/
Author: Ливергант А.Я.
Tags: литературный журнал журнал иностранная литература
ISBN: 0130-6545
Year: 2014
Text
ИНОСТРАННАЯ
ЛИТЕРАТУРА
ВЕК
П0ВЕСТЬ.-;ф.
ДЖЕКА КЕРУАКА
'пик (Это mt
J, , < Т too
* «Хл -*< *
2014?.
большой фазан
РАМ$й'АХГОМЕСА
^Др-ЛД tEPHtet—
** яЛ&ь *£* • •у”'* * «* ** чк,, 1
'из Классик^
ХХВЁКА":
-»***
и, В-» - . w '
я> у**•*&*• * ., * • * -яИЦ_*^ * vb' ЧЙ ** S* *
вэтаммиРЕ —
'\д’ •?’217 v J!
" М ЮЛЯ Е
Основан в 1955 году
ИМЕНА ЛАУРЕАТОВ
НАШИХ ЕЖЕГОДНЫХ ЛИТЕРАТУРНЫХ ПРЕМИЙ
ЗА 2013 ГОД
Премия ИЛлюминатор
присуждена
Вере Мильчиной
за книгу
Париж в 1814-1848 годах. Повседневная жизнь
Премия Инолит
присуждена
Инне Стам
за перевод романа АДАМА ТОРПА Затаив дыхание
Премия Инолиттл
присуждена
Михаилу Шишкину
за статью Вальзер и Томцак
и
за перевод рассказа РОБЕРТА ВАЛЬЗЕРА Прогулка
Премия имени А. М. Зверева
присуждена
Виктору Куллэ
за вступление к рубрике Вглубь стихотворения
и
Борису Хазанову
за серию эссе в рубрику Оправдание литературы:
по страницам и странам с Борисом Хазановым
Премия имени С. К. Алта
присуждена
Марии Липко
за перевод
фрагментов философского трактата МИШЕЛЯ ТУРНЬЕ Зеркало идей
и фрагментов из сборника малой прозы КОРИН ДЕЗАРЗАНС
Глагол “быть ” и секреты карамели
Почетный диплом критики зоИЛ
присужден
Наталье Малиновской
за эссе Гранат и соловей
ИНОСТРАННАЯ И» ЛИТЕРАТУРА
[4]
2014
Ежемесячный
литературно-
художественный
журнал
3 Герта Мюллер Человек в этом мире - большой фазан. Повесть. Перевод с немецкого Марка Белорусца
64 Рамон Гомес де ла Серна Грегерии. Перевод с испанского Всеволода Багно. Вступление Б. Дубина
71 Бернар Комман Хозяин картотеки. Рассказ. Перевод с французского Ирины Дмоховской
Из классики XX века 86 Джек Керуак Пик (этоя). Повесть. Перевод с английского Елизаветы Чёрной
Документальная проза 147 Адам Водницкий Главы из книг “Заметки из Прованса”и “Зарисовки из страны Ок”. Перевод с польского К. Старосельской
194 Игорь Ефимов Филип Рот (1933-)
Трибуна переводчика 222 Борис Хазанов Оэ. Два лица литературы. Выступление на семинаре переводчиков в Мюнхене (1900)
Писатель путешествует 228 Григорий Стариковский Путешествие в Кампанью
Ничего смешного 239 Джеймс Альберт Линдон Как окрестить червя. Стихи. Перевод с английского и вступление Михаила Матвеева
Письма из-за рубежа 249 Дмитрий Якушкин Записки корреспондента
БиблиофИЛ 266 Среди книг с Верой Калмыковой
272 Новые книги Нового Света с Мариной Ефимовой
278 По материалам зарубежной прессы
Авторы номера 281
© “Иностранная литература”, 2014
ИНОСТРАННАЯ И» ЛИТЕРАТУРА
До 1943 г. журнал выходил
под названиями “Вестник
иностранной литературы”,
“Литература мировой
революции”,
“Интернациональная
литература”. С 1955 года —
“Иностранная литература”.
Главный редактор
А. Я. Ливергант
Общественный
редакционный совет:
Редакционная коллегия:
Л. Н. Васильева
Б. В. Дубин
Т. А. Ильинская
ответственный секретарь
Т. Я. Казавчинская
К. Я. Старосельская
Международный
совет:
Ван Мэн
Януш Гловацкий
Гюнтер Грасс
Милан Кундера
Зигфрид Ленц
Ананта Мурти
Кэндзабуро Оэ
Роберт Чандлер
Умберто Эко
Редакция :
С. М. Гандлевский
Е. Д. Кузнецова
Е. И. Леенсон
М. А. Липко
М. С. Соколова
Л. Г. Харлап
Л. Г. Беспалова
А. Г. Битов
Н. А. Богомолова
Е. А. Бунимович
Т. Д. Венедиктова
Е. Ю. Гениева
А. А. Генис
В. П. Голышев
Ю. П. Гусев
С. Н. Зенкин
Вяч. Вс. Иванов
Г. М. Кружков
А. В. Михеев
М. Л. Рудницкий
М. Л. Салганик
И. С. Смирнов
Е. М. Солонович
Б. Н. Хлебников
Г. Ш. Чхартишвили
Выпуск издания осуществлен при финансовой поддержке
Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
Герта Мюллер
Нобелевская премия
2009 года
ИЛ 4/2014
Человек в этом мире - большой
фазан
Повесть
Перевод с немецкого Марка Белорусца
В щели меж век — Востоком и
Западом — лишь белок прогля-
дывает. Зрачка не видно.
Ингеборг Бахман
У глубление
ВОКРУГ памятника павшим воинам растут розы. Розо-
вые кусты сплелись в заросль. Срослись так, что глу-
шат траву. У роз белые цветы, мелкие и скрученные,
словно из бумаги. Они шуршат. Брезжит. Скоро рассвет.
День Виндиш засчитывает утром, когда в полном одино-
честве едет на мельницу. Перед памятником павшим воинам
он считает годы. У первого тополя за памятником, где вело-
сипед всегда проезжает углубление, он считает дни. А вече-
ром, когда запирает мельницу, считает еще раз дни и годы.
© 2009 Carl Hanser Verlag Miinchen First published by Rotbuch Verlag 1986
© Марк Белорусец. Перевод, 2014
1 Румынская пословица. Смысл ее в том, что фазан, неуклюжая от природы,
не приспособленная к полету птица, уподобляется человеку перед лицом
злосчастия. (Здесь и далее - прим, перев.)
Ему издалека видны мелкие белые розы, памятник и то-
поль. А если туман, белизна роз и постамента подступает к
Виндишу вплотную. Сквозь эту белизну Виндиш проезжает.
Он крутит педали, пока не доедет, и лицо у него становится
влажным. Дважды на розовой заросли оголялись шипы, два-
жды ржавел под ней бурьян. Дважды тополь, обнажая себя,
едва не сломался. Дважды дороги были под снегом.
Виндиш насчитывает два года перед памятником павшим
воинам и двести двадцать один день в углублении перед то-
полем.
Каждый день, когда Виндиша на углублении встряхивает,
у него мелькает в голове: “Всему тут конец”. Что всему конец,
он видит повсюду в деревне с тех пор, как решил уехать. Ви-
дит стоячее время, ради которого тут остаются. И видит, что
ночной сторож останется даже после конца.
Отсчитав двести двадцать один день и подпрыгнув на уг-
лублении, Виндиш в первый раз слезает с велосипеда. Велоси-
пед он прислоняет к тополю. У Виндиша гулкие шаги. Дикие
голуби выпархивают из церковного сада. Голуби сизые — они,
как утренний свет. И лишь из-за шума теряют это сходство.
Виндиш крестится. Щеколда у калитки мокрая, липнет к ру-
ке. Церковь заперта. Внутри за стеной святой Антоний. В ру-
ках у него белая лилия и коричневая книга. Он закрыт на ключ.
Виндишу холодно. Взгляд его скользит вниз вдоль улицы.
Где она кончается, травы подбираются к деревне. Там, в
конце улицы, идет человек. Он — черная нитка, прошиваю-
щая растительность. Подступающие травы вздымают его
над землей.
Мельница онемела. У нее онемели стены, онемела крыша. И
мельничные колеса стали немыми. Виндиш щелкнул выклю-
чателем, свет погас. Между колесами пролегла ночь. Темный
воздух поглотил мучную пыль, мешки и мух.
Ночной сторож сидит на скамейке возле мельницы. Он
спит. Спит с открытым ртом. Под скамейкой светятся глаза
его пса. Руками и коленями Виндиш подтаскивает мешок и
прислоняет к стене мельницы. Собака поглядывает на мешок
и зевает. В ее белых зубах притаился укус.
В замочной скважине поворачивается ключ. Между паль-
цев у Виндиша клацает замок на двери мельницы. Виндиш и
сейчас отсчитывает. Прислушиваясь к биению у себя в вис-
ках, он думает: “Моя голова — часы”. Ключ он сует в карман.
Собака поднимает лай. Виндиш произносит вслух: “Буду их
заводить, пока пружина не лопнет”.
Ночной сторож натянул на лоб шляпу. Зевая, открыл гла-
за. Пробормотал: “Солдат на посту”.
Виндиш идет к мельничному пруду. На берегу стог соло-
мы. На полотне пруда стог — темное пятно. Пятно, которое
воронкой уходит в глубину. Из стога Виндиш выволакивает
велосипед.
“Там в соломе крыса”, — уверяет сторож. Виндиш выбира-
ет соломинки из-под седла и кидает в пруд. “Я ее видел, — под-
тверждает Виндиш, — она бросилась в воду”. На воде соло-
минки похожи на волосы. Их кружат крохотные водоворотьь
Темная воронка проплывает мимо. Виндиш глядит на свое
подвижное отражение.
Сторож пнул собаку ногой в брюхо. Она взвыла. Вглядыва-
ясь в воронку, Виндиш слышит собачий вой из воды. “Ночи тя-
нутся долго”, — сетует сторож. Виндиш отходит на шаг. Пруд
остается в стороне. Он видит повернутое к нему стоймя полот-
но со стогом. По нему разлито спокойствие. Стог не имеет те-
перь отношения к воронке. И он светлый. Светлее ночи.
Шуршит газета. “Мой желудок пуст”, — сказал сторож. Он
достает из свертка хлеб и сало. В руке у него блеснул нож.
Сторож жует. Лезвием ножа он скребет запястье.
Виндиш ставит велосипед рядом с собой. Смотрит на луну.
Сторож, дожевывая, произносит: “Человек в этом мире — боль-
шой фазан”. Виндиш поднимает мешок и взваливает на раму.
“Человек сильный, — возражает он, — сильней любой твари”.
У газеты взвивается угол. Ветер, словно рукой, подхваты-
вает ее и тащит. Сторож кладет нож на скамейку, говорит:
“Видно, я немножко вздремнул”. Виндиш нагибается к вело-
сипеду и, подняв голову, спрашивает: “Я разбудил тебя?” —
“Не ты. Моя жена меня разбудила. — Сторож отряхнул хлеб-
ные крошки с пиджака. — Я знал, — продолжил он, — что по-
спать мне не удастся. Полнолуние. Приснилась высохшая жа-
ба. Я устал смертельно, а спать лечь не мог. Потому что в
постели лежала жаба. Я к жене обращался. А жаба глядела на
меня ее глазами. У нее была коса моей жены. И женина ноч-
ная рубашка, закатавшаяся до самого живота. Я сказал ей:
‘Прикройся, у тебя сморщенные ляжки’. Жене сказал. А ру-
башку на ляжки натянула жаба. Возле кровати я присел на
стул. И жаба губами моей жены улыбнулась. ‘Скрипучий
стул’, — сказала. А стул не скрипел. Женину косу жаба переки-
нула через плечо. Коса была длинной, как ночная рубашка. Я
ей: ‘У тебя волосы отросли’. Жаба подняла голову и заорала:
‘Надрался, сейчас со стула свалишься’”.
Герта Мюллер. Человек в этом мире — большой фазан
ИЛ 4/2014
На луне красное пятно облака. Спиной Виндиш присло-
нился к стене мельницы. “Глуп человек, — сказал сторож, — и
всегда готов простить. — Собака сжирает шкурку от сала. — Я
все ей простил. Пекаря простил. И как вела себя в городе,
простил. — Он провел пальцем по лезвию ножа. — Вся дерев-
ня надо мной смеялась. — Виндиш вздохнул. — С тех пор я в
глаза ей не мог смотреть, — добавил сторож. — Только одного
ей не простил, что умерла так скоро, будто никого рядом не
было — этого я не простил”.
“Одному Богу известно, для чего они нужны, эти женщи-
ны”, — говорит Виндиш. Сторож пожимает плечами: “Не для
нас. Не для тебя и не для меня. Не знаю, для кого”. Он погла-
живает собаку. “А дочери, — допытывается Виндиш, — видит
Бог, и те становятся женщинами”.
На велосипеде тень, и тень на траве. “Моя дочка, — Вин-
диш медлит, он взвешивает в голове слова, — моя Амалия боль-
ше не девушка. — Сторож глядит на красное пятно. — У моей
дочки икры, как дыни, — говорит Виндиш. — И я тоже не могу
ей в глаза смотреть. У нее тень в глазах”. Собака повернула го-
лову. “Глаза лгут, — сказал сторож, — а икры нет. — Он расста-
вил ноги. — Приглядись, как твоя дочь ходит. Если она при
ходьбе ставит ноги на землю косо, значит, так оно и есть”.
Сторож крутит в руках шляпу. Собака лежит, она не отры-
вает глаз от шляпы. Виндиш молчит. “Роса ложится, мука от-
сыреет, — бурчит сторож. — Бургомистр будет недоволен”.
Птица пролетает над прудом. Летит медленно и прямо, буд-
то по натянутому шнуру. Летит низко над водой, как над зем-
лей летит. Виндиш смотрит ей вслед. “Точно кошка”, — гово-
рит Виндиш. “Сова это, — заметил сторож. Он прикрыл
ладонью рот. — У старой Кронер уже три ночи не гаснет свет”.
Виндиш подтолкнул велосипед. “Не могла она умереть, — воз-
разил Виндиш, — сова ни на одну крышу не села”.
Виндиш ступает по траве. Глядит на луну. “Говорю тебе,
Виндиш, — кричит ему в спину сторож, — все женщины нас
дурачат”.
Иголка
В доме столяра еще горит свет. Виндиш останавливается.
Блестит оконное стекло. В окне отражаются улица и деревья.
Отражение проникает в комнату через занавески. Через нис-
падающие букеты из кружев. У стены, возле кафельной печи,
крышка гроба. Крышка дожидается смерти старой Кронер.
На крышке написано ее имя. Залитая светом комната выгля-
дит пустой, хотя в ней есть мебель.
Столяр сидит на стуле спиной к столу. Перед ним в полоса-
той ночной рубашке стоит его жена. В руках у нее иголка. В
иголку вдета серая нитка. Столяр протянул жене выпрямлен-
ный указательный палец. Кончиком иголки она выковырива-
ет занозу. Палец кровоточит. Столяр его отдергивает, и жена
роняет иголку. Смеясь, шарит глазами по полу. А столяр лезет
рукой ей под рубашку. Рубашка задирается, и полоски заламы-
ваются. Кровоточащим пальцем столяр трогает жену за гру-
ди. Груди большие, они трясутся. Серая нитка повисла возле
ножки стула. Иголка раскачивается острым концом вниз.
Крышка гроба рядом с кроватью. Наволочка из дамаста в
мелкую и крупную горошину. Постель расстелена. На ней бе-
лая простыня и белое одеяло.
Мимо окна пролетает сова. Длина ее полета за стеклом
равняется длине крыла. На лету сова подрагивает. Свет пада-
ет косо, и она двоится.
Жена столяра, наклонившись, расхаживает перед столом.
Столяр засовывает руку ей между ног. Вдруг она замечает сви-
сающую иголку и тянется за ней. Нитка колеблется. Руки у же-
ны опускаются. Она закрывает глаза и открывает рот. Столяр
за локоть тянет ее в кровать. Швыряет штаны на стул. Под-
штанники воткнулись в штанины, тряпкой белея сверху. Жена
согнула колени и выставила бедра. Живот у нее из теста. Ноги
оконной рамой стоят на простыне.
Над кроватью фотография в черной рамке. Мать столяра
прикоснулась головой в платке к краю шляпы своего мужа.
Пятно на стекле приходится ей на подбородок. Она улыбает-
ся с фотографии улыбкой недавно умершей. И года не про-
шло. Улыбка обращена в комнату за стеной. Колесо колодца
вращается, потому что луна огромна и пьет воду. Потому что
ветер виснет на спицах. А мешок с мукой намок. Как уснув-
ший человек, он свесился с багажника. “Этот мешок, — дума-
ет Виндиш, — как мертвец за моей спиной”.
У бедра Виндиш чувствует свой отвердевший строптивый
член.
“Мать столяра уже остыла”, — говорит себе Виндиш.
Ъелая Далия
В августовскую жару мать столяра опустила в колодец громад-
ный арбуз в ведре. Около ведра взволновалась колодезная во-
да. И забулькала вокруг зеленой кожуры, охлаждая арбуз.
Герта Мюллер. Человек в этом мире — большой фазан
ИЛ 4/2014
Мать столяра с большим ножом отправилась на огород.
Канавка между грядками служила дорожкой. Салат пошел в
рост. Листья у него слиплись от молока, нацеженного стебля-
ми. Вдоль канавки мать столяра пронесла нож. Там, где начи-
нается забор и заканчивается огород, цвела белая далия. Эта
далия доставала матери до плеча. Она принюхивалась к бе-
лым лепесткам. Принюхивалась долго, будто вдыхала далию
в себя. При этом она терла себе лоб и смотрела на двор. Бе-
лую далию мать столяра срезала большим ножом.
“Арбуз был просто предлогом, — говорил столяр после по-
хорон. — Далия ее погубила”.
А соседка сказала: “У этой далии одна видимость была”.
“Лето выдалось сухое, — вставила жена столяра, — оттого
у далии много лепестков свернулось. Она слишком пышно
расцвела, так далии не цветут никогда. А лепестки держа-
лись, потому что летом ветра не было. Уже давно выдохлась,
а опасть никак не могла”.
“Такое нельзя вынести, — добавил столяр, — никто бы не
вынес”.
Неизвестно, что мать столяра сделала со срезанной дали-
ей. Она не отнесла ее в дом. Не поставила в комнате в воду. И
на огороде не оставила.
“Мать вернулась с огорода, сжимая большой нож, — рас-
сказывал столяр. — Ее глазам от далии передалось что-то.
Белки были совсем сухие. Может, прежде чем забрать арбуз,
она оборвала у далии все лепестки. Держала ее за стебель и
обрывала. Но на земле не лежало ни лепестка, ни листика.
Словно огород был комнатой”.
“А может, — предположил столяр, — она большим ножом
проковыряла дырку в земле и далию захоронила”.
Под вечер мать столяра вытащила ведро из колодца. И
арбуз отнесла на кухонный стол. Длинное острие ножа она
вогнала в зеленую корку. Повернула руку с зажатым ножом
по кругу и прорезала арбуз посередине насквозь. Арбуз трес-
нул, издав отрывистый хрип. В колодце, а после на кухон-
ном столе, пока две половинки не распались, арбуз был еще
живой.
Мать столяра вытаращила глаза. Став сухими, как далия,
они сузились. С лезвия ножа капал сок. Усохшие глаза непри-
язненно уставились на алую арбузную плоть. Черные семечки
наросли в ней друг над другом, они были как зубцы гребня.
Арбуз мать столяра ломтями не нарезала. Она поставила
одну половинку перед собой и высверливала алую плоть сон-
ником ножа. “У нее были вожделеющие глаза”, — твердил сто-
ляр. Глаза, каких он в жизни не видел.
гжлая вода разбрызгивалась по столу. Капала с уголков рта,
стекала по ее локтю вниз. И налипала на пол.
“У матери прежде никогда не было таких белых и холод-
ных зубов, — продолжал столяр. — Она ела и бормотала: ‘Не
смотри на меня так. Не смотри мне в рот’”.
Черные семечки мать выплевывала на стол.
“Я отворачивался. Но из кухни не выходил. Боялся арбуза.
Смотрел из окна на улицу. Какой-то чужак проходил мимо.
Быстро шел и говорил сам с собой. Я слышал, как за моей спи-
ной мать орудовала ножом. Как она жевала. Как проглатыва-
ла. Не глядя на нее, я упрашивал: ‘Перестань есть’”.
Мать столяра подняла руку.
“Когда она закричала, я на нее взглянул: уж очень громко
она кричала. Она мне угрожала ножом. ‘Что за лето, что ты
за человек! — орала она. — У меня сдавливает голову. В киш-
ках горит. Это лето огонь всех прежних лет вобрало. Только
арбуз меня остужает’”.
ИЛ 4/2014
Ш вейная машинка
Мостовая узкая и неровная. За деревьями кричит сова. Она
ищет себе кров. Дома белые, будто заплывшие известью. Ни-
же пупка Виндиш чувствует свой строптивый член. Ветер сту-
чит о дерево. Ветер шьет. Шьет мешок в земле.
Виндиш слышит голос своей жены: “Изверг”. Каждый ве-
чер, когда Виндиш поворачивается к ней дыханием, она го-
ворит: “Изверг”. В животе у нее уже два года нет матки. “Мне
врач запретил. Ради твоей прихоти не дам терзать мой моче-
вой пузырь”.
Когда она говорит, у них между лицами лежит ее холод-
ная ярость. Жена хватает Виндиша за плечи. Иногда их не
сразу находит. А найдя, шепчет в темноту возле его уха: “Ты
бы мог уже быть дедом. Наше время ушло”.
Прошлым летом Виндиш возвращался с двумя мешками
муки.
Постучался в окно. Бургомистр посветил фонариком че-
рез занавеску. “Ты чего стучишь, — буркнул. — Поставь ме-
шок во дворе. Ворота же открыты”. Голос у него спал. Но-
чью тогда разразилась гроза. Молния упала в траву под
окном. Бургомистр выключил фонарик. Его голос проснул-
ся и заговорил громче. “Еще пять ходок, Виндиш, и к Ново-
му году деньги, а паспорт — к Пасхе. — Загремело. Бурго-
мистр поглядел на оконное стекло. — Дождь. Поставь муку
под навес”.
Герта Мюллер. Человек в этом мире — большой фазан
[ 10 ]
ИЛ 4/2014
“Двенадцать ходок с тех пор, — думает Виндиш. — Десять
тысяч лей, и Пасха давно прошла”. В окно он больше не сту-
чится. Открывает ворота, прижимает мешок к животу и ста-
вит во дворе. Ставит под навес, даже если нет дождя.
Велосипед легкий. Сам едет, Виндиш его только придер-
живает рядом с собой. Когда велосипед едет по траве, Вин-
диш своих шагов не слышит.
В ту грозовую ночь все окна были темными. Он был в кори-
доре, когда молния разорвала землю. Удар грома вдавил двор
в разрыв. И жена не услышала, как повернулся ключ в замке.
Виндиш остановился в прихожей. Загрохотав высоко над
деревней, гром рухнул за огородами, и в ночи проступила хо-
лодная тишина. У Виндиша стали холодными глаза. Показа-
лось, что сейчас ночь разломится и над деревней вспыхнет
слепящий свет. Он оставался в прихожей, зная, что если бы
не вошел в дом, то увидел бы за огородами скудный конец
всех вещей и конец самого себя.
За дверью Виндиш слышал настырные равномерные сто-
ны жены. Будто стучит швейная машинка.
Он рванул дверь и включил свет. Ноги жены стояли на
простыне и походили на распахнутые оконные створки. На
свету было видно, как они дергаются. Глаза она выпучила.
Свет их не ослепил, только взгляд застыл неподвижно.
Наклонившись, Виндиш расшнуровывал ботинки. Снизу
из-за руки он глядел на ее бедра. Смотрел, как жена вытаски-
вала из волос покрытый слизью палец. Она не могла сообра-
зить, куда девать руку с этим пальцем, и положила себе на го-
лый живот. Виндиш сказал, разглядывая свои ботинки: “Вот
оно что. Вот как, уважаемая, обстоит с мочевым пузырем”.
Жена переложила руку на лицо. Ноги она, опустив, подвину-
ла к самому краю постели. И стискивала их все сильнее, пока
Виндиш не увидел одну единственную ногу с двумя ступнями.
Жена отвернулась лицом к стене и громко заплакала. Она
долго рыдала голосом юных дней. После всплакнула коротко
и тихо голосом своей старости. И трижды всхлипнула голо-
сом какой-то другой женщины. Потом умолкла.
Виндиш выключил свет и забрался в теплую постель. Он
чуял ее выделения, словно жена в кровати опорожнилась.
Слышал, как эти выделения погружали ее все глубже и
глубже в сон. Осталось лишь клокочущее дыхание. Виндиш
был усталым и пустым. И далеким от всех вещей. А ее дыха-
ние клокотало, как в конце всех вещей, как если бы и Винди-
шу пришел конец.
В ту ночь жена Виндиша так глубоко погрузилась в сон,
что ни одному сновидению не удалось ее отыскать.
Черные пятна
За яблоней повисли окна скорняка. Они ярко светятся. “У
этого есть паспорт”, — думает Виндиш. Ослепляющие окна с
голыми стеклами. Скорняк все распродал. Его комнаты пус-
тые. “Они и занавески продали”, — бормочет себе под нос
Виндиш.
Скорняк прислонился к кафельной печи. На полу стоят
белые тарелки. На подоконнике — столовые приборы. На
дверной ручке висит черное пальто скорняка. Жена скорня-
ка походя склоняется над громадным чемоданом. Виндишу
видны ее руки. Они отбрасывают тени на голые стены комна-
ты. Удлиняются и изгибаются. Руки колышутся, как ветви
над водой. Скорняк считает деньги. Кладет пачку купюр в ду-
ховку кафельной печи.
Белый четырехугольник — шкаф, белые рамы — кровати.
Стены между ними, как черные пятна. Пол кривой. Он под-
нимается. У стены взбирается вверх. Дыбится перед дверью.
Скорняк пересчитывает вторую пачку. Пол его прикроет.
Жена скорняка сдувает пыль с серой меховой шапки. Пол
вознесет ее до потолка. Настенные часы выбили длинное бе-
лое пятно вблизи кафельной печи. Там висит время. Виндиш
закрывает глаза. “Времени пришел конец”, — размышляет
Виндиш. Он слышит, как тикает белое пятно от настенных
часов, и видит циферблат из черных пятен. У времени нет
стрелок. Движутся лишь черные пятна. Они теснятся. Вытал-
кивают себя из белого пятна. Сваливаются вдоль стены. Чер-
ные пятна теперь пол. Пол в соседней комнате.
В этой пустой комнате Руди стоит на коленях. Перед ним
по кругу разложены его цветные стекла, ряд за рядом. Возле
Руди пустой чемодан. На стене фотография. Нет, не фотогра-
фия. Рамка из зеленого стекла. В рамку вставлено молочно-
белое волнистое стекло. Волны на стекле красные.
Над огородами летит сова. Крик у совы высокий, а лет —
низкий. Ее полет полон ночи. “Она — кошка, — думает Вин-
диш, — всего лишь летающая кошка”.
Перед глазами Руди держит ложку из синего стекла. Бел-
ки у него становятся большими. Зрачок — мокрый блестящий
шарик в ложке. Пол намывает краску на края стен. Из сосед-
ней комнаты течет время. С ним приплывают черные пятна.
Мигает лампочка. Рваный свет. Оба окна вплывают одно в
другое. Оба пола стискивают противоположные стены. Вин-
диш держит в руках свою голову. В голове колотится пульс. В
запястье бьется височная жилка. Полы вздымаются. Сближа-
ются, соприкасаются. Опускаются вдоль узкой расщелины
Герта Мюллер. Человек в этом мире — большой фазан
между ними. Полы нальются тяжестью, и земля разломится.
В чемодане раскалится стекло, станет дрожащим гнойником.
Виндиш открывает рот. Чувствует, как эти черные пятна
[ 12 ] Разрастаются у него на лице.
ИЛ 4/2014
Коробочка
Руди — инженер. Три года он работал на стекольном заводе в
горах.
За три года скорняк только один раз навестил сына. Вин-
дишу сообщил: “Еду на неделю в горы к Руди”.
Через три дня скорняк вернулся. От горного воздуха у не-
го щеки стали багровыми, а от бессонницы воспалились гла-
за. “Я там не мог спать, — жаловался он Виндишу. — Ни разу
глаз не сомкнул. Ночью я ощущал горы у себя в голове”.
“Повсюду, куда ни поглядишь, горы, — рассказывал скор-
няк. — На пути в горы — туннели. Они тоже в горах. Черные,
как ночь. Поезд едет через туннель, и в вагоне грохочет вся
гора. В ушах шумит, голову давит. То непроглядная ночь, то
ослепляющий день. Ночь и день непрестанно чередуются,
это невыносимо, — добавил он. — Все сидят и даже в окно не
глянут. Читают книжки, пока светло. Следят, чтобы не свали-
лись с колен. А я должен стараться их книжки локтем не за-
деть. Когда темнота наваливается, книжки остаются откры-
тыми. В туннелях я прислушивался: закроют они свои
книжки или нет. Но ничего не слышал. Когда снова светлело,
я сперва смотрел на книжки, а потом — им в глаза. Книжки
были открыты, а глаза — закрыты. Глаза эти люди открывали
позже меня. Говорю тебе, Виндиш, всякий раз я ощущал гор-
дость, что прежде них открывал глаза. Когда туннель закан-
чивался, я это чувствовал. Чутье у меня с России. — Скорняк
потер рукой лоб. — Но никогда не было в моей жизни столь-
ко грохочущих ночей и ослепляющих дней. В постели, но-
чью, я слышал эти туннели. Они скрежетали. Скрежетали,
как вагонетки на Урале”.
Скорняк покачал головой. Лицо у него посветлело. Че-
рез плечо он глянул на стол. Посмотрел, не прислушивает-
ся ли жена. Потом зашептал: “Женщины там, скажу я тебе,
Виндиш, ну и женщины. Какой шаг у них. Косят проворней
мужчин. — Скорняк рассмеялся. — Беда только, что валаш-
ки. Хороши в постели, но готовить, как наши женщины, не
умеют”.
На столе стояла жестяная миска. В миске жена скорняка
взбивала белки. “Я две рубахи выстирала, — сказала она. —
[ 13 ]
ИЛ 4/2014
Вода была черной. Такая там грязь. Ее не видно, потому что
там леса”.
Скорняк заглянул в миску. Заговорил снова: “Вверху, на
самой высокой горе, санаторий. В нем — сумасшедшие. Они
бродят за забором в синих подштанниках и толстых халатах.
Один целыми днями ищет в траве еловые шишки, разговари-
вает сам с собой. Руди говорит, что он горнорабочий. Устро-
ил с днажды забастовку”.
Жена скорняка тронула кончиками пальцев взбитую пену.
“И вот чем это кончилось”, — заметила она и облизала паль-
ЦЫ.
“Другой пробыл всего неделю в санатории. Сейчас снова
в шахте. Он, ходили слухи, под машину угодил”.
Жена скорняка приподняла миску: “Яйца старые, вот и
белки горчат”.
Скорняк кивнул. “Сверху видно кладбища, — продолжил
он, — они свисают с гор”.
Виндиш опустил руки на стол, рядом с миской: “Не хотел
бы, чтобы меня там похоронили”.
Жена скорняка уставилась отсутствующим взглядом на
его руки. “Да, в горах, наверно, красиво. Только очень уж
далеко. Нам туда добираться трудно, а домой Руди не приез-
жает”.
“Опять она печет пироги, — подосадовал скорняк, — Руди
ведь ни кусочка не достанется”.
Виндиш убрал руки со стола.
Скорняк вздохнул: “В городе облака совсем низко. Люди
расхаживают среди облаков. Каждый день гроза. А на поле
молния может убить”.
Виндиш засунул руки в карманы брюк. Встал и пошел к
двери.
“Я тебе кое-что привез, — вспомнил скорняк. — Руди пере-
дал коробочку для Амалии”. Скорняк выдвинул ящик комо-
да. И снова задвинул. Заглянул в пустой чемодан. Жена по-
рылась в карманах пиджака. Затем скорняк открыл дверцу
шкафа.
Жена развела руками: “Мы ее найдем”, — пообещала она.
Скорняк тем временем искал в карманах брюк. “Сегодня ут-
ром я ее в руках держал”.
Ъритва
Виндиш сидит в кухне у окна. Он бреется. Кисточкой намы-
ливает лицо. На щеках шуршит белая пена. Кончиком пальца
Герта Мюллер. Человек в этом мире — большой фазан
[ 14 ]
ИЛ 4/2014
Виндиш распределяет этот снег вокруг рта. Глядится в зерка-
ло. Он видит кухонную дверь и свое лицо.
Видит, что на лице слишком много снега. Рот весь в снегу.
Из-за снега в ноздрях и на подбородке он, кажется, ни слова
не выговорит.
Виндиш открывает бритву. Пробует пальцем лезвие. Про-
водит лезвием под глазом. Скула неподвижна. Другой рукой
расправляет под глазом складки кожи. Выглядывает в окно.
Зеленая трава на месте.
Бритва вздрагивает. Лезвие пылает.
Много недель у Виндиша была рана под глазом. Рана крас-
ная, у нее мягкие налитые гноем края. Каждый вечер в рану
набивалась мучная пыль.
Уже несколько дней как под глазом засыхает корка.
Виндиш утром выходит с этой коркой из дому. Отперев
дверь мельницы и засунув замок в карман пиджака, Виндиш
ощупывает свою щеку. Корки больше нет.
“Наверное, лежит где-то в углублении”, — говорит себе
Виндиш.
Когда на улице светлеет, он отправляется к мельничному
пруду. В траве опускается на колени. Рассматривает свое ли-
цо в воде. Маленькие круги на поверхности захватывают
уши. Всю картину смазывают волосы.
Под глазом у Виндиша кривой белый рубец.
Лист камыша надломлен. Он раскладывается и складыва-
ется возле его руки. Лезвие у камыша коричневое.
Слезка
Амалия вернулась со двора скорняка. Она шла по траве. Сжи-
мая в руке коробочку, принюхивалась к ней. Виндишу виден
край ее юбки, отбрасывающий тень на траву. Икры у Амалии
белые. Он заметил, как ее бедра покачиваются.
Коробочка обвязана серебристой тесемкой. Амалия пе-
ред зеркалом, рассматривает себя. Отыскала серебристую те-
семку в зеркале и дернула за кончик. “Нашлась у скорняка в
шляпе”, — сказала Амалия.
В коробочке зашуршала белая папиросная бумага. На бе-
лой бумаге лежит стеклянная слезка. На заостренном конце у
нее отверстие, а внутри, в округлости, канавка. Под слез-
кой — записка от Руди: “Слезка полая. Заполни ее водой. Луч-
ше дождевой”.
Заполнить слезку Амалии не удалось. Стояло лето, в де-
ревне все высохло. А в колодце вода не дождевая.
Амалия подержала слезку перед окном на свету. Снаружи
она словно окоченела. Но внутри, вдоль бороздки, по ней
пробегала дрожь.
За семь дней небо выгорело дотла. И Виндиш отправился
на край деревни. Он поглядел на реку в низине. Небо выпило
воду. Снова пошли дожди.
Во дворе вода текла по булыжнику. Амалия подставила
слезку под водосток. Глядела, как вода затекает вовнутрь.
В дождевой воде обитал ветер. Он гнал вдоль деревьев
стеклянные колокола. Колокола были мутными, там вихри-
лась листва. Дождь пел. Песок звучал в его голосе. И кусочки
древесной коры.
Слезка заполнилась водой. Амалия принесла в мокрых ру-
ках слезку в комнату. Ноги у нее были перепачканы песком.
Жена Виндиша взяла слезку. В ней светилась вода. Свет
был в самом стекле. А вода просачивалась у жены Виндиша
между пальцев.
Виндиш протянул руку, и слезка перешла к нему. Вода по-
ползла к его локтю. Жена кончиком языка облизывала мок-
ИЛ 4/2014
рые пальцы. Виндиш смотрел, как она лижет палец, который
тогда, в ненастную ночь, вытаскивала из волос покрытым
слизью. Он посмотрел на дождь за окном. Ощутил эту слизь у
себя во рту. Узлом рвоты стиснуло гортань.
Слезку Виндиш вложил Амалии в руку. Со слезки стекали
капли, но вода в ней не убывала. “Вода соленая, — проворча-
ла жена Виндиша. — Губы от нее горят”.
Амалия лизнула запястье. “Нет, — сказала она, — дождевая
вода сладкая. Это слезка выплакала соль”.
Свалка падали
“Здесь и три института не помогут”, — сказала жена Виндиша.
Взглянув на Амалию, Виндиш подтвердил: “Руди хоть и инже- ?
нер, но тут и вправду никакие институты не помогут”. Ама- g
лия засмеялась. “И санаторий Руди знает не только снару-
жи, — не удержалась жена Виндиша. — Его туда забирали. 2.
Мне почтальонша рассказала”. |
Виндиш подвигал стакан по столу, заглянул в него и из- £
рек: “Все от семьи идет. Дети появляются и тоже становятся |
» о
психами . 5
Прабабку Руди прозвали в деревне Гусеничкой. Тонкая а
коса у нее всегда лежала на спине. Гребня она выносить не |
могла. Муж ее, не болея, рано умер. «
Q.
Ф
[ 16 ]
ИЛ 4/2014
После похорон Гусеничка отправилась его искать. Она
пошла в трактир. Заглядывала в лицо каждому мужчине. “Это
не ты”, — повторяла она, переходя от стола к столу. Трактир-
щик подошел к ней и сказал: “Да ведь твой муж умер”. Она
стиснула в руке свою тонкую косу. Заплакала и выбежала на
улицу.
Каждый день Гусеничка ходила искать мужа. Шла по до-
мам и спрашивала, не заходил ли он недавно.
Однажды в зимний день, когда туман катил по деревне бе-
лые обручи, Гусеничка ушла в поле. Была она в летнем платье
и без чулок. Только руки Гусеничка одела по снежной погоде,
в толстые шерстяные перчатки. Она пробиралась через го-
лый кустарник. Время уже близилось к вечеру. Ее заметил
лесник и отослал назад в деревню.
На следующий день лесник сам направился в деревню. Гу-
сеничка лежала в терновнике. Она замерзла. Лесник на себе
донес ее до деревни. Окоченевшая, она была как доска.
“Такая безответственная, — поморщилась жена Винди-
ша. — Своего трехлетнего сына оставила одного на свете”.
Этим трехлетним сыном был дед Руди. Он стал столяром.
О своем поле даже не вспоминал. “И добрая земля заросла ре-
пеем”, — подосадовал Виндиш.
Только дерево было в голове у деда Руди. И все свои день-
ги он на дерево потратил. “Делал из него разные фигуры, —
припомнила жена Виндиша. — Каждой выдалбливал лицо:
выходили какие-то чудища”.
“Потом началась экспроприация, — рассказывал Вин-
диш. — Амалия красила ногти красным лаком. — Все крестьяне
дрожали от страха. Приехали городские, стали мерить землю.
Они записывали фамилии и говорили: кто не подпишет, пой-
дет в тюрьму. Ворота у всех были заперты. Не запер только
старый столяр, отец скорняка. Ворота он широко распахнул.
Когда пришли те, городские, он им сказал: и хорошо, что заби-
раете. Возьмите и коней тоже, наконец от них избавлюсь”.
Жена Виндиша вырвала у Амалии бутылочку с лаком.
“Кроме него никто так не сказал, — взвилась она. Ее ярость
срывалась в крик, набухающий голубой жилкой за ухом: — Ты
слышишь, что тебе говорят?”
Столяр вытесал как-то из липы голую женщину. Поставил
ее во дворе перед окном. Жена его плакала. После взяла ре-
бенка и уложила в ивовую корзинку. “Вместе с малышом, за-
хватив с собой пару носильных вещей, она перебралась в пус-
тующий дом на краю деревни”, — продолжил Виндиш.
“От деревяшек вокруг у ребенка уже тогда образовалась
задумчивая дырка в голове”, — добавила жена Виндиша.
[ 17 ]
ИЛ 4/2014
Этот ребенок и стал скорняком. Едва научившись ходить,
он стал каждый день отправляться в поле, ловил там ящериц
и крыс. Чуть повзрослев, прокрадывался по ночам на коло-
кольню. Он забирал из гнезда не умеющих летать совят и под
рубашкой относил домой. Совят он выкармливал ящерицами
и крысами. А когда они подрастали, убивал и, выпотрошив,
клал в известковое молоко. Затем набивал из них чучела.
“Перед самой войной, — вел свой рассказ Виндиш, — скор-
няк на гулянье выиграл в кегли козла. С этого козла он здесь
же, посреди деревни, живьем содрал шкуру. Люди бросились
врассыпную. Женщинам стало дурно”.
“То место, где из козла лилась кровь, до сих пор травой не
зарастает”, — вставила жена Виндиша.
Прислонившись к шкафу, Виндиш вздохнул: “Не героем
он был, а просто живодером. Но на войне не с совами воева-
ли и не с крысами”.
Амалия причесывалась перед зеркалом.
“И в СС он не служил, — отметила жена Виндиша, — толь-
ко в вермахте. Как война закончилась, снова ловил сов, аи-
стов, дроздов и делал из них чучела. Забивал всех больных
овец, извел всех зайцев в округе. Дубил шкуры. У него весь
чердак — свалка падали”.
Амалия потянулась к бутылочке с лаком. Виндишу показа-
лось, что ему в череп набился песок. За лбом от виска до вис-
ка песчинки. Из бутылочки красная капля капнула на ска-
терть.
“Ты была в России шлюхой”, — сказала матери Амалия и
поглядела на свои ногти.
Камень в извести
Сова описывает круг над яблоней. Виндиш смотрит на луну.
Он прослеживает направление черных пятен. Круг сова не
замыкает.
Два года назад скорняк сделал чучело из последней совы с
колокольни и подарил его пастору. “Эта сова из другой дерев-
ни”, — думает Виндиш.
Всякий раз эту чужую сову в деревне застает ночь. Никому
неведомо, где днем отдыхают ее крылья. Где она спит, сомк-
нув клюв.
Виндиш знает, что чужая сова чует птичьи чучела у скор-
няка на чердаке.
Скорняк подарил чучела городскому музею. Ему за них не
заплатили. Из города приехали двое. Перед домом скорняка
Герта Мюллер. Человек в этом мире — большой фазан
[ 18 ]
ИЛ 4/2014
целый день простоял автомобиль. Весь белый и закрытый,
будто комната.
“Эти птицы, — заявили те двое, — представляют живот-
ный мир наших лесов”. Все чучела они сложили в коробки.
Скорняку пригрозили большим штрафом. Тогда он отдал все
свои овечьи шкуры. И ему сказали: все, мол, улажено.
Белый закрытый автомобиль наподобие комнаты неторо-
пливо выехал из деревни. Жена скорняка со страху улыба-
лась и махала вслед.
Виндиш сидит на веранде. “Скорняк позже нас подал, —
размышляет Виндиш. — Он в городе уплатил”.
Виндиш слышит, как шелестит листок на мощеной дорож-
ке. Листок скребется о камни. Стена длинная и белая. Виндиш
закрывает глаза. Чувствует, как стена, вырастая, приближает-
ся к его лицу. Известь жжет лоб. Камень в извести разевает
пасть. Яблоня вздрагивает. У нее листья — уши. Они вслуши-
ваются. Яблоня питает свои зеленые яблоки.
Яблоня
За церковью до войны росла яблоня. Эта яблоня сама пожи-
рала свои яблоки. Отец ночного сторожа тоже был ночным
сторожем. Однажды летней ночью он стоял за буковой изго-
родью. Ему было видно, как вверху, где у яблони разветвля-
ются сучья, открылась пасть. Яблоня пожирала яблоки.
Утром ночной сторож спать не лег. Он пошел к деревен-
скому старосте. Рассказал ему, что яблоня за церковью поеда-
ет свои яблоки. Староста расхохотался. Когда он смеялся, у
него моргали оба глаза. В этом смехе сторож услышал страх.
Крохотные молоточки жизни стучали в висках у старосты.
Ночной сторож отправился домой и, не раздеваясь, лег в
постель. Уснул. Спал весь в поту.
Пока он спал, яблоня до крови натерла старосте виски.
Глазау него покраснели, во рту пересохло. Пообедав, старос-
та избил жену. В супе ему привиделись плавающие яблоки.
Будто он их проглотил.
Уснуть после обеда староста так и не смог. Закрыв глаза,
он слышал за стеной древесную кору. Кора висела кусками в
ряд, покачивалась на веревках и пожирала яблоки.
Вечером староста созвал общее собрание. Люди сошлись.
Староста назначил комиссию для наблюдения за яблоней. В
комиссию вошли четверо зажиточных крестьян, пастор, учи-
тель и сам староста.
[19]
ИЛ 4/2014
Слово взял учитель. Комиссии он дал название “Комиссия
летней ночи”. Пастор отказался наблюдать за яблоней поза-
ди церкви. Трижды перекрестившись, он попросил проще-
ния: “Господи, прости мне, грешному”. И пригрозил, что на
следующее утро поедет в город и доложит об этом кощунстве
епископу.
Вечером поздно стемнело. Солнце так распалилось, что
не могло отыскать конец дня. Ночь просочилась в деревню
из земли.
Комиссия летней ночи забралась в темноту вдоль буковой
изгороди. И залегла под яблоней, уставившись в переплете-
ние сучьев.
Староста прихватил топор, крестьяне положили на траву
вилы. Учитель, накрывшись мешком, сидел с карандашом и
тетрадью возле фонаря. Поглядывая одним глазом сквозь ды-
ру в мешке величиной в палец, он писал отчет.
Ночь тянулась вверх. Она выталкивала небо из деревни.
Настала полночь. Комиссия всматривалась в почти изгнан-
ное небо. Под мешком учитель глянул на свои карманные ча-
сы. На церкви часы не пробили.
Пастор остановил церковные часы. Их зубчатым шестер-
ням не полагалось отмерять время греха. Тишине следовало
привлечь деревню к ответу.
В самой деревне никто не спал. На улицах стояли собаки.
Они не лаяли. Кошки засели на деревьях. Они глядели отту-
да сверкающими фонарями глаз.
Люди сидели по домам. Среди горящих в комнатах свечей
расхаживали матери с детьми на руках. Дети не плакали.
Виндиш с Барбарой сидели под мостом.
Учитель на своих часах увидел, что уже полночь. Он высу-
нул из-под мешка руку и подал комиссии знак.
Яблоня не шевелилась. У старосты першило в горле от
долгого молчания. Одного из крестьян сотрясал кашель ку-
рильщика. Он быстро выдрал пучок травы и запихнул себе в
рот. Под ней он закопал свой кашель.
Спустя два часа после полуночи яблоня задрожала. Ввер-
ху, где разветвлялись сучья, открылась пасть. И эта пасть
сжирала яблоки.
Комиссии летней ночи было слышно чавканье. За стеной,
в церкви, стрекотали сверчки.
Пасть сожрала шестое яблоко. К дереву подбежал старос-
та. Рубанул по пасти топором. Крестьяне подняли вилы и
встали за старостой. Кусок коры с влажной желтой древеси-
ной изнутри упал в траву.
Яблоня закрыла рот.
Герта Мюллер. Человек в этом мире — большой фазан
[ 20 ]
ИЛ 4/2014
Но никто из комиссии не заметил, когда и как яблоня за-
хлопнула свою пасть.
Из-под мешка вылез учитель. Староста сказал, что как учи-
тель он обязан был это увидеть.
В четыре часа утра пастор в длинной черной рясе, на-
крывшись большой черной шляпой, проследовал вместе со
своим черным портфелем на вокзал. Он шел быстро. Глядел
только на дорогу под ногами. Сумерки лежали у стен домов.
На стенах белела известь.
Через три дня в деревню приехал епископ. Церковь была
полна. Люди смотрели, как епископ между скамьями проби-
рается к алтарю. Он поднялся на кафедру.
Епископ не молился. Сказал лишь, что прочитал отчет
учителя. Что советовался с Богом. “Богу это давно извест-
но, — он возвысил голос. — Бог мне напомнил об Адаме и
Еве, — тут епископ заговорил тише. — Бог мне сказал: в ябло-
не сидит дьявол”.
Епископ написал пастору письмо. Оно было на латыни.
Пастор с кафедры зачитал письмо пастве внизу. Из-за латы-
ни казалось, что кафедра очень высоко. Отец ночного сторо-
жа утверждал, что голоса пастора не слышал.
Дочитав, пастор закрыл глаза. Он сложил руки и помолил-
ся на латыни. Сойдя с кафедры, пастор будто стал низкорос-
лым. У него было утомленное лицо. Повернувшись лицом к
алтарю, он произнес: “Непозволительно такое дерево про-
сто срубить. Нам нужно сжечь его стоймя”.
Старый скорняк был бы не прочь купить это дерево у пас-
тора. Но пастор сказал: “Слово Бога свято. Епископ знает”.
Вечером мужчины подвезли солому. Четверо крестьян,
что участвовали в комиссии, обмотали соломой ствол. На
прислоненной к стволу лестнице стоял бургомистр, он раз-
брасывал солому по кроне.
За деревом пастор громко молился. Детский хор, выстро-
ившись вдоль буковой изгороди, распевал длинные гимны.
Было холодно, и напев дыханием возносился к небу. Женщи-
ны и дети молились тихо.
Горящей щепкой учитель подпалил солому. На нее сразу
набросилось пламя. Оно разрасталось. Обгладывало древес-
ную кору. От огня потрескивала древесина. Крона лизала не-
бо. Луна скрылась.
Яблоки раздувало. Они лопались и шипели соком. Стона-
ли в огне, словно живая плоть. Разило смрадным дымом. Дым
ел глаза. А кашель разрывал песнопения.
До первого дождя деревню окутывал чад. Учитель все за-
писал в тетрадь. Он назвал этот чад “яблочным туманом”.
Древесная рука
За церковью еще долго торчал остов яблони, черный и скрю-
ченный.
В деревне говорили, что за церковью стоит человек. Что
он похож на пастора без шляпы.
По утрам ложился иней. Бук становился белым. Но остов
яблони был по-прежнему черным.
Церковный служка, вынося за церковь завядшие розы с
алтарей, проходил мимо. Остов казался рукой его жены.
Обугленная листва на остове вихрилась, хотя ветра не бы-
ло. Листья утратили вес. Они вздымались до колен служки. И
падали от его шагов. Распадались и становились сажей.
Служка рубил остов топором. Топор не издавал ни звука.
Целую бутылку лампадного масла служка вылил на остов и
поджег. Остов сгорел. На земле осталась пригоршня пепла.
Пепел служка поместил в коробку. С ней он отправился на
край деревни. Руками выгреб ямку в земле. Перед глазами у
него торчала кривая ветка. Она была будто древесная рука и
тянулась к нему.
Поверх коробки служка сравнял ямку с землей. Потом за-
шагал по пыльной дороге в поле. Издалека ему были слышны
деревья. Кукуруза высохла. Там, где он проходил, ее листья
отламывались. Служка вдруг ощутил одиночество, все свои
одинокие годы. Его жизнь просматривалась насквозь. Она
была пуста.
Над кукурузой летали вороны, садились на кукурузные
стебли. Они были тяжеловесные, словно из угля. Кукурузные
стебли раскачивались. Вороны взлетали.
Вернувшись в деревню, церковный служка почувствовал
свое нагое и окоченелое сердце. Оно повисло меж ребер. Ко-
робка с пеплом лежала возле буковой изгороди.
Песня
Пятнистые свиньи у соседа громко хрюкают. Они будто ста-
до в облаках плывут над двором. Веранда оплетена листьями.
У каждого листа своя тень.
Мужской голос поет на боковой улице. Песня ныряет сре-
ди листьев. “В такую ночь кажется, что деревня очень боль-
шая, — думает Виндиш, — но у нее повсюду окраина”.
Песню Виндиш знает. “В Берлин поехал как-то раз на город
глянуть в поздний час. Ха-ха-ля-ля в полночь”. Веранда вырас-
тает в высоту, когда темно, когда у листьев есть тень. Выталки-
ИЛ 4/2014
Герта Мюллер. Человек в этом мире — большой фазан
[ 22 ]
ИЛ 4/2014
вает себя из-под каменного настила. Она, как гриб, на ножке.
Если поднимется слишком высоко, ножка подломится. И ве-
ранда упадет на землю. Точно на то же место. Когда наступит
день, будет незаметно, что веранда поднялась и упала.
Виндиш ощущает толчок в камни настила. Перед ним —
пустой стол. На столе — страх. Страх засел у Виндиша в реб-
рах. Лежит камнем в кармане пиджака.
Песня проскальзывает сквозь яблоню: “Пришли мне доч-
ку на часок, хочу ей засадить стручок. Ха-ха-ля-ля в полночь”.
Холодной рукой Виндиш лезет в карман. Нет в нем ника-
кого камня. В пальцах у него песня. Он тихо подпевает: “Вам,
сударь, лучше бы — молчок. Не ходит дочка на часок. Ха-ха-ля-
ля в полночь”.
Слишком большое стадо свиней собралось наверху в обла-
ках, они плывут над деревней. Свиньи молчат. Песня одна в
ночи. “Ах, мама, не моя вина, зачем та штука мне дана. Ха-ха-
ля-ля в полночь”.
Далек путь к дому. Человек бредет в темноте. А песня не
прерывается. “Свою мне сможешь одолжить? Мою никак
нельзя пробить. Ха-ха-ля-ля в полночь”. Песня тяжела. У то-
го, кто ее поет, низкий голос. В песне свой камень. Холодная
вода течет по камню. “Не выйдет, дочь, у нас игра: отец искал
мою вчера. Ха-ха-ля-ля в полночь”.
Виндиш вынимает руку из кармана. Камень он выронил.
Выронил песню.
“Амалия при ходьбе, — думает Виндиш, — ставит ноги на
землю косо”.
М олоко
Амалии было семь лет, когда Руди потянул ее за собой через
кукурузу в конец огорода. “Кукуруза, — объяснил он, — это
лес”. Они вошли в сарай. “Сарай — это замок”.
В сарае стояла пустая винная бочка. Амалия залезла в боч-
ку вместе с Руди. “Бочка — твоя кровать”, — сказал Руди. В во-
лосы Амалии он воткнул высохший репейник. “Вот тебе тер-
новый венец. Ты заколдована, но я тебя люблю. И ты должна
терпеть”.
Карманы у Руди были набиты разноцветными стеклышка-
ми. Он разложил их по краю бочки. Стеклышки сверкали.
Амалия села на дно бочки. Руди встал рядом с ней на колени.
Поднял ей платье. “Я буду пить твое молоко”. Он пососал у
нее соски. Амалия закрыла глаза. Руди куснул коричневые пу-
пырышки.
Соски сразу опухли. Амалия заплакала, и Руди ушел в поле
за огородом. А Амалия побежала домой.
У нее в волосах застрял репейник. Волосы спутались в
клубки и сбились. Жена Виндиша срезала клубки ножницами.
Соски она промыла ромашковым чаем. “Ты с ним больше не
играй, — велела она Амалии. — У скорняка сын ненормаль-
ный. У него задумчивая дырка в голове от чучел”.
Виндиш покачал головой: “Амалия нас еще осрамит”.
И волга
В жалюзи серели щели. У Амалии была высокая температура.
Виндиш не мог уснуть. Думал о покусанных сосках.
Его жена села в постели. Сказала: “Мне приснилось, что я
поднимаюсь на чердак. В руках у меня сито для муки. На ступе-
нях лежит мертвая птица, иволга. Я подняла ее за лапки. Под
ней — комок жирных черных мух. Все мухи разом взлетели и се-
ли в сито. Сито я встряхнула, но они не улетали. Тогда я рвану-
ла дверь и выбежала во двор. А сито с мухами швырнула в снег”.
Н астенные часы
Окна у скорняка выпали в ночь. Руди улегся на своем пальто
и спит. Скорняк с женой спят вместе на одном пальто.
На пустом столе Виндишу видно белое пятно стенных ча-
сов. В часах живет кукушка. Она чувствительна к стрелкам и
оттого кукует. Часы скорняк подарил милиционеру.
Две недели назад скорняк показал Виндишу письмо. Оно
пришло из Мюнхена. “Там живет мой шурин”, — сказал скор-
няк. Письмо он положил на стол. Отыскал пальцем место, ко-
торое хотел прочесть: “Возьмите с собой посуду и столовые
приборы. Очки здесь стоят очень дорого. И шубу нельзя себе
позволить”. Скорняк перевернул страницу.
Виндиш слышит крик кукушки. Он вдыхает запах птичьих
чучел, проникающий сквозь потолок. Единственная живая
птица в доме — кукушка. Своим кукованием она раздирает
время. А от чучел лишь вонь.
Скорняк захохотал. Задержал палец на абзаце в конце
письма. “Женщины тут ни на что не годны, — читал он, — го-
товить не умеют. Моей жене приходится резать кур для домо-
владелицы. Эта дама отказывается есть печенку с кровью.
Желудок и селезенку она выбрасывает. Только курит целый
день да разных мужчин к себе подпускает”.
Герта Мюллер. Человек в этом мире — большой фазан
“Лучшая немка, однако, там ничего не стоит рядом с са-
мой негодящей швабкой”, — заключил скорняк.
[24]
ИЛ 4/2014
В олчий корень
Сова больше не кричит. Она села на крышу. “Старая Кронер,
должно быть, умерла”, — думает Виндиш.
Прошлым летом старая Кронер оборвала цвет с бондаре-
вой липы. Липа — на кладбище слева. Там трава. В траве цве-
тут дикие нарциссы. И болотце там. Вокруг болотца — моги-
лы румын. Они едва выступают. Вода их тянет под землю.
Бондарева липа сладко пахнет. Пастор объявил, что ру-
мынские могилы к кладбищу не относятся. У румынских мо-
гил другой запах, не такой, как у немецких.
Бондарь прежде ходил от дома к дому. И повсюду носил с
собой мешок, наполненный маленькими молоточками. Он
набивал обручи на бочки. За это его кормили. И позволяли
спать в сараях.
Наступила осень. Зимний холод уже виднелся сквозь обла-
ка. Однажды утром бондарь не проснулся. Никто не знал, кто
он, откуда родом. “Таким вечно на месте не сидится”, — гово-
рили в деревне.
Ветки липы свисают над могилой. “Можно обойтись без
лестницы, — радовалась старая Кронер, — и голова не закру-
жится”. Сидя в траве, она обрывала липовый цвет и склады-
вала в корзину.
Всю зиму старая Кронер пила липовый чай. Вливала себе
в глотку чашку за чашкой. Липовый чай стал ее страстью. Но
в чашках была смерть.
Лицо у старой Кронер сияло. Люди замечали, что оно
словно цветет. И помолодело. В омоложении крылась не-
мощь. Лицо будто омолаживалось перед смертью. Будто дела-
ясь моложе, молодеют до того, что тело рушится. До того,
что становишься не рожденным.
Прежде старая Кронер всегда напевала одну и ту же пес-
ню: “Там, за воротами, липа у колодца”. Теперь она ее допол-
нила. Пела новые слова с липовым цветом.
Когда старуха пила чай без сахара, песня грустнела. Напе-
вая, она гляделась в зеркало. И видела цветы липы у себя на
лице. На животе и на ногах она чувствовала раны.
Она рвала в поле волчий корень и варила. Коричневый
отвар втирала в раны. Раны разрастались и пахли слаще и
слаще.
Старая Кронер вырвала в поле весь волчий корень. Все
больше она заваривала липового чая и все больше варила
волчьего корня.
Запонки
На стеклозаводе Руди был единственным немцем. “Он там
единственный немец во всей округе, — рассказывал скор-
няк. — Поначалу румыны удивлялись, что после Гитлера еще
остались немцы. ‘Все еще есть немцы, — говорила секретар-
ша директора, — и даже в Румынии’”.
“На стеклозаводе — свои преимущества, — рассуждал скор-
няк. — Руди неплохо зарабатывает. У него хорошие отноше-
ния с человеком из тайной полиции. Тот — высокий блон-
дин. Глаза голубые. Похож на немца. Руди сказал, что очень
знающий. Разбирается во всех видах стекла. Руди подарил
ему стеклянные запонки и заколку для галстука. Это себя оп-
равдало. Он нам крепко помог с паспортами”.
Человеку из тайной полиции Руди передарил все стеклян-
ные изделия, какие у него были. Стеклянные цветочные
горшки, гребни, кресло-качалку из голубого стекла, чашки,
тарелки, вдобавок картины из стекла и ночник с красным
абажуром.
Сделанные из стекла уши, губы, пальцы рук и ног Руди в
чемодане привез домой. Он их разложил на полу по кругу и
разглядывал.
Напольная ваза
Амалия — воспитательница в детском саду. Она работает в го-
роде и приезжает домой по субботам. Жена Виндиша встре-
чает ее на вокзале, помогает нести тяжелые сумки. Одна сум-
ка у Амалии с продуктами, другая — со стеклом. “Это
хрусталь”, — говорит Амалия.
Все шкафы заполнены хрусталем, расставленным по цве-
там. Красные бокалы для вина, голубые бокалы для вина, бес-
цветные стаканчики для шнапса. На столах громоздятся
фруктовые вазы из хрусталя, цветочные вазы и корзинки.
“Дети дарят”, — отвечает Амалия, когда Виндиш спраши-
вает: “Откуда у тебя это стекло?”
Месяц уже Амалия рассказывает о напольной хрусталь-
ной вазе. “Вот такой высоты, — Амалия прикладывает руку к
ИЛ 4/2014
X
го
m
го
О
3
J3
d
О
\о
си
Q.
X
Z
Z
о
н
го
m
си
m
о
d
си
2Г
Q.
CU
d
d
2
S
го
н
Q.
CU
[26]
ИЛ 4/2014
бедру. — Темно-красная. Сбоку танцовщица в белом кружев-
ном платье”.
У жены Виндиша глаза загораются, когда она слышит о
напольной вазе. Каждую субботу она повторяет: “Твоему отцу
не понять, что такой вазе цены нет”.
“Прежде всех устраивали обычные вазы для цветов, —
бурчит Виндиш, — а теперь подавай напольные”.
Когда Амалия в городе, жена Виндиша говорит о наполь-
ной вазе. Лицо у нее улыбается. Руки обмякают. А пальцами
она водит по воздуху, словно хочет погладить чью-то щеку.
Виндиш знает: за напольную вазу она бы ноги раздвинула.
Как ее пальцы в воздухе обмякают, так бы и ноги раздвинула.
Он ожесточается, когда жена заводит разговор о наполь-
ной вазе. Вспоминает послевоенное время. Как люди после
войны говорили: “В России она за кусок хлеба ноги раздвига-
ла”.
Тогда Виндиш думал: “Она красивая, а голод болит”.
Между могил
Виндиш возвратился из плена в деревню. Деревня была вся в
ранах, нанесенных убитыми и пропавшими без вести.
Барбара умерла в России.
А Каталина из России вернулась. Она хотела замуж за Ио-
зефа. Но Иозеф погиб на войне. Лицо у нее было бледное.
Глаза запали.
Как и Виндиш, она видела смерть. Как и Виндиш, прихва-
тила с собой жизнь. И Виндиш быстро сцепил свою жизнь с
Катарининой.
Поцеловал Виндиш Катарину в первую же субботу в изра-
ненной деревне. Прижал Катарину к дереву, ощутил молодой
живот и круглые груди. И они пошли вдоль огородов.
Белыми рядами стояли надгробные камни. Железные во-
рота заскрипели. Катарина перекрестилась и заплакала. Вин-
диш знал, что она оплакивает Иозефа. Виндиш закрыл воро-
та. Он плакал. Катарина знала, что он плачет по Барбаре.
Катарина легла в траву за часовней. Виндиш наклонился к
ней. Она потянула его за волосы и улыбнулась. Он задрал ей
юбку и расстегнул штаны. Лег на нее. Катарина захватывала
пальцами траву и часто дышала. Виндиш глядел поверх ее во-
лос. Надгробные камни сверкали. Их била дрожь.
Катарина села и натянула юбку на колени. Виндиш стоял
рядом и застегивал брюки. Кладбище было большим. Вин-
диш понял, что смерть его обошла. Что он дома. Что эти шта-
ны здесь, в деревенском шкафу, его дожидались. Что на вой-
не и в плену ему было неведомо, где деревня и сколько ему ос-
талось.
У Катарины в губах был стебелек. Виндиш потянул ее за
руку: “Пошли отсюда”.
Петухи
Пять раз пробили колокола церковных часов. Виндиш чувст-
вует холодные шишки на ногах. Он выходит во двор. Поверх
забора движется шляпа ночного сторожа.
Виндиш идет к воротам. Сторож держится за телеграф-
ный столб и говорит сам с собой: “Где же она, где прекрас-
нейшая среди роз”. На мостовой сидит его собака. Она дожи-
рает червяка.
“Конрад”, — окликает сторожа Виндиш. Сторож поднима-
ет глаза. “Сова сидит в лозняке за стогом сена, — говорит
он. — Старая Кронер умерла”. Он зевает. Изо рта у него разит
шнапсом.
В деревне кукарекают петухи. Кричат хриплыми голоса-
ми. В клювах у них ночь.
Ночной сторож держится за забор. Руки у него грязные.
Пальцы искривлены.
крупные пятна
Жена Виндиша стоит босая на каменном полу. Волосы рас-
трепаны, будто по дому гуляет ветер. Виндиш увидел гусиную
кожу у нее на икрах. И шершавую кожу щиколоток. Втянул за-
пах ее ночной рубашки. От рубашки пахнуло теплом.
Скулы на лице у нее отвердели и дергаются. Рот раздира-
ет крик. “Когда ты домой притащился? В три я глядела на ча-
сы. А сейчас пять пробило”. Она машет руками в воздухе.
Виндиш смотрит на ее палец. Слизи на нем нет.
В кулаке Виндиш сжимает сухой яблоневый лист. Ему
слышно, как жена кричит в передней. Она хлопает дверью. С
криком идет на кухню. На плите звякнула ложка.
Виндиш встал в дверях. Жена замахнулась ложкой. Заора-
ла: “Паршивый потаскун. Я твоей дочери расскажу, чем ты за-
нимаешься”.
Над чайником вздулся зеленый пузырь. Над пузырем ее
лицо. Виндиш подошел. Ударил в лицо. Она замолчала, опус-
тив голову. Плача, поставила чайник на стол.
ИЛ 4/2014
Герта Мюллер. Человек в этом мире — большой фазан
[ 28]
ИЛ 4/2014
Он сидит перед чашкой чаю. Пар ест лицо. Мятный запах
плывет в кухню. В чашке Виндиш видит свои глаза. В глаза
ему с ложки сыпется сахар. Ложка замерла в чае.
Виндиш делает глоток. “Старая Кронер умерла”, — гово-
рит он. Жена дует на свой чай. У нее маленькие, красные гла-
за. “Да и колокол звонит”, — кивает она.
На щеке у нее красные пятна. Это след от руки Виндиша.
Это от дымящегося чая. Это проступили трупные пятна ста-
рой Кронер. Звон колокола проникает сквозь стены. Звонит
лампа. Звонит потолок.
Виндиш глубоко вздыхает. Вздох он отыскивает на дне
чашки.
“Кто знает, когда и где мы умрем”, — говорит его жена.
Она касается волос, взлохмачивает еще одну прядь. По под-
бородку у нее стекает капля чаю.
На улице брезжит серый свет. Окна скорняка ярко светят-
ся. “Сегодня после обеда похороны”, — сказал Виндиш.
Пропитые письма
Виндиш едет на мельницу. На мокрой траве поскрипывают
велосипедные шины. Он смотрит, как у него между коленями
вращается колесо. Тянутся сквозь дождь заборы. Сады шур-
шат. С деревьев каплет.
Памятник павшим воинам окутан серой пеленой. У лепе-
стков роз коричневые края.
В углублении скопилась вода. Колесо велосипеда тонет.
Вода брызжет Виндишу на штанины. Дождевые черви коль-
цами сворачиваются на мостовой.
Окно у столяра открыто. Постель застелена. На ней крас-
ное плюшевое покрывало. Жена столяра одна сидит за сто-
лом. На столе — кучка зеленой фасоли.
Крышка гроба старой Кронер больше не стоит. Мать сто-
ляра улыбается с фотографии над кроватью. Из смерти бе-
лой далии она теперь, улыбаясь, глядит на смерть старой
Кронер.
Пол голый. Столяр продал красные ковры. Заполнил
длинные анкеты. Уже ждет паспорта.
Дождь льет Виндишу на затылок. Плечи у него мокрые.
Жену столяра то к пастору зовут — из-за свидетельства о
крещении, то к милиционеру — из-за паспорта.
Ночной сторож рассказал Виндишу, что пастор в ризнице
поставил железную кровать. В кровати пастор вместе с жен-
щинами разыскивает свидетельства о крещении. “Если все
[ 29 ]
ИЛ 4/2014
идет гладко, — толковал сторож, — пастор проводит поиск
пять раз. Ну а если требуется основательно заняться, то де-
сять. Милиционер тоже по семь раз теряет или куда-то пере-
кладывает заявления и гербовые марки некоторых семей. Он
ищет их вместе с женщинами, которые хотят выехать. Ищет
на матраце в почтовом складе.
Твоя жена, — посмеивался сторож, — для него старовата.
К твоей Катарине он близко не подойдет. Но ведь еще дочка
на очереди. Пастор ее откатолит. А милиционер приматра-
сит и лишит гражданства. Почтальонша дает милиционеру
ключ, когда предстоит работа на складе”.
Виндиш пнул каблуком дверь мельницы. “Пусть только по-
пробует. Муку он получит, а мою дочь — нет”.
“Наши письма потому и не доходят, — ввернул сторож. —
Мы их отдаем почтальонше вместе с деньгами на почтовые
марки. Она за эти деньги покупает шнапс. А письма прочиты-
вает и выбрасывает. Пока у милиционера нет работы на скла-
де, он сидит на почте возле почтальонши и хлещет шнапс.
Ведь для матраца почтальонша ему не подходит, стара”.
Сторож погладил свою собаку. “Уже сотни писем почталь-
онша пропила. И сотни пересказала милиционеру”.
Большим ключом Виндиш отпирает дверь мельницы и от-
считывает два года. Поворачивает маленький ключ в замке и
считает дни. Потом шагает к мельничному пруду.
Пруд неспокоен. По нему ходят волны. Ивы завернулись в
листву и ветер. Стог сена отбрасывает на пруд свое отраже-
ние. Оно непрерывно движется и остается на месте. Лягушки
шмыгают вокруг стога, волочат по траве белые брюшки.
У пруда сидит сторож и икает. Из-за воротника у него вся-
кий раз выскакивает кадык. “Это от синего лука, — говорит
он. — Каждую луковицу русские нарезают тонкими кружочками
и посыпают солью. Луковица от соли раскрывается, как роза.
Пускает сок, чистый и светлый, будто вода. По виду она смахи-
вает на водяную лилию. Русские по луковицам бьют кулаком.
Некоторые клали их под пятки. Я видел. И на пятках поворачи-
вались. Русские бабы поднимали юбки и опускались коленями
на луковицы. Они на коленях поворачивались. А мы, солдаты,
хватали их за бедра и поворачивались вместе с ними”.
Глаза у сторожа водянистые. “Я ел этот лук — от коленей
русских баб он был мягким и сладким, как масло”. Щеки у сто-
рожа в морщинах, но, пока он говорит, его глаза молодеют,
отливая луковичным блеском.
Виндиш приносит на берег пруда два мешка с мукой и на-
крывает брезентом. Ночью сторож доставит муку милицио-
неру.
Герта Мюллер. Человек в этом мире — большой фазан
[ зо ]
ИЛ 4/2014
Тростник покачивается. К его стеблям прибилась белая
пена. “Как кружевное платье у танцовщицы, — думает Вин-
диш. — Напольной вазы в моем доме не будет”.
“Всюду эти бабы. Даже в пруду”, — говорит сторож. Винди-
шу привиделись в тростнике нижние юбки. Он возвращается
на мельницу.
Муш
Старая Кронер в черном одеянии лежит в гробу. Руки на жи-
воте стянуты белым шнуром, чтобы не соскользнули. Чтобы
молились, когда попадут наверх, к Небесным вратам.
“Такая красивая, будто спит”, — твердит соседка, тощая
Вильма. Ей на руку села муха. Тощая Вильма шевельнула паль-
цами. Муха пересела на чью-то маленькую руку рядом.
Жена Виндиша стряхивает дождевые капли с головного
платка. Прозрачные шнуры протянулись к ее туфлям. Возле
молящихся женщин стоят зонты. Под стульями ползут водя-
ные ленты. Извиваясь, поблескивают между подошвами.
Жена Виндиша села на свободный стул у двери. Из каждо-
го глаза выплакала по большой слезе. На щеку ей уселась му-
ха. И одна слеза скатилась на муху. С влажными крыльями му-
ха облетела комнату. Прилетела снова. Села жене Виндиша
на морщинистый палец. Молясь, жена Виндиша поглядывает
на нее. Муха щекочет кожу возле ногтя. “Та же муха была под
иволгой. И сидела в сите для муки”, — думает жена Виндиша.
В молитве она отыскивает себе место для углубления.
Вздыхает над ним. Вздыхает так, что руки у нее начинают
двигаться. Так, что ее вздох ощутила муха на ногте. И мимо
ее щеки снова полетела в комнату.
Едва шевеля губами, жена Виндиша жужжит: “Моли о нас”.
Муха кружит под потолком. Она жужжит молельщицам у
гроба длинную песню. Песню о дождевой воде, песню о моги-
ле-земле.
Плаксиво жужжа, жена Виндиша выдавила еще пару сле-
зинок. Дала им стечь по щекам и подсолила вокруг рта.
Тощая Вильма ищет под стульями свой носовой платок.
Ищет среди обуви, между ручейками, вытекающими из-под
черных зонтов.
Находит четки. Лицо у тощей Вильмы маленькое и заост-
ренное. “Чьи четки?” — спрашивает она. Никто в ее сторону
не глядит. Все молчат. “Кто его знает, — сама себе отвечает
Вильма. — Многие здесь побывали”. Четки она прячет в кар-
ман длинной черной юбки.
Теперь муха уселась на щеку старой Кронер. Единственно
живое на мертвой коже. Муха жужжит в онемелом углу рта,
танцует на окаменелом подбородке.
За окном шуршит дождь. Короткие ресницы псаломщицы
подрагивают, будто дождь ей заливает лицо. Будто смывает
глаза. Вместе с изломанными молениями ресницами. “По
всей стране ливень”, — говорит она. И спешит закрыть рот,
пока это произносит, словно в горло к ней уже затекает дож-
девая вода.
Тощая Вильма смотрит на мертвую. “Только в Банате, —
возражает она. — У нас погода из Австрии, а не из Бухареста”.
Вода молится на улице. Жена Виндиша втянула носом по-
следние слезинки. Сказала: “Старые люди говорят: кому в
гроб льет дождь, тот, значит, был хорошим человеком”.
Над гробом старой Кронер букеты гортензии. Они грузно
и фиолетово вянут. Смерть, состоящая из кожи и костей, ле-
жит в гробу. Букеты гортензии она возьмет с собой. И молит-
ва дождя их прихватит.
В непахнущий бутон гортензии карабкается муха.
В комнату входит пастор. Шаг у него тяжелый, а тело буд-
то налито водой. “Слава Иисусу Христу”, — говорит пастор,
передавая министранту черный зонт.
Женщины молитвенно жужжат, и жужжит муха.
Столяр вносит крышку гроба. Дернулся лист гортензии.
Лиловея и мертвея, он слетает на молящиеся руки, стянутые
белым шнуром. Столяр кладет на гроб крышку. Короткими
ударами забивает в гроб черные гвозди.
Катафалк сверкает. Лошадь косится на деревья. Кучер се-
рой попоной накрывает лошади спину. “Лошадь простудит-
ся”, — поясняет он столяру.
Министрант держит над головой пастора большой зонт.
Ног у пастора нет. Черная ряса метет подолом по грязи.
Виндиш чувствует, как вода хлюпает в ботинках. Он
вспомнил о гвозде в ризнице. О гвозде, на котором висит ря-
са. Теперь столяр вступил в лужу. Виндишу видно, как погру-
жаются в воду шнурки на его ботинках.
“Черная ряса всего нагляделась, — размышляет Вин-
диш. — Видела, как пастор на железной кровати ищет вместе
с женщинами свидетельства о крещении”. Столяр о чем-то
спросил. Виндишу слышен его голос. Слов не различить. Он
слышит кларнет и большой барабан у себя за спиной.
У ночного сторожа шляпа с бахромой из дождевых шну-
ров. Вздувается надгробное покрывало, и трясутся гортен-
зии на выбоинах. Свои листья они сбрасывают в грязь. Под
колесами грязь блестит. Катафалк кружит по стеклу луж.
ИЛ 4/2014
Герта Мюллер. Человек в этом мире — большой фазан
[ 32 ]
ИЛ 4/2014
Духовая музыка застужена. Глухо и сыро бухает большой
барабан. И по течению дождя плывут над деревней крыши.
Кладбище светится мраморными крестами. Над деревней
повис погребальный колокол, покачивая болбочущим язы-
ком. Виндиш видит свою шляпу, шагающую по луже. “Вода в
пруду поднимется, — думает Виндиш. — Дождь мешки для ми-
лиционера стащит в воду”.
В могиле стоит вода. Желтая, будто чай. “Теперь старая
Кронер попьет вволю”, — шепчет тощая Вильма.
Псаломщица наступила на маргаритку, лежащую на до-
рожке между могилами. Министрант косо держит зонт. Ка-
дильный дым плывет к земле.
Брошенная пасторской рукой пригоршня грязи стекла на
гроб. Он изрек: “Прими земля твое. Господь возьмет свое”.
Министрант пропел долгое и мокрое “аминь”. У него во рту
Виндиш успел заметить коренные зубы.
Грунтовая вода поглощает надгробное покрывало. Ноч-
ной сторож прижимает к груди шляпу, сминая ее поля. Смор-
щенная шляпа похожа на свернувшуюся черную розу.
Пастор закрыл молитвенник со словами: “До встречи в
мире ином”.
Могильщик — румын. Он упер заступ в живот. После пере-
крестился, касаясь плеч, и поплевал себе на ладони, прежде
чем засыпать.
Духовой оркестр играет стылую траурную песню. Песня
бескрайняя. В валторну дует портновский подмастерье. Его
пальцы в белых пятнах посинели. Подмастерье соскальзыва-
ет в песню. Близ уха у него большой желтый раструб, сияю-
щий, как раструб граммофона. Вываливаясь оттуда, песня
разлетается.
Большой барабан гремит. Глотка псаломщицы повисла
между концами головного платка. Могила заполняется зем-
лей.
Виндиш прикрыл глаза. Они болят от беломраморных
мокрых крестов и от дождя.
Тощая Вильма вышла за ворота кладбища. Изломанные
гортензии лежат на могиле старой Кронер. Столяр стоит
близ могилы матери и плачет.
На маргаритку ступила жена Виндиша. “Пошли”, — гово-
рит она Виндишу. Он рядом с ней идет под черным зонтом.
Зонт — огромная черная шляпа. Жена Виндиша носит эту
шляпу на длинной ручке.
Могильщик остается один на кладбище, ноги у него бо-
сые. Заступом он очищает от грязи свои резиновые сапоги.
Король спит
Незадолго до войны на перроне стоял деревенский оркестр
в темно-красных униформах. Вокзальный фронтон украшен
гирляндами из красных лилий, астр и листков акации. Со-
бравшиеся в воскресных нарядах. На детях — белые гольфы.
Тяжелые букеты в руках закрывают детские лица.
К вокзалу подходит поезд, оркестр играет марш. Публика
приветственно рукоплещет. Дети подбрасывают вверх буке-
ты.
Поезд сбавляет ход. Какой-то молодой человек высовыва-
ет из вагонного окна длинную руку с растопыренными паль-
цами. Он кричит: “Тихо. Его Величество король спит”.
Когда поезд отъезжает, с пастбища является стадо белых
коз. Козы идут вдоль рельсов и объедают букеты.
Музыканты, прервав марш, расходятся по домам. Пре-
рвав приветствия, расходятся по домам мужчины и женщи-
ны. И дети расходятся по домам с пустыми руками.
Маленькая девочка— она после марша и приветствий
должна была прочесть королю стихотворение — сидит одна в
зале ожидания и плачет, пока козы доедают букеты.
Один большой дом
Уборщица вытирает пыль с перил. У нее черное пятно на ще-
ке и фиолетовое веко. Она плачет: “Он меня снова избил”.
В вестибюле скалятся на стене пустые крючки для одеж-
ды. Они как клыки.
На полу под крючками выстроились в одну линию стоп-
танные маленькие тапочки.
Все дети принесли из дому по переводной картинке. Ама-
лия наклеила картинки под крючками.
По утрам каждый ребенок ищет свою машинку, собачку,
куклу, цветок или мячик.
Удо открывает дверь в вестибюль. Ему нужно найти свой
флажок. Флажок черно-красно-золотой. Удо вешает пальто
на крючок над своим флажком. Снимает ботинки, надевает
красные тапочки. Ботинки ставит под пальто.
Мать Удо работает на шоколадной фабрике. По вторни-
кам она приносит Амалии сахар, масло, какао и шоколад.
Вчера она сказала Амалии: “Удо еще три недели походит в
детский сад. Мы получили уведомление о паспорте”.
Через полуоткрытую дверь протискивается девочка. Бе-
лый берет у нее на волосах будто снежный ком. Девочка оты-
[ 33 ]
ИЛ 4/2014
Герта Мюллер. Человек в этом мире — большой фазан
[ 34]
ИЛ 4/2014
скивает свою собачку под крючком. Ее мать, зубной врач, про-
тягивает Амалии букетик фиалок и маленькую коробочку.
“Анка простужена. Пожалуйста, дайте ей в десять таблетку”.
Уборщица вытряхивает в окно пыльную тряпку. Акация
за окном пожелтела. Старик, как всегда по утрам, подметает
дорожку перед своим домом. Акация развеивает по ветру ли-
ству.
На детях форма соколов1: желтая рубашка и темно-синие
брюки или плиссированная юбка. “Сегодня среда, — думает
про себя Амалия. — День соколов”.
Кубики стучат. Жужжат строительные краны. Опережая
детские руки, маршируют колонны индейцев. Удо строит за-
вод. Из пальцев девочки куклы пьют молоко.
У Анки горячий лоб.
Через потолок классной комнаты доносится гимн. Эта-
жом выше поет старшая группа.
Кубики уложены друг на друга. Краны замолчали. Колон-
на индейцев замерла на краю стола. Завод остался без кры-
ши. И кукла в длинном шелковом платье лежит на стуле. Она
спит. У нее розовое лицо.
Дети, выстроившись по росту, полукругом встали перед
кафедрой. Ладошки прижаты к бедрам, подбородки подняты.
Глаза у детей округлились и увлажнились. Они громко поют.
Теперь мальчики и девочки — маленькие солдаты. В гим-
не семь куплетов.
Амалия повесила на стену карту Румынии.
“Одни дети живут в многоэтажных домах, другие — в одно-
этажных, — рассказывает Амалия. — В каждом доме есть ком-
наты. А все дома вместе — один большой дом. Этот большой
дом — наша страна. Наша родина”.
Амалия показывает на карту. “Вот она — наша родина”. Кон-
чиком пальца она находит черные точки на карте: “Это города
нашей родины. Города — это комнаты в большом доме, в доме
нашей страны. Дома с нами живут отец и мать. Они наши ро-
дители. У всех детей есть родители. Как у каждого в доме есть
отец, так и товарищ Николае Чаушеску — отец нашей страны.
И как у каждого в доме есть мать, так и товарищ Елена Чауше-
ску — мать нашей страны. Товарищ Николае Чаушеску — отец
всех детей. А товарищ Елена Чаушеску — мать всех детей.
Они — родители всех детей, и все дети их любят”.
1. С конца 70-х гг. в социалистической Румынии наряду с пионерами прак-
тиковалась такая форма организации детей в детских садах, как “Соколы
родины”. Принимали в соколы в ходе торжественной церемонии, с участи-
ем пионеров с флагами и горнами.
[ 35 ]
ИЛ 4/2014
Уборщица возле двери ставит пустую корзинку для бумаг.
“Наша страна называется Социалистическая республика Ру-
мыния, — говорит Амалия. — Товарищ Николае Чаушеску —
генеральный секретарь нашей страны, Социалистической
республики Румынии”.
Один мальчик встает. “У моего папы дома есть глобус”. Ру-
ками он показывает шар и толкает вазу с цветами. Фиалки ва-
ляются в воде. Рубашка сокола намокла.
Перед мальчиком на столике осколки стекла. Он плачет.
Амалия отодвигает столик в сторону. Повышать голос ей
нельзя. Отец Клаудиу заведует мясным магазином.
Анка кладет голову на стол. Спрашивает по-румынски:
“Когда мы пойдем домой?” Нудный немецкий ей в одно ухо
входит, в другое выходит. Удо занят крышей. “Мой папа — ге-
неральный секретарь нашего дома”, — возвещает он.
Амалия глядит на желтые листья акации. Старик, как все-
гда днем, высунулся в окно. “Дитмар возьмет билеты в ки-
но”, — прикидывает Амалия.
По полу маршируют индейцы. Анка глотает таблетки.
Амалия прислоняется к оконной раме. “Кто прочтет сти-
хотворение?” — обращается она к детям.
“Край знаю я, где горы — исполины, / Заря их гребни пла-
менем зажжет. / Где чащи волнами стекаются в долины, /
Весенний ветер свежестью дохнет”.
Клаудиу хорошо говорит по-немецки. Подбородок он за-
дирает. А немецкие слова произносит голосом взрослого че-
ловека со сморщенным лицом.
Десять лей
Маленькая цыганочка из соседней деревни отжала свой тра-
вянисто-зеленый передник. С рук у нее стекает вода. Коса с
макушки падает на плечи. В косу заплетена красная лента.
Конец ленты свисает и похож на язык. Маленькая цыга-
ночка, босая, стоит перед трактористами, ступни у нее гряз-
ные.
На головах у трактористов маленькие мокрые шляпы. По-
чернелые руки лежат на столе. “Покажи, — говорит один, — я
дам тебе десять лей”. Десять лей он кладет на стол. Трактори-
сты смеются. Глаза у них искрятся. Лица красные. Взгляды,
словно пальцы, ощупывают длинную цветастую юбку. Цыга-
ночка подняла подол. Тракторист одним глотком опустошил
кружку. Цыганочка берет со стола деньги. Хохочет, накручи-
вая косу на палец.
Герта Мюллер. Человек в этом мире — большой фазан
[ 36 ]
ИЛ 4/2014
От соседнего стола на Виндиша пахнуло шнапсом и по-
том. “Свои меховые жилетки они таскают все лето”, — сказал
столяр. Большой палец у него в пивной пене. Теперь он оку-
нает в кружку указательный. “Эта паршивая свинья стряхива-
ет мне пепел в пиво”, — злится столяр. Оглядывает стоящего
у него за плечами румына. У того в углу рта мокрая от слюны
сигарета. Румын усмехается. “Больше по-немецки ни-ни, — го-
ворит он. И продолжает на румынском: — Тут Румыния”.
У столяра в глазах жажда. Он поднимает кружку и опроки-
дывает в себя. “Скоро вы от нас избавитесь! — кричит столяр.
Мигнув хозяину, стоящему у столика трактористов, он вы-
крикивает: — Еще одно пиво”.
Тыльной стороной ладони столяр вытер рот. Спросил:
“Ты уже был у садовника?” — “Нет еще”, — ответил Виндиш.
“Знаешь, где это?” Виндиш кивнул: “За городом”. — “Во Фра-
телии. На улице Энеску”, — уточнил столяр.
Маленькая цыганочка тянет свою косу за красный язык.
Она хохочет и кружится. Виндишу видны ее икры. “Сколь-
ко?” — спрашивает он. “Пятнадцать тысяч с человека, — гово-
рит столяр. Он берет из рук хозяина кружку с пивом. — Одно-
этажный дом. Слева — теплицы. Если во дворе красный
автомобиль, значит — открыто. Парень во дворе колет дрова.
Он тебя проведет в дом. Не звони. Когда звонят, тот, что ко-
лет дрова, сматывается”.
Мужчины и женщины в углу зала, стоя, пьют из бутылки.
Один, он в приплюснутой бархатной шляпе черного цвета,
держит на руках ребенка. Виндишу бросилась в глаза малень-
кая голая пятка. Ребенок тянется к бутылке. Разевает рот.
Мужчина прикладывает горлышко бутылки к его губам. Ребе-
нок, закрыв глаза, пьет. “Пьяница”, — говорит мужчина. Заби-
рает бутылку и смеется. Женщина рядом ест хлебную корку.
Она жует и из той же бутылки запивает. В бутылке колышутся
белые хлебные хлопья.
“От них несет хлевом”, — морщится столяр. К его пальцу
прилип длинный рыжеватый волос.
“Скотники это”, — уточняет Виндиш.
Женщины поют. Ребенок топчется между ними и тянет
их за юбки.
“Сегодня у них день зарплаты, — говорит Виндиш. — Три
дня будут пить. После — снова ни с чем”.
“А та скотница в голубом платке живет за мельницей”, —
вспомнил он.
Маленькая цыганочка поднимает юбку. Могильщик стоит
подле своего заступа. Он лезет в карман и дает ей десять лей.
Скотница в голубом платке поет, потом ее рвет на стену.
В ъсстрел
У кондукторши закатаны рукава. Она ест яблоко. На ее часах
скачет секундная стрелка. Уже шестой час. Колеса трамвая
скрежещут.
Какой-то ребенок толкнул Амалию. Она перелетела через
чемодан идущей рядом старухи. И побежала дальше.
Дитмар стоит перед входом в парк. Его горячие губы на
щеке Амалии. “У нас есть еще время, — говорит он. — Билеты
на семь. На пять все проданы”.
От скамьи тянет холодом. Низкорослые мужчины расха-
живают по траве с плетеными корзинами. В корзинах сухие
листья.
У Дитмара горячий язык, опаляющий ухо Амалии. Она за-
крывает глаза. Дыхание Дитмара у нее в мозгу. Дыхание боль-
ше деревьев, а рука под блузкой Амалии ледяная. “Меня заби-
рают в армию, — шепчет он. — Отец привез мне чемодан”.
Амалия отталкивает рот Дитмара. Прикрывает его ладо-
нью. “Пойдем в город, — говорит она, — я замерзла”.
На ходу Амалия жмется к Дитмару. Ощущает каждый его
шаг. Под пиджаком Дитмара прильнув к нему, Амалия словно
продолжение его плеча.
В витрине кошка. Она спит. Дитмар стучит в стекло. “Еще
нужно купить шерстяные носки”, — говорит он. Амалия ест
булочку. Дитмар выдул клубок дыма ей в лицо. “Пойдем, —
сказала Амалия, — я покажу тебе мою напольную вазу”.
Танцовщица подняла руку над головой. Белое кружевное
платье застыло за стеклом.
Дитмар открывает деревянную дверь рядом с витриной.
За дверью темный проход. Темнота припахивает гнилым лу-
ком. Возле стены стоят три мусорных бака, словно высокие
консервные банки.
Дитмар прижимает Амалию к мусорному баку. Крышка ба-
ка скрипит. Амалия чувствует, как член Дитмара толкается у
нее в животе. Она вцепилась ему в плечи. Из двора доносит-
ся голос ребенка.
Дитмар застегивает брюки. Позади, за маленьким окош-
ком во двор, звучит музыка.
Амалия видит, как ботинки Дитмара продвигаются в оче-
реди. Рука надрывает билеты. У билетерши черный платок
на голове и черное платье. Она выключает карманный фона-
рик. Из длинной шеи комбайна кукурузные початки сыплют-
ся на тракторный прицеп. Киножурнал закончился.
Голова Дитмара на плече у Амалии. На экране наплываю-
щими красными буквами: “Пираты XX века”. Амалия положи-
[37]
ИЛ 4/2014
Герта Мюллер. Человек в этом мире — большой фазан
[ 38]
ИЛ 4/2014
ла руку Дитмару на колено. Прошептала: “Опять русский
фильм”. — “Цветной хотя бы”, — ответил он ей на ухо.
Зеленая вода дрожит. Зеленые леса перебросили свое от-
ражение за береговую кромку. Палуба у корабля просторная.
Красивая дама держится руками за поручни. Ее волосы тре-
пещут словно листья.
Дитмар стиснул пальцы Амалии. Он смотрит на экран.
Красивая дама что-то рассказывает.
“Больше мы не увидимся, — говорит он. — Я иду в армию,
а ты уедешь”. — Амалии видна щека Дитмара. Щека у него
движется. Щека тоже говорит: “Я слышал, Руди тебя поджи-
дает”.
На экране открытая ладонь. Рука лезет в карман пиджака.
На весь экран — большой палец и указательный. Между ни-
ми — револьвер.
Дитмар не умолкает. За его голосом Амалия слышит вы-
стрел.
Ъеспокойная вода
“Сову парализовало, — сказал ночной сторож. — Смерть и
проливной дождь в один день — это даже для совы слишком.
Если она сегодня ночью не увидит луны, летать больше не бу-
дет. Подохнет, и вода протухнет”.
“Нет совам покоя, и вода беспокойна, — кивнул Вин-
диш. — Если эта сдохнет, в деревню другая прилетит. Моло-
дая, глупая, без всякого понятия. Будет садиться на все кры-
ши подряд”.
Ночной сторож смотрит на луну. “Снова тогда молодые
начнут умирать”, — говорит сторож. Виндиш видит, что воз-
дух у него перед лицом уже относится к сторожу. Голоса у
Виндиша едва хватает на несколько усталых слов: “Снова бу-
дет как на войне”.
“На мельнице лягушки расквакались”, — сказал сторож.
Из-за лягушек бесятся собаки.
Слепой петух
Жена Виндиша сидит на краю кровати. “Сегодня заходили
двое, — говорит она. — Посчитали, сколько у нас кур, и запи-
сали. Восемь кур они поймали и взяли с собой. Заперли их в
клетках. Тракторный прицеп доверху заполнили курами”.
Жена Виндиша потупилась. “Я подписалась. И еще и на четы-
реста килограмм кукурузы, и на сто картофеля. Это они забе-
рут позже. Пятьдесят яиц я им сразу отдала. Потом они в ре-
зиновых сапогах полезли в огород. Увидели клевер возле
сарая. Сказали, чтобы в будущем году мы посадили вместо не-
го сахарную свеклу”.
Виндиш приподнял крышку кастрюли. “А как у сосе-
дей?” — спросил он. “К соседям они не заходили, — ответила
жена. Она легла в кровать и накрылась одеялом. — Сказали,
что у соседей восемь маленьких детей, а у нас только одна
дочь, и та зарабатывает”.
В кастрюле печенка с кровью. “Пришлось белого петуха
зарезать, — пояснила жена Виндиша. — Те двое бегали по все-
му двору. Петуха перепугали. Он рванулся к забору и ударил-
ся головой. Когда они убрались, он уже слепой был”.
В кастрюле над глазками жира плавали кружки лука. “А ты
толковала, что надо нам белого петуха сохранить, чтобы на
будущий год завести больших белых кур”. — “Ты мне на это
сказал: если белый, то чувствительный. И был прав”, — на-
помнила жена.
Скрипнул шкаф.
“По дороге на мельницу я остановился у памятника, —
проговорил в темноту Виндиш. — Хотел зайти в церковь по-
молиться. Церковь оказалась заперта. Я подумал, что это дур-
ной знак. Святой Антоний там сразу за дверью. Толстая кни-
га у него — коричневая. Как паспорт”.
В теплом темном воздухе комнаты Виндишу снилось, что
распахнулось небо. Облака уносятся прочь из деревни. По
опустевшему небу летит белый петух. Головой он ударяется о
высохший тополь на лугу. Петух его не видит. Петух слепой.
А Виндиш стоит на краю поля с подсолнухами и вопит: “Пти-
ца слепая”. Звук его голоса возвращается обратно голосом
жены. Виндиш идет вглубь поля, выкрикивая: “Не ищу тебя,
знаю: тебя здесь нет”.
Красный автомобиль
Черный квадрат деревянного барака. Из жестяной трубы вы-
валивается дым. Он заползает в мокрую землю. Барачная
дверь распахнута. В бараке на деревянной скамейке сидит муж-
чина в синей спецовке. Перед ним на столе жестяная миска.
Из нее поднимается пар. Мужчина смотрит Виндишу вслед.
ИЛ 4/2014
Герта Мюллер. Человек в этом мире — большой фазан
[ 40 ]
ИЛ 4/2014
Крышка люка откинута. В колодце стоит человек. Над
землей выступает его голова в желтой каске. Виндиш прохо-
дит мимо его подбородка. Человек смотрит ему вслед.
Руки у Виндиша в карманах пальто. Во внутреннем карма-
не пиджака он ощущает пачку денег.
Слева во дворе теплицы. На стеклах муть. Внутри мутный
чад поглотил кусты. Накаляясь в этом чаду, краснеют розы.
Посреди двора красный автомобиль. Рядом с ним несколько
поленьев. У стены дома сложены дрова. Топор лежит возле
автомобиля.
Виндиш идет медленно. В кармане пальто он комкает
трамвайный билет. Даже сквозь ботинки чувствуется мок-
рый асфальт.
Он обводит глазами двор. Дровосека во дворе нет. Голова
в желтой каске все еще смотрит ему вслед.
Забор закончился. Виндишу слышны голоса в соседнем
доме. Садовый гном тащит за собой куст гортензии. На нем
красный колпак. Белоснежный пес с лаем носится по кругу.
Виндиш глянул вдоль улицы. Трамвайная колея уходит в ни-
куда. Между рельсами растет бурьян. Черные от масла лис-
точки поникли от скрежета трамваев и визга рельсов.
Виндиш поворачивает назад. Голова в желтом шлеме ны-
ряет в колодец. Мужчина в синей спецовке поставил метлу у
стены барака. На гноме зеленый передник. Куст гортензии
подрагивает. Белоснежный пес стоит у забора и молчит. Пес
смотрит Виндишу вслед.
Из жестяной трубы все так же валит дым. Мужчина в си-
ней спецовке убирает грязь возле барака. Он смотрит Винди-
шу вслед.
Окна в доме закрыты. Глаза слепят белые занавески. По-
верх забора два ряда колючей проволоки, натянутой на ржа-
вые крюки. У сложенных дров белые торцы — их недавно на-
рубили. Блестит лезвие топора. Посреди двора стоит
красный автомобиль. В чаду цветут розы.
Снова Виндиш проходит мимо подбородка человека в
желтой каске.
Колючая проволока закончилась. Мужчина в синей спе-
цовке сидит в бараке. Он смотрит Виндишу вслед.
Виндиш опять поворачивает и оказывается у ворот того
же дома с белыми занавесками.
Он разевает рот. Голова в желтой каске торчит над зем-
лей. Виндишу холодно. И голос у него пропал.
Продребезжал трамвай. Окна у вагона мутные. Кондуктор
смотрит Виндишу вслед.
[41 ]
ИЛ 4/2014
На воротном столбе звонок. Кнопка — как белый кончик
пальца. Виндиш нажимает. В пальце у него звенит. Звенит во
дворе. Издалека звенит в доме. За стенами звон глохнет,
словно, стиснутый между ними.
Виндиш пятнадцать раз жмет на белый кончик пальца. Он
считает. Пронизывающие звуки в его пальце, надсадные зву-
ки во дворе, стиснутые звуки в доме — они смешиваются друг
с другом.
Садовник втиснут в стекло, втиснут в забор, втиснут в сте-
ны.
Мужчина в синей спецовке ополоснул миску. Взгляда он
не отводит. Виндиш проходит мимо подбородка человека в
желтой каске. С пачкой денег в кармане он идет вдоль колеи.
Ступни у него болят от асфальта.
ХУотайное слово
Виндиш едет с мельницы домой. Полдень больше деревни. И
солнце выжгло свою орбиту. А земля в углублении иссохла и
потрескалась.
Жена Виндиша подметает двор. Песок у нее возле паль-
цев ног, словно вода. И вокруг метлы неподвижные волны
песка. “Еще лето, а акации желтеют”, — заметила жена Винди-
ша. Виндиш расстегнул рубашку. “Если деревья летом сохнут,
значит, зима будет холодная”, — сказал он.
Куры засунули головы под крыло. Каждая ищет клювом
собственную тень, не дающую прохлады. Под изгородью, в
белых цветах дикой моркови, роются пятнистые соседские
свиньи. Их видно через проволочное заграждение. “Они сви-
ней голодом морят, — бормочет Виндиш. — Эти валахи — од-
на шваль. Понятия не имеют, как кормить свиней”.
Жена Виндиша прислонила метлу к животу. “Им бы коль-
ца в нос, — подхватила она. — Пока зима придет, они дом под-
роют со всех сторон”.
Метлу она заносит в сарай и оттуда извещает: “Почтальон-
ша приходила. У нее отрыжка и шнапсом разит. Передала,
что милиционер благодарит за муку. И еще, что Амалия
должна в воскресенье утром к нему явиться. Пусть возьмет с
собой заявление и гербовые марки на шестьдесят лей”.
Виндиш кусает губы. Глотка у него вырастает на пол-лица,
до самого лба. “Что мне от его благодарности”.
Жена поднимает голову: “Я заранее знала, что со своей
мукой ты далеко не уедешь”. — “Далеко уедешь! — рявкнул на
весь двор Виндиш. — Так далеко, что твоя дочь станет матра-
Герта Мюллер. Человек в этом мире — большой фазан
[ 42 ]
ИЛ 4/2014
цем. — Он сплюнул в песок: — Ко всем чертям этот срам!” Ка-
пля слюны повисла на его подбородке.
“И на всех чертях ты далеко не уедешь, — отрезала жена.
У нее скулы как два красных камня. — Не до сраму сейчас —
паспорт нужен”.
Ударом кулака Виндиш захлопывает дверь сарая. “Уж ты-
то знаешь, — кричит он. — Ты по России знаешь. Там тебе то-
же было не до сраму”.
“Да ты просто свинья, — отозвалась жена. Дверь сарая то
и дело хлопает, как от сквозняка. Кончик пальца жена подно-
сит к губам. — Когда милиционер увидит, что наша Амалия
еще девушка, у него охота пропадет”.
Виндиш засмеялся: “Она такая же девушка, как ты была
тогда на кладбище после войны. Люди в России с голоду уми-
рали, а ты выживала шлюхой. Ты бы и после продолжала, ес-
ли бы я на тебе не женился”.
Жена приоткрыла рот. Подняла руку, направив указатель-
ный палец к небу. “У тебя все люди плохи, потому что ты сам
не святой и не в своем уме”. В порванных чулках она зашлепа-
ла голыми пятками по песку.
Виндиш ступает вслед за ее пятками. На веранде она оста-
навливается. Задрав передник, вытирает им стол. “Ты что-то
не так сделал у садовника, — говорит она. — Все туда заходят.
И паспортами занимаются. Все, кроме тебя. А всё потому,
что ты чересчур рассудительный и честный”.
Он заходит в прихожую. Холодильник гудит. “Все утро
света не было, — сказала жена Виндиша. — Холодильник раз-
морозился. Мясо испортится, если так пойдет”.
На холодильнике лежит конверт. “Почтальонша принес-
ла, — сообщает жена. — От скорняка”.
Виндиш читает письмо. “О Руди ни слова. Видать, он сно-
ва в санатории”.
Жена выглядывает во двор. “Руди передает привет Ама-
лии. А почему сам не напишет?”
“Тут он сам написал, — отметил Виндиш. — Внизу, после
Р. S.”. Он кладет письмо снова на холодильник.
“А что значит Р. S.?” — спрашивает жена.
Виндиш пожимает плечами. “Раньше было л. с. — лошади-
ная сила. Должно быть, потайное слово”.
В дверях жена Виндиша вздыхает: “Вот что получается,
когда дети поучатся в институтах”.
Виндиш выходит во двор. На камнях разлеглась кошка.
Спит, укрывшись солнцем. Она как мертвая. Только слабое
дыхание чуть колышет живот под шерстью.
[43 ]
ИЛ 4/2014
Виндишу виден дом скорняка напротив, замерший посре-
ди полдня. Он отливает на солнце желтым глянцем.
Молитвенный дом
“Поговаривают: дом скорняка отдадут валашским баптистам
под молитвенный дом, — сказал ночной сторож Виндишу воз-
ле мельницы. — Баптисты — это которые в маленьких шля-
пах. Они подвывают, когда молятся. А их жены во время пес-
нопения стонут, вроде как в постели. И глаза у них опухают,
точно у моей собаки”.
Ночной сторож шепчет, хотя только его пес и Виндиш
стоят у пруда. Всматривается в ночь: не проскользнет ли
вдруг чья-то слышащая и видящая тень. “Все у них братья и
сестры, — продолжает он. — По праздникам они спаривают-
ся. Каждый с кем придется: кто кого в темноте ухватит”.
Сторож переводит взгляд на водяную крысу. Пискнув, как
ребенок, крыса бросается в камыши. Собака не прислушива-
ется к шепоту сторожа. Она стоит у воды и лает вслед крысе.
“Этим делом они занимаются на ковре в молитвенном до-
ме, — не унимается сторож, — оттого у них столько детей”.
От воды в пруду и от шепота сторожа Виндиш ощущает в
носу и в лобных пазухах жгучую соленую слизь. У Виндиша в
языке дыра от удивления и молчания.
“Религия та из Америки”, — уточняет сторож. Сквозь соле-
ную слизь Виндиш втягивает в себя воздух: “До Америки це-
лый океан воды”.
“Дьявол может и по воде ходить, — поясняет сторож. — В
теле у них сидит дьявол. Моя собака их тоже не выносит. Ла-
ет. Дьявола собаки чуют”.
Дыра у Виндиша в языке медленно заполняется. “Скорняк х
вечно твердил, что в Америке евреи у руля”, — замечает Вин-
диш. “Так и есть, — соглашается сторож, — этот мир паскудят о
евреи. Евреи и бабы”. §
Виндиш кивает. Он думает про Амалию. “Каждую субботу,
когда она приезжает домой, приходится глядеть, как она при |
ходьбе ставит ноги на землю косо”. I
о
Сторож ест третье зеленое яблоко. Карманы у него наби- £
ты зелеными яблоками. “А насчет баб в Германии — чистая |
правда, — говорит Виндиш. — И скорняк написал: лучшая там §
ничего не стоит рядом с самой негодящей здесь”. а
Виндиш глядит на облака. “Одеваются там бабы по по- |
следней моде, — добавляет он. — Они готовы совсем раздеты- ™
Q.
(V
[ 44 ]
ИЛ 4/2014
ми ходить. Дети уже в школе почитывают журналы с голыми
бабами — так скорняк пишет”.
Сторож порылся в зеленых яблоках в кармане. Выплюнул
изо рта кусок яблока. “После того ливня червяк завелся в
фруктах”. Выплюнутый кусок лижет собака. Съедает червяка.
“Это лето все какое-то гнилое, — поддакивает Виндиш. —
Моя жена метет что ни день двор. Акации засыхают. У нас во
дворе их нет. А у валахов целых три дерева. Они пока не го-
лые. Но каждое утро полно желтых листьев в нашем дворе.
На десять деревьев хватит. Жена понять не может, откуда
столько листьев. Столько в нашем дворе никогда не было”. —
“Ветер наносит”, — сказал сторож. Виндиш запер дверь мель-
ницы.
“Ветра нет”, — возражает Виндиш. Сторож поднял руку с
растопыренными пальцами: “Ветер всегда есть, даже когда
его не чувствуешь”.
“В Германии среди года тоже высыхают леса, — говорит
Виндиш. — Скорняк написал”.
Он всматривается в низко распростертое небо. “Они осе-
ли в Штутгарте. А Руди — в другом городе. Скорняк не пишет
где. Скорняк с женой получили социальную трехкомнатную
квартиру. У них кухня с обеденным уголком и ванная с зер-
кальными стенами”.
Сторож смеется: “В этом возрасте кому еще охота видеть
себя голым в зеркале”.
“Мебель им богатые соседи подарили, — сообщает Вин-
диш. — Да еще телевизор. Рядом живет одинокая женщина.
Эта старуха, как пишет скорняк, дама привередливая. Мяса
не ест. Говорит: если поест, умрет”.
“Слишком шикарно живут, — отзывается столяр. — Пусть
бы приехали в Румынию — тут бы всё ели”.
“У скорняка хорошая пенсия. Жена — уборщица в доме
для престарелых. Там хорошо кормят. Когда у кого-нибудь из
стариков день рождения, устраивают танцы”.
Сторож смеется: “Это как раз для меня. Хорошая кормеж-
ка и пара молодых баб”.
Сторож куснул сердцевину яблока. Белые семечки упали
ему на пиджак. “Почему, и сам не знаю, — бормочет сто-
рож, — не могу никак решиться подать”.
На лице у сторожа Виндиш видит стоячее время. На ще-
ках видит — всему тут конец, и сторож останется даже после
конца.
Виндиш глядит на траву. Ботинки у него белые от муки.
“Когда уже начал, — говорит он, — дальше все идет само со-
бой”.
[45 ]
ИЛ 4/2014
Сторож вздыхает: “Если ты один — трудно это. Ждать при-
ходится долго, а моложе мы не становимся, только старше”.
Виндиш тронул рукой штанину. Рука у него холодная, а
бедро теплое. “Здесь становится только хуже, — втолковыва-
ет он сторожу. — Они заберут у нас яйца и кур. Заберут даже
кукурузу, которая еще только вырастет. Они и дом у тебя за-
берут, и двор”.
Полнолуние. Виндишу слышно, как заходит в воду крыса.
“Я чувствую ветер, — говорит он. — У меня шишки на ногах
болят. Скоро дождь пойдет”.
У стога соломы собака. “Ветер из долины дождя не прине-
сет, — замечает сторож. — Разве что облака и пыль”. — “Долж-
но быть, гроза будет, — сказал Виндиш. — Снова посбивает
плоды с деревьев”.
Луна стала красной.
“А что Руди?” — спрашивает сторож.
“Он на отдыхе, — отвечает Виндиш. Он чувствует, как
ложь горит у него на щеках. — Со стеклом в Германии иначе,
чем здесь у нас. Скорняк пишет, чтобы мы привезли с собой
наш хрусталь. И еще фарфор, и перья для подушек. Зато ска-
терти и постельное белье не нужны. Там этого добра пол-
ным-полно. А вот меха очень дорогие. Меха и очки”.
Виндиш пожевал стебелек. “Начать нелегко”.
Сторож поковырялся пальцем в коренном зубе. “Работать
повсюду нужно”.
Стебелек Виндиш обмотал вокруг указательного пальца.
“Одно тяжело, — так скорняк пишет, — есть болезнь, которую
все мы помним еще с войны: тоска по дому”.
Сторож сжимает в руке яблоко. “У меня бы не было ника-
кой такой тоски. Ведь там одни немцы”.
Виндиш завязывает на стебельке узелок. “Скорняк пишет,
что у них побольше иных национальностей, чем здесь. Турки
есть, негры. И они быстро размножаются”.
Он протаскивает стебелек между зубами. Стебелек холод-
ный. И десны у него холодные. Во рту у Виндиша небо. Ноч-
ное небо и ветер. Между зубами стебелек рвется.
Капустница
Амалия стоит перед зеркалом. Белье у нее розовое. Под пуп-
ком разрослись белые кружева. Сквозь просветы в кружеве
Виндиш видит кожу на коленях у Амалии. На коже тоненькие
волоски. Колени белые и круглые. В зеркале Виндиш видит
Герта Мюллер. Человек в этом мире — большой фазан
[ 46 ]
ИЛ 4/2014
колени Амалии еще раз. Он видит, как кружевные просветы
наплывают друг на друга.
В зеркале застыли глаза жены Виндиша. А кружево мигаю-
щий глаз самого Виндиша мигом натянул. Налился кровью и
разорвал. После связал в зрачке снова.
Окно открыто. В стекле — яблоневая листва.
У Виндиша горят губы. Они бормочут. В комнате их бор-
мотанье становится разговором с самим собой. Себе под нос.
“Он с собой разговаривает”, — говорит в зеркало жена
Виндиша.
В комнату через окно залетает бабочка-капустница. Вин-
диш глядит ей вслед. Ее мучнистые крылья поднимают ветер.
Жена Виндиша в зеркале поднимает руку. Морщинисты-
ми пальцами поправляет бретельки на плечах Амалии.
Капустница вьется над гребнем Амалии. У Амалии удлиня-
ется рука, когда она проводит гребнем по волосам. Капустни-
цу она сдувает, как муку. И бабочка, сев на зеркало, покачива-
ется в нем на животе Амалии.
Жена Виндиша, прижав палец к зеркалу, раздавила бабоч-
ку.
Амалия распылила под мышками два больших облака.
Они из-под рук заплывают в белье. Баллончик у Амалии чер-
ный. Яркими зелеными буквами на нем написано “Ирланд-
ская весна”.
На спинку стула жена Виндиша вешает красное платье.
Под сиденье ставит белые босоножки на высоких каблуках и
с узкими ремешками. Амалия открывает сумочку. Накладыва-
ет кончиком пальца тени на веки. “Не слишком ярко, — пре-
дупреждает жена Виндиша, — а то люди станут болтать”. Ее
ухо осталось в зеркале. Оно большое и серое. Веки у Амалии
светло-голубые. “Достаточно”, — говорит жена Виндиша.
Тушь для ресниц из сажи. Амалия приблизила лицо к зеркалу
почти вплотную. Взгляд у нее стеклянный.
Из сумочки на ковер выпала серебристая пластинка. На
ней много белых круглых пупырышков. “Что это у тебя?” —
спрашивает жена Виндиша. Амалия, наклонившись, заталки-
вает пластинку в сумочку. “Пилюли”, — говорит она, выкручи-
вая из черного футляра помаду. Жена Виндиша воткнула в зер-
кало свои скулы. “Для чего тебе пилюли? Ты же не больна”.
Амалия через голову надевает красное платье. Ее макушка
выглядывает из белого воротничка. Спрятав под платьем гла-
за, Амалия сказала: “Я их принимаю на всякий случай”.
Виндиш сдавил руками виски и вышел из комнаты. На ве-
ранде он сел за пустой стол. Комната темная. Она лишь зате-
ненный проем в стене. Солнце потрескивает в кронах де-
[47 ]
ИЛ 4/2014
ревьев. Сверкает только зеркало. В зеркале — красный рот
Амалии.
Маленькие старухи в черных платках проходят мимо до-
ма скорняка. Старух опережают тени от платков. Тени рань-
ше их окажутся в церкви.
Амалия в белых туфлях на каблуках ступает по булыжнику.
Сложенное вчетверо прошение она держит в руке, как бу-
мажник. Вокруг икр колышется красное платье. По двору
растекается запах “Ирландской весны”. Под яблоней платье
Амалии темнее, чем на солнце.
Виндишу видно, как Амалия при ходьбе ставит ноги на
землю косо.
Над калиткой взлетает прядь ее волос. Калитка захлопы-
вается.
Жена Виндиша стоит во дворе за черным виноградом. Спра-
шивает: “Ты не идешь к мессе?” В глазах у нее наливаются ви-
ноградины. Зеленые листья растут из подбородка.
“Я из дому не выйду, — говорит Виндиш, — не хочу слы-
шать от людей: теперь, мол, очередь твоей дочки”.
Виндиш поставил локти на стол. У него тяжелеют руки.
На свои тяжелые руки он кладет лицо. Веранда не вырастает.
Ведь день на улице. Внезапно она падает на новое место, где
прежде никогда не была. Виндиш ощущает толчок. К ребрам
у него подвешен камень.
Он закрывает глаза. Чувствует глазные яблоки на ладо-
нях. Глаза чувствует, но не лицо.
У него безоружные глаза и камень под ребрами. Виндиш
кричит: “Человек в этом мире — большой фазан”. Голос, ко-
торый он слышит — не его. У Виндиша безоружный рот. А
сказали это стены.
Усылающий шар
Пятнистые свиньи соседа спят в дикой моркови. Черные ста-
рухи выходят из церкви. Солнце сверкает. Оно поднимает
над тротуаром старух вместе с их маленькими черными баш-
маками. Руки у них дряблые от четок. А взгляд еще просвет-
ленный молитвами.
Герта Мюллер. Человек в этом мире — большой фазан
[ 48 ]
ИЛ 4/2014
Церковный колокол за домом скорняка бьет точно в пол-
день. Солнце — огромный циферблат над полуденным зво-
ном. Месса закончилась. Небо раскалено.
Тротуар позади старух пустынен. Глаза Виндиша скользят
вдоль домов. Ему виден конец улицы. “Амалия уже должна бы-
ла вернуться”, — думает Виндиш. В траве стоят гуси. Они бе-
лые, как босоножки Амалии.
Слезка лежит в шкафу. “Амалия ее не наполнила, — раз-
мышляет Виндиш. — Всегда, когда дождь, Амалии нет дома.
Всегда она в городе”.
На свету движется тротуар. Гуси будто плывут. В крыльях
у них — белые платки. Но белоснежные босоножки Амалии
все не идут.
Скрипнула дверца буфета. В бутылке булькает. На языке у
Виндиша влажный пылающий шар. Шар перекатывается у
него в горле. В висках дрожит огонь. Шар распадается, лоб
Виндиша пронизывают горячие нити. А через волосы пробо-
ром тянется зазубренная борозда.
В зеркале, у края, кружит милицейская фуражка. Побле-
скивают погоны. Пуговицы синего мундира оказываются по-
средине зеркала. Над милицейским мундиром лицо Виндиша.
Оно то большое и уверенное в себе, вздымается над мун-
диром, то — робкое и маленькое, клонится к погонам. Мили-
ционер хохочет между щек Виндиша, на его огромном, уве-
ренном лице. Милиционеровы мокрые губы приговаривают:
“Со своей мукой ты далеко не уедешь”.
Виндиш сжимает кулаки. Милицейский мундир раскалы-
вается. На огромном лице Виндиша кровавое пятно. Смер-
тельный удар он наносит робкому маленькому лицу над пого-
нами.
Жена Виндиша молча сметает осколки зеркала.
След от поцелуя
Амалия стоит в дверях комнаты. На осколках красные пятна.
Кровь у Виндиша краснее, чем платье Амалии. Последнее ду-
новение “Ирландской весны” коснулось ее икр. И красней,
чем платье, след от поцелуя на шее. Белые босоножки Ама-
лия сняла. “Идемте обедать”, — говорит жена Виндиша.
Над супом поднимается пар. Амалия сидит как в тумане.
Ложка у нее зажата в красных кончиках пальцев. Она глядит
в суп. Пар движет ее губами, она дует. Жена Виндиша, взды-
хая, усаживается в белесом облаке перед тарелкой.
[49]
ИЛ 4/2014
За окном шуршат листья. “Они летят во двор, — отмечает
мысленно Виндиш. — Листья с десяти деревьев слетают в
наш двор”.
Он смотрит мимо уха Амалии. Ухо лишь отчасти входит в
поле его зрения. Оно складчатое и красноватое, как веко.
Виндиш заглотнул мягкую белую вермишелину. Она рас-
тянулась у него в горле. Отложив ложку, Виндиш закашлялся.
Глаза налились влагой.
Он выблевывает суп в суп. Во рту у него перекатывается
кислота. Глотка вздымается ко лбу. Суп в тарелке помутнел
из-за выблеванного супа.
В супе Виндиш видит иной отдаленный двор. И на дворе
летний вечер.
Паук
В тот субботний вечер Виндиш с Барбарой танцевали перед
глубоким раструбом граммофона, приближаясь к воскресе-
нью. Они переступали ногами в вальсе и разговаривали о
войне.
Под айвой мерцал керосиновый свет. Лампа стояла на
стуле.
У Барбары была тонкая шея. Виндиш танцевал с ее тон-
кой шеей. У Барбары был бледный рот. Виндиш повисал на
ее дыхании и раскачивался. Раскачивание становилось тан-
цем.
Под айвой Барбаре на волосы упал паук. Паука Виндищ не
заметил. Он наклонялся к уху Барбары. Слушал песню из рас-
труба через ее толстую черную косу и ощущал жесткий гре-
бень.
В керосиновом свете поблескивали зеленые листки клеве-
ра на ее сережках. Барбара кружилась. Кружение станови-
лось танцем.
Возле уха Барбара почувствовала паука. Испугалась,
вскрикнула: “Ой, умру”.
На песке танцевал и скорняк. Он протанцевал мимо. За-
смеявшись, снял паука с уха Барбары. Бросил на песок. Рас-
топтал ботинком. Танцем стало топтание.
Барбара прислонилась к айве. Виндиш задержал руку на
ее лбу.
Она тронула себя за ухо. На одной сережке не оказалось
зеленого листка. Но искать не пошла. Она больше не танце-
вала, только плакала, всхлипывая: “Не из-за сережки плачу”.
Герта Мюллер. Человек в этом мире — большой фазан
[ 50]
ИЛ 4/2014
Позднее, спустя много дней, Виндиш с Барбарой сидели
на лавочке. У Барбары была тонкая шея. В ухе поблескивал
зеленый листок клевера. Другое ухо затемнила ночь.
Виндиш осторожно спросил про листок на второй сереж-
ке. Барбара повернулась к нему: “Где бы я стала его искать? Па-
ук его прихватил с собой на войну. Пауки золото пожирают”.
После войны Барбара пошла следом за пауком. Когда снег
в России растаял во второй раз, он прихватил ее с собой.
С алатный лист
Амалия облизнула куриную косточку. Во рту у нее похрусты-
вает салат. Жена Виндиша, держа возле губ куриное крылыш-
ко, жует желтую кожицу. “Весь шнапс выдул, — сетует она,
причмокивая. — С горя, видать”.
Салатный лист Амалия наколола на вилку. Поднесла ко
рту. Лист вздрагивает от ее голоса: “Далеко ты не уедешь со
своей мукой”. Губы гусеницей впиваются в салат.
“Мужчинам приходится пить, потому что они страда-
ют”, — усмехается Виндиш. У Амалии над ресницами сморщи-
ваются голубые тени. “А страдают потому, что пьют”, — хихи-
кает она, глядя через салатный лист.
След от поцелуя у нее на шее растет. Пятно посинело и
движется, когда она глотает.
Жена Виндиша обсасывает маленькие белые позвонки и
поглощает куцые кусочки мяса с куриной шеи. “Когда выхо-
дишь замуж, смотри в оба, — наставляет она. — Пьянство —
скверная хворь”. Амалия, облизывая красные кончики паль-
цев, прибавила: “Да и вредно для здоровья”.
Виндиш смотрит на того темного паука. “Шлюхой быть
полезней”, — говорит он.
Жена ударила рукой по столу.
Gyn из травы
Жена Виндиша пять лет пробыла в России. В бараке, где она
спала, стояли железные кровати. В кроватных рамах гнезди-
лись вши. Кожа на голове покраснела от их укусов. Волосы
остригли наголо. А лицо у нее было серое.
На горах громоздились горы облаков, заметенные сне-
гом. Грузовик обжигал морозным холодом. Не все выбира-
лись из кузова перед шахтой. Каждое утро в нем оставалось
несколько человек. Они сидели, широко открыв глаза, и не
реагировали, когда другие пробирались мимо них. Эти муж-
чины и женщины замерзли. Они сидели здесь, но были уже в
ином мире.
Выработка была черной. Лопата холодной, а уголь тяже-
лым.
Когда снег в первый раз растаял, в каменистых впадинах
выросла заостренная тонкая трава. Катарина обменяла свою
теплую куртку на десять ломтей хлеба. Желудок у Катарины
стал наподобие ежа. Каждый день она рвала охапку травы.
Суп из травы получался хороший, теплый. На пару часов еж
опускал свои иголки.
Потом пришло время второго снега. У Катарины было
шерстяное одеяло. Днем одеяло становилось ее курткой. Но
еж кололся снова.
Когда стемнело, Катарина отправилась вслед за снежным
свечением. Она пригибалась. Прокрадывалась ползком мимо
тени охранника. Катарина шла к мужчине в постель. Мужчи-
на был поваром и называл ее Кете. Он согревал Катарину и
давал ей картофелины. Они были горячие и сладкие. На па-
ру часов еж опускал свои иголки.
Когда во второй раз снег растаял, под ботинками выросла
трава для супа. Катарина обменяла шерстяное одеяло на де-
сять ломтей хлеба. На пару часов еж опустил свои иголки.
Потом выпал третий снег. И ее курткой стала меховая без-
рукавка.
Когда повар умер, снежное свечение высветило путь в
другой барак. Катарина ползком прокралась мимо тени дру-
гого охранника. Она шла к мужчине в постель. Мужчина был
врачом и называл ее Катюша. Он согревал Катарину и давал
ей белую бумажку. Бумажка означала болезнь. Три дня Ката-
рина могла не спускаться в шахту.
Когда в третий раз снег растаял, Катарина обменяла мехо-
вую безрукавку на чашку сахару. Она ела мокрый хлеб, посы-
пая его сахаром. На пару дней еж опустил свои иголки.
Потом выпал четвертый снег. Ее курткой стали серые
шерстяные чулки.
Когда врач умер, снежное свечение высветило двор. Ката-
рина ползком кралась мимо спящего пса. Она шла к мужчине
в постель. Мужчина был могильщиком. Он и русских из де-
ревни хоронил. Мужчина согревал ее и называл Катей. Он
давал ей мясо с поминок.
Когда в четвертый раз снег растаял, Катарина поменяла
шерстяные чулки на миску кукурузной муки. Кукурузная каша
ИЛ 4/2014
Герта Мюллер. Человек в этом мире — большой фазан
[ 52 ]
ИЛ 4/2014
была горячей и разбухшей. На пару часов еж опустил свои
иголки.
А потом выпал пятый снег. Ее курткой теперь стало ко-
ричневое бумазейное платье.
Когда могильщик умер, она надела его куртку. Катарина
ползком прокрадывалась по снегу вдоль забора. Она шла в де-
ревню к русской старухе. Старуха осталась одна. Могильщик
похоронил ее мужа. Куртку старуха узнала — это была куртка ее
мужа. Катарина грелась у старухи в доме, доила старухину ко-
зу. Старуха называла Катарину девочкой и давала ей молоко.
Когда снег в пятый раз растаял, в траве зажелтели цветы
метлицы.
В супе из травы плавала желтая пыльца. Пыльца была
сладкой.
Однажды после полудня на лагерный двор въехали зеле-
ные грузовики и примяли траву. Катарина сидела на камне
возле барака. Глядела на грязные следы колес, на незнако-
мых охранников.
Женщины расселись по кузовам. Следы колес не повели к
шахте. Зеленые грузовики затормозили на полустанке.
Катарина села в поезд. Она плакала от радости.
Руки у Катарины были липкими от супа, когда она узнала,
что поезд повезет ее домой.
'Чайка
Жена Виндиша включила телевизор. Певица у моря, опер-
лась на перила балюстрады. Юбка у нее взвивается выше ко-
лен. Выглядывает кружево.
Над водой летит чайка. Пролетает по самому краю экра-
на. Конец крыла выпирает в комнату.
“Я еще ни разу не была у моря, — сказала жена Виндиша. —
Будь море не так далеко, чайки бы прилетали в деревню”.
Упав на воду, чайка заглотнула рыбу.
Певица улыбается. Лицом она похожа на чайку. И глаза
она открывает и закрывает так же часто, как рот. Певица по-
ет песню о румынских девушках. У нее волнистые волосы, а
на висках будто колышется мелкая зыбь.
“Девушки в Румынии, — напевает певица, — нежны, как лу-
говой цветок в мае”. Рукой она указывает на море. На берегу
трепещет кустарник.
В море плывет человек. Плывет вслед за своими руками.
Он заплыл далеко в открытое море. Он один, небо заканчи-
вается. Его голову несет вода. Волны темные, а чайка белая.
У певицы гладкое лицо. Ветер показывает кружевную ото-
рочку ее белья.
Перед экраном стоит жена Виндиша. Указывает пальцем
на колени певицы. “Красивые кружева, — говорит она, — и
наверняка не из Румынии”.
Рядом стоит Амалия. “Платье у танцовщицы на вазе с та-
кими же точно кружевами”.
Жена Виндиша ставит на стол блюдо с рогаликами. Под
столом — жестяная плошка. Из плошки кошка лакает выбле-
ванный суп.
Певица, закрыв рот, улыбнулась. За ее песней море ударя-
ется о берег. “Твой отец должен дать деньги на напольную ва-
зу”, — говорит жена Виндиша.
“Не нужно, — сказала Амалия, — я скопила деньги и сама
могу за нее заплатить”.
Молодая сова
Уже целую неделю молодая сова обитает в долине. Люди каж-
дый вечер ее видят, приезжая из города. На рельсы ложатся
серые сумерки. Черная чужая кукуруза колышется вокруг поез-
да. Молодая сова сидит в отцветшем чертополохе, как в снегу.
Люди выходят из поезда. Они молчат. Уже неделю паро-
воз не свистит. Люди прижимают к себе свои сумки. Они рас-
ходятся по домам. Если на пути кого-то встретят, то преду-
преждают: “Это последняя передышка. Завтра молодая сова
будет здесь, и смерть примется наверстывать упущенное”.
Пастор послал министранта наверх, на колокольню. Ко-
локол звонил. После министрант спустился вниз весь белый.
“Не я раскачивал колокол, а колокол меня, — твердил он. —
Не вцепись я в балку, давно бы улетел на небо”.
Молодая сова спятила от колокольного звона. Она снова
далеко улетела. Полетела на юг, вдоль Дуная. Полетела на
шум воды, туда, где стоят солдаты.
На юге безлесая и жаркая равнина. Она пылает. Свои гла-
за молодая сова зажигает в красном шиповнике. Ее крылья
теперь над колючей проволокой, она ищет себе смерти.
Солдаты залегли на рассвете. Их разъединяет кустарник.
Это учения. Они с головой, с глазами и с руками погрузились
в войну.
Офицер выкрикивает приказ.
Один из солдат замечает в кустарнике молодую сову. Он
откладывает винтовку и встает. А пуля летит и попадает.
Убитый — сын портного Дитмар.
ИЛ 4/2014
Герта Мюллер. Человек в этом мире — большой фазан
[ 54]
ИЛ 4/2014
“Молодая сова, она на Дунае была и вспоминала там нашу
деревню”, — рассказывал пастор.
Виндиш осматривает свой велосипед. Из деревни Вин-
диш принес в дом известие о пуле. “Опять стало как на вой-
не”, — добавил он.
Его жена подняла брови. “Сова здесь ни при чем. Это был
несчастный случай”. Она сорвала пожелтевший листок с яб-
лони. Обвела взглядом Виндиша с головы до пят. Долго смот-
рела туда, где под его нагрудным карманом бьется сердце.
Во рту у Виндиша вспыхивает жар. “Ум у тебя короткий, —
кричит он. — Даже от мозгов до рта твой ум не достает”. Же-
на плачет, сминая желтый листок в руке.
Виндиш чувствует, как песчинки вдавливаются ему в лоб.
“Она по себе плачет, — думает он, — не по мертвому. Женщи-
ны только по себе и плачут”.
Летняя кухня
Ночной сторож спит на скамейке возле мельницы. Черная
шляпа делает сон сторожа бархатистым и тяжелым. Его лоб,
как бледное пятно. “Снова у него в голове жаба”, — подумал
Виндиш. На щеках сторожа он видит стоячее время.
Во сне сторож бормочет. Ноги у него дергаются. Залаяла
собака. Сторож проснулся. Испуганно срывает с головы шля-
пу. Лоб влажный. “Она меня доконает”, — говорит он. У сто-
рожа глухой голос, снова клонящийся в сон.
“Моя жена, голая и скрюченная, лежала на разделочной
доске, — рассказывает сторож. — У нее было маленькое тело,
как у ребенка. С разделочной доски капал желтый сок. Пол
стал мокрым. Вокруг стола сидели старухи, одетые в черное.
Косы у них растрепались, потому что их давно не расчесыва-
ли. Тощая Вильма была не больше моей жены.
Она сжимала в руке черную перчатку. А ноги у нее не дос-
тавали до пола. Тощая Вильма выглянула в окно, и перчатка
упала. Она заглянула под стул. Перчатки под стулом не оказа-
лось. Ничего на полу не лежало. От ее ног до пола было так
далеко, что она даже заплакала. Скривив морщинистое лицо,
тощая Вильма проворчала: “Позор, что мертвых кладут в лет-
ней кухне”. Я ответил: “Не знал, что у нас есть летняя кухня”.
А жена подняла голову с разделочной доски и улыбнулась. То-
щая Вильма подняла на нее глаза. “Да не обращай ты внима-
ния, — сказала моей жене. Потом повернулась ко мне: — От
нее вонь, да еще подтекает”.
Рот у сторожа разинут, по щекам текут слезы.
Виндиш хватает его за плечи: “Ты сам себя изводишь”, —
говорит он. В кармане у него бряцают ключи.
Носком ботинка Виндиш прижимает дверь мельницы.
Сторож смотрит в свою черную шляпу. Виндиш откатил ве-
лосипед к скамейке. “Паспорт я все равно получу”, — сказал он.
Почетный караул
Во дворе у портного милиционер. Он наливает офицерам
шнапс. Налил и солдатам, занесшим гроб в дом. Виндишу вид-
ны погоны и звездочки.
Ночной сторож наклоняется к Виндишу и шепчет: “Мили-
ционер доволен, что нашлась для него компания”.
Бургомистр стоит под пожелтевшей сливой весь в поту.
Он уставился в какую-то бумагу. “Бургомистр не может разо-
брать почерк, — поясняет сторож, — надгробную речь учи-
тельница написала. А к завтрашнему вечеру он хочет два
мешка муки”. От сторожа припахивает шнапсом.
Во двор зашел пастор. За ним волочится по земле черный
шлейф. Офицеры мигом закрыли рты. И бутылку со шнап-
сом милиционер поставил под дерево.
Гроб из металла. Запаян. Он сверкает и схож с огромной
табакеркой. Шагая в ногу, почетный караул выносит гроб со
двора. Сапоги отбивают маршевый ритм.
Подъезжает грузовик с кумачовым полотнищем.
Черные шляпы мужчин шагают быстро. Медленней дви-
жутся следом черные платки женщин. Они колышутся на
черных узелках четок. Возница катафалка идет пешком. Он
громко о чем-то рассказывает.
На грузовике трясется почетный караул. Солдаты на вы-
боинах держатся за свои винтовки. Почетный караул слиш-
ком высоко над землей, слишком высоко над гробом.
Черная могила старой Кронер еще высокая. Тощая Виль-
ма сказала: “Земля не осела, потому что дождей не было”.
Гортензии на могиле превратились в груду мусора.
Почтальонша встала возле Виндиша. “Как было бы пре-
красно, — заметила она, — если бы молодежь бывала на похо-
ронах. Уже не один год так: когда кто-то в деревне умирает,
молодых рядом нет. — На руку ей упала слеза. — В воскресенье
утром Амалии нужно явиться на прием”, — присовокупила
почтальонша.
Псаломщица выпевает молитву у пастора над самым ухом.
Ладанный дым плющит ей рот. Она так рьяно и благоговейно
поет, что зрачки у нее заплывают разбухшим глазным белком.
ИЛ 4/2014
Герта Мюллер. Человек в этом мире — большой фазан
[ 56 ]
ИЛ 4/2014
Почтальонша всхлипывает. Она хватает Виндиша за ло-
коть. “И еще два мешка муки”.
Колокол разбивает себе в кровь язык.
Над могилами гремит ружейный салют. Тяжелыми комья-
ми земля падает на жесть гроба.
Псаломщица остановилась у памятника павшим воинам.
Уголком глаза она высматривает место, куда ей лучше встать.
Обвела взглядом Виндиша. Закашлялась. Виндишу слышно,
как в ее опустелом без песнопений горле разливается слизь.
“Амалии нужно в субботу после обеда зайти к пастору, —
сообщает псаломщица. — Пастор поищет в реестре ее свиде-
тельство о крещении”.
Жена Виндиша закончила молиться. Сделав два шага, она
оказалась перед псаломщицей. “Со свидетельством, пожалуй,
некуда спешить”, — сказала она. “Есть куда, — отрезала пса-
ломщица. — Милиционер сообщил пастору, что ваши паспор-
та готовы и лежат в паспортном отделе”.
В руке жена Виндиша мнет носовой платок. “Амалия в суб-
боту привезет напольную вазу”, — растерянно говорит она. “Ва-
за хрупкая. Амалия не сможет прямо с вокзала пойти к пасто-
ру”, — уточнил Виндиш.
Псаломщица водит носком ботинка по песку. “Пусть тогда
идет домой, а к пастору придет попозже. Дни пока что длинные”.
Т^ыгане приносят удачу
Кухонный буфет пуст. Жена Виндиша прикрыла дверцы. Ма-
ленькая цыганочка из соседнего села стоит босая посреди
кухни там, где стоял стол. В свой просторный мешок она за-
талкивает кастрюли. Цыганочка распускает узелок на носо-
вом платке и протягивает жене Виндиша 25 лей. “Больше у
меня нет, — говорит она. Из ее косы высовывается красный
язычок. — Подари мне еще платье, — просит цыганочка. —
Цыгане приносят удачу”.
Жена Виндиша дает ей красное платье Амалии. Прогоня-
ет ее: “Уходи теперь”. Та показывает на чайник. “Дай еще
чайник. Я тебе принесу удачу”.
Скотница, повязанная голубым платком, вывозит за воро-
та на тачке разобранную кровать. Старые подушки она при-
вязала за спиной.
Мужчине в маленькой шляпе Виндиш демонстрирует те-
левизор. Он его включает, и экран жужжит. Мужчина выно-
сит телевизор, на веранде ставит на стол. Виндиш берет у не-
го из рук купюры.
Возле дома стоит запряженная лошадью телега. А перед
белым пятном на месте кровати стоят скотник и скотница.
Они осматривают шкаф и трюмо. “Зеркало разбилось”, — го-
ворит жена Виндиша. Скотница, подняв один из стульев, рас-
сматривает снизу сиденье. Скотник пальцами постукивает по
столу. “Крепкое дерево, — заверяет Виндиш. — Такую мебель
теперь не купишь”.
Комната пуста. По улице везут на телеге шкаф. Рядом со
шкафом торчат ножки стульев. Они дребезжат, как колеса.
Трюмо и стол стоят в траве перед домом. Вслед телеге гля-
дит, сидя на траве, скотница.
Почтальонша заворачивает занавески в газету. Косится на
холодильник. Жена Виндиша перехватила ее взгляд. “Холо-
дильник продан. Сегодня вечером тракторист его заберет”.
Куры лежат, уткнув головы в песок. Лапки у них связаны.
Тощая Вильма сует кур в плетеную корзину. “А петух ослеп, —
поясняет жена Виндиша. — Пришлось его зарезать”. Тощая
Вильма отсчитывает деньги. Жена Виндиша тянет к ним руку.
У портного черная ленточка на воротнике. Он сворачива-
ет ковер. Жена Виндиша, опустив глаза, глядит ему на руки.
“От судьбы не уйдешь”, — она подавила вздох.
Амалия смотрит на яблоню за окном. “Не понимаю я, —
сказал портной. — Никому ведь в мире он зла не причинил”.
В горле у Амалии застрял плач. Она оперлась о подокон-
ник, прислонила лицо к стеклу. Ей слышится выстрел.
Во дворе Виндиш и ночной сторож. “В деревне новый мель-
ник, — говорит ночной сторож. — Какой-то валах в маленькой
шляпе, он из тех мест, где водяные мельницы”. Сторож закре-
пил на багажнике велосипеда рубашки, пиджаки и брюки. Ле-
зет в карман. “Я же сказал, что это подарок”, — останавливает
его Виндиш. Жена Виндиша одернула передник. “Бери, бери.
Он от души. Здесь еще остается куча старого тряпья для цы-
ган. — Она потерла щеку. — Цыгане приносят удачу”.
Овчарня
На веранде стоит новый мельник. “Меня прислал бурго-
мистр, — объявляет он. — Буду тут жить”.
Маленькая шляпа косо сидит у него на голове. Меховая
безрукавка — новая. Осмотревшись на веранде, он говорит:
“Стол пригодится”. Затем обходит весь дом. За ним следует
Виндиш, за Виндишем — босиком его жена.
Новый мельник осмотрел дверь в прихожую. Нажал на
ручку. В прихожей изучил стены и потолок. Постучал по две-
ИЛ 4/2014
Герта Мюллер. Человек в этом мире — большой фазан
[ 58 ]
ИЛ 4/2014
ри в комнату: “Дверь старая”. Прислонившись к дверной ра-
ме, заглянул в пустую комнату. “Мне сказали, что дом полно-
стью обставлен”. — “Что значит обставлен, — удивился Вин-
диш. — Я свою мебель продал”.
Твердо ступая пятками, жена Виндиша вышла из прихо-
жей. У Виндиша заныло в висках.
В комнате новый мельник оглядел стены и потолок. От-
крыл и закрыл окно. Надавил ногой на доски пола. “Ладно, —
сказал, — позвоню жене. Пусть привезет нашу мебель”.
Он прошел во двор. Обозрел забор. Увидал пятнистых
свиней соседа. “У меня десять свиней и двадцать шесть овец.
Где здесь овчарня?”
На песке Виндиш заметил желтые листья. “Овец никогда
у нас не водилось”, — ответил он. Во двор вышла с метлой его
жена. Прибавила: “Не бывает овец у немцев”. Под метлой за-
шуршал песок.
“Сарай подойдет для гаража, — решает новый мельник. —
А раздобуду доски, построю овчарню”.
Он пожимает Виндишу руку: “Мельница отличная”.
Жена Виндиша намела высокие волны песка.
Серебряный крест
Амалия сидит на полу. Бокалы для вина выстроились по раз-
меру в ряд. Поблескивают стаканчики для шнапса. На фрук-
товых вазах застыли молочные цветы. Цветочные вазы стоят
у стены. Напольная — в углу.
В руках Амалия держит коробочку со слезкой.
В висках Амалии отдается голос портного: “Никому ведь в
мире он зла не причинил”.
В голове за лбом пышет жар.
На шее она ощущает губы милиционера. От его дыхания
разит шнапсом. Руки жмут ее колени. Он задирает ей платье.
Шепчет: “Се dulce egti”1. Милицейская фуражка лежит около
его ботинок. На мундире блестят пуговицы.
Милиционер расстегивает мундир. Говорит: “Раздевай-
ся”. Под синим кителем висит серебряный крест. Пастор
снял черную сутану. Он отвел прядку со щеки Амалии. Ска-
зал: “Сотри с губ помаду”. Милиционер целует ей плечи. Пе-
ред его ртом висит серебряный крест. Пастор погладил у
Амалии ляжки. Прошептал: “Сними штанишки”.
1. Какая ты сладкая (рум.\
Через открытую дверь Амалия видит алтарь. Среди роз —
черный телефон. Серебряный крест болтается у Амалии ме-
жду грудей. Руки милиционера мнут груди. “У тебя красивень-
кие яблоки”, — пролепетал пастор. Рот у него мокрый. Воло-
сы Амалии свисают с края кровати. Белые босоножки стоят
под стулом. Милиционер бормочет: “Ты хорошо пахнешь”. У
пастора белые руки. В ногах кровати светится красное пла-
тье. Звонит черный телефон среди роз. “Не могу сейчас”, —
стонет милиционер. Тяжелый зад у пастора. “Обхвати нога-
ми мне спину”, — шепнул он. Серебряный крест вдавливается
Амалии в плечо. Лоб милиционера в испарине. “Повер-
нись”, — говорит милиционер. За дверью на длинном гвозде
повисла сутана. У пастора холодный нос. “Мой ангелок”, —
пыхтит пастор.
Каблуки белых босоножек Амалия ощущает у себя в живо-
те. Жар за лбом пышет теперь под веками. Языку тесно во
рту. Серебряный крест блестит на оконном стекле. Под ябло-
ней тень. Черная и словно взрыхленная. Она, как свежая мо-
гила.
В дверях комнаты Виндиш. Громко спрашивает: “Ты что,
глухая?” Он протягивает Амалии огромный чемодан. Амалия
повернула голову к дверям. Щеки у нее влажные. “Пони-
маю, — сказал Виндиш, — прощаться нелегко”. В пустой ком-
нате Виндиш кажется громадным. “Опять стало, как на вой-
не, — продолжает он. — Уезжаешь и не знаешь, как и когда ты
вернешься, и вернешься ли вообще”.
Амалия еще раз наполняет слезку. “От колодезной воды
слезка не такая мокрая”, — говорит она. Жена Виндиша укла-
дывает в чемодан тарелки. Она берет в руки слезку. Скулы у
нее обмякшие, а губы влажные. Говорит: “Что ты выдумаешь.
Быть такого не может”.
Голос жены буравит Виндишу мозги. Он швыряет в чемо-
дан пальто. “Я сыт по горло, — кричит он, — больше слышать
про нее не хочу”. Потом, совсем тихо: “От нее, правда, в от-
личие от людей, горестей не бывает”.
Между тарелками жена Виндиша втискивает столовые
приборы. “Бывают и от нее”, — бормочет она. Виндиш видит
палец, который жена вытаскивала из волос покрытым сли-
зью. Он смотрит на свою фотографию в паспорте и качает
головой. “Трудный это шаг”.
Стекло Амалии светится в чемодане. Разрастаются на сте-
не белые пятна. Пол холодный. От лампы под потолком к че-
модану тянутся длинные лучи.
Виндиш сунул паспорт обратно в карман пиджака. “Бог
один знает, что с нами будет”, — вздыхает жена. В глаза Вин-
ИЛ 4/2014
Герта Мюллер. Человек в этом мире — большой фазан
[ 60 ]
ИЛ 4/2014
дишу воткнулись колючие лучи лампы. Амалия и его жена за-
крывают чемоданы.
Долговременная завивка
У забора пронзительно скрипит деревянный велосипед. Вы-
соко в небе тихо скользит велосипед из белых туч. Вокруг бе-
лых туч — облака воды. Серые и пустынные, словно пруд.
Этот пруд окружают лишь молчаливые горы. Серые горы,
полные тоски по дому.
Два огромных чемодана несет Виндиш, еще два — жена
Виндиша. Голова ее слишком спешит. Голова маленькая.
Камни скул тонут во мгле. Коса обрезана, волос короткий.
Она сделала долговременную завивку. Рот у нее твердый и уз-
кий из-за новых челюстей. И говорит она громко.
У церковного сада взвилась прядь волос Амалии и, коснув-
шись бука, возвратилась к ее уху.
В углублении земля растрескалась и посерела. Тополь ут-
кнулся метлой в небо.
Рядом с дверью церкви спит на кресте Иисус. Он будет
уже старым, когда проснется. Воздух в деревне окажется
светлей Иисусовой обнаженной кожи.
На дверях почты висит цепь с замком. У почтальонши до-
ма ключ. Он отопрет двери, и начнется прием на матраце.
Амалия несет черный чемодан со стеклом. На плече су-
мочка. В сумочке коробочка со слезкой. Другой рукой Ама-
лия придерживает напольную вазу с танцовщицей.
Деревня невелика. По соседним улицам идут люди. Они
поодаль и еще отдаляются. Где кончаются улицы, черной сте-
ной высится кукуруза.
Цоколь вокзала в серых дымных клубах стоячего време-
ни. Над рельсами — молочная пелена. Она доходит до самых
щиколоток. На ней застывшая пленка. Стоячее время обвола-
кивает чемоданы, подбирается к рукам. Виндиш шаркает но-
гами по щебню. И проваливается.
Ступенька вагона высоко. Виндиш вытаскивает ботинки
из молока.
Его жена носовым платком вытирает с сидений пыль. У
Амалии на коленях напольная ваза. Виндиш прижался лицом
к вагонному окну. Над сиденьями, на стенке купе, фотогра-
фия, на ней Черное море. На море штиль. Фотография пока-
чивается. Она тоже едет.
“В самолете мне бы стало дурно, — сказал Виндиш. — Знаю
с войны”. Жена Виндиша смеется. Ее новые челюсти щелкают.
[ 61 ]
ИЛ 4/2014
Пиджак Виндишу тесен. Тянут рукава. “Портной его за-
узил, — заметила жена. — Дорогой материал пошел насмар-
ку”.
Поезд едет, и Виндиш ощущает, как его лоб медленно за-
полняет песок. Голова тяжелая. Глаза погружаются в сон. А
руки дрожат. Ноги дергаются, они не спят. Вдалеке за окном
Виндиш видит ржавый кустарник. “После того как сова забра-
ла у портного сына, он совсем перестал соображать”, — гово-
рит Виндиш. Жена Виндиша прижимает рукой подбородок.
Голова у Амалии свесилась вниз. Волосы накрыли щеки.
Она спит. “Ей удается спать”, — кивнула на нее жена Винди-
ша.
“А я без косы вообще теперь не знаю, как мне держать го-
лову”. Ее новое платье с вышитым белым воротником отлива-
ет зеленью, словно вода.
Поезд громыхает по стальному мосту. Море колышется
над сиденьями в купе, колышется над рекой. В этой реке ма-
ло воды и много песка.
Виндиш следит за взмахами крыльев маленьких птиц.
Они летят разомкнутыми стаями. Ищут лес там, где только
кустарник, песок и вода.
Поезд едет медленно, потому что рельсы между собой пе-
репутались, начинается город. На подъезде к нему лежат гру-
ды железного лома. В заросших садах стоят небольшие доми-
ки. Виндишу видно, как рельсы, их много, сливаются друг с
другом. На перепутавшихся рельсах он видит чужие поезда.
Поверх зеленого платья на цепочке золотой крест. Во-
круг креста — сплошь прозелень.
Стоит жене Виндиша двинуть рукой, крест на цепочке
раскачивается. Поезд едет быстро. Среди чужих поездов он
отыскал свободный путь.
Жена Виндиша встает. Взгляд у нее непреклонный и уве-
ренный. Она видит вокзал. Внутри черепной коробки под
долговременной завивкой жена Виндиша уже обустроила
свой новый мир, в который она втащит свои огромные чемо-
даны. Губы ее, как холодный пепел. “Если Господь Бог даст,
мы в будущем году приедем в гости”, — провозглашает она.
Тротуар в трещинах. Лужи наглотались воды. Виндиш запи-
рает машину. Поверх капота сверкает серебряный круг. В
нем три отростка, как три пальца. На капоте лежат мертвые
мухи. К стеклу приклеился птичий помет. Сзади, на багажни-
ке, надпись “Дизель”. Мимо прогремела телега. Кони костля-
вые. Телега, как из пыли. Кучер — кто-то чужой, под малень-
кой шляпой у него большие уши.
Герта Мюллер. Человек в этом мире — большой фазан
[62]
ИЛ 4/2014
Виндиш и его жена одеты будто близнецы. Он в серой па-
ре. Она в костюме из такого же точно серого материала.
Еще на ней черные туфли на высоких каблуках.
В углублении Виндиш ощутил, как в трещину затягивает
ботинки. У жены голубые жилки расползлись по бледным ик-
рам.
Жена Виндиша смотрит на пологие красные крыши. “Мы
будто никогда здесь не жили”, — вырвалось у нее. Так она это
сказала, словно крыши стали красным гравием под ее туфля-
ми. На лицо ей бросило тень дерево. Скулы будто из камня. И
тень скользнула обратно в дерево, оставив складки у нее на
подбородке. Золотой крест сияет. Его захватило солнце. Ра-
зожгло на нем огонь.
Почтальонша стоит возле буковой изгороди. Ее лакиро-
ванная сумочка потрескалась. Щеки приготовлены для поце-
луев. Жена Виндиша дает ей плитку шоколада “Риттер-
спорт”. Блеснула небесно-голубая обертка. Почтальонша
тронула пальцами золотую каемку.
У жены Виндиша задвигались камни скул. К Виндишу,
приподняв черную шляпу, подходит ночной сторож. Виндиш
узнал свою рубашку и пиджак. Ветер запятнал тенью подбо-
родок его жены. Она повернула голову, и пятно перемести-
лось на жакет. Возле воротника это пятно застыло как омерт-
вевшее сердце.
“У меня теперь есть жена, — сказал ночной сторож. — Она
работает скотницей, хлев там внизу, в долине”.
Жена Виндиша замечает скотницу в голубом платке, стоя-
щую возле трактира рядом с велосипедом Виндиша. “Я ее
знаю, — говорит жена Виндиша. — Она купила нашу кровать”.
Скотница смотрит на церковную площадь по другую сто-
рону улицы и жует яблоко. Она ждет.
“Ты, значит, уже раздумал ехать?” — спросил Виндиш.
Сторож мнет шляпу, не отрывая взгляда от трактира напро-
тив. “Остаюсь здесь”, — кивнул он.
Виндиш видит полосы грязи у сторожа на рубашке. На
шее у сторожа жилка бьется о стоячее время. “Меня жена
ждет”. Сторож показал глазами на трактир.
Перед памятником павшим воинам приподнимает шляпу
портной. На ходу он разглядывает носки своих ботинок. По-
дойдя к церкви, становится рядом с тощей Вильмой.
К уху Виндиша приблизил рот сторож. “В деревне моло-
дая сова, — шепнул он. — Она соображает что к чему. Тощая
Вильма из-за нее заболела. — Сторож усмехнулся. — Тощая
Вильма хитрая. Сову она отпугнула. — Он перевел взгляд на
трактир. — Иду”, — крикнул он.
[ 63 ]
ИЛ 4/2014
Перед лицом портного порхает капустница. Щеки у порт-
ного бледные. Они, как полог под его глазами.
Капустница влетела ему за щеку. Он опустил голову. Белая
и невредимая, капустница выскользнула у него из затылка.
Платочек вспорхнул в руке тощей Вильмы. Капустница через
висок залетела к ней в голову.
Под деревьями проходит ночной сторож. Он катит ста-
рый велосипед Виндиша. Автомобильный серебряный круг
бренчит у него в кармане пиджака. Рядом с велосипедом идет
босиком по траве скотница. Ее платок, будто голубое пятно
на поверхности пруда. По нему плывут листья.
В церковь медленно заходит псаломщица с толстой кни-
гой псалмов. Она несет книгу святого Антония.
Звонит церковный колокол. Жена Виндиша стоит в две-
рях церкви. Жужжит орган. Жужжанье сквозь волосы прони-
кает Виндишу в голову. У всех на виду Виндиш с женой идут
по проходу между скамьями. Каблучки жены стучат по камен-
ному полу. Виндиш неровно сложил руки. Повис на золотом
кресте жены. На щеке у него стеклянная слезка.
Глаза тощей Вильмы смотрят ему вслед. Она наклоняет
голову к портному. “На нем ведь форма вермахта, — говорит
Вильма. — Они идут к причастию, а еще не исповедались”.
[ 64 ]
ИЛ 4/2014
Рамон Гомес де ла Серна
Трегерии
Перевод с испанского Всеволода Багно
Вступление Бориса Дубина
Борхес, еще юношей познакомившийся с блестящим, безумолчным и неуло-
вимым Рамоном Гомесом де ла Серной в одном из временных пристанищ
этого всегдашнего богемьена — мадридском кафе "Помбо" (другими были
столичный цирк и тамошний же рынок, все они Рамоном Гомесом не раз
описаны), позже отметил, что дон Рамон всю жизнь создавал единственную
книгу — "Инвентарь мира", "подлинную Энциклопедию, книгу всего-на-све-
те-и-много-чего-еще", вместе с тем ежесекундно увиваясь за всякой мимо-
летной мелочью, любуясь каждой ее складкой, но сознавая при этом ее еди-
ничность, отрывочность и быстротечность. Из такого вот сочетания
универсальности и фрагментарности возник, по-моему, изобретенный Гоме-
сом де ла Серной в 1910-х годах афористический жанр грегерий, чей "фено-
мен и тайна" рождаются, как писал он сам, от соития юмора и метафоры.
Современники — не без основания — связали новую диковинку неуто-
мимого изобретателя ("он всегда в начале", обронил о нем Хосе Лесама Ли-
ма) с вулканическим метафоризмом и черным юмором шумных героев то-
гдашней литературной авансцены — сюрреалистов. Я бы пошел дальше и
напомнил о духе иронии и культе фрагмента у иенских романтиков. В конце
концов, осколок зеркала — это тоже зеркало, а любое зеркало вмещает
лишь часть, так что и оно — осколок. "С меня достаточно заметки", — писал
© Ramon Gomez de la Serna
© Всеволод Багно. Перевод, 2014
© Борис Дубин. Вступление, 2014
[ 65 ]
ИЛ 4/2014
Жюль Ренар, чей самоубийственный минимализм тоже прочили в предшест-
венники гомес-де-ла-серновского жанра; среди других Борхес поминает
еще Рабле и Бена Джонсона, "Анатомию меланхолии" Роберта Бертона и
афоризмы Макса Жакоба. Конечно, дон Рамон писал и романы (да он, соб-
ственно, писал всё, кроме стихов), но если в чем этот тысячерукий полиграф
ярче всего и воплотился, так, пожалуй, в двух-трехстрочных репликах своих,
по выражению Борхеса, "многоцветных грегерий", этих стеклышек гигант-
ского калейдоскопа в их бесконечных хитросплетениях и перекличках. Кор-
тасар, по его благодарному признанию, учился у дона Рамона искусству фу-
ги. Так что дополню и уточню сказанное выше: фрагмент — не только
осколок, руина мысли, но и зародыш, начало искусства.
Подборка "Грегерий" в переводе Натальи Малиновской была опубли-
кована в составленном ею же "Избранном" Гомеса де ла Серны 1983 года.
Тридцать лет спустя знакомим читателей с новыми переводами.
Борис Дубин
Телефон — будильник проснувшихся.
Нередко дирижер управляет не оркестром, а публикой.
Величие замочной скважины в ее арабской архитектонике.
На лгуна одна управа — глухой.
В дни карнавалов у одноглазых бывает по два глаза. Поэтому
для них это величайший праздник.
Наволочки действительно привязаны другу к другу — не то,
что их хозяева.
В Венецию попал не тот, кто в нее попал, а тот, кто о ней
мечтает.
Застенчивость напоминает одежду с чужого плеча.
Как грустна и бессмысленна пустая карусель! Как мучительна
и бесцельна! Ее одиночество бросается в глаза, одиночество
резких и кричащих красок, желтых, голубых... Щемящее
одиночество, ведь единственная ее радость — катать людей.
Для этого она и разряжена... Попав в неловкое положение,
она не может скрыть ни своего стыда, ни своей неловкости.
Расцвечивая свои глюки, писатель высвечивает свои муки.
Рамон Гомес де ла Серна. Грегерии
[ 66 ]
ИЛ 4/2014
Показывая нам язык, собаки, видимо, принимают нас за
врачей.
Духй — это цветочное эхо.
Фотографируясь, мы на время становимся придурками — так
же гримасничаем без причины.
Детские рыдания — пародия на рыдания взрослых.
Ласточка похожа на метущуюся в поисках сердца стрелу.
Мистическую стрелу.
Детский плач для плача — чистой воды искусство для искусства.
Поэзия — это надежда на то, что завтра тебе позвонит та,
которую ты вчера видел в киношке.
Лебедь — порождение ангела и змеи.
Автомобилистам стоит наряду с запасным колесом возить
завернутую в целлофан запасную жизнь.
Ее рот был столь совершенной формы, что вряд ли мог
открываться.
Любовь — это вышивание в четыре руки.
Idem — идеальный псевдоним плагиатора.
Мы бы всегда открывали деревянные ставни, чтобы
полюбоваться погруженным во тьму садом, если бы не страх
столкнуться лицом к лицу с человеком, который,
прижавшись к стеклу, смотрит на нас снаружи.
Нарезчик салями — фальшивомонетчик.
Снег — это обнаженная Маха природы.
Идут ко дну в море и идут ко дну в небе... Голова кружится,
если глядеть в небо так же, как в море.
Писал “шуба” через “щ” — так ему было теплее.
— Как возможно самоубийство, если страх смерти столь
велик?
— Потому что вместе с жизнью уходит и страх.
[ 67 ]
ИЛ 4/2014
В театральной сумочке поместится один лишь ключик — от
сердца.
Бусины жадных взглядов покрывают женщину с головы до
ног.
Если бы астрономы не следили за звездами, те сновали бы по
небу без всякого стыда и порядка.
В ежедневной готовности погружаться в сон — бесшабашная
смелость.
Пейзажист спокоен: пейзаж не станет пялиться на картину,
стараясь понять, похоже или нет.
Смерть отвратительна прежде всего потому, что твой скелет
могут перепутать с чужими.
Летучая мышь — пернатый полицейский.
Вот уж когда обезьяна действительно похожа на человека,
так это когда она чистит банан.
Суфлер — это наполовину погребенный.
Когда блеют овцы, чувствуешь себя их папашей.
Душа покидает тело, как будто оно — одежда, которую пора
отдавать в прачечную.
Ямочки на щеках женщины — лучшее, что есть у мимики
жизни.
Улитке стоило бы играть на тромбоне, который она тащит
на загривке.
Кипарис — это колодец, ставший деревом.
Посылала воздушные поцелуи в неопределенном
направлении.
Мы никогда не насладимся соловьиными трелями, поскольку
всегда будем сомневаться, соловей ли это.
Словарь — это словесный толстосум.
Рамон Гомес де ла Серна. Грегерии
[ 68 ]
ИЛ 4/2014
В кинозале всегда есть тот, чья трагедия разыгрывается на
экране.
Женщина нужна мужчине хотя бы для того, чтобы
подсказывать ему, до или после еды принимать таблетку.
Карандаш выводит тени слов.
Поцелуй — это помещенное в скобки то, чего нет.
Многие охотничьи собаки всю жизнь пристально глядят на
своих хозяев, пытаясь понять, когда же те наконец решатся
стать охотниками.
Хризантемы — это подводные растения, которым захотелось
жить на земле.
Если в мае выпадает снег, все сады превращаются в грядки
цветной капусты: с белыми верхушками и зелеными
кочерыжками.
Логика — пульверизатор разума.
Как и шампанское, поцелуи бывают сухими, полусладкими и
сладкими.
Курицы рассаживаются в курятнике так, будто собираются
смотреть представление о Дон Жуане в исполнении петуха.
Женщины рвут и выбрасывают все новые и новые чулки, как
змеи кожу... Особенно эти новомодные ажурные чулки, в
любой момент готовые превратиться в мельчайший тальк!
Однако это процесс благотворный, ибо под каждым новым
чулком обновляется и нога, то есть в очередной раз она
оказывается еще более прекрасной и восхитительно на себя
же непохожей.
Произнося “параллелепипед”, напоминаешь заику.
Между мужчиной и женщиной всегда остается дверь, из-за
которой доносится: “Я одеваюсь”.
Глубокой ночью понимаешь: фонари живут только для себя.
Женские ножки ударяют в голову, как крепкие напитки.
[ 69 ]
ИЛ 4/2014
А ведь и вправду говорят “Прощай!” и в любую минуту готовы
сказать “Прощай!” слишком длинные рукава Пьеро!
Звезды временами светят ярче обычного; как будто
разбросанные по всему небу смотровые окошечки только что
были вымыты.
Диск маятника раздувает огонь времени.
Ночью улицы длиннее, чем днем.
Каждый молочный магазин порождает пышную творожную
продавщицу.
Летом не следовало бы курить... Стоит ли подливать масла в
огонь?
Море испытывает такой голод, что ему не до жажды.
Я вижу смышленого мальчишку, который покупает синий
воздушный шарик, привязывает к нему записку с мольбой о
хлебе для своих близких и, выпустив из рук, отправляет его к
Создателю... А поскольку нищета их не оставляет, я столь же
ясно вижу, как маленький бунтарь превращается в атеиста.
Картины, по непонятной причине, не могут верно отражать
действительность. Возможно, это происходит оттого, что
земля не плоская, а круглая, неровная, и все на ней
искривлено и изогнуто — все, что на ней находится, имеет
совершенно нелепый наклон.
Разговор — это синий огонь человечьего спирта.
Осенью все листы в книгах должны опадать.
Нередко, ложась спать, мы норовим сбросить и ступни,
отправив их туда, где лежат уже ботинки и брюки.
На Страшный суд овцы явятся во всем шерстяном.
В публичных библиотеках наши собственные книги
отрекаются от нас и смотрят на нас как на чужих. Выродки!
Вельветовый ботинок — маска для ступни.
Было бы ужасно, если бы у пары зверьков, живущих вместе в
одной клетке, не ладилась семейная жизнь. Судя по всему,
Рамон Гомес де ла Серна. Грегерии
[ 70]
ИЛ 4/2014
так оно и есть, потому что вид у них, сидящих в глубине
своего застенка, насупившийся и отчаянный.
Я вижу нового святого Себастьяна, утыканного авторучками
коллег.
Ой-ой-ой! Шарик! — закричала девочка. Она смотрит в небо
и видит свой шарик с белой ниткой летящим в немыслимые
высоты. Весь парк от волнения впадает в детство, и даже
небо проникается детством, слышится плач ребенка,
упустившего шарик и ощутившего непоправимость и ужас,
отсутствие необходимой для погони за шариком помощи, а в
глазах всех детей, устремленных ввысь, появляется горькое
ощущение высоты, загадочное чувство головокружения и
эгоистическая жажда полета, трагизм которой им суждено
нести теперь всю жизнь.
Кажется, что волы беспрерывно обсасывают леденец.
Трудно представить, что вычищенный и высушенный череп
мог быть черепом женщины... Ведь вам и в голову не
приходило, что хоть один из виденных вами черепов мог
быть женским? Почти невозможно, не подвергая сомнению
все людские чувства, прийти к столь дикой, несуразной и
бесполой мысли.
Высохшие фонтаны — надгробные памятники воде.
Собачий лай кусается.
Что пугает в старости, в ее медленном и тягучем движении к
закату, так это то, что нам предстоит стать профессионалами
старости... Нет, нет, нет, нас ужасает не постыдная
деградация личности, а то, что нет ни одного старика,
который не был бы профессионалом старости, что все, так
или иначе, становятся профессионалами. Где же выход?
Все Венеры внутри одинаковые.
Нелишне помнить, что в День потопа утонули и те, кто умел
плавать.
[ 71 ]
ИЛ 4/2014
Бернар Комман
Хозяин картотеки
Рассказ
Перевод с французского Ирины Дмоховской
Чем объяснить постоянство
этого порока? Ведь зависть не
приносит никакой выгоды!
О. Бальзак.
Госпожа Фирмиани
I
СКОЛЬКО раз я им говорил, что нужно отнестись к
этому свысока и ответить на любопытство Государст-
ва полнейшим равнодушием! Да стоит только посмот-
реть, как Администрация вымарывает из карточек данные,
скрывает имена, источники, и станет ясно, что намерение
все узнать и установить истину относительно ее темных дел
попросту иллюзорно.
С самого начала я утверждал, а потом долгие месяцы повто-
рял: не искушайте судьбу, не принимайте всерьез это так назы-
ваемое стремление к полной открытости и гласности. Нам сле-
довало бы ответить: ваши великие разоблачения нас не
© Bernard Comment
© Ирина Дмоховская. Перевод, 2014
1. Перевод Н. Подземской и Р. Титовой. {Прим, пер ев.)
[ 72 ]
ИЛ 4/2014
касаются, как не касались ни ваши тайные махинации, ни то,
что вы систематически фиксировали малейшие жесты и по-
ступки, будто бы свидетельствующие о неправильном поведе-
нии или опасных мыслях. Между прочим, если хорошенько по-
думать, сама по себе идея подачи заявления с просьбой
ознакомиться со своим делом (ох уж эти истории о пресловутых
делах, целиком заполнявшие страницы всех газет, каждая из ко-
торых выступала со своим мелким “откровением”, выражая
свое убогое негодование) — как подобная идея могла зародиться
в нашей стране, такой чистой и светлой, самой старой в мире
демократии, где постоянно талдычат о гарантиях прав индиви-
дуума, права на инициативу, права на референдум, обо всей
этой показухе из школьных учебников; так вот, подать заявле-
ние в центральный орган, чтобы узнать, какие записи, предпо-
ложения, перехваченные сведения о твоей скромной особе у
них имеются, — значит, в сущности, объявить себя подозритель-
ной личностью, то есть поступить согласно логике, подразуме-
вающей всеобщий контроль, пардон, “всеобщую защиту”. Это
значит играть по правилам вздорного чудовища, Администра-
ции, и тем подтверждать обоснованность ее подозрений. Полу-
чается — с одной стороны, попасться на удочку и уверовать, что
Администрация может действовать честно и открыто, а с дру-
гой, как бы оправдывать ее в том, что она отнюдь не была чест-
ной и открытой перед лицом тех, кто сам считал себя ее врага-
ми. Вспомним коммунаров, казненных после апогея славы. Как
охотно они позировали перед фотографами на фоне баррикад!
Но обстоятельства изменились, и фотографии стали уликами.
Вначале ко мне прислушивались. Ведь во времена нашей
славы я, с моим непривычным образом мышления, иногда
оказывался прав и потому приобрел некоторый авторитет.
Потом мои слова стали вызывать усмешку: дескать, бесплод-
ное умствование. Наконец, всех охватило нетерпение, и на
меня вообще перестали обращать внимание. Уж очень удоб-
ный случай показать, что король голый, обличить тиранию
государства и фашистов-кукловодов, тем более что столько
всего внезапно обнаружилось в эти бурные последние дни.
Все заторопились, всем не терпелось узнать и поскорее разо-
блачить масштаб и значимость раскрывшегося скандала. Ведь
теперь для этого имелись законные средства.
* * *
Те, кто подал заявления первыми, начали получать бандеро-
ли через два-три месяца. Министерство общественных дел
предварительно проверяло все бумаги, так что строчки, со-
держащие информацию, которую сочли конфиденциальной
[ 73 ]
ИЛ 4/2014
или порочащей третьих лиц, были замазаны черной краской.
Это вызвало громкое возмущение. Что за издевательство! Ко-
го хотят обмануть? Но тщеславие и суетность взяли верх. Вы
бы посмотрели на старых товарищей, носившихся со своими
секретными досье, на тех, кого в одно мгновение возвели в
ранг ветеранов, героев подрывной деятельности, чуть ли не
сопротивления; не хватало только наград, впрочем, папки с
делами лучше наград, солиднее, больше бросаются в глаза. В
твоем деле сколько страниц? Десять! А в твоем? Двадцать
пять! А у такого-то досье весит несколько килограммов...
Да, три кило с мелочью, ни больше ни меньше, теперь это
становилось чем-то весомым, было чем гордиться, из-за чего
пить успокоительное. И как мне было оставаться безучаст-
ным, когда другие приукрашивали свою молодость и бог весть
что о себе воображали, с каждым днем все больше раздувая
риск и опасности, которым якобы подвергались, а я вот замк-
нулся в упорном нежелании что-либо предпринимать, обрек
себя на безвестность. Словно все мое прошлое забылось, ис-
чезло, погребенное под грудами архивных дел, гордо выстав-
ленных напоказ, как военные кресты.
* * *
В конце концов даже Коринна не выдержала. В первое время
она была на моей стороне: сразу видно честного человека, я
всегда был лидером, я стоял во главе многих движений; куда
там этим, не нюхавшим политики, вечно пасовавшим перед
грубыми маневрами главного чудовища, государственной ма-
шины, но постепенно и Коринну начало смущать отсутствие
у нас чего-то конкретного, того, что можно всем предъявить.
Конечно, в моем собственном архиве имеются листовки, для
которых я подал идею, те, которые полностью составил, от-
четы о заседаниях ячейки, наброски будущих ярких выступ-
лений на митингах и демонстрациях, но документы, связан-
ные с двумя или тремя самыми важными акциями, мы,
разумеется, уничтожили; сейчас они бы очень пригодились,
но тогда могли служить уликами и привести к аресту. Корин-
на начала высказывать сомнения, а потом и явное разочаро-
вание. Нет, надо мне наконец решиться и затребовать это
чертово дело, должно быть, много килограммовое, если су-
дить по другим и учитывать степень заслуг каждого.
II
Прошло полтора месяца, и все еще никакого ответа. Притом
что поначалу досье приходили буквально через несколько
Бернар Комман. Хозяин картотеки
[ 74]
ИЛ 4/2014
дней, тут почта срабатывала, как и раньше, четко. Нужно ска-
зать, что за счет введения новой услуги — первоочередной
доставки — все прочее замедлилось: того и жди проволочек, а
ведь цены подняли. Каждое утро до работы я открываю поч-
товый ящик все более нетерпеливо и лихорадочно, но там од-
ни пустяковые письма, поскольку самое важное приходит на
служебный адрес, где почту разбирает секретарша. Еще в
ящике лежит газета, где сотрудничает мой приятель Антуан.
Он-то получил свое досье уже давно и поторопился расска-
зать о нем в газетных передовицах.
* * *
С течением времени и по мере продвижения каждого по слу-
жебной лестнице наша группа распалась. Одни жили теперь
за границей — в Берлине, Париже, Лондоне, Нью-Йорке, дру-
гие здесь, в провинции. Стремление к борьбе выдохлось, рас-
творившись в реализме или оппортунизме восьмидесятых го-
дов, но вдруг разразился этот самый скандал, явившийся, так
сказать, косвенным следствием другой сенсационной исто-
рии, потрясшей всю страну на уровне правительства. Тогда
выяснилось, что Государство с помощью Министерств оборо-
ны и юстиции организовало систему слежки и сбора данных
не только в экстремистских кругах (мы считались их активи-
стами или вождями), но даже в среде членов определенных,
вполне официальных, левых партий, заседающих в парламен-
те, подписчиков коммунистических изданий, борцов с ядер-
ной угрозой или пацифистов, членов Международной амни-
стии, представителей языковых меньшинств, требующих
независимости, и даже, в некоторых кантонах, женщин, сде-
лавших аборт. Словом, тяжелый федеральный бред.
Те из нас, кто остался в стране, начали собираться и обсу-
ждать все это. История внезапно приобрела оттенок героиз-
ма, наконец нам нашлось дело по плечу, некоторые рвались в
бой, стремясь прежде всего продемонстрировать, сколь вы-
сок в новых обстоятельствах престиж борца и как важно, что
благодаря ему они удостоились больших постов в средствах
массовой информации, государственных учреждениях или
университетах. Надо сказать, другим сразу же не понрави-
лось, что я работаю в частном секторе, и еще меньше, что по-
лучаю хорошее жалованье и солидные надбавки. В их глазах,
моя склонность к информатике и техническим наукам отдава-
ла американизмом; тут же возникли подозрения: если я не ин-
тересуюсь своим делом в секретном архиве, если так настой-
чиво отговариваю других туда обращаться, приводя один
предлог глупее другого, значит, я боюсь собственного, пар-
[ 75 ]
ИЛ 4/2014
дон, нашего общего прошлого, стыжусь его и опасаюсь, что
буду скомпрометирован и моя карьера пострадает. Им нико-
гда не нравился мой пуризм и нежелание выставлять себя на-
показ. Но недаром же я внук пастора. Это пришло мне в голо-
ву только с возрастом, ну какой-то атавизм, что же теперь
делать. Но я никому об этом не говорил. За рассуждения о на-
следственности я был бы немедленно и окончательно предан
анафеме. Врожденное? Приобретенное? Я, что, издеваюсь?
Еще одно доказательство моего отступничества или даже из-
мены.
* * *
Заказное письмо, прибывшее в середине дня, попало ко мне
из рук Коринны. Я только вернулся с делового обеда, с кото-
рым постарался разделаться как можно быстрее, контракт с
этими клиентами заключен надолго, нет смысла особенно с
ними возиться, к тому же все понимают необходимость здоро-
вого питания, порция горячего козьего сыра на горке салата,
без десерта, — вот и все, за столом не засидишься. Коринна
протянула мне конверт из серой вторичной бумаги со штам-
пом Министерства общественных дел; она еще не успела отды-
шаться: ей пришлось сделать большой крюк, и теперь она
опаздывала на встречу в Старом городе; но ведь я ждал этого
письма так долго — правда, милый, несколько недель? — поэто-
му она хотела доставить мне удовольствие и принести письмо
как можно скорее; ни она, ни я не удивились тому, что конверт
совсем тоненький. Скорее всего, мое дело пошлют отдельной
бандеролью, там будет все, что скопилось за пятнадцать лет:
подозрения, результаты слежки, слухи, предположения, до-
гадки и ложные следы, сомнительные знакомства, подтвер-
жденные связи, мои слова, переданные точно или искажен-
ные, все, что я когда-либо писал, словом, потянет кило на
пять, не меньше. Мне хотелось бы открыть конверт в одиноче-
стве, неприятно, когда кто-то вмешивается в твою переписку и
личную жизнь, даже Коринна, но я видел, как она возбуждена,
как ее распирает торжествующая радость. Наконец-то все уви-
дят, кто действительно боролся, кто играл важную роль, кто
был подлинным врагом Государства; мои славные дела в опи-
сании Администрации просто затмят прочих, начиная с мел-
кой канцелярской крысы — типа, который с притворно скром-
ным видом уже несколько месяцев ходит по редакциям,
набивая цену трем кило посвященных ему документов и пыта-
ясь от собрания к собранию, от статьи к коллоквиуму воздвиг-
нуть памятник самому себе; он и книгу в конце концов сотво-
рит, если его не остановить. Подумаешь, три кило!
Бернар Комман. Хозяин картотеки
[ 76 ]
ИЛ 4/2014
Текст письма, также на вторичной бумаге, состоял из
трех строчек. Ведомство имеет удовольствие сообщить, что
в Центральной картотеке не содержится никаких сведений
на мой счет, и просит принять уверения в совершеннейшем
почтении.
III
Сначала сотрудник, отвечающий за картотеку, не пожелал
меня принять: но, дорогой месье, если выслушивать по от-
дельности всех разочарованных или что-то подозревающих,
мы никогда не закончим работу, поверьте, это не со зла. Од-
нако он не выдержал моей настойчивости. Во мне пробуди-
лась энергия былого борца, сами собой находились нужные,
убедительные слова, правильный тон; вот так неизбежно за-
гоняешь собеседника в угол, но он сам должен сделать выво-
ды из всего сказанного; безошибочная тактика, позволяющая
одержать в дискуссии верх.
Меня принял все-таки не сам ответственный сотрудник, а
его помощник; тон у него был одновременно презрительным
и саркастическим: они тут всякое видывали, как только их не
оскорбляли те, за кем действительно велась слежка, но жало-
ваться на отсутствие дела в секретном архиве... такое случа-
ется редко, и, по правде говоря, это нелепо. Сколько я ни на-
стаивал: невозможно, чтобы мое имя нигде не упоминалось,
тогда как другие, куда более пассивные и безвредные, играв-
шие, в сущности, незначительную и подчиненную роль, за-
служили солидные досье, — сколько я ни повторял все это, он
стоял на своем. Нужно считаться с реальностью: были про-
смотрены как рукописные картотеки, так и недавние элек-
тронные данные, нигде не обнаружилось ни моей фамилии,
ни моего псевдонима “Волин” (я и о псевдониме сообщил, хо-
тя какой смысл, о нем знали в ячейке всего два-три человека,
из которых остался один Жан, а он бы никогда никого не вы-
дал). А если моя карточка по ошибке оказалась не на месте,
под другой буквой алфавита? — нет, нет, невозможно, они
два раза все проверили, не сомневайтесь, любую ошибку не-
пременно заметили бы.
Помощник ответственного за картотеку, молодой человек
лет тридцати, может быть, меньше, в рубашке из синтетики,
едко пахнущей потом, в конце концов соизволил подвести
меня к разделу архива, где хранились дела людей, чьи фами-
лии начинались на ту же букву, что моя; я быстро просмотрел
досье этих счастливых жертв полицейского государства, но
не нашел ничего — ну хоть убей, ничего — имеющего отноше-
ние ко мне. Потом собеседник взял меня за плечо, желая то
ли утешить, то ли подтолкнуть к выходу из затемненного хра-
нилища; мы двинулись к дверям, под моими тяжелыми бо-
тинками на каучуковой подошве скрипел паркет. На проща-
ние молодой человек высказался в том смысле, что система,
какой бы совершенной она ни была, неизбежно содержит
ошибки; возьмите информатику: хотели все упростить и из-
бавиться от неквалифицированного труда, ликвидировали
сотни тысяч рабочих мест по всему миру, и вдруг на фоне все-
ленского торжества техники и прогресса выясняется, что не
учли пустяковую деталь — он прищурился с почти что злорад-
ным видом — смену тысячелетия, две первые цифры, соот-
ветствующие векам, их ведь придется заменить, а это грозит
катастрофой; похоже, понадобится шестьсот миллиардов
долларов, чтобы перестроить систему и исправить ничтож-
ную ошибку, и, заметьте, нет никакой гарантии, что мы избе-
жим краха, так что одним делом больше или меньше, какой-
то один забытый враг отечества... Собеседник понимал мою
недоверчивость, но почему у меня такой разочарованный и
даже подавленный вид — это до него не доходило. Правая по-
ловина двери, снабженная амортизатором, беззвучно закры-
лась. Лестница пахла мастикой. Странно, по приходе я этого
не заметил.
В меня вновь вселило надежду известие о существовании
“списка Б”, содержащего почти три тысячи фамилий “потен-
циальных предателей и саботажников”. Недаром же я сомне-
вался. Власти якобы широко открыли двери Центрального
архива: пожалуйста, пишите, мы вам все сообщим, предоста-
вим касающиеся вас сведения, разумеется, с обычными пре-
досторожностями, но, когда речь заходит о самом главном,
то есть о делах, заведенных на группы или на отдельных гра-
ждан, действительно активных и потому могущих представ-
лять угрозу для безопасности Государства или пресловутой
“духовной защиты”, когда вы пытаетесь узнать что-то о пер-
вом круге врагов (куда, конечно, поместили и меня), тайна
становится непроницаемой. Нет, месье, на вас ничего нет.
Как бы не так! За нами, людьми из “списка Б”, планировалось
установить плотную слежку и даже — в случае войны или кри-
зиса — арестовать нас. С моим блестящим прошлым (не то
что ерундовые “подвиги” всякой мелкой сошки, уже год по-
трясающей своим досье) я наверняка фигурирую, и на дос-
тойном месте, в этом их “списке Б”.
ИЛ 4/2014
Бернар Комман. Хозяин картотеки
* * *
[ 78 ]
ИЛ 4/2014
За последний год многие получили из архива такой же ответ,
как я, и испытали те же сомнения; скопилось больше двух ты-
сяч жалоб, и властям ничего не оставалось, как назначить ме-
диатора — посредника между Администрацией и недоволь-
ными гражданами. После этого были обнаружены новые
папки с делами, далеко не самые тонкие, иногда прямо-таки
увесистые. Конечно, нашлось объяснение: служащие пере-
гружены, у архива недостаточно персонала для выполнения
колоссальной задачи, ведь к ним хлынул огромный поток за-
явлений — больше трехсот тысяч. Впрочем, еще помощник
сотрудника, ответственного за картотеку, снисходительным
тоном сообщил мне, что дела были заведены только на пят-
надцать процентов просителей, он так и сказал “просите-
лей”, с трудом сдерживая презрение; вы себе представляете,
только на пятнадцать процентов, а двести пятьдесят тысяч
воображали, что за ними следили и на них доносили без вся-
ких на то оснований. По мнению моего собеседника, это сви-
детельствовало о прискорбном моральном состоянии значи-
тельной части населения. Каждый готов плюнуть в суп,
испачкать свое гнездо, и все из мелкого тщеславия, чтобы
можно было изображать себя жертвой. Я бы с этим сопляком
охотно поговорил насчет “списка Б”, если бы знал в тот мо-
мент о его существовании, да и о делах, “случайно” найден-
ных после вмешательства медиатора. Медиатор, по крайней
мере, меня поймет, и дело сдвинется с мертвой точки.
IV
Я его спросил, может быть, слишком неуверенным, недоста-
точно решительным тоном, нельзя ли завести дело a posteri-
ori, задним числом, солидное дело со многими подробностя-
ми, на основании моих показаний, данных, если нужно, под
присягой, ибо мне известно немало тайн и я готов пойти на
разоблачения, которые по-новому, в неожиданном свете,
представят прошедшую эпоху; это же просто золотая жила
для будущих поколений. В первую минуту медиатор посмот-
рел на меня ошеломленно, потом его лицо посуровело, и он
заметил, что мое предложение — это попытка склонить долж-
ностное лицо к фальсификации, а такие вещи подсудны. Бу-
дем считать, что я ничего такого не произносил; затем он ода-
рил меня вежливой улыбкой человека, привыкшего
наблюдать разочарование других. Да, от него не укрылась моя
растерянность, он понимает, что я чувствую себя ущемлен-
ным после всего мной совершенного перед судом Истории,
[79]
ИЛ 4/2014
но в конечном счете, принимая во внимание убеждения, кото-
рых я придерживался в прошлом и несомненно придержива-
юсь сейчас, мне бы надо скорее радоваться и чувствовать се-
бя спокойно и уверенно, поскольку Государство, считающее
себя демократическим, предоставило такому человеку, как я,
возможность свободно и бесконтрольно выражать свой кри-
тический настрой. Если же говорить о моих более или менее
серьезных правонарушениях, тот факт, что о них не узнали
ни соответствующие органы, ни осведомители, также следует
рассматривать с положительной стороны как доказательство
нашей умелости и эффективности, поскольку, дорогой месье,
я ничуть не хочу вас обидеть, но согласитесь, что, начиная
подпольную деятельность, человек обычно не ставит себе
первоочередной задачей попасть на заметку полиции; при
этих словах он разразился грубым смехом потребителя сигар,
не гаванских, конечно, а наших, толстых и тошнотворно пах-
нущих. Провожая меня до лифта, он добавил: в принципе
нельзя исключить, что какой-то архивный документ может-за-
теряться, все возможно в нашем грешном мире, даже самые
усердные и дисциплинированные служащие совершают
ошибки, но он больше не может заниматься поисками моего
дела, он и так уделил мне немало своего драгоценного време-
ни, да, говоря откровенно, с учетом своего долгого опыта, он
и не верит в пропажу моего досье.
V
Ночной дежурный смотрит на меня все более и более подоз-
рительно. И то правда, мало кто остается надолго в такой не-
привлекательной гостинице, где вечно слышен грохот само-
летов — отсюда до аэропорта всего полкилометра — и гул
шестиполосной автострады. Я всегда удивлялся: это же про-
тивоестественно — строить дома вдоль шоссе или у самого
вокзала, окнами на рельсы. В этой гостиничке нет даже двой-
ных рам. И стоит потянуть за штору, как она выскакивает из
карниза. Но, по крайней мере, никому не придет в голову ис-
кать меня здесь, на окраине города, вдалеке от мест, где я
обычно бываю; я спокоен, и, если даже хозяин вызовет поли-
цию, им нечего будет мне предъявить. Я чист перед вами,
господа. И заплатил вперед за неделю.
* * *
Несмотря на шум и свет я засыпаю в середине дня, часа в три,
с удивительной регулярностью, и просыпаюсь вечером,
обычно к восьми, так что сплю недостаточно, сам это пони-
Бернар Комман. Хозяин картотеки
[ 80 ]
ИЛ 4/2014
маю, да еще в тяжелом климате Женевы, тут и ветры, и озеро;
говорят, что некоторые международные организации испы-
тывают в связи с этим трудности: сотрудники не могут при-
выкнуть к нашему климату, и их приходится переводить в дру-
гие города. Я выхожу, когда наступает ночь и становится
совсем темно, само собой, я избегаю центральных улиц, где
много народа и кто-нибудь может меня узнать. Больше всего я
люблю до полуночи наблюдать с пешеходных мостков за взле-
том и посадкой самолетов, мне не мешает даже дождь и оглу-
шительный грохот; все эти мерцающие огни, прожекторы,
фары, их беспрерывное движение помогают мне несколько
часов ни о чем не думать, замедлить чехарду воспоминаний.
* * *
К счастью, у железнодорожной станции возле аэропорта я
обнаружил магазинчик, открытый допоздна, я покупаю там
консервы, чаще всего сардины в масле, ими быстро наеда-
ешься, и свежие овощи, салат, помидоры, фрукты. Идеально
было бы иметь электрическую плитку, но дежурный и так на
меня косится, недовольный тем, что я ношу в номер еду; если
я еще начну готовить, наверняка останутся пятна, брызги, и
он тут же воспользуется этим, чтобы меня выгнать. Я чувст-
вую, что мое присутствие его тяготит, он не привык, чтобы
люди останавливались здесь надолго. Вчера с притворной
любезностью, выдумав какой-то пустяковый предлог, он
предложил мне перебраться в комнату номер двадцать
шесть, совсем жалкую, без стола и выходящую прямо на шос-
се. Я возразил, что заплатил за ту комнату, где нахожусь сей-
час, и о переезде не может быть и речи. Ни сегодня, ни по-
слезавтра, когда нужно будет снова вносить деньги за
неделю. Вечером я отправился на поезде в Лозанну получить
деньги в каком-нибудь из тамошних банкоматов — специаль-
но чтобы запутать следы. Коринна в конце концов решится
открыть мою почту, чтобы попытаться понять, что со мной
случилось и куда я исчез, и на этом не остановится. Тем более
надо избегать риска и быть крайне осторожным. В следую-
щий раз я поеду за деньгами в другой город, скажем, в Ивер-
дон. Лучше не появляться два раза в одном и том же месте. На
работе прекрасно без меня обойдутся, я вообще не создан
для роли начальника.
* * *
— Сестры существуют и для того, чтобы помочь в трудную ми-
нуту, — сказал я Франсуазе, когда мы встретились в мрачном,
подозрительном баре — я специально такой выбрал. Она, как
[ 81 ]
ИЛ 4/2014
и обещала, пришла одна и принесла все, что я просил: пару
брюк, три рубашки, кипу трусов и носков — ведь не буду же я
устраивать в номере стирку. Она долго колебалась насчет обу-
ви, но в конце концов купила две пары ботинок на шнурках,
как я просил: у меня высокий подъем, и мокасины не подхо-
дят, а эти оказались как раз. Франсуаза не захотела взять день-
ги, — после всего, что ты для меня сделал! — но заявила, что в
нынешней истории ничего не понимает. По ее мнению, я спя-
тил, глупо и по-детски настолько придавать значение какому-
то пропавшему или вообще не существовавшему досье, я же
разрушаю свою жизнь и ставлю под угрозу будущее, это абсурд
какой-то! Коринна волнуется и много раз звонила, ночами не
спит, ты бы хоть написал, успокоил ее. Франсуаза мне все-та-
ки поклялась никому ничего не говорить. Нам обоим было не
по себе; чтобы заглушить это ощущение, мы выпили порядоч-
но виски. Потом она хотела меня проводить, ну хоть немнож-
ко; пришлось мне бегом скрываться от нее в парке. Ночной
дежурный очень удивился, увидев меня со всей этой одеждой,
месье устраивается всерьез, ехидно улыбнулся он. Да, месье
устраивается и принимается за работу. Я потребовал от него
бумаги; бланки гостиницы, лежавшие в номере, я уже исполь-
зовал, а новых не положили; обслуживание не всегда на уров-
не, бросил я, с трудом скрывая зевок.
VI
Преимущество страны, где царит спокойствие, взаимоуваже-
ние, постоянная социальная гармония, в том, что люди до-
верчивы, у них обычно нет домофонов, а сирены крайне ред-
ки; поэтому ничем особенно не рискуешь, взламывая дверь,
как правило, даже не бронированную, разве что соседи вдруг
проявят бдительность. Надо сказать, что старые товарищи,
каков бы ни был их начальный “капитал”, извлекли дивиден-
ды из своих мелких юношеских “вложений”. А еще упрекали
меня в том, что я работаю в частном секторе и занимаю руко-
водящий пост. Сами живут на комфортабельных виллах, с
детьми, с огромными телевизионными экранами и дорогими
стереофоническими проигрывателями, со всякими хитроум-
ными гаджетами, как принято в современном обществе, ко-
торое они, видите ли, желали преобразовать и которое безза-
стенчиво поливают грязью. Привет, высокопоставленные
руководители.
Вообще-то мне проще разбивать окна, шума можно не бо-
яться, у всех этих людей большие сады. Спрячешься в тени
кустов, а попав в дом, проскакиваешь из комнаты в комнату,
Бернар Комман. Хозяин картотеки
[ 82 ]
ИЛ 4/2014
пока не найдешь кабинет, хотя я иногда обнаруживал досье
на буфете в столовой. Естественно, чтобы иметь его под ру-
кой во время дружеской вечеринки: да, я там был, да, я делал
то-то и то-то, рисковал, не боялся, это они нас боялись, а Го-
сударство всюду совало нос; вот вам, пожалуйста, конкрет-
ные доказательства, и все легко читается, хотя многие строч-
ки вымараны. История сохранит наши имена, а не имена
псевдогероев, за которыми даже не следили, о которых ни-
где не упоминается, хотя эти якобы герои воображали себя
лидерами, выдумывали себе псевдонимы и подпольную дея-
тельность! Это они надо мной так издеваются при каждом
удобном случае, хохочут, считая, что никто не уличит их в
злой воле, торжествуют благодаря официальной печати госу-
дарственного ведомства. Но в моем распоряжении уже де-
сять дел, я их украл всего за неделю. Ловко сделано, как во
времена ночных визитов в редакции враждебных изданий, я
вижу, что все навыки у меня сохранились. Десяти дел должно
хватить, чтобы развернуть пересмотр всей этой массы глупо-
стей и подлогов.
Досье канцелярской крысы — пресловутые три кило — не
так просто было отыскать; в комнате, которая служит ему ка-
бинетом, жуткий беспорядок, такие, как он, получают книги
тоннами — еще бы, ведь он занимается всем на свете. Я думал,
что досье будет красоваться где-нибудь на виду, но ошибся.
Тем не менее слова, написанные на папке, где я его в конце
концов обнаружил, хорошо передают умонастроение этого
голубчика — “годы борьбы”. Нуда, тогда был красный период,
потом наступил голубой, потом серый, а теперь вообще про-
тивный серо-буро-малиновый, период показухи и компромис-
сов, неудавшейся карьеры и потерпевшего крах оппортуниз-
ма. Мне попалось еще и скромно сложенное письмо — отказ
издательства печатать одну из многочисленных рукописей,
где он дает волю тщеславию и пытается выдать юношеские
похождения за борьбу и акты сопротивления. Я почти обра-
довался тому, что его рукопись отказались издавать, но одно-
временно пришел в ярость уже от первых страниц дела: мож-
но подумать, он заплатил Администрации, чтобы та вознесла
его на вершину славы. Неужели спецслужбы могли поверить
во все эти глупости и преувеличения, ничего не проверив, не
сопоставив с другими источниками, — ведь в результате образ
эпохи, цели и обстоятельства борьбы оказались полностью
искаженными. Что бы это ни было — некомпетентность или
наивность, — начинаешь бояться за нашу безопасность и буду-
щее. Ладно, пусть самозванцев вовремя не вывели на чистую
воду. Им нужен был знаток — и они его получили.
VII
Моя безупречная точность, прекрасно документированные
отчеты, исправления, выявившие допущенные ошибки и на-
рушения, не говоря уже о моем личном участии в событиях,
определивших ход истории в семидесятых и восьмидесятых
годах, — так вот, он оценил мои достоинства и в другое время
считал бы большой и, по правде говоря, неожиданной удачей
возможность заполучить такого первоклассного специали-
ста, тем более что я проявил несомненное желание сотруд-
ничать и установить подлинные факты. Но сами факты боль-
ше не представляют интереса, та эпоха прошла, холодная
война, страх перед красными, желтыми, зелеными, какой
смысл к этому возвращаться, сейчас актуальны совсем другие
проблемы, а по ним я далеко не лучший специалист, несмот-
ря на мои бесспорные достижения в области информатики.
И как-никак ваше политическое прошлое никуда не делось, —
я чуть не расхохотался, сказать такое мне, причем серьезно,
без всякой иронии, — ваши экстремистские идеи и выступле-
ния, ваш пыл — все это едва ли совместимо с хладнокровием,
необходимым для нашей миссии. Нет, взять меня в штат и
платить жалованье не представляется ему возможным. Мак-
симум, что он может мне предложить, это работать на обще-
ственных началах, и, конечно, я смогу пользоваться столо-
вой Федерального дворца, не исключено, что мне
предоставят и комнату, не бог весть какую, с душем и туале-
том на этаже, но в наши дни, если ты сыт и у тебя есть крыша
над головой, это уже немало. И поскольку, как он понял, в
Берне мне нравится... Только у него есть вопрос. Он перечи-
тал мое признание и дела, относительно которых я дал необ-
ходимые пояснения, все в плане пересмотра деятельности
моих бывших соратников, чье значение было неумеренно
преувеличено, хотя на самом деле речь шла о борцах, так ска-
зать, второго ряда, не способных выработать ни оригиналь-
ной политической идеи, ни стратегии (тут он повторил мои
собственные слова), но его вопрос ко мне носит личный ха-
рактер. И этот вопрос его буквально преследует. Он не мо-
жет понять, почему я решил бросить свое прежнее место, от-
крывающее перспективы быстрого обогащения и куда более
привлекательное, чем его, ради этой работы секретаря суда
Истории, работы, которая мне ничего не принесет и кото-
рая, в сущности, не так уж важна. Если подумать, то и срочно-
сти в ней никакой нет. Я посмотрел ему прямо в глаза и, не-
много помолчав, ответил, что, если у человека нет детей, он
может оставить будущему лишь следы своей собственной
ИЛ 4/2014
Бернар Комман. Хозяин картотеки
[84]
ИЛ 4/2014
жизни, а они превосходят по значению любые материальные
блага.
Я получил особое удовольствие, когда начальник архива
косвенно признал, что в прошлом они действительно могли
считать меня опасным. И ничего не забыли. Теперь я убеж-
ден: на меня и правда существует дело, взрывное, огромное,
и его содержание подпадает под категорию государственной
тайны или чего-то аналогичного. Пойду отпраздную это на
террасе кафе в центре города. Там подают пиво в больших
кружках с толстыми стенками, один вид которых вызывает
приятное успокоение.
* * *
Последний автобус проходит в полночь, а пешком — мини-
мум полчаса. Комната очень неплохая, из нее открывается
красивый вид на парк и старинные особняки, но неудобно,
что далеко от центра и вечером все магазины закрыты. По-
жалуй, мне было лучше в жалкой женевской гостинице. По
крайней мере, там я мог любоваться самолетами.
* * *
Девятьсот двадцать три тысячи четыреста сорок две карточ-
ки, последние датированы 1990 годом, таковы окончатель-
ные данные. Приводить все в порядок и проверять, если не
знаешь этих людей, быстро надоедает. Никакого тебе реван-
ша, никакой торжествующей истины. Одна скучная кропот-
ливая работа. Вчера мне попалась карточка, оказавшаяся не
на месте, — в свое время перепутали фамилию и псевдоним;
речь шла об активном экологе из Люцерна, он обращался к
медиатору и получил ответ, что никаких сведений о нем в
картотеке не имеется. Сначала я почувствовал только досаду
и решил оставить карточку на месте, чтобы больше никто не
мог ее откопать; почему радость и облегчение, которых я так
долго жду, должны достаться какому-то неизвестному борода-
чу в сандалиях, а может даже, одному из тех зануд, что меша-
ют строить дороги и применять бетон. Но тут же я ощутил
прилив надежды: не все потеряно, вот же доказательство,
что открытия еще возможны, рано или поздно придет и мой
час. Впрочем, нет. Вот уже несколько недель как я себя убе-
дил: меня считали слишком важной и опасной фигурой, что-
бы отправить в общую картотеку вместе с почти миллионом
заурядных личностей. Мои карточка и дело находятся где-то
в другом, особом, месте, я попал в элиту “внутренних врагов”;
а может, все сведения обо мне старательно уничтожены, по-
тому что содержали уж очень много имен осведомителей, от-
[85 ]
ИЛ 4/2014
крывали слишком много тайн. В свое время я знал то, что
сейчас власти желают забыть; разумеется, они не рискнут ос-
тавлять письменные следы. Меня хотят обезопасить. Потому
и взяли на работу как добровольного сотрудника. Чтобы ме-
ня уничтожить. Оболванить. Шеф, впрочем, дал мне понять,
что скоро меня могут зачислить в штат и положить весьма
приличное жалованье. Я хорошо себя зарекомендовал и су-
мел расположить к себе коллег. Жалкий чинуша в серых бо-
тинках и поношенном пальто! Ему и в голову не приходит,
что сейчас меня вдохновляет совсем другая слава, совсем дру-
гие задачи.
VIII
Такое письмо — и на административном бланке; получается
весьма остроумно и, конечно, произведет сильное впечатле-
ние. Им будет не очень-то приятно обнародовать подобный
документ, свидетельствующий о том, что удар готовился в не-
драх их собственных спецслужб. Тут-то они и заговорят о
“внутреннем враге”. Немедленно приобретет актуальность
“список Б”, тот, в котором числятся “хулиганы”. Да уж, враг
такой глубоко внутренний, что дальше некуда, и очень реши-
тельный. Час расплаты настал.
В первоначальном порыве и под влиянием недавно про-
читанного (у меня вновь, как когда-то, пробудился интерес к
античным легендам) я хотел упомянуть Герострата, готового
на все, чтобы остаться в людской памяти, сохранить свое
имя в Истории, и потому решившегося сжечь одно из семи
чудес света, храм Артемиды. Но я побоялся, что высшие ин-
станции возьмут пример с жителей Эфеса и под страхом
смерти или изгнания запретят упоминать меня.
Мне хорошо известны самые уязвимые места экономики,
транспорта, исторического и культурного наследия страны.
Я сумею нанести по ним удар или уничтожить их — таким об-
разом, каким захочу, в той степени, в какой захочу, тогда, ко-
гда сочту нужным. Я — хозяин положения. А им каждый раз
буду предоставлять подробный отчет об операциях, чтобы
они снова не продемонстрировали дурной вкус, приписав
инициативу и ответственность, то есть авторство, кому-ни-
будь другому, как это уже случалось. На сей раз ошибиться бу-
дет невозможно. Они узнают имя пиротехника. И получат до-
казательства.
Я еще не выбрал первую цель. Пусть распорядится случай.
А вслед за тем появится и досье.
Бернар Комман. Хозяин картотеки
[ 86 ]
ИЛ 4/2014
Из классики XX века
Джек Керуак
Пик (это я)
Повесть
Перевод с английского Елизаветы Чёрной
© Jack Kerouac, 1958. All rights reserved.
© Елизавета Чёрная. Перевод, 2014
[87 ]
ИЛ 4/2014
i. Я и мой дед
НИКТО никогда не будет любить меня так, как я сам,
если не считать моей матери, но она умерла. Дед мой
такой старый, что отлично помнит, что произошло
сто лет назад, но, что было на прошлой неделе или вчера, не
скажет. Папаша ушел от нас так давно, что уже никто и не
вспомнит, как он выглядел. Мой брат являлся каждый воскрес-
ный вечер в своем новом костюме, приходил со старой доро-
ги и торчал перед домом, а мы с дедом сидели на веранде, ка-
чаясь в креслах и болтая. Брат не обращал на нас никакого
внимания, а в один прекрасный день ушел и не вернулся.
Мы сидели одни, и дед сказал, что пойдет кормить сви-
ней, а мне велел идти чинить забор и добавил:
— Я видел, как через этот забор сто лет назад перелез Гос-
подь, и скоро Он придет снова.
Тетя Гастония, запыхавшись, подошла к забору и под-
твердила, что так оно и было, она тоже это отлично помнит,
и что она вообще видела Бога столько раз, что и не пере-
честь. И все повторяла: “Аллилуйя, аллилуйя”, и сказала:
— Все это есть в Евангелии, и все это правда. Малыш Пик-
ториал Ревью Джексон (это я) должен ходить в школу, чтобы
научиться читать и писать.
А дед посмотрел на нее, как будто собирался, пожевав та-
бак, плюнуть ей в глаза, и ответил:
— Да я не против, — да-да, так и сказал, — только Господь в
эту школу не заглядывает, и Пик потом никаких заборов чи-
нить не будет.
И я пошел в школу, и днем вернулся домой, а в той школе
никто толком не знал, откуда я взялся, говорили: небось из Се-
верной Каролины. Ну и что? Говорили, что я самый черный
мальчик в школе, черный-пречерный. А я всегда это знал, по-
тому что видел, как мимо нашего дома проходили белые маль-
чики, и розовых, голубых, зеленых, оранжевых тоже видел, и
черных, но такого черного, как я, среди них не было.
Короче, мне и дела не было, я развлекался, лепил из зем-
ли отличные куличики (это я еще совсем маленький был), по-
ка не смекнул, что здесь что-то не так и что они ужасно воня-
ют, а дед посмеялся надо мной с крыльца, попыхивая своей
старой зеленой трубкой. А однажды мимо проходили двое бе-
лых мальчишек и, завидев меня, прокричали, что я черный
выродок, ниггер. Я ответил, что прекрасно знаю. Еще они
крикнули, что я сопляк и не догадываюсь, зачем они пришли,
а я ответил, что у них на веревке отличная лягушка. Один из
них сказал, что это никакая не лягушка, а ГАДЕНЫШ. Он это
Джек Керуак. Пик (это я)
[ 88 ]
ИЛ 4/2014
Из классики XX века
так сказал — громко-прегромко, — чтобы я ускакал за триде-
вять земель, а потом они сами побежали по холму за домом
моего деда. А я понял, что такое Северная Каролина и кто та-
кие гаденыши, и до самого утра мне все это снилось.
Мистер Данастон разрешал мне сидеть с нашей старой со-
бакой на ступеньках своего магазина на перекрестке, и я каж-
дый вечер там сидел, и лучше ничего быть не могло — я слу-
шал, как поют по радио, песни были такие простые и
красивые, что я выучил одну, потом — две, а вскоре — целых
семь и напевал их. Однажды приехал мистер Отис на своем
большом старом автомобиле, купил мне две бутылки “Докто-
ра Пеппера”, и я отнес одну домой деду; дед сказал, что мис-
тер Отис — очень хороший человек, и что он знал его отца, и
когда-то давным-давно знал отца его отца, и что они были
славные ребята. Я был с дедом согласен и согласен, что “Док-
тор Пеппер” — классная штука и всегда чертовски приятно
щиплет язык. Представляете, как мне было здорово?
Ладно, а теперь расскажу, с чего все началось. Покосив-
шийся дедов дом, казалось, вот-вот рухнет; он был из широ-
ких досок, их сколотили, когда они были еще новыми, толь-
ко что из леса, но потом доски рассохлись и стали похожи на
трухлявые стволы мертвых деревьев. Крыша, казалось, сей-
час съедет с опор и упадет деду на голову, но он не обращал
внимания и продолжал сидеть на крыльце, качаясь в своем
кресле. Внутри дом был как выеденный и высохший кукуруз-
ный початок — пустой, морщинистый и чистый, будто нароч-
но приспособленный, чтобы бегать по нему босиком. Я спал
с дедом на огромной скрипучей продавленной кровати, и
комната, в которой она стояла, тоже была огромная. У поро-
га спала наша собака. Мы не закрывали входную дверь до са-
мой зимы. Я ломал ветки, дед бросал их в печь, а потом мы
сидели около нее и ели тушеное мясо с горохом и зеленью. У
меня была бо-о-ольшущая ложка, и я работал ею, пока живот
не вываливался наружу из штанов, если, конечно, было что
есть. Еду нам приносила тетя Гастония, но не каждый день,
иногда раз в неделю, а то и реже. Бекон, мясо и сухари. Перед
домом дед выращивал бобы, а за забором — кукурузу; остатки
жесткого мяса, которые не могли прожевать, мы кидали
свиньям. Собака тоже его подъедала. Дом стоял в поле. Пе-
ред домом была разбитая песчаная дорога, по которой про-
ходили мулы, а иногда проезжали большие грузовики, подни-
мая облака пыли высотой в целую милю. И я, вдыхая эту
пыль, говорил себе: “Ну почему бы Господу не сделать это ме-
сто чуточку чище?” И после этой мысли обязательно чихал.
Ну а дальше был перекресток и магазин мистера Данастона,
[89]
ИЛ 4/2014
а за ним — сосновый лес, и каждое утро прилетала старая во-
рона, усаживалась на ветку и каркала, пока не охрипнет, и я
повторял за ней “каррр-каррр” и хохотал, каждое утро хохо-
тал, так меня это смешило. По другую сторону дороги была
табачная лавка брата мистера Данастона и болыпой-преболь-
шой дом, в котором жил мистер Отис, а почти что посереди-
не поля дом миз Белл, которая была такой же древней, как и
мой дед, и тоже курила трубку. Эта миз меня любила.
Представляете: каждую ночь, когда и тут, и там, и во всех до-
мах все спят, слышно только, как где-то в лесу ухает старый фи-
лин, пищат летучие мыши, воют собаки и стрекочут в темноте
сверчки. А иногда “чух-чух” — в той стороне, где ГОРОД. А вот
чего нельзя услышать, это как плетет паутину старый паук. Я
иду по дому и попадаюсь в его липкую паутину, она рвется, и я
стряхиваю ее с себя: этот чертов паук опять хотел поймать ме-
ня в свои сети. Высоко-высоко в небе мигают сотни звезд, а
здесь, на земле, так сыро, будто только что прошел дождь. Я за-
лезаю в кровать, и дед говорит: “Держи свои мокрые ножищи
от меня подальше!” Но они быстро высыхают, и тогда я засовы-
ваю их под одеяло. Потом смотрю в окно на звезды и засыпаю.
Видите, как весело мне было тогда?
2. Чадо случилось
Бедный дед однажды утром не смог встать с кровати, и каж-
дый, кто приходил от тети Гастонии, говорил, что он умира-
ет от горькой жизни. А я положил голову на его подушку, и он
сказал мне, что это неправда, и слабым голосом молил Госпо-
да, чтобы тот убрал из дома всех, кроме старого верного пса.
Он сидел рядом с кроватью и лизал деду руку. Но тетя Гасто-
ния выгнала его: “Пшшшел вон!” Она вымыла мне лицо во-
дой из шланга, а потом засунула в ухо уголок тряпки и стала
пальцем ввинчивать его внутрь. Я чуть не умер. И заплакал. И
дед тоже заплакал. Сын тети Гастонии носился взад-вперед
по дороге, иногда забегая к нам и тут же уносясь прочь, ужас-
но быстро — вжик-вжик; никогда не видел, чтоб кто-нибудь
так бегал. Потом приехал мистер Отис на своем большущем
автомобиле и остановился прямо перед домом. Мистер Отис
был сильный, высокий, с желтыми волосами (да вы и сами
знаете). Он вспомнил меня и вздохнул:
— Что с тобой теперь будет, малыш?
Потом он подержал деда за руку, приподнял ему веки, вы-
удил из черного чемоданчика такую штуковину, которой он
слушает своих больных, и стал слушать деда. И все подошли
Джек Керуак. Пик (это я)
[ 90 ]
ИЛ 4/2014
Из классики XX века
поближе и тоже стали слушать. Тетя Гастония вытолкала сына
из комнаты, а мистер Отис положил ладонь на грудь деда и
пальцами другой руки стал по ней постукивать, и тут вдруг его
взгляд встретился с дедовским, и тогда мистер Отис постуки-
вать перестал.
— Эх, старик... — сказал он. — Как себя чувствуешь?
Дед ухмыльнулся, показав желтые зубы, и хохотнул:
— Дай-ка мне трубку, мою волшебную трубку.
И дед подмигнул мистеру Отису.
Никто не понял почему, один только мистер Отис понял,
а дед засмеялся, прямо затрясся от смеха, точно дерево, по
которому карабкается опоссум.
— Где она? — спросил мистер Отис.
Дед указал пальцем на полку, продолжая смеяться и весе-
лить мистера Отиса. Очень уж дед любил этого мистера. Отку-
да-то из-под потолка (я не мог туда и заглянуть) мистер Отис
достал трубку, о которой они говорили. Она была из выдолб-
ленного кукурузного початка. Это была самая большая и самая
лучшая трубка из всех, которые дед сделал. Мистер Отис по-
смотрел на нее очень-очень печально (я никогда раньше его
таким печальным не видел) и сказал:
— Пять лет.
Больше он не сказал ни слова, потому что деда видел по-
следний раз, и дед это знал.
Немного погодя дед заснул, а все стояли вокруг кровати и не
уходили (я еще удивлялся: зачем мешать человеку спать?), и го-
ворили, что дед очень слаб и скоро умрет и что же им делать со
мной, малышом Пиком? Тетя Гастония и ее подруга миз Джонс
плакали навзрыд, потому что они, как и я, любили деда. Тетин
сын тоже плакал, и все соседские дети, которые зашли посмот-
реть, тоже. А наша собака выла за дверью, чтобы ее впустили об-
ратно в дом. Мистер Отис всех успокаивал, говорил, что дед
вполне может скоро поправиться, но уверенным быть нельзя,
поэтому он, пожалуй, отвезет деда в больницу, где ему точно ста-
нет лучше. Все согласились с мистером Отисом и очень его бла-
годарили, ведь он был готов отдать все свои деньги, чтобы дед
выздоровел. А потом мистер Отис спросил у тети Гастонии:
— Ты уверена, что твой муж и свекор не будут против, что-
бы ты взяла этого малыша?
И она ответила:
— Господь дарует им сострадание.
А мистер Отис сказал:
— Сомневаюсь, что так и будет, но все равно вы должны
позаботиться о нем, слышите? И дайте мне знать, все ли бу-
дет в порядке.
[ 91 ]
ИЛ 4/2014
Услышав это, я заплакал. Господи, как я плакал, слушая,
что они говорят, а говорили все одно и то же. И плакал, когда
они взяли бедного деда и понесли, будто какую-то старую соба-
ку, попавшую под колеса, положили в автомобиль на заднее си-
денье и повезли в больницу. А тетя Гастония заперла входную
дверь, которую за сто лет дед не запер ни разу. Я обмер от стра-
ха, мне захотелось упасть на землю, вырыть глубокую яму, за-
лезть в нее, и не вылезать, и там плакать. Потому что я в своей
жизни не видел ничего, кроме этого дома и деда, а меня сейчас
отсюда уведут, а дед мой умирает, и ничего поделать нельзя.
Господи, я никогда не забуду, что мне дед говорил про Тебя и
про забор, про мистера Отиса и про мои мокрые ножищи, и
его никогда не забуду, он ведь только что был тут, рядом, и вот
уже его нет. Я плакал, и от этого всем было неловко.
3. У тети Г астонии
В общем, меня повели к тете Гастонии. У них большой ста-
рый разваливающийся дом, где живут одиннадцать или две-
надцать человек, от самого крошечного и до старика Джел-
ки, который сидит и никуда не выходит, весь такой старый и
слепой. На дедов их дом нисколечко не похож, мне там ниче-
го не понравилось — ни окна без счету, ни большая кирпич-
ная труба, ни веранда вокруг всего дома, на которой стояли
стулья и валялись арбузные корки, а по краям был насыпан
песок, чтобы никто не поскользнулся и не свернул себе шею.
А еще я отродясь не видел столько мух^ сколько в этом доме.
Нет, я не хотел там оставаться. Во дворе деревья, и вишня, и
хорошие качели, но тут же шесть или семь малышей, кото-
рые постоянно визжат и вопят, и свиньи противные, совсем
не такие, как дедовы. Скучища. Не захотелось мне там оста-
ваться. Лечь было некуда, кроме как в одну кровать с тремя
или четырьмя мальчишками, а я не могу спать, когда меня пи-
хают в лицо локтями.
— Тащите сюда того мальчика, — сказал старик Джелки, и
я испугался.
Меня подвели к нему, и он крепко меня схватил и выкатил
единственный огромный желтый глаз, но промахнулся, бедо-
лага, и слепо уставился куда-то выше моей головы. Второго
глаза у него не было — он плавал где-то у Джелки в голове. В
общем, безглазый был старик. До боли стиснул меня и сказал:
— Вот он, этот мальчишка. Прокляну! Каждый день буду
накладывать на него руку.
Подбежала тетя Гастония и оттащила меня от старика.
Джек Керуак. Пик (это я)
ИЛ 4/2014
Из классики XX века
— Сдался тебе этот мальчик! Зачем его проклинать? Мало,
что ли, остальных, которых ты уже по семь раз проклял? Он не
виноват, что его отец вышиб тебе глаз, он еще совсем малыш.
— Нет, я и его семь раз прокляну, пускай помирает. И ни-
кто меня не остановит! — заверещал старик Джелки.
— Не бывать этому! — взвизгнула тетя Гастония, а дядя
Сим, муж тети Гастонии, вытолкал ее на улицу, и меня вместе
с ней. Я убежал во двор и там спрятался, потому что боялся,
что старик Джелки опять на меня набросится. Ну уж нет. Мне
совсем не понравилось у тети Гастонии.
Потом было так: хитрющий старик Джелки сидел в углу и
ел из миски, стоявшей у него на коленях, а все остальные си-
дели за столом, но он все время прислушивался к разговору.
— Мальчишка этот здесь? — вдруг спросил он, имея в виду
меня. Я спрятался за тетю Гастонию. — Поди сюда, негодник,
я тебя трону два раза, а потом еще четыре, и тогда мы будем
квиты.
— Не обращай внимания, что он там говорит, — сказала
мне тетя Гастония.
Дядя Сим промолчал, он вообще больше ни разу на меня
не посмотрел. Мне было страшно и плохо, и я понял, что дол-
го в этом доме не проживу, лучше я уйду в лес, и там умру, и
буду лежать, такой маленький и несчастный...
Тетя Гастония сказала, что я заболел и похудел на одинна-
дцать фунтов, а я просто был страшненький и ужасно слабый,
и пролежал весь день в пыли.
— Ты зачем плакал? Теперь все лицо в грязи! — И давай от-
тирать грязь. Тетя Гастония хорошая, это не она виновата, а
старик Джелки, и дядя Сим, и дети, которые кидаются в ме-
ня песком. И никто не отвез меня в больницу навестить де-
да. — О Господи, сколько же можно плакать.
Старик Джелки высунулся из окна, схватил меня и ударил
так сильно, что я упал, как мертвый. А он завопил, засопел и
сказал:
— Ну вот, это был второй раз. А теперь — третий! — И при-
нялся считать: — Три-и, че... — Но тут тетя Гастония вырвала
меня у него из рук — так резко, что я упал. — Я увидел знак, ко-
гда высунулся в окно! — вопил старик Джелки. — Осталось еще
три раза!
Тетя Гастония с плачем кинулась в дом, упала на кровать
и прямо забилась в истерике. Дети побежали за дядей Си-
мом, который был в поле с мулом, и он припустил домой. А
тут, Господи, старик Джелки вышел на крыльцо, и принялся
меня искать, щупая воздух перед собой руками, и направился
прямо ко мне, как будто и ничуточки не был слепым, но вдруг
[ 93 ]
ИЛ 4/2014
наткнулся на стул и грохнулся, и аж взвыл от боли. Все заоха-
ли, а дядя Сим поднял его, и отнес в дом, и уложил в кровать;
старик лежал и хватал ртом воздух. Дядя Симеон велел одно-
му из моих двоюродных братьев увести меня на улицу. Мы с
ним стояли перед домом и слушали, как дядя Сим и тетя Гас-
тония орут друг на друга.
— Зачем ты привела мальчишку в дом, глупая женщина! —
кричал дядя Сим. — На нем лежит проклятие...
А тетя Гастония не переставая молилась:
— Господи, он всего лишь ребенок, он не сделал никому
ничего плохого, зачем же Ты обрек этого невинного агнца на
позор и медленную смерть?
— Я ничего не могу сделать против решения Божьего! —
вопил дядя Сим.
А тетя Гастония твердила:
— Господи, кровь моей сестры — моя кровь, и его кровь —
моя кровь. Господи, упаси всех нас от греха. Упаси моего му-
жа, упаси моего свекра, упаси моих детей. Боже, упаси меня,
Гастонию Джелки, от греха.
Дядя Сим вышел на крыльцо, глянул на меня злобно и по-
шел прочь, потому что тетя Гастония теперь будет молиться
всю ночь, а ему больше нечего было сказать. А старик Джел-
ки уснул.
Двоюродный брат, который был старше меня, отвел меня
на дорогу и показал, в какой стороне ГОРОД. Он понимал,
как мне худо.
— Сегодня суббота, — сказал он, — вечером все напьются и
пойдут в ГОРОД отрываться. Понял?
— Это как — отрываться? — спросил я.
— Эх ты, ничего-то ты не знаешь. В ГОРОДЕ будут играть
джамп1 и танцевать под него, парень. Сам видел — я там был в
прошлую субботу, наелся жареной свинины, а отец выпил це-
лую бутылку. Вот так, — он запрокинул свою огромную голо-
ву — вы знаете, какая большущая у него голова, — и показал, как
отец это сделал, а потом закричал “Ихха!” и стал скакать, об-
хватив себя руками. — Вот как там танцуют, — сказал он. —
Только тебе туда нельзя, потому что на тебе проклятие.
Мы с ним прошли немного вперед по дороге, и я увидел
огни ГОРОДА — первый раз в жизни. Мы залезли на яблоню,
чтобы лучше видеть, но мне было так паршиво, что и смот-
реть-то особо не хотелось. Господи, да какое мне вообще де-
ло до этого чертова города?!
1. Джамп — разновидность афроамериканского свинга гарлемской школы
хот-джаза 20—30-х гг. XX в. (Здесь и далее - прим, перев.)
Джек Керуак. Пик (это я)
[ 94]
ИЛ 4/2014
И разошлись мы с братом каждый в свою сторону, и я свер-
нул к лесу и спустился по холму к магазину мистера Данастона,
и там немного послушал, как поет радио. А потом, хотите верь-
те, хотите нет, пошел вниз по дороге к дому деда. Дом стоял
пустой, тихий, и никто не знал, что я хочу умереть, вот сейчас
лягу в землю и умру. Наш старый пес выл под дверью, но дед
там больше не жил, и я тоже, и вообще там никто не живет, а
пес может выть, пока у него вся душа не выйдет вон.
Дед видел, как сто лет назад через забор перелез Господь,
а сейчас дед умирает в больнице и никогда уже этот забор не
увидит, и вообще ничего не увидит. И я спросил Господа, за-
чем он так поступил с дедом.
Больше мне не хочется вспоминать про то, что было у те-
ти Гастонии.
4. Ърат приходит за мной
го
Ф
CQ
й
s
id
s
о
о
го
5
СП
Я думал, куда мне податься: возвращаться к тете Гастонии не
хотелось, но ночевать больше было негде, и я побрел обрат-
но, по черному лесу, и увидел, да-да, увидел бедную тетю Гас-
тонию, которая сидела в кухне перед масляной лампой и жда-
ла меня.
— Ложись спать, мой мальчик. — Она сказала это так ласко-
во, что мне захотелось уснуть у нее на коленях, как я засыпал
на коленях у своей мамы, когда был совсем маленький и она
еще была жива. — Не бойся, тетя Гастония о тебе позаботится.
Она погладила меня по голове, и я сразу же уснул.
А потом я заболел и пролежал в кровати два, три, семь
дней, и все это время лил дождь, а тетя Гастония кормила ме-
ня сладкими кукурузными лепешками и отварной капустой.
Старик Джелки сидел в другом конце дома и повторял:
— Приведите ко мне того мальчишку.
Но меня к нему никто не привел и никто не говорил ему,
где я, потому что тетя Гастония велела всем молчать. Высу-
нувшись в окно, старик Джелки поймал моего двоюродного
брата, как меня тогда, но быстро сообразил, что это не я, а
брат, и так и сказал, а брат, как и я в тот раз, заплакал.
Я проспал два дня, просыпаясь только для того, чтобы
снова заснуть. Тетя Гастония послала одного из сыновей за
мистером Отисом, но оказалось, что тот уехал на СЕВЕР.
— Куда именно он уехал? — спросила тетя Гастония.
— Он уехал на СЕВЕР.
— Куда на СЕВЕР, я спрашиваю!
— А, в Северную Виргинию.
[ 95 ]
ИЛ 4/2014
И бедная тетя Гастония печально покачала головой: она
не знала, что делать.
Вот так вот. Мистер Отис уехал, а тетя стала молиться за
меня и позвала миз Джонс, чтобы та тоже молилась.
Дядя Сим только взглянул на меня и сразу сказал тете Гас-
тонии:
— Сдается мне, он скоро отправится вслед за дедом.
Тетя подняла голову и посмотрела куда-то на крышу:
— Этот агнец не создан для нашего мира. Помоги ему, Гос-
поди. Аминь.
— Конечно, я не уверен, — сказал дядя Сим, — но, похоже,
одним ртом станет меньше.
А тетя как закричит:
— Иегова, убереги моего мужа от грешного пути!
— Замолчи, женщина, у твоего мужа нет времени на греш-
ный путь. А еще у него нет денег на новую печку к зиме, пото-
му что участок, где растет табак, проклят. Ты слышишь, про-
клят! Какие-то гусеницы изгрызли все табачные листья, и
начали они в тот самый день, когда этот мальчишка здесь
ПОЯВИЛСЯ.
И дядя Сим, громко топая, выбежал из комнаты.
Никогда раньше я такой длинной речи от этого человека
не слышал.
Однажды в субботу утром лежу я в кровати, и вдруг — на те-
бе! Во дворе поднялся шум и гам, ребятня начала орать, да так
громко, что я вытянул шею, чтобы посмотреть, что там, но
ничего не увидел. Слышу, все уже на крыльце, кладу голову об-
ратно на подушку, я ведь болен. И кто, как вы думаете, вошел
в комнату? А вся ребятня, скаля зубы, ввалилась за ним.
Это был мой брат, черт меня побери! Он так сильно изме-
нился с тех пор, как ушел от нас с дедом, что я еле его узнал.
На нем была круглая шапка с пуговочкой посередине, на под-
бородке торчали редкие клочья волос, сам он был длинный и
худой, как щепка, и вообще вид у него был какой-то помятый.
Увидев меня, он засмеялся и, смеясь, подошел к кровати, что-
бы меня обнять и заглянуть мне в глаза.
— Вот он какой, — пробормотал брат.
Он сказал это просто так, себе под нос, а не для того, что-
бы кто-то услышал. И улыбнулся, и я улыбнулся ему в ответ, а
сказать от удивления ничего не сказал. Но вы-то понимаете,
как я удивился — аж сел в кровати.
Ребята хихикали, а бедная тетя Гастония очень нервнича-
ла, и суетилась, и то и дело оглядывалась — нет ли на дороге
к дому дяди Сима, который не любил моего брата так же, как
меня, уж не знаю почему.
Джек Керуак. Пик (это я)
[ 96 ]
ИЛ 4/2014
— Послушай-ка, Джон, где же ты был и зачем пришел? —
спросила тетя Гастония.
— Привет, — сказал мой брат, подпрыгнул и забегал на
месте, ужасно забавно шаркая подошвами. Смешнее я в жиз-
ни ничего не видел. Я засмеялся, и все дети тоже. Тут встрял
старик Джелки.
— Почему все смеются? — спрашивает.
— Я пришел, чтобы забрать мистера Пика, посадить его на
ковер-самолет НОРД-i и доставить в Нью-Йорк, ваша свет-
лость, — сказал мой брат и, сняв шапку, отвесил ужасно смеш-
ной поклон. Ребята захохотали, и я, конечно, тоже. И вы ни-
чего смешнее в жизни своей не видели, точно вам говорю!
— Кто это сказал? — крикнул старик Джелки. — Почему все
смеются?
Из классики XX века
Но ему никто не ответил.
— Ты зачем сюда пришел? — опять спросила тетя Гастония,
и мой брат, сунув свою смешную шапку под мышку, ответил:
— Как это зачем? Чтобы забрать брата — вот зачем.
И перестал валять дурака. Дети вставали на цыпочки и да-
же подпрыгивали, потому что им хотелось еще посмеяться, а
эти взрослые вдруг посерьезнели.
Как же чудесно начинался день! Я вскочил и стал прыгать
на кровати, и, хотя быстро запыхался, мне было хорошо. Опля!
— Ты этого не сделаешь, — отчеканила тетя Гастония.
— Еще как сделаю. А почему вы сомневаетесь?
— Почему? — переспросила она. — Да потому, что это гово-
рит раздолбай, который явился невесть откуда и хочет за-
брать бедного больного мальчика из дома, где у него есть
крыша над головой.
— Не его эта крыша, тетя Гастония.
Тут тетя как подскочит к моему брату, как заверещит:
— Считай, что я тебе никакая не тетя! Не я одна — здесь
все знают, что ты раздолбай! Умеешь только пить да шляться
по округе каждый божий вечер, а в один прекрасный день во-
обще взял и ушел! Когда как раз очень был нужен матери и де-
ду. Убирайся! Проваливай отсюда!
— Кто пришел в наш дом? — завопил старик Джелки, вско-
чил и, держась за свой стул, принялся вертеть головой во все
стороны.
Тут уж, сами понимаете, и мне, и другим ребятам смеять-
ся расхотелось.
— Вы чего несете? — не выдержал мой брат, и тетя Гасто-
ния завизжала:
— Ты как со мной разговариваешь?! Не вздумай больше
сюда приходить и не пытайся отнять у меня мальчика! Чему
[97]
ИЛ 4/2014
ты можешь его научить? Только тому дурному, чего успел
поднабраться от своего папаши! Да-да! — не унималась тетя
Гастония. — Знай: ты ничуть не лучше, чем твой папаша, а он
был позором для всех Джексонов!
Вот тут я еще многое узнал о своей жизни.
— Кто пришел в наш дом? — не унимался Джелки.
Никогда еще не видел, чтобы этот слепой старик так бу-
шевал, спятил совсем, что ли? Он схватил свою палку и замах-
нулся ею, но тут появился дядя Сим. Как только он, еще с
крыльца, завидел в своем доме моего брата, глазау него выпу-
чились и стали похожи на куриные яйца — такие же большие,
белые и как будто твердые.
— Тебя никто сюда не звал, парень, и ты это прекрасно зна-
ешь, — сказал дядя Сим почему-то спокойно и тихо. Потом, не
поворачиваясь, взял стоящую за дверью лопату. — Пошел вон.
Тетя Гастония втянула голову в плечи и уже открыла бы-
ло рот, чтобы заорать, но не произнесла ни звука. Все ждали,
что будет дальше.
5. Что было дальше
Как вы понимаете, мой брат не так уж и испугался дядю Сима
с его лопатой.
— Я пришел не для того, чтобы переломать вам кости вот
этим вот стулом или поубивать вас всех, — сказал он. — Я при-
шел сюда с миром. Но буду держать этот стул наготове до тех
пор, пока у вас в руках будет лопата, мистер Джелки.
И брат поднял стул, как человек, на которого напал лев.
Глаза у него налились кровью, ему явно переставало здесь
нравиться. Дядя Сим посмотрел на него, потом на тетю Гас-
тонию и спросил:
— Что этот парень здесь делает, а?! Рассказывай!
И она ему рассказала.
— А теперь помолчи, женщина, — сказал дядя Сим и, по-
вернувшись к моему брату, приказал: — Проваливай отсюда.
Да поскорее. — И показал на дверь.
— Врежь ему, Сим! — заорал старик Джелки, снова вско-
чил со стула и схватился за свою палку. — Дай ему этой пал-
кой по башке, сынок!
— Усадите кто-нибудь старого, — сказал дядя Сим, но тетя
Гастония запричитала, не отходя от меня, потому что очень
не хотела, чтобы я ушел с братом:
— Нет, Сим, нет, мальчик болен, он умрет от голода или вос-
паления легких, с ним может случиться все что угодно. С этим
Джек Керуак. Пик (это я)
[98]
ИЛ 4/2014
Из классики XX века
парнем он пойдет по плохой дорожке, а Господь возложит грех
на мою душу, и на твою душу тоже, и на всю нашу семью, и об-
речет на вечные муки, и гореть нам в аду на сковородке...
Тетя специально для меня выпалила все это ужасно слез-
но и жалобно, а потом сгребла меня в охапку, отгородив от
всех, и исцеловала с головы до ног. Оох!
— Одевайся, Пик, — сказал мне брат.
Дядя Сим опустил лопату, мой брат — стул, а тетя Гасто-
ния, заливаясь слезами, обняла меня так крепко, что я не мог
пошевелиться. Бедная, мне было очень жаль, что все вышло
так нескладно и скверно. Но тут дядя Сим подошел и отта-
щил от меня тетю, брат отыскал мою рубашку и надел ее на
меня, а тетя Гастония как завизжит. О Господи! Я нашел свои
ботинки и шапку и готов был идти. Брат усадил меня к себе
на закорки, и мы направились к двери.
И что, вы думаете, тут случилось? Прямо к дому на полной
скорости подкатил автомобиль мистера Отиса. Он вылез из
машины, постучался в дверь, еще с порога оглядел нас всех,
сдвинул шляпу на затылок и спросил:
— Что здесь происходит?
И все стали наперебой рассказывать. Тетя Гастония с пе-
ной у рта что-то объясняла и доказывала, да так громко, что
всех заглушала, и мистер Отис слушал ее одну, а на остальных
молча поглядывал. Брат поставил меня на пол, потому что ему
тяжело было держать меня на плечах среди общего ора. Мис-
тер Отис взял мою руку и пощупал, затем наклонился и загля-
нул мне под веки (точно так же он осматривал бедного деда), а
потом встал и внимательно оглядел меня с ног до головы.
— Сдается мне, Пик в добром здравии. Может быть, кто-
нибудь объяснит, наконец, что здесь происходит?
И тетя Гастония все объяснила.
— Да уж, — протянул мистер Отис, качая головой, — да уж...
Мне бы не хотелось вмешиваться, но, кажется, я был прав, ко-
гда советовал вам, мэм, не брать мальчика в этот дом. Более
того, я был уверен, что он здесь долго не продержится.
Говоря это, мистер Отис поглядывал на дядю Сима, и тот
не выдержал:
— Я, мистер Отис, с самого начала знал, что он только бе-
ду нам принесет.
Мистер Отис подошел к старику Джелки поздороваться.
— Чертовски рад снова слышать ваш голос, мистер
Отис, — отозвался Джелки, разулыбавшись от уха до уха — так
был рад, что мистер Отис к ним заглянул.
— Чувствую, мой долг перед дедом этого малыша присмот-
реть, чтобы о нем как следует позаботились, — сказал мистер
[ 99 ]
ИЛ 4/2014
Отис. И, повернувшись к моему брату, добавил, опять пока-
чав головой: — Боюсь, и ты с этим не справишься. — Тут я по-
думал, что мистер Отис, как и все здесь, ненавидит моего бра-
та. — Там, на севере, у тебя есть работа?
— Так точно, сэр, — ответил брат, посмотрев ему прямо в
глаза, и снова сунул шапку под мышку.
Но мистер Отис не спешил прекращать расспросы:
— А никакой другой одежды у тебя с собой нету?
И все уставились на моего брата, который и вправду был
одет не ахти как.
— Все, что у тебя есть — это армейская куртка, дырявые
штаны, которые вытянулись на коленях и волочатся по зем-
ле — кажется, ты вот-вот их потеряешь, — красная рубашка,
которую давно не стирали, стоптанные армейские ботинки и
этот нелепый берет. Думаешь, я поверю, что у тебя есть рабо-
та, раз ты приехал домой в таком виде?
— Что ж, сэр, сейчас в Нью-Йорке такая мода.
Но такой ответ не устроил мистера Отиса, и он спросил:
— А эта козлиная бороденка — тоже мода? Послушай-ка ме-
ня. Я сам только что вернулся из Нью-Йорка. Не постыжусь
сказать, это была моя первая туда поездка, но я не сомневаюсь,
что там невозможно жить, будь ты белый или цветной. Не ви-
жу ничего дурного в том, если ты вернешься домой и станешь
тут присматривать за братом, благо дом твоего деда все еще
стоит, да и работу здесь можно подыскать не хуже, чем в лю-
бом другом месте.
— Дело в том, сэр, что в Нью-Йорке у меня жена.
— Она работает? — тут же спросил мистер Отис.
И мой брат, на секунду запнувшись, ответил:
— Да, работает.
— А кто же будет присматривать за малышом днем, пока
вас нет дома?
Глазау моего брата опять стали наливаться кровью, пото-
му что он больше не мог придумать, что ответить.
Знаете, я с самого начала скрестил пальцы на счастье и
ужасно обрадовался, когда мы с братом пошли было к двери,
а сейчас получалось, что мы снова застряли в этом чертовом
доме, и я от страха прямо похолодел.
— Днем он будет ходить в школу, — сказал брат и посмот-
рел на мистера Отиса так устало и удивленно, что тот усмех-
нулся и ответил:
— Не смею сомневаться в ваших намерениях, но все-таки:
кто будет забирать мальчика из школы и вести домой по улицам
этого бессердечного города с диким движением? Кто будет пе-
реводить его через дорогу, чтобы он, не приведи Господь, не
Джек Керуак. Пик (это я)
[100]
ИЛ 4/2014
Из классики XX века
угодил под грузовик? И еще. Где мальчик будет дышать свежим
воздухом? И как ему найти друзей, которые в свои четырна-
дцать еще не ходят с ножами и пистолетами? Отроду ничего по-
добного не встречал. Я не желаю этому мальчику такой жизни и
думаю, его дед в свои последние дни меня бы поддержал. Я забо-
чусь о мальчонке из чувства долга перед моим старым другом,
который учил меня ловить рыбу, когда я был не выше его коле-
на. Вот так-то. — Мистер Отис повернулся к тете Гастонии и тя-
жело вздохнул. — Нужно подыскать мальчику хороший дом,
пусть там растет до тех пор, пока сам не сможет о себе позабо-
титься. Это единственное правильное решение. — Мистер Отис
достал из кармана пальто красивый блокнот, снял колпачок с
красивой ручки и очень аккуратно что-то написал. — Утром я
первым же делом сделаю все необходимые распоряжения, а по-
ка мальчик останется здесь. Я уверен, мэм, — сказал он, обраща-
ясь к тете Гастонии, — вы понимаете, что так будет правильно.
Мистер Отис говорил ясно и хорошо.
Но для меня тут не было ничего хорошего, потому что я не
хотел оставаться в этом доме ни дня, ни минуты, ни секунды, не
хотел, чтобы меня отправили в другой — ХОРОШИЙ — дом, о
котором говорил мистер Отис, не хотел, чтобы мой бедный
брат уходил прочь по дороге, такой одинокий и печальный. Он
то и дело оглядывался, тяжело ступая и поднимая пыль своими
армейскими ботинками, а дети тети Гастонии бежали за ним
следом, потому что он им очень понравился и они хотели, что-
бы он снова побегал по комнате, шаркая подошвами и смешно
кланяясь, как тогда, в доме, но он уходил. Мистер Отис стоял
на крыльце и разговаривал с дядей Симом, пока мой брат не
скрылся в лесу, а потом сел в свой большой автомобиль и уехал.
Ну а я... я остался.
6. Я вылезаю в окно
Вечером все легли спать. Мне пришлось улечься вместе с тре-
мя братцами, и я опять не сомкнул глаз и все время спраши-
вал себя: “Ох, что же теперь со мной будет?” У меня даже пла-
кать сил не осталось. Все пошло не так, как мне хотелось, и
тут я уже ничего не мог поделать. Господи, как долго длилась
эта ужасная ночь.
А потом я все равно уснул и проснулся оттого, что на ули-
це разлаялись собаки. Дядя Сим, не вставая, открыл окно и
завел свое:
— Заткнитесь! Кончайте тявкать! Пошли вон!
— Почему они лают? — спросила тетя Гастония.
[101]
ИЛ 4/2014
Дядя Сим вышел посмотреть, а когда вернулся, сказал:
— На дерево забрался черный кот и шипит на них сверху.
И снова залез в кровать.
— Черный кот, уходи прочь, — пробормотала тетя Гасто-
ния, перекрестилась и повернулась на бок.
А потом Уиллис, который спит у окна, спросил:
— Кто это?
И тут я услышал тихое “шшш” и посмотрел в окно. Ого!
Там был мой брат. Мы с Уиллисом переползли через малыша
Генри и прижались носами к сетке в окне, а следом за нами —
и Джонас.
— Это тот дядька, который плясал! — сказал Уиллис и за-
хихикал.
Мой брат приложил палец к губам и повторил:
— Шшш!
Все прислушались, не проснулись ли дядя Сим, тетя Гас-
тония или старик Джелки, который храпел в углу, но они спа-
ли, а собаки продолжали подвывать, и нас не было слышно.
— Ты зачем вернулся, мистер Плясун? — спросил малыш
Уиллис.
— Да, зачем? — повторил Джонас.
А малыш Генри закричал во сне, ужасно громко:
— Аааа! Отпусти мою ногу!
Все попрыгали обратно под одеяло, а брат исчез из окна.
Ух, у меня прямо дух захватило. Но, слава Богу, никто не про-
снулся.
Мы все опять тихонько вернулись к окну.
— Ты будешь еще выкобениваться? — спросил Джонас, а
малыш Генри, который от своего крика проснулся, тоже по-
смотрел в окно, протер глаза и сказал:
— Ты будес есё выкабениваца? — он всегда повторял все,
что говорил Джонас.
Брат снова сказал “шшш”, а малыш Генри приложил па-
лец к губам, посмотрел на всех по очереди и — представляе-
те? — толкнул меня локтем, как будто это я поднял шум, и все
снова уставились на моего брата.
— Я пришел за Пиком, — сказал брат, прикрыв рот ру-
кой, — но завтра или на следующий год я вернусь, станцую
для каждого из вас и всем дам по пятьдесят центов. Идет?
— А почему ты сейчас не хочешь станцевать? — спросил
малыш Уиллис.
— Хотя бы чуть-чуть? — добавил Джонас.
— Цуть-цуть, — повторил за ним малыш Генри.
Брат наклонил голову набок, посмотрел на всех по очере-
ди и сказал:
Джек Керуак. Пик (это я)
[102]
ИЛ 4/2014
Из классики XX века
— Я верю, что где-то все-таки есть рай. Пик, одевайся,
только тихо, а я, так и быть, станцую для этих ребят.
Я быстро оделся, а брат опять стал шаркать ногами и бе-
гать на одном месте, только теперь совсем беззвучно, и все ма-
лыши, разинув рты, смотрели, как он танцует в лунном свете.
Зуб даю, вы никогда не видели такого танца под луной, и мои
двоюродные братцы никогда ничего подобного не видели.
— Заткнитесь! Перестаньте тявкать! Вон отсюда! — вдруг
закричал дядя Сим из другой части дома, и, можете мне пове-
рить, все наперегонки нырнули обратно под одеяло. Хотя дя-
дя Сим, бедолага, имел в виду собак.
А погодя все опять вылезли.
Брат вытащил из окна сетку и, сказав “шшш”, просунул го-
лову внутрь.
— Шшш! — прошептал Джонас.
— Сссс, — повторил малыш Генри.
Я обхватил брата за шею. Сначала из окна вылезла моя го-
лова, потом ноги, и — забодай меня комар, комар меня забо-
дай! — я оказался во дворе, темной ночью, готовый все бро-
сить и бежать.
— Пошли, — сказал брат и посадил меня на закорки, как
тогда, днем.
Мы повернулись к дому и посмотрели на малышей в окне,
которые, похоже было, вот-вот заплачут, и брат это понял и
сказал:
— Не плачьте, ребята, завтра или на следующий год мы с
Пиком вернемся и здорово повеселимся, будем ловить рыбу
в реке, есть конфеты, играть в бейсбол, рассказывать друг
другу разные истории, а потом залезем на дерево и будем пу-
гать тех, кто внизу. Так оно и будет, увидите, только придет-
ся немного подождать. Хорошо?
— Да, сэр, — ответил Джонас.
— Да, сэл, — повторил малыш Генри.
— Ух ты! — выдохнул Уиллис.
А мы с братом зашагали прочь по двору, перелезли через
забор и прямиком в лес. Без малейшего шума. Ура! Нам уда-
лось сбежать.
7. Идем в город
Знаешь, дед, темнее ночи я в жизни не видел: только мы с бра-
том дошли до леса, месяц спрятался за тучи, и, когда изредка
выглядывал, было видно, какой он тощий и тусклый. И похо-
жий на банан. Становилось все холоднее, и я весь продрог. Не
[103]
ИЛ 4/2014
хватало только ливня с ураганом... Честно говоря, мне уже не
было так хорошо, как в начале пути. И все время казалось, что
я забыл что-то сделать или оставил что-то нужное в доме у тети
Гастонии, хотя я знал, что ничего подобного, я просто это се-
бе напридумывал. Господи, почему в голову лезут такие мучи-
тельные мысли? В темноте по лесу шел поезд, но, видно, где-то
далеко, мы с братом слышали его, только когда в нашу сторону
дул ветер. Поезд загудел у-у-у, и звук долго не смолкал, как будто
хотел обязательно долететь до холмов. Брр! Вокруг темноти-
ща, холодно, мне было не по себе. А моему брату — хоть бы что.
Сначала он нес меня по лесу, но потом опустил на землю:
— Уфф, парень, все, я не собираюсь тащить тебя на своем
горбу до самого Нью-Йорка!
И мы потопали дальше, пока не вышли к кукурузному по-
лю, и брат сказал:
— Мне кажется, ты еще не поправился после болезни. Уве-
рен, что можешь идти сам?
— Так точно, сэр, — сказал я. — Просто я немного под-
мерз. — И пошел вперед.
— Первым делом я куплю тебе куртку, малыш. Полезай-ка
на спину. — Брат опять усадил меня к себе на плечи и, поко-
сившись на меня, сказал: — Послушай-ка, Пик. Ты уверен, что
хочешь идти со мной?
— Так точно, сэр.
— Ладно. Только почему ты называешь меня “сэр”? Ты
ведь знаешь, что я твой брат.
— Да, сэр, — выпалил я, но тут же поправился: — Да, брат.
Я не знал, что еще сказать. Помню только, мне было
страшно, потому что я понятия не имел, куда мы идем и что
будет со мной, когда мы, наконец, дойдем, если дойдем. А
спрашивать у брата было неловко, ведь он пришел за мной и
такой был радостный и довольный.
— Послушай-ка, Пик, — снова сказал брат. — Мы с тобой
вместе идем домой, и, пожалуйста, называй меня Шнур, по-
нял? Так меня все зовут.
— Хорошо, сэр, — ответил я, но тут же спохватился: — То
есть Шнур.
— Далеко пойдешь, — засмеялся брат. — Ты видел черного
кота на дереве у дома Джелки? Ну, на него еще собаки лаяли?
Это я его туда посадил, понимаешь, схитрил, чтобы псины на
меня не накинулись. Котяра отлично шипел и, спасибо ему,
все прошло как надо. Он принес нам удачу. А теперь бере-
гись! — сказал брат дереву, спрятался за ствол, изогнулся и
стал на него лаять, а потом: “Фсс!” — зашипел как кошка, и мы
оба покатились со смеху. Вот какой он был, дед.
Джек Керуак. Пик (это я)
[104]
ИЛ 4/2014
Из классики XX века
— Бедный малыш, — вздохнул брат и поудобнее усадил ме-
ня на спину. — Вижу, тебе очень страшно, ты начинаешь все-
го бояться, прямо как взрослый. В Библии сказано: “Ты бу-
дешь изгнанником и скитальцем на земле”. Похоже, хотя
тебе всего одиннадцать лет, ты уже это знаешь. Не беда, ведь
я пришел за тобой и научу тебя быть настоящим бродягой..
Мы прошли еще немного вперед и увидели вдалеке огни го-
рода, но брат ничего не сказал. А потом мы вышли на дорогу.
— Сейчас я тебе расскажу, куда мы идем, — сказал брат, как
будто прочитал мои мысли и понял, что меня тревожит. — Ско-
ро мы научимся отлично понимать друг друга, и станем друзь-
ями, и будем вместе бродить по свету. Когда я узнал про деда,
то сразу понял, какие неприятности и беды тебя ожидают,
Пик, и сказал Шейле — это моя жена, — что теперь она будет
твоей новой мамой. Она согласилась со мной и сказала: “Иди
и забери бедного малыша к нам”. Шейла очень классная, сам
скоро увидишь. Ну и я поехал за тобой на юг, потому что кро-
ме меня у тебя никого не осталось, да и у меня больше нет род-
ни. А знаешь, почему мистер Отис дал дедушке Джексону ту ла-
чугу и тот кусок земли, где ты родился? И почему мистер Отис
сейчас так старается тебе помочь?
— Нет, сэр, то есть Шнур, — ответил я. Мне очень хоте-
лось это узнать.
— Дело в том, что твой дед родился рабом и какое-то время
принадлежал деду мистера Отиса. Ты ведь не знал этого, да?
— Не знал, сэр, Шнур, никто мне об этом не говорил, — от-
ветил я и вдруг вспомнил, что однажды взрослые вроде бы
говорили что-то про рабов.
— Мистер Отис, — продолжил брат, — хороший человек. Он
считает, что обязан время от времени помогать черным, и пре-
красно, я, к примеру, этим похвастаться не могу. Все хотят де-
лать добрые дела, каждый на свой лад, и тетя Гастония, бедняж-
ка, больше всех. Дядя Сим Джелки, в общем-то, человек
неплохой, он просто очень бедный, не может подбирать таких
бродяг, как ты. И вряд ли уж так сильно всех ненавидит. Стар-
ший Джелки — всего-навсего дряхлый свихнувшийся старикаш-
ка, хотя... Не уверен, что я бы не спятил, приключись со мной то
же, что с ним. Как-нибудь я тебе про это расскажу. Главное, я не
хочу, чтобы ты попал в воспитательный дом, куда тебя собрался
отправить мистер Отис. А ты понимаешь, почему тетя Гастония
взяла тебя к себе и почему все Д желки на тебя ополчились?
Я не очень-то понимал и попросил:
— Скажи почему?
— Да потому, что наш с тобой папаша Альфа Джексон лет
десять назад в страшной драке вышиб старику Джелки глаз. С
[105]
ИЛ 4/2014
того дня между двумя семьями началась смертная вражда. Те-
тя Гастония, сестра твоей мамы, очень ее любила и заботи-
лась о ней до последнего... До того самого дня, когда отец, по-
сле пяти лет исправительных работ, три из которых оттрубил
на Мрачном Болоте1, освободился, но к маме не вернулся.
— А куда он делся? — спросил я и попытался вспомнить ли-
цо отца, но у меня ничего не вышло.
— Никто не знает, — хмуро ответил брат. — Малыш, твой
отец был, а может, и есть, необузданный и плохой человек. Ни-
кто не знает, жив он или мертв, а если и жив, нам все равно не
узнать, где он сейчас, в эту ночь. Твоя бедная мама давно умер-
ла, и никто не осудит ее за то, что она помешалась и плохо кон-
чила. Парень, — брат повернул голову, чтобы на меня посмот-
реть, — ну вот мы с тобой и вышли из тьмы-тьмущей.
Как-то невесело он это сказал.
Песчаная дорога закончилась, и мы вышли на совсем дру-
гую дорогу — такой красивой я еще никогда не видел! По кра-
ям стояли белые столбики, а там, где она пересекала ручей,
на столбиках сверкали драгоценные камушки. И еще посере-
дине была ровная белая линия. Красота! Прямо впереди све-
тились огни города. В ту сторону пронеслись три или четыре
машины, будто наперегонки. Вжик-вжик-вжик! Вот это ско-
рость!
— Ну что, — сказал брат, — еще не передумал идти со мной?
— Нет, сэр, Шнур. Я очень хочу.
— Внимание, сейчас мы с тобой отправимся по этой слав-
ной дороге в новые края. А ну разойдись! — Хотя вокруг не
было ни души, мы вприпрыжку понеслись по дороге мимо из-
редка попадавшихся белых домов, и нам было хорошо.
— Город уже близко. Ихха! — закричал брат, взмахнув ру-
кой, и мы поскакали дальше.
Вскоре мы поравнялись с большим белым домом, таким
огромным, как лес позади него. Спереди были белые колон-
ны и красивое крыльцо, а вокруг всего дома много-премного
больших окон, из которых свет падал на ухоженный газон.
— Это фамильная усадьба ветерана Гражданской войны,
генерала Клэя Таккера Джефферсона Дэвиса Кэлхуна, ко-
мандира 17-го дивизионного бригадного полка армии Кон-
федерации, героя, раненного в левую четверть малой берцо-
вой кости и награжденного Золотой Звездой медали Почета
Конгресса США “Пурпурное сердце”. Ему сейчас уже лет сто,
1. Великое Мрачное Болото — болотистая местность на границе штатов
Виргиния и Северная Каролина.
Джек Керуак. Пик (это я)
[106]
ИЛ 4/2014
Из классики XX века
он сидит вон там, наверху, в своей библиотеке, и пишет ме-
муары о битве при Шайло в Геттисбергской кампании и по-
ражении при Аппоматтоксе1. Представляешь?!
Брат вообще обо всем рассказывал в таком духе, и хоть бы
что.
Дальше мы проскакали мимо обычного дома и еще одно-
го, и еще — их было очень много, но потом они закончились
и начались необычные, темно-красные, как скалы, и повсюду
в окнах горел свет. Вот это да! Я никогда раньше не видел
столько огней, колонн и стеклянных окон! А сколько людей
гуляло по хорошим и ровным дорогам!
— Это город, — сказал брат, и — ты не поверишь! — мне по-
чудилось, что я уже видел ГОРОД из машины, давно-давно,
когда мы с мамой однажды поехали смотреть кино, но тогда
я был совсем еще маленький и ничего толком не запомнил. И
вот я снова в городе, мне уже побольше лет, брат скоро пока-
жет мне новые края, и от всего, что я видел вокруг, теперь
уже просто дух захватывало.
Мы свернули куда-то в темноту, и брат сказал:
— Подождешь меня в переулке, я раздобуду пару сэндви-
чей нам в дорогу.
Он опустил меня на землю, потому что совсем уже выдох-
ся, взял за руку, и мы зашагали вперед. Дошли до конца пере-
улка, который упирался в ярко освещенную улицу, но брат ве-
лел мне стоять в переулке, в тени.
— Вон там закусочная, — сказал он. — Сейчас я быстро пе-
ребегу дорогу, а ты стой так, чтобы тебя никто не видел, по-
тому что Джелки уже, скорее всего, проснулись и отправили
кого-нибудь за нами. Понял? Будь здесь, никуда не отходи. —
И подтолкнул меня к красной каменной стене, а сам побежал
через дорогу.
Вот так вот, дед. Я стоял, прислонившись к этой стене, и
смотрел вверх, на маленький кусочек неба между этой сте-
ной и другой, напротив. Со всех сторон слышны были маши-
ны, разговоры, еще какие-то звуки и музыка. Представляешь,
шум шел от всего того, что люди выделывали руками, ногами
и голосом, как будто так и надо. Никогда раньше у нас в де-
ревне я ничего похожего не слыхал, иногда только ночью
вдруг услышишь, как журчит вода в ручье, и от этого стано-
вится веселее. Я стоял не шевелясь, и слушал, и думал: надо
же, все здесь, кроме меня, что-то делают. Закусочная на той
1. Все сообщаемые братом сведения, в том числе касающиеся состава ар-
мии, наград и сражений времен Гражданской войны между Севером и
Югом (1861—1865), перепутаны.
[107]
ИЛ 4/2014
стороне улицы была в маленькой покосившейся хибарке, но
внутри горел ослепительный свет, а за длинным столом сиде-
ли люди, которые что-то ели, и даже через дорогу пахло так,
что у меня слюнки текли. И еще там громко играло радио, я
слышал каждый звук, пробивавшийся сквозь уличный шум.
Мужской голос пел: “Где ж ты прячешься, милашка, я везде
тебя ищу, ты, жестокая, ведь знаешь, как я без тебя грущу”.
Замечательная была музыка, самая лучшая, и неслась из боль-
шого ящика, где мигали красные и желтые огоньки. Над вхо-
дом висело колесо, затянутое проволочной сеткой, которое
вертелось и тихо жужжало, и я подумал, что, если подойти
поближе, можно будет услышать, как вдалеке тоже что-то
жужжит, будто там крутится другое колесо, намного больше.
Нет, самое большое, какое только есть на свете! Скажи, дед,
может так быть? Очень это было здорово!
“Всего два шажка вперед и все”, — сказал я себе, чуть-чуть
продвинулся вдоль стены и увидел еще один кусочек улицы.
Ух ты! Как же она сверкала и притягивала!
Тут из закусочной с бумажным пакетом в руке вышел мой
брат. По улице шла компания парней, увидев его, они закри-
чали:
— Эй, Шнур, ты что ли?! С какого перепугу ты приперся
из Нью-Йорка?!
А он закричал в ответ:
— Привет, Гарри! Здорово, мистер Мухомор! Рад тебя ви-
деть, Копченый Джо! Чего задумали, парни?
— Да ничего. Слоняемся туда-сюда.
— Что-то вы последнее время притихли.
— Да нет, кое-когда махаемся. Слушай, что это у тебя за
махры на подбородке? Зачем отрастил?
— Для разнообразия. Чтоб не скучно было, — ответил
брат.
— Ну ладно, пока. Увидимся.
И компашка зашагала вниз по улице.
Мне все больше нравился город! Я и не знал, что тут так
здорово.
Брат вернулся, мы с ним прокрались до конца переулка и
припустили обратно на край города. Все было хорошо: мы
быстренько поели сэндвичей, а теперь, сказал брат, будем
ждать на перекрестке автобус, который придет с минуты на
минуту, а когда мы в него сядем, сразу согреемся.
— Сейчас нам лучше не светиться на автобусной станции,
парень, — сказал брат. А потом добавил: — Хотя... Нечего вол-
новаться, если верить в Господа так, как верю я, надо только
сказать: “Ты меня слышишь, Господи?”
Джек Керуак. Пик (это я)
[108]
ИЛ 4/2014
Мы сидели на белых столбиках с блестящими пуговками и
ждали автобуса то ли полчаса, то ли полчаса и еще полчаса,
точно уже не помню.
Наконец, дождались. На дороге появился большой краси-
вый автобус с надписью ВАШИНГТОН. Мужчина за рулем
сбавил скорость, когда нас увидел, и автобус с визгом и ревом
поехал прямо на нас, я подумал, он никогда не остановится,
в лицо полетел песок и подул горячий воздух, но автобус ос-
тановился, и мы к нему побежали.
“Никто на свете не знает, куда я еду, но у меня есть брат,
который теперь за мной присмотрит”, — сказал я себе, когда
уже сидел в этой громадине.
Тетю Гастонию я так больше никогда и не увидел.
8. Автобус едет на Qeeep
га
ф
m
m
Дед, я не буду долго рассказывать про эту поездку, потому что
самое интересное начнется в НЬЮ-ЙОРКЕ, но тогда, в авто-
бусе, я об этом не подозревал и во все глаза таращился в ок-
но. Ну ты понимаешь.
Мы с братом заплатили человеку за рулем и прошли по авто-
бусу назад, все на нас смотрели, и мы на них тоже. Сзади мы усе-
лись на мягкое сиденье, которое оказалось не таким уж мягким,
и, вытянув шеи, стали поверх голов смотреть на водителя. Он
погасил свет, завел мотор, и мы под предводительством двух
ярких лучей света понеслись вперед, все быстрее и быстрее.
Брат сразу заснул, а мне спать совсем не хотелось. Я подсчитал,
что примерно через полчаса мы выехали из Северной Кароли-
ны, ну, может, через еще полчаса, потому что дорога из черной
стала коричневой и по обеим ее сторонам уже не было видно
домов, как будто там была пустыня. Или сплошной дремучий
лес. Нет, наверно, та самая ПУСТЫНЯ, про которую так гром-
ко молилась тетя Гастония: ни одного дома и кромешная тьма.
И вдруг на эту пустыню как польет ливень, дорога тут же
стала мокрая и опустела. Смотреть было страшновато, зато
можно было радоваться, что сидишь в автобусе, где полно
людей. Я полночи на них поглядывал, но почти все спали, да
и темно очень было, и я, как ни старался, не смог ничего раз-
глядеть. А вот мне спать нисколечко не хотелось.
“Пик, ты едешь в Нью-Йорк, это же здорово, гордись!” —
подумал я, и мне стало хорошо.
Глаза сами закрывались, потому что обычно в это время
дома, да и у тети Гастонии, я уже спал, и я не заметил, как за-
снул. И ничего больше я той ночью не делал.
[109]
ИЛ 4/2014
Уже под утро, открыв глаза и оглядевшись, я увидел, что
еду в автобусе, хотя в это трудно было поверить, и я сказал се-
бе: “Вот почему меня так чертовски трясет!” И посмотрел на
брата. Он еще дрых, развалившись на заднем сиденье, и я об-
радовался, что он так спокойно и безмятежно спит, потому
что знал, как он устал. И снова стал смотреть в окно.
Раньше я никогда ничего такого огромного не видел; это
потом, по дороге в Калифорнию, было много чего еще ог-
ромнее. Мне казалось, что я только сейчас впервые вижу
мир, честное слово. Широченная река, по берегам деревья, и
вдруг вода со страшной силой летит вниз, наверно, целую ми-
лю, а потом широко разливается, видно, спеша поскорей
влиться в море. Потом на холме показался большой белый
дом с колоннами, вроде фамильной усадьбы боевого генера-
ла, героя Аппоматтокса, как сказал брат, которую мы видели
вчера вечером, а на другом берегу реки я углядел до ужаса ог-
ромную крышу, всю белую и круглую, похожую на переверну-
тую чашку; вокруг были деревья и махонькие крыши других
домов.
— Гляди, дорогая, вон там купол Капитолия, — сказал мужчи-
на, который сидел перед нами, своей жене и показал пальцем.
Вот, оказывается, что это было. С берега на реку дул при-
ятный ветерок, и отражения на воде дрожали и как будто из-
вивались. Солнце осветило красивый громадный купол Капи-
толия, и на самой его макушке ярко засверкала какая-то
непонятная золотая штуковина. Вот по какой земле мы ехали
в этом автобусе всю ночь, а сейчас приехали в самое главное
ее место, честное слово, потому что раньше нам такие белые
и огромные города ни разу не встречались.
— Это Вашингтон, наша столица, где сидит президент Со-
единенных Штатов Америки и все такие прочие, — сказал
брат, проснувшись, и протер глаза, а я уже не отрывался от
окна; что в этом Вашингтоне было жутко много интересного,
город так и гудел — это я услышал, высунув голову в окно, ко-
гда автобус притормозил на красный свет. Никогда еще не
видел такого высокого неба и таких белоснежных облаков
как те, что проплывали над нашей столицей Вашингтоном в
то утро.
После этого, дед, мне больше и не удалось как следует по-
спать. В Вашингтоне, где мы вышли, чтобы пересесть на дру-
гой автобус, который идет в НЬЮ-ЙОРК, было очень жарко.
Автобус был набит битком; казалось, половина людей на све-
те выстроилось в очередь на остановке, а вторая половина
уже сидела внутри и потела. Я пытался задремать, уткнув-
шись брату в плечо, но сидеть на заднем сиденье можно было
Джек Керуак. Пик (это я)
[110]
ИЛ 4/2014
га
id
Ф
m
X
ixi
S
о
u
ra
§
co
только прямо, а голову приходилось выворачивать, и плечо у
бедняги брата было горячее.
— Следующая остановка — Балтимор, — объявил водитель,
но дальше не поехал, а выпрыгнул на улицу и долго не возвра-
щался.
Мне страшно хотелось, чтобы мы снова оказались в том
НОЧНОМ автобусе посреди ПУСТЫНИ. В разных концах
автобуса плакали дети, им, наверно, было так же плохо, как
мне. Я выглянул из окна, но увидел с одной стороны стену и
с другой стороны стену. Солнце прямо прожигало крышу ав-
тобуса, уфф, от адской жары меня чуть не стошнило. “Поче-
му никто не откроет окно?” — спросил я себя и огляделся: все
истекали потом, но ни один руки не протянул к окну.
— Давай откроем окно, не то задохнемся, — сказал я Шну-
ру, и он сначала потянул, а потом с силой дернул окно, но да-
же приоткрыть не смог.
— Фу-ух! — выдохнул он. — Где же эти новомодные автобу-
сы с кондиционером?! Фу! Ну давай уже, автобус, езжай и
проглоти хоть немного свежего воздуха.
Какой-то мужчина, обернувшись на нас, тоже попробовал
открыть окно, но у него тоже ничего не вышло, он только
еще больше вспотел и выругался. Здоровенный парень в во-
енной форме поднялся и со всей силы стал тянуть стекло —
оно даже не шелохнулось. Ну и все так и сидели, глядя перед
собой и истекая потом.
Тут наконец вернулся водитель. Шнур в это время опять пы-
тался победить чертово окно, и водитель, увидев это, сказал:
— Пожалуйста, оставьте окна в покое, этот автобус с кон-
диционером.
Он нажал у себя, где заводит автобус, какую-то кнопку и за-
дул самый лучший в мире — точно говорю! — холодный воздух,
и через минуту уже все замерзли, и пот у меня на лице превра-
тился в ледяную воду. Шнур снова принялся дергать окно, что-
бы впустить хоть немного горячего воздуха, но у него, понят-
но, ничего не вышло. Мы стали смотреть в окно на чудесные
зеленые поля, и брат сказал, что это МЭРИЛЕНД и что ему бы
сейчас хотелось посидеть на этой травке и погреться на сол-
нышке. Уверен, остальным тоже бы хотелось.
Знаешь, дед, путешествовать — не так уж легко и приятно,
зато можно увидеть много всего интересного. И никогда не
возвращаться назад.
Когда мы приехали в Филадельфию, все высыпали из ав-
тобуса, а мы со Шнуром шлепнулись на сиденье прямо перед
водительским окном, до этого прикупив ледяной апельсин-
ной содовой — от нее сразу перестает тошнить.
[111]
ИЛ 4/2014
— Нам можно здесь сидеть, потому что мы уже пересекли
линию Мэйсона-Диксона1, — сказал брат, и я спросил его,
что это значит. Он ответил, что это граница, которую прове-
ли по законам Джима Кроу1 2. А когда я спросил, кто такой
этот Джим Кроу, он сказал:
— Это ты, парень.
— Никакой я не Джим Кроу. Ты же знаешь, меня зовут
Пикториал Джексон.
— Ой, правда что ли? — удивился брат. — Хм, а я и не знал.
Скажи, Джим, ты и впрямь ничего не слышал о законе, кото-
рый запрещает сидеть на передних местах, пока не пере-
едешь линию Мэйсона—Диксона?
— Почему ты называешь меня Джим?
— Послушай, Джим! — воскликнул брат и опять с важным
видом хмыкнул. — Ты хочешь сказать, что действительно
впервые узнал об этой линии?
— О какой еще линии? — спросил я. — Я ничего такого не
видел.
— Что-о?! Да мы как раз через нее перемахнули в Мэрилен-
де. Неужели не видел, как Мэйсон и Диксон держали ее попе-
рек дороги?
— А мы по ней проехали или под ней? — я пытался что-ни-
будь припомнить, но не смог. — Ладно... Наверно, я тогда
спал.
Тут Шнур расхохотался, взъерошил мне волосы и хлоп-
нул себя по колену:
— Ну, Джим, ты даешь!
— А на что она похожа, эта... как ее... линия... — все-таки
спросил я, потому что, ясное дело, был еще слишком мал,
чтобы понять, в чем тут шутка.
Шнур ответил, что не знает, на что она похожа, потому
что, как и я, никогда ее не видел.
— Дело в том, что этой линии нет ни на земле, ни в возду-
хе, она есть только в головах Мэйсона и Диксона. Как и раз-
ные другие линии — государственные границы, 38-я парал-
1. Линия Мэйсона—Диксона — граница, проведенная в 1763—1767 гг. анг-
лийскими землемерами и астрономами Чарльзом Мэйсоном и Джеремайей
Диксоном для разрешения длившегося почти сто лет территориального
спора между двумя британскими колониями в Америке — Пенсильванией и
Мэрилендом.
2. Законы Джима Кроу — неофициальное название законов о расовой сегре-
гации в бывших рабовладельческих штатах США в период 1890—1964 гг.
Джим Кроу — персонаж скетча драматурга и актера Томаса Райса (1832),
оголтелый расист, имя которого стало нарицательным; так презрительно
называли чернокожих.
Джек Керуак. Пик (это я)
[112]
ИЛ 4/2014
лель1, железный занавес. Все они существуют только в умах
людей и никак не обозначены на земле.
Знаешь, дед, Шнур сказал это очень задумчиво, он больше
не называл меня Джимом и только еще пробормотал себе
под нос: “Вот оно как, сэр”.
Водитель вернулся и объявил:
— До НЬЮ-ЙОРКА — без остановок.
И мы (потому что в путешествии, как я тебе уже говорил,
никогда не возвращаются назад) поехали вперед. Ихха! По
дороге, которая вела прямо в Нью-Йорк. Здесь все подрезали
и обгоняли друг друга, рычали и ревели, но наш водитель си-
дел спокойно, и рука на руле у него ни разу даже не дрогнула.
Он смотрел только вперед и гнал свою огромную машину так
быстро, как только мог. Все, кто выезжал с боковой улицы,
завидев нас, останавливались как вскопанные и ждали, пока
мы проедем. Этот водитель просто расчищал себе путь, ни до
кого больше ему и дела не было. Да и другим было нипочем:
они просто пропускали нас, а потом сами разгонялись и не-
слись вперед. Мне кажется, наш автобус не остановился бы,
даже если бы кого-нибудь переехал, а то, что осталось бы от
этого несчастного, нельзя было б нигде поблизости оты-
скать, разве что за тридевять земель. Да, дед, ты точно нико-
гда не видел водителя, который так уверенно гнал бы свой ав-
тобус и в ус не дул. Честно тебе скажу, мне прямо страшно
было смотреть.
Шнур опять заснул, и теперь его голова упала на мое пле-
чо точно так же, как моя — на его, когда мы проезжали через
Вашингтон. Он спал, закрыв глаза и не глядя на дорогу, кото-
рая была у него перед носом и по которой его вез этот води-
тель, и ничуточки не боялся, ему вообще не было страшно —
неважно, спал он или не спал. И я теперь еще больше его лю-
бил, и даже сказал себе: “Пик, зря ты боялся прошлой ночью,
когда он пришел за тобой, и повел по темному лесу, и гово-
рил, чтобы я не боялся и что все будет хорошо. И теперь,
Пик, ты должен вести себя по-взрослому и показать брату,
что ты больше не деревенский мальчишка”.
Я смотрел через окно прямо вперед, а наш сумасшедший
автобус мчал нас на север к НЬЮ-ЙОРКУ.
Из классики XX века
1. 38-я параллель — демаркационная линия между американскими и совет-
скими войсками на Корейском полуострове на заключительном этапе Вто-
рой мировой войны; в условиях “холодной войны” превратилась, по сущес-
тву, в границу между Северной и Южной Кореей.
[113]
ИЛ 4/2014
g. Т\.ервая ночь в Нъю-Иорке
Пришло время рассказать о том, что было в Нью-Йорке, но
пролетело все так быстро, что я даже не успел толком разо-
браться, какой он, этот город. Мы приехали, кажется, 29 мая,
но уже к концу третьего дня пришлось оттуда выкатываться, и
мы снова оказались в дороге. Жить здесь нужно очень быстро.
Впервые я увидел город из окна автобуса. Шнур толкнул ме-
ня в бок и сказал: “Ну вот мы и в Нью-Йорке”. Я посмотрел в ок-
но: все залито красным солнцем. Я снова посмотрел и протер
глаза, чтобы окончательно проснуться. Представляешь, дед,
мы ехали по огромному длинному мосту над крышами, и из-за
этих крыш я ничего не видел, кроме детей, которые бегали
внизу, между домами. Шнур сказал, что это еще не Нью-Йорк,
а только ХОБОКЕНСКАЯ ЭСТАКАДА, и ткнул пальцем впе-
ред, показывая, где Нью-Йорк. А там все было как будто затяну-
то дымом и еле видны бесконечные стены и узкие крутые улоч-
ки. Я повертел головой: вокруг было ужас как много крыш,
улиц, мостов, железнодорожных путей, лодок на воде, большу-
щих штуковин, которые Шнур назвал газгольдерами, и везде
стены, свалки, столбы с проводами, а посередине — поросшее
высокой травой грязное болото с желтыми пятнами масла и
ржавыми плотами вдоль берега. Вот уж не думал, что когда-ни-
будь такое увижу! А когда мы свернули с моста, я увидел всяко-
го разного еще больше. Все в дымке, огромное-преогромное, и
тянется далеко-далеко, не поймешь, где кончается, думаешь,
это последнее, а там еще всего много, в дыму и тумане. Вот так-
то, дед. Я уже говорил тебе, что солнце было красным, но это
еще не все. Оно поглядывало с небес сквозь большую дыру в об-
лаках, то там то сям высовывая длинные сверкающие пальцы,
и все вокруг было таким румяным и нарядным, как будто сам
Господь спустился вниз, чтобы этот дым не мешал ему смот-
реть на землю. Я подумал, что, наверно, в Нью-Йорке еще до
того, как я проснулся, повсюду зажгли свет, потому что там все
время темно, но в красном солнечном свете огни эти казались
тусклыми и ненужными, и, куда ни глянь, везде попусту сгора-
ло электричество: на улицах и в переулках, на стенах домов и
на мостах, здесь, в густом тумане, и там, над розоватой водой.
Огни дрожали и качались, как будто древние люди еще до захо-
да солнца развели огромные костры и не стали их тушить, по-
тому что знали, что скоро опять будет ночь. Ну да ладно. Потом
солнце сделалось красно-фиолетовым и, оставив всего один от-
блеск на стае облаков, ушло. Начало темнеть.
— Прямо будто праздник какой, — сказал Шнур. — Сил
нет, до чего хочется вечером куда-нибудь пойти.
Джек Керуак. Пик (это я)
[114]
ИЛ 4/2014
Из классики XX века
— А разве нам некуда идти? — спросил я.
— Я про такое место говорю, где отрываются парни и де-
вушки. Отродясь в таком не бывал. Вот о чем сейчас мечтают
наши ребята. .
— Какие ребята? — спросил я, и брат показал пальцем на
Нью-Йорк.
— Которые сейчас в тюрьме.
И тут, дед, я спросил его, был ли он когда-нибудь в нью-
йоркской тюрьме, и он ответил “да”. Однажды его посадили, хо-
тя он не сделал ничего дурного. Во всем был виноват его при-
ятель, который сидит до сих пор. Но там ненамного хуже, чем
здесь.
В общем, ты понял, каким страшным и огромным пока-
зался мне Нью-Йорк, когда я увидел его в первый раз, но и
это еще не все. Автобус въехал в тоннель, а там все неслись с
большущей скоростью и ничуточки не было темно, а, наобо-
рот, светло, как ты любишь, повсюду весело горели огни.
— Сейчас мы проезжаем под Гудзоном, — сказал брат. —
Представь, вдруг река ворвется в тоннель и нас всех затопит,
как оно будет, а?
Я даже и думать об этом не стал, пока мы не выехали из тон-
неля, а потом и вовсе забыл, и почему-то, дед, мне кажется, мно-
гие тут тоже не думают, пока однажды с ними такое не случит-
ся. Автобус выехал из этого тоннеля, который называется
ТОННЕЛЬ ЛИНКОЛЬНА, и меня ослепил яркий желтый свет.
По улице шел только один человек, и я посмотрел на него, а
он — на меня. И, наверно, сказал сам себе: “Этот маленький
мальчик здесь впервые и делать ему нечего, потому-то он и та-
ращится на таких занятых людей, как я, у которых полно дел”.
Сейчас, когда мы уже были в Нью-Йорке, он не выглядел
таким огромным, потому что мы мало что видели из-за всех
этих стен до самого неба. Я посмотрел вверх, потом еще раз
посмотрел, и — ничего, только коричневое небо над высокими
стенами, и я подумал, что огни Нью-Йорка так хорошо его ос-
вещают ночью, что не нужны никакие звезды, все равно свету
от них мало.
— Это небоскребы, — сказал Шнур, заметив, что я смотрю
вверх.
Потом автобус свернул на широкую улицу (брат сказал,
что это 34-я улица), и вдалеке я увидел большую толпу людей.
Ты только послушай, дед, по обеим сторонам на стенах, сни-
зу доверху, сплошные огоньки, красные и синие, дрожат и
переливаются, а люди и машины снуют взад-вперед, как мура-
вьи. Ох, дед, представить только: ты видишь всех этих лю-
дей, и видишь, что они делают, и видишь улицы и еще раз-
ные места, а ведь за углом опять люди и опять улицы, кото-
рых ты не видишь, и вверху, в небоскребах люди, и внизу, в
подземке... Нет, представить это себе нельзя, надо, чтобы че-
ловек сам приехал и увидел все своими глазами.
На автобусной остановке мы со Шнуром вышли и пошли
вниз по улице, к подземке (это такой тоннель под Нью-Йор-
ком, по которому все быстро добираются, куда им надо).
— В автобусе хорошо ехать между городами, а для Нью-
Йорка он слишком медленный, — сказал Шнур.
Мы заплатили какому-то человеку, прошли через специ-
альную загородку (турникет называется) и, когда двери поез-
да сами открылись, зашли внутрь, сели, и чудо-поезд повез
нас по рельсам. Я посмотрел вперед, в кабину, но там никого
не было — эта чертова штуковина ехала сама! Я знал, что мы
едем ужасно быстро, это даже в темноте понятно.
Мы вышли на 125-й улице в Гарлеме.
— Наш дом прямо за углом, старик, — сказал мне Шнур. —
Как видишь, у нас все получилось!
На улицу мы поднялись по ступенькам, и там было так же
весело и светло, как и на 34-й, хотя мы проехали улиц сто до
этого места. В общем, ты понимаешь, дед, Нью-Йорк — это
тебе не наша деревня.
— Стой-ка, умоем тебе лицо, а то Шейле не понравишься, —
сказал брат, останавливаясь около фонтанчика для питья, и
хорошенько вытер мне рот своим носовым платком, а мимо
шли и шли люди, был теплый вечер, и я был ужасно рад, что
мы приехали в Нью-Йорк.
— Знаешь, Шнур, — сказал я, — я ужасно рад, что я здесь, а
не у тети Гастонии, и мне больше не надо никого бояться. —
И поглядел на улицу, по которой мы пришли, и добавил про
себя: “И больше никакой Северной Каролины”.
— Верно говоришь, солдат, — сказал Шнур. — А раз у нас с
тобой все так замечательно, я хочу и Шейле кое-что купить
вот в этом магазинчике, чтобы всем нам было хорошо в наш
первый вечер дома.
Мы зашли в магазин грампластинок. Внутри было полно
народу, все рылись на полках с пластинками и подпрыгивали
на месте, как будто от нетерпения. Представь: музыка, шум и
куча людей, которые ведут себя одинаково. Умора! Шнур, как
и все, что-то выискивал и подпрыгивал, и, наконец, подско-
чил ко мне с пластинкой и завопил:
— Ура! Ты только посмотри, что я нашел! — подбежал к
продавцу и сунул ему доллар.
Мы завернули за угол. Здесь уже было не так светло, но
так же весело, и людей тоже много. Взбежав по ступенькам,
ИЛ 4/2014
Джек Керуак. Пик (это я)
[116]
ИЛ 4/2014
га
id
Ф
m
s
ixi
S
О
о
ra
§
m
мы очутились в обшарпанном коридоре, постучали в дверь и
вошли.
Шейла мне сразу понравилась. Стройная, красивая; очки
в красной оправе, красивый красный свитер и красивая зеле-
ная юбка; на руках отличные побрякушки. Она стояла у пли-
ты, варя кофе и одновременно читая газету, и, конечно, нас
не ждала.
— Крошка! — заорал Шнур и бросился к Шейле, обнял ее,
подхватил, закружил и чмокнул прямо в губы. — Посмотри-ка
на нашего нового сыночка! Ну разве он не прелесть, дорогая
мамуля?
— Это и есть Пик? — сказала Шейла, подошла ко мне и, взяв
за руки, заглянула в глаза. — Ну и натерпелся ты, малыш, да?
Я удивился, как она догадалась, и попытался улыбнуться,
чтобы она чего плохого не подумала, но не смог — очень уж
оробел.
— Аулыбаться-то ты, надеюсь, умеешь, — добавила Шейла,
а я только выдавил из себя “угу” и застыл с дурацким видом,
уставившись в пол. Черт меня подери! — Как этот малыш не
умер от холода, пока вы сюда добирались? У него свитер весь
в дырках. А посмотри на его носки — тоже дырявые. И штаны
сзади совсем прохудились.
— И шапка тоже, — вставил я и показал Шейле шапку.
Теперь уже она не знала как быть: рассмеяться ей или рас-
сердиться, но, покраснев, все-таки рассмеялась. Я думаю,
дед, что растерялась она потому, что мальчишка вроде меня
не должен перебивать женщину, когда та с ним говорит.
Шейла добрая и хорошая, я это сразу понял, когда она по-
краснела и не стала меня ругать.
— Завтра первым делом куплю ему одежду, — сказал Шнур.
— На что, интересно? У нас нет ни цента! — ответила
Шейла.
Но Шнур уже ставил новую пластинку на проигрыватель в
углу. Тебе бы, дед, стоило на него посмотреть! Он хлопал в ла-
доши и пританцовывал на одном месте, и тряс головой, и по-
вторял: “Где же моя дудка? Где же моя дудка?” — а потом по-
смотрел на нас и засмеялся — до того ему нравилась эта музыка.
— Давай, Слоупджо, покажи класс!
На той пластинке Слоупджо Джонс играл на саксе, то есть
на саксофоне, а другие громко подпевали и колотили по кла-
вишам, в ушах прямо звон стоял, такого я у нас в деревне не
слышал. Похоже, люди здесь, в городе, хотят веселиться це-
лыми днями и ни о чем не думать, пока совсем худо не станет,
и даже когда худо, стараются этого не замечать.
— Как это — ни цента? — удивился Шнур.
[117]
ИЛ 4/2014
— Я не хотела говорить сейчас... Ну, потому что ты, и Сло-
упджо, и Пик... Но позавчера я потеряла работу, понимаешь,
дом на Мэдисон-авеню, в котором был ресторан, сносят —
там будут строить новый офисный центр.
— Офисный центр? — завопил Шнур. — Ты сказала “офис-
ный центр”? Зачем он им понадобился? А есть они где будут?
— Ты говоришь глупости, — сказала Шейла и печально по-
смотрела на Шнура. — Далеко им ходить не придется — за уг-
лом есть ресторан.
— А потом и на его месте построят офисный центр. И что
тогда? — спросил Шнур и тяжело вздохнул. — Черт подери,
что же нам теперь делать?
Он остановил пластинку и, оглядевшись, начал расхажи-
вать взад-вперед по кухне. Я понял, что он ужасно переживает,
я уже раньше заметил, что он из-за многого так сильно пережи-
вает. Лицо у него вытянулось, глаза уставились в одну точку, он
сразу постарел на сто лет.
Бедняга, до сих пор не могу забыть, как он тогда переме-
нился.
— Черт, черт, черт, — без конца повторял Шнур.
Он посмотрел на Шейлу, и (она этого не видела) его лицо пе-
редернулось, как будто у него глубоко в душе что-то заболело. И
опять чертыхнулся, а потом долго-долго стоял и смотрел прямо
перед собой. О Боже, мой брат всегда старался объяснить мне и
другим, что у него на уме, вот и сейчас наконец заговорил:
— Черт возьми, неужели нас так и будут здесь все время
пинать или когда-нибудь все-таки позволят заработать на
жизнь? Когда же наши беды закончатся? Я устал от этой ни-
щеты. Моя жена тоже устала. Думаю, весь мир устал от нище-
ты, как и я. Господи, у кого сейчас есть деньги? У меня их точ-
но нет, смотрите, — и он вывернул карманы.
— Не стоило покупать эту пластинку, — сказала Шейла.
— Но я же тогда еще не знал! Да и какая разница, разве на
такие деньги можно прожить? Будь у меня клочок земли, на
котором я бы что-нибудь выращивал, я бы не нуждался в
деньгах и не завидовал другим, что они покупают разные ве-
щи, в том числе пластинки. Но у меня нет земли и нужны
деньги, чтобы прокормиться. А откуда их взять? Нужно най-
ти работу. Конечно, мне нужно найти работу, просто найти
ра-бо-ту. Шейла! — позвал он. — Завтра первым делом я пойду
искать ра-бо-ту. Ты же веришь, что я ее найду? Потому что
она мне очень нужна. А знаешь почему? Да потому что у меня
нет денег! — И продолжил разговаривать сам с собой в таком
же духе, отчего только еще больше завелся, а потом опять за-
грустил. — Надеюсь, что завтра у меня будет работа.
Джек Керуак. Пик (это я)
[118]
ИЛ 4/2014
Из классики XX века
— Да, я тоже постараюсь что-нибудь подыскать, — сказала
Шейла.
— Очень сложно найти работу, если не собираешься горба-
титься на ней всю жизнь, — сказал Шнур. — Я хочу играть на те-
норе в клубе, так зарабатывать и так жить и музыкой выражать
себя. Хочу, чтобы, слушая меня, все понимали, что я чувствую,
видели, как мне хорошо, и им самим становилось лучше. Хочу
научить людей радоваться жизни, и делать добро, и понимать
мир. И еще много чего хочу. Иногда играть про Господа, что-
бы блюз был как молитва, я бы даже на колени вставал, чтоб не
сомневались. Чтоб увидели, сколько я трачу сил, и поняли, как
я стараюсь. Чтобы я со своей дудкой был как школьный учи-
тель или как проповедник, чтобы показать, что, когда обыкно-
венный музыкант просто берет инструмент, дует в него и на-
жимает на клапаны, он не хуже учителя или проповедника. Где
бы я ни играл, я всегда играю на разрыв сердца. Где я только
ни был, везде одно и то же: людям, которым не нравится, что
я цветной, которые не думают о себе, и им наплевать, что я хо-
чу делать добро, я все равно играл от души. Только эта дудка
может их заставить ко мне прислушаться. Они не станут разго-
варивать со мной на улице, но будут хлопать мне и визжать от
восторга, когда я играю. Будут мне улыбаться. А я буду улыбать-
ся им в ответ, и не буду злиться, и не буду по любому поводу
лезть на стенку. Мне нравится разговаривать с людьми и слу-
шать их. Я чувствую, что от них идет добро, и тем же отвечаю.
Господи, как я хочу иметь свое место в жизни, как это у них
принято называть! Я готов работать, но только с саксом, пото-
му что мне это нравится, а во всяких там машинах и станках я
все равно ничего не понимаю. Да, я пока ничему не научился,
зато научился играть и больше всего это люблю. Я — музыкант,
мастер своего дела, как Мехуди Левин, как обозреватель в газе-
те, как разные другие. У меня миллион идей, и я могу их выда-
вать с помощью своей дудки, а если иногда обхожусь без нее, в
этом тоже нет ничего плохого. Шейла, — вдруг сказал Шнур, —
давай-ка поужинаем, все остальное потом. Я голоден, нужно
восстановить силы. Давай сюда бобы, а после ужина пригото-
вишь нам ланч на завтра.
— Я себе должна приготовить, — сказала Шейла, и они ста-
ли думать, куда деть меня завтра, и Шнур решил, что я пойду
с ним искать работу и мы вместе поедим.
— А ты и сделай, как для себя, только побольше. У нас есть
хлеб? Положи что-нибудь на него и будет в самый раз. Наде-
юсь, кофе-то есть. И термос есть? Отлично, завтра у нас будет
с собой горячий кофе. Пик, мы ведь с тобой еще и не начина-
ли путешествовать! Проехали всего ничего, у нас еще все впе-
[119]
ИЛ 4/2014
реди. Сейчас поедим — и на боковую, завтра рано вставать.
Вот тебе мой любимый старый свитер, наденешь его завтра.
И чистые носки. Продолжение следует. Мы отправляемся в
путь. Леди и джентльмены, внимание, вот они мы! — закричал
брат, зажмурился и замер.
Вот так прошел мой первый вечер в Нью-Йорке. Мы по-
ужинали и просидели за столом аж до десяти, разговаривая и
вспоминая. Шейла рассказывала, что, когда ей было столько
же, сколько и мне, она жила в Бруклине, и еще много всяко-
го интересного, а мне не терпелось узнать, что будет завтра,
и я все время выглядывал из окна. И говорил себе: “Пик, ты
ушел из дома и теперь ты в Нью-Йорке!”
Я проспал до утра на мягком матрасе. Но следующий день
был не таким чудесным, как эта ночь.
ю. Кате Шнур за один день потерял две
работы
Я никогда не забуду тот день — столько всего тогда произош-
ло. Мы с братом встали, как только показалось красное солн-
це, Шнур сам пожарил яичницу, чтобы Шейла смогла подоль-
ше поспать. Нет ничего лучше, дед, чем яичница на завтрак,
потому что у тебя всю ночь ни крошки не было во рту, и те-
перь все так аппетитно пахнет, прямо слюнки текут, и кажет-
ся, что ты запросто слопал бы и завтраки всех соседей. Пони-
маешь, о чем я? Когда мы вышли на улицу и я увидел, что люди
в забегаловке на углу тоже едят яичницу, мне тут же захоте-
лось съесть все завтраки в Нью-Йорке! На улице было холод-
новато, понятное дело, время около шести. Но у меня были
новые носки и братов черный свитер, а дырки на штанах
Шейла зашила. И знаешь, что сразу произошло? Мы стояли
около дома, Шнур читал объявления в газете, было холодно,
я бы даже сказал очень холодно. Прохожие, кашляя и отхар-
киваясь, спешили на автобус, и непохоже было, чтоб они ра-
довались, что едут на работу, некоторые читали газету, и у
них были такие хмурые и разочарованные лица, будто в газе-
тах писали совсем не то, что им хотелось прочитать. И вдруг
от толпы отделился человек, который знал Шнура.
— Здорово, друг, — сказал он и поднял руку, Шнур протянул
свою, и они стукнулись ладонями. — Только не говори, что ты
опять ищешь работу, — добавил тот парень, и Шнур ответил, что
так оно и есть. — Ну, раз так, то у меня есть для тебя кое-что. Пом-
нишь моего братца Генри? Сегодня утром он не захотел вста-
вать. Все-таки я с ним поговорил. “Генри, — спрашиваю, — разве
Джек Керуак. Пик (это я)
[120]
ИЛ 4/2014
Из классики XX века
тебе не надо на кондитерскую фабрику на какой-то там улице?” А
он спрятал голову под подушку и бормочет: “Вроде как надо”, —
но сам не шевелится. Я говорю: “А ну-ка вставай! Давай-давай,
Генри, раз-два!” Но он решил выспаться. — Приятель моего бра-
та вроде бы ушел, но, сделав несколько шагов, вернулся.
— Думаешь, его теперь уволят? — с интересом спросил
Шнур.
— Уволят? Генри уволят?
Представляешь, дед, он опять отошел, и опять вернулся,
и, покачав головой, сказал:
— Ты про Генри? — и посмотрел куда-то в сторону и прямо
уронил голову. Наверно, он очень устал, и сил хватало, толь-
ко чтоб качать головой. — Да у него мировой рекорд по этой
части. Его увольняют чаще, чем берут на работу!
— А где эта фабрика? — спросил Шнур, и его приятель объяс-
нил, а потом еще отпустил несколько шуток. А еще крикнул нам
вслед: — Держись, там несладко придется! — И оказался прав.
Мы поехали на метро, потом прошли вниз по улице до ре-
ки, и там стояла кондитерская фабрика. Это был просто боль-
шой старый дом с трубами, внутри лязгали какие-то машины, а
наружу выходил такой сладкий запах, что мы сразу заулыба-
лись.
— Наверняка, работа здесь хорошая, раз так здорово пах-
нет, — сказал Шнур.
Мы бегом поднялись по ступенькам и вошли в офис. Там
сидел начальник, который поглядывал на часы и, наверно,
удивлялся, где же Генри. Мы прождали с полчаса, а потом на-
чальник сказал, чтобы Шнур принимался за работу, потому
что, похоже, никто приходить не собирается. Брату было
нужно подписать бумаги, и он сказал мне погулять в парке на-
против, а потом, в полдень, прийти сюда и мы вместе переку-
сим. А сейчас ему надо было прямо сразу начинать работать.
“Вот Шейла обрадуется”, — подумал я.
Все утро я прождал в парке. Парк был крошечный: за же-
лезной оградой несколько кустов и качели. Я почти все время
просидел на скамейке, глядя на других детей и представляя,
как они живут. Я успел подружиться с маленьким белым маль-
чиком, который пришел с мамой. На нем был синий костюм с
золотыми пуговицами, носки до колен и красная охотничья
шапка. Он ужасно красиво говорил и красиво сидел. Его мама
сидела на другой скамейке и читала книжку, поглядывая на нас
и улыбаясь.
— Кого ты ждешь? — спросил он.
— Брата, он работает на фабрике, недалеко отсюдова, —
ответил я.
— Почему ты говоришь “отсюдова”? Ты что, с Запада, из
Техаса?
— А Техас на Западе, да? — удивился я. — Не, я не оттуда. Я
из Северной Каролины.
— Там есть ковбои?
И я соврал, что есть. И мы еще поговорили. Мне очень по-
нравился этот мальчик, мы бы поболтали подольше, но ему
было пора домой. А мы-то собрались побегать наперегонки...
Жаль. У него были золотые волосы и прозрачные голубые
глаза. Больше я его никогда не видел.
В полдень я пошел на фабрику и через открытое окно уви-
дел Шнура с лопатой. Я сел на какой-то бак напротив и стал
ждать, когда брат освободится, чтобы мы перекусили.
Он работал так быстро, что не замечал меня, а когда нако-
нец меня увидел, то у него только и хватило времени крикнуть
“привет”. Он каждую минуту наклонялся, набирал с тележки на
лопату такую сладкую массу, из которой делают сливочную по-
мадку, и бросал на ленту, которая ехала мимо на колесиках и
увозила помадку в другой конец фабрики. Пока лента не успева-
ла далеко уехать, брат руками быстро пришлепывал на ней мас-
су, потом она попадала под большой валик, который ее раска-
тывал, а специальная машина вырезала из этого сладкого листа
кружочки. Шнуру приходилось хвататься за лопату и сразу ее
бросать и работать руками, не останавливаясь ни на минуту, по-
тому что лента все время двигалась. Когда он на секунду пре-
рвался, чтобы высморкаться, человек, который работал рядом,
тут же его поторопил: “Подбрось-ка еще шоколадной!” Вот как
быстро все работали и как быстро ехала лента. Со лба у Шнура
капал пот прямо в эту массу, а утереться он не успевал. Кто-то
уже подкатывал тележку с другой массой, теперь ванильной, бе-
лой и очень красивой, а брат набирал ее той же шоколадной ло-
патой, и помадка становилась вроде как полосатой. Расшлепав
массу на ленте, брат поднял голову и перевел дух, другого вре-
мени у него на это не было.
Да, я сразу понял, что работа очень тяжелая.
— Если я остановлюсь, вмиг руки скрутит! — крикнул мне
Шнур и снова схватил лопату.
Потом он сказал: “Ох!”, чуть погодя сказал: “Уф!”, а потом
я услышал, как он сказал: “Господь милостивый, никогда
больше в рот не возьму сладкого!”
Ровно в двенадцать загудел гудок, машины остановились и
все разошлись. Только Шнур прислонился к столбу и, повесив
голову, смотрел на свои руки. И тут у него вывернуло кисть пра-
вой руки. “Вот и скрутило”, — сказал он. Потом рука согнулась в
локте, будто он хотел показать, какие у него мускулы, но ничего
ИЛ 4/2014
Джек Керуак. Пик (это я)
[122]
ИЛ 4/2014
Из классики XX века
он показывать не хотел, это опять ему скрутило руку. Он этой
рукой подвигал, с трудом ее выпрямил, выдохнул и выругался.
Потом он вышел, и мы поели на ступеньках перед офисом
под горячим солнцем.
— Надеюсь, теперь руки будут получше, — сказал он, но
все равно был мрачный и больше не проронил ни слова, да-
же когда я рассказал ему про того мальчика, с которым позна-
комился. Примерно через час опять прогудел гудок, и Шнур
вернулся к работе.
А я снова стал смотреть. Бедняга, он даже не смог удер-
жать лопату — пальцы не сгибались. Руки только задрожали,
когда Шнур попытался кое-как ее обхватить.
— Ну давай, кидай ванильную! — крикнул рабочий, кото-
рый стоял у ленты после Шнура. — Чего стоишь?!
Шнур позвал начальника и показал ему свои руки. Они вдво-
ем стояли, печально качая головами, и думали, как быть. Шнур
снова попытался поднять лопату, но у него ничего не вышло. На-
чальник немного помял ему плечи, но это не помогло: руки боль-
ше не слушались. Ладони были красные и горячие и, наверно,
ужасно болели. Шнур обтер их какой-то тряпкой, они с началь-
ником еще немного поговорили, и скоро брат вышел ко мне.
— Что случилось? — спросил я.
— Не могу дальше работать — руки не слушаются.
Больше он ничего не сказал, и мы пошли домой, зарабо-
тав за сегодняшнее утро три с половиной доллара.
Шейла вернулась домой около пяти, так и не найдя работу.
Шнур рассказал ей, как прошел день, и мы молча поужинали.
Я впервые видел Шнура таким угрюмым.
— Знаете что, — сказал Шнур после ужина, опустив руки в те-
плую воду, — не нравится мне работать так, как сегодня. Я не
умею махать лопатой настолько быстро, чтобы лента не успела
убежать, хотя когда-то был неплохим боксером. А еще мне не
нравится совать руки в какую -то дрянь! Ты сама испекла пече-
нье, детка, или это покупное? И даже если бы мне тридцать пять
заплатили — много ли толку, когда одни продукты обойдутся
почти в двадцать, а оставшееся придется отдать за квартиру? Не
могу я без роздыху грести лопатой эту чертову хрень и вдобавок
еще платить дополнительные налоги. Я даже шляпу не смогу се-
бе купить, руки будут висеть, как сломанные ветки! Не хочется
все время плакаться, но, черт подери, за что же мне так, я ведь
очень люблю этот мир, и каждому дню радуюсь, и Пик, мне ка-
жется, тоже любит жизнь и получает удовольствие от своих не-
винных шалостей, и ты тоже любишь мир и радуешься, просы-
паясь по утрам. Но сколько можно терпеть, когда в доме нет ни
цента, зато куча долгов. Сидишь, как в дерьме, черт возьми!
[123]
ИЛ 4/2014
— Ты просто устал сегодня, — сказала Шейла, чмокнула
Шнура в ухо и, с нежностью посмотрев на него, побежала ва-
рить кофе. Я подумал, что Шейла любит Шнура так, будто
она его рабыня. Ему даже не надо ничего делать, просто си-
деть, а Шейла будет его обожать, смотреть в глаза и каждый
раз, проходя мимо, стараться его коснуться или подмигнуть.
Как ты уже понял, это был ужасно унылый вечер, но по-
том произошло вот что.
В дверях появился высокий хорошо одетый мужчина, за-
улыбался и завопил:
— Шнур! Здорово, старый головастик!
Все засмеялись, тут же позабыв про свои беды.
— Ты хоть знаешь, зачем я пришел?! — спросил мужчина.
Его звали Чарли.
— Ты хочешь сказать, что... — просиял Шнур.
— Именно! Для тебя есть работа. А еще у меня есть для те-
бя дудка.
— Дудка?! Господи праведный! Полцарства за дудку! По-
шли скорей!
И мы все спустились на улицу. Там в машине сидел чело-
век, у него и вправду была дудка, Шнур вытащил ее из футля-
ра и, прямо на тротуаре, немножко в нее подул и сразу пове-
селел.
— Где играем?
— Клуб “Розовая кошка”, — ответил Чарли.
— Надо надеть костюм?
Чарли сказал, что, конечно, надо, потому что хозяин клу-
ба встречает по одежке и, если Шнур ему не понравится, и
пяти долларов не заплатит.
— Вперед, ребята! Шейла, детка, нас ждут пять баксов! —
крикнул Шнур и помчался наверх за костюмом.
Шейла побежала за ним и надела симпатичное платье, и бы-
стро пригладила мне волосы. Еще пять минут назад Шнур си-
дел мрачный и грустный, а сейчас мы уже все вместе спешим в
клуб “Розовая кошка”. Жизнь была несчастной, да-да, дед, и
вдруг стала счастливой, и так будет меняться до самой смерти,
и нам не понять почему. Можно, конечно, спросить у Господа,
только Он ничего не ответит, правда? Дед, ты даже не пред-
ставляешь, какие красивые были в тот вечер Шнур и Шейла. Я
чувствовал, что Господь сегодня им помогает, и поблагодарил
Его за это. Правильно ведь — надо помолиться и сказать “спаси-
бо”, когда ты доволен и счастлив, да, дед? Так я и сделал.
Машина неслась вперед, и всем было весело, начался
дождь, но никто даже не обратил внимания. Мы приехали к
клубу раньше времени и еще немного посидели в машине, что-
Джек Керуак. Пик (это я)
[124]
ИЛ 4/2014
Из классики XX века
бы Шнур с приятелями смогли покурить и переброситься па-
рой слов. Проехав улиц тридцать, мы все еще оставались в Гар-
леме, и это место было очень похоже на нашу улицу. Капли до-
ждя падали на мокрый асфальт, и на нем переливались, будто
радуга, красные и зеленые огни, прямо как в сказке. Здорово,
что таким отличным дождливым вечером Шнур начнет играть
в этом клубе, а мы с Шейлой будем его слушать. В общем, в ма-
шине я не скучал. Шнур снова вытащил дудку и “бууу” — попы-
тался взять самую низкую ноту, потом стал играть снизу вверх
и наоборот, потом перешел на средние ноты и, наконец, взял
верхнюю “иии”, и все рассмеялись.
— Ох, бедные мои пальцы... — пробормотал Шнур.
Те двое, Чарли и его дружок, были славные ребята, пото-
му что они с восхищением смотрели на Шнура и не торопи-
ли его.
Потом Чарли сказал:
— Вот только костюм у тебя малость потертый...
Этот костюм у брата был единственный: в старом синем
пиджаке под мышками просвечивала белая подкладка, да и
штаны распоролись, а зашить их у Шнура не было времени.
— Я знаю, что он у тебя один, — продолжал Чарли, — но, по-
нимаешь, “Розовая кошка” — модное место, куда приходят
пить коктейли. Старые добрые бары теперь никому не нужны.
— Да ну, — махнул рукой Шнур и рассмеялся. — Пошли
сыграем.
Мы все, наплевав, кто в каком костюме, то ли вовремя, то
ли раньше времени, ввалились в клуб. Наверно, все-таки
раньше, хозяина еще не было. Свет на эстраде не горел. Ка-
кие-то люди пили у барной стойки, выбирали музыку в авто-
мате и тихо разговаривали.
Шнур вскочил на эстраду и включил свет.
— Давай, Чарли, сыграешь на фоно.
Чарли сказал, что еще слишком рано, и попятился в сто-
ронку, но Шнур сказал, что в самый раз, и затащил его на эс-
траду. Чарли пытался возразить, что ребят из бэнда еще нет,
но Шнуру было все равно. Второй парень, который с нами
приехал (он оказался ударником), не сказав ни слова, сел и
начал стучать по барабану, жуя жвачку. Когда Чарли это уви-
дел, он все-таки решил сесть за пианино и тоже поиграть.
Шейла купила мне кока-колы и усадила в уголок, чтобы я
мог все видеть. Сама она встала прямо перед Шнуром и, пока
Шнур не закончил свою первую вещь, не двинулась с места: он
играл эту песню только для нее. Он дул в дудку, и перебирал
своими бедными пальцами, и знаешь, дед, это были такие низ-
кие глубокие звуки, вроде тех, которые слышишь, когда боль-
[125]
ИЛ 4/2014
шой нью-йоркский корабль плывет ночью по реке или когда
едет поезд, только у брата они пели и получалась мелодия. По-
том они стали какие-то рваные и печальные, Шнур дул так
сильно, что шея у него вся задрожала и на лбу вздулась жила, а
потом подошел к пианино и, встав прямо перед ним, продол-
жал играть, а тот парень легонько и негромко шелестел по ба-
рабанам мягкими метелочками. И пошло... Шнур до середины
песни не отводил глаз от Шейлы, а потом, вспомнив обо мне,
направил свою дудку на меня и заиграл еще лучше, чтобы пока-
зать мне, как он умеет, даже несмотря на то, что очень болят
руки, отчего он и не смог работать на этой поганой кондитер-
ской фабрике. Потом он развернул дудку на Шейлу и закончил
песню, опустив голову — саксофон почти уткнулся ему в боти-
нок, — как будто поклонился.
Все в зале захлопали, так Шнур их завел, а один мужчина
сказал: “Молодец, сынок”. Я видел, как им понравился Шнур:
они даже музыкальный автомат выключили.
Шейла подошла и села рядом со мной. Мы сидели в углу
возле окна, и оттуда были отлично видны и веселые огоньки
на мокром асфальте, и люди перед нами, и эстрада. Шнур за-
стучал ногою об пол, ударник подхватил, и понеслось! Шнур
схватил дудку, задрал вверх и дул в нее что есть мочи, поводя
головой из стороны в сторону, и челюсти у него заработали
так же быстро, как работали в тот день руки. Когда я это уви-
дел, то понял, какой Шнур сильный, прямо железный.
Услышав его, все повскакали со своих мест.
— Так, так, так, так! — завопил тот же мужчина у стойки,
схватил свою шляпу, взмахнул ею и принялся отплясывать.
До чего же он здорово управлял ногами! Да, но музыку-то ему
играл Шнур.
Шнур расхаживал взад-вперед, поднимая всем настроение
своей джамповой песней, которая мчалась так быстро, как тот
автобус, про который я тебе рассказывал, помнишь? А он все
быстрее и быстрее играл, на одном дыхании, то взбираясь вы-
соко вверх, то резко скатываясь вниз — ба-а-амп! — а потом
опять на середину. “Давай, Шнур!” — покрикивал барабанщик,
грохоча своим палочками. Чарли колотил по пианино всеми
пальцами сразу: “бам” — вступал он, когда Шнур переводил дух,
и опять “бам”, когда Шнур начинал снова. Знаешь, дед, у него
в легких воздуха было больше, чем у десятерых, и он мог иг-
рать всю ночь напролет. Никогда не слышал ничего похожего
и не видел, чтобы от одного человека было столько шума и
столько музыки! Шейла сидела, улыбаясь своему Шнуру и под
столом хлопая в ладоши в такт барабану. И я так делал, и ужас-
но жалел, что не умею танцевать.
Джек Керуак. Пик (это я)
[126]
ИЛ 4/2014
Из классики XX века
— Давай, давай, давай, — повторял мужчина с шляпой, и раз-
махивал в воздухе руками, и хохотал, и вдруг, перекрывая об-
щий шум, завыл: “Потряса-а-а-а-юще!” — громко, как сирена, по-
дающая сигналы кораблям в тумане. Ужасно он был забавный!
Шнур уже весь взмок, но никто не хотел останавливаться, да
он и сам не хотел и продолжал играть, а капли пота текли у него
по лицу как сегодня утром, когда он махал лопатой, — я боялся,
сейчас зальет всю эстраду, но он ни на секунду не прерывался —
закончив одно, сразу начинал другое и, казалось, может так про-
должать еще лет сто. Не-ет, Шнур и правда был потрясающий.
Песня длилась уже минут двадцать, и все, кто сидел за баром, те-
перь подтянулись к сцене и дружно хлопали в такт Шнуру, как
будто все стали его оркестром. Я с трудом мог разглядеть брата
сквозь толпу: лицо у него было черное-пречерное и мокрое, как
будто он плакал и смеялся одновременно, а глаза были закрыты
и он никого не видел, но отлично знал, что все здесь, перед ним.
Он то обнимал дудку, то отталкивал, словно это была его собсг
венная жизнь и он не знал, радоваться ему или горевать. То и де-
ло заставлял ее смеяться, и все смеялись вместе с ней. А сам гово-
рил, говорил, снова и снова рассказывая свою историю мне,
Шейле и всем остальным. Выкладывал все, что было у него на ду-
ше, а все в зале слушали Шнура, потому что хотели, чтобы им хо-
тя бы чуть-чуть от этого досталось. Толпа колыхалась перед
ним — это он своей музыкой насылал шторм и заставлял волно-
ваться море. Вдруг дудка заржала, как лошадь, и затихла, все за-
визжали, требуя еще, и Шнур долго выделывал разные штуки,
пока дудка не закричала, как ослица. Его попросили повторить,
но Шнур стал взбираться выше и, наконец, выдал высокий дол-
гий свист, как будто звал непослушную собаку, — я чуть не оглох.
А Шнур все держал и держал эту ноту, и у меня закружилась голо-
ва (да и у всех, и у него самого наверняка тоже), а когда я привык
и звук даже начал мне нравиться, брат вернулся вниз, на обыч-
ные ноты, и снова все принялись прыгать и смеяться.
Вошла какая-то новая компания, и Шнур, завидев их, пе-
рестал играть.
Нужно было остановиться. Брат вытер лицо кухонным
полотенцем и вместе с Чарли и барабанщиком сел с нами в уг-
лу. От барной стойки к нам подошел мужчина и спросил, иг-
рал ли когда-нибудь Шнур с большим бэндом.
— Разве не тебя я видел с Лайонелом Хэмптоном и Кути
Уильямсом1?
1. Лайонел Хэмптон (1908—2012) — выдающийся джазовый музыкант и
бэнд-лидер. Кути Уильямс (Уильямс Чарльз Мелвин; 1911—1985) — джазо-
вый трубач, один из солистов оркестра Дюка Эллингтона.
Шнур ответил, что нет, и тогда мужчина сказал:
— Ты должен играть с биг-бэнд ом и начать зарабатывать
деньги. Вряд ли тебе хочется всю жизнь играть за гроши в ды-
ре, вроде этой, да еще на склеенном инструменте. Найди се-
бе агента.
— Агента? — переспросил Шнур. — Это который работает
с бэндами? — Он не разбирался в таких вещах и даже расте-
рялся.
К нам подошел еще один мужчина, улыбнулся, пожал
Шнуру руку и, не сказав ни слова, вернулся обратно к бару.
Вот как им понравился мой брат. Он был и правда отлич-
ным музыкантом.
В девять пришел хозяин с остальными музыкантами, сре-
ди которых был и солист — старший брат Чарли; все были го-
товы выйти на сцену. Но тут хитрый хозяин заметил у Шну-
ра под мышкой дырку:
— У тебя нет ничего получше? Нет? Может, возьмешь кос-
тюм у кого-нибудь из ребят?
Все посмотрели друг на друга и, посовещавшись, пришли
к выводу, что есть один костюм, но в Балтиморе. Этот Балти-
мор отсюда довольно далеко, и хозяину пришлось это при-
знать, но ему все равно не нравилось, что Шнур будет в сво-
ем страшненьком костюме. Хозяин призадумался, бормотал
что-то себе под нос, качал головой, и я понял, что вряд ли
Шнур заработает пять баксов. Брат тоже это понял и принял-
ся уговаривать хозяина:
— Да какая разница, никто не увидит, я не стану подни-
мать руки, вот так буду держать. — И показал, как.
— Понимаешь, — ответил хозяин, — сегодня выходной, по-
позже соберется приличный народ, ну и... сам посуди, ты...
это будет плоховато выглядеть. Дурной тон, понимаешь?
Если бы ты меня спросил, дед, я бы тебе сказал, что он
просто хотел сэкономить эти несчастные пять баксов. Один
музыкант из бэнда приболел, и Шнур всего-навсего должен
был его заменить, но хозяин решил, что обойдется без моего
брата.
И мы, Шнур, Шейла и я, пошли домой. Пешком, под дож-
дем. Первое, что сказал Шнур, было:
— Я даже раскрутиться как следует не успел.
Вот от чего он расстроился. Шейла, ничего не ответив,
взяла его за руку, и дальше они зашагали рядом, Шейле как
будто нравилось так гулять, она выглядела веселой, Шнур да-
же спросил, чего это она радуется. Понимаешь, дед, они бы-
ли очень бедные, и как раз в тот день ломали голову, где до-
быть денег, а через пару дней пора было платить за квартиру.
ИЛ 4/2014
Джек Керуак. Пик (это я)
[128]
ИЛ 4/2014
Из классики XX века
Помнишь, Шнур всегда говорил, как хорошо в Калифорнии?
Думаю, он и Шейле намекал, чтобы она с ним туда поехала. Я
не говорил тебе, но Шнур, после того как еще мальчишкой
уехал из Северной Каролины, почти все время жил в Кали-
форнии и перед тем, как пришел за мной, специально оттуда
приехал, чтобы жениться на Шейле. Ну вот, а сейчас Шейла
все это вспомнила, собрала вместе и как будто сделала Шну-
ру рождественский подарок:
— Давай возьмем сто долларов, которые я заначила, и по-
едем в Калифорнию. Маме я объясню, что у нас нет другого
выхода. Первое время поживем у моей сестры в Сан-Франци-
ско. Потом найдем работу — надеюсь, там с этим не хуже, чем
здесь. Что думаешь?
— Крошка, — Шнур засмеялся и обнял ее, — это именно то,
чего я хочу!
Вот так мы и решили отправиться в Калифорнию. И было
это в тот самый день, когда Шнур потерял две работы.
11. С обираемся в Калифорнию
Мы собирались целых два дня. Шейлина мама, которая жила
за углом, уже в третий или четвертый раз пришла к нам, и
всякий раз ругалась с Шейлой из-за отъезда в Калифорнию.
Оказывается, семья Шейлы живет в Нью-Йорке очень давно,
все подолгу работают на одном месте, поэтому им сложно по-
нять, как можно мотаться по всей стране. Однажды они уже
пытались остановить Зельду, Шейлину сестру, которая уеха-
ла-таки в Калифорнию и у которой мы как раз собирались по-
жить.
— Ньюйоркцы всегда боятся оставлять насиженные мес-
та, — сказал Шнур. — А жить нужно не в Нью-Йорке, а в Кали-
форнии. “Калифорния, я еду к тебе, / Открывай свои Золо-
тые ворота”1. Слышали когда-нибудь эту песню? Солнце,
фрукты, дешевое вино и безбашенные ребята... Там не страш-
но, даже если не найдешь работу, — всегда можно прокормить-
ся виноградом, который падает с грузовиков на дорогу. А в
Нью-Йорке ни винограда не подберешь с земли, ни орехов.
— Причем тут виноград и орехи? — завизжала мама Шей-
лы. — Я говорю о крыше над головой!
Мозги у этой женщины, видно, работали неплохо.
1. Строчки из популярной американской песни середины 40-х гг. XX в. “Ка-
лифорния, я еду к тебе!”, которую пел Эл Джолсон.
[129]
ИЛ 4/2014
— А она в Калифорнии вообще не нужна, там всегда теп-
ло, — ответил Шнур и засмеялся. — Вы никогда не видели та-
ких солнечных деньков — а они там почти круглый год! Ника-
кая куртка не нужна! Нет нужды покупать уголь, чтобы
отапливать дом! И никаких галош! А летом вы не будете по-
дыхать от жары — чуть севернее Фриско и Окленда прохлад-
но. Говорю вам: вот где нужно жить. Это крайняя точка на
карте Соединенных Штатов, дальше только вода и Россия.
— Чем тебе Нью-Иорк-то не подходит? — перебила его ма-
ма Шейлы.
— Ой, всем, — Шнур ткнул пальцем в окно. — Атлантиче-
ский океан — сущий дьявол, зимой посылает сюда ветер и за-
ставляет своих сынков-дьяволят разносить его по улицам, —
не успеешь добежать до дверей, как замерзнешь насмерть.
Господь зажигает над Манхэттеном солнце, а братцы Дьяво-
ла не пускают его в твое окно — остается только купить квар-
тирку на крыше какого-нибудь небоскреба, но даже там ты не
рискнешь выйти наружу, чтобы глотнуть свежего воздуха, по-
тому что побоишься упасть: лететь-то вниз целую милю. А на
эту квартирку еще надо суметь заработать. Ты можешь, ко-
нечно, устроиться на работу, только будешь тратить четыре
часа на дорогу: подземка, автобус, надземка, снова подземка,
паром, эскалатор, лифт, а еще сколько их ждать! И восьмича-
совой рабочий день превращается в двенадцатичасовой. А
никуда не денешься, такой уж огромный город. В остальном
с Нью-Йорком все в порядке. Захочешь после ужина пови-
даться с приятелем — иди к нему, если, конечно, он живет за
углом, а не в десяти милях от тебя, где-нибудь в центре. Или
попробуй провести вечер в хорошей компании, когда в кар-
манах хоть шаром покати, да еще на каждом шагу будут про-
верять, нет ли у тебя ножа в кармане.
Вот как рассуждал Шнур.
— Будущее Соединенных Штатов — Калифорния, туда все
рвутся, а если и уезжают, потом возвращаются обратно. Так
было и так будет.
— Только не возвращайтесь сюда на мою голову, когда от-
туда вылетите! — и Шейл ина мама посмотрела на свою дочь.
— Хуже, чем здесь, нам не будет, — ответила Шейла.
Ее маме все это очень не нравилось.
Ах да, я же не сказал тебе про деньги: сотни не хватало, что-
бы нам втроем ехать на автобусе. Шейле через шесть месяцев
рожать первенца, поэтому ей пришлось взять шестьдесят дол-
ларов, чтобы поехать на автобусе и хорошо питаться. На нашу
со Шнуром долю получилось сорок плюс еще немного, что у
них с Шейлой оставалось. Чтобы через два дня не вносить пла-
Джек Керуак. Пик (это я)
[130]
ИЛ 4/2014
ГО
ixi
ф
m
%
ixi
S
U
U
ГО
5
^2
ту за квартиру, надо было срочно оттуда съезжать. Вещи и по-
суду — два больших старых чемодана и один поменьше — реши-
ли отправить по железной дороге, а мы со Шнуром и сорока
восемью долларами поедем на Западное побережье стопом.
Мы тоже будем неплохо питаться, но иногда придется доволь-
но долго идти пешком, выставив большой палец. Изредка уда-
стся поспать на кровати, но чаще мы будем спать в легковых
машинах, на грузовиках или днем в парках.
Это все мне ужасно понравилось, но тогда я еще не знал,
как далеко до этой Калифорнии.
В последний вечер мы сидели на кухне и пили кофе. Все
вещи уже были упакованы, и мы были готовы наутро отпра-
виться в путь. Квартира опустела, и Шнур загрустил:
— Посмотрите: вот здесь мы жили, а теперь уезжаем, сюда
вселится кто-то другой... Наша жизнь — просто сон. Разве эти
голые стены и пол не напоминают вам холодный жестокий
мир? Кажется, мы никогда здесь не жили и я здесь никогда
вас не любил.
— В Калифорнии у нас будет новый дом, — весело сказала
Шейла.
— Я хочу, чтобы это был дом на вершине холма, и мы всю
жизнь будем жить в одном месте, и я там состарюсь и стану
дедушкой.
— Поглядим, — ответила Шейла, — а совсем скоро в Кали-
форнии у Пика будет маленький братик.
— Сперва нам еще надо проехать три тысячи двести
миль, — вздохнул брат (позже я вспомнил его слова). — Три
тысячи двести миль, — повторил он, — по равнине, пустыне,
трем горным цепям и так далее, а если не повезет, то и под
дождем. Помолимся Господу.
Потом мы легли спать и в последний раз проспали ночь в
этом доме, а наутро продали кровати.
— Вот теперь у нас нет крыши над головой, — сказал
Шнур, и он был прав.
Днем мы ушли из этого мертвого пустого дома, там оста-
лась только бутылка из-под молока и мои носки, в которых я
приехал из Северной Каролины.
Шейла взяла свой чемодан, а мы со Шнуром — свой, в ко-
тором были все наши вещи. И пошли на автобусную стан-
цию, где купили Шейле билет и стали ждать, когда отправит-
ся ее автобус. Нам всем было ужасно грустно и страшно.
— Я как будто еду в ночь, — сказала Шейла, когда увидела
автобус, на котором было написано ЧИКАГО. — И обратно,
скорее всего, не вернусь. Уехать отсюда — все равно, что уме-
реть. Но я еду в Калифорнию.
[131]
ИЛ 4/2014
Дед, я никогда не забуду той минуты.
— Зато приехать туда — все равно что заново родиться, —
засмеялся Шнур, и Шейла ответила, что очень хочет в это ве-
рить. — Не позволяй парням заигрывать с тобой по дороге.
Помни: пока мы с Пиком не приедем, ты совершенно одна. А
когда мы приедем, я не знаю.
— Я буду тебя ждать, Шнур, — сказала Шейла и заплакала.
Шнур обнял ее; мне показалось, что он тоже вот-вот рас-
плачется. Бедная Шейла, как же мне было ее жалко, я очень
сильно ее полюбил... Брат ведь так и сказал еще в нашу пер-
вую ночь в лесу. Шейла скоро станет молодой мамой, не
знаю, что с ней может приключиться на другом краю стра-
ны, она же, пока мы со Шнуром не приедем, все ночи будет
одна. В Библии сказано: “Ты будешь изгнанником и скиталь-
цем на земле”, это про нее, только она женщина. Я потянул-
ся и погладил ее по щеке, и сказал, пусть ждет нас в Кали-
форнии.
— Будьте очень осторожны, садясь в чужие машины, —
сказала Шейла. — Мне до сих пор кажется, что Пик еще слиш-
ком мал для такого путешествия. Боюсь, мы неправильно по-
ступаем.
Но Шнур пообещал ей, что с ним я буду в целости и со-
хранности и что никто другой обо мне не сумел бы так поза-
ботиться. Вот как считал Шнур, и вообще он был уверен, что
не даст нас в обиду. Они с Шейлой поцеловались, а потом
она нежно и сладко поцеловала меня и села в автобус.
— До встречи, Шейла, — сказал я и помахал ей. Я почувст-
вовал себя ужасно одиноким, еще более одиноким чем тогда,
когда она плакала, и мне стало страшно. Все вокруг проща-
лись: “до свидания”, “до скорого”, “пока” — ох, как это груст-
но, дед, все время скитаться, и переезжать с места на место,
и вообще стараться выжить.
Ну вот, Шейла уехала, а нам со Шнуром надо ее догонять
стопом. Мы отошли от автобусной станции и вышли на боль-
шую ярко освещенную улицу, которая называется Таймс-
сквер, и брат сказал, что мы поедем так же, как приехали —
через тоннель Линкольна, — и будем надеяться, что вылетим
из этой огромной трубы на дорогу, которая ведет на Запад.
Прямиком на Запад.
— Но сначала съедим наш Хот-дог Номер Один на Таймс-
сквер, — сказал Шнур.
Так мы и сделали. Знаешь, дед, я никогда не забуду ту ночь
Хот-дога Номер Один на Таймс-сквер, потому что мы его ели
целый час, прежде чем отправились в дорогу.
Джек Керуак. Пик (это я)
[132]
ИЛ 4/2014
Из классики XX века
12. Т айм-сквер и тайна телевидения
На углу Восьмой авеню и 42-й улицы перед большим серым
банком, закрытым на ночь, собралась огромная толпа. Сере-
дина дороги была разворочена из-за ремонтных работ, и ма-
шины, прижимаясь к тротуару, цепляли днищем щебенку.
Для весны было чересчур холодно, погода больше походила
на осеннюю; ветер гонял по улице бумажки, везде горели ог-
ни и сверкали на ветру — казалось, со всех сторон мне подми-
гивают чьи-то глаза. Было шумно и весело, люди, чтобы не
мерзнуть, подпрыгивали на месте. Мы со Шнуром купили по
хот-догу, сдобрили их горчицей и, дожидаясь, пока они не-
много остынут, прогулялись к перекрестку, чтобы поглядеть,
что там случилось.
Ничего себе! На одной стороне улицы толпилось наверно
две, нет, три сотни людей. Почти все слушали проповеди Ар-
мии спасения1. Четверо из этой Армии выступали по очере-
ди, и, пока один говорил, трое других стояли вместе со всеми
и посматривали по сторонам. Сквозь толпу протиснулся вы-
сокий седой старик лет девяноста с мешком за спиной. Уви-
дев, что все слушают проповедь, он поднял правую руку и ска-
зал:
— Время оплакивать человечество.
Его голос прозвучал громко и отчетливо, как сирена в ту-
мане, а старик тут же поспешил прочь, будто у него больше
не было ни минуты.
— Куда ты, отец? — спросил кто-то из толпы.
— В Калифорнию, мой мальчик! — крикнул в ответ старик
и завернул за угол — только и мелькнули белые развевающие-
ся волосы.
— Он не врет, — сказал Шнур, — тоннель, который ему ну-
жен, и вправду в той стороне.
Вдруг раздался громкий гудок мотоцикла, потом еще один,
и еще. Три мотоцикла расчищали дорогу большому черному
лимузину с яркой фарой на крыше. На тротуаре все вытянули
шеи, чтобы посмотреть, кто в нем едет. Мы со Шнуром могли
протянуть руку и потрогать этот автомобиль, так он был близ-
ко. Лимузин, въехав на щебенку, забуксовал, а потом газанул,
и кто-то в толпе закричал: “Ну, прямо арканзасская грязь!”
Кое-кто засмеялся, потому что грязь была нью-йоркская, да и
1. Международная миссионерская и благотворительная организация, под-
держиваемая протестантами-евангелистами; существует с середины XIX в.
[133]
ИЛ 4/2014
то немного. Внутри лимузина никого особенного не было,
только двое, то ли трое мужчин — такие, в шляпах.
А потом, дед, с Небес снизошло Слово, и я испугался, по-
тому как отродясь не видел, чтобы слова летали по небу, но
Шнур сказал, что это всего-навсего воздушный шар с электри-
ческой надписью, который специально опустили над Таймс-
сквер, чтобы все увидели. Несколько человек и правда
посмотрели, но без особого интереса, такие уж они, ньюйорк-
цы, ко всему привыкшие и ничем их не удивишь. Этот шар
еще долго висел в воздухе, борясь с ветром и кружась прямо
над Таймс-сквер. На него мало кто обращал внимание, а
жаль — он был красивый. Вот моим двоюродным братцам из
Северной Каролины точно бы понравился. И мне нравился.
Он поворачивался носом по ветру, покачивался, а потом,
вдруг дернувшись, менял направление и снова крутил носом.
Больше всего мне нравилось, когда он отскакивал назад или в
сторону, как будто сбивался с дороги. Жаль, внизу так галде-
ли, что я не слышал, какие он издавал звуки.
Вокруг было еще много интересного, а проповедники из
Армии спасения так громко кричали свое, что всех перекри-
кивали. “Господь то, Господь се”, — только и повторяли, и еще
что-то про покаяние, и “гореть вам в огне”, как будто все
здесь грешники; больше я ничего не запомнил. Может, и
вправду все грешники, только зачем объявлять об этом на
улице — кому захочется исповедоваться в грехах, когда на уг-
лу торчит полицейский. Или, может, ему исповедоваться? С
какой стати рассказывать полицейскому о том, чего никто,
кроме меня, не знает? Например, о пожаре, который я устро-
ил на кукурузном поле мистера Отиса и который обошелся
ему в целых двадцать долларов. Нет, никто в Нью-Йорке и не
подумает рассказывать, как выбросил сигарету и случайно
спалил больницу в своем квартале или что-то в этом роде. И
вот еще что: почему эти самые проповедники не рассказыва-
ют о собственных грехах, в которых раскаиваются? Народ
прямо на месте их бы и осудил.
Но еще интереснее стало, когда на другой стороне улицы
из толпы вышел мужчина и начал говорить. Голос у него был
даже громче, чем у тех, и людей вокруг сразу собралось мно-
го — в основном бедно одетых. Сам он был обыкновенный, в
черной шляпе и с горящими глазами.
— Леди и джентльмены, я пришел сюда, чтобы рассказать
вам о тайне телевидения. Телевидение — это длинный яркий
пучок света, который проникает прямо в вашу гостиную и ни-
куда не девается даже среди ночи, когда уже нет никаких шоу
и в студии темно. Вглядитесь в этот свет. Сначала глазам бу-
Джек Керуак. Пик (это я)
[134]
ИЛ 4/2014
Из классики XX века
дет больно — на них обрушатся миллиарды электронных час-
тиц, но спустя короткое время вы привыкнете. Почему? —
громко выкрикнул он, а Шнур сказал: “Валяй дальше!” — По-
тому что электричество — свет, который помогает нам лучше
видеть и помогает читать, а этот свет не для того. Этот но-
вый свет создан специально, чтобы его видели и его читали.
Вы его чувствуете. Впервые в мире свет из разных источни-
ков собрали в пучок и пропустили через трубку так, что его
можно рассматривать и изучать, а не только жмуриться. Он
принимает форму мужчин и женщин, реальных, из плоти и
крови, которые сидят в студии и одновременно попадают в
вашу гостиную вместе со звуками, записанными на пленку. О
чем это говорит, леди и джентльмены?
Ответа никто не знал, и все ждали, а Шнур крикнул:
“Дальше, парень!” — и тот продолжил:
— Это говорит о том, что человек, впервые с тех пор, как
изобрели свет, забавы ради, стал наносить его направленные
удары по нашим домам, и пока еще никто не знает, как это по-
влияет на наши умы и души. Известно только, что уже сейчас
такой свет вызывает у некоторых чувство тревоги, у кого-то
начинает щипать глаза, у кого-то расшатываются нервы, воз-
никает подозрительность. И люди думают, что раз телевиде-
ние появилось в одно время с АТОМОМ, может образовать-
ся порочный союз: ведь оба открытия сомнительны и
вредоносны и, вместе взятые, приведут к концу света, хотя
некоторые оптимисты утверждают, что телевидение — в про-
тивоположность АТОМУ — не напрягает, а расслабляет нер-
вы. Но как на самом деле, пока никто еще не знает! — громо-
гласно объявил он и обвел людей честным взглядом.
Все слушали с интересом и больше не обращали внима-
ния на речи о покаянии. Шнур и тот в изумлении качал голо-
вой.
— И вот еще что, леди и джентльмены, — добавил мужчи-
на. — Раньше, во времена Великой депрессии, коммивояжер
топтался у вашего порога, а теперь он смело шагает прямо в
гостиную — правда, в этом свете он выглядит чертовски
странно, и вам трудно поверить в такое превращение. И не
думайте, что теперь он робеет меньше, чем те, во времена де-
прессии, ведь ему точно так же приходится заглядывать в не-
знакомые дома по всей Америке. Да, леди и джентльмены, я
сам вчера вечером видел такого коммивояжера в телевизоре.
Шутки ради он нацепил маску, но видно было, что взгляд у
него под этой маской испуганный — ведь на него смотрели
миллионы других, гораздо лучше спрятанных глаз. О чем это
говорит? — спросил мужчина в шляпе, и все уже готовы были
[135]
ИЛ 4/2014
чуть ли не на коленях просить, чтобы он объяснил, а Шнур
хлопнул в ладоши и крикнул: “Давай дальше!”
— Настанет день, когда один гигантский разум покажет по
телевидению Второе пришествие и каждый человек это уви-
дит у себя в голове посредством “мозгового телевидения”, ко-
торое сам Христос причислит к чудесам, и никто не избежит
познания Истины, и все будут спасены. И потому я призываю
вас всех, мужчин и женщин нашего мира, жить как можно
праведнее и быть добрее друг к другу — вот единственное,
что нам нужно. Мы все должны это знать.
С этими словами он преспокойно повернулся и зашагал
прочь, а Шнур, довольный и радостный, глядя ему вслед, за-
хлопал в ладоши. Все остальные тоже захлопали, и мужчина
удалился в лучах славы. Вот такая странная история, дед.
После этого человек из Армии спасения заголосил: “Разве
вы еще не поняли? Господь грядет!” — но тут раздался гром-
кий скрежет и лязг, засверкали красные огни, и я отскочил в
сторону. По улице неслись пожарные машины, на каждой —
целая команда важных и недовольных пожарников в касках.
Ух ты! Все всполошились, а Шнур крикнул: “Ого!” Толпа с
интересом уставилась на машины, но скоро все стихло, ниче-
го больше не происходило, и люди снова заскучали.
Пришло время уходить, и Шнур сказал:
— Когда-нибудь мы вернемся сюда, на Тайм-сквер, а сей-
час пора уходить в ночь, как ушел старик с белыми волосами,
и идти, идти, пока не придем на другой конец этой бескрай-
ней Америки, пока не покорим эти огромные пространства,
пока, целые и невредимые, не остановимся на берегу Тихого
океана и возблагодарим Господа. Ты готов, Пик?
— Да, — ответил я, и мы пошли.
1 з. Призрак С аскуэханны1
В восемь вечера мы уже стояли перед тоннелем Линкольна в
желтом свете фонарей. Начало моросить, и мы даже немного
расстроились — ведь путешествие еще даже не началось, — за-
то с первого раза, почти сразу, поймали машину. Как будто она
нас ждала за углом и человеку за рулем оставалось только со
словами “Рад вас видеть”, не дожидаясь, пока мы проголосуем,
с улыбкой распахнуть перед нами дверь. Это был огромный
1. Река на северо-востоке США, самая длинная из рек, впадающих в Атлан-
тический океан.
Джек Керуак. Пик (это я)
[136]
ИЛ 4/2014
Из классики XX века
желтый грузовик с надписью “Пенско”, кабина у него была вы-
сотою добрых двенадцать футов, шины — самые большие в ми-
ре, а за прицепом, если стоять на другой стороне дороги, ни-
чего не видно. Шнуру пришлось меня подкинуть, чтобы я смог
забраться в эту громадину, а наверху водитель схватил меня,
как футбольный мяч. Когда я уселся, почудилось, будто я на
верхушке высоченного дерева. Шнур запрыгнул следом, зата-
щил чемодан с нашими вещами, и мы поехали.
— Это твой младший брат? Незачем ему мокнуть, в два сче-
та простудится, — сказал водитель, куда-то нажал, что-то два
раза дернул, стал нажимать на педали, как органист, и —
бум! — огромный, как гора, грузовик зарычал, тронулся с мес-
та и вкатился в тоннель. Водитель был белый. Его звали Но-
ридьюс, и он заставил этот тоннель дрожать и сотрясаться до
самого Нью-Джерси.
Мы много часов добирались до Пенсильвании, но за это
время Норидьюс больше не сказал ни слова, а мы со Шнуром
сидели и любовались, как он ведет по шоссе эту махину, кото-
рую не догонит никакой автобус. Когда мы с ревом проноси-
лись мимо других машин, напрочь заслоняя им видимость,
думаю, люди в этих машинах вздрагивали от страха. Только
один раз, на холме, мы сбавили скорость, чтобы пропустить
людей, но полностью так и не остановились. Тормоза у нас
были самые мощные в мире, иначе, когда впереди зажигался
красный свет, нельзя было бы удержать этот громадный при-
цеп, который норовил в нас врезаться; водитель со всех сил
давил на педали, а они послушно заставляли остановиться ко-
леса. Трейлер тогда, взбрыкнув, как мул, сбрасывал скорость,
но все же продолжал медленно ползти, как бы говоря, что не
может тратить время на всякие там светофоры, хотя води-
тель приказывал остановиться. “Все время рвется вперед”, —
сказал водитель.
В Нью-Джерси дождь шел уже по-настоящему, и знаешь,
дед, кого мы с братом увидели? Вдоль шоссе в желтом свете
фар шагал тот самый белый старик с развевающимися сереб-
ряными волосами, и дождь клубился над ним как дым. Вид у
старика был одновременно и несчастный, и гордый.
— Не повезло ему. Недалеко уехал, — сказал Шнур.
Мы прогромыхали мимо. Старик шагал себе, подставив
лицо дождю и погрузившись в свои мысли, как будто и не бы-
ло никакого дождя, а он сидел у себя в комнате.
— Что этот замечательный джентльмен собирается де-
лать? — сказал Шнур. — Он мне напоминает Христа, который
странствует по нашей безрадостной земле. Держу пари, что
старик не платит налогов, а свою зубную щетку потерял еще
на Бонусном марше1. Что ж, с каждым такое может приклю-
читься. Вот так-то.
У старика были яркие голубые глаза, я заметил это, когда
мы проезжали мимо. Потом мы встретились еще раз, расска-
жу тебе как-нибудь при случае.
Мы промчались по улицам Нью-Джерси, запруженных на-
родом, выехали на шоссе и увидели знак, на котором было на-
писано “Юг” со стрелкой, указывающей налево, и “Запад” со
стрелкой вниз. Мы выбрали стрелку вниз и покатили на За-
пад. Темнело, все вокруг становилось похоже на деревню, и
скоро начались холмы.
До Пенсильвании, куда нас вез наш водитель, мы ехали
довольно долго, и в Гаррисберг, штат Пенсильвания, где он
жил, приехали, наверно, часов через пять. В дороге я немно-
го поспал. Дождь все еще шел, а в кабине было тепло и уют-
но. Пока все складывалось отлично, и Шнур сказал, что мы
не сильно отстаем от Шейлы.
В полночь в Гаррисберге водитель сказал: чтобы мы не те-
ряли времени, он высадит нас за городом на развязке, — и на
ходу показал где. Развязка эта была безлюдная, мокрая от до-
ждя и такая темная, что я не удержался и всхлипнул; тогда во-
дитель сказал: ладно, он еще немного нас подвезет, чтобы
убедиться, что мы на правильном пути в Питтсбург, и пока-
зал на запад, а потом добавил, что знает короткую дорогу че-
рез центр. Да, это самый удобный путь. В Гаррисберге повсю-
ду огни отражались в лужах, город выглядел тихим и унылым.
Под большими серыми мостами текла река Саскуэханна, а на
главной улице люди ждали полуночного автобуса.
Когда наш трейлер притормозил на красном, водитель
повторил свои наставления, Шнур его сердечно поблагода-
рил, и мы выпрыгнули из кабины. И побрели под дождем по
городу к другому шоссе в надежде, что там нас подберут.
— Нам повезло, — сказал Шнур. — Будь я один, ничего бы
не вышло. Такому малышу, как ты, все сочувствуют, надеюсь,
и дальше будем двигаться в том же темпе. Ты мой талисман,
Пик. Что ж, потопали, старина...
Дома в Гаррисберге очень старые, еще времен Джорджа
Вашингтона, как сказал Шнур. В одной части города — все
кирпичные, с покосившимися трубами, какие-то старомод-
ные, но очень аккуратные. Шнур сказал, что город держится
столько лет, потому что стоит на берегу великой старой реки.
ИЛ 4/2014
1. Бонусный марш — многотысячная демонстрация ветеранов Первой ми-
ровой войны (Вашингтон, 17 июня 1932 г.), требовавших досрочной выпла-
ты пенсий; по приказу президента Гувера была разогнана армией.
Джек Керуак. Пик (это я)
[138]
ИЛ 4/2014
Из классики XX века
— Ты когда-нибудь слышал про Саскуэханну, Дэниэла Бу-
на1, Бенджамина Франклина и войны с французами и италь-
янцами? В те времена кого здесь только не было, многие при-
езжали из Нью-Йорка, как и мы с тобой. Люди тащились на
телегах, запряженных волами, по тем же холмам, по кото-
рым сегодня грохотал наш грузовик, под дождем и под солн-
цем, страдая и умирая в дороге. Это было началом великого
переселения в Калифорнию. Теперь, зная, за сколько мы дое-
хали сюда на машине, ты можешь подсчитать, сколько време-
ни требовалось волу. Когда доберемся до Сан-Франциско,
скажешь, что у тебя получилось. Я тебе напомню, когда будем
проезжать над каньоном в Неваде. В тех местах есть каньон,
там когда-то был целый океан, но он высох; чтобы измерить
его дно, уйдет целый месяц. И ни капли воды ты там уже не
увидишь. И никто не увидит.
Мы все еще не ушли от Саскуэханны, а проголодались так,
будто уже были в Неваде. Шнур сказал, что сейчас мы съедим
по Хот-догу Номер Два, Номер Три и, может быть, даже Но-
мер Четыре. Мы зашли в закусочную и слопали их все, а по-
том еще закусили бобами с кетчупом и запили кофе. Шнур
сказал, что я должен научиться пить кофе — в дороге очень
согревает. Он подсчитал деньги, сообщил, что у нас осталось
сорок шесть баксов восемьдесят центов, а потом полез в че-
модан за одеждой на случай, если дождь припустит сильнее.
Брат очень наделся, что мы быстро словим тачку и я смогу
поспать до самого Питтсбурга, а оттуда мы, вместо того что-
бы спать, сразу двинем дальше.
— Уверен, впереди, в Иллинойсе и Миссури, светит солн-
це, — сказал он.
Опять мы двинулись в ночь. Шнур купил на сорок центов
две пачки сигарет, и мы пошли на край города. Народ погля-
дывал на нас с любопытством, гадая, куда мы идем. Ничего не
поделаешь — это жизнь. “Человек должен жить и идти впе-
ред”, — любил повторять Шнур. “Жизнь — это чох и ветер
врасплох”, — говорил он. Сзади приближалась машина, си-
девший в ней мужчина явно спешил с работы домой, но
Шнур все равно выставил палец и громко свистнул сквозь зу-
бы, а когда увидел, что водитель и не думает останавливать-
ся, топнул ногой и, подтянув штаны, сказал:
— Пожалей хотя бы девчонок на дороге.
Это он так шутил.
1. Дэниэл Бун (1734—1820) — американский первопоселенец, охотник и
один из первых народных героев США.
[139]
ИЛ 4/2014
Было холодно и сыро, но нам — хорошо, как дома. Иногда,
правда, я вспоминал, где мы, и переживал, найдем ли мы себе
угол в Калифорнии, волновался за Шейлу, боялся, что я вы-
бьюсь из сил и скисну — ведь чем дальше, тем становилось тем-
нее, но Шнур шагал рядом и помогал мне отгонять эти мысли.
— Единственный способ жить, — сказал Шнур, — это не
умирать. Иногда мне даже охота помереть, но пока я решил
еще подождать. Я даже не боюсь отморозить несколько паль-
цев на ногах — нога ведь от этого не отвалится. Господи, Ты
не дал мне денег, но право жаловаться дал. Ха-ха! Жаловать-
ся на левую руку, не замечая, что повисла плетью правая. Ну
да ладно, скоро у меня будет ребенок, сколько-то времени я
еще продержусь, посмотрю, какой стала Калифорния, огля-
жусь вокруг и загляну внутрь себя. Бьюсь об заклад, так оно и
будет. Буду тыкаться туда-сюда — искать свою колею. При-
сматривай за своим чадом, Господи.
Шнур всегда беседовал с Богом в таком духе. Мы с братом
уже хорошо узнали друг друга, и много разговаривать между
собой нам было необязательно.
— Раз, два, три, — считал я шаги.
— По сторонам смотри! — рассеянно ответил Шнур. Вид-
но, он думал о чем-то другом.
А мне было весело и хорошо.
Когда-нибудь, дед, я заработаю для нас с тобой много де-
нег, но даже без них буду радоваться жизни не меньше, чем
Шнур, у которого нет ни гроша.
Мы пересекли город и довольно скоро оказались на шос-
се, рядом с которым важно текла река Саскуэханна, вода в
ней была черная и, сколько ни текла, не издавала ни звука.
Со стороны реки бодро шагал человек с маленьким чемо-
данчиком. Завидев нас, он помахал рукой и, не останавлива-
ясь, крикнул:
— Поторопитесь, если хотите идти со мной! Я спешу в
КАНАДУ и не намерен терять ни минуты. — Так он говорил,
хотя сам пока еще шел позади, но нас вскоре перегнал и, ог-
лянувшись, прокричал: — Не отставайте, ребятки, не отста-
вайте!
Мы с братом поспешили за ним.
— Куда вы идете? — спросил Шнур, и человек, который
оказался маленьким белым бедно одетым старичком, при-
нялся рассказывать:
— Я спешу в верховья реки, но сначала нужно перейти
мост. Я состою в организациях “Ветераны зарубежных войн
США” и “Американский легион”, а Красный Крест в этом го-
роде ломаного гроша мне не дал. Когда я прошлой ночью
Джек Керуак. Пик (это я)
[140]
ИЛ 4/2014
Из классики XX века
прилег поспать на путях, пришли какие-то и светом от фона-
ря мне прямо в лицо. Я им сказал: “Ноги моей в вашем горо-
де больше не будет”. Последний раз я хорошо позавтракал на
прошлой неделе в Мартинсберге, Западная Виргиния: ола-
дьи с сиропом, бекон, тосты, два стакана молока и еще пол-
стакана, шоколадный батончик “Марс”. Люблю запасаться
впрок, как белка на зиму. Две недели назад в Гиппенсберге
поел овсянку и мозги, и этого хватило на три дня.
— Вы имеете в виду Гаррисберг?
— Гиппенсберг, сынок, Гиппенсберг, штат Пенсильвания.
В конце месяца в Канаде у меня встреча с партнером, мы за-
ключаем сделку по продаже урана. Я еще покажу этим нью-
йоркским! — крикнул он и кому-то погрозил кулаком.
Ужасно забавный был старичок: тщедушный, низенький,
со сморщенным лицом и длинным крючковатым носом. Под
своей большой шляпой он выглядел совсем крохотным и не-
приметным.
— Быстрее! — крикнул он нам, обернувшись. — Три года
назад на этой же дороге я повстречал одного вроде вас! Лен-
тяи! Копуши! Не отставайте!
Мы прибавили шагу.
Прошли еще мили две.
— Куда мы идем? — спросил Шнур.
— Знаете, как я поужинал в Гаррисберге вчера вечером?
Лучше не бывает, уж вы поверьте! Свиные ножки, сладкий
картофель с бобами, сэндвич с ореховым маслом, две чашки
чаю и желе с фруктами. Угостил меня повар, ветеран зару-
бежных войн. А двенадцатого числа я принял контрастный
душ в отеле “Камео” — не скажу где, портье там у них Джим,
тоже ветеран зарубежных войн, а после этого душа я просту-
дился и потом долго чихал.
— Вы и вправду быстро идете, папаша.
— Старик с мешком, седой такой, которого я повстречал
час назад, не смог за мной угнаться. Я спешу в Канаду. Вот в
этой сумке у меня вещи. — У него не сумка была, а истрепан-
ный лист картона, обмотанный длинным ремнем, и он все
время конец этого ремня дергал. — Даже красивый новень-
кий галстук есть. Секундочку, сейчас я вам его покажу.
Мы остановились перед пустой бензозаправочной, и он,
присев на корточки, принялся развязывать узел.
Я сел, чтобы ноги немного отдохнули, и стал разгляды-
вать старичка. Очень уж он был забавный — потому Шнур и
пошел за ним и дружески с ним болтал. Брат любил, когда по-
падались интересные попутчики, а старичка, вроде этого, ко-
нечно, не мог пропустить.
[141]
ИЛ 4/2014
— Где же этот галстук? — удивился старичок, и, почесав в
затылке, еще долго копался в своем разваливающемся чемо-
данчике. — Только не говорите, что я забыл его в Мартинс-
берге. В то утро я положил сюда две дюжины пузырьков с ка-
плями от кашля и отлично помню, что галстук лежал вот
здесь, аккуратно сложенный. Нет, нет, это было не в Мар-
тинсберге! Погодите-ка, а где же тогда? В Гаррисберге?.. Ну
ладно, пускай этот треклятый галстук подождет до Огденс-
берга, штат Нью-Йорк.
И мы зашагали дальше. Никакого галстука старичок не на-
шел.
Ты не поверишь, дед, мы прошли с этим старичком целых
шесть миль вдоль реки, и он все обещал, что вот-вот мы что-
то увидим, но нигде ничего не было. Я никогда еще столько
не ходил, но даже не замечал усталости, потому что наш по-
путчик рассказывал истории одна другой чуднее.
— Все мои бумаги при мне, — повторял он и перечислял,
что делал последний месяц, в каких городах побывал, что он
там ел, как показывал в нужных местах эти свои документы,
сколько ложек сахару положил в кофе и сколько гренок — в
суп; мы со Шнуром только слюнки глотали. Сам-то он был ма-
ленький, но поесть очень любил. И шагал как заведенный.
Вокруг по-прежнему ничего не было, одна глушь, только
изредка попадались освещенные участки дороги. Вдруг
Шнур остановился.
— Вы, наверно... — сказал он и запнулся. Ему не хотелось
говорить “ненормальный”. — Вы, наверно, папаша... Нам с
братом, наверно, лучше повернуть назад.
— Назад? Да за нами нет ничего. О-хо-хо. Переоценил я
вас, ребятки, как и того парня три года назад. Ну, как знаете,
а я пойду дальше.
— Просто мы не можем идти всю ночь.
— Что ж, поворачивайте назад, сдавайтесь, а я иду в Кана-
ду через Нью-Йорк, раз уж так легла карта.
— Через Нью-Йорк? — завопил Шнур. — Я не ослышался?
Разве эта дорога не ведет на запад, к Питтсбургу?!
Шнур остановился, а старичок продолжал быстро семе-
нить вперед.
— Эй, вы меня слышите? — закричал брат. Конечно, старик
все слышал, но пропустил мимо ушей. — Главное — не останав-
ливаться, — бормотал он. — Может быть, я доберусь до Канады,
а может, и нет. Но терять из-за вас целую ночь я не собираюсь.
И продолжал идти, разговаривая сам с собой; скоро мы
уже едва могли разглядеть его тень, а потом и она, словно
призрак, растворилась в темноте.
Джек Керуак. Пик (это я)
[142]
ИЛ 4/2014
Из классики XX века
— Это был призрак, — сказал Шнур.
Он, видно, сам до смерти испугался, оставшись вдвоем со
мной среди ночи в страшном лесу на берегу реки, не зная, где
мы и как отсюда выбраться. Слышно было только, как шур-
шат под дождем миллионы листьев, как что-то хлюпает в ре-
ке и как колотится мое сердце. И больше не звука. Господи...
— Черт меня дернул пойти за этим психом! — сказал Шнур.
И вдруг спросил: — Пик, ты здесь? — Наверно, подумал, что
меня потерял.
— Шнур, мне страшно, — ответил я.
— Не бойся, мы вернемся обратно в город, там горят огни
и нас увидят. Уф!
— Шнур, кто был этот человек?
— Ох, это был призрак реки. Он ищет Канаду в Виргинии,
Западной Виргинии, Западной Пенсильвании, в штате Нью-
Йорк и в самом Нью-Йорке, в Восточном Аропахо и Южном
Потаватоми1 уже восемьдесят лет, как я прикинул, и все это
время на ногах. И никогда он Канаду не найдет, потому что
все время идет не той дорогой.
Вот так вот, дед. Три машины пронеслись мимо, а четвер-
тая остановилась, и мы бросились к ней. Это был открытый
грузовик, за рулем сидел большой важный белый человек.
— Все верно, — сказал он, — эта дорога ведет на запад, к
Питтсбургу, но вам лучше вернуться в город и ловить попут-
ку там.
— Старик собирался всю ночь идти на запад, а ему надо на
север, в Канаду, — сказал Шнур, и это была жуткая правда.
Следующие три месяца, дед, пока добирались до Сан-
Франциско, где нас ждала Шейла, мы только и говорили, что
об этом призраке Саскуэханны.
14. Наконец-то мы в Калифорнии!
Должен тебе сказать, дед, это было долгое путешествие. Тот
человек подбросил нас до Гаррисберга. Лило как из ведра.
Водитель объяснил, что нам надо пойти налево, потом на-
право, потом опять налево и опять направо, и там мы увидим
закусочную, где можно поесть очень вкусный сладкий карто-
фель, свиные ножки в карамели и длинные, по семь дюймов,
хот-доги; на этой закусочной нарисована площадь Пикадил-
ли. Мы со Шнуром пошли туда и сели за столик в той части,
1. Аропахо, Потаватоми — названия индейских племен.
[143]
ИЛ 4/2014
где едят. Сбоку стояла плевательница, вокруг нее толпились
мужчины, они спорили, кто из них настоящий индеец.
— Даже и не говори мне! Никакой ты не индеец!
— Это я не индеец?! Я настоящий потаватоми из Канады,
а моя мать — чистокровная чероки!
— Если ты потаватоми, то я — Джеймс Рузвельт Тернер!
— Повернись-ка, сынок, я тебе хорошенько вмажу!
И полетели стаканы, началась потасовка, посыпались
проклятья, женщины завизжали, а одна подошла к столику,
за которым мы со Шнуром ели, села и, мило улыбнувшись,
сказала:
— Можно мне к вам?
В эту минуту подкатила большущая машина, и из нее так и
посыпались полицейские. Эта женщина, вернее, молодая де-
вушка, сказала Шнуру:
— Я посижу, ладно? — и улыбнулась, а Шнур, который по-
баивался полицейских, не стал улыбаться ей в ответ, тем бо-
лее что он был женат на Шейле. Женщина вела себя так,
словно была с нами, и ни один из полицейских даже не поду-
мал ее беспокоить. Шнур не сказал ей ни “нет”, ни “да”. Поли-
цейские запихнули в машину норовящих удрать индейцев, и
опять стало спокойно.
Мы со Шнуром спустили почти все деньги на сладкий кар-
тофель, свиные ножки и семидюймовые хот-доги, но он и
внимания не обратил, наверно, из-за этой женщины. Вооб-
ще, противное было место, ну да ладно. Знаешь, дед, у мно-
гих черных есть индейская кровь, я это понял, когда увидел
всех этих индейцев в Небраске, Айове, Неваде, не говоря уж
об Окленде.
Мы наелись от пуза и готовы были идти дальше под дож-
дем, который вроде угомонился и только накрапывал.
— Теперь надо добираться до Питтсбурга по шоссе номер
двадцать два, — сказал Шнур.
Было раннее утро, вставало солнце, проезжавший мимо
автомобиль расплющил колесом голубую птицу. Я услышал,
как она слабо пискнула, и мне прямо нехорошо стало. Скорее
бы отсюда убраться! Какой-то водопроводчик подвез нас до
Хантингдона, а электрик — до Холидейсберга, оттуда чело-
век, которого звали Бидди Блэр, подкинул нас до Блэрсвиля,
а потом мы понеслись в Кораополис с фермером, у сына ко-
торого был заворот кишок. По дороге мы наслушались вся-
ких ужасов, но я сердцем чувствовал, что каждый, как мог,
старался нам помочь.
Было уже семь утра, нам захотелось чего-нибудь сладень-
кого, и Шнур купил леденцов “Син-Синс”. Брат ужасно пере-
Джек Керуак. Пик (это я)
[144]
ИЛ 4/2014
Из классики XX века
живал, что никогда не доедет до Шейлы. Он не говорил,
сколько ехать до Окленда, — не хотел меня пугать. Я сказал
ему, что не знал, что в мире так много белых, — у нас в Север-
ной Каролине столько не было.
— Угу, — ответил Шнур. А потом сказал: — Интересно,
мистер Отис послал за нами копов, когда я тебя выкрал? Ну
да ладно, теперь-то ему нас точно не найти. А вот и машина,
и там только двое.
Машина ехала со скоростью, наверно, миль восемьдесят в
час, но затормозила со скрипом. Мы залезли на заднее сиде-
нье.
— Куда едете? Мы в Монтану. Деньги у вас есть?
— Не так чтобы много, — ответил Шнур.
— Ладно, довезем вас до Питтсбурга.
Когда мы приехали в Питтсбург, опять лило как из ведра.
Мы зашли на станцию, чтобы спрятаться от дождя, но двое
мужчин в синей форме, какую носят на железной дороге, ве-
лели нам убираться. Мы подняли воротники и выкатились на
улицу. Неподалеку была церковь с крестом наверху.
— Пойдем-ка немного обсохнем, — сказал Шнур. — Отсю-
да, вроде, не должны выгнать.
Внутри было холодно, но снизу, от печки, шло тепло, а на-
верху кто-то играл на большом органе. Шнур сказал, что это
Аве Мария. Потом пришел человек с горящей палочкой и
стал быстро зажигать свечи в передней части церкви.
— Алтарник, — сказал брат.
На улице дождь не унимался.
Когда я услышал музыку, дед, я сказал Шнуру “шшш” и
спросил:
— Можно мне спеть?
— Сперва хотелось бы убедиться, что ты знаешь мело-
дию, — ответил Шнур.
— Я тихонько, — сказал я.
— К нам идет большой человек в черном, — сказал брат.
В это время я уже пел себе под нос.
— Какой прекрасный голос. Как тебя зовут? — спросил
большой человек в черном.
— Пикториал Ревью Джексон из Северной Каролины.
— А с тобой кто?
— Мой брат Джон Джексон.
— Ты сумеешь вытирать пыль со скамеек? — спросил свя-
щенник.
— Я работал на кондитерской фабрике, — сказал Шнур. —
Со скамейками уж точно справлюсь.
— А полы мыть умеешь? Две раскладушки у печки, сто дол-
ларов в месяц — по пятьдесят каждому — бесплатная еда и
крыша над головой.
— Неплохое предложение. Только мы едем в Калифор-
нию к моей жене.
— Как ее зовут?
— Шейла Джексон, урожденная Джойнер. Она тоже из Се-
верной Каролины.
— А я — преподобный отец Джон Макгилликади.
— Это, случаем, не вы разгромили “Филадельфия фил-
лис”1? — спросил Шнур.
— Нет, того звали Корнелиус Макгилликади, он мой даль-
ний родственник. “Филадельфия атлетике”1 2... Я — отец Джон
Макгилликади, Общество Иисуса, иначе Орден иезуитов. Ну
что, малыш Джексон, хочешь подняться наверх, на хоры, и
что-нибудь спеть? Что ты больше всего любишь?
Представляешь, дед? Я ответил, что больше всего люблю
“Отче наш” и что Лулу даже плачет, когда я пою у нее на
крыльце.
Отец Макгилликади отвел меня наверх на ХОРЫ и усадил
рядом с человеком, который играл на органе. Я стал насви-
стывать и пожалел, что у меня нет хотя бы губной гармони-
ки, а потом мы запели, и преподобный отец сказал, что я
пою, как ангел.
В это время Шнур внизу мыл пол. Он сказал, что хотел бы,
чтобы при нем сейчас была его дудка, но это не беда, потому
что он ее услышал в голосе своего братишки.
Мы сказали отцу Макгилликади, что, как только получим
сотню баксов, сразу поедем в Окленд на грейхаундском авто-
бусе3, а он ответил, что скоро уже воскресное утро, вдобавок
какой-то адвент, и попросил меня спеть “Отче наш”, когда
все прихожане соберутся на молитву. И я спел там же, на
ХОРАХ. Я старался изо всех сил, отец Макгилликади прямо
весь светился, так ему понравилось. Ирландцы были ужасно
довольны, даже раскраснелись все, а мы получили свои сто
долларов, сели в автобус, на котором нарисована голубая со-
бака, проехали через весь Огайо и поехали дальше, в Небра-
ску. Шнур спал на заднем сиденье, он там был один и смог вы-
[U5]
ИЛ 4/2014
1. Старейший в Америке профессиональный бейсбольный клуб.
2. Бейсбольный клуб “Окленд атлетике” был основан в Филадельфии в 1901 г.
под названием “Филадельфия атлетике”.
3. “Грейхаунд” — старейшая транспортная компания США (основана в 1914 г.);
на междугородних автобусах этой компании изображена бегущая борзая (grey-
hound).
Джек Керуак. Пик (это я)
[146]
ИЛ 4/2014
тянуть ноги, а я сидел в середине рядом с белым стариком
лет девяноста, который, когда мы остановились перед Кир-
ни, штат Небраска, сказал:
— Мне надо в. туалет.
Я помог ему выйти из автобуса, держа за руку, потому что
он так и норовил упасть в снег, и спросил у заправщика на
бензоколонке, где мужской туалет. Когда старик сделал свои
дела, я помог ему сесть обратно.
— Что, надрался? — крикнул водитель. Он был в черных
перчатках. Прямо за ним сидели два мужика и держались за
руки. Шнур сзади все еще храпел.
— Привет, малыш, — сказал он мне, когда наконец про-
снулся.
За окном больше не было снега!
— Я возвращаюсь в Оровилль, чтобы там развеяли мой
прах, — сказал другой старик позади меня.
И так мы приехали в долину Сакраменто1, дед, и скоро
увидели, как полощется на ветру белье, которое развесила на
веревках Шейла.
Шнур, заложив руки за спину, запрыгал по двору, приго-
варивая:
— Я увидел аропахо, дорогахо, автобусахо и все на свете
городахо...
Шейла, подбежав к Шнуру, расцеловала его, и мы все вме-
сте пошли есть стейки, которые Шейла припасла для нас, и
толченую картошку со спаржевой фасолью, а заели все это
бананово-вишневым мороженым со сбитыми сливками.
Из классики XX века
1. Северная часть Калифорнийской долины.
[147]
ИЛ 4/2014
Документальная проза
Адам Водницкий
из книг
“Заметки из Прованса"" и
“Зарисовки из страны Ок""
Перевод с польского К. Старосельской
От автора
О Провансе сказано и написано много, Провансу не
требуются повествователи, краснобаи, льстецы. Он
ни в ком не нуждается. Замкнутый, будто в прозрач-
ном пузыре, в своей неповторимости, он самодостаточен.
Провансу снится собственный сон, и он не хочет, чтобы ему
мешали. <...>
Я писал эти книги, чтобы оплатить долг благодарности
земле, которая меня приняла, подарила ощущение общно-
сти, минуты безудержного восхищения и радости. Но может
ли такой долг быть полностью оплачен? На свете нет столь-
ко золота, чтобы заплатить за розовый проблеск зари над че-
шуею крыш в предрассветный час, за цикады в городских са-
дах в полдень, за обвитые черным плющом деревья на
Алискампе в сумерках; нет такого серебра, чтобы заплатить
торговцам на базаре за архаичную мелодию языка, позаимст-
вованную из cansos1 трубадуров XII века Бернарта де Вента-
дорна и Пейре Видаля, за звуки galoubets2, подобные звукам
свирели Пана, за звон колоколов собора Святого Трофима в
© Copyright by Adam Wodnicki
© К. Старосельская. Перевод, 2014
Редакция благодарит автора за любезно предоставленную возможность без-
возмездной публикации фрагментов книг на страницах журнала.
Полностью книги будут опубликованы в издательстве Ивана Лимбаха
(СПб.).
1. Canso — песня (охс), канцона, лирическая форма средневековой поэзии
провансальских трубадуров. (Здесь и далее, кроме специально оговоренного слу-
чая, - прим, перев.)
2. Galoubet — свирель (франц.}.
[148]
ИЛ 4/2014
Документальная проза
пасхальное воскресенье. За мной еще столько долгов благо-
дарности, столько невысказанных чувств...
Сопутствующая этим запискам ностальгия, меланхолия,
задумчивость — обычное душевное состояние, когда путеше-
ствие подходит к концу, когда уже позади прозрения, пере-
живания, места, застрявшие в памяти как заклятья: Арль,
Сен-Жиль, Монмажур, Вальсент, Воклюз...
Что ж, таков порядок вещей, stat sua cuique dies1...
3 аметки из Прованса
Первая встреча
Выходишь с вокзала, и сразу на тебя обрушивается ослепи-
тельный зной. Белая улочка и платаны под раскаленной сине-
вой неба. Слева какая-то ограда, несколько прилепившихся
один к другому невзрачных домов-коробочек, справа — пустая
площадь, кое-где груды каменных обломков. Чуть подальше —
цыганские фургоны, разноцветное белье на веревках, полуго-
лые дети в майках не по росту. Еще дальше — набережная Ро-
ны. Реки не видно, но ее присутствие чувствуешь: огромная,
дышит, как усыпленный зверь. Патетические пилоны моста,
разбомбленного 15 августа 1944 года “либерейторами” союз-
ников; два каменных льва (лапа на геральдическом щите) над
зеленовато-бурыми водоворотами. Свидетельство одной из
тех бессмысленных бомбардировок, когда судьба войны уже
предрешена, а жажду разрушения еще не утолили.
Это здесь, утром 20 февраля, сошел с поезда Винсент Ван
Гог, обросший щетиной, грязный, волосы слиплись от хо-
лодного пота после бессонной ночи в пути. Накануне вече-
ром брат проводил его на Лионский вокзал в Париже, где он
сел в поезд, веря, что убегает от неприкаянности, бесплодно-
сти и холода.
Железнодорожная станция в Арле, расположенная в ки-
лометре от центра города, представляла собой беспорядоч-
ное скопление складов, мастерских, вокзальных помещений:
пустой зал ожидания, телеграф, билетная касса. В глубине,
на боковой ветке, ожидали погрузки товарные вагоны, все в
потеках воды и ржавчины, с полустершимися названиями
станций назначения. Вокруг островки грязного снега; прони-
зывающий до костей, ледяной северный ветер мистраль при
1. Каждому назначен свой день (лат.).
[149]
ИЛ 4/2014
безоблачном небе клонит к земле деревья, срывает с крыш
черепицу. Той зимой с ним совсем уж не было сладу; приле-
тая с верховьев Роны, он безжалостно обрушивался на излу-
чину реки, свистел в щелях неплотно закрытых ворот и рас-
сохшихся оконных рам. Зима 1888 года, долгая и сырая,
тянулась бесконечно. От солнечного, лучезарного летом
Прованса веяло подвальным холодом.
Короткая улочка с тротуарами, вымощенными неровными
плитами, заканчивается стандартным круговым перекрестком
XIX века на фоне железнодорожного виадука. Чисто, зелено,
безлико. Высокие платаны по правой стороне испестрили
пятнами густой фиолетовой тени старую выщербленную брус-
чатку. От бывшей площади Ламартина осталось только назва-
ние. На краю площади стоял Желтый дом, известный по кар-
тине Ван Гога, нескольким выцветшим фотографиям и
акварели Поля Синьяка 1933 года. На одной из сохранивших-
ся фотографий через распахнутую настежь дверь виден изнут-
ри бар: оцинкованная стойка, посыпанный опилками пол,
фрагмент рекламного плаката “Suze, aperitif a la gentiane”1 и ка-
кая-то темная, к нам спиной, фигура в круглой шляпе. В пра-
вом крыле этого дома Винсент за 15 франков в месяц снимал
четыре комнатушки. Дом, как и соседние строения, был раз-
бомблен. Развалины убрали, площадь расчистили, земельный
участок поделили между собой наследники; никому и в голову
не пришло восстановить дом в первоначальном виде.
Когда-то, в XII веке, здесь заканчивался quartier de la
Cavalerie, получивший свое название от основанного в 1140
году командории тамплиеров, — оживленный шумный район
. 2
extra muros со множеством ремесленных мастерских, домов
терпимости, постоялых дворов и таверн. Нищие и прокажен-
ные, подозрительные сделки, тайные встречи в темных угол-
ках притонов, не раз заканчивавшиеся поножовщиной. Рай-
он захирел уже в XVII веке, но конец ему пришел в первой
половине XIX с началом строительства железной дороги Па-
риж—Лион—Марсель. Именно тогда, неподалеку отсюда,
рельсы перерезали надвое величайший некрополь древнего
мира — Алискамп (elissi campi — champs ё1у8ёез — елисейские
поля). На одной, разрушенной, половине построили железно-
дорожные мастерские, предварительно очистив участок от
римских саркофагов; из некоторых соорудили алтарные тум- 1 2
1. “Сюз — аперитив на основе горечавки” {франц.) — горький французский
ликер на основе настойки из корней горечавки; один из самых старых
французских аперитивов и соперник абсента.
2. Вне стен, за пределами города {лат.).
Адам Водницкий. Главы из книги "Заметки из Прованса
[150]
ИЛ 4/2014
Документальная проза
бы в церквях, другие переработали в известь. Приметы XIX
века: вера в прогресс, развитие творческих способностей,
восхищение возможностями науки и техники, наконец, пре-
зрение к минувшим эпохам — принесли здесь больше урона,
чем самые опустошительные войны.
Дальше — остатки стен и ворота между двумя приземисты-
ми бастионами. В город, как в обжитую многими поколениями
квартиру, входишь с чувством некоторой неловкости, осозна-
вая, что пересекаешь невидимую границу, переступаешь порог
чужого интимного мира. За этой границей — словно обведен-
ное мелом магическое пространство, куда можно войти, лишь
получив временное соизволение. Очень важна первая встреча:
она часто предопределяет дальнейшие отношения. <...>
Арль сосредоточен на самом себе и, кажется, не сильно за-
висим от своих корней, будь то корни земные или речные; он
словно бы вскормлен чисто городскими соками и в поддерж-
ке иного рода не нуждается, а человек, оказавшийся в нем
впервые, эту независимость ощущает и хочет не просто ос-
матривать город, а в него погрузиться, пережить что-то важ-
ное, проникнуть в неуловимую тайну его особости.
На Юге любой город — не просто скопление домов, а живое
и теплое, телесное существо, имеющее костяк, систему крово-
обращения, пучки нервных волокон. Материя, из которой он
построен, это не только дома, парки, площади, но и вкрапле-
ния сгущенного пространства на месте уже не существующих
домов, парков, площадей, несуществующих деревьев, скончав-
шихся жителей; это еще и воздух, впитавший голоса, запахи
людей и животных, проклятия и брань, и тишина, насыщен-
ная стихшим гомоном. В его реальную архитектонику вплете-
на иллюзорная, складывающаяся из света и тени, из невиди-
мых предметов, фигур, незримых линий — силовых потоков,
которые то бегут параллельно, то пересекаются, а то вдруг за-
вязываются в узлы там, где, кажется, вообще ничего нет.
Такой город, как правило, очень медленно и неохотно от-
крывает свои секреты. Когда познакомишься с ним поближе,
начинаешь различать отдельные напластования. Их много;
можно годами пребывать в одном, понятия не имея о других;
можно переходить из пласта в пласт, и всякий раз это будет дру-
гой город. Для тех, кто способен с ним сосуществовать, он дру-
желюбен и открыт, даже ласков — а по отношению к другим
безразличен или враждебен; он наделен яркой индивидуально-
стью, и, как у всякой незаурядной личности, у него бывают ка-
призы, выпадают хорошие и плохие дни. Он то кокетничает с
вами, то дуется, может и зло на вас сорвать. Вам хорошо будет
с ним весенним утром: окна домов глядят приветливо, к звону
колоколов примешивается чириканье стрижен, уличныи гам —
обрывки разговоров, окрики, призывы торговцев — звучит как
музыка, из открытых дверей пекарен бьет запах свежего хлеба,
а в прогалины между рыжеватыми крышами, точно из алхими-
ческой реторты, вливается ультрамарин неба. Но бывает он и
хмурым, и мрачным, будто уже с раннего утра взвалил на себя
безотрадный груз дня; во все щели проникает недобрый синий
свет; из полуоткрытых ворот, как смрадное дыхание смерти,
сочится могильный запах подвалов, и даже трещины в камне
складываются в какие-то зловещие знаки.
Города Юга просыпаются поздно, но до самой ночи живут
интенсивно, в постоянном возбуждении, в вечной лихорадке.
Настоящая жизнь — на улице. Дом — это место, где рождаются и
умирают, где плодят детей, проводят часы сиесты, трапезнича-
ют, прячутся от холода и дождя. Вся активность, от рассвета до
заката, — вне дома; все действительно важное происходит под
солнцем, на воздухе, среди людей. В Арле пространство сфор-
мировано так, чтобы его составляющие — маленькие площади
вокруг фонтанов, тенистые бары, бодеги1, террасы кафе, даже
отдельные столики и стулья, расставленные в переулках, где гу-
ляет свежий ветер с реки, — удовлетворяли потребность горо-
жан во встречах, совместных переживаниях, предоставляли
возможность оказать услугу, обменяться любезностями и поде-
литься мыслями.
Однако внимательному наблюдателю не составит труда за-
метить, что под шумным и ярким уличным театром есть под-
спудное течение, что неохотно впускающая чужих, самодоста-
точная здешняя жизнь может развиваться, будто в сети пещер,
только в анклавах, с утра до вечера и с вечера до рассвета кор-
мясь исключительно сама собой. Возможно, именно эта, един-
ственная в своем роде, атмосфера повседневного существова-
ния, сложившаяся в ходе долгой и тщательной дистилляции
при поддержке истории, географии и философии, создает не-
отразимую притягательность, загадочную красоту города.
Средиземноморская культура создала два основных типа
городов. Город первого типа (назовем его castrum) построен
по образцу римского военного лагеря; он имеет две оси (cardo
и decumanus1 2, слегка наклоненные по отношению к сторонам
света, чтобы не служить коридорами ветрам) и рациональную
ИЛ 4/2014
1. Бодега — в переводе с испанского винный погреб; специальное помеще-
ние для хранения вина; винный магазин; таверна.
2. Каструм — тип военного поселения во времена античности, военный ла-
герь; кардо — улица, ориентированная с севера на юг; декуманус — улица,
ориентированная с востока на запад (лат.).
Адам Водницкий. Главы из книги "Заметки из Прованса
[152]
ИЛ 4/2014
Документальная проза
прямоугольную планировку, полон свободного пространства и
света, спроектирован в согласии с теорией целых чисел и евк-
лидовой геометрией, от начала и до конца с использованием
витрувианской линейки и циркуля; таким городом легко управ-
лять и его легко оборонять. Увиденный с высоты глазком спут-
никовой фотокамеры, он похож на скелет экзотической пти-
цы, отпечатавшийся в доисторической тине.
Город второго типа — более биологический (назовем этот
тип agora1), растущий медленно, без заранее составленного
плана, вокруг места публичных собраний подобно годичным
слоям древесины вокруг сердцевины ствола; такие города с
их беспорядочной на первый взгляд застройкой, путаницей
улочек, чередой маленьких площадей, как правило, более вос-
приимчивы к внешнему влиянию, менее благожелательны к
централизованной власти, в них раньше складывается само-
управление.
Часто оба типа совмещались, и первоначальный урбани-
стический замысел в процессе исторического развития поч-
ти полностью стирался. Сейчас трудно отыскать давнишний
центр, место рождения города. Можно лишь предполагать,
что центром был какой-нибудь чудесный грот, говорливый
родник, либо просто-напросто базарная площадь на пересе-
чении сухопутных дорог, или клочок земли возле брода в
речной излучине.
Арль — типичный пример взаимопроникновения или со-
вмещения обоих типов. Первое портовое поселение возникло
в колене Роны (древнеримского Родана), на восточном бере-
гу, чуть ниже места, где река разветвляется на два рукава. Древ-
негреческий историк и географ Страбон сообщает, что посе-
ление было основано фокейцами из Массалии (Марсель), но
весьма вероятно, что оно существовало еще до греческой ко-
лонизации побережья Средиземного моря, поскольку слово
“арелат” (Арелат — древнее название Арля) кельтского проис-
хождения и означает “город на болотах”. При греках Арль на-
зывался Телина (Thele — сосок, отсюда и эпитет mammilaria в
самых старых эпиграфических текстах).
В 49 году до н. э., во время осады Марселя, в гражданской
войне принявшего сторону Помпея, Цезарь построил на арле-
зианской верфи в Тренкетае на правом берегу Большого Рода-
на двенадцать кораблей для участия в блокаде бухты Ласидон
(сейчас марсельский район Старого порта). В благодарность
1. Агора — рыночная площадь в древнегреческих полисах, служившая мес-
том публичных собраний, часто являвшаяся административным и экономи-
ческим центром города (греч.).
[153]
ИЛ 4/2014
за оказанную помощь он поручил одному из своих доверенных
военачальников, Тиберию Клавдию Нерону, устроить в этом
месте колонию; туда была переселена многочисленная группа
колонов1, а также ветераны Шестого римского легиона “Фер-
рата”. Колония получила название “Colonia Julia Paterna Arela-
tanesium Sextanorum” и стала одним из шести военных поселе-
ний, основанных Юлием Цезарем в 46—45 годах до н. э. Город
развивался быстро. Уже при Августе он получил полный на-
бор городских прав: в Арелате появились собственные дуумви-
ры, эдилы, квесторы, свои flamines1 2, свой понтифик и колле-
гия seviri augustales3. Как и пристало торговому городу и
важному промышленному центру, были во множестве созданы
разнообразные ремесленные корпорации: цехи работников
судоверфей (fabri navales), портных и торговцев одеждой (сеп-
tonarii), плотников (fagni tignarii), корпорации судовладель-
цев (navicularii marini и nautae), то есть владельцы морских су-
дов и владельцы плавающих по Родану парусников. Благодаря
демократическим выборам цеховых мастеров, городских
чиновников и севиров сложился организм, обладающий чер-
тами прочного гражданского сообщества, следы которого
можно найти и сегодня: взять хотя бы бережно сохраняемые
столетиями традиции ремесленных союзов и профессиональ-
ных братств. Всякий, кто участвовал в майском празднике
Братства пастухов святого Георгия, отмечаемом непрерывно
с 1512 года, знает, какую большую роль это Братство играет в
жизни города и всего общества и сколь высок престиж его чле-
нов.
Четыреста лет мирной и богатой жизни возвели Арль в
ранг одной из столиц империи. В первые века нашей эры он
был столицей королевства Прованс и, наряду с Римом, од-
ним из важнейших городов Западной Римской империи; в
конституции императора Феодосия назван матерью Галлии
(mater omnium Galliarum). Отголоски былого величия сохра-
нились в языке: по сей день левый, восточный, берег Роны
называется cote Royaume, а правый, западный, — cote
I’Empire. От римского периода остались не характерные для
провинциального ныне города монументальные постройки:
огромный амфитеатр на 25 тысяч зрителей, ипподром, обна-
руженный и частично раскопанный в 1995 году во время
строительства Музея античности, театр на 16 тысяч зрите-
1. Колоны — полузависимые крестьяне в Римской империи.
2. Фламины — жрецы отдельных божеств в Древнем Риме (лат.).
3. Коллегии из шести членов (севиров), отправлявших за свой счет культ
императора и его рода.
Адам Водницкий. Главы из книги "Заметки из Прованса
[154]
ИЛ 4/2014
Документальная проза
леи с тройным рядом аркад, от которого сохранился только
боковой вход, три арки, две коринфские колонны (называе-
мые “Две вдовы”), проскений и первые ряды зрительских
мест. Разрушение театра было делом рук святого Илария,
епископа Арелатского, который в 446 году содрал весь мра-
мор, велел разбить и закопать десятки скульптур. В ходе на-
чатых в XVII веке и продолжающихся по сей день археологи-
ческих раскопок были обнаружены поочередно: знаменитая
Венера Арльская, преподнесенная Людовику XIV, статуя Ав-
густа, прекрасная мраморная голова, получившая название
“Женщина с поврежденным носом”, барельеф “Мученичест-
во Марса”, статуя Силена и многие-многие другие. От рим-
ского форума сохранились две гранитные колонны, вму-
рованные в фасад гостиницы “Pinus nord”, несколько
фрагментов фасада терм, обширные подземелья, наконец,
часть акведука, по которому в город поступала вода из источ-
ников в парке Альпий в окрестностях Сен-Реми.
15 мая 2007 года ныряльщики из марсельского Управле-
ния подводной археологии, спустившись с борта корабля
“Nocibe П”, пришвартованного у набережной древнего арле-
зианского порта Тренкетай, извлекли из ила на дне Роны
мраморный бюст Юлия Цезаря, датированный 46 годом до
н. э. Это единственный — если не считать изображений, от-
чеканенных монетарием Марком Меттием на серебряных
динарах в 44 году, — прижизненный портрет Цезаря. Мы ви-
дим немолодого, но еще полного энергии человека за два го-
да до смерти (императору тогда было 56 лет), с изрытым мор-
щинами лицом, залысинами и запавшими от усталости
глазами. Почему бюст бросили в реку? Некоторые историки
полагают, что после убийства Цезаря в мартовские иды 44 го-
да жители Арля, перепуганные, не знающие, как поведут се-
бя новые власти, предпочли избавиться от подозрительных
предметов поклонения божественному основателю города.
Человеку, впервые попадающему в Арль, разобраться в го-
роде нетрудно. Тут невозможно заблудиться. Едва ощутимый
наклон улиц (идешь, будто по речному руслу) направляет наши
шаги к естественным центрам гравитации. Их образуют две
расположенные в близком соседстве, точно соединенные не-
видимой осью, площади. Одна, небольшая, прямоугольная, пе-
страя и крикливая, — площадь Форума (бывшая площадь Лю-
дей). Днем на ней многолюдно: неустанное движение среди
пляшущих солнечных пятен и фиолетовых теней, просеян-
ных сквозь листву платанов, бурная жестикуляция, возбужден-
ные голоса. Ночью освещенная разноцветными фонариками
площадь похожа на сцену ярмарочного театра; из распахнутых
[155]
ИЛ 4/2014
настежь окон доносится звяканье столовых приборов, стук
стаканов, отзвуки супружеских перебранок, выплескиваются
звуки музыки, сочится запах чеснока и оливкового масла. В
глубине поблескивает желтый фасад “Са£ё de nuit”1, а над ним,
на темно-синем небе, как на картине Ван Гога, — горят огром-
ные звезды. Слева— покрытый зеленой патиной памятник
Фредерику Мистралю: поэт стоит в широкополой камаргской1 2
шляпе, через согнутую в локте руку переброшен плащ.
Застройка площади воспроизводит очертания римского
форума, превосходно сохранившиеся фрагменты портика
можно видеть под каменными плитами, спускаясь, будто в
подземелье, из притвора расположенной неподалеку церкви.
Вторая, гораздо более просторная и возникшая на не-
сколько столетий позже площадь Республики, некогда назы-
вавшаяся Королевской, а еще раньше Базарной, — место пуб-
личных собраний и отправления религиозных обрядов.
Посередине, будто огромный гномон, возвышается камен-
ный римский обелиск. Когда-то он, кажется, стоял на спи-
не — разделительном барьере между дорожками для гонок ко-
лесниц в цирке. Обелиск извлекли из ила Роны и в 1676 году
установили посреди площади в честь Людовика XIV.
Это здесь в раннем Средневековье проходили судилища;
здесь во время эпидемии чумы, “черной смерти”, опустошав-
шей Прованс в 1347—1352 годах, из романского портала со-
бора Святого Трофима выходили покаянные процессии фла-
геллантов3; здесь 2 декабря 1400 года король Людовик II
Анжуйский, женившись на Иоланде, дочери короля Арагона,
сражался на конных ристалищах с цветом провансальского
рыцарства; здесь, наконец, во времена Великой Французской
революции под ножом гильотины слетали с плеч накануне
казни причесанные по моде аристократические головы.
Сегодня перед зданием мэрии (XVII век) проходят народ-
ные гулянья, политические манифестации, предвыборные
митинги; здесь же народ собирается на первомайские демон-
страции. Начав свой путь от бывшей церкви Святой Анны,
колонна под аккомпанемент провансальских свирелей и там-
буринов, распевая революционные песни времен граждан-
ской войны в Испании, движется по узким улочкам города,
1. Ночное кафе (франц.).
2. Камарг — болотистая местность в дельте Роны, где находятся несколько
заповедников.
3. Флагеллантство — возникшее в XIII в. движение “бичующихся”, в качест-
ве одного из средств умерщвления плоти использовавших публичное само-
бичевание.
Адам Водницкий. Главы из книги "Заметки из Прованса
[156]
ИЛ 4/2014
сопровождаемая выкриками и осыпаемая цветами с балко-
нов; шествие заканчивается под вековыми платанами на Али-
скампе, где на трапезных столах демонстрантов ждут блюда
местной кухни и батареи бутылок красного и розового вина.
Душа Арля всегда лежала к левым. По окончании войны в
Испании, после падения Барселоны в январе 1939 года и крова-
вых расправ, учиненных войсками генерала Франко, значи-
тельная часть республиканцев — главным образом из Катало-
нии — спряталась в городах Прованса. Однажды, на первомай-
ской демонстрации, — как всегда, больше смахивающей на
дружеский хэппенинг, чем на политическую манифестацию, —
я увидел двух мужчин моего возраста с черным флагом, кото-
рых встречал во время пасхальной фиесты на гитарных кон-
цертах в каталонском баре “La Cueva”. Они шли в группе лю-
дей, говорящих по-каталански. Когда я приблизился, оба при-
ветственно подняли руки:
— Hola, Adam, com estas?1
Я присоединился к ним; по ходу разговора выяснилось,
что из многочисленной в послевоенные годы группы ката-
лонских анархистов в Арле осталось только двое. Третий их
товарищ, Диего Камачо, — свидетель и участник Истории,
друг Буэнавентуры Дуррути1 2, сражавшийся вместе с ним на
Арагонском фронте, — умер год назад. Французские законы
непререкаемы: чтобы официально зарегистрировать любое
объединение, в нем должно быть не меньше трех человек.
— Я знаю Диего Камачо, — сказал я, — мы познакомились в
Тулузе. Недавно я гостил у него в Барселоне. В годовщину
смерти Дуррути мы вместе положили цветы на его осквер-
ненную фашистами пустую могилу.
— Camarade. Это знакомство делает вам честь.
На следующий день на террасе кафе “Malarte” я подписал
соответствующее заявление и стал членом арльской секции
‘TAmicale des Anciens de Fёdёration Anarchiste de Catalunya”.
Площадь Республики — салон города. На Страстной неде-
ле, в преддверии главного арлезианского праздника — пас-
хальной корриды, — на площади крутятся разноцветные ка-
русели и маршируют оркестры.
Документальная проза
1. Привет, Адам, как дела? (каталанск.)
2. Диего Камачо (псевдоним Абель Пас; 1921—2009) — испанский анархист
и историк, хронист гражданской войны (1936—1939), в частности, автор
биографии Буэнавентуры Дуррути.
Хосе Буэнавентура Дуррути-и-Доминго (1896—1936) — испанский обще-
ственно-политический деятель, ключевая фигура анархистского движения
до и в период гражданской войны.
* * *
[157]
ИЛ 4/2014
Когда пятнадцать лет назад я в очередной раз приехал в Арль,
была поздняя осень. Уже редко отзывались цикады; в про-
зрачном как жидкое стекло воздухе на пустые столики кафе
на бульваре Лис, кружась, падали желтые листья платанов; на
рассвете низко над городом проплывали легкие клочья тума-
на; город без туристов вновь обретал собственный облик и го-
лос. Однажды вечером местное телевидение после прогноза
погоды показало чествование старейшей жительницы Арля
Жанны Кальман1, которой исполнилось сто двадцать лет.
Юбилярша в арлезианском наряде (парча, кружева) и тради-
ционном головном уборе, сидя в инвалидном кресле, прини-
мала поздравления от перепоясанного трехцветной лентой
мэра Арля, Мишеля Возеля, и членов муниципального совета.
Оживленная, с бокалом шампанского в руке и румянцем на
припудренном лице, она рассказывала о своем детстве: о все-
общем чувстве униженности и печали после катастрофы под
Седаном, о ленивой городской жизни, ценах на оливковое
масло и вино, бакалейной лавке матери, полной диковинных
товаров и забытых запахов, где Жанна, — тринадцатилетняя,
но уже зрелая, обещающая стать настоящей красавицей, —
притаившись в уголке за прилавком, с испугом смотрела на
рыжеволосого, пропахшего скипидаром и алкоголем худож-
ника в синей блузе и рубашке без воротничка, который поку-
пал клей, маковое масло, цинковые белила для грунтовки хол-
ста и бутылку абсента. Она встречала его на улице с
мольбертом на спине, громко разговаривающего сам с собой
и, как ветряная мельница, размахивающего руками.
— Будь осторожна, Жанетт, — говорила мать, — это опас-
ный человек: иностранец и душевнобольной.
На следующий день после юбилея, зайдя за покупками в
ближайший магазин на улице Жувен, я увидел Жанну Каль-
ман в инвалидном кресле-коляске, которое везла ее при-
ятельница и сиделка; на спинке кресла висела сумка, из кото-
рой торчал багет, упакованная в целлофан головка салата и
горлышки двух бутылок “Cote du Rhone village”. Я поклонил-
ся. Жанна Кальман, внимательно ко мне приглядевшись,
спросила:
— Мы знакомы, молодой человек?
— Я вчера видел вас по телевизору. Вы были великолеп-
ны. Позвольте поздравить вас с днем рождения, мадам.
1. Жанна Луиза Кальман (1875—1997) — старейшая женщина из когда-либо
живших на Земле людей, чьи даты рождения и смерти точно известны.
Адам Водницкий. Главы из книги "Заметки из Прованса
[158]
ИЛ 4/2014
Документальная проза
— Вы очень любезны. Приходите ко мне в будущем году. Я
приглашаю весь город.
* * *
С Жанной Кальман я больше не встретился и уже никогда не
узнаю, каков на вкус зеленый абсент, который так приятно
потягивать субботним днем на террасе “Са£ё de nuit”, сколь-
ко стоил багет a 1’ancienne1 и что именно, размахивая рука-
ми, выкрикивал на улице неряшливо одетый рыжеволосый
художник. Не дано мне заглянуть, хотя бы на минутку, в их на-
стоящее. Навсегда захлопнулась дверь, в которую я, будто
вор, хотел проскользнуть, чтобы украдкой проникнуть в не
свой мир.
“История — это эхо прошедшего в будущем, отблеск буду-
щего, падающий на прошедшее”, — сказано у Виктора Гюго.
В Арле на каждом шагу прошлое и настоящее сталкивают-
ся, соединяются, они неразделимы, как поверхность ленты
Мёбиуса. И впрямь, что такое прошлое, если не бесконечная
череда переплетающихся фрагментов настоящего? Где его
иллюзорные границы? “Прошлое, — писал Веслав Мыслив-
ский в “Трактате о лущении фасоли”1 2, — это что-то вроде
смутной тоски, только по чему тоска? Не по тому ли, чего ни-
когда не было и, тем не менее, миновало?”
Через несколько дней на опустевший в преддверии зимы
город снова обрушится мистраль. В каминах запылают дрова
из плодовой древесины, ароматный дым поплывет низко над
землей, обовьется вокруг замерших фонтанов. На крутых
улочках, в переулках Ля Рокет — некогда рыбацкого предме-
стья на берегу Родана — зажгутся фонари. В пятнах света на
стенах мелькнут зеленые ящерицы, охотящиеся за последни-
ми осенними насекомыми, а на площади Патра холодный ве-
тер закружит сухие листья платанов и обрывки газет.
По улице Гамбетты в сторону моста через Рону электро-
воз, громко звоня, протащит за собой цепочку пустых вагон-
чиков, будто позаимствованных из луна-парка. Со стороны
Тренкетая прилетит, приглушенный вечерним туманом, го-
лос рожка. На обеих берегах Большой Роны зажгутся окна, а
на темно-синем небе вновь загорятся все те же самые равно-
душные звезды.
1. По старинному рецепту (франц.).
2. Веслав Мысливский (р. 1931) — польский писатель, драматург, дважды
лауреат самой престижной литературной премии “Нике” (за романы “Око-
ем”, 1997 и “Трактат о лущении фасоли”, 2007).
Мертвый язык шуадит
Слова, которые светятся внутренним светом.
Слова, которые, называя вещи, извлекают их из небытия.
Слова, которые блестят будто рыбья чешуя.
Слова, которые могут заменить молчание.
Слова, слова, слова...
Они — свидетели и судьи; мы живем с ними, поблизости от
них, видим, как они рождаются, живут, умирают.
Одни, даже если их время прошло, сопротивляются, бо-
рются за существование, другие уходят тихо, незаметно.
Сколько слов мы проводили навсегда, сколько погребли на
погостах памяти.
Они лежат там “...как черные мошки, скорчившиеся в ян-
тарной стеклянной лаве, ни одному взгляду их не ухва-
55 1
тить .
“Любое слово с любой страницы любой книги — и вот уже
существует мир, — писал французский поэт Эдмон Жабес. —
Но это волшебное, наделенное такой мощью слово устойчи-
во не более пылинки на ветру”.
И далее: “Молчание опережает нас, оно знает, что мы его
догоним”.
Слова нельзя воскресить, их можно только оплакивать.
Правда, на месте одного слова рождается другое, и это загад-
ка и чудо. А смерть языка — подлинная трагедия, ибо вместе
с ним в бездну вечности безвозвратно уходит часть нашей
идентичности, нашей истории, нас самих. Оплакивая эту
смерть, мы оплакиваем свою бренность.
В ночь с з на 4 ноября 1977 г°Да в Экс-ан-Провансе скончал-
ся Арман Люнель, писатель, философ, близкий друг компо-
зитора Дариуса Мийо и автор либретто его опер, последний
из длинной цепочки некогда осевших в Провансе евреев, ко-
2
торые с незапамятных времен пользовались языком шуадит .
На этой земле жили многие поколения его предков. Люнель
был последним человеком, в совершенстве знавшим шуадит.
С его смертью умер язык, на котором веками говорили везде,
[159]
ИЛ 4/2014
1. Чеслав Милош “Песни Адриана Зелинского”.
2. Еврейско-провансальский диалект окситанского языка, на котором гово-
рили в единственной на территории Франции еврейской общине в граф-
стве Конта-Венессен (1501—1791); часть провансальских евреев говорила
на этом языке до XX века.
Адам Водницкий. Главы из книги "Заметки из Прованса
[160]
ИЛ 4/2014
куда дотягивались lenga d’oc1, который звучал в больших го-
родах и в кулуарах папского дворца в Авиньоне, на котором
писали долговые расписки и поэтические строфы, составля-
ли договоры и соглашения, вели каббалистические диспуты
и дипломатические переговоры. Нет ничего печальнее, чем
смерть языка. И хотя сегодня еще живы те немногие, кто спо-
собен прочитать написанное на шуадите, называть его слова,
даже строить из них отдельные фразы, но их вскоре не ста-
нет, а тогда и язык будет окончательно предан забвению, ум-
рет навеки; никто уже не сумеет воспроизвести его звучание,
как не воспроизводится сегодня звучание латыни или грече-
ского.
Когда этот язык появился? Как развивался? Кто на нем го-
ворил? Вопросов множество — и столько же зачастую вызы-
вающих сомнение ответов.
Рождался шуадит, вероятно, в первые столетия нашей
эры, уже после завоевания Галлии римлянами, в быстро рас-
тущих римских городах Narbo Martius (Нарбонна), Arelate
(Арль), Nemausos (Ним), Beterrea (Безьер), Toloza (Тулуза),
куда следом за ветеранами легионов и колонами из Лациума
пришли и укоренились евреи, создались еврейские общины.
Развивался из народной устной латыни, смешанной с древне-
еврейским языком и местными диалектами, параллельно с
lenga d’oc, вместе с ними впитывая музыку, колорит и свет
этой земли, обогащаясь за счет базарной лексики, солдатской
брани и любовного шепота, вместе оттачивая слова изыскан-
ной лирики и философских диспутов. На этом языке творили
поэт Авраам Бедерси из Безьера и трубадур Исаак Горни, биб-
лейский экзегет, грамматик и философ Иосиф Каспи (1279—
1340) и поэт, математик и философ Леви бен Гершон (1288—
1344), врач и поэт Израиль Каслари.
Много для обогащения и развития этого языка сделал Ка-
лонимус бен Калонимус (1286 — после 1328), писатель и пере-
водчик. Он родился в богатой и образованной сефардской се-
мье в Арле, здесь провел детство и юность, бегал с
ровесниками по крутым улочкам, пережил первую любовь,
Документальная проза
1. Lenga d’oc (оке.), langue d’oc (франц.) —языки ок, общее название всех ди-
алектов северо-западного Средиземноморья, употреблявших в качестве ут-
вердительной частицы слово “ок” в противовес “си” (“si”) в иберо-роман-
ском и итало-романском языках и северофранцузскому “уи” (“oui”). Некото-
рые диалекты ок со временем превратились в отдельные языки; на основе
литературной нормы провансальского диалекта в ХП-ХШ вв. сложился ли-
тературный окситанский (провансальский) язык, на котором говорило ко-
ренное население Окситании (историческая область на юге Франции,
включавшая небольшую часть Испании и Италии).
[161]
ИЛ 4/2014
писал свои первые произведения. Репрессивные распоряже-
ния городских властей заставили его, уже в зрелом возрасте,
перебраться в Каталонию, где он сочинил свой знаменитый
сатирический стихотворный трактат “Пробный камень”. О
положении и известности Калонимуса лучше всего свидетель-
ствует то, что Роберт Анжуйский, король Неаполя и граф
Прованса, лично пригласил его к своему двору в Италии.
До конца XV века шуадит был языком не гетто, а много-
численного высокообразованного сообщества, которое вку-
пе с другими сообществами принимало живое участие в соз-
дании окситанской культуры.
Первые документы на этом языке относятся к началу XI
века (1009 год), то есть писались одновременно с первыми
текстами на языке ок, однако, за небольшими исключения-
ми, с использованием древнееврейского алфавита.
О том, как складывалась жизнь еврейских общин в Про-
вансе, написано много. Но ярче фактов — легенды. В самых
старых рассказывается о беженцах из Иудеи, ищущих убежи-
ще в Провансе после разгрома первого восстания зелотов. В
самой красивой — о трех святых Мариях: Марии Магдалине,
Марии Саломее, матери апостолов Иоанна и Иакова, и Ма-
рии Иаковлевой.
После мученической смерти святого Стефана (около 33—
36 г. н. э.) и казни апостола Иакова по приказу Ирода, в Иеру-
салиме поднялась мощная волна преследования адептов но-
вой веры. В 42 году были схвачены Мария из Вифании, то
есть Мария Магдалина, ее сестра Марфа и воскресший брат
Лазарь. Их участь разделили Мария, мать Иакова Меньшего,
Мария Саломея, Максимин, слепой Сидоний и Иосиф Арима-
фейский. В порту Иоппа (Яффа) всех их со связанными рука-
ми посадили в лодку без руля и ветрил и отправили в море на
верную гибель. Восемь дней носило по волнам лишенную сна-
ряжения скорлупку. Однако Провидение оберегало невин-
ных. В конце восьмого дня лодка достигла побережья Камар-
га в дельте Родана и благополучно пристала к месту, которое
впоследствии получило название “Lei Santei Marias de la
Mar”1; теперь это город Сент-Мари-де-ла-Мер.
В известных вариантах легенды присутствует еще и свя-
тая Сара, служанка святых Марий. По одной из версий она
сопутствовала им в странствиях по морю, по другой — была
цыганкой, жила в таборе в Камарге и присоединилась к Ма-
риям после их счастливого спасения. Уже в раннем Средне-
1. Святые Марии с моря (оке.).
Адам Водницкий. Главы из книги "Заметки из Прованса
[162]
ИЛ 4/2014
Документальная проза
вековье Сара была избрана святой покровительницей цыган
(Sarah-la-Kali, Черная Сара). Каждый год 24 мая в Сент-Мари-
де-ла-Мер съезжаются цыганские таборы с юга Франции и из
Испании, прибывают альпийские мануш, синти из Германии
и Италии, рома из Восточной Европы. В канун праздника на
берегу моря возле цыганских фургонов всю ночь горят кост-
ры, не умолкают гитарные переборы. Ранним утром, неся на
плечах фигуру святой Сары, участники торжественной про-
цессии под аккомпанемент музыки, молитв и пения идут к
морю и заносят смуглолицую святую далеко в воду.
По-разному сложились дальнейшие судьбы спасенных.
Мария Магдалина отправляется в Сент-Бом, Лазарь стано-
вится первым епископом Марселя, Максимин и Сидоний по-
селяются в Экс-ан-Провансе, а Марфа идет пешком в Тара-
скон, где чудесным образом усмиряет грозу города — дракона
Тараска. На побережье остаются Мария Саломея, Мария Иа-
ковлева и Сара. Церковь, возведенная там, где они похороне-
ны, — место культа Девы Марии, а также обязательный этап
паломничества к святому Иакову из Компостелы (сыну Ма-
рии Саломеи).
На каком языке говорили святые Марии в быту? На ара-
мейском, древнееврейском, а может быть, на местном диа-
лекте? На каком языке общались с соседками в Камарге, сти-
рая белье в реке? На каком пели вечером у огня, расчесывая
шерсть?
Сейчас в Сент-Мари-де-ла-Мер из Арля ведет узкая асфаль-
тированная дорога, вьющаяся между зарослями тростника
вдоль пойм, где в мелкой нагретой солнцем воде пасутся ста-
да розовых фламинго. В самом городке исторических досто-
примечательностей — если не считать необычной формы
церковь XI века (напоминающую укрепленный феодальный
замок), черную фигуру святой Сары и нескольких старых до-
мов на тесных улочках — осталось мало. “Святые Марии-с-мо-
ря” сегодня — типичный station Ьа1пёа1ге, морская здравни-
ца, выросшая на песчаном берегу как осуществленная мечта
о фешенебельном курорте не слишком состоятельных фран-
цузов. На каждом шагу крикливая неоновая реклама, деше-
вые бары, спортивные стрельбища, кафе со столиками, по-
крытыми разноцветным пластиком. Это здесь, после долгих
поисков, Жак Тати нашел идеальный фон для своего фильма
“Каникулы господина Юл о” и снял лучшие, насыщенные мяг-
кой иронией и чистейшей поэзией кадры. А ведь в раннем
Средневековье “Святые Марии” были многолюдным город-
ком, где жизнь била ключом, где полно было ремесленных
мастерских, трактиров, базаров. Как и повсюду, тут говори-
[163]
ИЛ 4/2014
ли на окситанском языке, а проживавшие в городе в изряд-
ном количестве евреи в быту пользовались языком шуадит.
В 1208 году, под предлогом защиты веры от еретиков, в те
края с севера хлынули орды франконских рыцарей с красными
крестами на панцирях и плащах. Язык шуадит разделил печаль-
ную участь языка ок, а с ним и всей окситанской культуры. Ее по-
следовательно выкорчевывали, истребляли огнем и железом,
жгли на кострах инквизиции, яростно преследовали — вплоть до
последних укрывищ в горных крепостях. Кованые сапожищи
солдат Симона де Монфора1 и шелковые сандалии папских лега-
тов втоптали ее в кровавое месиво безжалостно уничтожаемых
городов: Альби, Мюре, Каркассона, Безьера, Минерва...
Через шесть лет после изгнания из Испании, евреи по указу
короля Карла VIII от 1498 года были изгнаны и с присоединен-
ных к французскому королевству земель Юга. Шуадит умолк в
Провансе— везде, за исключением папского анклава вокруг
Авиньона, называвшегося Венессен (сегодняшний департамент
Воклюз) и занимавшего тогда значительную территорию с бога-
тыми городами Венаск, Карпантра, Оранж, Кавайон и другими,
где сохранился вместе с остатками еврейского населения, но це-
ной каких ограничений, каких унижений! Язык жил, замкнутый
в гетто, которые назывались carriers, лишенный возможности
участвовать — как некогда — в интеллектуальной жизни общест-
ва, постепенно становясь языком едва терпимого меньшинства.
Приказ членам еврейских общин носить головной убор желтого
цвета символически завершил эпоху сосуществования — эпоху
культурного расцвета Прованса.
После смерти “доброго короля Рене” в 1481 году и оконча-
тельного включения земель Юга в домен короля Франции,
перемены коснулись всего региона lenga d’oc. Вначале были
введены административные ограничения, а затем государст-
венным указом от 1539 года на территории всего Прованса
окончательно запретили пользоваться окситанским языком,
а вместе с ним и его еврейской версией — шуадитом.
В 1666 году Жан-Батист Кольбер, всемогущий министр
Людовика XIV, писал:
Дабы приучить подданных повиноваться королю, привить им
наши обычаи и нравы, нет лучшего способа, нежели заставить их
детей обучаться французскому языку, чтобы оный стал для них
столь же привычным, сколь и родной, а также практически исклю-
1. Симон IV де Монфор (1160/1165—1218) в 1208 г. возглавил крестовый
поход против альбигойцев; из-за своей жестокости заслужил жгучую нена-
висть окситанцев.
Адам Водницкий. Главы из книги "Заметки из Прованса
[164]
ИЛ 4/2014
чить пользование последним, либо, по меньшей мере, добиться,
чтобы жители страны перестали отдавать ему предпочтение.
Документальная проза
Вопреки надеждам и ожиданиям, Великая французская
революция не отменила позорных практик — напротив, она до-
вершила дело, в XIII веке начатое крестоносцами под води-
тельством де Монфора. Пять веков преследований, админист-
ративных запретов, презрительное отношение потомков
франкофонских захватчиков привели к тому, что окситанский
язык ушел в подполье. Изгнанный из публичных учреждений,
школ, церквей, даже с площадей, он еще жил в отрезанных от
мира анклавах: в горных деревушках, монастырях, замкнутых
обществах маленьких городов, — пока не распался на местные
диалекты, настолько различавшиеся, что даже жители сосед-
них деревень не всегда понимали друг друга. Бывало, подпоя-
санному трехцветным шарфом мэру городка, проводящему це-
ремонию бракосочетания во имя Республики, требовалось
присутствие двух переводчиков, чтобы молодожены могли по-
нять слова супружеской клятвы верности!
Самый старый литературный язык Запада, язык утончен-
ной любовной лирики, великой гуманистической культуры,
язык, который спас и перенес в новую эпоху выдающиеся
произведения греческих и римских писателей и философов,
умолк, казалось бы, навсегда.
Когда, слезая с велосипеда на ослепительно белой маленькой
площади между церковью Святой Агаты и ратушей, я спро-
сил у одного из прохожих, где дом Фредерика Мистраля, он
долго не отвечал. И смотрел на меня с негодованием, словно
я совершил бестактность.
— Veramen, noun заЬёз асо? (Вы, правда, не знаете?)
Фредерик Мистраль уже при жизни стал гордостью и ле-
гендой Прованса, живым памятником, окруженным всеоб-
щим, прямо-таки благоговейным восхищением и уважением,
а его дом в Майяне — нечто вроде национального святилища.
Славу великого поэта-романтика принесла ему опублико-
ванная в 1859 году огромная (бооо строф) эпическая поэма
“Mireio”1, состоящая из восьми частей и полутора десятков
cansos, продолжающая традицию лирики провансальских бро-
дячих трубадуров. Первые ее наброски рождались в 1849 году,
во время учебы в университете в Экс-ан-Провансе, когда поэту
едва исполнилось девятнадцать лет, а в Париже догорали по-
1. “Mireille” (франц.)\ “Мирей” (в перев. Н. Кончаловской, М., 1977).
[165]
ИЛ 4/2014
следние огни февральской революции. Поэму восторженно
приветствовал Ламартин, увидевшей в ней начало нового на-
правления лирической поэзии; в Провансе “Мирей” воспри-
няли как — прежде всего — блестящий патриотический поли-
тический манифест.
Обосновывая присуждение Фредерику Мистралю в 1904
году Нобелевской премии (которую он разделил с Хосе Эче-
гараем-и-Эйсагирре, испанским драматургом, математиком,
инженером и политиком), Нобелевский комитет указал на
“свежесть и оригинальность этой поэзии, правдиво передаю-
щей дух народа”, тем самым подчеркнув, что как сам эпос
“Мирей”, так и все прочие поэтические произведения Мист-
раля написаны на провансальском языке — языке черни, пре-
зираемом элитой “местном диалекте”.
Но можно ли относить его славу только на счет поэтиче-
ского мастерства? Безусловно, нет. Европейский романтизм
дал миру множество поэтов — пылких патриотов, обществен-
ных и политических деятелей, творцов истории, поэтов-геро-
ев, поэтов-пророков. Таков был колорит эпохи; достаточно
вспомнить яркие многогранные фигуры Иоганна Вольфганга
фон Гёте, Альфонса де Ламартина, Виктора Гюго, Джорджа
Байрона, Адама Мицкевича. Каждый по-своему откликался на
остро ощутимый в ту пору идейный голод, внося в европей-
скую культуру ценности большие, нежели одна лишь красота
поэтического слова. Однако пылкий патриот Фредерик Мист-
раль несколько выделялся из этого ряда: равный им по силе та-
ланта и воображения, он во имя патриотизма, во имя верно-
сти родному краю и его культуре без колебаний принес
величайшую для осознающего уровень своего таланта поэта
жертву — будучи абсолютно двуязычным, отказался от универ-
сального языка, каковым в ту эпоху был французский, в пользу
языка, совершенно неизвестного в Европе и в мире, давным-
давно забытого — даже в собственном отечестве.
Одержимый идеей вернуть Провансу память о его вели-
ком прошлом и возродить язык своей родины, Мистраль
взялся за дело, которое казалось попросту безумием, не
имеющей шансов попыткой осуществить романтические
мечты. 21 мая 1854 года, в день святой Евстолии, Мистраль и
шестеро его друзей — Жозеф Руманиль, Теодор Обанель,
Жан Брюне, Поль Жиера, Ансельм Матьё и Альфонс Таван —
основали литературное объединение “Фелибриж” (Lou
F61ibrige), целью которого была “защита традиционных ре-
гиональных культур и возрождение окситанского языка”.
Вот отрывок из устава Общества, написанного (естественно
в стихах) Теодором Обанелем:
Адам Водницкий. Главы из книги "Заметки из Прованса
[166]
ИЛ 4/2014
Документальная проза
Фелибриж создан для охраны романской речи и ее свободы,
такова его миссия.
Его задача — неуклонно отстаивать достоинство
национального духа окситанской земли.
Его вино — красота, хлеб — добро, путь — правда;
для радости у него есть солнце, знание он черпает из любви,
доверяет Богу, наивысшей своей надежде.
Ненависть он приберегает для ненависти —
любит и борется за то, что есть любовь”.
Две последние строки в оригинале звучат так:
Serva soun odi per ca qu’es odi,
Aima e recampa ca qu’es amour.
Рассказывают, что, когда молодые энтузиасты, собрав-
шись в замке Фон-Сегюнь, ломали голову над названием сво-
его объединения, они услышали, как проходившая под окна-
ми старуха-нищенка напевала себе под нос рефрен известной
на юге народной литании: “Gran Apostres, gran Felibres!”
Fe-libres — люди свободной веры! Мистраль и его друзья
посчитали это добрым знаком и подсказкой судьбы.
Филологические и лексикографические труды Общества и
прежде всего составление его основателем большого прован-
сальско-французского словаря “Lou Tresor dou Fёlibrige”
(1878—1886) высекли искру, которая, словно по бикфордову
шнуру, молниеносно пронеслась по спящей стране, по каким-
то тайным трещинам и расселинам, пробуждая уснувшее эхо и
воспоминания о былом величии. И случилось чудо. Мертвый,
казалось бы, язык ожил! Вернулся, поначалу осторожно и роб-
ко, в литературные дискуссии и на страницы литературных
журналов, потом все смелее — в граффити на стенах домов, на
подмостки уличных театров, в речь политиков, наконец, на ба-
зары и на площадки народных гуляний и празднеств.
Фредерик Мистраль часто приезжал в Арль. Неизменно эле-
гантный, в длинном сюртуке с бархатным воротником, в шел-
ковом галстуке бантом и замшевых перчатках, сидя с прямой
спиной на облучке английской брички, сам управляя парой
белых камаргских лошадей. Из Майяна он ехал через Фонвь-
ей мимо мощных стен аббатства Монмажур; сворачивая воз-
ле городской заставы, въезжал в город под недавно построен-
ным железнодорожным виадуком прямо возле Желтого
дома. Если приезжал на подольше, лошадей и бричку ставил
в конюшню у городских стен со стороны Роны, а если на не-
[167]
ИЛ 4/2014
сколько часов — оставлял под присмотром конюха на малень-
кой площади около городского парка. Наверняка на улице
ему не раз попадался небрежно одетый рыжеволосый чудак с
мольбертом за спиной, который громко разговаривал сам с
собой и, размахивая руками, отгонял бегущих следом и пере-
дразнивающих его ребятишек.
Частенько Мистраль заглядывал в дом 29 по улице Рес-
публики, где находился созданный им Museon Arlaten1, а на
исходе дня, в лиловом сумеречном свете, когда воздух насы-
щен пряным запахом чабреца и пением цикад, медленно
прогуливался по бульвару Лис; присаживался в тени плата-
нов за столиком, застланным клетчатой скатеркой, на терра-
се кафе “Malarte” или, чаще, “Са£ё de nuit” на площади Фору-
ма, чтобы поглядеть на прохожих и выпить рюмку “Сюза”.
Вряд ли он представлял себе, что именно в этом месте, в не-
скольких шагах от гостиницы “Pinus nord” с вмурованными
в ее фасад остатками римской арки, 28 мая 1909 года будет
открыт (еще при жизни!) бронзовый памятник в честь его
восьмидесятилетия. Встав из-за столика, он неторопливо
продолжал прогулку, держа под мышкой тросточку красного
дерева с серебряным набалдашником, и — отвечая на при-
ветствия прохожих — то и дело приподнимал жемчужно-се-
рый haut-de-forme1 2.
На прогулке Мистраль мог нередко встречать Жанну
Кальман, которая в последние спокойные годы до Первой
мировой войны наверняка была очень хороша собой; он
смотрел на нее, задумчиво гладя ухоженную бородку а-ля На-
полеон III. Вероятно, взору поэта приятны были благород-
ный профиль, пышная, рвущаяся наружу грудь и ритмично
покачивающиеся бедра.
Была ли эта девушка похожа на Мирей, которая в послед-
ней сцене эпической поэмы ищет убежища у Трех Марий, при-
бывших морем из Святой земли? На каком языке просила она
у них приюта и помощи? Может быть, на шуадите? Ведь сам
Мистраль, когда искал для нее имя, выбрал вариант распро-
страненного в Провансе древнееврейского имени Мария.
“Я убежден, — писал он, — что Мирейо, Мирей — это Ма-
рия, имя, происходящее от древнееврейского Мириам, вве-
денного в окситанский язык евреями Прованса, жившими
здесь с древних времен”.
1. Музей провансальской этнографии и фольклора Арлатен (основан в
1899 г.).
2. Цилиндр (франц.).
Адам Водницкий. Главы из книги "Заметки из Прованса
[168]
ИЛ 4/2014
Язык шуадит умер, но окситанский язык жив. Семь веков
несгибаемой веры и воли к его сохранению совершили чудо.
Язык ученых и трубадуров, Бернарта де Вентадура и Раймбау-
та де Вакейраса, язык философов и художников возвращается
в провансальское отечество, как вернулся кельтский язык в
школы и учреждения Бретани, как вернулся древнееврейский
язык на землю ветхозаветных пророков. Возвращается туда,
откуда его изгнали: на улицы, в школы, учреждения, в места
публичных собраний и даже на церковные амвоны. <...>
Зарисовки из страны Ок
Mysterium paschale
Сам не знаю, как мне удалось заметить на дверях базилики
Святого Трофима этот листок бумаги — почти незаметное бе-
лое пятнышко на темной деревянной окованной железом по-
верхности. Но — заметил.
Я возвращался через площадь Республики, огибая группы
туристов, лавируя между носящимися на скейтбордах подро-
стками в наушниках, не слышащими ничего кроме гремящей
в голове музыки, уклоняясь от разносимых ветром брызг, в
которые превращались струйки воды, льющейся из четырех
львиных пастей в восьмиугольный бассейн на цоколе рим-
ского обелиска.
Документальная проза
Так же я не знаю, что заставило меня свернуть с дороги,
подняться по ступеням собора и прочитать записку на лис-
точке.
Пасха в тот год была ранняя, на редкость ранняя. Вся Страст-
ная неделя выдалась дождливой и холодной, платаны на пло-
щади Форума едва успели подернуться зеленой дымкой. Севе-
ро-западный ветер терзал маркизы, норовил опрокинуть
зонты на террасах кафе, сдувал со столиков скатерти, пере-
ворачивал бокалы, разбрасывал пластиковые стулья. Прохо-
жие старались держаться поближе к домам, а те, что шли по-
среди тротуара, зацеплялись раскрытыми зонтиками. Небо,
тучи, воздух — все было серым, пропитанным влагой. Клочья
тумана окутывали колокольни церквей, башню ратуши, осе-
дали на крышах домов. Казалось, весна стороной обошла го-
род, оставив его на произвол дождя и ветра.
Арль напряженно ждал перемены погоды, затаив дыхание
выслушивал метеосводки после вечерних новостей TV-
Provence; время поджимало, фиеста на носу, а ненастье и не ду-
[169]
ИЛ 4/2014
мало уступать. В город обычно съезжались десятки тысяч ту-
ристов, любителей и завсегдатаев фиесты, знатоков и страст-
ных поклонников корриды. Уже начали прибывать знамени-
тые матадоры, каждый со своей командой — квадрильей
(пикадоры, бандерильеро, пунтильеры и три пеших помощни-
ка— пеоны); в полдень они прогуливались по городу, словно
кинозвезды, окруженные стайкой девушек в блестящих от вла-
ги дождевиках, больших шляпах, с экстравагантной бижутери-
ей. Уже на месте были организаторы представлений и агенты
артистов, известные фотографы — участники престижной Не-
дели фотографии; из Каталонии, Кастилии, Андалусии съез-
жались виртуозы-гитаристы, танцоры фламенко; уже прибы-
ли фольклорные ансамбли из Апта, Кавайона, Форкалькье,
мастера приготовления паэльи (ее будут готовить на уличных
кухнях), шарманщики с обезьянками на плече или попугаями
на жердочке, декламаторы поэзии, сказители, агитаторы,
представляющие религиозные коммуны и никому не извест-
ные конфессии. По улицам, выстроившись колоннами по
трое, пробегали, будто инопланетяне, перкуссионисты в чер-
ных костюмах и масках, которым предшествовали группы
жонглеров, престидижитаторов и огнеглотателей. Весь город
раскачивался в такт бубнов, тамбуринов и свирелей. На высо-
ких ходулях расхаживали актеры уличных театров, мелькали
арлекины и коломбины в костюмах из красно-оранжево-чер-
ных ромбов, на бульварах Лис и Жоржа Клемансо, зацепив-
шись за голые ветки деревьев, плясали на ветру рекламные на-
дувные шары, там и сям тянулись струйки разноцветного
дыма, над мостовой, переливаясь всеми цветами радуги, плы-
ли огромные мыльные пузыри. Вдоль городских стен, от Кава-
лерийских ворот до каменных львов разбомбленного союзни-
ками летом 1944 года моста и даже дальше, вплоть до Quai du
8 mai 19451, царила лихорадочная суета: монтировались аме-
риканские горки, устанавливались тиры, кривые зеркала, чер-
товы колеса, комнаты страха, автодромы, качели и карусели.
В верхней части города, вокруг Амфитеатра, суета не пре-
кращалась даже ночью. Заканчивались приготовления к
грандиозному зрелищу “Свет и звук”. У входов устанавливали
билетные кассы, ларьки для продажи вееров, соломенных
шляп и шейных платков из Нима, арену посыпали свежим
песком. Город колотило, словно от надвигающейся с пойм
Камарга болотной лихорадки.
1. Набережная 8 мая (франц.), получившая свое название в честь Дня побе-
ды во Второй мировой войне, который в Европе отмечают 8 мая.
Адам Водницкий. Главы из книги "Зарисовки из страны Ок
[170]
ИЛ 4/2014
Пасхальная феерия, праздник безудержных страстей, не-
ожиданных происшествий, крови, мужской бравады, театра,
массовых развлечений воспроизводит (как утверждают специа-
листы по антропологии культуры) забытый римский праздник
весеннего равноденствия — дня смерти и воскресения Митры1.
Уже в первые века н. э., благодаря ловкой политике Церкви,
этот праздник был поглощен Пасхальным триденствием — са-
мым старым и самым важным христианским праздником Стра-
стей Христовых, Смерти и Воскресения. Сегодня, в своей секу-
ляризованной форме, он удовлетворяет потребность не только
в обрядности, но и в безумствах, острых ощущениях, помогает
снимать внутреннее напряжение; это своеобразный способ за-
клятия одиночества, отчужденности и страхов.
Стихийность — несомненное наследие кельтов — безудерж-
ная, порой брутальная, неотъемлемо присуща Югу. Заблужда-
ется тот, кто воображает, будто Юг — сама нежность, сладость
и легкость бытия, что жизнь под голубым небесным сводом —
нескончаемый карнавал, пляски солнечных бликов на мрамо-
ре, запах лаванды, красота мимозы. Стереотипы устойчивы.
При более близком знакомстве, при повседневном общении
обнаруживается, что Юг также — нечто твердое, безжалост-
ное, ксенофобское, змеей обвивающееся вокруг самого себя,
чувственное, грубое, дерзкое, мачистское...
Говоря о красоте солнечного Средиземноморья, о радо-
стях тамошней жизни, часто забывают, что этот идилличе-
ский мир на протяжении сотен лет был ареной кровавых
драм, жестокого насилия, трагедий, не уступающих Эсхило-
вым или Софокловым, актов террора, следы которых, будто
ядовитый осадок, сохранились в коллективной памяти; что
под немеркнущим солнцем, в чарующем пространстве, со-
тканном из света и голубизны неба и моря, рождается (быть
может, легче, чем где бы то ни было еще) состояние своеоб-
разной акедии1 2 (в понимании Евагрия Понтийского и Иоан-
на Кассиана) — угнетенность, печаль чересчур утонченной
культуры, которая, просуществовав слишком долго, исчерпа-
ла свои силы, — и ширится ощущение потерянности и страха
перед чем-то неведомым и неизбежным, что приближается,
что уже ante portas3; что светозарный Прованс насыщен тре-
Документальная проза
1. В эллинистическом мире был широко распространен митраизм — особая
религия (один из главных соперников христианства) с культом Митры —
богом, приносящим победу.
2. Акедия — от древнегреч. небрежность, беззаботность; в богословии —
уныние.
3. На пороге (лат.).
вогои и неуверенностью, скукой и апатией мира, чей конец
близок.
Фиеста всегда собирала толпы — своих и чужих. Людские по-
токи катились по узким улочкам вокруг Амфитеатра, застрева-
ли на площади Форума, вскипали на маленьких площадях
квартала Ля Рокет. По возникающим там и сям водоворотам,
фотовспышкам, поднятой высоко над головами камере угады-
валось присутствие известных личностей — людей искусства,
политиков. Выловленные из толпы, они давали интервью, по-
зволяли себя фотографировать — вечером на местном ТВ не
было недостатка в подробных репортажах о том, как идет ,
подготовка к празднеству.
Завсегдатаями фиесты и фанатами корриды (их называли
los aficionados) были Эрнест Хемингуэй, Жан Кокто, Мишель
Турнье и, разумеется, Пабло Пикассо, который свое восхище-
ние корридой изливал на холсты уже в igoi году. Арль он от-
крыл в 1912-м, отправившись на поиски следов Ван Гога, кото-
рого считал величайшим художником эпохи. Во время одного
из приездов Пикассо попал на арлезианскую фиесту и, зачаро-
ванный ее яркой стихийностью, стал приезжать каждый год,
сам оставив немало следов — и не только в памяти. Ресторато-
ры, владельцы кафе и баров с гордостью показывают рисунки
на бумажных салфетках, которыми Пикассо расплачивался за
пастис1, за обеды и ужины с друзьями: нарисованные одним
росчерком фантастические птицы, обнаженные фигуры, цве-
ты ну и, разумеется, сцены корриды.
Популярность корриды значительно возросла в период ме-
жду двумя мировыми войнами, а кульминации достигла в 50—
бо-е годы. В это время на аренах Испании и Прованса появи-
лись виртуозы мулеты и шпаги, выдающиеся матадоры,
окруженные почетом и восхищением: Луис Мигель Домингин
(женатый на знаменитой итальянской актрисе Лючии Бозе),
Антонио Ордоньес (герой сборника рассказов Эрнеста Хе-
мингуэя “Опаснор лето”), Мануэль Лауреано Родригес Санчес
(Манолете), Мануэль Бенитес Перес (Эль Кордобес). <...>
Винсента Ван Гога коррида не интересовала, однако труд-
но себе представить, чтобы, живя в Арле, он не участвовал —
хотя бы как впечатлительный наблюдатель — в коллектив-
ном безумстве пасхальной фиесты, не видел самых неуправ-
ляемых ее спектаклей — поединков человека с грозным жи-
вотным на желтом песке арены. Если же догадка верна, то
ИЛ 4/2014
1. Анисовая водка, употребляется как аперитив.
Адам Водницкий. Главы из книги "Зарисовки из страны Ок
[172]
ИЛ 4/2014
демонстрация отваги, необычайное зрелище борьбы и смер-
ти не могли пройти для него бесследно.
Предположим, что он видел такую сцену: взбудораженная
публика, высоко оценив искусство матадора, вручает ему на-
граду: ухо, два уха или, summa cum laude1, два уха и хвост по-
бежденного toro, — а победитель преподносит трофей даме
сердца либо, если ее нет поблизости, одной из зрительниц.
Трудно не помнить, что за два дня до Рождества 1888 года,
после возвращения из Монпелье и ссоры с Полем Гогеном,
Винсент в приступе болезни отрезал себе ухо и, завернув в га-
зету, преподнес его красивой проститутке Рашели. Это собы-
тие описано в газете “Республиканский форум” от 30 декабря
1888 года в разделе “Местные новости”:
Документальная проза
В прошлое воскресенье, в половине двенадцатого ночи, некий
Винсент Ван Гог, художник, родом из Голландии, явился в дом терпи-
мости № 1, спросил некую Рашель и вручил ей свое отрезанное ухо.
Психиатры по сей день, анализируя символическое зна-
чение этого жеста, пытаются установить, есть ли тут какая-
либо связь с корридой.
(Любопытная деталь: corpus delicti1 2 — завернутое в газету
ухо — хозяйка заведения, maison de tolerance n° 13, мадам Вир-
жини сама отнесла в полицейский участок и вручила началь-
нику. Тот, растерявшись, отправил сверток в больницу
“Отель-Дьё” доктору Рею, который положил ухо в баночку со
спиртом; спустя несколько недель дежурный санитар, наводя
порядок, выбросил его в мусорный бак.
Героиня происшествия, красотка Рашель, требовавшая
называть себя Габи, прекрасно запомнила, как все было, и
охотно, в подробностях, пересказывала даже за несколько
месяцев до смерти в 1952 году. Умерла она в Арле в возрасте
восьмидесяти лет.)
Во Франции коррида появилась намного позже, чем в Испа-
нии, где она была известна уже в XI веке. Впервые ее прове-
ли в 1701 году в Байонне по случаю проезда через город Фи-
липпа V, короля Испании, внука Людовика XIV.
В Арле состязания человека с быком стали устраивать
только по окончании реставрационных работ в Амфитеатре
1. С высочайшей похвалой (лат.).
2. Вещественное доказательство (лат.).
3. Дом терпимости № 1 (франц.).
[173]
ИЛ 4/2014
в 1825 году. Поначалу это были les courses camarguaises1 — из-
вестная в Провансе с незапамятных времен демонстрация
ловкости, когда на арене нужно было сорвать с рогов быка
красную кокарду. Первая коррида в обновленном Амфитеат-
ре прошла в 1853 году. Сегодня это часть провансальской на-
родной культуры, важнейшее событие пасхальной фиесты.
Традиционная коррида (corrida de toro), заканчивающаяся
смертью быка (la mise a morte), — зрелище и обряд. Начинает-
ся она (всегда в пять пополудни) по сигналу (взмах белым плат-
ком) президента корриды, мэра или почетного гостя города,
сидящего в разукрашенной ложе на затененной стороне арены
(которая называется sombra— тень). Под звуки “Арлезианки”
или оркестровой версии арии тореадора из “Кармен” на сцену
выезжают верхом на лошадях распорядители— альгвасилы
(полицейские в черных костюмах времен Филиппа II), за кото-
рыми следуют матадоры во всегда одинаковых, обшитых блест-
ками нарядах (traje de luces) со своими квадрильями; в состав
команды входят пикадоры, бандерильеро и многочисленные
помощники: ассистенты (monosabios) в красных рубашках, чья
задача — отвлекать быка от упавшего с лошади пикадора или (а
такое случается очень часто) от раненного быком матадора;
areneros, которые разравнивают изрытый копытами песок аре-
ны; mulilleros, которые с помощью нескольких мулов вытаски-
вают с арены тушу убитого быка. Все они приветствуют прези-
дента и публику и отходят к барьеру. Два альгвасила, двигаясь
навстречу друг другу, объезжают арену и встречаются под цен-
тральной ложей, где президент вручает им (а чаще бросает
сверху в шляпу) ключ от вольера (toril). Когда ворота вольера
открываются и на арену вбегает первый бык, публика встает со
своих мест и мужчины снимают шляпы, воздавая почести “иду-
щим на смерть”.
Коррида состоит из трех частей (шесть поединков с уча-
стием трех матадоров). В последней части, которая называ-
ется “терция смерти”, после эффектного показа обманных
движений мулетой (faena de la muleta1 2), когда матадор стара-
ется с помощью одной лишь мулеты подчинить себе быка, на-
вязать ему свою волю, наступает “момент истины”.
В испанском барочном искусстве одним из самых популяр-
ных мотивов был танец человека со скелетом — danse macabre,
пляска смерти. Матадор на арене исполняет именно такой та-
1. Состязания, получившие название “камаргская коррида”, — традицион-
ная народная форма тавромахии, в которой быкам не наносится травм.
2. Буквально: работа мулетой (исп.).
Адам Водницкий. Главы из книги "Зарисовки из страны Ок
[174]
ИЛ 4/2014
Документальная проза
нец, состоящий из ряда фигур, каждая из которых имеет свое
название (например, faro, natural, mariposa) и особый символи-
ческий смысл. Кульминационный момент “литургии” — жерт-
воприношение. Матадор — верховный жрец — убивает быка од-
ним ударом шпаги в определенное место величиной с монету
между лопатками.
В символическом пространстве этого спектакля-обряда
человек одерживает победу над своим предназначением, уби-
вая, отдаляет собственную смерть.
Случается, хотя и чрезвычайно редко, что публика, оча-
рованная красотой, дерзостью, отвагой быка, требует его по-
миловать. Право помилования принадлежит президенту, но
пользуются им только в исключительных случаях.
В Арле коллективное безумие, связанное с корридой, обычно
начинается за несколько недель до ее начала и продолжается
еще столько же после окончания. Город живет корридой, сле-
дит за подготовкой к ней, присматривается к главным дейст-
вующим лицам еще до их появления на арене, вникает в каждую
деталь программы. О корриде говорят на улице, в барах, боде-
гах, на работе и дома. Каждый вечер в каталонском баре “La
Cueva” собираются горячие головы, ведутся бурные споры, за
бокалом “Рибера-дель-Дуэро” обсуждаются достоинства и не-
достатки участников, их шансы и возможно грозящие им опас-
ности. Атмосфера накаляется еще больше, если в корриде дол-
жен выступить матадор из Арля. (Так было, когда на арене
Амфитеатра вместе с Хосе Марией Мансанаресом и Эль Хули
появился Тома Жубер “Томасито”, 21-летний арлезианец. К со-
жалению, его выступление закончилось печально: раненного в
бедро Томасито унесли с арены при тягостном молчании пуб-
лики.) Лихорадка корриды охватывает не только мужчин —
женщины переживают не меньше. Еще до того как на арене за-
звучат первые такты “Арлезианки”, до того как откроются воро-
та вольера, публика уже знает всех наперечет: toros с именами и
родословными, их владельцев и животноводов, звезд корри-
ды — матадоров — и членов их команд до последнего из пеонов.
По окончании корриды, когда все уже увидено и пережито,
наступает время анализа и дискуссий. Ни одна мелочь не ус-
кользает от внимания, разбирается каждый шаг. Дольше и го-
рячее всего, как правило, обсуждается последняя терция (1а
faena de muleta) и ее заключительный этап — la estocada1. Под-
робно, словно кадр за кадром, воспроизводится поведение бы-
1. Нанесение быку удара длинной шпагой (wen.).
[175]
ИЛ 4/2014
ков, а также каждый шаг, каждый жест, каждое движение тела
матадора. Живое участие в дискуссиях принимает пресса. Важ-
ные общественные и политические новости оттесняются на
последние страницы. На первых полосах — подробнейший ана-
лиз и пространные комментарии. Накал споров выше, чем во
время гонки “Тур де Франс” или матча “Олимпик Марсель” —
ФК “Барселона”.
Тем не менее, несмотря на энтузиазм сотен тысяч... нет,
миллионов поклонников корриды, со дня на день растет чис-
ло ее противников. Защитники прав животных, экологиче-
ские организации, наконец, простые граждане протестуют
против зрелища, самый яркий момент которого — убийство
животного. В Мадриде, Брюсселе, Париже организуются эф-
фектные демонстрации: сотни обнаженных, истекающих
поддельной кровью юношей и девушек с вонзенными в тело
бандерильями перед зданием кортесов, Европарламентом,
Эйфелевой башней, перед Музеем современного искусства в
Бильбао. Уже не первый год моральную поддержку им оказы-
вает далай-лама XIV. Недавно проект полного запрета корри-
ды в Провансе представили 6о депутатов Национального со-
брания Франции. Парламент Каталонии, в ответ на
требование 18о тысяч граждан, одобрил закон о запрете боя
быков в Барселоне и перестройке арены (plaza de toros) в
торговый центр. Испанское телевидение прекратило пря-
мые трансляции с корриды. Важный аргумент противников
корриды, исповедующих католическую веру, — булла папы
Пия V от 1 ноября 1567 года “De salutis gregis dominici”1, под
угрозой отлучения от Церкви запрещавшая посещать корри-
ду. Хотя авторитет Церкви пошатнулся, хотя ее голос все ме-
нее слышен, в Испании к нему еще прислушиваются...
Сейчас трудно угадать, до каких пор будут сохранять свою си-
лу наркотические чары корриды, долго ли еще смерть будет
притягивать нуждающуюся в возбудителях толпу, а жертвен-
ная кровь toro — пропитывать песок арены. Хотя кажется,
что, несмотря на сопротивление тех, для кого коррида — об-
ряд, и тех, для кого она всего лишь спектакль, дни ее сочтены.
Заканчивается тысячелетняя история зрелища, чьи кор-
ни уходят во тьму истории, в незапамятные времена. С такой
традицией нелегко порвать. В Испании, Португалии, Про-
вансе коррида стала частью национального наследия, оброс-
ла мифами, ритуалами, обычаями. Все это нельзя отбросить
1. “О спасении стада Господня” (лат.).
Адам Водницкий. Главы из книги "Зарисовки из страны Ок
[176]
ИЛ 4/2014
одним махом или заменить иным “культовым” зрелищем, не
менее впечатляющим. В европейской культуре миф о Тесее и
Минотавре всегда был укоренен глубже, чем миф о святом
Георгии и драконе. Дионисийская сила корриды проистека-
, ет из ее прочной связи с эротикой и смертью, с символикой
жертвы и искупления, то есть касается сферы sacrum.
Первое упоминание о сакральном характере корриды
можно найти уже в “Тимее” Платона:
Документальная проза
Каждый из десяти царей [Атлантиды] в своей области и в сво-
ем государстве имел власть над людьми и над большей частью зако-
нов, <...> но их отношения друг к другу в деле правления устроя-
лись сообразно с Посейдоновыми предписаниями, как велел
закон, записанный первыми царями на орихалковой стеле <...>
внутри храма Посейдона. В этом храме они собирались <...>, чтобы
совещаться об общих заботах, разбирать, не допустил ли кто-ни-
будь из них какого-либо нарушения, и творить суд. Перед тем как
приступить к суду, они всякий раз приносили друг другу вот какую
присягу: в роще при святилище Посейдона на воле разгуливали бы-
ки; и вот десять царей, оставшись одни и вознесши богу молитву,
чтобы он сам избрал для себя угодную жертву, приступали к ловле,
но без применения железа, вооруженные только палками и аркана-
ми, а быка, которого удалось изловить, заводили на стелу и закалы-
вали на ее вершине так, чтобы кровь стекала на письмена. На упо-
мянутой стеле помимо законов было еще и заклятие, призывавшее
великие беды на головы тех, кто их нарушит. Принеся жертву по
своим уставам и предав сожжению все члены быка, они разводили
в чаше вино и бросали в него каждый по сгустку бычьей крови, а
все оставшееся клали в огонь и тщательно очищали стелу. После
этого, зачерпнув из чаши влагу золотыми фиалами и сотворив над
огнем возлияние, они приносили клятву, что будут чинить суд по
записанным на стеле законам...1
Кровавое жертвоприношение — от Каина и Исаака до Иису-
са Христа — вызывало страх и ужас, но одновременно завора-
живало магической силой обряда очищения кровью. Наверня-
ка есть связь между корридои и митраистскои тавроктониеи —
обновляющей мир ритуальной жертвой (Митра убил быка по-
сле долгой и трудной за ним погони), а также между корридой и
тавроболием1 2 3 — крещением в бычьей крови. Можно предполо-
1. Перевод С. Аверинцева.
2. Тавроктония — заклание быка Митрой.
3. Тавроболий — обряд жертвоприношения быков. Главный момент таин-
ства — крещение кровью убитого быка, которой приписывалась сила воз-
рождать окропленных ею.
жить, что тавромахия родилась именно из практик митраизма,
которые принесли на Иберийский полуостров и в Прованс
римские легионеры и которые местные жители у них переняли.
Культ быка был известен и другим культурам. В индуизме бык
Нанди (ездовой бык и верный спутник бога Шивы, из волос ксг
торого вытекает Ганг) отождествлялся с ведийским богом-гро-
мовержцем Индрой, известным древним майя как бог бури и
ветра Хуракан (Уракан).
Коррида — еще одна символическая и очень тонкая, на
грани разрыва, нить, связывающая наш до боли рациональ-
ный дивный новый мир с миром мифов, обрядов и волшебст-
ва. Это реликт уходящей цивилизации, которой для сущест-
вования необходимы области тени, недоступные свету
тайники в глубине души и которая принуждает нас задавать-
ся неудобными вопросами. <...>
Я не поклонник корриды. Она интересна мне как обряд, а не
как спектакль. Кроме того, я на стороне toro. Скажу больше:
коррида пробуждает во мне страх, я ощущаю в ней не имею-
щую названия силу, которой не способен противостоять. Как
будто из темноты доносится призыв, который мне не хочет-
ся понимать, на который не хочется отвечать; он обращен к
той части моего “я”, о которой я ничего не желаю знать.
На вырванном из тетради в клетку листочке, приколотом че-
тырьмя кнопками к дверям базилики, каллиграфическим по-
черком было написано, что сегодня, в Великую пятницу, на
кладбище Алискамп в полночь состоится пасхальная мисте-
рия. Сообщение предназначалось прихожанам собора Свято-
го Трофима и всем верующим, которые хотели бы принять в
ней участие.
Я вошел в храм, ожидая увидеть опустевшую дарохрани-
тельницу, поломанные свечи, почетный караул около Гроба
Господня, приготовления к обряду освящения огня и воды. Но
внутри было тихо и пусто, бледный призрачный свет, просачи-
ваясь через небольшие окна в глубоких проемах в верхней час-
ти боковых нефов скользил по голым каменным стенам, по
краям пустых алтарей и надгробным плитам с гербовым карту-
шем или фигурой лежащего рыцаря. Собор, погруженный, буд-
то в толщу воды, в графитовый сумрак, был холоден и суров.
Романские соборы Франции сохранили что-то не только
от архитектонического совершенства, но и от холода языче-
ских капищ. Чтобы в этом убедиться, достаточно в располо-
женном неподалеку Ниме осмотреть Мезон Карре — храм,
ИЛ 4/2014
Адам Водницкий. Главы из книги "Зарисовки из страны Ок
[178]
ИЛ 4/2014
Документальная проза
возведенный в конце I века до н. э. в честь членов семьи им-
ператора Октавиана Августа.
Внутри провансальских церквей нет ничего от интимной
атмосферы храмов Центральной Европы, их стильного бес-
порядка, золота, помпезного богатства; я уж не говорю о пра-
вославных церквях с множеством святых в пурпуре и золоте,
коврами на плитах пола, почти домашним теплом. В мону-
ментальном интерьере романской или готической церкви
легче встретить прячущихся среди листьев аканта страшных
чудищ из мифического бестиария, чем дружелюбных эль-
фов — ангелов, которые, утомленные полетом, присажива-
ются на угол алтаря.
К тому времени, когда я вышел из собора, дождь прекра-
тился, но на горизонте клубились темные тучи, грозя обру-
шиться на землю ливнем. Я не собирался участвовать в
Mysterium paschale и, опять-таки сам не знаю как, около полу-
ночи оказался на пустом бульваре Лис. По мостовой кати-
лись сорвавшиеся с привязи воздушные шары, ветер трепал
края больших афиш с программой воскресной корриды. В
этот час никаких других предвестников приближающейся
фиесты на безлюдных улицах не было. Стук моих шагов воз-
вращался, отразившись от темных фасадов, и это был един-
ственный звук в бездонной глубине ночи. Бульвар Лис упи-
рался в перекресток Круазьер; тут дорога сворачивала
направо, на короткую, обсаженную старыми платанами аве-
ню Алискамп, круто спускающуюся к мостику на канале
Крапбнны. Отсюда узкая дорожка по берегу живописного ка-
нала XV века, соединяющего Арль и равнину Кро, вела пря-
миком к воротам некрополя. Алискамп — самый большой и
самый знаменитый некрополь античности. К сожалению, из-
за громадных разрушений, произведенных во имя прогресса
в середине XIX века, уцелела лишь его небольшая часть.
Красоту этого места оценил Поль Гоген: во время своего
короткого, драматически закончившегося пребывания в Ар-
ле он написал здесь прекрасный пейзаж. Сейчас, в ночной
темноте, разглядеть можно было немного: смутно маячив-
шие светлые пятна на стволах вековых платанов да отра-
жения далеких огней на воде. И еще с тропинки виден был
где-то над деревьями тусклый свет “Фонаря мертвых”, вось-
миугольной башни церкви Святого Гонората.
Ворота некрополя были открыты, но возле них никого не бы-
ло. Двигаясь чуть ли не ощупью, я прошел мимо едва замет-
ных остатков романской церкви Сен-Сезер-ле-Вьё, построен-
ной на месте заложенного в начале VI века епископом Арля
[179]
ИЛ 4/2014
святым Цезарием женского монастыря — одного из старей-
ших в этой части Европы. Сразу за ней начинается длинная,
густо обсаженная деревьями ЬАПеё des Tombeaux1, с обеих
сторон которой тянутся ряды каменных саркофагов; в основ-
ном они датируются III и IV веками, однако чудесная эта ал-
лея появилась не в палеохристианские времена: ее создали в
XVIII веке монахи из ордена Братьев меньших, которые рас-
ставили там — по большей части уже ограбленные и разру-
шенные — саркофаги. В XIX веке аллея служила жителям Ар-
ля местом романтических прогулок и свиданий. Конечно, ее
не мог не обнаружить, бродя по городу, Винсент Ван Гог.
Поздней осенью 1888 года он писал брату Тео:
Думаю, что ты одобришь написанный мною листопад. Лило-
вые стволы тополей перерезаны рамой как раз там, где начинается
листва. Эти деревья, как колонны, окаймляют аллею, по обеим сто-
ронам которой выстроились лилово-голубые римские гробницы.
Земля уже устлана плотным ковром оранжевых и желтых опавших
листьев, а новые все падают, словно хлопья снега.
Сейчас, среди ночи, аллея казалась черной бездной, кори-
дором, ведущим во мрак, в царство теней.
Почти все обряды инициации, независимо от их особенно-
стей и места проведения, содержат один и тот же элемент: про-
ход по темному коридору как символический путь, через смерть и
воскресение ведущий к свету и жизни. Когда я стоял один в тем-
ной аллее, между глыбами саркофагов, мне казалось, что вот-
вот из мрака вынырнет вереница духов этой земли, которые
обступят меня и поведут в освященное кровью место, чтобы я
мог удостоиться милости очищения. А когда увидел в конце ал-
леи, словно в перевернутом бинокле, пляшущие огоньки и ме-
чущиеся тени, образ темного коридора стал еще более реальным.
Как загипнотизированный, я пошел вперед, туда, откуда
слышались невнятные голоса, обрывочное пение, где видне-
лись люди с непокрытыми, несмотря на моросящий дождь,
головами. Внезапно справа от меня из густой тени под дере-
вом вынырнул какой-то человек и протянул мне незажжен-
ный факел:
— Salve, amice! — тихо, едва ли не заговорщицки произ-
нес он.
На маленькой площади перед сохранившейся частью
церкви Святого Гонората толпились люди с горящими факе-
1. Аллея саркофагов {франц.}.
Адам Водницкий. Главы из книги "Зарисовки из страны Ок
[180]
ИЛ 4/2014
Документальная проза
лами. Их было немного — человек восемьдесят, от силы сто;
кто-то молился, преклонив колени. Посередине, в кругу фа-
келов, будто в обрамлении висящих в воздухе капелек света,
стоял высокий худой молодой человек с бородой и светлыми
падающими на лицо волосами, в черных брюках и растяну-
том свитере до колен; обмотанный вокруг шеи черный шарф
свисал почти до земли. На голове у него был настоящий тер-
новый венец, на спине — тяжелый крест из неоструганного
дерева. Согнувшийся под тяжестью креста, он поразительно
напоминал фигуру с брейгелевского “Несения креста” (1651)
в Музее истории искусств в Вене. На бледном отрешенном
лице рисовалось подлинное — не театральное — страдание.
Две струйки крови, проложив себе путь между каплями пота
на лбу, текли по щеке, исчезая в густых зарослях белокурой
бороды. Я сразу его узнал. Он был учитель; мы встречались
на улице неподалеку от городской гимназии. Видел я его и на
первомайских демонстрациях: обычно он шел один, неся
красный флаг с эмблемой ВКТ (Всеобщая конфедерация тру-
да), устремив прямо перед собой невидящий взгляд.
Торжественная процессия уже началась. Ее возглавлял
священник в литургическом облачении, читая молитвы по
латыни и напевая гимны из провансальского песенника.
Станции Крестного пути, вернее, их номера, были размеще-
ны по краям треугольной площади перед церковью. Прово-
дящиеся там последние пару лет археологические раскопки
открыли несколько слоев римских и раннехристианских над-
гробий, могильных плит и простых каменных гробов без над-
писей и украшений. Вся площадь, за исключением узкого
прохода, по которому двигалась процессия, походила на тер;
^расами спускающуюся вниз расселину, в которой, словно на
сцене фантасмагорического театра смерти, горели лампады.
Я смотрел на сосредоточенные лица молящихся, на коле-
нопреклоненные фигуры на мокром гравии, и вдруг мне по-
чудилось, что я присутствую на тайном собрании общины
первых христиан. Казалось, сейчас сюда с обнаженными ме-
чами, с криком и проклятьями, ворвутся солдаты Септимия
Севера или Диоклетиана, поднимется паника, среди грозных
окриков и воплей ужаса люди бросятся врассыпную, ища спа-
сения в темных аллеях среди стел, и я стану свидетелем од-
ной из сцен мученичества либо чуда, описанных Иаковом Во-
рагинским1 в “Золотой легенде”.
1. Иаков Ворагинский (1228/1230—1298) — монах-доминиканец, итальян-
ский духовный писатель, автор знаменитого сборника житий святых “Золо-
тая легенда”.
[181]
ИЛ 4/2014
Возбужденное воображение подсказывало сцены, вероят-
но, не сильно отличающиеся от реальности. Ведь это здесь, на
elissi campi, собирались по ночам первые христиане, здесь они
молились, искали спасения от преследователей, здесь тайно
хоронили умерших. Здесь августовской ночью 303 года был по-
гребен святой Генезий, мученик, обезглавленный по приказу
римлян под тутовым деревом в Тренкетае, на противополож-
ном берегу Родана. Он был казнен за отказ переписать эдикт,
обрекающий на смерть христиан, которые не отрекутся от
своей веры.
После миланского эдикта 313 года1 место его погребения
стало центром паломничества, куда стекались горячие почита-
тели Генезия со всей Галлии. Благочестивой мечтой каждого
христианина было обеспечить себе — еще при жизни — место
вечного упокоения как можно ближе к могиле святого. Резуль-
тат я увидел, стоя над археологическим раскопом: сотни, тыся-
чи, а то и десятки тысяч каменных гробов, один над другим,
слоями, рядом с предполагаемой могилой святого мученика.
Когда не хватало места, из гробов выбрасывали останки похо-
роненных здесь ранее язычников. Из городов в верховьях Ро-
ны покойников сплавляли в бочках или на лодках, привязав им
на шею мешочек с оплатой расходов на погребение. Мертве-
цов вылавливали, порой с риском для жизни, члены светского
погребального общества из рыбацкого предместья Ля Рокет,
забирая себе часть денег. Злоупотреблений никогда не случа-
лось — по крайней мере, городские судебные хроники об этом
умалчивают. Лишь один-единственный раз...
Вот случай, описанный свидетелем — Гервасием Тильбе-
рийским1 2, маршалом Арльского королевства:
Q
Это было в Бокере, во время ярмарки. Несколько молодых лю-
дей, матросы, завидев плывущий вниз по реке гроб, пожелали его
остановить, забрать находящиеся в нем деньги и пойти развлекать-
ся. Однако — кто б мог подумать! — гроб ни в какую не хотел про-
должить свой путь. Несмотря на все усилия оттолкнуть его на сере-
дину реки, гроб упрямо крутился на месте, будто попав в
водоворот, и отказывался отдаться течению. В конце концов, пред-
ставители правосудия раскрыли преступление и строго наказали
распутников, а смертные деньги им было велено положить обрат-
но в гроб. Едва лишь деньги были возвращены, гроб сам отдалился
1. Письмо императоров Константина и Лициния, провозглашавшее рели-
гиозную терпимость на территории Римской империи.
2. Гервасий Тильберийский (ок. 1150—1228/1235) - англо-латинский писа-
тель, политический деятель; значительную часть жизни провел в Арле.
Адам Водницкий. Главы из книги "Зарисовки из страны Ок
[182]
ИЛ 4/2014
от берега, спокойно поплыл вниз по течению и достиг Арля, пред-
став перед глазами поджидавших его в порту людей, которые кри-
ками возвестили о чуде и возблагодарили Господа1.
Документальная проза
С Алискампом связано множество фантастических рас-
сказов и легенд. Одна из легенд гласит, будто в ночь накану-
не Дня Всех Святых, когда лагуны и луга выбелены лунным
светом, сам Иисус Христос спускается с неба, чтобы у алтаря,
возведенного рядом с Фонарем мертвых, в полночь отслу-
жить мессу вместе со святым Трофимом.
Фредерик Мистраль, без устали разыскивавший произве-
дения провансальского фольклора и часто вплетавший в
свои стихи народные предания о чудесах, пишет об этом в
“Причастии святых”:
А поутру своим домашним,
Недетской радостью полна,
О сновидении вчерашнем,
Смеясь, поведала она —
На праздник в Алискампе ночью
Приморский бриз ее принес.
Там видела она воочью,
Как мессу отслужил Христос1 2.
Я стоял на краю рва, держа в руке незажженный факел. В
какой-то момент слева от меня мрак будто сгустился; по сла-
бому запаху намокшей шерсти я угадал чье-то присутствие ря-
дом.
— Смотрите на последних христиан? Немного их оста-
лось. Здесь почти вся арльская община, не считая стариков,
больных и детей, которые сидят дома... ну, может, еще не-
сколько таких, как вы, любопытствующих, либо таких, как я,
наблюдателей истории. Mysterium paschale — прекрасное
зрелище, но не надо обманываться. Драматическое представ-
ление страданий и смерти двухтысячелетней давности нико-
го уже не волнует и даже не наводит на серьезные размышле-
ния нравственного характера, ибо тому миру, хотим мы или
не хотим, на наших глазах приходит конец. И не с громом, а
со всхлипом — как говорит поэт3.
1. Текст приведен Фредериком Мистралем в “Прозе альманаха”, 1926.
{Прим, автора.)
2. Перевод Ник И-И.
3. Так пришел конец вселенной, / Да не с громом, а со всхлипом!
(Т. С. Элиот “Полые люди”, перевод Н. Берберовой.)
[183]
ИЛ 4/2014
Приглядитесь хорошенько к участникам обряда: за тор-
жественными жестами в патетической обстановке вы увиди-
те страх, отчаяние, неуверенность — беспомощную суету оби-
тателей дома, заметивших на горизонте зарево пожаров,
предвестие надвигающейся катастрофы: всякая живая душа
бросается упаковывать фамильное серебро и бижутерию, за-
капывает под помеченным деревом ценности и памятные ре-
ликвии, как было в Риме накануне того дня, когда в стены го-
рода ворвались варвары Алариха.
Открою вам секрет: они приходят сюда, чтобы укрепиться
в вере, тут нет сомнений, но и чтобы сосчитать, сколько их —
ведь с каждым годом их все меньше и меньше, усиливается ощу-
щение одиночества, боязнь утратить общинную идентичность.
Здесь они чувствуют себя увереннее, поскольку под ногами —
десятки тысяч своих мертвецов с их нерушимой верой в наступ-
ление Царства Света. Мистическое присутствие мертвых под-
нимает дух: легче поверить, что накопившаяся энергия может
изменить будущее. Но это — иллюзия. Энергия веры — вопреки
всеобщему закону сохранения — подвергается распаду, расходу-
ется, слабеет и сегодня уже ничего не способна изменить. Она
мертва, как светильник в этрусской гробнице. То, что некогда
наделяло харизмой апостолов, умеряло властолюбие и разнуз-
данность владык, несло надежду порабощенным народам, сей-
час не может уже ни зажечь, ни обратить в свою веру.
Помните, что сказано в “Эпиграммах” Марка Валерия
Марциала: “Нигде нет бога, и небеса пусты”. Да, да, небеса
пусты, человек остался на земле наедине со своей жаждой аб-
солюта, со своей драмой существования, ненужным никако-
му богу.
Вот так-то. Требуется немалая отвага, чтобы взглянуть в
лицо правде, даже если она прячется под какой-нибудь из
своих многочисленных масок. С некоторых, как в античном
театре, не сходит язвительная усмешка шута.
Вы верите в математическую логику? В законы статисти-
ки? Они жестоки, поскольку приводят к неопровержимому
выводу: потомки этих людей — если сохранят потребность в
вере — будут на закате солнца раскладывать молитвенные
коврики и бить о землю челом, славя Аллаха.
Вы не зажигаете факел? Я тоже предпочел остаться в те-
ни, но сейчас зажгу. После нападения крестоносцев Монфо-
ра, pendant I’horreur d’une profonde nuit1 — как говорит Ра-
син в “Аталии” — здесь собирались оставшиеся в живых
1. “...среди ужасов глубокой ночи” (франц.).
Адам Водницкий. Главы из книги "Зарисовки из страны Ок
[184]
ИЛ 4/2014
катары1; последние perfecti в последний раз даровали своим
последним единоверцам последнее consolamentum1 2. Факе-
лов не зажигали — если бы с городских стен заметили свет,
еретики были бы схвачены, а это означало пытки и смерть на
костре. Сейчас нам грозит только одно: если, встретившись
на улице, узнаешь “своего”, придется раскланяться.
Пение смолкло. Во внезапно наступившей тишине слышно
было только потрескивание факелов. Где-то очень далеко шу-
мел город, в кронах деревьев чирикали разбуженные птицы.
Наступил главный момент обряда: la mise a mort3. К лежаще-
му на земле кресту толстой веревкой привязали человека в чер-
ном растянутом свитере и терновом венце. Дождь прекратил-
ся, пахло сырой землей и молодыми листьями. Колеблющиеся
огоньки лампад на надгробных плитах придавали сцене распя-
тия какой-то театральный пафос. Крест подняли, нижний ко-
нец укрепили в гнезде, вырубленном в скале; опутанное верев-
кой тело безвольно свисало с перекладины. Вдруг, в больно
давящей на уши тишине, где-то на горизонте среди темных клу-
бящихся туч ночное небо разодрала молния. Все замерло, за-
стыло, будто земля на бегу столкнулась с невидимой преградой
и резко остановилась. Продолжалось это не дольше минуты, а
может, всего несколько секунд, но давно копившееся напряже-
ние разом схлынуло — меня будто ударило током.
И тотчас же земля возобновила свой бег. Крест был поло-
жен на землю, молодого человека поспешно от него отвязали,
и теперь, бледный, безмолвный, он стоял в окружении участ-
ников обряда напротив освещенного изнутри свечами входа в
церковь Святого Гонората. Возглавлявший процессию священ-
ник запел гимн на провансальском языке; к нему присоедини-
лись почти все собравшиеся — видимо, многие знали этот
язык. Торжественная мелодия, неторопливо отдаляясь, исчеза-
ла в темной аллее, окаймленной саркофагами римских санов-
ников и визиготских вождей. Факелы гасли один за другим; не-
смотря на огоньки продолжающих гореть в раскопе лампад
становилось все темнее. Mysterium paschale заканчивалась.
Документальная проза
1. Катаризм — христианское религиозное движение, распространенное в
XI—XIV вв. в ряде стран и областей Западной Европы, в том числе в Окси-
тании, где катары назывались альбигойцами; учение катаров было осужде-
но Вселенским собором как ересь и преследовалось католической церко-
вью.
2. Perfecti — совершенные (лат.); так в народе называли катаров. Conso-
lamentum — утешение (лат.).
3. Умерщвление, казнь (франц.).
[185]
ИЛ 4/2014
Опять я увидел рядом с собой тень и услышал уже знако-
мый хрипловатый шепот:
— Вечная потребность в искуплении путем жертвоприно-
шения... Как же глубоко это в нас засело... эта жажда экспиа-
ции1! Ни одна религия никогда не преуменьшала роли чувства
вины и никогда не отказывалась... как бы лучше сказать? — от
неких утонченных форм шантажа, именуемого грехом. Если
вы заметили, даже здесь, когда жертва всего лишь символ, те-
атральный жест, по истечении минуты экстаза у всех какой-то
смущенный вид, люди не смотрят друг другу в глаза, словно
только что позволили совершиться преступлению. Нет ниче-
го интимнее смерти. Недостойно устраивать из нее спектакль.
Я это ненавижу!
Вы собираетесь в воскресенье на корриду? В конце концов,
это тоже своего рода обряд, и, когда не остается ничего иного,
нужно его сплести, хотя бы из пустоты, и вдохнуть в него
жизнь. Мне иногда кажется — пускай это и звучит кощунствен-
но, — что смерть замученного человека и смерть замученного
животного встречаются в одном и том же метафизическом
пространстве. Смерть уготована всем, но животному — якобы
потому, что у него нет души, — не обещано ни воскресения, ни
вечной жизни.
В Фонаре мертвых у церкви Святого Гонората погас свет. Я
шел вместе со всеми к выходу мимо позднесредневековой
усыпальницы патрицианской семьи Порселе с изображением
поросенка1 2 на гербовом щите, мимо монументального мавзо-
лея консулов Арля. Толпа шагала молча, никто не разговари-
вал, слышен был только хруст гравия и шум ветра в листве.
Под ритмичное шарканье подошв анонимных участников
ночного марша откуда-то издалека, словно из другой жизни,
возвращались воспоминания о школьном чтении “Энеиды”,
восторг и страх, сопутствовавшие первым соприкосновени-
ям с поэзией; на фотопластинке памяти, в результате таинст-
венного алхимического процесса, всплывали слова:
Шли вслепую они под сенью ночи безлюдной,
В царстве бесплотных теней,
в пустынной обители Дита, —
Так по лесам при луне, при неверном свете зловещем,
Путник бредет...3
1. От лат. expiatio — искупление.
2. По-французски поросенок — porcelet.
3. Энеида. Книга шестая. Перевод С. Ошерова.
Адам Водницкий. Главы из книги "Зарисовки из страны Ок
[186]
ИЛ 4/2014
Документальная проза
Около церкви Святого Цезария кто-то забирал у выходя-
щих погашенные факелы.
Улицы города были еще пустыми и темными, но в некото-
рых окнах уже горел свет. Там, где на ночь не закрывали де-
ревянных ставен, за шторами можно было увидеть движу-
щиеся силуэты. Вероятно тем, кто работал в первую смену,
готовили завтрак. Тротуары и мостовые подсохли; в воздухе
ощущалась весенняя влага, запах мокрых камней и земли. На
остановке на бульваре Клемансо стояла, поджидая красно-
оранжевый автобус сети “Картрез”, группа молодых арабов в
рабочих комбинезонах; они громко переговаривались, кури-
ли, зевали, перебрасывались шутками с девушками в джинсах
и закрывающих пол-лица платках; гортанные звуки мужских
голосов далеко разносились по улице. Близилось время, ко-
гда уходящая ночь размывает контуры предметов и смешива-
ет свет, отражающийся в лужах на асфальте, со светом улич-
ных фонарей, когда больные просыпаются в холодном поту
от кошмарного сна, утомленные любовники только еще засы-
пают, а приговоренных выводят на казнь. Такую пору в отли-
чие от entre chien et loup1 называют entre loup et chien.
Я присел передохнуть на ступеньки городского театра на
углу улицы Гамбетты и бульвара Клемансо. До моего скром-
ного жилья на четвертом этаже бывшей монастырской боль-
ницы (Странноприимного дома) было уже недалеко. Отупев-
ший, сонный, я сидел не в силах даже пошевелиться, как
вдруг услышал шаги в той стороне, где на бульваре Лис был
круглосуточный магазин при автозаправке, и еще издалека
узнал худую фигуру в черном растянутом свитере. Молодой
человек шел как сомнамбула, глядя вперед невидящими гла-
зами. Когда он приблизился, в скользнувшем по лицу свете
фонаря я увидел не то страдальческую гримасу, не то полу-
улыбку, а на щеке — ту самую, уже засохшую, струйку крови.
— Quo vadis, Domine?1 2 — не вставая спросил я.
Он приостановился, посмотрел на меня, сделал неоп-
ределенный жест рукой, будто на что-то указывая, и без
единого слова пошел дальше. Я следил, как он исчезает в
перспективе темной улицы, растворяется в неуютном пред-
рассветном сумраке — черная одинокая фигура, на короткое
время извлеченная из небытия, дабы сыграть в одном из са-
мых трагических эпизодов истории нашего, обреченного на
гибель мира.
1. В сумерки (франц.} букв.', между собакой и волком).
2. Куда идешь, Господи? (лат.)
[187]
ИЛ 4/2014
Рассвет пасхального воскресенья занимался румяный и све-
жий, будто пожаловал из иного времени, из райских садов
Месопотамии, где мир еще оставался невинным и чистым и
все еще было впереди. Колокольный звон плыл в воздухе,
оседал на чешую черепичных крыш, на опушенные дымкой
новых листочков ветки деревьев, на зеленую травку в саду мо-
настыря Святого Трофима, на теплые камни Ля Рокет, чер-
нильные водовороты и оборки пены в изножье каменных
львов в излучине Роны. Солнце искрилось в каплях росы на
фиолетовых кистях глицинии, радужно переливалось в золо-
тых брызгах фонтана, а легкий воздух пах так, как пахнет
только пасхальное утро в воспоминаниях детства.
После напряженной недели Арль с облегчением вздохнул.
День обещал быть погожим. На площади Республики, стоя в от-
крытой настежь porte-fenetre1 кабинета на втором этаже, мэр
города Эрве Скьяветти (ФКП1 2) приветствовал народ. Минуту
спустя он выйдет из сводчатых сеней (одно из чудес камнере-
зательного искусства, обязательный этап и объект изучения
приверженцев Compagnonnage du Tour de France3) на залитую
солнцем площадь, чтобы под звуки “Coupo Santo”4 на слова
Фредерика Мистраля объявить об открытии фиесты, а в пять
часов пополудни, стоя в своей парадной ложе, взмахнет белым
платком — по этому сигналу раскроются ворота вольера и на
арену римского амфитеатра выбежит первый toro. Тридцать
тысяч зрителей встанут со своих мест, и мужчины снимут шля-
пы, чтобы минутой молчания почтить “идущих на смерть”. А
затем сидящие на трибунах, затаив дыхание, дрожа от волне-
ния, будут следить за каждым движением матадора, каждой ата-
кой быка, каждым этапом борьбы не на жизнь, а на смерть —
осознавая или не осознавая сакральный характер зрелища.
Они не знают — либо не хотят знать, — что на задах амфитеат-
ра, возле недоступных для глаз туристов и любителей корриды
ворот, выстроилась вереница огромных грузовиков мясоком-
бината в Шаторенаре.
“Таков ход мира, и лишь хорошее могу сказать о нем”, — пи-
сал в эпической поэме “Анабасис” великий поэт Юга, Мари Ре-
не Алексис Леже, известный всему миру как Сен-Жон Перс.
1. Застекленная дверь (франц.).
2. Французская коммунистическая партия.
3. Выражение “faire son tour de France” — обойти Францию, совершенству-
ясь в своем ремесле, вошло во французский язык благодаря объединениям
подмастерьев в феодальной Франции, компаньонажам.
4. Священная чаша (оке.)’, написанная Ф. Мистралем в 1867 г. “Песнь чаши”,
ставшая гимном фелибров (музыка Н. Саболи), сейчас — гимн Прованса.
Адам Водницкий. Главы из книги "Зарисовки из страны Ок
[188]
ИЛ 4/2014
Документальная проза
Т айная жизнь Арля
Ленивый весенний день, часы на башне ратуши пробили пять
раз. Я сижу на террасе “Са£ё de nuit” под платанами на площади
Форума, в том месте, куда ведут все пути, где сходятся важней-
шие невидимые артерии города. Солнце, ташист-любитель, за-
бавляется, сочетая на стенах синий цвет с желтым, фиолето-
вый с зеленым. Легкий ветерок выдувает из трещин в теплых
камнях пыльцу, смешивает, будто в реторте алхимика, травя-
ной вкус абсента с запахом дыма, чабреца и оливкового масла,
добавляя шелест молодых листьев и щебетанье примостивших-
ся на бронзовой шляпе Мистраля воробьев. Воздух наполнен
голосами, ароматами, знаками. Снизу, со стороны издательст-
ва ‘Actes Sud”, с набережной Роны доносятся обрывки разгово-
ров, девичий смех, стаккато высоких каблуков; кто-то издалека
машет мне рукой. Знакомый? Узнаю пекаря из ‘Au petit deje-
uner” на улице Рокет. Еще сегодня утром я возвращался оттуда
с остроконечным baguette a I’ancienne под мышкой.
Маленькая, почти всегда пустая пекарня-кондитерская — ме-
сто необыкновенное! Заходя туда, приоткрываешь дверь в мир,
которого уже нет. Над головой звенит серебряный колоколь-
чик, будто сигнал к отъезду в иное время, во вторую половину
XIX века. Бело-красно-черные ромбы пола. Посередине похо-
жий на кафедру элегантный полукруглый прилавок — плодовая
древесина, окованная латунью; на прилавке старинный кассо-
вый аппарат, рядом серебряная тарелочка для монет. Дальше, в
глубине, плетеные корзины с багетами, позолоченными огнем
лавровых дров. Вдоль оклеенных обоями (бледно-лиловые по-
лоски и розочки) стен стеллажи; на резных полках — viennois-
erie1 на тарелочках из гофрированной бумаги: бриоши, песоч-
ные пирожные, тарталетки, засахаренные фрукты. В
свободных промежутках — дагерротипы и фотографии в сереб-
ряных рамках: Фредерик Мистраль с крохотным фирменным
пакетиком на указательном пальце, какие-то усатые мужчины
перед изысканной devanture1 2 кондитерской, девушка в соло-
менном канотье с лентой, длинном платье с турнюром и с кру-
жевным зонтиком в руке. Раскрашенные акварелью фотогра-
фии унтер-офицеров из расквартированных в Арле 2-го и 3-го
зуавских полков: темно-синие куртки с золотым шитьем на рука-
вах, красные шаровары, кепи с квадратным козырьком. В вос-
кресенье, после церковной службы, они покупали бриоши и пи-
1. Кондитерские изделия высочайшего качества (франц.).
2. Витрина (франц.).
[189]
ИЛ 4/2014
рожные своим девушкам, а может быть, куртизанкам из домов
терпимости на улицах Вер, Сент-Исидор или Руссе.
Грозный облик военных на фотографиях приводит на па-
мять случай, который не стерся (за давностью лет) из памяти
жителей города — о нем рассказывают до сих пор.
11 марта 1888 года перед входом в один из публичных домов
на улице Риколет, 30 произошла ссора, в ходе которой двое
подвыпивших итальянцев зарезали двух зуавов из местного
гарнизона. Возмущение арлезианцев было так велико, что все
итальянцы (их в городе насчитывалось от 500 до 8оо человек),
включая даже бедных трубочистов-савояров, поспешно бежали
из города.
Свидетелем этого происшествия был некий рыжеволосый
художник — недавно прибывший в Арль иностранец, поселив-
шийся в двух шагах от этого места, в Желтом доме на площади
Ламартина, 2. Что он делал поздним мартовским вечером на
улочке, пользующейся сомнительной репутацией, неизвестно.
Зато известно, что, как очевидец, он был препровожден, вме-
сте с еще несколькими свидетелями, в жандармский участок,
где дал показания.
Спустя несколько дней он писал брату:
На днях я присутствовал при расследовании преступления, со-
вершенного у входа в один здешний публичный дом, — два итальян-
ца убили двух зуавов. Я воспользовался случаем и заглянул в одно из
таких заведений на маленькой улочке Риколет... Этим и ограничи-
ваются мои любовные похождения с арлезианками. Толпа чуть-чуть
(южане, по примеру Тартарена, предприимчивы скорее на словах,
чем на деле) не линчевала убийц, сидевших под стражей в ратуше.
(Следует заметить, что Винсент не избегал публичных до- *
мов. В те времена это не считалось зазорным, больше того,
среди художников было общепринято. Анри Тулуз-Лотрек
целыми неделями жил в доме терпимости на улице де Мулен
в Париже, окруженный заботой обожавших его девиц. Там
был его дом, там были нарисованы его необыкновенные кар-
тины. “Бордель? Ну и что? Я нигде не чувствую себя более 9
уютно”, — писал он.)
Своему другу Эмилю Бернару1, автору иллюстрированной
десятью рисунками поэмы под названием “В бордель!”, 20 ап-
реля 1888 года Ван Гог писал:
1. Эмиль Бернар (1868—1941) — французский художник-неоимпрессионист,
один из теоретиков символизма в искусстве.
Адам Водницкий. Главы из книги "Зарисовки из страны Ок
[190]
ИЛ 4/2014
Я видел здесь публичный дом в воскресенье (впрочем, и в буд-
ни тоже): большая зала, выкрашенная подсиненной известью, — ни
дать ни взять сельская школа; добрых полсотни военных в красном
и обывателей в черном; лица великолепно желтые и оранжевые
(таков уж тон здешних физиономий); женщины в небесно-голубом
и киновари, самых что ни на есть интенсивных и кричащих. Все
освещено желтым. Гораздо менее мрачно, чем в подобных заведе-
ниях Парижа: в здешнем воздухе не пахнет сплином.
Документальная проза
В другом письме тому же Эмилю Бернару он пишет:
Браво! В бордель! Да, именно это следует делать. И уверяю те-
бя, что почти завидую твоей удаче — ведь ты ходишь туда в военной
форме, от которой все эти милые бабенки без ума. <...> Мое “Ноч-
ное кафе” — не бордель; это кафе, где ночные бродяги перестают
быть ночными бродягами, потому что плюхаются там за стол и
проводят за ним всю ночь. Лишь изредка проститутка приводит ту-
да своего клиента. Впрочем, зайдя туда однажды ночью, я застал
там любопытную группу — сутенера и проститутку, мирившихся
после ссоры. Женщина притворялась безразличной и надменной,
мужчина был ласков.
В сегодняшнем Арле следа не осталось от публичных до-
мов, да и вообще от всего веселого квартала (quartier гёзегтё)
с его специфическим фольклором, красными фонарями, ка-
фе, залами для народных балов, ночной жизнью. Тот, кто
считает такие кварталы своего рода гетто, заблуждается.
Правда, в первой половине XIX века для обитательниц весе-
лых домов существовали некоторые ограничения: им, напри-
мер, запрещалось по воскресеньям и в праздники появляться
на площади Республики после мессы в соборе Святого Тро-
фима, а также в других публичных местах, однако ограниче-
ния эти были формальными и не особенно соблюдались. Те
же самые должностные лица, которые их вводили, частенько
под покровом ночи стучались в двери домов под красным фо-
нарем, а когда приходила пора, приводили туда и подрастаю-
щих сыновей.
В повседневной жизни обитательницы quartier гёзегуё не
сталкивались с остракизмом. Они ходили в церковь (стара-
ясь не привлекать к себе внимания), по средам и субботам де-
лали на базаре покупки, погожим весенним днем могли, на-
няв коляску, под кружевными зонтиками отправиться на
пикник, принимали живое участие в безумствах пасхальной
фиесты, ходили в театр — им даже были выделены стулья на
балконе. Вписавшиеся в давно сложившуюся социальную
[191]
ИЛ 4/2014
структуру, они жили жизнью города, заняв предоставленное
им и общепризнанное место.
Они всегда привлекали писателей и поэтов, часто стано-
вились героинями романов, пьес, поэм — вспомнить, хотя бы,
череду образов начиная от Фрины1 и до вийоновской “толсту-
хи Марго”, от Пышки до “Сестер милосердия”1 2. Трудно сего-
дня вообразить французскую (и не только французскую) лите-
ратуру XIX века без домов терпимости, любви, скандалов,
трагикомедий, вымышленных или подлинных драм обита-
тельниц этих домов на страницах Бальзака, Доде, Флобера,
братьев Гонкур, Гюисманса, Золя, ну и прежде всего Ги де Мо-
пассана. И столь же трудно вообразить светскую жизнь без па-
рижских салонов, где знаменитые куртизанки — особенно в
период Третьей империи — диктовали моду, создавали образ-
цы элегантности, помогали своим избранникам строить карь-
еру, будь то политика или искусство. Их рисовали художники
всех эпох, от Витторе Карпаччо до великих голландцев. Чем
было бы творчество Сезанна, Тулуз-Лотрека, Ренуара, Мане,
Модильяни без девиц легкого поведения? В более близкие к
нам времена они заняли первоплановые позиции в романах,
фильмах, песнях, едва ли не в любой своей ипостаси вызывая
сочувствие и симпатию как воплощение женского очарова-
ния и тепла, как олицетворение зрелой мудрости, приобре-
тенной горьким опытом и оплаченной дорогой ценой.
Когда Винсент Ван Гог 20 февраля 1888 года приехал в Арль,
Прованс был скован холодом и занесен снегом; старожилы не
помнили такой зимы. Поезд, идущий из Парижа в Марсель че-
рез Лион, опоздал на несколько часов. Смеркалось. Немного-
численные газовые фонари на площади Ламартина не рассеи-
вали темноты. Ван Гог устало шел со станции в город с
обвязанным ремнями чемоданом в руке, с трудом пробираясь
через сугробы. Справа, на поросшей кустами равнине между
вокзалом и набережной Роны виднелись отсветы костров и
между ними смутные очертания человеческих фигур. Это бы-
ли caraques, бедные цыгане, с незапамятных времен зимую-
щие в этом месте. Прямо за Кавалерийскими воротами, уже
intra muros3, между монастырем кармелитов и часовней Свя-
1. Фрина (ок. 390 г. до н. э. — ок. 330 г. до н. э.) — знаменитая афинская гете-
ра, натурщица Праксителя и Апеллеса, героиня нескольких литературных
произведений и оперы Сен-Санса.
2. “Сестры милосердия” — известная британская рок-группа, название кото-
рой заимствовано из песни Леонарда Коэна к фильму Роберта Олтмена
“Маккейб и миссис Миллер” (“Бордель”).
3. Внутри стен (лат.).
Адам Водницкий. Главы из книги "Зарисовки из страны Ок
[192]
ИЛ 4/2014
Документальная проза
того Исидора, располагался quartier гёзегтё — веселый квар-
тал, в лабиринте улочек которого легко было заблудиться.
За редкими исключениями, этих улочек и домов уже нет.
Они были разрушены — как и Желтый дом на площади Ламар-
тина — во время трех массированных налетов британской и
американской авиации 25 июня, 17 июля и 15 августа 1944 го-
да. Весь исторический район Кавалери тогда превратился в
груду развалин. Бомбы союзников повредили также (к сча-
стью, незначительно) несколько арок римского амфитеатра!
Очередной пример ничем не оправданного варварского по-
ступка... Нетронутыми остались лишь городские ворота с дву-
мя круглыми башнями да фонтан Амедея Пишо1.
Получить представление о том, как выглядел некогда quarti-
er гёзегуё с его узкими улочками, закоулками и маленькими пло-
щадями, с его вывесками, фонарями и цветочными горшками
на порогах, можно лишь благодаря немногочисленным фото-
графиям и рисункам Рауля Дюфи 1925 года. На одном из них за-
печатлена часть улицы Вер с четырьмя домами терпимости, о
чем свидетельствуют традиционные вывески над дверями: “Туз
пик”, “Черная кошка”, “Туз треф”, “Туз червей”.
Послевоенные коммунистические власти города отстрои-
ли район, но — словно бы желая отгородиться от прошлого —
не сохранили ничего, что бы свидетельствовало о его преж-
ней архитектонике. Не помогли протесты действовавшего с
1901 года влиятельного “Общества друзей старого Арля”, ин-
теллектуалов, художников, писателей, наконец, простых го-
рожан. Городские власти не уступали.
Традиционные арлезианские дома — узкие, двух- или трех-
этажные каменные здания, крытые римской черепицей, с дву-
мя окнами на фронтоне, которые на ночь закрывали деревян-
ными выкрашенными в яркие цвета ставнями. Внутри на
первом этаже — большое помещение с кирпичным или камен-
ным полом, камином и внутренней винтовой лестницей, со-
единяющей расположенные одна над другой комнаты (иногда
это одна комната, иногда — две смежные) и небольшую, часто
крытую террасу. Об античном прошлом убедительно свиде-
тельствовали подвалы со стенами из плоских римских кирпи-
чей и бочкообразными сводами. Нередко при ремонте канали-
зации там обнаруживались замурованные или зарытые в
землю амфоры для оливкового масла или вина.
1. Амедей Пишо (1795—1877) — французский литератор, переводчик и ре-
дактор; именем Пишо названа улица в Арле, на углу которой к десятилетию
его смерти был установлен мемориальный фонтан.
[193]
ИЛ 4/2014
Все это безвозвратно погибло. Отстроенные на скорую
руку дома были некрасивы, выглядели претенциозно и деше-
во. В соответствии с идеологическими установками отцов го-
рода, они предназначались в основном городской бедноте,
которую стали постепенно вытеснять еще более бедные им-
мигранты, преимущественно из Северной Африки. Но даже
самыми благородными лозунгами нельзя заслонить вычур-
ное уродство...
Целые десятилетия новый район оставался инородным
анклавом. Жители других районов неохотно туда заходили.
Казалось, нарушены какие-то тонкие механизмы гомеостаза
общественного организма, оборваны невидимые, но важные
нити, связывающие разные его части. Однако время делало
свое: город постепенно поглощал поврежденную ткань, рана
заживала. Часть домов перестроили, на прежнее место возле
уцелевших остатков крепостных стен вернулись еженедель-
ные базары, выросли новые деревья, стены увиты плющом и
розами, по субботам на выложенных гравием площадках сно-
ва играют в петанк. Гений Юга неплохо поработал: искале-
ченный район ожил.
Я сижу на террасе “Са£ё de nuit”, где слева от меня — ванго-
говская желтая стена, а напротив — фрагмент римской арки,
встроенный во фронтон гостиницы “Grand Nord Pinus”.
В глубине почти пустого зала сидит за столиком девушка в
миниюбочке, с большой обшитой серебряными монетками
сумкой на длинном ремешке и мужчина в выцветших джин-
сах и черной футболке с надписью на спине; на лбу у него тем-
ные очки. Мужчина курит сигарету, пряча горящий конец в
кулаке. На волосатых предплечьях татуировка, на левом за-
пястье золотые часы. Пара ссорится, оба очень возбуждены,
звучат бранные слова; говорят по-русски. Речь идет о день-
гах, которые девушка отдала не тому, кому должна была от-
дать. В какой-то момент она резко встает, хочет уйти, но муж-
чина хватает ее за руку, заставляя сесть. Девушка начинает
плакать, громко сморкается в бумажный носовой платок. На-
конец умолкла. Еще несколько фраз, произнесенных мужчи-
ной уже гораздо мягче, и напряжение спадает.
Официант, прислонившись к дверному косяку, молча на-
блюдает за ними.
А у меня перед глазами сцена из письма Винсента: время
вернулось на столетие назад.
[194]
ИЛ 4/2014
Игорь Ефимов
Филип Рот (1933-)
Филип Рот
БАС. Вот вечный спор: позво-
лено ли нам, читателям, ви-
деть в образах литератур-
ных персонажей самого автора?
Уже Пушкин писал: “Всегда я рад
заметить разность /Между Онеги-
ным и мной... Как будто нам уж не-
возможно / Писать поэмы о дру-
гом, / Как только о себе самом”.
Насколько молодой Гёте отразился
в Вертере? Стендаль — в Жюльене
Сореле? Бальзак — в Растиньяке?
Томас Манн — в Ашенбахе? Набо-
ков — в Гумберте Гумберте? Сэлинд-
жер — в Холдене Колфилде? В этом
ряду Филип Рот представляется не-
ким чемпионом литературных пряток. Из романа в роман у не-
го кочует alter ego по имени Натан Цукерман, но параллельно
возникают и другие двойники, которые, в свою очередь, начи-
нают двоиться и расплываться. Только-только нам покажется,
Документальная проза
что вот — мы ухватили подлинный автопортрет писателя, а он
уже кричит из другого угла комнаты: “Обман! Опять не я!
Опять надул простофиль!”
ТЕНОР. Даже в автобиографической книге под названи-
ем “Факты” (1988) Рот продолжает запутывать нас, прятаться
за ширмы и маски. Имя своей первой жены, Маргарет Миха-
эльсон, прячет за вымышленным именем Джози Дженсен.
Других многочисленных подруг не упоминает. Об актрисе
Клэр Блум, с которой он состоял в неофициальном браке с
1976 года, — ни слова. Страшная нервная депрессия, пережи-
тая им в середине 1980-х, доходившая до полного впадения в
детство (“Нет, не заставляй меня идти в бассейн, я боюсь!”),
в тексте этой псевдоавтобиографии помечена двумя слова-
ми. В рассказе о себе Рот строит повествование с такой же ос-
торожностью, с какой подозреваемый в преступлении вел бы
© Игорь Ефимов, 2014
[195]
ИЛ 4/2014
себя на допросе в полиции: подсовывает разные версии про-
исходившего, меняет даты и место действия, прячет подлин-
ные имена участников.
БАС. В предисловии к книге “Факты” Рот пишет, что по
степени самообнажения он видит себя где-то посредине меж-
ду эксгибиционизмом Нормана Мейлера и патологической
засекреченностью Сэлинджера. На сегодняшний день мы
имеем слишком мало данных и “свидетельских показаний”,
чтобы провести серьезное “следствие по делу”, отделить мер-
цающие обличья двойников от фигуры самого автора. В свя-
зи с этим, почему бы нам не притвориться наивными олуха-
ми и не принять все вымышленные “я”, рассыпанные в его
романах, буквально? Ведь в творческом процессе писатель,
говорящий от первого лица, всегда должен поверять поведе-
ние героя собственным эмоциональным и жизненным опы-
том. Использование “я” неизбежно должно приоткрывать ка-
кую-то правду о самом пишущем.
ТЕНОР. Действительно, при таком подходе мы окажемся
избавлены от необходимости объяснять, откуда мы получи-
ли те или иные “улики” для нашего следственного дела. Мы
будем вправе отмахнуться от литературных уверток нашего
подследственного и исходить из допущения, что по своей
психологической сути Нил Клугман, Александр Портной,
Натан Цукерман, Дэвид Кепеш, Колман Силк, Баки Кантор и
прочие есть одно и то же лицо, в реальной жизни пользую-
щееся водительскими правами, выписанными на имя Фили-
па Рота. “Подозреваемый” говорит от первого лица — ведь
это равносильно признанию. Что может быть лучше! “А
вдруг его признания вырваны пыткой?” — спросят нас закон-
ники и гуманисты. “Подобный вид пытки называется жизнь,
и он разрешен во всех цивилизованных государствах”, — от-
ветим мы. И сможем прямиком отправиться в детство и отро-
чество Филипа Рота, которое так блистательно описано им в
романе “Случай Портного” (1969).
БАС. Из этого романа мы узнаём, что мальчик, которого
мы дальше будем называть Алекс-Натан, родился и рос в ев-
рейской семье, жившей в городе Ньюарк, штат Нью-Джерси.
Что отец его был агентом по продаже страховых полисов, а
мать вела домашнее хозяйство и растила детей. Она учила их
быть вежливыми, честными, старательными, богобоязнен-
ными, учила правилам, завещанным еврейской традицией,
но главное — следила за их питанием. Если ей казалось, что
сын слишком мало съел за обедом, она усаживалась рядом с
ним, держа в руках длинный кухонный нож, и мальчик, да-
вясь от страха, запихивал в себя ненавистную еду. Если она
Игорь Ефимов. Филип Рот (1933
[196]
ИЛ 4/2014
Документальная проза
подозревала, что по дороге из школы он съел в какой-то забе-
галовке поджаренный картофель или гамбургер, она начина-
ла рыдать и умоляла его никогда не делать этого. “У тебя нач-
нется хронический понос и недержание мочи”, — грозила
она доверчивому ребенку.
ТЕНОР. Пытаясь поймать его на очередном гастрономи-
ческом преступлении, она требовала, чтобы он не спускал во-
ду в туалете, дал ей посмотреть на “улики”. Но Алекс-Натан
каждый раз делал вид, что забыл о приказе, и воду спускал.
Ибо ему необходимо было скрыть следы более серьезного
“преступления”. Довольно рано он открыл для себя радости
мастурбации и предавался этому пороку по нескольку раз в
день. Иногда они с приятелями усаживались в кружок и по
команде устраивали состязание — кто первый кончит. Если
герои маркиза де Сада из книги в книгу стегают розгой жен-
щин, если герои Захер-Мазоха дают женщине стегать и уни-
жать себя, то герои Филипа Рота упоенно и изобретательно
мастурбируют в туалетах и скверах, в такси и в автобусах, ис-
пользуя то свою руку, то пальцы покладистой партнерши, то
носовой платок, то кусок сырой говяжьей печенки. (“Док-
тор, поймите, я трахнул обед моей семьи!”)
БАС. Среди участников и идеологов “сексуальной рево-
люции”, прокатившейся по Америке во второй половине XX
века, Филипа Рота можно уподобить некоему Робеспьеру, до-
водящему воинственные лозунги и догматы до крайности. На
его гильотину отправлены все романтические сантименты, а
также стыдливость и скромность, они изгнаны из его произ-
ведений как нечто позорное, как дань прогнившей буржуаз-
ной морали. Мужские и женские гениталии присутствуют на
страницах его прозы во всех возможных ракурсах и сочета-
ниях, нецензурные слова мелькают чуть ли не в каждом абза-
це. Ведь правда жизни, по понятиям Алекса-Натана, в том и
состоит, что все мужчины и женщины только и ищут, как бы
совокупиться друг с другом, а те, кто отрицает этот очевид-
ный факт, просто трусы или лжецы.
ТЕНОР. В романе “Случай Портного” очень красочно
описано, как Алекс-Натан нашел партнершу, обладающую
восхитительной попкой и разделяющую его взгляды на отно-
шения полов. При первой встрече на улице между ними про-
исходит такой диалог: “Хай... Мне кажется, мы уже встреча-
лись где-то?..” — “Чего тебе надо?” — “Я бы хотел пригласить
вас распить стаканчик...” — “Еще один блядун на мою голо-
ву”. — “Тогда как насчет пососать твою пипку?” — “Вот это уже
лучше”, — отвечает прелестница. И счастливая парочка тут
же отправляется к ней домой.
[197]
ИЛ 4/2014
БАС. В этом романе автор дает героине имя Мэри Джейн
Рид, по прозвищу Обезьянка. У нее за плечами уже два разво-
да, где-то ошиваются двое рожденных ею детей. Прежние
мужчины обращались с ней ужасно, смотрели сверху вниз,
оскорбляли, избивали, бросали. И в Алексе-Натане вдруг
вспыхивает желание стать ее рыцарем в сияющих латах, ис-
купить чужую вину, показать ей, себе, всему миру, как ведет
себя настоящий мужчина. Подобная схема отношений будет
многократно всплывать и в других романах Рота, и та же ге-
роиня будет появляться там под другими именами. Ее образ
превратится в типаж. Чтобы не потерять этот кочующий из
книги в книгу персонаж, нам следует обозначить его каким-
то условным кодом-прозвищем. Например, ДУМ — Девушка,
Униженная Мужчинами.
ТЕНОР. В романе “Моя мужская правда” (1974) ДУМ вы-
ведена под именем Морин Тарнапол. Там ее вульгарность,
бесчестность, манипуляторство доведены до гротеска. Боль-
ше того, ей удалось нащупать слабую струну Алекса-Натана и
безотказно надавливать на чувство вины, взращенное в нем
еврейским воспитанием. В какой-то момент она объявляет,
что забеременела и он должен на ней жениться. “Как забере-
менела? Не может быть! Мы вели себя так осторожно!” — “Не
веришь? Я пойду и сделаю тест, чтобы ты убедился”, — гово-
рит хитрая ДУМ. Сама же отправляется в близлежащий
сквер, находит там беременную негритянку и за скромную
плату покупает у нее баночку мочи, которую и сдает на ана-
лиз в аптеку. Алекс-Натан в ловушке, а ей только того и надо.
Есть убедительные свидетельства того, что первая женитьба
Филипа Рота произошла именно таким образом.
БАС. Два года супружеской жизни были мучением для
Алекса-Натана. Только страх, что жена исполнит свою угро-
зу и покончит с собой, удерживал его. Но когда он наконец
решился расстаться с ней, ДУМ не только не повесилась, но
продолжала следовать за ним, куда бы он ни пытался удрать
от нее. Оказалось, что, по законам штата Нью-Йорк, жена мо-
жет отказывать мужу в разводе до бесконечности и все это
время получать алименты, равные половине его доходов.
Только чудо спасло Алекса-Натана, как и самого Рота: на пя-
том году его мучений ненавистная жена погибла в автомо-
бильной аварии.
ТЕНОР. Однако ужас перед неволей моногамных отноше-
ний остался в нем надолго. Пройдет больше двадцати лет,
прежде чем Филип Рот решится снова надеть на себя брач-
ные узы. Тянутся одна за другой связи различной длины и
страстности, но по большей части он живет один, в загород-
Игорь Ефимов. Филип Рот (1933
[198]
ИЛ 4/2014
Документальная проза
ном доме в штате Коннектикут. Его уединение не доходит до
таких крайностей, как у Сэлинджера, время от времени он
появляется в нью-йоркских редакциях, в ресторанах, на це-
ремониях вручения ему различных литературных наград,
разъезжает по свету. Однако есть много черт, сближающих
этих двух писателей. Например, равнодушие к природе.
Алекс-Натан сознается, что у него ушло семнадцать лет, что-
бы научиться опознавать дуб, и то лишь в случае, если на нем
видны жёлуди. Другая общая черта — гневливость. В послево-
енном поколении “сердитых молодых людей” Рот вполне мог
бы побороться за титул “самого сердитого”.
БАС. Поначалу мальчик Алекс-Натан был послушным ре-
бенком, старался принять все правила и верования еврей-
ской среды, внушаемые ему заботливой матерью. Однажды,
глядя на снежный буран за окном, он спросил: “Мама, а в зи-
му мы верим?” Но постепенно примитивное разделение лю-
дей на хороших евреев и плохих гоев начало вызывать у него
протест. Зачем нужны все эти идиотские кошерные правила
с едой и посудой? Только для того чтобы дрессировать во
мне слепое послушание? Почему я должен ходить в синагогу
и слушать раввина, который несет чушь про доброго и спра-
ведливого Бога, карающего грешников и вознаграждающего
праведников? Что ж, по-вашему, шесть миллионов евреев,
погибших в Холокосте, все были грешниками, заслуживши-
ми свою судьбу?
ТЕНОР. Религиозные сомнения подростка хорошо вос-
созданы Ротом в раннем трагикомическом рассказе “Обра-
щение евреев”. Там четырнадцатилетний Алекс-Натан
(скрывшийся под именем Ози), готовясь к бармицве, вступа-
ет в богословский спор с ребе Байндером, доказывая, что ес-
ли Господь всемогущ, как утверждает Тора, то значит Он мог
даже зачать Христа непорочным способом. Взбешенный ко-
щунственной непокорностью ребе в конце концов дает маль-
чику пощечину. Ози в слезах убегает на крышу синагоги и
грозит броситься оттуда на асфальт. Вызванные пожарные
растягивают внизу сеть, но мальчик перебегает на другую
сторону крыши. Внизу уже собралась толпа, мать и ребе умо-
ляют беглеца не кончать с собой. Почувствовав свою власть
над ними, Ози заставляет обоих опуститься на колени. А рав-
вину приказывает вслух торжественно признать, что да, Гос-
подь мог произвести Христа от девственницы. Добившись
своего, он прыгает в растянутую сеть.
БАС. Этот ранний сборник “Прощай, Коламбус!” (1959)
вызвал большой гнев еврейской общины. Особенно возму-
тил читателей рассказ “Защитник веры”, напечатанный так-
[199]
ИЛ 4/2014
же в журнале “Нью-Иоркер”. Действие его происходит в во-
енном лагере на территории Америки летом 1945 года. Сол-
дат-еврей по фамилии Гроссбарт разными уловками пытает-
ся получать мелкие льготы от сержанта Маркса, тоже еврея.
Пока речь идет о соблюдении еврейских праздников и о дос-
тупе к кошерной еде в общей столовой, Маркс нехотя идет
навстречу солдату. Но потом он узнает, что Гроссбарту уда-
лось связаться с еврейским писарем в штабе полка и подбить
того вычеркнуть его имя из списка отправляемых на Тихо-
океанский фронт. Возмущению Маркса нет предела, и он до-
бивается, чтобы фамилию Гроссбарта вернули в список.
ТЕНОР. По поводу этого рассказа Роту пришлось давать
объяснения представителям Антидефамационной еврей-
ской лиги и собранию студентов ешивы. Его объявили анти-
семитом, обвинили в клевете и кощунстве. Разгневанные сту-
денты спрашивали, написал бы он такой рассказ, если бы
жил в нацистской Германии. Все это явилось настоящим шо-
ком для молодого писателя. Оправдываясь, он говорил, что в
юности собирался стать адвокатом, чтобы защищать людей
от несправедливых преследований, и как раз намеревался
предложить свои услуги Антидефамационной лиге.
БАС. Мечта о защите справедливости неизбежно приво-
дит юношу к идее равенства людей. “Если это делает меня
коммунистом, — вопит Алекс-Натан, — то и пусть... Это все же
лучше, чем послушно молиться в синагоге, когда все уже зна-
ют, что религия есть опиум для народа. В Советском Союзе
люди равны независимо от их расы, веры или цвета кожи.
Мой коммунизм начнется с того, что я буду есть вместе с на-
шей черной кухаркой — за тем же столом, из той же посуды и
то же самое, что ест она... У меня из ушей лезет сага о страда-
ниях еврейского народа, которая ставит его выше других. Я
хочу быть просто человеком, с теми же правами, что у всех!”
ТЕНОР. Однако справедливость — не такая простая вещь,
как это кажется ее идолопоклонникам. Вот в романе “Про-
щай, Коламбус!” молодой библиотекарь знакомится с негри-
тянским подростком. Этот мальчик, лишенный из-за расо-
вых предрассудков многих жизненных благ, приходит в
библиотеку каждый день, отправляется в отдел книг по ис-
кусству, усаживается на пол и начинает с увлечением листать
альбом репродукций с картин полюбившегося ему Гогена.
Да, вот так: не носится по улицам, не вступает в шайку, не на-
качивается наркотиками, а поддается зову прекрасного — как
славно! Но однажды немолодой белый читатель кладет тот
самый альбом на стол библиотекаря и просит отметить кни-
гу в его читательском билете — она нужна ему дома на не-
Игорь Ефимов. Филип Рот (1933
[200]
ИЛ 4/2014
Документальная проза
сколько дней. Что делать? Неужели лишить обделенного
мальчика его единственной духовной пищи? Ни за что! И ге-
рой Рота лжет старику, говорит, что не может дать ему кни-
гу, потому что она зарезервирована другим читателем.
БАС. Вообще Алекс-Натан пользуется обманом легко и
без заметных угрызений совести. Что делает сержант Маркс
в рассказе “Защитник веры”, когда узнает об уловках Гросс-
барта? Нет, он не подаёт рапорт капитану. Он звонит знако-
мому секретарю в штабе полка и сплетает такую историю: у
Гроссбарта, дескать, в Европе погибли родственники, и он
рвался в бой — мстить врагам; теперь он страшно подавлен
тем, что его лишили такой возможности; нельзя ли вернуть
его в списки отправляемых на фронт? Ложь срабатывает,
Гроссбарт отправляется на войну, призывая еврейские про-
клятья на голову своего преследователя. Тот же очень дово-
лен удавшимся трюком. Ведь справедливость тем и хороша,
что в борьбе за нее годятся все средства.
ТЕНОР. В своих отношениях с женщинами Алекс-Натан
тоже демонстрирует своебразное понимание этических
норм. Вот у него завязался роман с прелестной девушкой Сал-
ли Молсби. Она из богатой гойской семьи, с чередой предков,
уходящей в далекое прошлое. Она ездит на лошадях, любит
охотиться на фазанов, умеет водить парусную яхту. Сексуаль-
ная революция не обошла ее, она охотно одаривает молодого
поклонника своей нежностью. Единственное исключение —
она отказывается делать ему минет. “Но почему, почему?” —
не может понять Алекс-Натан. “Потому что не хочу”. — “При-
веди хоть одну разумную причину. Ведь я делаю тебе это охот-
но”. — “Ты можешь не делать этого”. — “Но я хочу, хочу!” — “А
я — нет”. — “Ты должна сказать мне причину”. — “Ничего я не
должна”. Три месяца длились уговоры упрямицы. Наконец,
она уступила со слезами, но чуть не задохнулась при бесплод-
ных попытках. И что же Алекс-Натан? Он интерпретировал
это как дискриминацию, как проявление антисемитизма и
расстался с девушкой.
БАС. Еще более нелепой была причина расставания с Кэй
Кэмпбел по прозвищу Пампкин (Тыквочка). Чудесная девуш-
ка со светлыми, льющимися волосами, воплощавшая доброту
и здравый смысл американского Среднего Запада. Она нико-
гда не повышала голоса, не насмехалась над собеседником,
не понимала, как это можно кого-то ненавидеть. При этом
предметом ее занятий в университете была английская лите-
ратура, а на политическом фронте она была даже более горя-
чим противником республиканцев, чем ее возлюбленный.
Они уже обсуждали планы женитьбы, бедность их не пугала:
[201]
ИЛ 4/2014
матрас на четырех кирпичах, книжная полка, потом — когда-
нибудь — детская коляска. В какой-то момент Алекс-Натан об-
ронил: “Ну и, конечно, ты перейдешь в иудаизм”. — “С чего
это я захочу сделать такой странный поступок?” — спокойно
спросила Кэй. И все было кончено. Наш атеист, отбросив-
ший веру отцов в четырнадцать лет, наш ненавистник равви-
нов и синагог, не смог смириться с подобной мерой незави-
симости подруги и предпочел расстаться с ней.
ТЕНОР. А чего стоит история разрыва с другой очарова-
тельной “шиксой” — Брендой — из романа “Прощай, Колам-
бус!”. Ее семья приветливо приняла героя в своём богатом
доме, он проводил там чудные дни, а по ночам смелая девуш-
ка тайно пускала его в свою спальню. Но в нем жило чувство
ответственности, и после долгих уговоров он добивается,
чтобы Бренда нанесла визит гинекологу и приобрела проти-
возачаточную диафрагму. Увы, в какой-то момент строгая
мать девушки обнаруживает запретный предмет в ее тумбоч-
ке и устраивает дикий скандал молодым людям. “А не нароч-
но ли моя возлюбленная подстроила это разоблачение? —
спрашивает себя мнительный герой. — Не пытается ли она
таким образом заманить меня в брачные сети?” И исчезает
из ее жизни.
БАС. Помешанность Алекса-Натана на сексуальных про-
блемах может быть связана с одним эпизодом, мельком упо-
мянутым в романе “Случай Портного”. Когда ему было десять
лет, встревоженный отец обнаружил странную вещь: в мо-
шонке мальчика прощупывалось только одно яичко. Врач
объявил, что такое случается, что это не опасно, но на вся-
кий случай предложил сделать серию уколов мужских гормо-
нов. Отец не посмел отклонить совет врача — тем более, ев-
рея! Вполне возможно, что именно эти уколы обрекли
Алекса-Натана-Филипа на пожизненное служение богу Эро-
су. Правда, я не уверен, что мы должны верить его рассказам
о том, как его сперма при мастурбации долетала до потолка.
ТЕНОР. Родители Хемингуэя пришли в ужас от ранних
книг своего сына. Воображаю, что должны были пережить
родители Филипа Рота, узнавая себя в образах отца и матери
Алекса Портного. Немудрено, что сам Рот не завел детей: он
слишком хорошо знал, как страстно дети рвутся прочь из-под
родительской власти и какую боль они могут причинить. Эта
тема будет всплывать во многих его поздних романах. В од-
ном из них жена героя попадает в психиатрическую лечебни-
цу, потому что считает себя виновной в самоубийстве отца, в
другом — отец, наоборот, обречен жить под ненавидящим
взглядом любимой дочери.
Игорь Ефимов. Филип Рот (1933
[202]
ИЛ 4/2014
Документальная проза
БАС. Каждому подростку свойственно бунтовать против
навязываемых ему правил поведения, ограничивающих его
свободу. Алексу-Натану достались правила иудаизма и быто-
вой еврейской добродетели, и он возненавидел и то и другое.
Но отвергая право взрослых судить его по установленному
кодексу, он, как и Холден Колфилд, жаждет повернуть стол,
занять судейское место и судить их по своим законам. Откуда
же взять другой кодекс, другой нравственный закон? Тут-то
он и хватается за революционные лозунги, которые подсовы-
вают ему радикалы всех мастей. Свобода, равенство, братст-
во! Что может быть возвышеннее и справедливее? Многое
указывает на то, что ненависть к “обществу эксплуататоров”
зародилась в Алексе-Натане-Филипе очень рано.
ТЕНОР. Все же, при всей клоунаде и эротической брава-
де, “Случай Портного” остается искренним трагикоми-
ческим воплем современного американца, испускаемым на
кушетке психоаналитика. Роман принес тридцатишестилет-
нему писателю заслуженный успех, деньги, признание. Но
после него из-под его пера одна за другой начинают выхо-
дить книги менее яркие, лишенные эмоционального жара и
художественных озарений. “Наша банда” (1971), “Грудь”
(1972), “Большой американский роман” (1973Х “Литератур-
ный негр” (1979) — по большей части это романы про писа-
ние романов, про писательское и журналистское ремесло, ну
и, конечно, про сексуальную жизнь литературной братии.
Критики состязались в ядовитых нападках, обвиняли Рота в
повторении приёмов и сюжетных коллизий, в “злонамерен-
ной вендетте против человеческой природы”, в “отсутствии
литературного такта” и в “попытках тыкать читателя лицом
в грязь повседневного существования”.
БАС. После окончания колледжа Роту, тогда молодому на-
чинающему писателю, довелось вести классы литературного
мастерства в Университете Чикаго. Впоследствии он возвра-
щался к преподавательской деятельности не раз. Не думаю,
что эта работа пошла ему на пользу. Постоянные размышле-
ния о литературе, необходимость разъяснять студентам за-
гадки творчества должны были мешать процессу интуитив-
ной переработки эмоционального опыта в прозаическую
ткань. Слишком часто в своих произведениях Рот не описы-
вает, а объясняет, не переживает происходящее, а анализи-
рует его. Журналист и критик оттесняет художника, и это
смешение жанров рождает у читателя растерянность, порой
переходящую в откровенную скуку.
ТЕНОР. Нужно быть очень начитанным человеком, что-
бы не утонуть в литературных аллюзиях, используемых Фи-
[203]
ИЛ 4/2014
липом Ротом. Он ждет от нас, чтобы, натыкаясь в тексте на
имена Артура Диммсдейла, Милли Тил или Ганса Касторпа,
мы мгновенно вспоминали, что первое взято из романа Ната-
ниэля Готорна “Алая буква”, второе— из романа Генри
Джеймса “Крылья голубя”, третье — из “Волшебной горы”
Томаса Манна. Также постоянно упоминаются имена знаме-
нитых в свое время актеров и политиков, певцов и художни-
ков, телеведущих и радиокомментаторов. Через двадцать лет
все эти люди забудутся, и переиздания романов Рота будут ну-
ждаться в таком же количестве разъясняющих сносок, как
“Потерянный рай” Мильтона или “Приключения Гулли-
вера”.
БАС. Не забудьте также звезд спорта. Эти разгуливают по
страницам книг Филипа Рота, неся над головами нетускнею-
щий ореол авторского обожания, из них можно было бы со-
брать олимпийскую сборную. И спортивные занятия самих
героев расписаны подробнейшим образом. Уже в первом ро-
мане, “Прощай, Коламбус!”, Нил Клугман то упражняется в
бросках по баскетбольному кольцу, то устраивает долгие про-
бежки со своей подругой, то состязается с ней — кто дольше
продержится под водой, то безжалостно обыгрывает в пинг-
понг ее младшую сестренку, доводя девочку до слез.
ТЕНОР. Молодая британская писательница, Джейн Хоб-
хауз, с которой у Филипа Рота был роман в начале 1970-х, то-
же отмечала серьёзность, с которой он относился к атлетике.
Обязательная вечерняя пробежка, упражнения с гантелями,
умеренность в еде и выпивке, строгий спартанский образ
жизни. Высокий, худощавый, широкоплечий, он, казалось,
всегда таил в себе какую-то взведенную пружину, всегда был
готов к прыжку, к атаке.
БАС. В своем романе “Фурии” (1993) Джейн Хобхауз выве-
ла его под именем Джек и описала подробно, как он завлекал
женщин в свои сети. “Если Джек решал очаровать вас, сопро-
тивление было бесполезно. Увлекала не только быстрота его
ума, но и игривость, делавшая беседу с ним похожей на матч
в пинг-понг. Рассказывая о друзьях, знаменитых и не очень,
он талантливо иммитировал их манеры, тонко подмечал сла-
бости, мог быть безжалостным... Острота его воображения
возбуждала меня, превращала общение с ним в волнующее и
опасное приключение...”
ТЕНОР. Джек уже знаменит в американских литератур-
ных кругах, но одевается подчеркнуто скромно, не допуска-
ет никаких излишеств в убранстве своего жилища, сидит за
пишущей машинкой до шести вечера, отключив телефон.
Можно было подумать, что он намеренно исключал из сво-
Игорь Ефимов. Филип Рот (1933
ИЛ 4/2014
Клэр Блум
его быта все отвлекающие удовольствия, чтобы сам процесс
писания, по контрасту, сделался для него главной радостью
в жизни.
БАС. Но с самого начала героиня романа “Фурии” боится
наскучить Джеку и предчувствует, что, порывая с возлюблен-
ными, он останется равнодушным к страданиям, причинен-
ным им. В какой-то момент она призналась Джеку, что толь-
ко недавно перестала принимать литиум, прописанный ей
против нервного расстройства. Этого оказалось достаточно:
все изъявления любви Джека прекратились, телефон замол-
чал, при случайных встречах он демонстрировал лишь хо-
лодную вежливость. Обременять себя отношениями с психо-
паткой — кому это нужно?
ТЕНОР. Филипу Роту было сорок три года, когда в его
жизнь вошла известная актриса Клэр Блум. Ей тоже было за
сорок, за плечами у нее остался
пылкий роман с Ричардом Бар-
тоном, два супружества — с акте-
ром Родом Стайгером и с про-
дюсером Хиллардом Элкинсом,
а также десятки ролей, сыгран-
ных на сцене и на экране. Ее
мать и подрастающая дочь жили
в Лондоне, но ей часто приходи-
лось оставлять их и лететь в
Америку, если оттуда приходи-
ло приглашение на интересную
актерскую работу. Именно во
время такого визита произошла
случайная встреча на улице с
Филипом Ротом, с которым они
познакомились за десять лет до
Каждый спешил по своим делам
(Рот — к психоаналитику, Клэр — на встречу со своим инст-
руктором по йоге), однако приветствия, мимолетный поце-
луй в щеку, краткий обмен новостями — все, видимо, остави-
ло след в душе обоих.
БАС. И еще Рот подарил ей экземпляр романа “Моя муж-
ская правда”. А она потом прислала ему из Англии хвалебное
письмо про эту книгу. Ей понравилась блистательная изобре-
тательность литературных ходов, острота психологических
характеристик. Конечно, от нее не ускользнула и ярость ав-
тора на супружеский плен, в котором он оказался, его страх
перед утратой свободы и перед собственным эротическим
влечением, отдававшим его во власть женщины. Тревожные
этого на Лонг-Айленде.
Документальная проза
[205]
ИЛ 4/2014
сигналы были налицо, но она говорила себе, что с нею у Фи-
липа Рота все будет по-другому.
ТЕНОР. Во время следующего визита в Нью-Йорк в отеле
ее ждал букет цветов и приглашение на обед, подписанное
“Филип”. Им было легко и интересно друг с другом, мир теат-
ра, кино, английской литературы и драматургии был для обо-
их родным и волнующим. На четвертый вечер прозвучали
признания в любви, скрепленные объятиями и поцелуями в
постели. Клэр нужно было вернуться в Англию. Через океан
полетели письма, полные нежных слов, затем последовали
долгие разговоры по телефону. Как раз в это время драма-
тург и режиссер Гарольд Пинтер предложил Клэр главную
роль в сценической адаптации романа Генри Джеймса “По-
ворот винта”, которую он собирался ставить на Бродвее. Ка-
кая удача! Теперь у нее будет повод снова оказаться в Амери-
ке. Предложение казалось судьбоносным.
БАС. Клэр прибыла в Америку, взяв с собой мать и дочь
Анну. Рассчитывая на долгие гастроли, она сняла для них не-
дешевую квартиру в Нью-Йорке, а свой дом в Лондоне сдала.
Увы, постановка не имела успеха, и ее пришлось закрыть по-
сле десяти спектаклей. Уже не в первый раз в своей актер-
ской судьбе Клэр оказывалась в состоянии невесомости: ра-
бота внезапно закончилась, новых предложений не
поступало. Филип Рот пригласил ее пожить в его доме, но
четко указал срок: три недели. Он также решительно дал ей
понять, что ее родным не будет места в их отношениях. Ше-
стнадцатилетняя дочь Анна явно отнеслась враждебно к но-
вому мужчине в жизни матери, и сам он никак не пытался
преодолеть ее отчужденность.
ТЕНОР. Образовавшийся эмоциональный треугольник
всплывет двадцать лет спустя в романе Рота “Мой муж — ком-
мунист”. Там дочь героини — музыкантша, осваивает игру на
арфе. (Анна готовилась стать певицей.) Герой беззаветно
влюблен в свою жену, но возмущается ее рабской зависимо-
стью от капризов и диких требований взбалмошной доче-
ри — злой и ревнивой манипуляторши. Конечно, в своих ме-
муарах Клэр Блум опишет сложившийся треугольник совсем
по-другому.
БАС. После закрытия спектакля по роману Генри Джейм-
са Клэр поселилась в загородном доме Филипа Рота, а мать и
ее дочь вернулись в Лондон. Влюбленные вели жизнь доволь-
но уединенную, заполняли время прогулками, чтением и об-
суждением прочитанного. Рот заразил Клэр своей любовью к
новым писателям из Восточной Европы, таким, как Милан
Кундера, Тадеуш Грановский, Бруно Шульц, и к американ-
Игорь Ефимов. Филип Рот (1933
[206]
ИЛ 4/2014
Документальная проза
ским классикам XIX века — Готорну, Мелвилу. Толстой, Дос-
тоевский и Чехов были у обоих любимым чтением с молодых
лет. Но увлечение Клэр Диккенсом, Харди, Джорджем Элио-
том Филип не разделял.
ТЕНОР. Он посвятил новой подруге роман “Профессор
желания”, вышедший в 1977 году. Уединенная жизнь вдвоем
в сельской глуши в какой-то мере отразилась в следующей
книге Рота, “Литературный негр” (1979). Работая над этой
рукописью, Филип однажды попросил Клэр перечислить
ему, на что стала бы жаловаться спутница писателя-отшель-
ника, оказавшаяся в подобной ситуации. Та откликнулась
мгновенно и с актерским мастерством высыпала на него все
наболевшее: “Мы никуда не ходим! Мы ни с кем не встреча-
емся! Нам нечем занять пустое время!” Они оба посмеялись
над разыгранной ею импровизацией, но ее обвинительная
речь была перенесена в роман почти дословно.
БАС. В какой-то момент Рот сжалился над своей подругой
и предложил ей разделять каждый год на две половины: пер-
вую они будут проводить в Коннектикуте, вторую — в Лондо-
не, где у Клэр был собственный дом. Она с благодарностью
приняла этот вариант, но очень скоро под крышей лондон-
ского дома отношения между Ротом и Анной сделались ис-
точником раздора. Когда мать и дочь за завтраком с увлече-
нием обсуждали вокальные занятия Анны и другие
музыкальные новости, Рот чувствовал себя отодвинутым в
тень, что он переносил очень плохо. Если же Клэр пыталась
компенсировать это усиленной заботой о возлюбленном,
дочь начинала ревновать и обвинять мать в том, что та опять
пренебрегает ею ради нового мужчины.
ТЕНОР. Когда у дочери собирались друзья, Рот жаловал-
ся, что производимый ими шум мешает ему сосредоточиться.
“Почему же ты не поднялся к ним и не попросил вести себя
потише?” — спросила Клэр. “Потому что это твоя работа”, —
ответил Филип. Напряжение нарастало, и в какой-то момент
он вручил Клэр письмо-ультиматум, содержавшее следующие
условия: да, ему бы очень хотелось сохранить нынешний со-
юз; но ни при каких обстоятельствах он не согласен жить в
одном доме с Анной; если она откажется переехать, он воз-
вращается в Америку; в этом случае их совместная жизнь бу-
дет ограничена шестью месяцами в Коннектикуте.
БАС. Впоследствии Клэр сожалела, что уступила нажиму
и сняла для дочери отдельную квартиру. Но она к тому време-
ни не имела сил противиться воле своего избранника, чья
гневливость выплескивалась на нее потоками сарказма. Он
обвинял ее в том, что она впала в невротическую зависи-
[207]
ИЛ 4/2014
мость от капризов дочери-подростка. Для нее же лишиться
на пятом десятке лет такого яркого и эмоционально богатого
спутника жизни было бы мучительно. А последовать за ним в
Америку она не могла, потому что как раз в это время в Лон-
доне начались съемки телефильма “Возвращение в Брайд-
схед”, где ей была предложена очень заметная роль лэди
Марчмэйн.
ТЕНОР. Мы снова, как и в истории Ричарда Бартона и
Элизабет Тэйлор, должны вспомнить пьесу “Двое на каче-
лях”. Сближения и охлаждения, ссоры и возвраты нежности
перемежаются, создавая непредсказуемый сюжет, посиль-
ный только гениальнейшему драматургу по имени Судьба.
Жизнь обоих осложнялась тем, что за порогом пятидесяти-
летия Филипа Рота поджидала хищная стая болезней: заку-
порка сосудов, боли в спине, ипохондрия. В 1987 году воспа-
ление в колене так усилилось, что он решился на операцию.
Она не помогла, боль сделалась невыносимой. Против начи-
нающегося нервного расстройства психиатр прописал ему
хальцион, и это лекарство довело больного до настоящей
клинической депрессии.
БАС. Запертые вдвоем в загородном доме, Филип и Клэр
не знали, к кому обратиться за помощью. У него начались гал-
люцинации, он прижимался к подруге и плакал, как ребенок,
звал умершую мать. Не будучи в силах помочь ему, Клэр тоже
чувствовала себя на грани безумия.
ТЕНОР. В этот раз спасение пришло в облике знакомого
литератора, Бернарда Авишая, который за год до этого тоже
был доведен до нервного расстройства хальционом. Он
приехал к ним и объяснил, что понадобятся семьдесят два ча-
са, чтобы вырваться из зависимости от этого наркотика, и
что борьба будет мучительной. Он оставался с Филипом каж-
дую ночь, и наутро они появлялись обессиленные и измож-
денные. Вся эта эпопея впоследствии была воссоздана Ротом
в романе под названием “Операция Шейлок” (1993).
БАС. Когда к Роту вернулась способность работать, он на-
чал новый роман, построенный в виде диалогов между писа-
телем и его женой, с которой он живет в Лондоне, а также
между писателем и его возлюбленными, с которыми он
встречается втайне от жены. В конце жена находит записные
книжки мужа (точно так, как жена Гумберта Гумберта в “Ло-
лите” находит его дневник) и обрушивает на него горькие
упреки. Он же, ничуть не смущаясь, обвиняет ее в интеллек-
туальной ограниченности, в неспособности отличать лите-
ратурные фантазии от реальной жизни. С искусством умело-
го адвоката он размывает грани между правдой и вымыслом,
Игорь Ефимов. Филип Рот (1933
[208]
ИЛ 4/2014
Документальная проза
переходит от обороны к нападению, объявляет упреки по-
пыткой наложить цензуру на его воображение. Роман вышел
в свет в 1990 году под многозначительным названием “Об-
ман”.
ТЕНОР. В своих воспоминаниях Клэр Блум описывает,
каким шоком было для нее чтение рукописи. Мало того что
точно воссоздавалось внутреннее убранство их лондонского
дома, что эротические игры писателя с навещающими его
красавицами описаны были до деталей (почему-то герой
предпочитал заниматься этим на полу), что немолодая неин-
тересная жена только и способна была лить слезы по поводу
измен мужа и упрекать его. Она еще была актрисой и носила
имя Клэр. Этого реальная Клэр не могла стерпеть. Она заяви-
ла, что имя должно быть изменено, иначе она дойдет до суда,
чтобы остановить публикацию романа. Филип, видимо, по-
чувствовал, что любовь к провокациям завела его слишком
далеко, и уступил.
БАС. Весной 1989 года закупорка сосудов у Рота усугуби-
лась настолько, что понадобилась срочная операция на от-
крытом сердце. Из Чикаго был вызван брат Сэнди, а восьми-
десятилетнему отцу Филипа сказали, что сын просто уезжает
на несколько недель в Европу. Операция прошла успешно,
врачи обещали полное выздоровление. Радость и облегче-
ние Клэр были беспредельны. По сравнению со страхом, пе-
режитым ею у дверей операционной, все прежние обиды на
возлюбленного потускнели. И она призналась ему, что ей хо-
телось бы, чтобы они, после пятнадцати лет совместной жиз-
ни наконец поженились.
ТЕНОР. Филип сказал, что такой серьезный шаг требует
серьезного обдумывания, что ему понадобится месяц на раз-
мышления. Клэр уехала в Англию, не зная, что ее ждет впере-
ди. Наконец, пришла телеграмма: “Дорогая актриса, я люблю
вас. Согласитесь ли вы выйти за меня замуж? Поклонник”.
Клэр была так счастлива, что тут же, невзирая на то, что в
Коннектикуте была глубокая ночь, позвонила, чтобы про-
кричать радостное “Да! да! да!” Ничто не должно было омра-
чать ее ликования. Даже когда в Америке ей дали на подпись
брачное соглашение, подготовленное адвокатом Филипа по
его инструкциям, она подписала его, не пытаясь вдуматься в
последствия, таившиеся в различных пунктах коварного до-
кумента.
БАС. И очень пожалела об этом потом. Хотя соглашение
давало ей права на их нью-йоркскую квартиру и на изрядную
сумму денег в случае смерти мужа, во всём остальном она ос-
тавалась абсолютно бесправной. Если муж решал развестись
[209]
ИЛ 4/2014
с ней, он мог сделать это в любой момент, без объяснения
причин, и оставался свободен от каких бы то ни было финан-
совых обязательств перед ней. Квартира, имущество, автомо-
биль — все оставалось его собственностью. Даже Элен Ка-
план, адвокат Филипа, рекомендовала Клэр посоветоваться с
юристом, прежде чем подписывать такую бумагу. Но счастье
делает людей беззаботными. Клэр подписала документ и вес-
ной 1990 года вступила в брачные отношения в третий раз в
своей жизни.
ТЕНОР. Она с благодарностью ловила проявления неж-
ности со стороны нового супруга и старалась не придавать
значения недобрым выходкам. Вот он вдруг вручает ей пись-
мо, в котором требует, чтобы дочь Анна проводила в его до-
ме в Коннектикуте не больше недели в году, а в их доме в
Нью-Йорке вообще не жила. Что ж поделать! Тяжелый ха-
рактер — обычный спутник таланта. Вот она пытается угово-
рить его на покупку небольшого дома в Италии, где они мог-
ли бы отдыхать время от времени. Он разражается гневной
отповедью, осуждает ее за транжирство. А некоторое время
спустя она случайно обнаруживает, что весь их разговор с не-
понятной целью был записан им на магнитофон. Зато в дру-
гой момент говорит ей слова любви или пишет в записке:
“Ты — самое драгоценное, что есть у меня в этом мире”.
БАС. Надежды, возлагавшиеся Ротом на роман “Опера-
ция ‘Шейлок’”, не оправдались. Критики встретили его не-
дружелюбно, цифры продаж быстро падали. Настроение Фи-
липа стремительно ухудшалось, он снова оказался на краю
такой же депрессии, от какой страдал пять лет назад. Клэр
была в Англии, когда он принял решение лечь в психиатри-
ческую лечебницу. По телефону он говорил ей, как он несча-
стен и одинок, как успокаивающе действует на него ее голос,
просил звонить каждый день. Но когда она примчалась, что-
бы навестить его в больнице, он объявил, что будет разгова-
ривать с ней только в присутствии врача.
ТЕНОР. Описание этой встречи сохранилось в дневнико-
вой записи Клэр от 9 августа 1993 года. “Филип был бледен и
подавлен. Я спросила, почему он дрожит. Он смотрел на ме-
ня с откровенной ненавистью, выставив подбородок. “Пото-
му что я очень зол на тебя”. — “За что?” Дальше он говорил ча-
са два не переводя дыхания. За то что у меня слишком мягкий
голос и я нарочно говорю с ним в такой манере, которая от-
чуждает его; я нелепо веду себя в ресторанах, все время по-
глядывая на часы и напевая себе под нос; я впадаю в панику,
когда он болеет, и неспособна прийти ему на помощь; когда
умерла моя мать, он вынужден был взять на себя все хлопоты
Игорь Ефимов. Филип Рот (1933
[210]
ИЛ 4/2014
Документальная проза
и сидел в доме один рядом с покойницей; я вынудила его по-
сетить оперу, что было для него мученьем; и так далее. Он
помнил все промахи, совершенные мною в течение семна-
дцати лет. В конце он объявил, что, если Анна приедет, как
задумано, в Нью-Йорк на три месяца заниматься со своей
учительницей пения, он порвет наш брак”.
БАС. Даже психиатр, присутствовавший при этом, сказал:
“Филип, все перечисленные вами поступки вашей жены заслу-
живают — самое большее — минутного раздражения”. Клэр
спросила его: “Если я так раздражала тебя все это время, по-
чему же ты согласился жениться на мне три года назад?” —
“Кто это может понять”, — пожал плечами Филип.
ТЕНОР. Бракоразводный процесс растянулся на несколь-
ко месяцев. Клэр все еще надеялась если не на возобновле-
ние супружества, то хотя бы на сохранение дружеских отно-
шений. Она говорила себе, что перед нею психически
больной человек и она обязана пойти ему навстречу, когда он
просит об отсрочках и уступках. Любые предложения ее ад-
воката занять более жесткую позицию отвергались. Клэр по-
зволила бывшему мужу завладеть их квартирой в Нью-Йорке.
Когда она прислала ему список своих вещей, которые ей хо-
телось бы получить обратно, в ответ поползла лента гневных
факсов, перечислявших все траты, сделанные им в течение
их совместной жизни, реальные и вымышленные. Включены
были не только подарки, билеты на самолеты, оплата страхо-
вых полисов и прочее, но также требования заплатить ему за
литературную помощь при подготовке различных постано-
вок, в которых участвовала Клэр, а также компенсировать на-
несенный ею психологический ущерб. Последний пункт ис-
числялся уже в миллиардах долларов.
БАС. Только после завершения бракоразводного процесса
выяснилось, что Филип Рот уходил не в пустоту, что он был в
связи с другой женщиной, близкой приятельницей обоих. В
своих воспоминаниях Клэр дает ей имя Эрда. Добрая, чуткая
Эрда старалась опекать Филипа во время его болезни. Без
объяснения причин она тоже потребовала развода у своего
мужа, брак с которым длился двадцать пять лет. Ей удалось за-
нять место Клэр, но их совместная жизнь с Филипом продли-
лась всего несколько месяцев. Очень скоро Эрда обнаружила,
что ее возлюбленный сумел и в больнице завести роман с па-
циенткой. Совместная жизнь с новой спутницей жизни возро-
дила в нем страх перед моногамными отношениями, лишав-
шими его возможности отдаваться его главной страсти:
поискам новых увлечений. Разрыв был для Эрды крайне бо-
лезненным, она тоже пережила нервный срыв.
[211]
ИЛ 4/2014
ТЕНОР. Клэр Блум была полна горечи, пыталась понять,
что послужило причиной разрыва, искала свою вину. Может
быть, ее сопереживание Филипу было недостаточно эмоцио-
нальным? Может быть, она слишком легко впадала в панику
из-за его болезней и оказывалась неспособной помочь ему
восстановить душевное равновесие? Она вспоминала других
мужчин, искавших ее любви, — надежных, основательных,
уравновешенных. Один был видным политиком, другой — та-
лантливым архитектором. Почему она отвергла их? Почему
предпочла связать судьбу с ярким и непредсказуемым невра-
стеником? И посреди этих душевных метаний она вдруг полу-
чает письмо: “Дорогая Клэр, нет ли возможности нам быть
друзьями? Филип”.
БАС. Клэр считала дни до назначенной встречи в ресто-
ране. Провела часы в косметическом кабинете, сделала мани-
кюр, долго выбирала платье. Филип явился поздоровевший,
только прибавилось седины. Он уселся перед бывшей женой
и двадцать минут, со своим обычным блеском, осыпал ее за-
бавными историями и анекдотами, не имевшими никакой
связи с их личными отношениями. Он словно бы хотел вер-
нуться на двадцать лет назад и начать покорять и очаровы-
вать Клэр как новую знакомую. Не напоминает ли это нам
тщетные попытки Дика и Лиз Бартон начинать любовный
роман заново? Но древнее правило и там, и здесь осталось
неопровержимым: “Никакую женщину нельзя соблазнить
дважды”. Клэр удалилась разочарованная и печальная, и
больше они не встречались.
ТЕНОР. “Театр Шаббата” — первый роман Филипа Рота,
написанный после разрыва с Клэр Блум. Можно подумать,
что автор хотел в нем отыграться за все годы, когда близость
с женщиной, верившей в необходимость соблюдения прили-
чий, удерживала его эротические фантазии в определенных
рамках. Герой этого романа, шестидесятичетырехлетний
Микки Шаббат (бывший руководитель кукольного театра),
сделал погоню за сексуальными наслаждениями не только
главным занятием своей жизни, но также смыслом и оправ-
данием ее. Его главная подруга, Дринка Балич, разделяет его
страсть и готова следовать за ним, а порой и вести на поиски
все новых вариантов и комбинаций. Она то подсовывает ему
свою племянницу, то соглашается отправиться в постель
втроем вместе с нанятой проституткой, то возбуждает его
подробными рассказами о том, как она проделывает это с
другими мужчинами.
БАС. Похоже, что после всех перенесенных болезней
мысли о смерти, тоска по поводу нашей смертности заняли в
Игорь Ефимов. Филип Рот (1933
[212]
ИЛ 4/2014
Документальная проза
душе Филипа Рота такое же пространство, как и эротика. И в
романе “Театр Шаббата” он пытается соединить вместе два
главных предмета, занимающих его ум: секс и смерть. Не-
сравненная, незабываемая Дринка внезапно умирает от рака,
и безутешный Шаббат по ночам прокрадывается на кладби-
ще, чтобы мастурбировать над ее могилой. Там он сталкива-
ется с другими ее возлюбленными, являющимися с той же це-
лью.
ТЕНОР. Некрофилия, педерастия, оральный и лесбий-
ский секс расписаны с такими подробностями, будто автор
задался целью перещеголять все порнографические журна-
лы. Возможно, это способствовало успешной продаже книги.
Мне трудно поверить, что какой-то серьезный читатель смог
прочесть до конца это раздерганное во времени описание
эротических эскапад бывалого Казановы, не способного ни
на какие формы человеческих контактов, кроме гениталь-
ных. Однако каким-то образом постаревшие секс-революцио-
неры 1960-х сумели сплотиться и воздать должное своему не-
сгибаемому Робеспьеру — удостоили роман Филипа Рота
премией за лучшую прозу 1995 года.
БАС. Сам он говорил, что никогда не чувствовал себя та-
ким свободным, как при работе над романом “Театр Шабба-
та”. Полагаю, что здесь мы имеем дело с тем случаем, когда
автор не замечает, что его свобода уже перешла в разнуздан-
ность и расхлябаность. Он как бы говорит нам: вот я буду
тащить своего героя куда хочу во времени и пространстве,
сводить с десятками проходных незапоминающихся персо-
нажей, кидать в постели всех встречных женщин, где он бу-
дет совокупляться с ними во всех возможных комбинациях, а
вы, издатели и читатели, и пикнуть не посмеете, потому что
мой статус в американской литературе уже сделал меня недо-
сягаемым для стрел язвительных критиков.
ТЕНОР. В романе маркиза де Сада “Жюстина” герой, от-
дыхая от истязаний, которым он подвергает бедную девушку,
со снисходительной насмешливостью расспрашивает ее, мо-
жет ли она привести какие-нибудь логические аргументы (дру-
гих он не признает), почему он не должен этого делать. Сечь
и насиловать женщин — главное удовольствие его жизни. Ра-
ди чего же он станет отказываться от него? Точно так же и
Микки Шаббат доказывает соблазненной им двадцатилетней
студентке, что утоление сексуальных страстей является его
неотъемлемым правом и никакая логика или этика не смогут
удержать его.
БАС. Конечно, действуют в романе и персонажи, кото-
рые осуждают и стыдят Микки Шаббата. “И не надоело тебе,
[213]
ИЛ 4/2014
с твоей седой бородой и торчащим животом, прославлять
порнографию, фетишизм, вуайеризм и размахивать флагом,
насаженным на член? — говорит один. — Ты просто старый,
отставший от моды шут, Микки Шаббат”. Но такие напад-
ки — только часть стратегии Филипа Рота, создающие иллю-
зию, что имеет место суд над героем. На самом деле главным
для него остается все то же: постоянно менять обличья, по-
стоянно менять правила игры, чтобы никто и никогда не
смог воскликнуть: “Вот настоящий Филип Рот — я поймал его
и сейчас поставлю на место, которого он заслуживает”.
ТЕНОР. Другая примечательная черта творчества Фили-
па Рота — дотошное внимание к исторической хронологии..
Точно указаны даты в жизни различных действующих лиц, и
они соотносятся с тем, что происходило в эти годы в стране
и мире. В 1950-е годы положительные герои Рота поносят
маккартизм и покончившего с маккартизмом Эйзенхауэра, в
1960-е — Линдона Джонсона и вьетнамскую войну, в начале
1970-х — Никсона и Уотергейтский скандал, в конце — прези-
дента Картера и его беспомощность перед иранскими аятол-
лами, в 1980-е — реакционера Рональда Рейгана, в 1990-е — де-
зертира и развратника Билла Клинтона. И еще: как правило,
главному герою или рассказчику ровно столько лет, сколько
самому Роту в год написания романа.
БАС. На сегодняшний день глава из романа Джейн Хобха-
уз и воспоминания Клэр Блум являются чуть ли не единствен-
ными двумя просветами в тумане, которым Филип Рот окру-
жил свою личную жизнь. Должно пройти время, прежде чем
другие его возлюбленные — тайные и явные — решатся рас-
сказать о том, что им довелось пережить с неугомонным
Алексом-Натаном. Для того чтобы приблизиться к понима-
нию произошедших в нем перемен, нам остаются только
поздние романы Филипа Рота. И среди них я бы выделил
трилогию, представляющуюся мне наиболее интересной для
нашего исследования: “Американская пастораль” (1997),
“Мой муж — коммунист” (1998) и “Людское клеймо” (2000).
ТЕНОР. В центре романа “Американская пастораль” — се-
мья Симура Левова, за которым в школе утвердилось прозви-
ще Швед, потому что светлые волосы и светлая кожа делали
его совершенно непохожим на еврея. Он проявлял отличные
способности во всех спортивных играх, был легендой
Ньюарка, но отказался от предложенной ему блестящей
спортивной карьеры, чтобы поступить на фирму отца, имев-
шего фабрику по изготовлению кожаных перчаток. Все заду-
манное ему удавалось, все начинания приходили к успешно-
му завершению. Он женился на красавице, завоевавшей в
Игорь Ефимов. Филип Рот (1933
[214]
ИЛ 4/2014
Документальная проза
свое время титул “Мисс Нью-Джерси”, они родили дочку, по-
селились в красивом доме, жили в дружбе и мире с соседями
и родней. Одно тревожило их: у подраставшей дочери Мере-
дит (Мерри) обнаружилось сильное заикание.
БАС. Никакие врачи, никакие специалисты по исправле-
нию дефектов речи не могли помочь. Толи вследствие заика-
ния, то ли по складу характера девочка росла нелюдимой, не-
послушной, легко сердилась и ввязывалась в споры с
родителями. Как и многие ее сверстники в 1960-е годы, она
была возмущена войной во Вьетнаме. “Да, я удираю в Нью-
Йорк, потому что там я встречаюсь с людьми, которые, в от-
личие от вас, чувствуют свою ответственность перед вьет-
намцами. Они хотят что-то сделать, чтобы американские
бомбы перестали разрывать на куски вьетнамских детей. А
вы! — Вы не допустите, чтобы этот кошмар испортил вам на-
строение хоть на один день!”
ТЕНОР. Родители Мередит тоже были против войны. Од-
нако они считали, что бороться за мир нужно путем участия
в демонстрациях, писания писем протеста, голосованием на
выборах. Но шестнадцатилетняя девочка попала под влия-
ние радикальной организации, которая впоследствии стала
известной под названием “Везермен”. Эти использовали дру-
гие методы борьбы. И тихим летним утром в районе, где жи-
ли Левовы, случилось непоправимое: у местного почтового
отделения взорвалась бомба. Погиб случайный прохожий —
врач, подошедший к почтовому ящику, чтобы опустить пись-
мо. А Мередит исчезла из дома и из города.
БАС. Дальше главной сюжетной линией романа становит-
ся эпопея поисков пропавшей дочери. Шведу нужно было
быть крайне осторожным в этом деле, потому что её разы-
скивали также полиция и ФБР. Иногда появляются тайные
посланцы, которые сообщают отцу, что дочь жива, но нена-
видит своих родителей — капиталистов, эксплуататоров — и
никогда к ним не вернётся. Однако деньги, предлагаемые
Шведом, посланцы принимают.
ТЕНОР. Новые поколения уже забыли ту волну внутрен-
него терроризма, которая захлестнула Америку в те годы. На
странице 148 Филип Рот приводит краткий перечень взры-
вов, поджогов, ограблений и убийств, совершенных в раз-
ных городах Америки якобы во имя прекращения войны. Но
в другом месте писатель переносит нас в 1980-е. Никакой
войны нет, однако люди гибнут на улицах Ньюарка чуть не
каждый день. Черные мальчишки двенадцати—пятнадцати
лет крадут автомобили (статистика — сорок машин за сутки),
чтобы носиться в них по улицам со скоростью восемьдесят
[215]
ИЛ 4/2014
миль в час. Любимый их трюк называется “пончик”: разо-
гнаться и потом резко ударить по тормозам, одновременно
повернув руль. Машина начинает бешено крутиться на месте.
Мальчишкам совершенно неважно, кто погибает под их ко-
лесами: белые или черные, женщины или дети. Главное —
чтобы повеселиться. Если полицейская машина погонится за
ними, они могут развернуться и протаранить ее лоб в лоб —
тоже веселье. Они знают, что серьезное наказание несовер-
шеннолетним не грозит.
БАС. Сердце Шведа истекает кровью от тревоги за дочь.
Но параллельно он пытается понять свою судьбу, ищет ошиб-
ки, совершенные в прошлом, пересматривает свои верова-
ния. В конце концов он находит Мередит — сменившую имя,
присоединившуюся к религиозной секте, отвергающей все
виды собственности, живущую в полуразрушенном доме, в
комнате без окон. Вскоре Швед умирает от рака простаты.
Такая же болезнь постигает рассказчика, нашего неизменно-
го Натана Цукермана. Перенесенная операция сделала его
импотентом. Вправе ли мы принять эту деталь как автобио-
графическую подробность?
ТЕНОР. Если это так, я склонен искать здесь объяснение
того факта, что в “Американской трилогии” сексуальная тема
впервые в творчестве Филипа Рота отходит на задний план.
Второй роман трилогии, “Мой муж — коммунист”, многие кри-
тики объявили “романом-местью” — ответом — контруда-
ром — на мемуары Клэр Блум. Натан Цукерман фигурирует
там в виде подростка, созревающего в эпоху маккартизма,
жаждущего бороться за справедливость и увлекающегося
идеями страстно убежденного коммуниста, Айры Рина. Рин
завоевал известность как радиокомментатор леворадикаль-
ных взглядов, но при этом сам живет в особняке своей бога-
той жены — знаменитой актрисы немого кино, теперь дос-
тигшей славы и в радиоэфире. Вспомним, что Клэр Блум
успешно выступала с чтением стихов на радио, участвовала в
радиопостановках.
БАС. Если Рот действительно хотел создать карикатур-
ный портрет своей бывшей жены, то надо признать, что по-
пытка эта провалилась. Героиня его романа, Ева Фрейм, —
тоже еврейка, тоже дважды была замужем, тоже имеет дочь-
музыкантшу, тоже владеет собственным домом. Все приметы
для “опознания” налицо. Но при этом она получилась живой,
отзывчивой, непосредственной и обладающей свойством,
которого остальным персонажам сильно недостает: добро-
той. Да, она страстно любит дочь и защищает ее от нападок
раздражительного мужа, не считающего нужным сдерживать
Игорь Ефимов. Филип Рот (1933
[216]
ИЛ 4/2014
Документальная проза
приступы гнева и доходящего до планирования убийства обе-
их. Но это ее только красит.
ТЕНОР. В конце, устав от измен мужа, Ева порывает с
ним и пишет горькие мемуары, изобличая его принадлеж-
ность к коммунистической партии и ставя под удар Комис-
сии по расследованию антиамериканской деятельности.
Конечно, мемуары Клэр Блум не сделали Филипа Рота объ-
ектом политических преследований. Но его характер и по-
ступки, до тех пор успешно скрываемые за чередой двойни-
ков и масок, приоткрылись для читающей публики. Один из
критиков язвительно заметил, что ей следовало бы изме-
нить название книги: вместо “Покидая кукольный дом” — “Я
вышла за депрессивного нарциссиста”. Другой подметил,
что в романе “Мой муж — коммунист” как раз главный герой
является скопищем всевозможных недостатков: он живет за
счет жены, но при этом хамит ее гостям, бравирует своим
радикализмом, изменяет ей с вульгарной массажисткой, а
потом — и с подругой дочери. Последнее имело место в ре-
альной жизни: Рот пытался соблазнить подругу Анны, Ра-
шель.
БАС. В мемуарах Клэр Блум есть характерная сцена: они
сидели в ресторане и услышали, как за соседним столиком ка-
кая-то женщина обронила антисемитское замечание. Рот не-
медленно встал, подошел к ней, обозвал нехорошим словом
и покинул ресторан. Мало того — вечером он устроил Клэр
разнос за то, что она не присоединилась к нему. То есть и в
жизни ему мало было выразить свой гнев — ему нужно было,
чтобы все близкие последовали его примеру. В романе “Мой
муж — коммунист” все герои наперегонки выражают свое воз-
мущение по поводу политических событий, социальных ус-
ловий, поведения окружающих. Вместо сюжета и характеров
перед читателем тянутся сгустки озлобления, направленного
в самые разные стороны. Как справедливо заметил один кри-
тик, “Рот использует главного героя, Айру Рина, как дубинку
против старых леваков-сталинистов, а Еву Фрэйм — как ду-
бинку против бывшей жены”.
ТЕНОР. Сам Натан Цукерман говорит в конце: “Огляды-
ваясь на свою жизнь, я ощущаю ее как долгую речь, произно-
симую разными голосами”. И вряд ли он или Филип Рот заме-
чали те моменты, когда зал, собравшийся послушать
воспроизводимую речь, начинал пустеть. Поневоле вспоми-
нается саркастическая похвала в адрес Клэр Блум, произне-
сенная Гором Видалом и вынесенная на обложку ее книги:
“Она сумела осуществить то, что никогда не удавалось само-
му Филипу Роту — сделала его интересным”.
[217]
ИЛ 4/2014
БАС. Среди сюжетных конструкций, используемых Ро-
том, нередко повторяется одна, которой подошло бы назва-
ние “А что, если?”. Она не раз использовалась и в мировой
классике. “А что, если человек превратится в нос?” — и Го-
голь придумывает своего майора Ковалева. У Кафки — “а что,
если человек превратится в жука?” То же самое и у Филипа
Рота: “А что, если профессор литературы превратится в ги-
гантскую женскую грудь?” (роман “Грудь”, 1972); “а что, если
Анна Франк не погибла в немецком концлагере?” (“Литера-
турный негр”, 1979); “а что было бы, если бы в 1940 году пре-
зидентом был избран Чарльз Линдберг?” (“Заговор против
Америки”, 2004). В этот же ряд можно поставить и роман
“Людское клеймо” (2000): “а что, если в негритянской семье
родится мальчик с белой кожей?”
ТЕНОР. Примечательно, что никто из персонажей этого
романа не задается естественным вопросом: “А не было ли у
матери героя, Колмана Силка, связи с белым мужчиной?”
Нет, миссис Силк, черная медсестра в большой больнице, по
замыслу автора, — женщина слишком достойная и любящая
своего мужа, она должна остаться выше таких подозрений.
Двое других детей у нее родились черными, а Колман Брутус
родился белым, видимо, в результате каких-то генных пер-
турбаций, возможно, связанных с недостойным поведением
белых плантаторов в далёком прошлом.
БАС. Как и сам Филип Рот, в юности страстно отдавав-
шийся бейсболу, как и еврейский подросток Швед в романе
“Американская пастораль”, черно-белый подросток Колман
был талантливым спортсменом, его победы на ринге возно-
сили его над сверстниками. И в какой-то момент страсть побе-
ждать подтолкнула его на попытку победить судьбу: при посту-
плении на военную службу, заполняя анкету, в графе “раса”
он написал “белый”.
ТЕНОР. Однако обо всем этом читатель узнает лишь где-
то в середине романа. На первых страницах перед нами — по-
жилой профессор античной литературы в небольшом кол-
ледже, вдовец, имеющий четырех взрослых детей, живущий
одиноко в своем загородном доме. Свое происхождение он
успешно скрывал от всех, включая членов семьи, в течение
сорока лет.
БАС. После долгой и успешной карьеры, поднявшей его
на пост декана, ему довелось пережить унизительный скан-
дал: коллеги, рьяно отстаивающие правила политической
корректности, перетолковали невинное замечание, обро-
ненное им перед студентами, как расистское и потребовали,
чтобы он принес извинения. Возмущенный несправедливо-
Игорь Ефимов. Филип Рот (1933
[218]
ИЛ 4/2014
Документальная проза
стью профессор Силк увольняется из колледжа и собирается
написать разоблачительную книгу о происшедшем. За помо-
щью он обращается к живущему неподалеку писателю, кото-
рого зовут — как? Конечно, Натан Зукерман.
ТЕНОР. Между двумя стариками возникает дружба, и
вскоре Колман Силк сознается Натану, что на восьмом десят-
ке у него разгорелся роман с уборщицей вдвое моложе его.
Фаня Фарли — еще один вариант того типажа в творчестве
Филипа Рота, который мы договорились обозначать словом
ДУМ (девушка, униженная мужчинами). Ей было восемь лет,
когда богатый и властный отчим начал использовать ее для
сексуальных утех. В четырнадцать она убежала из дома и ски-
талась по стране, пока не вышла замуж за ветерана вьетнам-
ской войны. Он оказался жестоким пьяницей, избивал ее по
любому поводу. Она развелась с ним, забрав двоих детей, но
он продолжал преследовать ее, хотя суд наложил на него за-
прет приближаться к бывшей жене. В довершение всех не-
счастий ее жилье загорелось, и дети погибли, задохнувшись
в дыму.
БАС. Рот мог бы назвать свой роман “Гроздья гнева”, если
бы Стейнбек не использовал это название раньше. А о гневе,
переходящем в ярость, “сердитый писатель” Рот знает все и
умеет воссоздавать его с богатейшими оттенками. Колман
Силк полон гнева на своих коллег по академическому миру,
отказавшихся расслышать прямой смысл произнесенных им
слов и исказивших его ради отстаивания своих псевдолибе-
ральных идей. Его старший брат полон гнева на Колмана за
то, что он притворился белым, порвал со своей черной семь-
ей, лишил обожавшую его мать возможности узнать ее белых
внуков. Фаня Фарли полна презрительного гнева на свою
горькую судьбу и мужчин, попадавшихся ей на пути. Но
страшнее всех разгневан ее бывший муж, Лестер Фарли.
ТЕНОР. Впечатления и опыт вьетнамской войны, каза-
лось, выжгли в этом человеке всякую тень доброты и способ-
ности к состраданию. Друзья-ветераны пытаются помочь ему
вернуться в нормальное состояние, приглашают принять
участие в совместной встрече, происходящей в китайском
ресторане. Но один вид азиатских лиц приводит его в такую
ярость, что друзья просят официантов не приближаться к их
столику, сами приносят блюда из кухни. Лес Фарли выписан
с таким мастерством, что его можно причислить к череде ма-
сок-автопортретов Филипа Рота. Он — маска гнева. По рома-
ну был поставлен отличный фильм с участием Энтони Хоп-
кинса и Николь Кидман, но сильнее всех врезается в память
зрителей Эд Харис, сыгравший Леса Фарли.
[219]
ИЛ 4/2014
БАС. Тот факт, что Колман Сил к преподает античную ли-
тературу, позволяет Роту использовать аллюзии на греческие
трагедии. Упоминание гнева Ахилла, ярости Филоктета, бе-
зумия Аякса, мести Медеи кажутся уместными на фоне разво-
рачивающейся драмы. В конце обуреваемый ревностью Лес
Фарли убивает Колмана и Фаню. Он подстраивает аварию их
автомобиля так умело, что не оставляет никаких улик. Лишь
Натан Цукерман догадывается о том, что произошло на са-
мом деле, но доказательств у него нет.
ТЕНОР. Три романа, составляющие “Американскую три-
логию”, вернули Филипу Роту признание читателей и крити-
ков. Посыпались награды, призы, почетные звания. “Амери-
канская пастораль” была удостоена Пулитцеровской премии,
“Людское клеймо” получило Британскую премию Смита за
лучшую книгу года. На доме, в котором Рот рос в Ньюарке, те-
перь установлена памятная доска, его именем названа улица.
Есть общество поклонников Филипа Рота и журнал, освещаю-
щий его творчество. Недавно вышла однотомная энциклопе-
дия, посвященная исключительно Филипу Роту и его творче-
ству, содержащая подробное описание его произведений,
библиографию, хронологию жизни, перечень статей о нем.
БАС. В 2006 году “Нью-Йорк тайме бук ревью” разослала
письмо двумстам видным писателям, критикам, редакторам,
прося их назвать одну самую лучшую книгу, опубликованную
за последние двадцать пять лет. Среди двадцати двух наиме-
нований, получивших наибольшее число голосов, оказалось
шесть романов Филипа Рота.
ТЕНОР. Конечно, не умолкали и голоса тех, кто был недо-
волен писателем. Серия коротких романов, написанных им в
первую декаду XXI века, действительно варьирует снова и
снова поднадоевшие темы эроса, болезней, творческого бес-
силия, приближающейся смерти. Снова перед нами прохо-
дят любовные треугольники, снова подробные описания то-
го, как и что именно проделывают друг с другом в кровати
две женщины и один мужчина. Так пишут не для читателя,
так пишут, чтобы возбудить и потешить самого себя.
БАС. Безжалостная и проницательная Мичико Какутани
в своей рецензии на роман “Умирающий зверь” (2001) писа-
ла: “Автор манипулирует персонажами как режиссер, застав-
ляя их иллюстрировать одни и те же философские идеи: что
эрос, как и искусство, может быть использован в качестве ил-
люзорного барьера против смерти; что радостные надежды
на счастье впереди слишком часто разбиваются о жестокую
реальность; что порыв к свободе часто чреват не только утра-
тами, но и новой неволей”.
Игорь Ефимов. Филип Рот (1933
[220]
ИЛ 4/2014
Документальная проза
ТЕНОР. И вдруг, точно спортсмен в марафонском забеге,
нашедший новый запас сил на последнем километре дистан-
ции, в 2ОЮ году Филип Рот выпускает свой 31-й роман, “Не-
мезида”, в котором его талант снова заблистал, как полвека
назад. 1944 год, война в разгаре, но герой, Баки Кантор, не
взят в армию из-за плохого зрения. Он работает со школьни-
ками на городских спортивных площадках. И в его жизнь
вторгается враг не менее страшный, чем нацисты и японцы:
в Нью-Джерси началась новая эпидемия полиомиелита. Вак-
цина еще не открыта, и его ученики гибнут один за другим.
Он ухаживает за ними, утешает семьи, а потом заболевает и
сам. Простая и страшная драма воссоздана с таким мастерст-
вом и достоинством, что невольно вспоминается “Чума” Аль-
бера Камю.
БАС. Думаю, этот роман займет в творчестве Филипа Ро-
та такое же место, какое занимает в творчестве Хемингуэя
“Старик и море”: чуть в стороне и выше остального. Впервые
мы видим у него героя, для которого безопасность и благопо-
лучие других важнее его собственных вожделений и амби-
ций. Однако и ему присуща черта, пронизывающая жизнь са-
мого Рота и многих его персонажей: уверенность, что он
умеет отличать правильное поведение от неправильного,
что на свете есть некий неписаный кодекс, по которому мож-
но отличать достойные поступки от недостойных. Баки Кан-
тор выжил, но остался инвалидом. Девушка, с которой у него
был роман, клянется, что продолжает любить его всем серд-
цем, умоляет не губить их чувство, жениться на ней. Но Баки
считает, что было бы нечестно обременить собой возлюб-
ленную на всю оставшуюся жизнь, и отказывает ей.
ТЕНОР. Искусство немыслимо без прикосновения к тай-
не бытия. Особенность творчества Рота, мне кажется, состо-
ит в том, что эта тайна присутствует в нем негативно: мы
ощущаем ее через ужас, испытываемый автором перед ней,
через отталкивание от нее, через отчаянные попытки подме-
нить Тайну загадками. Загадочная смена масок, загадочные
переносы героев во времени и пространстве, непредсказуе-
мые скачки и смены эротических отношений, загадочные не-
дуги и неуверенные попытки бороться с ними — всё это необ-
ходимо Роту для того, чтобы не остаться лицом к лицу с
простым кошмаром Небытия. И толпы критиков и литерату-
роведов с готовностью включаются в предложенную им по-
гоню за разгадками, погружаясь в то, что писатель Герман
Гессе назвал “Игрой в бисер”.
БАС. Готов согласиться с вами. Хочу лишь отметить, что
своим духовным исканиям Филип Рот предавался с искрен-
ней страстью, не боясь нарушать барьеры и запреты своей
эпохи. Его можно сравнить со спелеологом, спускавшимся в
самые темные пещеры человеческого бытия и не боявшего-
ся вопить оттуда об опасных змеях и ящерах, скрывающихся
за туманом приличий. Даже если будущие поколения читате-
лей найдут его искания бесплодными, они останутся важной
метой на карте духовных плаваний. Ведь в истории геогра-
фических открытий мы ценим не только тех первопроход-
цев, которые открыли нам цветущие острова и континенты,
но и тех, кто оставил на картах спасительные пометки: мель,
рифы, водоворот, подводный вулкан, цунами. Да, уже из ис-
тории Фауста мы узнали, что в упоенном собой эгоизме най-
ти спасение невозможно. Но когда мы видим перед собой на-
шего современника, снова погрузившегося в эту пещеру и
прошедшего весь извилистый путь до грани безумия и само-
убийства, — это убеждает сильнее, чем стихи Гёте и музыка
Гуно.
[221]
ИЛ 4/2014
[222]
ИЛ 4/2014
Трибуна переводчика
Борис Хазанов
Оэ. Два лица литературы
Выступление на семинаре переводчиков в Мюнхене
(1900)
Посвящается Хорхе Луису Борхесу
Чтобы предупредить возмож-
ные кривотолки, сразу скажу,
что моя специальность — худо-
жественные переводы. Суще-
ствует старое правило: пере-
вод делается с чужого языка
на родной, а не наоборот. Я
представляю собой счастли-
вое исключение. Владея язы-
ком оэ в совершенстве, я пере-
вожу и с оэ на русский, и с рус-
ского на оэ. Как литератор я
существую в двух ипостасях и,
например, данный текст пишу
сразу на обоих языках.
Прежде чем говорить о бо-
гатейшей литературе оэ, на-
помню, что этот язык распро-
странен на островах неболь-
шого тихоокеанского архипе-
лага, известного под разными
именами, что отражает исто-
рию его освоения: острова бы-
ли открыты несколько раз мо-
реплавателями, которые под-
плывали к ним с разных сто-
рон. Поэтому на старых кар-
тах можно видеть не один, а
несколько архипелагов с раз-
ными названиями. Как ни
странно, это забавное недора-
зумение (напоминающее слу-
© Борис Хазанов, 2014
чай с Джомолунгмой, которую
принимали за две разных вер-
шины) до сих пор нельзя счи-
тать вполне проясненным,
примечательная деталь в при-
чудливой истории островов.
Смешению рас и совмеще-
нию разных эпох страна обя-
зана своей уникальной культу-
рой, из которой я — в меру мо-
ей компетенции — хочу выде-
лить словесность; необычай-
ная трудность языка (я гово-
рю об общенациональном ли-
тературном языке, который, в
свою очередь, является про-
дуктом конвергенции и про-
тивоборства весьма разно-
родных диалектов) не менее,
чем географическая отдален-
ность, ураганы и другие при-
родные препятствия, затруд-
няющие регулярное сообще-
ние с островами, способство-
вали тому, что лишь очень уз-
кий круг специалистов имел
возможности приникнуть к
родникам этой культуры. Да,
собственно, о каком круге
идет речь? Два-три филолога в
Европе, один бывший профес-
сор университета в городке
Миддлтаун в Коннектикуте и
один новозеландский студент,
энтузиаст-самоучка, недавно
[223]
ИЛ 4/2014
приславшим мне письмо на
оэ — само собой, с множест-
вом ошибок, — вот и весь на-
личный состав знатоков. Мне
неизвестно ни одной кафед-
ры, ни одного научного жур-
нала по данной специально-
сти. При том что литература
языка оэ, по моему мнению,
могла бы занять место в ряду
ведущих литератур мира.
Очевидны, по меньшей ме-
ре, две причины такого поло-
жения вещей. Во-первых, при-
рода самого языка. Мало ска-
зать, что он труден для усвое-
ния. Язык оэ лишь условно мо-
жет быть причислен к запад-
ноокеанической семье. На са-
мом деле он не укладывается
ни в одну из принятых класси-
фикаций и ставит в тупик да-
же очень искушенного лин-
гвиста, вынуждая его отка-
заться от многих привычных
категорий. Учение о словооб-
разовании, система частей ре-
чи, синтаксис, фразеология —
все, что мы сознательно или
полусознательно применяем
при изучении иностранных
языков, что кажется нам та-
ким же естественным и необ-
ходимым, как функциониро-
вание нашего организма, —
оказывается бесполезным, ко-
гда имеешь дело с языком ост-
ровов. По преданию, туземцев
обучила языку райская птица
Оэ. Некоторые особенности
языка оэ заставляют вспом-
нить эту легенду. Достаточно
сказать, что в нем отсутствует
различение слов и предложе-
ний (черта, отдаленно напо-
минающая языки аборигенов
Мексики), иначе говоря, само
понятие слова становится
проблематичным. Морфоло-
гии в обычном смысле этого
термина не существует, а се-
мантика в решающей мере за-
висит от произношения. Глав-
ной чертой фонетики оэ явля-
ется то, что в зачаточной фор-
ме присуще некоторым даль-
невосточным языкам, — музы-
кальное ударение. Как извест-
но, оно основано на различе-
нии слогов не по силе звуча-
ния, а по высоте тона на музы-
кальной шкале.
Поэтому разговорная речь
неотличима от пения, а так
как мелодия определяет се-
мантику (от высоты тона зави-
сит смысл того, что произно-
сят или, вернее, поют), то это
привело к тому, что словесная
и музыкальная культура оэ об-
разовала единое целое. Среди
живых носителей языка оэ не-
возможно встретить челове-
ка, не обладающего абсолют-
ным слухом, ибо в противном
случае он просто не мог бы
объясняться с соотечествен-
никами. Представителю этой
культуры кажется странным,
что стихотворение может
быть положено на музыку,
причем разными композито-
рами: для него это означало
бы радикальное изменение
смысла стихов. Разные музы-
кальные версии были бы про-
сто разными текстами. Лите-
ратурные тексты изначально
представляют собой вокаль-
ные партитуры. Ясно, что, для
того чтобы понимать такой
текст, требуется чрезвычайно
изощренная музыкальная па-
мять.
Встает вопрос о письме, и
тут иностранца подстерегает
еще одна ловушка. Буквенное
письмо и самый короткий в
мире алфавит (короче италь-
янского), казалось бы, долж-
Борис Хазанов. Оэ. Два лица литературы
[224]
ИЛ 4/2014
Трибуна переводчика
ны ободрить новичка, ожи-
дающего встречи с какой-ни-
будь непостижимой иерогли-
фической письменностью. Ан
нет. Музыкально-вербальная
семантика языка оэ обходится
минимальным набором зна-
ков, задача которых не столь-
ко зафиксировать звучащую
речь, сколько расставить ори-
ентиры: все остальное, опус-
каемое на письме, нужно запо-
минать!
Таковы в двух словах труд-
ности языка. Другая причина,
затрудняющая знакомство с
литературой оэ в оригинале,
состоит в необычном характе-
ре самой этой литературы.
Чтобы не утомлять читателя
подробностями, скажу корот-
ко, что ее отличительная чер-
та — универсализм. Мы в Рос-
сии до некоторой степени зна-
комы с подобной традицией,
ведь и у нас художественная
словесность долгое время
притязала на воспитательную,
просветительную, религиоз-
ную, политическую — словом,
внехудожественную роль. Од-
нако это не идет ни в какое
сравнение с литературой язы-
ка и народа оэ, которая пред-
ставляет собой не только
слияние музыки и слова, о чем
говорилось выше, но и синтез
всех областей духовной куль-
туры. Даже рядовой роман на
языке оэ может оказаться в од-
но и то же время повествова-
нием о вымышленных героях,
травестией мифа, литературо-
ведческим исследованием, бо-
гословским трактатом и эссе,
в котором все наличное содер-
жание подвергается скептиче-
скому пересмотру. Заметим,
что разложить такую прозу на
ее компоненты невозможно:
нельзя отграничить свобод-
ный полет фантазии от трез-
вого анализа, мифологию — от
дискурса. Язык и стиль худо-
жественной прозы релятиви-
рован метаязыком науки, ко-
торая, в свою очередь, служит
материалом для искусства и
оборачивается художествен-
ной игрой. Таков удивитель-
ный парадокс этой литерату-
ры: на вершине своего разви-
тия, разочарованная в самой
себе, она возвращается к пер-
возданной нерасчлененности.
Долголетнее сотрудничест-
во переводчика с издательст-
вом завершается выходом в
свет лучших образцов литера-
туры оэ в десяти томах. Перед
вами первый том. Биографи-
ческие сведения об авторах и
характеристику отдельных
произведений читатель най-
дет в комментариях. Позволю
себе прибавить к ним несколь-
ко замечаний о моей работе.
Уже из сказанного видно, с ка-
кими неимоверными трудно-
стями сталкивается литератур-
ный переводчик с языка оэ.
Отечественная школа пе-
ревода знает два направления:
буквализм и то, которое име-
нует себя творческим. Оче-
видно, что идеал перевода,
максимально близкого к ори-
гиналу, в нашем случае дости-
жим еще меньше, чем в любом
другом. Остается уточнить
пределы пресловутого творче-
ского метода. Но где найти
критерий необходимого и доз-
воленного, как провести гра-
ницу между переложением и
подражанием, подражанием и
свободной вариацией на за-
данную тему? Читатель не
имеет дела с автором, он на-
слаждается прозой перевод-
[225]
ИЛ 4/2014
чика, которого по наивности
принимает за автора. Уваже-
ние к оригиналу есть альфа и
омега художественного пере-
вода, но опыт раздумий над
текстами оэ внушает нечто
большее — почти религиоз-
ный пиетет перед их неулови-
мостью, изумление перед тай-
ной этого языка, который с
равным правом можно счи-
тать и дословесным, и после-
словесным и который впору
было бы назвать праязыком,
если бы одновременно, не ут-
ратив свое архаическое вели-
колепие, он не достиг столь
высокого совершенства. Срав-
нение с Эверестом не зря со-
рвалось у меня с языка: лите-
ратура оэ высится перед нами,
словно горная крутизна с не-
видимой вершиной, исчезнув-
шей в облаках. Кто в состоя-
нии рассказать, спустившись с
этих высот, что он там видел и
слышал? Так Моисей, сойдя с
Синая, предъявил скрижали,
но никто не знает, на каком
языке говорил с ним Бог.
Итак, мне не оставалось
ничего другого, как отказать-
ся и от буквального перевода,
и от подражания. В меру моих
сил я выбрал иной путь. Пере-
водчик с обычных языков
имеет дело с творческим ре-
зультатом — готовым текстом.
Он встречает автора, так ска-
зать, на финише беговой до-
рожки. Я же, насколько мне
позволяет мое скромное даро-
вание, возвращаюсь к исто-
кам, я пытаюсь восстановить
самый процесс творчества.
Как и всякий переводчик, я
постарался поставить себя на
место автора — но не того, кто
с чувством заслуженной гор-
дости, усталый и удовлетво-
ренный, вручает читателю за-
конченный труд, и не того,
кто правит, и перечеркивает,
и дополняет рукопись. Нет,
еще до того, как он стал авто-
ром, я встретился с ним. Уси-
лием воли я переселился в ду-
шу творца в ту минуту, когда
она почувствовала себя бере-
менной новым, еще бессловес-
ным замыслом. Вместе с ху-
дожником, которого я нико-
гда не видел, но который слил-
ся со мною и сделался мной са-
мим, я пережил его самоопло-
дотворение и его материнст-
во — вплоть до родовых мук,
до блаженного часа, когда ди-
тя явилось на свет. И тогда я
понял, что великий оригинал
остался в своем довременном,
дословесном пространстве и
никакого другого воссоздате-
ля, кроме меня, не было и нет.
Ибо всякое искусство есть во-
площение невидимого, и вся-
кая литература — перевод с не-
переводимого. Мне незачем
добавлять, что язык, о кото-
ром я попытался рассказать в
этом кратком предисловии,
есть скорее догадка о языке,
ибо, строго говоря, языка оэ
не существует.
Художественный текст по-
рожден языковым сознанием
автора, интимно связан с язы-
ком — следовательно, принци-
пиально непереводим.
Каждый культурный язык
обладает неисчерпаемым за-
пасом средств выражения.
Следовательно, он способен в
принципе воспроизвести лю-
бые оттенки смысла иноязыч-
ного текста.
Между этими двумя взаимо-
исключающими постулатами
реализуется работа перевод-
чика.
Борис Хазанов. Оэ. Два лица литературы
[226]
ИЛ 4/2014
Трибуна переводчика
В одной статье Александра
Блока есть замечание по пово-
ду русских переводов Гейне.
Блок говорит, что перевод за-
головка “Reisebilder” — “Путе-
вые картины” (как и француз-
ский перевод: “Tableaux de
voyage”) неудовлетворителен,
так как имеются в виду не
столько картины, которые
встречаются автору по доро-
ге, сколько образы, возникаю-
щие в его сознании. Кроме то-
го, ни в русском, ни во фран-
цузском языке нет однослож-
ного слова, эквивалентного
немецкому Bild.
Писатель, сознает он это
или нет, всегда (почти всегда)
обращается к читателю, кото-
рый читает на его языке. Пи-
сатель живет в родном языке.
Задача переводчика — сделать
так, чтобы читатель, читаю-
щий на другом языке, не заме-
тил, что текст был предназна-
чен для читающих на языке
автора. Переводчик живет в
двух языках.
Однако и у переводчика
есть свой родной язык (чаще
всего один). Это язык, на ко-
торый — а не с которого — он
переводит.
Писатель склонен абсолю-
тизировать свой текст. Он не
готов поступиться ни одной
мелочью, ни одной находкой,
ни одной запятой. Перево-
дчик знает, что по разным со-
ображениям ему придется кое-
чем пожертвовать в переводи-
мом тексте. Успех совместной
работы зависит от того, на-
сколько обе стороны готовы к
компромиссу, — в частности
от того, сумеет ли переводчик
убедить автора, что та или
иная жертва улучшает рецеп-
цию (восприятие) перевода.
Преимущество переводчи-
ка состоит именно в том, что
язык перевода — его родной
язык, а это означает, что пере-
водчик в состоянии оценить
рецепцию переведенного тек-
ста. Автору это недоступно
или почти недоступно.
Даже образованный автор
часто не в состоянии понять,
что абсолютно точный, при-
ближающийся к буквальному,
перевод — отнюдь не самый
лучший.
Простейший случай, когда
переводчик вынужден кое-что
опустить, — это нагроможде-
ние специфических подроб-
ностей быта, реалий, не имею-
щих хождения в другом нацио-
нальном обиходе, “не звуча-
щих” аллюзий, не релевант-
ных для иноязычного читате-
ля имен и т. п. Решение может
быть двояким: либо уснастить
текст обилием затрудняющих
чтение примечаний и поясне-
ний, либо отказаться от этих
подробностей. Переводчик вы-
бирает последнее.
Например, в романе “На-
гльфар...” (немецкое название
“Unten ist Himmel”) некото-
рые главы были снабжены му-
зыкальными эпиграфами —
фрагментами модных песе-
нок, советских эстрадных и ре-
волюционных шлягеров 30-х
годов, когда происходит дей-
ствие книги. Автору было
жаль расстаться с ними в не-
мецком переводе. Но эти пе-
сенки ничего не говорили не-
мецкому читателю.
Гораздо более деликатный
и каверзный случай — когда
сталкиваются разные литера-
турные традиции и разные
вкусы. Оба — переводчик и ав-
тор — работают в литературе;
[227]
ИЛ 4/2014
каждый в своей; точнее, идеал
работы переводчика — сделать
переведенный текст фактом
своей литературы, что, конеч-
но, зависит не только от него.
Автору подчас бывает очень
трудно понять, почему, всту-
пая в дом другой литературы,
он рискует вызвать недоуме-
ние и насмешку. Переводчик
же так или иначе стремится
предотвратить недружелюб-
ный прием и волей-неволей
смягчает то, что кажется ему
неприемлемым, устраняет
длинноты и прочее — деликат-
но причесывает автора. Отсю-
да происходит то, что подразу-
мевает итальянская поговор-
ка: tradittore, traduttore.
Парадокс литературного
перевода состоит в том, что, с
одной стороны, он выполняет
задачу сближения разных на-
циональных миров, а с дру-
гой — должен сохранить дис-
танцию. Переводчик старается
обеспечить по мере сил рецеп-
цию иноязычной литературы в
своей стране и вместе с тем не
имеет права адаптировать ино-
странного писателя, делать его
“понятней”. “Экзотика” так же
хороша в переводной литерату-
ре, как и “близость”.
В случае с современной
русской литературой задача
осложняется тем, что евро-
пейский (немецкий) читатель
имеет дело с полуевропейской
страной, которая долгое вре-
мя оставалась, по крайней ме-
ре в культурном отношении,
изолированной от западного
мира. Подавляющее большин-
ство потенциальных читате-
лей никогда не было в этой
стране. Читающая публика в
Германии, не исключая лите-
ратурных критиков, привык-
ла смотреть на русскую лите-
ратуру, вспоминая Толстого,
Достоевского, Тургенева и Че-
хова. Между тем Россия, опи-
санная классиками, давно не
существует. Как если бы мы
воспринимали современную
немецкую прозу глазами тех,
чье знакомство с литературой
этой страны остановилось на
“Избирательном родстве” или
“Эффи Брист”.
Вместе с тем современный
русский писатель (и соответ-
ственно переводчик) сталки-
вается в Германии — как и во-
обще на Западе — на протяже-
нии всех последних десятиле-
тий с одним и тем же явлени-
ем. Отношение публики к ху-
дожественной литературе его
страны всецело определяется
политической ситуацией. Не-
мецкий читатель ищет в про-
изведениях русских авторов
подтверждения (или опровер-
жения) того, о чем ему сооб-
щили газета и телевидение.
Литературный критик оцени-
вает эти произведения в зави-
симости от того, как и на-
сколько они “отражают” акту-
альную политическую обста-
новку, издательские планы
строятся на критериях злобо-
дневности и т. д. Примитив-
ный взгляд на современную
русскую литературу, который
media воспитывают у своих
потребителей, порождает
спрос на примитивные изде-
лия и наоборот.
Писатель путешествует
Григорий Стариковский
[228]
Путешествие в Кампанью
Григорию Кружкову
I. Лукринское озеро и
окрестности
Взгорбие мусорной свалки из-
дали похоже на скифский кур-
ган. Юный монах в коричне-
вой сутане застыл в ожидании
автобуса; неподалеку вышаги-
вает длинноногая белокурая
девица в мини-юбке, крокоди-
ловая сумочка покачивается на
мраморном гуцульском плече.
Обезлюдевшая Капуя всхра-
пывает в послеобеденном сне.
Капуя — старушечьи морщи-
ны, пришаркивания, крючко-
ватый нос; глуповатый расхля-
банный почерк служащего: он
оставил записочку скоровернусъ
в дверях турцентра, но не удо-
сужился. Из-за прикрытых ста-
вен в окнах не видно жизни.
Заезжий турист не понимает,
чем же, собственно, этот го-
род отличается от своих кам-
панийских собратьев, погре-
бенных Везувием и раскопан-
ных стайками археологов. Ар-
хеологи сидят на корточках,
как птички, запускают клюви-
© Григорий Стариковский,
2014
ки в землю. Капуе снятся кош-
мары, продажные магистраты
и распятые гладиаторы.
Четырехэтажный дом по-
делен надвое косой трещи-
ной. На балконе второго эта-
жа выбивает ковер старуха в
черном платье, этажом выше
молодая женщина курит и пе-
риодически стряхивает пепел
вниз, на ковер и старуху. Ста-
руха долго не обращает внима-
ния на пепельную осыпь, на
запах курева, исходящий от
черного, вдовьего платья. На-
конец, поднимает вопль: “Ли-
дия, перестань! Что ты дела-
ешь?!” Лидия исчезает за тю-
левой занавеской, хлопает
балконной дверью. Старуха
проклинает Лидию, старухе
до смерти надоели ухажеры
Лидии: они шляются к ней ка-
ждую ночь, молотят в дверь и
не дают спать всему подъезду.
Под конец тирады старуха же-
лает Лидии скорейшего оди-
ночества и невыносимо-тоск-
ливых ночей. Она уволакива-
ет ковер, как убитого оленя.
* * *
Мы проезжали прозелень ле-
нивых полей, заштатные, как
будто протертые наждачной
бумагой, города, основные
достопримечательности кото-
рых— золотистая пыль троту-
аров и чахоточные акации
вдоль главной улицы. В одном
из таких городков останови-
лись. В полумраке забегаловки
пили кофе и слушали уездно-
го гитариста: он хрипел о чер-
ноокой подруге, посетители
подтягивали припев. “Амор,
амор”, — скулила паства, про-
глатывая вслед за певцом по-
следнюю гласную итальянской
“любви”. В соседнем скверике,
рядом с бюстом Гарибальди,
растянувшись на спине, дремал
человек неопределенной на-
циональности и возрастной
группы; волосы цвета жухлой
соломы, отечная физиономия,
изрытая оспинами. Взвыла си-
рена припаркованной маши-
ны. Человек протер глаза и вы-
ругался по-русски, длинно и
смачно.
В попутчики мы взяли Го-
рация и Тацита. С ними дорога
не в тягость. Друг периодиче-
ски читал из Горация. “А пом-
нишь это?” — спрашивал он.
“Да, помню”, — отвечал я. “Ско-
ро море увидим Тирренское,
то самое”, — обещал друг. Меж-
ду тем по земле расстилалась
вечерняя тень. Когда я увидел
море, захотелось остановиться
и лечь под исчезающей колес-
ницей солнца, растянуться на
пахнущей медом траве и петь о
моей Левконое, рисовой ба-
бочке, рожденной из бумаж-
ной папильотки.
* * *
Как называлась гостиница на
берегу залива, возле Лукрин-
ского озера? “Имя розы”,
“Отель розы”, “Прекрасная ро-
за”? Не помню. Мы прожили
там несколько дней. По вече-
рам наведывались в лавку воз-
ле станции, покупали каравай
пшеничного хлеба и белые,
нежные комья моцареллы, вы- [229]
ловленные из приплюснутого ИЛ4/2014
бочонка. В гостинице мы от-
жимали сочащийся сыр, жда-
ли, когда вытечет из него бе-
лая кровь. Сидели возле окна,
жевали бутерброды, разгова-
ривали. Окно выходило на за-
лив. Правее мрели огни Бако-
ли (теперешней Байи), чуть
дальше вырисовывался Мизен-
ский мыс, небольшой холм с
плоской, как бы утоптанной
макушкой. Слева, из Путеолан-
ского порта, уходили паромы
на Искью. Вечера были про-
хладными, но незамутненны-
ми, прозрачно-звездными.
Море нехотя ластилось к
прибрежной насыпи. Позади
отеля на высоком плато лежа-
ли Флегрейские поля с харак-
терным, рвотным, запахом се-
ры. Если миф не врет, где-то
здесь находился вход в подзем-
ное царство. Это сюда Кумекая
Сивилла, объезженная Апол-
лоном, привела Энея с пропус-
ком в Аид — волшебной веткою
в золотой фольге мертвых ли-
стьев. По преданию, Эней от-
правился туда, чтобы расспро-
сить своего отца Анхиза о но-
вой земле и грядущих войнах.
Анхиз умел предсказывать бу-
дущее. На самом же деле, Энею
нужен был не провидец. Он
спустился в подземное царст-
во, чтобы прильнуть к отцу, как
блудный сын, прося о защите, но
Анхиз любил римскую исто-
рию и дальних отпрысков
больше, чем собственного сы-
на. При виде Марцелла, кото-
рому суждено родиться и уме-
реть юным через двенадцать
Григорий Стариковский. Путешествие в Кампанью
[230]
ИЛ 4/2014
Писатель путешествует
столетий, Анхиз хлюпает но-
сом: Дайте же мне охапки лилий,
чтобы я разбросал пурпурные цве-
ты, осыпав хотя бы вот этими
дарами душу потомка, чтобы вы-
полнил бесполезный долг. Скрыт-
ный, хмурый Эней, никем не
любимый. Никем, кроме Дидо-
ны, да и ту погубил бегством-
отплытием. Сумрачный, все-
гда готовый потрафить богам,
он мне как брат.
Я приехал сюда подлечить-
ся. Думал, дам роздых измотан-
ным нервам, но вместо улиц,
заполненных солнцем, оказал-
ся в черном раструбе памяти,
облепленный голосами, при-
зраками. Они подсаживались к
нашему столику на правах близ-
ких знакомых, напивались бе-
лой крови буйволиного сыра,
шептали на ухо. Возле Лукрин-
ского, возле черного Авернско-
го озера — любая дистанция ис-
тончается, время выгорает,
как сосновая щепа. Призрак
Калигулы... Он построил нико-
му не нужный мост, от Мизен-
ского мыса до Путеол, и про-
ехал по мосту на породистом
жеребце. Он и теперь здесь
гарцует под всхлипы волн. Ес-
ли вслушаться, можно услы-
шать цокот копыт по дощатому
настилу.
Плиний, курчавый астма-
тик, написал о разъяренной
тигрице, спасающей своих де-
тенышей. Охотник, укравший
тигрят для зверинца, отпуска-
ет их по одному. Она хватает
каждого брошенного детены-
ша и относит в логово, потом
снова нагоняет охотника.
Охотник сам едва спасается,
возвратив последнего детены-
ша. Прыгает в лодку и оттал-
кивается веслом от берега.
Плиний, префект Мизенского
флота, отправился на помощь
задыхавшимся от пепельных
ливней Везувия, но сам погиб
от удушья. Он тоже — деталь
пейзажа, как приплюснутый
холм на мысе Мизена, как ко-
рабль Агриппины, отвозив-
ший ее, мать Нерона, из Бай к
Лукринскому озеру, что в двух-
стах шагах от нашей “Пре-
красной розы”.
Вечером Нерон принимал
ее на своей вилле. На проща-
ние обнял мать. Долго смотрел
ей в глаза. Хотел выдержать
роль до конца, или душа его
взволновалась? На обратном
пути — полнейший штиль. Об-
рушивается кровля каюты.
Один из провожатых погибает.
Агриппина вместе со служан-
кой выбирается на палубу, со-
скальзывают в море. Служанка
кричит, что это она— Агрип-
пина. Ее забивают баграми. Не-
узнанная мать Нерона, ловкая,
цепкая Агриппина плывет. До-
бирается до своей виллы. По-
сылает вольноотпущенника,
пусть передаст Нерону, что,
“хранимая его счастьем”, она
спаслась от гибели. Просит Не-
рона воздержаться от посеще-
ний: теперь ей необходим по-
кой. Она вспомнила о почес-
тях, которые ей оказывал Не-
рон как любящий сын, скорбя-
щий перед телом матери.
Принцепс изрядно струсил, по-
лагая, что конец его близок. Се-
нека, выпестовавший принцеп-
са, предложил Нерону послать
воинов к Агриппине, чтобы
умертвить ее. Триерарх пер-
вый нанес удар по голове. Цен-
турион выхватил меч, Агрип-
пина заголила живот и крикну-
ла: “Бей в чрево!”
Время сжимается в катыш
отжатой, обескровленной мо-
[231]
ИЛ 4/2014
цареллы. Я чувствую, вытека-
ет из меня белая кровь. Гудит
паром, уходящий на Искью.
Изо рта выпархивает Идея,
Идея Левконоя, бабочка из рисо-
вой бумаги, нимфа древесная.
Рисовокрылая, таких дарят
женихи невестам на свадьбу.
Слово-то какое, Левконоя. Рас-
тягивай, сколько хочешь, до
конца не доскажешь: Не спра-
шивай, незачем знать, какай уго-
товят конец боги тебе или мне,
Левконоя. Не ходи к вавилонским
астрологам. Лучше вытерпеть
то, что случится, наградит ли
нас Юпитер многими зимами,
или эта зима будет последней, ко-
торая теперь истощает Тиррен-
ское море, бьющее в прибрежную
пемзу. Будь умницей, наливай ви-
но и оборви долгую надежду, ибо
отпущенный срок - короток. Па
ка мы болтаем, завистливое исче-
зает время. Сорви цвет этого дня,
перестань доверять будущему.
Изо рта моего — выпорх
Левконои, аптекарской шепту-
ньи. Склянки с антидепрессан-
тами на подоконнике. Разгово-
ры о детях, которые изводят
лаской. Порх рисовых, полу-
прозрачных крылышек. Не оп-
лакивай время, говорит Гора-
ций. Время, оно как прилив;
два кузена — time и tide. Время
приливает, потом убывает, как
байский песок — почти пыль-
ца — сочится сквозь пальцы.
“Вот, — говорит моя нимфа, —
хочешь обнять человека, а об-
нимаешь пустоту, которая — с
той стороны его”. Она гово-
рит: “Я все время об этом ду-
маю, когда мы с тобой вместе.
Меня душит любовь... Ненави-
жу это слово, его склизкую
приторность, как будто идешь
по щиколотку в патоке, как буд-
то всю жизнь надкусываешь од-
но и то же яблоко”. Вдалеке ед-
ва слышен гудок парома, по-
зывные архангела. Волны на-
катывают на узкую песчаную
ленту за железнодорожной на-
сыпью...
Гениальный бухгалтер Гё-
те. Это он сказал, что камни
здесь живые. Муж и жена вы-
глядывают из каменного окош-
ка. Улыбаются проходящим
мимо. Не останавливайся, пут-
ник, иди куда идешь. Старик
лежит на ложе: вокруг собра-
лись домочадцы, ухаживают за
ним, развлекают, как могут.
Влюбленные обнимаются, как
будто они до сих пор нераз-
лучны. Резчик, впечатавший в
камень ласку и безгласие, пре-
дотвратил исчезновение; ни
всхлипа, ни стона. Они вжив-
лены в камень — такими, каки-
ми хотели остаться, когда при-
жимались друг к другу. Пара-
ноидальный реализм бессмер-
тия. Каждый поступок овеще-
ствлен, рукопожатие — это ру-
копожатие навечно; объятие —
объятие навсегда. Помнишь,
Левконоя, нашу комнату с вы-
сокими окнами в римском пан-
сионе? Мы слушали шорох за-
навесок, ночью отечных, а по
утрам изломанно-хлипких от
порывов морского ветра. Днем
гуляли между руинами форума,
смотрели, как гадят голуби на
промоины каррарского мрамо-
ра. Солнце палило, когда мы
совершали марш-броски по Ап-
пиевой дороге, мимо пиний и
плешивых консуляров, драпи-
рованных в мраморные тоги.
Спускались в катакомбы. Ты
ждала ребенка, легко носила. В
начале зимы у нас родилась де-
вочка, которую мы назвали
римским именем, в честь Тир-
ренского моря.
Григорий Стариковский. Путешествие в Кампанью
[232]
ИЛ 4/2014
Писатель путешествует
2. Неаполь
Город — руки в боки, паучий
танец туда-сюда, ногой подры-
гивай, разгоняй тоску-печаль,
уворачивайся от чумовой “вес-
пьГ1, зудящей по-осиному.
Она тоже втянута в танец со
всей своей командой: отцом
семейства, супругой, тощей,
как овечий хрящик, сыном, у
которого круглится рюкзак за
спиной. Вчера он смастерил
воздушного змея из контур-
ной карты и запустил его на
большой перемене, пусть по-
летает над морем, по-над Везу-
вием, и разъятая на три жир-
ных куска Галлия, проглочен-
ная Цезарем, смотрит теперь
подслеповатым Лугдунумом-
Лионом на раскопанные горо-
да мертвецов, а мальчишка си-
дит на краешке “веспы”, даже
не сидит, а почти свисает и об-
лизывает подтаявший шарик
фисташкового мороженого, а
в рюкзаке у него футбольный
мяч с автографом Кавани. Се-
годня вечером он будет чека-
нить ворованный мяч и бить в
створ монастырских ворот.
Горе, горе вам, витражи эпо-
хи барокко, горе святому Ан-
тонию, застывшему в поворо-
те, как будто он хочет поймать
взглядом кончик своей сута-
ны. Весело покатится глиня-
ная голова, глотая пыль не-
аполитанской мостовой.
Гораций-сатирик как в воду
глядел. Его персонажи выплес-
нуты на улицы, все это золото
Неаполя: опытный медвежат-
1. “Веспа” (от итал. vespa— оса,
шершень) — культовый итальян-
ский мотороллер; производится с
1946 г. (Здесь и далее, кроме оговорен-
ного случая, - прим, ред.)
ник Тото1 учит своих апосто-
лов, как взламывать сейфы в
ломбардах, а рядом Витторио
Де Сика играет в карты с паца-
ном; тот все время выигрыва-
ет, и Витторио, проклиная ска-
редность жены, готов поста-
вить на кон все что угодно,
хоть визитку свою или рубашку
с накрахмаленным воротнич-
ком. Крутобедрая Софи Лорен
в платье с воланами развеши-
вает белье на веревках, а дру-
гая Софи Лорен с толстым му-
женьком, владельцем пицце-
рии, бегает по соседям, ищет
потерянное колечко; у сосе-
дей, как на щите Ахилла: у од-
них — скорбь, а у других — ра-
дость, а колечко осталось у ее
любовника, и все закончится
благополучно, колечко будет
возвращено владелице, и успо-
коится, наконец, ревнивый
муж. Но есть еше третья Софи
Лорен — неаполитанская про-
ститутка, она испугалась воз-
душной сирены, забилась в
угол. Марчелло Мастроянни
бьет на жалость: “Почему, ко-
гда я снимаю штаны, начинает-
ся тревога?”
Вот тебе зрелище: рыбный
рыночек на площади перед во-
кзалом. Аличи, каракатицы,
кефаль. Литании кампаний-
ских рыбных рынков во льду,
льдом обсыпаны приоткры-
тые рты скумбрии — улов поет
бессловесный гимн. Серебри-
стая, склизкая, жуликоватая
чешуя, еще не ошпаренная ва-
1. Тото (Антонио Винченцо Сте-
фано Клементе; 1898—1967) — зна-
менитый итальянский комик.
Здесь и дальше в этом абзаце
отсылка к итальянскому неореа-
листическому фильму “Золото Не-
аполя” (1954).
[233]
ИЛ 4/2014
реным воздухом. Рыба, плыву-
щая во льду, поющая рыба.
Рыбный рынок как увертюра к
Неаполю, как первое и по-
следнее зрелище с безопасно-
го расстояния. Сворачиваешь
в переулок — и сам мгновенно
становишься зрелищем, хищ-
ником или жертвой, не важно.
Неаполитанские официан-
ты — профессиональные кар-
бонарии. Подносы со снедью
разносят, как будто идут в шты-
ковую атаку. Дефилируют от
столика к столику с таким ап-
ломбом, словно солируют в не-
аполитанской опере. От посе-
тителей ждут подобострастной
похвалы, чуть ли не аплодис-
ментов, а счет приносят, будто
совершают благодеяние. При
этом мухлюют, обсчитывают.
Мой друг владеет итальянским.
Перепроверив неправедный
счет, сказал напрямую: “За два
блюда платить не будем. Вто-
рое блюдо я не заказывал. Вы
меня обманули. Да и накорми-
ли какой-то гадостью”. Госпо-
ди, что тут началось. Офици-
ант весь затрясся, как Андрома-
ха, которую уводят в рабство.
Он бегал вокруг стола, пуская
слюну и призывая в свидетели
Деву Марию, несколько мест-
ных святых, конную статую не-
известного полководца, нако-
нец, других посетителей забе-
галовки: “Слышите, они назы-
вают нашу кучину сквизиту гадо-
стной, вы слышали, гадостной!
Я им покажу гадостную... Они у
меня попробуют этой самой га-
достной, такие они рассякие”.
Он влетел в ресторан, в серд-
цах хлопнув входной дверью.
Голуби, клевавшие хлебные
крошки на мостовой, взмыли,
прервав кормежку. Мы оста-
лись сидеть под маркизой, на
плетеных стульях, возле кон-
ной статуи полководца, к кото-
рому взывал наш официант.
Там, за стеклом ресторации, он
объяснялся с хозяйкой, дород-
ной неаполитанкой в черном
джинсовом костюме. Жестику-
лировал, как дикарь, изрыгал
проклятия, чуть ли не брызгал
слюной. Потом подбежал к ку-
хонной столешнице, схватил
разделочный нож и принялся
наносить колотые раны неви-
димому врагу. Появился повар,
калабрийский бык в грязном, в
потеках крови, переднике и в
некогда белом, а теперь желто-
ватом, в помидорную крапину
поварском берете. Он тоже
поднял вопль. По ту сторону
стекла казалось, что они вот-
вот пустятся в пляс. Официант,
наконец, перестал увечить воз-
дух, и в сопровождении повара
и хозяйки торжественно на-
правился в нашу сторону. Он
был почти спокоен, только
правый уголок рта еще сводила
мимолетная судорога. Я протя-
нул ему кредитную карточку.
Неаполь — обиталище фее-
рических безумцев. Какое-то
невероятное количество пест-
рых, аляповатых натур, как буд-
то специально созданных для
здешней мостовой. Один такой
увязался за нами. Худощавый,
пришептывающий на местном
наречии человек был хромо-
ног и невыносимо смугл. На
плечах тащил мешок. Судя по
сгорбленной фигуре, довольно
тяжелый. Тем не менее ноша
не мешала ему поспевать за на-
ми, на ходу развязывать тесем-
ку и извлекать из мешка разно-
образные предметы. Сперва он
выудил бейсбольную кепку с ко-
зырьком, в центре которого зо-
лотилось шитое вкривь латин-
Григорий Стариковский. Путешествие в Кампанью
[234]
ИЛ 4/2014
Писатель путешествует
ское изречение “Рим — всему
миру голова”. Слева и справа
латынь окаймляли две видав-
шие виды лавровые ветви. Мы
показывали жестами, что нам
надо поторапливаться. Он от-
стал, потом снова поравнялся.
На этот раз он продемонстри-
ровал темно-синюю вазу, весь-
ма изящную, похожую на порт-
лендскую. Сверху вазу прикры-
вала цветастая крышечка, явно
снятая с другого, менее суб-
тильного сосуда. Одной рукой
человек принялся размахивать
вазой перед нашими носами, а
другой — всей растопыренной
пятерней — давал понять, что
отдаст незадорого. Мы упорно
отказывались от покупки. В
итоге от сильных колебаний
крышечка соскочила и покати-
лась вниз по ступеням. Из вазы
посыпалась темно-серая муть,
похожая на мелкие комочки
спекшейся пыли. Друг потянул
меня за рукав. Перемахивая
ступени, мы побежали вверх по
замусоренной лестнице...
По Неаполю ходишь, как
будто кто-то все время трясет
тебя за рукав. Чего только ни
происходит вокруг, но ты не в
силах упорядочить наблюде-
ния, выстроить внятное пове-
ствование: город напрочь ли-
шен статики — настолько, что
даже новому Тезею, осторожно
перешагивающему через бугор-
ки неубранного мусора, остает-
ся приплясывать в такт тара-
каньему мотивчику. Тезей ло-
вит нить, а она обрывается, и
нет последовательности в блу-
жданиях, и уже не важно, убит
Минотавр или отплясывает
триумфальную тарантеллу; не
важно, помнит ли тебя твоя
Левконоя или подливает фа-
лернское другому. Рассудок ис-
таивает со скоростью мотоцик-
листа, выхватившего сумочку
из рук зазевавшейся датчанки,
а в сумочке — всего ничего —
двухдневный проездной и
блокнот с эскизами, сделанны-
ми в музее Каподимонте. Эски-
зы — со Слепцов Брейгеля, и я
написал бы здесь что-нибудь о
Брейгеле, о том, как слепой
слепого ведет к пропасти, о
том, что первый, рыжеборо-
дый, кого-то мне сильно напо-
минает, но теперь не время, по-
тому что, как хотите, но в Кам-
панье Брейгель — чужестра-
нец, и к тому же не следует го-
ворить притчами о Неаполе. О
Неаполе надо говорить жеста-
ми, невнятностями, обращен-
ными к самому себе, ну, или
черновиками, в которых слов
не разобрать из-за множества
помарок и зачеркиваний, одни
отзвучия. О Неаполе пусть луч-
ше расскажет Джузеппе Рибе-
ра1; он учился живописи, на-
блюдая за истязаемыми в не-
аполитанских застенках. Пусть
он и расскажет на языке испан-
ских сапог и дыбы, на палаче-
ском наречии предсмертных
хрипов и рваных ноздрей.
Пусть Артемизия Джентиле-
ски2 нашепчет, как старцы —
Сусанне, как Юдифь — голове
Олоферна. Только не Брей-
гель. От его притч во рту стано-
вится кисло. Нет, лучше сядем
в пригородную электричку,
выйдем на станции “Эркула-
но”, спустимся в раскопанный
городок...
1. Хосе де Рибера (1591—1652) —
испанский художник эпохи барок-
ко, живший и работавший в Не-
аполе.
2. Артемизия Джентилески (1593—
1653) — итальянская художница.
у. Геркуланум
Ящерка, выскользни из расще-
лины малой, вострепещи,
свернись базальтовой с прозе-
ленью запятой. Замри, ящер-
ка, нежным своим, брезжу-
щим замиранием. Из твоих за-
мираний рождается движе-
ние, чуть слышный шорох по
камням, мгновенное исчезно-
вение, как будто быстрой ла-
донью вытерли слезу со щеки,
напоминание легкое о твоем
пребывании здесь. Перед тем
как исчезнуть, ты вспенила
волны апрельской травы, ко-
торую ерошит ладонь тиррен-
ского ветра, высветила фре-
ску, на ней — греческого ны-
ряльщика, застывшего в сво-
бодном падении. Над вышкой,
с которой он прыгнул, склони-
лось дерево, листья давно опа-
ли; он никак не настигнет го-
лубой ворс воды. Ныряльщик
простирает руки, как будто
его тело — немыслимый, щед-
рый дар закипающей соли.
Ящерка, ты — соль земли,
ее тесных слоев, полноты зем-
ной и кладбищенской комко-
ватой почвы. В твоем пре-
рванном движении столько
жизни, сколько есть ее в смер-
ти, сколько света в ночи перед
тем, как отделяется день от
тьмы. Где-то здесь бродили
мудрецы и при виде твоих сес-
тер повторяли по-гречески:
“Люди не понимают, как враж-
дебное находится в согласии с
собой, перевернутое соедине-
ние, гармония лука и лиры”.
Замри, родная, открой свои
терпкие тайны, отвори схро-
ны, освети подвздошия кампа-
нийских камней. Расскажи о
тех местах, где нет различия
между луком и лирой, между
Орфеем и Парисом. Ящерка,
я хочу жить вечно, бродить
здесь между серыми склепами
и вдыхать медовый запах ап- [235]
рельских трав. Не исчезай, не ил4/2014
исчезай, родная моя, демидиум
анимай меаи .
Везувий посвящен Диони-
сию, а этот городок — Геркуле-
су, который однажды остано-
вился здесь по пути из Испа-
нии в Грецию. Посвящение
горы Дионисию — лучшее, что
могли придумать греки, осно-
вавшие город у подножия Ве-
зувия и расплодившие вино-
градники на склонах вулкана.
Дионисий сведет с ума, закру-
жит, залюбит до смерти. Даже
умирая, иные повторяют его
имя. Он — безмятежен, бес-
страстен, но от этой бесстра-
стности рассыпаются царские
династии и города насмерть
обволакивает черным снегом,
огневой поток заливает горло-
вины римских декуманов сме-
сью раскаленного пепла и
щебня. Дионисий, в честь ко-
торого до сих пор называют
кампанийских мальчишек,
сыграл с перепуганными жи-
телями Гераклограда в рус-
скую рулетку: дал им часов
пятнадцать, чтобы они выбра-
ли путь к спасению. Одни по-
шли в сторону Неаполя, до ок-
раин которого даже в те вре-
мена было километров семь,
восемь от силы. Они-то и вы-
жили. Другие решили пере-
ждать извержение возле моря,
укрылись от пепла под арка-
1. Demidium animae meae — поло-
вина души моей (лат.)- (Прим, ав-
тора.)
Григорий Стариковский. Путешествие в Кампанью
[236]
ИЛ 4/2014
Писатель путешествует
ми. Ночью они утонули в спла-
ве камней и пепла. Их конец
был ужасен.
Ненавижу всех этих отпу-
скных немцев и китайцев с ка-
мерами наперевес, взопрев-
ших от полуденного солнца.
Они приезжают сюда поды-
шать пеплом, поснимать ске-
леты погибших детей, жен-
щин. Социальные сети китай-
ских болванчиков. Мы пере-
стаем быть людьми, когда на-
ставляем зрачок фотокамеры
на останки подростка, погиб-
шего от асфиксии. Мы душим
их дважды, пожимаем казня-
щую руку Дионисия... В кипа-
рисовой шевелюре цикада
трещит о том, как в девятый
день до сентябрьских календ
смазливая вольноотпущенни-
ца несла кувшин на плече, как
оглянулась на обезумевший
Везувий, на черное облако.
Что открывается взгляду
путешественника, спускающе-
гося по главной улице Эркола-
но в сторону отрытого горо-
да? Остов некогда живого про-
странства, пейзаж после бом-
бежки, тихий фрагмент пре-
исподней? Или, самое страш-
ное, — молчащие стены, кры-
ши, наскоро возведенные рес-
тавраторами под водительст-
вом Майури, кварталы, повер-
нутые к наблюдателю спиной?
Даже если бы Майури поднял
со дна земли весь город, с фо-
румом, театром и другими
строениями, лежащими под
жилыми кварталами, даже то-
гда он бы не воскресил город,
а скорее похоронил бы его за-
ново, в сознании — своем и на-
шем. Собственно, и в нынеш-
нем виде раскопанные кварта-
лы — моменте мори на загроб-
ном пиру Трималхиона. Город
Геркулеса, он похож на тень,
которая сама себе снится.
Или — на голову Иония Баль-
ба, городского благодетеля,
накрытую базальтовым одея-
лом. Или — на бронзовое зер-
кало, в котором, как в мутной
воде, невозможно поймать ни-
чье отражение. Вместо взло-
бья, изрезанного морщинами,
вместо маслянистых глаз и не-
бритого подбородка видишь
чужое лицо... Город, смотря-
щийся в зеркало, скверно от-
тертое (протертое?) сирий-
ской кормилицей. Кстати, не
она ли, чертовка, спаслась
вместе с сотнями других, при-
хватив с собой хозяйские дра-
гоценности, а двухмесячного
ребенка оставила в кроватке,
на верную гибель?
Неужели ничего не остает-
ся, кроме обгорелой древеси-
ны детских кроваток, исче-
зающих фресок, и разворо-
ченных временем нежных
римских мозаик? Голос, голос
остается — голова поэта, спек-
шимися губами повторяющая
возлюбленное имя. Остается
пчелиный зуд в нутре окосте-
невших строений, в которых
вдруг всплывает живая, не от-
цветшая еще фреска с Герку-
лесом и Ахелоем, божеством
греческой реки. Он уносит на
плечах миниатюрную Деяни-
ру. Ахелой спешит скрыться
за створку фрески, оглядыва-
ется на Геркулеса. Тот застыл
в раздумье, через левую руку, в
которой он держит палицу,
перекинута шкура, содранная
с Немейского льва. Увертюра,
ведущая к неминуемой развяз-
ке. Ахелой труслив, зато Гер-
кулес царственен. Он, силь-
нейший, возьмет ее в жены,
пусть ему предстоит обломать
рога не одному, а целому стаду
разъяренных быков. На сосед-
ней фреске — апофеоз Герку-
леса: печально смотрит на не-
го богиня мудрости Минерва.
За спиной Минервы — Юно-
на. Над головой богини мате-
ринства и брака — выгиб по-
мутневшей радуги. Между дву-
мя фресками — легко воспол-
нимая лакуна: перед тем как
стать богом, Геркулес заживо
сгорел, спеленутый ядовитым
плащом, который послала ему
Деянира. Неподалеку от двух
фресок с Гераклом найдены
бронзовые изваяния новояв-
ленных римских божеств: жи-
вотастое, кособокое божество
Августа с перуном в согнутой
руке и жилистое божество
Клавдия, которого отправила
на небеса, отравив ядовитыми
грибами, властная Агриппи-
на, мать Нерона...
Остается движение, сле-
пок дыхания, тихого пульса,
который еще можно нащу-
пать. Вот олени, облепленные
гончими собачонками. Гон-
чие пытаются впиться в ожив-
ший мрамор, а самая ушлая,
готовая вонзить клыки в глот-
ку, вот-вот свалится и будет за-
топтана. Рядом Геркулес во
хмелю хочет помочиться, но
правая, направляющая рука
предательски трясется; еще
мгновенье, и он зальет себе
колени.
В соседнем атриуме пля-
шет менада. Она грядет вслед
новому Дионису, орет свои
пьяные песни, заголяет пше-
ничного цвета живот, крутит-
ся волчком, спускается в бес-
новатом танце со склонов Ве-
зувия, оленей ловит руками и
рвет на части, пожирает жи-
вое мясо, запивает мутной во-
дой из Сарно, помогает изне-
могшему Геркулесу испустить
мочу, направляет желтую
струйку на соседний виноград-
ник. Ликует психопатка, бро- [237]
сает через плечо комочки ил «/гои
спекшегося пепла. Каждый ко-
мочек оживает, обрастает
плотью, наполняется кровью.
Скоро войдут воскресшие в
изувеченный город, и отстро-
ят его, как предок мой Неемия
отстроил стены Иерусалим-
ские. Вот жители Геркуланума,
по именам их: Маркус Калато-
рий Квартион, Фортунат,
Януарий, Менофил, Пиер и
Салвий; Марк Ионий Фуск,
Марк Ионий Дама, Гней Луси-
ен, Секст Кайкилий, Гай Пе-
троний Юст, Петрония Юста,
Марк Калаторий Спедон, Гай
Петроний Телесфор, Алолло-
дор, врач Тита, Тиберий Аку-
тий, Луций Ал пул ей Прокул,
Тиберий Крассий Фирм,
Марк Спурий, Марк Меммий
Руф, Мемий Максим, Адаукт,
Патеркул и Барбулла.
* * *
Смотришь в себя и не видишь
себя. Ты ли это, или — Ионий
Бальб, выкормыш Октавиана,
наместник денежных провин-
ций, или — сатир, у которого
на плешивом темени пропеча-
тано — “похоть”? Или Улисс,
плачущий о своем доме? Смот-
ришь в себя, но, оказывается,
разглядываешь бесконечную
фреску: окна выходят на двор,
а там трагический актер при-
меряет маску, а у него за спи-
ной еще дом, двое обнимаются
на ложе, а за тем домом Ахилл
излечивает раненного им Те-
лефа ржавчиной, собранной с
наконечника копья. Ионий
Бальб спит под тремя одеяла-
Григорий Стариковский. Путешествие в Кампанью
ми вулканической лавы, сатир
ластится к гермафродиту.
Улисс никак не доберется до
своего острова... Тебе снится,
[238] будто ты играешь в мяч, моче-
ил «/гои вой пузырь кампанийского бы-
ка. Все встали в круг, а ты — в
середине — ловец мяча. Ме-
чешься, как мартышка, но не
умеешь поймать скользкий, об-
мазанный оливковым маслом
пузырь, а вокруг— смех, под-
дразнивания. Другие игроки
хитрят, протягивают мяч, под-
манивают. Подбегаешь побли-
же. Мяч летит высоко над голо-
вой, не допрыгнешь. Ты оста-
навливаешься, глупо озира-
ешься и видишь, как смеется
над тобой Дионисий, стоящий
за спиной.
Это сирены тебя заморочи-
ли, те самые, которые — они
обитали где-то по соседству —
улещивали Улисса: “Эй ты, ве-
ликая слава ахеян, останови
корабль, послушай напев, по-
деленный на два голоса... Кто
услышит наши песни, тот, ра-
дуясь, домой возвращается,
познав многое. Мы знаем все,
что происходит на земле, пи-
тающей многих”. Совершенст-
во небытия, в котором остает-
ся ничейная песня, поглощен-
ная бесформенностью, обес-
кровленное откровение, и ты,
растворенный в собственном
всезнании, забываешь, откуда
явился и куда плывешь. Кто,
напомните, кто сказал, что си-
рены — это две филологини,
которые жужжат красиво?
Смири любопытство, и оста-
нешься жив. Мудрость глухо-
ты, слуха, залепленного раста-
явшим воском, мудрость жес-
тов, тихих, как безветрие...
Медом пахнут травы в Амаль-
фи. Пчелиная, пронзительная
песня сирен.... Жажда и пот,
сдирающий кожу. Заслушаешь-
ся и погибнешь. Окажешься на
той стороне... Нет, не надо
спешить на те острова, на ту
сторону песни. Залепи уши
воском себе и друзьям, продол-
жай путешествие, а потом воз-
вращайся домой, в свое лесное
царство, к Левконое и к доче-
ри, названной в честь вино-
цветного моря.
Нью-Сити, осень 2012 г.
[239]
ИЛ 4/2014
Ничего смешного
Джеймс Альберт
Линдон
Как окрестить червя
Стихи
Перевод с английского и вступление Ми ха и ла Матвеева
Воссоздать портрет мистера Дж. А. Линдона чрезвычайно сложно. Слиш-
ком необычный персонаж Джеймс Альберт Линдон на литературной сцене,
на которой ему довелось сыграть лишь эпизодические роли в немногочис-
ленных спектаклях. Между тем, как это часто бывает, свойства таланта ак-
тера могут оказаться таковы, что именно эпизод удается ему лучше всего,
и в этом его качестве он необычайно ярок и поистине уникален. Его роли
не по силам ни одному именитому дарованию.
В 1956 году "Спектейтор" присуждает Линдону, среди прочих участни-
ков некоего поэтического состязания, аристократичную (в отличие от "де-
мократичного" фунта) гинею, солидный "Экономист" в 1965 году лакони-
чен, но, безусловно, более щедр и столь же аристократичен: "Первый приз
(10 гиней) Дж. А. Линдон, 106, Нью Хоу Роуд, Эдлстоун, Уэйбридж".
"На протяжении многих лет Дж. А. Линдон <...> писал, пожалуй, са-
мые замечательные юмористические стихи на английском языке. Трудно
себе представить, но большая часть написана им на конкурсы, проводимые
еженедельными газетами, в которых Линдон нередко возглавлял списки
победителей, но крайне редко его стихи находили себе путь в антоло-
гии", — пишет американский математик, писатель, популяризатор науки
Мартин Гарднер в книге "Аннотированный Кейси"1.
Скупые сведения о жизни Дж. А. Линдона укладываются в пару страниц
из книг его друзей и публикаторов: Мартина Гарднера и Говарда Бергерсо-
на, выдающегося палиндромиста, родоначальника палиндромной поэзии,
математика и музыканта-самоучки.
Мистер Линдон родился 12 декабря 1914 года, учился в Кембридже,
жил в городке Эдлстоун недалеко от Лондона, где "с сестрой управлял,
как он сам называл, убогой сувенирной лавчонкой"2.16 декабря 1979 го-
© James Albert Lindon
© Михаил Матвеев. Перевод, вступление, 2014
1. Martin Gardner. The Annotated Casey at the Bat: A Collection of Ballads
about the Mighty Casey. — 3rd edition. — New York: Dover, 1995.
2. Martin Gardner. Mathematical Magic Show. — The Mathematical Association
of America. — Washington, D. C., 1989.
Почти явная отсылка к “убогим лавчонкам” Ч. Диккенса в “Больших надеж-
дах” и в “Повести о двух городах”.
[240]
ИЛ 4/2014
да мистер Линдон умер "почти нищим, полуослепшим, в полной безвест-
ности"1.
Друзья называли его Джал.
Эпитеты, даруемые Линдону, неизменно восторженны. Джон Чиарди
на страницах "Сатердей ревью" в 1974 году называет Линдона "высочай-
шим мастером палиндромии". "Дж. А. Линдон проложил столь головокру-
жительный и непроторенный путь сквозь запутанные палиндромные воз-
можности нашего языка, что он едва ли может надеяться избежать славы
главной музы английского палиндрома", — пишет Говард Бергерсон в
книге "Палиндромы и анаграммы"1 2, предваряя, вероятно, самую внуши-
тельную из когда-либо публиковавшихся подборку избранных палиндро-
мов Линдона.
Этой славы Линдон не
избежал. Его палиндромы
стали классическими. Похо-
же, ни одна публикация о
палиндром ном творчестве
не обходится без упомина-
ния Линдона. И на прото-
ренном Линдоном пути поя-
вились дорожные знаки.
Линдон преуспел в со-
ставлении не только буквен-
ных палиндромов, но и словесных, когда фраза прочитывается слово в сло-
во одинаково от начала к концу и от конца к началу, а также "строковых"
палиндромов, когда все стихотворение построчно можно прочитать с по-
следней строчки до первой — так же как с первой до последней. Линдону
удавалось составить множество стихотворений, в которых строчки явля-
лись либо буквенными, либо словесными палиндромами. Лучшим же из па-
линдромов Линдона Гарднер считает сцену совращения Евы Адамом и при-
водит ее в книге "От мозаик Пенроуза к надежным шифрам"3. При всей
очевидной сложности их конструирования палиндромы Линдона еще и не
лишены остроумия. Всего два примера. Буквенный палиндром: "Cigar? Toss
it in a can, it is so tragic". И палиндром словесный: "Girl bathing on Bikini,
eyeing boy, finds boy eyeing bikini on bathing girl". Юлий Данилов в книге
М. Гарднера "Есть идея!" (1982) перевел его так: "Девушка, купающаяся на
острове Бикини и украдкой поглядывающая на молодого человека, видит
молодого человека, не отрывающего глаз от бикини на купающейся девуш-
ке". Попробуем и мы, приняв словесную игру Линдона, переложить этот па-
О
О
X
3
CD
Z
О
О
CD
ZT
X
1. Martin Gardner. Mathematical Magic Show.
2. Howard W. Bergerson. Palindromes and anagrams — New York: Dover
Publications, 1973.
3. M. Гарднер. От мозаик Пенроуза к надежным шифрам / Перевод Ю. Да-
нилова. — М.: Мир, 1993.
[241]
ИЛ 4/2014
линдром на русский язык: "Девушке, купающейся на Бикини, отчетливо
видно: юноше видно отчетливо бикини на купающейся девушке".
Мартин Гарднер горько сожалеет о том, что для работ Линдона, "мас-
тера игры слов", "не нашлось места в печати (единственное исключение
составляет "Журнал дрессировщика червей"1), большинство его стихотво-
рений были написаны и отправлены друзьям, которым, я верю, хватило
здравого смысла сохранить их... Его юмористические стихи могли бы со-
ставить замечательную книгу, будь они собраны его друзьями и коррес-
пондентами, — но кто возьмется ее издать?"1 2. Издатель для такой книги
так и не нашелся. Остается довольствоваться тем, что значительный кор-
пус работ Линдона сохранился в упомянутом Гарднером журнале и, доба-
вим, в журнале занимательной лингвистики "Word Ways" ("Пути слов"), из-
дававшемся Университетом Батлера, Иллинойс.
В архиве Гарднера, хранящемся в Стэнфордском университете, Линдо-
ну отведена не одна единица хранения. В популяризации творчества Лин-
дона заслуга Мартина Гарднера огромна. Если бы не Гарднер, мы вряд ли
имели бы возможность познакомиться с работами Линдона.
В своде своих научно-популярных книг по математике, состоящем из
15-ти томов, в основу которых положены материалы его многолетней ко-
лонки "Математические игры" в "Сайентифик Америкен", Гарднер цитирует
Линдона почти в каждом томе. Клерихью — комические четверостишия с
произвольной длиной строки, получившие свое название по имени Эдмун-
да Клерихью Бентли, британского журналиста, поэта и автора детекти-
вов, — и лимерики Линдона появляются в качестве эпиграфов к главам, па-
линдромы демонстрируют читателю явление симметрии, стихи Линдона
популярно и ярко иллюстрируют рассматриваемые Гарднером глубокие на-
учные идеи. Замечательным примером такой иллюстрации служит стихо-
творение "Все не так!" из главы, посвященной миру с обратным течением
времени, в третьем издании книги Гарднера "Новый правый левый мир".
В сборнике статей и рецензий Гарднера "Наука хорошая, плохая и
фальшивая", посвященном критике паранауки, находится место, можно
сказать, философскому стихотворению Линдона "Видеть и смотреть". В
"Мозаиках Пенроуза" Гарднер публикует "Парадоксальные лимерики"
Линдона. Парадоксальность заключается в редуцировании классического
английского лимерика, состоящего из пяти строк, до 1—2—3—4 строчек,
и в сбое ритма, и в потере рифмы, и в пропуске строки, но при этом все от-
ступления от канона оправданы содержанием самого квазилимерика.
Приведем некоторые из его парадоксальных лимериков:
1. Юмористический “Журнал дрессировщика червей” основан американ-
ским биологом Джеймсом В. Макконеллом. Позднее журнал обрел статус
вполне серьезного научного издания — “Журнал биопсихологии Мичиган-
ского университета”. Оба издания издавались книгой-аллигатом, книгой-
перевертышем.
2. Martin Gardner. Mathematical Magic Show.
Джеймс Альберт Линдон. Как окрестить червя
Факт, достойный — увы! — сожаленья.
У него строчку пять
Надо первой читать.
Вспять писал он все стихотворенья.
[242] Очень странный поэт де ла Пенья!
ИЛ 4/2014
Жил трехстрочноцентричный поэт,
Каждый лимерик (верь или нет!)
У него превращался в терцет.
Торопливая дама Патришия
Каждый лим'рик броса' на двустишии.
Джон писал только пятую строчку... и точка.
ф
z
о
о
I—
ф
ZT
Стихи Линдона появляются и в аннотированных изданиях Гарднера. В
"Аннотированном Снарке" Гарднер публикует интерлюдию, вставную гла-
ву в знаменитую поэму Кэрролла, "дописанную" Линдоном и получившую
номер "седьмой-с-половиной". Гарднер, оговорившись ранее, что любые
попытки имитировать, пародировать Кэрролла невозможны, признает тем
не менее эту главу единственным удачным подражанием, единственной
удачной пародией на кэрролловскую поэму.
Редкие стихи Линдона, нашедшие себе путь в антологии, — это, как
правило, пародии. Имитация стиля Линдону всегда удается. В антологиях
появляются пародия на "Стихи в октябре" Дилана Томаса, пародия на
Э. Э. Каммингса, на мало известного нам Т. Э. Брауна и прекрасно извест-
ного Киплинга. Но чаще всего объектом пародии (или, если угодно, образ-
цом стиля) Линдон избирает Т. С. Элиота, неизменно предваряя пародию
своими извинениями мэтру.
Публикуемый ниже "Двойной лимерик, или климерикью" — несо-
мненная дань родоначальникам жанра, чьим изобретением Линдон столь
плодотворно пользовался.
А "Заповедь лондонского воробья" — образец блестящей пародии
Линдона на "Заповедь" Киплинга. Написана она на кокни. А как иначе
должен изъясняться лондонский воробей? Любопытно, что это стихотво-
рение было положено на музыку австрийским композитором Вольфгангом
Габриелем и вошло в цикл "Четыре лондонские песни".
"Образцы стиля" мастеров англо-американской словесности оказыва-
ются востребованы Линдоном и на посвященных в основном жизни беспо-
звоночных страницах "Журнала дрессировщика червей".
Версификационный, поэтический репертуар (вновь театральное сло-
во!) Линдона чрезвычайно обширен. Высокие образцы его поэтической
эквилибристики хорошо представлены на страницах журнала "Путь слов".
Помимо палиндромов и палиндромной поэзии, в нем звучат акростихи, па-
родии, звукоподражательные и омофонические стихи. "Если мои опусы по
большей части нонсенс, — скромно замечает Линдон в статье, посвящен-
ной омофонам, — то они, по крайней мере, могут стимулировать более та-
[243]
ИЛ 4/2014
лантливых читателей на получение действительно удачных результатов в
этой области".
В другой статье среди прочих экспериментов с вымышленными языка-
ми Линдон предлагает вниманию читателей знаменитый монолог Гамлета
"Быть или не быть", переложенный на новояз оруэлловского романа
"1984".
В майском номере журнала "Пути слов" за 1973 год Гарднер и Линдон
публикуют совместно написанную заметку "Рассыпанные стихи". Стихи
авторы "рассыпают" почти буквально. Берется некое известное стихотво-
рение и из его слов составляется новое, если такая процедура удается. Ав-
торы успешно "рассыпали" четверостишие Хайама, строфы Китса, Лонг-
фелло и Джерарда Мэнли Хопкинса, сопровождая свои упражнения
краткими рассуждениями о современной и классической поэзии. В заклю-'
чении соавторы предлагают читателям угадать авторов исходных текстов
пяти "рассыпанных" стихотворений.
Может показаться странным, что Линдон нашел себя в таких разных
журналах, как "Путь слов" и "Журнал дрессировщика червей". Но, взгля-
нув более пристально, понимаешь, что все его произведения так или ина-
че инспирированы. Линдон всегда в предлагаемых обстоятельствах, он
охотно откликается на любую словесную игру, на любой поэтический вы-
зов, сохраняя, видимо, свой соревновательный задор со времен участия в
газетных конкурсах. Он как бы всегда решает предложенную ему задачу, и
его решения всегда виртуозны. Получаются вещи удивительные, редкие,
коллекционные. Стоит добавить, что в решении математических задач
Линдон также преуспел. Он — неизменный корреспондент "Журнала за-
нимательной математики", на страницах которого появляются не только
составленные им антимагические квадраты1 (Линдон — маг антимагиче-
ских квадратов!), но и, например, "Математический клерихью-алфавит".
Джеймс Альберт Линдон у нас почти не известен. Исключение составляют
только самые популярные его палиндромы, которым удалось проникнуть
даже в филологические диссертации. И в книги Гарднера, переведенные
на русский язык в большинстве своем благодаря стараниям Юлия Данило-
ва. Для "Мозаик Пенроуза" лимерики Линдона переведены не были.
Переводить стихи Линдона трудно, разыскивать их еще труднее. Сбор-
ник его стихотворений, несмотря на робкий призыв Гарднера, в Англии так
и не был издан. Подобно словам в затеянной Линдоном и Гарднером игре
с "рассыпанными стихами", стихи Линдона, в несколько ином, конечно,
смысле, рассыпаны по газетам, журналам и редким антологиям. Но тем ув-
лекательнее поиск, тем интереснее собрать воедино наследие этого поэта,
тем любопытнее его переводить.
1. В отличие от магических квадратов, в которых суммы чисел по вертика-
лям, горизонталям и диагоналям равны, в антимагических квадратах они
не только различны, но и образуют ряд последовательных целых чисел.
Джеймс Альберт Линдон. Как окрестить червя
Все не так:
[244]
ИЛ 4/2014
Ничего смешного
Я дверь, ту, что выдумал доктор Р. Стэннард,
Открыл, выбрав правильный ориентир,
И, мысленно преодолев между стен ярд,
Я в фаустианский отправился мир!
Я видел, как Крэнклэнк на велосипеде
По городу едет спиною вперед
От дома, мечтая о вкусном обеде,
Который в прошедшем давно его ждет.
fms ШШйЖ to ШтйГГ
На Эдди взглянул я,
который наружу
Выжевывал ловко бекон
перед сном;
Супруга бекон,
приготовленный мужу,
Разжарит и в лавку
отправит потом.
Учтиво кивнул я
столетней мисс Смолетт,
Почившей полгода назад.
Нелегко
Представить себе, что
она через сто лет
Начнет материнское
пить молоко.
О вспять отбывавшем в тюрьме заключенье
Грабителе Билле узнал я. Когда
Он срок отсидит, совершит преступленье,
Но после, конечно, решенья суда.
1. В книге “The New Ambidextrous Universe” (“Новый правый левый мир”),
предваряя публикацию стихотворения, Гарднер рассказывает: “Фрэнк Рас-
сел Стэннард, британский физик, в “Симметрии Оси Времени” (“Nature”,
13 августа 1966) предположил (не слишком серьезно), что два мира, в кото-
рых время текло бы в противоположных направлениях, могли бы сущест-
вовать в одном и том же пространстве-времени, глубоко проникая друг в
друга, но никак не взаимодействуя между собой, подобно двум парам игро-
ков в шашки, одна из которых играет на черных клетках, в то время как дру-
гая — на белых. Он назвал мир с обратным течением времени “фаустиан-
ским”, напоминая о том, что Мефистофель позволил Фаусту возвратиться
назад во времени. В представлении Стэннарда фаустианский мир — это
мир, в котором все, что нас окружает, движется во времени в противопо-
ложном направлении, но совершенно недоступно для наблюдения из наше-
го мира”. {Здесь и далее - прим, перев.)
[245]
ИЛ 4/2014
Подглядывал я, поступив некрасиво,
За юной Лулу, принимающей душ!
Воронкой вода выползала из слива
И струями в душ собиралась из луж.
На антибомбежку смотрел я — вставали
Дома из руин у меня на глазах,
И бомбы назад к самолетам взмывали,
Вбирая в себя разлетевшийся прах.
Еще я об анти- узнал саботаже:
В винты превращался вновь металлолом.
В дверь Стэннарда — вспять! — я вернулся туда же,
Где стрелки часов шли обычным путем.
Сложил я прекрасное повествованье,
Где все описал от и до, но — увы! —
Я начал с конца и, дойдя до названья,
Забыл все и знаю не больше, чем вы.
Видеть и смотреть
Хотя я с физикой знаком, пускай и не на пять,
Одна проблема не дает мне ночью мирно спать.
Всю ночь ворочаюсь, не сплю, не ведая того,
Что видно в зеркале, когда нет в спальне никого?
Оно не может отразить владельца, если тот
Куда-то вышел, но должно же отразить комод,
И стол, и кресла, и портрет, висящий на стене,
И канделябры, и цветы, и штору на окне.
Ведь если есть какой-то свет и это все не сон,
То каждый должен быть предмет в стекле отображен;
Их отражения дрожат, подвижны и резвы,
Но, кажется, исчезнут вмиг, едва уйдете вы.
Наш взгляд зависит от того, откуда кто глядел,
А в книгах есть на этот счет существенный пробел,
Прочь — “что предполагаем мы”, “как видим мы” —
долой!
Что в зеркале, когда оно наедине с собой?
Джеймс Альберт Линдон. Как окрестить червя
[246]
ИЛ 4/2014
Вот зеркало передо мной, и лампа перед ним
Отражена так четко, что сей факт неоспорим.
Но тем загадочней вопрос мне кажется теперь,
Как все здесь выглядит, когда я закрываю дверь.
Кшс окрестить червя
Из книги “Практическое червеведение”
(С извинениями Т. С. Элиоту1)
Червя окрестить — это боль головная
Для всех. Например, для меня и для вас;
Ведь, право, назвать не могу червяка я
Ни Милдред, ни Дженни, ни Викхэм, ни Гас!
Нельзя и назвать просто Червь Пресноводный
И даже — Планария-Рек-И-Озер,
Получится червь ни к чему не пригодный,
А для червяка — это сущий позор.
Ничего смешного
1. Извинения T. С. Элиоту Линдон приносит за использование стихотворе-
ния “Как окрестить кота” из книги “Практическое котоведение”. Перевод-
чик, в свою очередь, использует лексику его русской версии (перевод
С. Степанова). Стихотворение опубликовано в “Журнале дрессировщика
червей” в 1974 г.
[247]
ИЛ 4/2014
Я должен сказать вам теперь в назиданье —
Любой будет, думаю я, удивлен,
Что мелкое, плоское это созданье
Нуждается ровно в трех группах имен.
Вот первая группа: особого рода —
Фамильные, сложные, как лабиринт,
В ней все имена, например, Трематода
Триклад, урожденная Платигельминт,
Dugesia и Phagocata Gracilis.
Такие нужны нам (казалось бы — бред!),
Чтоб мы с вами сразу же определились,
Является Плоским червяк или нет.
А если забыли вы точное имя,
Есть группа вторая, в ней куча имен.
Вы можете впредь именами такими
Червя звать, к примеру, Петляющий Рон,
А также Повеса, и Мисс-Джем-О’Сколлет,
И Дженни-Вертлява-Скользка-И-Плоска...
Подобное имя вам вспомнить позволит
Повадки и облик того червяка.
И третья есть группа имен (непременно
Я должен сказать не без трепета вам),
Не слишком пристойных, каких джентльмены
Не могут позволить в присутствии дам,
Которыми в гневе служитель науки
Всегда называет безмозглых червей,
С ленцой вытворяющих разные штуки,
Но не исполняющих роли своей!
Теперь, если с грустно-косыми глазами
Вам встретится лысый от стресса червяк,
То вы без труда догадаетесь сами,
Кем только что был он обозван и как.
Он был наречен
Не Фанни, не Джон,
Атой эксцентричной, не слишком приличной,
Идиоматичной
И эпитетичной
Третьей группой имен!
Заповедь лондонского воробья
Владей собой среди толпы мальчишек
С рогатками и грудами камней,
Свой корм ищи без сна, без передышек
И на отбросах вырасти сумей!
Джеймс Альберт Линдон. Как окрестить червя
[248]
ИЛ 4/2014
Умей гнездо свить в лондонской канаве,
Умей спастись от лондонских котов,
Будь неприметна, зная, что не в праве
Носить наряд изысканных цветов.
И, избежав напастей всех и бедствий,
Лети ко мне, подруга, не робей!
Когда у нас появится птенец свой,
Он будет настоящий Воробей!
Двойной лимерик, или климерикъю
Вот лимерик — выдумка Лира,
А клерихью выдумал Бентли;
Как знать, от сего ль они мира!
Как знать, не от мира легенд ли!
Но и этот, и тот
Так смешили народ,
Что сейчас несомненно
Вряд ли кто-то рискнет
Смотреть слишком строго на Лира
И нос задирать перед Бентли.
Диптих
Что за скульптор чудной Генри Мур!
Что за странный художник Пикассо!
Груда каменных карикатур?
И зачем два лица и гримаса
У зеленой девицы?
Разве чтоб сохраниться
Непорочной? А как
Вам на вкус футов тридцать
Женской плоти? О! Нет, мистер Мур!
Всего доброго, Пабло Пикассо!
Письма из-за рубежа
Дмитрий Якушкин
"Записки корреспондента
От автора
Ездишь по стране, много и постоянно читаешь газеты, выступаешь в каче-
стве гостя по французскому радио или по телевидению, сидишь на пресс-
конференциях, встречаешься и беседуешь с известными политиками,
крупными издателями — нацеленная чаще всего на получение быстрого
результата ежедневная корреспондентская работа за рубежом оставляет
после себя много невостребованной до поры до времени информации, то-
го, что принято относить к жанру "заметки на полях". Оглядываясь назад,
понимаешь, что одни французские впечатления не имели никакого про-
должения, другие же, наоборот, резонировали с накопленным опытом,
прочитанными книгами, увиденными фильмами, накладывались на то, что
видел потом, соединяя прошлое и настоящее, вбирая перемены, неожи-
данно выстреливая и постепенно складываясь в относительно закончен-
ные картинки, которые позволяют лучше понять, из чего состоит француз-
ская, в частности парижская, жизнь в разных ее проявлениях. На эту тему
эти пять коротких очерков.
Франсуа Миттеран
Тот текст в газете вышел не
слишком запоминающийся, из
разряда приветствий участни-
кам слета (“разрешите сердеч-
но поздравить...”), который
сам автор, возможно, и в глаза
не видел. Но главное, что под
ним стояла подпись первого
лица — Франсуа Миттерана,
Президента республики, а та-
кое раньше ценилось. Так уж
удачно сложились обстоятель-
ства: я столкнулся буквально
лоб в лоб с президентом на вы-
© Дмитрий Якушкин, 2014
ходе из Елисейского дворца
после какой-то большой пресс-
конференции и воспользовал-
ся этим, чтобы попросить его
об интервью в связи с запуском
в Париже известной москов-
ской газеты. И уже неважно,
что из этого получилось в ито-
ге, главное, что в ходе такого
разговора у меня была возмож-
ность почувствовать миттера-
новскую стилистику. Он любил
ореол таинственности, часто
высказывался двусмысленно,
заставляя всех потом ломать
голову, что же именно он имел
в виду. Его называли “флорен-
тийцем” — за страсть и талант к
закулисной игре, тонкому вы-
[250]
ИЛ 4/2014
Письма из-за рубежа
страиванию отношений с эли-
той, журналистами, близким
кругом, который при нем, по
существу, напоминал королев-
ский двор. У Миттерана были
фавориты и особенно фаво-
ритки, которые переживали
из-за смены президентских
преференций охлаждение к се-
бе, сближение с другими. Под
конец второго срока один из
самых близких советников, по-
священный в личные секреты
президента, покончил жизнь
самоубийством прямо в каби-
нете в Елисейском дворце, на-
ходясь в крайне удрученном со-
стоянии из-за своего отлуче-
ния.
Даже наше короткое обще-
ние походило на аудиенцию у
короля в окружении почти-
тельной свиты, стоявшей во-
круг и терпеливо наблюдав-
шей за затянувшимся диало-
гом их патрона с вынырнув-
шим из толпы не известным
им простолюдином. Митте-
ран совсем не торопился, так
что я успел ему объяснить что
и зачем, говорил он доброже-
лательно, чуть покровительст-
венно, при этом уважительно.
Вполне можно было бы и даль-
ше так приятно беседовать, но
мне мешало чувство долга:
четко помню, что, беседуя с
Франсуа Миттераном, я дваж-
ды попросил его указать мне
того помощника, с кем при-
дется согласовывать в даль-
нейшем все рабочие моменты
и чтобы тот обязательно услы-
шал, что президент пообещал
мне встречу. Эти настойчи-
вые просьбы вызвали у всех, в
том числе и у президента,
смех, но мне было не до этого.
Вторая “встреча” с Миттера-
ном состоялось уже после его
смерти. В конце 90-х в Москву
приезжал известный француз-
ский рекламщик, а по россий-
ским понятиям “политтехно-
лог” Жак Сегела, чтобы про-
зондировать почву относи-
тельно участия в намечавшей-
ся кампании по выбору рос-
сийского президента. Сегела
работал на двух президент-
ских кампаниях Миттерана, в
частности, придумал для его
второго срока предвыборный
“объединительный” лозунг
“Спокойная сила”, оказавший-
ся успешным. В популярном
кафе на первом этаже гости-
ницы “Балчуг” Сегела убеждал
меня, что на выборах побеж-
дает только тот, кто этого уж
очень хочет, человек со сверх-
сильными президентскими
амбициями. Его французского
клиента действительно отли-
чало упорство. За свою поли-
тическую карьеру Миттеран
сделал три попытки завоевать
президентское кресло. Пер-
вые две были неудачными, но
он не отчаялся и победил в
третий раз, причем на тот мо-
мент ему уже исполнилось 64
года.
Когда Миттеран победил
на президентских выборах
1981 года, в Париже люди вы-
шли на улицы и ликовали так,
как сейчас это происходит
только после крупных фут-
больных побед. Он провел ряд
важных реформ, “развязав
корсет” французскому общест-
ву, нуждавшемуся в переме-
нах. Провел децентрализацию
местной власти, отменил
смертную казнь, ввел пенси-
онный возраст с 6о лет, 39-ча-
совую рабочую неделю, запус-
тил реформу радио и телеви-
дения, что сразу привело к по-
[251]
ИЛ 4/2014
явлению десятка частных FM-
радиостанций, без которых
сегодня немыслим француз-
ский медийный пейзаж.
У власти Миттеран пробыл
два срока — 14 лет. Наивысший
подъем был в самом начале, но
к концу срока общество от не-
го устало. Будучи человеком
прозорливым, он не мог не
предвидеть этого. Его возраст
стал олицетворять уже не госу-
дарственную мудрость, как
прежде, а инертность. Было
известно, что Миттеран бо-
лен, но состояние его здоровья
по неформальной договорен-
ности было своего рода табу у
французской прессы. Так же,
как и его личная жизнь. До са-
мого последнего момента Мит-
теран сумел сохранить в тайне
то, что у него параллельно су-
ществовала полноценная вто-
рая семья и незаконная дочь
Мазарин — имя, выбранное в
высоком, миттерановском, сти-
ле. Когда Миттеран умер, то ее
мать — хранительница Музея
д’Орсе — стояла у гроба бывше-
го президента рядом с его за-
конной супругой. Когда гово-
рят, что личная жизнь полити-
ка во Франции, в отличие от
англосаксонских стран, вне по-
ля общественного зрения, то
пример Миттерана иллюстри-
рует это положение удивитель-
но точно.
Из маргинальной полити-
ческой группировки, набирав-
шей на выборах около 5 % го-
лосов, Миттеран превратил
социалистическую партию
страны в реальную силу, кон-
курирующую с другими пар-
тиями — и успешно — за манда-
ты разных уровней. В том, что
на выборах в мае 2012 года по-
бедил выходец из левого лаге-
ря Франсуа Олланд, есть заслу-
га Миттерана.
Миттеран запомнится тем,
что подорвал позиции компар-
тии, которая в момент его по-
беды на выборах 1981 года, не-
смотря на многочисленные мо-
ральные потери, связанные с
негативным отношением к по-
литике СССР, оставалась все
еще мощнейшей силой во
Франции, стабильно набирая
на выборах больше 20 % голо-
сов. Это в итоге сломало всю
конструкцию внутри страны.
Миттеран провел многоходо-
вую комбинацию по заключе-
нию союза с коммунистами, а
затем пригласил их даже в пра-
вительство. Рейган был в ужа-
се, оттого что, хоть и в отко-
ловшейся от НАТО, “гулявшей
сама по себе”, но все же союз-
нической стране, в кабинете
министров будут заседать на-
стоящие “красные”. Трудно по-
верить, но в тот момент всерь-
ез обсуждали возможность по-
явления советских танков на
улицах Парижа. Расчет Митте-
рана строился на том, что отка-
заться от участия в правитель-
стве коммунисты никогда не
посмели бы — ведь они добива-
лись этого десятилетиями. В
результате он заставил их по-
терять великое преимущество
оппозиционной силы. Войдя в
кабинет, ФКП становилась за-
ложницей его политики, а она
с каждым днем становилась все
менее левой. Для коммунистов
это был “поцелуй смерти”, от
которого они уже никогда не
оправятся.
По месту в исторической
памяти французов Миттеран
следует за де Голлем, но если
де Голль— это практически
“доисторическая глыба”, до
Дмитрий Якушкин. Записки корреспондента
[252]
ИЛ 4/2014
Письма из-за рубежа
которой уже не дотянуться, то
Миттеран — это еще очень
близко, выходцы из его поли-
тического гнезда на сцене и се-
годня: от проштрафившегося
Стросс-Кана до действующего
президента Франсуа Олланда.
Из всех французских пре-
зидентов за послевоенную ис-
торию Франции именно Мит-
теран, возможно, оказал наи-
большее влияние на умы фран-
цузских граждан, а его опыт
поучителен для любого, кто хо-
тел бы заниматься политикой
всерьез. Как он, например, лю-
бил всевозможные “жесты”.
Покровитель интеллектуалов,
сам готовый заниматься сочи-
нительством, свое президент-
ство он начал с того, что пре-
доставил французское граж-
данство двум опальным писате-
лям-эмигрантам — Хулио Кор-
тасару и Милану Кундере. По-
бедив на первых выборах, ок-
руженный соратниками, Мит-
теран пройдет пешком от сво-
его дома в 6-м округе к Пантео-
ну, чтобы возложить цветы на
могилы социалиста Жана Жо-
реса, героя Сопротивления
Жана Мулена и депутата Вик-
тора Шелыпера, боровшегося
за отмену рабства в колониях.
А что может сравниться по си-
ле эмоционального эффекта с
его знаменитым рукопожати-
ем с канцлером Колем осенью
1984 года перед могилами
французов и немцев в Вердене,
этим символом прекращения
вечной вражды?
В судьбе Миттерана много
такого “человеческого” мате-
риала. Предчувствуя близкий
уход из жизни, он захотел объ-
ясниться по поводу своего
участия в коллаборационист-
ском правительстве Виши. Не
факт, что это ему простили,
многие, уважавшие его преж-
де, в нем разочаровались. Мит
терана сильно занимала тема
забвения, и он связывал след в
большой политике с архитек-
турой. В Париже мы наблюда-
ем дело его рук. Неортодок-
сальная стеклянная пирамида
Лувра, сама концепция расши-
рения музея, включая триви-
альную, но непростую по бю-
рократическим законам опе-
рацию по ликвидации во внут-
реннем дворе Лувра парковки
министерства финансов — это
инициатива Франсуа Миттера-
на. Ему принадлежит идея ря-
да других архитектурных пре-
образований в столице, хотя,
по общему мнению, и не столь
органичных. Это строительст-
во в нижней части Сены, за во-
кзалом Аустерлиц, Большой
библиотеки, которая теперь
носит его имя, или арочного
здания в деловом квартале Де-
фанс, которое завершает — а
на самом деле скорее портит —
перспективу мирового значе-
ния Лувр — Тюильри — Триум-
фальная арка. Он приехал в
столицу из провинции, но был
парижским человеком. Обык-
новенные прохожие встреча-
ли его на бульваре Сен-Жер-
мен недалеко от улицы де
Бьевр, где у него была кварти-
ра, в книжных магазинах на ле-
вом берегу. Он мог выйти на
мост Александра Третьего, че-
рез который он переезжал ты-
сячи раз, направляясь в рези-
денцию и обратно домой, и
сказать, как же это все-таки
красиво. Меня лично подкупа-
ло в нем то, что, будучи прези-
дентом, он любил много хо-
дить пешком. В этом была ка-
кая-то дань великому городу.
[253]
ИЛ 4/2014
У треннее радио
Встать в 6 утра в январе, когда
полностью темно и промозгло.
Выйти из дома в половине
седьмого. Пересечь на машине
пустой город меньше чем за де-
сять минут. Запарковаться без
нервотрепки. Войти в подъезд
радиостанции “RTE’ на улице
Байяр в 8-м округе, подсвечен-
ный так, как будто кто-то гото-
вит церемонию по раздаче ки-
нопремий, хотя кругом никого
абсолютно нет. Пройти через
фойе, тоже сверкающее, как
дискотека 70-х, где пол и стены
отделаны серебристым метал-
лом. Оказаться в изолирован-
ной от мира темной студии за
большим столом, вся поверх-
ность которого, как школьная
парта, испещрена неразборчи-
выми надписями, оставленны-
ми предыдущими гостями. За-
нять место за столом со множе-
ством змеевидных гибких мик-
рофонов и подносом с кофе,
круассанами и прочими атри-
бутами утра. И — окунуться в
атмосферу утреннего прямого
эфира, вслушиваясь в то, как
бригада журналистов, отве-
чающих заутренний формат, в
хорошем темпе читает и ком-
ментирует новости политики,
биржи, спорта, а в рекламных
паузах, не смущаясь присутст-
вия посторонних, острит на
темы своих же информацион-
ных сводок. Легенда француз-
ского политического эфира,
журналист Филипп Калони,
который и пригласил меня од-
нажды в качестве гостя на ин-
тервью, назвал книгу о своей
многолетней работе на радио
так: “Долгие годы я вставал
очень рано”.
В парижском распорядке
дня, где всему свое время, это
особый момент. Вы макаете
свое мучное изделие в пиалу с
кофе (именно так поступают в
этом городе многие) и слушае-
те радио. Утренний эфир со-
бирает миллионы преданных
слушателей, и не только тех,
кто добирается на работу в
пробках. Откуда эта привыч-
ка, объединяющая нацию?
Я думаю, что от любви к
слову, к полемике, к точному'
короткому комментарию. От-
части еще оттого, что радио ас-
социируется со свободой. До
1981 года, то есть до того, как
это отменил президент Мит-
теран, радиовещание во Фран-
ции было монополией государ-
ства. Отклонение от государст-
венной линии позволяли себе
только так называемые перифе-
рийные радиостанции “RTE’ и
“Europe 1”, имевшие право ве-
щать с территорий за предела-
ми Франции.
Утренние рубрики и ин-
тервью с гостями — визитная
карточка ведущих радиостан-
ций общего формата — госу-
дарственной “France Inter”, ча-
стных “RTE’ и “Europe 1”, меж-
ду которыми много лет идет
борьба за слушателя. Многие
программы — устоявшиеся “ин-
ституты” политической систе-
мы, наряду с парламентом. Их
авторы — так называемые
“большие перья” — лицо каж-
дой серьезной радиостанции.
Журналисты и ведущие узна-
ваемы не только потому, что
появляются на рекламных
афишах в период рекламных
кампаний на старте каждого
сезона. Один из наиболее
популярных “перьев” страны
сегодня, бывший корреспон-
Дмитрий Якушкин. Записки корреспондента
[254]
ИЛ 4/2014
Письма из-за рубежа
дент “Монд” в Москве Бернар
Гетта, ведет свою программу
на “France Inter” на темы
внешней политики уже почти
20 лет. Он записывает заранее
свои три минуты лишь в ис-
ключительных случаях, а так
принципиально каждое утро
приезжает на радио сам, что-
бы, как он говорит, “ощутить
интимную связь” со слушате-
лями и одновременно поднаб-
раться впечатлений у присут-
ствующих в студии гостей про-
граммы. И вот она, сила утрен-
него радио: в магазинах про-
давщицы на кассе узнают Гет-
ту по голосу.
Конечно, впрыск адрена-
лина в студиях радиостанций
по утрам — это реакция не
только на энергичные музы-
кальные позывные, особый
темп речи, скороговорку веду-
щих, вообще на то, как обстав-
лен эфир. Вопросы всегда ста-
вятся остро, тем самым вытя-
гивая из тебя то, что говорить
не собираешься, это полити-
ческая стометровка, к кото-
рой надо быть внутренне гото-
вым. Один из гуру короткого
политического интервью во
Франции, звезда “Europe i”
Жан-Пьер Элькабаш говорит:
“Я всегда вел интервью в жест-
ком духе, без уступок, кто бы
ни сидел передо мной. Мой со-
беседник предупрежден об
этом, и обмана никакого тут
нет. У меня есть право прижи-
мать его в его аргументах до
тех пор, пока он не скажет то,
что не собирался говорить, но
я и не обрываю его, когда он
меня опровергает, и я даю ему
возможность высказаться, за-
вершить мысль”.
Даже понимая всю значи-
мость слов во французской по-
литической культуре, я не пе-
рестаю удивляться тому, как
ради 7—8 минут прямого ут-
реннего эфира приезжают в
студию премьеры, министры,
депутаты, лидеры оппозиции,
судьи и прочие ньюсмейкеры.
Никто не опаздывает, не отка-
зывается в последнюю мину-
ту, если такое и случается, то
это входит в анналы радио-
станции как ЧП для рассказа
студентам и внукам.
Семь минут эфира на са-
мом деле очень много. Это
возможность задать тему для
дискуссии, объясниться, сде-
лать информационный вброс,
ответить на обвинение. Одна
короткая фраза может при-
нести большую славу. Или по-
зор.
В конце 8о-х годов в воскрес-
ной вечерней программе “RTU
“Большое жюри”, которую ра-
диостанция готовила вместе с
журналистами “Монд”, Жан-
Мари Ле Пен произнес извест-
ную фразу о том, что, по его
мнению, фашистские концла-
геря Второй мировой войны —
“всего лишь эпизод (“деталь”) в
истории войны”. Это выраже-
ние стало хрестоматийной ус-
тойчивой характеристикой
всей политической линии
французских националистов —
отрицать преступления Гитле-
ра. Уже 20 с лишним лет эта
фраза кочует закавыченной из
статьи в статью, она в учебни-
ках политистории. Ле Пен до-
пустил промах, стоивший ему
какой-то части морального ав-
торитета. Тогдашний дирек-
тор “RTE’, писатель Филипп
Лабро, по этому поводу вспо-
минает: “Фраза Ле Пена об
‘эпизоде’ была произнесена в
[255]
ИЛ 4/2014
нашей передаче, и именно эта
фраза изменила течение фран-
цузской политической жизни”.
Даже в более рядовых об-
стоятельствах бывает, что ко-
роткая фраза, произнесенная
утром, становится информа-
ционной темой всего дня. По-
сле обеда высказывание под-
хватывает вечерняя “Монд”, а
если вопрос острый, то но-
вость доживет и до 8-часового
выпуска вечерних теленово-
стей. Сама радиостанция экс-
плуатирует тему в течение все-
го дня, поднимая собствен-
ный авторитет.
Относительно утра на фран-
цузском радио есть даже выра-
жение “война с 7 до 9”. От того,
насколько успешны утренние
политические рубрики, во
многом зависят самочувствие
и экономические показатели
радиостанции в целом. После
9 утра характер аудитории из-
менится. Радиостанции сбавят
темп и в эфире пойдут неполи-
тические развлекательные
программы с бытовыми сове-
тами, кулинарными рецепта-
ми, конкурсы с раздачей при-
зов. Следующие большие ново-
стные блоки выйдут в эфир в
час дня и затем в шесть часов
вечера. Это тоже интересное
радио, но уже другое.
Цвет обложки
Чаще всего мягкие переплеты
кремового или бледно-желтого
цвета: на чужих полках фран-
цузские книги узнаются изда-
лека, в их внешнем виде нет от-
влекающей глаз пестроты.
Возьмите в руки меню в лите-
ратурном кафе “Флор” в 6-м ок-
руге — квартале, где по-преж-
нему сосредоточены основные
парижские издательства. Буду-
чи много лет неофициальной
приемной Жан-Поля Сартра,
автора “Галлимара”, оно копи-
рует обложки этого самого
культового издательства Фран-
ции, которое, спустя сто лет
после основания, сохраняет не-
зависимость, оставаясь семей-
ным предприятием. Выходя-
щие сегодня галлимаровские
книги практически не отлича-
ются от довоенных образцов,
воспроизводя на обложке две
характерные для них красную
и черную тонкие рамки. И дру-
гие серьезные издательские
дома, не заигрывая с читате-
лем броским оформлением, то-
же придерживаются преиму-
щественно аскетичного стиля.
Из ярких элементов есть толь-
ко один, объединяющий фран-
цузские книги, — это манжет,
как правило, бордового цвета,
с названием полученной авто-
ром литературной премии. Но
это тоже не изобретение ком-
мерческой эпохи, а одна из
традиций — на фотографиях
40-х годов видно, как работни-
цы издательства вручную обо-
рачивают каждый экземпляр
нового “гонкура”.
Помимо сыров и вина,
Франция еще и страна литера-
турных премий, которых все-
го насчитывается около двух
тысяч. По разным жанрам,
для начинающих авторов, уч-
режденных городами, ресто-
ранами и радиостанциями,
иногда с чисто условным пре-
миальным фондом, как у “гон-
кура”, но компенсирующим
материальную сторону после-
дующим невероятным прести-
жем, что обеспечивает буду-
Дмитрий Якушкин. Записки корреспондента
[256]
ИЛ 4/2014
Письма из-за рубежа
щие продажи. Премии, осо-
бенно первого ряда, — Гонку-
ровская, Ренодо, “Фемина”,
Медичи — формируют моду не
только на конкретного авто-
ра, но и на чтение в более ши-
роком смысле. Как поясняет
один из членов жюри “гонку-
ра”, их задача состоит не в
том, чтобы выявить литера-
турный шедевр, а в том, чтобы
выход той или иной книги
превратить в новостную тему,
как это происходит с события-
ми из области политики или
спорта.
Несмотря на отсутствие
писательских имен, которых
принято называть “властите-
лями дум”, все, что связано с
выходом новых книг, их обсуж-
дением в газетах и еженедель-
никах, участием авторов в ра-
дио- и телепередачах — по-
прежнему немаловажная часть
парижской интеллектуальной
жизни. Эта жизнь не замыка-
ется в рамках местного “садо-
вого кольца”, а захватывает и
провинцию, где, отчасти бла-
годаря государственной под-
держке, даже в маленьких го-
родках выживает книжная
торговля и под эгидой боль-
ших и малых местных мэрий
проходят разнообразные по
тематике книжные салоны,
собирающие немалые писа-
тельские силы. К литератур-
ному делу во Франции отно-
шение серьезное. Человек пи-
шущий, тем более если много
и успешно, вызывает уваже-
ние, к его слову прислушива-
ются, он обладает кредитом
доверия. Случается, что и шу-
тить на тему литературы во
Франции бывает не совсем
безобидно. Это испытал на се-
бе бывший президент Сарко-
зи, который пару раз усомнил-
ся в необходимости сдающим
экзамены государственным слу-
жащим в обязательном поряд-
ке изучать некоторые француз-
ские классические романы, в
частности появившуюся в XVII
веке из-под пера мадам де Ла-
файет “Принцессу Клевскую”.
Общественная реакция на его
высказанные вслух мысли ока-
залась неожиданно бурной.
Звучит как анекдот, но в каче-
стве ответа президенту были
организованы публичные чте-
ния “Принцессы”, а издатель-
ства напечатали дополнитель-
ные тиражи под протестную
волну. Хотя, возможно, сама
книга в этом деле стала только
поводом: просто политик во
Франции вызывает меньше
доверия, если не стесняется
выглядеть “антиинтеллектуа-
лом”. Желательно, чтобы он
не только читал, но и издавал
что-то свое собственное. При-
чем не пенсионные размыш-
ления о том, как хорошо он
послужил стране и какие не-
простые решения пришлось
принимать, или сухой сбор-
ник речей, или пересказ
программы партии, а более
серьезные книги на основе ис-
торического материала (осо-
бенно популярно все, что от-
носится к правлению Наполе-
она) с размышлениями о судь-
бе Франции и путях ее эволю-
ции. У бывшего премьер-ми-
нистра Доминика де Вильпена
есть уже более десятка книг,
посвященных этой пробле-
матике. То же самое можно
сказать о бывших президен-
тах Миттеране и Жискар
д’Эстене, которые увлекались
не только non-fiction, но и ху-
дожественной прозой. Другой
их предшественник, Жорж
Помпиду, вообще показал се-
бя с неожиданной стороны,
издав “Антологию француз-
ской поэзии”.
Книга во Франции — это
также часть государственной
политики. Независимо от по-
литического режима. Так было
при монархах, так продолжи-
лось при революционерах, ко-
торые защитили литераторов,
введя авторское право. Эста-
фету продолжают современ-
ные правительства. Один из са-
мых ярких членов кабинета по-
следних лет, министр культу-
ры Жак Ланг, до сих пор поль-
зуется большим уважением, по-
тому что инициировал и про-
вел через парламент закон, ко-
торый устанавливает единую
цену на книги, потому что за-
щищает интересы маленьких
книжных магазинов.
Вся программа поддержки
государством книгоиздания
впечатляет. Гранты издатель-
ствам, переводчикам, книж-
ным магазинам, библиотекам,
поэтам. Бюджет французского
центра защиты книги, дирек-
тор которого назначается пре-
зидентом республики, — 42
миллиона евро. И все-таки по-
чему? Почему этот вопрос ос-
тается вне партий, вне чьих-
то личных преференций? Ко-
роткого ответа нет. Как сказал
мне еще один член гонкуров-
ского жюри, писатель Пьер
Ассулин, потому что у нас был
Вольтер, потому что мы пере-
жили век Просвещения, пото-
му что у нас есть культура ка-
фе, потому что все закладыва-
ется уже на уровне системы
образования.
Присуждение литератур-
ных премий, которое растяги-
вается на всю осень, приятный
и ожидаемый, как неукосни-
тельное соблюдение любой
традиции, этап в годовом цик-
ле местной жизни, наряду с ве- [257]
сенним теннисом на Ролан ил 4/2014
Гарросе, Каннским и Авиньон-
ским фестивалями. Объявле-
ние нового лауреата “гонку-
ра” — главное событие осенне-
го “рантре”, замечательного
слова, наполненного здоровой
энергетикой, обозначающего
“возвращение”, старт сезона в л
различных сферах — театраль-
ной, политической, школьной
и студенческой и, не в послед-
нюю очередь, литературной.
Сюда надо добавить некото-
рую интригу относительно то-
го, к какому именно литератур-
ному “дому” окажется припи-
сан будущий лауреат — повод
посплетничать любителям ис-
кать признаки корпоративно-
го сговора, и вот уже есть, по
крайней мере, одна тема для
разговора, если вечером вы в
гостях у тех, чьи окна выходят
на бульвар Сен-Жермен.
Пока они есть
Из значимых названий сейчас
на рынке осталось три, что не
так уж грустно в кризисный
для всех печатных изданий
момент. “Фигаро”, “Монд” и
“Либерасьон”. Три ежеднев-
ные общенациональные газе-
ты с тиражами, превышающи-
ми не одну сотню тысяч (у
“Фигаро” и “Монд” — за три-
ста), из тех, что человеку при-
езжему полезно время от вре-
мени брать в руки, если он за-
дастся целью получить пред-
ставление о том, чем дышит
страна.
Дмитрий Якушкин. Записки корреспондента
[258]
ИЛ 4/2014
Письма из-за рубежа
Что не имя здесь, то сим-
вол, за которым стоят и боль-
шие личности (“Либерасьон”
основал Жан-Поль Сартр, с
“Фигаро” сотрудничали Золя,
Пруст, Мориак), и выдающие-
ся главные редакторы — Юбер
Бёв-Мери, Андре Фонтен,
Серж Жюли, и вошедшие уже
в историю и потрясшие стра-
ну расследования, как, напри-
мер, подрыв французскими
спецслужбами траулера “Рейн-
боу уорриер” с активистами
“Гринписа” на борту, и соот-
ветствующая ответная реак-
ция высшей власти — давле-
ние на отдельных журнали-
стов со слежкой и прослуши-
ванием телефонов по прямо-
му указанию президента, и
острые идеологические кон-
фликты внутри журналист-
ских коллективов, приводив-
шие к коррекции редакцион-
ной политики.
Долгожитель среди них —
основанная в 1826 году “Фига-
ро”, название которой не мо-
жет не выдавать националь-
ную принадлежность. Двести
лет на первой странице “Фига-
ро” воспроизводится девиз, за-
имствованный у Бомарше: “Где
нет свободы критики, там ни-
какая похвала не может быть
приятна”. В ответ на потреб-
ность общества в новой свобо-
де — в 1944 году — появится на
свет газета “Монд”. Это будет
продукт перестройки после че-
тырех лет оккупации, когда не-
которые издания оказались
скомпрометированными со-
трудничеством с немцами, а
национальному лидеру, генера-
лу де Голлю, потребуется соз-
дать во Франции авторитет-
ную, максимально отдаленную
от групп влияния газету, кото-
рая бы к тому же не замыкалась
на национальной тематике и
Францию могла бы представ-
лять достойно. 70 лет спустя
“Монд” остается, пожалуй, са-
мым узнаваемым в мире фран-
цузским медийным брендом.
И, наконец, относительный
новичок в этом “клубе вели-
ких” “Либерасьон”, 1973 года
рождения, а если неформаль-
но и совсем по-парижски, то
“Либе” — результат процесса
демократизации политиче-
ских и общественных нравов,
запущенного маем 68 года, га-
зета с интонациями трибуна,
что как раз и импонирует ее
поклонникам на фоне более
предсказуемых и сдержанных
на эмоции коллег по цеху.
“Фигаро” и “Либерасьон” —
газеты с открыто заявленной
политической позицией (со-
ответственно правой и ле-
вой), “Монд” ничью сторону
не занимает и позиционирует-
ся как “journal de reference”,
то есть газета, на которую
можно “ссылаться”, придер-
живающаяся относительно
объективной точки зрения.
Считалось, что опытный па-
рижский киоскер всегда мо-
жет издалека определить, ка-
кой социальный типаж при-
ближается к стойкам с газета-
ми — вот, допустим, идет чита-
тель “Фигаро”, а другой явно
попросит “Монд”. Помню, как
однажды после ночного спек-
такля на театральном фести-
вале в Авиньоне выходящим
из папского дворца в 5 часов
утра зрителям раздавали “Ли-
берасьон”. А вот “Фигаро” не-
прилично было развернуть в
вагоне метро. “Родовые при-
знаки” парижских газет не
столь очевидны сегодня, хотя
[259]
ИЛ 4/2014
все три издания остаются вер-
ными некоторым историче-
ским особенностям, отлича-
ясь по лексике, стилю подачи
материалов. Например, тра-
диционно плотная верстка
“Монд” не предусматривала
раньше практически никаких
иллюстраций — только неиз-
менная карикатура художника
Плантю на первой полосе и
графика внутри. Газета пред-
ставляла собой сплошной
текст, фотографии, тем более
цветные, до сих пор смотрят-
ся в ней как инородные вкрап-
ления, хотя понятно, что из-за
современных рекламных тре-
бований надо было расста-
ваться с черно-белым слепым
макетом, и все же жалко — уж
очень он был узнаваемым.
Параллельно с изменения-
ми во французском обществе
в последние годы аудитории
газет смешивались, размыва-
лись, расслаивались, не гово-
ря уж о том, что их тиражи па-
дали и продолжают падать до
сих пор. В орбиту “Монд”, на-
пример, перетекла часть тра-
диционной демократической
аудитории, разочарованная
тем, что предлагают старые
левые. Если у “Фигаро” всегда
был образ газеты для крупной
буржуазии и бюрократии, то
ее политическая ангажиро-
ванность за последние два-
дцать лет притупилась и бод-
рую классовую агитацию “за
правое дело” заменило более
востребованное профессио-
нальное информирование.
“Фигаро” читает сегодня и мо-
лодежь.
Крайности в политических
позициях прессы вообще со-
шли на нет. На правом фланге
закрылись такие газеты, как
“Котидьен де Пари”, а на ле-
вом — близкая к соцпартии
“Матен”, практически стер-
лись идеологические различия
между тремя основными обще-
политическими еженедельни-
ками — “Экспресс”, “Пуэн” и
“Нувель обсерватер”. “Юмани-
те” хотя и продолжает выхо-
дить, но перестала быть офи-
циальным органом компартии
и позиционирует себя как газе-
та более широкого, а на самом
деле аморфного левого движем
ния. Голос ее почти не слы-
шен, чтобы обнаружить газету
в парижском киоске надо сде-
лать усилие, но зато как ни в
чем не бывало продолжает
жить ежегодный двухдневный
праздник “Юма” в бывшем
“красном” парижском приго-
роде Курнёв — широкое народ-
ное гуляние с аттракционами,
региональной кухней, дегуста-
цией вин, выступлениями ар-
тистов первого ряда. Мне труд-
но оставаться к ней равнодуш-
ным — мой роман с француз-
ской прессой начинался имен-
но с “Юманите”, на примере ее
статей проводились занятия
по политпереводу в институте.
В московских киосках “Союз-
печати” выпуски “Юманите”
накапливались сразу за не-
сколько дней, их мало кто по-
купал, из иностранных газет
большей популярностью поль-
зовались англоязычные изда-
ния, но я брал все, что было. В
отличие от некоторых других
левых зарубежных изданий,
“Юманите” не походила на
боевой листок, который слов-
но делала на коленках в домаш-
них условиях при ограничен-
ных средствах кучка энтузиа-
стов. Она выглядела и пахла
как настоящая газета. В 70-е го-
Дмитрий Якушкин. Записки корреспондента
[260]
ИЛ 4/2014
Письма из-за рубежа
ды, когда компартия еще оста-
валась в силе, газета была мно-
гостраничной, большого фор-
мата, печаталась на тонкой,
очень “западной” бумаге, ка-
кую в СССР тогда не использо-
вали. И в Париже редакция на-
ходилась в приличном здании
в g-м округе, принадлежавшем
ФКП, рядом с Большими буль-
варами, а не на выселках за
пределами кольцевой дороги,
куда она переехала позже, про-
дав собственность в центре го-
рода. (На смену борьбе за кол-
лективные права пришла забо-
та об индивидуальном здоро-
вье: в здании на улице Фобур
Пуассоньер, где работала ре-
дакция, расположен сейчас
фитнес-клуб.) С печатным сло-
вом считались: несмотря на то
что это было дружественное
издание, некоторые номера
“Юманите” до Москвы так и не
доходили. Они изымались цен-
зурой в основном из-за статей
о взятой тогда на вооружение
крупнейшими компартиями
Европы — французской, италь-
янской, испанской — идеоло-
гии “еврокоммунизма”, “особо-
го” пути прихода этих партий к
власти, возможно, по сути и
вполне разумного, но зато не
получившего благословения
международного отдела ЦК
КПСС. Первая тетрадка “Юма-
ните” было заполнена мате-
риалами о социальных кон-
фликтах на предприятиях,
партийной работе, профсоюз-
ными новостями, но в газете
была представлена и “нормаль-
ная” французская жизнь с силь-
ным отделом культуры. Пом-
ню, что не укладывалось в го-
лове: как могут журналисты
“Юманите” сочетать традици-
онный французский образ
жизни, а точнее вкус к этой са-
мой жизни с классовым подхо-
дом, который, как мы привык-
ли думать, должен был прони-
зывать любое явление, — чуть
ли не ритуальный для парижа-
нина обед в ресторане после
наступления полудня. Это не
случайное сравнение: самый
первый мой приход в редак-
цию в середине 8о-х запомнил-
ся, в частности, тем, что мы по-
шли обедать в аргентинский
ресторан за углом “Юма” вме-
сте с Мартин Моно, жизнера-
достной теткой и автором из-
вестной тогда у нас книги про
эскадрилью “Нормандия—Не-
ман”.
И только одна газета как
будто не знает, что такое не-
погода или наступление элек-
тронных носителей. На фоне
всех текущих трансформаций
поражает живучесть “Канар
аншене” — 8-страничной еже-
недельной политической са-
тирической газеты, которая
уже почти сто лет (!) выходит
по средам. В военной ленте
“Армии теней” один руководи-
тель французского Сопротив-
ления говорит другому: “Вот
когда французы смогут вновь
раскрыть ‘Канар аншене’, тог-
да это будет означать, что на-
ступила свобода”. “Канар” —
это практически обществен-
ный институт, “икона стиля”,
с таким своеобразным и ост-
рым языком, закамуфлирован-
ными ссылками, что не каж-
дый француз сходу поймет иг-
ру слов. Нужно время, чтобы
войти в курс дела и начать раз-
личать героев “Канар” по их
прозвищам. Газета абсолютно
независима, за ней не стоит
ни магнат, ни группа компа-
ний, ни совестливый инве-
[261]
ИЛ 4/2014
стор, она полностью во вла-
сти собственного небольшого
коллектива журналистов, как
правило, уже опытных, про-
шедших не через одну редак-
цию, именно они подписыва-
ют большинство заметок, ис-
пользуя набор из нескольких,
одних и тех же, псевдонимов.
У нее нет рекламы, нет элек-
тронного сайта, и стоит она
вроде недорого — 1,2 евро, но
зато каждую среду продается
около полумиллиона экземп-
ляров, что делает ее рента-
бельной. Тираж, если и колеб-
лется, то в соответствии с по-
литической конъюнктурой,
при правом президенте чуть
возрастает, при левом возвра-
щается к прежней отметке, но
неприкасаемых для газеты
нет ни в том, ни в другом лаге-
ре. Хотите сойти за француза
в аэропорту? Купите в киоске
“Канар”.
Важно не только то, что в
газете прочтешь, а где и как
ты это сделаешь. Личные от-
ношения с газетой складыва-
ются из восприятия языка,
шрифта, бумаги на тактиль-
ном уровне. Невозможно от-
делить “Фигаро” от завтраков
в больших и малых француз-
ских гостиницах, где газету
подают, как масло или моло-
ко. Прелесть “Монд” связана с
таким старорежимным поняти-
ем, как “вечерняя” газета. Ис-
покон века в Париже “Монд”
поступает в киоски днем, около
половины второго, успевая та-
ким образом за всеми поздни-
ми и ночными новостями. Вый-
ти купить “Монд” — это ритуал,
традиция. Ты прерываешь
свою работу, встаешь из-за
стола и выходишь на париж-
скую улицу, чтобы дойти до
ближайшего киоска, что уже
само по себе немалое удоволь-
ствие. День делится на “до” и
“после” “Монд”. Электронная
подписка на “Монд” в месяц
стоит один евро, но равноцен-
ны ли эмоции, испытываемые
от чтения газеты в бумажном
виде и с экрана?
А вообще лучшая газета —
та, что попала в руки случайно.
Подсмотренный и ставший
своим жест — зайти в кафе, не
садиться за столик, а занять ме-'
сто у стойки и, заказав кофе
или бокал вина, раскрыть ле-
жащую там, предназначенную
для таких посетителей, как ты,
уже немножко потрепанную га-
зету, которую в обычном режи-
ме зачастую никогда не про-
сматриваешь. Именно там-то
ты и найдешь неожиданную,
но какую-то реально значимую
для тебя заметку.
квартира на бульваре
Малъзерб
Я делал много вырезок из га-
зет, веря в непреходящую цен-
ность оригинала (который,
желтея и высыхая, со време-
нем становился до такой сте-
пени “ценным”, что уже рука
не поднималась его выбро-
сить) и собирая необходимое
для работы досье. Постепенно
желание что-либо накапли-
вать на будущее ослабевало,
главным образом под влияни-
ем известного экзистенциаль-
ного вопроса: “Кто и когда в
этом будет копаться второй
раз?” Но одна из таких, нача-
тых еще в Париже, папок пе-
режила серию радикальных
чисток и сохранилась под сво-
Дмитрий Якушкин. Записки корреспондента
[262]
ИЛ 4/2014
Письма из-за рубежа
им изначальным названием:
“Грэм Грин”.
Почему он? Потому что я
знал Грина и общался с ним
довольно регулярно в течение
нескольких лет в конце 8о-х
годов и до момента его отъез-
да в Швейцарию на лечение,
где он и умер. Грин при жизни
стал мировым классиком, пи-
сательские слово и поступки
имели тогда еще иной вес, чем
сегодня, и поэтому отправ-
ляться к нему в качестве кор-
респондента было все равно
что просить интервью у Льва
Толстого. Когда Грин звонил
мне и говорил: “Это Грэм...”, я
хоть и понимал, что в англий-
ском так принято, но это со-
всем не соответствовало его
мировому статусу.
Мы как-то спустились с
Грином в подземный переход
к станции метро, недалеко от
его парижской квартиры на
бульваре Мальзерб, чтобы в
будке-автомате сделать пона-
добившиеся ему фото на доку-
менты. Внутри кто-то уже был.
По чистой случайности это
оказался какой-то англича-
нин. Когда этот парень отдер-
нул шторку и увидел, кто до-
жидается своей очереди, то
испытал шок и совершенно
растерялся от непредвиден-
ной встречи, да еще где? В
подземном переходе, в обыч-
ном квартале. Но Грин, как
всегда, проявил невозмути-
мость и вежливость, пережи-
вая, не согнали ли мы его со-
отечественника раньше вре-
мени с места.
Каждая новая встреча до-
бавляла двойственность вос-
приятия: с одной стороны,
личность, принадлежащая ис-
тории, с другой — обаятель-
ный, остроумный старик, с ко-
торым мы могли вести инте-
ресный разговор, а могли и
понимающе помолчать. И вы-
пить две стопки водки перед
обедом, обязательно русской,
но не польской или американ-
ской “смирновской”, и съесть
рыбу в ресторане “У Феликса”
в Антибе, в котором я не-
сколько лет назад повстречал
даже самого Феликса, но где
Грина уже никогда не будет, а
сейчас и сам ресторан закрыл-
ся. Странная была ситуация:
меня мучили вопросы, кото-
рые хотелось задать, особен-
но по молодости, тем более
что столько было прочитано
еще в школе, но приходилось
сдерживаться, потому что
Грин не любил, когда его
спрашивали: а все-таки как это
было там — во Вьетнаме, Пара-
гвае или в Вене сразу после
войны? И главный герой —
это вы или не совсем вы? Ге-
роинь и беллетристические
любовные сюжеты не обсуж-
дали, но тема женщин — одна
из самых интригующих в гри-
новской мифологии — всплы-
вала. Грин никогда не болтал
о личном, но так как разгово-
ров в общей сложности было
немало и не под запись — за
ужинами и обедами, по дороге
в машине, по пути в рестора-
ны и обратно, — то какие-то
сведения просачивались. Од-
нажды я услышал его версию
неприсуждения ему Нобелев-
ской премии. Считается, что
этому помешали его левые
взгляды, но мне больше нра-
вилось объяснение Грина —
он подозревал, что один из
членов комитета ревновал его
к актрисе, с которой у писате-
ля были когда-то отношения.
[263]
ИЛ 4/2014
Контраст между образом и
реальным человеком особен-
но ощущался в бытовых ситуа-
циях, когда, например, мы
обедали/ужинали в аэропор-
тах Руасси и Орли, где я встре-
чал или провожал Грина. Од-
нажды я помогал ему с оформ-
лением въездной визы в Со-
ветский Союз, куда он начал
ездить при Горбачеве, после
того как много лет отказывал-
ся от приглашений по полити-
ческим мотивам. Я встретил
его на своей машине в Орли,
куда он прилетел с юга Фран-
ции, где тогда жил, чередуя
Антиб с островом Капри, и мы
приехали в его квартиру в 17-м
округе на бульваре Мальзерб.
Затем я ушел в консульство за-
бирать его документы, но там
выяснилось, что не хватает
фотографий, и я вернулся на-
зад, позвонил в дверь. Пока я
отсутствовал, Грин задремал,
и мой звонок застал его врас-
плох. Он выскочил из кварти-
ры так быстро, что оставил
ключи внутри. Дверь естест-
венно захлопнулась. И нача-
лась наша совместная спецо-
перация по проникновению в
квартиру. Сначала законным
путем — мы полезли на ман-
сардный этаж, где обычно жи-
вут уборщицы, но там никого
не было. Спустились вниз к
консьержке, но она тоже уш-
ла. Грин говорит: надо идти в
машину, брать какой-нибудь
инструмент и вскрывать вход-
ную дверь. Я спустился вниз и
взял самый прочный ключ.
Перед тем как начать отги-
бать полотно, спросил: мо-
жет, лучше вызвать полицию?
И тут Грин тихо произнес
простую фразу, но с такой анг-
лийской ироничной интона-
цией, которая выдавала в нем
проницательного наблюдателя
человеческих характеров: “Вот
уж полицию мы точно вызы-
вать не будем”.
Ширли Хаззард, написав-
шая книгу о том, как они с му-
жем долгие годы общались с
Грином на Капри, где писа-
тель купил дом “с потрохами”
на гонорар от экранизации
“Третьего человека”, отмети-
ла, что не записывала свои
разговоры с ним, потому что
при этом они утрачивают
спонтанность. Я столкнулся
точно с такой же проблемой.
Вот Грин отвечает мне по те-
лефону в дни 85-летия: “Было
бы странно в моем возрасте
считать этот день праздни-
ком”. Вот он выходит из зала
прилета и не обнаруживает
никого из таможенников для
досмотра багажа: “Может, они
все бастуют?” Вот он же, вер-
нувшись из Новосибирска,
рассказывает, как его заброса-
ли записками на творческой
встрече: “Уж где-где, а там я
бы точно смог зарабатывать
себе на ужин”. Вот он расска-
зывает очередной сон (Грин
внимательно относился к
снам, записывал их и даже
классифицировал по темам):
“Снится Хрущев, мы сидим ря-
дом, и он мне говорит: ‘Как?
Вы едите мясо?’ — ‘Да’. — ‘Но
сегодня же пятница!’”. А вот
Брежнев, говорит Грин, ему
ни одного раза не приснился.
Начатая когда-то “гринов-
ская” папка, несмотря на то
что писателя нет в живых боль-
ше двадцати лет, продолжает
пополняться. Я уже не могу не
коллекционировать упомина-
ния о Грине, которые встреча-
ются в разных материалах — в
Дмитрий Якушкин. Записки корреспондента
ИЛ 4/2014
Письма из-за рубежа
рецензиях, эссе, путевых очер-
ках. Англичане утверждают,
что тираж его книг составляет
двадцать миллионов экземпля-
ров. Грин продолжает жить,
его герои интересны, биогра-
фия по-прежнему загадочна,
любовные романы таинствен-
ны, взаимоотношения с като-
лической верой интригуют,
дружба с Кимом Филби вос-
принимается неоднозначно, а
путешествия вызывают жела-
ние отправиться в путь самому.
Когда-то, еще до войны, он
прошел с караваном носиль-
щиков пешком через Либерию
и Сьерра-Леоне. “У меня не бы-
ло ни одной приличной кар-
ты, — рассказал он мне. — На
той, которую удалось раздо-
быть, были белые пятна. Реки
обозначались пунктирами, а в
некоторых местах были помет-
ки: каннибалы”.
Перебирая все эти вырез-
ки, учишься предвосхищать
контекст, в котором может
появиться гриновское имя.
Это и книги писателей, кому
он или симпатизировал, или
помогал, в том числе и мате-
риально, или просто высоко
ценил, — Мюриэл Спарк, Рази-
пурам Нараян, Ивлин Во, а
также Джозеф Конрад и Ген-
ри Джеймс. И все, что связано
с работой разведки в Латин-
ской Америке или Африке, и
даже не столько работой,
сколько провалами и пере-
оценкой/недооценкой реаль-
ного положения вещей. В свое
время Фидель Кастро даже
объявил национальным дос-
тоянием отель “Националь”,
где разворачивается действие
“Нашего человека в Гаване”.
Один из выдающихся развед-
чиков мира, немец Маркус
Вольф, называл роман своей
любимой книгой.
Но самая обширная тема,
где почти всегда найдешь ссыл-
ки на гриновские образы — это,
конечно, путешествия. Не бо-
ясь проиграть спор, можно
предсказывать, что серьезный
автор, описывая современное
Гаити, или нынешний Хоши-
мин, а некогда Сайгон, разде-
ленную каналом Панаму, обяза-
тельно сошлется на писателя,
упомянет гостиницы, которые
соответствуют/не соответству-
ют тому, как это было при Гри-
не, клубы для иностранцев в
бывших английских, француз-
ских колониях, разговоры у
барных стоек, искателей при-
ключений, оказавшихся в отда-
ленных от цивилизации местах.
Недавно в Париже я познако-
мился с богатой и эксцентрич-
ной аристократкой-ирландкой,
которая в благотворительных
целях взялась опекать лепрозо-
рий. Когда я начал расспраши-
вать ее об этом лепрозории, то
первым, кого она вспомнила,
был Грэм Грин.
В “гриновских” городах и
странах, которые, как прави-
ло, показаны им в некоем пе-
реходном состоянии в силу ис-
торических обстоятельств,
борьбы кланов, войн, конечно
же многое коренным образом
изменилось, но его глазами тя-
нет смотреть на них и сего-
дня. Сам Грин не был привя-
зан к какому-то определенно-
му месту, он вообще был блуж-
дающим человеком, но, тем не
менее, удивительным образом
побуждает идти по его следам,
что, доведя до абсурда, и про-
делал один писатель — все три
тома гриновской биографии
скрупулезно воспроизводят
день за днем его жизнь, путе-
шествуя по гриновским мес-
там, автор будто специально
даже подхватывал те же болез-
ни. Когда работа биографа бы-
ла еще в разгаре, Грин в своем
стиле так это прокомментиро-
вал: “Первый том он писал
пятнадцать лет и дошел всего
лишь до 1939 года, я с ужасом
думаю, сколько же ему потре-
буется времени на мою осталь-
ную жизнь”.
В последние годы спутни-
цей Грина была француженка
Ивонн Клоэтта, с которой
Грин познакомился в Африке и
провел вместе почти четверть
века. Ивонн жила в соседнем с
Антибом Жуан-ле-Пэн. Я на-
блюдал, как он ждал ее, чтобы
пойти обедать в антибский
порт, как они играли в скрэббл,
и каждый раз, когда в беседе
речь заходила о каких-то жен-
щинах, которые оказывали
Грину внимание, а такие были
даже в старости, он погляды-
вал на Ивонн, чтобы прове-
рить, не обижается ли она. [265]
Если я, направляясь из ил^ои
аэропорта в Париж, сворачи-
ваю с “периферика” на буль-
вар Мальзерб, то всегда вспо-
минаю, как однажды увидел
их вместе на этом бульваре из
своей машины. Они ожидали
сигнала светофора на остров-
ке для пешеходов, чтобы пё-
рейти улицу. Очевидно, они
час назад прилетели с фран-
цузского юга, открыли окна в
пустой парижской квартире
и, оставив чемоданы, вышли
на улицу, чтобы на ближай-
шем рынке купить какие-ни-
будь продукты. Вот такая па-
ра: английский писатель с
корзинкой в руках и рядом его
миниатюрная спутница.
БиблиофИЛ
Среди книг
[266]
ИЛ 4/2014 с Верой Калмыковой
“Стиль — это человек”, или
Шесть старательских истин
Николай Мельников
Портрет без сходства. Влади-
мир Набоков в письмах и днев-
никах современников (ig 10-
1980-е годы). - М.: Новое
литературное обозрение,
2013. — 264 с.
Исследование Николая Мель-
никова о Владимире Набоко-
ве относится к тому виду изда-
ний, который в нашей словес-
ности уже, кажется, прочно
укрепился. Имя ему — “вторая
книга”. Первая вышла в 2000
году в том же “Новом литера-
турном обозрении”, называ-
лась она “Классик без ретуши:
литературный мир о творче-
стве Владимира Набокова” и
рассказывала о восприятии
произведений Набокова, или
Сирина, в кругу собратьев по
перу. Ее судьба сложилась сча-
стливо: более десяти сугубо
положительных рецензий,
электронные публикации (без
ведома Мельникова, разумеет-
ся), множество пиратских на-
бегов в текст — словом, пол-
ный успех.
Меж тем неугомонный со-
ставитель продолжил свой бла-
городный и неблагодарный
(если иметь в виду плагиато-
ров и интерпретаторов, коих
легион) труд, озаботившись за-
дачей собрать как можно боль-
ше сведений о Набокове, точ-
нее о том, как Набоков отра-
жался в восприятии своих
читателей — современников и
потомков. Такие свидетельст-
ва, как пишет Мельников, “по-
могли бы погрузиться в про-
шлое и поэтапно, шаг за ша-
гом, проследить его [Набоко-
ва] путь на литературный
Олимп, представить сложный
и драматичный процесс его ка-
нонизации, а если получится —
восстановить тот образ, кото-
рый запечатлелся в сознании
его первых читателей, еще не
загипнотизированных звезд-
ным статусом монтрейского
небожителя, еще не ослеплен-
ных той лучезарной легендой,
которой он облек свое имя.
Для подобной реконструкции
необходимо тщательное изуче-
ние документальных свиде-
тельств, оставленных в мемуа-
рах, письмах и дневниках со-
временников Набокова, ока-
завших определяющее влия-
ние на судьбу его книг и писа-
тельскую репутацию”.
Автор-составитель реши-
тельно исключил из поля сво-
его зрения мемуарную литера-
туру, поскольку для воспомина-
ний, “подчиненных не только
[267]
ИЛ 4/2014
закону ‘личной перспективы’,
но и определенному художест-
венному заданию”, характерна
“эстетическая преднамерен-
ность, стремление приукра-
сить или, наоборот, очернить
нашего героя”. Потому-то чи-
татель не найдет в книге тек-
стов Зинаиды Шаховской, Ни-
ны Берберовой, Иосифа Гессе-
на, Василия Яновского, Лазаря
Розенталя, Николая Андреева
и Льва Любимова. Не вошли в
издание и очерки Морриса Би-
шопа, Курта Ветзстеона, Хан-
ны Грин, Евгении Каннак, Ни-
колая Раевского... Причина не
в том, что хула кажется соста-
вителю, например, предвзя-
той, а хвала, допустим, апокри-
фической; нет, Мельникову не
нравится сам жанр. Ведь ме-
муары и статьи пишутся как бы
“на заказ”, даже если это заказ
собственной памяти. Они из-
начально моделируются с уче-
том “третьего глаза” или
“третьего ж лишнего”, то есть
читателя, которому в конеч-
ном счете и предназначены.
Автор их не свободен, он рабо-
тает не для себя, у него обяза-
тельно есть специфическая
цель, он непременно ощущает
чужое присутствие...
А вот строки из писем или
дневниковых записей создают-
ся все же для себя или для кон-
кретного собеседника-адреса-
та. Пусть маститые литерато-
ры и предполагают публика-
цию их “наследия” когда-ни-
будь и где-нибудь, но все же ка-
ждую буковку наносить на лист
под гнетом самоцензуры — со-
гласитесь, чересчур даже для
маститых. Непосредствен-
ность реакции, мысли — вот
что привлекало Мельникова, и
он с завидным упорством золо-
тоискателя {старателя, как сам
говорит о себе) намыл (или на-
рыл, как больше нравится ему)
энное количество крупинок зо-
лота, то есть письменных от-
кликов о Набокове и его твор-
честве, кои и выстроил в хро-
нологическом порядке.
Мельников расширил гра-
ницы своего исследования и
за пределы жизни Набокова-
человека, справедливо пола-
гая, что жизнь писателя в
читателе — бесконечна. Если
говорить о том, как собрана
книга, то может, например,
показаться недостаточным
справочный аппарат. Хоте-
лось бы примечаний, лучше
всего “академических”, в духе
издательства “Наука” и серии
“Литературное наследство”,
после каждого отрывка. Кто
писал — к кому обращался —
по поводу чего... И что в этот
момент делал Набоков, какие
события остались за бортом
выдержек и цитат. Хотя, воз-
можно, сия придирка — чис-
той воды вкусовщина: “Порт-
рет без сходства” снабжен
вполне солидным коммента-
рием и научным аппаратом, и
благодаря ему в ситуации ра-
зобраться можно.
Какое будущее ожидает
“Портрет без сходства”, пока
утверждать сложно, да и наше
ли это дело?.. Нам стоит, про-
читав, попытаться сформули-
ровать, в чем же смысл более
чем десятилетнего кропотли-
вого труда автора и что он,
этот труд, дает читателю, ка-
кие истины перед ним откры-
вает.
Истина первая. Заглавие
книги, конечно же, метони-
мия. Прочитав словосочета-
ние “Владимир Набоков”,
[268]
ИЛ 4/2014
БиблиофИЛ
иной может вообразить себе,
что увидит свидетельства о
жизни писателя, о его харак-
тере, о неких темных и тай-
ных сторонах личности — ко-
роче, сплетни, освещенные
историко-литературной тра-
дицией. Что греха таить —
ведь отчасти ради сплетен и
читают мемуарную и прочую
воспоминательную литерату-
ру! Мы, конечно, не жаждем
непременно узнать, что-де,
мол, был он “мал, как мы, и
мерзок, как мы”, нет. Но чу-
жая частная жизнь всегда при-
влекательна, таковы люди.
Здесь почти все посвящено
судьбе произведений Набоко-
ва. Кто и как воспринимал, кто
и как оценивал. Оценки, конеч-
но, полярные — порою на од-
ном книжном развороте. Как
вам понравится, например, вот
это: “Насчет Сирина вы правы:
блистательно, сверхталантли-
во и — отвратительно. Чем? Ду-
мается, тем, что современную
[мировую боль], ощущение ме-
тафизической тревоги, обре-
ченности, духовной опусто-
шенности он обращает в мате-
риал для литературного фокус-
ничанья” (Петр Бицилли — Ва-
диму Рудневу, 4 июня 1935).
“Насчет Сирина — не могу с Ва-
ми согласиться. Соглашаюсь
только, что он отталкивающий
писатель, — но с удивительным
(и для меня еще неясным) да-
ром. Во всяком случае, уверяю
Вас, — он глубже и правдивее,
при всех своих вывертах, чем
Божья коровка Борис Зайцев,
которого Вы причисляете к
‘подлинным’” (Георгий Адамо-
вич — Александру Бурову, 24
июня 1935).
Такие вот полярные оцен-
ки. Обратим внимание, что
“отвратительно” и “отталки-
вающий” написано до “Лоли-
ты”, то есть когда Набоков к
от-вращению реального повода
еще не подал.
Истина вторая, естествен-
ным образом вытекающая из
первой. Читая произведения
автора, даже самый продвину-
тый читатель, то есть писа-
тель, товарищ по цеху, собрат
по перу и прочая, и прочая,
переносит своё мнение и отно-
шение с литературы — на чело-
века, на личность. Что уж гово-
рить о читателе обычном, про-
стом хорошем. “Стиль — это че-
ловек”, причем не в каком-ни-
будь метафизическом, а в са-
мом что ни на есть прямом и
буквальном смысле. “Фонда-
минские приехали вчера, и
вчера же вечером Илья Иси-
дорович поднялся к нам. <...>
В Берлине он провел вечер... у
Сирина-Набокова. <...> Любез-
но-нервен? Или нервно-любе-
зен? — спросил И. А. Б[унин]. —
Да... как вам сказать... Он благо-
желательный человек... Так
приятен, хотя и производит та-
кое впечатление, что в нем то
же, что в его романах, — он в
них раскрывается до конца, да-
ет всего себя, а что дальше? Вот
за это, признаться, стало, глядя
на него, страшно” (Из дневника
Галины Кузнецовой, 4 января
1931). “---Стиль прочитанного
мною отрывка рисует человека,
который не является геро-
ем моего романа” (Иванов-
Разумник— Альфреду Бёму, 15
мая 1942).
Кстати говоря, это самое
“страшно” — едва ли не посто-
янная черта восприятия твор-
чества Набокова. Предмет
страха, конечно, варьируется.
“Мне как-то страшно за него
[269]
ИЛ 4/2014
как за писателя. Правда, это
современно, но ведь когда пи-
сатель очень современен, то
это очень опасно — выдержит
ли он, когда эта современ-
ность пройдет? Если даже он
все время будет идти в ногу со
временем, то как после смер-
ти?” (Из дневника Веры Буни-
ной, 1 апреля 1933). И сразу
же — реакция другого челове-
ка на “Camera obscura”: “...ко-
нец романа превосходит все,
что было талантливого, а по-
рою и гениального в русской
художественной литературе.
Такой сцены, какою Сирин за-
кончил свой роман, нельзя на-
звать даже гениальной <...>:
тут уже колдовство, ибо я ни-
когда не думал, что человече-
ское слово может быть так вы-
разительно. Я читал эту сцену
вчера днем — и мне стало так
страшно <...>, что я от страха
выбежал на улицу” (Оскар
Грузенберг — Марку Вишняку,
2 июня 1933).
Истина третья. Не надо
нас пугать. Не надо автору пу-
гать своих читателей, даже
самых продвинутых. Нехоро-
шо это закончится. Даже ци-
тировать никого не стану, от-
кройте книгу, убедитесь сами.
Речь о том, что концентра-
ция душевно страшного, внут-
ренне ужасного, чего мы не
любим додумывать, о чем не
досматриваем снов и чего вот
уж совершенно точно никому
не рассказываем, у Набокова
не имеет, как известно, гра-
ниц, если не считать таковы-
ми объем произведения. Это
вам не про гробовщиков рас-
сказывать и не про вампиров,
это по-настоящему, без деко-
раций и чучел. И если честно
читать книгу Мельникова с на-
чала, то можно увидеть, как
постепенно, исподволь нарас-
тает читательское... не то что-
бы неприятие — отторжение.
Детское “не хочу”. “Оставьте
меня” Акакия Акакиевича, под
шинелью которого, как мы
помним, все прячемся. И
взрывается оно, кульминиру-
ет — в восприятии “Лолиты”.
По “Портрету без сходства”
видно, как писатель дал повод
для катарсиса, для выхода не-
годования, освоив сюжет —
хотите, скабрезный, хотите,
трагический — за гранью вы-
носимости. Так-то вот, давай-
те лучше про вампиров.
Истина четвертая. Пробле-
ма русской литературы, суще-
ствующая еще с брюсовских
времен. Противопоставление:
холодность и подлинность. В
смысле, если писатель “холод-
ный”, значит, он не “подлин-
ный”. Виртуоз для русского
мастера — слово ругательное.
В отношении Набокова на-
чиналось, так сказать, вегета-
риански: “Писателю этому —
несомненно талантливому —
надо было бы все же как-ни-
будь освободиться от чрезмер-
но старательной литературно-
сти <...>, щеголеватых подроб-
ностей, препятствующих по-
казать читателю необычайно
проницательную наблюда-
тельность автора” (Александр
Кизеветтер — Марку Вишняку,
28 октября 1919).
Продолжалось крещендо:
“А Сирин останется со своими
акробатическими упражне-
ниями и жонглерством ‘все в
том же классе’... Сирин, к со-
жалению, ничего не дал и не
даст нашей литературе, ибо
наша литература акробатики
не знает, а у Сирина только
[270]
ИЛ 4/2014
БиблиофИЛ
‘ловкость рук’ и ‘мускулов’, —
нет не только Бога во храме,
но и простой часовенки нет,
не из чего поставить” (Иван
Шмелев — Ивану Ильину, 18
июля 1935).
И, наконец, кульминация
темы — о “Лолите”: “Мы не счи-
таем, что ее литературные дос-
тоинства в любом случае оп-
равдывают непристойность,
пронизывающую всю книгу.
Только один из миллиона спо-
собен понять, что она пред-
ставляет собой высоконравст-
венную или назидательную ис-
торию или всё, что угодно,
только не ‘растление’... Основ-
ной массе читательской публи-
ки книга покажется непри-
стойным смакованием худшего
вида извращения — порока,
при котором крайняя степень
разврата сталкивается с чис-
тейшей невинностью. Она по-
всеместно вызовет осужде-
ние... читатели в большинстве
своем — пуритане, и нет извра-
щения, которое преисполнило
бы их большим ужасом, неже-
ли то, что с таким смаком опи-
сывается в ‘Лолите’” (Гарольд
Николсон — Джорджу Уэйден-
фельду, 30 декабря 1958).
Истина пятая. Известна
такая поговорка, французская
кажется: “Врет, как очевидец”.
Описывая ситуацию, свидете-
лем которой был, всегда по-
грешишь против правды — хо-
тя бы потому только, что пере-
дал свою ограниченную точку
зрения. И потому все мемуари-
сты, даже самые искренние,
всегда немножко... ну, пусть
не врут. Пусть даже не искажа-
ют. Пусть — не дают оконча-
тельных сведений, не являют-
ся той самой последней ин-
станцией.
Но когда говоришь о про-
читанном литературном про-
изведении, когда передаешь
его восприятие, оказывает-
ся, что в этом интимнейшем
посыле — не врешь. Даже если
прячешься за термины или за
мнение своей социальной
группы. Потому что чтение —
это состояние, когда все твои
пять чувств работают исклю-
чительно на разум, на лично-
стный рост, на самосознание.
Сознавая себя, находясь в по-
токе собственной реакции,
ты, даже желая скрыть истину,
все равно ее обнажаешь. Пусть
и проговариваясь. Так прого-
вариваются о литературных
достоинствах прозы Набо-
кова — небывалых, непревзой-
денных... И так в негативней-
шей из негативных реакций
сквозит потрясение, которое
бывает, когда отшатываешься
от бездны.
Вот, наверное, квинтэс-
сенция всех пяти истин: “Си-
рин, — мастер, ювелир, взы-
сканный Богом художник, в
жизни ‘энглизирован’, сдер-
жан, — несколько опьянен
успехом, поэтому чуть-чуть
генеральствует <...>; учтив,
чуть аффектирован, насквозь
джентльмен <...>, но, как и в
творчестве своем, холоден
абсолютно. Тепло, мягкость к
людям — для него просто
‘неряшливость’ характера,
вроде расстегнутого воротни-
ка или распахнутого пальто.
Человеческое тепло ему орга-
нически чуждо. От него веет
предельным холодом, но об-
щение с ним (‘светское’) весь-
ма приятно. <...> Как писате-
ля я ставлю его на одно из
первых мест. Человек? С
‘человеком’ хотел бы ветре-
чаться только в ‘салоне’” (Сер-
гей Горный — Александру Ам-
фитеатрову, 12 ноября 1933).
Истина шестая, банальная.
Набоков — гений, сумевший
то, что до него, одновременно
с ним, после него в литературе
никто не сумел. Этот холод-
ный, ледяной наблюдатель,
безжалостный анатом, которо-
го ничего, кроме творчества,
не интересовало (по мнению
Глеба Струве); этот виртуоз,
ничего не давший родной сло-
весности, этот слишком совре-
менный писатель, с которым
после смерти вечность посту-
пит неведомым образом, — жи-
вет себе и живет, и отражается
в читателях, и будит их, и пуга- [271]
ет, и погружает в пропасть. Ес- ил4/гои
ли дать книгу “Портрет без
сходства” думающему челове-
ку, никогда Набокова не читав-
шему, — уверена, он с головой
кинется в его прозу.
И это, наверное, единст-
венная оценка, которую здесь
и сейчас можно дать труду Ни-
колая Мельникова.
[272]
ИЛ 4/2014
Н овые книги Н ового С вета
БиблиофИЛ
с Мариной Ефимовой
Совместно с радио “Свобода”
Michael Scammell Koest-
ler: The Literary and Political
Odyssey of a Twentieth-Century
Sceptic. — Random House,
2010
В 6o-x годах мы прочли в “там-
издате” книгу “Тьма в полдень”,
и ее автор, Артур Кёстлер, стал
нашим героем. Нас уже успели
разочаровать своей слепотой
многие любимые иностранцы:
и Джон Рид с его наивным ге-
роизмом, и Герберт Уэллс, на-
писавший в конце 2О-х про-
большевистскую книгу “Россия
во мгле”, и Лион Фейхтвангер с
его приемлющей сталинский
режим книгой “Москва, 1937”.
(Эта книга, кстати сказать, бы-
ла издана в Советском Союзе,
но сразу запрещена.) И вдруг,
мы узнаём, что неизвестный
нам автор Артур Кёстлер напи-
сал в 1940 году (!) роман о со-
ветских “показательных” про-
цессах 30-х— не только с точ-
ными деталями и живыми
портретами жертв и палачей,
но, главное, с таким понимани-
ем природы советского тотали-
таризма и идеологического фа-
натизма, до которого западные
интеллектуалы додумаются
лишь после развала Союза. Чи-
таем в книге “Кёстлер”:
Журналист Артур Кёстлер
был знаменит в европейских ли-
тературных кругах 30-х годов
своими странностями, своими
знакомствами (включавшими
всех значительных людей его вре-
мени) и своей способностью регу-
лярно оказываться в местах гло-
бальных катастроф.
Он родился в 1905 году в
Будапеште, в еврейской се-
мье, и со школьных лет был,
по его собственным словам,
“человеком, которого уважа-
ют за ум, но терпеть не могут
за странности характера”. Его
странности проявлялись и в
его отношении к еврейству:
он был страстным сионистом
в теории, но реальных евреев
презирал, поскольку в своей
ограниченности они не соот-
ветствовали, по его мнению,
той классической “культурно-
сти”, которую сформулировал
Гёте и исповедовал Кёстлер.
Из евреев Кёстлер уважал
только писателя и политического
деятеля Зева Жаботинского и пи-
сал, что “мачизм” Жаботинского
дал и ему, Кёстлеру, свободу от
черт, которые считаются типич-
но еврейскими.
Такое заявление выдает че-
ловека, явно не свободного от
комплекса неполноценности.
Это предположение подтвер-
ждает и биограф Скэммел:
Кёстлер так страдал от своего
маленького роста (165 см), что на
многолюдных вечеринках ходил
на цыпочках. Его редактор одна-
жды сказал ему: “Артур, у каждого
из нас есть свой комплекс непол-
ноценности, но у тебя — не ком-
плекс, а кафедральный собор.
Кёстлер занялся журнали-
стикой в конце 20-х и сразу по-
казал высочайший класс. Он
был разносторонне образо-
ванным наблюдателем и та-
лантливым рассказчиком.
Кроме венгерского и немецко-
го, он знал еще английский,
русский, французский и ис-
панский. Он следил за между-
народной политикой, был зна-
ком с многими европейскими
общественными деятелями и
деятелями культуры и не знал,
что такое усталость.
В молодости Кёстлера (как
и многих его современников)
подвело пристрастие к теоре-
тическому гуманизму. Он по-
верил в коммунистическую
идею, вступил в компартию и
весь 1932 год провел в России,
тактично не заметив голода на
Украине. Он стал тайным про-
пагандистом коммунизма на
Западе, где его официальным
прикрытием был статус “бур-
жуазного английского журна-
листа”. В этом качестве он и
приехал в Испанию, где начи-
налась гражданская война.
Его арестовали франкисты в
Малаге в 1937 году. Он успел бы
уехать из города, но остался по
двум причинам: ему было стыдно
оставить в одиночестве англий-
ского консула сэра Питера Мит-
челла, с которым успел подру-
житься, и он не мог упустить воз-
можности стать свидетелем сме-
ны власти. В результате консула
освободили, а Кёстлера — нет.
Но и английский консул по
своим каналам, и компартия —
по своим — взбудоражили об-
щественное мнение и подня-
ли Европу на защиту безопас-
ности журналистов. Это была
первая кампания такого рода.
Через несколько месяцев Кё- [273]
стлера освободили, и он вер- ил4/гои
нулся в Европу героем. Но за
эти несколько месяцев на его
глазах десятки людей уводили
из камер и расстреливали в
тюремном дворе. И каждый
день он ждал своей очереди.
Позже он писал в книге “Диа-
лог со смертью”:
Сознание заключенного рабо-
тает, как медленный яд, и посте-
пенно меняет личность человека.
Только теперь я начал понимать,
что такое “менталитет раба”.
В Лондоне Кёстлер встре-
тил приятельницу-коммунист-
ку Еву Страйкер, только что
выпущенную с Лубянки, где
она просидела полтора года
по обвинению в покушении на
Сталина. От нее Кёстлер уз-
нал многие детали, которые
вошли потом в книгу “Тьма в
полдень”. Еще он узнал, что в
Москве арестован брат его же-
ны — врач, обвиненный в том,
что заражал пациентов сифи-
лисом. А тут подоспели и “по-
казательные процессы”, в ча-
стности — над Николаем Буха-
риным.
Кёстлер начинает замечать
фамильное сходство коммунизма
и фашизма и в 1938 году порывает
с компартией. Пакт Молотова-
Риббентропа подтверждает бли-
зость режимов. Кёстлер не вос-
принял эту связь с безразличием
западного наблюдателя. Он пи-
шет: “Мое чувство к России — чув-
ство мужа, который расстается с
любимой женой. Вот она — еще
[274]
ИЛ 4/2014
БиблиофИЛ
молодая и живая, но уже погиб-
шая”. Кёстлер мечется по Европе.
После двух арестов во Франции —
в канун и сразу после немецкого
вторжения (которое он тоже не
мог пропустить), ему удается уе-
хать в Англию, и там он пишет
книгу “Тьма в полдень”. Ее герой
Николай Рубашов похож на Ни-
колая Бухарина: тоже ветеран-
коммунист, член Политбюро, он
публично сознается в преступле-
ниях, которых не совершал, соз-
нательно принося себя в жертву
на алтарь Партии.
Изданная в конце 1940 го-
да книга имела ошеломитель-
ный успех и была переведена
на тридцать языков. Среди по-
клонников автора — Джордж
Оруэлл и Альбер Камю. Одна-
ко Вторая мировая война из-
менила настроение общест-
ва — и в Европе, и в Америке.
Кёстлер еще в 1944 году пред-
сказывает захват Восточной
Европы победоносным Совет-
ским Союзом, но пишет об
этом только в дневнике: “Ска-
жи я об этом вслух, — призна-
ется он, — меня тут же интер-
нируют”. И все же следующие
пятнадцать лет Кёстлер пи-
шет статьи и эссе, которые
должны убедить интеллектуа-
лов типа Сартра в том, что
ГУЛАГ — реальность, и Ста-
лин — дьявол во плоти. Боль-
шого успеха он не достиг.
Разочаровавшись в поли-
тике, Кёстлер бросает эту те-
му и с тех пор пишет только о
науке — от достижений астро-
номии до достижений телепа-
тии.
В 1982 году, семидесяти се-
ми лет отроду он, вместе с по-
следней, третьей, женой, по-
кончил с собой. Жене было
всего пятьдесят лет, и она бы-
ла здоровой женщиной. Даже
друзья Кёстлера выражали
ужас и возмущение.
Всё, что писал Кёстлер-журна-
лист, было блестящим творчест-
вом гуманиста. Но, как многие
люди, преданные идеям гуманиз-
ма, он был полон высокомерия по
отношению к живым “хомо сапи-
энс”. Он игнорировал мать, от-
клонял все попытки свести его с
незаконной дочерью, железной
рукой правил тремя своими жена-
ми и всеми подругами.
Подруг было не счесть, и
им всем Кёстлер казался неот-
разимым. Мужчинам сила его
воздействия на женщин каза-
лась загадкой: он пил, он был
тираном (и в гостиной, и в
спальне), он был эксплуатато-
ром, превращавшим своих
возлюбленных в секретарш и
горничных. Биограф Скэммел
дает довольно убедительную
отгадку:
Отчасти это знамение време-
ни: для интеллигентных женщин
40—50-х годов XX века жизнь с ин-
тересным и талантливым мужчи-
ной была синонимом счастья.
Это был единственный путь в
мир идей и в мир искусства.
Судя по всем биографиче-
ским книгам, Кёстлер в лич-
ной жизни был безжалостным
и бессовестным эгоцентриком.
“Но не забудем, — пишет ре-
цензент Крис Колдуэлл, — что
в момент, когда ужас советско-
го коммунизма был еще неви-
дим для большинства думаю-
щих людей на Западе, именно
этот ‘бессовестный’ человек
разбудил совесть мира”.
[275]
ИЛ 4/2014
David Shields and Shane
Salerno Salinger. — Simon and
Schuster, 2013
Новую книгу “Сэлинджер” ее
авторы (кинематографист
Шэйн Салерно и журналист
Дэвид Шилдс) представляют
читателям как дополнение к
новому же документальному
фильму о писателе. Правда,
это дополнение размером в
700 страниц.
В книге авторы обещают
читателям скорую публика-
цию новых произведений Сэ-
линджера. То есть, конечно,
не новых, а тех, что он писал
последние сорок пять лет сво-
ей жизни начиная с 1965 года,
когда был опубликован его по-
следний рассказ, и вплоть до
смерти прозаика в 2010 году.
Судя по информации из двух
независимых анонимных ис-
точников, Сэлинджер — при
жизни затворник и отшель-
ник — распорядился опублико-
вать свои произведения после
2015 года. Вот что ждет чита-
телей: пять рассказов из жиз-
ни семейства Глассов; роман,
который строится на реаль-
ных отношениях Сэлинджера
с его первой женой — немкой
Сильвией Велтер, вывезенной
им в 45-м из Германии; по-
весть в форме дневников аме-
риканского контразведчика;
несколько новых историй из
жизни Холдена Колфилда (ге-
роя книги “Над пропастью во
ржи”) и руководство к пости-
жению индийской религиоз-
ной философии “веданта”.
Догадки о том, почему Сэ-
линджер не публиковал эти ве-
щи при жизни, отчасти можно
вывести из того образа, кото-
рый создают авторы новой
книги. Рецензент “Нью-Йорк
тайме” Мичико Какутани так
характеризует сделанный ими
портрет:
Шилдс и Салерно создали
портрет человека с острыми угла-
ми, писателя, чья долгая жизнь
(91 год!) была “медленной мисси-
ей самоубийства”. Он никогда не
оправился от ужаса сражений
Второй мировой войны и не смог
забыть обугленные трупы, уви-
денные им в одном из освобож-
денных концлагерей. На попыт-
ки диагностировать душевные не-
дуги Сэлинджера биографы тра-
тят многие страницы: они описы-
вают и его юношеское высокоме-
рие (он презирал чуть ли не всех
писателей-соотечественников —
от Драйзера до Хемингуэя), и его
стыд за буржуазность родителей.
После войны это детское раздра-
жение превратилось в антипатию
и презрение ко всем человече-
ским делам и идеям. Это разруша-
ло его отношения с близкими. Ес-
ли верить авторам книги, Холден
Колфилд с годами превратился в
мизантропа с узким взглядом на
мир, который лишь снисходил до
отношений с другими людьми и
часто был повинен в том же грехе
притворства и лицемерия, кото-
рый так ненавидел юный Холден.
Книга “Сэлинджер” — если
и биография, то нестандарт-
ная. Это — коллаж: отрывочно
смонтированные выдержки из
биографических книг, писем,
фрагменты из воспоминаний
дочери Сэлинджера Маргарет
и из воспоминаний его юной
возлюбленной Джойс Мэй-
нард, плюс более двухсот ин-
тервью с друзьями, коллегами,
возлюбленными, знакомыми,
[276]
ИЛ 4/2014
БиблиофИЛ
поклонниками, журналистами,
фотографами и критиками. Та-
кой метод, по точному замеча-
нию рецензента “Нью-Йорк
тайме” Мичико Какутани, соз-
дает портрет типа “Расёмон”,
когда свидетельства не совпа-
дают и даже противоречат
друг другу. Авторы книги их не
редактируют, поэтому образ
Сэлинджера встает хоть и мно-
го объемнее, чем в прежних
биографиях, но по-прежнему
остается загадочным и спор-
ным. Сын Сэлинджера отказал-
ся комментировать саму книгу,
но заранее сказал в интервью,
что любая биография вряд ли
сможет способствовать более
глубокому пониманию лично-
сти его отца, который десяти-
летиями общался только с
очень узким кругом людей.
“Из-за выбранного автора-
ми эклектического метода, в
книге остается много неясно-
стей и, соответственно, пред-
положений”, — пишет Какута-
ни. И далее:
Авторы считают, например,
что не случайно молодые убийцы,
стрелявшие в Джона Леннона, в
актрису Ребекку Шэффер и в Ро-
нальда Рейгана — все были по-
клонниками книги “Над пропа-
стью во ржи”. По мнению Шилдса
и Салерно, все трое с пугающей
проницательностью заметили та-
ившиеся в книге послевоенный
гнев и готовность к насилию. Еще
одно предположение. Известно,
что первая жена Сэлинджера —
немка Сильвия Велтер — была
(как многие немцы) распропаган-
дирована нацистами. Но Шилдс и
Салерно предполагают (без доста-
точных на то оснований), что она
была еще и агентом гестапо. Не-
винность и ностальгия — две глав-
ные темы Сэллинджера, и авторы
полагают, что сосредоточенность
на этих темах (в сочетании с лю-
бовью писателя к старомодным
телешоу) демонстрирует его жела-
ние повернуть время вспять, к
прошлому — без войны, посттрав-
матического стресса и незажи-
вающих душевных ран.
Авторы также полагают,
что тяга Сэлинджера к невин-
ности и к детству связана с ха-
рактерной для него идеализа-
цией девочек-подростков. По-
сле Уны О’Нил, отвергнувшей
его в 1943 году ради стареюще-
го Чарли Чаплина, в его жиз-
ни была четырнадцатилетняя
Джин Миллер, которую он
встретил в 1949-м во Флориде.
Он пять лет переписывался с
этой девочкой и, судя по все-
му, писал с нее героиню одно-
го из лучших своих расска-
зов — “Посвящается Эсме”.
Потом был роман пятидеся-
титрехлетнего Сэлинджера с
юной Джойс Мэйнард. Но
обеих девушек он оставил: де-
вятнадцатилетнюю Джин —
после первой проведенной
вместе ночи, а Джойс — после
недолгого сожительства.
В рассказе “Фрэнни и Зуи”
мать говорит герою: “И ты, и Бад-
ди не умеете разговаривать с людь-
ми, которые вам не нравятся. Не-
возможно жить с такими сильны-
ми симпатиями и антипатиями”.
Это же можно сказать и о самом
Сэлинджере. Его снобистский,
“глассовский” импульс делить мир
на “нас” и на “них”, преклоняться
перед юной любовью, приглашать
ее вступить в его элитарный ма-
ленький клуб — лишь затем, чтобы
вскоре исключить ее из этого клу-
ба за недостаточную оригиналы
ность. “Твоя проблема в том,
Джойс, — говорил он Джойс Мэй-
нард, — что ты любишь мир”.
Правда, не исключено, что
биографам Шилдсу и Салер-
но, равно как и Джойс Мэй-
нард (написавшей книгу о сво-
ем романе с писателем), Сэ-
линджер не по плечу. Амери-
канцы всасывают демокра-
тизм с молоком матери. Им
претит неравенство. А какое
может быть равенство в отно-
шениях с большим талантом?
Что касается литературы,
то авторы книги “Сэлинджер”
считают, что уровень мастер-
ства писателя постепенно
снижался:
Сэлинджер годами боролся с
оставшейся после войны душев-
ной мукой. Сперва пытался побе-
дить ее искусством, потом — рели-
гией. Война сломала его, как чело-
века, и сделала большим художни-
ком. Религия дала душевный по-
кой и убила его искусство. Уйдя от
мира, Сэлинджер как писатель де-
лался все большим эгоцентриком
и отшельником, его мастерство
воспроизведения живой речи ус-
тупало место абстрактному языку.
После “Тедди” в вещах Сэлиндже-
ра религия, которая раньше была
частью жизни героев, постепенно
превращалась в главную тему, и
вся проза сводилась к скрытому
выражению религиозной догмы.
Заметим, что после расска-
за “Тедди” были еще опублико-
ваны три шедевра: “Выше стро-
пила, плотники”, “Симур. Вве-
дение” и “Фрэнни и Зуи”. И,
кстати, во “Фрэнни и Зуи” жи-
вая речь особенно слышна — в [277]
диалогах. Эти повести были ил4/гои
сложнее и даже, возможно, ду-
ховнее, чем рассказы и культо-
вый роман “Над пропастью во
ржи”. Это был волнующе но-
вый этап творчества Сэлинд-
жера конца 50 — начала бо-х.
Единственное разочарова-
ние — последняя публикация:
новелла 1965 года “16-й день в
Хапворте. 1924 год” — письмо
семилетнего мальчика, пол-
ное старческой брюзгливости
и взрослой сексуальности.
Вещь была нарочито нереаль-
ной и вызывающе лишенной
обаяния. Но, как заметила
еще в 90-х годах та же критик
Мичико Какутани, похоже,
что эта новелла была демонст-
ративным , раздраженно-ядо-
витым ответом критикам, по-
стоянно обвинявшим Селинд-
жера в “поверхностном обая-
нии”, в том, что он “пишет
только о подростках, что лю-
бовь в его рассказах лишена
секса и что он слишком любит
своих героев”.
Что же ждет нас в 2015 го-
ду? Читательское наслажде-
ние или горькое разочарова-
ние? В любом случае, как ска-
зал биограф Шэйн Салерно,
“Сэлинджер станет единст-
венным писателем в истории,
в чьей жизненной драме будет
второе действие”.
[278]
ИЛ 4/2014
По материалам зарубежной
прессы
БиблиофИЛ
Joyce Carol Oates The
Accursed. — New York City:
Ecco/HarperCollins Publi-
shers, 2013. — 688 p.
Почтенная представительница
американской литературной
среды Джойс Кэрол Оутс пора-
жает воображение своей твор-
ческой продуктивностью. Ее
произведения публикуются
один за одним, будто с конвей-
ера, неугомонности 75-летней
писательницы можно только
позавидовать. Роман “Прокля-
тые” стат пятым в готической
серии и сорок первым в литера-
турной биографии Оутс, если
не считать произведений этого
жанра, написанных под псевдо-
нимами (рассказам, пьесам, эс-
се, мемуарам и стихотворным
опытам и вовсе нет числа).
Однако высокая скорость
написания не обесценивает
работ этого автора. “Прокля-
тые” — ценный представитель
жанра, это мрачная, мистиче-
ская, интригующая история,
развернувшаяся в Принстоне
на рубеже веков.
Жители города находятся
под влиянием сверхъестест-
венных сил. 1905 год, Вудро
Вильсон, в скором времени гу-
бернатор штата Нью Джерси,
пока “всего лишь” президент
Принстонского университе-
та. Неподалеку от города, на
ферме, писатель социалист
Эптон Синклер, переживаю-
щий громкий успех своего ро-
мана “Джунгли”, обосновался
в окружении всего семейства.
Это тихое педантичное об-
щество, привилегированный
класс, интеллектуальная эли-
та. Но вскоре размеренная
жизнь прерывается. В городе
замалчивается эпизод безжа-
лостного самосуда, что влечет
за собой цепь ужасающих со-
бытий. И со временем стано-
вится очевидно, что на семей-
ствах Принстона лежит силь-
нейшее проклятие. Дьявол
пришел в этот город, и ни еди-
ная душа не получит пощады.
Роман “Проклятые” в пол-
ной мере соответствует пред-
ставлениям о мастерстве Оутс:
та же неповторимая психоло-
гичность, сочетание красочно
переданных исторических де-
талей с леденящими кровь
фантастическими элемента-
ми, что, в конечном счете,
обеспечивает ошеломляющий
эффект.
Подготовила
Елизавета Демченко
Louise Penny How the Light
Gets In: A Chief Inspector
Gamache Novel. — New York:
Minotaur Book, 2013. — 405 p.
Появления новой книги канад-
ской писательницы Луизы
[279]
ИЛ 4/2014
Пенни всегда ждут с нетерпе-
нием. Ее изящные детективы
об интеллектуальном и неук-
ротимом старшем инспекторе
полиции из Квебека Армане
Гамаше покорили современ-
ных читателей и завоевали
большое количество наград.
Психологическая острота,
превосходный стиль и изобре-
тательная загадка делают каж-
дую книгу достойным чтением
для любителей детективов и
любителей “большой” литера-
туры.
Новый детектив “Как про-
бивается свет. Роман старшего
инспектора Гамаша” был бла-
госклонно встречен критика-
ми, и его действительно мож-
но назвать захватывающим
мистическим приключением.
Эта история настолько увлека-
тельна, что держит читателя в
состоянии постоянного на-
пряжения.
Приближается Рождество,
для Квебека это время завора-
живающих снегопадов, ярких
огней и теплых встреч с друзья-
ми. Но над инспектором Арма-
ном Гамашем в праздничные
дни сгущаются тучи. Большин-
ство его лучших агентов ушли
из отдела убийств, его старый
друг лейтенант Жан — Ги Бову-
ар не разговаривает с ним уже
месяц, а враги затеяли игру
против него. И когда Гамаш по-
лучает сообщение от Марны
Лэндерс о том, что ее хорошая
подруга не приехала на Рожде-
ство в деревушку “Три сосны”
как обещала, он с радостью хва-
тается за эту возможность по-
кинуть город. Заинтригован-
ный нежеланием Марны рас-
крыть имя ее друга, Гамаш
вскоре узнает, что пропавшая
женщина была очень извест-
ным человеком не только в Се-
верной Америке, но и во всем
мире, а теперь ее практически
никто не узнает, и только сума-
сшедший, но талантливый по-
эт Рут Зардо знает правду.
Подготовила
Анна Абозина
Kate Atkinson Life After
Life. - United Kingdom:
Reagan Arthur Books,
2013.-529 p.
Кейт Аткинсон, английская
писательница, получила за ро-
ман “Жизнь после жизни” Уит-
бредовскую премию в номина-
ции “Роман”, произведение
было также включено в шорт-
лист литературной премии
“Оранж” и стало одним из де-
сяти лучших книг 2013 года,
по мнению “New York Times
Book Review”.
Итак, что произойдет, ес-
ли у вас появится возможность
проживать свою жизнь снова
и снова, пока вы окончательно
не убедитесь, что она идеаль-
на? В Англии в 1910 году во
время метели рождается ребе-
нок и умирает прежде, чем ему
удается сделать свой первый
вдох. В Англии в 1910 году во
время метели рождается тот
же ребенок и продолжает
жить, чтобы поведать эту исто-
рию.
Что, если бы у нас был вто-
рой шанс? И третий? Или бес-
конечное количество шансов
прожить свою жизнь? Смогли
бы мы тогда в итоге спасти
мир от собственной неизбеж-
ной судьбы? Да и вообще, захо-
тели бы этого? “Жизнь после
жизни” повествует об Урсуле
[280]
ИЛ 4/2014
Тодд, описывает, как героиня
снова и снова переживает бур-
ные события прошлого века. С
пониманием и состраданием
Кейт Аткинсон находит хоро-
шее, теплое даже в самых мрач-
ных моментах жизни и показы-
вает невероятную способность
возвращаться к прошлому. Пи-
сательница проявляет муд-
рость и находчивость, в рома-
не находят отражение самое
лучшее и самое худшее, что
есть в нас самих.
Подготовила
Инна Шиловская
Thomas Christopher
Greene The Headmaster’5
Wife, — New York: Thomas
Dunne Books, 2014. — 288 p.
Превосходно написанная и
прочитываемая на одном ды-
хании, книга “Жена директо-
ра школы” — это трогательное
повествование о жизни супру-
жеской пары, их радостях и
тревогах. Как отметил писа-
тель и киносценарист Ричард
Рассо, “это действительно за-
мечательный роман”.
Талантливый писатель,
произведения которого опре-
деляют как “блестящие” и “по-
этичные”, Томас Кристофер
Грин обращается к более тон-
кому художественному стилю
в романе “Жена директора
школы”, который на сего-
дняшний день является самым
многообещающим из его тво-
рений.
Главный герой книги, Ар-
тур Винтроп, так же как и его
отец, служит директором
элитного учебного заведения.
Однажды этого интеллигент-
ного человека застают блуж-
дающим по Центральному пар-
ку абсолютно голым. Когда он
пытается объясняться с поли-
цией, его воспоминания и
мысли начинают сбиваться и
противоречить друг другу, по-
ка мало-помалу не выясняется
истинная причина происходя-
щего. Повествуя о любви, бра-
ке и ужасных потерях, эта кни-
га рассказывает, каким обра-
зом трагические события и
время накладывают отпечаток
на воспоминания человека.
Подготовила
Лиана Кусраева
[281]
ИЛ 4/2014
Авторы номера
Герта Мюллер
Herta Muller
Немецкий писатель,
эмигрировала из Румы-
нии; член Немецкой
академии языка и лите-
ратуры [1995]. Лауреат
литературной премии
Аспекты [1984], пре-
мии немецких крити-
ков [1992], Европей-
ской литературной
премии Аристейон
[1995], международной
литературной премии
IMPAC Дублин [1998],
премии имени Франца
Кафки [1999], премии
за ораторское искусст-
во имени Цицерона
[2001], Берлинской ли-
тературной премии
[2005], Нобелевской
премии [2009] и др.
Автор сборников малой прозы Низины
[Niederungen, 1982], Босоногий февраль [Barfufiiger
Februar, 1987], сборников стихов В пучке волос жи-
вет дама [Im Haarknoten wohnt eine Dame, 2000],
Бледные господа с чашками кофе в руках [Die biassen
Herren mit den Mokkatassen, 2005], романов Лис уже
тогда был охотником [Der Fuchs war damals schon der
Jager, 1992], Всердиезверь [Herztier, 1994], Сегодня я
бы предпочла с собой не встречаться [Heute war ich mir
Heber nicht begegnet, 1997], сборников эссе Черт пря-
чется в зеркале [Der Teufel sitzt im Spiegel, 1991], Голод
и шелк [Hunger und Seide, 1995] и др. В ИЛ публико-
вались ее рассказы [2005, № 4; 2010, № 1], а так-
же эссе В молчании мы неприятны, а если загово-
рим - смешны [2009, № ю].
Перевод публикуемой повести Человек в этом ми-
ре- большой фазан выполнен по изданию [Der
Mensch ist ein grofier Fasan auf der Welt. Rotbuch
Verlag, 1989].
Рамон Гомес де
ла Серна
Ramon Gomez de la
Serna
[1888—1963]. Испан-
ский писатель, эссеист,
журналист, крупная
фигура мадридского
литературного и худо-
жественного авангарда
1910-х гг., представи-
тель “поколения 1914
года”. С августа 1936 г.
жил в Буэнос-Айресе,
где и скончался.
Автор драмы Утопия [Utopia, 1909], романов Не-
обыкновенный доктор [El doctor inverosimil, 1914, рус.
перев. 1927], Киноландия [Cinelandia, 1925, рус.
перев. 1927], Сын-сюрреалист [El hijo surrealista,
1930], эссеистических сборников Портреты со-
временников [Retratos contemporaneos, 1941] и Новые
портреты современников [Nuevos retratos contempora-
neos, 1945], книг о писателях и художниках Испа-
нии, автобиографии Самоумиранство [Automori-
bundia, 1948] и др. На русском языке его проза
разных лет и жанров публиковалась в книге Из-
бранное [1983], выходили монографии об Эль
Греко [1990] и Сальвадоре Дали [2006].
Сборник прозы изобретенного им жанра “гре-
герии” был впервые опубликован в 1917 г., в рас-
ширенном виде как Цветник грегерий [Flor de
greguerlas\ был напечатан в 1933-м, сводное изда-
ние Все грегерии [ Total de greguerias} увидело свет в
1955-м-
Избранные грегерии переведены по изданию
Obras completas. [Barcelona: CIrculo de
Lectores: Galaxia Gutenberg, 2004].
[282]
ИЛ 4/2014
Борис
Владимирович
Дубин
[р. 1946]. Литературо-
вед, переводчик, культу-
ролог, социолог. Лау-
реат премий ££#[1992],
ИЛлюминатор [ 1994],
имени А. Леруа-Больё
[1996], имени М. Вак-
смахера [1998], премии
А. Белого за гумани-
тарные исследования
[2005], Международной
премии имени Е. Эт-
кинда [2006], премии
Мастер [2013], кавалер
национального ордена
Франции За заслуги
[2009].
Автор книг Слово - письмо - литература [2001],
Интеллектуальные группы и символические формы
[2004], На полях письма [2005], Классика после и ря-
дом [2010], многих статей по социологии культу-
ры. Постоянный автор ИЛ и ведущий рубрики
Портрет в зеркалах [1995, № 1, 12; 1996, № 8, 12;
1997, № 4, 12; 2000, № 1; 2003, № 10; 2004, № 12].
В ИЛ в его переводе публиковались стихи Э. Ади
[1977, № 12], П. Жимфере [2010, № и], миниа-
тюры X. Л. Борхеса [2005, № ю], эссе Ч. Мило-
ша [1992, № 8], Э. М. Чорана [1996, № 4], С. Сон-
таг [1996, № 4], И. Бонфуа [1996, № 7], Ф. Лежё-
на [2000, №4], Б. Сарло [2010, № ю], отрывки
из записных книжек Ф. Жакоте [2002, № 9; 2005,
№ 12] и др.
Бернар Комман
Bernard Comment
[р. i960]. Швейцар-
ский писатель, сцена-
рист, переводчик, изда-
тель.
Автор многочисленных романов, в том числе
Тень памяти [EOmbre de memoire, 1990], Рыба на суше
[Un poisson hors de Геаи, 2004], Трилогия о ногте
[Triptyque de I’ongle, 2008] и др., сборников расска-
зов и эссе. За последний сборник новелл Все про-
ходит [Tout passe, 2011] был удостоен Гонкуров-
ской премии.
Перевод выполнен по изданию И даже птицы
[Meme les oiseaux. Paris: Christian Bourgois,
1998]-
Джек Керуак
Jack Kerouac
[ 1922—1969]. Американ-
ский писатель, поэт,
представитель литера-
туры “бит-поколения”.
Автор романов и повестей В дороге [ On the Road,
1957; рус. перев. под назв. На дороге, 1992], Бродя-
ги Дхармы [The Dharma Bums, 1958; рус. перев.
1995], Подземные [The Subterraneans, 1958; рус. пе-
рев. 1995], Доктор Сакс [Doctor Sax, 1959], Одино-
кий странник [Lonesome Traveler, i960], Биг Сур [Big
Sur, 1962; рус. перев. 2002] и др., десяти сборни-
ков стихов [рус. перев. в Антологии поэзии битни-
ков, 2004].
Перевод выполнен по изданию Satori in Paris
Pzc[New York, Grove Press, 1985].
Адам
Водницкий
Adam Wodnicki
[p. 1930]. Польский ис-
кусствовед и литера-
тор, переводчик с
французского, лауреат
ряда литературных
премий за переводы
французской поэзии.
Автор многочисленных переводов французской
литературы и трех книг: Заметки из Прованса
[Notatki z Prowansji, 2011], Зарисовки из страны Ок
[Obrazki z krainy d’Oc, 2012] и Арелат. Картинки из
ниоткуда [Arelate. Obrazki z niemiejsca, 2013; премия
Краковская книга месяца}.
Публикуемые фрагменты взяты из книг Заметки
из Прованса [Notatki z Prowansji. Krakow: Auste-
ria, 2011] и Зарисовки из страны Ок [Obrazki z
krainy d’Oc. Krakow: Austeria, 2012].
Игорь
Маркович
Ефимов
[р. 1937]- Писатель,
философ, издатель. С
1978 г. живет в США.
Автор двенадцати романов, среди них Архивы
Страшного суда [ 1982], Седьмая жена [1990], Зрели-
ща [1997], Пелагий Британец [1998], Суд да дело
[2001], Новгородский толмач [2003], Неверная
[2006], Обвиняемый [2009], философских трудов
Метаполитика [1978], Практическая метафизика
[1980], Стыдная тайна неравенства [2006], Гряду-
щий Аттила [2008] и книг о русских писателях
Двойные портреты [2003] и Бремя добра [2004].
В 1981 г. основал издательство Эрмитаж.
В ИЛ опубликован фрагмент о Джоне Чивере из
его книги Бермудский треугольник любви [2012,
№ ю].
[283]
ИЛ 4/2014
Борис Хазанов
[Геннадий
Моисеевич
Файбусович]
[р. 1928]. Прозаик, эссе-
ист, переводчик. В
1949~1955 гг. узник ГУ-
ЛАГа. Позднее работал
врачом, научным редак-
тором журнала Химия и
жизнь [1976—1981], с
1982 г. живет в Герма-
нии. Лауреат премии Ли-
тература в изгнании име-
ни Хильды Домин
[1998], Русской премии
[2008], премии имени
Марка Алданова [2010],
премии имени А. М.
Зверева [2013].
Автор книг Запах звезд [1977], Идущий по воде,
[1985], Миф Россия [1986], Час короля. Антивремя
[1991], Ветер изгнания [2003], Пока с безмолвной де-
вой [2005] и др. С 2009 г. издательство “Алетейя”
выпускает собрание его романов, новелл и эссеи-
стики, вышли уже 7 томов. Рецензии и эссе Б. Ха-
занова публиковались в ИЛ [2006, №3, 9; 2013,
№ 12; 2014, № 3].
Публикуемые тексты предоставлены автором в
рукописи.
Григорий
Геннадиевич
Стариковский
[р. 1971]- Поэт, пере-
водчик, филолог-антич-
ник. С 1992 г. живет в
США.
Автор книги стихов На углу [2005]. Переводил сти-
хи Г. Тракля, Л. Арагона, Дж. Джойса, С. Беккета,
Э. Хекта, Д. Махуна, античных поэтов и др. В ИЛ
публиковались его записки По Ирландии [2008,
№7], Homeroom [2009, №12], Копенгаген [2012,
№5], Мраморная крошка, или Итальянские каникулы
[2013, №6], а также переводы стихов Л. Арагона
[2002, №5], Л. Глик [2004, №4], П. Канаваха
[2006, №3], Р. Крили [2006, №4], Э. Берни
[2006, № и], П. Лейна [2006, № 11], М. Ондатже
[2006, № и], Д. Махуна [2007, № 6], П. Малдуна
[2007, №6], Л. Макниса [2007, №6], Т. Лакса
[2007, №9], Дж. Грэм [2007, №9], М. Уолтерс
[2010, № 7], эссе Ш. Хини [2007, № 6].
Джеймс
Альберт Линдон
James Albert
Lindon
[1914-1979]. Англий-
ский поэт, автор юмо-
Печатался в антологиях и в периодической печа-
ти. На русском языке практически не публико-
вался.
Стихи взяты из сборников Новый правый левый
мир [ The New Ambidextrous Universe III ed. New York:
Basic Books, 1990] и Наука хорошая, плохая и фаль-
[284]
ИЛ 4/2014
ристических стихотво-
рений, выдающийся
палиндромист, матема-
тик-энтузиаст, неиз-
менный корреспон-
дент научно-популяр-
ных математических
шивая [ The Science Good, Bad and Bogus. New York:
Prometheus, 1989] Мартина Гарднера и других
сборников.
журналов.
Михаил
Львович
Матвеев
[р. 1958]. Математик,
IT-специалист, перевод-
чик с английского.
В его переводе выходили стихи Л. Кэрролла,
Т. Гуда, О. Нэша, а также книга Л. Кэрролла Фан-
тасмагория и другие стихотворения [2008]. В ИЛ
опубликована его статья В “Глоб” по Стрэнду - с
Вудхаусом [2008, № ю], перевод стихов О. Нэша
[2012, № 4] и поэмы О. Уайльда Сфинкс [2012, №
8].
Дмитрий
Дмитриевич
Якушкин
[р. 1957]- Журналист-
международник. Руко-
водил корпунктом АПН
во Франции [1986—
1990], обозреватель га-
зеты Московские новости
[1990-1995]. Замести-
тель руководителя Ад-
министрации президен-
та и пресс-секретарь
президента РФ [1998—
2000].
Автор и ведущий программ Двойной портрет и
Подробности на РТР [1995—1997], многих статей
и очерков в газетах Комсомольская правда, Москов-
ские новости и других изданиях. В ЖГ публикуется
впервые.
Вера
Владимировна
Калмыкова
Поэт, филолог, канди-
дат филологических
наук. Главный редак-
тор издательства Рус-
ский импульс. Лауреат
премии имени А. М.
Зверева [2011].
Автор поэтической книги Первый сборник [2002],
книг по истории искусства и истории литерату-
ры, в том числе Венецианская живопись XV-XVI вв.
[Белый город, 2008], XIX век. Национальные шко-
лы [в соавторстве с В. Темкиным; Белый город,
2008] принимает участие в издании словарей,
энциклопедий и других справочных изданий по
вопросам теории и истории литературы. Посто-
янно печатается в журналах Нева, Октябрь, Юный
художник, в одесском альманахе Дерибасовская-Ри-
шельевская и др. Постоянный ведущий рубрики
Среди книг с Верой Калмыковой ИЛ.
Марина
Михайловна
Ефимова
Журналист, редактор,
переводчик. Ведущая
тематических передач
Автор повести Через не могу [1990] и многих пуб-
ликаций в американской эмигрантской прессе.
Ведущая рубрики ИЛ Новые книги Нового Света.
[285]
ИЛ 4/2014
на радио Свобода. Лауре-
ат премии имени
А. М. Зверева [2012].
Переводчики
Марк Абрамович
Белорусец
[1943]. Переводчик с не-
мецкого. Лауреат премии
Андрея Белого [2008].
В его переводах опубликованы поэтические сборники
Стихотворения П. Целана [1998], Попытка чтения
Ю. Шуттинга [2000], воспоминания М. Шпербера Напрас-
ное предостережение [2002], а также произведения Г. Ай-
ха, Г. Тракля, Р. Музиля, Г. Мюллер, Б. Кольфа, Э. Аксман и
др. Составитель [вместе с Т. Баскаковой] и переводчик
книги Пауль Цел ан. Стихотворения. Проза. Письма
[2008]. В ИЛ в его переводах напечатаны стихи П. Целана
[2005, № 4], рассказы Герты Мюллер [2005, № 4; 2010,
№ 1].
Всеволод
Евгеньевич Багно
[р. 1951]. Историк литера-
туры, переводчик с испан-
ского, каталанского и фран-
цузского языков. Доктор
филологических наук, член-
корреспондент РАН. Ди-
ректор Института русской
литературы (Пушкинский
Дом). Офицер Креста ис-
панского Ордена Изабеллы
Католической.
Автор литературоведческих книг Дорогами "Дон Кихота"
[1988], Русская поэзия Серебряного века и романский мир
[2005], Дон Кихот в России и русское донкихотство
[2009]. Ему принадлежит несколько книг иронических
афоризмов Под абсурдинку [2001—2011, сводное изд.
2013]. В его переводах печатались стихи и проза Р. Лью-
ля, Ф. Кеведо, X. Ортеги-и-Гассета, Р. дель Валье-Ин клана,
X. Л. Борхеса, X. Кортасара, С. Эсприу, А.Рембо, Ж. Нуво и
ДР-
Ирина
Владимировна
Дмоховская
Переводчик со скандинав-
ских и французского язы-
ков.
В ее переводах со скандинавских языков выходили по-
весть К. Бойе Каллокаин, пьеса К. Мунка Нильс Эббесен,
стихи и радиопьесы норвежских авторов, рассказы швед-
ских, норвежских и исландских писателей. В переводе с
французского — книга Ф. Лелора и К. Андре Он — ши-
зофреник?! [ 2007], эссе в сборнике А. Моруа Литератур-
ные портреты [2013]; в журнале Семья и школа сказки
С. Каркен и Ф. Клоделя, рассказы Б. Фрио, отрывки из
книгТ. д'Ансембурга, Н. Приер, Р.-П. Друа, К. Андре и др.
В ИЛ публикуется впервые.
Елизавета
Сергеевна Чёрная
Журналист, филолог, пере-
водчик с английского.
Переводила произведения Дж. Керуака, Р. Бредбери,
Д. Вудрелла. В ИЛ публикуется впервые.
[286]
ИЛ 4/2014
Ксения Яковлевна
Старосельская
Переводчик с польского,
лауреат премий ИЛ [1986],
польского ПЕН-клуба
[2004], польского Институ-
та книги Трансатлантик
[2008].
В ее переводе издавались произведения Г. Сенкевича,
Я. Ивашкевича, М. Хороманьского, Т. Конвицкого,
В. Шимборской, Т. Новака, В. Мысливского, Е. Анджеев-
ского, М. Хласко, X. Кралль, С. Хвина, Е. Пильха, 0. Токар-
чук, П. Хюлле и др. В ИЛ напечатаны ее переводы рома-
нов Т. Новака Черти [1975, № 3—4], В. Мысливского Ка-
мень на камень [1986, № 7—9], М. Хласко Красивые два-
дцатилетние [1993, № 12], С. Хвина Ханеман [1997,
№ 12], П. Хюлле Касторп [2005, № 12], повестей Е. Анд-
жеевского Врата рая [1990, № 1] и 3. Ментцеля Все языки
мира [2006, № 10], теленовелл Т. Ружевича Телетрендели
[2006, № 8] и фрагментов его книги Мой старший брат
[2011, № 5], повести Монолог из норы [1999, № 1] и рас-
сказов Е. Пильха [2009, № 2], фрагментов романа А. Бар-
та Фабрика мухоловок [2010, № 5], рассказов 3. Хаупта
[2010, № 8], фрагментов книги М. Шейнерт Остров-ключ
[2011, № 1], минироман П. Черского Отец уходит [2011,
№ 10] и др.
“ИЛ” до конца 2014 года:
Новый роман лауреата Нобелевской премии ТОНИ МОРРИСОН
“Дбма” — жесткое, задевающее за душу повествование о 24-летнем аф-
ро-американце, который, вернувшись с Корейской войны, пытается
найти место в стране, не желающей быть для него родным домом.
ЙОЗЕФ РОТ. “Исповедь одного убийцы”. Один из гостей русско-
го ресторана в Париже рассказывает увлекательную историю своей
жизни, о том, как он стал убийцей. Впрочем, имя героя — Семен Семе-
нович Голубчик — не очень вяжется с образом заправского злодея, да
и само убийство оказывается не настоящим.
Роман бразильского писателя МОАСИРА СКЛЯРА “Леопарды
Кафки” рассказывает о странном портном, приехавшем в Бразилию
из Бессарабии. В 1916 году он отправляется в Прагу с секретной мис-
сией, но теряет по пути сумку с инструкциями и ключом к шифру, по-
сле чего попадает в абсолютно кафкианскую ситуацию, которая не-
ожиданно разрешается уже в наши дни посредством его племянника,
одного из главных героев романа.
“Зейтун”, документальный роман ДЕЙВА ЭГГЕРСА — молодого
американского писателя, называемого критикой “новым Сэлиндже-
ром”. В августе 2005 года в Новый Орлеан ворвался ураган “Катрина”,
превративший город в непролазные топи, таящие в себе смертельные
опасности. Зейтун — мусульманин, американский гражданин сирий-
ского происхождения, спасающий жителей и защищающий дома став-
шего ему родным города, — мужественно, с достоинством проходит
все круги ада.
ФРИДРИХ КЕЛЬНЕР. “Из дневников. 1939—1945”. Двойная
жизнь немецкого юриста. Днем — это преданный патриот Третьего
рейха; ночью же — автор дневников, беспощадно обличающих нацист-
ский режим, внутреннюю и внешнюю политику Гитлера.
Заметки АЛЬБЕРА КАМЮ о его поездках по США (1946) и Латин-
ской Америке (1949). Впервые они были опубликованы отдельным из-
данием в 1978 году.
Литературный гид “Столетие Великой войны”. О Первой миро-
вой войне в стихах и прозе рассказывают ее участники — РОБЕРТ
ГРЕЙВЗ, ЗИГФРИД САССУН, ДЖУЗЕППЕ УНГАРЕТТИ и другие из-
вестные писатели XX века, бросившиеся в 18—19 лет добровольцами
во фронтовую мясорубку. Об этой невиданной прежде бойне народов
и произведения, созданные уже в наше время, в XXI веке: повесть
французской писательницы МЕЙЛ ИС ДЕ КЕРАНГАЛЬ “Ни цветов,
ни венков” и пьеса венгерского драматурга ТЕЗЫ СЕЧА “Распутин:
миссия”.
Специальные номера, посвященные датской и португальской ли-
тературе, новые материалы в юбилейной рубрике “Год Шекспира”.
X> А Л \T . .J
►RINET»
Internet Service
Provider
Интернет
в квартиры и офисы
£
• Надежная связь и высокая скорость доступа —
волоконно-оптический канал 1 Гбит/с в каждый дом
* Квалифицированное и оперативное обслуживание
• 15-летний опыт работы RiNet — гарантия качества и
стабильности сервиса
‘‘V’yj пер/
Л1А1
Москва, 4 *и Хвостов пе
В оформлении обложки
использован фрагмент
картины немецкого
художника Франца
Радзивидла [’895—1983]
Смертельный полёт лётчика
Карла Бухштеттера [1928].
Художественное
оформление и макет
Андрей Бондаренко,
Дмитрий Черногаев.
Старший корректор
Анна М ихлина.
Компьютерный набор
Евгения Ушакова,
Надежда Родина.
Компьютерная верстка
Вячеслав Домогацких.
Главный бухгалтер
Татьяна Чистякова.
Коммерческий директор
Мария Макарова.
Адрес редакции: 119017, Москва, Пятницкая ул., 41
(м. "Третьяковская", "Новокузнецкая");
телефон 953-51-47; факс 953-50-61.
e-mail inolit@rinet.ru
Подписаться на журнал можно во всех отделениях
связи.
Индекс 72261 — на год, 70394 — полугодие.
Льготная подписка оформляется в редакции
(понедельник, вторник, среда, четверг
с 12.00 до 17.30).
Купить журнал можно:
в Москве:
в редакции;
в киоске "Экспресс-хроника" (Страстной бульвар, д. 4);
в киоске "Лингвистика" (Библиотека иностранной
литературы им. М. И. Рудомино Николоямская ул.,
д. 1);
в книжном магазине "Русское зарубежье" (Нижняя
Радищевская, д. 2; м. Таганская-кольцевая);
в книжном магазине "Фаланстер" (Малый
Гнездниковский переулок, д. 12/27, стр.2-3);
в Санкт-Петербурге:
в книжном магазине "Все свободны" (набережная
реки Мойки, д. 8, второй двор, код ворот 489);
в Пензе:
в книжном магазине "В переплете" (ул. Московская,
Д.12),
Официальный сайт журнала:
http://www.i nostran ka. ru
Наш блог:
http://obzor-inolit.LivejournaL.com
Журнал выходит
один раз в месяц.
Оригинал-макет номера
подготовлен в редакции.
Регистрационное
свидетельство № 066632
выдано 23.08.1999 г. ,
ГК РФ по печати
Подписано в печать
15.3.2014
Формат 70x108 1/16.
Печать офсетная.
Бумага газетная.
Усл. печ. л. 25,20.
Уч.-изд. л. 24.
Заказ № 5380.
Тираж 4300 экз.
Отпечатано в
ОАО "Можайский
полиграфический комбинат
143200, г. Можайск,
ул. Мира, 93.
www.oaompk.ru,
www.oaoMnK-рф
Тел.: (495) 745-84-28;
(49638)20-685.
Присланные рукописи не
возвращаются и не
рецензируются.
2014
СПЕЦИАЛЬНЫЙ НОМЕР
БЕСПОКОЙНОЕ БЕССМЕРТИЕ:
450 ЛЕТ СО ДНЯ РОЖДЕНИЯ УИЛЬЯМА ШЕКСПИРА
о
СП
СП
Подписка во всех отделениях связи России,
подписной индекс 70394
Адрес редакции журнала “Иностранная литература” :
г. Москва, ул. Пятницкая, д. 41
ISSN 0130-6545 "ИНОСТРАННАЯ ЛИТЕРАТУРА", 2 014, № 4,1 - 288 ИНДЕКС