/
Author: Ливергант А.Я.
Tags: литературоведение журнал иностранная литература
ISBN: 0130-6545
Year: 2014
Text
* .
ИНОСТРАННАЯ
* X - • >• ,
ЛИТЕРАТУРА
. Г 1 '• Л ‘ ‘ / . ' ? ' 1
ISSN 0130-6545
Г
л*
ПР
X 4 f
't. >-'
ft V’ ’
F3-'
''*r
*•1 t®
-*. *
J W5
» . * •
"к;',
i*- •;
*
- # a '
►* ». 4
ДОКУМЕНТАЛЬНАЯ
ДОЛГАЯ
ПРОГУЛКА"
БРАЙАНА
КАСТНЕРА
м
4 ’ *|
%
РУБРИКА X
'70 ЛЕТ*4 .
ВАРШАВСКОГО
ВОССТАНИЯ"
*
'Ч
ЛЛ НОВЕЛЛА
ЭЛЙС МАНРО
"МИШКА /
КОСОЛАПЫЙ
X. ГОРУ ПЕРЕЛЕЗ"
Основан в 1955 году
ПРАВИТЕЛЬСТВО
МОСКВЫ
• •а >о Operator*^ 12:00 90% ИЁ
Вопрос 1 из 20 aq.mos.ru
правительств.
МОСКВЫ
Открыть
больше летних
кинотеатров
в Москве?
< Да Нет
Продлить
рабочий день
московских
музеев?
<Да Нет>
>Ты решаешь!
Приложение для тех.
Активный КОМУ не все
гражданин что происходит в Москве
СЗ AppStore ] ’‘«teptey
АКТИВНЫЙ
ГРАЖДАНИН
Ты решаешь!
Приложение для тех
кому не все равно
что происходит в Москве
► piiry
• •• о Operator 12:00 90% «
Вопрос 1 из 20 ag.mos.ru
Г*АВМТЕЛЬСТВГ
МОСКВЫ
аае .о Operator^ 12:00 90%
Вопрос 1 из 20 ag.mos.ru
ПРАВИТЕЛЬСТВО
МОСКВЫ
Продлить
рабочий день
московских
поликлиник?
<Да Нет>
Расширить
сеть wi-fi
в московских
парках?
<Да Нет>
>Ты решаешь!
Приложение для тех.
_ кому не все равно.
АКТИВНЫЙ *
граждан и н что происходит в Москве
>Ты решаешь!
Приложение для тех.
активный К°МУ не ВСе Равно -- --
граждан и н что происходит в Москве
□ Арр Store >
Прощаясь с Борисом Дубиным, меньше
всего хочется сбиваться на штампы, некро-
логические банальности. Но одного ба-
нального, до дыр затертого словосочета-
ния при всем желании не избежать —
невосполнимая потеря.
Невосполнимая — для едва ли не всех
сфер российской культуры, науки, общест-
венной жизни. За отпущенный ему (увы, не-
долгий) срок сделано невероятно много: Ду-
бин оставил внятный след и в социологии,
и в культурологии, и в литературоведении,
и в художественном переводе.
Не только переводил стихи, но и писал
их. В прошлом году в петербургском издательстве Ивана Димбаха вышел ав-
торский том Бориса Дубина, где поэтические переводы — с испанского,
французского, английского, немецкого, греческого, португальского, венгер-
ского, польского — соседствуют с его собственными стихами — и последнего
времени и написанными совсем еще в юные годы. Том с точным, значимым
названием — “Порука”: переводчик, как ему и полагается, берет переводи-
мых авторов под свое поручительство.
Невосполнима эта потеря и для нашего журнала. С “Иностранкой” Ду-
бина связывают десятки лет близкой дружбы и теснейшего сотрудничест-
ва. Он и в журнальной деятельности поручитель: определял почерк журна-
ла, писал предисловия и статьи, переводил стихи, прозу и эссеистику,
составлял специальные номера, работал с авторами, последние пару лет
был членом редколлегии. Была у Бориса в “Иностранной литературе” и
своя, придуманная им рубрика — “Портрет в зеркалах”. Как же точно это
название рисует его собственный автопортрет в интерьере шестидесяти-
летней “Иностранки”!
И в интерьере мировой культуры тоже. Диапазон его увлечений, зна-
ний — всегда живых, заинтересованных, никогда не застывших, схоластич-
ных — был поистине необъятен. Не было, казалось, страны на географиче-
ской карте мира, в чьей поэзии, прозе, театре Дубин бы не ориентировал-
ся, не сказал бы веское слово.
Невосполнимая потеря и еще по одной, быть может, самой главной
причине. Давно и хорошо известно, что эрудиция, талант, пусть и выдаю-
щийся, далеко не всегда попадают в чистые, так сказать, руки. Сколько слу-
чаев знает мировая культура, когда эстетика и этика не были союзниками.
Когда одаренный, образованный человек оказывался не вполне достоин
своих таланта и эрудиции. Дубин на высоте и здесь. Это был редкостно от-
ветственный, порядочный человек. Необычайно скромный: представляю,
как бы он негодовал, прочитав некоторые из адресованных ему здесь эпи-
тетов. Исключительно доброжелательный и прямодушный. Но и жестко
принципиальный, вот уж кто, можно смело поручиться, “не поступался
принципами”. Поэтому, возможно, и ушел из жизни раньше времени: с тем,
что происходит сегодня вокруг нас, его принципы имели немного общего.
Бориса Дубина нет. А статьи и переводы Бориса Дубина продолжают пе-
чататься на страницах нашего — его — журнала едва ли не в каждом номере.
И со страниц не холодом могильным,
но пронимает холодком крестильным,
отметившим немало первых книг.
Борис Дубин Памяти поэта
ИНОСТРАННАЯ Ив ЛИТЕРАТУРА
[9]
2014
Ежемесячный
литературно-
художественный
журнал
4 Элис Манро Мишка косолапый гору перелез. Новелла. Перевод с английского В. Бошняка
48 Б ото Штраус Неожиданное возвращение. Пьеса. Перевод с немецкого и вступление Владимира Колязина
83 Здравко Кецман Стихи из книги “Домашняя утварь”. Перевод с сербского и вступление Жанны Перковской
90 Антонио Ди Бенедетто Рассказы. Переводе испанского Александра Казачкова
70 лет Варшавского 135 Виктор Костевич Всесожжение романтиков
восстания 144 Ежи Стефан Ставинский Венгры. Повесть. Перевод с польского Виктора Костевича
Документальная проза 177 Брайан Кастнер Долгая прогулка. Главы из книги. Перевод с английского Дмитрия Арша
Год Шекспира 264 Игорь Шайтанов Комментарий к переводам, или Перевод с комментарием
БиблиофИЛ 279 По материалам зарубежной прессы. Подготовили Дмитрий Карелин и Тимофей Пастухов
Анонс 282 “ИЛ” в 201 у году
Авторы номера 284
© “Иностранная литература”, 2014
ИНОСТРАННАЯ И. ЛИТЕРАТУРА
До 1943 г. журнал выходил
под названиями “Вестник
иностранной литературы”,
“Литература мировой
революции”,
“Интернациональная
литература”. С 1955 года —
“Иностранная литература”.
Главный редактор
А. Я. Ливергант
Общественный
редакционный совет:
Редакционная коллегия:
Л. Н. Васильева
Б. В. Дубин
Т. А. Ильинская
ответственный секретарь
Т. Я. Казавчинская
К. Я. Старосельская
Международный
совет:
Ван Мэн
Януш Гловацкий
Гюнтер Грасс
Милан Кундера
Зигфрид Ленц
Ананта Мурти
Кэндзабуро Оэ
Роберт Чандлер
Умберто Эко
Редакция :
С. М. Гандлевский
Е. Д. Кузнецова
Е. И. Леенсон
М. А. Липко
М. С. Соколова
Л. Г. Харлап
Л. Г. Беспалова
А. Г. Битов
Н. А. Богомолова
Е. А. Бунимович
Т. Д. Венедиктова
Е. Ю. Гениева
А. А. Генис
В. П. Голышев
Ю. П. Гусев
С. Н. Зенкин
Вяч. Вс. Иванов
Г. М. Кружков
А. В. Михеев
М.Л.Рудницкий
М. Л. Салганик
И.С.Смирнов
Е. М. Солонович
Б. Н. Хлебников
Г. Ш. Чхартишвили
Выпуск издания осуществлен при финансовой поддержке
Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
Элис Манро
ИЛ 9/2014
Нобелевская премия
гоij года
Мишка косолапый
перелез1
гору
Новелла
Перевод с английского В. Бошняка
ФИОНА жила с родителями в городе, где они с Гран-
том ходили в университет. Дом у ее родителей был
большой, с эркерными окнами, Грант находил его од-
новременно шикарным и запущенным: на полу вечно сбитые
ковры с загнувшимися уголками, на полировке стола въевшие-
ся круги от чашек. Мать Фионы была из Исландии — мощная
женщина с копной седых волос и возмущенным разумом, пол-
ным крайних, демонстративно-левых идей. А отец был каким-
то важным кардиологом, глубоко чтимым в клинике и счастли-
во подобострастным дома, где всякие странные речи слушал с
покорной и рассеянной улыбкой. Эти речи произносили са-
© Alice Munro, 2011. All rights reserved.
© В. Бошняк. Перевод, 2014
Рассказ будет опубликован в сборнике Э. Манро (М.: Азбука-классика, 2014).
1. В названии использована первая строчка детской песенки, в которой
предлагается иронический взгляд на фольклорное поверье (в Канаде весну
предсказывает медведь: проснувшись, открывает глаза и, если погода яс-
ная, “видит то, что за горой”). Звучит песенка примерно так: Мишка косо-
лапый / Гору перелез: / Может там, хотя бы, / Знак дадут с небес. / Что
предстанет взору? / Где шаги весны? — / А увидел гору / С тыльной сторо-
ны. (Здесь и далее - прим, перев.)
мые разные люди — и богатые, и с виду довольно-таки обтер-
ханные, они приходили и уходили, совещались и спорили,
кое-кто даже с иностранным акцентом. У Фионы был собст-
венный маленький автомобильчик и куча кашемировых свите-
ров, но в студенческую общину ее не принимали — возможно,
как раз по причине того кипения, что бурлило у нее дома.
А ей все с гуся вода. К любым организациям, членству в
женских клубах, землячествам и прочим подобным вещам она
относилась с насмешкой, равно как и к политике, хотя любила
поставить на проигрыватель “Четверых мятежных генера-
лов”1 и врубить пластинку на полную громкость, особенно ес-
ли в доме гость, которого она вознамерилась вывести из себя.
Иногда с той же целью применяла “Интернационал”. За нею
тогда увивался какой-то кучерявый, всегда насупленный и
мрачный иностранец (по ее словам, будто бы вестгот), были и
еще два или три ухажера — вполне респектабельные, стесни-
тельные молодые интерны. Она над ними посмеивалась, как,
впрочем, и над Грантом. С издевкой повторяла его деревен-
ские выраженьица. Так что, когда холодным солнечным днем
на пляже курорта Порт-Стэнли она сделала ему предложение,
он подумал, что это шутка. Им в лица больно хлестал песок, у
ног волны с громом ворочали и тасовали гальку.
— Тебе не кажется, что было бы забавно... — выкрикнула
Фиона. — Тебе не кажется, что будет забавно, если мы поже-
нимся?
Он поймал ее на слове, крикнул “да”. Ему хотелось с нею
никогда не разлучаться. В ней была искра жизни.
Перед самым выходом из дома Фиона заметила на кухонном
полу полосу. Ее оставила подметка дешевых черных домаш-
них тапок, в которых она ходила с утра.
— Думала, уже перестали пачкаться, — сказала она тоном
обычного досадливого недоумения, пытаясь стереть темное
пятно, похожее на жирную линию, проведенную фломастером.
И добавила, что больше ей этого делать не придется: ведь
с собой она эти тапки не берет.
— Заставят, видимо, все время быть при полном параде, —
сказала она. — Или при половинном. Ведь там все равно что
в гостинице.
Она прополоскала тряпку, которой боролась с пятном, и
повесила на крючок под раковиной с внутренней стороны
1. Песня времен Гражданской войны в Испании (“Четверых мятежных ге-
нералов — повесим! Mamita mia, повесим на первом суку!”). Известной в
США ее сделал негритянский певец Пол Робсон, друг СССР и лауреат Меж-
дународной Сталинской премии.
ИЛ 9/2014
Элис Манро. Мишка косолапый гору перелез
[ 6 ]
ИЛ 9/2014
дверцы. Потом, стоя в белом свитере с вязанным в резинку
воротом и строгих бежевых брючках, надела золотисто-ко-
ричневую лыжную куртку с меховым воротником. Высокая уз-
коплечая женщина, в свои семьдесят лет все еще прямая и под-
тянутая, с длинными ногами и большими ступнями, тонкими
запястьями и лодыжками и почти до смешного маленькими
ушами. В молодые годы она была пепельной блондинкой, но в
один прекрасный день (Грант даже не успел заметить в какой)
ее волосы, легкие, как пушинки одуванчика, сделались седы-
ми; она по-прежнему носила их распущенными по плечам, как
когда-то мать. (Этим мать Фионы умудрилась нагнать страху на
родительницу Гранта, провинциальную вдову, работавшую в
регистратуре клиники. Длинные седые волосы по плечам ска-
зали ей все, что требовалось знать и об общественном положе-
нии этих людей, и об их политических убеждениях; даже со-
стояние их дома не было красноречивее.)
Во всем остальном Фиона с ее тонкой костью и небольши-
ми сапфировыми глазами свою мать ничем не напоминала.
Чуть искривленные в привычной усмешке губы она подчер-
кивала красной помадой (обычно напоследок, перед самым
выходом). И в тот день она тоже была самой собой — откры-
тая и притом неуловимая, милая и ироничная, все как всегда.
То, что по всему дому стали появляться прилепленные там и
сям маленькие желтые записочки, Грант начал замечать
больше года назад. Особым новшеством это не было: она все-
гда все записывала — название книги, которую упомянули по
радио, дела, которые обязательно хотела сделать. Даже свой
утренний распорядок выписала на бумажку; Грант находил
это непонятным, но трогательным: какая скрупулезность!
7.00: Йога, 7.30-7.45: зубы лицо волосы. 7.45-8.15: гулять.
8.15: Грант и завтрак.
Записки, появившиеся в последнее время, были другими.
Вот на буфетные ящики налеплено: “Вилки-ложки”, “Полотен-
ца”, “Ножи”. Неужто нельзя просто открыть ящик и посмот-
реть, что внутри? Вспомнился анекдот про немецких солдат,
патрулировавших во время войны границу в Чехословакии.
Гранту его однажды рассказал какой-то чех: каждая собака у них
имела на ошейнике табличку “Hund”1. Чехи их спрашивали: за-
чем? Как зачем, удивлялись немцы. Затем, что это der Hund.
Сперва он хотел рассказать это Фионе, потом решил, что
лучше не надо. Ее всегда смешило то же, что и его, но вдруг
на сей раз она не засмеется?
1. Собака (нем.).
Дальше хуже. Как-то, уехав в город, она позвонила ему из
уличного автомата и стала спрашивать, как ехать домой. А од-
нажды пошла гулять в лес через поле, а домой вернулась вдоль
забора длинным кружным путем. Сказала, что на заборы мож-
но положиться: они непременно куда-нибудь да выведут.
И не поймешь ведь. О заборах она это сказала как бы в
шутку, да и номер телефона помнила на зубок.
— Не думаю, что это повод для беспокойства, — сказала
она. — Наверное, я просто схожу с ума.
Он спросил, принимает ли она снотворное.
— Если и да, то что-то не припомню, — сказала она. А по-
том еще извинилась, что ответила так вызывающе-легкомыс-
ленно. — Да нет, я уверена, что никаких таблеток не прини-
мала. Может быть, как раз следовало бы. Витамины
какие-нибудь...
Витамины не помогли. А она то истуканом застынет в две-
рях, пытаясь понять, куда шла. То забудет включить конфор-
ку под кастрюлей или налить воды в кофеварку. То вдруг
спросила Гранта, когда они в этот дом переехали.
— Не помнишь, в прошлом году или в позапрошлом?
Он ей сказал, что это было двенадцать лет назад.
Она нахмурилась:
— Ужас какой!
— Вообще-то, нечто подобное ей всегда было свойствен-
но, — объяснял Грант доктору. — Однажды сдала шубу на хране-
ние и забыла, куда дела. Это было, когда мы зимой часто уезжа-
ли в теплые края. Потом сказала, что она это неумышленно, но
нарочно: так она, дескать, как бы расставалась с грехом. А то
уже достали эти, которые всех стыдят, у кого меховые пальто.
Хотя и безуспешно, Грант пытался объяснить кое-что еще —
например, что следовавшие за такими промахами удивленные
извинения в устах Фионы были больше похожи на вымучен-
ные фигуры речи, едва скрывающие то, что на самом-то деле
она так забавлялась и развлекалась. Как будто, попадая в эти пе-
ределки, она втайне радовалась неожиданным занятным при-
ключениям. Играла в игру, надеясь, что и он поймет и присое-
динится. У них всегда был вкус к разного рода играм —
тарабарские диалекты, выдуманные персонажи... Бывало, Фио-
на говорила чужими, нарочитыми голосами, и подчас эти
вкрадчивые щебетания или льстивые мяуканья (тут он осекся,
не стал дальше рассказывать доктору) невероятным образом
оказывались похожими на голоса его женщин, которых она ни-
когда не встречала и ничего о них даже не знала.
— Да-да, конечно, — сказал врач. — Сначала это происхо-
дит избирательно. Мы ведь не знаем, правда же? Пока не пой-
мем закономерности сбоев, мы ничего не сможем сказать.
ИЛ 9/2014
Элис Манро. Мишка косолапый гору перелез
Вскоре оказалось, что уже вряд ли важно, как это называ-
ется. Фиона, которая в одиночку за покупками уже не ходила,
однажды вдруг исчезла из супермаркета, стоило Гранту по-
вернуться спиной. Потом, за много кварталов оттуда, ее за-
держал полицейский, когда она брела по середине проезжей
части. Спросил, как ее зовут; она с готовностью ответила. За-
тем спросил, как зовут премьер-министра страны.
— Ну, молодой человек, если вы этого не знаете, как же вам
можно доверять такую ответственную работу!
Тот усмехнулся. Но через секунду она ошиблась: спросила,
не видел ли он Бориса и Наташу.
Она имела в виду русских борзых, которых много лет назад
приютила, вначале сделав одолжение подруге, а потом влюбив-
шись в них по гроб их жизни. Возможно, появление собак сов-
пало с моментом, когда она поняла, что, скорее всего, детей у
нее не будет. Что-то там с трубами — то ли непроходимость, то
ли какой заворот, теперь уж Гранту и не вспомнить. Он всегда
избегал раздумывать над устройством всей этой женской маши-
нерии. А может быть, собаки появились как раз после смерти ее
матери. Их длинные ноги и шелковистая шерсть, их узкие, доб-
рые, бескомпромиссно-честные физиономии были ей очень
под стать, когда она ходила с ними на прогулки. В те дни и сам
Грант, едва-едва удостоившийся первой работы в университете
(деньги тестя были там настолько желанны, что политическая
запятнанность прощалась), кому-то мог показаться тоже этаким
питомцем, которого чудачка Фиона по доброте душевной по-
добрала и давай о нем заботиться, кормить и выхаживать. Впро-
чем, он этого, к счастью, не понимал, понял лишь много позже.
В тот день, когда случился этот ее уход из супермаркета, за
ужином она ему сказала:
— Ты ведь знаешь, что в конце концов со мной придется
сделать, верно? Тебе придется поместить меня в тот пансио-
нат. Как его там, “Лукозёрье”?
— “Лугозеро”, — поправил Грант. — До этого мы не дошли
еще.
— Лугозеро, Глюкозеро, — заперебирала она, словно они за-
теяли очередную игру. — Блукозеро, Блудозеро. Вот, Блукозе-
ро и есть.
Он сидел, опершись локтями на стол и пряча лицо в ладо-
нях. Сказал, что если они и пойдут на такой шаг, то это надо
будет оформить как нечто временное. Этакий терапевтиче-
ский эксперимент. Лечение отдыхом.
Одно из правил гласило, что весь декабрь туда никого не пус-
кают. Праздничный ажиотаж, видите ли, чреват эмоциональ-
ными срывами. Что ж, поехали в январе; ехать было минут два-
дцать. Перед тем как выскочить к шоссе, их сельская дорога
нырнула в болотистую низину, с приходом зимы замерзшую и
заснеженную. Тени болотных дубов и кленов падали на свер-
кающий снег черными полосами. Фиона сказала:
— Ой, помнишь?
Грант в ответ:
— Да, я как раз об этом подумал.
— Только тогда это было лунной ночью, — сказала она.
Она имела в виду тот случай, когда они вечером пошли ка-
таться на лыжах и при полной луне снег был исчерчен чер-
ными полосами. Пройти этой низиной вообще можно толь-
ко глухой зимой. Было слышно, как деревья трещат от
мороза.
Ну если она и это помнит, да так верно и явственно, то
разве может с ней быть что-то и впрямь серьезное?
Он даже чуть не развернулся, не поехал обратно домой.
Было и еще одно правило, которое довела до его сведения су-
первайзер: она сообщила, что к новым постояльцам в течение
первых тридцати дней посетители не допускаются. Именно та-
кое время чаще всего требуется, чтобы привыкнуть. Пока это
правило не ввели, случались и мольбы, и слезы, и вспышки яро-
сти — даже со стороны тех, кто поселился добровольно. При-
мерно на третий или четвертый день новенькие начинали жа-
ловаться и упрашивать, чтобы их отпустили домой. И бывало,
что родственники не выдерживали, давали слабину, а в резуль-
тате домой увозили таких, кому там было потом не лучше, чем
до лечения. И спустя когда полгода, а когда и несколько недель
всю тягостную нервотрепку приходилось повторять.
— Тогда как наш опыт, — объясняла супервайзер, — гово-
рит, что, если их предоставить самим себе, обычно они успо-
каиваются и живут себе тут, довольные, как сто енотов. Паци-
ентов даже приходится заманивать в автобус, когда мы
затеваем экскурсию в город. То же самое с визитом домой. Их
потом можно совершенно спокойно привозить домой — ну,
ненадолго, конечно: на часик, на два, — они там сами первые
начинают волноваться, как бы скорей обратно, чтобы не опо-
здать на ужин. “Лугозеро” им уже как дом родной. Разумеется,
я не говорю о тех, кто на втором этаже, этих мы не отпускаем.
И слишком хлопотно, да и сами-то они все равно не понима-
ют, где находятся.
— Моя жена... она ведь будет не на втором этаже, — сказал
Грант.
— Нет, — задумчиво подтвердила супервайзер. — Просто я
хочу, чтобы с самого начала не оставалось недомолвок.
ИЛ 9/2014
Элис Манро. Мишка косолапый гору перелез
[ 10 ]
ИЛ 9/2014
Несколько лет назад они пару раз в “Лугозере” уже бывали, на-
вещали мистера Фаркара, пожилого одинокого фермера, их со-
седа. Старый холостяк, он жил один в продуваемом сквозняка-
ми кирпичном доме, не знавшем ремонта с начала века; с тех
пор в нем добавился только холодильник и телевизор. Сосед
иногда заходил к Гранту и Фионе, всегда неожиданно, зато до-
вольно редко, и наряду с местными новостями любил обсуждать
книги — он их читал иногда: о Крымской войне, о полярных экс-
педициях или об истории оружия. Однако, попав в “Лугозеро”,
стал говорить исключительно о процедурах и распорядке дня,
из чего они заключили, что их посещения, пусть и дарящие чув-
ство выполненного долга, для него, скорее всего, обуза. А еще
им (особенно Фионе) был отвратителен вездесущий и стойкий
запах мочи и хлорки и столь же неприятны бездушные букети-
ки пластмассовых цветов в нишах сумрачных коридоров с давя-
ще-низкими потолками.
Теперь того здания уже нет, хотя построено оно было все-
го-навсего в пятидесятых. Как нет уже и дома мистера Фаркара,
на месте которого нынче высится этакий кукольный замок,
летняя дача некоего семейства из Торонто. Новое “Лугозе-
ро” — это изящное сводчатое строение, воздух в котором слег-
ка спрыснут приятным сосновым дезодорантом. И масса зеле-
ни, настоящей, обильно произрастающей в огромных кадках.
Тем не менее весь тот долгий месяц, который Гранту при-
шлось вытерпеть, не видя Фиону, воображение подсовывало
ее образ почему-то на фоне интерьеров старого здания. Это
был и вообще, казалось, самый длинный месяц в его жизни —
длиннее даже того, который он в тринадцать лет провел с ма-
терью в гостях у родственников в округе Ланарк, да и того, на
который Джеки Адамс уезжала с семьей в отпуск, когда их ро-
ман был в самом начале. В “Лугозеро” он звонил каждый день
и всякий раз надеялся, что трубку возьмет медсестра по имени
Кристи. Ту, похоже, слегка забавляло его постоянство, но от-
чет, который она ему давала, был полнее, чем если наткнешь-
ся на какую-либо другую сестру.
Фиона подхватила простуду, но для новеньких это дело
обычное.
— Все как у детей, когда они идут в первый класс, — гово-
рила Кристи. — На них набрасывается сразу целая уймища
новых микробов, и первое время с ними то одно то другое...
Потом простуда отступила. Антибиотики ей отменили, и
в целом она уже не в таком угнетенном состоянии, как сразу
после поступления. (Грант про себя отметил, что ему впер-
вые говорят как об антибиотиках, так и об угнетенном со-
стоянии.) Аппетит хороший, солярий посещает с видимым
удовольствием. Да и телевизор смотрит увлеченно.
[ 11 ]
ИЛ 9/2014
Одной из непереносимейших черт старого “Лугозера”
был постоянный ор телевизора, который все время сбивал с
мысли, не давал толком поговорить, а спрятаться от него бы-
ло негде. Кто-то из заключенных (они с Фионой их тогда на-
зывали именно заключенными, а не постояльцами) время от
времени на него поглядывал, кто-то вступал с телевизором в
прения, но по большей части люди просто сидели и кротко
терпели это надругательство. В новом здании, насколько ему
припоминалось, телевизор стоит в отдельном холле, да и в
спальне у каждого свой. Можно выбирать — какой смотреть.
Значит, Фиона выбор сделала. И что же она, интересно,
там смотрит?
За годы, прожитые в их нынешнем доме, они с Фионой до-
вольно часто вместе смотрели телевизор. Шпионили за жиз-
нями всех зверей, пресмыкающихся, насекомых и морских га-
дов, каких только можно поймать в объектив телекамеры,
следили за перипетиями сюжета многих, наверное, десятков
утонченных романов девятнадцатого века— надо сказать,
весьма один на другой похожих. Прониклись страстной любо-
вью к некоему английскому комедийному сериалу о сотрудни-
ках большого универмага и посмотрели столько его повторов,
что выучили диалоги наизусть. Горевали по актерам, которые
в той, будто бы реальной, жизни умирали или увольнялись, а
потом радостно приветствовали их возвращение, когда по ма-
новению продюсеров соответствующие персонажи возрожда-
лись. На их глазах волосы директора универмага из черных де-
лались седыми, потом снова черными — и все это в дешевых
декорациях, которые не меняли никогда. Но и они в конце
концов поблекли: и декорации, и волосы, пускай чернейшие
из черных, — поблекли, словно на них день за днем оседала
пыль, проникающая сквозь неплотности дверей лифта с лон-
донских улиц, и такой от этого повеяло печалью, что Грант и
Фиона всерьез загрустили, чего ни разу с ними не бывало по-
сле каких угодно трагедий на канале “Театр шедевров”, и в
конце концов, не дожидаясь окончательного финала, они ре-
шили больше это дело не смотреть.
— Фиона уже заводит друзей, — сказала Кристи. — Она оп-
ределенно выходит из кокона.
Гранту хотелось спросить сестру, о каком коконе речь, но
он сдержал себя, чтобы не утратить ее благосклонности.
Если кто-нибудь звонил, он принимал сообщение на автоот-
ветчик. Те, с кем Грант и Фиона приятельствовали, в гости за-
ходили редко, они, со своей стороны, тоже — эти люди не бы-
ли их непосредственными соседями, жили хотя и не далеко,
но не очень близко; они тоже были пенсионерами и часто уез-
[ 12 ]
ИЛ 9/2014
жали, не предупредив. В первые годы, только что тут поселив-
шись, Грант с Фионой оставались дома и на зиму. Зима в дерев-
не была для них чем-то новым, да и работы хватало: надо было
приводить в порядок дом. Позже пришла идея путешествий:
надо и нам попутешествовать, пока еще можем, и они стали ез-
дить — в Грецию, в Австралию, в Коста-Рику. Пусть люди дума-
ют, что они и сейчас где-нибудь путешествуют.
Для поддержания физической формы он катался на лыжах,
но никогда не заходил дальше той их болотистой низины. Нака-
тывал круг за кругом по полю позади дома, покуда солнце спол-
зало вниз, и над округой оставалось розовое небо, которое каза-
лось перевитым волнами голубого, с острыми кромками, льда.
Он считал, сколько кругов сделал по полю, а потом возвращал-
ся в темнеющий дом, включал телевизор и за ужином смотрел
новости. Обычно ужин они готовили вместе. Кто-то занимался
напитками, кто-то печкой, разговаривали. Говорили о его рабо-
те (он писал исследование о волках в скандинавском эпосе и, в
частности, об огромном волке Фенрире, который в конце вре-
мен проглатывает Одина), о том, что сейчас читает Фиона, и о
тех мыслях, что приходили им в голову за день — день, пусть
проведенный вместе, но у каждого свой. То были моменты жи-
вейшего общения, самой тесной близости между ними, хотя
случались, конечно, и те пять-десять минут физического удо-
вольствия (сразу, как только лягут в постель), которые, далеко
не всегда заканчиваясь собственно совокуплением, укрепляли
их уверенность в том, что секс у них еще не совсем в прошлом.
Один из снов был про письмо. Грант показывал его своему кол-
леге, которого считал другом. Письмо было от студентки, жив-
шей в одной комнате с той девушкой, о которой он на время
как-то даже и забыл. Слезливо-угрожающее, оно было написано
в тоне ханжеском и враждебном, поэтому написавшую его осо-
бу Грант зачислил в латентные лесбиянки. А с самой той девуш-
кой он так мирно и прилично расстался, что ему представля-
лось маловероятным, чтобы она возжаждала поднимать
скандал, не говоря уже о попытке самоубийства, на которую со-
вершенно явственно, хотя и обиняками, намекалось в письме.
Друг и коллега был из тех мужей и отцов, что оказались в
первых рядах колонны освободившихся, то есть сорвавших с
себя галстуки и бросивших дом и семью, чтобы каждую ночь
проводить на брошенном на пол матрасе с пленительной мо-
лоденькой любовницей, а утром помятым и пахнущим нарко-
той и воскурениями являться на службу, к ученикам и студен-
там. Но теперь он на подобные бесчинства смотрел уже косо...
а, вот в чем дело: Грант вспомнил, что тот в конце концов на
одной из своих прелестниц женился, после чего она стала с ув-
[13]
ИЛ 9/2014
лечением устраивать званые обеды и рожать детей, как и поло-
жено женам.
— Я бы не стал над этим хихикать, — сказал приятель Гран-
ту, который хихикать вроде и не собирался. — Кроме того, на
твоем месте я бы попытался подготовить Фиону.
Дальше Грант с ним расстается и едет к Фионе в “Лугозеро”,
причем еще в старое “Лугозеро”, но вместо пансионата для хро-
ников попадает почему-то в большую лекционную аудиторию.
Все, оказывается, только его и ждут — когда же он войдет и нач-
нется лекция. А самый задний, верхний, ряд амфитеатра занят
целым сонмищем женщин в черных платьях — они все в трауре
и холодно на него взирают, просто пронзают взглядами и де-
монстративно не только ничего не записывают, но, похоже,
вообще плевать хотели на все, что бы он ни сказал.
Фиона сидит в первом ряду и явно ни о чем не подозрева-
ет. Лекционный зал она каким-то образом преобразовала в
уютный уголок, такой, какие всегда отыскивала на вечерин-
ках, — от всех отъединенное, защищенное местечко, где она
пила вино с минералкой, курила обычные, неэлектронные
сигареты и рассказывала забавные истории про своих собак.
Укрывалась там от напора стихии с двумя-тремя такими же,
как она, — словно драмы, которые разыгрывались по всем
другим углам, во всех комнатах и на темной веранде, всего
лишь детские шалости. Словно целомудрие это шик, а воз-
держанность — дар божий.
— Ой, да ну-у! — отзывается Фиона. — Девчонки ее возрас-
та вечно ходят, поют всем в уши про то, как они покончат с
собой.
Но сказанное ею кажется ему недостаточным — наоборот,
он от этого еще больше холодеет. Боится, что она не права,
что уже случилось что-то ужасное, к тому же он замечает то,
чего не может видеть она: черное кольцо становится плотнее
и уже смыкается, стягивается вокруг его горла, одновремен-
но заполняя собой весь верх огромного зала.
Заставив себя из этого сна вынырнуть, он занялся отделением
зерен от плевел — что с реальностью как-то связано, а что нет.
Письмо действительно было, а также слово “козел”, наца-
рапанное на выкрашенной черной краской двери его служеб-
ного кабинета; да и Фиона, узнав о существовании жутко стра-
дающей по нему девицы, сказала нечто очень похожее на то,
что она сказала во сне. Тот коллега ко всему этому касательст-
ва не имел, женщины в черных одеяниях в аудитории не появ-
лялись и никаких самоубийств никто не совершал. Грант не
покрыл себя позором — то есть, можно сказать, очень легко от-
делался, если вообразить, что могло случиться, произойди это
какими-нибудь двумя годами позже. Но осадочек остался. Не-
[14]
ИЛ 9/2014
которые стали его явно чураться. Приглашений на Рождество
почти не было, да и Новый год они с Фионой справляли одни.
Грант напился и, хотя никто от него этого не требовал, пообе-
щал Фионе начать новую жизнь; слава богу, хоть не признался
сдуру — вот это было бы ошибкой.
Стыд, который он тогда испытывал, — это обычный стыд
одураченного человека, который в упор не замечал происхо-
дящего превращения. И ни одна женщина ему глаза не от-
крыла. Подобный переворот уже имел место в прошлом, ко-
гда внезапно ему стало доступно множество женщин (или ему
так казалось), а теперь вдруг новое превращение, когда они
говорят, ах-ах, со мной случилось вовсе не то, что я хотела.
Она будто бы поддалась потому лишь, что была беспомощна
и сбита с толку, а теперь ей нанесена рана, она испытала
страдание, а вовсе не удовольствие. Даже когда инициатива
исходит исключительно от нее, потом она говорит, что дела-
ла это потому, что так легла карта, ей было некуда деваться.
И никому никакого дела до того, что в жизни развратника
(а как еще Гранту было себя называть? — это ему-то, не одер-
жавшему и половины тех побед, да и тех осложнений не имев-
шему, что тот коллега, который попрекал его ими во сне) есть
место и доброте, и благородству, а бывает, что и жертвенно-
сти. Может быть, не в начале, но по ходу дела бывает. Сколь-
ко раз он тешил женское самолюбие, потакал женщинам в их
слабости, проявлял нежность (или грубую страсть) исключи-
тельно ради них, а вовсе не на потребу собственным ощуще-
ниям. И при всем при этом его теперь кто хочешь обвиняй в
злоупотреблении, эксплуатации и подавлении их достоинст-
ва. И в том, что обманывал Фиону (ведь он, конечно же, ее об-
манывал!), но лучше ли было бы, если бы он поступил с ней
так, как поступали с женами другие, то есть бросил?
Прежде он никогда над такими вещами не задумывался. И
не переставал заниматься сексом с женой, несмотря на то,
что его силы, увы, не бесконечны, а они ему требовались на
стороне. Он не провел с ней врозь ни одной ночи. Выдумы-
вать запутанные сказки, чтобы провести уикенд в Сан-Фран-
циско или в палатке на острове Манитулин1, — нет, этим он
не грешил никогда. Он не усердствовал с наркотой и выпив-
кой, зато продолжал публиковать статьи, заседать в комите-
тах и продвигаться по карьерной лестнице. Никогда у него
не возникало ни малейшего позыва бросить работу, разва-
1. Остров на озере Гурон (Канада) — самый большой остров мира в прес-
ном озере.
[15]
ИЛ 9/2014
лить свой брак и уехать в деревню, чтобы стать там плотни-
ком или разводить пчел.
Однако в результате произошло нечто как раз в этом роде.
Он раньше положенного ушел на покой, получив понижен-
ную пенсию. Тесть-кардиолог помер, какое-то время проведя
в стоическом и слегка ошеломленном одиночестве в своем
большом доме, а потом Фиона унаследовала как эту недвижи-
мость, так и усадьбу, где прошло детство ее отца, — в сельской
местности неподалеку от залива Джорджиан-бей. Работу бро-
сила (до этого работала в больнице, организовывала службу
волонтеров — в том негламурном мире, как поясняла она са-
ма, где у людей действительно реальные проблемы, а не те,
что связаны с наркотиками, сексом или умственными закидо-
нами). Новая жизнь? Пусть будет новая жизнь.
Борис и Наташа до этого не дожили. Кто-то из псов забо-
лел и умер первым (Грант забыл уже, кто именно), а потом
умер и второй, в какой-то мере из солидарности.
Чем заняться? Взялись за ремонт дома, Фиона тоже помога-
ла. Купили беговые лыжи. Особой общительностью они не отли-
чались, но постепенно завели кое-каких приятелей. Всё! Хватит
лихорадочных романов! Скажем “нет” шаловливым пальчикам
босой женской ножки, заползающим мужчине в брючину посре-
ди званого обеда. С разгульными бабенками покончено.
И как раз вовремя, взвесив обстоятельства, подумал Грант.
Пора, причем именно сейчас, когда понятие несправедливости
совершенно стерлось. Все эти феминистки, да и сама, наверное,
бедная дурочка, которая вместе с его трусливыми так называе-
мыми друзьями выпихнула его вон, даже не поняла, что сделала
это как раз тогда, когда надо. Вон из прежней жизни, которая и
впрямь становится столь сложной и опасной, что уже того и не
стоит. А длись она подольше, так ведь и Фионы лишишься.
Утром того дня, когда он должен был впервые навестить ее в
“Лугозере”, Грант проснулся чем свет. В нем все трепетало и пе-
ло, как в добрые старые дни с утра перед первым плановым сви-
данием с новой женщиной. Чувство не было собственно сексу- §
альным. (Собственно и только сексуальным оно становится g
позже, когда любовные встречи входят в обыкновение.) А это |
чувство было... Ожиданием открытия, почти духовного роста и
преображения. Плюс еще робость, смирение и тревога. §
Из дома выехал слишком рано. Посетителей не пускают °
до двух дня. Сидеть и ждать в машине на парковочной пло- |
щадке не хотелось, поэтому он заставил себя свернуть не ту-
да, куда надо. |
Стояла оттепель. Снегу оставалось еще много, но ослепи- *
тельный и жесткий пейзаж последних недель съежился и оп- |
[16]
ИЛ 9/2014
лыл. Не вполне белые кучи под серым небом выглядели как
раскиданный в полях хлам.
В поселке неподалеку от “Лугозера” он нашел цветочный
киоск и купил огромный букет. Прежде он никогда не дарил
Фионе цветы. Да и никому не дарил.
В двери корпуса вошел, чувствуя себя несчастным влюб-
ленным или виноватым мужем из какого-нибудь комикса.
— Вау! Нарциссы! Им, вроде бы, рановато еще? — удиви-
лась Кристи. — Вы, должно быть, потратили целое состояние.
Пройдя по коридору чуть вперед, она включила свет то ли в
каком-то большом встроенном шкафу, то ли в маленькой кухонь-
ке, где, пошарив, отыскала вазу. Кристи оказалась молодой, но
располневшей женщиной, выглядевшей так, словно она сдалась
по всем фронтам, кроме волос. Волосы у нее были золотистые и
чуть не светились. Но прическа — пышная, как у буфетчицы или
стриптизерши, — совсем не шла ее простецкому лицу и телу.
— Вон там, туда, — сказала она и кивком обозначила на-
правление по коридору. — Фамилия указана на двери.
А вот и фамилия, на табличке, украшенной изображения-
ми синичек. Подумал: постучать? или не надо? — постучал,
толкнул дверь и позвал по имени.
А ее там и нет. Дверца встроенного шкафа закрыта, кро-
вать заправлена. На тумбочке ничего, лишь коробка с салфет-
ками и стакан воды. Нигде ни одной фотографии, ни вообще
никакой картинки; книг и журналов тоже не видно. Наверное,
требуют, чтобы все убиралось в шкаф.
Он двинулся обратно к сестринскому посту, где была
стойка как в регистратуре.
— Нет? — сказала Кристи с удивлением, которое показа-
лось ему наигранным.
Он поколебался, приподнял цветы.
— О’кей, о’кей, давайте вот сюда букет поставим. — Вздох-
нув, будто ей приходится иметь дело с неуклюжим ребенком
(первый раз в первый класс), она привела его по коридору в
центральный зал, освещенный через широкие прозрачные па-
нели в потолке, напоминающем своды храма. Вдоль стен си-
дят люди в креслах, другие за столами посередине, полы в ков-
рах. Таких, чтобы совсем уж плохо выглядели, нет. Старые,
конечно (некоторые немощны настолько, что нуждаются в'
креслах-каталках), но вид у всех приличный. А какие бывали
тягостные картины, когда они с Фионой приезжали навестить
мистера Фаркара! Неопрятная поросль на подбородках у ста-
рух, у кого-то глаз выпучен, торчит как гнилая слива. Трясу-
щиеся руки, свернутые на сторону головы, что-то бессмыслен-
но себе под нос бормочут... А теперь такое впечатление, будто
у них тут произвели прополку и худших куда-то извели. Или,
может быть, появились новые лекарства, хирургические воз-
можности; может, теперь все эти изъяны и уродства лечат, как
и разного рода недержание вплоть до речевого; как быстро
движется наука: всего несколько лет назад этих возможностей . ,
не было. ил 9/2014
Тут, правда, тоже одна бабулька явно не в себе, сидит у роя-
ля и тоскует. Время от времени тычет пальцем в клавиши, но
никакой мелодии не выходит. Еще одна женщина, которую поч-
ти заслоняет собой кофейный автомат с пирамидкой пластико-
вых стаканчиков, смотрит так, будто от здешней скуки обрати-
лась в камень. Хотя нет! — это же явно сотрудница заведения: на
ней та же форма со светло-зелеными брюками, что и на Кристи.
— Видите? — понизив голос, сказала Кристи. — Просто по-
дойдите, поздоровайтесь и постарайтесь не испугать. Имей-
те в виду, что она может вас и... Ладно. Давайте.
Тут и он увидел Фиону, которая сидела к нему в профиль
рядом с одним из карточных столиков, но не играла. Ее лицо
выглядело слегка одутловатым, складка на щеке даже заслоня-
ла уголок рта, чего раньше не наблюдалось. Она смотрела за
игрой мужчины, к которому сидела ближе всех. Тот держал
карты чуть повернутыми, чтобы их могла видеть и она. Когда
Грант подошел к столу ближе, Фиона подняла взгляд. Они все
подняли взгляды — все игроки, сидевшие за столом, — и с не-
удовольствием на него посмотрели. И тут же опять уставились
в свои карты, как бы отметая всякую мысль о возможном втор-
жении.
Но Фиона улыбнулась своей кривенькой, смущенной, лу-
кавой и очаровательной улыбкой, отпихнула стул и подошла
к нему, приложив палец к губам.
— Бридж, — прошептала она. — Ужасно серьезная игра. Они
на ней просто двинулись. — И, увлекая его к кофейному столи-
ку, продолжала болтать. — Помню, в колледже я сама вроде них
была. Бывало, лекции побоку, завалимся с подружками в комна-
ту отдыха, закурим и давай резаться в карты, как шпана послед-
няя. Одну звали Феба, а вот других не помню.
— Феба Харт! — вспомнил Грант. В памяти нарисовалась ма-
ленькая черноглазая девчонка с впалой грудью, — а ведь теперь
она, поди, умерла уже. Вот они сидят — и Фиона, и Феба, и те
другие, — окутанные облаками дыма и азартные, как ведьмы.
— А ты что, тоже ее знал? — удивилась Фиона, адресуя
свою улыбку теперь как бы той женщине, что обратилась в
камень. — Ты чего-нибудь хочешь? Чашечку чаю? Боюсь, ко-
фе здесь не очень-то...
В обозримом прошлом Грант никогда не пил чай.
Он так и не смог обнять ее. Каким-то образом и голосом,
и улыбкой — такой, казалось бы, знакомой, — да хотя бы и
Элис Манро. Мишка косолапый гору перелез
[ 18 ]
ИЛ 9/2014
тем, что и картежников, и даже кофейную женщину она слов-
но заслоняла от него (а одновременно и его от их неудоволь-
ствия), Фиона делала это невозможным.
— А я тебе цветы принес, — сказал он. — Подумал, приго-
дятся — надо бы оживить твою комнату. Я заходил туда, но те-
бя там не было.
— Конечно, не было, — сказала она. — Я ведь здесь.
Грант помолчал.
— А у тебя, я вижу, новый приятель. — Он кивнул в сторо-
ну мужчины, с которым она сидела рядом. В тот самый мо-
мент мужчина бросил взгляд на Фиону, и она обернулась — то
ли слова Гранта заставили ее это сделать, то ли она спиной
почувствовала взгляд.
— А, это просто Обри, — сказала она. — Самое смешное, что
я знала его когда-то много-много лет назад. Он работал в мага-
зине инструментов, куда наведывался мой дед. Мы непрестан-
но задирали друг друга, дразнились, а назначить мне свидание
у него не хватало духу. Пока он в самый последний уикенд не
пригласил меня на бейсбол. Но когда игра закончилась, за
мной приехал дед, посадил в машину и увез. Я тогда к ним при-
езжала на лето. Ну то есть к деду с бабкой: они жили на ферме.
— Фиона! Я знаю, где жили твои дед с бабкой. Как раз в
том доме, где теперь живем мы. Жили.
— Правда? — сказала она, все это пропустив мимо ушей, по-
тому что тот игрок вновь устремил на нее взгляд, в котором
была не просьба — приказ. Мужчина был примерно того же
возраста, что и Грант, может, чуть старше. На лоб у него пада-
ли густые жесткие седые волосы, а кожа была морщинистой,
но бледной, желтовато-белой, как старая помятая лайковая
перчатка. Его длинное лицо было исполнено достоинства и
печали, и во всем облике проглядывало что-то от красоты
сильного, но сломленного престарелого коня. Но к Фионе его
отношение вовсе не было сломленным.
— Я лучше вернусь туда, — сказала Фиона, и ее недавно
раздобревшее лицо пошло красными пятнами. — Он вбил се-
бе в голову, что не может играть, когда меня нет рядом. Глу-
пости, я ведь и правила игры помню смутно. Боюсь, что я
должна... Прости, пожалуйста.
— А скоро ты освободишься?
— Да, наверное. Но это — как пойдет. Если подойти к той
мрачной даме и вежливо попросить, она нальет тебе чаю.
— Нет-нет, спасибо, — сказал Грант.
— Ладно, я пошла тогда, ты ведь найдешь, чем заняться? Те-
бе, должно быть, все это кажется странным, но ты привык-
нешь: к этому так быстро привыкаешь! Скоро всех будешь
знать. Некоторые тут, правда, с болыпим-болыпим приветом —
[ 19 ]
ИЛ 9/2014
ну, ты ж понимаешь, — так что ожидать, что все будут знать те-
бя, это вряд ли.
Она вновь угнездилась в своем кресле и что-то сказала Об-
ри на ухо. Легонько похлопала пальцами по тыльной сторо-
не его ладони.
Грант отправился на поиски Кристи и встретил ее в кори-
доре. Та толкала тележку, на которой стояли кувшины с яб-
лочным и виноградным соком.
— Одну секундочку, — бросила она ему и сунула голову в ка-
кую-то дверь. — Яблочного сока не хотите? Виноградного? Пе-
ченья?
Он подождал, а она наполнила два пластиковых стакана и
внесла в комнату. Быстро вернулась, положила на две таре-
лочки марантовые кексы1.
— Ну как? — спросила она. — Неужто вы не рады видеть,
как она активна, во всем участвует и так далее.
Грант помолчал.
— А она, вообще, знает, кто я такой?
Он все не мог взять в толк. Не исключено, что она его разыг-
рывает. Это было бы вполне в ее духе. Она ведь даже выдала
себя немножко — слегка в конце тирады пережала, говоря с
ним так, будто принимает его за новенького.
Если это был только пережим. И если это был розыгрыш.
Но коли так, разве она не побежала бы за ним следом, не
рассмеялась бы, радуясь, что ее шутка так здорово удалась? И
уж конечно бы не могла просто вернуться к этим их картам,
притворившись, что о нем даже не помнит. Это было бы
слишком жестоко.
— Вы просто застали ее не в самый удачный момент. Она
увлечена игрой, — сказала Кристи.
— Да она ведь даже не играла!
— Ну так ее приятель играл. Обри.
— А кто он, этот Обри?
— Да просто Обри. Ее приятель. Хотите соку?
Грант покачал головой.
— Да ладно вам, — сказала Кристи. — Эти их привязанно-
сти... Какое-то время — да, бывает. Друзья-подружки прямо
не разлей вода. Это фаза такая.
— Вы хотите сказать, что она может действительно за-
быть, кто я такой?
1. Маранта тростниковая — мелкий кустарник; в пищу идет порошок корня,
заменяющий пшеничную муку.
Элис Манро. Мишка косолапый гору перелез
[ 20]
ИЛ 9/2014
— Может. Но не сегодня. А что будет завтра, как знать,
верно же? У них это как качели — все время то туда то сюда,
и ничего с этим не поделаешь. Вы сами увидите и поймете,
если будете приезжать постоянно. Научитесь не принимать
близко к сердцу. Поймете, что жить с этим надо одним днем.
Попробуй-ка, одним днем! Тем более что никаких качелей не
наблюдалось, ее состояние не менялось ни туда ни сюда, и он
не мог к такой ситуации притерпеться. Наоборот, казалось, это
Фиона к нему притерпелась, но лишь как к настырному посети-
телю, у которого к ней какой-то свой, особый интерес. А то и
как к приставучему зануде, которому — согласно старым, при-
вычным для нее правилам вежливости — не следует показы-
вать, как к нему на самом деле относишься. Она общалась с ним
чуть смущенно, с этакой дружеской учтивостью, помогавшей
ей удерживать его от банального, но столь необходимого во-
проса, который вертелся у него на языке. Он и хотел, и не мог
заставить себя спросить, помнит она или нет, что он ее муж, с
которым она прожила бок о бок почти пятьдесят лет. У него
сложилось впечатление, что такой вопрос вызовет у нее чувст-
во неловкости, причем неловкости не за себя, а за него. Она
нервически рассмеется, а потом, унижая его своей вежливо-
стью, запутается, придет в замешательство и в конце концов
так и не ответит ни да ни нет. Или что-то ответит, но так, что
его этот ответ никоим образом не устроит.
Единственной медсестрой, с которой он мог поговорить,
была Кристи. Другие по большей части воспринимали воз-
никшую ситуацию как анекдот. Одна грубая старая швабра
рассмеялась ему в лицо.
— Что-что? Вы насчет Обри и Фионы? Ну-у, это да-а, там,
конечно, тяжкий случай!
Кристи поведала Гранту, что прежде этот Обри был мест-
ным представителем компании, продающей фермерам сред-
ства для борьбы с сорняками (“и всякую такого рода дрянь”).
— Он был очень приличным человеком, — сказала она, и
Грант не понял: значило ли это, что Обри был честным, щед-
рым и по-доброму подходил к людям или что он красиво го-
ворил, хорошо одевался и ездил на дорогом авто. Возможно,
и то и другое вместе.
А потом, по словам сестры, когда он еще не был очень
стар и даже не был на пенсии, с ним случилось несчастье не
совсем обычного сорта.
— В основном жена сама о нем заботится. И держит дома. А
сюда помещает лишь на небольшие промежутки времени, что-
бы немного отдохнуть. Сейчас уехала во Флориду, ее пригласи-
ла сестра. Вы представляете, какой это был для нее удар: кто
[ 21 ]
ИЛ 9/2014
мог подумать, что такой мужчина... Они всего-то поехали куда-
то в отпуск, и там его укусил какой-то клещ — знаете, есть такие,
передают заразу, от которой дикая температура и все прочее.
Мужик впал в кому, а после стал таким, какой он сейчас.
Тогда он спросил Кристи, что она думает о всех этих при-
вязанностях между постояльцами. Не заходят ли они черес-
чур далеко? К тому моменту Грант приспособился напускать
на себя тон этакой снисходительной терпимости, надеясь
так спастись от нравоучений.
— Это зависит от того, что вы имеете в виду, — сказала она.
Размышляя над тем, как ему лучше ответить, она, не пере-
ставая, все что-то писала в рабочем журнале. Закончив пи-
сать, оторвалась от журнала и посмотрела на посетителя с са-
мой открытой, искренней улыбкой.
— Такого рода неприятности у нас если и случаются, то, вы
будете смеяться, как правило, с теми, между которыми вовсе ни-
какой дружбы не было. Которые друг про дружку ничего не зна-
ют помимо того, что он вот, понимаете ли, мужчина, а она жен-
щина. Причем, если вы думаете, что это старик всегда норовит
залезть в постель к старухе, то вы ошибаетесь, потому что в по-
ловине случаев как раз наоборот. Старухи у нас вовсю бегают за
стариками. Может, их жизнь не так поистрепала, уж не знаю.
Улыбка у нее с лица сошла, словно она испугалась, не наго-
ворила ли лишнего, не проявила ли нечуткость.
— Не поймите меня превратно, — сказала она. — Я не имею
в виду Фиону. Фиона — леди.
Хорошо, а как насчет Обри? — чуть было не вырвалось у
Гранта. Но тут он вспомнил, что Обри сидел в кресле-каталке.
— Да нет, она настоящая леди, — повторила Кристи тоном та-
ким решительным и ободряющим, что Грант, наоборот, забес-
покоился. Умственным взором он уже видел Фиону в одной из ее
длинных, отделанных кружевом, ночных рубашек с голубеньки-
ми бретельками у постели какого-нибудь старпера. Тот тянет
одеяло на себя, а она пытается стащить и лезет к нему, лезет...
— Знаете, я вот думаю и не могу понять... — вновь загово-
рил он.
— Чего вы не можете понять? — резко отозвалась Кристи.
— Не могу понять, вправду это все или она так изобража-
ет... может, шараду какую-то?
— Что-что? — удивилась Кристи.
В послеобеденное время парочка чаще всего обреталась у кар-
точного стола. У Обри были огромные руки с толстыми паль-
цами. Управляться с картами ему было трудновато. Тасовала и
сдавала за него Фиона, а еще она иногда быстрым движением
поправляла карту, которая, как ей казалось, вот-вот выскольз-
Элис Манро. Мишка косолапый гору перелез
нет из пальцев. Наблюдавший за всем этим с другого конца за-
ла Грант замечал ее быстрый бросок, смешок, потом короткое
извинение. Замечал он и то, как Обри, будто заправский суп-
г 22 1 РУ^ ХМУРИТСЯ’ когда прядь ее волос касается его щеки. Пока
ил 9/201/ она Рядом’ Обри предпочитал не обращать на нее внимания.
Но стоило ей приветственно улыбнуться Гранту, оттолк-
нуть стул и встать, чтобы предложить ему чаю (показав тем са-
мым, что она признает его право здесь находиться и, в какой-то
мере, даже свою ответственность за него), как лицо Обри при-
нимало испуганное и мрачное выражение. Он разжимал паль-
цы, карты падали, разлетались по полу, и все — партия сорвана.
Чтобы восстановить спокойствие, должна была быст-
ренько подоспеть Фиона.
Если их не оказывалось за столом, где шла игра в бридж,
значит, гуляют по коридорам: одной рукой Обри цепляется за
поручень, другой виснет на локте или плече Фионы. Сотрудни-
цы заведения просто диву давались, как ей удалось поставить
его на ноги: ведь прикован был к креслу-каталке! Правда, если
предстояло далекое путешествие, — например, в зимний сад,
который в торце корпуса, или в холл, где телевизор (это в дру-
гом торце), — креслом-каталкой все-таки пользовались.
Складывалось впечатление, что телевизор в холле всегда
настроен на спортивный канал; спорт Обри готов был смот-
реть любой, но предпочитал гольф. Грант ничего не имел про-
тив того, чтобы смотреть вместе с ними. Садился чуть поодаль,
за несколько кресел от них. На огромном экране зрители и
комментаторы сплоченной небольшой группкой ходили за иг-
роками по успокоительной зелени, в нужный момент изобра-
жая вежливые аплодисменты. Но когда игрок взмахивал клюш-
кой и мяч устремлялся в свой одинокий прицельный полет по
небу, все замирали в молчании, будто это полетел не мяч, а ти-
хий ангел. Обри, Фиона, Грант, а возможно и другие, сидели,
затаив дыхание, потом — х-хак! — первым резко выдыхал Обри,
выражая удовлетворение либо разочарование. Фиона подхва-
тывала на той же ноте, но лишь мгновение спустя.
В зимнем саду тихий ангел не пролетал. Парочка устраива-
лась на какой-нибудь скамье среди самых густых, пышных и
экзотичных на вид зарослей, образующих нечто вроде бесед-
ки, куда Грант, собрав в кулак все свое самообладание, про-
никнуть не пытался. Смешиваясь с шорохом листьев и журча-
нием вод, оттуда раздавался тихий голос и смех Фионы.
Потом вдруг что-то вроде всхрюка. От кого из них он мог
исходить?
А может, это вовсе и не от них: не исключено, что звук из-
дала одна из бесстыже расфуфыренных птиц, населяющих
клетки в углу.
[ 23 ]
ИЛ 9/2014
Говорить Обри мог, хотя его голос, скорей всего, звучал да-
леко не так, как когда-то. Вот и сейчас он вроде что-то говорит —
с трудом, всего по два-три слога зараз. Берегись. Он здесь. Люблю...
На голубеньком кафельном дне фонтанного бассейна лежа-
ли монетки, предположительно брошенные теми, кто непре-
менно хотел бы сюда вернуться. Но Грант ни разу не видел,
чтобы их кто-нибудь туда бросал. Он завороженно смотрел на
эти пяти- и десятицентовики, и руки чесались проверить: а не
посажены ли они на клей. Еще одна провальная попытка лаки-
ровки здешней действительности.
Подростки, пришедшие на бейсбол... Сидят на самой галер-
ке, чтобы не попасться на глаза приятелям парнишки. Между
ними пара дюймов голой древесины, а между тем смеркается
и холодает — быстра вечерняя прохлада на излете лета. Под-
рагивание рук, поерзывание на месте, взгляд отрывать нель-
зя — только на поле. Сейчас он снимет пиджачок, если тако-
вой на нем есть, и накинет ей на узенькие плечи. А под ним...
О, под пиджаком он может ее приобнять, притянуть побли-
же, охватить расставленными пальцами мягкую руку.
Не то, что сегодняшние; нынче любой молокосос полез
бы ей в трусы уже на первом свидании.
Худенькая мягкая рука Фионы. Похоть подростка неожи-
данна, по нервам ее чуткого нового тела пробегает удивле-
ние, а вокруг, вне залитой светом площадки стадиона, смыка-
ется и густеет ночь.
Чего в “Лугозере” маловато, так это зеркал, поэтому ему не
приходилось ловить в них отражение того, как он крадется,
как шныряет, рыщет. Но время от времени в голову все равно
закрадывалась мысль, насколько он выглядит глупым, жалким,
да просто безумцем каким-то, по пятам преследующим Фиону
и Обри. А лицом к лицу ни с ним, ни с нею встретиться не вы-
ходит, хоть тресни. И все меньше и меньше уверенности в
праве тут торчать, но ведь и исчезнуть тоже — как можно? Да-
же дома, работая за столом, занимаясь уборкой или швыряя
лопатой скопившийся во дворе снег, он слышал, как тикает в
голове метроном, отсчитывающий секунды до “Лугозера”, до
следующего посещения. Временами он сам себе виделся маль-
чишкой-осёликом, этаким безнадежным воздыхателем, а ино-
гда кем-то вроде тех жалких бедолаг, что преследуют знамени-
тых женщин и пристают к ним на улицах: конечно, ведь он
так в себе уверен, он знает, что настанет день, когда она опом-
нится, все бросит и ответит на его любовь.
Сделав над собой огромное усилие, он сократил частоту
посещений, стал ездить туда только по средам и субботам.
[24]
ИЛ 9/2014
Кроме того, взял за правило в дальнейшем уделять внимание
более общим аспектам жизни пансионата, будто он навещает
его как бы отвлеченно, приходит с инспекцией или прово-
дит социальное исследование.
По субботам праздничная суматоха и напряженность.
Родственники прибывают пачками. Главенствуют, как прави-
ло, матери, ведут себя подобно добронравным, но неотступ-
ным овчаркам, направляющим стадо, состоящее из мужчин и
детей. Лишь в самых малых детях не чувствуется некоторой
опаски. Эти с первого шага в вестибюль видят одно: пол со-
стоит из зеленых и белых квадратов, поэтому на один цвет
наступать можно, а другой надо перепрыгивать. Кто посме-
лей, подчас пытаются и прокатиться, вися на спинке кресла
на колесах. Некоторые так в этом упорны, что не слушают
родителей, сопротивляются, так что приходится их уводить
и сажать в машину. И ведь как радостно тогда, с какой готов-
ностью чадо постарше или отец вызывается конвоировать
изгнанника, тем самым сводя на нет и свое участие в визите.
Непрерывность разговора поддерживают женщины. Муж-
чины выглядят запуганными, подростки обижены и сердиты.
Тот, кого навещают, едет в инвалидном кресле или идет, ковы-
ляя, с палкой; либо, гордый тем, сколько народу к нему съеха-
лось, важно вышагивает во главе процессии — какой, мол, я са-
мостоятельный, — а глаза у самого все равно пустые; либо
начинает под давлением нервической обстановки лепетать
что-то невнятное. Да и то сказать: теперь, в окружении разно-
го рода пришлой публики, здешние обитатели вовсе не произ-
водят впечатление таких уж нормальных людей. Щетина с
подбородков старух сбрита, глаза с какою-либо порчей скры-
ты повязкой или темными очками, неуместные возгласы заго-
дя утихомирены таблеткой, но все равно какая-то на них на
всех пелена, какая-то затравленность и ригидность, как будто
эти люди удовольствовались тем, чтобы стать памятью себя,
сделаться собственной последней фотографией.
Теперь у Гранта больше понимания того, как, наверное,
это воспринимал мистер Фаркар. Здешний обитатель (даже
тот, кто не принимает участия ни в какой деятельности, а
лишь сидит, смотрит, как открываются и закрываются двери
или просто уставился в окно) внутри себя, в своей голове ве-
дет напряженную жизнь (не говоря уж о жизни его тела, о зло-
вещих переворотах в кишечнике, о внезапных прострелах и
болях где можно и нельзя), причем такую жизнь, которая в
большинстве случаев не очень-то поддается описанию, да и
разве расскажешь о ней всем этим пришлым. В итоге все, что
человеку остается, это ехать в кресле или иным образом как-
то перемещать себя в пространстве, надеясь все же выискать
[ 25 ]
ИЛ 9/2014
что-нибудь такое, что можно этим пришлым показать или рас-
сказать.
Вот можно похвастать зимним садом, большим экраном
телевизора. Отцы — да, их это впечатляет. Матери хвалят па-
поротник: эк ведь разросся! Вскоре все рассаживаются во-
круг маленьких столиков и едят мороженое (отказываются
лишь подростки, которым все до смерти омерзительно). По-
висшие на трясущихся старых подбородках капли отирают
женщины, мужчины стараются смотреть в другую сторону.
Должно быть, в этом ритуале что-то есть, может быть, да-
же эти подростки когда-нибудь будут рады, что все-таки прие-
хали, навестили. В обычаях больших семей Грант специали-
стом не был.
Навещать Обри ни дети, ни внуки не приезжали, и, раз уж
в карты по субботам играть нельзя (столики заняты, за ними
едят мороженое), они с Фионой от субботнего столпотво-
рения держались подальше. В зимнем саду их нет: конечно,
как при таком обилии народа там предаваться интимным бе-
седам?
Можно, разумеется, вести их в комнате Фионы. Посту-
чаться туда Грант не мог себя заставить, хотя довольно долго
простоял перед закрытой дверью, глядя на диснеевских пти-
чек с острой, поистине злокачественной неприязнью.
Еще они могут быть в комнате Обри. Но Грант не знал,
где она. Чем усерднее он исследовал учреждение, тем больше
обнаруживал коридоров, холлов с креслами, пандусов и, ски-
таясь по ним, все еще запросто мог заблудиться. Бывало,
возьмет за ориентир какую-нибудь картину или кресло, а на
следующей неделе — глядь, — избранный им маяк уже, оказы-
вается, перемещен в другое место. Признаваться в этом Кри-
сти не хотелось — еще подумает, что у него самого с мозгами
непорядок. Надобность непрестанных подвижек и переста-
новок он объяснял себе тем, что все это ради проживаю-
щих — чтобы сделать их ежедневные прогулки разнообраз-
нее.
Не говорил он Кристи и о том, что видит иногда в отдале-
нии женщину, думает, что это Фиона, а потом спохватывает-
ся: нет, нет, какое там, не может же она быть так одета. Когда
это, спрашивается, Фиона ходила в ярких блузках в цветочек
и небесной голубизны мятых шароварах? В какую-то из суб-
бот он выглянул в окно и увидел Фиону — наверняка ее, тем
более что с Обри: она катила его в инвалидном кресле по од-
ной из очищенных от снега и льда мощеных дорожек; на ней
была какая-то дурацкая вязаная шапочка и куртка с рисунком
из синих и лиловых завитков — такие куртки он видел в су-
пермаркете на местных женщинах.
Элис Манро. Мишка косолапый гору перелез
А! Этому вот какое может быть объяснение: тут, должно
быть, не очень-то заморачиваются сортировать одежду, какая
чья, — женская и ладно, лишь бы размер подходил. В расчете
на то, что старушке в любом случае своих вещей не узнать.
Да еще и волосы ей подстригли. Куда только девался ее ан-
гелический нимб. Как-то в среду, когда обстановка была ближе
к нормальной (то есть за столами вовсю шла игра в карты, а в
комнате трудотерапии женщины кроили шелковые лоскуточ-
ки, делая искусственные цветы или одевая кукол, и никто не
стоял у них над душой, не докучал и не восхищался), на гори-
зонте снова показались Обри и Фиона, так что Гранту выда-
лась очередная возможность насладиться краткой, дружеской
и сводящей с ума беседой с женой. Он спросил ее:
— Слушай, а зачем тебе волосы-то состригли?
Фиона пощупала голову ладонями, проверила.
— Как зачем?.. А мне они зачем? — сказала она.
Однажды он решил, что надо бы выяснить, что делается на вто-
ром этаже, где держат людей, которые, как сказала Кристи,
действительно не в себе. Те, что ходят тут внизу по коридорам,
разговаривая сами с собой или пугая встречных странными во-
просами типа “А я свитер, что ли, в церкви оставила?”, надо по-
лагать, отчасти все-таки в себе.
Для диагноза информации недостаточно.
Лестницу он нашел, но двери наверху все заперты, а клю-
чи только у персонала. В лифт тоже не зайдешь, если кто-ни-
будь на сестринском посту не нажмет кнопку, чтобы откры-
лись двери.
Что они там делают, когда совсем свихнулись?
— Одни просто сидят, — сказала Кристи. — Другие сидят и
плачут. Третьи орут так, что дом как бы не рухнул. Бросьте,
зачем это вам?
А иногда они опять приходят в себя.
— Заходишь к такому в комнату каждый день в течение го-
да, и он тебя в упор не узнает. А потом в один прекрасный
день: “О, привет, а домой меня когда выпишут?” Вдруг, ни с
того ни с сего, он снова абсолютно нормальный.
Но ненадолго.
— Думаешь, ух, здорово, выздоровел. А потом он опять ту-
да же. — Она щелкнула пальцами. — Вот прямо так.
В городе, где он когда-то работал, был книжный магазин, в
который они с Фионой заходили раз или два в год. Покупать
он ничего не собирался, но кое-какой давно заготовленный
список книг у него был, и он взял две-три книги из списка, а
потом купил еще одну, которую заметил случайно. Про Ис-
[ 27 ]
ИЛ 9/2014
ландию. То была книга акварелей девятнадцатого века, напи-
санных в Исландии какой-то путешественницей.
Говорить на языке матери Фиона так и не научилась и не
выказывала большого почтения к сказаниям, этим языком хра-
нимым, — тем сказаниям, понимать которые Грант обучал сту-
дентов и научные работы о которых писал и прежде и пишет
теперь. Посвятил им, можно сказать, всю жизнь. Она же назы-
вала их героев “старикашкой Ньялом” и “старикашкой Снор-
ри”1. Но к самой стране последние несколько лет стала прояв-
лять некоторый интерес, начала заглядывать в путеводители.
Прочитала о поездках Уильяма Морриса и У. X. Одена1 2. Но
чтобы самой туда поехать — это нет. Говорила, что там черес-
чур несносная погода. А кроме того, по ее мнению, у каждого
должно быть такое заветное место, о котором думаешь, много
о нем знаешь и, быть может, стремишься туда душой... Но спе-
шить с реальной поездкой совершенно не обязательно.
На курсе Гранта, когда он получил место преподавателя анг-
лосаксонской и древнескандинавской литературы, состав
студентов вначале был вполне обыкновенным. Однако через
несколько лет он заметил перемены. В учебные заведения
стали возвращаться замужние женщины. Не с тем, чтобы по-
высить квалификацию и продвинуться по работе или на ка-
кую-либо работу устроиться, а просто так — просто они хоте-
ли получить возможность думать о чем-то более интересном
и возвышенном, нежели домашнее хозяйство и незамыслова-
тые хобби. Обогатить свою жизнь. Возможно, именно поэто-
му как-то так естественно получилось, что мужчины, кото-
рые их обучают, сами сделались частью их обогащения и
стали этим женщинам казаться загадочнее и желаннее, чем
те, кого они продолжали кормить обедами и с кем спали.
Обычно такие студентки выбирали себе специализацию
по психологии, по истории культуры или по английской лите-
ратуре. Иногда записывались на археологию или лингвисти-
ку, но, столкнувшись с первыми трудностями, бросали. Те же,
кто записывался на курс Гранта, либо сами имели скандинав-
1. Ньял — законник и мудрец, герой “Саги о сожженном Ньяле”, сожжен-
ный в своем доме во время междоусобиц (980—1010). Снорри — норвежский
купец, герой “Саги о Снорри, Плешивой Бороде из Сундука”.
2. Уильям Моррис (1834—1896) — английский поэт-неоромантик, худож-
ник, дизайнер, промышленник, социалист; дневники его путешествий по
Исландии (1871 и 1873) с собственными зарисовками были изданы под на-
званием “Исландские журналы” (1911). Уистен Хью Оден (1907—1973) — ан-
гло-американский поэт; результатом его поездки в Исландию стала книга
“Письма из Исландии” (193*7; написана совместно с североирландским по-
этом Луисом Макнисом (1907—1963).
го
О)
с;
О)
о.
О)
с
>>
о.
о
|_
>s
л
с
лэ
с;
о
о
о
эе
лэ
эе
3
s
6
о.
X
лэ
о
X
с;
ГН
[ 28 ]
ИЛ 9/2014
ские корни, как Фиона, либо поднахватались скандинавской
мифологии, наслушавшись опер Вагнера или начитавшись
исторических романов. А несколько было таких, которые ду-
мали, будто он преподает кельтский язык: все кельтское для
них обладало мистической притягательностью.
С абитуриентками из “кельтанутых” он разговаривал до-
вольно резко — благо, сидеть по эту сторону преподаватель-
ского стола совсем не то, что стоять по ту.
— Хотите выучить красивый язык, идите и учите испан-
ский. Хотя бы сможете им воспользоваться, съездив в Мексику.
Одни внимали предостережению и испарялись. Другим
же в его суровом тоне слышался личный вызов. Эти начина-
ли упорно трудиться, привнося в его кабинет, в его размерен-
ную, вполне самодостаточную жизнь неожиданное смяте-
ние, вызываемое роскошью их женского расцвета, их зрелой
податливостью, трепетной жаждой похвалы.
Он обратил внимание на женщину по имени Джеки Адамс.
Она была полной противоположностью Фионе: пухленькая
коротышка, темноглазая, экспансивная. И абсолютно чуждая
иронии. Их роман продлился год, пока куда-то не перевели ее
мужа. Когда, сидя в ее машине, они прощались, Джеки била
безудержная дрожь, будто от переохлаждения. Потом она на-
писала ему несколько писем, но их тон показался ему нерв-
ным и вычурным, и он никак не мог решить, что ей ответить.
Так, в раздумьях, срок, подходящий для ответа, прошел, а он
тем временем неожиданно оказался чудесным образом влюб-
лен в девушку, которая по возрасту годилась Джеки в дочери.
Дело в том, что, пока он был плотно занят своей Джеки, про-
изошла еще одна, совсем уже потрясающая перемена. В его ка-
бинет стали являться длинноволосые юные девы в сандалиях на
босу ногу и чуть ли не в открытую предлагать секс. Поиски осто-
рожного подхода, завуалированные намеки на глубокое чувст-
во, то есть все то, что требовалось с Джеки, с этими можно бы-
ло пустить побоку, просто выкинуть в окошко. Его завертел
какой-то смерч, вобравший в себя уже многих; желание вопло-
щалось в действие с такой быстротой, что он даже засомневал-
ся: уж не упускает ли чего? А что до сожалений, то у кого на них
есть время? Некоторые, как он слышал, заводили интрижки да-
же с несколькими одновременно, кидались во все тяжкие, рис-
ковали. Вокруг забушевали жестокие скандалы, переходящие в
драмы самого высокого градуса, но ему почему-лю казалось, что
лучше пускай уж так, чем никак. Не заставили себя ждать и ре-
прессии — уволили одного, другого... Однако уволенные всего
лишь пошли преподавать в университеты поменьше — там и с
терпимостью попроще — или в “открытые учебные центры”, а
многие из брошенных жен, оправившись от шока, тут же пере-
[ 29 ]
ИЛ 9/2014
няли у соблазнительниц их мужей как стиль одежды, так и сек-
суальную беспечность. Вечеринки в кругу коллег, когда-то столь
предсказуемые, превратились в минное поле. Все это приняло
масштаб эпидемии, вроде знаменитой “испанки”. Только на
этот раз люди сами гонялись за вирусом, и мало кто в возрасте
от шестнадцати до шестидесяти не стремился тоже заразиться.
Впрочем, Фиона была как раз из тех, кто не спешил зара-
жаться. У нее в это время умирала мать, и опыт работы в боль-
нице привел Фиону от рутинного перекладывания бумажек в
регистратуре к новому полю деятельности. Да Грант и сам не
кидался головой в омут — во всяком случае, по сравнению с не-
которыми коллегами. Так близко, как Джеки, он к себе не под-
пускал ни одну женщину, никогда. А чувствовал он тогда глав-
ным образом гигантский скачок благополучия. И даже
склонность к полноте, которая водилась за ним с двенадцати
лет, вдруг куда-то исчезла. По лестницам бегал через две сту-
пеньки! Как никогда радовался открывающемуся из кабинетно-
го окна виду на сосны, рваные облака и февральский закат, заду-
ваемый ветром; его до слез трогали старинные лампы,
чарующими световыми призраками пробивающиеся сквозь
портьеры гостиной у соседей, и выкрики детей, ни за что не же-
лающих покидать гору в сумеречном парке, где они катались на
санках. Но вот уже апрель, а там и лето, он возится с цветами,
учит их названия по-исландски. С таким репетитором, как соб-
ственная теща — правда, уже почти лишившаяся голоса (ее-то
недуг посерьезнее: рак горла), — он так поднаторел в произно-
шении, что набрался храбрости и прочел студентам вслух, а по-
том перевел им величавую, хотя и весьма жестокого содержа-
ния “Хофьолаусн-драпа” (оду “Выкуп головы”), поднесенную в
качестве подарка королю Эйрику Кровавой Секире скальдом,
которого король приговорил к смерти1. (Однако потом тот же
король помиловал и отпустил его — так покорила жестокого ко-
нунга сила поэзии.) Все дружно Гранту аплодировали, даже сер-
дитые “вьетнамские писники1 2 3”, которых на курсе тоже было
достаточно; надо же, простили ему добродушно-насмешливое
предложение переждать страшноватую драпу в коридоре.
В тот день (или это было на следующий?) в автомобиле по
дороге домой он вдруг заметил, что повторяет про себя одно
и то же: преуспел в премудрости и возрасте и в любви у Бога и чело-
веков.
1. Эйрик I Кровавая Секира (885—954) — конунг Норвегии (930—934), сын
Харальда I Прекрасноволосого. Драпа (хвалебная песнь) “Выкуп головы”
приписывается сказителю Эгилю Скалагримссону (сыну Лысого Грима).
2. Писники — от англ, peace (мир).
3. Лука, 2:52.
Элис Манро. Мишка косолапый гору перелез
[ зо ]
ИЛ 9/2014
Устыдясь кощунства, он тогда почувствовал суеверный
холодок под ложечкой. Ну да, есть немного. Но он же не го-
ворит этого вслух, а так-то — что тут плохого?
В очередной раз отправляясь в “Лугозеро”, он взял с собой
недавно купленную книгу. Было это в среду. Пошел искать
Фиону у карточного стола, но не нашел.
Вдруг его окликнула какая-то старушенция:
— Здесь ее нет. Она заболела. — В голосе старухи явствен-
но чувствовалось, как ее радует собственная значимость;
очень собой довольна: она его узнала, а он про нее ничего не
знает. Возможно, она довольна еще и тем, как хорошо осве-
домлена о Фионе, о ее здешней жизни; наверное, уверена,
что знает больше него.
— И его тут тоже нет, — добавила она.
Грант отправился на поиски Кристи.
— Да так, ничего серьезного, — сказала та, когда он спро-
сил, что с Фионой. — Просто решила сегодня провести день
в постели: она немного расстроена.
Фиона была в постели, но сидела выпрямившись. Он не-
сколько раз уже бывал в ее комнате, однако до сих пор не заме-
чал, что кровать там больничной конструкции, наклон изголо-
вья регулируется. Жена была в одной из своих закрытых по
самое горло, почти монашеских ночных рубашек, а вот цвет ли-
ца нехорош: отнюдь не лепестки вишни, скорее сырое тесто.
Обри тут же — у постели в кресле-каталке, придвинутой к
кровати вплотную. Но не в неописуемого вида рубашке с рас-
стегнутым воротом, как он ходил обычно, а в пиджаке и при
галстуке. Щеголеватая твидовая шляпа валяется на кровати.
Вид такой, будто только что вернулся из деловой поездки.
Куда он, интересно, ездил? К своему адвокату? Банкиру?
Распорядиться по поводу похорон?
Каким бы ни было его дело, оно его, похоже, утомило. На
нем тоже лица нет.
Оба посмотрели на Гранта застывшими, горестными гла-
зами, в которых узнавание сразу сменилось облегчением,
чуть ли не радостью, едва они увидели, кто это.
Не тот, чей приход ожидался.
Они держались за руки и явно не желали их расцеплять.
Шляпа на кровати. Пиджак, галстук...
Оказывается, никуда Обри не ездил. И вообще дело не в
том, где он был и с кем встречался. А в том, куда собирается.
Грант положил книгу на кровать рядом со свободной ру-
кой Фионы.
— Это про Исландию, — сказал он. — Я подумал, может, те-
бе захочется полистать.
[31]
ИЛ 9/2014
— Да, спасибо, — сказала Фиона. На книгу даже не взгляну-
ла. Он взял ее руку, положил на книгу.
— Исландия, — сказал он.
Она проговорила:
— Исс-ландия. — В первом слоге еще теплился какой-ника-
кой интерес, но вторая половина слова скомкалась. И вооб-
ще: пора ей уже всеми помыслами, всем вниманием возвра-
щаться к Обри, который в этот миг пытался высвободить из
ее руки свою огромную толстопалую лапищу.
— Что с тобой? — сказала она. — Что с тобой, сердце мое?
Таких ярких уподоблений Грант от нее в жизни не слыхи-
вал.
— Да ладно, ладно, — проговорила она. — Ну-ну, ну не на-
до. — И потащила сразу горсть салфеток из коробки, стояв-
шей на одеяле. Это она потому, что у Обри на глаза наверну-
лись слезы. Потекло из носа, и мужчина забеспокоился, как
бы не сделаться жалким, особенно на глазах у Гранта.
— Ну вот. Ну вот, — говорила Фиона. Она бы сама ему и со-
пли вытерла, и слезы; и, вероятно, будь они одни, он бы ей
это позволил. Но рядом был Грант, и Обри ей не разрешил.
Он лишь как можно крепче схватил салфетку и несколько раз
неловко, но достаточно удачно провел ею по физиономии.
Пока он был занят, Фиона повернулась к Гранту.
— Послушайте, а вы, случайно, не могли бы как-то повли-
ять на здешнее начальство? — шепотом сказала она. — Я виде-
ла, вы с ними разговаривали...
Обри промычал что-то, выражая то ли протест, то ли от-
вращение, то ли просто усталость. И вдруг верхняя половина
его тела стала падать вперед, будто он хочет броситься Фио-
не на грудь. Она чуть не выскочила из постели, поймала Об-
ри и изо всех сил в него вцепилась. Помогать ей в этом муж
не счел уместным, хотя, конечно, если бы явственно намети-
лась тенденция к падению Обри на пол, Грант помог бы.
— Тщ-щщщ, — зашептала на ухо Обри Фиона. — Ма-алень-
кий мой, тщ-щщщ... Мы же будем видеться! Как же иначе-то!
Обязательно. Я буду приезжать, навещать тебя. А ты меня.
Лицом уткнувшись ей в грудь, Обри вновь издал свое мы-
чание, и тут уж Гранту, как приличному человеку, ничего не
оставалось, как только выйти вон.
— Хоть бы уж его жена поторопилась, — сказала Кристи. —
Скорей бы забрала его, чтобы они долго не мучились. А то
нам скоро ужин разносить, а как ее заставишь что-то прогло-
тить, когда он у нее на шее висит?
Грант почесал в затылке.
— Мне-то как?.. Остаться?
— Зачем? Она же не больна, сами видите.
[ 32 ]
ИЛ 9/2014
— Ну-у, составить ей компанию.
Кристи покачала головой.
— Придется им как-то самим это переварить. Почти у всех
у них память короткая. Вот: не всегда это так уж плохо.
Кристи вовсе не была бессердечной. За то время, что они
общались, Грант кое-что узнал о ее жизни. Мать четверых де-
тей. Где ее муж, не знает, предположительно в Альберте1. У
младшего сына астма, причем в такой тяжелой форме, что од-
нажды в этом январе он чуть не умер, спасло только то, что
она вовремя успела довезти его до больницы, где он попал в
палагу реанимации. Зависимости от запрещенных препара-
тов у него нет, чего нельзя с уверенностью сказать о его бра-
те.
С ее точки зрения и Гранту, и Фионе, и Обри еще повез-
ло. Они сумели пройти по жизни, если и забредая не туда, то
не слишком далеко. А то, что столкнулись со страданиями в
старости, — да ну, это вообще не считается!
Не заходя больше к Фионе в комнату, Грант уехал. По пу-
ти к машине заметил, что ветер стал по-настоящему теплым,
да и вороны... Зимой они так громко, вроде, не орали. У од-
ной из машин на парковочной площадке возилась женщина в
клетчатом брючном костюме, вынимала из багажника склад-
ное инвалидное кресло.
Улица, по которой он ехал, называлась Блэкхоукс-лэйн. В
том районе все улицы были названы в честь команд старой
Национальной хоккейной лиги1 2. За окнами машины тяну-
лась окраина городка, ближайшего к “Лугозеру”. Они с Фио-
ной регулярно в этот городишко наведывались, но ориенти-
ровались в нем плохо, знали только главную улицу.
По виду домов было похоже, что их строили примерно в
одно и то же время, — может быть, тридцать-сорок лет назад.
Широкие изгибистые улицы тротуаров не имели: зачем? — в те
времена думали, что скоро вряд ли кто-нибудь будет ходить
пешком. У Гранта и Фионы все приятели переселились в мес-
течки вроде этого — давным-давно, еще когда у них только на-
чали появляться дети. Сперва за это как бы даже извинялись,
общую тенденцию называли “переездом на поляны барбекю”.
Но вроде бы и сейчас тут есть молодые семьи. Вот баскет-
больное кольцо, приделанное к воротам гаража, вот трехко-
лесный велосипед у крылечка. Впрочем, многие дома имеют
вид довольно бледный в сравнении с тем, какой положен нор-
1. Провинция Альберта в западной части Канады.
2. В НХЛ с 1942-го по 1967 г. играло всего шесть команд, в том числе “Чика-
го Блэкхоуке”.
мальной семейной усадьбе, в качестве каковых они строи-
лись. Дворы располосованы автомобильными колеями, окна
залеплены фольгой либо завешены линялыми флагами.
Съемное жилье. А съемщики — молодые мужчины, все г ,
еще холостые, а то и вновь холостые. ил q/zoJ
Некоторые дома, похоже, когда-то, по мере возможности,
содержались на пристойном уровне — теми, кто жил в них с
момента постройки: у тех людей были деньги и не было наме-
рения поскорее переселиться в места более престижные.
Прошли годы, живые изгороди поднялись в полный рост, а
проблему перекраски решил голубенький виниловый сай-
динг. Аккуратные заборы и нигде не покалеченные живые
изгороди намекали на то, что дети в этих домах, если и были,
то выросли и разъехались, и их родители больше не видят
смысла в том, чтобы во двор беспрепятственно проникали
все сорванцы из ближней округи.
Дом, который, судя по телефонной книге, принадлежит
Обри и его жене, был как раз из таких. Ведущая к дому дорож-
ка выложена плитняком, вдоль дорожки посажены гиацин-
ты; уже распустившиеся, стоят как фарфоровые, чередуясь:
розовый — голубой, розовый — голубой...
Но нет, с горем Фионе было не справиться. Ей принесут еду,
а она не ест, повадилась хитрить, прятать еду в пеленку. Ей
было прописано дважды в день дополнительное питье, и ко-
му-то приходилось стоять, караулить, чтобы она все до кон-
ца выпивала. Она вставала с постели, одевалась, но потом
ничего не хотела делать, так и сидела у себя в комнате. И де-
фицит двигательной активности быстро сказался бы, если
бы Кристи или другая медсестра, а в часы посещений и
Грант, не гуляли с ней туда-сюда по коридорам, не выводили
на воздух.
Там она сидела под весенним солнышком на скамейке у
стены и тихо плакала. Была все еще вежлива — за слезы изви-
нялась, никогда не отвергала предложений и не отказыва-
лась отвечать на вопрос. Но плакала. От плача ее глаза стали
красными и помутнели. Ее кардиган (если он был ее) почти
всегда бывал застегнут сикось-накось. Стадии, когда переста-
ют причесываться и следить за ногтями, она еще не достиг-
ла, но была на подходе.
Кристи сказала, что у Фионы ухудшается мышечный то-
нус, и, если она в ближайшие дни не пойдет на поправку, при-
дется ей выдать ходунки.
— Но тут вот в чем дело: как только они получают ходунки,
они начинают от этой штуки зависеть и перестают гулять во-
все — ходят, только чтобы добраться туда, куда позарез нужно.
[34]
ИЛ 9/2014
— Вы уж постарайтесь, нажмите на нее, — сказала она
Гранту. — Попытайтесь как-то ее поддержать.
Но у Гранта ничего не получалось. Фиону он, похоже, на-
чал раздражать, хотя она и пыталась этого не показывать. Воз-
можно, он одним своим видом при каждой встрече напоминал
ей о последних минутах с Обри, когда она обратилась к Гран-
ту за помощью, а он не помог.
В том, чтобы напоминать ей — я, мол, твой муж, он тоже
большого смысла не видел. В зал, где по-прежнему играли в
карты (по большей части все те же люди), она ходить не хо-
тела. Холл с телевизором тоже посещать отказывалась, да и к
зимнему саду утратила всякий интерес.
Говорила, что ей не нравится большой экран, от него у
нее глаза болят. А чириканье птиц раздражает, да и фонтан
шумит, хоть бы выключали иногда.
Насколько Грант мог заметить, ни в книгу про Исландию,
ни в какую другую книгу она ни разу не заглянула; вообще
книг из дому взяла с собой на удивление мало. В заведении
был, между прочим, и читальный зал, куда она приходила
просто посидеть и отдохнуть, — может быть, потому, что ту-
да редко кто-либо заходил; если Грант брал с полки книгу и
начинал читать ей вслух, не возражала. Но возникало подоз-
рение, что так ей всего лишь проще его вытерпеть: можно за-
крыть глаза и вновь погрузиться в пучину горя. Потому что
если она хоть на минуту с этим горем расстанется, отпустит
от себя, вернувшись, оно только больней ее ударит. А иногда
Гранту казалось, что она закрывает глаза для того, чтобы
спрятать выражение осознанного отчаяния, знать о котором
ему и вовсе не стоило.
Так он сидел, читал ей с пятого на десятое старинные ро-
маны про чистую любовь, про утраченные и вновь обретен-
ные богатства; перелистывая книги, он подумал, что, скорей
всего, их когда-то выкинули за ненадобностью из какой-ни-
будь деревенской библиотеки или воскресной школы, а уж
потом они попали в этот читальный зал. Комплектацию чи-
тального зала администрация явно не пыталась подтягивать
к современному уровню столь же ревностно, как она это де-
лала со всем остальным оборудованием.
Обложки книг на ощупь нежные, почти бархатные; укра-
шенные тиснеными узорами из листьев и цветов, книги на-
поминают ларцы для драгоценностей или бонбоньерки. А
ведь когда-то женщины (ему подумалось, что именно женщи-
ны) их брали и несли домой как сокровище.
Дама-супервайзер пригласила его в свой кабинет. Сказала,
что Фиона поправляется не так хорошо, как они надеялись.
[35]
ИЛ 9/2014
— Ее вес непрерывно снижается, хотя мы назначили ей
дополнительное питание. Делаем все, что в наших силах. Но
результата нет.
Грант ответил в том смысле, что он все понимает и их не
винит.
— Я это вот к чему. Вы ведь знаете, конечно: хронически
лежачих держать на первом этаже мы не можем. Разве что,
если полежит немного, когда простудится или приболеет,
но, если человек становится слишком слаб, чтобы самому се-
бя обслуживать и передвигаться, приходится рассматривать
вопрос о его переводе наверх.
Грант сказал, что он не замечал, чтобы Фиона так уж час-
то лежала по целым дням.
— Нет. Но если будет по-прежнему терять силы, скоро сля-
жет. Сейчас она в пограничном состоянии.
Он сказал, что, по его сведениям, второй этаж предназна-
чен для тех, кто совсем потерял рассудок.
— И для них тоже, — сказала начальница.
Жену Обри Грант уже видел, но ее облик стерся у него из па-
мяти — за исключением клетчатого костюма, в котором она
была на парковочной площадке, когда возилась с инвалид-
ной коляской. Вот она нагнулась над багажником машины, и
фалды пиджака разошлись. Он тогда про себя отметил, что у
нее тонкая талия и широкий зад.
Теперь на ней уже не костюм в клетку. Коричневые брю-
ки с ремнем и розовый свитер. Насчет талии — да, он был
прав: туго затянутый ремень показывал, что талию она всяче-
ски подчеркивает. Лучше бы она этого не делала, потому что
выше и ниже выпирали вспученные колбаски.
Что касается возраста, то она, надо думать, младше мужа
лет на десять-двенадцать. Волосы коротко стриженные, кур-
чавые, искусственно-рыжие. Глаза голубые, светлее, чем у
Фионы, и с зеленоватым отливом — скорее даже бирюзовые,
слегка раскосые и чуть припухшие. А морщинок-то много, да
их еще и темные румяна подчеркивают. Или это загар, при-
везенный из Флориды?
Он сказал, что ему не так-то просто сообразить, как пред-
ставиться.
— Видите ли, я встречал вашего мужа в “Лугозере”. Мне
частенько приходилось туда наведываться.
— Да? — сказала жена Обри, воинственно выставив подбо-
родок.
— Как у вашего мужа делишки?
Эти “делишки” выскочили спонтанно и удивили его само-
го. По идее, надо было спросить, как у него здоровье.
Элис Манро. Мишка косолапый гору перелез
[36]
ИЛ 9/2014
— Все замечательно, — сказала она.
— Он там с моей женой очень тесно сдружился.
— Я слышала.
— Ну вот. Я хотел поговорить с вами об этом, если у вас
есть минутка.
— Мой муж не подбивал к вашей жене никаких клиньев,
если вы клоните к этому, — сказала она. — И никоим образом
к ней не приставал. Он и по здоровью неспособен, да и в лю-
бом случае не стал бы. Как я поняла из того, что мне расска-
зывали, там все было с точностью до наоборот.
— Да нет, — слегка опешил Грант. — Нет. Я совершенно не
к тому. Я пришел вовсе не жаловаться.
— А-а, — протянула она. — Ну, тогда простите. Я думала, вы
об этом.
Вот все, что она сумела из себя выжать в смысле извине-
ний. Раскаяния в ее тоне не чувствовалось. Чувствовалось,
что она разочарована и смущена.
— Ну, так зайдите тогда, что ли, — сказала она. — А то от две-
ри сквозняк жутчайший. Сегодня не так тепло, как кажется.
Так что даже в дом попасть — уже была победа. Не думал
он, что дело пойдет столь тяжко. Какую-то он не такую от Об-
ри жену ожидал. Думал увидеть разволновавшуюся домосед-
ку, обрадованную неожиданным визитом; женщину, которой
его доверительный тон будет маслом по сердцу.
Она провела его мимо входа в гостиную, объяснив:
— Придется сесть в кухне, чтобы мне было слышно, как
там Обри.
Гранту бросились в глаза двухъярусные занавеси на окне
гостиной: оба яруса синие — одна занавеска полупрозрачная,
другая шелковистая с блеском, а рядом обитая такой же си-
ней тканью софа плюс кошмарный блеклый ковер и множе-
ство сверкающих зеркал и безделушек.
У Фионы для этих занавесочек с рюшечками было какое-то
особое словцо; она его произносила насмешливо, хотя почерп-
нула от женщин, которые им пользовались на полном серьезе.
Всякая комната, где красоту наводила Фиона, становилась свет-
лой и пустой; она бы поразилась, увидев, как много всяких фин-
тифлюшек можно сгруппировать в таком ограниченном про-
странстве. А вот словцо... Грант думал, думал, да так его и не
вспомнил.
Из помещения, примыкающего к кухне (терраса, не тер-
раса — что-то сплошь застекленное, хотя и прикрытое став-
нями от яркого, почти уже летнего солнца), слышалось бор-
мотание телевизора.
Обри. Объект молитвенного обожания Фионы сидел все-
го в нескольких шагах и, судя по звукам, смотрел бейсбол.
[37]
ИЛ 9/2014
Жена к нему заглянула, спросила, как ты там, о’кей? — и при-
творила дверь, оставив щелку.
— Может, заодно выпьете чашечку кофе? — спросила она
Гранта.
— Спасибо, — сказал он.
— Спортивный канал. В прошлом году под Рождество его на-
строил ему мой сын. Не знаю даже, что бы мы без этого делали.
На кухонных полках были собраны все, какие только мож-
но, кухонные агрегаты и причиндалы — кофемашина, кухон-
ный комбайн, станочек для точки ножей и множество других
приспособлений, ни названия, ни назначения которых Гранту
были неведомы. Все выглядело новым и дорогим, как будто
только что вытащено из коробок или каждый день начищается.
Он решил, что неплохо было бы продемонстрировать
восхищение. Восхитился кофемашиной, которую она в тот
момент заправляла, и сказал, что они с Фионой всегда хоте-
ли купить как раз такую. Чистой воды неправда: Фиона души
не чаяла в кофеварке европейского производства, наливаю-
щей всего по две чашки за раз.
— Это подарки, — сказала женщина. — От сына и его жены.
Они живут в Камлупсе, Б. К.1. Присылают и присылают, уже
девать некуда. Лучше бы эти деньги потратили на то, чтобы
лишний раз приехать да увидеться.
— Наверное, заняты собственной жизнью, — философски
предположил Грант.
— Ну, не так уж и заняты, если прошлой зимой ездили на
Гавайи. Это было бы простительно, кабы у нас был кто-ни-
будь еще из родственников где-то поближе, к кому можно бы-
ло бы обратиться. Но он единственный.
Тут подоспел кофе, и она разлила его в две коричневые с зе-
леным керамические кружки, которые сняла с культяпок ампу-
тированных ветвей керамического дерева, стоявшего на столе.
— Вот так на людей и нападает одиночество, — сказал
Грант. И продолжил, решив не упускать момент: — Когда ли-
шаешься возможности видеться с тем, к кому привязан, под-
ступает печаль. Вот и с Фионой это происходит. С моей же-
ной.
— Но вы, кажется, говорили, что ездите к ней, навещае-
те...
— Это — да, — сказал он. — Но дело не в том.
После чего, как в омут головой, выдал ей просьбу, с которой
явился. Не могла бы она рассмотреть возможность иногда при-
1. Камлупс — город в Канаде, на юге центральной части Британской Колум-
бии.
[38]
ИЛ 9/2014
возить Обри в “Лугозеро”? Чтобы он туда наведывался — ну,
скажем, раз в неделю. Пансионат ведь всего в нескольких ми-
лях, вряд ли это так сложно. Или если у нее не найдется време-
ни (это не было у Гранта домашней заготовкой, он даже сам ис-
пугался того, что говорит), он мог бы сам отвозить туда Обри,
никакого труда ему это не составит. Он уверен, что справится.
А она в освободившееся время могла бы отдохнуть.
Пока он говорил, она совершала медленные движения
сомкнутыми губами и спрятанным за ними языком, будто пыта-
ясь распробовать некую сомнительную приправу. Принесла
ему молока заправить кофе и тарелочку с имбирным печеньем.
— Домашние! — сказала она, выставляя тарелочку на стол.
Но таким тоном, в котором радушия не было и следа — скорее
вызов. И, замолчав, принялась усаживаться, подливать в свой
кофе молоко и размешивать ложечкой.
Потом сказала “нет”.
— Нет. Я не могу вам этого позволить. А причина... причи-
на в том, что я не хочу его расстраивать.
— А почему это должно его расстроить? — с искренним
удивлением проговорил Грант.
— Да, расстроит. Конечно. Так поступать не годится.
Сперва взяла домой, а потом — здрасьте! — повезла обратно.
То домой, то обратно... — это будет сбивать его с толку.
— Но разве нельзя объяснить ему, что он туда будет ездить
всего лишь с визитами. Неужто он не поймет смысла всего
этого?
— Он прекрасно все понимает. — Она это сказала так, будто
он пытается оскорбить Обри. — И все же это было бы отступле-
нием от режима. Кроме того, мне пришлось бы подготавливать
его, сажать в машину, а он большой, тяжелый мужчина, с ним
не так просто управляться, как вы, может быть, думаете. Я
должна его усаживать на сиденье, складывать его кресло, упи-
хивать в багажник, и ради чего? Если и идти на этакие труды,
лучше уж свозить его в какое-нибудь место повеселее.
— А если я все это буду делать сам? — не отступал Грант,
стараясь, чтобы его тон оставался ненавязчивым и спокой-
ным. — Так-то конечно: зачем вам эти сложности.
— Сами вы не сумеете, — тоном поучения произнесла
она. — Вы его не знаете. Вы не сможете с ним справиться. Он
просто не потерпит, чтобы вы с ним возились. Столько мо-
роки, а ему-то зачем?
Снова упоминать Фиону Грант не решился.
— Да лучше я его свожу куда-нибудь в большой торговый
центр, — продолжила она. — Где он увидит детишек и всякое
такое. Это, правда, тоже... Вдруг он расстроится, что нико-
гда не видел двоих своих внуков и, может быть, никогда не
увидит. Или вот яхты на озере. Они там уже появились, мож-
но свозить его, пусть любуется, получит положительный за-
ряд.
Она встала, взяла с подоконника над раковиной сигареты
и зажигалку.
— Курите? — спросила она.
Он сказал “нет, спасибо”, хотя не понял, предлагала ли
она ему сигарету.
— Что — никогда? Или бросили?
— Бросил, — признался он.
— И как давно?
Он задумался.
— Да тридцать лет уже. Нет, больше...
Покончить с курением он решил примерно тогда же, когда
закрутилось у них с Джеки. Никак не вспомнить только, то ли
он сперва бросил и сразу ему такая награда, то ли решил, что
подошло время бросать, и надо делать это сейчас, когда рабо-
тает столь мощное отвлекающее средство.
— А я вот бросила бросать, — сказала она, прикуривая. —
Взяла да и решила бросить бросать, и все тут.
Может быть, и морщинки поэтому. Кто-то — какая-то деви-
ца— когда-то просветила его насчет того, что у курящих жен-
щин на лице появляются особого рода морщинки. Но и от
солнца бывает то же самое. Или у нее просто кожа такая? —
вон, шея вся тоже в морщинах. Морщинистая шея, но по-моло-
дому налитые и стоячие груди. Такие противоречия для жен-
щин ее возраста обычны. Хорошее и плохое, с чем генетиче-
ски повезло, с чем нет, все смешивается. Очень немногие
умудряются сохранить красоту целиком, хотя и в призрачном
виде. Как Фиона, например.
Но не исключено, что даже и это не так. Не исключено,
что он так только думает, потому что помнит Фиону юной де-
вушкой. Не исключено, что такое впечатление может поя-
виться только у того, кто знает женщину с тех времен, когда
она была молода.
Так что, может быть, Обри, глядя на жену, видит старше-
классницу с загадочно раскосыми зеленовато-голубыми гла-
зами, дерзкую и безнадежно желанную, — особенно когда она
этак вот смыкает пухлые губки вокруг запретной сигареты.
— Значит, у вашей жены депрессия? — сказала жена Об-
ри. — А как зовут-то ее? Вылетело из головы...
— Фиона.
— Фиона. А вас? Вы как-то, вроде, так и не назвали ваше имя.
— Грант, — сказал Грант.
Она неожиданно вытянула руку через стол.
— Будем знакомы, Грант. Я Мэриан.
ИЛ 9/2014
Элис Манро. Мишка косолапый гору перелез
[40]
ИЛ 9/2014
— Ну вот. Теперь, когда мы знаем друг друга по имени, —
вновь заговорила она, — глупо не сказать вам впрямую то, что
я думаю. Я не знаю, так ли уж он по-прежнему рвется увидеть-
ся с вашей... увидеться с Фионой. Может, и нет. Я его не спра-
шивала, и он мне не говорил. Может, это у него мимолетный
каприз был. Но мне в любом случае не хочется его туда везти:
вдруг выплывет что-то большее. Такой риск я не могу себе по-
зволить. Не хочу, чтобы с ним стало труднее управляться. Еще
расстроится, вобьет себе в голову какую-нибудь глупость. У ме-
ня и так с ним забот полон рот. И помогать некому. Одна я тут!
У меня же никого нет.
— А вы никогда не думали... Это, конечно, было бы для вас
большое горе... Вы не думали, что его когда-нибудь придется от-
править туда насовсем? — сказал Грант.
При этом он понизил голос почти до шепота, но она, по-
хоже, не чувствовала необходимости говорить тише.
— Нет, — сказала она. — Насовсем он останется у меня здесь.
Грант помолчал.
— Что ж. Это говорит о вашей доброте и благородстве.
Он надеялся, что в слове “благородство” не прозвучит от-
тенка сарказма. Тем более что он и не имел этого в виду.
— Вы думаете? — удивилась она. — Благородство — это со-
всем не то, что мною движет.
— И тем не менее. Нелегко все-таки...
— Да, нелегко. Однако в моем положении большого выбо-
ра-то и нет. У меня просто не будет денег, чтобы это оплачи-
вать, если я не продам дом. Дом это все, что у нас есть. Ника-
ких других ни средств, ни источников дохода у меня нет.
Пенсию мне начнут платить с будущего года, и у нас будет его
пенсия плюс моя пенсия, но даже и при этом я не смогу себе
позволить долго его там держать, сохраняя за собой дом. А он
для меня много значит — ну, то есть дом, я хочу сказать.
— Мило, — сказал Грант.
— Ну, а что ж, нормально. Я столько в него вложила. Все
эти ремонты, уход...
— Да, это я понимаю. Естественно.
— Терять его я не намерена.
— Понятное дело.
— И я его не потеряю.
— Я вас понимаю.
— Та его фирма нас обобрала подчистую, — сказала она. —
Я не в курсе всяких там подробностей, суть в том, что на пен-
сию его буквально выкинули. И, в довершение всего, сказа-
ли, будто он должен им деньги, а когда я попыталась выяс-
нить что к чему, он только повторял, что меня это не
касается. Думаю, он отмочил какую-то дурацкую глупость. Но
[41]
ИЛ 9/2014
спрашивать его было нельзя, и я молчала. Вы же были жена-
ты. То есть вы и сейчас, конечно... Сами знаете. А когда я
только-только начала добираться до подоплеки всей той ис-
тории, мы сговорились с одними нашими знакомыми по-
ехать отдыхать, и отменить поездку было нельзя. А во время
поездки он вдруг подхватывает этот вирус, о котором никто
слыхом не слыхивал, и впадает в кому. Так что он-то как раз
ловко соскочил.
— Да, не повезло, — сказал Грант.
— Я не в том смысле, что он и впрямь заболел нарочно.
Так вышло. Он на меня больше не злится, и я на него не
злюсь. Жизнь есть жизнь.
— Что верно, то верно.
— От судьбы не убежишь.
Деловитым кошачьим движением она провела языком по
верхней губе, слизнула крошки печенья.
— Меня послушать, так я просто философ какой-то, прав-
да? А вы, говорят, были профессором в университете?
— Это давно было, — сказал Грант.
— Я-то не бог весть какая интеллектуалка.
— Да я ведь тоже, если разобраться.
— Я знаю одно: если я решила, то решила. В общем, тут и го-
ворить нечего. Я с домом не расстанусь. А значит, буду держать
его здесь и не хочу, чтобы он вбивал себе в голову, будто ему хо-
чется куда-то еще. Возможно, это была моя ошибка — помещать
его туда, чтобы на время освободиться, но другого случая могло
бы и не представиться, и я рискнула. Вот так. Урок усвоен.
Она вытащила вторую сигарету.
— Спорим, я знаю, что вы думаете? — сказала она. — Вы ду-
маете, что я корыстный человек.
— Кто я такой, чтобы судить вас. Это ваша жизнь.
— Уж это точно.
Ему подумалось, что разговор надо бы закончить на более
нейтральной ноте. И он спросил, не работал ли ее муж, когда
был школьником, во время летних каникул в магазине инст-
рументов.
— Впервые слышу, — сказала она. — Я ведь не местная.
Подъезжая на машине к дому, он отметил, что болотистая ни-
зина, которая зимой была чуть не доверху завалена снегом,
строго расчерченным тенями деревьев, уже зацвела сортирны-
ми лилиями1. Их молодые, размером с блюдце, листья на вид
1. Фритиллярии, или рябчики; скунсовыми или сортирными лилиями их
зовут за неприятный запах.
[42]
ИЛ 9/2014
настолько аппетитны, что их так и хочется съесть. Цветы у
всех растений смотрят прямо вверх, будто язычки пламени, и
так их много, желтых-желтых, что они как будто изливают
свет, причем вверх, от земли к серому, затянутому облаками не-
бу. Вспомнилось, как Фиона рассказывала ему, что они и тепло
вырабатывают тоже. Порывшись в каком-то из потайных кар-
машков памяти, она сказала, что, если приложить руку к чашеч-
ке цветка, говорят, можно почувствовать тепло. Добавив, что
она пробовала, пыталась, но не уверена, действительно ли его
почувствовала или это плод воображения. А тепло притягива-
ет насекомых.
— Природа не валяет дурака ради внешних красот.
С женой Обри так ничего у него и не вышло. Что уговорить
ее может и не получиться, он предвидел, но причину предуга-
дать не мог. Ему казалось, что придется столкнуться с обыч-
ной, естественной женской сексуальной ревностью... или оби-
дой, этим упрямым последышем ревности.
Ведь заранее-то он понятия не имел, каковы ее взгляды.
Тем не менее от разговора остался тягостный осадок, потому
что, честно говоря, такая позиция была ему очень даже зна-
кома. Их разговор напоминал дискуссии, в которые приходи-
лось вступать с собственными близкими родственниками.
Его дядья, например, и даже мать вполне разделяли взгляды
Мэриан. При этом они полагали, что если люди думают ина-
че, то либо тешатся самообманом, либо слюнявые романти-
ки, дураки и т. п. — в общем, с жиру бесятся, нахватались тут,
понимаешь ли. Утратили связь с реальностью. Начитанные,
грамотные и некоторые богатые, если они социалисты вро-
де родителей жены Гранта, все они связи с реальностью не
имеют. Виной тому незаслуженное богатство или врожден-
ная глупость. А случай Гранта, скорей всего, лишь наглядный
пример сочетания того и другого.
Да, именно в таком свете Мэриан его и видит. Глупец, на-
пичканный никому не нужными скучными сведениями, но при
этом везунчик, защищенный от жизни в ее истинной непри-
глядности. Баловень, которому не приходится всеми зубами це-
пляться за свой дом, он может поэтому с отрешенным видом
разгуливать, погрузившись в свои нарочито умственные разду-
мья. Делать ему больше нечего, как только выдумывать какие-
то сложные благородные схемы, якобы позволяющие сделать
других счастливыми.
Мудак — вот как она, вероятно, сейчас его мысленно ха-
рактеризует.
Столкновения с такими людьми вызывали у Гранта чувст-
во злости, безнадежности и, в конечном счете, почти отчая-
ния. Но почему? Не потому ли, что он недостаточно уверен в
[43]
ИЛ 9/2014
том, что может им противостоять? Не потому ли, что боится:
а вдруг они, в конечном счете, правы? Вот у Фионы не было
бы подобных опасений. Когда она была в силе, никто не мог
сбить ее с толку, загнать в угол. Между прочим, в его воспита-
нии ее многое забавляло, а внушенные ему грубые воззрения
она находила странными.
И тем не менее в том, что говорят эти люди, тоже какая-
то правда есть. (Во как! Это пошел уже спор. С кем? С Фио-
ной?) В узости фокусировки есть свои преимущества. Такая,
как Мэриан, может быть хороша в критической, экстремаль-
ной ситуации. Она сумеет выжить, сможет правдами и не-
правдами разжиться пищей, будет способна снять сапоги с
лежащего на улице мертвого тела.
Постичь Фиону, предугадать ее действия и возможности
всегда было делом безнадежным. Все равно что бежать за ми-
ражом. Нет, все равно что жить внутри миража. Что до сбли-
жения с Мэриан — тут может возникнуть другая проблема.
Это как кусать китайский орех личи. Сверху там мякоть с ее
нездешней, будто искусственной прелестью, химическим вку-
сом и ароматом, но мягкий слой тонок, а под ним громадное
семя — кость, камень.
Что, если бы и он на такой женился? Подумать только. На де-
вушке вроде этой мог бы жениться и он. Если бы, как пресло-
вутый сверчок из пословицы, знал свой шесток. А что, она
наверняка была вполне аппетитненькая — с ее-то выдающи-
мися грудями. Большая кокетка. То, как она ерзала ягодица-
ми по стулу на кухне, как поджимала губы с видом напускной
угрозы и неприступности, — это как раз оно, но это и все, что
осталось от более или менее невинной вульгарности провин-
циальной кокетки.
Выбирая Обри, она, должно быть, возлагала на него боль-
шие надежды. Видный мужчина, работает в торговой компа-
нии, вот-вот выдвинется в начальство. Не ожидала, надо по-
лагать, на склоне лет оказаться у разбитого корыта. А ведь с
людьми практической складки так и бывает, причем доволь-
но часто. При всей своей расчетливости и хищнических за-
датках они подчас так и застревают, не пробившись к уров-
ню, на который могли претендовать по праву. И ей, конечно,
это кажется несправедливым.
Первое, что он увидел, войдя в кухню, это огонек, мигаю-
щий на автоответчике. И сразу мысль, которая в последнее
время крутилась в голове неотступно. Фиона!
Не успев снять пальто, нажал кнопку.
— Привет, Грант. Надеюсь, я попала куда надо. Мне тут
кое-что пришло в голову. В нашем городке, в местном отд ел е-
сп
ф
с;
ф
о.
ф
с
[44]
ИЛ 9/2014
нии “Канадского легиона”1 в субботу вечером будут танцы, —
ну вроде как для неженатых, кому за тридцать, — а я там в орг-
комитете, так что у меня есть право пригласить туда кого-то
забесплатно. Вот я и подумала: может вам интересно будет
развеяться? Позвоните мне, когда сможете.
Затем женский голос продиктовал телефонный номер.
После чего раздался гудок, щелчок, и тот же голос заговорил
вновь.
— До меня вдруг дошло: я же не сказала, кто звонит. Хотя,
вы, наверное, узнали голос. Это Мэриан. Все никак не осво-
юсь с этими техническими новинками. Я хочу сказать, я пони-
маю, вы человек женатый, то есть я вовсе не в том смысле. Да
и я тоже, но иногда сходить куда-нибудь... — в этом же ничего
страшного нет. Ой, я столько наговорила, а вдруг попала все
же не туда? Правда, голос в ответчике вроде был ваш. Если вас
мое предложение заинтересовало, можете мне перезвонить,
а если нет, то и не беспокойтесь. Просто я подумала, такой
случай развеяться вам будет кстати. Это звонит Мэриан. Хотя
я, кажется, это уже говорила. Ну, ладно тогда. Пока!
Записанный на автоответчик ее голос отличался от того,
что он недавно слышал у нее в доме. В первой части сообще-
ния отличался чуть-чуть, во второй больше. В нем слышалось
нервное подрагивание, нарочитая небрежность, желание по-
скорей все выложить и в то же время продлить контакт.
Что-то с ней произошло. Интересно, когда именно? Если
сразу, как она его увидела, то она весьма успешно это скрыва-
ла, пока он находился в доме. Нет, скорее это нашло на нее
постепенно, уже после его ухода. Не обязательно он ее как
громом поразил. Просто она осознала некую связанную с ним
возможность: мужчина со средствами и свободен. Более или
менее свободен. И эту возможность она, видимо, решила ис-
следовать.
Но первый шаг дался ей ценой нервного напряжения.
Она ведь подставилась, раскрылась. Насколько и действи-
тельно ли раскрылась, пока толком сказать нельзя. Обычно
женская откровенность по ходу дела со временем нарастает.
При первом знакомстве можно сказать лишь одно: если не-
что подобное проскользнуло, дальше будет больше.
То, что он вызвал в ней такие движения, ему польстило (к
чему отрицать?). Стало приятно, что от него по поверхности
ее существа пошла вся эта рябь с поблескиваниями неясных
1. Некоммерческая организация для ветеранов (основана в 1925 г.). В боль-
шинстве маленьких городков и деревень Канады есть центр, выполняю-
щий роль клуба, с закусочной, банкетным и танцевальным залом и т. п.
[45]
ИЛ 9/2014
отражений. Что сквозь ее запальчивость и брюзгливость
вдруг пробилась эта слабость, просьба.
Он достал яйца и грибы, чтобы сделать себе омлет. Потом
подумал-подумал и решил, что можно бы и выпить.
Всякое бывает. Впрочем, так это или нет? Всякое ли быва-
ет? Вот, например, если он захочет, сможет ли он перело-
мить ее, заставить к нему прислушаться и все же отправить
Обри назад к Фионе? И не просто навестить разок-другой, а
на всю оставшуюся жизнь. Куда эта дрожь в голосе может их
привести? К размолвке или к преодолению этой ее упрямой
самозащиты? Может быть, к счастью Фионы?
Да, задачка. Ее решение было бы форменным подвигом.
Притом что это анекдот, который даже никому не расска-
жешь, — подумать только: своим дурным поведением он мо-
жет сделать Фиону счастливой.
Но додумывать все это до конца он был не способен. Ведь
если разбираться дальше, понадобится представить себе, что
будет после того, как он приведет Обри к Фионе. Что будет с
ним и Мэриан. Нет, это не сработает... Разве что получится
под этой ее здоровенькой мякотью нащупать безупречный
кремень своекорыстия и извлечь из этого больше удовольст-
вия, чем предвиделось.
Впрочем, никогда не знаешь, каким боком такие вещи мо-
гут обернуться. Вроде бы все учел, но полной уверенности
быть не может.
Сейчас сидит, наверное, дома, ждет, когда он позвонит.
Или не сидит. Пытаясь отвлечься, занимается хозяйством. По-
хоже, она из тех женщин, которым нужно постоянно быть при
деле. Обстановка в ее доме в полный голос говорит о том, что
хозяйка она аккуратная. Да и Обри здесь же — за ним по-преж-
нему приходится смотреть и заботиться как обычно. Может
быть, кормит его сейчас ранним ужином — привязала прием
пищи к расписанию кормлений в “Лугозере”, чтобы уложить
мужа спать пораньше, завершив этим круг обыденных днев-
ных забот. (А что, интересно, она с ним делает, когда уходит
на танцы? Можно ли его оставить одного или она приглашает
сиделку? Говорит ли, куда ходит, представляет ли мужу своего
кавалера? Может быть, кавалер как раз и платит сиделке?)
А может быть, она уже покормила Обри, пока Грант поку-
пал грибы и ехал домой. И теперь укладывает мужа в постель.
При этом каждую минуту помнит о телефоне, а тот все молчит.
Может быть, рассчитала, сколько времени потребуется Грату
на дорогу к дому. Адрес в телефонной книге дает приблизитель-
ное представление о том, где он живет. Можно вычислить,
сколько у него уйдет на дорогу, к этому прибавить время на воз-
можный шоппинг (что-то ведь ему надо купить на ужин, тем бо-
СП
Ф
с;
ф
о.
ф
с
>1
Q.
О
[46 ]
ИЛ 9/2014
лее, он одинокий мужчина, а такие покупают еду каждый день).
Плюс какое-то время на то, чтобы он добрался до телефона и
выслушал ее послания. А если и позже телефон продолжает
молчать, она придумает что-нибудь еще. Какие-нибудь еще де-
ла, с которыми ему надо разобраться, прежде чем ехать домой.
Да мало ли, может, у него с кем-то встреча, обед в ресторане, и
тогда уж домой он не попадет до самой ночи.
И будет она возиться допоздна, намывать дверцы кухон-
ных шкафчиков и, глядя в телевизор, спорить сама с собой,
получится или не получится.
Да ну, вообразил о себе! Она, в первую голову, здравая
женщина. Ляжет спать как обычно, сказав себе, что, по его
виду судя, вряд ли он умеет и танцевать-то прилично. Весь за-
жатый, чопорный — этакий ученый, в дерьме моченый.
Листая журналы, Грант продолжал сидеть у телефона, но,
когда он опять зазвонил, трубку снимать не стал.
— Грант. Это Мэриан. Спускалась сейчас в подвал, загружа-
ла белье в сушку и с лестницы услышала телефон, но, пока по-
дымалась, трубку повесили. Вот я и подумала, надо вам сооб-
щить, что я тут. Если это были вы и если вы сейчас дома.
Потому что автоответчика у меня нет, и вы не могли оставить
мне сообщение. Так что я просто хотела... Чтобы вы знали.
Пока-пока.
На часах было уже двадцать пять минут одиннадцатого.
Гм. Пока-пока.
Можно, вообще-то, сказать, что он только что вошел в
дом. Ибо какой прок в том, чтобы она представляла себе, как
он сидит тут, взвешивает про и контра.
Драпировки! Вот же оно — словцо Фионы по поводу тех
двухярусных занавесок: драпировки\ В самом деле, почему
бы и нет? Ему вспомнились имбирные печенюшки такой
правильно-круглой формы, что ей пришлось особо объяв-
лять о том, что они домашние; керамические кофейные
чашки на керамическом дереве... Пластиковая дорожка в
коридоре, прикрывающая ковер... Во всем точная и дове-
денная до блеска практичность, которая при всем желании
не давалась его матери и которой она, несомненно, восхи-
тилась бы. Не потому ли в нем шевельнулось нечто вроде
мимолетного и необъяснимого влечения? Или это следст-
вие двух лишних рюмок, которые он позволил себе выпить
после той первой?
А этот орехового цвета загар (теперь он верил, что это
именно загар) — он ведь не только на лице и шее, он, скорей
всего, и ниже, в ложбинке между грудей, такой глубокой, не-
множко, правда, рифленой, но душистой и горяченькой. Это
он додумывал, уже набирая номер, который был заранее вы-
[47 ]
ИЛ 9/2014
писан на бумажку. А додумывая, вспомнил и деловитую чувст-
венность ее кошачьего язычка. И ее нефритовые глаза.
Фиона была в своей комнате, но не в постели. Сидела у рас-
крытого окна в достаточно теплом, но странно коротком и
ярком платье. В окно вливался вольный, пьянящий ветер, на-
питанный ароматами сирени и весеннего навоза, раскидан-
ного по полям.
На коленях открытая книга.
Оторвав взгляд от окна, заговорила:
— Смотри, какую я нашла чудесную книгу, она об Ислан-
дии. Вот не ожидала, что здесь в комнатах могут просто так
валяться дорогие книги. Люди, которые сюда попадают, не
обязательно такие уж честные. И, знаешь, по-моему, они тут
всю одежду перепутали. Я ведь никогда не носила желтого.
— Фиона... — вымолвил он.
— Как ты давно не приезжал. А с выпиской ты все уже
оформил?
— Фиона, у меня для тебя сюрприз. Ты помнишь Обри?
Она уставилась на него с таким выражением, будто ей в
лицо дует сильный ветер. Продувает насквозь — лицо, голо-
ву, разрывая там все в клочья.
— На имена у меня совсем памяти нет, — резко сказала она.
Затем ее лицо успокоилось; вновь, хотя и не без усилий,
приняло любезное и благодушное выражение. Она осторожно
бтложила книгу, встала, подняла руки и заключила его в объя-
тия. От ее кожи и дыхания исходил еле заметный новый ду-
шок, напомнивший ему запах, который издают срезанные цве-
ты, слишком долго простоявшие в воде.
— Как я рада тебя видеть! — сказала она, дергая его за уши.
— А ведь ты запросто мог исчезнуть, — продолжала она. —
Сесть за руль, и поминай, как звали. Позабыть, позабросить.
Ну, признайся! Подзабываивал меня уже, подзабросивал?
Подзабросывал. Подзабрасывал.
Он прижимался лицом к ее седым волосам, к просвечи-
вающей сквозь волосы розовой коже, к ее прекрасной лепки
черепу. И говорил, что ты, что ты, ни в коем случае.
[48]
ИЛ 9/2014
Бото Штраус
Неожиданное возвращение
Пьеса
Перевод с немецкого и вступление В лад имира Колязина
Бото Штрауса, казалось бы, не следует представлять нашей читающей пуб-
лике — в 2001 году в издательстве "ГИТИС" вышел том с пятью его пьеса-
ми, москвичи видели на гастролях бесспорно удачную и запоминающуюся
постановку новосибирского "Красного факела" по пьесе "Время и комна-
та". Но знакомство, к сожалению, не продолжилось.
За четыре десятилетия работы Штрауса в театре, литературе и эссеисти-
ке критикой предложена добрая дюжина эффектных определений и ярлы-
ков, в каждом из которых есть попытка приближения к сути: "анатом доб-
рой старой Федеративной Республики", "летописец нашего безвременья",
"идеальный современный бульварный драматург с высочайшим вкусом",
"поэт постмодернистской комедии дель арте", наконец, "певец заката",
"любимое дитя немецких культурпессимистов". И все же чаще всего крити-
ки называют его "аутсайдером и циником", "алхимиком слова", "трудным",
"наиболее спорным", "дискуссионным" автором, что в критериях современ-
ного немецкого театроведения — высший класс.
© Carl Hanser Verlag Miinchen, 2002
© Владимир Колязин. Перевод, вступление, 2014
[49 ]
ИЛ 9/2014
Славу крупнейшего немецкого драматурга Штраусу обеспечили поста-
новки Петера Штайна, Люка Бонди, Клауса Пайманна, Томаса Лангхоффа,
Вильфрида Минкса, Патриса Шеро, Ингмара Бергмана. Ему одинаково уда-
ются и мужские, и женские персонажи. Историки театра давно уже в один
голос утверждают, что в своих пьесах "драматург воссоздал историю не-
мецкого послевоенного общества, изобрел новый метафорический язык и
утвердил критерии нового, постмодернистского стиля". Да если бы он ос-
тался только лишь завлитом Петера Штайна в "старом" Шаубюне на Халле-
шен Уфер, куда он пришел молодым человеком, известным критиком жур-
нала "Театр сегодня", его имя уже вошло бы в историю театра. Почти все
крупные работы Штайна сделаны при таком активном участии Штрауса,
что его с полным правом можно было называть соавтором постановок.
Штайн ревниво отнесся к драматургическим опусам завлита, словно бы
предчувствуя скорый уход того в драматургию. Но, поставив вскоре "Та-
кую большую и такую маленькую" (1978) с блистательной Эдит Клевер в
главной роли, обеспечил ему череду драматургических триумфов — "Три-
логия свидания" (1977), "Парк" (1984), "Время и комната" (1989), "Фи-
нальный хор" (1991)...
Штраус известен своим экстравагантным поведением. Беспримерны
его нелюбовь к публичности, театральным и телевизионным "тусовкам",
отказ от премий, статьи, иногда шокирующие критикой современного об-
щества. И новое эссе Штрауса "Огни ворот" (2013), в котором констатиру-
ется приход эпохи глупости и нового человека массы — "идиота", немец-
кое общество отвергло как оскорбительно элитарное и мизантропическое.
Последние годы писатель и вовсе уединился в тихонькой деревушке в Ук-
кермарке, на границе с Польшей. Интервью он принципиально не дает, на
премьерах не появляется (а если и появляется, то инкогнито). Одним сло-
вом, его присутствие в интеллектуальной жизни Германии заключается ис-
ключительно в спорах вокруг его произведений — пьес, романов и эссе.
Как и вся проникнутая "избыточным" интеллектуализмом немецкая
драма, пьесы Штрауса трудно усваиваются русским театром. Лишь одна
постановка состоялась в "Красном факеле" (1995 г., реж. Олег Рыбкин) —
к счастью, очень удачная, выдержанная в стилистике Штрауса. Руководи-
тель одного известного московского театра, прочитав представляемую ны-
не пьесу, прислал переводчику письмо следующего содержания: "Извини-
те, но я в жизни ничего более глупого не читал".
Согласится ли с этим вердиктом наш читатель?
Люку Бонди
[50]
Мечтая стать певцом, он стро-
ит башню и теряет голос.
ИЛ 9/2014
Анри Мишо
Действующие лица
Мужчина
Женщина
Его ПОДРУГА
Другой мужчина
Смотровая площадка на середине горного склона. Мужчина,
сидя на скамье, смотрит в бинокль на долину. Другой
мужчина в одежде, не вполне пригодной для продолжитель-
ных пеших походов, поднимается на площадку.
Другой мужчина. Простите, вон та дорога, что без указа-
теля, тоже ведет к Рюдерсбергу? Может, она покороче?
Мужчина. Идите спокойно этой дорогой. Она удобная и
вряд ли намного длиннее. Минут через двадцать добере-
тесь до хижины. Видите (протягивает ему бинокль), там
внизу шале с камнями на крыше? Выше озера, с моще-
ным двориком?
Другой мужчина. Да. Теперь вижу. Вы там живете?
Мужчина. Мы по-прежнему живем на Штутгартской пло-
щади. Помните? Здесь мы только снимаем летний до-
мик. Видите внизу женщину, она как раз развешивает
на веревке чистое белье?
Другой мужчина. Да.
Мужчина. Вы ее не узнаете?
Другой мужчина. Нет.
Мужчина. Когда-то она сделала из-за вас аборт.
Другой мужчина опускает бинокль.
Я вас очень хорошо знаю. Сразу же узнал. Когда-то вы
были моим кошмаром. Помните мою жену? Ингрид?
Это она там, внизу.
Другой мужчина. Ингрид? Помогите. Дайте подсказку.
Мужчина. Когда-то вы были моим кошмаром. Но и я, я тоже
когда-то был для вас величайшей угрозой. Я тогда хотел
вас убить. Ну, помните Ингрид? Вы правда забыли ее?
[51]
ИЛ 9/2014
Другой мужчина. Нет. Кажется, я понимаю, о ком речь.
Была у меня короткая интрижка с одной женщиной...
которая вообще-то, несмотря ни на что, была вполне
счастлива в браке.
Мужчина. Вот именно. Со мной. Она была моей женой. И
по сей день ею осталась. Ингрид Таммер.
Другой мужчина. Ингрид Таммер.
Мужчина. Ради вас она опять взяла девичью фамилию. Я
тогда два года исполнял обязанности управляющего го-
сударственными музеями. А вы как раз открыли свою
первую галерею на Райхсштрассе. Галерею “Полдень”.
Другой мужчина. Действительно очень давняя история.
Лет двадцать прошло, а может, и больше. То, о чем вы
рассказываете, словно из другой жизни. Я успел отойти
от торговли искусством. Сомневаться стал, на что луч-
ше ставить. Доверие потерял к новейшим художникам.
{Пауза). Тогда вы, значит, господин Кушке или Каушке.
Мужчина. Штефан Каунч. Полагаю, в разговорах с вами
она переиначивала мою фамилию до неузнаваемости,
до смешного. Наверняка никогда не говорила “Мой
муж”. А что-то вроде “О, этот господин Куш!” Или: “Ах,
этот господин Кнауш, он же не станет нам мешать!”
Другой мужчина. Мне это запомнилось совсем по-друго-
му. Для меня это звучало даже чересчур нежно, я всякий
раз ревновал, когда она говорила: “Ах, если бы мой до-
рогой Каунч это знал!.. Из-за меня он переносит столь-
ко лишений! Как было бы хорошо, если бы он сидел
сейчас за нашим столом. По крайней мере, хоть раз бы
досыта наелся вместе с нами”. У этой женщины был до-
брый и чуткий характер.
Мужчина. Досыта наелся, видите ли. Ая и не голодал. И ни
в чем не нуждался. Но пировать так, как вы с ней, посто-
янно кутить напропалую, было у нас не в обычае. Я ведь
служил всего лишь управленцем.
Молодая женщина (Его подруга) поднимается из долины на
смотровую площадку и ставит перед Мужчиной корзину для
пикника. Здоровается и открывает корзину.
Его подруга. Доброе утро. Я принесла закусить. Сегодня
опять жди жары. На обед будет только гаспачо и сала-
ты. Согласен?
Мужчина. Конечно, согласен. Спасибо, мой ангел. Очень
мило с твоей стороны.
Она уходит вниз к шале.
Бото Штраус. Неожиданное возвращение
Другой мужчина. Это она... Господи! Ведь это была Ин-
грид Таммер?
Мужчина (смеется). Вот те на! Ингрид!.. Вы забыли, с тех
г j ПОР минуло два десятка лет, и даже больше!
ил9/201? Другой мужчина. Мне вдруг показалось, что я уже встре-
чал ее! Для меня это была Ингрид. Я все время пред-
ставлял себе ее, когда мы говорили об Ингрид. Странно
все-таки. Именно ее. Конечно, вы правы. Ей ведь вряд
ли больше двадцати.
Мужчина. Это была Леони. Подружка. У нее тоже хороший
аппетит. А Ингрид с нами за столом не ест. Она ест ря-
дом, на кухне.
Другой мужчина. Ингрид? Она снова живет с вами?
Мужчина. Вы видели ее в бинокль. Хотя на таком расстоя-
нии... в общем, да. Я ей мщу. Мщу вдвойне и втройне. За
все, что она вместе с вами причинила мне тогда. Вот и
расплачивается. Вдвойне и втройне.
Другой мужчина. Это непорядочно. Это ужасно. Мелко и
ужасно. Я должен взять ее под защиту — Ингрид Таммер.
Мужчина. Поскольку я получаю удовольствие, это отнюдь
не мелко, поверьте.
Другой мужчина. Мстите лучше мне!
Мужчина. Вы же не остались. Вы уехали. Скрылись. А она
осталась. Вернулась. И от разочарований никуда не де-
нешься. Все сложилось совсем не так, как думалось то-
гда. А теперь круг замыкается, господин Клеменс Ваг-
нер. Окончательно и бесповоротно. (Снова смотрит в
бинокль.) Проворства ей по-прежнему не занимать. Вон
как бодро двигается. Вопреки всему, что ее обременяет.
Вопреки всему, что ей угрожает. (Протягивает Другому
мужчине бинокль.) Я знаю историю одного человека, ко-
торый превратился в Отелло и задушил свою жену через
двадцать лет после интрижки, которая была у нее с его
лучшим другом. И о которой он узнал, случайно узнал,
только после смерти этого друга. Ему было нестерпимо
думать, что жена, которую он бесконечно любил, два-
дцать лет держала его в плену этого низкого обмана. Не-
стерпимо думать о собственной доверчивости. О том,
что она двадцать лет спокойно наблюдала за ним, довер-
чивым простаком, а то и жалела. Недостаток подозри-
тельности теперь привел его в бешенство. Он хотел
убить не ту, что некогда обманула его, а единственную
свидетельницу своей жалкой доверчивости. В нашем же
случае все обстоит иначе. Я все знал с самого начала. И
вы никогда не были моим другом. Я знал всегда, задолго
до того, как это случилось. Я видел это по ней, еще в са-
мые счастливые наши дни, всматривался в слишком ве-
селый блеск ее глаз и знал, что она способна в любую ми-
нуту побежать за другим. Пристать к нему. Навязаться.
Терпеть от него пощечины. Она отталкивала меня, изде-
валась и унижала. Я ей вас предсказал. В наши самые сча-
стливые дни я ей предсказал, что она меня предаст. Что
когда-нибудь, в объятиях другого, в ваших объятиях, она
перестанет понимать, откуда у нее вообще бралось чув-
ство ко мне, хотя, когда я предсказывал ей это, я был для
нее самым любимым человеком! Ничто в ее поведении
не намекало на предательство. Что само по себе и было
подозрительно. Безрассудство в ее глазах. Радость жиз-
ни. Просто-напросто ненасытное любопытство и ра-
дость жизни. В браке любят только женщину, способную
на измену. Ту, что в состоянии это сделать. Любовь в
браке — по сути, любовь к потенциальной прелюбодей-
ке. Женщина, которая возвращается к тебе после горь-
кого урока, после поражения, кое-что узнавшая о собст-
венной натуре, навсегда утрачивает этот волнующий
ореол, природный талант неверности. Больше она ни-
когда не убежит.
Вот я и вернулась, сказала она. Довольно робко. Но все
еще с этим едва ли не нахальным блеском в глазах. Да,
сказал я. Ты вернулась. И теперь в тебе нет ничего не-
возможного. Черт возьми! У моих ног всего лишь кучка
неудач. И ради этого — чудовищные затраты ревности,
отчаяния, тоски, бессонницы и мысли о самоубийстве,
беспримерное сужение жизненного горизонта и угроза
существованию, ради этой жалкой особы, которая вдруг
вернулась, этой весьма жалкой особы, как мне представ-
ляется теперь, именно потому, что она вернулась. И эта
боль, адские муки, мысли о смерти — все это, оказывает-
ся, было напрасно? Не может быть!
Другой мужчина. Позвольте, но для меня все это имело
совсем другой смысл...
Мужчина. Конечно. Вы ведь подвигли ее на супружескую
измену. Вы были победителем. Я — проигравшим.
Другой мужчина. Тогда никто об измене не говорил. Это
слово мы даже не произносили. Эти древние слова при-
шли к нам гораздо позднее. Из какого-то темного про-
шлого. Нет, тогда это было нечто легкое, мимолетное,
шаловливое, никто не принимал это всерьез. Я, между
прочим, успел с тех пор понять, что почти одинаково
хорошо и чего-то не иметь, и что-то иметь.
Бото Штраус. Неожиданное возвращение
[ 54]
ИЛ 9/2014
Мужчина. Да, теперь-то вы от всего отрекаетесь. Можете
даже обучать Великому отречению. После того как име-
ли все. После того как все осталось позади. После того
как сорвали цветы удовольствий.
Другой мужчина. Я вовсе не говорил об отречении. Вот
уж не подозревал, что человек может быть таким злопа-
мятным. В этом есть что-то нездоровое. Какой-то ком-
плекс. Вы злопамятны самым противоестественным об-
разом.
Мужчина. К тому же вот еще что. Я нашел Ингрид 22 марта
1979 года... между прочим, дивным весенним днем, я
как раз направлялся на работу, когда внутренний голос
сказал мне: с ней что-то случилось! Ты должен ей по-
мочь. Она в большой опасности. Я давно выследил ваше
любовное гнездышко, маленькую квартирку на
Мотцштрассе, и даже добыл себе ключ. Я ведь хотел вас
убить, Клеменс. Не забывайте. Я твердо решил это сде-
лать, и у меня в голове уже сложился план. Но тем ут-
ром, боже мой, я нашел Ингрид на полу, завернутой в
ковер. Без сознания. Я предположил, что у нее кровоиз-
лияние в мозг. Немедля отвез ее в хирургическую кли-
нику, где ей сделали операцию. Аневризма. Маленькое
расширение сосуда, который в этом месте лопнул. Опо-
здай я на полчаса, и она бы умерла. Она давно страдала
гипертонией. Столь напряженная ночь с вами была ей
не по силам. Судя по всему, вы с ней были не одни. Но-
чью были еще какие-то гости, но к моему приходу все
уже разошлись, а моя жена беспомощно лежала на полу.
Но почему она была завернута в этот ковер, голая? Что
вы с ней делали? Она по сей день ничего не помнит о со-
бытиях той ночи. Скажите мне: что тогда произошло?
Другой мужчина. Я не хочу говорить об этом.
Мужчина. Двадцать лет ломаю себе над этим голову. Но те-
перь волею случая гора вас исторгла, темная гора Рю-
дерсберг, которая всегда чуточку нас угнетает, когда мы
там внизу, в доме. И я, наконец-то, хочу об этом у вас уз-
нать.
Другой мужчина. Я не хочу об этом говорить.
Мужчина. Но Ингрид наверняка захочет узнать. По-моему,
она вправе узнать об обстоятельствах, которые едва не
привели ее к смерти.
Другой мужчина. Это было так давно. Двадцать с лишним
лет назад. Мне совсем не хочется снова копаться в сво-
их юношеских грехах. Для меня все это — грехи нашей
юности.
Мужчина. Вы тогда были навеселе. Так у вас с моей женой
было принято. Может, перебрали. Кокаин время от вре-
мени нюхали?
Другой мужчина. Я ударил ее. Мы совершенно изнемогли
и хотели выжать из себя последнее. Стали друг перед
другом на колени и начали драться. Да, стоя перед ней
на коленях, я наносил ей удары. Поскольку она ловко ук-
лонялась, я все больше входил в раж. Один раз я здоро-
во ей врезал. Она схватила со стеклянного столика ка-
кой-то предмет, кажется, шахматную доску, и швырнула
мне в голову. Я вскрикнул и рухнул на пол. А потом ки-
нулся на нее, не помня себя. Тогда-то она, должно быть,
и завернулась в ковер. И вдруг перестала шевелиться. Я
бросился к ней, целовал, гладил ее, но она не двигалась.
Только раз-другой вздрогнула всем телом. И тут я пере-
пугался. Меня словно оглушило, я совершенно потерял
самообладание. Страх, что я убил ее, мучил меня днем и
ночью. И я в панике сбежал. Просто сбежал.
Мужчина. Вот видите. А потом являюсь я со своим надеж-
ным инстинктиком, смотрю, все ли в порядке. Вот види-
те. Я уберег вас, и вы не стали убийцей. Ладно. Я спас сво-
ей жене жизнь, как видите. Без сомнения, это важный
поворотный момент в уже не очень счастливой любов-
ной истории. Это устанавливает между мужчиной и жен-
щиной новые взаимоотношения. Она вернулась ко мне.
Хотя и не такая, как раньше. Когда чудом избегаешь
смерти, самые обыкновенные вещи предстают в новом
свете. Даже скромный чиновник и муж-рогоносец выгля-
дят по-иному. Но я не мог так сразу предать забвению все
подробности ее измены. Потребовал от нее задним чис-
лом свидетельств, каких сам добыть не сумел. Еще она
должна была придумать вам нелепое имя. Вы должны бы-
ли называться только Бешеный или Дикарь. Ведь вы лег-
ко приходите в бешенство и распускаете руки. Так ей бы-
ло легче говорить о некоторых неприятных деталях. В
конце концов вы стали для нас смехотворным персона-
жем, который никому уже не причинял боли. В общем,
вы для меня — самый что ни на есть близкий человек.
Другой мужчина. Лучше бы вам мне не доверять.
Мужчина. Вам я могу доверять, видит Бог.
Двор перед шале. Женщина вешает на веревку простыню. За
простыней — силуэт Его подруги.
ИЛ 9/2014
Бото Штраус. Неожиданное возвращение
Его подруга. Тебе не кажется, что за последнее время ты
сильно сдала? Не думаю, что я сдала так же сильно, как ты.
Женщина. Все-таки ты тоже сдала. Да, сдала.
[ 56 ] Его подруга выходит из-за простыни, садится на табуретку у
ил 9/2014 стены. Женщина тоже садится на табуретку рядом с веревкой.
Во время следующей реплики Его подруга достает из-под пла-
тья маленький револьвер, завернутый в бархатный лоскут, и в
тот самый миг, когда Женщина обеими руками поднимает
вверх свои длинные волосы, направляет его на ее обнаженную
шею. Когда она опускает волосы, Его подруга тоже опускает
оружие и кладет его на колени.
Его подруга. Тогда это из-за тебя. Это наверняка из-за кого-
то, кто очень сильно сдал во всем. Я сдала совсем немно-
го. Разве что в мелочах. Не более того. Сущие пустяки!
Это неизбежно и не имеет значения.
Женщина. Повтори, пожалуйста, еще раз.
Его подруга. Еще раз? Боже мой. Я не сумею.
Женщина. Я ведь всегда хорошо на тебя влияла.
Его подруга. Ты? Влияла на меня? Ты никогда на меня не
влияла. Книги, которые ты мне приносила, я никогда
не читала. Выставки, которые ты мне рекомендовала, я
никогда не посещала. Просто потому, что мне претит
твой вкус. (Начинает делать наброски в блокноте для рисо-
вания.}
Женщина. Я еще раз долго-долго на него смотрела. На Ште-
фана. Моего мужа. Куда легче спокойно наблюдать за че-
ловеком, когда ему уже не принадлежишь. Когда больше
не надо с ним считаться. Иногда я вместе с ним дрожу от
радости. Даже если радость не моя, даже если я сама не
чувствую никакой радости, а только — его радость. Он
еще раз застал меня врасплох, с тех пор... С тех пор как
появилась ты. Такова моя участь. И это меня удивляет.
Он прикоснулся ко мне как-то не по-настоящему. Не как
раньше, давным-давно, до тебя. Но на моей попке были
его руки. И без сомнения, имел он меня, а не тебя. За-
стал меня врасплох, как чужую. Хотя и скулил как соба-
ка. В этом, пожалуй, и заключался глубокий смысл того,
как он застал меня врасплох, — в полном покое. Внезап-
но, пока я тихо созерцала его персону.
Его подруга. Кожа у тебя тонкая и сухая, как пергамент. Ко-
лени острые, как горлышко разбитой бутылки. Зад пло-
ский. За что же твоему мужу взяться?
Женщина. Тело засыпает только на мгновение. Однажды
оно снова проснется.
Его подруга. У твоего тела все позади.
Женщина. Может, мне отрезать волосы? По-твоему, корот-
кие волосы пойдут мне больше? Или опять их покра-
сить? Или уже слишком поздно и не стоит больше ме-
нять свой облик?
Его подруга. Нужно хорошенько обдумать, как воспользо-
ваться последней возможностью.
Женщина. Последней возможностью? Теперь мне больно.
Я задаю вопрос, ты же видишь, я в отчаянии, а потом...
Его подруга. Ты в отчаянии? Я не заметила, что ты в отчая-
нии. Это оттого, что ты всегда стараешься произвести
хорошее впечатление. {Подходит к ней.) Везде перхоть.
Очень короткие волосы. Что ни прядь, то другой цвет.
Жуткая пестрота.
Тебе бы пошло. Везде перхоть. Ах ты, бедняжка.
3
Двор. Его подруга и Женщина накрывают на обеденный
стол. За спиной у них появляются Мужчина и Другой
Мужчина.
Мужчина. Я привел на обед нежданного гостя.
Женщина {оборачивается, видит Другого мужчину). Нет!..
Непроизвольно становится подле мужа, берет его под руку.
Под его защитой ведет следующий диалог. Тем временем Его
подруга исчезает в доме.
Другой мужчина. Я пришел залечить старые раны.
Женщина. Вовсе незачем.
Другой мужчина. Ну хорошо. Фраза не достигла цели. Я
немного дрожу.
Женщина. Как вы здесь оказались?
Другой мужчина. Более или менее случайно. Навещал
приятеля в Линдау и немного заблудился в горах.
Женщина. Заблудились?
Другой мужчина. Наверно, слово не совсем подходящее...
Женщина {быстро, с любопытством). Вы все еще держите га-
лерею?
Другой мужчина. Нет. Это перестало быть выгодно. Мой
сын и я...
Женщина. У вас есть сын?
Другой мужчина. Да. Сын. Девятнадцати лет. Коммер-
сант. Мы теперь пытаемся организовать торговлю ви-
ном. Пробуем.
Женщина. И живете все еще на?..
Другой мужчина. Да. Все в той же квартире.
Бото Штраус. Неожиданное возвращение
Женщина. А как ваша одышка?
Другой мужчина. Немного получше.
Женщина. Вот видите. Вы еще живы.
г -I Другой мужчина. Вы находите?
ил 9/2014 Женщина. Нет, я хотела спросить о другом. Жива ли еще ва-
ша мать? Она тогда дважды пыталась покончить с собой.
Другой мужчина. Да, жива. Уж она-то жива! Еще раз спас-
лась. Справилась. Сделала глубокий вдох, и кризис был
преодолен.
Женщина. Как много воды утекло с тех пор! Каждый чет-
верг в одиннадцать утра я ходила с вашей матерью в бас-
сейн. На Круммештрассе. А потом к ювелиру. Она веч-
но отдавала что-нибудь в переделку, кольца сползали с
ее высохших пальцев.
Другой мужчина. Давно это было. Теперь она никаких ук-
рашений не носит. Вы самоотверженно заботились о
моей матери, Ингрид.
Женщина. Ах, вы ведь никогда не были мной довольны.
Что-нибудь всегда было не так. Что-нибудь шло вкривь
и вкось.
Мужчина. Тема: подарки ко дню рождения.
Женщина. Да! Верно! {Разыгрывая сценку.) Смотри, какой
прелестный пустячок я тебе приготовил. — Что это? —
Вначале потяни за язычок. — Ха! Не так-то просто. Черт.
Не выходит! — Медленно. Осторожно. Ты же испортишь
подарок, не успев его увидеть. Ну вот, получилось. — Что-
то мягкое, да? — Чувствуешь, какое мягкое на ощупь? —
Да, очень мягкое. Здорово. Странная штучка! А для чего
она? — Я вижу, ты с этим не разберешься. — Какая прият-
ная на ощупь. Телячья кожа, да? Можно ее носить на те-
ле? — Можно и на теле. Засунь ее себе куда угодно!
Другой мужчина, {под всеобщий смех). Она была моим мис-
сионером. А я терпеть этого не мог. Она миссионерст-
вовала методами восточной медицины. Делай изомет-
рические упражнения — или я больше не приду. Если ты
не ешь овсяные отруби, то не жалуйся на одышку.
Женщина. Тоже верно.
Мужчина. Первое, что мне показалось подозрительным,
было едва заметное прикосновение. Мне бросилось в
глаза, что Ингрид, когда вы с ней говорили, непроиз-
вольно касалась вашей руки, обычно так делают, чтобы
лучше кого-то слышать. Наверное, вряд ли есть что-то
более возбуждающее, чем первое тайное перешептыва-
ние с чужой женой, которая наклоняется через какую-
то преграду и якобы невзначай так приближается к те-
бе, что ее ресницы щекочут твою щеку. И при этом то-
ропливо шепчет: “Я могу устроить нам встречу в следую-
щее воскресенье!”
Женщина. О, эта фраза!..
Мужчина. О, эти таинственные прикосновения, эти корот-
кие бесстыдные перемигивания — от меня ничто не ус-
кользнуло. Я их все сосчитал и выстрадал!
Женщина. Но я ведь трогаю за руку каждого, кто меня о
чем-нибудь спрашивает, чтобы лучше его слышать. У
меня всегда было неважно со слухом.
Мужчина. Вы знаете, у меня были весьма своеобразные
представления о неверности моей жены. Я буквально
жил в этих представлениях, питался ими. И не желал
доказательств. Я хотел остаться дураком в этом деле, ба-
раном, который уперся в ворота. Я молил Бога, чтобы
измена как можно дольше осталась недоказанной. И ни-
кто и ничто не могло унять беспрерывную тревогу — ни
человек, ни книга, ни картина. Ибо все на свете наводи-
ло меня на подозрения.
Женщина. Но эти два года были просто захватывающими.
Мужчина (подает бокалы с вином). За наши бессонные ночи!
За нашу одышку. За нашу кровожадность. За наше неза-
бываемое несчастье!
Его подруга подходит с подносом к столу.
Думаю, пора закусить. (Вскользь, жене.) Ты обедаешь сегодня
вместе с нами. (Другому мужчине.) Я забыл вас познакомить.
Леони, это господин Клеменс Вагнер, в свое время один из
ведущих антикваров Вест-Энда. Мне вспоминается кафе не-
подалеку от вашей галереи, там вы сидели однажды с моей
женой и кормили друг друга. (Своей подруге.) Он совал ло-
жечку ей в рот, а она — ему. Взрослые люди! Внезапно нале-
тела буря, зонтик над ними вот-вот мог перевернуться. Я —
всегда поблизости, всегда готов помочь жене, если ей угро-
жает опасность, — подошел к их столу и поправил зонтик.
Они меня даже не заметили.
Женщина. И ведь мы всегда были очень осторожны. Прав-
да? Вы — даже чересчур. Прямо как прелюбодей, кото-
рый боится оставлять на неверной супруге отпечатки
пальцев.
Мужчина. Порой в эти тяжкие годы я жил так, будто мое
время еще только настанет. Твое время придет, гово-
рил я себе, совершенно без оснований, без малейшего
света в конце тоннеля. И в этом горьком отчаянии энер-
гично потирал руки.
Бото Штраус. Неожиданное возвращение
[ бо]
ИЛ 9/2014
Другой мужчина {Женщине). Теперь, когда я вижу вас пе-
ред собой, слышу, как вы обо всем рассуждаете... о том,
что случилось тогда. Этот странный блеск в ваших гла-
зах. Наверно, я всегда говорил о пламени за огнеупор-
ным стеклом.
Жен щи на. Однажды я изрядно вас смутила. При посторон-
них. На почте. В очереди. Вы забыли? Я расстегнула
пальто и вдруг оказалась перед вами в чем мать родила.
Продемонстрировала себя вам у всех на глазах. Но вы
мне не подыграли. Вам было стыдно перед людьми, а я
себе понравилась.
Другой мужчина. Да, чего только тогда вы не делали.
Мужчина. По-моему, это случилось в почтовом отделении
одиннадцатого округа. Ты поехала на неделю в Париж
под тем предлогом, что хочешь навестить подругу. Анке
Хопф. Она уехала на неделю к своим родителям и оста-
вила вам свою квартиру. Улица Этенсель, девятнадцать.
Другой мужчина. Улица Этенсель, девятнадцать. Жалкая
дыра! Неописуемо грязная. Матрацы на полу и коша-
чий туалет за изголовьем.
Его подруга подает ему салаты и итальянскую ветчину.
Сижу с вами и тотчас становлюсь обжорой. Припудрите
ветчину пармезаном! Спасибо.
Его подруга. Вы всё это съедите. А потом? Потом, глядишь,
станете отрицать, что вы это сделали. Наверно, скаже-
те: я, собственно, съел лишь половину того, что хотел.
Или: я лишь немножко полакомился. Да, дойдет до того,
что вы скажете: ох, у меня сегодня во рту маковой росин-
ки не было. От обжоры я жду правды. Но вы, вы обманы-
ваете и себя, и нас. Нечестно относитесь к еде, которую
поглощаете. Собственно говоря, вам ничего в жизни,
кроме съестного, не надо. И, знаете ли, вскоре многие
вещи вам покажутся съестными, их число будет расти и
расти, пока не станет устрашающе огромным. Однажды
вы не откажетесь и от цветов в вазе. Затем обглодаете
фанеру по краям подноса. А в конце концов — привяже-
те сотрапезников к стульям и начнете грызть ногти у
них на ногах и руках. Так всякий, кто когда-то начинал
как обычный обжора, мало-помалу становится всеяд-
ным животным, прожорливой глоткой, чудовищем, рав-
но далеким от человека и зверя, пастью из пастей, кото-
рая норовит поглотить сердце земли.
Другой мужчина. Поглощать — хорошее слово. В сущно-
сти, я вовсе не ем. Не делаю того, что обычно называют
“есть”, “пожирать”. У меня скорее потребность что-то
поглощать. Что-то, о чем я себе говорю: возможно, это
пойдет тебе на пользу. Приобретет для тебя значение.
Выглядит приятно. Нравится. Еще вполне в тебя вле-
зет. А может, даже придется... по вкусу!
Его подруга. Но вы не едите свеклу и к кукурузе не притро-
нулись!
Женщина. Улица Этенсель. Конура. И в ней — ваши руки. В
ней — наши планы на будущее и глубокое доверие.
Другой мужчина. Послушайте, вы! Вот он, опять этот ваш
восторженный голосишко. Конура, конура. Правда вот в
чем: каждую ночь ее тошнило. Каждый раз после этого
дела, как говорится, после акта, она обязательно встава-
ла и блевала. Ее беспрестанно терзала нечистая совесть.
Женщина. Я сидела, скорчившись, в углу комнаты, голая. В уг-
лу комнаты! Едва я пыталась встать, делала шаг-другой вам
навстречу, как вы хватали меня и швыряли назад в этот
угол. Как тюк грязного белья. Я была так слаба и все время
стремилась назад, к вам. Но вы кричали. Издевались надо
мной. Зачем нужны силы? И цветущее здоровье? Чтобы
тебя швырнули в угол, где тебе и придется сидеть.
Другой мужчина. Извините: вы сами умоляли меня сде-
лать вам больно. Я хватал вас покрепче и делал то, что
вы от меня требовали.
Мужчина. Особой нежностью она никогда не отличалась.
(Шепчет Женщине.) Ты не очень-то распространяйся.
Помалкивай лучше.
Другой мужчина. Дошло даже до того... она даже попыта-
лась мне отомстить! Притащила с собой в комнату не-
мецкого журналиста-алкоголика. И этот жирный низко-
рослый брюзга подполз к ней на четвереньках и увидел,
как она жалобно стонет и блюет. Ухмыльнулся и сказал:
“Теперь я стану тебя бодать! Бодать! Потому что я бод-
ливый, как козел!”
Мужчина. Не взваливаете все на хрупкие плечи бедного
доктора Швайгера. Все-таки я тоже провел кое-какие
расследования. О нем и речи не было. Он и дальше не
играл никакой роли. Именно эту поездку в Париж я мог
бы восстановить в памяти почти без пробелов.
Его подруга. В жизни надо на все смотреть через замочную
скважину. Так сказано в “Книге мышей”1. В этом хаосе,
1. По-видимому, имеется в виду популярная в Германия и в 2000-е гг. серия
сатирических “Книг мышей” Яна Хармса. (Здесь и далее - прим, ред.)
ИЛ 9/2014
Бото Штраус. Неожиданное возвращение
[62]
ИЛ 9/2014
в этом тарараме, в этой круговерти, где окна, двери, ле-
стницы, пролеты вихрем мельтешат вокруг тебя, в этом
безумном вихре надо найти единственное место, глав-
ное отверстие, через которое целеустремленно созер-
цают необычайное — красоту, достоинство, покой.
Мужчина. Это ты хорошо сказала, Леони. Это настраивает
всех нас на размышления.
Его подруга. Минутку. Есть еще кое-что. Моя свекровь...
{Показывает подбородком на Женщину.)
Мужчина. Не надо, Леони. Не теперь.
Трое остальных, разговаривая, ближе встают друг к другу, в то
время как Его подруга на этом фоне тихо продолжает свое.
Его подруга. Нет. Надо. У моей свекрови сегодня большой
день. Ей даже позволено сидеть вместе с нами за столом.
Удостоили чести. Но у меня тоже есть свои праздники,
дни памяти и дни веселья. Наверное, по мне и не ска-
жешь. Но у меня дома есть замечательный врач. Я пока
только упомяну о нем. Я его очень люблю. Мой гинеко-
лог, который помогает всяким глупышкам, а десяткам
иностранок вообще не выставляет счетов; и как нароч-
но, жена у такого человека — сущее наказание. Каждого
второго она называет пролетарием, послушать ее, так на
свете, куда ни глянь, одни пролетарии. Однако ж велит
печатать на его визитной карточке и свое имя. Хотя даже
в часы приема ему не помогает. Этот добродушный и бла-
городный человек, доктор Гектор Гессулис, вконец запу-
ганный своей визгливой, склочной женой-уродиной,
полностью у нее под каблуком. Напечатать визитную кар-
точку и то не может, не поставив на ней ее имя. “Карла
Вайгенхайм, дизайнер интернет-сайтов”. Дизайн, сайт —
при чем тут гинекология? Вот он — весь как на ладони —
непозволительно слабый мужчина. Мне его не жаль —
мне больно, бесконечно больно.
Другой мужчина. Думаю, в свое время Ингрид хотела хоть
раз что-то получить целиком для себя. Некий секрет.
Что-то, чем не поделилась бы с вами. Что принадлежало
бы ей одной. Так ведь оно и было, в сущности, а?
Женщина. Он ведь с самого начала за всеми шпионил. Бук-
вально за всеми.
Мужчина. Леони, что случилось? Ты постоянно бормо-
чешь что-то себе под нос. {Другому мужчине.) А вы, мой
дорогой, когда мы стояли на вершине и наблюдали за
моей женой в бинокль, вы ведь ее даже не узнали! И это
после романа, который у вас был.
Другой мужчина. Все эти истории, в сущности, развива-
ются примерно одинаково. Я напомню вам о Джоне
Эверетте Милле, великом художнике, прерафаэлите.
Он тоже не устоял перед соблазном вступить в Акаде-
мию и отбить жену у Джона Рёскина, портрет которого
писал. Это почти неизбежно. При определенных усло-
виях. На определенном переломном этапе жизни.
Женщина. Леони! От чего ты хочешь непременно изба-
виться?
Его подруга. История с визитной карточкой... Нет. Тебе я
не могу сказать.
Женщина {Другому мужчине). Теперь расскажите-ка нам о
вашем сыне. Когда вы женились? Кто ваша жена? Чем
занимается? Или и с ней все так же “развивалось”?
Мужчина принимается убирать со стола.
Другой мужчина. Когда мальчику было одиннадцать, Ма-
рион решила уехать к своей сестре в Аргентину. Втихо-
молку. Я разом лишился семьи. Полтора года спустя оба
вернулись назад. Что-то не склеилось. Вообще-то она
хотела навсегда остаться с мальчиком в Аргентине. У се-
стры. Я так и не узнал, что там произошло. Но у нас с
женой ничего не получилось. Не удалось нам возобно-
вить давние отношения.
Женщина {после паузы, тихо). Чего вы хотите от меня?
Другой мужчина. Вопрос на вопрос: Что вы еще позволи-
те с собой сделать?
Его подруга. Штефан Каунч!.. Теперь хорошенько послу-
шай меня! {Подходит к Мужчине, помогает ему убирать по-
суду.) Со мной случилась маленькая неприятность. Я на
третьем месяце.
Мужчина. Да ну? С каких пор? Давай поговорим об этом
позже. Сейчас не совсем подходящий момент. Это что-
то новое!
4
Двор. Женщина и Другой Мужчина возвращаются с дли-
тельной прогулки.
Другой мужчина. Как ты говоришь? Ты чувствуешь, что
снова на подъеме? Ха! Ты же неудачница! Ты была со
мной на волосок от счастья. Мы тогда играли на счастье
и несчастье — и тебе выпало несчастье! Тебе сейчас го-
да пятьдесят два-пятьдесят три? Ты больше никого не
обнимешь до конца своей жизни. Теперь ты одна. На-
Бото Штраус. Неожиданное возвращение
[ 64]
ИЛ 9/2014
всегда. С ним. С мужчиной, который никогда больше к
тебе не прикоснется. Господи, как я тебе благодарен,
что уберегся от тебя двадцать лет назад! Еще чуть-чуть —
и меня бы постигло несчастье остаться с тобой!
Женщина. Ты хочешь еще раз выказать мне свое отвраще-
ние. Пожалуйста, я могу это понять. Я же тебе не навя-
зывалась.
Другой мужчина. Я — человек, которому с тех пор все уда-
валось... Которому не пришлось жертвовать ни личной
жизнью, ни профессией, ни здоровьем, с тех пор как...
как ты бросила меня и вернулась к прежней жизни. Я
смог вновь собрать свои силы, мне больше незачем бы-
ло расточать их на что-то невозможное. На тебя.
Женщина. Но я теперь снова здесь.
Другой мужчина. Что ты сказала? Да. Теперь ты здесь. И
ничего невозможного в тебе больше нет. Ты просто
скопище неудач.
Жен щина. Не заблуждайся. Я ни о чем тебя не прошу.
Другой мужчина. Ты меня? Да и о чем? Когда я наблюдаю
за тобой... вижу тебя перед собой... Нет, нет. Я тебе бла-
годарен. Как уже говорил.
Женщина. Представь себе, что все пошло бы по-другому.
Что я бы тогда осталась у тебя. Представь себе, что ты
провел бы со мной последние двадцать лет, день за
днем.
Другой мужчина. Нас давно бы уже не было.
Женщина. С ребенком или без?
Другой мужчина. Крах мы бы потерпели так или иначе.
Он сидит внутри тебя. Твое малодушие — уже крах.
Женщина. Что ты собираешься делать со мной?
Другой мужчина. Твой возраст разделяет нас. Сильнее,
чем монастырская стена. Сильнее, чем ревнивый суп-
руг. Сильнее, чем гордость и обида. Вот эту... эту ма-
ленькую женщину я обнимал? Я никогда бы не смог сде-
лать это снова. И все же когда-то я так крепко обнимал
эту женщину, что и сейчас это влечет меня, приковыва-
ет к ней.
Женщина. Твой образ давно исчез. Образ, который сочи-
няют для других. Я задаюсь вопросом: когда люди ищут
друг друга в мире ином, как они узнают один другого?
Мы ведь выглядим уже не такими, какими знали друг
друга. Образ исчез. Образ человека спасти невозможно.
Проходит немного времени — и мы теряем облик. У те-
бя больше нет облика.
Другой мужчина. Вот как. Зато он есть у тебя.
[ 65 ]
ИЛ 9/2014
Женщина. За прошедшие двадцать лет я всегда старалась
изящно выглядеть. Даже если это никому не было нуж-
но, как это часто бывало.
Другой мужчина. Может, у тебя иногда было чувство, будто
я откуда-то за тобой наблюдаю? Разве ты никогда не испы-
тывала внезапного сердцебиения, словно мы вот сейчас,
на следующем углу, вновь столкнемся лицом к лицу?
Женщина. Нет. Об этом я никогда не думала. Я хотела
изящно выглядеть для себя самой. Хотела спасти свой
образ. Я еще верю, что Штефан его любит.
Другой мужчина. Образ? Или тебя?
Женщина пожимает плечами.
Я не встречал ни одного мужчины, который бы карал
свою жену большим презрением, чем твой муж.
Женщина. Ты находишь?
Другой мужчина. Нуда!
Женщина. Но я знаю, он меня любит.
Другой мужчина. Аты его?
Женщина. Нет. Он спас мне жизнь.
Другой мужчина. Он обманывает, унижает, высмеивает
тебя — может, для того тебя и спас?
Женщина. Я с ним. Больше мне ничего не надо.
Другой мужчина. Как ты думаешь, почему ты теперь оста-
ешься с ним и почему в свое время не осталась со мной?
Песня-то одна и та же — твое малодушие.
Женщина. Ты думаешь? Я себе это по-другому объясняла. Я
всегда считала, что в ту ночь, когда лопнул сосуд, в нашу
последнюю ночь, когда ты бросил меня в беде, не хочу
тебя обижать, но я всегда считала, что с твоей стороны
было некоторой трусостью — просто так исчезнуть, на-
всегда.
Другой мужчина. Я много размышлял над этим. Ни тогда,
после этих отвратительных эксцессов, когда все вышло
из-под контроля, ни позднее все никак не мог собраться
с духом встретиться с тобой, правда, мне было стыдно
смотреть тебе в глаза.
Женщина. До вчерашнего дня ты даже не знал, выжила ли
я тогда! Не была ли я уже двадцать лет как мертва!
Другой мужчина. У меня к тебе предложение. Пожалуй-
ста, выслушай меня. Мой сын хочет бросить торговлю.
Она идет неважно. У него теперь есть подруга, и он хо-
чет сам встать на ноги. Моя семья всегда все решала не
в мою пользу, когда борьба шла не на жизнь, а на
смерть. На самом деле мои профессиональные дела от-
Бото Штраус. Неожиданное возвращение
[ 66 ]
ИЛ 9/2014
нюдь не хороши, Ингрид. Но сейчас я принял очень
важное решение. Возвращаюсь к антиквариату. Тут у
меня безусловно талант. Я снова открываю галерею.
Масса людей только и ждет, чтобы я снова вступил в де-
ло. В одиночку мне это не осилить. Но вместе мы спра-
вимся. Мы двое. Таково мое предложение. Мы снова об-
ретем друг друга, будем вместе работать.
Женщина. После этой унылой прогулки вокруг озера... Се-
годня так душно, так безумно жарко! Я хочу простир-
нуть свои платья на берегу. Иди в дом.
Другой мужчина. Лучше я сяду на камень и буду смотреть
на тебя.
Женщина. Я теперь старуха. Как ты говоришь.
Другой мужчина. Я уверен, что увижу тебя снова.
Женщина. Но мне стыдно, ты ведь не захочешь больше ко
мне прикасаться. Поэтому я не могу перед тобой раз-
деться.
Другой мужчина. Стабильного времени нет. Есть эти вне-
запные наплывы — между прошлым и настоящим. Меж-
ду тогда и теперь. Ты представляешься мне сегодня
прежней. Так бывает, Ингрид.
5
Четыре человека, словно отброшенные взрывом в разные сто-
роны, отвернувшись друг от друга, стоят чуть ли не в оцепене-
нии.
Женщина. Ты потеряешь свою девушку из-за нашего гостя.
Я вижу, скоро это случится.
Мужчина. Тяжкое подозрение. Мне нужны доказательства.
Женщина. Пускай она спросит у Клеменса, не останется ли
он у нас еще на день-другой.
Мужчина (Своей подруге). Дорогая, подойди-ка сюда! Пожа-
луйста, попроси Клеменса остаться у нас на выходные.
Меня он не слушает.
Его подруга (равнодушным тоном Другому мужчине). Почему
бы тебе не остаться у нас на выходные?
Другой мужчина. Что ж, почему бы и нет? Если вы не про-
тив. Это было бы чудесно. (Женщине,) Ты знаешь, пожа-
луй, я не стану на выходные возвращаться в Линдау.
Женщина. Почему? Там тебя ждет друг. Поможет тебе от-
крыть новую галерею. Великий шанс в Линдау! Что мо-
жет быть лучше открытия нового дела?
Другой мужчина. Я знаю. Но остаюсь.
[ 67 ]
ИЛ 9/2014
Женщина. Глупее ты ничего сделать не можешь. Это глупо
и опасно.
Другой мужчина. Я уже потому не поеду, что не хочу про-
зевать, как ты задохнешься от собственной подлости.
Его подруга {Мужчинеравнодушным тоном). Он остается.
Мужчина {Женщине). А что, если ты окажешься права?
{Своей подруге.) Ты рада?
Его подруга. Да. Рада.
Мужчина. Твое равнодушие — актерство, и плохое.
Его подруга. Почему ты меня оскорбляешь? Можешь себе
это позволить? {Подходит к Другому мужчине.)
Женщина {Мужчине). Подобными грубостями ты загоня-
ешь ее к нему в объятия.
Мужчина. Ты хотела мне навредить.
Женщина. Кто требовал доказательств?
Мужчина. Ты же черт-те что несла, дура!
Женщина. Кажется, я уже говорила: все сбылось, еще до
того как я открыла рот.
6
На следующее утро. Мужчина убирает со стола. Его под-
руга, полураздетая, с мобильным телефоном за пояском труси-
ков, сидит поодаль от стола и читает книгу. Другой
мужчина подходит к ним.
Мужчина. Ах, это вы. Рад, рад. Подсаживайтесь. Мы пока
не вполне способны общаться. Выпьете что-нибудь? Бо-
кал вина?
Другой мужчина. Позже.
Мужчина. Слишком много снотворного. Я уж думал, сегодня
ночью мне конец. В последнее время глотаю слишком
много таблеток. Каких? Да любых. Чтобы вечером уснуть.
Чтобы днем сохранять бодрость. Я уж думал, мне конец.
Испытал опасное апноэ. Удушье. Вы знаете: когда при
храпе прерывается дыхание. Если продолжится дольше
трех минут — синяя асфиксия. Мертвый штиль. Вы уже на
том свете. А все-таки хорошо с малюткой. Жизнь снова
обрела форму. С малюткой стоит жить. {Неожиданно резко
Своей подруге.) Брось читать! Это косное, неподвижное, уп-
рямое занятие. Сидишь, скорчившись в три погибели, чи-
таешь толстенные кирпичи и оттого делаешься еще бо-
лее жалкой, чем ты есть. Прекрати читать! Возьми
телефон и поговори с кем-нибудь. Набери номер и пого-
вори. Поговори с кем-нибудь тут, рядом с нами.
Бото Штраус. Неожиданное возвращение
[ 68 ]
ИЛ 9/2014
Его подруга {кладет книгу на пол и набирает номер на мобиль-
ном телефоне). Это я, Леони. Не спрашивай. Я тебе кое-
что расскажу. Недавно на твоей улице я видела художни-
ка, который выставил себя на всеобщее обозрение,
привязал себя вниз головой к кресту. Рана в боку, терно-
вый венец. Я подошла к нему, обняла, взяла его голову в
руки и начала его целовать и утешать. Я так тебя уважаю,
так люблю твою работу, шептала я, умоляя его отказать-
ся от насмешки над Христом. Мне больно, сказала я,
больно, что большой художник опускается до таких де-
шевых ретрономеров. Это все что угодно, только не де-
шевый ретрономер, заорал художник, вися вниз голо-
вой, и обложил меня вульгарной бранью. По причине
зычного голоса он с бранью перестарался и норовил по-
красоваться перед аплодирующими единомышленника-
ми. Это не какая-нибудь паршивая чепуха, грязная вы
баба, а скорее это высокое, высочайшее творение ху-
дожника, свинья вы трахнутая, вечная борьба против
существа, что всех нас задавило, изначально сделало от-
ветственными за бессчетные преступления против чело-
вечности, против искусства, против жизни мужчины и
женщины, против жизни вообще, обсосанная вы потас-
куха. Я вас проклинаю! Плюю на вас! Дерьмо! Да, говорю
я, давайте гадьте. Этак-то, в висячем положении, вы нага-
дите сами себе на голову. Вот к чему все сводится: вы
сами нагадите себе на голову. {Мужчине.) Достаточно?
{В мобильник.) Спасибо, что ты меня выслушала.
Мужчина. “Художники!” — так говорят чиновники, причем
зачастую пренебрежительно. Слава Богу, есть масса.
Слава Богу, есть надежный основной состав неприка-
саемых. Лишь потому, что он есть, могу быть и я. Слиш-
ком нас много, очень чувствительных. Их число все
прибывает, и они все чувствительней. Я, к примеру,
слишком чувствителен, чтобы выносить иные произве-
дения Моцарта. От этого искусства меня охватывает бо-
язнь высоты. У меня голова кружится, когда я слушаю
537-й номер по Кёхелю. Я готов выброситься из окна.
Мне всякий раз нужен рядом человек погрубее, чтобы в
безопасности слушать 537-й номер. Она не просто та-
лант. Можете сами убедиться. Я и слова не скажу о ее
рисунках. Оставлю вас на минутку наедине с этими про-
изведениями. Вы сами их оцените. Я в этом случае уве-
рен на все сто. Вы знаете, я редко ошибаюсь. Недаром
всю жизнь занимался изобразительным искусством. Без
передышки. Великие люди? Энди Уорхол был великим?
Твомбли1, должно быть, велик. Его ниточки, его паря-
щие частички, это мы — ниточки, не больше.
Мужчина уходит в дом. Другой мужчина рассматривает лежа-
щие вокруг рисунки. Его подруга возвращается из дома. Она [ 69 ]
набросила на плечи халат. Ил 9/2014
Его подруга. Рафинад... серебряная сахарница... Это вы
стащили сахар?
Другой мужчина. Не шуми так. Ты нервируешь меня.
Прислонись спиной к стене, на минутку, тихо-тихо. Ну
давай. Давай же. Руки скрести сзади на ягодицах. Так.
Прислонись. Оставайся так. Кто ты? (На миг хватает ее
под халатом за грудь.)
Его подруга. Что ты... (В смысле: что ты хочешь этим ска-
зать ?)
Другой мужчина. Ничего. Ничего это не значит. Что
здесь происходит?
Его подруга. А что здесь должно происходить? Безвестный
мужчина шестидесяти двух лет берет в подруги юную ху-
дожницу и поощряет ее талант. Это никому не в новин-
ку. Я вовсю старалась погрузить его в мир иллюзий,
чтоб он раздулся как индюк. Быть может, когда-нибудь
я его обезглавлю. Отделю красный шар от торса.
Другой мужчина. Сама-то ты не обольщаешься?
Его подруга. Я ему помогаю. Я в его распоряжении. Он ис-
пользует мой организаторский талант. На что его жена
больше не способна.
Другой мужчина. Счастливый человек.
Его подруга. Рано или поздно он почувствует правду.
Другой мужчина. А именно — когда ты его покинешь?
Его подруга. Он должен был соображать. Все эти истории
кончаются одинаково. Думать надо было, прежде чем
идти на это. За мной никакой вины нет.
Другой мужчина. Послушай-ка меня. У меня к тебе пред-
ложение. Рисунки у тебя необычные. Ты еще в самом
начале пути. И не должна сейчас заниматься ненужны-
ми вещами. Работай старательней. Развивай фантазию.
Я снова открываю свою галерею. Ты можешь мне по-
мочь. Я знаю многих людей, которых могли бы заинте-
ресовать твои работы.
Его подруга. Я немедля пошла бы за вами. И охотно бы вам
помогла. У меня на самом деле организаторский талант.
1. Сай Твомбли (1928—2011) — американский художник-абстракционист.
Бото Штраус. Неожиданное возвращение
[ 70]
ИЛ 9/2014
Я бы попробовала рисовать старательнее. Точно. Но не
могу. Я жду от него ребенка.
Другой мужчина. Ах... вот как.
Его подруга. Не хочу быть неблагодарной, но...
Другой мужчина. Кого ты в конечном счете обязана слу-
шаться? Его? Или свой талант? Тут не может быть со-
мнений. Идем, пока не поздно!
Его подруга. Я еще не согласилась на ваше предложение!
Другой мужчина. Разве может быть выбор между каким-
то там мужчиной и началом художественной карьеры?
Его подруга. Но я думаю остаться с ним. Дай мне время.
Мы могли бы договориться о встрече попозже.
Другой мужчина. Попозже? Ты, очевидно, не понимаешь,
что поставлено на карту. Не знаешь, каким чертовски шу-
стрым надо быть в нашей сфере. Ты слишком молода и
еще не знаешь, когда в жизни наступает главный момент.
А я тебе говорю, что для тебя он как раз настал: или ты
реализуешь свой шанс, или навсегда его лишишься. Жал-
кая художница-дилетантка в руках ухмыляющегося чи-
новника. И ты никогда его не бросишь! {Хватает ее за пле-
чо, внезапно делает ей больно.) Слишком ты молода. И
должна меня послушаться. Понимаешь?
Его подруга. Оставь меня. Пусти.
Другой мужчина. Ты пойдешь за мной. Будешь слушаться
меня. Ты же художница!
Его подруга. Стоп!.. Стоп!.. Стоп!..
Другой мужчина. Используй меня. Используй меня, по
крайней мере. Хотя бы две недели!..
Его подруга. Оставь меня! {Высвобождается.) Скажу тебе со-
вершенно честно: мужчина, который стал бы для меня
откровением, должен выглядеть иначе, чем ты. Я гово-
рю это, вовсе не желая тебя оскорбить.
Другой мужчина. То есть не желая меня щадить? Хорошо.
Ты — художница. Ты своего добьешься и без меня. Что
тут оплакивать?
Его подруга. Я... Все так внезапно.
Мужчина {выходит из дома). Что сейчас происходит? Я вам
скажу, что сейчас происходит. Излияние святого чело-
веческого духа в машину. Машины оживляются. Вещи
эмансипируются от нас. Впечатление об этом вы може-
те получить, рассматривая эти тревожные рисунки. Лю-
ди-машины! Нет, что я говорю! Совершенно новые, не-
ведомые создания!
Его подруга собирает рисунки и уходит в дом.
Мужчина {неожиданно очень доверительно Другому мужчине, в то
время как оба медленно входят в дом). Я должен соблюдать
строжайшую осторожность. Я ведь человек мягкосердеч-
ный. У меня слезы на глаза наворачиваются, даже когда я
просто спокойно наблюдаю за ней. Когда я вижу линии ее
спины, лопатки, впадинку вдоль позвоночника — золотое
сечение, мой дорогой... эта красота для меня непонятна.
И хотя я даже могу прикоснуться к ним, этим идеальным
линиям, прикоснуться кончиками пальцев, всей ладонью,
чудо от этого не становится меньше. Я касаюсь идеала.
Мои руки дотрагиваются до непостижимого. Я, черт по-
бери, должен соблюдать осторожность.
Оба уходят.
Женщина {окликает издали). Стол убран? {Выходит с корзи-
ной, полной белья для глажки.) Стол не убран. (Ставит кор-
зину на стул и вытирает стол.) Везде они что-нибудь да
оставляют. Вокруг все больше и больше грязи. Мы в
конце концов задохнемся в этой неряшливости. Эта
грязища. Беспорядок. Везде от них мусор. Мы утонем в
этой трясине. {Принимается гладить.)
Другой мужчина возвращается во двор.
Другой мужчина. На кого ты похожа!
Женщина. На себя. Кто-то же должен работать. Тебе это
мешает? Зачем ты вернулся? Почему ты только теперь
взялся меня искать?
Другой мужчина. Собственно говоря, я хотел добраться
только до Линдау. Потом совершил вылазку в горы — но
мне кажется, я шел по магическому следу, который вел
меня к тебе.
Женщина. Ты сидишь сейчас здесь только потому, что то-
гда не смог меня сломать. Видимо, это не дает тебе по-
коя. Не дает, и все.
Другой мужчина. Я едва не прошел мимо. Там, на верши-
не. Но этот смешной человек, который смотрел в би-
нокль на долину и с большим удовольствием наблюдал
сверху за своей женой и любовницей, остановил меня.
Спросил: “Видите внизу женщину, она как раз вешает
белье? — Я тебя не узнал... — Когда-то она сделала из-за
вас аборт...”
Женщина. Когда я об этом думаю, понимаю, что двадцать
лет назад была ничуть не счастливее, чем сегодня.
Другой мужчина. Ты начинаешь подделывать свою исто-
рию. Прячешься за горькими воспоминаниями, чтобы
Бото Штраус. Неожиданное возвращение
ИЛ 9/2014
оградить себя от огромного искушения, каким мы были
и навсегда останемся друг для друга.
Женщина. Думаешь, я, словно маленькая девочка, гоняюсь
за искрами давно потухшего пламени? Это всего лишь
один из несчетных костров на твоем пути, а в конце
его — полное одиночество. У меня же был только этот
костер. Лишь однажды я пошла по этой дороге. И те-
перь от меня осталась лишь прожженная черная дыра.
Другой мужчина. Давай уедем, пока не пришли остальные.
Идем, пока не поздно, Ингрид. На сей раз ты мне нужна.
На сей раз речь идет не об удовольствии или капризе. А
о чистой воды выживании. Мне нужно за что-то схва-
титься. Иначе сползу под откос. Схватиться за что-то по-
крепче. И я знаю, без твоей помощи это мне не удастся.
Женщина. Да. От меня много пользы. Со мной — и в огонь
и в воду. На меня вполне можно опереться, когда начи-
наешь новое существование. Я большая помощница. Но
я останусь здесь.
Другой мужчина. Ты ему не нужна. У него есть подруга.
Ему будет не хватать только одного — он больше не смо-
жет тебя мучить.
Женщина. Мне тебе надо кое-что рассказать. Но ты дол-
жен держать язык за зубами. Леони ждет от него ребен-
ка.
Другой мужчина. (наигранно). Ой!.. Да, да. Тебе, навер-
ное, очень обидно, Хотя какое тебе до этого дело?
Женщина. Я просто решила остаться с ним. А теперь они
тем более во мне нуждаются. Ты же видишь. Они даже
белье не умеют погладить. Мусорят повсюду. Когда ро-
дится ребенок, мне придется постоянно заботиться о
чистоте и порядке.
Другой мужчина. Конец всего — одиночество. Ты права.
Просыпаешься утром, и тебя охватывает серый рас-
светный страх, холодный ужас, что рядом никого боль-
ше нет. Приходишь в себя, просыпаешься в беспредель-
ной пустыне разума. Или еще хуже, какие-нибудь особы,
которые некогда лежали рядом с тобой, теперь занима-
ют пустые места в твоей постели, и, когда ты просыпа-
ешься, вокруг лежат равнодушные призраки, простира-
ют свои неосязаемые тела.
Женщина. Слава Богу! Я не одинока. Я вместе со всеми. И
рада ребенку.
Другой мужчина. Не может быть, что ты — та самая, кото-
рая некогда сходила с ума от вкуса моих губ, запаха мо-
их рук, моего фаллоса...
[73]
ИЛ 9/2014
Женщина. Ах, милый!.. Дорогой мой! Вот ты стоишь пере-
до мной... как будто бы с твоего лица волшебной палоч-
кой стерли мужчину! Так снимать чары способно лишь
высшее существо. Один только возраст сделать это не в
состоянии. Что делает человек, который всю свою
жизнь был не чем иным, как мужчиной для женщин?
Что он делает, когда вдруг перестает им быть? Когда
стоит перед нами высохший и костлявый. Когда теряет
свою блестящую внешность, этот неотразимый повели-
тель чувств, этот талантливый соблазнитель?
Мужчина (выходит из дому). Почему бы его должна ожидать
иная судьба, нежели племенного вождя в Древнем Суда-
не? Что делали шиллуки со своим царем? Замуровывали
его, как только его мужская сила угасала. Замуровывали
заживо, вместе с последней любовницей.
Его подруга (выходит из дому. На указательном пальце ее левой
руки - бечевка, к концу которой привязан острый карандаш,
волочащийся по земле). Говорят, он был жилистым и худо-
щавым, как спринтер. Молчаливым и ненасытным.
Потный и грязный стоит он сейчас перед нами. Сердце
уже не то, чресла поувяли, коленки дрожат. Джинсы мя-
тые, на заду обвисшие. Вязаная жилетка и рубашка бол-
таются на поясе. Он достает расческу из заднего карма-
на и приглаживает кудряшки на затылке. Аккуратен, как
бездомный, заночевавший на скамье в парке.
Мужчина. Мужчина, который когда-то был моим кошмаром...
Другой мужчина. Я хотел бы переодеться.
Мужчина. Сейчас?
Другой мужчина. Немедленно.
Женщина. У тебя есть во что переодеться?
Его подруга. Можешь раздеваться. Раздевайся.
Все трое поворачиваются к нему спиной.
Другой мужчина (раздевается, завязывает рубашку на бед-
рах). Поменяемся одеждой, Штефан?
Мужчина. Только не с тобой. С тобой — никогда.
Другой мужчина становится на колени, подняв распростертые
руки вверх.
Женщина. Посмотрите только: как он прекрасен! У него
обнаженное тело флагелланта. Левый бок сплошь в
красных рубцах. Так преклоняют колена кающиеся
грешники на картинах старых мастеров. Ты сам себя на-
казываешь, бичуешь свое тело. Твои раны очень краси-
вы. И твои умоляющие руки мне тоже нравятся. Кув-
Бото Штраус. Неожиданное возвращение
[ 74]
ИЛ 9/2014
шин, полный уксуса, стоит наготове. Все это говорит об
истинно кающемся. Ты — кающийся.
Другой мужчина. Я не умоляю. И не каюсь. Я подпираю
облако. Облако из омерзительных испарений. Из едко-
го смрада. Я держу облако, чтобы оно не опустилось на
мою голову.
Женщина. Мы не видим никакого облака.
Его подруга. Мы не чувствуем никакого запаха.
Другой мужчина. Это миазмы вашего тлетворного дыха-
ния. Миазмы ваших половых органов. Миазмы ваших
ног и желудков. Они скопились в ядовитое облако.
Его подруга. Это не облако. Облако — вот оно. (Брызгает
спреем ему в лицо.)
Другой мужчина. Я держу облако над головой, чтобы не
задохнуться. Видите? Я потихоньку выталкиваю его со
двора. Сейчас оно уйдет само. А я наконец-то с удоволь-
ствием выпью стаканчик и посплю, без запахов. (Нали-
вает из кувшина в стакан, пъет, сворачивается калачиком
на земле.)
Женщина. Сдох петух.
Его подруга. Сдох.
Мужчина. Бешеный перебесился. Похороните соблазни-
теля.
Женщина (поднимает ему голову). Выше голову! Твой че-
реп — воронка, через которую тебе надо прочистить
мозги. (Поливает его из кувшина.)
Его подруга (садится на него и рисует фломастером на его спи-
не). Твоя спина — древняя доска, на которой мне хочет-
ся нарисовать какие-то каракули: сердце со стрелой Ку-
пидона, имена, крестики, скабрезности.
Женщина. Сдох петух.
Его подруга. Была свеча в подарок, остался один лишь ога-
рок!
Мужчина (накрывая его газетой). Когда-то он был моим кош-
маром.
Женщина (пиная его в бок). Сдох петух.
Затемнение.
7
Двор. Сумерки.
Его подруга. Не трогай меня!.. Ты больше ко мне не при-
коснешься!.. Стой! Отдай!.. Нет!.. Не делай этого! Нет!
[ 75 ]
ИЛ 9/2014
Слышен выстрел, сцена освещается. В дверях дома Мужчина
и Женщина. Посередине сцены — Другой мужчина и Его
подруга.
Мужчина. Кто стрелял?
Его подруга (запыхавшись). Возьми ее себе. Возьми назад
эту старуху и оставь меня в покое. Исчезни с ней. Мо-
жешь взять ее себе. А меня оставь. Видеть ее больше не
хочу. Ее вид портит мне радость ожидания ребенка.
Женщина. Но Леони! Я же всегда тебе помогала...
Мужчина. Где оружие? Откуда оно взялось? Кто стрелял?
Его подруга. Я ношу оружие с тех пор, как я с тобой.
Мужчина. Отдай его мне.
Его подруга. Стой, где стоишь. Я его купила у своего поль-
ского друга, после того как влюбилась в тебя. Когда ре-
шила перебраться к тебе.
Мужчина. Я не терплю вооруженных людей.
Его подруга. Между мужчиной и женщиной бывают ситуа-
ции, когда дело доходит до крайности...
Мужчина. У нас дело до крайности не доходит.
Его подруга. Существует достаточно историй, где он и она
уже не находят выхода. Когда безумно любишь и быва-
ешь в полном отчаянии.
Мужчина. Не рассказывай мне сказки.
Женщина. У тебя до этого еще никогда не доходило.
Мужчина. Не вмешивайся.
Его подруга. Я имею в виду, в крайнем случае.
Мужчина. Леони, пожалуйста. Посмотри на меня. Я не люб-
лю, когда мне при малейших разногласиях угрожают
оружием.
Его подруга. Оно здесь для нас обоих. Только на крайний
случай.
Женщина. Ты ничего не понимаешь. Речь всегда идет о
жизни и смерти. Если вообще о чем-нибудь идет речь.
Мужчина. Это кто же говорит такое?
Женщина. Любовь говорит. Сама любовь.
Поворачивается к Другому мужчине, который надел на голову
сложенную из газеты детскую пилотку и сидит за столом, подпе-
рев лицо кулаками. Бумага на виске пропитывается кровью.
Что с вами? Вы только что были средоточием всего... У
вас кровь!
Мужчина. Она ребенок! Дерзкая, нервная девчонка! Разма-
халась револьвером. Стреляет в моего гостя. Из-за ка-
ких-то разногласий. Из-за пустяка!
Бото Штраус. Неожиданное возвращение
[76]
ИЛ 9/2014
Его подруга. Неправда! Он ко мне полез. Полез под платье,
потому что точно знал, где спрятан револьвер. Секунда
— и оружие у него в руке, он мигом вырвал его у меня,
раздался выстрел. Ему в самом деле повезло. Чуть не по-
пал себе в лицо.
Мужчина. Так и было? Скажите нам правду! Господи, будь-
те наконец благоразумны! Все!
Другой мужчина. Я хочу домой.
Женщина. У вас больше нет дома. Ваша мать в доме преста-
релых. Ваши женщины разбросаны по свету. Ваш сын
идет своей дорогой. У вас нет больше дома.
Другой мужчина. Когда-то я заботился о том, чтобы вы
были очень красивы. Некоторое время вас засыпали
комплиментами, потому что вы были очень красивы.
Говорили, что я нашел вас, как находят среди сора лю-
бовное письмо, и невероятно нежно разгладил.
Мужчина. Удачное сравнение! По-моему, очень удачное.
Это наверняка доставляло удовольствие.
Женщина. Да. (Тихо.) Удовольствие.
Мужчина (без всякого перехода). Отдай мне оружие, Леони.
Его подруга. Хорошо. Возьми. Тогда считай, что избавил-
ся от меня.
Женщина. Может, мне взять его у вас на хранение?
Его подруга. Я вполне серьезно, Штефан. Я знаю, что эта
вещь значит для меня. Даже если до использования де-
ло не дойдет.
Мужчина. Не знаю. Не знаю. Как мне себя вести? Что слу-
чится, если мы... если по какой-нибудь причине я поте-
ряю самообладание? Как мне чувствовать себя неприну-
жденно, если у тебя под подушкой спрятан этот
польский револьвер?
Его подруга. Если б его не было, ты бы заметил.
Мужчина. Что?
Его подруга. Если б его не было, ты бы ничего не получил.
Мужчина. Чего не получил?
Женщина. Ладно. Хватит об этом. Все останется, как было.
Пойми, наконец, она тебе не угрожает. Ты себя подбад-
риваешь таблетками, она — этой вещицей. Без этого вы
не можете существовать. Понял?
Мгновение тишины. Его подруга заворачивает оружие в бар-
хатный лоскут и прячет под юбкой.
Мужчина. Собственно, я собирался сообщить вам прият-
ное известие. У меня в руках предложение владельца на-
шего шале о продаже, которое нужно обсудить. Думаю,
медлить не стоит, надо покупать. Цену, вероятно, еще
можно сбить. Сами посудите: это шале будет у нас це-
лый год, причем каждый год. Незачем будет всякий раз
искать новое место для летнего отдыха. Здесь прекрас-
но. Есть места и покрасивее. Но мы их не знаем. Да и ис-
кать не надо. Мы созрели для покупки. И покупаем.
Другой мужчина. Я сюда больше никогда не приеду.
Мужчина. И не надо. Вы просто останетесь здесь.
Другой мужчина. Кто проводит меня к смотровой пло-
щадке? Там была остановка автобуса. Один я не найду
дорогу.
Мужчина. Вы останетесь здесь. (Тихо.) Лучше вам остаться.
Мы сейчас не в том настроении, когда один из нас мо-
жет вдруг уйти. Вдруг исчезнуть. (Громко.) Наконец-то.
Я уже целый год вынашиваю планы перестройки шале.
Подойдите сюда. Я хочу вам их показать.
ИЛ 9/2014
Раскладывает чертежи на земле. Женщина и он становятся на
колени и склоняются над ними. Между тем Его подруга идет к
Другому мужчине, садится у противоположного конца стола.
Начнем с сеновала. Мы его демонтируем. Каждый из нас
получит свой уголок, плюс — часть балкона, который пус-
тим вокруг всего дома. Леони, Ингрид, Клеменс, ваш по-
корный слуга. У одних балкон будет с видом на долину, у
других — на восток, на озеро. Далее, предлагаю расши-
рить двор путем сноса пекарни.
Женщина. Пекарню можно бы использовать как прачечную.
Мужчина. Пришлось бы подводить воду и электричество.
Невыгодно, я бы сказал... переходим к кладовочке рядом
с кухней... Тут уже есть чертежи... Минутку... Где они?.. Я
все основательно продумал... Они еще в папке... (Уходит
в дом.)
Женщина рассматривает чертежи.
Его подруга. Мы выставили себя на посмешище, мы оба, а
не ты меня или я тебя. Мы оба — с нашим пистолетом. С
нашими взглядами. Со всем нашим мировоззрением.
Не удивительно, что к нам поворачиваются спиной, эти
со своими планами... словно на вечеринке, хозяева с
коктейлями в руках, которые просто оставляют нас,
умышленно нас не замечают, когда мы вежливо к ним
подходим, наше поведение абсолютно образцово, и все
вокруг диву даются, почему хозяева игнорируют этих
милых гостей, ведь они ведут себя безупречно, кротко и
деликатно, пока не слышат, каковы наши убеждения,
Бото Штраус. Неожиданное возвращение
; 78 ]
ИЛ 9/2014
что для нас всерьез значит то или другое, почему мы в
каких-то случаях не идем на компромисс, почему даже
не думаем отказаться от малой толики своей решитель-
ности, непоколебимой решительности, которая в ко-
нечном счете исходит от нас обоих, так что другие чув-
ствуют себя мягкими, будто масло под ножом...
Другой мужчина. Что-то с освещением не в порядке...
Его подруга. Кто там рядом с тобой?
Другой мужчина, {показывая рукой на воздух рядом с собой).
Все мои духи. А кто рядом с тобой?
Его подруга {подражая ему). Все мои духи. Когда ты гово-
ришь: что-то с освещением не в порядке, хотя все во-
круг залито ярким солнцем, но ты говоришь: с освеще-
нием что-то, видимо, не в порядке...
Другой мужчина. Все здесь выглядит не так. И никогда
так не выглядело.
Его подруга. ...тогдая говорю: да, что-то с освещением не в
порядке, я могу так сказать, потому что передо мной
был совсем другой человек.
Другой мужчина. В седой древности небо было по-настоя-
щему светлым. Свет был неописуемо чист и мягок. Он
порождал новое, и жизнь вырастала из камней, как и че-
ловек. Потом роза ветров изменилась. Свет стал резким
и неустойчивым. Каким его знаем мы. Ведь другого ни-
когда и не видели.
8
Женщинам Его подруга на двух табуретках в том же поло-
жении, как во второй сцене.
Женщина. Когда ребенок родится, он тебя выгонит. Все
будет не так, как вы планируете. Ты и он, вы не справи-
тесь с новой ситуацией. Будете только спорить и возне-
навидите друг друга.
Его подруга достает револьвер из бархатного лоскута.
Стало быть, ты исчезнешь, а я позабочусь о ребенке.
Что ты на это скажешь?
Подбирает вверх волосы на затылке, а Его подруга одновремен-
но поднимает обеими руками оружие и целится в затылок Жен-
щине.
Ты ничего не стоишь, Леони. Ты существо проходное,
сквозь тебя проходят, как сквозь туман и ветер. В итоге
[ 79 ]
ИЛ 9/2014
это будет наш ребенок. Его и мой. Тебе не придется о
нем заботиться. Отвечай!
Женщина опускает волосы, Его подруга — пистолет.
Его подруга. В другой раз.
9
Во дворе перед домом. Женщина и Мужчина возводят из
камня узкую башню. В верхней ее части еще оставлено неров-
ное отверстие. В нем виден профиль спокойного, выпрямивше-
гося Другого мужчины. Он в голубой, похожей на тогу на-
кидке. Его подруга с оружием в руке командует работой.
Его подруга. Стройте, стройте!
Мужчина. Камни на исходе.
Женщина тащит тележку со свежим цементом.
Его подруга. Разве кирпичи от пекарни уже кончились?
Женщина. Да. Мы снесли пекарню до фундамента.
Его подруга. По дороге в лес есть заброшенный погреб.
Возьмите камни оттуда.
Женщина. Да, Леони. Осталось немного. Башня почти го-
това.
Его подруга. Как он прекрасен! Мой князь. Как спокойно и
строго восседает на своем троне. Никогда не видела бо-
лее красивого мужчины. Он не нравился мне, пока был
среди нас. Пока ползал по земле, как все мы. Но теперь,
наверху в башне, я люблю его.
Мужчина (приносит два ведра камней). Тебе двадцать пять
лет... Ты понимаешь, что делаешь?
Его подруга. Мне уже не двадцать пять. Он вложил в мой
мозг свое древнее знание.
Женщина. Ты всегда была хорошей спортсменкой. Выбро-
си глупости из головы. Ты на третьем месяце.
Его подруга. Стройте!.. Стройте! Надо дойти до крайно-
сти. Испытать свои пределы. Иначе тело покроется гру-
бой коркой и перестанет что-либо чувствовать. Это,
безусловно, самое захватывающее, что когда-либо соз-
давалось в моей стране. Стройте! Стройте! И, делая
это, замуровываясь вместе с ним, наглухо замуровыва-
ясь, я буду тем, что останется!.. Князь ждет меня. У него
сила, он несет свет.
Женщина. Но он же самый грязный из всех нас! Ты сама
говорила.
Бото Штраус. Неожиданное возвращение
[80]
ИЛ 9/2014
Его подруга. Этот человек так далек от тебя! Удален от те-
бя на миллионы галактик. {Нагибается, опираясь руками о
колени, тренируется.) Дышать неглубоко... едва дышать...
сделай это ради меня... дышать экономно... даже если
сердце стучит быстрее... отдохни... выше и выше... пото-
му что ничего уже не меняется... потому что ты больше
не можешь двигаться... дышать через силу... дышать че-
рез силу... Я иду к тебе, князь. Поднимаюсь к тебе на
башню. Хочу тебя обнять. Единственный раз и навек.
{Поднимается по лестнице, садится верхом на Другого муж-
чину и прижимается к нему.)
Другой мужчина. Ты пойдешь со мной?
Его подруга. Я грежу о твоих грезах. Погружаюсь в тебя,
вижу другой мир. {Прежде чем кладут последний камень,
она через щель роняет пистолет на землю. Обращаясь к ос-
тальным.) Стройте!.. Стройте!..
В башне слышны голоса обоих.
Его подруга / Другой мужчина. Дышать неглубоко...
едва дышать... дышать через силу... ничего не гово-
рить... ничего не говорить...
Женщина подбирает пистолет. Мужчина медлит, прежде чем
положить последний камень. Потом замечает, как Женщина,
будто околдованная, медленно направляет оружие на него. Он
замуровывает башню.
10
Смотровая площадка с видом на горы, как в начале. Мужчина
и Женщина с саквояжами. Мужчина смотрит в бинокль на до-
лину.
Мужчина. С погодой нам в этом году в основном повезло.
Было жарко. Но терпимо. Прекрасный участок. Я рад и
горд, что мы, наконец, нашли свое место. Это ведь наше
место, Ингрид.
Женщина. Ты что-нибудь видишь?
Мужчина. Там внизу жуткая тишина. Будто мы не сновали
неделями туда и сюда. Пустота. Тишина. Заброшен-
ность. Как вымерло. Будто мы там не пировали все вре-
мя, не болтали, не веселились.
Женщина. Неужели никакого движения? Дай мне бинокль.
Мужчина подает ей бинокль. Идет к саквояжу.
Как жутко внизу. Башня стоит мрачная, замурованная,
безжизненная.
[81 ]
ИЛ 9/2014
Мужчина. Отнюдь не украшает участок.
Женщина. Там давно нечем дышать. Они наверняка задох-
нулись в муках.
Мужчина. Как только договор купли-продажи будет подпи-
сан, мы эту каланчу снесем. Она портит вид. Или тебе
не мешает?
Женщина. Возможно, в последнюю секунду они пытались
выбраться. И не смогли. Следов взлома не видно. При-
чем ведь между ними никогда ничего не было.
Мужчина. Лучше людям не слишком знать друг друга, если
они вместе проводят свой последний час.
Женщина. Ты можешь себе представить, что это за муки,
когда больше нечем дышать? Когда один отнимает у
другого последний глоток воздуха?
Мужчина {открывая саквояж). Дорогая, будь любезна, отдай
мне пистолет Леони.
Женщина {после паузы). Ты помнишь? Прошло некоторое
время, с тех пор как ты снова застал меня врасплох, за-
шел ко мне, когда я убиралась на кухне, ни с того ни се-
го обнял меня, не вполне так, как раньше, но похоже,
помнишь? Я давно уже была всего-навсего твоей эко-
номкой, твоей домработницей, дамой для выходов в
свет, которая не брезговала менять постельное белье
для твоих подружек. Почему ты так долго меня мучил?
Потому что я к тебе вернулась? Но ты меня любил. До
дня моего возвращения.
Мужчина. Конечно. Я знаю, на что ты намекаешь. У меня
тоже такое чувство, что эти интрижки с молоденькими
женщинами мне уже не к лицу. В сущности, только вы-
ставляешь себя на посмешище. В конечном счете эти
юные создания даже понятия не имеют, с кем имеют де-
ло. Они не способны оценить весь жизненный вес, жиз-
ненный масштаб мужчины моего возраста. Отдай мне,
пожалуйста, оружие, Ингрид.
Женщина. Я, собственно, хотела поговорить о том, что
значил для меня этот случай, этот единственный случай
за минувшие двадцать лет...
Мужчина. Ладно. Тогда позже. Не забудь об этом. Ты же не
станешь прятать его под подушку!
Женщина. Почему нет? По крайней мере, попытаюсь. Речь
ведь идет о чудо-оружии! Я думаю даже, без него нам не
выдержать того, что внизу.
Мужчина. О чем ты?.. Минутку! Я должен кое-что сказать на
сей счет. Я хочу предупредить заранее: если возникнут
какие-либо вопросы, у нас или еще у кого-то, имейте в
Бою Штраус. Неожиданное возвращение
[ 82 ]
ИЛ 9/2014
виду — во всем, что недавно случилось там, внизу, в этом
прискорбном инциденте моей вины нет. Меня скорее
принудили к известному пособничеству, а принуждение
— вне всякого сомнения, есть акт, караемый законом.
По этому поводу мне бы не хотелось впредь дискутиро-
вать. {Говоря это, он идет вперед и вдруг замечает, что Жен-
щина отстала.) Что случилось?
Женщина. Мы пытались спасти Вавилон. Но спасти Вави-
лон было уже невозможно.
Мужчина. Совершенно верно. Об этом я и говорю. {Собира-
ется идти дальше, берет свой саквояж, потом снова оборачи-
вается, как будто желая переспросить, так как неверно по-
нял...)
Женщина. Исчезни. И больше не показывайся.
Другой мужчина и Его подруга появляются за спиной у
Женщины, исцарапанные и согбенные.
Он бы хладнокровно это сделал. На самом деле уехал
бы, не попытавшись вас спасти. Я не могла допустить,
чтобы вы задохнулись. А он просто взял бы и уехал! Ухо-
ди. Никто из нас с тобой не пойдет.
Мужчина со своим саквояжем уходит прочь.
Женщина. Вы хотели стать символом — символом, кото-
рый найдешь даже на том свете. Но потом вас объял
страх смерти, вы закричали, стали царапать камни, и
символ вас покинул.
Другой мужчина и Его подруга подходят к краю смотровой пло-
щадки и смотрят вниз на шале.
Другой мужчина. Сюда мы никогда больше не вернемся.
Затемнение
Здравко Кецман
ИЛ 9/2014
С тихи из книги
“Домашняя утварь"
Перевод с сербского и вступление Жанны Перковской
"Не силен ты в поэзии! / — пеняет мне Гёте. — / В твоих стихах слишком
много / хлеба и молока. / И крови". Так начинается одно из стихотворений
Здравко Кецмана, писателя и поэта, проживающего в Республике
Сербской — государственном образовании в составе Боснии и
Герцеговины, которое было создано в результате Дейтонского соглашения
1995 года, прекратившего кровопролитный конфликт на Балканах и
признавшего самопровозглашенную Республику Сербскую.
Очевидец трагических балканских событий, Кецман создает
произведения, погружающие читателя в атмосферу мира, уважения к
добрым традициям, любования бытом, который налаживался веками. Об
этом и его книга "Домашняя утварь", главный герой которой, по
утверждению самого автора, — гармония, примиряющая противоречия,
восстанавливающая равновесие в мире, который, как океан, то затаится,
накапливая энергию, то выплескивает ее, всегда готовый к переходу от
штиля к буре и наоборот...
© Здравко Кецман, 2011
© Жанна Перковская. Перевод, 2014
Редакция выражает благодарность Здравко Кецману за любезное разреше-
ние безвозмездно опубликовать его стихи на страницах журнала.
Раздел
[84]
ИЛ 9/2014
Когда он понял: недолго еще осталось,
все собрались —
будто решили переезжать.
Мне это пригрезилось, но все это словно
происходило наяву. Многое вспомнилось позже,
не сразу. Казалось, я утопаю в зыбучем песке, и
былая жизнь иссякает. Она тонула вместе со мной
и с домом. Во сне, который я гнал от себя. И сон
этот все возвращался, и я его видел снова и снова.
Вот дедушка Иоя, отец мой Бошко и трое дядьев
ввечеру садятся за стол, огромный, дубовый, за
которым мы — а было нас, почитай, двадцать
пять — ели обычно вместе, и начинают раздел
нажитого добра, которым владели сообща, а
теперь все будет поврозь.
Поужинали, и дед поднял руки:
“Принесите ведро воды —
нужно,
чтоб руки были чисты”.
Невестки и детвора затаились в углу.
Потупили головы дочери.
Много нас было — полная горница.
Тускло светила лампочка на стене, но лица друг друга
мы видели.
Тишина сочилась по каплям.
Ложки
Ложка рот кормит.
Бабушка Стана выложила их на стол.
Слова
сыпались по столу,
как кукурузные зерна.
Эта ложка тебе, а эта — тебе, а тебе — вот эта, а эта —
опять тебе, и эта, и эта, и эта...
Лопалась тишина,
как перелатанные обноски...
На стене — паук-косиножка, черный монах,
у него особая роль:
отвести от дома погибель
или
неурочного гостя...
[85]
ИЛ 9/2014
Ложки переходили в руки невесток — новых хозяек,
отведавших за столом только хлеба
из кислого теста.
Я знал, что это — не просто дележ, а уход
в другие дома, которым еще предстояло
отпочковаться от этого.
Ложки —
ноги ползущего паука.
Уходящие ноги.
Главный нож остается здесь.
Вилки — за ложками.
Малые ножики — тоже.
А ночь идет своим чередом, дед продолжает раздел,
слышатся звуки ночные...
Т арелки и прочее
Дед Йоя велит
бабушке Стане:
теперь принеси тарелки.
Дрожащие руки их ставят на стол,
а дед говорит, деля:
тебе вот эту тарелку, тебе — вот эту, а эту тебе,
и тебе...
Глиняная посуда: тебе — кувшин для воды,
тебе — плошку для хлеба,
тебе вот этот горшок, а тебе — вон тот...
Жаровни: тебе — вот эту, тебе — вон ту, а эту тебе, и
тебе...
Роняет слово за словом, а слова все не иссякают —
как и домашний скарб...
Иголка, наперсток, ножницы —
все, что для рукоделия,
старшей дочери Цвете,
пусть коротает ночи,
ожидая того, кто уже не вернется.
Пусть коротает день.
Кадушка для стирки белья, валек и доска —
дочери Марье, вышедшей замуж в Гончине,
у нее родились два сына, их надо растить в чистоте.
Ткацкий станок — младшенькой, Милке,
выданной замуж в Картезе.
Все мы помним, как дед
любил сидеть с нею рядом,
перебирая пальцами длинные нити,
Здравко Кецман. Стихи из книги "Домашняя утварь
[86]
ИЛ 9/2014
а когда обходил свой дом,
заглядывал полюбоваться,
как она ткет.
И все мы знали, которой из дочек он скажет:
у тебя сто уловок, чтобы меня провести, —
уходи, твоим ухажерам меня уже не разбудить.
Закончив дележ, дед молвил: завтра
обедайте, кто как знает.
И ушел в свою комнату, и заснул,
заснул...
Раздел дома
Дед Йоя встал спозаранку
и начал делить дом:
старшему сыну, Иовану, я выделяю погреб
(он сложен из камня). А вы ему помогите
поставить стены и справить кровлю.
Двум сыновьям — Миле и Бошко —
даю по две комнаты (остается одна,
с печью, — сами знаете чья).
Будут четыре дома:
один — на Уриях, второй — на Кетениште,
третий — под Тодиной Главицей, четвертый — ну, это
потом...
А самому младшему, Мирко, — крышу.
Ее мы поднимем молитвой
(Господь да простит его душу — пуля его сразила
в Петровце, когда он воевал в партизанах)
и каждодневным трудом,
и руками нашей земли.
Где камень — вы знаете.
На каждом шагу под ногами.
Раздел скота
День наступил второй, и дед
начал раздел скота —
по головам.
Женского пола — дочкам. Каждой по пять овец,
чтобы плодилось стадо, и каждой — козу молочную,
и корову, кормить детей. И молодь — телят да ягнят.
Куры — всем по одной,
плюс по десятку яичек на выведение.
Пусть у каждой будет курятник.
Волы — сыновьям, каждому по одному.
Пахать — запряжете попарно.
Пса же — не троньте. Собак заведете своих,
а этот порог — его.
Лошади: всех продать. Выручку — на постройку.
Для тягла в хозяйстве достаточно будет волов.
А хромую кобылу — дочери Саве,
бобылке, живущей в Подлуге, земля там ровнее,
удобней ступать...
Сама во всем виновата,
и помощи пусть не ждет.
Р аздел земли
Земля — она только Богова, и больше ничья. Землю
не делят, она дается на время, на ней мы живем и
работаем. Посему — осторожно с межами: если
поспорите, головы не теряйте.
Земля на склонах — она,
докуда достанет взора, въелась в холмы и камень.
Тот, кто ее получит, возьмет кайло и двуколку.
Пусть каждый из вас расширяет свои угодья,
насколько позволят теодолит с дальномером.
Прочее: то, что на Уриях, — старшему, Иовану,
и моему внуку Душану, его сыну.
Продольные нивы — Миле,
растут на них камни,
получит кирку и корзину.
Мирко — ему
все уже дадено Богом.
Бошко — округлое поле (то, что за домом).
Двор — мне и матери Стане.
Вам сюда путь не заказан.
Раздел пряжи
На стене затаился паук, смотрит, что мы тут делаем,
все ли свои,
и вертится ли наш дом
вместе с Землей, на ней.
Вершим мы дележ,
вершим у него на виду.
Катаем клубки черной пряжи,
катаем клубки белой пряжи,
катаем клубки пестрой пряжи,
ИЛ 9/2014
Здравко Кецман. Стихи из книги "Домашняя утварь
[ 88 ]
ИЛ 9/2014
из одних рук в другие.
Так и вершим дележ
до Судного дня.
Катаем клубки, похожие
на муде древнего предка.
Полы у нашего дома
прогибаются под ногами —
порога
не перейти:
слишком много клубков
накатано.
Предупреждение
На крышу дома села ворона
и трижды каркнула:
кар! кар! кар!
Улетела в сторону леса.
Что хотела сказать,
чертовка?
В лесу не счесть тайников
и полых стеблей,
в которых прячется ветер.
Кто-то идет к нам,
идет
легким шагом, неслышным,
может, кто-нибудь из своих,
может, чужак — появится
и что-то возьмет, унесет.
Раздел уже завершен,
остается забрать у мертвых
то, чего им не надо.
Ч то мы делили еще
Мы поделили часы,
чтобы каждый
мог отмерять себе время.
Мы поделили компасы,
чтобы тот, кто отправится в дальний путь,
не сбился с дороги к небу.
Мы поделили цепи
и поделили веревки —
вдруг пригодятся в жизни.
Поделили траву
и поделили ключи.
И молитвенники,
чтобы познать святое.
[89]
Иной мир
ИЛ 9/2014
Из дома выносят вещи.
Переезд.
Сметают со стен паутину.
Здесь много прерванных снов
и темных зеркал.
Под кроватью скопилась одежда,
из шкафа ушли пальто.
Окна сняты с петель.
Когда все покинули комнаты,
разделились и стены.
П орядок
Лежим на полатях —
по двое, по трое;
нас в небольших комнатушках
по пять, по семь.
Посуда звенит во мраке:
ее кто-то моет
после недавней трапезы.
Вчера мы похоронили дедушку Иою,
но он еще с нами.
Его одежда
сброшена на пол,
словно ушел впопыхах
куда-то в село,
а мы его ждем обратно.
Сестру трясет лихорадка,
сражается мать с пауком,
который ужалил брата.
Вот он, весь наш багаж.
Мы улетаем в небо.
[ 90 ]
ИЛ 9/2014
Антонио Ди Бенедетто
Р ассказы
Перевод с испанского Александра Казачкова
Ъест-индский кот
В далекой Вест-Индии, среди хребтов Андийских Кор-
дильер, умер испанский купец.
С ним странствовала куцая свита соплеменников:
впереди пара весьма полезных молодцов, один был дока по
части чисел и вел счета, когда торг касался тканей и специй
либо, коли подвернутся, драгоценных камней. Следом горе-ру-
бака, нанятый купцом в Биру для охраны собственной персо-
ны, хотя удали его хватало только важничать да бражничать, а
полагаться торговцу оставалось лишь на свой мушкет да на
слуг, готовых биться, как львы, если что угрожало их жизни.
Туземной прислуги числом было больше, в виду немалой
поклажи, хотя основной груз везла дюжина мулов. Могла
пригодиться и сноровка, с какой индейцы умели отыскать во-
ду, пристанище и верный курс на пути инков, протянувшем-
ся от Тихого океана до самых пампасов, которые заканчива-
ются у берегов Рио-де-ла-Платы.
За два года коммерции в Вест-Индии, по мере продвиже-
ния вниз от Санто-Доминго у дона Антолина де Реартеса за-
велись кое-какие привычки, например, странствовать в сих
© Luz Di Benedetto 2014
© Adriana Hidalgo Editora, 2008
© Александр Казачков. Перевод, 2014
[ 91 ]
ИЛ 9/2014
краях на мулах не только с навьюченным товаром, но и скар-
бом: передвижной дом включал крохотную мебель для обуст-
ройства в городах и портах, скажем, в Вальпараисо, месте не-
давней стоянки.
Торговца сопровождали два животных, домашнее и одомаш-
ненное. Кот — его везли в клетке и выпускали на привалах, не
опасаясь, что тот уйдет, ибо был он очень привязан к хозяину, —
и попугай, крикун и дразнила, подобранный в тропиках.
В последние месяцы, с тех пор как горло и легкие дона Ан-
толина одолел недуг, вызванный сыростью и открывшийся в
Эсмеральдасе и Гуаякиле, пернатый насмешник завел привыч-
ку, поначалу милую, но быстро опостылевшую — изображать
кашель хозяина. Стоило закашляться дону Антолину, кашлял и
попугай. Даже когда дон Антолин не кашлял, попугай все рав-
но заходился кашлем, и очевидцы смеялись, кое-кто с издев-
кой. Дон Антолин корил себя, что сохранил птице жизнь.
Так или иначе, когда на глазах у спутников, под открытым
небом, в безлюдных горах испанский торговец испустил дух, ос-
талось имущество, тотчас ставшее предметом грабежа и деле-
жа, остался и неумолкающий голос дона Антолина, то есть его
копия.
Слуги и ландскнехт, завладев мулами и богатой поклажей,
спустились по западному склону в край Ла-Платы, прежде от-
правив туземцев ни с чем в земли Чили и бросив на обочине
тропы кота и попугая, — первый тихо мяукал, сознавая свою бес-
приютность, второй упорно воспроизводил кашель покойника.
Самого же носителя кашля схоронили под покровом из кам-
ней. Беглецы надеялись христианским погребением снискать
хоть каплю Божьей милости, а может, рассчитывали уйти по-
дальше, пока не обнаружится смерть и последующая кража.
Рабы одного господина, не в силу схожести, а больше по при-
вычке уживаться, кот и птица поначалу держатся по соседству,
не отваживаясь на дальние рейды. Затем постепенно сходят с
дороги, проторенной людьми, и углубляются в дебри отвес-
ных круч и кустарника, скорее в инстинктивном поиске про-
питания, нежели в надежде вновь обрести домашний уют.
Невысокий полет попугая вполне позволяет ему достичь ве-
ток с нежными побегами, семенами и ягодами. Кот охотится на
пташек, но везение его невелико, а поведение двойственно,
ведь к отряду пернатых относятся и непременные жертвы его
аппетита, и попугай, с которым он делит лишения. Кот ничего
не замышляет против приятеля, возникшего от привязанности
к дону Антолину. Товарищи по неволе, они остаются таковыми
и на свободе, которая оказывается отнюдь не легка.
Антонио Ди Бенедетто. Вест-индский кот
ИЛ 9/2014
Но вот коварная тощая лиса бросается на куст, где кормит-
ся попугай, и сбивает его: тот, кувыркаясь, теряет яркие перья.
Кот, хотя угрожают не ему, считает это вторжением опасного
врага на свою территорию, накидывается на алчного хищника
и вступает в бой. Меткое царапанье когтей и грозные кошачьи
резцы явно сильнее трусливых, жалких укусов застигнутой
врасплох лисицы, и та обращается в бегство, лая от страха.
Слегка ощипанный и побитый, но без серьезных ран, пер-
натый чувствует себя в безопасности и возвращается к месту
полдника. Кот не без торжества расправляет усы, вылизыва-
ет и приглаживает взлохмаченную шерсть.
Лето в разгаре. Талая вода бежит с ледников, струится
прозрачными ручьями, неудержимо влечет к себе попугая —
тот окунается, машет крыльями, верещит, плещется, — коту
же ручьи нужны лишь для утоления жажды.
Пейзаж гор разнообразится, меняются цвета, природные
зоны. В засушливой полосе, где отвесные стены испещрены
крошечными норками, обитают шиншиллы. Из-под тончай-
шего меха виднеются короткие мелкие лапки, зверьки караб-
каются и бегают взапуски, самозабвенно увлеченные глупой
игрой, не замечая, как чужак — кот — затаившись, выслежива-
ет их, принимая за мышей.
Иная шиншилла устраивает себе “купанье”, трется о по-
верхность минерала, мех сияет блеском, зверьков перепол-
няет приятное ощущение чистоты. И тут, в минуту их невин-
ных забав, кот приступает к делу. Ловит одну, оглушает двух,
трех. Не рвет на куски, не собирается съесть пленницу; хвата-
ет лишь в стремлении подчинить. Кладет в сторонку жертву,
скованную параличом ужаса, ловит другую. Набирает трех,
затем скучнеет, останавливает взгляд на воробье. Шиншил-
лы не сразу осознают, что спасены, но вскоре присоединяют-
ся к сородичам.
Однако кот не остается безнаказанным, когда выбирает до-
бычей скворца. Правда, несмотря на проворство птицы, ему
удается сбить ее наземь, но воспользоваться этим он не успева-
ет, ибо сверху уже нависает темная туча, ощетинившаяся де-
сятками клювов. Стая защищает и отбивает попавшего в беду
собрата, грозя жестокой местью, от которой кот ускользает,
обороняясь когтями и углубляясь в заросли ежевики.
Попугай, наблюдавший сцену, сидя на ветке, комментиру-
ет ее про себя, с восхищением отмечая мощь атаки летучих
сородичей.
Теперь кот с попугаем лучше знают, откуда может в диких
краях нагрянуть беда, а порой и смертельная опасность: даже
с воздуха. Чуткий зверь ведет себя осторожнее; да и попугай
тоже, при всей безалаберности, обычной для его жизни и по-
ведения.
Последний даже спасает товарища по странствиям от еще
одной напасти, едва ли не роковой. Могучий охотник за мя-
сом — то ли ястреб, то ли ворон, а может и гриф — отделяет-
ся от горной вершины или склона, поросшего кустарником,
и камнем падает на кота. Попугай успевает во весь голос по-
дать сигнал тревоги, столь естественный и безыскусный, что
кот, еще не зная, от чего следует защищаться, тотчас юркает
в земляную нору под шипастым кустом. Незадачливый налет-
чик, пронесшись мимо, удаляется восвояси.
Все эти неожиданности и невзгоды обостряют недовер-
чивость кота, а внезапно донесшееся блеяние, хоть и не отпу-
гивает, но заставляет насторожиться и держаться поодаль.
Козы ему знакомы, животные эти обычно встречались во
многих местах, где он живал. Он не боится, однако удивляет-
ся их обилию.
Пару дней кот сторонится стада, затем подходит ближе,
наблюдает с возвышенной точки. Попугай следует по пятам,
перемещаясь короткими перелетами, терпеливо ждет, не
проявляя никакой собственной инициативы. Они потеряли
друг друга на несколько дней и встретились вновь, хотя кот и
не разыскивал попугая.
Кот следит за стадом, попугай следит за котом. Часами си-
дит отпрыск кошачьего рода на неприметном наблюдатель-
ном пункте, подобравшись и напружинившись.
Когда под вечер, после неспешной мирной пастьбы среди
нежной зелени козы сходятся вместе, козлята припадают к
материнскому вымени и воздух напитывается упоительным
благоуханием молока, кот облизывается.
Отныне он пристает к стаду, хотя и держится непримет-
но, на расстоянии. Перебивается скудной охотничьей добы-
чей. Живет ожиданием порции молока, каждый день на рас-
свете и на закате наполняющего атмосферу ароматом. Это
пробуждает аппетит, а может, и воспоминание о плошках,
которыми его одаривал хозяин.
Кот не сводит глаз с восхитительного лакомства сосунов,
пока неодолимое искушение не вселяет отвагу и не подталки-
вает его к козе, безмятежно кормящей детеныша. Но тщетны
тонкое хитроумие кота, его мягкая бесшумная поступь, ибо
прилетает любопытный попугай, он жаждет покрасоваться —
и заходится в кашле. Коза, испугавшись, убегает.
Внезапно оторванный от вымени, недовольный тем, что не
насытился, ошарашенный козленок хочет найти замену мате-
ри и тянется к первому маячащему силуэту — кот подпускает его
Антонио Ди Бенедетто. Вест-индский кот
[ 94 ]
ИЛ 9/2014
к себе, сознавая, что тот не опасен. Доверчивый козленок ты-
кается мордочкой в поисках сосков, кот принимает это за игру,
отзывается. Кот с козленком играют, зарождается дружба.
Эпизод повторяется с вариантами, и кот уже открыто
идет за гуртом, скорее из стадного чувства, предпочитая хоть
такую компанию, ведь молока ему не перепадает ни капли.
Попугай обретается где-то близко, перелетая с ветки на вет-
ку меж кустами, и без особой надежды отыскивает неблагодар-
ного друга. Однако кричащая расцветка его зеленых в красную
полоску перьев, столь контрастных на фоне буро-охряных гор,
не укрывается от пристального взгляда кондора, что парит в
небесах, подстерегая добычу. Огромная птица с белоснежной
шеей и лысой головой молнией рассекает пространство и на
бреющем полете хватает когтями говорливую птаху, та вмиг
немеет, не кашлянув даже. Похититель взмывает, предвкушая
пир на дальней вершине.
Стремительное пике, яростный налет, мощные взмахи не-
охватных крыльев, — и всколыхнулся в ужасе козлиный наро-
дец, поникнув, словно колосящаяся нива под буйным вихрем.
Похищение свершилось, и кот, устремив взор к небу, видит
товарища, заключенного меж цепких когтей, тот поднимается
зеленой тряпочкой все выше и выше, пока не превращается в
точку и не исчезает вовсе.
Стадо уживается с котом. Козленок подрастает, теперь он
играет гораздо реже, не сосет мать и должен сам добывать се-
бе пропитание на выгоне. Кот вынужден оттачивать охотни-
чий талант, он рыскает повсюду, и вылазки уводят его все
дальше. Как-то раз на тропе случай сводит его с пумой; кота
спасает дар акробата. Грозно рычит лев, высмотревший коз.
Вожак стада, заслышав рычание, сознает, что оно сулит беду,
и пытается увести собратьев подальше от страшного зверя.
В одно пригожее утро на окрестных склонах отовсюду по-
являются люди. Это пастухи, они пришли забрать скот после
летней пастьбы в долинах. Заканчиваются месяцы вольной
жизни, когда умножилось приплодом имение испанских ко-
лонистов в селении, приютившемся в низине.
Несмотря на долгое полудикое существование, кот не чув-
ствует страха к людям, опасается лишь псов. Однако овчарки
не принимают прибившегося к стаду за врага. В тесном заго-
не привечают и держат домашних котов, ведь они отпугива-
ют грызунов и прочую заразу.
Пастухи окружают стадо и с помощью собак готовят пар-
тию к отправке. Псы направляют, организуют, подгоняют
скот лаем и энергичными тычками, стараясь не причинить
вреда. Козел, вожак рода, понимает их и подчиняется: под
его водительством начинается спуск на пути к дому. Бессчет-
ное племя следует за ним.
Кот присоединяется. Он и не подозревает, от чего спаса-
ет себя — от грядущей зимы в горах, та сулит лед и снег, бе-
лый ветер предвещает верную смерть.
Подобно тому, как стадо свыкается с ограниченностью заго-
на, так и представитель семейства кошачьих постепенно обос-
новывается у человеческого очага, подстраиваясь под обхожде-
ние и привычки хозяев.
Он хранит верность козленку, приведшему его в стадо, но
теряет его из виду, не заметив, как принесено в жертву это
нежное существо, как оно попадает на стол, за которым кор-
мится семья.
Он бродит по дому, полному детей и котов, от еды здесь все-
гда что-то остается, и эти лакомые кусочки придают бодрости
и сил. Наступление холодов становится последним доводом, и
ласкового зова женщины достаточно, чтобы кот занял место
возле уютно потрескивающей печи.
Заблудший и отверженный, отлученный от городов, верхом на
загнанной кляче, то гордец, то попрошайка, а чаще всего во
хмелю, рыскает в поисках поживы горе-рубака. От селенья к
поместью, от плантации испанцев к ферме креолов, от ранчо
гаучо к хижине индейца. Карты, игра случая, помутнение рас-
судка, мотовство, гнусные выходки и дурные компании лиши-
ли его того, что он некогда отнял у мертвеца. Крайняя нужда
гонит его в незнакомые края, где он мечтает раздобыть корку
хлеба. Лучше с вином да с мясом, ну, и тюфяк в придачу. А если
еще и выслушать согласятся, то впору присочинить о подвигах!
Когда он подъезжает к селению из пяти домов, прилепив-
шихся к склонам гор, с тремя овчарнями каменной кладки, де-
ревянным амбаром и зернохранилищем из тесаного камня, ему
не приходится поднимать усталую руку и стучать в двери. О нем
возвещает упредительный лай псов, которые выскакивают, по-
чуяв чужака. Мало кто в одиночку отважится пересечь эти пус-
тынные просторы, вдали от дорог... Лишь сообща решаются
люди на такое, да и то скорее скупщики и перегонщики скота.
Для пастухов и сельчан медленное приближение призра-
ка на лошаденке выливается в гадание, кто же это: не сеньор,
не пристав, не военный, не священник, хотя явно испанец.
К счастью для себя, он подъезжает вовремя — силы его на ис-
ходе, он едва не сбился с пути, долго недоедал, вконец изнемог.
Радушие лучшего двора, принимающего гостя, предваря-
ет вырвавшийся наружу вестник: манящий запах густой фасо-
левой фабады с копченостями.
Антонио Ди Бенедетто. Вест-индский кот
[ 96 ]
ИЛ 9/2014
Хотя пришелец и одержим одной мыслью — поесть, его
жадный взгляд подмечает все подробности хозяйства. Он
предвкушает уют, страстно надеется оказаться у домашнего
очага, хоть ненадолго. Стоит гостю ступить на порог, как все
напоминает об уюте: на дощатом полу по порядку парами сто-
ят услужливые деревянные сабо, грубоватая, крепко сбитая
обувь дальних краев... А дальше — просторное обиталище,
здесь течет обыденная жизнь семьи, здесь стряпают, столу-
ются, шьют, прядут, ведут беседы. Возле чугунов с почернев-
шими боками, у огненной печи коптится сало. С потолка сви-
сают, словно в открытом холодном шкафу, перемежаясь со
связками чеснока, красного перца, лаврового листа и лука,
всевозможные колбасы и окорока. Это немедленно вызывает
в памяти рубаки незабвенные свиные ноги с рубиновым от-
ливом из родного Авилеса.
И тут, в предвкушении блаженства подмечая по ходу ос-
мотра все, чем богат дом, гость наталкивается на глаза кота,
поднимающего голову с подоконника у застекленного про-
ема. Кот пристально смотрит, взгляд его, вперившийся в
пришельца, выражает категоричный, холодный отказ в при-
юте, дарованном людьми.
Человек не знает этого кота — не узнает его, но какая-то
смутная, непостижимая догадка отверзает перед ним жуткую
бездну, умышленно преданную забвению.
Вначале он сильно пугается, замирает, затем срывается с мес-
та. Он выскакивает из дома, бежит прочь по каменистой тропе,
забыв о лошади, впадает в неистовство, удаляется, корчась. Нет,
это не помрачение рассудка— его пронзил непередаваемый
ужас. Может, в кои-то веки, хотя он и не понимает, в чем дело,
что-то, похожее на угрызения совести, терзает его душу.
Силуэт тает вдали; за ним тянется, не досягая, вереница до-
гадок и пересудов, полных недоумения, удивления.
На окне кот — свернувшись калачиком и обвившись хво-
стом — уютнее устраивается в своем благополучии, олицетво-
ряя спокойствие духа, которого так вожделеют люди. Кот
мурлычет во сне.
Абалай
А вечерней проповеди монах произнес мудреное
слово, которое Абалай не удержал в памяти, о святых
угодниках, забиравшихся на колонну. Возникшие во-
просы Абалай приберег для удобного случая, может, позже, у
костра.
[ 97 ]
ИЛ 9/2014
И святой отец, и сам Абалай — оба гости, с той разницей,
что у первого по окончании девятидневной службы будет, ку-
да вернуться.
Часовня, одиноко стоящая в пустынном месте среди мел-
колесья, где вокруг ни жилья, ни постоянных строений, от-
крывается в праздники Пресвятой Девы, лишь тогда здесь
служит священник, приезжающий из города, откуда-то изда-
лека, из весьма благочестивого прихода.
Паломники — и купцы — разбивают лагерь. Проводят де-
вять дней в процессиях и молитвах; вечера сдабривают золо-
тистым мясом на ребрах, гитарой, мате, крепким вином.
Абалай видел свадьбу жителей озерного края, много кре-
стин пришлого люда. Бродил больше из любопытства, еще
хотел показаться на людях, но ухо держал востро и ни с кем
не сходился. Насчитал четырех солдат.
Меж тем пламя свечей в алтаре угасает, на дворе вспыхивают
и разгораются уголья, под ветвями навесов, чей век недо-
лог — всего несколько дней.
Священник обходит бивак по тропке, благословляя, же-
лая доброй ночи. У каждого костра его ждут в гости, он ока-
зывает честь семье, прибывшей из Хачаля. Жарится козле-
нок, бабушка печет пироги, кто-то наливает вино, все
умиротворены, держатся скромно. Из-под ближних навесов
слышатся песни, их затянули раньше обычного.
Вспоминают Факундо, в связи с недавним делом.
(“Разве его не убили, давно уж?”)
Абалай следует за сутаной неотступной тенью, вот его фи-
гура застывает, не прячется. Ждет.
Паломник из Хачаля приглашает к костру. Абалай жестом
отказывается. Он жаждет иного.
Но вмешивается священник, и Абалай повинуется. Он ни-
чего не добавляет к разговору, да и святой отец не настаива-
ет, привык, видно, к молчанию этих простых, немногослов-
ных людей.
Однако в какой-то момент, когда звезды всплывают над
горизонтом, Абалай неожиданно трогает монаха за рукав и
как бы невзначай тихо спрашивает:
— Падре, выслушаете меня?..
— На исповеди?
Абалай, задумавшись, отвечает не сразу:
— Пока нет, падре. Но поговорим сейчас, пожалуйста, вы и я.
Позже они удаляются от шумных костров, избегая пере-
бравших спиртного, и теряются среди затихших повозок, в
которых спят дети.
Антонио Ди Бенедетто. Абалай
[98]
ИЛ 9/2014
Начинается беседа, и едва выясняется вопрос, волнующий
незнакомца, как падре с радостью отмечает действенность
своей проповеди. Вот пример того, как его слово проникает
в душу, рождает вопросы. Он старается ответить, по мере
сил внося ясность, упрощая язык, подбирая выражения.
— Нет, сын мой, я не говорил, что они святые, но жили
они в святости. Этим славились анахореты, отшельники.
— Простите, вы говорили другие слова.
— Другие?
— Да, падре. Вы назвали их иначе.
— Может... столпники. Да?
— Может.
— Ну, хорошо. Это примерно одно и то же. Просто столп-
ники — особый род анахоретов. Тебе известно, что значит
это слово?
— Да и нет.
— Предположим, что нет; я тебе объясню. Анахореты жи-
ли уединенно, по собственной воле они удалялись от людей.
Разве что порой заводили верное животное. Они бродили по
пустыне либо обитали в пещерах или на вершине горы.
— Для чего?
— Для служения Богу, на свой лад.
— Не понимаю. В проповеди вы говорили, что они стояли
на столбе.
— Да, на столбе или на колонне. Это и были столпники.
Их диковинный обычай был возможен лишь в странах древ-
него мира, где до Христа воздвигли монументальные храмы,
крыша которых опиралась на пилоны. С исчезновением ис-
конных верований храмы эти, покинутые людьми, долгими
веками разрушались. В каких-то случаях уцелели одни колон-
ны. Столпники поднимались на них, для строгой жизни, во
избежание искусов. Они пребывали там, невзирая на дождь и
ветер, голод и болезни.
— Сколько дней?
— Дней? Целую вечность! Считают, что Симеон Старший
прожил так 37 лет, а Симеон Младший — 69.
Абалай погружается в глубокое молчание.
Святой отец подбадривает:
— Ну? Что скажешь теперь, когда тебе известно величие
их жертвы? Ты мог себе такое представить?
Абалая не занимают эти вопросы. У него есть другие, мно-
го больше, подробные: могли они в столь тесном месте си-
деть или им приходилось стоять, преклонять колени, сидеть
на корточках; почему они не умирали от жажды; неужели так
никогда и не спускались, ни по какой из причин, даже по ес-
[ 99 ]
ИЛ 9/2014
тественной надобности; верно ли, что даже сон не повергал
их на землю...
Священник отвечает, не преминув заподозрить, что дере-
венщина пытает его по своему безверию, наущает усомнить-
ся в вере, в том, о чем он проповедовал с кафедры. Однако,
как говорится, ответ на все найдется.
— Как питались? Умеренно, хотя кому-то, в зависимости
от места обитания, благоприятствовала природа. У этих, ве-
роятно, оказывался под рукой дикий мед, плоды деревьев. О
других, особенно о скитальцах в пустыне, сказывают, что
они питались пауками, насекомыми, даже змеями.
Упоминание отвратительных тварей усугубляет зародив-
шуюся тревогу падре. Для вящей безопасности озирается — да-
леко ли они зашли? “В самую глубь ночи”, — думает он, оценивая
гущу ближних зарослей. Они ушли от становища, от скопления
повозок и тягловых животных. Размышляет перед закутанным
в пончо незнакомцем, которого прежде не видел: тот, похоже,
строптив, озабочен, непонятно, способен ли он причинить зло.
Священник овладевает собой, пробует успокоиться, заключает,
что надлежит с радостью принять этот, возможно, бесхитрост-
ный вызов, заставивший его вспомнить о прочитанном, пусть
даже чтобы поделиться с единственным прихожанином, хоть и
при столь диковинных обстоятельствах.
Падре поясняет, что они также могли кормиться чужой
милостью, но Абалай сомневается: “Разве они не держались
уединенно, сторонясь людей?”.
— Страдальцы и богомольцы совершали к ним паломниче-
ство, прося о заступничестве перед Богом, и от этих глубоко
верующих людей они принимали кое-какую чистую пищу.
— Значит, они были святые? Могли просить Бога?
— Все мы можем.
Абалай вновь удаляется в закоулки своей души, забыв о
священнике. Тот не мешает, ждет продолжения.
— Вы говорили в проповеди, что они уединялись для по-
каяния.
— Не только: для покаяния и созерцания.
— Созерцание... Неужто они видели Бога?
— Кто знает. Но созерцание ведь не только в том, чтобы
пытаться познать лик Иисуса или его божественное сияние,
но и душой отдаться мысли Христа, таинствам религии.
Абалай уловил, но он стремится прояснить именно пер-
вый момент:
— Вы сказали — покаяние. В чем они каялись?
— В своих прегрешениях, или замаливали проступки
ближних. Что касается конкретно столпников, то они подни-
Антонио Ди Бенедетто. Абалай
[100]
ИЛ 9/2014
мались на колонну, дабы стать ближе к небу, оторваться от
земли, где грешили.
Абалай знает, какой это страшный грех — убить. Абалай
убил человека.
Этой ночью Абалай решил оторваться от земли.
Правда, на просторах равнины, единственной ему извест-
ной, не сыщешь колонн, он если и видел что-то похожее —
только колоннаду в церкви Сан-Луис-де-лос-Венадос.
Вспоминается, как в детстве лез на дерево, спасаясь от ма-
теринской взбучки. Надо признать, что и сейчас его тянет к
тому же: бежать своей вины, найти, куда забраться.
Но теперь это не спасет. Даже раскидистый омбу, если ук-
рыться в его высокой густой листве. Обнаружат, побьют кам-
нями, пусть и не догадываясь об истинной причине, лишь из-
за странной манеры поведения. Да и хлебной корки никто не
подаст.
Сознательно и твердо дает себе зарок — отделиться от
земли и вести покаянную жизнь. Он убил, убил люто. И не за-
будет взгляда мальчонки, видевшего, как он убивает отца, —
одно из немногих воспоминаний, оставшихся с той хмель-
ной ночи.
Но терзания не дают покоя. Торопят пуститься в путь. Го-
нят прочь (с места на место).
Только как подражать тем, давним, о ком сказывал свя-
щенник?
Монах говорил, что они влезали верхом на колонну. Он,
Абалай, человек конный. Спозаранку, едва брезжит заря,
Абалай садится верхом на гнедого.
Ласково теребит холку, спрашивает: “Вынесешь?”. Пола-
гает, что товарищ согласен, и, пока они идут легкой рысью,
предупреждает: “Пойми, это не на один день... Навсегда”.
Первый день прошел в добровольном голодании, второй — в
мучительных мыслях о еде и о том, как не ломать над этим го-
лову.
Нашел и отраду. День воздержания очищает кровь, гово-
рил себе в утешение.
Потом голод разыгрался не на шутку, столь безудержно,
что наступило отчаяние: кто поможет, да и вообще, удастся
ли выполнить задуманное?
Дым подсказал дорогу. Абалай подъехал к ранчо. Тушу
разделали недавно, мясо жарили прямо во дворе. Просить не
пришлось. Лишь обратили внимание, что он упорно отказы-
вается расположиться удобнее, с пастухом и его семьей. Как
[101]
ИЛ 9/2014
бы то ни было, подали щедрую порцию, насаженную на его
собственный нож.
Он понимал — сегодня случай особый. Ему радушно под-
несли угощение, в котором без лишних вопросов никогда не
отказывают любому путнику. Так бывало и раньше в его ски-
таниях. Но отныне это могло стать каждодневной потребно-
стью, и гордость от его нового состояния померкла.
Все больше одолевали тяготы, какие он мог предвидеть,
какие открывала ему нужда.
Впредь приходилось полагаться на выдумку, а где хит-
рость не помогала либо маячил риск отступить от замысла,
Абалай искал наставления в рассказе священника.
Ранчо в этой глуши попадались редко, да он и не набивал-
ся в нахлебники. Следовало запастись съестным, провизией,
деньги еще оставались. Охотиться? Да, но как приготовить
мясо? Плоды? Здешняя природа ими не баловала.
С особой сноровкой держась в стременах или повиснув на
подпруге, он мог без труда черпать воду кувшином или, из-
ловчившись, пить прямо из ручья, припадая губами к потоку.
Опыта спать в седле ему было не занимать, как и гнедому —
нести седока. Но если коню не давать отдыха, освобождая на
время от ноши, тот может околеть. Абалай заарканил одичав-
шего жеребца, поставил его в пару и менял лошадей, давая им
отдыхать. Жеребец принял и всадника, и новую долю; у него
прежде явно был хозяин.
Естественные надобности могли принудить его к менее
благородным занятиям, прими он с абсолютной строгостью
закон жизни верхом. В ту ночь он предусмотрительно спро-
сил об этом священника, так и не понявшего, к чему столько
расспросов об обычаях и запретах тех, кто возносился на ко-
лонны. Падре не представлял себе покаяние столь суровым,
чтобы кающиеся воспрещали себе сойти на землю по уважи-
тельной причине, хотя не сомневался, что кто-то допускал
неумеренное умерщвление плоти и в этом.
Во всяком случае, Абалай решил блюсти чистоту. Разве он
страдал не ради очищения души?
Абалай ворошит ветки кустарника в поисках съедобных струч-
ков. Застает врасплох оглушенную птицу, не успевшую уле-
теть. Подхватывает ее в воздухе. Удерживает, стараясь не при-
чинить вреда. Смотрит, как та отчаянно бьется, и избавляет ее
от ужаса.
Птица взмывает вверх, человек радуется ее вольному полету.
Но в голове упорно проносится воспоминание: глаза
мальчонки, когда он убил его отца.
Антонио Ди Бенедетто. Абалай
[102]
ИЛ 9/2014
Так же настойчиво, упрямо возвращаются образы столпни-
ков на столбе. Обычно, как и этой ночью, они смешиваются
с впечатлениями дня.
Абалай, кающийся грешник, стоит на вершине столба.
Это не колонна, какие бывают в церкви, и не пилон кладби-
щенских ворот. Это опора моста, из камня, только тоньше,
устремленная ввысь, — он наверху.
Абалай не один. Есть еще столбы, на них страдальцы. Это
древние святые, для него они чужестранцы. Стоят, не пере-
говариваются, так положено, а заговори они, он не понял бы
их языка. Подобно ему, они завернуты в пончо.
Сначала во сне царит покой, затем начинается кошмар:
прилетают птицы.
Они ходят по голове, по спине. Клюют в уши, в глаза, в
нос, пытаются кормить с клюва. Вьют гнезда, кладут яйца... а
он ни жив, ни мертв, в ужасе перед пустотой, куда непремен-
но низвергнется, стоит лишь шевельнуться.
Абалай с трудом просыпается. Спросонья осаживает гне-
дого: “Тпру-у!”.
Находит пульперию. Едет дальше, эта не годится: здесь нет
решетки, встроенной в стене у входа, чтобы покупать прямо
с лошади.
Со временем находит другую лавку. Хозяин, прежде чем
отдать вяленое мясо, ставит условие: “Денежки вперед”. Аба-
лай вынимает несколько медяков из тех, что сияют у него на
поясе наряду с монетами иной пробы.
Сворачивает во двор почтовой станции. Тут идет игра.
Карты, бабки. В кругу насмерть бьются петухи, налетая с на-
скока, с первого взгляда, или вслепую, если глаза уже выбиты
ударами шпор. Делаются ставки.
Кругом едят, пьют.
Привязав жеребца к изгороди, Абалай на гнедом кружит
меж кучками людей, смотрит. То же у вертела. Кто-то подна-
чивает: “Не поставишь — не поешь”. Абалай понимает. Тот,
кто подначивал, собирается бросить бабку. Абалай достает
из пояса монету. Кость описывает круг, втыкается концом в
землю — победа достается Абалаю. Проигравший платит: не-
брежно бросает две монеты на землю, между ног гнедого.
Абалай смотрит на монетки, они могли бы ему достаться,
унизься он до просьбы, чтобы кто-то поднял их из пыли, под-
нес поближе. Он и сам мог бы взять, съехав на брюхо живот-
ного, цепляясь за подпругу, но его подняли бы на смех, и при-
шлось бы драться. Со смутной грустью он направляется к
изгороди, отвязывает жеребца и уезжает.
[103]
ИЛ 9/2014
С тех пор из-за этого поступка, труднообъяснимого для
очевидцев и отнесенного скорее на счет бескорыстия, про
Абалая идет слава.
Он об этом не подозревает. Будь он проницательнее, рас-
познал бы ее отблеск в восторженном взгляде девушки, по-
давшей ему как-то утром горячего мате с сахаром.
Себе он заваривает лишь горький, на рассвете, да и то по
настоянию желудка, когда тот требует своего. Не злоупотреб-
ляет дозволением, полученным для крайней надобности или
особых обстоятельств (хотя мате для него — именно такой
случай), как он смог понять из примеров священника. Ногой
не касается земли, даже чтобы разжечь хворост.
Нужная посуда есть. На пути он выбирает неровности
рельефа, использует их вместо стола, стараясь подвести ло-
шадь так, чтобы та опиралась о край. На таком выступе, не
выше уровня сбруи, разводит огонек, греет воду. Если равни-
на слишком плоская, забирается в глубокие, широкие рассе-
лины, вымытые некогда бурной стремниной. Снизу ищет
подходящее место.
Для размеренного пития мате в предзакатный час прибе-
гает к помощи тихого жеребца. Не докучая хозяину, тот щи-
плет траву под ногами. Тем временем свободный от дела на-
парник лакомится в свое удовольствие нежными ростками и
побегами. Абалай сидит, скрестив ноги на спине коня, служа-
щей сиденьем. Сплетает пальцы, охватывая ладонями объем-
ную, легкую калебасу. С долгими паузами потягивает чай из
украшенной узорами бомбильи серебристого металла. По-
гружается Абалай, пожалуй, даже не в думы, просто в бесстра-
стную мистику зеленого, горячего настоя. И, тем не менее,
не привыкший говорить сам с собой, однажды громко вос-
клицает: “Господь свидетель!”.
Удивившись крику среди безбрежной тишины, жеребец
откликается ржаньем, вздрагивает. От встряски Абалай оч-
нулся.
На тропке сталкивается с четырьмя мирными индейцами. Те
щедро предлагают пованивающую рыбу. Рыба сырая, ее не-
сут в камышовых корзинах под палящим солнцем, по бездо-
рожью, на ярмарку в селенье. Абалай отказывается, но возда-
ет за доброе намерение: из переметных сумок снабжает
туземцев двумя пригоршнями соли.
Индейцы тут же устраивают привал, разводят огонь, по-
трошат и жарят каких-то гадов с перламутровой чешуей.
Теперь запах сносный — для неизбывного голода Абалая.
Он ждет на жеребце, у развилки.
Антонио Ди Бенедетто. Абалай
[104]
ИЛ 9/2014
Четверо рыбаков приходят в возбуждение, пытаются уго-
ворить его сесть с ними. Он не уступает, но принимает свою
порцию.
Туземцы жуют, сидя на корточках. Один из них наблюда-
ет за Абалаем украдкой, тщательно, непрестанно. Заключает:
не то чтобы белый человек не хотел, он просто не в состоя-
нии отделиться от хребта животного. И озабоченно сообща-
ет соплеменникам вывод: “человек-лошадь”.
Спят в ночи неясные фигуры. Одна — Абалай верхом, ря-
дом — второй верный конь. Приютились в бурьяне, ничего
лучше не нашлось в обозримых окрестностях. Ночь безлун-
ная, небо затянуто тучами.
Абалай на вершине столба. От солнца горит во рту, пом-
нящем тошнотный привкус тухлой рыбы.
Неподалеку другой старец. Его колонна отличается вели-
колепием, но жажда их уравнивает.
Старик на вид святой, хотя для святости ему не хватает дос-
тоинства. Мало выдержки. Распахнув вырез на груди пончо,
он хочет проветриться. Все происходит в тишине, пока древ-
ний святой не восклицает: “Воды!”. Абалай не думает, что тот
произнес “воды”, хотя именно этот смысл проглядывает в его
действиях; скорее ему почудился гром, словно вознесенный на
острие молнии...
Падает Абалай, будто опрокинут вспышкой, молнией,
просыпается от удара, мокнет под дождем. Мгновение раду-
ется воде, та услаждает пылающий рот. Но вдруг обнаружива-
ет, что всем телом рухнул на землю.
По глазам хлещет ливень, но Абалай пробует поднять к
небу взгляд, или хоть лицо, в смутном порыве, которого и са-
мому не постичь: может, просит прощения, мол, все случи-
лось не нарочно?..
Весь в грязи, словно обезумев, вскакивает на резвого же-
ребца, решает на свой страх и риск, что такое схождение не
в счет. Признает, что скован ярмом, в которое сам впрягся.
И несет его со смиреннейшей покорностью.
В дни, когда на горизонте поднимается облако пыли, жизнь
странника затрудняется, это прибавляет сметливости в добы-
че пропитания.
По некоторым признакам Абалай догадывается, что пыль
не от ветра, от лошадей, и не дикого табуна — вооруженной
конницы. Добра Абалаю это не сулит: его могут забрать в рек-
руты или без причины ранить копьем; могут отнять коней, —
либо конфисковав по закону, либо просто из алчности.
[105]
ИЛ 9/2014
Он укрывается в дальних далях, и вот остаются позади по-
следние следы человека, кругом — суровая пампа.
Абалай вспоминает примеры из рассказа священника, как
тот говорил про кающихся прежних времен, если те попада-
ли в пустыню, им приходилось несладко: и пауков ели и даже,
мол, гадюк.
Прикидывает на вес сумку с вяленым мясом, и видится
ему, что голод не за горами. Мысли выстраиваются цепоч-
кой: змея—ящерица—броненосец. Наверняка в пустынях
древних угодников не встречались армадиллы.
Именно из-за их судорожных метаний, от которых голова
идет кругом, из-за ныряния в норы, из-за упорства, с каким
зверьки цепляются там за корни, нелегко Абалаю охотиться
с лошади. И все же он рискует падением (собственным, на
полном скаку; либо лошади, попади та ногой в дыры, выры-
тые броненосцем для жилья).
Терпит неудачу за неудачей. Не сдается, учится.
Готовить их затем — что греть воду для мате. Надо только
заколоть зверьков. Положив на спину, добивает их ножом,
разрезает пополам. Обед тушится в собственном панцире, за-
меняющем горшок, и в своем жиру, количество которого
обильно.
Так что еды вдоволь. Но нет воды, из-за оплошности надо
возвращаться.
Сильно он истрепался. Давно себя не видел. Но другие с него
не спускают глаз, не потому что появление человека нуждаю-
щегося необычно, а из стойкого предубеждения: впавший в
крайнюю нищету способен на зверство.
Понимание приходит на одном из ранчо. Там узнают не
его, поскольку ни разу не видели, а молву, что множится о
нем, хоть он того и не ведает, молву всякую, разноречивую,
но превозносящую его праведность.
“Несет свой крест”, — шепчутся с почтением.
Абалай вслушивается, ловя тайну, и полагает как раз об-
ратное: нет у него ни креста, ни медальона, ни даже бумажно-
го образка.
Принимает одежку, предложенную услужливо.
День выдался жаркий.
Ищет ручей, тщательно предается омовению.
Не найдя расчески, ставит первой целью найти лавочку
или пульперию, где бы можно ее купить и восполнить запас
соли, мате, вяленого мяса.
По пути, идя мелкой рысью, как-то вечером в час молит-
вы ножом очищает, шлифует обломок сухой ветки, затем еще
Антонио Ди Бенедетто. Абалай
[106]
ИЛ 9/2014
один, покороче. Соединяет их накрест узким кожаным ре-
мешком. При помощи другого ремешка вешает себе на шею,
поверх рубахи или блузы, принадлежащей ему теперь благо-
даря подношению обитателей ранчо.
Издалека, где скучились полдюжины домов, доносится су-
хой треск, но это вроде не звуки боя, как подмечает он вско-
ре по восторженным, радостным возгласам. На пути к пуль-
перии становится ясно, откуда шум: вдоль досочных бортов,
под навесом из брусьев, катятся, запущенные рукой челове-
ка, массивные твердые шары, видимо, из дерева квебрахо, —
они то прокладывают себе дорогу легко и вольно, то ударя-
ются друг о друга с револьверным треском. Соблазн сыграть
в бочче. Наверняка можно делать ставки. Удерживает тяж-
кое воспоминание. Сыграть кон? Хорошо бы! Прямо с коня?
Расческа, вяленое мясо, соль, мате — покупки истощают
запас ценностей на ремне. Остается лишь одна монета, самая
ценная, серебряный патакон, сиявший посреди нарядного
пояса. Абалай прячет ее в складке, подобии кармана, изнутри
подбитой дубленой кожей, опоясывающей талию основа-
тельно и изящно.
Присоединяется не к игре, к зрелищу катящихся шаров,
не въезжая в толпу мужчин. Не трогается с места, и вот его
зовут отведать асадо:
— Давайте, не стесняйтесь.
Видя его нерешительность, настаивают:
— Ну? Угощайтесь!
Абалай едва кивает в знак согласия, но медлит, догадыва-
ется, что будет дальше: станут уговаривать спешиться, сесть
к костру, начнется вечная борьба, его сопротивление.
Так и случается, пока кто-то не замечает крест, не спрашива-
ет соседа: “Может, это тот?”. Общее мнение — может. Тогда под-
ходят с приношением — для начала хлеб и вино — к странному
пилигриму, который, согласно молве, никогда не сходит с коня.
Так закончил Абалай весну, провел лето.
Зима навеяла мысль: лето было золотой порой для жизни
под открытым небом.
По краю полей всходило солнце, но Абалай никак не мог
проснуться. Морозило, и сам он замерзал. Смутно ощущал,
что напуган, ослаб, обезволел. Двигаться не хотелось, окуты-
вала уютная сонливость.
Долго длилось оцепенение, у кромки сладкой смерти, но
кровь все же отозвалась, почуяв теплое дыхание атмосферы.
Поняв, от какой опасности уберегся, он перекрестился,
поцеловал деревянный крест, проверил надежность сбруи, о
которой рассудил: “Умри я верхом на лошади, кто меня ста-
щил бы с нее? Разве что смерть?”.
С видавшей виды повозки его окликнул голос торговца: “Гау-
чо!”, но Абалай не принял на свой счет обращения, для мно-
гих звучавшего пренебрежительно. Собирался отмахнуться,
но торговец все же докричался, спрашивая лишь, есть ли у
него перо.
Абалай придержал коня:
— Перо?
— Страусиное. Я его скупаю, или меняю на товар, добрый
товар.
Встреча с торговцем натолкнула Абалая на мысль: на-
шлось вроде занятие, оно позволит не отступиться от данно-
го обета.
Пришлось двинуться в центральную равнину, не такую
безводную, более безлюдную, и направиться к югу, до самых
пределов, чреватых опасностью, ибо там начинается терри-
тория племен, так и не поладивших с белым человеком.
Подстерег нанду. Не для добычи мяса (предприятие не-
возможное, если не ступить на землю). Не жизни лишить его
хотел Абалай, а только перьев.
Набравшись терпения, бодрствовал ночами, был всегда на-
чеку, застывал недвижно (чтобы не спугнуть длинноногого).
Пробовал гоняться за птицей и на ходу, чтобы поравняв-
шись, вырвать перья сбоку или часть хвоста. Но те, оказа-
лось, сидели крепко. Если гнедой в поле нагонял нанду, и
всаднику удавалось вцепиться в перья, резкие рывки длин-
ных ног грозили выбить его из седла или оставляли в награ-
ду жалкий, куцый клок.
Он пожалел, что не умеет обращаться с болеадорасами,
которых к тому же и не имел.
Пробовал лассо. Понял, что сбить страуса с ног — еще не
значит с ним совладать. Большая птица брыкалась со страш-
ной решимостью, пугая коня.
Открыл для себя, наконец, у решетки пульперии иллюзор-
ность честной сделки.
Никто не просветил его, что это занятие для женщин. Он
не сомневался, что дело это мужское.
И тут на пути повстречалась одна женщина, правившая
повозкой и оказавшаяся в весьма затруднительном положе-
нии на тот момент.
Внимания на Абалая никто не обращал, да и он не напра-
шивался, не проронил ни слова. Просто застыл в стороне,
оценивая ситуацию, приметил, что внутри повозки сидит
[Ю7]
ИЛ 9/2014
Антонио Ди Бенедетто. Абалай
[108]
ИЛ 9/2014
еще одна женщина, на вид более деликатная, какой-то штат-
ский, вероятно муж, и три девочки.
Волы, понукаемые властными криками женщины-возни-
цы, не могли вытащить эту махину на колесах из грязной жи-
жи. Женщина жестко хлестала их стрекалом, которым ловко
орудовала.
Абалай залез в топь, проверил глубину. Затем размотал
плетеный ремень, привязал к оглобле. Стал впереди и силой
двух своих коней принялся тянуть — бережно, но упорно. Все
это он проделывал, не меняя положения, верхом на гнедом,
что вызвало сначала интерес, а потом и уважение возницы.
Та взялась ему помогать.
Поначалу усилия оказались тщетны из-за тяжести повоз-
ки. Пришлось облегчать: Абалай высадил по одному пятерых
пассажиров и, не давая передохнуть гужевой пятерке, пере-
наладил ее для буксировки.
К сумеркам путники вырвались из вязкого плена, оставив-
шего, правда, обильные следы на сапогах, одежде и лицах, и
восстанавливали силы у яркого огня на сухой поляне. Котел с
кукурузной кашей доверчиво льнул к языкам уютного пламени.
Абалай вновь убедился, что его преследует доля, на кото-
рую не притязал, — вызывать замешательство с оттенком вос-
хищения.
Видя его настроение, без напора и комментариев, с пони-
манием приняла возница отказ странника расседлать коня и
подкрепиться горячей пищей, а позже отдохнуть в естествен-
ном положении. Элементарная рассудительность подсказала
ей: еще представится случай лучше отблагодарить за помощь.
Абалай спал, не слезая с жеребца.
Проснувшись, не обеспокоился отсутствием гнедого,
зная, как привязан к нему конь, которого по обыкновению не
стреножил, Подумал: тот, поди, пасется вволю, набирая си-
лы после надрыва вчерашнего дня.
Абалай посмаковал душистый зеленоватый отвар, кото-
рый несколько раз подносил ему с хрустящим печеньем маль-
чик, подручный возницы. Затем отправился на поиски запро-
павшего гнедого.
Нашел его лежащим на земле. Лежал конь спокойно, ни-
каких судорог, всхрапов.
Абалай задумался, ломая голову: дозволительно ли ему сой-
ти ради верного друга. После долгих сомнений — сдержался.
Свесившись с жеребца, снял с гнедого уздечку, задержал руку,
ласково приглаживая густую ровную шерсть.
В душе его поселилось чувство бесприютности, неутеш-
ное отчаяние, и в полной тоске не мог он даже сообразить,
[109]
ИЛ 9/2014
как не загнать жеребца под собою. Опять все сначала: что-
бы не ступить на землю, ему требовался еще один конь на
смену.
Нерешительно последовал он за повозкой.
Дальше по пути, на привале, подвернулся случай:
— Пожалуйте...
Слова хватило, возница передала ему в дар мула, которого
держала в хвосте повозки — если придется послать вперед или
в обход мальчика-подручного.
Абалай примкнул к путникам, не замечая злобных взглядов,
которые бросал на него мужчина, переезжавший к новому
месту службы через всю страну, со скарбом и семейством из
четырех юбок, под кожаным навесом неповоротливого фур-
гона, запряженного волами.
Абалаю было на руку, что возница мирилась с его привыч-
ками. Без ущерба для них приходил он на подмогу. Иногда да-
вал женщине передышку, на полдня и более, беря управление
повозкой. Стоило лишь перескочить с жеребца на козлы — и
греха на душу не брал, не сходил на землю.
Ночью, укрытый кузовом повозки, он легко переходил ко
сну, спасаясь от озноба. Стол теперь был ему обеспечен.
Абалая тревожили два вопроса: почему она мне покрови-
тельствует? Покаяние ли то, что я делаю?
О первом спросил саму благодетельницу:
— Почему?..
— Ты же мне помогаешь. (Она обращалась к нему на “ты”,
он к ней — нет.)
Не убедила, и он ушел в молчание.
Тогда женщина без обиняков призналась:
— Ты напоминаешь мне сына, что был у меня.
Они беседовали на равных (на равной высоте), в ночи.
Для этого он подъезжал ближе на муле, она садилась на пол
облучка застывшей повозки.
Когда возница протягивала ему горшок или миску с едой,
которую ели ложкой, Абалая охватывало беспокойство. Лож-
ка в руке казалась ему знаком благополучия, и тогда он спра-
шивал себя — истинное ли у него покаяние?
Называл это “жизнью задаром”, как если живешь на дар-
мовщину, подозревал также, что это словно жить впустую.
Однажды подумал, не поискать ли священника или еще
кого, старшего и ученого, с кем посоветоваться.
На его сомнения, словно из тумана, выплывал ответ, поч-
ти оправдание: жить во искупление вины — не значит жить
напрасно.
Антонио Ди Бенедетто. Абалай
[110]
ИЛ 9/2014
Эти думы утешили бы, не возникай постоянно лицо маль-
чонки. Никак не сладить с ним, с тем мальчонкой!
Абалай пропадает на два дня.
По возвращении на спине мула темнеет тюк. Обстоятель-
ство, возможно, не имеет значения; однако женщина с повоз-
кой чувствует, что это неспроста, хоть и не знает почему.
Абалай вверяет вознице груз, что можно расценить как
вклад в путевые издержки. Женщина так не думает, особенно
когда, развязав узел, обнаруживает — сало, джин, соль, гале-
ты... понятно, но еще и отрез ситца, одеколон, платок...
Сердце у нее обрывается.
Теперь она почти понимает... Наверно это не обычный
подарок. Абалай уезжает и хочет отплатить. Нет, не отпла-
тить, воздать за все.
Можно понять и так, хотя Абалай ничего не объясняет,
ничего не рассказывает.
Он не скажет, что отдал серебряный патакон, который
берег в складке на ремне для особого случая. Или для вели-
кой надобности (как сейчас).
Пронеслась куда-то повозка с возницей, пронеслась зима,
пронеслись годы.
Пал гнедой, пали жеребец, мул. Обычно удавалось их за-
менить, но с пользой ни разу. Больше попадались дикие ко-
ни, смирные редко. Искал послушных и, когда арканил от-
бившихся без клейма, старался отобрать старых, те
считались тихими. Требовался основной для езды, и вто-
рой — на замену. Одно время держал для пары осла. Лишь бы
годился для верховой езды, под седло. Бывало, и без седла ез-
дил, без сбруи, без подседельника.
По подозрению в конокрадстве, как рецидивист, попался
он на глаза жандарму.
Абалая с упряжкой погнали в отделение.
Унтер приказал: “Слезай, тебя хочет видеть комиссар”.
Смелости Абалаю хватило остаться в седле, но не для спо-
койной фразы, сложившейся в голове: “Хочет видеть, пусть
сам выходит”.
Стерпел тон, стерпел обиду, грязные слова. Он уже ждал
ударов плетью, тычков, но жандарм решил дать ему шанс:
— Придется тебе войти, по-хорошему.
— Я не против, если верхом.
— А, ты, с причудами! — узнал его человек в форме, на ли-
це которого появилась гримаса презрения, но большего он
себе не позволил.
[111]
ИЛ 9/2014
Пошел к комиссару. Вернулся, едва скрывая досаду, но
столь же надменно объявил:
— Приказ начальства — означенному Абалаю просто
явиться.
Правда, пришлось добавить, уже иным тоном: ‘Тони
внутрь, будешь иметь дело с шефом. Только прямо во двор,
туда можно попасть на лошади”.
Комиссар, дабы сравняться с допрашиваемым, сделал вид,
будто срочно выезжает, вскочил на коня. Лишь тогда, как бы
соизволив не оставлять вопрос без решения, потребовал: “Да-
вай поскорее! Выкладывай, Абалай, в чем ты там замешан...”.
Но обошелся с ним снисходительно. Знал (или догадывал-
ся), кто перед ним.
Однажды повстречались на перепутье всадники.
Трое их было, и подумалось, может, лиходеи. И те понача-
лу заподозрили недоброе (крест на шее бывает для отвода
глаз), но расспросили, получили убедительный ответ, вроде
успокоились.
— Хочешь поработать?
— Смотря как...
Набирали пеонов. Двое были батраками, с ними десят-
ник. Оборудовали поместье, для хозяина. Нанимали людей
расчищать участок.
Абалай отказался, мол, не для него.
— Гаучо-то с претензией, — зло буркнул один.
“Опять?” — спросил себя Абалай, глаза невольно сверкну-
ли гневом. Обидчик уловил взгляд, с вызовом принялся выде-
лывать вольты перед носом.
Лишняя задиристость пришлась не по вкусу десятнику. Он
призвал к порядку: “Перейра!” — строго обратился к Абалаю:
— Ты кто?
Абалай легко выдохнул в ответ: “Бедняк”. Смотрел прямо,
на лице уже ни тени ярости, гордыни.
И вдруг десятник по-новому увидел бывший на слуху дере-
вянный крест и черты вечного всадника. Он с почтением
поднес руку к сомбреро и обнажил голову.
И Абалай понял, что после долгих скитаний вновь вернул-
ся в радушный край, от которого удалился из-за повозки.
На пути встречались и пешие. “Бедненькие, им еще хуже...” —
заключал он.
Мог целыми днями не видеть ни души, да и шедшему на-
встречу, пожалуй, никто не попадался. Однако, поравняв-
шись, они почти всегда обменивались приветствием:
Антонио Ди Бенедетто. Абалай
[112]
ИЛ 9/2014
— День добрый...
— ...и благодатный, мил человек.
И каждый продолжал путь, с узелком своих забот, замкну-
тый, в столь открытом (и одиноком) мире.
Абалай становился очевидцем исхода — бог весть куда, где ме-
рещился кусок хлеба, — семей, не имеющих за душой ничего,
кроме детей. Маленькое пыльное войско: отец в авангарде, за-
тем детишки; один, иногда грудной, под покровом широкой ша-
ли матери, облаченной, как правило, во все черное. Самым бод-
рым, если не был изнурен постоянным голодом, оказывался пес.
— День добрый...
— ...и благодатный, сеньор.
Человек выказал почтительность, величая Абалая “сеньо-
ром”. Увидав наездника вблизи, он поднялся с обочины, у ко-
торой отдыхал. Держа сомбреро в руке, отряхивал его от пы-
ли об ногу.
— Знаешь меня?
— По слухам, сеньор.
Глядя на стоящего, Абалай задумался. Путник был из тех,
кто, обнищав до последней крайности, теряет и веру в себя.
Абалай подумал, что они могли бы странствовать вместе, осоз-
нал, сколь полезным может оказаться взаимодействие челове-
ка, разлученного с землей, и человека, идущего с ней вровень.
Но тут же понял, что совместный путь предполагает беседу, а
сам он немногословен. Рассудив так, поскакал дальше, не от-
крыв бродяге, что подумал о нем, как о попутчике.
На склоне вдали маячила фигура вроде как в сутане, а на
деле в черном пончо, ниспадавшем до пят. Отчаянными жес-
тами призывала она к себе поскорее, но Абалай не спешил.
Для убедительности незнакомец размахивал длинной пал-
кой, проявляя живой интерес к лошади, на которую претен-
довал, считая ее свободной.
Абалай терпеливо выслушал речь, подметил алчность,
оценил мощь палки. Просто сообщил, что не склонен заво-
дить компаньонов, чем вывел фигуру из себя. При виде тако-
го результата Абалай решил отбыть без лишних слов.
Пройдоха саданул палкой, грозя снести голову всаднику:
не уберег бы ее, не пригнись он вовремя, пока легкие кони
уносили его прочь.
— Проваливай с Богом! — вопил незадачливый граби-
тель. — Проваливай с Богом!
“Чем я и занят”, — утешался Абалай.
В следующий сезон здоровье ухудшилось. Не молчит он об
этом, но и не трубит всюду. Жены пастухов опекают его, как
[113]
ИЛ 9/2014
могут: травяной отвар, бульон из мяса птицы, теплое козье
молоко... Врачевать не решаются, считают, что человека в та-
ком состоянии следует отправить в постель, но не этого чело-
века. Тем более ни одна не осмеливается за него помолиться.
Абалай, разумеется, заполняет свое уединение молитвой.
Но молится совсем не так, как полагают женщины, по своему,
не вымаливая себе здоровья. Всегда он это делал одинаково.
Его молитва подобна мысли, продолжающейся после произне-
сенной проповеди. Ни разу его мольба не выливается в жалобу.
Ныне, забившись со своей лихорадкой в ложбину и коче-
нея, он замечает с приближением ночи величественные кар-
тины на небе. Они наполняют душу волнением, и хочется
сделать то, что прежде не приходило в голову: помолиться на
коленях, не нарушая обета, не спускаясь на землю, — согнув-
шись на лошади.
Пробует пылко, благоговейно, упорно, но не получается:
рискует гибельным падением. В отчаянии обхватывает нога-
ми лошадиный круп, полный решимости не рухнуть, проти-
востоять несметным теням, готовым его поглотить.
Ему снятся лепестки персикового цветка. Толкует сон:
вот мое лекарство — солнечная пора, ведь цветок распускает-
ся с приходом весны.
Однажды, при виде персикового дерева, все ветви кото-
рого усыпаны цветами, с благодарностью вспоминает тот
сон, радуясь верности предзнаменования.
Какая-то женщина просит спасти сына. Абалай не понимает.
Помочь отвезти его к врачу? Нет. Пусть благословит, и ребенок
поправится. Абалай пугается, что ему приписывают такое —
принимают за старца. Потом раскаивается: “Если б я мог...”.
Некто древний в белом пончо будоражит его дух. Среди множе-
ства столбов обезглавленных храмов он залез на разбитую ко-
лонну, ближнюю от Абалая.
И принес с собой гнетущее безмолвие, непохожее на то,
что хранил Абалай, ведь у Абалая — это скорее привычка к
молчанию, совсем не показная.
Древний явился, чуть не состязаясь в безмолвии, словно си-
лился прогнать Абалая. Абалай чувствовал, как за ним следят,
и, не претендуя ни на что, считая себя ничтожным, не уступал,
присматривал за соседом. Подмечал, если древний опускался
ниже дозволенного, брал на заметку, распалял неприязнь.
Страдая от дождя или стужи, терпел и сравнивал, не даст
ли тот слабину.
Когда сыпал град, считал удары не по своей голове, а те,
что долбили другого.
Антонио Ди Бенедетто. Абалай
[114]
ИЛ 9/2014
Поведение его было низким, приходилось это признать;
но виной тому — злонамеренный надзор самозванца, оправ-
дывался он перед собой.
Как бы то ни было, и тот и другой ждали, кто упадет пер-
вым. Каждый был начеку, ловя малейшие движения: не кло-
нится ли другой набок во сне, не мутит ли его на солнце, не
терзает ли страх...
“Может, белое пончо выигрышно придает ему вид бла-
женного...” — Абалай искал доводы, стараясь принизить пре-
восходство древнего, получавшего больше подношений: те
множились у подножия колонны.
После столетнего соперничества ни один не выиграл.
Оба замерли ровнехонько в один и тот же миг, и высохли ма-
ло-помалу. Затем рассыпались, как пара черствых сухарей.
Эта ночная фантазия не прошла бесследно для всадника:
подняла в душе тяжкую волну тоски и уныния.
Неустанно думает о мальчонке, вперившем в него взгляд.
Проходят годы. Однажды встречается с этим взглядом. Зна-
ет, что ребенок, став мужчиной, пришел расквитаться.
Парень идет за ним следом. На добром скакуне. Его мож-
но принять за молодого отшельника. Натыкается на Абалая в
камышах. Глаза спокойные, решительные. Как и Абалай, он
в лохмотьях.
Сообщает:
— Я вас искал.
— Долго?..
— Всю жизнь, как вырос.
Не спрашивает, утверждает:
— Вы знали моего отца.
Излишне спрашивать, кто он и кто его отец.
Просит:
— Сойдите с лошади, сеньор.
Абалай решает, что даже по такому поводу спешиться не
может. Еще, размышляет, не следует объяснять причину: а то
вроде как прячет свой страх.
Его раздумья затягиваются, и потому досадно, когда дру-
гой торопит:
— Сеньор, я пришел сразиться.
Абалай хладнокровно кивает в знак согласия, и юноша за-
являет:
— Знаю, вы славитесь тем, что никогда не спускаетесь с
лошади. Придется ссадить вас. Я предложил сойтись лицом к
лицу, когда каждый стоит на твердой почве. Если не хотите,
я подстроюсь под вас.
Неспешно вынимает он из ножен заткнутый за спиной
нож. Легко и проворно Абалай нагибается как можно дальше
и, метко подрубив, энергичным усилием срывает толстую,
мощную камышину более метра длиной. Занимает позицию,
держит трость наперевес, как копье, прежде сунув за пояс трех-
гранный ножичек.
Соперник удивляется:
— У вас нет стоящего ножа?.. Даже этим огрызком не вос-
пользуетесь?
Но Абалай ни слова не проронил, ждет. Убивать он не со-
бирается, но будет защищаться.
Сходятся. Абалай хлещет камышиной, царапает поверху.
Старается ранить руку, сжимающую нож, надеясь обезору-
жить. Противник обходит его сбоку, бьет клинком плашмя,
достигая цели, больно обжигая. Нападает снова, рубит, норо-
вит рассечь лицо. Абалай уклоняется от удара, нож режет
трость, идеально затачивая острие. Абалай инстинктивно
держит трость наготове. Заточенным волей случая острием
трость вонзается в неприятеля, раздирает ему рот, сбивает
его. Тот сползает с коня, тщетно цепляясь за поводья.
Сверху Абалай изучает его секунду. Он не совершил недо-
пустимого — не убил вновь. Сострадание и отвращение вызы-
вает этот поток крови, в котором тонут стоны, захлебывает-
ся яростный крик.
Он соскакивает, спеша на помощь, тянется к поверженно-
му, но замирает, вспомнив о непреложном законе, который
нарушил, — не сходить на землю.
Удрученный, вопросительно смотрит вверх и сам для се-
бя решает, что в этом случае правомерно оставаться на зем-
ле, сколько нужно.
Мига сомнений хватило, чтобы лежащий мститель взмет-
нул острие клинка и вспорол Абалаю живот.
Абалай падает, стремительно теряя силы, резаная рана ог-
лушает невыносимой болью. Понимает, что теперь тело его
навеки соединится с землей. В помутившейся голове проно-
сится нечеткое оправдание: “Не по моей воле случилось...”.
Абалай, распластавшись в пыли, умирает, на губах его
скорбная улыбка.
[И5]
ИЛ 9/2014
Ас
НАДО брать служанку. Отец знает, в чем дело. Просто
дочь больше не в силах делать работу по дому, от ко-
торой так пачкаются руки. Дочь называет другие
причины, но отец не верит, хотя и не обсуждает их.
Антонио Ди Бенедетто. Ас
[116]
ИЛ 9/2014
С тех пор как у отца отказали ноги, дочь сумела все орга-
низовать, чтобы обеспечить уход за ним, готовить обеды,
убирать дом, присматривать за лавкой. Лавку, таким обра-
зом, можно было держать открытой с одним продавцом по
восемь часов. С той поры прошло лет пятнадцать, в течение
которых отец убедился, что дочь разочаровалась в мужчи-
нах. Отец слышал от нее в их адрес только слова осуждения и
перечисления банальных недостатков, которые она в них по-
стоянно обнаруживала.
Когда наняли нового продавца, который не произвел на
отца хорошего впечатления, поскольку не казался очень уж
работящим и выглядел чересчур лощеным и франтоватым,
дочь вдруг стала отказываться от работы по дому.
Теперь надо брать служанку.
В объявлении на витрине указана солидная сумма, за пол-
ный день. В конечном счете берут Росу Эстер. Ее привел
отец, старый креол, это может служить гарантией.
Возможно, все эти пятнадцать лет дочь мечтала пойти в кино
сама, после ужина.
— Теперь, когда с ним сидит служанка, — говорит она по
вечерам и каждый раз находит интересную кинопрограмму,
которую, естественно, не может пропустить.
Возвращается рано, чуть за полночь. Только однажды за-
держивается.
— Я встретила Мануэля. Пригласил меня на чашку шокола-
да. Он вроде ничего. Даже если ты хозяйка, это не повод вес-
ти себя высокомерно.
В другой раз она предупреждает заранее, что вернется
поздно. Говорит так, словно просит разрешения:
— Мануэль пригласил меня в казино. Папа, я ни разу не
была в казино. Если я откажусь, когда еще представится воз-
можность? Кто меня туда сводит?
Отец понимает. Но ему это не нравится: дочери сорок
семь лет, работнику двадцать три.
Роса Эстер кротка и пассивна. Безмолвно заботится о хозяи-
не. Если тот коротает часы в отсутствие дочери, слушая ра-
дио, она принимает классическую музыку без малейшего на-
мека на личные предпочтения. Хозяин изучает девушку: та
поглощена чем-то помимо музыки и полностью игнорирует
звуки, доносящиеся из приемника. Если он двигает шахмат-
ные фигуры, тщательно сосредоточившись на поединке с во-
ображаемым противником, она тихонько сидит в своем углу,
то ли поглядывая на хозяина, то ли разглядывая бог знает
[117]
ИЛ 9/2014
что. Тогда он, взглянув на нее, думает: “Отдыхает”. Порой го-
ворит про себя: “Отдыхает бедняжка. Работает не покладая
рук”.
Она ни разу не подходит посмотреть, во что играет сам с
собой хозяин. Наверняка не догадывается, о чем речь, и счи-
тает это делом сугубо личным.
Как-то вечером хозяина навещает такой же, как он, ста-
рик, разница лишь в том, что гость ходит сам. Они играют
партию. Роса Эстер смотрит издали, не отрываясь.
Следующим вечером, когда они остаются одни, она реша-
ется спросить:
— Сеньор, что это?
— Ты не знаешь?
Он удивляется и при этом гордится, что возбудил ее любо-
пытство. Когда-то, “когда досуг молодежи, как он порой замеча-
ет, был более интеллектуальным”, его трудно было обыграть.
Он отрывается от чтения. Объясняет Росе Эстер, что та-
кое шахматы: это игра, но игра научная.
— Понимаешь? Она не похожа на другие игры. Как карты
или кости. Для игры в шахматы требуется развитой мозг, на-
пряжение мысли.
Девушке врезалась в память первая часть наставлений:
это игра.
— Я тоже могла бы играть?
— Нет, нет, — заявляет он с аристократической высоты
своего опыта; но раскаивается в порыве, принижающем де-
вушку, и смягчает ответ: — В общем, не думаю, что у тебя по-
лучится, учитывая твой юный возраст.
Роса Эстер не возражает. Ни о чем не просит. Неужели и
с этим смирится?
Хозяин не хочет отказываться окончательно:
— Есть выход. Игра попроще. Сгодится шахматная доска.
“Поищи-ка там”, — велит он, и Роса Эстер по его подсказ-
ке находит коробку с деревянными фишками, красными и зе-
леными.
Он объясняет технику игры. Девушка быстро схватывает.
Лицо хозяина расплывается в довольной улыбке. Он сможет
чередовать свои шахматные пасьянсы и игру в шашки с кем-
то, способным делать ходы.
Роса Эстер быстро учится. На следующий вечер она выигры-
вает три партии из четырех.
Дочь объявляет:
— Мануэль снова приглашает меня в казино.
— Да-да. Хорошо, — отвечает отец поспешно, пока дочь не
передумала.
Антонио Ди Бенедетто. Ас
[118]
ИЛ 9/2014
К назначенному времени он замечает, что она оделась не
для посещения роскошного игорного зала, а гораздо проще,
в легкое платье, которого он у нее раньше не видел. Это его
несколько удручает. Но он не считает себя вправе высказы-
ваться.
Роса Эстер вновь у него выигрывает, партию за партией,
вечер за вечером. Хозяин понимает, что игра потеряет при-
влекательность, если результат заранее предсказуем.
— Тебе очень везет, доченька. Посмотрим, как тебе повезет
в шахматы. Ведь шахматы, — и он вздымает палец в жесте уве-
ренности и превосходства, — это игра научная, и здесь везение
не поможет.
Девушка получает представление о ходах и ценности фигур.
Хозяин показывает несколько основных партий; естественно,
самых простых. Естественно, выигрывает. Роса Эстер крайне
умело применяет все, что смогла уловить, но он знает больше и
неизменно застает ее врасплох. Однако она усваивает уроки
партий, в которых он пресекает ее атаки, не давая никаких объ-
яснений. Ветеран находит в этом удовольствие, и игра вновь
пробуждает в его душе, как в юности, пламенную страсть.
Роса Эстер пробует траектории, которые не были ей по-
казаны. Хозяин встревожен:
— Почему ты ходишь так ферзем?
— Неправильно? — смутившись, спрашивает девушка, со-
бираясь убрать фигуру.
— Нет-нет, но...
Рука девушки повисает в воздухе, над ферзем, готовая ис-
править ошибку, если скажут.
— Так не ходят?
— Нет, дело не в этом. Просто...
— Значит, убрать?
— Нет, продолжай, но... кто научил тебя так ходить?
Девочка отводит руку назад. Глаза ее говорят: “Научил?..
Никто. Кто меня научит?”
Не проходит и месяца, а Роса Эстер уже почти не проиг-
рывает.
Хозяин заводится не на шутку. Выиграть, “выиграть у этой
девчонки” — теперь это всепоглощающая необходимость.
Дочь возвращается поздно. Она уже не объясняет, что бы-
ла в казино. Здоровается. Отец рассеянно отвечает, порой
недовольный тем, что она нарушает идеальный ход ладьи.
— Папа, как вы себя чувствуете?
— Хорошо, хорошо. Не отвлекай меня.
Затем Мануэль проходит в гостиную в два часа ночи. Си-
дит там до трех.
[119]
ИЛ 9/2014
Утром приходит поздно. Однажды магазин открывается в
десять. Мануэль не пришел, хозяйке удалось протереть глаза
только к этому часу, а служанка тоже спит. Хозяин этого не
замечает. Все легли после четырех. Тем не менее дочь отчи-
тывает девушку.
— Ты слишком много себе позволяешь.
— У тебя найдется пятьдесят сентаво?..
— Да, мама дала мне пять песо из зарплаты.
— Хочешь, сыграем на деньги.
Хозяин знает, что отступает от определенных принципов
шахмат, что поддается удовольствиям и соблазнам игр иного
рода, вовсе не “научных”, ощущает, что это будет больше по
душе ему, а не Росе Эстер, как он пытается себя убедить.
Его предположения подтверждаются. Благодаря сокру-
шительному шаху он завладевает пятьюдесятью сентаво, и
это вызывает в нем столь алчное и чувственное удовлетворе-
ние, что он решает сохранить его в тайне. Весь следующий
день его переполняют ликование и оптимизм, их не способ-
на умерить даже отчетность лавки за месяц.
— Так мало, дочь, так мало? Или в лавку уже никто не заходит?
— Папа, у нас нет новинок, а люди предпочитают современ-
ные расцветки.
— Мы никогда не ориентировались на тех, кто следит за
новинками.
Отец изрекает истины и думает, что они должны влиять
на перемены в жизни дочери, а заодно привести к улучше-
нию торговой деятельности. При этом, правда, полагает, что
состояние лавки — это уже не его забота. Ему принадлежат те-
перь ночи, после долгих однообразных лет жизни при доче-
ри, когда о нем забыли прежние друзья.
— На песо, пойдет?
-Да.
Выигрывает он.
— Еще один?
-Да.
Выигрывает она.
-Два?
-Да.
Выигрывает она.
— На те два, что ты выиграла вчера?
— Ладно.
Он отыгрывает.
За месяц девушка обзаводится капиталом в семьдесят пе-
со. Он научил ее ставить на кон все, и теперь нужно, чтобы
Антонио Ди Бенедетто. Ас
[120]
ИЛ 9/2014
эти деньги, проигранные по частям партия за партиен, вне-
запно вернулись в его деревянную коробку. Это фонд его
личных запасов, на мелкие расходы, на табак, на газеты, и в
этот раз он иссяк чересчур быстро.
— На все, что ты выиграла у меня до сих пор?
Роса Эстер колеблется:
— Сейчас?..
— Нет-нет. Завтра.
Если бы она согласилась без колебаний, его бы напугала
такая уверенность. Но она засомневалась. Будь у него семьде-
сят песо в коробке на ночном столике, могли бы сразиться
сегодня же вечером. Но придется их просить.
— Дочь, дай мне семьдесят песо.
— А те, что у вас были?..
— Закончились.
— А вам на что?
Отец горячится:
— Я должен объяснять?
Если дочь ответит утвердительно, если она каким-то обра-
зом попытается игнорировать в этом авторитет отца, ей са-
мой придется многое объяснять.
Но она отказывается от дискуссии. Однако, ответив со-
гласием, уже выходя из комнаты, заявляет:
— Придется просить у Мануэля.
Просить у Мануэля! Отцу стыдно слышать такое призна-
ние дочери. Могла бы пощадить его самолюбие. Ах, никако-
го сострадания от единственного родного существа, оставше-
гося у него на свете. Можно полагаться только на эту
девушку, действительно составившую ему компанию.
Он получает семьдесят песо. Ночью они переходят к Росе
Эстер.
Он в замешательстве. Возвращается к осторожным став-
кам по песо.
Опытный игрок в шахматы пытается понять, что происхо-
дит. Нередко он проводит дневные часы, обдумывая какой-
то ход Росы Эстер, пока девушка моет полы, явно чуждая по-
добного рода заботам, одолевающим хозяина.
Его обескураживает то, что ее ходы настолько правильные.
Он не может объяснить этот казус самостоятельно. Пыта-
ется вспомнить то немногое, что знает из литературы о шах-
матах. Самих книг у него нет, ему давали их на время.
Когда мысли заняты чем-то другим, в памяти вдруг всплы-
вает вполне отчетливо абзац, в свое время поразивший его.
Это из книги... автора с французской фамилией.
[121]
ИЛ 9/2014
С помощью дочери он добывает книгу. Перечитывает, вы-
искивает.
Находит: “Ван Дузен доказал, что, применяя неумолимую
логику, даже незнакомый с шахматной игрой человек может
выиграть у чемпиона, посвятившего ей всю свою жизнь”.
Это согласно Ван Дузену. Однако кто такой Ван Дузен? —
задается вопросом старик. Если верить книге, ученый. Книга,
правда, художественная, хотя о самом Ван Дузене не уточня-
ется, вымышленный он персонаж или существовал в действи-
тельности. Хозяин чувствует себя не очень уверенно в литера-
турных вопросах и не в силах твердо определиться на этот
счет. Он ищет примечания издателя, предисловие, помогаю-
щее сориентироваться. Находит лишь биографическую
справку об авторе: “Жак Фатрелл. Писатель французского
происхождения. Родился в Соединенных Штатах Америки.
Погиб при крушении ‘Титаника’ в 1912 году”.
“Ну ладно, хоть автор был реальным человеком”, — гово-
рит про себя хозяин, иронически усмехнувшись. И возвраща-
ется к тексту: “Ван Дузен доказал, что, применяя неумолимую
логику...”. Прерывает чтение и предается размышлениям: “Не-
умолимая логика”. Соотносит фразу с Росой Эстер. Заключа-
ет, стряхивая с себя груз переживания: “Да разве может оты-
скаться неумолимая логика в этом малолетнем существе?”.
Чуть позже, в предрассветный час, когда слышен каждый шо-
рох, отец замечает, что по двору кто-то ходит. Это не вор,
нет. Как подумаешь такое? Дочь вернулась за десять минут до
этого, и сейчас она у себя в спальне.
Тут у отца случается приступ негодования. Ему вздумалось
проверить, способна ли дочь услышать посторонние звуки.
Он говорит служанке, поглощенной решением задачи на дос-
ке и ничего не замечающей:
— Пойдешь в лавку. Зажжешь свет. Найдешь кусок мате-
рии, который тебе по душе. Не бойся, можешь шуметь, дви-
гать лестницу, открывать дверцы прилавка. Выберешь и при-
несешь ткань, какая тебе приглянется на платье.
Роса Эстер повинуется. Шумит, как ей и велели.
Дочь, по всей видимости, ничего не замечает. А свет в
спальне горит!
Роса Эстер возвращается с отрезом набивной ткани раз-
нообразных ярких оттенков синего и желтого. Хозяин по-
трясен до глубины души, но не отказывается от задуманного:
— Посмотри на ярлыке. Сколько стоит метр?
— Тридцать песо.
— Сколько метров тебе надо на платье?
Антонио Ди Бенедетто. Ас
[122]
ИЛ 9/2014
— Не знаю. Метра три...
— Ты очень худенькая. Сколько тебе лет?
— Шестнадцать.
— Ну ладно. Возраст не имеет значения. Три метра, гово-
ришь. Это девяносто песо. Играешь на них?
— Я ставлю деньги, а вы ткань?.. Хорошо.
Хозяин играет увлеченно и так нервничает, что допускает
ошибки даже в осуществлении своих замыслов.
Однако когда приходит время, он принимает меры пре-
досторожности:
— Я сам отрежу. Принеси гибкий сантиметр и ножницы.
Дочь не должна ничего знать. Потом приведешь все в поря-
док и погасишь свет.
Мануэль обнаруживает пропажу:
— Вчера у нас было шесть метров. Эта сеньора обещала
вернуться сегодня. Ей нужно четыре. А у нас осталось не
больше трех. Мы их не продавали. Где они?
Хозяйка вспыхивает. Врывается в комнату Росы Эстер с
обыском. На вид это скромная клетушка только с самым не-
обходимым — здесь живет девушка без особых потребностей.
Под матрасом, в свертках за сундучком, в самом сундучке, ле-
жат отрезы материи, нижнее белье, узкое кружево, пугови-
цы, украшенные вышивкой...
Дочь вытаскивает Росу за руку из кухни, трясет:
— Воровка! Дрянь!
— Я ничего не крала. Ничего не крала, клянусь Богом, — и
плачет, силясь высвободиться из плена цепкой руки, из-под
гнета унизительного обвинения.
Женщина тащит ее к отцу.
— Посмотрите на нее. Она воровка. Вот что я обнаружи-
ла!.. А сколько еще у нее дома!
Отец в отчаянии. Он пытается что-то сказать, но не мо-
жет, а дочь сыплет оскорблениями, не желая ничего слушать.
Девочка плачет, умоляет его:
— Сеньор, ну пожалуйста... Объясните ей... Скажите, что
не...
— Хорошо, — старик машет рукой, словно застигнутый
врасплох. Ему удается лишь отчасти успокоить служанку, сдер-
живающую слезы. Дочь не унимается, шквал обвинений и до-
гадок нарастает.
— Не ругай ее. Это моя вина.
Теперь замирает дочь. Цепенеет от признания.
— Она честно выиграла у меня, в шахматы, за все это время.
Дочь переспрашивает словами, взглядом:
[123]
ИЛ 9/2014
— Папа... вы с ума сошли?
— Нет, я в своем уме. И это еще не все. Она выиграла у ме-
ня и верхнюю витрину.
— Как?..
— Да, дочь. Я надеялся отыграться сегодня ночью. Теперь
ты все расстроила, и я не знаю, что нам делать.
Мануэль стоит в дверях с невозмутимым видом, слушает,
не привлекая к себе внимания. Но теперь он решительно
вмешивается. Когда хозяин признается: “Не знаю, что нам
делать”, он изрекает:
— Все у нее отобрать и выгнать.
Отец смотрит на него бесстрастно, как человек, вынуж-
денный вести диалог с незваным гостем:
— Это невозможно.
— Почему невозможно?
— Мы ведь честные...
— Ха, — губы Мануэля кривятся в ухмылке.
Девушка возвращается вечером вместе со своим отцом, вид-
но, что она ужасно боится. Ей пришлось рассказать все без
утайки, иначе — как объяснить потерю работы? Как объяс-
нить родным, что ей отказались отдать даже сундучок с соб-
ственной одеждой? “Пусть придет твой отец”, — сказала хо-
зяйка, и вот отец пришел.
Мануэль преграждает ему дорогу:
— Сеньориты нет, а сеньор в кровати. Вам придется объ-
ясняться со мной.
— А вы кто такой?
— Просто Мануэль Гутьеррес. Но вам придется объяснять-
ся с Мануэлем Гутьерресом.
Отца Росы Эстер подмывает дать ему затрещину.
— Ваша дочь украла.
— Что вы сказали, мальчишка, наглец?
Но рука, очень молодая и очень сильная, хватает его за
лацкан.
Напоследок ему остается лишь крикнуть с порога:
— Я этого так не оставлю. Придет полиция! И правосудие!
Отец Росы Эстер знает кое-кого из стряпчих. Вспоминает ли-
ца — и дела, которые с ними связаны, пытаясь стерпеть обиду.
Он знает, что есть защитники бедных, но есть и такие защит-
ники бедных, которые ошибались намеренно. Ему кажется,
что дело у него чистое. Но поскольку тут замешаны азартные
игры, а его фамилия — не лучшая рекомендация, выбирает од-
ного пройдоху.
Пройдоха говорит:
Антонио Ди Бенедетто. Ас
[124]
ИЛ 9/2014
— Нет никаких доказательств... И она несовершеннолет-
няя...
Отец отвечает:
— Понимаете, на кону много песо. А игорный долг — долг
чести.
Тогда поверенный предполагает возможность мирового
соглашения.
— Хорошо. Попробую пригрозить ему арестом имущест-
ва... Старик, говорите? Предупреждаю, потребуется подпись
адвоката. А если проиграем, это будет стоить денег.
Отец Росы Эстер запускает механизм мщения. Теперь он ус-
покоился и может забыть об обиде Мануэля Гутьерреса. К то-
му же в голове находится место и для соображений иного ро-
да. Он их процеживает. Потихоньку.
У дверей дома их встречает мать Росы Эстер:
- Ну? Как?
Ответа нет.
Тогда она решает выместить досаду на теле дочери, вер-
нувшейся без одежды и сундучка. Умудряется влепить поще-
чину, однако отец это твердо пресекает:
— Оставь ее. Она не виновата. Наоборот... — произносит
он и снова погружается в размышления.
Просит мате и продолжает думать. Потом зовет Росу Эстер.
— Значит, у тебя счастливая рука?
— Ну... не знаю, — отвечает девушка учтиво и робко, не по-
нимая, устроят ли ей головомойку или утешат ласковым сло-
вом, но предполагает скорее первое.
— Во что играла, только в шахматы?
— И в шашки.
— Во что?
— В шашки.
— А в карты?
— Нет, папа, только не в это. Клянусь, — она крестит рот
двумя пальцами.
Подозревает, что допрос приблизился к самой опасной
точке. Однако отец произносит неожиданные слова:
— Ладно, дело поправимое. Я тебя научу.
В голосе слышны досада, готовность принять неизбеж-
ное. Девочка смотрит на отца. Отец не улыбается, не шутит.
Он говорит вполне серьезно. Такое впечатление, будто он за-
ранее устал. Так бывает, когда ему предстоит работа.
Отец показывает эскобу до пятнадцати очков. Самое простое,
считает он. Для девочки игра оказывается чересчур элемен-
[125]
ИЛ 9/2014
тарной. Туте, бриско, труко. Роса Эстер не может повторить
все присказки, сочиняемые отцом в рифму для украшения иг-
ры. У нее нет памяти. Но есть то, что требуется отцу: неизмен-
но простой и краткий путь к победе. За кухонным столом отец
терпит подряд столько поражений, сколько не припомнит за
долгое время хождений по кабакам.
— Тереса, напеки к воскресенью пирогов.
Наступает назначенный для испытания день. Отец при-
глашает трех друзей. Все едят пироги с салатом и красным
вином во дворе, под навесом из виноградных лоз. Затем Те-
реса протирает клеенку влажной тряпкой, а ее муж приносит
колоду карт и коробочку с кукурузными зернами. Вчетвером
садятся играть в туте. Отец проигрывает. В какой-то момент
с хитрой усмешкой признается:
— Для труко у меня в запасе другой цветочек.
И представляет дочь.
Гости смеются. Что он имеет в виду? Труко — игра не дет-
ская, тем более не для девочек. Но подвигаются. И ставят по
песо, без которого не обойтись в этой партии, даже если игра-
ешь “в шутку”. Проиграв, гости понимают, что это не шутка. В
игре они не новички, и выиграть у них с ходу может не каж-
дый. Разве что — утешают они себя — девочке улыбнулась фор-
туна.
Но поскольку фортуна отворачивается от них весь вечер,
а смириться с обидным проигрышем (по пятнадцать песо с
носа) невозможно, условливаются еще об одной партии, для
реванша.
На повторную игру приходит любопытный. Молва прони-
кает на улицу и достигает местной забегаловки. Несколько
друзей уговаривают отца привести девочку. Выбирают вечер
среди недели, стараются не привлекать внимания. В этот ве-
чер в баре народу больше, чем по субботам. Одни мужчины,
из женщин только она. По эту сторону стойки. А по ту обрета-
ется жена хозяина, она незаменима, — кому еще ополаскивать
стаканы! Ее тоже изводит любопытство, хочется краем глаза
увидеть игру “этой замухрышки, которая всех обставляет”.
Одним вечером не обходится. Их впереди много.
Затем, каждый раз, сворачивая в переулок, в самом конце
которого стоит их дом, Роса Эстер достает из карманчика
платья тридцать-сорок песо, отец принимает и пересчитыва-
ет их при свете фонаря прежде, чем войти.
— Матери скажи, если спросит, что сегодня шло не очень.
Мол, выигрывала двадцать, но десять проиграла.
Отец тревожится, что она все время будет выигрывать. К
счастью, иногда и проигрывает. Иначе только тщеславие
Антонио Ди Бенедетто. Ас
[126]
ИЛ 9/2014
редкого игрока могло бы допустить присутствие мелкой дев-
чонки за мужским столом.
Мать боится иного. Она опасается мужчин. Вдруг кто рас-
пустит руки...
Рука, как-то вечером скользнувшая к Росе Эстер, не стре-
мится приласкать украдкой, не собирается ловко пробудить в
ней женщину. Рука вытягивает из кармана денежки. Идет по-
следняя партия, девушка проигрывает, и ей нечего положить
в карман, когда приходит время подняться из-за стола.
В переулке, не дожидаясь ставшего излишним напомина-
ния отца, она ищет пачку. Денег нет. Смотрит под ноги.
— Папа, я обронила.
Они обследуют переулок, с помощью спичек рассматрива-
ют следы, стараясь искать там, где прошли. Приходят в бар.
Поднимают хозяина. Осматривают пол.
— Полицию бы позвать. Бесстыдники. Так обмануть ре-
бенка.
Отец вечно грозит полицией, но в полицию не обращает-
ся, да и не обратится. Знает: ни один из знакомых полицей-
ских “не рассудит по справедливости”.
“Вот и накликал”, — говорит он себе на следующий вечер,
когда в дверях бара появляется страж порядка. Не он один
пугается при виде полиции. На столе денег нет, только бобы,
чтобы вести счет. Тем не менее надо устранить намек на де-
нежные ставки, сквозящий во взглядах, в нервозности рук.
— Здравствуйте...
— Здравствуйте, сержант.
— Чего изволите?
— Может, рюмочку?..
Движением руки он отказывается, направляясь к столу.
Игра не прерывается, иначе тайное станет явным. Роса
Эстер до конца не понимает всей опасности присутствия по-
лицейского за игорным столом. Не проявляет беспокойства.
Сдает она. Ее пальцы приобрели большое проворство.
Полицейский просит: “Подвиньтесь!” — и встает между
расступившимися. Слышен шепот одобрения, никто не до-
пускает иных замечаний. Им неведомо, зачем пожаловал
страж порядка.
А тот подначивает: “Что? Не на деньги?”. Кто-то отрица-
тельно качает головой. Другой опровергает открыто, спо-
койно, как очевидное: “Нет, сержант. Какое там...”. Отец счи-
тает необходимым пояснить: “Забавы ради, сержант. Друзья
хотели поглазеть на этот казус”. Называет дочь казусом, ведь
отпираться нет смысла, он даже чует, что полицейский с тем
и пришел, чтобы проверить слухи. Поэтому с вызовом позво-
[127]
ИЛ 9/2014
ляет себе дерзить: “Казус — чистое везение. С ней на деньги
никто и не решается”.
Блюститель порядка разглядывает его. Намек понят и ка-
жется слишком смелым. Приходится реагировать. И речь
идет уже не о чести мундира. Достает купюру в пять песо.
Кладет поверх карты. Девушка снимает и сдает. Забирает ку-
пюру в пять песо. Полицейский изучает лицо девушки. Она
похожа на игроков, которых выигрыш не воодушевляет. Ро-
са Эстер даже не смотрит на соперника.
Полицейский запускает руку в карман. Ищет отдельную ку-
пюру. Особо рисковать не хочется. Говорит: “Ставлю еще” — и
с досадой отмечает, что вытащил купюру в десять песо.
Играет еще три кона. Ни одна из его бумажек не задержи-
вается.
Тогда он унимается, но не признается: то ли деньги все
вышли, то ли нет охоты продолжать игру, — и заключает: “Ка-
зус — чистое везение”.
Наступает минута замешательства. К счастью, кто-то спа-
сает положение, объявив партию в эскобу. Чтобы не перебор-
щить по части непорочности, ставит всем по рюмке ликера.
Скосив глаза на полицейского, пока тасует колоду, поясняет:
— Ликерчик сладкий, персиковый. Для девочки, сами по-
нимаете, сержант.
Вечер выдался неприятный. Отец Росы Эстер знает: кое-ко-
му досадили. Все это время, каждый кон, он желал, чтобы иг-
ра у дочери не пошла. Предупредить бы... Но девушка видела
купюру и ставила бобы, ясно, что при поддержке отца, а он
не мог противиться.
Приходится переждать четыре дня.
Наведывается к поверенному. Поверенный признается, что
приказчик, некий Гутьеррес, не дал ему поговорить с хозяином
лавки. Придется составить что-то вроде иска. Нужны деньги.
Отец Росы Эстер кипятится: “Опять этот лезет? Я ему по-
кажу”. Спрашивает: “Сколько?”. Сколько нужно денег?
Поверенный не ждал такого простодушия и не обдумал
сумму, на которую мог бы рассчитывать. Колеблется:
— Ну... думаю, песо сто, сто двадцать.
— Принесу пятьдесят.
— Пожалуй... дело пойдет, если скоро. Завтра?
— Завтра.
Надо выиграть пятьдесят песо.
Видно, опять встал не с той ноги. Первый, кого обнаружива-
ет отец Росы Эстер, войдя в бар, это незнакомец, он появил-
Антонио Ди Бенедетто. Ас
[128]
ИЛ 9/2014
ся в тот вечер, когда играл на деньги сержант. Уже тогда он
ему не понравился. У парня вид задиры, и что особенно не-
приятно — задира этот из молодых да ранних. И не местный,
он такого в округе не припомнит. На кон не ставил, за игрой
не следил. В общем, явно лишний, не в обиду будь сказано.
Шел бы себе дальше, если занесло мимоходом. Но он вер-
нулся.
Прежде чем сесть, отец Росы Эстер подходит к стойке и
кивает хозяину.
— Кто это?
— Не помните? Сын доньи Кристины Лейес, что была
прачкой.
— И правда. Как вытянулся, не признать. Сколько с тех
пор прошло?
Скромное положение матери еще ни о чем не говорит —
сын может оказаться кем угодно. Поэтому отец Росы Эстер,
стараясь говорить незаметно на случай, если тот, о ком идет
речь, в эту минуту взглянет и по губам угадает слово, спраши-
вает хозяина:
— Вынюхивает?
За стойкой мелькает беспокойный взгляд человека, до
этого не думавшего, что близко может таиться опасность. Хо-
зяин долго смотрит на парня, прежде чем дать ответ, и нако-
нец успокаивает:
— Не думаю. Взгляни на его руки. Работал. Не много, но...
В свою очередь, отец Росы Эстер рассматривает парня.
Подытоживает:
— Слишком хорошо одет для лоботряса.
— Ну... кто знает... — и хозяин жестом словно тасует карты.
Это убеждает, хотя и не окончательно, отца Росы Эстер:
аргумент резонный и неплохо объясняет любопытство, кото-
рое вызывает его дочь. Поэтому он готов невозмутимо вос-
принять слова, которые парень произносит прямо ему в ли-
цо тоном советчика:
— Прелесть девочка. Жаль, что не умеет в покер.
— Жаль? — отец говорит медленно, но громко, чтобы слы-
шали другие, на случай провокации. — Это почему же, по-
звольте узнать?
Парень смотрит с улыбкой, без вызова. Почуяв недове-
рие, пытается к себе расположить:
— Потому что жаль, что она сидит в своем квартале. Я
знаю одно кафе...
Отец встрепенулся, словно возмущенный гнусной инси-
нуацией. Парень сразу все схватывает и снова успокаивает
его улыбкой и жестом:
[129]
ИЛ 9/2014
— Ну не сердитесь. Послушайте. Так вот, я знаю одно ка-
фе, где на покер стекается много этого, — и он красноречиво
трет большим пальцем об указательный.
Жест повисает в воздухе перед носом озадаченного отца.
Договорились. Лейес обучит ее покеру. Проведет без шума в
кафе. Отец сможет присматривать за ней каждую минуту.
Они не говорили о распределении прибыли. Избегают пока
говорить об игре как о бизнесе. Еще можно немного подели-
катничать. Пока не потребуется конкретика.
Лейес остается в рубашке и вешает пиджак, соблюдая пра-
вила бережливости. Выглядит пиджак неплохо, но он всегда
один и тот же, и его надо беречь.
Тотчас начинается урок. Преподаватель держится серьез-
но, не отвлекаясь от темы, без шуток.
Донья Тереса напевает в патио, намыливая белье.
Не выпуская сигарету изо рта и не отрывая взгляда от сво-
их карт, Лейес указывает:
— Пожалуйста, дон, скажите ей, чтобы...
Отец Росы Эстер смотрит, вначале не понимая, чего от
него хотят; еще один взгляд и кивок головы подсказывают
ему. Он выходит в патио, и пение сразу обрывается.
Отец вновь садится у стола и на какое-то время отвлекает-
ся от игры. Он не уверен, что поступил правильно. Не лю-
бит, когда им командуют. Тем более тот, кто младше его. Тем
более в его собственном доме. Особенно раздражает то, что
встревает донья Тереса. Она не может выразить недовольст-
во мужу, но осмеливается заговорить с парнем, на правах
бывшей соседки его матери:
— А вы нигде не работаете?
— Почему вы спрашиваете, сеньора? — отвечает тот очень
спокойно и без всякого смущения.
— Ну, приходите каждый день после обеда.
— Вы наблюдательны, да? — улыбается. — По случайному
совпадению у меня отпуск.
— И отпуск никогда не кончается? — спрашивает Роса Эс-
тер, мило засмеявшись.
Парень смотрит на нее и тоже смеется. Они поняли друг
друга. До этой минуты Роса Эстер ни разу не обращалась к не-
му с фразой, не касающейся игры. Она никогда не говорит за
столом. Никогда не заговаривает с мужчинами. Неделями на-
ходится в их обществе, и ничто не может ее смутить. Даже
сквернословие.
— Вам не кажется, что девушка уже научилась? — заявляет
отец к тому моменту, когда учеба длится целую неделю.
Антонио Ди Бенедетто. Ас
[130]
ИЛ 9/2014
— Еще нет, дон. Покер, знаете ли, это такая история, в ко-
торой много историй.
Отца подмывает ответить: “Знаем, какие у тебя исто-
рии!”, но он сдерживается, поскольку понимает: надо акку-
ратнее. Его мучают ревматические боли, дающие право из-
речь: “Видите, приятель, в итоге работа убивает человека”.
Почувствовав себя хозяином положения, Лейес прощупы-
вает почву:
— Покер — дело тонкое, дон. Не спешите разбогатеть. Все-
му свое время. Наберитесь терпения.
Но отец заболевает раньше времени. “Постельный ре-
жим”, — заключает жена, и муж слушается, так как не в силах
вынести боль. Поскольку болезнь требует постельного режи-
ма, отец надеется просто отлежаться, без врачей и лекарств.
Лейес заглядывает в комнату.
— Здрасьте... Как нынче настроение?
— Так себе, не ахти. Точнее — хорошо. Но стоит пошеве-
литься, хоть вой.
— Может, “скорую” вызвать?
— Нет, никаких больниц! Меня так просто под замок не за-
садишь.
— Не сердитесь. Я ведь о “скорой” сказал, не о больнице.
Через три дня:
— Ну что, дон? Решились?
— Слышите, Лейес. Подойдите-ка.
И когда Лейес встает у изголовья, тасуя колоду для очеред-
ного урока, больной задает вопрос, в котором слышится
просьба.
— У вас не найдется?..
Лейес схватывает на лету. Лейесу даже не надо уточнять
сколько:
— Нет, дон. Здесь на меня не рассчитывайте. Рад бы, да...
Отец знает, что настаивать не имеет смысла. Он откиды-
вается на подушку и, устремив взгляд в потолок, сожалеет о
рухнувшей надежде.
Лейес не уходит. Улыбается.
— Но есть выход, — говорит Лейес с долгими паузами, рас-
тягивая эти три слова. Повторяет вкрадчиво, не отводя при-
стального взгляда: — Но есть выход.
Отец смотрит на Лейеса. Видит улыбку. Не верит ему, од-
нако, решается спросить:
— Какой?..
— Ну... сами знаете, — Лейес тянет слоги.
— Откуда мне знать? — отец готов вспылить, но не спе-
шит, пока толком не разобрался, о чем речь.
[131]
ИЛ 9/2014
— Знаете. Девочка подготовлена к кафе.
— И вы мне говорите это сейчас?
— Сейчас она готова и сейчас это нужно вам, — Лейес го-
ворит с непривычной быстротой. Это его решение, из тех,
которые не обсуждают.
Отец соглашается не сразу. Поскольку он медлит, парень
подгоняет:
— Сейчас это нужно вам, ведь так? — он снова растягивает
слова.
Отец уступает, причитая:
— Именно сейчас, когда я прикован к постели и не могу с
ней пойти.
— Вы мне не доверяете, дон?..
Отец смотрит на него и умолкает.
Суббота. Роса Эстер нарядилась во все лучшее. Мать помогла
ей одеться. Такого не случалось с самого детства Росы. Мать
причесала ее и сама воткнула в волосы дочери гребень.
Выходя из переулка, Лейес берет ее под руку. Росе это
нравится. Ей хотелось бы впервые надеть сегодня вечером
туфли на высоких каблуках.
Пара садится в трамвай.
— Где это?
— Молчи. Не спрашивай. Тебе понравится.
Он ведет ее в танцзал. По обе стороны от входа, залитого
огнями, нарисованы маски. В зал входят женщины в платьях
из блестящих тканей, темноволосые, простые женщины, по
сути такие же, как она сама. Роса Эстер обнаруживает это
сходство под разнообразием нарядов.
— Нравится?
-Да.
— Умеешь танцевать?
— Немного.
— Пойдем. Я научу тебе остальному.
В дом девушки Лейес возвращается один. Через два месяца по-
сле того, как ушел с ней.
Мать дома одна. Встречает его неприветливо, держится на-
стороженно, словно с опаской ждет от этого человека еще боль-
шего вреда. Не смотрит ему в глаза, даже когда задает вопрос:
— А она — где?
Парень смотрит на нее беззаботно, не придавая значения
ее словам. Отвечает на вопрос вопросом:
— А ваш муж, донья Тереса? Я к нему, — и снисходит до объ-
яснения: — Нам надо поговорить.
Антонио Ди Бенедетто. Ас
[132]
ИЛ 9/2014
— Скоро придет. Он вышел, — и, в свою очередь, поясня-
ет: — Он уже ходит.
Жалеет, что говорит так с этим человеком. И, собрав-
шись с духом, показывает, как она зла. Выпаливает:
— Мы уже заявили в полицию. Вам это дорого обойдется:
она несовершеннолетняя. Пока вам везло. Кто знает, куда вы
ее запрятали. Но теперь кончено, кон-че-но! Сами попались!
Лейес невозмутим. По окончании тирады он поворачива-
ется и идет к двери.
Она пытается преградить ему дорогу, кричит:
— Не уходите! Дождитесь его!
Не прерывая неспешного шага, не удостаивая женщину
взглядом, он снисходительно бросает:
— Не пугайтесь. Я не ухожу.
Свернув в переулок, отец замечает его, стоящего у дверей до-
ма. Бормочет про себя: “Жаль, что кольт отобрали”. Правда,
было это много лет назад. С тех пор как поднялся с постели,
он носит на поясе короткий ножик, кухонный, с треуголь-
ным лезвием, хорошо заточенный, остроконечный, не за-
метный под пиджаком.
Не знает, вооружен ли Лейес.
Подойдя ближе и видя, как тот серьезен и хладнокровен,
считает разумным вступить в переговоры. “Но если потребу-
ется...”, — говорит он себе и намеревается в случае чего не
спасовать.
— Добрый денек, дон...
Отец откликается на приветствие предупреждением:
— Вам виднее, насколько он добрый.
— Неплохой вроде бы.
Отец остановился в двух метрах, ждет.
— Я пришел сказать вам, что мы поженимся.
Такого отец не ожидал. Совсем не ожидал. У него нет
слов. Трудно в этом признаться. Он молчит и смотрит неот-
рывно, как бы говоря: “Еще. Скажи еще что-нибудь, тогда я
пойму лучше. Здесь что-то неясно”.
Лейес замечает его смятение и говорит откровенно:
— Я взял ее на пробу, проверить. Теперь я согласен. У Эс-
тер будет ребенок, — он улыбается. — К сроку, понятное дело.
За столом на кухне отец обретает дар речи:
— Где она?
— В пансионе.
Мать волнуется:
— Как она?
Лейес поворачивается к ней. Он удивлен вопросом:
— Хорошо. Как же еще?
И обращает взгляд к отцу, полагая, что только от него
впору ждать разумных вопросов. Отец воспринимает знак
внимания со всей серьезностью:
— Ладно, теперь хотелось бы узнать, когда вы собираетесь
пожениться?
— Пожениться? Как все уладим. Что до меня... А она со-
гласна.
ИЛ 9/2014
— Но она же несовершеннолетняя.
— Конечно, — Лейес соглашается с тем, что она несовер-
шеннолетняя, не говоря ничего больше, чтобы не обнару-
жить, как он опасается дополнительных требований родите-
лей.
Однако отец избегает ставить вопрос напрямую.
— Где вы будете жить, позвольте узнать?
— Не здесь.
— Как это — не здесь? — отец встает.
Лейес спокоен. Он выжидает. Когда же возмущенный
отец перестает бурчать, мирно произносит речь, из которой
ясно, что мнение родителей Росы не очень-то его и заботит.
— Сказано же: “Я взял ее проверить и согласен”. Поймите.
Если вы будете сердиться и не дадите согласия, я уйду, и вы нас
больше не увидите. Я вам ее не верну. Не надейтесь. Я взял ее
лишь затем, чтобы проверить, как с ее хваленым везением у
нее пойдет покер. Если я согласен, то потому, что пошло хоро-
шо. К тому же она мне нравится. Худенькая, но сойдет. Если я
приведу ее сюда, бизнес не выгорит, для меня, понятное дело.
После некоторой паузы спрашивает:
— Договорились?
Отец понял. Из этого парня ничего не выбьешь. Ничего.
Однако даже от угаснувших надежд иногда остаются тлею-
щие угли. Еще не связав себя ответом, он задает вопрос, и в
словах звучит что-то вроде отеческой заботы:
— У вас будет мальчик? Точно?
— Да, конечно. Наверняка.
— Понимаете... — сетует отец, как бы жалуясь самому се-
бе. — Это у меня единственная дочь. Она уходит. Через два
месяца она уже замужем и ждет ребенка. Через год у нее будет
своя семья, а старики... развалины, одинокие, жалкие. — Тут
его внезапно осеняет, глаза загораются. — А может, вы отда-
дите ребенка нам?
— Отдать ребенка? А зачем? — за удивлением и вопросом
кроется неприятие; но Лейес, поразмыслив, считает возмож-
ным добавить: — Что до меня... Но мать? Она не захочет, нет.
Антонио Ди Бенедетто. Ас
[134]
ИЛ 9/2014
Отец дал согласие, не прося ничего взамен. В воскресенье
Роса Эстер с Лейесом придут обедать.
Мать ждет воскресенья.
Спрашивает мужа:
— Зачем тебе ребенок? Его же надо растить, понимаешь?
Отца коробит вопрос:
— Он ведь сын Росы, да?
— Сын, ну и что?
— А вдруг ему передастся ее везение? Несколько лет в ни-
щете, зато потом... улавливаешь? Этого никакой хлыщ не уве-
дет.
Жена убеждена: супруг-то у нее — не промах. Какое-то вре-
мя обдумывает план мужа.
— О чем ты думаешь?
— Лейес был прав: она не захочет.
— Кто и чего не захочет?
— Моя дочь. Не захочет отдать его тебе.
Тон ее безобидный, но слова “Моя дочь” и “Отдать тебе”...
В открытую входную дверь стучат. Жена послушно встает.
Муж сидит, досасывая остатки мате.
Жена возвращается.
— Это опять поверенный. Говорит, если ты ему что-ни-
будь не заплатишь, дело с судом застопорится.
[135]
ИЛ 9/2014
70 лет Варшавского восстания
Виктор
Костевич
В сесожжение
романтиков
Дата 1 августа оказалась в истории Польши поистине роко-
вой — или, если угодно, судьбоносной. В 1914 году в этот день
вспыхнула Первая мировая война. Совершенно чужая, она в
итоге принесла стране независимость, придавшую смысл ко-
лоссальным польским потерям.
Ровно тридцать лет спустя, в августе сорок четвертого —
история, словно бы в насмешку над своими жертвами, пред-
лагает удобные для запоминания даты, — вспыхнуло восста-
ние в Варшаве, свое на сто, если не на двести процентов, о
котором мечтал почти каждый его участник...
К миллионам погибших за пять лет немецкой оккупации
оно добавило еще 150 или 200 тысяч (сосчитать непросто) и
завершилось поражением в преддверии победы, не принеся
ничего, кроме горечи, тоски и боли. И, разумеется, оставив
память о героизме десятков тысяч юношей и девушек, бро-
шенных... Куда? Даже об этом сказать непросто, потому что
ответ на подобный вопрос предполагает ту или иную полити-
ческую позицию — несмотря на прошедшие семьдесят лет.
Возрожденное в ноябре 1918 года польское государство было
уничтожено через двадцать лет с небольшим — в сентябре
1939-го1. Разгромленная в ходе скоротечной кампании стра-
© Виктор Костевич, 2014
1. Восточные области — Западная Белоруссия и Западная Волынь, а также
бывшая Восточная Галиция со Львовом оказались в составе СССР. Вилен-
щина была передана Литве, чтобы в 1940-м вместе с последней также вой-
ти в Советский Союз.
Автор отказывается здесь от оценок советской политики 1939—1940 гг. По-
вторение пропагандистских штампов о “четвертом разделе Польши” для
него как профессионального историка неприемлемо, а изложение соб-
ственной позиции представляется неуместным (текст посвящен не Бело-
руссии и Украине, а Польше).
[136]
ИЛ 9/2014
70 лет Варшавского восстания
на опять подверглась разделу — часть была включена в состав
победоносного Великогерманского рейха, часть превращена
в так называемое генерал-губернаторство под управлением
немецких оккупационных властей.
По своей свирепости и бесчеловечности оккупационный
режим в Польше мог сравниться лишь с тем, что спустя два
года был установлен в захваченных областях СССР и в от-
дельных регионах расчлененной Югославии. Так же и поль-
ское сопротивление по своему масштабу могло сравниться
лишь с советским и югославским (коммунистическим). Раз-
мах сопротивления обусловливался не политическими взгля-
дами, а жестокостью германской политики — и готовностью
непокоренных идти на смерть ради спасения нации от физи-
ческого и духовного уничтожения.
В годы нацистского террора общество проявило чудеса
самоорганизации. Подпольная пресса, подпольное образо-
вание, подпольная культурная жизнь, подпольные военные
формирования различных партий. И как венец всего — над-
партийная Внутренняя армия, Armia Krajowa, АК.
Тот, кто знаком с историей Польши, не удивится. Поль-
ское общество было наиболее подготовленным в Европе к
деятельности в конспиративных условиях. Сто двадцать три
года борьбы за восстановление государства научили самой
разнообразной нелегальной работе — от организации твор-
ческих вечеров до подготовки национальных восстаний. Не
прошла даром и предыдущая германская оккупация, не
столь свирепая, но все же оккупация. Конспираторам и во-
енным, которым в 1918-м было двадцать пять, в тридцать де-
вятом исполнилось сорок четыре — готовые руководящие
кадры. Под их команду охотно пошла молодежь, воспитан-
ная в межвоенное двадцатилетие — при всех различиях по-
литических взглядов — в патриотическом духе. Иногда, быть
может, излишне патетическом. Не лишенном ксенофобских
черт. И, конечно же, романтическом. При этом ксенофобия
была свойственна не всем, тогда как романтизм (готовность
к самопожертвованию во имя чего-то высшего — чести, дос-
тоинства, родины, человечества) был присущ нередко даже
самым заядлым ниспровергателям польской романтической
традиции. Трудно уйти от национальной культуры — тем
более тогда, когда именно этот ее аспект оказывается вос-
требован.
Сказанное выше касается активной части общества. Не
менее существенной, однако, была поддержка со стороны ос-
тальных, пускай не всех, но большинства. Молчаливая, пас-
сивная — но постоянная и в основном надежная. Польские
[137]
ИЛ 9/2014
публицисты и историки не без оснований назвали свой на-
род нацией без Квислингов. Разумеется, потенциальные
квислинги были. Хватало также доносчиков и готовых зара-
ботать на крови и страхе дельцов. Но расправа с ними, как
правило, была короткой. Приговор подпольного суда. Встре-
ча на улице, в подъезде, квартире. “Ян Ковальский? Именем
подпольной Польши!..”
Характерно, что в присоединенных к СССР восточных
областях практически все подпольные структуры были до
июня 1941 года раскрыты органами НКВД, ничуть не более
умелыми и ничуть не более компетентными, чем герман-
ская Служба безопасности. Нынешние популяризаторы ис-
тории АК пеняют на несознательность местного населения:
не оказывали-де достаточной поддержки, сотрудничали с
“оккупантами”, — но сплошь и рядом забывают отметить,
что это “местное население” в массе своей не было поль-
ским и польское государство оставалось для него чужим, а
нередко — враждебным. В генерал-губернаторстве было
иначе. Польское подполье (еще раз подчеркнем: в условиях
беспрецедентного террора) продержалось всю войну, неся
неисчислимые потери, но постоянно увеличивая число сво-
их бойцов.
“Перед лицом Всемогущего Бога и Пресвятой Марии Девы,
Царицы Короны Польской, возлагаю руки на Святой этот
Крест, знак Муки и Спасения, и клянусь быть верным моей
Отчизне, Польской Республике, стоять непреклонно на стра-
же Ее чести и всеми силами бороться за освобождение Ее из
рабства — не щадя и собственной жизни. Я буду беспреко-
словно повиноваться Президенту Польской Республики и
приказам Верховного Главнокомандующего, а также назна-
ченному им Командующему Армии Крайовой — и нерушимой
сохраню тайну, с чем бы мне ни пришлось столкнуться. Да
поможет мне Бог”. Так звучала присяга Армии Крайовой,
принесенная в годы войны сотнями тысяч людей.
АК подчинялась польскому правительству в Лондоне. Ос-
новными формами борьбы были разведка, саботаж, дивер-
сии, партизанская война и пропаганда. Летом 1944 года в ря-
дах АК насчитывалось 380 тысяч человек, в том числе ю
тысяч офицеров. Командное ядро составляли кадровые во-
еннослужащие, большую часть личного состава — молодежь.
Параллельно со службой в АК многие молодые люди и девуш-
ки завершали среднее или получали высшее образование на
подпольных курсах.
Виктор Костевич. Всесожжение романтиков
[138]
Марш, марш, солдаты подпольной
Польши, на битву! Вперед!
Звон вас зовет колокольный,
Бог в небе нас бережет.
ИЛ 9/2014
Отмщенья миг наступает
За муки, раны и кровь...
70 лет Варшавского восстания
Тексты тогдашних песен насыщены словами “месть”,
“возмездие”, “расплата”. Оккупанты давали слишком много
поводов. И, пожалуй, больше всего в Варшаве. До конца ию-
ля 1944 года в польской столице состоялось 250 массовых
казней, было расстреляно (в отдельных случаях повешено)
около 32 тысяч человек. В это число не входят погибшие в
гетто евреи и те, кто был уничтожен за пределами города, на-
пример в концлагерях.
Варшавское восстание стало завершающим звеном в цепи опе-
раций, предусмотренных планом “Буря” (полъск. Burza, другой
возможный перевод — “Гроза”). Согласно этому плану, части
Армии Крайовой должны были занимать важные стратегиче-
ские пункты накануне появления советских войск и выступать
там в качестве “хозяев территории”. (Речь шла в первую оче-
редь об утраченных восточных областях.) Разработать риско-
ванный план побудили нерешенность вопроса о советско-поль-
ской границе и опасения касательно дальнейших намерений
Сталина — страх перед “советизацией” Польши и превращени-
ем ее в “семнадцатую советскую республику”.
Недоверие сторон было взаимным, степень информиро-
ванности друг о друге крайне низкой, а подходы к погранично-
му вопросу — взаимоисключающими. Результатом стала драма
Армии Крайовой на освобождаемых Красной Армией терри-
ториях. При отказе “лондонских” партизанских отрядов всту-
пать в ряды сформированной в СССР польской армии — а ко-
мандование АК категорически запрещало туда вступать — эти
отряды разоружались. Солдат зачастую направляли в прове-
рочно-фильтрационные лагеря и лагеря для интернированных
или заключали в лагеря ГУЛАГа и тюрьмы НКВД.
После вступления Красной Армии на собственно поль-
скую территорию командование АК распространило план
“Буря” на Варшаву. Прежде столица из плана исключалась, а
значительная часть накопленного на тайных складах оружия
была весной 1944-го переправлена на восток для довооруже-
ния партизанских отрядов на Виленщине и в Западной Бело-
руссии. Целью операции “Буря” в Варшаве была уже не столь-
[139]
ИЛ 9/2014
ко борьба за восточные “окраины”, сколько противодейст-
вие “красной угрозе”. Антинемецкое восстание стало резуль-
татом острого политического кризиса в отношениях между
СССР и польским правительством в Лондоне, а также между
различными политическими группировками в Польше.
Решение о начале восстания было принято совершенно
спонтанно. Командующий АК Коморовский, псевдоним
Бор1, так вспоминал 031 августа 1944 года:
Командующий округом “ВаршаваТород” ожидался в ставке в 6
часов пополудни. Он неожиданно появился в пять с известием, что
советские части прорвались вглубь немецкого плацдарма [на вос-
точном берегу Вислы. — В, К.], дезорганизовали его оборону. <...>
После короткого совещания я признал, что настал момент для на-
чала борьбы за Варшаву. Русского наступления на город можно бы-
ло ожидать с минуты на минуту.
Не располагая информацией об уже начатом немцами ус-
пешном контрнаступлении и о реальных советских силах на
подступах к городу (весьма незначительных), командование
Армии Крайовой приняло решение о начале восстания на сле-
дующий день, 1 августа, в пять часов пополудни. По причине
комендантского часа приказ о выступлении стали разносить
лишь на следующее утро, за считаные часы до назначенного
времени. Это вызвало серьезные трудности в сосредоточении
повстанческих сил.
Немного цифр. Они могут показаться скучными, но объ-
ясняют очень многое.
На 1 августа силы Варшавского округа Армии Крайовой и
других находившихся в Варшаве подразделений насчитыва-
ли 52 тысячи человек. К часу В (так назывался момент пред-
полагаемого выступления) не только не удалось собрать всех
бойцов — не удалось доставить и всего накопленного на скла-
дах оружия. На 23 тысячи человек, которых собрали к пяти
часам 1 августа, имелось 3 тысячи единиц личного стрелко-
вого оружия, главным образом пистолетов, и 67 пулеметов.
На всех приходилось 25 ооо гранат, из них 95 процентов бы-
ло изготовлено в подпольных мастерских и не отличалось
надежностью. Большинство польских солдат вышло в бой
практически без оружия.
1. В русской литературе обычно выступает как Бур, без перевода.
Виктор Костевич. Всесожжение романтиков
Отличительным знаком восставших, их “униформой”, бы-
ла повязка с литерами WP — Войско Польское. Многочислен-
ные женщины, очень часто совсем молодые девчонки, носили
Г1АП1 на своих повязках еще три литеры: WSK, Войсковая женская
ил,/2ои служба.
Линию фронта под Варшавой держала германская g-я армия.
Запись в журнале боевых действий, сделанная вечером 1 ав-
густа, гласила:
Ожидавшееся восстание поляков в Варшаве началось в 17.00.
По всей Варшаве идут бои. Непосредственная артерия снабжения
39-го танкового корпуса перерезана. Удержание варшавского теле-
фонного коммутатора счастливым образом обеспечивает связь со
ставкой вермахта и 30-м танковым корпусом. Командование 9-й ар-
мии потребовало полицейских сил для подавления восстания.
Немецкие войска в левобережной Варшаве насчитывали
ю-li тысяч человек. Численный перевес повстанцев не имел
практического значения — слишком слабым было вооружение.
Немцы успели занять по тревоге позиции, оснащенные бунке-
рами, окопами и проволочными заграждениями. Обладая абсо-
лютным преимуществом в силе огня, они сумели отразить поч-
ти все атаки на важные стратегические пункты.
В первый день, точнее вечер, боев повстанцы потеряли
убитыми и ранеными 2 тысячи человек. Немецкие потери со-
ставили 500 убитых, раненых и пленных. Курьер лондонского
правительства Здзислав Езеранский, псевдоним Ян Новак, оце-
нивая в своих мемуарах обстановку утром 2 августа, писал:
В чьих руках находится город? По-прежнему невозможно сори-
ентироваться. Одни здания заняты нашими, другие — немцами,
улицы обстреливаются с обеих сторон и представляют собой по
man’s land. Нет никакой настоящей линии фронта.
Восстание быстро приобрело общенародный характер. К
Армии Крайовой присоединились другие военно-политиче-
ские организации, в том числе отряды главных политиче-
ских оппонентов “Лондона” — Армии Людовой (Народной
армии), вооруженных сил Польской рабочей партии. Анти-
советские цели восстания были им чужды, но антинемецкие
настроения разделялись безоговорочно.
Пятого августа противник перешел в решительное контр-
наступление, неуклонно сокращая территорию восстания,
дробя ее на части и захватывая один за другим отдельные
70 лет Варшавского восстания
[141]
ИЛ 9/2014
повстанческие районы. Несмотря на постоянно прибывав-
шие подкрепления, применение танков, авиации и тяжелой
артиллерии, ожесточенные бои растянулись на целых два
месяца и даже в момент капитуляции значительная часть
центра города, Средместья, оставалась в руках восставших.
Первые недели немцы пленных не брали. Ведь это были не
солдаты, а “бандиты”. Незаконные вооруженные формирова-
ния, террористы. Война против них была не войной, а анти-
террористической операцией. Говоря по-другому, войной без
правил — о соблюдении которых на Востоке германское ко-
мандование с июня сорок первого никогда особенно не забо-
тилось. Настоящей армией повстанцев признали только в
сентябре. В надежде, что удастся принудить к капитуляции.
Сначала же пытались просто уничтожить. Сметая снарядами
и бомбами. Сжигая заживо огнеметами. Убивая в бою и рас-
стреливая после боя.
Когда меня расстреляют,
не все еще будет кончено.
Подойдет
солдат, что меня расстрелял.
И скажет: совсем молодая,
словно моя дочурка.
И опустит голову.
Это стихотворение Анны Свирщинской, псевдоним
Свир, называется “Мечта харцерки”1.
Раненых в госпиталях добивали. Обнаруженных там ране-
ных немцев уничтожали тоже — так случилось на Старом
Месте, где действовали уголовники из полка Дерливангера,
успевшего прославиться к тому времени сожжением жителей
белорусских сел.
Потом, в сентябре, повстанцев тоже сжигали, сметали,
убивали и расстреливали. Но появились формальные основа-
ния, чтобы иногда сохранять им жизнь. Кого-то это спасло.
Если поделить потери АК (17 тысяч убитых и пропавших
без вести) на 63 дня восстания, получится, что ежедневно по-
гибало 270 человек. Это в среднем — по степени кровавости
дни бывали разными.
1. Харцеры — польские скауты; в годы оккупации массово вливались в
АК. Обширная подборка стихотворений Свирщинской в переводе Н. Ас-
тафьевой с послесловием В. Британишского была опубликована в “ИЛ” в
сорок пятую годовщину восстания (1989, № 8).
Виктор Костевич. Всесожжение романтиков
[142]
ИЛ 9/2014
Судьба гражданских была ужасной. В первую неделю мето-
дично выполнялся приказ Гиммлера о поголовном уничто-
жении жителей города. В западной части Варшавы, на Воле,
было расстреляно и сожжено в эти дни около 30 тысяч чело-
век. Нередко штатскими пользовались как живым щитом.
Гнали перед собой, прикрывая своих солдат и бронетехнику.
Авиабомбы, снаряды и снайперские пули целей не выби-
рали. Находившиеся на повстанческой территории горожа-
не сотнями гибли под развалинами домов. Улицы были пере-
полнены беженцами из захваченных противником районов.
В летнюю жару дамокловым мечом висела угроза эпидемии —
прилагались нечеловеческие усилия, чтобы успевать закапы-
вать трупы (на “немецкой” стороне их просто жгли). В сен-
тябре все более явственной становилась угроза голода.
70 лет Варшавского восстания
Восстание завершилось 3 октября соглашением о почетной
капитуляции. Стремясь любой ценой обеспечить устойчи-
вость фронта на важнейшем, берлинском, направлении, ко-
мандование карателей пошло на серьезные уступки. Солдаты
АК, совсем недавно беспощадно уничтожавшиеся, рассмат-
ривались теперь как военнопленные. Их направляли в лаге-
ря — не в концлагеря, а настоящие лагеря военнопленных,
такие же, как те, в которых содержались западные союзники.
Пожалуй, это стало их единственной победой — беспредель-
ным мужеством и героизмом вчерашние “бандиты” заставили
признать себя армией. Все остальное обернулось поражением.
Настолько катастрофическим, что даже освобождение Поль-
ши и крах гитлеровской Германии руководители восстания не
желали рассматривать как победу. Ведь если они проиграли,
то... Умение отождествить себя со всей страной — классическая
примета правых любой национальности. Последующие попыт-
ки польских коммунистов обыграть своих противников на
этом поле завершились безнадежным фиаско.
То, что не было разрушено во время боев, на протяжении
трех месяцев уничтожали специальные немецкие команды.
Семнадцатого января 1945 года в мертвый город вступили
части 1-й армии Войска Польского.
2.
В числе уходивших в немецкий плен был 23-летний поручик
АК Люциан. Этот псевдоним принадлежал Ежи Стефану Ста-
винскому, командиру роты связи полка “Башта”. Неделей ра-
нее он перебрался в центр города из южной части Варшавы —
[143]
ИЛ 9/2014
захваченного немцами Мокотова. Шел по канализационной
сети, во время скверно организованной эвакуации войск и
стихийной эвакуации населения. По дороге потерял большую
часть людей, заблудившихся в темном, зловонном гибельном
лабиринте. Выйдя, спустился обратно, но никого не нашел.
Вернувшись в Польшу после войны и пережив годы поль-
ского сталинизма, Ставинский сумел (в либеральную эпоху
ПНР) стать одним из наиболее заметных лиц польской куль-
туры, не являясь ни приспособленцем, ни карьеристом, а
просто занимаясь любимым делом. По его сценариям снято
около тридцати фильмов, изданы десятки его книг.
Ставинского не прятали от русского читателя, даром что
он не был замечен в крикливом русофильстве и в рабочей
партии не состоял. В советские годы его переводили и изда-
вали, кое-что смогли издать и позже. Читавшие его “Записки
молодого варшавянина”, “В погоне за Адамом”, “Пингвина”
или “Час пик” этих книг, как правило, не забывали1.
Для “юбилейной” публикации нами выбрана небольшая по-
весть “Венгры”, входящая в ранний повстанческий цикл Ста-
винского. Три повести этого цикла (“Время В”, “Канал”, “По-
бег”) имеют во многом автобиографический характер, автор
писал о пережитом лично: сбор повстанческих отрядов 1 авгу-
ста, эвакуация каналами, лагерь военнопленных. “Венгры” в
этом ряду стоят особняком и выглядят вещью легковесной и да-
же анекдотической. Не случайно именно ее и трагикомиче-
ский “Побег” режиссер Анджей Мунк положил в основу филь-
ма “Eroica”, который у киноведов проходит под рубрикой
“дегероизаторское направление в польском кинематографе” —
тогда как “Канал”, снятый Анджеем Вайдой по повести того же
цикла, принято относить к направлению “романтическому”.
Между тем в анекдотической истории Гуркевича, если
вчитаться (или всмотреться) в нее внимательно, содержится
не только анекдот. Оценка ее как “дегероизаторской” воз-
никла лишь потому, что кто-то не услышал привычных слов,
составленных в привычном порядке и произнесенных в при-
вычном банальном регистре.
Таков уж был Стефан Ставинский. Он не возводил алтарей
и не курил фимиам. Ни довоенной Польше, ни ее противникам,
ни своему поколению. О подвиге сверстников он повествовал
деловито, порой иронично, случалось — язвительно и уж точно
без придыхания. Но то, что он рассказал о ребятах и девушках
АК, оказалось одним из лучших им памятников.
1. Первые публикации — в “ИЛ” (см. “Авторы номера”).
Виктор Костевич. Всесожжение романтиков
[144]
ИЛ 9/2014
Ежи Стефан
Ставинский
Ъенгры
Повесть
Перевод с польского Виктора Костевича
70 лет Варшавского восстания
Хотя было лишь восемь утра, солнце уже припекало; день
обещал быть жарким. На узкой мокотовской улочке, застро-
енной двухэтажными виллами, застыли две шеренги пестро
одетых людей.
— В колонну по четыре — становись!
Нестройно шаркнули ботинки. Кое-кто замешкался. Че-
ловек, выкрикивавший команды — с багрово-красным лицом
и усиками под мясистым носом, — боднул воздух костистым
лбом.
— Сено-солома! — рявкнул он. — Кретины! В две шерен-
ги — становись!
Гуркевич выполнил предписанный уставом разворот. Не-
высокому, с округлым приятным лицом, ему было на вид лет
двадцать пять, не больше. Летний, песочного цвета костюм
заметно контрастировал с лохмотьями товарищей. Сосед
справа, изнуренный и щуплый Рыбитва, едва за ним поспел.
©Jerzy Stefan Stawinski
© Виктор Костевич. Перевод, 2014
[145]
ИЛ 9/2014
Они опять стояли рядом в одной из двух неровных ше-
ренг. Внезапно оба вскинули головы. В бледном небе тихо
стрекотал ребристый “шторх”. Он казался неподвижно вися-
щим в воздухе.
— Самолет! — закричал Гуркевич.
— Я вас спрашивал о чем-нибудь? — рявкнул багровый. —
По четыре вправо — становись!
Ботинки громыхнули, словно кто-то бросил горсть кам-
ней. “Шторх” неторопливо приближался. Багрово-красный
злобно фыркнул и яростно шаркнул ногой по тротуару.
— Армия тети Баси! — крикнул он и бросил взгляд на небо.
“Шторх” стал покачивать крыльями. Багровый поспешно от-
ступил в тень невысокой липы.
— Воздух! — рявкнул он. — В укрытие!
Все разбежались по садам. Гуркевич с Рыбитвой влезли в
заросли малины, прямо под стеной двухэтажного домика. Из
подвального окошка доносился странный шум переменной
интенсивности.
— Что это? — изумился
Рыбитва.
За решеткой показа-
лось красное, заросшее
щетиной лицо. Из-под пи-
лотки люфтваффе недоб-
ро сверкнули глаза.
— Электростанция,—
объяснил Гуркевич. —
Пленные крутят динамо.
Он
Присяга. Фото 1944 года
наклонился к окошку и крикнул:
Работать! Arbeiten!
Физиономия исчезла. Гуркевич посмотрел на небо.
“Шторх” проплывал над длинным рядом красных крыш.
— Скукотища, — заметил он. — Я уже сыт по горло. Так это
вот и есть борьба за независимость?
— Все начинается со строевой, — вздохнул Рыбитва. —
Чем еще заняться без оружия?
Неожиданно что-то просвистело — раз, другой, третий.
Со стороны аэродрома в Окентье докатился грохот. Над са-
дами стали с треском лопаться шрапнели. Гуркевич нырнул в
кусты. Шипы царапали лицо, цеплялись за костюм.
— Черт бы побрал этот “шторх”! — выругался он. — Я дую
отсюда, Рыбитва!
— Куда? — простонал тот в ответ.
— За город. На дачу. Тут нет условий для инициативной
личности. Загнуться ради строевой?
Ежи Стефан Ставинский. Венгры
[146]
ИЛ 9/2014
— Когда вернешься?
— Посмотрим. Отдохну немножко. Я виноват, что меня из
трамвая вытащили? Может, вернусь, может, нет. Сегодня
старшина одного недосчитается.
Стихло. Люди высунулись из кустов.
— Взвод добровольцев, бегом в две шеренги стройсь! — за-
орал багровый.
— Поцелуй меня... — шепнул Гуркевич. Подмигнул Рыбит-
ве и пополз вглубь садика, прямо к дыре в сетчатой ограде.
— По порядку рассчитайсь! — кричал в отдалении багро-
вый.
Гуркевич стянул с руки повстанческую повязку, выскочил
на улицу Мальчевского, отряхнулся, обошел стоявший перед
штабом голубой “шевроле” и твердым шагом двинулся по
тротуару в сторону Пулавской.
Часом позже, пройдя через пути виляновской1 узкоколей-
ки, защищенные насыпью от обстрела со стороны Служевца,
Гуркевич добрался до Повсинской. На улице поблескивал
краской трамвай; в вагоне на скамейках устроилась стайка под-
ростков; один самозабвенно крутил рукоятку управления и не-
прерывно трезвонил. Возле форта на Садыбе1 2 мелькали воору-
женные люди в серых комбинезонах. Прямо перед
Гуркевичем две женщины тащили на спине бумажные мешки с
хлебом.
— Выпускают немцы из Варшавы? — поинтересовался Гур-
кевич.
— Нету их до самого Вилянова, — ответила одна, — только
по дорогам машины ездят ихние. Но по-тихому как-нибудь да
прошмыгнете.
Гуркевич поблагодарил и, поглядев на Садыбу, ускорил
шаг.
70 лет Варшавского восстания
Уже стемнело, когда, обойдя стороною Пясечно, он наконец
добрался до Залесья. Среди темных сосен смутно белели вил-
лы. Было пустынно и тихо. На станции чернели вагоны узко-
колейки. Гуркевич вошел в калитку небольшого приземисто-
го дома. Дверь кухни со скрипом отворилась. Толстая седая
женщина мыла в тазике тарелки.
1. Вилянов — населенный пункт к югу от Варшавы, сейчас в черте города;
известен благодаря расположенному там дворцу короля Яна III Собеского.
(Здесь и далее - прим, пере в.)
2. В XIX в. Варшава — важная крепость на западных рубежах России — была
окружена двумя кольцами укреплений. На территории нынешней Садыбы
(часть Мокотова) располагался форт № 9.
[147]
ИЛ 9/2014
— О Господи, вы! — испуганно воскликнула она. — Мину-
точку...
Гуркевич не стал ее слушать. Сразу же толкнул дверь в ком-
нату — и в изумлении застыл на пороге. За столом, уставленным
консервными банками и блюдами с едой — в центре возвыша-
лась пузатая бутылка “Старки”, — сидели двое: красивая блон-
динка и высокий худощавый брюнет в мундире цвета хаки. На
расстегнутом воротнике отливали золотом две звездочки.
Блондинка вскочила со стула.
— Боже, Пупсик! Ты... здесь! Живой?
— Живой, — отрезал Гуркевич со злостью. — Вижу, Зоська,
ты неплохо устроилась. Этот тип... он что, из организации
Тодта1?
Гуркевич хмуро взглянул на военного, который наблюдал
за ним с улыбкой — любезной, но слегка обеспокоенной.
— Ну, знаешь ли... — гордо усмехнулась она. — Я со шваба-
ми не вожусь. Это поручик венгерских гусар, адъютант гене-
рала графа... как же его...
— Он понимает по-польски?
— Нет.
— Представь меня.
И он криво улыб-
нулся венгру.
— Поручик Иштван
Койя, — проговорила
Зося. — Мой муж...
mon mari.
— Enchant^1 2, — ви-
новато улыбнулся по-
ручик. Кадр из фильма “Еппса ”
Мужчины обменя-
лись рукопожатием. Зося сбегала за рюмкой и прибором. По-
висла неловкая тишина.
— Ну так, стало быть, выпьем, пан мадьяр, — решился на-
конец Гуркевич. — Prosit!
Венгр с готовностью взялся за рюмку. Выпили.
— Где ты откопала венгерского гусара? — поинтересовал-
ся Гуркевич.
— Это несложно, Пупсик, — послушно ответила Зося. —
В Залесье сплошные венгры. Целая армия.
1. Военно-строительная организация Третьего рейха, занимавшаяся возве-
дением укреплений и т. п. Работники носили форму оливкового цвета, чем
и объясняется ошибка Гуркевича.
2. Очень приятно (франц.).
Ежи Стефан Ставинский. Венгры
[148]
ИЛ 9/2014
70 лет Варшавского восстания
Гуркевич взглянул на стол. Выбрал кусок ветчины по-
крупнее.
— Недурно ты его угощаешь. Не забывай, деньги у нас на
исходе. Осталось только две пятирублевки. Остальное все на
Кручьей. А на Кручьей ад. Я у повстанцев жрал картошку. Ты
с ним спишь?
— Ну, знаешь ли! — возмутилась Зося.
— Знаю, — вздохнул Гуркевич. — Такому брюнету ты бы
точно отказать не смогла. Prosit, господин лёйтнант!
Поручик и Гуркевич чокнулись. Глаза мадьяра излучали
благожелательность.
— Vous venez de Varsovie, monsieur?1 — спросил он Гурке-
вича и, не обнаружив у того на лице понимания, быстро до-
бавил: — Варшава?
— Nicht Варшава! — закричал Гуркевич. — Радом. Mutter —
Радом. Не говори ему, что я имею отношение к восстанию.
За восстание — к стенке. Prosit, пан мадьяр.
Выпили опять.
— Я так думаю, он Гитлера не любит? — предположил Гур-
кевич.
— Не... — промямлила Зося. — Мы о политике не говорили.
— Наверняка, — скривился Гуркевич, но тут же заулыбал-
ся. — Budapest schone Stadt!
— Und Warschau auch! — галантно ответил венгр, рассте-
гивая золоченые пуговицы кителя.
— Warschau... Banditen! — отчаянно выпалил Гуркевич.—
Пу, пу, пу... Verstehen?
Венгр неожиданно сделался серьезным.
— Keine Banditen. Patrioten. Polnische Patrioten1 2.
Гуркевич глянул на него исподлобья. Мадьяр сидел, надув
губы.
—Ja, ja, Patrioten, — согласился Гуркевич. — Warschau —
Patrioten, Budapest — Patrioten, Berlin...
— Banditen, — завершил убежденно венгр.
И смолк. Гуркевич почесал затылок.
— Prosit! — сказал он, поднимая рюмку. И, подмигнув, до-
бавил: — Венгр с поляком два собрата... — Зося лягнула его
под столом. Поручик улыбнулся и вытер лоб платком.
— Жарко, warm, — вздохнул Гуркевич, показывая на затя-
нутые бумагой оконные проемы. — Verdunkelung...3
1. Вы прибыли из Варшавы, месье? (франц.)
2. Будапешт — красивый город... И Варшава тоже!.. Варшава... Бандиты!..
Понимаете?.. Вовсе не бандиты. Патриоты. Польские патриоты (нем.).
3. Светомаскировка...
[149]
ИЛ 9/2014
Оба здорово вспотели. В комнате было нечем дышать.
— Spazieren,— объявил мадьяр, внезапно поднявшись и
жестом приглашая Гуркевича к дверям.
Тот печально посмотрел на Зоею.
— Гулять ему захотелось. А я тут двадцать километров от-
махал... Polizeistunde! — попытался он протестовать.
Венгр покачнулся и по-дружески взял Гуркевича под руку.
— Keine Polizeistunde fur mich! — воскликнул он. —
Spazieren alle beide... Любить польки...
— Вижу, — ответил Гуркевич. — Похоже, он надрался, Зо-
ся. Ты его предупреди, что сегодня я тут сплю...
— Пупсик! — возмутилась Зося.
— Spazieren! — настаивал венгр. — Schone Nacht...1
Гуркевич, смирившись с судьбой, позволил себя увести.
Оба, пошатываясь, вышли через кухню во тьму августовской
ночи. Поручик придерживал Гуркевича за талию. За калит-
кой он замурлыкал песню.
— Stern von Rio... — подхватил было Гуркевич, но сразу же
замолк.
Где-то вдали раздался выстрел. Оба нетвердым шагом дви-
нулись по улице к лесу.
— Polizeistunde, — проговорил опасливо Гуркевич. —
Deutsche...
— Keine Deutsche... Magyar! — гордо ответил венгр.
Светлое пятно забора с левой стороны исчезло; поручик
потянул Гуркевича к соснам. Тот осторожно пытался высво-
бодиться, но венгр держал его крепко.
— О Боже, — простонал Гуркевич, задевая локтем дере-
вом. — Куда? Was...Wohin?
— Moment, — шепнул, не ослабляя хватки, венгр.
Он был на голову выше и гораздо сильнее. Гуркевич бо-
ком ощущал неприятное соседство кобуры. Рука мадьяра да-
вила подобно стальному обручу. Они ударялись о стволы,
спотыкались о корни, проваливались в ямы от выкорчеван-
ных деревьев. Сердце Гуркевича бешено колотилось, на лбу
выступил пот.
— Вот ведь вляпался, — бормотал он про себя. — Загасить
меня собрался, каналья. Из-за этой поганой шлюхи! Какого
черта я дал себя вывести из дому? Кто узнает об этом, кто
вспомнит?..
— Bitte? — спросил поручик.
1. Гулять... Комендантский час... Для меня нет комендантского часа... Гу-
лять вдвоем... Гулять! Чудесная ночь (нем.).
Ежи Стефан Ставинский. Венгры
[150]
ИЛ 9/2014
70 лет Варшавского восстания
Гуркевич резко схватился свободной рукой за молодую со-
сенку.
— Хватит! — крикнул он. — Дальше не пойду! Тут убивай!
Hier!
Венгр покачнулся, приостановился и, приблизив к нему
лицо, улыбнулся.
— Bitte, — сказал он любезно, выпустив руку Гуркевича.
Тот сглотнул и напряг в ожидании мышцы.
— Zosia hat mir erzahlt... Sie kommen Warschau. Aufstand, —
шепнул мадьяр. — Offizier, nicht wahr?
— Вот ведь шлюха! — крикнул Гуркевич в отчаянии. — Да!
Ich polnische Patriot. Kommandant!
Венгр с улыбкой кивнул.
— Hitler kaputt. Wir wollen polnische Patrioten helfen!
Гуркевич выкатил глаза.
— Helfen? — переспросил он с недоверием. — Warschau?
Пистоли, геверы, пушки... Капопеп?1
Венгр живо закивал. Произнес: “Moment”, — и потянул
Гуркевича за собой.
Через несколько шагов деревья кончились. Оба полезли
через какую-то колючую проволоку. Гуркевич зацепился по-
лой пиджака, рванулся, не устоял на ногах и стукнулся лбом о
твердый холодный металл.
— Черт! — ойкнул он. — А это что такое?
— Капопеп, — объяснил поручик.
Гуркевич осмотрелся. В полумраке грозно вырисовывал-
ся силуэт артиллерийского ствола.
Вдоль служевецкого ипподрома два гладких гнедых жеребца
резво катили желтоватую бричку, а в ней — трех венгерских
солдат. Рядом с ездовым устроился Гуркевич, в чуть широко-
ватом кителе, с костяной ефрейторской звездочкой на воро-
те; на задней лавочке гордо и осанисто восседал поручик Иш-
тван Койя. Глухо стучали копыта по гранитной брусчатке;
в изумлении таращились на бричку устроившиеся у ограды
немецкие солдаты. Было жарко и безветренно; над городом
поднимался к небу темный дым. Издали доносился приглу-
шенный гром и скрежет, словно кто-то передвигал по полу
шкаф. Возле ворот ипподрома вертелись жандармы; на обо-
чине разместился пулеметный расчет.
1. Зося мне рассказала... Вы приходите Варшава. Восстание... Офицер, да?..
Я польский патриот. Командир!.. Гитлеру крышка. Мы хотим помогать
польским патриотам!.. Помогать? Варшава?.. Пушки? (нем.)
[151]
ИЛ 9/2014
Гуркевич обмер. Командир расчета, унтер, поднял руку.
- Halt!
Ездовой придержал коней. Гуркевич вытащил платок и на-
чал старательно вытирать нос. Жандарм затараторил по-не-
мецки, указывая в сторону Варшавы. Поручик небрежно об-
рисовал рукой дугу, объясняя свой маршрут. Жандарм
загавкал вновь; поручик пренебрежительно отмахнулся. Жан-
дарм пожал плечами, словно бы сбрасывая с себя ответствен-
ность за все, чему суждено случиться. Бричка быстро покати-
ла вперед, съехала с одного бугорка, поднялась на другой.
Гуркевич улыбнулся поручику. Тот сурово молчал.
Дома у железнодорожной станции стояли пустые, но без
видимых повреждений. Колеса загремели по булыжнику
Пулавской. Мертвые окна сверкали сохранившимися стекла-
ми. Все безжизненно застыло в свете солнца. Внезапно сзади
заурчал мотор. Из поперечной улицы выскочил серый
“опель”, повернул направо, догнал бричку и, взвизгнув тина-
ми, притормозил. Гуркевич съежился за спиной у ездового.
Из машины выглянул юный эсэсовский офицерик. За ним
бесстрастно восседал седоватый полковник. Офицерик удив-
ленно оглядел пассажиров брички, после чего небрежно ко-
зырнул.
— Вы кто такие? — спросил он по-немецки.
— Лейтенант Койя из королевской венгерской армии, —
сухо ответил поручик.
— Вот это да! — ухмыльнулся немец. — Прямо как в импера-
торско-королевские времена1. Где тут комендатура?
Койя взглянул на него с удивлением. Гуркевич, снова вы-
тиравший лоб платком, внезапно распрямился.
— Kommendantur? — воскликнул он с готовностью. —
Jawohl! Hier... Diese Schule links!1 2
И он указал на окруженное рядами заграждений здание на
улице Воронина. Эсэсовец кивнул и подал знак шоферу.
“Опель” укатил. Койя приподнял левую бровь; Гуркевич ви-
новато улыбнулся. “Опель” замедлил ход у перекрестка, свер-
нул на Воронина, выехал на тротуар и скрылся в школьном
дворе. Мгновение спустя стукнули два одиночных выстрела,
застрекотал пистолет-пулемет, и все стихло. Из школы вы-
шел человек в комбинезоне, с автоматом наизготовку. Гурке-
вич взглянул на поручика и вытер платком ладони.
— Ну, я пошел. До завтра... Morgen.
1. То есть во времена Австро-Венгерской монархии, до 1918 г.
2. Комендатура?.. Так точно! Здесь... Вот эта школа слева! (нем.)
Ежи Стефан Ставинский. Венгры
[152]
ИЛ 9/2014
70 лет Варшавского восстания
Он соскочил на тротуар. Снял и бросил ездовому венгер-
ский китель и пилотку, оставшись в своей холщовой куртке.
Койя с улыбкой отдал честь.
— Приветик Зосе, — ухмыльнулся в ответ Гуркевич.
Венгр протестующе замахал рукой. Бричка разверну-
лась. Гуркевич быстро направился к школе. На ходу выта-
щил из кармана белый платок и стал энергично им размахи-
вать.
— А вы откуда? — спросил его высокий подпоручик.
Гуркевич огляделся. Посреди двора стоял серый “опель”;
офицерик уткнулся в дверцу окровавленной головой. У сте-
ны, держа руки на затылке, дрожали седой полковник и шо-
фер. Из машины извлекали свертки.
— Я подарил вам этих эсэсовцев, — ответил с гордостью
Гуркевич. — Отведите меня к коменданту Мокотова.
Они дошли до желтой кубообразной виллы, где располагался
штаб. У калитки Гуркевич с удивлением остановился. Возле
ограды в компании парней стояла хорошенькая блондинка с
продолговатым смуглым лицом, стройная, в подчеркиваю-
щем фигуру сером комбинезоне.
— Лёля! А ты что тут делаешь?
Девушка стремительно обернулась.
— Пупсик! — радостно воскликнула она. — Я участвую в
восстании! Но ты-то что тут делаешь?
— Сейчас вот иду к полковнику, — гордо ответил Гурке-
вич. — Прибыл с важным поручением.
— Ты? — изумилась она. — Я думала, ты сидишь возле Зоей
в Залесье. Вот ведь чудеса! А меня всегда предостерегали,
чтобы я не говорила с тобой об организации... Что ты не го-
дишься для этой работы...
Гуркевич ухмыльнулся.
— Ну, конечно, на твоем уровне... Извини, я очень тороп-
люсь. В случае чего... где тебя можно найти?
— Через два дома, на пункте связи. Я там сижу на коммута-
торе. Мой псевдоним — Ягодка. Запомни: Ягодка. Пока, Пуп-
сик! Я бы меньше удивилась, встретив тут покойную бабушку.
Гуркевич холодно кивнул и прошел в калитку. В прихо-
жей виллы крутились посыльные. Гуркевич гордо застыл в
сторонке. Через несколько минут его вызвали к начальнику.
В светлой просторной комнате за круглым столом изучал
план города седовласый полковник.
— А вы кто такой? — спросил он резко. На щеках его игра-
ли желваки.
— Я Гуркевич. Пришел из Залесья. Там венгры...
[153]
ИЛ 9/2014
— Ну и что? — буркнул полковник.
У Гуркевича сползла с лица улыбка.
— Ничего, — ответил он обиженно. — Они всего-навсего хотят
перейти на нашу сторону... Десять тысяч человек. С пушками.
В глазах у полковника вспыхнули искорки.
— Что-что?
— Я бы и сам провернул это дело, — небрежно заметил
Гуркевич, — да они вот требуют письменных полномочий на
переговоры от командующего восстанием.
Полковник распрямился.
— Расскажите все с начала!
Гуркевич рассказал. Полковник поднялся и подошел к двери.
— Связь с центром есть? — громко спросил он кого-то.
— Радиосвязь по-прежнему через Лондон, — ответили из
соседней комнаты. — На приземной волне не получилось...
— Что? — поразился Гуркевич. — В центр города через
Лондон?
— Через Лондон, — процедил полковник. — Подождите.
Он вышел. Гуркевич присел и посмотрел на план Варшавы.
Легко было сообразить, что красным карандашом обозначены
польские позиции, а синим — немецкие. Возле Садыбы путь на
Вилянов перерезала жирная синяя черта.
— Ох, — вздохнул Гуркевич.
В соседнем помещении трезвонили телефоны, одновре-
менно говорило сразу несколько человек. Полковник вернул-
ся минут через двадцать.
— Подождите майора Грома, — сказал он, сверля Гуркеви-
ча взглядом из-под густых бровей. — Он будет здесь под утро.
Придет через канализацию из центра. Вы отведете его в вен-
герский штаб.
— А как? — жалобно переспросил Гуркевич, бросив взгляд
на план Варшавы. — Я вижу, они и Садыбу окружили...
— Через Садыбу из города выходит гражданское населе-
ние, — сурово ответил полковник. — Пройдете. И помните, ни-
кому ни слова, хоть бы вас на куски стали резать. Совершенно
секретно.
— Даже нашим? — спросил Гуркевич.
— Никому! — отрезал полковник. — Всюду могут быть не-
мецкие шпионы. Если получится, я вас представлю к награде.
Гуркевич хмыкнул.
— Мою супругу тоже?
Майор Гром был низеньким, лысым и полным мужчиной лет
сорока — сорока пяти, с лицом довольного жизнью обывателя.
За стеклами очков блестели маленькие глазки. В бриджах и
Ежи Стефан Ставинский. Венгры
[154]
ИЛ 9/2014
70 лет Варшавского восстания
кургузом пиджачке, он семенил рядом с Гуркевичем с неболь-
шим узелком на спине. Они обгоняли группы людей, навью-
ченных огромными тюками, толкающих коляски, несущих на
руках детей. Августовское солнце жарило вовсю. Шедшая ря-
дом взмокшая от пота женщина в ондатровой шубе, в черной
фетровой шляпе волокла внушительный мешок; ее муж, в чер-
ном пальто с воротником из опоссума, сгибался под тяжестью
двух чемоданов. Он со злостью взглянул на Гуркевича — легко
шагавшего в своей холщовой курточке и помахивавшего пус-
тыми руками.
— Господи! — простонал мужчина. — Моя жена...
— Быстрей, майор, — проговорил Гуркевич. — Нам еще то-
пать и топать.
— Тише вы... — прошептал, ускоряя шаг, майор. — Ника-
ких званий. Мы познакомились случайно, по дороге. Если
нас разделят, встречаемся в Залесье.
— Пилсудского, шесть, — добавил Гуркевич.
— Бедный маршал! — выдохнул майор. — А может, и хоро-
шо, что он умер? Если что-нибудь случится... бумаги в моей
левой подошве.
— У меня в рукавах вы найдете товар получше — две золотые
пятирублевки. Если я... того, отдайте их жене. Впрочем, нет!
— Нет? — удивился майор.
— Нет, — ответил со злостью Гуркевич. — Отдайте сиротам.
Оба задрали головы. На Варшаву, поднимаясь дугой от
Окентья, шли пикирующие бомбардировщики. Люди вокруг
загомонили.
— На Средместье летят, — вздохнул Гуркевич. — Если вый-
дет с венграми, у нас появятся зенитки и мы спокойно до-
ждемся большевиков. Где они, черт возьми?
— В Отвоцке1, — сухо ответил майор.
— Да, напортачили вы с этим восстанием! — не удержался
Гуркевич. — Нельзя было, что ли, получше согласовать?
— С кем? — удивился майор.
— С красными, ясное дело, не с Царицей же Короны
Польской! — возмутился Гуркевич. — Скоро уже две недели, а
они всё никак не дойдут до Варшавы!
— Немцы их малость отбросили, — объяснил обстановку
майор. — А договариваться было незачем. Они нас все равно
не признают.
1. Отвоцк — город на правом (восточном) берегу Вислы, в 26 км. от центра
Варшавы.
[155]
ИЛ 9/2014
— Что значит, не признают? Вы ведь деретесь с немцами.
Восстание помогает...
— Им оно не помогает, — негромко ответил майор. — Ме-
шает. Не прикидывайтесь дурачком.
— Дурачком? — воскликнул Гуркевич. — Разве варшавяне
не дают немчуре по мордасам?
— Мы подняли восстание, чтобы быть первыми, — устало
сказал майор. — Чтобы водрузить знамена. Вы в курсе, что та-
кое большевизм?
— О Боже! — взвыл Гуркевич. — А Варшава? Кто вышвыр-
нет отсюда немцев? Вы?
— Они, — отрезал майор.
— И что тогда? — рявкнул Гуркевич.
— Ничего, — вздохнул майор и отер пот со лба. — Прави-
тельство в Лондоне решило биться до конца...
— А им до этого какое дело? — спросил Гуркевич, указывая
пальцем на навьюченную пару.
Майор опять вытер лоб.
— Именно в этом заключается польская трагедия, — ска-
зал он немного погодя. — Вы не учили историю?
Гуркевич насупился.
— Я живу на Кручьей. Угол Журавьей. Там, где “Нар-
цисс”1. Он еще стоит?
— Еще стоит, — сказал майор.
Они приближались к форту. Людской поток становился
все гуще, в него вливались ручейки с поперечных улиц. Солн-
це палило нещадно. Процессия двигалась медленно, люди
спотыкались под тяжестью узлов. С тротуара за ними следи-
ла группка вооруженных автоматами повстанцев. Ближе всех
стоял высокий парень с нашивками сержанта-подхорунже-
го1 2. Щеку его перерезал багровый шрам, рука лежала на при-
кладе “шмайссера”. Уходившие из города смотрели на него
угрюмо; он, казалось, их не замечал.
— Немцы выпускают... всех? — спросил его Гуркевич.
— Выпускают, — неприязненно ответил парень, пронзая
Гуркевича взглядом. — С папочкой идете?
Он кивком показал на толстого майора. Тот, исполнен-
ный достоинства, прошествовал мимо. Гуркевич хихикнул.
Подхорунжий спросил:
— А ты, приятель, не слишком ли молод, чтобы драпать?
1. Популярный ночной клуб в довоенной Варшаве, славившийся винами и
русским хором.
2. То есть курсанта в звании сержанта; в данном случае это слушатель под-
польных офицерских курсов.
Ежи Стефан Ставинский. Венгры
[156]
ИЛ 9/2014
70 лет Варшавского восстания
Гуркевич приосанился.
— Я ухожу, потому что все это не по мне.
— Что? — удивился подхорунжий. — Ты, брат, я вижу, гор-
дый очень, да? А кто ты вообще такой? Немцев бить не хочешь?
Один из бойцов предложил:
— Давайте отведем его в форт. Пусть ящики с боеприпаса-
ми таскает.
— Или сортиры пусть роет! — добавил другой.
Гуркевич отпрыгнул в сторону.
— Поцелуйте меня...
Подхорунжий шевельнул рукой, словно бы хотел снять с
плеча “шмайссер”. Гуркевич бросился в толпу. Подхорунжий
презрительно ухмыльнулся.
Впереди блестела лысина майора. Рядом с Гуркевичем две
женщины толкали детскую коляску, до небес нагруженную
всяким барахлом. Наверху, непонятно как удерживаясь, си-
дел на стиральной доске черный карликовый пинчер. В вы-
пученных глазенках сверкала глуповатая хитрость. Послед-
ние польские позиции остались позади. Из подвального
окошка торчал пулеметный ствол. Поперек проезжей части
лежал на боку серый “вандерер”. Внутри, на дверце, застыл
скрюченный конвульсиями толстый немецкий фельдфебель.
По отекшему белому лицу ползали сонные мухи.
— Эй, да вы, я вижу, без поклажи! — крикнула одна из жен-
щин Гуркевичу. — А ну-ка помогите мне.
За поворотом показались зеленые мундиры. Майор кив-
нул Гуркевичу, улыбнулся и двинулся вперед, неестественно
согнувшись под невесомым узелком. Гуркевич подошел к ко-
ляске и что есть сил со злостью ее толкнул. Песик визжа ска-
тился вниз, брякнулась на камни стиральная доска.
— Да вы что, совсем спятили? — заверещала женщина.
По обеим сторонам зазеленело оцепление — жандармы с
оружием наизготовку. Майор согнулся в три погибели, слов-
но в приступе аппендицита. Людей выстраивали в длинные
колонны. Гуркевич, даром что была жара, ощутил неприят-
ный озноб; он поспешил ввинтиться между тетками с коля-
ской и стайкой бормочущих молитвы монашек. Жандармы
покрикивали, подгоняя людей прикладами. Колонна, охая,
пошла вперед. Гуркевич вцепился в ручку коляски, украдкой
поглядывая на немцев. Внезапно он вздрогнул, почувствовав
на себе пристальный взгляд из-под тяжелой каски.
— Котт, котт, — сказал жандарм, указывая на Гуркевича
пальцем.
Гуркевич оцепенел. Оставив коляску, словно загипноти-
зированный, двинулся к немцу, не глядя ни под ноги, ни по
[157]
ИЛ 9/2014
сторонам. Он видел лишь красную от жары, грозную физио-
номию и наведенный на толпу автомат. Ссутулившись, оста-
новился. Жандарм показал стволом куда-то вбок и вниз, и
лишь теперь Гуркевич заметил мелкую бабенку лет шестиде-
сяти, бессильно сидящую рядом со здоровенным мешком.
— Tragen! — рявкнул жандарм. — Helfen!1
И толкнул Гуркевича стволом автомата в грудь. Бабенка
живо вскочила. Блеснуло вытертое плюшевое пальтецо. Гур-
кевич приблизился и попытался приподнять мешок; жан-
дарм помог взвалить его на спину. Гуркевич, шатаясь, возвра-
тился в колонну. Бабенка резво семенила следом и улыбалась
беззубым ртом.
— Спасибо, вам, спасибо... Господь вам воздаст.
Гуркевич ответил ей яростным взглядом. Жандарм шел за
ними меж путей узкоколейки. Сбоку мелькнула лысина майо-
ра; он посмотрел на Гуркевича с совершеннейшим равноду-
шием. Груз в мешке продавливал позвоночник. Из мешкови-
ны выступали острые края.
— Что у вас там такое? — спросил Гуркевич жалобно. —
Свинец?
— Засунула что могла, — пропищала бабенка в ответ. —
Бедный человек, он все на спине унесет...
— На чужой, — пробурчал Гуркевич.
Сердце разрывалось. Он поднял глаза: жандарм по-преж-
нему смотрел в его сторону. Гуркевич покачнулся.
— Ради бога! — взмолился он. — Выбросьте что-нибудь из
этого мешка. Смерти моей хотите?
Пройдя еще несколько шагов, Гуркевич споткнулся о
камень. Выронил мешок. Загрохотали железяки. Гуркевич
быстро откинул край холщовой дерюги. Показалась печная
решетка, утюг с запасными сердечниками, безнадежно закоп-
ченные кастрюли.
— Боже! — простонал Гуркевич. — Выкиньте вы этот хлам!
— Хорошо вам говорить, — пропищала плаксиво бабен-
ка. — А кто мне что даст? Все разрушено, сожжено...
Жандарм между тем приближался, суровый, красноро-
жий. Гуркевич схватился за холщовые края.
— Послушайте... я заплачу... Целую печь поставлю... Дам
электрический утюг... выбросьте это!
— А где я вас буду искать? — спросила бабенка со вздохом. —
Поймите, что при мне, то мое... Вы молодой, сильный...
1. Нести!.. Помогать! (нем.)
Ежи Стефан Ставинский. Венгры
ИЛ 9/2014
70 лет Варшавского восстания
— Du Laus!.. — заорал жандарм. — Los!1 — Ствол автомата
угрожающе запрыгал.
Гуркевич нечеловеческим усилием забросил мешок на
спину. Глаза едва не вылезли из орбит, ноги подкосились.
Жандарм приотстал. Впереди, шагах в пятнадцати, помахи-
вал узлом майор.
Гуркевича шатало. Он посинел, на руках и на лбу вздулись
жилы. Дерюга опять выползала из ладоней; он удерживал ме-
шок последним, отчаянным, усилием.
— Ты, старая курва! — прохрипел Гуркевич. — Я тут сдохну
из-за твоих железок! И восстанию придет конец... Чтоб тебя в
аду на этой решетке сам святой Игнатий Лойола поджаривал.
— Не стыдно вам так говорить? — вздохнула бабенка в от-
вет. — Немец, и тот понимает людскую недолю... Свои всегда
хуже всех. Кто устроил восстание, скажите, а?
— Может, я? — охнул Гуркевич в отчаянии. Сделал пару не-
твердых шагов. Мешок давил словно поршень огромной ма-
шины. Гуркевич качнулся, задевая идущих рядом. Груз опять
потащил его назад; он бессильно повалился сверху.
— Я дам... вам... пять рублей, — проговорил он, едва дыша. —
Пять золотых рублей за этот металлолом...
Жандарм ткнул стволом мужчину, выбежавшего по нужде
на обочину. Гуркевич торопливо запустил руку в рукав, разо-
рвал дрожащими пальцами подкладку и извлек завернутую в
бумажку монету. Блеснуло потемневшее золото. Он сунул его
бабе под нос.
— Настоящая? — недоверчиво спросила та.
— Настоящая, старая ты ведьма! Купишь на нее все решет-
ки, какие есть в Пясечно.
Жандарм снова двинулся вперед. Лицо его блестело от по-
та, словно намазанное растительным маслом. Тетка сунула
пятирублевку в карман.
— Ладно, — сказала она. — Так и быть, выкинь чего-нибудь.
Гуркевич как в горячке бросился к мешку. В придорож-
ную канаву полетела решетка, утюг, сердечники, свинцовые
фигурки. На дне осталось какое-то тряпье. Мешок уменьшил-
ся наполовину.
— Хватит, хватит! — запротестовала тетка. Кинувшись к
канаве, подобрала утюг. — Сама понесу, — сказала, глядя с со-
жалением на остальное.
Жандарм напряженно искал их взглядом. Гуркевич вытер
лицо рукавом и забросил мешок на плечо.
1. Ты. гнида!.. Пошел! (нем.)
[159]
ИЛ 9/2014
Лишь полчаса спустя, перед Служевцем, когда на колонну
вдруг обрушился ливень и жандармы попрятались в брезенто-
вые плащ-палатки, Гуркевич отшвырнул мешок и, не обращая
внимания на хозяйкины вопли, помчался в поле, к стогам.
Следом, задыхаясь, побежал майор. Люди, скрючившись воз-
ле узлов, с тупым равнодушием наблюдали за беглецами. Оба
забились в стог и сидели там, покуда не утих последний шум
удаляющейся колонны.
— Перешли, — вздохнул облегченно майор.
Гуркевич стряхивал с брюк сено. Из Варшавы доносился
грохот.
— Слава богу, выбрался цел из вашей затеи с водружением
знамен, — буркнул он со злостью. — Идемте...
И, с трудом распрямляя спину, зашагал напрямик через поле.
До Залесья они добрели к середине дня. Прихрамывающий
майор с трудом поспевал за Гуркевичем. На лбу и лысине у не-
го поблескивали капли пота, лицо побагровело, он шумно ды-
шал. На улочке, в тени зеленых елей, несколько венгерских
солдат вытягивали из песка подводу. Молодая женщина в пляж-
ном платье, с пестрой сумкой на плече, вела за ручку маленькую
девочку в красных трусиках. На небе не виднелось ни облачка.
В траве стрекотали кузнечики.
— А-а? — протянул Гуркевич. — Вот это жизнь!
Майор вытер лоб мокрым уже платком.
— Завтра нужно возвращаться, — проговорил он печаль-
но. Гуркевич ответил насмешливым взглядом.
— Я никуда не пойду. Медаль прошу выслать наложенным
платежом.
Майор вяло улыбнулся в ответ. Он был похож на жарено-
го поросенка.
— Пойдемте ко мне, отдохнем, — сжалился Гуркевич. —
Вы еле на ногах стоите. Наверняка не в пехоте служите. Мы
могли бы искупаться в Езёрке...
Майор провел языком по распухшим губам и жалобно по-
смотрел на Гуркевича.
— Сначала к венграм.
Гуркевич послушно кивнул. Через несколько минут они
входили в сад. Перед шикарной виллой потели двое часовых с
заброшенными за плечо “манлихерами”1. Возле гаража ден-
щик чистил желтые ботинки с высокими шнурованными голе-
нищами. В окне показалась голова поручика Койи.
1. Австрийская винтовка; после распада Австро-Венгрии оставалась на во-
оружении венгерской армии.
Ежи Стефан Ставинский. Венгры
[160]
ИЛ 9/2014
— Bitte! — позвал он их.
Гуркевич с Громом вошли в просторную прихожую. Где-
то звонил полевой телефон. Вертелись офицеры в запылен-
ных мундирах. Вестовой пронес на серебряном подносе бу-
тылку коньяка и коробку сигар.
— Видали? — вздохнул Гуркевич. — “Винкельхаузен”...
— Мы по вопросу о поставках мяса, — сказал майор Гром
по-немецки. Поручик Койя, усмехнувшись, кивнул и сразу же
скрылся за дверью.
— Вообще-то я мог бы уже идти, — заметил Гуркевич. —
Жена, небось, заждалась, с холодненьким свекольничком...
Но я на минутку останусь. Интересно все-таки.
Койя показался вновь.
— Bitte.
Гуркевич направился было за майором. Тот, однако, ви-
новато улыбнулся.
— Подождите меня, пожалуйста.
Гуркевич, насупившись, вернулся к окну.
Майор вернулся через полчаса. Бросил растерянный
взгляд на Гуркевича. Поручик чуть прищурил левый глаз.
Гуркевич сделал вид, что ничего не замечает.
— Ну и как? — спросил он майора на улице.
Метрах в ста, среди деревьев серели пушечные стволы,
прикрытые ветками ольхи. Улицу перебежала белка, заскочи-
ла на сосну, полетела вверх по голому стволу. Майор стянул с
носа очки.
— Вы должны сейчас же вернуться на Мокотов, — сказал
он шепотом, глядя на небо.
— Что-что? — рассмеялся Гуркевич.
— Венгры поставили условия, — объяснил майор. — Завтра
до обеда им нужно принести ответ.
— До обеда! — фыркнул Гуркевич. — Завтра до обеда я со-
бирался загорать. Бегайте тут сами. Я вам в посыльные не на-
нимался.
70 лет Варшавского восстания
Майор сглотнул.
— Я... я не дойду, — сказал он несчастным голосом. — Даже
за три дня не дойду. Я стер себе ноги.
— Ну конечно! — разозлился Гуркевич. — Лимузина не дали!
Они добрели до орудий. Изящные стволы зениток были
нацелены в безоблачное небо.
— Пушки-то дают? — резко спросил Гуркевич.
— Дают, — вздохнул майор. — Три в качестве задатка. Но
мы сами должны их забрать из Залесья.
— Плевое дело! — ухмыльнулся Гуркевич. — А я их при слу-
чае заброшу на Мокотов, верно?
[161]
ИЛ 9/2014
Майор не ответил. Он из последних сил перебирал коро-
тенькими ножками.
— Жарко! Мечтаю о дожде. Растительность иссохлась и
измучилась...
— Какие у них условия? — спросил Гуркевич равнодушным
тоном..
— Не переношу температуры выше двадцати. У меня лег-
кое ожирение сердца, увеличена печень...
— Я спрашиваю, какие у венгров условия! — повысил Гур-
кевич голос.
Майор остановился.
— Тихо... слышите?
Издали донесся глухой артиллерийский гул. Гуркевич в
тоске посмотрел на сосновый лесок.
— Бумагу хоть дадите какую-нибудь?
— Не дам, — вздохнул майор. — Все на словах. Венграм при-
слали приказ о выступлении. Уходят завтра днем в Опольскую
Силезию1. Готовы свернуть к нам и присоединиться к восста-
нию, но требуют гарантий, что большевики, когда придут, при-
знают их союзниками и не отправят в лагеря.
Гуркевич широко разинул рот.
— Так они ничего не знают?
— Может, и знают, — ответил майор, — но разве их волну-
ют наши дела?
— Это точно, их не волнуют... — со вздохом сказал Гурке-
вич и добавил, уже со злостью: — И что вы им ответили?
— Ничего, — прошептал майор. — Решение примет коман-
дование.
— А стоит ли тогда ходить? Вы же сами говорили, что с
большевиками нету соглашения.
— Венгров тут две дивизии, — вздохнул майор печально. — А
сколько у них оружия! Разве мы можем сами ответить им “нет”?
— Да уж, стратеги, втянули вы нас в историю! Сами-то как
думаете: что-нибудь может еще измениться?
Майор неуверенно покачал головой. Оба стояли перед
виллой Гуркевича. В саду в шезлонге загорала Зося. Красивое
тело отливало бронзой.
— Пупсик! — воскликнула она, приподнимаясь. — Нако-
нец-то !
— Тут я, тут, — отозвался со злостью Гуркевич. — А ты здесь
хорошо устроилась. Через минутку Иштванчик заявится, да?
1. До конца Второй мировой войны почти вся Силезия, в том числе Ополь-
ская, входила в состав Германии.
Ежи Стефан Ставинский. Венгры
[162]
ИЛ 9/2014
70 лет Варшавского восстания
Зося, улыбаясь, потянулась.
— Мы не одни, Пупсик. Представь мне своего спутника.
— С радостью, — ухмыльнулся Гуркевич. — Профессор
Теофиль Козловский. Моя супруга. Пан профессор поживет
у нас, золотце.
Майор Гром улыбнулся, как обычно — виновато. Пани
Гуркевич прошлась по нему не очень приветливым взглядом.
— А ты, Пупсик? — спросила она.
— Я... мне надо кое-куда пробежаться, — ответил Гурке-
вич. — Пан профессор нуждается в полном покое. Он единст-
венный спасся из пылающего дома, ну и слегка подорвал се-
бе нервы. Понимаешь... приступы случаются от всякой
ерунды. Зато пан Теофиль может рассказать тебе много ин-
тересного. Вчера мы проболтали целый вечер. Не пожале-
ешь. Это выдающийся археолог.
— Археолог? — выдохнула Зося. Майор отер ладонью лоб.
— А сейчас лучше дай нам поесть, — добавил Гуркевич. —
Через полчаса я выхожу.
Зося безропотно встала, высокая, стройная. Открытый
купальник подчеркивал всепобеждающую наготу. Гуркевич
бесшумно вздохнул. Майор стал рассматривать цветы. Зося
прошла мимо него на безопасном расстоянии.
Лишь на закате Гуркевич добрался до немецких позиций на-
против Садыбы. Шел он медленно, едва передвигая ноги.
Впереди, среди миниатюрных домиков мелькали солдаты в
фельдграу. Дальше зеленел истерзанный снарядами вал фор-
та. Гуркевич еще больше замедлил шаг, сгорбился и начал
сильнее прихрамывать. За невысокой насыпью расположи-
лась минометная батарея. Толстый унтер в одиночестве си-
дел в мягком кресле под прикрытием стены. Остальные вы-
строились в очередь у полевой кухни. Гуркевич добрел до
немца. Тот поглядел на него и встал.
— Zuriick!1 — крикнул он, угрожая “шмайссером”. Гурке-
вич сгорбился еще сильнее и поднял руки.
— Мне надо туда... Warschau, — захныкал он. — Mutter...
больна... krank... умирает. Я заберу ее и вернусь... zuriick!
— Los! — рявкнул немец. — Weg!
— Mutter... единственная мать, — скулил Гуркевич. — Толь-
ко на часик... nur eine Stunde... Mutter sehen und sterben!
В его глазах блеснули слезы. Немец опустил ствол автомата.
— Warschau... verboten! — бросил он. — Banditen!
1. Назад! (нем.)
[163]
ИЛ 9/2014
—Ja, ja, Banditen, — поспешно подтвердил Гуркевич. —
Juden! Plutokraten! Bolschewisten! Ho Mutter! Liebe Mutter!
Krank! Bitte!1
И он вытянул руку в сторону города, изображая пальцами
шаги. Унтер отрицательно помотал головой и сурово при-
поднял ствол.
- Пу, пу, пу...
Гуркевич вытер слезы рукавом. Немец уставился в небо.
Некоторое время оба стояли молча. У кухни рассаживались
солдаты с наполненными супом котелками. Из Варшавы до-
носился гул и грохот. Гуркевич вздохнул и, внезапно решив-
шись, сунул пальцы в левый рукав. Разорвал подкладку, по-
рылся внутри, после чего, оглянувшись, всунул немцу в лапу
пятирублевку. Тот приоткрыл ладонь, взглянул и сразу же
стиснул пальцы. Лицо его не изменило выражения. Гуркевич
горько ухмыльнулся.
— Последняя, — сказал он. — Letzte. Nicht essen. Mit Mutter
sterben1 2.
Немец по-прежнему всматривался в небо. Гуркевич медлен-
но двинулся вперед, на негнущихся ногах, ощущая холодную
дрожь в пальцах, с трудом сдерживаясь, чтобы не обернуться.
Через несколько минут, блуждая среди воронок от снаря-
дов и бомб, он добрался до выстроившихся полукругом доми-
ков перед фортом. Окна и бреши были забиты мешками, по-
душками, заставлены шкафами. Откуда-то сбоку застрочил
пулемет. Гуркевич выдернул из кармана белый платок и, вы-
терев пот со лба, принялся им размахивать. Окна молчали.
Осторожно, на цыпочках, он прошел между двумя домами.
— Стой! — крикнул кто-то прямо над ухом. Гуркевич
вздрогнул и застыл. В дверях стоял тот самый подхорунжий
со шрамом на щеке. В руке его был пистолет. Следом появи-
лись повстанцы в комбинезонах.
— Добрый день, — ухмыльнулся подхорунжий. — Мы зна-
комы. Изволили вернуться?
— Вернулся, — ответил Гуркевич.
— И немцы вас любезно пропустили? — спросил сладким
голосом подхорунжий. — За красивые глаза?
— Вовсе не за красивые глаза, — печально вздохнул Гурке-
вич. — Опустите пушку, меня уже тошнит. Каждый пушкой
своей стращает.
1. Да, да, бандиты!.. Евреи! Плутократы! Большевики! Мать! Дорогая мать!
Больна! Прошу! (нем.)
2. Последняя. Не есть. Умереть с матерью (нем.).
Ежи Стефан Ставинский. Венгры
[164]
ИЛ 9/2014
70 лет Варшавского восстания
— Похоже, вам не нравится дурацкая стрельба, — вежливо
заметил подхорунжий, не опуская пистолета. — И чем мы вам
можем служить?
— Я иду к коменданту Мокотова. С важным донесением.
Подхорунжий прыснул.
— Мы вас отведем, — пообещал он любезно и внезапно,
повернувшись к товарищам, распорядился: — Ребята, отведи-
те его в жандармерию!
Двое подбежали к Гуркевичу.
— Стоит ли? — заметил кто-то. — Сразу видно, что шпион.
Грохнем его на месте.
— Вы рехнулись! — заорал Гуркевич. — Полковник меня
ждет! Это вопрос жизни и смерти!
Подхорунжий взглянул на него с иронией.
— Ты прогулялся к немцам, чтобы заявить о капитуляции,
да? Подожди, с тобой теперь жандармы побеседуют!
Было уже часов десять вечера, когда дверь подвала раскры-
лась. Гуркевич вскочил с чурбана, с трудом выпрямляя затек-
шие ноги.
— Теперь вам расхочется заниматься чепухой! — брякнул
он. — Еще руки будете целовать герою.
Охранник с пистолетом скользнул по нему сонным взглядом.
— Заткнись, шпион, — бесстрастно бросил он и подтолк-
нул Гуркевича стволом. Тот смачно сплюнул на пол.
Они поднялись на второй этаж. Окна были залеплены чер-
ной бумагой. Вдалеке пальнула пушка крупного калибра. Ох-
ранник впихнул Гуркевича в просторную комнату, освещенную
стоявшей на столе мощной лампой. Вместо ковра перед пись-
менным столом расстелили гитлеровский флаг; прямо на сва-
стику поставили стул. Свет лампы падал на белый стеклянный
шкафчик, заполненный вещами, назначение которых до Гурке-
вича дошло не сразу. Были там разнообразные кнуты и плети,
резиновые и металлические палки, клещи, щипцы и унизан-
ные иглами шары на рукоятках. За столом, наполовину скры-
тый тенью, сидел человек в голубой полурасстегнутой рубаш-
ке, с заткнутым за пояс пистолетом. Он изучал кеннкарту1
Гуркевича.
— Садитесь, — распорядился он и направил свет лампы пря-
мо в лицо Гуркевичу. Тот скривился, прищурил глаза и сел на
стул, поставив ноги на концы огромной свастики.
— Только лампы мне не хватало! — буркнул он. — Кончайте
эту идиотскую игру! У меня крайне важное дело к полковнику.
От этого судьба восстания зависит, понимаете?
1. Введенное оккупационными властями удостоверение личности.
[165]
ИЛ 9/2014
— Отвечайте на вопросы, — резко ответил тот. — Что вы де-
лали на Мокотове до сегодняшнего побега?
— Ничего. Сидел в подвале.
-Где?
Гуркевич слегка смутился.
— Ну... в госпитале эльжбетанок.
— С кем?
— С шлюхой одной! — взвизгнул Гуркевич.
— Фамилия?
— Не знаю! Они что, представляются? Говорю вам...
— Куда вы направились сегодня утром, после того как поки-
нули Садыбу?
Гуркевич схватился за голову.
— Боже... Я пошел к жене, в Залесье! Пилсудского, шесть.
— Вы сказали подхорунжему, что бежите от восстания. По-
чему вы в тот же день вернулись?
— Чтобы увидеться с полковником!
— И немцы вас пропустили?
— За пять золотых рублей! Сунул в лапу...
— Дали пять рублей? Свои кровные? Чтобы увидеться с
полковником? А по какому делу?
— По крайне важному! Ему и скажу, не вам! Впрочем... он
знает сам.
— Все ваши байки не стоят и ломаного гроша, — заявил ре-
шительно тот. — Врете от начала до конца. Но мы заставим
вас сказать нам правду.
Гуркевич невольно взглянул на шкафчик. Человек за сто-
лом усмехнулся.
— Это мы одолжили у гестапо. Многие тут хотят встре-
титься с комендантом Мокотова. Что вы делали во время ок-
купации?
— Торговал.
— Чем?
— Чем придется. Золотом, досками и часовыми стрелка-
ми. А чем кормились вы? Физическим трудом?
Сидевший за столом спрятал руки от света. Помолчал.
— Кто на Мокотове может за вас поручиться?
— Ваш полковник, черт возьми! Хватит валять дурака! Со-
общите ему: пришел Гуркевич от венгров.
— От венгров? — изумился тот. — А что у вас общего с венг-
рами?
— Жена! — заорал Гуркевич. — Вековая дружба и общая, за
чешский счет, граница! Отцепитесь, ради бога, а то я схвачу
этот гестаповский шарик...
Ежи Стефан Ставинский. Венгры
[166]
ИЛ 9/2014
70 лет Варшавского восстания
Сидевший за столом надавил на звонок. Появился заспан-
ный охранник.
— Увести!
Гуркевич вернулся в подвал. Уселся на чурбан, спрятал ли-
цо в ладони, судорожно стиснул кулаки, вскочил, уселся
вновь. Немного погодя разразился громким смехом. Внезап-
но распахнулась дверь.
— На выход, — сказал охранник. — Мне велели вас в штаб
отвести.
Гуркевич расхохотался ему в лицо. Охранник отпрыгнул.
На лице полковника играли желваки. Когда Гуркевич закон-
чил, он обменялся быстрым взглядом с начальником штаба.
— Подождите в коридоре, — распорядился он.
— Но вы ведь понимаете, пан полковник? — начал было
Гуркевич. — Этим венграм обязательно нужно дать гарантии...
— Подождите в коридоре, — оборвал его полковник.
Гуркевич пожал плечами и вышел. Издалека донесся мощ-
ный гул, после чего прогремел взрыв снаряда — аж затрясся
потолок. На стульях дремали связные. Гуркевич с достоинст-
вом присел рядом с невысоким блондинчиком. Тот приот-
крыл глаза.
— Скучновато тут, да? — полюбопытствовал Гуркевич.
— Ночью скучно, — ответил блондинчик. — Немцы спят.
Дурацкая служба. Меня должны перевести в роту, на Бель-
гийскую. Вот там весело! Немцы в десятке метров. Вся улица
ходуном ходит.
— Без башки с таким весельем останешься, — поежился
Гуркевич.
— Да ладно! — рассмеялся паренек. — Зато пожить успею.
Сколько я ждал такого случая!.. “Стэн”1 скоро выменяю,
представляете? — с гордостью добавил он.
Гуркевич лишь молча на него покосился. Вновь докатился
гул; от взрыва задрожали стены.
— Где это стреляют? — забеспокоился Гуркевич.
— Железнодорожное орудие в Окентье, — ответил равно-
душно паренек. — Долбит тут каждую ночь. Сегодня обраба-
тывает Нижний Мокотов.
Тема была исчерпана, и вскоре паренек заснул. Гуркевича
позвали через час. Полковник сидел за столом в той же позе,
что и прежде.
1. Британский пистолет-пулемет.
[167]
ИЛ 9/2014
— Вот вам ответ, — буркнул он, подавая Гуркевичу листок,
испещренный рядами цифр.
— Согласились? — спросил Гуркевич.
Полковник насупился.
— Спрячьте этот листок понадежнее. А лучше выучите
цифры на память.
— Никогда у меня не было памяти на цифры. Еще в школе...
— Вы должны отдать это Грому завтра до четырех, — доба-
вил полковник. — Удачи.
— Я — отдать? — возмутился Гуркевич. — А как же я перей-
ду, черт возьми? Каждый ствол наводит, угрожает... Кто-ни-
будь в конце концов меня укокошит...
— Я сказал, представлю вас к награде.
— Сильно мне медаль поможет, — ответил со смехом Гур-
кевич. — Разве что золотая. Получится с венграми, пан пол-
ковник, а? Грех упустить такой случай...
— Выйдете на рассвете, — рявкнул полковник, склоняясь
над планом Варшавы. — На Садыбу сообщат, чтобы вас про-
пустили. Пока.
— Нелюбезный вы человек, — заметил Гуркевич со вздо-
хом. Полковник чуть рот не разинул от изумления. Гуркевич
упрятал листок в рукав под подкладку, холодно поклонился и
вышел. В нерешительности постоял в прихожей. Уже насту-
пила полночь.
Пять минут спустя он подошел к роскошной вилле. Ярко
светила луна. Вдали громыхало железнодорожное орудие. У
калитки стоял высокий часовой в немецкой каске и черном
осеннем пальто.
— Пароль! — пробормотал он, поднимая винтовку.
— Откуда мне знать? Я хотел бы повидаться с Вишенкой...
нет, с Ягодкой. Да опустите вы ружье!
— Все равно патронов нет, — признался часовой. — А Ягод-
ка сидит в подвале. По лестнице вниз и направо.
И, словно тень, исчез во мраке сада. Гуркевич спустился в
подвал. Справа, из-за неплотно закрытой двери пробивался
неяркий луч света. Гуркевич приоткрыл ее и вошел; в углу у
коммутатора сидела Лёля.
— Соединяю с Барсуком! — прокричала она. Вставила ште-
кер в гнездо и покрутила ручку индуктора. — Ой, Пупсик!..
— Добрый вечер, — сказал Гуркевич. — Ты одна?
— Здесь да. У меня дежурство до шести. Остальные спят
наверху.
Гуркевич приблизился, нагнулся и поцеловал ее в щеку.
— Но-но, — увернулась она. — Только без нежностей. Я на
службе, и у меня есть жених.
Ежи Стефан Ставинский. Венгры
[168]
ИЛ 9/2014
— Ты для меня всегда была крепким орешком, — заметил
Гуркевич со вздохом. — Ох, уж эти принципиальные женщины.
Не хватает мне на вас терпения!.. У тебя найдется что-нибудь
поесть? Обещают человеку ордена, а об ужине и не подумают.
На коммутаторе, звякнув, откинулась дверца клапана. Лё-
ля нажала на ключ.
70 лет Варшавского восстания
— Вы говорите? Разъединяю. — Она вытянула штекеры из
гнезд. — Мы тут одну картошку едим. Надо бы разогреть...
Прислуга спит уже.
— Прислуга? — удивился Гуркевич.
— Прислуга хозяина виллы. Богатый промышленник. Си-
дит в подвале госпиталя. Подожди... Последи за коммутато-
ром. Если дверца клапана откинется, зови.
Лёля вышла. Клапаны под лампочкой поблескивали нике-
лем. Громыхнуло железнодорожное орудие, и откинулось
сразу пять дверок.
— О Боже! — воскликнул Гуркевич. — Лёля!
— Это от сотрясения, — объяснила она, входя. — На кухне
еще есть огонь. Возьми угля из этой кучи и подложи там под
плиту. Картошка на сковороде.
Со звоном откинулась дверца.
— Снова Лис, — вздохнула Лёля. — Да, Медведь слушает.
В углу был горкой навален
уголь. Гуркевич с трудом накло-
нился, поднял пару кусочков с
краю. Сверху покатились здоро-
венные куски.
— Этот Барсук наверняка ваш
полковник,— заметил он.— Я
его вроде бы видел.
— Откуда ты знаешь? — изу-
милась Лёля. Гуркевич не отве-
тил. Из-под черных кусков угля
показался угол деревянного сун-
дука.
— А это что? — спросил удив-
ленно Гуркевич. — Сокровища?
Он принялся сбрасывать
уголь. Вскоре крышка была очи-
щена. Гуркевич с силой дернул. Заскрипели петли.
— Тише ты, — шепнула Лёля. — Разбудишь...
Гуркевич замер с разинутым ртом. В сундуке рядами стоя-
ли бутылки различных размеров и форм.
— Боже! — ахнул он.
Соединяю с Барсуком.
Зеркальце. Фото 1944 года
[169]
ИЛ 9/2014
Вынул первую попавшуюся, высокую, замшелую и строй-
ную. Желтела поблекшая этикетка.
— Господи, Лёля... Токай... тысяча восемьсот семьдесят
первый год. Из подвалов князя Гогенлоэ... Понимаешь? Гос-
поди... А это? Шампанское... Наливки, тысяча девятьсот два-
дцать второй... Год моего рождения... Нет, разбудите меня! И
вы на этом сидели, растяпы?
Лёля распахнула глаза.
— Это хозяина... — прошептала она.
Снова загрохотало орудие.
— Хозяина! — прыснул Гуркевич. — Давай стаканы! Жарь
картошку! Мы пьем токай из подвалов князя Гогенлоэ! Венгр
с поляком два собрата! Если бы ты знала, Лёля, если бы ты
знала!
— Что? — удивилась она.
— Военная тайна, — вздохнул Гуркевич. — Я спасаю восста-
ние, понимаешь?
— Ты? — еще больше удивилась она. — И что на этом мож-
но наварить?
— Пулю в лоб! — брякнул он, ковыряясь ножиком в гор-
лышке бутылки. — Или орден!
— И ты в это лезешь? Ради ордена? Пупсик...
— Ты меня еще не знаешь! — заявил Гуркевич. — Скажешь, я
торговал? Так то ведь для отвода глаз! А теперь пришел мой день!
Звякнула дверца клапана.
— Снова Садыба, — вздохнула Лёля. — Стаканы на полке.
Соединяю с Барсуком...
— Садыба? — подскочил Гуркевич. — Чего им надо?
Лёля прислушалась.
— Сообщают о подозрительных перемещениях немцев.
Слышен шум моторов.
Гуркевич разлил по стаканам темную, цвета красного дере-
ва жидкость.
— Вот ведь черт! — проговорил он озабоченно. — Ну да лад-
но, двум смертям не бывать! — добавил он через секунду — и
шумно втянул в себя токай.
Бутылка была почти пуста. Гуркевич сидел верхом на сундуке.
Лёля опустила голову на ящик коммутатора.
— Пей, Лёля, — бормотал он неразборчиво, пододвигая к
ней стакан. — Славное винишко... Семьдесят три года дожида-
лось тут пана Гуркевича.
Лёля подняла голову — было заметно, что с трудом.
— Не могу, — прошептала она. — Как-то оно не пошло. Го-
лова кружится... А я ведь едва пригубила... Лис будет звонить...
Ежи Стефан Ставинский. Венгры
[170]
ИЛ 9/2014
— К черту Лиса! — пробормотал Гуркевич. — Ты отличная
баба. Жалко, что тебя не завоевал. Почему я на тебе не же-
нился, Лёля?
— Вот именно, — прошептала она в полуобмороке. — По-
чему все кружится?
— Так прошляпить... Это все из-за Зоськи, Зоська винова-
та! Спеленала меня, как мумию... Ни рукой ни ногой... Я с то-
бой... мы... Зачем мне эта Зоська?
— Вот именно, — вздохнула тихо Лёля. — Сейчас позвонит
Лис...
Гуркевич залпом выпил остатки токая, отбросил бутылку
в угол. Его качнуло.
— А что теперь? — пробормотал он. — Шампанского?
Коньяка? Наливки?
По ступенькам застучали каблуки. В подвал вбежала, на хо-
ду закалывая волосы, высокая девушка в сером комбинезоне.
— Ягодка, уже шесть! — воскликнула она. — Иди поспи...
Лёля с усилием приподнялась. Гуркевич привстал, но тут
же опустился на сундук.
Кадр из фильма uEroica ”
— Черт! — промямлил
он. — Шесть? Я... мне надо
идти. Сейчас! Не могу
подняться... Что такое,
господа? Меня парализо-
вало, да?
Высокая девушка за-
стыла в изумлении. Лёля
направилась к двери, дер-
жась рукой за стену. Гур-
кевич вскочил, покачнул-
ся, ударился о столик.
— Воды! — взмолился
он. — Полейте мне на голову воды! Чертов токай Гогенлоэ!
Венгры! Я должен... идти!
И, тяжело ступая, потащился к выходу.
70 лет Варшавского восстания
Полями Гуркевич перебрался на Повсинскую. Вокруг царила
гнетущая тишина. Улица была пуста. Ночной обстрел погнул
трамвайные столбы, снес несколько домишек, там и сям по-
вредил мостовую. С Окентья поднимались “юнкерсы”, соеди-
нялись в тройки и шли дугою в сторону Садыбы.
— Летят, летят, — стонал Гуркевич. — Бедное Средместье...
Он брел, выписывая неровные круги по мостовой.
— Ноги, чтоб их... Идут куда хотят... Так надраться дурац-
ким вином!..
[171]
ИЛ 9/2014
Из центра докатился грохот серии разрывов — немцы
принялись бить из минометов. Начинался новый день вос-
стания. В воздухе уже висели “юнкерсы” — шесть троек. Где-
то вдали с треском взрывались мины.
— Была квартира, и нету... — пожаловался Гуркевич. — Ку-
да ты пойдешь, сиротина?
Первая тройка “юнкерсов” проплывала в небе над Сады-
бой. Ведущий внезапно опрокинулся и начал падать, как сна-
ряд, с раздирающим душу воем. Вслед за ним вошли в пике
второй и третий.
Из форта застрочили пулеметы.
— О Боже! — простонал Гуркевич.
От зеленого подбрюшья самолета отделилась полутонная
бомба. Машина рванула вверх. Воздух содрогнулся от невыно-
симого грохота. Взметнулось огромное серое облако. Из дыма
выскакивали новые “юнкерсы” и, сбросив груз, взмывали с ре-
вом в небо. Гуркевич метнулся к изгороди и вцепился в нее,
больно царапая руки. Мир рушился. Когда восемнадцатый са-
молет отбомбился, Гуркевич потащился в сторону темной ту-
чи. Теперь били пушки, гаубицы и минометы. Гуркевич вновь
петлял посередине улицы.
— Глупость, идиотизм, — постанывал он. — Им не жалко
одаренного мужчины?..
По обочине, тоже в сторону Садыбы, бежало вслед за ним
подразделение повстанцев, человек примерно пятьдесят. Они
были вооружены винтовками и автоматами; за поясом грана-
ты и “филипинки”1. Впереди большущими скачками летел не-
высокий подпоручик со светлыми усами под крупным и длин-
ным носом. Вскоре они поравнялись с Гуркевичем. Под
Садыбой строчили пулеметы и автоматы, глухо урчали мото-
ры. Пыльное облако медленно рассеивалось.
— Господа... — захрипел Гуркевич. — Подождите... Я дол-
жен перейти... к венграм. Помогите!..
Кто-то рассмеялся. Подпоручик отмахнулся пистолетом.
Они бежали ровно и легко, как будто были научениях. Самому
старшему, похоже, не исполнилось и двадцати. Вскоре они,
рассыпавшись в цепь, исчезли за домами, в пыльной пелене.
Гуркевич по-прежнему выписывал круги по мостовой. Мир
перед глазами двоился. Улица по-прежнему была пуста; вдруг че-
рез нее перебежали несколько человек, стреляя в невидимого
противника. Бешено били пулеметы; то и дело рвались гранаты.
На горизонте поднимался желтоватый дымный столб. Из-за до-
1. Ручная граната подпольного производства.
Ежи Стефан Ставинский. Венгры
[172]
ИЛ 9/2014
70 лет Варшавского восстания
миков выскочили черные фигурки и бросились куда-то в сторо-
ну Мокотова. Поблизости что-то свистнуло, и в поле разорвался
снаряд. Черные фигурки припали к земле, пережидая обстрел;
снаряды сыпались один за другим. Взрывной волной Гуркевича
едва не сбило с ног, но он упрямо продолжал брести вперед.
— Если бы вы, черт возьми, понимали, что я должен дойти
до венгров. Погодите, сучьи дети... Вы меня еще не знаете!
Мир вокруг трещал и громыхал. Из-за поворота вдруг вы-
катился танк; он отвел орудие влево и выпустил в поле сна-
ряд. Все больше и больше повстанцев бежало в сторону кру-
того мокотовского откоса; они волокли за собою раненых,
яростно отстреливаясь от немцев. Гуркевич покачнулся и
бессильно сел на мостовую.
— Вот меня и повело, — проговорил он шепотом. — Толь-
ко теперь. Чертов токай!
Он боролся с подступавшей тошнотой; мир вокруг вертел-
ся каруселью; грохот и треск слились в невообразимый гул.
Гуркевич заслонил лицо руками. Танк приближался с адским
скрежетом гусениц. Гуркевич сглотнул. Машина замерла в ка-
кой-то паре метров и навела на него длинный ствол пушки.
Гуркевич отнял руки от лица. Шум в ушах немного поутих,
образ мира сделался чуть четче, хотя остался мутным и дро-
жащим. И вдруг он увидел...
— Танк... — прошептал Гуркевич с ужасом. — Господи...
Немцы!
Он в отчаянии подскочил, встал на нетвердые ноги и вне-
запно, уже не владея собой, затрясся в приступе рвоты. Танк
грозно возвышался над ним; негромко урчал мотор. Гуркевич
отступил на шаг. Чернело пушечное жерло, блестели дуль-
ные срезы пулеметов.
— Frau, Kinder... — пролепетал он как можно громче, ука-
зывая на юг. — Warschau Banditen... Ich... gehen...
Танк продолжал урчать; стальное тело его подрагивало. Гур-
кевич споткнулся, упал на тротуар, зацепился рукой за колючую
проволоку, рванул ее, перевалился назад, на проезжую часть.
Сквозь урчание мотора пробился приглушенный смех.
— Krank... больной! — проорал Гуркевич. — Не смеяться!
Nicht lachen!
Хохот раздался вновь, на этот раз громче. Танк зарычал,
задрожал и со скрежетом двинулся с места, обдав Гуркевича
облаком выхлопов.
Перед виллой в Залесье остановилась доверху нагруженная
сеном подвода. Соскочивший с нее мужичок потряс за плечо
лежавшего без чувств человека с окровавленным лицом.
[173]
ИЛ 9/2014
— Залесье, приехали! Вставайте-ка! Вот ведь кара божья!
Лежавший не подавал признаков жизни. В саду показа-
лось яркое платье.
— Хозяйка! — крикнул мужичок. — Может, это ваш сродст-
венник? Сюда велели отвезти... Пилсудского, шесть!
Зося подошла к ограде. И вдруг, тихо вскрикнув, выбежа-
ла на улицу.
— Боже, Пупсик... Пупсик, милый! Что с тобой! Он ранен?
Убит? Боже, Пупсик, ну пошевелись же!
Она обхватила растрепанную голову Гуркевича.
— Боже, кровь! Что с ним? Где вы его нашли?
— Лез через забор и проволокой рыло поцарапал, — пре-
зрительно ответил мужичок и свирепо дернул Гуркевича за
ногу. Тот приоткрыл глаза.
— Пупсик, ты жив! — запищала, обнимая его, Зося. — Что с
тобой, любимый? Ты ранен?
Гуркевич высунул сухой непослушный язык; безуспешно
попытался облизнуть губы.
— Прекрати верещать, — промямлил он. — Который час?
— Два, — ответила Зося. — Скажи, что с тобой, любимый!
Ты можешь подняться сам?
Гуркевич поглядел по сторонам. Невдалеке венгерские
солдаты грузили ящики на грузовик.
— Что они делают? — воскликнул Гуркевич.
— Уезжают, — ответила Зося со вздохом. — Иштван только
что попрощался.
Гуркевич стремительно спрыгнул с подводы.
— Где майор? — выкрикнул он.
— Какой майор, Пупсик? — не поняла она.
— Ну... профессор! — рявкнул он. — Археолог!
— А, этот зануда, — скривилась она. — Отправился к гене-
ралу. Странно, что он так быстро с ними снюхался. Пупсик,
подожди! У тебя же лицо в крови!
— Эй, пан, а моя пятирублевка? — возмутился мужичок.
— Жена заплатит! — крикнул, припустив по улице, Гуркевич.
Он вырвал из кармана давно уже не белый платок и на бе-
гу отер лицо. Кровь сошла, остались лишь царапины на лбу и
на носу. Добежал до виллы, занятой венгерским штабом. От-
туда спешно выносили ящики и чемоданы. За изгородью, с
лейкой в руке беспокойно сновал майор Гром. Под расстегну-
той рубашкой розовела безволосая грудь.
— Вы, я вижу, тут цветочки поливаете? — свирепо проши-
пел Гуркевич.
— Помидоры, — со вздохом ответил майор. — Мне нужно
было легализоваться. Вы прибыли в последнюю минуту. Кто
вас так исцарапал? Кошка?
Ежи Стефан Ставинский. Венгры
[174]
ИЛ 9/2014
70 лет Варшавского восстания
— Кошка! — фыркнул Гуркевич. — Чтобы вас всю жизнь та-
кие кошки царапали! Я там в самое пекло угодил, понимаете?
“Юнкерсы”, танки, “коровы”1, черт знает сколько пушек и
немчуры...
— Так или иначе, вы не понесли больших потерь, — заме-
тил майор с улыбкой. — Пойдемте.
Он отвел Гуркевича в сарай, полный барахла и всяких же-
лезяк. Гуркевич извлек из-под подкладки листок. Майор дро-
жащей рукой надел очки, медленно развернул бумажку и на-
чал изучать колонки цифр.
— Однако вы флегматик! — стал терять терпение Гурке-
вич. Майор лишь отмахнулся.
На улице рокотали моторы. Жаром дышала раскаленная
крыша сарая. Над грядками порхали бабочки. Майор стащил
очки и принялся рвать бумажку на мелкие кусочки.
— Ничего не вышло? — спросил Гуркевич тихо.
Майор ссутилился и опустил глаза. Гуркевич злобно пнул
обломки ржавой печной решетки.
— Одним словом, все коту под хвост... Зачем я в это полез?
Нужно было, черт возьми, за женой присматривать в Залесье.
Майор устало вытер пот со лба.
— Пойдемте, здесь слишком жарко, — сказал он, стараясь
не встречаться глазами с Гуркевичем.
Оба вышли в сад. На крыльце увидели генерала, в полевом
мундире без шитья; рядом стоял навытяжку поручик Койя.
Венгры заметили майора; поручик вопросительно улыбнулся.
Майор помотал головой. Генерал развел руками и что-то ска-
зал поручику. Поручик скрылся в доме. К вилле подъехал се-
рый автомобиль, оттуда выпрыгнул сухопарый немецкий пол-
ковник. По улице громыхали орудия.
— Наши пушки, — вздохнул Гуркевич. — Черт побери, пан
Гром! Просрать такую возможность...
Майор сглотнул слюну. Он раз за разом поднимал свою
лейку и ставил ее обратно.
— Несмотря ни на что я надеялся... — проговорил он шепо-
том.
Генерал перебросился парой слов с полковником и напра-
вился к автомобилю. В поле зрения Гуркевича оказался гру-
зовик. В нем сидели немецкие жандармы с “бергманами” на
коленях.
— А вот и “воронок” приехал, — прошептал Гуркевич.—
Извините, я больше не играю. Выхожу. Пересижу в какой-ни-
будь дыре, покуда красные не явятся.
1. “Коровами” варшавяне называли немецкие реактивные минометы — за
похожий на мычание звук, издаваемый в полете их снарядами.
[175]
ИЛ 9/2014
— Вы не вернетесь на Мокотов? — негромко спросил майор.
— Что-о?!
Майор виновато вздохнул и снова отер платком раскрас-
невшееся круглое лицо. Машина генерала тронулась, клуба-
ми взметнулась пыль.
— Вы в курсе, что Садыбу взяли? — выкрикнул Гуркевич. —
Что там сейчас ад кромешный? Камня на камне не останется
от Варшавы! Получайте, что хотели!
Майор, теперь уже решительным движением, отставил
лейку в сторону.
— Пойдемте отсюда. Не моя вина... Там ребята немцев
бьют. Впрочем, не уговариваю. Дело довольно безнадежное.
Оба пошли в молчании. По улице передвигались венгер-
ские подразделения — на машинах, подводах и в пешем
строю. Поручик Койя усаживался в бричку.
— Eljen Lengyelorszag!1 — крикнул он, увидев их. Гуркевич
кисло улыбнулся.
Поручик отдал честь и бричка тронулась. Повеяло солдат-
ским потом. Люди брели апатично и молча. Монотонно та-
рахтели подводы.
— Им тоже несладко, — заметил Гуркевич. — Загнал их
этот Гитлер... — и он махнул рукой.
За оградой, не спуская глаз с проходящих войск, стояла
Зося в легком красном платье.
— А мне все это обошлось дороже всех, — изрек Гурке-
вич. — Зося, пан профессор хочет попрощаться.
Зося отвела от колонны томный взгляд. Протянула майо-
ру руку.
— До свидания, пан профессор, — сказала она рассеян-
но. — Жаль, что вам уже пора идти.
Майор добродушно усмехнулся. Внезапно Гуркевич
вздрогнул.
— А это у тебя откуда? — он указал на небольшой брилли-
ант на пальце у Зоей.
— На память от Иштвана, — зарделась та. — От бабушки.
— От бабушки, да только бабушка чужая, — пробормотал
Гуркевич. — Купил, небось, у какого-нибудь эсэсовца. Ну да
ничего, возмещение расходов, частичное. Ладно, профес-
сор, пока. Вы правда хотите идти?
— Должен, — ответил майор. — Спасибо за приют... и удачи.
Гуркевич пожал ему руку. Майор стал удаляться, мелким
неуклюжим шагом.
1. Да здравствует Польша! (венг.)
Ежи Стефан Ставинский. Венгры
[176]
ИЛ 9/2014
— Пойдем же, Пупсик, — сказала Зося. — Наконец-то мы с
тобою одни... Тебе после этой дурацкой беготни положен от-
дых. Зосенька будет за тобой ухаживать. Может быть, квар-
тирка наша уцелеет? Как ты думаешь?
Лысина майора поблескивала на солнце. Гуркевич внезап-
но сорвался с места.
— Я скоро вернусь! — крикнул он.
— Пупсик, куда ты? — встрепенулась Зося. — Не оставляй
меня одну! Пупсик!
Но Гуркевич уже несся за майором.
т955
Старый город. Фото 1944 года
[177]
ИЛ 9/2014
Документальная проза
Брайан Кастнер
Долгая прогулка
П овестъ о войне и о жизни
по возвращении с войны
Главы из книги
Перевод с английского Дмитрия Арша
Посвящается Джесси, которая любит меня
несмотря ни на что.
От автора
С декабря 1999-го по сентябрь 2007 года я служил в военно-воздушных
силах Соединенных Штатов. В августе 2001 года наше подразделение дис-
лоцировалось в Саудовской Аравии, в декабре 2005-го — под городом Ба-
лад в центральной части Ирака, а в мае 2006-го — на севере Ирака под
Киркуком. Эта книга повествует о событиях указанного периода и о том,
что произошло после.
Все, о чем я рассказываю в книге, должно восприниматься как проис-
ходившее в действительности. Во всяком случае, события отражены в ней
настолько достоверно, насколько может быть достоверным рассказ чело-
века, страдающего провалами памяти вследствие контузии. Я ничего не
приукрашивал — ни по моральным соображениям, ни для того, чтобы
сгладить неловкость. Я старался представить события в реальном свете,
хотя реальность и объективность порой не имеют почти ничего общего.
I. Х\арит какой-то вихрь
Первое, что вам нужно обо мне знать: я — Безумец. Я не все-
гда им был. До того дня, когда стал Безумцем, я был в поряд-
ке. Во всяком случае, я так думал. Теперь я так не думаю.
© 2012 by Brian Castner. Published by arrangement with Doubleday, an im-
print of The Knopf Doubleday Publishing Group, a division of Random House,
Inc.
© Дмитрий Арш. Перевод, 2014
1. Начало цитаты “Царит какой-то вихрь, а Зевса он давно изгнал” из коме-
дии Аристофана “Облака”. (Здесь и далее - прим, перев.}
[178]
ИЛ 9/2014
Документальная проза
Мое Безумие — это ощущение. Это самое мерзкое ощуще-
ние, какое мне приходилось испытывать. И оно никогда не
проходит.
Когда тебя охватывает Безумие, ты мысленно составля-
ешь список людей, которым решился об этом сказать. В моем
списке их совсем немного. Открывшись одному близкому дру-
гу, мы не спешим открыться другому. Можно все рассказать
Джимбо, Джону и Грегу, но ничего не сказать другим товари-
щам по команде. Рассказать жене, но ничего не сказать мате-
ри. Мы делимся только с теми, кто нас наверняка поймет.
Теперь вот я делюсь с вами. Рассказываю вам о том, что
меня — сам не знаю почему — охватило Безумие.
Еще вам нужно знать, что я понятия не имею, как выйти
из этого состояния. Как с ним совладать. И как ему сопротив-
ляться. Безумие одерживает надо мной верх.
Поэтому я бегаю — совершаю пробежки каждый день, ино-
гда два раза в день. Я выбегаю на улицу из своего тихого дома
в пригороде и бегу мимо липких сточных канав, разливов ма-
шинного масла и луж глубиною по щиколотку, где в кровавой
жиже плавает всякий мусор, — их я вижу повсюду: на дорогах,
тротуарах, порогах домов и магазинов. Я бегу сквозь клубы пы-
ли, принесенные ветром из пустыни или поднятые винтом
вертолета. Я пробегаю мимо истошно вопящих женщин, кото-
рые никогда не замолкают, — их вопли и сейчас стоят у меня в
ушах. Нужно было заставить их замолчать, покуда я еще мог
это сделать. Я стараюсь бежать как можно быстрее и как мож-
но дольше, и мои ноги отбивают яростный ритм, когда я бегу
по шоссе вдоль реки неподалеку от моего дома.
Я бегаю в самые жаркие часы, в послеобеденный зной, и
чувствую, как жар раскалившегося под летним солнцем черно-
го асфальта проникает сквозь подошвы ботинок и обжигает
ступни. Я ускоряю бег, но Безумие не отступает. Оно становит-
ся невыносимым. Пот струится по моему раскрасневшемуся
лицу, заливая глаза. У Албица кожа белая как мел, и застывшая
кровь покрывает тело с головы до ног. У Кермита к тому вре-
мени, когда его наконец нашли и положили в ящик, вся кожа
посинела. А у Джефа, кажется, вообще не осталось кожи — да-
же матери показать было нечего.
Я бегаю каждый день по дороге и вдоль реки, что слева от
меня. Иногда вид на реку загораживают деревья, кроны кото-
рых раскачиваются под ярким солнцем от легкого ветерка с
воды. За пять миль отсюда у меня разболелось колено. Гни-
лые зубы вот-вот выпадут. В горле спазм. Левый глаз подерги-
вается. Взрывная волна осыпала мою голову градом бетон-
ной крошки, порвала барабанные перепонки, вывела из
[179]
ИЛ 9/2014
строя робота и забрызгала вездеход расплавленной сталью.
Я тянусь к автомату.
Я бегу по дороге, что идет мимо моего дома, под гул дизе-
лей армейских вездеходов “Хамви”, в лучах багрового солн-
ца, встающего над плоской пустыней. Безумие переполняет
меня, разрывая грудную клетку, но изнемогающие от устало-
сти легкие и сердце протестуют и умеряют его пыл. Безумие
не отступает, но бег заставляет все тело пронзительно кри-
чать — каждая его часть норовит перекричать другие.
Ступня лежит в коробке. А почему бы ей там не быть? Ку-
да еще девать ногу? Она в коробке.
Я не хочу останавливаться. Адреналин накапливался в мо-
ем теле весь день и наконец получил выход. Сейчас он закипит
и начнет переливаться через край. Ноги плохо слушаются ме-
ня, руки трясутся, но я продолжаю энергично размахивать
ими. Безумие снова наполняет мои легкие и сердце, распирая
грудную клетку. Глаз подергивается. Снова ускоряю бег.
Перед глазами все плывет, кружится голова. Вертолеты и
пыль постепенно растворяются в воздухе. Я кладу автомат на
землю и скидываю бронежилет. Пот течет, смывая грязь, по
рукам Албица, по лицу Рики, донимает Кермита, Джефа и... ко-
го там еще? Мое колено вопит громче тех женщин. Прерыви-
стое дыхание сотрясает ребра. А я все бегу, бегу, бегу, стараясь
отсечь в голове “тогда” от “сейчас”.
Транспортный самолет С-130 “Геркулес” приземлился в Кир-
куке перед самым наступлением темноты. На исходе долгого
утомительного дня к трапу подъехали два грузовых пикапа
марки “тойота-хайлюкс”, за рулем которых сидели усталые
ребята — мы приехали их сменить. По правде говоря, они бы-
ли бы рады встретить нас в любое время суток, даже среди
ночи, поскольку наше прибытие означало, что они могут ле-
теть домой. Лететь к женам, детям, сексу, выпивке и возмож-
ности долго спать по утрам. Туда, где в тебя никто не стреля-
ет. Туда, откуда мы только что прибыли.
Наша передовая оперативная база (ПОБ) окружена сте-
ной, поэтому тут можно водить маленькие “хайлюксы” с ме-
ханической коробкой передач, не опасаясь, что кто-то попы-
тается тебя убить. Этот клочок чужой земли напоминает о
доме — ведь дома мы привыкли садиться за руль каждый день.
Садишься в пикап и едешь себе спокойно с нормальной ско-
ростью по правой стороне дороги, и никто в тебя не стреля-
ет. Живи и радуйся!
Свалив в кузова пикапов мешки со снаряжением, мы подъ-
ехали к ангару, стоящему с западной стороны от взлетной по-
Брайан Кастнер. Долгая прогулка
[180]
ИЛ 9/2014
лосы. Этому сооружению высотой в три этажа, когда-то ис-
пользовавшемуся для иных целей, суждено было стать нашим
домом до конца командировки. Через приоткрытые взрыво-
стойкие ворота ангара, изготовленные во Франции, мы вошли
в просторное помещение, защищенное от атак с воздуха бе-
тонным арочным перекрытием бо-сантиметровой толщины.
Внутри находились два алюминиевых прицепа, отделан-
ные клееной фанерой офисные помещения, стол оператив-
ных дежурных, а также пара палаток, в которых хранилось
пыльное оборудование. Словом, все наше хозяйство, укры-
тое от налетов бетонным сводом.
Ночью я лежал на койке в новом своем жилище с его нехит-
рой обстановкой — кровать, стол, дорожный сундучок и пол-
ка — и тупо смотрел в потолок. Я закрыл глаза и увидел свой за-
куток в Баладе. Открыл глаза — и снова оказался в Киркуке.
Опять закрыл глаза — и почувствовал, как запахло соляркой от
гудящего генератора, дохлыми мышами в мышеловках и пле-
сенью от брезентового полога нашей палатки в Баладе. Опять
открыл — и опять Киркук: обитый листовым металлом пото-
лок моего бокса.
Я вернулся. Я все еще здесь. Я никуда не уезжал. Не про-
шло и года, как я снова в Ираке. Не прошло и минуты, как я
снова в Ираке.
Вернуться было необходимо. На этот раз я не ударю в
грязь лицом.
Документальная проза
Я лежу в постели, надутый, как воздушный шар: воздух распи-
рает мне грудь. Безумие наполняет меня до краев в темноте
спальни, где я одиноко лежу рядом со спящей женой. Моя ру-
ка снова онемела, левый глаз подергивается, когда я пытаюсь
его закрыть. Все сильнее ноет спина — начавшись где-то внизу,
боль перемещается в область левой лопатки. Сердце бьется
громко, сильно, неровно. Вот оно замерло. Вот забилось сно-
ва. Удары учащаются. Сердце снова замирает. А теперь снова
начинает биться. Чем чаще оно замирает, тем сильнее Безу-
мие овладевает мной, неистовствуя как штормовое море.
Я сажусь на кровати, спускаю ноги на пол и просто стара-
юсь глубоко дышать. Чувствую покалывание в губах и силь-
ное головокружение. Не так давно жена обнаружила меня ле-
жащим на полу лицом вниз со ссадиной на лбу в том месте,
где я, падая, ударился об угол комода. Я снова ложусь, чтобы
это не повторилось.
Сердце бешено колотится, потом замирает, потом издает
булькающие звуки. У меня ноет верхняя челюсть, и я прове-
ряю, не шатается ли зуб. Снова дернулось веко. И еще раз.
[181]
ИЛ 9/2014
Ощущение Безумия нарастает. Оно не отпускает меня, не
кончается, облегчение не наступает.
Моя грудная клетка легка как перышко, — будто ее напол-
нили гелием. Тяжелой гранитной плитой потолок придавли-
вает меня к кровати.
Что, черт возьми, со мной происходит?
Улицы города под названием Хавиджа по мере приближения
к центру сужаются. Широкое шоссе превращается в главную
улицу с двусторонним движением — по одной полосе в каж-
дом направлении. Свернув с нее, мы попадаем на еще более
узкие второстепенные улицы и наконец оказываемся в
ущельях улочек с односторонним движением, извивающихся
меж высоких стен, которыми обнесены закрытые дворы. Мы
въезжаем на бордюр и втискиваемся в какой-то проход, где
оба боковых зеркала нашей машины с хрустом отламывают-
ся, а в самом узком месте ручки дверец скребутся о каменные
и бетонные стены. С дочиста выскобленными боками наш
вездеход мало отличается от машин сопровождения, идущих
впереди и позади нас.
Никто по доброй воле не заезжает в центр Хавиджи —
здесь, кажется, даже камни дышат ненавистью. Но поскольку
объездные дороги заблокированы отрядами по расчистке
маршрутов и кордонами сил безопасности, мы устремляемся
в центр с максимальной скоростью, которую могут выжать
моторы вездеходов “Хамви”.
Объезжая воронки, оставшиеся от взрывов, трупы собак
и горы мусора, мы петляем по улицам укрепленных районов,
пока не оказываемся на рыночной площади в центре города.
На оживленном рынке мы внезапно попадаем в густую толпу
мирных граждан, и наши машины сопровождения сразу же
начинают в ней увязать — путь преграждают пешеходы и ав-
томобили. Человеческая масса напирает на нас, и продвиже-
ние вперед еще сильнее замедляется.
— Отчего мы едем так медленно? — кричу я сидящему за
рулем Экерету.
— На дороге люди, и они даже не думают уходить, черт бы
их побрал, — отвечает он.
Ехать медленно — это еще куда ни шло. А вот останавли-
ваться нам никак нельзя.
Я поворачиваюсь на сиденье, чтобы сидеть лицом к окну.
Убеждаюсь, что в магазине автомата есть патроны и что пис-
толет заряжен, одергиваю и поправляю бронежилет. Беру в
правую руку автомат, левой хватаюсь за дверную ручку. Пол-
зем потихоньку.
Брайан Кастнер. Долгая прогулка
[182]
ИЛ 9/2014
Документальная проза
Я окидываю взглядом толпу. Вдоль тротуаров сплошь ларь-
ки и прилавки торговцев фруктами и бытовой электроникой.
Чем медленнее движутся наши “Хамви”, тем теснее обступает
нас и тем сильнее напирает толпа. Сквозь бронированные
стекла окон мы наблюдаем, как из боковых переулков через ка-
ждые пол квартала выскакивают дети, что-то выкрикивая, по-
казывают на нас пальцами и тут же убегают обратно. Я высмат-
риваю источники опасности, но растянутые над ларьками
тенты, под которыми торговцы укрываются от палящего солн-
ца, заслоняют от меня крыши домов. Кто знает, может быть,
где-то наверху притаился снайпер? А может быть, сейчас тол-
па неожиданно расступится, и в нас полетит противотанковая
граната РКГ-3? Нигде не видно ни иракских военных, ни мест-
ных полицейских. Я снова поправляю автомат и открываю пы-
лезащитный колпачок оптического прицела.
Но мы еще не остановились. Пока.
Идущие рядом прохожие с суровыми непроницаемыми вы-
ражениями на плоских лицах начинают заглядывать в окна на-
ших вездеходов. Дети вспрыгивают на подножку, стучат в стек-
ло и тут же убегают и исчезают в лабиринте улочек. Если теракт
произойдет, он произойдет мгновенно. Толпа внезапно раз-
вернется и устремится прочь — словно косяк рыбы. Я отчетли-
во вижу эту картину: людское море расступается, террорист ки-
дается в образовавшийся проход — и вот граната уже в воздухе.
Раздается взрыв, острая боль копьем пронзает хлипкий броне-
жилет и вспыхивает в руке, в ноге, в груди, а потом толпа сно-
ва смыкается, поглотив нападавшего, и быстро рассеивается.
Мы остановились. Экерет в отчаянье стучит ладонью по
рулю.
Я гляжу в окно и вижу прижавшегося к машине разъярен-
ного зверя, который бьется о борт и орет.
— Надо двигаться вперед!
Но мы не двигаемся. Мы прочно застряли посреди рынка.
Я крепче сжимаю дверную ручку. Если на нас нападут, при-
дется рассеять толпу. От моей дверцы людей отделяют какие-
то полшага. Я уперся ногой в нижнюю часть дверцы и приго-
товился открыть ее толчком. Поскольку в нашем вездеходе
нет башенного стрелка, придется выйти из машины и открыть
огонь, чтобы заставить беснующуюся толпу отступить. Одним
движением я распахну девяностокилограммовую дверь и вы-
скочу наружу. Я вскину автомат, ткну его дулом, как тараном, в
грудь ближайшего ко мне человека и, отдергивая автомат,
нажму на спусковой крючок. Мужчина в красно-белой рубахе
умрет первым — он будет убит выстрелом в упор. Следующие
трое — подросток в рубашке фирмы “Nike”, старик в дишда-
[183]
ИЛ 9/2014
ше1 рыжеватого цвета и еще один — с велосипедом — будут за-
стрелены с расстояния меньше метра, вероятно, в тот момент,
когда они отпрянут, увидев, как упал красно-белый. Пока люди
в толпе оправляются от удара внезапно распахнувшейся двер-
цы и от шока, вызванного гибелью этих четверых, я успею за-
прыгнуть обратно в машину. А если не успею, если разъярен-
ные люди обступят меня и выхватят из рук автомат, я смогу
запросто достать пистолет из кобуры, закрепленной на левой
стороне груди. Для выстрела потребуется лишь одно короткое
движение. Так у меня будет еще секунда-другая.
Толпе в конце концов придется разойтись. Конвой про-
должит движение. Я вернусь на базу. Я вернуть домой.
Я принял решение, в каком порядке они умрут. Сначала
красно-белый, потом рубашка “Nike”, потом дишдаша, потом
велосипед. Глядя им в глаза, я переключил автомат с предо-
хранителя в режим одиночных выстрелов и стал ждать.
Я ждал выстрела. Его не последовало.
Я ждал взрыва гранаты. Его не последовало.
Я ждал, что толпа взбунтуется. Она не взбунтовалась.
Мы тихо-тихо тронулись с места и уехали.
Безумие вселилось в меня не сразу. Несколько лет оно хищ-
ным зверем шло за мной по пятам.
Первый признак того, что у тебя что-то не в порядке с голо-
вой, появляется, когда спускаешься с трапа самолета в Балти-
море. После долгих месяцев лишений, американская жизнь с
ее излишествами кажется роскошью. Толпы самодовольных
суетливых бизнесменов. Назойливая реклама, от которой ря-
бит в глазах и болят уши. Где бы ты ни был, в полуминуте ходь-
бы от тебя на выбор пять ресторанов, в меню каждого не ме-
нее сотни блюд. В стране, откуда мы только что прибыли,
наши ужины не отличались разнообразием: вся еда была како-
го-то бурого цвета и подавалась — если подавалась — на однора-
зовой посуде. Я растерялся перед широтой выбора, яркостью
освещения и бесконечным многообразием разноцветных кон-
фет на полках минимаркетов: полки с такими конфетами зани-
мали целую стену от пола до потолка, праздник чревоугодия
повторялся напротив каждой четвертой стойки регистрации.
Простая радость от чашечки кофе, выпитой утром после хоро-
шего многочасового сна, — сна, какого мы не знали со дня по-
лучения приказа о передислокации, — кажется слишком незна-
чительной на фоне такого огромного количества соблазнов.
1. Дишдаша — традиционная арабская мужская одежда в виде рубахи до пят.
Брайан Кастнер. Долгая прогулка
[184]
ИЛ 9/2014
Но шок проходит — у кого-то быстрее, у кого-то медленнее;
почти все рано или поздно с ним справляются. Фастфуд и ал-
коголь — сильные соблазны, и я не особенно им сопротивлял-
ся. Старые привычки легко оживают, прежние предпочтения
и вкусы возвращаются. Быть разборчивым раскормленным
американцем не составляет труда. Проходит месяц-другой, и
ты снова привыкаешь к дому, и больше ничто не мешает тебе
вернуться к прежней жизни.
Я думал, что мне это удалось. Удалось вернуться к преж-
ней жизни. Я ошибся.
Документальная проза
Начиненный взрывчаткой легковой автомобиль взлетел на
воздух неподалеку от нашей базы, в центре Киркука, на шоссе,
уходящем на север — в Эрбиль и дальше, к мирным курдским
землям, не тронутым войной. Взрыв мы услышали в нашем ук-
репленном укрытии — он прогремел, как гром среди ясного не-
ба жарким летним днем. Мы тут же облачились в боевое снаря-
жение и стали ждать группу сопровождения, так что, когда нам
позвонили, уже были готовы выехать и начать расследование.
К тому времени, как мы прибыли, машина уже сгорела. Ис-
кореженный черный кузов, рама и двигатель еще дымились и
не успели остыть. Иракские полицейские оцепили место про-
исшествия и криками отгоняли прохожих. Меня всегда пора-
жала обратная дихотомия — слияние двух, казалось бы, несо-
вместимых вещей. Улица, где только что толпился народ и
произошло ужасное злодеяние, вмиг опустела и затихла. А со-
седние кварталы, жившие до этого теракта мирной жизнью,
превратились в бурлящий котел отчаянья и гнева.
Мы с Кастельманом начали расследование возле образовав-
шейся от взрыва воронки. Продырявленный во многих местах
асфальт был мокрым от разных жидкостей — как технических,
так и физиологических. Отброшенная взрывной волной рама
автомобиля валялась в нескольких метрах от воронки. Все, что
могло бы дать хоть какую-то зацепку для расследования — про-
вода, переключатели, батареи аккумулятора, отпечатки паль-
цев, — все сгорело в пламени взрыва. Будь у нас побольше вре-
мени, мы могли бы отыскать остатки взрывчатых веществ и
взять их на анализ. Но времени было в обрез.
Я начал осматривать стены близлежащих домов. В бетон-
ной стене одного из них застряли осколки фрагмента сталь-
ной конструкции. В заборе метрах в тридцати от воронки тор-
чала неразорвавшаяся минометная мина. Судя по форме и
размеру, она, вероятнее всего, была выпущена из миномета ка-
либра 130 или 155 мм. Мину просто выбросило взрывной вол-
ной. Перед уходом мы должны были извлечь ее и взорвать.
[185]
ИЛ 9/2014
— Здесь воняет дерьмом, — заметил я. И в самом деле во-
няло.
— В этой стране, сэр, всюду воняет дерьмом, — откликнул-
ся Кастельман.
Он прав. Но это не был обычный запах дерьма: пахло вы-
хлопными газами дизельного двигателя, горелым мусором,
потом, сажей и немытыми телами жителей немытого города.
Такую смесь запахов мы ощущали ежедневно. Нет, все же это
был настоящий запах дерьма. Человеческого.
— Взгляни-ка, — окликнул меня Кастельман. Он обнару-
жил останки людей, выбранных террористами в качестве ми-
шени. Окровавленные рубашки и ботинки иракских поли-
цейских. Из переднего кармана разорванных брюк одного
торчит пачка потрепанных полуобгоревших купюр достоин-
ством 250 динаров — его зарплата. Оторванные кисти рук и
ступни. Несколько лужиц засыхающей крови. Запах не про-
ходил, наоборот, ощущался все явственнее.
Быстро подсчитав оторванные руки, мы поняли, что уби-
тых было, по меньшей мере, двое. И бог знает сколько еще
раненых, подобранных товарищами, умирало или уже умер-
ло в переполненной больнице. Иракские полицейские уже
унесли основные фрагменты тел, так что никакие наши под-
счеты не дали бы точных цифр. Да и вообще не стоило тра-
тить на это время. Я продолжил осмотр.
В послеполуденном зное запах дерьма становился нестер-
пимым.
— Гляди, я нашел! — крикнул я Кастельману, который фо-
тографировал место происшествия.
Прямо у моих ног лежал чей-то совершенно целый ниж-
ний отдел кишечника. Верхний отдел и прямая кишка были
оторваны и разметаны вокруг, но толстый кишечник лежал
передо мной целехонький, как будто я только что извлек его
из полиэтиленового мешка с потрохами индейки, купленной
для праздничного ужина в День благодарения. Аккуратный
такой кишечник, начиненный переваренными остатками не-
известной пищи, которая стала последней.
Кастельман посмотрел, куда я показывал. Кишки воняли
так, будто их поджаривали на сковороде.
Он покачал головой. Я покачал головой в ответ.
Мы пошли прочь, оставив эту набитую дерьмом толстую
кишку печься на черном асфальте под палящим иракским
летним солнцем.
Сигара, наверное, была кубинской. И даже если не кубин-
ская, все равно она была хороша.
Брайан Кастнер. Долгая прогулка
[186]
ИЛ 9/2014
Документальная проза
Кубинцев в Ираке было полно, и полковник — старый лет-
чик-истребитель, — видимо, знал толк в сигарах. Я не знаю,
где он раздобыл эти сигары, и не спрашивал его об этом.
Просто был признателен ему за то, что он угостил меня сига-
рой, и наслаждался ею, пока мы сидели и разговаривали в
знойной ночи пустыни.
Ба-бах!
155-миллиметровые гаубичные орудия в последний час
ни на минуту не переставали стрелять. Я видел только
вспышки орудийных залпов и облака пыли там, где призем-
лялись снаряды, — самих снарядов в густой пыли не было
видно.
Мы с полковником сидели у входа в палатку, служившую
нам в ту ночь временным пристанищем, и наблюдали за
“представлением”.
Бамбуковые факелы гавайского народа тики, миниатюр-
ные огоньки гирлянд и лампочки внутри ярко раскрашенных
голов с острова Пасхи со всех сторон окружили наш задым-
ленный “партер”. Неплохо было бы пропустить стаканчик
виски, но и без того сигара, теплая ночь, удобный складной
стул и неторопливая беседа вызвали в памяти частые посеще-
ния баров на террасах в закрытых двориках родного города.
Ба-бах! Бдум-бдум-бдум-бдум!
Гаубицы не смолкали всю ночь, пока вертолеты сновали
туда-сюда по одному и тому же маршруту. Убитых и раненых
привозили на базу, а им на смену отправлялись свежие силы
морских пехотинцев. На краю базы ВВС Аль-Такаддум, этой
жуткой дыры в верховьях Евфрата на западе страны, где мы
с полковником застряли на ночь, замигали посадочные огни
вернувшихся на базу железных птиц. Липкие и мокрые вер-
толеты оставались на посадочной площадке недолго: выгру-
зив груз, с которого что-то все время капало, они снова под-
нимались в воздух, чтобы взять на борт пехотинцев на
другом краю базы, и продолжали сновать взад-вперед, как
медведь гризли, обходящий свою территорию.
Ба-бах! Бах-бах-бах!
За мощными взрывами, прогремевшими в городе Хабба-
ния, расположенном в пользующемся дурной славой районе
в пойме реки ниже по течению, последовали три серии вспы-
шек. Иллюминацию обеспечили спускаемые на парашютах
свечи: их огни буквально повисли в воздухе, окутав город
жутким, нестерпимо белым светом, — на короткое время они
должны были как прожекторы осветить дорогу морским пе-
хотинцам, перебегающим от дома к дому. Мы находились на
высоком плато, а откуда-то снизу, издалека, до нас доноси-
[187]
ИЛ 9/2014
лись одиночные пистолетные и винтовочные выстрелы и
стрекотня пулеметов.
Мы сидели и разговаривали, потому что это был не наш
бой. Мы просто застряли на базе в ожидании вертолета, ко-
торый отвезет нас в Багдад.
Полковник, когда-то изучавший в университете историю,
всю ночь рассказывал мне о событиях прошлого, связанных со
старой базой британских королевских военно-воздушных сил
в Хаббании. База представляла собой бетонированную полос-
ку земли посреди города — как раз эту полоску сейчас обстре-
ливали на наших глазах. Полковник поведал мне, как в 1941 го-
ду иракская армия, симпатизировавшая странам “оси”,
окружила базу, установив артиллерийские расчеты на возвы-
шенности, где мы сейчас сидели. Королевские ВВС решили
тогда атаковать первыми, используя бипланы времен Первой
мировой, поскольку сил наземного базирования у них было не-
достаточно, чтобы защитить аэродром. Немедленно подня-
тые в воздух британские самолеты атаковали растерявшихся
от неожиданности иракцев, разворачиваясь у них под самым
носом и сбрасывая бомбы им на головы всего в нескольких де-
сятках метров от ограждения базы. Затем они возвращались
на базу, под градом ударов иракской артиллерии пополняли
боезапасы и запасы топлива и снова взлетали и атаковали, по-
ливая огнем иракскую пехоту, подошедшую к самому порогу
базы. Каждый поднявшийся в воздух самолет на протяжении
всего полета находился в пределах досягаемости иракских зе-
нитных орудий. Но англичане не обращали на это внимания.
Осада продолжалась четыре дня. К концу четвертого дня
летчикам приходилось при взлете и посадке маневрировать
между воронками от взрывов. Тем не менее англичане взле-
тали и садились. И победили. Тридцать три стареньких само-
лета дали отпор целой бригаде.
Эта история повествует о храбрости и изобретательности
британцев. Об их ратных подвигах. Такие истории старые
пилоты истребителей рассказывают на ночь новичкам.
Ба-бах! Бдум-бдум-бдум! Ба-бах!
До глубокой ночи мы попыхивали сигарами, пускали
кольца дыма, рассказывали друг другу военные истории и на-
блюдали, как пишутся новые в отсветах факелов тики и раз-
ноцветных огней.
Что такое Безумие? Каково это — быть безумцем? Помните
свои ощущения в последнюю неделю школьных занятий пе-
ред началом летних каникул? Что чувствует ребенок, когда
учебный год вот-вот закончится, но еще не закончился?
Брайан Кастнер. Долгая прогулка
[188]
ИЛ 9/2014
Сидишь, бывало, за партой у окна, купаясь в лучах теплого
солнца. Одно из окон распахнуто настежь, чтобы впустить
внутрь свежий ветерок. В застоявшемся воздухе классной
комнаты начинают увлажняться подмышки, а когда становит-
ся душно, на лбу выступают капли пота. Издалека доносится
шум газонокосилок, и запах свежескошенной травы извещает
тебя о том, что наступило лето. Этот запах напоминает о фут-
боле, о ловле раков в ручье и желании улизнуть от всех и ук-
радкой поцеловать свою первую любовь под сенью старого ду-
ба в парке. А еще он напоминает о том, как хорошо гонять с
другом по улице клюшкой мяч до самого вечера, покуда его
мама не пригласит тебя в дом и не угостит ужином. Запах ско-
шенной травы — это запах девочек в открытых маечках и ко-
ротких шортиках. Именно этот запах ты ждал долгие девять
месяцев. Нет ничего лучше этого запаха.
Единственное, что отделяет тебя от лета, — это дурацкий
экзамен, и в классе вас осталось только трое. Остальные уже
всё сдали и разошлись по домам, и только ты сидишь в классе,
а время неумолимо бежит. Вспоминается экзамен по истории
Соединенных Штатов — в голове все смешалось, Тонкинский
залив путается с Мексиканским. Как можно сосредоточиться
на таких вещах, если каждый атом твоего тела рвется на ули-
цу, где сияет солнце? Ты умираешь от желания пойти поиг-
рать, будто не выходил на улицу несколько лет. Ты стараешь-
ся как можно быстрее расправиться с экзаменационным
заданием — тебе уже не до хорошей оценки, лишь бы все по-
скорее закончилось. Тут недолго и задохнуться без свежего
воздуха, и ты жадно набираешь воздух в легкие, чувствуя, что
твоя грудная клетка вот-вот лопнет. Необходимо покончить с
этим... с экзаменом... сейчас же.
Вот, примерно, что значит обезуметь. Ты чувствуешь то
же самое, что и школьник на экзамене. Но есть одно отличие:
когда, наконец, твое испытание закончилось, когда ты сдал
экзаменационную работу, схватил сумку с книгами и пулей
вылетел на улицу, ты... не чувствуешь облегчения. Не мо-
жешь расслабиться. Все осталось, как было. Проклятое солн-
це просто сводит тебя с ума. Каждый день. С утра до вечера.
Документальная проза
Место происшествия оцепили. Остатки самодельного взрыв-
ного устройства убрали. Машины сопровождения еще не уе-
хали. Пока робот возвращался обратно и нас еще прикрыва-
ли бронемашины, мы закончили паковать снаряжение и
приготовились двигаться дальше. Все вещи, остававшиеся на
месте теракта, стремительно росли в цене. Ребята, отвечаю-
щие за безопасность, перекрыли проходы к огромному моно-
[189]
ИЛ 9/2014
литному многоквартирному дому у кольцевой развязки, что-
бы мы могли обезвредить другую неразорвавшуюся бомбу,
обнаруженную около его дальнего торца. По краям пустого
амфитеатра стояла редкая публика, наблюдая за каждым на-
шим движением.
Начиненная взрывчаткой бутылка для питьевой воды, ко-
торую мы установили рядом с бомбой, взорвавшись, расколо-
ла внешнюю защитную оболочку бомбы, но нам еще пред-
стояло разобраться с начинкой. Детонирующий шнур и
электрические провода удерживали вместе части искорежен-
ной пенопластовой оболочки. Из одного куска этой оболоч-
ки торчал мобильный телефон — ребята, работающие с сис-
темой обнаружения радиосигналов PROPHET1, попросят
нас прихватить его с собой, чтобы они могли вытащить из
него сим-карту. В каждом из остальных кусков пенопласта на-
ходился СФЗ — снарядоформирующий заряд: смесь взрыв-
чатки с кусочками стали и меди. Он легко пробивает броню
вездехода и, попав внутрь, плюется во все стороны расплав-
ленным металлом. Эти заряды надоели нам до чертиков.
Бомба была заложена напротив полицейского участка. Были
ли иракские полицейские мишенью террористов? А может,
они сами заложили бомбу? Об этом мы никогда не узнаем.
СФЗ — очень неприятная штука. Взрываясь, такие штуки
отрывают людям ноги и головы, дырявят броню и двигатели
автомобилей, и наши шефы в Багдаде и Вашингтоне хотят за-
получить все экземпляры, которые нам удастся отыскать. По-
этому мы не собираемся взрывать бомбу у транспортного
кольца. Мы соберем все фрагменты, все СФЗ, запакуем их в
деревянный ящик и первым же вылетающим на юг вертоле-
том отправим в лабораторию на анализ. К сожалению, наше-
му оператору роботов Менгерсхаузену не удалось, как он ни
старался, ни раскрошить куски пенопласта, ни извлечь из
них провода, ни отрезать детонирующий шнур в пластико-
вой оболочке. Так что нам придется самим подъехать к бом-
бе, вручную разъять ее на части и забрать их. На кольцевой
развязке. Под пристальными взглядами толпящихся вокруг
зевак, среди которых, возможно, затесались заложившие
бомбу террористы.
У нас с Кастельманом и Кинером появился план. Мы объ-
едем оцепление, подъедем с противоположной стороны, от-
правим машину сопровождения прикрывать наш тыл, а сами
подъедем к бомбе и соберем остатки оболочки. Командир на-
1. Пророк {англ.).
Брайан Кастнер. Долгая прогулка
[190]
ИЛ 9/2014
Документальная проза
шей группы Кастельман достанет свой нож с широким лезви-
ем, срежет остатки детонирующего шнура, соединяющие по
кругу все СФЗ, и побросает их в металлический ящик из-под
боеприпасов, который мы держим в вездеходе специально
для такого случая. Я выйду из машины с автоматом наперевес
и буду охранять своего товарища: ведь разглядывая бомбу у
себя под ногами, он может не заметить скрытой опасности.
Кинер останется за рулем, чтобы в случае чего вызвать по ра-
ции подкрепление или вывезти нас.
Наш план не был тщательно продуман. Он мог и вовсе не
сработать. Однако у нас практически не было выбора — ведь
мы находились у самого края защищенной зоны, а до бомбы
оставалось еще метров сто. И все же лучше осуществить этот
план, чем отправить облаченного в 36-килограммовый за-
щитный костюм Кастельмана совершать “долгую прогулку” —
как мы это называли — в одиночку. По крайней мере, я мог
обеспечить ему прикрытие.
Мы пересекли несколько тротуаров, проехали мимо вит-
рин и остановились на обочине кольца в намеченном месте.
Толпа зрителей не поредела: собравшиеся продолжали с любо-
пытством наблюдать за нами, указывая на нас пальцами. Кон-
вой начал терять терпение — им не нравилось, что мы застря-
ли так надолго. Не нравилось это и нам: чем дольше остаешься
на одном месте, тем больше будет у хаджи1 времени, чтобы
отыскать дружков, которые обстреляют нас из миномета.
Кастельман достал нож. Я увеличил яркость красного пят-
нышка в электронном прицеле автомата, чтобы никакое солн-
це не помешало мне целиться. Характерная для выходцев со
Среднего Запада широкая добродушная улыбка исчезла с ли-
ца Кастельмана, уступив место выражению решимости. Все-
гда суровое лицо Кинера стало еще более суровым: мало что в
жизни могло его обрадовать, и меньше всего наш план. Вот
мы в последний раз набрали в легкие воздуха, Кастельман зна-
ком показал, что можно ехать, и мы тронулись.
Вездеход взгромоздился на бордюр и быстро двинулся к на-
шему трофею. Кинер озирался по сторонам в поисках других
взрывных устройств, которые, возможно, были спрятаны где-
то рядом, чтобы наверняка взорвать СФЗ или нас, если мы по-
дойдем слишком близко. Кастельман думал только о том, как
бы поскорее искромсать остатки самодельного взрывного уст-
1. Хаджи (англ. Haji) — арабское название мусульманина, совершившего па-
ломничество в Мекку. Во время войны в Ираке американские военные так
называли повстанцев и представителей коренного арабского населения.
[191]
ИЛ 9/2014
ройства. Я скользил взглядом по крышам, выискивая снайпе-
ров и скрытые наблюдательные пункты. Разумеется, у меня не
было шансов заметить снайпера, прячущегося в темном окне
одной из квартир близлежащего дома, даже если бы тот за-
стрелил Кастельмана. Но я вполне мог засечь какие-то более
явные источники опасности в собравшейся толпе.
Мы услышали резкий визг тормозов — это Кинер остано-
вил вездеход меньше чем в метре от места, где валялись кус-
ки пенопласта. Кастельман соскочил с переднего сиденья,
подбежал к этим кускам и принялся их лихорадочно разре-
зать. Я тоже вышел из машины и встал рядом с Кастельма-
ном, нацелив дуло автомата на непрошенных зрителей, как
бы говоря: “Ну-ка пусть кто-нибудь попробует по нам паль-
нуть”. Девяносто секунд. Мы должны уложиться в это время.
Почти никто из стоящих на тротуаре возле ближайшего
многоквартирного дома даже не шевельнулся, когда я навел
на них автомат. Потом некоторые медленно развернулись и
семьями, один за другим, выбрались из толпы, видимо, не же-
лая попасть под пули в случае перестрелки, которая могла на-
чаться в любую минуту. Восемьдесят секунд.
Я снова окинул взглядом толпу. На дне бетонного ущелья
мы были как на ладони.
Шестьдесят секунд.
Я поднял глаза, посмотрел на верхние этажи и заметил ка-
кое-то движение на крыше прямо напротив меня. Несколько
мужчин показались на краю крыши и исчезли.
Пятьдесят секунд.
На крыше появился новый человек в темных очках. Он
быстро взглянул на меня и скрылся из виду. На фоне залито-
го ярким солнцем неба можно было различить разве что си-
луэты этих людей. Я перестал замечать движение на улице и
сосредоточился только на этом здании; в поле моего зрения
оставались СФЗ, транспортное кольцо и этот — один такой
высокий на несколько кварталов — многоквартирный дом. Я
ждал.
Сорок секунд.
— Как там дела? — спросил я Кастельмана. Он срезал пено-
пласт с боевой части бомбы, готовясь побросать все СФЗ в
металлический ящик. Это был уже четвертый заряд.
Тридцать секунд.
На крыше появились еще трое. Дети — мальчишки, может
быть, чуть постарше моего старшего сына. В руках у одного
мобильный телефон. Они что-то громко обсуждали и указы-
вали на меня пальцами.
Двадцать секунд.
Брайан Кастнер. Долгая прогулка
[192]
ИЛ 9/2014
Документальная проза
Я поднял автомат, снял его с предохранителя и навел пят-
нышко лазерного прицела на парнишку с мобильником.
Пятнадцать секунд.
В ящике лежат шесть снарядоформирующих зарядов, и,
пересчитывая их, я гляжу на паренька. Он глядит на меня. Я
ставлю палец на спусковой крючок.
Десять секунд.
Через десять секунд будет обезврежен последний заряд. В
течение десяти секунд надо будет не застрелить мальчишку.
Я сосчитал до одиннадцати и с облегчением выдохнул.
III. Неудачное начало
Что вы делаете, когда вам зачитывают ваши права? Зачиты-
вают не с экрана телевизора в каком-то там детективном
фильме, а стоя прямо перед вами, глядя вам в лицо? Вы мол-
ча слушаете? Или просите пригласить адвоката? Может
быть, вы кричите и громко возмущаетесь? Ежитесь от стра-
ха? Пытаетесь убежать?
Я ничего такого не делал. У меня словно отнялся язык, и
плечи безвольно опустились. От неожиданности сердце за-
билось как бешеное, мысли начали путаться, а руки задрожа-
ли до самых локтей. Я ожидал, что мне устроят выволочку,
объявят выговор с предупреждением, предостерегут от по-
вторения допущенной ошибки. Чего я никак не ожидал, так
это того, что меня обвинят в совершении преступления.
Когда я вошел в кабинет моего начальника (кабинетом
ему служил отделанный мрамором и шпоном бокс в захвачен-
ном нами здании управления иракских ВВС), меня попроси-
ли закрыть за собой дверь. У стола полковника стояли при-
глашенные в качестве свидетелей сержант первой категории
и главный мастер-сержант1. Один из них стоял позади, дру-
гой — сбоку от сидевшего за столом полковника, и оба гляде-
ли в пол, что странно было видеть человеку, которого вызва-
ли для промывания мозгов. Меня попросили сдать личное
оружие. Это тоже показалось мне довольно странным. Я дос-
тал из пристегнутой к правому бедру кобуры пистолет калиб-
ра 9 мм, вынул из него обойму, извлек патрон из патронника,
и положил пистолет на стол перед полковником. После это-
1. Соответственно второй по старшинству и наивысший из пяти уровней в
иерархии сержантов в американских BBC. В вооруженных силах США сер-
жанты составляют более одной трети численного состава.
[193]
ИЛ 9/2014
го полковник, не глядя на меня, взял какой-то листок бумаги
и медленно, отчетливо выговаривая каждое слово, зачитал
отпечатанный на нем текст. Это был приказ об отстранении
меня от командования. Мне сообщали, что с этой минуты я
имею право хранить молчание и что все сказанное мною мо-
жет быть использовано против меня в суде.
Первой моей реакцией было крайнее изумление, но че-
рез несколько мгновений от моей сутулости не осталось и
следа: гордость распрямила спину, уверенность расправила
плечи. Пока полковник читал, я стоял, вытянувшись по стой-
ке смирно, и с невозмутимым видом слушал, как меня обвиня-
ют в неподчинении прямому приказу генерала в военное вре-
мя. Если притупившаяся от отсутствия адреналина память
мне не изменяла, за это преступление меня легко могли
упечь в федеральную тюрьму Ливенворт.
Когда полковник дочитал приказ до конца, я пренебрег
своим правом хранить молчание:
— Сэр, я ничего не понимаю. Что тут происходит?
Полковник грустно посмотрел на меня и вздохнул.
— Вам надо позвонить адвокату в Германию, — был его
ответ.
Прибыв сразу по окончании саперного училища на базу ВВС в
Кэнноне, я не мог думать ни о чем, кроме отправки в горячую
точку. В Афганистане активность боевиков упала, и ребята из
дислоцированных там саперных подразделений соскучились
по работе. Вместе с тем мысль о командировке в Ирак все еще
представлялась нам заманчивой: первый поход на Багдад увен-
чался успехом, и мы кожей чувствовали: если попадем в эту
страну достаточно скоро, скучать нам не придется. Ребята, ра-
ботавшие в аэропорту Багдада, присылали по электронной
почте фотографии управляемых реактивных снарядов, мало-
калиберных боеприпасов, оставшихся со времен Первой вой-
ны в Заливе, а также артиллерийских снарядов, которые еже-
дневно уничтожались в огромных количествах. Все виды
боеприпасов, которые нам демонстрировали в училище, при-
сутствовали там повсюду: страна была завалена ими, как ги-
гантская свалка — мусором. Нужно было попасть в Ирак до то-
го, как их все уничтожат! В Афганистане благоприятное для
нашего брата время длилось всего-навсего год, и мы боялись
опять упустить свой шанс.
Пробыв лишь неделю командиром саперного подразделе-
ния (в подчинении у меня было человек двадцать) в равнин-
ной, продуваемой всеми ветрами прерии на востоке штата
Нью-Мексико, я стал регулярно запрашивать штаб, когда я
Брайан Кастнер. Долгая прогулка
[194]
ИЛ 9/2014
Документальная проза
смогу наконец отправиться в горячую точку. Седовласый
главный мастер-сержант отнесся к моим мольбам с понима-
нием: не прошло и года, как я оказался в аэропорту на ленте
движущегося тротуара среди людей, ожидающих отправки
на учения, — мне представилось, что мы бычки в загоне на
родео, которых вот-вот заарканят и отправят в бокс на транс-
портном самолете С-130 “Геркулес”.
Когда подошла моя очередь лететь, я только начал пости-
гать премудрости саперного дела и приобретать командир-
ский опыт, и многому предстояло доучиваться на месте. Хотя
самоуверенности и самомнения мне было не занимать, я соз-
навал, что саперное училище, выражаясь иносказательно,
только дало мне необходимые инструменты, но не научило
ими пользоваться. Хуже того: боеприпасы и взрывные устрой-
ства, которые мы изучали, на этой войне стремительно устаре-
вали. Когда я заканчивал курс по обезвреживанию самодель-
ных взрывных устройств (СВУ), иракские повстанцы имели
весьма смутное представление о том, что такое придорожный
фугас. В училище мы ознакомились с устройством трубчатых
самодельных бомб, изделия Унабомбера и бомб, изобретен-
ных террористами из Восточной Европы в 1980-е. Мы иссле-
довали учебные муляжи бомб при помощи рентгеновских ап-
паратов и сконструированных еще во время Второй мировой
войны подрывных устройств с оболочкой заряда из тяжелого
металла. Роботы были старые, и их держали под замком, что-
бы курсанты не поломали. Что же касается новейшей техни-
ки, появившейся только через несколько месяцев после окон-
чания училища, то мы впервые увидели ее лишь в Ираке. Я
учился командовать, учился стрелять, изучал новое оборудова-
ние и одновременно осваивал новые приемы ведения войны.
На саперные подразделения были возложены новые обя-
занности. Теперь мы должны были расчищать от СВУ дороги,
здания и целые города, чтобы по ним могли спокойно переме-
щаться пехотинцы и конвой. Мы должны были отыскивать и
взрывать устроенные по всей стране тайники с оружием. Со-
бирать на местах взрывов улики, позволяющие выслеживать и
уничтожать изготовителей бомб. И все это нам предстояло де-
лать, пробираясь с боями по стране, стоящей на пороге анар-
хии. Мы должны были готовить себя к худшему. Если вездеход
сопровождения подорвется и все солдаты, призванные тебя
охранять, будут разорваны в клочья, а их останки мокрыми на-
шлепками покроют стенки дымящейся кабины, ты должен
быть готов вызволить свою саперную команду из беды при по-
мощи огнестрельного оружия. Что бы ни случилось, твои бра-
тья должны вернуться домой живыми.
[195]
ИЛ 9/2014
За три месяца до начала моей первой командировки в горя-
чую точку мы начали серьезно тренироваться, выезжая для
этого за пределы нашей небольшой базы. Неделю мы практи-
ковались в оказании первой помощи раненым — учились
делать внутривенные уколы и интубацию, накладывать тугие
повязки. Мы учились водить “хамви” в колонне машин сопро-
вождения в экстремальных условиях, проносясь на большой
скорости через бутафорские деревни и засады. На занятиях по
электронике нас учили разбираться в схемах, которые пая-
лись в пещерах с земляным полом за много тысяч миль от нас.
Мы учились обезвреживать СВУ при помощи новейших тех-
нических средств — электронных глушилок, британских пре-
рывающих зарядов (на основе смеси воды и взрывчатого ве-
щества) и элегантных роботов, занимавших вдвое меньше
места и весивших вдвое меньше тех роботов-громыхалок, на
которых мы практиковались дома. Большую часть этих техни-
ческих новинок мы никогда раньше не видели. Во время обу-
чения стрельбе под руководством гражданских инструкторов
из частной фирмы мы передвигались такими замысловатыми
способами и стреляли из таких положений, которые были
строжайше запрещены в насквозь пропитанных правилами
безопасности военно-воздушных силах.
Грязное и плохо обустроенное стрельбище больше напоминало
заброшенный угол хозяйства какого-нибудь старого фермера,
чем место совершенствования навыков тактической стрельбы
по мишеням. Два деревянных стола для пикников, временный
навес, ряды шпал, отмечающие границы стрелковых дорожек,
земляной вал для улавливания пуль вдоль длинной траншеи. К
стрельбищу, принадлежавшему частной фирме, вела извили-
стая тропа, уходившая за пределы наших топографических
карт. Оно было затеряно в густом влажном от ноябрьских дож-
дей лесу в равнинной центральной части Техаса.
Однако первое впечатление порой бывает обманчивым. На
столах для пикников мы обнаружили сотню тысяч патронов ка-
либра 5.56 и 9 мм — они были расфасованы по картонным ко-
робкам без опознавательных знаков. Вокруг на траве валялись
автоматы, пистолеты, обоймы и магазины, оптические прице-
лы, зрительные трубы, инфракрасные лазеры, набедренные
кобуры, разгрузочные жилеты с карманами для нескольких ма-
газинов и левосторонней кобурой, бронежилеты, каски, рем-
ни, армированные перчатки и крутые солнечные очки, види-
мо, сброшенные или выпавшие из кузовов припаркованных
неподалеку грузовых пикапов, — бери и пользуйся. В конце
стрельбища у земляного вала стояли рядами фигурные мишени
Брайан Кастнер. Долгая прогулка
[196]
ИЛ 9/2014
Документальная проза
из стального листа. Некоторые были обклеены отпечатанны-
ми на бумаге изображениями людей ближневосточной внеш-
ности; на других мишенях никаких изображений не было.
К обеду первого дня стрельб я стер до крови большой па-
лец правой руки, набивая магазины патронами. Сначала нас
бросили на огневой рубеж, где мы упражнялись в стрельбе
по мишеням из автомата и пистолета. Потом отправили на-
зад к столам — перезаряжать магазины и обоймы. Потом сно-
ва на огневой рубеж — учиться переходить от стрельбы из ав-
томата к стрельбе из пистолета и обратно. Потом мы
прослушали еще один инструктаж и снова перезаряжали ма-
газины и обоймы. И снова на огневой рубеж. Сделав по три
выстрела в грудь силуэта-мишени, мы поменяли пустые мага-
зины на полные и сделали еще по три выстрела. У профес-
сионалов выполнение простых операций должно быть дове-
дено до автоматизма: умелый солдат должен метко вести
интенсивный огонь, считать израсходованные патроны, что-
бы не быть застигнутым врасплох, перезаряжать оружие под
огнем противника, при необходимости быстро ликвидиро-
вать поломки, легко переключаться с автомата на пистолет и
обратно, беречь незащищенные части тела, чтобы при попа-
дании пули застревали в бронежилете, правильно переме-
щаться, поддерживать связь с товарищами, чтобы слаженно
действовать в боевой обстановке. Звонкие удары свинца по
стали ласкают слух, как песня, воспевающая твой успех.
Все это время инструктор, ветеран разведки морской пе-
хоты, то орал на нас, то ласково уговаривал, то смешно пере-
дразнивал, то подтрунивал над нами, то поощрял. Раздается
команда “На огневой рубеж, подготовиться к стрельбам!”. За-
тем имитируется появление новой угрозы, и нам приказыва-
ют перенести огонь. Ты уже готов нажать на спусковой крю-
чок, но в этот момент тебя отвлекают, что-то шепча тебе на
ухо. Надрывая голос до хрипоты, мы пытаемся докричаться
друг до друга сквозь гул стрельбы из двенадцати автоматиче-
ских винтовок.
Самый непростительный грех — не попасть по мишени.
Периодически я слышу за спиной предостерегающий голос:
“Что бы ты ни делал, капитан, не смей промазать!”.
К началу третьего дня мы овладели умением расстрели-
вать стальные мишени и пошли дальше. Нас учили, как вос-
станавливаться после вражеской атаки, выносить с поля боя
убитых и раненых, правильно покидать под огнем машину,
входить в дома и “зачищать” их, организованно отступать,
стараясь не попадать под вражеский огонь и ожесточенно со-
противляясь. Учились отходить по-австралийски — по одно-
[197]
ИЛ 9/2014
му с левого или правого фланга с переходом на противопо-
ложный, слегка оттянутый назад фланг; учились знаком (на-
пример, похлопывая по плечу или слегка наступая на ногу)
давать товарищу понять, что пора перебираться к другой сте-
не помещения. Учились вовремя перезаряжать оружие, что-
бы враг непрерывно находился под градом пуль.
Усложнив боевую задачу, инструктор то и дело прерывал
наши занятия ценными советами. Мы воспринимали их, как
мусульмане воспринимают жемчужины афористической муд-
рости Пророка, как ученик — благословение мастера. Сидя у
ног инструктора и набивая магазины автоматов нескончаемы-
ми патронами, мы вкушали плоды просвещения. Он говорил
простые вещи, но его слова вселяли уверенность, что мы вер-
немся домой живыми.
Надо быть готовым превзойти врага в беспощадности.
Бой — это проверка твоей готовности убивать.
Надо настроиться на то, что в тебя будут стрелять. Когда
пуля ударит тебе в грудь и бронежилет погасит удар, ты дол-
жен собраться и продолжать вести ответный огонь.
Живи с оружием в руках. Прикрывайся оружием. Когда
ты стреляешь по врагу, он прячет голову и не стреляет в те-
бя. Пока он не стреляет в тебя, ты не будешь убит.
Твои автомат, пистолет, бронежилет, голова и сердце —
пятерка неразлучных друзей, которые не оставят тебя в беде.
Они спасут тебя. Оставайся в живых, что бы ни случилось.
Пока ты не умер, ты не сдался.
Всегда будь начеку, не отвлекайся, будь готов убить. В ре-
шающую минуту память мускулов и навыки, приобретенные
на учениях, спасут тебя от смерти.
Последний день учений, последний экзамен, последние
стрельбы соединили в себе все испытания предыдущих дней.
Мы обходили дозором поросшее травой поле. Глядя на мок-
рые от дождя кусты и деревья, я представил себе на их месте
пыльные осыпающиеся стены дворов и домов иракской дерев-
ни. Внезапно наш инструктор отдает команду: “Войти в кон-
такт с противником!” Двенадцать человек выходят на огневой
рубеж и в первую же минуту выпускают тысячу пуль по вообра-
жаемому врагу, обрушивая на него всю свою ненависть.
Мне понадобилось подсоединить к автомату новый мага-
зин, и, стараясь перекрыть гул раздававшейся справа и слева
стрельбы, я прокричал: “Перезаряжаю!” Тут же товарищ, за-
нимавший соседнюю позицию, крикнул в ответ: “Я при-
крою!” — и в следующие пять секунд, которые ушли у меня на
перезарядку, расстрелял все мои и свои мишени. Одним за-
ученным движением указательного пальца правой руки я отде-
Брайан Кастнер. Долгая прогулка
[198]
ИЛ 9/2014
Документальная проза
лил от автомата пустой магазин, затем, не переставая целить-
ся, нашарил левой рукой новый, присоединил его к автомату,
передернул затвор, крикнул: “Готово!” и возобновил стрельбу.
Инструктор отдал очередной приказ. Стоявший справа
от меня Ди-Джей объявил о начале отхода. Бойцы на правом
фланге цепи стали по одному отходить. Отойдя назад на не-
сколько шагов, каждый поворачивался лицом к противнику и
снова открывал стрельбу сквозь цепь товарищей. Метр за
метром мы отступали по мощеной булыжником улице ирак-
ского города.
И тут слева от меня упал Браун. В него попали. Он был ра-
нен воображаемой пулей, о чем ему просигнализировал, по-
хлопав по плечу, наш безжалостный инструктор. Раненого
нужно было оттащить в безопасное место.
— У нас раненый! — крикнул я и подбежал к лежавшему на
земле Брауну.
— Прикрываем! — тотчас отозвались занявшие мое место
Олгуин и Ди-Джей, прикрывая своими могучими телами ме-
ня и Брауна от воображаемого вражеского огня.
Щелчком поставив автомат на предохранитель, я подо-
двинулся к Брауну, чтобы обхватить его сзади, сжать в объяти-
ях и попытаться оторвать от земли. В это время наши друзья,
защищая нас, неустанно вели огонь по врагу: горячие стреля-
ные гильзы посыпались дождем на наши незащищенные шеи
и запястья. Несколько гильз скользнули мне под бронежилет
и под рубашку. Я усадил Брауна, обхватил сзади и, сцепив
пальцы у него на груди, поднял его. Но, едва поднявшись, мы
сразу же стали крениться назад и повалилась на землю, не сде-
лав ни одного шага, — ведь наш общий вес вместе с бронежи-
летами, касками, разгрузочными жилетами, автоматами и па-
тронами превышал двести двадцать килограммов.
Не бойся сыпучего песка1.
Я позвал на помощь Ди-Джея, и Олгуин перенес огонь на
его мишени. Мы с Ди-Джеем схватили Брауна за плечевые
ремни и на счет три попытались рывком сдвинуть с места.
При этом я чуть не вывихнул левое плечо; мы оба упали.
Наш инструктор-морпех склонился надо мной и стал вы-
крикивать в ухо обидные слова и ругательства, подвергая со-
мнению мою способность проявить сострадание к лежащему
1. Фраза из предыдущей главы. Так нашего героя поддерживал его коман-
дир и друг Джеф во время кросса по пересеченной местности в жаркой
Флориде. Курсанты должны были несколько раз взбежать на холм по рых-
лой песчаной тропе. Когда наш герой попытался словчить и бежать вдоль
тропы по твердой земле, его вернули на тропу с этими словами.
[199]
ИЛ 9/2014
у моих ног раненому собрату. (Неужели ты оставишь его уми-
рать на поле боя? Одного?) Олгуин сообщил нам, что ему на-
до перезарядить автомат, и согласованный огонь нашей
группы слегка поутих. За пять минут отступления по простре-
ливаемой улице иракского города мы прошли сто метров и
израсходовали четыре тысячи патронов. Браун был ранен. Я
выбился из сил. Патронов оставалось мало.
У Ди-Джея появилось второе дыхание: с криком отчаянья
он изо всей мочи потянул и сумел-таки сдвинуть с места Брау-
на, не подававшего признаков жизни. Энтузиазм Ди-Джея пе-
редался мне; я уперся ботинками в землю и тоже стал тащить
раненого, при этом мне все время мешал болтавшийся на гру-
ди автомат. В конце концов, отступая, мы добрались до безо-
пасного места, до условленного пункта сбора.
Я снова упал рядом с Брауном: он теперь осматривал синя-
ки и ссадины, которые заполучил, пока его тащили. Вконец
обессилев, я никак не мог отдышаться, и тогда Ди-Джей подо-
шел ко мне и ласково потрепал по голове.
— Не тревожьтесь, сэр, — успокоил он меня, — мы возвра-
щаемся домой все вместе.
Именно теперь, вдали от семьи, вдали от всех развлечений,
вдали от людей, кроме тех, с кем предстояло отправиться в го-
рячую точку, происходит сдвиг в сознании. Саперное училище
убило во мне все желания, кроме одного — посвятить свою
жизнь обезвреживанию бомб. Тактические учения, проводив-
шиеся в ограниченном пространстве, научили думать только о
том, как выжить. Мною безраздельно завладело сознание судь-
боносности нашей миссии, что еще крепче привязывает к сапе-
рам, ставшим тебе братьями и сестрами. Коллективная уступка
вере в удачу, в судьбу, в Провидение, самоотречение в пользу
вневременного континуума солдат, ушедших на войну до тебя.
Я познакомился с Джесси Спенсер в последний год учебы в
колледже. Мы танцевали в переполненном баре. На ней были
облегающие джинсы, она пила дешевую текилу и улыбалась
так, что у меня посветлело на душе. Мы страстно увлеклись
друг другом, довольно скоро объявили о помолвке и уже через
год поженились. Я всем своим существом хотел, чтобы Джесси
всегда была рядом. И тем не менее. Яд соблазна новой любви
был до того силен, я был так опьянен коктейлем, состоящим из
двух частей адреналина, трех частей дружеской привязанно-
сти, которую греки зовут словом филиа, и одной части благих
намерений, что прошло много лет, прежде чем я осознал, что у
меня появилась эта новая любовь. Запах каштановых волос мо-
ей жены, истома ее синевато-серых глаз, сердцебиение моего
Брайан Кастнер. Долгая прогулка
[200]
ИЛ 9/2014
Документальная проза
маленького сына, которое я ощущал, прижимая его к груди, —
все это стерлось в памяти. Ежедневная барабанная дробь —
символ учений, подготовки к войне, военных парадов, мечта-
ний и помыслов о войне — была несравненно милее моему
сердцу. Она поглотила все мысли и творческие устремления.
Она пронизала мою сущность. Я знал, что не расстанусь с ней,
покуда ношу военную форму, — ни вдали от родины, ни дома.
Мой мир сузился до тридцати пяти саперов, с которыми мне
предстояло отправиться в Ирак, базы ВВС в Ираке, самодель-
ных взрывных устройств и врага, с которым нам предстояло сра-
зиться. Люди и вещи, оставшиеся дома, стираются из памяти
почти незаметно. Отсчет времени начинается с того дня, когда
ты ступаешь на иракскую землю, и заканчивается днем твоего
вылета обратно. Теперь ты печешься только о горстке собрать-
ев, живущих с тобой в одном помещении, и о том, что произой-
дет в ближайшие девять месяцев. Ты не думаешь о последствиях
принимаемых решений за пределами этого небольшого срока,
не думаешь о том, что будет с тобой по возвращении домой. До
возвращения нужно еще прожить целую жизнь. Твое “сегодня”,
весь твой мир — война. Именно на войну ты сейчас отправляешь-
ся, как отправлялось великое множество людей до тебя на про-
тяжении столетий: нескончаемой вереницей уходили на войну
молодые парни из небольших городов Америки и крестьянских
хозяйств Европы, из великих городов Римской империи и япон-
ских пагод на террасах горных склонов. Облачись в доспехи,
сядь на коня и присоединись к братьям по оружию.
Но прежде чем отправиться на войну — на корабле ли, на
реактивном ли самолете или в пешем строю новобранцев из де-
ревень, что месят грязь проложенных в Средние века проселоч-
ных дорог, как это делали безликие орды их предшественни-
ков, — ты стараешься сполна насладиться жизнью, даже когда
смерть, как тень, следует за тобой по пятам. В стриптиз-клубе по
вечерам негде яблоку упасть: после долгого дня учений на
стрельбище ребятам нужно хорошенько расслабиться. Те, кто
раньше никогда не курил, теперь покупали сигареты блоками.
Пиво и крепкие напитки текли рекой. Даже самые целомудрен-
ные из нас тратили свои скудные сбережения на одну стрипти-
зершу за другой вплоть до самого закрытия клуба. А почему бы
не тратить? Ведь ребята уходили на войну.
— Ты солдат, голубок? — проворковала присевшая ко мне
на колени девушка, на которой практически ничего не было.
— Можно и так сказать, — ответил я.
У нее были темные волосы, и она получала повторные за-
казы благодаря не природной смазливости, а своему трудо-
любию. Мне это нравилось.
[201]
ИЛ 9/2014
— Что-то вас тут много. Вы одна компания? — задала она
очередной вопрос, чтобы поддержать разговор в перерыве
между песнями. Я отстегнул ей еще пару двадцаток, чтобы
она поняла, что я ангажирую ее на какое-то время.
— Да. Мы все саперы и через пару дней отправляемся в
Ирак.
— Знаешь, в этом заведении было скучновато, пока вы не
появились, — соврала она шепотом, едва касаясь губами мое-
го уха. От ее нежного дыхания у меня поползли мурашки по
спине. Она погладила мой затылок, провела пальцами по шее
и спине и, положив руки мне на бедра, приподнялась и осед-
лала меня. Потом прижалась ко мне, и я почувствовал сквозь
рубашку теплое прикосновение ее сосков.
— Вы, ребята, имеете полное право немного поразвлечься
перед отъездом, — выдохнула она.
Наш самолет приземлился в Баладе вскоре после Нового го-
да. До моего увольнения оставалось меньше месяца.
Первый раз в жизни я полетел на “Геркулесе”, когда нас пе-
ребрасывали из Катара в Ирак. Дислокация в горячей точке ос-
тавалась для меня неясной мечтой до того мгновения, когда по-
гасли основные сигнальные огни хвостового оперения
военно-транспортного самолета. Суровая реальность внезапно
материализовалась в виде тусклого красного отсвета. Нас было
тридцать человек, и мы сидели, плотно прижавшись друг к дру-
гу, на многоместных обитых тканью сиденьях. Как только пе-
ресекли границу воздушного пространства Ирака, ощущение
безопасности и комфорта, не покидавшее нас в Аль-Удейде, где
выдавали по три банки пива в день, куда-то исчезло. Я уже при-
готовился к тому, что до конца полета наш самолет будет не-
прерывно подвергаться обстрелу ракетами “земля—воздух”.
Нас разместили на базе ВВС в Баладе, занимавшей обшир-
ную территорию в часе езды от Багдада. Эта база во всех смыс-
лах соответствовала моим ожиданиям. Вплотную к стоянке са-
молетов и рулежной дорожке стояли ряды вездеходов и
потрепанных палаток, постепенно превращавшихся в труху
под палящим солнцем пустыни. В центре лагеря находилось
приземистое трапециевидное здание бункера, в котором мы
должны были укрываться в случае ракетного обстрела и скла-
дировать подобранные на местах боев малокалиберное ору-
жие и боеприпасы. В палатках под полом из многослойной фа-
неры повсюду были мышиные норы — писк и возня мышей не
прекращались ни днем ни ночью. От повального нашествия
нас спасали лишь расставленные повсюду липкие мышеловки,
однако пронзительный писк этих тварей, попавших в капкан
Брайан Кастнер. Долгая прогулка
[202]
ИЛ 9/2014
Документальная проза
и калечащих себя в попытке вырваться на волю, часто будил
меня по ночам и подолгу не давал уснуть. В пространстве, вы-
гороженном для сна, едва помещалась одна походная кровать;
от окружающего мира оно было отделено символической пе-
регородкой из нескольких простыней, создававшей лишь ви-
димость уединения: уединиться там можно было разве что для
того, чтобы подрочить. Первый день в Ираке начался с того,
что утром я проснулся от грохота минометной стрельбы: мина
взорвалась на взлетной полосе, расстояние до которой было
как от края до середины футбольного поля1. Нас обстрелива-
ли среди бела дня с холмов, расположенных к северо-западу от
базы. Взрыв прогремел так близко, что меня разбудил даже не
шум, а глухой удар взрывной волны.
Кормили нас плохо. Окружающие пейзажи наводили тос-
ку. Мы не чувствовали себя в безопасности — за воротами ба-
зы на нашу жизнь покушались повстанцы-сунниты.
В Ираке было отвратительно все. Мне это очень нравилось.
Наш быт вполне соответствовал моим ожиданиям, чего
нельзя было сказать об обстановке, в которой приходилось
выполнять обязанности командира. В первые же дни мое дав-
но устоявшееся представление о жизни военного специали-
ста, занимающегося обезвреживанием неразорвавшихся
бомб и снарядов, чуть было не разбилось о бюрократические
препоны. Целых два года я с детской наивностью мечтал о
работе с бомбами и взрывчаткой. И вот, наконец, я здесь, “в
боксе для бычков”, — живу в крысиной норе под миномет-
ным обстрелом и готов приступить к работе. Но, вместо того
чтобы работать, мы все время чего-то ждем.
Мы ждали, пока нам утвердят заявку на складирование
взрывчатки. Ждали разрешения уничтожать боеприпасы
вблизи самого оживленного аэродрома в Ираке. Каждый раз,
получив от командования сухопутным контингентом зада-
ние, выполнение которого требовало выхода за пределы ба-
зы, мы ждали, пока генерал1 2 лично даст добро на его выпол-
нение. Когда где-то на обочине дороги обнаруживалось
самодельное взрывное устройство и звали нас, чтобы мы его
обезвредили, мы не могли отправиться к месту обнаружения
СВУ без разрешения главнокомандующего. Первые две неде-
ли пребывания в Ираке я провел в телефонных разговорах и
за составлением письменных запросов помощнику генерала
по административным вопросам.
1. В американском футболе поле имеет длину 100 ярдов, или 91,4 метра.
2. В ВВС США звание генерала носит только главнокомандующий.
[203]
ИЛ 9/2014
Довольно скоро я перестал ждать, когда мне ответят, и во-
обще перестал обращать внимание на официальные ответы.
Мы были обученными техническими специалистами. Нас
ждала работа, и мне было виднее, как поступать.
Кончилось тем, что у нас сломались два робота. Роботами
было завалено большое складское помещение — там были все
марки и модификации, включая экспериментальные модели,
а также экземпляры, оставшиеся от прежних войн. Однако
почти все они находились в нерабочем состоянии, а если и
работали, то не были надлежащим образом закреплены на
аппарелях вездеходов. Избавляя нас от необходимости раз-
бирать СВУ вручную, роботы спасали нам жизнь. Но им по-
стоянно требовался ремонт, а главная ремонтная мастерская
находилась в Багдаде. Для поездки в Багдад нужно было зака-
зывать транспорт сопровождения, а для этого требовалось
специальное разрешение.
За неделю до предполагаемого выезда автоколонны я со-
ставил и отправил адъютанту генерала черновик письма-раз-
решения. Ответа не последовало.
За шесть дней до предполагаемого выезда я позвонил в
штаб генерала, чтобы узнать, что там решили по поводу моего
запроса. Меня попросили прислать повторный запрос.
За пять дней до предполагаемого выезда я отправил по-
вторный запрос по электронной почте. Ответа не последова-
ло.
За четыре дня до предполагаемого выезда я снова позво-
нил в штаб.
— Пришлите, пожалуйста, письменное обоснование отка-
за от использования транспортного самолета С-130 для пере-
возки роботов, — предложил начальник штаба.
— Эти самолеты летают раз в сутки, да и то половина рей-
сов отменяется, — ответил я. — Если отправимся в Багдад на
машинах, мы заберем новых роботов и сразу же поедем об-
ратно. Мои ребята успеют вернуться на базу в тот же день.
Мне нужны роботы и мои люди — я не могу допустить, чтобы
они застряли в Багдаде на трое суток, дожидаясь самолета.
— Пожалуйста, письменно обоснуйте отказ от использова-
ния транспорта С-130, — повторил начштаба.
За три дня до предполагаемого выезда автоколонны я от-
правил в штаб повторный запрос, приложив к нему требуе-
мое обоснование.
За два дня до предполагаемого выезда у нас сломался еще
один робот.
За день до предполагаемого выезда я снова позвонил в
штаб, надеясь получить устное разрешение на выезд.
Брайан Кастнер. Долгая прогулка
[204]
ИЛ 9/2014
Документальная проза
— В данный момент ваш запрос находится в стадии рас-
смотрения, — сообщил помощник генерала по администра-
тивным вопросам.
— Автоколонна выходит завтра. Нам нужен ответ! — не
унимался я.
— Ответ будет выслан по электронной почте, — напомни-
ли мне.
Настал день отправки автоколонны в Багдад. Никакого
ответа по электронной почте я не получил. У нас было три
неисправных робота.
— Мы едем в Багдад или нет? — поинтересовался Халлен-
бек — командир одной из трех моих групп, оставшихся без
робота; его робот лежал в разобранном виде в одной из ма-
шин сопровождения. — Машины выезжают через двадцать
минут, — напомнил Халленбек.
Я снова проверил электронную почту и взглянул на теле-
фон. Мне не было дела до того, что ответит генерал. Нам бы-
ли нужны роботы.
— Да, идите садитесь в машину. Поторопитесь, а то опо-
здаете.
Через час после отъезда автоколонны в Багдад из штаба
пришел ответ с отказом. Еще через полчаса я поехал к своему
начальнику, и тот объявил, что я арестован, и зачитал мне
мои права. Когда вечером того же дня автоколонна верну-
лась на базу с тремя новыми роботами, я не мог поздравить
ребят с возвращением, так как меня уже там не было.
Однажды ясным зимним утром, когда иней уже начал таять
под лучами встающего над пустыней солнца, жители крохот-
ной иракской деревушки вышли из своих домов, чтобы впер-
вые в жизни принять участие в выборах. Вереница избирате-
лей растянулась вдоль грязной дороги, разделявшей деревню
на две части. Несмотря на угрозы террористов и опасность на-
падений, люди часами стояли на улице, ежась от холода и кута-
ясь в халаты и платки, и ждали, когда подойдет их очередь
проголосовать в какой-нибудь обветшалой школе или ином об-
щественном здании, а потом с торжествующим видом появля-
лись в дверях избирательного участка, показывая испачкан-
ный чернилами палец. В тот день дислоцированное в Баладе
саперное подразделение круглые сутки без перерыва отвечало
на телефонные звонки: сообщали о бомбах, обнаруженных во
время утренних церемоний открытия выборов, о расследова-
нии атак террористов-смертников на исполненных надежды
мирных избирателей. В тот день я сидел в штабном помеще-
нии и читал книгу, ожидая своей участи.
[205]
ИЛ 9/2014
Мы готовились к выборам со дня прибытия в Балад. Для
террористов избирательные участки всегда были идеальной
мишенью: сюда направлялись угрозы и ложные звонки, при
помощи которых террористы рассчитывали запугать местных
жителей и заставить их сидеть дома. Когда же выборы все-та-
ки начались, появились реальные бомбы. Среди них были
взрывные устройства, соединенные шлейфом, — их находили
возле правительственных зданий вдоль дорожек, на которых
должны были стоять, ожидая своей очереди, люди. Сообщали
о случаях обстрела избирателей из проезжающей мимо маши-
ны. Бывало, что террористы бросали из окна автомобиля в
толпу мешки с песком, начиненные радиоуправляемыми ми-
нометными минами. Мины с часовым механизмом прикрепля-
лись накануне выборов к машинам, припаркованным у избира-
тельных участков: адским машинкам предстояло взорваться
утром, когда работники участков придут на работу. Все эти и
многие другие взрывные устройства команда саперов из Бала-
да обезвреживала, исследовала и разбирала. Без меня.
В день выборов мне не суждено было повести в бой моих
людей.
Это была моя война, но, вместо того чтобы сражаться на
ней, я просто сидел один, оторванный от братьев по ору-
жию, и, как выбитый из колеи неудачник, в немом бессилии
ожидал своей участи.
Я сижу дома на диване, ночной мрак наполняет комнату
сквозь панорамное окно за спиной. Безумие клокочет в гру-
ди. Я тупо смотрю на стоящие передо мной бутылки. Дёрг. Се-
годня левый глаз ведет себя плохо. Я ищу облегчения в том,
чем уставлен мой стол.
Пить я начинаю как можно раньше, находя для этого лю-
бые предлоги. Не каждый день, но все чаще и чаще. В такие
дни, когда нервный тик донимает особенно сильно, им заня-
ты все мои мысли, если не считать бурлящего Безумия. Сего-
дня тик в глазу достает меня больше, чем когда-либо. Бешено
пульсирует верхнее веко, трепыхается и подергивается ниж-
нее. Я — зверь, который сходит с ума, беспрестанно отвлека-
ясь — не на жужжание насекомых, а на выкрутасы собствен-
ного изменившего ему тела. Я не могу с ними совладать. Они
невыносимы. Так же, как ощущение Безумия.
Пара бутылок после обеда. Две бутылки пива перед ужи-
ном. Тик не прекращается, пока я ем спагетти.
Еще две бутылки во время мытья посуды. Начав помогать
жене купать детей, я тут же отказываюсь от этой затеи, по-
скольку тик мешает мне отличить жидкое мыло от шампуня.
Брайан Кастнер. Долгая прогулка
[206]
ИЛ 9/2014
Дёрг. Я осушаю еще одну бутылку перед хоккеем по телевизо-
ру. Дёрг. Сажусь на диван и наливаю себе еще. Дёрг. Дёрг.
Я не замечаю, что жена уже легла спать. Теперь я сижу
один и открываю очередную бутылку. Пустых бутылок на
журнальном столике становится все больше.
Дёрг.
Дёрг.
Пожалуйста, перестань дергаться.
Дёрг.
Я быстро допиваю стакан, и меня слегка ведет, когда став-
лю его на столик.
Комната плывет перед глазами, тик и сердцебиение за-
медляются.
Дёрг. Безумие. Дёрг.
Последняя бутылка в картонной упаковке. Видели бы ме-
ня сейчас мои боевые товарищи. Какой жалкий, должно
быть, у меня вид! Как бы я им это объяснил? Мол, напиваюсь,
чтобы успокоить глаз, который вот-вот выпрыгнет из чере-
па. Один, в темноте. И мне страшно.
Дёрг.
Неподвижность. Падение.
А потом пустота.
Документальная проза
Картина, представшая взгляду, была не более жуткой, чем
обычно. Нормальных бензоколонок в Киркуке практически
не было — чтобы заправиться, надо было подъехать к распо-
ложившемуся на обочине человеку с ручным насосом, перед
которым стоял кувшин с жидкостью цвета мочи. На этот раз,
однако, мы имели дело с настоящей заправочной станцией:
она была построена для полицейских и правительственных
чиновников, на ней были настоящие заглубленные топлив-
ные резервуары и залитые бетоном “острова” с изготовлен-
ными в США в 1950-е годы механическими колонками, осна-
щенными наборным диском. Такая заправочная станция
очень привлекательна для террориста-смертника. Или для
пары таких террористов.
На этот раз террористам удалось проникнуть на огражден-
ную территорию и обмануть охрану при помощи поддельной
униформы и фальшивых удостоверений иракских полицей-
ских. А может, они были настоящими иракскими полицейски-
ми и на них была настоящая форма и бляхи. Кто их знает.
Один из террористов подошел к видавшим виды колон-
кам, машинам с работающими двигателями и важным, воз-
можно, политикам и, в самой гуще толпы, которая обычно
образовывалась на заправке во второй половине дня, привел
[207]
ИЛ 9/2014
в действие свои начиненный шарикоподшипниками пояс
шахида. К счастью для собравшихся, однако, он стоял рядом
с бетонным фонарным столбом и колонкой, которые погло-
тили основную часть энергии взрыва. Первый взрыв вызвал
смятение и панику и привлек к себе внимание оказавшихся
поблизости полицейских и простых граждан, тут же сбежав-
шихся посмотреть, что произошло.
Как раз в этот момент в гущу толпы “добрых самаритян”
вошел второй террорист-смертник, который тут же привел в
действие взрывное устройство. Этот террорист все рассчи-
тал правильно: он взорвал себя в таком месте, рядом с кото-
рым не было никаких препятствий, могущих уменьшить по-
следствия взрыва.
Террористы, по-видимому, надеялись, что в результате их
действий бензоколонка взлетит на воздух. Но голливудские
фильмы врут: даже пропахшая бензином годами не ремонти-
ровавшаяся иракская автозаправка не превратится в огром-
ный огненный шар от взрыва одного-двух небольших шахид-
ских поясов. Все, чего удалось добиться террористам, — это
посеять панику, причинить своим жертвам боль, довести их
до безумия.
Такой огненный шар, как в голливудских фильмах, мне
довелось увидеть только однажды. Это было годом раньше в
Баладе — тогда я со своей группой выполнял одно из немно-
гочисленных заданий во время моей недолгой, внезапно пре-
рванной, командировки.
Лагерь базирования саперов в Баладе выполнял функцию
центра, откуда осуществлялась техническая поддержка пяти
отрядов боевого охранения. Я побывал в каждом из них лишь
однажды, когда объезжал их, чтобы доставить туда почту, за-
брать снаряжение, напомнить ребятам, чтобы не забывали
бриться и принимать душ, и вытащить некоторых из них — в
порядке временного обмена — в Балад, давая им возмож-
ность сменить обстановку (хотя отнюдь не все этому обрадо-
вались). Доставка почты в Ираке — задача не из легких. Для
того чтобы просто выехать за ворота базы, помимо “хамви”,
нашему подразделению требовались пять грузовиков с уста-
новленными в кузове орудиями. Кроме того, каждому такому
выезду предшествовала многочасовая подготовка, в ходе ко-
торой мы все тщательно планировали. Ребята из группы со-
провождения коротко разъяснили нам порядок следования
автоколонны, сказали, что делать во время остановок, и со-
общили маршрут (нам предстояло проехать через деревню
Аль-Динерия, где, как говорил сержант первой категории,
командовавший автоколонной, “всегда кровища или грязи-
Брайан Кастнер. Долгая прогулка
[208]
ИЛ 9/2014
Документальная проза
ща”). Нам объяснили также, как остановиться и вести бой,
если нарвемся на засаду.
Кровища или грязища. Когда мы увидели Аль-Динерию, вер-
ным оказалось второе. Грязища была еще та. На кое-где вымо-
щенных улицах встречались ямы размером с лунные кратеры, и
наш “хамви” чуть не потерял передний мост в безобидной на
вид луже посреди дороги. Лагеря отрядов боевого охранения, в
которых мы останавливались, напоминали форты, построен-
ные на дальних рубежах Дикого Запада для ведения войн с ин-
дейцами. На передовой оперативной базе “О’Райен” вдоль сте-
ны ограждения с интервалом 18 метров выстроились в ряд
боевые машины пехоты “Брэдли”. Автоматические скоро-
стрельные пушки 30-миллиметрового калибра были нацелены в
сторону ничем не примечательной поймы реки, готовые отве-
тить на ракетный и минометный обстрел. На ПОБ “Паливода”,
кажется, все было сделано из бетонных плит 30-сантиметровой
толщины, составленных, как элементы конструктора Лего: сте-
ны, перекрытия и укрытия для каждой “консервной банки”,
внутри которой размещались кровати или был командный
пункт. А по пути к нашей последней остановке пришлось пере-
секать Тигр по понтонному мосту, который был всего на не-
сколько сантиметров шире нашего вездехода.
Во время этой последней остановки нам вручили пакет.
Это был подарок от “призраков”1. Небольшие размеры терри-
тории не позволяли взорвать его на месте. Не можем ли мы
взять пакет с собой в Балад и уничтожить его на нашей базе?
— Что это? — спросил я.
Бородатый человек в штатском вручил мне продолгова-
тый черный пакет, весь замотанный черной изолентой. По
форме он напоминал мяч для американского футбола и был
примерно такого же размера, только невероятно тяжелый. С
одной стороны из него торчал небольшой кусок зеленого де-
тонирующего шнура.
— Не забивайте себе этим голову, — ответил “призрак”.
— Вы не понимаете. Я не могу взрывать предметы, не
имея понятия, что это.
“Призрак” молча на меня уставился.
— Скажите, хотя бы, насколько мощным будет взрыв.
— Просто взорвите его, как есть: капсюль крепится вот
сюда, — ответил он, указывая на узкую полоску шнура.
Любопытство взяло верх, и спустя час мы с Финчем — са-
пером из моей группы — сидели в Бал аде и обдумывали, как
1. “Призрак” (англ, spook) — жаргонное название офицера контрразведки.
[209]
ИЛ 9/2014
взрывать пакет на поле между двумя взлетными полосами.
Это было единственное безлюдное место на нашей ПОБ, и
все обнаруженные взрывные устройства уничтожались имен-
но там.
— Как ты думаешь, что это за хрень? — спросил я у Финча,
который провел в Ираке гораздо больше времени, чем я.
— Понятия не имею, но мы отсюда сваливаем, — ответил
Финч. Минутой раньше он прикрепил капсюль-детонатор к
детонирующему шнуру, пока я настраивал радиоприемник на
прием сигнала, по которому должен был произойти взрыв.
— Далеко нужно отъехать?
— Как можно дальше, — сказал Финч. С этими словами он
запрыгнул в грузовик, и мы поехали.
Едва мы приехали в безопасное место к защитному укры-
тию — металлическому коробу с торцевой стенкой из гофри-
рованной стали, находившемуся достаточно далеко от свеже-
вырытой ямки с черным “мячом”, — я достал тяжелый
зеленый радиопередатчик.
— Приготовиться к взрыву, — произнес я еле слышно, по-
смотрел в прорезь в торцевой стенке и нажал кнопку.
Раздался гром, вспыхнуло адское пламя, и в небо взметнул-
ся черный столб дыма высотой с десятиэтажный дом. Ударная
волна захлестнула наш короб и сотрясла мои легкие. Диспет-
черская вышка в дальнем конце летного поля зашаталась. В по-
строенных иракцами хлипких административных зданиях,
расположенных по периметру аэродрома, полопались окна. В
лагере саперов зазвонил телефон: наше подразделение изве-
щали о том, что на базу ВВС, возможно, совершен налет.
Этот взрыв вполне соответствовал стандартам голливуд-
ских фильмов.
Моя командировка в Балад вскоре после этого закончи-
лась, однако произошло это не из-за уничтожения неопо-
знанного взрывного устройства, полученного от незнакомых
людей, а из-за бюрократической волокиты с транспортным
обеспечением. В системе военной юстиции, когда речь идет
о мелких дисциплинарных проступках, генерал играет роль
обвинителя, судьи и присяжных. По причинам, доселе мне
не известным, обвинение в конце концов было с меня снято
и заменено менее серьезным; я был освобожден от уголовно-
го преследования и отделался выговором с занесением в лич-
ное дело. Тем не менее я был жестоко наказан: наказанием
стало увольнение из подразделения, в котором я служил.
Меньше чем через неделю меня с позором уволили из ВВС и
отправили домой. Самолет С-130 вывез меня обратно туда,
где выдают по три бутылки пива на день, где сияет солнце,
Брайан Кастнер. Долгая прогулка
[210]
ИЛ 9/2014
Документальная проза
где нет войны: на базу ВВС в Катаре, где возле бассейна раз-
гуливают миниатюрные девушки в бикини. Этот полет был
самым долгим и неприятным в моей жизни. Я прилетел в Ка-
тар один, благодаря судьбу за то, что меня просто сняли с ко-
мандирской должности, а не отправили за решетку. И все же
мне трудно было смириться с тем, что произошло.
По прибытии в Катар, где размещалась штаб-квартира ВВС
США, меня встретил у трапа главный инженер штаба. Он сооб-
щил мне, что планы поменялись, порвал сопроводительные бу-
маги и объявил, что до конца командировки на Средний Вос-
ток я перехожу в его подчинение. Меня освободили из-под
стражи, но взамен я должен был пройти через чистилище ру-
тинной работы: перекладывать виртуальные бумаги и отвечать
на телефонные звонки, сидя в дальнем углу дешевого пере-
движного офиса, а также ходить на совещания и “летучки” и
представлять командованию точные сведения о том, что я уви-
дел, фигурально выражаясь, “на экране радара”. Каждый день я
читал подробные отчеты о заданиях, выполненных моими ре-
бятами в Баладе. Каждый день я мечтал вернуться на север Ира-
ка, прекрасно сознавая несбыточность этой мечты.
К тому времени я уже понюхал пороху. Автоматы, везде-
ходы, любовь, Братство, подрывы, СВУ, дух товарищества,
роботы, бородатые офицеры спецназа и минометный об-
стрел — все это было в моей жизни. Теперь я знал, что в этом
терзаемом взрывами краю пыльных бурь вполне можно
жить, делая то, что тебе нравится:
Я должен был вернуться в Ирак. Мне необходимо было ту-
да вернуться. Но как?
Я покорно отбывал наказание до тех пор, пока однажды,
через четыре месяца, когда моя командировка в Катар подхо-
дила к концу, на столе у меня не зазвонил телефон. Звонил
мой коллега — командир самого крупного на тот день сапер-
ного подразделения ВВС США. Подразделение располага-
лось на авиабазе “Неллис” под Лас-Вегасом.
— По возвращении в Штаты вы переезжаете сюда и засту-
паете на мое место, — сказал он тоном, не терпящим возраже-
ний.
— Разве вы не слышали, сэр? Меня уволили. Я конченый
человек, — ответил я.
— Да, мы в курсе того, что произошло. Подготовьте жену
к тому, что по возвращении домой вы при первой возможно-
сти переедете из Кэннона в “Неллис”. Через год мы снова от-
правим вас в Ирак, — с этими словами он положил трубку.
Все произошло точно так, как он сказал, и вот я снова
здесь. В Киркуке. По колено в крови, среди обгоревших ма-
[211]
ИЛ 9/2014
шин, орущих иракских полицейских и беспорядочной
стрельбы. Я самый удачливый сукин сын — кому еще так вез-
ло?
Я взглянул на часы и посмотрел дату. Прошел месяц с то-
го дня, как меня, словно бычка, доставили обратно в бокс.
Ровно месяц. Я продержался целый месяц на командной
должности, и меня не уволили. И не уволят.
— Представляешь? — обратился я к Юбэнку, который раз-
гребал возле белого столбика бензоколонки облитые бензи-
ном неподдающиеся идентификации человеческие останки,
пытаясь отыскать на них следы взрывчатки, могущие послу-
жить вещественным доказательством. — Я уже месяц здесь, и
меня не уволили.
— Поздравляю, сэр! — радостно отозвался Юбэнк. Даже
без своих солнцезащитных, таких же, как у Элвиса, очков, ко-
торые он оставил в лагере, Юбэнк сохранял всегдашний не-
возмутимый вид.
Мы оба посмеялись, согласившись, что нам крупно повез-
ло, и продолжили ковыряться в обгоревших фрагментах лег-
ковых машин, лужах мочи и тормозной жидкости, принадле-
жащих разным людям оторванных пальцах, подшипниках и
клочьях одежды, выискивая во всей этой каше какие-нибудь
зацепки.
Я выхожу из дому: ярко светит солнце, холодный воздух бод-
рит, Безумие тихо кипит и булькает во мне, словно варево в
кастрюльке, оставленной на весь день на плите на медлен-
ном огне. Еще одна пробежка ради укрощения этого готово-
го выплеснуться через край варева — может, с ее помощью
удастся выжечь в себе все худшее, что принесли в мою жизнь
волны судьбы.
В конце подъездной аллеи меня ждет Рик. Мы бегаем вме-
сте не каждый день, но в последнее время он присоединяет-
ся ко мне все чаще. Теперь я редко бегаю один — предпочи-
таю с Риком. Мы не договариваемся заранее, он не нуждается
в специальном приглашении, и я почти всегда ему рад. Бо-
роться с Безумием, бегая в одиночку, бывает тоскливо, а Рик
обожает пробежки. Мы встречаемся на дороге и поворачива-
ем к реке, которая вьется внизу широкой серой лентой — она
всегда бывает такой в конце ноября.
Рик — ходячая швабра с локтями и коленями. Он выше ме-
ня ростом, и ноги у него длиннее, поэтому, если он бежит
трусцой в своем обычном темпе, мне трудно за ним поспе-
вать. Мы дышим в унисон и бежим в ногу — немного быстрее,
чем когда я один. Но Рики знает, что чем быстрее я бегу, тем
Брайан Кастнер. Долгая прогулка
[212]
ИЛ 9/2014
Документальная проза
лучше мне удается заглушать в себе Безумие, поэтому он не
сбавляет темпа. Пробежав две мили, я начинаю отставать,
хотя дорога ровная и солнце еще пригревает. Рики оборачи-
вается и смотрит на меня, щурясь от яркого света и добро-
душно усмехаясь.
— В чем дело, капитан? Не бойся сыпучего песка! — шутит
он.
Собравшись с силами, я догоняю его, и мы бежим рядом.
Дорога петляет между рекой и красивыми особняками,
между трепещущими на ветру морскими флагами вытащен-
ных на берег яхт и аккуратными домиками колониального
типа с черными ставнями на окнах, выходящих на Ниагару.
Вот уже три мили позади. Не успеем оглянуться, как пробе-
жим пять миль. Безумие ослабляет хватку на четвертой миле.
Последняя половина пути — относительный кайф.
Мы с Рики поворачиваем домой и перед самым финишем
ускоряем бег. Рики побеждает. Как всегда.
— До завтра, сэр.
Рик машет мне рукой, убегает и растворяется в конце ули-
цы. Запыхавшись, я подбегаю к своему дому, открываю
дверь, и неуемное Безумие наваливается на меня снова.
IV. Оуровые будни
Отрепетированный “балет” начался, когда мы получили оче-
редной вызов. Известно, что пожарники не патрулируют
улицы города, чтобы вовремя заметить столб дыма на гори-
зонте. Мы, саперы, в этом смысле от них мало отличаемся: не
разъезжаем с утра до вечера по городу в поисках самодель-
ных взрывных устройств. Вместо этого мы несем круглосу-
точное дежурство. Весь наш лагерь постоянно ждал ново-
стей: каждый напряженно прислушивался, не зазвонит ли
телефон, мышцы напрягались в ожидании, человек напоми-
нал сжатую пружину. Роботы и взрывчатка были заранее по-
гружены на вездеходы, стоявшие во дворе “под парами”, во-
рота ангара, на которых висели бронежилеты и каски,
открыты. Группы саперов разбирали снаряжение, упаковы-
вались и распаковывались, проверяя и перепроверяя состоя-
ние каждого предмета. Ежедневно обновлялись и подверга-
лись учету запасы взрывчатки. Аккумуляторы питания
роботов ежедневно подзаряжались малым током в специаль-
ных зарядных устройствах. Генератор заградительных ра-
диопомех ежедневно включался и проходил полный рабо-
чий цикл с подтверждением загрузки данных в память.
[213]
ИЛ 9/2014
Взрывозащитные костюмы, имевшиеся в каждом вездеходе,
ежедневно осматривались: проверялись брюки, подтяжки, за-
щита позвоночника, гульфик, тесемки, впитывающая проклад-
ка-подгузник, тяжелая куртка и передняя кевларовая1 пласти-
на, быстро размыкаемые пряжки, шлем с воздухозаборной
трубкой, микрофон и электрические разъемы для подключе-
ния вентилятора, набор новых батарей и ветошь для протирки
смотрового щитка толщиной в два дюйма.
Перед выездом на задание каждый из нас выполнял свой
собственный ритуал. Никто не брался за дела, которые нельзя
было отложить. Кто-то снова и снова перебирал и чистил авто-
мат. Кто-то читал последний мейл от жены или подруги. Мен-
герсхаузен спал, приоткрыв один глаз; на голове у него была
черная вязаная шапочка, которую он не снимал даже в разгар
жаркого лета. Юбэнк надевал огромные солнцезащитные очки
и шелковый халат в стиле Хью Хефнера1 2 — он называл это един-
ственно подобающей домашней одеждой — и усаживался с чаш-
кой особым образом приготовленного превосходного кофе
смотреть запись старого телесериала “Частный детектив Маг-
нум”. Кинер корпел над книгами учета снабжения, ворча, что
никто не заполняет бумаги, как полагается. Митчел и Крисп,
один темнокожий, другой белый, курили и шутили у входа в ан-
гар — ни дать ни взять соучастники преступления. Я без конца
читал отчеты, писал отчеты, переписывал отчеты и придумы-
вал отговорки, для того чтобы не писать отчеты. Эти занятия
заполняли время между телефонными звонками и не позволяли
медленно умирать от напряженного ожидания. Отдел опера-
тивного дежурства, где всегда были люди, существовал исклю-
чительно для того, чтобы отвечать на звонки. Чтобы не пропус-
тить вызов.
Иногда мы слышали вдалеке раскаты грома в ясный день
или видели, как над городом поднимается черное облако ды-
ма, — сразу становилось понятно, что надо ждать вызова с ми-
нуты на минуту. Но это была редкая удача. Обычная рутинная
работа, вереница дел, долгое ожидание, и вдруг тишину прон-
зает телефонный звонок. Тот самый. Нас вызывают — пора
ехать.
Сейчас стоит мне только закрыть глаза и дать волю воспо-
минаниям, как я отчетливо вижу каждое заученное движе-
1. Кевлар — обладающее высокой прочностью армирующее волокно; в частно-
сти, применяется для изготовления средств индивидуальной бронезащиты.
2. Хью Марстон Хефнер (р. 1926) — американский издатель, основатель и
шеф-редактор журнала “Плейбой”, а также основатель компании “Плейбой
Энтерпрайзез”.
Брайан Кастнер. Долгая прогулка
[214]
ИЛ 9/2014
Документальная проза
ние, каждый шаг на пути от моего стола к вездеходу по бетон-
ному полу ангара. Вижу листочки, прикнопленные к листу
фанеры на стене над телефоном, компьютер, с которого рас-
печатывались подробные карты районов, куда нас вызывали,
пыль на сером полу, место на стеллаже, где хранился мой
пистолет, створку взрывостойких ворот ангара с металличе-
ским крючком, на котором висел мой бронежилет, содержи-
мое каждого кармана бронежилета.
Мозг разлетается вдребезги от взрывов; удары взрывной
волны крадут у меня, стирают, рвут в клочья воспоминания о
собственных детях. Почему же я помню до мельчайших под-
робностей все мои телодвижения после получения вызова?
Меня окружают предметы, напоминающие об этом. Все вспо-
минается само собой. Мои ботинки — все до единого — полны
песка. Мой автомат всегда готов к бою. Я помню весь свой
путь до вездехода, как отцы помнят первые шаги своих детей.
Когда раздался телефонный звонок и мы приняли вызов, я
приступил к “ритуалу”. Выбежал из помещения, где мы с опера-
тивным дежурным отвечаем на звонки и где на стене висит ог
ромная карта Киркука. Крикнул ребятам из дежурной группы:
“Подъем! Пора ехать, нас ждет работа!”. Подбежал к стеллажу с
оружием, заправил в брюки длинную камуфлированную под
пустынный ландшафт форменную рубаху, чтобы не мешала,
взял с полки пистолет калибра 9 мм, засунул его в задний карман
брюк, потом схватил автомат и выбежал из рабочей зоны в про-
сторное помещение ангара. Прошел по грязному полу мимо
стеллажей с запасными роботами, рациями и снайперскими
винтовками калибра 0.50 к моей амуниции. Сперва надел броне-
жилет, застегнул его, закрепил ремнями наплечники. Поверх
бронежилета— разгрузочный жилет, по карманам которого
рассованы шесть магазинов к автомату, запасная обойма к пис-
толету, фонарик, щипцы для обжима капсюлей-детонаторов,
многофункциональный инструмент Лезерман1, нож, записка, в
которой жена умоляла меня вернуться домой, четки (память о
покойной тетушке Мэри) и освященный монашеский наплеч-
ник — для уверенности, что в случае гибели я не попаду в ад, что
бы ни пришлось сделать, выполняя боевое задание. Пистолет я
засунул в кобуру на левом боку. Надел каску, перчатки, солнеч-
ные очки, вставил в уши затычки. Прищелкнул к автомату мага-
зин, передернул затвор, дослал патрон в патронник.
Я и сегодня могу все это проделать. Я ведь делаю это каж-
дый день.
1. Складные пассатижи с различными приспособлениями в рукоятке.
[215]
ИЛ 9/2014
Возвращаюсь к оперативному дежурному, чтобы выспро-
сить у него, где обнаружили СВУ, заминированный легковой
автомобиль, воронку, оставленную на шоссе взрывом, от ко-
торого пострадала автоколонна. Мы разворачиваем карту,
смотрим.
“Слушай, да мы только вчера там побывали! Помнишь
второе взрывное устройство с нажимной крышкой — оно бы-
ло спрятано возле того места, где мы собирались работать?
Там еще Юбэнка зацепило”.
За последнюю неделю это третий случай обнаружения за-
минированного автомобиля в нашем районе. Каждый выезд
отмечался канцелярской кнопкой на карте Киркука, занимав-
шей всю стену. Утыкавшие всю карту кнопки наводили на
мрачные мысли.
Вызовы поступали к нам круглые сутки. Утром во время
завтрака сообщали о ракетах. С полудня до вечера — о замини-
рованных машинах. Сообщения приходили между молитва-
ми, о которых возвещали муэдзины с минаретов. После ужи-
на с наступлением темноты. После комендантского часа,
когда обычные граждане сладко спят в своих постелях и лишь
самые отчаянные выходят на улицу, рискуя нарваться на пат-
руль.
Трэй сказал, что ощущение сегодняшнего дня не прихо-
дит, пока не поспишь. Иногда вызовов накапливается так мно-
го, что вчера переходит в завтра, минуя сегодня.
Рассвет, пробуждение, чуть теплая жидкая овсянка на
завтрак; поспешная зачистка двух привезенных ночью неразо-
рвавшихся “стотридцаток” (снарядов калибра 130 мм); затвер-
девшие котлеты в зачерствевших булочках вместо обеда; после-
полуденная поездка в центр города, где во второй половине
дня регулярно взрываются автомобили, направляемые само-
убийцами во двор школы или к полицейскому участку; ежене-
дельная порция адобо1 из свинины; сумерки; сообщение осто-
рожного патруля о подозрительном мусорном мешке, что на
поверку оказывается ложной тревогой; в полночь едим жест-
кие, как резина, бифштексы и оладьи, потом бесконечно долго
едем в кромешной тьме по пустыне (скорость редко превыша-
ет тридцать километров в час) на место обнаружения приводи-
мого в действие мобильным телефоном взрывного устройства
с двухтоновым многочастотным декодером — его обнаружили
ребята из автоколонны, выполнявшей дальний рейс, — и также
1. Филиппинское блюдо: кусочки свинины и (или) курицы, 'гушенные в со-
евом соусе со специями, луком и чесноком.
Брайан Кастнер. Долгая прогулка
[216]
ИЛ 9/2014
долго возвращаемся обратно; опять светает; мы завтракаем
ломтями острой колбасы и холодным омлетом, потом ликвиди-
руем тайник с оружием в центре Хавиджи, для чего приходив
ся обыскивать дом за домом в оцепленном квартале; потом
опять едим затвердевшие гамбургеры и, вконец измотанные и
уже ничего не соображающие, засыпаем.
Сегодняшних дней в нашей жизни не было. Она вся со-
Документальная проза
стояла из вчера и завтра.
Самые неприятные вызовы — те, что приходят вскоре по-
сле полуночи или незадолго до рассвета. Иногда просто кожей
чувствуешь: вот-вот придет вызов; ощущение витает в воздухе.
День выдался спокойный. Может, дело в хорошей погоде —
хаджи не любят выходить из дому в холод и в дождь. Так что
долгий жаркий день без происшествий предвещает долгую
жаркую хлопотливую ночь. Когда сидишь и ждешь вызова, те-
бе не до сна. Что толку ложиться, если знаешь, что поспать все
равно не дадут? Но вот ты сидишь и ждешь, а вызова все нет.
Время — двадцать два часа. Двадцать два тридцать.
— Ну что, Прайс, как ты считаешь, вызовут нас куда-ни-
будь сегодня ночью? — спрашиваешь ты.
— Не-е, не думаю. Отправляйтесь-ка вы на боковую, — от-
вечает Прайс — темнокожий парень могучего телосложения,
заботящийся о нас, как клушка о своих цыплятах. Скрестив
на широкой груди руки, в обхвате что твои ляжки, он читает
донесения разведки. Прайс дежурит у телефона каждый ве-
чер и еще больше меня страдает от бессонницы.
— Я еще немного подожду.
Я иду в соседнее помещение и сажусь играть в Хало1. Каж-
дый пришелец — злодей и должен умереть. Проще некуда.
Двадцать три часа. Двадцать три тридцать. Вызова все нет.
Но сидеть и ждать больше нет сил — глаза слипаются.
— Прайс, я валюсь с ног. На сегодня с меня хватит.
— Правильная мысль, сэр.
Через полчаса Прайс стучится в твою дверь, чтобы сооб-
щить, что пришел вызов. На шоссе, которое наши военные
прозвали дорогой Черри1 2, предстоит обезвредить целую се-
рию похожих на елочные гирлянды взрывателей и два нера-
зорвавшихся снаряда калибра 122 мм. Ты вскакиваешь с по-
стели и начинаешь ритуал: надеваешь свою амуницию,
быстро хватаешь банку энергетического напитка с кофеином
и сахаром, запрыгиваешь в вездеход, залпом выпиваешь тош-
нотворное пойло — тебя мутит, ты открываешь дверь, блю-
1. Компьютерная игра (от англ, halo — нимб, ореол).
2. Дорога, идущая от Киркука в юго-западном направлении.
[217]
ИЛ 9/2014
ешь на привыкшую к этому землю, — и вот ты готов работать
до утра, поспав всего полчаса.
Ты покидаешь лагерь, покидаешь передовую оператив-
ную базу, выезжаешь за проволочное ограждение, проезжа-
ешь мимо охранников и прожекторов, мимо взрывозащит-
ных барьеров и бронированных ворот и мчишься навстречу
неизвестности.
Что чувствует человек, выезжая за ворота базы? Какие мысли
приходят в голову солдату, оставившему позади охраняемую
территорию, окруженную забором, создающим иллюзию безо-
пасности? Я вспомнил своего дядю, который под обстрелом ле-
тал на “Геркулесе” над джунглями Лаоса, Камбоджи и Вьетнама.
Вспоминаю деда, построившего двойную взлетно-посадочную
полосу на острове Гуам в 1944 году. Вспоминаю другого своего
деда, который десантировался на юге Франции и дошел до Бер-
лина. Вспоминаю прапрадеда, который был лесорубом и ферме-
ром в поселке Норт-ПайнТроув, штат Пенсильвания. В возрас-
те сорока одного года он, еще недавно приплывший в Америку
на пароходе, бывший солдат кайзеровской армии, а теперь мир-
ный пахарь и хозяин свинофермы, оставил дома семерых детей
(к концу жизни у него их было девять), бросил посреди борозды
плуг и вступил в 63-й Пенсильванский добровольческий полк, в
составе которого отправился на юг. Он принял участие в Кампа-
нии на полуострове1 и во втором сражении у реки Бул-Ран. Де-
сять месяцев спустя прапрадед вернулся домой с пулевым ране-
нием и медалью “Багровое сердце”. Каким вернусь домой я?
В то время, как за толстыми стеклами окон вездехода мед-
ленно проплывают клубы пыли, пальмовые рощи и пустын-
ные пейзажи, я предаюсь раздумьям. Можно ли что-нибудь уз-
нать о моих дальних предках? Как глубоко в истории можно
отследить наш род? Какая кровь течет в моих жилах? Может
быть, я принадлежу к древнему роду? Что такого сокрыто во
мне, что может неожиданно проявиться и помочь решить
этот вопрос, волнующий людей с незапамятных времен?
Сколько крови пролили мои предки на полях сражений в им-
периях, которые появлялись и исчезали, на необитаемых зе-
леных островах и в холодных лесистых горах, о которых сла-
гались мифы, в землях и странах, которые бесчисленное
множество раз меняли свои названия? От скольких стрел мне
удалось увернуться? Сколько винтовок я перетаскал на плече?
1. Кампания генерала Джорджа Макклеллана на юго-востоке штата Вирги-
ния (март-июль 1862) в ходе Гражданской войны в США.
Брайан Кастнер. Долгая прогулка
[218]
ИЛ 9/2014
Сколько ран перевязал? Сколько шлемов и касок венчали
мою голову? Говоря “я”, я отождествляю себя со всеми моими
предками, когда-либо жившими на земле.
Что же мне предстоит в себе открыть на новом витке
жизни?
Документальная проза
Ночью, когда я лежу в темноте у себя в спальне и пытаюсь за-
снуть, от меня отделяется верхняя часть головы. Что-то рас-
пирает грудь, и я разбухаю; на меня обваливается потолок, и
в черепе образуется аккуратная трещина, сзади ровнехонько
огибающая голову от виска до виска. Я чувствую, как верхуш-
ка черепа отделяется и откидывается. Оттуда выползает паук
и устремляется к потолку. Я чувствую, как его лапки одна за
другой отрываются от поверхности моей головы, как из за-
тылочной части черепа формируется его тело. И вот уже ог-
ромный серый волосатый паук бегает по потолку, по стенам
и по ступне, что покоится в коробке в углу комнаты.
Жить, зная о том, что ты ненормальный, невыносимо. Про-
снувшись утром, я открываю глаза и лежу не шевелясь. Толь-
ко в это время суток ощущение Безумия ненадолго перестает
быть всепоглощающим. День только начался, и Безумие еще
не успело набрать силу: несколько мгновений оно подремлет.
Как бы я хотел, чтобы эти мгновения растянулись на целый
день!
Однако каждое утро в голове первым делом возникает
один и тот же вопрос: сегодня я снова буду Безумцем?
На этот вопрос я неизменно отвечаю “да” — еще до того,
как мои босые ноги коснутся пола, заорут дети и жена начнет
торопливо собираться на работу. С этой минуты мой день
превращается в адский марафон с подергиванием глаза, ною-
щей болью в ребрах, бульканьем в сердце и распиранием
грудной клетки. Так будет вплоть до того мгновенья, когда —
через восемнадцать часов! — после долгой борьбы с бессон-
ницей я снова впаду в забытье в своей постели.
Когда я готовлю детям завтрак, я чувствую, что нахожусь
во власти Безумия.
Когда я отвожу их в школу, я во власти Безумия.
Когда я сижу за компьютером и работаю над слайдами
своей пауэрпойнтовской презентации, я во власти Безумия.
Когда я дожидаюсь ужина, который вот-вот будет готов, я
во власти Безумия.
Когда я сажусь в самолет, я во власти Безумия.
Когда ступня стоит в коробке, я во власти Безумия.
Когда я читаю детям книжку перед сном, я во власти Бе-
зумия.
[219]
ИЛ 9/2014
Когда я ложусь вечером рядом с женой, я во власти Бе-
зумия.
Потом я засыпаю, и все повторяется сначала. Почему?
Ощущение Безумия не дает ни на чем сосредоточиться,
отравляя каждое мгновение. О нем не удается забыть ни на
минуту. Оно клокочет, бурлит, громыхает, распирает груд-
ную клетку, непомерно раздувая ее, так что я сам себя не уз-
наю. Мои страдания только усугубляются.
Каждое утро я просыпаюсь с надеждой, что я снова в по-
рядке. Каждое утро я понимаю, что Безумие никуда не делось.
Я держусь из последних сил. Проходит месяц за месяцем.
Это моя новая жизнь. И эта жизнь невыносима.
Я так больше не могу.
Я ненавидел ночные вызовы. Так же, как их ненавидели ре-
бята из группы сопровождения. Да, у нас были всякие наво-
роченные ОНВ (очки ночного видения) и прочие приспо-
собления, делающие нас, как любят выражаться пехотинцы,
“повелителями ночи”. Однако мы ими не пользовались. Дело
в том, что нам приходилось разъезжать по городу в потоке
машин, и если бы мы не включали фары, то задевали бы все
гражданские автомобили, встречавшиеся на пути к СВУ. Так
что если бы события развивались по наихудшему сценарию,
то затаившиеся в темных домах нехорошие парни запросто
могли бы достать нас — ведь два ярко-белых пятна света спе-
реди и два красных огня сзади были идеальной мишенью.
Вызов поступил от обычного отряда армейского патруля
(отряд назывался Кугуар-13). Бомбу обнаружили на мосту че-
рез речку Хаса, что протекает через центр Киркука, пересе-
кая его с севера на юг. В это время года речка пересыхает, и
от нее остается лишь тоненький ручеек. Под огромным мос-
том, как большие ссадины, темнели полоска ручья и вади —
сухие русла рукавов — с кроличьими норами. Светясь отра-
женным светом, мост представлял собой отличную мишень.
Утешало одно: время было не очень позднее — только что
стемнело. В тот вечер патрули приступили к поиску взрыв-
ных устройств и обнаружили их раньше обычного: когда при-
шел вызов, я и ребята из моей группы еще не легли спать. Это
означало, что город и хаджи тоже еще не спят. Миллионное
население Киркука состоит из арабов, курдов и турок, и все
они считают его своим, поскольку их предки жили на этой
земле с незапамятных времен, попеременно занимая город в
разные века. Среди этих трех народов курды оказались самы-
ми умелыми организаторами: они сумели занять руководящие
политические посты, взять под контроль правоохранитель-
Брайан Кастнер. Долгая прогулка
[220]
ИЛ 9/2014
Документальная проза
ные органы и сосредоточить в своих руках военную власть,
после чего у них возник план возродить Курдистан — страну,
в которой курдское население будет превосходить по числен-
ности другие народы. Арабы, переселившиеся в Киркук во
время правления Саддама, не захотели мириться с попытка-
ми курдов силой вытеснить их из города и потому одобряли
акты возмездия со стороны организованных групп террори-
стов. Кровь и насилие, захлестнувшие город, отнимали у лю-
дей надежду на будущее: кровь пропитала землю так глубоко,
что просочилась даже через скалистый грунт пустыни, под-
портив запасы нефти в подземных нефтехранилищах.
На расположенную прямо перед ангаром площадку для сто-
янки и выгрузки оборудования въехали четыре “хамви”. Надев
кевларовые каски такого песочного оттенка, что рыжеватые
волосы Кастельмана сливаются с каской в одно целое, мы по-
дошли к вездеходам. Экипажем головной машины был “Байо-
нет 23”. “Байонет” редко сопровождал нас. Обычно эту работу
выполнял взвод минометчиков “Сайко”1. Но в этот вечер “Сай-
ко” был на выезде, обеспечивая личную охрану командира
бригады, так что “Байонету” пришлось довольствоваться тем,
что они будут сопровождать нас. Или нам — тем, что мы по-
едем в сопровождении “Байонета”.
Мы поздоровались за руку, перебросились парой шуток и
принялись изучать карту, чтобы понять, куда ехать. Нам
предстояло обезвредить СВУ по прибытии на место; задача
же “Байонета” заключалась в том, чтобы доставить нас туда
невредимыми и защищать, пока мы работаем. Такие выезды
прежде мы совершали много раз, однако сейчас загвоздка
была в том, что нам предстояло взять с собой пассажира.
Полковник, мой непосредственный начальник, волновался
за исход операции. Он плохо представлял себе, чем мы зани-
маемся. Он не понимал, почему ребята из ВВС разъезжают
по земле с солдатами сухопутных войск, рискуя жизнью и
здоровьем. Он не понимал, что саперы из разных родов
войск вполне могут заменять друг друга, что в ВВС, на флоте,
в морской пехоте и в сухопутных войсках саперы с самого
первого дня проходят обучение практически по одной и той
же программе. Он не понимал, что нашивки с надписью
“ВВС США” на наших формах не имели для нас большого зна-
чения. Он не понимал, что теперь нам проще найти общий
язык с ребятами из сухопутных частей, что у нас больше об-
1. Названия “Байонет” и “Сайко” (англ. Bayonet, Psycho) означают соответ-
ственно “штык” и “псих”.
[221]
ИЛ 9/2014
щего с пехотинцами, выезжавшими каждый день “за прово-
локу”, чем с механиками и компьютерщиками, никогда не по-
кидавшими безопасную территорию авиабазы. Ему хотелось
все увидеть своими глазами, и я не мог ему этого запретить.
Он просидел у нас целый день, ожидая вызова. Это был его
шанс. Пока мы обсуждали детали операции, он стоял по-
одаль, внимательно слушал наш разговор и не задавал вопро-
сов. Когда мы разошлись и сели по машинам, я посадил его
на заднее сиденье справа по ходу движения — самое безопас-
ное место в вездеходе.
Наша колонна из пяти вездеходов покинула территорию
лагеря и выехала за ворота базы. Мы включили генератор ра-
диопомех — в просторечии “глушилку”, зарядили и поставили
на предохранители автоматы и загромыхали по серпантину.
Сразу же за проволочным ограждением колонна повернула на-
право и влилась в нескончаемый поток машин, которые шли в
сторону Киркука. Двигаясь на юг по дороге Черри, мы доеха-
ли до автодилерского центра, где пару дней назад расследова-
ли инцидент с заминированным автомобилем, потом поверну-
ли налево. Мы мчались посередине дороги с максимальной
скоростью, какую могут выжать “хамви”, и встречавшиеся на
пути машины прижимались к обочине, чтобы мы их не пере-
ехали. Все водители в Ираке знают, что останавливаться на до-
рогах опасно, и стараются этого не делать, но, когда военные
сворачивают с дороги, гражданским приходится съезжать на
обочину и останавливаться, чтобы избежать столкновения.
Когда мы поворачивали налево, оператор наведения, сидев-
ший впереди с лазером в руках, направлял ослепительный зе-
леный луч в глаза водителям встречных машин и принимался
им мигать. Когда тебя ослепляют, ты поневоле сразу останав-
ливаешься. Так, рассекая людское море и оттесняя автомоби-
ли, наша колонна мчалась в сторону моста, приближаясь к не-
му с западной стороны. Полковник тихо сидел в довольно
неудобной для его долговязой фигуры позе, зажатый между ок-
ном из бронированного стекла и оборудованием для дистан-
ционного управления роботами, и, неловко сжимая в руках до
блеска начищенный автомат, неотрывно смотрел в окно на
проплывающий мимо город. Он никогда прежде не бывал за
пределами ПОВ.
Когда мы приехали на место, несколько вездеходов отря-
да “Кугуар-13” уже ждали нас на пустой автостоянке возле
моста. Наш вездеход подрулил к находившейся в середине
колонны командирской машине, мы припарковались, и Кас-
тельман вышел, чтобы поговорить с сержантом, который ко-
мандовал оцеплением, и выяснить обстановку.
Брайан Кастнер. Долгая прогулка
[222]
ИЛ 9/2014
Документальная проза
Нет, обычно они не работали в этом секторе — просто про-
езжали мимо, возвращаясь к себе после очередного патрули-
рования. Да, они перекрыли движение по обе стороны моста.
Нет, точное место обнаружения СВУ они не засекли. Да, оно
точно находится на мосту, но, когда его обнаружили, было уже
темно, и теперь они не могут с уверенностью указать это ме-
сто. Как оно выглядело? Как куча мусора. Да-а, вот уж поисти-
не полезная информация. Ведь в этом забытом богом краю на
всех обочинах сплошной мусор — какой город и какую дорогу
ни возьми. Охренеть.
Я вышел из машины и окинул взглядом дорогу и мост, ухо-
дивший во тьму. Где-то неподалеку шла перестрелка, и время от
времени шальные пули с визгом ударялись о броню вездехода и
стены близлежащих брошенных домов, большей частью полу-
разрушенных. Из-за яркого света фар вездеходов мы не могли
увидеть мост целиком: его дальний конец полностью растворял-
ся во мраке ночи. Закрывшись, насколько это было возможно,
ладонью от прямого света фар, я вперился взглядом в мерцаю-
щие огни города на другой стороне вади. К белому и желтому
свету уличных фонарей иногда добавлялись красновато-белые
вспышки выстрелов из оружия малого калибра; пару раз я услы-
шал, как где-то совсем рядом пуля со звоном ударилась о металл.
Левее того места, где я стоял, почти над моей головой застро-
чил короткоствольный пулемет — это башенный стрелок из “Ку-
гуара”, определив направление, откуда стреляли, дал ответный
огонь. Вскоре после этого стрельба на время стихла.
Кастельман решил прямо здесь достать робота, оснащен-
ного небольшими видеокамерами и фонарями, и отправить
его по мосту в непроглядную тьму на поиски СВУ. Я не стал
возражать. В конце концов, за выполнение технической час-
ти задания отвечает командир саперного подразделения. Я
отвечаю за все остальное.
Направившись обратно к вездеходу, чтобы приготовить
заряд взрывчатки для робота, я наткнулся на полковника.
— Что происходит? — спросил он.
— Пожалуйста, вернитесь в машину, сэр.
— Но почему?
— Потому что по нам стреляют.
Полковник был шокирован и смущен, но подчинился,
вернулся к вездеходу и сел на свое место. Перед запуском ро-
бота я, как водится, закурил, потом, не вынимая сигареты
изо рта, порылся в заднем отсеке вездехода, отыскал старую
пластиковую бутылку из-под энергетического напитка, на-
полненную смесью воды с взрывчаткой, подготовил смесь к
детонации и передал роботу.
[223]
ИЛ 9/2014
В нашем распоряжении было много всяких роботов — для
каждой конкретной задачи имелась отдельная модель. “Пэк-
Бот” — маленький, но достаточно удобный в управлении робот,
не настолько тяжелый, чтобы одному человеку было не под си-
лу его поднять и перетащить на небольшое расстояние, — был
оснащен механической рукой с четырьмя суставами и многока-
мерной системой видеонаблюдения. Неказистый, но износо-
устойчивый “Талон” был крупнее, массивнее и прочнее “Пэк-
Бота”. Самым крупным был робот F6A Он весил около ста
восьмидесяти килограммов, но при этом был удивительно
прочным и, будучи оснащен отличными осветительными при-
борами и видеокамерами, мог запросто приподнять и развер-
нуть сорокапятикилограммовую емкость. У каждого сапера бы-
ла своя любимая модель. Для работы в темноте с неизвестным
типом СВУ Кастельман выбрал F6A.
Механическая рука робота крепко обхватила протянутый
мною подрывной заряд и ловким движением выхватила его из
моих рук — это постарался Менгерсхаузен, управлявший робо-
том из вездехода при помощи специального оборудования. Ма-
нипуляции выполнялись при помощи индивидуального блока
управления (он открывался щелчком), монитора на жидких кри-
сталлах, приборной доски с джойстиком, наборных дисков,
двухпозиционных переключателей и систем дистанционного
управления. Вся эта техника позволяла укрытому броней “хам-
ви” роботоводителю направлять движения робота и видеть все,
что попадало в объективы многочисленных видеокамер. Ориен-
тироваться в пространстве, манипулируя роботом, неимоверно
трудно — на расстоянии теряется ощущение глубины, поэтому
роботоводителям приходилось постоянно тренироваться, отта-
чивая свое мастерство. В составе каждой группы саперов был
свой специалист. Все его мысли были сосредоточены на работе
с роботами — думать о чем-то еще ему просто было некогда. В на-
шей группе роботоводителем был тихий и скромный Менгерс-
хаузен, никогда не снимавший свою вязаную шапочку.
Я помахал рукой в камеру, закрепленную на мачте робота,
показывая Менгерсхаузену, что путь свободен и робот может
начать движение. F6A с грохотом зашагал по дороге на мост,
ища таинственную кучу мусора.
Секунды превращались в минуты. Прошло несколько ми-
нут. Мусора вдоль дороги было полно, но нигде не было бом-
бы. Когда робот разворошил восьмую по счету кучку и ниче-
го там не обнаружил, Кастельман начал терять терпение и
вызвал по рации группу охраны “Кугуар-13”.
— Где это гребаное взрывное устройство? — спросил он
учтивым тоном.
Брайан Кастнер. Долгая прогулка
[224]
ИЛ 9/2014
Документальная проза
— Вы что, не можете его найти?
— Не можем.
— М-да... — В динамике рации повисла пауза. — Возможно,
оно ближе к другому концу моста, — наконец ответил “Кугуар-
13”-
Мост через речку Хасу растянулся почти на километр.
Предельное расстояние, которое способен пройти наш ро-
бот, гораздо меньше. С того места, где мы остановились, до
бомбы было не добраться. Группа сопровождения привезла
нас к мосту не с той стороны.
Мрак окутавшей пустыню ночи сгущался, духота станови-
лась нестерпимой, и пот закапал со лба на кончик носа, на
грудь и автомат. В воздухе чувствовалось напряжение, город
был охвачен смятением и тревогой. Выстрелы с другой сторо-
ны вади участились. Гудки автомобилей, скопившихся перед
мостом, после того как группа сопровождения перекрыла дви-
жение, становились все нетерпеливее. Время от времени вы-
стрелы раздавались позади или сбоку от нас, но потом стрель-
ба внезапно прекращалась. У линии оцепления образовалась
небольшая толпа любопытных: люди, достав мобильники, что-
то кричали в трубку своим детям, почти не обращая внимания
на стрельбу. Киркук, брошенный на произвол судьбы в север-
ной гористой части Ирака, вполне мирный город, но по ночам
порой преображается, ворочается, превращаясь в живое суще-
ство. Разлитое в воздухе напряжение росло, по коже начинали
бегать мурашки. Мы прямо чувствовали, как город свирепеет,
становится агрессивным, необузданным, как в нем зреют бес-
порядки. Радостное возбуждение и ужас охватывают тебя, ко-
гда понимаешь, что именно к тебе тянутся щупальца ненавис-
ти. Весь этот город был на грани массового помешательства, а
мы находились не с той стороны моста, с какой было нужно.
— Что теперь собираешься делать? — спросил я Кастельмана.
— Надо перебраться на другой конец, но объезжать мост
слишком долго, — ответил он.
Кастельман был прав — объездной путь длиною в несколь-
ко километров занял бы около часа, так как дорога была заби-
та машинами и они еле ползли.
— Предлагаешь проехать по мосту?
Мне не верилось, что я задал этот вопрос.
— Именно.
— Мимо бомбы, которую мы не можем отыскать? Под пу-
лями?
— У тебя есть идеи получше? — Кастельман, похоже, на
это не надеялся.
Я действительно не мог предложить ничего другого.
[225]
ИЛ 9/2014
Через несколько минут, погрузив робота обратно в маши-
ну, покидав в багажник взрывчатку и заняв свои места в вез-
деходе, мы ехали по мосту. Ребята из “Кугуар-13” уже ждали
нас на той стороне: прошел час с того момента, как они пере-
крыли встречное движение, заблокировав въезд на мост.
Полковник, все это время просидевший в вездеходе с Мен-
герсхаузеном, недоуменно посмотрел на меня, как бы вопро-
шая: “Мы что, правда поедем через мост?”. Я кивнул. И быст-
ро погасив свет фар, мы нырнули в пучину сюрреализма.
Мы медленно ехали по мосту. Перед нами простиралось се-
рое дорожное покрытие, едва различимое в непроглядной
тьме. Стрельба на противоположном берегу не смолкала, но,
пока мы ехали в одиночестве с выключенными фарами, по
нам больше никто не стрелял — разве что изредка шальные пу-
ли со звоном отскакивали от бронированного кузова, напоми-
ная назойливых насекомых, которые жужжат где-то рядом и
до которых нельзя добраться. Сидевший за рулем Кинер смот-
рел вперед. Кастельман с Менгерсхаузеном высматривали на
дороге и по бокам от нее подозрительную кучу мусора, переме-
шанного с землей. Я не отрывался от монитора глушилки.
Существует три типа СВУ: устройства, приводимые в дейст-
вие жертвой, бомбы с часовым механизмом и устройства, сра-
батывающие по сигналу извне. Устройство, которое мы разы-
скивали, едва ли представляло собой противопехотную мину
или бомбу, которая взрывается, когда рядом проезжает транс-
портное средство, — иначе бы оно взорвалось, как только его
обнаружила группа “Кугуар-13”. Срабатывание устройства в за-
ранее установленное время тоже было маловероятно — такая
тактика обычно используется для подрыва крупных объектов.
Если террористы намеревались взорвать мост, они вряд ли вы-
брали бы устройство настолько компактное, что его можно
спрятать в придорожной кучке мусора, да и откуда им было
знать, когда именно мы поедем по мосту? Оставался лишь один
вариант: взрывное устройство, которое срабатывает по специ-
альному сигналу. Таким сигналом может быть снятие напряже-
ния в длинном медном проводе, через который осуществляет-
ся электропитание. Или это может быть сигнал вызова,
поступивший с мобильного телефона. Или код, переданный с
портативной рации. Поскольку даже иракская служба безопас-
ности сразу заметила бы любого, кто попытался бы протянуть
восемьсот метров провода вдоль перил моста, вариант с прово-
дом электропитания исключался. Оставалась возможность
взрыва по радиосигналу. Предотвратить такой взрыв можно
было только с помощью генератора радиопомех, оснащенного
монитором, с которого я теперь не сводил глаз.
Брайан Кастнер. Долгая прогулка
[226]
ИЛ 9/2014
Документальная проза
Зеленый светодиодный указатель непрерывно мигал, пока
мы с черепашьей скоростью двигались по мосту. Генератор
сканировал частоты и по несколько тысяч раз в секунду переда-
вал в эфир подавляющие сигналы. На крохотном, сконструиро-
ванном как бы шутки ради цифровом индикаторе отобража-
лась кое-какая ценная информация. Это была простая цепочка
чисел, которую надо было препарировать и над которой при-
ходилось попотеть.
1 234567891011 12 13 141 234567891011
12 13 14 1 23456789 1O11 2 12 13 141 23456
Каждое число соответствовало определенному частотному
каналу. Генератор помех настраивался по очереди на все часто-
ты и глушил все передаваемые на этих частотах сигналы. Циф-
ры мелькали так быстро, что я едва успевал их различать.
789102 11 12 13 141 234562789102 11 12 13
2 141 23452678291011 2 12 132 141 23452
— По-моему, оно уже где-то рядом, — крикнул я Кастельману.
67892 1O11 2 12 132 141 234256278292 Ю
21121221321421232425262728292 Ю 2
— Мы почти наехали на него.
Две металлические коробочки в нашем вездеходе и две
безобидные антенны, торчащие снаружи из его закаленной
брони, состязаются в смекалке с врагом, который где-то пря-
чется, пытаясь нас убить, пока мы едем по мосту. Слышит ли
он шум вездехода? Видит ли нас? Не заметил ли предатель-
ских отблесков света на стеклах фар?
Вскоре мы наткнулись на брошенные посреди дороги маши-
ны — чуть не врезались в них. Когда “Кугуар-13” эвакуировал лю-
дей с моста, не все водители забрали свои старые разбитые “во-
ксхоллы”. Протискиваясь, как нитка сквозь игольное ушко, в
проходы между этими легковушками и кучами мусора, под каж-
дой из которых могла быть спрятана бомба, мы медленно доеха-
ли почти до середины пролета, выискивая бомбу, находившую-
ся где-то совсем рядом. Вдруг наш водитель резко затормозил.
— Почему мы остановились? — крикнул я Кинеру.
— Там кто-то наставил на меня автомат!
— Что?!
Мы с Кастельманом выскочили из машины. На мосту тол-
пились иракские полицейские, рядом с которыми не было
ни одного американца. На полицейских были голубые фор-
[227]
ИЛ 9/2014
менные рубашки, не заправленные в брюки; беспомощно
щелкая затворами грязных автоматов Калашникова, иракцы
выглядели растерянными. Я не говорю по-арабски, а наш пе-
реводчик остался у въезда на мост под защитой отряда “Бай-
онет-23”. Кастельман просунул свою светловолосую голову в
вездеход, схватил рацию и стал кричать в нее, требуя объяс-
нить, каким образом полицейские оказались на мосту одни в
якобы наглухо закрытой зоне оцепления вблизи неразорвав-
шейся бомбы. По-видимому, самостоятельно обнаружив
взрывное устройство, они охраняли его, дожидаясь нашего
приезда. А теперь оказались в зоне обстрела без радиосвязи,
между двумя американскими группами боевого охранения, к
которым боялись приблизиться, чтобы ненароком не нар-
ваться на выстрел. Я бы посмеялся над этой нелепостью, ес-
ли бы сам не застрял на мосту вместе с иракцами.
Знаком пригласив полицейских следовать за мной, я ук-
рылся за брошенной легковушкой типа седан — так, чтобы ее
видавший виды кузов заслонил меня от взрыва находящегося
прямо передо мной СВУ и от случайной пули (стреляли вда-
леке справа). Несколько полицейских нерешительно подо-
шли, больше опасаясь меня, чем пули. Инш’алла .
— Вам надо уйти с моста! — крикнул я, стараясь перекрыть
голосом шум дизеля вездехода.
Мне ответили молчанием и пустыми взглядами. Я попы-
тался повторить то же самое на языке жестов, помогая себе
самыми простыми английскими словами.
— Сейчас там будет ба-бах! — сказал я и показал пальцем.
Без толку. Иракцы о чем-то заспорили: судя по жестам, они
никак не могли определиться, куда им идти.
Тут я заметил одного полицейского, который был поспо-
койнее остальных. Он стоял в сторонке и, похоже, не хотел
вмешиваться. Подозрительно чисто выбрит, голова повяза-
на платком, а темно-синяя рубашка — намного темнее, чем
форменные рубашки. Усов нет, и лицо бледнее, чем у товари-
щей. Явно не араб и не курд. Турок? Призрак американца?
Я доверился интуиции.
— Слушай, как тебя там. Ты должен увести этих ребят с
моста прямо сейчас. Вон туда, — я махнул в направлении, от-
куда мы приехали.
— Миста, миста! — заорал он в ответ, мотая головой и пока-
зывая руками, что не понимает. Но его “миста” мне не понра-
вились. Я посмотрел на него, он — на меня. Через мгновение
1. Здесь: “Упаси аллах!” (арабск.)
Брайан Кастнер. Долгая прогулка
[228]
ИЛ 9/2014
Документальная проза
он уже бежал по мосту в ту сторону, куда я ему указал, крича по-
лицейским, чтобы следовали за ним. Призрак исчез.
— Что, черт побери, это было? — спросил Кинер.
— Они не знают, что делать, — ответил я. Мы тоже не
очень-то знали, что делать. — Поехали.
Мы снова заняли свои места в вездеходе и медленно-медлен-
но поехали дальше, вглядываясь в смутные серо-черные очер-
тания дороги. Кабину тускло освещал мерцающий зеленый
свет монитора. Кастельман говорил по рации с командиром
ожидавшей нас в конце моста группы “Кугуар-13”, подготавли-
вая ее к нашему прибытию. И тут Кинер внезапно взял вправо,
съехал с центральной разделительной полосы, по которой мы
все время двигались, дал полный газ и рванул прямиком на ста-
новящийся все ярче свет налобных фонарей солдат из группы
боевого охранения. Я понял: мы нашли то, что искали.
Я быстро выглянул в окно и посмотрел вниз. Вот она. Ни-
чем не примечательная на первый взгляд куча мусора. Не-
обычным в ней было лишь то, что из нее торчала проволоч-
ка. Металлическая петля среди случайного нагромождения
мусора. Такие кучи отходов можно увидеть на каждой улице...
Только под этой кучей была взрывчатка — достаточно, чтобы
убить меня на том месте, где я сидел. Считаные сантиметры
отделяли взрывчатку от дверцы вездехода, от моих ног и
сердца. В любой другой куче мусора тоже могло оказаться са-
модельное взрывное устройство. Здесь оно точно было. От
сознания близости этой штуки мне стало не по себе, хотя я
много раз имел с ними дело. Бомба лежала прямо тут, в шаге
от меня, под окошком машины, и ждала.
Кинер доехал до конца моста, развернулся, и мы, нако-
нец, с облегчением вздохнули, почувствовав себя под защи-
той встретившей нас группы охраны. Я снова выпустил робо-
та, взял другую бутылку с взрывчаткой, залитой водой, дал
эту бутылку роботу, и вскоре тот зашагал к интересующей нас
куче мусора. Эту половину моста обстреливали меньше, но
тут, как и на другом берегу, было настоящее столпотворение:
свет фар вереницы автомобилей, непрерывные сигналы
клаксонов, а по обеим сторонам дороги разбомбленные дома
с пустыми глазницами окон. Справа от нас одиноко стоял ча-
стный дом с раскрытой настежь входной дверью. Вглядев-
шись в дверной проем, я заметил в доме какое-то движение,
моргнул — и движение прекратилось. Надо обезвредить это
взрывное устройство и сматываться отсюда.
Кастельман громко объявил, что робот нашел наш приз.
Я снова забрался в вездеход и увидел на телеэкране блока
дистанционного управления, как рука робота захватывает и
[229]
ИЛ 9/2014
начинает вытаскивать из кучи мусора портативный приемо-
передатчик. Что это за модель? Моторола 5320? Или 8530?
Надо будет проверить потом, когда буду писать отчет. Обыч-
но в этих краях террористы используют для подстраховки
простой часовой механизм, запитанный от батарейки на де-
вять вольт, и один-единственный электрический капсюль-де-
тонатор. Рука робота поднялась, вытянулась, и мы увидели
то, чего ожидали: портативный радиоприемник, подключен-
ный к батарейке, которая, в свою очередь, соединялась с кап-
сюлем, установленным на тяжелую серую минометную мину
калибра 120 мм. Полковник подался вперед и застыл, глядя
на экран, светившийся жутковатым светом во мраке ночи.
Теперь осталось заложить нашу взрывчатку, все взорвать и
убраться отсюда. Подобру-поздорову.
Я перебрался в задний отсек вездехода, чтобы пригото-
вить заряд для детонации, но тут увидел, что машины группы
сопровождения, перекрывавшие въезд на мост, выстраива-
ются в колонну. Группа собиралась уехать. Они не могут вот
так уехать — мы еще не закончили работу!
— Почему группа сопровождения уезжает? — прокричал я
сидевшим впереди товарищам, изо всех сил стараясь, чтобы
мой голос не потонул в гуле дизеля.
Кастельман схватил рацию, но разговор получился корот-
кий.
— “Кугуар-13” сообщает, что их вызвали расследовать
взрыв автомобиля на курдском рынке в северной части горо-
да, — крикнул он в ответ.
— Почему они уезжают без нас? Ведь расследовать взры-
вы — наша работа!
Кастельман рассмеялся.
— Останови их. Мы еще здесь не закончили!
Последовала еще одна короткая пауза, после чего Кас-
тельман выругался и в отчаянье шарахнул рацией об стенку
вездехода. Пришла моя очередь проверить, смогут ли мои
здравые доводы подействовать на охрану.
— “Кугуар-13”... — нужно было произнести позывные. Ка-
кие номера используют командиры сухопутных частей? —
“Кугуар-13”, я ОВУ-6. Куда вы направились?
— ОВУ-6, я “Кугуар-13”. Центр боевых операций “Уорри-
ор” с передовой оперативной базы вызвал нас на Майк Эко
4473 2681. Сдетонировало СВУУА. Конец связи.
— Вы обеспечиваете нашу безопасность по внешнему пе-
риметру. Вы никуда не едете.
— ОВУ-6, я “Кугуар-13”. Вашу безопасность будет обеспе-
чивать “Байонет-23”.
Брайан Кастнер. Долгая прогулка
[230]
ИЛ 9/2014
Документальная проза
СВУУА— самодельные взрывные устройства, устанавли-
ваемые на автомобилях, — всегда будоражили воображение
офицеров штаба — отсюда такая резкая перемена планов. В
словах командира группы “Кугуар-13” была своя логика: в
конце концов, именно “Байонет-23” сопровождал нас по до-
роге к мосту. При обычных обстоятельствах смена группы
сопровождения не вызвала бы вопросов. Однако в тот вечер
от группы “Байонет-23” нас отделяли мост, стрельба и еще не
обезвреженное взрывное устройство. Если бы “Кугуар-13” уе-
хал, некому было бы сдерживать толпы людей, рвущихся на
мост с нашей, восточной, стороны. Мы не могли обезврежи-
вать бомбы и одновременно выполнять функции полицей-
ского отряда особого назначения.
— “Кугуар-13”, я ОВУ-6. Так дело не пойдет. Вы остаетесь,
пока мы не закончим работу. Потом можете проводить нас к
месту взрыва СВУУА.
Несколько секунд рация молчала. На том конце, видимо,
решали, как быть. Следовать указаниям центра боевых опе-
раций? Или проигнорировать указания своего центра и вы-
полнить мой приказ, отданный на месте? Напряжение росло.
— Я сам позвоню по мобильнику капитану из “Уорриора”
и объясню, что произошло, — добавил я.
После этих моих слов “Кугуару-13” явно стало легче.
— Вас понял, ОВУ-6, — услышал я запоздалый ответ.
Капитанское звание иногда дает определенные преиму-
щества: пока я вел переговоры, Кастельман не терял време-
ни. Пока я уговаривал группу сопровождения не бросать нас,
наш робот поместил бутылку со смесью взрывчатки с водой
возле проводков, соединяющих батарейку с капсюлем-дето-
натором, и вернулся в машину.
— Приготовиться к взрыву! — Ба-бах! Взрывное устройст-
во разлетелось на части, известив пол-Киркука о нашем при-
сутствии.
Пока наш одинокий вездеход ехал по мосту к месту взры-
ва, где мы намеревались обследовать фрагменты взрывного
устройства, перестрелки между группой “Байонет-23” и воо-
руженными людьми на нашем берегу участились. Найденные
части и фрагменты мы быстро погрузили в машину: на одних
могли оказаться отпечатки пальцев террориста, другие пред-
ставляли собой кусочки провода, завязанные особым узлом,
который тоже о многом говорил. Я взял в руки минометную
мину — ее стальная оболочка, весившая без малого шестна-
дцать килограммов, заключала в себе больше двух килограм-
мов взрывчатки, и вся эта массивная конструкция напомина-
ла по форме окорок индейки — и бесцеремонно закинул ее в
[231]
ИЛ 9/2014
грузовое отделение вездехода, чтобы уничтожить по возвра-
щении на базу. Кастельман вызвал по рации “Байонет-23” и
сообщил ребятам, что теперь они наконец могут проехать по
мосту, а мы тем временем быстро встроились в колонну и
тронулись, оставляя позади негодующую толпу. Полковник
неотрывно смотрел в окно.
Наша небольшая автоколонна из пяти машин двигалась
по улицам бьющегося в судорогах города туда, где нас ждали
дымящаяся легковушка, горящий рынок, гора трупов, ору-
щие дети и длинная-предлинная ночь.
Я прочел в нашей городской газете, что местная картинная
галерея — та, что в колледже, — демонстрирует новую инстал-
ляцию. Ее авторы выступают против войны. Инсталляция, в
которой представлены продукты различных средств массо-
вой информации, призвана показать жестокость вооружен-
ных конфликтов. В газетной статье сообщается, что авторы
поработали на совесть, что их инсталляция правдиво расска-
зывает о войне и оставляет сильное впечатление. Я прини-
маю решение посетить галерею.
Выставочный зал невелик. На дальней стене экран, по ко-
торому в режиме видео-просмотра непрерывно проплывает
список имен. Это имена американских солдат, павших на бо-
ле боя. Половину пространства зала занимают свисающие с
потолка на веревках черные мешки, похожие на гигантские
ожерелья из попкорна. На каждом мешке имя погибшего сол-
дата. Скорбный перечень имен продолжается. Мешков
очень много.
Художник вывесил на стене текст, поясняющий смысл ин-
сталляции. Текст повествует о нравственном выборе, перед
которым оказывается солдат на войне. В нем говорится, что,
столкнувшись с ужасами войны, солдаты выбирают: сражаться
или нет. Участвовать в войне или не участвовать. “Самоубий-
ство, — утверждает автор текста, — единственное, что остается
солдату, желающему остаться в ладу со своей совестью”.
Ощущение Безумия разрывает мне грудь и вызывает голо-
вокружение. Меня трясет.
Возможно, он прав. Возможно, мой выбор всегда был не-
правильным. Я знал, что делаю. Я знал, чего хочу.
А теперь пришло время платить по счетам. Я не могу боль-
ше так жить.
Я не могу жить с этим всю жизнь. Всю оставшуюся жизнь.
С ощущением Безумия.
Что-то должно поменяться.
Это должно закончиться.
Брайан Кастнер. Долгая прогулка
[232]
ИЛ 9/2014
Документальная проза
V. День шести заминированных
легковушек
Я не помню, в какой момент мы поняли, что их было шесть.
Может быть, не стоило удивляться, после того как накануне
мы наткнулись на якобы несуществующую фабрику СФЗ. Но
я падал с ног от усталости и, чтобы не заснуть, жадно отхле-
бывал кофе из огромной походной кружки, раскрашенной в
цвета камуфляжа пустыни; поэтому, когда поступил первый
вызов, я, не придав ему особого значения, отправил команду
на задание, будто речь шла о проверке очередного подозри-
тельного мусорного пакета или кучи мусора, какие встреча-
лись на дорогах Ирака на каждом шагу.
На этот раз, однако, все было не так просто. Через пять
минут после первого вызова поступил второй. Потом еще
один. Мы вышли из ангара и увидели три столба черного ды-
ма над центром города. Прежде чем мы успели забежать об-
ратно в ангар, чтобы ответить на очередной телефонный
звонок, в небо взмыл четвертый столб дыма. Через пятна-
дцать минут их было уже пять. А всего бомбы были заложены
в шесть легковых машин в разных частях города. Позже,
вспоминая этот день, мы называли его днем шести заминиро-
ванных легковушек.
Одна группа во главе с Кастельманом направилась к зда-
нию местного отделения Союза патриотов Курдистана, воз-
ле которого прогремел первый взрыв; я со второй вышел че-
рез пять минут после них. Двумя группами мы быстро
перебирались от одного места взрыва к другому, от одного
облака дыма к другому. Везде нужно было пересчитать тру-
пы, собрать вещественные доказательства, “зачистить” ме-
сто происшествия, ликвидировать оставшиеся источники
опасности. В основном мы занимались подсчетом трупов.
Юбэнк, Митчел, Крисп и я отправились на место второго
взрыва, который был устроен возле детского сада для курд-
ских детей-калек. Трудно поверить, правда? Думаете, я все
это придумал? Воспользовался стереотипным представлени-
ем о самой ужасной цели террориста-смертника, севшего за
руль начиненного взрывчаткой автомобиля? Если бы. Около
девяти утра глинобитную стену, окружавшую двор детского
сада, протаранил фиолетовый “опель”, который взорвался
тут же на игровой площадке. Мы приехали осмотреть место
происшествия.
Смотреть, в общем-то, было не на что. Дымящийся обго-
ревший остов легковой машины, блок цилиндров, пробивший
[233]
ИЛ 9/2014
стену здания детского сада. Толпа истошно вопящих людей
(такие толпы будут сопутствовать нам до конца дня) быстро
поредела, после того как увезли большую часть останков. Две
одичавшие облезлые собаки обгладывали то немногое, что ос-
талось. В тот день нам предстояло разобраться еще с четырь-
мя автомобильными бомбами. Мы постарались всё побыстрее
закончить.
Холодный серый зимний день в восточной части штата Ва-
шингтон. Мы с Джимбо бежим по безлюдной дорожке вдоль
речки мимо куч плавника, которым зимой усеян весь берег,
мимо нагромождений поваленных деревьев и каменных валу-
нов. Мы оба — офицеры запаса и инструкторы по подрывно-
му делу: работаем в паре, без конца разъезжаем по стране, пе-
реключаясь с одной группы саперов на другую, так что наша
жизнь — это сплошные командировки и преподавание. Я бе-
гаю, чтобы забыть о своем Безумии, а Джимбо составляет
мне компанию, за что я ему очень признателен. Но сегодня у
меня нестерпимо болит колено, легкие разрываются на час-
ти, и я не могу бежать в таком темпе, при котором Безумие
перестает о себе напоминать. Поэтому Джимбо бежит впере-
ди, а Рики — сегодня он тоже с нами — держится у меня за спи-
ной и подгоняет меня, так что я бегу не останавливаясь, хотя
и медленнее, чем обычно.
— Докуда ты хочешь добежать сегодня? — спрашивает Рики.
— Я хочу пробежать шесть миль, то есть ю километров.
Как полагаешь, получится? — отвечаю я, тяжело дыша и кор-
чась от боли. Колено продолжает протестовать, но, по край-
ней мере, эта боль занимает все мои мысли.
— Хорошо бы. Надеюсь, успеем, — говорит Рики.
Мы прибавляем темп, огибаем темные округлые холмы,
пробегаем под мостом старой заброшенной железной доро-
ги, бежим вдоль реки, поднявшейся после оттепели. Но я на-
чинаю прихрамывать, и мой шаг снова замедляется, как я ни
стараюсь игнорировать боль в связке под коленной чашеч-
кой. Рики смотрит на часы.
— Если хотим успеть вернуться засветло, надо поворачи-
вать, — говорит он.
Я пытаюсь возразить, но он прав, и мы нехотя разворачи-
ваемся и бежим обратно в гостиницу. Чуть позже Джимбо до-
гоняет нас, и мы завершаем пробежку на фоне догорающего
заката, когда вдоль улиц зажигаются гроздья фонарей. Джим-
бо пробежал намеченную “десятку” и рассказывает нам о во-
допаде, который он увидел за поворотом реки и до которого
мы не добежали всего одну милю. Рассказ о водопаде впечат-
Брайан Кастнер. Долгая прогулка
[234]
ИЛ 9/2014
ляет, но нам с Рики так и не удастся добежать до того места,
откуда он виден.
Документальная проза
Они начали кричать еще до нашего приезда. Крики сопрово-
ждали нас все время, пока мы работали. Наверное, они про-
должались и после нашего отъезда.
Это были не просто крики. Это были душераздирающие
вопли отчаяния, сменявшиеся рыданиями, приступами рво-
ты и новыми воплями.
Толпы, спонтанно собиравшиеся на местах взрывов и те-
рактов, обычно состояли большей частью из мужчин в длин-
ных арабских рубахах и мягких кожаных туфлях без каблу-
ков; их лица выражали озабоченность и недоверие. На этот
раз мы увидели совсем другую толпу. Узкая улочка отделяла
воронку, образовавшуюся от взрыва второй бомбы, от не-
большой группы женщин. Их истошные вопли слились в
сплошной гул, который не смогла бы перекрыть никакая тол-
па мужчин. К крикам женщин добавлялся плач детей, кото-
рых те, как водится, привели с собой. В основном это были
маленькие дети; они стояли босиком в лужах крови и сточ-
ных вод. Был среди них один мальчуган — на вид лет двена-
дцати, не больше, — который, едва мы появились, уставился
на наш бронированный вездеход с нескрываемой ненави-
стью и презрением. Мужчины из толпы никогда не смотрели
нам в глаза, даже если мы с ними заговаривали. Мальчишка
же не сводил с меня глаз, смотрел не мигая, будто хотел про-
сверлить взглядом кевлар, сталь и плоть, чтобы увидеть, что
подо всем этим кроется.
От взрыва огромной силы, разрушившего полквартала,
почернели даже жалкие деревца. Главная мишень террори-
стов, — полковник-курд, командовавший отрядом полицей-
ского спецназа, — как ни странно, остался жив. Когда начи-
ненный взрывчаткой автомобиль, за рулем которого сидел
террорист-смертник, подъехал вплотную к его дому, полков-
ник все еще находился внутри. Телохранители, заехавшие за
полковником с утра, чтобы отвезти на работу, поджидали его
на подъездной аллее рядом со служебной машиной. От маши-
ны мало что осталось. Внутренности телохранителей мы на-
шли на крыше одного из домов метрах в четырехстах от мес-
та взрыва.
Ступня тогда еще не лежала в коробке. Это будет позже.
Иракская полиция, прибывшая раньше нас, даже не пыта-
лась сдерживать обезумевших людей, которых с каждой мину-
той становилось все больше — горожане толпами стекались к
месту происшествия, чтобы отыскать и забрать останки своих
[235]
ИЛ 9/2014
близких, а когда это удавалось, тут же начинали их оплакивать.
Какие улики мы могли найти в такой неразберихе? Вдобавок
ко всему, не успели мы осмотреть остов машины террориста,
как ее погрузили на эвакуатор. Я был в отчаянье. Иракские по-
лицейские что-то истерично кричали нам, размахивая руками,
но без переводчика мы мало что понимали. Сам полковник
уже отбыл в полицейское управление, чтобы заняться плани-
рованием карательной операции против устроивших теракт
арабов. При этом стоявшие поодаль женщины ни на минуту не
переставали пронзительно кричать и причитать.
“Для чего мы вообще сюда приехали? — подумал я. — Ведь
до нас здесь побывали уже сотни людей и, если сразу после
взрыва какие-то жалкие остатки улик еще можно было найти,
теперь они затоптаны, сметены, убраны, растащены или та-
инственным образом исчезли. Какое мне дело до того, кем
был этот смертник? Какое мне дело до того, какую взрывчат-
ку он использовал? Как он привел бомбу в действие? На ка-
кой машине приехал и откуда ее угнал? Если им наплевать,
почему это должно заботить меня?”
Мальчишка продолжал смотреть на меня, а женщины не
переставали кричать, и чем отчаяннее они кричали, тем
больше я злился. Неужели они думают, что мне нравится бро-
дить среди останков их родственников — сыновей, братьев,
детей? Они что, не видят, что я пытаюсь помочь? Но каждый
раз, когда толпа подавалась вперед, я отступал на полшага,
ощущая на себе тяжесть тысячи неблагодарных взглядов. Я
понемногу делал свое дело: тут соскребу крохотное пятныш-
ко остатков взрывчатки, там подберу номерной знак машины
террориста. Чем бы мы ни занимались, вокруг все время
толпились люди — толпа напоминала муравейник. Зачем им
надо делать почти невыполнимой нашу и без того ужасную
работу?
Неужели никто не заставит этих женщин замолчать? Их
неутихающие вопли прожигали мне мозг, проникая в голову
сквозь затычки в ушах.
Я снова вспомнил, что у меня есть автомат, — рука ощуща-
ла его тяжесть. Я мог бы заткнуть рты этим женщинам. Если
этого не захочет сделать никто другой, если иракская поли-
ция не уведет их отсюда, не разведет по домам, то замолчать
их заставлю я.
Я ставлю большой палец правой руки на предохранитель,
а указательный — на спусковой крючок.
Я могу это сделать запросто. Сколько их всего — пять,
шесть? Я могу убить пять или шесть женщин, чтобы прекра-
тить эти вопли. Я готов — только бы меня отпустила эта миг-
Брайан Кастнер. Долгая прогулка
[236]
ИЛ 9/2014
Документальная проза
рень, от которой раскалывается голова, только бы смолкли
эти безумные причитания и зубовный скрежет.
Я вообразил себе, как это будет. Почувствовал прилив ад-
реналина, и палец на спусковом крючке нервно задергался.
Теперь я не спускал с них глаз: волосы скромно убраны под
платки, залитые слезами лица прикрыты ладонями. Вопли
по-прежнему не прекращались.
Подросток сверлил меня невидящим взглядом. Я при-
стально посмотрел на женщин и снял автомат с предохрани-
теля. Я чувствовал, что могу это сделать. У меня хватит реши-
мости. Я могу положить конец этим вызывающим воплям.
— Ну же, капитан, пошли, — сказал Юбэнк, — Здесь мы ни
хрена не найдем. К тому же у нас еще один вызов. Они нашли
легковушку с невзорвавшейся бомбой. Давай di di mau1.
Во мне теперь как бы два человека. Один здравомыслящий,
другой безумный. Первый наблюдает за вторым.
Безумец живет обычной жизнью. Каждое утро он просы-
пается с желанием узнать, буду ли я таким весь день. На этот
вопрос я всегда отвечаю утвердительно.
Безумец одевает детей, упаковывает им бутерброды, отво-
зит их в школу. Безумец принимает душ, ест, убирает со сто-
ла. Безумец летит к месту работы, обучает солдат, летит до-
мой. Безумец спит рядом с моей женой, ходит тренироваться
в хоккей, проверяет домашние задания по математике. Безу-
мец без конца бегает. Безумец всегда остается Безумцем.
Зато здравомыслящий может думать о своей жизни отстра-
ненно. Он наблюдает, ждет, делает замечания. Здравомысля-
щий знает, что можно жить по-другому. Он знает, что жизнь,
которой я живу, — не жизнь. Знает, что раньше было много та-
кого, что я делал с удовольствием — даже кое-какие теперешние
мои занятия когда-то доставляли мне удовольствие. Он знает,
что должно существовать средство, при помощи которого мож-
но исцелиться от Безумия. Знает, что, если я в данный момент
нахожусь во власти Безумия, отсюда вовсе не следует, что так и
будет до конца моей жизни. Я ведь не всегда был таким. Здраво-
мыслящий “я” знает, что было время “до”, но будет и “после”.
Вместе с тем здравомыслящий “я” беспомощен: он в ловуш-
ке, он всего лишь тень, заглядывающая через плечо Безумца,
чья жизнь крутится в бешеном вихре. Здравомыслящий толь-
ко наблюдает, как у меня раздувается грудная клетка, как все
1. Пошли скорее (въетнамск.) — выражение было введено в обиход амери-
канскими солдатами, воевавшими во Вьетнаме.
[237]
ИЛ 9/2014
внутри закипает, как отделяется от туловища голова и боль не
стихает ни на минуту.
Курдам понадобилось всего несколько минут, чтобы пра-
вильно оценить ситуацию. И, едва поняв, что происходит,
они начали мстить арабам с той беспощадностью, с какой
мстили им много веков. Мало кто представляет себе, как
сильно курды и арабы ненавидят друг друга. Акты возмездия
начались еще до того, как арабские террористы-смертники
завершили свою серию атак. В День шести заминированных
легковушек взорвалось только пять начиненных взрывчат-
кой машин. Одна не взорвалась. Курды убили водителя шес-
той машины выстрелом в висок, когда он был почти у цели.
Когда я увидел его, он сидел за рулем серого японского легко-
вого автомобиля меньше, чем в сотне метров от меня. Тело
его обмякло, но не завалилось набок; стекло передней двер-
цы со стороны водителя было забрызгано кровью; находив-
шееся в багажнике целехонькое взрывное устройство было
готово сработать в любую секунду. Нам предстояло обезвре-
дить бомбу — тогда ни дом, возле которого стоит машина, ни
живущая в нем семья сегодня не пострадают. За все время ко-
мандировки в Ирак это был первый такой случай.
Митчел отправил робота к машине с бомбой и проверил
достоверность информации, полученной от курдов. Труп
убитого террориста был на переднем сиденье; к рычагу авто-
матического переключения передач, что находится рядом с
ручкой стояночного тормоза, был прикреплен механизм,
приводящий в действие взрывное устройство. От этого меха-
низма тянулись электрические провода к аккумулятору. В зад-
ней части салона лежала связка баллонов из-под пропана, на-
чиненных самодельной взрывчаткой с вкраплениями комков
пластита; баллоны были скреплены черной изолентой.
Мы с Криспом прошли в грузовой отсек вездехода за
взрывным устройством, которое роботу предстояло закре-
пить на днище легковушки. Я достал очередную сигарету и за-
курил: курение было самым безопасным из всего, что я сде-
лал в тот день.
— Как ты думаешь, какое выберет Юбэнк? — спросил
Крисп.
— Готов поспорить, это будет бут-бэнгер1, — ответил я.
1. Boot Banger (англ, потрошитель багажников) — вспомогательное взрыв-
ное устройство, предназначенное для обезвреживания автомобильных
бомб. При взрыве создается струя воды, способная пробивать сталь.
Брайан Кастнер. Долгая прогулка
[238]
ИЛ 9/2014
Документальная проза
Бут-бэнгер разработал в середине 1980-х Сидней Элфорд,
чудаковатый английский изобретатель и специалист по под-
рывным работам; устройство предназначалось для уничтоже-
ния бомб, которые устанавливали на легковые автомобили
боевики ИРА в Северной Ирландии. Бут-бэнгер — этакая ко-
робка размером с “дипломат” со смесью взрывчатых веществ
и воды, — удаляет все содержимое багажника, при этом авто-
мобиль обычно выворачивается наизнанку. Внутри безобид-
ной на вид черной пластмассовой коробки, похожей на игру-
шечный чемоданчик, слои воды и взрывчатки перемежаются,
что очень увеличивает эффективность устройства. Еще у себя
в ангаре мы тщательно подготовили бут-бэнгер, аккуратно на-
резав взрывчатку на куски шестимиллиметровой толщины.
Оставалось только добавить воды и плотно закрыть крышку.
Как и следовало ожидать, толпа вокруг нас начала расти,
но на этот раз она состояла не из расталкивающих друг друга
зевак и не из рыдающих женщин, а из вооруженных автомата-
ми АК-47 представителей курдской милиции пешмерга, полных
решимости защищать свои дома и вершить возмездие. Сквозь
треск по рации нам передали, что в нашу сторону движутся не-
сколько черных автофургонов с вооруженными людьми в мас-
ках, выставляющими напоказ реактивные гранаты. Наш пере-
водчик быстро переговорил с командиром пешмерги, указывая
жестами на запад и на север. Вскоре автоматчики что-то закри-
чали, и все побежали в сторону центра города. Вдалеке послы-
шались выстрелы, и я так и не увидел ни одного черного авто-
фургона.
Робот оторвал взрыватель в автомобиле самоубийцы от ры-
чага переключения скоростей, а затем подлез под машину сзади
и положил бут-бэнгер на землю под багажник между тротуаром
и ходовой частью. Юбэнк активировал взрыватель бут-бэнгера,
раздался небольшой взрыв, и баллоны из-под пропана вместе с
детонирующим шнуром вылетели наружу, вытолкнутые водя-
ной струей. Через несколько минут мы уже могли спокойно по-
дойти к машине, демонтировать вручную остатки бомбы и рас-
смотреть вблизи результаты “работы” курдского снайпера.
Я заглянул в машину со стороны пассажирского сиденья в
поисках вещественных доказательств, и осмотрел труп водите-
ля. Взрыв не причинил ему никаких повреждений — настолько
точно сработал бут-бэнгер. Склоненная набок голова покры-
лась тонким слоем пыли, поднятой нашим подготовительным
взрывом. По пыли на ресницах я сразу понял, что неудачливый
террорист-смертник до взрыва был мертв. Будь он жив, пыль
запорошила бы ему глаза и он бы смахнул ее с носа и ресниц.
Но осевшая пыль его не раздражала. Ничто уже не могло заста-
[239]
ИЛ 9/2014
вить этот мешок человеческой плоти пошевелиться — даже на-
чавшие собираться вокруг него мухи.
Я внимательно рассмотрел дырку у него в черепе. Она бы-
ла темной, пустой. Мозг вышибли: он вытек с другой сторо-
ны через выходное отверстие, которое было скрыто от меня.
Черная дырка в черепе чуть повыше виска была диаметром с
мой указательный палец.
Мне захотелось засунуть в нее палец.
Я лежу один на полутораспальной кровати. Лежу наедине с мо-
им Безумием на той самой кровати, где из моей головы выпол-
зают пауки и где потолок опускается на меня, грозя раздавить.
Пузырящееся, кипящее, нестерпимое Безумие распирает ме-
ня так, что я вот-вот лопну. Я пытаюсь выползти из собствен-
ной кожи. Это длится уже три с половиной месяца. Безумие
все еще не отпускает.
Жена отворачивается от меня и притворяется спящей.
Мы легли спать, не разговаривая. Уже не первый раз. Вместо
ночной рубашки она надела желтую футболку, на которой
спереди красуется надпись жирными черными буквами:
“Киркук, Ирак”. Нынче за все награждают футболками. За по-
беду в спортивном состязании. За открытие счета в банке. За
донорскую кровь. За то, что во время турнира младшей бейс-
больной лиги помог соседу поймать мяч, поданный пневма-
тической пушкой. У меня даже есть футболка, полученная в
награду за тушение лесного пожара в пойме реки Бэтл Крик
в штате Южная Дакота. Футболка за тушение пожара. Отчего
бы не награждать футболками за участие в войне?
Моя жена тоже лежит на нашей полутораспальной крова-
ти одна. Ее муж, отец ее детей, так и не вернулся из Ирака. Во
время моей первой командировки в Ирак она спросила у сво-
ей бабушки совета, как ей жить. Во время Второй мировой
войны бабушка служила в армии — воевала в Африке и в Евро-
пе. Бабушка не могла ей ничего посоветовать.
— Каюмне жить, когда его нет рядом? Как помочь ему, ко-
гда он увернется домой? — спросила моя жена.
— Он не вернется, — ответила бабушка. — Война убьет его
так или иначе. По-моему для тебя будет лучше, если он погиб-
нет там. Иначе война убьет его дома. А вместе с ним и тебя.
Дед моей жены умер задолго до ее рождения — от сердеч-
ного приступа на полу в гостиной. Второй мировой войне по-
требовалось одно или два десятилетия, чтобы его убить. Ин-
тересно, через сколько времени моя война меня убьет?
Моя жена не была готова сидеть и ждать, пока я свалюсь
замертво. Когда меня уволили из армии и отправили из Бала-
Брайан Кастнер. Долгая прогулка
[240]
ИЛ 9/2014
Документальная проза
да домой раньше срока, она расценила это как подарок судь-
бы, как божью милость. Не может быть, чтобы, искушая судь-
бу во второй раз, я вернулся живым и невредимым. Уж лучше
считать меня погибшим в тот день, когда я сел в самолет, ле-
тящий в Киркук. Жена не зря мысленно готовилась потерять
меня: насколько она могла судить, я вернулся домой Безум-
цем. Она говорит, что за целый год, что прошел со дня моего
возвращения, я ни разу не засмеялся. Безумный для нее — все
равно что мертвый.
Я знаю, у нее хватит сил с этим справиться. Девушка, с ко-
торой я познакомился, когда мы учились на последнем курсе
колледжа — круглая отличница, будущая медсестра отделе-
ния интенсивной терапии, член сборной колледжа по плава-
нию, — была сильной. Достаточно сильной, чтобы не пасть
духом во время моих длительных командировок. Достаточно
сильной, чтобы ждать, когда я вернусь и постучу в дверь, в то
время как в вечерних выпусках новостей показывают ужасы
войны. Достаточно сильной, чтобы иметь дело с Безумным
мужем. Достаточно сильной, чтобы воспитать наших сыно-
вей в одиночку. Достаточно сильной, чтобы вскрыть, если
потребуется, конверт с письмом, которое я написал перед
отъездом моим мальчикам на случай, если меня привезут до-
мой в полиэтиленовом мешке, — письмом, в котором я объяс-
нил, для чего их отец отправился умирать в город, который
они не могут отыскать на карте. То письмо до сих пор лежит
в небольшом сейфе, до которого можно дотянуться рукой с
того места, где я сижу и печатаю эти строки. Я не вскрыл кон-
верт и не выбросил, потому что не помню, что написал, а дос-
тать письмо, чтобы это узнать, выше моих сил. Но я знаю,
что моя жена сделала бы это. У нее хватило бы духу. Она не
боится сыпучего песка.
Так что если ей захочется выплакаться перед тем, как ус-
нуть рядом со мной, она просто поплачет, раз так надо. Если
ей надо помолчать, она молчит. Если понадобится заново
спланировать свою жизнь, чтобы поднять на ноги четырех
сыновей и поддержать не слезающего с дивана спятившего
мужа, она просто будет делать, что требуется. Она выдюжит.
Что ей еще остается? Что я могу изменить, лежа в одиночест-
ве на этой кровати? Я Безумен.
Наш консультант по брачно-семейным отношениям —
толстый и потный, пальцы сцеплены на огромном отвисшем
животе, — поставил диагноз.
— Почему война все еще присутствует в вашем доме? —
произнес он с одышкой. — В постели должен воцариться
мир.
[241]
ИЛ 9/2014
Слишком поздно. В нашей постели полным-полно винто-
вок и вертолетов и подергивающихся от нервного тика век; в
ней и посиневшая кожа Кермита, и ступня в коробке. Каж-
дую ночь моя жена спит рядом с тенью мертвеца.
Я сплю один, наедине с Безумием. Каждую ночь своими
серыми паучьими пальцами оно снимает верхнюю часть мо-
ей головы и выедает у меня мозг и сердце, покуда я тупо смот-
рю в потолок со своего одинокого ложа.
— Нужно определить, что это за хреновина. Где ребята, соби-
рающие информацию об оружии? — спросил Юбэнк.
Собрав последние вещественные доказательства, относя-
щиеся к бомбе в машине, мы занялись подготовкой к уничто-
жению баллонов из-под пропана, начиненных самодельной
взрывчаткой. Время от времени слышался визг шальных
пуль, которые со звоном ударялись о броню вездеходов и
крошили бетонные стены домов. Мертвый террорист с дыр-
кой в голове все еще сидел за рулем своего автомобиля.
— Они осматривают место взрыва другой легковушки с ко-
мандой Кастельмана, — ответил я. — Хочешь, я им позвоню и
скажу, чтобы подъезжали сюда?
— Не, не надо, нет времени. У нас есть набор для снятия от-
печатков пальцев? — спросил Юбэнк.
— По-моему, нет. Все эти наборы у “оружейников”.
— А хотя бы заглянули в его бумажник?
— У него нет бумажника. Уверен, что курды забрали его до
нашего приезда.
— Но хоть что-нибудь надо накопать про этого сукина сы-
на, — сказал Юбэнк и на минуту задумался, приложив палец к
губам.
— Отрежьте ему пальцы и возьмите с собой, — раздался
чей-то голос сверху. Это был башенный стрелок ближайшего
к нам вездехода сопровождения — он, очевидно, подслушал
наш разговор. Ствол его короткоствольного ленточного пу-
лемета еще не остыл после отражения спорадического огня,
досаждавшего нам всю вторую половину дня: из дула струил-
ся еле заметный дымок. Парнишка улыбнулся, по-видимому,
гордый собой оттого, что ему пришла в голову такая замеча-
тельная мысль. Он мыслил нестандартно.
Я задумался.
— Пожалуй, не стоит. Мы все равно не сможем довезти их в
целости и сохранности до центра обработки данных в Багдаде.
— Да, ты прав. Какая разница — одним неопознанным
смертником больше, одним меньше... Собираем манатки и
валим отсюда, — сказал Юбэнк.
Брайан Кастнер. Долгая прогулка
[242]
ИЛ 9/2014
Баллоны мы взорвали неподалеку в поле, где взрыв не
мог никому и ничему повредить. После нашего отъезда кур-
ды, наверное, выволокли труп из машины. Точно не знаю.
Уезжая, мы оставили машину с застреленным водителем
там, где нашли.
Два месяца спустя у нас был День пяти заминированных
легковушек. Но к тому времени у меня онемели руки и ноги, го-
лова гудела, и все подробности этого дня стерлись из памяти.
Документальная проза
Терроризм и современные способы ведения войны стали
возможны только с появлением взрывчатых веществ боль-
шой разрушительной силы. Ужасы прежних войн были лишь
бледными тенями современных деяний Князя тьмы. Человек
в полной мере не осознавал, на какую жестокость он спосо-
бен, пока не получил доступ к оружию массового уничтоже-
ния, при помощи которого можно за один раз убить несколь-
ко десятков, сотен или тысяч себе подобных; по сравнению с
этим удар копья или дубинки, позволяющий лишить жизни
одного врага, — детская шалость.
В условиях, когда взрывчатка является ключевой состав-
ляющей вооруженного конфликта, было бы естественно пред-
положить, что люди, нейтрализующие ее действие, должны иг-
рать в этом конфликте главную роль. Однако те, кто так думает,
ошибаются. Боеприпасы по большей части конструируются с
расчетом на то, что взрыв произойдет непосредственно у цели,
поэтому неразорвавшиеся бомбы или снаряды могут оказаться
на поле боя разве что случайно. Все снаряды — будь то пушеч-
ные ядра времен войны Севера и Юга, артиллерийские снаря-
ды и минометные мины времен Первой мировой, ракеты и
снаряды зениток времен Второй мировой или управляемые ре-
активные снаряды и ручные гранаты времен войны во Вьетна-
ме — создавались с целью мгновенного уничтожения против-
ника. И только с включением террора в арсенал современных
средств, только когда одна из противоборствующих сторон ре-
шает сделать устрашение противника частью своей страте-
гии — только тогда роль сапера становится заметной. Ведь в
этом случае сапер не столько ликвидатор отходов, сколько га-
рант спокойствия, человек, лишающий противника возможно-
сти применять основополагающий метод ведения войны.
В истории современных войн нашему брату-саперу дважды
представлялся случай продемонстрировать свою значимость.
В первом случае мы вышли победителями. Во втором — потер-
пели неудачу еще до того, как приступили к работе.
Нашествие полчищ нацистской Германии в считаные дни
захлестнуло Польшу, Бельгию, Голландию и Францию, но
[243]
ИЛ 9/2014
грозная волна разбилась об отвесные белые скалы Британ-
ских островов. Чтобы Гитлер мог поставить себе очередной
плюс, люфтваффе нужно было победить двух врагов. Врагом
номер один для пилотов летящих клином дорогостоящих не-
мецких бомбардировщиков были юркие английские истре-
бители, жужжавшие над ухом, как назойливые насекомые;
врагом номер два — отважные британцы. Первых атаковали
мессершмитты. Вторых пытались молниеносно уничтожить
зажигательными бомбами и ракетами Фау.
Германскому командованию было известно, что авиаци-
онные заводы Великобритании, Канады и США способны
непрерывно поставлять в ВВС достаточное количество само-
летов и в летчиках недостатка не будет. Таким образом, что-
бы победить первого врага, требовалось сначала одолеть вто-
рого. Выиграть в этой битве можно было, только сломив
волю народов Великобритании к сопротивлению, которая в
значительной мере подкреплялась усилиями бригад по обез-
вреживанию неразорвавшихся бомб.
Не каждая сброшенная с самолета бомба взрывается. У не-
которых механизм детонации не срабатывает, несмотря на
точное соблюдение технических требований при изготовле-
нии. Поэтому когда немецкие бомбы, сброшенные на лондон-
ские кварталы, не взрывались, кто-то должен был их обезвре-
живать. Этим занимались специальные команды саперов,
которые прочесывали развалины домов и воронки от взрывов.
К несчастью, изобретательные немцы предвидели такую
возможность и придумали, как обернуть ее в свою пользу. Они
сообразили, что, если сбросить бомбу с часовым механизмом,
чтобы при ударе о землю она не взорвалась, а выглядела без-
обидной пустышкой, кто-то придет на место падения, чтобы
ее увезти. Достаточно правильно выставить таймер, и бомба
взорвется позже — как раз когда вокруг соберутся люди, при-
шедшие ее обезвредить. Немцы сконструировали такие тайме-
ры в 1930-е годы и поставляли их франкистам в Испанию — к
вящему удовольствию последних, так как оружие оказалось
очень эффективным. В Англии же хитрость с таймерами сра-
ботала один-два раза, не более. Англичане быстро поняли, что
им угрожает, и родилась новая саперная профессия: специа-
лист по обезвреживанию неразорвавшихся бомб.
Так началось требующее полной отдачи состязание в изо-
бретательности между противоборствующими сторонами —
своего рода игра в кошки-мышки со смертельным исходом.
Британские саперные подразделения изучили устройство не-
мецких часовых механизмов и научились обезвреживать их
до взрыва. Тогда немецкие конструкторы взрывателей осна-
Брайан Кастнер. Долгая прогулка
[244]
ИЛ 9/2014
Документальная проза
стили бомбы средствами защиты от несанкционированного
вмешательства (в частности, ловушками, препятствующими
извлечению взрывателя), не позволявшими применять но-
вые методы обезвреживания. Новую тактику защиты британ-
цы разрабатывали на ходу, в боевых условиях: к каждой не-
взорвавшейся бомбе отправлялся только один сапер с
ручными инструментами (молотки, отвертки и ручные дре-
ли), остальные члены команды стояли поодаль и подробно
записывали свои наблюдения. Они методично выполняли
одну операцию за другой, ослабляли один винтик за другим и
тщательно документировали успехи и неудачи. Если в какой-
то день высверливание отверстия слева от взрывателя при-
водило к взрыву, то на следующий день отверстие высверли-
валось справа. Результаты этих экспериментов находили
отражение в сборнике инструкций, призванных свести на
нет все доработки немецких конструкторов.
Команды специально обученных саперов обезвреживали
неразорвавшиеся бомбы. Пожарные команды гасили адское
пламя. Британцы не сдались. Саперы самоотверженно труди-
лись во имя победы, и в конце концов им удалось изменить
стратегическое направление развития военных действий.
В Ираке нам еще раз представилась возможность отве-
тить на вызов, однако мы ею не воспользовались.
Когда, перейдя кувейтско-иракскую границу и быстро за-
хватив Басру, Кут и Наджаф, американские и британские ди-
визии совершали стремительный бросок к Багдаду и дальше
на север страны, солдаты обнаружили по пути неохраняемые
и незапертые подземные хранилища боеприпасов, большие
склады артиллерийских патронов огромной разрушитель-
ной силы, авиабомб, мин и управляемых ракет. Вместо того
чтобы выставить охрану и уничтожить эти запасы смерто-
носного оружия, мы оставили их нетронутыми и пошли впе-
ред к более притягательным целям, рассчитывая на быструю
смену правящего режима. Кое-где мы обследовали хранили-
ща на наличие следов биологического и химического ору-
жия, но не нашли ничего, кроме ржавеющих остовов кораб-
лей, потрескавшихся бомб и пустых ракетных боеголовок. В
отдельных местах мы взяли образцы, представлявшие цен-
ность для технической разведки, и отправили их в Штаты.
Большая часть наших находок осталась ржаветь под откры-
тым небом: доступные всем и уязвимые, они не были нами за-
быты, но были брошены как не заслуживающие внимания.
К концу года хранилища боеприпасов опустели: иракские
боевики вынесли оттуда все подчистую и распределили
взрывные устройства между собой с тем, чтобы маскировать
[245]
ИЛ 9/2014
их у обочин дорог и предоставить нам избавляться от них по
одному.
— Послушайте, что я вам скажу, — обратился к молодым ко-
мандирам саперных подразделений главный мастер-сер-
жант, а попросту ГМС. — Готовы? Сейчас вы охренеете.
ГМС стал сапером еще до моего рождения. Я навострил
уши: сейчас меня посвятят в тайны профессии и сообщат
что-то ценное. Была ночь, мы сидели на берегу пруда непода-
леку от штаба оперативного подразделения. Я и еще два ко-
мандира встретились на занимавшей обширную территорию
военной базе к западу от Багдада, чтобы получить от коман-
дования новые инструкции. ГМС проводил неофициальную
часть инструктажа.
Мы ждали. ГМС задумчиво посмотрел на темную сигару,
которую осторожно разминал своими темными пальцами.
— Самодельные взрывные устройства — они как наркота, —
сказал он. — Гребаная наркота, больше ничего. Думаешь, обез-
вреживая СВУ, ты спасаешь положение? На самом деле, обез-
вредить самодельную бомбу — это все равно что схватить и изо-
лировать наркомана. Ты радуешься, что тебе удалось
ликвидировать тайник с оружием? Раздербанить тайник — это
как схватить продавца наркоты. Можно упрятать человека за
решетку на тридцать лет за то, что он курит или продает трав-
ку, но, сколько ни сажай наркоманов и торговцев, наркота не
переводится. Сколько ни отлавливай на границе контрабанди-
стов с наркотой, поток этой дряни не иссякает. Ее по всей стра-
не столько, что всю мы в жизни не отыщем. А если отыщем и
уничтожим, то те, кому она нужна, вырастят ее сами. Вот так-
то. Сколько ни уничтожай, она появляется снова и снова.
На минуту воцарилась гнетущая тишина. ГМС сделал еще
одну затяжку — вишнево-красный кончик сигары ярко вспых-
нул в ночи, окутавшей пустыню.
— Так что же нам теперь делать? — спросил я от имени
всей группы.
— Есть только два пути, — ответил ГМС. — Первый: поста-
раться отбить у них охоту к наркоте. Беда в том, что, пока мы
здесь, всем нужна наркота и всякий может ее достать, когда
вздумается.
— Ну а какой второй путь, если первый заведет в тупик? —
спросил я.
— Сделать так, чтобы каждый довез до дому свою драгоцен-
ную задницу, — ответил ГМС на полном серьезе. — Позабо-
титься о каждом бойце и доставить каждого домой к маме.
Чтобы остаться живым в Ираке, нужны пять вещей. Везенье,
Брайан Кастнер. Долгая прогулка
[246]
ИЛ 9/2014
Документальная проза
обучение, везенье, снаряжение и везенье. Молитесь каждый
вечер перед сном, целуйте ваши хреновы четки, и, может
быть, тогда мы все вернемся домой и выпьем пива в долбаном
стриптиз-клубе еще до того, как эта свистопляска закончится.
Когда я впервые увидел Албица, он был весь в крови. Кровь
была не его, но я об этом еще не знал.
Албиц, Медоуз и Рой застряли на расположенном к югу от
Киркука одиноком аванпосту Бернстайн. Бернстайн с его
спартанской обстановкой был создан для наблюдения за го-
родком под названием Туз. За внешним спокойствием этого
сонного городишки чувствовалась скрытая напряженность:
периодически оно нарушалось вспышками разнузданного на-
силия. Поскольку команда саперов маялась от скуки и посто-
янно боролась с бессонницей, я иногда отправлял ребят на
основную базу, где они могли хорошо поесть, принять горя-
чий душ и пополнить запасы взрывчатки.
Теракт был совершен во время одной из таких поездок на
базу. Вооруженный до зубов конвой вездеходов “Хамви” не
так уж часто выезжает из Туза на север по безлюдному изви-
листому шоссе. Если подъехать к Киркуку с юга, то пересечь
этот огромный и бестолковый город, двигаясь по достаточно
широким улицам, можно только по одному маршруту. Какой-
нибудь наблюдатель-одиночка в Тузе всегда может беспре-
пятственно позвонить своему двоюродному брату — члену
террористической ячейки, действующей в Киркуке. Нетруд-
но предсказать заранее, в какое время конвой проедет тот
или иной перекресток. Террористы выбирают для атаки та-
кие места, к которым можно незаметно подобраться и откуда
есть безопасные пути отхода. Броня наших вездеходов не так
уж прочна — она легко пробивается кассетой снарядоформи-
рующих зарядов.
Взрыв поразил вездеход, двигавшийся в колонне впереди
машины, где ехали Албиц, Рой и Медоуз. Вся мощь взрывчат-
ки, которой была плотно начинена капсула каждого заряда,
обратилась на расположенную в передней части капсулы во-
гнутую облицовочную пластину, превратив ее в комок рас-
плавленной меди, похожий на комету. Один такой грязный
комок пробил заднюю пассажирскую дверцу, отсек три ноги
и срикошетил от стойки, разбрызгиваясь по всему салону
бронированного вездехода.
Команда саперов отреагировала первой: они первыми
увидели взрыв и быстрее всех прибежали на помощь. Рой
принялся осматривать место вокруг вездехода в поисках до-
полнительных взрывных устройств, которые могли быть
[247]
ИЛ 9/2014
спрятаны поблизости — для солдат, оказывающих первую по-
мощь пострадавшим. Албиц погрузился в кровавое адское ме-
сиво и стал накладывать раненым жгуты на бедра выше того
места, где у них раньше были колени. Солдату, сидевшему у
двери, оторвало обе ноги, стрелку — одну. У человека со здо-
ровым сердцем — особенно если это крепкий двадцатилет-
ний парень — кровь из перебитой бедренной артерии, что
проходит по внутренней стороне мускулистой ноги, хлещет
с такой силой, будто это не артерия, а пожарный шланг. Ока-
зывая помощь раненым, Албиц искупался в крови.
Когда Медоуз, Рой и Албиц прибыли на нашу базу и подо-
шли к ангару, я еще ничего не знал о случившемся. Первым
вошел Албиц — без единого слова, бледный, лысая голова вся
в бурых пятнах. Я в этот момент находился в отделе опера-
тивного дежурства: составлял очередной отчет, просматри-
вал еще один отчет и пил уже не первую чашку кофе, восста-
навливая силы после боевого задания, на которое мы
выезжали накануне поздно вечером. Услышав, что кто-то во-
шел, я машинально поприветствовал человека, не глядя на
него — лишь уловив боковым зрением бурые и серые камуф-
ляжные цвета.
Албиц не ответил на приветствие. Почему-то замешкался
возле моего стола.
Первым заметил неладное Гриффин. Он выскочил из-за
стола, за которым сидел в ожидании вызова, и поддержал Ал-
бица, когда тот зашатался. Тут я, наконец, поднял глаза и уви-
дел, как Албиц хватается за стену, чтобы не упасть. Он еще не
успел снять бронежилет и опирался на автоматическую вин-
товку. Бурые пятна на нем не имели отношения к камуфляжу.
Форма была серой, но вся пропиталась кровью, бурые пятна
запекшейся крови покрывали куртку, руки и лицо. Лишь ко-
жа вокруг глаз — там, где она была прикрыта солнечными оч-
ками — осталась белой; кровь забрызгала сами очки.
В сопровождении экипажа еще одного вездехода я отпра-
вился осматривать пострадавший от взрыва “хамви”. Он до-
жидался нас в гараже, куда его притащили на буксире. В уг-
лублении для ступней перед задним сиденьем все еще была
лужа крови: она не успела испариться, несмотря на зверскую
жару пустыни. Пресловутая медь, пробившая броню вездехо-
да, запечатала входное отверстие и разлетелась брызгами:
мы увидели застывшие капли металла на внутренней стороне
задней стенки, а также на крышке люка и на ремнях, фикси-
рующих положение тела стрелка. Похоронная команда сюда
еще не добралась: в углу кабины валялась оторванная нога в
ботинке. Я закрыл дверцу и почти сразу же вышел из гаража.
Брайан Кастнер. Долгая прогулка
[248]
ИЛ 9/2014
Продолжать осмотр не имело смысла — все равно бы мы не
узнали ничего нового, да и запах стоял невыносимый.
Я не был знаком с Албицем до того дня, когда он предстал
передо мной весь залитый чужой кровью. Я обнял его и от-
вел в душ — чем еще я мог ему помочь?
Документальная проза
Наивная радость от участия в боевых действиях длилась не-
многим больше месяца. Каждый день я пытался убедить себя,
что должен благодарить судьбу за то, что моя мечта сбылась,
но мне это никогда не удавалось. Мы падали от изнеможе-
ния, и я шел сквозь войну как в тумане.
Беспокойные ночи, лихорадочный сон урывками, до са-
мого утра телефонные звонки и обстрел нашей базы ракета-
ми. Залитые холодным молоком хлопья перед экраном ком-
пьютера на рабочем столе из клееной фанеры, чтение
присланных ночью отчетов службы разведки. А потом ожи-
дание вызова: выезд на задание, вооруженное нападение,
взрыв машины с бомбой, сообщение о том, что кого-то уби-
ли. Получив задание, мы выполняем его, возвращаемся на ба-
зу и снова ждем.
Обеды незаметно переходят в ужины — еда однообразная,
по вкусу никакой разницы. Из дней складываются недели, из
недель — месяцы. В голове дурман: сигаретный дым сливается
с дымом от взрывов; надо спешно отправлять текущий отчет,
а перед глазами окровавленные куски детских тел; изнеможе-
ние до боли в костях и литры черного-пречерного кофе.
А на фоне всего этого — неуклюже втискиваемые в мой
плотный график, как обувной рожок в щель между пяткой и
задником, еженедельные телефонные звонки жене, чтобы
выяснить, почему старший сын плохо написал контрольную
по математике или почему младшему неуютно в детском саду.
Жена отвечает резкими отрывистыми фразами. Не потому
ли, что смертельно устала от одиночества — оттого что меня
нет рядом? А может, она махнула на меня рукой и нашла дру-
гого?
Не надо бояться сыпучего песка! — говорю я себе. Ты
здесь потому, что ты этого хочешь. Потому что тебе нужно
быть здесь. Это твой выбор. Люби то, что выбрал! Цени то,
что у тебя есть! Потом, когда все кончится, тебе будет этого
не хватать.
Как тебе нравятся разъятые на части дети?
Война дает ответ, не задумываясь.
— Можешь себе представить: нам платят за то, что мы ко-
лесим по стране и устраиваем взрывы. Как будто вся эта стра-
на — огромный полигон для разрушений, — пустился в рассу-
[249]
ИЛ 9/2014
ждения Ходж — новичок, совсем недавно сошедший с трапа
самолета. Разговор происходил в нашей столовой, когда мы,
пообедав, курили и ели мороженое. Возмущенный голос Ход-
жа до сих пор стоит у меня в ушах.
— Могу, — ответил Кинер. Сам он перестал возмущаться в
тот день, когда впервые наступил на фрагмент человеческо-
го тела, который не смог распознать.
— Пойдемте, пока не сообщили об очередной заминиро-
ванной легковушке, — проворчал я. Мы взяли свои подносы,
сдали их судомойкам, вышли на улицу и увидели вдалеке над
городом столб дыма. Это означало, что вызов поступит пре-
жде, чем мы успеем добраться до нашего ангара.
Я сижу в крохотном кабинете моего первого психотерапевта
в госпитале для ветеранов в Буффало. Женщина явно опеча-
лена. И чем-то озабочена. У нее всегда озабоченный вид.
Я только что поведал ей о том, как ощущение Безумия
захлестывает меня, когда я стою в очереди в кассу в Макдо-
налдсе. А также в аэропортах. Я всегда испытываю одиноче-
ство в аэропортах. Когда находишься в толпе незнакомых
людей, хочется куда-то бежать...
Ощущение Безумия не проходит с того самого дня, когда
я впервые почувствовал, что схожу с ума. Прошло уже четы-
ре месяца. За все это время никаких улучшений — Безумие не
отступает. Становится только хуже.
Моя докторша что-то записывает, слушая подробный рас-
сказ о том, как я, будучи в командировке в Техасе, по дороге
искал, где бы пообедать. “Триггеры”1 — записывает она на
желтовато-зеленой разлинованной странице блокнота со
спиральным переплетом по верхнему краю. Что бы это зна-
чило? Не думаю, что она имеет в виду спусковой крючок ав-
томатической винтовки, которую я постоянно ношу на груди
и ремень которой плотно облегает мое правое плечо.
— Раньше у меня были сомнения, но теперь я знаю точ-
но, — говорит докторша.
— Что вы знаете? — спрашиваю я, то скидывая, то надевая
свои резиновые шлепанцы. У меня нехорошее предчувствие,
что я знаю ответ.
— У вас ПТСР — посттравматическое стрессовое рас-
стройство.
Черт. У меня действительно поехала крыша.
1. Триггер — пусковой механизм, спусковой крючок, а также провоцирую-
щий фактор или событие.
Брайан Кастнер. Долгая прогулка
[250]
ИЛ 9/2014
X. Рики
В нашей войне не было линии фронта. Линия фронта сущест-
вует только там, где две противоборствующие армии стоят ли-
цом к лицу на поле боя. Наша армия практически не стояла на
месте — скорее мы плыли по бурному морю, пытаясь противо-
стоять изменчивой морской стихии. Но иногда мы выходили
на берег. Берегом для нас были ворота передовой оперативной
базы — там я мог повернуть выключатель в нужное положение.
Вне территории базы опасность подстерегала нас повсю-
ду — в городе, на шоссе, в вертолете. Доверять было нельзя ни
улыбающемуся местному жителю, ни куче мусора, ни брошен-
ному припаркованному автомобилю. Приходилось все время
быть начеку: никогда не поворачиваться спиной к потенциаль-
ном} источнику опасности, держать автомат на взводе, а палец
на спусковом крючке.
Но стоило вернуться на базу и зайти в ангар, как ты сразу
чувствовал, что твоя драгоценная голова снова находится под
защитой шестидесятисантиметрового бетонного перекрытия
и никакие шторма тебе не страшны. Можно было снять броне-
жилет, положить рядом автомат и вздохнуть свободнее. В сол-
датской столовой тебя ждал ужин, который можно взять с со-
бой, а после ужина — сигарета и шутки у костра в компании
братьев по оружию. На базе ты снова чувствовал себя в безопас-
ности.
Документальная проза
И так изо дня в день маятник качался из стороны в сторо-
ну. От опасности к безопасности. От безопасности к опасно-
сти. Чем больше за спиной накапливалось выполненных зада-
ний, тем острее каждый раз становилось желание вернуться в
ангар. Гибель любого солдата воспринималась как злой рок,
но, если кто-то гробился за три недели, за две, за неделю до
окончания командировки, это была настоящая трагедия. На-
конец-то возвращение домой забрезжило на горизонте, и мы
стали считать дни до того мгновения, когда все боевые зада-
ния, все выезды за пределы ПОБ и все опасные рейды оста-
нутся позади. Цель была одна: непременно вернуться домой —
ведь каждому было ясно, что если в ангаре мы в безопасности,
то дома будем в БЕЗОПАСНОСТИ.
Он гнал робота к взрывному устройству, тщательно замаскиро-
ванному в куче бытового и строительного мусора на обочине
продуваемого ветрами шоссе на южной окраине Киркука. Пик
летней жары миновал, но температура упала лишь незначи-
тельно — будто духовку переключили из режима поджаривания
на гриле в режим запекания, — то есть солнце еще палило во-
всю. Пока Менгерсхаузен, не отрываясь от монитора, следил за
движениями робота, я одним глазом поглядывал на толпу зе-
вак, а другим — на охранявшую нас группу сопровождения.
— Эй, кончай на нас пялиться, следи за своим сектором! —
крикнул я башенному стрелку на крыше ближайшего к нам
“хамви”.
Наши охранники были еще зеленые, необстрелянные —
только недавно прилетели в Ирак. Они не знали, как в колон-
не сопровождения избежать попадания под обстрел, не уме-
ли патрулировать местность так, чтобы не подрываться на
минах, а если им везло и они случайно натыкались на неразо-
рвавшееся СВУ, то не могли толком объяснить, где оно нахо-
дится. На поиски этого СВУ мы потратили час: для обследо-
вания участка дороги впереди пришлось вызвать вертолеты.
Устройство было обнаружено в нескольких сотнях метров от
места, на которое нам первоначально указали. У легких вер-
толетов “Кайова” уже заканчивалось горючее, и счет шел на
минуты, когда они, наконец, зависли над взрывным устрой-
ством и сбросили вниз дымовые шашки. В трех метрах от
земли вертолет накренился, пилот высунулся из кабины и
выбросил в окно фиолетовую канистру; лопасти винта моло-
тили знойный воздух окружавшей нас пустыни, едва не каса-
ясь дорожного полотна.
К тому времени бригады пехотинцев, что вводила нас в
курс дела, когда мы только прибыли в Ирак, повсюду ездила
и летала с нами и защищала наши саперные команды на всех
боевых заданиях, уже не было в стране: их командировка за-
кончилась, они упаковали вещи и улетели домой. Теперь мы
имели дело с новичками, и вид у паренька, выполнявшего
обязанности башенного стрелка, был такой, будто его армей-
ская служба началась сегодня утром. Мы же выполняли роль
передаточного звена, помогая свежей смене принять эстафе-
ту и, неожиданно для себя, превратившись в стариков-вете-
ранов, наставляющих молодежь. Однако “молодежь” не
очень-то прислушивалась к нашим советам: они, кажется, ре-
шили всему учиться на собственных ошибках. Потери среди
них были велики, и чем больше ребят погибало, тем больше
я падал духом. У меня не хватало ни времени, ни терпения
прививать целой бригаде навыки выживания. Я, правда, не
верил, что они чему-то научатся, экспериментируя под моим
руководством, да и не хотел предоставлять им такую возмож-
ность. Пускай вертолетчики подчищают за ними хвосты —
мы этого делать не будем. До возвращения домой осталось
слишком мало времени, чтобы начинать возиться с ново-
бранцами из групп сопровождения.
ИЛ 9/2014
Брайан Кастнер. Долгая прогулка
[252]
ИЛ 9/2014
Документальная проза
— Как только соберемся что-то взорвать, я тебя предупре-
жу, не волнуйся, — крикнул я стрелку вдогонку. — Высматри-
вай злодеев, а об СВУ мы позаботимся!
Я почти сочувствовал новобранцам. Нам ведь тоже вскоре
предстояло уехать. Им же придется расплачиваться за наши
ошибки и ошибки тех, кого они сменили: за каждый случай, ко-
гда оцепляли и обыскивали дом ни в чем не повинных людей,
за каждое сожженное поле мирного крестьянина, за каждый
неоправданный арест с надеванием пластиковых наручников и
каждую дорогу, обезображенную, точно лицо оспинами, во-
ронками от снарядов. Но и мы в свое время дорого платили за
необоснованные действия наших предшественников. За дав-
ние перестрелки и зачистки нам мстили, производя снарядо-
формирующие заряды и взрывая автомобили. Мы расплачива-
лись за то, чего сами не совершали. К тому времени, когда я
покидал Ирак, воинский контингент США находился там пять
лет. Однако никто из нас не мог похвастаться пятилетним опы-
том службы — скорее это был пятикратно повторенный одно-
летний опыт. И все же иракцы упорно старались запомнить ли-
цо прыщавого юнца, сидящего неподалеку от меня на крыше
“хамви”, и возненавидеть его, хотя он еще сидел за школьной
партой, когда на Багдад упали первые крылатые ракеты.
— Скажи, Менгерсхаузен, ты уже определил тип главного
заряда на конце провода для подачи команд?
— Да, это еще один самодельный “клеймор”1.
— Ржавый кусок трубы, начиненный болтами и гайками?
— Нуда. Последний месяц мы без конца на них натыкаемся.
— Сколько же их было, с тех пор как мы разгромили фаб-
рику СФЗ?
— Я давно уже сбился со счета, сэр.
— А до того, как мы раскурочили эту чертову фабрику, нам
эти “клейморы” попадались?
— Такие не попадались.
— Мы испытываем судьбу. Нам сейчас никак нельзя под-
рываться — скоро домой. Взорви эту хреновину ко всем чер-
тям, и валим отсюда.
Я не помню своего последнего боевого задания. К концу ко-
мандировки они все сливаются в одно. Но настал день, когда
прибыла наша смена и настал наш черед встречать их на “той-
1. Тип противопехотной осколочной мины направленного действия с натяж-
ной проволокой и вынесенным в сторону электрозамыкателем (так называ-
ется легкий двуручный меч — средневековое оружие шотландских горцев).
[253]
ИЛ 9/2014
отах-хайлюкс” и везти в новое жилище — укрепленный ангар.
Прибытие смены было верным признаком того, что война
продолжится без нас. Все изменилось в одно мгновение: боль-
ше не нужно выезжать за пределы базы вплоть до того момен-
та, когда тебя повезут на аэродром, с которого ты улетишь до-
мой. Война заканчивается для тебя не решающим сражением
и не увеличением интенсивности или сложности боевых зада-
ний. Она заканчивается тишиной — в один прекрасный день
перестает звонить телефон. А ведь он звонил еще вчера...
Оказывается, вчера ты выезжал за колючую проволоку ограж-
дения последний раз. Теперь, если телефон зазвонит, трубку
возьмет кто-то другой. Твоя война закончилась.
В самолете, летя домой, я думал о сексе и об алкоголе. С
последним будет проще, чем с первым: жена будет злиться на
меня за долгое отсутствие и полное примирение пройзойдет
не сразу.
Что же касается выпивки, то спиртное лилось рекой с той
минуты, когда мы приземлились на территории, не контро-
лируемой мусульманами. На передовой оперативной базе в
Ираке у ребят из спецназа всегда было пиво, привезенное
контрабандой по их заказу на “Геркулесе”, и они охотно дели-
лись с нами, когда мы возвращались с заданий. Но мы всегда
ограничивали себя, приберегая пиво для особых случаев.
Нам хотелось отпраздновать возвращение живыми, как по-
добает: с бочонками пива и сигарами, с купанием голышом в
горячей ванне. Праздновать мы начали, как только наш само-
лет приземлился в Германии. Продолжили на рассвете во
время короткой посадки для дозаправки в Исландии. Через
два дня после благополучного приземления на аэродроме ба-
зы ВВС “Неллис” в Лас-Вегасе мы бурно отметили возвраще-
ние в доме у Люка.
Рики ждал меня у крыльца своего дома и тут же заключил
в медвежьи объятья. Наши командировки в Ирак чередова-
лись, поэтому каждый всегда мог проводить другого до само-
лета и встретить по возвращении. За восемь месяцев до мое-
го мы отмечали его возвращение, по какому случаю я заранее
заказал холодное пиво. Теперь настал его черед оказать мне
ту же услугу.
— Как хорошо, что вы вернулись, сэр, — сказал Рики. Я
удивился, откуда в его сжимающих меня тонких руках столь-
ко силы.
— А как приятно вернуться, брат, — ответил я, стараясь пе-
рекричать музыку.
Жена Рики уже присоединилась к стайке хохочущих под-
руг в горячей ванне — за кухонным столом играли в карты на
Брайан Кастнер. Долгая прогулка
[254]
ИЛ 9/2014
раздевание. Кью протянул мне пиво, Гриш — сигарету; мы
болтали, и шутили, и курили, и выпивали, и травили байки, и
рассказывали про разные случаи на войне, и наслаждались
жизнью, и не переставали удивляться, что ее радости никуда
не исчезают. Братья провожали тебя на войну. Братья встре-
чают тебя с войны. На войне ты уцелел благодаря братьям.
Я вернулся домой живым. Живыми вернулись и все те,
кто был со мной в той командировке под Киркуком. Мы сде-
лали все, что должны были для этого сделать. Главным для
нас было уцелеть. Прошло еще много времени, прежде чем я
понял, что уцелеть было проще простого: для этого достаточ-
но было не отвечать на телефонные звонки, а лучше вообще
не уезжать в горячие точки.
Мне больше незачем было возвращаться в Ирак. И я не
возвращался.
Документальная проза
Командование настаивало на проведении торжественной це-
ремонии по случаю окончания нами курса боевой подготов-
ки перед командировкой в Киркук (обучение проходило на
базе Форт-Силл); для меня это распоряжение было послед-
ним накануне отправки в Ирак. Речь предстояло произнести
Филлипсу — среди нас он был самым “старшим” по званию.
То есть мы были капитанами, но он получил это звание на па-
ру месяцев раньше меня.
Филлипс не горел желанием произносить речь, а я был
доволен, что эта обязанность не возложена на меня. Однако
я задумался о том, что бы сказал, если бы мне пришлось вы-
ступить. Что бы сказал моим ребятам перед тем, как под-
няться на борт самолета, вылетающего в Ирак? Для кого-то
это была первая командировка, для большинства не первая,
для меня лично — вторая. Она давала мне шанс реабилити-
роваться, искупить свою вину за ошибку, допущенную во
время первой командировки, — ошибку, за которую меня
арестовали.
Я мысленно составил текст речи, произнести которую
мне было не суждено. Ближе к вечеру того дня я ее записал —
там было и жгучее желание отправиться в горячую точку, и
драйв, и осознанный выбор: жить для осуществления своей
мечты, и идеализм, и эгоцентризм, и оптимизм, и чувство
долга — и сохранил до лучших времен.
“Братья, командиры саперных подразделений, — написал
я. — Мы находимся на гребне истории. За все шестьдесят лет
существования саперных подразделений ВВС у саперов ни-
когда еще не было столько работы. Мы творим историю каж-
дый день.
[255]
ИЛ 9/2014
Лексингтон. Конкорд. Саратога. Триполи. Балтимор и
Новый Орлеан. Шайло. Геттисберг. Виксбург. Холм Сан-Ху-
ан. Арденны и Марна. Омаха-бич. Анцио. Перл-Харбор и Ми-
дуэй. Инчхон и река Ялу. Кхесань. Дананг и дельта Меконга.
Панама и Кувейт-сити.
Эти названия написаны кровью в сердце каждого солдата,
матроса, авиатора и морского пехотинца. Эти названия про-
жгли наши души. Через пятьдесят или сто лет, когда истори-
ки напишут о войне, которую мы ведем сегодня, к этому пе-
речню добавятся новые названия. Баграм и Кандагар. Багдад
и Бакуба. Киркук. Фаллуджа. И тогда мы будем считать, что
нам повезло, если мы окажемся в числе тех немногочислен-
ных счастливцев, кто сможет сказать о себе, что ему довелось
внести свою лепту в историю ратных подвигов доблестных
вооруженных сил Соединенных Штатов. Я с волнением осоз-
наю, что являюсь одним из тех немногих, кто может расска-
зать своим детям и внукам о том, что напишут о нас истори-
ки. Такая возможность есть и у вас. Цените ее.
Узы братства, связывающие саперов, — вот наша сила.
Эта сила поможет нам вернуться домой”.
Я вернулся домой, но что теперь? Я никогда об этом не за-
думывался. И все же предпочел вернуться.
Мы не виделись со времени окончания школы — может быть,
с выпускного вечера. Годы не пощадили его: он пополнел,
полысел, рукопожатие сделалось вялым. Лицо стало одутло-
ватым, а речь монотонной.
— Спасибо, что пришел, — сказал он.
— Разве я мог пропустить такое мероприятие, — ответил
я. — Приятно было снова с тобой пообщаться. Я рад, что от-
кликнулось много народу.
Это был благотворительный вечер с целью сбора средств
на его лечение.
Из всего нашего класса именно его поразила болезнь Лу
Герига — боковой амиотрофический склероз. Эта болезнь
встречается у пятерых из ста тысяч. В нашем классе было все-
го двести человек1. То, что он болен, означает, что я уже не
заболею. Так обстоит дело, если верить статистике. Мы оба
это знаем; знают и остальные наши бывшие одноклассники,
пришедшие на это мероприятие. Наши пожертвования срод-
ни приносимым Богу жертвам благодарения.
1. В США классом в средней школе (high school) называется весь ноток уче-
ников, которым предстоит окончить школу в один год.
Брайан Кастнер. Долгая прогулка
[256]
ИЛ 9/2014
Документальная проза
Я стою в нестройном кругу бывших одноклассников —
прошло шестнадцать лет с тех пор, когда мы виделись в по-
следний раз. Один стал бухгалтером, другой — дантистом,
третий — юристом. У одного парня дочь больна лейкемией.
Другой потерял жену: она погибла в автокатастрофе. У одно-
го из нас съехала крыша — это я. Меня немного утешает, что
моя жена и дети не попадали в аварии и не болеют лейкеми-
ей. Знай одноклассники о моем психическом состоянии, они
порадовались бы, что потеря рассудка им не грозит.
Мы перебрасываемся шутками и осторожно выспрашива-
ем друг у друга, кто как живет. Чем сейчас занимаешься? В
банке работаешь? Ну и ну. Ты женат? Дети? Вопросы задают-
ся деликатно и остаются вполне невинными, пока кто-то не
спрашивает, чем я занимаюсь.
— Только что вернулся из Ирака. Я обезвреживаю невзо-
рвавшиеся бомбы.
Зря я это сказал. Одноклассники шокированы; у некото-
рых округлились глаза. Не ожидали услышать такое именно
от меня? Или от любого, с кем приходится постоянно сталки-
ваться в повседневной жизни? Война отсюда очень далеко.
— Какой ужас. Я бы, наверное, не смог, — говорит бухгал-
тер.
— Вообще-то работа классная. Теперь, пройдя через это, я
могу так говорить. За последние девять лет мы потеряли мно-
го специалистов по обезвреживанию. Мне крупно повезло: я
уцелел.
Дантист нервно засмеялся.
— Но вы не переживайте. Я больше не взрываю людей.
Молчание.
Я знаю, чем все закончится. На свадьбе сестры я целый
час мучил рассказами родителей одного моего старого дру-
га — я был пьян, вел себя неподобающе и время от времени
плакал, описывая в деталях розовую дымку, окутывающую
место взрыва машины, и свисающие с деревьев кишки и ото-
рванные руки. Рассказывая, как нашел оторванную ступню в
коробке. Ну в самом деле, где же еще быть оторванной ступ-
не, как не в коробке? Забавно, правда?
Я проверяю автомат. Я уже научился справляться с этой
ситуацией. Пора привинчивать на место фильтр.
— Но ведь у меня пальцы на руках и ногах на месте, — для пу-
щей убедительности я шевелю пальцами, это всегда срабаты-
вает. — Значит, кое-что я делал правильно. Я просто счастлив,
оттого что я дома рядом с женой и детьми. Сколько у тебя де-
тей? Мои поздравления. Дети так быстро растут! О, обожаю
этот возраст. Они сейчас узнают так много нового, и с ними
так интересно, и они почти готовы к школе. Лови момент, по-
ка маленькие. Мой старший — уже подросток. Ох, они такие
прожорливые!
Мои бедра и легкие раскалены, как дороги пустыни у меня
под ногами: техасское лето не дает дышать и высасывает по-
следние силы. Однако каждый мучительный шаг помогает
(о, счастье!) еще на миг удержать Безумие в узде, оттянуть не-
отвратимое.
Рики, кажется, не знает усталости и не замедляет бег — бе-
жит все время на шаг-другой впереди, так что мне никак не
удается с ним поравняться. Я удваиваю усилия, напрягаюсь,
упираюсь когтями, чтобы догнать его на следующем подъе-
ме, и, наконец, догоняю на вершине небольшого утеса. До-
рожка снова уходит вниз, бежать становится легче, и мы уд-
линяем шаг.
— Я совсем один, Рики, — говорю я ему, отдышавшись.
— Вы о чем, сэр? — спрашивает он.
— Одному здесь тяжело. Рядом нет ни нашего подразделе-
ния, ни ребят, с которыми вместе служил. В моем родном
Буффало нет саперов. Куда бы ни поехал, везде чувствую се-
бя не в своей тарелке. Я ведь постоянно в разъездах — обучаю
людей в разных городах, что ни месяц, то новый город. Нет
покоя, — говорю я.
— А что говорит психолог из госпиталя для ветеранов? —
спрашивает Рики.
— Я поменял психолога. Теперь меня консультирует но-
вая психологиня, — говорю я. Мы смеемся и прибавляем ша-
— Дайте ей шанс, — советует Рики. — А на худой конец у
вас всегда есть я.
— И то правда, — я ненадолго умолкаю. — Мне тебя очень
не хватает, брат.
— Знаю.
Поначалу я чувствовал себя обманутым.
Возвращаясь домой, я представлял, по каким признакам
узнаю, что у меня появились проблемы с повторным привы-
канием к жизни в Америке. Я даже искал в себе эти признаки,
втайне надеясь отыскать хотя бы несколько. Но все шло глад-
ко, главные ужасы изначально стерлись в памяти, и я рас-
стался с ними не без сожаления. Я много раз слышал, что уча-
стие в боевых действиях меняет человека на всю оставшуюся
жизнь, и моя гордость была бы уязвлена, если бы со мной
ИЛ 9/2014
Брайан Кастнер. Долгая прогулка
[258]
ИЛ 9/2014
Документальная проза
этого не произошло. Я бы даже готов был ради этого к пере-
падам настроения...
Раньше я ощущал потребность вернуться, а теперь мне
было необходимо почувствовать, что возвращение не про-
шло даром.
Но не тут-то было: когда приветственные пиршества закон-
чились, похмелье выветрилось и я сократил количество выку-
риваемых в день сигарет, жизнь довольно быстро вошла в нор-
му, что меня удивило. Прожив дома пару месяцев, я больше не
подпрыгивал всякий раз, слыша, как захлопнулась дверца ма-
шины, и не выискивал самодельные взрывные устройства на
обочинах дорог, по которым ехал. Я уволился в запас и устро-
ился на гражданскую службу в должности инструктора, обучаю-
щего саперов. На этой работе меня не преследовали внезапные
вспышки тяжелых воспоминаний и я не уносился мыслями в
прошлое. Бессонница ушла, вернулся душевный комфорт, и в
конце концов я неожиданно для себя вздохнул с облегчением.
“Возможно, я не дотягиваю до тех, кто вернулся раньше
меня, — подумал я. — Возможно, мысль о том, что моя жизнь
непременно должна измениться, всего лишь самообман или
пришла мне в голову в результате выброса адреналина в
кровь. Ничем таким особенным, Брайан, ты от других не от-
личаешься. Зря надеялся, что твой военный опыт предопре-
делит дальнейшую жизнь”.
Мне казалось, я вернулся целым и невредимым.
Но я ошибался. У меня был взорван мозг, в коробке лежа-
ла оторванная ступня, а за углом подстерегало Безумие. Я
просто еще об этом не знал.
Безумие поджидало меня, кралось за мной по пятам, пря-
чась в тени или на периферии моего зрения. Теперь, огляды-
ваясь назад, я его вижу. Какие-то старые привычки мне не
удавалось искоренить. Какие-то воспоминания продолжали
тревожить. Пока однажды Безумие не обрушилось на меня,
как гром среди ясного неба, когда я шел по улице. Ступая с
тротуара на проезжую часть, я занес ногу еще нормальным
человеком. Когда нога опустилась, я уже был Безумцем.
Я не могу объяснить, почему это случилось со мной именно
тогда, когда случилось. Я не знаю, почему мне тогда так “повез-
ло”. Ведь ничто не предвещало перемен. Я уже больше двух лет
был в запасе. Со дня моего возвращения времени прошло еще
больше. Войны продолжались без меня: мои братья по ору-
жию уезжали в горячие точки, возвращались домой, погибали,
выживали. Разве я не должен был сойти с ума, когда погиб Кер-
мит? Или когда погиб Джеф? Но тогда этого не произошло.
Мой день настал б февраля — это случилось в районе Перл-ди-
[259]
ИЛ 9/2014
стрикт Портленда, что в штате Орегон. В тот день моя грудная
клетка разбухла, а в беспокойном мозгу не сохранилось ни од-
ной здравой мысли. В тот день пришло Безумие.
Сначала меня поразила непривычность этого состояния,
потом я ощутил дискомфорт — мне стало не по себе. Я про-
должал идти по улице мимо фешенебельных магазинов и ба-
ров. Когда я сидел в ожидании заказа в ресторане Макмена-
минс, куда зашел поужинать, у меня уже дергался глаз. После
трех кружек пива и ужина Безумие не отступило. Оно продол-
жало преследовать меня и ночью, в гостинице. Я уснул, когда
было уже за полночь, но еще до рассвета проснулся и снова
оказался во власти Безумия. Оно не ограничивалось про-
стым беспокойством или неспособностью сосредоточиться.
Каждый день до конца недели сопровождало оно меня на ра-
боту, потом я упаковал его в дорожную сумку, сел в самолет и
привез домой. Но и дома Безумие не отступало. Нервный тик
и клокотание в горле не прекращались до самого отделения
экстренной медицинской помощи, куда меня отвезли на “ско-
рой”, когда сил терпеть уже не осталось.
Я не заслуживаю звания Безумца. Не то чтобы я был для
него слишком хорош — скорее недостаточно хорош. У меня
было недостаточно много командировок в горячие точки. Не-
достаточно много боевых заданий. Недостаточно трупов. Не-
достаточно самодельных взрывных устройств. Недостаточно
случаев, когда снаряд или пуля пролетали совсем рядом. У ме-
ня не умирали на руках друзья. У меня целы руки и ноги. Ни-
чье лицо не взорвалось в оптическом прицеле моей автомати-
ческой винтовки. Есть много ребят, которые сделали больше,
чем я, вынесли больше, чем я, и вернулись домой в гораздо
худшем состоянии. Они, а не я, заслужили это звание.
Я по-прежнему боюсь сыпучего песка. Я не имею права
быть Безумцем.
Как я представлял себе возвращение домой? Я думал, что
буду гордиться собой не меньше, чем Златовласка, сбежавшая
от медведей1. Я думал, что буду вспоминать тех, кто вернулся
до меня, рассказывать об их мужестве, испытывать удовлетво-
рение от собственной причастности к этой войне и от успе-
хов последующей жизни. Я думал, что раз в году на параде в
День ветеранов уроню скупую слезу, а в остальное время про-
сто буду с достоинством нести звание ветерана.
1. Златовласка (Goldylocks) — персонаж английской детской сказки, анало-
гичной русской сказке “Три медведя”.
Брайан Кастнер. Долгая прогулка
[260]
ИЛ 9/2014
Документальная проза
Мне не удалось сохранить равновесие. Легкомысленная
рассеянность периодически неотвратимо сменялась лихо-
радкой Безумия. Чего бы только я не отдал за то, чтобы ко
мне вернулось былое дерзкое легкомыслие.
Эмерсон был прав. Жизнь состоит из предметов, о которых
мы думаем весь день. Я теперь постоянно думаю о своем Безу-
мии: даже если мысли о нем не выходят на первый план, я все
равно помню, что оно прячется в тени, неотступно меня пре-
следуя. Когда-то мыслительная деятельность доставляла мне ра-
дость, но теперь ее вытесняет самодостаточное Безумие, кото-
рое будет расти и крепнуть, если я не втопчу его в землю
изнурительными пробежками или не изгоню с помощью меди-
таций. Но поскольку я не могу с утра до вечера бегать или зани-
маться йогой, Безумие незаметно возвращается: сначала меня
посещает одна непрошеная мысль, потом другая, потом тре-
тья — и так далее, пока, наконец, оно снова во мне не закипит.
Если я целый день размышляю о жизни и целый день пре-
бываю во власти Безумия, то и моя теперешняя жизнь — Бе-
зумие.
— Но ведь я чуть не убил тех женщин, — говорю я своей новой
докторше-мозгоправу. — В День шести заминированных лег-
ковушек.
Я слышу, как в мою голову вторгаются без спроса их во-
пли, нарушая покой, которым я так дорожу. Мои ноздри на-
полняют зной и пыль, запах застоявшейся крови из луж глу-
биной по щиколотку и смрад нечистот. Как и тогда, меня это
ужасно злит. Они никогда не замолчат. Они до сих пор не
умолкают. Их вопли и плач преследуют меня дома и в госпи-
тале для ветеранов.
— Я мог это сделать, — говорю я. — Это было нетрудно.
Что это — хвастовство или исповедь? Кого я пытаюсь убе-
дить — ее или самого себя?
— Но ведь вы этого не сделали, — утешает меня докторша. —
Вот что важно: вы не стали по ним стрелять.
— Я не об этом, — отвечаю я, — ведь стрелять в них я не
стал только по одной причине: у меня не хватило смелости. Я
сдрейфил. Испугался. Они истошно вопили, и я хотел, чтобы
они умерли, и у меня был автомат, и я всерьез намеревался их
убить. Нельзя делать из меня святого только потому, что я не
нажал на спусковой крючок. Я бы нажал, если бы не проявил
слабость. Я ничем не лучше любого из террористов, за кото-
рыми мы охотились. Просто у них хватало духу довести дело
до конца, а у меня нет. У них была воля. Я бы хотел иметь та-
кую силу воли, но у меня ее нет.
[261]
ИЛ 9/2014
— То, что вы пощадили их, делает вам честь, — настаивает
моя докторша. — Так же, как и то, что это не дает вам покоя
теперь.
— Там, в Ираке, курды и арабы ненавидят друг друга силь-
нее, чем они любят собственных детей. Но я ничем не лучше.
У меня нет ненависти ни к ним, ни к их детям, но я поубивал
бы их всех, если бы так мог вернуть Джефа и Рики.
Рики умер на операционном столе в Сиэтле за два месяца до
того, как я сошел с ума.
В его мозгу лопнул сосуд, когда он летел вместе с женой и
дочкой из Флориды в штат Вашингтон к родственникам. При-
чиной была аневризма в лобной доле головного мозга. Отче-
го она разорвалась, мы никогда не узнаем. Возможно, из-за
перепадов давления во время полета. Рики почувствовал
ужасную головную боль, а когда самолет приземлился, его
тошнило. Он плохо понимал, что происходит, не мог сосре-
доточиться, что-то бормотал, а пока его везли на машине в
больницу, совсем потерял способность говорить по-англий-
ски. В отделении экстренной медицинской помощи набро-
сился на рентгенолога, снимавшего компьютерную томограм-
му его мозга. К этому моменту Рики был уже другим человеком
с трансформировавшейся психикой. К полуночи он потерял
сознание, а наутро умер.
Возможно, это была чистая случайность. А возможно,
имело какое-то отношение к меланоме, которую Рики успеш-
но поборол несколько лет назад. Врачи не исключали, что
причиной разрыва аневризмы стал небольшой метастаз опу-
холи в мозгу.
В такое объяснение я не верю. Думаю, смерть Рики была
следствием полученной им черепно-мозговой травмы — эта-
кой подвешенной на нитке мины с часовым механизмом, го-
товой взорваться в назначенное время. Рики служил в составе
воздушно-десантной боевой группы, прыгал с парашютом и
остался жив после всех командировок в Ирак. Он делал все,
что полагалось, выполнял свой долг, жил, не выпуская из рук
оружия, благополучно вернулся домой и устроился на относи-
тельно спокойную и менее опасную работу — инструктором в
школу саперов во Флориде. Рики не погиб в бою — он умер, бу-
дучи преподавателем. Учителем, находящимся в отпуске.
Его убили. Он выполнил боевое задание, благополучно
добрался до передовой оперативной базы, вернулся домой и
оказался наконец в безопасности. Но на самом деле, опас-
ность никуда не исчезла. Ни для одного из нас. Каждого из
нас по-прежнему могут убить в любую минуту.
Брайан Кастнер. Долгая прогулка
[262]
ИЛ 9/2014
Документальная проза
Осознав это, я увеличил темп пробежек.
— Надо же, — удивилась моя новая докторша. — Вы живете
в режиме быстрой перемотки.
— Сэр, вы слышали притчу о банке со стеклянными шарика-
ми? — спрашивает Рики. — Один парень, исходя из своего
возраста и среднестатистического показателя продолжи-
тельности жизни, рассчитал, сколько ему осталось жить. По-
том положил в стеклянную банку соответствующее количест-
во шариков и стал каждый день вынимать по одному.
Незаполненное пространство в банке день ото дня увеличи-
валось. Это служило ему напоминанием, как важно дорожить
каждым прожитым днем. Слишком многое нужно успеть сде-
лать, а ведь есть еще много такого, что приносит радость и
дарит наслаждение. Жизнь слишком коротка, чтобы трево-
житься, волноваться и сходить с ума.
— Это полная чушь, и ты это знаешь, — говорю я. — В тот
день, когда мы сошли с трапа самолета в Ираке, каждый из
нас принял решение высыпать все шарики из своей банки
на землю. Отпущенное нам время истекло. Отныне мы жи-
вем в кредит. Продолжая аналогию, можно сказать, что мы
выбросили все свои шарики и теперь в конце каждого про-
житого дня кладем в банку по одному. Но кто знает, сколько
шариков суждено туда положить? Джефу с Кермитом не уда-
лось положить ни одного. Тебе всего несколько штук. Кто
знает, сколько удастся положить мне? Может быть, сего-
дняшний шарик будет последним. Меня все еще могут
убить. Тебя все-таки убили. И я каждый день смотрю на мою
банку с шариками и пытаюсь понять, достаточно ли я их ту-
да положил, чтобы оправдать свое существование. И каж-
дый день отвечаю: нет.
Рики, мы все бежим наперегонки. Раньше я думал, что это
марафон — приятный бег на длинную дистанцию. Что в этой
гонке я могу правильно рассчитать свои силы, знаю, где при-
бавить темп, где убавить, где финишная черта, и знаю, что на
финише смогу гордиться тем, как я пробежал эту дистанцию.
Но я ошибался. Теперь я это понимаю. Длина дистанции
не предопределена заранее — предопределено время. Судьба
ведет обратный отсчет времени, и нам не дано узнать, сколь-
ко его отпущено. Я думал, что всегда успею добежать до фи-
ниша. Но теперь вижу, что ни за что не успею, если не при-
бавлю шагу. Я просто не добегу туда, куда хочу. Чем дальше я
хочу добежать, тем быстрее надо шевелить ногами. Тут не до
стартовых пистолетов. Пистолет выстрелит на финише, и
этот выстрел может прозвучать в любую минуту.
[263]
ИЛ 9/2014
— Вас так сильно заботит, сколько вы пробежите, — гово-
рит Рики, — что вы совсем забыли, как хорошо бежите. А так-
же об удовольствии, которое должен доставлять вам каждый
шаг. Берите пример с меня. Я смаковал каждый свой шаг. Вы
получаете удовольствие от пробежек?
— Нет, — отвечаю я. — Всякий раз, когда вылет моего само-
лета задерживается, когда я стою в какой-нибудь очереди — в
аэропорту или в столовой, — Безумие усугубляется. И все мои
прежние достижения меркнут перед необходимостью сосре-
доточиться на выполнении очередной задачи. Это дополни-
тельно отпущенное мне время, которое я отмечаю, кладя в
банку стеклянные шарики, никак нельзя считать подарком
судьбы. Оно скорее проклятье — проклятье знания и ответст-
венности. Ответственности за то, чтобы каждый шарик по-
падал в банку не зря. И чтобы этих шариков было как можно
больше — даже когда кажется, что ни одного не удастся опус-
тить.
— У вас не получится одновременно бежать дистанцию за
себя и за меня, — говорит Рики. — Я свою уже пробежал.
— Но если каждый мой шаг жалок и бесполезен, тогда ка-
кой смысл бежать дальше? Зачем вообще было начинать эту
гонку? Теперь, когда я знаю, на что способен? Мне есть ради
чего ускорять бег, Рики, но нет причины, ради которой стои-
ло бы вообще куда-то бежать.
[264]
ИЛ 9/2014
Год Шекспира
Игорь Шайтанов
Комментарий к
переводам, или
Перевод с
комментарием
Сонеты Шекспира
Шекспировские сонеты в Рос-
сии стали известны и любимы
много позже, чем его пьесы.
Впрочем, так же было и в Анг-
лии, где в XVIII веке их нашли
шокирующими. Один из осно-
воположников научного шек-
спироведения — Джордж Сти-
венс, выпустив репринт с из-
дания 1609 года, комментиро-
вать и заниматься текстологи-
ей сонетов решительно отка-
зался, поскольку это сразу по-
вышало бы статус текста, по-
давая его как классический.
Ко всему сборнику он испыты-
вал то, что выразил в отноше-
нии 20-го сонета, — “отвраще-
ние и негодование”.
Это, действительно, пер-
вый сонет по порядку их раз-
мещения в сборнике, где пет-
раркистское благолепие раз-
летается на осколки: с идеаль-
ной Любовью соединился рев-
нивый восторг, переживае-
мый поэтом перед своим адре-
сатом, названным master-mis-
tress'. “По-женски ты красив...
<...> Тебя природа женщиною
© Игорь Шайтанов, 2014
милой / Задумала...” Но, заду-
мав, создала мужчиной, чтобы
осчастливить женщин. Поэт
(если верить переводу С. Мар-
шака) утешается в заключи-
тельном куплете: “Пусть будет
так. Но вот мое условье: / Лю-
би меня, а их дари любовью”.
Понять, что же так возму-
тило английского джентльме-
на в XVIII веке, по этому пере-
воду непросто, поскольку со-
ветский переводчик (если рас-
считывал на публикацию) дол-
жен был все возмутительное
завуалировать. Это было тем
проще сделать, что и у Шек-
спира в сонетах непристой-
ность всегда скрыта вуалью ка-
ламбура. Сказанное остается
двусмысленностью, которую
можно увидеть, а можно и не
заметить, хотя все названо
своими именами: “Поскольку
она [природа] сделала тебя
колючим (prick’d thee out) на
радость женщинам, / Пусть
моей будет твоя любовь, а ис-
пользование твоей любви
(use), — их драгоценностью”.
Оба слова, prick и use, имели
устойчивые дополнительные
смыслы в сексуальной сфере:
[265]
ИЛ 9/2014
первое — как вполне нейтраль-
ное слово для обозначения
мужского члена, второе — как
эвфемизм полового акта, — и
вся шекспировская фраза зву-
чит с почти невинной хитре-
цой, не оставляя сомнений от-
носительно того, что в ней ска-
зано. Маршак убрал всю ту кон-
кретику, которую Шекспир
умел остроумно обнажить, шо-
кировав Джорджа Стивенса.
Его современник Эдмунд
Мэлоун (видимо, преодолевая
отвращение) выступил первым
интерпретатором сонетов. Ему
мы обязаны делением сборни-
ка на две части: первые 126 со-
нетов адресованы Юному Дру-
гу, последующие 28 — Смуглой
Даме. Двадцатому сонету Мэло-
ун посвятил несколько изви-
няющихся страниц, доказывая,
что сонет характеризует не
столько поэта, сколько нравы
его времени, что и тогда подоб-
ная распущенность более отли-
чала речь, чем нравы, и что
Шекспир явно не имел в виду
ничего “преступного и непри-
стойного”.
Романтики преодолели
нравственную чопорность пер-
вых шекспироведов и оценили
сонеты. Знаком, указующим на
начало признания, принято
считать полторы строки в зна-
менитом сонете о сонете Уиль-
яма Вордсворта (1827). В том
самом, первую строку которо-
го — “Scorn not the sonnet, crit-
ic...” — Пушкин возьмет эпигра-
фом для своего сонета: “Суро-
вый Дант не презирал соне-
та...” (1830).
Вордсворт в краткой харак-
теристике выразил вполне
романтическое представление
о поэте и поэзии: “...with this
key / Shakespeare unlocked his
heart...” (“Этим ключом Шек-
спир открыл свое сердце”).
Пушкин, набрасывая по
примеру Вордсворта историю
сонетного жанра, вспомнил
другой факт творческой био-
графии Шекспира, привязан-
ный к сонету не содержатель-
но, а рифмой, искушения кото-
рой он не смог преодолеть: соне-
та - Макбета. “Его игру любил
творец Макбета...” — больше
ничего о сонетах Пушкин не
сказал и, по-видимому, не счел
их достойными внимания.
Через десяток лет после
пушкинской беглой оценки в
России начнется переводная
история шекспировского цик-
ла; переводили отдельные соне-
ты, дважды появился полный
свод: Николай Гербель — в XIX
веке, Модест Чайковский — в
начале XX. Но только спустя
сто лет к сонетам Шекспира
пришла всенародная слава, они
стали фактом русской поэзии в
переводах С. Маршака.
Успеху, безусловно, способ-
ствовали обстоятельства их по-
явления — сначала война, по-
том послевоенное “страшное
восьмилетие” (Д. Самойлов),
когда речи о лирике, о любов-
ной поэзии и быть не могло:
если ее писали, то — “в стол”.
Единственный способ озву-
чить любовное признание был
доступен через классику и че-
рез переводы классики. Так
что Маршак, переводя Шек-
спира, транслировал запрет-
ное, иначе недоступное.
История публикации и ус-
пеха достаточно известна.
Первым в апрельской книжке
журнала “Знамя” за 1943 год
появился сонет 32. На следую-
щий год в сборник своих пере-
водов “Английские баллады и
Игорь Шайтанов. Комментарий к переводам, или Перевод с комментарием
песни” Маршак включил сонет
66, впоследствии особенно
знаменитый, поскольку обли-
чал неправедное Время. В под-
[266] цензурных условиях в странах
ил 9/2014 социализма этот сонет звучал с
диссидентской памфлетно-
стью и обрел небывалую попу-
лярность. Правда, официаль-
ное прочтение настаивало на
том, что поэт-гуманист разо-
блачает пороки, присущие за-
рождающемуся капитализму.
Большая подборка сонетов в
переводе Маршака увидела свет
в журнале “Новый мир” (1945,
№ 11—12). За нею на протяже-
нии 1947—1948 годов последова-
ли пять подборок в “Знамени”, а
в 1948-м весь шекспировский
сборник сонетов вышел отдель-
ным изданием с послесловием
М. Морозова. Он многократно
переиздавался (1949’ т952’
1955, 19®° и ДР-) и был включен
в восьмой том Полного собра-
ния сочинений Шекспира
(1949), редактор которого —
А. Смирнов — и побудил Марша-
ка выполнить работу.
По свидетельству самого
Маршака, с 1946-го по 1964
год сонеты в его переводах
были изданы общим тиражом
900 тыс. экземпляров1. С тех
пор, надо полагать, цифра как
минимум удвоилась, если не
умножилась многократно.
Такова история публикации
этого переводного текста с
редкой по успешности судь-
бой. Успех поразителен и бес-
спорен, а вот достоинства пе-
ревода начали довольно рано
обсуждать и оспаривать. Про-
фессиональное суждение было
высказано Н. Автономовой и
М. Гаспаровым: “Сонеты Шек-
спира — переводы Маршака”
(“Вопросы литературы”, 1969,
№2). Оно очень взвешенно и
точно. Авторы не критикуют, а
оценивают, какой стилистиче-
ский выбор совершил перево-
дчик, обратившийся к англий-
скому тексту рубежа XVI—XVII
веков. Ренессансный текст он
передает в духе “поэтики рус-
ского романтизма пушкинской
поры” .
Понятно, что эта поэтика
не может не деформировать
ренессансный текст. Инерция
стиля нередко уносит Марша-
ка — порой в такую романтиче-
скую даль, откуда оригинал уже
слабо различим. Одним из пер-
вых об этом — правда, в част-
ном письме — писал Борис
Пастернак. Если постановщик
“Гамлета” (в переводе Пастер-
нака) Г. Козинцев почему-то
решил завершать спектакль ис-
полнением сонета 74, то, пи-
шет ему Пастернак, “конечно,
придется перевести его мне и,
конечно, придется читать его
в моем переводе, даже в том
случае, если он, вне всякого
спора, будет неудачней перево-
да Маршака, потому что такого
кооперирования разноимен-
ных текстов я никак не мыслю”
(4 марта 1954).
Пастернак оправдывал
свое решение не “соперниче-
ством”, а неточностью перево-
да Маршака: “Глыбы камня,
могильного креста и послед-
Год Шекспира
1. С. Я. Маршак. Собр. соч. —
Т. 6. — М.: Художественная литера-
тура, 1968-1972.-С. 431.
1. М. Гаспаров/ О русской по-
эзии. — СПб., Азбука, 2001. —
С. 405.
[267]
ИЛ 9/2014
них двух строчек перевода
С<амуила> Я<ковлевича>: че-
репки разбитого ковша и ви-
но-душа — в подлиннике нет и
в помине”.
Козинцев, нарушив предва-
рительное соглашение, выбрал
перевод Маршака. Пастернак
был огорчен и в недоумении:
“Меня огорчает, что присоба-
чили они ко мне Маршака. За-
чем это?” (Из письма Б. Пас-
тернака к О. Фрейденберг, 16
апреля 1954).
Едва ли по причинам идео-
логическим. Речевая свобода в
этот раз не стала безусловной
удачей Пастернака, а на слух — в
спектакле— его текст едва ли
прозвучал бы внятно: “Одна жи-
вая память этих строк / Еще пе-
реживет мою пропажу”. Как
здесь понять, что речь идет о
жизни поэта после его смерти —
в стихах? Вероятно, Пастернак
не лукавил, когда предупреждал
Козинцева: “Перевод мой — на-
бросок. Он должен вылежать-
ся...” Этого не произошло. И,
поздравляя с удачей спектакля,
поэт с сожалением скажет ре-
жиссеру: “Жаль, что у Вас не бы-
ло времени написать мне, что
не удовлетворило Вас в моем пе-
реводе сонета. Я охотно бы все
исправил” (23 апреля 1954).
То, что в пастернаковском
наброске перевода еще смут-
но, трудно различимо за сбив-
чивостью речи, у Маршака
сказано без затей и с опреде-
ленностью, куда большей, чем
в оригинале: “Не глыба камня,
не могильный крест, — / Мне
памятником будут эти строч-
ки”. Поэзия просто никакая. А
финальное двустишие про то,
что остается после смерти, а
что достается другу, полно-
стью (Пастернак прав) приду-
мано Маршаком: “Ей — череп-
ки разбитого ковша, / Тебе —
мое вино, моя душа”.
Русский Шекспир загово-
рил голосом Омара Хайяма.
Ловить Маршака на неточ-
ностях в отношении оригина-
ла очень просто, но, проделы-
вая эту операцию, следует
помнить, что Маршак очень
точен в отношении собствен-
ной задачи — дать современ-
ному читателю узнаваемый об-
разец классической любовной
поэзии. Пусть ее образ будет
несколько условным, собира-
тельным, но, отзываясь мно-
жеством ассоциаций — с Вос-
тока и Запада, из русской по-
этической памяти, — он безус-
ловно убеждает. Отсюда мил-
лионные тиражи, которые по
сей день не схлынули, а следу-
ют один за другим.
Сонеты Шекспира — это сло-
восочетание Маршак сделал
лирическим брэндом, не утра-
чивающим своей силы, даже
если под обложкой в качестве
переводчика теперь не Мар-
шак, не один Маршак, но в со-
седстве с теми, кто бросил ему
вызов.
Маршак послужил сильней-
шим раздражителем, по сей
день продолжающим свое дей-
ствие. И понятно почему: спор
не закончен, Маршак не повер-
жен — а если опровергнут, то в
теории, а не в поэтической
практике. Да, теперь все зна-
ют, что он произвел нравст-
венную подчистку оригинала
(в очередной раз Шекспир
был баудлеризован — по фами-
лии издателя “семейного Шек-
спира” в начале XIX века —
Bowdler), отказался от метафо-
рического строя, предсказы-
вающего “метафизический”
Игорь Шайтанов. Комментарий к переводам, или Перевод с комментарием
[268]
ИЛ 9/2014
Год Шекспира
стиль Джона Донна, а не после-
пушкинскую гладкопись...
Все так, но тем не менее
Маршак создал поэтически
убедительную русскую вер-
сию. Ее убедительность — в
беглом владении романтиче-
ским стилем (слишком расхо-
жим? — Пожалуй) и в том, в
чем Маршак-поэт особенно
силен, — в поэтической афо-
ристичности, столь важной
для английского сонета с его
заключительными рифмован-
ными двустишиями, врезаю-
щимися в память, становящи-
мися языковыми идиомами:
Всё мерзостно,
что вижу я вокруг,
Но как тебя покинуть,
милый друг!
Сонет 66
Чем выше успех Маршака,
тем яростнее желание его оп-
ровергнуть!
Не знаю, многие ли обрати-
ли внимание на переводче-
ский бум в отношении сонетов
Шекспира, пришедшийся на
начало перестроечного време-
ни и приуроченный к спонтан-
ному рождению у нас вольного
книжного рынка. Какие-то но-
вые переводы были тогда опуб-
ликованы и мелькали на при-
лавках магазинов, но мне осо-
бенно запомнились кустарные
книжечки и одинокие фигуры
их авторов-распространите-
лей в переходах метро или у
дверей книжных магазинов.
Что-то я тогда лишь полистал,
что-то купил ради курьеза, но
было ясно, что и кустарные пе-
реводы, и те, что покоились на
прилавках, были еще одним
тщетным вызовом Маршаку и,
одновременно, невольным
подтверждением значительно-
сти того, что ему некогда уда-
лось сделать.
Поражение, впрочем, по-
терпели не только кустари-
одиночки, но и профессио-
нальные поэты-переводчики,
привлеченные к шекспиров-
ским сонетам тем, что полага-
ют “неудачей” Маршака, и ощу-
тившие вызов.
В полемическом отклике
на результаты современного
шекспироведения в России я
позволил себе столь же поле-
мически резкое заключение и
о современных переводах со-
нетов:
Мало у кого теперь вызывает
сомнение, что Маршак перевел
как-то не так, а именно — он снял
значительную часть метафорики,
сгладил язык, отказался от шек-
спировской грубости... Все это
знают, но ни у кого не получается
вернуть метафорику и грубость
Шекспира, чтобы при этом
сквозь перевод хотя бы просвечи-
вала поэзия. То, что сделано по
переводу шекспировских сонетов
после Маршака, представляет со-
бой коллективную катастрофу (с
единичными исключениями)...
(“Вопросы литературы”, 2012,
№ 2. — С. 467—468).
Сейчас я вспомнил эту
свою оценку не с тем, чтобы от
нее отказаться, а чтобы на-
звать главное исключение из
“коллективной катастрофы” —
переводы Александра Финке-
ля. Он был первым, кто от-
кликнулся на вызов Маршака,
и единственным, кому уда-
лось — нет, не сделать лучше, а
скорректировать русское пред-
ставление о сонетах, точнее
соотнеся их с оригиналом.
[269]
ИЛ 9/2014
Полностью его переводы поя-
вились лишь посмертно — в
сборнике “Шекспировские
чтения. 1976”. Они же были из-
браны С. Радловым для перво-
го серьезного комментирован-
ного издания сонетов на рус-
ском языке (СПб.: Изд-во Ива-
на Лимбаха, 2010).
Нельзя сказать, что в срав-
нении с Маршаком Финкель
принципиально изменил сти-
листику; он притушил роман-
тический огонь и уточнил ме-
тафорику. Профессиональный
филолог, Финкель скорректи-
ровал задачу и в этом смысле
действительно наметил путь,
приближающий к Шекспиру.
За ним решились последовать
многие, но допустили принци-
пиальный просчет, буквально
доверившись антипетраркист-
ской иронии: “...но милая сту-
пает по земле” (130, перев.
С. Маршака). Лирическая си-
туация, конечно, перенесена
Шекспиром на земную гори-
зонталь, но это не означает,
что небесная вертикаль пет-
раркизма им вовсе отброшена
и забыта. О ней забывают дру-
гие переводчики, как будто не
замечающие того, что лириче-
ский герой, полностью сбив-
шийся на земной путь и не под-
нимающий больше глаз к небу,
утрачивает право на слово “лю-
бовь”. Оно заменяется дру-
гим — “похоть” (сонет 129), ок-
рашивающим весь сонет траги-
ческим отчаянием.
В переводе Маршака — “сла-
дострастье”, что совсем не то
же, что “lust” в оригинальном
тексте. Маршак смягчил. Фин-
кель поправил: “Растрата ду-
ха — такова цена / За похоть...”
Но в данном случае оригиналь-
ной метафоры не восстановил:
“Th’ expence of spirit in a waste
of shame / Is lust in action...”
Один из современных пе-
реводчиков предложил такую
интепретацию: “Растленье ду-
ха в гибели стыда — / Вот суть
разврата...” (Ю. Лифшиц). Ес-
ли здесь и восстановлена от-
кровенность оригинала, то все
остальное — и смысл, и мета-
фора — утрачено: и “гибель
стыда” — переводческое изо-
бретение/непонимание, и
речь идет не о разврате, а о
том, что небесная любовь ста-
ла человеческой, слишком че-
ловеческой.
Беря в руки современные
переводы, невольно подда-
ешься искушению...
Не занимаясь переводом про-
фессионально, в своей работе
я не раз был вынужден вста-
вать на этот путь, когда нужно
было процитировать поэтиче-
ский текст, а перевод либо от-
сутствовал, либо был столь да-
лек от оригинала, что не мог
служить для подтверждения
каких-то соображений по его
поводу. Особенно часто мне
пришлось это делать для кни-
ги “Мыслящая Муза. ‘Откры-
тие природы’ в английской и
русской поэзии XVIII века”
(1989). Ни графини Уинчил-
си, ни Эмброуза Филипса по-
русски не существует; Джейм-
са Томсона очень давно не пе-
реводили, а их “описатель-
ный” стиль пусть ненадолго,
но стал важным поэтическим
открытием.
Однако, признаюсь, я нико-
гда не предполагал пускаться
по столь разъезженной колее,
как переводы сонетов Шекспи-
ра. Мой первоначальный инте-
рес был исключительно фило-
Игорь Шайтанов. Комментарий к переводам, или Перевод с комментарием
[270]
ИЛ 9/2014
Год Шекспира
логическим, как, вероятно, и у
Финкеля, — уточнить задачу,
определить, что непременно
должно быть сохранено в пере-
воде, поскольку существенно
для шекспировского индивиду-
ального стиля или для жанра в
целом. Переводческая “коллек-
тивная катастрофа” предопре-
делена общим непониманием
ренессансного сонета, пусть в
исполнении Шекспира не
столько петраркистского,
сколько антипетраркистского,
но от этого перевертыша не
изменившего своей жанровой
принадлежности.
В чем суть этой условно-
сти? Во-первых, если восполь-
зоваться критерием речевой ус-
тановки (по Тынянову), то в
ренессансном сонете она впол-
не ясна — на метафорическое
слово. Метафора — не факуль-
тативное или окказиональное
украшение, а сама природа это-
го речевого жанра (по М. Бахти-
ну). Ее знак очень точно уста-
новил Петрарка именем своей
возлюбленной — Лаура (не зря
Боккаччо подозревал, что это
не реальная женщина, а алле-
гория; у Петрарки такое пред-
положение вызывало обиду). В
звучании имени возлюбленной
сходится все, что ценно и пре-
красно, земное и небесное: это
и лавр — дерево славы; и в то же
время это Г aura — что по-италь-
янски значит “ветерок”. А еще
в этом слове слышится звук зо-
лота — аигит - и порой даже
бег времени Гога, что значит
“час”. Оно также созвучно на-
званию утренней зари Авроры
(EAurora).
Ренессансная метафора в
качестве тропа, определяюще-
го мышление эпохи, заместила
средневековую аллегорию по
мере того, как менялся статус
предметности. В аллегории
предмет лишь указывает в на-
правлении общей идеи, где
растворяется, теряя свои каче-
ства. Никому не придет в голо-
ву поинтересоваться, какого
цвета повязка на глазах у алле-
горической фигуры, изобра-
жающей Правосудие, или из
какого металла сделаны весы в
ее руке. В метафоре, напротив,
игра предметных свойств сама
по себе значима, хотя сближе-
ние предметов осуществляется
по какому-то одному признаку.
Душевная глубина отражается
в богатстве природных красок,
а разнообразие Творения от-
ражает игру небесных (неопла-
тонических) Идей.
Так что разрушение мета-
форичности в ренессансном со-
нете меняет его речевую приро-
ду. На еще одно ее конструктив-
ное свойство проницательно
обратил внимание американ-
ский исследователь сонетного
жанра Пол Оппенгеймер. Он
многообещающе назвал состав-
ленную им антологию сонета:
“Рождение современного мыш-
ления. Самосознание и возник-
новение сонета”. Сонет стал од-
ной из первых манифестаций
этого мышления, поскольку
представлял новый тип поэзии,
создаваемой в расчете не на му-
зыкальное сопровождение, а для
чтения про себя.
В таком случае сонет был
первым со времен античности
лирическим опытом, рождаю-
щимся в процессе напряжен-
ной рефлексии, самопогруже-
ния в мир “внутреннего молча-
ния”. Это меняло ощущение
времени, которое более не сов-
падало со временем реального
исполнения, но становилось
текучим, обратимым. Пребы-
вающий в состоянии ничем не
нарушаемого уединения поэт,
а затем и его читатель имели
возможность управлять време-
нем, “по своей воле прерывая
и возобновляя чтение, сосре-
доточиваясь на той или иной
фразе, перечитывая трудные
места...”1
Этой ли речевой природой
сонета объясняется тот факт,
что на три столетия жанр стал
основной формой европейской
лирики? Можно возразить: со-
неты клали на музыку и пели.
Одна из гипотез происхожде-
ния самого слова “сонет” связы-
вает его с глаголом, обозначаю-
щим звучание (sono, sonare). В
английском языке дублетным
стало сочетание “songs and son-
nets” — “песни и песенки” (вари-
ант перевода для названия сти-
хотворного сборника Джона
Донна).
Жанровая рефлексия со-
временника отнюдь не исчер-
пывает (и даже не определя-
ет) сущности жанра. Инерция
восприятия лирики как текста
для музыкального сопровож-
дения, видимо, без труда под-
чиняла себе и сонет, хотя оче-
видно, что далеко не каждый
текст должен был побуждать к
вокалу. Слишком очевидно,
что не музыкальный ритм оп-
ределяет движение текста, а
риторика мысли, аргументами
в которой выступают метафо-
ры. Во всяком случае, это оче-
видно в тех сонетах, где жан-
1. Р. Oppenheimer. Inception and
Background // P. Oppenheimer.
The Birth of the Modern Mind: Self,
Consciousness, and the Invention of
the Sonnet. — N.Y.; Oxford: 1989. —
P. 28.
ровый принцип реализован
достаточно полно, как, напри-
мер, в том сонете из шекспи-
ровского сборника, который
справедливо считать первым
не “заказным”, а личным вы-
сказыванием.
Традиционно первые семна-
дцать сонетов называют соне-
тами о “продолжении рода”
(succession sonnets). Подозрева-
ют, что они были заказаны ма-
терью Юного Друга или его
опекуном лордом Берли (если
принять наиболее вероятную
гипотезу относительно того,
что адресатом сонетов был
граф Саутгемптон) с тем, что-
бы убедить молодого человека
жениться. Красота не вечна —
и спасти ее от увяданья можно,
лишь продлив себя в потомст-
ве. Таков тезис, к которому
подбираются метафорические
аргументы.
Со всей определенностью
направление мысли меняется
действительно лишь с сонета
18, обещающего новую форму
бессмертия — поэтическую:
“Ты вечно будешь жить в стро-
ках поэта” (С. Маршак). Если
видеть за текстом биографи-
ческую подоплеку, то легко
предположить развитие отно-
шений между поэтом и адреса-
том: они стали личными и из-
менили характер стиха.
Однако впервые и стих, и
мысль начали ощутимо ме-
няться чуть раньше — в сонете
15. Обещание поэтического
бессмертия в нем скорее им-
плицитно, но оно уже звучит,
а вслед ему обретено новое по-
этическое дыхание. Жанр со-
нета исполнен с небывалым
еще в этом сборнике мастерст-
вом и свободой.
ИЛ 9/2014
Игорь Шайтанов. Комментарий к переводам, или Перевод с комментарием
[272]
ИЛ 9/2014
Год Шекспира
When I consider
every thing that grows
Holds in perfection
but a little moment,
That this huge stage
presenteth nought but shows
Whereon the stars
in secret influence comment;
When I perceive
that men as plants increase,
Cheered and cheque’d
even by the self-same sky,
Vaunt in their youthful sap,
at height decrease,
And wear their brave
state out of memory;
Then the conceit
of this inconstant stay
Sets you most rich
in youth before my sight,
Where wasteful Time
debateth with Decay,
To change your day of youth
to sullied night;
And all in war with Time
for love of you,
As he takes from you,
I engraft you new.
За два века до Шекспира и
не в Англии, а во Франции, о по-
эзии заговорили как о “второй
риторике”, тем самым начав
процесс обособления ее от му-
зыки. Этот шекспировский со-
нет замечательно риторичен,
построенный как развивающее-
ся рассуждение от катрена к кат-
рену: “Когда я думаю... Когда я
понимаю... Тогда...” Эта струк-
турная стройность не должна
быть не только опущена, но да-
же размыта переводчиком.
Маршак ее не удержал:
Когда подумаю, что миг единый
От увяданья отделяет рост,
Что этот мир — подмостки,
где картины
Сменяются
под волхвованье звезд,
Что нас,
как всходы нежные растений,
Растят и губят те же небеса,
Что смолоду
в нас бродит сок весенний,
Но вянет наша сила и краса, —
О, как я дорожу твоей весною,
Твоей прекрасной юностью
в цвету.
А время на тебя идет войною
И день твой ясный
гонит в темноту.
Но пусть мой стих,
как острый нож садовый,
Твой век возобновит
прививкой новой.
Можно, почти не сомнева-
ясь, предположить, что это
как раз тот момент, который
должен восстановить Фин-
кель, и он восстанавливает:
“Когда я постигаю... Когда я
вижу... Тогда к тебе свой обра-
щаю взор...”
Правда, порядок интел-
лектуальных ходов нарушен:
сначала— постигаю, а потом
только — вижу. В оригинале
наоборот — постижение/по-
нимание приходит в ходе раз-
думья, развернутого в сонет.
Можно предположить, что
этот сбой в процессе понима-
ния допущен ради того, чтобы
начать глаголом с архаиче-
ским оттенком, хотя шекспи-
ровское “consider” этим оттен-
ком совершенно не обладает и
звучит вполне современно.
На какой язык переводить
Шекспира и поэзию европей-
ского Ренессанса? Русский
[273]
ИЛ 9/2014
язык, им современный, явно не
подойдет. Нужно ли архаизиро-
вать или, наоборот, подчерк-
нуть, что “Шекспир — наш со-
временник”? Это общая пробле-
ма. При переводе сонетов Пет-
рарки Вячеслав Иванов стре-
мился состарить текст (уводя
его в русскую архаику XVIII сто-
летия), а, скажем, Юрий Вер-
ховский предлагал его в совре-
менном виде. М. Лозинский,
переводя и Данте, и Шекспира,
создавал какой-то условно-арха-
ичный язык, какого никогда не
существовало, но убедитель-
ный в качестве поэтической ил-
люзии.
Поэтому можно понять на-
мерение Финкеля — не осов-
ременивать, а дистанциро-
вать. Маршак этого не делал.
Напротив — он приближал.
Мысль определена с первой
строки — о краткости и бренно-
сти человеческого существова-
ния, но в каждом катрене она
находит свою метафору. Этот
строгий параллелизм метафо-
рических аргументов Шекспир
выдерживает отнюдь не всегда.
Еще реже он прибегает к сквоз-
ной метафоре — длящейся че-
рез весь текст. Чаще у него воз-
никает метафорическая вязь
точечных образов, вовлекаю-
щих пласты разных семантиче-
ских полей.
Но сонет 15 — пример ред-
кой строгости и абсолютной яс-
ности. В первом катрене две ме-
тафоры. Первая — о со-природ-
ности человеческой жизни, по-
добной всему, что произраста-
ет-цветет-увядает на земле. Она
будет договорена во втором
катрене, в первом прерванная
театральной метафорой.
В передаче первой метафо-
ры трудность — в ее простоте.
Сказать нужно очень кратко,
но ясно и небанально. У Мар-
шака совсем не получилось,
или получилось коряво: “...миг
единый / От увяданья отделя-
ет рост”.
У Финкеля — “...живет /
Прекрасное не более мгнове-
нья”. Один из современных
переводов (С. Степанов) —
“...лишь мгновенье / Дано жи-
вому жить и расцвести”. Кон-
статация верная, но в мысли
нет даже оттенка поэтической
небанальности, которая есть в
оригинале.
Со второй метафорой мно-
го сложнее. Во-первых, в ней
нужно быть очень точным в
передаче сравнения мира со
сценой (stage). Во-вторых, по-
явление звезд дает повод для
первого здесь метафизически
головоломного кончетто.
Уподобление жизни сцене,
на которой разыгрывается
спектакль, по-русски передает-
ся метафорой “мир — театр”.
Так и нужно сказать. Маршак
запутывает дело “подмостка-
ми”, которые от него достают-
ся и Финкелю, еще более ту-
манно передающему это место:
“Что лишь подмостки пышный
этот взлет, / И он подвластен
дальних звезд внушенью...”
Подмостки как взлет, подвласт-
ный внушенью звезд! На яс-
ность метафорического аргу-
мента это мало похоже.
У Маршака гораздо яснее и
очень красиво — про волхво-
ванье звезд. Соответствует ли
это шекспировским коммен-
тирующим звездам? Не впол-
не, но и не слишком противо-
речит оригиналу, побеждая
силой поэтической убедитель-
ности в своем русифициро-
ванном варианте. Это один из
Игорь Шайтанов. Комментарий к переводам, или Перевод с комментарием
[274]
ИЛ 9/2014
Год Шекспира
обычных приемов Маршака-
переводчика.
При сегодняшней повсеме-
стности текстуальной метафо-
ры, когда всё — текст, коммен-
тирующие звезды очень понят-
ны, но допустима ли в данном
случае передача однокоренным
словом — “комментировать”?
Идея комментирования не
могла быть чуждой в эпоху Воз-
рождения, поскольку коммен-
тирование античного текста —
одна из главных сфер деятель-
ности гуманиста, перенесенная
и в школьное образование.
Комментирование Писания
вполне знакомо человеку Ре-
формации: им занимался и свя-
щенник во время службы, и ин-
теллектуал в своем кабинете, и
каждый, кто оставался один на
один со священным текстом,
теперь доступным на нацио-
нальном языке. Так что ком-
ментарий звезд — это процесс
прояснения смысла, возможно
с огтенком критики или, как
сказано в Оксфордском слова-
ре (OED), часто с оттенком не-
доброжелательства или небла-
гоприятствования (often imply-
ing unfavourable remarks). При-
мер приведен из шекспиров-
ских “Двух благородных верон-
цев”: как доктор, “комменти-
рующий болезнь” (...a Physician
to comment on your malady).
Так что человеческая жизнь,
представленная в метафоре
“мир — театр”, протекает под
комментарий звезд.
Второй катрен подхватыва-
ет начальную метафору соне-
та — растительную — и продол-
жает ее. Продолжение мысли
и подчеркивает зачин, парал-
лельный зачину первого катре-
на— тогда я понимаю. С при-
родной образностью романти-
ческий стиль справляется до-
вольно легко, и здесь у перево-
дчиков не возникает больших
сложностей, если, конечно, ус-
тав от вяловатой эстетики
Прекрасного (вянет наша сила
и краса) они по распростра-
ненной ныне привычке не от-
даются эстетике Омерзитель-
ного: “Что люди, как растения
в цвету, / Кичатся молодыми
телесами” (С. Степанов).
Если в комментирующих
звездах слышится метафизика,
то третий катрен прямо начи-
нается словом однокоренным с
термином для обозначения ме-
тафизических кончетти — “con-
ceit”. Поэт после ряда метафор,
напоминающих о бренности,
обращается к предмету своего
размышления — Юному Другу:
“Тогда образ этого непостоян-
ного бытия / Напоминает мне
о тебе, столь богатом юно-
стью...” “Против тебя” замыш-
ляют Тлен и Время, которым
поэт должен бросить вызов,
спасая друга.
В оригинале заключитель-
ность третьего катрена под-
черкнута первым же словом —
“тогда”. Маршак уже вовсе за-
был о риторике убеждения,
отдаваясь инерции романти-
ческого стиля: “О, как я доро-
жу твоей весною...” Ни эмо-
ционально, ни образно ниче-
го подобного в оригинале нет.
В отличие от Маршака Фин-
кель буквально точен: “Тогда к
тебе свой обращаю взор...”
Увы, слишком буквально, без
малейшей попытки напомнить
о череде предшествовавшего
доказательства, выдержанного
в метафизических кончетти.
Так что, несмотря на слово “то-
гда”, итог смазан, впечатление
бренности в строке, открываю-
[275]
ИЛ 9/2014
щей третий катрен, уничтоже-
но, а в оригинале оно и в сло-
вах, и в зловещем шепотке
очень красивой звукописи:
“Then the conceit of this incon-
stant stay...”
Можно ли передать “con-
ceit” однокоренным — кончет-
ти? Скажем, так: “Закончить
этот бренный ряд кончетти...”
По смыслу абсолютно точно,
и строка состоятельна, но сти-
листический жест выглядит
нарочито анахронистичным,
как будто в текст сонета вве-
ден филологический коммен-
тарий к нему...
И, наконец, рифмованная
концовка. Как бы далеко Мар-
шак не расходился с текстом, в
афористическом финале он
обычно собирает мысль, что
происходит и в данном случае.
Конечно, “садовый нож” — от
переводчика, но метафора при-
вивки как знак обновления —
от Шекспира. И в данном слу-
чае Маршак не только не при-
тушил ее предметность, но де-
тализировал ее, а договорив,
создал блестящий эмблемати-
ческий образ обновления.
Кажется, больше никто из
переводчиков с этой эмблема-
тичной выразительностью не
совладал. Финкель, как всегда,
стремится держаться ближе к
оригиналу, но в данном случае
это его не спасает: “Но с Време-
нем борясь, моя любовь / Тебе,
мой милый, прививает вновь”.
Русское выражение выглядит
то ли куцым, то ли каким-то ра-
зобранным: моя любовь приви-
вает тебе... Что прививает? И
как любовь что-то может при-
вивать? Метафора из садоводст-
ва смещается в сторону поли-
клиники — прививка против
времени.
У Шекспира ведь предмет-
ная метафора очень ясна, но и
очень лаконична: “I engraft
you new...” Если переводчик
пускается ее прояснять и дого-
варивать, то потом не может
из нее выпутаться. Так случи-
лось с Финкелем, нечто подоб-
ное и у С. Степанова, только
еще гораздо хуже: “Своим сти-
хом привью тебе обратно...”
Там, где в метафоре должен
рождаться переносный смысл —
обновление, вместо него торчат
обломки буквального смысла:
“Бой с Временем и долог, и жес-
ток, / Оставь в наследье новый
черенок” (А. Кузнецов).
И еще один очень важный
поэтический аргумент в под-
держку метафоры, наличест-
вующий в оригинале, — ее зву-
ковая убедительность. Две по-
следние строки (если восполь-
зоваться языком русских футу-
ристов) проскважены звуком,
рождающим звукообраз. Три-
жды в двух строках повторено
слово “you”, которое — в этом
настойчивом обращении к ад-
ресату — разрешается тем, что
ему и обещает поэт — сделать
“new”, то есть обновление.
С учетом замечаний, обра-
щенных к чужим переводам (а
главное — с учетом тех требо-
ваний, которые предъявляет
оригинальный текст), предло-
жу свой:
Помыслю только,
что цвести — мгновенье
Всему, что на земле стремится
в рост;
Что мир — театр,
где кратко представленье
Под комментарий
вечно скрытных звезд.
Тогда пойму: под небом
тем же самым
Игорь Шайтанов. Комментарий к переводам, или Перевод с комментарием
[276]
ИЛ 9/2014
Год Шекспира
Цветут и вянут люди и трава.
Лишь брызнул сок,
из памяти упрямо
Уж изжита минута торжества.
Закончить этот бренный ряд
сравнений —
Ты мне явился в блеске
юных сил,
Где Тлен и Время
в непрестанном пренье:
Как мрак сгустить,
чтоб свет твой погасил?
Я за тебя пред Временем
стою:
Оно засушит,
но я вновь привью.
Обращу внимание только
на попытку сохранить прием
звуковой выразительности в
рифмованном двустишии, ак-
центируя звуком обещанную
новизну: оно - но - вновь. И в ка-
честве отклика на тот звук, ко-
торым были проскважены эти
строки в оригинале — финаль-
ное слово (звучащее так по-
английски!) — привью.
Если сонет 15 — своеобразный
камертон первой части сбор-
ника, то сонет 129— второй,
посвященный Смуглой Даме.
Здесь преобладает антипет-
раркизм, здесь — иное пони-
мание любви, которое потре-
бовало другого определяюще-
го слова, о чем уже было упо-
мянуто выше. Теперь приведу
текст полностью:
Th’ expence of spirit in a waste
of shame
Is lust in action, and till action, lust
Is perjured, murd’rous, bloody,
full of blame,
Savage, extreme, rude, cruel,
not to trust.
Enjoyed no sooner but dispised
straight,
Past reason hunted,
and no sooner had
Past reason hated as a swallowed
bait,
On purpose laid to make the taker
mad.
Mad in pursuit
and in possession so,
Had, having,
and in quest to have extreme,
A bliss in proof and proved,
a very woe,
Before a joy proposed behind
a dream.
All this the world well knows
yet none knows well,
To shun the heaven that leads
men to this hell.
Перевод слова “lust” как “сла-
дострастье” у Маршака— знак
стилистической обработки ори-
гинала. А весь перевод первой
строки — знак его отношения к
шекспировской метафорике:
Издержки духа
и стыда растрата —
Вот сладострастье в действии.
Оно
Безжалостно, коварно,
бесновато,
Жестоко, грубо, ярости полно.
Утолено —
влечет оно презренье,
В преследованье не жалеет сил.
И тот лишен покоя и забвенья,
Кто невзначай приманку
проглотил.
Безумное,
само с собой в раздоре,
Оно владеет иль владеют им.
В надежде — радость,
в испытанье — горе,
[277]
ИЛ 9/2014
А в прошлом — сон,
растаявший как дым.
Все это так.
Но избежит ли грешный
Небесных врат,
ведущих в ад кромешный?
В первой строке — это за-
метно невооруженным гла-
зом — у Маршака появляется
перечислительное “и”, кото-
рого нет в оригинале. У Шек-
спира связка понятий осуще-
ствляется более тесным обра-
зом — предлогом: “Издержки
духа в...” Но в чем?
Финкель не стал об этом
задумываться и (чего обычно
он старается не делать) ушел
от оригинала: “Растрата ду-
ха — такова цена / За похоть”.
Но если задуматься? Конеч-
но, “waste” может быть и растра-
той. Издержки — в растрате, ес-
ли от перечислительной конст-
рукции у Маршака (понятно,
почему она возникла) вернуть-
ся к синтаксису оригинала.
Смысл теряется. Он будет обре-
тен, если взять другое значение
слова “waste”, в англоязычной
поэзии особенно памятное по
названию поэмы Т. С. Элиота —
“The Waste Land”. По-русски —
“Бесплодная земля”. “Waste” мо-
жет иметь это значение и само
по себе как существительное —
пустошь.
Именно это значение как
первое дает OED (а уж по-
том — процесс и результат рас-
траты): uninhabited (or sparse-
ly inhabited) and uncultivated
country; a wild and desolate
region, a desert, wilderness.
Растрата духа / души в пус-
тоши стыда — вот что сказано
у Шекспира. Что значит “пус-
тошь стыда”? Стыд как пере-
живание опустошающее, вы-
жигающее душу. Такова по-
хоть.
А дальше весь сонет — раз-
вернутое ее определение. Оно
разворачивается по законам со-
всем иной риторики, далекой
от стройности, продемонстри-
рованной в сонете 15. Не слу-
чайно о сонете 129 говорят как
о драматическом монологе
(вполне вообразимом в устах
Гамлета). Если, став профес-
сиональным поэтом в качестве
автора поэм и сонетов, Шек-
спир вернулся в театр, чтобы
создать драматическую речь,
небывалую по динамике и ин-
дивидуальности, то в жанре со-
нета он произвел не меньшие
перемены, привнеся в него
опыт драматической речи.
Механизм поэтической
мысли здесь лучше всего обо-
значить английским словом —
afterthought. У этой речи нет
предварительного плана. Сло-
ва и фразы, определяющие по-
хоть, складываются в перечис-
лительный ряд, где последую-
щее нередко подсказано пре-
дыдущим, подхватывает его
звук или смысл, а иногда повто-
ряется и само слово, чтобы до-
говорить, догнать, дополнить.
Первое перечисление на
одном дыхании — 9 слов, как
пулеметная очередь. Вновь хо-
чется сказать — звукообраз,
когда ярость похоти, ее не-
обузданность не только назва-
ны, но и слышимы в звуке, ин-
тонации.
Затем — попытка организо-
вать мысль, направив ее путем
антитез: enjoyed no sooner —
dispised straight; past reason
hunted — past reason hated...
Однако говорящий срывается
на слове “mad”, подхваченном
[278]
ИЛ 9/2014
в следующей строфе и продол-
женном в стремительности
троекратного повторения гла-
гола “to have”.
И только выдохнув, выгово-
рившись, как будто после пау-
зы, говорящий готов произне-
сти парнорифмованную мо-
раль, свидетельствуя, что ниче-
го нового он не сказал, всем это
известно, однако не мешает в
поисках рая попадать в ад.
Перевод Маршака, безус-
ловно, — лучший из сущест-
вующих. У Финкеля в данном
сонете проявилось то, что его
переводам свойственно, но
здесь недопустимо — вялова-
тость текста, недостаток энер-
гетики:
Насытившись —
тотчас ее бранят;
Едва достигнув,
сразу презирают.
И как приманке ей никто не рад,
И как приманку все ее хватают...
Маршака, как обычно, энер-
гия, когда она на пределе, сно-
сит в романтические штампы,
не имеющие соответствия в
оригинале: “Jf тот лишен покоя
и забвенья, / Кто невзначай
приманку проглотил”. Такова и
большая часть третьего кат-
рена.
В финальном двустишии
рифма на эпитетах: греш-
ный — кромешный — отвлека-
ет от сути, которую нужно об-
нажить, а не затемнить: уст-
ремляясь в рай, попадают в ад.
Шекспир не мог не завершить
определение похоти непри-
стойной двусмысленностью,
хотя и хорошо упакованной в
библейскую образность. Шут-
ка про дьявола, которого заго-
няют в ад, была, конечно, зна-
кома не только читателям “Де-
камерона”. Теперь же она —
для комментатора.
Итак, мой перевод в заклю-
чение:
Души растрата
в пустоши стыда —
Вот похоть в деле;
а пока не в деле,
Похоть груба, коварна и всегда —
Срам на уме и ярость на пределе.
Едва вкусив, презрением казнят;
И как любили,
так же ненавидят —
Безумно, скрытый проклиная яд
В приманке,
где его не вдруг увидят.
Безумная в погоне и уже
Имев, имея и иметь мечтая;
Горчит на вкус тому,
кто был блажен;
Мечтой влечет
и сновиденьем тает.
Все это знают и всегда твердят,
Но путь на небо
их приводит в ад.
[279]
ИЛ 9/2014
БиблиофИЛ
По материалам зарубежной
прессы
Jack Kerouac The Haunted
Life. — Penguin Classics,
2014. — 208 p.
В 1944-м двадцатидвухлетний
Джек Керуак теряет объемную
рукопись под названием “The
Haunted Life” (“Жизнь, навод-
ненная призраками”). Через
тринадцать лет ее находят в об-
щежитии Колумбийского уни-
верситета, после этого след ру-
кописи снова надолго теряет-
ся. Лишь в 2002 году “Жизнь,
наводненная призраками” —
уже в качестве лота аукциона
Сотбис — вновь напоминает о
себе: неизвестный покупатель
выигрывает торги за 95 боо
долларов. Снова многолетнее
затишье. И все же рукопись по-
падает к издателю: в марте это-
го года, спустя семьдесят лет с
момента создания, книга вы-
шла в серии “Penguin Classics”.
Вновь обретенный роман
Керуака дачек от эстетики бит-
ников (хотя через год после
его окончания Керуак в соав-
сторстве с Берроузом пишет
“И бегемоты сварились в своих
бассейнах”, книгу, ставшую
важной вехой для этого движе-
ния); “Жизнь, наводненная
призраками” — это роман вос-
питания эпохи Перл-Харбора.
Семья Мартинов живет в
провинциальном городе Гэл-
лоуэй, в Массачусетсе. Главный
герой, Питер Мартин, студент
Бостонского колледжа, мечтает
выбраться из новоанглийско-
го захолустья, подальше уехать
от своего узколобого дяди Джо,
чьими проклятиями в адрес
“черномазых” начинается ро-
ман: “Америка уже не та”, — го-
ворит Джо (он, как и вся его се-
мья, эммигрант). В то же время
отношения Питера Мартина с
окружающим его провинциаль-
ным миром намного сложней,
чем кажется на первый взгляд.
Провинция после Перл-
Харбора— это жизненный го-
ризонт молодого американца,
будь то Мартин или Керуак, это
она формирует его характер и
определяет течение его внут-
ренней жизни: в наследство от
своей лишенной корней семьи
ему достаются лишь предрас-
судки, усугубленные военным
временем; но именно необхо-
димость искоренять их однаж-
ды позволит ему и многим дру-
гим, уже не просто персонажам
романа, найти способ избавить-
ся от них: жить в дороге.
Болезненные попытки ос-
мыслить катастрофу в Перл-
Харборе, неуверенность в буду-
щем, растущий скептицизм по
отношению к современным ли-
беральным и интеллектуаль-
ным ценностям — это мысли
Питера Мартина, а с ним само-
го Керуака и тысяч американ-
цев, чья юность пришлась на
послевоенные годы. “Именно в
этом полуавтобиографическом
романе, — по мнению критика
“Телеграф” Яна Томсона, —
нужно искать истоки писатель-
ского голоса Керуака”.
Пусть эта книга скорее похо-
жа на набросок, чем на закончен-
ное произведение, — дух време-
ни, благодаря и вопреки которо-
му родилась литература битни-
ков, стоит искать именно здесь.
[280]
ИЛ 9/2014
БиблиофИЛ
Slavoj Zizek Event. — Pen-
guin Books, 2014. — 224 p.
Меньше года назад издатель-
ский дом “Penguin Books” пред-
ставил новую книжную серию
“Философия на ходу” (“Philo-
sophy in Transit”). По концеп-
ции в серию будут входить “дос-
гупные и короткие работы по
современной философии”. Не
удивительно, что одним из двух
авторов, изданных в серии на
данный момент, стал словен-
ский философ Славой Жижек.
В России и за рубежом в
оценках работы Жижека всегда
присутствует какая-то двусмыс-
ленность: с одной стороны Жи-
жек — “популярный философ”,
популярный вне академиче-
ской среды, где его в то же вре-
мя никто не читает, с другой,
для специалистов, — “крайний
пример позерства” (по опреде-
лению самого цитируемого,
ныне живущего ученого Наома
Хомского). В академической
среде его ругают, но все же чи-
тают. Присвоение последней
работе Жижека амплуа “корот-
кой и доступной книги по фи-
лософии” — отличный пример
такой двусмысленности.
Новая книга Славоя Жиже-
ка — это попытка заново кон-
цептуализировать понятие
“Событие” (“Event”). Событием
у Жижека может стать полити-
ческий переворот, религиоз-
ный опыт, возникновение но-
вого течения в искусстве или
интенсивное переживание, на-
пример, любовь. Все что угод-
но, если это что-то перевора-
чивает повседневный ход жиз-
ни и драматически меняет на-
ше восприятие действительно-
сти. Чтобы дать определение
Событию, Жижек отвечает на
вопрос: “Что на самом деле
происходит, когда что-то про-
исходит?”. В своей излюблен-
ной манере, обращаясь за при-
мерами то к текстам Платона и
независимому кино, то к кван-
товой физике и Фрейду, он
приходит к такому определе-
нию: Событие — это потеря
гармонии, которой никогда не
существовало в действительно-
сти. Фразировка, близкая к ла-
кановской (как известно, Лака-
на Хомский называл не иначе,
как “забавным шарлатаном”).
Ориентируясь на эту фор-
мулу, Жижек продолжает поис-
ки Событий. Один пример из
многих — прошлогодние анти-
мусульманские погромы в
Мьянме, инициированные буд-
дийским населением штата Ра-
хин. Вопиющее нарушение
нормального хода вещей. Но
уверены ли мы, что, например,
миролюбие в порядке вещей
для буддистов? Здесь мы кое-
что узнаем о буддизме: “Знаме-
нитый буддийский призыв к
бесстрастию, — пишет Жи-
жек, — это призыв бесстрастно
переносить насилие, направ-
ленное на других”. Стоит ли по-
сле этого удивляться, “что од-
ной из любимых книг Гиммле-
ра был ‘Сиддхартха’?”.
Обозреватель “Оксфорд-
ского ревю” профессор Кетрик
Монохоран в своей рецензии
на книгу обращает внимание
читателей на то, что Жижек
мало внимания уделяет обстоя-
тельствам, которые мешают
тем или иным Событиям вли-
ять на нас свойственным им об-
разом — выбивать воображае-
мую почву у нас из-под ног про-
должительное время. Почему
те или иные События вдруг те-
ряют свою разоблачительную
силу? В целом же нельзя ска-
зать, что работа вызвала у чита-
телей желание вести полемику
с ее автором — противники и
сторонники Жижека не меня-
ют своих привычек: первые
[281]
ИЛ 9/2014
его не принимают, вторые не
читают.
При отсутствии нормаль-
ной полемики (не ограничен-
ной вилкой “шарлатан” — “по-
пулярный философ”) вокруг
работ Славоя Жижека читате-
лям, не вошедшим ни в одну из
групп, остается только одно —
выстраивать с этим гегельян-
цем, марксистом и последова-
телем лакановского психоана-
лиза свои отношения.
Подготовил
Дмитрий Карелин
Jean Echenoz Caprice de la
reine. - Paris: Minuit, 2014. —
128 p.
Жан Эшноз — писатель, уже
достаточно знакомый чита-
тельской аудитории. На его
счету такие серьезные литера-
турные премии, как премия
Медичи и Гонкуровская пре-
мия, последняя — за роман “Я
ухожу”, одну из самых извест-
ных его работ.
Своей фантазией и готов-
ностью к экспериментам он
давно приучил читателей и
критиков: от каждой его новой
книги можно ждать чего угод-
но. На этот раз непривычным
стал уже сам формат: перед на-
ми сборник из семи рассказов,
написанных автором за послед-
ние двенадцать лет (с 2002-го
по 2014 год) для различных из-
даний и проектов.
Как подмечает “Монд”, на
первый взгляд кажется, будто
эти рассказы “писались на по-
лях крупных его романов по-
следних лет”, — говоря о тех же
темах (будь то жизнь великих
людей или Первая мировая
война, как в его романе 2012 го-
да “14”), автор словно намерен-
но доводит повествование до
предельной компактности, до
совершенства, которого требу-
ет от художника миниатюра.
“Чем короче он пишет, тем
больше он — великий писа-
тель”, — начинает свой отзыв
для издания “Журналь дю Ди-
манш” Бернар Пиво, француз-
ский журналист и председа-
тель Гонкуровской академии.
На весьма небольшом объе-
ме — всего 128 страниц — чита-
теля ждет и Вавилон времен Ге-
родота, и Адмирал Нельсон,
выписанный точно с натуры, и
страшные годы Первой миро-
вой... Обширная география,
внушительный охват истори-
ческих эпох — Эшноз будто сгу-
стил наш мир и запечатал его,
как концентрат, в семь отдель-
ных рассказов-миниатюр.
Мастерство Эшноза и в том
(может быть, даже в первую
очередь), что его мир — реален
и убедителен, какой бы смелой
ни была его фантазия. Мы все-
гда готовы согласиться с ним —
мы верим в противоречивый и
не слишком канонический
портрет Нельсона с первых же
страниц, причем так, словно
читаем свидетельства очевид-
ца, а не автора XXI века. Упре-
кая Геродота в преувеличении,
Эшноз будто и сам тоже пишет
Вавилон с натуры — только
“правдивее”, как невольно ве-
рится читателю.
Но, безусловно, искать, где
пролегает граница между вы-
мыслом и историческим фак-
том, едва ли стоит. Да и грани-
цы этой, наверное, нет — перед
нами семь плотных, слитных и
завершенных рассказов-миниа-
тюр, раскрывающих одного из
самых известных французских
писателей современности с но-
вой для читателя стороны.
Подготовил
Тимофей Петухов
[282]
ИЛ 9/2014
Анонс
“ИЛ” в 2015 году
“Сценарий по Прусту” английского драматурга, режиссера, актера,
лауреата Нобелевской премии ГАРОЛЬДА ПИНТЕРА написан по мо-
тивам эпопеи Марселя Пруста “В поисках утраченного времени”. Этот
сценарий, бережно сохраняющий стиль, замысел, образную систему
французского классика, в то же время представляет собой самостоя-
тельный художественный текст.
Номер, отданный Кубе, знакомит читателя с целыми главами практи-
чески не известной ему словесности последних десятилетий. В много-
слойном романе видного прозаика кубинской диаспоры ЭЛИСЕО
АЛЬБЕРТО “Эстер где-то там” сменяются картины повседневной
жизни Гаваны в 1970—2000-х годах. Тему подхватывают новеллы клас-
сика XX века ВИРХИЛИО ПИНЬЕРЫ и рассказы из плутовской ро-
манной фрески ПЕДРО ХУАНА ГУТЬЕРРЕСА “Гаванская грязная
трилогия”. Раздел классики пополняют избранные письма выдающе-
гося поэта и прозаика-энциклопедиста ХОСЕ ЛЕСАМЫ ЛИМЫ. Арха-
ический пласт кубинской культуры с ее тайными верованиями и обря-
дами представлен в эссе крупнейших этнографов острова ФЕРНАН-
ДО ОРТИСА и ЛИДИИ КАБРЕРА.
В 2015 году гостем “Иностранной литературы” впервые будет знаме-
нитый американский еженедельный журнал “Нью-Йоркер”. В спе-
циальном номере мы предполагаем напечатать рассказы, стихи, до-
кументальную прозу, критику и публицистику “Нью-Йоркера” послед-
них лет.
ВИКТОР КЛЕМПЕРЕР “Из дневников 1946—1959”. Читатель впер-
вые познакомится с дневниками известного немецкого филолога, ис-
торика культуры и лингвиста КЛЕМПЕРЕРА, автора нашумевшей в
России и в мире книги “Язык Третьего рейха”. Во фрагментах “Из
дневников 1946—1959”, озаглавленных “Между двумя стульями”,
описывается жизнь в ГДР со всеми печальными и забавными парадок-
сами страны, вступившей на тернистый путь строительства развитого
социалистического общества.
В рубрике “Переперевод” читатель познакомится с новым перево-
дом — и трактовкой — отрывка из поэмы “Четыре квартета”, наибо-
лее значительного произведения крупнейшего англо-американского
поэта-модерниста XX века ТОМАСА СТЕРНЗА ЭЛИОТА.
Номер, посвященный литературе Португалии, открывается дебют-
ным романом известного португальского писателя АНТОНИУ ЛОБУ
АНТУНЕША “Слоновья память”. Эта автобиографичная проза — ху-
дожественный протокол тройной травмы. Ее боль и тоску пытается
преодолеть силой воспоминаний главный герой, врач-психиатр, вер-
нувшийся с колониальной бойни в Анголе, расставшийся с любимой
женой и вынужденный приспосабливаться к несвободе и лжи обыден-
ной жизни при диктатуре.
В том же номере публикуются фрагменты самого значительного,
существующего уже на многих языках сочинения ФЕРНАНДО
[283]
ИЛ 9/2014
ПЕССОА, романа-эссе “Книга неуспокоенности”, которые сопровож-
даются сонетами поэта из цикла “Крестный путь”
ХАНС МАГНУС ЭНЦЕНСБЕРГЕР, МАРТИН ВАЛЬЗЕР, ПЕТЕР СЛО-
ТЕРДАИК, ХАНС-УЛЬРИХ ТРАЙХЕЛЬ и другие интеллектуалы — в
Литературном гиде “Немецкая эссеистика сегодня”. Вот некоторые
темы их эссе: “обитатели европейского континента и их брюссель-
ские опекуны”, “массовое производство идиотизма”, “радости и горес-
ти бездетности”, “неистребимая живучесть поэзии” и “есть ли запас-
ной выход у космического корабля Земля?”
“Письма к дочери” МАДАМ ДЕ СЕВИНЬЕ представлют собой обра-
зец блестящего стиля, искрометных парадоксов и тонких наблюде-
ний, касающихся различных сторон жизни Франции середины XVII
столетия времен Людовика Солнце. Не случайно эпистолярное насле-
дие МАДАМ ДЕ СЕВИНЬЕ считается вершиной французского барок-
ко и классицизма, а сама МАДАМ ДЕ СЕВИНЬЕ — признанным класси-
ком французской литературы.
В романе классика австрийской литературы XX века ЙОЗЕФА РОТА
“Исповедь одного убийцы” завсегдатай русского ресторана в Пари-
же рассказывает, как он стал убийцей. Впрочем, имя героя — Семен
Семенович Голубчик — не очень вяжется с образом заправского зло-
дея, да и само убийство оказывается ненастоящим.
Роман гватемальского писателя ЛУИСА ДЕ ЛИОНА “Время начина-
ется в Шибальба” воссоздает жизнь индейского селения, где повсе-
дневность пронизана древней символикой, а мир людей не отделен от
подземного царства мстительных богов. Опубликованный посмертно
и ставший памятником новейшей латиноамериканской словесности,
роман писателя, бессудно казненного в ходе гражданской войны, за-
ставляет вспомнить новаторскую лирику7 Сесара Вальехо и мифопо-
этическую прозу Хуана Рульфо.
“Рассеяние и собирание” — так называется номер, посвященный со-
временной литературе Литвы. Современные литовские писатели раз-
мышляют о судьбе Литвы в советские и постсоветские годы, о связях
и противостояниях Литвы с Россией и Польшей; читатель сможет по-
знакомиться с уже завоевавшим мировую славу драматургом МАРТО-
СОМ ИВАШКЯВИЧЮСОМ, чьи пьесы с большим успехом идут и на
московской сцене, с литовскими новеллистами, эссеистами и поэта-
ми, а также с мемуарами “живого классика” ТОМАСА ВЕНЦЛОВЫ.
В рубрике “Статьи, эссе” — интервью нашего постоянного автора, пи-
сателя АЛЕКСАНДРА МЕЛИХОВА, посвященное его размышлениям
о болезнях современного мира; статья поэта, художника и историка
искусства СЕРГЕЯ СЛЕПУХИНА о стилистической перекличке между
Бруно Шульцем-художником и Бруно Шульцем-писателем; статья
ТИМА ПАРКСА о Диккенсе: о том, каким отцом был писатель, просла-
вившийся как певец домашнего очага и семейного счастья.
Подборка эротико-поэтических миниатюр из сборника современного
бельгийского писателя ЖАН-ПЬЕРА ОТТА “Любовь в саду”, в кото-
рых поэт неизменно берет верх над энтомологом.
[284]
ИЛ 9/2014
Авторы номера
Элис Манро
Alice Munro
Канадская писательни-
ца. Лауреат многих ли-
тературных премий, в
том числе трижды пре-
мии генерал-губернато-
ра Канады [1968, 1978,
1986], дважды Между-
народной Букеровской
премии [1980, 2009],
Нобелевской премии
[2013]-
Автор сборников рассказов Танец счастливых те-
ней [Dance of the Happy Shades, 1968], Жизни девушек
и женщин [Lives of Girls and Women, 1971], Путъ люб-
ви [The Progress of Love, 1986], Подруга юности
[Friend of My Youth, 1990], Раскрытые тайны [Open
Secrets, 1994], Любовъ доброй женщины [ The Love of a
Good Woman, 1998] и др. В MT напечатаны ее рас-
сказы Настоящая жизнь [1996, №1], Жребий
[2006, № и], Лицо [2010, № 12] и Беглянка [2014,
№ 2].
Публикуемая новелла взята из сборника Плю-
нет - поцелует - к сердцу прижмет - к черту по-
шлет - своей назовет [Hateship, Friendship, Courtship,
Loveship, Marriage. New York: Vintage Inter-
national, Vintage Books, A Division of
Random House Inc., 2002].
Бото Штраус
Botho StrauB
[p. 1944]. Немецкий дра-
матург, прозаик, эссе-
ист. Один из самых по-
пулярных современных
драматургов Германии.
Лауреат премии памяти
Шиллера [2007], пре-
мии Лессинга [2001],
Театральной берлин-
ской премии [1993],
премии Георга Бюхнера
[ 1989] и др. Член немец-
кого ПЕН-клуба. Редак-
тор и критик журнала
Театр сегодня [1967 —
1970], ассистент Петера
Штайна в берлинском
театре Шаубюне [1967 —
197°]-
Автор пьес Один и другой [Die eine und die andere,
2005], Время и комната [Die Zeit und das Zimmer,
1989], Такая большая и такая маленькая [Grofi
undklein, 1978] и др. Переводил и перерабатывал
для сцены Мольера, Шекспира, Ибсена, Горького
и др.
Перевод пьесы Неожиданное возвращение [Uner-
wartete Ruckkehr] выполнен по изданию Пьесы IV
[Theaterstucke IV. Munchen—Wien: Carl Han-
ser Verlag, 2006].
Владимир
Федорович
Колязин
[p. 1945]. Историк теат-
ра, доктор искусствове-
дения, ведущий науч-
ный сотрудник Государ-
ственного института ис-
кусствознания. Лауреат
Автор книг “Верните мне свободу!”: Деятели литера-
туры и искусства России и Германии — жертвы ста-
линского террора [1997], Мейерхольд, Таиров и Гер-
мания. Брехт, Пискатор и Россия. Очерки русско-не-
мецких художественных связей [1998], От мистерии
к карнавалу. Театральность немецкой религиозной и
площадной сцены раннего и позднего Средневековья
[2002], Петер Штайн. Судьба одного театра [2012]
и др.
[285]
ИЛ 9/2014
премий М. Штеффин
[США, 1998], Акции по
поддержке Российских
театральных инициа-
тив [2009] и др.
В его переводах опубликованы пьесы А. Шниц-
лера, М. Фриша, Ф. Дюрренмагта, X. Мюллера,
М. Шперра, П. Хандке, Б. Штрауса, Г. Хайден-
райха, В. М. Бауэра, Т. Дорн и др.
В ИЛ публикуется впервые.
Здравко Кецман
Здравко Кецман
[р. 1948]. Сербский по-
эт, прозаик, перевод-
чик, литературный кри-
тик. Главный редактор
журнала Литератор.
Автор девяти поэтических сборников, в том чис-
ле Портрет воды [Портрет воде, 1980], Бешенство
пауков [Лудило паука, 1989], Кадастр [Зем/ъишна
кн>ига, 1999], Дождливый полдень [Кишно подне,
2010], сборника рассказов Ключи [Клуучеви,
1988], а также нескольких романов. Его произве-
дения переведены на английский, французский,
итальянский, польский, немецкий, словенский,
албанский и другие европейские языки. На рус-
ском языке публикуется впервые. Перевод осу-
ществлен по изданию Домашняя утварь [Куйне
ствари. Баша Лука: Удружеьье кгьижевни-
КА СрПСКЕ, 2011].
Жанна
Перковская
Жанна
Владимировна
Перковская
[Г илева]
Переводчик со словен-
ского, сербского, хор-
ватского, македонско-
го и польского языков.
Составитель и автор переводов Антология словен-
ской поэзии [2008]. В ее переводе вышли книги
М. Павича Вывернутая рукавица [2001, совместно
с Е. В. Верижниковой], М Ленарчича, словенско-
го летчика, совершившего кругосветное путеше-
ствие на сверхлегком самолете, Вокруг единого ми-
ра [2012].
В ИЛ в ее переводе были опубликованы стихи
А. Ихана, А. Поповского, Ф. Прешерна, М. Еси-
ха, С. Макарович и Т. Павчека, а также рассказы
Г. Петровича и П. Андреевского [в соавторстве с
Е. В. Верижниковой].
Антонио Ди
Бенедетто
Antonio Di
Benedetto
[1922—1986]. Аргентин-
ский писатель, журна-
лист, киносценарист.
Лауреат многочислен-
ных премий, его книги
переведены на разные
языки. В 1976 г., во вре-
мена военной диктату-
ры в Аргентине, был
арестован, после года
тюремного заключения
эмигрировал в Испа-
нию, вернулся на роди-
ну незадолго до смерти.
Автор романов и ряда сборников рассказов: Жи-
вотный мир [Mundo animal, 1953], Зама [Z,ama,
1956], Нежность глупцов [El carino de los tontos,
1961], Блюститель тишины [El silenciero, 1964], Са-
моубийцы [Los suicidas, 1969], Нелепости [Absurdos,
1978], Всего лишь тени [Sombras nada mas, 1984].
Рассказы Eelino de Indias, Aballay, As переведены no
изданию Полное собрание рассказов [ Cuentos comple-
tes. Buenos Aires: Adriana Hidalgo edito-
ra, 2008].
[286]
ИЛ 9/2014
Виктор
Костевич
[р. 1965J. Кандидат ис-
торических наук, пере-
водчик с польского,
чешского и немецкого
языков.
Автор работ по истории Польши, Чехии, славя-
но-германских и русско-польских отношений.
В ИЛ в его переводе опубликованы Солдатские
песни Великой войны и фрагменты повести Б. Ост-
ровской Геройский Мишка, или Приключения плю-
шевого медвежонка на войне [2014, № 8].
Ежи Стефан
Ставинский
Jerzy Stefan
STAWirisKi
[1921—2010]. Польский
писатель, кинематогра-
фист, прозаик и сцена-
рист, стоявший у ис-
токов польской кино-
школы.
Автор цикла Повстанческие повести [ Opowietti pow-
stancze, 1955—1956], романов Шесть воплощений
Яна Пищика [ Szett wcielen Jana Piszczyka, 1959], Трина-
дцать дней из жизни пенсионера [ zj dni z zycia emeryta,
1982], Продолжение горестных судеб Яна Пищика
[Smutnych losow Jana Piszczyka ciqg dalszy, 1986], Пол-
ковник Квятковский [Putkawnik Kwiatkowski, 1995],
He заходя в порты [Nie zawijajqc do portdw, 1970, pyc.
перев. 2001]. Автор сценариев фильмов А. Вайды,
А. Мунка, Е. Пассендорфера, Я. Ломницкого,
Я. Моргенштерна, Е. и Ч. Петельских, К. Куца.
В ИЛ напечатаны его романы В погоне за Адамом
[1964, № 4], Пингвин [1965, № 12], Час пик [1968,
№ 4], Записки молодого варшавянина [1979, № 6].
Повесть Венгры [Wfgrzy] переведена по изданию
Повстанческие повести [Opowietti powstancze. War-
szawa: Czytelnik, 1984].
Брайан Кастнер
Brian Castner
Американский инже-
нер-электрик; служил
командиром саперного
подразделения в ВВС
США [1999—2007], три-
жды побывал в длитель-
ных командировках на
Среднем Востоке, в том
числе дважды в Ираке
[2005 и 2006].
Книга Долгая прогулка. Повесть о войне и о жизни по
возвращении с войны — его первый опыт в литера-
туре.
Главы из книги публикуются по изданию The Long
Walk: A Story oj War and the Lije That Follows [New
York, London, Toronto, Sydney, Auck-
land: Doubleday, 2012].
Игорь
Олегович
Шайтанов
[p. 1947]. Литератур-
ный критик, эссеист,
доктор филологиче-
ских наук, профессор,
литературный секре-
тарь премии Русский Бу-
кер [с 1999], главный ре-
дактор журнала Вопросы
литературы [с 2010].
Лауреат премий журна-
лов Литературное обозре-
ние [1981, 1982, 1989],
Вопросы литературы
[1998], Арион [2004];
Автор 30 книг и учебников, в том числе Федор
Иванович Тютчев: поэтическое открытие природы
[1998, 2004, 2006], Дело вкуса. Книга о современной
поэзии [2007], Компаративистика и/или поэтика.
Английские сюжеты глазами исторической поэтики
[2011], Шекспир [ЖЗЛ, 2013].
В ИЛ напечатана его статья “Шекспировская эн-
циклопедия” — русский вариант [2014, № 5].
[287]
ИЛ 9/2014
Московского гос. педу-
ниверситета [1991, 1992,
1998], премии им.
А. Л. Шанявского [РГГУ,
2012].
Дмитрий
Карелин
[р. 1989]. Переводчик с
английского и француз-
ского языков.
Тимофей
Михайлович
Петухов
[р. 1990]. Переводчике
французского.
В ИЛ публикуется впервые.
В его переводе опубликован очерк А. Монье При-
вратница в сборнике Французы, нарисованные ими
самими. Парижанки [2014].
В ИЛ публикуется впервые.
Переводчики
Владимир
Борисович Бошняк
[р.1949]. Переводчик с анг-
лийского. Лауреат премии
Инолит [2005, 2007].
Александр
Израилевич
Казачков
[р. 1954]. Переводчик с ис-
панского.
Дмитрий
Альбертович Арш
[р. I960]. Переводчик с
английского.
В его переводах публиковались романы У. Фолкнера,
Э. Л. Доктороу, Р. Чандлера, Э. Бёрджесса, У. Перси,
У. Стайрона, Ф. Рота, К. Маккарти, пьесы В. Алена и
К. Воннегута, рассказы У. Сарояна, Т. Вулфа, 0. Хаксли,
Дж. Леннона, Дж. П. Донливи и др. В ИЛ в его переводе
напечатана вторая часть романа Тома Вулфа Костры ам-
биций [1991, № 11], рассказ Дж. П. Донливи Франц Ф.
[1992, № 8—9], романы Т. Моррисон Любовь [2005, № 9]
и Жалость [2009, № 8], М. Рихлера Версия Барни [2007,
№ 8—10], Э. Ф. Доктороу [2009, № 1—2] и др.
В его переводах выходили произведения М. Пуига,
X. Л. Борхеса и Б. Касареса. В ИЛ опубликован его пере-
вод романов М. Пуига Крашеные губки [2004, № 2] и Па-
дает тропическая ночь [2010, № 10], книги А. Монтерро-
со Черная Овца и другие басни [2007, № 7], фрагментов
книги X. Бенета Тринадцать басен с половиной и басня че-
тырнадцатая [2009, № 12], рассказа Г. Ньельсена Мар-
вин [2010, № 10] и рассказов 0. Бустоса Домека [2013,
№ 4], а также Из сборника сценариев и сюжетов "Мело-
драматическая судьба" М. Пуига [2013, № 4].
До последнего времени переводил преимущественно тех-
ническую литературу. В ИЛ публикуется впервые.
^amWiteiiriiir^
►RJNETI^
Internet Service
Provider
Интернет
в квартиры и офисы
• Надежная связь и высокая скорость доступа —
волоконно-оптический канал 1 Гбит/с в каждый дом
• Квалифицированное и оперативное обслуживание
• 15-летний опыт работы RiNet — гарантия качества и
стабильности сервиса
—»
'5
Л
Москва, 1-й Хвостов пер., д.11А
«
Й К&СОо&Пйр
> 1 -И Ч35ЙЧИН
® is':-? <
wwvy^Mietynet
В оформлении обложки
использован фрагмент
картины современной
американской художницы
Ким А лф ан дер и
Фатима, Дева АбуГ[)еиб
[2004].
Худ( )жес тве н н ое
оформление и макет
А н д р е й Б о н да р е в к о,
Д м и т р И Й Ч Е РI I О ГЛ Е в.
Старший корректор
Анна М ихли на.
Компьютерный набор
ЕВГЕН ИЯ У ШАК о вл,
Надежда Родина.
Компьютерная верстка
В я ч е с л ав Д о м о г а ц к и х.
Главный бухгалтер
Татьяна Чистякова.
Коммерческий директор
Мария Макарова.
Адрес редакции: 119017, Москва, Пятницкая ул., 41
(м. "Третьяковская", "Новокузнецкая");
телефон 953-51-47; факс 953-50-61.
e-mail inolit@rinet.ru
Подписаться на журнал можно во всех отделениях
связи.
Индекс 72261 — на год, 70394 — полугодие.
Льготная подписка оформляется в редакции
(понедельник, вторник, среда, четверг
с 12.00 до 17.30).
Купить журнал можно:
в Москве:
в редакции;
в киоске "Экспресс-хроника" (Страстной бульвар, д. 4);
в киоске "Лингвистика" (Библиотека иностранной
литературы им. М. И. Рудомино Николоямская ул.,
д. 1);
в книжном магазине "Русское зарубежье" (Нижняя
Радищевская, д. 2; м. Таганская-кольцевая);
в книжном магазине "Фаланстер" (Малый
Гнездниковский переулок, д. 12/27, стр.2-3);
в Санкт-Петербурге:
в книжном магазине "Все свободны" (набережная
реки Мойки, д. 8, второй двор, код ворот 489);
в Пензе:
в книжном магазине "В переплете" (ул. Московская,
Д.12),
Официальный сайт журнала:
http://www.inostranka.ru
Наш блог:
http://obzor-inolit.livejournal.com
Журнал выходит
один раз в месяц.
Оригинал-макет номера
подготовлен в редакции.
Регистрационное
свидетельство № 066632
выдано 23.08.1999 г.
ГК РФ по печати
Подписано в печать
28.08.2014
Формат 70x108 1/16.
Печать офсетная.
Бумага газетная.
Усл. печ. л. 25,20.
Уч.-изд. л. 24.
Заказ № 6791.
Тираж 3450 экз.
^1, Отпечатано в
ОАО "Можайский
полиграфический комбинат".
143200, г. Можайск,
ул. Мира, 93.
www.oaompk.ru
WWW.0A0MПK.pф
Тел.: (495) 745-84-28;
(49638) 20-685.
Присланные рукописи не
возвращаются и не
рецензируются.
• ••oo Operator *»* 12:00 90% ШИР
Вопрос 1 из 20 ag.mos.ru
ПРАВИТЕЛЬСТВО
МОСКВЫ
Увеличить
количество
велодорожек
в Москве?
<Да Нет>
>Ты решаешь!
Приложение для тех,
кому не все равно,
АКТИВНЫМ 7
граждан и н что происходит в Москве.
□ Загрузи ев ытпиян*
AppStore ►o^lcplay
2014 ЧИТАЙТЕ В СЛЕДУЮЩЕМ НОМЕРЕ:
'ОДУРАЧЕННЫЕ"
ИЗ ДНЕВНИКОВ
ФРИДРИХА КЕЛЬНЕРА
(1939-1945)
ПЬЕСА ГОВАРДА БАРКЕРА
"ВОЗМОЖНОСТИ"
ДВА ЭССЕ 0 ШЕКСПИРЕ
ИВА БОНФУА
• ••oo Operator . 12:0Q ' <. и • 90% ЕЕ* ;
<• i t* • ; > __ J '* : • . v tn ____,
Вопрос 1 из 20 ag.mos.ru
ПРАВИТЕЛЬСТВО
МОСКВЫ
Проводить
ярмарки
выходного дня
в Вашем районе?
<Да Нет>
АКТИВНЫЙ
ГРАЖДАНИН
Ты решаешь!
Приложение для тех,
кому не все равно,
что происходит в Москве.
□ Загрузите в
AppStore
ИНОСТРАННАЯ И» ЛИТЕРАТУРА
Подписка во всех отделениях связи России,
подписной индекс 70394
Адрес редакции журнала “Иностранная литература” :
г. Москва, ул. Пятницкая, д. 41
ISSN 0130-6545 "ИНОСТРАННАЯ ЛИТЕРАТУРА", 2014, №9,1-288 ИНДЕКС 70394