш-то, слышали, дуба дал”»
(И. Ильф и Е. Петров. Двенадцать стульев).

Собственно фразеологические синонимы следует отличать, во-первых,
от фразеологизмов, обладающих таким типовым значением, которое об-
наруживается при разных словах свободного употребления, во-вторых,
от фразеологизмов, охваченных явлением вариантности, и, наконец,
от семантически сближенных, соотносительных фразеологических обо-
ротов. Например, фразеологизмы во все лопатки (бежать), душа в душу
(жить), как зеницу ока (беречь), без задних ног (спать), на все корки (ру-
гать), как свои пять пальцев (знать) и т. д. сочетаются с разными глаго-
лами-сопроводителями. Вместе с тем, соответствующие фразеологизмы
содержат смыслообъединяющий признак ‘очень’, ‘сильно’, ‘в высшей
степени’, но от этого они не становятся подлинными синонимами. Дело
в том, что собственное значение этих фразеологизмов нельзя свести к од-
ному общему смысловому признаку ‘очень’. Действительно, наречные
фразеологизмы во все лопатки (бежать), душа в душу (жить), как свои
пять пальцев (знать) и т. д. означают не просто ‘очень’ (бежать), ‘очень’
(жить), ‘очень’ (знать), а соответственно ‘очень быстро’ (бежать), ‘очень
дружно’ (жить), ‘очень хорошо, основательно’ (знать) и т. д.

Следует также проводить различие между фразеологической синонимией
и лексической вариантностью. Если при замене одного компонента другим
меняется внутренняя форма (ср. сесть в калошу, сесть в лужу), то в подоб-
ных случаях возникают фразеологические синонимы, а не варианты одной
и той же фразеологической единицы; напротив, если замена компонентов
не нарушает семантического единства фразеологизмов и в то же время не при-
водит к изменению образного представления (внутренней формы), то в таких
случаях налицо вариантность фразеологизма (ср.: брать за горло кого и брать
за глотку кого естественно объединяются в синонимический вариант брать
за горло (за глотку) кого). Явление вариантности присуще преимущественно
таким фразеологизмам, в составе которых варьируемые компоненты образо-
ваны от слов, находящихся между собой в отношениях синонимии: сражаться
(воевать) с мельницами, бить (ударять) по рукам и т. д. Легко заметить, что
слова свободного употребления сражаться и воевать, бить и ударять яв-
ственно обнаруживают семантическое сходство, принадлежат к одной и той
же части речи и являются лексическими синонимами.

Предтекстовые задания

1. Объясните значение следующих терминов: лексикология, лексикография, сло-
восочетание, синтаксис, лексема, речевое единство, устойчивое сочетание, неразло-
жимое единство, памятник письменности, метафоризация, исходная форма, степень
слитности (слов в словосочетании).

2. Приведите однокоренные прилагательные к существительным: век, история,
диалект, память, сигнал, символ, иносказание, метафора.

3. Подберите однокоренные слова к данным: семантика, образ, целый.

4. Разберите по составу слова: словосочетание, разработка, членораздельность,
равновесие, первоначальный, разновидность, перестановка, перестройка, средневе-
ковый, загадочный.

5. Какой однокоренной глагол соотносится с данными существительными: граница,
анализ, документ.

6. Образуйте видовые пары с данным глаголами и укажите их управление: отли-
чить, приблизиться, задумываться, сливаться.

ТЕКСТ 39

Б. А. Ларин

ОЧЕРКИ ПО ФРАЗЕОЛОГИИ

(О систематизации и методах исследования
фразеологических материалов)

(Ларин Б. А. История русского языка и общее языкознание.

М., 1977)

<...> Фразеология как лингвистическая дисциплина находится еще в ста-
дии «скрытого развития». Она интересует многих, над нею задумывают-
ся, экспериментируют — и стар, и млад. В этих опытах она приобретает
традицию и характерные черты, но она еще не сложилась, не оформилась
как зрелый плод подготовительных трудов.
Поэтому и самый термин «фразеология», означающий своим содержа-
нием и составом науку о фразе, употребляется чаще для обо-
значения материала этой науки. <...>

Что же является объектом фразеологии? Каково место и отношение ее
к другим лингвистическим дисциплинам?

Простое слово — одно слово, как бы оно ни было сложно по семанти-
ческой структуре, как бы оно ни было идиоматично, непереводимо на дру-
гой язык, не относится к области фразеологии, — это объект лексикогра-
фии и лексикологии.

Только словосочетания входят в круг наблюдений и становятся пред-
метом исследования фразеологии. Однако не все, не всякие словосоче-
тания. По мнению некоторых лингвистов, например, проф. М. Н. Пе-
терсона, свято блюдущего в этом вопросе заветы фортунатовской
школы, предложение — один из видов словосочетания. Я же следую
за сторонниками того взгляда, что предложение, как выражение завер-
шенной мысли, — более сложная форма языкового единства, качествен-
но отличимая от словосочетания, являющегося элементом предложе-
ния, выражающим неполную мысль, звено мысли. Поэтому синтаксис
предложения и синтаксис словосочетания — самостоятельные и раз-
дельные части синтаксиса всякого языка. Словосочетание, как языко-
вое единство, стоит между словом (более элементарной единицей речи)
и предложением. Словосочетания, как и слова, представляют материал
для построения предложений. Как простейший вид выражения синте-
зирующей мысли, словосочетания являются расчлененными единства-
ми речи, относящимися к синтаксису. Но те словосочетания, в которых
внутренняя спайка составляющих слов обусловлена семантическим
единством, смысловой целостностью, не могут быть объектом синтак-
сического изучения, — они настолько приближаются к лексике, как
составные лексемы, что их надо рассматривать либо вполне самосто-
ятельно — во фразеологии, либо в плане лексикологии, лексикографии,
как это и делалось до недавнего времени. Словосочетание как особый
и своеобразный вид речевого единства относительно недавно замече-
но и выделено языковедами. Далее, стало очевидным, что богатейший
фонд словосочетаний любого языка неоднороден, что одна часть его
тяготеет к предложению и относится к синтаксису, другая приближает-
ся к слову — это «неразложимые словосочетания» (акад. А. А. Шахма-
тов), «устойчивые сочетания» (С. И. Абакумов), т. е. тесные единства
из нескольких слов, выражающие целостное представление. Они раз-
ложимы лишь этимологически, т. е. вне системы современного языка,
в историческом плане. Эта часть словосочетаний должна быть выделе-
на из синтаксиса, но не может быть передана в ведение лексикологии, —
именно она и составляет предмет фразеологии. <...>
Граница, отделяющая фразеологию от лексикологии, на первый взгляд
очевидна: в одном случае изучаются простые слова, в другом — словосоче-
тания. Однако идиомы, слитные речения можно бы и не противопоставлять
простым словам, а считать их только разновидностью слова — «составны-
ми словами» и рассматривать их в особом разделе лексикологии.

Если бы, кроме неоспоримо расчленимых синтаксических сочетаний,
существовали только идиомы, «составные слова», то, пожалуй, и не было
бы нужды создавать новую дисциплину — фразеологию. Но наряду с идио-
мами, вполне слитными, семантически целостными, существует еще не-
сколько разновидностей несвободных словосочетаний. Обилие, разнород-
ность и своеобразие этого фразеологического материала не позволяют
включать его целиком в лексикологию, а раз так, то и наиболее близкие
к простому слову — идиоматические речения должны быть выделены
из лексикологии и отнесены к фразеологии.

Не сразу можно найти и границу, отделяющую фразеологию от син-
таксиса. Та часть словосочетаний, которой не свойственна заметная ин-
теграция, спаянность компонентов, называется обычно «свободными сло-
восочетаниями». Однако последние работы в этой области (акад.
В. В. Виноградова) выяснили, что свобода и в этой категории словосо-
четаний относительна, далеко не безгранична. Она ограничивается и при-
родой реального значения слова (например, лазурь, ивняк, диатез),
и грамматическим значением (например, бочковатый, юркнуть, слези-
ночка), и принадлежностью к определенному кругу стилистических форм
языка (например, поведать, околеть), и, наконец, традицией словоупо-
требления, для некоторых слов очень бедной (например, несусветный:
в литературном языке — несусветный вздор, несусветная глупость, не-
сусветная чепуха, чушь; в диалектах же еще — несусветная боль, несу-
светное чудо). Эти «относительно свободные сочетания» отчетливо раз-
ложимы и подлежат изучению в синтаксисе, кроме наиболее
ограниченных. Если мы имеем лишь два-три варианта сочетаний с ка-
ким-нибудь словом, надо относить их к фразеологии, так как в таких
случаях обычно нет четкой членимости, нет полной ясности значения
слова. Несвободные словосочетания, в разной степени слитные по зна-
чению, относятся к ведению фразеологии. <...>

Однако, обособляясь от лексикологии и синтаксиса по основному
материалу изучения, фразеология не расходится с ними по первоначаль-
ному направлению исследования. Раскрытие лексико-семантического
состава фразеологического словосочетания и определение его синтак-
сической структуры, если оно до известной степени расчленимо, — это
первые операции фразеолога, предпосылка всякого истолкования, вся-
кой систематизации. <...>
2

Предпосылки фразеологии подготовлены были в лексикографии и сти-
листике. В практике словарного дела уже давно (в России более трех сто-
летий тому назад) приводятся и поясняются словосочетания с особым
значением, не сводящимся к обычному значению его компонентов.

Уже в «Азбуковниках ... неудобь познаваемых речей» и «Алфавитах,
сказующих толкование иностранных речей» XVII в. собраны из библей-
ских текстов и переводных книг многие темные выражения и пояснены
переводом на общепонятный язык. <...>

Громадное количество фразеологического материала собрано и объяс-
нено в двух словарях Академии Российской и в «Словаре церковносла-
вянского и русского языка», сост. II отд. Академии наук, 1847 г., в «Тол-
ковом словаре живого великорусского языка» В. И. Даля и позднейших
больших словарях русского языка. Однако эта вековая работа по накоп-
лению фразеологического материала только в начале XX в. получила
теоретическое обоснование.

Русские лингвисты первые продвинули разработку вопроса о сло-
восочетаниях в синтаксическом плане (акад. Фортунатов, акад. Шах-
матов, проф. Поржезинский, проф. Абакумов, в последнее время
акад. Виноградов).

В стилистико-семантическом плане много сделала для выяснения ти-
пов фразеологических сочетаний «швейцарская школа» Ф. де Соссюра —
Альбер Сеше и Шарль Балли. В книге Ш. Балли «Traite de stylistique
fran(;aise» была дана первая развернутая классификация фразеологичес-
ких речений. <...>

Полярными разновидностями Ш. Балли считает: а) неразложимые един-
ства <...> и б) переменные словосочетания <...>.

Между ними можно наметить, по его словам, сколько угодно промежу-
точных разновидностей словосочетаний, обладающих убывающей степе-
нью слитности. Но конкретизирует он лишь одну промежуточную катего-
рию «стереотипных оборотов речи» — с четырьмя подвидами.

1. Фразеологические речения, в которых связь элементов настолько тес-
на, что они по значению почти неразграничимы, хотя синтаксическая чле-
нораздельность налицо: <.. .> чертова кукла, из-под палки, дать осечку. <.. .>

2. Устойчивые словосочетания, в которых определительный элемент
имеет лишь усилительное значение, а его собственно-первоначальное
значение ослаблено: <...> страшно молод, миллион терзаний. <...>

3. Определительный элемент стереотипного словосочетания полнозна-
чен и составляет сильнейшую по смыслу часть его, но все-таки он слива-
ется со своим определяемым в некоторое относительное единство: <...>
светлая голова, нечаянная радость.
4. Составные части речения относительно самостоятельны и находят-
ся как бы в равновесии, но значение его так целостно, что вполне синони-
мично одному слову и, во всяком случае, соответствует единому понятию.
К этой категории, переходной от стереотипных словосочетаний к свобод-
ным словосочетаниям, Ш. Балли относит все сложные термины <...>:
воспаление легких (= пневмония), повивальная бабка (= акушерка), сест-
ра милосердия. <...>

Ш. Балли уделил много внимания установлению критерия для четкого
выделения «неразложимых единств». Эти критерии подразделены у него
на внешние и внутренние. Решающими он считает только внутренние
критерии: 1) возможность подыскать равнозначное выражение того же
значения одним словом; 2) забвение значения составляющих слов. Это
отличие идиоматических оборотов речи особенно отчетливо выступает
в тех случаях, когда они содержат архаизмы, неупотребительные вне дан-
ной идиомы, иногда совсем непонятные. Наличие грамматических арха-
измов тоже делает очевидной неразложимость идиомы.

Внешних критериев два: 1) неизменность порядка слов; 2) незамени-
мость компонентов словосочетания.

Однако Ш. Балли показал на ряде французских примеров, а позже
В. В. Виноградов на русских примерах, что эти критерии ненадежны и мо-
гут быть приняты только как вспомогательные. Неразложимые сочетания
нередко допускают и частичную замену слов и их перестановку: выста-
вить (или пригвоздить) к позорному столбу, мелким бесом вьется (или
вьется мелким бесом) и т. д.

Те из несвободных речений, какие наиболее приближаются к неразло-
жимым единствам, естественно, могут определяться и выделяться с помо-
щью этих же внутренних и внешних критериев.

В плане стилистического исследования фразеологического материала
Ш. Балли показал и большое значение эмоционально-экспрессивного со-
держания речений для создания фразеологических единств.

Итак, в классификации Ш. Балли остро и разносторонне охарактери-
зованы полярно противоположные типы словосочетаний, но довольно
расплывчато или уклончиво намечены промежуточные категории. Он
выделил шесть групп словосочетаний, сводящихся к трем основным: не-
разложимые, стереотипные и переменные. <...>

<...> Акад. Виноградов дал яркие примеры важности и законности исто-
рических справок и сопоставлений во фразеологии, но он не перешел от
разрозненных наблюдений исторического порядка к перестройке всей сис-
темы классификации; его схема так же синхронистична, как и схема Ш. Бал-
ли. Мы видим теперь необходимость такой перестройки. Признавая вполне
целесообразным сохранить синхронистическую ограниченность изучения
фразеологии в литературной стилистике (например, в языке того или друго-
го писателя), мы вполне осознали насущную необходимость исторической
разработки фразеологических материалов по всем доступным источникам:
памятникам письменности с X в., фольклорным текстам и диалектальным
данным. В этом мы видим теперь основную, решающую задачу. <...> Не-
сомненно, что происхождение, пути и закономерности образования фразе-
ологических сочетаний могут быть выяснены только при историческом
построении фразеологии, при разработке всех богатств средневековой
и древнейшей идиоматики, устойчивых словосочетаний как русского, так и
других языков. А пока этим не занимались, вопрос об их происхождении
и закономерностях исторического развития остается без ответа.

Большое значение для фразеологии как лингвистической дисциплины
будет иметь и широкое применение сопоставлений, сравнительного мето-
да. Не только громадное количество уже известных соответствий во фра-
зеологии различных языков, но и общие закономерности их истории бу-
дут раскрыты этим путем наряду со специфическими закономерностями
конкретной истории отдельных идиом в том или другом языке.

Едва ли можно оспаривать тезис, что все «неразложимые словосочета-
ния» (идиомы, фразеологические сращения) явились в результате ряда
деформаций словесного выражения мысли, когда-то вполне ясного, недву-
смысленного и конкретного, отвечавшего нормам живого языка и по грам-
матическому строению, и по лексическому составу, и по семантическому
содержанию. Семантическая слитность, целостность образуется раньше,
скорее. Для «созревания» грамматической неразложимости нужны века.

Рассмотрим ряд примеров исторической эволюции фразеологических
словосочетаний.

В рукописном сборнике пословиц XVII в., изданном П. К. Симони
(1899 г.), мы находим богатый материал для истории русской фразеоло-
гии. Большинство пословиц содержит в себе фразеологические словосо-
четания разных степеней слитности. Только немногие пословицы совпа-
дают в этом сборнике с современными («Что с воза упало, то пропало»);
чаще соответствующие пословицы нашего времени отличаются в одной-
двух деталях («Шила в меху не утаить»), но значительная часть пословиц
этого сборника вышла из обихода, поэтому фразеологичность их вскры-
вается только при историко-сравнительном анализе. Подбор вариантов
пословиц, включенных в этот сборник (а также и по другим источникам),
выстраивание их в исторический ряд на основании исторической грамма-
тики, исторической лексикологии и исторической семасиологии позволя-
ет раскрыть их смысл, идиоматичность некоторых элементов их состава и
проследить эволюцию этой идиоматичности. <...>

В литературном языке XIX в. употребительно было фразеологическое
сращение разузнать всю подноготную. Оно восходит к средневековью,
к эпохе жестоких пыток в застенках Московской Руси. До XVIII в., пока
забивание спиц, раскаленных иголок под ногти было хорошо и широко
известно как обычная пытка при допросе, — формула того времени: вы-
знать всю подноготную (правду) была полностью разложима и конкрет-
на по значению. Она становится идиоматичной, семантически неразложи-
мой с того момента, когда утрачивает реальное значение и приобретает
метафорическое. Меняется несколько и словесный состав формулы; уз-
нать всю подноготную теперь значит: ‘разузнать все интимные подроб-
ности, все личные тайны’.

<...> До сих пор не вышло из употребления метафорическое словосо-
четание: «Не до жиру — быть бы живу!». Теперь оно понимается так: ‘Где
уж нам (ему) благоденствовать, только бы выжить!’, или еще более ино-
сказательно: ‘Всем можно пожертвовать, чтоб не пропасть’. Мы осмысля-
ем этот фразеологический оборот, исходя из современного значения со-
ставляющих слов, хотя и догадываемся, что не все тут укладывается
в нормы современного языка. Древность этого речения заставляет искать
исторически углубленного толкования исходного значения этого словосо-
четания, отправляясь от древнерусского значения слова жир — ‘добыча,
достаток, богатство’.

В «Слове о полку Игореве»: «...Кають Князя Игоря, иже погрузи жир
во днЪ Каялы рЪкы Половецюя», далее в текст включена маргинальная
глосса: «русского злата насыпаша», позднейшая и ошибочная, так как
Игорева дружина разметала и потопила на переправе при отступлении
не русское золото, а «злато и узорочья половецкие». Основной текст впол-
не ясен: ‘...порицают и бранят князя Игоря за то, что утопил в Каяле реке
половецкую добычу’.

На этом основании древнейшее значение нашей идиомы можно вос-
становить в таком виде: ‘Коли не удалось нам вернуться с добычей (побе-
дой), так хоть бы живыми уйти’. В пору такого понимания начальная часть
этого речения не до жиру уже была идиоматична, так как смысл ее выхо-
дил за пределы прямого значения. <...>

В русской идиоматике <.. > нередки случаи разрыва старой живопису-
ющей поговорки и превращения пережиточного фрагмента ее в «неразло-
жимое словосочетание». Говорят: «Голод не тетка» — и мало понятно, как
это сложилось; почему не «Голод не родной отец», например? Старая
376
полная форма поговорки вполне объясняет это: «Голод не тиотка, пирож-
ка не подсунет» (Сборник XVII в., изд. П. Симони). Говорим: «Как с гуся
вода» по самым разнообразным поводам, и значит это: ‘(Его, ее, их) это
ничуть не огорчило (не смутило)’, а старая формула была значительно
конкретней и не допускала такого широкого и вольного применения: «Што
с гуся вода — небыльные слова» (П. Симони), т. е. ‘Несправедливые уп-
реки, обвинения (небылицы) легко опровергнуть’. <...>

Весь приведенный мною выше материал показывает, как кристалли-
зуется идиоматика языка. Исходными оказываются свободные обороты
речи, полные по составу, нормальные по грамматическому строю, пря-
мые по значению.

Семантическое обновление наступает обычно в силу все более воль-
ного, переносного употребления: от конкретного значения к абстракт-
ному, от частного случая к обобщению. Новое метафорическое значе-
ние имеет тенденцию к слитности, к некоторому упрощению. Параллельно
этим семантическим процессам происходит обычно утрата некото-
рых звеньев фразы, тех слов, например, которые более всего относились
к конкретному частному значению первоначальной фразы; далее меняется
и грамматическая структура, а по мере общего переформирования систе-
мы языка старые устойчивые формулы все более и более становятся нераз-
ложимыми семантически, лексически и грамматически. До наших дней
доходят нередко только более или менее загадочные фрагменты древних
речевых стереотипов.

Понятно, что до нашего времени сохранился далеко не весь запас
фразеологических сочетаний прошлых эпох, утраты в этой области го-
раздо значительнее, чем в словарном составе языка. Ведь далеко
не полностью наш старый фразеологический запас отражался в памят-
никах письменности, <...> большинство документированных фразеоло-
гических словосочетаний древней поры исчезло из употребления, стало
нам неизвестным. Доказательством того, что в общем разговорном оби-
ходе находится большое количество идиоматизмов, не принятых, не фик-
сируемых в литературном языке, может служить хотя бы наличие в Тол-
ковом словаре Даля множества фразеологических словосочетаний,
остающихся и до сих пор за пределами литературного языка. В феодаль-
ную эпоху различие и дистанция между разговорной речью и книжным
языком, как известно, были гораздо больше, поэтому и не книжных,
а исключительно разговорных идиом, не оставивших следов в литератур-
ном языке, должно было быть еще больше, чем теперь. <...>
Подводя итоги сделанных выше наблюдений, мы можем наметить
формулировку тех условий, какими определяется закономерность разви-
тия фразеологических стереотипов из переменных («свободных») слово-
сочетаний.

1. Первым условием образования идиоматических оборотов речи яв-
ляется утрата реалии, того жизненного опыта, явления, которо-
му соответствует словосочетание в своей номинативной функции. Ре-
алия отходит в историческое прошлое или существенно меняется, а это
обусловливает потерю прямого значения соответствовавшим ей рече-
вым выражением, невозможность непосредственного применения сло-
восочетания. Утрату верования, смену воззрений, изменение соци-
альных отношений, как это понятно, мы тоже относим к категории
«исторической потери реалий». <...>

2. Самым существенным и решающим условием преобразования про-
стого речения в идиоматическое было семантическое обо-
гащение, называемое метафоризацией, сущность которого в расши-
рении и обобщении значения в сторону образной типичности. <...>

3. В долгом речевом обиходе излюбленные выражения утрачивают
подробности, укорачиваются, сохраняя лишь самые необходимые элемен-
ты, часто — только начало формулы. Привычное, давно известное, всем
памятное понимается с полуслова, с полунамека. Первоначальный, нор-
мальный состав речения деформируется, от него остается сигнальный
фрагмент, который скоро превращается в идиому, неразложимое слово-
сочетание, так как полная и ясная — исходная формула забывается.
Таково третье условие.

В сборнике XVII в. сохранилась полная форма речения: «Хлопот полон
рот, а перекусить нечево». Теперь говорится только начало: Хлопот полон
рот, что и обусловило превращение этого речения в идиому.

4. С этим умолчанием и последующим забвением части словосочетания
может быть связано и нарушение первичной грамматической структуры, но
и помимо того изменение грамматической формы речения, сохраняющегося
в обиходе веками, происходит в связи с общей эволюцией грамматической
системы языка. Знакомые нам, еще живые фразеологические словосочетания
в сборнике пословиц XVII в. сплошь и рядом имеют те или другие отличия
чисто грамматического свойства: «Волки бы сыти, а овцы бы целы». <...>

Раньше, еще в XVII и XIX вв., говорили: «Трусу праздновать», т. е. ‘справ-
лять праздник (святому) Трусу (иронически)’, а теперь: Труса праздновать.

Предложенный мною перечень условий закономерного образования
фразеологических стереотипов может вызвать такой вопрос: а могут ли
образоваться, образуются ли идиомы в современном языке? Или это ха-
рактерно только для пройденных этапов истории языка, и новых идиом
не будет?
Для того чтобы идиома как фрагмент забытого речения, которому свой-
ственна полная спайка компонентов (семантическая, а часто и граммати-
ческая неразложимость), могла вполне созреть, нужны века. Но фразео-
логические словосочетания включают не только идиомы, а и единства
разной степени слитности. Следовательно, в современном языке могут
зарождаться такие целостные словосочетания. На протяжении XIX-XX вв.
можно наблюдать переход от вполне текучих («свободных») к устойчи-
вым словосочетаниям, часть которых, возможно, превратится со време-
нем в идиомы. Переходные типы от простых выражений с прямым и кон-
кретным значением к фразеологическим стереотипам возникают и сейчас.
Нет никаких оснований отрицать дальнейшее обогащение языка фразео-
логическими средствами на современном этапе его развития. Путь мысли
от частного к общему, от конкретно-единичного к типично-обобщенному
отражается в языке созданием метафорических, образно-иносказательных
выражений, а дальше — отвлеченно-точных формул и условно-символи-
ческих обозначений. Иными словами, создание фразеологических слово-
сочетаний неотъемлемо присуще историческому развитию, обогащению
и совершенствованию языка.

Поэты и писатели нередко находят применение ходовым метафоричес-
ким словосочетаниям и идиомам не в их традиционном составе, а в об-
новленном виде, для полной ясности их применения к частному случаю
или для нового их понимания. Ср.: «рыцари безнаказанной оплеухи» (вме-
сто рыцарь печального образа) или «пустоцветы красноречия» (вместо
цветы красноречия) у Салтыкова-Щедрина; «люби во все лопатки» (вме-
сто беги во все лопатки) у Чехова.

Примеры «идиом в зародыше» могут послужить проверкой правиль-
ности предложенного выше определения условий образования идиомати-
ческих сращений.

На экзамене я услышал от студентки, смущенной вопросом, на который
она не рассчитывала, такой ответ: «Это для меня потемкинская деревня!»

Фразеологическое сочетание потемкинские деревни употребляется уже
давно, по крайней мере с начала XIX в. Первоначально конкретное наи-
менование тех эфемерных деревень, которыми обставил «светлейший
князь» Потемкин-Таврический путь следования в Крым царицы Екатери-
ны II с иностранными послами, скоро стало иносказательным обозначе-
нием показного, мнимого благополучия, затем всякого вообще очковтира-
тельства. Так было до сих пор для тех, кто знал историю и верно
представлял себе происхождение выражения «потемкинские деревни».
Но некоторые представители нового поколения, недостаточно осведомлен-
ные в русской истории XVIII в., переосмысляют этот ходячий оборот речи.
Они ассоциируют его уже не с именем Потемкина-Таврического, а с «по-
темками» или «темной деревней». Поэтому стало возможным и заменить
форму множественного числа формой единственного: «Это для меня —
потемкинская деревня!». <...>

Дальнейшим итогом этой работы должна явиться такая классификация
фразеологического материала, которая отвечала бы нуждам исторической
фразеологии. Если в основу классификации, как показано, необходимо
положить исторический принцип становления идиом, постепенного накоп-
ления идиоматичности в развитии от текучих словосочетаний к неразло-
жимым, то и разряды в классификационной схеме должны отражать от-
дельные, ясно различимые этапы развития и перестройки исходных
словосочетаний.

1. Итак, первый разряд — это переменные словосоче-
тания, господствующие в каждом языке на любом этапе развития.

По ступеням восхождения к неразложимым сочетаниям (идиомам)
ближайшей категорией в имеющихся классификациях должны быть пере-
ходные от свободных к устойчивым, стереотипным словосочетаниям.
В схеме Ш. Балли — это терминологические сочетания. <...> Я исклю-
чаю такую группу по приведенным выше соображениям: новые научные
сложные термины вовсе не относятся к фразеологическим словосочета-
ниям, а традиционные, средневековые или античные сложные термины
надо распределить между группами метафорических и неразложимых,
смотря по их составу. Но не вижу надобности и в сохранении третьей
группы в схеме акад. Виноградова (фразеологические сочетания), так как
сюда попадают выражения с минимальной степенью идиоматичности, на-
ходящиеся как бы на периферии подлинно фразеологических соединений,
не имеющие своих характерных и показательных примет. Это преходящий,
кратковременный эпизод в истории образования идиоматики языка. В клас-
сификации, прежде всего, должны быть четкими границы разрядов; так и
было бы, если бы деление имело историческую базу, если бы группирова-
лись достаточно оформившиеся, определившиеся разновидности, а не
зыбкие «проходные» явления.

2. Второй разряд словосочетаний отчетливо выделяется наличием сте-
реотипности, традиционности и метафорического переосмысления, отхо-
да от первоначального значения, иносказательным применением. Мы на-
зовем эту группу метафорическими словосочетаниями —
по главному, определяющему их признаку. Это соответствует «фразеоло-
гическим единствам» в схеме акад. Виноградова.

3. Третий и последний разряд —идиомы («фразеологические сращения»
акад. Виноградова и «неразложимые речения» Ш. Балли). От метафоричес-
ких словосочетаний идиомы отличаются более деформированным, сокра-
щенным, далеким от первоначального составом (лексическим и граммати-
ческим) и заметным ослаблением той семантической членораздельности,
какая и обусловливает метафоричность, т. е. смысловую двуплановость.
Идиомы, как было сказано, образуются в итоге долговременного развития
и формы и значения словосочетаний; это последний этап, так как в даль-
нейшем они могут только выпадать из фразеологического запаса, либо пре-
вращаясь в служебные элементы речи, либо вовсе исчезая из обихода.

Предложенная трехчленная схема отражает основные этапы истории
словосочетания — от «свободного» к неразложимому. Сперва наименова-
ние реалии — прямое выражение восприятия какого-нибудь явления дей-
ствительности, затем переносно-образное выражение обобщающей мыс-
ли, наконец, условный символ, в котором образность, семантическая
двуплановость затемняется. Чем дальше зашла внутренняя и внешняя
деформация или перестройка первичного выражения, тем меньше образ-
ности, тем бледнее и отвлеченнее его значение <...>

Впервые опубликовано в 1956 г.

Послетекстовые задания

1. Подберите антонимы к данным словам и образуйте с ними словосочетания:
разносторонне, разложимый, утрачивать, конкретный, наличие, ослабление, отвле-
чённое.

2. Образуйте от данных глаголов формы причастий (опираясь на текст) и употре-
бите их в словосочетаниях: означать, завершить, отличить, являться, выражать,
отделять, определять, сводиться, оставаться, сохраниться, господствовать,
оформляться, определиться, сокращать, соответствовать.

3. Употребите следующие глаголы в предложениях: определяться, выделяться,
приближаться, меняться, отражаться, деформироваться, относиться.

4. Составьте предложения с данными сочетаниями, употребив каждое из них в двух
ситуациях — научной и бытового характера: насущная необходимость, зрелый плод,
выйти из обихода.

5. Перескажите основные положения статьи проф. Б. А. Ларина.

ТЕКСТ 4В

В. М. Мокиенко

СЛАВЯНСКАЯ ФРАЗЕОЛОГИЯ

(М., 1989)

ВВЕДЕНИЕ

<.. ,>Нет ни одного принципиального вопроса, который не вызывал бы
в среде фразеологов острые дискуссии. До сих пор не установлены даже кри-
терии определения фразеологических единиц, нет единства мнений о катего-
риальных свойствах этих единиц. Такие понятия, как устойчивость, воспро-
изводимость, идиоматичность, экспрессивность, образность, постоянно под-
вергаются критическим пересмотрам: их роль в определении фразеологизма
то чремерно преувеличивается, то излишне преуменьшается. Вопрос о кри-
териях выделения фразеологизмов связан с вопросом о границах фразеоло-
гии: чем меньше фразеологических свойств теоретически постулируется ав-
тором той или иной концепции, тем шире оказываются границы фразеологии.

Под фразеологической единицей мы понимаем
относительно устойчивое, воспроизводимое,
экспрессивное сочетание лексем, обладающее (как
правило) целостным значением. Пользуясь различными тер-
минами (фразеологизм, фразеологический оборот, фразеологическая еди-
ница, устойчивое сочетание и др.) и данным определением фразеологичес-
кой единицы, мы опираемся на традиционное толкование этой единицы,
принимаемое большинством фразеологов (В. В. Виноградов, Б. А. Ларин,
С. И. Ожегов, А. М. Бабкин, В. П. Жуков, А. В. Кунин, А. И. Федоров,
Ю. Ю. Авелиани и др.). При этом подчеркивается относительность таких
важных свойств фразеологии, как устойчивость и семантическая целост-
ность, и особое значение придается экспрессивности. <.. .>

Структурно-семантическая моделируемость

Трансформация структурной модели фразеологизма, как правило, так
или иначе отражается на его семантике. В частности, расширение диа-
пазона варьирования повышает значимость компонентов и семантичес-
кую членимость сочетания. В то же время фразеологическая семантика
весьма категорично лимитирует варьирование фразеологизма. Понятие
«фразеологическая модель» все более и более «семантизируется», посте-
пенно вырабатывается такое ее определение, которое учитывает как
структурные, так и смысловые характеристики выражаемого ею фразео-
логического ряда. Например, определение «каждая модель есть единство
нескольких вариантов, связанных с семантическими и структурными раз-
новидностями внутри каждого типа» [Бурмистрович Ю. Я.], близко к по-
нятию «инварианта-схемы» типа толочь — вода — ступа (ср.: толочь
воду в ступе; носить воду решетом). Фразеологическая модель пред-
ставляет единство семантических и структурных типов.

Необходимо подчеркнуть, что понимание фразеологической модели
как некоего структурно-семантического инварианта ряда фразеологизмов
весьма близко к понятию фразеологической серии, впервые выдвинуто-
му В. Л. Архангельским и плодотворно разрабатываемому теперь дру-
гими фразеологами. Характерно, что понятие «фразеологическая серия»
и «семантический ряд» фразеологизмов почти аналогичны, что говорит
о довольно тесном взаимодействии структуры и семантики в моделях по-
добного рода. <...>
Объединение семантической и структурной характеристик дает возмож-
ность в таких случаях не только вычленять фразеологические модели из ряда
других и ограничивать их ареально, но и исторически комментировать.
В таких случаях стабильность модели равным образом поддерживается как
структурой, так и семантикой фразеосхемы. Как показывают наблюдения,
для основной массы фразеологических моделей характерно <...> единство
структурных и семантических констант, разумеется, в определенной степе-
ни относительных. Поэтому под фразеологической моделью
мы понимаем структурно-семантический инвариант
устойчивых сочетаний, схематически отражающий
относительную стабильность их формы и семантики.

При выявлении таких моделей особое внимание должно уделяться внут-
ренней форме фразеологизма, ибо именно она служит основой группировки
во фразеологические ряды. Поскольку образование фразеологизма — это
материализация определенного содержания в обычные языковые модели, то
именно исконная мотивировка должна быть основой для объективного моде-
лирования фразеологического ряда. Этот, в принципе диахронический, ана-
лиз весьма важен и для объективного исследования функциональных особен-
ностей фразеологических единиц, что обусловлено одним из важнейших
свойств фразеологии как экспрессивного средства языка — тесным взаимо-
действием внутренней формы и целостной семантики. Моделирование, сле-
довательно, невозможно без учета внутренней формы фразеологизма ни при
диахроническом, ни при синхроническом его анализе. С другой стороны,
объективно выявленные структурно-семантические модели позволяют глубоко
проникнуть в сущность фразеологизмов, вскрыть добавочные оттенки в их
семантике, обеспечивающей их особую фразеологическую экспрессию. <...>

Моделируемость и диахронический анализ фразеологии

<...> Этимология фразеологизмов (подобно этимологии слов) опирает-
ся на системные отношения при установлении языковых моделей.
Такой этимологический анализ не должен строиться лишь на фактах ли-
тературного языка, кодифицирующего далеко не все фразеологические ва-
рианты, представленные в разговорной речи. Поиски исходной модели на-
ционального самобытного оборота не могут быть успешными без
обращения к диалектному материалу, к просторечной лексике.
К фразеологизмам такого типа относится выражение бить баклуши. В ис-
следованиях синхронического плана этот фразеологизм приводится как об-
разец тесной спаянности компонентов. В исторических работах оборот бить
баклуши стал хрестоматийной иллюстрацией зависимости этимологии фра-
зеологизма от этнографических фактов.

«Производственное» объяснение происхождения оборота бить баклуши
принадлежит Далю. Это выражение, по его мнению, первоначально озна-
чало ‘готовить чурки-заготовки для деревянной посуды: чашек, ложек,
стояков’. Гипотеза, переходя из одного фразеологического исследования
в другое, стала, наконец, общепризнанной. Этому особенно способство-
вал В. М. Максимов, «дополнивший» этимологию Даля живописными
этнографическими деталями «легкого промысла» битья баклуш. Исходная
мотивировка выражения бить баклуши в традиционном понимании — ‘за-
ниматься легким, пустяковым делом, не требующим особенного умения’.

Несколько иную мотивировку предлагал В. С. Парасунько, пытавший-
ся конкретизировать ее, исходя из общественно-экономических отноше-
ний: «Заготовка материала (баклуш) для мелких деревянных изделий могла
оправдывать себя, пока процветал кустарный промысел, испытывающий
потребность в таких заготовках. Когда же кустарный промысел в связи
с развитием фабричной промышленности стал нерентабельным, заготов-
ка баклуш для кустаря должна была утратить свое значение, не оправды-
вать себя. В этом, очевидно, нужно видеть условия для переосмысления
выражения бить баклуши». Такая трактовка кажется довольно произволь-
ной. Тем более что автор даже не пытается подкрепить ее каким-либо кон-
кретным материалом.

Ставит под сомнение традиционную этимологию и А. Спирин. Его
аргументы направлены против этнографической интерпретации Даля:
«баклуши не бьют, а колют»*, «работа эта требует немалой затраты фи-
зического труда, и ее нельзя отождествить с бездельем», «заготовками
баклуш в промысловых артелях занимались подростки, а ни одна мать
не назовет бездельником добытчика, заработавшего первую копейку».
Спирин предлагает две собственные этимологии: 1) баклуша — это «му-
зыкальный инструмент», похожий на деревянную миску, по которой
бьют деревянными клюшками; 2) баклуша — синоним слова бакалди-
на, колдобина— ‘лужа’ и бить баклуши значит ‘ударять палками
по колдобине, швыряя туда камешки’. Сам автор считает более прав-
доподобной вторую версию, хотя никак не аргументирует ее большую
вероятность.

Итак, перед нами типичное этимологическое разночтение, подобное
случаям у чёрта на куличках или попал как кур во щи: четыре версии,
опирающиеся на этнографические факты (три из них подтверждаются
диалектными данными), из которых первая признается большинством
фразеологов без лингвистической аргументации. Проанализируем ве-
роятность каждой версии, исходя из принципа моделируемости фразео-
логизма. При этимологическом анализе фразеологизмов чаще всего при-
ходится сталкиваться с полисемией, которая существенно влияет

* Точнее, не «колют», а скалывают с деревянных чурбаков «негодную в дело блонь».
на дифференциацию парадигматики компонентов оборота. С полисе-
мией компонентов мы и имеем дело при попытках этимологизации со-
четания бить баклуши', и глагол бить, и существительное баклуша име-
ют в диалектах чрезвычайно многоплановую семантику (лексикографы
выделяют для этих лексем помимо омонимов до четырнадцати значе-
ний). Лишь пересечение семантической и структурной модели выра-
жения бить баклуши может выявить, слияние каких семантических при-
знаков лексем бить и баклуша привело к образованию переносного
значения ‘бездельничать’.

Установление семантической модели образования фразеологизма озна-
чает выявление продуктивности мотивировки ‘заниматься полезной (хотя
и нетрудной) деятельностью; бездельничать’, лежащей в основе традици-
онной этимологии. Рассмотрим с этой точки зрения фразеологические ряды
со значением ‘бездельничать’ в некоторых славянских языках. Комплекс-
ный анализ позволяет сделать вывод, что большинство сочетаний постро-
ено по трем семантическим моделям:

1. ‘Абсолютно ничего не делать = бездельничать’: русск. палец о палец
не ударить (не стукнуть)', перст о перст не колонуть', и пальцем не по-
шевелить (не погнуть)', и пальца не поднять; палец в ухе держать;
палки (палка об палку) не переломить; рука об руку не стукать
(неударить); не знать, куда себя девать; бел. ani палец абгарнуцъ;
лит. пёpirsto nepajudinti (neprakrutinti, neprideti) [букв, ‘пальцем не дви-
нуть (пошевелить, приложить)’]; pirstupirsto nepaliesti (букв, ‘пальцем
пальца не тронуть’); пё pirstu nesukeisti (букв, ‘и пальцев в замок не
сплести’); латыш, пёpirksta nepakustinat (букв, ‘и пальцем не пошеве-
лить’); nepacelt pie darba пё pirksta (букв, ‘не приложить палец к рабо-
те’) и т. п. Сюда же можно отнести и некоторые субстантивные фразе-
ологизмы, вероятно, восходящие к глагольным: русск. ни тпру ни ну;
ни в сноп ни в горсть; ни пришей кобыле хвост; ни пришей ни при-
стегни; ни прясть, ни ткать, ни вязьё вязать; трём свиньям корму
не разделить; укр. и/ до холодно!' води; i киищ (i коту) хвоста не за-
в’яже; собащ хвоста не зав’яже; ни швёцъ ни мнёцъ; польск. nie umie
i kozie ogona zawiqzac и т. п.

2. ‘Принимать позу, в которой невозможно ничего делать = бездельни-
чать’: русск. лежать на печи (на боку); диал. за печью сидеть (ср.: запёш-
ной гость); сидеть на печи (у груби); сидеть за печью в золе; на печке
сидел, кирпичам молился; сидит как гость; сидеть поджав (поджавши,
склавши) руки; сидеть сложа руки (руки склавши, руки сощапйвши); руч-
ки скластъ; руки (ручки) сложить; сидеть рука на руке; сидеть бого-
родицей; лежи на боку да гляди за Оку; лежать лёжкой; лёжачью ле-
жать; за солнцем лежать; затылком наволочки стирать; стоять руки
в боки, глаза в потолбки; стоять фёртом; стоять с разинутым ртом
(развесивуши)-, ковырять в носу, бел. на пёчцы ляжаць; сядзёцъ да на нёба
глядзёць; ацирацъ бакс, сидёть як капа сёна; укр. сидить як засватаний;
сидишь сиднем', посидёньки (лёжни) справляти; боки вилёжувати; польск.
lezec do gory brzuchem — ‘бездельничать’ и т. п. Ср. также ряд соответ-
ствий русск. сидёть сложа руки и ходить руки в брюки (известных и в ди-
алектах) в других языках: лит. rankos kisenese; латыш, rokas kabatas sabazis;
англ, to fold one’s hands; нем. die Hande in den Schoss legen; die Hande in die
Taschen stecken; фр. se croiser les bras; mettre (garder) les mains dans les poches;
исп. estar con manos cruzados; estar con mano sobre mano.

3. ‘Заниматься бесполезной и бесплодной деятельностью’ = бездель-
ничать. Эта модель используется наиболее активно. Внутри нее можно
выделить несколько подтипов, различающихся по конкретной внутренней
мотивировке.

1) ‘Болтать, пустословить’ (фразеологические синонимы этого типа, как
правило, сохраняют семантическую связь с понятием ‘пустословить’): то-
чить лясы (балы, балясы)', переливать из пустого в порожнее', лить воду,
травить баланду, гнуть бильдюгу; разводить балагуры (бодягу); молоть
чушь; городить вздор; расстёгивать рот; болтать (трепать, бить, щёл-
кать, играть) языком и т. п. Внутренняя мотивировка образований этого
ряда строится на иных принципах, чем синонимика ряда ‘бездельничать’.

2) ‘Заниматься заведомо бесплодной деятельностью’: носить воду ре-
шетом; толочь воду в ступе; искать вчерашний день; гонять вётер
(ср. ветрогон); коптить нёбо; считать ворон; ловить галок; гонять со-
бак. В русских диалектах такие образования исключительно многообраз-
ны по мотивировке: из песку верёвки вить; вить верёвочки (ср.: укр. з теку
мотузкй суче); в проходном ряду вётром (пылью) торгует; вертётъ вола;
из правого кармана в лёвый (из мешка в мешок) пересыпать; трубить
(дуть) в кулак; аб углы бъють; в лапоть звонить; из лёсу в лес возить
дрова (водить медвёдя); ноги сушить; на оглоблю глядёть; пень колотить
(да) день проводить; пёпел пересыпать; сажу колпаком мёрятъ; мешком
свет носить <.. .> и т. п. Ср. также: бел. аб1раць вуглы; грэць зубы; вятры
ганяцъ; укр. товктй воду в ernyni; ловйти eimpie; шукати eimpa в полю; го-
робщв (ворон, грате, гав) л(чити; горобцям дули давати; mypie ганяти;
ханьки м’яти; польск. podpierad sciany (pied); chodzic na wagary; obijac
(szlifowac) bruki; rzeszotem (sitem) wodg mierzyc; чешек, snih v peci susiti;
chytat hejly; lapat stin; honit vitr; sit kouty v hromadu; strileti panu bohu do
oken; сербскохорв. 6pdjamu звёзде (на нёбу); красти богу дане; лулу пиши,
у тамбуру бйти; латыш, varnas dzenat (букв, ‘ворон гонять’), musas skaitit
(букв, ‘мух считать’); лит. spiaudyti ir gaudyti (букв, ‘плевать и ловить’);
англ, to beat the air; to beat the wind и m. n.

3) ‘Слоняться, ходить без дела’: русск. слоняться из угла в угол; слоны
слонять и слоны продавать; гранить мостовую; состоять в комитёте
386
по утаптыванию мостовой; шаты продавать; болтаться по заугбльям;
шататься по лытам; укр. походёныб (швёндё) справляти; тинятися з кут-
ка в куток; латыш, slamstities ka slamstam (букв, ‘слоняться как слоняй-
ка’); gar pakskiem slastities (букв, ‘слоняться мимо углов домов’).

4) ‘Играть в какую-нибудь игру, развлекаться’: русск. играть в би-
рюльки; гонять мяч; в перебдрочку играть; шары валять да к стене
прислонять; англ, to twiddle one's thumbs; нем. die Daumen drehen;
фр. tourner ses pouces и т. п.

<...> Даже этот далеко не полный семантико-типологический об-
зор <.. .> показывает несостоятельность модели ‘заниматься полезной (хтя
и нетрудной) производственной деятельностью = бездельничать’, на ко-
торой строится традиционная этимология выражения бить баклуши. Не-
обходимо искать иное объяснение его первичной мотивировки, кото-
рое соответствовало бы отмеченным семантическим моделям. Широкая
полисемия компонентов этой фразеологической единицы в народных
говорах допускает поиски такой мотивировки. В то же время много-
значность не исключает возможности нескольких этимологических ги-
потез в рамках уже выявленных семантических моделей. В принципе
обе гипотезы Спирина удовлетворяют модели 3 (заниматься бесполез-
ной и бесплодной деятельностью = бездельничать): трактовка слова
баклуши как музыкального инструмента могла бы соответствовать под-
типу 4 этой модели (играть в какую-нибудь игру, развлекаться = без-
дельничать), а толкование слова баклуши как ‘колдобины, лужи’ не про-
тиворечит подтипу 2 (заниматься бесплодной деятельностью =
бездельничать). Следовательно, выявление закономерных семантиче-
ских моделей образования данного фразеологического ряда лишь су-
зило круг возможных значений компонентов, пригодных для выявле-
ния исходной мотивировки сочетания бить баклуши, но не исключило
возможности ее этимологического разночтения. Необходим признак, ко-
торый сделал бы выбор этих значений минимальным.

Таким признаком является сочетаемость компонентов бить и баклу-
ша в русских говорах, которая соответстсвует формальной синтаксичес-
кой модели фразеологизма. Формально-синтаксический подход застав-
ляет отказаться от первой этимологии Спирина. Глагол бить в сочетаниях
с обозначениями ударных музыкальных инструментов употребляется
с предлогом в (бить в барабаны, в колокола); причем ни одно из подоб-
ных сочетаний не имеет значения ‘бездельничать’. Кроме того, значение
‘ударный инструмент’ для лексемы баклуша настолько ареально ограни-
чено, что приходится отказаться от гипотезы Спирина.

Весьма необычна и синтаксическая связь глагола бить со словами,
значащими ‘лужа, колдобина’. (Н. И. Толстой, подробно описавший гео-
графическую терминологию этого рода, не приводит ни одного случая
подобной сочетаемости). Ожидаемой синтаксической моделью, по всей
вероятности, должен был бы быть тип бить по баклуше (по колдобине,
по луже, по калуже, по макотёрти) палками. Кроме того, на фоне внут-
ренней мотивировки фразеологизмов типа толочь воду в ступе', искать
вчерашний день', считать ворон (модель 3) реконструируемая Спири-
ным внутренняя форма «бить по лужам» кажется весьма искусствен-
ной, диалектные источники не подтверждают ее.

Поиски семантически и синтаксически оправданной мотивировки
фразеологизма бить баклуши приводят к трактовке компонента баклу-
ша как ‘чурка для игры в городки, рюхи или бабки’. Такое значение —
‘круглая, толщиной в вершок осиновая палочка длиной в 6-7 вершков
для игры в бабки на льду’ — зафиксировано в тобольских говорах*.
Оно — естественное развитие самого активного и наиболее широко
распространенного в русских говорах значения лексемы баклуша — ‘де-
ревянная чурка, палка, болванка’. Баклуша как термин игры в городки
(рюхи,бабки и т. п.) был, по-видимому, широко известен в диалектах.
На это указывают уменьшительные формы слова: ур. баклушка
и баклашка**, пермск. баклушка — ‘деревянная чурочка, столбик, не-
большой обрезок дерева’.

Интересно, что в русских сказках встречаются сочетание играть
в баклуши, отражающее прямую мотивировку будущего фразеологичес-
кого сращения. По-видимому, как отражение такой прямой мотивиро-
ванности в некоторых диалектных вариантах фразеологизма бить бак-
луши — ‘бездельничать’ сохранилось именно сочетание с предлогом в:
пск. в баклуши бить. Характерен и ряд вариантов с различными моди-
фикациями глагола бить: горьк. баклушки обивать', ряз., ворон, бак-
луши обивать; донск. сбивать баклуши; ворон, баклуши околачивать
(обивать); арх. бить (околачивать, сбивать, сшибать, шибать) бак-
луши; омск. проколотить баклуши; сбивать (пробить) баклуши; яр.,
пск. обивать (сбивать) баклуши. Обычно эти варианты диалектологи
относят к вариациям оборота бить баклуши. Однако это своеобразное
отражение «игровой» мотивировки, на которой основывается перенос-
ное значение оборота. Действительно, ни один из перечисленных ва-
риантов нельзя объяснить традиционной «производственной» мотиви-
ровкой фразеологизма бить баклуши, где глагол бить должен значить
‘скалывать заболонь с чурбанов’. Они явно свидетельствуют о сбива-
нии или сшибании баклуш-городков.

* Необходимо отметить, что в этой игре баклуша служит битой, которой ударяют
бабку. Однако известно, что в подобных играх сбивающее и сбиваемое часто меняют-
ся местами Ср. в этом отношении морд, баклуши — ‘связанные пучки лыка’ и лыко-
вые мячи,часто использовавшиеся прежде в деревенских играх.

** Ср. контекст: Робята баклашками играют весь день.
Предлагаемая исходная мотивировка выражения бить баклуши, таким
образом, ‘сбивать деревянные чурки или бабки; играть в городки, рюхи,
бабки’. Семантически она удовлетворяет подтипу 4 модели 3 нашего
фразеологического ряда. Необходима, однако, более детальная аргумен-
тация как в синтаксическом, так и в семантическом плане.

Синтаксическая модель «бить + городки, рюхи, бабки, шары» подтвер-
ждается массой диалектного материала. Названия игр, суть которых за-
ключается в выбивании из кона (из города, из лунки и т. п.) различного
типа деревянных чурок или деревянных, костяных, металлических бабок
и шаров, чрезвычайно разнообразны. Для нас важно, что подавляющее
большинство из них сочетаются с глаголами бить, сшибать, вышибать
и т. п. Это и естественно: ведь процесс, выражаемый этими глаголами, —
непременное условие игры. <...> Тавтологическое сочетание пск. бойку
бить — ‘играть в чижа’ — весьма красноречивое свидетельство активно-
сти глагола бить в игровой терминологии.

Переход от процесса игры в городки или бабки к символическому обо-
значению безделья соответствует семантике данного фразеологического
ряда. Учитывая широкую употребительность фразеологизма бить баклуши
и популярность игры, лежащей в основе его мотивировки, можно предпо-
лагать существование в разговорной речи более конкретной модели: ‘сби-
вать городки, рюхи, бабки = бездельничать’. Так, в свияжских говорах за-
писан следующий контекст к слову блудня: Блудня ты эдакой, чем книжку
читать, он городки строит. Не менее очевидна отрицательная коннота-
ция со значением ‘бездельничать’ и для следующих контекстов с игровы-
ми терминами: русск. целый день играл в шелугу (шелуга или шалу га —
‘деревянный или лыковый мяч’) <...> Не учила меня мать ни ткать,
ни прясть, а учила меня мать шемелбй играть* и т. д. Ср. также ряд
диалектных фразеологизмов, в которых значение ‘бездельничать’ однознач-
но расшифровывается именно «игровой» мотивировкой: новг. иг-
рать в козны — ‘праздно проводить время’; горьк. шары катать — то-
же; пермск. шарики катать — ‘заниматься чрезмерно легким трудом’;
новг. турять колобки — ‘праздно проводить время’; прост. (XVIII в.) куба
рить кубарей— ‘бездельничать’.

Важным аргументом в пользу предлагаемой этимологической гипоте-
зы является наличие в русских диалектах множества сочетаний, синтак-
сическая и семантическая структура которых полностью соответствует
модели ‘сбивать городки, бабки, шары = бездельничать’. <...>

Впервые опубликовано в 1980 г.

* Ср. пермск. шемелу бить — ‘бездельничать’, ‘суетиться, метаться без толку’,
связанное с соответствующей игрой.
Вопросы и задания к разделу
«ФРАЗЕОЛОГИЯ»

1. Каковы категориальные признаки фразеологизма? Что общего и раз-
личного в понимании этой единицы языка разными учеными? Сопоставь-
те с этой целью определение фразеологизма у разных авторов.

2. Что сближает, а что различает фразеологизм и слово, фразеологизм
и словосочетание?

3. Какие типы единиц относят к фразеологии? Какой из признаков
охватывает все эти единицы: близость к слову, компонентный состав,
устойчивость, воспроизводимость, связанность значения, невыводимость
целого из суммы значений составляющих его компонентов, образность,
экспрессивность?

4. В чем отличие пословицы от поговорки? Что дает основание некото-
рым ученым относить пословицы и поговорки к фразеологическому фонду
языка? Какие признаки фразеологизмов присущи пословицам и поговоркам?

5. Каково отношение крылатых слов, афоризмов, составных терминов,
клише и др. устойчивых оборотов речи к фразеологии?

6. Раскройте понятие «собственно форма фразеологизма» на приме-
ре фразеологизмов, использованных в следующих контекстах: «Да вы
с меня последнюю рубашку снимаете. Что ты думаешь: у меня золо-
тые горы для вас...а?...» (Мамин-Сибиряк), «Кто проиграл все до по-
следней рубашки в азартной игре и спекуляциях, тот и присоединился
к этим экспедициям» (Писарев). Как вы понимаете положение А. И. Мо-
лоткова: «Фразеологизм в предложении выделяется функционально-се-
мантически?»

7. Назовите лексико-грамматические разряды фразеологизмов и при-
ведите соответствующие примеры. На основе каких признаков формиру-
ются эти разряды? Приведите примеры реализации грамматических кате-
горий у именных, глагольных, адъективных фразеологизмов.

8. Какие пары фразеологизмов являются синонимами, какие вариантами:
раз-два и обчелся — по пальцам сосчитать; черный как смоль — чер-
ный как уголь; с три короба (наговорить) — куры не клюют (денег);
быть без ума (от кого-н.) — души не чаять (в ком-н.); брать за горло
(кого-н.) — наступать на горло (кому-н.); висеть на волоске — держаться
на волоске? По каким признакам вы варианты отличали от синонимов?

9. Каковы особенности фразеологических синонимов по сравнению
с синонимами-словами?

10. Из «Словаря фразеологических синонимов русского языка» под ред.
В. П. Жукова (М., 1987) выпишите синонимические ряды фразеологизмов
со значением: ‘много’, ‘мало’, ‘бездельничать’, ‘умереть’, ‘посредствен-
ный человек’.
11. Каковы источники формирования русской фразеологии? Какие усло-
вия определяют закономерность развития фразеологизмов из свободных
словосочетаний?

12. Как понимается структурно-семантическая модель во фразеологии?
Какова роль этой модели при историко-этимологическом анализе фразео-
логизмов?

13. Приведите примеры фразеологизмов, образованных по той же струк-
турно-семантической модели, что и фразеологизм нужен как прошлогод-
ний снег. Определите эту модель.

14. Определите значение и происхождение следующих единиц: вави-
лонское столпотворение', земля обетованная', синий чулок; гомерический
хохот (смех); играть первую скрипку; без сучка, без задоринки. Это фра-
зеологизмы? Нет? Да? Докажите.
ЛЕКСИКОГРАФИЯ

ТЕКСТ 41

Л. В. Щерба

ОПЫТ ОБЩЕЙ ТЕОРИИ ЛЕКСИКОГРАФИИ

{Щерба Л. В. Избранные работы по языкознанию и фонетике.

Т. 1.Л., 1958)

ЭТЮД 1. ОСНОВНЫЕ ТИПЫ СЛОВАРЕЙ

Одним из первых вопросов лексикографии является, конечно, вопрос
о различных типах словарей. Он имеет непосредственное практическое
значение и эмпирически всегда как-то решался и решается. Между тем
в основе его лежит ряд теоретических противоположений, которые и не-
обходимо вскрыть.

1. Противоположение первое:
словарь академического типа — словарь-справочник

Прежде всего надо обратить внимание на противоположение академи-
ческого, или нормативного, словаря и словаря-справочника. <...>

К словарю-справочнику обращаются прежде всего, читая тексты на не -
вполне знакомых языках или тексты о незнакомых предметах и специально
трудные тексты на иностранных языках (или, что в сущности то же самое,
древние тексты на родном языке), особенно с непривычным содержанием.
К нормативному (или академическому) словарю обращаются для самопро-
верки, а иногда и для нахождения нужного в данном контексте слова. <.. .>

На первый взгляд может показаться, что различие этих двух типов
словарей покоится исключительно на их разном практическом назначении.
Однако это было бы слишком одностороннее суждение. В основе слова-
рей первого типа лежит единое (реальное) языковое сознание определен-
ного человеческого коллектива в определенный момент времени; в осно-
ве словарей второго рода вовсе не лежит какого-либо единого языкового
сознания: слова, в них собранные, могут принадлежать разным коллекти-

392
вам, разным эпохам и вовсе не образуют какой-либо системы. Все это легко
можно иллюстрировать на двояком значении термина «русский язык»:
с одной стороны, он обозначает современный русский литературный язык,
который, хотя и имеет весьма сложную структуру, однако все же является
вполне единым (всякое ограничение последнего положения повело бы
к нелепому выводу, что можно по-разному понимать Горького, Маяков-
ского, Шолохова и других современных писателей), а с другой — всю со-
вокупность русских говоров не только в их настоящем, но и в их прошлом
(я не хочу здесь останавливаться на трудности определения того, что сле-
дует подразумевать под словами «русские говоры»).

Чаще всего в основе словарей-справочников нашего времени лежит
идея нации, более или менее сужаемая и расширяемая как географически,
так и исторически. <...>

В конце концов возможны и другие принципы, по которым бы объ-
единялись слова в словаре-справочнике. Так, к типу словарей-справоч-
ников надо отнести всевозможные технические словари, где объедине-
ны слова разных специальностей, представители которых зачастую друг
друга не понимают. Наоборот, словари какой-нибудь одной определен-
ной специальности, например медицинский словарь, словарь водников,
военный словарь и т. п., могут быть словарями академического типа, если
туда не собраны слова разных эпох или слова местного употребления,
неизвестные всем специалистам: внутри системы такой лексики и про-
исходит словотворчество в области данной специальности.

Энциклопедические словари являются по существу словарями-справоч-
никами, так как, подобно общим техническим словарям, не имеют уста-
новки на лингвистическое единство своего словника.

Областные словари, если в них собраны просто слова данного языка,
не употребляющиеся в литературном языке, конечно относятся к типу
словарей-справочников. <...>

Само собой разумеется, что словарь определенного говора, если он не
дифференциальный (т.е. не регистрирует только отличия от литературно-
го языка), будет принадлежать к нормативному, или академическому, типу.

Может показаться, что словарь языка того или другого писателя дол-
жен быть словарем академического типа. Действительно, надо думать, что
действенный словарь того или другого писателя, вообще или в определен-
ный период его творческой деятельности, представляет собою систему
(хотя это как раз то, что показать и является очередной научной пробле-
мой); но нельзя быть уверенным, что образующая систему лексика встре-
чается в произведениях писателя. Как раз то, от чего писатель отталкива-
ется и без чего нельзя понять смысла его творчества, могло и не попасть
в его писания. Кое-что могло не попасть и совершенно случайно. Кроме
того, во всяком произведении всегда много безразличного материала (ко-
торый я назвал когда-то «упаковочным»), который, конечно, никак не вхо-
дит в индивидуальную систему (в стиль) данного писателя. Таким обра-
зом, словарь языка писателя — который обязательно должен быть исчер-
пывающим — является принципиально словарем-справочником (между
прочим, настолько важным для построения общего словаря, что многим
филологам казалось невозможным построение этого последнего без пред-
варительного создания исчерпывающих словарей к писателям) и лишь
может послужить материалом для выяснения «индивидуального словаря»
данного писателя. <.. > Словарь-справочник характеризуется тем, что его
слова не образуют цельной единой выразительной системы, или принад-
лежа к разным — хронологически или географически — человеческим
коллективам, или представляя собой лишь часть слов, образующих эту
систему. Слова в академическом, или нормативном, словаре, наоборот,
служа для взаимопонимания членов определенного человеческого коллек-
тива, составляют единую сложную ткань, единую систему, которая, к со-
жалению, бывает обыкновенно очень плохо отражена, а то и вовсе не от-
ражена в существующих словарях этого типа. <...>

Обратим теперь внимание на некоторые затруднения при определении
социальной основы в словарях академического типа. Они проистекают
из того, что в понятие литературного языка входит не только разговорный
язык, но прежде всего соответственный письменный. <...> Безусловно,
единым является разговорный язык, определяемый исключительно един-
ством коллектива в определенный момент времени. С письменным язы-
ком дело обстоит сложнее. Мы читаем и понимаем литературные произ-
ведения и предшествующих эпох. Однако многое из того, что мы прекрасно
понимаем и что мы даже не воспринимаем как архаизм, мы уже не только
не скажем, но даже и не напишем. Так, фраза из «Капитанской дочки»:
Все мои братья и сестры умерли во младенчестве — никого, конечно, не
шокирует, а между тем никто так не напишет: напишут попросту — умер-
ли еще маленькими или немного в более строгом стиле умерли в раннем
возрасте (все это применительно к данному контексту: вне его могло бы
быть множество и других способов выражения). Эти различия покрыва-
ются понятиями активного и пассивного запаса слов данного литератур-
ного языка (различение, которое, к сожалению, не делается ни в каких
словарях). Чем же определяется пассивный словарный запас данного ли-
тературного языка? —Начитанностью соответственного человеческого
коллектива, тем кругом произведений, которые обязательно читаются в дан-
ном обществе. <...> Дело не исчерпывается одним различением активно-
го и пассивного запаса слов в литературном языке (которое, конечно, обя-
зательно должно быть отражено в словаре академического типа):
в актуальной литературе встречаются слова со значениями, вовсе не свой-
ственными современному литературному языку, а иногда и просто проти-
394
воречащими современному употреблению. <...> Как поступать в этих
случаях в словарях академического типа? <...> В словаре академическо-
го, нормативного типа <...> нельзя давать, например, всего Пушкина, а
только то из Пушкина, что не противоречит сегодняшнему употреблению.

<...> Должно быть учитываемо при построении академического, нор-
мативного словаря: в него не следует брать фактов хотя бы и актуальной
литературы, но противоречащих современному употреблению. Однако
последовательное проведение этого принципа приводит к тому, что при
посредстве такого нормативного словаря нельзя будет понимать не только
старой литературы, но зачастую даже и актуальной. Это затруднение все-
гда существовало и как-то смутно ощущалось лексикографами. Но прин-
ципиальное противоречие, лежащее в основе всего дела, никем, кажется,
не было еще вскрыто с полной четкостью. <...>

В заключение этого раздела хотелось бы подчеркнуть, что с чисто
лингвистической точки зрения «научным» надо считать словарь академи-
ческого, или нормативного, типа, ибо такой словарь имеет своим предме-
том реальную лингвистическую действительность — единую лексическую
систему данного языка. Словарь-справочник в конечном счете всегда бу-
дет собранием слов, так или иначе отобранных, которое само по себе
никогда не является каким-то единым фактом реальной лингвистической
действительности, а лишь более или менее произвольным вырезом из нее.

На практике мы видим как раз обратное: в большинстве случаев сло-
вари, составленные по типу академических, не стоят на большой высоте
(прежде всего уже потому, что не дают никакого представления о той
системе, которая лежит в их основе). Между тем среди словарей-справоч-
ников есть много таких, которые надо считать совершенными, как в смысле
научном, так и в смысле практическом.

Некоторые думают, что нормативный словарь не может быть научным,
и готовы противополагать нормативный словарь описательному. Это не-
доразумение: хороший нормативный словарь не придумывает нормы,
а описывает ту, которая существует в языке, и уж ни в коем случае не дол-
жен ломать эту последнюю. Может быть, норму иногда трудно подметить,
но это уже несчастье исследователя и не имеет никакого отношения к прин-
ципиальной стороне дела.

Здесь следует заметить, что очень часто, говоря о нормах, люди за-
бывают о стилистических нормах, которые не менее, если не более,
важны, чем всякие другие, и которые по существу вещей меньше всего
зависят от произвола писателя, если только этот последний желает быть
правильно понятым. Игорь Северянин вполне мог употребить в своих
стихах такие выдуманные им слова и словосочетания, как каблучком
молоточить паркет, сенокоситпь твой спелый июль и т. п. Это может
нравиться или не нравиться, но никого не будет особенно шокировать
как неуместное — в лирике допустимы неологизмы и вообще разные
непривычные вещи. Но если какой-нибудь директор кино, желая обно-
вить русский язык, сделает аншлаг на дверях своего театра: меспюв
на сегодня больше нет, то реакция на это будет одна: «Как это вы по-
зволяете неграмотным людям писать аншлаги в вашем театре?» И это
несмотря на то, что формы .местов, делов имеют, по всей вероятности,
шансы на успех в будущем.

Очень часто норма допускает два способа выражения, считая оба правиль-
ными. Нормативный словарь поступил бы в высшей степени неосторожно,
если бы забраковал одну из них, руководствуясь чистейшим произволом или
личным вкусом редактора: не надо забывать, что синонимика является богат-
ством языка, которое позволяет ему развиться, предоставляя говорящему и пи-
шущему широкие возможности для более тонкой нюансировки их мыслей
(то же относится, конечно, и к складывающимся литературным языкам, где,
на первый взгляд, иногда даже кажется, что нормы вовсе нет, а при ближай-
шем рассмотрении оказывается, что она просто очень широка).

Не менее нужно опасаться и произвольной дифференциации синони-
мических форм: на этих путях легко можно сделать литературный язык
без надобности затрудненным. <...>

В чем же должна состоять нормализаторская роль нормативного сло-
варя? В поддержании всех живых норм языка, особенно стилистических
(без этих последних литературный язык становится шарманкой, неспособ-
ной выражать какие-либо оттенки мысли); далее, в ниспровержении тра-
диции там, где она мешает выражению новой идеологии; далее, в под-
держании новых созревших норм там, где проявлению их мешает
бессмысленная косность. Все это происходит помимо всяких нормативных
словарей; однако эти последние могут помогать естественному ходу вещей,
а могут и мешать ему, направляя развитие языка по ложным путям.

2. Противоположение второе:
энциклопедический словарь — общий словарь

Противоположение это, на первый взгляд вполне очевидное и не тре-
бующее особых пояснений, на самом деле скрывает в себе довольно боль-
шие трудности.

Прежде всего вопрос о собственных именах в самом широком смысле
этого слова. Многим кажется, что собственным именам нет места в общем
словаре, что они составляют основное содержание только энциклопедичес-
кого словаря. С последним положением, конечно, надо согласиться, но с пер-
вым, как будто, можно и должно спорить. Поскольку собственные имена,
будучи употребляемы в речи, не могут не иметь никакого смысла, постоль-
ку мы должны их считать словами, хотя бы и глубоко отличными от имен
нарицательных; поскольку же они являются словами, постольку нет ника-
ких оснований исключать их из словаря. Весь вопрос состоит в определе-
нии того, что в языке является «значением» собственных имен.

Оставляя в стороне философию собственного имени вообще, можно
все же констатировать, что те сведения, которые даются в энциклопеди-
ях, никоим образом не входят в это «значение»: эти сведения по суще-
ству вещей вовсе не должны быть общеизвестны (иначе не надо было
бы и энциклопедий!). Следовательно, задача состоит в том, чтобы опре-
делить тот общеобязательный минимум, без которого невозможно было
бы общепонятно оперировать с данным собственным именем в речи. Как
мне кажется, этим минимумом является понятие, под которое подводит-
ся данный предмет, с общим указанием, что это не всякий подводимый
под данное понятие предмет, а один определенный. <...> Вот несколько
примеров определений собственных имен для общего словаря: Австра-
лия — одна из стран света; Людовик Х1У — один из французских коро-
лей; Хлестаков— один из персонажей комедии Гоголя «Ревизор». Од-
нако некоторые характерные черты того или иного предмета могут иногда
входить в значение соответственного собственного имени, приближая его
к нарицательному. Так, Хлестаков со своими чертами беспардонного
вруна и хлыща становится нарицательным и дает производное хлеста-
ковщина. Слово Австралия едва ли способно приобретать какие-либо
характерные признаки (нельзя, конечно, считать таковыми кенгуру и не
дающие тени эвкалипты); но слово Европа, несомненно, имеет в нашем
языке (совершенно независимо от того, насколько или в каком отноше-
нии это соответствует действительности) характерный признак — ‘страна
передовой цивилизации’, отсюда возможность таких словосочетаний, как
европейские манеры, европейская вежливость и т. п. Дело хорошего
общего словаря определить вторые «нарицательные» значения собствен-
ных имен, и надо сказать, что дело это очень деликатное.

Самым трудным делом для лексикографии будет выбор такого поня-
тия, под которое следует подводить то или другое собственное имя. Само
собой разумеется, что это не может быть делом личного усмотрения или
вкуса: надо подметить, как дело обстоит в языке данного общества, и в
этом-то и заключается трудность. В самом деле, как определяется Нью-
тон для русского литературного языка? ‘Ученый’, ‘ученый мыслитель’,
‘английский ученый’, ‘основоположник современной механики’ и т. д. Вот
провизорное определение, которое требует еще, конечно, проверки: ‘один
из гениальнейших умов человечества, заложивший основы современного
знания в области точных наук’.

Само собой разумеется, что не все собственные имена должны входить
в общий словарь, если он относится к академическому типу, а лишь те,
которые общеизвестны в данном языковом коллективе.
Совершенно особую группу собственных имен составляют личные
имена и клички, которые, конечно, не могут иметь иного определения,
кроме того, что это ‘одно из личных имен’ или ‘одна из кличек’. Но и они
являются факультативными словами, поскольку они постоянно входят
в ткань речи с очевидным в каждой определенной среде смыслом. Неко-
торые из них делаются даже нарицательными именами в том или другом
отношении, хотя в общем это бывает довольно редко.

Другую трудность в плане противоположения «энциклопедический
словарь — общий словарь» представляют собой термины. Очень многие
специальные термины вовсе не входят в общелитературный язык и отно-
сятся к специальным жаргонам. Они подробно объясняются или в общей,
или в разных технических энциклопедиях, где даваемые о них сведения
можно сильно варьировать по объему. Но много есть и таких терминов,
которые входят и в литературный язык. Однако очень часто они будут иметь
разные значения в общелитературном и в специальных языках. <.. .> Пря-
мая (линия) определяется в геометрии как ‘кратчайшее расстояние между
двумя точками’. Но в литературном языке это, очевидно, не так. Я думаю,
что прямой мы называем в быту ‘линию, которая не уклоняется ни впра-
во, ни влево (а также ни вверх, ни вниз)’. В ботанике разные растения
определяются по установленной системе (то же относится и к зоологии,
и к минералогии, и к другим отделам природы). В быту, а следовательно,
и в литературном языке они определяются совершенно иначе, и зачастую
очень трудно отыскать те признаки, которые заставляют нас узнавать то
или другое растение. Я не говорю уже о тех случаях, когда про тот или
другой предмет приходится говорить, что это ‘род кустарника’ или что это
‘один из видов небольших лесных птиц’ и т. п. Во всяком случае нужно
помнить, что нет никаких оснований навязывать общему языку понятия,
которые ему вовсе не свойственны и которые — главное и решающее —
не являются какими-либо факторами в процессе речевого общения.

3. Противоположение третье:

thesaurus — обычный (толковый или переводный) словарь

Следующим капитальным противоположением в области лексикогра-
фии надо считать противоположение словарей типа thesaurus и обычных
толковых или переводных словарей. <...>

Характерная особенность этого типа словарей [thesaurus] состоит в том,
что в них приводятся все решительно слова, встретившиеся в данном языке,
хотя бы один раз (т. е. и все так называемые Ьарах’ы), и что под каждым
словом приводятся все решительно цитаты из имеющихся на данном язы-
ке текстов. <...> В основе <...> противоположения лежит противополо-
жение «языкового материала» и «языковой системы». <...>
В основе всякого языка лежит все сказанное, услышанное и понятое
на этом языке. Для простоты в дальнейшем будем говорить о письменном
языке, так как в устном языке процессы представляются более сложными.
Тогда можно сказать, что в основе всякого письменного языка лежат опуб-
ликованные на этом языке тексты, которые и представляют собой то, что
я называю «языковым материалом». Для того чтобы понимать тексты и соз-
давать новые, надо владеть всем «языковым материалом», т. е. знать все
наличные тексты этого языка, но не в сыром, а в синтезированном, обоб-
щенном виде. Синтез языкового материала я и называю «языковой систе-
мой», которая раскрывается в правилах грамматики и в правилах словаря,
иначе — в правилах применения слов-понятий к реальной действитель-
ности. Правила словаря даются обыкновенно в виде «значений слов». Всем,
однако, известно, как трудно формулировать эти значения в толковых
словарях: это издавна составляло самое слабое их место, и издавна ведут-
ся споры о наилучших методах определения значений. <...>

На почве этих затруднений и вырастает противоположение словаря,
дающего весь «языковой материал» к каждому слову и до известной сте-
пени предоставляющего читателю самому выводить из него значения,
и словаря, так или иначе — путем толкования или путем перевода — пы-
тающегося дать все значения каждого слова и приводящего примеры лишь
для иллюстрации своих определений.

Но, конечно, дело не только в трудности формулировать определения зна-
чений, а больше всего и прежде всего в исключительной трудности отыска-
ния всех отдельных значений слова. Сравнительно легко наметить основ-
ные группы значений; но установление так называемых оттенков
представляет уже большие трудности и иным кажется неважным, а иным
субъективным. Не может быть сомнения в том, что такие ведущие к своего
рода словарному агностицизму суждения глубоко неверны: трудность отыс-
кания чего-либо не доказывает еще отсутствия искомого. Словарь все же
является не простым, хотя бы и полным собранием примеров на отдельные
фонетические слова, а собранием сгруппированных под отдельными слова-
ми общих понятий, под которые подводятся в данном языке единичные
явления действительности. Поэтому в словаре под каждым фонетическим
словом обязательно должен быть дан исчерпывающий и точный перечень
понятий, с ним соединенных. Однако вполне справедливо, что дело это
весьма деликатное и требует исключительно обостренного языкового вос-
приятия. Проанализируем для примера такое простое, на первый взгляд
слово, как игла. Совершенно очевидные понятия, выражаемые этим сло-
вом, будут, во-первых, ‘швейная игла’, во-вторых, ‘вязальная игла или спи-
ца’, в-третьих, ‘филейная игла’, в-четвертых, ‘лист хвойного дерева’, в-пя-
тых, ‘колючка растения’, в-шестых, ‘колючка животного’, в-седьмых,
‘граммофонная игла’ (хотя в сущности в этом смысле употребляется скорее
слово иголка, а не игла). Однако и здесь можно спорить, насколько отдиф-
ференцировались пятое и шестое значения. Во фразе Я с трудом прокла-
дывал себе дорогу сквозь густую заросль неведомых мне растений: иглы
колючих кустарников то и дело впивались в меня... слово игла с современ-
ной точки зрения мне кажется скорее употребленным хоть и метафоричес-
ки, но в своем обычном значении. Однако в литературе есть ряд примеров,
как будто противоречащих такому утверждению; например, у Вяземского
<...>: В саду редкое дерево: род акации с острыми и твердыми иглами.
Я склонен думать, что это устаревающее значение слова игла, которое, по-
видимому, заменяется словом колючка (слову шип несколько мешает, по-ви-
димому, плотницкое его значение, тем более, что в смысле ‘колючка’ он
является скорее возвышенным словом). Что касается значения ‘колючка
животного’, то тоже предполагаю, что оно мертвое и осталось лишь пере-
житочно в таких сочетаниях (однако не в «речениях», т. е. не в застывших
выражениях), как иглы ежа, иглы дикобраза. Нормальным словом здесь было
бы тоже колючка. Предполагаю, что первоначальное значение славянской
иглы вовсе не ‘швейная игла’ (ср. Словарь Даля) и что вышеприведенные
5-е и 6-е значения слова игла являются пережитками прежнего более широ-
кого значения (впрочем, в развитии значений слова игла несомненно боль-
шую роль играли кальки).

<...> Но есть мотивы, которые в известных случаях делают тип
thesaurus в чистом виде идеалом словаря вообще. Значения слов эмпи-
рически выводятся из языкового материала (об этом «выведении» будет
сказано в особом этюде, посвященном значению и употреблению слов).
Но в живых языках этот материал может быть множим без конца,
и в идеале значения определяются с абсолютной достоверностью; в мер-
твых же языках он ограничен наличной традицией. При этом для одних
значений его более чем достаточно, для других его мало, и каждый слу-
чай употребления данного слова может оказаться в той или другой сте-
пени ценным для разных выводов. И далее, в живых языках каждый, про-
извольно множа случаи употребления данного слова, может проверить
выводы составителя словаря относительно значения данного слова; в мер-
твых языках для проверки нужно знать все наличные случаи употребле-
ния. Вывод отсюда тот, что всякий научный словарь мертвого языка
в принципе должен быть thesaurus’oM, т. е. давать весь наличный языко-
вой материал данного языка. Практически от этого могут быть, конечно,
те или другие отступления: нет надобности, например, приводить повто-
ряющиеся случаи, а также случаи, очень близкие по контексту и т. п.;
но это не нарушает основного принципа.

Другой мотив, приводящий составителя словаря к типу thesaurus’a,
лежит в чисто научно-лингвистических интересах. В обычных слова-
рях отражается только «языковая система» данного языка. Но эта сис-
400
тема целиком покоится, как было сказано выше, на «языковом
материале», а «языковой материал» есть не что иное, как объективиро-
ванная «речевая деятельность» данного коллектива. <...> Несомненно,
что в задачи лингвистики входит изучение процессов речетворчества
вообще и, в частности, в области словоупотребления. И многим пред-
ставляется (полагаю, не вполне основательно), что материалы для это-
го должны найти себе место в полном научном словаре, — отсюда не-
обходимость опять-таки приведения под каждым словом всего
языкового материала, относящегося к данному слову. <...>

Однако само собой разумеется, что для богатого живого литературно-
го языка принцип thesaurus’а практически не может быть проведен до
конца: нельзя перепечатать в словаре всю библиотеку актуальных авторов
(если говорить о нормативном словаре). Нелепость такого предприятия
становится сразу очевидной, если мы будем иметь в виду не только пись-
менный, но и устный, хотя бы и не областной язык.

Здесь обнаруживаются, однако, не только практические, но и теорети-
ческие противоречия в самом принципе thesaurus’a. В самом деле, наше
устное речетворчество очень и очень часто нарушает в том или другом от-
ношении, в той или другой мере существующие языковые нормы. Это хо-
рошо известно всякому вдумчивому лингвисту. <...> Не подлежит сомне-
нию, что с точки зрения речетворческих процессов (т. е. нашей речевой
деятельности) ошибки речи особенно показательны: они-то и раскрывают
механизм этих процессов. <...> В словарях живого языка даже и ненорма-
тивного типа, особенно в словарях с малочисленными примерами, они без-
условно недопустимы. Зато в словарях писателей ошибки могут быть очень
интересны и с разных точек зрения показательны.

Тут возникает вопрос о том, почему ошибки речи, являясь по существу
тоже «языковым материалом», участвуя в формировании «языковой систе-
мы» данного языка <.. .> и будучи таким образом «неопасными» в жизни,
оказываются опасными в словаре. Ответ на это простой: поскольку эти
ошибки сознаются как таковые, постольку они неопасны, образуя то, что
я называю «отрицательным языковым материалом», — это языковой мате-
риал как бы с особой пометкой «так не говорят», которая реализуется в за-
мечаниях старших для ребенка, в насмешках среды для взрослых. В под-
линной языковой жизни он не только не опасен, но играет огромную роль
в выработке «языковой системы» у членов данного языкового коллектива.

«Отрицательный языковой материал», искусно подобранный и снабжен-
ный соответственным знаком, мог бы быть очень полезен в нормативном
словаре (особенно для борьбы с естественными, но не употребительными
словосочетаниями).

В плане противоположения thesaurus’a и обычного словаря надо затронуть
один практический вопрос, очень волнующий словарные издательства, — это
вопрос словника, т. е. вопрос о том, какие слова надо брать в словарь того
и другого типа, а какие — нет. Как было сказано в начале этого раздела,
thesaurus характеризуется именно тем, что в его словник включаются все слова,
какие только кем-либо были употреблены, хотя бы это и имело место всего
один раз (hapax legomena). В словарях иного типа возможны бесконечные ва-
риации: в последовательном полном нормативном словаре того или иного ли-
тературного языка, конечно, должны быть даны все слова, имеющие без-
условное хождение в данном языке. И это не представляет собой никаких
особых затруднений в смысле объема: большинство специальных терминов
ведь не входит в литературный язык <.. >; что касается разных новообразо-
ваний, то их возможность должна быть безусловно предусмотрена, но попасть
в словарь должны лишь те, которые приобрели, так сказать, некоторую инди-
видуальность. <.. .> Конечно, провести правильную демаркационную линию
и в первом и во втором случае дело исключительной трудности; но вообще
словарная работа, как основанная исключительно на семантике, требует осо-
бо тонкого восприятия языка, требует, я сказал бы, совершенно особого даро-
вания, которое по какой-то линии, вероятно, родственно писательскому даро-
ванию (только последнее является активным, а дарование словарника —
пассивным и обязательно сознательным).

Что касается разных типов словарей-справочников (я имею в виду в пер-
вую голову иностранные словари, в том числе и русские для нерусских),
то словник их зависит от того потребителя, для которого словарь предна-
значен: одно дело, если этот потребитель хочет читать книги по технике;
другое дело, если он хочет читать стихи, и опять-таки другое дело, если
он просто турист, и так далее до бесконечности. Число типов неограни-
ченно, и устанавливаются они чисто эмпирически. <...>

В заключение хочу сказать, что один небольшой по словнику словарь
мне кажется все же совершенно необходимым для каждого иностранного
языка: это учебный словарь для начинающих. Он должен объединить все
те основные слова, без знания которых нельзя делать быстрых успехов
в свободном чтении текстов на данном иностранном языке, и представить
их как элементы некой единой системы. Однако тип такого словаря надо
еще выработать, и весь вопрос является прежде всего методическим.

4. Противоположение четвертое: обычный

(толковый или переводный) словарь — идеологический словарь

Поскольку мы можем в каждом слове различить его фонетическую
форму (фонетическое слово) и его значение, постольку словарь каждо-
го языка можно организовать исходя из фонетических форм слов (обыч-
ный словарь), располагая их или в алфавитном порядке (алфавитный
словарь), или по гнездам (гнездовой словарь), а можно организовать
его и исходя от значений, т. е. от понятий, выражаемых фонетической
формой слов (идеологический словарь). Может показаться, что в по-
следнем случае слова, собственно, будут разрушены, так как одно
и то же слово, имея несколько значений, будет фигурировать в разных
местах, и что это будет уже не словарь, т. е. не список слов, а список
понятий. Однако это неверно. Неправильно думать, что слова имеют
по нескольку значений: это, в сущности говоря, формальная и даже
просто типографическая точка зрения. На самом деле мы имеем всегда
столько слов, сколько данное фонетическое слово имеет значений (так
и печаталось, между прочим, в старых словарях: заглавное слово по-
вторялось столько раз, сколько у него было значений). Это вытекает
логически из признания единства формы и содержания, и мы должны
были бы говорить не о словах просто, а о словах-понятиях. В нашем
повседневном употреблении мы скатываемся на формальную точку
зрения, придавая слову слово значение «фонетического слова». Таким
образом, точнее всего было бы говорить, что обычный словарь являет-
ся списком «фонетических слов» с их значениями, а идеологический сло-
варь является списком слов-понятий с их синонимами.

Несмотря на очевидность принципа идеологических словарей и не-
смотря на то, что практическая надобность в них очень велика <...>,
словари этого типа не в ходу, если не считать нескольких единичных
попыток в этом направлении.

Причина этого лежит в трудности дела и в полной неразработанности
словарной теории вообще: словарным делом занимались лишь единичные
крупные люди, а в основном оно было почти целиком предоставлено рынку.
Лингвистика XIX в., увлеченная открытиями Боппа, Гримма, Раска и др.,
как правило, вовсе не интересовалась вопросами теории лексикографии.

Для создания настоящего идеологического словаря прежде всего необ-
ходимо иметь полный и очень точный список слов-понятий данного язы-
ка, а чтобы составить такой список слов-понятий, надо четко описать все
значения слов в словарях обычного типа. <...>.

Другая трудность создания настоящего идеологического словаря лежит
в классификации слов-понятий, которая обнаружила бы их живую взаи-
мосвязь (она необходима, конечно, и для легкого их разыскания в слова-
ре). Дело в том, что при классификации идей очень легко впасть в апри-
орность и в субъективизм. Между тем система слов-понятий (мышление)
в конечном счете является функцией производственных отношений (в са-
мом широком смысле) данного коллектива и условий его жизни, а потому
оказывается величиной переменной. Отсюда необходимость чисто эмпи-
рической классификации слов-понятий для каждого языка в каждый опре-
деленный момент времени. Если принять еще во внимание, что система
слов-понятий каждой эпохи является компромиссом между системой по-
нятий предшествующей эпохи и требованиями нового времени, а с дру-
гой стороны, если вспомнить, что в наших словарях до сих пор еще царит
смешение разных хронологических планов, то трудности подлинной, т. е.
отвечающей действительности, классификации станут очевидными. <...>

5. Противоположение пятое:
толковый словарь — переводный словарь

Толковые словари возникают обыкновенно в применении к тому или
другому литературному языку либо в целях его установления, его норма-
лизации < >, либо в целях пояснения тех или других его элементов, яв-
ляющихся по каким-либо причинам не вполне понятными, в конечном
счете, следовательно, тоже в целях установления литературного языка,
но скорее в смысле его обогащения, а главное — лучшего освоения его
богатств. Толковые словари в первую очередь предназначаются для носи-
телей данного языка.

Переводный словарь возникает из потребности понимать тексты на чу-
жом языке. С удовлетворением этой потребности, однако, часто связыва-
ется и процесс становления национального языка путем перевода богатств
чужого литературного языка.

При этом, совершенно независимо от метода нахождения нужного
эквивалента (простое заимствование, калька, переносное употребление
какого-либо своего слова или закрепление за своим словом с общим
и более или менее подходящим значением точного значения иностран-
ного слова), прежде всего происходит заимствование самого главного —
понятия. Здесь любопытно отметить, что поскольку большинство лите-
ратурных языков Европы возникли под влиянием латинского, а в даль-
нейшем все время влияли друг на друга, постольку в основе большин-
ства европейских литературных языков лежит более или менее одна
и та же система понятий. Поэтому-то перевод с одного европейского язы-
ка на другой гораздо легче, чем, например, с китайского или санскрит-
ского на любой европейский.

О трудностях, стоящих перед толковыми словарями, достаточно сказа-
но в разделе третьем. Что касается переводных словарей, то их принципи-
альная ошибка [состоит] в предположении адекватности систем понятий
любой пары языков. <...>

Из всего сказанного вытекает, что обычные переводные словари не дают
настоящего значения иностранных слов, а лишь помогают догадываться
о их смысле в контексте. В самом деле, когда и austere и severe даются
в словаре как ‘строгий, суровый’, то только из контекста можно догадать-
ся, о чем именно идет речь. При этом по большей части догадки приводят
<.. .> к неточному пониманию. Кроме того, переводные словари, переводя
иностранное слово тем или другим своим словом, совершенно не забо-
тятся о многозначности этого последнего; а потому человек, добросовест-
но выписывающий слова из такого словаря и их заучивающий, сплошь
и рядом будет попадать впросак. <...>

Радикальным решением вопроса явилось бы <...> создание толковых
иностранных словарей на родном языке учащихся, где, конечно, могли бы
фигурировать и переводы слов во всех тех случаях, когда это упрощает
толкование и нисколько не вредит полному познанию настоящей природы
иностранного слова. <...>

6. Противоположение шестое:
неисторический словарь — исторический словарь

Несмотря на кажущуюся четкость этого противоположения, оно при
ближайшем рассмотрении оказывается не вполне ясным в применении
к существующим словарям. В самом деле, чистый тип академического, или
нормативного, словаря <...> представляется как будто неисторическим
словарем. Спрашивается, становится ли он историческим, если в него
включаются факты языка Пушкина, находящиеся в противоречии с совре-
менным употреблением, а тем более факты, нам непосредственно не со-
всем даже понятные? <...>

С другой стороны, следует ли считать историческим словарем Материалы
к словарю древнерусского языка до XIV столетия Срезневского? Как будто
нет, и как будто так было и в мыслях автора этого капитального труда. <.. .>

Историческим в полном смысле этого термина был бы такой словарь,
который давал бы историю всех слов на протяжении определенного от-
резка времени, начиная с той или иной определенной даты или эпохи,
причем указывалось бы не только возникновение новых слов и новых
значений, но и их отмирание, а также их видоизменение. Насколько мне
известно, такого словаря до сих пор еще нет, и самый тип его должен
быть выработан.

Вопрос осложняется еще тем, что слова каждого языка образуют си-
стему, как об этом говорилось в 1-м разделе, и изменения их значений
вполне понятны только внутри такой системы; следовательно, истори-
ческий словарь должен отражать последовательные изменения системы
в целом. Как это сделать, однако, — неизвестно, так как самый вопрос
как будто еще не ставился во весь рост. Дальнейшее осложнение он
получает в связи с тем <...>, будем ли мы создавать историю фонетичес-
ких слов и их значений, или историю слов-понятий, или, наконец, свя-
жем все это в одно целое, как теоретически казалось бы более правиль-
ным. Все это, однако, только вопросы для будущего, так как материала
для их разрешения еще не накоплено.

Впервые опубликовано в 1940 г.

ТЕКСТ 42

В. В. Морковкин
ОБ ОБЪЕМЕ И СОДЕРЖАНИИ ПОНЯТИЯ
«ТЕОРЕТИЧЕСКАЯ ЛЕКСИКОГРАФИЯ»
(Вопросы языкознания. 1987. щ 6)

Человеческий язык, каким он видится его носителям, — это прежде
всего и главным образом язык слов. Такое наивное представление
во многом отражает действительное положение вещей, поскольку, как
пишет А. И. Смирницкий, «слово выступает не только как основная еди-
ница словарного состава, но и как центральная узловая единица вооб-
ще языка» или, говоря словами Ф. де Соссюра, «как нечто централь-
ное в механизме языка».

Единственной языковедческой дисциплиной, в которой слово (или
сходная с ним по функциям единица) рассматривается в совокупности всех
своих свойств, является лексикография. Лексикография как явление sui
generis представляет собой основной канал, через посредство которого
лингвистика обнаруживает и обнародует результаты своей деятельности.
В этом смысле лексикография может рассматриваться как своего рода
служба общения между лингвистикой, являющейся наукой о языке, и об-
ществом, заинтересованным в познании языка, а словарная продукция —
как главное, чем лингвистика отчитывается перед обществом. <.. > Но вот
парадокс: лексикография, представляющая собой древнейшую отрасль
филологической деятельности человечества, до сих пор не располагает
хорошо разработанной теорией. Достаточно сказать, что примерно до
половины пятидесятых годов нашего столетия незаконченная щербовская
работа «Опыт обшей теории лексикографии» оставалась единственной
попыткой подняться над уровнем аналитического комментирования уже
принятых или принимаемых конкретных лексикографических решений
и взглянуть на лексикографию как на отдельную научную дисциплину.

<...> Перейдем непосредственно к рассмотрению понятия «теорети-
ческая лексикография», в рамках которой прежде всего выделяется «тео-
рия лексикографии». В качестве исходного пункта в настоящего работе
принимается известная интерпретация понятия «теория лексикографии»,
406
в соответствии с которой оно включает в себя типологию словарей и уче-
ние о структуре и элементах словаря. <...> Однако эти два несомненно
важных проблемных блока отнюдь не исчерпывают содержания последней.
Приведенная выше интерпретация теории лексикографии оставляет без
внимания, по крайней мере, еще пять существенно важных аспектов лек-
сикографической деятельности.

Первым таким аспектом является определение и структу-
рирование самого понятия «л е к с и к о г р а ф и я» <. . >
Важнейшая задача любой теории состоит именно в установлении сущно-
сти и границ того явления, рассмотрение которого составляет ее содержа-
ние. И это вполне понятно, поскольку странно полагать, что определение
и характеристику объекта теории той или иной научной дисциплины можно
заимствовать из какой-нибудь другой дисциплины. Дополнительным под-
тверждением отсутствия общезначимого понимания термина «лексико-
графия» может служить настоящее рассуждение, а также далеко не всеми
признаваемый факт расщепления недавно еще целостного понятия «лек-
сикография» и выделение в ее рамках «учебной лексикографии», «машин-
ной лексикографии», «тезаурусной лексикографии» и некоторых других.

Во-вторых, критикуемое понимание теории лексикографии основы-
вается, как кажется, на мысли о том, что имеется некая общезначимая
лингвистическая интерпретация языковых явлений, которую лексико-
графу остается только взять и использовать. Между тем, если обратить-
ся к описаниям языка, как они излагаются в существующих общелинг-
вистических трудах, нетрудно убедиться, что общезначимые решения
в лингвистике скорее исключение, чем правило. Правилом же является
нечто противоположное — наличие широкого спектра альтернативных,
несходных и взаимно дополнительных точек зрения практически по каж-
дому из существенных вопросов, начиная от определения понятия «сло-
во» и кончая интерпретацией целых лексико-грамматических классов
(ср. местоимения, числительные, категория состояния и некот. др.). Та-
кая ситуация делает неабсурдным предположение о том, что существен-
ное место в теории лексикографии должна занять разработка специаль-
ной, ориентированной именно на потребности практического
лексикографирования лексикологии. <...>

Но лексикограф — ив этом тоже особенность его деятельности —
имеет дело не с закрытыми, а с принципиально открытыми перечнями
языковых фактов. Это значит, что никакое закрытое лингвистическое
описание даже в рамках специально разработанной словарной лекси-
кологии не в состоянии учесть все конкретные случаи, с которыми
может столкнуться создатель того или иного лексикографического про-
изведения. В связи с этим помимо словарной лексикологии он должен
иметь в своем распоряжении еще и методологические рекомендации,
которые позволяли бы ему справляться с трудностями, не отраженными
в специальном описании языковых единиц и лингвистических категорий.

Таким образом, мы устанавливаем второй необходимый компонент теории
лексикографии, не учитываемый ни одной из известных интерпретаций обсуж-
даемого понятия. В идеале этот компонент должен быть представлен, во-
первых, перечнем методологических рекомендаций
(ориентиров), определяющих оптимальный в лексикографическом отно-
шении подход к трактовке языковых и метаязыковых фактов, а во-вторых,
курсом словарной лексикологии, содержанием которого была
бы ориентированная на нужды лексикографической практики трактовка наи-
более важных языковых и метаязыковых явлений. Отличительной чертой сло-
варной лексикологии должны стать, с одной стороны, преодоление в значитель-
ной мере искусственного разделения ряда дисциплин внутренней лингвистики
и рассмотрение фонетики, фонологии, морфологии, словообразования, прислов-
ного синтаксиса в рамках лексикологии, а с другой — расширенное понимание
всех реализуемых в словаре языковых категорий с особым вниманием к адек-
ватной интерпретации так называемых системных швов.

В-третьих, из того факта, что теория лексикографии ограничивается
учением о типах словарей и учением об элементах словаря, вытекает, что
остается открытым вопрос о статусе одного из важнейших аспектов лек-
сикографической деятельности, а именно вопрос об источниках
словарей, формах и методах накопления и хранения
первичных словарных материалов.А ведь это весьма
непростой вопрос, тем более, что от его решения во многом зависит успех
любого лексикографического предприятия. Определение корпуса источ-
ников планируемого словаря, характер и особенности использования дру-
гих словарей в качестве источника, виды и методика расписывания обще-
литературных и специальных произведений, целесообразность, методика
и границы использования в качестве одного из источников записей уст-
ной речи, использование информантов (демоскопия), характер и длина
текстового отрезка, в составе которого извлекается и хранится соответ-
ствующая языковая единица, количество текстовых отрезков, иллюстри-
рующих употребление одной и той же языковой единицы, виды словар-
ных картотек и методика их ведения, инструкция для выборщиков как
особый жанр лексикографической литературы, возможности малой и боль-
шой механизации картотечного дела — вот далеко не полный перечень
относящихся к этому аспекту проблем, которые требуют специального
углубленного рассмотрения в рамках теории лексикографии.

В-четвертых, теория лексикографии, как она складывается в настоя-
щее время, совершенно недостаточно учитывает одну, может быть, и не
бросающуюся в глаза, но тем не менее весьма существенную особен-
ность лексикографии. Речь идет об имманентной неоднородности лек-
408
сикографической деятельности, в которой совмещаются два неблизко-
родственных творческих процесса. Содержанием первого процесса яв-
ляется чисто филологическая деятельность в ее классической форме
(скрупулезный анализ и описание различных фактов языка). Содержа-
ние второго — деятельность инженерно-конструкторская, направленная
на преобразование разрозненных информационных блоков (они получа-
ются в результате филологического анализа) в целостную информаци-
онную систему. С этой точки зрения традиционный словарь с его содер-
жательной многоаспектностью, композиционной неоднородностью,
аппаратом однонаправленных и взаимных отсылок, значимыми выделе-
ниями и т. п. может быть в определенном смысле уподоблен механичес-
кому устройству, обеспечивающему читателю доступ к сведениям о язы-
ке. Вполне понятно, что создание такого «устройства» — задача прежде
всего инженерно-конструкторская. Отсутствие ясного осознания важно-
сти инженерно-конструкторской стороны лексикографии и обусловлен-
ное этим обстоятельством пренебрежение к проблемам лексикографи-
ческого конструирования является, как кажется, основной причиной
очевидного несоответствия между значительным информационным по-
тенциалом большинства современных словарей русского языка и огра-
ниченными возможностями доступа к содержащейся в этих словарях
информации. Таким образом, все многообразие проблем, связанных
с определением оптимального вида отдельных компонентов словаря, все-
го словаря в целом, всей словарной серии или системы рассматривается
в рамках того раздела теории лексикографии, который можно назвать
лексикографическим конструированием. <...>

В-пятых, теория лексикографии не может уклоняться и от рассмотре-
ния проблем планирования и организации
словарной работы, тем более что здесь немало загадок и труд-
ностей, требующих объяснения с учетом специфики именно лексикогра-
фической деятельности. Известный теоретик лексикографии Л. Згуста, на-
пример, пишет: «Я, конечно, не могу судить о всех лексикографических
проектах, реализованных в прошлом или реализуемых в настоящем, но из
тех, о которых я знаю, ни один не был завершен в положенное время и на
те средства, которые первоначально считались достаточными для его ре-
ализации». То же самое можно сказать и о практически обязательном пре-
вышении запланированного объема создаваемых словарей. <...>

Среди проблем, связанных с организацией словарной работы, суще-
ственное место занимает формирование оптимального в количественном
и качественном отношении авторского коллектива для работы над опре-
деленным словарным проектом. Идеальный лексикограф, по моему разу-
мению, совмещает в себе, с одной стороны, способность к теоретическо-
му воспарению и задатки хорошего конструктора, а с другой — склонность
к монотонной и скрупулезной филологической работе, не угасающий
интерес к живому, пульсирующему слову с его большими и маленькими
загадками и тайнами. Поскольку качества эти чрезвычайно редко соеди-
няются в одном человеке, постольку в постоянно действующих лексико-
графических коллективах желательно иметь специалистов того и другого
склада, которые таким образом могли бы дополнять друг друга. <...>

Если же человек лишен обоих упомянутых качеств, ему лучше лекси-
кографией не заниматься: он может быть только покупателем или читате-
лем словаря. <...>

Однако теория лексикографии, составляя ядро теоретической лексико-
графии, не исчерпывает последнюю. В качестве элемента, различающего
эти понятия, выступает история лексикографии.

Действительно, любая лексикографическая деятельность осуществляется
на фоне огромной совокупности уже созданных словарей, т. е. на фоне ис-
ключительно богатой, многообразной, часто противоречивой лексикографи-
ческой традиции. Поскольку проблемы, с которыми сталкиваются создатели
словарей, в значительной степени однотипны и поскольку все они в уже су-
ществующих словарях непременно получили какое-то решение, настоятель-
но необходимым представляется постоянное следящее обобщение опыта
практического лексикографирования, причем крайне желательно, чтобы та-
кое обобщение осуществлялось именно лексикографами. Указанное обобще-
ние и должно быть главной задачей истории лексикографии. <.. .>

История лексикографии неоднородна. В ее пределах могут быть выде-
лены, по крайней мере, два раздела. Первый раздел — история словарей и
целостных лексикографических концепций. Объектом исследования в этом
разделе является общая или выборочная совокупность лексикографических
произведений. Цель исследования состоит в аналитической каталогизации
и содержательной систематизации рассматриваемого массива произведений,
в выявлении приуроченных к определенным временным и событийным
вехам лексикографических приоритетов, а также в установлении места от-
дельных словарей или концепций в национальном и мировом лексикогра-
фическом процессе. <...> Вторым разделом истории лексикографии может
считаться история решения типовых лексикографических проблем. Объек-
том рассмотрения в этом разделе выступают зафиксированные в словарях
и теоретических работах осмысления отдельных элементов словаря или, дру-
гими словами, совокупность уже предложенных решений таких вечных лек-
сикографических проблем, как формирование словника, расположение за-
головочных единиц, грамматическая характеристика, толкование,
иллюстративные речения, отражение разного рода относительных ценност-
ных характеристик и т. п. Целью рассмотрения является оценка, системати-
зация и представление в удобном для ознакомления виде всего накопленно-
го по данной проблеме знания или его определенной части.
Итак, теоретическая лексикография включает в себя теорию лекси-
кографии и историю лексикографии. Теоретическая лексикография вме-
сте с практической [в нее входят: а) создание словарей, б) накопление
и хранение первичных словарных материалов] составляют содержание
понятия «лексикография», которую в самом общем виде можно опре-
делить как область филологической и инженерно-филологической
деятельности, состоящей в создании словарей и других произведе-
ний словарного типа, а также в осмыслении всей суммы относя-
щихся к этому проблем. В обобщенном и иерархически упорядочен-
ном виде содержательное разнообразие понятия «лексикография» может
быть представлено так:

0.0. ЛЕКСИКОГРАФИЯ

1.0. теоретическая лексикография,

1.1 теория лексикографии,

1.1.1. определение объема, содержания и структуры понятия
«лексикография»,

1.1.2. словарная лексикология,

1.1.3. учение о жанрах и типах словарей,

1.1.4. учение об элементах и параметрах словаря,

1.1.5. учение об основах лексикографического конструирования,

1.1.6. учение о первичных словарных материалах, т. е. учение
о картотеках,

1.1.7. учение о планировании и организации словарной работы,

1.2 история лексикографии,

1.2.1. история словарей,

1.2.2. история решения типовых лексикографических проблем,

2.0 практическая лексикография

2.1. создание словарей и других произведений словарного типа,

2.2. накопление и хранение словарных материалов.

ТЕКСТ 43

Л. С. Ковтун

ОСНОВНАЯ ИДЕЯ
ШАХМАТОВСКОЙ ЛЕКСИКОГРАФИИ

{Вопросы языкознания. 1971. щ 2)

В период издания последнего (семнадцатитомного) академического
Словаря вопрос о шахматовской традиции не терял своей остроты. Про-
филь академического словаря, предложенный в выпусках под редакцией
А. А. Шахматова* вызвал и продолжает вызывать двойственное отноше-
ние: а) попытка создать thesaurus в применении к живому языку расцени-
вается как утопия, замысел, который не может увенчаться успехом; б) шах-
матовский период русской академической лексикографии признается ее
научной вершиной**.

Итак, с одной стороны, неосуществимость замысла А. А. Шахматова,
с другой — высокий научный потенциал выдвинутых им принципов опи-
сания словарного состава языка. Речь идет не о борьбе мнений: оба поло-
жения каким-то не совсем понятным образом сосуществуют, они ужились.

В очерке по общей теории лексикографии Л. В. Щербы Словарь Шах-
матова нашел место в двух противоположениях: a) thesaurus — обычный
(толковый или переводной) словарь, б) словарь академического типа —
словарь-справочник. Автор стремится найти научный принцип шахматов-
ского thesaurus’a. Раскрывая смысл оппозиции, он отмечает, что обычный
словарь дает лишь правила (иначе: значения слова с иллюстрациями,
подтверждающими толкования), словарь thesaurus — весь языковой мате-
риал и «до известной степени» предоставляет читателю самому выводить
из него значения. Очевидно, что последнее из положений не может быть
отнесено к шахматовскому Словарю: его отличает стремление к деталь-
ной разработке семантики на базе материала, способного отразить реаль-
ное состояние языка. Это качество Словаря отметила Е. С. Истрина: «Сло-
варные материалы, так вдумчиво и тщательно собиравшиеся Шахматовым,
явились основанием «Словарной картотеки» Академии наук, которая на-
считывает уже несколько миллионов карточек, непрерывно расширяется
и служит богатым источником современной лексикографии». Такова лек-
сическая база Словаря. «Широкая картина значений и оттенков слова,
прямых и переносных, широкая картина употребления слов, оборотов,
выражений, продуманная система грамматической характеристики слова
и общие строго научные установки “редакции Шахматова”...»— таков
уровень анализа слов в Словаре.

* «Словарь русского языка», сост. Вторым отд. Имп. Акад, наук, II (буквы Е, Ж, 3),
9 выпусков, первый из которых Е — железный (СПб., 1897) имеет теоретическое вве-
дение. Шахматов работал над словарем 12 лет (1895-1907).

** Акад. В. В. Виноградов не раз сообщал коллективу семнадцатитомного акаде-
мического словаря, что зарубежные ученые предпочитают (там, где это возможно по
составу букв) пользоваться словарем Шахматова: они находят в нем ценные для сла-
вистики материалы. При обсуждении первых четырех томов семнадцатитомного Сло-
варя (1948-1955) на расширенном заседании ОЛЯ АН СССР Б. В. Томашевский от-
стаивал преимущества лексикографической концепции А. А. Шахматова. Видный
сербский лексикограф Митар Пешикан, гостивший в Ленинграде в 1969 г., на вопрос,
удовлетворяет ли его Большой академический словарь, ответил, что ценность его как
словаря современного русского языка будет возрастать по мере издания сводного «Сло-
варя русских народных говоров» <...>
Заметим, что оценка разработки семантики в выпусках II тома академи-
ческого «Словаря русского языка» под редакцией А. А. Шахматова, данная
Е. С. Истриной, известным советским лексикографом и ученицей А. А. Шах-
матова, не расходится с мнением придирчивого критика «шахматовской»
редакции И. X. Пахмана: «Никто, конечно, не станет порицать редакцию
нового Академического Словаря, — пишет он, — за ее заботу всесторонне
разрабатывать каждое слово, доискиваться всевозможных оттенков его зна-
чения, приводить все встречаемые в литературе применения».

Шахматов и его сотрудники не оставляли, как видим, «языковой матери-
ал» сырым, но, прежде чем подвергнуть его анализу и систематизации, они
добивались фундаментальности той базы, на которой будут строиться обоб-
щения. Это внимание к языковому материалу оценил Л. В. Щерба, видя в нем
попытку изучения процессов речетворчества в области словоупотребления.
Отметив, что шахматовский Словарь, видимо, и составлялся под знаком этих
идей, Л. В. Щерба дает ему такую характеристику: «Он, конечно, не должен
был быть настоящим thesauras’oM, но максимум цитат был его основным
принципом, а поскольку дело шло об «областном языке», постольку абсолютно
все имевшиеся материалы обязательно входили в его ткань».

Нельзя не согласиться с тем, что полноту материалов А. А. Шахматов
ценил превыше всего и предела в этом отношении не ставил (в предисло-
вии ко II тому он отмечает, кстати сказать, относительность достигнутых
результатов). Нельзя не согласиться и с тем, что широта документации
словоупотребления — характерный признак «шахматовской редакции».
Пусть вспомнят участники работ над последним академическим Слова-
рем всю жесткость невыполнимого правила: показать вариации употреб-
ления слова в хронологической перспективе от Пушкина до наших дней
в трех цитатах на каждое деление словарной статьи.

Другое противоположение Л. В. Щербы, где упомянут в качестве ти-
пичного примера Словарь А. А. Шахматова, характерно тем, что в основе
академического словаря лежит «единое (реальное) языковое сознание
определенного человеческого коллектива в определенный момент време-
ни», в то время как слова, описанные в словарях-справочниках, могут
принадлежать разным коллективам, относиться к разным эпохам и «вовсе
не образуют какой-либо системы». Именно таков, по мнению автора, сло-
варь Академии под редакцией А. А. Шахматова. Л. В. Щерба считал, что
в основе подобных словарей в наше время лежит идея нации.

Действительно, Словарь А. А. Шахматова — это словарь языка рус-
ской нации, но эпохи вполне определенной (нижний предел — язык вре-
мени Ломоносова); лексика, собранная в нем, не есть некий конгломерат,
соединение разнородных материалов. И если признаком академического
словаря счесть системность, как предлагает Л. В. Щерба, она может быть
присуща и словарю языка нации. Академический словарь литературного
языка в идеале должен содержать описание системных отношений сло-
варного фонда литературного языка. Однако при всей значительности роли
этого языка как языка общенационального он не автономен, так как сам
входит в систему более сложного порядка (систему систем), которая по-
крывается понятием языка нации. Цементирующей основой языка нации,
по идее А. А. Шахматова, служит живая речь. <...>

В предисловии ко II тому А. А. Шахматов раскрывает, как бы досказы-
вает каждое неотчетливое место из «Введения» к I тому, стремясь прин-
ципиально, а не половинчато решить вопросы, стоящие перед Словарем.
Разница между академиками-редакторами в этом смысле огромная. «От-
деление русского языка и словесности, — пишет А. А. Шахматов, — оста-
ваясь при том положении, что в основу Словаря должен быть положен
современный наш живой язык, решило обнять этот язык во всей его сово-
купности, т. е. включить в настоящее издание весь словарный материал,
представляемый живыми говорами». Нечеткий термин «общеупотреби-
тельный язык» он поясняет словами: «язык Москвы и Петербурга, цент-
ров нашей образованности», тут же подвергая сомнению общую употре-
бительность означенного языка (во-первых, среди областных слов
попадают нередко известные на большом пространстве России, но чуж-
дые так называемому «общеупотребительному языку», во-вторых, русские
писатели не только влагают слова местного происхождения в уста дей-
ствующих лиц, но и сами охотно их употребляют). Тем самым подчерк-
нута связь между разными частями языка русской нации и отмечено воз-
действие народных говоров на литературный язык, указано на
продолжающийся процесс развития литературного языка — отработку
народных слов в лаборатории художественной литературы. Нельзя забы-
вать, что крупнейшие писатели XIX в. стремились все теснее сблизить ли-
тературный язык с народным.

В оценке А. А. Шахматовым Словаря Даля — не только знак крутого
поворота академической лексикографии (достаточно вспомнить полеми-
ку В. И. Даля с редакцией Словаря 1847 г., возглавляемой А. X. Востоко-
вым). В этой оценке выражена суть замысла словарного предприятия са-
мого А. А. Шахматова: «В словаре Даля впервые смешаны два
языка — язык письменный и живой язык современных “великорусских”
говоров» (разрядка наша — Л. К.). В этом А. А. Шахматов видел глав-
ную заслугу Даля, причем на нее указано как на прецедент, так как вслед
за этим в «Предисловии» говорится, что новый словарь Академии при-
ближается к словарю В. И. Даля «по своему объему и по своим задачам».
Для А. А. Шахматова важно было подчеркнуть эту близость двух слова-
рей, проявляемую в доверии к словам из народной речи, но сейчас оче-
видно, что они весьма далеки по своему типу. Оба они заняли свое место
среди лучших достижений русской лексикографии, но каждый — особое.
Толковый словарь живого великорусского языка
В. И. Даля — это первый и пока единственный
словарь русской разговорной речи; вряд ли кто-нибудь
ищет в нем сведений по лексике письменного языка. Ценность Словаря
Даля не в том, что он повторил за другими словарями, которые, как ска-
зано в его «Напутном слове», «набирались из книг», а в том, что он доба-
вил к ним десятки тысяч слов из устного народного языка. В. И. Даль счел
нужным особо отметить, что девять десятых собранной им лексики —
«простые, обиходные слова», а не какие-нибудь «неслыханные областные
выражения», причем в нем описана не только речь русского крестьянина,
но и «русского горожанина из демократических слоев» [В. В. Виногра-
дов], терминология и фразеология разных ремесел, цехов и профессий.
Даль не записывал лишь разговорной речи образованных слоев общества,
в нем нет, за редким исключением, и цитат из русских писателей.

Словарь А. А. Шахматова не таков. Правда, редактор считает необходи-
мым положить в его основу живой язык*, но убежден, что русский язык
представляет собой синтез языка народного и письменного. «До сих пор
можно с письменным языком обойти всю Великую Россию и Сибирь и всюду
быть понятым народом; и до сих пор архангелогородец и курянин, не зная
письменного языка, могут обойтись со своим родным наречием как в сто-
лицах, так и во всяком захолустье...». Здесь выделено то общее, что спаи-
вает отдельные части или проявления русского языка в язык нации.

Словарь А. А. Шахматова — это словарь языка
русской нации в его единстве и сложности; в этом
состоит основная идея шахматовской лексикографии. Словарный фонд
русского литературного языка здесь не затерялся, но занял подобающее
ему место, язык писателя отражен вплоть до частных употреблений (с по-
метой «встретилось у Толстого», «встретилось у Тургенева» и т. д.), вклю-
чены, в отличие от I тома, редактированного Я. К. Гротом, даже церков-
нославянские слова, если их употребляют русские церковные писатели
или если они встречаются в русском переводе Писания. Областные сло-
ва соотнесены с литературными. Научные и технические термины вклю-
чены в объеме еще небывалом и им даны точные логические определе-
ния, принятые в той или иной отрасли науки и техники. Таким образом,
филологически рассмотрены термины как целостная категория (этого

* В письме Ф. Ф. Фортунатову 2 ноября 1895 г. и в Записке, которую Шахматов
прочел в Отделении о программе словаря 16 ноября того же года, сказано, что для
академического словаря есть два пути; первый из них —признать источником словаря
письменный язык, второй — признать язык писателей лишь подспорьем при опреде-
лении значения слов и их употребления, а источником словаря сделать живой русский
язык; при этом задачей словаря является объяснение всех и всяких известных Второ-
му отделению русских слов.
нигде не сделано, кроме Словаря Шахматова), а не только те из них,
которые, по впечатлению лексикографов, получили общее распростра-
нение или значения которых размыты при использовании в речевом
обиходе. К основным русским словам приведены параллели из других
славянских языков. Где это возможно, даны научные этимологии. Обшир-
ная документация значений состоит из литературных цитат, фольклор-
ных и диалектологических записей. В подборе цитат там, где позволяют
материалы, представлена история развития значения.

Современный русский язык для А. А. Шахматова — это одно из состо-
яний русского языка, к которому он пришел в процессе долгого развития.
Идея синтеза не заслоняла для А. А. Шахматова специфики исторических
периодов, а также и отличий в процессах развития отдельных частей эт-
ноязыка. <...>

В шахматовской редакции академического словаря представлена идея
синтеза отдельных частей современного языка русской нации. Она не
может не стать жизненно необходимой русистике, особенно теперь, ког-
да осознано значение исследований разговорной речи. Эти штудии во-
лей-неволей выводят за пределы литературного языка. Недаром пробле-
мы соотнесенности этноязыка и литературного языка, проблемы
социальной обусловленности развития литературной разговорной речи,
ее отношения к просторечию и диалектам (при современном состоянии
языка и в генетическом плане) начинают занимать существенное место
в проблематике нашего языкознания. <...>

Повернутая к живой речи, проникнутая историзмом и идеей синтеза
всех компонентов языка нации, концепция академического Словаря
А. А. Шахматова становится особенно значительной для современного эта-
па русистики в целом и лексикографии в частности.

Словарь А. А. Шахматова не раз подвергался критике. Указывалось,
что совмещение областных и литературных слов и значений «не могло
не отразиться на стилистической перспективе словаря, сильно ее затем-
няя и спутывая» [В. В. Виноградов]. Отмечалось, что объединение не-
однотипных материалов отразилось и на истолковании слов: «невозможно
было уловить смысловые особенности областного слова с такой же точ-
ностью, как и литературного». И это понятно: значения областных слов
менее отработаны или, что то же, более диффузны. Несомненно и то, что
всякое объединение ведет к потерям, к утрате чего-то специфического.
На современном этапе анализа, видимо, необходим не один словарь,
наподобие «шахматовской редакции», а комплекс словарей, синтезиру-
ющих показания письменных и устных источников. Это позволило бы
по-новому подойти и к материалам литературного языка, к вопросам его
стилистической дифференциации, и прежде всего — реально установить
его активный и пассивный словарный запас.
В заключение хочется вспомнить слова, сказанные Е. С. Истриной:
«Надо думать, что придет время, когда научная мысль снова вернется к «ре-
дакции Шахматова», когда осуществятся в обновленном виде его широ-
кие замыслы и строгие научные требования».

ТЕКСТ 44

В. В. Виноградов

СЕМНАДЦАТИТОМНЫЙ академический словарь
СОВРЕМЕННОГО РУССКОГО ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА

И ЕГО ЗНАЧЕНИЕ ДЛЯ СОВЕТСКОГО ЯЗЫКОЗНАНИЯ

{Вопросы языкознания. 1966. щ 6)

Завершение работы над многотомным, обширным словарем родного
языка — всегда огромное событие как для его авторов и составителей,
так и для всего народа, говорящего на этом языке, для всего общества.
Это — важное национальное дело, особенно если такой словарь не только
большой, но и ценный по своим высоким качествам. Совершенных же,
идеальных словарей, по-видимому, не бывает. Всякий доброкачествен-
ный словарь глубоко освещает пути и искания прошлого в его попытках
понять и осмыслить, оценить «сокровищницу родного слова», открывая
широкие возможности будущих достижений и перспектив в этой облас-
ти. В этом смысле можно повторить вслед за нашим великим поэтом —
Миг вожделенный настал: окончен наш труд многолетний (Пушкин).

В семнадцатитомном академическом «Словаре современного русского
литературного языка» 120 480 слов. Это самый значительный словарь
современного русского языка. Кроме авторов-составителей и редакторов
в разных формах работы над ним, в консультациях, замечаниях по разным
отраслям производства, разным наукам и специальностям принимало уча-
стие огромное количество учреждений и отдельных лиц. Следовательно,
перед нами действительно плод общенационального дела.

Первый том академического Словаря современного русского литера-
турного языка должен был выйти в свет в конце 1941 г. Но война и бло-
када Ленинграда нарушили нормальное течение работы над ним, которая
возобновилась лишь в 1945 г. В предисловии «От Редакции» к первому
тому указывалось, что «настоящий “Словарь современного русского лите-
ратурного языка” является толково-историческим и нормативным. Он дол-
жен охватить все лексическое богатство русского литературного языка
с грамматической его характеристикой, преимущественно от эпохи Пуш-
кина до наших дней».
<...> Перед нами не thesaurus, а словарь-справочник и притом гораз-
до более узкого объема, чем «предшествующий» (иначе — шахматовский)
словарь. Однако во «Введении» доказывается необходимость более сво-
бодного включения в Словарь просторечия, «областных, провинциаль-
ных слов», «широко распространенных в разных говорах или в фольк-
лоре, а оттуда проникающих и в художественную литературу» (например,
оброть, мизгирь и т. д.); «сюда же относятся слова, отражающие быто-
вую, хозяйственную и культурную стороны жизни крестьян и выходя-
щие за пределы узкоспециального и местного значения: .. .лядина, выть,
...обжа, огребки и т. п.». Следовательно, филологические задачи, по
образцу Даля, осложняются этнографическими. Точно так же расширя-
ется и находящая отражение в Словаре терминология разных областей
знания и техники. Отсюда в Словарь включаются те термины, «которые
более или менее вошли в общий язык, употребляются в книгах широко-
го обращения, без пояснительных примечаний», например, бархан, га-
лоиды, виппер (техн.) и т. д. Элементы энциклопедического жанра также
просачиваются в словарь. Предлагается алфавитно-гнездовой порядок
размещения слов. «Система гнездования групповых объединений исхо-
дит в основном из современных живых, ясных и близких связей слов,
а не из широких этимологических построений и корневого принципа (чем
настоящий Словарь отличается от Толкового словаря Даля в изданиях
1863-1866 гг. и 1880-1882 гг.)». Но слова с приставками помещаются
в алфавитном порядке по приставкам. Необходимо сразу же отметить,
что принципы гнездования, применявшиеся в первых трех томах наше-
го Словаря, были мало продуманы и иногда не вполне определенны и кон-
структивно объективны. <...>

Несомненно, что в семнадцатитомном «Словаре современного рус-
ского литературного языка» было стремление сочетать разные виды лек-
сикографической традиции, идущие от словарей Академии Российской,
отчасти и от Даля, от Толкового словаря под ред. Д. Н. Ушакова и даже
от академического словаря 1847 года. Само собой разумеется, что в сфе-
ре иллюстративно-литературной и фразеологической нельзя было по-
жертвовать и достижениями гротовского и шахматовского словарей.
При такой пестроте сочетаемых традиций достигнуть синтеза было
почти невозможно.

Часть принципов, положенных в основу построения нашего Словаря,
довольно скоро отпала. Об этом извещало уже редакционное предисло-
вие к третьему тому (1954): «Критические отзывы на первые два тома
Словаря и обсуждение этих томов на Ученом совете Института языкозна-
ния АН СССР показали спорность с научной точки зрения и нецелесооб-
разность с практической точки зрения ряда особенностей построения
Словаря, характерных для первых двух томов. Сюда относятся гнездовая
система, основанная, главным образом, на историко-семантическом объ-
единении слов в одно гнездо, смешение исторической и нормативной то-
чек зрения при характеристике словарного состава современного русско-
го языка, смешение филологических и энциклопедических принципов
толкования слова и др.». Решено было с четвертого тома строить словарь
на новых основаниях <...>

По количеству и объему словесного инвентаря семнадцатитомный
«Словарь современного русского литературного языка» решительно пре-
восходит все другие русские толковые словари XX в. (под ред. Д. Н. Уша-
кова, четырехтомный академический словарь и, естественно, Словарь
С. И. Ожегова). Как справочное пособие по лексике современного рус-
ского литературного языка он несомненно стоит на первом месте среди
других академических словарей близкого типа, уступая в этом отноше-
нии лишь незаконченному предшествующему академическому словарю,
ответственное редактирование которого, начиная с букв Е, Ж, 3 осуще-
ствлялось А. А. Шахматовым, а затем и выпускам, подготовленным
Д. К. Зелениным, Л. В. Щербой, отчасти С. П. Обнорским и др.

В предисловии к четвертому тому семнадцатитомного Словаря со-
общено, что «устраняется система гнездового расположения слов, как
явно мешающая справочной цели издания». Итак, по новому замыслу
перед нами теперь уже не словарь с широкими научно-теоретическими
задачами, а словарно-справочное издание. Осуществляется отречение
от целей «Словаря Академии Российской» XVIII в. и Толкового слова-
ря Даля. Характерно и такое странное заявление: «Возврат к гнездово-
му расположению слов в Академическом словаре в сороковые годы
двадцатого века может быть понят в связи с путаницей и неразберихой
в языкознании, порожденными «новым учением о языке» акад. Н. Я. Мар-
ра, и объяснен ими». Но научно обоснованная проблема гнездового
словаря и доныне не перестает быть актуальной. Принцип условного
историзма от гнездового размещения слов переносится в область рас-
пределения значений слов и цитат. «Иллюстративный материал, начи-
ная с четвертого тома, будет располагаться, — сообщает редакция, —
в нормальном хронологическом порядке, т. е. от Пушкина к писателям
более поздней поры». Стилистические пометы, применяемые в нашем
Словаре, по сравнению со стилистической дифференциацией употреб-
ления слов в Словаре под ред. Д. Н. Ушакова и в Словаре С. И. Ожего-
ва, обобщаются и упрощаются. Позднее в «Инструкции» 1958 г. это
объясняется так: «Ограниченное применение стилистических помет
прежде всего обусловлено тем, что в Словарь включается лексическое
богатство русского литературного языка от эпохи Пушкина до наших
дней». Иначе говоря, в Словаре должны найти отражение не одна, а не-
сколько исторических видоизменявшихся лексико-стилистических си-
стем русского литературного языка, и, следовательно, стилистические
квалификации здесь имеют очень условный и абстрактный характер.

Кроме указания на разговорность слов, «обычных в устном общении
и отличающихся некоторой непринужденностью выражения», применяется
помета «просторен.» (просторечное слово) «при словах, также принадле-
жащих речи устной по преимуществу, но обладающих помимо этого свой-
ством грубовато принижать форму выражения. Разговорной и простореч-
ной лексике обычно присуще свойство эмоционально окрашивать
высказывание, что и служит поводом широкого ее употребления». В по-
мете «обл.» (областное слово) выражаются не только диалектные качества
слова, но и широкие возможности употребления его в речи персонажей
художественных произведений и даже в авторской речи. Пометы «устар.»
и «народно-поэт.» стандартны. Своеобразно лишь указание на способы
«соединения» или сочетания разных помет, как, например, «устар, поэт.»,
«устар, просторен.» и т. д. Двойственность стилистических помет здесь
вместе с тем и двусмысленна как с нормативной, так и с исторической
точек зрения. Она удобна лишь для педагогически-практических, т. е.
создающих научно-лингвистическую иллюзию, целей.

Помета «устар, быт.», помещаемая в скобках после определения, ха-
рактеризует устарелость для современного быта того или иного занятия,
обычая и т. п., как, например, заговенье, заговаривать, зашептывать
(болезнь), знахарь и т. п. Расширение области профессиональной и спе-
циальной терминологии покрывается общей отвлеченной пометой «спец.».

Кое-какие усовершенствования вводятся и в сферу размещения фра-
зеологии: фразеологический материал при известной связанности с оп-
ределенным лексическим значением располагается вслед за соответствен-
ным значением (например, живая рыба, живые цветы', живой язык,
живой вес и т. п.), а при отсутствии такой связанности он собирается
в конце словарной статьи (например, живой портрет, на живую нитку,
на живую руку и т. п.).

Заслуживает внимания и такой принцип: «При невозможности отчет-
ливого выделения в словаре двух значений, подкрепляемых оправдатель-
ными примерами, но при ощущаемой двузначности его, через точку с за-
пятой даются две формулировки значения, например: Зазимок.
Обл. Первый снег; первый мороз; Замолаживать. Обл. Заволаки-
ваться тучами, облаками (о небе); клониться к ненастью; Звукоизо-
ляция. Спец. Совокупность мер, принимаемых для снижения шума; спо-
собность противостоять проникновению звуков в помещение;
3 д р а в о о х р а и ё н и е. Охрана здоровья населения; предупреждение бо-
лезней и лечение их». Симптоматично замечание, включенное в предисловие
к пятому тому Словаря. Оно говорит о том, что после устранения принципа
гнездового расположения слов критические нападки филологов и читате-
лей были, в частности, направлены против неясностей и искажений «исто-
рической перспективы при раскрытии системы значений в слове».

Положительная сторона всей этой попутной реформы семнадцатитом-
ного Словаря состояла в том, что она открывала возможности более глу-
бокой и тщательной обработки как в структурно-описательном, так и от-
части в историческом плане вопросов грамматики и словообразования.
Наиболее слабой в предшествующей традиции и в Толковом словаре под
ред. Д. Н. Ушакова и в Словаре С. И. Ожегова была лексико-семантичес-
кая обработка глагола. Правда, она не очень сильно продвинулась вперед
и в нашем семнадцатитомном Словаре. Вот иллюстрации.

В Толковом словаре под ред. Д. Н. Ушакова и в Словаре С. И. Ожегова
глагольные омонимы заговорить слиты в одно слово. В семнадцатитом-
ном же словаре выделено лишь два омонима (1. ‘начать говорить’ и 2. ‘уто-
мить продолжительным разговором’). При этом с заговорить ‘довести до
отупения говорливостью’ соединено и значение «воздействовать силою
заговора», хотя уже помещенные здесь иллюстрации противоречат тако-
му объединению. В самом деле, в одном глаголе резко выделяется при-
ставка за- с результативным значением. Пример: «Прощай, душа моя! Если
увидимся, то-то зацалую, заговорю и зачитаю» (Письмо А. С. Пушкина
брату от 30 янв. 1823 г). В другом, соотнесенном со словом заговор уже
произошло «опрощение» основы (по терминологии В. А. Богородицкого).
Ср. в рассказе А. П. Чехова «Счастье»: «Клады тут заговоренные, так что
найдешь и не увидишь...». Ср. выражения: «заговаривать кровь, испуг,
бешенство» (Тургенев. Хорь и Калиныч), фразеологическое единство зубы
заговорить. <...>

Таким образом, перед нами — характерное отставание лексикографи-
ческой практики в обращении с омонимами от теории слова, от структур-
но-лингвистического изучения омонимов.

Вопрос о том, в какой мере, при каких ограничениях и в каком смыс-
ле возможно совмещение нормативно-стилистического и исторического
принципов в одном типе словаря, очень сложен. Прежде всего ясно, что
словарь такого типа может охватывать лишь не очень длительный про-
межуток времени, в течение которого не происходило частой и множе-
ственной смены лексических систем, а также резких преобразований
стилей литературного языка. Следовательно, решение вопроса о целесо-
образности и возможности такого словаря обусловлено наличием глубо-
кой, конкретной и тщательно дифференцированной исторической грам-
матики, исторической лексикологии и исторической стилистики
литературного языка соответствующего периода. У нас нет права утвер-
ждать, что по отношению к истории русского литературного языка
от Пушкина до современности все эти историко-лингвистические зада-
чи уже полностью решены, особенно в области словообразования, сема-
сиологии и синтаксиса. <...>

У нас нет исторического словаря русского литературного языка ни
древней, ни новой эпохи. Не вполне ясными, по крайней мере в деталях,
остаются и принципы составления такого словаря. Очевидно, необходи-
мо отразить в таком словаре изменения в исходной лексической систе-
ме, т. е. случаи отмирания слов и выражений, способы образования и фун-
кционирования новых слов, перегруппировки семантических рядов
и групп слов, сдвиги в синонимических соотношениях слов и выраже-
ний, пути развития и утраты омонимических явлений, стилистические
колебания и взаимодействия, перемещения в семантической структуре
слов и т. п. Все это должно найти и системно-динамическое и историко-
хронологическое выражение. Как это сделать без нарушения архитекто-
нической стройности словаря, пока еще не очень ясно. <...>

Хотя в предисловии к пятому тому семнадцатитомного Словаря было
выражено стремление редакции к более четкому раскрытию историчес-
кой перспективы при определении значений слова, это стремление чаще
всего не находит своего полного и убедительного воплощения. Напри-
мер, в слове искусство отыскиваются три значения, и показываются они
в такой последовательности: 1) творческое отражение, воспроизведение
действительности в художественных образах (цитаты из Гоголя, Черны-
шевского и Ферсмана); 2) отрасль творческой художественной деятель-
ности и 3) умение, мастерство, необходимое для ведения какого-либо дела
(т. 5, стлб. 470). Здесь возбуждает сомнение и последовательность рас-
положения значений и формулировка исходного, первого значения, ос-
нованного на поэтической системе реализма. Историко-лексикографичес-
кие справки, указывающие на Лексикон Поликарпова 1704 г.,
на Вейсманнов Лексикон 1731 г. и на Российский Целлариус 1771 г., про-
тиворечат семантическому раскрытию предполагаемой или предлагае-
мой истории значений слова искусство. Характерно, что в «Словаре языка
Пушкина» употребление слова искусство в значении «система приемов,
422
методов в какой-либо практической деятельности» отмечено 52 раза,
а в значении «художественное творчество» — 21 раз; вообще же оно
встречается 107 раз. Возникает вопрос, можно ли первое значение слова
искусство, выдвигаемое семнадцатитомным Словарем в качестве исход-
ного, применить к такому общеизвестному месту из пушкинской траге-
дии «Моцарт и Сальери»:

Когда бы все так чувствовали силу

Гармонии! Но нет: тогда б не мог
И мир существовать; никто б не стал
Заботиться о нуждах низкой жизни;
Все предались бы вольному искусству.

Вот некоторые материалы для семантической истории слова искусство.

Морфологические критерии распознавания и выделения древнесла-
вянизмов нередко вступают в конфликт с семантическими, внутренни-
ми, формами слова. Несмотря на то, что слово может быть этимологи-
чески разложено на древнеславянские морфологические элементы,
несмотря на то, что оно носит печать книжности и история его упот-
ребления в прошлом тесно связана со стилями книжно-славянской речи,
все же квалификация его как старославянизма, славянизма или
церковнославянизма может быть грубым историческим анахронизмом.
Ко многим словам этого типа скорее приложимо название западноев-
ропеизма на древнеславянской основе.

Слово искусство не отмечено в памятниках древнерусского языка.
Но гнездо родственных ему образований восходит, по-видимому, к старо-
славянскому языку. Например, выражение искусы творити встречается
в Договоре Олега 912 г, искусы дгъяти — nsipd^siu указано В. М. Истри-
ным в «Хронике Георгия Амартола».

Искус в значении ‘опыт’ было широко употребительно в языке древне-
русской письменности.

В договоре с греками 945 г. слово искус употреблено в значении ‘ис-
тязания, пытки’ («аще кто от крьстьянъ или от Руси мученьа образомъ
искусъ творить». 74); ср. греч. nsipa. Не очень точно и достоверно исто-
рия значений слов искус и искус воспроизведены в нашем Словаре.

Ф. И. Буслаев писал: «...вкус и искусство (ис-кус-ство) происходят от
одного корня кусити (санскр. куш — experiri). С понятием искусства со-
единяется мысль об обмане, прельщении, что видно из родственных с ним
слов: искусить, искуситель, искушение».

Однако это этимологическое толкование слова искусство не соответ-
ствует его семантической истории.

Дело в том, что слово искусство создавалось хотя и посредством сцеп-
ления книжнославянских морфем, но на совершенно другой семантиче-
ской и культурно-исторической почве.
В русском литературном языке оно появилось не раньше второй поло-
вины XVII в. В русском лексиконе Петровского времени (библ. Акад, наук)
слово экспериенциа (лат. experientia, польск. eksperjencja) (опыт, испыта-
ние) поясняется при помощи слова искусство.

Таким образом, слово искусство возникает не без влияния латинско-
го языка как языка западноевропейской науки и философии (до созда-
ния научных языков в странах Западной Европы на национальной осно-
ве). У Ант. Кантемира в примечаниях к переводу сочинения Фонтенелла
«Разговоры о множестве миров» (1730): «Экспериэнциа. Искус, искус-
ство, знание, полученное через частое повторение какого действа».
Ср. в легенде о папе Григории по списку XVIII в.: «Был я в том монас-
тыре, и не захотел в том монастыре жить и пожаловал себе (в) воинском
изкусстве опробовать».

Последующая семантическая история слова искусство в русском лите-
ратурном языке XVIII и XIX вв. определяется не только углублением и диф-
ференциацией его значений — применительно к разным сферам труда
и творчества, но и меняющимися формами его соотношений с многочис-
ленными кругами связанных с ним слов и лексических рядов: искусный,
искуситься и т. п., художество, мастерство и др. под. <...>

Элементы историзма более открыто, хотя и в бессистемном, отрывоч-
ном виде, выступают в справочном отделе словарной статьи семнадцати-
томного Словаря. На это указывает предисловие к тому шестому этого
Словаря. Здесь отмечаются три назначения справочных сведений: «1) Если
толкуемое слово на протяжении того периода, который охватывает Сло-
варь, претерпевало изменения грамматической формы или имеет парал-
лельные формы, отвечающие устарелому, просторечному или иному упо-
треблению, такие формы показываются с соответственной квалификацией
их, с указанием на изменения в правописании и произношении. Приме-
ры: месть при мести', маневр при слове манёвр, лавровый при лавровый
и т. п. 2) Делается ссылка на тот словарь, в котором слово впервые поме-
щено. Если у слова в литературном языке менялась форма, то привлека-
ются сведения из хронологически следующего или следующих словарей.
Напр., логов в «Словаре Академии Российской» (1792); логово в Словаре
Акад. 1814; лентошный в Российском Целлариусе (1771), ленточный
в Словаре Акад. (1792) и т. д. 3) Дается этимологическая характеристика
заимствованного слова».

Вообще говоря, это — важное нововведение, указание на первую реги-
страцию слова в лексикографических источниках. Конечно, трудно
было бы требовать в этих случаях исчерпывающей полноты и безукориз-
424
ненной точности историко-лексикографических свидетельств. Кроме того,
фактическая жизнь слова в многочисленных ее проявлениях находит от-
ражение в лексикографических «календарях» через долгие сроки молча-
ния. Тем не менее ни один историк русской лексики не может отрицать
ценных наводящих сведений и указаний, содержащихся в историко-лек-
сикографических справках нашего Словаря. Но и тут много спорного и ис-
торически нецелесообразного. <...>

Любопытно, что при слове мишка со значением ‘медведь’ историко-
лексикографическая ссылка указывает на Толковый словарь под ред. Уша-
кова (1938), а иллюстрации приводятся из крыловской басни «Квартет»:
«Проказница-Мартышка, Осел, Козел да косолапый Мишка Затеяли сыг-
рать квартет» и из стихотворения Некрасова «Генерал Топтыгин»: «Тут во
всю медвежью мочь заревел наш мишка» (т. 6, стлб. 1068). Следователь-
но, здесь историко-лексикографическая справка не ведет к истории слова,
а уводит от нее.

В отдельных случаях, по-видимому, не очень частых, историко-лек-
сикографическая справка оказывается неточной и запоздалой. Так, на-
пример, при слове стимул дается ссылка на третье, т. е. бодуэновское,
издание Словаря Даля (начало XX в.). Тем самым это слово в семна-
дцатитомном «Словаре современного русского литературного языка»
оказалось лишенным всякой истории, хотя есть литературные ссылки
на Добролюбова и А. Н. Островского («Один из хороших стимулов для
труда есть нужда») (см. т. 14, 1963, стлб. 880).

Между тем слово стимул начало употребляться уже в русском литера-
турном языке 40-х годов XIX в. В это время оно еще воспринималось
многими литературно образованными людьми как неологизм. Например,
рецензент журнала «Пантеон» в своем разборе статьи Николая М. «Био-
графия Н. В. Гоголя» пишет: «...мы оставляем Николая М. с его биогра-
фиею, заметив только на прощание, что сло'ва стимул нет в русском языке
и что писать дата вместо число более чем странно».

Слово стимул, судя по его ударению, было заимствовано либо прямо
из латинского языка (лат. stimulus буквально «заостренная палочка»), либо
через посредство польского и немецкого языков (ср. польск. stimulowac,
нем. stimuliereri). Во всяком случае уже в 60-х годах слово стимул вхо-
дит в активный словарь русской журнально-публицистической речи. Оно
вносится в лексикон иностранных слов. Например, в «Полном словаре
иностранных слов, вошедших в состав русского языка, составленном по
образцу немецкого словаря Гейзе» (СПб, 1861, стр. 483) читаем: «Сти-
мул (от stimulare — погонять), лат. Побудительное средство; все, что по-
буждает делать что-либо». <...>

Нужно различать последовательность выполнения структурного плана
словаря, в том числе и семнадцатитомного, и ценность отобранного и вме-
щенного в него материала. Например, у нас еще нет систематического
изложения исторических закономерностей развития русского словообра-
зования хотя бы в литературном языке нового времени — XVIII-XX вв.
И Словарь их не открывает, хотя и дает ценнейший материал для истори-
ческих изучений, заключений и обобщений <...>.

Таким образом, семнадцатитомный «Словарь современного русского ли-
тературного языка» не стал и не является толково-историческим, хотя и со-
держит очень много ценного материала для исторической лексикологии
русского языка XVIII-XX вв. Можно даже утверждать, что именно этот Сло-
варь поставил перед нами во всю ширь проблему исторического словаря
русского литературного языка национальной эпохи или, вернее, нескольких
исторических словарей этого времени: от конца XVII в. — до Пушкинской
эпохи (может быть, с двумя подразделениями), от Пушкина — до 50-60-х го-
дов XIX в., от 60-х годов до конца XIX — начала XX в.

Тут вплотную приближается к нам проблематика нормативно-стилис-
тического словаря. Она связана с очень широким кругом вопросов пони-
мания структуры, объема, содержания границ и норм современно-
г о русского литературного языка. Эти вопросы у нас горячо обсуждаются
в последнее время, но пока еще без очень существенных и, во всяком слу-
чае, окончательных, общепризнанных результатов. Л. В. Щерба утверждал,
что нормативное описание лексической системы, «соответствующее еди-
ному (реальному) языковому сознанию определенного человеческого кол-
лектива в определенный момент времени», может быть продуктивно осу-
ществлено лишь в сравнительно узких хронологических границах. Эти
границы должны быть точно обозначены ясным описанием, а также опре-
делением соответствующей языковой системы и реализующей ее языко-
вой нормы.

По моему мнению, применительно к современному русскому языку это
время с 90-х годов XIX в. — с начала XX в. вплоть до современности.

Таким образом, много трудностей возникло и при попытке построить
нормативно-стилистический словарь современного русского литературного
языка. Ведь у нас очень слабо разработана стилистика, ее категории, их
соотношение. Разработанная мною для «Толкового словаря русского язы-
ка» под ред. Д. Н. Ушакова система стилистических помет была направ-
лена не столько в будущее, сколько в прошлое. Ведь было очень трудно
в 20-30-е годы текущего столетия — при происходивших тогда резких из-
менениях и колебаниях стилистической окраски множества слов и при
огромном количестве новообразований — определить устойчивые прин-
ципы стилистических оценок разных групп слов. Между тем, эта система
стилистических помет в ее существенных чертах, хотя очень часто с рез-
кими субъективными отклонениями, продолжала, в основном, применяться
во всех последующих словарях современного русского литературного
языка вплоть до современности. Вот несколько иллюстраций из семна-
дцатитомного Словаря. В нем наречие мимоездом квалифицируется как
слово «разговорное», а прилагательное мимоезжий как «просторечное»
(т. 6, стлб. 1003). Ср. у Некрасова в поэме «Кому на Руси жить хорошо»:

Люди мимоезжие,
Знакомцы вахлаков,
Тут тоже становилися
Парома поджидаючи...

Ср. у А. Н. Толстого («Для чего идет снег»): «Мимоезжий извозчик»
(см. т. 6, столб. 1003).

Слова мимолетом и мимолетный свободны от всяких стилистических
помет.

В том же плане рассматривается мимоходом. И сюда же без всяких осно-
ваний присоединяется редкое в современном литературном языке слово
мимохожий, также не сопровождаемое никакой стилистической пометой,
в значении ‘проходящий мимо’. Пример один — из «Русского леса» Леони-
да Леонова: «Ставил злодей у себя во дворе щедрые странноприимные
столы, ...зазывая к себе мимохожую голь» (см. т. 6, стлб. 1005). <...>

Оставлено без всякой стилистической пометы слово татъянка со зна-
чением ‘женское платье с облегающим грудь лифом и сосборенной широ-
кой юбкой’ (т. 15, стлб. 142). Пример — из «Двух капитанов» Каверина
(III, 2), несколько каламбурный: «Она была совершенно непохожа на пуш-
кинскую Татьяну, разве только своей тальянкой да локонами до плеч».

Едва ли может быть признано нейтральным в плане современного
литературного языка слово твердосердый (имеющий твердое, жесто-
кое сердце), не имеющее никакой стилистической пометы и иллюст-
рируемое лишь одной цитатой из «Двойника» Достоевского: «Твердо-
сердый советник в парике очутился бок о бок с господином
Голядкиным» (см. т. 15, стлб. 158). <...>

Таким образом, семнадцатитомный «Словарь русского литературно-
го языка» очень мало приблизился к разрешению задач нормативно-
стилистического словаря современного русского языка. Здесь его значе-
ние состоит лишь в убедительном обосновании ставшей теперь
бесспорной истины, что в истории русского литературного языка от Пуш-
кина до наших дней сменилось несколько (по крайней мере, т р и) лек-
сико-стилистических систем и соответствующих им литературно-языко-
вых норм. Но во всяком случае ценность подбора новых, иногда ярких
и очень выразительных иллюстраций из произведений русской литера-
туры XIX-XX вв. — художественной, критико-публицистической и на-
учной, в семнадцатитомном Словаре неоспорима. Внесены во многих
случаях полезные усовершенствования в структуру семантической ста-
тьи о слове — как в общую систему размещения основных значений
(с отнесением на конец устарелых, специальных, просторечных и т. п.),
так и в расположение фразеологических сочетаний и терминологических
выражений внутри одного и того же значения.

Однако нет смысла широко обсуждать в связи с этим словарем во-
прос о принципах — старых и новых — истолкования значения слова,
потому что в этой семантической сфере пока, кроме некоторых отдель-
ных досужих, а в некоторых случаях и свежих мыслей у нас пока еще
ничего существенного и всесторонне признанного, очень убедительного
не сделано.

Семнадцатитомный академический «Словарь современного русского
литературного языка» не оформился в особый самостоятельный тип сло-
варя, но он обогатил многими ценными материалами и способами его ис-
толкования как практику и теорию русской лексикографии, так и вообще
науку о русском литературном языке, о культуре русской речи.

Семнадцатитомный «Словарь современного русского литературного
языка» выдвинул перед нами новые задачи — создание исторических
и нормативно-стилистических словарей. Он выделил много частных про-
блем, относящихся к этой сфере (например, о связи и соотношении эти-
мологии, лексикологии и семасиологии, о положении лексики в ряду дру-
гих сторон и сочленений структуры языка, об устойчивых и подвижных
элементах в лексическом составе языка, о структурных качествах нормы
и путях ее изменений и т. п.). Этот Словарь подготовил некоторую базу
для широкого изучения истории лексико-фразеологических связей и соче-
таний слов, законов лексико-синтаксической сочетаемости слов в новую
эпоху развития русского литературного языка.

Словом, он дает богатую пищу для размышлений, исследований и ис-
каний всем филологам, особенно русистам, и тем самым доставляет мно-
го наслаждения всем любителям русского языка, русского слова. <...>

Предтекстовые задания

1. Проверьте себя, знакомы ли вам следующие термины: стилистика, литератур-
ный язык, просторечие, диалект, диалектизм, архаизм?

2. Замените выделенные слова и словосочетания синонимичными: пласт лекси-
ки', устарелое слово', узкая сфера употребления; определение значения
слова; стилистическая характеристика слова; семантический оттенок.
Слова для справок: окраска, архаизм, ограниченная, группа, смысловой, дефиниция.

3. Прочитайте предложение: «Стилистические пометы в Словаре служат для харак-
теристики той части словарного состава современного литературного языка, которая,
по тем или иным причинам, ограничена в своем употреблении». Определите, к каким
разрядам относятся прилагательные в данном предложении.

ТЕКСТ 45

КАК ПОЛЬЗОВАТЬСЯ СЛОВАРЕМ

{Словарьрусского языка'. В 4т. М., 1981—1984. Т. Г)

§ 33. Стилистические пометы в Словаре служат для характеристики той
части словарного состава современного литературного языка, которая,
по тем или иным причинам, ограничена в своем употреблении. Эти огра-
ничения имеют различный характер и разные основания: а) ограничения,
обусловленные принадлежностью слова к тем пластам лексики, которые
находятся за пределами литературного языка или стоят на его границе
(областные, просторечные, грубо-просторечные слова); б) ограничения,
обусловленные узкоспециальным характером терминов науки, техники,
ремесла, искусства и т. п.; в) ограничения, которые обусловлены тем, что
то или иное слово может быть употреблено лишь в определенном стиле
литературной речи.

§ 34. а) Стилистическая помета ставится после грамматической харак-
теристики слова: I) перед цифрами, отмечающими значения слова, если
помета относится к слову в целом (со всеми его значениями); 2) перед
определением значения (после цифры), когда помета относится к данно-
му значению и всем его оттенкам; 3) после определения (в круглых скоб-
ках) в том случае, когда она относится только к данному значению, но не
к следующим за ним его оттенкам; например:

БУХНУТЬ1, -ну, -нешь; ... сов. и однокр. (несов. бухать). Разг.

1. Издать глухой отрывистый звук...

2. перех. и без доп. С глухим шумом и силой бросить, уронить
что-л. ...

3. То же, что бухну т ь с я ...

4. перен.; перех. и без доп. Необдуманно, неожиданно сказать, сде-
лать то, чего не следует ...

ВЗОЙТИ, взойду, взойдёшь ...

1. Идя, подняться куда-л. ...

2. Появиться, подняться над горизонтом (о небесных светилах)...

3. Разг. Вздуваясь, подняться (о тесте) ...

4. Прорасти, показаться над поверхностью почвы ...

5. Устар, и прост. То же, что войти (в 1 знач.).
БРЕМЯ, -м е н и , ср. Ноша, груз, (устар.)... //перен.', обычно чего
или какое. Тяжесть, гнет.

б) Стилистические пометы при фразеологических оборотах помеща-
ются после них в круглых скобках.

в) Стилистические пометы, характеризующие те или иные формы или
варианты, даются в круглых скобках перед соответствующей формой или
вариантом; например:

ВЫГЛЯНУТЬ, -ну, -нешь; повел, выгляни и (прост.) вы'-
глянь; сов. (несов. выглядывать2)

§35.Пометы, указывающие на принадлежность сло-
ва к различным пластам лексики русского языка.

Обл., т. е. областное слово или значение, указывает на то, что слово
(или значение) употребляется в народных говорах и сохраняет свой обла-
стной характер, но в Словарь включено потому, что часто встречается в
художественной, научно-популярной литературе или обозначает предме-
ты, явления, понятия и т. д. народного быта, обихода, не имеющие для
своего обозначения соответствующего литературного слова; например:

БОЛЬШУХА, -и, ж. Обл. Старшая в доме, хозяйка.

ГУТОРИТЬ, -рю, -ришь; несов. Обл. Разговаривать, беседовать.

Прост, т. е. просторечное слово или значение, указывает на то, что слово
(или значение), из-за грубости содержания или резкости выражаемой
оценки, стоит на границе литературного языка и употребляется в снижен-
ном стиле, в обиходной, бытовой речи, например:

БАЛАГАНЩИНА, -ы, ж. Прост. Грубое, пошлое шутовство.

БЛАЖИТЬ, -жу,-жишь; несов. Прост. Поступать своенравно,
сумасбродно; дурить.

Груб, прост., т. е. грубо-просторечное слово или значение, указывает
на то, что слово (или значение) находится за пределами литературной речи;
например:

БЛЕВОТА, -ы, ж. Груб, прост. 1. Обильная рвота.

2. То, что извергнуто при блевании.

§ 36. Пометы, указывающие на стилистическую ограни-
ченность употребления слов в литературном языке.

Разг., т. е. разговорное слово или значение, сопровождает слова (или
значения слов), которые употребляются в живой, непринужденной, пре-
имущественно устной, речи и в значительной своей части представляют
синонимы с различными смысловыми и эмоциональными оттенками к сло-
вам книжным, литературным; например:

БАЛОВНИК, -а, м. Разг. 1. Шалун, проказник.

БОЛЕЛЬЩИК, -а, м. Разг. Тот, кто беспокоится, заботится, хло-
почет о каком-л. деле.
ВЫКРУТИТЬ, -кручу, -крутишь; ... сов., перех. (несов. вы-
кручивать). 1. Разг. Вывернуть, вывинтить. Выкрутить лампочку.

Книжн., т. е.книжное слово или значение, указывает на то, что сло-
во (или значение) не имеет широкого распространения и характерно
преимущественно для письменной, особенно
научной или публицистической речи; например:

АВТОКРАТ, -а, м. Книжн. Лицо с неограниченной верховной
властью; самодержец.

АДЕПТ, -а, м. Книжн. Ревностный приверженец, последователь
какого-л. учения.

Офиц. и офиц.-дел., официальное и официально-деловое слово или
значение, указывает на то, что слово (или значение), имеющее эту по-
мету, характерно для официальных текстов разного характера: офици-
альное для актов различного характера и официально-деловое для доку-
ментов; например:

ИСХОДЯЩИЙ, -ая, -ое. 1. Прич. наст, от исходить2...

3. в знач. сущ., исходящая, -е й , ж. Офиц.-дел. Документ, бумага,
отправляемые из учреждения; противоп. входящая.

Высок., т. е. слово или значение высокого, приподнятого стиля, ставит-
ся при словах (или значениях), которые ограничены в своем употребле-
нии торжественно-приподнятой речью (ораторской, публицистической,
поэтической и т. п.) и придают окраску важности, возвышенности содер-
жанию понятий, явлений и т. д., которые они обозначают; например:

ВОЗМЕЗДИЕ, -я, ср. Высок. Отплата, кара за причиненное, со-
вершенное зло.

ГРЯДУЩИЙ, -ая, -ее. 1. Устар. Прич. наст, от грясти...

3. в знач. сущ. грядущее, -его, ср. Высок. Будущее.

Трад.-поэт., т. е. традиционно-поэтическое слово, ставится при словах,
употребление которых характерно для поэзии, ограничивается поэзией.
Это — лексика, связанная со стилистическими средствами и особеннос-
тями поэзии.

ВЕЖДЫ, вежд,мн. (ед. вежда, -ы, ж.). Трад.-поэт. Веки. // Гла-
за. Всю ночь не тронул сон Усталых вежд его. Пушкин, Анджело.

ВЕНЧАТЬ, -аю, -аешь...; несов. перех. 1. (сов. увенчать)
обычно чем. Трад.-поэт. Украшать голову венком или чем-л.
в виде венка. Ия пришел, плющом венчанный. Блок, Так. Неиз-
менно все, как было.

Народно-поэт., т. е. народно-поэтическое слово или значение, сопро-
вождает те слова (или значения слов), которые сохраняют свою устно-
поэтическую окраску и поэтому хотя и употребляются в составе литера-
турной (обычно поэтической) лексики, но не сливаются с ней полностью.
Часто эти слова употребляются как средство стилизации.
БЕЛОКАМЕННЫЙ, -а я , -ое. Народно-поэт. Из белого камня.
Палаты белокаменные. И С постройками из такого камня. Москва
белокаменная.

§ 37. Особую группу составляют пометы, указыва-
ющие специальную область применения слова.
Они указывают на то, что слово применяется только (или преимуществен-
но) в определенной области науки, техники, искусства, ремесла и т. д.:
астр, (астрономия), бакт. (бактериология) и т. д. <...>

В том случае, когда слово, сохраняя свой терминологический характер,
употребляется в нескольких областях, при нем даются две пометы; например:

АБСОРБИРОВАТЬ, -рую, -руешь; сов. и несов., перех. и без доп.
Физ., хим. Поглотить (поглощать), всосать (всасывать).

Если слово, имеющее специальный характер, употребляется в ряде
областей, а также если затруднительно определить узкую сферу его упо-
требления (причем оно не имеет широкого распространения в литератур-
ном языке), при нем (или при его значении) ставится помета, имеющая
общее значение, спец., т. е. специальное слово (или значение); например:

БАЛАНС2 -а, м., собир. Спец. Лесной материал в виде коротких
бревен, используемый для бумажного производства и выработки
целлюлозы.

ЗАМЕРИТЬ, -р ю , -р и ш ь ; сов., перех. (несов. замерять и заме-
ривать). Спец. Произвести измерение чего-л.

§ 38. Пометы, указывающие эмоциональную
окраску слова.

Бран., т. е. бранное слово или значение; ирон., т. е. слово или значение,
выражающее ироническую оценку предмета, явления, понятия и т. п.;
шутл., т. е. шутливое слово или значение; пренебр. (пренебрежительное),
презр. (презрительное), неодобр. (неодобрительное) и почтит, (почтитель-
ное) слово или значение.

Примечание. Пометы, указывающие эмоциональную окраску сло-
ва, могут соединяться с пометами, указывающими стилистическую при-
надлежность слова; в этом случае она ставится на втором месте.

ВОЯКА, -и, м. Разг., обычно шутл. и ирон. Многоопытный и лю-
бящий свое дело боец; воин.

ИДИОТ, -а, м. ...

2. Прост, бран. Дурак, болван, тупица.

§ 39. Пометы к словам, выходящим из упот-
ребления в современном русском языке.

Устар., т. е. устарелое слово или значение, указывает на то, что слово
(или его значение) употребляется в современном языке крайне редко и вос-
принимается как архаизм; например:
БЛАГОНРАВИЕ, -я, ср. Устар. Хорошее поведение; благовос-
питанность.

Примечание 1. Помета устар, может соединяться с другими по-
метами, указывающими стилистическую принадлежность слова; в этом
случае она ставится на втором месте, например: разг, устар., т. е. раз-
говорное устарелое (слово или значение), прост, устар., т. е. просто-
речное устарелое (слово или значение) и т. д.

Примечание 2. Следует отличать от устарелых слов, архаизмов язы-
ка те слова, которые обозначают понятия, предметы исторического прошло-
го, хотя и отжившие, но в силу важности своего значения в истории народа
широко известные и сохранившие как в исторической науке, так и в литера-
турном языке свои названия (дружина, двор, кабала, кольчуга и т. д.).

Послетекстовые задания

1. Приведите примеры возможного использования в речи глагола бухнуть в значе-
ниях, указанных в тексте.

2. Продолжите ряд терминов, называющих виды стилистических помет: разговор-
ное, устарелое... Найдите в тексте объяснение этих терминов.

3. Найдите в тексте описание группы слов с пометой «специальное». Приведите
примеры толкования лингвистических и литературоведческих терминов (используйте
специальные словари).

4. Сделайте синтаксический разбор предложения: “Стилистические пометы в слова-
ре служат для характеристики той части словарного состава современного литературно-
го языка, которая, по тем или иным причинам, ограничена в своем употреблении”.

ТЕКСТ 46

Г. Н. Скляревская

ФУНКЦИОНАЛЬНАЯ И СТИЛИСТИЧЕСКАЯ
ХАРАКТЕРИСТИКА ЛЕКСИКИ

(Скляревская Г. Н. Новый академический словарь.

Проспект. СПб., 1994)

Общие вопросы

<...> Система функционально-стилистических помет в Словаре суще-
ственно отличается от системы помет в предшествующих словарях. Осу-
ществляются следующие направления преобразований в этой области:
1) перевод слова в другую стилистическую категорию при сохранении пре-
жнего содержания пометы (что отражает изменение стилистического ста-
туса слова); 2) изменение содержания пометы («Разг.»); 3) введение новой
пометы («Детск.», «Жарг.» и др.); 4) снятие традиционной пометы
(«Прост.»).
Обоснованием отказа Словаря от традиционной для русской лексикой
графии пометы служат следующие соображения.

Помета «Прост.», функционируя в русской лексикографии два столе-
тия, полностью изменила за это время свой статус по социальной отне-
сенности и функционально-стилистическим характеристикам.

Чтобы поддержать целостность неоднородного, рассыпающегося лек-
сического пласта, каким является современное просторечие, была выдви-
нута идея о «двух просторечиях» — «литературном» и «внелитературном»
(Ю. С. Сорокин, Ф. П. Филин). Это положение не препятствует теорети-
ческим исследованиям, однако на практике помета «Прост.» как лекси-
кографический знак обнаруживает свою несостоятельность, так как, во-
первых, объединяет контрастные по своим лингвистическим свойствам
лексические разряды и, во-вторых, в одном из своих аспектов сливается
с пометой «Разг.».

В словарных разработках помета «Прост.» объединяет не два, а по край-
ней мере пять лексических разрядов. К ним относятся следующие разря-
ды слов (примеры из МАС-1):

1) лексика, обычная в непринужденной разговорной речи (курьерша,
горловик, перловка, столярить)',

2) экспрессивная разговорная лексика (заморыш, объедала, здоровяга,
злющий, высоченный', каша ‘путаница, беспорядок’; корова — ‘о толстой,
неуклюжей женщине’; скулить ‘жаловаться’);

3) полудиалектная лексика, так называемое «внелитературное просто-
речие» (теперича, вчерась, трафить, пользительный, хужеть);

4) лексика профессиональной разговорной речи (накладка ‘ошибка’;
гузка — ‘лишний конец у литеры’; изготовка; отгрузить; отснять; до-
сол; отбраковка);

5) жаргонизмы (кол ‘единица’; сдуть — ‘списать’; кореш — ‘друг’).

Лексика, оцениваемая как просторечная, обнаруживает принципиаль-
но разные свойства как в отношении социальной отнесенности, так и
по степени и характеру экспрессии.

Принятые в теории критерии разграничения разговорной и просто-
речной лексики по степени экспрессии и по отношению к литератур-
ной норме не могут служить ориентиром в практических квалифика-
циях, поскольку степень экспрессии, как это было многократно
показано, понятие весьма субъективное, а критерий «удаленности от
нормы» утрачивает смысл при взгляде на него с позиции разговорной
речи. Очевидно, что помета в этом случае не выполняет своей функ-
ции, так как не служит определенным и недвусмысленным знаком,
характеризующим слово по лингвистическим (характер экспрессии
и положение на шкале «высокое / низкое») и экстралингвистическим
(социальная отнесенность) качествам.
Таким образом, помета «Прост.» в настоящее время не выполняет
своего назначения, так как теоретически объединяет противоположные
по своим свойствам лексические разряды, а на практике делает сам метод
стилистической квалификации крайне неупорядоченным. Высказанные
соображения дают основания отказаться от пометы «Прост.».

В этом случае совокупность лексики, традиционно маркируемой как
разговорная и просторечная, получает новое стилистическое распределе-
ние. Прежде всего необходимо отделить периферийные лексические раз-
ряды (полудиалектную, профессиональную, жаргонную и вульгарную
лексику), маркировав соответствующим образом каждый из них. Остав-
шийся центральный лексический массив, объединяющий разговорную
лексику и «литературное просторечие», отходит к разговорному пласту, при
этом стилистические различия между отдельными словами, обусловлен-
ные мерой экспрессии, характером эмоциональной окраски, степенью
новизны или традиционности и местом на шкале «высокое / низкое»,
маркируются дополнительной пометой. <...>

Разговорная лексика

Разговорная лексика характеризует речь лиц, владеющих литератур-
ным языком, в непринужденной обстановке. В ней находит отражение
ряд специфических признаков: речевая небрежность, опрощенность,
широкая вариативность, проявление языковой экономии (различные се-
мантические стяжения, усечения и т. п.), наличие субъективной оцен-
ки, эмоциональных наслоений, повышенной экспрессивности и т. д. При
этом массив разговорной лексики неоднороден по своему составу и со-
держит широкий диапазон экспрессивных и оценочных характеристик,
в том числе сниженных и резких. Для демонстрации «степени разго-
ворности» в Словаре применяется набор соответствующих помет
«Разг.» (разговорное), «Разг, фам.» (разговорное фамильярное) и «Разг,
сниж.» (разговорное сниженное).

Помета «Разг.» ставится при словах, принятых в неофициальной об-
становке в сфере непринужденного общения, как бытового (овсянка,
аскорбинка, пылесосить), так и за пределами бытовых тем (киношник,
короткометражка, авралить)', она характеризуется опрощением, эле-
ментами языковой экономии, некоторой языковой небрежности, одна-
ко при этом, как правило, свободна от эмоциональных наслоений (ком-
муналка, двушка, вечерник, гриппозник, бюллетенить, вахтерша,
врачиха, клюквина, макаронина, винцо, дельце, повыловить, понапи-
сать, подзаработать, подлечить, приболеть, химия ‘химическая за-
вивка’, выкладываться ‘работать с полной отдачей’, докопаться ‘уз-
нать, понять все полностью’ и т. п.).
Помета «Разг, фам.» ставится при словах, которые, кроме элемента
речевой небрежности и опрошенности, содержат также элементы субъек-
тивной оценки и выраженной эмоциональной окраски (как правило, пей-
оративной): вбухать, выкаблучивать, зануда, запороть ‘испортить’, затур-
канный, звякнуть по телефону, до лампочки ‘безразлично’, отсебятина,
передряга, показуха, прохиндей, расхлябанный, бревно ‘бесчувственный’,
липнуть ‘надоедать’, расклеиться ‘заболеть’, деляга, мазила, старикаш-
ка, очкарик, пройдоха и т. п.

Помета «Разг, сниж.» маркирует лексику наиболее резкой оценки:
щенок ‘молодой, неопытный человек’, корова ‘толстая, неуклюжая жен-
щина’, чокнутый, сквалыга и т. п.

Необходимо учитывать влияние на стилистическую окраску слова
его семантики и характера оценки (чем резче оценка, тем «ниже» сло-
во на стилистической шкале). Сходные в структурном отношении сло-
ва могут оказаться в разных рубриках, например, шляпа (о человеке)
— Разг, фам., а корова — Разг. сниж.

Динамика развития разговорной речи, а также неизбежный субъекти-
визм в восприятии разными людьми «степени экспрессии» отдельных ее
элементов, обусловливают в целом нежесткий, подвижный характер гра-
ниц между отдельными разрядами разговорной лексики (между Разг, и Разг,
фам., между Разг. фам. и Разг, сниж.), а также выход типичной разговор-
ной лексики в нейтральнй пласт по мере ее освоения литературным язы-
ком. Ср. нейтрализовавшиеся разговорные образования матроска, пилот-
ка, тенниска, футболка, аграрник, надомник, целинник, заочник и т. и.

ТЕКСТ М

В. В. Виноградов

ПРЕДИСЛОВИЕ К «СЛОВАРЮ ЯЗЫКА ПУШКИНА»
(М., 1956—1961. Т. I-IV)

В истории развития русского национального литературного языка вы-
дающаяся роль принадлежит А. С. Пушкину. Он по праву считается у нас
основоположником нового литературного языка. Огромное значение
Пушкина в истории русского литературного языка было ясно еще при
его жизни наиболее чутким и дальновидным его современникам, напри-
мер, таким, как Белинский и Гоголь. «При имени Пушкина, — писал
Н. В. Гоголь, — тотчас осеняет мысль о русском национальном поэте...
В нем, как будто в лексиконе, заключилось все богатство, сила и гиб-
кость нашего языка. Он более всех, он далее раздвинул ему границы
и более показал все его пространство». В языке Пушкина вся предше-
ствующая культура русского художественного слова не только достигла
своего высшего расцвета, но и получила качественное преобразование.
Великим русским литературным деятелям последующего периода сло-
весно-художественное творчество Пушкина казалось высшим воплоще-
нием национально-русского поэтического стиля. По словам И. С. Турге-
нева, «русское творчество и русская восприимчивость стройно слились
в великолепном языке Пушкина». Творчество Пушкина является исто-
ком и отчасти источником стремительного развития стилей русской ре-
алистической литературы XIX и XX вв.

Причину того, что язык Пушкина стал идеальной нормой националь-
но-русского поэтического выражения, А. М. Горький очень зорко и про-
ницательно увидел в самых тесных связях литературно-художественного
стиля Пушкина с общенародным языком и его выразительными средства-
ми. По словам А. М. Горького, «язык создается народом. Деление языка
на литературный и народный значит только то, что мы имеем, так сказать,
«сырой» язык и обработанный мастерами. Первым, кто прекрасно понял
это, был Пушкин, он же первый и показал, как следует пользоваться рече-
вым материалом народа, как надобно обрабатывать его». <...>

Историческая заслуга Пушкина заключается в том, что силой своего
творческого гения он мощно содействовал развертыванию и совершенство-
ванию элементов общенародного, национального русского языка. Пушкин
обогатил язык русской художественной литературы новыми приемами сти-
листического использования народной речи, народной поэзии, новыми пра-
вилами стилистического сочетания и объединения разных элементов наци-
онального языка. Вместе с тем самая структура общерусского национального
языка в ее живых продуктивных формах и в ее устойчивых литературных
нормах впервые получила свое наглядное концентрированное и полное
выражение в языке Пушкина. По словам Гоголя, в Пушкине, в его творче-
стве «русская природа, русская душа, русский язык, русский характер отра-
зились в такой же чистоте, в такой очищенной красоте, в какой отражается
ландшафт на выпуклой поверхности оптического стекла».

Согласно общепринятой в настоящее время точке зрения, структура
современного русского литературного языка в основном та же, что и пуш-
кинского языка. Она отличается от него, главным образом, лишь в некото-
рых частях словаря и синтаксиса.

Таким образом, изучение языка Пушкина чрезвычайно важно для по-
нимания структуры современного русского языка, оно помогает нам точ-
но определить, какие стороны, какие компоненты пушкинского языка
сохраняют всю свою силу,свою свежесть и активность в русском языке
современной эпохи. Вместе с тем из сопоставления и обобщения наших
исследований о направлении и характере изменений словарного состава
русского языка за время, прошедшее после смерти Пушкина, становится
ясным, какое громадное значение может иметь составление и издание
«Словаря языка Пушкина» для изучения истории русской лексики (слова-
ря) XIX и XX вв.

В «Словаре языка Пушкина» находит широкое отражение живой, ак-
тивный словарный состав русского литературного языка как предшеству-
ющей эпохи, так и первой трети XIX в. Следовательно, такой словарь преж-
де всего включает в себя ценнейшие материалы для изучения лексической
системы русского литературного языка первой половины XIX в. Опира-
ясь на факты, собранные и научно истолкованные в этом словаре, историк
русского литературного языка может уверенно исследовать и наблюдать
конкретно-исторические процессы изменений словарного состава русско-
го языка от Пушкина до современной эпохи. Достаточно сопоставить
состав пушкинского словаря, его объем и круг значений слов с соответ-
ствующими фактами и явлениями в составе современного русского язы-
ка, чтобы не только непосредственно ощутить значительность лексичес-
ких изменений в русском литературном языке за этот период, но и понять
характер и направление некоторых из этих изменений.

Таким образом, «Словарь языка Пушкина» является важным пособи-
ем по истории русского национального литературного языка, по истории
такого важного структурного элемента языка, каким является лексика.

Совершенно ясно огромное значение пушкинского словаря как для чи-
тателя и почитателя творчества Пушкина, так и для его исследователя.
«Словарь языка Пушкина» — ключ к правильному пониманию текста пуш-
кинских произведений. В том, что потребность, нужда в таком словаре го-
раздо ощутительнее и сильнее, чем, быть может, иногда предполагает рядо-
вой читатель Пушкина, можно убедиться хотя бы на следующих примерах.

В таких строках стихотворения «Деревня»:

Среди цветущих нив и гор

Друг человечества печально замечает -з

Везде Невежества убийственный Позор — \

слово позор обозначает ‘зрелище’.

В том же значении это слово употреблено и в таких стихах «Руслана
и Людмилы»:

Но между тем какой позор

Являет Киев осажденный?

Там, устремив на нивы взор,
Народ, уныньем пораженный,
Стоит на башнях и стенах
И в страхе ждет небесной казни;
Стенанья робкие в домах,
На стогнах тишина боязни...

Правда, при стремлении к модернизации пушкинского языка можно
предполагать и в этих случаях наличие, хотя бы в скрытом, завуалирован-
438
ном виде второго, современного значения. Однако в заключительной стро-
фе стихотворения «Наполеон» слово позор имеет уже только то значение,
что и в современном языке, но слово малодушный здесь не значит ‘трус-
ливый’, его надо понимать в прямом этимологическом смысле — ‘с ма-
лой, мелкой душой’:

Да будет омрачен позором
Тот малодушный, кто в сей день
Безумным возмутит укором
Его развенчанную тень1.

<...> В «Евгении Онегине», в монологе Татьяны, слова соблазнитель-
ная честь следует понимать в значении ‘репутация, слава соблазнителя
(увлекшего замужнюю женщину)’. Совершенно невозможно вкладывать
в них современный смысл: ‘увлекательная, заманчивая честь’:

Зачем у вас я на примете?

Не потому ль, что в высшем свете

Теперь являться я должна;

Что я богата и знатна,
Что муж в сраженьях изувечен,
Что нас за то ласкает двор?
Не потому ль, что мой позор
Теперь бы всеми был замечен
И мог бы в обществе принесть
Вам соблазнительную честь?

<.. > Уже по этим примерам можно судить, какую пользу принесет широ-
ким кругам советского общества «Словарь языка Пушкина». Такой сло-
варь даст возможность всем любителям пушкинской поэзии, всем читате-
лям Пушкина быстро и безошибочно установить, в каких случаях Пушкин
употреблял то или иное слово в том или ином значении, какие значения
и оттенки различались в том или ином слове в языке Пушкина, где в про-
изведениях Пушкина встречается тот или иной оборот речи и т. п.

Пушкин был бесспорным руководителем русского общества в области
русской художественной литературы, в области русской языковой культу-
ры первой трети XIX в. Пушкину принадлежат два афоризма, которые
сохраняют всю свою силу, все свое значение применительно к его соб-
ственному творчеству: «Следовать за мыслями великого человека есть
наука самая занимательная»; «Всякая строчка великого писателя становится
драгоценной для потомства». В свете этих изречений следует рассматри-
вать и оценивать значение «Словаря языка Пушкина» для литературоведа,
для историка русского искусства, для историка русской культуры, для всех
тех ученых, которые интересуются развитием нашего отечественного про-
свещения, образами и творениями наших национальных гениев. В пуш-
кинском словаре запечатлено материально-художественное, лексико-фра-
зеологическое и отчасти идейное богатство его языка. К этому словарю
обратится всякий, кому для той или иной цели необходимо ясное и точное
понимание пушкинских текстов, пушкинского словоупотребления, кто
ощутит потребность опереться в своих обобщениях и выводах на факты
пушкинского языка, на его словарь и семантику.

Вопросы пушкинского стиля и пушкинской поэтики, вопросы образ-
ной ткани пушкинского стиха и прозы, вопросы построения характеров
героев, вопросы идеологии автора и т. п. — все это для своего глубокого
освещения и решения требует хорошего знания и понимания языка писа-
теля, в частности его словарного состава, семантики словоупотребления
и словотворчества.

К пушкинскому словарю обратится и биограф Пушкина для того, что-
бы навести справку, когда и в каких случаях Пушкин характеризует то или
иное лицо тем или иным эпитетом, тем или иным именем.

Таким образом, задача и цель пушкинского словаря — служить посо-
бием для углубленного изучения истории русского литературного языка
XIX в. и вместе с тем пособием для изучения словесно-художественного
творчества Пушкина, нашего великого национального поэта.

Важное культурно-образовательное и научно-филологическое значение
словарей языка великих русских писателей было осознано у нас еще в пер-
вой половине XIX в. (см. предисловие к «Словарю церковнославянского
и русского языка», 1847 г.).

По справедливому суждению акад. Л. В. Щербы, «словарь языка писа-
теля — который обязательно должен быть исчерпывающим — является
принципиально словарем-справочником между прочим настолько важным
для построения общего словаря, что многим филологам казалось невоз-
можным построение этого последнего без предварительного создания
исчерпывающих словарей к писателям)». <...>

Словарь языка Пушкина содержит алфавитный список всех слов, засви-
детельствованных в основном тексте собрания сочинений Пушкина по
Большому академическому изданию. При каждом слове отмечается общее
число его употреблений в произведениях Пушкина. Словарная статья, по-
священная характеристике значений и употреблений того или иного слова,
составляется так, чтобы читатель мог получить ясное представление о всех
значениях и основных оттенках этого слова в языке Пушкина. Разграниче-
ние значений и их классификация производится самостоятельно на основе
анализа всех применений соответствующего слова в пушкинском языке, а не
путем наложения той или иной схемы значений этого слова (из существую-
щих русских толковых словарей) на пушкинские примеры.

Слова однозначные подвергаются толкованию лишь в том случае, если
они неупотребительны в современном русском языке, например, изгага
в значении ‘изжога, тошнота’:
«При отъезде моем дал я прощальный пир,--------и на другой день

с головной болью и с изгагою отправился в дорогу». («Русский Пелам»);

пироскаф — ‘пароход’:

«Пироскаф тронулся — морской, свежий воздух веет мне в лицо; я долго
смотрю на убегающий берег —» («Участь моя решена. Я женюсь...»);

велосифер-.

«Велосифер, по-русски Поспешный дилижанс, несмотря на плеоназм,
поспешал как черепаха, а иногда даже как рак» («Письмо» № 769.2), или
в случае их наличия в словарном составе современного языка, если их
значение в пушкинскую эпоху было иным, отличным от теперешнего,
например, существенность в значении ‘действительность, реальность’:

«Договор с оф<ицером>, деньги, все казалось ему сновидением. Но
кипы ассигнаций были тут у него в кармане и красноречиво твердили ему
<о> существенности удивительного происшествия». («Дубровский», т. 8,
стр. 202.3).

В других случаях, когда слово, зарегистрированное в тексте сочине-
ний Пушкина только с одним, единственным и притом не переносным,
а прямым значением, совпадает по своему смыслу с современным его упо-
треблением, словарная статья ограничивается лишь подбором наиболее
выразительных иллюстраций из произведений Пушкина и указанием форм
этого слова, встречающихся в пушкинском языке.

Способы передачи значений слова различны. Часто применяется спо-
соб полного и развернутого истолкования значения слова, но нередко да-
ется лишь краткое указание на существующее значение, свойственное
и современному русскому языку, при этом не избегается в случае необхо-
димости и способ синонимической характеристики. Таким образом, зна-
чения слов в пушкинском словаре различаются и поясняются соотноси-
тельно с современным русским языком. В силу этого обстоятельства
«Словарь языка Пушкина» не может рассматриваться как толковый сло-
варь в собственном смысле этого слова. Он включает в себя элементы
и признаки дифференциального, т. е. сопоставительного, словаря.

Вместе с тем на приемах истолкования значений слов, их оттенков,
а особенно на отборе фразеологического материала, на выборе и разъяс-
нении устойчивых словосочетаний не может не сказываться то обсто-
ятельство, что «Словарь языка Пушкина» не ставит своей задачей от-
разить те индивидуально-смысловые качественные своеобразия,
которые приобретают слова в контексте целого произведения. «Словарь
языка Пушкина» воспроизводит лишь те значения слов и их оттенки,
которые являются фактом, достоянием общего литературного языка той
эпохи или которые при индивидуально-стилистической окраске их от-
стоялись или отложились в самом слове и ближайших его фразеологи-
ческих связях.
Отсюда вытекает тот вывод, что «Словарь языка Пушкина» далеко
не охватывает всех своеобразий, всех качественных особенностей пуш-
кинского стиля в области словоупотребления, в области фразеологи-
ческого сочетания слов, а также их образного использования. Это сло-
варь прежде всего языка, а затем — и то не в полной мере —
индивидуального стиля Пушкина.

Он часто не регистрирует тех смысловых осложнений, тех многооб-
разных и иногда каламбурных, намеренно противоречивых смысловых
оттенков, которые получают слова в композиции художественного цело-
го. Он не содержит каталога пушкинских образов, он, естественно, не берет
на себя задачу описания и использования развернутых метафор пушкин-
ского стиля, иногда охватывающих целые стихотворения.

Само собой разумеется, что граница между языковыми явлениями в соб-
ственном смысле и явлениями стилистическими в кругу поэтического
словоупотребления очень текуча и зыбка.

Поэтому, определяя переносные значения и оттенки слов, «Словарь язы-
ка Пушкина» тем самым разъясняет и описывает многие стилистические
особенности художественного словоупотребления, характеризующие твор-
ческий метод Пушкина, его поэтическую манеру, его стиль. Однако ос-
новная цель Словаря — описать факты общенационального литературно-
го русского языка, его словарного состава, нашедшие отражение
и применение в произведениях А. С. Пушкина.

Впрочем, и в этом отношении составители «Словаря языка Пушкина»
в силу слабой разработанности исторической стилистики русского языка
вынуждены были очень существенно ограничить свою работу по описа-
нию и характеристике словарного состава пушкинского языка. В «Слова-
ре языка Пушкина» отсутствуют и указания на принадлежность разных
пластов пушкинской лексики к разным стилям русского литературного
языка первой трети XIX в.

Общеизвестно, что в стиле Пушкина произошло слияние всех жиз-
неспособных словарных элементов русского литературного языка пред-
шествующей эпохи с общенародными формами разговорной речи и
со стилями устной народной словесности, фольклора. «Письменный
язык, — по словам Пушкина, — оживляется поминутно выражениями,
рождающимися в разговоре, но не должен отрекаться от приобретен-
ного им в течение веков». Поэтическим стержнем народной речи для
Пушкина была общерусская устная словесность — «кипящие источни-
ки народной поэзии». С этой точки зрения указания на многообразие
стилевых пластов литературного языка, использованных и объединен-
ных в произведениях Пушкина, на народно-поэтические элементы пуш-
кинского творчества, на народно-областные слова, к которым прибе-
гал Пушкин с той или иной художественой целью, иначе говоря,
442
стилистические пометы при словах, определяющие сферу стилистичес-
кого употребления слова в общелитературном языке пушкинского вре-
мени, могли бы существенно помочь решению важного вопроса о зна-
чении пушкинского творчества в истории развития национального
русского языка. Разграничение разных пластов в словарном составе
пушкинского языка естественно придало бы словарю характер обоб-
щающего историко-лексикологического исследования. Однако при на-
стоящем состоянии русской исторической лексикографии и историчес-
кой лексикологии и от этой задачи пришлось отказаться. «Словарь языка
Пушкина» принадлежит к тому типу словарей, которые акад. Л. В. Щер-
ба называл словарями-справочниками.

ТЕКСТ 48

Б. А. Ларин

ОСНОВНЫЕ ПРИНЦИПЫ «СЛОВАРЯ
АВТОБИОГРАФИЧЕСКОЙ ТРИЛОГИИ М. ГОРЬКОГО »

(Словоупотребление и стиль М. Горького. Л., 1962)

Традиция выборочных (дифференциальных) словарей к произведени-
ям великих писателей восходит еще к филологии античной Греции, Рима.
Средневековые словотолкователи к «священному писанию» и отдельным,
допущенным к распространению авторам тоже были дифференциальны-
ми. Современные издания памятников старой письменности и некоторых
писателей нового времени также включают пояснительные выборочные
словарики. Их назначение — помочь неосведомленному читателю понять
неизвестные слова в тексте. А зачем же объяснять слова общеизвестные?
Отсюда и представление о дифференциальности словаря писателя как
неоспоримой норме. <...>

Как в словаре-тезаурусе национального языка, так и в полном слова-
ре писателя основная задача не в объяснении непонятного слова или его
необычного употребления, а в систематизации и истолковании всего лек-
сического богатства национального языка или сочинений писателя, как
внутренне целостного (отражающего сложившуюся идеологию), эпохаль-
ного (четко ограниченного во времени и характеризующего свою эпоху)
и вполне объективного, исключающего произвол отбора, оценочный или
предвзятый подход (ибо всякий пробел, всякое упущение лишают воз-
можности составлять точные, достоверные суждения о данной лексичес-
кой системе).

Итак, наиболее простым и исторически оправданным представляется
деление всех разновидностей словаря писателя (как и национальных и об-
ластных словарей) на два типа: а) дифференциальные, б) полные. <...>
Научно ценными могут быть только полные словари литературного
памятника или избранного писателя. Существенно, что они отвечают
любым запросам, любому способу пользования, удовлетворяют любые
нужды исследовательского и справочного порядка. Но еще важнее то,
что только полный словарь писателя или памятника системен, эпоха-
лен и документально достоверен (как уже сказано выше).

Уточняя, добавим, что и дифференциальность, и полнота словаря опре-
деляются по четырем измерениям: 1) по словнику (составу заглавных слов);
2) по разработке значений и употреблений слов; 3) по цитации (исчерпы-
вающему или выборочному указанию, в каких местах текста встречается
слово); 4) по грамматической и стилистической квалификации.

Большинство дифференциальных словарей по всем четырем измере-
ниям дает произвольно-выборочные сведения.

Первый полный словарь писателя — «Словарь языка Пушкина» —
в некоторых своих измерениях оказывается дифференциальным. Он по-
лон по реестру слов (словнику), по грамматическим сведениям, по цита-
ции (за несущественными и оговоренными исключениями, в нем учтены
и указаны все случаи употребления каждого слова у Пушкина), но он диф-
ференциален в описании значений и дефектен по стилистическим сведе-
ниям. Семантические определения не даются при однозначных словах,
а при словах многозначных намечены только те значения, каких нет у дан-
ного слова в современном литературном языке; неописанные значения
показываются (иллюстрируются) цитатами и некоторыми другими приема-
ми (указаниями, к чему слово относится, от чего произведено, с каким еще
словом сопоставимо и т. д.). От стилистической квалификации слов со-
ставители Пушкинского словаря совсем отказались. В этом очевидное
отклонение словаря от модели избранного составителями жанра.

Спор с составителями Пушкинского словаря — дело будущего. Сейчас
я хочу лишь отвести некоторые соображения, высказывавшиеся лексико-
логами (сторонниками «ограниченной полноты» словаря писателя), что
имеет значение и безотносительно к «Словарю языка Пушкина».

1) Надо ли пояснять то, что само по себе ясно?

Не все, что ясно пушкинисту с 20-30-летним стажем или образованно-
му человеку преклонных лет, воспитанному чуть ли не на русской литера-
туре пушкинского периода, достаточно полно или верно понимается на-
шей молодежью, и еще трудней и превратней будет восприниматься
нашими внуками, когда они захотят понять Пушкина. Словарь должен все
пояснить и дать возможность точно судить о доле и степени общепонят-
ного, не уходящего за рубеж современности в лексике Пушкина, а спустя
50 лет и в лексике Горького или Маяковского.

2) Сами по себе цитаты из сочинений писателя все объясняют лучше,
чем это может сделать лексикограф.
В очень редких случаях подбор цитат делает вполне ясным для опыт-
ного филолога (но не для любого читателя) смысл слова, но в подавляю-
щем большинстве случаев этот подбор наводит на догадки, но не дает
знания и уверенности в точном понимании значения слова. Семантичес-
кие определения подводят к точному пониманию гораздо ближе. Конеч-
но, даже самые квалифицированные лексикографы иногда дают неудач-
ные (трудные, нескладные, тусклые) семантические определения (в этом
можно убедиться, читая любой словарь), но это не снимает необходимо-
сти искать всех возможных путей к верному, ясному и достойному писа-
тельского словаря определению значений.

3) Зачем пытаться объяснить то, что недостаточно понятно самим со-
ставителям словаря?

У Пушкина сейчас, а у современных писателей через несколько деся-
тилетий найдется ряд выражений и слов, понимаемых приблизительно,
наугад. Немало слов вышло и что ни день выходит из обихода, немало
значений и употреблений слова забылось. Если составителю словаря они
не вполне ясны, он должен применить все способы исследования, чтобы
осветить темные места текста. Мы добиваемся полной ясности, работая
над текстами, написанными тысячелетия назад, как же можно отступать
перед трудностями истолкования слов у Пушкина или у М. Горького? И то,
что уже не всем понятно, и то, что еще не вполне разъяснено пушкинис-
тами (или специалистами по другому избранному писателю), должно быть
просветлено, истолковано в словаре писателя.

* *

Силами небольшого коллектива мы предприняли составление неогра-
ниченно полного «Словаря автобиографической трилогии М. Горького»,
сознавая большие трудности в осуществлении этого замысла, хотя эпоха
М. Горького (даже его детства, отрочества и юности) гораздо ближе к со-
временности, чем эпоха Пушкина или Грибоедова.

Как для Словаря Пушкина опорой должны служить и оба словаря
Академии Российской 1789-1794 и 1806-1822, и «Словарь церковно-
славянского и русского языка», составленный Вторым отделением Ака-
демии наук (1847), так для «Словаря автобиографической трилогии
М.Горького» — четырехтомный Словарь под ред. Д. Н. Ушакова, подго-
товленный в годы, близкие к написанию повестей: «Детство», «В людях»,
«Мои университеты» (1913-1923).

Наш толковый (объяснительный) словарь к автобиографической три-
логии М. Горького должен положить начало полному Словарю М. Горько-
го, который будет осуществлен большим коллективом. Уже сейчас группа
филологов в Саратовском университете составляет совершенно аналогич-
ный нашему словарь пьес М. Горького: «Егор Булычев и другие», «Дости-
гаев и другие» и «Сомов и другие» (под руководством М. Б. Борисовой),
во Владивостоке — словарь «Дела Артамоновых» (под руководством
Ю. С. Язиковой), в г. Горьком — по двум первым томам собрания сочине-
ний (под руководством Б. Н. Головина).

Мы не сомневаемся, что советские лингвисты создадут словари писа-
телей нашей эпохи (и Маяковского, и Шолохова, и Паустовского, и др.).
Но начинаем мы с М. Горького, потому что в его произведениях видим
первое яркое проявление русского литературного языка новой форма-
ции. <...> Кристальная ясность стиля и политическая острота автобио-
графической трилогии, широта изображения русской жизни предреволю-
ционной поры и поразительное изобилие языковых средств писателя
объясняют наш выбор.

В академических и других больших словарях литературного языка ищут
устойчивое семантическое ядро слова, определяют значения слов с пре-
дельным отрешением от каждого частного контекста. Наиболее удачными
здесь признаются такие определения значений, которые обобщают широ-
кий ряд применений слова. Писательская цитата в общем словаре нейтра-
лизуется всем окружением, а если яркий индивидуальный смысловой
комплекс цитаты этому не поддается, такую цитату исключают.

В словаре писателя, поэта ничего нельзя обходить, пропускать. В нем
должен быть показан — со всем мастерством и опытом экспозиции — ав-
торский стиль, который проявляется не только в выборе слов и словоупо-
треблении, но еще более в компоновке слов, распорядке и композиции сло-
весных цепей, в эффектах смысловой двуплановости и многоплановости,
в лейтмотивах, обогащенных повторах, рефренах, параллелизмах большо-
го контекста и т. д. А раз все эти средства словесны и семантичны, то мы
должны искать путей их лексикографического анализа и демонстрации.

Отсюда следует, что в противоположность общему словарю семан-
тическая разработка в писательских словарях составляет их сущность
и специфику; она представляет главную задачу и главную трудность;
если в общем словаре она имеет обобщающий характер, то здесь —
конкретизирующий. В словаре писателя необходимо уловить не сквоз-
ной семантический стержень множества словоупотреблений, а каждый
единственный семантический комплекс слова — в каждом абзаце по-
этического текста.

Если составители общих словарей добиваются формулировки непере-
менных, «независимых» элементов значения слова, то в писательском
словаре прямым объектом исследования является образная реализация
слов, определяются именно зависимые контекстуальные оттенки их зна-
чений, которые лишь изредка оставляют прочные следы в общем языке
446
и не всегда улавливаются читателем, и не всяким читателем. Иными сло-
вами, общий словарь выясняет инвентарь устойчивых семантем языка, пи-
сательский словарь дает пословный комментарий к художественному тек-
сту в памятниках литературы.

* *

Полный алфавитный словарь писателя-классика — только первый этап
работы как дань лексикографической традиции. За ним должен последовать
второй, завершающий этап — идеологический словарь
писателя. Здесь будет уместен дифференциальный принцип, но легко
понять, что эта дифференциальность уже не наивная, не произвольная, а точ-
но отработанная, необходимая. Эта задача гораздо более сложная, поэтому
она отодвигается и нами до второго тура горьковской лексикографии.

В этом словаре не должно быть места ни первым незрелым литератур-
ным опытам писателя, ни вариантам и черновикам, ни случайным «быто-
вым» рукописям избранного автора. Идеологический словарь писателя
включает только канонические тексты, лишь то, что вошло в вековой фонд
русской и мировой литературы. При тематическом подборе материала само
собой отсеивается все, что можно назвать «породой», в которой таились
крупинки и слитки драгоценного металла: словесных образов, словесных
идеограмм, символов, носящих неповторимые качества творческой инди-
видуальности писателя.

В таком словаре будут представлены циклы такого, например, рода, как
слова, определяющие социальные характеры, социальные оценки, соци-
альные идеалы; слова, применяемые для создания зрительного образа
людей, образов природы; слова слуховых образов; прямое изображение и
символика птиц, растений; лексические средства иронии и юмора; цикл
лексики труда, профессий; народно-поэтические реминисценции в лекси-
ке писателя; религиозная лексика; философская лексика и т. д.

В этом перечне, конечно, нет еще плана идеологического словаря пи-
сателя, а только иллюстрация замысла, пока почти абстрактного. <.. .>

Идеологический словарь писателя не могут составлять узко замыкаю-
щиеся в своей специальности лингвисты, для этой задачи необходима
широкая подготовка и литературоведческая, и в области истории обще-
ственной мысли, политической истории. В этих словарях должно быть
показано творческое преломление традиций жанра и общих традиций
литературного языка — именно как сферы мастерства, а не общенарод-
ной стихии; творческая разработка материалов живой народной речи —
в свете идеологии писателя, его этических устремлений, его противобор-
ства с враждебными литературными (идеологическими) направлениями.
Идеологические словари не только по содержанию, но и по форме,'
по стилю и структуре будут отличны от академических и от алфавитных
писательских словарей. Это будут не словари-справочники, а словари-
монографии о творческом стиле писателя, соревнующиеся с «эссеистски-,
ми» монографиями литературоведов.

Едва ли надо добавлять, что для идеологических словарей не может быть
предложен единый композиционный план. Круг тематических циклов и их
распорядок для каждого писателя должен быть найден свой, наиболее це-
лесообразный, не повторяющий даже удачного образца — какого-нибудь
другого писательского словаря. И способ толкований, лексикографический
стиль не должен утверждаться как неизменный для этого нового жанра.
Словарь А. Блока и по объему, и по композиции, и по манере изложения
должен отличаться от словаря Гоголя или Чехова, — это всякому ясно.

* *

Вернемся теперь к готовящемуся полному алфавитному «Словарю ав-
тобиографической трилогии М. Горького». Он проще, легче уже потому,
что традиционнее, и тем не менее имеет свои большие трудности.

Эпоха, изображаемая М. Горьким, должна быть освещена реальным
комментарием к словам, вышедшим из активного оборота и все более
забываемым. Вот примеры:

Благовест — звон церковного колокола перед вечерней или утренней
церковной службой.

Горничная — служанка, в обязанности которой входила уборка комнат
и другие мелкие услуги по дому.

Казакин — полукафтан с прямым воротником без пуговиц (на крючках).

Надо выяснить, что за детская игра «шар-мазло», что за трактирный му-
зыкальный инструмент «аристон», не ограничиваясь родовым определением.

Под словом забава даны будут выделения: > богова забава (в речи
бабушки) — то, что создано на радость, на утеху людям; А никонианская
забава (в речи старообрядца) — икона с натуральными чертами лица, тела
(отступление от древнего иконописного «подлинника»),

М. Горький называет улицу «каменным мешком». Тот, кто не знает,
не слыхал, что до революции «каменным мешком» называли тюремную ка-
меру-одиночку, не поймет этого горьковского образа: узкая и темная город-
ская улица меж каменных домов — не лучше тюрьмы для ее обитателей.

Беззаконновахом, беззаконноваша (1 и 3 л. мн. аориста) — нарушали
заповеди религии.

Безликая (только об иконе) — пока на ней еще не написан «лик» (лицо)
бога, святого.
Мы выделяем слова и словосочетания, переделанные, обогащенные
М. Горьким, отмечая их характерность.

В картотеке словосочетаний мы имеем, например: мне сердито захо-
телось. Наречие от прилагательного сердитый здесь дано не в своем
обычном значении (сердито посмотрел, сердито крикнул...'), оно упо-
треблено «прегнантно», как выражались филологи-классики, «распро-
странительно», как писали в Шахматовском словаре. Это нельзя прирав-
нять и к значению деепричастия рассердясь. Вот полный контекст:

«В яме, где зарезался дядя Петр, лежал, спутавшись, поломанный сне-
гом рыжий бурьян, — нехорошо смотреть на нее, ничего весеннего нет
в ней, черные головни лоснятся печально, и вся яма раздражающе ненуж-
на. Мне сердито захотелось вырвать, выломать бурьян, вытаскать облом-
ки кирпичей, головни, убрать все грязное, ненужное и, устроив в яме чистое
жилище себе, жить в ней летом одному, без больших».

Значение слова сердито здесь определяется ‘разгорячись и внутренне
протестуя’.

Слово едуний в употреблении бабушки: «он — грамотей едучий» [о де-
де] значит ‘педантичный, рьяный, заядлый’. Оно не дано пока ни в одном
словаре, даже в 17-томном академическом.

Безглазое (лицо) в контексте: «— Я-a тебе! погрозила мне кабатчица
пухлым кулаком, но ее безглазое лицо добродушно улыбалось» — мы тол-
куем: ‘с такими щелками-глазами, что при улыбке их почти не видно’.

Однако трудности полного словаря писателя как раз не в индивидуаль-
но-своеобразных элементах стиля, а в разработке обычнозначимых слов.
Приведем конец статьи на слово камень: «...ед. ч. со значением избира-
тельности из массы: “...а я босиком — по острому камню, по осыпям!”»;

с=1 те. ед. камнем — грузно, тяжело: села камнем',

| в сравн. точно камень с горы — с сокрушающей силой, внезапно;

| образно: [Он] — старый камень, прикрытый плесенью (о Якове Шумо-
ве, безучастном, отталкивающем терпимостью ко всем мерзостям)».

Как видно из приведенных примеров, составители «Словаря автобио-
графической трилогии М. Горького» стремятся с возможной полнотой и от-
четливостью передать не сразу очевидный контекстуальный смысл слова.
Стиль семантической разработки в словаре писателя — гораздо более
трудное и ответственное дело, чем в словарях общего языка. Здесь будет
много неудач, но некоторое обновление лексикографических традиций
через словари писателей благотворно скажется на уровне всей нашей
лексикографии.

Последний вопрос — о стилистических пометах. Не удовлетворяясь
той традицией, которая установилась после «Толкового словаря русского
языка» под ред. Д. Н. Ушакова, мы начали экспериментировать и пришли
к выводу, что в писательском словаре стилистические пометы должны
ставиться не в заголовке как квалификация слова во всех контекстах, а пос-
ле цитаты как дополнительное пояснение к ней.

Кроткий...> Кроткие (люди): «Боюсь я кротких людей, которые благоче-
стивые! Буйный человек сразу виден, и всегда есть время спрятаться от него,
а кроткий ползет на тебя невидимый, подобный коварному змею в траве,
и вдруг ужалит в самое открытое место души. Боюсь кротких» (ирон.).

Ленивенький'. «Слева от нас, за Окою, над рыжими боками Дятловых
гор, над белым Нижним Новгородом в холмах зеленых садов, в золотых
главах церквей встает, не торопясь, русское ленивенькое солнце» (лирич.).

* *

Итак, мы задумали и осуществляем словарь, от начала до конца отра-
жающий особое преломление традиций русского литературного языка
в творчестве М. Горького, поэтому до некоторой степени противопостав-
ленный общим словарям русского языка. Редакторы-составители не отсту-
пают перед трудностями семантического анализа горьковских контекстов,
определяя их также грамматически и стилистически. Индивидуально-ав-
торское в этом словаре выступает всегда на фоне общего в той мере, в ка-
кой языковое мастерство писателя поднималось над уровнем общего ли-
тературного языка своей эпохи или, в некоторых случаях, как бы уходило
в глубины, под «среднюю линию» литературных норм.

Раз мы посягнули на некоторые «незыблемые устои» лексикографии,
то не сомневаемся, что вызовем спор и нападения. <...>

Предтекстовые задания

1. Разберите по составу следующие слова: лексикография, словообразовательный,
разъяснение, противопоставляемый, последовательность.

2. Подберите однокоренные слова к данным: учебный, словарь, тип, лексика.

IЕ К С Т 48

Л. А. Новиков

ТИПОЛОГИЯ УЧЕБНЫХ СЛОВАРЕЙ

(Учебные словари русского языка.

Второй Международный конгресс
преподавателей русского языка и литературы.

Болгария, Варна 3—8 сентября 1973 г.)

1. В чем смысл термина «учебный словарь»?

<...> Под учебными словарями обычно понимаются словари, основ-
ным и главным назначением которых является обучение языку.
450
Термин «учебный» по отношению к словарям можно употреблять, по край-
ней мере, в двух основных смыслах: а) как обозначение любого типа сло-
варя, предназначенного для обучения, — самостоятельного (толкового,
тематического, сочетаемости слов, словообразовательного и др.) или вспо-
могательного (составной части учебника, учебного пособия и т. п.),
б) как название своеобразного «учебника лексики», в котором примени-
тельно к каждому слову давались бы его четкое толкование, грамматичес-
кая и стилистическая характеристики, указывались бы основные парадиг-
матические характеристики (связь с тематически родственными словами,
синонимы, антонимы, словообразовательные ряды и др.) и основные пра-
вила употребления этого слова в речи (т. е. синтагматические свойства этого
слова, правила его грамматической и лексической сочетаемости с други-
ми словами и др.). Иными словами, такой словарь, являясь «учебником
лексики», должен содержать все существенные правила употребления
важнейших для данной цели обучения слов. <...>

2. Языковой материал учебных словарей

Учебную лексикографию по сравнению с академической можно опре-
делить как лексикографию меньших форм и большей обучающей направ-
ленности. Характер учебных словарей определяется соответствующей
методической направленностью, ориентацией на тот или иной этап обуче-
ния, целями и задачами обучения, национальностью учащихся и т. п.
Особенности учебного словаря проявляются, прежде всего, в составе его
словника, в специфическом, целенаправленном отборе языкового матери-
ала. Состав и содержание словаря должны иметь минимально-достаточ-
ный характер: это может быть достигнуто путем строгого учета частотно-
сти слов в их основных значениях, грамматических форм и синтаксических
конструкций, путем отбора тематически наиболее существенных слов и со-
четаний слов, а также тщательной проверки покрываемое™ словарем
основных тем и речевых ситуаций.

В сущности любой учебный словарь представляет собой широко по-
нимаемый лексический минимум. Природа же лексического минимума
такова, что он содержит в себе внутреннее диалектическое противоре-
чие. Лексический минимум должен, с одной стороны, покрывать и «об-
служивать», по возможности, все тексты определенной трудности, опре-
деленного профиля и т. п., оставаться именно минимумом и не быть
слишком конкретным, а с другой стороны — быть практически прило-
жимым к любому тексту данного рода, т. е. содержать необходимый кон-
кретный материал. Такую задачу не в состоянии решить ни частотный,
ни тематический, ни ситуативный и иные словари, взятые отдельно.
Только введение в словарь различных по своей природе категорий слов
(структурных, частотных, тематических, ситуативных), взятых в опре-
деленных соотношениях, пропорциях, позволяет решать в процессе обу-
чения весьма разнообразные по своему характеру задачи: например,
с одной стороны, обеспечить понимание широкого круга текстов опре-
деленного характера, а с другой — надежно и прочно «привязать» лек-
сический минимум (учебный словарь) к вполне конкретному тексту, дан-
ной ситуации.

Слова включаются в словарь «на разных правах», при этом основания
для такого включения бывают весьма различными; сами же слова образу-
ют ряд классов, представляющих собой основные компоненты лексичес-
кого минимума, вводимые в него на разных «уровнях». Это, прежде всего:
а) структурные слова (и, а, но, или, который, что, не, в,
на и др.), образующие «грамматический каркас» языка; такие слова широ-
ко используются в любом тексте, это — высокочастотные, высокоранго-
вые слова; б) частотные знаменательные слова
(дело, время, человек, большой, хороший, работать, говорить, видеть и
др.), которые используются в большом количестве текстов и потому нахо-
дятся в «слабой» связи с определенными темами, ситуациями; такие сло-
ва, как правило, не заполняют даже в существенных чертах ту или иную
тему, оказываются не вполне достаточными для реализации той или иной
речевой ситуации; в) тематические, ситуативные
слова, находящиеся в «сильной» связи с определенной темой (ситуа-
цией) и обеспечивающие ее наполнение; такие слова не обладают высо-
кой частотностью; как конкретно-тематические слова они употребляются
в ограниченных речевых ситуациях, но являются необходимыми для их
реализации; таковы, например, низкочастотные слова вилка, ложка, соль,
суп, щи, каша, заказывать (обед) и т. п., обязательные для описания темы
«Обед» и для раскрытия соответствующих ситуаций.

Таким образом, содержание учебного словаря представляет собой весь-
ма сложную методическую организацию лексики, своеобразную систему,
составные компоненты которой проявляются mutatis mutandis в учебных
словарях различного объема, характера и назначения. Благодаря тому, что
«компоненты» (классы слов) словаря выделяются по разным основаниям
и лежат на различных «уровнях», учебный словарь может отвечать разно-
образным задачам обучения, так как он содержит внутренние, связанные
функционально и взаимодополняющие друг друга структурные (т. е. грам-
матически необходимые), общеупотребительные и тематически (ситуатив-
но) важные слова. <...>

Другой проблемой, которая не обсуждается здесь, является вопрос об
объеме словника, его «нижнем» и «верхнем» количественном пределе в раз-
личных типах словарей. <...>

3. Специфика структурных компонентов учебного словаря

Другие специфические особенности учебных словарей в их сопоставле-
нии с «большими» словарями (академическими, словарями-справочниками
452
большого объема, рассчитанными на носителей языка и т. п.) проявляются
в характере структурных компонентов первых: в толкованиях (семантиза-
ции) лексических единиц, а также способах и приемах раскрытия парадиг-
матических и синтагматических свойств и отношений этих единиц.

Семантизация лексических единиц
является важным структурным компонентом большинства учебных сло-
варей и главным — в толковом (базисном) словаре. В словарях, предна-
значенных для иностранцев, толкование должно осуществляться на ос-
нове ограниченного количества исходных, неопределяемых и хорошо
знакомых учащимся слов, представляющих собой «объяснительный
минимум» или «минимальный словарь». Составители учебных словарей
обычно и пользуются таким (хотя и далеко не всегда и не во всем совер-
шенным) объяснительным минимумом. В словаре английского языка
М. Уэста для объяснения 24 000 слов используются 1490 исходных, в сло-
варе Ж. Гугенейма семантика основной лексики французского языка
раскрывается с помощью 1374 слов элементарного словаря и 55 слов-
определителей. Одна из первых попыток истолковать значения важней-
ших слов русского языка исходя из элементарных слов и понятий при-
надлежит И. Кошарашу и Е. Феньвеши-Коняевой*.

Определение в учебном словаре должно быть по возможности кратким,
наглядным и непосредственно сводимым к элементарным словам. В одном
из толковых словарей русского языка существительное семья определяется,
например, в своем главном значении как ‘группа людей, состоящая из мужа,
жены, детей и других близких родственников, живущих вместе’. Каждое
из одиннадцати знаменательных слов раскрывается в этом же словаре с по-
мощью соответствующих цепочек слов. При таком подходе к разъяснению
значения слов учащийся постоянно сталкивается с порочным кругом в опре-
делении, с такими словами в определении, которые являются семантически
более сложными и часто даже менее употребительными, чем определяемое
слово. Такая семантизация недопустима в словаре учебного типа. А в упо-
мянутом словаре Ж. Гугенейма соответствующее слово семья (Jamille) опре-
деляется посредством всего трех знаменательных слов (семья — ‘отец, мать
и дети’) и сводится в конечном итоге к элементарным исходным словам:
отец — ‘тот, у кого есть дети’, мать — ‘женщина, у которой есть дети’,
ребенок (мн. дети) — ‘сын или дочь кого-нибудь’. Такое определение впол-
не оправдано учебными целями и характером словаря, а главное, непосред-
ственно сводимо к элементарным понятиям.

* Значительный опыт подобного толкования накоплен в подготовленном в Науч-
но-методическом центре русского языка при МГУ учебном словаре сочетаемости слов
русского языка, а также в толковом словаре русского языка для иностранцев, состав-
ленном в словарном секторе Института языкознания АН СССР в Ленинграде.
Можно указать и на целый ряд других эффективных способов семан-
тизации слов при изучении русского языка как иностранного: определе-
ние общих, отвлеченных понятий через частные, конкретные, более про-
стые для восприятия (время — ‘год, месяц, час и т. д.’); разграничение
семантически близких (а потому часто смешиваемых при употреблении)
слов с помощью характерного, бросающегося в глаза дифференциального
признака: варить — ’готовить пищу (обязательно с водой)’, жарить —
‘приготовлять пищу на огне (без воды)’; определение значений слов с по-
мощью рисунков и схем, перевода на родной язык учащихся и др.

Практика составления учебных словарей различных языков показыва-
ет, что нередко определения слов, составленные на основе «объяснитель-
ного минимума», носят искусственный, а иногда и недостаточно опреде-
ленный характер, не достигают желаемого результата. Это обстоятельство
не должно приводить, как это иногда имеет место, к скептическому отно-
шению к самой идее построить определения слов на основе ограниченно-
го минимума лексических единиц. Как показывает анализ таких неадек-
ватных определений, их недостатки объясняются не принятым методом
семантизации, а недостаточно высоким качеством выполненной работы,
тем, что оптимальный способ толкования оказался пока не найденным.
Определения слов, для которых еще нет такого толкования, могут иметь
самый общий характер. Семантика подобных слов конкретизируется пу-
тем показа их употребления в речи. Характерно, что акад. Л. В. Щерба
«не стремился к каким-либо особенно точным и широким определениям
слов, к строгости их формулировок. В определениях его отмечалась ско-
рее общая идея значения, чем точное значение, которое выяснялось
в каждом слове через показ всей системы его оттенков и их применения
в речи...». Здесь мы уже переходим к характеристике другого структурно
важного компонента — способов и приемов показа синтагматических
отношений слов.

Показ синтагматических связей
лексических единиц приобретает в учебных словарях (на-
чиная от специальных словарей сочетаемости слов и кончая словарями-
справочниками «пассивного» типа) особенное значение. Специфические
методы и приемы подачи синтагматических связей языковых единиц вы-
ступают также в качестве одного из постоянных структурных компонен-
тов учебных словарей.

Хорошо известно, что даже неплохое знание основного «инвентаря»
лексики далеко не всегда обеспечивает возможность правильного упо-
требления слов в речи. При этом очень часто под влиянием родного языка
иностранные учащиеся образуют сочетания, не свойственные русскому
языку. Надо сказать, что «большие» словари — при всей их бесспорной
ценности и важности для изучения русского языка — очень часто оказы-
454
ваются плохими помощниками, так как не дают необходимых иностранцу
сведений об употреблении слова, например, о его лексической сочетаемо-
сти. Здесь-то и ощущается острая потребность в словаре учебного типа,
содержащем в качестве особого структурного компонента цепочки наибо-
лее характерных, нормативных связей слов.

Указанный компонент (специфическая разработка синтагматики) явля-
ется существенным различительным признаком в противопоставлении
«общий (неучебный) словарь — учебный словарь». Так, например, учеб-
ный словарь синонимов должен отличаться от обычного именно тем, что
в первом с необходимостью будут представлены важнейшие контексты,
в которых слова могут употребляться, замещая друг друга, как синонимы
(в тождественном или близком значении), с одной стороны, и в которых
они не выступают как синонимы — с другой, в то время как в обычном
синонимическом словаре мы в лучшем случае найдем отдельные иллю-
страции употребления таких слов. То же самое следует сказать в отноше-
нии противопоставления других словарей.

Показ парадигматических отношений
лексических единиц в учебном словаре должен быть
органически связан с демонстрацией сочетаемости слов, их синтагмати-
ческих свойств, так как система в лексике складывается именно на пе-
ресечении этих двух ее измерений «по вертикали» и «по горизонтали».

Этот структурный компонент присущ (в чистом и менее явно выражен-
ном виде) всем учебным словарям и прежде всего словарям парадигмати-
ческого типа: тематическим, синонимическим, антонимическим и др.,
представляющим наборы парадигм тематически родственных слов, сино-
нимов, антонимов, — а также толковым (базисным) словарям, в которых
значения многозначного слова (лексико-семантические варианты) также
представляют собой определенные парадигмы, например: СТОЛ! ‘пред-
мет мебели’ <=> СТОЛ2‘еда’«=> СТОЛз‘отделение в учреждении’. Специфи-
ка парадигматической подачи лексических единиц в учебном словаре со-
стоит в четком противопоставлении их по семантике, в их наглядной
группировке и мотивированном расположении (особенно в тематическом,
идеографическом словаре).

Парадигматический компонент присущ и другим типам словарей, на-
пример, хорошо составленному комплексному словарю. Здесь при харак-
теристике слова в том или ином значении важно не только показать, с ка-
кими словами сочетается в речи данное слово, но и поставить его в ряд
с ближайшими соседями по парадигме — синонимами, антонимами, те-
матически близкими словами, что, безусловно, способствует более эффек-
тивному усвоению лексики.

Таковы в самых общих чертах наиболее важные специфические ком-
поненты, свойственные в различной степени разным учебным словарям.
4. Основные типы учебных словарей

Типы учебных словарей определяются целым рядом факторов, напри-
мер: основными целями и задачами обучения, этапом обучения, нацио-
нальностью учащихся, преимущественным аспектом описания лексики
(сочетаемость слов, семантическая близость слов, группировка по темам,
«смыслам», словообразовательная структура и др.) и т. д. Если иметь в виду
также, что учебные словари очень часто являются комбинированными,
комплексными, то нетрудно представить себе, что возможное количество
типов учебных словарей весьма значительно. Однако для выявления об-
щей типологии, основных, так сказать, «чистых» видов таких словарей
(и их комбинаций) достаточно воспользоваться всего несколькими проти-
вопоставлениями, аналогичными тем, которые предложил в работе «Опыт
общей теории лексикографии» акад. Л. В. Щерба.

<...> В качестве таких основных противопоставлений словарей рас-
сматриваются следующие: парадигматический — синтагматический, се-
масиологический — ономасиологичесий, одноязычный — двуязычный,
некомбинированный — комбинированный. Внутри этих основных проти-
вопоставлений возможна более частная систематизация учебных слова-
рей в зависимости от того, что является преимущественным объектом
описания: употребительность слов (их частотность, ситуативная необхо-
димость), их семантика, словообразовательная структура и др.

а. Противопоставление первое: парадиг-
матический словарь — синтагматический
словарь

Парадигматический словарь в его «чистом» виде представляет собой
набор парадигм лексико-семантических вариантов слов (толковый сло-
варь), синонимических рядов (словарь синонимов), антонимических про-
тивопоставлений (словарь антонимов), сходных по звуковому составу
слов (словарь паронимов) и др., расположенных в алфавитном порядке
(для синонимического словаря, например, по доминантным словам).
В качестве примера такого словаря можно указать на «Учебный словарь
синонимов русского литературного языка» В. Д. Павлова-Шишкина и
П. А. Стефановского. Он представляет собой простой перечень синони-
мических рядов (парадигм), например: граница — грань, рубеж, край,
мера, межа, предел', граничить — соприкасаться, прилегать, примы-
кать, быть смежным и т. п.

К типу парадигматического словаря следует отнести и «Essential
Russian-English Dictionary», составленный Б. Г. Анпилоговой, Е. Ю. Вла-
димирским, В. И. Зиминым и Э. Ю. Сосенко, несмотря на наличие в нем
отдельных иллюстраций употребления слова в разных значениях: номер —
I. number. Номер дома. Номер трамвая. Номер телефона', 2. issue. Апрель-
ский номер журнала', 3. room. Номер в гостинице; 4. size. Номер ботинок,
456
перчаток', 5. item. Номер в концертной программе. Цирковой номер. Ис-
полнить номер. Эти иллюстрации используются здесь скорее для разгра-
ничения значений слова, чем для показа синтагматических свойств слов.

Другим примером парадигматического словаря является толковый сло-
варь русского языка для иностранцев (под редакцией В. В. Розановой).

Основная цель словарей второго типа (синтагматических) заключает-
ся, прежде всего, в раскрытии по возможности полного (в заданных пре-
делах) употребления слов в речи (которые и здесь располагаются в алфа-
витном порядке). Вот как выглядит, например, одна из словарных статей
«Учебного словаря сочетаемости слов русского языка»: магазин, род.
магазина,!/. Помещение, в котором продают что-либо. (Не) большой,
огромный, хороший, плохой, продовольственный, промтоварный, универ-
сальный, специализированный, хлебный, мясной, молочный, рыбный, та-
бачный, хозяйственный, мебельный, обувной, книжный, букинистический,
ювелирный, цветочный... магазин.

Магазин чего: женской (мужской) одежды, готового платья,
обуви (=обувной магазин), подарков, спорттоваров, электротоваров.

Директор, продавец, отдел, витрина, адрес, телефон магазина. Заве-
дующий магазином.

В магазин / идти пойти ~ зайти заглянуть сходить вой-
ти -.../. В магазине / работать купить что-либо - /. Из магазина /
выйти - /. К магазину / подойти пройти проехать - /. По магази-
нам / ходить бегать - /.

Магазин открыт, закрыт (на обед, на ремонт, на учет), находится где-
либо, работает с 10 до 19 часов, торгует (сработает) с 10 до 19 часов.

ОВы не подскажете, как пройти к ближайшему букинистическому
магазину? Он целый день ходил по магазинам, но так ничего и не купил.
Где вы покупали яблоки, в магазине или на рынке?

О Дежурный магазин — такой, который работает дольше, чем большин-
ство других, или в дни, когда другие не работают. Диетический магазин —
такой, в котором продают диетические продукты. Комиссионный мага-
зин — такой, в котором покупают вещи и снова продают их. Магазин са-
мообслуживания — такой, в котором нет продавцов и покупатели сами
выбирают товары, а потом платят за них. Магазин «Детский мир» — та-
кой, в котором продаются товары для детей. Магазин «.Гастроном» —
большой продовольственный магазин. Универмаг — универсальный ма-
газин. Государственный универсальный магазин (ГУМ), Центральный уни-
версальный магазин (ЦУМ) — большие универсальные магазины в Мос-
кве. «Мясо», «Рыба», «Молоко», «Овощи— фрукты», «Бакалея», «Ткани»,
«Одежда», «Часы», «Канцелярские принадлежности», «Синтетика»,
«Фототовары», «Спорттовары», «Культтовары», «Подарки», «Дом обу-
ви», «Тысяча мелочей» и др. — названия магазинов.
В качестве других примеров словаря синтагматического типа со-
шлемся на учебный по своему характеру словарь «Worter und
Wendungen.Worterbuch zum deutschen Sprachgebrauch», herausgegeben
von E. Agricola, Leipzig, 1962; «The Word Finder». Compiled and edited
by J. I. Rodale, Pensylvania, 1953.

Важно подчеркнуть (как для данного, так и для последующих проти-
вопоставлений), что многие словари (особенно комбинированного типа)
совмещают в себе в той или иной степени черты противопоставляемых
здесь типов словарей. Однако такое совмещение практически возможно
только до известных пределов. На крайних полюсах такого противопо-
ставления оказываются специализированные парадигматический и синтаг-
матический словари в их «чистом» виде. Примером первого, напомним,
может служить словарь синонимов В. Д. Павлова-Шишкина и П. А. Сте-
фановского, где дается только парадигматика синонимов, примером вто-
рого — «Словоискатель» Дж. Роудела, где представлена только синтагма-
тика слов, без всякой их парадигматической характеристики.

б. Противопоставление второе: семасиологи-
ческий словарь — ономасиологический словарь.

Это противопоставление связывается с двумя подходами к описа-
нию языка в лингвистике — от формы к значению и от значения к форме
выражения — и с выработкой двух основных речевых умений в мето-
дике — рецептивного (т. е. умения понимать устную и письменную речь)
и продуктивного (т. е. умения выражать свои мысли в устной и пись-
менной форме). Иными словами, это противопоставление словаря слу-
шающего (читающего) и словаря говорящего (пишущего). В первом
случае обычно говорят о словарях «пассивного» типа, во втором —
о словарях «активного» типа, что верно, разумеется, только с опреде-
ленной оговоркой. Во-первых, различие «пассивного» и «активного»
словарей проходит не только через противопоставление «семасиологи-
ческий — ономасиологический». В этом смысле не менее «активен»
по сравнению с ономасиологическим синтагматический словарь
(см. противопоставление первое). Во-вторых, любой вид речевой дея-
тельности (а, значит, и обслуживающий его словарь) предполагает ак-
тивность, в том числе слушание и чтение.

Основное различие семасиологического (например, толкового) и оно-
масиологического словарей заключается в том, что в первом слова (в их
значениях) располагаются в алфавитном порядке, а во втором — слова-
значения оказываются распределенными иначе — по классам, подклас-
сам, группам и рядам, выражающим систему понятий или отдельное по-
нятие. В первом случае пользующийся словарем определяет, что значит
то или иное слово, находя его по алфавиту, во втором — узнает, какими
языковыми средствами выражается то или иное понятие, содержание.
Ономасиологический словарь в наиболее явном виде представлен
такими словарями, как идеографический, тематический (имеющий в от-
личие от первого более утилитарный, учебный характер), словарь ана-
логий, словарь ситуаций, и некоторыми другими. В мировой лексико-
графии разработано несколько типов таких словарей, ср. хотя бы:
Р. М. R о g е t. Thesaurus of English Words and Phrases (издавался не-
сколько раз начиная с 1852 года); Ch. М a q u е t. Dictionnaire analogique,
Paris, 1936; F. Dornseiff. Der deutsche Wortschatz nach Sashgruppen,
Berlin, 1959; J. C a s a r e s. Diccionario ideolo'gico de la lengua espanola,
Barselona, 1957 и др.

В качестве примера тематического словаря русского языка укажем на
словарь К. Бабова и А. Воргулева (К. Бабов, А. Въргулев. Тема-
тичен руско-български речник, София, 1961). Языковой материал в этом
словаре расположен по таким основным темам, как «Человеческое обще-
ство», «Человек», «Жилище», «Забота о человеке», «Экономика», «Про-
свещение и культура», «Физкультура и спорт», «Природа». Каждая из этих
основных тем делится на подтемы; например, тема «Человек» включает
следующие подтемы: «Развитие человека», «Тело человека», «Психичес-
кие свойства личности», «Семья»; подтемы, в свою очередь, имеют более
подробную классификацию, например «Психические свойства личности»:
«Интеллект», «Эмоциональные переживания», «Темперамент», «Харак-
тер», «Волевые черты характера». Наконец, путем последовательного де-
ления понятий авторы словаря получают элементарные тематические груп-
пы, например: радость, смех, печаль, плач, любовь, проявление любви,
ненависть, гордость, стыд, гнев, апатия, бодрость, уныние, смелость,
страх («Чувства и переживания»). Каждая из тематических групп пред-
ставлена конкретным списком слов: например, любовь — первая любовь,
симпатия, влечение, увлечение, влюбленность, боготворение, обожание,
любовный, любовный взгляд, влюбленный,увлеченный, влюбчивый, любить,
полюбить, люблю свою родину, он полюбил новую работу, привязываться
/ привязаться к кому-чему, он привязался к товарищам, чувствовать / по-
чувствовать склонность к кому, чувствовать большую симпатию к ко-
му, увлекаться / увлечься кем-чем, увлекся девушкой, влюбляться / влю-
биться в кого-что, он влюбился в нее по уши (разг.), он влюбился без памяти,
боготворить, обожать, преклоняться перед кем (высок.). <...>

Важнейшей и давно назревшей задачей является создание другого
типа ономасиологического словаря — ситуативного словаря (или се-
рии таких пособий). Такой словарь должен содержать лексику (и кон-
струкции), строго необходимую для реализации определенных ситуа-
ций. Особая ценность таких словарей заключается, между прочим,
в том, что они содержат не только употребительную (частотную) лек-
сику, но и, что не менее важно для методики преподавания иностран-
пого языка, конкретные слова «резервного, наличного» словаря
(vocabulaire disponible). <...> Наиболее близко к типу такого словаря
стоят разговорники. Однако у них, как правило, нет хорошо продуман-
ной научно-методической основы. Необходимым компонентом ситуа-
тивного словаря являются страноведчески достоверные изображения
реалий и обстановки, в которой реализуется определенная ситуация.

в. Противопоставление третье: одно
язычный словарь — двуязычный словарь

Это противопоставление является наиболее очевидным и подробно
описано Л. В. Щербой как противопоставление «толковый словарь —
переводной словарь». Примером такого противопоставления могут слу-
жить одноязычный, толковый по своему характеру, словарь И. Кошараша
и Е. Феньвеши-Коняевой и «Краткий русско-французский учебный сло-
варь» А. А. Зализняка (издание второе, М., 1964); ср. в первом словаре:
бумага — 1. Материал, на котором пишут. Белая, чистая, толстая, тон-
кая; писать на бумаге; дать, брать, покупать; бумага в клетку, бумага
для черчения. На этой бумаге я рисую. 2. Письменный документ. Пока-
жите ваши бумаги]; во втором словаре: бумага — 1. papier; промокатель-
ная ~а papier buvard; писчая ~а papier a e'crire; 2. мн.: ~и papiers; ценные
~и titres, valeurs; 0 оставаться только на ~е etre seulement sur le papier.

Как видно, одно из самых существенных различий таких словарей за-
ключается в способе семантизации, толкования значений слов и выраже-
ний: в первом случае оно осуществляется с помощью «объяснительного ми-
нимума» русского языка <...>, во втором — с помощью перевода на родной
язык учащихся или язык-посредник (в данном случае — на французский).

Недостатком многих двуязычных (переводных) словарей является то,
что их составители нередко исходят из ошибочного предположения об
адекватности систем понятий различных языков. Это приводит к ошиб-
кам, вызванным целым рядом причин, например, интерференцией.
Л. В. Щерба неоднократно отмечал, что «обычные переводные словари
не дают настоящего знания иностранных слов, а лишь помогают дога-
дываться о их смысле в контексте». Поэтому, продолжал он, хороший
педагог советует своим ученикам скорее переходить к пользованию тол-
ковым словарем иностранного языка. Однако Л. В. Щерба не отвергал
сам тип учебного переводного словаря, считая его необходимым «для
людей, не очень хорошо знающих иностранный язык, которым тем не ме-
нее приходится время от времени что-либо переводить на этот язык».

Недостатки двуязычных словарей могут быть в значительной степени
компенсированы показом употребления слова в речи, что в конечном ито-
ге дает представление о реальном смысловом объеме (в сравнении с соот-
ветствующим словом в родном языке учащихся). Именно по такому пути
идут многие составители двуязычных словарей, например, Й. Влчек в сво-
460
ем «Русско-чешском словаре» (М., 1968): бумаг/а — 1. papir; писчая
~а papir па psani; почтовая ~а dopisni papir; оберточная ~а babici papir;
светочувствительная ~а fotograficky papir; наждачная ~а smirkovy papir;
промокательная ~а saci papir, pijak; 2. ~и чаще мн. (документы) doklady
мн. papiry; деловая ~а listina, dokument; ценные ~и сеппё papiry.

Другой характерной особенностью пары «одноязычный —двуязычный
словарь» являются вполне определенный, свойственный только данным
языкам отбор и соответствующее описание языкового материала, основан-
ные на конфронтации этих языков, на учете специфических трудностей
при переходе от одного языка к другому.

г. Противопоставление четвертое: неком-
бинированный словарь — комбинированный
словарь

Как мы видели, компоненты учебных словарей (состав их языкового
материала, структура и т. д.), как и основные противопоставления самих
типов таких словарей, отражают, с одной стороны, разные стороны и «из-
мерения» лексической системы, а с другой — различные аспекты ее изу-
чения и методической организации.

Стремление отразить различные стороны, свойства и отношения слов
в языке — что позволяет лучше и полнее усвоить необходимые лексиче-
ские единицы — практически приводит к тому, что наиболее распростра-
ненным типом учебного словаря оказывается комбинированный (комплекс-
ный) словарь (см. об этом статьи Д. Э. Розенталя, В. Г. Гака, П. Н. Денисова,
И. К. Сазоновой и др. в дискуссии по учебной лексикографии). Учебный
словарь оказывается системой различных комбинаций тех основных па-
раметров, которые были вскрыты в чистом виде как его типологические
характеристики в противопоставлениях а), б) и в). Различная комбинация
таких типовых характеристик (дифференциальных признаков словарей)
в сочетании с дополнительными характеристиками иного типа, лежащи-
ми в другом плане (преимущественный аспект описания: упо-
требление слов — частотность, ситуативность, семантика слов, их слово-
образовательная структура, синтаксические связи и др.), и создает
типологическую «сетку» учебных словарей, которая должна быть всесто-
ронне обсуждена, а потом и «заполнена» реальными словарями, прежде
всего теми, которые имеют наибольшее практическое значение.

С этой точки зрения каждый словарь может представлять либо неком-
бинированный, чистый тип, либо комбинированный.

Толковый (базисный) словарь, например, соединяет в себе типологи-
ческие признаки парадигматического и синтагматического словаря
(ср., с одной стороны, семантическую и грамматическую характеристику
вариантов слова, а с другой — показ некоторых типовых словоупотребле-
ний), являясь по другому противопоставлению словарем семасиологиче-
ского типа (с алфавитным расположением слов); по характеру толкования
он одноязычный: см., например, упомянутый выше словарь И. Кошараша
и Е. Феньвеши-Коняевой.

Учебный тематический словарь, предусматривающий показ того, как
функционируют в речи понятийно близкие слова-значения (т. е. дающий
не только смысловую группировку слов, но и их важнейшую сочетае-
мость), должен также представлять собой комплексный словарь: это оно-
масиологический словарь синтагматического типа (так сказать, дважды
активный). <...>

Словообразовательный словарь, иллюстрирующий морфемный состав
слов, относится к типу семасиологического и парадигматического слова-
ря. Словарь, раскрывающий законы сочетаемости морфем и располагаю-
щий их в определенной алфавитной последовательности, будет совмещать
в себе признаки парадигматического и синтагматического словарей.

Важную лексикографическую задачу представляет собой создание се-
рии грамматических словарей, прежде всего словарей синтаксической
валентности и управления <...>

Послетекстовые задания

1. Приведите антонимы к словам: конкретный, краткий, определяемое (слово),
искусственный (характер), пассивный (запас), рецептивный.

2. Составьте терминологические словосочетания, подобрав определения к данным
существительным: толкование, характеристика, свойство, форма, конструкция, си-
туация, минимум, отношения, сочетаемость.

3. Выпишите из текста определения к существительным словарь и слово и раскройте
значение каждого терминологического словосочетания.

4. Употребите в предложении данные терминологические единицы: лексический
минимум, различительный пргсзнак, валентность, структурный компонент, речевая
деятельность.

5. Покажите управление глаголов: обеспечить, определяться, обладать, проявлять-
ся, достигать, характеризоваться, совмещать, отличаться.

6. Перечислите основные компоненты учебного словаря.

7. Расскажите о недостатках и достоинствах двуязычных словарей.

8. Приведите примеры учебных словарей, изданных за последние пять лет.
II

ОБРАЗЦЫ СЛОВАРНЫХ СТАТЕЙ*

СЛОВАРЬ РУССКОГО ЯЗЫКА

(Составлен Вторым Отделением наук /
Подред. акад. Я. К. Грота. Т. 1 (А — Дя).

СПб., 1891—1895)

В предисловии к словарю Я. К. Грот писал: «Настоящее издание слова-
ря имеет предметом собственно общеупотребительный в России литератур-
ный язык и деловой в том виде, как он образовался со времен Ломоносова;
из церковнославянского же и древнерусского сохраняет оно только слова,
которые употребляются в современном литературном языке».

В словарь были включены и диалектные слова, и иностранные слова,
и отдельные научные термины. И. И. Срезневский по поводу отбора лек-
сики в словарь писал в «Известиях» II отделения следующее: «Мне бы
казалось, что нет особенной надобности даже оговаривать, почему имен-
но войдут в словарь слова иностранные, старинные, простонародные и т. п.
Если авторитет употребления в языке письменном или разговорном стоит
за то или другое слово, то оно, какое бы оно ни было, коренное ли наше
русское, или иноземное, славянское церковное, или русское старинное,
должно быть в словаре. <...> Опущено может быть только такое слово,
которое (как производное или сложное), будучи само по себе понятно,
может быть употреблено только по прихоти писателя, ничем не оправды-
ваемой, и легко заменяется другим словом».

Из научных и технических терминов в словарь включаются такие, ко-
торые встречаются в повседневном быту, а также термины собственно
русского происхождения, заменяющие иностранные. При специальных
терминах дается соответствующая помета. При ботанических и зоологи-
ческих приводится латинский термин, а также те названия, под которыми
слово известно и в других местах России. Диалектные слова приводятся
с пометой обл. или указаниями на территорию употребления.

* Сведения о принятых в словарях сокращениях и условных обозначениях можно
найти во вводной части соответствующего словаря.
Целый ряд диалектных слов, употребленных писателями и удачно
выражающих понятие, для которого в литературном языке недостает сло-
ва, приводятся без помет. Отдельные слова приводятся с пометами: про-
стонародное, старинное, церковнославянское. Знаком * отмечается пере-
носное значение.

Аркада, ы, ж. (фр.) Рядъ арокъ, галлерея изъ арокъ. У подошвы ихъ [горъ]
неслася длинная аркада водопроводовъ, подобно длинному фундаменту...

Гог. Римъ.

Беречь, регу, режёшь, регуть; приберечь, сберечь, д. 1. Хранить, обе-
регать, щадить. Береги платье снову, а честь смолоду, потов.

Она берегла все, что могло его [Владимира] напомнить. Пушк. Метель.

Вы совсемъ себя не бережете. Кап. д.

Для кого вамъ беречь вашу тайну? Тж.

2. Обл. Ласкать, внимательно принимать. Хорошо ли васъ берегли?
Хорошш ли npieMb оказали вамъ?

Боббвникъ, а, м. 1. Деревцо Amygdalus папа. Степной миндальникъ.
Дикш персикъ. || Мы проезжали между хлебовъ по широкимъ межамъ,
заросшимъ бобовникомъ с зеленоватыми бобами, с. Акс. дът. годы.

Бобовъ же дикого персика, называемого крестьянами бобовникомъ,
я нащипалъ себе целый карманъ. Тж.

2. Злакъ Butomus umbellatus. Водяная трава. Сусакъ.

3. Болотная трава Menyanthes trifoliata. Бобровникъ. Вахта.

Богатье, я, ср. Новый хлЪбъ. Зажелтели поля, нового богатья ...не дол-
го ждать! Въ лъсахъ.

2. Огонь, особенно тлЪющш подъ пепломъ.

Богданный, ая, ое. Найденышъ, подкинутый. Сравн. богоданный.
Богданная дочка была еще Груня-сиротка, съ измальства Чапуринымъ
призренная. Въ ЛЪсахъ.

ВелЪть, вЬлю, велять ff; повелеть, ср. кому, съ неопред, наклон, или
съ союз, чтобы. Выразить кому свою волю для исполнешя, приказать,
предписать. Тогда же Борись велели строить крепости на горной и лу-
говой стороне Волги, и. г. р., X.

Разсудокъ ей *вслитъ замужствомъ торопиться. Кр. Разб. нов,

Вели — умру; вели — дышать я буду. Кам. гость.

ВёлЬно, страд, прич., ср. въ смысл !; безличн. гл. Не велено, запрещено.
И чтобъ нс потЪснить гуляющихъ господь,
Пускать нс вслЪно сюда простой народъ.

Пушк. „Когда великое".

Гл. велеть имЬеть значеще какъ несовершеннаго, такъ и совершенна-
го вида. Я велю можеть означать и наст, и буд. время. Я велелъ всегда
означаетъ прошедш. соверш. л
Вразмёгь, нар. Разбросанно. Голова съ гривой вразметъ на всгь стороны.

ЛЪск. Собор.

Вразумлять, ляю, ляють; вразумить, д. во что. Давать ясное о чемъ-
либо поняпе; наставлять. [1езуиты] легко вразумили его [Сигизмунда]
въ важных сл/ъдств1я такого случая, и. г. Р„ XI.

Враки, къ, ж. мн. Пустослов1е, вздорь.

Нравоучсшсмъ прсславный Тслемакъ

Стократъ полсзнЪс твоихъ нсскладныхъ вракъ. Лом.

И тотъ дуракъ,

Кто слушастъ людскихъ всЪхъ вракъ. Кр. Март, и очки.

Вранъ, а, м. Цел. В б р о н ъ.

Павлина посрамлястъ вранъ. Лом.

Черный вранъ, свистя крыломъ,
Вьется надъ санями. Жук.

Грандъ, а, м. (исп. оть grande большой]. Титулъ испанскаго высшаго
дворянства, пользующагося особыми правами.

Испанск1й грандъ, какъ воръ,
Ждстъ ночи — и луны боится, Боже!

Кам. гость.

Гроза, ы, вин. грозу и грозу, ж. Мн. грозы, зъ.

1. Громъ съ молшей.

Когда онъ въ первый разъ открылъ глаза,
Его улыбку встрЪтила гроза.

И з м. - б е й.

Гроза разразилась въ минуту отъгъзда нашихъ. Фрсг. Палл.

Лгьто обильное грозами.

...спасаясь отъ грозъ Посидонова моря.

Одис.

Онъ [Пстръ] прскрасенъ,
Онъ весь какъ Бож1я гроза.

Полт.

2. * БЪда, бЪдств!е, опасность.

Дойдстъ и къ намъ гроза опустошенья. Жук.

Молчитъ гроза военной непогоды. Тж.

ВЪсть важная! и если до народа

Она дойдстъ, то быть грозЪ великой. Борисъ Год.

Страсть — гроза жизни. О, еслибъ испытать эту сильную грозу!

Обрывъ.

Ты умерла... Смирились грозы.

Искр. посЪтилъ твое кладбище".

3. * Предметъ, наводящш ужасъ; кара, наказанie, каратель; гнЪвъ, угро-
за, строгость.

Могуч1й левъ, гроза лЬсовъ.

Кр. Лсвъ состар.
Чудесный воинъ на конЪ
Грозой несется, колстъ, рубить.
Русл, и Людм.

Сей славный мочь, гроза Казани темной.

Борись Год.

Бойся не богатого грозы, а убогого слезы, поел.

А надъ собой гроза куда нс безполезна'
Горе о. у.

Гурьба, ы, ж. (сравн. польск. hiirma толпой). Простоя. 1. Толпа, вере-
ница. Прошла цгьлая гурьба народу. Они всегда ходятъ гурьбою.

Большой собравшися гурьбой, 1

МсдвЪдя звЪри изловили.
Кр. Заяцъ на ловлЪ.

... вдоль рЪ ки
Ползли гурьбою бурлаки.

Искр. На ВолгЪ.

2. Охот. Куча борзыхъ.

В. И. Даль
толковый СЛОВАРЬ
ЖИВОГО ВЕЛИКОРУССКОГО ЯЗЫКА
(Т. I-IV. СПб., 1880—1882)

САРАФАНЪ м. сарафанецъ, -нчикъ, -нишка, -нища, встарь, мужской долгш
кафтанъ, особ, покрою. А на госудагь было платья... сарафанъ, дороги
яринной цвгьтъ, съ вишневою обнизью, Выход, ки. 32. Върасплохгь, на Пъяшъ,
князья были в однихъ сарафанахъ. || Женская руская одежда, безрука-
вая, съ проймами для рукъ и съ поясомъ. Сарафаны, по покрою, быва-
ютъ: однорядные, двурядные, закрытые, открытые (грудь), круглые
(узк1е), прямые, клинчатые, триклйнки, растегаи (распашные), шубки
(московсше), съ рукавами, съ проймами (съ помочами), сборчатые,
гладюе, съ лифомъ, безъ лифа, нвг. По ткани: холщевики, дубле ники,
крашенинники, пестрядинники, кумачники, китаечники, ситцевики,
стамедники, суконники и пр. Къ сарафану всегда идетъ поясокъ,
а въ праздничные иногда еще вшиваются тонюе, рубашечные рукава.
Сарафанъ на застежкахъ спереди, саянъ, распашной илирастегай, едва
ли нынЪ гдЪ либо шьется. Сарафанчикърастегайчикъ, пЪс. Сарафанишка по-
ганишка. Сарафанища заплатанный. Сарафанецъ обтяжной. Нгьту
толану, не пришьешь къ сарафану. Вездгь сарафанъ пригожается, а не
надо, сарафанъ подъ лавкой наваляется. Сарафанка, влд. ситцевый са-
рафанъ, съ борами. Сарафанный покрой. Сарафанникъ, волокита, -ница,
женщина, которая носить сарафаны, вообще ходить въ рускомъ. Са-
рафанщикъ, -щица, кто шьеть сарафаны, портной, портниха.
В. И. Даль
ТОЛКОВЫЙ СЛОВАРЬ

ЖИВОГО ВЕЛИКОРУССКОГО ЯЗЫКА
(Ред. и издатель И. А. Бодуэн де Куртенэ.

Т. I-IV. СПб., 1903-1909)

ГУСЛИ ж., мн. (густи, и гудитъ и гуд/ьть) родъ лежачей арфы, фортешано;
въ четыре октавы, безъ клавишей; играющш перебираеть проволочный
струны пальцами. Цымбалы меньше, и по струнамъ бьють крючочками.
|| Прм. копань, сапогь-съ-корнемъ, кница, кокора, для стройки судовъ. Гус-
ли — мысли мои, тъсня — думка моя! Гусли звончатыя думку за горы за-
носятъ, изъ-за горъ выносятъ. Гусли самосуды: сами заводятся, сами иг-
раютъ, сами пляшутъ, сами пгьсни поютъ. Гусли потпха, а хуже оргъха
(не насытятъ). Нгъмому ргьчъ, нагому гулянье, голодному гусельки. Брюхо
не гусли, не гьвши не уснетъ. Насадъ продалъ (овинъ хлЪба), а гусли ку-
паль. Жена не гусли, поигравъ, на стгьнку не повгъсишь. На словахъ — что
на гусляхъ, а на дгългь — что на балалайкп>. <.. > Гуси въ гусли, утки въ
дудки, вороны въ коробы, тараканы въ барабаны. Гусельцы хозяина зна-
ютъ. Хороши гусельки (гусельцы, гуслицы, гусёлюшки, гуслишки),
да не хорошъ гуслйсть, м., гуслистка ж., гусляръ [род. -а и а, м.], гус-
лярка [ж.] играющш на гусляхъ. Гусельникь или гуселыцикь м. мас-
теръ, работают! й, строящш гусли. || Гусельникь прм. заводск. полЪнница дровь.
Гусельный, къ гуслям относящшся или приндлжщ. Гуслистовъ, гусля-
'ровъ; гуслйсткинъ, гусляркинъ, ему, ей принадлжщ. Гусельниковъ,
гусельничш, строителю гуслей принадлежащш. Гусёльничать,
гуслярить, заниматься гуслями; пЪть, играть, веселиться. Гусёльчатый,
похожий на гусли, полосатый, бороздчатый, дорожчатый, как бы исчер-
ченный вдоль струнами. [ Ср. 2. гудить].

И. И. Срезневский

МАТЕРИАЛЫ ДЛЯ СЛОВАРЯ ДРЕВНЕРУССКОГО ЯЗЫКА

(Г. I-I11. М., 1893—1912)

ЛАСКА — ласка, любовь: — Пакы начать соттолЪ бранити кмоу, овогда
ласкою, овогда же грозою. Нест. Жит. 0еод. 4. Что кете присылали
послы ко кнзю и ко всемоу Новоугоръдоу с любовию и с ласкою, кнзь
великыи послалъ к вамо свокго сна. Грам.Новг. кн. Андр. 1294 г. Кажи
грозою и ласкою. Зл. цп>п. ок. 1400 г. (Бусл. 480)

— лесть: — Без нЬкоторыд ласкы (xoXaxeia). Гр. Наз. XI в. 338. Слово не
лъживок, ни ласкы имоуще вънЬшьнА1а Никон. Панд. 35.

— просьба(?): —Оць же, погань сы, ласкаше его остатисА вЪры хртыань-
скьпа и чернечьства, и пригати кнАжение свое; онъ же въороуженъ си-
лою кртьною не хоте и слышати ласкы оца своего. Новг. I л. 6773 г.
Заклинаниемь и ласкою. Зл. цгъп. ок. 1400 г. (Бусл. 481).

— милость, покровительство: — Отъ многихъ странъ цари... к нашему царю
и государю прихожаху своею волею служити на его ласку и великое
жалование. Никон, л. т. VII. 19. — Въ этомъ смысле сл. ласка упо-
требляется въ титулахъ великихъ князей Литовскихъ въ видЪ сочетаю;:
«з ъ Божьей ласки» — Бож1ею милоспю: — Мы Александръ, або
Витовть, зъ Божеи ласки вели юн князь Литовскш. Жал. гр. 1388 г.

— Ср. Чеш. laska — любовь; Швед, alska — любить.

ЛАСКАВЫИ — льстивый: — Таковое ласкавыи* жиле, хвалят би злыя,
а хй’лять благыя, все оутробы дЪля творять. Ис.87. Словеса ласкава
(кбуоцд xokaxEvrixoix;). Панд. Ант. XI в. 200. Обрати моужа вожа, не
величава, не ласкава. Никон. Панд. Вас. Вел. сл. 17. — См. ласковый.

ЛАСКАВЬНО — нар.: —Ласкавьно приходите. Жит. Нед. Ст. 67.

ЛАСКАВЬНЫИ: — Ничьсо досадительно и ничьсоже ласкавьно. Никон.
Панд. сл. 34.

ЛАСКАВЬЦЬ — льстецъ: — Отъвраштяися ласкавьць. Сб. 1076 г. (В.).
Ласкавьци, шьпилкве, праздьнословьци. Сбор. Троиц. XII в. Хвалимъ
сот ласкавьць. Никон. Панд. сл. 3.

ЛАСКАВЪ — льстиво: — Не ласкавЬ бо... се створи (Осолетсход). Гр.
Наз. XI в. 57.

ЛАСКАНИЮ — улещиваше: — Ласкании мчтлевъ никако же преврати-
те тврьдость твоей. Мин. 1097 г. 12. <. . .>

ЛАСКАТИ, ЛАЩУ и ЛАСКАЮ — ласкать, быть ласковымъ: — Азъ бо
видЪхъ и аспиды кротимы оукраштатисА, и львы, и тигры, и рыси
ласканмы кротАштдсА. Изб. 1073 г. <. . .>

— льстить, adulari, xokazEUEiv: Ласкающей бо прЪльщаикть срца незъло-
бивъихъ (oi yap тг) zokazia /pcbpEvoi). Панд. Ант. XI в. 196. <... >
Лащеть дароу дВля. Измар. XVI в.(В.).

— убеждать, просить: — Лаская, впрашаше его. Пат. Печ. Поел. Полик.
10. Ласкаше его остатисА веры хртьганьскьпа. Новг. 1 л.6773 г.

ЛАСКОВЫЙ — ласковый: Бысть же сь мужь молчаливъ... ласковъ же ко
всякому богату и убогу. Лавр. л. 6683 г.

— льстивый: — Иже кто до ключаря ласковъ возметь что любо у него, да
б!ють обою, а ключаря боле. Зак. Греч. Ласковая словеса. Сл. Дан. Зат.

— См. ласкавыи.

ЛАСКОВЬЦЬ — льстецъ: — СУть не др^зи, но ласковьци сего света. 1о.
Злат. XIV в.

1
СЛОВАРНАЯ СТАТЬЯ НА СЛОВО ЖИВОТ
в словарях русского языка

СЛОВАРЬ РУССКОГО ЯЗЫКА XVIII В.

(Вып. 1—11. СПб., 1984—2000. Изд. продолжается)

ЖИВОТ, а, м. 1. Жизнь (к концу XVIII в. чаще в славянизированных
текстах). <Водолаз> чрез некоторое малое время не имея никакова опа-
сения живота без воздуха пробыть может. Прим. Вед. 1733 37. Что каса-
ется до должности человека к тЬлу, то надлежит ему беречь здравие и живот
свой всевозможным образом. Коз. ФП 88. О Боже продли живот Их, утвер-
ди здравие. PM I 56. О Пр и животе, < в животе. При жизни,
живым. Как построен <костел> при животе св. Амвросия и до сего вре-
мени стоит так без починки. Пут. Тлст. I 524. Не могу быть жива от печа-
ли. Аще ты и возвратишися, но мене уже не узриш в животе. Шл. сын 538.
О < П о живот чей, кого. Приказн. Пожизненно. Всеми вотчинами по
ея живот владеть ей, княгине 0еклЬ Семеновна. АК II 398. О От н ять
ж., лишить живота.. Предать смерти, убить. [Коране:] Не ты
отьемлешь мой нещастливой живот. Хрс. Монахиня 26. О К о н ч и т ь,
скончать, предать, потерять. . ж., лишиться,
< отстать живота, класть ж. за кого-что. Умереть. [Магилена:]
Как я ннЬ бедная жить на свете стану, Разве сама живота моего отстану?
Петр зл. кл. 247. Сродники мои в доме моем., живота лишились, и острое
оружие было к сердцу моему приставлено. Лом. СС I 234. О < В живо-
те нет кого. Нет в живых. Почали требовать видеть царевича Иоанна
Алексеевича для того, чая, онаго будто в животе нЪт и Нарышкины уда-
вили. Ц. Петр. 45. О Ж. бесе м е ртн ы й, в е ч н ы й . . То же, что
жизнь вечная. См. Жизнь. Кольми паче нуждный вопрос есть, како
живот вечный наслБдити. Пркп. Ал. Невск. 1. О К н и г а живота.
См. К н и г а. || Существование, образ жизни. А есть ли который из свя-
щеников обрящется в своей науке, животе, и поступках нечестив,. . оный
имеет за сие к духовному суду отослан быть. Артикул 10(1 паг.). Мы, за
то его <сына> преслушание, предадим его клятве отческой, також и цер-
ковной, . . и чтоб он разеудил, какой ему живот будет. Устр. 386.

<1 2. чаще мн. Прост. Имущество; пожитки. Да он же Констянтин
с товарыщи пограбили священика Ивана и живот его взяли и по себе
розделили. ПСИ 533. А Шведов, сидельцов городовых, с женами и с
детьми и с животы, отпустили. Зап. Ж. 208. Во чтоб ни стало им, хотят
искать суда. И подлинно суда искали, Пока все животы судьям перетас-
кали. Хмн. Басни11 24.

3. Прост. Домашнее животное, скот. У него была коровушка; и для
сего то милова живота упустить такого добраго корму даром ему не хоте-
лось. Анекд. пошех. 134.
4. Живот, утроба (САР1 в простом употреблении). А маеор . . жестоко
ранен сквозь живот и руку. Кн. М. Полотенцы прикладывать к животу
вместо припарки. Врач. прав. 55. Вкус имЪют они <шишки кедра> смоля-
ный очень приятный, и почитаются здоровыми для живота. Пут. Бел. 230.
Действует оно <лекарство> медленно и рЬдко без рвоты и в животЬ рЬзу.
Паллас ОР 8. О Н а животе (в животе) мутится, тошнит..
Чтоб их от дыму и угару Не стало в животЬ тошнить. Оспв Енеида III 32.
О П о животу (не по животу) что. [Корыстолюб:] Етот обЬд мнЪ
больно не по животу. Суд. имян. 70. О Надсадить, надорвать., ж.
Прост. 1) Надорваться. Таща тяжелую ношу надорвал, надсадил живот.
CAP1 II 1131.2) Изнемочь от смеха; безудержно смеяться. [Кащей:] Я вЬр-
но знаю, что она услыша такое твое предложение, от смЬха живот надорвет.
Сум. Лих. 109. Как можно больше лгать старался Весь надсЬдая свой жи-
вот. Оспв Енеида 160. ОНадрывание живота от смеха.
Мосховиты, или Мосхи, приводили сего мужа к надрыванию живота с смЬха.
Трд. Древн. рос. 164. 0 Б е з живота стать. Прост. Обессилеть (от
несения тяжести). Неся мЪшок муки без живота стал. CAP1 II 1132.0 В с е м
животом. (Един.) Изо всех сил. БЬла пшеница и румяна, И так была
полна зерном, . . Я ну молоть всем животом. Држ. Соч. III 99.

со Не на живот (а) на смерть. Беспощадно, безжалостно. И держит
он, воевода, на МайнЬ на государев^ дворЬ своих лошадей и караулить
заставляет <отставных солдат> и бьет не на живот на смерть беспрестан-
но. ДПС V 1034.

Животбк, т к а, м. (4). Простонар. [ЛЪсник:] Вить как льется <вино>
в животок Словно липовой медок. Нклв Розана 19. ь

Примечание. ЛЕКСИКОГРАФИЧЕСКИЕ ЗНАКИ: 1

|| — оттенок значения

0 — (стоячий ромб) — несвободное устойчивое сочетание
со — фразеология

< — слово (вариант, форма, словосочетание), выпавшее из употребления '

<1 — слово (значение), выходящее из употребления ' С

. d

СЛОВАРЬ АКАДЕМИИ РОССИЙСКОЙ1

(Т. I-IV. СПб., 1789-1794)

ЖИВОТ, та, с. м.

1. В славянском языке значит то же, что жизнь в первом [состояние,
в котором находится человек, когда душа его соединена бывает с телом],

1 Словарная статья из этого словаря и некоторых других приводится в современ-
ной орфографии и без иллюстративного материала.
втором [<...> время, продолжающееся от начала рождения до дня смер-
ти<...>] и третьем [образ жития в отношении к нравам и поведению]
значениях. [Примеры из Псалмов XXVI, 1; XXVII, 6; XXX, 11;
Деяния VIII, 33 и др. памятников, а также примеры составителей слова-
ря — Сост.] Даровать кому живот. Лишить живота, т. е. умертвить.
Лишиться живота, т. е. умереть. [Пример из М. Ломоносова. — Сост.]

2. В простом употреблении. Означает ту пустоту тела у животных,
в которой содержатся кишки, печень, селезенка, желудок и проч. В сем
знаменовании употребляется и уменьш. Животик, ка. [Примеры состави-
телей словаря. — Сост.]

3. *3начит: пожитки, имение, стяжание, добро; и в сем знаменовании
употребл. только во мн. числе. [Пример составителей словаря и из Уло-
жения царя Алексея Михайловича, гл. XI, 25. — Сост.]

Надорвать, надсадить живот. 1) От усилия причинить боль в животе.
[Пример составителей словаря. — Сост.]. 2) От чрезвычайного смеха возчув-
ствовать в животе боль. [Пример составителей словаря. — Сост.] Без живо-
та стал. Образ вещания, изъявляющего чрезмерную усталость от несения
или тащения чего не по силе. [Примеры составителей словаря. — Сост.]

СЛОВАРЬ АКАДЕМИИ РОССИЙСКОЙ,
ПО АЗБУЧНОМУ ПОРЯДКУ РАСПОЛОЖЕННЫЙ

(Т. I-VI. СПб., 1806—1822)

ЖИВОТ, та, с. м. 2 скл.

1. Жизнь. [Примеры из Псалмов 26, 3; 127, 6, а также составителей
словаря. — Сост.]

2. В простом употреблении означает ту пустоту тела у животных, в ко-
торой содержатся кишки, печень, селезенка, желудок и проч. В сем зна-
меновании употребляется и уменьшительное: животик, ка. [Примеры со-
ставителей словаря. — Сост.]

3. *Пожитки, имение, стяжание, добро: в сем знаменовании употреб-
ляется токмо во множ, числе. [Примеры составителей словаря и из Уло-
жения царя Алексея Михайловича гл. XI, 25. — Сост.]

Надорвать, надсадить живот.

1) От излишнего усилия причинить повреждение в животе. [Пример
составителей словаря. — Сост.]

2) От чрезвычайного и продолжительного смеха почувствовать боль в
животе. [Пример составителей словаря. — Сост.].

Без живота стал.

Образ выражения, изъявляющего чрезмерную усталость от несения или
тащения чего не по силе. [Пример составителей словаря. — Сост.]
СЛОВАРЬ ЦЕРКОВНОСЛАВЯНСКОГО
И РУССКОГО ЯЗЫКА

(T.I-IV. СПб., 1847)

ЖИВОТ, а, с. м.

1) Церк. Жизнь. [Примеры из Псалма XXVII, 6. и Крылова. — Сост.]
2) Утроба; часть тела, в которой содержатся кишки, печень, селезенка,
желудок и проч. [Примеры составителей словаря. — Сост.]

— Надорвать, надсадить живот, зн. а) причинить повреждение
в животе излишним усилием. [Пример составителей словаря. — Сост.]:
б) от чрезвычайного и продолжительного смеха почувствовать боль в жи-
воте. [Пример составителей словаря. — Сост.] —Без живота стать, зн.
чрезвычайно устать, надсадиться. [Пример составителей словаря. — Сост.]
ЖИВОТЫ, бв, с. м. мн. Пожитки, имение. [Примеры составителей словаря,
из Уложения царя Алексея Михайловича гл. XI, 25 и пословица. — Сост.]

В. И. Даль

ТОЛКОВЫЙ СЛОВАРЬ ЖИВОГО ВЕЛИКОРУССКОГО ЯЗЫКА

(Т. I-IV. СПб., 1880—1882)

животъ м. жизнь человека и животнаго; что есть въ твари живое, ожив-
ляющее плоть, образующее земную жизнь. // Собир. все живое, все,
что живеть, дышитъ. Лишиться живота, умереть; лишить кого живо-
та, извести или убить. Животъ вгьчный, вЪчная жизнь. // Утроба, брю-
хо, третья большая полость челов. и подобно ему устроенныхъ живот-
ныхъ, отъ груди (отъ гусаковой перепонки, diaphragma) до таза; въ
животЪ: желудокъ, кишки, печень, селезенка, всЪ вообще оруд1Я
пищеварешя. Надорвать, надсадить животъ, стать безъ живота,
повредить себя чрезмерною ношей и усил!ем; // хохотать до упада, до
изнеможешя. Животы мн. брюхо, желудокъ, брюшныя нутренности,
требуха. Съ тощаковъ животы подвело. Животы не нитка: надорвёшь,
не подвяжешь. // Домашшй скотъ, особ, рабочш, лошади; // стяжанье;
все движимое имущество, богатство. У него воъх животовъ одна из-
бенка. Мы животами обгьднгьли. Безъ живота или животовъ тягла
не потянешь. Холодна вода не мутит живота, или ума. Т>шъ, по-
камгьстъ животъ свгьжъ. И худой животъ, да хлгъбъ жуетъ. И под-
жарый (и тонкш) животъ безъ гьды не живетъ. Животъ кргъпче, на
сердцгь легче. Разорви тому животъ, кто неправдой живетъ! Не все
въ животъ, что живетъ. Ты, чтобы животъ поправить, анъ кишки
вовсе вонъ лтзутъ! Не насъ сиротъ, а себя въ животъ, разить злодей.
Ты раскинула печаль по плечамъ, распустила сухоту по животу! пЪс.
Смерть животы кажетъ, достатокъ. Отцевщина и дгьдовщина —
храповщина; а миль животокъ, коли сам наживешь! На чужой жи-
вотъ гляди, да сохни. Весь животъ прахъ возьми! На вгътеръ живота
не напасёшься, на смерть дгътей не нарожаешься. Онъ из него
послгьдше животы выматываешь. Пошли животы на великого госу-
даря, въ опалЪ отбирали имущст. Животинку водить, не разиня ротъ
ходить, скотъ. Хл/ъбъ да животъ и безъ денегъ живешь, съ ними мож-
но жить. Богъ даль животъ (жизнь), дастъ и здоровье. Смерть живо-
та не любить. Либо смерть, либо животъ. Всякш животъ боится
смерти, Живой смерти боится. День мой, вгькъ мой, а недгьля — и весь
животъ! Не на животъ раждаемся, а на смерть. Родится человгькъ
на смерть, а умретъ на животъ. Не даетъ Богъ ни смерти, ни живо-
та. Ни живота, ни смерти! Живота не надышу, орл. не радостна
жизнь. Радъ бы сердцемъ, да животъ что лыко, мочь, сила. Животы,
что голуби: гдгь хопгятъ, тамъ и сидятъ. До того ль нимъ (бабамъ
на пожарЪ): а мы, подхвативъ животы, да ну выть! Дворянсюе живо-
ты и тонкие, да долгие: тянутся, да не рвутся; а носа дек! е и толстые,
да коротк1е, о достаткЪ, роскоши. Едки трои не посучишь, на тошнгь
заживотитъ, и на ворчалгъ забрюшнитъ! сутки трои не поЪшь, на жи-
вотЬ затошнить, и на брюхЪ заворчить. Взять кого въ животы, арх.
влгд. усыновить, принять въ домъ, особ, о зятЪ; призятйть, откуда
живдтникъ м. влазень, призячённый, и живбтница ж. влазнйха, дочь,
живущая с мужемъ на отцевскомъ хозяйствЪ. Животокъ, — тбчекъ,
живбтикъ, животёнокъ, умал. животъ, в знач. брюха, а животокъ
также въ знач. жизни и имущества, нажитковъ, нажитаго. Животйща
м. увел, въ знач. брюха и имущества. Животокъ, что голубокъ: вспор-
хнуть, улетплъ. Поетъ кочетокъ, вгъсть подаетъ про милый животокъ.
Живота, въ видЪ нар. прм. вят. только, не болЬе, много что. Живота
погоняютъ за это, только побранятъ. Живота что пропадешь гривна.
Животный, къ животу относящийся; въ высш. знач. къ жизни духов-
ной, но обычно къ жизни плотской, земной, нерЪдко даже собств. къ жиз-
ни чувственной и скотской. // Относящшся къ брюху, животу. Животная
книга, книга живота, жизни, дЪлъ, въ которую, иносказательно, записы-
ваются жизнь и дЪла, судьба и смерть человека. // Поминальная книга,
синодикъ. Животное царство въ природЪ, все, что живет и дышить;
другое царство растительное, третье ископаемое', иные принимають
и четвертое, стихийное: огонь, вода и воздухъ; иные еще пятое, невгъсо-
мыхъ: тепло, свЪтъ, электричество и пр. Животное вещество, все, что
взято от какого-либо, некогда живаго или жившаго существа. Живбт-
ная-трава, Inula lehenium, луговой-аманъ. Живйтельная-трава, Senecio
campestris. // Solidago, см. железянка. И Thalictrum, см. лупута. Живу-
чая-трава, Ajuga, см. дубровка. Живая-трава, Sedum, живая вода,
см. заячья-капу ста. Животный уголь, пережженное в уголь мясо, кожа.
Животное ср. всё, что живетъ и дышитъ, всякое живое существо; вся-
кая особь, одаренная жизшю, т. е. способностями усвоешя пищи, сво-
боднаго движешя и чувствами. // Бранно, скотина, недостойный имени
человЪка. Вся природа дгьлится на три царства: на ископаемое, рас-
тительное и животное (или животныхъ). Въ ископаемомъ природа
обнаружила силу или свойство пространства, силу занимать мЪсто,
тяготеть и расти накопленьемъ частицъ извнЪ; въ растеши —
претвореше, усвоеше пищи, рость изнутри; въ животномъ — чулость
(пять чувствъ); въ человгькп, — разумъ. Въ животномъумъ и воля слиты
въ одну неделимую побудку (инстинктъ), для него нЪтъ науки, истины
(отдельного приложешя ума), нЪтъ нравственности (добра и зла, сво-
боды и воли и дЪйствш по убЪждешю, наконецъ, нЪтъ вЪры (духовна-
го поняыя о неплотскомъ). Въ человЪкЪ разумъ и воля раздельны, и
онъ самъ сознаетъ самостоятельность этихъ двухъ стихш (умственной
и нравственной); это созерцаше и есть высшая духовная способность,
искра Божества, тайникъ души его, залогъ безсмерпя; онъ сознаетъ
свою личность, внЪшшй м1ръ и Творца. Посему человЪка не должно
причислять къ животнымъ; онъ образуетъ свое особое царство, кото-
рое отличается не тЪлесными, плотскими признаками, а качествами ду-
ховными. Животность ж. состояше всего животнаго; принадлежность
къ животному царству. Живдтчикъ м. у кого много живота, имуще-
ства, особ, скота. Животина ж. живйна зап. единич. и собир. живот-
ное, все, что живетъ // Домашний скотъ всякого рода, и живность или
птица. // Собств. крупный скотъ, или четверонопя животныя. Обрече-
ния скотина не животина, не живучая, обреченная рокомъ, не богат-
ство. Вольная (чужая) скотина не животина. Спереди картина, а сза-
ди животина (скотина). Въ мертвой животишъ яда нгьтъ, можно
гьсть. Животинка, -тйночка, -тйнушкаумал. Животка, урал. живодь,
арх. мелкая рыбка, насаженная для приманки на крючокъ рыболовной
снасти (Шейнъ). Животинный, къ животинЪ отнсщ. Животйнный
выгонъ или выпускъ, выгонъ, пастбище. Животйнникъ м. гуртовщикъ,
торгующш скотомъ, гоняющш скотъ. Животйнничать, торговать ско-
томы Животнорастёше ср. зоофитъ, живоросль, рослякъ, создашя пе-
реходныя, промежуточныя между животныхъ и растешй; въ нихъ есть
слЪды движешя членовъ или морщинистаго тЪла, но они съ вида бо-
лЪе походятъ на растешя и растутъ на корню, под водою; б. ч. полипы.
Животнорастйтельный, полиповый, росляковый, или, о какой-либо
смЪси, принадлежащш къ обоимъ царствамъ природы. Животодатель
или -податель м. животодавецъ м. жизнодавецъ. Животолюб1е ср.
привязанность къ здЪшней, земной жизни. Животолюбйвый, привя-
занный къ жизни, боящшся смерти, животолюбец м. -бица ж.
СЛОВАРЬ РУССКОГО ЯЗЫКА

(Т. ЕА-Д/Ред. Я. К.Грот. СПб., 1895; т. II: Е,Ж,3/

Ред. А. А. Шахматов. СПб., 1907)

Животъ, а, м. (Цел. животъ, болг. животъ, сербск. жйвот, словинск.
zivot, старочешск. zivot, польск. zywot; верхнелуж. ziwot: жизнь и часть
тЪла; малор. жив!т: часть тЪла, живота: жизнь; бЪлор. животъ: жизнь,
животы: пожитки, домашшй скоть). 1. Зоот. Abdomen, общее наименоваше
для той разноформенной части туловища, которая главнымъ образомъ
содержитъ органы пищеварешя и мочеобразовашя, а у нЪкоторыхъ
отдЪловъ животнаго царства также и органы мочеотдЪлешя и размножешя.
Это — то средняя и частью нижняя (напр. у человека), то — задняя часть
туловища (напр. у насЪкомыхъ). Дворовые мальчишки въ длинныхъ, слег-
ка, на больишхъ животахъ, раскрытыхъ рубахахъ — и тгь куда-то исчез-
ли. Тург. Степи, кор. Лиръ. Онъ былъ въ синемъ мундиргь, раскрытомъ надъ
бгьлымъ жилетомъ, спускавшимся на круглый животъ. Л. Тлст. Война и
М. <...> Ср. еще: съ ними животы-то вегь вымотаешь или животы-то
надоврешь. Самар. (Потанинъ). || Надсадить, надорвать животъ со
с м Ъ х у (ср. бЪлор. животы порвали отъ смЪха). И чуть не надсадили своего
живота со емтъху. Гог. Пропавш. грам. Животъ надорвешь со емгьху, какъ
она начнетъ разсказывать. В л а д и м. (Черныш.) <.. > Но за то въ под-
пруги, лошадь была необыкновенно широка, что особенно поражало те-
перь, при ея выдержки, и поджаромъ животгь. Л. Тлст. Анна Кар. Служи-
тель уперся колонкой въ животъ одному больному. СлЪпц. Сц. въ больн.

Болить се'рца и животъ:
Миль няправдаю живетъ. Курск, г. (Халанск.).

Стоять или ходить животбмъ на военномъ языкЪ значить — стоять
или ходить выдавая животъ впередъ. || Ж и в о'т ъ подводить — употребля-
ется въ слЪдующихъ, напримЪръ, выражен!яхъ: При каждомъ дыханш жи-
вотъ его (коня) подводило до самыхъ спинныхъ поз'вонковъ. Тург. Юл. Ми-
лост. А животы у нихъ отъ страху такъ и подводить. Тург. Зап. ох. А у нихъ
животы подвело, ихъ съ души рветъ: теперь стонутъ. Гонч. Фр. Палл.

Хоть съ толокна животы подвело —

Да въ позументахъ подъ каждымъ сЪдло. Искр. Псов, охота.

А что, брать, съ кислаго-томолока, чай, животъ подвело? Салт. Призн.
вр. Живот подводить обычно съ голоду, когда сильно хочется Ъсть. || Со-
рвать, надорвать животъ — надорваться. Гимнастика еще иногда по-
рождаешь толки, и убгъждеше, что отъ нея животы откудова-то срыва-
ются, не проходить. Л. Тлст. Яснопол. шк. Она животъ сорвала. С а р а т.
(Шахм.) <... > || Стать безъ живота — надорваться, потерять силу, устать.
Таща большой чурбанъ, безъ живота сталь (Слов. Акад. 1789). || Отрости-
'ть, нагулять себЪ ж и в б т ъ — потолстЪть, раздобрЪть. А тамъ мы втро-
емъ (ты, Фетъ и я) предадимся образцовому эпикурейству, отросшими себ/ъ
животы и ни о чемъ помышлять не станемъ. Тург. Письма. Промышлен-
ники..., несмотря на тяжелую работу, нагуливаютъ себе при такой пита-
тельной пище животы. Кушелевъ, Мурманъ и его пром. Живота не нады-
шу — не радостна жизнь. Орл. (Д.). || Пасть наживбтъ — захворать
(простонар.). 11 Пустйть сухоту по животу — опечалить, причинить грусть,
тоску.

Какъ пустила сухату
Па масмъ живату,
Какъ разе ы пала пичаль
Па маимъ ясньГмъ очамъ. Щ и г р. (Халанск.).

|| Кого-нибудь взяло поперёкъ живота — кому-нибудь что-нибудь не
понравилось. Взяло кота поперекъ живота. Послов. Даля. Вотъ его и
взяло поперекъ живота, и расходился; да нешто я, говорить, не такой
же дворянинъ? Даль, ПовЪсти. || Съ животбмъ означаетъ въ просто-
народной рЪчи — беременное состояше женщинъ. Онаужъ съ животомъ.
Ат к а р. (Е. Иванова).|| Ж и в б т ъ въ знач. желудокъ.

Ни вкуса въ нихъ (въ капляхъ), ни цвЪта нс заметно;
Л чсловЪкъ безъ рЪзи въ животЪ,

Бсзъ тошноты, безъ боли умирастъ. Пушк. Ск. рыц.

Бывало, наешься въ день столько огурцовъ, дынь, репы, цыбули, горо-
ху, что въ животе, ей Богу, какъ будто петухи кричать. Гог. Заколд.
мЪсто. Колбасы кусокъ съели, а съ ея, съ проклятой, еще пуще животъ
пучитъ. Салт. Госп. Головл. Этотъ обедъ мне больно не по животу. Росс.
Оеатръ, ч. XXXV, т. XVII. Солдаты притворявшейся больнымъ отъ жи-
вота... Л. Тлст. Война и М. Бшь покаместъ животъ свежъ (погов.). || По-
нестй животбмъ — о скотЪ: испражняться. Онъ (меринъ) не засмеял-
ся, не разсердился, не нахмурился, а понесъ только всемъ животомъ.
Л. Тлст. ХолстомЪръ. || Животъ поэтому употребляется въ знач.: раз-
стройство, боли живота, желудка; рЪзи, боли въ желудкЪ. Которыя (дво-
ровый дЪвки), забираясь въ кладовую, такъ ужасно тамъ объедались, что
целый день стонали и жаловались на животы. Гог. Старосв. пом. Крях-
тишь отъ живота, а самъ все паилетъ. Л. Тлст. Ск. объ Ив. дур. Совсемъ
негодное решались отдать въ застольную, где, после такой подачки,
несколько дней сряду валялись животами. Салт. Пошех. ст. Скучать
животомъ (простонар.). Всю ночь животомъ крицала. Е л а т.
(3. Вольский). || Животъ схватило, животъ прошелъ. Съ глазу,
говорятъ, животъ схватило. Л. Тлст. Вл. тьмы. Взялъ Иванъ, разорвешь
корешки, проглотить одинъ. Сейчасъ животъ прошелъ. Л. Тлст. Ск. объ
Ив. дур. Животомъ схватило. В ы т е г. (Филим.). || Иногда животъ,
какъ существенная часть тЪла, употребляется въ знач. тЪло.
Bina пшеница и румяна,

, И такъ была полна зерномъ,

Что вмигъ пришла охота рьяна:

Я ну молоть всЪмъ жнвотомъ. Держ. Мсльникъ.

|| X б ч е т с я животбмъ — сильно, нетерпеливо что-либо желается
(С. Максимовъ). || Животъ замираетъ. ИНастасью-то жалко и на нихъ
глядгъть животъ замираетъ. Семеновъ, Девичья погиб, и др. разск. || Въ
бранныхъ выражешяхъ: Надарили, болячка имъ въ животы (потов.)!
Терек. (Водарск.). Болячка въ животъ! Терек. (Водарск.). Эку боляч-
ку не видали! Разстргьли тебгъ въ животы, сердце! Л. Тлст. Казаки. Раз-
дуй того животъ, кто неправдой живетъ. Послов. Даля. || Въ клятвахъ:
Ей Богу, лопни мой животъ! С а р а т. г. (Е. Иванова).

2.То же, что жизнь (цел.). Употребляется въ языке духовныхъ писателей
и лицъ, уснащающихъ свою рЪчь церковнославянскими выражешями. Яко
Матерь живота, Она (Богородица) видимо путемъ гроба взошла къ живо-
ту и славгъ. Иннок. II, 44. Возьми же крестъ свой и поелгъдуй за [исусомъ,
и внидешь въ животъ вгьчный. О подр. Хр., пер. ПобЪдоносц. Вгьдъ, ежели
она приметь иночество, матушка-то Манева при своемъ животгъ благо-
словить ее на игуменство. Печерск. На горахъ. || Встречается и въ некото-
рыхъ выражен!яхъ, заимствованныхъ изъ церковнаго языка. А ты и не до-
гадалась, что сама она «проевгътлена», что въ ней самой Духъ Божш
живетъ, что сама она втщаетъ «глаголы живота»? Печерск.; На горахъ.
Владыко живота моего! за что же я буду сердиться? Тург. Письма. Узкш
и прискорбный путь вводить въ животъ, а широкш и пространный вво-
дить въ пагубу. Остр. Не т. живи, к. хоч. Книга живота — то же, что
животная книга. Теперь бы онъ, можетъ, ирадъ гргыики свои поприкрытъ —
анъ они ужъ въ книггъ живота записаны значатся. Салт. Госп. Головл.
|| Въ старинномъ языке: Лучше смерть, чпмъ позорный животъ. (потов.).
Потерявши честь, потерять должно и жизнь, ибо безъ чести животъ себп>
безполезенъ, да и обществу вреденъ. И то и сьо. Нашъ король состоялъ въ
опасности своего живота. Моск. Ведом. 1738. №89.

Оставь ес... О рокъ!.. она животъ кончаетъ!

Крыл. Филомела (Росс. Оеатръ, 1786)

|| Въ современном языке, преимущественно в просторечш: Въ смерти
да в животгъ Богъ воленъ. (поел.).

Волкъ изъ лЪсу въ деревню забЪжалъ,

Не въ гости, но животъ спасая. Крыл.Волкъ и к о т ъ.

А я соловушекъ не убиваю..., сохрани, Господи! Я ихъ не на муку ловлю,
не на погибель ихъ живота. Тург. Зап. ох. Завгъряю васъ клятвеннымъ
обгыцашемъ, что ваь дни живота моего будутъ направлены на то...
С. Акс. Наташа. Сколько на его душенъкгь животовъ лежитъ, и-и-и счету
нгъту... Наум. Въ забыт, краю. || Положить животъ — пожертвовать
жизнью. Не въ честномъ бою положилъ ты свой животъ. Пушк. Кап. д.
Правда, не сочтено еще, сколько и изъ этихъ гулякъ-пьяницъ... положили
тамъ далеко животъ свой за великодушное дпло. Дост. Дневн. пис. Не
щадйтъ ж и в о т а, а обл. животовъ (животы) не жалеть —
не беречь себя въ какомъ-нибудь дЪлЪ. Рада бы не токмо что... живота
не жатьешь. Фонвиз. Недоросль. Это хорошо, что ты мать любишь. Она
ходила за тобой, не щадя ж и во т а. С. Акс. ДЪтск. г. Багр. вн. Люди
спаруются, животовъ не жал1ъютъ.Послов. Даля. Животы не жалтть.
Псков, и Оста ш.

Ай же ты да Ставсръ да Стогодиновичъ!

Что же желаешь нынь — живота али смерти?

Он. бы л. Гильф. 11, 262.

|| Нередко сл. животъ употребляется въ противоположены сл. смерть.
А въ животгь и смерти Богъ волёнъ. Пушк. Дубровск. Лучше смерть, не-
жели золъ животъ. Послов. Даля. Не на животъ рождаемся, а на смерть.
Послов. Даля. Смгьрти или живота? спрашиваютъ победители побЪжден-
ныхъ въ дракахъ. || Не на жив о'т ъ, а на смерть —при словахъ бить, про-
бирать, пушить и т. п. — значить: безъ жалости, сильно, жестоко. И, мало
того, обгъщала исколотить его не на живот, а на смерть, руками сво-
ихъ приверженцевъ. Герценъ, Былое и думы. Судя по вегьмъ отрывками
и письмами, меня пробираюти за «Дыми» не на животи, а на смерть, во
вегъхи концахи нашего пространного отечестваЛург. Письма. Ужи они
меня пушили, каки это говорится, пушили, пушили, пушили не на животи,
а на смерть, каки говорится. Л. Тлст. Война и М. Готовился бой не на
животи, а на смерть. Тург. Лит. и жит. восп. || До своего живота, вм.
до конца своего живота, своей жизни. А р х а н г. (Ефим.). || Ж и в б т ъ
въ смысле миль животъ, милая жизнь. Поэтому, напр.: потешу
свой животъ — то же, что потешу себя.

Спину ими (нахаламъ) вечешу отъ скуки

И потЪшу свой животъ. Крыл. БЪшсная семья.

|| Сл. ж и в б т ъ, какъ и сл. жизнь, употребляется, какъ ласкательное.
Душка моя Марьюшка,
Животъ мой Трифоновна! Р я з. (Пискар.).

Толька любить да съ Пстрымъ спать,
Толька любить, живатомъ назвать. Сычев (Добров.).

|| Иногда сл. ж и в б т ъ означаетъ здоровье, силы. Этоти водяной
путь много живота моего унеси. Долгорукова, Пам. зап. Поздравить
роженицу съ животбмъ — съ выздоровлешемъ, собственно съ темъ,
что она осталась жива. Велгьли только поздравить роженицу си живо-
том и дочерью да приказали назвать новорожденную Прасковьей.
С. Акс. Сем. хрон. Праздравляють ж жыватбмъ ръжанйцу. О д о е в.
(Будде).
3.Имущество, движимое имЪше, домашшй скарбъ. Преимуществен-
но въ обл. говорахъ. Р я з. (Тр. Л. С. 1822), А р х а н г., М е з е н.,
В л а д и м. (Тр. Л. С. 1820), В е р е й с к., Л о д е й и., Том. (Тр. Эк.
общ. 1851), Ю ж и. - С и б и р. (Гул.), Я р о с л. (Е. Якушк.), Курган,
(прогр. №73) и др. У насъ животъ нераздгьленный. Иркут. (Ровинск.).
В отъ тутъ весь и животъ его. К а д н и к. (прогр. №31). Весь мой
животъ въ одной избп>. В я т. (Г. В. 1847). Три корабля было живота.
П е т р о з. (Кулик.) А женихъ-то славный парень, одинъ другого сто-
ять, дом добрый, есть добра и живота, будетъ чп>мъ орудовать. М и -
нус. (АГО.). <...> Коробья съ животомъ — сундукъ съ приданымъ,
играющш важное значеше въ крестьянской свадьбгь. Тотем. (Волог.
Г. В. 1866). Приданымъ животомъ, да наказанымъ умомъ недолго по-
живешь. Послов. Даля. Михалко —мужикъ не работящш, а у него див-
но живота. Тобол. (АГО.). У мила живота вездгъ ворота (т. е. нажи-
тое легко пропадаетъ). Послов. Даля.

Л стара взять, та есть немощна

Животомъ править въ домЬ своемъ. П о в Ъ н. (Рыбн. IV, 26)
Пошлину платили со всего живота. Кирша Дан.

Да возьми-ка ты въ расчеты
Некорыстный нашъ животъ —
Сколь пшеницы мы насЪемъ,
Чуть насущный хлЪбъ имЪемъ. Ерш. К о н. - г о р б.
Нужда наша, самъ знаешь, Игнатычъ. Гдгь тутъ женить? Сами
живота не надышимъ. Гдгь жъ женить!.. Л. Тлст. Вл. тьмы. || БолТе
обыкновенно во множ. ч. ж и в о т ы: В о л о г. (Тр. Л. С. 1822), Ни-
же г о р. (Лаврск.), П е т р о з. (Барс. Прич. II), Моск. (Рулье), Вар-
нав. (Мат. Срезн.), Ш а д р. (прогр. № 86), У йго усп> (всЪ) живаты
пагаргыш. О б о я н. (Машкинъ). Всгъ животы роздалъ бгъднымъ. Вели-
коуст. (АГО.) И всево животов-то крёсъ да пуговиця. В я т. (Васн.). Жи-
воты коротки — средствъ мало: Купилъ-бы корольки, да животы ко-
ротки. Волог. (Иваницк.), К а д н и к. (Иваниц.). Смерть покажешь
животы, т. е. откроется, что осталось по смерти кого-нибудь (поел.)
Сколько у него животовъ-то, батюшки-евгъты! С о л и к а м. (Словцовъ).

А отправились въ ИндЪю во богатую,
А во ту было въ Корелу во проклятую,
Дюковыихъ животовъ обценивать. Он. был. Гильф.1, 118.

Наши животы сиротскЩ,

Его глазушка поповск1и... Он. был. Гильф. 1, 118.

Здгъсь всгъ животы распродали, а оттуда безъ гроша вернулись.

Е. Марк. Черноз. поля.

Одинъ отличенъ былъ избыткомъ животовъ.

Богдан. Душенька.
И, подлинно, суда искали,
Пока всЪ животы судьямъ перетаскали.

Хемниц. Два сосЪда.

Пропадай, дескать, все на св/ь/шъ, былъ бы я и животы мои щълы. Дост.
Дневн. пис.

...А сборы-то какъ правилъ?

— Въ срокъ нс отдашь — опишетъ животы.

А. Тлст. Посадникъ.

|| Взять или принять кого-нибудь въ животы — воспитывать кого-
либо вмЪсто сына или дочери: В о л о г. (Тр. Л. С. 1822); обыкновенно,
принять зятя въ домъ (ср. живбтникъ): А р х а н г. (Подв.). Идти къ кому-
либо въ животы — женившись, поселиться въ домЪ тестя. Шенк.,
Верхова ж. (Шайтановъ).

4. Всякое живое существо. Всяк'ш животъ боится смерти. Послов.
Даля. Батракъ... приволокъ (вм. коровы медвЪдя) домой и кричишь: «От-
воряй ворота, принимай живота!» Аеан. Ск. I, 412. У меня такихъ-то
хамовъ, какъ вы, полтораста животовъ было. Остр. Волки и овцы. || До-
машнее животное. Лошаденку-то, хоть ее-то... одинъ животъ и есть...
отпусти. Тург. Зап. ох. Вотъ, только и полюбись Ивану богатому этотъ
пгьгашко; присталъ къ со&ъду: продай да продай своего живота. Салт.
Сат. въ прозЬ. Коняга — обыкновенный мужичш животъ, замученный,
побитый... Салт. Сказки.

Коню-животу ему цЪны нЪтъ. Русск. был. Тихонр.-Миллсръ.
Мы убьсмъ-ко стараго, пограбимъ-ко,
Со консмъ, животомъ его розлучимъ.

Он. бы л. Гильф. 11, 692.

|| Какъ собир.: скотъ, домашшя животныя. Моск. (Рулье), Я р о с л.
(Тр. Л. С. 1820). У него много живота. Богород., Кологрив.
(Ширск.). Нашъ братъ, хресьянинъ, животомъ и красёнъ. К а д н и к.
(Иваницк.). Хлгьбъ да животъ и безъ денегъ живетъ. Послов. Даля. Ни
кола, ни двора, ни мила живота. Н и ж е г о р. (Добролюб.).Ц Животы —
скотъ, домашшя животныя. Роман-Борисогл. (АГО.), В я т.,
О и о ч. Не спомиловалъ Господь животовъ, вси подохли. Псков. (Са-
вицк.). Животовъ полонъ дворъ, бабы дома, два брата на заработкахъ.
Л. Тлст. Война и М. || Животы — лошади. Догъдешь, коль животы не
устанутъ. П е н з. Вообще одиночникъ чрезвычайно любить своихъ жи-
вотовъ и бережливъ къ нимъ даже до мелочности. Максим. ЛЪсн. глушь.
|| Живота, б в ъ — лошади, для отлич!я отъ животы, что означаетъ
вообще весь домашшй скотъ. Псков, и О с т а ш. Славные живота.
Псков. (И. ЕвсЪевъ). <...> || Мелюя насЪкомыя (слЪпни, комары, ово-
ды). Животу у насъ — смерть! Только утромъ рано, да вечеромъ поздно
и работаемъ. Н о в о р ж. (Нов. Вр. 1898, № 7890).
5. Ж и в о т а въ видЬ наргьч. — только что, много что. Живота вы-
бьютъ, т. е. только прибьютъ. Усол. Живота побранятъ, а бол/ъ-то
ужъ нечево не сдгьлаютъ. С о л и к а м. (Словцовъ). Бреди! видишь, перей-
ти то не почему; неглубоко в/ъдь, живота только до подпазухъ. П е р м.
(Луканинъ). Живота, что день пропадетъ: много, что день пропадетъ.
В я т. (Г. В. 1847). Живота, что пропадетъ гривна (Д.).

ТОЛКОВЫЙ СЛОВАРЬ РУССКОГО ЯЗЫКА

(7) /—/И Сост. В. В. Виноградов, Г. О. Винокур, Б. А. Ларин,
С. И. Ожегов, Б. В. Томашевский, Д. Н. Ушаков /

Подред. проф.Д. Н.Ушакова. М., 1935—1940)

ЖИВОТ, а, м.

1. Часть тела у человека и животных (от грудобрюшной преграды до
лобковой кости), в которой расположены органы пищеварения. [Примеры
авторов словаря. — Сост.] И Желудок или кишечник (просторен.). [При-
мер авторов словаря. — Сост.]

2. Жизнь (устар, теперь употребл. в немногих поговорочных выраже-
ниях). [Примеры авторов словаря. — Сост.]

3. Чаще мн. Домашний скот (обл.). // Имущество, домашний скарб (обл.).

О С животом (просторен.) — о беременной женщине. Живот надорвать —
см. надорвать. Живот подводит или подвело (разг.) — хочется есть.

СЛОВАРЬ СОВРЕМЕННОГО РУССКОГО
ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА

(Т. I-XVII. м.-,л., 1948—1965)

1 ЖИВОТ, а, м. Часть тела у человека и животных, в которой располо-
жены органы пищеварения. (Осип): Чорт побери, есть так хочется и в жи-
воте трескотня такая, как будто бы целый полк затрубил в трубы. Гог.
Ревизор. Сизоусый машинист, полузакрыв глаза, сложив пальцы на живо-
те, кивал утвердительно. А. Н. Толстой. Хмур. утро. < ...><> Надорвать, со-
рвать живот. Простореч. Причинить себе повреждение поднятием непо-
сильной тяжести. Чем м ы не угодили про вашу честь? Уж и так старались,
животы надорвали. Дост. Хозяйка. Живот у меня надорванный... еще маль-
чиком надорвал. Купр. Поединок. <> Мучиться, маяться и т. п. живот о'м.
Простореч. Страдать заболеванием в области живота. Хозяин мучился
животом и охая лежал на полатях. Решетн. Свой хлеб. <...><> Живот
схватит, схватило. Простореч. О расстройстве желудка. Чего ж он морщил-
ся?... он лишнего поел. И тут как раз ему живот схватило!... Михалк.
Без вины пострадавшие. —Живот схватило, — объяснил больной слабым
голосом и с особенными предосторожностями вытянулся на постели.
Смирн. Открытие мира. // Просторен. Нутро, утроба. Ты только сам, поми-
луй, скажи, что хитростев всяких настало? Тот летит по воздуху, что птице
одной назначено; тот рыбою плавает...', этот животом говорит; другой
еще что другое, что человеку непоказанное — делает. Леек. Воительница.
<=> Живот (животы) подводит (подвело) у кого-либо. Об отощавшем, про-
голодавшемся, живущем впроголодь. Слуги толпой подъезжают к крыльцу...
Хоть с толокна животы подвело — да в позументах под каждым седло.
Некр. Псов, охота. <.. > Надорвать (надсадить) живот (животы) (со сме-
ху). Много смеяться над чем-либо. Истории и присказки такие диковинные,
что дед несколько раз хватался за бока и чуть не надсадил своего живота
со смеху. Гог. Пропавш. грам. Публикации ваши очень полезны: и правды много,
и иногда животы надорвешь. Герцен, Былое и думы.

— Вейсманнов Лекс. 1731, с. 396: ж и в от; Рос. Целлариус 1771, с. 166:
живот.

2. ЖИВОТ, а, м. Устар. То же, что жизнь (в 1-м знач.). (Кутейкин:)
Четвертый год мучу свой живот (занимаясь с Митрофанушкой). По сей
час кроме задов новой строки не разберет. Фонвиз. Недоросль. Волк из
лесу в деревню забежал, Не в гости, но живот спасая. Крыл. Волк и кот.
<> Не жалеть, не щадить и т. п. ж и в о т а. Я... стану работать по-
настоящему, не щадя, как говорится, живота. Чех. Моя жизнь. Я стал
биться за Порт-Артурскую крепость, живота своего не жалеючи, полу-
чил в сражении сразу восемнадцать ран от осколков разорвавшегося сна-
ряда. Нов.-Прибой. Цусима, со Не на живот, а на смерть, а) До реши-
тельного исхода, не щадя жизни. Биться не на живот, а на смерть.
t= <...> Идет борьба не на живот, а на смерть на всех фронтах за со-
циалистическое отечество. Вс. Иван. Бегств, остров, б) Очень сильно.
Как не придумай имя, уж непременно найдется в каком-нибудь углу наше-
го государства... кто-нибудь носящий его, и непременно рассердится не
на живот, а на смерть. Гог. Мёртв, души. (Перфильевна:) Ах, окаянный!..
Перепугал не на живот, а на смерть. Мей. Псковитянка. Чиновники про-
бирались мимо его окон с какой-то поспешностью, ибо им казалось, что
генерал «уже вылупил глазищи» и хочет изругать не на живот, а на
смерть. Гл. Усп, Нравы Растер, ул. со Класть (положить) живот (жи-
воты). Умирать (умереть), погибать (погибнуть). (Василиса Егоровна)
заглянула на виселицу и узнала своего мужа... «Свет ты мой, Иван Кузь-
мич, удалая солдатская головушка!., не в честном бою положил ты свой
живот, а сгинул от беглого каторжника!» Пушк. Кап. дочка. (Салтыков:)
Борису присягали, за Бориса Кладут живот! А. К. Толст. Царь Борис.
(Мурин) стал слушать: «Погоня, Катя, за нами! Погоня за нами, красная
девица, да не в этот час нам животы свои положить!» Дост. Хозяйка.
— Срезневский: животъ; Поликарпов, Лекс. 1704: животъ.

3. ЖИВОТ, а, м. 1. Обл. Домашнее животное, преимущественно лошадь.
Деньги он [извозчик] имел; но главное имущество были лошади; сказываю,
животам цены нету! Н. Усп. Обоз. Пришел я на побывку... Гляжу — лучше
прежнего живут. Животов полон двор. Л. Толст. Война и мир. <...>

2. Только мн. Устар. Имущество, богатство. Меж многими царями Один
отличен был Числом военных сил, Умом, лицом, кудрями, Избытком жи-
вотов, И хлеба и скотов. Богд. Душенька. Крестьянские животы — это
его (крестьянина) земледельческий инвентарь со всей движимостью. Ключ.
Курс. Русск. ист. (Воеводу) в дороге порешили воры и животы пограбили
без остатку. Чапыг. Разин Степан.

— Срезневский: животъ; Поликарпов, Лекс. 1704: животы;
Слов. Акад 1809: живот.

СЛОВАРЬ РУССКОГО ЯЗЫКА

(Т. I-IV.M., 1981-1984)

ЖИВОТ1, -а, м. Часть тела у человека и животных, в которой рас-
положены печень, желудок, кишечник, селезенка и другие органы. Над-
зиратель, прижавшись спиной к стене, выпятил свой толстый жи-
вот. М. Горький. Зазубрина. Животы вздувались от жирного плова, и
многим становилось дурно. Лавренев. Сорок первый. || Прост. Желу-
док, кишечник. В ночь на 4 сентября никто не спал, все мучились
животами. Арсеньев. В горах Сихотэ-Алиня. || Сторона туловища, про-
тивоположная спине. Лежать на животе, а Веревки развязали, пере-
вернули акулу опять на живот и хотели нести прочь. И.Гончаров. Фре-
гат «Паллада».

О Живот подвело см. подвести. Надорвать живот (животы) со смеху
(или от хохота) см. надорвать.

ЖИВОТ2, -а,м. Устар. То же, что жизнь (во 2 знач.). Волк из лесу
в деревню забежал, Не в гости, но живот спасая; За шкуру он свою
дрожал. И. Крылов. Волк и кот. Изобильна была земля, и народ был силён
и храбр и родную землю от врагов отстаивал, не щадя живота своего.
А. Н. Толстой. Откуда пошла русская земля.

О Не на живот, а на смерть см. смерть.

ЖИВОТ3, -а, м. Устар, и обл. 1. Сельскохозяйственное животное (обыч-
но о лошади). — Сбруйка у него аккуратненькая, животы не мученые,
тарантасец покойный — едет да посвистывает. Салтыков-Щедрин.
Благонамеренные речи. — А какой у вас конь богатейший!... Одного
живота, по навету злых людей, лишились... (и) приобрели себе другого,
нисколько не худшего. Тургенев. Конец Чертопханова.
2. мн. ч. (живот ы, -бв). Имущество, богатство. (Воры) животы
пограбили без остатку. Чапыгин. Разин Степан.

С. И. Ожегов

СЛОВАРЬ РУССКОГО ЯЗЫКА

(М, 1987)

ЖИВОТ, -а, м. 1. Часть тела, в к-рой расположены органы пищеваре-
ния. 2. Желудок, кишечник (разг.). 3. То же, что жизнь (во 2 знач.; стар.).
Не на ж., а на смерть (не жалея своей жизни). || уменьш. животик, -а, м.
(к 1 и 2 знач.). Животики надорвать (много, до изнеможения смеяться;
прост.).

С. И. Ожегов и Н. Ю.Шведова
ТОЛКОВЫЙ СЛОВАРЬ РУССКОГО ЯЗЫКА
(А£, 1998)

ЖИВОТ1, -а, м. 1. Часть тела, прилегающая к тазу, в к-рой расположе-
ны органы пищеварения. Боль в животе. Ж. растет у кого-н. (толстеет
кто-н.; разг). Острый ж. (условное название остро протекающих заболе-
ваний каких-н. органов брюшной полости; спец.). 2. Желудок, кишечник
(разг.). Ж. болит. Животом мучиться (страдать от болей в желудке, ки-
шечнике; прост.). || уменьш. животик, -а, м. ♦ Животики надорвёшь (разг,
шутл.) — о чём-н. очень смешном. В цирке были — животики надорвали.

ЖИВОТ2, -а, м. (стар.). То же, что жизнь (во 2 знач.). Не щадя (не
жалея) живота своего. Не на ж., а на смерть (не жалея жизни).

Вопросы и задания к разделу
«ЛЕКСИКОГРАФИЯ»

1. Раскройте содержание теоретической лексикографии как лингви-
стической дисциплины.

2. Назовите оппозиции, положенные Л. В. Щербой в основу типологии
словарей. В чем принципиальное различие между словарем академичес-
кого типа и словарем-справочником? Соотнесите это противопоставление
с известными вам словарями русского языка.
3. Назовите типы функционально-стилистических помет в толковых
словарях.

4. Охарактеризуйте своеобразие «Словаря современного русского лите-
ратурного языка» в 17 тт. В чем сильные и слабые стороны этого словаря?

5. В какой мере история словарного состава русского языка отражена
в современной отечественной лексикографии? В чем новаторский харак-
тер «Словаря русского языка XVIII в.»?

6. Какое значение словарь писателя имеет для филологии? Почему
«Словарь языка Пушкина» и «Словарь автобиографической трилогии
М. Горького» можно рассматривать как разные типы словаря писателя? Ка-
кие еще типы словарей языка писателя, литературного памятника, худо-
жественной речи вам известны?

7. Каково назначение учебных словарей разных типов?

1. Сопоставьте филологический и энциклопедический словари.

1) Выпишите из любого энциклопедического словаря 10-15 слов под-
ряд (желательно на буквы Л, М) и эти же слова из Словаря рус-
ского языка, т. I-IV, М., 1981-1984.

2) Сопоставьте словник: что общего, что различного, какие слова есть
в энциклопедическом, а какие — в толковом словаре? Почему в
одном словаре они есть, а в другом их нет?

3) Сопоставьте описание слов, обратив внимание на соотношение вне-
языковых и лингвистических характеристик.

4) Сделайте вывод о различном назначении толковых и энциклопеди-
ческих словарей.

2. Проанализируйте предлагаемые словарные статьи.

1) Почему «Словарь русского языка» Я. К. Грота считается основопо-
ложником современных толковых словарей: 17-томного «Слова-
ря современного русского литературного языка» и 4-томного «Сло-
варя русского языка»?

2) Почему «Толковый словарь живого великорусского языка» В. И.
Даля считается энциклопедией русской жизни и сокровищницей
разговорной речи?

3) Каковы задачи исторического словаря? Чем отличается словарная
статья из «Материалов для словаря древнерусского языка»
И. И. Срезневского и «Словаря русского языка XVIII в.» от лю-
бой словарной статьи современного толкового словаря?

3. Внимательно изучив словарные статьи на слово ЖИВОТ в предла-
гаемых толковых словарях русского языка, проследите семантическую ис-
торию этого слова и ответьте на следующие вопросы:
1) Как производится описание значений слова и его смысловых от-
тенков в различных словарях? Что общего и различного?

Обратите внимание на:

а) количество значений,

б) одинаковые и отличные значения,

в) порядок расположения значений,

г) прямые и переносные значения,

д) различные типы определений значений,

е) разницу в подаче омонимов.

2) Как дается в словарях стилистическая характеристика слова, указа-
ние на сферу его употребления?

3) Проанализируйте грамматическую характеристику слова.

4) Каков принцип размещения фразеологизмов в структуре словарной
статьи разных толковых словарей?

5) Каков характер иллюстративного материала в различных словарях?

6) Как отражаются словопроизводные связи в различных словарях?

7) Выявите характер различного рода справок в словарях (историче-
ских, орфоэпических, этимологических и др.).
СЛОВАРИ И ИХ УСЛОВНЫЕ ОБОЗНАЧЕНИЯ

БАС — Словарь современного русского литературного языка: В 17 т. М.; Л., 1948-1965.
БАС-2 — Словарь современного русского литературного языка. Изд. 2. Т. 1-6. М., 1991-1994.
БСЭ Д. и Сл. Д. — Большая советская энциклопедия. Т. 7. М., 1950. — Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского язы- ка: В 4 т. Изд. 2. М., 1978-1980.
Дьяченко — Дьяченко Г. Полный церковнославянский словарь. Изд. 2. М., 1993.

МАС и МАС-2 — Словарь русского языка: В 4 т. / Гл. ред. А. П. Евгеньева.

НСЗ-80 Изд. 1. М., 1957-1961; Изд. 2. М„ 1982-1984. — Новые слова и значения (словарь-справочник по матери-
ОШ-92 алам прессы и литературы 80-х годов). СПб., 1997. — Ожегов С. И. и Шведова Н. Ю. Толковый словарь рус- ского языка. М., 1992.
Опыт САТГ — Опыт областного великорусского словаря. СПб., 1852. — Словарь автобиографической трилогии М. Горького в ше- сти выпусках с приложением Словаря имен собственных. Л., 1974-1990.
Слов. 1847 — Словарь церковно-славянского и русского языка, состав- ленный Вторым отделением Академии наук. СПб., 1847.
Сл. Ож. — Ожегов С. И. Словарь русского языка. Изд. 9-е, перераб. и доп. М., 1972.
СНС СЭС СЯП ТСУ — Словарь новых слов русского языка 1950-1980. СПб., 1995. — Советский энциклопедический словарь. М., 1982. — Словарь языка Пушкина: В 4 т. М., 1956-1961. — Толковый словарь русского языка: В 4 т. / Под ред. Д. Н. Ушакова. М., 1935-1940.
Черных — Черных П. Я. Историко-этимологический словарь совре- менного русского языка: В 2 т. М., 1994.
Грот Яков Карлович
(1812-1893)

Академик Петербургской академии наук, филолог, лексико-
граф, теоретик русской орфографии, исследователь языка
и стиля русских писателей XVIII-XIX вв., специалист по ис-
тории русской, шведской и финской литератур, по сканди-
навскому фольклору и мифологии.

Даль Владимир Иванович
(1801-1872)

Русский лексикограф, писатель, этнограф. Автор-составитель
«Толкового словаря живого великорусского языка». Член-кор-
респондент Петербургской академии наук. Почетный акаде-
мик Петербургской академии наук.

Срезневский Измаил Иванович
(1812-1880)

Академик Петербургской академии наук, профессор Петер-
бургского ун-та, филолог, этнограф, лексикограф, специалист
по истории и диалектологии русского языка, палеографии,
древнерусской литературе, фольклору славянских народов.
Автор, «Материалов для словаря древнерусского языка
по письменным памятникам» (в 3 т.).
Шахматов Алексей Александрович
(1864-1920)

Академик Петербургской академии наук, профессор Москов-
ского и Петербургского-Пстроградского ун-тов, филолог; ис-
следователь истории русского языка и его говоров, фонети-
ки, славянской акцентологии, славянского этногенеза,
морфологии и синтаксиса современного русского языка; лек-
сикограф. Редактор академического «Словаря русского язы-
ка» (1895-1918).

Ушаков Дмитрий Николаевич
(1873-1942)

Профессор Московского гос. ун-та, член-корреспондент
АН СССР; автор исследований по общему языкознанию, ди-
алектологии, русской орфографии и орфоэпии; лексикограф.
Один из составителей и редактор «Толкового словаря русского
языка» (1934-1940).

Ожегов Сергей Иванович
(1900-1964)

Доктор филологических наук, профессор Московского гос. ун-
та и МГПИ им. В. И. Ленина, лексиколог, лексикограф, ис-
следователь норм русского литературного языка Автор од-
нотомного нормативного «Словаря русского языка» (1949),
выдержавшего ряд изданий
СОДЕРЖАНИЕ

От составителей...................................................... 3

ЛЕКСИКОЛОГИЯ

Раздел 1
СЛОВО КАК ЕДИНИЦА ЯЗЫКА И ЭЛЕМЕНТ КУЛЬТУРЫ
I

Предтекстовые задания....................................... 5

Текст 1. А. И. Смирницкий. Лексикология английского языка............ 5

Предтекстовые задания....................................... 9

Продолжение 1 текста 1...................................... 9

Послетекстовые задания..................................... 10

Предтекстовые задания...................................... 11

Продолжение 2 текста 1..................................... 11

Предтекстовые задания...................................... 14

Продолжение 3 текста 1..................................... 14

Послетекстовые задания .................................... 16

Текст 2. В. В. Виноградов. Русский язык (Грамматическое учение
о слове)................................................. 17

Текст 3. В. В. Колесов. Тезисы о русской ментальности...............20

Текст 4. Л. В. Савельева. Этноязыковая картина мира по данным
русского языка и его истории..............................24

Текст 5. В. Г. Гак. Русская динамическая языковая картина мира......48

Текст 6. Н. В. Уфимцева. Русские: опыт еще одного самопознания .... 54

Вопросы и задания к разделу 1 ..............................64

Раздел 2

ЛЕКСИЧЕСКОЕ ЗНАЧЕНИЕ СЛОВА

Предтекстовые задания............................. 65

Текст 7. А. А. Потебня. Из записок по русской грамматике...65

Послетекстовые задания ...........................71
Текст 8. Л. С. Ковтун. Соотношение эстетического и логического
компонентов в лексической номинации........................ 71

Текст 9. Ю. Д. Апресян. Прагматическая информация
для толкового словаря...................................... 81

Текст 10. Ю. Д. Апресян. Коннотации как часть прагматики слова... 88

Текст 11. В. В. Колесов. Ментальные характеристики русского
слова в языке и в философской интуиции..................... 97

Текст 12. В. В. Виноградов. Основные типы лексических
значений слова............................................. 99

Предтекстовые задания............................ 105

Текст 13. Г. Н. Скляревская. Языковая метафора в словаре.
Опыт системного описания.................................. 105

Послетекстовые задания ........................ 114

Текст 14. Д. М. Поцепня. Семантика слова в языке
и художественной речи..................................... 114

Предтекстовые задания.......................... 127

Текст 15. Ю. С. Язикова. Семантическое своеобразие лексики
М. Горького............................................... 127

Послетекстовые задания ........................ 131

Предтекстовые задания.......................... 131

Текст 16. Е. М. Верещагин, В. Г. Костомаров.
Лингвострановедческая теория слова........................ 132

Послетекстовые задания ........................ 142

Вопросы и задания к разделу 2.................. 142

Раздел 3

СИСТЕМНЫЕ ОТНОШЕНИЯ В ЛЕКСИКЕ

Текст 17. Ю. С. Сорокин. Развитие словарного состава
русского литературного языка: 30-90-е гг. XIX века......... 145

Вопросы и задания к разделу 3.................. 159

Раздел 4
ОМОНИМЫ

Предтекстовые задания.......................... 162

Текст 18. О. С. Ахманова. Словарь омонимов русского языка... 162

Предтекстовые задания.......................... 167

Продолжение 1 текста 18........................ 167

Послетекстовые задания ........................ 168

Предтекстовые задания.......................... 168

Продолжение 2 текста 18........................ 168

Послетекстовые задания ........................ 170

Вопросы и задания к разделу 4...................... 170
Раздел 5

СИНОНИМЫ

Предтекстовые задания........................ 172

Текст 19. А. П. Евгеньева. Синонимы русского языка..... 172

Послетекстовые задания ...................... 179

Предтекстовые задания........................ 179

Текст 20. Ю. Д. Апресян. Новый объяснительный словарь
синонимов: концепция и типы информации................. 180

Послетекстовые задания....................... 194

Вопросы и задания к разделу 5................ 194

Раздел 6

АНТОНИМЫ

Предтекстовые задания........................ 196

Текст 21. Л. А. Новиков. Русская антонимия и ее лексикогра-
фическое описание...................................... 196

Послетекстовые задания ...................... 197

Предтекстовые задания........................ 197

Продолжение 1 текста 21...................... 197

Послетекстовые задания .......................200

Предтекстовые задания.........................200

Продолжение 2 текста 21.......................200

Послетекстовые задания ...................... 206

Вопросы и задания к разделу 6.................207

Раздел 7

ПАРОНИМЫ

Предтекстовые задания........................ 208

Текст 22. О. В. Вишнякова. Паронимы в русском языке.....208

Вопросы и задания к разделу 7.................216

Раздел 8

ЛЕКСИКА РУССКОГО ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА
СО СТИЛИСТИЧЕСКОЙ ТОЧКИ ЗРЕНИЯ

Предтекстовые задания.........................218

Текст 23. Л. В. Щерба. Современный русский
литературный язык.......................................218

Послетекстовые задания .......................221

Вопросы и задания к разделу 8.................221
Раздел 9
ЛЕКСИКА РУССКОГО ЯЗЫКА С ТОЧКИ ЗРЕНИЯ
СОЦИАЛЬНОЙ СФЕРЫ УПОТРЕБЛЕНИЯ

Предтекстовые задания......................... 223

Текст 24. В. Д. Бондалетов. Социальная лингвистика....... 223

Послетекстовые задания ....................... 230

Текст 25. Л. П. Крысин. Социолингвистические аспекты изучения
современного русского языка...............................231

Вопросы и задания к разделу 9..................248

Раздел 10

ЛЕКСИКА РУССКОГО ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА
С ИСТОРИЧЕСКОЙ ТОЧКИ ЗРЕНИЯ

Предтекстовые задания..........................250

Текст 26. Ф. П. Филин. Историческая лексикология русского языка ... 250

Послетекстовые задания.........................258

Предтекстовые задания..........................259

Текст 27. Б. А. Ларин. Из истории слов (лютыйзверь, семья, кавардак).. 259

Послетекстовые задания.........................263

Предтекстовые задания..........................264

Текст 28. Г. О. Винокур. О славянизмах в современном
русском литературном языке................................264

Послетекстовые задания.........................270

Текст 29. Л. П. Крысин. Иноязычные слова в современном
русском языке.............................................270

Предтекстовые задания..........................282

Текст 30. А. А. Брагина. Устойчивые и временные заимствования ... 283

Послетекстовые задания.........................287

Вопросы и задания к разделу 10.................288

РазделП

ДИНАМИКА СЛОВАРНОГО СОСТАВА
РУССКОГО ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА

Предтекстовые задания..........................291

Текст 31. А. А. Брагина. Новые явления — новые слова......291

Послетекстовые задания..........................301

Текст 32. Н. 3. Котелова. Первый опыт лексикографического
описания русских неологизмов..............................301

Текст 33. Н. 3. Котелова. Предисловие к словарю-справочнику
по материалам прессы и литературы 70-х годов
«Новые слова и значения»..................................309
Текст 34. ГН. Скляревская. Предисловие к «Толковому словарю
русского языка конца XX века. Языковые изменения»..........313

Вопросы и задания к разделу 11 .................321

ФРАЗЕОЛОГИЯ

Предтекстовые задания......................... 326

Текст 35. В. В. Виноградов. Об основных типах фразеологических
единиц в русском языке....................................326

Послетекстовые задания ........................ 335

Текст 36. А. М. Бабкин. Лексикографическая разработка русской
фразеологии...............................................336

Предтекстовые задания.......................... 346

Текст 37. А. И. Молотков. Фразеологизмы русского языка
и принципы их лексикографического описания................346

Послетекстовые задания ........................ 364

Текст 38. В. П. Жуков. Фразеологическая синонимия и словарь
фразеологических синонимов................................365

Предтекстовые задания...........................370

Текст 39. Б. А. Ларин. Очерки по фразеологии (О систематизации
и методах исследования фразеологических материалов)... 370
Послетекстовые задания .................................. 381

Текст 40. В. М. Мокиенко. Славянская фразеология..........381

Вопросы и задания к разделу «ФРАЗЕОЛОГИЯ».......390

ЛЕКСИКОГРАФИЯ

Текст 41. Л. В. Щерба. Опыт общей теории лексикографии....392

Текст 42. В. В. Морковкин. Об объеме и содержании понятия
«теоретическая лексикография» ............................406

Текст 43. Л. С. Ковтун. Основная идея шахматовской лексикографии.411

Текст 44. В. В. Виноградов. Семнадцатитомный академический
словарь современного русского литературного языка
и его значение для советского языкознания.................417

Предтекстовые задания...........................428

Текст 45. Как пользоваться словарем......................429

Послетекстовые задания..........................433

Текст 46. Г. Н. Скляревская. Функциональная и стилистическая

характеристика лексики..........................433

Текст 47. В. В. Виноградов. Предисловие к «Словарю языка

Пушкина»........................................436
Текст 48. Б. А. Ларин. Основные принципы «Словаря
автобиографической трилогии М. Горького».....................443

Предтекстовые задания.............................450

Текст 49. Л. А. Новиков. Типология учебных словарей..........450

Послетекстовые задания............................462

Образцы словарных статей

Словарь русского языка / Ред. Я. К. Грот.....................463

В. И. Даль. Толковый словарь живого великорусского языка.......466

В. И. Даль. Толковый словарь живого великорусского языка / Ред.
и издатель И. А. Бодуэн де Куртенэ...........................467

И. И. Срезневский. Материалы для словаря древнерусского языка..467

Словарная статья на слово живот
в словарях русского языка
Словарь русского языка XVIII в...............................469

Словарь Академии Российской..................................470

Словарь Академии Российской, по азбучному порядку
расположенный................................................471

Словарь церковнославянского и русского языка.................472

В. И. Даль. Толковый словарь живого великорусского языка....472

Словарь русского языка / Ред. А. А. Шахматов.................475

Толковый словарь русского языка / Под ред. Д. Н. Ушакова.....481

Словарь современного русского литературного языка (в 17 т.)..481

Словарь русского языка (в 4 т.)..............................483

С. И. Ожегов. Словарь русского языка........................484

С. И. Ожегов и Н. Ю. Шведова. Толковый словарь русского языка.484

Вопросы и задания к разделу «ЛЕКСИКОГРАФИЯ».........484

Словари и их условные обозначения............................487
Учебное пособие

Современный русский язык:
лексикология, фразеология, лексикография

Художественный редактор И. А. Ионов

Технический редактор А. В. Ухвалова

Лицензия ЛП № 00156 от 27.04.99. Подписано в печать 28.12.2001.

Формат 60х90,/1б. Бумага офсетная. Печать офсетная.

Усл. печ. л. 31. Тираж 2000 экз. Заказ

Филологический факультет Санкт-Петербургского государственного университета

199034, Санкт-Петербург, Университетская наб., д. 11

Центр оперативной полиграфии Санкт-Петербургского государственного университета
199034, Санкт-Петербург, наб. Макарова, д. 6.