ДЕТИЗДДТ	ЦК ВЛКСМ
М1>ЯЯВАРБ	1941 ГОДА
Красногвардейцы у Смолытю.

Р. ВАСИНА •	* —
Проходя по улицам Ленинграда,	и [л. b
мы нередко останавливаемся пе-	|1| |j I
ред домами, на фасадах которых	“ л
прибиты белые мраморные доски.
На них золотыми или черными
буквами выгравировано или имя писателя, оста-* вившего прекрасные произведения, или ученого, сделавшего великое открытие, или революционера, отдавшего свою жизнь борьбе за лучшее будущее человечества.
Мы останавливаемся на несколько минут перед такой доской, внимательно разглядываем дом, и воображение наше рисует нам человека, которого мы никогда не видали, но с которым знакомы по его творениям.
Но есть люди, жизнь и дела которых так велики,
Фото Н Штерцера
K d Г| а память ° них так незабвенна, что благодарные потомки беоеж-но хранят все, что относится к жизни таких людей. Их письма, дневники, воспоминания, их вещи собраны в специальных музеях, а квартиры превращены в квартиры-музеи.
Каждый может приити в такую квартиру-музей и тут собственными глазами увидеть, где жили эти великие люди, увидеть вещи, которые их окружали и которых они касались.
Пойдемте посмогрим несколько квартир, где жил Владимир Ильич. И пусть перед вами, видевшими портреты Ленина, встанет образ этого великого и скромного человека, вождя всего трудящегося человечества.
ПЕРЕУЛОК ИЛЬИЧА
По узкому, вымощенному булыжником Большому Казачьему переулку, который теперь назван переулком Ильича, мы пройдем во двор дома № 7. Направо от низкой и темной арки ворот — маленькая дверь. По каменной лестнице с железными
перилами поднимемся в третий этаж и войдем в квартиру № 1 з.	-
Небольшой коридор, из которого ведут/Д^ер'Ие. Ч в комнаты: первая к хозяйке, следующая?\ кому-то студенту, третья и последняя — в
.Vt—liiriiilU
помощника присяжного поверенного В. И. Ульянова (фото 1),
Вот простой некрашеный стол, за которым он сидел над книгой при тусклом свете керосиновой лампы. Вот железная кровать, покрытая суконным одеялом, кустарный диван в сером полотняном чехле с тремя большими подушками. На нем спала Мария Александровна, мать Владимира Ильича, когда она приехала в Петербург ухаживать за больным воспалением легких сыном.
Здесь написал Владимир Ильич свою замечательную книгу „Что такое друзья народа и как они воюют против социал-демократов?*. Отсюда он ходил на далекую окраину Петербурга — Невскую заставу, где руководил рабочими кружками и внимательно изучал жизнь рабочих.
Из этой комнаты летом 1895 года Владимир Ильич в первый раз уехал за границу.
Мы снова на улице. Пройдя несколько шагов по этому же переулку, останавливаемся у ворот мрачного, длинного дома (фото 2).
Представим себе июньское утро 1900 года. У дома шныряют шпики. Они кого-то ждут...
Ночью из Пскова нелегально приехал Владимир Ильич и пришел ночевать к Е. В. Малченко, жившему в этом доме.
Вот почему шпики не отходят от ворот. Они выследили Владимира Ильича и теперь стерегут его. А Владимир Ильич, ничего не подозревая, выходит из квартиры. Его тут же у ворот арестовывают и уводят в тюрьму.
ДВОРЕЦ КШЕСИНСКОЙ
1917 год. Апрель. Вечер. Улицы Питера в районе Финляндского вокзала полны народу. Развеваются красные знамена. От вокзала до дворца Кшесинской стоит цепь из рабочих и работниц, дорогу освещают рефлекторы Петропавловской крепости. По этой дороге идет броневик, на котором находится Владимир Ильич, только что вернувшийся из-за границы. Прямо с поезда он направился во дворец Кшесинской (фото 3), где помещаются Центральный и Петербургский комитеты большевиков.
Друзья и близкие товарищи устраивают Ленину торжественную встречу. Тысячная толпа собралась на площади. Все хотят видеть Владимира Ильича, хотят услышать его голос. Наконец, открывается дверь на балкон, и ликующий народ приветствует своего вождя.
Здесь работал Владимир Ильич до 6 июля, когда Временное правительство отдало приказ об аресте Ленина.
Владимир Ильич вынужден был прервать работу и, чтобы скрыться от преследования, уехал в Финляндию.
целы© дни проводил за ра-
в этой квартире, был со-план Октябрьского воору-восстания, здесь Влади-
НАКАНУНЕ ОКТЯБРЯ
Поздним осенним вечером 20 октября 1917 года к пригородной станции Ланская прибыл поезд иэ Выборга. Из вагона вышел единственный пассажир. Это был Владимир Ильич Ленин.
Перейдя полотно железной дороги (фото 4), он направился на находящуюся рядом Сердобольскую улицу в дом № 1/92.
Здесь во втором этаже в квартире № 20 жила М. В. Фофанова, у которой и поселился Ленин.
На следующий день утром Владимир Ильич внимательно осмотрел квартиру и с багкона определил: близко ли проходит водосточная труба, — на случай, если по ней придемся спускаться, скрываясь от юнкеров.
Эта квартира Владимира Ильича держалась в особо строгом секрете.
Ленин ботой.
Здесь, ставлен женного мир Ильич написал гневное письмо по поводу предательства Каменева и Зиновьева. В этом письме он требовал исключения предателей из партии. Здесь же 24 октября Владимир Ильич написал письмо, в котором настаивал на немедленном восстании, ибо .промедление в выступлении смерти подобно*, — писал он.
В эти же дни, дни своего вынужденного затворничества, Владимир Ильич иногда поздней ночью покидал свою квартиру, чтобы встретиться с товарищами.
21 октября, на второй день после возвращения из Финляндии, он был на квартире старого большевика Н. И. Коко (фото б).
Крайнее левое окно небольшого деревянного дома на Выборгской стороне — окно комнаты, где Иосиф Виссарионович Сталин рассказывал Владимиру Ильичу, как проводится подготовка к восстанию.
23 октября, уже в другом районе города, на Петроградской стороне, в квартире дома № 32 по Карповне (фото 6) собрался Центральный Комитет партии большевиков.
Владимир Ильич делает доклад о сроке вооруженного восстания. В парике, без бороды и усов, он совсем не похож на себя.
Товарищи Сталин, Свердлов,Дзержинский и другие члены ЦК согласны с Владимиром Ильичем и поддерживают ею предложение о немедленном восстании. Зиновьев и Каменев выступают против Вла-

о
димира Ильича, а Троцкий, хотя и не выступает против, но предлагает такую поправку, которая должна провалить восстание.
Далеко за полночь большинством голосов ЦК принимает предложение Владимира Ильича о немедленном восстании.
Последнее подпольное заседание кончилось. Пора расходиться. Поодиночке, чтобы не вызвать погозрения, выходят на улицу. Темно. Туманно. Моросит мелкий дождь. Дзержинский отдает Владимиру Ильичу свои плащ.
24 октября в 11 часов вечера Владимир Ильич направился в Смольный.
Дул снежный ладожский ветер. Надвинув плотнее к?пку на паэик, Владимир Ильич спрятал лицо, перевязанное платком, в п днятый воротник пальто. Он шел, выбирая темные, тихие улицы, скользя по тротуарам, мокрым от дождя, рискуя каждую минуту натолкнуться на юнкеров.
Придя в Смольный, Ленин снял повязку, снял парик. Больше маскироваться не нужно. 24 октября — последний день конспирации. Владимир Ильич пришел в Смольный. Начиналось Октябрьское восстание!
РЕВОЛЮЦИЯ!
Ночь с 24 на 26 октября Владимир Ильич Ленин провел на Херсонской улице в квартире Бонч-Бруевича (фото 7). Он очень устал в эту ночь.
Ночь перед восстанием! Он пришел, чтобы
немного отдохнуть, восстановить свои силы. Но сон его короток.
Раннее утро 25 октября застает его за письменным столом.
На четвертушке писчей бумаги пишет он воззвание:
„К гражданам России!
Временное Правительство низложено. Государственная власть перешла в руки органа Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов — Военно-революционного комитета...*—так начинается этот исторический документ.
В ночь с 27 на 28 октября Ленин и Сталин приехали в штаб Петроградского военного округа, который помещался в доме рядом с Зимним Дворцом (фото 8).
Банды Керенского и Краснова наступали на Петроград.
Владимир Ильич и Иосиф Виссарионович приехали сюда в такой поздний час дпя того, чтобы вместе с военными работниками разработать план разгрома войск Керенского и Краснова.
Отсюда же в ночь с 21 на 22 ноября Ленин и Сталин ведут переговоры по прямому проводу со ставкой верховного главнокомандующего и отдают распоряжение генералу Духонину начать мирные переговоры со всеми воюющими странами. И когда Духонин отказывается подчиниться этому распоряжению, Владимир Ильич приказывает сместить его с должности главнокомандующего.

|<Г4Н«ЧЫ«1
I'ptWlOMI
ЧяГМйПГС*
Иетпрцг . .	. . *...........
Ге^грНИи
ФшМ1>1 и Mat»4IC«4»v-a(i» гшграф
StMfcfc.............
Фрекмужпгь xjwrt................
HbJMUrur.KiMHlJ. »riU;
чмчовмкм. рчахштрм и. r. < we'owprrt, lh70 rofa Asotin !0 1*41. Лду'НВШеЫ^Г* М0ЧИ. Bl LitJfOllprcoH Г4ЧЯЛЯЯ. «J, TftWk.
if*	wn Ha rw ttUMHUt	ла W>' время **&f SC*»i9
tn»	»:ЯЫМ51»}«. «14№1г№ «-.“О tnoAiUf Ли<|| «ХГ.11ЧИ9?-
,<'*UfM>iM<M.rTK nt. wwtterwtH n лриг«»тпь<»я1й )рнс<цл>. a m*» M> т*шми1*н|ч itfeMiwuvi ft»6»n. .tnjW’iWA*. арядозийе отлпчяогк
«YtH'Uii м1Ч Аа«-1лмг (ЦШфНХ,ten<teft*O rt 1ряелЦИ%
4jmxa4V t».A. я*^с* ftopHi iWiitipy&tf п ««длинуp»iaie гншяи;*:
Bo jtMMsi" съ аглччцоуу л<нюдев<к> м >:рм.<рлм1К
ii yeoixan- п, и*у«ал-ц ьъ оо^*мчйеш tn. вдягяиг». сигдгк
КАК Я ХОДИЛ В РАЗВЕДКУ
Рассказ Героя Советского Союза И. М. УЛЬЯНОВА
Я парикмахер. С девятьсот тридцатого года. А до тридцатого года был беспризорником. Сбежал из детского дома и шесть лет беспризорничал. Весь СССР объехал.
В тридцатом году было мне пятнадцать лет. И задумался я над своей жизнью. Вижу, так продолжать нельзя — пропадешь. Поехал я в Малую Вишеру, а там единственный мой родственник жил, двоюродный брат, парикмахер. Встретил он меня хмуро, потом послал помыться к умывальнику и говорит: «Дай честное слово, что будешь работать!»
Делать нечего, дал я ему честное слово. И стал он меня учить своему ремеслу. Уже через три месяца я получил кресло с клиентами. Стригу и брею, стригу и брею, — по началу не очень хорошо, для столицы бы и не сгодилось, а для провинции ничего, сошло.
В 1936 году был я взят в армию. Повели нас, призывников, в баню, начали стричь. Гляжу — у одного из стригунов ребята морщатся, кряхтят.
— Давай-ка, — говорю, — сюда машинку.
Надел я халат, принялся за дело.
Поглядел командир на мою работу и говорит: . /
— Вот это специалист!
Так меня и зачислили парикмахером.
И отслужил я весь свой срок в парикмахерской.
В 1939 году, когда меня опять призвали в
армию, опять пришлось мне стричь и брить.
Стояли мы на самой финской границе.
Вот брею я однажды командира разведки, и давай ему жаловаться:
— Никак от бритвы не уйти. Я и в гражданской жизни брею, и на военной службе брею. Возьмите меня к себе в разведчики.
Он посмотрел на меня и говорит:
— Ну что ж, возьму.
Стал я учиться на разведчика.
Учился с азартом, быстро познакомился и с винтовкой, и с ручным пулеметом.
И вот — война.
Командир полка читает приказ. Наша дивизия первой переходит границу, наша разведка действует первая.
— Пойдете, — говорит, — вместе со взводом пограничников.
Пограничников нам дали в провожатые.
Позавтракали. Подогнали на себе снаряжение, все уложили, подтянули, чтобы не брякало. Пошли к реке С ...
В 8 часов началась артподготовка. В 8.10 наша разведка стала переправляться через реку. У нас заранее были приготовлены срубленные деревья, по ним и перебрались на ту сторону.
Тихо. Финнов не видно. Перебегаем от дерева к дереву, тянем связь, даем по телефону донесения.
Вошли в деревню П... Пусто. Ни одно
6
го человека. Здесь пограничники нас оставили: «Дальше, — говорят, — и мы дороги не знаем. Счастливого пути, товарищи».
Идем-идем, верст семь прошли — все никого.	. •
И вдруг навстречу пули. Заговорили, слышим, станковые пулеметы.
Мы залегли. Ползем — и видим: перегорожена дорога — невесть что наворочено! Противотанковые рвы, надолбы, проволока, завалы из толстенных сосен. Не пройти.
Мы отползли назад, засели в лесу. Ждем, пока подойдет полк.
Ждем. Уже темнеет. Полка нет. Выставили дозоры, боковое охранение.
Наконец, подошел первый батальон полка.
Докладываем командиру батальона: так и так.
Командир батальона подумал и говорит: «Нужно их обойти». И приказал нам поискать, нельзя ли обойти завал справа.
Пошли мы вправо. Все лес да лес. Темно, еле видно. Через некоторое время стали забирать налево. Берем все левей, левей. Часа через два вышли на какую-то дорогу.
Наш командир долго смотрел на карту, прикрыв в темноте фонарик шинелью, и сказал:
— Пожалуй, это продолжение той самой дороги, вдоль которой мы продвигались днем. Мы обошли финнов с тылу.
Присели мы немножко отдохнуть, перед тем как двигаться назад, и вдруг — стрельба. Несколько пулеметов сразу. Но полета пуль не слышно. Значит, стреляют не в нас.
Стали мы осторожно шарить по лесу — и увидели в ночном воздухе огненные шнурки. Трассирующие пули! Теперь картина ясная. Это с завала, который мы обошли, стреляют по нашему батальону.
А мы сзади у финнов.
Но темно, ничего не разглядишь. Никак нельзя действовать.
Притаились мы, решили дождаться рассвета.
Когда начало светать, мы увидели финское укрепление.
Все оно было обращено туда, в другую сторону, а с нашей стороны было совершенно открыто. Пулеметчики лежали к нам спиной в бревенчатых гнездах, и мы видели их пятки.
Финны опять стали обстреливать расположение нашего батальона.
Бросились мы на них. «Ура!»
В деревянном гнезде лежит передо мной пулеметный расчет — три человека. Граната, взрыв — и нет ни пулемета, ни гнезда.
Кругом рвались гранаты. Финны в панике разбегались.
Новое «ура» — это батальон пошел в атаку. Заграждение было взято.
Это первый бой, в котором я участвовал.
ж ♦ ♦
5 декабря, идя в наступление, наш полк вышел к озеру А... Заночевали. Еще перед рассветом нас, разведчиков, накормили горячим завтраком и поставили нам задачу: разведать дороги с тем, чтобы обойти озеро, которое едва только покрылось льдом.
Мы вышли на опушку леса, здесь развилка дорог. Разделились. Я пошел в головном дозоре вместе со своим товарищем Ивлевым. Шел по дороге. Только-только начинало светать. Метрах в ста — в стапятидесяти сзади двигалась застава и боковые дозоры. Еще дальше сзади — основное ядро с командиром взвода. Все мы в белых халатах, с винтовками и гранатами.
Дорога вьется. Сумерки. Ивлев осматривает правую сторону дороги, я — левую. Подходим к каким-то большим камням. И вдруг мне послышалось, будто Ивлев что-то тихонько сказал. А на нас каски, подшлемники, слышится туговато.
Я его топотом спрашиваю: «Что?»
Он на меня удивленно смотрит, и я начинаю понимать, что это не его я слышал.
Я мигом — за камень. Ивлев — за другой.
С одной стороны камня я держу винтовку, с другой стороны — гранату-бутылку.
• И вдруг вижу: в десяти-пятнадцати метрах от меня со снегу поднимается какая-то фигура. Я услышал резкий голос, подающий команду.
Я выстрелил. Фигура рухнула в снег.
Вижу: уже их целая группа, поднялись и по глубокому снегу идут ко мне. Я снова выстрелил. Еще один свалился. Остальные продолжают приближаться.
Я — винтовку в сторону. Схватил гранату Подождал несколько секунд, рассмотрел, где они покучней, и бросил гранату им на головы.
Взорвалась удачно. Я — рукой в сумку за гранатой, которая полюбилась мне еще по первому бою: оборонительная граната огромной разрушительной силы. Я швырнул ее. Еще удачнее. Финны, вижу, растерялись. Бегут.
— Ползи к командиру взвода, — шепчу я Ивлеву. — А я их здесь задержу, не выпущу на дорогу.
Ивлев пополз. Лежу один. Смотрю — финнов нет. Куда они делись, не знаю.
Вдруг справа позади слышу — длинная пулеметная очередь.
Я насторожился. Это стреляют финны. По кому же это они бьют?
Я подумал-подумал и пополз к пулемету. Пробираюсь болотами и кустарниками. Звук все ближе.
И вот вижу: замаскированный срубленными елочками стоит в снегу пулемет и палит по дороге, по тому месту, где должны проходить
7
5
наши, за которыми пополз Ивлев. А за пулеметом три белофинна.
Я — за винтовку. Но, думаю, нет, стрелять нельзя. Убьешь одного, а те на тебя.
А то разве штыком? Нет, и штык не годится, штыком тоже с тремя не управишься.
Полез в сумку за гранатой. А гранаты-то у меня остались только большого радиуса поражения. А я теперь не за камнем, а только за кустом.
Но делать нечего! Бросил, — а сам поскорее бух в снег, чтобы меня поменьше задело.
Оглушительный взрыв. Однако тряхнуло меня здорово. Щеку поцарапало, на спине шинель осколками пробило и из ватника вату повыдергивало. Но цел.
Дым рассеялся, смотрю — от всего пулемета один каток опрокинутый, ствол в снегу зарылся, три трупа лежат.
Однако белофинский пулемет свое дело сделал — взвод до меня так и не дошел.
Пополз я назад, к батальону. Уже совсем рассвело. Реденький лесок кругом. И вдруг вижу: несколько финнов устанавливают какую-то треногу. Что бы это такое? Фотографы они, что ли?
Нет, не то. Бак рядом пристраивают и шланг какой-то.
Я засел в кустах, выжидаю.
Тут я увидел лыжи, а на лыжах стоит пулемет. Они поднимают пулемет и укрепляют его на треноге.
Ага, вот это какие фотографы!
Я швырнул под треногу гранату. Взрыв.
Выглядываю из снега: и следа белофиннов не осталось. Чисто сбрил!
Между тем, из глубины нашего расположения стала доноситься стрельба.
Я поспешил к батальону. Пробираюсь леском. В левой руке винтовка, в правой — граната.
Так я, идя на выстрелы, вышел к нашему обозу.
Люди под кухнями, под повозками. Стреляют налево, стреляют направо ...
Я бросился к канаве, где залегло несколько красноармейцев.
— Что тут такое? Куда стреляете?
А мне человек показывает, упрятав голову в плечи:
— Туда...
— Куда — туда?
Перебегаю от одного к другому — от канавы к кухне, от кухни к повозкам, — всюду пальба.
Осмотрелся я, — людей, вижу, много — сила, если их собрать!
Я и давай сколачивать обозников.
— За мной, — кричу, — товарищи! Давай за мной!
Повеселели, закуривают под моим началом! Все больше и больше у меня людей.
И только прекратили обозники палить, как сразу же стала слышна стрельба в другом месте и совсем недалеко — в расположении нашей полковой батареи ...
«Может, там, — думаю, — дело посерьезнее. ..»
— Вперед! — кричу. — За мной!
Побежали мы лесом и вскоре выскочили на белофинских автоматчиков.
Они из-за деревьев по нашим били. А мы на ура и автоматчиков — во фланг, — которого пулей, которого штыком.
Автоматчики побросали свое оружие да как пошли удирать, только пятки мелькают.
8
Моя команда — в погоню.
Но .на берегу уже их трудно было взять. Как зайцы, туда-сюда увертываются от штыка, да и налегке они, а ты в снаряжении.
Метров полтораста-двести так преследовали мы их, а потом они забежали в чащу, вскочили на лыжи, которые, как оказалось, там были припрятаны, и сразу пропали в лесу.
А мы — тоже не лыком шиты — обложили лес и пошли шаг за шагом прочесывать. Теперь местность уже была мне вся знакома — стал отжимать я белофинских зайцев к нашему батальону.
Батальон взял их в огонь с одной стороны, я — с другой.
Тут их и положили. Часть белофиннов кинулась удирать по льду озера, а лед-то слабый. Эти провалились, ушли под лед.
Закончив эту операцию, я распустил обозников. Отправились они приводить в порядок свои кухни и повозки.
Я остался один. Хожу туда-сюда: к кому примкнуть?
Тут встретился мне инструктор политотдела дивизии.
Расспросил он меня, кто я, что тут делаю, — и сразу к комиссару дивизии. Гляжу — и комиссар тут же, приехал.
Повел я комиссара к тому камню, из-за которого я стрелял и швырял гранаты. Там ле
жали убитые мной белофинны. Мы сняли г них документы и карты. Показал я комиссар^ один разбитый мною пулемет, другой ... Й тут и там тоже сняли с убитых документы, и набралась документов целая куча.
— Орел! — говорит мне комиссар. — Да ты, — говорит, — товарищ Ульянов, своей находчивостью и отвагой и боеприпасы отстоял, и продовольствие, и весь обоз от налетевшего врага!
После этого еще во многих боях я был — и все разведчиком, сначала рядовым бойцом» потом младшим командиром.
Командование несколько раз предлагало мне поехать учиться — я уже был в звании Героя Советского Союза.
«Но как же я, — думаю, — оставлю своих разведчиков. (У меня уже свой отряд был — из смельчаков, добровольцев.) Как же я их, товарищей-то своих боевых, оставлю?»
Так и не поехал учиться, пока не кончилась война.
А теперь опять другое: ленинградские парикмахеры усердно зовут к себе — главное командование предлагают мне взять на себя по парикмахерскому делу.
Но я им говорю: надо же, товарищи, порядок знать! Теперь я в военном училище. Пошел учиться, ну и буду учиться.
Записали Н. ГРИГОРЬЕВ
и Н. ЧУКОВСКИЙ-
€
МАЛЬЧИКИ
ЮРИЙ ГЕРМАН	Рисунок И. Королева
Вечером его перевели из общей камеры в третий этаж. Тут были одиночки, но из-за переполнения всей тюрьмы в каждой одиночке сидело двое-трое заключенных. И в этой камере койка была уже занята. Вначале он подумал, что на койке спит один человек — толстый и большой, но позже понял, что не один большой, а два маленьких.
Он встал у кровати и присмотрелся. Лампа едва светила. Дзержинский открутил фитиль и наклонился над спящими. Что такое! Это были дети, двое детей, укрытых гимназической шинелью. Вот странно! Им обоим вместе не больше тридцати лет. За что их упрятали в эту яму? Они, наверное, плачут от страха по ночам и зовут маму!
Мальчики спали спокойно. Дзержинский сел возле столика на стул, подпер голову руками и задумался, глядя на спящих. Вот один зачмокал губами во сне. Прошло еще немного времени, и он улыбнулся. Чему? Что ему снится? Наверное, что-нибудь очень хорошее и уютное, вроде чаепития дома за круглым столом. Вкусный чай с молоком и булка с маслом, и мама и папа, а самовар ворчит и поет. Хороший сои. Вот каково будет пробуждение?
Дзержинский даже крякнул от сострадания и жалости, представив себе пробуждение мальчика.
«Ну что я ему скажу, — со скорбью подумал он, — ну чем мне ему помочь!»
С полчаса Дзержинский просидел совершенно неподвижно, потом встал, взял свой узелок с продуктами и принялся готовить ужин. Никогда он так не возился с ужином, как в этот раз. И все удалось наславу: и маленькие бутерброды с колбасой и свежим огурцом, и крутые, аккуратно разрезанные и посоленные яйца, и сушки, и леденцы. Леденцы выглядели необыкновенно нарядно среди всего этого царского угощения.
Накрыв на стол, он наклонился к спящим и негромко сказал:
— Прошу вставать! Ужин сервирован в золотом зале! Кушать подано!
Стриженный под машинку мальчик слегка приоткрыл глаза и сонным теплым взглядом окинул Дзержинского. Несколько мгновений он ничего не понимал, потом сел на кровати и спросил:
— Вы новенький?
— В каком смысле? — не понял Дзержинский.
— Вас только что арестовали?
— Нет, не только что. А вас?
— Два месяца тому назад. Давайте познакомимся. Сережа!
И он подал Дзержинскому теплую от сна руку.
— Будите вашего товарища, — сказал Дзержинский. — Будем ужинать.
Сережа разбудил того мальчика, который улыбался во сне. Этот второй был худеньким, с девичьим румянцем и длинными, как у девочки, ресницами.
— Борис Войтехович, — представился он.
На еду мальчики смотрели горящими глазами, но ели очень мало, видимо, стеснялись. Дзержинский посоветовал есть во-всю. Тогда Борис Войтехович сказал: •
— Мы не можем- объедать вас, товарищ, потому что нам нечем ответить на вашу любезность.
И живо добавил:
— Впрочем, я съем еще полъяичка. Видимо, организм требует белков.
Мальчики оказались очень милыми, живыми и простыми. Борис Войтехович любил говорить такие слова, как «организм», «миссис», «идея», «начало начал», а Сережа был обладателем отличной коллекции марок, в которой имелась
10
даже такая редкость, как «Мальта юбилейная». Что это за «юбилейная» Феликс Эдмундович не знал, но Сережа говорил о ней с таким огнем в глазах, что Дзержинский сделал вид, будто «Мальта юбилейная» поразила его.
За разговорами о революции и Гегеле (Боря, несмотря на свои шестнадцать лет, уже пробовал читать Гегеля) время летело незаметно. Говорили до полуночи, а к полуночи Дзержинский перевел разговор на крокет и на плавание. Он понял, что мальчики находятся в том страшном нервном возбуждении, которое в любую секунду может прорваться слезами, и перевел «умный» разговор на совсем иные темы. И хотя мальчики уснули довольно спокойно, тем не менее ночью он слышал, как плакал Сережа, как он шептал: «Мамочка моя милая, мамочка моя дорогая, где же ты, мамочка». — И серцце его разрывалось от жалости к этому маленькому собирателю марок, оказавшемуся в тюрьме.
— Вам не спится, Сережа? — спросил он топотом. — Здесь, наверно, душно?
— Да, душно, — икая от слез, сказал Сережа.
— Вы подышите в волчок, — посоветовал Дзержинский. — Это помогает...
И негромко добавил:
— Ничего, Сережа, завтра займемся вашим делом — авось поможет. Расскажите-ка мне, за что вас взяли...
— Сейчас... расскажу, — с трудом выговорил Сережа, но рассказал не сразу, было слышно, как он глотал воздух, стараясь успокоиться.
Дзержинский не торопил мальчика. Он понимал, что Сереже трудно сознаться в том, что он плакал, и щадил его гордость.
Они проговорили часа два. Шопотом Сережа рассказал их историю. Они в гимназии издают журнал. Редактор — Борис Войтехович (ведь он замечательно, замечательно ученый человек, ясная голова, аналитик по природе), да, редактор — Борис, а издатель — Сережа. То есть, что значит издатель? Дело в том, что у него, у Сережи, недурной почерк, он знает целый ряд каллиграфических фокусов и он, так сказать, пишет журнал. Ведь журнал рукописный. И вот они написали статью. В этой статье обруган инспектор. Инспектор не как индивидуум, а как индивидуалистическое начало того, что само по себе далеко не индивидуально. Тут Сережа запутался.
— Я что-то не понимаю, — сказал Дзержинский.
— Ия, — сознался Сережа, — но, знаете, товарищ, дело ведь в том, что эту статью писали вовсе не мы с Борисом, а один наш восьмиклассник. У него брат социал-демократ. И мы не могли выдать его. Там ведь не только
насчет инспектора, там насчет царя многое есть. Вы ведь согласны со мной, что мы, как честные люди, не имели права выдать нашего товарища. И мы сказали, что это мы сами написали. ..
— Но позвольте, — сказал Дзержинский, — ведь вы даже не поняли, в чем там дело?
— Да, — согласился Сережа, — я переписывал статью не по смыслу. Я просто слово за словом переписывал. Но, как честные люди, мы с Борисом дали клятву (о, вы не знаете, какой удивительный человек Борис), мы с ним дали клятву не выдавать...
— Ну вот что, милый Сережа, — перебил Дзержинский, — давайте сейчас поговорим о чем-нибудь другом, повеселее, а завтра с утра мы примемся за ваше дело и авось поможем вам...
Утром Дзержинский разбудил обоих мальчиков очень рано, несмотря на то, что они просили еще хоть минуточку.
— Гимнастику! — приказал он. — За два месяца вы уже пожелтели в тюрьме. Ну-ка! Делайте то, что буду делать я! Наберите в себя побольше воздуху. Так! Сережа, не стесняйтесь! Ну! Раз! Вытяните вперед руки! Хорошо. На корточки! Молодцами!
Первое занятие гимнастикой длилось двадцать минут.
— Завтра будет больше, — пригрозился Дзержинский. — А теперь попрошу вас как следует вымыться.
Он достал из своего узелка мыло и мочалку.
— Вот, пожалуйста! У вас у обоих черные шеи. Так нельзя. Настоящий человек должен и в тюрьме оставаться человеком. Мойтесь!
После того как мальчики вымылись, он велел им раздеться догола и растереться сырой мочалой до красноты.
— Холодно, — сказал Сережа.
— Что? — спросил Дзержинский.
Сережа не рискнул повторить и принялся за обтирание.
— Теперь, — произнес Дзержинский, — теперь мы возьмемся за уборку нашего жилья. Мы — люди, а камера наша похожа на свинарник. Неужели вы могли прожить в этой камере два месяца?
Мальчики молчали.
Через два часа с небольшим камера была убрана так, что ее нельзя было узнать. Все было вымыто, выметено, вычищено, все блестело так, как может блестеть что-нибудь в тюремной камере.
— Ну вот, — удовлетворенно сказал Дзержинский, — а теперь мы будем пить чай. Хочется чаю?
— Очень хочется! — в один голос произнесли мальчики.
11
— Садитесь!
За чаем Дзержинский все время смешил мальчиков: очень комично и очень похоже показывал Сережу, как тот моется, словно кошка лапой. Мальчики хохотали, и им обоим казалось, что они давным-давно знают этого удивительного человека, которого судьба только вчера послала им в камеру. И больше всего на свете они боялись сейчас, что Дзержинского уведут от них, и они опять останутся только вдвоем.
После обеда Дзержинский встал против дверного волчка и принялся стучать. Он стоял спиной к стене, смотрел в волчок и стучал’, а мальчики, открыв рты, следили за ним.
«Товарищи, товарищи, товарищи, — стучал Феликс Эдмундович, — тут в камере заперты два мальчика-гимназиста, оба из провинции. Передач, денег у них нет — родители не знают, где они. Мальчики сидят за политическую шалость. У кого есть связи с волей, — передайте на волю. Фамилии гимназистов такие-то ...»	.	<	.
Он стучал долго, до тех пор пока не объяснил все точно о своих подопечных гимназистах, потом сел за стол и начал лепить из хлебного мякиша шахматные фигурки. Весь день прошел в шахматной игре, в веселых разговорах, в рассказах Дзержинского. К вечеру мальчики устали и начали клевать носами. Этого, главное, и хотелось Дзержинскому. Он хотел, чтобы они, наконец, устали, тогда и ночь пройдет для них спокойно. Ложась, он с веселой угрозой в голосе ‘посулил им:
— А завтра я вам закачу такую порцию гимнастики, что вы совсем развеселитесь. Кстати, завтра с утра будем чистить сапоги. Тут есть печная сажа, и наши сапоги просто засверкают.
Ночью его вызвали на допрос. От скрипа ржавого замка Боря проснулся и поднял голову. Увидев, что Дзержинский одевается, он толкнул Сережу, и оба мальчика встали. Спросонья и от волнения их била дрожь, они сидели на своей койке и, широко открыв сонные глаза, смотрели на жандарма с фонарем, на Дзержинского, на тяжелую, ржавую дверь.
— Куда вы? — наконец спросил Боря.
— Я скоро вернусь, — ответил Дзержинский, — вы не ждите меня.
— А вас не переведут? —; дрогнувшим голосом спросил Сережа.
Дзержинский не знал, переведут его или нет, но ответил, что ни в коем случае не переведут, и на прощанье, в дверях, помахал мальчикам рукой.
В комнате следователя пахло сигарой, на полу лежал большой ковер, окно с решеткой было завешено портьерой. Тут ничего не должно было напоминать тюрьму.
Как и на прошлых допросах, Дзержинский не показал ничего. Когда его спрашивали, он молчал. Да и о чем они могли разговаривать — надушенный ротмистр, розовый, кудрявый, сытый, и профессионал-революционер Феликс Эдмундович Дзержинский.
Тикали.часы, потрескивали дрова в камине, офицер ходил по комнате, сложив руки за спиной, позванивая шпорами.
— Неужели вам не надоела тюрьма? — спросил вдруг ротмистр, близко стоя к Дзержинскому и подрагивая коленкой. — Неужели вам не хочется на волю?
Дзержинский молчал.
— И есть вам нужно получше, — бархатным голосом продолжал жандарм. — Поглядите на себя, какой вы бледный и измученный. Вам нужны молочные продукты, свежая зелень, может быть, пивные дрожжи ...
Дзержинский медленно поднял голову и коротко взглянул в розовое лицо ротмистра. Страшная ненависть пылала в его прекрасных глазах, и этого огня так испугался ротмистр, что даже отступил на шаг.
— Что вы? — спросил он.
— Ничего, — сказал Дзержинский. — Имею заявление.
Заявление? Первый раз этот арестант произносит слово заявление. Что ему надо?
Ротмистр сел-за стол и сказал, что слушает. Дзержинский еще раз поглядел на ротмистра, но уже иначе — так, как смотрят на вещи.
— Дело в том, — сказал он, — что здесь в тюрьме содержатся два мальчика. Их держат уже два месяца, они изголодались, измучились. Обвинить их не в чем. Мне хорошо известно, что, если мальчики не будут выпущены, в газетах всего мира могут появиться статьи о том, что у вас содержатся политические преступники-малыши.
Жандарм наклонением головы дал понять, что понял слова Дзержинского.
— Только один вопрос, — сказал он: — кто же это собирается писать отсюда в заграничные газеты?
— На вопросы такого рода я, как вам известно, не отвечаю, — сказал Дзержинский.
— И никогда не будете отвечать?
— Никогда!
— А после трех суток карцера?
— Никогда!
— А после недели?
— Никогда!
Теперь они стояли друг против друга — розовый, похожий на елочного ангелочка, ротмистр и худой, с пылающими от ненависти глазами Дзержинский.
Ротмистр позвонил и приказал надзирателю отправить Дзержинского на неделю в карцер.
12
Только через неделю он вернулся к себе в камеру. Мальчики встретили его такими воплями восторга, такими объятиями и прыжками, что у него задрожали губы.
— Ну, будет вам, — говорил он, — успокойтесь, а то меня опять в карцер погонят за этакий шум ... Тише!
За эту неделю он совсем осунулся и пожелтел, но глаза его горели тем же удивительным, ярким огнем ...
Сели за еду и пошли рассказывать.
Оказалось, что за время отсутствия Дзержинского здесь все время стучали, но мальчики не поняли, в чем дело, и не ответили. Еще сегодня утром стучали.
— Значит, есть новости, — сказал Дзержинский.
Новости, действительно, были — и хорошие: дело мальчиков сдвинулось с мертвой точки, нашелся адвокат, который завтра должен был прийти в камеру, и адвокат уже дал знать родным Бори и Сережи.
— Да нас же вызывали на допрос, — тараторил Сережа, — на нас так стучали кулаком, что просто ужас! Но я, даю вам честное и благородное слово, совершенно не испугался. Подумаешь!
За эту неделю с Сережей произошла разительная перемена: у него стал ломаться голос. Он теперь говорил то басом, то вдруг пускал отчаянного петуха, краснел, конфузился и переходил на тенор.
— Чорт знает что, — бормотал он в таких случаях, — простудился я, что ли?
В камере было грязно, и Дзержинский опять объявил аврал: втроем мыли, чистили, скребли и убирали.
— Но гимнастикой мы занимались, — говорил Борис, — каждый день занимались. Правда, Сергей?
Они никогда не называли один другого Се-режем или Борей — называли только полным именем или по фамилии и довольно часто ссорились друг с другом. Поссорясь, они переходили на вы, отворачивались один от другого и делались друг с другом нелепо вежливыми. Мирить их приходилось каждый день по нескольку раз. Дзержинского они слушались беспрекословно и смотрели на него совершенно влюбленными глазами.
Теперь мальчики получали большие, вкусные передачи с воли и объедались до того, что Дзержинский довольно строго приказал есть только в положенные для еды часы. Без Дзержинского они ничего не ели, каждое яб
локо делилось на три части, и если он отказывался от своей порции, обидам не было конца. Через Дзержинского вся тюрьма уже знала о мальчиках, многие знали о том, что они сидят из-за того, что не выдали товарища. На прогулках мальчикам весело подмигивали, а один бородатый арестант во время прогулки подарил Борису самодельный фокус из резинки, а Сереже деревянного чортика ...
На несколько часов мальчики даже слегка заважничали, но потом Дзержинский занимался с ними алгеброй и как следует пробрал их за невнимательность — важность сразу исчезла.	~
Вечером в воскресенье Борис был на свиданье с отцом и вернулся в камеру с красными от слез глазами, но сияющий и довольный.
— Нас обоих исключили из гимназии с волчьим билетом, — сказал он. — И тебя, Сергей, и меня. ’
У Сережи вытянулось лицо.
— Что же мы будем делать? — спросил он.
— Не знаю, — ответил Борис. — Но папа, знаешь, что мне сказал, знаешь?
— Что?
Борис посмотрел на Дзержинского, потом на Сережу, потом опять на Дзержинского. Глаза у Бориса блестели, на щеках играл румянец.
— Папа сказал, — произнес Борис, — папа сказал, что он одобряет наше поведение. И мама тоже. И твоя тетя тоже. Они гордятся тем, что мы не выдали товарища.
А еще через день мальчиков выпустили. Прощались долго, и Сережа ревел, как теленок, в голос. У двери стоял молодой солдат и хлопал глазами: вот странность! Уходит из тюрьмы на волю и ревет!
Оба мальчика были еще в гимназической форме, но форменные пуговицы отпороли из гордости. И шинели теперь не на что было застегнуть.
Борис долго подыскивал, что бы сказать Дзержинскому на. прощанье, ничего не придумал, тоже заплакал и обнял Феликса Эдмундовича за шею.
— Ну, ну, — говорил Дзержинский, — до свиданья, милый мой. Иди! А то раздумают и не выпустят. Идите! Я тоже буду вас помнить.
Он был бледнее обычного, но казался совсем спокойным. Когда дверь за мальчиками захлопнулась, Феликс Эдмундович подошел к окну и долго глядел сквозь решетку на маленький клочок бледно-голубого неба.
8
СКАЗКА
В. КАВЕРИН
Рисунки Н. Петровой
В Доме Отдыха Детей Художников появился новый воспитатель. Ничего особенного, обыкновенный воспитатель! Конечно, большая черная борода придавала ему странный вид, потому что она была большая, а он маленький. Но дело было не в бороде. Куда там! Если бы дело было в бороде, сказка так бы и называлась.
В этом Доме Отдыха Детей Художников жил один мальчик. Он был сын художника и его звали Петька. Потом там жила одна девочка. Она была дочка художника и ее звали Таня. Таня была храбрая. Все говорили ей, что она храбрая, и это ей очень нравилось. Кроме того, она любила смотреть в зеркало, и хотя каждый раз находила в зеркале только себя, а все-таки смотрела и смотрела.
А Петька был умный, но трус. Ему говорили, что он трус и как ему не стыдно, но он отвечал, что зато он умный. И верно — он был умный и замечал то, что другой и храбрый не заметит.
И вот однажды он заметил, что новый воспитатель каждое утро встает очень добрый, а к вечеру становится очень злой. Это было удивительно! Утром ты хоть что у него попроси — никогда не откажет! К обеду он был уже довольно сердитый, а после мертвого часа только гладил свою бороду и не говорил ни слова. А уж вечером! Лучше к нему и не подходи! Он сверкал глазами и так и рычал — даром что маленький.
Конечно, ребята пользовались тем, что по утрам он добрый. В воде сидели часа по два, стреляли, из рогаток, дергали девчонок за косы, и так далее. Каждый делал, что ему нравилось. Зато уж после обеда — нет! Все ходили смирные, вежливые и только прислушивались, не рычит ли где-нибудь. «Борода» — так его прозвали.
А некоторые нечестные ребята, которые были ябеды, те ходили к нему жаловаться именно вечером, перед сном. Но он обыкновенно от
кладывал наказание на завтра, а завтра уже вставал добрый-предобрый! С добрыми глазами, добрыми руками и с доброй длинной черной бородой!
Это была загадка! Но это была еще не вся загадка, а только половина.
Петька очень любил читать — должно быть, поэтому он и был такой умный. И вот он повадился читать, когда другие ребята еще спали. Вы-то не делайте этого, дети, потому что в постели читать очень вредно! Но Петька читал — ему было все равно, что это вредно.
И вот однажды, проснувшись рано утром, он вспомнил, что оставил свою книгу в читальне. А читальня была рядом с комнатой Бороды, и когда Петька пробегал мимо, он подумал, что очень интересно — а какой Борода во сне? Злой или добрый? Кстати, дверь в его комнату была открыта, не очень, а как раз, чтобы заглянуть. И Петька подошел на цыпочках и заглянул.
Знаете, что он увидел? Борода стоял на голове! Пожалуй, можно было подумать, что это утренняя зарядка. Но все-таки это не было похоже на утреннюю зарядку, потому что Борода постоял немного, а потом вздохнул и сел па кровать. Он сидел очень грустный и все вздыхал. А потом — раз! И он снова стал на голову, да так ловко, точно это было для него совершенно то же самое, что стоять на ногах. Вот это действительно была загадка!
Конечно, Петька решил, что Борода прежде был клоуном или акробатом. Но зачем же ему теперь-то стоять на голове да еще рано утром, когда на него никто не смотрит? И почему он так вздыхал и так грустно качал головой?
Петька думал и думал, и хотя он был очень умный, но все-таки ничего не понимал. На всякий случай он никому не рассказал, что новый воспитатель стоял на голове — это была тайна! Но потом не выдержал и стал думать, а кому бы все-таки рассказать? И рассказал Тане.
14
Конечно, Таня сперва не поверила.
— Врешь, — сказала она.
И она стала хохотать и украдкой посмотрела на себя в зеркальце: ей было интересно, какая она, когда смеется.
— А тебе это не приснилось?
— Нет, не приснилось.
— Будто не приснилось, а на самом деле приснилось. Это бывает, что не сон, не сон, а потом оказывается — сон.
Но Петька дал честное слово, и тогда она поверила, что это не сон.
А нужно вам сказать, что Таня очень любила нового воспитателя, даром что он был такой странный. Ей даже нравилась его борода, а потом он часто рассказывал Тане разные необыкновенные истории, и Таня готова была слушать эти истории с утра до ночи.
И вот на другое утро — еще весь дом спал — Петька и Таня встретились у читальни и на цыпочках пошли к Бороде. Но дверь была закрыта, а через замочную скважину ничего не видно, только слышно, как Борода вздыхает. А нужно вам сказать, что окно этой комнаты выходило на балкон, и если влезть по столбу на балкон, можно было увидеть, стоит ли Борода на голове, или нет. Петька струсил, а Таня полезла. Она влезла и посмотрела на себя в зеркальце, чтобы узнать, не очень ли она растрепалась? Потом на цыпочках подошла к окну и так и ахнула: Борода стоял на голове.
Тут уж и Петька не выдержал! Он хотя был трус, но любопытный, а потом ему нужно было сказать Тане: «Ага, я тебе говорил». Вот влез и он, и они стали смотреть в окно и шептаться.
А нужно вам сказать, что это окно открывалось внутрь. И когда Петька и Таня налегли на него и стали шептаться, оно вдруг распахнулось. Раз! И ребята хлопнулись прямо к ногам Бороды, то есть, вернее, не к ногам, а к его голове, потому что ведь он стоял на голове.
Конечно, если бы такая история произошла вечером или после мертвого часа, — ох,' не сдобровать бы тогда Тане и Петьке! Но Борода, как известно, по утрам бывал добрый-предобрый. Поэтому он встал на ноги и только спросил ребят, не очень ли они ушиблись.
Петька, конечно, был ни жив ни мертв — даром что такой умный. А Таня — ничего и даже вынула зеркальце, чтобы посмотреть, не потеряла ли она бантик, пока летела.
— Ну что ж, ребята, — грустно сказал Борода. — Я бы мог, конечно, сказать вам, что доктор прописал мне стоять на голове каждое утро. Или что я прежде был клоуном или акробатом. Но не надо врать. Вот моя история.
«Когда я был маленьким мальчиком, — вот таким, как ты, Петя, — я был очень невежливый. Никогда, вставая из-за стола, я не говорил маме спасибо, а когда мне желали спокойной ночи, говорил ичон йонйокопс или что-нибудь в этом роде. И хорошо еще, если я говорил ичон йонйокопс, потому что это все-таки и значит «спокойной ночи». А то бывало и ничего не отвечал, а только показывал язык и смеялся. Никогда я во-время не являлся к столу, и нужно было тысячу раз звать меня, пока я, наконец, отзывался. В тетрадях у меня была такая грязь, что мне даже самому было неприятно. Но раз уж я был невежливый, не стоило следить и за чистотой в тетрадях. Плохой, так плохой! Мама говорила: «Вежливость и аккуратность!» Я был невежливый — стало быть, и неаккуратный.
Никогда я не знал, который час, и часы казались мне самой ненужной вещью на свете. В самом деле, зачем нам часы? И без часов известно, когда хочется есть. А когда хочется спать, разве без часов не известно? И вот однажды к моей няне (у нас в доме много лет жила старая няня) пришла в гости одна старушка. Только что она вошла, как сразу стало видно, какая она чистенькая и аккуратная. На голове у нее был чистенький платочек, а на носу чистенькие очки в светлой оправе. В руках она держала чистенькую палочку и вообще она была, должно быть, самая чи-w стенькая и аккуратная старушка на свете.
И вот она пришла и поставила палочку в угол. Очки она сняла и положила на стол. А платочек тоже сняла и положила себе на колени.
Конечно, теперь бы мне понравилась такая старушка. Но тогда она мне почему-то ужасно не понравилась. Поэтому, когда она вежливо сказала мне: «Доброе утро, мальчик!» — я даже не ответил ей «орту еорбод», что все-таки тоже значит «доброе утро», хотя и наоборот. Я показал ей язык и ушел.
И вот что я сделал, ребята! Я залез под стол и стащил у старушки платочек. Мало того! Я стащил у нее из-под носа очки.- Потом я надел очки, повязался платочком, вылез из-под стола и стал ходить, сгорбившись и опираясь на старушкину палку.
Конечно, это было очень плохо. Но мне показалось, что старушка не так уж обиделась на меня. Она только спросила, всегда ли я такой невежливый. Я сказал, что всегда. Тогда она покачала головой и сказала: «Ага, это интересно ...»
«Слушай, мальчик, — сказала она мне, уходя. — Я не могу научить тебя вежливости. Но зато я могу научить тебя точности, а от точности до вежливости, как известно, только один шаг. Не бойся, я не превращу тебя в
15
9
стенные часы, хотя и стоило бы, потому что стенные часы — это самая вежливая и точная вещь в мире. Никогда они не говорят лишнего и только, знай себе, делают свое дело. Но мне жаль тебя. Ведь стенные часы всегда висят на стене, а это все-таки скучно. Лучше я превращу тебя в песочные часы. Песочные часы —тоже очень хорошая штука».
Конечно, если бы я знал, кто эта старушка, я бы не стал показывать ей язык. Это была фея Точности и Вежливости —недаром она была в таком чистеньком платочке, с такими чистенькими очками на носу...
И вот она ушла, а я превратился в песочные часы. Конечно, я не стал настоящими песочными часами. Вот у меня, напри-
Таня снова посмотрела в зеркальце.
были мальчик, как Петька, тогда ничего. А вос-
мер, борода, а где же видана у песочных часов борода? Но
я стал совсем, как часы. Я стал самым точным
иеловеком на свете. А от точности до вежливости, как известно, только один шаг.
питателю стоять на голове неудобно.
Петька тоже сказал, что да, жаль, и тогда
Наверно, вы хотите спросить меня, ребята: <Тогда почему же вы такой грустный?» Потому что самого главного фея Вежливости и Точности мне не сказала. Она не сказала, что каждое утро мне придется стоять на голове, потому что за сутки песок пересыпается вниз, а ведь когда в песочных часах песок пересыпается вниз, их нужно перевернуть вверх ногами. Она не сказала, что по утрам, когда часы в порядке, я буду добрым-предобрым, а чем ближе к вечеру, тем буду становиться все злее. Вот почему я такой грустный, ребята! Мне совсем не хотелось быть злым, ведь на самом деле я действительно добрый. Мне совсем не хочется каждое утро стоять на голове. Пока я был мальчиком, — еще ничего, а теперь это для меня просто неприлично и глупо. Я даже отрастил себе длинную бороду, ребята,- чтобы не было видно, что я такой грустный. Но мало помогает мне моя борода!»
Конечно, ребята слушали его с большим интересом. Пе.ька смотрел ему прямо в рот, а Таня даже ня разу не взглянула в зеркальце, хотя это было очень интересно узнать, какая она, когда слушает историю о песочных часах.
— А если найти эту фею, — спросила она, — и попросить, чтобы она снова сделала вас человеком?
— Да, если тебе жаль меня, это можно сделать, конечно, — сказал Борода.
— Очень, — сказала Таня. — Мне вас очень жаль, честное слово. Тем более, если бы вы
Борода дал им адрес феи Вежливости и Точности и даже попросил их похлопотать за «его.
Сказано — сделано! Но Петька вдруг испугался. Он сам не знал — вежливый он или невежливый? А вдруг фее Вежливости и Точности захочется и его во что-нибудь превратить?
И Таня отправилась к фее одна.
Где же может жить фея Вежливости и Точности? Разумеется, в Главной палате мер и весов! И она действительно жила в Главной палате мер и весов. Она служила в палате швейцаром.
Без сомнения, это была самая чистенькая швейцарская в мире! На чистом полу лежали разноцветные чистые половики. Окна были так чисто вымыты, что даже нельзя было определить, где кончается стекло и начинается воздух. На чистом подоконнике стояла герань, и каждый листик так и блестел, точно фея начистила его чистолем.
В одном углу стояло клетка с попугаем, и у него был такой вид, как будто он каждое утро моется мылом и чистит не только зубы, но и ногти зубным порошком. А в другом — висели ходики. И что это были за чудные ходики! Сразу было видно, что это самая вежливая и точная вещь в мире. Конечно, они нс говорили ничего лишнего, а только «тик-так», но это значило: «Вы хотите узнать, который час? Пожалуйста».
А сама фея сидела у стола и пила черный кофе.
16
— Здравствуйте! — сказала ей Таня.
И Таня поклонилась так вежливо, как только могла. При этом она посмотрела в зеркальце, чтобы узнать, как это у нее получилось.
— Ну что же, Таня, — сказала фея, — я ведь знаю, зачем ты пришла. Но нет, нет! Это очень противный мальчишка.
— Он уже давно не мальчишка,— сказала Таня. — У него длинная черная борода и он служит воспитателем] в Доме Отдыха Детей Художников.
— Ну ладно, — сказала фея. — Для меня он еще мальчишка. Нет, пожалуйста, не проси за него! Я не могу забыть, как он стащил мои очки и платочек и как он передразнивал меня, сгорбившись и опираясь на палку. Надеюсь, что с тех пор он довольно часто обо мне вспоминает?
Таня подумала, что с этой старой тетушкой нужно быть очень вежливой, и на всякий случай поклонилась ей снова. При этом на всякий случай она снова посмотрелась в зеркальце, чтобы узнать, как это снова у нее получилось.
— А может быть, вы бы все-таки его расколдовали, — попросила она. — Мы его очень любим, особенно по утрам. Л если в доме узнают, что ему приходится стоять на голове, над ним станут смеяться. Вы не поверите — мне его так жаль, что я просто не знаю.
— Ах, тебе его жаль, — проворчала фея, — это другое дело. Очень хорошо, что тебе его жаль! Это первое условие для того, чтобы мое колдовство пропало. Но под силу ли тебе второе условие?
И Таня поклонилась ей в третий раз и спросила:
— А какое второе условие?
— Ты должна отказаться от того, что тебе нравится больше всего на свете. — И фея показала на зеркальце, которое Таня как раз вынула из кармана, чтобы узнать, какая она, когда так вежливо разговаривает с феей. — Ты не должна смотреться в зеркальце ровно год и один день.
Вот тебе раз! Этого Таня не ожидала. Как? Целый год не смотреться в зеркало? А как же бал? Завтра в Доме Отдыха Детей Художников прощальный бал, и Таня как раз собиралась надеть новое шелковое платье, то самое, которое она хотела надеть целое лето. Но куда же? Не надевать же его на пляж? Или в лес за грибами?
— Понимаете, ведь это очень неудобно, — сказала она. — Например, утром, когда заплетаешь косы. Как же без зеркала? Ведь я тогда буду ходить трепаная, и вам самой это не понравится, потому что вон вы какая чистенькая и вон у вас все в каком порядке!
— Как хочешь, —сказала фея.
И Таня задумалась. «Конечно, — подумала она, — это ужасно. Ведь, по правде говоря, я смотрюсь в зеркальце каждую минуту, а тут —здрасти! Целый год, да еще целый день! Но, с одной стороны, мне ведь это все-таки легче, чем бедному Бороде каждое утро стоять вверх ногами. А, с другой стороны, интересно все-таки посмотреть на себя через год».
— Я согласна, — сказала она.— Вот мое зеркальце. Я приду за ним через год.
— И через день, — проворчала фея.
И Таня отдала ей свое зеркальце и вежливо поклонилась. При этом ей захотелось узнать, как это у нее получилось, но — увы! — это было уже невозможно.
И вот Таня вернулась в Дом Отдыха Детей Художников. По дороге она старалась не смотреться даже в лужи, которые попадались ей навстречу. Она не должна была видеть себя ровно год и день. Ох, это очень долго! Но она твердо решила, что так и будет. А раз она решила, да еще твердо, — значит, так и будет.
Конечно, Петьке она рассказала, в чем дело, а больше никому, потому что, хотя она и была храбрая, но все-таки побаивалась, что девочки возьмут да и подсунут зеркальце — и тогда все пропало! А Петька не подсунет.
— Интересно, а если ты увидишь себя во сне? — спросил он.
— Во сне не считается.
•— Л если ты во сне посмотришься в зеркало?
— То же...
А Бороде она просто сказала, что фея расколдует его через год и день. И он обрадовался, но не очень, потому что не очень поверил.
И вот для Тапи начались трудные дни. Пока она жила в Доме Отдыха, было еще ничего, потому что она попросила Петьку:
— Будь моим зеркалом!
И он смотрел на нее и говорил, например: «кривой пробор» или «бант завязан косо». Он был очень хорошим зеркалом, потому что все замечал — даже то, что и самой Тане в голову не приходило. Кроме того, он уважал ее за характер, хотя и считал., что год не смотреться в зеркало — это просто ерунда. Он, например, хоть бы и два не смотрелся!
Но вот кончилось лето, и Таня вернулась домой.
— Что с тобой, Таня? — спросила се мама, когда она вернулась. — Ты, наверно, ела черничный пирог?
— Ах, это потому, .что перед отъездом я не видела Петьки, — отвечала Таня.
Она совсем забыла, что мама ничего не знает об этой истории. Но Тане не хотелось рассказывать — а вдруг ничего не выйдет?
2 .Костер- № 1—3225
17
ю
Да, это была не шутка! День проходил за днем, и Таня даже забыла, :ка-кая она, а прежде думала, что хорошенькая. Зато теперь она все воображала и воображала. Случалось, конечно, что она воображала себя красавицей, а сама сидела с чернильной кляксой на лбу! Случалось, что, наоборот, она казалась себе настоящим уродом, а сама была как раз ничего — такая румяная, с толстыми косами, с блестящими глазами.
Но все это пустяки в сравнении с тем, что случилось во Дворце Пионеров.
В городе, где жила Таня, должен был открыться Дворец Пионеров. Вот это был Дворец так Дворец! В одной комнате стоял даже капитанский мостик, и можно было кричать в рупор: «Стоп! Задний ход!» В кают-компании ребята играли в шахматы, а в мастерских учились делать игрушки — и самые настоящие. Игрушечный Мастер сидел в черной круглой шапочке и говорил ребятам: «Это так» или «Это не так». Но лучше всех была зеркальная зала. В этой зале были зеркальные стены, и куда ни взглянешь, все было из зеркального стекла — столы, стулья и даже гвоздики, на которых в зеркальных рамах висели картины. Зеркала отражались в зеркалах, а эти зеркала в других — и зала казалась бесконечной.
Целый год ребята ждали этого дня — тем более, что многие должны были выступить и показать свое искусство. Скрипачи по целым часам не расставались со скрипками, так что даже их родители, которые ими очень гордились, должны были время от времени закладывать уши ватой. Художники, среди которых было много детей художников, рисовали вовсю. Но среди детей художников были еще и танцоры. И больше всех любила танцовать Таня.
Как она готовилась к этому дню! Ленточки, которые заплетают в косы, она гладила восемь раз — ей все хотелось, чтобы в косах они оставались такими же гладкими, как и на гладильной доске. Танец, который Таня должна была танцовать, она каждую ночь танпо-вала во сне. Она видела себя во сне и даже один раз смотрелась в зеркало — но мало ли что! Ведь это было во сне!
И вот наступил торжественный день! Скрипачи в последний раз исполнили свои менуэты и вальсы, и родители вынули вату из ушей, чтобы послушать, как они хорошо играют. Таня в последний раз протанцовала свой танец. Пора! И все побежали во Дворец Пионеров.
Кого же Таня встретила, едва она вошла во Дворец, — Петьку. Петька был тут как тут. Правда, он не умел играть на скрипке или тан-
Она плакала, закрыв лицо руками.
цовать, но зато был очень умный, а ведь для умного всегда найдется место во Дворце Пионеров.
Конечно, Таня прежде всего сказала ему:
— Будь моим зеркальцем!
И он осмотрел ее со всех сторон и сказал, что все хорошо, только нос, как картошка. Но Таня так волновалась, что ему не попало.
Был здесь и Борода. Открытие было назначено на двенадцать часов утра, и он поэтому был еще добрый. Его посадили в первом ряду, потому что нельзя же человека с такой длинной прекрасной бородой посадить во второй или третий. И он сидел и с нетерпением ждал, когда выступит Таня.
И вот скрипачи исполнили свои вальсы и менуэты, а художники показали, как чудесно они рисуют, и Главный Распорядитель с большим голубым бантом на груди прибежал к крикнул:
— Таня!
— Таня! Таня! На сцену! — закричали ребята.
— Сейчас будет танцовать Таня, — с удовольствием сказал Борода. — Но где же она?
В самом деле — где же она? В самом темном уголке, который тоже был довольно светлым, она сидела и плакала, закрыв лицо руками.
— Я не буду танцовать, — сказала она Главному Распорядителю. — Я не знала, что мне придется танцовать в зеркальной зале.
— Что за глупости! — сказал Главный Рас
18
порядитель. — Ведь это очень красиво. Ты увидишь себя сразу в сотне зеркал. Неужели тебе это не нравится? Первый раз в жизни встречаю такую девочку!
Но Таня сказала, что да, не нравится и что она не будет танцовать.
— Таня, ты обещала, значит должна! — сказали ребята.
Это было совершенно верно: она обещала, значит должна. И никому она не могла объяснить, в чем дело — только Петьке! Но Петька в это время стоял на капитанском мостике и говорил в рупор: «Стоп! Задний ход!»
— Хорошо, — сказала Таня. — Я буду таи-цовать.
Она была в легком белом платье — таком легком, чистом и белом, что сама фея Вежливости и Точности, которая так любила чистоту, осталась бы им довольна. В косы, которые Таня уложила вокруг головы, были вплетены веточки снежного дерева, и она сама напоминала снежное дерево, если бы снежное дерево могло танцовать.
Прекрасная девочка! На этом все сошлись, едва она появилась на сцене.
— Однако посмотрим, — сказали все про себя, — как она будет танцовать.
Конечно, она очень хорошо танцовала — особенно, когда можно было кружиться на одном месте или кланяться и приседать или красиво разводить руками. Но странно! Когда нужно было бежать через сцену, опа останавливалась на полдороге и вдруг поворачивала назад. Она танцовала так, как будто сцена была совсем маленькая, — а нужно вам сказать, что сцена была очень большая и высокая, как и полагается сцепе во Дворце Пионеров.
— Да, ничего, — сказали все. — Но, к сожалению, не очень, не очень. Она танцует неуверенно. Она как будто чего-то боится!
И только Борода находил, что Таня танцует прекрасно.
— Да, но посмотрите, как странно она протягивает руки перед собой, когда бежит через сцену, — сказали все. — Она боится упасть. Нет, эта девочка, пожалуй, никогда не научится хорошо танцовать.
, И эти слова как будто донеслись до Тани. Как ветер, она понеслась по сцене — ведь в зеркальной зале было много ее друзей и знакомых, и ей очень хотелось, чтобы они увидели, как она умеет хорошо танцовать. Больше она ничего не боялась, во всяком случае больше никто не мог сказать, что она чего-то боится.
И во всей огромной зеркальной зале был только один человек, который все понимал! И как же он волновался за Таню! — Это был Петька.
—• Вот так девочка, — сказал он про себя и решил, что непременно нужно будет стать таким же храбрым, как Таня. «Мог ли бы я поступить, как она?» —спросил он себя и решил, что, конечно, нет, потому что он трус. И он решил, что больше не будет трусом.
«Ох, только бы поскорее кончился этот танец», думал он, но музыка все играла, а раз музыка играла, — Таня, понятно, должна была танцовать. И она танцовала все смелее и смелее. Все ближе подбегала она к самому краю высокой сцены, и каждый раз у Петьки замирало сердце.
— Ну, музыка, кончайся, — говорил он про себя, но музыка все не кончалась. — Ну, миленькая, скорее, — все говорил он, но музыка» знай себе, играла да играла.
— Смотрите-ка, да ведь эта девочка прекрасно танцует! — сказали все.
— Ага, я вам говорил», — сказал Борода.
А в это время Таня, кружась и кружась, все приближалась к самому краю сцены. Ах! — И она упала.
Вы не можете себе представить, какой переполох поднялся в зале, когда, еще кружась в воздухе, опа упала со сцены! Все испугались, закричали, бросились к ней и испугались еще больше, когда увидели, что она лежит с закрытыми глазами. Борода в отчаянии стоял перед ней на коленях и боялся, что она умерла.
— Доктора, доктора! — кричал он.
Но громче всех кричал, разумеется, Петька.
— Она танцовала с закрытыми глазами! — кричал он. — Она обещала не смотреться о зеркало ровно год и день, а прошло еще только полгода. Не боитесь, что у нее закрыты глаза. В соседней комнате она их откроет!
Все это было совершенно верно! В соседней комнате Таня открыла глаза.
— Ох, как я плохо танцовала,—сказала она.
Борода боялся, что она умерла.
19
\\
И все засмеялись, потому что танцевала она прекрасно.
Пожалуй, на этом можно было бы окончить Сказку о Песочных Часах. Да нет, нельзя! Потому что на другой день сама фея Вежливости и Точности пришла к Тане в гости.
Она пришла в чистеньком платочке, а на яо-•су у нее были чистенькие очки в светлой оправе. Свою палочку она поставила в угол, а очки снял»а и положила на стол.
— Ну здравствуй, Таня! — сказала она. И Таня поклонилась ей так вежливо, как только могла. При этом она подумала: «Интересно, а как это у меня получилось?»
— Ты исполнила свое обещание, Таня,— сказала ей фея. — Хотя прошло еще только полгода и полдня, но ты отлично вела себя за эти полдня и полгода. Что ж! Придется мне расколдовать этого противного мальчишку.
— Спасибо, тетя фея, — сказала Таня.
— Да, придется расколдовать его, — с сожалением повторила фея, — хотя он вел себя тогда очень плохо. Надеюсь, с тех пор он чему-нибудь научился.
— О, да! — сказала Таня. — С тех пор он стал очень вежливым и аккуратным. И потом он уже давно не мальчишка. Он такой почтенный дядя, с такой длинной черной бородой! •
— Для меня он еще мальчишка, — возразила фея. — Ладно, будь по-твоему. Вот тебе твое зеркальце. Возьми его! И помни, что в зеркальце не следует смотреться слишком часто.
С этими словами фея вернула Тане ее зеркальце и исчезла.
Она ведь была фея, а феи в сказках всегда Исчезают, когда им больше нечего делать.
И Таня осталась вдвоем со своим зеркальцем.
— Ну-ка, посмотримся, — сказала она себе.
Из зеркальца на нее смотрела все та же Таня, но теперь это была уже большая Таня — решительная и серьезная, как и полагается девочке, которая умеет держать свое слово.
Конечно, вы хотите узнать, ребята, что теперь поделывает Борода? Фея расколдовала его, так что теперь он уже нисколько не похож на песочные часы — ни внутри, ни снаружи. Больше он не стоит по утрам на голове — ведь теперь это совершенно не нужно! Но по вечерам он еще иногда бывает злой, и когда его спрашивают:
— Что с вами? Почему вы такой злой?
Он вежливо отвечает:
— Не беспокойтесь, пожалуйста, это привычка.
„Я-СОВЕТСКИЙ ВОДОЛАЗ!*
Я найду во тьме морской, Под тяжелою водой, В глубине суровых вод Затонувший пароход.
На мостках и у перил Плесень, ракушки и ил. В трюмах лилии растут, Рыбы медленно плывут.
Из зеленых трав и тьмы, Водяной своей тюрьмы, На поверхность ясных вод Поднимайся, пароход!
Толя Брохман.
Ленинград.
Ты в пучине водяной, Ты лежишь в траве морской, Молчаливый узник вод — Затонувший пароход.
Я — советский водолаз, Корабли спасал не раз. Сквозь бурливую волну Я спущусь к морскому дну.
Опустился он давно На таинственное дно. Он заполнился водой И оброс морской травой.
Распугав морских котов У заржавленных бортов, Опускается на дно Водолазное звено.
На Черном материне
Г. КАРАЕВ и Л. УСПЕНСКИЙ
Бушует вторая империалистическая война. Она свирепствует в Европе, она затеяна европейскими государствами. А между тем в статьях, речах и радиограммах об этой войне все чаще и чаще упоминается Африка.
Журналисты воюющих да и не воюющих держав любят заранее делить шкуры еще не убитых медведей. И сейчас они, каждый по-своему, стараются уже предсказать, чем кончится эта война. Но, какой бы ни рисовали они себе будущую Европу, все они обязательно уделяют большое внимание тем изменениям, которые война принесет Африке.
Рассуждают обо всем происходящем и военные этих стран. И что же?
Чем дальше, тем чаще приходится слышать что все разыгрывающиеся сейчас в Европе схватки — только еще начало большой войны. Главнейшие же события, которые решат войну, произойдут, по их догадкам, далеко за пределами Европы и, вероятно, в Африке. От исхода этих африканских боев зависит, если верить им, и будущее самой Европы.
Так ли это в действительности? Если все это верно, то каким образом именно Африка приобрело столь большое значение при решении европейских дел? Почему война так упорно «рвется в Африку»? Как же Африка может повлиять на исход нынешней войны?
Эти вопросы, как и многие другие, им подобные, часто задают редакции «Костра» наши читатели.
Но чтобы дать на них полный ответ, пришлось бы написать длинный ряд статей, а может быть, даже целые томы.
Однако большинство наших чита-'елей так мало знает об Африке, что каждому полезно припомнить хотя бы самое необходимое об этом огромном материке. Только тогда они сумеют разобраться в том, что говорят теперь об Африке газеты.
Наша статья и написана на тему: «Что делали и что делают в Африке европейцы?» Прочтите ее, и, может быть, многое загадочное во всех этих вопросах станет вам гораздо более понятным.
Страна сокровищ
Вот уже около трех тысяч лет в Европе возникают и затем распадаг ются различные государства. И все эти тысячелетия рядом с ними, за горячим маревом южного моря, маячат вдали очертания другого мира — африканские берега.
Удив итель-ные, сказочные
Британские офицеры, восседающие на возвышении из бисквитных ящиков, принимают покоренных негритянских вождей. В знак верности негры припадают к ногам своих властителей.
изменения за этот срок произошли в Ев
ропе.
Страна некогда полудиких народов стала центром капиталистического мира. Моря, которые много веков назад бороздили лишь
людей, одетых в звериные себе весь мир.
А Африка?
грубые лодьи древних п е-лазгов, этрусков, иберов, на п о л н ились дымом изобретенных их потомками огненных кораблей. Небо, в котором дикое воображение иска л о когда-г о чудовищ-н ы х драконов и с к а з о ч ных птиц, гудит ревом мош-н ы х с а м о* летных моторов ...
Европа, страг на ночи, страна шкуры, покорила
21
А в Африке, на трех четвертях ее необозри-
не пропадал. Африка привлекала и продол-
мого простора, почти все осталось таким, каким было три тысячи лет назад.
Попрежнему только узкая полоска самой не-
жает привлекать всех жаждущих наживы, больших барышей.
В глубокой древности южное побережье
удобной для жизни земли, тянущаяся по севе-
Средиземного моря являлось как бы огромным
ру материка, живет
сравнительно бурной жизнью. Попрежнему огром ные плодород-н ы е земли в глу-б и н е страны населены полудикими и совсем дикими племенами...
И все же, все эти три тысячелетия Европа смотрела на Африку с жад-н о й завистью. Африка все время была нужна ей. Посмотрите хотя бы на такую простенькую таблицу:1
В 332 году до нашей эры Александр Македонский F ги прт
В 264—241, 219-201, шей эры Рим сражался дом Карфагеном.
С 111 — 104 гг. до нашей эры римляне боролись с нухшднйским (сев.-зап. Африка) царьком Югуртон.	\
караван-сараем, главной станцией на оживлен-
Гйдее
Корстолилум
Сееонтиум [
ЛЛхРЦД;
Онр,иниум
ных и просторных торговых путях.
Взгляните на карту, помещенную здесь. Самые людные дороги с севера на юг, с запада на восток

пролегали в давние времена через северо-африканское побережье. В его немногочисленных гаванях возле медленно текущего Нила, у подножья Атласских гор, драгоценные ткани, золото и жемчуг богатой Индии, леопардовые шкуры и чернокожие рабы
алексия
Мессина,
Цезаре.
Гамале
Лепт'
микум
ессало
ика
иохия
завоевал
Туъулуо
149—146 годах до на-с африканским горо-
Мисс

Птолемея
Африки встречались с янтарем балтийских отмелей, с медью и серебром Испании, с воском, дегтем, свинцом сурового севера.
Тот, кто владел африканскими портами и землями вокруг них, пропускал весь этот поток богатств через свои руки, собирал с них богатую дань. Удивительно ли, что соседние правители с завистью взирали на счастливцев, издав-
С 48 по 30 гг. до нашей эры Египтом овладел
на занявших эти
Юлий Цезарь и его наследники.
В 1250 году нашей эры в Египте воевал (неудачно) Людовик IX.
В 1798 году в Египет вторгся Наполеон I. Но он боролся там уж не с египтянами, а с
«доходные места», и наперебой старались покорить их своей власти.
Прошли века. Африка осталась тою же, но великие торговые пути оказались перерезанными. Их захватили турки. Европейцам приш-
1 урками и англичанами, тоже желавшими овладеть Африкой.
С 1830 г. по 1926 г. Франция покоряла себе один участок африканских земель за другим.
За XIX век в Африке прочно обосновались Германия. Англия, Италия, Бельгия.
В 1899—1902 гг. Англия вела в Африке войну’ с голландскими поселенцами-бурами.
В 1911 году из-за прибытия в Агадир (Марокко) германского судна чуть было не вспыхнула франко-англо-русско-германская война.
В том же 1911 году Италия отняла у Турции Трнполитэнню.
В 1933—1934 гг. Италия захватила Абиссинию. н т. д.
Менялись времена, менялись правители, но интерес к этой удивительной стране никогда
1 Таблица эта неполная. Взяты только важнейшие зояны и сто 1кяойепия.
лось прокладывать новые дороги к «сокровищам сказочной Голконды» — Индии. В поисках этих путей они обогнули мыс Доброй Надежды, пересекли Атлантику, открыли миру Новый Свет, впервые твердой ногой стали в тропических странах запада и востока. Утратила ли при этом Африка свое значение? Нет, этого не произошло. Наоборот — она приобрела новый интерес.
В колониях потребовалась дешевая рабочая сила, люди, способные трудиться в болотах под тропическим солнцем юга. И вот, на сотни лет Африка стала обетованной землей работорговцев, заповедником охоты на людей. Государства Европы приступили к разделу ее еще даже не измеренных просторов.
Но, по мере того как этот раздел шел, в самих европейских государствах происходили крупные изменения.
22
К концу девятнадцатого столетия небывало увеличилось производство машин. К этому же времени совершенно неслыханно, в масштабах, не ведомых глубокой древности, развилась торговля. Появились богачи-финансисты, по сравнению с которыми самые знаменитые богатеи древнего мира, гордые Крезы и Лукуллы, стали казаться лишь зажиточными людьми. Эти новые властители — Морганы, Дюпоны, Захаровы, Стиннесы, — подчинив себе капиталистов помельче, стали располагать такими средствами, которые сделали их собственниками огромных стран. Целые государства, с народами и правительствами, стали игрушками в руках жадных до наживы, безмерно богатых компаний, торговых домов, трестов.
Эти компании получили возможность ради собственной прибыли двигать одну против другой миллионные армии, ввергать в войну целые государства. Им стало тесно в пределах своих стран. Они начали стремиться к созданию огромных, покорных себе империй, к захвату все большего количества новых земель.
Понятно, что жадные взгляды этих королей золота скоро привлекла к себе Африка. Она вновь стала местом скрещения новых торговых путей из Европы на юг и восток. Кроме того, она оказалась огромным, нетронутым и очень близким к берлогам хищников, складом самых необходимых запасов, неистощимым источником драгоценного сырья. Наконец, опа была и осталась отличным рынком, где можно втридорога продавать всякую никому в Европе ненужную заваль. Раздел африканских пространств теперь пошел ускоренным темпом, и
к началу XX века огромный материк был полностью распределен между европейскими властителями.
При этом разделе говорились, конечно, речи о справедливости, о «священной миссии цивилизаторов». На деле же все происходило по старому правилу: «Кто смел, тот вдвое съел». Казалось — это к туше убитого слона саванны сбегаются гиены, трусят шакалы, камнем падают сверху грифы-стервятники. Все они в меру своих сил старались отхватить кусок побольше и пожирнее, и чем дальше, тем чаще два грабителя сталкивались над одной долей добычи.
Посмотрите на карту на следующей странице. На ней изображено, как была поделена Африка между империалистическими государствами Европы к концу первого и началу второго десятилетия XX века. На всем ее пространстве почти не осталось «белых пятен» — ничьих земель. В бескрайных пустынях, в беспредельных лесах стало так же «тесно», как в Европе. Появились обиженные. А точнее говоря — все участники дележа в конце концов оказались недовольны тем, что произошло.
Англия получила огромные территории на крайнем севере и на дальнем юге страны. Но территории эти имели один важный недостаток: они были разъединены. Их перерезали чужие владения. Особенно мешали Англии колонии Германии.
Германия, в свою очередь, осталась неудовлетворенной. Ее доля казалась ей чрезмерно малой по сравнению с добычей Франции. К тому же германские владения были еще и слишком удалены от европейских берегов.
На Белом Ниле у Фашоды стоят военные суда. Над хижинами деревни — французский флаг. На кораблях видны египетские флаги. Под этими чужими флагами пели свои войны в Судане английские колониальные армии.
\Ъ
Италия совсем запоздала к дележу. Ей достались самые маленькие и жесткие куски ...
Начались ссоры за африканское наследие. В этих ссорах «закадычные друзья» мгновенно превращались в заядлых врагов, а вчерашние враги — в союзников, в друзей на час.
В 1898 году, например, Франция и Англия чуть было не вцепились друг другу в горло из-за Фашоды, негритянской деревушки в Судане, на Белом Ниле. Некоторое время обсуждался даже вопрос о возможности «африканского блока» между Францией и Германией, о союзе, направленном против Англии. А тринадцать лет спустя между теми же Германией и Францией едва не загорелась война из-за Марокко, и Англия на этот раз выступила уже на стороне Франции. Так было ей теперь выгоднее — Германия стала слишком сильной.
Наконец, в 1914 году вспыхнула война между двумя мощными союзами капиталистических стран — первая мировая империалистическая война. Обе воюющие стороны при этом выставляли внешне самые благородные, по сути же вздорные причины катастрофы: одни якобы хотели отмстить крошечной Сербии, обидевшей огромную Австро-Венгрию; другие будто бы вступились за честь Бельгии, поруганную жестоким врагом. А на деле все стремились заново переделить однажды поделенный мир, в частности, распределить по-новому африканский материк.’
Чтобы убедиться, что это так, достаточно
взглянуть на правую карту. Она рассказывает^ что произошло в Африке после первой мировой империалистической войны.
Сличив внимательно эту карту с левой, вы увидите, что Германия, как только она была побеждена, лишилась всех своих колоний. А два мощных союзника, Англия и Франция, изрядно округлили свои владения. Англия проложила для себя прямой путь между Египтом на севере и Капской колонией на юге. Франция захватила весь северо-запад материка. И только третьему, слабому союзнику, Италии, не досталось почти ничего: ей дали кусок Ливийской пустыни.
Спрашивается — причем же тут Бельгия и Сербия?
В момент заключения мира и после него много говорилось о справедливости раздела, о том, что теперь вся земля, и Африка в частности, распределены окончательно. Но мыто знаем, что этот мир, как говорил В. И. Ленин, был « .. .недостойный, насильственный мир в интересах грабежа и наживы».
Прошло двадцать лет.-Старые споры вспыхнули с новой силой. И вот, хотя буржуазные журналисты и повторяют на все лады, что нынешняя война разразилась из-за того, что Англия и Франция выступили на защиту «поруганной» Польши, — нам понятно, что истинные причины новой войны — совсем в другом.
Когда говорят об этих других причинах, часто речь заходит об Африке. Очевидно, в чи-
Перед 79/4 годом.
ллора
После 1919 года.

еле причин, вызвавших новую войну, немалую роль играет стремление к новому переделу африканского материка.
Войну в Африку!
Война в Европе длится уже почти полтора года, и борющиеся стороны мало-помалу пришли к неожиданному положению. Одна из этих сторон обладает значительным преимуществом в воздухе, но сравнительно слаба на море. Другая имеет меньший воздушный флот, но господствует на воде. Сухопутные же войска, которые только одни и могут привести борьбу к концу, разделены очень серьезной преградой — проливом Па-де-Кале.
Между тем война не может тянуться бесконечно долго. Обе стороны хотели бы не только закончить ее победой, но и сделать это по возможности скорее. Значит, особенно с точки зрения той стороны, которая имеет более мощную наземную армию (а этой стороной сейчас является германо-итальянская сторона), надо как можно скорее перенести войну на такой театр, где в больших сражениях армии могут выбить почву из-под ног противника. Надо найти «большое поле, где разгуляться есть на воле». Таким полем и может явиться Африка.
Однако ее надо достигнуть. В последнее время средне-европейские державы тратят много усилий, чтобы добиться этого. Всеми мерами они стремятся сначала прочно укрепиться на всем протяжении северного побережья Средиземного моря, а затем и перешагнуть через него или обойти его стороною, то ли с запада, то ли с востока.
Все это очень понятно: ведь у Африки есть много привлекательных особенностей для ведения войны. Африка — это алжирская и египетская пшеница, маис и рис. Африка — это множество других продуктов и товаров, необходимых для войны. Африка — это попрежне-му, как и в глубокой древности, станция на великих морских путях, ведущих с Запада, из Англии, на Восток, в Индию.
Очень понятно поэтому, что Англия принимает все меры, чтобы затруднить проникновение Италии и Германии на этот новый театр. Англия слабее своих противников в чисто военном, отношении, но зато она все еще очень сильна экономически — деньгами и запасами. А в современных войнах доллары и стерлинги сражаются порою с неменьшим успехом, чем солдаты. У Англии, в виду этого, нет особого желания ни встретиться с врагами в сухопутном бою, ни передать им в руки африканские сокровища — благо до сего дня
В 191! году немецкий военный корабль приблизился к французской крепости Агадир в Марокко. Французские орудия уже готовы были открыть огонь... Уже в то время едва не вспыхнула мировая война-
они отрезаны от ее противников «английским морем», подконтрольным английскому флоту.
— Ну да, — скажете вы, — ведь и сейчас в Африке уже ведется война?
Это верно. Однако эта война пока что остается «малой войной», борьбой между колониальными армиями. Она не может привести к встрече главных сил воюющих, пока между Африкой и средиземноморскими странами плавают британские королевские суда, а среди просторов Испании, как маленькая пуговка, застегивающая широкий плащ Средиземного моря, виднеется военная английская крепость Гибралтар. Значит, военные действия в Африке получат настоящий размах лишь в том случае, если итальянцам и немцам удастся проложить в Африку какую-нибудь окольную дорогу, находящуюся вне пределов действия английского флота. И когда это случится, — великие и важные бои разыграются на наших глазах — бои за богатейшие области Британской империи, за пути и дороги, связывающие Джона Булля (так обычно зовут Англию) с его разбросанными по всему миру кладовыми. И, очень может быть, от исхода этих африканских боев будет зависеть вопрос о том„ кто выйдет победителем из войны.
И. БРА Ж НИН
Ригунки Б. Семенова
Былинные чемпионы
У всех народов есть свои прославленные богатыри. О них повествуют древние былины, песни, сказания. Они совершают удивительные подвиги. Сила их огромна. Один из них носит палицу в «девяносто пуд» (полторы тонны без малого!), другой одним ударом рассекает врага надвое, третий одной рукой подымает за рогач соху и кидает «за ракитов куст». Много примеров богатырской силы дают народные сказания и мифы, но двое из богатырей по чести могут считаться чемпионами среди себе подобных. Эти двое —Святогор и Геракл.
Мировые рекорды Святогора и Геракла
Святогор несомненно самый мощный из русских былинных богатырей. Он настолько могуч, что его «через силу земля носит», да и самому ему «грузно от силушки, как от тяжелого бремени».-
Однажды, едучи по полю, Святогор вымолвил: «Кабы я тяги нашел, так я бы всю землю поднял».
Вскоре он в самом деле находит в поле чудесную переметную сумочку, в которой вся земная тяга, то есть сосредоточена вся тяжесть земли, и, напрягши силы, подымает ее.
Не меньшую мощь выказал герой греческих мифов Геракл. Среди двенадцати труднейших его подвигов одиннадцатый по счету состоя,y в том, что Геракл должен был достать три золотых яблока с волшебного золотоплодного дерева, которое росло на самом краю земли в саду исполина Атланта.
После долгих и тягчайших странствий по Европе, Азии и Ливии Геракл добрался, наконец, до края земли и попросил у Атланта три золотых яблока из его сада. Атлант согласен был дать Гераклу яблоки, но он не мог отлучиться, так как держал на своих плечах нависшее над
краем земли небо. Тогда Геракл предложил на время заменить его и, таким образом, все время, пока Атлант ходил за яблоками, Геракл держал на своих плечах небо.
Так гласят старые легенды о двух величайших богатырях, поднявших небо и землю. Больших тяжестей никакая фантазия придумать никогда не сможет. Это предел —и к этому пределу силы привела своих любимых героев фантазия народов, всегда любивших и всегда воспевавших отвагу и силу.
Первые в истории силачи
Геракл и Святогор —лица легендарные, мифические, вымышленные. Они не только сильные люди, но сами они являются воплощением мечты человечества о силе. Недаром имя Геркулеса (так римляне называли Геракла) стало нарицательным для всякого очень сильного человека.
Не все мифы и легенды так фантастичны, как мифы о Геракле и Святогоре. У некоторых легендарных героев и силачей можно разыскать прямых родственников в истории. Так, многие исследователи полагают, что образ былинного богатыря Алеши Поповича, стерегущего на богатырской заставе вместе с Ильей Муромцем и До-брыней Никитичем русскую землю, напоминает
ростовского княжеского дружинника Александра Поповича. Этот дружинник жил на рубеже XII и XIII веков и был столь силен, что, когда однажды в битве с монголами у него сломалось оружие, он схватил одного из врагов за ногу и дрался им как палицей, сокрушая и обращая в бегство перепуганных противников.
О древнегреческом атлете Милоне Кротонском, семикратном победителе на знаменитых Олимпийских играх, рассказывают, что однажды во время игр он поднял на плечи четырехгодовалого быка и обошел с ним вокруг арены четыре раза.
Кузнец и царь
Из более близких к нам исторических лиц незаурядной физической силой обладал Петр Первый. Рассказывают, что однажды во время путе
шествия конь, на котором скакал Петр, потерял подкову. Проезжая мимо какой-то деревенской кузницы, Петр остановился, чтобы подковать коня. Кузнец тотчас развел огонь и хотел было приступить к работе, но Петр взял в руки приготовленную подкову, переломил ее надвое и сказал, бросая половинки в разные стороны:
— Нет, брат, не годится твоя подкова.
Кузнец, подивившись силе проезжего, молча
подал другую подкову, покрепче, но царь сломал и эту, говоря:
— И эта, брат, не годится.
Тогда раздосадованный кузнец отковал новую и такую прочную подкову, что сколько ни старался Петр, но сломать ее не мог.
— Вот эта хороша, — сказал он, отдавая подкову кузнецу.
Скоро лошадь была подкована, и Петр протянул кузнецу в виде платы за работу медный пятак. Кузнец взял пятак, легко переломил его между пальцев и сказал, бросая половинки в разные стороны:
—	Нет, брат, не годится твоя монета.
Петр, ни слова не говоря, полез в карман и достал серебряный рубль. Но кузнец переломил с такой же легкостью и рубль, говоря:
—	И эта, брат, не годится.
Тогда Петр достал золотой.
—	Вот эта хороша, —сказал кузнец, пряча монету в карман, довольный тем. что проучил проезжего барина.
Нечудесные чудеса
Даже если эта история и не вполне достоверна, то, во всяком случае, самые факты, в ней сообщенные, не так уж невероятны. Очень многие
цирковые силачи также умеют разрывать руками подковы и ломать монеты.
Вообще даже и легендарные подвиги, измышленные фантазией, были очень часто повторены в более поздние и уже вполне исторические времена. Былинный богатырь, с одного удара рассекавший своего врага надвое, воплотился в реальных русских кавалергардов, которые в сражении при Аустерлице, вздыбливая коней, действительно разрубали с навеса вражеских кавалеристов надвое до самого седла.
Былинный Микула Селянинович, берущий за рогач свою соху и бросающий ее «за ракитов куст», не кажется более сильным, чем доподлинный крестьянин Шарль Руссель (впоследствии ставший профессиональным атлетом), легко проделывавший то же самое с тяжелым плугом.
Полулегендарный подвиг Милона Кротонского спустя две тысячи четыреста лет повторяет уличный атлет Роллэн Беззубый, странствовавший по городам и селам Франции и Бельгии в конце прошлого столетия.
Во время одного из уличных представлений Роллэн взвалил на свою лошадь четыре гири по двадцать килограммов каждая, железную ось весом в семьдесять три килограмма и, сверх того,
посадил на лошадь свою жену. Затем Роллэн связал лошади попарно передние и задние ноги, подлез ей под брюхо и, подняв вместе с живым и мертвым грузом себе на плечи, обошел два раза вокруг разостланного для представления ковра.
Самый сильный человек в мире
В начале нынешнего столетия жители Сан-Франциско, посещавшие местный цирк, могли полюбоваться редким зрелищем. На арену выбегал крупный лев. Вслед за ним выходил человек. Красивое лицо, белокурые волосы, пыщные усы, легкая поступь, великолепно и гармонично развитое тело —все в этом человеке подкупало зрителей, полагавших, что перед ними новый укротитель зверей. Однако для укротителя он был странно одет (в одних , трусах), да и лев снаряжен был не менее странно: он был в наморднике и навязанных на ноги кожаных перчатках.
Вскоре выяснилось, что перед публикой не укротитель, а атлет Сандов, который собрался
27
помериться силами со львом. Схватка длилась недолго, и через несколько минут Сандов, приподняв весившего более четверти тонны (265 кило) льва, кинул его через голову и разложил на арене.
Это очень эффектный номер, но это еще далеко не предел человеческой силы. Роллэн, о котором шла речь, взяв на плечи лошадь с грузом, поднял по приблизительным подсчетам около 470 килограммов, то есть около полутонны.
Руссель подымал на плечах стол, на который была положена целая тонна груза.
И все же самым сильным человеком пяти материков следует считать не его, а баварского мельника Георга Леттля, поднявшего руками два жернова с валами, общим весом около 800 килограммов и приподнявшего на спине чудовищную тяжесть в 1348 килограммов. Эта тяжесть в 22 раза превышает собственный вес мельника. Едва ли найдется па земле какое-нибудь четвероногое. которое сможет поднять груз в 22 раза больше его собственного веса. Этого не в состоянии сделать пи бык, ни лев, ни даже слон, эти чемпионы четвероногих. Таким образом, человека можно считать сильнейшим из ходящих по земле.
Как же они стали'силачами?
Кто эти силачи? Что это за люди? Надо думать—это гороподобные великаны в три метра ростом и по крайней мере в четверть тонны весом?
Нет. Это не великаны. Это самые обыкновенные люди, нимало не поражающие ни своими объемами, ни своим весом. Сандов был человеком среднего роста (176 сантиметров), мельник Леттль имел рост всего в 162 сантиметра, а вес — меньше 62 килограммов. Что касается Русселя, подымавшего целую тонну, то он был даже ниже среднего роста (158 сантиметров).
Как же эти обыкновенные люди стали такими силачами? В чем секрет этой удивительной силы?
Секрет очень прост: постоянная тренировка, регулярные занятия спортом, гимнастикой, специальными упражнениями.
Сандов, тот самый Сандов, который, будучи уже 56-летним стариком, во время автомобильной катастрофы один вытащил из канавы автомобиль; Сандов, который боролся со львом и одолел его, —этот Сандов в детстве был хил и обладал слабым здоровьем. Только упорством, постоянной методической тренировкой достиг он необыкновенной силы.
Каких громадных результатов можно достичь систематическими упражнениями, очень хорошо показал атлет Келлер. Он был самым обыкновенным человеком и не отличался никакой особой силой, когда вдруг его ноги были разбиты параличом. Лишенный возможности владеть ногами, Келлер решил, что должен развивать руки, чтобы передвигать тело, работать, и, будучи человеком огромной воли, в довольно короткий срок достиг необыкновенных результатов. Достаточно сказать, что Келлер мог подтянуть свое тело на турнике одной рукой 24 раза подряд, чего никто ни до него, ни после него проделать не мог.
Вообще, трудно даже представить себе, в какой степени можно увеличить свою силу настойчивой и правильной тренировкой.
Короткий ответ
Кроме тренировки и специальных упражнений, есть еще одно условие, совершенно необходимое не только для того, чтобы приобрести, но и сохранить силу. Кстати, сохранить силу можно до глубокой старости. Блестящим тому доказательством может служить знаменитый борец Иван Поддубный. Это несомненно один из самых сильных людей среди наших современников. Я не припомню, чтобы когда-нибудь слыхал о поражении Поддубного на арене. С одинаковым успехом, без исключений и осечек, он боролся и в Европе и в Америке. Он борется более сорока лет. Нынче ему исполняется семьдесят лет. Он все еще на грене. Он все еще побеждает. Старик удивителен. Он крепок, как скала ...
Встретившись нынче с ним в Минске, я спросил его:
— Скажите, Иван Максимович, в чем секрет вашей неувядаемости?
Поддубный ответил одним словом:
— Режим!
Источник силы
Режим! Что же это значит? Это значит: размеренная жизнь, точные привычки, разумное распределение времени, обязательное чередование физических упражнений, физического труда и умственного. Надо обязательно найти время для ежедневных физических упражнений, как это делал академик И. П. Павлов, который на 87 году жизни сохранял удивительную бодрость и высокую трудоспособность.
Чрезвычайно важен режим питания и сна. И есть и спать надо стараться всегда в одни и те же часы суток. И. конечно, обязательно заниматься каким-нибудь видом спорта, лучше двумя—летним и зимним, тренируясь регулярно.
Регулярность в конце концов решает все. Капля, говорят, и камень долбит. Хотя бы малая доля физических упражнений, но повторяемая из года в год каждый день, дает огромные результаты. Конечно, для этого необходимо упорство, нужна настойчивость, воля, главное —воля.
Силу, таким образом, рождает целеустремленная воля, этот вечный первоисточник всяческих достижений человека.
Е. ДАНЬКО
Рисунки Н, Петровой
Маленький Генрих
За окнами метался мелкий, сухой снег. На хмуром небе давно не проглядывало солнце.
зима
Парижская вступала в свои самые студеные дни.
В высокой, угрюмой комнате возле пылавшего камина скорчился в кресле молодой человек. Теплый плед покрывал его острые колени, бархатная шапочка была натянута до ушей на бритую голову. По его изжелта - бледному лицу было видно, что он перенес тяжелую болезнь.
Он держал в исхудалых пальцах гусиное
Молодой человек усмехался своим мыслям и писал.,.
перо и то и дело обмакивал его в чернильницу, стоявшую рядом на столике. Отсветы пламени прыгали по его торчавшему носу и впалым щекам, отражались веселыми искрами в больших, блестящих глазах. Молодой чело
век усмехался своим мыслям и писал:
«Сердечно благодарю вас, милый друг. У вас нет детей, вы не знаете, что такое родительская нежность. Поэтому вам не понять, как меня тронули ваши заботы о моем маленьком Генрихе. Однако отцовская любовь не ослепляет меня. Я не хочу, чтобы мой малыш явился сюда в колеснице, везомой шестеркой лошадей, с трубами и литаврами. Побольше скромности, поменьше расходов. Двух кляч с корзинками на спине достаточно для перевозки моего сына. Если же вы повезете в Париж фургон с мебелью, — уложите его среди ваших вещей. Что касается до двух
тысяч одежек, которые для него шьются, — это лишняя роскошь. Я предпочел бы видеть
жизни я не лучшего чем тот,
сына одетым в провощенное полотно. Пускай немедля приступят к упаковке. «Приезжайте. Никогда в получал подарка,
который вы привезете мне к Новому году' Вольтер».
Он сложил письмо пакетиком и надписал адрес. Потом взял со столика сургуч и нагнулся к камину. Когда сургуч
оплыл, вскипел и задымился над пылавшей
головней, он шлепнул на пакетик тяжелую и горячую красно-коричневую каплю и прижал ее сверху серебряной печаткой.
Это усилие утомило его. Он откинулся на подушки бледный, с мокрым лбом, с потем-
невшими веками. Печатка, звеня, покатилась на пол. Старый слуга просунул в дверь хмурую голову.
— Вам нехорошо, сударь?
Больной встрепенулся и выпрямился в кресле.
— Ля-Бри, милый Ля-Бри, послушай только: Генрих будет здесь к Новому году! Ты съездишь за ним в Руан!
Он порывисто сбросил плед, вскочил на ноги и, обхватив старика за плечи, стал приплясывать, повторяя:
— Он будет здесь! Он будет здесь! Мой маленький Генрих!
Щеки его раскраснелись, чулки спустились на пятки. Он дрыгал ногами, как паяц, и смеялся, как безумный. Кто бы поверил, что он только что лежал в кресле — больной, почти умирающий!
— Не скачите, сударь! Вам опять станет худо! — сказал старик. — Не доведет вас до добра этот Генрих!
Он усадил Вольтера в кресло и снова укутал его.
— Отнеси письмо на почту! — слабым голосом попросил тот и закрыл глаза. Его опять трясла лихорадка.
Наступил новый, 1724 год, и весь образованный Париж шумно заговорил о новом детище молодого Вольтера — о прекрасной поэме «Лига», или «Генрих Четвертый»!
Эта книга появилась в городе таинственным и загадочным образом. Королевская цензура запоетила ее печатать, и все же аккуратные томики этой поэмы с портретом Генриха Четвертого на заглавном листе были в руках у всех почитателей молодого поэта!
Ходили слухи, что поэму тайно напечатали в Руане. Но как она попала в Париж? Городская стража тщательно осматривала все грузы, проезжавшие парижские ворота. Ни одна книга, ни один запрещенный листок не могли проникнуть в город без ведома полиции!
Кое-кто рассказывал, что одна молодая дама тайком привезла в Париж две тысячи томиков этой поэмы, рассовав их среди вещей в своем мебельном фургоне. Другие говорили, что вовсе не молодая дама, а старый слуга доставил эти книги и совсем не в фургоне, а на двух клячах, в корзинках, для виду наполненных овощами. Третьи уверяли, что две тысячи кожаных переплетов «Генриха» стоили так дорого, что. заплатив за них издателю, поэт остался без гроша. Дешевле было бы переплести книгу в провощенное полотно!
Когда Вольтера спрашивали, как он провез «Генриха» в Париж, он усмехался, и его глаза начинали сиять, как свечки. Он говорил:
— Да, переезд был опасный. Мой «сынишка» попал сюда просто чудом! — И заводил речь о другом.
Как бы то ни было — об его поэме говорили в пышных дворцовых залах и в угрюмых монастырских кельях, в изящных светских гостиных и за дырявыми кулисами парижских театров. Чем же так взволновал читателей «маленький Генрих»?
В поэме говорилось о любимом короле французов — о Генрихе Наваррском. В ней рассказывались не какие-нибудь выдуманные подвиги, а действительные события, происходившие всего полтораста лет назад.
В те годы междоусобная воина раздирала Францию.
Французы-католики воевали с французами-гугенотами.	'
Одни молились богу по-латыни, поклонялись мощам и статуям святых; украшали свои храмы золотом и драгоценностями и покупали за деньги отпущения грехов у епископов, разодеты;: в шелк, кружево и парчу, окруженных облаками благовоний, как ангелы на иконах.
Другие читали святое писание па родном языке, слушали суровые проповеди простых, грубоватых священников в голых храмах с пустыми стенами и говорили, что не деньгами, а верой, только верой спасается человек.
Первые считали римского папу святым, вторые называли его отъявленным грешником.
В ненависти враги доходили до исступления. Они мучили пленных, выкалывали им глаза, сжигали их на кострах. Села и города пылали. Тысячи трупов лежали на вытоптанных нивах. По дорогам скитались голодные, одичалые толпы. Франция погибала.
Но вот, казалось, война утихла. Католики пригласили гугенотов в Париж, чтобы заключить с ними мир. Король-католик Карл IX отдал свою сестру замуж за принца-гугенота Генриха Наваррского. Вчерашние враги поклялись друг другу в вечной дружбе. Казалось, наступил мир.
А в следующую ночь — в ночь на святого Варфоломея — католики предательски напали на спавших гугенотов. Они врывались в дома с мечами в руках, с белыми крестами на шлемах, рубили, резали, кололи безоружных людей, выбрасывали их в окна на подставленные копья, громко призывая бога!
Кровавое зарево стояло над Парижем много дней. Зарево стояло и над другими городами. Больше ста тысяч французов погибло в этой резне.
Принц Генрих едва ускользнул от смерти.
Жестокая война снова разгорелась. Она кончилась лишь через двадцать лет, когда Генрих Наваррский завоевал Париж и стал королем Франции. Он издал мудрый эдикт, или закон, о прекращении распри между католиками и гугенотами. Отныне каждый француз, мог молиться богу, как хотел, и был волен считать или не считать римского папу святым!
Читая поэму Вольтера, каждый, как наяву, видел страшные зарева Варфоломеевской ночи, слышал вопли ужаса и предсмертные стоны жертв ... Запах крови, едкий и тошнотворный, поднимался от этих страниц!
Читателя охватывала великая ненависть к изуверам, истреблявшим люден «во имя божье», и великая любовь к умному и смело-
30
му Генриху Наваррскому, который с мечом в руке утвердил во Франции мир!
Читатель думал: прошло полтораста лет, а на много ли разумнее стали люди? Разве отцы иезуиты не преследуют и теперь «еретиков», не заточают в тюрьмы «безбожников»? Давно ли по их наущенью королевские войска разоряли юг Франции, где жило много гугенотов, и насаждали огнем и мечом католическую веру? Сколько преступлений совершено, сколько жизней загублено, сколько горячей человеческой крови пролито — и все «во имя божье!»
Мудрый эдикт Генриха забыт. Молодой король Людовик XV не похож на своего доблестного предка. Он слаб, изнежен и равнодушен ко всему на свете, кроме придворных забав. Кто же, наконец, образумит изуверов?
Вот, какие мысли будил в читателе скромный томик в кожаном переплете!
Просвещенные люди всех стран называли Вольтера «певцом разума и справедливости» и ждали от него великих дел. Они говорили:
— Благодаря Вольтеру, Генрих Наваррский вторично завоевал Париж и на этот раз не войной, а миром!
Зато отцы иезуиты и прочие мракобесы объявили поэму безбожной и требовали, чтобы она была сожжена на площади рукой палача! Ведь католическая церковь всегда считала Генриха Наваррского еретиком!
Что касается людей богатых, праздных и преданных развлечениям, — они восхищались поэмой как модной новинкой и наперебой приглашали молодого поэта в свои великолепные дома на ужины, балы и маскарады. Каждому было лестно сказать: «Вчера у меня обедал знаменитый Вольтер!»
Вольтеру тоже было лестно это внимание. Ведь он был только сыном небогатого нотариуса и по рождению не принадлежал к «высшему свету». Талант и слава открыли ему двери в тот круг, куда французская знать допускала только избранных. Он пировал с великосветскими повесами, посвящал им свои стихи, забавлял их своим остроумием.
При этом он неустанно работал. Сидя у камина в своей бархатной шапочке, он исправлял и переделывал свою поэму, дописывал к ней новые песни.
«Отцовская любовь» не ослепляла его. Он видел все недостатки «маленького Генриха».
Если ж друзья, встревоженные его частыми болезнями, просили его поберечь себя и отдохнуть, он отвечал шуткой:
«Друзья, вы рано приуныли, Доволен я своей судьбой, Стою одной ногой в могиле И резво дрыгаю другой!»
И продолжал работать.
Он чувствовал в себе силы сказать людям еще многое, что их взволнует и натолкнет на разумные мысли. 
Храбрый рыцарь Роган
Прошло два года.
Был зимний вечер. У входа в парижский театр толпился люд. Горели фонари. Подъезжали кареты. Зрители спешили в широко раскрытую дверь. Уличные торговки нараспев предлагали им засахаренные каштаны.
В афише у входа было написано, что сегодня театр представит трагедию господина Вольтера «Мариамиа» с участием знаменитой актрисы мадемуазель Лекуврер.
Театр был полон. В круглой люстре под потолком горели свечи. Знатные господа и дамы сидели в ложах. Зрители попроще теснились плечом к плечу, стоя в партере, — для них не полагалось ни стульев, ни скамей. Зато на самой сцене, изображавшей не то древний храм, не то дворец с множеством колонн, справа и слева стояли кресла. В них сидели завзятые модники, молодые богачи и высокородные «покровители театра».
В одном из кресел небрежно развалился рослый человек с грубым, надменным лицом. Пышный парик курчавился вдоль его бритых щек, рука опиралась на драгоценную трость, на кафтане сверкали брильянтовые пуговицы.
Это был отпрыск древнего рода, любимый племянник трех знатных дядюшек и генерал королевских войск кавалер Гюи Огюст де Ро-ган-Шабо.
Он был некрасив собой, не отличался ни умом, ни талантами и, несмотря на генеральский чин, ни разу не побывал в сражениях. Это не мешалю ему считать себя «цветом французского рыцарства».
Ведь мало кто во Франции мог похвалиться такими славными предками, как он!
Сосед Рогана, старый щеголь в шелку и кружевах, почтительно склонял парик, когда кавалер, зевая, изрекал что-нибудь.
Но вот, за сценой трижды простучали. Зал затих. Из-за кулис большими шагами вышли два актера в развевающихся плащах, и представление началось.
Зрители слушали и смотрели, но кавалер попрежнему зевал. Он играл золотым лорнетом и отпускал громкие замечания насчет актеров. Старый щеголь хихикал в ответ. Зато другой их сосед, худой и бледный человек в сером кафтане, не раз поглядывал на них злыми глазами и, наконец, сказал с раздражением:
— Тише!
81
Кавалер вздрогнул и покраснел. Кто смеет ему указывать? Какая дерзость! Он устремил на соседа гневный взгляд... но тот уже не смотрел на него.
На сцену уже выходила мадемуазель Ле-куврер в пунцовой мантии» в белом, расшитом золотом платье... Вышла, заломила руки над головой, и весь зал. казалось, дрогнул от ее глубокого, тревожного голоса!
Кавалер схватился за лорнет и на время забыл свою обиду.
Акт кончился. «Покровители театра» поспешили за сцену. Роган тоже пошел вместе со щеголем. Он хотел поздравить знаменитую актрису с блистательным успехом. Но тут его ждала новая досада!
За сценой возле старых декораций и полинялых полотен стоял тот же человек в сером кафтане и оживленно говорил что-то, блестя большими глазами, то хмурясь, то улыбаясь. Актеры окружали его толпой. Мадемуазель Лекуврер совсем заслушалась, опершись локтями на какие-то пыльные доски, не замечая, что товарищи в тесноте топчут ее бархатный шлейф. Она даже не взглянула на высокородного кавалера!
Роган резко повернулся к своему спутнику:
— Кто этот в сером кафтане?
Тот поднял накрашенные брови:
— Как, вы не знаете? Это Вольтер, сочинитель Вольтер, автор «Мариамны». Он объясняет актерам, как нужно играть трагедию!
Роган нахмурился:
— Он дворянин? Богат? У него есть связи?
— О, что вы! — рассмеялся собеседник.— Он беден, как мышь! Его отец был, кажется, судейским и оставил сыну гроши. Кстати, его фамилия — Аруэ, он только подписывает свои произведения — Вольтер...
— Ах, так? Значит, без рода, без связей, даже без денег и так заносчив? Вы слышали, •он посмел сказать мне: «Тише!» Зазнавшийся писака! Не худо бы проучить этого молодца, а?
Щеголь расхохотался, блеснув вставными вубами.
— Берегитесь, кавалер! Он умеет острить зло и метко!
Кавалер пожал плечами и показал свою трость:
— На остроты я отвечаю палкой!
* * *
Вскоре кавалер де Роган опять встретился с поэтом и опять испытал жгучую досаду.
Это было в великолепном доме герцога Сюлли, за обеденным столом, роскошно убранным хрусталем и китайским фарфором, в компании знатных молодых людей.
И здесь, как тогда в театре, все слушали,
что говорил Вольтер, задумывались над его серьезными словами, смеялись его веселым шуткам. Роган бесился.
Давно ли родовитые дворяне считали поэтов самой презренной челядью? С каких пор они стали допускать этих шутов к своему столу? Подумать только — сам герцог Сюлли называет жалкого писаку своим другом, а тот отвечает ему, как равный равному! Это было нестерпимо.
И вог, когда Вольтер заговорило комедиях Мольера, о том, как правдиво и остроумно изобразил этот автор живых, современных людей — мещан с их глупыми предрассудками, маркизов, надутых чванством, ханжей и сутяг, — Роган презрительно фыркнул и сказал сквозь зубы:
— Какая низкая литература!
— Низкая? — подхватил Вольтер. — Но я считаю весьма высоким делом осмеивать человеческую глупость. В комедиях Мольера все вредные глупцы отражены, как в зеркале. Как жаль, что у них нехватает ума полюбоваться на свое отражение!
Он отхлебнул вина и прибавил:
— Мольер неподражаем!
Он словом огненным поэта Исправить мог пороки света, Но свет, увы, неисправим!
— Послушайте! — сказал Роган, обращаясь к своим соседям. — Кто этот молодой человек, позволяющий себе так громко спорить?— Он откинулся в кресле и бросил Вольтеру через стол:
— А скажите, как вас звать, любезный? Сударь Вольтер, сударь Аруэ или еще как-нибудь?
Все смолкли. Вольтер быстро взглянул на Рогана и рассмеялся:
— Как бы меня ни звали, — живо ответил он, — я приношу честь моему скромному имени, не в пример тем, кто роняет в грязь свои громкие имена! Скажу проще: мой род начинается мной — в славе, а ваш кончается вами — в бесславье!
Он снова поднес бокал к губам и, смеясь, смотрел на кавалера.
Последний отпрыск рода Роганов вскочил в бешенстве и озирался. Хозяин и гости молчали. Он отшвырнул кресло и громкой поступью вышел вон.
— Уф! — вздохнул облегченно герцог. — Наконец-то мы избавились от этого грубияна!
— Мы должны благодарить за это нашего милого Вольтера! — воскликнул один из гостей.	1
Все зашумели, засмеялись, стали чокаться за здоровье поэта. Кто-то сказал, что богатство Рогана «дурно пахнет», — он нажил его
32
— Это сочинитель Вольтер, автор .Мариамны*.
некрасивым путем, как презренный ростовщик! Право, Роган столько раз марал грязью свое громкое имя, что и не перечесть!
— Забудем о нем. Он не стоит наших разговоров!— сказал герцог и приказал дворецкому подать еще вина.
Прошло несколько дней. Друзья опять собрались у герцога Сюлли и беспечно беседовали за столом. Ждали, что после десерта Вольтер прочтет им свои новые стихи.
Вдруг к поэту подошел лакей, нагнулся к его уху и сказал:
— Сударь, вас спрашивает какой-то человек. Говорит — он нуждается в вашей помощи!
— Где же он?
— Ждет внизу у подъезда!
Вольтер бросил салфетку, извинился перед хозяином и сбежал вниз по широкой, белой лестнице. С усилием оттолкнув тяжелую, резную дверь, он выглянул на улицу.
У порога его ждал какой-то незнакомец. Тут же стоял извозчичий фиакр, а поодаль, по другую сторону улицы, блестела лаком и позолотой чья-то господская карета.
— Я вам нужен, дружище? — спросил Вольтер. Незнакомец с поклоном указал ему на фиакр, откуда выглядывал какой-то человек,
Вольтер подбежал к экипажу и вскочил на подножку, чтобы узнать, в чем дело. Как вдруг сидевший крепко ухватил его за шею, а другой молодчик подскочил и стал бить его палкой, что было сил ...
Вольтер вскрикнул и рванулся, но его держали крепко. Быстрые, резкие удары сыпались ему на спину, на плечи, на голову ... Он отбивался и звал на помощь. Прохожие подбегали со всех сторон. Но третий негодяй, сидевший на козлах, крикнул:
— Вора бьют!
И вот, торговки, слуги, уличные мальчишки столпились вокруг, гогоча от удовольствия..»
Задыхаясь от боли, от гнева и отвращения, Вольтер бился в руках злодеев ... В глазах у него темнело... Вдруг напротив, в окне золоченой кареты, он увидел смеющееся лицо Рогана, узнал его маленькие глазки и желтые зубы! *
3 .Костер- J6 1—3225
33
— Так его! Еще! Еще! — кричал* Роган. — Только не проломите ему голову! Это сочинитель!
Торговка в толпе зевак всплеснула руками:
— Ах, добрый барин! Вора жалеет!
Вольтер собрал последние силы, вырвался и в ярости бросился к карете ... Из ее окошка грянул злорадный хохот. Лошади рванулись. Карета понеслась, сверкая гербом Рогана на лакированной дверце ... А за ней умчался и фиакр с тремя бандитами ...
Вольтер остался на мостовой, сжав кулаки, тяжело дыша ... Его взгляд был страшен. Зеваки не посмели над ним трунить, только та же торговка охнула:
— Хорошее кружево — как порвали! — и указала на его разодранный воротник.
Он опомнился и вбежал в дом.
Обед уже кончился. Друзья герцога сидели в голубой гостиной, рассматривая папки с дорогими тонкими гравюрами. Пламя свечей отражалось кругом в зеркалах.
И вот вбежал Вольтер, бледный, растрепанный, со струйкой крови на лбу... Все вскочили. Герцог поспешил к нему навстречу.
— Что с вами, мой друг?
И Вольтер рассказал все: как подло его заманили в ловушку, как бандиты били его палками, как Роган выглядывал из своей кареты и оттуда направлял их злодейские удары! Этот «цвет французского рыцарства» прятался за спиной наемных головорезов, не смел взглянуть в лицо врагу! Подлый трус!
Герцог слушал. Его лицо становилось все суше, подбородок поднимался все выше, глаза надменно щурились.
— Я прошу защиты, мой друг! — воскликнул Вольтер. — Поедем со мной немедля к полицейскому комиссару! Роган ответит за свое преступление! Есть же во Франции законы!
Герцог отступил на шаг и холодно сказал:
— Это не мое дело, милейший. Я не стану мешаться в ваши смешные ссоры. Помните, вы оскорбили Рогана у меня за столом? Как рыцарь и дворянин я должен был принять его сторону против вас. Но я предпочел умыть руки. Теперь я тоже умываю руки!
Он повернулся и отошел. И тотчас же все отхлынули за ним. Вольтер остался один на лощеном паркете — один, как в ледяной пустыне!
Не глядя ни на кого, он вышел из голубой гостиной.
— Однако Роган посбил спесь с этого поэта! — воскликнул тот, кто недавно пил за здоровье Вольтера.
— Право, это наше счастье, что у поэтов есть спины, а у нас палки! — сказал другой. — Иначе с ними просто сладу не было б!
Все засмеялись, зашумели, и герцог приказал дворецкому подать еще вина.
Вольтер бежал по улицам, не видя дороги» натыкаясь на встречных. В висках у него стучало. Что сказал Сюлли? «Как рыцарь и дворянин я должен был принять его сторону ...» Сторону Рогана — негодяя, подлеца, труса, которого они сами же называли грязным ростовщиком? Почему? Потому что у обоих — у Сюлли и у Рогана — целая галерея предков! Потому что они оба — знать! Где же справедливость?
И полицейский комиссар, конечно, возьмет сторону знатного господина против нищего поэта!
... Нет, Вольтер не станет искать защиты у полиции! У него найдутся влиятельные друзья и помимо Сюлли ... Например, мадам де При, приятельница первого министра. Она всегда восхищалась стихами Вольтера, благодаря ей он был представлен молодой королеве... Она расскажет министру о злодейском поступке Рогана! Правительство не станет покрывать преступника ... Роган — аристократ, тем строже он должен соблюдать законы Франции ... Рогана предадут королевскому суду...
Он бросился к дому мадам де При. Напудренный швейцар в золоченой ливрее сказал1 ему, что мадам в опере. Он помчался в театр, вбежал в партер... На сцене седобородый старец в короне ревел басом громовую арию. Рыжеволосая певица рыдала у его ног. В ложе у самой сцены он увидел красивую и нарядную мадам де При, окруженную блестящими кавалерами ... Она сделала ему знак веером. Он бросился вверх по лестнице и обежал кругом по галерее.
— Входите, входите, милый Вольтер! Вы принесли мне обещанные стихи? — воскликнула мадам де При, когда поэт появился в. дверях ложи. — Но, ради бога, что с вами? Вы похожи на привидение!
Бледный, с глубоко запавшими глазами,. Вольтер рассказал ей, как его избили, еле сдерживая волнение. Брильянты сверкали в ушах красавицы, пышные перья колыхались в ее прическе, пока она с гневом и негодованием слушала его рассказ. Роган, это грубое животное, посмел обидеть такого милого, такого любезного поэта!
— Первый министр не потерпит таких безобразных поступков! — твердо сказала она. — Мы никому не позволим оскорблять нашего Вольтера. — Не правда ли, маркиз?
Маркиз, сидевший тут же, слегка усмехнулся.
— Что говорить, мадам, поступок Рогана похож на убийство! Но ведь и остроты тоже
34
бывают «убийственны»! Господин Вольтер не станет этою отрицать!
Она с досадой хлопнула веером по руке маркиза.
— Не слушайте его, Вольтер. Поезжайте домой и ложитесь в постель. У вас вид больного. Я вам обещаю, что Рогана потребуют к ответу!
Однако ее голос звучал теперь уже не так уверенно. Вольтер почувствовал, что он ужасно устал. Избитое тело ныло. Колени дрожали и кружилась голова.
Поцеловав руку мадам де При, он вышел из театра, с трудом влез в фиакр и велел отвезти себя домой. А дома всю ночь промучился без сна, перебирая в уме события этого несчастного вечера.
Утром, когда он был еще в постели, к нему ворвался Тьерио. Он уже знал все. На нем лица не было от волнения.
— Говорите скорей, что нужно делать? — запыхавшись, спросил он. — Позвать к вам врача? Или поехать к полицейскому комиссару? Или — прямо к королю?
Милый Тьерио, товарищ юности, ласковый, преданный и сумасбродный! Вольтер обхватил шею друга и, прижавшись к его плечу, заплакал, как ребенок.
День прошел в мучительном беспокойстве. Они ждали вестей от мадам де При. Наконец под вечер она прислала записку: ей очень жаль, но она ничем не может помочь бедному поэту, первый министр сказал: «Вольтер сам виноват, что разозлил Рогана ...»
Значит, и правительство приняло сторону высокородного негодяя ... Пускай Роган — преступник, пускай — злодей, для таких, как он. закон не писан!
Вольтер заметался по комнате, сжав кулаки. Но он найдет управу на Рогана! В Париже существует не только мнение правительства, но и мнение «общества», мнение всех честных и благородных людей! Неужели те люди, которые восхищались идеями добра и справедливости, высказанными в «Генриаде», которые так прославляли ум и дарование Вольтера, допустят, чтобы «отпрыск древнего рода» безнаказанно издевался над поэтом! Нужно, чтобы все они знали о «благородном» поступке «храброго» рыцаря!
Они отвернутся от Рогана, он станет посмешищем в их глазах! Мнение «общества» повлияет на министра, Рогана привлекут к ответу!
С этого вечера Вольтер, тщательно одетый и завитой, стал появляться в театрах, на балах и в других местах, где собиралось парижское общество. Он искал сочувствия. С горящими щеками, с лихорадочным взглядом он вновь и вновь рассказывал, как с ним посту
пил Роган. Он сыпал язвительными словечками, он потешался над этим «цветом французского рыцарства», который вел себя, как подлый убийца из-за угла.
Его слушали с любопытством, а выслушав,, расходились равнодушно, кто — пожимая плечами, кто — с усмешкой, кто — с злорадным блеском в глазах.
Даже принц Конти, посвятивший Вольтеру послание в стихах, в котором он превозносил поэта наравне с Корнелем и Расином, — этот самый Конти говорил теперь, что в случае-с Роганом «палочные удары были хорошо да-' вы, но плохо приняты». Светские зубоскалы подхватили эту бессмысленную шутку и повторяли ее за спиной Вольтера на разные лады: «Хорошо даны, но плохо приняты».
А однажды, выходя из театра, Вольтер случайно подслушал разговор двух молодых людей.
— Этот избитый поэт так намозолил всем глаза и так надоел своими жалобами, что даже друзья от него отвернулись! — сказал один.
— Напрасно он жалуется! — подхватил другой. — Недаром говорится, что судьба поэта:
Творить в каморке жалкой,
А умереть под палкой!
— Вольтер претерпел побои, но зато уж теперь никто не усомнится, что он подлинный поэт! Право, он должен быть благодарен Рогану за палочные удары!
Они рассмеялись и скрылись в уличной темноте.
Кровь бросилась ему в голову. Он понял, что он, а не Роган, стал посмешищем в глазах парижского общества, что он опозорен, оплеван, затоптан в грязь! Как ему теперь писать, как печатать задуманные произведения, если даже имя Вольтера вызывает презрительный смех!
Но он смоет с себя это грязное пятно, смоет, если нужно, своей кровью. Он вызовет Рогана на дуэль. Пускай он не первый поэт, избитый палками по приказу дворянина. До него Буало, Расин, Мольер подвергались той же участи. Но он будет первым поэтом, вызвавшим знатного негодяя на смертельный поединок, как равный равного! Он убьет Рогана или сам будет убит!
Фехтовальный учитель
Вольтер не захотел брать уроки у кого-либо из модных фехтовальщиков, где он мог встретить докучных светских франтов. Тьерио Нашел ему другого учителя.
В кривом переулке на окраине города Тьерио разыскал облупленную дверь с вывеской:
35

голубая рука держит голубую шпагу. Его встретил пожилой, сухощавый человек в расстегнутом военном мундире, с голландской трубкой в зубах, черноглазый и приветливый. Это был отставной сержант и учитель фехтования мэтр Лейно.
И вот, однажды ранним утром Вольтер явил*-ся в его «фехтовальный зал». Это был простой сарай с утоптанным земляным полом. На дощатых стенах висели шпаги, рапиры, перчатки с раструбами, проволочные маски. Мэтр Лейно был знаток своего дела.
Он предложил поэту снять кафтан, согнул его руку в локте, пощупал мускулы, осмотрел кисть и покачал головой.
— Вы никогда не фехтовали, сударь?
— Никогда! — Вольтер густо покраснел. Каким слабым и мешковатым показался он себе рядом с этим седым сержантом на пружинистых ногах!
Мэтр Лейно похлопал его по плечу.
— Не унывайте, сударь. Все дело в упражнении!
Они встали друг против друга — в правой руке шпага, левая — приподнята над головой, правая нога согнута в колене, левая — отведена назад. Лейно стал показывать поэту, как нужно наносить и парировать самые простые выпады.
Скоро Вольтер запыхался. Пот лил с него градом. Кисть руки невыносимо болела. Под глазами выступили темные круги. Он присел на колченогий стул с тяжело бьющимся сердцем.
— Довольно! — сказал Лейно, отвернувшись, чтобы разжечь трубку. — Вы устали, приходите завтра. Мало-помалу, день за днем вы привыкнете и к нашим упражнениям!
Вольтер вскочил на ноги.
— Но у меня нет времени, мэтр Лейно! Я не могу учиться «мало-помалу»! Я должен драться на поединке!
— На поединке? — Лейно выронил огниво из рук. — Господи, помилуй, да вас любой хват проткнет, как цыпленка! Бросьте эту затею, сударь!
— Я не могу бросить. Это дело чести! — с отчаянием сказал Вольтер. — Прошу вас, продолжайте урок!
Мэтр Лейно молча глядел на него. Потом отшвырнул трубку, схватил шпагу и, бормоча:
— Дьявол меня унеси, если я не выучу его драться как следует! — встал в позицию.
Они снова скрестили шпаги и упражнялись до полудня. Вольтер был в изнеможении. В полдень о-ни с Лейно закусили копченой рыбой, запив ее кислым вином. Потом стали приходить другие ученики сержанта — солдаты из соседней казармы, свободные от дежурства. Они фехтовали друг с другом, наскакивая и
отступая, наполняя зал лязгом клинков и сверканьем стали. Мэтр Лейно, сидя на табурете, весело выкрикивал им свою команду.
Вольтер следил за их сильными, гибкими телами, радовался удачным выпадам, слушал громкий смех и грубоватые шутки. Да, эти молодцы сумели бы постоять за свою жизнь!
Вольтер поселился у сержанта Лейно в чердачной каморке над «фехтовальным залом». Там во все щели дул ветер. В задымленном очаге скудно тлели дрова. Спать приходилось на жестком соломенном тюфяке. Поэт этого не замечал. Его дни проходили в упражнениях со шпагой. Он был одержим одной мыслью — овладеть искусством фехтования и вызвать Рогана на поединок!
Настоящие друзья не покинули его. Тьерио забегал к нему каждый день, приносил вести о Рогане. Оказалось, когда этот «храбрый рыцарь» узнал, что поэт учится фехтовать, — он до того перетрусил, что теперь выходит из дому только в сопровождении двух вооруженных до зубов телохранителей! И носит кольчугу под камзолом! И говорит всем, что ждет злодейского нападения на свою особу!
— Вот скотина! — возмущался Лейно. — Да разве мы такие негодяи, как он? Мы вызовем его на честный поединок, как водится у порядочных людей! Бери шпагу и обороняйся по всем правилам! А не хочешь драться — проси прощения!
Мэтр Лейно знал теперь все о «подвиге» Рогана и считал «дело чести» поэта своим кровным делом.
Иногда перед облупленной дверью с голубой вывеской останавливалась изящная карета, привлекая зевак. Из нее выходили две молодые женщины — мадам де Верньер и мадемуазель Лекуврер.
Это были настоящие друзья поэта, так же преданные ему, как Тьерио. Ведь это мадам де Берньер заботилась о «маленьком Генрихе», когда поэма печаталась в Руане. Это она провезла в Париж две тысячи запрещенных томиков в своем мебельном фургоне! А мадемуазель Лекуврер? Она ухаживала за поэтом, когда он болел оспой и все знатные друзья покинули его в страхе перед заразой. Но Андриенна Лекуврер, краса и гордость парижской сцены, не побоялась, что оспа обезобразит ее прекрасное лицо. Она не отходила от больного, пока ее не сменил верный Тьерио.
Что же удивительного, что сухие, настороженные глаза Вольтера теплели, а насмешливая улыбка становилась доброй, когда эти посетительницы переступали порог его каморки!
— Эти женщины — героини! — шептал Лей’ но и благоговейно провожал дам до их кареты. А однажды сержант расплакался, как ребенок. Это случилось, когда в фехтовальный
36
зал вошел высокий, красивый старик с брильянтовой звездой на груди простого синего кафтана в сопровождении молодого военного. Он обнял Вольтера и сказал:
— Вы правы, мой друг, не ищи защиты у закона. Делю своей чести человек решает сам!
Он поздоровался с фехтовальным учителем и спросил об успехах его ученика. И вдруг сержант с ужасом и восторгом узнал в нем знаменитого полководца, победителя при Гохштедте и героя трех войн, в которых и он, Лейно, участвовал, — маршала де Вилляра! Тут-то и пришлось сержанту скрыться в темный угол и утирать слезы, бормоча:
• — Будь я проклят, если не выучу его драться как следует!
Прошли недели. Вольтер поздоровел и окреп. Мускулы его развились, тело стало упругим и гибким. Он уже свободно «играл шпагой» и, словно шутя, наносил и парировал самые трудные и опасные выпады. Он уже умел «бесить» противника легкими, острыми уколами стали, преследуя его хладнокровно, решительно и неотступно.
Наконец настал и день вызова — долгожданный день! Вольтер и Тьерио отправились в театр. Они знали, что в тот вечер Роган будет в ложе мадемуазель Лекуврер.
Вольтер вошел в театр с гордо поднятой головой. Скоро ему не придется ловить насмешливые взгляды и слышать шопот: «Избитый поэт!» Он докажет, что и у поэта есть чувство чести!	 -
Мадемуазель Лекуврер сидела в ложе бледная от волнения и щипала свой веер. Роган, наклонившись к ее плечу, говорил что-то, когда дверь распахнулась и вошел «избитый поэт». Он поклонился и сказал ясно и отчетливо, так, что его слышали в соседних ложах:
— Сударь, если денежные делишки еще не стерли из памяти оскорбления, которое вы мне нанесли, я требую удовлетворения!
Роган забегал глазами, наклонив свой тяжелый лоб. Перед ним, сияя насмешливым взглядом. стоял Вольтер. Мадемуазель Лекуврер глядела в сторону, строгая и печальная. У дверей ложи с решительным видом стоял Тьерио, отрезая кавалеру путь к бегству.
Кавалер приподнялся, проглотил слюну и сказал:
—- К вашим услугам, сударь!
— Когда?
— Если угодно... завтра, в восемь утра...
— Где?
— Я припоминаю, за Септ-Антуанскими воротами есть подходящая лужайка...
— Я жду вас! — Вольтер поклонился и вышел. Кавалер тяжело плюхнулся в кресло и облизал пересохшие губы.
В тот вечер Вольтер и Тьерио долго беседо
вали в чердачной каморке. Они говорили о поездке в Англию. Быть может, завтра, после поединка, почтовая карета увезет поэта в Калэ!
Когда Тьерио ушел, Вольтер бросился на соломенный тюфяк и уснул как убитый. Впервые за много дней он спал спокойно.
Но фехтовальному учителю не спалось. Его тревожил завтрашний поединок. А вдруг у поэта поскользнется нога, дрогнет рука иля в глазах помутнеет? А вдруг этот пакостный кавалер проткнет его, как цыпленка? Мэтр Лейно никогда не простит себе, что не доучил своего птенца!
Он знал, что не уснет до утра. Охая и кряхтя не от усталости, а с тоски, он засветил огарок, разложил на столе свои шпаги, маски и рапиры и, чтобы скоротать время, принялся начищать их мелом. Далеко на городской башне били часы. Ночь ползла медленно.
Вдруг сержант услышал на улице топот ног, словно шел небольшой отряд. Потом он услышал громкий говор. 'Шаги и голоса приближались, остановились перед его дверью. И вот, раздался резкий, повелительный стук. Лейно подошел к двери.
— Отворяй, а то выломаем дверь! — крикнули снаружи.
Дрожащими пальцами Лейно откинул щеколду.
В комнату ворвался пристав с шестью полицейскими. На мгновенье они замерли и попятились, увидев на столе тускло блестевшую при свете огарка кучу оружия, но тотчас же обнажили шпаги, выставили вперед пистолеты и во главе с приставом ринулись наверх в чердачную каморку!
Мэтр Лейно стоял в остолбенении. Но вот, топот и голоса послышались у него над головой. Он очнулся, схватил со стола шпагу и тоже бросился наверх.
Вольтер сидел на постели, протирая заспанные глаза. Полицейские шарили во всех углах, выворачивали наизнанку карманы его камзола. Пристав держал в одной руке фонарь, а в другой — бумагу с большой печатью и, выставив ногу вперед, громко читал поэту королевский приказ.
Этот приказ предписывал: арестовать сочинителя Франсуа-Мари Аруэ де Вольтера, злоумышлявшего на жизнь кавалера де Роган-Шабо, отвезти его в королевский замок Бастилию и заключить в тюрьму. Внизу стояло: «Дано в Версале 18 апреля 1726 года» и подпись: «Людовик».
Словно сквозь сон видел фехтовальный учитель, как Вольтер сунул ноги в башмаки, вдел руки в рукава кафтана, надел шляпу и сказал приставу: «Я готов!»
Они гурьбой спустились по скрипучей лест-
37

Лейно бросился к Вольтеру.
нице. Двое полицейских встали по сторонам арестанта. Пристав скомандовал: «Шагом!»
Тут мэтр Лейно не выдержал. Он растолкал полицейских:
— Сударь, что же это? Что это?
Вольтер только махнул рукой.
Полицейские отпихнули сержанта, вывели пленника на улицу и захлопнули дверь.
— Подлецы! — простонал фехтовальный учитель, разломил шпагу о колено и бросил обломки в угол.
Бастилия
В ночном сумраке Бастилия казалась огромной черной скалой с отвесными склонами. Восемь круглых башен, соединенных высокой стеной, поднималась над глубоким рвом. Подъемный мост опустился над ним с железным лязгом. Карета проехала в ворота. Они, грохоча, закрылись за ней. Вольтер был в Бастилии.
Он не мог не усмехнуться, ступая за своими стражами по каменным плитам тюремного двора. — Бастилия! Уже триста пятьдесят лет стоит у врат Парижа эта каменная твердыня. Карл Мудрый построил эти башни для защиты столицы от врагов. Генрих Наваррский хранил в них королевскую казну. А внуки Генриха — Людовики — стали заключать сюда государственных преступников и... поэтов.
В юности Вольтер уже побывал в Бастилии, просидел в ней полгода. Тогда его наказали заключением за насмешливые стишки, которые
написал не он, а кто-то другой. Теперь его привезли сюда как государственного преступника. Вызвать одного из Роганов к ответу — разве это не государственное преступление?
Его повели в одну из башен. Поднимаясь при свете факела по винтовой лестнице, Вольтер вспоминал свои юношеские стихи, написан* ные во время первого заключения:
Меня в карете привезли В тот замок, сумраком одетый, Что наши предки возвели При Карле Пятом. О, поэты! О, братья, о, мои друзья! Внемлите стон несчастной лиры! В темнице очутился я; Не дан вам бог такой квартиры! Тюремщик, выжига и плут, Мне выхвалял ее устройство: «Здесь тишина, простор, уют И никакого беспокойства! Стена в семь футов толщиной. Несокрушимая громада! Здесь круглый год, и даже в зной, Такая дивная прохлада! Сюда не проберется вор — Везде засовы, загородки, Тройная дверь, тройной запор И в окнах частые решетки!» Когда ж тюремная еда Мне в горло силой не полезла, Сказал тюремщик: «Не беда, Поголодать всегда полезно!» И вот, я проклял жизнь мою И своды камеры унылой. Почти не сплю, не ем, не пью, Без книг, без друга и без милой...
И вот, он снова в камере. Каменный свод, узкое оконце за решёткой, тройная дверь и
38
тройной запор. Крепко же запер его Роган! Ах, трусливый пёс!
Он всю ночь пролежал без сна на тюремной койке.
Утром к нему явился комендант Бастилии маркиз де Брольо, надушенный, в парике и при шпаге. Он слегка извинился перед узником за запоры на дверях. Что делать? Знаменитый поэт сам вынудил правительство к таким строгостям. Зачем было врываться ночью во дворец кардинала де Рогана и угрожать жизни кавалера, его племянника? Ах, горячность молодости!
Вольтер вскочил на ноги.
— Кто? Я врывался ночью к кардиналу? Вчера ночью? Это низкая ложь, это подлая выдумка!
Комендант попросил его сесть и успокоиться. Он рассказал поэту, как было дело. Вчера поздно вечером к первому министру приехал его высокопреосвященство князь церкви, кардинал де Роган, дядя кавалера. Он был взволнован, даже потрясен. Еще бы! В его дворец только что ворвался сочинитель Вольтер с обнаженной шпагой, требовал кавалера де Рогана и клялся его заколоть. Слуги едва вытолкали злодея. Мало того, что этот сочинитель— безбожник и поносит в своих писаниях святую католическую церковь, — он еще головорез и убийца! Он давно преследует кавалера де Рогана. Его высокопреосвященство просил защитить жизнь его племянника, и вместе с ним все другие Роганы, заседавшие в совете министров, управлявшие финансами, разъезжавшие по Парижу в золоченых каретах или сидевшие в своих фамильных замках в Бретани, как древние короли, — все они просили защитить жизнь последнего, самого младшего отпрыска их рода!
Министр тотчас отправился к королю и получил от него «письмо с печатью», т. е. приказ заточить Вольтера в Бастилию.
Пристав, посланный арестовать поэта, донес, что он застал его в компании с известным в околотке буяном и задирой — фехтовальщиком Лейно за чисткой огромной кучи холодного оружия! Конечно, они собирались напасть на кавалера с целой бандой убийц!
Вольтер слушал бледный, стиснув зубы.
— Однако, — прибавил» комендант с любезной улыбкой, — с великим поэтом обойдутся милостиво. Если господин Вольтер чистосердечно признается в своем злодейском умысле и пообещает не трогать Рогана...
— Довольно, сударь! — прервал его Вольтер. — Прикажите подать мне перо и бумагу. Я напишу министру чистосердечное признание...	,
Обрадованный маркиз поспешил исполнить просьбу узника. Но когда он прочел письмо
Вольтера, он побледнел в свою очередь и провел рукой по лбу.
— Неужели Роганы унизились до такой клеветы? Я не смею вам не верить, сударь, но это неслыханное дело!
На листке бумаги было написано красивым, мелким почерком:
«Чистосердечно признаю, что храбрый кавалер де Роган-Шабо избил меня палками до полусмерти при помощи трех наемных бандитов, за спинами которых он мужественно прятался. С тех пор я много раз искал случая восстановить честь — не мою честь, конечно, а честь кавалера, ню это оказалось .слишком трудной задачей. Это ложь, что я был во дворце кардинала и требовал его племянника кавалера де Роган-Шабо...»	,
Вольтер рассказал коменданту все. Тот был поражен подлостью кавалера.
— Я немедля перешлю это министру! — сказал он, беря письмо. — А вас, сударр, я попрошу оказать мне честь отобедать со мной сегодня!	к
Он низко поклонился узнику и вышел. Вскоре министр получил письмо Вольтера с такой припиской коменданта:
«Г. Вольтер уверяет, что может легко доказать, что он не являлся во дворец кардинала. Он предлагает остаться в Бастилии на всю жизнь, если его уличат во лжи. Он просит, чтобы ему позволили обедать с г. комендантом и принимать посетителей. Он настойчиво просит, чтобы ему разрешили уехать в Англию, дав ему провожатого до Кале, который удостоверил бы его отъезд ...»
Между тем, Тьерио поднял на ноги всех друзей Вольтера. Весь Париж заговорил о последней подлости Роганов. Над Вольтером уже не смеялись, его считали жертвой. Шутки Роганов зашли слишком далеко.	,•
О судьбе поэта говорили даже в королевском дворце. Поджидая выхода короля в толпе придворных, старый маршал де Вилляр громко сказал:
— Роган совершил преступление, избив палками французского гражданина! Правительство не право, посадив в Бастилию пострадавшего, а не преступника! Стыд и позор тем, кто оскорбляет величайшего поэта нашей эпохи!
Все видели, как покраснел при этом кардинал де Роган и как он притворился, что не слышит слов маршала!
Наконец эти разговоры достигли ушей молодого короля. Он боялся раздражить Роганов освобождением заключенного. Но в то же время ему не хотелось прослыть варваром и тираном, держа в темнице «величайшего поэта эпохи». Принимая первого министра у себя в кабинете, Людовик сказал ему с недовольной гримасой:
ТА
<?Р
— Не слишком ли строго мы поступили с Вольтером?
И вот, комендант Бастилии получил- приказ: «Господин Вольтер — знаменитый поэт, и волю его величества такова, чтобы вы предоставили узнику возможную свободу, не нарушая, однако, надежности его заключения в Бастилии».
После этого Тьерио, мадам де Берньер, Ад-риенна Лекуврер и другие друзья Вольтера получили позволение навещать его в тюрьме. А за ними хлынули в Бастилию и все почитатели поэта. Никогда еще в ворота старого замка не проезжало столько карет и экипажей, никогда еще мрачные тюремные своды не гудели от такого множества веселых голосов!
Всем хотелось услышать еще раз умные речи поэта, увидеть его лукавую усмешку, хотя бы в холодных стенах Бастилии! Ведь он собирался уехать в Англию. Он хотел там видеться и говорить с великим Ньютоном, открывшим закон всемирного тяготения. Он надеялся, что ему удастся напечатать в Лондоне новое, исправленное издание «Генриады»! Он вновь и вновь просил, чтобы его отпустили в Англию!
Наконец он получил это разрешение. Тюремщик должен был проводить его до Кале и посадить на корабль, шедший в Англию.
В последний раз собрались друзья в камере заключенного. Он простился с теми, кого любил, простился, может быть, навсегда. На другое утро карета увезла его по дороге в Кале.
Через несколько дней он увидел море. На плоском, песчаном берегу лежали черные ры-
г
%
бачьи лодки и серые невода. Полоса бурной воды, шириной в восемнадцать миль, отделяла его от Англии. Говорили — в ясную погоду отсюда видны скалистые утесы Дувра на том берегу. Но сейчас сизые облака катились низко над серым морем. Волны вздувались сердито. Резкий апрельский ветер доносил соленые брызги к окнам гостиницы. Зябкий поэт прятал нос и уши в теплый шарф.
Поодаль от берега качалось на волнах черное судно. К нему пришлось добираться в шлюпке. Мокрая корма с плеском поднималась и опускалась над водой, когда Вольтер, уцепившись за канат, взбирался на судно по шаткой лесенке.
Капитан ждал попутного ветра. Вольтер провел ночь без сна в узкой, пропахшей корабельной смолой каюте. Он уезжал с тоской и болью в душе. Родина обошлась с ним, как злая, ревнивая мачеха.
Якорная цепь тоскливо скрипела в ответ его мыслям.
На рассвете ветер переменился. Выйдя утром на палубу, Вольтер увидел яркое солнце в разрывах туч, море, словно засыпанное серебряной чешуей, и убегавшие вдаль рыбачьи паруса. Он стал думать о будущем.
Й вот, судно сверху донизу покрылось парусами, наполненными ветром, легко сделало поворот, повинуясь слову капитана, и понеслось навстречу волнам.
Франция осталась за кормой, за пенным» вьющимся по волнам следом корабля. Далеко впереди в голубой дымке проступал английский берег.

А. ДОРОХОВ
Рисунки И. Харкевича
РАННИМ УТРОМ
Сбор был назначен на восемь часов утра.
Накануне вечером по всему нашему пионерскому отряду 23-й школы прошла „пионерская цепочка". Получивший приказ отправлялся к соседу и передавал ему содержание приказа. Тот шел к следующему товарищу. Так через два часа приказ о сборе для военного похода был передан всем пионерам отряда.
В приказе было сказано:
„Ты должен завтра в восемь часов утра быть на лыжной базе. Адрес тебе известен. Надень теплый свитер, валенки или лыжные сапоги, теплую шапку и варежки. Возьми с собой лыжи и рюкзак с завтраком..."
Ровно в восемь часов весь отряд был на месте.
Прежде всего выяснилось, что только у троих ребят есть свои собственные лыжи. Они их тотчас прикрепили к ногам и, на зависть остальным, стали скользить вокруг базы по голубому хрустящему снегу. Остальные, переминаясь с ноги на ногу, нетерпеливо ждали, пока кладовщик откроет сарай и начнет выдавать лыжи
Наш самый маленький пионер, которого мы все зовем „турист" за его любовь к путешествиям, схватил самые длинные лыжи и самые длинные палки, просунул ноги в ремни и отправился в путь, шагая, точно египетский фараон с посохом. Затем он хотел повернуть обратно, запутался в лыжах и упал носом в снег.
Он не знал, что лыжи и палки надо выбирать по росту. Лыжи должны быть такой длины, чтобы, поставив их рядом с собой, можно было достать до верхнего конца лыжи пальцами. Палки не должны быть выше плеча.
Когда все получили лыжи, наш вожатый проверил, крепко ли затянуты ремни, хорошо ли держатся за спи
ной рюкзаки с провиантом, не. забыл ли кто варежки.
Затем вожатый подал команду: „Вперед, марш!“—И отряд тронулся.'
Позади наш школьный пес Веселый, которого мы приучили ходить в упряжи, вез санки. На санках лежали запасные лыжи, походная аптечка, топор и аккуратно свернутое знамя нашего отряда,
КУДА ОН ПРОШЕЛ?
Позади остались последние дома деревни. Отряд шел по краю проселочной дороги. По обеим сторонам расстилались белые снежные поля. Утреннее солнце стояло в чистом зимнем небе. Было очень тихо. Только слышно, как снрипят по снегу лыжи.
Когда деревня скрылась за поворотом дороги, вожатый скомандовал: „Стой!" Затем он достал из сумки большой конверт, разорвал его и вынул сложенный пополам приказ:
„Итги по дороге до лыжного следа. Потом пойти по следу до трех кустов. От трех кустов—по заячьему следу до леса. Войдя в лес, взять направление на юг. На опушке найти стог сена".
Пошли дальше. Командир второго звена Таня Петрова первая увидела впереди лыжный след. Он тянулся, пересекая дорогу, четко выделяясь на снегу. Куда же надо повернуть — налево или направо?
— Ребята, кто отгадает, в какую сторону шел этот лыжник?—спросил вожатый.
Звеновой первого звена Сеня Марков посмотрел внимательно на чужой след, потом сравнил его с нашими следами и сказал:
— Лыжник шел направо. Видите—у следов от палок хвостики торчат в ту сторону, откуда двигался лыжник. Это оттого, что, когда втыкаешь палку, концом задеваешь немного по снегу.
41
&
НЕ ПОМАЖЕШЬ—HE ПОЕДЕШЬ!
Солнце поднялось уже довольно высоко и заметно пригревало спину. Мы шли дружно, работая палками.
.Турист*, нотооый по обыкновению вышэл из деревни первым, постепенно оказался в середине колонны. То один, то другой лыжник его обгоняли. Наконец, ин очутился сзади всех. Он покраснел, лоб у него стал мокрый, он старался изо всех сил, но с каждым шагом отставал все больше и больше.
Вожатый оглянулся назад. .Отряд, стой!*— скомандовал он и подошел к .Туристу*.
— А ну, подыми ногу!
.Турист* поднял ногу, и все увидели, что на лыже у него огромная подушка из приставшего снега. Немудрено, что на таких лыжах он стал отставать.
Оказывается, пока мы мазали лыжи мазью, .Турист* обследовал окрестности лыжной базы и не успел промазать свои лыжи. А к немазанным лыжам снег пристает, как масло к ножу. Пришлось всему отряду ждать, пока .Турист* натрет мазью свои лыжи.
Только собрались тронуться дальше, как раздался крик нашей санитарки Вали Шиловой:
— Ой, у меня ноги не идут!
Действительно, лыжи у нее пристали к снегу и не двигаются. Пришлось и Вале вытаскивать ноги из ремней. Вожатый поднял ее лыжу, и все увидели, что лыжа снизу покрыта льдом. Тут только Валя вспомнила, что. прошла по луже, которая была около встречного колодца, и одна лыжа была у нее мокрая. Пока мы стояли на месте, вода под лыжей замерзла, и лыжа пристала к снегу Пришлось скалывать лед и снова мазать Валину лыжу мазью.
ПОЛЕМ И ЛЕСОМ
Вот и три куста. А вот и заячий след! Тоненькой цепочкой он тянется от ку
стов, под которыми лежал заяц, к виднеющемуся невдалеке лесу.
Войдя в лес и определив правильное направление, отряд двинулся на юг. Сеня Марков шел впереди и прокладывал дорогу. Все остальные шли по его лыжне. Вожатый шел последним и следил, чтобы кто-нибудь не отстал и не заблудился в лесу.
Дорога проходила по лесистым холмам.
Когда на пути оказывал-
ся спуск, весь отряд останавливался. Ребята спускались по очереди, и каждый, спустившись вниз и отойдя в сторону, кричал следующему, что дорога свободна.
Наконец лес кончился. Вот и опушка. А вот
и стог сена, покрытый снежной шапкой. Таня Петрова уже издали разглядела, что в сене торчит свежесло-манная еловая ветка. .Турист* мигом бросился к стогу, разгреб сено и вытащил второй пакет. Вожатый его распечатал и прочел второй приказ:
.Взять направление на запад. Преодолеть укрепленный район предполья и взять штурмом долговременную оборонительную точку противника на холмах".
В НАСТУПЛЕНИЕ!
Прежде всего надо было точно определить, где запад. Сеня Марков воспользовался для этого часами. Он положил на снег свою большую кожаную рукавицу. На рукавицу он положил свои часы таким образом, чтобы часовая стрелка указывала в сторону солнца. Разделив пополам угол между часовой стрелкой и цифрой 12, мы получили направление на юг, а узнать после этого, где запад, не представляло большого труда.
Действительно, на горизонте в этом направлении виднелись невысокие хол
мы.
— Ребята, — обратился вожатый к отряду. — Противник там! Мы должны до него добраться и как можно скорее. В наступление!
С новыми силами отряд помчался по снежному полю. .Турист* снова был впереди. Солнце ярко светило. Небо было голубым. Снег так блестел и искрился, что глазам было больно.
Неожиданно .Турист44 остановился. Путь преграждала большая канава. Не долго думая, „Турист* тпонулся вперед и... повис в воздухе. Передний конец его лыжи воткнулся в противоположный край канавы и там уперся в снег, а задний конец застрял на этой стороне. Хорошо, что лыжа оказалась прочной и не сломалась.
Сняв лыжи, .Турист” хотел перейти канаву вброд, но мигом провалился по пояс в снег. Пока он отряхивался и взбирался наверх, Сеня Марков показал ребятам, как надо перехо* дить через канавы. Он повернулся к канаве боком и, осторожно переступая лыжами, как по стился в канаву и зате
лесенке, спу-поднялся на
другую сторону.
ВОЛЧЬЯ ЯМА
Переправившись через канаву, двинулись дальше. На этот раз впереди шла Таня Петрова. Она была хорошей лыжницей и могла итти баз конца. Ребята нажимали на палки, чтобы не отстать от нее.
И вдруг Таня Петрова исчезла! Только что ее красная шапочка была перед нами, и вот ее нет! Куда же она пропала?
42
яму, накрыли ее
Ребята подбежали ближе и увидели, что Таня Петрова барахтается в снегу на дне большой ямы. Это была „волчья яма*. Ее устроил противник, чтобы задержать наш отряд. Они вырыли большую сверху ветками и засыпали снегом так, что ничего не было видно.
Когда Таня вступила на коварную поверхность, ветки провалились, и Таня очутилась в яме.
Это было бы еще
полбеды. Но когда Таня падала, у нее лопнул пяточный ремень, на котором держалась лыжа. Теперь Таня должна была остаться здесь и ждать помощи — без лыж по глубокому снегу, лежавшему на поле, было не пройти.
Хорошо, что наш вожатый оказался предусмотрительным. В его рюкзаке лежало шило, плоскозубцы и тонкий сыромятный ремешок. Шилом он проделал по две дырки в разорвавшихся концах ремня. Потом при помощи плоскозубцев продел в дырочки сыромятный ремешок и туго связал концы. Починенный таким образом ремень оказался прочным и крепким.
Отряд снова тронулся в путь.
ПЕРВОЕ СТОЛКНОВЕНИЕ
Далекие холмы становились все ближе.
— А ну, шире шаг! — скомандовал вожатый, но в этот момент град снежков заставил отряд остановиться.
— Противник! — закричала Валя Шилова и съежилась, спрятав нос в ворот
ник.
Действительно, снежные снаряды летели из-за низенькой снежной насыпи, видневшейся впереди.
— В атаку! — раздалась команда. Мы бросились вперед, но, пробежав несколько шагов, должны были остановиться. Между нами и окопом противника лежала небольшая лощинка, а по дну ее была протянута на кольях колючая проволока.
Пришлось осторожно спускаться и перебираться через проволоку. Опять пример показал Сеня Марков. Он подошел к проволоке, стал к ней боком и осторожно перенес сперва одну ногу, а
лотом другую.
Преодоление этого препятствия заняло несколько минут. А когда мы поднялись на насыпь, мы увидели несколько фигур, быстро уходивших на лыжах к холмам. Выполнив свое назначение и обстреляв
нас, разведка противника отступала.
Мы осмотрели оставленный окоп. Он был вырыт в снегу. На дне снег был
утоптан, а спереди устроена канавка для воды, которая тает под ногами. В снежном бруствере были устроены небольшие щели, через которые можно было наблюдать за нашим приближением,
ПО СЛЕДУ
Теперь путь нам был ясен. Мы бежали по следам, которые оставлял на снегу отступающий отряд противника. Вот и холмы. Но едва мы очутились около первого из них, град снежков снова заставил нас остановиться.
Мы были уже в укрепленной полосе. Замаскированные в снегу огневые точки
противника, размещенные на холмах,
вели огонь по нашему отряду.
Оставив второе звено для подавления этих точек, мы помчались вперед. Лыжный след вел нас все дальше и дальше, огибая холмы. Вот он стал подыматься кверху и вывел нас на вершину высокой горы. Отсюда следы шли вниз.
С криком »ура!“ „Турист" ринулся вниз. Мы видели, как он скользит по склону, все ускоряя ход. И вдруг он как-то странно подпрыгнул и полетел кубарем. Зарывшись по самые плечи в снег, он отчаянно барахтался, стараясь выбрать
ся из ямы.
— Шляпа! — проворчал Сеня Марков и бросился по следу. Но каково же было общее удивление, когда мы увидели, что гордость нашего отряда, опытный и ловкий Сеня Марков, на том же самом месте
кувыркнулся точно таким же образом и теперь также барахтался
в снегу.
Это была новая ловушка! Мы стали осторожно спускаться с горы. И там мы увидели, что^у того места, где произошла авария, противник устроил из досок небольшой трамплин и засыпал его сверху снегом. След вел прямо на этот трамплин.
С горы ничего не было видно. На белом снегу все сливалось, и дорога казалась
ровной.
Когда же лыжник на полном ходу попа-
дал на трамплин, его подбрасывало кверху и он летел кувырком в снег. Хорошо, что мы спускались по одному. Вот была бы здесь каша!
ПОБЕДА!
Теперь следы раздвоились. Одни шли направо, другие налево. Мы стали совещаться, в какую сторону итти. Решили выслать разведку. Первыми вернулись ребята, которые пошли налево. Они прошли по следу до небольшой горки. Здесь след кончался.
Затем вернулась разведка справа. Ребята рассказали, что правый след немного покружил, а затем вышел на левую сторону горы и также оборвался у небольшой горки.
Теперь стало ясно,что дот противника был здесь, в ближнем лесу. Мы отыскали поваленную сосцу, подрезали ее, обрубили сучья и короткое толстое бревно уложили на санки. Потом помчались дальше по следу. Двое самых сильных ребят помогали Веселому тащить санки.
43
Но едва мы подлетели к тому месту, где кончался след, как новый град снежных снарядов, во сто крат сильнее прежнего, обрушился на наши головы. Снаряды летели сверху, с вершины этой небольшой горки. Это был дот.
Развернув наше боевое знамя, мы храбро ринулись вперед.
Оборона дота полила всю горку спереди водой, и покрытый ледяной коркой склон стал скользким, как каток. Но нас ничто уже нэ могло остановить. Сбросив лыжи, мы карабкались по ледяному склону, не обращая внимания на град снежков, падавший на наши головы. Бревном мы били в ледяные стены укрепления. Стремительным натиском дот был взят. Знамя нашего отряда гордо развевалось над ним.
КАК БЫЛ УСТРОЕН ДОТ
Теперь мы могли рассмотреть его устройство. Ребята, защищавшие дот, немало потрудились над ним.
Дот был построен на небольшой горке у опушки леса. Его стены были сложены из больших глыб, вырезанных из снега и облитых затем водой. В круглые амбра
зуры, устроенные в стенах, вся маетность вокруг была видна кек на ладони. Никто не смог бы приблизиться сюда незамеченным.
Стены же самого дота, после того как вода замерзла, обороняющиеся обсыпали рыхлым чистым снегом. Этот снег так сливался с окружающим пейзажем и так хорошо маскировал дот, что его не было заметно в нескольких шагах. Если бы не ошибка разведки противника, которая, отступая, раскрыла местонахождение дота, нам было бы очень трудно его разыскать.
Солнце уже склонялось к западу. Мы с аппетитом уничтожили взятые с собой завтраки и напились горячего чаю из термоса, который самоотверженно тащил на санках всю дорогу наш Веселый. Затем мы построились и вместе с нашими недавними противниками отправились в обратный путь.
* ♦ ♦
Игру, которая здесь описана, провели пионеры одной из школ Ленинграда. Мы советуем вам провести такую же игру. Напишите нам потом, удалась ли вам игра и какие вы придумали еще укрепления и военные хитрости.
t
олок ssasaoro дтхгвдггусх
— А что я сделал неправильного?
Тогда ему стали объяснять, что венок может получить лишь тот, кто окажется победителем состязаний.
На это Диоген ответил:
— Я поборол очень серьезных противников: нужду, изгнание, гнев, тоску, страх и поэтому считаю, что не уступаю в правах на венок прочим победителям.
СИЛА ЗОЛОТА v
ШУТКА ЦИЦЕРОНА
Лентул, зять Цицерона, был очень низок ростом и чрезвычайно тщедушен.. Однажды он прогуливался на Форуме, опоясанный громадным мечом.
— Кто это. — спросил Цицерон, — привязал моего зятя к мечу?
г
ВЕНОК ПОБЕДИТЕЛЯ
Диоген, присутствуя однажды на олимпийских играх, взял венок победителя и возложил себе на голову. Когда его просили не нарушать правил игры, он спросил;
Македонский царь Филипп рассказывал своему сыну Александру, будущему завоевателю Азии, как он взял одну неприступную крепость.
- Как же тебе это удалось? - с любопыт-
ством спросил Александр. - Окружил ее осадными машинами? Забросал зажигательными снарядами? Сделал подкоп? Взломал главные ворота и направил туда сильный отряд кавалерии?
— Нет. — ответил Филипп, — все* это было
невозможно и главные ворота были неприступны, но с задней стороны в крепостной стене была маленькая калитка, которую сравнительно легко можно было открыть. И вот в эту-то калитку я впустил осла, нагруженного зелотом.
44
• -H-i< •
••*^ • *4« . “* • »»
СИЛАЧ
РАССКАЗ
И. ГРИГОРЬЕВ
Я машинист особо тяжелых товарных поездов. Две тысячи тонн, две с половиной, три тысячи тонн беру своим паровозом.
ФД — моя машина — «Феликс Дзержинский».
Очень хорошо помню, как пришли эти машины с завода к нам в депо. Депо наше большое, известное на линии Ленинград — Донбасс, целый город машинистов.
Все у нас ждали новых паровозов, и каждый по-своему загадывал: каков же он с виду, ФД? Сверхмощный паровоз — таких в депо у нас еще не бывало!
Я себе представлял силача. Вот человек-силач — в поясе узок, в плечах широк. Вот силач берет тяжесть. Напружился, вздернул высоко плечи, голову в себя — раз! — и взял тяжесть.
Конечно, человек-силач — это одно, а паровоз-силач — другое. Но должны же, думаю, силачи походить друг на друга!
И вот пришли новые паровозы. Побежал я встречать. Глянул на паровоз — таков и есть, угадал. Паровоз сам — рослый, котел — как грудь могучая, а труба — будто и в самом деле голова, вобранная в плечи. Едва приметна: только-только чтобы дым выбрасывать.
Подошел паровоз. Стал. Ну, вижу, мало сказать — силач. Великан! В белый день вокзал заслонил своей тенью ... Собрались машинисты. И пошли тут осмотры, разглядки, суды, пересуды, ну, известно, машинисты у нового паровоза!
А я отошел в сторону — мундир смотрю.
МАШИНИСТА
Рисунки Л. Вольштейна
Мундир у паровоза строгий, мне понравился. Котел, будка машиниста, тендер — все темносинее. И красные с кантом колеса.
Стали пробовать гудок. Уж по всякому пробовали: и в два посвиста — «задний ход», и в
три посвиста — «остановка», и на всю полную рукоятку давали, с затяжкой — «гудок отправления».
Знатоки наши, любители паровозных голосов, с поднятым пальцем вслушивались: а не замажет ли звука хрип? а вдруг прорвется визгливый подголосок? •
Нет, ничего такого не оказалось. Полный, красивый гудок.
Волнуются машинисты. Обступили с разговорами начальника депо. Каждому интересно попасть на новую большую машину!
Вижу, дело такое, что зевать не приходится. Пока там разговаривают, я бочком, бочком да к паровозу.
А начальник депо:
— Обожди, — говорит, — товарищ Шалфеев, не торопись. Машина эта сложная, а ты у нас машинист молодой. Еще справишься ли!
А почему бы, думаю, мне не справиться? Езжу на букве «Э» — паровоз тоже не из простых, мощного класса. И замечаний пока не было. За пять лет, что работаю машинистом, никаких помарок в моем формуляре. Как по--дожил его в карман, так и лежит чистенький, еще и корочки переплета не разломаны.
Так почему же мне не ездить на ФД? Нет, решил я, не отступлюсь, — тут у меня уж сердце загорелось.
И не отступился. Записали меня на ФД. И вот я машинист сверхмощного паровоза!
Машина теперь по всей нашей дороге известная.
Да и про меня самого пустили славу, — мол, смельчак.
Но об этом дальше. Все расскажу по порядку.
Попал я на новый паровоз — и первым делом, конечно, в будку.
Открываю дверь, вхожу, а там уже — здравствуйте! — оба мои помощничка. Впереди меня прошмыгнули и в креслах у окон расселись. На паровозе ФД кресла мягкие.
Сидят мои ребята-комсомольцы, надуваются, — ну, сейчас лопнут от важности. Как же, на ФД попали! А кругом народ.
Вот только носы у обоих черные, как гайки.
Я тут обоих за плечи — да к зеркалу. А зеркало в простенке устроено, и в рамочке, — все как следует. Ребята мои и опешили. На паровозе — и вдруг зеркало!
Ну, да уж ладно, чего там над ребятами потешаться. И самому-то мне, — а уж, кажется, я — машинист, и не первого года службы, — кругом всё в диковинку.
Новое же устройство. Все по-особенному!
• Скажем, пульт управления машиной. Черная глянцовитая поверхность, на ней светлые латунные краники, вентили, красные змейки соединительных трубок. Манометры и другие хрупкие приборы с циферблатами выведены на особые панели, все равно как на электрической станции.
Пульт — любо поглядеть. Но что особенно мне понравилось на ФД, так это механические помощники.
На всяком паровозе среди рычагов есть такие, что надо порядком навалиться, чтобы рычаг сработал. «Каши мало ел» — это, должно быть, про машиниста в старину сказали, когда он кряхтел над рычагом.
А теперь не так. И на ФД есть тяжелые рычаги. Но довольно за такой рычаг взяться, как сразу же тебе на помощь мотор, и уж мотор доводит рычаг до нужного места.
Или, скажем, отопление паровоза. Паровоз сжигает в пути тонны угля, и весь этот уголь, лопату за лопатой, должен набросать в топку помощник машиниста. В этом его служба — держать в топке огонь, а в котле пар на полное давление. Работа непростая: ловкости требует, силы в руках.
Поэтому помощник на паровозе — самый видный парень.
Таков и мой Миша Иванов, комсомолец. Под лопатой с углем не опрокинется!
И вот, знаете, открыли мы с Мишей топку на пашем ФД. Открывается топка легко: на
жал рычаг — и разошлись в стороны чугунные створки, как жесткие крылья какого-нибудь жука.
Присели мы перед жерлом топки, заглянули внутрь, а там — целая пещера под котлом в восемь квадратных метров площади!
Признаюсь, ахнул я. Думаю и придумать не могу: как же огонь держать в такой пещере? Да тут не только моему помощнику, тут всем нам втроем — и ему, и мне, и кочегару — в три лопаты кидать уголь не перекидать.
А дело разрешилось просто. Пришел инструктор и все объяснил: кидать уголь поставлен механический помощник — стокер. Его и не видно — он весь под полом, только горбик небольшой перед топкой.
Действует он вот как: под полом вращается длинный, с широкими лопастями винт, как в мясорубке. Один конец винта загребает из тендера уголь, другой конец винта вываливает этот уголь в топку. Но кучей сваливать уголь не годится — куча не будет гореть. Надо уголь разбросать по всей площади колосниковой решетки.
И это делает стокер. У него длинные, сильные пальцы — пять струй пара. Они вырываются из-под пола, всей пятерней подхватывают куски угля и расшвыривают их по топке вправо, влево, вперед.
Стокер, моторы, — кругом у тебя механические помощники.
Поглядишь из своей будки на иные паровозы, из старичков, и подумаешь: а далеконько мы шагнули вперед!
Вот, скажем, паровоз «Овечка». Она, пожалуй, всем паровозам приходится бабушкой. Лет шестьдесят ей от рождения, а то и все семьдесят. Была когда-то и «Овечка» главным паровозом на линии и даже водила пассажирские поезда между Ленинградом (тогда Петербургом) и Москвой. Теперь старушка доживает свой век на маневровой работе.
А вот другой паровоз, помоложе, — «Щука». В паровозной семье «Щуку» можно назвать папашей. Хороший, дельный паровоз. Работает он в полную силу и водит по железным дорогам товарные поезда.
Но управление на этих паровозах, конечно, ручное. Ездил я и сам на «Щуке». Рычаг здесь, рычаг там — так в дороге и пляшешь между рычагами.
А здесь, на ФД, сел поудобнее в мягкое кресло, обвел глазами весь свой оркестр приборов и рычагов — и только дирижируй. Пошел паровоз!
Так и стал я.ездить на ФД, стал водить тяжелые поезда.
Мне прицепляли к паровозу специальные
46
товарные вагоны: хопперы, гондолы, площадки с контейнерами, большой емкости цистерны.
«Хоппер» — по-английски «прыгун», «ку-выркун». Это длинный и -тяжелый вагон на четырех осях. Он без крыши, только железные стены. Стены настолько высокие, что в вагон • наваливают пятьдесят-шестьдесят тонн угля, — втрое больше, чем вмещает обыкновенный товарный вагон.
А разгружает такую махину один человек. Действием рычага у вагона открываются люки или переворачивается сам кузов. Оттого и название: хоппер — кувыркун.
«Гондола» — это тоже вагон на сорок-пятьдесят тонн угля. Вагон напоминает огромную тупоносую лодку, поставленную на колеса. Он, вместе с тем, похож и на воронку. Когда открывают в этом вагоне люк, уголь высыпается из него узкой струей. Гондолы специально устроены для подачи угля электростанциям.
«Контейнеры» — попросту сказать — ящики. Только, в каждом ящике тонна весу. В .контейнеры упаковывают машины или части машин. Конечно, руками или, скажем, на спину такой ящик не возьмешь. Его ставит в вагон кран и убирает кран.
Когда сцепляют вместе хопперы, гондолы, площадки с контейнерами, — получается очень тяжелый поезд. Поэтому и сцепляют эти вагоны по-особениому, не так, как обыкновенные товарные вагоны. Там что? — Крюк да петли. Набросят петлю на крюк, стянут вагоны винтом — оно и держит.
Дли хопперов и гондол такая винтовая сцепка не годится — слаба. Здесь нужна автосцепка. У хоппера между буферами не крюк и петля, а торчит как бы огромная лапа пудов в двадцать весом — стальная лапа с когтем. И достаточно только подкатить вагон к вагону, как эти лапы, соприкоснувшись, схватываются намертво. Происходит автоматическая сцепка вагонов. Так, толкая вагон к вагону, в несколько минут составляют поезд. Сцепщику в рукавицах да со свистком в зубах тут и делать почти нечего. Гляди только, присматривай да соединяй тормоза.
Вот, если надо расцепить гондолы или хопперы, — тут, действительно, есть для сцепщика работа. Сцепщик должен пройти вдоль всего поезда из конца в конец, нажимая на особые рычаги у вагонов. Тогда лапы отпускают одна другую.
Двенадцать-пятнадцать хопперов, нагруженных углем,— вот уже и поезд в тысячу тонн. Как раз впору взять «Щуке».
Увеличить состав вдвое, вагонов до тридцати — и «Щука» уже не потянет, надо ставить паровоз «Э».
А как только состав поезда перевалит за тридцать вагонов, то есть за две тысячи тонн, — тут уже- надо выводить к поезду ФД, главного силача на железной дороге.
Взял я, помнится, для первого раза своим ФД две тысячи тонн. Увез свободно.
Другой наш машинист взял две тысячи с четвертью. Увез.
Я размахнулся на две с половиной. Взял. Увез.
И так мы дотянули вес поезда до трех тысяч тонн. А ФД все везет, идет себе да идет ровненько.
— Экая силища! — заговорили наши машинисты. — Что ни прицепишь, все тянет. Сколько же он может взять, ФД, чтобы по совести?
И тут запала мне мысль, не запала — гвоздем в голову вошла: попробовать четыре тысячи тонн взять своим паровозом ... Но я пока — молчок, ни слова никому! Стал дожидаться подходящего случая.
И случай мне скоро представился.
Как раз моему ФД подошло время мыться в бане. Паровозы ходят в баню каждый месяц.
Перекатил я свой ФД с главного пути на запасной, почистил от дорожной пыли.
После этого паровоз вошел под крышу, в депо, и за ним плотно затворились ворота.
Теперь в эти ворота уже никого не пустят до окончания бани, чтобы не простудить паровоз.
И вот стоит мой ФД в просторном, светлом помещении. Тепло. Всюду градусники. Температура воздуха здесь должна быть не меньше восемнадцати градусов.
Появляются люди в непромокаемых комбинезонах, у них в руках скребки на длинных железных стержнях, ведра, тряпки. Это — банщики, или, по-здешнему, промывальщики.
Они похаживают вокруг паровоза, но взяться за дело еще остерегаются — паровоз горячий, шумит, фырчит и плюется паром.
Еще долго, даже лишенный огня, бурлит гигантский котел. Однако шум становится все слабее, слабее. Вот от шума остается уже только шумок. Наконец, в воздухе звенит едва слышный одинокий дискант... А может быть, это кружится муха?
Заснул паровоз.
Тут его, сонного, и принимаются мыть и скрести.
И не только снаружи. Банщики выполаскивают паровозу котел. В котле накипает самая вредная и опасная для паровоза грязь. Загрязненный котел плохо нагревается, меньше дает пара, и от этого слабеет машина.
Паровоз должен ежемесячно ходить в баню для промывки котла.
47
*5
Встанет паровоз на промывку — тут-то и открываются грехи нашего брата машиниста.
Иной машинист приведет паровоз, а у него насморк (не у машиниста насморк, а у паровоза!)
Забыл человек, что паровоз пуще каждого из нас боится простуды. •
И вот, привел он свой паровоз. Заглянешь в топку — а там так и течет по своду. Трубы текут. Что такое? Откуда?
Почешет человек в затылке, поохает — и признается:
— Топку забыл прикрыть на остановке ...
Ну вот уже и ясно: струей холодного воздуха и хватило по разгоряченному своду. Иди-ка, брат, к начальнику депо с повинной!
От такого раззявы всего можно ожидать. Он не постесняется — и судака привезет в паровозе.
А это уж, знаете, срам ни все депо.
Судаки заводятся у нечистоплотных машинистов в жаровых трубах паровоза.
Жаровые трубы пропущены через котел, во всю его длину, они нагревают воду в котле. Это длинные, узкие трубы, их так много, что если заглянуть в топку, — там вся стена как бы в пчелиных сотах. Все это отверстия жаровых труб. В эти отверстия и устремляются из топки горячие газы. Постепенно остывая, газы доходят до' дымовой трубы паровоза. Тут их подхватывает струя пара и выбрасывает наружу, в воздух.
Скорость горячих газов в жаровых трубах очень большая, по меньшей мере, это скорость десятибалльного ветра. И достаточно в жаровой трубе зацепиться хотя бы соринке, как на этом месте начинает оседать шлак. Образуется окаменелость, глыбка в форме рыбы — иначе говоря, «судак».
«Судаки», разрастаясь, могут забить жаровые трубы — и тогда машинисту беда: топи паровоз, не топи —все равно не накопишь пара.
Но каким же надо быть лентяем и грязнухой, чтобы развести на' паровозе судаков!
В старое время еще, ладно, у машиниста могла быть отговорка: «Не дозвался, мол, трубодуев».
Тогда по станциям ходили трубодуи и артелями нанимались на паровозы продувать паром трубы.
Но сейчас? На паровозе у тебя и суперьер, и всякие другие механические устройства для продувки. Только не ленись, будь заправским машинистом — и у тебя никогда не будет рыбы на паровозе.
* * *
Приехал я со своим ФД — дело было как раз после бани — на конечную станцию. Отсюда я беру обратные поезда.
Вышел я на станцию, осмотрелся. Гляжу — холеры, гондолы на всех путях по всей станции.
Стоят груженые составы — и все уголь, уголь, огромные составы с углем. Две тысячи тони, две с половиной, три тысячи тоня весу в каждом составе.
Смекнул я: Донбасс пошел. Заготовку угля начал для Ленинграда. Запасы на зиму.
А паровозов, гляжу, маловато. Не управляются выбирать уголь со станции.
Я к дежурному.	г
Звонит он по телефону, надрывается, с голосу сбился, и галстук на боку. Увидел меня дежурный — и ко мне:
— Выручай, — говорит, — возьми трехтысячный состав.
Стою я, фуражечку свою набросил на глаза и думаю: брал я своим паровозом три тысячи тонн. Затеяно у меня в мыслях взять четыре. И знаю —в ходу машину выследил — возьмет машина четыре тысячи тонн. 'Гак неужели же мой ФД, силач, не принатужится да не уважит меня еще на тысчонку? Со свежи-ми-то силами? После бани?
А дежурный стоит, ждет.
— Вот что, — говорю. — Принимаю я на свой паровоз два состава: трехтысячный, ну, и тот, что рядом с ним.
Он сразу даже и не понял:
— Какие два? О чем ты говоришь? Паровоз ведь у тебя один?
— Один, — говорю, — ФД. Одним паровозом и беру оба состава.
Понял теперь дежурный, да так в лице и изменился.
— Да это ... ^то, — говорит, — пять тысяч сто тонн! Ты с ума сошел?
А считай, думаю себе, как хочешь. И тут же сам вызываю диспетчера.
Диспетчер меня как раз знал, не скажу, чтобы уже по имени и отчеству, а так — одно дело я для него выполнил. Затеснило как-то диспетчера в графике — поезда очень густо шли, — я его и выручил: протащил товарный состав полного веса по расписанию скорого поезда. Семьдесят два километра в час отмахал на ФД.
Вызываю диспетчера и докладываю ему: так, мол, и так, хочу взять пять тысяч сто тонн.
Два раза он меня переспросил.
Два раза я повторил ему цифру.
— Понято» — говорит.
Диспетчеры всегда говорят: «Понято», ясным словим отвечают, чтобы недомолвки какой-нибудь не получилось.
48
— Понято.
Слушаю дальше.
— Дело, — говорит, — ты, Шалфеев, затеял небывалое на нашей дороге. Но знаю, что человек ты смелый и работаешь без помарок. Поэтому, — говорит, — я запрашиваю сейчас главного диспетчера. А он доложит о твоей просьбе начальнику дороги.
— Понято, — говорю. — Буду ждать.
И повесил трубку.
Посмотрел, посмотрел на меня дежурный... Вдруг вскочил да в дверь.
Я сел на скамейку. Все-таки испарина меня взяла. Надо отдышаться ...
Посидел я один в комнате, гляжу — заявляется уборщица.
Лицо каменное и глаза в сторону отворачивает. А я вижу по метле, что не мести пришла, — тут под ногами половик, а она с уличной метлой. На пропащего человека пришла поглядеть! Дежурный, видать, уже разнес по станции о моей отчаянной затее.
Постояла уборщица в комнате, царапнула метлой по ножке письменного стола и ушла.
Не прошло и минуты — опять аккуратно отворяется дверь: входит весовщик с бляхой и в фартуке. Вошел—и встал против стенных часов, будто смотрит время. А я как раз сижу под часами.
Поглядит кверху на циферблат, потом на меня поглядит. — словно и у меня на лбу двигаются стрелки.
Выпроводил я весовщика. И сам вышел.
Что, думаю, тут засиживаться. На паровоз надо! К себе на машину. К ребятам!
Если будет разрешение от начальника дороги, так, небось, сыщут меня и на паровозе.
4 .Кестер- № 1—3225
49
Ушел я.
Подхожу к паровозу. Стоит мой рослый силач, прибран, вычищен, песенку мурлыкает.
Поднялся я в будку — и в будке порядок.
Миша, мой помощник, уже с книжкой сидит,
А кочегар Яковлев, наш девятнадцатилетний паренек, медную арматуру начищает до блеска. От усердия даже язык забыл в рот убрать.
— Ну, — говорю, — комсомольцы, паровоз снабжен? Вода, уголь?
— Можно ехать, — отвечают.
— А давайте-ка, — говорю, — заглянем в тендер.
Заглянули.
— Малость, — говорю, — еще можно водички набрать. Войдет еще ведер двадцать.
Мон помощник даже обиделся. Он и сам уже глядит в машинисты, а я с мелочными придирками! Заворчал.
— Это, — говорит, — не лекарство, чтобы капать обязательно до каемки.
Правильно. Двадцать ведер для нашего ФД — это двадцать капель. Тендер — целый бассейн для плавания: сорок четыре кубометра воды. Но в большом деле и каплей пренебрегать не следует. И капля воды делает пар!
Короче — я приказал добрать воды.
Осадил паровоз и добрали воды у колонки.
Так. Воды досыта. А что у нас делается в топке?
Помощник нажал рычаг — и разошлись в стороны створки, похожие на крылья жука.
Из жерла блеснуло яркое, ровное пламя.
— Хорошо, — говорю, — топку заправил, Миша. А все-таки давай перетряхнем колосники. Давай этот уголь — вон, наружу.
&
Я решил заправить топку заново, углем высшего сорта, который берег в уголке тендера на крайний случай. Этот уголь дает очень сильный жар, горит без искр, без копоти. Называется он — газовый уголь. Обычно же мы работаем на рядовом угле.
Начал мой помощник разгружать топку.
Ни лопатой, ни кочергой, конечно, не выгребешь уголь из такой пещеры, как наша топка. Уголь раскаленный, и его целая гора.
Но есть рычаг. А железная колосниковая решетка, на которой горит уголь, устроена не сплошная, а из множества квадратов, как паркетный пол. Двинешь рычаг — и все железные паркетины встают дыбом.
Гора угля, рухнув, проваливается из топки вниз, под колосники.
Двинешь рычаг обратно — и опять решетка цельная. Цельная и чистая.
Так мы и разгрузили топку. В топке сразу стало темно. Только светился вишневый узор раскаленных колосников.
На эти раскаленные колосники мы набросали своего лучшего угля. С минуту уголь лежал глухой черной массой. Потом через слой угля процарапался огонек, другой ... Побежали огненные змейки ... И вдруг пещера снова ярко осветилась. Уголь вспыхнул. Топка была заправлена.
Между тем, мои комсомольцы от любопытства не находили уже себе места: почему такая подготовка? что это будет?
Я отмалчивался: пока еще нечего было сказать. Ведь еще разрешение не получено. Может быть, ни с чем и уеду, — прицепят мне какие-нибудь две-три тысячи.
Но продолжаю готовить паровоз.
Подходит главный кондуктор Филатыч, с которым мы вместе водим поезда.
Ребята увидели его первыми и закричали в окошко:
— Документов-то, глядите! Вот насобирал Филатыч, и в сумку не затолкать! Эй, Филатыч, требуй себе вторую сумку на другое плечо!
Бросился я к окошку — и с одного взгляда понял: тащит мой Филатыч документы на два поезда... Ведь на каждый вагон документов никак не меньше одного листка выписывают, а уж на два состава — конечно, целая куча.
Как услышали мои помощники, что мы поведем пять тысяч сто тонн, — сняли с себя шапки и на гвоздик повесили. Испугались. Пропали, мол.
А мне уже некогда с ними объясняться — идет дежурный.
Сунул я ребятам свой сундучок с провизией:
— Закусывайте! — говорю. И сам — с паровоза.
Дежурный мне передал телеграмму от начальника дороги с разрешением взять сверхтяжелый поезд.
Поздравил меня, повернулся и ушел.
А на перроне уже любопытствующая публика. Опять тот же весовщик, уборщица. В дверях буфета словно застрял буфетчик с тарелкой.
Постоял я, достал гребеночку, причесался.
— Ну, — говорю сам себе, — действуй, товарищ Шалфеев!
И начал я действовать.
Прежде всего надо было соединить два поезда в один. Обыкновению такие маневры делают на станции. Соберут поезд, подготовят, а потом уже отправляют его на перегон. Но как же быть с такими составами, как мои?
Пока они рядом стояли, они еще умещались на станции. Но ведь их надо поставить один за другим, как же иначе соединить их? Станция длиной в километр и то им коротка. Ведь формируется состав длиною больше чем в полтора километра.
Я сделал вот как. Один из своих поездов оставил на месте. А второй свой поезд подцепил и стал медленно вытягивать его вперед на перегон.
Кончилась станция. Вот уже паровоз поравнялся с семафором, вот мачта семафора медленно отступила назад, а я все тяну поезд. Наконец, стрелочник дал рожок: «Стоп. Довольно!»— и где-то там перевел для меня стрелку.
Я дал задний ход. Мой поезд начал пятиться. Гляжу в окно, прислушиваюсь. И вот снова сигнал и, наконец, толчок.
Поезда были сцеплены. Я выключил пар. Из двух поездов образовался один, весом в пять тысяч сто тонн, длиною больше чем в полтора километра. Хвоста этого поезда я с паровоза, конечно, уже не видел.
Теперь — поднять пар! Надо запасти в котле паровоза как можно больше пара, чтобы вытянуть такую махину.
Все втроем, вся паровозная бригада, мы начали готовить пар.
Кочегар Яковлев вышел из будки на площадку. Он приоткрыл на дне котла клапан и выпустил в сторону ревущую струю пара. Продул котел. На всякий случаи. Чтобы там не было ни соринки, потому что и соринка может помешать работе.
Помощник Иванов добавил в котел свежей воды и запустил на полный ход стокер. Стокер торопливо стал швырять и метать в топку куски угля — вправо, влево, вперед.
Я включил сифон. Это прибор, который гонит отработанные газы из топки в трубу.
50
Тяга в топке усилилась.
Уголь в топке занялся дружнее.
Я открывал сифон все больше и больше.
В топке забушевал ураган огня.
Зашумел котел. Там тоже была буря. Но толстые стенки котла глушили звуки.
Трепетная стрелка манометра уже билась у красной черты. Она показывала высшую степень давления пара в котле — пятнадцать атмосфер.
Весь паровоз дрожал мелкой дрожью. Это была дрожь нетерпения. Паровоз рвался вперед.
Подбежала давешняя уборщица.
— Фу, — говорит, — фу! Едва добежала. Мне и до деревни, где живу, ближе от станции. Экой ведь хвост вагонов прицепили!
И она подала нам жезл* от дежурного по станции.
— Гукните ему, что получили. А то сомневается. Ну, счастливо доехать, молодые люди!
Подхватил я за большое проволочное кольцо этот жезл. Значит, путь свободен. Можно ехать.
Внизу на насыпи показался Филатыч со свистком в зубах. Но он только махнул рукой и поспешно убрался в вагон.
Даю протяжный гудок отправления и выглядываю в окно. По привычке ищу глазами крыло семафора. Но что такое, нет впереди семафора! Тут я вспомнил, что семафор-то у меня позади, в неположенном месте. Обернулся — поднято крыло семафора.
Я устроился в своем кресле и, нажимая на рычаг, начал медленно трогать поезд.
Только не вперед. Даже такой мощный паровоз, как ФД, я чувствовал, не возьмет с места пять тысяч сто тонн. Только разорвет состав на куски...
Паровозу нужна помощь. Помощь со стороны. Откуда же ее получить?
Из самого состава. Осаживая паровоз назад, я стал сдавливать свой поезд, все его автосцепки, буфера, как пружину ...
Сжимаю. Сжал. Достаточно. Быстро перевожу рычаг. Теперь без промедления вперед, вперед, надо не прозевать, использовать силу разжимающейся пружины, использовать так, чтобы сила пружины приложилась к силе паровоза, чтобы не весь поезд трогать враз, а по очереди — сначала передние вагоны, потом задние. Это ведь полегче.
Я сижу в кресле. Паровоз медленно вращает колесами. Подсыпаю ему на всякий случай песочку. Как же, однако, долго разжимается эта полуторакилометровая пружина! Уже три минуты. На третьей минуте до сих пор я всегда брал поезда.
Закрываю глаза. Так спокойнее... Четвер
тая минута ... Пятая. Но нет никаких признаков. что паровоз берет поезд.
Наконец, на исходе шестой минуты я почувствовал» легкий долгожданный толчок в спину.
У-хх!.. Паровоз выбросил через трубу газы с такой силой, что в топке качнулось пламя...
И сам я невольно вздохнул. Ух! v
— Взял! — крикнул Миша.
— Взял! — крикнул кочегар.
И оба бросились к топке.
Миша схватил лопату, загреб угля и метнул уголь в сияющее жерло. Потом еще раз и еще.
— На добавку ему! Пусть покормится!
Смотрю на часы. Вышли со станции во-вре-мя, по расписанию очередного товарного поезда.	v
Сверхтяжелый состав в пять тысяч сто тонн двинулся в путь...
И в эту же самую минуту диспетчер в своем кабинете взял карандаш. Он далеко отсюда, на узловой станции. Перед ним разлинованный лист в клетку: «График движения поездов». Остро отточенным карандашом диспетчер прикоснулся к бумаге — он у себя по клеткам тоже отправил в путь пять тысяч сто тонн.
Усевшись поплотнее, я осторожно двинул от себя рычаг — добавил пара в цилиндры. Еще чуточку двинул*, еще.
Поезд начал набирать ход.
Гаусгельтер — счетчик скорости — показал двадцать километров.
Смелее посылаю пар в цилиндры.
Скорость тридцать... Тридцать пять.. Еще даю пара.
Скорость сорок километров. Это уже скорость по расписанию.
С грохотом катятся по рельсам массивные красные колеса в стальной сверкающей упряжи рычагов, штоков, кривошипов. Все это ходуном ходит вокруг и около колес, а тяжелые дышла, поворачивая колеса, отбивают такт.
Идет поезд.
Я посматриваю из окна то вперед, то назад.
Впереди — простор, открытая дорога, рельсы.
Позади, за паровозом, — нескончаемая череда вагонов. Стук почти тысячи колес сливается в сплошной гул. Тысяча колес выбивает пыль из скреплений рельсов, из шпал, из земляного полотна дороги, и где-то далеко дале-ко, в дымке пыльного облака, теряется сам поезд.
Вижу я, как с площадки тормозного вагона выглядывает Филатыч. Его кожаная сумка, доотказа набитая документами, совсем как шар.	' - rl f
51
Филатыч кивает в сторону вагонов. Потом, глубоко вздохнув, он роняет голову на грудь и так сидит некоторое время.
Это он изображает издали печаль и сомнение. «Охо-хо, мол, доедем ли?»
Я в ответ показываю ему в окно кулак и тоже не тороплюсь убирать, чтобы Филатыч мог рассмотреть как следует.
Едем. Мелькают телеграфные столбы, словно открывая кадр за кадром живописные места нашего края. Тут и там веселые деревеньки под колхозными тесовыми крышами, леса, перелески, сады, поля, — и все это толпой карабкается вверх на холмы или, наоборот, разбегается с холмов по широким луговинам. Красивые места ...
Но не скажешь, что для машиниста дорога по этим местам лежит скатертью... От этих самых веселых холмов железнодорожная линия на этом участке получила трудный для движения «пильчатый» профиль. Едешь с поездом как бы по зубцам пилы: то вверх, то вниз, — а как раз на таких-то зубцах на перевалах и случаются разрывы поездов...
Скорость уже — сорок километров. Даю рычаг на пятьдесят.
Пока есть возможность, решаю накопить времени, чтобы не итти минута в минуту, в обрез по расписанию. Три-четыре минуты, припасенные машинистом в кармане, не менее важны в дороге, чем хороший запас пара в котле паровоза.
Идем пятьдесят километров. Грохот колес уже заглушает в будке голоса — надо кричать.
Смотрю на своих помощников. Нет, вижу, им не нужны указания. Каждый старательно делает свое дело.
Миша Иванов следит за работой стокера и инжектора, который качает воду в котел, и, поглядывая в свое окошко, делает мне молчаливые знаки.
Тревожится парень:
«А ну, да как сядем на первом же подъеме! ..»
Яковлев, по своей должности кочегара, поливает из шланга водой россыпи угля в тендере. Он целиком погружен в это делю, что, впрочем, не мешает ему поглядывать в зеркало.
Направляя шланг то туда, то сюда, он наблюдает себя в зеркале и анфас, и в профиль.
Уголь на паровозе мы смачиваем всегда. Оттого что уголь мокрый — он горит не хуже: ведь уголь — каменный, он не пропитывается водой.
Наоборот, мы для того и поливаем уголь, чтобы получить от него больше жару.
Сухой, немоченный уголь идет в топку пыльной дробью — такую дробь при большой
скорости выносит тягой, прямой в трубу, и уголь пропадает попусту. Другое дело, когда уголь ложится на колосники вязкой кашей. Тут он сгорает весь, до последнего кусочка. В особенности нуждается в поливке дробный рядовой уголь. А мы теперь как раз и шли на рядовом угле.
Это только с места мы заправили топку газовым углем, как заправляют худые дрова в печке лучиной.
Идем.
Скорость пятьдесят.
Стокер высевает в топку нескончаемый поток угля.
Труба паровоза гулкими частыми выдохами, словно по торопливому счету, выбрасывает в воздух дым и хлопья отработанного пара.
Гляжу через окошко: дым из трубы не пачкает неба. Легкий экономный серый дымок — признак полного сгорания угля в топке.
Да и по манометру видно: идем не бедно, не растрясли, не растеряли пар.
Давление в котле полное — на все пятнадцать атмосфер.
Я кивком показал на стрелку манометра Мише.
Поглядел и он, приободрился.
Идем!
На одном из поворотов я в первый раз увидел хвост своего поезда. Собственно, первым увидел хвост поезда помощник Иванов, — кривая развернулась с его стороны. Миша крикнул мне, и я подбежал к его окну поглядеть.
 Поезд шел, выгнувшись подковой, и где-то далеко-далеко, на противоположном конце подковы, ползли за нами крохотные вагончики. Это было похоже на передвижение каких-то светлых полупрозрачных букашек ... Даже не верилось, что там тоже полновесные вагоны и что это хвост моего собственного поезда ...
Вскоре я увидел весь поезд и в свое окно, уже не сходя с места.
Линия железной дороги забирала теперь то вправо, то влево, широкими плавными петлями она повела нас на подъем — один из двух самых крупных на нашем пути.
Мы все трое затихли, только молча следили за приборами ...
Паровоз вступил на подъем и сразу замедлил ход.
Ребята в тревоге переглянулись ...
Ничего, ничего, так ему сноровистее. Ведь пять тысяч тонн — не шутка!
Каждый метр продвижения в гору стоил паровозу огромных усилий. Я подсыпал на рельсы песок, чтобы паровоз не поскользнулся, не забуксовал. Паровоз в напряжении сод-
52
рогался, тяжело ухал, и раскатистое эхо вторило ему в полях, лесах.
Я следил» за стрелкой манометра ... Ничего, ничего, лишь бы хватило нам пару ...
Но стрелка манометра начала колебаться.
Ага, это мне первое предупреждение. Давление в котле понизилось, котел не поспевает делать пар.	- ‘	,
Этакую прорву пара потребляет машина! Пять тысяч сто тонн даром не даются ...
Но ничего, я человек запасливый — и пару у меня избыток. Есть машинисты, что держат пар в котле на рабочем давлении в двенадцать атмосфер и больше не накопляю^. А я держусь другой повадки: при всякой возможности я загоняю стрелку манометра на красную черту — на все пятнадцать.
Вот тут, вижу, с пятитысячным грузом да на затяжном подъеме как раз и кстати мой вапас пара. Стрелка манометра соскользнула, но держится на четырнадцати, на тринадцати с половиной, и я могу сидеть в кресле спокойно.
«Хорошо, — подумал я, — что у меня и воды полный тендер, и угля как следует припасено . ♦.»
Наконец, мы вскарабкались на гору. Вытащил нас ФД!
♦ * *
Вагоны поезда один за другим нескончаемой чередою, постукивая колесами на стрелках, покатились по ровной площадке. Мы проходили небольшую станцию в сосновом лесу.
На перроне столпились железнодорожники. Нам махали шапками, выкрикивали ободряющие слова.
Впереди дежурный — женщина в красной фуражке.
Яковлев выскочил за дверь и, повиснув на подножке паровоза, кинул дежурному жезл и тут же на всю вытянутую руку, как на крюк,
ловко принял от дежурного кольцо с жезлом станции.
Глядим — а на кольце, кроме жезла, еще и букетик цветов. Так нас встретили и проводили на этой маленькой станции.
Одна гора с плеч... Но тут же я и задумался: ведь паровоз взял подъем на запасах, и когда вышли на горизонтальную площадку станции, давление пара в котле было только-только в норме — двенадцать. А впереди еще подъем, посерьезнее здешнего ...
А ребята уже разошлись:
— Давай, давай! Вперед! Штурмуем сопочку!
Я посмотрел на часы. Идем по расписанию, но в обрез. Прикопленные прежде несколько минут целиком израсходованы на подъеме.
Правда, теперь нам итти под уклон. Вагоны покатятся сами собой, паровоз снова подкопит пара. Будет возможность накопить и времени несколько минут.
Все это так. Но ведь главная трудность впереди. И я стал придумывать план для штурма следующего подъема. .
Пошли под уклон.
Перед нами раскрывался широкий простор полей, лесов. В голубой дымке забрезжили дали...
Идем. Дорога вьется между холмами, как бы нащупывая себе и выбирая плавнее спуск.
Скорость поезда сорок-пятьдесят километров. Придерживаю скорость тормозами. Поезду незачем разбегаться под уклон.
Идем.
Внизу, в зеленых берегах, сияет речка.
Еще немного — и перед рекой буду менять скорость.
Так. Пора.
Оборачиваюсь к помощникам:
— Иванов, Яковлев, — внимание!
Быстро оглядываю будку. Пульт... 1Чано-метр... — Все в порядке.
53
Рраз! — Убираю тормоза. Долой! .. Два! — Даю рычаг на полный клапан.
Поезд, освобожденный от тормозных колодок, несется к реке. Паровоз, работая полным паром, еще набавляет ему скорости.
Прогрохотали по мосту.
Гаусгельтер показывает шестьдесят. Шестьдесят километров скорости. Даю пара еще ... Шестьдесят пять. Мало! Еще! .. Скорость семьдесят.
Я разгонял состав, я вызывал себе на помощь силу инерции огромной массы в пять тысяч тонн, чтобы она, эта масса, на колесах сама вынесла меня к вершине подъема ...
Скорость семьдесят пять километров!
В топке ураган огня. Гудит котел. Выхлопы в трубе сливаются в сплошной рев ...
Гляжу в окно.
Тугой встречный ветер сворачивает шапку. Наклоняю голову вперед, гляжу исподлобья.
Перед глазами так и ходят, так и мелькают тяжелые дышла, как тонкие ноги скаковой лошади.
Начинаем брать подъем ...
♦ * *
Паровоз уже вступил на рельсы станции, оставалось вытянуть с подъема половину вагонов.
Толпа народу, железнодорожников и местных жителей устремились к нам навстречу.
— Стахановцы! — кричали отовсюду. — Ура нашим славным машинистам! С победой!
Мои ребята, теснясь в узком окне, орали до хрипоты ответные приветствия.
Я вытирал пот со лба и обмахивался шапкой.
Ну, и досталось. Как мы скорость потеряли на этом втором подъеме. Начали разбег с семидесяти пяти, а сейчас на гаусгельтере едва-едва двадцать пять.
А на манометре что?
Что такое? Девять? Чепуха какая-то.
Да нет, это испортился прибор.
Стою и ничего не понимаю, гляжу то на один, то на другой.
И вдруг волосы у меня зашевелились на голове. Манометр на моих глазах сбросил еще атмосферу. Стрелка гаусгельтера упала на двадцать четыре.
И еще падает... Уже двадцать три...
Пар! Мы остаемся без пара ... Огромному поезду грозит аварийная остановка — с повисшим хвостом на перегоне ...
Вот оно горе — проклятый зубец пилы!
Только стань тут с поездом, только стань — и не сойдешь с зубца! Только дернешь паровозом — и поезд пополам. Никакая автосцепка не удержит такой тяжести. Хвост умчится обратно под уклон, и пойдут вагоны бить друг друга.
Не знаю, что и делать. Ума не приложу — отчего садится пар? Ведь уже выбрались на гору! Может быть, просквозило паровоз?
Нет — вздор! Ясам всю дорогу следил, чтобы не было простуды.
Вода кончилась?
Нет — в водоеме полный уровень.
Я бросился к топке, раскрыл дверцы — и тут понял все ...
— Ребята! — кричу. — Пропадаем!
И объяснить, в чем дело, не могу. Перехватило дыхание.
Ребята обернулись ко мне, раскрасневшиеся, с букетами цветов в руках.
«Что, мол, тебе надо? Чего кричишь?»
Посмотрели на меня, глянули в топку —; и оба побледнели. Букеты вывалились у них из рук ...
А снаружи уже метались люди.
Филатыч пронзительно свистел с площадки вагона в свою свистульку, надрывался, выпучив глаза.
— Вперед! Давай, давай, машинист!
Железнодорожники бегали около паровоза, руками выскребали с полотна песок и подбрасывали паровозу под колеса ... Да не в песке было дело.
Заклеило топку шлаком. Мы сожгли на подъеме так много угля, что образовались горы шлака, и воздух через отверстия колосников почти перестал поступать.
Пламя в топке было багровое, с длинными космами копоти. Вот-вот загаснет.
Минуты, всего каких-нибудь несколько минут — и встали бы мы, и все бы пропало.
Но выручили меня механические помощники. С помощью рычага мы мгновенно разгрузили топку» и стокер помог тотчас же заправить топку заново газовым углем.
Пар живо поднялся.
Вот она какая замечательная, наша машина ФД!
На свою родную станцию мы пришли точно по расписанию.
Нам устроили встречу с оркестром.
Вот и весь наш рейс — первый рейс сверхтяжелого поезда весом в пять тысяч сто тонн.
Когда восемнадцатилетний юноша попадает в Красную Армию, его первым делом начинают учить ходьбе.
В чем тут дело? Зачем взрослых учат тому, что умеют, казалось бы, даже маленькие дети?
Ходьба ходьбе —рознь. Каждый, конечно, умеет ходить в одиночку. Л вот, попробуйте пойти в строю: невольно, сами того не желая, вы начнете толкать соседей, мешать им, наступать на ноги передним, или, наоборот, вам будут все время наступать на ноги.
Ходить «в ногу» и держать равнение — этому учат бойцов прежде всего.
Но этого мало. Войну недаром называют походом: красноармейцы проходят на войне когда тридцать, а когда и пятьдесят километров за день. И ходят они, конечно, не по асфальтовым
С ВИНТОВКОЙ И ГРАНАТОЙ
НИКИФОРОВ и Л. САВЕЛЬЕВ
панелям, а часто совсем без дороги.
Сумели бы вы совершить такой переход? Если бы и сумели, то уж наверное натерли бы себе ноги до кровавых мозолей. И к концу перехода совсем выдохлись бы, измучились. Это никуда не годится.
Боец после такого перехода бодр, он готов к наступлению, к бою. Потому что боец шагает правильно. Он идет, развернув грудь, размахивая в такт ходьбе руками. Он не семенит и не спешит. Он идет размеренным, крупным шагом.
Каждый шаг —восемьдесят сантиметров! В минуту ровно сто двадцать шагов, ни одним больше или меньше. Так ходят все в Красной Армии.
Только тот, кто умеет ходить, может быть хорошим бойцом.
Что носит на себе боец?
Путешественник, собираясь в дальнюю дорогу, укладывает свои вещи в чемоданы. Надо ничего не забыть, взять все необходимое и ничего лишнего. Вот, веши уложены. Он подымает чемодан. Ого, какой тяжелый!
«Ну, не беда, — думает путешественник; — ведь
мне его лести только до трамвая, да от трамвая до вокзала, а потом его понесет носильщик! ..»
Боец, отправляющийся в поход, — тот же путешественник: сегодня он здесь, а завтра уже в другом месте, за много километров. Но это путешествие совсем особое: бойца не ждет гостиница с теплой комнатой и удобной постелью, багаж его не понесет носильщик, и если он забудет нужную вещь, ее уже не купишь в магазине.
Что же должен взять боец с собою? Что придется ему нести на себе?
Н>, конечно, надо взять с собою мыло, зубную щетку, зубной порошок, посуду для обеда, кружку для чаю. Все это пригодится на привале, когда бойцы обедают, пьют чай, отдыхают.
Ночевать бойцам придется в лесу или в поле: выберут место поудобнее и разобьют тут палатку.
Без палатки никак не обойтись, надо и ее взять с собой.
На походе может застичь дождь, ударить мороз. Надо, выходит, иметь при себе шинель и непромокаемый плащ.
Уже и так много ве-
щей набралось, а это еще далеко не все.
Бойцу придется в брод пересекать реки, лежать прямо на земле, в грязи. Выдастся свобод
ное время, надо поскорее переодеться в сухое и чистое белье. Пуговица оторвалась, —сам ее пришей, возьми иголку, нитки. Значит, без этих вещей тоже не обойтись.
За бойцами следует обычно походная кухня. Но бывает, что во время боя обед никак не подвезти. Нужно на такой крайний случай иметь при себе «неприкосновенный запас» продовольствия: консервы, сухари. Надо захватить еще флягу с питьевой водой.
А если бойца ранят в бою? Рану надо перевязать сейчас же, еще прежде, чем к бойцу подойдет санитар . и отведет его на медицинский пункт. Значит, бойцу надо иметь при себе «индивидуальный пакет»: чистый бинт, марлю, булавку.
Ну, теперь, кажется, перечислили все? Нет, конечно, не все: мы ведь еще не сказали о самом главном —об оружии.
Винтовка, патроны к ней, ручные гранаты — все это нужно? Нужно. А окопы рыть придется? Придется. Значит, надо нести и лопату. А если неприятель пустит ядовитый газ? Надо иметь противогаз.
Очень много вещей набралось. А сократить ничего нельзя, все необходимо.
В Красной Армии люди изобретательны. Они все-таки ухитрились сократить список вещей.
Сделали это так: одна вещь служит за две.
Для обеда, например, нужны, казалось бы, два котелка: один для супа, а другой для каши или мяса. А на самом деле у красноармейца всего один котелок, но такой, что вполне сойдет за два: суп наливают в самый котелок, а крышка его становится тарелкой для второго блюда.
Или вот еще: полотнище палатки и непромокаемый плащ—ведь это разные вещи? На самом деле это одна и та же вещь: на полотнище есть
эй
пуговицы и петли, его можно свернуть так, что оно превратится в отличный плащ, да еще с капюшоном!
Но как ни изобретай, а все-таки вещей остается много. И весят они все вместе порядочно.
Если положить их в чемодан?
Но что это за боец — с чемоданом! Руки заняты,—как же стрелять? Вы только представьте себе: полк идет в атаку, а у всех в руках чемоданы!
Нет, это не годится. Так что же сделать?
Сделано все так удачно, что приходится только удивляться: вещи размещены удобно, бойцу не тяжело, нигде не давит, не тянет, и руки у бойца свободны!
Весь секрет, оказывается, в том, чтобы распределить тяжесть равномерно. Ведь если корабль неправильно нагрузить, его будет кренить на один борт и итти он будет плохо. А нагрузят правильно,— он идет легко. Также и человек.
Вот как выглядит боец в полном снаряжении:
За плечами у него ранец, в нем белье, неприкосновенный запас продовольствия, мыло, щетка и еще всякая мелочь. К ранцу прикреплена аккуратно скатанная шинель. К ней привязано полотнище палатки, оно же — непромокаемый плащ. К ранцу же прицеплен и котелок.
На поясе —патроны и ручные гранаты, сбоку маленькая лопатка в брезентовом чехле. Здесь ясе, сбоку, висит фляга с водой.
На перевязи через плечо —противогаз.
А винтовка? Ее боец может нести в руке, либо же на ремне, за спиной.
Веб разместилось, у каждой вещи свое точное место.
Правда, если хоть одну вещь положить не так или закрепить небрежно, —всё сразу придет в беспорядок, начнет натирать спину, болтаться, путаться под ногами.
Но с бойцом этого не бывает: неаккуратным и небрежным не место в Красной Армии.
Плавать, ползать, прыгать, лазать
Бойцов учат плавать в одежде и с винтовкой в руке так, чтобы винтовку не замочить; ползать по земле быстро и незаметно; перелезать через заборы и всякие другие преграды, перепрыгивать через канавы; ходить по бревну,удерживая равновесие; быстро бегать.
Почему бойцу надо уметь плавать? Да просто потому, что на пути может оказаться речка. Не поворачивать же войскам из-за этого назад! Надо суметь ее переплыть.
Зачем учат ходить по бревну? Затем, что на пути может встретиться топкое место. Перекинут через него бревно или узенькую дощечку: иди по ней! Кто умеет удержать равновесие, тот пройдет, а кто не умеет, тот оступится, плюхнется в болото.
На пути попадутся канавы, рвы, —надо их перескочить с размаху, в полном снаряжении. Встретится забор, — надо через него перелезть.
А ползать учат зачем? А бегать? Затем, что в бою нельзя итти, выпрямившись во весь рост: такого, гуляющего по полю сражения бойца неприятель сразу заметит и подстрелит. В бою надо по очереди то совершать перебежки, то ползать. Пробежит боец несколько десятков шагов и сразу же приникнет к земле, осторожно ползет вперед; потом поднимется, совершит снова
пробежку и снова ложится на землю, опять ползет. Таким способом и подбираются к врагу.
Плавать, бегать, ползать, прыгать, лазать, ходить по бревну — без этого не обойтись на войне.
Почему ружье называют винтовкой?
Прежде ружье заряжали с дула. Делали это так: сначала возьмут заряд пороха и длинным стальным прутом —шомполом — протолкнут его в глубь ружейного ствола, затем запихнут туда же затычку —пыж, чтобы порох не рассыпался; потом тем же шомполом загонят вглубь круглую пулю и, наконец, втиснут еще один пыж, чтобы пуля сидела прочно, не выкатилась.
Заряжать таким способом было долго и неудобно. А главное — выпущенная из ружья пуля летела очень недалеко.
Думали-думали, почему пуля не летит далеко, и, наконец, догадались: потому что она круглая. Ведь если сделать круглую лодку, она будет плохо разрезать воду. Надо делать пули продолговатыми, остроконечными.
Все это совершенно правильно. Но забыли об одном: продолговатая пуля непременно начнет кувыркаться в воздухе. Ведь если мы метнем палку, то она полетит, кувыркаясь. Тоже случится и с пулей.
Так оно и вышло. Пуля кувыркалась и от этого летела плохо и падала совсем недалеко.
Во что бы то ни стало надо было отучить пулю от таких акробатических фокусов. И этого, в конце концов, добились.
В стволе ружья стали делать внутри бороздки, которые идут по винтовой линии, наподобие винтовой лестницы. Проходя по этим бороздкам, пуля поневоле начинает быстро вращаться. И она продолжает вращаться все время, пока летит.
Такая вращающаяся на лету пуля уже не кувыркается. Она словно ввинчивается в воздух. Она летит очень быстро и далеко.
56
Новые ружья называли «нарезными» или «винтовыми». Отсюда и происходит название «винтовка» — в ее стволе тоже есть винтовая нарезка.
Заряжают винтовку уже не спереди, как прежние ружья, а сзади: пропихивать пулю через всю нарезку было бы очень неудобно и трудно.
Моргуны и дергуны
Есть два сорта незадачливых стрелков; моргуны и дергуны. Сколько они ни стреляют, как тщательно ни целятся, — все равно они почти всегда промахиваются.
Отчего так происходит, они никак понять не могут. Кажется, уж прицелился совершенно точно, а пуля все-таки полетела совсем не туда, куда следует.
Вся беда моргунов и дергунов в том, что они Соятся звука выстрела. Обычно они этой своей боязни не замечают и уж во всяком случае никому в этом hq признаются. Но дело именно в этом.
Моргун, ожидая выстрела, на мгновенье зажмуривает глаз, поэтому его и зовут моргуном. Мушка, понятно, сразу сбивается. И пуля летит не в цель, а куда-то совсем в сторону, как говорят — «за молоком». г
Как только раздался выстрел, моргун открывает глаз и уверяет, что он прицелился очень хорошо. Может быть, это и так. Но, после того как он прицелился, мушка успела сместиться. А он этого и не заметил. Ведь самый момент выстрела он проморгал.
Дергун тоже боится звука выстрела. Но он не жмурится, он поступает по-иному. Он торопится, нервничает, спешит. И, вместо того, чтобы плавно нажимать на крючок, как это делают хорошие стрелки, он нажимает порывисто, дергает. Винтовка дрогнет, и пуля полетит не туда, куда он целился.
Для того, чтобы помочь дергуну избавиться от его недостатка, надо прежде всего уличить его, показать ему воочию его ошибку. Для этого есть простое средство: в винтовку вкладывают незаметно учебный патрон с песком вместо боевого патрона с порохом. Дергун дернет, а выстрела не произойдет, и он сам увидит ясно, что винтовка дрыгнула. Так дергунов и ловят, чтобы отучить их от дерганья ...
Если вы научитесь целиться правильно, если вы не будете при выстреле ни моргать, ни дергать,—вы непременно станете хорошим стрелком.
Глазомер
Винтовка может стрелять на разное расстояние, смотря по тому, как поставлен ее прицел. И если вы определили расстояние до цепи неправильно, вы — особенно, если цель находится далеко, — в нее не попадете.
Значит, мало тех правил» о которых мы до сих пор говорили. Никакие правила не помогут тому, у кого нет глазомера. Чтобы стать метким стрелком, надо непременно выработать в себе глазомер, умение верно определять расстояние на-глаз.
Как узнать, хороший у вас глазомер или плохой?
Станьте на углу улицы и попробуйте определить на-глаз, сколько шагов до ближайшего трамвайного столба, до следующего угла, до автобусной остановки, до того высокого дома, который
виднеется вдалеке. Определили? Теперь проверьте ваши догадки на деле: измерьте все эти расстояния шагами.
Проверка показала, что вы допустили грубые ошибки, когда определяли расстояние на-глаз. Очевидно, глазомер у вас но очень хороший.
Ну что ж, смущаться не стоит: глазомер вырабатывается не сразу, а постепенно, он развивается на опыте. Вам надо только как можно чаще упражняться в определении расстояний.
Зимой и летом, в ясный день и в пасмурный попробуйте определять на-глаз расстояния до всех предметов, какие попадутся вам на пути: до деревьев и кустов, камней и кочек, до холма, до ~речки, до поворота дороги, до различных зданий и построек. Каждый раз проверяйте затем, насколько вы ошиблись. И скоро вы сами заметите, что ошибки становятся все меньше и меньше.
Будьте терпеливы и настойчивы, —в конце концов вы научитесь определять расстояние почти безошибочно: у вас разовьется точный глазомер, такой, какой нужен бойцу.
Пулемет
Обыкновенным фотоаппаратом не сделаешь нескольких снимков подряд. То есть, конечно, сделать их можно, но потребуется для этого много времени: после каждого снимка надо аппарат перезаряжать, вставлять в него новую пластинку. Так что «подряд» фотографировать все же не удастся, будут непременно перерывы.
А вот есть такой фотоаппарат «Лейка». В него вставляют не пластинку, а ленту. И им снимают подряд, без перерывов много раз: лента чуть передвинулась, можно снимать снова.
Винтовку можно сравнить с обыкновенным фотоаппаратом, а пулемет с «Лейкой». В пулемет вставляют ленту с патронами, и эту ленту не надо передвигать, она сама движется с такой быстротой, что пулемет выпускает в секунду почти десять пуль.
Стрелять так быстро из винтовки не сумеет никакой стрелок.
Поэтому и говорят: один пулемет заменяет собою почти сорок стрелков!
Почему же лента с патронами передвигается сама собой, как это устроено?
Если вы когда-нибудь стреляли из ружья, вы, верно, заметили, что оно при выстреле вздрагивает. толкает в плечо. Вот такие же толчки и двигают ленту в пулемете. Выстрелит пулемет, лента от толчка передвинется и подставит новый патрон, пулемет снова выстрелит, и снова лента передвинется. И так двести пятьдесят раз, пока не выйдут все патроны в ленте.
Тогда в пулемет вставляют новую ленту. И опять можно стрелять.
Пулеметчик Гольянов
Это было во время Хасановского сражения. Пулеметчик Гольянов устроился в высокой траве, на самом берегу озера. Шел бой. Гольянов стрелял без передышки, дорога была каждая секунда. Вдруг он заметил, что ствол его ручного пулемета начал розоветь, потом стал багровокрасным: пулемет раскалился от частой стрельбы, надо было непременно дать ему отдых. Но разве можно прерывать стрельбу, когда из-зз сопки наступают японцы.
57

Если враг укрылся за каменной стеной или в окопе, пулей не достать врага. А гранату мож-но перебросить через стену или метнуть ее прямо в окоп.
Пуля, если она упадет хотя бы за шаг от врага, никак ему не повредит. А граната заденет его своими осколками.
Словом, ручная граната действует совершенно так же, как артиллерийский снаряд. Только ее выпускают не из пушки, а бросают рукой. .
Поэтому гранату называют «ручной», или «карманной артиллерией».
Гольянов нашелся. Он окунул пулемет стволом в воду, подержал его так несколько секунд и вынул. Пулемет остыл, и теперь можно было из него снова стрелять.
— Гольянов! —крикнул командир взвода и указал рукой вдаль: — Вон там наступает отделение японцев.
— Вижу! —коротко ответил Гольянов и повернул свой пулемет.
Всего лишь одна минута стрельбы, и из двенадцати японских солдат одиннадцать полегло, а тот единственный, что остался в живых, бросился бежать.
Но отдохнуть Гольянову не пришлось: в это время в воздухе загремело и загудело: начала стрелять японская пушка. Гольянов взял бинокль. Ага, пушка совсем недалеко, всего в шестистах метрах. Вот она спряталась за кустом.
Пулемет вступил в поединок с пушкой. Пушка, конечно, сильнее, но зато ручной пулемет быстрее. Сейчас станет ясно, кто стреляет более метко, кто победит.
Пулеметчик победил. Японская пушка замолчала: все японцы, обслуживавшие пушку, были ранены или убиты.
Теперь надо было прикончить японских снайперов, прячущихся в траве за камнями. Этих снайперов никак не заметишь. Они затаились в траве и лежат там без движения, точно их и нет. А чуть наша пехота двинется вперед, на нее вдруг посыпятся пули.
Гольянов пошел на хитрость.
— А ну-ка, Титов, —сказал он своему помощнику,—надень каску на штык да подыми ее повыше!
Не успеха каска подняться, как в нее с лязгом ударила японская пуля. Гольянов заметил, откуда она прилетела. Мигом повернул он пулемет и выпустил десяток пуль по невидимому японскому снайперу. И снайпера не стало.
— Подымай снова!
Второй японский снайпер найден таким же способом и уничтожен.
Когда каску подняли в третий раз, в нее уже никто не стрелял ...
Так поработал в бою Гольянов, мастер пулеметного огня, Герой Советского Союза.
Карманная артиллерия
На поясе у бойца висят гранаты. Зачем они ему? Ведь как ловко ни метнуть ручную гранату, все равно она упадет ближе, чем ружейная пуля.
Да, граната летит не очень далеко. Но зато она может причинить врагу большой урон. Пуля поразит только одного неприятельского солдата, а граната разлетится на сотни осколков, может поранить, убить многих.
История штыка
Многие думают, что врукопашную дрались только в старину, а теперь таких боев уже не бывает. Это совсем неверно.
Зачем винтовке придан тяжелый приклад, приделан к ней штык? Вовсе не для красоты; это —оружие рукопашного боя. Когда боец сходится с врагом почти вплотную, тогда стрелять уже неудобно, да на это и нехватит времени; гораздо быстрее —кольнуть штыком или ударить прикладом...
Ружье со штыком —сравнительно недавнее изобретение. То, что может теперь делать один боец, —стрелять и колоть, —прежде должны были делать два бойца: один только стрелял, а другой только колол.
Стрелки —их называли тогда аркебузерами, ку-левринерами или мушкетерами —вели бой до тех пор, пока враг не подходил вплотную. Тогда они отходили в сторону, а на их место становились воины, вооруженные длинными пиками, —алебардисты, или пикинеры. Они кололи врагов пиками, дрались врукопашную.
Носить зараз и ружье и длинную пику не под силу было никому: слишком они были тяжелые.
Лет триста . назад кому-то пришло в голову: а ведь можно пику сделать покороче и вставлять ее в дуло ружья!
Нельзя сказать, чтобы это изобретение было очень удачное. Представьте себе: пехотинец до последней возможности стреляет в наступающего врага, а когда тот уже всего лишь в нескольких шагах, тогда пехотинец хватается вдруг за пику и начинает поспешно засовывать ее в ствол ружья: наверное, не раз бывало, что боец так и нс успевал засунуть пику, враг убивал его прежде, чем он был готов к бою.
Понадобилось еще лет пятьдесят для того, чтобы додуматься до простой вещи: делать пику с трубкой и не втыкать ее, а надевать на ствол ружья. Такая пика уже не мешала стрельбе.
Эту коротенькую, прикрепленную к ружью пику и называют теперь штыком.
Что такое полк?
Стрелковый полк, хотя его так называют, состоит не только из стрелков, здесь имеются бойцы самых различных специальностей: артиллеристы, саперы, разведчики, телефонисты, радисты, повара, врачи, санитары, музыканты, пулеметчики, гранатометчики, конные разведчики.
Бойцы полка вооружены не только винтовками, пулеметами и ручными гранатами. В полку имеются еще пушки, такие легкие, что их можно, в случае необходимости, перекатывать на руках. Имеются минометы: их снарядами — минами —можно разрушать неприятельские окопы и укрепления. Имеются гранатометы: из них
68
удооно стрелять по врагам, укрывшимся за заборами, за стенами, в ямах.
Стрелковый полк —это грозная сила. Очень часто он может вести бой совершенно самостоятельно. В случае нужды ему приходят на помощь войска других родов оружия: специальные артиллерийские полки, конница, авиация, танки.
Состоит стрелковый полк из трех батальонов. Батальон делится на роты: три пехотные и одна пулеметная. Рота состоит из трех взводов. Взвод составляется из трех отделений.
Управляет полком один человек: командир полка. Но у него имеются помощники, они вместе составляют штаб полка.
Начальник штаба —это правая рука командира полка, его первый заместитель. Другой его заместитель руководит всей политической работой в полку.
Кроме стрелковых полков, бывают еще кавалерийские. артиллерийские, авиационные и дру гие.
Конный полк делится не на батальоны, а на эскадроны; артиллерийский —на дивизионы. В каждом дивизионе четыре батареи, насчитывающие по нескольку орудий.
Полк —это основное военное соединение, как говорят, отдельная воинская часть. Из полков составляются дивизии, корпуса, армии.
Обычно дивизия состоит из трех стрелковых полков и одного артиллерийского. Стрелковый корпус составляют из двух-трех дивизий. Армию составляют из нескольких корпусов.
Во время войны все войско делится на несколько армий. Так, например, во время мировой войны 1914 — 1918 гг. Россия имела около пятнадцати армий.
«Царица сражений»
Пехоту прежде называли «царицей сражений». Этим хотели сказать, что именно пехота захватывает землю врага и уничтожает его, что пехота — главный, основной род войск, а все остальные только помогают ей.
Это на самом деле так. Приведем самый простой пример. Вот уже несколько месяцев как германские пушки обстреливают побережье Англии, а германские самолеты сбрасывают на него бомбы. И тем не менее побережье остается по-прежнему в руках англичан, и они продолжают борьбу: потому что германская пехота не пришла сюда.
Конечно, бывают случаи, когда неприятельскую землю захватывают отряды парашютистов или прорвавшиеся врагу в тыл танки, но надолго удержать захваченное они не могут. Нужно, чтобы сюда во-время подоспела пехота, только тогда можно достичь полной победы.
Миллионы стрелков —это они выносят на себе главную тяжесть войны и решают ее исход. Они —основа армии.
Еще и в другом смысле пехота — главный род войск: искусство стрелка —это основное военное искусство. Мы говорили уже, что стрелку нужно уметь маскироваться, окапываться, ориентироваться по карте, он должен быть наблюдательным и иметь хороший глазомер. Но разве всего этого не требуют от кавалериста или от артиллериста? Разве может стать танкистом или летчиком тот, кто не разбирается в карте, не умеет наблюдать, у кого плохой глазомер?
Как, однако, ни могущественна пехота, ей все же необходима помощь других войск. Прежде чем атаковать врага, надо узнать его силы, расположение его войск: это могут сделать всего лучше самолеты-разведчики. Надо разрушить неприятельские укрепления, подорвать сопротивление врага: это делает артиллерия и самолеты-бомбардировщики. Надо быстро ворваться в глубь неприятельских позиций, прорвать заграждения из колючей проволоки, уничтожить неприятельские пулеметы: это делают танки.
Для того чтобы пехоте не приходилось по каждому поводу обращаться за помощью к иным родам войск, устроили так: снабдили пехоту не только стрелковым, а и всяким иным оружием. У пехоты есть теперь своя собственная артиллерия, свои конные отряды, ей придают и танки, а существуют и такие стрелковые части, которые, совместно с танками, могут наносить врагу быстрые, внезапные удары, проникать к нему глубоко в тыл: это моторизованная пехота, передвигающаяся на автомобилях.
Не только пешком передвигаются стрелковые части, их перебрасывают на поездах, на грузовиках, иногда даже на самолетах.
Но как разнообразно ни стало теперь оружие пехоты, какими различными способами она ни передвигается, все же одна пехота не может решить все те задачи, какие встречаются на войне. Нужны специальные кавалерийские, артиллерийские, танковые, авиационные части, которые могли бы, когда нужно, приходить на помощь пехоте и наносить врагу мощные удары.
ЧТО ЗНАЧИТ СЛОВО ВОЛГА?
Приходило ли вам когда-нибудь в голову, что огромное большинство географических названий кажется нам сейчас бессмысленным. Если ма- . ленькие урочища, горки, ручейки, озерки, носят обычно понятные названия, вроде: «речка Ру-беженка», «Озеро Святое», то большие реки, озера, горы обладают чаще всего таинственно-неясными именами. Что значит слово «Двина»? Что означают слова «Кавказ», «Урал», «Онега»? Крайне странно допустить, что наши предки называли свои реки ничего не означающим сочетанием звуков?
Языковеды не верят этому. В каждом таком имени они пытаются найти его тайный смысл и весьма часто обнаруживают, что то или иное «бессмысленное» для нас географическое имя было словом с совершенно точным значением в каком-либо из древних языков.
Однако работа эта вовсе не легка. Зачастую выдвигаются сразу же две или три различные точки зрения на один вопрос.
Интересно, например, послушать, что говорят лингвисты о значении слова «Волга».
Итак, что же значит слово Волга?
Волга не всегда называлась «Волгой». Древним грекам она была известна под именем «Ра» (и «Рау»). Название «Ра» весьма любопытно. Этим словом называлось также растение ревень. «Недалеко от Дона,—пишет древний писатель Аммиан Марцеллин,—течет река «Ра», на берегах которой водится растительный корень того же имени, годный на различные лекарственные употребления». Несомненно, что и русское слово ревень (рев-ень) как раз и произошло от названия «Ра» («Рау»). Какому языку принадлежало название «Ра», трудно сказать сейчас; во всяком случае, оно очень древнего происхождения. Можно, впрочем, отметить, что у племени мордва, живущего в Поволжье, Волга и доныне называется «Рау».
В средние века старое имя «Ра» было забыто; появилось новое название — «Итиль» («Идиль», «Этель», «Ател», смотря по разным выговорам).
Так стала называться великая река, так назывался и стоявший на ней главный город Хозар-ского царства. Объяснение этому слову мы находим в чувашском языке, где слово «итиль» и посейчас значит «река».
Остается еще сказать о третьем, самом новом названии нашей великой реки. Название «Волга». судя по нашим летописям, появляется с самого начала Руси. Раньше многие языковеды допускали, что оно происходит от слова «влага», по теперь выяснилось, что это неверно в такой же степени, как и известное старое предположение, будто наименование «славяне» происходит от слова «славный».
Другие ученые придавали большое значение сходству между словами «Волга» и «Болгаре». (Как известно, целое племя «волжских болгар» жило в древности по среднему течению Волги.) По словам проф. Сенковского, Волга в старину называлась «Волга-итиль». Мы уже говорили, что «итиль» значит «река». Очевидно, что слово «Волга» должно быть определением при слове «итиль».
У приволжского народа черемисов слово «волга» означает «святой». С этой точки зрения выходит, что географическое название «Волга-итиль» в переводе на русский язык означает «Святая река».
Если это так, то в обычном русском языке сочетание слов «Волга-река» слово «река» является простою заменою слова «итиль». Впоследствии слово «итиль» было отброшено, осталось одно название: «Волга».
Однако надо сказать, что и это решение не окончательное. Есть в русском языке еще слова, близкие по форме к слову «Волга». Вспомним название другой большой русской реки —«Волхов». Вспомним имя одного из богатырей наших былин «Вольга», который к тому же был *волх-вом», т. е. кудесником. Связи между всеми этими словами не выяснены до конца; языковедам предстоит здесь еще большая работа.
ДОМИН ПЕТРА I БЛИЗ ТАЛЛИНА
Фото Н. Штерцера
В Екатерининском парке близ Таллина до сего времени сохранился домик Петра 1. На левом снимке— на круглом столе — пирамида, вырезанная из кости работы самого Петра. На правом снимке— спальня Петра, на кровати — его домашние туфли.
В. И. Ленин играет в шахматы на острове Капри.
ЛЕНИН ЗА ШАХМАТАМИ
Л. ТРАВИН
В воспоминаниях, написанных о Ленине, мы находим не мало страниц, рисующих Владимира Ильича за шахматной доской.
«Играть Владимир Цльич начал лет 8-9, — рассказывает его младший брат Д. И. Ульянов. — Играл с отцом, который был его первым учителем, со старшим братом Александром Ильичем. Затем, впоследствии, с нами, меньшими — сестрой Олей и со мной».
«Братья очень любили, —пишет М. И. Ульянова, —когда отец звал их к себе в кабинет и предлагал сыграть в шахматы. Они играли впоследствии очень хорошо, а Владимир Ильич обыгрывал и своего учителя по шахматной игре —отца».
В шахматной игре Владимир Ильич, как и во всем, за что он брался, был решителен и точен.
«У Владимира Ильича, —рассказывает Д. И. Ульянов, —было прекрасное правило, которого он сам всегда придерживался и строго требовал от своего партнера: обратно ходов ни в коем случае не брать —взялся за фигуру, ею и ходи ...
«Он обыкновенно играл серьезно и не любил так называемых «легких» партий. Играя со слабейшими игроками, чтобы уравновесить силы, давал вперед ту или другую фигуру. Когда же партнер из самолюбия отказы
вался, Владимир Ильич обычно заявлял: «Какой же интерес для меня играть на равных силах, когда нет надобности думать, бороться, выкручиваться». Он даже предпочитал быть несколько слабее того, кому давал вперед. Когда без туры я стал выигрывать у него чаще и просил перейти на коня, он поставил условие: «Выиграй подряд три партии, тогда перейдем».
«Обычно наблюдается обратное—больше нравится выигрывать хотя бы и без особых усилий и труда. Владимир Ильич смотрел иначе: у него главный интерес в шахматах состоял в упорной борьбе, чтобы сделать наилучший ход, в том, чтобы найти выход из трудного, иногда почти безнадежного положения, выигрыш или проигрыш сами по себе меньше интересовали его. Ему доставляли удовольствие хорошие ходы противника, а не слабые. Бывало, когда сделаешь в игре глупость и этим дашь ему легкий выигрыш, он говаривал, смеясь: «Ну, это не я выиграл, а ты проиграл».
В 1888 — 1892 гг. Ленин, живя сначала в Казани, а затем в Самаре, попрежнему много играл в шахматы.
«В это время, —пишет Д. И. Ульянов, —Владимир Ильич больше чем когда-нибудь увлекался шахматами. Он играл, главным
61
образом, с Хардиным, но также и с другими самарскими шахматистами. Был организован турнир с участием 8-10 человек. Играли с дачей вперед, так как участники были разной силы. В первой категории (разряде) был один Хардин, во второй —Владимир Ильич и еще один игрок, остальные —в 3-м и 4-м разрядах. Победителем турнира вышел Владимир Ильич».
В конце 1895 г. в Шушенской ссылке Владимир Ильич почти все свое время проводил за научно-литературной работой. Отдыхом же была охота, бег на коньках и шахматы. Так как противников по шахматам в глухом Шушенском было мало, Ленин стал играть по переписке с ссыльным Лепешинским. Н. К. Крупская вспоминает:
«Переписывались и по шахматным делам, особенно с Лепешинским. Играли по переписке. Расставит шахматы Владимир Ильич и соображает. Одно время так увлекался, что вскрикивал даже во сне: «Если он конем сюда, то я турой туда».
К этому времени Ленин достиг большого совершенства в шахматах. Почти все партии заканчивались его победой. Он легко играл также «не глядя на доску».
«В ссылке случалось, —пишет М. Сильвин, —что он, лежа на

кровати, не смотря на доску, играл одновременно три партии и разбивал всех трех противников».
Нередко в годы ссылки Ленин бывал в Красноярске и Минусинске. Здесь у него было достаточно шахматных противников из числа ссыльных марксистов.
Живо рассказывает об одной из партий П. Лепешинский в своей книге:
«Помню, как мы втроем, т. е. я, Старков и Кржижановский, стали играть с Ильичем по совещанию. Роль лидера тройственного соглашения принадлежала, конечно, мне, но лежавшая на мне обязанность выяснять перед своими союзниками значение тех или иных ходов удваивала напряжение моих сил и моего внимания. И, о счастье, о восторг! Ильич — «сдрейфил» ... Ильич терпит поражение. Он уже поте' рял одну фигуру, и дела его совершенно неважны. Победа обеспечена за нами.
«Рожи у представителей шахматной «антанты» —веселые, плутовские, с оскалом белых зубов — все более и более ширятся... «Антанта» зло подсмеивается над добиваемым противником и в шутливой болтовне выражает свой неподдельный восторг, смакуя удачные последствия того гениального хода белых, который для черных оказался весьма розовым. а между тем не замечает того, что полуразбитый, но еще не капитулировавший врат сидит в застывшей позе над доской. как каменное изваяние,олицетворяющее сверхчеловеческое напряжение мысли. На его огромном лбу с характерными «сократовскими» выпуклостями выступили капельки пота, голова низко наклонена к шахматной доске, глаза неподвижно устремлены на тот уголок ее, где сосредоточен был стратегический главный пункт битвы ... Ни единый мускул не дрогнет на этом, словно вырезанном из кости, лице, на широких висках которого напряглись синеватые жилки...
«Легенда гласит, что Архимед, углубленный в решение своей геометрической задачи, не подарил ни малейшим знаком внимания римского солдата, который обнаружил по отношению к нему достаточно явные агрессивные намерения. Ильич в этот момент напоминает Архимеда. Повидимому, если бы кто-нибудь крикнул сейчас: «Пожар! Горим, спасайтесь!» — он бы и бровью не шевельнул. Цель, его жизни в данную минуту заключается в том, чтобы нс поддаться, чтобы
устоять, чтобы не признать себя побежденным. Лучше умереть от кровоизлияния в мозг, а все-таки не капитулировать, а все-таки выйти с честью из затруднительного положения...
«Легкомысленная «антанта» ничего этого не замечает.
«Первый забил тревогу ее лидер.
«— Ба, ба, ба, это что-то нами непредвиденное.. . — голосом, полным тревоги, реагирует он на сделанный Ильичем великолепный маневр. — Гм... гм ... це дило треба розжуваты,—бормочет себе под нос.
«Но. увы, разжевывать нужно было раньше, а теперь уже поздно. Двумя-тремя «тихими» ходами упорный противник «ан-ганты», под шумок ее преждевременного ликования, создал совершенно неожиданную для союзников ситуацию, и боевое «счастье» им изменило.
«С этого момента их лица все более и более вытягиваются, а у Ильича глазки загораются лукавым огоньком. Союзники начинают переругиваться между собою, упрекая друг друга в ротозействе, а их победитель весе-ло-превесело улыбается и вытирает платком пот со лба».
Приходилось иногда проигрывать и Ленину. Однако проигрыши он переносил спокойно.
Ленин не только хорошо играл в шахматы, но очень охотно решал шахматные задачи и этюды, печатаемые в газетах и журналах.
Однажды Лепешинскому удалось самому составить следующую задачу: Белые: Краб, Лев, СЬ1, п. п. сЗ, d2, f4, g5. Черные: Краб, СЬб, п. п. аЗ, с4. d6, g6. Он предложил Ленину решить ее.
Ленин решил эту задачу, не передвигая фигур на доске, в пять минут. Он продемонстрировал решение задачи:
1.	СЫ—а2	d6-d5
2.	d2—d4!	c4:d3 (на проходе)
3.	Ca2:d5X-
Однажды брат Ленина. Д. И. Ульянов, написал Владимиру Ильичу письмо. К письму он приложил один из номеров журнала «Нива» за 1909 г., в котором была напечатана следующая задача, составленная Д. И. Ульяновым: Белые: Kpf3, Фа7, Ad8, СИЗ, п. п. Ь5, сЗ. Черные: Кре5, Се7, Кеб, П. П. с5, d5.
В ответном письме Ленин писал:
«Получив твою задачку, я чуточку «раззадорился» на шахматы,—а то было совсем все перезабыл. Не играл, кажись, год. а всего за последние годы сыграл
несколько «гусарских» и полу-гусарских партий. Задачку твою я решил легко: Ad8 — d6. А вот в «Речи» увидал сегодня этюд (этюд В. и М._ Платовых], который решил не сразу и который мне очень понравился... Положение такое: белые Kpg3, Kgl, Се7 и пешки Ь5 и d3. Черные КреЗ и пешки Ь7, d5 и а2 (т. е. последняя за ход до превращения в королеву). Белые начинают и выигрывают. Красивая штучка!»
Приводим решение этого тонкого этюда, отмеченного первым призом на одном из конкурсов.
1. Се7—f6	d5-d4
2. Kgl—е2	..........
Предлагаем читателям самим убедиться, что 2. Kgl— F3 приводит после а2—а!Ф только к ничьей.
2.	...
3. Ке2—сП
а2—а!Ф
«Соль» этюда. Грозит мат в один ход. Коня же брать нельзя из-за потери ферзя.
Фа1—а5.
Если король отступает на d2, то после 4. КсI—ЬЗ 4-теряется ферзь. Не помогает и 3. . . . Ь7 —Ь6 из-за 4. Cf6 —е5.
4. CF6 : d4 + и на любой ход -5. Кс1 -ЬЗ 4- и выигрывают.
После революции мы уже не видим Ленина за шахматной доской. Н. К. Крупская рассказывает:
«По возвращении в Россию Владимир Ильич бросил игру в шахматы. «Шахматы чересчур захватывают, это мешает работе».
Любопытную встречу с Лениным в 1917 году описывает Лепешинский:
«Попал я в Ленинград в конце ноября ... Ближайшая моя цель по приезде - повидаться с Ильичем. Иду в Смольный ...
«—А что, Ильич,—спрашиваю шутливо, —не сыграть ли нам как-нибудь в шахматишки, а? Помните старые-то времена?
«Боже мой, какой веселый, раскатистый хохот удалось мне исторгнуть своей фразой из груди Ильича? Его глаза перестали смотреть вдаль и привычно за-лукавились, оглядывая такого чудака, который так «во-время» вспомнил о шахматах.
«— Нет, — сказал, наконец, серьезно Ильич, немного успокоившись от охватившего его смеха,-теперь уж не до шахмат ...».
Кто угадает, кто решит?
Какая из этих скамеек длиннее?
наешь ли ты что...
... Головки заклепок снаружи большого пассажирского самолета создают при высокой скорости дополнительное сопротивление воздуха, на преодоление которого затрачивается до 180 лошадиных сил мощности мотора.
... Нагретые гвозди, вбиваемые в штукатурку, меньше портят последнюю, чем холодные гвозди.
... Жемчужины во время своего роста иногда совершенно обволакивают маленьких рыбок, имевших несчастье проникнуть в устричную раковину.
... В Исландии 107 вулканов.
.. Скорость железнодорожного поезда в 100 километров в час была достигнута еще в 1848 году.
... Близ Кубы поймали недавно крошечного угря. Он оказался настолько тонким, что свободно проходил через ушко штопальной иголки.
... Самый длинный мускул человеческого тела называется «сар-ториус». Он соединяет бедро с коленом.
.ЧИТАЙ КОСТЕР"
Сколькими способами можно прочитать эту фразу?
— Покрышки задних колес автомобиля изнашиваются на твердой мостовой вдвое быстрее покрышек на передних колесах.
... Приманки в виде искусственных мух при рыболовных крючках применяли еще римляне за двести лет до нашей эры.
.. Четыреста пятьдесят тысяч килограммов серебра тратится ежегодно во всем мире на изготовление фотографической пленки.
ПРОВЕРЬТЕ ВАШЕ ЗРЕНИЕ
Что здесь нарисовано?
У какого цветка сердцевина больше?
Какая из линеек длиннее?
ЪЪ
Нто это такое?
Посмотрите внимательно на эти снимки
Фото Н- Штерцера
и скажите, что тут снял фотограф?
СОДЕРЖА НИЕ
Р. ВАСИН А. Там, где жил Ленин. Фото Н. Штерне р а ,	..............•........ 1
И. УЛЬЯНОВ. Как я ходил в разведку. Pul. Иосифа Ец.............................  6
Ю. ГЕРМАН. Мальчики. Рассказ. Рис. И. Королева ............................... 10
В КАВЕРИН. Песочные часы. Сказка. Рис. Н. Петровой........................... 14
Водолаз. Стихи	Толи Брохмана........... 20
Г. КАРАЕВ и Л. УСПЕНСКИЙ. На Черном материке ..................................21
И. БРАЖНИН. Рассказы о силе. Рис. Б. Семе-
нова ......................... • •
Е. ДАНЬКО. Неравный поединок. Рассказ.
Рис. И. Петровой......................
А. ДОРОХОВ. Проведите на пионерском сборе эту игру. Рис. И. Харкевича..............
Уго лок веселого архивариуса. Рис. Б. Семенова .
Н. ГРИГОРЬЕВ. Силач. Рассказ машиниста. Рис. Л. Вольттейна ...............
н. НИКИФОРОВ и Л. САВЕЛЬЕВ. С винтовкой и гранатой Рис. В. Синани.................
Л. ТРАВИН. Ленин за шахматами............
26
29
41
44
45
55
61
На обложке рисунок А. Бесперстова .Лыжник*.
На 2-й странице обложки памятник В. И. Ленину на площади Стачек в Ленинграде. Фото-этюд Н. Штерцера.
АДРЕС РЕДАКЦИИ: ЛЕНИНГРАД, УЛ. БРОДСКОГО, 2, ТЕЛ. 45в-00 Непринятые рукописи не воз вращаются
Редакционная коллегия: В. И. Беляев, А. М. Гольдин, В. А. Каверин, И. Ф. Лапшин, Я. И. Перельман, Л. С. Савельев, 10. А. Эшман.
Отв. редактор Ю. А. Эшман.	Зав. оформлением В. И. Никонова.
Сдаво в набор S9.XI-1940 г. Подписано к печати 4/1-1941 г. 8,5 печ. л. Формат бумаги 80 X Ю8. В 6УМ< л* 100.000 тын. ан. Заказ № 3225. М 1253 Ант. л. 7. Тираж би.ОСЮ экз. 2-н фабрика детской книги Детиздата ЦК ВЛКСМ, Ленинград, 2-я Советская, 7.
М. СВЕШНИКОВ
„ТАЙНЫ СТЕКЛА”
Детиэдат 1940 год
Археологи делят всю историю человечества на несколько .веков*: каменный век, бронзовый, железный.
Мы живем в железном веке: почти все наши вещи либо сделаны из железа, либо созданы железными инструментами и машинами. Не следует, однако, думать, что железный вен будет продолжаться без конца. У железа появились уже соперники: более легкие металлы, пластмассы, стекло.
Мы не знаем, как назовут этот новый век будущие ученые. Может быть, веком легких металлов. Может быть, веком пластмасс. А может быть, они назовут его: век стекла, стеклянный век.
Стекло - прозрачно. Металл, камень, дерево, тысячи других веществ— все они непрозрачны.
Стекло почти не меняется от времени. Железо ржавеет, дерево загнивает, камень превращается в пыль,
.Хрупко, как стекло*, — вошло в поговорку. Но поговорка’ явно устарела. Стекло может быть очень прочным, оно может выдержать больший груз, чем, например, гранит.
Стекло не только твердо, оно н тому же не горит, не боится едких кислот, в нем не заводятся микробы.
Стекло плохо проводит тепло. И это счастье для нас. Если бы стекло было проводником тепла, комнату зимой невозможно было бы натопить— тепло сразу уходило бы через оконные стекла.
Но самое, пожалуй, важное свойство стекла — это его необычайная вязкость. Горячее стекло можно тянуть, крутить, придавать ему любые, самые причудливые формы,— оно не рвется. На этом и основано искусство стеклоделов.
Тот древнеегипетский гончар, который, покрывая свой глиняный горшок глазурью,
случайно получил сгусток, комочек глазури — стекло, — и был первым стеклоделом.
Сам того не подозревая, этот древний, неизвестный нам гончар открыл новую отрасль человеческого искусства — стеклоделие. Больше пятидесяти веков знакомо человечество со стеклом. И за это время стекло выдало человечеству только часть своих тайн.
В книге М. Свешникова .Тайны стекла*, недавно изданной Детиздатом, рассказывается, как постепенно люди узнавали необычайные свойства стекла, как в продолжение тысячелетий совершенствовали печь для варки стекла, как научились подчинять стекло машине—строить мощные, разумные машины, способные изготовлять одинаково легко и крошечные ампулы и
огромные баллоны.
В этой книге рассказано о тонких, причудливых бокалах работы римских, мураи-ских и русских мастеров, о стеклянных картинах, о зеркальном и оптическом стекле, без которого невозможно изучать далекие небесные тела, мельчайшие кристаллы и бактерии, о стекле, без которого невозможно вести войну.
Вы узнаете, что ученые приготовили стекло, которое не бьется и не боится ни жара, ни холода; жидкое стекло — его можно наливать в бочки; стекло, из которого приготовляют прозрачные кирпичи, годные для постройки домов, и, наконец, стеклянные ткани из которых шьют платья.
Вы узнаете, как разнообразны свойства стекла и как много тайн заключает оно в себе, как увлекательна работа химика, создающего все новые и новые сорта стекла.
И может быть, когда вы прочтете эту книгу, вам захочется раскрыть новые тайны стекла, чтобы полностью подчинить его человеку.

1 р. 60 к.
Д’РУЖНЫЕЗВЕРИ
НЕГР ИТ ЯН СКА Я СКАЗКА
Рисунок В. Курдова
Это история льва, гиены, леопарда и змеи.
Это повесть о том, как они рыскали по земле, пока лев не сказал:
„Нам надо собраться и обсудить вопрос, как устроить такую хижину, чтобы жить вместе и больше не рыскать по всей земле. Вот мой совет, звери“.
Тогда леопард ответил льву:
„Мы слышали твой совет, но совместное житье у нас не пойдет, потому что каждый из нас думает только о себе и привычки наши различны14.
Тогда гиена ответила леопарду:
„Ты говоришь хорошо, но все-таки стоит попробовать. Пусть каждый из нас скажет, чего он не любит. И пусть остальные не делают того, что неприятно другим. Если мы не поступим так, мы непременно рассоримся".
Лев сказал:
„Я сильнее вас всех и я не люблю, когда кто-нибудь из зверей идет впереди и пылит мне в лицо".
Леопард сказал:
„Что касается меня, то я не люблю, чтобы звери на меня глазели. Если кто-нибудь взглянет на меня больше двух раз подряд, я буду думать, что он не уважает меня".
Лев отвечал:
„Речь твоя правильна, леопард. Мы не будем смотреть на тебя больше двух раз подряд".
Затем гиена сказала:
„Что касается меня, то я не люблю, когда я ем мою пищу, а другие требуют, чтобы я поделилась с ними".
Звери сказали хором:
„Речь твоя тоже правильна".
Затем спросили змею. Змея сказала:
„Я не люблю, чтобы вы, бегая по пустыне, наступали на мой хвост".
Звери ответили:
„Мы слышали твою речь и больше не будем так поступать".
После этого лев зарычал:
„Наше собранье окончено!"
Все четверо побежали в пустыню и построили Уам просторную хижину. В этой хижине жили они лапа с лапой, дружно и мирно до тех пор, пока, рыская по земле, не забрел к ним шакал. Он увидел их спящими и сказал:
„Здравствуйте, звери!"
Но звери спали и не ответили на приветствие. Шакал обиделся и ушел домой.
На другой день он пришел снова, стал против двери в хижину и сказал:
„Здравствуйте, мертвые!"
Он хотел итти дальше, но лев окликнул его и спросил:
„Почему ты назвал нас мертвыми? Разве не видишь, что все мы живые?"
Шакал ответил:
„Я знаю, что вы живые, но ваше совместное житье не кончится добром. Настанет день, когда вы поссоритесь и убьете друг друга".
Сказав это. шакал убежал в пустыню.
Звери же продолжали жить вместе до тех пор, пока однажды леопард, рыская по пустыне, не убил антилопу. Он притащил антилопу в хижину и стал ее есть. Тут вернулась гиена. Она тоже рыскала по пустыне, но ничего не нашла. Увидев же леопарда, грызущего кость антилопы, она захотела мяса, но не решилась к нему подойти.
Гиена сама не любила, чтобы кто-нибудь попрошайничал у нее, когда она ест, и боялась, что леопард разозлится. Но она была голодна и решила прогнать леопарда силой. С этой целью гиена уставилась на леопарда зелеными глазами и стала смотреть на него. Леопард не обратил на это внимания. Тогда гиена взглянула на него другой раз. Леопард не заметил. Тогда гиена посмотрела на него в третий раз, и тут леопард вскочил. Он подумал, что гиена не уважает его, и бросился на гиену. Они стали драться, кататься в песке и пылить льву в лицо. Лев рассердился и, прыгнув, убил их обоих. Но, прыгая, он оступился и наступил задней лапой на хвост змеи. Змея повернулась и ужалила льва в живот. Он мертвый упал на землю и задавил змею на смерть.
Так погибла гиена, погиб леопард, погибла змея и лев тоже погиб.
В это время вернулся шакал.
Он стал против хижины и сказал:
„Привет вам, дружные звери!"
Но ему никто не ответил.
Тогда шакал заглянул в хижину и, увидев их мертвыми, проворчал:
„Я знал, что ваша совместная жизнь окончится смертью, потому что вы жадные и не привыкли
делиться друг с другом.
„И вот теперь вы действительно все погибли, а я поселюсь в вашей хижине и буду жить хорошо".
Эта историй кончена. - > *—
ephMtft а	1(Су дан)
ВвдадяяГ L г-Тютрюмова.
На станции Воропоново
Л	Л. Л. Воуоши-^ааа
армии in л и не давали
ПО от*
Была тяжолая, памятная осень 1919 года.
Контрреволюция сжималась кольцом вокруг молодой Советской Республики. Бои шли почти беспрерывно.
Красноармейские части пробивались на восток, к Царицыну. Белые пятам и ни днем ни ночью дыха.
На станции Воропоново, расположенной в нескольких километрах от Царицына, скопилось огромное количество красных эшелонов.
Паровозов нехватало, и разгрузка станции шла очень медленно.
Вагоны, теплушки заняли все станционные пути. В теплушках лежали раненые, жили беженцы из мает, занятых белыми,— старики, женщины, дети.
Лишь вооруженных бойцов на станции почти не было, линия фронта находилась в десяти—пятнадцати километрах, и все, кроме охраны, были там.
В одном из вагонов расположился штаб армии.
В полдень 18 октября в нем шло заседание. Склонившись над картой.
Климент Ефремович Ворошилов решал с Буденным. Куликом и другими членами штаба, что надо сделать, чтобы отбить наступление белых.
Вдруг в стороне от вагонов раздался дикий, отрывистый крик.
— Казаки!! I — кричал кто-то пронзительно и тревожно. В ту же минуту на станции началась невообразимая паника. Изо всех вагонов с воплями, с плачем кинулись на пути, под колеса и просто в степь женщины, старики, полуголая беженская детвора. Потеряв от. страха голову, люди метались по станции, сбивая друг друга с ног.
Раненые, с трудом придерживаясь забинтованными руками, выползали на платформу, прижимая локтями винтовки, стараясь зубами открыть затворы, готовясь дорого продать свою жизнь.
Ворошилов и его штаб мгновенно тоже оказались на платформе.
На бегу заряжая оружие, они бросились в ту сторону, куда трусливо оглядывались толпы бегущих. Там на фоне пустых осен-
них садов, окружавших станцию, рысью пробирался через балку отряд казаков.
Трудно было определить, сколько их,— может быть, несколько десятков, а может быть, и целый неприятельский полк пробрался в тыл красных, но было ясно, что через несколько


минут белые ворвутся на станцию, а защищать ее некому.
Кто-то из окружавших Ворошилова сказал:
.Скорее садитесь на ноня, Климент Ефремович, может, ьы и ускачете. . .•
Но Ворошилов только отмахнулся и, не ответив, бросился к зданию станции. Он увидел там поставленный возле стены, очевидно, для охраны и теперь брошенный в панике пулемет.
Схватив за дужку, он выкатил пулемет и канавке, повернул дулом к противнику, взял ленту, прицелился, и, как только казаки выскочили из балки, пулемет застрочил.
На помощь Ворошилову уже бежали красноармейцы на охраны со вторым пулеметом, но казаки, смятые пулеметным огнем, ужо в беспорядке повернули обратно и ускакали в степь.
Ворошилов поднялся, вытер потный лоб и, улыбнувшись, сказал:
.Надо теперь последить... А мы пойдем продолжать совещание.. .*
Это только один на многих боевых эпизодов в жизни Климента Ефремовича. Ворошилов, находясь всегда в самой гуще военных действий, часто попадал в трудные, кажущиеся на первый взгляд безвыходными положения, выйти из которых ему помогали храбрость, решительность, твердость и неизменное присутствие духа. _
В этом месяце Клим<
лименту Ефремовичу Ворошилову исполнилось шестьдесят лет.
Могучая Красная Ац^ия, которую он вырастил вместе с товарищем Сталиным, горячо приветствует своего испытанного, бесстрашного вождя.
Красные бойцы и командиры, весь советский народ поздравляют товарища Ворошилова и желают ему еще долго жить и работать во славу родины.
7* К ВЛКСМ
ГО Д ИЗДАНИЯ
пя ты а
Нет таких крепостей, которых
большевики не могли бы взять!
И. Сталин.
'f nylnurjik

|1 ОДлПиВДВ
56

Генерал-лейтенант
И. Е. ЧИБИСОВ
Многие из вас, ребята, читали о Великой Китайской стене, некоторые слышали, наверное, и о знаменитом Траяновом вале римлян. Великой Китайской стеной в древние века Небесная империя отгородилась от кочевых монголов. Траянов вал тянулся по восточной границе римских владений и был не чем иным, как укрепленной линией, за которой легче было обороняться от надвигающегося противника и под прикрытием которой было удобнее нападать на соседей. Еще и поныне на территории нашей Молдавской ССР степные маки цветут на
колоссальных остатках этого Траянова вала.
Таким же валом когда-то турки и татары прикрыли от удалых запорожских и казачьих набегов вход в Крым.
По мере того как армии росли, усложнялись, стало выгоднее строить не сплошные линии укреплений, а -тишь отдельные крепости, замыкавшие торные пути. В XIX веке никто поэтому не возводил укрепленных полюс вдоль всей границы.
Однако война 1914—1918 гг. заставила вернуться к сплошным линиям укреплений, но уже, как говорят, «на новой основе». В эту войну от Па-де-Кале до Альп, от Балтийского моря до Черного, от Тироля до Адриатики протянулись как бы шесть непрерывных железных и огненных стен. Они оказались страшнее и непреодолимее Великой Китайской стены или Траянова вала, хотя древние валы и стены высились над землей, а новые укрепленные линии углубились в землю, спрятались под ней. И не удивительно. Туда- их загнала возросшая мощь современной артиллерии. Надо сказать, что в ту войну ни одна из укрепленных линий так и не была прорвана.
Во время гражданской войны Врангель, последний белогвардейский генерал, с помощью лучших английских и французских воен
ных специалистов соорудил на руинах древнего Турецкого вала мощную укрепленную линию, пытаясь удержать Красную Армию у Перекопа.
Строители этих укреплений считали их несокрушимыми. Но молодая тогда еще Красная Армия под руководством своих полководцев Фрунзе, Ворошилова, Буденного, прорвала твердыни Перекопа и навсегда прогнала белогвардейских генералов с нашей земли.
Буржуазные военные объяснили все происшедшее в Крыму «случайностью», почти «чудом». Готовясь к будущим войнам, они при-
крыли свои границы такими же, только еще более мощными укрепленными полосами. Так появились линии Мажино и Зигфрида, и, надо сказать, ни одна из воюющих на Западе армий до сих пор не попыталась преодолеть эти линии прямым ударом, атакой в лоб.
Но капиталистические государства собирались воевать не только друг с другом. Главной своей целью они ставили нападение на Советский Союз. И к этому они усердно готовились.
Местом, откуда капиталистические государства хотели нанести нам как можно более страшный удар, была избрана Финляндия. Для этого на советско-финской границе они соорудили линию Маннергейма — не менее мощную, чем линии Зигфрида или Мажино.
Что же представляла собою линия Маннергейма, почему ее воздвигли именно в Финляндии и как она была взята?
«Бесчисленные озера, дремучие леса, топкие болота, узкие гранитные перешейки между глубоких водных бассейнов, суровые каменные скалы, глубочайший снежный покров — такова Финляндия. Самой природой она как бы предназначена быть страной туристов, служить натурой для живописцев!» — так восторженно писал о Финляндии один из путешествовавших по ней иностранцев. И все это
справедливо. Но вот что говорили о той же стране западно-европейские генералы, приезжавшие сюда разрабатывать план нападения на СССР.
«Финляндия самой природой приспособлена для войны. Это — страна-лабиринт, страна-крепость. За своими бесчисленными болотами, озерами, гранитными скалами и хребтами и лесами финны смогут отсидеться, пока на помощь им не придем мы. Им поможет финская суровая природа, а чего не сделает она, то дополнит собою могучая «непреодолимая твердыня — линия Маннергейма-Кирка».
Финские белогвардейцы пленились этим планом. На чужие деньги они двадцать лет прокладывали дороги, ведущие на восток, устраивали аэродромы, откуда удобно лететь к востоку, сооружали электростанции, фабрики оружия, а на границе с нами воздвигали, под руководством английских, французских и бельгийских инженеров, линию Маннергейма.
Линия Маннергейма протянулась вдоль восточной границы Финляндии, начиная от Выборга на юге и кончая Петсамо на Баренцевом море.
; На всем этом огромном пространстве финны прежде всего построили сотни дотов (долговременных огневых точек).
'• А что такое дот?
Представьте себе построенный из железобетона. прикрытый стальными плитами небольшой броненосец, зарытый в землю до самой палубы. Стены его достигают полутора
метров толщины, палуба-потолок — двух с половиной. Над землей остается только незначительный выступ всего сооружения, выступ со стальными башнями пушек, со многими амбразурами (щелями для стрельбы), сквозь которые могут вести огонь одно — два орудия и шесть—восемь пулеметов. Сверху дот засыпан землей, засажен деревьями, замаскирован. Даже в двадцати — тридцати метрах его нельзя отличить от небольшого холма, гранитной скалы, просто поляны. Внутри помещается команда, человек пятнадцать—двадцать и более. Есть водопровод. Вентиляторы подают воздух. Проведено электричество, отопление.
Вдоль границы Финляндии с СССР, между любыми двумя озерами или болотами, над всякой проезжей и прохожей дорогой,- ведущей с востока, высились такие доты. Обойти их было крайне трудно, тем более, что каждая пара подобных сооружений могла перекрещивать свой огонь, поддерживать друг друга, а взять их, — думали белофинны,— и во-все нельзя.
Вся местность вокруг них была изрыта окопами. Стрелки, сидевшие там, прикрывались броневыми щитами. Повсюду были разбросаны деревянно-земляные огневые точки (дзоты), такие же постройки, как дот, только (возведем ные из камня, дерева и земли. Впереди были вырыты рвы, шириной до десяти метров и глубиной около трех; напутан целый лабиринт колючей проволоки во много рядов; громоздились искусственные буреломы-завалы; торчали ряд за рядом противотанковые «надол-
Белг финский лот. В круглом стальном купгле видны пулеметные щели. Из стены дота вырван огромный квадратный кусе к железобетона. Эю работа подрывников-саперов.
Броневой стрел-кдвый щит Эта стиьная пли! а прикрывала вражескую траншею, защищала бело-ф tHROB от пуль, но не спасла от красноармейского штыка.
бы» — гранитные глыбы, высились бетонные пирамиды. Сквозь проволоку был пропущен смертельный электрический ток. Под нею, между надолбами и завалами, в земле скрыты были сотни мин и фугасов. При этом пулеметы и ^орудия были расположены так, что всякий, стремящийся подобраться к ним, неизбежно должен был попасть в «огневой мешок». Что это значит? Это значит, что стоило командиру опорного пункта скомандовать: «Огонь!» — как вся местность перед дотом как бы покрылась сплошной сеткой из пуль. Над каждым метром земли в секунду пролетали тогда сотни пуль, разрывалось несколько снарядов. Если бы можно было на месте этих дотов соорудить гигантскую, в сотни метров шириной, косилку с колоссальными зубцами-ножами и пустить эти ножи в ход, пробраться между зубьями такой машины было бы легче, чем сквозь пули и снаряды дотов.
Из множества таких укреплений и препятствий состояла вся линия Маннергейма. Но особенно густо был усыпан ими самый прямой и ближний путь из СССР на Выборг — Карельский перешеек между Ладогой и Финским заливом. И как раз в этом месте славные части Ленинградского военного округа нанесли белофинна-м свой сокрушительный удар. Как же это случилось?
28 ноября 1939 года несколько финских снарядов обрушилось на наше пограничное местечко Майнила. Стало ясно: белофинны не хотят жить в мире с великим советским народом, английские и французские хозяева толкают их на войну с СССР.
В ночь на 30 ноября мы получили приказ Советского правительства: перейти границу и обеспечить безопасность города Ленина.
На рассвете наша артиллерия смела с лица земли приграничные позиции финнов, проложив путь пехотным и танковым частям. Война началась.
Белофинны быстро оставили свои приграничные рубежи, не рискуя меряться силами с Красной Армией в открытом поле. Но, даже отступая к своим укреплениям, они старались нанести нам как можно больше вреда.
Всюду на дорогах и полянах они оставили зарытые в землю мины. Там и сям, около пути, в канавах валялись целые, как бы наспех брошенные в панике вещи: карманные часы, велосипеды, оружие. Первое же прикосновение к этим вещам вызывало взрыв, несло гибель. Кроме саперов, никто ничего и не трогал. Саперы вылавливали мины, перерезали провода, делали путь безопасным.
6 декабря мы были уже у передовой оборонительной полосы финнов. Артиллерия вступила в дело опять. Четыре часа тяжкого грохота выстрелов и разрывов, и наши части с беспримерным мужеством пошли в атаку.
Наши бойцы бились геройски. Командир отделения Ефименко, раненный в руку, в ногу и в бедро, ни на минуту не отходил от своего пулемета. «Да мне же не больно, я же еще могу драться!» — твердил он.
У Героя Советского Союза шофера Артюха снесло осколком снаряда фару на машине. Все кругом гудело от разрывов. Снег и земля
4
В три ряда колючая проволока, в четыре ряда большие острые камни нааолбы. Так были защищены подступы к укрепленному району белофиннов.
Подрублены и повалены огромные деревья. Бело-фяноы надеялись, что эти гни, стволы, перепутанные ветвц под которыми спрятаны мины, остановят Красную Армию. Но наши бойцы научились быстро растаскивать эти завалы.
столбами взвивались в зимнее небо. Осколки визжали. Мотор замолк, и вся автоколонна встала. Тогда Артюх спокойно завел свою машину вновь, перевел рычаг на большую скорость и во главе колонны вылетел к берегу реки...
Лейтенант Усов под ураганным огнем врага первый бросился на спущенный в студеную зимнюю реку понтон и, управляя им, переправил бойцов на занятый .неприятелем берег.
Первая полоса укреплений была прорвана скоро. Но за ней вплоть до основной линии дотов (вглядитесь в карту на стр. стр. 8 и 9) тянулись вторая, третья, пятая ...
11 февраля в морозный зимний день наши части с боем подошли вплотную к сердцу белофинской обороны, к главной полосе укреплений линии Маннергейма (на карте она выделяется извилистой темной линией). «Здесь, — думали белофинны, — советские войска остановятся надолго!»
Надежды их не оправдались.
В 9 час. 20 минут утра началось то, что мы, военные, называем просто и коротко: «артиллерийской подготовкой». Но даже много видевшие красные бойцы с изумлением и восторгом впервые ’ поняли в этот миг, какова она — мощь нашей артиллерии.
На могучие доты линии Маннергейма хлынул сплошной огненный, стальной шквал. Грохот за короткое время вырос до такой силы, что даже стоящему рядом слова команды надо было кричать на ухо во весь голос. На протяжении десятков и десятков километров всю линию Маннергейма заволокло дымом и огнем. Огромные деревья, глыбы бетона, снежная пыль, земля, кирпич летели, как пушинки, в небо. Разрывы наших снарядов
стояли впереди сплошной стеной, и вся земля под ними как бы клюкотала и кипела. В то же время самолеты обрушили сверху на противника тысячи бомб. Наши танки, рыча моторами, занимали позиции. Пехота подошла к самой огненной завесе, прижалась плотнее к ней, готовясь к атаке. Белофинны (об этом уже после войны писали их офицеры) не ожидали ничего подобного. Они забились в свои бетонные норы, стали уходить, терять голову.
Но как ни сокрушителен был огневой шквал, многие доты уцелели. А их гарнизоны составляли как раз отборные белые части. Озлобленные и отчаявшиеся, все еще не веря в свое поражение, они заперлись тогда за бетонными стенами и встречали нас губительным огнем. Приходилось поэтому каждый метр земли, каждый окоп, каждый не уничтоженный снарядами дот брать с боя.
Доты окружали и уничтожали один за другим, постепенно. Это была трудная и медленная работа. Иногда бетонные стены разбивали огнем в упор артиллерийские орудия. Иногда танки подходили к самым их амбразурам, прикрывая собой пехоту.
Была, например, одна сильно укрепленная высота, по своему виду получившая название «Язык». Ее взяли всю, ню самый мощный на всей линии Маннергейма, почти семидесятиметровый дот, увенчивавший ее вершину, устоял. Он все еще вел огонь в тыл нашим наступавшим частям. Он запирал собою дорогу на запад. Нельзя было итти дальше, потому что обходу мешало озеро Сумма-Ярви и топкое болото. И вот на скованном сорокаградусным морозом холме началась последняя борьба между прикрытыми мощным слоем бетона шюцкоровцами и нашими бойцами.
Наконец саперы и стрелки забрались на
Железобетонное сооружение белофиннов. Оно было тщательно прикрыто кустарником. землей и камнями. Наши артиллеристы „раздели" его— обнажили стены. Теперь стали ясно видны ценные прорези амбразуры, за которы-мипряталг ьпуш-кя  пулеметы.
Беспорялочво переданные железные пру.ья, тгрчащие из глубиной ямы. да гранитные вачу->ы,— вот все, что осталось от .несокрушимого* бе-лофинскиго дота.
потолок дота. В вентиляторы «полетели ручные гранаты. Амбразуры (стены этого дота имели страшную толщину — от трех до трех с половиной метров) заложили мешками с землей. Гарнизон подземной крепости сделал яростную вылазку, но был тотчас с потерями I загнан обратно. Так продолжалось до сумерек. Наконец, уже в темноте, освещаемые только отчаянным артиллерийским огнем белофиннов, наши герои-саперы ползком по снегу подтащили к бетонной громаде три тонны взрывчатых веществ.
Сделали подкоп, заложили заряд.
Тяжко дрогнула земля, ухнул лед на Сумма-Ярви, и дот на высоте «Язык» перестал существовать. Тотчас наши части двинулись вперед.
Невозможно в короткой статье перечислить даже тысячной доли подвигов, удивительных, геройских дел. совершенных в те дни красными бойцами. Вот, например, командир отделения Еремин. На льду Финского залива вместе со своими бойцами он на руках выкатил орудие на позицию после того, как пули j врага положили на месте всех лошадей до одной. На страшном морозе, под вздымающими снежную пыль выстрелами, то падая на колени, то поднимаясь, то ложась, I шаг за шагом двигали герои пушку вперед. И наконец она заговорила. Она ударила по врагу прямой наводкой. Тотчас же батальон капитана Маричева, только и дожидавшийся этой помощи артиллеристов, стремительным броском захватил важные огневые точки ) врага.
Так один за другим уничтожали мы доты.
Сводка 13 февраля сообщила о взятии восемнадцати таких подземных бетонных фортов. Сводка 15 числа привела цифру шестнадцать, 16 февраля — двадцать один. 18 февраля газеты сообщили, что смятый враг отступает к укреплениям Выборга, а 12 марта пал и сам Выборг.
Линия Маннергейма была прорвана, и сейчас же потерявшее все надежды финское правительство поспешило предложить Советскому Союзу мир.
Линия Маннергейма пала. Еще раз, после Каховки и Перекопа, Красная Армия покрыла себя славой первой «в чире сокрушительницы современных укреплений. Дело ее не было легким. Ей удалось выполнить его лишь потому, что она сумела слить воедино беспримерный героизм революционных бойцов с мощной техникой Страны социализма, с удивительной четкостью военного плана, с блестящей боевой взаимопомощью всех родов оружия — пехоты, инженерных войск, артиллерии, танковых частей, авиации.
Вглядитесь внимательно еще раз в карту, в этот хаос дотов, заграждений, оборонительных узлов, и еще раз воздайте славу доблестным бойцам Красной Армии. Пусть их дела послужат вам наилучшим примером, пусть они говорят вам, как надо выполнять приказы своего Правительства и бить даже крепко-накрепко защищенного врага.
Фотоснимки к этой статье сделаны младшим командиром А. Л. БЕЛОЦЕРКОВСКИМ.
Выбор
oVHuu.
Койвистпо
Завалы
qqOOOOq
Дотпы главных укреплений
Доты вспомогательных узлов.
Пункты береговой обороны
Минные поля
Противотанковые рвы
Надолбы азам
Проволочные заграждения t-bSM
’ О О
#/•





ЛИНИЯ
МАННЕРГЕЙМА.
Ча
г
КАК МЫ ГРОМИЛИ ВРАГА
ПРЯМОЙ НАВОДКОЙ
Раосяал Героя Советского Союза П, Л1. ЛЕОНТЬЕВА
Я командир сверхмощного орудия. Мое орудие больше всех, оно такое тяжелое, что поставлено даже не на колеса, как другие, — колеса от тяжести орудия увязли бы в землю, — поэтому поставлено оно на гусеницы.
Стреляет мое орудие на десятки километров, и определить, куда оно бьет, может только наблюдатель, подымающийся на самолете. Так как цель, находящуюся в нескольких десятках километров, невозможно увидеть с того места, где стоит орудие, нашим артиллеристам приходится при
менять для стрельбы сложные математические вычисления...
Стояли сильные морозы. Финны часто обстреливали нашу батарею. Командир части вызвал меня, командира орудия, к себе на наблюдательный пункт. .♦
Когда я отправился в путь, финны начали обстрел наблюдательного пункта. Пришлось залечь и ползти. Кое-как дополз.
Командир части поставил передо мной .задачу: выдвинуть мое орудие вперед и прямой наводкой разбить ближайший дот.
Что такое «прямая наводка»?
Показался танк противника или выползла группа пехоты. Артиллеристы прямо на руках выталкивают свое орудие вперед. Раз, раз! — пустили снаряд, другой — и тотчас же обратно за укрытие. Танк разбит, а где орудие, которое по нему стреляло, противник и заметить не успел — до того проворно сработали .артилеристы.	. ;
Вот прямая наводка!	\
Прямой наводкой до сих пор всегда били только из маленьких, легких орудии.
А мое орудие? — Да его, может быть, только человек двести вытянут на руках. И пока они будут возиться с ним, противник, не торопясь, сумеет каждого бойца взять на мушку.
Но оказалось, что орудия калибром поменьше ке в состоянии были разбить такое мощное укрепление, как этот дот. И вот я иду
выбирать место для того, чтобы поставить свое орудие. Финны заметили меня, начали обстреливать. Я залег, ползу. Влез на сопку. Впереди — песок, а у самого песка — бугор. Разглядываю бугор в бинокль. Это и есть тот дот, который нужно разбить.
Огонь по доту мне приказано открыть завтра в 8 часов утра. Итак, в запасе у меня вечер и ночь.
В сумерках я повел своих бойцов к месту, где будет стоять наше орудие. Я показал бойцам, где траншеи противника, где расположен дот.
Справа от нас чернел лес, в котором наших частей не было. Я выставил охранение, и мы принялись за установку орудия.
Стучим в промерзшую землю лопатами, ломами, и звуки наших ударов разносятся далеко. Финны услышали, начали обстрел. Минут тридцать прйшлось нам полежать на снегу. Когда они перестали стрелять, мы снова принялись за дело. Бойцы работали дружно. И вот орудие установлено.
Замаскировав его ветками и кустарником, я стал ждать рассвета.
Рассвело. Прямо перед собой увидели мы финский дот. Ровно в 8 часов мы открыли огонь.
Нам не повезло. Наш первый снаряд угодил в перевернутый пустой танк, уже дней десять валявшийся перед этим дотом. Танк загорелся, из него повалил густой дым и заслонил дот от нас. Делай, что хочешь. Хоть вези орудие в другое место.
Я начал волноваться.
И вдруг ветер переменился. Дым от горящего танка повернул в другую сторону, и дот опять стал виден.
— Огонь! — кричу я.
И вот — попадание. Ослепительный, блеск разрыва, грохот, черный дым.
Настороженно жду.
На бетонной стенке дота — светлое пятно. Это воронка от моего снаряда и вокруг на
10
стене черные паутинки. Догадываюсь, что это развороченная арматура.	. . ,
Удача взволновала меня. Мои номера, ви-
Наконец дот разрушен.
( От него осталась одна опалубка.
Посылаю командиру части бойца с донесе-
жу, тоже волнуются.
— Огонь!
Перелет.
Ах ты, дьявол! Волнение сказалось.
Сбавили прицел.
— Огонь!
Попадание.
— Огонь!
Попадание.
Дот начал яростно обстреливать нас из леметов и орудий. Пришлось залечь в ровик и прекратить огонь.
Два снаряда разорвались около самого ровика. Нас всех обсыпало землей. Одному бойцу поцарапало лицо.
Однако финны стреляли, как видно, наугад: нашего орудия они не разглядели, цело, и все живы.
Когда обстрел чуть-чуть поутих, команду:
— К орудию!
Орудие засыпано землей. В канале на замке — земля. Прочищаем, промываем. Все в порядке.
— Огонь! *	;
Фйнны опять усиливают обстрел, снаряды ложатся не точно, и мы вести огонь.
На двадцатом снаряде с дота сивный стальной купол.
Посылаю несколько снарядов дота.
В середине дота — пробоина.
наю крушить его левый бок. В левом боку — пробоина. Принимаюсь за правый бок. В правом боку — пробоина. Опять целюсь в середину дота.
начала яростно обстрели-сопку, чтобы дать воз-подойти к нам. Трактор увозим орудие и идем в
пу-
Орудие
я подал
ствола и
но их продолжаем
слетел мас-
в середину
Тогда начи-
нием: «Задание выполнено. Прошу подать трактор».
Лежим и ждем.
Наша артиллерия вать всю финскую можность трактору прибыл. Поспешно
землянки отдохнуть.
На утро получаю приказ:
«Выехать на левую сторону дороги. Уничтожить дот Н.».
Садимся в машины, выезжаем. Выбрать место для орудия на этот раз оказалось еще трудней.
Финны заметили нас и принялись обстреливать из орудий и пулеметов. Работать стало невозможно, и мы отползли в сторону. Финский снаряд разорвался совсем невдалеке от нас.
Когда обстрел поутих и мы снова собрались, работа пошла гораздо быстрей. Местд готово. Подвозим орудие. Начинаем обстрел дота. .	•
Первые два снаряда — мимо, третий — попадание. На пятом снаряде финны из дота побежали. Вижу — вылезают из люков, как мыши. Теперь у меня уже есть опыт. На предыдущем доте я научился тому, что нужно сначала бить в середину, потом в один' бок и затем в другой. Пробую применить этот способ и здесь. Он вполне себя оправдал — дот Н. был уничтожен.
Так разбивали мы крепости финнов. Этим мы проламывали бреши во всей системе неприятельских укреплений, и в эти бреши устремлялись наши танки, а за ними шла пехота.
доты — неприступные
и

41
НА БОМБАРДИРОВЩИКЕ
Я с детства мечтал стать летчиком.
Я представлял себе летчиков громадными людьми необычайной силы. А сам я был ростом невелик, в плечах узок. Это очень меня угнетало, и я с огорчением думал, что летчика из меня никогда не выйдет.
Один из моих товарищей по рабфаку отправился пытать счастья в летной школе.
— Пойдем, — говорит,— Вася, со мной.
А я говорю:
— Чего ж ты меня на посмешище выставить хочешь? Куда же я с таким ростом? Все равно забракуют.
Рассказ Героя Советского Союза В. И. РАКОВА
— Пойдем, — говорит. — Забракуют, ну и узнаешь наверняка, что не быть тебе летчиком. А то тебя до старости червячок точить будет.
Вот я с ним и пошел.
Надо было пройти множество различных испытаний, исследований, проверок. Особенно пугали нас какой-то «страшной комнатой».
Чего только о ней ни говорили! Говорили, что там перед людьми внезапно разверзается пол и летишь в пропасть, что заставляют
прыгать из окна второго этажа, неожиданно
стреляют над ухом, — и все это надо вынести молча, иначе ты будешь забракован.
С трепетом переступил я порог «страшной комнаты», но ничего страшного в ней не оказалось. Самым трудным испытанием был, пожалуй, вращающийся стул, встав с которого, надо было не перепутать, где пол, где потолок, где правая стена, где левая. Как ни кружилась у меня голова, я не перепутал. Все испытания я преодолел и был зачислен курсантом летной школы.
С окончанием летной школы я служу на Балтике. Я морской летчик. Морскими летчиками называются такие военные летчики, которые работают во взаимодействии с военными кораблями.
С 1933 года я сам воспитываю летчиков.
Я всегда стремился воспитать в своих учениках, наряду с уменьем совершенно владеть машиной, упорство, настойчивость и способность разумно итти на риск.
Эти качества старался я воспитать и в са
мом себе. Еще мальчишкой, в фабзавуче, мечтая о том, чтобы стать летчиком, я ради тренировки взял себе за правило никогда никуда не опаздывать, все делать с абсолютной точностью, из минуты в минуту. Это было очень трудно вначале, но зато как пригодилось теперь!
Заг всю свою летную практику я ни разу не прервал полета из-за скверной погоды. Неоднократно приходилось мне садиться на аэродром при таком снегопаде, что даже ангары не были видны. Вот и догадайся тут, где сесть. Но садился — и ничего, • благополучно.
Над неприятельским аэродромом
С первого же дня войны с белофиннами Краснознаменный Балтийский флот начал разворачивать операции. Этим боевым действиям могла помешать неприятельская авиация, главные силы которой были на крупнейшем морском аэродроме С., возле одного из самых больших городов Финляндии. Значит, нужно было уничтожить этот аэродром со всеми на
ходящимися на нем самолетами.
Дело это было необычайно трудное. К аэродрому надо подойти незаметно, удар надо нанести внезапно и уйти надо мгновенно, так как, по всем сведениям, аэродром противника был укреплен поясом мощной зенитной артиллерии. Эта артиллерия могла создать вокруг аэродрома заградительный огонь и нанести нападающему серьезные потери.
На второй день войны я получил приказание вылететь со своей эскадрильей и уничтожить аэродром С.
Эта задача была для меня большой честью. Она означала высокую оценку со стороны командования боевых качеств моей эскадрильи.
Застегивая на себе лямки парашюта и про-
веряя подвешенные в люке самолета бомбы, я со смехом вспомнил о том, как когда-то я простодушно считал неисполнимыми свои мечты стать летчиком, потому что я не силен и не велик ростом ...
Мы вылетели на рассвете. Облака — черные
12
и низкие. Почти ничего не видно. Тяжелые условия полета. Но я был этим даже доволен. При такой погоде финны нас наверняка не ждут...
Едва взлетели и легли на курс, как мой стрелок-радист, глядевший, как всегда, назад, доложил мне:
— Вижу за нами только одно ближайшее звено. Остальные звенья скрыты туманом.
Это меня встревожило. Из-за тумана самолетам приходилось держать строй вслепую. Если хоть одно звено потеряется в тумане и собьется с пути, — мощь подготовленного нами удара сразу уменьшится.
Я на своем флагманском самолете прокладывал курс на высоте ста метров. Густой- завесой шел снег. Условия полета ухудшились до последней степени.
Снег мы, наконец, миновали, но облака спустились еще ниже, и мы шли над самыми верхушками деревьев, чуть-чуть не цепляясь за них.
Берег остался позади. Мы над морем. Облака здесь повыше, но видимость от этого не улучшилась — море и облака одного цвета и сливаются.
— Погодка-то разгуливается, — по телефону сказал мне штурман.
— Впереди, к сожалению, совсем, кажется, хорошая погода, — ответил я ему, привычным взглядом окинув приборы.
Улучшение погоды на этот раз было совсем некстати ...
Моторы работали замечательно. Мне нравился их четкий, ровный гул. Мы шли курсом на запад. Становилось все светлей, погода прояснялась.
• Проверив по приборам состояние горючего в баках, я осмотрелся. Справа и ниже шло второе звено. Слева и сзади — третье звено.
Внизу вода, сверху темные облака.
Справа и впереди показались острова, окутанные дымом и пламенем.
Здесь славно поработала наша авиация — укрепленные районы островов полыхали пожарами.
Огибаем острова, идем ложными курсами, чтобы уцелевшие вражеские посты не могли сообщить о направлении нашего полета.
Справа вижу самолет Рябова и в передней его кабине штурмана Иванникова. Дальше вижу звено старшего лейтенанта Челеписа. Хорошо идут.
.Смотрю влево. Старший лейтенант Карелов идет совсем рядом со мной. Скорость у нас одна и та же, и кажется, что он «положил» свое крыло на крыло моего самолета и так застыл... За ним звено Гурьева — тоже в образцовом порядке. Жаль, не могу видеть
звена Куртилина, идущего в кильватере. Но уверен, что и у него все в порядке.
Высота облаков — пятьсот метров.
Как назло — чем ближе мы к цели, тем лучше видимость. Облака редеют. Даже солнце уже чуть-чуть проглядывает.
Нет, этак к ним незаметно не подойдешь. Нужно изобретать новый план.
И новый план был немедленно изобретен.
Враг ждет нападения с моря, а мы нападем на него сзади, с суши, с его собственной территории!
Я круто переменил курс.
Вот мы уже над землей. Над лесом, болотами, скалами. Над вражеской территорией. Мы зашли в глубь страны и спешили, спешили, чтобы посты противника не успели предупредить о нашем приближении. Мы старались подняться как можно выше и итти непосредственно под кромкой облаков, чтобы в случае нужды моментально уйти в облака.
Еще немного — и мы повернем прямо к неприятельскому аэродрому.
Смотрю на часы. Жду той минуты, когда по моему расчету нужно сделать поворот.
Повернул. Повернула вся эскадрилья.
Все самолеты легли на боевой курс...
Да, мы легли на боевой курс. Как часто приходилось ложиться на этот боевой курс в учебной обстановке над полигоном, над картой, на маневрах. А теперь мы ложимся на настоящий, действительный боевой курс. Настал экзамен. Защита диссертации, к которой я, в частности, готовился свыше десяти лет.
Итак, мы на боевом курсе. Аэродром еще не виден, но виден остров, на котором он расположен.
Приближаемся ... Все еще никаких признаков аэродрома ... Вдруг вижу: над деревьями торчит мачта. Радиостанция!
Мачта радиостанции выдала их. Ангары были искусно замаскированы лесом, но, заметив мачту, мы обнаружили • и ангары. Они стояли на берегу бухточки, а левее — казармы, склады ... Из-за вершин деревьев, возле самой воды я сразу заметил и спуски для вывода гидросамолетов из ангаров в море. *
Полный газ!
Стрелка указателя скорости приближается к максимальной.
Передо мной на пульте вспыхивает лампочка. Это знак, который мне подал штурман из передней кабины: «Так держать!»
Впиваюсь глазами в приборы. Ни одна стрелка с этого момента не должна отклониться ...
А облака совсем поредели. Солнце озарило ангары, в которых стояли неприятельские самолеты. Как бы мой штурман товарищ Бо-
13
ЧЪ
цан не просмотрел и не запоздал избавиться эт бомб...
Бомбы сброшены.
Самолет качнулся.
Произведя разворот со снижением, смотрю на разрывы. Первый разрыв — перед ангаром. Второй — в ангаре... Пламя. Густой черный дым. Уж в этом ангаре ничего не осталось!
Я свое дело сделал, теперь посмотрю, как поработают мои товарищи.
Я залюбовался. ' Как красиво падают бомбы! Они летят сначала параллельно пути самолета, а затем плавно устремляются вниз...
Бомбы упали в средний и крайний ангары и окутали их черным дымом. Стоявшие невдалеке казармы взлетели на воздух.
Разворот.
Покачиваю свой флагманский самолет с крыла на крыло, чтобы собрать свою эскадрилью и вести ее домой на родной аэродром.
Удар с тыла оказался настолько неожиданным для противника, что о нашем присутствии он узнал только по разрывам бомб.
Зенитная артиллерия открыла беспорядочный огонь. Однако финны опоздали. Ни разу не попали они в наши самолеты, хотя мы летели на высоте всего пятисот метров.
Смотрю вверх. Вижу, как в небе разрываются неприятель ские снаряды. Одно облачко, два, три, пять...
Идем над морем до-, мой.
Мне хотелось кричать: «Проспали, господа офицеры!»
Мы совсем снизились и пошли над самой водой.
Мы отчетливо видели пену, наслаждались игрою волн. Мы отды-. хали ...
Шел третий час полета. Горючего было, еще много.
Вот, наконец, и родные края.
Эскадрилья пошла на снижение.
Через море на подбитом самолете
Мы над шхерами.
Нам поручено уничтожить портовые сооружения в одном важном финском порту, через который неприятель получал из-за границы военные материалы.
Привычная хмурая погода. Низкие облака. Летим на высоте ^пятисот метров, а иногда облака заставляю! спускаться и ниже.
Под нами теперь Не волны, а лед, нескончаемая белая равнина.
У штурмана карта. Но для того, чтобы определить по ней с 'точностью, где мы находимся, нужно видеть помеченные на-карте деревни, характерные скалы, а мы не видим ничего, кроме льда, облаков и тумана, скрывающего даль.
По времени мы рассчитали, что мы находимся уже где-то неподалеку от финского порта. Внезапно мы увидели темную полосу, прерывающую лед. Догадались, что это
фарватер, по которому к порту подходят корабли. Он‘доведет и нас до цели.
И я повел эскадрилью вдоль фарватера.
Вот по фарватеру ползет белофинский корабль— небольшая торговая лайба, выкрашенная в стальной цвет. А может быть и канонерская лодка.
Когда мы пролетали над этим судном, оно открыло огонь. Мы увидели около себя светлые нити трассирующих пуль.
Я решил не отвечать этой лайбе, связываться с ней было некогда, мы пролетели над ней и полетели дальше.
Впереди небольшой архипелаг. Судя по карте, порт должен быть вправо. Но он закрыт низко висящими облаками, и, к нашей досаде, мы его не видим. Спускаемся до трехсот метров. Порт все-таки не виден — облака скрывают его от нас, как занавес. Спускаемся до двухсот метров. И все-таки не видим порта. Спускаемся до ста метров — и тут, наконец, нам удалось пройти под облачным занавесом и увидеть порт.
Идем к г )рту на ста метрах высоты. Но с такой высоты бомбить нельзя, — разрывы бомб могут повредить наши самолеты.
Подымаю эскадрилью до двухсот метров. Это уже предел — выше облака.
Справа виден какой-то завод, немного впереди — железнодорожная станция, а порт — он тоже справа — почти рядом. Штурман Бо-цан дает мне сигнал для разворота вправо. Действую рулем поворота. Но левый мотор вдруг стал давать перебои, и, вместо того, чтобы развернуться вправо,- мой самолет развернулся влево.
. Запахло какой-то подозрительной гарью. Из-под патрубков — брызги и пар.
По телефону слышу встревоженный голос стрелка-радиста товарища Сергеева:
— Товарищ командир, из левого мотора брызжет вода и идет пар.
— Уже знаю сам, — ответил я.
Сергеев не расслышал моего ответа. Впоследствии он мне рассказывал, как он ломал себе голову, стараясь отгадать, что же сказал ему командир. Он пришел к мысли, что командир сказал ему: «Вода не бензин, наплевать». И хотя это вовсе не похоже на мой ответ, Сергеев успокоился, так как пришел к выводу, что командир не способен волноваться из-за какой-то «брызжущей из мотора воды».
Первая моя мысль — только бы не пожар! Прекращаю доступ бензина в левый мотор. Перебои и тряска кончились, мотор заглох.
Меня кружит все влево и влево. Л цель с правой стороны. Как же быть? Действую рулями, — удалось добиться прямолинейного полета.
Вся надежда на единственный правый мотор — выручай, голубчик.
Правый мотор работает нормально. Значит, левый подстрелен, значит, это укус той самой несчастной лайбы, на которую мы не обратили внимания.
Порт попрежнему справа. Направо мой самолет не поворачивается. Ход у меня медленный— я лечу на одном моторе.
Эскадрилья, идущая за мной следом, не понимает, что со мной случилось. Видя, что я замешкался, мои летчики замешкались тоже. Они ждут, когда я поведу их на порт и первый сброшу бомбы. Флагманский самолет всегда бомбит первым. Но я не в состоянии их вести.
А снизу стреляют. Нельзя терять ни» минуты. Закон бомбардировщиков — никогда не задерживаться над целью. А мы мешкаем!
Но люди у меня в эскадрилье находчивые. Первым догадался лейтенант Курочкин, летевший со штурманом Трохачевым. Увидев, что я теряю время, они самостоятельно пошли на порт. Вся эскадрилья пошла за ними. Молодцы! Я увидел, как их бомбы обрушились на железную дорогу и на порт.
Надо и мне сбросить бомбы. Но как повернуть самолет вправо? Я поворачиваю самолет влево, поворачиваю его на сто восемьдесять градусов и иду вправо, к порту. В порту стоит корабль. Веду самолет на него. Штурман Боцан изготовился.
Корабль прямо под самолетом.
Вижу, как штурман перевел ручку сбрасывателя.
Бомбы сброшены.
Для того чтобы увидеть результат, мне пришлось бы повернуть самолет. Так мы всегда и делаем. Однако на одном моторе я разворачиваться не рискую. Но Боцан обернулся ко мне, и я увидел на лице его улыбку..
Дорогой товарищ! Ты улыбаешься! Неужели ты не понимаешь нашего положения? Ведь мы тут ползаем на одном моторе. Мы летим на высоте двухсот метров, и неизвестно, удастся ли нам подняться выше. Шальная пуля какого-нибудь шюцкоровца во второй мотор — и что тогда?
Идем назад через море на малой скорости. Один мотор даже на полных оборотах не в силах возместить потери другого. А надо не только итти. В моем положении надо забраться как можно повыше.
Вдруг что-нибудь случится с моим единственным мотором? Вдруг он перестанет работать? Тогда, при низкой высоте, я сразу-и клюну в снег. А при высоте в несколько тысяч метров мне удастся спланировать очень далеко.
15
Без запаса высоты я рискую не дотянуть до родного берега.
Высота облаков — восемьсот метров. Но мотор тяне: кверху необычайно медленно, ему приходится выполнять двойную нагрузку. С величайшим трудом завоевываю я метр за метром высоты.
Меня трогает заботливость моих товарищей Рябова и Курочкина, которые командуют двумя самолетами, сопровождающими меня в звене справа и слева. Они поняли, что с их командиром случилась беда и, замедлив ход, не отделяются от меня ни на шаг.
Высота растет. Достигаем тысячи метров.
Но этого мало.
Пользуюсь окнами и коридорами между облаками, чтобы набрать лишние, сейчас так необходимые метры.
По телефону спрашиваю своего стрелка-радиста Сергеева, как он себя чувствует. Он бодр и потерей мотора не удручен.
Как же быть с остальными самолетами? Отдаю приказание эскадрилье итти вперед, на аэродром.
Эскадрилья уходит. Но самолеты Курочкина и Рябова остаются со мной. Они не хотят покинуть попавшего в беду командира. Тогда я решаю их обмануть. Вхожу в облако и прячусь от них.
Но они и туг не оставили меня. Зная маршрут и мою пониженную скорость, они сами полетели очень медленно, и, когда я вышел из облака, я снова увидел их.
Продолжаю набирать высоту. Вот, наконец, альтиметр показывает две с половиной тысячи метров. Подо мною облака, под облаками замерзшее море, но я не вижу ни облаков, ни моря. Стекла кабины покрылись толстым слоем льда, в кабине сумерки, как вечером. Приходится лететь вслепую, по приборам.
Какая прекрасная практика для усовершенствования техники пилотирования! Такие уроки мне приходилось получать не часто.
Продолжаю набирать высоту, пока тянет мотор. Четыре тысячи метров. Приборы показывают, что мы летим горизонтально. Больше ни одного метра набрать не удается.
Лед на правом стекле кабины начинает таять — несмотря на тридцатиградусный мороз, заходящее солнце прямыми лучами отогрело стекло. Вся кабина наполнилась солнцем, зажглась как фонарь.
Через полчаса лед стаял и с других стекол. Наконец-то можно лететь в открытую. •
Штурман Боцан дал мне по телефону свой расчет:
— При такой скорости мы прибудем на аэродром через полтора часа.
Это меня встревожило. Нужно во что бы то ни стало сесть на аэродром до захода солнца, потому что садиться в темноте на искалеченном самолете с одним мотором очень рискованно. Нужно не опоздать. Я вспомнил, как в юности приучал себя никогда никуда не опаздывать. Но что поделаешь, если увеличить скорость невозможно?
Летим. Солнце село. • Начинаются быстрые зимние сумерки.
Но вот уже виден наш берег. Постепенно сбавляю высоту. Этим, кстати, увеличиваю и скорость полета.
Даем опознавательные и подходим к аэродрому.
Сумерки сгустились. Уже почти совсем тем'но.
Выпускаю шасси. Разворачиваюсь, подтягиваю самолет мотором и в *момент выравнивания аварийной кнопкой выключаю мотор.
Посадка произведена.
У ВРАЖЕСКИХ ТРАНШЕЙ
РиС'.каз Ггроч Ствепско о Союза
Г. М АЙРАПЕ7ЯНК
Родом я из Азербайджана. Родился в 1914 году. В Красной Армии с 1936 года.
Осенью 1939 года пришлось побывать на польском фронте.
В декабре меня перебросили на север. Приехал я на Карельский перешеек 28 декабря. Назначили меня командиром взвода.
Мой взвод стоял в пятистах метрах от передовой линии, невдалеке от озера С...
Пробыл я там всего два дня. На третий день меня вызвали в штаб полка.
Прихожу. Меня встречают комиссар дивизии и командир полка и объявляют, что назначают меня командиром группы специального назначения.
Я познакомился со своими бойцами. Их было тридцать человек, люди все опытные, отслужившие в армии по три года, знакомые с особенностями действий в укрепленных районах.
Мне было ясно, что для решения поставленных перед нами задач необходимо разработать способ добираться до неприятельских траншей. Комибсар дивизии одобрил мою мысль.
Мы стали тренироваться. Построили из снега учебный дот, траншеи. Днем тренировались, а ночью ходили в разведку, чтобы
16
заранее изучить поле своих будущих действий.
Наша дивизия была расположена на одной высоте, финны — на другой. Между обеими высотами — овраг. Когда наша пехота обычными мелкими перебежками спускалась по склону для атаки, финны обстреливали склон прицельным огнем.
Ночными разведками нам удалось установить, что перед самыми финскими траншеями находится мертвое пространство. Мертвое пространство — ложбина, . куда не залетают пули.
Если бы, решил я, нашей труппе удалось без потерь
добраться до этого мертвого пространства, мы могли бы ворваться в траншеи.
11 февраля наша дивизия пошла в наступление. В пять часов утра началась артиллерийская подготовка, которая продолжалась без перерыва четыре часа.
Когда рассвело, я получил приказ — ворваться со своей группой в неприятельские траншеи.
Мы на своем склоне заняли исходное положение. Я понимал, что если мы мелкими
ыМЙШйШК/ Нужно перебираться и Пускаюсь бегом вниз склону.
Но финны обрушили на ня всю силу своего огня.
Чувствуя, что малейшее промедление — смерть, я бегу во весь дух. Но так силен, что до пространства- мне добежать не удалось.
На склоне когда-то стояла жилая постройка; она сгорела, и от нее осталась только полуразрушенная кирпичная печь.
Я спрятался за трубой.
Печку обстреливали так, что осколки кирпича дождем стучали по моей стальной каске. А только высунешь голову, по каске словно спичка, чиркнет пуля.
Минут двадцать держали меня финны за трубой. Наконец успокоились, верно, решили, что я убит.
Тут я и выскочил. Выскочил и добежал до своей группы.
Между нами и финнами — метров тридцать. Слышу их разговоры, команду. Разделяет нас длинный узкий бугор.
Пулями им нас не взять. Они начали швы-
мне. по
ме-
огонь был мертвого
метров три-
перебежками двинемся вниз по склону, то финны перестреляют нас прежде, чем мы добежим до дна оврага.
Оставалась одна возможность: бежать во весь дух и во весь рост, пока не добежим до мертвого пространства.
Такое решение я и принял.
Приказываю:	н
— Ранцы, шинели долой!
Бойцы быстро скинули с себя все лишнее и остались только в ватниках. Каждый наценил на себя по связке гранат. Тяжеленько, но граната — наше первое и главное оружие. Чем угодно другим можно поступиться, но только не гранатой.
Взяли бойцы гранаты, насыпали в мешки и натолкали во все карманы побольше патронов, зарядили винтовки. — Готово!
Я выпустил вперед одно свое отделение в десять человек.
Смотрю — удалось’ Под бешеным огнем все десять добежали до мертвого пространства и залегли в нескольких метрах от финских траншей.
Тогда я выпустил	второе отделение.
Опять удача. Посылаю третье отделение —
рять в нас ручные гранаты.
Мы в ответ им тоже кидаем ручные гранаты через бугор, но вижу — долго не продержишься под гранатами, нужно итти в атаку. А как пойдешь, когда почти наверняка бугор перед траншеями минирован!
— В атаку! — приказываю я.
Даже «ура» крикнули — но не побежали. Атака-то ведь ложная!
Это «ура» расчистило нам дорогу. Финны, уверенные, что мы бросились на их траншеи, взорвали свое минное поле.
С оглушающим грохотом бугор взлетел на воздух. Нас завалило снегом и землей.
Однако отряхиваюсь и вижу, что вся моя группа цела.
Но туг ногая беда: бугор, защищавший нас от финских пуль, стал гораздо ниже.
Теперь мы могли уже только лежать, не поднимая голов, и встать не было никакой возможности.
Гляжу — наш самолет. Истребитель. Летчик человек был умный и пикировал на финские траншеи, стреляя из всех своих пулеметов.
Финны попрятались на дно траншеи.
Этим моментом я и воспользовался.
и вся моя группа, кроме меня, находится Подбегаем к траншее и забрасываем ее гра-уже на месте.	патами*
2 .Костер" № 2—ЗСО9
17
чч
Белофинны — кто убит, кто ранен, кто, побросав оружие, бежит.
Врываемся в траншею и бежим по траншее за ними.
Я послал часть своих бойцов вправо по траншее, часть — влево, а сам, увидев ход сообщения, уходивший в глубь расположения финнов, побежал туда, чтобы закрыть дорогу возможной поддержке с тыла.
Прямо передо мной бежал какой-то финн. Я несколько раз стрелял в него, но не попал, потому что ход сообщения уходил вглубь зигзагами, и повороты мешали мне целиться.
Вдруг я заметил, что финн нырнул в какую-то дыру слева.
Я подумал: если я не пойду за ним немедленно, он может там забаррикадироваться и встретить меня огнем. Остается только одно— ворваться у него на плечах.
И я, не останавливаясь, нырнул в дыру за ним.
Темный подземный ход.
И вдруг вбегаю в комнату, ярко освещенную электричеством.
’Никого. А пути дальше нет. Где же финн? Куда он делся?
Я. с гранатой и револьвером наготове, оглядел комнату.
Вдоль стен — широкие нары в два этажа, как в вагоне. Выше, на степах, толстые пучки проводов.
Посреди комнаты стоит стол, на столе три примуса, на примусах котлы, в котлах варится каша.*
Всюду грудами валяются винтовки, гранаты. револьверы и полевые сумки.
Но ни одного человека. Где же финн, за которым я гнался?
Тут подошли два моих бойца. Стоят рядом со мной, держат винтовки наготове, разглядывают комнату.
В одном из углов увидели мы целую кучу шинелей.
Гляжу — из-под кучи торчит валенок. Сначала я не обратил на него внимания. Валенок, как валенок.
Стал собирать офицерские сумки, вытряхивать из них документы, карты, схемы.
И вдруг мне приходит в голову — почему этот валенок торчит вверх носком? Если бы он был пустой, он непременно свалился бы набок.
Эге, да в нем нога!
Подошел я к куче шинелей. В правой руке револьвер. а левой сгреб шинели и бросил их Б СТОрОЯу.
Под шинелями лежит белофинн. Мертвый. Револьвер в руке. Застрелился.
Я отправил документы, найденные в офи-серских сумках, в штаб дивизии, а сам со
своей группой расположился в занятой траншее.
Стали собирать брошенное финнами оружие. Здесь были целые горы винтовок, автоматов, револьверов, ручных гранат. Тут же — два станковых пулемета. Мы их сразу повернули стволами в сторону финнов. Возле них были ящики лент с тысячами патронов.
Между тем, к нам стали подходить через овраг бойцы. Теперь под моей командой было уже человек шестьдесят. Я этому очень обрадовался, так как с минуты на минуту ожидал контратаки финнов.
Но они предприняли первую контратаку только вечером. Мы встретили их огнем из их же пулеметов. Лес за траншеей был превращен нашей артиллерией в поле, и им негде было прятаться. Не добравшись до траншеи, они обратились в бегство.
Контратака отбита. Но я понимал, что вторая контратака неизбежна и что они ее предпримут с гораздо большими силами. Кроме того, я понимал, что в задачи командования не входит удержание этой траншеи во что бы то ни стало, и что наша группа, внеся дезорганизацию в ряды противника во время боя, свое дело сделала.
Однако я не хотел уходить, не причинив белофиннам всего возможного вреда.
И мы остались ждать второй контратаки.
Вторая контратака была глубокой ночью.
Мороз, ветер, снег. Финны развили ураганный огонь и ударили на нас с трех сторон.
Бойцы мои дрались неистово, но вскоре я обнаружил, что финны основным направлением своего контрнаступления избрали зигзагообразный ход сообщения.
Здесь было особенно жарко. Мои бойцы, отстреливаясь, начали отходить.
— Гранаты! — кричу. — Давайте мне сюда побольше гранат!
Гранатой я умею работать, знаю и люблю это оружие. Еще до Красной Армии, в Азербайджане, я завоевывал на соревнованиях первые места по гранатометанию. Обычная хорошая дистанция для гранатометчика — сорок пять —* пятьдесят метров. Мой рекорд — шестьдесят восемь метров.
Мне подали связку гранат.
Я занял в ходе сообщения позицию и стал швырять гранаты в наступающих финнов, медленно пятясь и прикрывая отход своих бойцов. Когда гранаты кончались, я требовал новых, и бойцы подносили мне их.
Чтобы запугать белофиннов, я громко подавал ложные команды:
— Иванов, со взводом вправо!
— Петров, выводите роту вперед!
— Развернуться батальону!..
18
Командую, будто в моем распоряжении целый полк.
А тем временем бойцы мои мало-помалу оставляют траншею.
Я требую еще гранат, по мне отвечают, что не осталось ни одной.
Надо и мне уходить.
С последней гранатой в руке я стою один в траншее.
И сразу передо мной возникают три белофинна с винтовками, направленными на меня.
Я хотел швырнуть гранату, но вдруг почувствовал, что правая рука моя повисла, как плеть.
Схватив в левую руку револьвер, я выстрелил.
Один финн опрокинулся, другие отпрянули и скрылись за изгибом траншеи.
Зная, что через секунду они вернутся, я, пятясь, стал выползать из траншеи к своим.
За мной бросился белофинн с автоматом.
Я уложил его из револьвера.
Еще один пустился за мной. И тот грохнулся, подбитый моей пулей.
Но чувствую — револьвер мой уже шатается в руке, в глазах темнеет, дыхание становится частым и прерывистым.
Тут только начал я понимать, что ранен не в руку, а в правую половину груди. Сколько ни заберу воздуха, он до легких почти не доходит, а вырывается наружу через отверстие, и кровь булькает у меня в ране.
Траншея позади меня имела пологий выход на склон горы.
Я повернулся к финнам спиной — больше я уже все равно не мог сопротивляться — и пополз.
Ползу.
Белофинны ведут сильный огонь.
Пули перелетают через меня.
В сумраке я вижу наших.
Они мне кричат.
Я теряю сознание.
Очнулся я пятнадцатого февраля в госпитале.
ВДВОЕМ У ТЯЖЕЛОГО ОРУДИЯ
Наша батарея занимала огневую позицию в десяти километрах к северу от станции П.
Зима. Глухая лесная поляна, покрытая редким ельником. Елочек мы натыкали и вокруг орудий, маскируя свою позицию от наблюдения из леса, который окружал вас со всех сторон. Неплохо были укрыты орудия и от воздушного наблюдения.
А жили в землянках. Каждый расчет — в нескольких шагах позади своего орудия.
Метрах в пятидесяти-семидесяти позади в лесу была землянка старшего лейтенанта Маргулиса, командира батареи.
Ежедневно, по заданиям командования, батарея вела огонь, сокрушая своими тяжелыми снарядами пулеметные гнезда врага, его блиндажи и другие укрепления. Но снарядов у нас не убывало, а прибывало: нам все подвозили и подвозили снаряды. Ожидался общий штурм линии Маннергейма, и нашим пушкам предстояло здорово поработать.
Весь личный состав батареи только и ждал этого часа. И все были к этому готовы —
Рассказы Героев Советского Союза Г. М. ЛАПТЕВА и Г.С.ПУЛЬКИНА
от командира батареи старшего лейтенанта, ныне Героя Советского Союза Маргулиса до последнего красноармейца в обозе. Впрочем, у нас не было таких людей, которых называют «обозниками». Любой красноармеец в нашей батарее, будь то строевой боец или повозочный, доставляющий сено лошадям, одинаково был подготовлен для боя. Так нас всегда воспитывал командир батареи. И высшее командование ставило нашу батарею в пример другим частям. Бывало вызывают батарею на окружное соревнование по стрельбе. Едем мы на полигон. Командование дает задачи на.
меткость стрельбы, на скорость, на качество подготовки данных для стрельбы. Смотришь — стреляли все» а приз достается нашей батарее. •
Касалось ли дело политической подготовки бойца, его грамотности, общественной работы или, скажем, просто опрятности, — батарея никогда ни от кого, кроме похвалы, ничего не слышала.
И вот за это все до одного бойцы, командиры, политработники нашей батареи были
19

награждены • наркомом обороны почетным значком «Отличник РККА».
Ну, ясное дело, что и на фронте такая часть была выдвинута на главные позиции. И верно, здорово мы насолили белофиннам.
Задумали они окружить нашу батарею и уничтожить. Выбрали для этого морозный и пасмурный день 23 декабря.
Утром около десяти часов (едва рассвело) командир батареи получил по телефону сообщение из штаба, что в наше расположение просочился отряд белофиннов-лыжников.
Старший лейтенант Маргулис тотчас предпринял особые меры охранения: усилил людьми дозоры вокруг батареи, нам, орудийным расчетам, приказал занять места у орудий, предупредив, что некоторые номера расчетов (точно указал, кто именно) в случае нужды будут сняты со своих мест у орудий и брошены в контратаку.
Я был командиром-наводчиком. Проверил действие механизмов и опустил ствол орудия, чтобы в любой момент встретить врага выстрелом прямой наводкой.
Ждать гостей пришлось недолго. Сразу после полудня раздался винтовочный выстрел: правофланговый дозор дал сигнал о замеченных им белофиннах. Белофинны показались на лыжах из леса.
Командир Маргулис тотчас вывел на батарею человек пятнадцать красноармейцев из взвода управления — и завязался бой.
Белофинны, которых оказалось во много раз больше, чем нас (их было свыше трехсот человек), сразу начали окружать батарею.
Мы все отстреливались из винтовок, но вот финны с криками пошли на батарею. Мы встретили их дружным огнем пулеметов, винтовок, револьверов — и отбросили.
Но они снова полезли на нас.
— Батарея, огонь! — скомандовал тогда старший лейтенант.
Из всех четырех орудий ударили с короткой дистанции.
Огненный шквал смел подбиравшихся к нам белофиннов, земля сотряслась, и на опушке леса взлетели, кувыркаясь в воздухе, большие деревья...
Финны на мгновение притихли. Но вслед за этим снова и с еще большей яростью повели на нас атаку, только уже не в лоб, а со стороны, где их не могли достать наши орудия.
Кричу:
— Товарищ старший лейтенант, финны слева!
А командир лейтенант Маргулис лежит раненый.
— Лаптев, дайте мне винтовку!
Я держу винтовку, но подползти к нему не могу — сплошной вой пуль.
Заряжаю винтовку и перебрасываю командиру по воздуху.
Командир снова начинает стрелять. Одного за другим укладывает белофиннов.
Глянул я — а белофинны пробрались уже к нашему складу снарядов. Они швыряют бутылки с горючим. Уже вспыхнуло и горит несколько ящиков.
Что делать? Вот-вот взлетят на воздух.
Кричу не своим голосом:
— Товарищ старший лейтенант, горят снаряды!
А товарищ Маргулис в ответ:
— Прямой наводкой, товарищ Лаптев, огонь! Снаряды без нас потушат.
II действительно — младший лейтенант Сидоров с несколькими бойцами разбросал горящие ящики по снегу и потушил занимавшийся пожар.
— Есть, бить прямой наводкой!
И тут-то мне пришлось поработать.
Один я остался у своего орудия. Часть людей выведена из строя, остальные, совместно с товарищами от других орудий, обороняют батарею справа, слева, действуя винтовками.
А у меня орудие. И тоже надо действовать одному, как из винтовки. Огромная, тяжелая пушка тут превратилась в мое личное оружие ... Принатужился я. Тяжеловато одному у пушки. Как-то еще, думаю, управлюсь. А впрочем, сложения я крепкого — до Красной Армии уголь рубал под землей на Урале. Ведь какие многопудовые глыбы в забое выламывал. Ну и тут прилажусь.
Финны — на поляне перед орудием. Финны — у опушки. Стреляют, собираются группами, перебегают с места на место. Финские пулеметы и автоматы, сея пули, не дают мне возможности и голову поднять.
Я сижу клубочком между железными станинами орудия, раздвинутыми на снегу в форме ласточкиного хвоста.
Бой идет • прямой наводкой. Поднимаю над головой руку, открываю затвор. Поднимаю над головой снаряд и закладываю в камеру. Таким же порядком посылаю заряд. Затем, действуя одновременно поворотным и подъемным механизмами, ловлю белофиннов «на мушку», а попросту сказать — прикидываю на-глаз, куда, в какую группу белофиннов выгоднее ударить.
Белофинны — ни минуты на месте. Все время перебегают. Все это я учитываю. Навожу не в бегущих, а перед ними.
Навел. Раз! — дергаю .за шнур, конец которого тут же у меня на коленях.
Выстрел.
Заглядываю осторожно вперед, проверяю исполнение.
20
Разнесло белофиннов вирах ...
Опять тянусь рукой вверх, открываю затвор. Вываливается на меня стреляная гильза. Отбрасываю ее в сторону..
Снова заряжаю орудие. Опять, улучив момент, стреляю по скоплению белофиннов.
Я закладываю снаряды в орудие, даи^е и не глядя — станешь разбираться, так самого свернут.
Ведь финны то тут, то там. Работаю, а сам только и оглядываюсь по сторонам. То и дело приходилось пускать в ход или винтовку, или револьвер. Тут у меня на станине, как на полочке, — и ружейные патроны и револьверные. Полный арсенал наготове.
Идет бой. Жарко.
Капитан Хоменко, собрав позади с десяток бойцов, прибежал с громким возгласом:
— Товарищ Маргулис, иду на помощь! Я привел батальон бойцов.
Мой раненый командир тотчас скомандовал:
— В атаку! За родину! За Сталина! Ура! ..
И будто бы возглавляя целый батальон, Хоменко бросился с горсткой бойцов вперед.
Но финнов и после атаки оставалось еще немало, и они продолжали свои попытки захватить батарею, действуя против нас группами по 15—20 человек.
Гляжу — одна такая группа с криками бросилась прямо к моему орудию, спереди, на ствол. ‘
Я успел выстрелить из орудия. — и от наскочивших финнов ничего’не осталось. Но этим снарядом я едва не вывел из строя свое орудие, — так близко разорвался он. Осколки этого снаряда перекорежили щит на орудии.
Работаю. Тяжело мне достается. Я уже насквозь промок, словно в бане побывал. Шутка сказать — за восьмерых один работал. Тут и тридцать градусов мороза не в прохладу.
Вдруг слышу сзади шорох. Я обернулся с наганом в руке:
— Кто?
— Не стреляй, Лаптев, это я, Пулькин!
Вижу — верно, Пулькин. Удивился я: как же это он прополз сюда, когда над снегом головы не поднять. Весь снег кругом так и вихрится от белофинских пуль.
Но расспрашивать некогда.
Приполз, оказывается, Пулькин мне помогать.
Я обрадовался:
— Давай, — говорю, — давай подноси снаряды.
— А как, — говорит, — это делается? •
Пулькин и не брался никогда за снаряды —
Н6
как взять в руки тяжелые снаряды, как нести, чтобы не обронить, — ничего не знает.
Кузнец. Лошадей ковал у нас на батарее. Сам недавно из колхоза. Но парень дюжий,— уж на что я крепок, а он и еще того крепче, чуть не на полроста выше меня.
Такой-то помощник мне как раз и нужен!
Я живо показал Пулькину, как брать снаряды, и начал он мне эти стальные чушки подносить и под моим руководством закладывать их в камеру ствола.
Стали работать вдвоем с Пулькиным. Куда дружнее пошло дело. Так мы тут начали кро
шить финнов, что кто хочешь, глядя со стороны, подумал бы: не двое у орудия, а полный боевой расчет действует! Откуда только сила бралась! Подал, помню, Пулькин мне снаряд. И сразу у меня над ухом — хлоп! — винтовочный выстрел.
Оглянулся я и вижу — падает в снег белофинский офицер, и граната в руке.
Это его Пулькин между делом уложил.
Поработал со мной Пулькин, поработал, вдруг — оглядываюсь — нет его.
• — Пулькин! Где же Пулькин? ..
Герой Советского Союза, кузнец батареи, Г. С. Пулькин
ныне курсант артиллерийского училища рассказывает:
— Л я в атаку пошел. Не успел я предупредить Лаптева,— большая куча белофиннов со стороны из лесу выскочила, человек пятнадцать. Вот я и пошел. Раз такое дело, думаю, — Лаптев пока и без меня управится. Здорово он сильный парень — в плечах еще пошире, чем я.
Показалось мне сначала, что тут наши бойцы поблизости, — подскочил, а никого нету, и остался я один против всей белофинскон шайки.
Я сразу упал в снег — притворился убитым.
И они быстро залегли.
Между мной и белофиннами метров восемь — десять.
Я с винтовкой, а они с автоматами. Слышу — кричат что-то, нет у них в чем-то согласия между собой.
Я высунул винтовку7 и, не целясь, — хлоп!
Перекувырнулся один.
И давай выпускать в них пулю за пулей. Кончилась обойма. В подсумок лезть за па-
тронами — пропал бы. Но я всегда запасную обойму держал в левом рукаве.
Падают белофинны, а меня не могут взять.
Вот в лицо каждого вижу, вижу, как глаз прищуривает, в меня целится, а кончик ствола у него ходуном ходит, самого его дрожь бьет. Ну так, конечно, не попадешь!
Расстрелял я их в упор человек должно быть двенадцать.
Подползли тут ко мне на выручку двое наших красноармейцев. Веселее стало.
Втроем мы и уничтожили эту белофинскую группу.
Красноармейцев я отослал назад к их командиру, а сам опять пробираюсь к Лаптеву. Он там один около орудия кряхтит за восьмерых.
Только вдруг по мне ударил пулемет.
Я — бух в снег и соображаю: откуда бы это? С близкой дистанции ударил.
Не шевелюсь, а сам по сторонам смотрю.
Деревья кругом все белые, в снегу. А вот почему-то черное дерево. Странно, — или снег на ветках этого дерева не держится? Да нет, дерево обыкновенное, как и соседние.
Разглядываю черное дерево — ствол, ветки. Все выше смотрю, выше, — а там, среди черных ветвей, как ком снега, — финн в белом халате!
Притаился. С пулеметом. На меня глядит.
Я замер — на него гляжу. Ни рукой, ни ногой, ни пальцем пошевелить не могу. Только шевельнусь — высадит он в меня весь свой заряд из пулемета!
Лежу, винтовку пальцами чувствую. Но что в ней толку?
Вдруг, вижу, белофинн поворачивает голо
ву: чего-то ему посмотреть надо в стороне.
Только он отвел от меня глаза, я сразу за винтовку, прицелился, выстрелил.
Свалился финн под дерево. Офицером он оказался.
Так я проложил себе дорогу к орудию и опять стал помогать Лаптеву.
Бой с белофиннами продолжался около пяти часов.
Белофинны от батареи были отброшены. Но только немногим удалось уйти. Большая часть их отряда, около ста семидесяти человек, была нами уложена из винтовок, пулеметов, наганов. Около ста белофиннов уничтожило лаптевское орудие.
Записали НИКОЛАЙ ГРИГОРЬЕВ и НИКОЛАЙ ЧУКОВСКИЙ
Вася Тёркин появился на страницах красноармейской газеты „На страже родины** в дни боев с финской белогвардейщи-ной.
В землянках, на привалах у костров бойцы и командиры. Красной Армии всегда рады были картинкам и стихам про Васю Тёркина.
Вася — смелый, умный, находчивый, веселый боец. Для него нет непреодолимых препятствий и безвыходных положений.
С ним сроднились, его полюбили на фронте, его часто спрашивают и сейчас в красноармейских библиотеках.
Мы решили и наших читателей познакомить с некоторыми приключениями Васи Тёркина.
Стихи „Биография Василия Ивановича Тёркина" написал С. Маршак, „Как Вася Тёзкин из мертвых воскрес" — И. Тихонов, „Как Вася Тёркин танкистам помог" — Ц. Солодарь.
Рисунки сделаны художниками В. Брискиным и В. Фомичевым.
БИОГРАФИЯ ВАСИЛИЯ ИВАНОВИЧА ТЁРКИНА
Не в Париже, не в Нью-Йорке — В деревушке под Москвой Родился Василий Тёркин, Наш товарищ боевой.
Кончил школу Вася Тёркин Г ода три тому назад. Сдал экзамен на пятерки И пошел в военкомат.
Получил Василий рану, Занимая Белосток.
Всех сильнее был он в школе, Был он ловок и плечист, Был он первый в комсомоле Гармонист и футболист*
Что за парень в гимнастерке, В сером шлеме со звездой? Это он — Василий Тёркин, Пулеметчик молодой.
Пулеметчик лег в больницу» Отлежался — и здоров, И на финскую границу Прикатил он бить врагов.
Пулеметчик пн проворный, —
Все кампании прошел: Был на сопке Заозерной И на речке Халхин-Гол.
Враг разбит — не лезет больше, Заперт накрепко Восток.
Вася Тёркин в панской Польше Занимает Белосток.
От него белополяки Поскорей уходят прочь, Быстроногие вояки Удирают во всю мочь.
И за то, что дал он пану Оглушительный урок,
Отличился он в атаке — С боевым своим полком Брал деревню Питкамяки Пулеметом и штыком.
Побывал он и в разведке... Тишина стоит в бору, Только снег роняет ветки Да мороз грызет кору.
Вышел Вася на опушку И с товарищем вдвоем Белофннскую «кукушку» Подстерег и взял живьем.
И теперь в любой каптерке И в землянках всех частей Пулеметчик Вася Тёркин — Самый лучший из гостей.
23
КАК ВАСЯ ТЁРКИН ИЗ „МЕРТВЫХ" ВОСКРЕС
1.	Из разведки во свояси Вася Тёркин шел — и вдруг Бьет с сосны шюцкор по Васе, Пули сыпятся вокруг.
2.	Хитрый Вася даже глазом Не моргнул и, спрятав злость, Повалился Вася наземь, Лег, раскинув руки врозь.
3.	Трудно мертвым притворяться, Но лежал он, как во сне — Стал к нему шюцкор спускаться, Ухмыляясь, по сосне.
4.	Прямо бросился, как пьяный, «Мертвеца» атаковать
И своей рукой поганой Пули Васины забрать.
5.	Вася сгреб рукою длинной Белофинна, пасть закрыл — Лишь глаза у белофинна Завертелись, как шары.
6.	Так воскрес из «мертвых» мигом Вася наш, как чародей, Перед ним ногами дрыгал Крепко связанный злодей!
КАК ВАСЯ ТЁРКИН ТАНКИСТАМ ПОМОГ
1.	Вася Тёркин узнает, Что за надолбами дот, И решает: надо бы К чорту эти надолбы!
2.	Наступает вечерок, Вася кисти приволок И за рисование Взялся с прилежанием.
3.	На рассвете генерал Как увидел — заорал: — Подступают красные! Паника ужасная.
4.	Белофинны — что за прыть! — Стали бешено палить. Здорово стараются — Надолбы сметаются.
5.	Путь свободен! И вперед Танки двинулись на дот. От огня хорошего Вместо лота — крошево!
6.	Говорит танкист: — Дружок, Ты нам здорово помог.
Убедился в силе я Тёркина Василия!
ЕЖ.
24

С с w
О
СМЕКАЛКЕ
В. ЗАВОДЧИКОВ	Рис. А. Пруцкого
ПАПИРОСКА
— Расскажу о папироске, — сказал Борис Наумович Драбкин, помолчал немного, собираясь с мыслями, и начал так:
«В феврале батальон капитана Сукача готовился к наступлению: к прорыву укрепленного района белофиннов. Я командовал тогда взводом противотанковой обороны.
И вот мой взвод получает задачу: прямой наводкой из орудия пробить проходы в каменных надолбах врага.
Обдумываю я приказ, и мне становится ясно, что бить из орудия по такой небольшой цели, как надолбы, можно только с близкого расстояния: полтораста—двести шагов. А коли так, то наше орудие будет находиться в районе, пристрелянном пулеметно-минометным огнем противника.
Стоит нам начать стрельбу, как враг обнаружит нас и не даст выполнить задачу. Поэтому я и решаю: подготовить огневую позицию для орудия скрытно, открыть огонь по надолбам внезапно и стрелять метко, но не долго. С таким решением я до наступления темноты отправляюсь в разведку.
Разведываю местность и намечаю огневую позицию в сосновой рощице, под самым носом у белофиннов, шагах в двухстах от надолбов.
Однако надолбов с этого места не видно, их скрывает сосняк. Для ведения меткого прицельного огня надо расчистить сектор обстрела.
Вскоре наступает темнота. Мои бойцы, сам я и несколько саперов начинаем оборудование огневой позиции.
Ночь так темна, что в двух шагах ничего не видно. Темнота — друг и враг наш. Друг— потому, что укрывает от белофиннов. Враг — оттого, что не дает работать: как в такой темноте проделать просеки для стрельбы?
Рубить сосняк подряд нельзя. Если враг заметит, что сосняк вырублен, — сразу догадается, где спрятано наше орудие. Что делать?
— Товарищ Васильев, — приказываю я бойцу, — ложитесь на то место, где у нас будет стоять орудие, и через каждые пять минут поднимайте на одну секунду папироску до уровня прицела.
Боец удивлен. Он медлит. Но, видя, что я не шучу, быстро выполняет приказание.
Каждые пять минут на одно мгновение вспыхивает его папироска. Она для нас все равно, что орудие. Глянем на крохотный огонек — и нам понятно, где срезать ветки, чтоб они утром не помешали нам целиться и вести огонь.
Мы работаем ножами. Крадучись, без стука, без шума расчищаем сосняк. Темнота укрывает нас. Папироска подмигивает только нам. От врага ее маленький сверкающий глазок заслоняют молодые сосенки, у которых мы срезаем лишь отдельные ветви, — те, что могут помешать стрельбе по надолбам.
Так мы до самых надолбов расчистили сектор обстрела.
А на рассвете цель видна была как на ладони. И мои артиллеристы открыли наред- ’ кость меткий огонь бронебойными снарядами. Стрельба длилась ровно двадцать минут. Надолбы на участке в пятнадцать метров были разбиты вдребезги, ворота для наших танков открыты. И танки ринулись в атаку. А за танками в боевом порядке наступала пехота.
Белофинны, конечно, не могли сразу догадаться, что под самым носом у них мы ухитрились пристроить свое орудие. А когда враг опомнился и начал стрельбу, то нас уже не было в сосновой рощице. Мы были в дру-
гом месте — завтракали.
За едой Васильев вдруг сказал:
— Что-то мне не по себе, товарищ ком-
взвода ... Пока изображал орудие, четыре папироски выкурил ... Горечь во рту такая, словно хинину проглотил четыре порошка подряд...
Сказал он так, и меня словно кто по лбу стукнул. Я вспомнил: ведь Васильев—совсем «некурящий».
КОРОВА
Лошади, кухни, повозки — без конца. Сразу видно: идет обоз.
Передовые части с боями ушли вперед по лесам и болотам. А обоз движется по дороге. Спешит. Не хочет отставать.
. И вдруг неожиданная задержка. В чем дело? Задние соскакивают с повозок и бегут вперед узнать, почему остановился обоз.
Матвей Камельков тоже слез с повозки, любопытствуя разведать причину остановки.
Камельков случайно оказался в обозе. Он сапер. Был ранен. Рана уже зажила, и Матвей отпросился снова на фронт.
25
Н8
Ему не терпелось. Он торопился в своп полк, сгорая желанием поскорее увидеть друзей и товарищей. Остановка сильно его раздосадовала.
Обоз стал, потому что поперек дороги лежала большая зарезанная корова.
Она была так велика, что загородила собой весь путь. Ни пройти, ни проехать.
Покамест Камельков с трудом пробирался между повозками и сердито раздумывал,„ зачем остановка, у коровы столпились бойцы. Рослый, широкоплечий красноармеец в одной руке держал винтовку, а другой рукой размахивал в воздухе и говорил, обращаясь к остальным. Он убеждал взвалить корову на повозку и увезти с собой.
— Нельзя пропадать добру, — говорил он. — Корова нестарая, мясо хорошее...
Но высокого красноармейца перебил низенький, худощавый. Винтовка у него висела на ремне за плечами, в правой руке он держал поварской черпак.
— Мяса нам и своего не съесть, — сказал повар и взмахнул черпаком, как дирижер в оркестре. — А корову брать не советую..; Враг у нас хитрый, злобный ... Коварный враг... И я допускаю, что это мясо пропитано ядом, — заключил повар, показывая черпаком в сторону коровы.
Бойцы с одобрением отнеслись к словам повара, а тот, обрадованный вниманием окружающих, продолжал:
— Таши, товарищи, прочь с дороги эту белофинскую падаль!
И руки многих потянулись к этой корове. Всем хотелось поскорее оттащить ее в сторону п освободить путь обозу.
— Стой! Не трогать! — раздался громовой голос. И руки, протянутые к туше коровы, невольно отдернулись прочь.
Перед бойцами появился ’ Матвей Камельков. Все глядели на сапера с любопытством и удивлением. Он же подошел к мертвой корове и долго и пристально разглядывал ее со всех сторон, словно собирался оживить ее.
Бойцы стали посмеиваться. А повар замысловато покрутил черпаком в воздухе и посоветовал Камелькову:
— Возьми у нашего доктора трубочку да ослушай ее, бедняжку ...
Но Камельков сделал вид, что не слышит шутки повара. Сапер тихо, в раздумье, будто самому себе пробормотал:
— Хороша корова ... нечего сказать ... — И, обращаясь к окружающим, добавил:
— Назад! Отойдите подальше! ..
Обозники отступили шагов на двести. А сапер связал вместе два длинных шнура, которые всегда носил при себе; один конец прикрепил к мертвой корове, а другой взял в правую руку и начал отходить назад.
Вот он отошел, прилег наземь и дернул за шнур. И в то же мгновение грянул взрыв. Корова разлетелась на кусочки.
Вслед затем по обеим сторонам дороги раздалось еще несколько взрывов: оказывается, от коровы в разные стороны тянулись проволочки к другим минам.
— Вот и без докторской трубочки ослушал, — усмехнулся сапер. И повар виновато ответил:
— Да, ты хитрец!	v
Обоз двинулся дальше.

Боевые порядна
Н. НИКИФОРОВ и Л. САВЕЛЬЕВ
Рис. С. Мочалова.
Македонская фаланга
У древних греков —особенно у македонцев —основой войск была фаланга. Вот как она составлялась. В один ряд, плечом к плечу становилась тысяча человек или даже больше. За этим рядом такой же второй, третий, четвертый, — иногда доходило до двадцати с лишним рядов. Так что всего в фаланге было много тысяч воинов. И все они стояли так тесно, что нельзя было даже повернуться.
Каждый воин фаланги держал в руках пику. Пика была очень длинная, раза в четыре выше человеческого роста. Издали всю фалангу можно было принять за какой-то огромный железный лес.
Первые шесть рядов фаланги не поднимали, однако, свои пики вверх, а держали их прямо перед собой остриями вперед. Такая ощетинившаяся фаланга становилась почти неприступной. Ведь ружей и пушек в то время не было. А чтобы убить врага мечом, надо было подойти к нему совсем близко. Но каждый, бросавшийся на фалангу, напарывался на острую, выставленную далеко вперед пику.
Несокрушимая фаланга двигалась вперед^ прокладывая себе путь сквозь ряды неприятельского войска.
Если же какой-либо из воинов фаланги падал, пораженный неприятельским копьем, его место сейчас же занимал воин из следующего ряда.
Это было самое главное: итти все время ровными тесными рядами, плечом к плечу, не отрываясь друг от друга, и когда кто-нибудь выбывал из строя, смыкать ряды так быстро, что враг не успевал ворваться в брешь.
Все это требовало огромного искусства. Представьте себе: сейчас на параде проходят по двадцать четыре человека в ряд — и то сколько времени надо учиться, чтобы пройти стройными рядами: а тогда выстраивались в ряд больше тысячи человек, и они должны были итти в бою, под ударами врага, под тучей его стрел, стройно, не отставая, не выскакивая вперед, не отрываясь!
Если бы десяток воинов, испугавшись, обратился в бегство, вся фаланга смешалась бы, была бы уже ни на что не годна.
Греческие воины были храбры и искусны, они привыкли к порядку, к дисциплине. Поэтому они и могли сражаться фалангой. И поэтому они нередко били такие неприятельские армии, в которых воинов было раз в десять больше, чем во всем греческом войске.
Римский легион
П егион, в отличие от фаланги, строился не сплош-J| няком, а по когортам. Таких когорт в легионе было десять, и между ними в бою сохранялся большой промежуток. Это давало римлянам большое преимущество.
Ведь фаланга могла ходить только по ровному полю. Чуть встретятся на пути холмы или овраги, фаланга непременно расстроится: одни уйдут вперед, другие отстанут. И поворачиваться она тоже почти не могла: начинались
толкотня, замешательство, ряды разрывались и путались.
Она была чудовищно неповоротлива — фаланга.
А легион, разделенный на когорты, мог итти, сохраняя свой порядок, и через холмы, и через овраги. Его можно было легко и быстро повернуть, выдвинуть или, наоборот, отодвинуть назад любой из его флангов, послать любую когорту на помощь другой.
Легион был очень подвижен, он мог легко совершать любой маневр — например, охватывать фланг врага или заходить ему в тыл.
Перед боем легион строился: впереди четыре когорты, в промежутках между ними, отступя, другие три когорты, а сзади резерв — последние три когорты.
Утро, день и вечер
Тысячу лет назад самым могущественным народом были арабы- Они завоевали часть Азии, всю северную Африку и часть Европы.
Арабское войско вело бой, построившись в три линии. Первая называлась «Утро», вторая «День», а третья «Вечер».
В первой линии находились всадники. Они должны были завязывать бой, наскакивать на неприятеля, задирая его, расстраивая его ряды, тревожа и устрашая его.
Поэтому полное название этой линии было: «Утро собачьего лая».
Во второй линии стояли отдельные отряды, разделенные промежутками, наподобие римских когорт. Эти отряды должны были поддерживать конницу первой линии, помочь ей смять врага.
Поэтому полное название отрядов этой линии было: «День помощи».
В промежутках между отрядами второй линии, отступя назад, стояли сильные отряды, которые вступали в бой позже. Они-то обычно и решали исход боя.
Их полное название было: «Вечер потрясения».
Была еще и четвертая линия — запасная. Здесь стояли лучшие, отборные отряды, охранявшие знамя. В бой они вступали редко, в крайних случаях.
Позади всех этих линий располагался обоз. Здесь находились жены воинов и их дети. Они тоже имели при себе оружие. И не зря: бывало иногда так, что неприятель нападал на обоз внезапно, с тылу. Тогда, не дожидаясь, пока подойдут на помощь воины, в бой вступали женщины и дети. Надо думать, что они умели хорошо драться, потому что известны случаи, когда они одними своими силами успевали прогнать неприятеля, нанести ему поражение.
Кабанья голова
Лет семьсот назад на Русь начали нападать ливонские рыцари. Они придумали новый боевой порядок, который называли «кабаньей головой».
Голова кабана, как известно, сзади широкая, а спереди узкая. Так же точно выглядело и
27
49
Рыцари были окружены новгородскими дружинами.
рыцарское войско, когда оно шло в бой. Своей узкой передней частью оно, точно клином, врезалось в неприятельскую армию, разрывало ее надвое и затем било ее по частям.
Новгородцы, не раз бившиеся с ливонскими рыцарями, прозвали этот строй попроще: «свиньей».
Ливонские рыцари особенно обнаглели тогда, когда на Русь напали татары. Рыцари думали, что теперь можно безнаказанно грабить русскую землю, их никто не решится остановить.
Однако новгородцы не испугались рыцарей.
Свои лучшие дружины новгородцы стали располагать не посредине, а справа и слева — на флангах. Да еще оставляли в укрытом месте «засадный полк». Лучшие дружины, наступая справа и слева, как клещами, сжимали голову «свиньи»; рыцари сбивались в кучу, им негде было развернуться. Рыцари сильны были в единоборстве, когда же они сбивались в толпу, их легче было бить. Тем временем «затыльный», или «засадный,» полк вырывался из укрытого места и ударял по врагу сзади.
Для борьбы с закованными в железо рыцарями новгородцы придумали особые копья с крючками, вроде пожарных багров. Этими копьями они зацепляли рыцарей и стаскивали их с коней, а потом уж убивали их или брали в плен. Применяли и ножи «засапожные», которыми сперва ранили лошадь, выбирая незащищенное место, а потом уж добирались и до самого рыцаря.
Во главе новгородского войска стал замечательный полководец князь Александр, прозванный Невским, потому что в 1240 году на реке Неве он разбил шведскую армию.
Зимой 1242 года князь Александр выступил против ливонских рыцарей. Пятого апреля на льду Чудского озера произошел решительный бой.
На рассвете рыцари построились по своему обычаю кабаньей головой и двинулись на русских.
Александр же выстроил свои дружины «пятком» (в виде римской цифры V). В середине стояла новгородская пехота с копьями-крючками, передними — стрелки из лука. Лучшие свои дружины Александр поставил не в середине, а на флангах.
Самую же лучшую, самую сильную дружину он поставил в стороне, укрыл ее в засаде.
Александр предвидел, что «свинья» прорвет центр русских войск и затем начнет пробираться в тыл нашим войскам. Чтобы не допустить этого захода в тыл, Александр расположил центр своих войск так, что за ним сразу же начинался крутой, обрывистый берег озера.
Русские встретили рыцарей тучей стрел. Это заставило ливонцев держаться теснее друг к другу. «Свинья» поджалась, стала плотнее.
Вскоре рыцари, действительно, прорвали центр русского войска, как того и ожидал Александр. Но это принесло рыцарям мало пользы: «свинья» уперлась носом в крутой берег и не могла двигаться дальше, А между тем задние ряды все наседали и наседали на передних, которым некуда было податься. Началась давка.
Тем временем фланговые дружины новгородцев зажали, как клещами, «свинью» с обоих боков, а Александр со своею лучшей дружиною ударил из засады ей в тыл. Рыцари были окружены. В тесноте они мешали друг другу, не могли биться в полную силу. Новгородские копейщики стали крючьями стаскивать рыцарей с коней и убивать их.
В это время лед не выдержал тяжести сбившихся в кучу тяжеловооруженных, покрытых броней рыцарей. Лед затрещал, стал проваливаться, многие рыцари потонули в озере.
Часть рыцарей сумела все же выбраться из окружения. Они обратились в бегство. Александр преследовал их, и почти все они были перебиты или взяты в плен.
Русский народ одержал блестящую победу — отстоял свою землю от чужеземцев-грабителей.
Война — дело короля
Римская когорта строилась в десять рядов, один за другим. Это было удобно. Если передние ряды не выдерживали натиска врага и бывали смяты, в бой тотчас же вступали задние ряды. Так что разбить когорту было очень трудно.
Но такой, как говорят, «глубокий боевой порядок» стал очень невыгодным после того, как были изобретены пуш.си. Пушечное ядро, ударив в войско, убивало не только переднего бойца, а и тех, кто стоял за ним в задних рядах, иногда несколько десятков бойцов.
Было и другое неудобство: ружья имели все солдаты, а стрелять могли только передние, ос
28
тальные стояли во время боя без дела. Да и как могло быть иначе: ведь человек, стоящий, скажем, в шестом ряду, может выстрелить разве только в спину своему товарищу, стоящему впереди.
Надо было менять построение. Новое построение ввели лет двести назад. Его усовершенствовал прусский король Фридрих II.
Он расставлял своих солдат всего в три ряда. Те, кто был в первом ряду, стреляли лежа. Во втором ряду стреляли с колена. А солдаты третьего ряда стояли в полный рост и стреляли через головы своих передних товарищей.
Это было удобно: теперь стрелять могли все.
Но армия состоит не из одной пехоты: есть еще конница и артиллерия. Куда поставить их? Если поставить их спереди, в них будут лететь пули своей же пехоты. А если поставить их позади пехоты, то коннице не будет хода вперед, вся ее сила пропадет даром; а артиллерия может невзначай попасть в свою же пехоту.
Фридрих II поступил так. Он устроил между подразделениями пехоты промежутки и сюда поставил пушки. А конницу он распределил по обоим флангам пехоты.
И как только он это сделал, все его войско как бы закостенело: никому нельзя было сойти с места. Ведь если какой-нибудь пехотный отряд, эскадрон или орудие переменит свое место, порядок сразу нарушится, все спутается: пехота очутится перед артиллерией, или, наоборот, артиллерия прямо перед пехотой, или пехота перед конницей.
Для того, чтобы этого никогда не случилось, Фридрих II навел в своей армии строжайшую дисциплину. Солдаты должны были шагать и сражаться не как живые люди, а как какие-то заводные механизмы. Солдат не смел раздумывать над тем, как ему лучше поступить в бою, он должен был только слепо выполнять приказания и совершать заученные заранее движения.
Очень тяжело было в те времена служить в армии!
Фридрих II набирал солдат из всякого сброда, из преступников и бродяг. Учили этих солдат младшие командиры —капралы. Учили чаще палкой, чем словами.
Тогда-то и появились пословицы: «Солдат должен бояться палки капрала больше, чем пули неприятеля» и «Кто палку взял, тот и капрал».
Слово «солдат» происходит от немецкого слова «Sold», значит — «плата». Солдатом в те времена называли того, кто сражался за деньги, наемника. Солдат должен был сражаться потому, что он подписал такой контракт. А почему и зачем идет война, до этого ему не было никакого дела.
Сбежать из армии Фридриха II было трудно: у каждого солдата — свое точное место.
По команде офицера тремя шеренгами — семьдесят пять шагов в минуту — двигались солдаты в бой. По команде все сразу застывали на месте и стреляли. И по новой команде опять маршировали вперед.
Тут уж не убежишь: каждый солдат на виду.
Но маршировать так можно было только по ровному полю. Поэтому тогда и выбирали для битвы широкое, гладкое поле. Если бы какому-нибудь генералу вздумалось затеять бой в лесу или в горах, ему это, наверное, не удалось бы: его солдаты, оставшись без присмотра, разбежались бы, и он остался бы без войска.
Суворовские солдаты
В те времена, когда полководцы выстраивали перед боем свои войска ровными рядами, точно на параде; когда для сражений выбирали поле, похожее на учебный плац; когда солдатам запрещалось думать и соображать потому, что все за них решали их начальники, — в это время великий русский полководец Суворов отступил от принятых всеми правил и создал совершенно новую тактику.
«Неприятель думает, что ты за сто, за двести верст, — говорил Суворов. — Неприятель поет, гуляет, ждет тебя с чиста поля. А ты из-за гор крутых, из лесов дремучих налети на него, как снег на голову. Рази, тесни, опрокинь, бей, гони, не давай опомниться!»
И это были не просто слова, так именно Суворов и поступал. Его солдаты умели драться не только в «чистом поле», но и в «горах крутых» и в «лесах дремучих». Они не были скованы линейным построением и, когда это было нужно, могли наступать в любом боевом порядке.
Как же добился этого Суворов? Почему удалось ему то, что не удавалось австрийским и прусским полководцам?
Потому, что система Суворова была лучше системы Фридриха II и потому, что русский солдат был не похож ни на прусского, ни на австрийского, ни на какого другого.
Так уж сложилась история нашего народа, что ему в продолжение многих веков пришлось защищать свою землю от чужеземных беспощадных хищников: от печенегов, половцев, татар, от ливонских рыцарей и польских панов. Много горя пришлось испытать русскому народу, но зато он навек запомнил: нельзя допускать врага в свои пределы, с ним надо биться насмерть!
Любовь к родине побуждала русских солдат храбро сражаться с врагом.
Но этого русские цари, такие, как Петр III или Павел I, не понимали. Они видели, что за границей в лучших армиях дисциплина держится на капральской палке, и решили, что то же должно быть и у нас. Они видели, что там солдат выстраивают в линию, и решили, что иначе быть не может. Они постарались изменить даже облик наших солдат, придать им заграничный вид. Подумать только: русскому крестьянину, как только он попадал в армию, надевали на голову напудренный парик с буклями и косичками; его затягивали в узкий неудобный мундир и заставляли без конца разучивать, подобно балерине, одни и те же движения, добиваясь того, чтобы он совершал эти движения изящно и грациозно.
Доходило до того, что ретивые капралы будили по ночам своих солдат и делали им замечания: спать надо непременно вытянувшись, иначе испортится военная выправка...
То, чего не понимали русские цари, понял Суворов. Он отменил парики и узкие мундиры. Он стал учить солдат тому, что пригодится им ь бою.
Суворову не нужны были такие солдаты, которые умеют выполнять только раз и навсегда заученные приемы. Ему нужны были понятливые, смелые бойцы, которые идут в бой без понукания и сами соображают, что им делать.
«Каждый воин, — любил повторять Суворов, — должен понимать свой маневр».
Любым случаем пользовался Суворов для того,
29
so
чтобы воспитать в своих солдатах находчивость и сметливость.
На смотрах он задавал солдатам самые неожиданные, непредусмотренные никаким воинским уставом, вопросы. И очень сердился, если солдат отвечал по тогдашнему обычаю: «Не могу знать». Отделаться незнанием — ведь это самое простое и легкое. Нет, ты сам пошевели мозгами, догадайся! .. «Немогузнаек» Суворов терпеть не мог.
Суворов был очень требователен, но он уважал солдат, и они это, конечно, чувствовали.
Они любили Суворова, старались всеми силами оправдать его доверие.
Таких солдат уже не было необходимости выстраивать всегда в линию, держать их под неусыпным наблюдением капралов. Суворов мог применять — и, действительно, применял — самые разные боевые порядки, смотря по тому, с каким противником он имел дело.
Чаще всего Суворов избирал такой порядок: впереди шли врассыпную маленькими группами или в одиночку отличные стрелки — егеря, за ними — линии мушкетеров и гренадеров, за ними — выстроенные в колонны солдаты, и, наконец, позади всех располагался резерв
Такой порядок был удобен тем, что егеря не были привязаны к месту, они сами решали, откуда выгоднее всего подойти к врагу. Резерв предохранял от всяких неожиданностей. А колонны можно было в любой момент повернуть и направить туда, где они по ходу боя всего нужнее: например, на прорыв неприятельского центра или на охват его фланга.
Это был подвижный боевой порядок, при котором можно было совершать молниеносные маневры, обрушиваться на врага, как «снег на голову». Этому помогало еще и то, что Суворов чаще всего нападал на врага внезапно: наступая лесом или горными теснинами, или пользуясь ночной темнотой.
Все это было совершенно необычно, шло против правил, которых держались заграничные генералы, привыкшие к линейному порядку. Поэтому такие генералы, сколько ни терпели поражений от Суворова, все же утверждали: Суворов не умеет вести бой «правильно», он не знает тактики.
«Что ж делать! — смеясь, отвечал Суворов. — Без тактики, без практики, а неприятеля побеждаем!»
Линия, цепь, точки
Немногим больше века отделяет нынешнюю войну от наполеоновских войн. Чего только ни произошло в военном деле за это время: старинный черный порох заменили бездымным, гораздо более сильным; ружья и орудия стали заряжать не с дула, а сзади, с казны, их стволы начали делать с винтовой нарезкой, от этого возросла их дальнобойность; вместо ядер стали стрелять разрывными снарядами; были изобретены пулеметы; артиллеристы научились стрелять с закрытых позиций.
Словом, артиллерийский и ружейный огонь стал таким губительным, каким он никогда не был прежде. Итти в бой колонной или даже линией, плечом к плечу, было бы теперь безумием: снаряд, попавший в гущу людей, поранил бы очень многих зараз.
Надо было раздвинуться, отойти друг от друга подальше, не нарушая строя.
И вот солдаты, шедшие в линии, разомкнулись так, что между ними появились пустые проме-
жутки в несколько шагов: линия превратилась d цепь.	•
Этот боевой порядок продержался около пятидесяти лет.
Именно так, цепями, двинулись солдаты в бой, когда началась мировая война.
Но тут произошло то, чего никто не ждал. Артиллерия стала к этому времени такой сильной, что она буквально сметала наступающие цепи: промежутки в несколько шагов оказались малы, люди стояли в цепи слишком густо. К тому же длинной, почти прямой цепи было почти невозможно укрыться от взгляда врага. Часто бывало так: неподалеку лежит камень или растет куст, за которым можно было бы удобно укрыться. Но для этого надо нарушить строй, выйти из цепи.
Вскоре с цепью произошло то же, что случилось когда-то с линией: она раздвинулась, разбилась на много маленьких цепочек, или, вернее, групп. Каждая группа бойцов стала двигаться самостоятельно, стала сама рыть себе окопы и маскироваться.
То, что было когда-то одной прямой линией, стало теперь причудливым сочетанием множества точек, сетью замаскированных огневых точек.
Так родился новый, нынешний боевой порядок.
Невидимый порядок
Нынешний боевой порядок отличается от всех прежних тем, что он невидим. Невидим и в буквальном, и в переносном смысле.
Действительно, его нельзя увидеть потому, что бойцы не собраны в каком-либо одном месте, а разбросаны по всему полю и к тому же тщательно замаскированы: поле боя кажется пустым. Но если бы даже и нашелся такой острый глаз, который сумел бы различить бойцов, несмотря на их маскировку, он, пожалуй, не уловил бы порядок их расположения. Он увидел бы бойцов, но не увидел бы порядка.
Там посреди поля — станковый пулемет, а здесь почему-то — ручной пулемет; а еще в другом месте — невидимая цепочка стрелков; а вот совсем отдельно, под еле заметным кустиком, всего два человека: снайпер и его помощник; где укрылся миномет, где — противотанковая пушка, где — маленькое пехотное орудие; среди пехотинцев-стрелков как будто случайно затесались артиллеристы-наблюдатели со своими телефонами и радиоприемниками, а в лощинках и перелесках стоят еще стрелки и вместе с ними находятся танки.
Какой же это порядок? Это скорее беспорядок?
На самом деле порядок тут все же есть, и даже очень строгий, но невидимый. Уловить его сразу так' же трудно, как уловить порядок в расположении фигур на шахматной доске в середине партии. Почему одни пешки ушли вперед, а другие остались позади? Почему ферзь занял этот квадрат, а не другой? Почему конь стал там. а слон тут? Ответить. на все эти вопросы можно только после того, как вникнешь хорошенько в позицию, учтешь замыслы противников. И тогда только поймешь, что каждой фигуре отведено самое правильное место.
Так и в бою. Силы распределены с таким расчетом, что куда ни сунется неприятель, он наткнется повсюду на огонь пулеметов или винтовок, минометов или пушек, — в любом случае понесет огромные потери.
Фаланга, легион, кабанья голова, колонны, линии, цепи, — любой из прежних боевых порядков
30
Бойцы пошли в атаку...
был однообразным, несвободным, одним для всех случаев. А нынешний порядок дает бесчисленное количество различных возможностей, разных расположений бойцов. Он всегда тот же самый и всегда, вместе с тем, новый, непредвиденный.
Что видно в бою?
Вот, примерно, что увидели бы вы, если бы попали на войну.
Перед вами — пустое поле. Вдали — опушка леса. Ни души. Войск — словно и вовсе нет.
Вглядевшись внимательно, вы, наконец, замечаете: по полю кое-где ползут, а местами перебегают поодиночке бойцы. Один из них вдруг покачнулся, упал. Кто же его подстрелил, откуда? Неизвестно! Надо долго и тщательно изучать расположение противника, тогда, может быть, удастся разыскать, где прячется его пулеметчик или снайпер. 4
А неприятельские окопы —где они? Только очень опытный, наметанный глаз уловит вдали какие-то чуть заметные черточки. Это и есть окопы.
Вот раздался грохот, поле затянуло дымом. Это стреляют пушки. Но где они? Их не увидишь никак, даже через подзорную трубу. Может быть, они спрятались в лесу, а может быть, укрылись где-то за холмами.
Между тем, бой разгорается. В небе появились самолеты, они летят десятками, как журавли, углом вперед и сбрасывают бомбы где-то вдали.
Больше стало перебегающих поле фигурок. Но они видны не все время. Мелькнут на несколько секунд и вдруг исчезнут, словно слились с землей. И вновь мелькнут, и опять исчезнут.
Откуда-то внезапно появляются танки и несутся туда, где видны черточки неприятельских окопов. Дым над полем рассеивается. Теперь наступающая пехота уже видна отчетливее: бойцы поднялись во весь рост, идут в атаку. Вот они добежали до окопов противника, скрылись в них. Исчезли и танки.
И снова поле пусто...
Что происходит в бою?
Что же происходит на самом деле в бою? Пред* положим, что мы наступаем; чего мы хотим достичь в наступлении и какими способами мы этого добиваемся?
Мы хотим выбить противника с занимаемых им позиций — захватить его оборонительную полосу. Полоса эта достаточно широкая: она имеет в ширину, или, как выражаются военные, в глубину, километров шесть —восемь. На ней расположено множество неприятельских огневых точек.
Продвинуться сразу, одним рывком, на восемь километров невозможно. Для того, чтобы прорвать оборонительную полосу на всю ее глубину, приходится совершать целый ряд последовательных атак, шаг за шагом преодолевать сопротивление врага.
Разумеется, надо первым делом захватить ту часть неприятельской оборонительной полосы, которая к нам всего ближе: передний ее край.
Но если бы мы сразу бросили для этого наши войска в атаку, то они попали бы под такой убийственный огонь врага, что атака, наверное, не удалась бы. И если бы она даже и удалась, это стоило бы нам слишком дорого: мы потеряли бы очень много бойцов.
Надо, значит, подготовить атаку, надо заранее, еще до атаки, ослабить врага, заставить его орудия и пулеметы замолкнуть, нанести ему как можно больший урон.
Поэтому бой и разделяется на две части: подготовка атаки и сама атака.
Наши артиллеристы начинают стрелять по огневым точкам неприятеля во всю глубину его полосы. Над полем боя растекается дым, летят во все стороны смертоносные осколки снарядов, неприятельским бойцам нельзя поднять головы, не то что метко стрелять!
В это время на тот участок, который избран нами для атаки, налетают наши самолеты й забрасывают его бомбами. Другие самолеты летят еще дальше, за неприятельскую оборонительную линию, бомбардируют там станции, мосты, дороги, скопления войск. Это делается для того, чтобы
31
51
враг не мог подбросить подкрепление к месту ^оя.
Пока все это происходит, наша пехота старается подобраться поближе к неприятелю. Конечно, неприятель не хочет этого допустить. То одни, то другие его бойцы начинают обстреливать наших бойцов. Поэтому нашей пехоте приходится продвигаться с боем: то стрелять, то перебегать вперед.
Чем дальше продвигаются наши стрелки, тем сильнее и упорнее обстреливают наши артиллеристы передний край неприятельской обороны. Одну за другой «тушат» они неприятельские огневые точки, уничтожают их. Этим самым они спасают жизнь нашим стрелкам и облегчают им атаку.
Наконец наши стрелки подошли достаточно близко к врагу. Они могут теперь броситься в атаку.
Наша артиллерия перестает бить по переднему краю неприятельской полосы (можно задеть своих) и переносит огонь вперед метров на двести — триста.
Это напоминает катящийся вперед морской
вал. Но вал этот состоит не из воды, а из разрывающихся снарядов и разлетающихся осколков, из поднятой кверху земли, из взрывов и пламени. Этот «огневой вал» катится через неприятельскую полосу.
В этот миг пехота и танки бросаются в атаку. Танки опережают пехоту, очищают ей путь. Они давят, вминают в землю, расстреливают, уничтожают те огневые точки врага, которые сохранились до этих пор.
За танками бегут стрелки. Они забрасывают врага ручными гранатами, врываются в его окопы, берут неприятельских бойцов в плен, штыком и прикладом расправляются с теми, кто оказывает сопротивление.
Чуть где произойдет заминка, едва только успеет откуда-нибудь выстрелить неприятель, как сейчас же туда направляется огонь наших пулеметов, минометов и тех орудий, которые • сопровождают пехоту.
Передний край неприятельской обороны захвачен. Начинается подготовка к атаке следующего рубежа...
Таков современный боевой порядок.
Стихи красноармейских поэтов
ПЕСНЯ О НАВОДЧИКЕ
Ночь темна. Темнее ночи Вражий берег за рекой. Зорко смотрит в даль наводчик — Комсомолец молодой.
Он пришел с врагом сражаться За любимый Ленинград,
За родную землю драться. Не страшась в бою преград. Вместе с ним его ребята, Боевой его расчет — Притаился возле хаты Неизменный пулемет.
Ветер чуть колышет ветви, Тишина стоит кругом.
Вражий берег на рассвете Содрогнулся под огнем. Пушка бьет и залпом мощным Разрушает вражий дот, Наш наводчик — парень точный -Никогда нс подведет.
Тьма расходится, светлеет, Утнхает грозный бой.
Занимает батарея
Вражий берег за рекой.
Снова смотрит в даль наводчик.
Рядом с ним его расчет.., Батарея днем и ночью Белофиннов метко бьет.
Красноармеец 'Анатолий Зимаков.
письмо
Поздней осенью из части Уезжал домой Нуркан. Танк намытый и блестящий Принял брат его Юркан. Встали братья с танком рядом: «Брат, за танком ты следи, Каждый раз его в порядок После боя приводи!
Цель учись ловить на мушку — И не выдаст пулемет.
Пусть в руках твоих и пушка По мишеням метко бьет. Я спокойно уезжаю На простор родных степей, Я обоих крепко знаю: Ганку верю и тебе!»
Браг уехал, танк остался, К новым он привык рукам. Словно с ним не расставался Старый друг его Нуркан. И на днях пришло к Нуркану С фронта дальнего письмо,
Донесло до Казахстана Вести славные оно: «...Мы громили белофиннов, Шли за ними по пятам. Наша грозная машина Стала памятной врагам. Помнишь, брат, как, уезжая. Крепко в танк ты верил наш! Все в порядке! Сообщаю: Награжден наш экипаж!» Рал Нуркан. Родные рады. Холят, счастья не тая, Будто славную награду Получила вся семья.
Красноармеец
Ер таи Калиев.
Л. БРАНДТ	Рисунки Т. Шишмаревой
Две женщины и девочка сидели за большим овальным столом в когда-то просторной комнате. Теперь столовая была так плотно заставлена вещами, что казалась тесной. Другие комнаты вместительной квартиры Ключевских были также переполнены мебелью.
Но хозяева уже давно привыкли к тесноте, смирились и больше ее не замечали.
Почти все sth вещи появились здесь еще до рождения Тани, буфет красного дерева в стиле «модерн» казался Тане неотъемлемой частью квартиры, также как и другой буфет, похожий скорее на архитектурное произведение из мореного дуба, чем на место хранения посуды.
Никому из них не приходил в голову вопрос, зачем и в без того переполненной комнате стоят два разнос- ильных буфета и множество4 других лишних вещей, загромождавших квартиру.
Хранительницей этих сомнительных ценностей была тетушка Тани Полина Леонидовна, полная сорокалетняя незамужняя женщина с темными выпуклыми глазами и большим властным ртом.
Мать Тани, известная артистка, давно устранилась от управления домом, все вопросы хозяйства и даже воспитания Тани решала старшая сестра.
Два других члена этой семьи— Таня и домработница Агафья — подавно не имели никакого влияния на тетку.
Таня сидит за столом между матерью и теткой, пьет чай и думает о вчерашней ссоре со своим многолетним другом Васей Туркиным.
Когда встали из-за стола, Надежда Леонидовна подошла к дочери и, обняв ее за плечи, сказала:
— Тебе, Танюша, завтра исполняется две-’* 3
надцать лет. — Надежда Леонидовна редко ласкала дочь, и Таня, наряду с радостью, ощущала некоторую неловкость.
Мать и дочь были очень похожи друг на друга. Обе блондинки с вьющимися волосами и правильными чертами лица. Только глаза у девочки такие же серые и большие, как у матери, но разрез глаз другой, да вокруг зрачка разместилось много желтых точек.
— Какая ты большая! Смотри, Поля, она достает мне до подбородка.
Тетка молча и равнодушно кивнула головой, занятая намазыванием масла на хлеб.
— .Что тебе подарить, Таня?
— Я не знаю, мама. Что хочешь.
Несколько секунд длилась пауза, и вдруг мать сказала:
— Ты, может быть, хочешь пригласить своих друзей из школы завтра? Я буду рада с ними познакомиться.
Таня удивилась. За пять лет ни разу ее товарищей не приглашали в дом. Тетка не любила детей и панически боялась, что школьники, товарищи Тани, непременно что-нибудь сломают в квартире.
И теперь, стоя к тетке спиной, Таня ждала возражений, но тетка молчала, и только минуту спустя раздался звон фарфора — это гетка молча резко поставила чашку на блюдечко. Тогда Таня чмокнула мать в щеку и выбежала из комнаты.
На другой день вечером з половине восьмого раздался первый звонок. Тетка сердито поглядела на дверь и сказала Тане:
— Твои, конечно.
Но оказалось, что пришла ее лучшая приятельница с двумя уже взрослыми дочерьми, которых сна приводила из года в год на рождение Тани в качестве ее подруг.

3 .Kociep" № 2—3509	33
Валентина Игнатьевна не успела снять пальто, ринулась к тетке в столовую и сразу же принялась тараторить, не умолкая ни на минуту. Тетушка слушала приятельницу и коротко и часто взмахивала пухлыми ручками, словно утка с подрезанными крыльями.
Девицы, лет восемнадцати - девятнадцати, обе похожие на мать и не похожие друг на друга, уселись на диване, лениво зевая, изредка перебрасываясь словами, и хихикали.
Таня сидела против них в той же комнате, но они не обращали на нее внимания.
Других гостей не было долго, но после восьми они густо пошли один за другим. Таня вздрагивала при каждом звонке в передней, но ее подруги не приходили.
За пять лет учения в школе ни разу никто из ее соучеников не бывал у нее дома. И теперь впервые она пригласила двух своих самых близких приятельниц и ждала их с нетерпением.
Наконец, без четверти девять явился последний из обычных гостей — старый и совершенно глухой врач Кинце, невероятно худой и высокий, без единого волоса на голове; он был старым другом семьи, всех лечил и появлялся в доме Ключевских на всех семейных праздниках.
Приходил всегда позже других, молча здоровался, молча шел к столу, молча ел, потом, когда вставали из-за стола, он смотрел на часы и ровно через полчаса начинал прощаться.
С Таней, за всю ее жизнь, он не сказал и двух слов, но всегда подмигивал ей при встрече и громко щелкал у самого ее носа сухими, длинными пальцами.
После того как Кинце поздоровался обычным способом с юбиляршей и поздравил взрослых членов семьи с торжеством, он смущенно остановился около великовозрастных девиц, не зная, подать ли им руку или щелкнуть у носа пальцами.
Наконец, решившись, он сунул им руку и ушел в угол.
Тетка взглянула #на Таню и громко сказала сестре, что пора просить гостей к столу.
— Твои приятели решили, как видно, не приходить? — сказала она Тане.
Таня чувствовала, что тетка очень довольна. К Таниным школьным товарищам Полина Леонидовна относилась всегда с непонятной враждебностью и не хотела пускать их в дом.
— Они обещали прийти, — жалобно сказала Таня.
— Подождем еще немного, — примиряюще решила мать. Тетка пожала плечами и с обиженным видом отошла к гостям. Но когда до девяти осталось две минуты, она вскочила с кресла и помчалась в столовую, чтобы приказать Агафье убрать два лишних прибора.
И в то же мгновенье, словно подстерегая ее, резко затрещал звонок, и в передней появились Танины приятельницы — Наташа и Тоня.
Девочки смущенно остановились, рассматривая гостей и незнакомую им большую квартиру Ключевских. Таня сорвалась с места и бросилась к подругам. Девочки столпились в дверях, загородив проход.
— Что же вы так поздно? — шопотом упрекнула Таня, обнимаясь с приятельницами.
Наташа, соседка Тани по парте, смуглая девочка с пухлыми щеками и очень серьезным
Щенок отодвинул крышку и высунул наружу голову.
выражением лица, первая шалунья в классе и тихоня с виду, незаметно подтолкнула другую девочку Тоню, белесую, с ухваткой мальчишки, и сама скромно опустила глаза.
Тоня быстро скрылась в передней и мгновенно вернулась с большой коробкой от шляпы в руках и молча протянула ее Тане.
— Что это?
— Это подарок. Не от нас, а от всех юннатов нашего класса. Мы потому и опоздали, что ездили за ним далеко.
За спиной Тани, против девочек, столпились гости.
— Бери же, — сказала Тоня и почти насильно заставила Таню взять коробку в руки.
Таня взяла подарок, потом быстро отстранила его от себя и поставила на пол.
— Что это? — топотом спросила она, по ей никто не ответил. Гости подошли ближе и с любопытством смотрели на большую коробку. Но вдруг в коробке послышался шорох, словно заработал невидимый механизм, потом крышка подпрыгнула кверху, и в отверстие высунулся черный нос и показались два круглых, блестящих глаза.
— Что это? — спросила и тетушка, но таким голосом, словно она передразнила попугая.
Таня с испугом смотрела на подруг.
Девочки снова переглянулись, потом разом, перебивая друг друга, начали быстро рассказывать.	• ‘
— Это немецкая овчарка, она еще щенок, но от замечательных родителей; кличка Хорст, сын чемпиона Гектора собаки Трофима Спиридоновича, нашего классного воспитателя, а у матери две золотых медали и одна большая серебряная.
Девочки сообщали эти сведения с видом знатоков и не замечали наступившего молчания.
Гости стояли вокруг, но никто не сказал ни слова.
Всем собравшимся была известна паническая боязнь тетушки перед беспорядком в квартире и страх за целость вещей.
Гости стояли молча и смотрели не на собаку, а на хозяев. У Тани бессильно опустились руки, а у тетки и без того выпуклые глаза, казалось, совсем гитовы были выпрыгнуть из орбит, а на щеках то появлялись, то исчезали малиновые пятна.
Щенок еще больше отодвинул крышку и высунул наружу круглую голову с еще мягкими висячими ушами и понюхал воздух.
Маленькие темные глазки посмотрели вокруг с таким веселым задором, что многие из гостей улыбнулись. Казалось, что щенок крайне доволен, что вокруг так много света, людей и любопытных, незнакомых вещей.
Улыбка, исчезнувшая было с лица Надежды Леонидовны, появилась на нем снова.
— Очень приятный щенок, — сказала она девочкам. Дети ждали бурных восторгов по поводу подарка и не могли понять холодного приема. Но вдруг высокий и тощий Книце, позже других подошедший к дверям и только теперь заметивший щенка^ почти растолкал гостей и склонился над коробкой. Своими тонкими, длинными пальцами он умело схватил щенка за загривок, поддержал его снизу другой рукой, поднес к самому своему носу и долго близоруко его рассматривал. Потом поднял голову и сказал, обращаясь к своей ближайшей соседке Полине Леонидовне:
— Чудесный щенок! Смотрите, какие лапы. Огромная собака будет, — Голос у доктора был тонкий и пронзительный.
Щенок, словно желая отблагодарить за лестный отзыв, лизнул доктора в нос.
Кинце фыркнул и опустил щенка в коробку.
— Это хороший подарок, — сказал он Тане, вытирая платком нос. — Собака, воспитанная с такого возраста, будет тебе самым преданным другом. Это очень хорошо, когда в доме есть собака. Когда я был маленьким, у нас в доме всегда было много животных и много собак.
Обычно молчаливый, как будто бы деревянный, доктор стал вдруг живым и разговорчивым. Но обращался он только к хозяевам и больше всех к тетушке.
— Собака приучает детей к трудолюбию. Это плохо, что вы до сих пор не завели собаку. — Вдруг он улыбнулся и, хлопнув себя по колену, сообщил:
— Но знаете, вам трудно представить, сколько она будет пачкать, — говорил он таким радостным тоном, словно сообщал тетке необычайно для нее приятные вещи. За ним убирай и убирай. И это очень полезно для девочки.	'.
Тетушка порывалась что-то сказать, но только открывала и закрывала рот, а пятна на лице из розовых стали малиновыми и расплылись до шеи.
Но Кинце ничего не замечал и, казалось, нарочно задался целью уморить свою пациентку. Он громко и пронзительно верещал над самым ее ухом, восторженно описывая многочисленные беды, грозящие этой квартире от ее нового жильца.
Надежда Леонидовна заметила багровое лицо сестры, выпученные глаза, трясущиеся руки и, взяв доктора за рукав, закричала ему:
— Пойдемте, доктор, ужинать!
Услышав слово ужин, доктор мгновенно стал молчалив и серьезен и, забыв о щенке, повернулся к Надежде Леонидовне и вместе с ней поспешно двинулся к столу.
35
53
— Брось эту гадость' — закричала тетка.
И сразу же, как из-под земли, появилась Агафья и, молча захватив коробку с щенком, понесла ее в кухню.
Ужин тянулся долго. Обычно на семейных праздниках застольный разговор поддерживала тетушка. Но сегодня она была молчалива и почти не прикасалась к еде. У нее все еще пылали щеки, и она часто поглядывала на тот край стола, где сидела Таня с подругами. Рядом с девочками уселась Надежда Леонидовна, и все четверо непрерывно болтали и смеялись громко и весело.
Полина Леонидовна шумно вздыхала и глядела на сестру осуждающим взглядом.
Только Кинце ничего не замечал, он был занят едой и с механической быстротой поглощал одно кушанье за другим.
Когда все поднялись из-за стола, доктор отодвинул тарелку, размеренным шагом вернулся в гостиную.
Даже после обильной еды он сидел прямой, как палка, с головой, похожей на неправильной формы набалдашник из слоновой кости, сердито поглядывая на гостей, и не сказал больше ни слова.
Ровно через полчаса он поднялся и, молча раскланявшись, вышел.
А еще через полчаса после его ухода захлопнулась дверь за последним гостем.
Надежда Леонидовна потушила верхний свет и осталась сидеть одна в опустевшей комнате.
Через несколько минут к ней осторожно подошла Таня и опустилась рядом на диван.
На руках у нее, завернутый в старую салфетку, спал щенок. Он положил круглую, еще бесформенную голову на толстые лапы и тихо сопел.
Надежда Леонидовна, не меняя позы, осторожно обняла Таню за плечи и, притянув к себе, спросила:
— Ну что, Танек, довольна ты?
Таня, вместо ответа, теснее прижалась к матери. Несколько минут они молча сидели рядом, думая каждая о своем.
Девочка положила голову на плечо матери и обняла ее свободной рукой. Мать несколько раз провела рукою по волосам дочери.
В столовой Агафья звенела тарелками, но сюда звуки долетали смягченными и не нарушали покоя.
— Мама, что мне делать с ним? — спросила девочка шопотом, но так неожиданно, что Надежда Леонидовна вздрогнула и не поняла вопроса*
— С кем?
— Ну вот с ним.
Надежда Леонидовна только теперь заметила щенка на коленях у Тани и осторожно, одним пальцем потрогала мягкую, теплую шерстку на его голове.
Щенок сделал недовольное движение и приоткрыл один сонный глаз.
Надежда Леонидовна улыбнулась и спросила:
— Ты разве любишь собак, Таня?
— Нет, я к ним равнодушна, — ответила девочка, подумав.
— Ия тоже, — сказала мать. — У нас никогда не было животных. Поля даже кошек боится и не позволяла нам держать их. Что им вздумалось подарить его тебе?
— Я недавно записалась в кружок юннатов.
— Зачем?
Все, кроме меня, весь класс, состоят в кружке. Не могла же я одна остаться в стороне. Иаш Трофим Спиридонович сам руководит кружком. А вот теперь не знаю, что мне с ним делать.
— Отдай кому-нибудь или щяпусти во двор. Щенок породистый, и охотники на него найдутся, — посоветовала Надежда Леонидовна. — У нас его все равно немыслимо держать.
Таня не успела ответить, как щелкнул выключатель, и в дверях появилась тетушка.
— Почему ты еще не в постели? — строго сказала она племяннице.
— Потуши свет, Поля, я и так устала за день, — попросила Надежда Леонидовна.
36
— Тане давно пора спать, уже первый час, — не обращая внимания на слова сестры, возмущалась тетка. — И ты бы легла и не подавала дурных примеров! — сердито крикнула она Надежде Леонидовне.
Тетушка явно собиралась еще долго говорить, но неожиданно смолкла и вскинула кверху коротенькие пухлые руки, но руки не долетели до конца и, ослабев на полпути, бессильно опустились книзу. А из тетушкиных уст раздался тихий возглас, похожий на стон. Она мягким, безвольным пальцем тыкала в сторону щенка и шептала:
— Брось, брось эту гадость! Как ты смела взять ее на руки?
Потом голос ее стал тверже, жест решительнее, и уже полным голосом тетушка завопила:
— Брось немедленно, брось эту гадость! Слышишь, я тебе говорю! Он, может быть, бешеный. Иди немедленно вымой руки сулемой и не смей к нему прикасаться.
— А ты! Как ты могла позволить? Какая ты мать? — одновременно отчитывала тетушка и сестру.
Переход от полного упадка к напряжению всех сил свершился с такой быстротой, что и Надежда Леонидовна, и Таня не успели открыть ртов, только щенок поднял голову и еще мутными от недавнего сна глазами не то со страхом, не то с восторгом смотрел на полную, прыгающую перед ним женщину и, наконец, не выдержав, залился звонким щенячьим лаем.
Тетушка взвизгнула еще громче и с удивительной для ее грузного тела быстротой исчезла и появилась вновь уже в сопровождении Агафьи.
— Забери сейчас же эту гадость! — кричала она Агафье, указывая на щенка.
Щенок, почувствовав опасность, перестал лаять и прижался к Тане.
Таня все еще не могла опомниться» а уже Агафья протягивала большие, мужские руки к щепку.
Девочка испуганно взглянула на мать, прося защиты, но за долгие годы совместной жизни Надежда Леонидовна привыкла безропотно покоряться старшей сестре во всем, что имело отношение к квартире, к хозяйству и даже к воспитанию ребенка. Она только крепче прижала к себе Таню и молчала.
Тогда, отстранив руку матери, девочка вскочила с дивана и, встав перед теткой, сказала раздельно:
— Я не отдам щенка.
Тетка прервала речь на самой высокой ноте и спросила испуганно:
— Что?
— Я не отдам щенка. Он мой, это подарок, и я его не позволю выбрасывать на улицу.
У тетки вдруг появилось такое выражение, как будто бы она собиралась опять закричать; но не закричала, а только смотрела на Таню выпуклыми, темными, как у сороки, глазами. Потом спросила тихо, через силу:
— Надя, ты слышишь, что она говорит?
И, не дождавшись ответа, снова уставилась со страхом на племянницу. Она все еще не могла поверить, что в этом доме, где столько лет ее слово было законом, ей могут противоречить — и кто? — девочка, которой только сегодня исполнилось двенадцать лет.
Таня стояла перед ней, откинув голову, прижимая щенка, и казалось, что за несколько мгновений она стала выше.
Полина «Леонидовна как-то осела, беспомощно оглянулась по сторонам, встретилась взглядом с неподвижно сидящей на диване сестрой и первый раз в жизни обратилась к младшей сестре за поддержкой.
— Надя, что ж ты молчишь? Как она смеет со мной так разговаривать? Я для нее все сделала, выкормила, выняньчила, — голос тетушки снова начал крепнуть.
Вдруг молчавшая до сих пор Надежда Леонидовна сказала, как всегда, не торопясь, слегка растягивая слова:
— Я думаю, что тебе лучше уступить ей, Поля. Это подарок одноклассников, и выбросить его ночью на улицу было бы нечестно. Пусть переночует, Поля. Не испортит же он за одну ночь квартиру.
Надежда Леонидовна говорила ласково и примиряюще.
Тетушка несколько минут тупо смотрела на сестру, потом провела рукой по воздуху,словно искала точку опоры,и, не найдя, грузно опустилась на ближайший стул и зарыдала.
Надежда Леонидовна бросилась к ней, схватив по дороге стакан с водой. Но тетка трясла головой, бормотала, лязгала зубами о стакан и не могла успокоиться. Вид у нее был жалкий, расстроенный. И только с трудом, сквозь рыдания, можно было уловить смысл отдельных слов. Немного успокоившись, она поднялась и медленно, молча ушла в свою комнату, даже не взглянув на присутствующих.
Мать и дочь снова остались вдвоем. Надежда Леонидовна посмотрела на дочь. Таня все еще стояла посреди комнаты со щенком в руках.
— Мы, пожалуй, не правы с тобой, Таня? У Поли нет другой жизни, кроме жизни в этих стенах. У нее, может быть, и не очень легкий характер, но она нас любит. С этим надо считаться, и я думаю, что нам лучше к ней пойти и извиниться.
37
Ж
— Я не могу выбросить этого щенка на улицу, — повторила Таня, и на гладком детском лбу впервые обозначилась складка. Эта складка сразу сделала ее лицо взрослее, и на нем появилось упрямое и сосредоточенное выражение. Несколько минут мать молча смотрела на девочку, потом сказала подчеркнуто сухо:
— Мне теперь трудно спорить. К сожалению, я только что поддержала тебя. Но прошу, чтоб больше ни одной ночи этот щенок здесь не оставался. Я не хочу, чтоб из-за собаки страдала наша дружба с сестрой. Ты молода и эгоистична и не хочешь понять, что тебе уступить легче, чем Поле, у которой в жизни осталась только эта квартира и эти вещи, среди которых прошла ее молодость. Спокойной ночи, — сказала она, уходя.
Таня осталась одна со щенком на руках в большой ярко освещенной комнате. Складка на лбу стала еще глубже, и лицо у девочки суровей. К ней подошла, шаркая большими домашними туфлями, Агафья и молча остановилась рядом. Таня несколько мгновений смотрела на нее молча, потом так поспешно протянула ей щенка, как будто бы он стал вдруг очень тяжелым, и вышла.
* * ♦
Таня всегда засыпала очень скоро. Но сегодня ей не спалось. Агафья долго устраивала в ванной комнате щенка на ночь, потом, скрипя паркетом, прошла мимо. Немного позже, когда все стихло, послышались еще шаги, легкие и осторожные. Таня узнала мать по походке, сбросив одеяло, приподнялась на локте и услышала биение собственного сердца.
Но Надежда Леонидовна прошла мимо и остановилась у комнаты тетушки. Было слышно, как осторожно она пошевелила ручкой запертой двери, и потом раздался ее тихий, извиняющийся голос:
— Поля, ты спишь? Поля!
Сквозь тонкую стенку между комнатой Тани и комнатой тетушки девочка слышала громкое и ровное с присвистом дыхание — дыхание спящего человека.
Минуты шли одна за другой, а Надежда Леонидовна все еще стояла около двери и время от времени тихо окликала сестру по имени. Но вот мать двинулась назад, и девочка быстро юркнула под одеяло. Если недавно ее обрадовала бы мысль, что мать идет к ней, то теперь эта мысль была уже неприятна. Она еще глубже закуталась в одеяло и притворилась спящей.
Надежда Леонидовна прошла мимо, даже не остановившись у двери.
И как всегда, когда она была очень обижена, Таня увидела себя со стороны. Она уви
дела себя одинокой, лежащей на белой, точно больничной кровати, забытой всеми и ощутила жалость к себе. В таких случаях жалость вызывала у нее слезы, а слезы переходили в сон.
Но сегодня она лежала с открытыми, сухими глазами и не могла заснуть.
В квартире все уже давно спали. Только изредка тишину нарушал глухой шум пробегающего мимо трамвая, и на потолке вспыхивал зеленоватый электрический свет. Да где-то в квартире через равные промежутки сухо потрескивал паркет.
Тане вдруг стало страшно и показалось, что во всем большом доме, кроме нее, нет ни души, а кто-то безликий неслышно бродит по комнатам и скрипит паркетом.
Она лежала, боясь шелохнуться, боясь хоть на минутку закрыть глаза. Постепенно ею начало овладевать оцепенение — предвестник недалекого сна, еще немного — и она заснула бы совсем, но вдруг звук, тонкий и жалобный, пронесся по квартире.
Таня вздрогнула и похолодела от страха. Где-то совсем рядом снова повторился тот же звук, похожий йа тихий человеческий плач, и Таня узнала голос щенка.
Она села на постель, свесила ноги и не двигалась. Щенок заплакал еще громче и жалобно, и в соседней комнате послышалось сонное бормотание тетушки.
Таня, сразу забыв все свои страхи, поспешно прокралась в ванную. Щенок услышал ее приближение, смолк и стал скрести лапами дверь. Таня зажгла свет. Щенок стоял посреди комнаты и моргал.
Таня взяла его на руки, погладила и снова уложила в коробку. Щенок кряхтел и все время порывался встать, и не успела Таня отойти от коробки, как он снова выпрыгнул на пол и подбежал к ней, виляя тонким хвостом. Таня вдруг сообразила, что щенка ни разу не кормили с тех пор, как он появился в квартире. И теперь он до утра не даст покоя и будет скулить, если его не накормить.
Щенок вертелся у ее ног, бока у него проваливались, и он выглядел худым и несчастным. Девочка почувствовала жалость к щенку. Она быстро подняла его с пола и прижала к груди. Щенок смотрел ей в глаза, часто мигал и порывался лизнуть лицо.
Таня долго стояла неподвижно, босая, на холодном кафельном полу, затем со щенком на руках, в длинной ночной рубашке похожая на привидение, прошла в кухню.
Агафья спала за перегородкой и храпела в две ноты: сначала низко и зло, потом высоко и жалобно. Таня налила в чашку молока, достала хлеба и вернулась к себе. Щенок услышал запаха молока, потянулся к чашке.
38
Таня спустила его с рук на пол и кормила до тех пор, пока щенок не раздулся, как пузырь. Поев и вылизав чашку, он, кряхтя, забрался на колени девочки, улегся и закрыл глаза.
Тане было жалко его тревожить и не хотелось оставаться опять одной. Она осторожно переложила щенка на постель и незаметно для себя прикурнула рядом.
Проснулась она оттого, что ее тронули за плечо. Ей показалось, что она проспала только несколько минут. Но за окном было уже утро, на столе у кровати ненужно горела электрическая лампочка. А рядом с Таней, растянувшись на подушке, спал щенок.
Он в течение ночи, верно, не раз спускался с кровати на пол и успел загадить всю комнату.
В двух шагах от Тани стояла мать. Лицо Надежды Леонидовны было необычно строго, и губы брезгливо поджаты. Из коридора заглядывала тетка, но на лице ее, вместо законного огорчения за испачканную комнату, застыло торжество.
Только на одну секунду Таню охватило раскаяние, и она уже готова была просить прощения у матери. Но потом, взглянув на тетку, она впервые в жизни почувствовала к этому круглому в складках лицу ненависть, и с такой силой, что ей стало холодно, и она, зябко передернув плечами, потянула к себе одеяло.
— Кто тебе разрешил брать сюда щенка?— раздельно и холодно спросила Надежда Леонидовна. Такого чужого голоса еще ни разу не слышала у нее Таня. — Ты это сделала нарочно, чтобы доставить неприятность тете. Немедленно убери эту гадость сама и это тоже, — указала Надежда Леонидовна на щенка и следы его пребывания. — Надеюсь, что ты сейчас же попросишь Полю тебя простить.
Таня молча сидела на кровати, поджав ноги, закутавшись в одеяло. Только когда мать указала на щенка, девочка сделала быстрое и резкое движение, как будто бы намереваясь прикрыть щенка своим телом.
Надежда Леонидовна повернулась и вышла очень размеренной и твердой походкой, а за ней, переваливаясь уточкой, плыла тетка.
Таня не двинулась с места. Она слышала, как, уходя, мать приказала Агафье не убирать ее комнату.
Щенок соскочил с кровати и еще прибавил Тане работы, ловко забрался на низкую тумбу и опять перепрыгнул на кровать.
Когда стихли шаги Надежды Леонидовны, Таня принесла из кухни таз с водой, тряпку и долго -и неумело убирала комнату. Она несколько раз проходила мимо тетки и ни разу
не взглянула на нее. А на кухне на нее глядела Агафья и сокрушенно покачивала головой. Но в этом покачивании Тане чудилось скорее сочувствие, чем осуждение.
Есть Тане-не хотелось, но она нарочно и медленно пила кофе, потом прошла на кухню и, покормив щенка, -громко, чтобы слышала тетка, сказала:
- — Агафья, присмотри, пожалуйста, за Хорстом до моего возвращения. — И, оглянувшись, топотом добавила: — Пожалуйста, Агафьюшка, смотри, чтобы она не выбросила. Я сама отдам его в хорошие руки.
По дороге в школу она мучительно придумывала способ, как ей отказаться от подарка. На двух своих лучших подруг, Наташу и Тоню, она не могла положиться. Наташа и Тоня были юинатки, сами держали собак и не поняли бы положения Тани, у которой была такая большая квартира.
Уже входя в здание школы, Таня решила рассказать все Васе Туркину. Это? молчаливый, худосочный мальчик пользовался уважением в классе и был лучшим другом Тани.
Дружба их началась с первых классов. В то время над Васей все издевались. Он был ниже других ростом, поступил позже в школу и скоро один имел больше кличек, чем все остальные его соклассники.
Мать Васи умерла, когда ему не было года. Он жил с отцом, занятым, сухим человеком, и отсутствие материнской заботы часто сказывалось то в штанишках не по росту, то в плохо прилаженной курточке и во многих других мелочах, охотно подмечаемых детьми.
Но главным поводом для насмешек была необычайная способность Васи легко краснеть. Он краснел по самым разнообразным поводам. И обычно лишенное румянца лицо его с крупными редкими веснушками мгновенно заливалось яркой краской.
Несмотря на свой небольшой рост, он был крепкий мальчик и без труда мог бы, пустив кулаки в дело, заставить многих молчать. Но он с улыбкой покорно принимал новые и новые прозвища и даже охотно на них отзывался.
К пятому классу Вася сильно вырос и начал пользоваться таким уважением товарищей, каким не пользовался ни один ученик в классе. Постепенно сами собой отпали его многочисленные прозвища, и осталось только одно — «Турок», хотя внешне Вася напоминал скорее карела. Он был старостой, и то, что его класс казался самым дружным в школе, Зависело во многом и от него. Со всеми у него были хорошие отношения, но лучше всего он относился к Тане. Таня никогда над ним не издевалась. Однако, в последнее время их
39
дружба начала портиться. Т^ня вдруг стала подмечать в нем разные смешные стороны, и Турок, прежде никогда не обижавшийся на самые обидные прозвища, теперь сердился по самому незначительному поводу.
За несколько дней до этого они сильно поссорились, и все же Таня решила теперь, что лучше всего ей довериться Васе.
Найдя, наконец, в чьи руки передать судьбу щенка, девочка облегченно вздохнула и в то же время почувствовала, что теперь ей уже очень жалко расставаться с подарком. Но разобраться в этих противоречивых чув-ствах ей не пришлось. Она не успела открыть дверь, как много голосов сразу закричало:
— Вот она сама!
И хотя до звонка было еще порядочно времени, но в классе уже почти все собрались, присутствовал даже классный воспитатель Трофим Спиридонович. Он подошел к Тане и, взяв ее за плечи, сказал с чувством:
— Ну, Танюша, поздравляю. Лучший щенок в городе. Или я ничего в собаках не понимаю, или это будущий чемпион, не хуже моего Гектора.
Среднего роста, худой, с крупными чертами лица, мясистым носом и рыжими, свисающими книзу прокуренными усами, Трофим Спиридонович слыл среди педагогов человеком со странностями, но классы, которые он вел, были самыми образцовыми, и ученики по его предмету всегда занимались отлично.
Это был наредкость знающий и опытный педагог, у него была способность одновременно заниматься самыми разнообразными делами и каким-то чудом со всеми ими справляться.
Он преподавал естественные науки во всех средних классах, был классным воспитателем, руководил кружком юннатов, устроил лучший в городе живой уголок в школе, сам сконструировал инкубатор и наводнил школьный двор разномастными цыплятами.
Он жил без семьи, в огромной комнате, половину которой занимали вольеры с певчими птицами, а в другой половине помещался он сам с двумя собаками — немецкими овчарками. Одна из них, Гектор, брала первые места на всех выставках и была предметом особенной гордости Трофима Спиридоновича. К славе этого пса он относился с ревнивым пристрастием, и сравнение Таниного еще косолапого щенка с его прославленным Гектором было самой большой похвалой, которую мог придумать учитель.
Трофим Спиридонович не замечал смущения девочки и продолжал с увлечением расхваливать щенка и рассказывать, с каким трудом его пришлось добывать.
— Ну как, ие плачет он?
— Плакал ночью.
— Ничего, ночь-две поскулит, а потом перестанет. Вот убирать за ним придется долго. Осенний щенок, но у вас, кажется, большая квартира, тогда ничего, — утешил он.
Таня поняла, что ей надо сейчас же поблагодарить воспитателя, но долго не могла собраться с силами и посмотреть ему в глаза. Потом, решившись, сказала тихо:
— Спасибо за подарок.
— Ну, ну, это не мой подарок. Это подарок кружка юннатов самому молодому его члену. Теперь тебе придется и в осоавиахи-мовский кружок записаться, — сказал педагог, похлопывая Таню по плечу. — Мы тут замечательную вещь придумали.
Но рассказать, что они придумали, ему ие удалось. Раздался звонок, и воспитатель заторопился на урок в другой класс.
— Тебе другие расскажут, — бросил он на ходу.
Ярый любитель животных и в особенности собак,• Трофим Спиридонович успел привить эту страсть и большинству своих учеников.
Теперь в классе двенадцать учеников имели служебно-сторожевых собак — овчарок, доберманов и эрдель-террьеров. Таня оказалась тринадцатой. А вчера в питомнике, куда ездил за Хорстом Трофим Спиридонович, ему удалось договориться, что на школьном дворе будет открыта осоавиахимовская площадка для военной дрессировки собак.
Этой новостью были заинтересованы даже те, кто не мог дома держать животных, как Вася Туркин. Он жил с отцом в одной комна* те, и отец Васи не любил собак.
Таня несколько раз пыталась заговорить с ним на переменах, но он все время оказывался среди других ребят. Оставалась последняя надежда — подойти к нему по пути из школы к дому. Но после уроков он куда-то уехал с классным воспитателем, а домой Таня пошла вместе с Наташей и Тоней.
Эти девочки трещали всю дорогу, перебивали друг друга, ежесекундно обращаясь к ней с вопросами, и ни разу не дали ей ответить. Они проводили Таню до самого дома. Но Таня домой не пошла. Она еще долго бродила по улицам.
После утренней сцены просить мать и тетку оставить щенка хотя бы на сутки представлялось почти невозможным. Но и другого выхода не было.
Приближались сумерки, когда Таня, все еще ничего не решив, позвонила к себе. Открыла ей Агафья. Даже в полутьме Таня заметила, что Агафья чем-то расстроена. Всегда спокойное и точно деревянное лицо ее покраснело и казалось взволнованным.
— Где ты так долго?.. Уноси... Уноси скорей щенка, а то я из-за твоего щенка са
40
ма целый день, как собака, грызусь. Потом она оглянулась на дверь и торопливо топотом рассказала:
— Я его на кухню взяла. Пожалела. А он, проклятый, тетушкину туфлю разгрыз. Она дворника вызывала, но я щенка в ванную опять заперла и не дала им до твоего прихода.
Таня слушала молча, не снимая пальто и опустив руки.
— Снимай, снимай пальто, — уже громче сказала Агафья. — Раньше поешь, а потом унесешь.
Таня сняла пальто. Отнесла книги в свою комнату и долго стояла у окна, глядя ца погружающуюся в темноту улицу. Агафья позвала ее обедать. Девочка нехотя оторвалась от окна и пошла мыть руки.
В ванной навстречу ей бросился щенок. Он узнал Таню, неуклюже прыгал вокруг нее, тормошил за подол, вилял тонким, словно обглоданным хвостом и всяческими способами старался приласкаться. Таня подняла его и, держа на руках, села на край ванны. Она забыла про обед и сидела в неудобной позе, без движения, как каменная. Щенок вертелся, лизал ей лицо, вырывался из рук, но Таня его не отпускала.
Агафья заглянула в дверь, потом на носках вошла в комнату и, остановись, молча смотрела на девочку. И вдруг сказала:
— Иди, голубка, поешь. А его брось. Раз нельзя растить его тебе, так и привыкать не надо.
Потом еще плотнее прикрыла дверь, ближе подошла к Тане и, вздохнув несколько
— Раз нельзя растить его, так и привыкать не надо-
другое время. Щенок, хоть и живая тварь, но е все же не человек и не родное дитя, от него не иссохнешь, а было время — с родными детьми хуже, чем с этим щенком, поступали, даже ночи одной под одной крышей перено-
раз, неумело провела ладонью по волосам девочки и заговорила тихо, проникновенно:
— Послушай ты меня, отпусти ты его, не расстраивайся, от родных* детей приходилось отказываться людям, и то ’ничего — выживали, а тут щенок ...
Было что-то в голосе этой большой, не похожей на женщину женщины, что заставило Таню на миг забыть о своем горе и повернуть к ней лицо.
Агафья, обычно прямая, как солдат, стояла сгорбившись и, глядя поверх головы Тани, говорила по-бабьи, медленно, немного нараспев, как бы сама прислушиваясь к каждому своему слову. Мужское лицо ее с насупленными бровями стало по-женски мягким и жалким, а всегда деятельные мускулистые руки с большими красными кистями вяло свисали книзу.
Непонятно почему, но Таню особенно сильно поразило не изменившееся лицо и даже не незнакомый голос, а эти руки, вяло висящие вдоль большого нескладного тела.
— Ты, голубушка, счастливая, теперь —
чевать не давали.
Вдруг руки у Агафьи задергались, как от тока, кисти сжались и голос стал злым и дрожащим:
— А что она может понять, твоя тетушка Полина Леонидовна? Такие сами себя — и то раз в год — по обещанию любить могут. Мой руки, а то простынет суп, — подтолкнула она Таню и, вырвав щенка, заворчала: — Говорят, не держи, не привыкай. Так ты слушайся. Молода и еще понимаешь мало.
В столовой Таня встретилась с теткой. Не сказав ей ни слова, обошла ее молча, словно та была случайной вещью, оказавшейся на ее пути.
Во время обеда тетушка сидела за другим концом стола и раскладывала пасьянс. И каждый раз, прежде чем положить карты, она поднимала глаза и, как бы задумавшись, несколько секунд смотрела на племянницу.
Тане есть не хотелось, по она все время чувствовала внимательный, изучающий взгляд тетки, нарочно старалась казаться спокойной и .через силу нехотя глотала ложку за ложкой.
41
56
Проглотив последний кусок, Таня поднялась из-за стола и, неизвестно к кому обращаясь, сказала:
— Спасибо.
Большие голубые с желтыми крапинками глаза племянницы встретились с темными, круглыми, сорочьими глазами тетки. Короткое мгновенье, обеим показавшееся очень длинным, они смотрели друг на друга. Потом тетка первая отвела глаза и торопливо сказала:
— На здоровье, Танюша.
Все той же размеренной походкой, чувствуя на себе взгляд тетки, Таня прошла к себе и несколько минут без цели стояла посреди комнаты, потом надела пальто и, захватив щенка, бегом побежала по лестнице.
На улице она снова замедлила шаги, растерянно глядя по сторонам. Она не знала, куда итти.
Дома, слушая Агафью, и во время обеда Таня все обдумала. Она решила вынести щенка на улицу, отпустить его, а самой скорее убежать в сторону и издали проследить за дальнейшей судьбой подкидыша.
Но на улице все оказалось сложнее. На больших проспектах, где без конца сновалр автомобили, трамваи и шли пешеходы, легко было скрыться от щенка, но его здесь на каждом шагу могли раздавить или искалечить.
Таня прошла несколько шумных улиц, но не решилась нигде отпустить щенка.
Щенок присмирел, прижался к Тане и только испуганно таращил глаза на прохожих. Он часто вздрагивал и моргал глазами.
Таня заранее наметила несколько, как ей казалось, удобных мест, но, приходя туда, каждый раз убеждалась, что место, выбранное ею, неудачно. То то, то другое мешало оставить щенка.
Она неплохо знала город, в котором прожила двенадцать лет своей жизни, ио теперь бродила из улицы в улицу, как человек, впервые попавший в незнакомое место.
Наконец она очутилась в небольшом переулке, где tie было ни автомобилей, ни трамваев, где только кое-где шли одинокие пешеходы.
Еще прежде, чем она сказала себе: «здесь», — у нее сильно забилось сердце. Девочка остановилась на полминуты, собираясь с силами, потом торопливо свернула в неглубокую нишу у ворот, поцеловала щенка в голову и, опустив на землю, убежала не оглядываясь.
Только выскочив из переулка, она обернулась и в нескольких шагах от себя увидела шейка. Он бежал, выкатив от страха глаза, и изо рта у него торчал кончик розового, тонкого языка.
Щенок догнал девочку и запрыгал вокруг нее, дрожа от радости и пачкая ей лапами пальто.	:
Таня стояла, прислонившись к водосточной трубе, сгорбившись, точно от холода, опустив вдоль тела руки, и если бы она могла увидеть себя со стороны, то, верно, в позе своей она нашла бы сходство с недавно поразившей ее позой Агафьи в ванной комнате.
Щенок визжал и просился на руки. Мимо прошел человек в черной шляпе, с поднятым воротником. Он задержал взгляд на щенке и, улыбнувшись, сказал:
—: Хороший щенок. — Потом перестал улыбаться и строго заворчал: — Возьми его на руки и отнеси домой, видишь, он дрожит. Простудиться может в такую погоду.
И, наклонившись, незнакомец потрепал щенка по загривку. Вдруг Таня шагнула к нему и, осторожно дотронувшись до рукава его пальто, предложила:
— Возьмите его. Мне его негде держать.
Незнакомец сразу отдернул руку и, не глядя на Таню, буркнул:
— Благодарю, не нуждаюсь. — И нравоучительно добавил: — Если тебе негде держать его, зачем заводила. — И быстро ушел.
Таня опять взяла щенка на руки и несколько раз прошлась с ним по тому же переулку. Уже стемнело. Но она не замечала темноты и ходила по короткому переулку от одной большой улицы к другой, и только когда ра-„ зом вспыхнули фонари, девочка подняла голову, испуганно огляделась и поняла, что уже поздно.
Щенок спал на руках, она, не глядя на него, решительно подошла к парадным дверям и опустила его, сонного, на ступеньки, быстро захлопнула дверь и побежала бегом.
Отбежав несколько шагов, она услышала позади надрывный, жалобный вой, но, не оборачиваясь, побежала еще быстрей. В конце переулка она оглянулась и щенка не увидела.
Таня пошла к дому сначала быстро, потом медленнее и медленнее, она чувствовала себя усталой, разбитой и шла, по-старушечьи волоча ноги. Подойдя к своему дому, она остановилась, затем круто повернулась и пошла в обратную сторону по той же самой дороге.
В том самом переулке, в нескольких шагах от большой людной улицы, Таня снова увидела щенка. Он успел уже попасть в лужу и теперь, мокрый и жалкий, сидел, дрожа, среди мостовой и провожал каждого прохожего взглядом.
Таня незаметно шмыгнула в ближайшую парадную и, притаившись, ждала. Она чувствовала, что не в силах уйти, пока при ней не решится судьба щенка.
Но прохожих в переулке было немного, они
42
Таня бросилась наперерез машине.
торопливо проходили мимо, даже не взглянув на щенка.
Таня не отрываясь следила за Хорстом. Он съежился от холода и казался много меньше, чем был на самом деле. Он уже не суетился, не прыгал, а сидел неподвижно, напряженно вглядываясь в прохожих. Казалось — он не мог поверить, что его бросили, и ждал, когда за ним вернется хозяйка. А хозяйка стояла между двойными дверьми неосвещенной парадной и каждый раз, когда щенок поворачивал влее сторону голову, испуганно жалась к стене.
Но вдруг щенок поднялся, переменил место и сел в нескольких шагах от парадной, где стояла притаившись девочка.
Теперь Таня не могла незаметно уйти, если бы даже захотела. Таня прижалась к стене и боялась шевельнуться.
Но вдруг она рванулась вперед и выскочила на улицу. Большой темно-зеленый автомобиль свернул в переулок и прямо катил на щенка.
Таня крикнула хрипло, испуганно и бросилась наперерез.
В последнюю минуту шофер заметил щенка и, затормозив, свернул в сторону.
И в то же мгновение под колеса автомобиля бросилась девочка и, ударившись о радиатор, растянулась на мостовой перед самыми колесами.
Девочка встала с земли быстрее, чем шофер успел выскочить из автомобиля, а неподвижно сидевший щенок даже не двинулся с места, он и ие понял опасности, но вдруг, увидав рядом с собой Таню, взвизгнул и бросился к ней.
Девочка схватила щенка и помчалась прочь.
Все случилось так быстро, что даже не успела собраться толпа, и только какая-то женщина сначала замерла от испуга, потом, опомнившись и глядя вслед убегающей девочке, истерически Закричала:
— Бешеная! Пороть ее надо! Шофера могла подвести.
Но Таня уже не слышала крика, она бежала по людной улице, наталкиваясь на прохожих, и прижимала к себе щенка.
(Продолжение в Ns 3)


Л. ДОРОХОВ
Союз Советских Социалистических Республик — великая и могучая держава. Нам, советскому народу, принадлежит шестая часть земного шара.
Но остальные пять шестых земли принадлежат капиталистическим государствам. Вот почему каждый пионер должен помнить о том, что написал товарищ Сталин в письме к комсомольцу Иванову:
.Нужно весь наш народ держать в состоянии мобилизационной готовности перед лицом опасности военного нападения, чтобы никакая «случайность* и никакие фокусы наших внешних врагов не могли застигнуть нас врасплох...*
Мы пишем на своих пионерских значках: .Всегда готов!*
Значит, мы должны всегда быть готовы помочь нашим старшим братьям защищать родину. Каждый пионер должен быть готов в любую минуту стать бойцом.
мСеио«солома!<с
До революции в русских деревнях было много неграмотных ребят.
Объявит царь призыв в свое войско. Соберут воинские начальники из разных далеких деревень новобранцев и начнут их учить воинскому делу.
А новобранцы не только что читать; писать не умеют, а и правой руки ст левой отличить не могут. Унтер-офицер кричит: .Правое плечо вперед!", а новобранец растерялся и не может вспомнить, какое плечо у него правое. Один унтер-офицер бился-бился, да и придумал привязать своим ученикам к одной ноге клок сена, а к другой
ноге клок соломы. Как скомандует: .Сено!*—так все новобранцы подымают правую ногу. Как скомандует: .Солома!’* — все новобранцы подымают левую ногу. Рота марширует, а хитрый унтер покрикивает: .Сено-солома, сено-солома!*
Теперь, конечно, не найдешь такого призывника, который не мог бы отличить правой руки от левой.
Но современная война—дело очень сложное и очень трудное. Чтобы стать хорошим бойцом, надо знать и уметь делать еще очень многое. А чтобы быстро овладеть военной наукой, надо готовиться с детства.

Что может рассказать значок t
Вот идет пионер с маленьким значком на груди. На значке надпись: „Будь готов к труду и обороне*. Я не знаю этого пионера. Я даже не знаю, как его имя. Но я могу многое рассказать о нем. Я знаю, например, в 9 секунд он пробежал 60 метров; в 22 минуты он прошел на лыжах 3 километра; он может прыгнуть на 1 метр 10 сантиметров в высоту и на 3 метра
30 сантиметров в длину; 25 метров он проплывает в 27 секунд, он умеет лазать по шесту, подтягиваться на руках, ходить по бревну, грести, стрелять из лука, играть в футбол, делать гимнастику; гранату он бросает на 25 метров; он умеет обращаться с противогазом и знает правила уличного движения.—Вот какой это замечательный пионер!
Когда его призовут в армию, из него получится прекрасный боец! Обо всем этом мне рассказал маленький значок на его груди.
44
Красный крест
Один французский путешественник пишет, что близ местечка Засбах в Швейцарии он видел пушечное ядро на цепи, прикованное к большому дубу. Здесь, раненный этим ядром, погиб знаменитый французский полководец XVII века Тюренн.
Нам известно, что погиб он, собственно, не от ран, а оттого, что в течение нескольких часов пролежал на поле боя, истекая кровью. Поблизости не было никого, кто бы мог оказать ему первую помощь.
Памятник на месте гибели Тюренна — это, пожалуй, не только памятник славному маршалу, но и напоминание о тех временах, когда каждая тяжелая рана на поле битвы кончалась смертью. Теперь хирурги умеют лечить самые трудные раны. Во время боев с белофинами было много раненых. Но почти все они выздоровели и вернулись в свои части. Это удалось сделать потому, что врачи .работали у самых передовых линий и тотчас оказывали помощь каждому раненому. А быстро остановить кровотечение и перевязать рану—это нередко значит спасти человеку жизнь.
В дни боев с белофинами тысячи ленинградских девушек самоотверженно работали на передовых позициях, помогая военным врачам. Бойцы называли их красными сестрами. Храбрые девушки умело перевязывали раненых, не боясь пуль, которыми осыпал их враг. Они спасли жизнь многим раненым.
красный крес-
В наше время исчезает разница между фронтом и тылом. Любой город в самом глубоком тылу может подвергнуться нападению самолетов противника. Бомбы будут падать и разрываться на улицах и в домах. Появится много раненых. Все они будут нуждаться в помощи. Кто поможет им, пока приедет врач?
Вы узнаёте этот маленький значок?
Это значок „Будь готов к санитарной обороне-. На нем изображен маленький тик.
Это значит, что тот пионер или та пионерка, у которых на груди такой значок, может помочь раненому или больному, может спасти жизнь попавшему в беду человеку.
Чтобы получить почетное право носить значок „Будь готов к санитарной обороне-, надо уметь остановить кровотечение, перевязать рану, оказать первую помощь при обмороке, обморожении или солнечном ударе, сделать искусственное дыхание, наложить шину при переломе ноги или руки. Как много пользы принесут такие ребята во время войны! Сколько людей они смогут спасти!
Пожар в %
В конце ноября прошлого года немецкие самолеты появились над Лондоном. Но на этот раз они бросали не только бомбы. Часть самолетов проносилась над крышами домов и сбрасывала тысячи маленьких серых пластинок. Через несколько минут на чердаке того дома, куда упали эти пластинки, вспыхивал пожар.
Английским химикам удалось достать несколько таких пластинок. Оказалось, что они состоят из самовозгорающегося вещества, которое воспламеняется при падении. Когда такая пластинка падает на крышу дома, она загорается и зажигает дом.
Немецкие летчики сбросили очень много этих .огненных пластинок-. Но им не удалось сжечь Лондон. В каждом доме были наготове отряды добровольцев, которые засыпали песком каждую воспламеняющуюся пластинку. Ате пожары, которые уже успели разгореться, тушили пожарные команды. В ожидании немецкого налета англичане собрали в Лондон несколько тысяч пожарных команд из провинции.
Маленький значок, который здесь нари-
пластинне!
сован, говорит о том, что его обладатель готов спокойно встретить воздушное нападение врага. Это —значок „Будь готов к противовоздушной и химической обороне-. На этом значке вы видите изображение противогаза, зенитной пушки и самолета, попавшего в луч прожектора.
Чтобы получить такой значок, .надо знать средства воздушного и химического нападения и защиты, надо знать, что делать при сигналах воздушного нападения и куда сообщать о пожарах и раненых. Тот пионер, который носит этот значок, умеет в пять секунд надеть противогаз и может дышать в нем целый час. Он может оказать первую помощь отравленному газом и умеет бороться с пожарами. Пионер с таким значком — полезный помощник взрослым при воздушном налете.
Стрелять по-ворошиловски
Однажды Климент Ефремович Ворошилов приехал на стрельбище, где упражнялись в стрельбе из револьверов коман
диры. Один командир не попал в мишень. Оправдывая свою неудачу, он заявил, что его револьвер плохо стреляет.
45
58
Тогда товарищ Ворошилов взял этот револьвер, прицелился и начал стрелять. Все пять пуль оказались прямо в „яблочке8 мишени. Все присутствующие командиры дали обещание научиться стрелять по-ворошиловски. Теперь у нас есть тысячи граждан, которые сдали нормы на значок „Ворошиловский стрелок*.
Во время боев с белофиннами красноармеец Баданин лежал в секрете. Вдруг он увидел отряд финских солдат. Товарищ Баданин замаскировался снегом, подождал, пока финны подойдут ближе, и открыл стрельбу. Выстрел за выстрелом он уничтожил семерых белофиннов, остальных обратил в бегство.
У белофиннов тоже были свои меткие стрелки. В белых халатах они забирались на деревья и оттуда стреляли в наших бойцов.
Красноармейцы • называли их „кукушками*. Наши снайперы очень скоро научились распознавать „кукушек* и снимать их с деревьев.
В Красной Армии много снайперов и ворошиловских стрелков, ни одна пуля не пролетит у них мимо цели, когда они снова встретятся с врагом.
Каждый пионер должен уметь метко стрелять, чтобы в нужный момент помочь Красной Армии уничтожить* врага. На значке,
который здесь нарисован, изображена маленькая мишень.
Это значок „Юного ворошиловского стрелка*.
Чтобы получить такой значок, надо не только уметь хорошо стрелять. Надо уметь разбирать и чистить винтовку, знать ее устройство, уметь определять на-глаз расстояние до цели.
Ребята, сдавшие нормы на значок „Юного ворошиловского стрелка*, — надежные помощники нашей Красной Армии.
„Юный моряк" и „Юный авиастроитель"
Здесь изображен значок: „Юный моряк*. Чтобы получить право носить этот значок, надо знать все морские границы, реки, озера, моря, каналы и порты Советского Союза. Но этого ьало. Надо хорошо знать все классы военных кораблей, их назначение и вооружение, уметь обращаться с компасом, передавать флажками не менее 30 слов в минуту, управлять морской шлюпкой и парусом, грести, вязать морские узлы. Но и этого мало. Надо еще проплыть 50 метров, самому сделать модель шлюпки или военного корабля и совершить однодневный шлюпочный поход. Вот тогда ты можешь называться „юным моряком*.
Есть еще значок: „Юный авиастроитель*. Этот значок выдается тем ребятам, которые могут строить схематические модели самолетов, умеют запускать эти модели, воздушные змеи или воздушные шары, могут определить издали тип летящего самолета, знают, как определить силу и направление ветра, изучили устройство и назначение отдельных частей дирижабля, воз-душного шара, планера и самолета.
Что писали пионеры 203-й школы
В 1937 году пионеры отряда имени
-Й -ХНОЛЫ Москвы
Серго Орджоникидзе 2

написали открыто© письмо всем советским пионерам. Вот что они писали в этом
письме:
„Мы прочитали в газет© про то, как красноармеец Семен Лагода храбро бился с врагами нашей страны и как он погиб в неравном бою. Нам захотелось быть такими же мужественными и стойкими. Мы поняли, что придет час, когда и нам всем придется доказать, что мы тоже не из трусливого десятка!
„Вот мы и подумали — чем каждый из нас, пионеров, может стать полезным родине в минуту военной опасности? Знают ли все пионеры, как надо стрелять из вин-
товки, оказывать первую помощь раненым, защищаться от газов, от воздушного нападения? Умеют ли наши ребята ужом проползать в разведке, находить следы вражеских отрядов? Знают ли они сигнализацию и связь, умеют ли преодолевать препятствия, хорошо бегать, грести и плавать?* Пионеры 203-й школы предложили всем другим отрядам, чтобы каждый пионер сдал -нормы хотя бы на один оборонный значок.
Это хорошее и правильное предложение. Только тот пионер может считать себя настоящим пионером, кто всегда готов стать бойцом Красной Армии. Каждый пионер должен с гордостью носить на груди оборонный значок, который говорит об этой готовности.
46
ПОД ЛЬВОВОМ
Рассказ генерал-полковника О. И. ГОРОДОВИКОВА
Ночь на 17 сентября 1939 года была дождливая, темная. В эту ночь в кавалерийском соединении, стоявшем в трех километрах от польской границы, был зачитан приказ Верховного командования Красной Армии. В приказе говорилось:
«... Перейти границу и освободить народы Западной Белоруссии и Западной Украины от панского гнета ...»
С моим адъютантом Беляковым мы приехали па командный пункт. На правом фланге шел бой. Совсем недалеко слышалась пулеметная и артиллерийская стрельба. На левом фланге кавалерийские части в конном строю углубились на территорию Польши.
Мы недолго оставались на командном пункте. Мы поехали дальше, вслед за передовыми частями. Немощеные дороги размокли, и машина пробиралась с трудом. Кавалерийские полки двигались под непрерывным дождем. Я приказал ехать вперед. В темноте мы незаметно оторвались от конницы и танковых частей.
— Какой ближайший город? — спросил я адъютанта.
Беляков ответил:
— Вышбрудок.
— Вот и поедем в Вышбрудок, — приказал
я шоферу. Я был убежден, что впереди находятся наши части.
Шофер дал газ. Вскоре мы догнали двигавшиеся по грязной дороге танки. Мы обогнали их, обогнали механизированную пехоту. Стало светать, в небе прояснело, дождь перестал. А вот и окраины городка. На полном ходу машина влетела на площадь.
— Товарищ начальник, полицейские! — сказал шофер.
Вот неожиданное положение! Возле большого дома стояло несколько полицейских. Что делать? Ясно было одно: поворачивать обратно уже поздно.
Сделав крутой разворот, шофер затормозил машину прямо возле полицейского управления. Полицейские подумали, что к ним приехало начальство. Они вытянулись в струнку и отдали честь, а один из них даже подошел с докладом.
Тут только, увидя перед собой форму командиров Красной Армии, он опустил руку. Опустили руки и другие полицейские. Когда я вышел из машины, я увидел, что на площади уже собралось много горожан.
— Да здравствует Красная Армия! Ура! — кричали в толпе.
47
&
— Сдавай оружие! — приказал я полицейским.
Они тут же побросали оружие, а мы сложили его в машину.
Полицейские с беспокойством оглядывались на собравшихся и жались к нам все ближе и ближе. «Вот странная штука! — подумал я. — Почему бы это?» Но в этот момент один из жандармов вдруг стал просить:
— Оставьте нам хоть один револьвер. Вы уедете, а они нас убыот.
Тут я все понял: они боятся собственного населения! Безоружные полицейские прямо-таки тряслись от страха.
* * *
18 сентября мы получили приказ командования о взятии Львова.
Немедленно был создан мотомеханизированный отряд. Отряду была дана задача: внезапно захватить Львов.
Боевой состав отряда был невелик: тридцать шесть танков и броневиков и триста пятьдесят бойцов, посаженных на автомашины.	*	•
Предстоял ночной марш в неизвестной обстановке. До Львова оставалось сто тридцать километров.
Отряд выступил в темноту, небо было затянуто тучами и только изредка вылезала луна. Наши водители вели машины вслепую, с потушенными фарами, по неизвестной дороге. Мы не знали, что можем встретить впереди И, действительно, вдруг наш отряд неожиданно настиг какую-то колонну.
Как оказалось, это были поляки. Они, очевидно, приняли нас за своих и даже расступились по сторонам дороги. Что делать? Мы двигались, зажатые с двух сторон врагами. Положение было чрезвычайно опасное. Если они узнают нас, нам не сдобровать. Наконец, мы выехали к голове колонны. Тогда я решил повернуть машины и ослепить поляков ярким светом фар. Машины развернулись. Польские войска, ослепленные, остановились. Еще бы! В ночную тьму светили десятки ярких, как маленькие солнца, огней. Пушки и пулеметы броневиков были направлены на передние ряды.
Трудно описать замешательство, которое охватило поляков. Машины гудели, и они, очевидно, решили, что попали в тиски по крайней мере целой дивизии.
Даже не пытаясь сопротивляться, поляки стали сдавать оружие. Их было очень много — два полка пехоты, артиллерия, двести пятьдесят вооруженных сапер и двести пятьдесят кавалеристов.
Через полтора часа на краю дороги лежала гора винтовок, наганов и шашек...
Тронулись дальше.
В пятнадцати километрах восточнее Львова мы нагнали длинную цепь подвод. На трехстах подводах сидело тысяча пятьсот полицейских. Они ехали во Львов. Такую силу мы безусловно не могли оставить в тылу. Связываться же с ними тоже было опасно. Все они были вооружены.
«А ну-ка, повторим «психическую атаку», подумал я.
Произошло полное повторение ночной сцены. Фары слепили полицейских. Машины отчаянно гудели. За полчаса жандармы были обезоружены и отправлены в тыл.
Вскоре мы въехали в местечко Подгорцы. Остановились. Я вошел в одну хату, увидел страшную нищету. Стол да лавка с поломанными ножками — вот и вся меблировка. Невольно я вспомнил детство, родной хутор и нашу бедную кибитку ...
Когда я вышел из хаты, нас окружили крестьяне. Вначале они говорили несмело, потом начали засыпать нас вопросами.
Когда наша колонна снова тронулась в путь, чумазые ребятишки бежали за машинами, выпрашивая у танкистов звездочку.
Прошла машина с пленными офицерами. Крестьянин посмотрел на них и сказал:
— Они тангсвали, а вы их танковали.
Мы продолжали* продвигаться ...
* * *
Адъютант Оки Ивановича Городовикова рассказывает:
— На восточной окраине Львова выяснилось, что дальше на броневиках ехать нельзя. Все улицы были забаррикадированы. Тогда Ока Иванович возглавил группу командиров и, невзирая на ружейную и пулеметную стрельбу, вместе с ними проник в город. Вслед за ними в город вошли наши части. Укрепления были преодолены. Красная Армия заняла Львов.
Записал И. ВСЕВОЛОЖСКИЙ.
ПУТЬ РЕЙДЕРА
Л УСПЕНСКИЙ
Рисунки В. Тамби
Многие читатели «Костра» встречали в газетах слово: «рейдер». Многие знают и другое слово: «корсар». Корсарами раньше назывались быстроходные вооруженные суда, которые захватывали в плен или топили вражеские корабли, или же совершали налеты на слабо защищенные порты.
Очень часто то или иное государство нанимало на корсарскую службу, как на работу, требующую отчаянной смелости, дерзости, находчивости, любви к приключениям и опасностям, самых обыкновенных морских разбойников, пиратов. Пират получал особую бумагу — «каперский» диплом за государственной печатью. Тогда он становился корсаром. И, надо сказать, не мало славных в морской истории имен принадлежит таким полуразбойникам, полувоиыам времен парусного флота.
Корсаром был легендарный смельчак француз Жан Бар, гроза неприятельской морской торговли.
Корсаром долго плавал знаменитый адмирал Фрэнсис Дрэк, попутно сделавший ряд важных открытий в неведомой еще тогда Северной Америке.
Смелые корсары-голландцы времен Тиля Улен-спигеля мужественно боролись на море за свободу своей родины против мрачного злодея Филиппа Испанского.
Легкие суденышки русских корсаров, действовавших по приказу Петра I, причинили не мало бед шведскому флоту...
Но все это было давно, в те полузабытые годы, когда над морями гордо вздымались белые, как кипень, паруса бесчисленных фрегатов и корве-
В начале августа 1914 года небольшое военное судно, трехтрубный немецкий крейсер «Эмден», покинуло невысокие, вечно влажные, вечно теплые Ладронские (Марианские) острова в западной части Тихого океана. Командир «Эмдена», капитан Мюллер, с мостика, матросы и офицеры с
тов, когда нигде в мире еще не коптила небо ни одна труба парового судна.
Девятнадцатый век почти убил корсарство. Многим стало казаться, что в эпоху телеграфа, почты, пара, огромных быстроходных флотоЪ, корсарство вообще невозможно. Ведь теперь не ветер носит легкое судно по морским хлябям!
Современному корсару нужен уголь, нужны нефть, масло. Где и как добудет он все это на море? Современному корсару, - говорили, - трудно спрятаться от зоркого глаза врага: земной шар слишком хорошо изучен; всюду протянулись телеграфные кабели, и весть о смелом налете мгновенно долетит до вражеского порта: быстроходные корабли скоро настигнут смельчаков. И вдруг...
И вдруг в XX веке старые приемы морской войны ожили снова. Во время мировой войны 1914 — 1918 гг. Германия впервые, с большим размахом применила каперские 1 суда. В нынешнюю войну она повторяет этот прием. Германский флот слабее английского флота, а каперство, корсарство всегда было хорошим оружием слабейшего из сражающихся на море.
Современные корсары, или, как их сейчас называют, «рейдеры», Германии, как во времена Дрэка и Жана Бара, бороздят воды океанов. И Англия снимает с боевой работы нужные ей до зарезу крейсера и пускает их гоняться по всему свету за подвижным врагом.
В этом номере нашего журнала мы расскажем о действиях одного из германских рейдеров «Эмдена», ставшего знаменитостью уже в самом начале войны 1914 — 1918 гг.
палуб долго смотрели на расплывающиеся в лиловой тропической мгле очертания пальмовых
1 Каперы — немецкое название .корсарских судов.
4 .Костер- № 2—3509
49

рощ, на темное об--4	1	лако дыма над ними,
tggl	1	В гавани Пагана
разводила сейчас пары эскадра адми-
< Эмден».	рала Шпее1, гото-
вясь итти к побережью Южной Америки. В Европе загорелась война. Флагман приказал «Эмдену» направиться в Индийский океан. Крадучись, скрываясь, поручалось ему добраться до торных морских дорог и постараться нанести там как можно больше ударов английскому мореходству.
— Возможно, Мюллер, — сказал фон Шпее, — вам удастся поработать неделю-другую, пока вас не обнаружат их ищейки, пока о вас не заговорят все радиостанции Британской империи, пока вы имеете уголь в бункерных ямах...
— А потом?.. — спросил капитан Мюллер.
— А потом,— ответил, глядя ему в глаза, адмирал, — а потом — одно из двух: или произойдет чудо, и вы доберетесь до родных портов до конца войны, или...
Капитан Мюллер улыбнулся.
— Да, вот именно: или! Oder! — негромко проговорил он.
Это было вчера. А вот теперь скрылись за волной стоящие в порту «Гнейзенау» и «Шарн-хорст», уплыли назад низкие берега Ладрона. Только дым из корабельных труб все еще маячил на востоке — последний привет от немецкого флота!
Впереди — бескрайное море. На севере — мощные и враждебные японские эскадры. За спиной — равнодушная нейтральная Америка. По всему миру, как густая паутина, сеть английских морских баз: гавани, где ворочаются гигантские линкоры; наблюдательные посты, откуда смотрят зоркие и подозрительные глаза; береговые батареи, шевелящие хоботами огромных орудий... И против всего этого — маленький, стройный корабль. Скорость хода — двадцать четыре узла. Бортовой залп — пять стопятимиллиметровых снарядов...
— Ну что ж? «Или-или»! Как, кстати, думаешь ты, Зибель: удастся нам продержаться две недели? А?..
* Ф *
Англичанам с первых дней войны было отлично известно, что часть кораблей немецкого флота находится в Океании. С первых же своих шагов поэтому «Эмден», превратившийся в корсарское судно, оказался на положении волка, теснимого со всех сторон охотниками. Но у каждого волка есть зубы. Пока кольцо не сомкнулось, предстояло эти зубы показать.
Захватив с собою два торговых судна-угольщика, быстроходный крейсер в несколько дней пересек юго-западную часть Полинезии и вступил в путанный лабиринт проливов между островами Малайского архипелага. Здесь его ожидала одновременно и тревожная, и радостная весть: до радиорубки «Эмдена» дошли многозначительные сигналы. Где-то поблизости, не успев еще привыкнуть к опасной и требующей особой осторожности военной обстановке, занимался ।	радиоболтовней ан-
L	глийский крейсер
g'| g	||	«Хемпшир». Узнав
111	I	°б этом от радистов,
капитан Мюллер пустился на хитрость, <Хемпшир>.	показывающую, что
1 См. „Костер* № 9. 1940 год.
он хорошо изучил историю корсаров прошлого. Из досок и парусины он соорудил на своем судне фальшивую четвертую трубу. Трехтрубный немецкий капер внезапно исчез. Вместо него в воспетых Киплингом «полосатых водах», на рубеже двух великих океанов, появилось ^ неведомое судно, очень напоминающее издали англичанина. Это было тем надежнее, что джентльмены из Адмиралтейства, там, в Лондоне, представления не имели, где сейчас обретается «Эмден». Джентльмены полагали, что он продолжает состоять в эскадре фон Шпее: так сообщали они по радио всем своим судам, в частности, тому же «Хемпширу». Что ж, тем хуже для них!
Итак, к югу от Зондского пролива непрерывно звучали громкие сигналы большого английского военного корабля. Поэтому Капитан Мюллер проложил свой курс круто к северу. Он обогнул огромную Суматру с ее вулканами, болотами, дремучей «римбой» — малайскими джунглями. Возле западных берегов Суматры есть маленькие голландские островки. Весть о войне еще не успела дойти до них. И вот «Эмден», наскоро остановившись в крошечном порту, успел пополнить свои бункерные ямы углем прежде, чем голландские власти пронюхали о мировых событиях и попросили его удалиться. Тогда он направился в Бенгальский залив.
$ * ‘
Синее, синей всякой синьки море. Солнце слепит. Грузовой пароход пыхтит, пересекая океан привычным путем. Капитана никто не предупреждал об опасности. Германия далеко, английский флот могуч. Капитан посылает радиограммы домой. Штурман завязал радиознакомство с идущим навстречу «американцем». Из Европы передают интересные новости: русские взяли Львов, немцы идут к Парижу. Пароходная рация работает во-всю.
Внезапно на горизонте дым! Появляется небольшой четырехтрубный крейсер, — очевидно, английский. Он идет полным ходом наперерез «купцу». Он сигналит ему о чем-то. В чем дело? Сигнал остановки? Выключить радио? Почему, а? Все морские дьяволы сразу: у них на мачте — немецкий флаг! Это — «Эмден»!
И вот уже команда парохода пересажена на неприятельское военное судно. И вот гремят одинокие орудийные выстрелы. И пленный капитан мрачно смотрит на то, как два или три снаряда пускают на дно его «Мисс Энни» с трюмами, полными сырого каучука, какаовых бобов, хинной коры — мало ли еще чего? А то и еще проще: старую калошу просто-напросто взрывают специальным патроном, — снарядов жалко. Теперь клотик погибшего судна скрылся под водой, и капер уходит прочь от этого места. Он сделал свое дело!
* * *
Действуя так, «Эмден», за дни с 9 по 15 сентября, захватил и потопил в Бенгальском заливе (в самом центре владений Англии!) семь пароходов. Команды их он отпустил, пересадив на какой-то нейтральный корабль. Но в задоре боевой работы, подхваченный сильным течением, он показался в один из вечеров у побережья Индостана, возле Бенгалии.
Этого не следовало делать: его узнали. Радиоволны тотчас понесли во все стороны весть о появлении грозного корсара. Радисты «Эмдена» доложили Мюллеру: «Мы замечены! Англичанам приказано укрываться в порту Холли!» — Стало
50
ясно: нужно уходить из этих мест. И, пополнив в открытом море, почти на ходу, свой запас угля, «Эмден» двинулся в глухой океанский угол, в * залив Мартабан, к мангровым лесам и далеким снежным горам Индокитая.
Между тем, весть о его присутствии уже вспыхивала искрами на антеннах судов, точками и гире ложилась по лентам телеграфных аппаратов во всех поясах света. Со всех сторон владычица морей Англия двигала против опасного противника суда — свои и союзников.
Неподалеку, на юге разводили пары тяжелые броненосные крейсеры «Минотавр» и «Хемпшир». С востока спешил вспомогательный крейсер «Императрица Азии». На выручку шел японский броненосный крейсер. Двигался француз «Дюпле». А так как скорость всех их была меньше скорости корсара, в Бенгальский залив были брошены еще два легких, но быстрых врага: японец «Тикума» и англичанин «Ярмут». Ворота залива должны были вот-вот захлопнуться железными створками. Добыча должна была неминуемо попасться в западню.
Так бы, может быть, оно и случилось, если бы какой-то крупный военный чин Индии не послал «Хемпширу» незашифрованную радиодепешу с указанием, куда ему итти. Принял ли ее «Хемпшир», или нет — неизвестно, но «Эмден» ее безусловно принял.
Тотчас он сделал то, чего от него никак не ожидали враги: покинул тихие заводи Марта* бана и вернулся прямо в пасть врага, к побережью Индии. 22 сентября, на закате, он, точно вынырнув из морских волн, появился перед Мадрасом. Его сто тридцать выстрелов точно легли на город и порт. Сто тридцать снарядов врезались в огромные цистерны с нефтью. Шестьдесят с лишним тысяч тонн запылали в черной индийской ночи. Когда же береговые батареи открыли огонь, на море никого не было. «Эмден» давно уже шел на юг к французскому порту Пондишери.
Тут его ожидала величайшая опасность: поблизости, теперь уже в полном молчании, двигались «Тикума» и «Хемпшир». Но капитану Мюллеру повезло и здесь: проскочив в темноте мимо раз
ведчиков противника, он исчез на юге, а три дня спустя в один из индийских портов пришло перегруженное людьми судно. Перепуганный капитан рассказал властям, что за время с 25 по 27 сентября неизвестный корсар потопил возле западного берега Цейлона несколько судов. Его собственный пароход избежал этой судьбы лишь потому, что ему было приказано доставить в порт команды, снятые с «утопленников».
Тотчас же английские военные суда двинулись на юго-запад. Но «Эмден» был уже опять далеко от Цейлона.
Капитан Мюллер правильно рассчитал: «скандал», произведенный им у берегов Индии, не останется незамеченным. Нужно на время удалиться от столь оживленных мест. Кроме того, экипаж самого «Эмдена» устал, а подводная часть корабля обросла ракушками.
Поэтому Мюллер повел свой корабль к далеким Маледивским островам. Климат там нездоровый, но это пустяк! Зато там совсем мало англичан. Вот что главное!
Здесь, в водах, по которым носятся самые большие в мире плоды, орехи Сейшельской пальмы, у берегов, где доныне разменными деньгами служат ракушки, а султан, как в средние века, платит англичанам дань, здесь он успел еще раз запастись углем. Затем, из осторожности, он спустился еще дальше к югу.
Чагос! Прекрасное место! Тут даже спустя два месяца после начала войны никто еще не подозревал о ней.
Острова Чагос — группа жалких и прекрасных коралловых атоллов, крошечных, но с чрезвычайно пышными названиями. Тут есть островки Диего-Гарсиа, Царя Соломона, Адмирала Нельсона, Графа Эгмонта, Орлиный и Трех Братьев. И все же корабли заходят сюда только в исключительных случаях. Здесь капитан Мюллер провел несколько спокойных дней на якоре. Тут он почистил свой корабль, поочередно погружая под воду то правый, то левый его борт. Отдых прервала перехваченная радистами английская телеграмма: «Всем! Всем! Всем! Путь из Адена в Коломбо абсолютно безопасен!» — радостно сооб-
Путь < Эмдена*.
61
I
«Жемчуг».
щал в этой депеше какой-то недальновидный англичанин.
Можно себе представить, как обрадовали эти успокоительные сведения капитана Мюллера. Он ре-
шил немедленно появиться на «совершенно безопасном» морском пути. Его-то, очевидно, там и нехватало.
«Эмден» сделал хороший переход, и успех превзошел все ожидания. За четыре дня ему посчастливилось пустить в этом «мирном» месте ко дну шесть английских судов, седьмой увез в порт команды шести погибших.
21 октября выдался дождливый и ветреный день. Пора было уходить. Капитан взял курс на
восток.
Вахтенные «Эмдена»
проклинали погоду, под-
ставляя спины мокрым шквалам, то и дело сплошными завесами закрывавшим горизонт. А между тем, как раз за одной из таких завес, невидимый для «Эмдена», едва что не борт о борт, разминулся с ним его давний и грозный преследователь «Хемпшир». Но «Эмден» миновал опасное место и, пересекая Индийский океан, снова двинулся в его восточные воды.
Забрав по пути уголь с одного из захваченных вражеских кораблей (возле Никобарских островов), он прибыл в конце октября во второй раз к берегам Индокитая.
За несколько дней до этого в порт Пенанг, лежащий на Малаккском полуострове у северного входа в пролив, вернулся с тех же Никобарских островов старенький, небольшой русский крейсер «Жемчуг». Командиром «Жемчуга» был некий барон Черкасов. Барон отдал приказ о чистке котлов и переборке машин корабля, а сам съехал на берег, прикинувшись больным. Корабль остался стоять без командира на необороняемом, полном старых французских канонерок рейде.
Рано утром 26 октября к Пенангу подошел с моря четырехтрубный крейсер. Он был окрашен в цвет английских кораблей. На его мачте развевался британский флаг. Крейсер беспрепятственно вошел в гавань и приблизился на каких-нибудь два кабельтова к «Жемчугу». Почти тотчас раздался взрыв у борта русского судна. Одновременно на мачте пришельца взвился германский флаг. Загремели залпы орудий. Захваченный врасплох, безоружный русский корабль не мог защищаться. Несколько минут спустя он
весь пылал.
Вскоре грянул второй взрыв: разворачиваясь, «Эмден» выпустил еще одну торпеду. А еще через четверть часа «Жемчуг» лежал на дне, «Эмден» же, потопив по дороге французский миноносец «Мускэ», скрылся за горизонтом.
Беспечность барона Черкасова стоила русскому флоту 90 убитых и 108 раненых, не считая бессмысленно погубленного корабля.
После налета на Пенанг «Эмден» снова направился к Никобарам. На пути ему попался британский пароход. Погрузив на него пленных, Мюллер отправил их в один из портов Суматры, а затем еще раз (в одиннадцатый раз!) наполнил углем свои бункерные ямы. Но эта погрузка, также как и добыча, были последними. Приближался час расплаты.
* * *
5 ноября «Эмден» был в районе южной оконечности Суматры.
В этот день счастье неожиданно изменило его командиру. Капитану Мюллеру захотелось уничтожить кабельную станцию одной из телеграфных
линий, перекинутых через Индийский океан, ту, которая находится на островах Кокосовой группы.
А ведь море вокруг него уже кишело враждебными судами. В молчании и мраке неприятель ощупью искал в морских просторах удачливого рейдера. Надо было удвоить осторожность. Капитан же Мюллер пошел на бессмысленный риск.
9 ноября на рассвете «Эмден» был замечен с плоских берегов полупустынного острова. Как и всегда, он подошел внезапно и тотчас спустил шлюпки для десанта. Но чиновники английского телеграфа на этот раз не растерялись. Как только сквозь тонкие голые стволы прибрежных пальм вдали было замечено судно, радиостанция Кокосовых островов послала в эфир тревожную весть: «Неизвестный корабль приближается».
В это же время по кабелям телеграфа была передана депеша на Цейлон, в Австралию, на север: «Неизвестный корабль входит в гавань!»
Эти известия пробудили всех на далеких берегах океана. Загремели якорные цепи, заревели сирены, зачмокали поршни машин. По крайней мере шесть или семь английских кораблей немедленно вышли в море из разных гаваней. Но хуже всего было то, что тревожное известие получил также и тот отряд военных судов, который конвоировал транспорты с австралийскими войсками совсем близко от «Эмдена», в каких-нибудь 50 милях к северу от Кокосового архипелага.
Флагман отряда, командир крейсера «Мельбурн», капитан Сильвер, получив тревожное известие, сразу же заподозрил в неизвестном корабле «Эмдена».
Между судами конвоя произошел короткий обмен сигналами. Японский тяжелый крейсер, также бывший в составе охраны, просил чести уничтожить «Эмден». Однако ему было отказано: «Эмден» ли еще это? Большой корабль мог понадобиться и тут.
Приказ итти к Кокосам был дан поэтому крейсеру «Сиднею»: он был немного сильнее «Эмдена» по своей артиллерии и на 2-3 узла быстроходнее его. «Сидней» тотчас скрылся за горизонтом.
А в девять часов утра, когда шестьдесят человек германского экипажа работали над уничтожением телеграфа на Кокосовых островах, с мачт «Эмдена» уже заметили вдали над морем дым. Правда, дым этот мог обозначать, что приближается судно с углем, которому Мюллер приказал итти к этому пункту. Несколько минут спустя капитану даже доложили, что у замеченного корабля три трубы. Это было ужасной ошибкой!
Еще через двадцать минут сомнений уже не оставалось: приближался четырехтрубный, построенный в Англии корабль. Приближался «Сидней».
Тотчас Мюллер поднял сигнал: «Всем возвращаться на корабль». Но было уже поздно. «Эмден» торопливо выбрал якорь, и около десяти часов утра над морем раскатился первый выстрел.
Артиллеристы «Эмдена» били отлично. Первые же его снаряды нанесли серьезные повреждения «Сиднею». Но борьба была неравной: вес залпа английского крейсера втрое превосходил вес залпа немцев.
К десяти часам на «Эмдене» было разбито рулевое управление. Вскоре затем на правом борту его вспыхнул пожар. «Эмден» выстрелил торпедой. — Тщетно! Корму его охватило пламя. Вся средняя часть превратилась в груду железного лома. Труб не было. Мачта свалилась. Орудия переставали стрелять.
И вот в половине двенадцатого смелый рейдер
52
Путь рейдера был окончен.
сделал последний» крутой поворот. С трудом работающие машины выбросили его на мель возле острова Киллинга. Пенистые волны побежали от корпуса корабля к берегу. Последние волны. Стоп! Конец!
Это было бы и на деле его концом, если бы «Сидней» не заметил на горизонте дым. То подходил долгожданный угольщик «Эмдена» — «Бью-реск». «Сидней» бросился к нему. И это на корот-
Действия «Эмдена» дорого обошлись англичанам и их союзникам. Большое количество кораблей, нужных в других местах, на других театрах войны, в течение долгих недель тратили время на его поиски. Грузовым судам приходилось соблюдать великую осторожность. Расписание срыва-
кое время отсрочило гибель рейдера. Однако команда «Бьюреска», видя, что дело безнадежно, затопила пароход. Тогда «Сидней» вернулся к месту боя. Израненный враг лежал на мели в агонии. Но на его мачте попрежнему развевался национальный флаг. «Сидней» дал еще несколько залпов, и лишь тогда над разбитым судном поднялось, наконец, белое полотнище. Путь «Эмдена», путь первого рейдера XX века был окончен.
лось. Грузы задерживались. Снабжение страны и армии страдало.
Время корсарской войны, время рейдеров вовсе не прошло. И в наши дни смелый командир, действуя отважно, умно, осторожно и хитро, может принести большой вред врагу и, значит, большую пользу своей стране.
......* > —................. - - -......
Редакция нередко получает письма, в которых ребята спрашивают, какие книги им читать.
Например. Валя Кудрявцева очень интересуется рассказами о пограничниках, а один наш читатель из Пятигорска, который хотел бы прочесть книги о летчиках, пишет:
«Здравствуйте, дорогая редакция!
Я мечтаю стать летчиком. Но я не хочу прийти в авиацию незнающим. Я хочу прочесть книги, в которых говорится об авиации, и прошу приедать мне список этих книг».
Такие вопросы интересуют многих ребят. Вот почему мы решили напечатать в журнале наш ответ на письма Вали Кудрявцевой и мальчика из Пятигорска.
КНИГИ О ПОГРАНИЧНИКАХ МЫ РЕКОМЕНДУЕМ ТАКИЕ:
СЛОНИМСКИИ М. «Подвиг Андрея Коро б и ц ы н а». Детиздат ЦК ВЛКСМ. 1937 г.
РЫКЛИН Г. «Рассказы о п о г ран и ч н и-к а х». Детиздат ЦК ВЛКСМ. 193.7 г.
КАНТОРОВИЧ Л. «Полковник Коршунов». Детиздат ЦК ВЛКСМ. 1937 г.
ГЕРМАН Ю. «Секрет и служба». Детиздат ЦК ВЛКСМ. 1937 г.
ГЕРМАН Ю. «Часовы е». Детиздат ЦК ВЛКСМ. 1940 г.
О ЛЕТЧИКАХ ЛУЧШЕ ВСЕГО ПРОЧЕСТЬ КНИГИ САМИХ ЛЕТЧИКОВ:
БАЙДУКОВ Г. «Через полюс». Детиздат ЦК ВЛКСМ. 1938 г.
ВОДОПЬЯНОВ М. «Мечт а». Издательство Молодая Гвардия. 1937 г.
ВОДОПЬЯНОВ М. «Рассказ о моей ж и с-н и». Издательство Советский писатель. 1937 г.
ГОЛОВИН Н. «Как я стал латником». Детиздат ЦК ВЛКСМ. 1937 г.
ЕВДОКИМОВ Н. «Записки парашют и-с т а». Издательство Молодая Гвардия. 1940 г.
КАПТАНОВ К. «Мои прыжки». Детиздат ЦК ВЛКСМ. 1938 г.
КАМАНИН Н. «Моя биография только начинается». Издательство Молодая Гвардия. 1935 г.
КОЗУЛЯ В. «За бортом самолета». Детиздат ЦК ВЛКСМ. 1937 г.
МАЗУРУК И. «Наша авиация». Детиздат ЦК ВЛКСМ. 1940 г.
СПИРИН И. «Рассказы летчика». Детиздат ЦК ВЛКСМ. 1939 г.
ЧКАЛОВ В. «История нашего полета». Детиздат ЦК ВЛКСМ. 1937 г.
РАСКОВА М. «Записки штурмана». Издательство Молодая Гвардия. 1939 г.
В своих книгах летчики рассказывают, как они учились летать. Прочтите эти рассказы и вы поймете, насколько увлекательна и в то же время трудна их работа, каких способностей, какого напряжения сил требует управление самолетом и что такое героизм советского летчика.
53

ЪЪ

наешь ли ты
I
что...
... Пуля, прорезая воздух, нагревается больше чем на сто градусов.
... Пуля вращается на лету, совершая 4500 оборотов в секунду; для сравнения укажем, что колесо автомобиля на полном ходу совершает всего шестнадцать оборотов в секунду.
... Кто услышал свист летящей пули, в того она не попадет, потому что свист доходит до ушей тогда, когда пуля уже пролетела мимо, — пуля летит быстрее звука.
... Выстрел из пушки длится около Vioo секунды.
... Самый малый калибр артиллерийских орудий равен 20 миллиметрам, самый большой — около 520 миллиметров.
... В паровой 18 % ее энергии ную работу , в орудии — 33 %.
машине всего идет на полез-артиллерийском
... Пушка среднего калибра приходит в негодность после 10 000 выстрелов.
... Если один выстрел длится Vioo секунды, то 10000 выстрелов займут в общей сложности сто секунд. Значит, вся «рабочая» жизнь пушки измеряется одной минутой и сорока секундами.
...76-мм граната при своем разрыве разлетается, примерно, на тысячу осколков.
... 76-мм шрапнельный снаряд при своем разрыве выпускает 260 пуль.
... 420-мм граната вырывает в земле такую воронку, что в ней может поместиться одноэтажный дом; для того чтобы засыпать эту воронку, нужно столько земли, сколько уместится в тридцати товарных вагонах.
... Гремучая ртуть так чувствительна, что взрывается от укола булавкой.
... Мысль о бронированной военной повозке — танке — высказал впервые Леонардо да Винчи.
... Первый танк был построен в 1914 году русским изобретателем Пороховщиковым.
... Когда английский изобретатель впервые представил в военное министерство свой проект танка, на проекте поставили резолюцию: «Это бред сумасшедшего!»
... Броня линкора раз в двадцать толще брони танка.
...В 1917 году в составе британского королевского флота плавал корабль со странным названием «Зубиец» («Zubian»). Откуда взялось это имя?
Незадолго до этого пострадали в боях два миноносца: «Зулус» («Zulu») И «Нубиец» («Nubian»). У «Зулуса» оторвало взрывом корму, у «Нубийца» — нос. Тогда корму «Нубийца» пристроили к носу «Зулуса», и этот удивительный миноносец-двояшку назвали двойным именем; «Зубиец».
... Если бы 29 мая 1916 года из порта в море не вышел маленький норвежский пароход «Фьорд», трубы которого сильно дымили, эскадра Битти и эскадра Хиппера разошлись бы, так и не заметив друг друга. Ютландский бой тогда или совсем бы не произошел, или разразился бы в другом месте, дал бы другие результаты. Вся йстория войны могла бы сложиться по-другому.
...В 1914 году у Англии нехва-тило мин для закрытия ее собственных портов от врага. Серьезная опасность была отведена только Россией. Сухопутная страна Россия дала своему союзнику «царице морей» достаточное количество превосходных мин.
... Первой страной, применившей в бою тяжелые бомбардировщики, была Россия (самолеты типа «Илья Муромец»).
... Ее примеру, спустя несколько лет, последовала Германия (самолеты «Гота» и «Цеппелин-Шта-кен») и затем уже Англия («Хендлей-Пейдж»).
ПЧЕЛЫ .
✓
М. ЗОЩЕНКО
Рисунки Н. Муратова
В один колхоз приехал в гости один красноармеец.
И в подарок своим родственникам он привез баночку цветочного меду.
И до того этот мед всем понравился, что колхозники решили устроить у себя пчеловодство.
А кругом никто пчеловодством не занимался. И колхозникам надо было устраивать все заново — ульи делать и пчел из лесу переводить на новые квартиры ...
Увидев, что это дело такое длинное, колхозники приуныли.
— Это, — говорят, — долгая канитель. Пока то да се — и лето пройдет. И- мы не увидим меду до следующего года. А нам надо сейчас.
А среди колхозников находился один прекрасный человек, некто Иван Панфилыч, немолодой мужчина лет семидесяти двух. Он в молодые годы занимался пчеловодством.
Вот он и говорит:
— Для того чтобы в этом году чай пить с медом, надо поехать куда-нибудь туда, где есть пчеловодство, и там у них надо купить то, о чем мы мечтаем.
Колхозники говорят:
— Наш колхоз — миллионер. Перед затратами он не постоит. Давайте купим пасеку на полном ходу. Чтоб пчелы уже в ульях сидели. А то мы из леса пчел переведем, а они, может быть, окажутся неважные. Может
быть, они начнут какой-нибудь жуткий мед изготовлять, какой-нибудь липовый. А нам надо цветочный.
И вот дали Ивану Панфилычу деньги и послали его в город Тамбов.
Приезжает он в Тамбов. И три дня ходит по Тамбову без всякого результата; никто не знает, где можно найти то, что ему нужно.
И тогда Панфилыч садится в поезд и едет в город Воронеж.
В Воронеже ему говорят:
— Вы правильно сделали, что приехали к нам. У нас три деревни переселились на Дальний Восток. Осталось лишнее пчеловодство. И это пчеловодство мы вам можем отдать чуть не даром. Только как вы этих пчел повезете — вот это для нас секрет. Товар, можно сказать, рассыпной, крылатый. Чуть что — разлетится в разные стороны. И мы пугаемся, что к месту назначения вы привезете одни только пчелиные домики плюс личинки.
Панфилыч говорит:
— Как-нибудь я их перевезу. Я знаю пчел. Я всю жизнь имел с ними общение. И я не затем в Воронеж приехал, чтобы вести в колхоз одни домики и личинки. Я привезу и то, и другое, и третье. И это так же верно, как я стою перед вами.
И вот Панфилыч на двух подводах привез на станцию шестнадцать ульев. И на станции он схлопотал открытую платформу. Поставил
G3
на эту платформу свои ульи и покрыл их брезентом.
И вот вскоре товарный поезд тронулся. И наша платформа покатилась.
Панфилыч торжественно стоял на платформе и беседовал с пчелами.
. — Ничего, ребятки, — говорил он им, — докатимся. Маленько потерпите в темноте, а там я вас снова к цветам пущу. И вы уж там, я так думаю, свое возьмете. Главное — не тревожьтесь, что я вас в темноте везу. Это я вас нарочно брезентом закрыл, чтоб вы сдуру не вылетели на ходу поезда. В противном случае обратно на поезд уж не вскочите.
И вот поезд едет день. И другой день он едет.
На третий день Панфилыч стал немного волноваться. Поезд идет медленно. На каждой станции останавливается. Подолгу стоит. И непонятно, когда он доедет к месту назначения.
На станции «Поля» Панфилыч сошел со своей платформы и обратился со словами к начальнику станции. Он спросил:
— Скажите, уважаемый, долго ли будем стоять на вашей станции.
Начальник станции равнодушно отвечает:
— Не знаю, может быть, и до вечера постоим.
Панфилыч говорит:
— Если до вечера, то я открою брезент и выпущу своих пчелок на ваши поля. А то они в пути очень истомились. Третий день под брезентом сидят. Проголодались. Не пьют, не кушают и своих личинок они не кормят.
Начальник говорит:
— Поступайте, как хотите, какое мне дело до ваших крылатых пассажиров. У меня и без того голова пухнет от множества дел. А тут я буду о ваших личинках тревожиться. Еще что за новости.
И тогда Панфилыч вернулся к своей платформе и снял брезент.
А погода была великолепная. Небо голубое. Июньское солнышко блестит. Кругом поля. Чудные цветы растут. Красные и желтые. Каштановая роща зацветает.
Вот Панфилыч снял брезент с платформы. И тотчас целая армия пчел поднялась к небесам.
Пчелы покружились, осмотрелись и направились в поля и леса.
Пассажиры обступили платформу. И Панфилыч, стоя на платформе, произнес им лекцию о пользе пчел.
Но во время лекции на станцию вышел начальник и стал давать сигналы машинисту, чтобы тот тронулся в путь.
Панфилыч прямо ахнул, когда увидел эти
сигналы. Он с тревогой.сказал начальнику станции:	*
— Уважаемый, не отправляйте поезда. У меня все пчелы в разгоне.
Начальник станции, улыбнувшись, говорит:
— А вы им свистните, чтоб они скорей обратно садились. Более трех минут я не могу поезд задерживать.
Панфилыч говорит:
— Умоляю — задержите поезд до заката солнца. На закате солнца все мои пчелы вернутся на свои места... В крайнем случае отцепите мою платформу... Я без пчел не могу ехать. Тут у меня одна тысяча осталась, а пятнадцать тысяч в полях. Войдите в положение. Не отнеситесь равнодушно к такой беде.
Начальник станции говорит:
— Вот еще мы будем с вами возиться. Нам каждая минута дорога. У нас не пчелиный курорт, а железная дорога. Подумаешь — пчелы улетели. А на следующем поезде скажут — мухи улетели. Или блохи, скажут, выскочили из мягкого вагона. Так что ж, я должен ради этого поезда задерживать. Не смешите меня.
И тут начальник станции снова дает сигнал машинисту.
И вот поезд трогается.
Панфилыч, бледный, как полотно, стоит на своей платформе. Руками разводит. Смотрит по сторонам. И дрожит от огорченья.
А поезд идет.
Ну, некоторое количество пчел успело все-таки вскочить на ходу. А большая часть осталась в полях и роще.
И вот поезд скрылся из виду.
Начальник вернулся на станцию. И приступил к работе.
Пишет он что-то в ведомости. И пьет чай с
лимоном.
И вдруг он слышит, что на станции проис ходит какой-то невероятный шум.
Начальник открывает треть, что случилось. И ожидающих пассажиров ха, беготня, суетня.
Начальник спрашивает:
— Что с вами произошло? Зачем вы бегаете? Почему вы мне мешаете работать?
Ему отвечают:
— Тут пчелы укусили трех пассажиров. И теперь бросаются на остальных... Их такое множество, что небо почернело.
окно, чтоб посмо-видит, что среди происходит сумато-
<56
влетело по крайней разъяренных пчел.
Начальник схватил
И тут начальник видит, что целая туча пчел носится вокруг его станции.
Естественно — они* ищут свою платформу. А платформы нет. Она уехала. Вот они и бросаются на людей и куда попало.
Только начальник хотел отойти от окна, чтоб выйти на станцию, как вдруг в окно мере семьдесят пять
полотенце и стал им
махать, чтобы выгнать пчел из комнаты.
Но это его и погубило.
Две пчелы укусили его за шею. Третья — за ухо. А четвертая ухитрилась ужалить его в лоб.
Замотавшись в полотенце, начальник лег на. диван и стал испускать жалобные стоны.
Вскоре прибегает его помощник и говорит: — Кроме вас, пчелы укусили в щеку телеграфиста. И он теперь отказывается работать.
Начальник станции, лежа на диване, говорит:
— Ай, что же делать?
Тут прибегает еще один служащий и говорит начальнику:
— Билетная кассирша, то есть ваша жена Клавдия Ивановна, сию минуту укушена в нос. Наружность ее теперь окончательно испортилась.
Начальник станции застонал еще сильней и сказал:
— Ой, надо скорей вернуть платформу с этим сумасшедшим пчеловодом.
Он соскочил с дивана и стал звонить по телефону. И со следующей станции ему ответили:
— Ладно. Платформу мы отцепим. Но только у нас нет паровоза доставить ее вам.
Начальник станции кричит:.
— Паровоз мы пришлем. Отцепляйте платформу поскорей! Уж мою жену за нос укусили. Моя станция «Поля» опустела. Все пассажиры спрятались в сарай. Только одни пчелы носятся по воздуху. И я отказываюсь выходить на улицу — пускай происходят крушения.
И вот вскоре платформа была доставлена.
Все с облегчением вздохнули, когда увидели платформу, на которой стоял Панфилыч.
Панфилыч приказал поставить платформу на то самое место, где она стояла. И тогда
пчелы, увидев эту платформу, подлетели к ней.
А пчел было так много и они так поспешно стали занимать свои места, что среди них произошла давка. И такой у них гул поднялся, и такое жужжание, что собака завыла, куры закудахтали и голуби к небу поднялись.
Панфилыч, стоя на платформе, приговаривал:
— Спокойно, ребятки, не торопитесь. Время есть. Занимайте свои места, согласно своим плацкартам.
Через десять минут все стало тихо.
Убедившись, что все в порядке, Панфилыч сошел со своей платформы.
И люди, находящиеся на станции, зааплодировали ему. И Панфилыч, как артист, стал раскланиваться с ними. И при этом сказал:
— Опустите ваши воротники. Откройте лица. И перестаньте дрожать за свою судьбу — укусов более не произойдет.
И сказав это, Панфилыч направился к начальнику станции.
Начальник, замотанный полотенцем, продолжал лежать на диване. Он охал и стонал. Но он еще больше застонал, когда Панфилыч вошел в комнату.
Панфилыч сказал:
— Я очень сожалею, уважаемый, что мои пчелы вас укусили. Но в этом вы сами виноваты. Нельзя столь равнодушно относиться к делам, независимо от того — большие они или маленькие. Имейте в виду, пчелы этого не выносят. Они без всяких разговоров кусают за это людей.
Начальник застонал еще больше, а Панфилыч продолжал:
— .Пчелы и звери абсолютно не переносят бюрократизма и равнодушия к их судьбе. Вы же с ними поступили так, как, вероятно, поступаете с людьми — и вот вам расплата ... Перестаньте охать, встаньте с дивана, выньте пчелиное жало, выжмите несколько капель крови из укушенного места и потом втирайте в ранку аммиак. И тогда вам станет немножко легче и спокойней на душе.
Начальник станции говорит:
— А если у меня не одно жало, а шесть или семь, так что же я, по-вашему, только и должен делать, что жала вынимать. А когда же я буду работать ...
Панфилыч говорит:
— От трех пчелиных укусов кролики обык-новено умирают.
Начальник станции говорит:
— Но я же не кролик.
Панфилыч говорит:
— И хотя вы не кролик, а вроде того, но все-таки я вам посоветую и к этому вопросу не отнестись рав- v
нодушно... С вашим характером, я вижу, вам надо корюшку ловить, а не поезда с пчелами отправлять.
Панфилыч посмотрел в окно и добавил:
— Закрт солнца произошел. Мои спутницы заняли свои места. Честь имею кланяться. Мы поехали.
Начальник станции слабо кивнул головой — дескать, уезжайте поскорей. И тихо прошептал:
— Всех ли пчел-то захватили. Глядите — не оставьте чего-нибудь у нас.
Панфилыч говорит:
— Если две-три пчелы у вас и останутся, то это вам пойдет на пользу. Своим жужжаньем они вам будут напоминать о последнем событии.	»
С этими словами Панфилыч вышел из помещения.
На другой день к вечеру наш славный Пан-
филыч прибыл со своим живым товаром к месту назначения.
Колхозники встретили его с музыкой.
ЭТО МЫ!
Д ВВЕДЕНСКИЙ
На зеленые луга Палм белые снега,
И в лесу среди берез Затрещал крутой мороз.
Лёд лежит на синей речке, В каждом доме топят печки, И плывет тяжелый дым К тучам низким и седым.
Кто мороза не боится. Не боится злой зимы?
Кто готов с морозом биться? — Это мы!
Ноги, Уши, Руки, Нос Не кусает Нам Мороз.
Лес и поле, и холмы Одолеем смело мы.
Мы на то и пионеры. Чтобы нам не унывать! Мы на то и пионеры, Чтобы с ьыогой воевать!
Мы зимой
На лыжи
Станем.
Мы ремни
Потуже
Стянем.
Нам не страшен снег глубокий, Нам мороз не щиплет щёки.
Не отступят пионеры, Пионеры молодцы! Мы сегодня пионеры, Завтра храбрые бойцы.
Кто мороза не боится, Не боится злой зимы?
Кто с врагами будет биться? — Это мы!
РАСС КА 3Ы
И. БРАЖНИН
Рисунки Б. Семенова
ЧЕЛОВЕК И ВОЛК
«Взошло яркое солнце, и путник, шатаясь и падая, шел все утро к кораблю... Трепетавшая в нем жизнь неустанно гнала его вперед. Он чувствовал себя совершенно изможденным, а жизнь не сдавалась. Подстегиваемый ею, он продолжал есть ягоды. ..ис опаской следил за идущим по пятам волком... За этот день расстояние между ним и кораблем уменьшилось приблизительно на три мили. В следующий день — на две, ибо он уже мог только ползти... и он продолжал ползти, временами падая от слабости и перекатываясь с боку на бок. Все время за собой он слышал кашель и сопение больного волка. Колени человека... оставляли за собой на мху и на камнях красный след. Раз, обернувшись, он увидел, что волк жадно лижет этот кровяной след, и он вдруг понял, что ждет его, если... если он не поймает этого зверя... больной ползущий человек, больной прихрамывающий волк... тащились, умирающие, через пустыню, охотясь друг на друга».
Многим, верно, памятны эти строки, взятые мной из замечательного рассказа Джека Лондона «Любовь к жизни». Памятен, верно, и конец этого рассказа: «Три недели спустя человек лежал на постели китобойного судна «Бедфорд»... «Он должен выздороветь...» — говорили ученые. И в самом деле, он выздоровел раньше даже, чем якорь «Бедфорда» загремел в бухте Сан-Франциско».
Так окончилась смертельная схватка человека и волка. Оба они были одинаково измучены и обессилены голодом и лишениями. И смерть одного значила жизнь другого. Зверь — свирепый, матерой зверь —был побит в этой схватке. Победил человек — упорство человека, воля человека, выносливость.
Я нахожу, что во всем этом нет ни капли преувеличения. Так оно и должно было быть. И если мы обратимся от вымысла рассказчика к действительной жизни, мы увидим, что в самом деле человек самое крепкое и выносливое существо на земле.
ГОНКА В ХРУСТАЛЬНОМ ДВОРЦЕ
Гонка эта происходила в 1924 году в Лондоне. Гонка была не совсем обыкновенной — состязались человек с лошадью. Английский бегун Уотс заключил пари с владельцем лучшей в Лондоне конюшни, который утверждал, что как бы ни был человек легок на ногу, за лошадью ему не угнаться. Уотс утверждал обратное и вызвался бегом загнать лошадь. Вызов был принят. Гонка длилась шесть дней. Вначале верховой обошел бегуна, но чем дальше шло дело, тем больше выигрывал бегун. К концу шестого дня
Уотс обогнал своего четвероногого конкурента на 12 километров. Гонка должна была прекратиться, так как лошадь выбилась из сил и не могла продолжать состязание. Всего за время гонки Уотс пробежал 556 километров и по окончании ее был в прекрасном состоянии.
ОХОТНИКИ БЕЗ ОРУЖИЯ
Лошадь, понятно, не самое выносливое из четвероногих. Есть в животном мире, и кроме нее, прекрасные и выносливые бегуны — например: заяц, антилопа, олень. Что было бы, если бы их пустить посостязаться с человеком? Было бы то, что уже было много раз, ибо такие состязания повторяются во множестве. Правда, состязания эти не объявляются в афишах, на них не продают билетов и редко кто их замечает.
Один норвежский этнограф рассказывает, например, об индианке, жившей на острове в калифорнийской бухте, которая в течение ночи пробежала с больным ребенком на руках 72 километра до ближайшей колонии белых и изловила еще по дороге зайца, чтобы заплатить им за лечение.

Нам факт этот может показаться удивительным, но соотечественники этой женщины, невидимому, не нашли в нем ничего достойного внимания. Да это и понятно. Загнать зайца, преследуя его бегом в течение нескольких часов, довести до полного изнеможения и потом взять голыми руками — это любимый способ охоты и любимое развлечение туземной молодежи. Таким же способом охотятся они и за оленем. Бушмены, живущие в Южной Африке (кстати, племя очень низкорослое — 140 — 145 см), точно так же охотятся на антилоп, преследуя добычу до полного ее изнеможения и беря голыми руками.
Таковы эти охотники, главное и единственное оружие которых — быстрые ноги и крепкое здоровое тело.
59
ДЕВУШКА, БЕГУЩАЯ ПРИ СВЕТЕ ФАКЕЛОВ
Самая длинная в состязаниях по бегу дистанция — это так называемый «Марафон». Длина ее — 42 километра 194 метра. Но это, конечно, далеко не предел для человека. Я уже упоминал о бегуне Уотсе, покрывшем в течение шести дней 556 километров. Можно еще упомянуть о Максе Белоблоцком, который покрыл хотя несколько меньшую дистанцию, но с гораздо боль шей средней скоростью. Он сделал в течение пяти дней 527 километров. Но и этот европейский чемпион далеко уступает индейцу из племени карагумар в северной Мексике, который в течение тех же пяти суток покрыл 960 километров (расстояние между городами Гнаца-Парец и Чигуагуа туда и обратно). Мексиканские индейцы часто устраивают соревнования в беге по кругу в 20 километров. Многие пробегают в течение соревнования этот круг по двенадцати раз. Число участников в этих соревнованиях бывает очень велико. Каждое из селений округа обязательно выставляет свою команду, причем и зрители этих соревнований не остаются безучастными и нередко пробегают большую часть дистанции, чтобы лучше следить за гонками и подбодрять своих. Наши спортивные поля знают яростных болельщиков, но и самый яростный из них все же уступит карагумарцу и едва ли согласится из сочувствия к своему фавориту пробежать 100 километров.
Надо сказать, что женщины быстроногого племени карагумар не отстают от мужчин и, как сообщает этнограф Рудольф Цабель, также способны пробегать по 300 километров без отдыха. Даже подростки бегают на дистанцию, которая под стать опытным марафонцам. Тот же этно*
гатель, чтобы пробежать, как это сделал Леветт, от Нью-Йорка, лежащего у Атлантического океана, к Лос-Анжелосу, расположенному на берегу Тихого. Путь от океана к океану, равный 5506 километрам, он покрыл в 60 дней.
Сколь ни удивительным кажется подвиг Леветта, он, в конце концов, не является фактом исключительным, ибо путь этот проделали уже сотни бегунов, участников «Великого пробега».
Впервые этот пробег был организован в 1928 году. На старт вышли 1120 бегунов. Вслед за ними устремилось около 300 автомобилей, в которых разместились передвижные бани, рестораны, амбулатории, спальни, парикмахерские, редакции и радиостанции. Весь этот кочующий табор двигался от океана к океану, пересекая с запада на восток всю территорию США, ночуя в попадающихся на пути городах и селениях, а наутро снова двигаясь в путь.
Победитель пробега, американец Пайн, затратил на то, чтобы пробежать 5500 километров, 573 часа (не считая часов, затраченных на отдых).
граф рассказывает о четырнадцатилетней Лоле Кузараре, которая выиграла гонку в 45,9 километра, покрыв это расстояние в 4 часа 46 минут. Нередко такие состязания не успевают кончиться в течение дня и продолжаются ночью при свете факелов.
ВЕЛИКИН ПРОБЕГ
В Америке бегунам любят давать прозвища. Так, П. Нурми, знаменитого бегуна на длинные дистанции, прозвали «Железным финном», шведа Виде — «Летающим учителем» (Виде не только бегун, но и школьный педагог). Один из известнейших американских бегунов Леветт носит прозвище «Человек-динамо». Надо сказать, что он заслужил свое прозвище. Нужно быть действительно стальным и иметь вместо сердца дви-
СТО ЧАСОВ В СЕДЛЕ
Одна из самых трудных разновидностей велогонок, требующая от участников огромной выносливости, — это так называемые велотуры, то есть гонки по большому круговому маршруту, проходящему по шоссе и по проселочным дорогам. Дистанция велотуров, доходящая иногда до 5000 километров, обычно 'бывает разбита на отдельные этапы километров по двести. Каждый этап проходят в один день с возможной скоростью. Время, в которое покроет гонщик отдельные этапы, складывается и дает в сумме время, которое гонщик затратил на всю дистанцию.
Такие велотуры в большой чести в Европе, особенно во Франции, где ежегодно, начиная с 1903 года, проводился так называемый «Тур де Франс».
В Советском Союзе до 1937 года состязанием с наибольшей дистанцией была гонка Москва — Ленинград протяжением в 709 километров. Но в 193V году был организован первый советский велотур. Гонка шла по кругу Москва—Тула — Орел — Кромы — Дмитровск — Севск — Кроле-вец — Чернигов — Киев — Гомель — Могилев — Минск — Витебск — Смоленск — Рославлев — Юхнов — Москва. Весь путь, общим протяжением в 2509 километров, был разбит на 15 этапов, и гонка продолжалась 15 дней.
Победитель тура, украинец Рыбальченко, покрыл дистанцию в 94 ходовых часа, и многие из этих часов приходилось ехать в дождь и ветер, по булыжникам и рытвинам, по крутым спускам, трудным подъемам, отказываясь иногда и от отдыха, и от пищи.
60
200 КИЛОМЕТРОВ НА САМОДЕЛЬНЫХ КОНЬКАХ
Покататься часок на коньках — большое удовольствие, но если бы вас заставили кататься пять, десять, пятнадцать часов подряд, при чем заставляли бы мчаться во всю силу, вы вряд ли испытали бы большое удовольствие, — вообще, вряд ли долго выдержали бы. Между тем, многочасовые гонки на коньках вовсе не такая редкость в истории этого вида спорта.
Известны, например, два рекорда, установленные в 1878 году неким Джоном Эннис из Чикаго, который пробежал 160 километров в 11 часов 37 минут, а 225 километров — менее чем в 19 часов.
Результат этот не является исключительным. В Голландии ежегодно разыгрывается «бег между одиннадцатью городами» с дистанцией более 200 километров. Участие в таких гонках принимают сотни человек, и нередко победителями выходят крестьяне, идущие в состязаниях на самодельных коньках. "
Лыжи являются для многих народов, живущих на севере, обычным способом передвижения. Каждому нашему таежному охотнику часто приходится целыми днями не сходить с лыж и бродить в тайге неделями, а иногда и месяцами. Из чисто спортивных подвигов такого рода, которых тоже великое множество, можно упомянуть хотя бы переход советских лыжников Москва —Осло или эстафеты пограничников (эстафета пяти границ, эстафета Хабаровск — Москва и т. д.), в которых принимали участие тысячи человек, проходившие без отдыха сотни километров в буран и мороз, через горы и пустыни, ч
отлично подготовлены к такого рода испытаниям, потому что бегать для них дело привычное. Своим существованием эти первобытные охотники обязаны главным образом крепким ногам и выносливости. Вследствие постоянных упражнений и то и другое развилось до чрезвычайности, и карагумарцы неутомимы.
Почти так же обстоит дело с голландцами. В бесснежные, но холодные зимы многочисленные каналы, прорезающие страну вдоль и попе-
рек, замерзают ровной, чистой поверхностью и превращаются на всю зиму, так сказать, в шоссейно-конькобежные дороги. Коньки здесь — не только спортивное развлечение. Учителя, доктора, крестьяне, отправляясь по своим делам, передвигаются на коньках. Понятно, что, изо дня в день делая на коньках большие концы, голландцы стали самыми неутомимыми конькобежцами.
Таким образом, неутомимость, выносливость, то есть способность переносить длительные напряжения, дается постоянными упражнениями, длительным опытом, привычкой к движению.
СТО ТЫСЯЧ ПОЧЕМУ
Почему эту труднейшую гонку выиграл Ры-бальченко, а не кто-нибудь другой? Почему только у голландцев существуют в конькобежных состязаниях дистанции по 200 и более километров?
Почему карагумарцы пробегают с такой легкостью огромные расстояния и, наоборот, почему из 1120 бегунов, стартовавших в Великом пробеге, достигло финиша только 55 человек?
Ответить на эти, казалось бы, трудные вопросы на самом деле совсем не трудно.
Великий пробег был превращен американскими дельцами и капиталистами в доходное и рекламное предприятие. Они пустили в пробег совершенно неподготовленных к такому испытанию людей, лишь бы создать шумиху и зрелище, приносящее деньги. Естественно, что при таких условиях только один из каждых двадцати бегунов благополучно окончил дистанцию.
Карагумарцы, напротив» заканчивают огромные дистанции, оставаясь свежими, потому что они
ЧУВСТВО ВОДЫ
На вопрос, почему Рыбальчепко, а не кто-нибудь другой из 126 участников первого советского велотура выиграл это труднейшее соревнование, мне хочется ответить отдельно.
Конечно, выигрышем Рыбальченко обязан прежде всего тому, что был прекрасно подготовлен, прекрасно вытренировал себя к длительному напряжению гонки.
Но это еще далеко не всё. Кроме физической выносливости, нужно было обладать высокой техникой езды на велосипеде. Техника эта не так уж проста. На подъеме нужно ехать совсем не так, как на спуске, на проселке — иначе, чем на шоссе, по грязи следует итти одной техникой, по булыжнику — другой, по гудрону — третьей.
Секрет победы Рыбальченко состоял в том, что он был одинаково хорош и на плохой и на гладкой дороге, и на подъемах и на равнинных перегонах. Он в совершенстве владел велосипедом. Он чувствовал себя в седле при любых обстоятельствах так же свободно, как мы, сидя на стуле.
Пловцы говорят, что для того, чтобы получить в плавании высокий класс, нужно приобрести «чувство воды», то есть нужно себя чувствовать в воде так же легко и непринужденно, как и на земле.
Чувство это приобретается только постоянным упражнением.
ЧЕЛОВЕК-РЫБА
Это было в Сочи в августе 1939 года. Четыре пловца прыгнули в воду. Вечерело. Вслед за плов
61
цами устремилось несколько шлюпок. Собравшиеся на берегу зрители шли вдоль берега, следя за пловцами. Пловцы прошли два с половиной километра, потом повернули обратно. Проплыв пять километров, гонщики снова повернули... Давно разошлись зрители. Давно наступила ночь, а в черной воде все еще слышались мерные всплески.
Когда рано утром зрители опять начали собираться к берегу, пловцы все еще продолжали свою неутомимую работу. Зрители уходили завтракать, обедать, ужинать, возвращались, снова уходили, а пловцы все продолжали курсировать вдоль берега взад и вперед по пятикилометровой прямой. Они тоже успели кой-что перекусить и попить горячего какао, но не вылезая из воды. Им даже не разрешалось прикасаться к борту
плыва 1939 года. Самый сильный конкурент Девяткина сразу вырвался со старта и далеко ушел вперед. Это был опытный, прекрасный пловец. Он участвовал во многих марафонских проплывах и в одном из них покрыл дистанцию около 60 километров. Физические данные у него прекрасные — он хорошо сложен, силен, вынослив, опытен. В день соревнований он был здоров и вполне подготовлен к ним. Но ему впервые пришлось плыть с такими сильными конкурентами, притом в официальном первенстве страны. Он очень волновался, чувствовал себя неуверенным. Старт был дан вечером. Как уже сказано, он сразу со старта ушел вперед и сильно от других оторвался. Но спустя три часа Девяткин начал настигать его. Наступила ночь. Вода похолодела, почернела. Вокруг не видно ни зги, ничего, кроме фонарика судейского катера.
Одиночество в ночной тьме, волнение, подавленное состояние, то, что противник уверенно настигает, — все это деморализовало пловца, и на тринадцатом километре он бросил состязание, сойдя с дистанции. А между тем он мог продолжать борьбу и, может быть, победить.
Не выдержали нервы. Нехватило воли.
Таким образом, обязательным элементом выносливости, обязательным элементом всякого спортивного успеха, кроме регулярной и настойчивой тренировки, кроме совершенной техники, является воля, несгибаемая, целеустремленная
шлюпки, с которой им подавали еду. Таковы были строгие правила первых всесоюзных соревнований по марафонским дистанциям. Самая короткая из четырех дистанций равнялась 15 километрам, самая длинная — 50.
Победитель самой трудной - пятидесятикилометровой — гонки военный инженер Борис Александрович Девяткин прошел дистанцию в 24 часа 36 минут 53 секунды. Он прошел бы ее гораздо быстрей, если бы условия проплыва были благоприятней, но гонщикам не повезло. К утру на море поднялась волна, вода близ берега была мутна и разъедала глаза, половину дистанции приходилось плыть против те’ЩНИЯ и ветра.
Б А. Девяткин не одинок. В первенстве по марафонским дистанциям участвовали 28 пловцов Многие из советских марафонцев (Малин, В. Кузнецов, Д. Кузнецов) плавали по 50 и ооль-ше километров, а Рейзен — даже 80.
ОБЯЗАТЕЛЬНОЕ УСЛОВИЕ
Я спросил Бориса Александровича Девяткина: — Считаете ли вы себя необыкновенным чело-
веком, особо счастливо приспособленным к плаванию?
Он в смущении замахал на меня руками.
— Да нет, какой же я необыкновенный. Что вы! Самый обыкновенный.
— Чему же вы обязаны такими высокими достижениями? Что вообще является основой ваших спортивных достижений.
Девяткин ответил не задумываясь:
— Тренировка и крепкие нервы.
И это так. Вот эпизод из последнего рекордного про-
воля.
САМОЕ ГЛАВНОЕ
«Успех боя, — пишет в недавно опубликованной статье Герой и Маршал Советского Союза, нарком обороны С. К. Тимошенко, — в значительной мере будет зависеть не только от хорошей военной техники, но и от умелых, инициативных действий самих бойцов, от их физической закаленности и выносливости — от того, наско/ ько они будут хорошо обучены, натренированы длительно переносить суровые условия боевой обстановки».
Всем известны неимоверно трудные условия, в каких недавно пришлось драться с белофиннами бойцам Красной Армии. Свирепые морозы, глухие леса, многочисленные озера и реки, цепи
труднейших естественных и искусственных препятствий. Все это было преодолено, и мы знаем не только образцы высокого мужества
наших бойцов, но и мости их и в бою,
образцы закалки и неутоми-и в разведке, и на марше, без которых победа была бы невозможна.
Нам известны примеры удивительной неутомимости, удивительной выносливости человека. Тело наше — это великолепный могучий механизм, способный выдерживать огромные и длительные напряжения. Надо, однако, уметь обращаться с этим чудесным механизмом и хорошо его подготовить. Это не только занятие для собственного развлечения, но и наш долг. Этого нельзя забывать. И это и есть самое главное.
У Г А Д А Й1
ИГРЫ УЗБЕКСКИХ РЕБЯТ
Научно-исследовательский институт школ г. Ташкента прошлой зимой организовал экспедиции с целью собрать любимые народные детские игры. Мы печатаем две народных настольных игры из тех» которые собрали исследователи.
ИГРА ПЕРВАЯ
Па каких деревьях встречаются эти листья?
Сколько на ветках насекомых?
На листе бумаги начертите поле, как показано на чертеже.
Когда поле будет у вас готово, надо сделать каждому игроку по девять шашек (можно взять шашки или пешки от шахмат). Начинается игра с топа, что участники по очереди выставляют свои шашки и пешки на перекрестки и углы линий.
Как только одному из игроков удастся при этом поставить три пешки подряд по вертикальной или горизонтальной линии, он имеет право снять у своего противника с поля любую шашку по своему усмотрению.
Когда игроки поставят на поле все имеющиеся у них на руках шашки, они приступают к их передвижению, стремясь опять-таки при этом к тому, чтобы на одном из направлений было три своих шашки. Когда игроку это удастся, он получает право снять шашку противника.
Игрок, который первый останется без шашек, считается проигравшим.
Правила: 1. Ставить шашки надо по очереди в любой части поля, но только на перекрестки и углы.
ИГРА ВТОРАЯ
Какая из этих змей — ядовитая?
На листе бумаги начертите поле, какое показано на чертеже, и расставьте шашки или пешки. Каждый игрок, как вы видите, имеет в своем распоряжении 16 шашек. Игрок, имеющий белые шашки, начинает ходить, т. е. передвигать шашки на следующие перекрестки. Если за шашкой противника имеется свободное поле, то игрок переставляет свою шашку на свободное поле, а шашку противника снимает («ест»).
Задача игроков сводится к тому, чтобы отобрать все шашки у противника или своими шашками занять треугольник противника, что и означает победу.
Правила:	1. Передвигать
шашки можно только на следующее поле вперед и наискосок.
2. Лишь когда поставлены все шашки, можно приступить к передвижению их на свободные места в любом направлении, однако не перескакивая через перекресток, угол или шашку противника.
3. Игрок, поставивший • после передвижения три шашки подряд, имеет право снять любую шашку противника с поля игры.
2. Ходить назад нельзя.
3. «Есть», как только является возможность, — обязательно.
63
КРОССВОР

1
По горионтш:
3. Город на Аляске. 5. Место соединения ткани. 7. Мера времени. 8. Приток Алдана. 10. Победа в шахматной игре. 12. Загадочный рисунок. 15. Повесть Гоголя. 16. Ягода. 17. Военное судно. 18. Вид транспорта. 19. Упаковка. 21. Север. 24. Река в Швейцарии. 26. Краска. 27. Беспорядочная толпа. 28. Бесформенный кусок. 30. Птица. 33. Сосуд. 36. Беспроволочный телеграф. 38. Денежный знак. 39. Водопад. 41. Тяжесть. 42. Установленное правило. 43. Часть пьесы. 44. Звание летчиков-истребителей. 45. Вид квитанции. 47. Дерево. 48. Партия в игре.
По вертикали:
1. Орган защиты травоядных животных. 2. Растение. 4. Столица. 5. Подвижное скрепление. 6. Цветок. 9. Герой Шекспира. 11. Мелкое насекомое. 12. Часть окна. 13. Листья огородных растений. 14. Животное. 15. Домашнее животное. 19. Растение. 20. Часть одежды. 22. Смесь муки, воды и дрожжей. 23. Литературное произведение. 24. Палка погонщика слонов. 25. Алкогольный напиток. 29. Знак отличия. 31. Город в РСФСР. 32. Государство в Средней Азии. 33. Боец. 34. Жетон. 35. Часть лица. 37. Настенная лампа. 38. Вид известняка. 40. Мера земли. 44. Селение. 46. Шифр.
СОДЕРЖАНИЕ
На станции Воропоново. Рис К. Рудакова. На 2-й странице обложки.
Н. ЧИБИСОВ. На Карельском перешейке. Фото А. Белоцерковского....................... 2
Как мы громили врага. Рассказы Героев Советского Союза П. М. Леонтьева, В. И. Ракова, Г. М. Айрапетяна, Г. М. Лаптева, Г. С. Пулькина. Записали Н. Григорьев и Н. Чуковский. Рис. А. Бесперстова............ 10
Стихи о Васе Тёркине.................... 23
В. ЗАВОДЧИКОВ. Рассказы о смекалке. Рис.
А. Пруцкого.........................25
Н. НИКИФОРОВ и Л. САВЕЛЬЕВ. Боевые порядки. Рис. С. Мочалова . ........... 27
Стихи красноармейских поэтов. Рис. Н. Кострова. 32 Л. БРАНДТ. Подарок. Повесть. Рис. Т. Шишмаревой ............................... 33
А. ДОРОХОВ. Расскажите на пионерском сборе о наших оборонных значках.......... 44
О. ГОРОДОВИКОВ. Под Львовом. Рис. Иосифа Ец. 47
Л, УСПЕНСКИЙ. Путь рейдера. Рис. В. Тамби . 49
Знаешь ли ты, что... рис. В. Тамби..... 54
М. ЗОЩЕНКО. Пчелы. Рассказ. Рис. Н. Муратова ............................ 55
А. ВВЕДЕНСКИЙ Это	мы! Стихи........... 58
И. БРАЖНИК. Рассказы о выносливости. Рис.
Б. Семенова....................... 59
На обложке рисунок Б. Тамби Взрыв дота*.
АДРЕС РЕДАКЦИИ: ЛЕНИНГРАД, УЛ. БРОДСКОГО, 2, ТЕЛ. 456-00 Непринятые рукописи не возвращаются
Ответственный редактор И). А. Эшман
Подписано в печать 29,1-19-41 г. 8,5 печ. лист. В печ. лист. 25.000 тип. зн. Заказ №
2 а фабрика детской книги Детиздата ЦК ВЛКСМ, Лениигра
аж 60.000 экз
Л. Савельев РАССКАЗЫ ОБ АРТИЛЛЕРИИ
Дети а дат 1941 г.
Артиллерия—оружие страшной силы.
Молниеносный и сокрушительный удар наносит она врагу: засыпает неприятельские укрепления снарядами и бомбами и разрушает их, задерживает натиск неприятеля, расчищает пути своим войскам.
Даже пять — шесть небольших 76-миллиметровых пушек способны в несколько минут скосить неприятельский поли.
В первый день мировой вой-ны^ 2 августа 1914 года, австрийцы напали на сторожевой отряд казачьей дивизии, а вслед за ними подходил целый австрийский полк.
Командир дивизии приказал двум казачьим батареям как можно скорее занять удобную позицию и обстрелять врага, а сам с несколькими казачьими сотнями двинулся на поддержку сторожевого отряда.
Обе батареи помчались выполнять приказание командира, Определить по нарте расстояние до цели, навести орудия, зарядить их — на все это понадобилось всего две минуты. Австрийцы не усполи еще заметить прибытия батарей, как те уже открыли огонь. Одна батарея стреляла по австрийцам слева, другая справа, они канбы взяли австрийский полк в огневые клещи. Всего три минуты продолжалась стрельба, но лишь около сотни австрийских солдат уцелело,
и все они в безумном ужасе бежали по поляне, ища, где бы спрятаться.
Так было двадцать пять лет тому назад. А теперь наша советская артиллерия совместно с авиацией может нанести врагу еще более сокрушительный удар.
В нашей Красной Армии много разных пушек состоит на вооружении: сверхдальнобойные пушки, пушки, стреляющие по танкам бронебойными гранатами, пушки, разящие самолет на лету дистанционными гранатами, гаубицы — их снаряды ложатся недалеко, но они ог-ромной разрушительной силы, и много разных других орудий, хотито узнать, как помогает в бою своим войскам, как
Если вы артиллерия работают артиллеристы,—прочтите недавно вышедшую книгу Л. Савельева .Рассказы об артиллерии*.
Вы узнаете, что работа артиллериста увлекательна и почетна, она требует от бойца дисциплины ума, воли, знаний, наблюдательности и аккуратности.
И тот, кто добьется всего этого, получит право стать в ряды наших славных, храбрых артиллеристов. Ему доверят мощную и точную артиллерийскую машину — пушку или гаубицу, ему поручат важное и почетное дело: защищать нашу родину от нападения врагов.
Читав мимгх о пойме и военной техияме
Как развивалась и совершенствовалась военная техника, как люди сражались на земле, на воде и в воздухе, описано в книге Л. Савельева .РАССКАЗЫ О МИРОВОЙ ВОИНЕ* (1938 гоц) и в сборниках «ВОИНА* и .БУДУЩИМ БОЙЦАМ*, изданных Детиэдатом в 1939 году.
«ВОЙНА* —большой сборник в 248 страниц: отдельные очерки посвящены военной технике, работе летчиков, танкистов, пехотинцев и тому, как будут воевать в будущем.
В сборнике .БУДУЩИМ БОЙЦАМ* писа< тели рассказывают о гражданской войне, о Красной Армии, о героях Хасана, о пограничниках, о военном деле и вооружении.
О войне в воздухе,, о замечательных военных самолетах — тяжелых бомбовозах скоростных истребителя*, легких развед
чиках и мощных бомбардировщиках, о раз витии военной авиации, о героических подвигах советских летчиков рассказывается в книгах А. Шнунова „ВОЙНА В ВОЗ-ДУХЕ*, Д. Сиолвиа .БОЕВЫЕ САМОЛЕТЫ- и 8» Сытина «ЗАВОЕВАТЕЛИ ВЫСОТ*, вышедших в Детиэдате в 1939 году. Г- Котельников, русский изобретатель парашюта, в своей книге .ИСТОРИЯ ОДНОГО ИЗОБРЕТЕНИЯ*, изданной в 1939 году в Деткздате. излагает историю изобретения парашюта и говорит о его значении на войне.
Книги Н. Болгаром* .ПОДВОДНАЯ ЛОДКА* и 3. Перл» .УДАР ПОД ВОДОЙ-, выпущенные в 1939 г. Детиздатом, посвящены истории подводной войны, боевой работе подводных лодок во время прошлых войн.
Крепни
и славься
в битвах веков
Красная
армия
большевиков!
В. Маяковский.



DM
ЦК в л н с м
9	4 t
СУРИНОВ
тысяч верст
'Г
о завоевании
В морозный день зимы 1869 года из Красноярска вышел обоз с рыбой. Много предстояло ему итти через заснеженную тайгу, через горы и бескрайние степи, чтобы доставить в Петербург бочки с селедками, кетой, семгой.
На одном из возов лежал деревянный сундучок. А рядом шел юноша лет двадцати, коренастый и низкорослый, с упрямым лицом — настоящий сибиряк. Это был будущий великий русский художник Василий Иванович Суриков.
Если бы мать в последнюю минуту не выхлопотала ему места в обозе, он бы пошел один, пешком.
Ом не мог больше оставаться в Красноярске. Он должен был во что бы то ни стало попасть в Петербург в Академию художеств.
С детства Суриков был окружен воспоминаниями о далеком прошлом русского народа. Предки Сурикова пришли сюда вместе с Ермаком, и отец рассказывал
Сибири, как будто он сам в нем участвовал.
И в уме мальчика слагались картины походов, и битв, восстаний и казней. Это были увлекательные и страшные истории. Но рассказать их Суриков не умел. Он только видел их перед собой с такой яркостью и такой точностью, что мог бы изобразить малейшую черточку на лице каждого действующего лица. Но как передать это на полотне красками, он еще не знал.
Для того чтобы научиться изображать свои видения, он отправился в Петербург. Академия художеств неласково встретила нового ученика. Суринов был здесь среди людей, которые не любили ни прошлого России, ни ее природы. А Суриков любил все, что он видел вокруг себя в детстве. Он готов был, по его словам, „русские дровни воспеть44, у телеги „каждому колесу поклониться44.
Как-то раз его поразил кровавый отблеск свечи на белой рубахе. И это детское воспоминание зрело в нем, фантазия его дополняла. Художник помнил о нем и тогда, когда писал картину „Утро стрелецкой казни*4, где стрельцы, одетые в бе
лые рубахи, держат в рунах зажженные свечи.
„Другой раз, — рассказывает Суриков, — ворону на снегу видел. Сидит ворона на снегу и крыло отставила. Черным пятном на белом снегу сидит. Так вот, этого пятна я много лет забыть не мог. Закроешь глаза — ворона сидит. Потом боярыню Морозову написал14. В этой картине нет вороны, но черная бархатная шуба боярыни Морозовой, как воронье крыло, выделяется на снегу.
От Академии Суриков взял то, что ему было нужно: приемы живописного мастерства. Теперь он мог выразить волновавшие его с детства чувства. И он это сделал в своих картинах: „Утро стрелецкой назни“, „Покорение Сибири Ермаком1*, „Переход Суворова через Альпы44 и другие.
Во всех почти картинах Суринова—один герой. Это народ: стрельцы и московские обыватели XVII века, воины Ермака и
солдаты Суворова, Народ для Сурикова-не серая, однородная толпа; это и не случайное соединение разных людей. Каждая из десяти фигур в „Казни стрельцов11 или из сотни действующих лице „Ер-майе1' — это самостоятельная, живая личность. И каждый по своему относится к событиям и участвует в них. Но все вместе они составляют одно целое, объединены одной идеей, охвачены одним чувством.
И все эти люди и события показаны с величайшей правдивостью. Суриков не стремился в своих работах дать точную картину старинных типов, костюмов и вещей. Он искал человеческой, исторической правды. Он не срисовывал своих действующих лиц со старинных рисунков, он искал их а Москве и в Сибири, искал людей, в которых сохранились черты далеких предков, и с этих живых людей писал свои картины.
Современники Сурикова не поняли великого художника. Он прожил свою жизнь, застенчивый и одинокий, в бедности.
Он умер в 1916 году, 26 ле1 тому назад- И мы вспоминаем о нем, как о нашем художнике. Нам близка народность и правдивость его творчества.
Д. МИХАЙЛОВ.
с м.
пяты й
Расскажите на пионерском сборе
О XVIII Всесоюзной конференции ВНП(б)
К ВЕЛИКОЙ ЦЕЛИ
Христофор Колумб много лет мечтал о новом морском пути в Индию, в страну сказочных сокровищ. Найти этот путь он считал главной задачей всей своей жизни.
А когда каравеллы его, наконец, пустились в далекое плавание, начались одна за другой беды.
Много недель прошло, но желанного берега все не было видно. Н? кораблях росло недовольство, и озлобленные матросы начали требовать возвращения на родину.
Но Колумб не повернул назад. Великая вера в дело, мужество этого человека одержали верх. Ко1умб открыл Новый Свет. ,
Крупнейший русский ученый Константин Эдуардович Циолковский, автор смелых проектов межпланетных путешествий, изобретатель ракетных, двигателей, цельнометаллического дирижабля, тоже мечтал «продвинуть человечество хоть немного вперед».
«Человечество, — говорил он, — не останется вечно на земле, но, в погоне за светом и пространством, сначала робко проникнет за пределы атмосферы, а затем завоюет себе все околосолнечное пространство».
Жизнь несла множество го-
(ЛО
рестей, множество разочарований Циолковскому. Но он не отступал, добиваясь осуществления своей цели.
То, что мы рассказали о Колумбе и Циолковском, об их стремлении открыть миру новое, — это лишь пример великих одиночек, никогда не отступавших ни перед какими препятствиями для достижения поставленной цели. Такие люди были во все времена и всегда они оставались одиночками.
Как когда-то Христофор Колумб на своих каравеллах стремился открыть новый морской путь, как Циолковский хотел увидеть человечество завоевавшим околосолнечное пространство, так сейчас мы, советские люди, преодолевая все преграды, стремимся создать новый мир — мир коммунизма.
Труден был путь нашей страны. Много пришлось испытать ей бед, много пришлось перенести лишений. Но страна наша ни разу не отступила назад.
Но, чтобы достичь своей великой цели, мы должны еще много и упорно работать. И вот для того, чтобы решить, что еще надо сделать и как сделать, — для этого в Москве и собиралась XVIII Всесоюзная конференция партии большевиков.
‘	& | • v	Я
”. Vt *
ЧТО НУЖНО, ЧТОБЫ
ДОСТИГНУТЬ ЦЕЛИ
Чтобы решительно и прямо итти к намеченной цели, каждому пролагателю новых путей нужно многое.
Ему нужно всей душой стремиться к своей цели, не боясь трудов, борьбы и препятствий. И народы нашей страны, несмотря ни на какие преграды, идут к своей цели.
Ему нужно знать, какие преграды встретятся на пути к намеченной цели, надо знать, как можно их победить, надо иметь средства для достижения поставленной цели. И мы знаем, как надо бороться с препятствиями, — нас учил этому Ленин, нас учит этому Сталин. Мы знаем и орудия, необходимые в этой борьбе.
История показывает нам, что сила всегда бывает на стороне того государства, которое обладает более высокой техникой.
Закованный в бронзу Рим много столетий главенствовал над одетым в звериные шкуры миром варваров. Эту власть ему давала более высокая техника.
Во время Столетней войны англичане под командой Черного Принца наголову разбили в бою у Кресси в два раза большее французское войско. Им помогла высокая техника: у них было огнестрельное оружие, а у французов — нет.?
Так бывает в бою, во время войн. Так и в не военное время техника решает все.
У Соединенных Штатов Америки почти нет колоний. В то же время все государства Южной Америки являются, по сути дела, огромной колонией «дяди Сэма». Они живут по приказам из Штатов. Это происходит потому, что США — передовая по технике, могучая капиталистическая страна, а государства Южной Америки — слабые и технически отсталые страны.
Мы не хотим быть и не будем зависимы от других стран. Мы будем крепить «независимость нашего народного хозяйства от капиталистического окружения», особенно в строительстве машин. Мы будем всеми средствами развивать и укреплять нашу промышленность, наш транспорт.
нее острые наконечники для стрел, делая себе военное оружие. Рабочие огромной верфи, спускающие на воду линейный корабль, весящий десятки тысяч тонн, несущий на себе колоссальные орудия, продолжают дело этого древнего оружейника. Но между ними есть большая разница.
В глубокой древности каждый человек и каждая маленькая группа людей могли создавать почти все, что им было нужно. Хороший лук и верные стрелы можно сделать и одному, и вдвоем.
А можно ли одному или вдвоем построить самолет? Запустить его в воздух?
Нет, этого в одиночку не сделаешь! Для постройки самолета нужно слишком много самых разнообразных вещей. Для него нужен алюминий, который выплавляют там, где есть алюминиевая руда, боксит. Для него необходима резина, добываемая в стволах тропических деревьев. Нужна сталь, выплавляемая из железной руды. Нужны особые породы легкого и прочного дерева. Нужно многое другое. Но все это никогда не встречается в одном месте. И никогда всего этого не добыть одному человеку.
Что может, на первый взгляд, быть проще швейной иглы? И все же этот маленький кусочек стали проходит во время выделки через десяток рук, обрабатывается на нескольких больших и сложных машинах. Одну иголку может, конечно, сделать за день работы вручную и один человек. Миллионы же иголок можно изготовлять только сложными машинами на фабриках с сотнями и тысячами рабочих.
Поэтому и выходит так, что в наше время даже самые простые на первый взгляд предметы готовит вся страна, вся ее промышленность.
Чтобы строить самолеты, нужна высоко развитая промышленность. А для этого надо, чтобы прежде всего шагало вперед производство машин. Вот почему, строя авиационные заводы, необходимо одновременно строить заводы, которые будут выделывать станки, нужные для строительства самолетов.
Поэтому XVIII Всесоюзная конференция ВКП(б) и решила, что нам надо развивать промышленность, изготовляющую машины.
ТЕХНИКА ТЕХНИКЕ
РОЗНЬ
ДЛЯ ЧЕГО НУЖНА ДИСЦИПЛИНА
Техника технике рознь.
Косматый человек каменного века, скрестив ноги, сидел над глыбой кремня и отбивал от
Мог ли Христофор Колумб открыть Новый Свет, не добившись строгой дисциплины среди матросов своих каравелл?
2
Могли ли наши бойцы и командиры одержать победу над сильным и коварным врагом в лесах и снегах Карельского перешейка, если б у них не было железной воинской дисциплины?
Можем ли мы выпускать тысячи самых разнообразных и сложных машин, если на наших заводах и фабриках не будет строгой дисциплины труда?
Нет! Колумб не открыл бы Америки, Красная Армия не одержала бы победы в Финляндии, наша страна не сумела бы выпускать множество совершенных машин, если бы не было дисциплины.
Несколько лет назад произошел такой случай. Красноармеец, отправившийся на свой пост вблизи газового завода, взял с собой несколько папирос. На посту он закурил, и от неосторожного обращения с огнем вспыхнул пожар, который удалось потушить прибывшим красноармейцам и рабочим завода.
Этот боец нарушил устав караульной службы. Он нарушил воинскую дисциплину.
Вспомните, как погиб Чапаев и многие бойцы его дивизии. Они погибли из-за того, что люди, которые должны были нести караул, заснули в секрете! Они тоже нарушили дисциплину.
Так бывало всегда, так бывает везде, когда нарушается дисциплина.
Вот почему XVIII Всесоюзная конференция ВКП(б) потребовала, чтобы советские люди были дисциплинированными на фабрике и на заводе, в колхозе, в школе, на улице, в красноармейской части. Везде и во всем у нас должна быть строгая дисциплина. И тогда мы добьемся победы.
ХИМИЧЕСКИ ЧИСТО
Вам, вероятно, приходилось слышать выражение: «Химически чисто». Химически чистая сода. Химически чистая серная кислота. Химически чистый спирт.
Слыхали вы, наверное, и другое сходное выражение: «Математически точно». Математически точно стараются намечать деления на измерительных приборах. Математически точно вычисляет конструктор нужные ему размеры деталей машин.
«Химически чисто», «математически точно» — выражения, которые были совершенно не знакомы людям не только в древности, но и в недалеком прошлом, каких-нибудь сто пятьдесят — двести лет назад. Их не знали потому, что они были не нужны. К жизни их вызвала могучая техника, и тотчас вслед за
тем они сами, точность и чистота, стали совершенно необходимыми для нас понятиями.
Вы — велосипедист. Вы поехали в дальнюю экскурсию. Внезапно у вас потерялась гайка переднего колеса. Совершенно спокойно вы открываете рабочую сумку, достаете оттуда запасную гайку и навинчиваете ее на ось. И гайка эта точно подходит. А ведь рабочий, который ее делал вместе с сотнями тысяч других, никогда не примерял ее к вашей оси. Значит, с какой же точностью изготовляются на заводах такие гайки, винты, шарики, самые оси велосипедов, если они подходят к любой из бесчисленных машин?
Современный завод — царство точности. И эта точность необходима там, где строятся тысячи одинаковых приборов, при громадной силе этих машин, при чудовищной скорости их работы и движения.
А что стали бы делать вы со своим велосипедом, если бы нужная вам запасная часть вдруг «не подошла» хоть на полволоска? Что стал бы делать летчик, если б он, при вынужденной посадке, не мог поврежденную часть заменить запасной?
Человек каменного века мог без всякого ущерба сделать один наконечник стрелы на полсантиметра длиннее или шире, чем другой. Сейчас так делать нельзя.
Во время величайшего в истории морского боя у Скагеррака два английских адмирала, Битти и Джеллико, ошиблись на несколько десятых долей градуса, определяя свое положение в море. Их флоты разошлись на десять-двенадцать миль, и- победа ускользнула из рук Англии. И причиной этого была неточность.
Наоборот, в 1928 году советским летчикам, с абсолютной точностью установившим за несколько секунд свое место в воздухе над ледяной пустыней Арктики, удалось спасти двух членов экипажа дирижабля «Италия». Им помогла их удивительная точность.
Точность и чистота необходимы всюду.
Зайдите в машинный зал электростанции. Вас ослепит белизна мраморных плит, блеск кафельного пола, сияние медных и никелевых частей.
Поднимитесь на палубу линкора. На боевом корабле царствует такая же чистота, как в операционной больницы. Что это — так, «для красоты»? Нет, нисколько!
Без чистоты не мыслим порядок, а без порядка нельзя управлять современной техникой. Поговорите с авиационным механиком, и он скажет вам, что происходит, если быть грязным, беспорядочным при осмотре мотора. Тогда случается, что в цилиндры машины попадают посторонние предметы — куски тряпки, гайки, проволока, винты (летчики назы
3

вают все это «жильцами»). Мотор начинает петь и звенеть в воздухе, будто жалуясь на скверное обращение с ним. А бывает, что попавший в машину «жилец» вызывает и катастрофу: самолет — не телега!
Современная техника не мыслима-без чистоты и порядка. Вот почему XVIII Всесоюзная конференция ВКП(б) потребовала, чтобы на наших заводах и фабриках, в колхозах и на железных дорогах, везде и во всем чтобы у нас были образцовая чистота и порядок.
КРАЙ КАЛЕВАЛЫ
О Карелии, об этой стране камня, лесов и озер, очень хорошо рассказывается в старинных песнях-рунах «Калевалы».
Много снегу на Похьёле, Много льду в деревне хладной. Снега реки, льда озера, — Там блестит застывший воздух, Зайцы снежные там скачут, Ледяные там медведи
На вершинах снежных бродят ...
Карелия — прекрасная, богатая страна.
Порожистые реки здесь, даже по самым скромным подсчетам, могут ежегодно давать семь миллиардов киловатт-часов электроэнергии.
На берегу Онежского озера, в районе Пу-дож-горы, скрыты богатейшие залежи титаномагнетитовых руд.
Невысокие горы этой страны хранят в себе неисчислимые запасы гранита, мрамора, диабаза, гнейсов. Карельским гранитом и мрамором облицованы стены московского метрополитена. Многие новые наши дворцы и сооружения украсят эти красивые камни.
Царские чиновники плохо знали эту богатейшую страну.
Полтораста лет назад царский наместник прислал в Петрозаводск олонецкому губернатору поэту Державину «Инструкцию разведения лесов и лесонасаждения».
Державин, прочитав «Инструкцию», ответил невежде:
«Не токмо не почитаю нужным насаждать новые леса в сем крае, но полагаю сие невозможным, ибо и без этих мер край наполнен лесами дремучими и непроходимыми».
На рапорте наместник наложил резолюцию: «Не умничать». Чиновники писали инструкции, а леса гнили: старые деревья мешали расти молодым, но никому до этого не было дела.
Неузнаваема стала страна Калевалы сейчас.
Молодая Карело-финская республика растет и развивается. Она, как несокрушимый форпост, стоит на северо-западных границах нашей родины. Народы республики лишь в песнях вспоминают о безрадостном прошлом, строя свою новую жизнь.
В 1940 году в промышленность Карело-фин-ской республики было вложено денег больше, чем вкладывалось в нее за всю вторую пятилетку. В 1941 году в народное хозяйство этой молодой союзной республики будет вложено почти в три раза больше, чем в 1940 году. Здесь будут строиться предприятия черной и цветной металлургии, электростанции, фабрики, вырабатывающие бумагу и целлюлозу.
Мы рассказали только о Карело-финской республике. Но разве’ она исключение? Во всех наших республиках, в городах и селах закипит работа по выполнению огромного плана развития нашего народного хозяйства, намеченного XVIII Всесоюзной конференцией большевиков.
ЦИФРЫ-ВЕЛИКАНЫ
Вот только некоторые цифры-великаны плана 1941 года, четвертого года Третьей пятилетки.
В 1941 году будет выплавлено 22,4 миллиона тони стали.
Много это или мало? Если из этой стали начать изготовлять паровозы, как «Иосиф Сталин» или «Феликс Дзержинский», то таких паровозов можно изготовить 165 000. За один раз эти паровозы смогут увезти все 7,9 миллиарда пудов зерна — урожай, который будет собран в нынешнем году, годовую добычу угля — 191 миллион тонн и много еще другого.
В 1941 году на железных дорогах ежедневно будет грузиться 103 тысячи вагонов.
Предположите, что два сцепщика, находящиеся у противоположных концов этого нр обычайного состава, решили бы между собой перекликаться. И вог если бы один крикнул другому «Эй, Вася!» ровно в двенадцать часов, — Вася мог бы услышать этот крик в двенадцать минут второго — только через час с минутами. А ведь звук, как мы знаем, в одну только секунду пробегает 330 метров.
Вот какое расстояние займет этот состав. Пройти же вдоль него можно только за тридцать — сорок дней, и то, если вы будете в день проходить сорок — пятьдесят километров.
4
кото-пяти-сква-— от
4 .
В 1941 году у нас будут бурить много новых нефтяных скважин. Глубина их всех, взятых вместе, составит 3120 километров. Это равно половине радиуса земного шара.
Если бы из всех нефтяных скважин, рые будут введены в действие в Третью летку, можно было бы составить одну жину, то ее хватило бы, чтобы насквозь
полюса до полюса — «продырявить Землю».
В 1941 году под зерновые культуры будет засеяно 111,1 миллиона га. Если вы сложите территорию Франции, Италии, Греции и Болгарии, взятых вместе, то получите площадь, которая и составит 111,1 миллиона га. Можно себе представить, какое огромное количество зерна нужно для того, чтобы засеять такую площадь. Но это количество не так уж велико по сравнению с тем, что принесет нам урожай этого года.
В этом году мы соберем 7,9 миллиарда пудов хлеба. Если пустить все это зерно на посев, им можно было бы засеять площадь в девять миллионов квадратных километров, — распахать всю Австралию с Новой Зеландией.
и

3
ЛИСТОК ИЗ ТЕТРАДИ
Как видите, мы жийем в мире огромных чисел. Нас при этом много, очень много. А из-за того, что нас так много, маленькие ошибки, расходы, потери каждого из нас в отдельности образуют все вместе страшные итоги.
Иногда бывает очень приятно вырвать из тетради листок бумаги и сложить из него летающую стрелку. Что в этом такого? Ведь — один листок!
В СССР в 1941 —1942 гг. будут обучаться тридцать шесть миллионов школьников. Если каждый из них зря вырвет только по одному листочку из тетради в месяц, это даст, в общей сложности, тридцать шесть миллионов листков, или три миллиона тетрадей. Тридцать шесть миллионов тетрадей в год!
А знаете вы, что значит такое количество? Толщина обычной тетради равна примерно двум миллиметрам. Значит, сложи вы их стопкой друг на друга, эти бесцельно уничтоженные вами тетради образуют столб в семьдесят два километра высотой!
Примите также в расчет, что вся бумага, на которой целый год печатается «Костер» (а каждый из номеров печатается в количестве 60 000 экземпляров), вся эта бумага весит только около ста тонн. Значит, на уничтоженных вами листках можно было бы напечатать еще девять номеров журнала.
Или возьмите другое — писчее перо. Опо делается из лучших сортов стали, той самой стали, которая с одинаковым успехом может быть превращена, вместо, перьев, в ножи комбайна или в бронебойные пули пулемета.
Бережно ли вы относитесь к вашему писчему перу? В зависимости от ухода за ним оно может служить и неделю и месяц. А ведь часто бывает, что вы небрежно обращаетесь со своим пером. Вы кладете его грязным в пенал, и оно ржавеет. Вы царапаете им узоры на парте, и оно тупится. Вы не завели себе перочистки, и вот перо, которое могло бы служить вам верой и правдой тридцать дней, выходит из строя на пятнадцатый день. Значит, в году вы израсходуете двенадцать лишних перьев.
Каждое перо весит 0,5 грамма. Двенадцать перьев — это шесть граммов стали — примерно половина общего веса одной пули (в пуле, кроме стали, есть и другие металлы). Значит, уничтожив зря двенадцать стальных перьев, вы отняли у бойца одну лишнюю пулю. А если все школьники поведут себя так, — за год будет выброшено в мусорный ящик 36 000 000 нужных Красной Армии пуль. Целая дивизия могла бы несколько часов вести жаркий огонь по противнику этими пулями — а вы их уничтожили!
Этого мало. Стоит прикинуть и другое. Те же перья, если их взвесить, дадут двести шестнадцать тонн стали, чистой стали. Судите сами, много это или мало, если вес цельностального пикирующего бомбардировщика не превосходит полутора-двух тонн.
Значит, самая обыкновенная перочистка, суконная тряпочка, лежащая в пенале или в парте, сделает вас людьми, помогающими обороне страны. А кроме того, она поможет и вам самому воспитать в себе привычку к разумной бережливости, к экономии. Это очень важно, потому что у нас далеко не все умеют быть экономными.
У нас десятки тысяч заводов, сотни тысяч цехов. Они обязаны работать экономно. Даже самая незначительная на вид экономия дает огромные результаты. Вы видели — как и почему.
ТРЕБОВАТЕЛЬНОСТЬ,
УПОРСТВО, НАСТОЙЧИВОСТЬ
Лев Николаевич Толстой был очень требовательным к себе. Он, например, никогда не
5
и
давал в редакцию рукописи, пока сам несколько раз не переделывал ее.
«Не марать так, как я мараю, я не могу и твердо знаю, что маранье это на великую пользу...» — писал он. В другом своем письме он говорит: «Я не понимаю, как можно писать и не переделывать все множество раз..,»
П. Лафарг говорил о нашем великом учителе Карле Марксе:
«Маркс работал всегда с величайшей добросовестностью; любой факт, любая цифра, приводимые им, подтверждались ссылкой на самые лучшие авторитеты... Он сам всегда добирался до источника, какие бы трудности это ни представляло; даже ради второстепенного факта он спешил в Британский музей, чтобы в его библиотеке проверить этот факт...
«... Он не только никогда не ссылался на факт, в котором не был вполне уверен, но я ни разу не позволял себе говорить о предмете, которого он предварительно не изучил основательно».
Таким был Маркс.
Такими были великие люди науки Пастер, Кюри, Мечников, Павлов.
Таким был Ленин.
Таков Сталин.
Каждый советский человек должен быть требовательным к себе, должен знать свои недостатки и уметь исправлять их, должен много и упорно учиться, и тогда мы успешней решим задачи, которые поставила XVIII Всесоюзная конференция ВКП(б).
ВЫШЕ ВСЕГО-ИНТЕРЕСЫ
РОДИНЫ .
В апреле 1908 года царская охранка в который уже раз бросила в тюрьму Феликса Эдмундовича Дзержинского. Его отправили в страшный X павильон Варшавской цитадели. Здесь все было рассчитано так, чтобы сломить дух революционера. Арестанты знали, что рядом, в других камерах-гробах, сидят друзья, товарищи, но звук человеческого голоса не доходил до них.
Феликса Эдмундовича, его верность революции не сломил этот «мертвый дом». Встре
чая здесь новый, 1909 год, он писал в своем дневнике:
«В тюрьме я созрел в муках одиночества, в муках тоски по миру и по жизни. И, несмотря на это, в душе никогда не зарождалось сомнение в деле ... Здесь, в тюрьме, часто бывает тяжело, по временам — даже страшно ... И, тем не менее, если бы мне предстояло начать жизнь сызнова, я бы начал то же, что и делал ...»
Прешло много лет. В нашей стране победило дело, за которое так страстно боролся Феликс Эдмундович. Молодая Советская Республика, окруженная со всех сторон врагами, невзирая на голод, на разруху, на козни контрреволюционеров, строила новую жизнь.. Товарищ Дзержинский и тут ни разу не отступил назад. Он умер на посту верным сыном, своего народа.
Партия в суровой скорби прощалась с Феликсом Эдмундовичем, и товарищ Сталин говорил у его могилы:
«Когда теперь, у раскрытого гроба, вспоминаешь весь пройденный путь Дзержинского — тюрьмы, каторгу, ссылку, Чрезвычайную комиссию по борьбе с контрреволюцией, восстановление разрушенного транспорта, строительство молодой социалистической промышленности, — хочется одним словом охарактеризовать эту кипучую жизнь: горение. Горение и геройская отвага в борьбе с трудностями».
Товарищ Сталин всей своей жизнью сам учит, как нужно любить свой народ, как нужно бороться с врагами, как нужно побеждать любые препятствия, любые трудности.
В день своего пятидесятилетия товарищ Сталин говорил: «Можете не сомневаться, товарищи, что я готов и впредь отдать делу рабочего класса, делу пролетарской революции и мирового коммунизма все свои силы, все свои способности и, если понадобится, всю свою кровь, каплю за каплей».
Каждый советский человек должен сказать себе:
Я гражданин великого Союза Советских Социалистических Республик.
Для меня нет ничего выше интересов моей Родины.
Я должен быть дисциплинированным.
Я должен свято блюсти законы моего государства.
Этого потребовала XVIII Всесоюзная конференция партии большевиков.
ДВА
Е. ШВАРЦ
Сказка
Рисунки Б, Семенова
Деревья разговаривать не умеют и стоят на месте как вкопанные, но все-таки они живые. Они дышат. Они растут всю жизнь. Даже огромные старики-деревья, и те каждый год подрастают, как маленькие дети.
Стада пасут пастухи, а о лесах заботятся лесничие.
И вот, в одном огромном лесу жил-был лесничий по имени Чернобородый. Он целый день бродил взад и вперед по лесу, а каждое дерево на своем участке знал он по имени.
В лесу лесничий всегда был весел, но зато дома он часто вздыхал и хмурился. В лесу у него все шло хорошо, а дома бедного лесничего очень огорчали его сыновья. Звали их Старший и Младший. Старшему было двенадцать лет, а Младшему — семь. Как лесничий ни уговаривал своих детей, сколько ни просил, — братья ссорились каждый день, как чужие.
И вот однажды — было это двадцать восьмого декабря утром—позвал лесничий сыновей и сказал, что елки к Новому году он им не устроит. За елочными украшениями надо ехать в город. Маму послать — ее по дороге волки съедят. Самому ехать — он не умеет по
магазинам ходить. А вдвоем ехать тоже нельзя. Без родителей старший брат младшего совсем погубит.
Старший был мальчик умный. Он хорошо учился, много читал и умел убедительно говорить. И вот он стал убеждать отца, что ни за что он не обидит Младшего и что дома все будет в полном порядке, пока родители не вернутся из города.
— Ты даешь мне слово? — спросил отец.
— Даю честное слово, — ответил Старший.
— Хорошо, — сказал отец. — Три дня нас не будет дома. Мы вернемся тридцать первого вечером, часов в восемь. До этого времени ты здесь будешь хозяином. Ты отвечаешь за дом, а главное — за брата. Ты ему будешь вместо отца. Смотри же.
И вот мама приготовила на три дня гри обеда, три завтрака и три ужина и показала мальчикам, как их нужно разогревать. А отец принес дров на три дня и дал Старшему коробку спичек. После этого запрягли лошадь в сани, бубенчики зазвенели, полозья заскрипели, и родители уехали.
Первый день прошел хорошо. Второй —еше лучше. И вот наступило тридцать первое де
7
кабря. В шесть часов накормил Старший Младшего ужином и сел читать книжку «Приключения Синдбада-морехода». И дошел он до самого интересного места, когда появляется над кораблем птица Рок, огромная, как туча, и несет она в когтях камень величиною с дом.
Старшему хочется узнать, что будет дальше, а Младший слоняется вокруг, скучает, томится. И стал Младший просить брата:
— Поиграй со мной, пожалуйста.
Их ссоры всегда так и начинались. Младший скучал без Старшего, а тот гнал брата безо всякой жалости и кричал: «Оставь меня в покое!»
И на этот раз кончилось дело худо. Старший терпел-терпел, потом схватил Младшего за шиворот, крикнул: «Оставь меня в покое!» — вытолкал его во двор и запер дверь.
А ведь зимой темнеет рано, и во дворе стояла уже темная ночь. Младший забарабанил в дверь кулаками и закричал:
— Что ты делаешь! Ведь ты мне вместо отца!
У Старшего сжалось на миг сердце, он сделал шаг к двери, но потом подумал:
«Ладно, ладно. Я только прочту пять строчек и пущу его обратно. За это время ничего с ним не случится».
И он сел в кресло и стал читать и зачитался, а когда опомнился, то часы показывали уже без четверти восемь.
Старший вскочил и закричал:
— Что же это! Что я наделал! Младший там на морозе, один, неодетый!
И он бросился во двор.
Стояла темная-темная ночь, и тихо-тихо было вокруг.
Старший во весь голос позвал Младшего, но никто ему не ответил.
Тогда Старший зажег фонарь и с фонарем обыскал все закоулки во дворе.
Брат пропал бесследно.
Свежий снег запорошил землю, но и на снегу не было следов Младшего. Он исчез неведомо куда, как будто его унесла птица Рок.
Старший горько заплакал и громко попросил у Младшего прощения.
Но и это не помогло. Младший брат не отозвался.
Часы в доме пробили восемь раз, и в ту же минуту далеко-далеко в лесу зазвенели бубенчики.
«Наши возвращаются, — подумал с тоскою Старший. — Ах, если бы всё передвинулось на два часа назад. Я не выгнал бы младшего брата во двор. И теперь мы стояли бы рядом и радовались.
А бубенчики звенели все ближе и ближе, вот стало слышно, как фыркает лошадь, вот
заскрипели полозья, и сани въехали во двор.
И отец выскочил из саней. Его черная борода на морозе покрылась инеем и теперь была совсем белая.
Вслед за отцом из саней вышла мать с большими корзинками в руках. И отец и мать были веселы — они не знали, что дома случилось такое несчастье.
Зачем ты выбежал во двор без пальто? — спросила мать.
— А где Младший? — спросил отец.
Старший не ответил ни слова.
— Где твой младший брат? — спросил отец еще раз.'	.
И Старший заплакал. И отец взял его за руку и повел в дом. И мать молча пошла за ними. И Старший все рассказал родителям.
Кончив рассказ, мальчик взглянул на отца. В комнате было тепло, а иней на бороде отца не растаял. И Старший вскрикнул. Он вдруг понял, что теперь борода отца бела не от инея. Отец так огорчился, что даже поседел.
— Одевайся! — сказал отец тихо. — Одевайся и уходи. И не смей возвращаться, пока не разыщешь своего младшего брата.
— Что же, мы теперь совсем без детей останемся? — спросила мать плача, но отец ей ничего не ответил.
И Старший оделся, взял фонарь и вышел из дому.
Он шел и звал брата, шел и звал, но никто ему не отвечал. Знакомый лес стеною стоял вокруг, но Старшему казалось, что он теперь один, совсем один на свете. Деревья, конечно, живые существа, но разговаривать они не умеют и стоят на месте как вкопанные. А кроме того, зимою они спят крепким сном. И мальчику не с кем было поговорить. Он шел по тем местам, где часто бегал с младшим братом. И трудно было ему теперь понять, почему это они всю жизнь ссорились, как чужие. Он вспоминал, какой Младший был худенький, и как на затылке у него прядь волос всегда стояла дыбом, и как он смеялся, когда Старший изредка шутил с ним, и как радовался и старался, когда Старший принимал его в свою игру. И Старший жалел, так жалел брата, что не замечал ни холода, пи темноты, ни тишины. Только изредка ему становилось ужасно жутко, и он оглядывался по сторонам, как заяц. Старший, правда, был уже большой мальчик, двенадцати лет, но рядом с огромными деревьями, в огромном лесу он казался совсем маленьким.
Вот кончился участок отца и начался участок соседнего лесничего, который приезжал в гости каждое воскресенье играть с отцом в шахматы. Кончился и его участок, и мальчик зашагал по участку лесничего, который бывал у них в гостях только раз в месяц. А
8
потом пошли участки лесничих, которых мальчик видел только раз в три месяца, раз в полгода, раз в год. Свеча в фонаре давно погасла, а Старший шагал, шагал, шагал все быстрее и быстрее.
Вот уже кончились участки таких лесничих, о которых Старший только слышал, но не встречал ни разу з жизни. А потом дорожка пошла все вверх и вверх, и, когда рассвело, мальчик увидел: кругом, куда ни глянешь, все горы и горы, покрытые густыми лесами.
Старший остановился.
Он знал, что от их дома до гор семь недель езды. Как же он добрался сюда за одну только ночь?
И вдруг мальчик услышал где-то далекодалеко легкий звон. Сначала ему показалось, что это звенит у пего в ушах. Потом он задрожал от радости — не бубенчики ли это? Может быть, младший брат нашелся, и отец гонится за Старшим в санях, чтобы отвезти его домой!
Но звон не приближался, и никогда бубенчики не звенели так тоненько и так ровно.
— Пойду и узнаю, что там за звон,—сказал Старший.
Он шел час и два, и три. Звон становился все громче и громче. И вот мальчик очутился среди удивительных деревьев — высокие сосны росли вокруг, но они были прозрачные, как стекло. Верхушки сосен сверкали на солнце так, что больно было смотреть. Сосны раскачивались на ветру, ветки бились о ветки и звенели, звенели, звенели.
Мальчик пошел дальше и увидел прозрачные елки, прозрачные березы, прозрачные клены. Огромный прозрачный дуб стоял среди поляны и звенел басом, как шмель. Мальчик . поскользнулся и посмотрел под ноги. Что это? И земля в этом лесу прозрачна! А в земле темнеют и переплетаются, как змеи, и уходят в глубину прозрачные корни деревьев.
Мальчик подошел к березе и отломил веточку. И пока он ее разглядывал, веточка растаяла, как ледяная сосулька.
И Старший понял: лес, промерзший насквозь, превратившийся в лед, стоит вокруг. И растет этот лес в ледяной земле, и корни деревьев тоже ледяные.
— Здесь такой страшный мороз, почему же мне не холодно? — спросил Старший.
— Я распорядился, чтобы холод не причинил тебе до поры до времени никакого вреда, — ответил кто-то тоненьким, звонким голосом.
Мальчик оглянулся.
Позади стоял высокий старик в шубе, шапке и валенках из чистого пушистого снега. Борода и усы старика были ледяные и позванивали тихонько, когда он говорил. Старик
смотрел на мальчика не мигая. Недоброе и незлое лицо его было до того спокойно, что у мальчика сжалось сердце.
А старик, помолчав, повторил отчетливо, гладко, как будто он читал по книжке или диктовал:
— Я. Распорядился. Чтобы холод. Не причинил. Тебе. До поры до времени. Ни малейшего вреда. Ты знаешь — кто я?
— Вы как будто Дедушка Мороз? — спросил мальчик.
— Отнюдь нет! — ответил старик холодно.— Дедушка Мороз — мой сын. Я проклял его — этот здоровяк слишком добродушен. Я — Прадедушка Мороз, а это совсем другое дело, мой юный друг. Следуй за мной.
И старик пошел вперед, неслышно ступая по льду своими мягкими белоснежными валенками.
Вскоре они остановились у высокого крутого холма. Прадедушка Мороз порылся в снегу, из которого была сделана его шуба, и вытащил огромный ледяной ключ. Щелкнул замок, и тяжелые ледяные ворота открылись в холме.
— Следуй за мной, — повторил старик.
— Но ведь мне нужно итти брата искать! — воскликнул мальчик.
— Твой брат здесь! — сказал Прадедушка Мороз спокойно. — Следуй за мной.
И они вошли в холм, и ворота со звоном захлопнулись, и Старший оказался в огромном, пустом ледяном зале. Сквозь открытые настежь высокие двери виден был следующий зал, а за ним еще и еще. Казалось, что нет конца этим просторным, пустынным комнатам. На стенах горели холодным белым светом круглые ледяные фонари. Над дверью в соседний зал, на ледяной табличке, была вырезана цифра «2».
— В моем дворце сорок девять таких зал. Следуй за мной, — приказал Прадедушка Мороз.
Ледяной пол был такой скользкий, что мальчик упал два раза, но старик даже не обернулся. Он мерно шагал вперед и остановился только в двадцать пятом зале ледяного дворца.
Посреди этого зала стояла высокая белая печь. Мальчик обрадовался. Ему так хотелось погреться!
Но в печке этой ледяные поленья горели черным пламенем. Черные отблески прыгали на полу. Из печной дверцы тянуло леденящим холодом.
И Прадедушка Мороз опустился на ледяную скамейку у ледяной печки и протянул свои ледяные пальцы к ледяному пламени.
— Садись рядом, померзнем, — предложил он мальчику.
9
о
— Ты останешься здесь навеки, — сказал Прадедушка Мороз.
Мальчик ничего не ответил.
А старик уселся поудобнее и мерз, мерз, тлерз, пока ледяные поленья не превратились в ледяные угольки.
Тогда Прадедушка Мороз заново набил печь ледяными дровами и разжег их ледяными спичками.
— Ну, а теперь я некоторое время посвящу беседе с тобою, — сказал он мальчику. — Ты. Должен. Слушать. • Меня. Внимательно. Понял?
Мальчик кивнул головой.
И Прадедушка Мороз продолжал отчетливо и гладко:
— Ты. Выгнал. Младшего брата. На мороз. Сказав. Чтобы он. Оставил. Тебя. В покое. Мне нравится этот поступок. Ты любишь покой так же, как я. Ты останешься здесь навеки. Понял?
— Но ведь нас дома ждут! — воскликнул Старший жалобно.
— Ты. Останешься. Здесь. Навеки, — повторил Прадедушка Мороз.
Он подошел к печке, потряс полами своей снежной шубы, и мальчик вскрикнул горестно. Из снега на ледяной пол посыпались птицы. Синицы, поползни, дятлы, взъерошенные и окоченевшие, горкой легли на полу.
— Эти суетливые существа даже зимой не оставляют лес в покое, — сказал старик.
— Они мертвые? — спросил мальчик.
— Я успокоил их, но не совсем, — ответил Прадедушка Мороз. — Их следует вертеть перед печкой, пока они не станут совсем прозрачными и ледяными. Займись. Немедленно. Этим. Полезным. Делом.
— Я убегу! — крикнул мальчик.
— Ты никуда не убежишь! — ответил Прадедушка Мороз твердо.—Брат твой заперт в сорок девятом зале. Пока что — он удержит тебя здесь, а впоследствии ты привыкнешь ко мне. Принимайся за работу.
И мальчик уселся перед открытою дверцей печки. Он поднял с полу дятла, и руки у него задрожали. Ему показалось, что птица еще дышит. Но старик не мигая смотрел на мальчика, и мальчик угрюмо протянул дятла к ледяному пламени.
И перья несчастной птицы сначала побелели, как снег. Потом вся она стала твердой, как камень. А когда она сделалась прозрачной, как стекло, старик сказал:
— Готово! Принимайся за следующую.
До поздней ночи работал мальчик, а Прадедушка Мороз неподвижно стоял возле. Потом он осторожно уложил ледяных птиц в мешок и спросил мальчика:
— Руки у тебя не замерзли?
— Нет, — ответил он.
— Это я распорядился, чтобы холод не причинил тебе до поры до времени никакого вреда, — сказал старик. — Но помни! Если. Ты. Ослушаешься. Меня. То я. Тебя. Заморожу. Сиди здесь и жди. Я скоро вернусь.
И Прадедушка Мороз, взяв мешок, ушел в глубину дворца, и мальчик остался один.
Где-то далеко-далеко захлопнулась со звоном дверь, и эхо пошло по всем залам.
И Прадедушка Мороз вернулся с пустым мешком.
— Пришло время удалиться ко сну, — сказал Прадедушка Мороз. И он указал мальчику на ледяную кровать, которая стояла в углу. Сам он занял такую же кровать в противоположном конце зала.
Прошло две-три минуты, и мальчику показалось, что кто-то заводит карманные часы. Но он понял вскоре, что это тихонько храпит во сне Прадедушка Мороз.
Утром старик разбудил его.
— Отправляйся в кладовую, — сказал он.— Дверь в нее находится в левом углу зала. Принеси завтрак номер один. Он стоит на полке номер девять.
И мальчик пошел в кладовую. Она была большая, как зал. Замороженная еда стояла на полках. И Старший принес на ледяном блюде завтрак номер один.
10
И котлеты, и чай, и хлеб — все было ледяное, и все это надо было грызть или сосать, как леденцы.
— Я удаляюсь на промысел, — сказал Прадедушка Мороз, окончив завтрак. — Можешь бродить по всем комнатам и даже выходить из дворца. До свиданья, мой юный ученик.
И Прадедушка Мороз удалился, неслышно ступая своими белоснежными валенками, а мальчик бросился в сорок девятый зал. Он бежал и падал, и звал брата во весь голос, но только эхо отвечало ему. И вот он добрался, наконец, до сорок девятого зала и остановился как вкопанный.
Все двери были открыты настежь, кроме одной последней, над которой стояла цифра 49. Последний зал был заперт наглухо.
— Младший! — крикнул старший брат. — Я пришел за тобой! Ты здесь?
— Ты здесь? — повторило эхо.
Дверь была вырезана из цельного промерзшего ледяного дуба. Мальчик уцепился ногтями за ледяную дубовую кору, но пальцы его скользили и срывались. Тогда он стал колотить в дверь кулаками, плечом, ногами, пока совсем не выбился из сил. И хоть бы ледяная щепочка откололась от ледяного дуба.
И мальчик тихо вернулся обратно, и почти тотчас же в зал вошел Прадедушка Мороз.
И после ледяного обеда до поздней ночи мальчик вертел перед ледяным огнем несчастных замерзших птиц — белок, зайцев.
Так и пошли дни за днями.
И все эти дни Старший думал и думал, и думал только об одном: чем бы разбить ему ледяную дубовую дверь. Он обыскал всю кладовую. Он ворочал мешки с замороженной капустой, с замороженным зерном, с замороженными орехами, надеясь найти топор. И он нашел его наконец, но и топор отскакивал от ледяного дуба, как от камня.
И Старший думал, думал и на яву и во сне все об одном, все об одном.
А старик хвалил мальчика за спокойствие. Стоя у печки, неподвижно как столб, глядя, как превращаются в лед птицы, зайцы, белки, Прадедушка Мороз говорил:
— Нет, я не ошибся в тебе, мой юный друг. «Оставь меня в покое!» — какие великие слова. С помощью этих слов люди постоянно губят своих братьев. «Оставь меня в покое!» Эти. Великие. Слова. Установят. Когда-нибудь. Вечный. Покой. На земле.
И отец, и мать, и бедный младший брат, и все знакомые лесничие говорили просто, а Прадедушка Мороз как будто читал по книжке, и разговор его наводил такую же тоску, как огромные, пронумерованные залы.
Старик любил вспоминать о древних-древ-
них временах, когда ледники покрывали почти всю землю.
— Ах, как тихо, как прекрасно было тогда жить на белом холодном свете! — рассказывал он, и его ледяные усы и борода звенели тихонько. — Я был тогда молод и полон сил. Куда исчезли мои дорогие друзья—спокойные, солидные, гигантские мамонты! Как я любил беседовать с ними! Правда, язык мамонтов труден. У этих огромных животных и слова были огромные, необычайно длинные. Чтобы произнести одно только слово на языке мамонтов, нужно было потратить двое, а иногда и трое суток. Но. Нам. Некуда. Было. Спешить...
И вот однажды, слушая рассказы Прадедушки Мороза, мальчик вскочил и запрыгал на месте как бешеный.
— Что значит твое нелепое поведение? — спросил старик’сухо.
Мальчик не ответил ни слова, но сердце его так и стучало от радости.
Когда думаешь все об одном и об одном,, то непременно в конце концов придумаешь, что делать.
Спички!
Мальчик вспомнил, что у него в кармане лежат те самые спички, которые ему дал отец, уезжая в город!
И на другое же утро, едва Прадедушка Мороз отправился на промысел, мальчик взял в кладовой’ топор и веревку и выбежал из дворца.
Старик пошел налево, а мальчик побежал направо, к живому лесу, который темнел за прозрачными стволами ледяных деревьев. На самой границе в живом лесу лежала в снегу огромная сосна. И топор застучал, и мальчик вернулся во дворец с большой вязанкой дров.
У самой ледяной дубовой двери в сорок девятый зал мальчик разложил высокий костер. Вспыхнула спичка, затрещали щепки, загорелись дрова, запрыгало настоящее пламя, и мальчик засмеялся от радости. Он уселся у огня и грелся, грелся, грелся.
Дубовая дверь сначала только блестела и сверкала, так что больно было смотреть, но вот, наконец, вся она покрылась мелкими водяными капельками. И когда костер погас, мальчик увидел: дверь чуть-чуть подтаяла.
— Ага! — сказал он и ударил по двери топором. Но ледяной дуб попрежнему был тверд, как камень.
— Ладно! — сказал мальчик. — Завтра начнем с начала.
Вечером, сидя у ледяной печки, мальчик взял и осторожно припрятал в рукав маленькую синичку. Прадедушка Мороз ничего не
11
заметил. И на другой день, когда костер разгорелся, мальчик протянул птицу к огню.
Он ждал-ждал, и вдруг клюв у птицы дрогнул, и глаза открылись, и она посмотрела на мальчика.
— Здравствуй! — сказал ей мальчик, чуть не плача от радости. — Погоди, Прадедушка Мороз! Мы еще поживем!
И каждый день теперь отогревал мальчик птиц, белок и зайцев. Он устроил своим новым друзьям снеговые домики в уголках зала, уде было потемнее. Домики эти он устлал мхом, который набрал в живом лесу. Конечно, по ночам было холодно, но зато потом у костра и птицы, и белки, и зайцы запасались теплом до завтрашнего утра.
Мешки с капустой, зерном и орехами теперь пошли в дело. Мальчик кормил своих друзей доотвала. А потом он играл с ними у огня или рассказывал о своем брате, который спрятан там, за дверью. И ему казалось, что и птицы, и белки, и зайцы понимают его.
И вот однажды мальчик, как всегда, принес вязанку дров, развел костер и уселся у огня.
Но никто из его друзей не вышел из своих снеговых домиков.
Мальчик хотел спросить:
— Где же вы? — но тяжелая ледяная рука с силою оттолкнула его от огня.
Это Прадедушка Мороз подкрался к нему неслышно, ступая своими белоснежными валенками.
Он дунул на костер, и поленья стали прозрачными, а пламя черным. И когда ледяные дрова догорели, дубовая дверь стала такою, как много дней назад.
— Еще. Раз. Попадешься. Заморожу! — сказал Прадедушка Мороз холодно. И он поднял с пола топор и запрятал его глубоко в снегу своей шубы.
Целый день плакал мальчик. И ночью с горя заснул как убитый. И вдруг он услышал сквозь сон: кто-то осторожно мягкими лапками барабанит по его щеке.
Мальчик открыл глаза.
Заяц стоял возле.
И все его друзья собрались вокруг ледяной постели. Утром они не вышли из своих домиков, потому что почуяли опасность. Но теперь, когда Прадедушка Мороз уснул, они пришли на выручку к своему другу.
Когда мальчик проснулся, семь белок бросились к ледяной постели старика. Они нырнули в снег шубы Прадедушки Мороза и долго рылись там. И вдруг что-то зазвенело тихонечко.
— Оставьте меня в покое, — пробормотал во сне старик.
И белки спрыгнули на пол и подбежали к мальчику.
И он увидел: они принесли в зубах большую связку ледяных ключей.
И мальчик все понял.
С ключами з руках бросился он к сорок девятому залу. Друзья его летели, прыгали, бежали следом.
Вот и дубовая дверь.
Мальчик нашел ключ с цифрою сорок девять. Но где замочная скважина? Он искал, искал, искал, но напрасно.
Тогда поползень подлетел к двери. Цепляясь лапками за дубовую кору, поползень принялся ползать по двери вниз головою. И вот он нашел что-то. И чирикнул негромко. И семь дятлов слетелось к тому месту двери, на которое указал поползень.
И дятлы терпеливо застучали своими твердыми клювами по льду. Они стучали, стучали, стучали, и вдруг четырехугольная ледяная дощечка сорвалась с двери, упала на пол и разбилась.
А за дощечкой мальчик увидел большую замочную скважину.
И он вставил ключ и повернул его, и замок щелкнул, и упрямая дверь открылась наконец со звоном.
И мальчик, дрожа, вошел в последний зал ледяного дворца. На полу грудами лежали прозрачные ледяные птицы и ледяные звери.
А на ледяном столе посреди комнаты стоял бедный младший брат. Он был очень грустный и глядел прямо перед собой, и слезы блестели у него на щеках, и прядь волос на затылке, как всегда, стояла дыбом. Но он был весь прозрачный, как стеклянный, и лицо его, и руки, и курточка, и прядь волос на затылке, и слезы на щеках — все было ледяное. И он не дышал и молчал, ни слова не отвечая брату. А Старший шептал:
— Бежим, прошу тебя, бежим! Мама ждет! Скорее бежим домой!
Не дождавшись ответа, Старший схватил своего ледяного брата на руки и побежал осторожно по ледяным залам к выходу из дворца, а друзья его летели, прыгали, мчались следом.
Прадедушка Мороз попрежнему крепко спал.
И они благополучно выбрались из дворца.
Солнце только что встало. Ледяные деревья сверкали так, что больно было смотреть. Старший псбежал к живому лесу осторожно, боясь споткнуться и уронить Младшего. И вдруг громкий крик раздался позади.
Прадедушка Мороз кричал своим тонким голосом так громко, что дрожали ледяные деревья.
— Мальчик! Мальчик! Мальчик!
12
Сразу стало страшно холодно. Старший почувствовал, что у него холодеют ноги, леденеют и отнимаются руки. А Младший печально глядел прямо перед собой, и застывшие слезы его блестели на солнце.
— Остановись! — приказал старик.
Старший остановился.
И вдруг все птицы прижались к мальчику близко-близко, как будто покрыли его живой теплой шубой. И Старший ожил и побежал вперед, осторожно глядя под ноги, изо всех сил оберегая младшего брата.
Старик приближался, а мальчик не смел бежать быстрее — ледяная земля была такая скользкая. И вот, когда он уже думал, что погиб, — зайцы вдруг бросились кубарем под ноги злому старику. И Прадедушка Мороз
упал, а когда поднялся, то зайцы еще раз и еще раз свалили его на землю. Они делали это, дрожа от страха, но надо же было спасти лучшего своего друга. И когда Прадедушка Мороз поднялся в последний раз, то ’ мальчик, крепко держа в руках своего брата, уже был далеко внизу, в живом лесу. И Прадедушка Мороз заплакал от злости.
И когда он заплакал, сразу стало теплее.
И Старший увидел, что снег быстро тает вокруг, и ручьи бегут по оврагам. А внизу, у подножья гор, почки набухли на деревьях.
— Смотри — подснежник! — крикнул Старший радостно. Но Младший не ответил ни слова. Он попрежнему был неподвижен, как кукла, и печально глядел прямо перед собой.
— Ничего. Отец все умеет делать! — сказал Старший Младшему. — Он Наверное оживит!
И мальчик побежал со всех держа в руках брата. До гор
брался так быстро с горя, а теперь он мчался, как вихрь, от радости. Ведь все-таки брат был у него в руках.
Вот кончились участки лесничих, о которых мальчик только слышал, и замелькали участки знакомых, которых мальчик видел раз в год, раз в полгода, раз в три месяца. И чем ближе было к дому, тем теплее становилось вокруг. Друзья зайцы кувыркались от радости, друзья белки прыгали с друзья птицы свистели и говаривать достио — пришла.

оживит тебя.
ног, крепко
Старший до-
не умеют, но ведь листья
ветки на ветку, пели. Деревья раз-и они шумели ра-распустились, весна
Зайцы кубарем бросились под нош злому старику.
И вдруг старший брат поскользнулся.
На дне ямки, под старым кленом, куда не заглядывало солнце, лежал подтаявший темный снег.
И Старший упад.
И бедный Младший ударился о корень дерева.
И с жалобным звоном он разбился на мелкие кусочки.
Сразу тихо-тихо стало в лесу.
И из темного снега вдруг негромко раздался знакомый тоненький голос:
— Кончено! От меня. Так. Легко. Не уйдешь!
И Старшин упал на землю и заплакал так горько, как не плакал еще ни разу в жизни. Нет, ему нечем было утешиться, не на чем было успокоиться.
Он плакал и плакал, пока не уснул с горя как убитый.
А птицы собрали Младшего по кусочкам, и белки сложили кусочек с кусочком своими цепкими лапками и склеили березовым клеем. И потом все они тесно окружили Младшего как бы живой теплой шубкой. А когда взошло солнце, то все они отлетели прочь. Младший лежал на весеннем солнышке, и оно осторожно, тихонечко согревало его. И вот слезы на лице у Младшего высохли. И глаза спокойно закрылись. И руки стали теплыми. И курточка стала полосатой. И башмаки стали черными. И прядь волос на затылке стала мягкой. И мальчик вздохнул раз и другой и стал дышать спокойно и ровно, как всегда дышал во сне.
И когда Старший проснулся, брат его, целый и невредимый, спал на холмике. Старший стоял и хлопал глазами, ничего не понимая, а птицы свистели, лес шумел, и громко журчали ручьи в канавах.
Но вот Старший опомнился, бросился к Младшему и схватил его за руку.
А тот открыл глаза и спросил как ни в чем не бывало:
— А, это ты? Который час?
И Старший обнял его и помог ему встать, и оба брата помчались домой.
Мать и отец сидели рядом у открытого окна и молчали. И лицо у отца было такое же строгое и суровое, как в тот вечер, когда он приказал Старшему итти на поиски брата.
— Как птицы громко кричат сегодня, — сказала мать,
— Обрадовались теплу, — ответил отец.
— Белки прыгают с ветки на ветку, — сказала мать.
— И они тоже рады весне, — ответил отец.
— Слышишь?! — вдруг крикнула мать.
— Нет! — ответил отец. — А что случилось?
— Кто-то бежит сюда!
— Нет! — повторил отец печально. — Мне тоже всю зиму чудилось, что снег скрипит под окнами. Никто к нам не прибежит.
Но мать была уже во дворе и звала:
— Дети, дети!
И отец вышел за нею. И оба они увидели: по лесу бегут Старший и Младший, взявшись за руки.
Родители бросились к ним навстречу.
И когда все успокоились немного и вошли в дом, Старший взглянул на отца и ахнул от удивления.
Седая борода отца темнела на глазах, и вот она стала совсем черной, как прежде. И отец помолодел от этого лет на десять.
С горя люди седеют, а от радости седина исчезает, тает, как иней на солнце. Это, правда, бывает очень-очень редко, но все-таки бывает.
И с тех пор все они жили счастливо.
Правда, Старший говорил изредка брату:
— Оставь меня в покое.
Но сейчас же добавлял:
— Ht надолго оставь, минут на десять, пожалуйста. Очень прошу 1 дбя.
И Младший всегда слушался, потому что братья жили теперь дружно.
ШАРАДА
Я кошку подзываю, Она бежит на зов. Тем зовом называю Я первый из слогов. Поставлю я в тетради Малюсенький значок, —
Получится в шараде Второй и третий слог, Я краски раздобуду, Раскрою свой альбом. Писать картину буду Всем словом целиком.
ДЕТИ ПАРИЖСКОЙ КОММУНЫ
Профессор А. И. МОЛОК
В1 книге писателя Виктора Гюго «Отверженные» есть рассказ о геройском поведении двенадцатилетнего Гавроша. Он погиб при защите баррикады на одной из улиц Парижа, в бою с королевскими войсками, в июне 1832 г. Подвигами таких Гаврошей полна история революционного движения во Франции.
Но никогда так героически не вели себя дети, как в дни Парижской Коммуны. Член Коммуны, старый литератор Феликс Пиа, писал: «Я видел три революции, но в первый раз вижу, чтобы женщины и дети бросались в нее с такой решительностью.
«Происходящая революция, видимо, более чем все прежние, близка им; защищая ее, они борются за свое собственное будущее».
Парижская Коммуна открывала дорогу к свободе и счастью не только перед взрослыми, но и
перед детьми. Уже в первые дни своего существования Коммуна приняла меры к улучшению положения рабочих и их семей.-
Чувство восторга, которое в эти дни охватило трудящихся Парижа, ярко выразил писатель-революционер Жюль Валлес. В одной из своих статей он писал:
«...Горнисты, наполните звуками воздух, барабанщики, бейте в поход!
«Обними меня, товарищ, твои волосы так же седы, как мои! И ты, мальчуган, играющий в шарик за баррикадою, иди сюда, чтобы я мог обнять и тебя!
«18 марта спасло тебя, шалунишка! Ты должен был, как и мы, расти среди тумана, утопать в
грязи, кататься в крови, издыхать от голода и стыда, изнывать в невыразимой скорби обездоленных!
«Конец!
«Мы за тебя истекали кровью и слезами! Ты будешь нашим наследником. Сын отверженных, ты будешь свободным человеком!»
Коммуна провозгласила обязательное, бесплатное светское обучение. Руководство народным образованием было поручено «Комиссии просвещения», во главе которой был поставлен один из образованнейших членов Коммуны — врач, инженер и публицист Эдуард Вайян. В состав комиссии входил и знаменитый художник Гюстав Курбэ.
Коммуна освободила школу из-под влияния духовенства. Преподавание катехизиса отменялось, молитва упразднялась и заменялась пением революционного гимна «Марсельезы», иконы удалялись из школьных помещений, попы и монахи заменялись светскими учителями и учительницами.
То в одном, то в другом округе
восторженными
Мальчик> участник Парижской Коммуны.
Парижа возобновлялись занятия в школах с новыми учителями и по новой программе. Программа начальной школы во время Коммуны состояла из следующих предметов: чтение, письмо, грамматика, арифметика, метрическая система, начатки геометрии, география, история Франции, правила поведения, пение и рисование.
Во многих районах школьникам бесплатно выдавались все учебные пособия; в некоторых школах дети нуждающихся родителей бесплатно получали питание и одежду.
«Коммуна, мои маленькие друзья, — говорил при открытии новой школы на улице Роллен рабочий Аллеман, — хотела бы, чтобы все дети были здоровы телом и духом, благородны, великодушны, любили истину и справедливость и горячо стремились к равенству как в обязанностях, так и в правах. Но не забывайте, что в то
время, как я говорю с вами обо всех этих возвышенных вещах, тысячи граждан идут на смерть ради вашего благополучия для того, чтобы ваше счастье стало еще полнее, чтобы образование стало доступно всем. Они идут ради того, чтобы несправедливость и привилегии исчезли, чтобы сильные не угнетали больше слабых. Итак, любите Коммуну, как она вас любит, и трудитесь изо всех сил для того, чтобы позже ваши родители были вознаграждены за свои жертвы и чтобы республика нашла в вас полезных людей, граждан, готовых защищать ее против врагов».
Пятьдесят учеников бывшей церковной школы на улице Роллен ответили на это обращение
криками: «Да здравствует Коммуна!»
Представители Коммуны в четвертом округе обратились к родителям с воззванием, в котором писали: «Только образование способно сделать из ребенка, когда он станет взрослым, человека, действительно ответственного за свои поступки по отношению к другим лицам. Как, в самом деле, можно требовать исполнения законов, если граждане не могут даже прочесть их текста?.. Надо научить ребенка любви и уважению к себе подобным, внушить |ему чувство справедливости, внедрить в его сознание, что он должен учиться во имя общественных интересов!..»
Довести до конца начатое переустройство начальной и средней школы Коммуна не успела.
Не было доведено до конца и создание профессиональных школ. Шестого мая Вайян объявил об открытии «Первой профессиональной школы» в помещении бывшей церковной школы в доме № 18 по улице Ломон. Родители приглашались записывать своих детей (начиная с двенадцати
15
5
лет) в эту школу, указывая ремесло, которому они желали бы их обучить. Рабочие разных специальностей приглашались помочь в организации при школе ремесленных мастерских. Учительство призывалось к участию в строительстве новых средних школ.
Революционные газеты встретили этот декрет Коммуны большим ликованием. Редакция газеты «Пер Дюшен» писала: «Коммуна открывает профессиональные школы для детей патриотов ... Отныне эти бедные мальчуганы будут избавлены от нищеты, от вредных для здоровья мастерских с их отравленной атмосферой! Теперь не аристократы, а дети народа будут играть в тени деревьев бесконечных аллей, заниматься в обширных залах, заливаться здоровым смехом в тиши коридоров, склонять свои маленькие головки над книгами, вдыхать полной грудью воздух науки, — словом, работать и в то же время веселиться — тысяча чертей! — как это и подобает их возрасту. А чтобы они стали полезными гражданами, их не будут обучать тем глупостям, той мертвечине, которою попы забивали некогда мозги маленьких аристократов. Нет, их приставят прежде всего к хорошему ремеслу, дабы они всегда знали, что сумеют заработать себе на жизнь трудом ...
«Пусть каждый ребенок, закончив курс начального образования, выйдет из школы-мастерской, обладая серьезными навыками в одном или в двух ремеслах, — такова наша цель», заявляли члены Коммуны от второго округа, добавляя: «Кто не трудится, тот не должен есть».
Заботилась Коммуна и о дошкольном воспитании. 2 апреля Коммуна постановила усыновить всех детей, отцы которых пали или падут при защите Парижа. 11 апреля был издан декрет о содержании и воспитании круглых сирот за счет Коммуны. В различных округах Парижа были открыты новые детские сады, ясли дома и приюты, где отцы и матери, отправляясь на работу, могли оставлять своих детей на целый день.
Чтобы развлечь детей, устраивались гулянья и празднества. Вот как описывали газеты один из таких праздников, состоявшийся 14 мая:
Баррикада в предместьях Парижа.
«Около десяти часов утра пять больших карет, задрапированных цветными материями и знаменами с надписью: «Дети Коммуны, 11 округ», приехали за детьми и отвезли их в количестве от восьмидесяти до девяноста человек в Венсенн-ский лес, где их ждал завтрак на открытом воздухе. Красный цвет экипажей, синие платьица детей, развевающиеся по ветру знамена, взволнованные, смеющиеся личики детей представляли очаровательное зрелище. На всем пути кортеж был предметом самых горячих проявлений симпатий: мужчины и женщины, воспитатели бедных сирот, на каждом шагу встречали одобрительные взгляды, и тысячу раз повторялись возгласы: «Да здравствует Коммуна!»
«После завтрака и нескольких часов, проведенных в играх и забавах, мальчики и девочки вновь разместились в приготовленных для них каретах. Затем бедные жертвы гнусной войны, которую привилегированные ведут против • пролетариата, отправились к Июльской колонне возложить венки в честь мучеников справедливости, павших за освобождение трудящихся классов, а оттуда — в Ратушу, чтобы выразить свою признательность и преданность Коммуне, их усыновившей.
«Честь и слава членам Коммуны, делегатам 11 округа! Их прекрасный пример найдет себе подражателей: дети Коммуны будут сынами родины и друзьями человечества!»
Всей своей деятельностью Коммуна завоевала себе горячие симпатии среди детей трудящихся Парижа. Немало рабочих подростков и даже детей младшего возраста храбро сражалось на баррикадах, защищая великое дело Коммуны.
Документы времен Коммуны полны сообщений о геройских подвигах детей в борьбе с версаль-цами.
30 апреля полуразрушенный форт Исси оставлен коммунарами. Мальчик пятнадцати лет Дюфур остается один среди развалин. Он поджидает версальцев у порохового погреба, чтобы взорвать его при появлении врагов. Он знает, что его ждет верная смерть от взрыва, ио не хочет покинуть свой пост. На счастье, версаль-цы медлят с атакой, и несколько часов спустя присланный Коммуной отряд снова занимает форт и спасает его юного защитника.
Этот геройский подвиг стал известен всему Парижу.
14 мая был опубликован следующий приказ по армии Коммуны: «Командующий 6-м легионом отдает в приказе братьев Эрнеста и Феликса Дюнан, из 115-го батальона, мальчиков четырнадцати и семнадцати лет. Оба мальчика проявили удивительную стойкость во время атаки форта Исси. Более часа они выдерживали огонь версальцев на расстоянии ста метров, а затем вместе со своими товарищами по первой роте бросились в штыки и взяли баррикаду в Мулино; это было в понедельник 9 мая. Младший из братьев, Эрнест, пал, сраженный пулей в тот момент, когда он водружал знамя батальона на вершине баррикады. Феликс, бросившийся вперед, чтобы отбить знамя и унести тело брата, пал, я свою очередь, сраженный перед баррикадой. Оба мальчика убиты. Безутешный отец не плачет, но берет в руки ружье, чтобы отмстит<> за своих сыновей».
Огюст Жулон, боец 177-го батальона, пишет 16 мая военному комиссару Коммуны: «У меня три сына в рядах национальной гвардии... Но у меня есть еще самый младший сын, которому скоро исполнится шестнадцать лет; он всем сердцем рвется служить в каком-нибудь батальоне,
16
Народ увозит пушки в рабочие кварталы Парижа,
так как дал клятву мне и братьям поднять оружие на защиту нашей молодой республики от версальских палачей ... Возьмите же, гражданин, последнего из моих сыновей, я от всего сердца отдаю его республике и родине...»
Духом такого же беззаветного патриотизма проникнуты и другие документы этой героической эпохи.
Наступают последние дни Коммуны. Версаль-цы — в Париже. Семь дней кипит яростная борьба на улицах города. С боем отходят коммунары, геройски защищая каждый квартал, каждую улицу, каждую баррикаду. В этой борьбе не на жизнь, а на смерть дети не уступают в мужестве взрослым.
Перед баррикадой площади Шато д’О убит лейтенант; мальчик Дотейль, пятнадцати лет, спрыгивает с баррикады, под градом пуль хватает фуражку убитого и приносит ее своим товарищам.
На баррикаде предместья Тампль версальцы расстреливают всех ее защитников. Один из них, мальчик тринадцати-четырнадцати лет, просит для себя три минуты отсрочки. Его мать живет напротив, — пусть ему позволят отнести ей свои серебряные часы, чтобы они не пропали. Офицер, тронутый этой просьбой, отпускает его в полной уверенности, что ребенок не вернется. Три минуты спустя раздается: «Вот и я!» Мальчик прислоняется к стене у трупов своих расстрелянных товарищей и падает под пулями солдат. «Бессмертен Париж, пока в нем рождаются такие люди!» восклицает участник Коммуны и ее историк Лиссагаре.
28 мая пала последняя баррикада Коммуны. Началась зверская расправа версальцев с ее за
щитниками. Во время этой расправы погибло не менее тридцати тысяч человек. Среди них было немало женщин и детей. Около пятнадцати тысяч были приговорены к ссылке, к каторжным работам, к смертной казни. По официальным, явно уменьшенным данным, среди арестованных было шестьсот пятьдесят детей.
«Я видел, — рассказывает один очевидец, — как из военного суда вышло шестеро детей, которых вели четыре полицейских. Старшему было на вид лет двенадцать, а самому младшему не было и шести. Бедные дети плакали, проходя через толпу негодяев, кричавших: -«Расстрелять их, расстрелять! Иначе из них вырастут инсургенты!» Самый маленький был в деревянных башмаках на босу ногу, на нем были только панталоны и рубашка, и он заливался горькими слезами. Я видел, как они вошли в казарму Лобо. В тот момент, когда ворота за ними захлопнулись, я крикнул: «Преступно убивать детей!» Я едва успел спрятаться, в противном случае я попал бы в Шатлэ, как и многие другие».
* * *
Семьдесят лет отделяют нас от Парижской Коммуны, которая была «первой, славной, героической, но все же безуспешной попыткой пролетариата повернуть историю против капитализма» (И. Сталин).
Все, о чем мечтали, за что боролись парижские коммунары, осуществляется теперь в нашей стране.
Советский народ обеспечил детям ту счастливую жизнь, которую не успели устроить своему юному поколению рабочие Парижа.
2 .Костер" 3—250
I
\0
1
Видимые
Я. ПЕРЕЛЬМАН
Видели ли вы когда-нибудь' водяной пар? Струи дождя? Острые зигзаги молнии? Зеркало? — Миллионы добросовестных людей убеждены, что видели эти вещи много раз; труднее, пожалуй, найти человека, который бы признался, что никогда их не видал. А, между тем, физика учит, что вещей этих видеть невозможно, потому что они или невидимы, или вовсе не существуют. Вам представляется это невероятным; но тем не менее — это так.
Начнем с водяного пара. Большинство людей —в их числе, возможно, и вы, читатель, —уверено, что такую недиковинную вещь, как водяной пар, им случается видеть буквально каждый день. Он клубится над кипящим чайником, выбивается струйкой из свистка паровоза, белой пеленой стелется на полях в холодные осенние утра. А что такое облако на небе, как не скопления водяного пара? Вот в каких многообразных формах можно повседневно наблюдать водяной пар! В ранней молодости и я много раз видел водяной пар, пока не узнал, что видимый пар — вовсе не пар в том смысле, какой придается этому слову в науке. Этот белый туман представляет собой воду в виде мельчайших капель, парящих в воздухе и образовавшихся из настоящего водяного пара. Клубы тумана над чайником, обЛачко над паровозным свистком, облака на небе —все это не пар, а распыленная вода; некоторые облака состоят даже не из воды, а из мельчайших кристалликов льда. Подлинный водяной пар бесцветен и прозра
чен, а потому совершенно невидим. Такой невидимый пар работает в цилиндрах паровой машины, толкая поршень. Если бы мы могли заглянуть внутрь этого цилиндра, мы увидели бы проворно снующий поршень, но пара, которым приводится в движение поршень, мы не увидели бы.
При внимательном наблюдении удается иногда заметить, как невидимый пар превращается в белый туман. Вглядываясь, например, в струйку тумана, выбивающуюся из носика чайника или из свистка паровоза, можно увидеть, что белый туман возникает не у самого отверстия, а на некотором расстоянии от него: невидимый водяной пар переходит в капельно-жидкое состояние не сразу по выходе из
резервуара, а немного позже, когда пар успевает в воздухе достаточно охладиться.
А случалось ли вам видеть струи дождя? Конечно, вы убе-.ждены, что наблюдаете их при каждом ливне. И все же вы заблуждаетесь: дождевых струй видеть нельзя, потому что никакой дождь, даже самый сильный, не изливается струями. Дождь зарождается в облаках в виде капель и каплями же падает на землю. Струям взяться неоткуда. Видимые струи —не что иное, как обман зрения, порождаемый быстрым падением капель. Крупные дождевые капли, диаметром 2-3 миллиметра, достигают земли со скоростью 5 — 7 метров в секунду; при такой быстроте отдельные падающие капли кажутся сплошными струями. Ходячее выражение «Дождь льет как из ведра» —и верно и неверно: вода, выливающаяся из ведра, льется на некотором протяжении сплошной струей, а дальше струя разры
вается, и вода падает каплями. Сравнение верно, если иметь в виду нижнюю часть длинной струи, и неверно, если разуметь ее верхнюю часть.
Обманом зрения надо объяснить также и то, что молнию представляют себе обычно в виде изломанной линии. Фотоснимок, более правдивый свидетель, чем человеческий глаз, показывает нам истинный вид молнии: она никогда не имеет острых углов, а изгибается закругленными петлями и вовсе не похожа на ту зигзагообразную линию, которую рисуют, когда изображают молнию.
Ну, а зеркало? Неужели и оно принадлежит к предметам, которых невозможно видеть? Именно так! Вы видите раму зеркала или его края, видите вещи, отражающиеся в зеркале, но самого зеркала никогда не видите, если только его поверхность не запылена и не потускнела. При некоторой наблюдательности вы и сами придете к заключению, что чистое зеркало совершенно невидимо. Фокусники хорошо знают эту особенность зеркал и искусно пользуются ею для эффектных номеров своей про граммы (говорящая отрубленная голова и т. п.).
Из этих немногих примеров, между прочим, наглядно видно, чем отличается знание обыденное от научного. То и другое есть знание; но паука добывает свои положения путем более точного наблюдения и выражает их в более отчетливой форме, чем делается это в обиходной жизни. В итоге ряд сведений, которые считаются несомненными в обиходе, оказываются ошибочными, когда к ним подходят с методами науки.
ЛЮБОВЬ К МОРЮ
Контпр-адмирал И. Н. ДМИТРИЕВ
Первое плаванье
Редакцию журнала „Костер1' посетил недавно контр-адмирал Иван Николаевич Дмитриев. Он рассказал нам мною интересного о своей жизни, о своих плаваниях. С этими рассказами мы решили познакомить и наших читателей.
Ясным августовским утром я и трое моих товарищей, Степка, Петя и Гриша, возились у большой рыбачьей шлюпки. На ней только что вернулся с рыбной ловли отец Степки. Мы выкачивали воду, счищали приставшую рыбью шелуху, носили с берега в лодку наши рыболовные принадлежности. Мы готовились в экспедицию, которую давно задумали, о которой давно мечтали. Самый старший из нас, четырнадцатилетний Степка, уговорил, наконец, своего отца дать нам шлюпку будто бы покататься недолго у берега. И теперь, засучив штаны, мы радостно шлепали но воде, готовясь в дальнее плавание.
Когда судно наше было снаряжено и готово к
отплытию, мы, как полагается настоящим морякам, отдали концы и дружно налегли на весла.
Погода стояла тихая, солнечная. Ничто не тревожило спокойную гладь залива, и мы быстро и легко шли вперед.
Но не прошло и двух часов, как погода стала хмуриться, вода чуть забеспокоилась, появилась легкая волна. Но мы не обратили на это никакого внимания и продолжали свой путь.
Мы подошли поближе к финскому берегу, остановились и стали купаться и удить рыбу.
Один за другим ныряли мы прямо с лодки, плавали вперегонки и опять ныряли. Накупавшись вволю, мы расселись в лодке, закинули удочки и так занялись своими поплавками, что не заметили, как погода окончательно испортилась. И только когда волна стала настолько большая, что брызги от нее начали попадать в шлюпку, мы спохватились. Решили быстро итти к берегу. Но сейчас это было уже не так легко и просто. Волна с каждой минутой становилась все больше, все сильнее. Гриша, Петя и .я гребли, а Степка, как старший, был у нас капитаном в сидел на руле.
19
А ветер все крепчал и крепчал. При таком юго-западном ветре на нашем кронштадтском рейде волна получается большая и крутая, на такой волне держать лодку очень трудно, и мы уже стали выбиваться из сил.
Шлюпку нашу начало сносить, и мы, несмотря на все старания и усилия, не могли ее выравнять и двигались больше вбок, чем вперед. Волна то и дело перекатывалась через нас, заливала лодку, и в ней набралось много воды. Степка велел Грише положить весла и вычерпывать воду. Гребли только я и Петя. Оба мы совсем выбились из сил. Ветер вырывал весла из рук, и лодка окончательно отказывалась нам повиноваться. Она шла сама по себе, как хотела, под-
чиняясь капризу волн. То ее швыряло в сторону, то поднимало вверх, то кидало вниз. Мы с ужасом смотрели на каждую вновь набегавшую большую волну и ждали, что вот-вот будем опрокинуты.
Мы поняли: до берега нам уже не добраться, и решили попытаться пристать к громадному валуну, который заметили невдалеке. У валуна виднелись белячки — мы знали, что это подводные камни, но раньше, чем ь.ы подумали, как нам пристать, сильная волна бросила нас на эти камни. Дно лодки проломилось, и она стала быстро наполняться водой.
Кое-как по камням мы добрались до валуна. Но только мы хотели стать на него, как порыв ветра сбил нас с ног. Тогда мы, как лягу-хи, распластались на камне и крепко ухватили друг друга за руки. Сначала, как только мы попали на камень, мы громко хохотали от радости. Но чем дальше, тем все тише становился наш смех и меркла радость спасения.
Нас ежеминутно окатывала холодная волна, пронизывал насквозь ветер. Руки стали неметь, и мы впали в отчаяние. Мы плакали, кричали, звали на помощь. Но при таком бешеном ветре мы не слышали даже собствен-
\\
Волны перекатывались через нас и заливали лодку.
ных голосов, где ж было услышать нас с берега. Обессилев от крика, мы смирились и ждали конца. Мы были уверены, что нас не смогут снять с этого проклятого камня и что какая-нибудь сильная волна сорвет нас и унесет в море. Меж тем на берегу нас хватились. Степкин отец, когда ветер сильно разыгрался, пошел посмотреть, хорошо ли мальчишки привязали лодку. Увидев, что ни лодки, ни мальчишек нет, он поднял тревогу.
Рыбаки долго, пристально всматривались в горизонт, но шлюпки нигде не было видно.
Наконец один, самый зоркий, заметил, что на камне есть что-то постороннее. Они быстро спустили шлюпку на воду, и три сильных, здоровых рыбака пошли к нам на помощь.
Когда спасательная шлюпка подошла к нам, мы уже теряли последние силы. Сильные руки легко оторвали нас от камня и, как щенят, побросали на дно лодки. На берегу нас как следует отчитали, а Степка еще вдобавок получил от отца по затылку. Нас раздели и заставили голых, иззябших прыгать вокруг разведенного костра, как диких индейцев, потом накормили ухой и отправили домой.
Побег
Едва успели мы обсохнуть и согреться, как все только что пережитое перестало нам казаться таким страшным и трагическим. Печальное приключение не охладило нашей любви к морю. И мы вновь и вновь придумывали способы, как поближе с ним познакомиться.
Но теперь мы были под строгим родительским надзором и ничего не могли предпринять.
Так прошел год.
Однажды я и Гриша познакомились в торговой гавани с молодым, но уже видавшим
виды матросом со шхуны «Нептун», Александром Петровичем. Он увлекательно рассказывал нам о море, о своей любви к беспредельным водным просторам, о страстной борьбе человека со стихией, о чужих землях, нравах, обычаях. Мы слушали, открыв рты, и сердца наши замирали от восторга.
Покуда «Нептун» стоял в гавани, мы все свое свободное время проводили с Александром Петровичем. Мы бегали ему за папиросами, бродили около шхуны, все приставали к Александру Петровичу с вопросами.
Но приближался день отплытия шхуны, и мы приходили в отчаяние. Мы не могли жить без моря и, пошептавшись с Гришей, решили просить Александра Петровича взять нас с собой в плавание. Мы очень боялись, что он нам откажет, и накануне ухода шхуны вертелись около Александра Петровича, не зная, как приступить к делу. Наконец, дрожа и волнуясь, мы одним духом высказали ему нашу сокровенную мечту. К нашей великой радости, Александр Петрович не заставил себя долго просить и тут же распределил между нами обязанности.
Меня, как младшего, назначил помощником рулевого, Гришу — помощником боцмана. Договорившись обо всех подробностях, Александр Петрович предупредил нас: «Насчет еды вы не беспокойтесь, а вот насчет одежки озаботьтесь, потому что хоть одежка и есть у нас и можно было бы поделиться, но вы такие маленькие, что вам наша одежка не подойдет».
Мы неслись домой, как на крыльях.
На следующий день, дождавшись, когда дома никого не было, мы раздобыли старые коломянковые брюки, какие-то хламные рубашки, запасли еды немного и все это припрятали в укромном месте. На «Нептун» мы должны были прийти ночью от 12 до 4, в часы дежурства Александра Петровича, но на глаза ему не попадаться, а, пробравшись на палубу, итти прямо к трюму, прикрытому парусиной, поднять эту парусину и прыгнуть в трюм. Но прыгать осторожно, чтобы не ушибиться, потому что в трюме бревна — балансы. Целый день мы маялись, не зная, куда себя девать, мы всё боялись, как бы что ие помешало нашему бегству.
Поздно ночью тихонько, едва дыша, мы
20
выскользнули из дому и побежали к гавани. Погода была скверная, ночь длинная, темная и к тому же еще шел мелкий дождь.
Прибежав к гавани, мы в недоумении остановились.
Дело в том, что, когда мы уходили, рядом с «Нептуном», который стоял чуть поближе к берегу, была шхуна «Анна». Она должна была уйти позже и шла в финляндские шхеры, потом в Портланд, потом неизвестно куда.
«Нептун» уходил раньше и шел в Бразилию. Сейчас же одна из шхун стояла в стороне. Мы растерялись — какая же «Анна», какая «Нептун», обе они были построены совершенно одинаково. Но так как «Анна» стояла вторая, мы и решили, что ее отвели в сторону и что ближе стоящая шхуна — «Нептун».
Мы пробрались на палубу, нашли трюм. Подняли парусину и прыгнули. Но... прыгнули не на твердое, как нам говорил Александр Петрович, а на мягкое. Мы удивились, но прошли, как он нам велел, в левый угол трюма и расположились там.
Вонь и духота в трюме были нестерпимые. Это нас смущало. Ведь Александр Петрович сказал: «баланс». Какой же баланс — вонючий? Но решили набраться терпения и ждать.
Часа в четыре на палубе поднялся шум. Над нами ходили, кричали, стучали. Вскоре мы услышали, как подняли парусину, покрывавшую наш трюм, и нас закрыли теперь уже наглухо. Духота и вонь стали совсем непереносимы. Нас начала мучить тошнота. Через некоторое время мы услышали, что шхуну берут на буксир. Это нас обрадовало и подбодрило. Сомнений не могло быть — мы на «Нептуне», ведь он и должен был уходить первым.
Мы только не могли понять, почему трюм вонючий. Кто ошибся — Александр Петрович или, может быть, мы промахнулись, и трюм находится дальше? Мы зажгли спичку и решили обследовать помещение. Каково же было наше удивление, когда мы увидели, что находимся в трюме, наполненном бычачьими и бараньими шкурами. Они-то и распространяли это удушливое зловоние.
Сколько было времени, мы не знали, потому что ни у меня, ни у Гриши часов не было. Гриша предложил было поесть. Но до еды ли тут, когда тошнит невыносимо. Нужно было терпеть — другого выхода не было.
Скоро мы почувствовали, что буксир нас бросил, и мы пошли
под парусами. Тут уж совсем стало
нам невмоготу терпеть. Шхуна накренилась, начала покачиваться, и мы изошли тошнотой.
Больше не было никакой возможности переносить такие муки, и мы стали стучать в деревянные половицы. Постучали, подождали — никакого ответа. Тогда начали колотить изо всех сил. Наконец наверху кто-то обратил внимание на странный стук. Мы слышали, как позвали боцмана, и через минуту наш трюм открыли и нас, заплаканных и грязных, вытащили наверх.
И тут нам окончательно стало ясно, что это «Анна», а не «Нептун».
Первое приветствие, которое мы полумили, были две добрых затрещины, которыми нас наградил боцман. Потом он потащил нас к командиру. Командир, в свою очередь, не поскупился и так меня двинул, что я полетел кубарем. Падая, я ударился лицом об угол и расквасил себе нос и губу.
Хотя я и был не из трусливых, но от боли и досады за неудачу мне очень хотелось заплакать. Но я не заплакал, а только вытер кровь и поднялся на ноги.
А Гришка мой вдруг вломился в амбицию — «Как вы смеете нас бить?» Но тут командир угостил его такими двумя затрещинами, что он тоже покатился.
Расправившись с нами, командир велел боцману посадить Гришку в подмалярную — маленький скверный треугольник на носу корабля. «А этого болвана, — сказал он, указывая на меня, — возьми умой и помажь иодом». На другой день командир был милостивее и разговаривал с нами спокойно. Правда, он сначала обругал нас, но потом стал расспраши
Заплаканных и грязных, нас привели к капитану.

вать, кто мы 'i-акие, откуда и как попали на шхуну.
Мы начали изворачиваться и так и сяк, что мы, мол, вроде как беспризорные, не помнящие родства, — словом, врали, как могли. Тогда командир махнул рукой и велел нам дать работу. Мне — убирать командный кубрик, а Гришке — помогать боцману по уборке верхней палубы. Нам положили жалованье шесть рублей в месяц, из которых вычитали за всякую поломку стоимость вещи.
Так началась наша жизнь на шхуне «Анна».
Без особых приключений мы вскоре прибыли на Аландские острова. Отсюда «Анна» должна была итти в Англию, но командир получил распоряжение выйти раньше в Ригу.
Когда пришли в Ригу, командир вызвал полицию и объявил, что у него на шхуне два беглеца. Нашему горю не было границ. Нам велели собрать наши вещи, посадили нас на катер и отправили на берег.
Так печально кончилось наше недолгое плавание. Всего полтора месяца пробыли мы на шхуне, а уж почувствовали себя настоящими моряками. В кармане у нас позвякивали первые заработанные деньги. У меня 8 рублей 13 копеек, 87 копеек высчитали за потопленное парусиновое ведро. У Гришки — 8 рублей 57 копеек минус 43 копейки за миску, которую он разбил.
Прощаясь с нами, командир поцеловал нас и дал на дорогу хлеба и булки.
В полицейском управлении пришлось нам признаться, что мы из Кронштадта.
Когда нас привезли в Кронштадт, Гришке почему-то стыдно было итти в полицейское управление, и он удрал с пристани. В полицейском управлении, куда меня привели, в одной из младших должностей оказался бывший матрос, который знал моего отца. Он удивился— «Вот какой сынок у Николая Степановича беспутный», и, опасаясь, чтобы я опять не удрал, послал со мной городового, чтобы сдать меня с рук на руки родителям под расписку. Шли мы с ним потихоньку. Дело было под вечер. Ему — торопиться некуда, а мне — страшно возвращаться домой! Как-то встретит меня отец! А он как раз возвращался с работы на корабле.
Городовой тут же на улице сдал ему меня под расписку. Я думал, что расправа начнется немедленно, и приготовился достойно снести заслуженное наказание.
Но отец поглядел на меня внимательно и, ни слова не сказав, двинулся дальше. Я плелся за ним. Так мы шли некоторое время и оба молчали.
Потом слово за слово завязался разговор. Я стал просить отца отпустить меня в море.
Доказывал, убеждал, объяснял. Наконец он сказал: «Если будешь хорошо учиться, на будущий год схлопочу — поступай в морское училище».
На этохМ разговор прекратился, и мы мирно вошли в дом.
Тайфун
Отец сдержал слово, и спустя год я поступил в морское училище.
Учиться было не легко. Воспитанники морского училища набирались главным образом из дворянских семей, и нас, не дворян, они избегали и сторонились.
Но прошли годы учебы, и, наконец, моя мечта сбылась! Я кончил школу и стал настоящим моряком!
Но куда теперь? Попасть в заграничное плавание я не мог, потому что для этого нужно было иметь сильные связи, а у меня их, конечно, не было, и я решил пойти в сибирскую флотилию. Мне хотелось в открытое море, а сибирская флотилия открывала доступ на тихоокеанские корабли.
И вот я, не долго думая, поехал во Владивосток.
Первый год я плавал в Японском и Охотском морях, а на следующий меня направили в Тихий океан на берега Камчатки. Камчатское побережье славится своими богатствами, особенно редким зверем. Котик и бобер очень дороги, и потому охотников на них больше чем достаточно.
Для охраны и осмотра камчатского побережья и был отправлен корабль «Якут», на котором я находился.
В конце июля мы вышли из Петропавловска к мысу Лопатка — Заповеднику, в котором водится самый крупный и дорогой в мире бобер. И хотя там был морской караул, но состоял он всего из пяти-шести сторожей, и поэтому мы решили сами все осмотреть и, если удастся, накрыть японских хищников — любителей нашего бобра. Придя на Лопатку и увидев, что там все в порядке, мы решили, оставив караульным провизию, на другой день сняться с якоря.
Но к вечеру погода стала портиться и настолько сильно, что мы едва подняли шлюпку, которая вернулась с берега.
Чем дальше, тем все больше и больше разыгрывалась непогода, все свежее и сильнее становился ветер. К полуночи уже было ясно, что надвигается шторм.
Оставаться на якоре в открытом море в такую погоду было опасно, и мы пошли дальше. В два часа ночи командир приказал готовить обед, чтобы дать команде перед штормом горячую пищу и затем залить в камбузе огонь.
22
По характеру изменения ветра и давления было ясно, что движется тай-фун.
Вряд ли кто-нибудь из вас видел тайфун. А явление это поистине грандиозно и страшно! Это вращающийся шторм, который зарождается в Зондских островах или у берегов Южного Ки тая, и зова поперечного центра его до-стигает 150—200 миль. Эта громаднейшая масса воздуха вращается по часовой стрелке и движется по некоторому пути, ей одной ведомому.
Предугадать п о изменению ветра и
Aft/ увидели. что на нас движется тайфун.
существование тайфуна и где находится его центр чрезвычайно важно.
Горе тому кораблю, который встретится с тайфуном на оси центральной зоны. Есть специальные правила; которые указывают, на какой курс должен ложиться корабль, чтобы избежать такой встречи.
Мы произвели ряд наблюдений и выяснили, что тайфун находится около южных берегов Японии и должен пройти впереди нас. Это нас успокоило, и корабль взял такой курс, какой рекомендуется в таких случаях правилами.
Но в четыре часа утра обнаружилось, что ветер изменяется не так, как должен был бы. Это значило, что мы ошиблись и что путь тайфуна не тот, который мы предполагали. Снова стали вести наблюдения. Выходило, что при нашем курсе тайфун может пройти через нас. Командир изменил курс таким образом, чтобы пропустить тайфун позади нас. Но опять-таки изменения ветра не соответствовали нашим предположениям.
В те времена радио не было, и относительно штормов приходилось принимать решения по тем наблюдениям, которые производились на судне. Снова стали производить наблюдения и ... опять безрезультатно. Таким образом, в течение дня мы несколько раз меняли свой курс. Наступил вечер следующего дня. Весь этот день на корабле отпускали только
горячий чай и солонину. И хоть консервы у нас были, но в таком небольшом количестве, что их берегли как неприкосновенный запас на экстренный случай.
В двенадцать часов ночи я вступил на вахту.
Попрежнему было неизвестно, где находится центр тайфуна и какого курса нам держаться, чтобы избежать с ним встречи.
Но уже в два часа стало совершенно ясно, что мы идем именно туда, куда всеми силами старались не попасть — в зону тайфуна.
Менять курс корабля уже нельзя было, и мы решили пройти центральную часть тайфуна по хорде, т. е. по кратчайшему пути.
Едва мы вошли в центральную часть, как страшнейший порыв ветра с зловещим свистом обрушился на наше судно.
«Якут» содрогнулся всем своим корпусом и застонал, как тяжело раненный зверь. В один момент был сорван и унесен парусиновый чехол с передней части бака, а за ним исчез и вымпел.
За этим первым шквалом настал мертвый штиль. Ветер стих, но громадные волны в сотни тонн весом обрушивались на палубу, прокатывались по ней и все смывали на своем пути.
Сила их была так велика, что стоявшая на
23
палубе двенадцативесельная шлюпка была разбита в щепки и от нее остались только стопора — цепи, которые, ударяясь о палубу, производили такой страшный шум, что он был слышен даже сквозь вой урагана. Но самое скверное — это так называемая толчея, т. е. движение волн в разном направлении. В таких случаях корабль перестает подчиняться рулю, лишается управления и легко может погибнуть.
В четыре часа ночи меня должны были сменить с вахты, но никто не пришел.
Командир и я, крепко привязанные к мостику, смотрели на бушевавшую стихию.
Улучив минуту, когда стало чуть тише, командир приказал мне спуститься в командное помещение и посмотреть, что там делается.
Я отвязал себя от мостика и, с трудом держась на ногах, балансируя как цирковый акробат, спустился вниз.
В наглухо закупоренных помещениях было темно, душно и сыро. От качки и сотрясения корпуса фланцы труб парового отопления парили.
Измученная команда лежала кто на койках, кто прямо на палубе или рундуках. Я, с большим трудом пробираясь от одной койки к другой, ободрял приунывших людей. Так я облазил все помещение и, наконец, добрался до люка. Сверху мне спустили конец троса. Я обвязался им, и мне помогли добраться до мостика.
Проделав серию невероятных цирковых номеров, я все-таки добрался до мостика и доложил обо всем командиру.
Мое обследование успокоило командира, и он предложил мне пойти отдохнуть и поспать. Но какой уж тут сон! Я остался на мостике.
За это время, полное беспрерывной тревоги, я страшно устал и, стоя на мостике, ругал себя: «Зачем пошел я на этот злосчастный «Якут». Дернула нелегкая — простора захотел, борьбы со стихией! Вот она, стихия! Во всей красе! Получай!»
А «Якут» меж тем трещал, стонал, охал, как тяжело больной. То его швыряло со стороны в сторону, то он ложился на борт так, что, думалось, никогда не сможет встать, то вдруг, как бешеный конь, вздымался на дыбы.
11 каждая минута казалась уже последней в нашей жизни. Казалось — еще такой порыв, еще один, громадный седой вал, и мы неминуемо пойдем ко дну.
Но около двенадцати часов дня ветер стал стихать, облака начали рассеиваться, волна улеглась, корабль хорошо подчинялся рулю.
Мы поняли, что центральная зона прошла через нас. Беда миновала! Корабль и люди выдержали испытание!
К часу дня из люка начала появляться команда. Все были разбиты, измучены, но счастливы.
Уже засуетился у своего камбуза кок и, с разрешения командира, - начал готовить обед.
К шести часам качка совсем прекратилась. Мы открыли все помещения и люки, убрали воду с палубы, привели корабль в порядок^ К восьми часам все на корабле приняло свой обычный вид, команда на баке уже играла на гармошке и даже приплясывала. Как скоро забывают люди все ужасы, которые им пришлось испытать, все трудности борьбы, которые пришлось пережить!
Я тоже уже все забыл, но мне было стыдно и тяжело за свои малодушные мысли на мостике.
Экзамен
Расскажу об одном из своих последних плаваний.
В Англии существует традиция: приглашать на коронацию представителей флотов всего мира. Приглашение на коронацию нынешнего короля Великобритании было прислано и нам. От советского флота решено было послать корабль «Марат». Я был назначен флагманским штурманом.
Прикинув маршрут и составив план рейса,. 12 мая 1937 года мы вышли из Кронштадта.
Если вы заглянете в лоции, вы увидите, что в районе нашего предстоящего плавания в это время бывает три туманных дня. А так как еще до нашего ухода было уже четыре таких дня, мы и решили, что туманы теперь мало вероятны.
Но лишь только мы стали подходить к острову Даго, как попали в зону отчаянного тумана.
Пришлось убавить ход.
В Англию мы должны были прийти с таким запасом горючего, чтобы не брать там пополнения. Для этого мы назначили встречу в море с нашим нефтеналивным пароходом «Металлист».
Как-то случилось так, что «Металлист» пришел к назначенному месту на несколько дней раньше нас. Пришел и стал ходить взад и вперед до нашего прихода.
Мы взяли у него нефть и отпустили домой, а сами снялись с якоря и пошли своим путем.
Туман между тем сделался густым, как молоко. Пришлось снова убавить ход и итти почти ощупью, все время измеряя глубины.
Так мы прошли пловучие маяки Гледзер и Феморн и вышли к Бельту. Идем и ничего не видим, кроме стены тумана, движущейся перед нами.
24
Наконец туман стал постепенно рассеиваться и вскоре совсем исчез. Мы, желая наверстать упущенное время, развили большой ход и пришли в Англию точно в срок.
В два часа ночи мы подошли к Портсмуту и стали на якорь в открытом море, чтобы войти точно в назначенное время.
Тут-то и началась работа! «Марат» мыли, чистили, драили. В 8 часов 30 минут утра, когда была кончена уборка, наш корабль блестел так, что его блеск можно было сравнить разве только с блеском и сиянием солнца!
К 9 часам мы пришли на рейд. Здесь нам предстоял серьезный экзамен: нужно было стать на два якоря так, чтобы нос корабля находился совершенно точно на равном расстоянии между двух якорей. Этот способ называется «фертоинг», он требует большого искусства и напряженной работы.
«Марат» всю операцию проделал чисто, четко и рекордно быстро. Вместо часа двадцати или часа пятнадцати минут, которые полагаются, мы стали за пятьдесят три минуты.
Положили один якорь, положили другой, подтянули их, ввели скобу, и через пятьдесят три минуты все было готово.
Интересно, что когда до революции на коронацию отца нынешнего короля Великобритании посылался корабль «Россия», ему пришлось два раза становиться на якоря, потому что с первого раза он выполнил всю эту операцию неверно.
Когда мы пришли в Портсмут, многие иностранные корабли уже стояли на рейде. Но нам все же удалось наблюдать приход и постановку на фертоинг некоторых судов. Так, например, при нас пришел корабль, представлявший Аргентину. Он начал становиться на фертоинг в 9 час. 45 минут утра. В 12 часов работа была прервана, и команда пошла обедать. После обеда они поработали до 4 часов 30 минут и пошли пить чай, и стал аргентинский корабль на фертоинг только к шести часам вечера.
Аргентинцы работали не спеша, с прохладцем; к тому же они упустили одну цепь. Пришлось вызывать водолаза из порта, пото
му что их водолазу не разрешили спускаться на дно.
Не более удачной была постановка французского корабля. Он пришел с вечерней водой и два раза становился на якорь с большого хода, чуть не протаранив при этом соседний корабль.
А старый адмирал американского флота на своем флагманском линкоре так всю ночь и простоял на одном якоре. Никак он не мог справиться. Сначала бросил оба якоря, потом один выбрал, а второй протащил задним ходом к намеченному месту. При этом канат у него так натянулся, что если бы грунт был твердый, то он непременно лопнул бы. До глубокой ночи возились американцы, потом бросили и только утром кончили постановку.
На банкете на английскохМ флагманском корабле командир его сказал мне: «Когда «Марат» входил и становился на якорь, все бинокли были обращены на него. Операция была произведена вами с необычайной быстротой. На яхтах и шлюпках вас осматривали со всех сторон, и позвольте мне поднять бокал за представителей мощного европейского флота».
Это было признание, что мы блестяще выдержали международный экзамен на управление кораблем.
* * *
Я бесконечно люблю море. Оно требует or человека большой силы воли, ясности ума и самообладания, и оно же все эти качества в. нем вырабатывает.
На море человек всегда должен быть готов к смертельной схватке со стихией.
Зато как прекрасно чувствовать себя победителем. В такие минуты все ему прощаешь-и вновь любишь его, потому что оно всегда прекрасно.
Когда-нибудь, когда вы будете уже моряками и вам случится в спокойную лунную ночь стоять на вахте — будь то на севере, на юге или в тропиках, — вы поймете, что одна такая ночь может заставить забыть все невзгоды.

О ТОРЖЕСТВЕННОМ ОБЕЩАНИИ
КЛЯТВА ГАННИБАЛА
Еще в глубокой древно-
сти воины многих народов особой присягой выражали свою решимость победить в бою или умереть с честью.
Слыхали ли вы когда-нибудь о Ганнибаловой клятве?
Ганнибал, один из величайших полководцев мира, жил за два века до нашей эры. Отец его был карфагенским военачальником. Римляне тогда часто нападали на владения Карфагена.
Ганнибалу было всего девять лет, когда
однажды отец позвал его к жертвеннику и спросил, не желает ли он итти вместе с ним в поход против римлян.
Мальчик с радостью согласился. Отец взял его за правую руку, приказал коснуться жертвы и поклясться, что никогда
он не станет другом римлян, что он будет бороться с ними до последнего вздоха.
Ганнибал дал такую клятву и отправился в свой первый поход. Мальчик стал воином. Затем он превратился в знаменитого полководца и всю свою жизнь посвятил борьбе с Римом.
Его не страшили никакие расстояния и преграды. Он с изумительной быстротой преодолевал горные хребты Апеннин и Пиренеев. До сих пор историки восхищаются его смелым переходом через Альпы.
Ганнибал одержал множество побед над римлянами. Но в конце концов могучие римские легионы одолели его. Карфаген был покорен Римом.
Чтобы не попасть в руки ненавистных врагов, семидесятилетний Ганнибал, верный своей клятве, принял яд.
С тех пор, когда хотят сказать, что какой-нибудь человек полон решимости выполнить свое обещание, говорят: этот человек дал «Ганнибалову клятву».
БО СЛАВУ РУССКОГО ОРУЖИЯ
Замечательные примеры верности клятве «не щадить своего живота за отечество», верности своему воинскому долгу находим мы в истории нашей родины.
В 1812 году, во время Отечественной войны, русский партизан полковник Энгельгардт попал в плен. Французы приговорили его к расстрелу. Но перед тем, как привести приговор в исполнение, они предложили Энгельгардту поступить к ним на службу.
Энгельгардт предпочел умереть. Он не мог изменить присяге. Он сорвал платок, которым ему завязывали глаза, сам крикнул врагам: «Стреляйте!» — и пал смертью героя.
Во время войны на Кавказе неприятель окрухил небольшое русское укрепление Михайловское, гарнизон которого состоял только из четырехсот человек. У противника было И ООО. Русскими командовал штабс-капитан Лико. Он объяснил солдатам, что помощи им ждать неоткуда, напомнил им о присяге, и все они до одного поклялись умереть е оружием в руках. Рядоврй тен-гинского полка Архип Осипов сам вызвался взорвать в последнюю минуту пороховой погреб.
Неприятель ворвался в укрепление. Лико был изрублен в куски, и вот, когда врагам казалось, что все Михайловское уже в их руках, вдруг раздался голос героя солдата:
— Пора, братцы! Кто останется в живых, помяните Осипова!
Тотчас грянул страшный взрыв, и все
укрепление, вместе с его защитниками и тысячами нападавших, взлетело на воздух.
После этого в Тен-гинском полку был обычай: на перекличке всегда вызывать рядового Архипа Осипова, который не был исключен из списков полка. Он числился правофланговым, и всегда один из рядовых ствечал за Осипова: «Погиб во славу русского оружия в укреплении Михайловском».
26
Когда русские под Плевной в 1877 году взяли у турок один из редутов, генерал Скобелев назначил туда командиром майора Горталова. Но турки снова пытались отбить этот редут.
Горталов дал Скобелеву слово, что, пока он жив, он не сдаст своего укрепления.
Пять бешеных атак противника были отбиты. Горталов, получив приказ об отступлении, отпустил весь свой гарнизон, но сам с шашкою в руке встал на бруствере и один встретил шестую атаку. Он был поднят врагами на штыки. Но он сдержал свое слово.
СЛОВО БОЛЬШЕВИКА —
В жизни Валериана Владимировича Куйбышева есть прекрасный пример, как большевики выполняют свои обещания.
В сентябре 1918 года молодая Советская республика была со всех сторон окружена врагами.
Только что предатели покушались на жизнь Ленина.
Когда Куйбышев узнал, что Владимир Ильич ранен, он сказал бойцам I Красной Армии: «Мы должны освободить родину Ильича Симбирск от чехов!»
И вместе со всей армией он дал торжественное обещание взять Симбирск.
Обещание это было выполнено. Не прошло и месяца, как Симбирск был взят.
«Дорогой Ильич. Взятие Вашего родного города Симбирска — это ответ на Вашу одну рану — а за вторую будет Самара».
Такую телеграмму получил еще прикованный к постели Владимир Ильич.
Вскоре и Самара была взята.
И вести об этих победах придали Ильичу силы, ускорили его выздоровление.
Самара носить
Но не прошло и года, как на Красное Поволжье снова двинулись белогвардейские полчища. На Симбирск, на Самару теперь наступал Колчак.
НЕРУШИМОЕ СЛОВО
Советская власть призывала Красную Армию, рабочих и крестьян напрячь все свои силы и сокрушить врага.
— Самарский пролетариат ‘ клянется отстоять Красное Поволжье от колчаковских банд и готов для этого отдать свою жизнь, — сказал, выступая перед бойцами, товарищ Куйбышев.
Подтверждая его слова, рабочая всех своих сыновей, способных оружие, послала на фронт.
В одном из приказов командарма было тогда написано:
«Я, красный генерал Михаил заявляю, что адмиралу Колчаку Волги не видать. Колчак обречен».
И мы знаем, что так оно и было на самом деле.
Фрунзе сумел обойти Колчака под Бузулуком и решительным ударом с фланга нанес ему тяжелое поражение.
С этого момента началось отступление белогвардейцев, покатившихся под нати-
Фрунзе
ском Красной Армии за Урал и дальше через всю Сибирь.
Так Куйбышев и Фрунзе выполняли свои обещания.
Когда умер Владимир Ильич, враги партии надеялись, что те-перь-то партия, наконец, свернет с намеченного Лениным пути.
Но товарищ Сталин вместе со всей партией у гроба Ленина дал тогда великую клятву, что партия выполнит все заветы Ильича. Вот слова этой клятвы:
«Уходя от нас, товарищ Ленин завещал нам держать высоко и хранить в чистоте великое звание члена партии. Клянемся тебе, товарищ Ленин, что мы с честью выполним эту твою заповедь! ..
«Уходя от нас, товарищ Ленин завещал нам хранить единство нашей партии, как зеницу ока. Клянемся тебе, товарищ Ленин, что мы с честью выполним и эту твою заповедь!..
ВЕЛИКАЯ КЛЯТВА СТАЛИНА
«Уходя от нас, товарищ Ленин завещал нам хранить и укреплять диктатуру пролетариата. Клянемся тебе, товарищ Ленин, что мы не пощадим своих сил для того, чтобы выполнить с честью и эту твою заповедь!..
«Уходя от нас, товарищ Ленин завещал нам укреплять всеми силами союз рабочих и крестьян. Клянемся тебе, товарищ Ленин, что мы с честью выполним и эту твою заповедь!..
«Товарищ Ленин неустанно говорил нам о необходимости добровольного союза народов нашей страны, о необходимости братского их сотрудничества в рамках Союза Республик. Уходя от нас, товарищ Ленин завещал нам укреплять и расширять Союз Республик. Клянемся тебе, това-
рищ Ленин, что мы выполним с честью и эту твою заповедь?..
«Ленин не раз указывал нам, что укрепление Красной Армии и улучшение ее состояния является одной из важнейших задач нашей партии... Поклянемся же, товарищи, что мы не пощадим сил для того, чтобы укрепить нашу Красную Армию, наш Красный Флот...
«Уходя от нас, товарищ Ленин завещал нам верность принципам Коммунистического Интернационала. Клянемся тебе, товарищ Ленин, что мы не пощадим своей жизни для того, чтобы укреплять и расширять союз трудящихся всего мира — Коммунистический Интернационал!»
Семнадцать лет прошло с тех пор, как умер Ленин.
Коммунистическая партия, народ наш свято выполняют сталинскую клятву.
И все мы видим железное единство нашей партии, очищенной от предателей. Она смело ведет советский народ по пути, указанному Лениным.
Мы видим, как расширяются границы нашей страны. На карте Советского Союза только за последние два года появилисьх пять новых советских социалистических республик. Братские народы освобождены из-под власти капитала.
Мы видим могучую, как никогда, Красную Армию, одержавшую немало новых славных побед, видим ее мощные танки, орудия, самолеты, видим грозные корабли нашего Красного Военно-Морского Флота.
Куда бы мы ни кинули взгляд, мы видим, мы чувствуем выполнение великой Сталинской клятвы.
РЕВОЛЮЦИОННАЯ ПРИСЯГА
Еще в годы гражданской войны красноармейцы в полках Чапаева и Щорса обязательно давали революционную клятву.
Для своих славных богунцев Щорс сам написал текст присяги. Каждый вступавший в этот полк партизан должен был ; произнести такое торжественное обещание:
«Я совершенно добровольно вступаю в ряды Первого Украинского повстанческого полка и обязуюсь, не щадя своей
жизни, бороться против капиталистов и помещиков за освобождение Украины от оккупантов и контрреволюционеров, беспрекословно выполнять все приказания моего начальства».
Эта присяга помогла Щорсу укрепить дисциплину в своем партизанском полку и превратить его в регулярную часть Красной Армии.
Все мы знаем, как беззаветно дрались с белыми славные богунцы.
. МУЖЕСТВЕННО, УМЕЛО,
Как сейчас присягают воины нашей Красной Армии?
При знамени, с оркестром, в караульной форме выстраивается весь полк.
Молодые бойцы, которые будут принимать присягу, стоят в первых рядах. Командир полка произносит краткую речь, напоминает бойцам о значении военной присяги. Потом командиры подразделений приводят к присяге своих бойцов.
С ДОСТОИНСТВОМ И ЧЕСТЬЮ. . . •
Каждый боец берет в руки лист с текстом присяги и читает его вслух. Громко, внятно произносит он торжественные слова:
«Я, гражданин Союза Советских Социалистических Республик, вступая в ряды Рабоче-Крестьянской Красной Армии, принимаю присягу и торжественно клянусь быть честным, храбрым, дисциплинированным, бдительным бойцом, строго хранить военную и государственную тайну, беспрекословно выполнять все воинские уставы и приказы командиров, комиссаров и начальников.
«Я клянусь добросовестно изучать военное дело, всемерно беречь военное и народное имущество и до последнего дыхания быть преданным своему Народу, своей Советской Родине и Рабоче-Крестьянскому Правительству.
«Я всегда готов по приказу Рабоче-Крестьянского Правительства выступить на защиту моей Родины — Союза Советских Социалистических Республик и, как воин Рабоче-крестьянской Красной Армии, я клянусь защищать ее мужественно, умело, с достоинством и честью, не щадя своей крови и самой жизни для достижения полной победы над врагами.
«Если же по злому умыслу я нарушу эту мою торжественную присягу, то пусть
28
меня постигнет суровая кара советского закона, всеобщая ненависть и презрение грудящихся».
Боец кончил.
Он подписью скрепляет свою присягу, свою торжественную клятву на верность родине.
Отныне, вместе с самыми важными документами, будет храниться в части лист с его подписью под присягой.
И с этой присягой в сердце пойдет бесстрашный красноармеец и под ураганный огонь врага, и в ледяную воду, и в жаркие пески и будет биться с врагом до решительной победы или до последнего своего вздоха.
В дни боев с белофиннами у сраженного вражеской пулей отделенного командира
Семена Виноградова товарищи нашли в кармане записку:
«Идя в бой, в разведку, я буду бить врага без промаха, где бы он мне ни попался. Но назад — ни шагу.
«За родину, за нашу партию умру, но в плен не сдамся!»
Семен Виноградов до конца был верен присяге.
Мы знаем множество и других примеров беспредельного героизма наших бойцов и командиров.
Красные воины честно выполняют свой воинский долг. Правительство наше награждает их за это медалями, орденами, званием Героя Советского Союза.
Благородное их поведение — пример для каждого пионера.
ПОД ЗНАМЕНЕМ ПИОНЕРСКОГО ОТРЯДА
У юных пионеров тоже есть своя присяга — торжественное обещание.
Когда мальчик или девочка вступают в пионерский отряд, красный галстук они надевают не сразу.
Они его получают после того, как дадут торжественное обещание.
На линейке выстраивается весь пионерский отряд. На правом фланге — отрядное знамя, около него — трубач и барабанщик, на левом — новички. Они пока еще без галстуков. Вожатый по списку вызывает каждого из них. Вызванный выходит из строя, четко, по-военному делает два шага вперед, поворачивается и идет направо. Он останавливается против знамени, лицом к нему, отдает салют и громко, наизусть произносит слова торжественного обещания:
«Вступая в ряды юных пионеров Советского Союза, я перед лицом своих товарищей, под знаменем отряда торжественно обещаю настойчиво и упорно готовить себя к борьбе за великое дело Ленина —Сталина, честно и неуклонно выполнять законы юных пионеров».
Внимательно слушают товарищи. Каждый понимает, какое большое обязательство берет на себя новый пионер. Ведь это значит: хорошо учиться и добросовестно рабо
тать, всегда быть д исциплинированным, смелым, честным, правдивым.
И вот торжественные слова произнесены.
Пионер-новичок подходит к вожатому отряда, и вожатый надевает ему на шею красный галстук, три конца которого обозначают боевую дружбу и неразрывную связь трех поколений революции: большевиков, комсомольцев, пионеров.
— К борьбе за дело Ленина —Сталина будь готов! — говорит вожатый, приветствуя нового товарища салютом.
— Всегда готов! — отвечает пионер и тоже отдает салют.
С этого момента он — полноправный член пионерской организации.
ПИОНЕР ПАВЛИК МОРОЗОВ
Вспомним на нашем сборе Павлика Морозова, мальчика из глухой сибирской деревни.
Когда Павлик записался в пионеры, отец избил его до полусмерти. Он не хотел, чтобы сын его носил красный галстук.
Но Павлика нельзя было запугать.
Когда товарищи пришли навестить его, избитый, больной, лежа в постели, Павлик дал торжественное обещание не щадить своей жизни в борьбе за дело Ленина — Сталина.
И обещание это он выполнил.
Когда кулаки начали прятать от советской власти хлеб, Павлик разоблачал их. И вот, как-то в лесу они подстерегли его и набросились на мальчика с ножами.
Пионер Павлик Морозов погиб, выполняя свое торжественное обещание.
Торжественное обещание — большое событие в жизни каждого пионера. К нему надо как следует готовиться. Мало выучить наизусть текст, надо хорошо понять слова обещания, почувствовать весь их глубокий смысл.
29
КАК МЫ ГОТОВИМСЯ
К ВСЕСОЮЗНОЙ СЕЛЬСКОХОЗЯЙСТВЕННОЙ ВЫСТАВКЕ
✓
Рассказы юннатов кружка при Ленинградском педагогическом институте имени Покровскою
ЧЕРВЯЧОК И ОБОРОНА
А я вот
е улыбайтесь... Есть такой червячок, который полезен для обороны. Это гусеница дубового китайского шелкопряда.
Мальчики в нашем классе уж давно распределили, кто куда пойдет: в артиллерию, в авиацию, в танкисты. И ходят так все гордо, как будто у каждого из них на груди уже сверкает заветная золотая звездочка, вместе с несколькими моими товари-
щами Тачей Аитвинской, Юрой Бурчик и другими решила развести оборонного червячка. Из его чудесной пряжи ткется огромной прочности шелк-чесуча для военных парашютов. Понятно теперь —что это за червячок и какая от него польза?
Мысль такая мне пришла еще весной 1939 года, и мы решили взяться за это дело. Знакомство же наше с этим червячком произошло в Москве, на Всесоюзной сельскохозяйственной выставке. Там, на одном из стендов, на пышных букетах дубовых листьев сидели большие красивые гусеницы с перламутровыми пузырьками. А рядом в витрине лежали их коконы и серебристые моточки шелка.
Тотчас я бросилась добывать грены! И, конечно, добыла. Когда человек хочет, он всегда добудет. Ведь и в песне так поется...
25 августа я возвратилась в Ленинград. И вскоре из моей грены уже выползли маленькие черненькие гусеницы. Они росли быстро. Вот прошли первую линьку, стали коричневыми, потом вторую и третью линьку, дошли, стало быть, до четвертого возраста, но до пятого, окончательного возраста не доросли... К этому времени был уже октябрь месяц... Свежих листьев на дубе не стало, и гусеницы погибли.
С жадностью набросились наши гусенички на душистый березовый лист, пожирая его в больших количествах. Мы попробовали заинтересовать их листом боярышника, но это не вышло. Те, которых мы пересадили на боярышник, стали заметно волноваться и «худеть». Пришлось обратно посадить их на березу, и они быстро поправились.
Через одиннадцать дней началась линька. Гусеницы перестали кушать, подвесились на своих паутинках к стенке сад са и как бы уснули.
А дня через два начали вылезать каждая из своей старой шкурки, как из чулка.
За лето на это г раз наши гусеницы прошли все четыре линьки. И вот, совсем «взрослые» и уже очень большие червячки пятого возраста с серебряно - перламутровыми украшениями поползли на приготовленные нами открытые букеты дубовых и березовых листьев.
Осталось ждать коконов. На сорок второй день после выхода из грены наш китаец-шелкопряд начал завивать большие —в половину своей длины—плотные коконы. Это было захватывающее зрелище! Не всякий лист удобен для кокона, и когда такой удобный лист найден, —гусеница с поразительным терпением и искусством прикручивает к нему соседние листочки, закрепляя их своими клейкими паутинами. Получается как бы крохотный домик из листьев. Это и есть вместилище кокона.
Пройдет еще некоторое время. После долгого сна в состоянии куколки из коконов вылетят большие красивые бабочки такой величины, что их с трудом можно накрыть ладонью. Бабочки отложат новую грену, а коконы останутся нам как бы в награду за труд.
Мы размотаем кокон в тонкую нитку, а потом, когда их накопится много, спрядем прочную пряжу и из пряжи соткем великолеп-
В июне я снова добыла грены китайского дубового туссора.
— Да это греча, а не грена... — шутили мои друзья. И правда, грена китайского выходца очень похожа на гречневую крупу.
На влажном блюдечке с подостланным клякс-папиром через пять дней из грены начали появляться первые гусенички, такие же черненькие и маленькие, как в прошлом году. По одну сторону от блюдца мы положили березовых листьев, а по другую — дубовых. Это был наш опыт: будут ли гусеницы есть березовые листья, и если будут, то какие пойдут им больше впрок — эти или дубовые.. •
ную плотную парашютную чесучу.
Вот как работает наш червячок на оборону!
Опыт наш полностью удался. Оказалось, что можно дубового шелкопряда переименовать в березового: коконы, свитые на букете березовых листьев, были отличного качества и весом даже больше, чем на дубе.
4,6 грамма весил «березовый» кокон китайского гостя. 4,2 грамма весил «дубовый» его же кокон. Это обозначает, что и на севере, где дуба растет мало, можно разводить китайского шелкопряда.
Нынче наша работа будет послана на ВСХВ.
Валя Кулачкоеа.
РЫБЫ ОДНОЙ РЕКИ
х, если бы вы знали, какое это увлекательное дело — изучать рыб! Есть такая река Мета, течет она в северной части Валдайской возвышенности. Ее крутые, высокие берега, поросшие суборью и сура-менью, то снижаются к реке долинами, заливными лугами, то подчас крутыми обрывами нависают над зеркалом воды.
В глубоких омутах и заводях Меты живет немало отличной рыбы, годной не только на уху.у костра. Там водятся щуки, сомы, крупные окуни, вкусная и ценная форель...
При правильном хозяйстве, при хорошо поставленной охране рыбные богатства реки Меты могут еще больше возрасти. А то до сих пор бывали случаи, когда для улова рыбу в реке Мете травили ... борной кислотой, загораживали на нерестовом ходу мережами, били рыбу острогой и так далее. Когда я узнал об этом, я просто чуть не заплакал от досады.
«Мы, юннаты, должны видеть в себе не только исследователей природы, мы должны чувствовать себя и заботливыми хозяевами своей страны, своей области», — вот какая мысль завладела мной с того дня.
Говорят —никто не в силах счесть рыбу в реке, зверя в лесу, птиц в небе...
Нет, мы должны знать, сколько у нас и рыбы в реках, и зверя в лесу, и птицы... И все, что
только возможно, сделать для увеличения этих богатств. Богаче будет страна, легче будет для нее оборона!
Наше советское правительство не забывает и о рыбе таких малых рек, как Мета, как впадающая в Мету река Хуба... Мои друзья, живущие в той местности, вдоль Меты, вдоль Хубы, тоже научились понимать, что значит рыбное богатство рек. Они помогают мне в видовом определении рыбных запасов, помогают в исследовании
планктона, разъясняют другим всю вредность хищнического рыболовства.
С их помощью я составил видовой список рыб рек Меты и Хубы, описал все способы местной
рыбной ловли и, наконец, произвел ряд чисто биологических наблюдений над отдельными видами (время и место нереста, пункты стоянок). Если мне удастся создать на Мете крепкую группу юннатов-рыбоведов, я буду в высшей степени счастлив.
Глеб Святловский.
ЕНОТ
И ЛИСА
ашим героям-летчикам, танкистам, пограничникам нужны теплые и легкие шубы. Меха — не предмет роскоши у нас, они тоже служат делу обороны.
Большое дело задумано советской наукой: сохранить от вымирания редкие драгоценные породы пушного зверя.
Устроены заповедники речного бобра, питомники соболя, куницы, ено
та. ..
Вот и мы, ленинградские юннаты, создали особую бригаду пушников.
Раздобыли пару уссурийских енотов и пару обыкновенных лисиц. Задача ясна: нужно лаской и заботой так приучить этих зверьков к неволе, чтобы они забыли о своих лесах, об уссурийских дебрях и стали давать богатый приплод.
А уж когда появятся маленькие енотики и ли-сенята, с теми гораздо легче «столковаться». Те уж не будут недоверчиво, исподлобья глядеть на руку с куском сахара, не будут сердито ворчать, не будут мечтать о побеге через какую-нибудь случайную дырку в вольере.
Итак, две наши Кати из бригады Смирнова и Прокофьева, взявшие шефство над енотами, назвали их «Диком» и «Янкой», а лисицы получили от Наташи Нееловой имена «Рыжик» и «Норка».
День за днем, неделя за неделей проходили в упорной работе по приручению лесных дикарей.
Подолгу сидели мы возле зверьков, угощая их чем-нибудь, ласково разговаривая с ними, пробуя гладить и почесывать. Мало-помалу еноты стали приручаться.
4 сентября 1940 года Кате Смирновой удалось вывести енота «Дика» на улицу, пройтись с ним и опять ввести в вольер. Это был знаменательный день. Мы прямо кричали и пели от радости. Подруга Дика —Янка —вела себя менее доверчиво, но и она дружелюбнее смотрела теперь на своих воспитательниц.
У Наташи с лисицами хлопот оказалось больше. Лисицы явно задумали побег: они усиленно окапывались, как бы подкоп хотели сделать под стенку вольера. Приходилось нам — всей секцией маммологов (юннатов, занимающихся млекопитающими) — закапывать лисьи подкопы, заделывать, закрывать их каменными плитами и булыжником.
Все-таки в конце концов и ли
са Норка привыкла давала себя гладить сить за шиворот из одной вольеры в другую. Опыт как будто оказался удачным, и работа нашей пушной бригады зачислена кандидатом на ВСХВ 1941 года.
10на ты-пут ники.
17
Л. БРАНДТ
За квартал от своего дома Таня свернула в сторону, вошла в подъезд и позвонила. Открыл ей Вася. Таня стояла на площадке в перемазанном пальто, прижимая щенка, смотрела остановившимся, испуганным взглядом на товарища и молчала.
Туркин растерялся, спросил, что случилось, потом, не дождавшись ответа, взял ее за рукав и потянул следом за собой. В небольшой просто обставленной комнате Таня молча без приглашения опустилась на стул и увидела высокого, худого человека — Васиного отца.
Отец и сын переглянулись, потом отец оставил газету, подошел ближе к девочке. Лицо у него было худое, удлиненное, и глаза смотрели требовательно и сухо.
— Что с ней случилось? — спросил он сына.
— Не знаю. — И мальчик растерянно переводил взгляд с отца на приятельницу.
Но Таня начала рассказывать сама. Она сидела на стуле у дверей и, не выпуская щенка, монотонно, как заученный урок, рассказывала все, что произошло с ней с момента получения подарка до этого часа.
Туркины —отец и сын — слушали молча.
Вася часто во время рассказа делал порывистые движения, как будто собирался остановить подругу. Отец рассеянно переводил взгляд с одного предмета на другой, но за все время рассказа он ни разу не шелохнулся, и на худом скуластом лице его не отразилось ни малейшего движения. Только в конце рассказа, один раз взглянув в упор на девочку, он нахмурил лоб, словно что-то хотел вспомнить, и с нахмуренным лбом, уже не отрывая взгляда от девочки, дослушал рассказ.
* См. .Костер* № 2.
2*
д; n
Ml 6fc да Н€
pc Р>
П|
Рисунки Т. Шишмаревой
Когда Таня умолкла на полуслове и закрыла глаза, старший Туркин сразу вспомнил, где он уже видел такое лицо и такое выражение глаз.
Тогда это было лицо взрослой женщины, и глаза были другие — темные, слегка раскосые. Но взгляд был тот же, что и у этой девочки.
Та женщина была его мать. Она держала на коленях не щенка, а четырехлетнего худого, болезненного мальчика. Она приехала из далекого города после смерти мужа, убитого на японской войне, и. сидя у двери, просила родичей приютить сироту, оставшегося без отца.
Воспоминание было так ярко, что Туркин-старший на минуту закрыл глаза, потом посмотрел на сына и спросил тихим, скрипучим голосом:
— Кто же это у вас придумал такой подарок?
Вася ответил не сразу:
— Это от кружка юннатов подарок...
— А кто первый придумал? — допытывался отец.
— Я, — робко сознался Вася.
Отец кивнул головой, словно заранее знал, что по-другому и быть не могло, и спросил у Тани:
— Вашу мать я знаю, а кто был отец вашей матери и тетушки? — Он спрашивал деловито, словно собирался заполнять анкету.
— Инженер был, мосты строил, — тихо и устало ответила девочка.
Отец Васи снова кивнул головой и сказал:
— Тогда понять им, конечно, трудно. Я бы тоже не понял, если бы не побывал на месте этого щенка. Ладно, девочка. Как звать вас?
— Таня, — торопливо подсказал Вася.
Отец кивнул головой.
— Нельзя живую тварь выкинуть на улицу,
бе ст не но мс Ю1 сч тр по ще ни ше
по
от су
св< ЧТ( Пр!
I pei coi он npi
1
НИ! BOI ВЫ
г 
леь ти; зал па; чтс го
(У еле снс
да еще подарок. Родителям вашим это понять труднее, чем мне. Если бы мой отец строил мосты и я всю жизнь жил бы в квартире из многих комнат, возможно, я тоже не понял бы. Пусть собака здесь пока останется. Правда, хозяйство у нас небольшое и ухаживать некому, придется вам помогать.
Вася смотрел, раскрыв рот, на отца, потом робко подошел к нему и, притронувшись к руке, сказал:
— Спасибо, папа.
Отец усмехнулся.
— Не за что. Твой подарок, ты и отвечай. Придется тебе убирать.
♦ * *
Щенок скоро освоился на новом месте, он бегал за Васей следом или гонялся за собственным хвостом и кружился волчком, пока не падал от усталости. Попутно он непрерывно загрязнял комнату, и Вася убирал за ним молча и самоотверженно. Щенок, видя ползающего на полу мальчика с тряпкой в руке, считал это новым видом игры, вырывал у него тряпку и лаял захлебываясь.- Боялся он лишь половой щетки. Как только Вася брал в руки щетку, щенок скрывался. Он забивался в дальний угол под кровать и сидел там молча, не шевелясь, пока щетка не исчезала.
После школы Таня забегала к Туркиным и помогала снова убирать комнату.
Дети делали все от них зависящее, чтобы отец Васи как можно меньше чувствовал присутствие щенка.
Но все же щенок доставлял немало хлопот своим сожителям. И Таня постоянно боялась, чтобы старший Туркин не отказал щенку в приюте.
Но тот. как видно, не любил менять своих решений. Этот ход эдноватый и сухой человек совершенно равнодушно относился к щенку, пн ни разу его не погладил; молча терпел его присутствие.
Щенок в первые дни пытался заигрывать с ним, но, не дождавшись ни ответа, ни ласкового слова, скоро перестал замечать этого высокого, худого человека.
Зато с Таней Туркин был ласков и внимателен. Он часто разговаривал с ней и даже шутил. А наблюдая, как она возится со щенком, задумчиво улыбался и поглаживал концами пальцев всегда чисто выбритый подбородок, что служило несомненным признаком хорошего настроения.
От Туркиных Таня мчалась бегом домой (у нее каждая минута была рассчитана). После обеда она под различными предлогами снова старалась исчезнуть из дему.
Девочка с каждым днем все сильнее и сильнее привязывалась к щенку. За эти недели еще больше окрепла дружба между Васей и Таней. Теперь большую часть времени они проводили вместе. Они вместе ходили в школу, вместе уходили домой и часто о чем-то таинственно переговаривались. Это давно заметили их одноклассники и изводили насмешками.
Даже Наташа, постоянная подруга Тани, с которой она сидела на одной парте с первого до пятого класса, кротко опустив темные цыганские глаза, как-то спросила ее:
— Не хочешь ли ты, чтобы я переменилась с Васей местами?
— Очень обидчивая и чувствительная к насмешкам, Таня теперь относилась к ним равнодушно. На вопрос приятельницы, она ответила, как отвечают старшие, умудренные опытом, младшим:	®
— И глупая же ты еще, Наташа. — И отошла от приятельницы, покачивая с сожалением головой.
После обеда отец Васи ложился отдыхать, и дети уводили щенка в ближайший скверик.
Довольный, что оба его воспитателя идут вместе с ним, щенок вертелся у них под ногами и хватал зубами за пальто и платье.
Классный воспитатель Трофим Спиридонович говорил, что щенку полезно как можно больше бегать. И дети, чтобы заставить щенка больше двигаться, однажды придумали игру. Они притворно ссорились, расходились в разные стороны, и каждый манил щенка к себе.
Вначале эта игра щенку очень не нравилась. Он с жалобным визгом носился от одного к другому, словно уговаривая их помириться, но скоро он вошел во вкус и уже с радостным лаем носился взад и вперед, никому не даваясь в руки.
Дома скоро обратили внимание на непрерывные отлучки Тани. За завтраком, когда Таня, обжигаясь, глотала свой чай, Надежда Леонидовна спросила, стараясь быть строгой:
— Почему ты вечно торопишься, Таня?
— Утром мы вместе с Васей, Наташей -и Тоней повторяем уроки, а вечером я работаю в кружках и занимаюсь с отстающими, — деловито объяснила Таня.
Еще месяц назад Таня не могла бы соврать даже в самом незначительном случае. А теперь она выдумывала небылицы, глядя прямо в лицо матери.
К ее счастью, тетка еще не забыла недавней обиды и в разговор не вмешалась, а Надежда Леонидовна привыкла доверять дочери и была поглощена своими делами.
После этого разговора мать еше несколько раз интересовалась отлучками Тани, но девоч-
1 «Костер, № 3—205	33
После школы Таня и Вася убирали комнату Туркиных.
ка каждый раз находила удовлетворявшее ее объяснение.
♦ ♦ ♦
Щенок быстро рос, радуя своих воспитателен, но с каждым днем ему требовалось все больше и больше пищи. Таня понимала, что нельзя заставлять Туркиных кормить ее щенка, и ежедневно приносила воспитаннику свой школьный завтрак.
Когда-то она всеми способами старалась избавиться от непременного пакетика с завтраком, который тетка насильно заставляла ее брать. Но с тех пор как появился щенок, Таня сама следила, чтобы не забывали приготовить ей этот пакетик.
Таня похудела от забот, и это заметила даже обычно рассеянная Надежда Леонидовна.
В первый раз после ссоры она сама подошла к дочери и, заглянув ей в глаза, спросила:-
— Ты здорова, Танюша?
— Здорова, мама.
— Ты плохо выглядишь, — настаивала мать.
Таня молчала и не знала, что сказать, но вдруг ее осенило:
— Знаешь, мама, можно мне брать с собою в школу молоко? Наташа каждый день берет с собой целую бутылку, верно потому у ней такие пухлые щеки. У нас все приносят с собой молоко.
— Конечно, бери. Бери, пожалуйста, — обрадовалась мать.
— Знаешь, мне в последнее время всегда в школе страшно хочется есть, — искренне говорила Таня.
Тетка, много лет воевавшая с племянницей, заставляя ее пить молоко, которому приписывала все целебные свойства, теперь, услышав Танину просьбу, решила, что племянница хо- i чет задобрить ее, и улыбнулась.	I
— Очень хорошо, Танюша, что ты полюби- | ла, наконец, молоко, бери его с собой побольше. Только поправляйся, меня беспокоит твоя худоба. Ты все-таки очень много времени проводишь в школе и очень устаешь, конеч- | но! — сожалела тетушка, давно уже ждавшая । примирения.
Таня чувствовала, что разговор начинает принимать нежелательный для нее характер, и поспешно встала из-за стола.	D
Прошло еще немного времени, и уже бу- I тылки молока щенку нехватало. И Таня опять изобрела способ, как обеспечить щенка едой. I
Два года назад, в день Таниного десятиле- ! тия, тетка подарила ей старинную толстую I фарфоровую свинку-копилку. Первое время | Тане нравилось бросать туда серебряные монетки. Но скоро эта забава ей наскучила. Тем ( более, что достать деньги назад из копилки можно было, только разбив ее. А тетка ни за I что не позволила бы разбить дорогую фарфо- | ровую игрушку, ее подарок.	।
Свинка стояла в шкафу, забытая вместе со старыми Таниными игрушками, и простояла бы там много лет, если бы Таня теперь не , вспомнила о ней.
Выбрав час, когда все ушли из дому, Таня । вынула из шкафа гладкую, блестящую свинку. * Неожиданно свинка показалась ей очень тяжелой. Монеты не бренчали в ней свободно, ।
34
как прежде, а едва шевелились, глухо ударяясь друг о друга.
Но раздумывать над этим странным явлением Таче было некогда. Она торопливо завернула свинку в полотенце и, размахнувшись, ударила сверху тяжелым гранитным пресс-папье. Свинка крякнула и распалась на части, тихо звеня монетами.
Таня осторожно развернула полотенце и замерла, прижав руки к груди. Оказалось, что свинка доверху была наполнена монетами. Даже, не считая, на-глаз было видно, что в ней втрое больше монет, чем опустила туда Таня.
Кроме серебра, в куче денег лежало несколько измятых кредиток, как видно, с трудом протиснутых в узкую щелку.
Таня хорошо помнила, что никогда ни одной кредитки она не опускала в копилку. Долго стояла она перед этой кучей денег, не зная, что ей делать.
Потом, торопливо оглядываясь на дверь, хотя, кроме нее, ни одной души не было дома, вздрагивая от малейшего шороха, отделила она осколки фарфора от денег и спрятала в разные места и то и другое.
Таня скрыла свое преступление даже от Васи, но каждую минуту ждала, что оно будет открыто. И если ей прежде казалось, что о свинке давно все забыли, то теперь она знала, что чья-то рука доверху наполнила копилку монетами. Эта рука могла принадлежать только тетке.
И каждый раз, когда Полина Леонидовна входила к ней в комнату, у Тани сильно билось сердце. Но зато месяца на два щенок был обеспечен молоком и мясом.
Шли дни, о свинке никто не вспоминал, но Таня не могла успокоиться. Она даже во сне видела эту свинку. Свинка ходила по комнатам без головы, натыкаясь на столы и стулья и роняя, как слезы, одна за другой монеты. Таня пыталась поймать ее, но свинка каждый раз ускользала из-под пальцев.
Наконец, она схватила свинку, но в руках у нее оказалас! уже не свинка, а щенок Хорст с разбитой головой и пустой внутри. Таня пронзительно закричала и проснулась от собственного крика.
Из соседней комнаты торопливо прибежала тетка. Таня сидела на кровати, тяжело дышала и не могла прийти в себя от страха.
Увидев тетку, Таня испугалась еще больше. Она боялась, что тетка начнет расспрашивать про сон.
В жизни тетки сны имели особое значение. Полина Леонидовна видела множество снов, любила их рассказывать другим, главным образом Агафье, и сама всегда интересовалась чужими снами.
— Ну что ты, успокойся, — загудела тетка. — Что с тобой? Приснилось тебе что-нибудь?
Таня кивнула головой.
— А что приснилось? Расскажи, — попросила тетка.
— Собака, — не могла ничего придумать Таня.
— Большая или маленькая?
— Большая и черная.
Тетка на минуту задумалась.
— Ничего что черная, — решила она. — Собака — это друг, а масть не имеет значения. А что она делала?
— Кусала себя за хвост, — уже успокоившись, ответила Таня.
Тетка подозрительно поглядела на племянницу и, передернув плечами, ответила с неудовольствием:
— Странный сон. Глупый какой-то. Дались тебе* эти собаки. — И ушла к себе.
Постепенно Таня начала реже вспоминать о разбитой копилке и решила наконец, что преступление осталось незамеченным.
Но она ошиблась.
Тетушка Полина Леонидовна, хвастаясь чистотой в квартире, любила говорить, что у них каждая пылинка на счету. л
Изо дня в день часами Агафья сухой тряпкой вытирала пыль с многочисленных вещей. Делала она это сердито, и с мебелью, посудой, картинами и другими вещами обращалась так, словно это были ее давнишние враги. Но ни разу она ничего не сломала и не испортила.
Было в доме одно место, к которому она подходила особенно осторожно и бережно.
В Таниной комнате стоял шкаф, почти доверху наполненный старыми игрушками. Многие из них уже по нескольку лет лежали здесь неподвижно. Для Агафьи шкаф с игрушками обладал особой притягательной силон. Когда Агафья оставалась одна дома, она подходила к шкафу на цыпочках, благоговейно опускалась на корточки и осторожно большими руками долго перебирала игрушки. Она переставляла их с места на место, стирала с них пыль и шопотом разговаривала с ними, и если ей не мешали, то на уборку этого шкафа она тратила времени вдвое больше, чем на уборку целой комнаты.
Казалось, что теперь, на пятом десятке, Агафья хотела наверстать то, чего лишена была в детстве.
Но среди всех многочисленных игрушек особенной ее любовью пользовались две: большая кукла-пупс и гладкая, блестящая фарфоровая свинка.
К этим двум игрушкам она относилась по-разному. Краснощекого целлулоидного пупса с
35
Л
Таня торопливо оглядывалась на дверь.
ямочками на руках и ногах Агафья могла держать на руках часами и смотрела на него не отрываясь тоскующим взглядом.
Свинка напоминала ей деревню, и она осторожно огрубевшей от работы рукой, улыбаясь, гладила игрушку по прохладной и скользкой спине.
Исчезновение своей любимицы она заметила сразу. А через несколько минут вымела из-под дивана небольшой осколок фарфора с розовым пятачком на конце.
Она долго, растерянно вертела в руках эту улику, потом завернула ее в тряпочку и положила в карман передника.
Ни Полине Леонидовне, ни Тане она не сказала ни слова. Эта молчаливая, похожая на переодетого мужчину женщина одна из всех живущих в квартире уже давно заметила, что с Таней творится неладное. Началось это с того дня, когда Таня отнесла щенка и вернулась измученная в испачканном пальто. Тогда Агафья, ни слова не спросив, молча вычистила ей пальто и с тех пор, незаметно для Тани, стала пристально за ней наблюдать.
Похищение свинки еще укрепило ее подозрение, и она теперь следила за каждым шагом девочки. Скоро Агафья заметила, что Таня припрятывает котлеты и, заворачивая в бумажку, куда-то уносит.
Неожиданная любовь к молоку тоже показалась ей подозрительной. Но тогда, не зная в чем дело, она со скрытой симпатией относилась к девочке и молча подкладывала ей лишнюю порцию второго и делала вид, что ничего не замечает.
Теперь, найдя этот осколок фарфора, она долго в раздумье стояла посреди комнаты, сдвинув брови, потом спрятала осколок, вни-
мательно осмотрела все вещи девочки и нигде не нашла денег. Она знала, что, кроме серебра, там были кредитки, которые она сама молча вталкивала туда в дни рождения Тани.	I
Она еще раз обыскала комнату, но не нашла ни одной монетки. И Агафья поняла, что Таня нарочно разбила копилку, чтобы завладеть деньгами.
С этого дня Агафья изменила свое отношение к девочке. Она наблюдала за ней еще пристальней, но во взгляде ее не было прежней теплоты.
Долгое время ничего нового Агафье не удавалось заметить. Щенок был обеспечен едой, и Тане не приходилось таскать из дому провизию. Но Агафья упорно не спускала с Тани глаз и с настойчивостью охотника следила за каждым ее движением. Она первая заметила, что настроение девочки снова стало портиться.
В это время Трофим Спиридонович, классный воспитатель, вызвал Таню для разговора.
Таня пришла к нему в кабинет естествознания. Она заранее знала, о чехМ он будет с ней говорить, и робко переступила порог, словно это была не комната, до мелочей знакомая ей, а грозный судейский трибунал.
— Садись, Таня, — через плечо повернув голову на ходу, предложил Трофим Спиридонович и снова зашагал по кабинету. Он остановился перед скелетом человека и долго хмурился и рассматривал скелет с таким видом, как будто был им очень недоволен.
— Что с тобой стало? — спросил, неизвестно к кому обращаясь, воспитатель. Потом он отошел от скелета и уже мягко и сердечно спросил Таню:
— Ты, может быть, нездорова?
В последнее время Тане часто задавали этот вопрос. И она отрицательно тряхнула го- । ловой и промолчала.
Учитель неудобно уселся в кресло напротив и, постукивая пальцами о колено, хмуря лоб, । искоса поглядывал на девочку и отводил глаза.
— Таня, мне кажется, что с тобой в по- | следнее время что-то неладное. Я не люблю I расспрашивать, но, может быть, тебе нужна помощь?
Учитель сказал просто, как равный, и снова начал глядеть мимо Тани. Но все же он видел, как девочка подалась вперед, заметил румянец на щеках, но внезапно румянец сменился бледностью, девочка откинулась назад и сидела, молча опустив голову.
Воспитатель подождал еще, увидел плотно сжатые губы, встал и снова заходил по кабинету.	J
— Ты стала хуже заниматься, Таня, — ска
зал он ласково. — Если тебе трудно, давай придумаем способ, как помочь тебе.
Таня опять ничего не сказала, а только дышала неровно и сидела, уцепившись пальцами в подлокотники так, что концы пальцев стали белыми.
Учитель видел, что девочка сильно взволнована, и по сжатым губам понял, что сегодня ему не следует настаивать. Он ближе подошел к Тане и провел рукою по ее мягким, пушистым волосам.
Таня на миг закрыла. глаза и вспомнила разговор в ванной с Агафьей.
— Я надеюсь, что ты подтянешься, Таня, а если тебе понадобится моя помощь, приходи в любое время, — услышала она ровный, знакомый голос учителя.
Таня кивнула головой и бегом выскочила из кабинета, так и не сказав ни одного слова. За дверью она остановилась, обессилела от напряжения и страха. Там, в кабинете, одно мгновенье она готова была все рассказать воспитателю, но страх, что после такого признания у нее могут отнять Хорста, без которого, ей казалось, она не сможет жить, сдавил Тане горло так, что она побледнела.
Еще долго Таня стояла в коридоре и, тяжело дыша, слышала, как за дверью ходит воспитатель.
А в кабинете классный воспитатель большими шагами шагал из угла в угол, лицо, походка и движения его были сердитыми. По временам он останавливался у дверей, за которыми скрылась девочка, хмурился и крякал. Он был собой недоволен.
* ♦ *
У Тани теперь не оставалось времени, чтобы учить уроки. Прогулки и уход за собакой поглощали почти весь день, и все время голова девочки была полна заботами.
Щенку уже шел восьмой месяц. Теперь это был рослый и веселый пес с длинной вытянутой головой и стоячими ушами. Уши, которые прежде болтались при беге и бессильно свисали книзу, теперь торчали торчком на макушке и вместе с темными, похожими на миндалины глазами делали морду собаки веселой и умной.
В восемь месяцев Хорст казался совсем взрослым псом. Только непропорциональные телу, толстые и еще неуклюжие лапы выдавали его ребячий возраст. Таня все сильнее и сильнее привязывалась к собаке. Трудности только обостряли эту привязанность, теперь уже не было необходимости так часто гулять со щенком, он стал умнее и не загрязнял комнату.
Таня все свободное время проводила с Хорстом. Она не доверяла его даже Васе. Отно
шения с Васей снова испортились. Таня часто и беспричинно резко отвечала на Васины вопросы. Она сама не понимала, что с ней делается, но без злобы почти не могла разговаривать с этим мальчиком.’ Когда она видела Васю вместе с Хорстом, она с трудом сдерживала ненависть. Порою ей казалось, что Вася недостаточно хорошо относится к Хорсту, или вдруг ей приходило в голову, что он считает собаку своей.
Мысль о том, что у нее могут отнять собаку, мучила ее постоянно.
Скоро классный руководитель заговорил с ней снова, но уже на другую тему. Кружок юных собаководов при школе устраивал выставку в день годовщины Красной Армии. И Трофим Спиридонович предложил Тане привести на выставку Хорста.
Перед выставкой Таня волновалась так, что с трудом могла проглотить несколько кусков завтрака, — она все время боялась, что ее не отпустят из дому. В последнее время мать и тетка снова обратили внимание на бледность девочки, на ее частые отлучки из дому.
Вечером накануне выставки мать ей сказала:
— Ты очень плохо выглядишь, Таня. Ложись раньше спать, а завтра отдохни. Я хочу показать тебя доктору — и поцеловала в лоб.
Еще совсем недавно эта ласка обрадовала бы Таню, но теперь, занятая другими мыслями и заботами, она только рассеянно кивнула головой и сказала:
— Хорошо, мама, — и вышла из комнаты.
Моясь перед сном в ванной, она слышала разговор матери с теткой,
Надежда Леонидовна, как всегда, говорила не спеша, растягивая гласные, отчего в ее словах был как бы легкий оттенок равнодушия.
— Как трудно быть матерью, — пожаловалась Надежда Леонидовна.
Тетка на замечание сестры издала какой-то непонятный звук, обозначавший пренебрежение к словам младшей сестры.
— Возможно, я очень плохая мать. Но мне кажется, что с девочкой что-то творится. Она стала замкнута, раздражительна и сворачивается при малейшей попытке к ней приблизиться. Меня очень волнует ее состояние.
— Глупости. — Голос тетки, как всегда, нс допускал возражений. — Девчонка целыми днями носится неизвестно где и с кем, вечно чем-то занята, вечно торопится, и ты сама поощряла это. Ты много дала ей воли. Я в последнее время не вмешиваюсь в эти вопросы.
Дальнейшего разговора Таня не слышала. Агафья прошла мимо, посмотрела на Таню и ничего не сказала, только прикрыла дверь.
Таня торопливо дочистила зубы и ушла к себе.
Ночью она часто просыпалась, боясь проспать и опоздать на выставку. Ей очень не хотелось, чтобы вместо нее повел собаку на выставку Вася. В последние дни она относилась к Васе особенно враждебно.
Утром Тане удалось ускользнуть из дому, прежде чем тетка и мать вышли из своих комнат.
Был мягкий февральский день, ночью выпал неглубокий снег, и редкие хлопья его еще продолжали медленно кружиться в воздухе. Небольшая площадка за школой была расчищена. Таня пришла одной из первых. Она заранее была уверена, что ее Хорста оценят выше других собак. С тех пор как у нее появился Хорст, она с особым интересом присматривалась ко всем другим собакам, прочла немало книг, взятых у воспитателя, и пришла к выводу, что с Хорстом ни одна собака сравниться не может.
На эту школьную выставку она шла, заранее предвкушая торжество. Ее чувство, казалось, передалось Хорсту, и он грациозно и гордо шел на сворке, как взрослый пес, уверенно поглядывая по сторонам и картинно переставляя лапы.
Но другие участники выставки тоже привели своих собак раньше времени.
Таня разглядывала конкурентов и во всех находила недостатки.
Вначале Хорст очень радовался обществу. Он заигрывал с каждой новой собакой, ложился грудью на снег и неистово звонко лаял.
Среди собак было много старых серьезных псов. Они косились на этого шумного подростка и проходили мимо, не удостаивая его даже взглядом.
Этих собак долго дрессировали здесь на площадке, они умели ходить у ноги хозяина, понимали команду, имели воинскую специальность и, казалось, гордились своей образованностью.
Хорсту никогда не приходилось видеть так много собак вместе, но скоро его возбуждение сменилось упадкохМ чувств. Он уже не лаял, не вилял хвостом при виде каждой новой собаки, а все теснее и теснее прижимался к Тане, словно искал в ней защиты.
А когда большой темный доберман-пинчер сердито на него зарычал и показал клыки, Хорст совсехМ поджал хвост и тоненько визгливо заскулил. Вид у него стал жалкий, и от недавней красоты не осталось и следа.
На площадке появился Трофим Спиридонович и с ним еще двое незнакомых Тане людей. Один маленького роста, живой и черно
глазый, лет сорока пяти, был в военной форме. Он еще до того, как собак расставили по породам и возрастам и вывели на середину, обошел площадку, пристально рассматривая каждую собаку.
Разглядывая собак, он откидывал назад круглую, розовощекую голову в форменной фуражке и прищуривал один глаз. Другой, незнакомый Тане человек, молодой, с длинными бесцветными волосами, в ботфортах и клетчатом полупальто в крупную зеленую клетку ходил следом за военным с явно ученическим видом. Казалось, молодой тяготился, что благодаря своему росту должен смотреть на учителя сверху вниз.
ТрофихМ Спиридонович наблюдал за этой парой издали и, надувая щеки, нарочно по-та-раканьи шевелил усами, пряча в них усмешку. Он дал знак стоящему здесь же в полной готовности школьному духовому оркестру и распорядился выводить собак на площадку.
Оркестр дружно заиграл марш.
Вначале вывели группу из четырнадцати взрослых немецких овчарок. Военный смотрел в каталог, отпечатанный на пишущей машинке и оформленный школьными художниками, и что-то говорил Трофиму Спиридоновичу.
Длинноволосый ассистент прислушивался к разговору и временами срывался с места и рысцой несся на середину площадки и переводил одну из собак на новое место.
Таня уже смотрела на все это зрелище безучастно и равнодушно. Теперь ей казалось, что у ее Хорста нет шансов даже на похвальный отзыв. Ее честолюбивые мечты померкли сами собой, и все сразу ей стало здесь скучным и до боли хотелось уйти с площадки. Хорст все время скулил и просился домой, и Таня несколько раз порывалась уйти, но каждый раз в ее сторону смотрел Трофим Спиридонович.
Наконец, воспитатель повернулся к ней спиной и стал разговаривать с маленьким судьей. Таня тихонько шагнула назад, потом, дернув за сворку, торопливо пошла к воротам.
Хорст понесся вперед, прыгая на ходу. Таня сняла сворку с ошейника, и пес, высоко прыгая, понесся к дому, но вдруг с полного хода затормозил. Он стоял, навострив уши, потом, весело взвизгнув, вильнул хвостом и стремглав понесся назад.
Таня оглянулась. От ворот школы по переулку к ним бежал Вася.
— Ты куда ушла, сейчас же вернись, выводить надо, — говорил он хрипло, запыхавшись от быстрого бега.
Таня резко повернулась к нему и, сжав зубы, сказал^:
— А тебе что за дело?
38
Мальчик отшатнулся, словно его ударили. И остался стоять, слегка приоткрыв рот.
Окрик был неожиданно груб и, казалось, больше поразил обидчицу, чем обиженного.
Таня уже смотрела на Васю не зло, а испуганно и растерянно, потом дотронулась до его пальто и сказала жалобно:
— Зачем ты ко мне пристаешь? Разве ты не видишь, что вое смеются над нами, а мне и так тяжело.
— Трофим Спиридонович меня послал за Хорстом, — сказал Вася деревянным тоном и провел рукою по лицу.
«Ломается, отца копирует», подумала Таня и крикнула сердито:	г
— Пойдем, Хорст!
Хорст отскочил от Васи, подбежал к хозяйке, смотрел на нее, виляя хвостом.
— Его надо вести па площадку, он занесен в каталог, — упрямо сказал Вася. — И ты не имеешь права его снимать.
— Это собака моя, и я могу с ней делать все, что хочу, — упрямо сказала девочка.
— Нет, не имеешь.
Мальчик и девочка стояли в пустом переулке друг против друга. Таня была бледнее обычного, а лицо мальчика залила краска Они не говорили, а только дышали в лицо друг другу и, казалось, готовы каждую минуту начать драться.
" Потом на лице у девочки появилась гримаса презрения, и она, отвернувшись, сказала:
— Посмотрим! — и пошла прочь, властно позвав Хорста.
Пес прыгнул и побежал вперед. Пробежав шагов десять он оглянулся. Мальчик смотрел им вслед, он дал собаке отбежать еще дальше вперед, потом призывно свистнул.
Собака остановилась на бегу, поглядела, недоумевая, по очереди на одного и другого и помчалась к Васе.
— Хорст, назад! — закричала девочка.
— Хорст, сюда!—приказывал Вася.
Собака снова остановилась, растерянно глядя на хозяев, потом, вспомнив, что это игра, вытянула хвост и бешено начала носиться от мальчика к девочке и обратно, никому не даваясь в руки.
Наконец Васе удалось схватить ее за загривок, он снял с себя ремень и, зацепив за ошейник, повел на заднюю площадку. Пес оглянулся и, призывно помахав хвостом, пошел рядом с Васей.
Таня долго стояла, окаменев, и смотрела вслед ушедшим, потом сорвалась с места и со всех ног бросилась догонять их. Когда она прибежала на площадку, Вася уже водил Хорста на площадке среди других молодых собак.
Девочка вошла в круг и, не обращая вни
мания на судей, вырвала из рук мальчика ремешок и заняла его место.
Собаки на поводках у хозяев ходили по кругу. Взрослые собаки выступали важно, как будто сознавая торжественность момента, и сами соблюдали положенную дистанцию.
Если какая-нибудь из них начинала торопиться, то шедшая впереди поворачивала назад голову и молча или с тихим ворчаньем показывала клыки.
Зато молодые собаки совсем не умели ходить по кругу. Они нервничали, не слушали хозяев, путались в поводках, ложились на снег и поминутно оглядывались.
Но хуже всех вел себя Хорст. Вначале он упирался, не хотел итти рядом с Таней, потом он увидел уже напугавшего его доберман-пинчера и, поджав хвост, с визгом бросился под ноги девочке.
После этого он покорно шел рядом с хозяйкой, но казался таким напуганным, что на него жалко было смотреть.
Таня все больше убеждалась, что не только о почетном месте, но даже о хорошем отзыве ей мечтать не приходится. И во всем обвиняла Васю. Хождение по кругу казалось ей пыткой. Она все время боролась с желанием удрать снова. Но теперь удрать было невозможно. Каждый раз, поворачиваясь к судьям, она встречала взгляд Трофима Спиридоновича. Главный судья — маленький военный — все время что-то говорил длинноволосому, и тот бежал к кому-нибудь из мальчиков и девочек, водивших по кругу собак, и переставлял их на новое место.
Минуты тянулись бесконечно долго, и Тане казалось, что не будет конца ее позору. Лицо у нее было теперь какое-то окаменевшее и неподвижное, как тогда, когда она увидела в дверях улыбающуюся тетку и впервые в жизни ощутила чувство ненависти. Теперь это чувство опять вспыхнуло в ней, но уже к другому существу.
К тому, кто был столько лет ее другом, вместе с ней вырастил Хорста и теперь в толпе зрителей стоял недалеко от нее.
Поглощенная этим чувством, она не заметила, как постепенно оказалась головной в шеренге, и только когда раздалась команда: «Стой!» — она увидела себя впереди других.
Трое судей подошли к ней.
Таня стояла, держа в руках поводок, и пот выступил на ее лбу. Судьи еще долго рассматривали собаку, смотрели ей зубы и рот, щупали лапы и мерили рост. Потом поздравили ее с первым местом и, пожав руку, ушли дальше.	. >
Хорст потянул за поводок, просясь с круга, а девочка все еще стояла на одном месте до
39
•д
Судьи внимательно рассматривали Хорста.
тех пор, пока к ней, улыбаясь, не ' подошел Вася.
Хорст бросился к нему, и Вася обнял собаку и сказал взволнованно и радостно:
— Видишь, я же знал, а ты боялась.
Таня словно очнулась от дремоты, уставилась на мальчика, потом, набрав воздуха, топотом, но очень ясно сказала:
— Как я тебя ненавижу. — И, сунув в руки ему поводок, ушла, ни разу не обернувшись.
Дверь ей открыла Агафья. Таня давно заметила, что Агафья в последнее время стала относиться хуже.
Это чувствовалось и в обращении, и во взглядах, которые постоянно ловила на себе Таня.
Взгляд Агафьи, когда она смотрела на девочку, стал подозрительным и враждебным. А сама она за последние месяцы стала еще более мрачной, неразговорчивой. Таня давно уже не слышала ни одного слова Агафьи, обращенного к ней.
Но теперь Агафья, казалось, хотела что-то сообщить Тане и даже открыла рот, но ничего не сказала, а только усмехнулась криво и зло и вышла из передней.
— Пришла, — услышала Таня голос Агафьи в столовой.
И в этом одном слове было столько злобы, что Таня долго не решалась переступить порога из передней в столовую.
Мать и тетка сидели за столом. Надежда Леонидовна медленно повернулась навстречу Тане. Таня еще ни разу не видела у матери
такого лица. Мать поднялась, подошла вплотную к Тане и долго смотрела на дочь, сжав губы. Даже глаза матери показались Тане темнее обычного, и Таня почти бессознательно впервые заметила, что мать похожа на тетку.
Надежда Леонидовна вдруг сделала резкое движение рукой, и Таня подумала, что мать хочет ее ударить.
Таню ни разу не били, и у нее от страха подогнулись колени. Но Надежда Леонидовна не ударила, а только осторожно дотронулась до плеча девочки и сказала незнакомым вздрагивающим голосом:
— Как ты смела уйти на целый день не спросясь. Я вызвала врача, а тебя не оказалось дома.
Тетка, грузная и неподвижная, сидела за столом, особенно медленно раскладывала пасьянс карта за картой и удовлетворенно покачивала головой.
Таня беспомощно оглянулась и встретилась еще с одним взглядом.
В глубине комнаты, сливаясь с огромным темным буфетом, стояла Агафья и улыбалась.
От этой улыбки у Тани дрогнули колени и по всему телу прошел озноб. Одну минуту ей казалось, что она теряет сознание. Но, сделав усилие, снова выпрямилась и взглянула в лицо матери.
Надежда Леонидовна отпустила Танино плечо и сказала торопливо.
— Иди сейчас же в свою комнату. Больше
40
ты без моего разрешения не смей уходить никуда из дому, кроме школы.
* * *
Таня лежала в теплой комнате под теплым одеялом и не могла согреться. Агафья принесла ей ужин и чай. Таня не ела почти весь день, но есть ей не хотелось, она выпила стакан горячего чая и не согрелась. Скоро снова послышались шаги Агафьи, и Таня торопливо поднялась, взяла с тарелки котлеты, завернув в бумажку, спрятала и притворилась спящей.
Агафья унесла посуду и потушила свет.
— Все съела, — сообщила она в столовой.
Странное полусонное состояние овладело девочкой.
Она лежала и слышала голоса в столовой, шаги Агафьи, но совсем не могла уснуть и в ю же время не могла открыть глаз и — главное — не могла согреться.
В кухне в это время Агафья мыла посуду и вдруг остановилась перед тарелкой Тани. Ужин с тарелки исчез до последней крошки, а на вилке и ноже не было ни малейшего следа пищи.
Агафья долго вертела в руках вилку и нож, даже понюхала и отложила в сторону.
Сколько времени Таня пролежала в постели, она не могла сообразить. Проснулась она среди ночи оттого, что ей стало жарко. В комнате было темно. И во всей квартире не было слышно ни звука. Несколько минут девочка сидела на постели, озираясь в темноте, потом быстро встала, не зажигая света, достала из портфеля мешочек и пошла в кухню.
Она двигалась бесшумно, как лунатик; в кухне открыла шкаф и, опустившись на корточки, ощупью достала кусок холодной говядины. Уже хотела подняться, но чьи-то тяжелые руки вдруг легли ей на плечи и придавили книзу.
Несколько секунд длилась борьба, но потом девочка, разом обмякнув, села на пол и посмотрела испуганно вверх, — прямо над ней, в одной длинной до пят рубахе, стояла Агафья, она не позволяла девочке подняться и не позволяла опуститься, а заставляла сидеть в неудобной позе, вцепившись в плечи, и двумя руками медленно раскачивала взад и вперед, словно убаюкивала, даже губы ее медленно и беззвучно шевелились, как будто она шопотом пела колыбельную песню.
Но руки, казалось, сами против воли их обладательницы все сильнее и сильнее впивались в плечи. Потом губы Агафьи раскрылись, и послышался шопот:
— Все вы — честные, одна я — не честная. Ты деньги украла, ты провизию таскаешь, а отвечать должна я...
Таня не сопротивлялась. Остановившимися
(Окончание в Л?
пустыми глазами смотрела она в то место, где было лицо Агафьи, но в темноте могла разглядеть только неясное пятно и шевелящиеся губы.
Руки Агафьи давили на плечи девочки. Таня от боли открыла рот, но не закричала, а опустила набок голову и бессильно повисла на руках у Агафьи.
Пальцы Агафьи разжались, и девочка мягко свалилась на бок.
Агафья стояла над неподвижно лежащей девочкой и, казалось, ждала, когда та поднимется, но девочка лежала, скорчившись, в неудобной позе и не двигалась.
Тогда Агафья опустилась на колени и, наклонившись в темноте, не то старалась рассмотреть лицо девочки, не то прислушивалась к дыханию, потом подхватила неподвижное тело Тани и торопливо и легко, как маленькую, подняла на руки.
Голова девочки беспомощно качнулась из стороны в сторону и остановилась, прислонившись к груди Агафьи.
Агафья зашептала опять, но голос был уже другой, жалобный и дрожащий:
— Что ты, что ты, голубушка, бог с тобой, очнись...
Она опустила бесчувственную девочку к себе на кровать и, стоя перед ней на коленях, повторяла одну и ту же фразу:
— Очнись, голубушка, что ты!
Трудно было поверить, что в голосе этой суровой женщины могло быть столько материнской ласки и тревоги.
И, словно повинуясь этому призыву, Таня сделала слабое движение, открыла глаза и хотела подняться, но не сумела и снова бессильно опустилась на подушку.
— Выпей воды, глотни, — совала ей чашку с водой Агафья.
Девочка покорно глотнула и на минуту снова закрыла глаза, а когда открыла их, то увидела рядом со своим лицом лицо Агафьи.
— Мне надо было накормить Хорста, я хотела взять только немного провизии, — чуть слышно сказала девочка.
Агафья вдруг припала головой к плечу девочки и, жалобно всхлипывая, заговорила:
— Прости ты меня, старую дуру. Не ты виновата, тут старая обида моя виновата. Тебе ее не понять. Прости ты меня.
— Свинку я тоже разбила, — сказала Таня.
— Пес с ней, со свинкой, не вспоминай ты о ней, — шептала Агафья.
Таня хотела еще что-то сказать, но не могла, только ее зубы лихорадочно стучали друг о друга. Тогда Агафья снова подняла ее на руки и бережно, как грудного младенца, отнесла в детскую и, укутав, просидела у нее до утра.
4)
АНГЛИЙСКАЯ НАРОДНАЯ БАЛЛАДА О ТОМ, КАК РОБИН ГУД ОБМАНУЛ НОТТИНГЕМСКОГО ШЕРИФА
Рисунки 10. Петрова
Двенадцать месяцев есть в году,
Балладе моей внимай,
Но самый веселый месяц в году — Веселый месяц май.
А Робин Гуд в Ноттингем пошел, Э линк, э даун, э дэй!
И вот — старуху встретил он На дороге- среди полей.
«Что скажешь, старуха, что скажешь мне? Что нового? Говори!» —
«В Ноттингеме трех сыновей моих Повесит шериф до зари».
«Зарезали слуг короля? — он спросил. — Иль церковный приход сожжен?
Обидели девушку, может быть, Иль чужих похищали жен?» —
«Они не убийцы, добрый сэр, Не ими приход сожжен, И девушек не обижали они, И чужих не трогали жен». —
«Так что ж они сделали? — он спросил.— Я осужу их саь ». —
«Королевскую лань застрелили они, Шатаясь с тобой по лесам». —
«Поменяйся одеждой со мной, старик, Давай мне свое тряпье;
Вот десять шиллингов серебром,— Пропей за здоровье мое». —
«Но ведь твой камзол красив и нов, Мой — в заплатах и в дырах кругом; Где б ты ни ехал, ни проходил, Не смейся над стариком». —
«Давай мне одежду, старый чорт, Давай мне тряпки свои;
А вот за это тебе золотой, — Иди, друзей напои».
Тут шляпу паломника он надел, И нет на шляпе полей.
«Ты свалишься вниз, — он шляпе сказал,— При первой же драке моей».
«Послушан, старуха, — промолвил он, —
Ты меня спасала не раз.
Клянусь, — Робин Гуд сказал,— гебя
Я встретил в добрый час!»
И Робин Гуд в Ноттингем пошел,
Э линк, э даун, э дэй!
• И вот — паломника встретил он
На дороге среди полей.
«Что скажешь, паломник, что скажешь мне? Что нового? Говори!» —
«В Ноттингеме трех молодых люден Повесит шериф до зари». —
Плащ паломника он надел, И дыры в нем видны; Были карманы в том плаще Хлебных корок полны.
Штаны паломника он надел, Немало на них заплат;
«Клянусь, — заметил Робин Гуд, — Старик, ты не очень богат».
Чулки паломника он надел, Едва сумел натянуть;
«Клянусь, — промолвил Робин Гуд, — Смешно на себя взглянуть».
Профессор С, А. Янчевский
Каждый день, рассуждая о со-
бытиях, еще
^Уцвмюли я, прыгая с крыми?а
не случившихся, мы с вами множество раз произносим: «Вероятно, что это случится» или «Ну, это почти невероятно». . Например, заходя в какой-нибудь магазин, вы отнюдь не ожидаете, что половина встреченных вами покупателей окажется вашими знакомыми. Вы считаете это маловероят-
ным. Но какие у вас основания думать так?
Вероятно ли, что у двух ваших знакомых одинаковое число волос на голове? Вероятно ли, что вы доживете до 50 лет? Что вероятнее— вынуть наугад из колоды карт «пику», или же на этой странице, действуя с завя-'занными глазами, НчЛрыть пальцем слово, содержащее букву «а»? Таких вопросов можно задать множество. И если некоторые из них никого не могут взволновать, зато многие другие имеют большое практическое значение.
Артиллеристу, например, важно знать «вероятность» попадания в цель. Инженер, рассчитывающий телефонную станцию или электросеть, не может не считаться с «вероятностями» тэте, как будет меняться нагрузка его станции в разные часы дня или в разные времена года.
Но можно ли вероятности учитывать заранее? Да, можно. В математике существует целый важный отдел: «Теория вероятностей», который занимается решением именно таких вопросов.
Что же такое «вероятность события»?
42
Сапоги паломника он надел, И нет в сапогах гвоздей;
<По одежде, — воскликнул Робин Гуд,— Люди судят людей!»
И Робин Гуд в Ноттингем пошел, Э линк, э даун, э дэй!
И вот — шерифа встретил он На дороге среди полей.
«Не ищешь ли ты палача, шериф?
Тогда лишь спрошу об одном: А сколько ты глупому дашь старику, Что будет твоим палачом?»—
«Одежду получишь, — ответил шериф, — Одежду дам палачу, Тринадцать пенсов серебром Немедленно уплачу».
Палачом я не был никогда, Не стану им нипочем.
Будь проклят тот, — сказал Робин Гуд,— Кто первым был палачом! *
Вот карман для муки, вот карман для зерна И для хлебных корок мешок;
Но есть и еще один карман, Где спрятан мой маленький рог.
Мне Робин Гуд подарил этот рог, И когда, в него затрубив, Я созову своих друзей, — Тогда берегись, шериф!» —
«Труби в свой рог, ты не страшен мне, Труби в свой рог, молодец, Да так, чтоб глаза полезли на лоб И лопнули наконец!»
Но Робин Гуд засмеялся в ответ И кулак ему показал.
«Неужели, шериф, спаси тебя бог, Ты меня еще не узнал?
А Робин Гуд затрубил в свой рог; И вскоре на трубный зов Сто пятьдесят на вершине холма Появилось его молодцов.
И снова Робин Гуд затрубил, Созывая своих людей, И еще шестьдесят из его молодцов Появились среди полей.
«Кто это скачет, — спросил шериф, — Сюда со всех сторон?» —
«Мои друзья», — Робин Гуд сказал И засмеялся он.
О, как не хотелось шерифу висеть, Но смириться пришлось гордецу; И Робин Гуд в Ноттингем ушел, А баллада пришла к концу.
Перевел Э. ГОРЛИН»
Давайте подбрасывать в воздух монету и смотреть, как опа упадет на стол. Всякий сразу скажет, что тут могут быть только два случая: или монета упадет на стол кверху той стороной, где изображен герб СССР, или той .стороной, где указана стоимость монеты, — эту сторону обычно называют «решеткой». Как же сосчитать вероятность тн^п, что при бросании монеты она упадет вверх гербом? А вот как: всего в этой задаче возможны два случая: герб или решетка; эти случаи одинаково возможны, когда вы бросаете монету; нет никаких оснований думать, что имеется больше шансов очутиться наверху гербу, а не решетке. Герб навер
ху — один из двух таких случаев. Поэтому и считают, что при бросании монеты вероятность того, что герб окажется наверху, равна >/2. Такова же вероятность выпадения решетки.
Ну. а если вместо монеты бросать игральную кость, на шести сторонах которой стоит или одна точка, или две точки, или, наконец, шесть точек? Сколько всего тут может быть случаев? Конечно, шесть,— и все они опять одинаково возможны. Значит, выпадение, скажем, двойки —один случай из шести одинаково возможных. Вероятность, что при бросании кости выпадет двойка, надо считать равной х/«.
Что же, следовательно, надо
делать, чтобы подсчитать вероятность события? Надо прежде всего учесть, сколько всего может быть «случаев» в том вопросе, который мы решаем. Притом эти случаи должны быть одинаково возможные и такие, что каждый раз может произойти только один из них, как при бросании кости: тут уж выпадет или двойка, или тройка, а не может выпасть и двойка и тройка сразу. Затем надо составить дробь, где в числителе будет число случаев, при которых происходит наше событие, а в знаменателе—число всех случаев в данной задаче. Эта дробь и даст вероятность события.
По этому правилу ведь и подсчитывалось, насколько вероят
43
но, что монета упадет гербом вверх или на игральной кости выпадет двойка! Это совсем несложное правило, нужно только внимательно подсчитывать все возможные случаи. Сосчитаем теперь еще, чему равна вероятность вынуть наугад пику из колоды карт?
Карт всего 52, а пик среди них 13. Значит, всех случаев в нашей задаче 52 и они одинаково возможны —наудачу можно вынуть любую карту. Нужную нам пику мы можем вынуть в 13 случаях из 52. Какая же будет вероятность вынуть пику? Оче-
13	1
видно:	52 ~ Т •
Вы, конечно, заметили, что «вероятность» обычно выражает-
ся дробью, меньшей единицы: знаменатель тут больше числителя. А может ли вероятность равняться 1 или 0? Может, но только тогда, когда мы имеем дело с событием, которое обязательно случится, или, наоборот, никак не может произойти. Когда с аэроплана бросают бомбу,—кудг. она полетит? Только и может полететь вниз: вероятность того, что она полетит вниз, есть 1.
Это —событие достоверное} только такие случаи в этом вопросе и будут —все бомбы полетят вниз. А какая вероятность выудить живую рыбу из бидона с керосином? Вероятность этого равна 0 —это событие невозможно.': таких случаев, когда оно произойдет, не может быть.
Но смотрите, не ошибитесь при подсчете числа всех одинаково возможных случаев! Тут иногда ошибались даже извест-
* Пан с му он проигрывает?*
ные ученые. Вот какую игру придумал лет 300 тому назад француз де-Мерэ, занимавшийся теорией вероятностей. Он бросал
три кости: если на всех вместе выпадет 11, он проигрывал и платил своему противнику золотой, если выпадет 12—золотой платили ему, прочие числа очков просто не считались. Мерэ считал, что 11 и 12 могут быть получены одинаковым числом способов: 11-64-4+1; 6 + 34-2; 5 + 5 + + 1;5 + 4 + 2; 5 + 3 + 3; 4 + 4 + 3 12-6 + 5+1; 6 + 4 + 2; 6 + 3 + + 3; 5 + 5 + 2; 54-4 + 3; 4 + 4 + 4 по 6 комбинаций для обоих чисел.
Но не тут-то было! Мерэ регулярно проигрывал — 12 выходило реже, чем 11. (Попробуйте сами бросать три кости, и вы убедитесь в этом на опыте.) Почему?
Загадку разъяснил Паскаль, французский физик и философ, современник де-Мерэ. Дело тут в том, что надо брать в расчет не только сумму очков на трех костях, но и то, на которой кости какое число выходит. Тогда и выйдет, что числу И отвечает 27 комбинаций, а числу 12 всего 25. Проделайте-ка этот подсчет сами.
Правило сложения и умножения вероятностей
Для того, чтобы решать дальнейшие задачи, надо пользоваться правилами сложения и умножения вероятностей. Будем опять бросать кость и спросим себя, какая вероятность того, что выпадет или двойка, или тройка? Это ведь будут два случая из шести одинаково возможных. Значит, вероятность тут равна
2	1
= -у . А вероятность каждо-
1
го в отдельности была -у. Вот вам и правило сложения вероятностей — вероятность того,
9Маловгроятнын случай!*
что случится одно из двух событий, равна сумме их вероятностей (только тут мы говорим о таких событиях, которые не могут произойти вместе разом; в данный миг может случиться только одно из них).
Теперь давайте попробуем стрелять в цель вот такого вида.
Предположим, что нам известна вероятность попасть в первое
,	15
поле (пусть она равна ) и
вероятность попасть во второе 22
(наир. j-jy ). Какова вероят-
ность попасть или в первое, или во второе поле? Теперь ясно, 15 , 22	37 *
что она равна 1об + foO = 100 ’
Правило умножения вероятностей читается так: вероятность, что произойдут одновременно два события, равна произведению их вероятностей. Это правило годится опять-таки не для всяких событий, а для событий независимых, таких, в которых вероятность второго события не зависит от того, произошло или не произошло первое. Например, пусть мы вынули из • колоды
карту, посмотрели ее и положили обратно, а затем вынимаем вторую карту. Какая тут вероят
ность вынуть два раза подряд пику? Здесь мы имеем дело с независимыми событиями; масть
карты, которая вынется второй
раз, не зависит от того, какая
была первая, раз мы положили ее обратно. Вероятность вынуть два раза пику будет равна про-
1 1	1
изведению 7з " ТЗ	169’	вот
если мы вынутую первый раз карту отложим в сторону, число карт в колоде и число пик в ней изменится; подсчет будет более сложным.
Ну, а какова вероятность того, что, когда вы выходите на улицу. первый встречный окажется мужчиной? Можно считать, что 1
~2~ : число мужчин и женщин а городе в среднем одинаково. А какова вероятность того, что первых 10 встречных все будут мужчины? (Надо у умножить на
1 1
“2“, еще на "j", и так 10 раз.) Небольшая вероятность! Да и верно: вряд ли все 10 первых встречных окажутся мужчинами. Но тут, конечно, правило умножения вероятностей применимо только тогда, когда речь идет о случайных прохожих. А если первый из наших встречных — командир, ведущий целый отряд красноармейцев, — этим правилом дальше пользоваться нельзя.
Закон больших чисел
Будем теперь на самом деле производить те опыты, о которых только что говорили выше Например, будем несколько раз подряд тянуть карту из колоды и смотреть, сколько раз выйдет пика, или бросать кость и считать число появлений двойки. А затем составим такую дробь: число раз, когда произошло инте
44
ресующее нас событие, деленное на число опытов. Эту дробь можно назвать, скажем, так: «вероятность, полученная из опыта». Но как сравнить ее с математической заранее вычисленной вероятностью появления нашего события, для получения которой и опытов никаких делать не надо, а следует только подсчитать все возможные в нашей задаче случаи? Тут оказывается, что если делать очень много опытов, то мы получим число, близкое к заранее известной математической вероятности появления нашего события при каждом опыте. Если делать их очень много! В этом и состоит закон больших чисел.
Бросьте монету 1000 раз подряд. Нет ничего невозможного, что герб при этом 800 раз окажется наверху. Но так как математическая вероятность появления герба при каждом бросании
есть
то куда более вероятно,
что при 1000 ваших бросков число появлений герба будет близко к 500! И никто еще не наблюдал на опыте противоположного явления. Будет герб или решетка при одном бросании — это ведь случайность. Но когда случайных событий очень
много, оказывается, они все же связаны определенными законами. Вот что пишет о случайности Фридрих Энгельс в своей знаменитой книге «Людвиг Фей
ербах»: «Где на поверхности господствует случайность, там сама эта случайность оказывается подчиненной внутренним скрытым законам. Все дело в том, чтобы открыть эти законы».
Еще один пример пояснит силу закона больших чисел. Когда начинается дождь, капли падают как будто случайно. Но бывает ли так, когда пройдет некоторое время, чтобы какая-нибудь площадочка случайно осталась совершенно сухой? Вряд ли вы это видели. Очевидно, большое число капель ложится уже равномерно: тут действует закон больших чисел.
Известен случай, когда в присутствии аббата Гальяни из Неаполя, ученого, много занимавшегося теорией вероятностей, некий человек кидал кость, и у него пять раз подряд выпала шестерка. «Как это может получиться?» недоумевали окру-
жающие. «Клянусь Вакхом, костисто фальшивые!» воскликнул ученый аббат и правильно разгадал задачу; догадливость же его основывалась на знании закона больших чисел.
Закон больших чисел был открыт около 250 лет тому назад знаменитым математиком Яковом Бернулли. В дальнейшем он был еще усовершенствован русскими учеными Чебышевым (1815 -1874) и Ляпуновым (1860 — 1918), работавшими в Ленинграде. Этот закон крайне важен для применения теории вероятностей на практике. Пользуясь им, можно заранее предугадывать ход многих событий, полагаясь на математические вычисления: артиллеристы, не сделав еще ни одного выстрела, подсчитывают, сколько надо затратить снарядов для обстрела какой-нибудь позиции; электротехники заранее узнают, как будет меняться нагрузка в будущей телефонной станции. С другой стороны, в жизни встречается много событий, установить вероятность которых путем одного только математического подсчета очень трудно. И прежде всего иногда затруднительно просто разо-
„Бесконечно маловероятно'*
браться в том, какие вообще в данной задаче могут быть одинаково возможные случаи. Например, вас интересует, будет ли дождь 9 июля будущего года? Какова вероятность этого? Или вам, может быть, интересно узнать, много ли у вас шансов дожить до 80 лет? Вам не удастся тут подсчитать как следует ма
тематическую вероятность; зато можно пользоваться теми числа
ми, которые мы знаем из опыта. Узнав, что за последние 100
лет было лишь 9 дождливых
дней 9 июля, мы с достаточным правом будем считать вероят-
ность дождя в этот день в буду-9
щем году равной . Зная,
что из 10 000 людей до сих пор в среднем до 80 лет доживали 75 человек, я могу считать ве
роятность, что сам доживу до
80
75 __ _ 3_ 10000 “ 400’
лет, равной
Вот какие интересные перспективы открывает теория вероятностей.
Если вас она заинтересовала, решите теперь сами еще несколько простых задач:
1.	Какова вероятность* того, что при одном бросании двух монет хоть один раз герб окажется наверху? Тут очень соблазнительно сказать так:
всего одинаково возможных три случая: два герба, две решетки, герб-решетка. Значит, хоть один герб будет в двух случаях из -	2
трех, и вероятность будет = —.
3
Но такое рассуждение неверно. А как получить верный ответ? Подумайте!
2.	Стреляем без прицела в стенку, расчерченную вот так:
Какова вероятность попасть в черное поле?
3.	Если четверо людей, в том числе я, играют в карты, то какова вероятность, что при сдаче всей колоды я получу на руки 13 пик?
Говорят о проворном бегуне: «Он мчится, как ветер». Многие привыкли думать, что эта фраза—явное преувеличение, красивое сравнение, литературное образное выражение. А между тем это самая доподлинная правда, и никакого преувеличения тут нет. Даже сравнительно медлительный бегун на длинные дистанции, скорость которого не превышает 6 метров в секунду, и тот может состязаться со слабым ветром.
Что касается бегуна на короткие дистанции, то он в состоянии на небольшом пространстве (например, вторая половина стометровой дистанции) показать скорость, превышающую скорость даже сильного ветра, пролетающего по 10 метров в секунду.
*
Джесси Оуэнс — быстрейший из бегунов мира.
И. БРАЖНИН
Человек, обогнавший ветер	Быстрейший в мире
Самым популярным человеком на мировой олимпиаде 1936 года был несомненно негр Д. Оуэнс. Он заработал три золотых олимпийских медали, что до него во всей истории спорта удалось только двоим — Паав Нурми и Ганнесу Колехмайнену. В течение трех дней Д. Оуэнс выиграл бег на 200 метров, прыжки в длину с разбега и бег на 100 метров. На последней дистанции он был не только победителем, но и установил мировой рекорд, равный 10,2 секунды.
Оуэнс несомненно быстрейший из бегунов. Средняя скорость его на стометровой дистанции—более 35 километров в час. Но это еще далеко не предел.
Странности некоторых дистанций
На какой дистанции человек развивает наивысшую скорость и на какой наименьшую? Ответ напрашивается сам собой: наивысшая скорость развивается на самой короткой дистанции и наименьшая-на самой длинной. Ответ естественный, но неверный.
Самая короткая дистанция 60 метров, но скорость, показываемая бегунами на этой дистанции, сравнительно ниже, чем на стометровой. Недавний чемпион СССР на короткие дистанции Т. Корниенко (державший много лет рекорды на обе дистанции) пробегал 100 метров в 10,7 сек., а 60 м — в 6,8 сек. Если перевести это на среднюю скорость, то получим: на дистанции в 100 метров часовую скорость 33 километра 644 метра, а на дистанции в 60 метров-31 километр 764 метра.
Почему скорость уменьшилась, хотя, казалось, должна была бы увеличиться? Очень просто. В беге на 60 метров слишком большой кусок дистанции уходит на стартовый разбег, слишком малое пространство остается для пробега с наивысшей скоростью.
Даже стометровая дистанция, повидимому» не самая скоростная. До рекорда Оуэнса на эту дистанцию много лет держал рекорд, равный 10,3 сек., канадец Вильямс. Одновременно с этим рекордом более десяти лет держался рекорд американца Надока на 200 метров, равный 20,6 сек. Сравнивая оба результата, мы убедимся, что в два раза большей дистанции точно соответ-
46
ствует в два раза большее время, то-есть, несмотря на увеличение дистанции, средняя скорость остается прежней (34 км 951 м в час).
Сопоставление обоих рекордов приводит еще к одному любопытному наблюдению. Дело в том, что рекорд на 200 метров установлен был на 4 года раньше, чем рекорд на 100 метров. Это значит, что рекордная средняя скорость была сперва достигнута на двухсотметровой дистанции и только спустя четыре года повторена на стометровой. Еще более яркий пример — сам Оуэнс, который, делая сто метров в 10,2, пробегал 200 м в 20,3, то есть с более высокой средней скоростью.
Таким образом, 200-метровая дистанция оказывается наиболее выгодной для достижения наивысшей средней скорости. Идя и дальше по этому пути, можно было бы предполагать, что дистанция в 300 м окажется еще выгодней. Но практика опровергает это, ибо в течение 20 с небольшим секунд человек способен выдерживать нужное для наивысшей скорости напряжение, а в течение более чем 30 секунд—уже не в состоянии.
Рекорд и норма
Начиная с 300 метров, средняя часовая скорость с увеличением дистанции непрерывно снижается. В дистанции 300 м средняя часовая скорость равна 32 км 228 м, в километровой дистанции — 24 км 420 м, в пятикилометровой — 21 км и т. д. Однако понижение это идет не бесконечно.
В «Костре» № 2 мы уже упоминали о североамериканских индейцах и кафрах, легко покрывающих без отдыха дистанции в сотни километров.
При сличении средних скоростей бегунов — индейцев и бегунов-профессионалов — оказалось, что результаты тех и других совпадают. И те и другие делают на круг около 10 километров в час. Очевидно, эта скорость и представляет собой ту естественную для человека побежку, которую человек выработал веками, начиная с доисторических времен. Это, так сказать, «экономическая» скорость, дающая возможность организму расходовать силы наиболее экономным, наиболее рациональным образом и сохранять способность к равномерному напряжению в течение целых дней, недель и даже месяцев (Великий пробег в США от Атлантического океана до Тихого длился более двух месяцев).
Десятая доля секунды
В чем секрет скорости? Прежде всего в высокой технике бегуна. Для бегуна на длинные дистанции (стайера) важней всего непринужденность движений, естественность побежки, которая позволяет бегуну без особого утомления покрывать большие расстояния.
Совсем не то у бегуна на короткие дистанции (у спринтера). Бег его длится считанные секунды, экономить силы тут не приходится, и стиль спринтера складывается поэтому из движений очень сильных, резких и требующих огромного напряжения. Это очень сложный стиль, и самое трудное в нем не сила, не резкость, не огромное напряжение движений, а то, что при всех этих требованиях необходима чрезвычайная точность. Малейшее качание на ходу, малейшая неточность в постановке ступни, в толчке, малейший
Бегуны на середине дистанции.
сбой в ритме, малейшая нечеткость на старте ведут к неминуемому проигрышу.
Счет идет на сантиметры и на десятые доли секунды. На международных соревнованиях собираются бегуны, имеющие, собственно говоря, почти одно и то же время. Все они настолько приблизились к пределу возможного для человека в скорости, что они равны. В таких условиях запоздать, например, на старте на одну десятую долю секунды —это значит сразу проиграть метр пространства, что почти равносильно поражению.
Насколько трудно отыграть на короткой дистанции метр пространства, десятую долю секунды, свидетельствует хотя бы то, что мировой рекорд на 100 метров улучшился за последние 25 лет всего на 3 десятых доли секунды. Рекорд Вильямса —10,3 —простоял 6 лет, а рекорду Оуэнса —10,2—лучшие в мире специалисты пророчат по крайней мере десятилетнюю жизнь.
Из всего этого легко понять, как трудна техника спринтера, какая высочайшая слаженность движений ему нужна, какая совершенная точность, совершенная организованность тела.
Внешность спринтера
Обычно полагают, что бег требует от человека необыкновенной легкости, как бы невесомости. Бегун на короткие дистанции, мчащийся с 40-километровой скоростью, должен представляться таким людям почти бестелесным, так как чем менее грузен человек, тем легче ему двигаться.
Все это чрезвычайно наивное заблуждение. Все известные спринтеры (особенно американские) производят по большей части обратное впечатление. У них чрезвычайно крепкий и рельефный торс, они плотны, сильны, широкогруды, —словом, что называется, крепко сшиты. И это понятно. Короткие дистанции, пробегаемые с громадной резкостью и напряжением, требуют не только высокой техники, но и огромной энергии, большой физической силы. Физически слабый человек никогда не сможет дать в спринте нужной резкости, нужной силы и быстроты движения.
Теперь понятно, почему американских спринтеров можно иногда по фотографиям принять за тяжелоатлетов.
Случай на дорожке
В 1916 году мне пришлось как-то стартовать на одной дорожке с Литовченко, одним из лучших русских спринтеров. Я был тогда еще не очень-то опытным бегуном и, конечно, проиграл.
Проигрыш мой нисколько не удивил меня. Удивило меня то, что Литовченко был после дистанции крайне утомлен, в то время как я сам чувствовал себя совершенно свежим.
Мне казалось тогда, что дело должно было обстоять как раз наоборот. Я должен был оказаться истомленным непосильной борьбой, а чемпион прооежать дистанцию шутя и играя. Чтобы разрешить свое недоумение, я обратился к своему конкуренту с вопросом, почему он так сильно утомлен дистанцией, в то время как я свеж.
— Вы еще не умеете утомляться, — сказал Литовченко, пожимая плечами.
Слова эти сперва показались мне непонятными. Но позже, работая над техникой бега, участвуя в трудных соревнованиях, я понял их. Я умел брать от своего тела только половину того, что оно могло дать, я далеко не исчерпывал своих сил, я не умел выжать из тела ни нужной скорости, ни нужного напряжения. Для этого у меня не было ни достаточной техники, ни достаточной воли, ни достаточного опыта. Опыт пришел позже, и тогда я понял, что для бега на короткие дистанции нужна не только высокая техника и сила, но нужно еще уметь выложить, мобилизовать и то и другое.
Итак, в чем же секрет быстроты?
В высочайшей технике, в высочайшей точности самых мелких движений, в тщательной за-ученности, в автоматичности их (бегун в вихревом своем движении не должен и не может думать о технике движений, они должны делаться как бы сами собой, автоматически), в развитии физической силы и, наконец, в воле, которая необходима для того, чтобы выдержать строжайший режим тренировки, переносить напряженье и усталость, не бояться противников и побеждать их.
Рождение скорости
Многие специалисты придерживаются того взгляда, что скорость —свойство прирожденное, что она всецело зависит от конституции, строения тела атлета. Есть, мол, люди, у которых и
У финиша.
нервы, и характер, и строение костяка, и мышцы таковы, что людям этим легко дается резкость, оживленность, быстрота движений. И есть люди с вялым характером, замедленной реакцией, грузным костяком и малоподвижными, короткими мышцами, которые не приспособлены к быстрому движению, которым скорость не дается.
Взгляд этот неверен. Конечно, каждый человек и по своему характеру и по строению организма может быть более приспособлен к одной деятельности, к одной работе и меньше приспособлен к другой. Но это не играет решающей роли. Нельзя слепо подчиняться природе. Каждый человек , может воспитать и развить в себе те качества, которые он хочет. Все зависит от воли, от упорства, от тренировки. Скорость может быть вытренирована, точно так же как и всякие другие качества.
Как же вытренировать скорость?
Фабрика скорости
Бегун вышел на дорожку. Она лежит перед ним гладкая, ровная. У бегуна глаза начинают блестеть. По ногам, по всему телу пробегают как бы электрические искорки, как бы волны оживления, которые, спустя несколько мгновений, когда раздается выстрел стартера, превращаются в бурное, стремительное движение, в ветровую скорость.
Бегун промчится из одного конца стометровой дорожки в другой. На это потребуется всего десять с небольшим секунд. Но для того, чтобы проделать это, бегун потратил на каждую секунду почти год подготовительной работы.
Практика показала, что наивысшие достижения мировые спринтеры показывают в возрасте от 22 — 24 лет. Начинают тренировку они с 9 — 11 лет.
Таким образом первое условие—раннее начало тренировки. Это, впрочем, не значит, что, начав тренироваться позже, нельзя достигнуть хороших результатов.
С чего начинается тренировка? С общей подготовки тела. Для того чтобы выжать из тела скорость, нужно, чтобы оно тебя слушалось, было тебе покорно, работало так, как тебе это нужно.
Гимнастика, лыжи, коньки, гребля, теннис, волейбол — все годится в этой подготовительной стадии когда тело приучается к экономному, быстрому, ловкому движению, когда каждая мышца приучается к работе, к напряжению.
Следующая стадия работы — приобретение необходимых для скорости навыков — резкости, гибкости, быстроты отдельных движений, силы.
За этим следует изучение техники. Разучивается старт, шаг, финишный рывок, наклон корпуса, постановка головы, работа рук —мельчайшие детали техники.
Одновременно с этим начинается серьезный плановый тренинг под руководством опытного тренера, с неукоснительно точным расписанием дней, часов и упражнений, которые проделываются в каждый из тренировочных дней.
Вся эта настойчивая работа с лихвой окупается на дорожке, когда вытренированное, послушное тело мчит тебя с огромной быстротой по дорожке и... твои противники остаются за спиной. Тот, кто это испытал, никогда этого не забудет.
И навыки, приобретенные в тренинге, тоже остаются на всю жизнь, и ты, незаметно даже для себя, пользуешься ими каждый день, бодро и ловко двигаясь и на улице, и в комнате, и если надо, то и в боевой обстановке.
Рисунок В, Тамби
ВОЙНА БЕЗ ФРАНЦИИ
Г. Караев и Л. Успенский
ПЕРЕЛОМ
Восемь месяцев назад, в июне—июле 1940 года германской армии удалось достигнуть цели, которая ускользнула от нее в войну 1914—1918 гг.
Тяжелым ударом она прорвала расположение союзников, отрезала английский экспедиционный корпус от основных сил Франции, сбросила его в море у города Дюнкерка, а затем, изменив направление своих атак, 1ги на миг не замедляя движения, как бы «содрала» весь французский северный фронт вплоть до самого морского прибрежья.
Между Парижем и Лондоном был вбит гигантский клин. Над Францией нависла угроза окончательного разгрома. Англия впервые за последние сто лет увидела неприятельских солдат на берегах пролива Па-де-Кале.
В эти дни тысячи людей во всем мире задавали друг другу один вопрос: что теперь предпримет Германия? Куда она бросит теперь свои главные силы?
Многие считали, что немцы тотчас же всей тяжестью обрушатся на своего основного врага, Англию, выставив против полуразбитой
1 См. .Костер’ № 9 1940 г. и №№ 1 и 2 1941 г.
Франции только «заслон», сравнительно небольшую армию. Германия должна, — говорили они, — не теряя ни минуты, «на плечах» у отступающих из Дюнкерка британских частей переправиться через канал и ворваться в Англию. Вряд ли когда-нибудь потом повторится столь же благоприятный момент для этого. Английская армия пока еще очень мала Кроме того, она только что испытала два поражения — в Норвегии и во Фландрии. Авиация Англии не может равняться с огромнььм воздушным флотом ее противника. Еще один сильный толчок — и британская империя содрогнется до основания. А если она будет разбита, — задача Германии решена: Франция так же мало способна сражаться одна, как шахматная пешка в одиночестве бороться против основных фигур нападающего!
Так думали многие. Но события разыгрались ие так. Германия предпочла сначала добить Францию. И этим Англии было дано время оправиться, прийти в себя собраться с силами. Почему так случилось?
Пока об этом можно только гадать. Может быть, у немецкого командования не оказалось под рукой в тот момент достаточного количе-
4 .Кастер- № 3-250
49
Больше половины Франции заняли германские войска.
сгва мелких судов для переброски через канал крупного десанта. Может быть, операции у Дюнкерка показали ему, что английский флот слишком силен, чтобы рискнуть на борьбу с ним. Может быть, наконец, что армия, только что с боем прошедшая две-три сотни километров, нуждалась в отдыхе, а ее машины — в ремонте, прежде чем приступить к решению новой задачи?
Так или иначе, германская армия повернула на юг, и, несколько недель спустя, Франция подверглась невиданному в истории народов разгрому. Даже страшная катастрофа 1871 года бледнеет перед тем, что случилось сейчас. Тогда, во время франко-прусской войны, за полгода в плен сдались двести-триста тысяч французов, противник занял немного более одной трети страны. Теперь же меньше чем за месяц число пленных выросло почти до двух миллионов. Немецкие войска заняли более половины Франции (см. карту). Италия заняла пятидесятикилометровую полосу французской территории вдоль своей границы. Германская армия дошла по берегу моря почти до границы Испании.
В двадцатых числах июня во главе Франции стал маршал Петэн. Петэн, который в 1916 году у Вердена отразил натиск немцев, теперь подписал условия перемирия.
Франция сдалась. С этого дня англо-франко-германо-итальянская война превратилась в англо-германо-итальянскую. Весь ход войны, все планы ее теперь резко изменились.
Прежде всего появилась одна удивительная особенность, отличающая нынешнюю войну от войны 1914—1918 гг. Тогда больше, воевали континентальные, «сухопутные» страны, и война шла на материке. Фронты перерезали Европу поперек, тянулись от гор до моря или между двумя морями, как недвижные стены. Теперь же началась борьба между океанской державой, не имеющей армии на европейском материке, и сухопутной страной, довольно слабой на море. И «фронт» этой борьбы вытянулся извилистой длинной линией вдоль берегов морей — от холодного Нордкапа в Норвегии до накаленных пустынь Египта (см. карту на стр. 52).
В 1914—1918 гг. днем и ночью на позициях гремела канонада, трещали винтовки и пулеметы, за одни сутки погибали тысячи солдат.
Только у одного Вердена в 1916 году ежедневно погибало более пяти тысяч человек. Теперь же многомиллионные армии оказались «безработными». Ни атак, ни перестрелок. Маневренный пе-
риод кончился так же внезапно, как и начался. Но значит ли это, что война стала менее напряженной? Нет. Сейчас она стала столь разрушительной, какой не бывала еще никогда за всю историю войн.
Удары, повисшие в воздухе
После выхода из войны Франции, на фронтах воцарилась временная передышка. Почему это случилось?
Германии надо было наладить движение по оккупированной территории, перестроить армии для новых битв. Англия же, воспользовавшись тем, что занесенный над нею кулак на неопределенное время повис в воздухе, начала энергично готовиться к обороне своих островов.
Так прошел целый месяц. Германия за это время перегруппировала свои силы, оборудовала захваченные гавани под базы для подводных лодок и десантных судов. На побережье Па-де-Кале, в сорока километрах от английских берегов, она установила дальнобойные орудия для стрельбы через пролив.. .
Для Англии этот месяц тоже не прошел зря. Она срочно до небывалых размеров увеличила свою сухопутную армию. В войну 1914—1918 гг. Англия мобилизовала немногим более одного миллиона солдат, теперь же — около четырех миллионов. Множество солдат было переброшено из колоний. По берегам страны выросли полосы сильных укреплений для защиты от возможных десантов. На
N L &
3 7 >
С
С 7 С
I
1
7 в
3
£ J
4 £ (
( 1 €
1
1
1
I
(
50
много увеличилась продукция заводов, делающих снаряжение для армии, при этом, так как многие английские фабрики и заводы оказались доступными для нападения авиации противника, решено было большую часть вооружения производить за морем — в Канаде, Австралии, Индии.
Все это были необходимые меры. Но еще больше усилий потратило английское правительство для того, чтобы подыскать себе союзников. И это ему удалось.
Огромная заокеанская страна, Соединенные Штаты Америки, слишком тесно связана с Англией, чтобы она могла равнодушно смотреть на гибель Британской империи. Дело, конечно, не в том, что американцы любят англичан больше, чем немцев. Нет. Американские финансисты больше заинтересованы в английской торговле; больше боятся немецкого соперничества, чем английского. «Сердца американцев находятся там, где находятся их деньги...» — так сказал однажды один из министров США. Вот почему уже летом 1940 года Америка объявила себя «невоюющим союзником Англии». США превратились в огромный арсенал Англии, в ее далекий, недоступный пока никаким десантам врага тыл.
Однако Америка не во всем смогла заменить выбывшего из строя союзника — Францию. Особенно печальными оказались для Англии некоторые последствия французской капитуляции в Африке. Огромные африканские колонии Франции ускользали из-под английского влияния, можно было опасаться, что значительная часть французского флота, находящегося там, окажется в руках немцев.
Поэтому англичане поступили со своим вчерашним другом так, как вообще поступают с друзьями в капиталистическом мире, лишь только возникает спор о выгодах. Часть французских судов они внезапно расстреляли, другую часть просто захватили, а в колониях (там, где это им удалось) признали власть одного из французских генералов-эмигрантов де-Голля. Впрочем, как мы увидим дальше, эти действия англичан имели еще и другой смысл.
В конце концов довольно скоро стало ясно, что война затягивается. Эта война много месяцев стояла позиционным бслотом за линиями Мажино и Зигфрида, как за огромными плотинами. Потом внезапно хлынул бурный водопад маневров, сражений, боев. Казалось— он-то сметет все на своем пути, и скоро война придет к концу. Но столь же неожиданно этот маневренный водопад снова застыл, утихомирился, растекаясь тихим озером. И более того: сухопутная война па материке Европы стала вообще невозможной.
Дуэль в небе
Не могли воюющие страны искать решения своих споров и на поверхности моря: неравенство сил тут было слишком велико, слабейший германский флот не мог рисковать. Значит, атакующему надо было перенести борьбу туда, где он был особенно силен: в воздух и под воду. Германия так и поступила. Для начала воздушной войны она выбрала особенный день — 8 августа 1940 года. Чем же примечателен этот день?
Двадцать два года назад, 8 августа 1918 года, рано утром 420 английских танков, обрушившись на германские линии возле Амьена, смяли оборону немцев, посеяли панику в тылу и положили начало окончательному поражению Германии. Теперь, двадцать два года спустя, в то же число сотни немецких бомбардировщиков появились в небе над Лондоном. На красно-кирпичное море лондонских домов легли тысячи бомб. Город охватило пламя. Впервые в истории целые кварталы английской столицы были охвачены огнем, рушились. Сотни людей были убиты. Сотни ранены.
За этим страшным началом последовал ряд новых яростных бомбардировок. Главной целью их продолжал оставаться Лондон. Многие недоумевали: ведь в предыдущих боях— в Польше, во Франции, в Бельгии — германская авиация била не столько по столицам, сколько по аэродромам, железным дорогам, промышленным центрам врага.
Почему же сейчас главной целью стала английская столица?
Объяснение этому следует, надо думать, искать в том, что немцы прекрасно учли, что значит Лондон для англичан. Это — символ английской мощи, символ единства гигантской империи. Лондона англичане не могли не защищать всеми возможными средствами. Атакуя Лондон, германское командование хотело сделать четыре дела: во-первых, создать величайшую панику, во-вторых, убить решимость и военный задор в англичанах, в-третьих, разрушить сосредоточенные здесь важные предприятия и, наконец, в непрерывных боях «перемолоть» над крышами города - гиганта английскую авиацию. С такой же целью германский генеральный штаб в 1916 году девять месяцев подряд атаковал древний 'французский город Верден. Но, надо сказать, и тогда, и сейчас эти попытки не привели к удаче.
Скоро выяснилось, что *при слишком крупных и яростных налетах атакующий флот теряет больше, чем обороняющийся, «перемалывается» скорее своего противника.
Тогда, в сентябре-октябре, немцы рез-
«5/
(
V.
4»
«птпггпптптттптг!*1 . „Фронты" войны к 1941г.
Английской
бомбардировки
1 z ^РайоньГ4 ' 1ёрмано-Ипалъян бомбардировки
Морская война
Г
I
© Германская оккупация
© Итальянская оккупация
© Английская оккупация
ГПЛ	н m сттп rrm
Фронты 1914-18f
Поля воздушных боев налегли на фронты 1914 1918 гг.
ко изменили прием войны в воздухе. Они стали действовать меньшими группами самолетов и в то же время начали, кроме Лондона, бомбить поочередно и другие крупные промышленные города и порты Англии. Море огня охватило Ковентри, Бирмингэм, Плимут, Саутгемптон. Однако все эти действия, по-видимому, уже запоздали. За это время Англия сумела приспособиться к тяготам воздушной войны. Непрерывные бомбардировки, конечно, принесли ей огромный вред. Но принудить ее к сдаче, сломить ее сопротивление немцам не удалось. Более того, английская авиация ие перестала отвечать на удар ударом. Только способы борьбы, применяемые ею, резко отличаются от германских.
Англия с самого начала не производила массовых дневных налетов; сравнительно редко посылала она свои самолеты на Берлин. Вместо этого ее авиация в течение многих месяцев подвергала и подвергает постоянным и частым бомбардировкам одни и те же объекты противника: порты, верфи, склады бен
зина и нефти, железнодорожные узлы и электростанции. 1
Многие из этих пунктов, разбросанных на огромном пространстве от Шербурга во Франции до бывших чешских городов и отТронть-ема в Норвегии до Неаполя, видели над собою английские самолеты по десять-двадцать- 1 тридцать раз. Взгляните на эту карту и вы увидите, какая огромная территория охвачена сейчас действиями воздушных флотов. Германия, Англия и Италия умалчивают о разрушениях, которые произведены вражеской авиацией в их тылу, также как и о потерях своего воздушного флота. Сведения, которые они публикуют, очень противоречивы. Но с каждым днем становится все более ясным, что одна авиация без помощи наземных сил решить исход войны не сможет.
1 Особенно много внимания уделяет Англия так называемым „гаваням вторжения-—портам, откуда могут быть произведены попытки высадить десант (см. карту на стр. 53).
52
Под водой и на воде
Можно думать, значит, что первая попытка сломить сопротивление Англии разгромом с воздуха немцам не удалась. Вот почему Германия, на ряду с воздушной войной, все больше ставит перед собою задачу бить Англию на море.
Правда, немецкий линейный флот (мы уже об этом говорили выше) даже вместе с итальянским слишком слаб, чтобы вести морскую войну с Англией. Но он может задаться другой целью — например, попытаться прекратить снабжение английских островов, перерезать морские пути, по которым непрерывным потоком американский «невоюющий союзник» и британские колонии шлют Англии оружие и снаряжение. Для этого очень пригодны подводные лодки, а их у Германии достаточно. Большую пользу могут принести здесь и рейдеры, действующие по примеру «Эмдена» 1 и других каперов во время войны 1914—1918 гг. Все это пущено в ход в настоящее время.
Потери Англии на море за этот год стали довольно значительными. По сообщению самих англичан, они теряли в среднем:
В июле 1940 г. . в августе 1940 г. . сентябре 1940 г. „ октябре 1940 г.
. ноябре 1940 г. .
. 81000 тонн в неделю
.	*0000	„	.	•.
.101000	.	„	„
.	86000	.	w
.	86000	.	„
Эта затяжка войны приводит кое-кого к мысли, что жестокая война без Франции вдруг «укротилась». За последние восемь месяцев ничего не слышно больше относительно десятков тысяч убитых, сотен тысяч раненых, миллионных армий пленных, а ведь обо всем этом говорили непрерывно во время войны 1914 — 1918 гг. На всем пространстве Западной Европы не происходит никаких наземных боев. Не значит ли это, что война ведется «более гуманно, человечно»?
Нет. Война становится все более свирепой с каждым днем. Огромные богатства, величайшие творения культуры, созданные тр*у-дом, потом и кровью народов, разрушаются, горят, тонут в море. По всей Европе слышны шаги страшных гостей — голода, нищеты, смерти. Болезни, вымирание, упадок духа грозят овладеть самыми богатыми народами. Десятки тысяч мирных граждан, старики и дети гибнут от бомб. В одной Англии, по словам Черчилля, уже в январе насчитывалось 60 000 убитых и раненых. Трижды разрушительной выглядит эта война без фронта, война без тыла, война, где нет безопасных мест и надежных убежищ.
Удивительно ли после это^о, что воюющие стороны начинают снова, как и в начале войны, искать флангов противника для того, чтобы нанести ему как можно скорее решающий удар. Они хотели бы не только перебрасы-
После нового года потери эти несколько уменьшились (по словам англичан). За неделю 6—13 января, например, погибло всего девять судов вместимостью 30266 тонн. Но даже средняя цифра в 65000 тонн является довольно страшной. 65000 тонн в неделю, это 260000 в месяц, 3000000 тонн в год! А ведь в 1917 году потери, выросшие до 550000 тонн в месяц, едва не привели Англию к гибели!
Понятно, что англичанам приходится предпринимать спешные меры, чтобы отвести от себя такую угрозу. Они помнят опыт прошлой войны. Они, в ответ на немецкие атаки, стараются улучшить «систему конвоев», при которой караваны торговых судов сопровождаются надежной охраной. Они усиленно строят десятки новых кораблей, покупают целые эскадры «купцов» в Америке и в то же время продолжают бить с воздуха по стоянкам и базам немецких подводных лодок, раскиданным вдоль всей линии норвежско-датско-германско - голландско - бельгийско - французского берега. Неизвестно, кто победит в этой войне, ио ясно, что и на море борьба предстоит долгая.
Англия усиленно бомбардирует так называемые „гавани вторжения" (отмечены звездочкой).
1 См. .Костер* № 2. 1941 г.
63
ваться через морские преграды бомбами, не только душить врага блокадой, но и встретиться с ним в открытом бою на твердой земле.
Опять на поиски флангов
Франция была тем полем, на котором противники мерялись силами. Б 1940 году, после того как она вышла из войны, стало необходимым найти новый сухопутный театр военных действий. Как мы уже писали в № 1 «Костра», очень удобным полем для борьбы может явиться Африка. Борьба за Африку и есть один из видов борьбы за открытый фланг противника.
Не надо путать при* этом двух вещей. Одно дело — боевые операции военных сил, которые уже находятся на Черном материке. Это — не более, как война в колониях: она может продолжаться с переменным успехом, но кончится всегда победой той стороны, которая владычествует -на море. Мы это и видим на примере сражений в Ливии и Судане.
Совсем иное дело — стремление Германии и Италии вырвать эти дороги из рук Англии, проникнуть в Африку большими силами, добиться с ней постоянного и беспрепятственного сообщения. Иное дело, в то же время, — усилия Англии опередить своих противников на этом пути, помешать им в осуществлении этой задачи. Это еще не настоящая война в Африке. Это — борьба за возможность начать такую войну всерьез.
Именно с этой целью Англия подчинила своему влиянию Грецию, намереваясь сделать из нее трудно преодолимое препятствие для
движения Италии *на юг. Именно поэтому, с другой стороны, Италия должна была начать свою сильно затянувшуюся Албанскую кампанию: ей надо было непременно проложить дорогу через новый, поставленный на ее пути барьер. С этой самой целью — испытать фланг врага — Англия бросает ставшего во главе недовольных заключением с Германией перемирия французов генерала де-Голля то на северо-африканский порт Даккар, то во французскую Экваториальную Африку, помня, что колонии Франции находятся совсем рядом с итальянскими.
Этим же объясняется и переброска германских авиационных корпусов в Италию, яростные германские атаки на английский средиземноморский флот: ведь этот флот больше, чем что-либо другое, мешает Германии и Италии ударить по английским владениям на юге.
Вот почему, начиная с выхода Франции из войны, что ни день, то все заметнее война начинает расползаться, охватывая все новые территории. Пламя войны бушует все сильнее и сильнее. Оно разгорелось на Балканском полуострове. Языки пожара лижут Тихий океан. Все сильнее накаляется и Дальний и Ближний восток. Предстоят новые жестокие бои.
В этих грядущих боях Германия и Италия, надо думать, приложат все усилия, чтобы добиться конца войны как можно скорее. Англия же и Соединенные Штаты Америки постараются сделать все, чтобы отсрочить решающие события на год или даже на два, — до того времени, когда они выполнят начатый только после объявления войны обширный план своего военного строительства и вооружения.
Где это?
Вглядитесь внимательно в эту картинку. Перед вами красивый тропический пейзаж. Ветер колеблет листья бананов. Глубоко внизу, на черной поверхности южного моря
сияют огни океанского парохода. Огромные звезды тропиков мерцают в бездонно-черном небе. „Полночь!*— говорят часы бензиновой колонки у шоссе.
Что это за место? ,
Вы не сможете ничего ответить нам, пока мы не сообщим об одном важном обстоятельстве. В минуту, изображенную на картинке, в Ленинграде примерно 12 часов дня. Вот теперь вы можете уже совер-
шенно точно определить и даже показать на карте тот пункт земли, где стоит эта бензиновая ко-
лонка.

ИЗ ДНЕВНИКА ДАНУТЫ
ВЛАДИМИР БЕЛЯЕВ
Рисунки Т. Шишмаревой
Вскоре после тою как части Красной Армии вступили на земли Западной Украины и Западной Белоруссии, мне довелось прожить две недели в маленьком городке Лиде. К хозяину квартиры, где я остановился, часто приходила скромно одетая девушка лет шестнадцати, по имени Данута. Хозяин квартиры, пожилой агроном, рассказал мне, что эта девушка—ею племянница и что она недавно приехала в Лиду из Варшавы. Я разговорился с Данутой, и когда узнал, что она училась в одной из лучших гимназий Варшавы, в гимназии имени королевы Ядвиги, заинтересовался жизнью этой гимназии,
Данута была плохой рассказчицей и рассказывала очень неохотно, но как-то однажды она зашла на квартиру к дяде и, поздоровавшись, передала мне общую тетрадь в твердом переплете.
— Это есть мой дневник! — сказала Данута. — В нем я записывала разные мелочи из нашей школьной жизни. Если вас интересует это, возьмите его. Мне он больше не нужен.
Вскоре я уехал из Лиды и захватил с собой дневник Дануты. Переведенные мною с польскою некоторые страницы этою дневника я предлагаю сейчас вниманию читателей „Костра**. Мне они показались интересными, потому что раскрывают перед нами нравы, царившие в школах панской Польши.
ИМЕНИНЫ ПАНИ ВОЛЬСКОЙ
Солнечный осенний день, и через окно видно, как с кривою дуба, что вырос под самой стеной гимназии, медленно падают наземь яркие желтые листья. А сколько их сейчас в Аазенках, в этом огромном парке перед Бельведером? Наверное, уже все аллеи засыпаны желтыми листьями. ходить мягко; то и дело пробегая по тонким ветвям деревьев, маленькие рыжие белки помогают ветру стряхивать последнюю листву.
Интересно, прибежит ли к нам сегодня наша любимица, смешная рыжая белка, с которой мы познакомились еще весной? Вместе с подругой Зосей мы гуляли тогда в Аазенках и, присев на скамью у озера, стали смотреть на плавающих по воде лебедей. Зося бросила па воду кусочек хлеба.
Выгнув шею, к нам поплыл белый лебедь.
— Смотри! — Зося осторожно толкнула меня.
Прямо перед нами, на вытоптанной земле, сидела на задних лапках усатая белка.
— Она хочет хлеба. Дай, только тише! — сказала я.
Зося легко бросила на землю кусочек хлеба. Зверек сразу захватил еду обеими лапками и съел ее на глазах. Мы скормили белке целый бутерброд, и тогда, словно в знак благодарности, она вскочила Зосе на плечи. Зося сидела тихо, боясь двинуться, и пушистый беличий хвост шевелился от ветра у самой Зосиной щеки.
- Поймай!-шепнула Зося. Но только я протянула руку, белка перепрыгнула с плеча на соседнее дерево, заскреблась по коре, и через секунду пушистый ее хвост огненным пятном промелькнул высоко в зеленой листве.
С той поры мы часто заходили в Лазенки. чтобы покормить нашу белку. Мы приносили ей остатки школьных завтраков, каленые орешки. Приятно было смотреть, как ловкий и ласковый зверек сидит у тебя на колене, разгрызая орех, как шевелится его пушистая шерсть, как бегают слегка выпученные карие глазки.
Сегодня мы условились тоже пойти в Лазенки, и потому сейчас не сиделось на парте. Давно уже пробил звонок, а директорши не было. В кармане моего жакетика перекатывались орешки, припасенные для белки. Хоть бы поскорее пролетели эти последние два урока!
— Слушай! — наклонясь ко мне, шепнула Зося.—А что, если удрать?
— А уроки?
— Алкогология? Чепуха! Ведь снова одно и то же будет говорить! Давай удерем, пока не поздно! — И Зоська решительно дернула меня за локоть.
Я быстро собрала книжки, сунула их под жакет и потихоньку выскользнула вслед за подругой из класса. Нам оставалось пробежать вестибюль, — но вдруг в раскрывшихся дверях появи-
55
J3
късъ директорша. Высокая и худая, в черной шляпе со страусовыми перьями, держа перед собой полусогнутые для поцелуя руки, директорша, преграждая нам дорогу, спросила:
— Куда, девочки?
— Мы ... мы ... Мы вышли смотреть, не идет ли пани. Сейчас урок пани, а пани нет!— вывернулась Зося.
— Разве уж был звонок?—Директорша засуетилась.—Вот несчастье, а меня задержали в ку-раториуме. 1 Ну, пойдем со мной, поможете нести пособия.
♦ $ *
Опечаленные тем, что не удалось удрать, через несколько минут мы вошли вслед за директоршей в класс, нагруженные учебными пособиями по алкогологии. Зося тащила сшитые комплекты «Доброго Вечура» и «Газеты польской», а меня директорша нагрузила человечьими внутренностями. Я несла вылепленные из папье-маше две печенки —одну здорового человека, другую—красную, сморщенную —алкоголика, под мышкой я держала банку со спиртом, в котором плавала самая настоящая человечья печень. Выстроив все эти экспонаты рядышком на кафедре, я поклонилась директорше и села на парту.
— Ну вот, детки, —объявила пани Вольска,— первый урок поработайте самостоятельно. Из этих газет выпишите себе в тетрадки заметки о несчастных случаях, которые произошли на почве пьянства. Разбирайте газеты. Живо!
Зашуршали газетные страницы.
Нам с Зосей достался комплект вечерней варшавской газеты «Добры Вечур». Сперва мы старательно записывали газетные новости:
«Пьяный шофер Ян Бураковский вел «Бюик» графа Свидригайло и задавил на углу Злотой и Маршалковской неизвестного мальчика».
«Пьяный чиновник Вилейского казначейства Болеслав Штыцкий разбил тарелкой голову своему . приятелю в ресторане «Симон и Стецкий» на Краковском предместье».
«Возвращаясь поздно ночью домой, пьяный купец Герасим Краковяк провалился на Грохове в канализационный люк и утонул там в нечистотах».
— Ну, довольно!—шепнула Зося, отставляя газеты.—Мне уже надоело. И зачем только все переписывать, не знаю. Что мы, алкоголики разве?
— Тише, Кунертувна! —прикрикнула с кафедры директорша и снова принялась читать французский роман.
Помолчав немного, Зося опять, но уже совсем тихо прошептала:
— Вот енза старая —слышит всё. Почему только мы после переменки не убежали? Были бы уже сейчас в Лазенках. — И Зося тяжело вздохнула.
Я понимала подругу. Мне представился весь этот старинный парк, засыпанный желтыми листьями, где нет ни школьного ксендза, которого надо при встрече целовать в пухлую и потную руку, где нет нудной директорши, где пет этой скучной алкогологии, и мне так захотелось убежать отсюде на волю, туда, к озеру, на котором плавают лебеди, повидать, может, в последний раз перед наступлением холодов нашу белку. Но убежать было нельзя. Окруженная дряблыми, багровыми печенками алкоголиков, сидела на кафедре пани Казимира Вольска, и ее
1 Учебный округ.
длинные, сморщенные пальцы готовились перевернуть прочитанную страницу романа ...
... Кончался второй урок. Мы уже вычертили диаграммы о пьянстве’ в Польше: высокие красные столбики обозначали количество пьющих людей, голубые столбики пониже показывали число трезвого населения. Эти диаграммы, из которых также следовало, что трезвые проживут дольше, чем пьяницы, директорша велела развесить у нас дома, для родителей. Потом мы голосовали—у кого родные пьют водку, у кого нет, и в эту минуту Зоська, дернув меня за руку, прошептала:
— Не голосуй совсем. Какое ей дело до наших родителей?
Директорша рассказала нам все, что могла, о вреде пьянства, несколько раз тыкала пальцем в наглядные пособия, во все эти багровые печенки алкоголиков и кричала:
— Вот, смотрите, детки, запоминайте, какой это ужас, и всем знакомым расскажите!
Мечтая, как бы поскорее вырваться из класса, я потихоньку сложила под партой в сумку книжки, собрала карандаши, а Зося уже застегнула на все пуговицы спортивную коричневую курточку. Напоследок всем классом мы запели:
«Алкоголь губит человека — Об этом говорит весь мир ... Пить противно... очень противно... Фу, как противно!»
Не успели затихнуть последние слова этой песни, как мы с Зоськой бросились к дверям.
— Кунертувна! Ясинская! — крикнула нам вдогонку директорша.
Я ждала, что директорша немедленно перед всем классом будет распекать нас, но пани Вольска очень ласково сказала:
— Вот что, голубки. Домой вы сейчас не пойдете. Сегодня день моего ангела, и вы мне поможете принимать гостей. Идите сейчас в директорскую и протелефонируйте домой, что остаетесь у меня!
♦ ♦ ♦
Старая карга даже и не подумала, чтобы накормить нас. Уже близились сумерки, давным-давно прошло время обеда, а мы все возились на кухне у раскаленной плиты, где так вкусно пахло.
— А, подумаешь! —сказала весело Зося и отковырнула большой кусок румяного ржаного теста, в котором был запечен тяжелый маринованный окорок. Только что выхваченный из печи, он лежал на задымленном жестяном листе. Он долго мариновался в специях, жирный этот окорок, запеченный в мягкой, местами насквозь пропитанной пахучим соком кожуре из теста. Кусок этой кожуры прямо с крупинками гвоздики и колен-дры жадно поедала теперь Зося.
— Что ты делаешь? А если она увидит? —сказала я подруге, хотя и мне тоже очень хотелось попробовать этого пахучего, жирного и румяного теста.
— Пускай видит! —беспечно ответила Зося, утирая кружевным передничком свои маслянистые пухлые' губы. —Что мы, каторжные? Работать без еды? Бери, кушай!
Я отломала кусочек кожуры и съела его сразу.
— Ну, что ты делаешь? —крикнула Зося. —Снизу ковыряй, чтобы видно не было, а так — она заметит!
— Думаешь, заметит?
56
— Ясное дело! — тряхнув волосами, сказала Зося и принялась обдирать всю кожуру, обнажая окорок начисто.
— Оставь, так же совсем плохо!
— Ничего не плохо. Так вот будет незаметно. Все равно на стол его надо подавать без этой шкуры. А вот сейчас кушай, сколько влезет.
— Тише, директорша! — цыкнула я на подругу.
Вошла директорша и потянула носом.
Чтобы предупредить ее крик, Зося поспешно спросила:
— А кожуру эту куда, проше пани. В помои?
— Что ты! Что ты! — заволновалась директорша, — Зачем в помои! Я бедным детям ее отдам.
Бедные дети ее съедят с удовольствием, она такая жирная, полезная!
«Врешь, старая! —подумала я про себя, —Сама после гостей две недели лопать будешь! Я знала давно, что если пани Вольска говорит, что надо какую-нибудь вещь отдать бедным детям, то это значило, что она обязательно сбережет ее для себя.
— Ну, дети!—торжественно сказала директорша.—Скоро придут мои гости, и вы должны выглядеть прилично. Вот здесь возьмете чистые переднички и наколки. Только руки помойте, прежде чем надевать.
— А, может, пани отпустит нас домой пообедать?—плаксивым голосом протянула Зося.
Директорша подозрительно глянула в нашу сторону, потом быстро осмотрела разукрашенные торты, бутерброды, дымящийся окорок, жареные кишки, набитые гречневой кашей с кровью, пахучий бигос и вазу с французской салаткой. Все это было не тронуто и ждало гостей.
Убедившись, что мы не прикасались к угощениям, директорша сказала:
— Ах вы, мои бедные, ах вы, мои голубки! Я совсем позабыла, что вы не обедали. Ну, ничего, милые, потерпите еще немного —только гости придут, я покормлю вас. Сегодня останется много вкусных вещей и на вашу долю, —не горюйте. Я же сегодня именинница!
С этими словами директорша открыла привинченный к стене рерхний шкаф и вытащила оттуда большой пакет со штампом магазина братьев Пакульских. Когда она сняла блестящую пергаментную бумагу, мы увидели сложенные в три ряда и окутанные мягкой бумагой винные бутылки. Директорша поставила их на столик и приказала:
— Оботрите, милые, каждую тряпочкой, а потом откупорьте. Пробочник вот здесь. Только пробки, смотрите, не выбрасывайте, а вот сюда, в ящичек!
Когда директорша вышла, мы несколько минут молча смотрели одна на другую. Зося смеялась мне в глаза. А мне все еще трудно было поверить, что наша директорша, та самая директорша. что одна из первых в городе завела в гимназии эту проклятую алкогологию, теперь сама накупила для гостей разных вин.
Я понимала, почему так ехидно смотрит на меня Зося. «Полюбуйся. А ты еще спорила!» — как бы говорил ее взгляд. Да. был на моей совести такой грех. После первого урока алкого-
Директорша поставила бутылки на столик.
логии мы в классе заспорили: «А как директорша? Пьет ли она сама?»
— Ну, конечно же, не пьет! —говорила я. —Сама не пьет и, чтобы не обидно было, другим советует не пить.
Многие колежанки согласились тогда со мной, а теперь оказывалось, что я не права. Да еще как не права!
Нам стало ясно, что пани Вольска мастерица выпить.
...Уже к полуночи из комнат к нам на кухню доносился пьяный шум гостей. Они двигали стульями, стучали ногами, слышно было, как громко скребли по тарелкам их ножи. Потом кто-то с грохотом открыл крышку рояля, ударил по клавишам, и мы услышали голос нашего школьного ксендза.
Даже этот смирный и румяный ксендз, что больше всех учителей восставал против пьянства, и тот напился сейчас, как последний смок, и орал на всю квартиру песню репрезентацион-ного полка гусар-шволежеров. В эту минуту к нам на кухню, пошатываясь, вышла пани Вольска. Глаза ее блестели, заплетенный позади кок волос размотался, и сейчас седые космы падали на кружевной воротничок директорши.
— Подавайте, голубушки, торт. И несите каву! Только, глядите, никому не говорите, что мы водку пили здесь. Это ради праздника, девочки, ради праздника!—нежным голосом попросила пани Вольска.
Мы внесли сладкое в столовую и не узнали ее. За какой-нибудь час все в столовой изменилось. Стулья были сдвинуты, скатерть стянута на одну сторону и посредине залита красным вином. Вместо окорока на блюде лежала кривая белая кость —гости слопали всю ветчину, бигос, только политая провансалем холодная французская са-латка была не тронута. На плюшевом диванчике у окна, поджав длинные ноги, спала учительница истории пани Виткевичувна. Остальные гости то сидели, развалясь на креслах и стульях, то окружали ксендза, который, распахнув сутану, играл теперь на рояли «белый мазур». Нам было не по себе в этой шумной, пьяной компании, и мы. поставив торт и даже не оправляя скатерти, выбежали на кухню.
— Довольно! — крикнула мне Зося. — Пойдем домой!
— А кофе?
— Сама принесет—ничего не станется! —зло сказала Зося и сбросила передник.
Уходили мы все же потихоньку, чтобы не
57
ЪО
услышала директорша. В передней Зося подбежала к черному пальто ксендза и заколола английскими булавками его рукава. Чтобы не отстать от подруги, я сунула в карман плаща учительницы истории баночку горчицы. Напоследок Зося привстала на цыпочки и вывернула пробку у электрического счетчика. В доме стало темно, и затих в столовой рояль.
— А теперь—быстрее! —скомандовала Зося, открывая задвижку американского замка.
Именины директорши были испорчены. «Пока она вызовет монтера чинить свет, все гости уже заснут», думала я, сбегая по лестнице. Заглянув с улицы в окна квартиры директорши, мы увидели. как кто-то, бродя по комнатам, понапрасну чиркал спичками.
♦ * *
Прошло два дня. Мы с Зосей постарались: весь наш класс узнал, как праздновала директорша свои именины.
Узнали об этом и наши родные, и скоро в кабинете директорши появилась депутация. Родители требовали, чтобы никому ненужная алкого-логия была раз и навсегда изъята из школьной программы, а часы, которые раньше шли на нее, были переданы на занятия гимнастикой.
Очень не хотелось пани Вольской вычеркивать из программы ее любимый предмет, но пришлось. Директорша поняла, что родные знают обо всем. Да как тут не понять, когда отец Зоей, старый, молчаливый техник с телефонной станции, сказал директорше прямо в глаза:
— Пусть пани пшеложона1 сама себя сперва научит, как бороться с алкоголем, а потом уж на кафедру выходит наших детей учить!
НА УРОКЕ ИСТОРИИ
Высокая, белокурая учительница истории пани Виткевичувна приходила в гимназию вместе с мохнатым скоч-террьером, по кличке Билли. Она оставляла Билли на хранение у сторожа в гардеробе на весь день. Если кто из учениц хотел подмазаться к пани Виткевичувне, то надо было изо дня в день кормить Билли сахаром на глазах у его хозяйки.
Сегодня пани Виткевичувна опоздала. Она влетела в класс запыхавшись и только уселась на кафедре, немедленно объявила:
— Мерзавец Билли порвал мне чулок. Первый раз надела и уже порвал. Вот несчастье!
На глазах у всего класса учительница стянула со своей длинной и тонкой ноги с розовыми на-
Она прятала за кафедру свою юлую ногу*
педикюренными ногтями порванный чулок и швырнула его нам ня первую парту.
— Зоська! —крикнула Виткевичувна моей пси Друге, — заштопай, но побыстрее. — И открыла школьный журнал.
Мы хорошо знали учительницу истории и ее привычки. Она часто бросала ученицам штопать свои чулки, заставляла нас пришивать пуговицы к ее жакетику, а один раз во время урока послала Галинку Гоявичинскую к соседнему сапожнику, чтобы тот подбил набойку на туфельку учительницы.
Делать было нечего. Смятый чулок лежал у нас на парте. Зося покорно открыла кожаную сумочку и вытащила оттуда иголку с ниткой для штопки. Но не успела она зацепить иголкой тоненькую шелковую паутинку, отделившуюся от чулка, как в эту минуту скрипнула дверь, и на пороге класса в сопровождении директорши появился визитатор. Это был самый въедливый из всех визитаторов, которые часто посещали гимназию, пан Червинский. Низенький, в гладко выутюженном черном костюме, с короткой шеей, плотно обтянутой жестким крахмальным воротничком, он неслышно вошел на середину класса и тихо сказал:
— День добры, паненки!
— День добры, пане визитатоже! — вскакивая со своих мест, хором закричали мы, не сводя глаз с учительницы истории.
Она стояла, плотно прижимаясь животом к дубовой кафедре. Она прятала за кафедрой свою голую ногу и не могла двинуться с места. Густой румянец залил ее щеки.
Полагалось, что, когда входит визитатор, учительница уступает ему место на кафедре. Сейчас пан Червинский ждал, что учительница пустит его на свое место и вопросительно глядел на нее.
Прошла минута, другая, третья. Мы едва сдерживали смех. Но учительница не сходила. Она приросла к полу. Лицо ее сейчас было багровым. Директорша гимназии кусала губы от злости. Наконец визитатор пожал плечами и, бросив директорше:
— Пани Виткёвичувна, очевидно, сегодня нв здорова, —вышел из класса.
Больше пани Виткевичувна не давала нам на уроках штопать своих чулок.
* * *
1 Начальница,
План
боя
Н. НИКИФОРОВ и Л. САВЕЛЬЕВ
Воздушная разведка
Представим себе, что нашим войскам дана задача—прорвать укрепленную полосу противника. Как будет протекать бой? С чего он начнется? Какие из наших бойцов первыми столкнутся с неприятелем?
Первыми появятся над укреплениями неприятеля наши самолеты. Еще далеко, очень далеко, маскируясь по обочинам дорог, движется наша пехота, с нею вместе артиллерия и танки. Еще даже те наши бойцы, которые едут на автомобилях, не добрались до главной оборонительной полосы врага, а уже наши самолеты несутся над неприятельскими позициями, распластав свои серебристые крылья. Напрасно злобствует зенитная артиллерия врага: искусно маневрируя, наши летчики все же выдерживают взятый курс. Враг посылает им навстречу свои истребители, но их встречают в воздухе наши истребители.
Самолеты идут все тем же курсом и фотографируют с воздуха неприятельские позиции.
Как только самолеты возвратятся на свои аэродромы, сейчас же кассеты с пленкой отправляют на автомобиле в походную фотолабсраторию. Там их быстро проявляют, делают отпечатки.
Аэроснимки совсем не похожи на обычные фотографии. Тот, кто не имеет навыка в чтении таких снимков, ничего в них не понял бы.
Фотограмметристы начинают тщательно изучать аэроснимки, разглядывают их в лупы и стереоскопы. Но даже и фотограмметрмстам не легко разобраться в снимках, расшифровать их: ведь позиция неприятеля отлично замаскирована. Холмы, долины, перелески, все это можно найти на снимках. А вот следов неприятеля на снимке как будто совсем нет! И все же, по мельчайшим признакам опытные фотограмметристы разгадывают в конце концов маскировку, разыскивают на снимке укрепление за укреплением и переносят их на карту.
Карту передают в литографию, там ее печатают в тысячах экземпляров.
И вот эти еще пахнущие свежей краской карты присылают в штабы наших войск.
Штабные командиры склоняются над картами, производят свои расчеты и вычисления. Они выискивают слабые места в неприятельской позиции. Своим опытным глазом определяют они. чего еще нахватает на карте, что надо уточнить новыми разведками.
Через заграждения и препятствия
Ав это самое время передовые наши части уже вступили в полосу неприятельских заграждений. Их ждут здесь мины, завалы, засеки. Дороги тут перекопаны рвами, изрыты воронками. Противотанковые рвы преграждают путь танкам. И из-за всех этих препятствий стреляют неприятельские пулеметчики, артиллеристы, снайперы. Их задача: измотать наши войска, обессилить нас еще до того, как мы подойдем к главной оборонительной позиции врага.
Полоса заграждений малолюдна: ее обороняют небольшие неприятельские отряды. Действуют
они хитро и лукаво: в настоящий бой с нами не вступают, а все время тревожат и, так сказать, задирают нас. Заметив, что нашим бойцам пришлось остановиться перед каким-либо препятствием, враг тотчас же открывает из засады огонь и старается нанести нам потери. Но стоит нам только двинуться дальше, как неприятель ускользает, пользуясь тем, что ему известны здесь все тропки и лазейки. Он исчезает мгновенно, как будто его здесь и не было, и внезапно появляется вновь в ином месте.
Надо двигаться осторожно, ощупью, и то и дело вступать в стычки с врагом.
На военном языке полоса заграждений называется предпольем. Тянется она в глубину километров на 10 — 15, иногда еще больше. Преодолеть эту полосу не легко.
Шаг за шагом, в непрерывных стычках с врагом, продираются наши бойцы вперед. Они стараются уничтожить препятствия на своем пути, а если времени для этого нехватает, — обойти их. Особенно много работы выпадает в это время на долю саперов. Это они отыскивают и обезвреживают мины, очищают дороги от завалов, чинят и восстанавливают взорванные врагом мосты.
Неприятельские войска, охраняющие подступы, сравнительно немногочисленны: свои главные силы враг бережет для решительного боя. Но неприятельское охранение сильно тем, что его в любую минуту готовы поддержать своим огнем артиллеристы и пулеметчики главкой полосы укреплений: ведь они скрываются недалеко: всего в нескольких километрах.
Любым способом неприятель старается нас задержать тут. Он не хочет подпустить нас к своим главным укреплениям.
Нашим войскам дается двойная задача: не только захватить подступы, а еще и взять при этом йоболыпе пленных. Это очень важно: тогда мы узнаем, какие именно неприятельские части находятся перед нами, разгадаем силы врага.
Разгорается бой. Наши бойцы стараются окружить неприятеля, отрезать ему дорогу для отступления. Конечно, неприятель предвидел такую возможность и заранее принял свои меры: те пути, по которым нам удобно наступать, взяты им под обстрел. Пользуясь этим, неприятельские части стараются в последний момент ускользнуть от нашей атаки и отойти на свою главную оборонительную позицию.
Начинается состязание в военной хитрости: кто окажется искуснее, кто кого перехитрит. Если враг во-время угадает наши маневры, его артиллеристы, пулеметчики и минометчики создадут внезапно на нашем пути сплошной ряд разрывов — «огневую стену». Нам поневоле придется задержаться, пехоте противника, охраняющей подступы, удастся ускользнуть.
Если же паши командиры догадаются, чего ждет от них неприятель, и перехитрят его, выбрав для наступления какое-то иное, непредвиденное направление, тогда мы успеем окружить неприятельские части: они уже не сумеют отступить и попадут к нам в плен.
59
Разведка боем
После короткого, но упорного боя, неприятельское охранение сбито. Передовые части наших войск — авангарды — продвигаются теперь к главной оборонительной полосе неприятеля. Разведать ее во всех мельчайших подробностях, дополнить, уточнить то, что дала фоторазведка, — такова теперь задача всех войск.
Теперь надо глядеть во все глаза. Ведь кое-что из того, что дала фоторазведка, уже могло измениться: противник за это время мог построить новые укрепления; некоторые укрепления, запечатлевшиеся на снимке, могут на деле оказаться ложными, нарочно рассчитанными на обман, на то, чтобы ввести нас в заблуждение. Наконец, противник мог просто подтянуть новые силы, пока наши войска преодолевали полосу заграждений. Все это надо теперь высмотреть.
Но неприятель меньше всего хочет показывать нам то, что у него припасено для отражения наших атак: его оборонительная полоса безжизненна, она кажется пустой. Как же узнать, что таится тут, чем встретит нас враг в бою? Для этого надо поскорее начать бой.
Да, только одним способом можно заставить это поле ожить: надо завязать бой, поставить противника перед угрозой прорыва его оборонительной полосы. Тогда ему волей-неволей придется привести в действие свои боевые средства.
И вот наши авангарды, продолжая наступление, начинают атаковать неприятеля.
Все роды наших войск спешно готовятся к этому моменту, когда неприятель покажет в бою свою оборону.
Артиллеристы занимают наблюдательные пункты, внимательно разглядывают в свои стереотрубы и бинокли каждый бугорок, каждый кустик.
Звукометристы расставляют по всему фронту чемоданы своих звукоприемников, связывают их густой сетью проводов с регистрирующим прибором: по звуку выстрелов неприятельских батарей они определяют, где скрываются эти батареи.
Саперы готовят свои миноискатели; они ползут вперед — разведать, какие заграждения приготовил неприятель, где его минные поля.
Командиры-танкисты стараются заметить, откуда будут стрелять по нашим танкам орудия врага. Пехотные командиры в свою очередь занимают наблюдательные пункты. Вылетают и самолеты: летчики увидят сверху то, чего не увидеть с земли.
Все готово, все нацелено. Сигнал. Наши батареи начинают обстреливать неприятельскую полосу. Наша пехота и танки начинают наступать. Им поставлена задача: ворваться в заранее намеченные выступы неприятельской позиции. Конечно, надо постараться удержать за собой захваченную землю. Но суть все же не в этом. В крайнем случае, если на каком-либо участке сил у нас нехватит, можно будет отойти обратно. Нам нужно одно: чтобы неприятель, отражая атаку ^нашего авангарда, показал свои огневые точки, свои батареи ...
Наши танки бросаются в атаку, за ними — пехота. И сотнями, тысячами глаз — глазами своих командиров и разведчиков — смотрят в этот момент наши войска на неприятельскую позицию.
Вон блеснул огонек — это противотанковая пушка врага открыла огонь по нашим танкам. На карту ее! Вот с той высотки, а вот и с опушки леса появились легкие бледные дымки: это пулеметы. Сейчас же зарисовать и их на разведыва
тельную схему! Затрещали разрывы неприятельских снарядов. Надо поскорее определить, сколько орудий стреляет, какого они калибра. Опытный командир узнает это по свисту летящего снаряда, по грохоту ого разрыва; а если не удастся распознать на слух, то можно послать разведчиков — пусть они подберут осколки снарядов, обмерят воронки от их разрывов. Звукометристы ловят своими приборами батарею за батареей. Летчики наносят на карту все, что они заметят, спешат сфотографировать снова самые важные участки неприятельской позиции. Наши разведчики и танкисты ищут прохода среди минных полей, стараются определить, где таится опасность и как избежать ее.
Такой бой обычно продолжается немного времени, хотя сейчас против нас и действуют те части неприятеля, которые составляют его главные силы.
Этот^ короткий, но трудный для нас кровопролитный бой можно назвать предварительным: он служит как бы репетицией будущего решительного боя.
Командиры решают
Предварительный бой завершен. И тут-то начинается сразу же самая напряженная работа командиров и их штабов: ведь за это время удалось добыть массу новых сведений о противнике. Но все эти сведения отрывочны: там—окоп, там — пушка, здесь — пулемет, тут — минное поле. А как все это связано между собой? По какому плану построены неприятелем укрепления? Насколько прочны они? Как расположены силы противника?
В самый короткий срок, пока неприятель не успел перестроиться или подтянуть подкрепления, надо рассортировать все добытые в бою сведения, сопоставить их друг с другом, свести воедино. Записи звукометрических станций аэрофотоснимки, наблюдения стрелков, артиллеристов, танкистов, летчиков, саперов — все это сотнями потоков устремляется в штаб, здесь проверяется и наносится на карту.
Но сколько бы сведений ни накопилось, все равно, многое остается еще неизвестным. Да и полученные сведения можно толковать по-разному. Вот тут-то и зависит все от опыта, догадливости, таланта командиров. Как ученый по нескольким найденным в земле костям восстанавливает строение и вид животного, которому принадлежали эти кости, с такой точностью, как будто он видел его собственными глазами, так и штабные командиры по отрывочным и разнородным сведениям восстанавливают картину расположения неприятельских сил.
Командующий созывает своих помощников. Он выслушивает начальников артиллерии и бронетанковых войск, и войск связи, и инженерных частей: ведь все эти войска будут участвовать в предстоящем бою. И, конечно, прежде чем вынести решение, надо подсчитать и взвесить силы каждого рода наших войск, надо узнать, насколько обеспечены они боеприпасами и горючим, обдумать, какую задачу можно дать каждому из этих родов войск.
Командующий выслушивает всех своих помощников. Но решает он сам, только он один. И как он сказал, так и будет. Огромную ответственность берет он. на себя в эту минуту перед страной: ведь от того, что скажет он, зависят судьбы боя, жизнь тысяч и тысяч людей.
Командующий говорит; я решил: главный удар драгу мы нанесем в таком-то направлении и такими-то силами; цель этого удара такова; на
60
таком-т*о участке фронта мы будем наносить вспомогательные удары, а на таком-то обороняться; следует обратить особое внимание на такие-то и такие-то обстоятельства. Он коротко говорит о задачах каждого рода войск и о том, как им надо будет действовать в бою.
Вот и все. Бой еще не начался, но мысль, движущая им, то зерно, из которого он вырастает, уже есть. Замысел боя родился.
, Однако замысел — это еще не план. Прежде чем приступить к бою, надо разработать его план.
План боя
то случилось бы, если бы не было плана боя?
Могло бы получиться, например, так. Артилле-
ристы ослабят своим огнем врага, разрушат его укрепления. Теперь самая пора итти пехоте в атаку, а пехота еще не готова к этому. И вся работа артиллеристов пропала даром: противник получил передышку и успел оправиться.
Или иначе: артиллеристы разрушили на каком-то участке укрепления неприятеля, подбили его пулеметы и орудия. Сюда бы и броситься сейчас пехоте. А пехота, оказывается, начала наступать совсем в другом месте, натыкается там на нерасстроенную, целехонькую оборону противника, несет огромные потери и, в конце концов, терпит неудачу.
Или еще хуже: артиллеристы опоздали перенести огонь и бьют собственную пехоту; ханки пошли в атаку слишком рано и вынуждены возвратиться назад; самолеты сбросили свои бомбы не там, где нужно, и в решительный момент бомб у них уже нет, они ничем не могут помочь своим войскам. Словом, все роды войск действуют несогласованно, вразброд и из-за этого только мешают друг другу.
Вот для того, чтобы всего этого не произошло, и составляют план боя, записывают: кому, когда, где и как надо действовать, чтобы общими
силами и с наименьшими потерями добиться победы над врагом.
Для того чтобы составить этот план, надо произвести много очень сложных расчетов. Надо точно оценить силы противника и собственные силы. Надо помнить об особенностях разных родов войск: пехота, например, может передвигаться по полю боя с такой-то скоростью, танки — с такой, а артиллерия — с иной. Если не учтешь этого, получится путаница. Надо помнить о всех требованиях пехотных командиров, и танковых, и артиллерийских, и всех иных.
Пехотинец, например, требует, чтобы еще до атаки были проделаны там-то и там-то проходы в колючей проволоке противника. Надо включить это в план боевой работы артиллерии. А танкистам нужно, чтобы во-время была приготовлена переправа через реку и построена гать через болото. Надо внести и это в план боевой работы саперов. А саперы говорят: пусть артиллеристы обстреляют опушку леса, иначе враг не даст саперам работать. Артиллеристы в свою очередь предупреждают: чтобы они могли выполнить требование саперов, те должны сначала построить такую-то дорогу; кроме того, пусть пехота захватит поскорее вот этот холм, на нем артиллеристы устроят свой наблюдательный пункт.
Словом, одно цепляется за другое, и сведений, заявок, требований набирается столько, что командующему, если бы он этим занялся, не-хватило бы времени даже все их прочесть.
Тут-то и выручает штаб: у всякой армии, у каждого корпуса, каждой дивизии, каждого полка есть свой особый штаб. Один из штабных командиров отвечает за все передвижения и действия войск в бою. Другой руководит разведкой. Третий следит за связью. Четвертый отвечает за подвоз боеприпасов. Кроме того, в штаб входят начальники разных родов войск. Объединяет всю работу штаба его начальник, ближайший помощник командующего. Так в штабе составляется план предстоящего боя.
Маленькая
историческая
Полковник М. ЛЮШКОВСКИЙ
библиотека"
Наш народ в прошлом не раз сражался за родину и бил врагов не только на своей, но и на вражеской земле. Русские знамена развевались в Париже и Берлине, на Альпах и Балканах.
Множество примеров героической борьбы русского народа сохранила для нас история.
Наши предки, новгородские «худые мужики-вечники», как их называли бояре, в 1240 году, во главе с Александром Ярославовичем, разбили на Неве шведских рыцарей.
«Сей великий князь бе побеждая везде, а не победим ни кем же», писал новгородский летописец.
Атака была такой стремительной, что шведы «не успели пре-поясати чресла свои мечом».
МАЛЕНЬКАЯ ИСТОРИЧЕСКАЯ 6UMUOTfКА
В. КОСТЫЛЕВ
МИНИН и ПОЖАРСКИЙ
ДЕТИЗДАТ ЦК ВЛКСМ 1340
Сам Александр пробился к вражескому полководцу Биргеру «и возложиша на его лице печать» своим мечом. Шведы бежали и боялись нападать на русских почти 400 лет.
В 1242 году на Чудском озере ливонские рыцари-крестоносцы, желая захватить русскую землю, схватились в жестоком бою с войсками Александра Невского.
Построившись клином, рыцари ударили в центр русских войск.
«Немцы прошибошася свиньею, и бысть ту сеча велика и зла немцам... труск от копий ломле-ния и звук от мечного сечения... и не бе в и дети леду, покрыло бо есть все кровию».
Но фланги (крылья) боевого порядка русских охватили рыцарей с боков, а сам Александр ударил
61
с дружиной в тыл. Враг был сломлен и больше не пытался уже итти на русскую землю.
В 1380 году на Куликовом поле наши предки бились с войсками хана Мамая. Почти полмиллиона воинов с обеих сторон дрались целый день.
Юноша Пересвет первым сразился с татарским великаном, богатырем Челебеем, и пал мертвым, сразив своего врага.
Дело решила военная хитрость русских. Их засадный полк, предводимый Боброком, ударил на врага с тылу, татары дрогнули, побежали, и армия Мамая была частью рассеяна, а большая часть погибла. С этого времени и началось освобождение Руси от монголо-татарского ига.
В 1609 году поляки, воспользовавшись слабостью Московского государства, раздираемого междоусобицей бояр, боровшихся за власть, решили установить в нашей стране власть польского короля и шляхтичей. После двадцатидвухмесячной осады они захватили Смоленск, а затем заняли и Москву.
Польские офицеры и солдаты издевались над мирными жителями, они разоряли и изби-
МАЛЕНЬКАЯ ИСЮРИЧЕСКАЯ БИБЛИОТЕКА
1 О.РОВИНСКИЙиН.ДМИТРИЕВ
БИТВА ПРИ ГАНГУТЕ
ДЕП1ЭДАТ ЦК ВЛКСМ 1939
1
вали их, грабили и жгли города и деревни.
Крестьяне писали в своих жалобах:
«... лошади, коровы и всякая животина побрана, а мы сами и жены наши мучены, дворишки наши все выжжены ...»
Но никто не обращал внимания на эти жалобы — ни царь, ни бояре.
Тогда народ сам встал на свою защиту. Нижегородский мещанин Кузьма Захарыч Минин обратился с призывом к народу: «.. .настало время нам, последним людям, крестьянам, посадским сиротам и беднякам, подняться на врага... Захотим помочь Московскому государству, так не жалеть нам ничего своего. Дворы продать, все отдать!.
Собралась огромная рать. В ней были русские и украинцы — казаки, мордвины и чуваши,казанские татары и стрельцы, пушкари и конница.
Во главе рати стали Дмитрий Михайлович Пожарский и Кузьма Захарыч Минин. Народное войско двинулось к Москве.
У Москвы началось сражение с лучшим польским полководцем Карлом Ходкевичем. Это был опытный генерал. Он сражался еще в Нидерландах под командой герцога Альбы, несколько раз разбил на суше и на море шведов, лучших воинов того времени.
Но при столкновении с русскими войсками Ходкевич потерпел поражение.
Русская конница, под командой Минина, ударила на поляков в тот момент, когда они, казалось, торжествовали победу. Ходкевич начал поспешное отступление, превратившееся, под натиском русских, в бегство. Остатки поляков, бежавшие в Китай-город и Кремль, были окружены. Русские взяли Китай-город штурмом. Через пять дней,
МАЛЕНЬКАЯ ИСТОРИЧЕСКАЯ БИБЛИОТЕКА
ГЕОРГИЙ ШТОРМ
I
ДЕТИЭДАТ ЦК ВЛКСМ 1&Э9* • /
27 октября 1612 года сдались поляки, засевшие в Кремле, и народное ополчение с распущенными знаменами, с музыкой торжественно вступило в Кремль.
В 1700 году Петр Великий начал войну с Шве-
цией, ройну за русские земли вдоль Ладожского озера и Финского залива, захваченные шведами в то время, когда наш народ бился с поляками.
Это была тяжелая война с лучшим в то время войском. Русская пехота приступом взяла расположенную на острове в Ладожском озере крепость Нотебург. Затем, собрав рыбачьи лодки, она атаковала шведские морские корабли «Астрил» и «Гедан» и взяла их в плен после жестокого рукопашного боя.
Спустя восемь лет русские пехотинцы и артиллеристы в жестоком бою громят шведов при деревне Лесной. «Тут первая солдатская проба была», писал об этой битве Петр. Голицын, вспоминая об этом сражении, говопил, что «.. .целый день в огне стояли с неприятелями токмо шеренг не помешали и места неприятелю не уступили ... четыре раза сумы и
пазухи, и карманы патронами наполняли ...»
27 июня 1709 года шведы наголову были разбиты под Полтавой.
Победу снова обеспечили пехотинцы. Для того, чтобы нарушить боевой порядок врага, они по
строили редуты, преграждавшие шведам путь для наступления. Артиллеристы метким огнем нанесли огромные потери шведам. Конница и украинские казаки гнали шведов до Переволочны, где остатки шведской армии сдались.
Прошло пять лет, и в 1714 году русская пехота, посаженная на галеры (гребные суда), разгромила шведов на море и взяла в плен шведских адмиралов.
Так бывало много-много раз.
В 1916 году русская пехота приступом веяла сильнейшие позиции австро-германцев. Австрийские офицеры, попавшие в плен незадолго до наступления, говорили: «Наши позиции неприступны и прорвать их невозможно. А если бы это вам удалось, тогда нам не остается ничего другого, как соорудить грандиозных размеров чугунную доску, водрузить ее па линии наших теперешних позиций и написать: «Эти позиции были взяты русскими. Завещаем всем - никогда и никому с ними не воевать».
Книги о боевом прошлой нашего народа всегда очень интересно читать. Ряд таких книжек вы найдете в «Маленькой исторической библиотеке» Детиздата ЦК ВЛКСМ.
Г. Шторм написал книжки о Полтавской и Куликовской битвах, С. Глязер — о Ледовом побоище, О. Ровинский и Н. Дмитриев — о Гангутском сражении, В. Костылев — о Минине и Пожарском, С. Злобин - о Степане Разине и Салавате.
Мы рекомендуем вам прочитать эти книги.
62
наешь ли ты, что...
БЕЛЫЕ ПЯТНА НА ЧЕРНОМ МАТЕРИНЕ
... Лучшими гидросамолетами в войну 1914 — 1918 гг. располагал русский военно-морской флот. Англия покупала эти машины у России.
... Весьма существенной де-талыр взрывателя в подводных минах заграждения является кусок обычного сахара-рафинада. В воде сахар тает, и мина приводится в боевую готовность.
Те места земного тара, которые еще недостаточно изучены и не могут быть подробно изображены на карте, называются белыми пятнами.
Перед вами несколько карт Африки. Рассмотрите их и вспомните очерк „На Черном материке11 у напечатанный в № 1 „Костра*. Вот что рассказывают эти карты.
3. В XIX веке Черный материк изучают крупнейшие путешественники. Капиталисты готовятся к его разделу.
...Во время боев на Галлиполийском полуострове в 1915 году снаряды английских судов, стоявших в Эгейском море, падали, пролетев над сушей, в Мраморное море.
... Операции английских войск на Галлиполийском полуострове в 1915 году закончились крахом по множеству причин. Но среди них немалое значение имеет то, что военный министр Англии лорд Китченер не умел и не любил «читать» топографические карты. План операций, поэтому, разрабатывался для него по географической карте мелкого масштаба, а на ней не обозначен рельеф — горные хребты, обрывы и скаты. Китченер был уверен, что весь полуостров насквозь простреливается с кораблей, горы же сделали это невозможным. Англия и Франция потерпели жестокое поражение.
/. Древний мир знал в Африке только обозначенную черным узкую прибрежную полосу.
4. Вот, что было известно и неизвестно о Африке к началу нашего века.
... Пуля вылетает из винтовки со скоростью 840 метров в секунду: для сравнения укажем, что скорость самолета не превышает 180 метров в секунду.
... Винтовочная пуля весит меньше 10 граммов. Винтовка весит вместе со штыком 4‘/г килограмма.
... Тяжелые пули летят дальше легких того же калибра; так, обыкновенные пули, которыми стреляют из винтовки, летят до 31/. километров, а тяжелые пули, которыми стреляют из особых пулеметов, летят до б1/* километров.
2. В Средние века Африку исследуют арабские купцы, а позднее и европейцы.
5. Вот, как мало .белых пятен" осталось на карте Африка к началу второй империалистической войны.
63

зеоелого 1HZ31’Z7CI
находчивый индеец
Однажды президент Соединенных Штатов давал большой праздник. В числе приглашенных находилось и несколько индейских вождей. Во время торжественного ужина краснокожие держали себя с большим достоинством и ничем не обнаруживали, что попали в непривычную для них обстановку.
И вот один молодой индейский вождь заметил, что белые люди положили себе на тарелки какую-то неизвестную ему еду. Это была горчица. Видя, что белые берут ее небольшими порциями, индеец сделал вывод, что это чрезвычайно редкое и дорогое кушанье. Он с интересом пододвинул к себе горчицу, взял изрядную порцию и всю отправил ее в рот. Несмотря на то, что он сразу
же почувствовал страшный ожог, он проглотил горчицу с невозмутимым видом. Но не так-то легко было удержать слезы, которые одна за другой катились по его красным щекам. Сидевший вблизи него и наблюдавший за ним старый индеец из другого племени спросил, о чем он плачет.
— Я плачу, — сказал молодой воин, — потому что вспомнил, как год тому назад мой бедный отец утонул в волнах Гуронского озера.
Старый вождь, ничего не ответив, взял также порядочную порцию горчицы и незамедлительно отправил ее себе в рот.
— О чем же ты плачешь? — в свою очередь спросил его молодой индеец.
— Я плачу о том, что год назад ты не утонул вместе со своим отцом в волнах Гуронского озера.
ПИСАТЕЛЬ И БИБЛИОФИЛ
Французский писатель Альфонс Карр жил на даче по соседству с одним итальянским графом, известным обладателем большой и ценной библиотеки. Однажды писателю понадобилась какая-то книга, и он послал к соседу с просьбой одолжить ему не надолго эту книгу. Суровый библио^ ил велел ответить: «Ни одна книга не будет вынесена из моей библиотеки, но приходить и читать у меня можно в любое время и сколько угодно». Через некоторое время графу понадобилась лейка, и он послал за ней к писа
телю, который ответил посланному: «Ни одна лейка не будет унесена из моего дома, но, если графу хочется, он может прийти ко мне и поливать цветы у меня в саду хоть целый день».
СОДЕРЖАНИЕ
Д. МИХАЙЛОВ В. И. Суриков. На 2-й странице обложки.
Расскажите на пионерском сборе о XVIII Всесоюзной конференции ВКП (б)..............
Е. ШВАРЦ. Два брата. Сказка. Рис. Б. Семенова.
А. МОЛОК. Дети Парижской Коммуны ....
Я. ПЕРЕЛЬМАН. Видимые невидимки. Рис.
А. Бесперстова.................• ...
И. ДМИТРИЕВ. Любовь к морю. Рис. Н. Кострова Расскажите на пионерском сборе о торжественном обещании............................
Как мы готовимся к Всесоюзной сельскохозяйственной выставке. Рассказы юннатов.
1
7
15
18
19
26
30
Л. БРАНДТ. Подарок. Повесть. Продолжение.
Рис. Т. Шишмаревой ..........	32
Робин Гуд. Английская народная баллада. Перевод
Э. / эрлина. Рис. Ю. Петрова ........	42
С. ЯНЧЕВСКИЙ. Вероятно ли это? Рис. Е. Косяковой ......................... 42
И. БРАЖНИН. Рассказы о быстроте..... 46
Г. КАРАЕВ и Л. УСПЕНСКИЙ. Война без Франции 49
В. БЕЛЯЕВ. Из дневника Дануты. Рис. Т. Шишмаревой ................. ...........	55
Н. НИКИФОРОВ и Л. САВЕЛЬЕВ. План боя . . 59
М. ЛЮШКОВСКИЙ. .Маленькая историческая библиотека0...............•.......61
Уголок веселого архивариуса. Рис. Т. Певзнера. 64
На обложке рисунок К. Рудакова. ^Проводы коммунара11.
АДРЕС РЕДАКЦИИ: ЛЕНИНГРАД, УЛ. БРОДСКОГО. 2, ТЕЛ. 458-00 Непринятые рукописи не возвращаются
•
Редакционная коллегия: В. Л. Беляев, А. М. Гольдин, В. А. Каверин, Н. Ф. Лантппп, Я. И. Перельман^ Л. С. Савельев. Ю. А. Эшиан.
Ответственный редактор 10. А. Эшман.
Подписано в печать 28.1 Н941 г. 8,5 печ. диет. В печ. лист. 25.000 тяп. ян. Заказ №250. М 3-5727 Дит. л. 7. Тираж 80.00U экз. 2 я фабрякд детской книги Дстнздатм ЦК ВЛКСМ, Ленинград, 2-я Соиегская, 7. 
1941, г
Акт Вкладн. л
I
РАССКАЗЫ
ДЕТИЭДАТ ЦК ВЛКСМ
1940
На берегу океана жил рыбак Лонгрен с дочерью Ассоль. Однажды маленькая Ассоль встретила старого Эгля, собирателя легенд, преданий и сказок.
Увидев задумчивое и мечтательное личико девочки, Эгль рассказал ей снаэку:
„Ты будешь большая, Ассоль. Однажды утром, в морской дали под солнцем, сверкнет алый парус. Сияющая громада алых парусов белого корабля двинется, рассекая волны, прямо к тебе. Нарядная, в коврах, в золоте и цветах, поплывет от него быстрая лодка. «Зачем вы приехали? Кого вы ищете?* спросят люди на берегу. Тогда ты увидишь храброго, красивого принца.
«Здравствуй, Ассоль! — скажет он. -Далеко-далеко отсюда я увидел тебя во сне и приехал, чтобы увезти тебя навсегда в свое царство*. И ты уедешь с ним в блистательную страну*.
Сказка запала в душу Ассоль.
Прошло семь лет. Она стала взрослой девушкой, но в приход корабля с алыми парусами не перестала верить.
Мечты Ассоль служат предметом шуток для всей деревни. Но это не смущает Ассоль. Часто она уходит на берег моря и подолгу ищет в синей дали алые паруса.
Однажды Ассоль, заснувшую на берегу после бесплодных ожиданий, увидел и полюбил капитан Грей, молодой мечтатель.
Узнав в прибрежной деревне историю
.Корабельной Ассоль*, Грей покупает алые паруса к своему кораблю и приезжает на нем в рыбацкий поселок, где живет Ассоль.
Ассоль выбегает навстречу своему счастью-кораблю с алыми парусами.
Несбыточная мечта, воплотившаяся в жизнь, — это основная тема почти всех рассказов Г рина.
Ассоль дождалась своих алых парусов.
Гнор (рассказ «Жизнь Гно-ра“), предательски заброшенный на необитаемый остров, возвратился к Кармен. Преследуемый Нок (рассказ „Сто верст по реке44) спасся, случайно попав в дом любимой девушки Геллы...
А. Грин родился и провел большую часть своей жизни в Вятке. Он никогда не был за границей, но в его рассказах действие происходит обычно на юге, среди лагун, коралловых рифов и густых тропических лесов, и, хотя нигде на карте нельзя найти ни острова Аш, ни колонии Лонгфиер, читатель верит, что они есть, — так подробно и ярко описал их Грин.
„После рассказов Грина хочется увидеть весь земной шар —не выдуманные Грином страны, а настоящие, подлинные, полные света, лесов, разномастого шума гаваней, человеческих страстей и любви*1.
Мы советуем зсем ребятам прочитать книгу А. Грина „Рассказы*4, которая вышла в Дет-издатё ЦК ВЛКСМ в 1940 г.

5fl87
СЕМЬ ГРЕЧЕСКИХ МУДРЕЦОЕ Рисунки И. Петровой,
В VI веке до нашей эры в Греции жили мудрецы Фалес, Хилон, Питтак, Биас, Клеобул, Периандр и Солон. Существует старинная легенда о величайшей скромности этих семи мудрецов.
Однажды жители Милета закупили вперед у рыбаков острова Кос весь их улов. Вместе с множеством рыбы в сети попал драгоценный золотой треножник, из-за которого возник большой спор. Милетяне утверждали, что треножник должен принадлежать им, так как они уплатили вперед деньги за весь улов, рыбаки же утверждали, что уговаривались они только о рыбе, а не обо всем, что попадет в сети. Спор едва не привел к войне между Милетом и Косом. Но прежде чем взяться за оружие, противники решили обратиться к дельфийскому оракулу за советом. Оракул ответил, что треножник должен быть отдан мудрейшему из жителей Милета и Коса. Обе стороны сошлись на том, чтобы вручить треножник Фалесу из Милета, как безусловно мудрейшему из всех. Но Фалес переслал его в Приену Биасу, считая Биаса достойнее себя. Биас на том же основании переслал треножник другому мудрецу, тот третьему, пока треножник не обошел всех семерых мудрецов, соперничавших друг с другом в скромности, и не вернулся обратно к Фалесу из Милета. Фалес не пожелал оставить треножник у себя и отправил его в виде дара в один из храмов Аполлона.
Вот некоторые изречения этих мудрецов:
Фалес говорил: «Величайшее в мире — это пространство: оно распростирается на все; быстрейшее — мысль: она обгоняет все, умнейшее — время: оно раскрывает все».
На вопрос — что нужно для правильной жизни? — Фалес ответил: «Не делать самому того, что порицаешь У АРУгих».
«Следует обращать внимание, - говорил он, — не на красоту лица, а на красоту души».
Хилон говорил: «Лучше навлечь на себя порицание, чем воспользоваться незаслуженным вознаграждением».
Биас говорил: «На пути от юж сти к старости бери с собой мудрость как путевой багаж».
«Несчастен тот, кто не умеет переносить несчастье».
Клеобул говорил: «Выходя из дому, заранее подумай, куда ты идешь, а вернувшись домой, - над чем будешь работать».
«В счастье не следует быть чрезмерно самоуверенным, а в беде не следует терять уверенность».
Периандр говорил: «Мастера создает упражнение».
«Не только тех надо наказывать, кто совершил зло, а и тех, кто хочет его совершить».
Солон говорил:
«Ничего сверх меры».
^Избегай лжи».
J А 8 © F V Я У SSI № О
На Зимнем берегу Белого моря, в деревне Нижняя Золотица, живет замечательная сказительница Марфа Семеновна Крюкова, награжденная нашим правительством орденом Трудового Красного Знамени. Она хранит в своей памяти несколько сот народных сказок и былин.
Забавную и трогательную сказку про невиданную шпицу Заворонушка записала у Марфы Семеновны Э. Бородина-Морозова.
Жили-были две гГтицы. Одна птица, нам говорится, называлась как мужчина - Заворонушко, а другая птица была за женщину. Та называлась Заворониха.
Хорошо жили Заворонушко со своей женой Заворонихой, потому хорошо жили, что Заворонушко взял себе жену по желаньицу своему, а Заворониха по желаньицу шла за своего жениха Заворонушна. Согласно, хорошо жили, все птицы ими налюбоваться не могли, слетались и дивовались.
Было у Заворонушка и жены его Заворо-нихи шестеро деточек. Нужно их ведь обшить всех, обмыть и одеть. Но заботливая и трудолюбивая Заворониха со всем справлялась, одевала детей, обмывала и обшивала. Домик у них хороший был, хорошо обит, хорошо укрыт, так что у них не текло и не капало в домике. Все хорошо, да одно плохо: захворала у Заворонушка жена любимая.
Думал Заворонушко, что если лечить ее, она поправится. Каких птиц на помощь ни звал, птицы слеталися — пили, ели-нушали, а вылечить Заворониху никак не могли.
Как ни старался Заворонушко, наних он жене зернышек из полей ни переносил, из пашен, каких он ей ягод ни перетаскал, даже мясо, когда убивали скот, он и то ей притаскивал, но ничто не помогало, ничто не пособляло. Померла жена его Заворониха. Оставила Заворонушка со своими деточками.
Потосковал-потосковал бедный Заворонушко, да делать нечего. Схоронил свою любимую жену Заворониху, долгое время оплакивал ее, погоревал-погоревал, да надо жить и воспитывать своих малых деточек.
Хорошо жилось Заворонушку с деточками: Заворонушко по утрам распевал так хорошо и прекрасно, как Соловушко, утешая своих дорогих и милых деточек.
А когда деточки засыпали, он улетал по полям, по пашням, зернышки сбирал, своих деточек любимых питал, и без матери дети голодны не сидели, холодны не лежали. Всегда Заворонушко натопит печку, чтобы было деточкам тепло, и в комнате мыл чисто, и белье детям старался все подавать белое и чистое.
В одну пору, когда Заворонушко утешал своих деточек после обеда, когда дети его
отдыхали, а он их убаюкивал, пролезал свои птичьи песни, — услыхала эти чудные песни недобрая Лисица. Прибежала к дереву и заговорила:
„Здравствуй, здравствуй, Заворонушко.
По чисту полю кони разбежалисп, По засекам семена раосыпалися. Я хвостом секу-рублю деревцо... Деревцо падет, тебя ушибет, Твоих деточек всех погубит и умертвит".
„Премудрая Лиса Патрикеевна, — отвечал Заворонушко, — не руби деревца, моих деточек не погуби и меня не умертви А что надобно, то с меня бери, я тебе дам".
Тогда она сказала:
„А нинь с дерева дитятно из домика своего, тогда я не буду11.
Поплакал-поплакал Заворонушко, потужил бедненький, да делать нечего — бросил с дерева одно дитятко Лисе в подарочек. Лисица подхватила дитя Заворонушково, была довольна таким подарком и сутки не приходила.
Через сутки опять пришла и сказала:
„Здравствуй, Заворонушко. Каково твое здоровьице?1
Заворонушко ответил:
,,Сам-то я здоров. А вот каково дитятко, которое я тебе выбросил?-Ты его, наверно, съела?"
„Нет, нет Заворонушко. Он у меня играет лучше, чем дома. У тебя на дереве они живут наверху, и занладен твой домичек, чтобы ветром не зеяло, дождиком частым не мочило, а у меня на земле, на зеленом лужочке играет он игрушечками. Птички все слетаются и с ним говорят..,'*
Вдруг Лисица опять запела:
„Заворонушко, Заворонушко
По чисту полю кони разбежалися, По засекам семена раосыпалися. Я хвостом секу-рублю деревцо... Деревцо срублю, Заворонушко, Упадешь и убьешься, И деточки все твои погибнут".
Поплакал-поплакал Заворонушко, да делать нечего — бросил и другое дитятко. Лисица подхватила и убежала. Два дня жрала, не приходила.
Так всех детей перекушала Лиса у Заворонушка. Только два дитятка у Заворонушка остались.
(Продолжение на 3-й странице обложки)
ПМ

 J _ гг ?
ДЕТИЭДАТ	ЦК ВЛКСМ
МАЙ 1941	ГОД ИЗДАНИЯ ПЯТЫЙ
ФРОНТОВЫЕ РАССКАЗЫ
НИКОЛАЙ ТИХОНОВ
Рисунки Ю. Петрова
мост
Лейтенант Анатолий Гурьянов медленно ехал на гнедом своем коне Наскоке. А за ним ехали его пушки. Впереди его разведчики, нагнувшись над гривой, внимательно рассматривали дорогу. Вдруг лошадь одного разведчика дернулась, и он, выпрямившись в седле, поднял вверх руку и закричал:
— Стой!
Гурьянов слез с коня и быстро пошел к разведчику. Разведчик показал ему на маленькие бугорки на дороге. Снежные, незаметные, будто снегу намело просто так; но видел лейтенант, что это не просто так — а это белофинские мины. Как же быть?
Оглянулся он — стоит его батарея, а ей двигаться нужно. Надо мины уничтожить, а саперов поблизости нет.
Все на него смотрят, все ждут, что он скажет.
Он, ни слова не говоря, пошел к минам. Раскопал снег вокруг одного бугорка и видит: лежит на соломе зеленая кастрюля, вся в черных пятнах, как жаба. Никаких проволок от нее не тянется, лежит она, как будто усмехается: вот попробуй, возьми меня... я тебе покажу!
— А вот не покажешь! — сказал про себя
Гурьянов, взял ее осторожно в руки и, не тряся, закрыв глаза, сделал два шага. Открыл глаза — лежит зеленая жаба, не гремит. Донес он ее до сугроба и тихо-тихо положил на снег ... Лежит! Пошел он обратно, раскопал следующую, опять понес, ноги чуть дрожат, а руки крепкие, держат, как в клещах, жуткую кастрюлю. И эту положил на снег в стороне. Поставил он часового, чтобы никого к минам не подпускать, и принялся таскать мины.
После десятой он уже был мокрый от пота, а все таскал и таскал. Прошел вдоль пушек — и еще страшней стало. Между колес, между лошадиных ног сидит он бугорки. Вся батарея стоит на минном поле.
— Не двигаться никому с места! — скомандовал он. — Я один хожу, не шевелиться!
Наклонится под лошадь и раскапывает снег. Взглянет на всадника — побледнел боец, гладит лошадь. Как лейтенант из-под пего мину вынет, вздохнет человек и улыбнется

даже от волнения.
Гурьянов не знал устройства мин и разряжать их не умел. Он только вытаскивал их из-под копыт, из-под колес, из-под И скоро их было уже восемнадцать
7
Все поверили, что он старый, опытный сапер, раз он так уверенно с ними обращается.
Дорога стала свободной. Пошла батарея догонять пехоту, но уж такой выдался трудный день—поперек дороги ров, да какой! Целый танк можно в этом рву спрятать — не пройти тут пушкам ни за что ... Нужно искать обход. Пошли искать обход. В лесу сбоку нашли обходную дорогу и только стали по ней убыстрять ход, — опять кричат разведчики:
— Мины! Стой!
Ужасно рассердился Гурьянов. Что они тут — целые огороды этих мин развели, думают меня остановить? Врешь!
— Держи коня, — сказал он вестовому и опять пошел искать зеленые кастрюли.
Опять батарея остановилась, все уже сами смотрят под колеса, под лошадей, но мины только впереди на дороге.
Вынул новую мину Гурьянов и смотрит на нее. Так долго смотрел, что подошли к нему другие командиры и говорят:
— Да брось ты с ней церемониться, давай мы в нее стрелять начнем ...
А он посмотрел на них, злой и замученный, и сказал:
— А ну, гляди, как я ее сейчас ручной сделаю ...
Видят все, что лежит мина на желтой соломе, круглая, зеленая, страшенная. У ней медная гайка и болтик посередине. Гурьянов берется за болтик и начинает его вертеть. Тут все командиры ушли от него и стали поодаль, кричат:
— Брось ее к собакам, она же взорвется!
А он кричит:
— Я догадался, в чем дело. Подумаешь — премудрость. Смотрите! — Встает во весь рост и дает мине такой удар ногой, будто это футбольный мяч. Мина летит по дороге, зарывается в снег и молчит.
Никакого взрыва — потому что он вывинтил у нее капсюль. Капсюль же он бросил вниз с откоса на камни. Раздался легкий взрыв.
— Вот где ее душа-то черная была, — сказал Гурьянов и, уже как настоящий сапер, стал вывинчивать из мин капсюли и бросать их под обрыв. Теперь он уверенно швырял зеленые кастрюли назад. Их подбирали и сваливали в кучу. И всем стало веселей.
По сторонам дороги росли деревья. Впереди виднелся мост. Около него сбоку небольшой дом. В окнах розовые занавески. Все было очень мирно, но уже Гурьянов ничему больше не верил — ни деревьям, ни домику, ни мосту, ни дороге.
И только он 'взглянул под ноги коню, увидел, что под передними ногами Наскока тянется тонкая проволока. Как подымет конь ногу — зацепит за проволоку.
«Это еще что такое!» подумал он, слез, не толкнув коня, и обе ноги его своими руками перенес за проволоку, отвел коня подальше и вернулся к проволоке. Пошел вдоль нее, а она идет к дереву. Подошел на цыпочках, смотрит: проволока к ручной гранате заряженной привязана. Если Дернуть за проволоку, взорвется граната, дерево подпилено и упадет на дорогу. .
Пошел он к другому дереву, куда вела проволока, а там мина лежит под снегом, и тоже дерево подпилено.
— Вот хитрые, как мухи, — сказал Гурьянов,—Но я тоже не таковский!
Взял у разведчика ножницы и перерезал проволоку, и никакого взрыва не произошло. Уничтожили мину и ручную гранату и пошли к мосту.
Вернулись от моста разведчики, говорят: — Мост в порядке, можно дальше двигаться.
Он отдал приказ к мосту итти всей батарее. Тут раздались выстрелы, и пули пропели у самого уха.
Огляделся Гурьянов — откуда это еще? Стреляли из тихого домика. Чего только не напридумали эти белофинны. Прямо интересно с ними воевать: что ни шаг, то что-нибудь новенькое, как в цирке, честное слово.
Ударили по дому из пулеметов зажигательными пулями, загорелся дом, пошел огонь по всем окнам вырываться, дым валит, стрельбы больше нет. Путь свободен. Подъехал он к мосту и остановился. Стал мимо себя пропускать пушки.
Идут мимо него бойцы, тарахтят колеса, лошади боевые, здоровые, трясут гривами, тащат пушки, уже иные бойцы за мост перешли — все как будто благополучно, а у него на душе стало еще тревожней.
Откуда такая тревога?
2
Посмотрел по сторонам и плюнул: ну и мрачное место. Дом горит во-всю, черный дым клубами, лес строгий, черно-зеленый, сугробы в лесу такие, что утонешь, тишина какая-то зловещая, пустая дорога, небо серое, грязное, ветер ледяной откуда-то налегает, — просто как на кладбище ...
Сидит он в седле и думает: «Чего же ты еще недосмотрел, друг мой, чего это так на душе противно?» Стал перебирать вражеские уловки: мины на дороге ставили — раз, деревья хотели на голову повалить — два, ров был — три, домик стрелять начал, чтобы к мосту путь преградить, — четыре... А мост! Неужели его без всякой хитрости так вот взяли да и отдали... В самом деле, мост-то?
Только посмотрел он на мост, на том берегу неожиданно обвалились деревья и загородили дорогу. Бойцы отбежали, смотрят, что дальше будет. На мосту скопились люди, лошади, пушки, получилась толкучка, и тогда, не зная почему, но твердо веря, что делает правильно, спрыгнул Гурьянов с своего коня и бегом с берега крутого прямо вниз на лед, под мост.
Сбежал он на лед, бросился к мосту и стал как вкопанный. Он стоит и над собой на мосту слышит — стучат лошади копытами, люди кричат, а перед ним привязанные к мостовым устоям стоят ящики со взрывчатыми веществами и мины, его знакомые поганые кастрюли, грудой навалены. К крайней идет шнур и бежит шнуром огонек, осталось уже совсем немного, все это грохнет, и мост вместе с его батареей взлетит на воздух.
И шнур горит с такой быстротой, что ничем не остановить.
— Эх, была не была, — сказал он, выхватил нож и начал перерезать шнур.
. Одним глазом косится на шнур — шнур
горит, бежит огонек все ближе; перерезал он шнур, как раз тут огонек добежал, ткнулся в руку и погас — все, ничего не случилось.
Он пришел в себя окончательно. Стоит, и в руке пеплом осыпается шнур, а на мосту двигаются, ничего не подозревая. Гурьянов вышел наверх, и к нему подводят коня. Наскок ногой снег бьет, просится пробежаться. Завал на том берегу разбирают. Все в порядке.
К нему подходят двое военных и говорят:
— Товарищ лейтенант, мы — саперы, присланы в ваше распоряжение.
Взглянул на них Гурьянов, усмехнулся и сказал:
— Прекрасно, товарищи, тут места тихие — о минах почти и не слыхали, идите сейчас под мост, там для вас найдется кое-какая работа, а ПОТО.М пойдете с разведчиками, — мало ли что там впереди... Эти белофинские лисицы очень хитры, да ведь и мы не из каши сделаны.
Засмеялись саперы, отошли, сказали:
— Вот веселый командир, с таким не пропадешь.
Шла батарея через мост, смотрел Гурьянов вокруг и удивлялся: как это ему показалось, что тут мрачно? Да тут просто чудесно. Лес стоит радостный, праздничный, весь в снегу, сугробы такие, что только в снежки играть, мост знакомый какой-то, как на даче под Ленинградом, домик горит ярким огнем, точно греться приглашает, а в небе голубые просветы такие хорошие, что лучше не надо, и снежок пошел маленький, ласковый, теплый.
Морозный воздух опьяняющий, жизнь просто прекрасна. Ему так понравились и лес, и дорога, и мост, и холмы впереди, что он, улыбаясь, сел на своего гнедого коня, и Наскок пошел бодрой крупной рысью.
УЮТНЫЙ домик
Белофинны отступали. Шли наши бойцы за ними следом. Шли они напрямик через черные леса, через белые сугробы. Дело было к
вечеру. Дул ледяной ветер, шел снег, следы заметал, в лесу — темно, холодно, неуютно.
Бойцы устали итти по глубокому снегу, хо-
3
3
телось отдыха, целый день не ели, всё сражались, не до еды было. Щеки от ветра занемели, руки свинцовые, — которую ночь в снегу ночевать приходится. Белофинны даже сараи сжигали, уходя, — только угольки лежат, да и те уже холодные.
Был в этом взводе стрелок-весельчак Замошкин. Он никогда не унывал. Он бы и сейчас песню затянул, да нельзя, сплясал бы, да не спляшешь, сам согрелся бы и других бы согрел шуткой, да тут не до шуток. Иди — не шуми, а то еще с дерева какая-нибудь •пуля как раз и стукнет. Он сказал шопотом соседу:
— Вот надоел этот лес мне, прямо поперек горла, я сейчас колдовать начну, чтобы он кончился...
Его товарищ Ваня чуть не засмеялся вслух, но сдержался и сказал ему шопотом:
— Где же ты, Замошкин, выучился колдовать?
— У одной цыганки. Надо только сказать: лес, лес, раз, два, три, пропади ты пропадом ...
Только он сказал — передние остановились. Лес неожиданно кончился, и перед отрядом лежала большая поляна, за ней в сумерках виднелось замерзшее озеро, а на берегу домик такой, как только в сказках рисуют.
— Вот как ты, Замошкин, нагадал, — сказал товарищ. — Да ты и вправду колдун...
— А как же, — сказал Замошкин. — Вот в этом домике будет все, чего твоя душа хочет. Пока еще не пришли, — заказывай, я тебе все исполню ... Ну, что ты хочешь?
— Во-первых, я хочу есть — и не мерзлый хлеб, а чтоб пряники были.
— Будут, — сказал Замошкин. — Давай заказывай еще чего-нибудь поинтересней ...
— Хочу, чтоб там тепло было, чтоб я согрелся, хочу спать в теплой кровати, мягкой, хочу, чтоб меня ты, Замошкин, ананасом угостил и чтобы я, наконец, за весь поход выспался ...
— Раз, два, три,— сказал Замошкин: — пусть будет тепло, и чтоб теплая постель, и чтоб ананасы 'В постель были поданы. Готово ...
Тут приятель его засмеялся уже вслух, и Замошкин тоже засмеялся на свою шутку.
Подошли ближе к домику. Домик чистый, желтой краской выкрашен, окна зеркальные, как в международном вагоне, крыльцо высокое, над вторым этажом башенка, и в ней стекла разноцветные.
Кругом домика все выжжено. Наверно, сараи разные стояли — ничего не осталось, пепел, развалины. А домик цел и стоит прямо как новенький.
Каждую ступеньку осмотрели, под крыльцо
заглянули, обошли домик со всех сторон — ничего. подозрительного. Дверь нажали, и она открылась. Вошли в домик — тихо, тепло в домике, никого нет.
— Тут, наверно, только что люди были и сбежали, не успели сжечь его, — сказали бойцы. — Все вещи на месте.
Пошли по комнатам. Висят на стенах картинки, цветы стоят на окнах, диваны разные в углах, столы круглые, мебель из карельской березы, ковры на полу, голубые занавески на окнах, на камине в подсвечниках свечи стоят. Просто удивительно.
— Ну, брат Замошкин, ты — великий колдун, — сказал Ваня, — чего наколдовал, — все правильно.
Поднялись во второй этаж: стоят две ПО' стели, накрыты одеялами, одеяла отвернуты, подбиты простынями, простыни белые, подушки мягкие, теплые, так и манят голову на них положить и сладко уснуть.
Пошли снова вниз. В шкафу, смотрят, стоят банки разные: всё консервы. И на них написано не по-нашему, не разберешь, но зато нарисовано так, что всем понятно: ананасные консервы, и лежат две коробки печенья, — толстое печенье, как пряники.
Тут Замошкин захохотал и, потрясая банкой с ананасными консервами, торжествующе сказал:
— Что, друг мой Ваня, веришь теперь в колдовство?
— Как не верить, — сказал Ваня. — А нельзя ли мне еще поколдовать. Я еще хочу одну вещь немедленно получить...
— Нет, —сказал Замошкин, — больше нельзя. Надо было раньше говорить. А раз уж ты в домике — конец. Больше я не могу тут распоряжаться. И так хватит, всего тебе наговорил.
Командир недоверчиво смотрел по сторонам. Потом он сказал:
— Этому домику у меня веры нет. Давайте-ка его тщательно обыщем. Что-то уж больно хозяева добрые. Мягко спать — как бы тут жестко вставать не пришлось. Ищите, товарищи, нет ли какой-нибудь гадости, ловушки тут...
Все бросились лазать по стенкам, шкапам, ползали под столами и стульями, выстукивали стены, заглянули в печи, на чердак не поленились слазить,- каждый шнурок у занавесок проверили — ничего нет. Домик как домик.
Затопили печи, и пошел из трубы синий дымок. Командир вышел посты проверить и еще раз дом обошел. И видит: один угол черный: видимо, гореть начал, но огонь не пошел по стенке. Кончился сразу, только угол дома чуть обгорел.
«Видимо, — подумал командир, — не успели
4
поджечь действительно. С сараев начали — те и сгорели в первую очередь, а сюда огонь не перекинуло. Повидимому, так и было».
Наступила ночь. Тихо все вокруг, только мороз такой, что на озере лед трескается. Сварили бойцы себе кашу, наелись досыта, чаю согрели, с ананасным вареньем его попили, леченьем заели, легли в мягкие кресла и разговаривают перед сном.
Верхний этаж командир велел запереть и всю мебель вниз стащить, чтоб было на чем лечь всем и чтоб все были вместе.
Лежат бойцы в тепле и говорят: наверно, тут какая-нибудь .нежная барыня жила, бульонные ножки, руки в боки, всю жизнь танцы танцевала, на лыжах по лесу бегала, пряники с ананасами целый день ела.
А Замошкин, как дневальный, ходил по комнате и вдруг увидел: занавеской прикрыт на стене портрет какой-то. Встал он на стул, отдернул занавеску и видит: на портрете мужчина, изображен. Страшилище просто белофинское. На плечах погоны жгутом, на воротнике узоры узлами, на собаку злую похож, а глаза как гвозди. Лоб каменный, сам смотрит нахмурившись. Закричал Замошкин:
— Вот так нежная барыня! Вот кто тут жил. Чудище какое! Я ему сейчас лоб прострелю.
— Не дурите, товарищ Замошкин, — сказал командир и сам встал с кресла посмотреть.
— Да, — сказал он, — это белофинн выдающийся. Вот в чьем мы гнезде находимся. Ну и злющий — прямо смотреть противно. Задерните его поскорей занавеской.
— Нет, уж пусть он на нас посмотрит, — сказал Замошкин, — может, мы ему понравимся, и он улыбнется первый раз в жизни.
Поговорили-поговррили и стали укладываться спать. Часовые снаружи стоят, внутри Замошкин ходит — сон охраняет, и все его к портрету тянет. Вспоминает пн боевой день и думает: «Конечно, цыганское гадание — это глупости, а как здорово получилось: и домик, и тепло, и кровати, и ананасное варенье с пряниками. Это, конечно, мой друг Ваня поверил, что я котдовать умею, а из меня колдун, как из штыка повареж-ка. Не нравится мне этот белофинн в рамке. Вот он-то, может, и есть
колдун и выкинет тут чего-нибудь такое, а я, как дневальный, отвечай за него».
Походит, походит по дому — все тихо, и тянет его снова к портрету. И чем больше он смотрит, тем больше ему портрет не нравится.
.— Сниму его долой и штыком проткну. Туда ему и дорога, — наконец сказал он и прислушался. Все спали и даже храпели, не раздеваясь, с винтовками в руках.
На камине свечи почти догорали. Подошел он к портрету и сказал насмешливо:
— Ну, харя, вот если исполнишь мою просьбу сейчас, -- оставлю висеть, не исполнишь, — сейчас тебя штыком оттуда со стены сниму. Посмейся, собака, немного, улыб-1 нись первый раз в жизни — оставлю висеть ... Раз, два, три! .. Что, брат, не можешь? Не до смеху тебе...
Взглянул на портрет и обмер: портрет засмеялся. По тонким и длинным губам пробежала какая-то красная усмешка, я вдруг глаза загорелись и даже по щекам пошли красные полосы.
— Что такое?! — закричал Замошкин, оглянулся и увидел, что огонь идет по стене, и горят портьеры на двери, горят бесшумно, и блики от пламени играют на стекле, и портрет все багровей становится.
— Ах ты вот как! — закричал Замошкин и ударил его штыком со всего размаху. Стекло затрещало, рама повернулась, сорвалась с гвоздя и с грохотом упала на пол.
— Тревога! — закричал Замошкин. Тут все вскочили и хотели тушить огонь, но командир приказал немедленно уходить из дома. Все подхватили свои вещи и выбежали.
И только выбежали — ударил взрыв, угол дома полетел в воздух, и синее пламя встало выше крыши. Дым и огонь метнулись в середину дома. Прошла минута, другая, и второй удар отколол угол дома, и зеленое пламя пошло навстречу синему, и дом стал просто плясать в огне. Удар шел за ударом. Пламя зеленое, синее, красное, желтое бушевало сверху донизу. Звенели стекла, летели оконные рамы, трещали диваны—дом разваливался на куски.
Все бойцы смотрели на пожар, широко открыв глаза.
— Вот это — да, — сказал командир. — Я так и предполагал, что где-то запрятаны были мины с часовым механизмом и поставлен так механизм, чтоб нас всех сонных ночью взорвало. Молодец Замошкин — на-чеку был...
Через два часа никакого домика больше не было. Возвышалась унылая груда обломков, над ней подымался едкий дым, и кое-где бегали узкие змейки пламени.
— Ну что ж, мир этому дому, пойдем к другому, — сказал Замошкин.
— Это в какой же дом пойдем доночевы-вать? .. — спросил Ваня.
— А в лес, товарищ дорогой, пойдем,
нам не привыкать. Был лес нам до сих пор домом и сейчас не обманет, а это все чепуха... уютные домики, тепло, ананасы ... Это, брат, нам приснилось — и все... А что ты хотел тогда, чтоб я еще в доме наколдовал, Ваня? — спросил Замошкин.
— Да я хотел попросить, чтоб ты поколдовал, чтобы мы выспались без тревоги ...
— Ишь ты, брат, на войне хочешь как дома спать. Ты меня за то благодари, что я сильней белофинского колдуна оказался. Штыка-то, оказывается, он боится больше всего. А теперь пойдем в лес шалаш строить.
И пошли они в лес строить шалаш.
МОРОЗ КРАСНЫЙ НОС*
Шли два политрука по лесной военной дороге. Одного поЛитрука звали Бычков, а другого — Капустин. День был такой морозный, что земля звенела. Навстречу им лошади везли пушку, у лошадей гривы были как из белого мрамора, а ресницы длинные-длинные, и вместо челки на лбу — ледяные сосульки.
Валенки скрипели по снегу. На касках блестела ледяная чешуя. Я спросил, куда они идут. Они ответили, что ищут один передовой медицинский пункт, где находится их товарищ, политрук Рыбкин.
— Он себе руки поморозил, — сказал Бычков. — В бою был, и как это так получилось, что он руки поморозил, — не понимаю. Вот мы ищем его, чтобы узнать о его здоровье.
Я пошел с политруками. Мы спрашивали, где этот медицинский пункт, и всё не туда попадали. То влево заберем — на батарею выйдем, то вправо — на танкистов, то кухня попадается навстречу. Все не то, что нужно. Бычков идет, рассуждает:
— Как это только он поморозил руки? Он в бою рукавицы обронил. Надо бы что-нибудь придумать, чтобы не терять рукавиц. Он такой сообразительный, а не сообразил, что можно их к рукавам пришить, например ...
месяцев*, издаваемой Детиздатом.
Мы вышли к какому-то штабу и там спросили дорогу. Нас послали в гору. Пошли мы в гору. Снег глубокий, жесткий, итти трудно. Бычков дышит, запыхавшись, а все говорит:
— Можно рукавицы через плечи на тесемочке прикрепить — тогда не потеряешь, а то это не дело — руки морозить. Военный человек должен все предусмотреть, особенно, когда такой мороз ...
Капустин показал на замерзшую ворону: лежала ворона кверху носом, черная, как уголь.
— Вон ведь мороз какой, как в сказке: и вороны на лету дохнут, — сказал Капустин, и Бычков снова подхватил:
— Вот я и говорю: в такой мороз надо быть настороже. Уж я как увижу своего дружка Рыбкина, скажу ему: ты — герой, Рыбкин, а вот недоглядел — руки поморозил. Надо было бы хоть запасные рукавицы иметь, в кармане где-нибудь, а то это не правило — руки морозить...
— Да вы не знаете, при каких обстоятельствах он руки поморозил? — сказал я, одолевая крутой подъем рядом с пыхтевшим Бычковым.
— Какие обстоятельства, — отвечал он, отдуваясь. — Обыкновенные обстоятельства. В бою увлекся, стрелял, командовал, глядь — рукавиц и нет, и руки холодные... А можно было бы ну хоть к поясу их привязывать...
6
Влезли мы на гору, а на горе тоже военных людей сколько угодно, -а все этого передового медицинского пункта не отыскать. Наконец показали нам на одну рощу. Зашли в нее. А нам говорят: мы людей не лечим. У нас вон какие пациенты, смотрите, в автомобиле стоят.
И верно: на грузовике стояли больные лошади и уныло ели сено.
Пошли мы дальше. Вдруг неожиданно вышли мы к палаткам. Около палаток автомобили, груды ящиков, кухня дымит, люди взад и вперед в палатки и из палаток бегают. Спрашиваем одного, какой это медицинский пункт. Оказалось, тот самый, что нам нужно.
Выходит молодой врач, от мороза нос красный у него, а глаза веселые, карие. Он спросил, кто мы такие. Мы сказали, и он осмотрел нас. внимательно. Капустин говорит:
— Мы одного больного хотим навестить ...
— Рыбкина, политрука, — сказал Бычков. — Он у вас находится?
— У нас, — отвечает врач. — Ему совсем хорошо, руки его мы отходили, и он завтра в часть идет — все в порядке ...
— Вот мы хотим с ним повидаться, — сказал Бычков. Но врач .глядит на него пристально и говорит:
— Прежде чем вы с ним повидаетесь, разрешите вами заняться.
— Как мной?—говорит растерянно Бычков.
— А так, — говорит врач: — вы себе уши отморозили.
— Как уши отморозили?!—закричал Бычков.
Мы смотрим — а у
него вокруг каждого уха по белой каемочке. Как будто уши по краям белой бумагой оклеили.
— Вот так раз, — сказал Капустин, — всю дорогу нам проповедовал, а сам уши отморозил.
Тут Бычков быстро наклонился, сгреб' снегу, сколько мог захватить, и хотел тереть себе уши, но врач остановил его и сказал:
— Это уже оставленное нами средство. Оно не так скоро помогает. Идемте со мной. Я вас быстро вылечу. Только замечание должен сделать: в такой мороз нужно следить за собой, а то и без носа останетесь.
И он повел замолчавшего Бычкова в палатку лечить его белые уши.
СЕРАЯ СОБАКА
Фамилия у этого белофинна была нежная — Кискисяйнен, а сердце очень жестокое, прямо каменное. Он ходил с пятью финскими ножами на поясе. И стрелял только разрывными пулями. Никого на свете он не любил. Только любил одну серую собаку. Ее он назвал Тюк-ки, что значит пушка. Но он ее никогда не ласкал. Такой он был мрачный человек. И очень упрямый.
И когда он ходил на лыжах по лесу, выискивая, кого бы убить, он посылал Тюкки с запиской о том, что высмотрел. И Тюкки бежала между сугробов, высуни язык, и приносила командиру записку. Она лежала у ней в кармашке, который был прикреплен к ошейнику.
Кискисяйнен любил стрелять из-за угла, добивать раненых, и даже своих раненых товарищей, которые не могли двигаться, он тоже убивал, говоря: «Так будет лучше».
Дела белофиннов становились все хуже и хуже. Раз, на перекрестке дорог, рано утром ему сказал начальник отряда шюцкоров:
— Кискисяйнен, мы уходим, мы уже поставили мины на дороге, и тут больше делать нечего. Большевики прорвались и скоро будут здесь. Слышишь, какая пальба ...
Кискисяйнен прислушался. Пальба все приближалась. Но он сказал начальнику:
— Я не могу уйти. Я послал Тюкки с запиской, и ее все нет. Я должен ее дожидаться здесь. Я назначил ей тут свиданье.
7
Начальник пожал плечами, и все ушли. А Кискисяйнен выбрал большое дерево и полез на него. Он спрятался за громадными ветвями, на которых лежали пушистые хлопья сне-. га. Сам он был в белом халате.
Только успел он притаиться, как на перекресток выкатились гремя танки, на танках лежали красноармейцы с винтовками и пулеметами. Они проехали, и за ними скоро показалась артиллерия.
Потом шли еще войска, ехали грузовики, нагруженные снарядами, снова шли танки, за ними броневики, и Кискисяйнен чуть от страху не упал с дерева, так как кругом него двигалось несметное войско.
И он говорил сам себе: «С таким большим войском я воевать не могу. Я только подожду свою Тюкки, и мы уйдем тихотихо».
Его пальцы свело от холода. Он почти примерз к суку. И уже сутки ничего не ел. Только глядел все вниз на перекресток — не идет ли Тюкки?..
Тюкки прибежала туда, куда послал ее Кискисяйнен, но там уже никого не было. Она бегала по лесам, над ней свистели пули, она обнюхивала какие-то тряпки на снегу, круглые граненые бомбы, винтовки, воткнутые в сугроб, убитых белофиннов ...
Она сама не помнила, сколько она пробежала за эти два дня. Она не пила, не ела, она иногда лизала снег, и в голове ее был туман. Она так устала и так похудела, что ребра ее были видны сквозь кожу.
Тогда она стала кружить около того перекрестка, где должен был ждать ее Кискисяйнен. Но там проходило столько незна-•комых людей, столько машин, что она уже от холода и усталости ничего не понимала.
Она подбегала к кострам, где сидели люди в тулупах и в полушубках, она нюхала |регулировщиков в бе-'лых халатах на перекрестке.
На нее шипели машины, мимо тарахтели мотоциклы, но Киски-»сяйнена нигде не было. Она же не могла знать, что он сидит на дереве.
Наконец ее заметили. У нее из кармашка торчала записка. Бойцы стали кричать:
— Смотрите, белофинская собака! Ловите ее!
Все закричали, и она от страха прыгнула под грузовик, перебежала дорогу и спряталась в кусты, но ее и там заметили. Она выбежала снова на дорогу и упала от усталости к ногам высокого человека в желтом полушубке, перетянутом широким ремнем.
Он взял ее ласково за шею и начал гладить. Потом он дал ей кусок сахару, и она съела его, почти не грызя: так она была голодна. Записку он вынул из кармашка, передал другому человеку, а сам привязал ей к ошейнику ремень и повел ее, говоря:
— Сейчас мы тебя покормим. Ишь, какая дохлая. Навоевалась — хватит!
И когда этот высокий человек повел ее, Кискисяйнен это увидел. Он только сказал по-фински:
— Хювясти, Тюкки. (Прощай, Тюкки).
Посмотрел, сколько у него осталось патронов. У него осталось всего несколько штук.
Два дня он уже просидел на дереве. Снова наступил вечер. Совсем уже мало двигалось на перекрестке машин. Наконец прошли последние. Наступила тишина, и только где-то впереди небо было красное, и оттуда доносилась сильная стрельба.
Тогда он осторожно слез, постоял, прислонившись к дереву. Разминал затекшие ноги. Потом он пошел куда глаза глядят. Он только старался не попадаться на глаза людям.
Больше ему в жизни нечего было делать. Войну он проиграл. Тюкки попала в плен. Тюкки убьют красные.
И вдруг он увидел полянку и на ней костер. У костра сидели и стояли бойцы. Сидел на поваленном дереве высокий человек, и у его ног лежала Тюкки, смотрела на костер, от которого шло тепло, и глодала кость, благодарно урча. Изредка рна поглядывала на высокого человека, гладившего ее сбитую, 'ободранную шерсть.
Кискисяйнену показалось, что он упал в костер, так ему стало жарко от злобы. Он прицелился и выстрелил в неблагодарную Тюкки. Но он так волновался, что задел ей только слегка лапу. Собака завизжала, и все
у костра вскочили. Они начали стрелять в Кискисяйнена, и он побежал прочь, не разбирая пути. За ним бежало много людей.
Он стрелял в них, оглядываясь на ходу. И так он бежал, пока не попал на пустынную дорогу, по которой никто не ходил, потому что ее еще не очистили от мин, которые поставили друзья Кискисяйнена — шюцкоры.
Но он уже не разбирал, куда бежит. Бе
жавшие за ним увидели издали, как черный столб дыма поднялся выше Кискисяйнена. Это взорвалась мина. Кискисяйнену показалось, что он полетел к верхушке той сосны, на которой сидел два дня.
Так погиб жестокий Кискисяйнен. А Тюкки перевязали лапу, и она, всхлипывая, стала догрызать вкусную большую кость у горячего ночного костра...
САМЫЙ БОЛЬШОЙ СТРАХ
Рассказ бойца
Нет, в бою я страха не испытывал. Только иногда мороз по коже или в пот ударит. А страх я испытал — и большой — совсем в другом месте.
Заняли мы хутор. Богатый хутор был. Кулаки жили, наверное. Смотрим — масло в кадке, мука белая, керосину сколько хочешь. Занавески на окнах. Только бедные коровы кверх ногами лежат. Всех бандиты порезали и даже кота убили и в сугроб поставили перед домом.
Остались мы ночевать на этом хуторе. Я говорю товарищам:
— Уж я вас блинами накормлю такими, что пальчики оближете, я умею блины готовить не хуже повара.
Раз-раз — поискал, нашел соду, размесил тесто, сковородки приспособил и только хотел было блинов попробовать, входит политрук наш, говорит:
— Чего это вы, Гришин, задумали? Отставить!
— Как, — говорю, — отставить, товарищ политрук? Блины-то подгорят, — как же это отставить?..
— Пусть совсем сгорят, — говорит политрук. — Запрещаю вам их готовить. А, может, все эти припасы отравлены, и вы прямо на тот свет после этих блинов отправитесь, а вам воевать завтра нужно.
Тут мои товарищи все заговорили:
— Правильно, Гришин, это, верно, все с крысиной отравой. Это нарочно белофинны оставили, чтобы нас всех отравить.
Стал я спорить с ними, но политрук говорит:
— Я приказываю отставить — и точка! А
завтра утром вы, Гришин, возьмите образчик этих продуктов, станьте на лыжи и пойдите во второй эшелон. Там есть такая девица, которая производит продуктам испытание. Вот вы ей все эти образцы и представьте. А потом нас нагоните. Слышите? ..
— Есть, — говорю, — отыскать во втором эшелоне утром девицу, которая производит испытание блинам ...
— Да не блинам, — говорит политрук, — а продуктам. Вы про блины, Гришин, забудьте.
Ушел политрук, посмеялись надо мной товарищи и спать легли. Остался я один на один с блинами. Такие они красивые, поджаристые, хрустящие, думаю: «рискну, так и быть». И взял блины, свернул их потолще, положил на них масла, сметаны, да и съел и губы вытер. Вкусные блины. Только меня раздразнили эти блины. Я оглянулся — да еще на сковородку — и пошло. Ел я эти блины, и так они пришлись по душе, что сколько я их съел — не сосчитать.
Насытился так, что больше уж не могу. Вот теперь и поспать можно. Лег и заснул — только сны были какие-то тяжелые. Снился мне толстый белофинн, стоял он надо мной и все как-то подло хихикал. Я не выдержал, плюнул на него и проснулся. Не могу больше заснуть.
И так в боку колет, хоть кричи. И в животе тяжесть какая-то. Изжога такая, что целый •колодец бы выпил. Покрылся я смертельным потом. Вот, думаю, умираю — блины отравленные человека сгубили. И такая на меня напала грусть — прямо дышать не могу.
9
6
.ассвета долежал. Все встали, умы-егом начали, а я на свет глядеть не могу. 1акое состояние — хоть плачь.
— Что с тобой? — говорят товарищи. — Да, может, ты вчера блинов этих отравленных поел и сейчас помрешь ...
— Что вы, — говорю через силу, — я, наверное, простудился немного, и у меня лихорадка.
Собрал я эти проклятые образцы, стал на лыжи — еле итти могу. В животе точно пуд железа несу. Не иду, а ползу. И только думаю: приду и повинюсь — так и так. Может, там медленный яд какой был, и я буду года три помирать.
Волосы у меня дыбом встали от страха. И такого страха я никогда не испытывал в бою. Это у меня за всю войну был самый большой страх.
Пришел я совсем зеленый во второй эшелон, отыскал девицу. Жила она в палатке, перед палаткой ящики пустые от разных медицинских товаров, в палатке какие-то весы аптекарские, склянки, примус горит. Серьезная девица, полушубок в каких-то разноцветных пятнах, а сама сухая и черная. Взглянула на меня острыми глазами и говорит:
— Вы больны, товарищ?
Так неприятно спросила, что меня просто затрясло от этих слов. Но я сдержался и говорю:
— Вот я вам принес продукты посмотреть — не отравлены ли. Только поскорее посмотрите...
— Почему поскорей? — спрашивает. — Я и так быстро делаю. Посидите здесь, покурите, я сейчас все проверю.
Берет у меня банку со сметаной, кулечек с мукой, масла кусок и уходит к себе в палатку. А я сижу и ничему не радуюсь. И жизнь моя совсем кончается.
Сколько прошло времени, я уж не помню. Вероятно, немного, но мне казалось — очень
много. Я за это время попрощался со всеми родными и знакомыми, и со всеми друзьями, и с нашим политруком, которого я не послушался. И выбрал уже сосну, под которой попрошу меня положить и только не писать на дощечке, что я от вражеских блинов погиб. Все-таки я храбро сражался, и это всем известно.
Так я сидел, как не живой, и железо у меня в животе переворачивалось и меня терзало.
Вдруг меня девица берет за плечо и говорит:
— Товарищ, забирайте ваши образчики. Все в порядке — можете есть на здоровье.
Как она сказала, я вскочил и сразу так повеселел, что говорю:
— Я так и знал!
Она очень удивилась моей беспричинной веселости, брови свои подняла и спрашивает:
— А почему вы «так и знали», товарищ?
— Да я, — говорю, — вчера блинов штук двадцать съел с этой сметаной ...
Тогда девица и говорит ехидно:
— Зачем же вы ко мне приходили? То-то у вас вид такой задумчивый — вы просто блинами объелись. Страдаете?
— Страдаю, — говорю, — чистосердечно признаюсь — страдаю ...
— Ну, так я вам сейчас капель дам, но вы только больше не ешьте продуктов без проверки ...
— Что вы, что вы, товарищ, — говорю, — до конца войны крошки белофинской в рот не возьму ...
Принял я невкусных капель каких-то и помчался на лыжах так, что мне встречные бойцы кричали:
— Ишь, нарезает, не иначе — нормы сдает...
Но я уже на их насмешки не откликался, догнал своих и пошел в бой. И только потом, когда уже Выборг взяли, признался политруку, какой я самый большой страх испытал на войне.
Я. ФРАНКО
МОЕ ПРЕСТУПЛЕНИЕ
Рисунки Н. Кострова
В Западной Украине, недалеко от нефтяного города Дрогобыча, есть местечко Нагаевичи. Здесь в 1856 году в семье сельского кузнеца родился великий украинский писатель Иван Франко.
В отцовской кузнице началось знакомство Франко с тяжелой крестьянской жизнью. „На дне моих воспоминаний, — писал он,— до сих пор горит этот маленький, но мощный огонь. Это огонь в кузнице моего отца. И мне думается, что запас его я взял еще ребенком в далекий путь жизни. И он не погас до сих пор".
Все, что написал Франко, — его стихи, повести и публицистические статьи, — дышит горячей любовью к украинскому народу и ненавистью к его угнетателям.
Несколько раз он сидел в тюрьме, печатание его произведений запрещалось цензурой, готовые книги конфисковывались.
Сейчас произведения Ивана Франко издаются и на украинском и на русском языках. Его именем назван первый колхоз Западной Украины.
В этом году 28 мая исполняется двадцать пять лет со дня смерти великого украинского писателя-революционера.
Наконец наступила весна. Настали чудесные теплые дни, когда после долгой зимней неволи в тесных душных избах мы, деревен-
ские дети, могли впервые вырваться на свободу и бегать по улицам.
На далеких вершинах Карпат еще блестели огромные снеговые шапки, но солнце уже ласково усмехалось первой весенней зелени, а наша маленькая речка гневно бурлила в своих крутых берегах.
В один из таких теплых дней мы, ребятишки, отправились в лес проведать своих добрых знакомых: могучий старый дуб, по сучьям которого мы взапуски с белками лазили прошлым летом, высокую березу с жалобно поникшими ветвями, которые мы нагибали для того, чтобы на них качаться, глубокое прозрачное озеро, где ловили рыбу, где, когда припекало солнце, с криком и визгом мы освежались в чистой <воде.
Каждый уголок, каждую веточку мы осматривали и исследовали самым тщательным образом, загля-
дывали под каждый прут, под каждый лопух, под каждый куст.
— Тсс ... Тсс ... — зашипели вдруг ребя-
та, шедшие впереди меня, и, припавши к земле, поползли тихо вперед, стараясь без шума обойти близлежащий корень.
— Что там такое, что такое? — спросил я также шопотом.	—
— Птичка, птичка... Не видишь разве ее?
— Где она, где?"
— Вот здесь, в корнях ... побежала ... Мы еще такой не видали... Не летает, верно, только бегает.
Пока товарищи окружали обнаженные корни дерева, я пошел напрямик, осторожно раздвинул густые ветви кустарника и действительно увидел маленькую птичку, .которая спряталась в прошлогодней сухой траве.
Не знаю, была ли она слишком слабой, или перепуганной, но, увидавши меня над собой, птичка не полетела и не побежала. В ту же минуту она была в моей руке.
11
See ребята сбежались, чтобы увидеть мою пленницу.
— Ах, какая красивая птичка!
— Такой птички я еще никогда не видел.
— Поглядите-ка на ее глаза!
— А ее перышки!
Это была маленькая болотная птичка, которая в нашей горной местности показывается очень редко.
Перья на ней были пепельно-серые с легким перламутровым отливом; у нее был тоненький темно-зеленый клюв и такие же тоненькие длинные ножки.
Птичка сидела на моей руке, прикрытая ладонью, не билась и не клевалась, как это делают всегда дикие птицы, когда их поймают в руки.
— Что ты думаешь с ней делать? — спросили меня товарищи, посматривая завистливыми глазами на красивую пленницу в моей руке.
— Понесу ее домой.
— Изжаришь ее?
— Не знаю ... Нет — я буду ее выкармли-
вать.
— А ты знаешь, что она ест?
— Посмотрю — если она не захочет есть хлеб, то дам ей мух, а если не мух, то' червей, а если не червей, то семена или пшено. Уж что-нибудь найду для нее.
Я, действительно, понес маленькую красивую птичку домой и посадил ее не в клетку, а между рам двойного окна, где она могла свободно бегать и летать и где было больше света и воздуха.
Птичка не летала и не порхала, а только бегала вдоль рам, то тут, то там постукивала своим тоненьким носиком по стеклу и печально, как мне казалось, посматривала на широкий вольный свет. Иногда она задумывалась, склоняла головку набок и надолго устремляла глаза на ветви цветущей яблони, а потом вновь кивала головкой так печально, как будто хотела сказать: «Ах, как там на дворе хорошо и тепло... но моя весна пропала: я в неволе».
Я несколько минут смотрел на нее, и вдруг меня словно что-то кольнуло в сердце. Мне самому стало грустно.
«Пусти ее. Для чего ты будешь ее здесь держать?» прошептал мне какой-то внутренний голос.
«Но ведь она такая прекрасная, и ведь я же поймал ее, — ответил я самому себе. —
Может быть, она привыкнет. Если бы только я знал, чем ее кормить? ..»
С кормлением птички было много хлопот. Я посыпал ей крошек хлеба, немного пшена и проса и ’ положил несколько мух. Поставил воды и ушел прочь, чтобы не беспокоить ее.
Когда вечером я вернулся домой и заглянул к своей пленнице, то увидел, что она не прикоснулась к пище. Она сидела в уголке, высоко подняв тоненькую шейку, и не мигая глядела сквозь окно на двор, где посреди пурпурового пожара заходило солнце за снеговую шапку «Хребта-горы», и время от времени кивала головой так печально и безнадежно, что я от жалости не мог смотреть на нее.
«Может быть, это ночная пташка, — подумал я, — и будет кушать только ночью?»
Эта мысль успокоила меня немного, и я крепко заснул.
Рано утром, еще до восхода солнца, я побежал к моей птичке. Она сидела на прежнем месте, где я вечером видел ее, и все вытягивала шейку высоко вверх, также не мигая глазами, и смотрела на широкий вольный свет за стеклами окна, и по временам качала головкой.
К пище она попрежнему не прикасалась.
«Пусти ее, пусти ее, — заговорил опять внутренний голос. — Зачем ты мучаешь? Ведь она погибнет с голоду».
«Нет, — отозвался другой, упрямый голос. — Я должен узнать, чем она питается. Принесу ей слизняков, лягушечьей икры и червей».
Не знаю, откуда у меня появилась такая мысль, что птичка может есть лягушечью икру.
Я побежал на выгон, насобирал мелких слизняков, накопал червей, выловил в воде хорошую горсть лягушечьей икры и принес все это моей пленнице.
Птичка даже внимания не обратила на положенную перед ней пищу. Не выразив ни страха, ни любопытства, ни малейшего аппетита, она равнодушно смотрела на все эти лакомства. Казалось, что только зесна, солнце
и тепло там, на широком вольном свете, влекли ее.
В этот день я должен был уйти из дому и вернуться только вечером. Возвратясь домой, я поспешил к моей пленнице. Она опять легонько бегала вдоль рам, постукивая о стекла носиком, но до пищи, как видно, еще не дотрагивалась.
12
«Что за диво?» подумал я и хотел сейчас же выпустить ее на волю. Но мне пришла вдруг мысль, что теперь она, ослабленная голодом, неспособна летать. И если ее сейчас же вечером выпустить на свободу, то она может стать слишком легкой добычей для нашего кота. Лучше будет, если она сегодня переночует у меня, а завтра рано утром я отнесу ее на то самое место, где поймал ее, и пущу на свободу.
На другой день я проснулся рано и побё-жал к своей пленнице.
Она все еще не дотронулась ни до какой еды и сидела, слабая и пригорюнившаяся, в темном уголке, посматривая сквозь окно на волю.
Я взял птичку, и она не вырывалась из рук, а глядела на меня невыразимо-печальными глазками, какими смотрела сквозь рамы на солнце и на ветки яблонь. Она кивнула головкой, словно хотела сказать: «Да, да ... Знаю, куда меня несут. Я уже давно знала, что все кончится этим».
Я вынес птичку на двор. Она спокойно сидела на моей руке и не шевелилась. Я чувствовал ее мягкие перышки и ее теплое тело.
«А вкусно, вероятно, ее мясо, — промелькнула у меня мысль. — А если ее зарезать и зажарить?»
«Пусти, пусти ее, — шептало что-то внутри меня. Ведь она такая маленькая. Не стоит она того, чтобы ее жарить ...»
«Но все же жалко ее пускать... Я же поймал ее», подымалось ребячье упрямство у меня в груди.
«Пусти ее, пусти», опять шептало что-то тихо, тихо в глубине моей души.
А пташка сидела спокойно в моей руке. Я открыл руку, но она не полетела.
«Видишь, она сама не хочет... Ты позволил ей улететь, она сама не хочет...» — заговорил опять голос.
«Но ведь она слабая и изголодавшаяся», что-то тихо ответило в моей душе.
«Э, а что там!» — вскрикнуло опять злое упрямство, и в ту же минуту я скрутил головку маленькой красивой пташке.
И вдруг сразу сломилось и рассеялось все мое упрямство. Я ясно почувствовал, что вот здесь, перед лицом этого ясного, теплого весеннего солнца, я совершил жестокий, бесцельный поступок. Ведь я не могу использовать ни перьев этого бедного птенчика,. ни употребить его мясо в пищу.
Не имея сил взглянуть еще раз на эту птичку, я выпустил ее из рук и, опозоренный и разбитый, побежал прочь, прочь от нее, чтобы не видеть ее, чтобы забыть о ней.
Мне очень хотелось плакать, но я не мог. Что-то клещами стиснуло мою душу, и я не мог слезами заглушить свою душевную боль. Мне казалось, что маленькая красивая птичка глядит на меня своими невыразимо-грустными глазами, глядит с тихою скорбью, кивает головкой и шепчет тихо-тихо:
— Ах, я это знала, что пропала моя весна, что неволя будет для меня одновременно и смертью.
Мягкое, впечатлительное детское сердце не долго хранит тревоги. Через два-три дня я уже не думал больше о птичке и о ее несчастной доле.
Но воспоминание о ней не совсем умерло в моей душе.
Прошло целых двадцать лет, и на меня нагрянул первый удар судьбы. Я, молодой, с сердцем, полным огня и желанья жить и любить, среди чудесной весны, страдал и увядал в тюрьме. Все мои надежды были разбиты и растоптаны жестокими людьми, изувечено и разрушено все то, что я считал самым драгоценным сокровищем своей души. Тогда, посреди тревожной ночи, мне приснилась та маленькая красивая птичка с грустными, полными тихой скорби глазками, и мне послышались простые, страшные слова: «Ах, моя весна пропала, я в неволе. Знаю уж, чем все это кончится».
И я знаю, что мне жить недолго: жестокие люди за мою любовь к правде и свободе сделают со мной то, что я сделал когда-то с маленькой невинной птичкой...
Перевела с украинского
С. Лялицкая.

Весь первый день Лела просидела в углу тюремного двора на раскаленных от солнца плитах, у стены, прикрывшись платком, не смея глядеть на то, что происходит вокруг.
«Джелхана!.. Неволя!.. — думала Лела, глотая соленые слезы. — Как же теперь я найду отца?»
Она слышала стоны, шорох, кто-то проходил мимо, кто-то толкнул ее и прошептал оскорбительное слово. Лела не шевельнулась.
Только после полудня, осмелев, она откинула край своего белого сари и тотчас закрылась им снова.
. Леле показалось, что она видит страшный сон.
Что за странный человек стоит там, в дальнем углу двора, не касаясь земли, раскинув непомерно длинные руки? Или он подвешен за руки к деревянному брусу? А вон тот, весь распухший, с двумя головами?.. Или это два человека связаны вместе и прикручены к бревну? Почему у того, крайнего, только одна нога, он весь согнулся и стонет так ужасно?
«Что же это такое?» — с трепетом подумала Лела.
— Сними с меня сари! — услышала она подле себя чей-то голос.
Рядом с нею, у стены, скорчились две фигуры под белыми женскими платками. Одна из женщин громко стонала.
Лела сдернула платок с лица соседки.
Она увидела сидящую на корточках растрепанную молодую женщину со сведенными к груди руками. Кисти рук у женщины были зажаты двумя кусками дерева, забиты клиньями и крепко обвиты веревкой.
Из распухших пальцев сочилась темная кровь.
— Что это? — испуганно спросила Лела.
— Китти-анундал ... Колодки, — ответила женщина.
Вторая женщина тоже зашевелилась.
— Посмотри! — сказала вторая.
Она показала Леле свои руки: почерневшие суставы, обнаженное до костей гниющее мясо.
— С меня только вчера сняли колодки! — сказала вторая.
— За что это? — спросила Лела.
— Мы ткачихи, — объяснила женщина. — Мы ткали шерсть в Бехаре. Саибы запрещают нам ткать шерсть на своих станках.
Ужас охватил Лелу, она не знала, что сказать.
Тут раздались голоса, вошли двое людей. Волна испуга прокатилась по двору.
— Сейчас начнется! — сказала ткачиха из Бехара.
Один из вошедших, рослый афганец в зеленой чалме, в больших серьгах, оглядел двор. Все притихли.
— Вот этого! — указал ему второй, низенький саиб в белом пробковом шлеме, с недобрым бритым лицом. Он указал на скорчившегося у стены пожилого индуса в поварском колпаке, в полосатой тряпке вокруг бедер.
Афганец вытащил индуса на середину двора.
Повар побелел и затрясся, хоть пытка еще не началась.
— Бедный Рунбар! — сказала ткачиха. Она закрыла лицо, чтобы не видеть.
14
. Индуса потащили куда-то за ограду, в дальний угол двора.
— О-о! .. А-а! .. — ужасный вой понесся из-за ограды.
— Пытают! — сказала младшая ткачиха. — У его хозяина, Гордон-саиба, пропала нить жемчуга. Второй день мучают несчастного Рунбара, хотят дознаться, не он ли взял жемчуг.
— Я посажу тебе мехтара на живот! — резким голосом кричал за оградой маленький саиб.
По двору, подталкивая, провели мальчишку, метельщика улиц.
— Ай-ай!.. Бедный Рунбар! — закричали женщины. — Мехтар, метельщик улиц, коснется его тела, — бедный повар, он потеряет свою касту ... Ай-ай, какое злое сердце у маленького саиба!
— Где жемчуг Гордон-саиба? — кричал за оградой маленький саиб.
— Не брал! Не знаю! — хрипел и стонал повар.
Скоро стоны за оградой затихли. Повара протащили за ноги через весь двор. Он потерял сознание.
Маленький саиб обошел заключенных. Люди стояли, согнувшись, под солнцем, долгие часы без воды, некоторые на одной ноге, с прикрученными назад руками, иные с тяжелой кладью кирпичей на пояснице. Это были крестьяне, не внесшйе налога.
Маленький саиб велел посыпать солью распухшие, обожженные спины самым упорным и ушел.
— Сиди тихо, девочка, может быть, маленький саиб не так скоро вспомнит о тебе, — сказала первая ткачиха, — у маленького саиба много дела.
Лела скорчилась у стены, не смея вымолвить слово. Солнце зашло, разнесли в кадках кукурузную кашу. Ночная стража стала у ворот, и Лела уснула, накрывшись своим платком, на голых плитах тюремного двора, рядом с ткачихами из Бехара. Так прошел ее первый день в калькуттской тюрьме.
Должно быть, маленькому Фреду привезли из Бомбея новую куклу: Пембертоны забыли о Леле. Прошло семь-восемь дней, никто не приходил за нею.
Лела быстро изучила свою тюрьму. Скоро она знйла все ее закоулки, места пыток, подвалы и углубления за решеткой в толстой стене, где лежали больные.
Один из заключенных остановил на себе внимание Лелы.
Он сидел в углу двора, отделенный от всех
невысокой оградой. На лбу заключенного, из-под белой тряпки, которой была повязана его голова, виднелись три поперечные черные стрелы.
«Неприкасаемый!» — поняла Лела.
* Заключенный был из касты парий, самой низшей из всех каст Индии.
Метельщики улиц — мехтары, кожевники, пахнущие кожей убитых животных чамары, даже люди касты «пасси» — чистильщики задних дворов, — и те, по законам индусской религии, считаются выше парий. Человек другой касты не имеет права коснуться его или разделить с ним пищу. Коснувшись, он тотчас становился парией.
Пария не имел права напиться воды из общего арыка. Хлеб ему кидали издали. Заключенный казался немым, он сидел молча, равномерно качаясь взад и вперед, и носом тихонько выпевал одну ноту, один непонятный гнусавый звук: ННИИ ... НННИ ...
Что-то неуловимое в лице парии показалось Леле знакомым. Она внимательно приглядывалась к неприкасаемому. Где она видела это худое, слегка тронутое оспой лицо?.. А этот взгляд, быстрый взгляд блестящих серых глаз, которым пария как-то раз неожиданно зорко обвел тюремный двор? ..
Лела плохо спада по ночам, все увиденное за день терзало ее воображение ночью. Как-то раз, устав лежать без сна на холодных каменных плитах, Леля встала и пошла вдоль стены. Она явственно услышала негромкие голоса за глиняной оградой, где сидел неприкасаемый. Лела заглянула за ограду и обмерла.
Человек пятнадцать сидели вокруг парии тесным кружком, все рядом, люди разных каст — и пассии, и шудра, и чамары ... По-• вар сидел рядом с мальчишкой-мехтаром и касался его плечом. Все сидели близко подле парии, не боясь его коснуться, смотрели парии в лицо и слушали, что он говорит.
— Сто лет! —говорил пария, -и Лела вздрогнула, услышав его голос. — Сто лет jHrp-саиб бродит по нашей несчастной стране, терзает и рвет когтями ее тело ...
Этот хрипловатый, точно слегка простуженный голос... Лела прикрыла глаза, воспоминание ослепило ее. Высокие черные ели, колокол на перекладине, хижина в горах, и молодой путник, принесший матери весть об отце, Инсуре Панди.
«Чандра-Синг!» — едва не вскрикнула Лела, но сдержалась. Она стала слушать.
— Пастухи, гончары, метельщики улиц, водоносы, ткачи, шелководы! Мы должны биться все, как один, позабыв о различии рождения... Как загонщики в деревне, охо-
75
Инддса потащили в дальний дгол двора.
тясь на тигра, длинной цепью, живой изгородью становятся в круг, нацелив копья, чтобы не дать тигру прорваться в родную деревню,— так мы все живой цепью должны вставать на защиту нашей страны ... Время пришло! ..
— Пришло! — нестройные, полные ненависти голоса подхватили слова парии. — Пришло время гнать саибов из нашей страны.
— По военным станциям уже брошено слово!
— Скоро мы погоним злого тигра из наших городов и деревень!..
Лела не слушала дальше. Она ушла к себе и в волнении провела остаток ночи. Утром Лела снова подошла к глиняной стене. Неприкасаемый качался взад и вперед на скрещенных ногах, глаза его были полузакрыты, носом он выпевал все ту же надоедливую ноту, точно немой: ННИИ ... ННИИ ...
— Чандра-Синг! — тихонько сказала Лела. Пария вздрогнул, но век не поднял ...
— ННИИ ... ННИИ ... — пел он.
— Чандра-Синг, ты помнишь Батму Севани? — опросила Лела.
Немой перестал петь.
— Я ее дочь, — сказала Лела.
— Где Батма? — спросил Чандра-Синг.
— Умерла, — сказала Лела. — Я пришла
сюда, в Калькутту, Большим колесным пу* тем. Я ищу отца.
— Твой отец далеко, — сказал Чандра Синг.
— Где он? —- спросила Лела.
Чандра-Синг помолчал.
— До Дели далек путь, — ответил он Леле индусской пословицей.
— Научи меня, Чандра-Синг! — встрепенулась Лела. — Научи меня, как найти отца.
— Ты слыхала, о чем я говорил с людьми ночью? —Опросил пария.
— Слыхала, — ответила Лела.
— Что ты скажешь в ответ?
— Тигру надо обломать когти!—сказала Лела. — Для этого мы все хороши — и женщины, и взрослые, и дети.
Лела вынула из-под женского платка небольшой изогнутый кинжал, подарок матери, и тотчас спрятала снова.
Чандра-Синг кивнул.
— Да, Лела, — сказал Чандра-Синг. — Ты — дочь нашего Панд и. Ты уйдешь отсюда со мной.
— А сам Панди — где он? — спросила Лела. Она вся напряглась, ожидая ответа.
— До Дели далек путь, — непонятной пословицей снова ответил ей пария. — Жди и будь терпелива, Лела, ты уйдешь отсюда со мной.
16
Глава седьмая
ГЛАВНЫЙ НАНДИ
Полковник Гаррис был встревожен. Он застал у себя в туземных линиях незнакомого человека. Все замолчали, когда Гаррис вошел в помещение канониров. Он увидел замешательство на лицах. Чужой стоял вполоборота и не повернулся к полковнику. Он был грязен, хмур и не отвечал на вопросы. Гаррис велел задержать бродягу.
Полковник шел к себе большими шагами, через всю военную станцию. Только что зашло солнце, земля, накалившаяся за день, жгла ему ступни сквозь тонкие подошвы сандалий.
Полковник был в дурном расположении духа. Он с тревогой ждал вестей из дому, из Англии.
Неужели Генри Бедфорд, старый друг, решился, отплывая из Лондона, взять с собой в Индию его младшую дочь, Дженни? Отпуск Генри кончился в первых числах апреля, а письмо с предупреждением послано ему в марте. Ужасно, если письмо опоздало.
Везти с собою в Индию, сейчас, в такое время, двенадцатилетнюю девочку — это безумная затея. Неужели Генри не понимает, что Индия — сейчас не место для женщин и детей?
— Мы не знаем, что с нами самими будет завтра! — почти вслух сказал полковник.
Он нервно закурил сигару.
Все началось с Барракпура: два полка сипаев взбунтовались. На учении отказались принять вновь розданные патроны.
Зачинщик, по имени Панди, стрелял в британского офицера. Беспорядка было много, оба туземных полка пришлось разоружить.
А теперь разоруженные сипаи разбрелись по всей стране, мутят народ на военных станциях. ..
Ствол мушкета блеснул среди перистой листвы. У крытого водоема — каменная будка и часовой.
— Все ли спокойно на посту?
— Все спокойно, полковник -саиб?..
Спокойно? А на соседней станции вот уже две ночи подряд горят офицерские дома. По всему нижнему Бенгалу офицеры с марта месяца спят с пистолетами под подушкой. Туземные линии по ночам гудят, как разворошенный улей...
Полковник швырнул сигару.
Что, если его письмо в Лондон пришло слишком поздно? И Бедфорд с Дженни уже плывут в Индию? ..
Луна взошла. Она осветила круглое каменное здание, полуприкрытое большими лапчатыми листьями банановых деревьев. Склад
2 .Кастер* Н t—895	/7
оружия — и туземная стража у склада. Кто дежурный? В свете луны полковник разглядел круглое веселое лицо Лалл-Синга, своего туземного капрала. Этот всегда улыбается, каналья.
— Все ли спокойно на посту?
— Все спокойно, саиб!
«Все спокойно», и эта улыбка, за которую полковнику хочется ударить Лалл-Синга в челюсть.
— Доброй ночи, Лалл-Синг!..
— Доброй ночи, саиб!..
Полковник вышел на главную аллею. Справа, за деревьями, светились большие окна офицерского собрания. Сегодня в собрании ждут новостей: обещал приехать майор Ходсон. У майора всегда какие-нибудь особенные сведения в запасе.
Но полковник свернул к своему дому. В собрание — потом. Сперва надо допросить этого бродягу, пойманного сегодня.
* * *
Вестовой принес светильник и поставил на стол. Полковник сбросил китель — жарко. Сел в плетеное кресло-качалку и, оттолкнувшись ногой, слегка раскачал кресло.
— Ввести! — приказал полковник.
Человека ввели. Стража стала по бокам двери.
— Имя? — начал полковник.
Человек пробормотал что-то невнятно, не разжимая губ. Он смотрел куда-то вбок, с бесстрастным, тупым выражением.
— Откуда идешь?
Опять невнятное бормотание и тупой, непонимающий взгляд.
Чалма у человека была завязана, как у мусульманина, наперекрест над лбом, но из-под мусульманской чалмы виднелись длинные волосы индуса.
— Мусульманин? — спросил полковник.
Человек отрицательно мотнул головой.
— Индус?
Опять невнятное бормотание.
— Патхан? Перс? — полковник терял терпе -ние.
— Нет.
— Кто же? Говори! — крикнул полковник.
— Земледелец с гор, — равнодушно сказал человек. Он указал рукой куда-то на север.
Услышав этот голос, глухой, невнятный, полковник насторожился. Человек говорил на языке урду, — на этом языке говорят по всей верхней Индии. Но что-то в его произношении было необычно, Гаррис не мог уловить — что именно.
«Раджпутана?» подумал полковник.
Он внимательно вгляделся в человека.
Тот осторожно перевел взгляд, и на секун-
Ю
офицер Ост-Индской компании, Ходсон исходил на своем быстроходном верблюде все дороги верхней Индии. «Верблюд мой крив, зато я хорошо вижу на оба глаза», говорил Ходсон. Он всегда привозил новости, необыкновенные новости. Перед майором поставили стакан крепкой пальмовой водки, офицеры бросили карты, все слушали майора.
— Не явный враг страшен, а тайный, — говорил майор, обводя сидящих внимательными светлыми глазами. — Знаете ли вы, джентльмены, что в Индии с начала этого года уже идет война?.. Война тайная, творимая сотнями невидимых рук. Хлебец-вестник вот уже третий месяц странствует по деревням с непонятной, пугающей быстротой: сегодня знают шесть деревень, послезавтра — сто. Тайный сговор среди крестьян, сипаи шепчут условные слова, назначают сроки ...
Майор глотнул сладкой водки и отодвинул стакан.
— Мы охотимся за фокусниками, факирами, за тхаггами — душителями детей ... за фанатикам», сжигающими вдов. Это все не то, джентльмены! Пускай еще десяток женщин сожгут на похоронах изуверы — разве это важно?.. Не старая Индия страшна, а новая, молодая, идущая ей на смену. Не бунта фанатиков бояться надо нам в Индии, а восстания народного!..
Майор налил себе еще водки и, не хмелея, обвел стол зоркими глазами.
— Припомните, джентльмены, этот случай в Барракпуре. Отказались принять новые патроны. Испугались будто бы жира, которым смазана бумажная обертка!.. «Жир священной коровы! — кричали на параде. — Мы не можем его коснуться! .. Мы, брамины, оскверним свою касту! .. Как мы вернемся, опозоренные, в свою родную деревню?» А ведь вол-новались-то, канальи, больше всего не в гренадерском, а в простом пехотном, где браминов мало ... Нет, патроны — просто предлог к неповиновению. А этот зачинщик Панди и его сообщники, оба тоже Панди? .. Мангал Панди стрелял, Б^джонат Панди покрывал, а Инсур Панди других призывал к неповиновению. Трое Панди в одном заговоре. У них в Бен-галз этих Панди сколько угодно, как у нас Джонсонов или Джэксонов — родовое индусское имя. Поди разбери, кто главный зачинщик. Знаете ли вы, джентльмены, что получилось? Взяли всего троих, а потом произошла какая-то индусская путаница: не то повесили не того Панди, которого надо, или кто-то за кого-то добровольно пошел на казнь, — индусы ведь не боятся смерти, — только один из этих Панди бежал, и, может быть, как раз главный смутьян ... Представьте себе — зуба-
18
ду они встретились глазами — индус и полковник, — точно померились силами.
Дерзкая, откровенная усмешка блеснула в глазах индуса, он отвел глаза.
«Опасный, дьявол!» подумал полковник.
В том, как индус стоял, вытянувшись у косяка двери, полковник узнавал привычную манеру солдата. А эти чудовищные лохмотья на бедрах!.. Гаррис готов был поклясться, что это — потерявшие цвет и форму обрывки солдатских панталон.
— Обыскать! — сказал полковник.
Голая волосатая грудь под безрукавкой, жалкая крестьянская сумка за плечом.
— Ничего! — сказал джемадар.
Человек улыбался, смотря в сторону.
И вдруг Гаррис остановил раскачавшееся кресло.
— Дай сюда сумку! — сказал Гаррис.
Сумка была пуста, несколько жалких хлебных крошек на дне, и ничего больше. Но полковник выдернул перевязывавшую ее полоску кожи и поднял над головой:
— Сипай! — закричал полковник. — Беглый сипай!
Полоска кожи была ремешком от солдатского подсумка.
На одну секунду изменилось, сверкнув опаской, настороженностью, лицо человека, и опять это притворно-тупое выражение ...
— Какого полка? — кричал полковник.
Сипай молчал.
— Я тебя повешу, мерзавец! Зачем ты пришел ко мне в линии?
— Земляков повидать! — сказал сипай.
Он смотрел теперь прямо в лицо полковнику и, не скрываясь, широко, откровенно улыбался.
Гаррис соскочил со своего кресла. Он сделал два шага к сипаю и вдруг отступил.
Сипай улыбался, показывая странно укороченные, точно подпиленные передние зубы.
«Странный человек, подозрительный», с досадой подумал Гаррис.
— Уведите! — махнул он джемадару.
— Слушаю, полковник-саиб!
— Двойную стражу! — сказал полковник. — Отвечаешь ты!
— Слушаю, полковник-саиб!
Человека увели.
Еще не поздно было итти в собрание. Полковник натянул свежий китель.
«Завтра допрошу еще», думал Гаррис.
Майор Ходсон уже был в большой гостиной собрания.
Во всем Пенджабе, от Пешавара до Лагора, знали эту маленькую змеиную голову и зоркие светлые глаза. Длинный, худой, узкоплечий, «тощий саиб», как называли его индусы,
— Я тебя повешу I — закричал полковник.
ми перегрыз веревки из пальмовых волокон и бежал. Теперь ходит по военным станциям, мутит туземных солдат... Говорят, его видели в Мируте... Каналью легко узнать по зубам, зубы у него...
— Что? Зубы? .. — легкий плетеный стул полетел в угол, полковник Гаррис вдруг стремительно сорвался с места.
— Что случилось, полковник?
Гаррис не отвечал.
— Панди!., Это он!.. Панди! .. Главный Панди! —бормотал он, сбегая со ступенек веранды.
Задыхаясь, полковник бежал к солдатским линиям. Сержант-англичанин выскочил к нему навстречу.
— Мерзавца сюда!.. Скорее, Джонсон! Давайте сюда бродягу, которого я велел задержать сегодня.
Испуганный сержант едва шевелил белыми губами.
— Он убежал, сэр.
— Убежал?! — кровь хлынула полковнику в лицо, он схватился за пистолет. — Как они смели!.. А стража? ... Джемадара сюда!... Застрелю джемадара! ..
— Вся туземная стража убежала вместе с ним, сэр.
— И стража? Будь я проклят!.. — задох- . иудея полковник.
19
II
Глава восьмая
ДЖЕННИ ГАРРИС
Старое транспортное судно «Оливия» шло вдоль пустынного каменистого берега Африки на юг, торопясь к мысу Доброй Надежды до поздней весны — периода бурь и жестоких штормов у мыса. Две полевых батареи везла на борту «Оливия» и стрелков 88-го Ее Величества пехотного полка — регулярное годовое пополнение королевской армии в Индии. Майор Бриггс, старый офицер колониальной службы, начальник всего воинского состава, перевозимого на «Оливии», считал себя и своих солдат на мирном положении и потому весь день пил ром и брэнди, запершись у себя в каюте, или поднимался на палубу стрелять морских чаек, летавших за кормой. Капитан Бедфорд, начальник одной из двух батарей, рома не пил, не читал книг, скучал открыто всю дорогу и за обеденным столом подолгу рассказывал соседям о своем уютном индийском доме в Бомбее, на Малабарском холме, где в большом бассейне в саду плавают удивительные пестрые рыбы тридцати четырех пород. Бедфорд возвращался из Лондона в Индию после долгосрочного отпуска.
На борту военного транспорта был необычный пассажир: девочка двенадцати лет, Дженни Гаррис. Капитан Бедфорд вез Дженни к отцу, полковнику Гаррису,- в Аллигур.
Капитан «Оливии» уступил Дженни каюту своей жены, и Дженни очень нравилась ее маленькая каюта с круглым оконцем и с подвесной койкой, которую вечером опускали, а наутро подтягивали под самый потолок. В сильную качку подвесная постель Дженни отчаянно моталась из стороны в сторону и едва не ударялась о металлические скрепы стен.
Были и еще необычные пассажиры на борту «Оливии»: невысокий человек с несколько странным для европейца желтоватым цветом лица, в белой войлочной шляпе шотландского горца, в длинном старомодном сюртуке, с уродливой кривоногой черной собакой. Этот человек — его звали Аллан Мак-Ферней — постоянно носился по палубе с плотно набитым кожаным дорожным мешком и все хлопотал о том, чтобы мешок как-нибудь невзначай не подмочило водой. Оба офицера, Бедфорд и Бриггс, с первого дня не взлюбили Мак-Фер-нея.
— Вы заметили, Бриггс? .. — сказал капитан Бедфорд майору еще в первый день, когда, сырым и теплым апрельским утром, «Оливия» отошла от деревянных стен Арсенальной набережной старого Лондона. — Вы заметили, какая у этого человека необыкновенная шляпа?
— Безобразная шотландская шляпа! — сказал майор. — Этот человек — не джентльмен.
— Хуже того, майор, — сказал Бедфорд. — Приметьте, какова фамилия: Мак-Ферней ... Да это шотландская фамилия!
— Бесспорно! — сказал майор Бриггс. — И шляпа, и фамилия — одного происхождения. Этот человек — шотландец!
— Шотландец не может быть настоящим джентльменом.
— Никогда! — с глубоким убеждением сказал майор Бриггс. — А приметили ли вы, Бедфорд, цвет его кожи? Это — не загар. Это — печень.
— Конечно! — сказал Бедфорд. — Печень. Тропики.
— Я говорил с помощником капитана. Он знавал Мак-Фернея и раньше. Представьте себе, Бедфорд, этот шотландец пешком исходил всю Индию и весь Ближний Восток. Пешком обошел, жил среди диких кочевых племен. С какой целью — вот что я хотел бы узнать.
— Шотландец че может быть настоящим патриотом, — понизив голос, значительно сказал мистер Бедфорд.
— Никогда! — сказал майор.
Они помолчали.
— Не подослан ли французами этот человек? — сиплым голосом сказал майор.
— Возможно, весьма возможно, — кивнул Бедфорд.
Манор стал серьезен.
— Мы с вами отвечаем, дорогой Бедфорд, за солдат, перевозимых на «Оливии», за пятьсот человек, за две батареи. Надо узнать, что это за человек.
— Да и что он везет в своем дорожном мешке, — дополнил Бедфорд.
— Я поручу это Финеасу, — сказал майор.
Дженни нравился маленький темнолицый человек в белой шотландской шляпе. У него были синие глаза северянина. Глуховатым спокойным голосом он часами беседовал со своей собакой Самом — негромко, терпеливо, словно объяснял ему что-то, и Сам тихо и хрипло повизгивал в ответ, точно хрюкал. Часто шотландец спускался на нижнюю палубу, где прямо на полу, без коек, расположились стрелки. Здесь у него быстро завелись друзья. Мак-Ферней подолгу разговаривал с матросами, с солдатами, с корабельными юнгами. Зато почти никогда не задерживался для беседы за обеденным столом, в офицерской кают-компании. А когда как-то раз здесь зашел разговор о генерал-губернаторе Индии, лорде Каннинге, и Мак-Ферней громко, на всю кают-компанию, объявил, что лорд Каннинг понимает в индийских делах ровно столько же, сколько его пес Сам в райских яблоках, — оба старших офицера, Бедфорд' и Бриггс, окончательно возненавидели шотландца.
У Рио-де-Оро их долго трепала буря. Огромные волны перекатывались через палубу, все старое судно скрипело и стонало, как перед страшным судом. Незакрепленные саквояжи и баулы, подпрыгивая, ездили по полу. Каюта Дженни находилась рядом с каютой шотландца Мак-Фернея. Наскучив лежать в своей подвесной постели, Дженни как-то раз вечером вышла в узенький коридор. За дверью соседней каюты она услышала странное бормотание: — Сунда-Датта ... Сакра-Нат ... Бхатта-Муддра .. —то повышая, то понижая голос, на разные тона бормотал шотландец у себя в каюте. Что означали эти слова? Дженни постояла под дверью, но войти в каюту и спросить самого Мак-Фернея не решилась.
* * *
На тридцать восьмой день путешествия они вошли в тропики. Буря давно утихла. Море было мутно-серебряного цвета; по ночам над водой светились летающие рыбы. Большая Медведица пропала в небе, Дженни долго искала Южный Крест; помощник капитана указал ей на несколько ярких крупных звезд, и Дженни никак не могла собрать их в фигуру креста — так далека была звезда от звезды.
Уже после захода солнца Дженни вы
20
ходила наверх смотреть на море. На палубе было скользко от сырости, и капитан велел разостлать от борта к борту веревочную сеть, чтобы нога не скользила при ходьбе... Легкий, как тень, шотландец Мак-Ферней в своей белой войлочной шляпе с завернутыми назад полями, с мешком и палкой, как путешественник в походе, шагал от борта к борту. Пес Сам трюхал вслед за ним, из петельки в петельку, на коротких кривых ногах, тыкаясь толстой, уродливой мордой в пол и тихонько повизгивая. Легким размашистым шагом маленький, сухой и ловкий Мак-Фср-ней мерял «Оливию» от борта к борту много раз поперек; не одну милю он проделывал так за вечер по палубе.
Как-то раз Дженни попалась ему навстречу и отступила в сторону, чтобы дать дорогу. «Что у вас там, в вашем дорожном мешке, мистер Мак-Ферней?» хотела спросить Дженни и не решилась. Она стояла перед ним, худенькая, длинноногая, в коротком платьице, в светлых косах, аккуратно перетянутых шелковой клетчатой лентой. Мак-Ферней разглядел ее глаза, застенчивые и любопытные.
— Добрый день, мисс Гаррис! — сказал Мак-Ферней и улыбнулся ей приветливо, как улыбался своим друзьям на нижней палубе. И зашагал дальше тем же легким, неутомимым шагом.
— Вот так он прошел всю Индию и Афганистан, и большую часть Ирана, — рассказывал о шотландце помощник капитана, — прошел пешком, ночевал в дикой пустыне, не боялся зверей, жил среди горцев, пастухов, среди кочевых племен Тибета и гималайских предгорий.
Только поздно ночью, когда поднималась к зениту молодая луна, и светящиеся полосы и брызги на море начинали бледнеть в ее белом, непривычно ярком для северян свете, Мак-Ферней спускался к себе в каюту. И тогда Дженни вновь слышала голос и бормотание за его дверью:
— Бхатта-Сундра ... Чунда-Наг ... Сану-дра-Датта ..
И вот раз Дженни увидела: поздно ночью под дверьми каюты Мак-Фернея возникла тощая фигура. Синее, мертвенное лицо, длинный, бледный нос и губы без кровинки — Дженни до сих пор еще ни разу не видела этого человека на судне. Весь бледный, бесцветный, тощий, он, точно моллюск, выполз откуда-то снизу, из недр корабля. Вытянув длинную шею, моллюск что-то подслушивал под дверьми Мак-Фернея.
Кто вы такой? Зачем вы здесь? — едва не вскрикнула Дженни. Но «моллюск», заметив ее, шагнул прочь от двери. Медленно и зыбко, как морской слизняк, подтягивая то одну, то другую ногу, он неслышно пошел по коридору. Дрожь пробрала Дженни, когда «слизняк» скрылся за поворотом.
«Этот человек готовит шотландцу что-то дурное», с тревогой подумала Дженни.
Скоро ветер стих. Паруса бессильно повисли, «Оливия» заколыхалась на слабой волне, не подвигаясь ни вперед, ни назад. Настали мертвые дни, штиль.
Неизвестно откуда, на палубе появились крысы. Крысы стаями выползали из всех углов. Каждый день их становилось все больше. Скоро крысы осмелели и начали нападать на людей.
IZ
— Добрый день, мисс Гаррис.
Каждое утро в кают-компании рассказывали друг другу страшные истории: ночью крыса откусила поваренку ухо; две огромные седые крысы напали на самого помощника капитана и обратили его в бегство.
Бедного Мак-Фернея тоже одолевали крысы. Он боялся не за себя: крысы грозили продырявить его таинственный мешок. Кожу крысы грызли с особенной охотой. Даже Сам отступал перед натиском крысиной стаи. Мак-Ферней стал постоянно носить свой дорожный мешок с собою, брал его и в кают-компанию и за обедом пристраивал подле себя.
— Что так бережете? — сухо спросил у него майор.
— Это — мои корни, — рассеянно ответил шотландец.
Майор с презрением посмотрел на толстый кожаный мешок, набитый, должно быть, сухими корнями.
«Ботаник!» подумал майор.
Как-то ночью Дженни услышала спросонок, что кто-то хлопает дверьми и ходит по коридору. Сам повизгивал тихонько, стучал когтями по полу; потом все затихло. Дженни лежала и слушала, ей не спалось. Вдруг дверь бесшумно растворилась. Дженни едва не вскрикнула: бледное лицо человека-моллюска глядело из коридора.
— Что такое? — испуганно спросила Дженни и села в постели.
— Прошу прощения, я ошибся дверью, — ответил бесцветный голос. Моллюск ушел, успев обшарить глазами каюту. Снова стало тихо, но Дженни не уснула: беспокойство томило ее. Было тихо. Дженни неслышно встала и вышла в коридор. В соседней каюте никого не было: шотландец исчез. Исчез и Сам, и дорожный мешок шотландца... У Дженни заколотилось сердце, она пошла дальше, вверх по лесенке. На палубе было пусто, молодая луна светила ярко, как в Англии, на севере, в полнолуние ... Откуда-то сбоку, из-за судовых шлюпок, донеслось глухое рычание ... В ярком свете луны Дженни увидела длинную фигуру моллюска. Весь пол вокруг него, точно хлопьями снега, был засыпан листками белой исписанной бумаги.
Моллюск стоял неподвижно: в ногу ему мертвой хваткой вцепился Сам и глухо, грозно рычал.
— О-о, это вы? .. Отзовите, пожалуйста, собаку! — страшным голосом попросил моллюск.
Мак-Ферней мирно спал в шлюпке, рядом, обхватив рукой свой опустевший дорожный мешок. Он надеялся на палубе уберечь от крысиных зубов содержимое своего мешка и не уберег его от моллюска.
— Мистер Мак-Ферней!—сказала Дженни и коснулась руки шотландца. — Мистер Мак-Ферней, проснитесь, пожалуйста!
Сам зарычал громче, и Мак-Ферней проснулся ... Он почувствовал под рукой пустой мешок и сразу сел.
— Что такое? — сказал Мак-Ферней.
— О-о!.. — стонал длинный. — О-о, проклятый пес!.. Велите ему отпустить меня, сэр!..
— Аа, вот как! — сурово сказал шотландец. Он увидел разбросанные на палубе бумаги. — Вот зачем вы бродили вокруг моей каюты...
— Это не я!.. Простите, сэр!.. Это не для меня!.. — простонал моллюск. — Мне приказали, сэр! Велите псу отпустить меня, сэр!..
— Отдайте раньше все, до последнего листка! — сказал Мак-Ферней.
Он бросился собирать свои бумаги.
Дженни отбежала и принесла несколько листков, отлетевших к борту.
— Благодарю вас, мисс Гаррис, благодарю! — бормотал Мак-Ферней. — Корни!.. Мои корни!..
Руки у него дрожали.
— Какие корни? — Дженни ничего не понимала. Она видела только листы бумаги, исписанные непонятными значками: точки, кружочки, стрелы, тонкие и толстые линии ...
— Мои корни, о, боже мой!.. Если бы вы знали, с каким трудом я собирал их, мисс Гаррис!.. Что? — повернулся он к моллюску.
— Отпустите меня, сэр!.. Все листки в целости, сэр!..
— Идите! — о презрением сказал Мак-Ферней. — Сам, отпусти!..
Сам недовольно хрюкнул и отпустил моллюска.
— Как я собирал их! — повторил шотландец. — Двадцать дней по горам, в неприступных местах, в Шотландии, по невозможным дорогам, от деревни к деревне, от клана к клану... Двадцать дней пути в жару и в дождь, ползком через ущелья, по кручам, где срываются козы, — в долину Лохенар. Мне давно рассказывали друзья: жители тех мест говорят на каком-то особенном языке, и похожем и непохожем на язык окрестных деревень. Добрался, и на перевале, где горная тропа ведет вниз, увидел две деревни по обеим сторонам ущелья. Первая девушка, у которой я спросил дорогу, ответила мне так, что у меня заколотилось сердце... Я боялся переспросить, я весь дрожал, мне казалось — я наконец нашел, да, нашел тот язык, который ищу!.. Четыре дня провел я в горной хижи
22
не, не спал почти и не ел, записывал слова их языка, заносил вот на эти листки.
Мак-Ферней протянул свои бумаги.
— Язык, более древний, чем латынь, более совершенный, чем греческий, и более близкий к древнему языку индусов, санскриту, чем первые оба. Вот они, корни слов!.. Я записал их условными значками, понятными филологам всего мира.
«В одном доме я нашел старуху, древнюю, как само ущелье, я услыхал от нее то, чего не слыхал от других, она назвала мне радугу, ближние горы и Млечный Путь, а когда я указал на дальние снежные горы и спросил их название, она кивнула головой и сказала: «Горы Хима»... Я был счастлив, я готов был расцеловать ее древние морщины, старуха дала мне ключ. «Хима-лайя» — Снежные горы, — так арийские племена, ушедшие в Азию, назвали самые высокие горы в новой стране, покрытые вечным снегом — Гималаи. Вот она, нить, от Шотландии — крайний северо-запад Европы, к срединной и южной Азии. «Хима», или «Сима», означает снег и у индусов, и в древнеиранском языке, а в языках славянских то же почти слово «зима» означает холодное, снежное время года... Я счастлив, мисс Гаррис, я нашел!.. Мои пикты в Шотландии, оттесненные в неприступные горы, сохранили особенности древнего языка, утраченные другими племенами. Среди родственных европейцам арийских племен в Индии я попытаюсь отыскать такое, которое попало в сходные природные условия, и проследить развитие его языка. Может быть, мне удастся найти в обоих языках совпадения ...».
Мак-Ферней собрал, наконец, свои листки. Он начал бережно запихивать их в мешок.
— Возможно, в Индии мне удастся доказать, что при схожих условиях развитие языка у двух родственных племен и при разобщенности их может пойти по сходным линиям. Вы понимаете, мисс Гаррис, как это важно: найти и доказать...
— Понимаю, мистер Мак-Ферней, кажется, понимаю, — слегка охрипшим голосом сказала Дженни.
Только тут мистер Мак-Ферней увидел, что девочка стоит перед ним в одном лишь легком летнем платье до колен, без платка, без шали, дрожит от ночной сырости и смотрит на него огорченными карими глазами.
— Но я не понимаю, — сказала Дженни, — я не понимаю — зачем этот длинный человек хотел украсть у вас ваши листки?
Мак-Ферней точно очнулся.
— Длинный? Это просто глупость! — сказал Мак-Ферней. — Глупость и непонимание.
Он запихал, наконец, свои листки в мешок.
— Простите, мисс Гаррис, я, кажется, вас утомил? Вам пора спать. Да и нам с Самом надо итти.
Они простились внизу, у дверей каюты.
* * *
Дженни не успокоилась и утром. Смутная тревога томила ее. Что-то дурное замышляют на «Оливии» против Мак-Фернея. Как уберечь его? С первого дня Дженни возненавидела майора: хриплый голос Бриггса, его тяжелая, громыхающая походка приводили ее в трепет. Дженни бродила по судну. С кем поговорить? Она постучалась к мистеру Бедфорду.
Генри Бедфорд сидел за походным столиком и писал. Он поднял на девочку удивленные глаза.
— Что такое, Дженни? — спросил Генри Бедфорд.
Он увидел, что ясные карие глаза Дженни полны беспокойства, а косы — в непривычном беспорядке.
«Я и позабыл о девочке, — с легким укором совести додумал Бедфорд. — Без матери, одна, едет со мною, в такую даль ...»
— .Спокойствие, Дженни! — сказал мистер Бедфорд. — Что случилось? Ехать наскучило?
— Нет, мистер Бедфорд, не то, — волнуясь, сказала Дженни. — Я не могу понять, зачем надо было обижать этого человека!..
И Дженни рассказала Бедфорду о ночном происшествии. Бедфорд смотрел в сторону, но слушал ее очень внимательно. Когда Дженни кончила рассказ, он снова принял беспечный вид.
— Пустяки, Дженни! — сказал Бедфорд. — Просто ночная суматоха из-за крыс.
Больше капитан Бедфорд разговаривать с Дженни не стал. Он пошел к Бриггсу.
Майор Бриггс сидел над каким-то листком бумаги и яростно курил трубку.
— Дорогой Бедфорд, не можете ли вы объяснить мне, что это значит?
Он протянул Бедфорду листок, исписанный непонятными значками: кружки, точки, стрелки, тонкие и толстые линии.
— Финеас добыл у Мак-Фернея этот листок и принес мне. Досталось нелегко, пес этого шотланца прокусил бедняге ногу.
— Я все узнал, — сказал Бедфорд. — Этот Мак-Ферней не ботаник. Он — филолог.
— Филолог? Тем хуже для него!
— Филолог... — Бедфорд помедлил. — Это... это человек, который изучает разные языки ... разные слова, что ли.
— Вот, вот, разные слова!.. Он разговаривает с матросами, он разговаривает с поварами .. . Вчера я видел — он весь вечер провел на нижней палубе. Он говорил с моим боем, и на его собственном языке!..
23
13
— Опасный человек! — сказал мистер Бедфорд.
Майор взмахнул в воздухе таинственным листком бумаги.
— Ни одного дня! — сказал майор. — Ни одного дня я не потерплю больше присутствия этого человека на судне. Мы заходим в Кэптаун. Я велю капитану ссадить шотландца на берег, а начальник порта задержит его впредь до выяснения. С начальником поговорю я сам.
И майор решительно сплюнул на пол горькую табачную жижу.
* * *
Через два дня пассажиры «Оливии» увиде
ли черные скалы, сильный прибой и пустынную бухту Кэптауна. Майор Бригсе самолично съехал на берег вместе с помощником капитана. Он вернулся очень скоро, сильно взволнованный, и заперся с офицерами у себя в каюте.
— Туземные полки взбунтовались в Индии, — объявил майор. — Нас направляют в Калькутту, в распоряжение командования Бенгальской армии.
Новость была так неожиданна, что решительно все иные мысли, даже мысль о ненавистном шотландце, вылетели из памяти майора.
Итак, Мак-Ферней до конца плавания остался на «Оливии».
(Продолжение в № 6)
Объяснение некоторых индийских слов
Бенгало — индийский деревянный дом, обнесенный верандой.
Джема % ар — офицер туземной армии.
Додвалла — погонщик верблюдов.
Каста — замкнутая группа. Все жители Индии с давних пор разделены на касты. Есть каста служителей религии, каста ремесленников, каста земледельцев. Человек более низкой касты не имеет права коснуться человека высшей касты. Так, брамин, служитель религии, никогда не разделит пищу с ткачом, торговец мукой не сядет рядом с мехтаром, метельщиком улиц.
Англичане, конечно, поддерживают это деление на касты, так как оно мешает сплочению населения.
Самая низкая каста в Индии — каста парий, неприкасаемых. Их больше сорока миллионов.
Линии — квартал, где расположены помещения для туземных солдат.
Сипай — пеший солдат туземной армии.
С о в а р — конный солдат. е
Хавильдар — туземный сержант.
Чапатти — пресный пшеничный хлебец, входящий в ежедневный рацион сипая.
Ч а м а р — кожевник, человек одной из самых низких каст, так как он касается нечистых шкур убитых животных.
Чан да ла — дитя недозволенного брака между браминкой и человеком более низкой касты. Чандалы считаются вне касты, их чуждаются почти так же, как парий.
ПРОВЕРЬТЕ ВАШЕ ЗРЕНИЕ
(Ответ на задачи. „Костер", № 1)
Проверить зрение по этим картинкам нельзя. Они заставляют ошибаться любой глаз.
Даже нарисовавший их художник видит левую скамью длиннее, черную сердцевинку цветка меньше, девочку — великаншей и т. д. Но почему же, все-таки?
Причины таких ошибок зрения в каждом случае неодинаковы. В рисунке со скамьями неправильное заключение, что правая скамья короче левой, зависит от положения сидящих фигур. Когда фигуры расположены под тупыми углами к скамье, глаз преувеличивает ее длину. Фигуры, сидящие под острыми углами, делают скамью короче.
Сердцевины цветов кажутся неодинаковыми по контрасту с лепестками. Белая сердцевина из-за окружающих ее маленьких лепестков кажется больше, а черная, окруженная большими лепестками,—меньше; «уменьшает» ее и черный цвет.
В рисунке с линейками нас подводит наше представление о пространстве и перспективе.
Ведь мы привыкли всякое плоское изображение на бумаге воспринимать, как зрелище, имеющее глубину. Линейки на рисунке равны по длине на
бумаге. Но мы воображаем, будто бы «по-настоящему», не на картинке они неравно удалены от нашего глаза и, значит, неодинаковы по длине.
Зрительные обманы зависят не от устройства глаза. На сетчатке глаза; как на фотопластинке, предметы, которые мы здесь сравниваем, получаются совершенно одинаковыми. Но глаз — это еще далеко не весь аппарат зрения. Главные центры зрения находятся в мозгу. С глазом их соединяет зрительный нерв. По дороге от этих центров к глазу зрительный нерв заходит в промежуточные зрительные центры. Наше зрение — результат работы всей этой сложной системы.
Рисунок с вазой и двумя профилями — лучшее доказательство того, что мы видим не только глазами, но и мозгом. То мы видим вазу, а темный фон лежит за ней, то всплывают два темных лица, а ваза, превратившись в белый фон, уходит в глубину. Увидеть или профили, или вазу по своему желанию можно с некоторым трудом. А увидеть одновременно профили и вазу оказывается вообще невозможно. И хотя мы знаем, что на рисунке есть и то и другое, наше зрение, т. е. наш мозг воспринимает его по своим законам.
РАССКАЗЫ ЮННАТОВ
На озере Красные Горы
запада к Красногорскому озеру подходит дремучий лес, почти тайга, с востока поле, а на поле— непроходимая топь.
В середине августа мы — экспедиция юннатов зоосада—приступили к изучению озера.
Рано утром вышли из дому. Двое пошли восточным берегом, трое западным, а четверо сели в лодку.
Береговые группы составляли карту озера. Это легко, но итти приходится по самому берегу, иногда такому болотистому, что то и дело проваливаешься в трясину.
Озерная группа каждые 50 минут останавливала лодку и мерила глубину озера и температуру воды на разных глубинах.
Это делалось так. Я бросал в воду батометр-бутылку, заткнутую пробкой и привязанную к длинной веревке. Дернешь эту веревку — бутылка откроется и вытаскивает воду с какой хочешь глубины. Рыбаки говорили, что в озере есть места, где и сорокаметровая леска дна не достает, а мы уже больше часа бросали в озеро батометр, и он уходил вниз только на 8 м.
Но вдруг веревку потянуло. 12 метров веревки спустили мы, а дна все нет. Надвязали запасную, и она стала уходить в глубину. 14 метров!.. 15, 16!.. наконец на семнадцатом метре мы почувствовали дно. Дернули веревку, чтобы открыть бутылку. Не открывается наш батометр. Дернули еще и еще раз — батометр не открывается. Стали вытаскивать его — быть может, испортилось что-нибудь! Вытащили и ахнули. Пробка находилась внутри бутылки! Это давление воды загнало туда пробку. Мы хотели ехать дальше, но Коля Капдала раскис от 25-градусной жары, захотел испить донной водицы. Он поднес бутылку к губам и вдруг отшвырнул ее. Донная вода была такой холодной, что обожгла ему рот.
Девять градусов. Вот какая температура на дне самого глубокого места озера Красные Горы.
Вечером мы просматривали сделанное за день. Оказалось, что пятиметровый слой воды озера прогрет до 20°, а чем глубже, тем холоднее. Оказалось, что карта этого района не верна.
Озеро совсем не такое, как там нарисовано.
Эту нашу работу, вместе с коллекцией рыб и насекомых, мы отправляем на ВСХВ 1941 г.
Володя Краев. Кружок юннатов Ленингр. зоосада.
Наши делянки
отовы ли мы, юннаты-ботаники, чем-нибудь способствовать повышению урожая наших полей? Бич полей — сорняки. Чтобы бороться с сорняками, нужно знать их нрав и повадки.
Летом 1939 года с кружком юнна-5ОВ я попал в Мошенской район славной нашей Ленинградской области. Но то, что увидел я там на не-
которых полях, было позорным пятном для местного колхоза. Напоимер, одно довольно большое поле, прямоугольником залегшее в до-
лине, так и пестрело. вредным пикульни-ком.
Я решил обследовать это поле по всем научным правилам: заложил три делянки, цо квадратному метру каждая. Одну—на юго-западном крае поля, там, где больше всего виднелось пикульника, другую на северо-восточном конце, а третью — посредине поля.
Подсчитал и определил сорняки. На первой делянке на двадцать ржаных колосков я выдернул из плохо обработанной земли целых 356 стеблей пикульника, 145 стеблей пырея, 29 растеньиц ты
сячелистника, 19 стебел^усов лебеды... Как видите — довольно теплая попалась компания. Завладев почвой, влагой, удобрением, эти полевые разбойники забивают рожь, не дают ей развиться, душат ее...
На второй делянке сорняков оказалось поменьше: там пришлось на 19 колосков ржи — 37 стеблей белесой лебеды, 17 стеблей тщедушного на вид, но цепкого стручковатого икотника и 4 — жесткого, словно проволочного тысячелист
Наименее засоренной оказалась третья делянка, но и там на 20 колосков было 17 сор-
ных растений.
Как потом выяснилось, все это поле было обработано без соблюдения агрономических правил: недостаточно глубока была вспашка, не было взмета земли под зябь.
Хорошо было бы, если бы наши сельские юннаты летней порой устраивали проверку полей на сорняки.
А. Соколов. Кружок юннатов Ленингр. института имени Покровскою.
25
26
	Замечательно —				Поглядеть
	Взлететь До потолка, Хорошо бы — Полететь За облака. Интересно — И до леса Долететь. Но чудесней — До Одессы Долететь. Хорошо В Москве В машину Утром Сесть,	Хорошо В Крыму С машины В полдень слезть. Хорошо бы Встретить Горного орла, Посадить его На краешек Крыла. Замечательно — С веселой Высоты			На наши села И сады. На большие Молодые Г орода И бегущие По рельсам Поезда. На зеленые, На желтые До чего Огромная Земля!
	I И утром ночь Не уходит				Сегодня мы тронемся В дальний путь.
	I Прочь.	г			Стоят у крыльца
i	И в полдень стоит I Глубокая ночь. И днем I По комнатам I Ходишь с огнем. I Забудь о солнце, 1 Забудь о нем.  Еще не скоро Оно взойдет. 1 Гляди на звезды, 1 На синий лед. | Сегодня в тундре стихла пурга. Лежат глубокие в тундре снега. I Сегодня I Ночь 1 Светла	й о сэ са И меховая Доха. Пусть падает ниже В термометрах ртуть,			Двенадцать саней, Стоят у крыльца Вереницы коней. Те кони стоят, Не ржут, не храпят, Те кони овес Никогда не едят. А лают те кони И грозно рычат. Медведь их не тронет. Отступит назад. Несутся минуты,	i Проходят часы. Бегут наши кони — Полярные псы.
	Зеленеют огороды, Яблони в саду цветут. По дорогам пешеходы	/Х-'о	В И	землю в лесу	колышки вобьем поставим дом. Все равно вы. пешеходы.
	Путешествовать идут. — Пешеходы, пешеходы,	— Мы по звездам, мы по звездам		Не Где	минуете беды: в лесу вы. пешеходы.
	Если долго вы идете, Вы, наверно, пешеходы,	Путь отыщем, путь найдем, А закроют небо тучи, — Мы по компасу пойдем. — Ну, а если непогоды, Если бури впереди, —		Раздобудете еды? Для чего ж v нас двустволка?	
	Очень сильно устаете? — Что ж, устанем — отдохнем, А потом опять пойдем,		Дробь и порох для чего? Настреляем разной дичи И устроим торжество-		
	Но глядеть на мир широкий	Пропадете, пешеходы,		Пе	пехоты, пешеходы.
	Никогда не устаем. — Ну, а если, пешеходы, Вы в глухом ночном часу	Попадете под дожди? — Ну и что же? — под дождем, Только мы не пропадем.		Подождите до утра. Отдохните, веввеходы. У высокого КОСТ».	
	Потеряете дорогу И заблудитесь в лесу?	Вот топорик, вот лопатка, Вот походная палатка.	Отчего ве отдохнуть? Ну, а завтра снова в сутв!		
27
о нашей к о c t r e
Пионеры приехали в лагерь. И вот, в первый же вечер невдалеке от палаток поплыл над лесом синий дымок.
Что это под клёном
Весело горит?
Кто в лесу зелёном Громко говорит?
Это весело горит Старый сук косматый, Это громко говорит Пионервожатый...
... Хорошая растопка — Сосновая кора.
Давно кипит похлебка. Хлебать ее пора.
Трещит в золе картошка, Палит, как пулемет. Обуглилась немножко,— Да как-нибудь сойдет!
Чернеет сук рогатый,
Дымится головня. Выхватывай, ребята, Картошку из огня!
(С. Маршак)
Весело потрескивает костер. Красные отблески огня падают на темные очертания деревьев. Вечернее небо быстро темнеет. Начинаются часы, когда на память приходят разные воспоминания.
Поговорим сегодня о кострах.
Огонь в пещере
Вспомним, что у таких же костров, как наш, собирались когда-то первобытные лю
ди. В далекой тьме веков, много тысяч лет назад, едва теплится огонек первого костра.
С того момента, когда пещерный человек научился пользоваться огнем, начинается история культуры. Ни одно живое существо, кроме человека, не смогло подчинить себе огонь. Овладев огнем, человек овладел миром. Огонь давал пищу, согревал жилище, охранял от диких зверей.
Костер — это один из самых древних друзей человека. И теперь, когда наши дома залиты светом электрических огней, мы все же любим иногда посидеть у старого, веселого костра.
Тревожные
костры
У многих народов тревожное пламя костра призывало воинов к отпору врагу. Когда неприятель переходил границу государства древних карфагенян, у сторожевых пограничных постов тотчас вспыхивали громадные сигнальные костры. Увидев тревожный отблеск этих огней, караульные зажигали костры на холмах близ городов. Так от города к городу шла весть о войне.
Вокруг огромных пылающих костров собирались в минуту военной тревоги негритянские племена Африки. Пламя костра освещало фантастические фигуры черных воинов, украшенных перьями и шкурами диких зверей. Потрясая копьями и щитами, они таяцовали вокруг огня свои причудли-
вые охотничьи и военные пляски, готовясь в боевой поход.
У священных кос-ров сходились перед войной вожди индейских племен Северной Америки. Здесь они курили трубку совета и решали, как дать отпор врагу.
28
Костер на льдине
Путеводные костры издавна были верными маяками для путешественников.
Первые маяки были попросту кострами, разложенными на земле. Они помогали мореплавателям найти путь к желанному берегу.
Древние финикияне, бывшие опытными моряками, строили на берегах высокие башни. На вершинах этих башен каждый вечер зажигались костры. Мерцающие во тьме
огни говорили морякам о том, что здесь лежит безопасная дорога в гавань.
Когда Магеллан совершал свое первое кругосветное плавание, зажженные гостеприимными туземцами береговые костры помогли ему обогнуть Южную Америку. Магеллан назвал острова, на которых пылали эти костры, Огненной Землей.
И в наши дни путеводный костер нередко служит верную службу летчику, прокладывающему новые, неизведанные пути.
Когда челюскинцы основали свой ледяной лагерь, они прежде всего построили большой аэродром. Но они понимали, как труд-
но летчику разглядеть сверху их льдину в хаосе изломанных снежных полей и торосов. Тогда они построили большую вышку и укрепили на ней бочки с бензином.
Это был знатный костер! Летчик Водопьянов заметил густой черный дым от этого костра еще за сорок километров от лагеря.
Костры китайских пионеров
Однажды пионерские костры стали путеводными огнями китайской красной армии. Вот как это было.
Китайская красная армия шла в великий поход. Через бескрайние выжженные солн
цем степи она уходила в горы, в пустынный западный район страны.
Впереди армии шел авангардный отряд. Здесь были только храбрецы, люди, не боящиеся голода и жажды, не останавливающиеся перед опасностью. Они искали путь в пустынных отрогах гор, прокладывая дорогу основным силам.
Но как рассказать идущей позади армии, где лежит верный путь? Как оставить на дорогах, где рыщут неприятельские разъезды, знак, понятный другу и непонятный врагу? Это придумали китайские пионеры.
На каждом перекрестке они разводили небольшой костер. В этом костре всегда было только пять поленьев.
И армия, видя такой костер, знала: путь свободен и верен.
Боевые костры
Вспомним о таежных кострах, вокруг которых собирались сибирские партизаны в годы гражданской войны. На дым тревожного костра подходили тогда бородатые охотники и безусые пареньки и становились под знамена революции, готовые отдать свою жизнь за сзободу и землю.
В нашей памяти навсегда останутся и те походные костры, которые горели в лютые декабрьские морозы прошлой зимы, когда.
29
по приказу Советского правительства, войска Ленинградского военного округа перешли н'ашу границу с Финляндией. Бойцов встретила ледяная пустыня. Отступающие белофинны сжигали дома, разрушали селенья, уводили мирных жителей, уничто
жали скот. Нашим бойцам негде было ни укрыться от холода, ни отдохнуть.
Верным другом красноармейца был тогда небольшой, скрытый от глаз врага костер, обогревавший бойца. С ним в заснеженных финских лесах и мороз был не страшен.
Костер над рекой
... На высоком берегу широкой сибирской реки, у подножья огромной ели, тлеет охотничий костер. Котелок с водой висит над углями. Два человека сидят неподалеку и пишут письмо.
Задумчиво глядя в догорающий костер, один из них диктует другому смелые и глубокие слова. Слова, полные веры в пре
красное будущее, полные уверенности в близкой победе...
Вы помните эту сцену из картины «Яков Свердлов»? У таежного костра, в далекой сибирской ссылке, Сталин диктует Свердлову письмо к Ленину.
Вспоминая об этом костре над рекой, вспомните о том, как всегда боролись и борются большевики, как верят они в победу в самые трудные минуты!
Костер на значке
На нашем пионерском значке тоже пылает костер.
Этот знак — напоминание о великом пути, пройденном человечеством. Он напоминает нам о торжестве человека над природой, о славных путешествиях, о боевых походах, о ночевках под открытым небом, о том, что
каждый пионер должен быть мужественным и закаленным.
Пламя грядущей мировой революции, священный огонь ненависти к врагам и любви к своей родине, горящий в сердце каждого большевика,—вот что означает костер на значке, стягивающем ваш пионерский галстук.
УМЕЕШЬ ЛИ ТЫ РАЗВЕСТИ КОСТЕР?
Этот вопрос должен задать себе каждый пионер. Чтобы быть хорошим бойцом, надо не бояться ни дальнего похода, ни ночевки в лесу в морозную зимнюю ночь. А здесь — первое дело быстро и умело разведенный костер.
Прежде чем зажечь костер, не забудь расчистить место вокруг него, чтобы от твоего костра не вспыхнул лесной пожар.
Уходя с привала, никогда не забывай тщательно залить и затоптать костер, чтобы он не рассказал о тебе врагу.
Чтобы развести костер, запаси сначала сухой бересты или мелких щепок. Сложи их в легкую кучку так, чтобы отовсюду был приток воздуха. Поверх этой растопки клади ветви потолще. Подожги сначала растопку, а когда огонь разгорится, можешь постепенно подкладывать в костер и толстые сучья и бревна.
Северо-американские индейцы умеют делать хорошую растопку из сосновых палочек, которые они застругивают так, что получаются растопорщенные во все стороны
кисточки. Такие кисточки загораются очень легко.
Не трудно развести веселый костер на час. Но как устроить такой костер, который горел бы целую ночь на снегу, обогревая спящих вокруг него людей и не затухая? Это хорошо умеют делать сибирские охотники. Свой таежный костер они называют н о д ь е й.
Нодья устраивается из двух толстых сосновых бревен, каждое длиной метра в три. Эти бревна слегка обтесываются с одной стороны и кладутся одно на другое, отесом к отесу. Между бревнами на концах забивают клинья так, чтобы между бревнами получилась щель в палец толщиной. Затем вдоль щели набивают сухую бересту и поджигают ее. Когда береста разгорится, бревна начинают тлеть.
Такие нодьи устраивали наши красноармейцы на финском фронте. Нодья может гореть целую ночь, согревая спящих вокруг нее бойцов, почти не давая дыма, который был бы заметен врагу.
Пловучие аэродромы-авианосцы США.
МЕЖ ДВУХ ОКЕАНОВ
Г. Караев и А. Успенский
Странные противоречия
В конституции Соединенных Штатов Америки каждый может прочесть слова, написанные сто пятьдесят четыре года назад, в 1787 году: «Наш союз никогда не будет завоевывать, покорять себе силой какие-нибудь государства и земли, лежащие за пределами его границ».
Всему миру известно также заявление одного из президентов США Джемса Монроэ: «Мы не вмешивались и не будем вмешиваться в дела неамериканских стран, но не позволим, чтобы и они вмешивались в паши. Америка — для американцев!»
Пять тысяч километров воды отделяют США от Европы, девять — от Азии. Казалось бы — одно это и на. самом деле должно помешать столкновению США с другими государствами: о чем им спорить?
Но Америка на наших глазах с каждым днем все энергичнее начинает заниматься европейскими делами, пе забывая в то же время и о делах азиатских.
Сейчас, когда пишутся эти строки, американские товары, снаряды, вооружение широким потоком льются в Англию, чтобы помочь ей в борьбе с Германией. Американские военные суда разводят пары для выхода в море, чтобы охранять английские морские дороги. Англия уступает Штатам свои острова для сооружения военных баз. Англия и Штаты охватывают Японию огромным полукольцом военных портов и аэродромов (см. карту на стр. 34). Штаты снабжают оружием союзников Англии. «Если Япония нападет на английскую гавань Сингапур, — говорят США, — японцам придется иметь дело с нами!»
Многие ребята задают вопрос: почему так происходит? Не все ли равно Америке, кто кого победит в Европе — Англия Германию или наоборот?
Чтобы разобраться в этих вопросах, нам придется прибегнуть к помощи трех наук: истории, географии и политэкономии.
Впервые ли Соединенные Штаты Америки, перешагнув ркеан, вмешиваются в борьбу, происходящую в Европе? Нет, пе впервые.
Двадцать пять лет тому назад, в 1916 году, во время первой империалистической войны Штаты так же внимательно следили за тем, что происходило в Европе, как и сейчас. А то.
Немного истории
Новейшие американские самолеты-торпедоносцы.
что происходило тогда, во многом похоже на то, что происходит теперь.
Английский флот блокировал германские гавани. Германия ответила подводной войной. Ее лодки топили одно английское судно за другим, и положение Англии казалось безнадежным; островное государство не могло продолжать борьбу без
31
непрерывного подвоза и снарядов, и оружия, и продовольствия. Тогда в войну вмешались Соединенные Штаты Америки. Они дали Англии и ее союзникам свой торговый флот, предоставили свои фабрики, верфи, заводы, деньги и, наконец, своих солдат. Они помогли выиграть войну и добиться победы.
Некоторые думают, что все это объясняется тем, что англичане и американцы — родственные пароды. П что поэтому они пе могут не помогать друг другу в беде.
Па самом деле это пе так.
В середине 1916 года, почти за год до вступления в войну, президент США объявил, что оп намерен начать строительство могучего флота; казалось, что Англия должна была бы прийти в восторг от усиления своего будущего союзника. В действительности же произошло как раз обратное. Несколько дней спустя представитель Штатов в Лондоне уже писал президенту: «Больше всего раздражает Англию то, что мы начали строить большой флот. Что делать?» На это президент Вильсон ответил так: «Построим флот ббль-ший, чем у нее, и будем делать, что нам вздумается!» И так весь 1916 год, вплоть до того дня, когда США вступили в войпу, будущие союзники все время ссорились. «Прочти какой-нибудь марсианин пашу дипломатическую переписку, — рассказывал потом посол США в Лондоне, — оп ни за что не смог бы понять, как между нами не вспыхнула вооруженная борьба».
Но вот первая империалистическая война закончилась. Совместными усилиями враг был разбит.
Весной 1919 года президент Вильсон встретился с английским премьер-министром Ллойд-Джорджем, чтобы договориться о том, как поделить добычу. И сразу- же выяснилось, что «дружба — дружбой», а «хлеб с маслом за денежки», как говорят украинцы.
Вильсон на мирной конференции сказал: «Давайте теперь заведем такое положение, когда все страны смогут свободно плавать по всем морям и свободно торговать во всех странах мира. Чтобы так получилось, пусть Англия откажется от своей привычки иметь самый сильный з мире военный флот. Ведь это-то и мешает общей свободе».
Ллойд-Джордж категорически отказался принять предложение Вильсопа. «Если бы ваша свобода морей существовала год назад, — заявил он, — мы были бы разбиты. Мы пе желаем даже обсуждать этот вопрос».
Тогда Америка попыталась припугнуть: «Мы богаче, — сказал Вильсон. — Мы, а пе вы, построим сильнейший флот в мире».
Тотчас же Ллойд-Джордж ответил: «Великобритания, мистер Вильсон, истратит последнюю гинею, чтобы ее флот был сильнее флота Америки или какой вам угодно другой страны!»
Так разговаривали между собою эти вчерашние друзья, как только окончилась война. Так продолжали они говорить и действовать все время, пока длился мир, — двадцать один год. Но лишь только загремели пушки, — эта странная дружба началась опять. В чем же тут дело?
История сочетается с географией
Перед нами две капиталистические страны. Вполне понятно, что они враждуют между собою: па вражде, а не на дружбе построен мир хищничества, мир капитализма. Но спрашивается: почему же США стоят за свободу мореплавания, а Англия нет? Что США — страна более благородная, свободолюбивая, чем Англия?
Конечно, нет. Требование Вильсона о «свободе морей» ничуть не справедливее, чем стремление Англии нарушить эту «свободу». Все дело здесь в различил географического положения обеих стран.
Посмотрите на карту Британской империи. Крошечный островок, лежащий у самых берегов Европы, дав-
1. Черчиль — Лпверпул — 6432 км. 2. Квабев — Лпверпул — 4884 км. 3. Галифакс—Лпверпул—6288 км. 4. Лондон—Гибралтар—2433 км. б. Гибралтар—Порт-Саид—3332 км В Порт-Саид — Аден—2427 км.
Территория английских колоний в девяносто девять раз больше, чем территория метрополии. (На нашей схеме она заштрихована.) Хозяйство Великобритании разбросано по всему миру.
32
Огромная метрополия и немногие маленькие колонии — так организовано хозяйство США.
но уже владеет огромными колониями во всех концах мира. В течение долгих веков покорял он себе чужие страны. У Англин маленькая «метрополия» (собственно — своя территория) и колоссальное хозяйство, части которого отделены друг от друга просторами морей. Чтобы держать в подчинении все эти части, нужен могучий военно-морской флот. Он нужен и для того, чтобы охранять эти колонии, держать в страхе соседей.
Взгляните теперь па Соединенные Штаты Америки. Эта страна еще очень молода. Она свое хозяйство создала сравнительно недавно. Мало того, она создавала его не совсем так, как Великобритания: важнейшие владения Штатов сосредоточены в одном месте, на одном материке.
США собирали свою метрополию «за наличные доллары». В J.803 году они купили у Франции Луизиану, все земли от Миссисипи до Скалистых гор, от Техаса до Канады.
В 1819 году приобретена таким же путем Флорида у Испании; в 1852 году—кусок Аризоны. Пятнадцать лет спустя Штаты задешево купили у русского царя огромную Аляску. Долго старались они купить у Испании Кубу, а получив отказ, отобрали ее силком. И только в конце прошлого века да в первую четверть нашего столетия Штаты начали приобретать земли вдалеке от своего континента: завоевали Филиппины, захватили Гавайские острова, остров Гуам, часть архипелага Самоа ... В результате у Штатов получилась огромная метрополия и крошечные колонии — ничтожные островки в безграничных морях. В то ,же время США находятся так далеко от других стран, что на их метрополию вряд ли кто покусится. Заморских же колоний, из которых бы Штаты везли к себе, подобно Англии, уголь, железо, мясо, хлеб, у них нет. Может быть, поэтому им и вовсе не нужен могучий флот?
Нет, это не совсем так.
Видимые и невидимые нарты
До революции крайний восточный уголок Азии Чукотка на всех картах была закрашена в «русский»,
зеленый цвет. Никто и не оспаривал ее принадлежности России.
Однако, приехав тогда в эти края, вы убеждались в странном обстоятельстве: жители Чукотки, эскимосы и чукчи, одевались не в русскую, а в американскую одежду, стреляли нерп и бобров нз американских штуцеров, расплачивались друг с другом пе рублями, а долларами, и даже говорили лучше по-английски, чем по-русски. Главные прибыли от Чукотки получала не Россия, а Соединенные Штаты Америки, американские купцы. И, без сомнения, на картах, висевших в кабинетах американских капиталистов, Чукотка была обозначена как кусочек «американских интересов» в России.
Есть немало стран (Китай, государства Южной Америки), где янки1 торговцев, фабрикантов, банкиров не меньше, а больше, чем своих собственных. Есть страны, где американцам принадлежат почти все железные дороги, пароходства, лучшие рудники, крупнейшие промыслы. Такие страны только на бумаге самостоятельны, на деле же они почти ничем не отличаются от стран-колоний Англии.
Поэтому-то Соединенным. Штатам, также как и Англии, важно сохранить в неприкосновенности свои торговые пути. Поэтому-то морские дела не могут пе интересовать США. Им тоже далеко не безразлично, кто владычествует на морях.
Казалось бы, и Англии и Соединенным Штатам Америки грозит одна и та же опасность: сильный флот какого-либо врага может принести огромный вред их торговле. Но есть существенная разница. Никакой, даже самый сильный флот не сможет разбить на части американское государство, разрезать па куски его главные владения. В Британской же империи отрезать крошечную метрополию от огромных колоний довольно легко. Вот почему США беспокоятся о «свободе торговли на морях» и не так уж боятся, что пх самих кто-нибудь задушит блокадой. Англия же, наоборот, больше всего боится именно блокады, и поэтому стремится господствовать па всем просторе морей. О свободе же мореплавания она думает в последнюю очередь: ведь если у нее будет самый сильный в ми ре флот, — кто же может стеснить эту ее «свободу»?
Снова — география
Посмотрите на карту мира. Огромное большинство капиталистических государств находится на Евразийском континенте, в восточном полушарии земли. Границы их соприкасаются, охватывают одна другую. Каждое из них опасается нападения сильного соседа и само готово напасть на более слабого.
Это неудобно потому, что сосед посильнее может в любой миг сделать то же с самим победителем.
Совсем другое положение у Соединенных Штатов Америки. Огромная страна, окруженная только очень
1 Так зовут в шутку американцев.
3 , Костер  № 5-895
33
If
слабыми соседями, лежит на материке, который, подобно мощной стене, перерезает все западное полушарие с севера на юг. Два гигантских океана — один с запада, другой с востока — отделяют его от всего остального мира.
Эти морские пространства одновременно являются и отличными дорогами, по которым «великий торгаш» США везет свои товары во все концы земли, и огромными рвами, обороняющими Штаты, точно средневекового барона, засевшего в замке без всяких подъемных мостов.
Лучшие и кратчайшие мировые торговые пути, соединяющие Западную Европу с Восточной Азией, проходят еквозь американскую стену, а ключ от Панамского канала — от ворот этой стены — лежит в глубоких карманах янки.
Вдали от суеты Старого Света, много десятилетий подряд Соединенные Штаты Америки пребывали в величавом уединении. Государства Европы дрались между собой не на жизнь, а на смерть, а США торговали оружием, хлебом, мясом со всеми противниками, и войны ложились в их сундуки желанным грузом -золота. Казалось бы — и дальше нечего желать лучшего.
Но в мире капитализма золото не может долго лежать в сундуках, как бы прочны они ни были. Золоту, когда его слишком много скопляется в одной стране, становится «тесно». II вот, как мы видели, США вышли из своего уединения. Они послали свое золото «работать» на себя в разные концы мира. С тех пор им и понадобились еще больше, чем раньше, «свобода морей» и «свободная торговля».
Но нельзя разбросать по миру миллионы и миллиарды кругленьких долларов и затем перестать заботиться о них. Их надо охранять, перевозить с места на место, растить и оберегать. Может быть, пойти по стопам Англии и сразу построить самый мощный в мире флот? Но пе лучше ли оберечь себя чужими руками?
И США учли это важное обстоятельство. Их свободной торговле могла помешать только самая мощная морская страна —Англия. Это случилось бы тотчас, как только у Англии были бы развязаны руки, если бы не было других, более близких соперников, помимо Америки.
Но рядом с Англией вот уже несколько десятилетий как возникли другие две крупные морские державы: Германия в западных водах и Япония — в восточных. Интересы этих трех стран начали сталкиваться несравненно чаще, чем интересы Англии и Штатов. Особенно острым стало соперничество Германии с Англией.
Вряд ли поэтому одна из этих стран вдруг рискнула бы напасть па заокеанскую державу, имея у себя в тылу сильного и всегда готового к борьбе врага. Значит, пока в мире существует несколько крупных флотов, пока есть несколько очагов возможной морской войны, США нечего опасаться.
Что же произойдет, однако, если во время жесто-
Так США пересекли океаны морскими дорогами (линии) и усеяли их укрепленными базами (звездочки).
кой войны одна из заокеанских стран наголову разобьет и уничтожит флот другой?
«Если беда постигнет Германию, — рассуждают США, — это еще полгоря. Англия слишком разбросала свои владения по всему миру, а метрополия ее слишком мала, и ей будет трудно затем вступить в борьбу с нами: мы ведь сможем всю ее разрезать па части, а потом и задушить. Куда хуже, если потерпит поражение Англия. Германия очень быстро оправится, создаст могучий флот и сразу же начнет бить нас. Мы же не .сможем ничего с ней поделать. Ее будет куда труднее блокировать, чем Англию, и вовсе пе удастся разрезать на части. А кроме того — с кем же мы будем торговать в Старом Свете? Германия ведь отнимет ,у нас все рынки!
«Значит, пока Англия и Германия дерутся, пока они истощают одна другую в отчаянных боях, нам нечего огорчаться. Но если одна из них вдруг реши-
В этом городе живет больше людей, чем в Норвегии, Дании и Швейцарии вместе взятых. Это Нью-Йорк— крупнейший город США.
34
тельно возьмет верх (и особенно, если это будет Германия), тут уже сидеть спокойно нельзя. Тут надо сразу вмешиваться и добиваться, чтобы этого никак не произошло...»
Бот такие примерно рассуждения и привели к тому, что Соединенные Штаты Америки, до войны 1914— 1918 гг. и даже во время этой войны бывшие на ножах с Англией, сразу же ринулись ей на помощь, как только убедились, лто ей грозит разгром.
Но вот война 1914—1918 гг. кончилась. США спасли Англию, и старые споры снова выплыли на поверхность. Мы видели — это случилось уже в самый момент заключения мира. Раздоры, правда, не привели к войне Англии со Штатами. Президент Вильсон в 1919 году сделал все, что от него зависело, чтобы Германия не была все же стерта в порошок, чтобы Англия не смыла невзначай напасть затем па своего «заокеанского друга». Как только она это сделала бы, Германия тотчас ударила бы ей в тыл, даже при своей тогдашней слабости.
Когда же Германия окрепла вновь, — история повторилась. США не торопились ввязываться в бой, пока положение Британии не стало серьезным. Весь конец 1939 г. и начало 1940 г. они смотрели на борьбу из-за океана, подсчитывали лрибыли. По как только разгром Франции поставил Англию перед лицом смертельной опаснос'И, положение, точно по мановению волшебной палочки, изменилось. И вот уже снова, как двадцать пять лет назад, американские газеты клянутся «кровными узами братства», й вот уже опять американские представители мчатся в Англию. И помощь — снаряды, самолеты, хлеб, нефть и доллары, доллары, доллары — потоком льются через океан.
Так обстоит дело в Атлантике. Но почти такую же картину видим мы по ту сторону великого американского материка — в Тихом оксане.
По другую сторону материна
Здесь тоже идет борьба — борьба между США, Англией и Японией. И здесь Америку никак не радуют успехи Англии. Но малейшее усиление Японии — врага прямого, старинного, засевшего «прямо напротив», па том берегу моря, — кажется гораздо более серьезной угрозой, чем все, чуо может сделать Англия. Вог почему ослабление Британии на втором из великих водных барьеров, отделяющих США, они расценивают как угрозу себе. К этому Штаты принуждает их история, география, экономика страны, лежащей вдали от всех, «среди моря па камушке», между двух огромных океанов.
)
Знаешь ли ты,
•F что...
... В связи с возможностью германского вторжения английские военные власти распорядились устроить на многих проселочных дорогах заграждения, состоящие из мотков обыкновенной проволоки. В случае появления на этих дорогах неприятельских грузовиков или бронемашин проволока обмотается вокруг выдающихся наружу осей этих автомобилей и остановит их.
... В Америке сконструированы специальные миниатюрные автомашины для перевозки войск и боеприпасов в условиях так называемой молниеносной войны. Один из этих автомобилей — открытый — может перевозить четырех солдат в полном вооружении со скоростью в восемьдесят километров в час; за это время он расходует всего лишь галлон (три и восемь десятых литра) бензина. Другой автомобиль - закрытого типа — может перевозить как солдат, так и боеприпасы.
... Один английский врач-специалист по нервным болезням изобрел специальный шлем, предохраняющий от контузий, вызываемых разрывами снарядов и бомб. Шлем изготовляется из резины, в которой имеется множество мельчайших отверстий, пропускающих воздух.
... Один калифорнийский изобретатель сконструировал специальную машину, позволяющую взрывать бомбы и взрывчатые вещества на расстоянии до трех с половиной километров. Установка направляет на бомбу невидимый луч, похожий на радиоволну, который и вызывает взрыв. Благодаря этой установке можно будет взрывать неразо-рвавшиеся авиабомбы, брошенные противником. У становка может найти применение и в мирное время — при производстве различных взрывных работ.
35
Рассказ бригадира малярной бригады Эрмитажа А. Голдбева
Когда ине было лет десять-одиннадцать, я больше всего любил смотреть, как работают маляры. Мне их работа казалась занятнее всякого представления, а маляр—искусней фокусника, сильней колдуна: вот только что стена этого дощатого домишка была бесцветной, серовато-грязном, а глядишь — через час-другой стена стала ярко-желтой, или голубой, или зеленой. Точно совсем новый домик на свет появляется. Оп радует глаз прохожих, веселит сердце хозяев; это его маляр так славно покрасил.
И кругом, куда ни оглянись, все раскрашено. Мне иногда казалось даже, что пе только дома п крыши, по и лес, и луг, и радуга, и речка—все раскрашено каким-то веселым, добрым маляром. И мне хотелось так же вот раскрашивать города в яркие, нарядные краски. Потому-то и пошел я в
А. Голдбев.
маляры с самого детства, с
двенадцати лет. За долгие годы труда приобрел я мастерство и до сих пор работаю маляром с удовольствием и охотой.
Кисть моя ходила по высоким сводам дворца Урицкого, покрывала пх солнечной охрой и румяным суриком; кисть моя положила семицветную раскраску на стены театра Ленинградского Совета, покрыла ясной берлинской лазурью купол огромного театра оперы и балета имени Кирова. А сейчас я работаю в самом прекрасном здании города Ленина — в бывшем Зимнем дворце.
Дворец вновь обнесен лесами. Здания за ними почти и не видно. По зато, когда упадут эти леса, предстанет перед нами старый Зимний таким, каким его задумали строители: будет оп легкий, нежный, как бы сквозной, — чудесный, дворец пашей Северной Пальмиры.
А ведь чуть было не задохся Зимний. И только потому, что неправильно был покрашен.
Несколько лет назад покрыли стены дворца ярко-
оранжевой краской, а колонны его—белой. Стоял он, похожий на большой мухомор. Но беда была еще пе в цвете, а в том, что оранжевая краска-то эта была масляной.
Ведь каждый дом дышит порами своих стен так же, как мы, люди, дышим порами кожи. А тут масляная краска накрепко закупорила поры дворцовых стен, и воздух перестал проникать сквозь них, не проветривал их, не просушивал. И в стенах,точно злокачественная болезнь, завелась кое-где сырость, стала подтачивать штукатурку, стала разъедать лепные украшения.
Скорей надо содрать эту вредную краску—пусть вольно дышит Зимний дворец. Но масляная краска—краска цепкая; очень трудно ее отодрать. Пробовали удалять ее пескоструйным аппаратом — струей песка, бьющей из
шлапга, — нельзя: лепные украшения пе позволяют развернуться аппарату. Думали краску особым раствором смыть — призвали на помощь химиков, но и из этого ничего не вышло. Краска па Зпмпем пе поддается пи машине, пи растворам, ее спять можно только человеческой рукой. И вот человеческие умелые руки, вооруженные простым маленьким топориком, стучат теперь по степам дворца, отбивают смертоносную краску.
Отчистят степы, промоют их, оштукатурят и покроют повой краской, не мешающей дыханию дворца, не масляной, а клеевой. Только вот какого цвета она будет, какого цвета дворец станет, — еще не знаем. Хотим мы вернуть дворцу его исторический цвет, то есть самый-самый йервый. А какой он был, в точности не известно.
За свою двухсотлетнюю жизнь дворец десятки раз перекрашивался, десятки слоев самых разных красок лежат па его стенах. Например, перед революцией был оп сплошь выкрашен (и степы, и колонны, и лепка) в один темно-красный цвет, точно его кто-то в огром
36
ный чан с кровью окунул, и жил во дворце царь Николай II, прозванный народом Николаем Кровавым. Не на дворец было похоже жилище царя из-за мрачного своего вида, а на острог, на тюрьму. А ведь когда его выстроил великий зодчий Растрелли, был он одним из красивейших дворцов мира не только по архитектуре, но и по краскам своим, ясным п радостным.
В прежние, сияющие, растреллиевскпе краски мы и хотим его теперь выкрасить.
Но люди о первоначальном цвете дворца забыли — помнят только, что красивый был, — а картинки и книги, ровесники дворца, рассказывают об этом скупо и противоречиво. На гравюрах дворец то желтый, то песчаный, то зеленоватый. Значит, знают о своем первоначальном цвете только сами дворцовые степы. Значит, эту тайну мы должны выпытывать у самих степ.
Долго, ревниво, на разных участочках стен терпеливые человеческие руки слой за слоем снимали краску. И, наконец, обнажился в одном месте самый первый слой. Но был он грязновато-серый, сперва даже не попять было — краска это или грунтовка серой известью? Архитекторы изучали этот слой, спорили о нем, думали. Оказалось — и верно, пе краска, а грунтовка. Не проговорились па этот раз стены. Стали мы их дальше расспрашивать, долго опять расспрашивали, настойчиво стучали по ним, осторожно снимали слои... II вдруг, то здесь, то там, стали проступать зеленоватые и желтые островки — то были краски, пе грунтовка, а краски, самые старые из всех красок на стенах! И, наверное, это и есть первые краски дворца. И, наверное, будут маляры красить дворец в светло-зеленый цвет, колонны — в белый, а лепку — в темно-песчаный.
Под щедрыми кистями наших маляров оживет и заблещет Зимний, как при самом Растрелли.
Красивая это будет работа, увлекательная.
Дома вообще интересно красить.
Тут надо не только кистью владеть, тут еще надо смелость иметь и очень твердую волю: ведь маляр ппогда работает на страшной высоте в своей люльке. Внизу город шумит, внизу — каменные тротуары, по ним движутся люди, маленькие, как муравьи, а люль
ка — этакая большая деревянная клетка без верха — качается на канатах над улицей, над прохожими. Конечно, она всегда подвешена крепко, надежно, а все-таки, взглянешь вниз — так дух захватывает. П страшно и весело!
Но сам я фасадов пе крашу.
Моя работа еще интересней: я крашу потолки, степы, двери, иногда даже мебель,—занимаюсь внутренней отделкой зданий. Не из-за страха высоты при окраске фасадов, но из-за присущей каждому мастеру жажды — дойти до самой высокой ступеньки своего ремесла: внутренняя отделка зданий считается самой тонкой малярной работой. П вот работаю я в Зимнем дворце па внутренней отделке. И горячего дела, загадок разных здесь для нас, маляров, еще больше, чем для тех, кто красит дворец снаружи.
* * *
Зимний дворец как бы слит, соединен со всемирно известным музеем — огромной сокровищницей искусств —• Эрмитажем. II есть в Эрмитаже один зал удивительного цвета — белого.
Красил Белый зал я вместе со своей бригадой и очень горжусь этой работой.
Вы скажете:
— Нашел, чем гордиться! Велика важность—в белый цвет комнату покрасить!
Но войдите-ка в Белый зал, оглянитесь вокруг себя, и покажется вам, что вошли вы внутрь огромной перламутровой раковины-жемчужницы.
Кружевная лепка, стены, потолки сияют белизной. Но белый цвет нежно, почти неуловимо переходит то в розоватый, то в серо-голубой, то в кремовый — умбристый—оттенок; опять в розовый, опять в кремовый, опять в белый... Зал играет, зал светится, как жемчуг!
Таким был он десятки лет, даже столетие назад, когда только что выстроили и отделали Эрмитаж. По шли гиды, и зал тускнел, погасал, стал пыльным, сероватым. Надо было вернуть залу первоначальную красу его. Исторические цвета — кодеры, как мы говорим, — на этот раз были известны, и должны мы были из наших красок подобрать точь-в-точь такие же.
Дворец Искусств (бывший Зимний дворец) на набережной Невы.
Белый зал во Дворце Искусств.
Стали мы делать пробы, подбирать краски. Развели розовую краску, обмакнул я кисть в ведерко, провел по стене несколько полос — одну потемнее, другую посветлее, третью еще светлее, — это и есть пробы. Смотрим и обсуждаем — тот или не тот наш розовый цвет, сравниваем с историческим розовым. Видим — нет, пе тот! Исторический цвет другой оттенок имеет. Снова давай разводить краску, по-другому уже. Снова навели пробы. Опять пе тот оттенок. В третий раз делаем пробу, в седьмой, в тринадцатый, в двадцатый, — и так со всеми четырьмя колерами бьемся — с розовым, серо-голубым, светло-розовым и умбристым. Проб у нас было — не сосчитать. А краски пе желают совпадать тон в тон с историческими, -капризничают, обманывают нас, как вообще все краски: пока мокрая — один оттенок, подсохла— совсем другой.
Вились маляры, бились, — переупрямили-таки' краски: составили, возродили исторические цвета! Большая это была радость. По возились мы с подбором красок дольше, чем красили весь громадный зал.
А красили мы его так: промытые степы и потолки сначала покрыли олифой, чтоб краска ложилась ровно, без разводов и подтеков. Потом развели белую краску особо: для того, чтоб была она чистой, сияющей, как первый снег, мы ее разводили не на клею,
а на молоке. Клей желтизну дает, а молоко держит краску и белизны ее не нарушает.
Этой белоснежной краской наложили мы основной колер и покрыли тело стены, то есть гладкие ее пространства, свободные от лепки. А потом платики и тяги карнизов (ровные линии, квадратики или ромбы, выступающие среди украшений) покрыли нашими четырьмя возрожденными историческими цветами — светло-розовым, розовым, серо-голубым и умбристым. Покрывали бережно, старательно, каждый маляр четырьмя кисточками работал. И вот эта-то наша раскраска (она называется расколеровкой) и заставила весь Белый зал ослепительно играть перламутром, переливаться жемчугом.
Тонкий это был труд, кропотливый, интересный, сложный. А есть малярные работы еще сложнее.
В Белом зале соревновались мы со славными старыми мастерами, вызывали к жизни краски их, погашенные временем. А нередко бывает так, что соревнуемся мы с самим Великим Маляром — с природой.
Вот надо окрасить корабль. Так нужно окрасить, чтоб на войне противнику трудно было его заметить в открытом море. Но ведь Великий Маляр па краски щедр: каждый час меняет море свой цвет. То оно темно-синее, то нежно-голубое, то изумрудное, то серое, а в бурю отливает черными тонами, как вороненая сталь. Вот и надо подобрать такие краски, чтоб сливался корабль с цветом моря и в штиль, и в -бурю, — при любой погоде. И мы такие краски для наших кораблей подбираем!
А небо еще изменчивей, чем море! И при покраске самолетов соперничаем мы с капризной расколеровкой неба. А тапки по нашей воле меняют свою окраску, как звери: летом они зеленовато-коричпевые, цвета земли, зимой белые, точно снег.
И я у себя в Зимнем тоже соревнуюсь с природой. Вот, например, красил я в Эрмитаже двери — превращал их обыкновенные дешевые доски в драгоценный дуб, иначе говоря, производил разделку под дуб. Секрет здесь состоит в том, что накладывал я слой «дуба» пе простой кистью, а особой, с очень длинной щетиной, и не мазал, как всегда, а легонько ударял по дереву. И от моего удара краска расхлестывалась, давала узоры-жилки, слои древесины. А сучочки и всякие там червоточинки, которые обязательно бывают па дереве, я старательно рисовал маленькой кисточкой. Долго я работал, п получилась моя дверь такой, что от настоящего дуба ее и отличить трудно.
Есть еще разделка под карельскую березу, под орех, под красное дерево, а самая занятная — это разделка под птичий глаз.
Тут я дерево разделываю даже без кисти — просто макаю руку в сажу — черную краску — и осторожно, быстро прикасаюсь пальцами к дереву, покрытому зеленым фоном. II от моих прикосновений вспыхивают па дереве черные кружочки. Поблескгаают они, как птичий глазок в листве, потому и название такое — птичий глаз. Это очень красивая разделка и самая моя любимая: опа большого уменья требует.
зь
По, кроме уменья, необходимо еще маляру и -точнейшее знание красок.
А красок па свете множество. Знающий маляр должен уметь краски отличать друг от друга не в разведенном виде, а в порошке, и пе как-нибудь, а на-глаз, только па-глаз! А надо вам сказать, что с закрытыми -глазами краску определить легче, чем с открытыми: ие глядя, возьмешь порошок па ладонь и по весу сразу чувствуешь — ага, это умбра, а это мумия. Недаром, когда сдавал я экзамен па шестой разряд, пам до красок даже дотрагиваться пе позволяли — изволь глазом определить; что за краска перед тобою лежит. Л в порошках многие краски друг на друга, как близнецы, похожи, — порошок и порошок, один чуть темпес, другой чуть светлее. Однако вышел я из этого испытания с честью, я все краски глазом определяю. II пе только определяю, но знаю также, что в каждом порошке, даже самом невзрачном па вид, заложено, каким колером заиграет он у мепя под кистью! Кистей у пас меньше, чем красок, ио тоже очень много: одних кистей только для мелких работ тридцать пять сортов, и со всеми надо обращаться по-разному. В помощь кисти есть теперь в специальные машины. Из них самая заиятпая — револьверный краскораспылитель.' Он и по форме похож на настоящий револьвер, только стреляет пе пулями, а мельчайшими каплями краски, которые вылетают из него этаким пышным конусом. Ровненько-ровненько ложится краска, просто зависть берет, — кистью никогда так ие положишь. Однако пе всюду наш револьвер годится: им можно только большие, ровные плоскости покрывать, скажем, обыкновенные стены. А вот в Зимнем дворце, где все степы и потолки украшены лепкой, из револьвера красить совсем нель-
Александровский зал Дворца Искусств.
зя. Здесь никакая машина никогда не сумеет заменить умелого, любящего свое дело маляра.
II каких превосходных маляров зиает и помнит Зимний!
* # ♦
Как-то в одной из комнат дворца, в углу, иод расписным потолком, заделывали мы протечку и нашли там выведенную кисточкой надпись: «Обновлял А. Громов». Давным-давно, еще при Александре III, отце Николая .11, начал работать в Зимнем маляр Александр Михайлович Громов. Был оп такой замечательный мастер, что архитекторы доверяли ему по только красить комнаты дворца, по и подновлять живопись, украшающую дворцовые потолки и стены. Вот п в этой комнате, которую мы ремонтировали, Александр Михайлович когда-то оживлял новыми красками померкшую старинную живопись па потолке и, кон-, чпв работу, подписался под ней. А если мастер ставит на работе свою подпись, — значит, оп доволен сю сам, значит, работа очень уж хороша: настоящий мастер строг к себе н доволен собой бывает редко.
Да, действительно, Александр Михайлович Громов не просто маляром был, а прямо живописцем.
Сейчас его пет с памп, — несколько лет назад оп умер, — во до сих пор маляры* вспоминают о пем, и в библиотеке Эрмитажа хранится рукопись — записки Громова о том, как он работал в Зимнем целых пятьдесят лет подряд.
С гневом п болью вспоминал Александр Михаилович о том, как перестраивали часть дворца для последнего царя Николая. Вплоть до кирпича отбивали великолепные старинные украшения на стенах, уничтожили целую комнату помпейского стиля, замазали .па стенах художественную живопись.
Безвкусные люди были последние цари:
опп не жалели старппы, пе дорожили неповторимыми работами великих архитекторов и художников.
А Громов даже при очень большой спешке работал так, что, например, после его покраски потолка па стоявшей внизу мебели и витринах с драгоценностями ин одной капли краски пе оказывалось! Работая, Громов берег каждый листик ленки, каждую се виноградинку пли бутончик. Ведь Александр Михайлович знал, что в любой вершок дворца вложен бесценный, неумирающий человеческий труд, ведь он сам здесь трудился.
Так, не хозяин дворца, коронованный лодырь, а труженик-маляр, насколько мог и умел, сберегал комнаты и убранство Зимнего, словно чувствовал; что когда-нибудь этот дворец будет принадлежать' тем, кто его создал, — труженикам и творцам.
Приходилось Александру Михайлови'гу иногда пе только маляром быть, ио и профессиональных художников - заменять.
Однажды произошло такое -забавное
39
приключение: пришло во дворец пзвещепие, что возвращается яз Царского Села в Зимний царь Николай И. Завтра прибудет.
Забегали по дворцу служащие, смотрят, проверяют — все ли на месте, все ли приготовлено, и вдруг спохватываются, что в большом бассейне, где царь всегда купается и даже немножко плавает, в простенках картин иет.'Лолжны были тут к приезду царя висеть морские пейзажи, а художник Ламзип пе написал картин, опоздал к сроку. Главный архитектор дворца Красовский за голову схватился. Что делать, где взять морские пейзажи подходящих к простенкам размеров? Нет таких пейзажей!
II вот вызывает Красовский к себе Громова и еще одного дворцового маляра и говорит им одним духом:
— Возьмите белого картона, наберитесь побольше фантазии п к завтрашнему утру напишите для бассейна шесть морских пейзажей необходимого размера.
Переглянулся Громов с товарищем, — шутка ли за одну ночь шесть больших морских картин написать? По делать нечего: надо выручать архитектора.
Забрались маляры в мастерскую и давай изображать морские виды — и в бурю, и в штиль, и на восходе солнца, и на закате солнца. — в общем, к утру все шесть карiин были готовы и ведь • очепь лихие картины получились! Особенно громовскпе: он за ночь целых четыре картины отвалял. Сам архитектор Красовский удивился.
— Да, — говорит. — это, действительно, фантазия.
И повесил картины в царском бассейне.
Пу, а царь, конечно, не удивлялся — ему ведь все равно было, что художник картины дарпсовал, что маляр намалевал. Н когда громовскпе картины заменили ламзиискпми, царь тоже не заметил: царь про
сто окупался в комнатную водичку бассейна п воображал, наверное, что плавает в настоящем море.
II еще один раз в своей жизни заменил Александр Михайлович Громов профессионалов-художников. По по-другому, всерьез, вкладывая все свое уменье, работал оп в этот раз, пе так, как для царского бассейна.
Случилось это после Велпкой Октябрьской Революции, когда Зимний дворец, как и все в России, стал уже нашим, народным.
Нужно было Эрмитажный театр приспособить под зал народного университета. А занавес в зрительном зале сохранился старый, дореволюционный. Был изображен па этом занавесе царский двуглавый орел, парил он в облаках и в когтях своих держал золотую лиру, символ искусства. Нужно было орла уничтожить, а запавсс оставить тот же самый. Работу эту и поручили старому дворцовому маляру Александру Михайловичу Громову. В первый момент смутился Громов: ведь занавес этот и орла па занавесе писали лучшие художники-декораторы, трудно их поправлять простому маляру, да еще так, чтобы все цепное из их работы оставить и ни капельки не попортить.
По зрительный зал срочно нужен был для народного университета, и Громов взялся за работу.
Птак, надо сиять с занавеса презренного двуглавого орла? Хорошо! П вот Громов па векп-вечиые пустил орла куда-то в поднебесье, то есть совсем зарисовал его светлыми, пышпымп облаками. II Громов тем самым вырвал золотую лиру из цепких лап царской птицы, а чтоб пе оставалось па лире даже копчиков орлиных когтищ. — зарисовал их розами, изукрасил всю лиру цветами, как бы в знак того, что всегда будет беречь, украшать и растить свое искусство свободный трудящийся парод.
Записали О. Берггольц и Н. Верховская.
Поче .ч у ?
Б. Ривкин.
ПОЧЕМУ У ЧЕЛОВЕКА ДВА ГЛАЗА?
Потому что человеку Надо видеть мост и реку, Надо видеть дом и луг. Надо видеть все вокруг.
ПОЧЕМУ У ЧЕЛОВЕКА ДВА УХА?
Потому что надо слышать. Как шуршат в подполье мыши. Пушек гром ,н шум дождей, _ Речи мудрые друзей.
НО ПОЧЕМУ У ЧЕЛОВЕКА ТОЛЬКО ОДИН РОТ?
Потому что и одним Слишком много говорим. Если был бы рот второй, Мы болтали б день-деньской: Как один устанет рот,
Так второй болтать начнет. Если был бы рот второй, Мы болтали б за едой: Рог один еду глотал, А второй бы рот болтал.
Е. ДАНЬКО
КОРОЛЬ и поэт
Рисднки Н. Петровой
ПУТЕШЕСТВИЕ В БЕРЛИН
Карета, громыхая, прокатилась по мосту, через речонку, отделявшую в этом месте Францию от Германии, и остановилась у закрытого шлагбаума. Проворный слуга соскочил с козел и с подорожной в руках вбежал в дом пограничной станции. Сидевший в карете приник к окошку.
Это был костлявый, как скелет, и подвижный, как обезьяна, старик в бархатной шапочке на седых мягких волосах. На его желтовато-бледном лице ярко блестели глаза: молодые, быстрые, беспокойные. Они замечали все, что стоило заметить. Легкие морщинки пробегали по его лбу, тонкие губы то и дело усмехались.
Эту усмешку половина Европы ' называла прекрасной, а другая половина — омерзительной. Это был Вольтер.
Но вот дверь пограничного домика распахнулась. Слуга сбежал с крылечка с веселым лицом и опять взобрался на козлы. Вслед за ним вышел прусский офицер в синем мундире, прямой и невозмутимый, как пограничный столб. Он угловато вздернул руку, повернулся, как на шарнирах, и отдал честь путешественнику. Карета тронулась. Шлагбаум поднялся со скрипом и вновь опустился, когда она проехала. Колеса застучали по твердой каменистой земле.
Вольтер облегченно рассмеялся. Наконец-то! Две недели его продержали в пограничном местечке, не пуская на германскую сторону. Не было приказа Фридриха. Теперь приказ получен. Граница открылась на миг и вновь закрылась за ним — как дверца мышеловки! Попасть в Пруссию трудно, как в царство небесное, а выбраться из нее, говорят, труднее, чем из ада! Нет нужды, ведь не к врагу он едет, а к другу!
Пускай они лопнут с досады там, в Пари
же, все эти клеветники, доносчики, грязные писаки, отравившие ему жизнь на родине! Жертва ускользнула. Сто пятьдесят тысяч солдат Фридриха, расположенные на прусских границах, встали железной стеной между Вольтером и его преследователями. Попробуй, достань его теперь!
Он откинулся на подушки и задумался. Его дружба с Фридрихом началась давно, когда тот еще был молодым и несчастным наследным принцем. Отец Фридриха, грубый деспот, не признававший ничего, кроме барабанного боя и свирепой муштровки солдат, жестоко угнетал сына. Принц писал стихи, любил музыку, занимался философией. Он пробовал бежать. Его схватили, заточили в крепость, заставили из окна смотреть на казнь друга, помогавшего ему в побеге ... Другу отрубили голову...
Шестнадцать лет тому назад Фридрих написал Вольтеру первое письмо. Он объявил себя врагом деспотизма, назвал Вольтера «светочем разума и справедливости» и просил быть ему наставником и другом! Вольтер был тронут. Принц-поэт, принц-философ, принц, который рано или поздно станет королем, — поборник разума и справедливости! В ответном письме он назвал Фридриха «надеждой рода человеческого» и поклялся ему в вечной дружбе. С тех пор началась их переписка.
Когда короле, отец Фридриха, умер и Фридрих вступил на прусский престол, Вольтер навестил своего друга в Берлине. Он с огорчением заметил, что «надежда рода человеческого» проявляет черты коварного политика и упрямого, ненасытного честолюбца. Но это было не важно. Главное было в том, что, Фридрих — могущественный монарх и великий полководец — открыто перед всем ми
47
ром стал на сторону разума против глупости — на сторону Вольтера! Фридрих, как верный ученик, следовал заветам своего «учителя»: он позволил своим подданным исповедовать любую религию, а сам не верил ни одной! Быть может, там, в Берлине, сбудется заветная мечта Вольтера: он станет помогать Фридриху управлять страной по законам разума и человечности, он станет государственным деятелем!
Он вез в Берлин свое любимое детище — трагедию «Спасенный Рим». Ее герой — Цицерон — был не только вдохновенным поэтом и пламенным оратором, — он мудро правил Римом. Он спас отечество от гибели. Быть может, Фридрих найдет в своем друге нового Цицерона!
Ради этого он пустился в дальнюю дорогу, больной, слабый, почти умирающий и все же неугомонный старый поэт! Фридрих мечтает основать в Берлине вольную «республику философов». Вольтер поможет ему в этом. Если же его надежды не сбудутся, — он проедет дальше, на юг, в Италию — посмотреть свой любимый Рим!
Фридрих писал ему: «Я хотел бы, чтобы резвые скакуны Ахилла домчали вас ко мне как можно быстрее! Чтобы горы расступились на вашем пути, чтобы скверные гостиницы превратились в роскошные палаты. Я хотел бы, чтобы ваше путешествие и приезд были достойны автора «Генриады»!»
Увы, почтовые клячи ничуть не напоминали «резвых скакунов Ахилла», хотя прусские почтальоны гнали их во всю мочь. Дороги были таковы, что в первый день езды у кареты отлетело колесо, а во второй — она опрокинулась в канаву. В придорожных гостиницах подавали жаркое тверже подошвы и вино кислое, как уксус, а на колченогих кроватях приходилось спать с опаской, как бы они не развалились!
Все же, несмотря на усталость, несмотря на глухую боль, терзавшую его внутренности при каждом толчке кареты, Вольтер был бодр и весел. Ему нравилась быстрая езда по странной, суровой и неприветливой стране, какой тогда была Германия.
Страна напоминала военный лагерь. Его острые глаза замечали новые, возведенные Фридрихом укрепления, валы, рвы, бастионы с насторожившимися пушками. Крепости, которые еще недавно было легко взять, стали теперь неприступными. В полях белели палатки, горели бивуачные костры. По дорогам маршировали солдаты — шестифутовые молодцы, усатые и толстозадые, в смешных кургузых мундирах — непобедимые солдаты Фридриха!
Среди скудных нив и убогих пастбищ чер
нели дымные лачуги. Там, под одной кровлей со скотом, жили странные существа: их было так же трудно признать людьми, как назвать хлебом черный, жесткий и липкий камень, который они употребляли в пищу. Это были немецкие крестьяне. Несмотря на грязь и нищету, они казались Вольтеру здоровыми и бодрыми. Везде кипела работа. Германия осушала свои огромные бесплодные болота и строила на них новые поселки. Триста новых деревень было уже построено!
Везде и во всем он видел твердую и деятельную волю Фридриха и гордился своим другом. Французская монархия дряхлела, будущее принадлежало молодой Пруссии.
На постоялых дворах, пока перепрягали лошадей, он записывал стихи, нежданно набежавшие в дороге, как набегают легкие летние облака. Он ехал в Берлин, полный надежд. Муза не покидала его .в пути.
ФИЛОСОФ ИЗ САН-СУСИ
Сквозь сон Вольтеру казалось, что чугунные шарики дробно сыплются и сыплются на деревянную доску... Звук был жесткий, докучный и отзывался болью в голове. Раскрыв глаза, он увидел над собой пышный балдахин, увенчанный короной со страусовыми перьями, и вспомнил: вчера ночью он приехал в Берлин, и его приняли как коронованного гостй. Ему отвели во дворце покои маршала саксонского, дяди короля. Он спал в королевской кровати!
Назойливый звук снова грянул — на этот раз за окном. Да это барабанная дробь! Он накинул халат и подбежал к окну.
На серой площади под угрюмым берлинским небом шел смотр. Гренадеры в высоких шапках маршировали ровными как по ниточке рядами, враз вскидывали ноги, враз повертывались, враз скашивали глаза на командира, казалось — враз дышали! Не люди, а заводные куклы — автоматы самого бога Марса!
Внезапно ряды солдат разделились. Взводы зашагали вправо и влево правильными четы-реугольниками. Вдалеке, на краю площади, Вольтер увидел невзрачную фигурку в синем мундире, треуголку, руку, опиравшуюся на трость. Это и был бог Марс, чья воля управляла автоматами. Это был Фридрих.
Вольтер уже был одет, завит и напудрен по-придворному, лакей уже подал ему серебряный сервиз с дымящимся шоколадом, когда за дверью раздался твердый, быстрый шаг. В комнату стремительно вошел Фридрих в треуголке, сдвинутой на левое ухо, с тростью подмышкой, веселый и задорный, как школьник, убежавший с урока. За ним, подобострастно ухмыляясь, семенил толстый Фе-
42
дерсдорф, первый министр, он же — первый лакей его величества.
У Фридриха были сутулые плечи, некрасивое лицо с острым носам и жесткие, проницательные глаза. Сейчас эти глаза сияли. Он радовался или делал вид, что радуется встрече с Вольтером.
— Наконец-то, наконец-то вы приехали, до-.рогой Вольтер! Наконец-то я могу не только читать, но видеть и слышать моего замечательного друга — нашего современного Вир-гилия!
Его голос звучал сердечно. Вольтер низко поклонился и ответил ему в тон:
— Если бы я умирал, государь, я все же явился бы сюда, чтобы умереть у ваших ног, у ног моего Августа!
Фридрих пробежал по комнате и остановился, словно обращаясь к кому-то незримому:
— Разве это не позор, не унижение для Франции, что ее великий гений, которому следовало бы воздвигать алтари, покинул родину и нашел приют в диком, варварском Берлине! Какая нелепость!
Вольтер снова поклонился. Вчера ночью его карета чуть не утонула в грязи на одной из столичных улиц. Отвратительные мостовые и отсутствие фонарей — вот все, что он знал о Берлине. Он подумал об этом, пока отвешивал поклон, а когда выпрямился, сказал любезно:
— Я не узнал Берлина, государь! Когда я уезжал отсюда, он был похож на угрюмую казарму. Теперь это великолепные Афины, где процветают науки и искусства и девять муз славят своего царственного покровителя!
Щеки Фридриха слегка порозовели. Он рассмеялся, чтобы скрыть удовольствие, бросился в кресло и, вынув золотую табакерку, спросил:
— Но что же сказал мой «возлюбленный брат», король Франции, когда вы собрались в Берлин. Как он отнесся к этому?
Вольтер лукаво опустил глаза и сказал с нарочитым благоговением:
— Говорят, во время торжественного «вставанья», просунув голову в сорочку, поданную ему герцогом Орлеанским, мой августейший монарх произнес: «Послушайте, если все они уедут в Берлин, кто же останется в Париже?» Его утешили, что уедет один Вольтер, а все другие поэты останутся. Он отпустил меня. Й вот я у нор моего северного Соломона!
Фридрих расхохотался во всю глотку. Каж-дбе слово Вольтера было ему лестно. Тут был намек на нелепую церемонию королевского «вставанья», которую он, Фридрих, по-солдатски простой в своих привычках, давно отменил при своем дворе. Тут было напоми
нание о том, что он уже немало поэтов переманил из Парижа к себе в Берлин. Наконец, тут было тонкое противопоставление ума и глупости — Фридриха и Людовика!
— Вы неподражаемы, милый друг! Значит, он утешился? О, небо! Младенцу ясно, что тот, кто уехал, стоит всех оставшихся! Я просто похитил Вольтера из-под носа моего «возлюбленного брата!» Отныне я буду называться: «Мы, Фридрих, король Пруссии, наследный владетель Бранденбурга, обладатель великого Вольтера! ..» Как вам нравится мой новый титул?
Вольтер внезапно стал серьезным.
— Он доказывает, что ваше величество выше предрассудков! — с чувством сказал он. — Имя Фридриха Великого — моя защита!
— Бросьте эти величанья, мой друг! — задушевно ответил Фридрих. — Для вас я не «величество», а слабый, неумелый стихоплет, ждущий ваших советов. Я занимался скучными военными делами и как поэт — я спал .. .
— Вы «спите», как Гораций бодрствовал!
Снова кровь прихлынула к щекам Фридриха. Втайне он считал себя великим поэтом. Он беспечно захлопнул табакерку.
— Оставим пока поэзию и займемся низкой прозой! — он протянул руку: — Федерсдорф!
Федерсдорф, стоявший поодаль, услужливо подскочил и подал ему два сафьяновых футлярчика. В одном — лежал осыпанный брильянтами орден, в другом — золотой камергерский ключ. Фридрих пожаловал Вольтеру орден и назначил поэта своим камергером. Вольтер будет получать 20 000 ливров в год, квартиру во дворце, стол, лошадей, экипажи ... Фридрих не допустит, чтобы его великий друг нуждался в чем-нибудь!
Вольтер задумчиво потрогал футлярчики.
43
23
спех обученные Вольтером, изображали римских граждан, а гренадеры — римских воинов. Сам Вольтер играл роль Цицерона — поэта и оратора, избранного римским народом в консулы за его ум и добродетель.
Его худое лицо светилось вдохновением. Речи были страстные и беспощадные. В той сцене, где противник Цицерона попрекает его низким происхождением, а народный избранник отвечает словами, полными достоинства, зрителям казалось — перед ними живой Цицерон:
В тревожные, лихие времена Не предки славятся, не имена, А подвиги. Ум смелый и свободный Тогда почтен любовию народной. Мой .низкий" род возносится со мной, А твой — падет в забвении с тобой!
— Вы превзошли Цицерона, мой друг! — воскликнул Фридрих. — Он был только Цицерон, а вы, кроме того, — Вольтер. В нашей «республике философов» вы единогласно избраны консулом!
Он называл своей «республикой философов» компанию веселых вольнодумцев, собиравшихся у него за ужином. Здесь были беспечные поэты Аржанс и Альгаротти, чудак-ученый Мопертюи, весельчак и остроумец медик Ля Метри и несколько других. Здесь издевались над глупостью и предрассудками, высказывали самые смелые мысли, не признавали иного бога, кроме Разума.
«Философы» встретили Вольтера радостными кликами и объявили его с^оим главой!
Потом Фридрих увез Вольтера в Сан-Суси. Это был красивый, как игрушка, загородный дворец. Его название значило: «Без забот». Фридрих говорил, что только здесь он сбрасывает бремя королевской власти и становится самим собой — поэтом, философом, любителем уединения. Здесь была библиотека с томами сочинений Вольтера, королевская спальня с походной солдатской койкой и красивая голубая комната с выходом в прекрасный парк. Она была приготовлена для Вольтера.
Здесь король стал убеждать своего друга остаться навсегда в Берлине, отказаться от поездки в Италию, от возвращения во Францию. Разве Берлин не может заменить родину великому поэту?
Сидя в голубой комнате, Вольтер получил от короля письмо:
«Неужели я смогу когда-нибудь огорчить человека, которого люблю и уважаю, который пожертвовал для меня своим отечеством и всем дорогим на свете?.. Какой неволи, каких страданий боитесь вы в стране, где вас почитают, у друга, благодарного вам всем
44
Фридрих был скуп. Он сам удивился своей щедрости и ждал, что Вольтер бросится его благодарить. Но старый поэт задумчиво потрогал футлярчики своими худыми пальцами и спокойно взглянул в лицо королю.
— Эти безделушки немного стоят в глазах таких философов, как мы с вами, государь. Но если они необходимы, чтобы я мог жить поблизости к вам, я приму их с благодарностью!
И он попросил Фридриха, в свою очередь, принять от него капитал — два миллиона ливров — как вклад в молодые торговые предприятия Пруссии.
Фридрих закусил губу. Ах, этот гордец Вольтер! Он 'не желает, чтобы ему благодетельствовали! Фридрих быстро переменил разговор и завел речь о поэзии.
Но вот бронзовые часы с фигурами старца Хроноса и малютки Купидона пробили полдень. Фридрих вскочил.
— Какая каторга — быть королем! Я, как жаждущий путник, приник к свежему источнику — к источнику вашей поэзии, мой друг, — и вот, пора оторваться! До вечера!
С порога он еще раз послал привет Вольтеру.
Вечевом в высокой зале с расписным потолком был торжественный банкет. На столе сверкал лучший в Европе золотой сервиз с драгоценными каменьями. Обе королевы в брильянтах и жемчугах, принцы и принцессы и владетельные князья Германии в лентах и орденах сидели за столом и среди них — поэт Вольтер, «король поэтов», как его назвал Фридрих. Все глядели на него с восхищением. На миг Вольтеру показалось, что родные короля — такие же автоматы, как гренадеры, виденные утром на плацу. Фридрих приказал — и вот они улыбаются, любезничают, говорят ему комплименты, а глаза у них пустые! Но, все равно, — такой чести еще не удостаивался ни один поэт в Европе! Роспись на потолке изображала «Пир небожителей» в багряно-сизых облаках. Внизу пировали «земные боги». Он был принят в их крут.
Старый поэт воодушевился. Его речь засверкала умом и весельем. Она пьянила собеседников, как легкое приятное вино. Фридрих усмехался довольный. Кто скажет теперь, что берлинский двор уступает в чем-нибудь парижскому, если сам гений остроумия — великий Вольтер — председательствует за королевским столом!
На другой день был бал, на третий — спектакль в опере, потом пошли концерты, маскарады, фейерверки. Потом в дворцовых покоях была представлена трагедия Вольтера «Спасенный Рим». Принцы и принцессы, на-
сердцем?.. Я клянусь: пока я жив, вы будете счастливы здесь ...»
Вслед за письмом явился сам Фридрих. Он взволнованно спросил:
— Вы согласны остаться, мой друг? — взял легкую, сухую руку поэта и поцеловал ее.
Вольтер заплакал. Он вдруг почувствовал себя слабым, одиноким стариком, нежданно пригретым горячей и сильной дружбой.
«Это был последний глоток, и я опьянел... Я поцеловал его руку и стал его рабом .. .»— вспоминал он впоследствии.
Вскоре вся Европа узнала, что Вольтер остался при дворе Фридриха навсегда.
«АПЕЛЬСИННАЯ КОРКА» И «ГРЯЗНОЕ БЕЛЬЕ»
«Я сижу у печки с больной головой и тяжелым сердцем, гляжу в окно на серые воды Шпрее и думаю: зачем я здесь, мое дорогое дитя, а не дома, у нашего камелька?.. Я заболел цынгой, у меня выпадают зубы. Не странно ли, что камергеры прусского короля болеют той же болезнью, что и узники Бастилии? .. Эта страна стала мне невыносимой ...» — так писал Вольтер своей племяннице в Париж спустя полгода после приезда в Пруссию.
Зима наступила суровая. Его одолели болезни. Но хуже холода и болезней был ... барабанный бой, нудный, неумолкающий, особенно терзавший его голову, когда он писал стихи. Этот барабанный бой не всегда означал смотр или ученье — часто он сопровождал «экзекуцию». Провинившихся солдат прогоняли «сквозь строй» по тридцать, по тридцать шесть раз. Фридрих смотрел на это из окна. Потом гренадеры уносили с площади кровавое, истерзанное шпицрутенами тело ...
Вольтер содрогался от омерзения. Теперь он знал, чего стоят высокопарные печи Фридриха о разуме, о человечности! Они годились только для бесед за ужином. А на деле... плети, кандалы, тюрьмы, виселицы — вот чем управлялась Германия! Король писал изящные французские стишки, а в глазах шестифутовых гренадер застыл немой ужас ... Забитые, истощенные крестьяне боялись громко вздохнуть в своих лачугах. Дворяне трепетали в своих поместьях. Родные короля жили в постоянном страхе. Над всеми тучей нависла жестокая, неумолимая воля Фридриха ...
Несмотря на лихорадочную деятельность, страна нищала. Несмотря на пушки и укрепления, армия слабела. Колеса огромной государственной машины вертелись впустую и только давили, кромсали, уродовали грудь
г-Ч
Германии. Деспотизм, даже просвещенный, не мог привести страну ко благу.
Вольтер знал теперь, что такое «республика философов», основанная Фридрихом. О, смехотворные вольнодумцы! Они «философствовали» лишь для забавы короля, для его развлечения за ужином! А сами дрожали перед ним, как и все! Они оспаривали друг у друга его милости, клеветали, завидовали, наушничали. Безобразные ссоры и отвратительные сплетни плодились в этой «республике», как грибы.
Во всей Пруссии только один человек не боялся Фридриха — Вольтер. Он еще верил его дружбе и надеялся, что в этом странном монархе разум философа возьмет, наконец, верх над волей деспота. Фридрих не советовался с Вольтером в делах государства, он только брал у него уроки стихотворства. На этих уроках Вольтер старался внушить своему ученику разумные мысли.
Исправляя прозу и стихи Фридриха, он писал на полях рукописи:
«Ваши стихи, государь, превосходны, но слово «при-ви-ле-гий» состоит из четырех слогов, нельзя ставить его в стихе, где требуется три слога ... Следует писать не «скованный оковами», а «скованный цепями» ... Говорят не «делать денег», а «делать деньги» ... «Пылаемая» — такого слова нет, а есть «пламенная» или «пылающая» ... Все, что вы, государь, пишете о необходимости законов — вполне верно, но я хотел бы добавить одну мелочь: законы должны быть справедливыми, наказание должно соответствовать проступку. Когда ваши судьи приговаривают к смерти несчастную служанку, укравшую обрывок ленты у госпожи, они сами становятся убийцами ...»
Фридрих, как прилежный ученик, вписывал в свои стихи и прозу все, что предлагал Вольтер, — вписывал ... и только!
Однажды, когда поэт писал за своим столом, к нему заглянул Ля Метри, самый веселый и сумасбродный из королевских «вольнодумцев». Он вошел, напевая песенку, играя тростью. Но лицо у него было бледное, а щека подергивалась.
— Работайте, работайте, Вольтер! .. Я не стану вам мешать ... — Ля Метри разлегся на диване, вынул из кармана хрустальный флакончик и стал нюхать его то одной ноздрей, то другой.
— Вы пообедаете со мной, Ля Метри? — спросил Вольтер, продолжая писать.
— Охотно! Пока у вас еще есть обеды, то есть пока вы не вылетели в трубу, мой дорогой!
Вольтер поднял глаза от рукописи.
— Вы бредите? В какую трубу?
45
Ля Метри барабанил пальцами по спинке дивана и нервно посмеивался.
— В какую? Ну, конечно, в /ту самую, куда вылетают все любимцы нашего Фрица! Сейчас очередь за вами, а потом — за мной!
Вольтер вскочил и подбежал к дивану.
— Да что вы такое говорите, Ля Метри?
— Святую истину, приятель! Вчера за ужином Мопертюи стал плакаться: ах, ах, Вольтер осыпан такими милостями, как никто из нас... А Фридрих ... — Ля Метри замотал головой.
— Что Фридрих? — Вольтер вцепился костлявыми пальцами в плечи собеседника.
— А Фридрих... Да не трясите меня, Вольтер, мне и гак тошно! Фридрих говорит: «Я выжму апельсин, а корку выброшу! Вольтер мне пока нужен как учитель поэзии и красноречия, а потом ... — он щелкнул пальцами и свистнул: — фьить!» Словом, он послал вас к чорту.
Пальцы Вольтера разжались, он сгорбился и глядел прямо перед собой, не видя Ля Метри. И вдруг тот обхватил его за шею и зашептал:
— Зачем, ах, зачем принесло нас сюда, Вольтер? Я не могу больше... Меня воротит от королевских ужинов и шестифутовых гренадер ... от барабанного боя и от стихов Фридриха.... Страшно жить в этой стране!
Вольтер высвободился и забегал по комнате. «Вольнодумец» рыдал, уткнувшись в диванную подушку
— Вы плачете, Ля Метри?
— Устройте так, чтобы я вернулся на родину, Вольтер ... умоляю вас, } стройте! Я сейчас ушел бы во Францию хоть пешком, хоть без денег, хоть для того, чтобы там подохнуть ... Нет моих сил больше!
Вольтер бросился к столу и стал рыться в бумагах. Тетрадь стихов Фридриха попалась ему под руку, он отшвырнул ее, схватил почтовый листок и сел писать...
Ля Метри, всхлипывая, встал на ноги, поднял с ковра свой флакончик, нахлобучил шляпу и вышел. Вольтер слышал, как он молча постоял за дверью, подождал чего-то, потом затянул песенку и резво сбежал по лестнице, прыгая через три ступеньки. — Словом, он вернулся к своим обязанностям «весельчака»!
Вольтер писал в Париж герцогу Ришелье:
«Я пошлю это письмо с оказией, потому что на здешней почте все письма вскрываются. Мой приятель Ля Метри хочет вернуться на родину... Но примут ли его во Франции, монсеньер? Если вы напишете мне, что «венгерское вино не киснет на море», — он поедет, если же оно «киснет», — он останется ... Ваше слово решит его судьбу».
Вошел слуга и доложил о приходе генерала Манштейна. Этот генерал написал свои воспоминания и, по примеру Фридриха, дал их Вольтеру для исправления. Теперь он явился, седой и толстобрюхий, сияя самодовольством под генеральской треуголкой с плюмажем.
— Ну, как мои воспоминания, господин Вольтер?
Вольтер встал ему навстречу с сухим, напряженным лицом.
— Простите, генерал, до них не дошла очередь. Его величество прислал мне в стирку свое грязное белье, — он указал на тетрадь стихов Фридриха. — Постираю это, примусь за ваше!
Глаза генерала стали круглыми, он попятился. Не сошел ли с ума этот стихотворец? Генерал поскорее вышел и захлопнул за собой дверь.
Вольтер усмехнулся и сел продолжать письмо.
Вечером он явился на ужин к королю. Он ждал объяснения и шел ему навстречу. Сегодня они поговорят об «апельсинной корке» и о «грязном белье»!
Но Фридрих был сегодня любезнее, чем всегда.
— Ах, дорогой друг, мне так нехватает вашей мудрости, чтобы решать дела государства! Я готов подарить вам половину Пруссии, если вы научите меня управлять ее другой половиной!
Вольтер усмехнулся. Еще вчера слова Фридриха сделали бы его счастливым. Сегодня он знал, чего они стоят!
Вечером он написал своей племяннице:
«Я болен, слаб и вдобавок — ужинаю с королем. Эти ужины похожи на пиры тирана Дионисия. Надо мной, как над Дамоклом, на тонкой ниточке висит меч ...»
ДИАТРИБА ДОКТОРА АКАКИЯ
Вольтер не мог сразу уехать из Берлина. В королевской типографии печатался его исторический труд «Век .Людовика XIV». Он должен был присмотреть за этим изданием. Кроме того, ему требовалось время, чтобы получить обратно свои деньги из прусских банков. Он продолжал жить во дворце и обучать короля поэзии.
Он знал от Ля Метри, что Фридрих, услышав про «грязное белье», сначала вздрогнул, а потом расхохотался.
— Ну что ж, не каждый монарх может похвалиться такой прачкой, как Вольтер!
Он осыпал Вольтера новыми милостями, но старый поэт уже знал, как эти милости непрочны. Он писал племяннице:
«Я похож на того беднягу, который сорвал
46
ся с колокольни и мечтал, летя по воздуху: ах, лететь бы мне подольше! Увы, полет кончился, и он сломал себе шею!»
Между тем милости, которыми пользовался Вольтер, не давали спать президенту королевской академии Моро де Мопертюи. В молодости Моро был талантливым ученым, но потом непробудное пьянство и непомерное честолюбие превратили его в безмозглого фанфарона. Он мнил себя величайшим гением. Слава Вольтера была ему как нож в сердце!
Это был маленький, черноватый человек, неряшливый и крикливый. Его хитрые глазки внезапно загорались безумием. Он всегда интриговал, сплетничал, бранился, приставал к Вольтеру с заносчивыми выходками. Вольтеру всегда казалось, что он неумыт.
И вот Мопертюи совершил великое научное открытие! Он изобрел теорию «наименьшего движения» и при ее помощи доказал существование бога! Он повсюду протрубил об этой великой истине!
Один скромный и добросовестный ученый— Кениг — усомнился в его «теории». Мопертюи пришел в ярость, устроил суд над противником и с громом и треском вышвырнул его из королевской академии! >
Вольтер написал статью в защиту Кенига, а Фридрих ... Фридрих не мог допустить, чтобы кто-нибудь сомневался в правоте президента его академии! Он написал брошюру в похвалу Мопертюи и в посрамление защитников Кенига! Он по-королевски обозвал этих «защитников» скотами, подлецами и завистливыми душонками!
Мопертюи, одурманенный похвалами Фридриха, а еще более винными парами, растерял остатки здравого смысла. Он разразился новым «гениальным» произведением — книгой «Писем», написанных неизвестно кому, без связи и смысла. Получив эту книжонку, Вольтер смеялся до слез. Такой сумасбродной, хвастливой болтовни он не ждал даже от президента королевской академии! Быть бы Мопертюи президентом в сумасшедшем доме!
Он •предлагал прокопать дыру к центру земли, взорвать египетские пирамиды, построить город, в котором бы все жители — сапожники, извозчики, уличные мальчишки — говорили на древней латыни! Он давал удивительные советы по самым разным вопросам. Как лечить больных? — вращением и булавочными уколами. Как продлить жизнь до 800— 900 лет? — плотно обмазать свое тело смолой или дегтем. Как предвидеть будущее? — накуриться опиума. Как изучать души людей? — разрезая мозг живых преступников . .. Кроме того, он открыл великие истины, что память приносит человеку больше вреда, чем
пользы, и что нос образовался на лице благодаря силе земного притяжения!
И этому безумцу Фридрих позволил затравить Кенига? Этот человек живет в почете и уважении, тогда как Кениг боится показать нос на улицу и не смеет ничего напечатать? Пора кончать эту галиматью!
И вот Вольтер явился на урок к Фридриху с новой рукописью. Она называлась: «Диатриба доктора Акакия». В этой «диатрибе» Вольтер от лица вымышленного Акакия издевался над «Письмами» Мопертюи. Не может быть, чтобы уважаемый всеми и даже, как говорят, гениальный президент академии написал весь этот вздор! Это какой-то молодой неуч и шарлатан прикрылся именем Мопертюи, чтобы напечатать свой бред! Доктор Акйкий заставлял этого «неуча» произвести над собой все предложенные им опыты, ужаснуться своим делам и покаяться в глупости, в тщеславии и невежестве.
«Акакия» нельзя было ни читать, ни слушать без смеха. Фридрих хохотал во всю глотку, пока Вольтер читал ему рукопись. А когда чтение кончилось, он сказал, все еще смеясь:
— Право, я отроду не слыхал ничего остроумнее! Но, дорогой Вольтер, нельзя же так потешаться над моим президентом. Давайте сожжем это.
Вольтер быстро и зло взглянул на него и отвел глаза.
— Ваша воля, государь!
Фридрих схватил рукопись и шагнул к пылавшему камину, но по дороге перечел один листок, потом другой, зачитался и, наконец, с трудом оторвался от «Акакия».
— Боюсь, у меня нехватит духу сжечь это! Ну, смелей! Раз, два, три! — он бросил рукопись в огонь. — О, Вулкан, бог жестокий и ненасытный! Вот твоя жертва.
Пламя охватило листки. Они затрещали, скорчились и почернели. Вольтер подскочил к камину и принялся подталкивать их щипцами поглубже в огонь, приплясывая и напевая:
— Гори, пылай, мой бедный Акакий!
— Гори, пылай, Акакий, Акакий! — подхватил Фридрих и запрыгал рядом с ним.
Когда рукопись сгорела и рассыпалась черным глянцевитым «пеплом, король и поэт взглянули друг на друга и расхохотались. В тот вечер они простились друзьями.
А через несколько дней гроза надвинулась, и грянул гром. В берлинских книжных лавках появилась книга: «Диатриба доктора Акакия», напечатанная в королевской типографии! Ее раскупали нарасхват. Впервые в жизни угрюмые берлинцы нахохотались досыта!
Мопертюи чуть не задохся от злости, потом запьянствовал, потом свалился больной. А
47
Фридрих искусал себе ногти с досады на Вольтера. Подумать только — пока эта лукавая обезьяна приплясывала перед 'пылавшим в камине «Акакием», наборщики уже кончали набор этого «Акакия» по другой рукописи! Вольтер обманом подсунул «Акакия» в королевскую типографию! Ладно, на этот раз Фридрих устроит такое сожжение, что Вольтеру будет не до шуток!
Он приказал построить черные виселицы на берлинских площадях, собрать все экземпляры «Акакия» и сжечь их под виселицами с барабанным боем! ПуЬкай все знают, что смеяться над президентом королевской академии — это государственное преступление!
Вольтер посмеиваясь глядел в окно на позорный костер. Пламя весело плясало по темным переплетам «Акакия». Стоял мороз. Извозчики грели руки у огня. Но что это? Сам Федерсдорф в меховом кафтане подходит к костру, собирает теплую золу в коробочку и торжественно направляется к флигелю, где живет Мопе.ртюи!
Вольтер расхохотался. Как видно, Фридрих посылает пепел «Акакия» в утешение своему президенту! Лучше бы он послал ему порошки от белой горячки! Ах, друг мой Фридрих, сегодня вы открыто перед всем миром стали на сторону глупости против разума! Посмотрим, посмотрим, чья возьмет!
Еще чернели на площадях пятна костров, еще, казалось, не развеялся дым сожженного «Акакия», как вдруг «Акакий» вновь появился в книжных лавках — возник как Феникс из пепла! На этот раз книжку напечатали в Голландии. Оттуда она разлетелась по всему миру. Ее читали в Париже и в Лондоне, в Риме и в Стокгольме и всюду потешались над Мо-пертюи, и всюду говорили, что президент королевской академии — безмозглый фанфарон, а его покровитель Фридрих — самолюбивый упрямец!
Фридрих был вне себя от гнева. С каким удовольствием он отправил бы на каторгу или на виселицу этого неугомонного, дерзкого старика! Но слава Вольтера была огромна. Фридрих не смел его тронуть. Он написал своему недавнему другу грубое письмо:
«Не воображайте, что вы уверили кого-нибудь в том, что черное — это белое, а белое — это черное... Ваши сочинения заслуживают, чтобы вам воздвигли памятник, но ваши поступки заслуживают цепей ...»
Тогда Вольтер отослал королю свои «безделушки»: - орден, ключ, камергерский диплом, и выехал из дворца на частную квартиру. Пускай весь мир знает, что он не слуга королю, ставшему на сторону глупости.
На другой день Федерсдорф, задыхаясь от волнения, привез ему обратно его «регалии».
Его величество просит господина Вольтера вновь принять их ... Его величество желает, чтобы все оставалось попрежнему ...
Вольтер принял «безделушки», но послал Фридриху просьбу отпустить его из Берлина. Ему необходимо съездить во Францию, полечиться на водах в Пломбьере ... Здоровье не позволяет ему остаться в Германии ...
Он долго не получал ответа. Он готовился уехать из Берлина тайком. Недаром говорят, что выбраться из Пруссии труднее, чем из ада! Бедняга Ля Метри так и не дождался отпуска — умер в Берлине, объевшись трюфелями! А то они бежали бы вместе!
Наконец Фридрих пригласил Вольтера в Сан-Суси.
— Чтобы дать вам отпуск! — шепнул первый министр, передав ему это приглашение.
Король и поэт встретились в голубой комнате, где два года назад они поклялись в вечной дружбе. Они встретились, как друзья после долгой разлуки. Они говорили и не могли наговориться, состязались в остроумии, смеялись, преподносили друг другу тонкие любезности, словно Вольтер только вчера приехал в Берлин! А на другое утро, когда Фридрих делал смотр своим гренадерам, ему доложили:
— Ваше величество, господин Вольтер просит позволения проститься с вами ...
Фридрих взглянул через плечо. Перед ним почтительно стоял Вольтер в черном дорожном костюме, с шляпой в руке.
— Как, господин Вольтер, вы все-таки нас покидаете?
— Государь! Болезни и неотложные дела принуждают меня к этому ...
— Ну, счастливого пути! — Фридрих повернулся к своим гренадерам.
Они стояли перед ним навытяжку, выпучив глаза, боясь дохнуть. Он владел их жизнью и смертью. Так он владел всей Пруссией.
Единственный неподвластный ему человек покинул его сегодня, покинул навсегда. Король еще слышал за спиной его легкий, удаляющийся шаг по влажному песку. Он махнул перчаткой и скомандовал:
— Шаг на месте!
Гренадеры затоптались на месте в бессмысленном усердии. Карета Вольтера скрылась за липами.
ТВОРЕНИЕ ПОЭЗИИ ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА
Племянница Вольтера — мадам Дени — выехала из Парижа ему навстречу. Они встретились в вольном городе Франкфурте-на-Майне, в гостинице «Золотой Лев». Дядя и племянница горячо обнялись.
— Дитя мое, дорогое дитя! — говорил Вольтер, прижимая к себе ее кудрявую голо-
45
ву. — Каким безумцем, каким дураком я был, уехав от вас! Я так устал от лжи, от лицемерия, от фальшивой дружбы, от высокопарных излияний ... А вы ... будь вы даже королевой, вы все равно остались бы искренней!
— Это правда, дядя. У меня что на уме, то и на языке! — смеялась мадам Дени. — Поэтому я буду вас бранить. Что у вас за страсть всегда связываться с принцами, с королями? Разве им можно верить?
Она принялась весело хлопотать, устраивая дядю поудобнее. Скоро он сидел в кресле, весь обложенный подушками, с чашкой кофе в руках и болтал.
— Я составил «Словарь королевского языка», Луиза. Слово «мой друг» означает на этом языке — «мой раб», «мой дорогой друг» значит — «пропади ты пропадом!»; а приглашение к ужину следует понимать так: «я превращу тебя в шута».
— Ах, дядя, дядя! А на каком языке слова «придворный поэт» означают — «льстец»? Думается мне, на языке всех честных людей!
— Честное слово, Луиза, я отрекся навеки от королей! И даже отряхнул прах от ног! Отныне я свободен как ветер, как птица!
Вдруг дверь распахнулась. На пороге появился рослый офицер в синем мундире, а за ним — шестеро солдат с ружьями. Вольтер широко раскрыл глаза — не снится ли ему это?	•
Офицер шагнул в комнату и сказал, коверкая французский язык:
— Каспадин Вольтер, вы арестованы!
•' . Костер" № 5 - 895
49
Вольтер вскочил, но снова упал в кресло, схватившись за сердце. Мадам Дени бросилась к нему. Офицер протянул ей бумагу и сказал:
— Приказ его величества короля прусского!
Этот приказ предписывал арестовать господина Вольтера, обыскать его и не отпускать до тех пор, пока он не вернет орден, камергерский ключ, диплом и книгу стихов его величества!
— Ах, вот как! — рассмеялся Вольтер. — Я охотно верну вам королевские подарки! Но позвольте вам сказать, что ни арестовать меня, ни обыскивать вы не имеете права! Франкфурт — вольный город, он не подчинен прусскому королю. Здесь — своя власть...
Офицер многозначительно кашлянул. Шестеро солдат шагнули вперед и стукнули прикладами. Чья бы власть ни была в городе, — сила была на стороне Фридриха!
Через несколько часов Фрейтаг — так звали офицера — сидел за столом и строчил рапорт в Берлин:
«Получив приказ его величества, я поставил моих людей во всех гостиницах для наблюдения за приезжими. Сегодня мне донесли, что старый француз, костлявый, как скелет, и одетый в черный бархат, остановился в «Золотом Льве». Я поспешил туда и нашел господина Вольтера в обществе его племянницы. Господин Вольтер тотчас же открыл шкатулку и вручил мне орден, ключ и диплом. Что касается до творения поэзии его величества, он

сказал, что эта книга находится в сундуке, временно оставленном в Лейпциге. На днях его слуга привезет этот сундук.
«Не полагаясь на его слова, я приказал ему открыть чемоданы. Он встал, но пошатнулся и лишился чувств. Мои люди уложили его на кровать. После чего я сам вскрыл все чемоданы и баулы, а также вспорол тюфяки, подушки и внутреннюю обивку кареты господина Вольтера. Однако творение поэзии его величества не было обнаружено нигде. Придя в себя, господин Вольтер вновь повторил, что оно находится в сундуке, оставленном в Лейпциге, и вновь потерял сознание ... Я оставил его под арестом. Мои люди дежурят подвое день и ночь в комнате господина Вольтера и в комнате его племянницы ...»
Вольтер лежал в кровати, слабый после сердечного припадка. Мадам Дени держала его за руку. Четверо караульных пялили на них глаза.
— Не плачьте, дядя! — говорила мадам Дени. — Поберегите себя ... Это, конечно, ошибка ... Завтра нас отпустят и будут кланяться до земли, принося извинения ...
— Нет, Луиза, это не ошибка. Это жестокая, рассчитанная подлость. Ведь я вернул Фридриху его подарки, когда еще был в Берлине. Он прислал их мне обратно. Он сделал это нарочно, чтобы теперь отобрать их силой. Он подождал, чтобы я уехал, и теперь оскорбляет и мучает меня ... а потом свалит все на Фрейтага! Фрейтаг не понял приказа, Фрейтаг перестарался... Но ведь я же знаю, кому послушен Фрейтаг! Ах, какая низость! Я не могу сдержать слезы, Луиза. Никогда у меня так не болело сердце. Что я сделал Фридриху? Мы поссорились из-за Мопертюи, разошлись в оценке его «талантов»... Но ведь я два года работал с Фридрихом, совершенствовал его речь, его поэзию ... служил ему верой и правдой! Он забыл все ради такой низкой, такой отвратительной мести!
Вольтер рыдал. Мадам Дени старалась его успокоить, но вскоре и она заболела от волнения. Ей пришлось пустить кровь.
Фрейтаг становился грубее и заносчивее с
каждым днем. Сундук Вольтера прибыл из Лейпцига. Пленник вручил Фрейтагу книгу стихов Фридриха, но не получил свободы. Напротив, Фрейтаг отобрал у него и у мадам Дени весь багаж, а потом их обоих провели по улицам Франкфурта как опасных преступников под конвоем двенадцати солдат! Их затолкнули в грязную гостиницу, которую содержал один из приятелей Фрейтага. Мадам Дени поместили на чердаке, а Вольтера — в каморке, где даже не былб кровати! Часовые день и ночь не спускали с них глаз. Так прошли три недели.
Наконец, Фрейтаг получил из Берлина приказ отпустить пленников. Он возвратил Вольтеру его чемоданы. Увы, они стали вдвое легче, чем были! Все ценные вещи исчезли! Фрейтаг заставил Вольтера заплатить за содержание часовых по 140 экю в день!
—• Словом, эта история стоила мне ровно столько, сколько я получил от Фридриха за два года службы. Теперь — мы квиты! — говорил Вольтер.
— Но зачем, дядя, вы увезли с собой творение поэзии его величества? — спросила мадам Дени, когда они уже собрались уезжать и стояли у открытого окна. С полей тянуло теплым весенним воздухом.
— Он подарил мне эту книгу, Луиза. Он просил меня сделать в ней исправления. Там есть и слова, и отдельные строки, и целые строфы, вписанные моей рукой!
— Ах, вот что? — Значит, он испугался, что вы станете говорить: лучшие стихи Фридриха написаны Вольтером?
— Но, Луиза, это и так всем известно. Мало я времени на это потратил? Нет, довольно с меня королей. Отныне я сам стану королем!
— Вы шутите, дядя? Где же ваше королевство?
У него не было «королевства», у него не было даже приюта. Он бежал из Германии, но еще не знал, пустят ли его во Францию, примут ли его в Италии, если он двинется туда? Он усмехнулся, заглядевшись на цветущие поля.
— Мое королевство? Найдется где-нибудь!
Кто хитрее?
Н. Григорьев
Неуловимый противник
Во время войны 1914-1918 гг. был такой случай. На одном из участков фронта противник установил батарею, да так искусно, что русские никакими способами не могли ее обнаружить.
А батарея изо-дня в день громила наши окопы.
Все средства русской разведки были поставлены на ноги. Войсковые разведчики охотились за «языком» и, случалось, приводили пленных. Допрос пленных, однако, не давал ничего определенного:
«Батарея в лесу».
И без того было ясно, что в лесу. Но где в лесу? Не стрелять же по всему обширному лесу наугад!
Артиллерийские разведчики со своих наблюдательных пунктов глаза проглядели. В особенности зорко всматривались они в громаду леса ночью. В темноте по отсветам выстрела иногда удается «засечь» батарею, то есть определить ее местоположение. Но батарея противника ночью не стреляла.
Наконец решили использовать последнее средство — самолет. В ту пору, в начале войны 1914 года, было еще в редкость посылать воздушную разведку. На это требовалось разрешение чуть ли не командующего армией. Самолет, однако, получили.
Пошел самолет через фронт в район леса. Летал-летал, кружил-кружил - и возвратился ни с чем. Никаких признаков батареи летчик не обнаружил.
Но едва только летчик приземлился, как бата-рея снова засыпала русские окопы снарядами.
В течение целого месяца с земли и с воздуха выслеживали запрятанную в лесу батарею — и не могли выследить.
Но однажды летчик, возвращаясь как обычно ни с чем из разведки, заметил возле опушки леса небольшой натоптанный в траве круг. Что бы это могло значить? Что за зверь 'ходит по йравиль-ному кругу? Единственный «зверь» — лошадь, притом только в том случае, когда ее гоняет по кругу человек.
Тут-то летчик и догадался, что сюда, на опушку, с запрятанной батареи выводят лошадей для прогулки, чтобы лошади не зажирели у коновязей.
Решив: «Где лошади, там и батарея», — летчик принялся обследовать ближайший к опушке участок леса. Но сколько он ни вглядывался в чащу, он так и не увидел батареи.
Измотавшись в бесплодных поисках, летчик, набрав высоту, направился домой. И вдруг с большой высоты он увидел то, чего не мог заметить вблизи: на зеленом ковре оставшегося внизу леса летчик различил правильные коричневые полосы, расходящиеся из одной точки в направлении русского фронта. Это были ожоги, полученные верхушками деревьев от снарядов, вылетавших с батареи противника.
Так, после невероятных усилий и, к тому же случайно, была, наконец, обнаружена эта батарея.
Зеленое стало белым
В наше время такую задачу летчик решает в течение нескольких часов, причем без промаха, наверняка.
Самолет разведчика снабжен мощным фотоаппаратом. А фотоаппарат куда чувствительнее человеческого глаза! На пластинке сразу и резко обнаружатся и натоптанный круг, и полосы на гребне леса.
Вот снимок, сделанный с воздуха. Бойцы, передвигающиеся по полю. выглядят резкими белыми точками. Между тем, бойцы не в белом, а в защитных гимнастерках под цвет зелени. Глаз летчика и не различил бы этих бойцов на траве, а глаз фотоаппарата обнаружил всех до одного.
В чем же тут дело? А вот в чем: фотопластинка очень чувствительна к количеству лучей, отражаемых предметом. Поверхность гимнастерки гладкая, она отражает солнечные лучи больше, чем трава на лугу. Так и получается: зеленая трава выходит на снимке серой, а зеленая гимнастерка - белой.
Когда по летней дороге идет отряд бойцов, надо очень внимательно приглядеться с самолета, чтобы его заметить, хотя бойцы одеты совсем не под цвет дороги: они в обычных своих зеленых гимнастерках. Почему же они не видны? Оказывается, сухая утоптанная дорога отражает
столько же лучей сколько гимнастерка бойца. Или, как говорят, коэфициент отражения лучей здесь одинаков.
Однажды на маневрах в одной из частей Красной армии был такой случай. По дороге шел отряд бойцов. День был солнечный, и отряд бросал на дорогу резкую тень.
В воздухе послышался звук мотора.
51
— Самолет «противника»!
Командир хотел рассыпать бойцов по полю, но тут же сообразил: «А что если это разведчик с фотоаппаратом? Тогда на фоне травы он мигом пересчитает бойцов!»
Скомандовать: «Ложись»? Оставить бойцов на дороге, выдать их за груду камней? Но слишком уж большие получатся камни — таких не сваливают на дороге».
— С дороги в сторону! — И командир указал на близлежащие кусты. — Ложись друг за другом вплотную, тропинкой!
Когда летчик проявил свой фотоснимок, — тропинка не вызвала у него никакого подозрения: идет от дороги к группе кустов, по цвету такая же светлая, как поверхность дороги... Тропинка и тропинка!
Великое дело — находчивость!
Следи за своей тенью!
Посмотрите на этот фотоснимок. На нем снята кавалерия на походе. Кавалеристы забыли о своей тени. И, пожалуйте, — летчик установил по тени полный их портрет.
Тень, отбрасываемая на земле различными
предметами, служит воздушному разведчику огромным подспорьем в его работе. Это надо знать.
Благодаря теням, летчик видит предметы на земле не только сверху, но как бы и сбоку. А это помогает ему танк отличить от колхозного трактора, бетонный блиндаж от сарая, отряд всадников от простого табуна лошадей, и т. д.
Осмотрительный боец всегда старается упрятать свою тень: он пробирается канавой или в тени от построек, кустов, деревьев, он не выдаст себя воздушному наблюдателю.
Но бывают случаи, когда тень упрятать нельзя. Например, поставлен сарай для артиллерийских припасов. Как быть? Тень сразу и выдаст врагу эту постройку. А делают так. Сарай ставят не где попало, а, скажем, около деревьев. Да еще на самом сарае - на коньке крыши, на карнизах — пристраивают фанерные щиты, опиленные по краям так, чтобы тень от них была такой же извилистой, как от соседних деревьев.
Но может случиться, что под руками нет фанеры, а есть, скажем, лопата. Тогда около постройки копают ямы, и тень теряет свою первоначальную форму.
Из тряпок, бумаги и проволоки
Но вернемся к гимнастеркам. Если гимнастерка, даже зеленая, не укрывает бойца в поле от воздушного разведчика, то, может быть, лучше одевать бойцов в траву? В листья? В солому?
Так и делают. Для бойцов шьют, плетут и вяжут накидки и шлемы, очень похожие на груды листьев, копны травы или соломы.
Например, из старой, негодной гимнастерки сделана вот эта маска в виде веера, за которой упрятан снайпер. Маска состоит из проволочного каркаса, вдоль и поперек оплетенного узенькими ленточками.
Эта маска уже не ляжет белым пятном на фоне местности, хотя она и сделана из ленточек. Маска сольется с серым фоном травы. Почему? Очень просто. Ведь травяной покров луга состоит из множества гладких травинок и теней между ними. Так же устроена и эта маска: множество гладких ленточек, между которыми ютятся тени. Коэфициент отражения солнечных лучей в обоих случаях одинаков.
Семь цветов радуги
Между войсковым маскировщиком и разведчиком противника идет непрестанная и ожесточенная борьба. Маскировщик стремится укрыть от вражеского взора свои войска, их расположение, их технику и военные постройки. Разведчик стремится сбросить с противника все маски, подсчитать его силы, раскрыть его боевой замысел.
Это —состязание изобретательности, хитрости, находчивости, ловкости и, конечно, науки. Нель
зя быть хорошим маскировщиком, не зная физики, оптики, законов теней, законов красок.
Маскировщики делают кусты из проволоки и обрывков крашеной бумаги. Ни глаз разведчика, ни его фотоаппарат неспособны отличить такой куст от живого.
Но это же все-таки бумажный куст! Неужели нет средств раскрыть обман?
Так спросили себя разведчики.
52
Поработали, подумали — и, конечно, необходимое средство нашлось.
Это средство — цветные стекла.
Пехотный боец идет в разведку. В кармане у него красное стеклышко, оранжевое, желтое, зеленое, голубое, синее, фиолетовое, — все семь цветов радуги, или, как говорят, «солнечного спектра».
Разведчик, выбрав потаенное местечко для наблюдения, начинает прикладывать к глазу поочередно свои стеклышки.
Посмотрел в красное стекло: трава?-кусты, деревья, изгороди, жилые домики в расположении противника — все получило красноватый оттенок. Впрочем, нет, не все. Красная занавеска в окне домика кажется теперь темней.
Боец глядит в оранжевое стекло. Опять что-то
изменяется в пейзаже: стала ярче оранжевая труба на крыше домика.
Боец прикладывает к глазу различные стекла,— и каждое стекло «выуживает» из травы, неба, домиков, кустов, деревьев свой цвет.
Это очень глубокая разведка: глаз разведчика проникает в самый состав красок.
Перебирает боец стекло за стеклом и вдруг видит: един из кустов потускнев, словно сразу завял. А все остальные кусты — как кусты.
Готово! Раскрыт обман. Мертвая краска! Куст не живой, а сделан.
Теперь перед маскировщиками новая задача: надо найти живые краски для бумажных кустов, различных военных объектов и всего, что приходится им красить.
Удастся ли маскировщикам приготовить живые краски?
Ковер-самолет
Есть такое средство маскировки: мае к-к о-в е р. Это пеньковая в крупную ячейку сеть, и на ней тут и там нашиты зеленые пучки мочала.
Маск-ковром можно укрыть пушки, обоз, происходящую в поле постройку пулеметного гнезда. Для этого маск-ковер растягивают на кольях, как навес. Если поблизости кусты, — надо в ковер вплести ветки от этих кустов. Если поблизости болото, — надо вплести растения с этого болота. Поблизости ельник, — и в ковре должны быть веточки ельника.
Такой правильно приготовленный маск-ковер неуловим для фотоаппарата: внизу земля и земля.
Ну, а разведчик? Не может же разведчик с этим примириться — противник строит пулеметное гнездо, а фотоаппарат ничего не показывает!
И тут в дело пошла стереоскопическая фотография.
Скажем, снята улица. Снимок как снимок. Но достаточно его поместить в особый аппарат — стереоскоп (снимок двойной, и его рассматривают через особые стекла)»— и вы видите уже не снимок, видите самую улицу, как будто перед вами распахнулось окно. Вот дерево. Тысячи листиков, и каждый отделен воздухом от другого, — вот
этот листик ближе, вот этот дальше... Так и хочется протянуть руку и сорвать веточку. Живое дерево! Глядишь и не веришь, что это всего только фотография.
Вот эту стереофотографию и применил воздушный разведчик к своему делу. И вот что получилось.
Ковер, который на всех снимках оставался невидимкой, теперь вдруг как бы оторвался от земли. Ковер повис в воздухе... Но ковры-самолеты бывают только в сказках. А в действительности — если ковер висит, значит, его держат колья.
Так был разоблачен маск-ковер.
Это был большой удар для маскировщиков — стереоскопическая фотография. Но в борьбе нельзя унывать. Тот, кто перестает верить в свою победу, будет бит!
Маскировщики помаленьку начинают оправляться от удара. Вот они заметили, например, что маск-ковер, положенный на землю, невидим и для стереофотоаппарата. Ага, уже есть лазейка! Значит, можно смело укрывать маск-ковром траншеи, ходы сообщения и все, что находится на уровне земли или близко к этому уровню.
Породистая лошадь
Маскировщик — это физик. Маскировщик — художник. Маскировщик — находчив, остроумен, изобретателен.
Казалось бы, какое отношение имеет к маскировке породистая заводская лошадь? Пожалуйста. Боец подлезает под брюхо лошади, взваливает ее на плечи (ведь сделана она из дерева и тряпок) и несет из кладовой туда, где ей следует стоять по плану маскировки.
Например, войска приготовляют аэродром. Самолеты хорошо разместились на опушке леса. Кроны деревьев вполне укрывают их от воздушного наблюдения.
Но дорожку для разбега и посадочную площадку волей-неволей приходится вынести на чистое поле. Как же замаскировать этот аэродром?
Вот тут и потребуется лошадь. И не только лошадь. Потребуются и коровы, и куры, и собака, и целые дома из фанеры на колесах.
Как раз на месте дорожки для разбега самолетов хорошо поставить хутор.
По сигналу: «К полету!» — бойцы забирают на плечи лошадей, коров, хватают по пути собак,
аг
кур И расходятся в стороны. Дома и сараи, фырча автомобильными моторами, тоже съезжают со
своего места, давая дорогу самолету.
Взлетел самолет — и опять
вместо
аэродрома
мирный хутор. Пасется скот, у колодца женщина черпает воду ...
Воздушный разведчик никак и не подумает, что все это фанера и куклы.
Ходить без следов
Каждый боец должен уметь маскироваться. На походе, во время отдыха, на привале, на позиции, в бою ни на минуту нельзя забывать, что настороженный глаз противника подкарауливает тебя и с воздуха, и на земле. Хорошо маскироваться так же важно, как хорошо стрелять.
Никогда не надо делать лишних следов. Например, прошли бойцы по траве, а след остался. И если каждый боец, не думая о маскировке, брел отдельно, — воздушный разведчик по числу борозд в траве легко пересчитает, сколько прошло бойцов.
Всегда, где только допускает боевая обстановка,
лучше ступать след в след. Особенно это важно, когда приходится итти по траве или по снегу.
Но во время войны против белофиннов наши лыжники умели и по единственной лыжне (следу) определять, много ли белофиннов прошло. Для этого наши бойцы исследовали глубину лыжни и в особенности обращали внимание на следы от палок.
Поэтому вблизи противника лучше не пользоваться лыжными палками, а самую лыжню заметать. Это просто: достаточно последнему в колонне лыжнику привязать себе к ноге метлу. Тогда уж не узнаешь, много ли лыжников прошло.
Что должен уметь
оный маскировщик
2.
3.
Юный маскировщик должен уметь сплести сеть по рыбацкому способу. Для этого надо выстрогать из дощечки челнок, линейку и запастись мотком крепких ниток или шпагата.
Конец нитки (шпагата) закрепи на шпильке челнока и намотай нитку на челнок.
Делай так. Сперва протяни нитку под вилку челнока (рис. 1) и поверни к себе челнок другой стороной. Захлестни с этой стороны нитку за шпильку (рис. 2) и тяни нитку обратно, опять под вилку, опять к шпильке, но уже с другой стороны. Так, оборачивая к себе челнок то одной, то другой стороной, и намотаешь на него нитку. На свободном конце нитки сделай петлю, как на рис. 3.
Теперь приступай к вязанию сети. Устройся поудобнее, чтобы можно было долго сидеть, вбей перед собой гвоздик (в стену, в дерево) и’ накинь на гвоздик петлю.
Держа в правой руке челнок, натяни им нитку. А левой рукой наложи поверх нитки линейку (линейка должна верхним ребром касаться узла петли). Продень челнок в петлю (рис. 4). Оттяни челнок вниз, а петлю с продетой в нее ниткой прижми на ребре линейки указательным пальцем левой руки. Правой рукой накинь нитку от челнока поверх петли и продень челнок в петлю (рис. 5). Затяни крепко узел. Вынь линейку.
Получились две петли (ячеи), но это еще не сеть. Сеть начнется с третьей ячеи, которая [должна получиться вдвое шире второй.
Третью петлю делай так (рис. 6). Опять натяни нитку с челноком, а левой рукой наложи поверх нитки линейку. Продень челнок во вторую петлю. Натяни нитку. Ребро линейки должно быть точно под второй петлей. Вскинь челнок кверху, продень его во вторую петлю и затяни узел.
Вынь линейку. Третья петля готова.
Теперь ты уже без труда, так же, как третью петлю, сделаешь четвертую, пятую, шестую и т. д. Наконец, получится полоска (рис. 7).
Сними эту полоску с гвоздя, продень сквозь нечетные ячеи (3-ю, 5.ю, 7.юит. д.) кусок шнурка и привяжи этот шнурок к гвоздю. А петли нового ряда будешь приплетать к четным петлям, но в обратном порядке (т. е. сначала к 3-й, затем к 6-й и т. д.).
5.
6.
54
8.
Запомни, что: 1) линейка определяет размер ячей сети (ширина линейки = стороне ячеи); 2) ширина сети получается на одну треть меньше натянутой полоски, изображенной на рис. 7; 3) на 1 кв. м сети требуется в среднем 100 г шпагата; 4) умелый боец плетет 1 кв. м сети в мелкую ячею — 3 часа.
Мас к-к о в е р. Изготовленную сеть разложи на полу или на земле. Вплети в нее пучки мочалы (см. рис. 8)-10-15 пучков на 1 кв. м (или нашей мятых тряпиц). Окуни полученный ковер в зеленую краску из анилиновой смеси и высуши.
Не забудь, что для маскировки ковром необхо-
димо вплетать в него ветки, траву и т. п. в зави-
9.
И.
симости от обстановки.
Ложный пень. Выбери пень, сделай на коре острым ножом надрез сверху донизу, подруби кору снизу вокруг пня и осторожно сними эту кору, как показано на рис. 9. Затем с оставшегося оголенного пня спили круглую плашку толщиной в 10 см. Прибей к ней два заостренных кола (см. рис. 10) и полученный остов обтяни снятой корой. К плашке кору прибей гвоздями, по разрезу кору зашей проволокой. А дальше все ясно из рис. 11. Получился наблюдательный пункт.
Маскировка дерном. Надо уметь приготовить дерн. Дерн режут на лугу, где хорошая трава, лучше мелкая, но густая. Нарезают дерн прямоугольниками, например, размером 20 на 40 см и толщиной 10 см (толщина в зависимости от плотности дернины). Необходимые инструменты: острая железная лопата и топор, чтобы подрубать корни. Чтобы дерн не попортить, переносить его надо на носилках.
Маскировка дерном требует умения и аккуратности. Видали вы, как мостят камнем улицы? Мостовщик плотно пригоняет камень к камню. Так же плотно, без зазоров надо укладывать и дернины, иначе они засохнут и погибнут. Для пригонки дернин маскировщик должен иметь при себе нож.
Задерновав участок, надо его полить, да не один раз, если погода сухая. Тогда только дерн примется.
Если дерновать приходйтся песчаную поверхность, следует сделать подсыпку хорошей питательной землей в 1 — 2 см толщины и уже не лениться поливать дерн.
Организуйтесь в маскировочные группы, например, так: двое режут дерн, двое подносят его.
РЕШЕНИЕ КРОССВОРДА („Костер", № 2)
По вертикали:
1. Рог. 2. Соя. 4. Москва. 5. Шарнир. 6. Мак.
9. Лир. 11. Тля. 12. Рама. 13. Ботва. 14. Слон. 15. Вол. 19. Табак. 20. Рукав. 22. Опара. 23. Драма. 24. Анк. 25. Ром. 29. Орден. 31. Ижевск. 32. Ирак. 33. Воин. 34. Значок. 35. Нос. 37. Бра. 38. Мел. 40. Акр. 44. Аул. 46. Код.
ЧИТАЙ .КОСТЕР-(Ответ на задачу. „Костер", № 1)
Единственную букву первой строчки «Ч» можно прочесть только одним способом. Затем можно прочесть «Чи» направо и «Чи» налево (т. е. число чтений 1 и 1). Чтобы прочесть «Чит», нужно закончить чтение на любой из трех букв «Т», и число чтений будет соответствовать 1, 2, 1. Чтобы прочесть «Чита», имеем для окончания четыре «а» в четвертой строке, и для каждого из них число чтений будет соответственно 1, 3, 3, 1. Подобным образом для числа чтений «Читай» найдем числа 1, 4, 6. 4, 1, и т. д.
двое укладывают. Если дерн такой, что его трудно резать, надо прибавить резчиков, если далеки носить, — увеличьте число подносчиков. Во время работы сразу обнаружится, где лишние люди, а где людей нехватает. Устройте между группами соревнование на быстроту и качество дерновки.
Учитесь делать расчет работы. Для этого составьте такую табличку: 1) заданная площадь дернования (например, 10 кв. м); 2) заданное время для маскировки (например, 1 час); 3) расстояние, на которое надо подносить дерн (напримео, 100 шагов).
Сколько для этой работы потребуется резчиков, подносчиков и укладчиков?
В Красной армии командир-маскировщик даст немедленный ответ: для задернования в течение 1 часа 10 кв. метров дерном среднего качества, при подноске дернин на расстояние 100 шагов, требуется 7 бойцов.
В Красной армии все это заранее подсчитано в таблицах.
Юные маскировщики должны учиться так же быстро решать боевые задачи по маскировке.
По горизонтали:
3. Ном. 5. Шов. 7. Год. 8. Мая. 10. Мат. 12. Ребус. 15. Вий. 16. Клюква. 17. Линкор. 18. Метро. 19. Тара. 21. Норд. 24. Аар. 26. Бакан. 27. Орава. 28. Ком. 30. Киви. 33. Ваза. 36. Радио. 38. Монета. 39. Иматра. 41. Вес. 42. Канон. 43. Акт. 44. Асе. 45. Чек. 47. Бук. 48. Кон.
Следовательно, эти различные способы чтения фразы «Читай «Костер» представляют не что иное, как построение так называемого арифметического треугольника Паскаля.
Сумма чисел какой-либо строки арифметического треугольника равна удвоенной сумме чисел предыдущей строки и. следовательно, сумма чисел каждой строки таблицы равна степени 2; значит, число всех способов, которыми можно прочитать всю фразу, равно сумме чисел последней одиннадцатой строки, т. е. 21« = 1024.
55
ЗОРКОСТЬ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ГЛАЗА
Я. ПЕРЕЛЬМАН
Некоторые люди одарены от природы необыкновенно острым зрением, но об этой исключительной зоркости зачастую не знает никто из окружающих; да и сам обладатель зорких глаз не подозревает о том, что он наделен этим редким даром природы. Писатель А. П. Чехов сталкивался, вероятно, с примерами выдающейся зоркости, так как одно из действующих лиц его повести «Степь» — Вася — отличается чрезвычайно острым зрением. В чем это. проявлялось, ясно из следующего отрывка:
« — Голубушка моя, матушка, красавица, — заговорил вдруг Вася ласковым, плачущим голосом. — Голубушка моя...
«Глаза его были устремлены вдаль; они замаслились, улыбались ...
« — Кому это ты? — спросил Кирюха.
« — Лисичка-матушка .,. легла на спину и играет словно собачка ...
«Все стали смотреть вдаль и
искать глазами лисицу, но ничего не нашли. Один только Вася видел что-то своими мутными серыми глазками и восхищался. Зрение у него было поразительно острое. Он видел так хорошо, что бурая пустынная степь была для него всегда полна жизни и содержания. Стоило ему только вглядеться в даль, чтобы увидеть лисицу, зайца, дрохву или другое какое-нибудь животное, держащее себя подальше от людей. Не мудрено увидеть убегающего зайца или летящую дрохву — это видел всякий, проезжающий степью, — но не всякому доступно видеть диких животных в их домашней жизни, когда они не бегут, не прячутся и не глядят встревоженно по сторонам. А Вася видел играющих лисиц, зайцев, умывающихся лапками, дрохв, расправляющих крылья, стрепетов, выбивающих свои «точки». Благодаря такой остроте зрения, кроме мира, который видели все, у Васи был еще другой мир, свой собственный, никому не доступный и, вероятно, очень хороший, потому что, когда он глядел и восхищался, трудно было не завидовать ему».
Сколько обладателей такого поразительного зрения встречаются в народе и остаются никем не замеченными! А между тем, подобные примеры исключительной зоркости представляют большой интерес для науки и заслуживают внимательного отношения. Незамеченными проходят они обычно потому, что в условиях обиходной жизни остроте зрения не в чем проявиться.
Лучшим испытанием силы
зрения является наблюдение некоторых небесных светил — именно тех, которые для человека с обычным зрением не доступны без зрительной трубы.
Древние арабы испытывали зоркость молодых воинов по средней звезде в хвосте Большой Медведицы: острый глаз должен различить рядом с этой звездой (Мицаром) еще небольшую звездочку, носящую название Алькор, или Наездник; для менее зоркого глаза обе звезды — Мицар и Алькор — кажутся одной звездой, так как, вследствие тесной близости, свет их сливается.
Еще большую зоркость обнаруживают те люди, которые способны невооруженным глазом различить спутников Юпитера. Такие случаи отмечались неоднократно. Известный русский путешественник Ф. П. Врангель
говорит следующее о зоркости якутов: «Зрение у якутов весьма
Кто не видел современной винтовочной пули? Вероятно, каждый из вас не только видел, но и держал такую пулю в собственных руках.
Тяжелый и мягкий свинцовый сердечник заключен. в тоненькую оболочку из более легкого и твердого металла •- вот и все ее несложное устройство. А раньше существовала еще более простая пуля — свинцовая без всякой оболочки.
Когда пуля с оболочкой сменила старую свинцовую, винтовка стала стрелять гораздо дальше и, кроме того, сильно возросла меткость огня. Правда, сразу же выяснился один «недостаток» новой пули: она не давала таких тяжелых ранений. какие причиняла старая свинцовая пуля. Чтобы «исправить» этот недостаток, английские солдаты в Индии стали надрезать и снимать часть оболочки с самой вершины пули.
По месту производства этих пуль в местечке Дум-Дум, расположенном около Калькутты, такие пули стали называть этим именем.
Как же действует пуля «дум-дум»?
Давайте прежде ответим на другой вопрос. Если два снаряда — легкий и тяжелый, — имеющие одинаковые размеры и форму, вылетают из орудия с одинаковой скоростью, то какой из этих двух снарядов пролетит большее расстояние?
Большее расстояние пролетит тот снаряд, который тяжелее. Почему? Да потому же, почему вам никогда не удастся кусочек дерева забросить так же далеко, как камень.
Хотя оба снаряда, имея одинаковые размеры, форму и скорость (в первые секунды), будут испытывать на себе одинаковое сопротивление воздуха, тормозящее действие этого сопротивления на тяжелом снаряде окажется меньше. Почему? Потому, что у него инерция — способность сохранять состояние движения—больше.
Теперь вернемся к пуле.
Вы, вероятно, уже догадались, как поведет себя пуля со срезанным наконечником при попа-
55
проницательное; один из них — невероятное дело! — уверял меня, что однажды, наблюдая небо, он видел, как большая голубова- . тая звезда проглатывала малень- ' кие и потом их выплевывала. Этот человек наблюдал затмения Юпитеровых спутников!»
Гумбольдт рассказывает о бре-славльском портном, который в безлунные ночи всегда мог простым глазом точно определить положение спутников Юпитера. «Никогда не смешивал он маленьких неподвижных звезд со спутниками планет. За несколько лет до смерти он жаловался, что его стареющие глаза более не различают лун Юпитера: перед ним обозначались только места их в виде слабых полосок света». Легче различить простым глазом спутников Юпитера в тех случаях, когда две его луны находятся в близком соседстве друг с другом и сливают свои лучи: тогда рядом с ярким Юпитером зоркий глаз видит иногда маленькую искру света.
Повидимому, способность различать спутников Юпитера простым глазом встречается гораздо чаще, чем обыкновенно полагают. Проф. Петерс (Лейпциг) отмечает факт такой зоркости у одного из своих студентов. «Само по себе, — прибавляет астроном, — это различение не представляет ничего исключительного, так как четыре спутника достигают яркости звезд 5-й и 6-й величины и исчезают лишь в сильном блеске Юпитера».
Признаком особенной остроты зрения может служить также способность простым глазом различать фазы Венеры. Эта плане-
ратном положении, нежели при-наблюдении простым глазом...
Наконец, весьма удобным объектом для испытания зоркости может служить всем известная звездная группа Плеяд — «Стожары», или «Утиное гнездо» наших крестьян. Большинство людей различает простым глазом только шесть звезд Плеяд, но при остром зрении удается заметить семь, 1 при исключительной зоркости даже восемь. А знаменитый астроном Кеплер рассказывает, что его учитель, Местлин, мог видеть в Плеядах четырнадцать звездочек! Здесь мы •имеем случай совершенно необычайной остроты зрения.
Как важно для науки выяснить распространенность подобной Зоркости, показывает следующий пример. Древние вавилоня-
та, как известно, показывает те не изображали богиню Иштар, же фазы, что и Луна; как раз в соответствующую Венере, с ро-период наибольшей своей ярко- гами. Возникает вопрос: не объ-сти она имеет форму серпа. Мно- ясняется ли это тем, что они гие утверждают, что видят тогда различали рога у серпа Венеры Венеру заметно вытянутой; труд- в период ее наибольшей ярко-но с уверенностью утверждать, сти? И если так, то видели ли не поддаются ли такие наблюда- они серп Венеры простым гла-тели обману зрения. Известны, зом, или же у этого древнего однако, и бесспорные случаи народа имелись не дошедшие до различения фаз Венеры невоору- нас оптические приборы (как по* женным глазом. Такой исключи- лагают некоторые исследовате-тельной зоркостью отличалась, ли)? Такие вопросы можно было между прочим, мать знаменитого бы разрешить гораздо увереннее, германского математика Гаусса, если бы ученые располагали бо-Рассказывают, что однажды своей лее точными сведениями о том, матери, посетившей его на тер- насколько часто попадаются сре-расе обсерватории, он показал ди людей обладатели исключи-Венеру в трубу, дающую пере- тельно зорких глаз, вернутые изображения. И жен- -------------
щина, ничего не знавшая об 1 В Дон-Кихоте особенностях труб, выразила свое Санчо Панса говорит о --- —
удивление по поводу того, что в ликах» Плеяд, как о факте общеиз-трубу серп Венеры виден в об- вестном.
оруженосец «семи- коз-
Дании в какое-либо тело? Во-первых, свинцовый сердечник выступит из оболочки несколько вперед, во-вторых, конец пули сплющится (особенно при попадании в кость) и примет форму гриба. Такая пуля будет безжалостно разрывать ткани организма и причинит тяжелую зияющую рану с широким выходным отверстием.
Во время бурской войны такое действие пуль достигалось крестообразным надрезыванием вершины оболочки пули. При попадании в цель
свинцовый сердечник выступал вперед, оболочка сплющивалась, принимая вид чашечки, и вся пуля причиняла повреждения, похожие на выше описанные.
4 ноября 1868 г. в Петербурге было подписано международное соглашение, которое запрещало применение пуль «дум-дум». Позднее, в 1889 г., это соглашение было снова подтверждено Гаагской, так называемой «дум-дум декларацией».
Однако, несмотря на это международное соглашение, пули «дум-дум» опять стали употреблять во время войн XX века. Во время первой империалистической войны уже не ограничивались простым удалением части оболочки пули, а стали в конце выступающего свинцового сер
дечника вытачивать углубление в виде воронки. Для чего — спросите вы? А вот для чего. Когда пуля летит, она давит на-воздух перед собой, сжимает его. Само собой разумеется, что если пуля в своем переднем конце имеет .углубление, то сжатый воздух скопится в этом углублении.
Что же произойдет, когда такая пуля проникнет в тело? К разрывному действию самой пули прибавится еще разрывное действие воздуха,
который, будучи раньше сжат, начнет снова расширяться. Такие пули причиняют еще более тяжелые раны.
Понятно, однако, что применение пуль «дум-дум» сильно снижает дальность боя винтовки, а меткость становится тем меньше, чем больше углубление.
Рядом с пулями «дум-дум» применяют на войне и на охоте другие пули для нанесения тяжелых ран. так называемые «разрывные». Каждая из них представляет собою как бы маленький фугасный снаряд. Предназначаются они главным образом для стрельбы по самолетам, мотоциклам и т. п. механизмам.
Ю. БЫКОВ
50
с И Л >1
ВЫНОСЛИВОСТЬ, БЫСТРОТА
И. Братнин
Неожиданная победа
На цирковую арену вышли два борца, и скучающие зрители оживились. Это было не то азартное оживление, какое проявляют зрители, предвкушая интересную схватку двух известных чемпионов, двух горячих и равных по силе соперников. На этот раз оживление носило явно юмористический оттенок и относилось именно к неравенству противников. Один из них был огромный слонообразный дядя пудов девяти весом, другой казался вдвое меньше его и вдвое легче. Противники были до того различны, что пара эта не могла не вызвать улыбки. Даже арбитр улыбался, когда, представляя публике борцов. произнес раздельно и громко:
—	Чемпион Сибири Савелий Громада.
Он сделал жест в сторону девятипудового дяди, потом повернулся к его легковесному противнику и сказал менее раздельно и менее громко:
—	Адольф Цейс, Прибалтика.
После этого он дал свисток, отскочил в сторону, и противники сошлись, чтобы начать борьбу. Перед схваткой они, как полагалось, обменялись рукопожатием, и теперь, когда противники сошлись вплотную, неравенство их стало просто смешным.
— Эх, связался чорт с младенцем, —сказал кто-то на галерке, и по цирку прокатился переливчатый смешок.
Все приготовились повеселиться, хотя и не рассчитывали на слишком длительное веселье, так как очевидно было, что через полминуты, много через минуту, великан бросит легковеса, как бумажку, на арену и намертво приклеит его лопатки к ковру. Для этого ему надо было только схватить противника, крепко схватить, — остальное уже не представляло затруднения, так как Громада был, повидимому, втрое сильнее Цейса.
Но к вящшему неудовольствию чемпиона Сибири схватить-то Цейса ему как раз и не удалось. Цейс ловко предупреждал все попытки противника поймать его на прием. Он извивался, уходил, делал блестящие пируэты и молниеносные парады, выскальзывая прямо из рук противника.
Громада багровел от досады, пыхтел, кидался с налету на своего верткого противника, преследовал его неотступно — ничто не помогало.
Прошла минута, вторая, пятая — положение оставалось все тем же. Но, избегая губительных объятий чемпиона Сибири, Цейс делал вокруг него все более и более широкие круги. Вспотевший, запыхавшийся Громада, потерявший от ярости и насмешек публики всякое соображение, носился, под общий хохот, вслед за увиливающим от него противником то на один, то на другой конец ковра. Пот лил с него градом, бычья шея налилась. кровью, движения были неровны и неверны. В довершение всего, он. гоняясь за партнером, неловко зацепился за край ковра и тяжело шлепнулся плашмя на живот.
Взрыв хохота вновь потряс цирк. В то же мгновение Цейс подскочил к Громаде и, слегка шлепнув его по спине, стал, поджидая, когда тот поднимется.
Шла пятнадцатая минута схватки, и с этой минуты все переменилось. Маленький Цейс больше не убегал. Наоборот, теперь он нападал. Он был свеж, как в первые секунды схватки, в то время как жирный великан был совершенно измотан. Ноги его дрожалй, он задыхался, и в руках его уже не было и пятой доли той силы, какая была вначале. Цейс не боялся теперь ни его захватов, ни его приемов. Он был теперь полным хозяином ковра и гонял великана, как хотел.
На девятнадцатой минуте он по всем правилам борцовского искусства припечатал Громаду к ковру и под долго не смолкавший грохот аплодисментов легкой эластичной походкой неутомленного человека ушел за кулисы. Следом за ним поплелся слонообразный чемпион, который имел самый жалкий вид и едва держался на ногах. Он был ошеломлен всем происшедшим и, видимо, совершенно не мог понять, как мог он быть побежден противником, который был, по крайней мере, втрое его слабее.
Между тем, понять результат этой поучительной схватки, происшедшей много лет тому назад в цирке Изако, весьма не трудно. Чемпион Сибири действительно обладал очень большой силой, но был не тренирован и не вынослив. Весь его расчет был на короткую схватку, в которой сразу применённая сила давала ему обеспеченную победу. Но, когда борьба затянулась, у него нехватило выдержки.
Противник, обладавший и известной силой (хотя и меньшей, чем у Громады), и прекрасной выносливостью, имел пред ним явное преимущество и потому вполне заслуженно победил.
История одного финиша
Недавно на одном крупном легкоатлетическом соревновании разыгрывался бег на 5000 метров. Двое главных конкурентов - москвич и ленинградец — ушли вперед, и между ними должна была произойти борьба за первое место. Москвич был гораздо сильней и выносливей ленинградца и, конечно, должен был выиграть. Но он позволил вести себя ленинградцу, менее выносливому, чем его противник, но с более быстрым финишем, который нарочно повел бег очень медленно.
Тактика ленинградца состояла в том, чтобы возможно спокойней и медленней пройти большую часть дистанции, не дать себя вымотать, не отстать, удержаться около своего более сильного противника и на финише постараться выиграть быстрым рывком, на который он был великий мастер.
Вследствие нгдосмотра противника это ему уда
55
лось. Выйдя после старта вперед, он слабо провел первые круги, потом, когда москвич вышел вперед, он сумел оставшиеся полдистанции продержаться за ним и, когда оставалось до финиша метров восемьдесят, напрягая последние силы, начал бурно финишировать.
Москвич устремился за ним следом. Он шел половину дистанции слабей обычного и, будучи очень выносливым, имел большой запас сил.
И вот на финишной прямой разыгралась жестокая борьба между двумя бегунами, из которых один был силен и довольно свеж, а другой совершенно обессилен и вымотан. Но победил именно обессиленный и вымотанный ленинградец.
Почему это произошло? Потому что победитель не только умней провел бег, но имел необходимую для финишного рывка быстроту. Противник его обладал большей выносливостью и силой, но пренебрегал быстротой, не тренировал рывка и проиграл.
Люди многих качеств
В приведенных примерах мы видели, что в одном случае спортсмен был побит своим противником из-за того, что, обладая большой силой, не обладал достаточной выносливостью; в другом случае — обладая достаточной выносливостью и силой, не имел нужной быстроты.
Чему учат эти два примера? Какой вывод можно из них сделать? Прежде всего тот, что одного какого-нибудь качества — одной силы или одной выносливости — еще недостаточно, чтобы обеспечить победу. В спортивной борьбе все преимущества на стороне того, кто обладает и силой и выносливостью, и скоростью, и ловкостью.
Но возможно ли вытренировать все качества одновременно, чтобы стать и сильным, и ловким, и выносливым, и быстрым? Есть ли такие, люди?
Есть.
Что это за люди?
Это многоборцы. '
Удивительный индеец
На мировой олимпиаде 1912 г. в Стокгольме были две сенсации. Первой сенсацией была, как тогда писали, «борьба двух титанов» — финна Ганнеса Колехмайнена и француза Жана Буэна в беге на 5000 метров. Мировой рекордсмен Жан Буэн считался бесспорным кандидатом на первое место. И вдруг малоизвестный молодой финн оказался ему конкурентом, да еще каким! С каждым кругом усиливая темп, Колехмайнен и Буэн поочередно выскакивали вперед, но лидерства не мог удержать ни один. И в результате никогда не виданной на эту дистанцию гонки Колехмайнен обошел Буэна на «комариный нос».
Об этом беге долго еще говорили. Он вошел в историю спорта, как свидетельство исключительного упорства и волевого напряжения обоих противников.
Другой сенсацией олимпиады был индеец Джим Торпе, привезенный из-за океана в составе команды США.
Напрасно стали бы вы заставлять Колехмайнена или Буэна прыгать ‘ с шестом или бежать НО метров с барьерами. Они были специалистами в своей узкой области—и только.
Индеец Торпе, или «феноменальный Джим», умел делать все и делал все с одинаково высокими результатами. Он пробежал 100 метров в 11,1 сек., НО м с барьерами в 15,6 сек., прыгнул в длину с разбега 679 см, в высоту с разбега —187
Толкание ядра.
см, метнул диск на 36 м 98 см и т. д. Он был и прекрасным бегуном, и прекрасным метателем, и прекрасным прыгуном.
Торпе выиграл десятиборие на олимпиаде с огромным преимуществом перед другими участниками, один из которых—немецкий рекордсмен, десятиборец доктор Хальт—писал о своем сопернике и победителе: «Со спортивной точки зрения Торпе был идеалом легкоатлета, самым совершенным, какого только можно себе представить».
Колехмайнен выигрывает у Буэна.
59
Бег с барьерами.
Что такое абсолютный чемпион
Легкоатлетическое десятиборие состоит из трех метаний (ядро, диск, копье), трех видов прыжков (в длину с разбега, в высоту с разбега, прыжок с шестом) и четырех дистанций бега (100 метров, 110 м с барьерами, 400 м и 1500 м). Результат каждого номера оценивается очками, и победителем является тот, у кого сумма очков всех десяти номеров выше. Кроме десятибория, существуют в легкой атлетике другие виды мно-гоборий—пятиборие, троеборие.
Многобория существуют не только в легкой атлетике. Ежегодно в программу лыжного первенства СССР включается двоеборие, состоящее из прыжков с трамплина и кросса (бег по пересеченной местности) на 18 километров. В тяжелоатлетических соревнованиях победителем является тот, кто даст наибольшую сумму поднятого веса в килограммах, исполнив пять номеров со штангой—жим двумя руками, рывок одной, рывок двумя, толчок одной, толчок двумя.
Первенство СССР по конькам, также как и первенство мира, может быть присуждено только тому конькобежцу, который участвует во всех
Метатель диска.
четырех установленных для этих соревнований дистанциях (500 метров, 1500 м, 5000 м и 10 000 м.). Значит ли это, что победитель первенства, или, как его называют, абсолютный чемпион, должен выиграть обязательно все четыре дистанции? Нет. Абсолютный чемпион СССР 1941 г. Иван Аниканов выиграл на Всесоюзном первенстве только одну дистанцию (500 м). На 10 000 м он занял второе место, на 1500 м — третье, а на 5000 м — даже седьмое. И все же он оказался по сумме очков намного впереди всех и заслуженно получил звание абсолютного чемпиона СССР.
Абсолютный чемпион — это несомненно самое почетное спортивное звание, ибо оно показывает, что обладатель этого звания не только первоклассный спортсмен, но спортсмен разносторонний, одинаково хорошо владеющий и короткой, и средней, и длинной дистанцией, то есть обладающий и быстротой, и силой, и выносливостью. Только человек, развивший в себе все эти качества, и может стать абсолютным чемпионом.
Эллада на Крестовском острове
В 1923 году в Ленинграде, на Крестовском острове, на том самом месте, где теперь находится стадион «Динамо», разыгрывалось пятиборие по правилам, довольно непривычным для состязающихся. Прыгуны в длину, разбегаясь, несли в руках гантели и, только поднявшись в воздух, отбрасывали их назад. После этого участники бежали 200 метров, потом метали диск, но не из горизонтального круга, как это принято сейчас во всем мире, а с наклонной земляной горки. Проделав это упражнение, участники метали копье и боролись.
Такого рода пятиборье разыгрывалось у нас в виде опыта только однажды, но когда-то в древней Греции оно было самым распространенным видом состязаний и называлось—пентатлон.
Чем занимаются летом Оке Сойферт и Яков Мельников
Если сравнить пентатлон с нашим современным пятиборием, то главная разница меж ними будет заключаться не в том, что в Элладе прыгали с гантелями, а теперь без гантелей, что раньше метали диск с наклонной опоры, а теперь из горизонтального круга; основная и решающая разница между пентатлоном и современным пятиборием Заключается в том, что в пентатлон входили упражнения из совершенно различных видов спорта, которые как бы взаимно исключают друг друга. Какой успех, казалось бы, может иметь в борьбе легконогий бегун или каких результатов в беге может достигнуть массивный борец в 100 килограммов весом?
При внимательном рассмотрении вопроса окажется, что никакого противоречия в этом нет Всем известно, что для того, чтобы иметь хорошее дыхание и быть выносливым борцом, нужно в тренировку включать бег. Все руководства по легкой атлетике рекомендуют в тренировочные программы легкоатлета-многоборца включать поднятие тяжести (работа со штангой) и лыжные прогулки.
Различные виды спорта не исключают, а дополняют друг друга, и мы видим это на практике известнейших чемпионов.
Новое светило конькобежного спорта — двадцатилетний шведский рабочий Оке Сойферт, установивший за этот год два мировых рекорда, — является в то же время неоднократным чемпионом Швеции по велосипеду. Наши выдающиеся конькобежцы — Ипполитов, Мельников и дру
60
гие — также прекрасные велосипедисты. Русский рекорд в беге на 400 метров установил в свое время киевский теннисист Фукс. Феноменальный тяжелоатлет Шарль Ригуло, установивший множество мировых рекордов по поднятию тяжести, бегал сто метров в 11,4 секунды.
Нет, различные виды спорта, различные виды упражнений не только не исключают .друг друга, но являются друг для друга необходимым дополнением. Больше того — чтобы достигнуть выдающегося Успеха в узкой специальности, нужно обязательно быть разносторонне развитым спортсменом, ибо в исполнении любого упражнения принимают участие в той или иной мере все группы мышц, все внутренние органы, все тело. А все тело целиком никогда не может быть развито, если не заниматься упражнениями разнообразными.
Аниканов на конькобежных соревнованиях.
Чемпион многоборий
Многобория —несомненно лучший вид состязаний, и подготовка к ним—несомненно лучший вид трейировки.
Древние греки были правы, вводя пентатлон. Недаром греки дали высочайшие образцы красоты и гармонии человеческого тела.
Но существует многоборие, еще более развитое и богатое, чем пентатлон. Это многоборие еще более требует уменья и бегать, и прыгать, и плавать, и метать, и ходить на лыжах, и грести, и стрелять, и делать многое другое.
Нынче исполнилось десять лет, как это многоборие введено в действие. За это время проделали все номера этого многобория более восьми миллионов человек.
Как же это многоборие называется?
Это многоборие называется: комплекс ГТО (ГТО первой ступени, ГТО второй ступени, БГТО).
ГТО несомненный чемпион среди всех видов многоборий, требующий и силы, и выносливости, и быстроты, и ловкости.
Правда, пока требуют от участников этого многобория только выполнения всех входящих в него номеров не ниже определенной нормы, но—я уверен—настанет время, когда будут проводиться и соревнования по программе комплекса ГТО.
Идет народ великою колонной, Взметая ввысь штыков каленых лес, Дышавший бурей, в битвах закаленный, Моей страны могучий геркулеё.
Сомкни, народ, широких плеч плотину/ Иди вперед, не думай отступать, Земли родной и пядь и десятину Сумей в бою жестоком отстоять. И пред тобою, прям и колоссален, Откроет мир столетних тайн красы, И над тобой протянет руку Сталин, И улыбнется ласково в усы.
W ПЛЕСУ
Журчит тихонько ручеек, Стихает вдалеке.
Я вскипячу себе чаек
В чугунном котелке.
Я посмотрю на свежий лес
С зеленою листвой
И краю синему небес
Кивну я головой.
Я солнца зайчики ловлю, Попробуй-ка, поймай!
Я сердцем всем тебя люблю. Веселый, теплый май!
Шдра Соколовский, ученик
197 школы г. Москвы.
61
ЗЛ
КАК СДЕЛАТЬ ПУЛЕМЕТ
Чтобы сделать деревянный пулемет-трещетку, надо иметь инструмент: пилу, рубанок, стамеску, коловорот с перками, отвертку, молоток, мерную линейку, угольник, рейсмус; материалы: еловый или сосновый брус или полено-кругляк, обрезки досок и куски фанеры; нужны еще: гвозди, винты и два болта с гайками, полоска тонкого железа и краска.
Рассмотрев внимательно чертежи, можно приступить к работе, но работать надо аккуратно и не торопясь. Предварительно не плохо сделать себе рабочие чертежи в крупном масштабе, лучше всего в натуральную величину. Для этого годна любая бумага, например, обои. Тогда гораздо легче подобрать материал и внести в конструкцию изменения, если они потребуются.
Здесь изображена главная часть — кожух со стволом и коробом. Кожух (1) выстругивается, а при наличии токарного станка вытачивается из куска елки или сосны. Спереди внизу вставляется на клею надульник (4). Сзади на заготовке выпиливается прямоугольный «хвост» «А» длиной около 150 мм, с которым соединяется короб. В хвосте у ствола делают с боков вырезы, а в них вклеивают шипами брусочек (2). Под хвостом остается промежуток, куда вставляют боевую пружину — тонкую планку из ясеня или дуба (3). Ее привинчивают к хвосту снизу винтом. Сверху на хвост прибивают с клеем спинку (6) короба и к ней тыльный брусочек (5). К хвосту и деталям 2 и 5 прибивают с клеем правую щеку (7) короба, к брусочку 5 — рукоятки, сделанные из деталей 8 и 9. Левая щека (7) крепится винтами, она будет съемной, что необходимо при перемене
пружины (3). Между щеками (7), спинкой (6) и кожухом ствола, (1) остается промежуток «б» для щитка. В щеках (7) вращается зубчатка (10), на правый конец ее оси надет рычажок (И) с ручкой (12). При вращении зубчатки пружина (3) щелкает — получается звук, похожий на треск настоящего пулемета. В готовом коробе в переднем углу сверлится сквозная дыра «в» для подвижного соединения болтом с «вертлюгом» пуле-
мета.
Вертлюг строят из двух стоек (13), выпиленных из прочной доски и соединенных с брусочком (14) и пс воротным фанерным диском (15). Диск, диаметром в 200 мм, имеет в центре дыру, куда входит болт, соединяющий вертлюг
Станок состоит диаметром в 220

со станком.
из рамы и двух колее мм. Две продольные дуги
брусочком (17) и Дуги можно
(16) рамы соединены наглухо I столиком (18) для вептлюга. сделать составными. Детали колеса выпиливаются из толстой фанеры и соединяются клеем и гвоздями. Эти детали: обод со спицами (20), обод без спиц (21), накладываемый снаружи на деталь 20, и две детали (22), образующие втулку. Собранное колесо обтягивается шиной (23) из полоски железа. Колеса или вклеиваются на ось наглухо — тогда ось (19) вращается в дугах (16) станка, или вращаются на оси, закрепленной в станке наглухо.
Щиток (24) выпиливается из фанеры. В нем делается вырез «Г» точно по размерам паза «Б» на коробе. Сверху выреза «Г» под смотровой щелью для прицеливания крепится гвоздями с клеем поперечный брусочек (25).
Готовый пулемет красится два раза масляной или эмалевой краской защитного цвета. Короб лучше выкрасить черной или графитной краской.
П. Леонтьев.
Кто угадает, кто решит?
Старший и младший брат
ТРУДНЫЕ ВОПРОСЫ К ПРОСТОМУ РИСУНКУ
Старший -брат сказал младшему:
— Дай мне один рубль, тогда у меня будет денег вдвое больше, чем у тебя.
А младший ответил:
— Дай лучше ты мне один рубль, тогда у нас будет поровну.
Сколько денег было у каждого брата?
В полдень этот транспорт, идя по советским водам, пересекает известное море в самом узком месте. Пароход вышел с грузом из одного советского порта и направляется в другой известный приморский советский город.
Дайте точные ответы на такие вопросы:
1.	В каком направлении идет этот пароход?
2.	Как называется море, в котором находится этот пароход?
3.	Из какого города вышел этот транспорт?
4.	В какой порт направляется пароход?
5.	Из какой союзной республики вышел наш пароход?
6.	В какой союзной республике закончится рейс нашего корабля?
7.	Сколько километров между этими городами?
Что это такое?
8.	Чем замечательно море, по водам которого идет этот пароход?
9.	С каким иностранным государством граничит СССР на этом море?
10.	Какая часть этого моря находится в пределах советских границ.
11.	Где расположены берега иностранного государства этого моря? (Спереди, сзади, справа или слева от глаз читателя?).
12.	Какие еще крупные портовые советские города расположены на берегах этого моря?
13.	С каким грузом вероятнее всего идет этот транспорт?
14.	Чем замечателен город, в который направляется наш пароход?
15.	Летом или зимой идет этот пароход?
В этих тринадцати квадратах разместите четыре стихийных бедствия и восемь поваров. В каждом кюдрате ставьте только одну букву.
Пассажир и поезд
Вы едете в поезде и смотрите в окно. Вот пронесся мимо встречный поезд. Вы знаете ско-
рость обоих поездов и время пробега второго мимо окна. А можно ли узнать, не останавливая поездов, длину встречного? Можно. Допустим, что один поезд проходит мимо другого со скоростью сорок километров в час, а второй — со скоростью тридцать километров в час. Пассажир первого поезда заметил, что второй шел мимо окна ровно десять секунд.
Определите длину второго поезда. Задача легкая. А как ее решить — пришлите нам ответ.
3S
С какой бы стороны ни поглядеть на дом сов партшколы, окруженный с улицы зеленым двором, а позади огромным садом, высокий в три этажа,— он казался •очень большим, очень вместительным.
Казалось — далеко - далеко в глубь дома уходят слабо освещенные узенькими монастырскими окнами длинные и сырые комнатки-кельи.
Большим и вместите'льным выглядел дом с улицы потому, что во внутреннем дворе его был разбит фруктовый сад.
Длинные, очень длинные коридоры в совпартшколе. Можно было обойти по коридорам все это старинное здание с темными крутыми лестницами, полукруглыми окнами, скрипучими полами.
Из здания совпартшколы нередко по ночам доносился дрожащий унылый звук колокола...
Давно-давно в этом старинном здании был женский францисканский монастырь Здесь, огражденные высоким забором, жили монашки в белых сутанах...
Позже в этом доме устроили училище для девочек духовного звания. Но епархиалки боялись по вечерам выходить из своих комнат. Они рассказывали друг другу, что по коридорам бродит привидение—высокая женщина в белом...
Давно это было... Монахиня перестала появляться. Но за'о по коридорам стал разноситься заунывный колокольный звон.
Началась революция. Закрыли духовное училище. И когда с Украины прогнали врагов советской власти, в старом монастыре устроили совпартшколу.
Владимир Беляев „ДОМ С ПРИВИДЕНИЯМИ» Детиздат 1941 г.
И все же колокол звонил по ночам.
Этот звон услышали курсант Марущак и Василь Манджура, когда все курсанты ушли на чоновскую тревогу.
Казалось—колокол звоните какой-то из комнат первого этажа, в столовой или библиотеке... Но стоило подняться этажом выше, и там колокол звенел так же, как и внизу.
Колокол не утихал и в третьем этаже и, слегка приглушенный, унылый и надоедливый, слышался все так же ясно.
Кто же звонил в колокол в этом большом, пустынном здании?
Много событий произошло в жизни Василя и его друзей, прежде чем удалось раскрыть тайну колокольного звона. Об этом рассказывается в новой повести писателя Владимира Беляева, Дом с привидениями*.
Если вы читали его книгу .Старая крепость*, вы должны знать и Василя, и Петьку Маремуху, и их врага Котьку Григоренко
В сокращенном виде повесть „Дом с привидениями" печаталась также в .Костре* под названием ,На берегу Днестра*.
Читай книги о жизни советских детей и молодежи: „Как закалялась сталь" Н. Островского, .Юнармия* Г. Мирошниченко, .Школа* А. Гайдара, „Пулковский меридиан" Г. Караева и Л. Успенского, .Амурские ребята" И. Всеволожского, .Клаша Сапожкова" А. Голубевой — в этих книгах рассказывается о жизни детей в первые годы революции, об их участии в гражданской войне.
СОДЕРЖАНИЕ
М. КРЮКОВА. Заворонушко. Сказка. Рис.
Е. Чарушина. На 2-й странице обложки.
Н. ТИХОНОВ. Фронтовые рассказы. Рис.
И. ФРАНКО. Мое преступление. Рассказ. Рис. Н. Кострова ....................... 11
Э. ВЫГОДСКАЯ. Дочь Панди. Повесть.
Продолжение. Рис. И.	Шабанова........... 14
Рассказы юннатов........................ 25
А. ВВЕДЕНСКИЙ. Путешественники. Стихи. Рис. И. Каплана......................... 26
Расскажите на пионерском сборе о нашем костре. Рис. Б. Семенова................ 28
Г. КАРАЕВ и Л. УСПЕНСКИЙ. Меж двух скеанов................................ 31
А. ГОЛУБЕВ. Искусство маляра........... 36
Б. РИВКИН. Почему? Стих и.............. 40
Е. ДАНЬКО. Король и поэт. Рассказ. Рис. Н. Петровой............................ 41
Н. ГРИГОРЬЕВ. Кто хитрее?.............. 51
Я. ПЕРЕЛЬМАН. Зоркость человеческого глаза Рис. И. Шевяковой...................... 56
Ю. БЫКОВ. Пули дум-дум................. 56
И. БРАЖНИН. Сила, выносливость, быстрота. . 58
Народ. Май в лесу. Стихи Шуры Соколовского. Рис. Н. Кострова ............... 61
П. ЛЕОНТЬЕВ. Как сделать пулемет....... 62
На обложке рисунок Е. Чарушина к сказке М. Крюковой .Заворонушко".
АДРЕС РЕДАКЦИИ: ЛЕНИНГРАД, УЛ. БРОДСКОГО, 2, ТЕЛ. 400-М Непринятые рукописи не возвращаются
Редакционная коллегия: В. П. Беляев, А. М. Гольдин, В. А. Каверин, Н. Ф. Лапшин. Я. М. Перельман, Л. С. Савельев, Ю. А. Эшман.
Ответственный редактор 10. А. Эшман.
Подписано в печать 21|1V-1941 г. 8,5 печ. лист. В печ. аист. 25.ОЮ таи. ви. Заказ Ле 895. М 54202. Авт. л. !. Тираж 6u.uvU.ki. 2-8 фабрика детской книга Детмадата ЦК ВЛКСМ, Лепаигряд, 5-а Советская, 7.
Сидит последнюю ночь Заворонушко, а деточки спят. Он. над ними сидит и плачет:
„Последнюю ночку я со своими с деточками сижу, приведется мне с ними расстаться, а сам улечу куда в другое место, приведется строить новый домичек".
Вдруг поутру, по восходу солнца, прилетает добрая Сорока, его жене умершей двоюродная сестрица.
„Здравствуй, здравствуй, Заворонушко. Как ты поживаешь, как твое здоровьице? Как сам себя чувствуешь?11
„Добрая Сорока! Сам-то здоров, ничего в себе никакой болезни не имею, а вот печали то да тоски черти накачали. Первое горе было у меня, что жена померла, моя милая Заворониха, другое горе было, что ее хоронил. Третье горе получил: Лисица у меня всех детей переела, только двое остались, и с теми приводится расстаться11.
„Что ты, мудрый Заворонушко! Что ты от Лисицы не можешь отговориться? Почему ты ей своих детей кидаешь на съедение?-1
„Она пришла тут и поет:
„Заворонушко, Заворонушко, По чисту полю кони пробежали, По засекам семена рассыпалися11.
„Глупый ты, Заворонушко, неразумный ты, Заворунович. Она прибежит н тебе и запоет:
„Заворонушко, Заворонушко, По чисту полю кони разбежалися, По засекам семена просыпалися, Рублю-рублю хвостом деревцо. Дай дитятко. Нет —все срублю11.
„А ты ей ответь на те слова:
„Лиса Патрикеевна, твой хвост не топор, не сабля, не вострой нож. Не боюсь тебя, не дам тебе деточек11.
Сорока распростилась с Заворонушком и улетела. А Лиса Патрикеевна прибегает:
„Здравствуй, здравствуй, Заворонушко". А Заворонушко Лисице ответу не дает.
„Ай, ай. какой ты мудрый сделался. Кто тебя мудрости научил?" И запела:
„Заворонушко, Заворонушко, По чисту полю кони разбежалися, По засекам семена рассыпалися, Секу-секу хвостом деревцо.
Отдай дитятко11.
А Заворонушко отвечает Лисице:
„У тебя, Лисонька, хвост твой не топор, не сабля, не вострой нож. Не боюсь я тебя и не дам деточек своих1.
Писица на это озлилась. Стала она Заво-ронушка спрашивать:
„Кто тебя, Заворонушка, таким мудростям обучил?"
Заворонушко ответил:
„Добрая Сорока, двоюродная сестрица моей жены Заворонихи11.
„Ах, знаю, знаю теперь, кто тебя мудрому сказу научил. Сейчас побегу и догоню ее, злодейку долгохвостую *.
Лисица убежала. Долго бегала, сорок искала. Какой-то пропащий лежал волк — издох. Тут все сороки слетелись наволчину. Лисица не могла узнать, какая сорока та, которая Заворонушка обучила мудрости.
Когда Лисица с Заворонушком говорила, то Заворонушко сказал, что „та сорока от всех сорок отменная, у ней хвост не очень долог, у ней голубые перышки".
Лисица все думала-думала, как ту сороку найти, и удумала. Забежала в одну деревню, а все были на работе, на сенокосе. Прибежала в крайний домик, увидала там квашню растворенную. А тесто идет из квашни, лезет на стол.
Незваная гостья недолго думала — выломала окошко, стала хозяйничать в избушке. Она уж ела, ела, ела тесто, сколько хотела, и сама в квашню окуналась. Потом выскочила обратно в ломаное окошко и убежала. За деревней гора была высокая, к этой горе прибежала Лиса да и повалилась.
Сороки увидали, к ней прилетели, подумали, что Лисица мертвая. Сели сороки вокруг Лисицы. А с приметами Сорока села на голову к Лисице. Когда Лисица зашевелилась, все сороки улетели, а эта Сорока все сидела и кушала, думала, что, когда Лисица встанет, она и тогда успеет улететь.
А Лисица — хвать-царап... и схватила бедную Сороку, взяла н себе в зубы и ну с ней бегать, бегать, бегать. Трои сутки Лисица Сороку таскала в зубах, та, бедная, чуть пищала, чуть вздыхала, себе смерти ожидала. Наконец Такое слово сказала:
„Мой батюшка мою матушку так мучал и таскал, как ты меня, а не мог никак замучить, покуда не купил на базаре лукошко, не выбил из него дна. Моя матушка лежала полумертвая у той горы, где ты лежала, когда мы, сороки, все на тебя слетались. Вот отец мой купил лукошко, донышко выколотил и посадил в лукошко мою матушку. И нан с той горы скатил, тут моей матушке и смерть пришла".
Как сказала Сорока эти слова, тут она и чувств лишилась. До того Лиса ее замучила.
А Лисица ей поверила, мученую Сороку из зубов выпустила, да и побежала на базар за лукошечком; торговки все ушли по домам обедать, а Лисица прибежала да лукошечко прихватила к себе на голову и потащила его к той горе, где брошенная лежала Сорока.
А Сорока только в чувство пришла и во сознание. Хотела только лететь,—ненавистный враг перед ней тут как тут. Схватила Лиса мученую Сороку, положила в бездонное лукошко, вытащила на гору и покатила под гору.
Лукошко покатилось, Сорока вылетела и полетела.
„Прощай, Лиса Патрикеевна. Мой-тО ба-тюшко мою-то матушку никогда так не мучал, а это я тебя так обманула. Тебе моего мяса не едать, а нас, сорок, боле тебе не обмануть".
Лисица с горя поджала хвост и в лес убежала. Больше к Заворонушку не приходила. Заворонушко жил счастливо и хорошо. И до самой старости жил спокойно.
Тут нашей сказочке конец.
С какой бы стороны ни поглядеть на дом совпартшколы,окруженный с улицы зеленым двором, а позади огромным садом, высокий в три этажа,— он казался очень большим, очень вместительным.
Казалось — далеко - далеко в глубь дома уходят слабо освещенные узенькими монастырскими окнами длинные и сырые комнатки-кельи.
Большим и вместите'льным выглядел дом с улицы потому, что во внутреннем дворе его был разбит фруктовый сад.
Длинные, очень длинные коридоры в совпартшколе. Можно было обойти по коридорам все это старинное здание с темными крутыми лестницами, полукруглыми окнами, скрипучими полами.
Из здания совпартшколы нередко по ночам доносился дрожащий унылый звук колокола...
Давно-давно в этом старинном здании был женский францисканский монастырь. Здесь, огражденные высоким забором, жили монашки в белых сутанах...
Позже в этом доме устроили училище для девочек духовного звания. Но епархиалки боялись по вечерам выходить из своих комнат. Они рассказывали друг другу, что по коридорам бродит привидение—высокая женщина в белом...
Давно это было... Монахиня перестала появляться. Но зато по коридорам стал разноситься заунывный колокольный звон.
Началась революция. Закрыли духовное училище. И когда с Украины прогнали врагов советской власти, в старом монастыре устроили совпартшколу.
Владимир Беляев „ДОМ С ПРИВИДЕНИЯМИ» Дет иэдат <941 г.
И все же колокол звонил по ночам.
Этот звон услышали курсант Марущак и Василь Манджура, когда все курсанты ушли на чоновскую тревогу.
Казалось—колокол звонит в какой-то из комнат первого этажа, в столовой или библиотеке... Но стоило подняться этажом выше, и там колокол звенел так же, как и внизу.
Колокол не утихал и в третьем этаже и. слегка приглушенный, унылый и надоедливый, слышался все так же ясно.
Кто же звонил в колокол в этом большом, пустынном здании?
Много событий произошло в жизни Василя и его друзей, прежде чем удалось раскрыть тайну колокольного звона. Об этом рассказывается в новой повести писателя Владимира Беляева. Дом с привидениями".
Если вы читали его книгу .Старая крепость", вы должны знать и Василя, и Петьку Маремуху, и их врага Котьку Григоренко.
В сокращенном виде повесть .Дом с привидениями" печаталась также в .Костре" под названием .На берегу Днестра".
Читай книги о жизни советских детей и молодежи: „Как закалялась сталь" Н. Островского, .Юнармия" Г. Мирошниченко, .Школа* А. Гайдара. «Пулковский меридиан" Г. Караева и Л. Успенского, .Амурские ребята" И. Всеволожского, .Клаша Сапожкова" А. Голубевой — в этих книгах рассказывается о жизни детей в первые годы революции, об их участии в гражданской войне.
СОДЕРЖАНИЕ
М. КРЮКОВА. Заворонушко. Сказка. Рис.
Е. Чарушина. На 2-й странице обложки.
Я. ТИХОНОВ. Фронтовые рассказы. Рис.
/О. Петрова........................... 1
И. ФРАНКО. Мое преступление. Рассказ.
Рис. Н. Кострова..................... 11
3. ВЫГОДСКАЯ. Дочь Панди. Повесть.
Продолжение. Рис. И. Шабанова........ 14
Рассказы юннатов..................... 25
А. ВВЕДЕНСКИЙ. Путешественники. Стихи.
Рис. И. Каплана...................... 26
Расскажите на пионерском сборе о нашем костре. Рис. Б. Семенова	........... 28
Г. КАРАЕВ и Л. УСПЕНСКИЙ. Меж двух океанов................................ 31
А. ГОЛУБЕВ. Искусство маляра........... 36
Б. РИВКИН. Почему? Стихи............... 40
Е. ДАНЬКО. Король и поэт. Рассказ. Рис. Н. Петровой............................ 41
Н. ГРИГОРЬЕВ. Кто хитрее?.............. 51
Я. ПЕРЕЛЬМАН. Зоркость человеческого глаза Рис. И. Шевяковой...................... 56
Ю. БЫКОВ. Пули дум-дум................  56
И. БРАЖИИН. Сила, выносливость, быстрота. . 58
Народ. Май в лесу. Стихи Шуры. Соколовского. Рис. Н. Кострова................ 61
П. ЛЕОНТЬЕВ. Как сделать пулемет....... 62
На обложке рисунок Е. Чарушина к сказке М. Крюковой „Заворонушко".
АДРЕС РЕДАКЦИИ: ЛЕНИНГРАД, УЛ. БРОДСКОГО. 2, ТЕЛ. 454-00
Непринятые рукописи не возирнщаютси
Редакционная коллегия: В. П. Беляев. А. И. Гольдин, В. А. Каверин, Н. Ф. Лапшин, Я. И. Перельман, Л. С. Савельев, 10. А. Эшмаи.
Ответственный редактор 10. А. Эшмав.
Подписано в печать 21.1V-1941 г. 8,5 печ. лист. В печ. лист. 25.010 тип. ая. Закаа 2» 895. М 54202. Авт. л. 7. Тираж биллю .к». 2-в фабрика детской книги Детиадата ЦК ВЛКСМ, Ленинград. 2-и Соиетскаа. 7.
Сидит последнюю ночь Заворонушко, а деточки спят. Он, над ними сидит и плачет:
„Последнюю ночку я со своими с деточками сижу, приведется мне с ними расстаться, а сам улечу куда в другое место, приведется строить новый домичек11.
Вдруг поутру, по восходу солнца, прилетает добрая Сорока, его жене умершей двоюродная сестрица.
„Здравствуй, здравствуй, Заворонушко. Как ты поживаешь, как твое здоровьице? Как сам себя чувствуешь?11
„Добрая Сорока! Сам-то здоров, ничего в себе никакой болезни не имею, а вот печали то да тоски черти накачали. Первое горе было у меня, что жена померла, моя милая Заворониха, другое горе было, что ее хоронил. Третье горе получил: Лисица у меня всех детей переела, только двое остались, и с теми приводится расстаться11.
„Что ты, мудрый Заворонушко! Что ты от Лисицы не можешь отговориться? Почему ты ей своих детей кидаешь на съедение?-1
„Она пришла тут и поет:
„Заворонушко, Заворонушко, По чисту полю кони пробежали, По засекам семена рассыпалися11.
„Глупый ты. Заворонушко, неразумный ты, Заворунович. Она прибежит к тебе и запоет:
„Заворонушко, Заворонушко,
По чисту полю кони разбежалися, По засекам семена просыпалися, Рублю-рублю хвостом деревцо. Дай дитятко. Нет —все срублю11.
„А ты ей ответь на те слова:
„Лиса Патрикеевна, твой хвост не топор, не сабля, не вострой нож. Не боюсь тебя, не дам тебе деточек11.
Сорока распростилась с Заворонушком и улетела. А Лиса Патрикеевна прибегает:
„Здравствуй, здравствуй, Заворонушко". А Заворонушко Лисице ответу не дает.
„Ай, ай. какой ты мудрый сделался. Кто тебя мудрости научил?" И запела:
„Заворонушко, Заворонушко, По чисту полю кони разбежалися, По засекам семена рассыпалися, Секу-секу хвостом деревцо.
Отдай дитятко".
А Заворонушко отвечает Лисице:
„У тебя, Лисонька, хвост твой не топор, не сабля, не вострой нож. Не боюсь я тебя и не дам деточек своих1.
Писица на это озлилась. Стала она Заворонушка спрашивать:
„Кто тебя, Заворонушка, таким мудростям обучил?"
Заворонушко ответил:
„Добрая Сорока, двоюродная сестрица моей жены Заворонихи1.
„Ах, знаю, знаю теперь, кто тебя мудрому сказу научил. Сейчас побегу и догоню ее, злодейку долгохвостую *.
Лисица убежала. Долго бегала, сорок искала. Какой-то пропащий лежал волк — издох. Тут все сороки слетелись наволчину. Лисица не могла узнать, какая сорока та, которая Заворонушка обучила мудрости.
Когда Лисица с Заворонушком говорила, то Заворонушко сказал, что „та сорока от всех сорок отменная, у ней хвост не очень долог, у ней голубые перышки11.
Лисица все думала-думала, как ту сороку найти, и удумала. Забежала в одну деревню, а все были на работе, на сенокосе. Прибежала в крайний домик, увидала там квашню растворенную. А тесто идет из квашни, лезет на стол.
Незваная гостья недолго думала — выломала окошко, стала хозяйничать в избушке. Она уж ела, ела, ела тесто, сколько хотела, и сама в квашню окуналась. Потом выскочила обратно в ломаное окошко и убежала. За деревней гора была высокая, к этой горе прибежала Лиса да и повалилась.
Сороки увидали, к ней прилетели, подумали, что Лисица мертвая. Сели сороки вокруг Лисицы. А с приметами Сорока села на голову к Лисице. Когда Лисица зашевелилась, все сороки улетели, а эта Сорока все сидела и кушала, думала, что, когда Лисица встанет, она и тогда успеет улететь.
А Лисица — хвать-царап... и схватила бедную Сороку, взяла к себе в зубы и ну с ней бегать, бегать, бегать. Трои сутки Лисица Сороку таскала в зубах, та, бедная, чуть пищала, чуть вздыхала, себе смерти ожидала. Наконец такое слово сказала;
„Мой батюшка мою матушку так мучал и таскал, как ты меня, а не мог никак замучить, покуда не купил на базаре лукошко, не выбил из него дна. Моя матушка лежала полумертвая у той горы, где ты лежала, когда мы, сороки, все на тебя слетались. Вот отец мой купил лукошко, донышко выколотил и посадил в лукошко мою матушку. И как с той горы скатил, тут моей матушке и смерть пришла".
Как сказала Сорока эти слова, тут она и чувств лишилась. До того Лиса ее замучила.
А Лисица ей поверила, мученую Сороку из зубов выпустила, да и побежала на базар за лукошечком; торговки все ушли по домам обедать, а Лисица прибежала да лукошечко прихватила к себе на голову и потащила его к той горе, где брошенная лежала Сорока.
А Сорока только в чувство пришла и во сознание. Хотела только лететь,—ненавистный враг перед ней тут как тут. Схватила Лиса мученую Сороку, положила в бездонное лукошко, вытащила на гору и покатила под гору.
Лукошко покатилось, Сорока вылетела и полетела.
„Прощай. Лиса Патрикеевна. Мой-тб ба-тюшко мою-то матушку никогда так не мучал, а это я тебя тан обманула. Тебе моего мяса не едать, а нас, сорок, боле тебе не обмануть11.
Лисица с горя поджала хвост и в лес убежала. Больше к Заворонушку не приходила. Заворонушко жил счастливо и хорошо. И до самой старости жил спокойно.
Тут нашей сказочке конец.
1 р. 60 к.
977
4-гэ-мГ
СЕМЬ ВЕЛИКИХ ПОЛКОВОДЦЕВ
В плену у англичан на острове Св. Елены Наполеон диктовал приближенным свои воспоминания о проведенных им войнах, разбирал походы и сражения прошлых времен. Когда зашел кан-то разговор о том, как сделаться великим полководцем, Наполеон сказал:
.Ведите наступательную войну, кан Александр Велиний, Ганнибал, Цезарь, Густав-Адольф, Тюреннь, принц Евгений и Фридрих Велиний; читайте, перечитывайте историю их восьмидесяти трех походов, образовывайте себя по ним, это — единственное средство сделаться великим полководцем и постигнуть тайну военного искусства; ваш талант, просвещенный таким образом, заставит вас отвергнуть правила, противные правилам этих велиних людей".
Наполеон высказал свое мнение больше ста лет тому назад, но это не значит, что оно устарело и не годится теперь для нас.
Для того чтобы уметь хорошо вести войну, надо изучать по историческим книгам и нартам опыт великих полководцев прошлого.
Александр Великий, или Македонский, Ганнибал и Юлий Цезарь жили в древние времена, когда не было еще пороха и огнестрельного оружия. Но, несмотря на это, они показали образцы военного искусства.
Александр Великий, македонский царь, впервые в истории организовал кавалерию и в сражении при Арбелах с персами (в 331 году
до н. э.) показал, как должна сражаться конница.
Ганнибал, командуя карфагенским войском, в сражении при Каннах (в 216 году до н. э.) окружил римскую армию и после короткого боя уничтожил ее полностью, хотя у него войсна было меньше, чем у противника.
Юлий Цезарь, римский полководец, впервые ввел резервные войсна, предназначенные для помощи сражающимся.
Густав-Адольф, шведсний король, живший в XVII веке, уменьшил вес огнестрельного оружия, ввел бумажные патроны. Его солдаты стали стрелять быстрее, чем их враги. Для удобства стрельбы Густав-Адольгр стал строить солдат длинными линиями, вперемежку с пушками.
Французский полководец Тюреннь, ‘ начавший сражаться во времена Густава-Адольфа, ввел обучение солдат в мирное время, одинаковую одежду для них и вооружение. Тюреннь скрытно располагал свои войска, используя леса и горы, реки и долины, чтобы внезапно появляться с той стороны, откуда его меньше всего ждали.
Евгений Савойский в молодости, сражаясь с турками под Веной (в 1683 году), смело бросался во главе своего полна в самую гущу боя. Он сорок два года командовал австрийскими войсками, сражавшимися против турок и французов, одерживая победы одну за другой. Это время было самой блестящей страницей в истории австрийской
лв-АДа
армии.
Фридрих II, также велиний полководец, знавший Евгения Савойского в своей молодости, говорил, что этот принц мог бы быть профессором военного искусства для всех европейских генералов.
Фридрих II усовершенствовал линейный боевой порядок Г устава-Адольфа. Развернув свою армию в две линии, Фридрих II искусным маневром подходил к противнику сбоку, откуда враг не ожидал нападения. Осыпав неприятеля градом пуль и снарядов, он переходил в атану и разбивал 'неприятеля прежде, чем тот успевал изменить свое построение.
Армия Фридриха II долгое время была образцом для армий всех стран.
Мы должны знать, как сражались эти великие полководцы для того, чтобы бить в будущем врага так же искусно, как они это делали в прошлом.
В следующих номерах .Костра' мы расскажем, как сражался сам Наполеон, расскажем о наших великих русских полководцах — о Святославе. Александре Невском, Дмитрии Донском. Петре Великом,
Румянцеве, Кутузове и о крупнейшем из них — об Александре Вас виче Суворове.
Полковник М. Люшковски!.
Акт бкладн
ТОМАС-ПЕВЕЦ
Великий английский поят и писатель шотландец Вальтер Скотт одну и» своих лучших баллад посвятил . Томасу Лермонту — стихотворцу", полулегендарному предку рода Лермонтов, а значит и М. Ю. Лермонтова.
Лермонтов не раз почтительно вспоминал .наследственный щит“ и .заржавленный меч" своих прадедов, вспоминал „струны шотландской арфы" Томаса Лермонта. Он знал о своем предке-певце. Но баллады В. Скотта ему так и не довелось прочесть.
Здесь мы печатаем начало и конец втой баллады в переводе В. и Л. Успенских.
Над Хантли верный Томас шел, Глубоко в думу погружен. И светлую леди встретил там, Где мрачный высится Эльдон.
Кан лист зеленый плащ на ней, Цветами вышиты концы, На гриве лошади звенят Серебряные бубенцы.
И верный Томас шляпу снял, Колено преклонил в пыли: .Привет, владычица небес! Звезда меж королев земли!* — „Нет, Томас, — говорит она,— Мне ваши званья не нужны! Я — королева светлых фей, Я прибыла из их страны.
„Пой, Томас, — говорит она, — На арфе мне играй и пой;
Но не касайся губ моих Они отравят твой покой". — „Пускай! Я не боюсь судьбы, Ни доброй не боюсь, ни злой!" И даму он поцеловал Там, под Эльдонскою скалой.
„Ты должен, — говорит она, — Ты должен вслед за мной итти. Семь лет ты должен мне служить, Чтоб ни случилось на пути!" На снежно-белого коня Садится леди, он за ней... Поводья легкие звенят, И мчится конь стрелы быстрей.
Они летят вперед, вперед, Летят, как молния в грозу. Вокруг —пустынные миры, Земля скрывается внизу.
„Спускайся, верный Томас, вниз!
Приляг, склонись на грудь ко мне.
Не долог будет отдых твой.
Есть три пути в моей стране.
„Ты видишь этот узкий путь, Что весь шиповником зарос? Он з царство истины ведет Сквозь заросли колючих роз.
„А рядом торная тропа
Цветами лилий поросла;
Как будто на небо ведет,— Тан широка дорога зла.
„А вот еще чудесный путь, Он вьется лентой по кустам, Он в королевство фей ведет. Мы этой ночью будем там.
„Но чтобы твой ни видел взор, Молчать ты должен, как немой,— Кто скажет хоть слово в моей стране, Тот не воротится домой".
И снова конь летит вперед По колено в воде через реку вброд. Ни одной звезды на небе нет, Только вал морской в темноте ревет.
Земля черна и ночь мрачна.
Тонет конь в кровавой волне, Вся кровь, пропитая людьми, Течет в той призрачной стране.
(Продолжение на 3-й стр. обложки)

ЦК ВIк c M
Д ИЗДАНИЯ пятый
// / ////
J 3/0?
ЧЕСТНОЕ СЛОВО ч
В № 4 .Костра* мы напечатали беседе писателя М. М. Зощенко „Разве это неудобно?*
Редакция получила от ребят много откликов на эту беседу.
Печатая сейчас рассказ , Честное слово*, мы хотим, чтобы наши читатели подумали о том, что рассказал Л. Пантелеев, поговорили бы об этом со своими друзьями и написали нам свое мнение.
Л. ПАНТЕЛЕЕВ
Рисунок Б. Семенова.
А
Мне очень жаль, что я не могу вам сказать, как зовут этого маленького человека, и где он живет, и кто его лапа и мама. В потемках я даже не успел как следует разглядеть его лицо. Я только помню, что нос у него был в веснушках, и что штанишки у него были коротенькие и держались не на ремешке, а на таких лямочках, которые перекидываются через плечи и застегиваются где-то на животе.
Как-то летом я зашел в садик, — я не знаю, как он называется, — на Васильевском острове, около белой церкви. Была у меня с собой интересная книга, я засиделся, зачитался и не заметил, как наступил вечер.
Когда в глазах у меня зарябило и читать стало совсем трудно, я захлопнул книгу, поднялся и пошел к выходу.
Сад уже опустел, на улицах мелькали огоньки, где-то за деревьями звенел колокольчик сторожа.
Я боялся, что сад закроется, и шел очень быстро.
Вдруг я остановился. Мне послышалось, что где-то в стороне, за кустами, кто-то плачет.
Я свернул на боковую дорожку — там белел в темноте небольшой каменный домик, какие бывают во всех городских садах, какая-то будка или сторожка. А около ее стены стоял маленький мальчик лет семи или восьми ич опустив голову, громко и безутешно плакал.
Я подошел и окликнул его:
— Эй, что с тобой, мальчик?
Он сразу, как по команде, перестал плакать, поднял голову, посмотрел на меня и оказал:
— Ничего.
— Как это ничего? Тебя кто обидел?
— Никто.
— Так чего ж ты плачешь?
Ему еще трудно было говорить, он еще не проглотил всех слез, еще всхлипывал, икал, шмыгал носом.
— Давай пошли, — сказал я ему. — Смотри, уже поздно, уже сад закрывается.
И я хотел взять мальчика за руку. Но мальчик поспешно отдернул руку и сказал:
— Не могу.
— Что не можешь?
— Итти не могу.
— Как? Почему? Что с тобой?
— Ничего, — сказал мальчик.
— Ты что — нездоров?
— Нет, — сказал он, — здоров.
— Так почему ж ты итти не можешь?
— Я — часовой, — сказал он.
— Как часовой? Какой часовой?
— Ну, что вы — не понимаете? Мы играем.
— Да с кем же ты играешь?
Мальчик помолчал, вздохнул и сказал: __ — Не зИаю.
Тут я, признаться, подумал, что, ijroepftf; мальчик все-таки болен и что у него1гДИИ“ не в порядке^	V
— Послушай, — сказал я ему. — Что ты говоришь? Как же это так? Играешь и не знаешь — с кем?
— Да, — сказал мальчик. — Не знаю. Я на скамейке сидел, а тут какие-то большие ребята подходят и говорят: «Хочешь играть в войну?» Я говорю: «Хочу». Стали играть, мне говорят: «Ты сержант». Один большой мальчик — он Тимошенко был... маршал... Он привел меня сюда и говорит: «Тут у нас пороховой склад — в этой будке. А ты будешь часовой... Стой здесь, пока я тебя не сменю». Я говорю: «Хорошо». А он говорит: «Дай честное слово, что не уйдешь».
— Ну?
— Ну, я и сказал: «Честное слово — не уйду».
— Ну и что?
— Ну и вот. Стрю-стою, а они не идут.
— Так, — улыбнулся я. — А давно они тебя сюда поставили?
— Еще светло было.
— Так где же они?
Мальчик опять тяжело вздохнул и сказал: — Я думаю — они ушли.
— Как ушли?
— Забыли.
— Так чего ж ты тогда стоишь?
— Я честное слово сказал...
Я уже хотел засмеяться, но потом спохватился и подумал, что смешного тут ничего нет и что мальчик совершенно прав. Если дал честное слово, так надо стоять, что бы ни •случилось — хоть лопни. А игра это или не игра — все равно.
— Вот так история получилась! — сказал я ему. — Что же ты будешь делать?
— Не знаю, — сказал мальчик и опять заплакал.
Мне очень хотелось ему как-нибудь помочь. Но что я мог сделать? Итти искать этих глупых мальчишек, которые поставили его на караул, взяли с «его честное слово, а сами убежали домой? Да где же их сейчас найдешь, этих мальчишек?..
Они уж, небось, поужинали и спать легли, и десятые сны видят.
А человек на часах стоит. В темноте. И голодный, небось...
— Ты, наверно, есть хочешь? — спросил я у него.
— Да, — сказал он, — хочу.
— Ну, вот что, — сказал я, подумав. — Ты вали беги домой, поужинай, а я пока за тебя постою Тут.
— Да, — сказал мальчик. — А это можно .. разве?
— Почему же нельзя?
-г Вы же не военный.
Я почесал затылок и сказал:
® А
— Правильно. Ничего не выйдет. 5г даже не могу тебя снять с караула. Это может сделать только военный, только надаЛьртк ...
И тут мне вдруг в голову пришла ^счастливая мысль. Я подумал, что если освободить мальчика от честного слова, снять его с караула' может только военный, так в чем же дело? Надо, значит, итти искать военного.
Я ничего не сказал мальчику, только сказал: «Подожди минутку», а сам, не теряя времени, побежал к выходу ...
Ворота еще не были закрыты, еще сторож ходил где-то в самых дальних уголках сада и дозванивал там в свой колокольчик.
Я стал у ворот и стал поджидать, не пройдет ли мимо какой-нибудь военный, какой-нибудь лейтенант или хотя бы рядовой красноармеец. Но, как назло, ни один военный не показывался на улице.
Вот было мелькнули на другой стороне улицы какие-то черные шинели, я обрадовался, подумал, что это военные моряки, перебежал улицу и увидел, что это не моряки, а мальчишки-ремесленники. Прошел высокий железнодорожник в очень красивой шинели с ярко-малиновыми нашивками. Но и железнодорожник с его замечательной шинелью мне тоже был в эту минуту ни к чему.
Я уже хотел не солоно хлебавши возвращаться в сад, как вдруг увидел — за углом, на трамвайной остановке — защитную командирскую фуражку с синим кавалерийским околышем. Кажется, еще никогда в жизни я так не радовался, как обрадовался в эту минуту. Сломя голову я побежал к остановке. И вдруг, не успев добежать, вижу — к остановке подходит трамвай и командир, молодой кавалерийский майор, вместе с остальной публикой собирается протискиваться в вагон.
Запыхавшись, я подбежал к нему, схватил за руку и закричал:
— Товарищ майор! Минуточку! Подождите! Товарищ майор!
Он оглянулся, с удивлением на меня посмотрел и сказал:
— В чем дело?
— Видите ли, в чем дело, — сказал я. — Тут, в саду, около каменной будки, на часах стоит мальчик... Он не может уйти, он дал честное слово... Он очень маленький... Он плачет.
Командир захлопал глазами и посмотрел на меня с испугом. Наверное, он тоже подумал, что я болен и что у меня голова не в порядке.
— При чем же тут я? — сказал он.
Трамвай его ущел, и он смотрел на меня очень сердито.
Но когда я немножко подробнее объяснил
2
— Какое вы носите звание? — спросил командир.
ему, в чем дело, он не стал раздумывать и сразу сказал:
— Идемте, идемте. Конечно. Что ж вы мне сразу же не сказали?
Когда мы подошли к саду, сторож как раз вешал на воротах замок. Я попросил его несколько минут подождать, сказал, что в саду у меня остался мальчик, и мы с майором побежали в глубину сада.
В тем юте мы с трудом отыскали белый домик. Мальчик стоял на том же месте, где я его оставил, и опять — но на этот раз очень тихо — плакал. Я окликнул его. Он обрадовался. даже вскрикнул от радости, а я оказал:
— Ну, вот, я привел начальника.
Увидев командира, мальчик как-то весь выпрямился, вытянулся и стал на несколько сантиметров выше.
♦	— Товарищ караульный, — сказал ему ко-
мандир. — Какое вы носите звание?
— Я — сержант, — сказал мальчик.
— Товарищ сержант, приказываю оставить вверенный вам пост.
Мальчик помолчал, посопел носом и сказал:
— А у вас какое звание? Я не вижу, сколько у вас шпал . ..
— Я —майор, — сказал командир.
И тогда мальчик приложил руку к широкому козырьку своей серенькой кепки и сказал:
— Есть, товарищ майор. Приказано оставить пост.
И сказал это он так звонко и так ловко, что мы оба не выдержали и расхохотались. И мальчик тоже весело и с облегчением засмеялся.
Не успели мы втроем выйти из сада, как за нами хлопнули ворота и сторож несколько раз повернул в скважине ключ.
Майор протянул мальчику руку.
— Молодец, товарищ сержант, — сказал он. — Из тебя выйдет настоящий воин. До свиданья.
Мальчик что-то пробормотал и сказал: «До свиданья».
А майор отдал нам обоим честь и, увидев, что опять подходит его трамвай, побежал к остановке.
Я тоже попрощался с мальчиком и пожал ему руку.
— Может быть, тебя проводить? — спросил я у него.
— Нет, я близко живу. Я не боюсь, —сказал мальчик.
Я посмотрел на его маленький веснушчатый нос и подумал, что ему, действительно, нечего бояться. Мальчик, у которого такая сильная воля и такое крепкое слово, не испугается темноты, не испугается хулиганов, не испугается и более страшных вещей.
А когда он вырастет ... Еще неизвестно, кем он будет, когда вырастет, но кем бы он ни был, можно ручаться, что это будет настоящий человек.
Я подумал так, и мне стало очень приятно, что я познакомился с •этим мальчиком.
И я еще раз крепко и с удовольствием пожал ему руку.
3
КАК Я БЫЛ АКТЕРОМ*
Н. ТИХОНОВ
В детстве жил я на даче на Черной речке. Там было множество детей, и мы играли в самые разные игры: в войну, в индейцев, в сыщиков, в цыган.
Когда же начиналась драка всерьез, матери бросались разнимать нас и выводить главных драчунов за уши. из боя.
Но вот все игры нам наскучили. И мы не знали, что делать. Главным заводилой у нас был мальчик Паша. Он был старше нас. Он все знал и все умел. Его мы называли «профессор кислых щей и баварского кваса».
Паша предложил, ..собрав общее собрание детей, сделать спектакль.
— А пьеса какая? — спросили дети.
— А пьесу мы напишем сами, — ответил Паша, и это всем понравилось.
Мы стали писать пьесу целой толпой. Но сначала возникли большие споры. Девочки требовали, чтобы пьеса была про путешествие, потому что они хотели плясать танцы диких. Им очень хотелось плясать, и они настаивали, чтобы в пьесе были пляски.
Но мальчики остановились на войне. Тогда шла война с японцами, и все мальчишки мечтали о сражениях и о героях.
Паша сказал, как самый главный: мы будем играть пьесу «Оборона Севастополя».
— Что это такое оборона Севастополя? — спросили все у Паши.
Паша рассказал очень складно содержание пьесы — о том, как разные народы напали на Россию и осадили Севастополь. Он рассказал про адмирала Корнилова и адмирала Нахимова и про то, что в' этой пьесе будет много стрельбы, будет много убитых и раненых.
Из книги .Двенадцать месяцев*, издаваемой Детиздат м.
Рисунки Е. Косяковой
Он не сказал, откуда он взял пьесу. Он видел такую феерию на сцене Народного дома, и она ему хорошо запомнилась. Нам, мальчишкам, это все очень понравилось, но девчонки стали кричать:
— Вам интересно — вы будете умирать, а мы что будем делать?
Паша остановил их крики и сказал:
— Вы будете сестры милосердия и будете за нами ухаживать. У вас будут белые передники и красный крест на груди и на рукаве.
Девчонки согласились, что это пойдет к ним, но только спросили:
— А после войны мы будем плясать?
Паша пообещал, что после войны все мы будем плясать и жечь бенгальский огонь.
Работа закипела. Девчонки изо всех сил шили себе передники с красными крестами. А мальчишки делали из тряпок эполеты и приготовляли деревянные ружья и пистолеты, закупали массу пистонов в мелочной лавочке.
Все радовались спектаклю, даже матери, потому что на это время драки прекратились. Было не до них. Все дети стали послушными, так как самым большим шалунам объявили, что их не пустят на сцену, если они будут безобразить.
Вышло только не совсем ладно, когда стали договариваться, кто будет кого изображать. Все хотели играть героев, а героев в пьесе было не так много.
Я, как самый азартный мальчишка, пробился в герои. Я только не знал, кого играть интересней: Корнилова или Нахимова? Но Пашка по-приятельски посоветовал играть Корнилова.
4
Он сказал:
— Понимаешь, Нахимов главный герой, но он должен падать просто так, потому что его пуля убивает, а ты играй Корнилова — тебя ядро в живот ударит. Это красивей.
— А как ты сделаешь ядро? — с некоторой опаской сказал я. — Не будет очень больно?
— Ядро я сделаю сам, — сказал он. — Не бойся, — до смерти не убью.
И он уговорил меня играть Корнилова. Я был в черном пиджаке, который сидел «а мне, как пальто. На плечах у меня были большие адмиральские эполеты с мишурой, на поясе болтался большой кортик, сделанный из дерева. Вместо ножен, у него был пенал, завернутый в черную материю. На голове была гимназическая фуражка, которую мне одолжил знакомый гимназист. Только с фуражки мы сняли серебряные перышки и сделали круглую кокарду.
Под носом я нарисовал длинные черные усы углем, но Пашка сказал:
— Сократи усы: ты не Тарас Бульба, а адмирал.
Играли на большой террасе, которую нам разрешили занять под спектакль.
Зрителей было сколько угодно. И при виде большой толпы все играющие пришли в такое возбуждение, что крик и шум на сцене были страшные. Стреляли больше, чем надо, и кричали до хрипоты.
Я кричал больше всех, но мне все было мало. Сцена изображала бастион. Стулья были накрыты половиками, а самоварные трубы изображали пушки, но никто этого не замечал. Дым от выстрелов подымался к потолку: терраса была закрытая.
Я вышел на бастион. Я сказал: «Братцы, отступать нам некуда», и показал на сад, в котором сидели зрители. Там захохотали при этих моих словах.
Я обозлился, поправил кортик, сказал в сад негромко: «Дураки!» и хотел повторить фразу, но Паша поторопился и вдруг меня ударил в живот большой футбольный мяч, оклеенный черной бумагой. Я упал, сам того не ожидая.
Меня подхватили и потащили. Девчонки окружили меня, прикладывая платки к глазам, делая вид, что плачут, но так, чтобы было видно, что у них на груди красные кресты.
Я хотел протестовать, что меня рано убили, но Паша шепнул: «Молчи». Меня выволокли и бросили на полу в балконной комнате, а все вернулись на сцену.
Я слышал, как среди грохота и шума Паша кричал: «Адмирал Корнилов убит». Я был очень азартный мальчик, и я не мог спокойно сидеть на полу, когда там играли. Тем более что я видел в зеркале, какие на мне пышные адмиральские эполеты. И вообще я был хо
— Я упал, сам тою не ожидая.

рош, но только один ус размазался по щеке, пока меня тащили. Нет, я не мог сидеть в бездействии. Я взял крокетный молоток, валявшийся в углу, и, опираясь на него, вышел на сцену, как раненый инвалид.
Зрители в саду снова захохотали. Я взглянул и заметил, что хохотали больше других те, кого мы не приняли играть в спектакле.
На сцене все остановились в недоумении, потому что мое появление их смутило. Но я сказал: «Вышла ошибка: адмирал Корнилов не убит, а только ранен».
Я хотел дальше командовать, хотя понимал, что я все перепутаю. Но я, повторяю, был в азарте, и меня уже ничто не могло остановить.
Но я не рассчитал жуткую хитрость Паши. Он только секунду был в растерянности, а затем снова схватил свой проклятый футбольный мяч, оклеенный черной бумагой, и пустил в меня с такой силой, что я, не ожидая этого подвоха, снова свалился.
И он первый бросился ко мне, крича: «Теперь его убили совсем». И меня поволокли гораздо небрежнее, чем первый раз, и девчонки уже не плакали, а исподтишка давились хохотом.
Снова выброшенный в балконную комнату, я был вне себя, и все мои мысли спутались. Нос мне щекотал кислый дым от выстрелов, и я слышал, как одна мамаша крикнула: «Стреляйте, дети, поменьше: вы задохнетесь».
Я знал, что финал будет очень интересный, и решил, что мне терять нечего и я появлюсь на сцене в третий раз.
Но Паша как будто чувствовал мое намерение. Он вбежал ко мне и сказал: «Не смей больше выходить на сцену».
— Почему? — сказал я. — Вы играете, а я на полу сижу. Могу я третий раз помереть? . .
— Не можешь, — сказал Паша, — герой три раза не умирает, герой умирает только раз, ты уже два раза помер. А у нас не цирк, а феерия. Понимаешь, балда?
Я сидел ошеломленный. А ведь Паша был прав! Как же можно умирать три раза. Герой умирает только раз — это верно ...
Это было очень печально, но тут ничего не поделаешь. Тогда я решительно снял с себя чужой пиджак с мочальными эполетами, снял кортик и фуражку и пошел через черный ход в сад и сел среди зрителей.
И когда всем хлопали после конца спектакля, зрители кричали: «А где Корнилов?» Мне стало почему-то стыдно, но меня заставили встать и раскланиваться.
А потом жгли бенгальский огонь, все плясали, и девчонки прыгали больше всех и ни за что не хотели снимать передников с красными крестами на груди.
что ТЫ ЛЮБИШЬ?
Л. ВВЕДЕНСКИЙ
Что ты любишь?
— Степь. Луга.
И речные берега.
Ветер.
Солнце.
Дождь.
Росу.
И ночлег в глухом лесу. Дом без крыши, Стен, дверей.
Вой ночной Лесных зверей. И до самого Утра Треск упрямого Костра.
На рассвете Птичье пенье. Крик далеких петухов. Еле слышное скрипенье Сосен, елей и дубов.
Что ты можешь?
— Я могу
Починить челнок дырявый На лесистом берегу.
Я лекарственные травы Собирать в лугах могу. И костер разжечь высокий, И штаны себе зашить.
И на солнечном припеке Целый день по речке плыть.
Я могу найти по карте Незнакомое село.
Рисунки Т. Давид
Я могу заштопать парус, Сделать новое весло.
Кем ты будешь?
6
В ч У >к ОМ М О F> Е
Рассказ Героя Советскою Союза капитан-лейтенанта Ф. Г. Вершинина
Ф. Г. Вершинин.
В 1928 году меня, архангельского комсомольца, поставили на подводную лодку рулевым-сигнальщиком, а с 1938 года я сам командую подводной лодкой.
До того, как я попал на подводную лодку, никогда не приходилось мне спать вверх ногами.
А тут вот в самом начале моей службы пришлось.
Отстояв вахту, я лег к себе на койку, взял книгу и сразу же начал дремать.
Сквозь дремоту чувствую: погружаемся.
Вдруг — что такое? — голова моя ползет вниз. Открываю глаза
и прямо над собой вижу свои собственные ноги ...
Я книжку выронил, ухватился обеими руками за шпангоут и повис на нем, чтобы не съехать с койки головой вниз.
А вокруг тоже переполох. Люди попадали и покатились.
Электрики докатились до самых дизелей и потом, скользя по металлическому полу и хватаясь за поручни, полезли обратно к своим приборам.
Слышу, кок кричит:
— Суп! Суп!
Оказывается, у него на камбузе все пролилось на плиту, и камбуз заволокло паром.
Что же случилось?
Лодка при погружении дала сильный крен на нос. У подводников это называется дифферентом. Дифферент же получился оттого, что из цистерны при наполнении ее водой вышел не весь воздух; образовался воздушный пузырь, который и приподнял корму лодки.
Теперь этого, конечно, не. случилось бы. Теперь у нас не те лодки, что были в 1928 году.
В начале войны с белофиннами, когда я был уже командиром лодки «Щ-311», командование поставило передо мной такую задачу: войти в Ботнический залив и блокировать берега Финляндии, чтобы ни один корабль из-за границы не мог подвезти белофиннам оружие и боевые припасы.
24 декабря 1939 года моя лодка вышла из базы в открытое море.
Берега были белые от снега, а в Балтийском море бушевал неистовый зимний шторм. Ветер был баллов в десять, волна баллов в девять.
Нас ослепляла метель. Пройдет полосой — кругом как будто посветлеет. Вздохнешь облегченно, но только осмотришься, как уже снова метет.
Волнами выбило у нас стекла в верхней рубке, а стекла толстые, в палец толщиной.
Всю верхнюю команду промочило, стала обмерзать палуба, в окнах сосульки.
Была ночь. До рассвета оставалось еще несколько часов.
Я решил погрузиться, не дожидаясь рассвета. Обычно мы погружаемся только с рассветом, потому что ночью нас трудно увидеть. Но на этот раз я решил нарушить это правило и погрузиться заблаговременно, чтобы дать лодке оттаять. Температура воды никогда не падает ниже четырех градусов, и когда лодка находится под водой, весь лед с нее быстро сходит.
Погрузились. Идем под водой. Приближаемся к порогу, отделяющему Балтийское море от Аландских вод. Этот порог представляет собой подводную каменную гряду. Чтобы миновать этот порог, пришлось подняться на поверхность.
Когда порог остался позади, мы опять погрузились.
День под водой прошел без всяких событий. Но вечером, за час до очередного всплытия, гидроакустик доложил мне по переговорной трубе, что он слышит шум винтов.
Я тотчас же послал к акустическим аппаратам своего помощника проверить, не ошибся ли гидроакустик.
Наши акустические аппараты обладают способностью улавливать малейший шум на большом расстоянии.
Помощник доложил:
— Шум винтов!
Я знал, что поблизости ни одного советского судна быть не может. Значит, враг.
7
Поднялся, высунул ИЗ1ПОД воды перископ и смотрю в него. Осматриваю горизонт справа, слева, прямо перед собой, позади, — никого!
А шум винтов все слышится, он то удаляется, то приближается.
Вероятнее всего — белофинская подводная лодка.
Я совсем всплыл. Над водой уже не только мой перископ, но и рубка.
Продолжаю итти своим курсом.
Через полчаса в темноте я заметил корабль, который шел с погашенными огнями.
Конечнр, не его винты я слышал. Полчаса назад мы; были слишком далеки друг от друга.
Зарядив оба свои орудия, я пошел к нему на сближение.
Позиция была у меня невыгодная. Как раз в эту минуту взошла луна и повисла у меня за кормой. С корабля меня заметили гораздо раньше, чем мне хотелось бы.
И вдруг вижу: с корабля мне подают какие-то световые сигналы: точка -г- тире, тире — тире — точка, по азбуке Морзе.
Зге, думаю, да он меня принял за своего! Он ждет кого-то.
Я' окончательно убедился, что где-то поблизости плавает вражеская подводная лодка.
Я обошел корабль кругом, и он оказался между мной и луной.
Теперь я видел его гораздо лучше, чем он меня. По силуэту я определил, что это белофинская канонерская лодка «Карьяла».
Я мог бы затеять бой. Но этим я выдал бы противнику движение наших подводных лодок в Ботнический залив, что вовсе не входило в задачи пославшего меня командования. Белофинны сразу насторожились бы, а мы хотели появиться у их берегов внезапно.
На рассвете, скрываясь под водой, мы благополучно подошли к входу в Ботнический залив. Я знал, что этот вход минирован. Мне предстояло пройти через минное поле.
Вижу: над морем кружат два белофинских
самолета. Сразу понял, что они охраняют минное заграждение.
Не желая быть замеченным, я пошел поглубже. Подождал под водой полчаса и всплыл снова под перископ.
Самолетов уже не было.
Но где тут под водой мины? Как они расставлены?
Если враг загородился от наших надводных кораблей — миноносцев, крейсеров, — тогда мины близко к поверхности воды: стоят не глубже шести — семи метров. Тут надо только взять глубину — и пройдешь под этими минами. Ну, а если мины наставлены и против подводных лодок? Тогда какую глубину ни выбирай — всюду рискуешь натолкнуться на мину.
Все же я решил уйти поглубже и пошел через минное поле, местами даже касаясь дна.
И вот, наконец, я в Ботническом заливе.
Согласно данным мне инструкциям, я направился к крупному белофинскому порту Вазе.
Первое, что я увидел в районе Вазы, — сияющие огнями маяки.
Я удивился. Белофинны настолько были уверены в недоступности для нас этих берегов, что даже не потушили, маяки.
Конечно, я этим сейчас же воспользовался. Вместе со штурманом лейтенантом Кошелевым я внимательно изучил очертания берегов, чтобы иметь возможность свободно ориентироваться и тогда, когда маяки погаснут. Это впоследствии нам очень помогло.
В половине двенадцатого ночи мы заметили силуэт корабля.
Иду на сближение, хочу выяснить, что за корабль.
Смотрю — большой транспорт. Он плывет через залив по направлению к Вазе.
Я объявил артиллерийскую тревргу.
Тревоги на подводной  лодке бывают двух родов: подводная боевая тревога и артиллерийская боевая тревога. Первая подается «КЮ-
fl половине двенадцатою ночи мы заметили силуэт корабля.
Транспорт разломался пополам.
локолом громкого боя» и обозначает: «Все вниз! Задраить люки!»
Сразу после этого лодка погружается. Все на местах. Лодка готова 1выпустить торпеды.
Артиллерийская тревога подается, когда лодка находится в надводном положении. Подают ее рядом коротких, отрывистых звонков.
На этот раз я подал короткие звонки.
Все разбежались по своим местам. Артиллеристы застыли у орудий.
Сближаемся с вражеским кораблем.
Вот расстояние между нами не больше десяти кабельтовых.
— Орудия на правый борт!
— Курсовой угол такой-то.
— Цель — вражеский транспорт!
— Прицел такой-то.
— Целик такой-то.
— Орудия зарядить!
— На залпе...
— Залп!
И грянул залп.
Еще залп ... еще ... Попадание отличное. Все снаряды в борт. Я отчетливо вижу разрывы.
Транспорт круто повернул от меня и дал полный к берегу.
Мы не отстаем и не прекращаем огня.
Смотрю — транспорт уже кренится на правый борт.
Я преследую его, сохраняя такой курс, чтобы иметь возможность попрежнему обстреливать его из обеих пушек.
Но белофинн был неглуп. Отлично зная весь этот морской район, он стал завлекать меня в опасное место, на отмель.
Однако мой штурман, лейтенант Кошелев, тоже неплохо изучил этот район.
— Здесь банка! Он садит нас на банку! — крикнул мне штурман.
Я резко изменил курс, пришлось поступиться огнем одной из пушек, и я пошел в кильватере транспорта.
Мы шли и били его в корму из своей передней пушки.
Транспорт, спасаясь, зашел в забитый льдом пролив между шхерами, и льдины сразу густо обступили его.
Вижу — транспорт быстро погружается, все больше валясь на правый борт. С него спустили шлюпки, которые поплыли к ближайшему берегу.
Ну, мне здесь больше делать нечего.
Я повернул и вышел на чистую воду.
В эту же ночь, в половине третьего, мы встретили новый транспорт, который тоже шел по направлению к Вазе.
Мы так же с ним сблизились, так же обстреляли его, и он тоже стал удирать от нас полным ходом.
Два часа шли мы за ним в кильватере и обстреливали его из пушки.
Я не беспокоился, что он посадит меня на мель: он был крупнее нас и глубже сидел в воде.
Вот уже вдали сияют огоньки. Это Ваза.
Вокруг Вазы мощные береговые батареи. Но до рассвета еще далеко, и я продолжаю преследование.
Наконец транспорт не выдержал — остановился и начал травить пар.
Подхожу ближе, гляжу — на палубе никого.
9
Очевидно, команда уже успела удрать на шлюпках.
Мы обошли его кругом и выпустили торпеду.
Взрыв.
Торпеда взорвалась как раз между капитанским мостиком и передней мачтой.
Обе мачты, транспорта стали у нас на глазах медленно разъезжаться в разные стороны.
Транспорт разломался пополам.
Через полчаса на этом месте не осталось ничего, кроме отдельных плавающих бочек и ящиков.
Вечером следующего дня, .в восемь часов, белофинны погасили все свои маяки. Но эта запоздалая мера ни к чему не привела. Мы уже хорошо изучили очертания берегов.
Весть о -гибели двух транспортов с громадным грузом оружия и боеприпасов так ‘напугала белофиннов, что в течение пяти следую-
щих суток в море не показывался, ни один корабль.
Пять суток плавали мы то под водой, то на воде.
Пять суток бушевал бешеный зимний шторм. Нордовый ветер гнал на нас с севера лед. Палуба так обледенела, что на ней невозможно было стоять. Пушки обрастали толстым слоем льда и теряли свои грозные очертания.
На шестой день ветер улегся, и все затяну-
ло туманом.
В этом тумане мы наконец встретили новый транспорт.
Мы увидели его, когда он еще находился в шведских территориальных водах. Он шел вдоль шведского берега к югу.
Я неприметно следовал за ним. Я знал, что он пытается обойти опасное для него место и в конце концов непременно повернет к финскому берегу.
Так и случилось.
Когда он вошел в финские воды, я приблизился к нему и дал предупредительный выстрел.
Транспорт остановился.
Даю ему сигнал из трех флагов: «Капитану прибыть на лодку с документами».
Он опять полным ходом от меня.
Снова даю предупредительный выстрел.
Транспорт снова останавливается. Но едва я повторил флагами свое требование, он опять удирать.
Больше я не стал с ним разговаривать.
— Орудия на левый борт!
— Залп!
С подбитого корабля спустили шлюпки. Команда стала уходить. на шлюпках к шведскому маяку,,
Я за шлюпками не гонялся, они мне. были не нужны.
Подошел поближе к транспорту. Ударил из орудий прямой наводкой в борт.
Транспорт загорелся. Горел он жарко, потому что гружен был бочками с бензином и с машинным маслом.
Пылая, он перевернулся через правый борт и затонул.
Двое суток мы плавали, никого не встречая. Ни один белофинский корабль больше не рисковал выйти в море, и мы получили приказ вернуться на свою базу.
Надо было опять пройти через минное поле, перегораживавшее выход из Ботнического за-
лива..
Я принял все необходимые меры предосторожности, подготовил аварийные средства на случай, если лодка будет повреждена миной.
У нас есть целый набор различных приспособлений для того, чтобы закрыть пробоину.
Если пробоина маленькая, ее можно закрыть деревянной пробкой, — и я приготовил деревянные пробки разных размеров и разной формы. Если пробоина побольше, ее можно
заделать дощатым щитом, — ня приготовил дощатые щиты.
Вошли в минное поле. Идем под водой.
И вдруг — шуршание снаружи по борту, сначала возле носа, потом у середины кор-\jiyca.
Вся моя команда замерла, прислушивается.
— Минреп! — шепнул штурман.
Минреп — это стальной трос, который держит на якоре плавающую мину.
Ощущение было довольно неприятное.
Шуршание минрепа по борту передвинулось на корму — и прекратилось.
— Мы — в Балтийском море.
Перед входом в нашу базу мы погрузились под воду, чтобы дать возможность нашей лодке оттаять.
Я не люблю возвращаться в базу с обмерзшей палубой.
Скалывание льда в базе заняло бы много времени. А я люблю, чтобы лодка всегда была готова к бою.
Записали Н. ГРИГОРЬЕВ
и Н. ЧУКОВСКИЙ.
„НЕТ МАЛЕНЬКИХ ДЕЛ", СКАЗАЛ ГОРЬКИЙ
О. МАТЮШИНА
Окончив в маленьком провинциальном городке гимназию, я приехала в Петербург. Очень хотелось мне учиться дальше. По денег не было. Пришлось поступить продавщицей в книжный магазин. Это было летом 1905 года. Все были под впечатлением расстрела безоружных рабочих 9 января. Смело, горячо выступил тогда Горький против царского произвола. Его арестовали. Хотели судить.
В наш магазин приходило много покупателей. Отбирая книги, опп говорили, спорили.' Судьба Горького волновала всех. Завертывая книги, я жадно ловила каждое слово. Из этих разговоров я узнала много нового о жизни. Я поняла, как горячо любит парод Горького. Мне он представлялся совсем особенным. Сердцем и силой страны казался он мне.
Покупатели обычно обращались к нам с таким вопросом:
— Что есть у вас Горького?
Мы чаще всего отвечали:
— Ничего не осталось.
Издательства и книжные склады принадлежали тогда частным лицам. Издатели старались печатать только те книги, которые приносили прибыль. Спрос на Горького был большой. Но его боялись печатать. Часто все отпечатанные его книги конфисковывали— забирали в полицию и уничтожали.
В дни революции 1905 года появилось много но
вых издательств. На витринах книжных магазинов загорались яркие обложки революционных брошюр. Произведения Горького вышли сразу в нескольких издательствах. Но коротки были дни свободы. Жандармы опять протянули свои руки к книгам. Издательства стали закрываться одно за другим.
Снова скучными и серыми стали витрины книжищ магазинов. Однажды, завертывая книги, я услышала:
— Прекратите работу! Все оставайтесь на местах. Покупателей прошу сообщить свои фамилии.
Это командовал пристав. В дверях стояли городовые. Обыск! Сыщики и городовые рассыпались по всем углам. Всюду они совали нос.
Желая показать свое усердие, толстый городовой с саблей полез в самую пыль под прилавок. Он за что-то там зацепился, книги обвалились, и городовой застрял. Он смешно там ворочался и громко чихал. Я с большим интересом наблюдала за его попытками вылезти обратно.
Обыск кончился. Нашли изъятые книги. Пристав объявил, что хозяйка и ее две помощницы арестованы. Мне было жалко их. Я подумала: «Как же я тут останусь одна?» Но скоро все переменилось.
— Одевайтесь! — вдруг услышала я грубый голос. — Вы пе слышите, что ли?
Окрик относился ко мне. Напрасно я пожалела хо
зяйку. Это меня, младшую продавщицу, арестовали. Хозяйка успела поговорить с приставом наедине и, наверно, дала взятку, ее оставили на свободе, а меня повели в тюрьму.
После тюрьмы меня никуда па работу пе брали: я считалась неблагонадежной. Я голодала, пока товарищи меня не устроили в книжный магазин, принадлежавший центральному комитету большевиков. Недолго работала я в нем. После многочисленных обысков этот магазин полиция закрыла.
В 1913 году я поступила на работу в издательство «Жизнь и Знаний». Издательство наше работало под руководством партии большевиков. Заведывал им Владимир Дмитриевич Бонч-Бруевич.
Наше издательство имело очень мало денег. Приходилось упорным трудом отвоевывать себе право на существование. Бывало так трудно, что один раз даже вексель в тридцать семь рублей пе могли выкупить. От закрытия издательство спасла няня Владимира Дмитриевича. Опа дала свои деньги, и вексель выкупили.
Горький в то время жил за границей. Он много болел. Обострился туберкулез, врачи советовали ему возможно дольше оставаться в Италии.
В конце 1913 года Алексей Максимович возвратился в Россию.
Однажды, отбирая и запаковывая в тюки книги, мы мечтали о том, как хорошо было бы работать в большом, удобном помещении.
— Скоро легче будет! — услышали мы голос Владимира Дмитриевича.
Мы так размечтались, что и не заметили, как он подошел.
— Я пришел вас порадовать, — сказал он. — Знаете, кого мы будем издавать?
— Пе знаем! Но хотим знать! — весело, в тон ему, ответили мы.
— Максима Горького!
Издавать Горького, распространять его книги! Для нас это была большая радость.
Еще в детстве, слушая восторженные рассказы взрослых о Горьком, я очень полюбила его. Меня поражала его жизнь, полная настоящего героизма, его песни, заставляющие усталых, измученных людей выпрямляться и становиться в ряды бойцов.
И вот паше издательство начало печатать полное собрание сочинений Горького. Уже вышло несколько книг, а Алексея Максимовича мне все пе удавалось увидеть. Работы теперь у нас было много. Издательство переехало в повое помещение. Оно заняло две большие квартиры. Редакция помещалась в верхнем этаже. Магазин и склад — в нижнем.
Как-то вечером Владимир Дмитриевич попросил меня подняться в редакцию и захватить с собой книги Горького.
В кабинете Владимира Дмитриевича было мпого пароду. Мария Ильинична Ульянова весело что-то рассказывал.! человеку, сидевшему с краю большого стола. Тень низко опущенного абажура скрывала его
лицо. Видны были только длинные усы и улыбающийся рот.
Я очень любила Марию Ильиничну, и мне хотелось посмотреть, с кем это она разговаривает.
— Ольга Константиновна! Как вы засмотрелись на Алексея Максимовича. Идите, идите, я вас с пин познакомлю, — сказал Владимир Дмитриевич.
От неожиданности я так растерялась, что пе могла даже двинуться с места.
Горький приподнялся. Подал мне руку н что-то спросил. От волнения я не расслышала его вопроса.
— Трудно распространять мои книги? — снова обратился Горький ко мпе.
Голос у пего был глухой, но не суровый, даже ласковый. Я немного приободрилась.
— Понятно, не трудно! — говорю.
— Почему — понятно?
Думаю: смеется надо мной. Сам ведь знает, как любят его, как ждут его книг. Стою и молчу. Выручила Мария Ильинична.
— Алексей Максимович, — сказала она, — ваш вопрос удивил ее. Давайте я объясню вам, в чем дело. За десять лет работы ей приходилось распространять много трудных книг. Ваши пользуются большим спросом. Работать с ними одно удовольствие.
— Ваши книги, как коренник, и все другие издания за собой тащат! — вставила я.
Они засмеялись. Горький внимательно посмотрел па меня.
— Вы уже десять лет работаете с книгой?
— Почти. С небольшими промежутками.
—• Промежутки по независящим обстоятельствам,— добавила Мария Ильинична.
В то время так говорили об арестах.
— Неужели из-за моих книг вы пострадали? — с тревогой спросил Алексей Максимович.
Меня поразило его беспокойство и тронуло внимание. Я горячо запротестовала.
В это время Марию Ильиничну кто-то позвал, и я осталась одна с Горьким. Он молчал, а я нс решалась заговорить первая.
— В отдаленные, маленькие города вы тоже посылаете книги или работаете только с крупными центрами? — вновь задал вопрос Горький.
Я ответила, что в провинцию мы даже посылаем больше книг.
— Это очень хорошо! — сказал Алексей Максимович. — Я по себе знаю, как трудно доставать книги, особенно в наших трущобах.
К нам подошел Владимир Дмитриевич. Оп подвел Горького к висевшей на стене карте России, на которой флажками отмечались города, куда мы отправляем книги.
Алексей Максимович с большим интересом рассматривал карту. На ней пестрели флажки. Но мпого еще были городов, не отмеченных флажками. Особенно приятно было Горькому видеть флажки там, где он жил или бывал. Он так увлекся, что даже хотел посмотреть заказы из этих городов. Его интересовало, кто откуда выписывает и нет ли среди них знакомцх.
12
Оживленный разговор у карты заинтересовал и других. Владимир Дмитриевич давал объяснения. Горький курил, прислонившись к стенке, и слушал. Глаза его сейчас смотрели задумчиво и устало. Мне казалось, он все подмечает и видит человека насквозь.
Меня поразил его глубокий интерес к пашей работе. Тронуло ласковое, внимательное отношение ко мне. Я думала —- большой писатель будет держаться важно и гордо. Я была знакома со многими писателями. Иные не удостаивали даже руку протянуть, ограничивались только кивком. Совсем другим был Горький.
* * *
Наше издательство с каждым месяцем продолжало расширяться. Теперь оно занимало уже сорок комнат. Стройными рядами стояли белые тесаные полки, сверху донизу набитые книгами. Число сотрудников тоже значительно увеличилось. Это была все молодежь — веселая, хорошая молодежь. Жили мы спаянным рабочим коллективом.
Писатели относились к нам дружески. Мы знали, над чем они работают, помогали им собирать материал. Мы рассказывали нашим покупателям о новых книгах и их авторах. Сообщали отзывы и пожелания читателей писателям.
Помню, как я рассказывала однажды Горькому о солдате, который пришел купить его «Детство». В их казарме один солдат читал эту книжку. Он своими словами передал ее содержание. Сложившись, солдаты решили приобрести «Детство» и прочитать его вслух. Очень заинтересовал меня такой покупатель. Я попросила его припомнить содержание «Детства». Он сделал это с большим удовольствием и даже изобразил всех героев. Я все губы искусала, чтобы не рассмеяться: так мало походили его герои на горьковских. Особенно дедушке досталось. Злее Синей Бороды выглядел он в рассказе солдата.
Алексей Максимович хохотал до слез.
Перед Новым годом мы пристали к Владимиру Дмитриевичу:
— Разрешите нам устроить в издательстве вечер.
Он сначала удивился, даже запротестовал. Но мы наперебой доказывали ему:
— Работаем много, а отдохнуть и повеселиться нам негде.
Скоро он согласился, сам увлекся нашей затеей и деятельно стал помогать. Горький и другие писатели охотно согласились провести с нами вечер.
Ну и волновались мы в тот день!
— Посуды пехнатает! — неслось из столовой.
— Булок забыли!
— Чай не купили!
Самое трудное было переделать рабочие комнаты в гостиные. Мы даже пе представляли, о чем будем говорить с нашими гостями. Потом как-то обошлось — само вышло.
Я разговаривала с одним пожилым писателем. Я рассказала ему, как, когда я служила в частном магазине, одна покупательница генеральша обвинила меня в краже перчаток, а перчатки потом нашлись
у нее же в рукаве шубы. Товарищи мои но работе возмутились. А хозяйка сказала:
— Что особенного? Всякий может забыть.
Я тогда убежала в склад, плакала в углу за пачками книг. Там и нашла меня Мария Ильинична. Опа утешала меня, говорила о светлом будущем человечества. Заплела растрепавшиеся косы, велела умыться и итти в магазин.
— Она сестра Ленина! — произнес кто-то с большим чувством.
Все обернулись на голос. Возле пас стоял Горький. Видимо, он давно пришел, но не хотел нам мешать. Поздоровавшись, он подсел к нам.
— В молодости ,я тоже хотел поступить в книжный магазин. Думал — так я смогу читать новые книги.
— Алексей Максимович, вы, должно быть, забыли пословицу: сапожник без сапог? — сказала я.
— А разве мало приходится вам читать? — недоумевая спросил Горький.
— Наше издательство нельзя сравнить с частными. Мы и читаем, и писателей видим, знаем, над чем они работают. В других же издательствах от продавцов требуют наизусть знать название книги, автора, цепу, издательство. Содержания книги можно и не знать. На это хозяева не считают возможным тратить наше время.
— Но читать-то вам все же удавалось?
— Урывками. Больше по дороге, в конке. При две-падцатичасовом рабочем дне не разойдешься. Знаете, Алексей Максимович, мне о себе книги сами рассказывали. Вечером расставляешь их па полки, рисунки посмотришь, немного почитаешь, а об остальном сама догадаешься.
— Хорошо рассказывали книги? — серьезно спросил Горький.
Все засмеялись. Смех смутил меня, и я замолчала. Алексей Максимович недовольно посмотрел на смеющихся.
— Вы особенно будьте внимательны в своей работе к заказам одиночек, — обратился он ко мне, как бы продолжая прерванный разговор.
— Мы стараемся никого не обижать.
— Так ли? Наверно, гонитесь за большими заказами, а маленькие, думаете, подождут. — И он добавил мягко: — Знаете ли вы, как ищет книгу человек, живущий один в глуши? Опа, книга, может быть, ему больше хлеба нужна.
Мне стало стыдно. Верно он сказал.
Через несколько дней после нашей вечеринки Горький прислал всем нашим служащим билеты в Мариинский театр.
Как мы обрадовались! Нас глубоко тронуло внимание великого писателя к нам, простым продавцам. Многие из пас впервые слышали Шаляпина, да еще в «Борисе Годунове».
* * *
Под Новый год у пас в издательстве был снова устроен вечер. Мы отмечали хорошую работу в истекшем году.
13
$
Ужинать сели поздно. Молодежь, весело болтая, заняла отдаленный угол стола. Центр стола мы старательно украсили. Все лучшее поставили туда. Он предназначался почетным гостям.
Кончив все хозяйственные приготовления, я подсела к своим товарищам. Я их дразнила замечательным пирогом, — они требовали, чтобы его скорее подавали.
Вдруг они перестали смеяться и начали делать мне какие-то знаки. Обернувшись, я увидела рядом с собой Горького.
— Алексей Максимович! Ваше место не здесь, а в центре, — обратилась я к нему.
— Мне и здесь хорошо. Товарищи! разрешите мне остаться с вами?
— Пожалуйста! Пожалуйста! — закричали все.
Мне хотелось удрать. Пусть, думаю, сами позвали, сами и занимают.
Горький все заметил. Он был доволен, что влез в наше гнездо и устроил замешательство.
Принесли пирог. Горький положил мне большой кусок. Сбежать было нельзя, и я, покорившись своей участи, принялась за него. Алексей Максимович шутил с товарищами, а потом дружески заговорил со мной.
— А сейчас вам рассказывают о себе книги? — спросил он.
Думала — смеется. Да иет. Глаза серьезные.
— Алексей Максимович, вы вспомнили мой рассказ? Признаться, я попрежнему люблю оставаться вечером одна среди книг. Знаете, среди книг тишина совсем особенная.
— Мне тоже хотелось бы вечером побывать в вашем складе.
— Это очень просто сделать. После ужина. Только вы никому не говорите, а то за вами потащатся другие, и тишина пропадет.
— Будем заговорщиками, — сказал смеясь Горький.
Достав ключи, мы незаметно ушли.
Мы шли из комнаты в комнату. Книг было много. Иногда штабеля загораживали нам путь. Горький всем интересовался. Спрашивал о технике работы. Осветив большую комнату, я сказала:
— Здесь лежат ваши произведения.
С полок, из штабелей па нас смотрели книги Горького. Объемистые, в ослепительно белых обложках, они точно рапортовали своими названиями: «Жизнь ненужного человека», «Городок Окуров», «Детство», «В людях», «Матвей Кожемякин», «Мать».
Горький стоял среди них. Вид книг волновал его. Он брал их, листал, что-то читал, взбирался по лестнице, доставал с верхней полки и смотрел, смотрел. Точно желая объяснить что-то, оп сказал мне:
— Странное впечатление производят свои же мысли. сложенные на полки.
Я с изумлением смотрела па книги и их автора.
В первый раз соединились они для меня в одно существо. И это было прекрасно.
Молча мы шли дальше по складу, каждый думая о своем.
— Теперь я вас оставлю одного. Так вы лучше почувствуете книжную тишину, — сказала я.
Горький пе возражал.
— Хорошо, — задумчиво ответил он.
Горький довольно долго оставался один. Пришел сосредоточенный, но довольный.
— Хорошо ли вам рассказывали книги? — спросила я.
— Я вам очень благодарен, — ответил он. — Здесь воздух полон мыслей.
* * *
Однажды Горький приехал к нам в издательство почему-то задумчивый и печальный. У меня тоже настроение было плохое. Горький спросил, как мы работаем. Я что-то ответила. Алексей Максимович молча курил.
Неожиданно для себя, торопясь, сбиваясь, я заговорила:
— Мне так надоела эта работа. Много больших, иптересных дел, а мы здесь точно муравьи копаемся. Хочется учиться, делать настоящее, итти вперед. Так жить невозможно!
— Вы думаете — ваша работа пе нужна?
— Может быть, и нужна, но мне хочется чего-то бблыпего.
— Напрасно вы так смотрите на свою работу. Вы делаете настоящее дело.
Горький говорил резко. Глаза его смотрели на меня требовательно, сурово. Видимо, разговор ему был неприятен. Он отошел от меня и не подходил весь вечер.
Слова Горького поразили меня, даже не слова, а суровый тон, каким они были сказаны. Я глубоко задумалась. Сначала не могла понять, что плохого в моих словах. «Вы делаете настоящее дело», сказал оп. Какое это настоящее? Кпижки-то продавать? Это все могут.
Работая долго в одном деле, привыкаешь к нему. Кажется все просто, обычно, скучно. Тале было и со мной. Горький, лучший писатель нашей страны, увидел большое значение моей работы. Так разбирая себя по косточкам, я сказала себе: «Да будет мне стыдно!»
С новыми силами, с верой в свое маленькое дело я принялась за отправку книг по бескнижной России.
В одну из следующих встреч я рассказала Алексею Максимовичу, как оп мпе вправил мозги. Он запротестовал:
— Я просто высказал свое мнение о вашей работе. Мне кажется — пет маленьких дел. Надо уметь полюбить свое дело, тогда всякая работа делается большой и нужной.
Рисунки Ю. Мезерницкого
Столица советской Эстонии Таллин — очень старый город.
Основан он в 1218 году. Ревель, — так назывался Таллин прежде. Над городом возвышается холм Вышгород, на нем и сейчас стоят стены й башни вышгородской крепости, построенной ливонскими рыцарями.
Ливонский орден владел городом с 1378 года до 1561, когда рыцари были разгромлены войсками Ивана Грозного.
Из своей крепости ливонцы совершали жестокие набеги на эстонские деревни. Недаром некоторые ученые считают, что название Ревель произошло от эстонских слов „ро-вали елло", что значит: „жилигце разбойника’.
В архивах Таллина, в библиотеке древней ратуши сохранилось много документов прошлого. В хрониках старого города записано немало любопытных, подчас сказочных историй.
РЫЦАРЬ С ЛУКОВИЦЕЙ
Добрые люди, я расскажу вам, что случилось однажды на Вышгороде.
Гермейстер Ордена назначил турнир. Площадь с утра наполнилась знатными и именитыми гостями. Среди них сияла несравненной красотой белокурая Минна фон Тизенгаузен, дочь славного Эрика фон Тизенгаузена. Ах, какой убор на ее головке! Право же не вру — он стоит сто тысяч, впятеро дороже той цены, которую Орден уплатил датчанам за Таллин. Кто же стоит рядом с девицей фон Тизенгаузен? Это славный фон Тулейн, могучий рыцарь. Двадцать один фунт весит золотая цепь, украшающая его грудь.
Итак, все приглашенные уже собрались, 'но турнир не начинался. Ибо тень вьгшгородской кирки еще не коснулась площади.
И вот тень, наконец, дотянулась до площади—до самой середины ее, как бы благосло
вляя состязание. Гермейстер взмахнул своим мечом — то знак, что турнир открыт. И тотчас из Кузнечных ворот на ристалище выехал всадник. Какой статный конь под ним! Как блестит кольчуга. Гости, переглядываясь, спрашивали друг друга, кто этот запоздавший рыцарь. Но никто не мог ответить, так как забралом было скрыто лицо незнакомца.
Вдруг прекрасная Минна фон Тизенгаузен всплеснула руками и залилась смехом.
— Смотрите, — сказала она, — луковица!
Право же, на поясе у незнакомца болталась луковица. И многие стали хохотать вслед за девицей фон Тизён-гаузен. Разве не смешно? До сей поры рыцари выносили на турнир предметы благородные, нежные, как, например, шелковый платок возлюбленной, ее серьги,
/5
Э
браслет. Никто не видал рыцарей с луковицами. Однако незнакомец не был смущен смехом, звучавшим со всех сторон. Что же он сделал? Он подъехал к славному фон Тулейну и бросил ему перчатку. Клянусь, он вызвал на бой самого сильного и самого храброго человека из всего Ордена.
Фон Тулейн, поднявшись, принял вызов, и девица фон Тизенгаузен поспешно сняла головной убор. Она сорвала крупный алмаз и дала его фон Тулейну.
Итак, алмазу суждено было столкнуться с луковицей. Рыцари разъехались, потом кинулись друг на друга. И — ах! — славный фон Тулейн вылетел из седла.
Все были потрясены неожиданным исходом. Я недаром назвал фон Тулейна сильнейшим— не случалось еще, чтобы он уступал в бою. А теперь он лежал на земле, оглушенный ударом. А рыцарь с луковицей принял приз из рук гермейстера и, как велит обычай, открыл лицо.
И все увидели лицо незнакомца, но никто не узнавал его. Среди рыцарей Таллина не было такого.
Тогда гермейстер предложил победителю назвать свое имя, свой род и фамильный за
мок. Рыцарь с луковицей улыбнулся. Слушайте, что он ответил.
— Великий гермейстер, славные рыцари и прекрасные дамы. Мой замок — дощатая хибарка на берегу залива, в конце города. Я — Юхани, сын разносчика овощей.
Что тут поднялось!
Брань и проклятия посыпались на простолюдина, осквернившего ристалище турниров. Многие рыцари вскочили на коней, чтобы наказать наглеца. Впрочем, было уже поздно. Юхани ускакал, как только кончил свою короткую речь. Но долго еще бушевал гнев славных рыцарей и прекрасных дам. Страшно было смотреть на гермейстера Ордена — так он был взбешен. Он тут же отдал приказ: отныне не пускать на турниры горожан даже в качестве зрителей, а Кузнечные ворота, через которые въехал всадник с луковицей, запереть навсегда.
Так и сделали.
Теперь вы спрашиваете меня, добрые люди, откуда бедняк Юхани достал коня и доспехи. Этого я точно не знаю. Одни говорят — получил он это от знатной дамы, которая тайно любила его. Другие передают за достоверное, что Юхани добыл их в сражении, защищая Таллин от врагов.
СТРОИТЕЛЬ ОЛАЙ
Ах, как силен был Олай. Ростом и крепостью — настоящий дуб.
Но вот что его прославило. Он был необычайно искусен в возведении построек из камня. Лучшие здания Таллина — его работы. Купцы, приезжавшие к нам из-за моря, подолгу любовались этими зданиями. Один купец из Бергена хотел залучить Олая на корабль и увезти его. Но великан Олай отказался.
Скажу вам, добрые люди, — Олай был кроток и боязлив. Его мог обидеть каждый мальчишка.
Ей-ей, мальчишки показывали ему языки и бросали в него камнями на рыночной площади. Я видел это собственными глазами. Но Олай хоть бы отмахнулся от озорников. Он шел своей дорогой спокойно и задумчиво.
Олай жил в Нарве. Каждый вечер он уходил туда ночевать, а утром приходил в Таллин на работу. Волей-неволей Олаю приходилось так делать. У него не было денег для того, чтобы ночевать на постоялом дворе. Бургомистр, пользуясь кротостью великана, не вознаграждал его ничем, кроме жидкой похлебки и двух-трех караваев хлеба.
Однажды Олай очень устал, пришел в ратушу к бургомистру и решился попросить несколько талеров. Что же он услышал в ответ? Вот что:
— Сейчас не дам, — сказал бургомистр, — Сначала ты сделаешь еще одну работу. Рыцари и купцы нашего города хотят, чтобы ты соорудил кирку с высокой звонницей. Тогда, так и быть, я дам тебе сто талеров.
Олай покорно согласился. Право, было жалко смотреть, как могучий Олай гнул свою шею перед бургомистром. Итак, великан принялся за дело. Он носил скалы с побережья и дробил их своим молотком. Близ места, отведенного для постройки, он вырыл глубокую яму и развел в ней сразу пудов сорок извести. И он размешивал известь толстым бревном. Прошло два дня — камни и известь были готовы. Прошло три дня — появилось здание кирки. Ах, какое чудесное здание! Неделю спустя выросла звонница, тонкая, как копье. Что ж, дело сделано. Олаю пора получить свои сто талеров.
Но бургомистр сказал:
— Рано еще, Олай. В Бергене есть звонница повыше твоей коротышки. Ступай.
И Олай стал достраивать звонницу. Вот она поднялась под самые облака. Довольно.
Но бургомистр сказал:
— Ах, бедный Олай. Жаль, не был ты в Любеке, не видел тамошнюю звонницу.
Олай снова полез на леса. Еще выше поднялась звонница. Ах, где же ее шпиль? Его нет, он скрылся за облаками. Довольно. В третий раз Олай идет к бургомистру.
— Звонница готова, — сказал он набравшись духу. — Выше строить нельзя, ибо нару
шится соразмерность частей постройки. Здание не будет красивым и оно может рухнуть. Нет, я не буду ничего прибавлять.
Бургомистр вскипел. Он начал поносить мастера, ругать его самыми непристойными словами. Но на этот раз Олай стоял на своем. Тогда бургомистр — о, он был хитрый, как лиса! — произнес с притворной мягкостью в голосе:
— Слушай, Олай. Рыцари и купечество нашего города хотят, чтобы ты строил еще выше. Нужно, чтобы в Таллине была звонница, видимая отовсюду — из Бергена, из Любека, из Новгорода, из всех городов Ганзы. Мы утрем им всем нос, Олай. Тогда у нас в гавани будет еще больше кораблей с товарами. Строй, Олай. Я заплачу тебе тысячу талеров.
Олаю никто никогда не обещал таких денег. Тысяча талеров! Ведь это целая куча золота. Ум мастера помутился, и он полез на звонницу. Ей-ей, алчность бургомистра передалась Олаю. И он снял маковку и прекрасный резной шпиль и стал класть камни. Но тут звонница не выдержала и — ах! — рухнула вместе с Олаем.
Так деньги погубили мастера.
Кто бывал в Таллине, тот видел плиту, положенную на месте смерти Олая.
ТАЛЛИН ЕЩЕ НЕГОТОВ
С давних пор на дне озера Юлемнстеярв живут гномы.
Когда в эту местность пришли люди, основали крепость на вышгородском холме и начали строить дома, — гномы рассердились. Король гномов — злой, сморщенный старикашка — решил наказать пришельцев, нарушивших его покой.
Как наказать? Все придворные ломали над этим головы.
Один советник короля гномов сказал:
— Наслать лихорадку.
Другой советник предложил:
— Поразить людей чумой.
Но то, что предлагали, королю гномов
не нравилось. Он хотел, чтобы казнь была медленной. Злой король вызвал старшего советника и молвил: •
— Не будем торопиться с расправой. Пусть они закончат свои постройки. Тогда ты откроешь шлюзы. Да-да. Мы посмотрим, как потоки воды разнесут их здания и их самих. Это будет веселое зрелище, не правда ли?
И король засмеялся.
— Ваше величество, — учтиво ответил советник. — Я знаю людей. Они не перестанут трудиться.
Но король гномов приказал советнику замолчать и топнул ножкой, обутой в сафьяно-
2— .Костер* № в—1141
вый башмачок с кисточкой на носке. Все гномы, как вы знаете, ходят в таких башмачках.
И с той поры ежегодно — в ночь под Новый год — со дна Юлемистеярва поднимается старший советник короля гномов. Светящийся водяной жук, которого гном держит в руке, служит ему фонарем. Старший советник находит путь к городским воротам и обращается к стражнику, который стоит, обняв алебарду. Гном спрашивает стражника, готов ли город Таллин, .все ли здания его завершены?
Ответ всегда один:
— Нет, Таллин еще не готов. Одни здания начаты, другие перестраиваются.
С этими словами он приоткрывает ворота, приглашая гнома войти и убедиться воочию. Но сомнения нет — воин говорит правду. Из города доносится грохот камня, сваливаемого с повозок, гулкие удары молота и певучий
звон топоров. Даже ночью строится Таллин. Кряхтя и бормоча ругательства на непонятном языке гномов, старший советник удаляется от городских стен. Живой фонарик его становится едва видимым и, наконец, гаснет в пучине озера.
Строится, строится Таллин.
Запомните, добрые люди, — пока продолжается стройка, город находится в безопасности.
Если же прекратится работа, — гномы откроют потайные шлюзы. Озеро Юлемистеярв, расположенное намного выше города,- хлынет вниз, затопит людей и все, что ими создано. Бездеятельность ведет к гибели — в этом истина.	*
Но клянусь, — я не перестану трудиться. Поклянитесь и вы, добрые люди, мои любезные слушатели.
опок гв8гпото дгхжвхгжуах
АРИСТОТЕЛЬ И БОЛТУН
Какой-то болтун надоедал философу Аристотелю нелепыми рассказами и заключал каждый рассказ вопросом: «Не правда ли, как это удивительно?» Выведенный из терпения, Аристотель наконец ответил ему:
— По-моему, удивительнее всего то, что человек, обладающий двумя ногами, не сбежал еще от тебя, а теряет время на слушание таких глупостей.
УЧЕНЫЙ И НЕВЕЖДА
Ученый Пьер Дюваль, которого германский император Франциск I назначил своим главным библиотекарем, на задаваемые ему вопросы нередко отвечал: «Этого я не знаю». Как-то раз один из его собеседников, не удовлетворившись таким ответом на свой вопрос, сказал:
— Вы должны это знать! За что же император платит вам?
— Он платит мне за то, что я знаю, — отвечал ученый, — а если бы он платил мне за то, чего я не знаю, на это нехватило бы всех его богатств.
МУДРАЯ РАСПОРЯДИТЕЛЬНОСТЬ
В одном маленьком провинциальном городке во Франции должен был состояться парад пожарной команды. Мэр города, желавший, чтобы парад прошел в полном блеске и ничто не омрачило праздничного настроения, вывесил объявление следующего содержания: «Если утром пойдет дождь, то парад будет днем, если же дождь пойдет днем, то парад состоится утром».
АНГЛИЙСКАЯ ЛЮБЕЗНОСТЬ
Французский писатель Жюль Жанен сидел однажды в Лондоне, в кафе Веррэ, которое посещали преимущественно французы. Был пасмурный зимний день. Жанен уселся спиной к камину и погрузился в чтение газеты.
В кафе был еще только один посетитель, какой-то англичанин. Англичанин внезапно подозвал слугу.
— Как фамилия этого человека, который сидит у камина и читает газету?
— Не могу вам сказать, сэр, не знаю, — ответил слуга.
Англичанин встал и подошел к хозяйке.
— Вы не знаете, как фамилия этого человека, который сидит у камина и читает газету?
— Не знаю, сэр, — ответила хозяйка. Англичанин подошел к Жюлю Жанену.
— Сэр, вы, который сидите спиной к камину и читаете газету, — как ваша фамилия?
— Я —Жюль Жанен, к вашим услугам.
— Сэр Жюль Жанен, я хотел вам сказать, что ваш сюртук сзади горит на вас.
18
Смерть Фидельки. Картина П. Федотова
ХУДОЖНИК ПАВЕЛ ФЕДОТОВ
Почти сто лет тому назад в некрашеном, о трех окнах деревянном домике на Васильевском острове жил капитан в отставке Павел Федотов. Жил он бедно и очень одиноко. Его родные кое-как пробивались в Москве, своей семьи не было.
Почти каждое утро, кутаясь в старое пальтишко, выходил он из калитки своего домика. Отсюда до центра города — долгий путь: по ветхим деревянным мосткам Большого проспекта, через Каменный мост, недавно перекинутый над Невой, по Гороховой и Садовой.
На Сенной площади толпился народ. С трудом пробирается Федотов через толпу на рыночной площади. Но он не подходит к прилавкам, где разложены товары, не интересуется их ценами; он лишь пристально заглядывает в лица продавцов и покупателей — и проходит дальше.
Вот из кареты вылезает толстая барыня с целой сворой толстых мосек. Федотов подходит к ней. учтиво помогает перейти через скользкий тротуар, заводит разговор. И вскоре получает приглашение на обед. Он пойдет сегодня к этой барыне; будет говорить о погоде и пристально рассматривать каждый уголок, каждую вещь в ее квартире.
У него необыкновенная память, которая когда-то помогла ему кончить первым учеником Московский кадетский корпус. И все, что Федотов видел здесь на рынке, он вечером уносит с собой в одинокий домик на 21-й линии — и нищую старуху, и толстую барыню, и ее мосек, и ее квартиру. И все это появится потом на его картинах.
«Главная моя работа на улицах и в чужих домах, — говорил он. — Я учусь жизнью, я гружусь в оба глаза».
Федотов очень любил жизнь. В молодости он внимательно и любовно рисовал своих товарищей по полку. Замечательны его портреты семьи Жданович, особенно портрет Н. П. Жданович за роялем.
С такой внимательной нежностью сумел художник изобразить эту задумчивую, красивую девушку, еще не знающую жизни, еще спокойносчастливую. но уже готовую серьезно и достойно встретить ее радости и страдания.
Сам он тосковал по достойной, большой жизни.
Окно на север здесь, любезная, взгляни.
Насупротив стена... и я всю жизнь в тени.
Я жажду солнца, но оно
В мое не хсалует окно.
Так писал Федотов: он был не только художником, но и поэтом и музыкантом.
Страдания людей мучили Федотова.
Эта старуха с собаками, у которой он был в гостях, была не только смешна, она - ужасна. Ужасна ее бессмысленная жизнь среди своры мосек. Еще страшнее, что несколько крепостных девушек тратят на этих собак всю свою жизнь, что врачи отбивают друг у друга право их лечить, что художники их рисуют. И все это потому, что у этой барыни есть деньги.
А разве он сам с голоду не взялся бы нарисовать какую-нибудь «Фидельку»? Не теперь, а если бы была семья и настоящий голод: когда доеден последний кусок хлеба и мертвый ребенок лежит на столе, а хозяин вынимает вьюшки из печи, чтобы выморозить задолжавших ему жильцов,— что бы он стал тогда делать?
И Федотов пишет картину «Художник, женившийся без приданого», где изображает себя стариком среди голода и нищеты. Он создает картину «Болезнь Фидельки» и вслед за ней «Последствия смерти Фидельки». Здесь мы видим барыню, слегшую с горя по любимой моське, мужа и собаку у ее постели, русского военного врача, который выдерживает натиск врачей-немцев, отбивающих у него работу, служанку, обкуривающую уже несвежий труп Фидельки, архитектора, принесшего проект для ее памятника. А сам Федотов сидит за мольбертом и, бессовестно льстя уродливому мопсу, увековечивает его память на холсте.
Все пошлое, несуразное и уродливое, что скрывают стены большого города, - все это Федотов переносит в свои картины и рисунки.
Если бы он не рассказал в своих картинах о страшной пошлости и скуке офицерской, чиновничьей, купеческой жизни, он не смог бы ее вынести.
Он смеется сквозь слезы, как его великий современник Гоголь.
Федотов, как и Гоголь, не выдержал борьбы с «пошлостью пошлого человека». В 1852 году ху-' дожник душевно заболел. Его отвезли в частный сумасшедший дом, заперли в камеру с решетчатым окном без стекла, связали ему руки, обливали ледяной водой, избивали.
Через несколько месяцев он умер, и ни одна газета не отозвалась на смерть великого художника.
Д. МИХАЙЛОВ.
К СТОЛЕТИЮ СО ДНЯ СМЕРТИ М. Ю. ЛЕРМОНТОВ
4F
Дет
Бабушка поэта — Елизавета Алексеевна Арсеньева — жила в Пензенской губернии, невдалеке от города Чембар. Здесь было ее родовое именье — Тарханы. В Тарханах прошли детские годы Михаила Юрьевича Лермонтова.
Дом Елизаветы Алексеевны в Тарханах был прост, по уютен. Его окружал густой сад. Из окоп открывался широкий вид на поля, па дорогу, па пруд, лежащий перед домом.
Зеленой сетью трав подернут спящий пруд.
А за прудом село дымится — и встают
Вдали туманы над полями.
Такими остались па всю жизнь в памяти поэта родные места.
Елизавета Алексеевна любила внука и была с ним ласкова и добра. Но он почти всегда видел ее грустной и озабоченной. Она ходила задумавшись по комнатам в своем черном платье и белом старинном чепчике.
Мальчик часто думал о бабушке, о себе, об отце — о том, как печально сложилась судьба его семьи.
Мать Лермонтова умерла, когда сыну пе было еще и трех лет. Отец поэта, Юрии Петрович, редко бывал в Тарханах. Бабушка его не любила, была с ним в ссоре и боялась, что он отнимет у нее внука.
Осенью 1827 года, когда Лермонтову исполнилось тринадцать Лет, бабушка привезла его из Тархан в Москву. Мальчик был принят в четвертый класс университетского благородного пансиона.
Московский университетский пансион в те времена считался одним из передовых учебных заведений России. Преподавали в пем известные литераторы и переводчики. В свободное от классных занятий время воспитанники устраивали литературные собрания, обсуждали произведения современных им писателей и поэтов.
Лермонтов бывал на этих собраниях. Он пристрастился к книгам и скоро перечитал все, что было , лучшего не только в русской, но и в иностранной литературе.
Особенно увлекался Лермонтов стихотворениями и i поэмами Пушкина. Он и сам начал писать стихи. Писали стихи и другие члены «литературного общества». Свои труды они помещали в рукописном журнале «Утренняя заря». В «Утренней заре» появилась первая поэма Лермонтова — «Индианка».
Подражая Пушкину, Лермонтов написал одну из I лучших своих поэм того времени — «Кавказский I пленник». Трудно поверить, что поэту тогда было I всего лишь четырнадцать лет.
Незадолго до поступления в пансион Лермонтов I тяжело заболел. Бабушка возила его лечиться на Кавказ, в Пятигорск. Горы и ущелья Кавказа, воин- | ственпые правы горских племен — все это поразило | воображение мальчика и оставило глубокий след в I его памяти.
Лермонтов писал: «Синие горы Кавказа, привет- I ствую вас! Вы взлелеяли детство мое; вы носили ме- | ня на своих одичалых хребтах, облаками меня оде- I вали, вы к небу меня приучили, и я с той поры все I мечтаю об вас да о небе».
К Кавказу у Лермонтова сохранилось на всю жизнь | невольное «влеченье—род недуга».
Московский университет
Осепыо 1830 года Лермонтов был принят в число | студентов Московского университета.
Обучение студентов в университете в те годы бы-1 ло поставлено очень плохо. Лекции были скучные.! Профессора повторяли их из года в год по одним и тем же книгам.
«Ученость, деятельность и ум чужды Московскому университету», говорил Пушкин.
Пе) Лег
i I  11 f * ° f i г i iг „ m з s =
20
Студенты пе хотели слушать лекции. В аудиториях они читали, смеялись и не обращали никакого внимания па слова профессоров. Новые мысли и знания студенты находили в книгах и делились ими в оживленных беседах друг с другом.
Лермонтов обычно не принимал никакого участия в таких беседах. Он держался отдельно от товарищей и даже садился постоянно па одном и том же месте в углу аудитории, у окна, в стороне оу других. На лекциях он углублялся в чтение принесенной с собой книги.
Это бросалось всем в глаза. Товарищи считали его человеком гордым и нелюдимым. Но он был застенчив и самолюбив.
Любил с начала жизни я
Угрюмое уединенье.
Где укрывался весь в себя, Бояся, грусть не утая, Будить людское сожаленье ... — писал он в одном из стихотворений.
Всего лишь два года пробыл Лермонтов в университете. Однажды он позволил себе непочтительно отозваться о знаниях профессора изящной словесности Победоносцева. То же самое говорил он и о других преподавателях. Профессора сочли это дерзостью и постарались срезать его на публичных экзаменах.
Лермонтову было предложено остаться еще на год на том же курсе. Но оп предпочел перевестись в Петербургский университет. Бабушка одобрила его намерение, и в конце лета 1832 года они переселились из Москвы в Петербург.
Школа гвардейских подпрапорщиков
Столица встретила молодого поэта неприветливо. Перевод в Петербургский университет не удался. Лермонтову пе зачли двухлетнего пребывания в Московском университете. Нужно было начинать весь курс с начала. Пришлось отказаться от мысли об университете. Он переживал трудные дни, пе знал, что делать дальше. Наконец, по совету своего друга Алексея Столыпина, оп решил посвятить себя военному делу.
В ноябре 1832 года «недоросль из дворян Михаил Лермонтов» был зачислен в школу гвардейских подпрапорщиков.
Для Лермонтова началась новая жизнь, но похожая на ту, которую он вел до сих пор. У пего появились шумные, веселые и грубоватые товарищи. Литературные занятия сменились физическими упражнениями. Лермонтов занимался гимнастикой, дрался па рапирах или скакал в манеже па горячем копе. Оп крепко сидел в седле, был силен и ловок.
Лирические стихотворения и романтические поэмы были на время забыты. Поэт увлекся шутливыми стихотворениями и эпиграммами. Юнкера затеяли рукописный журнал. Назывался оп «Школьная заря». В этом журнале Лермонтов помещал свои новые произведения. Журнал выходил один раз в неделю по средам. Кто хотел поместить свое сочинение в журпа-
Тарханы. Имение Е. А Арсеньевой.
ле, клал рукопись в ящик одного из столов в комнате, где спали юнкера. По средам статьи торжественно вынимались из ящика и сшивались в объемистую тетрадь. Вечером в тот же день, когда все были в сборе, журнал громко прочитывался. Шутки и смех при этом не смолкали ни на минуту.
Корнет лейб-гвардии Гусарского полка
В ноябре 1834 года после экзамена Лермонтов был произведен из юнкеров в корнеты лейб-гвардии Гусарского полка и поселился вместе со своим другом Алексеем Столыпиным в Царском Селе, где стоял полк.
Лермонтов был свободен и самостоятелен. Можно было начинать радостную и веселую жизнь гвардейского офицера, о которой он мечтал еще в школе. Бабушка посылала своему любимцу деньги. У него была тройка лошадей, кучер, свои повара. II Лермонтов поспешил всем этим воспользоваться. Он проводил все свое время в Петербурге. В Царское Село, где стояли гусары, ездил только на ученья и дежурства. Бывал на балах и приемах, танцовал до утра. «Насмешливый, едкий и ловкий, полный ума самого блестящего, — вспоминала потом одна из современниц Лермонтова, — богатый, независимый, он сделался душою общества молодых люден высшего круга».
Усадьба отца М. Ю. Лермонтова.
Университетский пансион в Москве.
Но скоро поэт почувствовал смутное недовольство собой. Все чаще и чаще он возвращался к своим старым мыслям, к мечтам, которые пришлось оставить при поступлении в юнкерскую школу.
Гвардейский мундир, забавы последних лет — все это казалось поэту тяжелой ошибкой. Лермонтов стал задумчив и грустен. Он попял, что не имел права изменять своему таланту ради минутных светских успехов.
Гибель Пушкина
В январе 1837 года произошло событие, которое сыграло- большую роль в жизни Лермонтова. Двадцать восьмого января по Петербургу разнеслась страшная весть: убит па дуэли Пушкин.
Лермонтов был потрясен. Он несколько дней не выходил из дому. Гибель Пушкина он переживал глубоко и мучительно. Он взялся за перо и написал одно из самых гневных своих стихотворений — «Смерть поэта».
Пушкина убил Дантес — иностранец. Но не менее его в гибели поэта виновата вся петербургская знать, виноваты люди, которые «злобно гнали его свободный смелый дар».
Вы, жадною толпой стоящие у трона, Свободы, Гения и Славы палачи!
Таитесь вы под сепию закона,
Пред вами суд и правда — все молчи! ..
Бросает им в лицо свое обвинение Лермонтов.
Рукопись у Лермонтова взял его друг Святослав Раевский. Через два дня весь Петербург знал эти стихи. Их переписывали, перечитывали, заучивали наизусть.
Стихи дошли и до самого царя. К нему попал листок с чьей-то припиской сверху: «Воззвание к революции». Николай I был разгневан. Он почувствовал в Лермонтове новую враждебную ему силу. На
шелся человек, который заступал место погибшего Пушкина.
Лермонтов был пемедленпо арестован, а через две недели после ареста, 27 февраля 1837 года, последовало повеление Николая I:
«Лейб-гвардии Гусарского полка корнета Лермонтова перевести тем же чином в Нижегородский драгунский полк, а губернского секретаря Раевского за распространение сих стихов отправить в Олонецкую губернию для употребления по службе по усмотрению тамошнего гражданского губернатора».
Кавказ
Нижегородский драгунский полк, куда был сослан Лермонтов, стоял на Кавказе, в Кахетии. Ссылка на Кавказ в те годы была для царя хорошим средством избавляться от неугодных ему людей. На Кавказе уже много лет шла упорная и жестокая война. Горцы мужественно боролись с русскими, защищая свою свободу и независимость. Сюда, под пули горцев, и посылал Николай I поэта.
По пути в Кахетию Лермонтов заболел и должен был остановиться в Пятигорске. «Простудившись дорогой, — писал он, — я приехал' на воды весь в ревматизмах, мепя на руках вынесли люди из повозки, я не мог ходить».
Минеральные ванны скоро поправили здоровье поэта, но когда он приехал наконец в свой полк, летние походы были уже закончены.
Зато, воспользовавшись случаем, Лермонтов изъездил весь Кавказ, набрался самых разнообразных впечатлений и с увлечением рассказывал об этом в своих письмах:
«С тех пор, как выехал из России, я находился в беспрерывном странствовании ... Изъездил линию всю вдоль, от Кизляра до Тамапи, переехал горы, был в Шуше, в Кубе, в Шемахе, в Кахетии, одетый по-черкесски, с ружьем за плечами; ночевал в чистом поле, засыпал под крик шакалов, ел чурек, пил кахетинское даже...»
Лермонтов наслаждается дикой и величественной природой Кавказа. В его памяти встают образы героев Байрона, стремившихся на романтический Восток. Он начинает мечтать о путешествии в Мекку, в Персию или об экспедиции в Хиву. Собираясь в такое путешествие, поэт начал даже учиться по-татарски — «язык, который здесь и вообще в Азии необходим, как французский в Европе».
Но пи выучить татарский язык, ни побывать в Мекке или Персии Лермонтову не пришлось.
В Петербурге после отъезда Лермонтова па Кавказ начались настойчивые хлопоты о его помиловании. За Лермонтова просил поэт Жуковский. Он говорил о надеждах, которые связаны с именем Лермонтова в русской литературе. Хлопотала о возвращении из ссылки внука и Елизавета Алексеевна Арсеньева.
Осенью 1837 года в Тифлисе царь устраивал смотр войскам Кавказского края. Нижегородский драгун
22
ский полк получил благодарность «за отличный вид». Многие офицеры были награждены. Награжденным оказался и Лермонтов. Он был прощен. Его перевели сперва в Новгород, а затем слова в петербургский лейб-гвардии Гусарский полк.
В Петербурге
После ссылки Лермонтов почувствовал себя особенно чуждым тому кругу людей, общества которых он недавно еще искал.
«Я возбуждаю любопытство, меня ищут, — пишет он, — меня всюду приглашают, даже когда я не выражаю к этому пи малейшего желания. Мало-помалу я начинаю находить все это довольно невыносимым».
Встретивший Лермонтова в одном из петербургских салонов Тургенев заметил в его наружности «что-то зловещее и трагическое; какой-то сумрачной и недоброй силой веяло от его смуглого лица, от его больших и неподвижно-темных глаз».
Лермонтова боялись, — боялись его тяжелого и проницательного взгляда, острого ума, язвительного языка и метких его эпиграмм.
При встречах поэту льстили. Но вокруг него с каждым днем все сильнее и сильнее сгущалась тайная злоба и ненависть. Рано или поздно она должна была пайтп исход.
В ночь на первое января 1840 года Лермонтов был приглашен на маскарад в Благородное собрание.
На маскараде поэту пе давали покоя. Маски «беспрестанно приставали к нему, брали его за руки, — рассказывает Тургенев. — Одна маска сменялась другою, а он почти пе сходил с места и молча слушал их писк, поочередно обращая на них своп сумрачные глаза».
К нему подошли две маски: в розовом и в голубом домино. Это были дочери царя — великие княжны. На их шутки Лермонтов отвечал насмешливо и резко. Смущенные его словами, маски должны были по’и-нуть бал.
Через несколько дней после новогоднего маскарада Лермонтовым было написано стихотворение «Первое января».
Поэт описывает в нем вечер, проведенный на маскараде, и посвящает немало язвительных строк петербургскому свету:
При шуме музыки и пляски.
При диком топоте затверженных речей, Мелькают образы бездушные людей, Приличьем стянутые маски .. .
Стихотворение было напечатано и январской книжке журнала «Отечественные записки».
Все знали, при каких обстоятельствах паписано Лермонтовым это стихотворение. Появление его на страницах журнала в правительственных кругах сочли непростительным и дерзким. За поэтом был установлен тайный надзор. Приближенные царя стали искать предлога, чтобы снова начать преследование поэта.
Дуэль с де-Барантом
На одном балу Лермонтов встретился с сыном французского посланника в Петербурге Эрнестом де-Барап-том. Враги поэта давно хотели использовать молодого француза для своих целей. Они нашептывали Баран-ту, что Лермонтов иронически отзывается о нем в обществе, пишет на пего эпиграммы.
Барант подошел к Лермонтову и запальчиво стал требовать объяснения.
«Я отвечал, — пишет Лермонтов, — что все ему переданное несправедливо; но так как оп был этим недоволен, то я прибавил, что дальнейшего объяснения давать ему не намерен. На колкий его ответ я возразил такою же колкостью, па что он сказал, что если бы находился в своем отечестве, то знал бы, как кончить это дело. Тогда я отвечал, что в России следуют правилам чести так же строго, как и везде, и что мы меньше других позволяем себя оскорблять безнаказанно. Он мепя вызвал, условились и расстались».
Дуэль эта состоялась за Черной речкой — в тех местах, где стрелялся Пушкин с Дантесом.
По колено в мокром снегу с рапирами в руках сошлись противники.
Через несколько минут де-Баранту удалось слегка оцарапать Лермонтова. Поэт хотел проколоть ему руку, по попал в рукоятку, п рапира лопнула. Тогда секунданты подали пистолеты. Де-Барант выстрелил первый и промахнулся. Лермонтов стрельнул в сторону. Дуэль была закопчена.
Через несколько дней слухи о дуэли распространились по Петербургу. Нашлись люди, которые поспешили довести об этом до сведения властей. Предлог был пайден. Немедленно последовал приказ: поручика лейб-гвардии Гусарского полка Лермонтова за поеди-
Лермонтов в школе гвардейских подпрапорщиков. Рисунок Е. Бектабегова.
23
12>
пок предать военному суду с содержанием под арестом. Под арестом поэт пробыл несколько педель. Его содержали то в петербургском ордонанс-гаузе, то на гарнизонной гауптвахте.
• В середине апреля 1840 года дело было закончено. Приказом Николая 1 поручик Лермонтов переводился в Тенгипский пехотный полк «тем же чином».
Через несколько дней Лермонтов выехал из Петербурга.*
Снова на Кавказе
Тенгинский пехотный полк, куда был назначен Лермонтов, считался самым захудалым полком в Кавказской армии. Сюда переводили из других частей провинившихся в чем-либо офицеров или ссылали людей, казавшихся правительству политически опасными. Полк находился па Черноморском побережье — в стороне от тех мест, где шли бои с горцами.
Это было Лермонтову пе по душе. Еще в юности он писал своей кузине Маше Лопухиной: «Если начнется война, клянусь вам богом, что я всегда буду впереди». С тех пор прошло восемь лет, но Лермонтов был попрежнему верен своим юношеским обещаниям. Он не захотел служить в гарнизоне укреплений и добился перевода в отряд генерала Галафеева, отправлявшийся в поход против горцев, на Малую Чечню.
С этим отрядом поэт участвовал в битве под Геха-ии, которую он так живо описал в своем стихотворении «Валерик».
Выл он и в других сражениях и в конце концов обратил па себя внимание отрядного начальника «расторопностью, верностью взгляда и пылким мужеством».
После похода в Чечню большинство участников экспедиции было представлено к награде. В списки награждаемых был включен и Лермонтов. Но в Петербурге косо смотрели па «беспокойного» поэта. Вместо награды, пришло на Кавказ строгое предписание, в котором говорилось: «Государь император повелеть соизволил . .. дабы поручик Лермонтов непременно состоял налицо во фропте и чтобы начальство отнюдь не осмеливалось-ни под каким предлогом удалять его от фронтовой службы в своем полку».
С большим трудом поэту удалось все же получить отпуск.
Отправляясь в Петербург, Лермонтов надеялся, что проявленная' нм на войне доблесть дает ему право хлопотать о помиловании.
Но царь счел пребывание ссыльного поэта в Петербурге «дерзким и неприличным». Лермонтову было приказало немедленно выехать обратно в полк в крепость Темйр-Хан-Шуру.
По д&роге в полк Лермонтов заболел лихорадкой и принужден был опять остановиться в Пятигорске. Он поселился в небольшом домике па углу верхней городской площади.’
Здесь у него часто собирались молодые офицеры, отдыхающие на водах.
Друзья жили весело и беззаботно. Устраивали пикники, прогулки в горы. Обычным развлечением всех
отдыхающих в Пятигорске были гулянья у Елизаветинского источника.
Но веселые праздники и пикники пе могли надолго отвлечь поэта от мысли, что его жизнь складывается совсем пе так, как мечталось ему в юности, что судьба его в руках царя, погубившего некогда Пушкина, и что трудно рассчитывать стать когда-нибудь свободным человеком.
Иногда, охваченный тоской, поэт приказывал оседлать своего коня Черкеса и мчался за город в степь. «Оп любил бешеную скачку и предавался ец ца воле с какой-то необузданностью».
Но когд<? эти вспышки проходили, его охватывала задумчивость. Он запирался у себя в доме, уходил па балкоп, укрытый от посторонних глаз парусиновыми занавесями, и часами работал над стихотворениями. В такие дни Лермонтов приказывал, чтобы его не беспокоили и не пускали к нему никого.
Васильчиков и Мартынов
Лето 1841 года в Пятигорске было оживленным и многолюдным. На воды собралось немало «влиятельных лиц». Среди них были тайные недруги поэта. Когда Лермонтов с друзьями весело, а подчас и бесшабашно коротал свой досуг, эти люди распускали по городу злобные слухи о «безобразных» выходках поэта. Каждая шутка и эпиграмма Лермонтова распаляла ненавистников. Поговаривали, что пора наказать «несносного задиру».
Особенно враждебно относился к Лермонтову молодой чиновник князь Васильчиков, присланный из Петербурга для ревизии Кавказского края. Лермонтов не раз задевал его в своих эпиграммах и карикатурах.
Васильчиков попробовал как-то подговорить одного офицера — Лисаневича, пад которым нередко подшучивал Лермонтов, вызвать поэта па дуэль. Но Лисапе-вич решительно отказался.
— Вызывайте сами, — холодно сказал оп Васильчикову.
Васильчиков Лермонтова пе вызвал, но скоро нашел другого подходящего для этой цели человека.
В Пятигорске Лермонтов часто заходил в дом бывшего казачьего, атамана Верзилина. В семье Верзилина было три молоденьких девушки — его дочери. За младшей, восемнадцатилетней Эмилией, ухаживал Лермонтов.
К Верзилиным заходил также товарищ Лермонтова по юнкерскому училищу отставной драгунский майор Мартынов. Это был высокий красивый человек. Он носил белый шелковый бешмет и суконную черкеску, рукава которой любил засучивать. Па поясе у пего висел большой дагестанский кинжал. Лермонтов любил подтрунивать над необыкновенным видом своего школьного товарища. Оп даже придумал для него шутливое прозвище: «горец с большим кинжалом».
Шутки Лермонтова и это безобидное прозвище бесили Мартынова необычайно. Этим и решил воспользоваться Васильчиков. Он всячески разжигал неприязнь
24
Мартынова к Лермонтову, мешал их примирению и старался довести дело до дуэли.
Лермонтов собирался переехать в Железноводск. Перед отъездом у Верзилиных был устроен в его честь вечер. Собралось много парода, было оживленно и шумно. Танцы продолжались далеко за полночь. Среди гостей находился Мартынов. Оп был в этот вечер зол и мрачен и дважды затевал ссору с Лермонтовым. Особенно рассердился Мартынов, когда услышал, что Лермонтов в разговоре с Эмилией Верзилиной назвал его «горцем с большим кинжалом».
Когда стали расходиться, Мартынов подошел к Лермонтову п сказал:
— Я мпого раз просил вас оставить ваши шутки на мой счет, особенно перед женщинами.
— Да полноте, — удивился Лермонтов, — неужели вы на меня рассердились?
— Да, — отвечал Мартынов. — Я вас вызываю.
Дуэль была назначена на пятнадцатое июля.
За несколько дней до дуэли в Пятигорске стали происходить необыкновенные вещи. В тихом курортном городке раньше обычно пикто не видел ни одного жандармского офицера. Но тут, неизвестно откуда, их понаехало великое множество. На каждой скамейке, казалось, отдыхает но одному голубому мундиру.
У многих современников поэта, находившихся в это время в Пятигорске, сложилось впечатление, что правительство ожидает какого-то события п опасается проявления в городе общественного негодования. Таким событием должна была стать дуэль Лермонтова.
Тем временем Васильчиков и его приятель Глебов постарались убедить Лермонтова, что дуэль эта пе более как простая формальность: достаточно будет по правилам чести обменяться условными выстрелами с Мартыновым, и все будет кончено. Чтобы скрыть готовящееся преступление, Васильчиков и Глебов предложили Лермонтову взять их в качестве секунда птов.
Дуэль
В депь дуэли секунданты условились, что встреча Мартынова с Лермонтовым должна произойти у под» пожия Машука, в стороне от дороги, ведущей в Пятигорск.
С четырех часов начал накрапывать мелкий дождь. Когда Лермонтов п Мартынов в сопровождении секундантов скакали на лошадях к Машуку, разразился
сильнейший ливень с грозой. Удары грома повторялись один за другим, и раскаты в горах пе умолкали.
У Машука всадники свернули с дороги в лес и остановились на первой полянке, показавшейся им удобной. Глебов и Васильчиков быстро наметили барьер и развели противников. Барьер оказался намеченным так, что противники стояли по склону Машука, при чем Мартынов стоял ниже Лермонтова, лицом к Машуку, и ему удобнее было целиться и стрелять.
По условиям дуэли противники имели право стрелять, когда им вздумается, стоя на месте или подходя к барьеру.
Когда секунданты дали команду «сходись», Лермонтов остался неподвижен. Оп только заслонился рукой и, взведя курок, поднял пистолет дулом вверх.
По знаку Васильчикова, Мартынов быстрыми шагами подошел к барьеру и выстрелил. Лермонтов упал, как подкошенный. Секунданты подбежали к поэту. В правом боку его дымилась рана, в левом — сочилась кровь.
После поединка около поэта остался один Глебов. Гроза и ливень продолжались в горах с прежней силой. Мартынов покинул место дуэли и спокойно отправился домой, полагая, что помощь Лермонтову «может еще подоспеть во-время». Но присланные из Пятигорска люди явились лишь в десять часов вечера, когда поэт был уже мертв.
Через несколько дпей известие о разыгравшейся па Кавказе трагедии достигло Петербурга.
Когда Николаю I доложили о гибели поэта, оп вздохнул с облегчением и коротко сказал:
— Туда ему и дорога!
Смерть поэта едва ли была для него неожиданной.
Участники дуэли — князь Васильчиков, Глебов и Мартынов — были отданы под суд. Суд признал нх виновными и приговорил к «лишению чипов и прав состояния».
Приговор был отправлен на утверждение в Петербург. Николай I написал на нем свое заключение:
«Майора Мартынова посадить в крепость на гауптвахту па три месяца и предать церковному покаянию, а титулярного советника князя Васильчикова и корнета Глебова простить, первого во внимание к заслугам отца, а второго по уважению полученной им в сражении тяжелой раны».
Так были оправданы царем убийцы Лермонтова.
Б. ЛЕТОВ.
Что читать о жизни и творчестве ЗУ. 10. Лермонтова
Прочитайте биографию Лермонтова, очень живо и просто написанную для детей Б. М. Эйхенбаумом (М. 10. Лермонтов. Детиздат. 1936 год).
В журнале «Пионер» № 2 за 1938 год помещен интересный рассказ И. Андронникова «Загадка Н. Ф. И.». Это рассказ литературоведа о том, как ему удалось объяснить одну нз загадок в биографии Лермонтова.
Ученики старших классов могут с помощью учителя познакомиться со статьями и рецензиями Белинского: «М. 10. Лермонтов», «Герой нашего времени» н «Стихотворения М. 10. Лермонтова», а также высказываниями А. И. Герцепа о Лермонтове в его брошюре «О развитии революционных идей в России».
Памятник М. Ю. Лермонтову перед зданием военного училища в Ленинграде.
Поэт-воин
Л. УСПЕНСКИЙ
Летом и осенью 1832 года в жизни «недоросля из дворян Михаила Юрьевича Лермонтова» произошли события чрезвычайные. Ему пришлось уйти из Московского университета и не удалось поступить на второй курс Петербургского. Надо было все начинать с начала. Все его мечты о скорейшем окончании, об университетском образовании, о самостоятельной жизни, об интересной работе, казалось, рушатся. Лишний год! Это было ужасно для человека его склада:
Мне нужно действовать; я каждый день Бессмертным сделать бы желал, как тень Великого героя, и попять
Я не могу, что значит отдыхать ...
Раздраженный, озлобленный, смятенный, Лермонтов заперся у себя дома, захандрил.
Неожиданно за окном загремели колеса, послышалось цоканье подков: друг Михаила Алексей Столыпин в новеньком гусарском мундире, звеня шпорами, счастливый, веселый, ворвался к отшельнику.
— Не привяли? — радостно кричал оп и хлопал в ладоши. — Не допускают? Так и отлично! Голубчик Мишель, да плюнь ты па этих штафирок! Вот охота корпеть над книгами! Бери пример с меня: зачислен в гусары и одновременно в кавалерийскую школу гвардейских подпрапорщиков. Душа моя! Разве наш” время для мирной жизни, для того, чтоб
просиживать кресла ученого? . . Вспомни, в какой век мы живем .. . Подумай, какие события пае ожидают?»
Век, действительно, был громкий. Только двадцать лет прошло со дпя Бородинской битвы, лишь пятнадцать минуло с тех пор, как казачьи костры горели между деревьев Люксембурга и Версаля. Тени великих полководцев, русских и иностранных. — Суворова, Кутузова, Бонапарта — еще носились над Европой.
В тетрадях Лермонтова среди стихов, набросков, заметок то и дело мелькали патриотические и военные темы; там древнерусские князья, умирая, просили складывать песни о их гибели, «чтобы песней этой возбудить жар любви к родипе в душе потомков»: там могучий воин Измаил-Бей поражал врагов неотвратимым клинком, тщетно стараясь остановить мощное движение русских ...
До того, как с ним стряслась университетская история, Михаил Юрьевич пе думал о военной карьере. Но теперь Столыпину не пришлось потратить много трудов па уговоры. Тринадцатого ноября 1832 года командир школы подпрапорщиков Шлиппепбах получил приказ: «недоросля из дворян Лермонтова зачислить в лейб-гвардии Гусарский полк, па правах вольноопределяющегося, унтер-офицером», а пять дней спустя он был наименован юнкером той же школы.
26
Лермонтов стал офицером. Поэт сделался воином по профессии. Он сам не сразу поверил, что выбрал должный путь. Он сомневался в своем решении: ведь
Он был рожден для счастья, для надежд
И вдохновений мирных!—по безумный
Из детских рано вырвался одежд
И сердце бросил в море жизни шумной . ..
Но дело было сделано. Судьба решена.
Жизнь в юнкерской школе оказалась, как и обещал Лермонтову Столыпин, бурной и шумной, но ничего героического в ней не было. Школа была просто николаевской казармой. Тесная куртка стягивала плечи и подпирала подбородок стоячим воротником. Маршировки, ученья в манеже, парады и мелкие придирки взыскательного начальства — все это было совсем невесело. Посмеиваясь над школьными распорядками, над обязательной утренней молитвой, без которой юнкера в седло не садились, Лермонтов писал:
Царю небесный!
Спаси меня От куртки тесной, Как от огня.
От маршировки Меня избавь, В парадировки Меня не ставь ...
Но, иронизируя так, Лермонтов в то же время серьезно изучал военное дело. Маленький ростом, коренастый, сутулый и кривоногий, с тяжелой, круглой, как шар, головой, с большими внимательными глазами, оп был мало похож па блестящего гвардейца, а в зимней широкополой шипели был просто смешон. Товарищи подтрунивали над ним: ведь многие из них были пустыми повесами, проказниками, кутилами. Но Лермонтов пе обращал па это внимания. Оп был упорен, а воля его тверда в достижении однажды намеченной цели.
Невзрачный с виду, юнкер-поэт обладал необычайной физической силой. Наряду с самыми сильными юнкерами он гнул и вязал в узлы железные шомпола. На коне оп сидел некрасиво, зато крепко, как никто. На саблях, рапирах и эспадронах выучился драться превосходно. Гордый и независимый, он не 1 любил повторять чужих мыслей, пе говорил с чужих слов, не подчинялся чужой воле и не заискивал перед школьным начальством. Чем больше казенщины и муштры было вокруг пего, тем больше он рвался к свободе, к самостоятельности мысли и взглядов.
Из школы оп вышел расторопным офицером лейб-гвардии Гусарского полка. Недаром даже брат царя 1 Николая I, великий князь Михаил Павлович, чело- 1 век крутой, придирчивый, до страсти любивший но- i казпую сторону военного дела, считал поэта «весьма 1 способным к воинской службе».
Из этой же школы Лермонтов вынес неприязнь к J муштре и чинопочитанию. В отличие от многих тог- i дашних офицеров, в военном деле его интересовала не < показная сторона: в войне привлекали его сильные i
27
ощущения, подвиги, бесстрашие. Ведь оп был поэтом-романтиком, человеком смелым и страстным.
Уже в школе с каждым днем все сильнее и сильнее его начинали привлекать незаметные герои войны — простые солдаты, участники славных битв, скромно, без шума делавшие свое великое дело. Недаром каких-нибудь пять лет спустя он вложил удивительные по силе строки «Бородина» в уста старика, рядового ветерана Отечественной войны. Это уже Взгляд не романтически настроенного юноши, а зрелого художника и мыслителя.
Царь Николай I рассматривал ссылку на фронт как замаскированную смертную казнь. Он особенно настаивал, «дабы поручик Лермонтов непременно состоял налицо на фронте и чтоб начальство отнюдь пе осмеливалось ни под каким предлогом удалять его от фронтовой службы».
Царь сам, как известно, не отличался храбростью, и он был уверен, что сосланный на Кавказ «сочинитель Лермонтов» будет, конечно, всячески избегать опасности.
Но оп плохо знал человека, судьбой которого распоряжался. Прпбыв на фронт, Тенгинского полка поручик Михаил Лермонтов действовал так, что заслужил целый ряд наград, благодарностей, похвальных отзывов от закаленных в бою ветеранов, а их-то уж не так легко было удивить мужеством. Гениальный поэт оказался превосходным, находчивым, умелым командиром.
Что же делал Лермонтов па фронте?
Шестого сентября 1840 года из крепости Грозный через Химкальское ущелье выступил к Аргуни отряд генерала Галафеева с заданием нанести возможно больший урон противнику и, если удастся, захватить в плен вождя кавказских горцев имама Шамиля. Прикомандированный к кавалерии отряда, в поход двинулся и поручик Лермонтов.
На узких горных тропах за каждой скалой, у каждого куста русских подстерегала опасность. Передовые отряды чеченцев следили за их движением, стреляли из оврагов, из-за скал, из зарослей.
Левому флангу отряда, на котором сражался Лермонтов, особенно доставалось. Над теснинами и оврагами громоздились суровые горы. Спокойное небо без облаков сияло. И вдруг в стороне из-за кустов взлетал синеватый, легкий дымок. Тотчас же настороженное ухо слышало звонкий свист и шлепок пули. Начиналась сухая трескотня ружейной перестрелки.
Поручик Лермонтов, как сказано в наградном списке, составленном несколько дней спустя, с самого начала экспедиции «обратил па себя особенное внимание отрядного начальника расторопностью, верностью взгляда и пылким мужеством». Как только выбыл раненым один из его товарищей, Лермонтов принял начальство над сотней охотников. «Невозможно, — говорится дальше в списке, — было сделать выбора удачнее: всюду поручик Лермонтов первый подвергался выстрелам... и во всех делах оказывал самоотвержение и распорядительность выше всякой похвалы».
Битва под Варшавой. Картина М. Ю. Лермонтова.
«Милый Алеша! — писал в эти же дни поэт своему другу Лопухину, — я вошел во вкус войны .. . Судьба меня не очень обижает, я получил в наследство от Дорохова, которого ранили, отборную команду охотников, состоящую из ста казаков — разный сброд волонтеров, татары и проч. Это — нечто вроде партизанского отряда ... Я ими только четыре дня в деле командовал, и не знаю еще хорошенько, до какой степени они надежны; но так как, вероятно, мы будем еще воевать целую зиму, то я успею их раскусить».
Оп «раскусил» своих храбрецов гораздо скорее, также как и они его, и обе стороны остались довольны ДРУГ другом: вскоре о лермонтовском отряде заговорили даже видевшие виды кавказцы.
Двенадцатого октября «на фуражировке за Шали, пользуясь плоскостью местоположения», поручик Лермонтов «бросился с горсткой людей на превосходящего числом неприятеля и неоднократно отбивал его нападение па цепь наших стрелков...»
Три дня спустя он же «с командою первый прошел Шалинский лес, обращая на себя все усилия горцев, покушавшихся препятствовать нашему движению. При переправе через Аргунь он действовал отлично... и, пользуясь выстрелами наших орудий, внезапно кинулся па партию неприятелей, которая тотчас же ускакала в ближайший лес ...» 29-го оп «действовал всюду с отличной храбростью и знанием венного дела». 30 октября оп «явил новый опыт хладнокровного мужества».
Но, пожалуй, всего знаменательнее, всего памятнее для нас боевая деятельность Лермонтова в день, п котором сообщается в прошении генерала Галафеева о награждении его подчиненных. Речь идет о более раннем времени, об июле 1840 года.
«Во время штурма неприятельских завалов на реке Валерик, — говорится в рапорте генерала Галафеева, — поручик Лермонтов имел поручение наблю
дать за действиями передовой штурмовой колонны и уведомить начальника об ее успехах, что было сопряжено с величайшей для пего опасностью от неприятеля, скрывавшегося в лесу за деревьями и кустами, но офицер этот, несмотря ни на какие опасности, исполнял возложенное па него поручение с отличным мужеством и хладнокровием и с первыми рядами храбрейших ворвался в неприятельские завалы».
Галафеев представил героя к ордену, а позднее осенью начальник кавалерии полковник князь Голицын просил о награждении его еще и золотой саблей с надписью «за храбрость».
Но царь, читая галафеевекое прошение, очевидно, припомнил старое.
«Высочайше поведено, — ответили генералу из Петербурга, — поручиков, подпоручиков и прапорщиков за сражение удостаивать к монаршему благоволению (то есть словесному одобрению царя), а к другим наградам представлять за особо отличные подвиги». Что же до золотой сабли, то на это ходатайство «государь император не изволил изъявить монаршего соизволения» и вместе с тем еще раз «повелеть соизволил», чтобы Лермонтова держали в огне, никуда от передовых линий пе отпускали.
Но, увы, поэту была уже безразлична царская месть: сраженный не чеченской, а русской пулей, в тот день он уже спал вечным сном в кавказской земле у подножия Машука.
То, что Лермонтов был фронтовым офицером, стало важным обстоятельством для русской литературы. До Лермонтова даже Пушкин в своей поэме. «Полтава» описывал войну так, что перед глазами читателя рисовалось не страшное и простое «смертное дело битвы», а скорее живописное зрелище.
После Лермонтова из всех писателей XIX века только Стендаль в «Пармской обители» и Л. Н. Толстой в «Войне и мире» сумели столь верно и просто рассказать о войпе.
Но Лермонтов так увидел, так понял войну, конечно, только потому, что оп был гениальным поэтом, глубоким мыслителем, человеком тонкой культуры.
Генерал Галафеев называл мужественно защищавших свою свободу горцев «хищниками»; оп был убежден, что они и на самом деле только хищники — «непокорные дикари». Лермонтов вовсе не думал так. Мы знаем, с какой глубокой приязнью изображал он I орцев.
Однако, как человек большого ума, широких взглядов, Лермонтов ясно видел то, чего не могли видеть ни сами горцы, ни русские солдаты. Оп понимал, что Кавказ все равно будет покорен, что в то время не только эти горцы, но и ряд других стран «дряхлого Востока» неизбежно должны утратить самостоятельность. Разве пе эти мысли звучат в величавых строках «Спора».
НОВЫЕ ИЛЛЮСТРАЦИИ К ПРОИЗВЕДЕНИЯМ М. Ю. ЛЕРМОНТОВА
ГРАВЮРЫ НА ДЕРЕВЕ К „ГЕРОЮ НАШЕГО ВРЕМЕНИ"
АВТОЛИТОГРАФИИ К „МАСКАРАДУ", ..ИЗМАИЛУ БЕЮ", „ГЕРОЮ НАШЕГО ВРЕМЕНИ"
ЖУРНАЛИСТ, ЧИТАТЕЛЬ И ПИСАТЕЛЬ
Н МОРДОВЧЕНКО
Когда вы берете книгу со стихами какого-нибудь великого поэта, когда читаете его биографию, вряд ли вы представляете, какую огромную, кропотливую работу проделали над этой книгой ученые литературоведы.
Целые годы уходят иногда на то, чтобы выяснить, действительно ли какие-нибудь строки принадлежат Лермонтову или Пушкину, чтобы определить точно, когда они написаны и как их следует читать.
Из рассказа Н. Мордовченко вы узнаете, какими способами устанавливаются новые факты в науке о литературе.
Все знают, конечно, стихотворение Лермонтова «Журналист, читатель и писатель». В стихотворении говорится о положении поэта в современном ему обществе. В речах «писателя» и отчасти «читателя» Лермонтов выразил свои собственные мысли и настроения.
Ну, а «журналист»? Кого имел в виду Лермонтов, рисуя образ журналиста?
До последнего времени это было неясно.
Нередко высказывалось мнение, что в образе журналиста Лермонтов имел в виду Белинского.
Каковы же были отношения Лермонтова с Белинским?
Белинский высоко ценил Лермонтова и с восторгом отзывался о нем. После того как он посетил Лермонтова в ордонанс-гаузе и дружески побеседовал с ним, он писал: «Глубокий и могучий дух! Как он верно смотрит на искусство, какой глубокий и чисто непосредственный вкус изящного! О, это будет русский поэт с Ивана Великого!»
Таким видел Лермонтова Белинский, таким он представлял его себе. Теперь посмотрим, что говорится о журналисте в стихотворении Лермонтова.
Вот одно из признаний, которое делает «журналист» в разговоре с «читателем» и «писателем»:
Войдите в наше положенье!
Читает нас и низший круг;
Нагая резкость выраженья
Не всякий оскорбляет слух;
Приличье, вкус — все так условно;
А деньги все ведь платят ровно!
Поверьте мне: судьбою несть
Даны нам тяжкие вериги;
Скажите, каково прочесть
Весь этот вздор, все эти книги... И все зачем? — чтоб вам сказать, Что их ненадобно читать!..
Мог ли Лермонтов такие слова приписывать Белинскому? «Журналист» ведь признается, что ему очень тяжело его ремесло. О чем писать, ему все равно, лишь бы платили деньги ... Белинский был неподкупно честен, литературу он любил страстной любовью. Об этом хорошо знали не только его друзья, но и враги. Даже никто из врагов никогда не посмел бросить Белинскому обвинение в том, что он пишет ради денег.
Неужели Лермонтов мог иметь в виду Белинского в своем стихотворении? Передовые люди своего времени, Лермонтов и Белинский, не могли быть врагами! Вероятно, какого-нибудь другого журналиста, беспринципного, пишущего ради денег, но в то же время сознающего унизительность и тяжесть своего положения, имел в виду Лермонтов!
Знаток и исследователь творчества Лермонтова Б. М. Эйхенбаум недавно указал, что образ «журналиста» решительно противоречит образу
Белинского. Быть может, образ этот выдуман? Быть может, никого из живых людей Лермонтов и не имел в виду? Нет, вряд ли возможно и это. В стихах Лермонтова уж слишком явственны намеки на современную ему журналистику.
ЖУРНАЛИСТ
Я точно то же говорю;
Как вы, открыто негодуя, На музу русскую смотрю я. Прочтите критику мою.
ЧИТАТЕЛЬ
Читал я. — Мелкие нападки На шрифт, виньетки, опечатки.
Намеки тонкие на то, Чего не ведает никто. Хотя б забавно было свету! В чернилах ваших, господа, И желчи едкой даже нету, А просто грязная вода.
Очевидно, были в начале 40-х годов критические статьи, о которых можно было сказать таким образом. Трудно представить себе, что все это Лермонтов выдумал. Но Белинский опять-таки сюда не подходит. Его критические статьи всегда поднимали большие принципиальные вопросы. Никто даже из врагов Белинского никогда не говорил, что в его «чернилах» — «грязная вода».
Как-то я встретил Б. М. Эйхенбаума на Университетской набережной. Мы долго говорили. Предположение о связи «Журналиста, читателя и писателя» с Белинским нужно было окончательно отбросить. Но ничего взамен этого предположения пока не было. Намеки Лермонтова оставались нераскрытыми. Я решил попытаться их раскрыть.
Сначала было неясно, с чего начать работу и где искать ответа. Я пересмотрел много книг, но ничего не выходило.
Прошел год. Осенью 1939 года я получил предложение от редакции журнала «Литературное Наследство» написать статью на тему «Лермонтов и русская критика 40-х годов». Предложение мне показалось интересным, и я принял его. Чтобы написать статью, мне нужно было прочитать все, что говорилось о Лермонтове в журналах при его жизни.
Я начал с «Отечественных записок» и «Литературной газеты». С 1839 года Лермонтов печатал свои стихотворения в «Отечественных записках»: с этого же года здесь стали появляться и заметки о Лермонтове. Заметки о Лермонтове нашлись также и в «Литературной газете». В «Отечественных записках» и «Литературной газете» сотрудничал также Белинский.
Спустя две-три недели после того, как я начал изучение этих журналов, мне удалось выяснить
31
интересную вещь. Оказалось, что еще до выхода в свет «Героя нашего времени», то есть тогда, когда Лермонтов еще не выпустил ни одной книги, вокруг его произведений, печатавшихся только в журнале, развернулись споры. «Отечественные записки» и «Литературная газета» называли Лермонтова замечательным поэтом, восторженно приветствовали его. В то же самое время другой петербургский журнал, «Сын отечества», бранил «Отечественные записки» и издевался над Лермонтовым.
Главным критиком «Сына отечества» был тогда Николай Полевой. Прежде он был редактором запрещенного правительством «Московского Телеграфа», был передовым и влиятельным журналистом. Запрещение «Московского Телеграфа» страшно перепугало его и разорило. Он переехал в Петербург, старался во всем угождать правительству и сблизился с деятелями продажной журналистики - с Булгариным и Гречем. Белинский, который когда-то ценил Полевого и уважал его, теперь боролся с ним в «Отечественных записках» и «Литературной газете».
Полевой не оставался в долгу и всячески издевался над Белинским. Пересматривая книжки «Сына отечества» за 1839 и 1840 годы, я увидел, что они полны резких и грубых выпадов не только против «Отечественных записок» и «Литературной газеты», но и против их ближайших сотрудников. Не пощадил Полевой и Лермонтова.
Первые его стихотворения Полевой хвалил, но потом начал бранить и Лермонтова.
Я очень заинтересовался этими выступлениями Полевого. Заинтересовался потому, что в этой полемике затрагивалось творчество Лермонтова. Мне сразу пришло в голову, что Лермонтов нс мог не знать этой полемики. Каждый писатель интересуется тем, что о нем говорят в журналах. Не мог не интересоваться этим и Лермонтов. А Полевой бранил «Отечественные записки» и не раз писал, что Лермонтов плохой поэт и прозаик. Он намекал, что .«Литературная газета» и «Отечественные записки» превозносят Лермонтова только потому, что он их сотрудник.
Критические статьи- и рецензии Полевого были мелочными и придирчивыми.
Вот. например, рассуждая о книге одного из современных писателей. Полевой ограничился такими замечаниями: «Все напечатано с ужасной разбивкою, с бесконечными пробелами, и вышел том в восьмушку, вероятно, для того, чтобы продавать его по десяти рублей. Жаль, что, разгоняя буквы по страницам, издатели не позаботи-
Влкьетка .Литературной газеты*, на которую нападал Н Полевой.
лись об исправной корректуре книги: она кишит ошибками против всех правил языка и грамматики».
Читая эти строки Полевого, я сразу же вспомнил образ «журналиста» в стихотворении Лермонтова:
... Мелкие нападки
На шрифт, виньетки, опечатки. Намеки тонкие на то, Чего не ведает никто.
Мне показалось, что я близок к тому, чтобы узнать, кого имел в виду Лермонтов в образе «журналиста».
Я стал изучать полемику «Сына отечества» с «Отечественными записками» и «Литературной газетой» с удвоенным жаром.
... Мелкие нападки
На шрифт, виньетки, опечатки...
Вскоре нашлась и виньетка.
«Литературная газета» выходила с виньеткой на первой странице. На эту виньетку и стал нападать Полевой. Он иронизировал по' поводу «фасона», которым «щеголяет» «Литературная газета», и упоминал виньетку: «прелестный политипаж, изображающий какого-то лысого толстяка, который сидит подле стола в креслах и думает».
«Литературная газета» ответила «Сыну отечества», что рисунок изображает не просто «лысого толстяка», а Франклина, знаменитого государственного деятеля и ученого Северо-Американских Соединенных Штатов.
Этот ответ «Литературной газеты» очень не понравился Полевому. Он выступил вновь с полемической заметкой, в которой пытался доказать. что политипаж, использованный «Литературной газетой» в качестве виньетки, взят из какого-то французского листка, «где его и не думали выдавать за какое-нибудь историческое лицо». Заметка Полевого оканчивалась так: «Поверить словам вашим и скучно, и грустно, и некому, как говорит какой-то поэт у вас на стр. 135».
В ответе «Литературной газеты» я прочел: «Сыну отечества», повидимому, не нравятся прекрасные стихи М. IO. Лермонтова, напечатанные на 135 стр. «Литературной газеты», стихи, положенные на музыку одним известным петербуржским артистом и принятые с живым участием в лучшем петербуржском обществе... И здесь мы спорить не станем: у всякого свой вкус! Мы любим стихи Лермонтова, Жуковского, Пушкина и печатаем их в нашем журнале; «Сын отечества» любит стихи гг. Печенегова, Коровкина, Сушкова, И. Д—ча, Н. Д —ва и им подобных... На здоровье! ..»
Ну, конечно же, в образе «журналиста» Лермонтов мог иметь в виду только Полевого! Во всем облике лермонтовского «журналиста» и в его речах бросались в глаза те же черты, которые отличали статьи Полевого.
Приличье, вкус — все так условно;
А деньги все ведь платят ровно! Поверьте мне: судьбою несть Даны нам тяжкие вериги...
Вот что писал Белинский о «критических» очерках Н. Полевого: «Все эти «очерки» поются на один и тот же лад и отличаются элегическою унылостью разочарованных юношей двадцатых годов настоящего столетия, — юношей, уж очень состаревшихся для 1840 г. В них на один и тот же
32
тон распевается одна и та же мысль, — что теперь все не так, как было, и в современной литературе видна одна посредственность». «Журналист» в стихотворении Лермонтова подобно Полевому смотрит на русскую музу, открыто негодуя, подобно Полевому, он видит в литературе одну посредственность:
Скажите, каково прочесть
Весь этот вздор, все эти книги... И все зачем? — чтоб вам сказать. Что их ненадобно читать!..
Мое предположение о том, что в образе «журналиста» Лермонтов имел в виду Полевого, получало, таким образом, еще одно подтверждение. Мне казалось, что я прав в своем предположении особенно потому, что в стихотворении Лермонтова была дана прекрасная и точная оценка выступлениям «Сына отечества»:
Хотя б забавно было свету! В чернилах ваших, господа, И желчи едкой даже нету, А просто грязная вода.
Я продолжал проверять свое предположение дальше.
Нападки Полевого на «Отечественные записки» и «Литературную газету» начались с января 1840 года и продолжались в феврале и в марте. Если в «Журналисте, читателе и писателе» Лермонтов действительно имел в виду Полевого, то стихотворение должно было быть написано не раньше конца марта 1840 г. Ну, а если оно написано, скажем, в декабре 1839 г.? Тогда все мои «открытия» ничего не стоят.
Мне оставалось сделать последний, но и самый ответственный шаг. Оставалось выяснить, когда было написано стихотворение «Журналист, читатель и писатель». До сих пор точная дата написания стихотворения была не известна.
Я знал, что впервые оно было напечатано в четвертой (апрельской) книжке «Отечественных записок» 1840 г. В «Литературной газете» я нашел заметку о том, что эта книжка вышла в свет 12 апреля. Но эти сведения меня мало устраивали. Напечатано стихотворение было в апреле 1840 г., а ведь написано оно могло быть тремя-четырьмя месяцами раньше!
Как выяснить, когда было написано стихотворение. да еще с точностью до одного месяца?
Как-то вечером я взял случайно с полки третий том «Истории русской словесности» П. Н. Полевого1. Перелистывая эту книгу, между страницами 328—329 я вдруг наткнулся на «Журналиста, читателя и писателя». Это было точное воспроизведение подлинной авторской рукописи стихотворения. По крайней мере там было написано: «Автограф М. Ю. Лермонтова». Я пробежал стихотворение и вдруг на третьей странице вижу надпись, сделанную тем же почерком, что и вся рукопись: «С.-Петербург, 20 марта 1840. Под арестом, на арсенальной гауптвахте».
Вот то самое, что мне нужно. Точная авторская дата!
Значит, все мои догадки справедливы! Значит, Лермонтов написал стихотворение уже после того, как прошла полемика «Сына отечества» с «Литературной газетой»! Следовательно, в образе «журналиста» Лермонтов действительно намекал на Полевого!
1 П. Н. Полевой — историк литературы, сын Николая Полевого, критика-журналиста 30 — 40 годов.
Карикатура на Н. Полевою.
Но нет, нужно еще раз все это проверить. Я взял второй том «Сочинений Лермонтова» под редакцией Б. М. Эйхенбаума и заглянул в примечания к «Журналисту, читателю и писателю». В примечаниях было сказано, что стихотворение печатается в издании по автографу. Даты написания не указывалось, но было отмечено, что «Печатать дозволяется, С.-Петербург, 19 марта 1859 г. Цензор И. Гончаров». На воспроизведении автографа, которое я нашел в книге П. Н. Полевого, такой отметки не было. Может быть, Б. М. Эйхенбаум ошибся, напечатав стихотворение вовсе не по автографу, а по какому-то спцску позднего происхождения? Или ошибся П. Н. Полевой. воспроизведя в своей книге вовсе не автограф Лермонтова?
Мне было бы выгоднее, если бы ошибка произошла у Б. М. Эйхенбаума.
Я отправился в Пушкинский Дом. В читальном зале архива на «требовательном листке» я написал, что прошу показать мне автограф стихотворения Лермонтова «Журналист, читатель и писатель». Мне принесли большую папку, в которой хранилась рукопись. Она занимала всего три страницы. Бумага пожелтела от времени. Почерк был мелкий. Однако, к ужасу моему, я увидел, что это совсем не та рукопись, которая воспроизведена в книге П. Н. Полевого. Это была, очевидно, та рукопись, с которой напечатал стихотворение Б. М. Эйхенбаум! На первой странице рукописи действительно цензорская пометка И. А. Гончарова, но даты написания нет. Значит, Б. М. Эйхенбаум не ошибся! Значит, это и есть действительный автограф Лермонтова! Но на нем не выставлено даты написания, и я не могу, таким образом, доказать свое предположение, что Лермонтов имел в виду Н. Полевого.
Однако что же представляет собой рукопись «Журналиста, читателя и писателя», воспроизведенная как автограф в книге П. К. Полевого? Что же это — другой автограф’ В книге ведь так и было написано: «Автограф Лермонтова».
Сотрудник архива пошел наводить справки. Через несколько минут он возвратился и сообщил мне, что автограф «Журналиста, читателя к писателя» в Пушкинском Доме один и что другого не имеется. Я был крайне смущен. Наконец сотрудник снова ушел от меня, но вскоре возвратился, неся с собой папку с копиями стихотворений Лермонтова. В этой папке я и обнаружил ту самую рукопись, которая воспроизведена в книге П. Н. Полевого. Рукопись была вложена в обложку, на которой значилось: «Копия стихотворения
3 .Костер" № 6—1144
33
Лермонтова («Журналист, читатель и писатель»), сделанная неизвестным».
Я окончательно запутался. Рукопись, воспроизведенная в книге П. Н. Полевого в качестве автографа Лермонтова, оказывалась вовсе не автографом, а списком неизвестного происхождения. Почерк этого списка очень напоминал почерк Лермонтова, но, значит, П. Н. Полевой ошибся и ввел меня в заблуждение. Значит, интересующая меня дата стихотворения не имеет никакой научной ценности, потому что список сделан неизвестно кем.
Но, может быть, все-таки был прав П. Н. Полевой, и ошиблись сотрудники архива Пушкинского Дома! Может быть, эта рукопись была отнюдь не списком неизвестного происхождения, а автографом Лермонтова?
Я всматривался в почерк рукописи: почерк был, несомненно, старый — 30-х годов XIX века. Посмотрев рукопись на свет, я увидел водяной знак: 1837. Следовательно, бумага была 1837 года.
У меня оставалась тайная надежда, что сотрудники архива ошиблись и что это все-таки автограф Лермонтова, а та рукопись, которую они и Б. М. Эйхенбаум приняли за автограф, на самом деле копия.
Я выписал в читальный зал несколько уже несомненных для меня рукописей самого Лермонтова и стал сопоставлять почерк этих рукописей с почерком интересовавшей меня рукописи «Журналиста, читателя и писателя». Мне показалось, что почерки очень близки. Но утверждать это окончательно я не решался. Надо было посоветоваться со знатоками архивного дела.
В архиве Пушкинского Дома работает Л. Б. Модзалевский — один из лучших архивистов наших дней, изумительный знаток почерков. Я обратился к нему.
Посмотрев интересовавшую меня рукопись, он дал ясный и категорический ответ. Рукопись «Журналиста, читателя и писателя», воспроизведенная в книге П. Н. Полевого в качестве автографа Лермонтова, на самом деле не автограф, а список неизвестного происхождения. Автограф же «Журналиста, читателя и писателя» существует только один — тот самый, на котором значится цензорская подпись И. А. Гончарова 1859 г. Тут я вспомнил, что «Сочинения Лермонтова», изданные С. С. Дудышкиным в 1860 г., печатались по подлинным рукописям поэта. Это издание разрешал к печати И. А. Гончаров. Вот почему и значится его пометка и подпись на автографе «Журналиста, читателя и писателя».
Справки Л. Б. Модзалевского всегда абсолютно точны, и спорить с ним бесполезно. Но я обратил его внимание, на то, что рукопись «Журналиста, читателя и писателя», воспроизведенная в книге П. Н. Полевого, все же, вероятно, очень авторитетна. Почерк этой рукописи несомненно ведь относится к 30-м годам XIX века, причем он напоминает почерк Лермонтова. И—самое важное для меня — дата, выставленная на рукописи. Хотелось бы найти доказательства, что эта дата достоверна. На автографе ведь даты написания не было.
«Я думаю, - сказал я Л. Б. Модзалевскому, -список стихотворения сделан кем-то из близких Лермонтову людей, быть может, каким-либо его другом». Л. Б. Модзалевский согласился с моими замечаниями. «Мне кажется, — ответил он, — что
список стихотворения сделан рукою графа В. А. Соллогуба». Это предположение было необычайно интересным. В. А. Соллогуб, поэт и беллетрист 30—40-х годов, был знаком с Лермонтовым и хорошо знал его. Если удастся доказать, что список «Журналиста, читателя и писателя» действительно сделан рукою В. А. Соллогуба, тогда выставленной на списке дате можно верить.
Размышляя, я всматривался в интригующую меня рукопись, а тем временем мой собеседник куда-то исчез. Вскоре он появился опять, держа в руках папку с рукописями стихотворений Соллогуба. В архиве Пушкинского Дома хранится много подлинных рукописей Соллогуба. Мы начали сопоставлять почерк Соллогуба с почерком списка «Журналиста, читателя и писателя».
«Смотрите, как пишет -Соллогуб букву «д»: в списке «Журналиста, читателя и писателя» буква «д» такая же, с хвостиком. Вот у Соллогуба буква «в», «г», «а» и т. д.»
Мы сопоставили написание более чем десяти букв. Просмотрели, как выписаны эти буквы на протяжении всего списка. Не оставалось никаких сомнений в том, что список стихотворения «Журналист, читатель и писатель» сделан рукою Соллогуба.
Соллогуб хорошо знал Лермонтова. Следовательно, список стихотворения, сделанный рукой Соллогуба, был авторитетен. Я поблагодарил Л. Б. Модзалевского за его замечательное и важное для меня открытие и, не теряя ни минуты, продолжил свои разыскания.
Текст «Журналиста, читателя и писателя» в соллогубовеком списке я сопоставил с текстом стихотворения в «Отечественных записках». Выяснилось, что более десяти строк лермонтовского стихотворения в списке Соллогуба имеют другую редакцию. Значит, Соллогуб списывал стихотворение с не дошедшего до нас автографа Лермонтова. Но когда он мог это сделать? Конечно, еще до напечатания стихотворения. Потому что списывать стихотворение после того, как оно было опубликовано в журнале, не имело никакого смысла.
Стихотворение появилось в четвёртой книжке «Отечественных записок» за 1840 год. Эта книжка вышла в свет 12 апреля. В этот день Лермонтов находился еще под арестом. Значит, Соллогуб посетил Лермонтова на арсенальной гауптвахте или в ордонанс-гаузе и получил от Лермонтова автограф его стихотворения. Быть может, он переписал стихотворение тут же.
Все эти соображения приводили меня к убеждению, что дате стихотворения, которая была выставлена в соллогубовеком списке, можно было доверять. Итак, стихотворение было написано 20 марта 1840 г., то есть тогда, когда прошла уже полемика «Сына отечества» с «Литературной газетой».
Мои предположения, что, рисуя своего «журналиста», Лермонтов имел в виду Николая Полевого, получали теперь твердое обоснование. Мнение, что в образе «журналиста» Лермонтов имел в виду Белинского, теперь было окончательно опровергнуто. Загадочный образ «журналиста» теперь ясен. Это Н. Полевой. В оценке продажной журналистики Лермонтов не расходился с Белинским. Поэт-гражданин и критик-революционер не были и не могли быть врагами.
Под Касторной
И. ВСЕВОЛОЖСКИЙ	рис,м„ в KsMm
Вот что рассказал мне генерал-полковник Ока Иванович Городовиков:
Это было в ноябре 1919 года. Белая армия откатывалась к Касторной. Наша четвертая дивизия по занесенной снегом дороге неслышно подошла к станции Суковкино. На станции стоял бронепоезд.
Батальон охраны спал вповалку в помещении первого и третьего классов.
Белогвардейцы не проснулись даже от криков ближайших постов, внезапно захваченных нами.
Буденный вошел на телеграф в сопровождении Дундича и Зотова.
— Встать от аппарата! — крикнул он.
Молодой поручик, комендант станции, и телеграфисты, протирая сонные глаза, не сразу поняли, в чем дело.
— Где ленты последних разговоров со штабом и депеши по линии? — строго спросил Буденный. — Я требую объяснения обстановки!
Старший телеграфист подал депеши и ленты. Комендант, козырнув, попросил разрешения говорить.
— Только, поручик, помните: ответственность за каждое ваше слово.
— Слушаю-с!
Поручик начал обрисовывать обстановку.
Пока комендант докладывал Буденному, я успел разоружить команду бронепоезда и батальон и оцепил станцию густым кордоном.
— Сейчас же подобрать прислугу на бронепоезд, — приказал комкор и продолжал допрашивать коменданта:
— Так вы говорите, что в Касторной четыре бронепоезда?
— Так точно.
— Это хорошо! — протянул комкор — Связь со штабами у вас, вы говорите, полная?
— Так точно! Вот мой последний разговор со штабом группы .Постовского.
Комендант показал несколько сколотых листков телеграфных бланков. Белогвардейский штаб группы предупреждал коменданта быть «сугубо бдительным». «Кавалерия Буденного, — говорилось в депеше, — может всей массой обрушиться на станцию на рассвете четырнадцатого ноября. В целях готовности и большей безопасности предлагается вызвать из резерва штаба Шкуро полка два кавалерии. И если будет нужно, штаб группы вышлет бронепоезд».
— Ага! — сказал Буденный. — Вы вызвали?
— Так точно, вызвал. Из Касторной минут через двадцать-тридцать подойдет броне
3.5
19
поезд «Слава офицерам». Два полка кавалерии из селения Бычок должны быть к рассвету.
— Великолепно, — сказал Буденный. — А с Мамонтовым связь есть?
Комендант подробно обрисовал обстановку и показал комкору документы и телеграфные ленты. Телеграфисты со страхом и любопытством рассматривали Буденного.
Немного погодя, дежурный по станции отрапортовал, что бронепоезд подходит к станции.
— Все готово к приему? — .спросил у меня Буденный.
— Так точно, все!
— Принимайте, — приказал комкор дежурному по станции. — А ты, Ока Иванович, проследи сам за приемом, чтобы не напутали.
Бронепоезд «Слава офицерам» прошел за переведенные и немедленно замкнутые стрелки путей. Его тотчас же окружили спешенные кавалеристы.
Я подал команду:
— Вылазь!
Белогвардейцы попытались было оказать сопротивление, но <мы навели на них в упор пушки с бронепоезда «Гром победы». Белогвардейцы сдались.
Я вернулся и доложил Буденному, что все в порядке.
В это время снова застучал телеграфный аппарат. Штаб группы генерала Постовского вызывал начальника штаба корпуса Шимер-Марковича.
— Отвечайте, — приказал Буденный телеграфисту, — что Шимер-Маркович у аппарата.
— Командующий Касторнинской группой спрашивает, как у вас дела, — передал телеграфист.
— Отвечайте, — приказал Буденный и стал диктовать от имени Шимер-Марковича:
«Несмотря на снежную метель и ночь, противник сильными разъездами атакует наши передовые посты у станции Суковкино. Только что подошедший бронепоезд «Слава офицерам» был обстрелян на перегоне Суковкино и сейчас вместе с «Громом победы» ведет артиллерийскую перестрелку примерно с двумя батареями противника. Я немедленно, по приказанию генерала Шкуро, высылаю из вашего резерва одну кавбригаду».
«Что делает генерал Мамонтов? Мы никак не можем добиться с иим связи!» — спрашивал командующий Касторнинской группой.
— Постойте, — сказал Буденный и, немного подумав, приказал: — Отвечайте: «Мы тоже два раза вызывали его, но он почему-то не отвечает. Сейчас попытаемся вызвать и тогда вам скажем».
«Хорошо, буду ждать у аппарата».
— Очень хорошо! — сказал Буденный телеграфисту. — Теперь вот что: вызывайте от имени генерала Мамонтова штаб Шкуро, скажите, что генерал Мамонтов с частями корпуса находится на станции Суковкино и требует присылки до рассвета одной кавбригады.
— Слушаю-с!
И телеграфист склонился над аппаратом. Он вызвал штаб корпуса генерала Шкуро.
— Ага, великолепно! — сказал Буденный. — Передавайте: «У аппарата командующий корпусом генерал Мамонтов. Немедленно доложите -генералу Шкуро, что сложившаяся обстановка вынудила меня отойти к станции Суковкино, где я в данный момент и нахожусь. Буденный крупными силами, не менее трех дивизий, стремится выбить нас со станции. Но при поддержке двух поездов, присланных генералом Постовским, я отчаянно сопротивляюсь. Нужна ваша срочная помощь и обязательно до рассвета не менее одной бригады, — подумав, сказал Буденный. — Со штабом Постовского связь имею. Генерал Мамонтов». Ну, что?
— Дежурный по штабу отправился докладывать генералу Шкуро, — сказал телеграфист.
— Товарищи, кому здесь делать нечего, могут оставить помещение, — сказал Буденный.
Любопытствующие вышли.
— А вы останьтесь, — сказал Буденный бывшему коменданту.
— Слушаю-с!
Телеграфист сказал:
— У аппарата дежурный по штабу генерала Шкуро.
Буденный подошел к аппарату.
— У аппарата генерал Мамонтов, — сказал он.
«Генерал Шкуро приказал немедленно поднять гренадерскую бригаду, и она к рассвету, а может быть, и раньше, будет в вашем, ваше превосходительство, распоряжении ... Генерал Шкуро просит чаще его информировать о положении».
— Хорошо! — сказал Буденный. — Передайте генералу привет и мою искреннюю благодарность за помощь. Мамонтов.
— Все? — спросил телеграфист.
— Да, все! А что же вам еще надо? — засмеялся Буденный и сказал: — Городовиков, здорово, а? Как ты думаешь?
— Теперь надо им подготовить хорошую встречу, — ответил я.
— Ну вот, иди подготовь. А мы 'пока будем вести переговоры с Постовским, сколько и чего он еще нам пришлет, — весело говорил Буденный, хлопая меня по плечу.
Он принялся расспрашивать коменданта:
Зд
— Так вы говорите, что главная база снабжения патронами, снарядами и прочим находится в Касторной?
- Да.
— Это вы точно знаете?
— Совершенно точно.
— Вызывайте Касторную, штаб группы, — сказал он телеграфисту. — Передайте сейчас же генералу Пестовскому, что без его поддержки я вряд ли долго смогу продержаться. Хотя мне генерал Шкуро и обещал к рассвету помощь, но боюсь, что будет поздно. Я думаю, что базу с огнеприпасами при создавшемся положении держать в Касторной по меньшей мере рискованно. Мой совет генералу Постовскому — немедленно, под прикрытием бронепоезда и надежной охраны, двинуть все огнеприпасы, продовольственную и вещевую базу на Старый Оскол. Комкор Мамонтов.
Я вышел на платформу. Стояла холодная морозная ночь.
Вскоре из темноты выполз бронепоезд «На Москву». За ним в морозной мгле темнели эшетоны. Семафор открыл им путь, и они, ничего не подозревая, влезли в засаду. Я вызвал Буденного. Командир бронепоезда соскочил на платформу.
— Ну как тут? — спросил офицер, слыша вдали одиночные выстрелы.
— Да ничего, отогнали красных, — ответил Буденный. — Генерал Мамонтов на телеграфе, он сейчас выйдет.
— Слушаю-с!
Зотов участливо расспрашивал офицера:
— Ну как, благополучно доехали?
— На последнем перегоне нас обстреляли из пулеметов. Но мы им дали такого жара, что они быстро скрылись, — соврал офицер.
— Ага, хорошо, — сказал Буденный. — Прикажите команде бронепоезда построиться на платформе. Генерал Мамонтов поздравит команду и скажет ей несколько слов.
— Слушаю-cl — ответил командир поезда и подал команду: — Становись!
Не успела команда построиться, как я приказал:
— Снимай оружие!
Белогвардейцы опешили от неожиданности и стали кидать оружие.
— Ну, теперь у нас все есть для полного разгрома противника и захвата Касторной, —
сказал Буденный, вглядываясь в испуганные лица разоруженной команды ...
Через несколько минут телеграфист доложил, что генерал Постовский отправил все грузы и огнеприпасы на Старый Оскол, а для охраны их выслал последние бронепоезда.
* * *
15 ноября, когда в степях забушевала метель, Буденный приказал брать Касторную. Буденновцы выступили в поход. Шли без дорог. Разве в метель найдешь под нотами дорогу’
В Касторную, по приказанию Буденного, было послано донесение от имени генерала Мамонтова:
«Буденный полностью разгромлен, бронепоезда «Гром Победы» и «Слава офицерам» следуют обратно».
Белогвардейцы в Касторной возликовали. Они возвещали по радио всем, всем, всем о полном разгроме красных.
Преодолевая ветер и снежный буран, полки 4-й дивизии и два бронепоезда двигались вперед.
— Даешь Касторную! — проезжая на любимом Казбеке, бросал Буденный полкам и батареям.
— Даешь Касторную! — кричали бойцы.
Степь задрожала от гула орудий. Буденный приказал бронепоездам продвинуться вперед под белогвардейскими флагами, ворваться на станцию и только тогда открыть огонь. Бронепоезда, войдя в Касторную, открыли огонь. Конница ворвалась на станцию. Противник отчаянно сопротивлялся.
После жестокого боя было уничтожено пять полков противника. Один полк буденновцы взяли в плен. Они захватили массу трофеев.
В этом жестоком бою выбыло у нас из строя восемьдесят процентов командного состава.
Белогвардейцы откатывались к югу. Семен Михайлович сам ходил на Казбеке со своими бойцами в атаку. Недаром за Воронежские бои его грудь украсил второй орден Красного Знамени, а Ленин говорил о нем в Москве Кларе Цеткин: «Он отважен, он разделяет со своими кавалеристами самые тяжелые бои, за него они готовы дать разрубить себя на части. Он один заменяет нам целые эскадроны».
М. ПРИШВИН
Рисунки В. Кобелева
У птиц и зверьков в лесу есть свои этажи: мышки живут в корнях, в самом низу, разные птички, вроде соловья, выот свои гнездышки прямо на земле, дрозды — -еще повыше, на кустарниках, дупляные птицы—дятлы, синички, совы— еще повыше, на разлей высоте по стволу дерева; п на самом верху селятся хищники: ястреба и орлы.
Мне пришлось однажды наблюдать в лесу, что у них, зве-
рушек и птиц, с эта-
жами пе как у нас в
небоскребах: у нас всегда можно с кем-нибудь перемениться этажами, у них каждая порода живет непременно в своем этаже.
Однажды на охоте мы пришли к полянке с погиб-
шими березами. Это часто бывает, что березы дорастут до какого-то возраста и засохнут. Другое дерево, засохнув, роняет на землю кору, и оттого непокрытая древесина скоро гниет, и все дерево падает. У березы же кора пе падает, эта смолистая, белая снаружи ко-
₽а-береста бывает непроницаемым футляром для дерева, и умершее дерево долго стоит, как живое. Даже когда сгниет дерево и древесина превратится в труху, отяжеленную влагой, с виду белая береза стоит, как живая. По стоит, однако, хорошенько толкнуть такое дерево, как вдруг оно разломится всё па тяжелые куски и падает. Валить такие деревья — занятие очень веселое, но и опасное: куском дерева, если не увернешься, можно здорово хватить себя по голове. Но все-таки мы, охотники, не очень боимся, и когда попадаем к таким березам, то друг перед другом на-
чипаем их рушить.
Так пришли мы к полянке с такими березами и обрушили довольно высокую березу. Падая, в воздухе опа разломилась на несколько кусков, и в одном вз них было дупло с гнездом гаечки. Маленькие птенчики при падении дерева не пострадали, только вместе со
своим гнездышком вывалились из дупла. Голые птенцы, покрытые перышками, раскрывали широкие красные рты и, принимая пас за родителей, пищали и просили у нас червячка. Мы раскопали землю, нашли червяков, дали им перекусить. Они ели, глотали и опять пищали.
Очень скоро прилетели родители: га-ечки-сипички с белыми пухлыми щечками и с червячками во ртах, сели на ря-
дом стоящих деревьях.
— Здравствуйте, дорогие! — сказали мы им. — Вышло несчастье; мы этого не хотели.
Гаечки ничего не могли нам ответить, по самое
главное
не могли понять, что такое случилось,
куда делось дерево, куда исчезли их дети.
Нас они нисколько пе боялись, порхали с ветки на ветку в большой тревоге.
— Да вот же они! — показывали мы им па гнездо па земле. Вот они, прислушайтесь, как они пищат,
как зовут вас.
Гаечки ничего пе слушали, суетились, беспокоились и пе хотели спускаться вниз и выйти за пределы своего этажа.
— А, может быть, — сказали мы друг другу, — они нас боятся? Давай спрячемся.
И спрятались.
Нет! Птенцы пищали;, родители пищали, порхали, по вниз не спускались.
Мы догадались тогда, что у птичек пе как у нас в небоскребах, они пе могут перемениться этажами: им
теперь просто кажется, что весь этаж с их птенцами
исчез.
— Ой-ой-ой! — сказал мой спутник, — ну какие же вы дурачки! Жалко и смешно: такие славные, и с крылышками, а попять ничего не хотят.
Тогда мы взяли тот большой кусок, в котором иа-
38
X
ходилось гнездо, сломили верх соседней березы и поставили па него наш кусок с гнездом как раз на такую высоту, на какой находился разрушенный этаж.
Нам недолго пришлось ждать в засаде: через несколько минут счастливые родители встретили своих it 'енчиков.
л у ч ш г
В конце сентября вода в Куб-ре стала прозрачная, и теперь все видно на всей глубине. Видно, как лилия взялась расти и тонким стеблем своим потянулась вверх. Стебель, как зеленая веревка: пн одного листика, а как дошла доверху, на воде раскинула листы, как блюда. Теперь эти листы пожелтели.
— Видала ли, Зиночка, —• спросил я, — как рыба спит?
— Не видала, — ответила Зиночка.
— Не видала? Ну вот вечером сегодня я тебе покажу. И, может быть, еще сегодня мы с тобой свежей рыбки попробуем. Тебе хочется?
— Судачка бы ...
— Посчастливится, попробуем с тобой и судачка.
Мы с Зиночкой идем в сарай, там из-под всякого хлама я достаю железное приспособление для лучения рыбы и рассказываю, для чего нужна эта ко-з а: положат дрова на козу и поставят на носу лодки, «жгут дрова, и коза тогда, как подсвечник. Широко, от берега до берега, осветится паша Кубря, и глубоко будет видно, до самого дна.
— Это, — сказал я, — называется у рыбаков ездить с лучом, или просто — лучить. На что только луч ни ляжет, все ночью станет красиво.
— Что же красивого?
— Все красиво: тростники стоят как золотые.
— А еще что?
— Внизу, в глубине под этими тростниками, леса водяных трав.
— А еще?
— Еще в воде у песчаного берега все дно — и камешки разные на дне, и ракушки, и .даже следы на песке, извилистые тропинки, по которым ракушки ходят.
— Как же ходят ракушки?
— Не как мы, конечно. Мы выходим из дому, а ракушка идет — и весь дом с ней.
— А еще что красиво?
— Еще — сам человек у воды с острогой.
— Что это за острога?
— Длинная палка, на ней грабли, и каждый зубчик в граблях с зазубринкой. Человек от огня весь красный. Это красиво.
— А еще что?
— Смотрит человек в воду, держит острогу наготове. Вон он увидел: в воде рыба стоит. Человек быстро двинул острогой, ударил в рыбу, вынимает, и на зубцах бьется сверкающая в лучах большая рыба
Вечером мы с Зиночкой вытащили двух судачков, и дома я ее угостил свежей рыбой.
ЛАГЕРЬ
ТРУДОЛЮБИВЫХ, СИЛЬНЫХ И СМЕЛЫХ
А. ДОРОХОВ
Рисднки А. Бесперстова
В воде, в воздухе, на земле
Это было в дни боев с белофиннами. Наш военный корабль получил задание высадить десант во вражеском тылу.
В морозную зимнюю ночь корабль подошел к финскому берегу. На море свирепствовал шторм. Страшный ветер отрывал льдины и бил ими в борт корабля.
В темноте краснофлотцы начали спускать шлюпку. Но тотчас же огромная волна ударила ей прямо в борт. Шлюпка перевернулась. Четверо краснофлотцев очутились в ледяной воде.
Они не закричали о помощи и не попросили поднять их обратно на корабль. Выполняя приказ, младший командир Пляцко, краснофлотец Смирнов, электрик Феоктистов и механик Кузьмин смело поплыли к еле видневшемуся вдали чужому берегу.
Льдины царапали их своими острыми краями, от холодной воды тело сводили судороги. Но краснофлотцы были закалены в дальних походах, бурях и штормах. Они доплыли до берега и выполнили боевой приказ.
Вспомните героический перелет Чкалова через северный полюс. Двое суток летчики не отходили от штурвала самолета, засыпая урывками на несколько минут.
Самолет шел на страшной высоте. В кабине нехватало кислорода. Из ушей Чкалова сочилась кровь. Головная боль почти лишала его сознания. Он задыхался.
Но летчики превозмогли все трудности, которые, казалось, были выше человеческих сил, и достойно завершили исторический перелет.
Для того чтобы не только не бояться трудностей, но и преодолевать их, человек должен быть закален. Ему не должны быть страшны ни холод, ни зной, ни вода, ни ветер, ни голод, ни жажда.
Зеленая школа
Каждое лето части нашей Красной Армии уходят в лагери. Да и зимой они тоже месяц-другой живут в лагерях. Для чего же красноармейцы меняют удобные теплые помещения казарм на палатки и землянки?
Красноармейцы уходят в лагери учиться.
Лагерь — это издавна лучшая военная школа.
Когда Наполеон I объявил войну Англии, он задумал погрузить свои войска на корабли и высадиться с армией на английском берегу. Чтобы подготовить своих солдат к этой сложной операции, Наполеон устроил на берегу Ламанша, близ города Булони, огромный военный лагерь. В этом лагере было собрано сто тридцать две тысячи солдат. Они жили в палатках и каждый день упражнялись в посадке на суда и быстрой высадке на берег.
Суворов, готовясь к штурму Измаила, также расположил свои войска лагерем невдалеке от крепости. Он построил в поле укрепления точно такие, какие были в турецкой крепости. Каждый день русские солдаты упражнялись в том, чтобы быстро перебираться через рвы, вскакивать на валы и взбираться по штурмовым лестницам на крепостные стены. Когда подготовка была закончена, Суворов повел свою армию на приступ и взял Измаил.
В дни будущей войны нам придется сражаться не в городе, а в лесу и на полях. Жить на войне придется не в домах, а в палатках, в шалашах, в землянках или даже под открытым небом. Ходить придется
40
не по улицам, а по кустарникам и болотам, по пескам или снежным сугробам.
Ко всему этому надо приучаться заранее.
Лагерь — это школа, которая закаляет человека, приучает его преодолевать все трудности.
Отчего бывает насморк?
Иной городской житель простужается только оттого, что пройдет мимо открытой форточки, а деревенские ребята поздней осенью шлепают по лужам босыми ногами и никогда не начинают чихать и кашлять.
Чем больше человек закален, тем меньше он боится простуды. Те, кто привык спать при открытой форточке, а утром мыться до пояса холодной водой, простужаются очень редко.
В зимних лагерях красноармейцы в любой мороз выходят на зарядку в одних рубашках, а после умываются снегом. Поздней осенью, под дождем, они неделями живут в лесу, укрываясь в землянках и палатках, и никто не простужается и не заболевает насморком. Это происходит потому, что они постепенно начинают закаляться и приучать свой организм к холоду.
Боец должен быть закаленным. Ведь в боевой обстановке не всегда можно будет развести костер. Может случиться так, что придется пролежать на снегу целую ночь, или перейти вброд поздней осенью реку, или лечь спать в палатке в насквозь мокрой шинели, чтобы она на тебе просохла. А это по силам только закаленному человеку.
жилья, среди обломков кораблекрушения? Не погибнут ли они от холода и голода раньше, чем придет помощь?
Но среди экипажа «Челюскина» сразу нашлись бывалые люди, мастера на все руки. Они построили ледяные дома и даже сделали окна из разбитых банок, смастерили из железных бочек печи, а из чашек лампы, соорудили пекарню и кухню, стали чинить одежду самодельными иглами. Словом, всё челюскинцы сделали сами.
В нужную минуту каждый из нас также должен уметь быть и поваром, и плотником, и портным.
Мало ли в каких условиях можем мы оказаться.
Те лагери, в которых ребята работали на полях и огородах и хозяйничали сами, всегда бывали самыми полезными лагерями. Летом без нянюшек и уборщиц ребята умели прекрасно наладить свою жизнь. А вернувшись домой, они становились хорошими помощниками родителям. За лето они научились и обед сготовить, и заплату положить, и комнату убрать.
Правда, далеко не все еще лагери были такими. Не мало еще можно встретить пионеров, которые прожили в лагере три-четыре лета подряд и ничему не научились: ни шалаша построить не умеют, ни палатку разбить, ни рыбы наловить не могут. Иные не видали даже, как ищут грибы.
Такие ребята жили в лагерях, как больные в санатории, и только килограммы нагуливали. А работали за них другие.
От таких лагерей пользы немного.
В поле и на огороде
Закаляться надо с детства. Начинать закаляться лучше всего летом в лагерях.
Купанье и гимнастика на воздухе, походы и ночевки в лесу — вот лучший способ закалить свой организм.
И повар и плотник
Когда в беспросветной тьме полярной ночи челюскинцы высадились на льдину, не-, которым из них стало страшно: смогут ли они прожить здесь, в ледяной пустыне, без
Однажды группа городских пионеров приехала в пригородный совхоз помочь прополоть огород. Пионерам отвели участок — пять грядок с морковью.
Ребята засучили рукава и стали полоть. Работали не покладая рук. Через два часа работа была закончена. Пионеры сели отдохнуть.
Подошел агроном, взглянул на грядки и схватился за голову. Полольщики чуть-чуть ошиблись. Они тщательно повыдергивали все ростки моркови и оставили на грядах одни сорняки. Ростки сорняков показались им красивее.
41
Чтобы не оказаться такими горе-помощниками, пионеры в лагерях должны учиться сельскому хозяйству и помогать совхозам и колхозам в полевых работах.
Многие пионерские лагери оставили хорошую память у колхозников. Однажды в газетах было напечатано письмо крестьян села Лебяжьего, поблизости от которого жили лагерем кронштадтские пионеры. Колхозники рассказывали о том, как хорошо им помогли пионеры.
Пионеры вырубили лесок на выгоне для скота, мешавший пасти коров и овец. Мальчики помогали косить и сгребать сено, убирать и молотить хлеб. Девочки, пока взрослые были в поле, собирали ягоды, пололи и поливали огороды. Перед отъездом в город пионеры всем лагерем починили развалившийся деревянный мост через речку.
В горячую летнюю пору каждый человек в колхозе на счету. Сгребать сено, подбирать после жатвы упавшие колоски, полоть и поливать огороды, ухаживать за фруктовыми деревьями — мало ли найдется полезной и нужной работы. Да и к тому же работы такой интересной и увлекательной.
Наше государство — государство трудящихся.
Товарищ Сталин сказал, что труд в нашей стране — дело славы, дело чести, дело доблести и геройства. У нас больше всех уважают того, кто больше и лучше всех работает.
Этого никогда пионеры не должны забывать.
Песня о картошке
Вы знаете «Песню о картошке»? Старые пионеры ее помнят все. В этой песне говорится о любимой пионерской лагерной карЛшке. Эта картошка, спеченная в горячей золе костра, многим пионерам казалась лучше всего на свете.
Дым костра, углей сиянье, Серый пепел и зола... Дразнит кань обонянье Дух картошки у костра.
Здравствуй, милая картошка. Низко бьем тебе челом. Даже дальняя дорожка Нам с тобою нипочем.
Те, кто бывал на охоте, знают, как вкусна похлебка, сваренная здесь же в лесу на костре из настрелянных уток и чирков и чуть пахнущая дымком. А как вкусна сваренная на костре уха из только что наловленной рыбы!
Весело жить в лагерях — ходить в походы, ловить рыбу, самим готовить себе ужин в лесу.
Вспомните, как описывает Марк Твен в «Похождениях Тома Сойера» первое утро на необитаемом острове, куда убежали ребята. Как чудесно было проснуться в лесу, как интересно было самим устраивать свое жилище, как вкусна была ветчина, поджаренная на костре!
Тому, кто большую часть года проводит в городе, особенно радостно жить летом среди природы, раскидывать свои палатки на берегах рек, в горах, в чаще леса.
Лагерь — лесная и полевая школа. Здесь хорошо учиться понимать природу, чтобы не растеряться, когда придется с ней столкнуться.
Каждый должен уметь читать великую книгу природы. Пионер должен уметь по звездам найти путь. Он должен научиться различать голоса птиц, а по следам на земле угадывать, какой зверь здесь пробежал.
За лето можно крепко подружиться с природой.
А как приятно будет потом зимой вспоминать и дружную работу в поле, и пропитанный запахом сосен и елей воздух в лесу, и вкус печеной в золе картошки, и тихие песни у догорающего костра!
В Хе 3 нашего журнала, в разделе „Расскажите на пионерском сборе о торжественном обещании", был приведен неправильный текст торжественного пионерского обещания. Мы печатаем сейчас текст торжественного обещания юных пионеров, принятый в пионерской организации:
„Я, юный пионер Союза Советских Социалистических Республик, перед лицом своих товарищей обещаю, что буду твердо стоять за дело Ленина—Сталина, за победу коммунизма.
„Обегцаю жить и учиться так, чтобы стать достойным гражданином своей Социалистической Родины.
„Буду честно и неуклонно выполнять правила поведения юных пионеров".
Пионеры идут в поход
Ч т о
уложить
в рюкзак
Что уложить в рюкзак, который вы берете с собой в поход?
На случай похолодания или ночевки на воздухе надо взять с собой какую-нибудь курточку или легкий свитер. Конечно, необходимо полотенце, носовые платки, простыня и легкое, лучше всего шерстяное одеяло. Особенно внимательным надо быть к обуви: поход в плохой обуви — мученье. В расчете на дальний путь следует брать две пары обуви — обыкновенные ботинки, хорошо разношенные и удобные в ходьбе, и легкие спортивные туфли, в которых далеко не уйдешь,' но зато приятно отдохнуть на привале. Одна — две пары носков достаточно. Вместо носков, при ходьбе гораздо удобнее портянки, мягкие холщевые или даже шерстяные.
Очень хорошо, невзирая на лето, положить в ботинки толстые войлочные стельки, они предо-. храняют ноги от натирания при далеких походах. Не надо брать много одежды. Нательного белья достаточно две пары, считая и то, что надето на себя.
Зубная щетка, порошок или зубная паста, мыло в коробочке, мочалка нужны наравне с прочим имуществом. Вазелин, немножко ваты и пятисантиметровый бинтик, а еще лучше индивидуальный пакет — составят личную аптечку каждого пионера.
Конечно, необходим нож, а если есть, то пригодится и небольшой топорик. Блокнот с карандашом понадобится для записей и зарисовок. Не помешает кусок тонкой и крепкой бечевки метров в 10—15 и тонкое и плотное полотнище для палатки примерно 1,5 X 1,5 м.
Очень хорошо иметь походный котелок, может пригодиться фляжка для воды на пол-литра — литр, необходимы кружка и ложка. В число посуды можно включить небольшую жестяную коробочку для соли, мешочек или, лучше, тоже коробочку для сахара.
Порядочно получилось багажа. Теперь надо уметь удобно это уложить.
Заплечный мешок, или рюкзак, не должен быть маленьким. Маленький, туго набитый рюкзак торчит горбом на спине, и его неудобно таскать. Удобнее свободные, вместительные мешки.
Если просто напихать все имущество в мешок, хорошего получится мало. Вещи надо так уложить, чтобы все было на своем месте и в порядке. Белье и стирающуюся одежду надо завернуть плоским пакетом в плотную тряпочку.
лучше всего в легкую клеенку, и уложить в рюкзак так, чтобы пакет лежал на спине. С наружной стороны можно уложить курточку, аккуратно ее свернув, запасную обувь, котелок в специальном мешочке, провизию. Если котелок не поместится в мешке, его можно хорошо приспособить и снаружи. В котелок уложится и вся посуда, кроме фляжки, законное место которой сбо-
ДВЕНАДЦАТЬ СОВЕТОВ
Вы собираетесь в экскурсию, в поход, в лагерь. Запомните эти добрые советы.
Возьмите с собой посох
Ваш путь будет лежать по болоту? Вам придется переходить вброд через потоки? Только беспечный человек пойдет туда без посоха. Прощупать зыбкие места, измерить глубину брода, помочь товарищу взобраться на кручу, соорудить носилки, — во многих, очень многих случаях понадобится посох.
Делать посох следует из прочных неломких пород: орешника, березы, ясеня. Хорошенько просушите выбранную палку, острогайте гладко. Толщина посоха— три сантиметра, а высота его по росту — от земли до уровня глаз. Хотя красивее, конечно, если в отряде все посохи будут одинаковые.
Равновесие
У человека не пять чувств, а шесть. Шестое — чувство положения своего тела, или, иначе говоря, равновесия. Орган его находится в полукружных каналах среднего уха. А как у вас действует этот орган? Хорошо? Вы уверены? Проверьте на всякий случай, а то, когда придется переходить бурный поток или расщелину по круглому и скользкому бревну, пошатнетесь и кувыркнетесь в холодную воду или в пропасть.
Ходите чаще по буму, по бревнам, по жерди, брошенной на землю.
Дома тоже можно придумать себе упражнения. Например, сумеете ли вы одеться или раздеться, стоя на одной ноге. Сделать все, даже ботинки зашнуровать, не присаживаясь? Попробуйте, это не так просто. А нужно! Запасайтесь равновесием.
За отворотом курточки
Не забудьте о простой иголке с куском нитки. Носить ее можно за отворотом куртки или в подкладке кепки или за клеенчатой лентой внутри фуражки. Вколите иголку, закрутите нитку вокруг нее, как это делают красноармейцы.
Вроде марафонского
Вы спешите? Но спешить можно по-разному. Если все время бежать, то быстро устанете и последнюю часть пути будете
43
Z3
Пионеры идут в поход
ДВЕНАДЦАТЬ СОВЕТОВ
плестись заморенные. Следует беречь силы. Минуты две бегом, потом шагом минут пять. Сердце и дыхание успокоились, бегите снова. Так, чередуя бег и шаг, можно пройти очень быстро расстояние в несколько километров.
На больших расстояниях ни шагу бегом. Тут главное — равномерность хода. Сначала идите тихо, чтобы разойтись, размяться, а потом идите широким шагом, не ускоряя, не замедляя его. Берегите силы. Ровный темп — вот что важно!
Медленно или быстро?
Как лучше итти? — спрашивают иногда. — Медленно или быстро? Как лучше сберечь силы?
Ответ покажется неожиданным. Больше всего человек устает от медленного, прогулочного шага. Умеренно быстрый, бодрый темп лучше всего.
I ку, на поясе. Там же, с другой стороны, будет топорик в чехле и нож (если он не складной), тоже в чехле. Туалетная мелочь с полотенцем войдут в кармашек рюкзака. Блокнот с карандашом, бечевку надо положить в другой кармашек, чтобы их можно было вынуть, не развязывая рюкзака.
Осталось одеяло. Его лучш.' всего скатать скаткой, связать концы и перекинуть через плечо.
Теперь надо попробовать, как все прилажено, и надеть на себя снаряжение, пройтись немножко с ним. Все имущество в рюкзаке должно лежать удобно, не выпирать в спину, не тарахтеть. Общий вес такого снаряжения будет около 4 — 6 кг.
Все хорошо, как будто ничего не забыто. Нет, забыто! Нечем разжечь костер. Забыты спички. К спичкам следует присоединить лупу. Она заменит в солнечный день спички и, кроме того, пригодится для наблюдений в природе. Но иногда бывает так, что спички промокнут, и их хоть выкинь. Лупой огня тоже не добудешь ночью или в пасмурный день, и самым надежным оказывается тогда старинный способ высекания огня кусочком закаленной стали - кресала — о кремень.
Забыли еще компас. А какой же походный человек без компаса? Ну, вот, теперь-то уж наверняка все. Счастливого пути!
Как отдохнуть
Думаете — просто лег, полежал и отдохнул. Неверно. Сначала умойтесь, выполоскайте рот и тщательно вымойте ноги. Это уменьшает жажду, освежает. Теперь вам захочется пойти поиграть в волейбол. Даже после похода.
Как устроить удобный ночлег
Порядок марша
Первый привал сделайте через десять минут. Его назначение — поправить обувь, убрать складки, пригнать рюкзак, припомнить — не забыли ли чего-нибудь, а затем уж трогайтесь в путь. Дальнейшие привалы надо делать через каждые сорок минут и отдыхать минут пять-десять.
Где делать привал
Только не «на юру», то есть не там, где открытое место, где гуляет ветер: и маскировки нет, и простудиться можно. Место привала выбирайте в кустарнике, в лесу, в лощине или овраге, где греет солнышко, нет ветра и вас не видно.
Не на земле
Никогда не следует садиться или ложиться на голую землю или
Кровать может заменить «топчан». Ножки, на которых лежит настил из досок, можно сделать в виде отдельных небольших козел и на эти козлы просто класть сбитый двумя поперечинами настил с доской под изголовье. Такие топчаны гораздо легче убрать, если они не нужны. Сложенные, они занимают мало места. Ножки на раскосах — это второй способ, по которому можно построить топчан.
Около получаса надо на то, чтобы, имея топор, построить себе кровать в лесу. Четыре колышка с развилинами, забитые в землю: две перекладины на них и настил из прямых очищенных от сучьев жердей — вот и вся постройка. Настил придется покрыть еловыми лапами или сухим мхом. (От травы будет сыро.) Может статься, что колышков с развилинами не окажется. Тогда придется забить вместо одного по два колышка под углом и связать их лыком, гибкими ветками или веревкой.
В походной жизни одно постельное ный мат. Он _______________..
(обмолоченной цепом) соломы (мятая солома хуже). Кроме соломы, надо иметь шпагат. Мат вяжут на полу или на ровной площадке. Надо протянуть три-четыре куска шпагата в 150 — 175 сантиметров длиной к колышкам или гвоздям. Свободные концы шпагата около двух-трех метров сматываются для удобства вязки в моточек. Пучок соломы пальца в два толщиной укладывают на нижний натянутый шпагат, охватывают по
--- пригодится еще устройство — соломен-вяжется из прямой
44
Пионеры идут в поход
очереди свободными концами шпагата затягивая их. Солому в пучок надо уклады-
вать колосьями внутрь, ширина мата делается в 45—75 см. Когда мат связан, края соломы ровненько обрубают топором или ножом. Тонкий и узкий мат выдержит многодневный поход, он очень легок и может служить хорошей подстилкой при устройстве ночлега. Широкие маты из камыша — отличный материал при установке загоро-
Очаг можно сложить из кирпичей или из дикого камня (только не из известняка) на глине или из глиняных сырых кирпичей. Глину надо замесить пополам с чистым песком. Замеску сделать на вычищенной площадке. Глину месят, переворачивая лопатой и разминая колом или толкачом из обрезка доски. Труба в основании делается из глины, а выше на основание надо поставить плетень и обмазать толстым слоем глины.
Этот способ пригодится еще вот для чего: можно сделать хорошую коптилку для копчения рыбы, селедок, сала. Очаг для коптилки лучше всего выкопать в виде закрытой сверху дерном траншеи. От очага в земле же надо провести боровок, чтобы в коптилке не было слишком горячо, а над выходным отверстием борова поставить широкую трубу в метр высотой из плетня, обмазанного глиной. В ней будет коптиться добыча рыболовов, а то и просто запасы из кладовой: свежекопченое — вкуснее! Только огонь надо держать в очаге слабый, заглушая его хвойными лапами, сырой хвоей и шишками. Лиственное топливо употреблять не стоит: дым получается «невкусный». Лучше всего можжевеловые ветки. Сверху коптилку надо прикрыть ветками или листом железа. Если в коптилке будет ниже 40°, продукт будет вялиться, и его потом можно долго сохранять. Это так называемое «холодное» копчение. При более высокой температуре содержимое коптилки будет и коптиться и печься. Это копчение «горячее», оно проходит быстро, и полученные этим способом продукты надо быстро использовать.
Другой очаг в походе не требует никаких особенных приготовлений, но его надо уметь устроить. Два плоских камня, а между ними огонь — это уже гораздо удобнее, нежели просто костер. На камни можно поставить котелок, чайник, сковородку. Две рогатки и на них палка-перекладина — второе приспособление для установки котелков и чайников на костре. Просто жердь, крепко воткнутая в землю наклонно, — это третий способ, и, наконец, из трех жердей можно связать треногу. Но в двух послед-
них случаях для подвешивания надо привязать вырезанный из сучка крюк.
ДВЕНАДЦАТЬ СОВЕТОВ
на камень, это вредно. Подложите под себя доску, бревнышко, сядьте на пень, расстелите кусок палатки, садитесь на рюкзак, если в нем нет предметов, которые можно раздавить, только ни в коем случае не садитесь на сырую, холодную землю.
Кто дойдет?
Дойдут, конечно, все, но как? Одни так устанут, что еле доплетутся. А почему? Не умеют ходить. Произведем небольшой арифметический расчет. Наверное, вы видали — некоторые ходят вприпрыжку, как бы подскакивая на каждом шагу. Центр тяжести их тела всякий раз приподымается сантиметра на полтора. Что же получается? Подсчитаем: пройдет человек вприпрыжку десять километров, — на этом расстоянии он сделает, примерно, шестнадцать тысяч шагов, при каждом шаге приподнимая тело на полтора сантиметра, а всего на двести сорок метров. Это же лишняя работа, — все равно, что напрасно влезть на гору в четверть километра высотой. Надо избавиться от подскакивающей походки. Ходите плавно, ровно.
Когда петь песни
Плохой отряд от хорошего можно отличить по песням. Плохой поет песни только в начале похода, а хороший — и в конце. Конечно, очень приятно выступать с песней, с барабанным боем, но еще лучше с песней боевой, лихой дойти до места. Песня прогоняет усталость. Сильные, мужественные люди умеют петь, когда устанут.
Пить или не пить?
Летом на жаре в походе очень хочется пить. Но можно ли пить? Казалось бы, взял и напился. Но нет, пить вредно. Человек начинает потеть, слабеет и быстрее устает. Лучше не пить. А взять веточку черемухи, погрызть ее, она горькая, или. запасливо захватив с собою соли, бросить крупинку ее в рот. Горечь ветки или соль вызывает сильное выделение слюны, и пить не так хочется.
Приказ пришел ночью с гонцом из Агры. Полковнику постучали в окно террасы.
«Туземные полки взбунтовались в Мируте и двинулись в Дели. Приказываю немедленно выступить наперерез и препятствовать переправе через реку Хиндун ...»
Гаррис торопливо оделся. Два туземных джемадара на террасе ожидали приказаний.
— Одна туземная рота остается в линиях, две — в форту! — распорядился полковник. — Остальные собрать на плацу, в походном порядке. Через час выступаем.
— Слушаю, саиб! ..
Лидо Лалл-Синга, туземного капрала, расцвело счастливой улыбкой. Полковник не стал разгадывать ее значения. Пыхтя, он засовывал в каждый карман по пистолету.
«Если откажутся выступить, — первую пулю ближайшему мерзавцу, вторую — себе», думал полковник.
К веранде подвели оседланного полковничьего коня Робинзона. Гаррис поспешил к полю, освещенному дымными факелами.
Он не поверит глазам: все шестьсот человек сипаев уже выстроились на плац-параде в образцовом порядке. У людей были возбужденные лица, но стояли спокойно.
— Сипаи! — обратился к солдатам полковник. — Ваши товарищи в Мируте изменили присяге. Забыв честь и совесть, они взбунтовались против своей королевы. Ваш долг — образумить мерзавцев! .. Вы знаете, как сильны мы, саибы. Кто из вас хочет смерти у пушечного жерла?.. Я уверен, сипаи, вы расправитесь с изменниками, как они того заслужили! ..
* См. «Костер* №№ 4 и 5.
Полковник решил, что этого краткого слова будет достаточно. Он повернул коня.
— Шагом марш! .. — скомандовал полковник и замер, прислушиваясь.
Раздался мерный, ровный топот: сипаи двинулись.
Полковник облегченно вздохнул.
В полном боевом порядке все шестьсот человек вышли за ворота военной станции.
Был второй час ночи. Восточный край неба едва светлел, до восхода солнца было еще далеко.
Сипаи молча шагали вперед. Легкие пушки на конной тяге следовали за пехотой. Разъезды британских стрелков прикрывали отряд.
«Британцев всего полторы сотни», с тоской думал полковник.
Вскоре предстояла переправа с пушками через небольшую речку.
Вот уже виден изгиб дороги перед скатом к реке и небольшой лесок впереди.
Разъезд конных вдруг выскочил из лесу и повернул к ним навстречу.
Сипаи ускорили шаг. Они шли быстро, пожалуй, чересчур быстро ... И эти странные, напряженные лица!..
Конные приближались. Рослый совар скакал впереди, была видна уже его белая чалма и пригнутые вперед плечи.
И вдруг полковник, еще не видя издали ни лиц, ни мундиров, понял: повстанцы! ..
— . . .Аллигурцы! Девятый полк! .. Что так задержались? Мы вас ждали еще вчера! — кричал совар.
Громкие крики в ответ. Полковник оглянулся: пехота почти бегом бежала вперед.
— Стой! — закричал полковник.
Люди затоптались на месте.
46
— Огонь! — скомандовал полковник.
Ни одного выстрела.
— Огонь! ! — заревел полковник.
Сипаи не слушались команды.
— Лалл-Синг, сюда! — крикнул полковник.
Лалл-Синг подъехал к полковнику на своем худом гнедом коньке.
— Почему они не стреляют, Лалл-Синг?
— Не взяли патронов, саиб,—сказал Лалл-Синг. — Широкая улыбка расцвела на его лице.
— Что? Не взяли патронов? Я тебя убыо, мерзавца! — задохнулся полковник.
— Сипаи!.. К нам!...— кричал рослый всадник в белой чалме. — Мирут восстал. Три наших полка идут на Дели. Конец наступает саибам! .. Идите к нам, аллигурцы! ..
Он был совсем близко. И тут полковник Гаррис разглядел длинные волосы индуса, свисающие из-под белой мусульманской чалмы, и знакомый, дерзкий оскал улыбки.
— Тот самый! .. Панди! ..- Проклятый индус! .. — Полковник выстрелил.
Панди припал на секунду к шее коня и тотчас выпрямился снова.
— Переходите к нам, сипаи!.. — кричал Панди. — Индусы, мусульмане, маратты! Чего вы ждете? Чтобы полковник запорол вас на плац-параде? .. Чтобы саибы разорили ваши дома в деревне?.. Переходите к нам!
И сипаи, подкинув мушкеты, с радостным воем ринулись к своим. Туземные канониры, обрубив постромки, с ликующим криком устремились вперед, перегоняя пеших.
— Стой!.. Ни с места! — охрип полковник. — Огонь по мерзавцам!
Защелкали редкие выстрелы — это подтягивались с флангов британские стрелки.
В ответ густо полетели сипайские пули.
— Пушек не оставлять! — командовал Панди. — Пушки нам будут нужны.
Человек семьдесят побежало обратно к брошенным пушкам, стрелки встретили их огнем, вокруг малой кучки британцев, оставшейся на дороге, завязался рукопашный бой.
Полковник кивком головы подозвал к себе лейтенанта Франка.
— Обратно в форт! — сказал полковник.
Франк отъехал, короткая команда вполголоса, и стрелки-британцы начали подъезжать, смыкаясь кольцом вокруг обоих офицеров.
Пробиться обратно в Аллигур.
Это еще было возможно. Британцы были все на конях, хорошо вооружены и отстреливались яростно. Они уже почти пробились, разрывая нестройный круг сипаев.
И вдруг лейтенант Франк тронул Гарриса за рукав.
— Смотрите, полковник! — сказал Франк.
Он указывал в сторону Аллигура.
Гаррис приложил к глазам подзорную трубу.
Уже рассвело, первые дымные лучи встающего солнца легли по равнине.
И в свете восходящего солнца Гаррис разглядел в подзорную трубу какое-то движение в левой башне форта.
Самая большая пушка медленно повернулась, облачко дыма поднялось над фортом, грохот орудийного выстрела потряс воздух.
Пушка стреляла по дороге.
Гаубичный снаряд упал совсем близко и разорвался, взметнув землю.
— Стреляют в нас! — сказал лейтенант Франк.
Гаррис опустил трубу.
— Изменники! — сказал Гаррис.
Кольцо сипаев смыкалось вокруг них. Одна за другой две пули просвистели у самого уха Гарриса.
— Надо уходить! — сказал Франк.
— Нет! — сказал Гаррис.
Он слышал, как жарко зашлепали пули по листве соседнего дерева. Сипаи подступали ближе, он видел их лица, яростный блеск их глаз.
Молодой индус пробился к полковнику из толпы. Индус был бледен.
— Беги, саиб! — сказал индус. — Они застрелят тебя. Беги!..
Кровь хлынула полковнику в лицо, он сжал в руке пистолет.
— Разве ты не знаешь, Мунгар, — медленно сказал полковник, — разве ты не знаешь, что британцы никогда не бегут? ..
Он в упор выстрелил в индуса.
— Напрасно, полковник, — сказал Франк. — По-моему, совет хорош. Глядите!..
Большой отряд конных выезжал из лесу. В свете дня теперь уже ясно виден был широко раскинувшийся лагерь повстанцев на том берегу реки. Позади был Аллигур. Оставалась едва приметная тропка в джунглях и быстрые кони, которые еще могли их унести.
— Совет хорош! — повторил лейтенант Франк. Он заставил полковника повернуть коня, и они поскакали.
За лесом пошло кукурузное поле, потом редкий кустарник. Полковник скакал через поле наискосок.
Британские стрелки давно рассеялись по лесу. Пушечная пальба доносилась из-за реки; потом запахло дымом: где-то близко горели джунгли.
Полковник видел костры большого привала за лесом: там расположились повстанцы.
Он скакал дальше и дальше. Франк давно отстал.
Солнце поднялось высоко, зной и жажда томили полковника.
Британцы были все на конях и хорошо вооружены.
За бамбуковыми зарослями открылась широкая мощеная дорога. Полковник погнал коня по дороге.
Дорога была странно безлюдна. Впереди полковник увидел гряду невысоких холмов, за холмами блеснула светлая полоса реки ...
«Да ведь это дорога в Дели!» узнал Гаррис.
Неужели конь унес его так далеко? Гаррис попытался определить время по солнцу. Было не меньше трех часов пополудни.
Ему хотелось пить. Деревенский дом стоял у самой дороги, в нем было тихо, точно все покинули жилище. Гаррис стукнул в плетеную из прутьев стену. Никто не отозвался.
— Где взять воды? Наполовину высохший пруд виднелся впереди, у шоссе, — не пруд, а стоячая лужа в глинистых берегах. Напиться из лужи? Невозможно! Гаррис дал шпоры коню. Вперед!..
Впереди — Дели. Древняя крепость, резиденция короля, старый укрепленный город. В Дели — сильный туземный гарнизон, прекрасные стрелки, саперы, лучшая в стране артиллерия. В Дели — несметные запасы пороху, ядер. Неужели бригадный генерал в Дели откажет ему в батальоне стрелков, чтобы усмирить аллигурских бунтовщиков? Гаррис шпорил своего Робинзона.
Облачко пыли поднялось впереди на дороге. Кто-то скакал навстречу.
В домах селения, прилегшего к самому шоссе, — тишина. Ни полоски дыма не струится над тростниковыми крышами. Точно деревня вдруг поднялась и ушла, — вся до последнего человека.
Облачко пыли все ближе и ближе. Скоро Гаррис разглядел: верховой в форме улана королевских войск.
Встречный шел карьером. Гаррис уже видел треугольник леопардовой шкуры на высокой уланской шапке и морду коня, облитую пеной.
Улан подскакал и круто осадил своего коня.
— Назад! — крикнул улан. — Поворачивайте назад, полковник.
— Что такое?—спросил Гаррис, оторопев. — Что случилось?
— Дели взят! — сказал улан. —- Занят восставшими полками.
Он спешился и, подбежав к пруду, погрузил в грязную воду разгоряченное лицо и руки.
Только тут Гаррис увидел пятна крови на мундире, разодранный рукав, весь затылок в известке, точно в грязной пудре ...
— Без единого выстрела! — повторил улан. — Без сопротивления!
Гаррису казалось, что он слышит это в бреду.
Дели — лучшую крепость в стране — без боя отдали восставшим полкам? А как же знаменитый форт? Пушки? Три полка? Арсенал? Бастионы?
— Все отдали! — сказал улан. Он уже вытирал лицо полой нарядного белого мундира. — Первые повстанцы выступили из Мирута еще вчера в полночь. Все деревни по дороге снимались и шли за ними. К утру были под Дели. Прошли по пловучему мосту, таможенного чиновника — в воду, стража салютовала
48
у ворот. Ворота — настежь, шесть тысяч сипаев да тысячи две крестьян без препятствий вошли в город.
— А гарнизон? Полковник Риплей?
— Полковник Риплей убит,—сказал улан.— Гарнизон весь на стороне повстанцев. Обнимались, как братья. Ни одного британского солдата не оказалось в Дели в решающую минуту ...
Улан вернулся к своему коню, жестом отчаявшегося человека подтянул подпругу...
— Одно успели сделать наши, — сказал улан, — взорвали арсенал. Два молодых лейтенанта— отчаянные смельчаки. Должно быть, погибли.
— А майор Аббот? А его туземные стрелки? — не мог опомниться Гаррис.
— Майор Аббот бежал пешком, бросив коня, бросив оружие, по Курнаульской дороге ... А его Стрелки сейчас' расстреливают в кордегардии своих офицеров.
Дурнота подкатила Гаррису под сердце, — он стоял на солнцепеке. Или это от услышанных новостей?
Улан заметил резкую бледность на лице офицера.
— Погодите, полковник, я сейчас вам помогу! ..
Он зачерпнул воды все из той же лужи и облил Гаррису голову грязной водой.
— Назад, полковник! — сказал улан.
Оба вскочили в седла и рысью пустили коней назад, по пустынному шоссе.
— Теперь нам надо подумать, как бы вернее до наступления ночи добраться до Курнаульской дороги, — сказал улан.
КАЛЬКУТТА
Теплый серый туман надолго скрыл из виду близкую землю. Когда туман рассеялся, пассажиры «Оливии» увидели красный глинистый срез высокого берега и буйную тропическую зелень над ним. Большой правительственный пароход, дымя широкой черной трубой, двинулся к ним навстречу от берегового мола.
— Идут ли еще вслед за вами суда с войсками на борту?—спросили с парохода.
— Нет, — ответили с «Оливии».
— Приготовьтесь, мы берем вас на буксир, — просигнализировали с парохода.
Пароход пыхтел и стучал, посылал «Оливин» клубы грязного дыма; но все же шел очень быстро. Скоро «Оливия» вошла в устье Хуггли, одного из рукавов огромной дельты Ганга. Они шли у правого берега и не видели левого: так широк был рукав. Пассажиры «Оливии» столпились на палубе, глядя на не
знакомые места. Дженни видела однообразный, плоский берег, песчаные отмели, заваленные водорослями, омытые морским прибоем, кой-где хижины, как большие снопы лежалой соломы.
«Это ли Индия? — думала Дженни. —' Где же пальмы?»
Показались и пальмы, на другом берегу. Хуггли стала уже, извилистее, пальмы веселой рощей столпились у воды, среди зелени замелькали европейские дома. «Оливия» шла вверх по Хуггли, вслед за пароходом. Потом показались низкие индийские бенгало,' сады, еще поворот — голые беленые стены осьми-угольного форта, пушки и военные суда в порту.
— Вот и Калькутта! — сказал капитан Бедфорд.
Дженни ничего не увидела в Калькутте в первый день: ее пронесли в закрытых носилках, сквозь тесноту, говор и крик центральных улиц, в европейскую часть города. Капитан Бедфорд отправил Дженни к своей дальней калькуттской родственнице, миссис Томп-сен, а сам поехал в штаб.
Бенгало миссис Томпсен стояло среди садов. По англо-индусскому обычаю все слуги в доме вышли к гостье навстречу. Миссис Томпсен дожидалась у дверей. Весь легкий дом миссис Томпсен был окружен верандой, а веранду прикрывали занавески из тростника, украшенного бусами. Все колыхалось и слегка звенело под ветром. «Сегодня хорошо: не жарко, ветер с моря!» сказала миссис Томпсен. Она повела Дженни смотреть свое бенгало. В полутемных комнатах было прохладно, на чисто выметенных глиняных полах лежали пестрые травяные половики. Молодая служанка в углу гостиной дергала шнур большого веера, укрепленного под потолком.
— Это — пунка, — сказала миссис Томпсен. — Жизнь в Индии без пунки невозможна.
На обед подали рыбу, бананы и сладкий рис. Потом миссис Томпсен повела Дженни в сад. Множество слуг шумело и суетилось вокруг дома. Белые и розовые магнолии цвели повсюду — и у террасы, и под окнами, и на пороге кухни. Среди полуголых слуг-индусов странным казался солдат-шотландец в полной кавалерийской форме: в высокой шапке с темными перьями и в короткой шотландской юбочке над тесно облегающими ноги синими суконными рейтузами кавалериста. Солдата с начала восстания приставили к дому миссис Томпсен для охраны.
На ночь Дженни отвели большую комнату с окном на веранду. Дженни уснула крепко, а утром ей рассказали, что ночью под самое окно кухни подбежал шакал и повар отогнал
4 .Костер- № 6-1144
49
его, кинув сандалией. Никого в доме это не удивило: шакалы здесь постоянно бродили по ночам вокруг домов и выли, как собаки.
* * *
Мистер Бедфорд вернулся в тот день на «Оливию» из штаба с важными новостями.
В городе военное (положение. Туземную часть калькуттского гарнизона (поспешно разоружают. Связь с Верхним Бенгалом прервана. Почтовые кареты не ходят. На много миль за Аллахабадом повалены телеграфные столбы, перерезаны провода, сообщения нет. Только с Агрой еще сохранилась связь, и оттуда ждут вестей о положении в стране.
— В Калькутте еще не опомнились от первых телеграмм из Агры, — сказал мистер Бедфорд. — Город и форт Дели в руках восставших полков. Я сам видел в штабе.
— Дели? Вот чертовщина! — сказал майор Бриггс.
— Скрестные города и деревни присоединяются к повстанцам. Короля Дели провозгласили главой нового правительства. Сипаи укрепляются в городе.
— Чертовщина! — повторил майор. Он даже вынул трубку изо рта.
— Приказа о выступлении можно ждать каждый день, — сказал капитан Бедфорд.
Этот день, день прибытия в Калькутту, был вдвойне хлопотлив для майора Бриггса. После обеда у него в каюте появился Финеас с таинственным сообщением.
— Переодевается! — доложил Финеас.
— Наворачивает чалму под шляпу! — шептал он минуту спустя.
— Кликнул Сама, и готов итти! — в волнении сообщал Финеас еще через две минуты.
Разговор шел о Мак-Фернее.
— Посмотрите на него, сэр, он похож на индуса, одевшегося европейцем! — ужасался Финеас.
— Тем лучше, тем лучше, — прохрипел майор.
Сошедший с борта «Оливии» на берег Мак-Ферней, в своей широкополой шотландской шляпе поверх индусской чалмы, защищающей голову от жестокого калькуттского солнца, в дымчатых очках, с темными, как бронза, щеками, действительно походил на индуса, одевшегося европейцем.
— Тем лучше! — еще раз очень быстро сказал майор.
Майор тотчас послал Финеаса к начальнику калькуттской полиции^
Мак-Ферней, вскинув на руку дорожный мешок, тихо побрел по улицам знакомой Калькутты, сквозь толчею калькуттского базара, мимо улицы Башмачников, и улицы Тка
чей, к восточному закоулку базара, где был у него знакомый перс, продавец книг.
Войдя под навес персидской лавки, Мак-Ферней долго рылся в старинных связках, пахнущих кожей и пылью. Сам успел уснуть на улице, у дверей. Когда Мак-Ферней вышел из полутемной лавки на волю и зажмурился от ослепительного солнечного света, к нему подошли два полисмена.
— По распоряжению начальника полиции! — сказал старший из них и положил руку на плечо Мак-Фернея.
Мак-Фернея повели. Мгновенно собралась толпа. Продавцы ковров, корзин, бананов, рыбы, бросая свой товар, выбегали из лавок. Сам проснулся и бросился вслед. Бедный пес, он опоздал, он не смог пробиться сквозь плотную толщу босых ног: такая толпа собралась на базаре посмотреть, как саибы арестуют саиба.
Глава одиннадцатая
УХОД ПАРИИ
Весь тюремный двор всполошился: в джел-хану привели саиба. Саиб носил чалму под шляпой и был смугл, как уроженец Индии, но кто же в Индии не отличит британца от индуса? Сами саибы могли думать, что им угодно, но заключенные уже в первую минуту прекрасно знали, что ,новый пленник — англичанин.
Мак-Ферней-саиб, казалось, нисколько не был огорчен тем, что попал в калькуттскую тюрьму. Он очень быстро подружился с заключенными. С крестьянами, кузнецами, башмачниками он говорил на их собственном языке. Скоро вся джелхана знала его быстрые шаги, клочки седых волос над загорелым лбом и добрые синие глаза.
Лелу Мак-Ферней приметил в первый же день. Длинная белая юбка с каймой и белый шерстяной платок, хитро завернутый вокруг головы и плеч, отличали Лелу среди других женщин.
— Откуда ты родом, девочка? — спросил Мак-Ферней-саиб.
— Раджпутана, — ответила Лела.
Мак-Ферней кивнул. Он знал эту страну. Но еще ни разу до сих пор не бывал в северо-западной ее половине, где безводные степи преграждают дорогу путешественникам, где бродят полудикие, еще не вполне покорившиеся англичанам племена.
Вечером Лела сидела, скрестив ноги, на плитах двора и пела тихонько:
Белым сари прикрою лоб, Белым сари закутаю плечи. Далек мой путь, труден мой путь, Далек мой путь до Дели...
50
Мак-Ферней присел подле нее и стал слушать. Лела пела:
Леса стоят за пути.
О Сакра-Валка!
Тигры бродят по пути, О Чунда-Сакра! ..
— Где ты слыхала эту песню? — встрепенулся Мак-Ферней.
— Я сама сложила ее, — сказала Лела.
Мак-Ферней достал из кармана карандаш и маленькую тетрадку. Он, казалось, был очень взволнован.
— А эти слова припева? Чанда? .. Сакра-Валка? Где ты научилась этим словам? Что они значат?
— Не знаю, — сказала Лела. — Я слышала их от моей матери.
— У вас в стране все так поют?
— Нет, — сказала Лела. — Моя мать знала слова, которых никто не знает. Она была браминка.
— У кого она им научилась? — спросил Мак-Ферней.
— У деда, — шопотом сказала Лела. — И у брата деда, Рунавата. О, брат моего деда знает молитвы и заклинания, каких не знает никто, даже самые старые старики. Он умеет заклинать змей, летучих мышей и крокодилов. Он — факир.
— Как его найти, твоего деда? — спросил Мак-Ферней.
Лела замахала руками.
— Нет, нет, искать его не надо, он очень злой. Все равно он тебе не скажет.
Мак-Ферней записал к себе в тетрадку слова Лелнной песни и задумался.
Раджпуты позднее других арийских племен спустились с гималайских предгорий в долину Верхней Индии. Загнанные на много столетий в неприступные горы, огражденные пустыней, раджпуты, также как и пикты в Шотландии, быть может, сохранили в своем языке самые древние слова и заклинания.
Сопоставить остатки этих слов в обоих языках — и тогда можно было бы объяснить многое в древнейшей истории родственных друг другу народов Европы и Индии.
«Отсюда, из Калькутты, я пойду в Раджпу-тану», думал Мак-Ферней.
Он, казалось, нисколько не горевал о том, что его окружают высокие стены джелханы.
Зато сильно горевала о том Лела.
Несколько раз она пыталась напомнить Чандра-Сингу о его обещании, но он только кивал головой, расписанной чёрными полосами, и таинственно улыбался.
— Терпи, Лела, — говорил Чандра-Синг. — Терпи! Ты — дочь Панди!
Время проходило, и Чандра-Синг заметно веселел за своей глиняной оградой. Вести с
воли в джелхану долетали к Чандра-Сингу неуловимыми путями — с полоской индийской бумаги, переданной ловким посланцем, через таинственный знак углем на беленой стене...
Повстанцы укрепляются в Дели.
Окрестные города и деревни присоединяются к восставшим полкам.
Британцы бегут из всех городов и военных станций Верхней Индии ...
Неприкасаемый веселел день ото дня. Наконец пария шепнул Леле:
— Сегодня ночью ... Сегодня в полночь мы уйдем отсюда.
Лела не проглотила ни зернышка вареного маиса, розданного в тот день на завтрак, — так сдавило ей горло волнением. К полудню она легла, обернув голову под платком мокрой тряпкой, на голые плиты, у загородки для больных, на солнечной стороне двора, и пролежала так весь день до заката. Жаркое солнце палило ей ноги и спину, нагнетало кровь в голову, в мозг, в ушах у Лелы звенело, мутилось сознание, — она не шевелилась.
«Девчонка заболела! — подумал о Леле тюремщик-афганец. — Здоровая не ляжет так на солнце на целый день без прикрытия. Себя не помнит...» Он пнул Лелу ногой. Она даже не застонала.
— Что такое с девчонкой? — спросил маленький саиб.
— Чумная или помешанная! — сказал афганец. — С утра лежит, не ест, не пьет. Даже не плачет.
— Не плачет? — сказал саиб. — Вынеси ее за первые ворота, Руджуф; если до ночи не очнется, вели увезти к чумным, на свалку.
Афганец осторожно и брезгливо, как падаль, поднял худенькое тело Лелы и понес прочь.
Между наружными и внутренними воротами тюрьмы, в закоулке, позади каменной будки сторожа, он положил ее на землю, чтобы наутро, если не очнется, увезти с другими на кладбище. Чума, частая гостья индийских тюрем, не была ему внове.
Так Лела пролежала на земле несколько долгих мучительных часов. Когда стало темно и стража в последний раз обошла все ворота, она услыхала, что кто-то тихо подходит к ней. Чья-то рука сует ей под платок измятую рисовую лепешку. .. Она узнала маленькую руку Мак-Фернея.
— Спасибо, Мак-Ферней-саиб! Как мне отслужить тебе?
— Выйдешь на свободу — отслужишь, — сказал Мак-Ферней.
— Я сделаю все, что ты мне скажешь, — прошептала Лела.
— Разыщи дом Томпсен-саиба на Западных
SI zf-
холмах, за Калькуттой, спроси там девояку Дженни, дочь полковника Гарриса... Скажи ей, что я здесь, в джелхане, что завтра меня будут судить.
— Кто она тебе? Родная? — спросила Лела.
— Нет, мы попросту с нею друзья, — ответил Мак-Ферней. .
— Так же, как мы с тобой?
— Да, Лела, так же, как мы с тобой.
— Если она твой друг, значит она и мой друг, — с глубоким убеждением сказала Лела. — Я не люблю ходить в дома саибов, но для тебя я пойду к Дженни-мем-саиб.
За час до полуночи сторож у наружных ворот увидел, что из внутренних ворот, не останавливаемый никем, выходит пария, осужденный, с черными полосами на лбу. Пария подошел к полумертвой девочке, лежавшей у стены, и тут сторож увидел двойное чудо: чумная ожила и встала на ноги, а немой заговорил. Сторож хотел крикнуть, хотел их остановить, но сам онемел от изумления: неприкасаемый спокойно подошел к наружным воротам. Сторож опомнился было и шагнул к нему. Но пария поднял руку.
— Не подходи!.. Коснусь! .. — сказал пария.
Сторож отскочил назад, как от змеи. Он был брамин. Одно прикосновение — и он потеряет касту!
Не касайся меня! — завопил сторож. — Не касайся меня! ..
Пария шел к нему.
— Ключи от ворот, — сказал пария.
— Бери! .. — сказал сторож и ничком упал на землю. Он отбросил ключ далеко от себя, чтобы пария не задел его краем одежды.
Ключ повернулся в замке. Сторож закрыл лицо руками и не смотрел. Он только задрожал еще сильнее.
Если бы сторож решился приподнять лицо от земли, он увидел бы, что вслед за парией из ворот тюрьмы вышла высокая девочка-подросток, закутанная в белое сари. Девочка крепко держалась за руку своего спутника, точно нисколько не боялась стать парией.
Глава двенадцатая
СУД НАД САИБОМ
Прошло пять-шесть дней. Дженни привыкла к вечно открытым дверям в доме Томпсенов, к тростниковым занавескам, шелесту веера под потолком, к глиняному полу и к вою шакалов по ночам.
Из дому Дженни никуда не отпускали: • в городе было тревожно.
Ночью наступала кромешная тьма: военное
положение.. Все балы, собрания и вечерние концерты были отменены. В Вильямс-форту стояли двойные дозоры. Многие офицеры и видные чиновники перевели свои семьи в форт, под защиту пушек, или на военные суда в порту. В Калькутте с тревогой ждали вестей из глубины страны.
И вот Агра, крепость Агра, телеграфная связь с которой сохранялась до последних дней июня, вдруг замолчала.
Неужели в Агре восстали туземные полки?
Только тут началась настоящая паника в Калькутте. Генерал-губернатор, лорд Каннинг, слал отчаянные телеграммы командующему бенгальской армией, генералу Ансону, в Симлу. Ансон не отвечал. Куда же девался командующий? Неужели он до сих пор охотится на тигров среди прекрасных холмов Симлы?
Генерал Герсей рассылал приказы на свой страх и риск. Все суда и военные транспорты, шедшие мимо берегов Индии в Бирму и «в Китай, приказано было задерживать и направлять в Калькутту. Часть прибывающих войск немедленно отправляли в глубь страны. Капитан Бедфорд каждый день ждал приказа о выступлении.
Несколько раз Бедфорд приезжал к Томш сенам встревоженный и говорил с Дженни. Дольше оставаться в доме Томпсенов было невозможно: в городе было неспокойно, и миссис Томпсен собиралась переехать в Вильямс-форт, под защиту фортовых пушек.
Так прошло еще несколько дней. Дженни сидела взаперти, за тростниковыми занавесками томпсеновской веранды. Одно обстоятельство смущало ее: на второй день после их прибытия в Калькутту в дом миссис Томпсен прибежал Сам, пес мистера Мак-Фернея. Должно быть, он нашел путь по следу мистера Бедфорда. Сам визжал и терся о ноги Дженни, точно просил ее о чем-то. Но куда же девался хозяин собаки? Сам ничего не мог на это ответить, а только тыкался уродливой толстой головой в ноги Дженни и жалобно скулил. Дженни приютила Сама до поры до времени у себя.
События начались через несколько дней. Рано утром, когда все в доме еще спали, Дженни вышла в сад. В дальнем углу сада, под большим платановым деревом, она увидела чьи-то маленькие босые ноги. Там кто-то стоял, укрывшись в листве. Едва Дженни подошла ближе, смуглая рука раздвинула ветви, и чей-то быстрый певучий голос спросил:
— Ты Дженни, дочь Гарриса-саиба?
— Да, я, — ответила Дженни. И тотчас навстречу ей из-под дерева выскочила смуглая девочка-индуска в белом шерстяном плат-
52
ке, прикрывавшем лоб до самых бровей, в длинной запыленной юбке.
— Твой друг Мак-Ферней-саиб заперт в джелхане, — быстрым шопотом сказала девочка. — А ты гуляешь по саду и ничего не знаешь, ай-ай!.. — Девочка всплеснула руками. — Сегодня его судят на суде саибов! .. А что если судья велит бить его плетьми до трехсот раз!.. Скорее иди, спасай своего друга! ..
— Мистер Мак-Ферней? В джелхане? Плетьми?.. Как мне найти его? — испугалась Дженни.
— На базаре спроси — всякий скажет! — махнула рукой девочка и убежала.
Девочка поспешила к себе. Она собрала все, что у нее было: двухфунтовую бумажку, давно когда-то подаренную отцом, четыре серебряных шиллинга и немного мелкой монеты. Сам, точно почуяв что-то недоброе, ткнулся ей в колени толстой печальной мордой. «Надо взять и его!» подумала Дженни. Она привязала короткий ремешок к ошейнику собаки, захватила зонтик и вышла с Самом за ограду. Все еще опали в доме, никто не заметил ее ухода. * * *
В тот день капитан Бедфорд приехал в дом к миссис Томпсен раньше обыкновенного. Капитан был взволнован: приказ наконец получился. Его назначали начальником большого орудийного поезда, отправляемого из Калькутты на помощь британским силам, осаждающим Дели. Выступать надо было через несколько часов.
И в такой день Бедфорд не застал Дженни дома. Весь глиняный пол в комнате бедной миссис Томпсен пропах уксусной водой: она лежала у себя в спальне с примочкой на лбу. Миссис Томпсен была перепугана насмерть: Дженни ушла из дому рано утром без провожатого, одна, никому не сказавшись Что за чудеса? Капитан Бедфорд два часа подряд шагал взад и вперед по гостиной мис
сис Томпсен и усыпал пеплом своей сигары все пестрые цы-новки на полу. Слуги обыскали двор, сад, соседние улицы, — Дженни не нашлась. И только в пятом часу пополудни, когда капитан Бедфорд хотел уже досылать в полицию, Дженни вернулась, сияющая, без Сама и без двухфунтовой бумажки. Бедфорд так и не добился от нее ни слова о том, где она была.
Два фунта стерлингов спасли Мак-Фернея. Обвинение было так шатко: «Будучи англо-инду-сом по рождению, обвиняемый выдавал себя за британца чистой крови ...» Англ о - индусского происхождения обвиняемого никто до-
казать не мог — свидетели не явились. Один только цвет кожи даже по британским законам в Индии не являлся достаточной уликой. А пришедшая на суд девочка, Джеральдина Гаррис, несомненно англичанка, предлагала свое поручительство за обвиняемого и два фунта стерлингов в залог. Поручительства судья не принял: мисс Гаррис еще не достигла того возраста, при котором она могла бы свидетельствовать в суде, но два фунта стерлингов как залог показались судье достаточно солидной суммой.
— Для Великобритании это, конечно, небольшие деньги, — вздохнул про себя судья’ — но здесь... Юная мисс Гаррис, должно быть, не знает, как много риса, сладких плодов, табаку, вышитых тканей можно купить в Индии, стране нищеты, на два фунта стерлингов!.. — И судья освободил Мак-Фернея под залог до выяснения всех обстоятельств дела.
— Хорошо, что ты нашлась, Дженни, — сказал капитан Бедфорд, когда все в доме наконец успокоились и Дженни накормили обедом. — Приказ о моем назначении уже есть, сегодня ночью выступаем. Форт Аллигур у нас на пути, — я привезу тебя прямо к отцу.
53
Глава тринадцатая
ВЕСТНИК ИЗДАЛЕКА
Чандра-Синг ждал Лелу в условленном месте — в узком переулке за водокачкой. Они прошли тесными, кривыми улицами, где навесы домов сходились над головой, по зловонным лужам, сквозь невообразимую нищету и грязь туземной части Калькутты, и остановились у какого-то низкого каменного здания без окон, похожего не то на склад, не то на брошенную мастерскую. Внутри в полутемноте их дожидалось несколько человек. Один, немолодой индус в одежде крестьянина, весь запыленный, словно после долгого пути, с избитыми в кровь ногами, встал навстречу Чандра-Сингу.
— Вот я принес тебе, Чандра-Синг, — сказал крестьянин.
Он подал Чандре свернутый в трубочку листок плотной индийской бумаги.
Чандра-Синг прочитал молча, очень внимательно, потом сказал:
— Хорошо. Теперь расскажи мне, что ты сам видел и слышал, Ордар-Синг.
— Много видел и еще больше слышал, Чандра, — сказал крестьянин. — Наш город Дели стоит крепко, до восемнадцати тысяч крестьян и вольных сипаев уже собралось в городе ... Большие беды терпят саибы под Дели. Не ждал генерал-саиб, что наши возмутятся против него, не готов был к войне. Крестьяне не помогают саибам, слуги разбегаются, фуража нет. Даже лекарей и лекарств нехватает. Много больных среди саибов, сам Ансон, генерал-саиб, умер от холеры.
— Хайза! .. — сказал Чандра-Синг. — Слишком много трупов плывет по Гангу. Слишком много людей умирает: в стране — голод. Оттого хайза, холера, снова начинает шагать по полям Индии! Рассказывай дальше, Ордар-Синг! ..
— Каждый день саибы собираются на совет. Сердца их печальны: стены Дели высоки и крепки, а больших осадных пушек, чтобы пробить стены, у саибов нет. Генерал-саиб просит помощи у своей королевы, но везти войска из страны фарингов кружной дорогой очень долго, а ближним путем, через Александрию, не пускает египетский -султан ...
«Наши посланцы ходили в Пешавар и дальше в патханские земли, и патханы в свои?? землях пустили слух, будто королева фарингов Виктория-мем-саиб прислала письмо с приказом: всех магометан в Индии обратить в христианство. Слух этот дошел до египетского султана, и египетский султан .сказал: ^Виктория-ханум обратит в христианство правоверных Индии, а потом начнет добираться
и до правоверных моей страны! Пускай фа-ринги привозят свои войска в Александрию, я поставлю пушки на берегу и не пропущу их войско через мою страну!» Так сказал египетский султан.
Все засмеялись.
— Хороший слух пустили патханы! — сказал Чандра-Синг.
— Очень злы саибы, — продолжал Ордар-Синг. — Они сами укрепили наш Дели, сами сложили несколько лет назад тысячи бомб и ядер в делийские склады. На последнем совете саибы решили: просить Калькутту собрать большие пушки и повести осадный поезд под стены Дели.
— Осадный поезд? — сказал Чандра-Синг. Лицо его стало серьезно.
— Да, и этот ° поезд уже выходит в путь! — Молодой ласкар с красивым лицом, измазанным копотью, вступил в разговор. — Все, что были тяжелые гаубицы у нас в Дум-Думе, в пушечной мастерской, вошли в поезд и много больших мортир из Вильямс-форта. Капитан Бедфорд поведет поезд, уже есть приказ.
— Каково прикрытие? — живо спросил Чандра-Синг.
— Королевские стрелки, человек пятьсот. Орудийная прислуга вся наша.
— Так. Очень важная новость, — сказал Чандра-Синг. — Ты говоришь, поезд отправляется скоро?
— Да. Завтра или послезавтра. Приказ уже есть.
— Этот поезд не дойдет до Дели, — сказал Чандра-Синг. — Его перехватят на пути.
Чандра-Синг помолчал.
— Наши должны узнать, — сказал Чандра-Синг. — И узнать во-время.
Он оглядел всех.
— Я пойду! — сказал крестьянин, принесший письмо.
— Нет! — Чандра-Синг поглядел на его ноги, избитые о дорожные камни. — Тебе надо отдохнуть, Ордар-Синг, путь далек.
Чандра-Синг перевел взгляд, и глаза его остановились на Лёле.
Лела ждала, боясь перевести дыхание, точно предчувствуя, что он сейчас скажет.
— Пойдет девочка! — сказал Чандра-Синг.
Все повернулись к Леле.
— Девочка сделает все, что нужно, — сказал Чандра-Синг.
— Пускай она будет 'осторожна! — сурово сказал крестьянин, принесший бумагу^ — Ходсон-саиб ...
— А-а!.. Тощий саиб! .. — все заговорили сразу. Все слыхали о тощем саибе и о его быстроходном верблюде.
— Ходсон-саиб сколотил недавно секрет
54
ный корпус «туземцев-разведчиков». Чем он платит своим разведчикам, — золотом или ложью, — не знаю, только хитер тощий саиб: видно, мать его дружила с дьяволом. Люди Ходсона узнают, что где делается, и доносят ему обо всем.
— Изменники! Сыны бесчестных отцов!
— Нимук-харам! .. Ломающие соль! — с презрением сказал Чандра-Синг.
— Нимук-харам! .. Отступники! — Молодой ласкар яростно плюнул на землю.
«Нимук-харам» — ломающий братскую соль, нарушающий общую трапезу, изменник — этим словом собравшиеся клеймили тех, кто продался саибам.
' — Они всюду! — сказал Ордар-Синг. — На базаре, на улице, в курильне, в бане, на мосту, на почтовой станции ... Они узнают, кто куда идет и зачем. Они расспрашивают детей. Пускай девочка будет осторожна. .
— Ее повезут в лодке, — сказал Чандра-Синг.
Лодка ждала Лелу на тихом берегу Хуггли, под прикрытием древесных .ветвей. Много дней Лела слушала удары весел по воде, плеск реки и негромкий говор лодочников. Из рукава дельты лодка вошла в широкие воды Ганга. Лела сидела под травяным навесом, прижимая к груди бамбуковую палочку, с двух концов запечатанную воском. В палочке было письмо, которое ей поручили передать. Она повторяла про себя наставления Чандра-Синга.
— Пойдешь вверх по реке, правым берегом, — сказал ей Чандра, — с того места, куда привезет тебя лодка. Иди все правым, лесистым берегом, увидишь песчаный откос и одинокое дерево тамаринд, над самым отко
сом. Здесь сверни в лес, иди прямо на север, лесом, — не бойся ничего. Увидишь плешины в лесу, выжженные места, иди дальше через плешины. Костры увидишь, опаленный лес, — не бойся костров, не бойся горелого леса, иди все дальше, дальше. На лужайке в лесу увидишь пустой, оставленный храм, храм обойди и тропинкой с правой стороны выйдешь к деревне. Посреди деревни — круглый копаный пруд. Иди к большому дому против пруда, стучись, опрашивай начальника, джемадара. Выйдет начальник, скажи ему: «Тигр идет на водопой». А он тебе ответит: «Охотник ждет в кустах». Тогда отдай дже-мадару бамбуковую палочку с письмом, — он будет знать, что с нею делать.
— Тигр идет на водопой, — повторила про себя Лела. — Что же это значит?
Через много дней лодка остановилась у песчаного мыска, где в воды Ганга вливался какой-то узкий безыменный приток с поросшими лесом берегами. Лела простилась с лодочниками и вышла на берег. Чандра-Синг дал ей три серебряных рупии на дорогу. Одну из них Лела отдала лодочникам, на вторую купила еды в большом прибрежном селении, третью завязала в угол платка. Какая-то женщина, торговка фруктами, кинула ей несколько спелых плодов манго в подол юбки.
— Куда идешь, девочка? — спросила женщина.
— К родным, в дальнее селение, — ответила Лела.
— Не ходи правым берегом, — сказала торговка фруктами, — перейди речку вброд, иди левым! Повстанцы бродят на правом берегу, там неспокойно.
— Спасибо, сестра! — сказала Лела.
Она пошла вверх по реке леоистым^правым берегом, как сказал ей Чандра-Синг.
(Продолжение в № 7)
ПАССАЖИР И ПОЕЗД (Ответ на задачу. .Костер' № 5)
Первый поезд в 1 час проходит 40 км, или в 1 сек. 11,1 м. За 10 секунд первый поезд пройдет путь, равный 111 м. Второй поезд в 1 час проходит 30 км. или в 1 сек. 8,3 м. За 10 секунд второй поезд пройдет путь, равный 83 м. Совершенно очевидно, что пути, проходимые поездами за 10 сек., составляют длину встречного поезда, т. е. длина встречного поезда равна 194 метрам (111 + 83 = 194).
СТАРШИЙ И МЛАДШИЙ БРАТ
(Ответ на задачу. .Костер* № 5)
Для решения задачи необходимо понять следующее соображение: если у вас денег столько же, сколько у меня, и вы дадите мне 1 рубль, то у меня станет на 2 рубля больше. Таким образом, из условия младшего брата можно заключить, что у старшего на 2 рубля больше. Если же выполнить условие старшего брата <и дать ему 1 рубль, то у старшего окажется на 4 рубля больше и, в то же время, вдвое больше, чем у младшего. Следовательно, у старшего окажется 8 рублей, а у младшего — 4 рубля. Но так как условие старшего нс было выполнено, то у старшего было 7 рублей, а у младшего 5 рублей.
г-Э
ВОПРОСЫ ХИТРОУМНОГО МАЙОРА
На днях, при проведении очередного заседания членов Центрального бюро вопросов Клуба глубокомысленных, произошло неожиданное собы-
В то время как секретарь бюро делал очередное сообщение о правой половине нижней стороны второго сустава шестой пары лап паука «при-утайка — пилюля», за дверью послышался шум.
— Да я именно на заседание и пришел, — загромыхал чей-то бас.
С этими словами дверь распахнулась, и в комнату вошел высокого роста военный в очках, с двумя прямоугольниками и скрещенными пушками на черных петлицах, обшитых золотым кантом.
— Разрешите представиться - майор Иван Лукич Картечин! — сказал пришедший.
— Очень приятно, садитесь, пожалуйста, — ответил секретарь. — Что вам угодно?
— Прочитал о вашем конкурсе глубокомысленных. Имею предложить ряд вопросов. Интересных. Трудных. Нужно?
Все члены бюро насторожились. Кто вытянул шею. кто приложил к уху руку, согнутую ворон
кой, чтобы лучше слышать, кто поправил очки»
— О, пожалуйста... — сказал секретарь. — Любой вопрос ... в любое время ...
— Вопрос номер первый, — гулко откашлявшись, начал Картечин. — Что такое тюфяк?
Все заулыбались и стали подталкивать друг ДРУга, перешептываясь и пожимая плечами.
Секретарь не глядя схватил с полки справочник и сразу раскрыл на нужной странице.
— Вопрос слишком элементарен, — снисходительно бросил он. — Но все-таки... Вот... Коротко и ясно.
«Тюфяк — это предмет длиною около двухсот и шириною около семидесяти пяти сантиметров, сшитый из льняной или хлопчатобумажной ткани, представляющий собою разновидность мешка, набиваемый сеном, соломой или стружками и зашиваемый после этого процесса с той стороны, откуда вкладывали упомянутый выше материал, являющийся, в свою очередь...»
Все члены бюро вопросов, ехидно улыбаясь, взирали на майора.
— Вы все изволили сказать? — вдруг перебил он.
Известно, что бомбы, разрывающиеся под водой, производят разрушения огромной силы. Это представляется загадочным: казалось бы, вода своигт сопротивлением должна уменьшать скорость движения бомбы, скорость разлетающихся ее оскол-
ков и тем ослаблять их разрушительное действие. Физика разрешает недоумение довольно неожиданным утверждением: вместо того чтобы успокаивать взрыв, вода1 при выстреле в нее сама превращается как бы во взрывчатое вещество!
Убедиться в этом можно на стрельбе из винтовки по небольшому деревянному баку с водой. Опыт обставляют так. Изготовляют из переклейки ящичек 20 см длины и 10 см ширины, парафинируют его стенки, чтобы сделать их непроницаемыми для воды, и наливают воды до высоты 10 см. В ящик стреляют боевой пулей,—и он весь разлетается в мелкие щепки, а вода превращается в облако пыли.
Необычайное действие выстрела в указанных условиях объясняется физическими свойствами жидкостей — их слабой сжимаемостью и значительной упругостью. Легко изменить форму жидкости: для этого нужно лишь перелить жидкость в сосуд другой формы. Но чтобы заметно уменьшить о б ъ-е м жидкости, надо сдавливать ее с очень большой силой. Под давлением одного килограмма на квадратный сантиметр вода, например, сжимается только на одну двадцатитысячную долю своего объема. Если хотим сжать воду на двадцатую долю ее объема, нам потребуется применить давление в 1000 кг на 1 кв. см. Сжатая в такой степени вода стремится вернуться к прежнему
56
— Нет.
— Ну, и не продолжайте! Вы рассказываете совсем не о том тюфяке, о котором я вас спрашивал.
— Как это не о том?! — спросили хором члены бюро.
— Я спрашивал об артиллерийском орудии, применявшемся русскими в XV-XVI веках, небольшого калибра и стрелявшем картечью и ядрами, — ответил Картечин. — Стой! Смирно!— Вопрос номер два.
— Просим, просим, — раздались робкие голоса.
— Как следует понимать выражение: «Возвращен в первобытное состояние»?
— Я знаю! — вскричал один из юных членов, сидевший слева от секретаря. — Это значит, что человека сделали дикарем!
— Нет, — сказал Иван Лукич, — ты ошибся, юноша! Это выражение в прежнее время означало увольнение солдата вовсе с военной службы. Вопрос номер три...
— Слушайте! — взволнованно заговорил вдруг секретарь. — Лучше не задавайте таких вопросов. Лучше давайте объявим конкурс глубокомысленных по военной ча-
Все согласились с ним.
После длительного обсуждения составился вот такой список вопросов, который предлагается вниманию глубокомысленных.
Правила участия в конкурсе — те же, что всегда. Ответы должны быть подробными. Если будут рисунки и схемы, тем лучше.
tl. Кто такие гренадеры и почему у них были высокие шапки-колпаки?
2.	Кто такие мушкетеры и пикинеры и что они должны были делать в бою?
3.	Кого называли «железнобоким» и почему?
4.	Какой - артиллерист был самым знаменитым в истории?
5.	Откуда взялась команда «пли» и что она означала и означает?
6. Почему подавалась такая странная команда: «скуси патрон»?
7. Какая девушка в истории известна как искусный полководец?
12.	Кто сказал и по какому случаю: «Все потеряно, кроме чести»?
13.	Кто сказал и по какому случаю: «Пришел, увидел, победил!»
14.	Сколько знаменитых в военном деле было Карлов?
15.	Кто такой «розмысл»?
16.	Что такое сака?
17. Что такое тура?
18. Откуда появился так называемый ский бег?
марафон-
8.	Какое сражение называют «Битва генералов» и почему?
9.	Какое сражение было названо «Битва шпор»?
10.	Какое сражение получило название «Битва народов»?
11.	Кто сказал и почему: «Еще одна такая победа — и я останусь без войска».
19. Откуда взялся погон
20. В старину больше оружием, говорят многие.
на плечах сражались Неужели
солдат? холодным
теперь больше сражаются горячим оружием? Объясните, в чем тут дело?
21. Шрапнель — что это такое? Снаряд или фамилия?
22. Для чего употреблялись раньше кувшины с зельем?
своему объему, и если этому мешают стенки бака, то она напирает на них с огромною силою. В этом сказывается «упругость» жидкостей.
Теперь мы поймем, что происходит в ящичке с водой, когда в него попадает пуля. При выстреле пуля врезается в воду так стремительно, что жидкость не успевает поддаться вверх, как было бы, если бы мы закинули пулю внутрь ящика просто рукой. Для пули из ружья место освобождается поэтому вследствие сжатия воды. Величину сжатия нетрудно рассчитать. Ящик содержит 20 X 10 X 10 = — 2000 куб. см. Вода в баке сжимается при' выстреле на объем, занимаемый пулей, т. е. примерно на 1 куб. см, или на двухтысячную долю. Для это
го требуется сила в 10 кг на 1 кв. см. С такою силою вода в момент выстрела напирает на стенки ящика. Боковые стенки, имеющие площадь в 100 кв. см, подвергаются напору 10 X 100 = = 1000 кг, т. е. целой тонны, а длинные стенки и дно ящика, вдвое большие по площади, испытывают напор в 2 тонны. Как видим, происходит настоящий взрыв, хотя породившая его пуля — не разрывная.
Подобные же следствия, но в гораздо большем масштабе, влечет за собой крупная бомба, разорвавшаяся под водой. «Поэтому, — пишет известный американский физик Милликен, — подводные лодки так легко разрушаются разрывными снарядами, которые посылаются в воду особыми пушками. Если такой
снаряд разорвется даже на расстоянии пятидесяти метров от подводной лодки, но достаточно глубоко, чтобы сила взрыва не рассеялась на поверхности моря, то подводная лодка неминуемо гибнет».
Становится понятным также следующий любопытный опыт: если выстрелить из ружья в сырое куриное яйцо, оно исчезает, разлетаясь мелкой пылью.
57
50
KOCtLH{UtL MLLjfUC
Г. КРЕЙЕР
не заболеет рахитом, что у него не будет кривых ног и слабого тела, что он вырастет крепким, закаленным против заразных болезней. А почему? Потому что в рыбьем жире из трески содержатся витамины А и Д.
Витамин А растворяется в жирах. Его особенно много в печеночном жире рыбы палтуса. Витамин А нужен для правильной работы желез. Это витамин ро-с т а и общего укрепления организма, он придает стойкость против заразы, он помогает заживлению ран!
Если ты выпил ложку рыбьего жира или съел пару кусков хлеба, густо намазанных маслом, или съел яйцо или морковку, то получил ту порцию витамина А, которая нужна человеку на каждый день. Витамин А получается из каротина — того вещества, что окрашивает в оранжевый цвет морковь. Распадаясь в печени человека, каротин превращается в витамин А. Вот почему детям и больным так полезно пить морковный сок.
Каротин находится также в яичном желтке. Разрезая вареное яйцо за завтраком, вы, наверное, не раз замечали, что желток бывает разного цвета: то бледно-желтый с сероватым оттенком, то ярко-желтого, почти оранжевого цвета. Чем ярче окрашен желток, тем больше в нем каротина, а, следовательно, и витамина А. Еще богаче витамином А шпинат. Даже в консервированном шпинате, из которого зимой можно приготовлять «зеленые щи», сохраняется 40г/, того количества витамина А, какоз в нем было, когда сн рос.
Витамин А присутствует во многих растениях и травах. Летом стадо ходит по лугам и по лесу, коровы щиплют свежую траву — «принимают» витамины и насыщают ими свое молоко. А как только они станут зимой в стойло на сухое сено, это сразу же резко отражается на качестве молока. Для животноводов колхозов и совхозов — важная задача научиться заготовлять сено и силос так, чтобы в них сохранялось больше витаминов! Поэтому сливочное масло является для нас источником не только жиров, но и витаминов. В маргарине же нет витаминов; теперь наша пищевая промыш-
Читая историю полйрных пу- рахитом — одна. Заразиться эти-тешествий, постоянно наты- ми болезнями нельзя! Человек каешься на странное слово заболевает ими только тогда, ко-«цынга». Многих смельчаков, пы- гда в его организме нехватает тавшихся проникнуть в неведо- особых веществ, содержащихся в мые полярные страны, скосила некоторых видах пищи. Эти та-эта злая болезнь. У человека, инственные вещества, дающие больного цынгой, распухают и здоровье и силу, эти «носители кровоточат десны, выпадают зу- жизни», вскоре были открыты и бы, на теле появляются черно- названы «витаминами» — от ла-синие пятна.	тинского слова «vita», жизнь.
До революции цьип-а свиреп- В последнее время ученым ствовала среди жителей север- удалось выяснить химическую ных окраин России: ненцев, эс- природу, узнать свойства от-кимосов, камчадалов. Многие ду- дельных витаминов. Сейчас нау-мали раньше, что причина этой ке известно более двух десятков болезни таится в холодном кли- витаминов, обладающих различ-мате севера! Но это далеко не нами химическими особенностя-так. «История Государства Рос- ми и свойствами. Они названы сийского» Карамзина свидетель- начальными буквами латинского ствует, что в 1552 году во вновь алфавита: А, В, С, D, Е и т. д. 1 выстроенном городе Свияжске от цынги «умирало множество людей». От цынги умирали peso- Ложка рыбьего жира люционеры. томившиеся в царских тюрьмах. От цынги во вре- Многие ребята, крикуны, заво-мя империалистической войны дилы и забияки в драках, перед погибло солдат почти столько обедом, когда приближается роко-же. сколько от вражеских вое время пить рыбий жир, ста-лхуль... Значит, цынгой заболе- новятся тише воды, ниже тра-вают не только в Арктике. вы. «Завтра выпью, а сегодня не
Везде, где луч солнца редкий надо!» — начинаются просьбы и гость — в темных подвалах даже слезы. И когда мать, небольших городов, в юртах ко- умолимой рукой налив из бу-чевников севера, — сотнями, ты- тылки полную столовую ложку сячами погибали (гибнут на густой золотисто-желтой жидко-пространстве 5/6 мира и сейчас) сти, говорит назидательно: «Ну, ребята бедняков от другой тя- пей, пей, будешь здоровым и жолой болезни — «рахита». сильным!», ненавистники рыбье-
Из сырых подвалов на тем- го жира воспринимают эти еловые, как колодец, дворы выпол- ва, как надувательство, как по-зают, выходят, ковыляя на кри- пытку приукрасить горькие ми-ьых ножках, несчастные малень- нуты. Дескать, сказать-то можно, кие калеки. На танкой шейке что угодно, лишь бы выпил! чересчур большая, тяжелая, не- На самом же деле в словах та-правильной формы голова. Ху- ких матерей нет никакого обма-денькие, как палочки, руки и на. Тому, кто пьет рыбий жир, большой, точно вздутый жи- можно и впрямь обещать, что он вот... Особенно распространена ____________
эта болезнь среди ребят городской бедноты в Англии; поэтому 1 Насколько сложна химиче-у нас рахит издавна называют ская природа витамина А, пока-«английской болезнью».	зывает установленная для этого
Долгое время не могли найти витамина формула одной его причину загадочной болезни частицы-молекулы; в ней содер-«бери-бери», распространенной жится: 19 атомов углерода, 27 среди жителей Кореи, Китая, атомов водорода и 1 атом кисло-Японии и островов Тихого океа- рода. Значительно проще фор-на. От этой болезни люди уми- мула молекулы витамина С, со-рают в судорогах и отеках. Ду- держащая 6 атомов углерода, мали, что эта болезнь заразная, 8 атомов водорода и 6 атомов и что она передается микробами, кислорода, и этот витамин—ор-
И вдруг ученый Вильдштетер ганическая кислота, носящая на-сумел доказать, что причина за- звание аскорбиновой («а» —отри-болевания всеми этими болезня- цание, «скорбин», «скорбут» — ми — и бери-бери, и цынгой, и цынга).
58
ленность ставит перед собой вопрос об искусственной витаминизации маргарина.
В народной медицине известны целебные травы, которыми лечатся от разных болезней, которыми пользуются для заживления ран, употребляют от ожогов. Ученые выяснили секрет целебности этих трав: он тоже связан с витаминами. Чистотел, или бородавочник, растущий у заборов (у которого, если оторвешь веточку, выступит капля оранжевого млечного сока), слад-го-горький паслен, обитатель сырых канав, с фиолетовыми цветками и красными ягодами, перечная и дикие мяты, трава живучка — все эти растения показали высокое содержание витамина А.
«Волшебная шелуха»
Раскрыть тайну смертоносной болезни «бери-бери» помогли доктору Эйкману обыкновенные куры. Эйкман работал в одной из больниц острова Ява. Среди коренного населения этого острова были частые случаи заболевания болезнью бери-бери. Эйкман с горечью думал: «Как бессилен врач, он даже не может дать совет, как уберечься от этой болезни, потому что ему самому не известны причины, ее вызывающие ...»
При больнице, где работал Эйкман, содержались куры для лабораторных опытов. И вот в один прекрасный день обнаруживается. что куры тоже больны, и у них тоже явные признаки заболевания бери-бери! Но не все куры чувствовали себя плохо. Некоторые бодро клевали рассыпанный перед ними рис. Лабораторных кур кормили вареным рисом, и доктор Эйкман заметил, что заболели только куры, клевавшие рис, очищенный от шелухи. «Может, в этом и кроется ключ к разгадке? — подумал Эйкман. — Но какое значение может иметь легкая, почти невесомая шелуха?»
Доктор Эйкман разделил кур на три группы: одних он кормил неочищенным рисом, других
очищенным, но примешивая им в корм рисовую шелуху, третьим давал только очищенный рис. И заболели именно эти последние, клевавшие рис без шелухи. В серебристой, легкой рисовой шелухе заключалось какое-то целебное вещество, спасавшее от болезни не только кур, но и людей. На острове Ява главная пища коренного населения — вареный рис, и наблюдения показали, что болезнью бери-бери заболевали те жители, которые ели «полированный рис», очищенный от оболочки.
«Волшебное вещество», содержащееся в рисовой шкурке, оказалось витамином В. Он нахо-. дится также в оболочке зерен пшеницы, в бобах, сое, чечевице, в сушеном инжире. Витамин В — вещество, содержащее азот, и ему более чем какому-либо другому витамину позволительно называться витамином, — носить странное название «витамин», что значит «жизненная безжиз-неность» (от латинских слов: vita — жизнь, amin—азот, «безжиз-ненный газ»).
Есть ребята, которые предпочитают ломоть черного хлеба белой булке и находят, что черный — вкуснее! Насчет того, что вкуснее., можно еще поспорить, но что черный полезнее — спорить не приходится! В черном и в сером хлебе, в булке грубого помола, в дешевых печеньях сохранился витамин В, а в самой белой муке, крупчатке, из которой пекут бисквиты, пирожные и разные сдобные булочки, витамина В почти нет! Он вместе с отрубями остался на мельнице.
Витамин В присутствует при брожении, его можно получить из дрожжей. Тем, кто мучается нарывами, слабым, худосочным врач рекомендует пить богатые витамином пивные дрожжи.
Вы, наверное, видели на улицах лошадей-битюгов, могучих, громадных, похожих на сказочного богатырского коня-бурушку Ильи Муромца? Эти лошади перевозят тяжелые грузы. И чтобы они были еще" сильнее и выносливее, их поят часто бардой, получаемой в виде отброса на
пивных дах.
и винокуренных заво-
Тайна нелюдимого старика
У Джека Лондона есть рассказ. Далеко на севере, в Аляске, молодой золотоискатель попадает в маленький, заброшенный в снегах поселок. В какой дом он ни постучится, всюду видит одну и ту же страшную картину: бледные, распухшие люди с трудом приподнимаются, чтобы взглянуть на пришельца, и снова в изнеможении валятся обратно. В поселке — цынга ... Больны все, кроме одного старика. Угрюмый, нелюдимый, он держится в стороне и, выходя, запирает свою дверь на замок.
Молодой золотоискатель начинает по-свому лечить погибающих от цынги людей. Он заставляет их два раза в день пить чай из сосновой хвои, заставляет больше двигаться, быть на воздухе. А сам все время следит за нелюдимым стариком. Как это удалось старику остаться здоровым? Он замечает, что двое больных, чувствующих себя лучше других, потихоньку ходят к старику. Хитростью удается юноше проникнуть в дом старика и там он находит... два мешка картошки! Так вот почему старик был здоров, вот в чем была его тайна! У него были овощи, была картошка! Он, как пес,, берег свое сокровище, скрывая от людей, и только снедаемый жадностью решился в строгой тайне продать за золото несколько картофелин, выбрав двух больных посмирнее. И больные принесли ему золото, так как знали, что для них картошка — дороже, картошка — спасенье от цынги, спасенье от смерти.
Целебный шиповник
Джек Лондон хорошо знал условия жизни на далеком севере, и рассказ его правдив. Лечение цынги чаем из сосновой хвои давно известно на севере! Хвойные породы богаты антицинготным витамином С. Но вареный картофель- богаче этим витамином! Чтобы предохранить себя от цынги, человеку нужно съесть
землю, делали с палубы «Фоки» вылазки в бухту Тихую, где на уступах Рубини-Рока собирали «целые вороха ложечной травы» (с мелкими белыми цветочками и листьями, по форме напоминающими маленькие ложечки). Ею
200 граммов свежесваренного «в мундире» картофеля.
Но витамин С — самый нестойкий из витаминов и легко разрушается. Если картофель пролежит зиму в погребе, то весною, чтобы получить ту же дозу витамина С, нужно будет съесть не 200 граммов вареного картофеля, а в два раза больше.
Еще больше витаминов содержится в свежей капусте, она даже богаче витаминами, чем яблоко-антоновка. Из культурных же сортов яблок антоновка — самая витаминная, за нею идет белый налив и менее всего витаминов в нежных дессертных сортах — ранетах и розмаринах. «Дички», яблоки от диких яблонь, богаче витаминами, чем культурные сорта, они содержат столько же витамина С, сколько апельсины и лимоны!
Апельсины и лимоны славятся своею витаминностью. и родные и знакомые, навещая больных, стараются принести им хоть пару апельсинов. Но в зеленом луке, выращенном на огороде, в 2 раза больше витамина С, чем в апельсинах и лимонах; в черной смородине его больше в 4—6 раз, а в стручковом перце—даже в 8 раз!
Самое же богатое из всех растений по содержанию витамина С — это шиповник! Тот са
лечили своих цинготных больных, делая из нее салат, «который имел успех не только у больных, но и у здоровых», которые, изголодавшись без свежих овощей, находили его «чрезвычайно вкусным».
Зеленые фабрики витаминов
Великий советский ученый И. В. Мичурин не напрасно потратил столько труда, чтобы создать сорта фруктов, вызревающих на севере. Он знал, что плоды и ягоды — не забава, они нужны человеку, чтобы быть здоровым! Он создал много новых прекрасных сортов яблок и груш, ввел в культуру дальневосточную дикую лиану-актинидию, плоды которой по содержанию витаминов уступают только
мый шиповник с розовыми душистыми цветами, зацветание которого по оврагам и лесным склонам отмечается как наступление лета. Осенью на его колючих ветвях созревают огненно-красные плоды. Эти-то плоды, которые так любя г расклевывать снегири и синицы, и являются особо высоковитаминными. Высушенные, они содержат в себе 4'/»% витамина С! Чем севернее растет шиповник, тем богаче витамином его плоды.
Из «трав» наиболее богаты витамином С крестоцветные (сурепка, хрен, сердечник, ложечная трава). Спутник Георгия Яковлевича Седова на северный полюс Н. В. Пинегин описывает в книге «В ледяных просторах», как он и его товарищи после гибели Седова, дождавшись весны и возвращаясь на Большую
лярным кругом, создана целая растениеводческая станция Всесоюзного института растениеводства, в теплицах которой вызревают помидоры, огурцы, земляника. В 1939 году на Всесоюзной сельскохозяйственной выставке были показаны свежие овощи, привезенные с Игарки, репа — с Камчатки, чудесные зеленые огурцы, выращенные на 86 параллели на острове Диксон. В нашей стране широко развивается плодоводство и огородничество, закладываются новые сады и огороды—живые фабрики витаминов.
Но, помимо этого, в крупнейших индустриальных центрах страны, под Москвой и Ленинградом, созданы специальные витаминные заводы.
В 1939 году Щелковский завод под Москвой выпустил сотни тысяч человеко-доз провитамина каротина, чтобы не только излечивать заболевших от недостатка в их организме витамина А, но и способствовать повышению сопротивляемости организма заразным болезням.
Этот же завод выпустил в 1939 году свыше 100 миллионов человеко-доз концентрата «С» из плодов шиповника, которые целыми вагонами подвозятся к заводу.
шиповнику, исправил вкус нашей обычной горькой рябины.
У Ивана Владимировича много последователей — и плодоводов, и овощеводов, смелых новаторов, борющихся за продвижение культурных растений на север.
В царское время жители северных племен и в глаза не видали огурцов, а теперь жители наших далеких северных районов имеют свои собственные свежие овощи. В Хибинах, за по-
Но витамин С в виде аскорбиновой кислоты может быть получен и искусственно, причем выработка его вполне доступна и возможна из глюкозы — патоки, получаемой из картофельной муки.
Теперь наши полярники, отправляясь на зимовки или в далекие экспедиции, уже не боятся заболеть цынгой. Они везут с собой готовые препараты антицинготного витамина С; первая крупная партия этого витамина была отправлена на самолете героическому экипажу дрейфовавшего ледокольного парохода «Седов».
В избытке выпускаются в настоящее время и препараты противорахитического витамина D. и если в царской России большинство детей болело рахитом, то в СССР рахит уже изжит.
60
ДВЕ ПОБЕДЫ
Заслуженный мастер спорта орденоносец Р. Люлька
рожек, дают так называемый фор, то есть они начинают бег несколько впереди бегуна, стоящего на первой дорожке, и тот таким образом видит своих конкурентов, а это в беге на четыреста метров является большим преимуществом.
Я опустил руку в мешочек. Сейчас я узнаю, повезло ли мне на этот раз?
Нет, не повезло. Я вытащил второй номер. Кненицкий — первый.
— На старт! — провозгласил стартер.
Мы быстро сбрасываем тренировочные костюмы и опускаемся в стартовые ямочки, которые были вырыты нами сразу после того, как мы узнали свои дорожки. Бегун опускает в эти ямочки переднюю часть ступни, получая этим самым хороший упор для того, чтобы быстро начать бег. Такой способ старта был изобретен в 1883 году американцем Мерфи, который скопировал это положение, наблюдая за прыжками кенгуру.
Я жду второй команды. И вдруг слышу возглас стартера:
— Позор!
Что это? Я вскакиваю, внимательно оглядываю себя. Нет, все в порядке. Майка, трусы, номер пришит на месте. В чем же дело? Ко мне подходит главный судья с переводчиком, и недоразумение быстро выясняется. Я невольно улыбнулся, слово позор по-чешски означает «внимание». Вновь звучит команда «на старт», снова это немного странное для моего слуха «позор» и наконец «выстрел». Этот «выстрел» буквально выбрасывает меня из стартовых ямок. Я стремительно начинаю свой бег.
Кненицкому, который бежит сзади и видит меня, куда легче рассчитать свои силы.
Но я с самого начала бега ясно слышу удары ступней моего противника. Пробую прислушиваться к этим звукам. Чем отчетливее я буду их слышать, тем ближе Кненицкий ко мне; чем слабее — тем дальше.
Эти звуки на протяжении по крайней мере ста пятидесяти метров остаются одной силы. Значит, Кненицкий находится все время на одном расстоянии от меня.
Оглянуться бы, посмотреть, где он.
Нельзя: это некорректно и, кроме того, может замедлить мою скорость.
Наконец -я услышал ритмичное дыхание Кненицкого. Я жду, когда это дыхание начнет сбиваться. Кажется, что прошла вечность. Двести пятьдесят метров уже позади. До финиша сто
61
— Чешские спортсмены уже выстроились для парада, ждут вас! Быстрее, товарищи!
Еще раз оглядываем друг друга, застегнута последняя пуговица в голубых трикотажных костюмах с эмблемой Советского Союза на груди. Мы выстраиваемся для парада.
Под звуки марша, приветствуемые многочисленными зрителями, мы выходим на стадион, за нами следом выходят пражские спортсмены.
Мы останавливаемся у центральной трибуны. Над стадионом развевается чешский национальный флаг.
Но почему не видно советского флага? Ведь на международных встречах всегда полагается вывешивать флаги той страны, гражданами которой являются гости.
Мы заявили протест: если не будет вывешен советский флаг, спортсмены Советского Союза выступать не будут. Меньше чем через пять минут алое полотнище уже гордо развевается недалеко от чешского национального флага.
Короткие приветствия капитанов команд, обмен вымпелами. У старта небольшая группа бегунов, и среди них я заметил коренастого, одетого в тренировочный костюм спортсмена.
Я уже знаю, что это Кненицкий, лучший бегун Чехословакии. Он делает разогревающие упражнения. Перед бегом необходимо разогреть мышцы, усилить кровообращение, возбудить несколько деятельность сердца.
Для этого бегун все время до старта находится в движении, делая маленькие пробежки и короткие спурты. Я невольно слежу за каждым движением Кненицкого. Несколько раз он посмотрел на меня, потом как бы случайно мы оказались рядом. И пожали друг другу руки.
Надо тянуть жребий, кому по какой дорожке бежать. В руках стартера небольшой мешочек, а в нем четыре маленьких кубика. На каждом обозначен номер дорожки.
Лучшей дорожкой в беге на четыреста метров принято считать первую. Тот, кто бежит по ней, видит в продолжение трех четвертей бега всех бегунов.
Первая дорожка, примыкающая к футбольному полю, имеет четыреста метров. Вторая дорожка — отходит от первой на один метр двадцать пять сантиметров и имеет уже большую окружность. Окружность третьей и четвертой еще больше.
Для того, чтобы все бежали одинаковое расстояние, бегунам второй, третьей и четвертой до-
пятьдесят метров. Когда же наконец он собьется с дыхания? Или это, может быть, случится раньше со мной?
Я бегу огромными шагами и не очень энергично работаю руками, имея в виду финиш, где руки мне будут не менее нужны, чем ноги. Американцы говорят, что бегать нужно уметь не только ногами, но и руками.
Но вот наконец я слышу позади себя порывистое дыхание. Кненицкий устал! Нельзя сказать, что я свеж, — нет, ноги стали тяжелее. Ритм дыхания нарушился и у меня.
Еще пятьдесят метров по виражу, и мы вылетаем на последнюю финишную стометровку.
Я чуть впереди. Кненицкий лишь в одном метре сзади. Шум, который в этот момент поднимается на стадионе, вливает в меня новые силы.
До финишной ленточки меньше пятидесяти метров. Отчаянное усилие, чтобы оторваться от Кненицкого еще на два метра. Это мне удалось.
Последние двадцать метров я пробегаю почти в забытьи. Выигрываю еще два метра.
Когда финишная ленточка повисает у меня на груди, друзья уже возле меня. Я пробежал четыреста метров в 49 секунд, Кненицкий в 49,7.
После бега Кненицкий подходит ко мне и говорит по-немецки:
— Вы бежали очень хорошо.
Я молча пожимаю ему руку.
Направляясь в раздевалку, я чувствую, что ноги налиты свинцом. Необходимо лечь, вытянуться, помассировать ноги... И вдруг мне говорят:
— Демин заболел. Тебе придется заменить его.
— Мне прыгать в длину с разбега?! Это невозможно! После бега на четыреста метров... Нет, нет!
Но все мои веские доводы не производят никакого впечатления. Я должен выручить свою команду.
И вот уже через десять минут после бега меня вызывают на старт для прыжков с разбега.
Здесь, у центральной трибуны, окруженный группой товарищей и тренеров, укутанный в пледы, сидит рекордсмен Чехословакии Гофман. Его рекорд — 7 метров 26 сантиметров.
Я вижу его аккуратно причесанный пробор, острое лицо. Он сидит на стуле, бросая исподлобья быстрые взгляды. Возможно, что он немного удивлен, видя меня здесь. Он ожидал Демина.
По международным правилам, каждому прыгуну предоставляется право на шесть прыжков. Три предварительных и три финальных. Я сомневаюсь, смогу ли прыгать шесть раз.
Начинает Гофман. Он быстро сбрасывает тренировочный костюм. Передо мной стоит высокий, сильный атлет. Все его движения, взгляд, какая-то нервная подвижность говорят об огромном желании победить.
Несколько медленный, на мой взгляд, разбег, резкий толчок. Гофман прыгает стилем «ножницы», что в сущности представляет собой продол
жение бега в воздухе. Мне понравилось, как он выбрасывает голени. Результат — 6 метров 90 сантиметров.
Это неплохо.
Теперь прыгаю я. Моя усталость далеко не прошла. Ноги тяжелые. У меня нет специальных туфель с пяточными шипами для более прочного упора во время толчка. Но раздумывать некогда. Судьи торопят.
Разбегаюсь, кажется, очень медленно. Толчок вялый, результат — 6 метров 60 сантиметров.
После первого прыжка Гофман впереди. Радиорупоры спешат объявить об этом напряженно ожидающей публике. Взрыв аплодисментов.
При второй попытке Гофман прыгает на 6 метров 92 сантиметра. Он кажется очень недовольным своим результатом, все время поглядывает на место толчка, проверяет разбег, совещается со своими тренерами.
Мне удается прыжок на 6 метроь 90 сантимет- , ров.
Третья попы-пса: Гофману удается прыгнуть на 6 метров 99 сантиметров, что вызывает новую бурю оваций со стороны его поклонников. Мне своих результатов улучшить не удается ...
И вот, наконец, последний, решающий прыжок. Выхожу на старт разбега.
Надо пробежать около 40 метров и точно попасть на брусок. Переступить брусок даже на один миллиметр — нельзя.
Я уже продумал свой прыжок. Сильно разбежаться, оттолкнуться изо всех сил от бруска, подольше полет в воздухе — такова задача. Удастся ли мне все это?
— Прыгает Люлько, — объявляет старший судья.
Разбег. Сперва медленно, плавно, потом быстрее и быстрее. Вот я уже вижу очертание врытого в землю бруска.
«Помни о сильном толчке», говорю я себе. Еще секунда, и сильный удар ноги поднял меня в воздух. Кажется — неплохо. Чувствую, как ноги глубоко уходят в песок.
Мой результат — 7 метров 4 сантиметра.
Публика приветствует мой успех. Но ведь соревнование еще не кончено. У Гофмана еще в запасе целых два прыжка!
Я ухожу в раздевалку. Мне не хочется быть свидетелем дальнейших прыжков Гофмана. Голос диктора доносится через открытые окна. Результат пятого прыжка Гофмана слабее моего.
У него остался еще один прыжок — последний.
В этот момент на стадионе все замерло. Я продолжаю одеваться.
Но почему так долго не объявляют результата? Может быть... Но. об этом не хочется думать.
И вдруг... Нет, я не ослышался: вместе с голосом радиодиктора ко мне врываются мои друзья, они целуют и обнимают меня. Последние слова диктора тонут в горячих поздравлениях моих товарищей.
Вырвана вторая победа.
ЗАМОК С СЕКРЕТОМ
«Недавно, — пишет один из читателей, — я нашел маленький замочек-головоломку, и вот в течение долгого времени ни я, ни мои знакомые не могут его открыть. Устройство его понятно из рисунка: на общем валике-оси свободно насажены
пять колец, могущие вращаться в обоих направлениях. На ободах колец имеются буквы:
«К одной стойке припаяна трубочка, в которую входит стерженек, припаянный к другой стойке. При определенном положении замок открывается.
«Я подбирал всевозможные слова, какие только приходили в голову, но замочек остается до сих пор не открытым. Боюсь, что для его открытия потребуется десять тысяч лет работы ...»
Читатель просит помочь ему открыть замок. Что можно посоветовать?
Так как секретное слово, разрешающее загадку замка, не известно, а пытаться найти его наобум — безнадежно, то остается одно: перепробовать последовательно все возможные положения колец. Исполнимо ли это? Рассчитаем.
Первое кольцо может занимать десять различных положений, по числу букв на ободе. Каждое из них может сочетаться с десятью положениями второго кольца, так что для двух первых колец возможно
10 X 10 = 100 положений.
К каждому из них можно присоединить десять положений третьего кольца.
Это составит для трех колец
10 X 10 X 10 = 1000 возможных положений.
Рассуждая так, мы найдем для полного набора
из пяти таний:
колец следующее число возможных соче-
10 X 10 X 10 X 10 х Ю = 100 000
Один поворот требует не более трех-четырех секунд; мы можем поэтому положить час времени на каждую тысячу поворотов. Вся работа отнимет 100 000: 1000 = 100 часов.
Уделяя этому занятию еже-
дневно по одному часу, можно выполнить всю работу примерно в три месяца (вместо десяти тысяч лет!).
К тому же мало вероятно, чтобы заветная комбинация, открывающая замок, оказалась в числе самых последних. На нее можно напасть и раньше. Три месяца - лишь крайний срок.
В этом маленьком деле план и систематич-
ность оказываются, мы видим, не менее полезными, чем в больших, серьезных делах.
Я. ПЕРЕЛЬМАН.
°)
Знаешь ли ты, что...
... Один киловатт мощности электромотора (1 киловатт равен 1у> лошадиным силам) может заменить 33 тяжело работающих или 20 очень тяжело работающих людей. Если же принять во внимание, что машина работает не 8 часов, а полные сутки, то число людей, заменяемых «одним киловаттом», следует умножить втрое.
...Улитка может переползти через острее обычной ножеобразной бритвы без всякого вреда для себя — на ее теле не будет ни малейшей ранки.
... Один английский врач-специалист по нервным болезням изобрел специальный шлем, предохраняющий от контузий, вызываемых разрывами снарядов и бомб. Шлем изготовляется из резины, в которой имеются миллионы мельчайших отверстий, пропускающих воздух.
... В Соединенных Штатах Америки производятся опыты с новой ста сорока четырех миллиметровой гаубицей, стреляющей под углом почти в девяносто градусов; до сих пор подобных полевых орудий не существовало.
... Первая воздушная «бомбардировка» была произведена в 1913 году на английских маневрах: летчики сбрасывали со своих самолетов апельсины, стараясь попасть в цель.
... При стрельбе из сверхдальнобойных орудий приходится учитывать влияние вращения Земли на полет снаряда.
«Рассказы об элементах» — это книга из истории химии, это рассказы об ученых, сделавших важнейшие химические открытия.
Вы знаете бесчисленное множество веществ: твердые и хрупкие, сладкие и кислые, прозрачные и мутные, блестящие и матовые. И как бы разнообразны они ни были, все вещества состоят из одних и тех же простейших составных частей — элементов.
Элементы — а их не так уж много — способны соединяться друг с другом в бесконечных комбинациях и сочетаниях, образуя все новые и новые вещества.
Ученые постепенно раскрывали тайну каждого элемента и законы их сочетаний. Аптекарский ученик Шеели понял, что воздух — вещество не однородное. Точные весы
И.ЗБЧАЕВ
РАССКАЗЫ
ОБ ЭЛЕМЕНТАХ
Л. Савельев „СЛЕДЫ НА КАМНЕ** 1941 г.
Как возникли на земле материки и океаны, реки и горы, вулканы и ледники, как появилась и развилась на земле жизнь от первых одноклеточных организмов и водорослей вплоть до высших растений и млекопитающих, — обо всем этом рассказывается в недавно вышедшей книге А. Савельева «Следы на камне».
О древних геологических эпохах, о первых обитателях земли — морских рачках, огромных -стрекозах, чудовищных ящерах, первых птицах
И. Нечаев	помогли Лавуазье разгадать приро-
,,РАССКАЗЫ ОБ ЭЛЕМЕНТАХ** ДУ воздуха. Электрический ток, цвет пламени и стеклянная призма помогли ученым определить и изучить многие элементы. Русский ученый Менделеев, создавая стройную систему всех известных ему элементов, сумел предсказать еще не открытые элементы. О многих замечательных открытиях, вплоть до открытия строения атома, обо всем этом говорится в книге И. Нечаева «Рассказы об элементах», посвященной истбрии химии.
Эта книга не только поможет вам постигнуть законы строения вещества, понять связь и родство отдельных элементов между собою. Вы узнаете, как человек овладевал знаниями, которые помогли ему подчинить природу, завоевать власть над материей и энергией.
и млекопитающих, о предках человека и первобытных людях узнает читатель из книги «Следы на камне».
О том, как удалось людям проникнуть в тайны земли и восстановить ее длинную и сложную историю, установить родство каждого животного с его вымершими предками, о том, чему мы, люди, обязаны нашим далеким предкам, обо всем этом вы узнаете из книги «Следы на камне».
СОДЕРЖАНИЕ
ВАЛЬТЕР СКОТТ, Томас-певец. Стихи. Перевод
В. и Л. Успенских. PUc. Ю. Петрова. На 2-й странице обложки.
Л. ПАНТЕЛЕЕВ. Честное слово. Рассказ. Рис.
3. Семена за ........................... 1
Н. ТИХОНОВ. Как я был актером. Рассказ.
Рис. Е всяко зой........................ 4
А. ВВЕДЕНСКИЙ. Что ты любишь. Стихи. Рис.
Т. Давид................................ 6
Ф. ВЕРШИНИН. В чужом море. Рис. В. Тамби .	7
Ю. МАТЮШИНА. «Нет маленьких дел*, сказал
Горький. В о с и о м и н а и ия........ 11
Легенды Вышгорода в лит. обработке В. Дружинина. Рис. Ю. Мезерницкого........... 15
Уголок веселого архивариуса ........... 18
Д. МИХАИЛОВ. Художник Павел Федотов ... 19
К столетию со дня смерти М. Ю. Лермонтова:
Б. ЛЕТОВ. Жизнь поэта.................. 20
Л. УСПЕНСКИЙ. Поэт-воин................ 26
Новые иллюстрации к произведениям М. Ю. Лермонтова ............................... 29
Н. МОРДОВЧЕНКО. Журналист, читатель и писатель .............................. 31
И. ВСЕВОЛОЖСКИЙ. Под Касторной. Рассказ. Рис. В. К урдова..................... 35
М. ПРИШВИН. Этажилеса. Лучение рыбы. Рассказ ы. Рис. В. Кобелева............. 38
А. ДОРОХОВ. Лагерь трудолюбивых, сильных и смелых. Рис. А. Бесперстова........ 40
Пионеры идут випоход: М. ИВАНОВСКИЙ. Двенадцать советов.... 43
П. ЛЕОНТЬЕВ. Что уложить в рюкзак. Как
устроить удобный ночлег. Очаг в лесу ... 43
Э. ВЫГОДСКАЯ. Дочь Панди. Повесть. Продолжение. Рис. И. Шабанова........... 46
Конкурс глубокомысленных людей. Рис. Н. Рад-ло - а и Т. Давид.................... 56
Я. ПЕРЕЛЬМАН. Бомба под водой........ 56
Г. КРЕЙЕР. Носители жизни............ 58
Р. ЛЮЛЬКО. Две победы. Рис. Т. Шишмаревой. 61
Я ПЕРЕЛЬМАН. Замок с секретом........ 63
Прочти эти книги..................... 64
На обложке рисунок К. Рудакова .М. Ю. Лермонтов в горах Кавказа*.

АДРЕС РЕДАКЦИИ: ЛЕНИНГРАД, УЛ. БРОДСКОГО, 2, ТЕЛ. 466-00 Непринятые рукописи пе возвращаются
Редакционная коллегия: Л1. Е. Адрианова, В. II. Беляев, А. М. Гольдин, В. А. Каверин, Н. Ф. Лапшин, Я. И. Перельман, Л. С. Савельев, 10. А. Эшман.
Ответственный редактор у1 Ятцлн.
Подписано в печат
2 я фабрика детской книги Детмздата ЦК ВЛК<
Тираж 60.000 ьк>.
В зеленый сад их путь ведет, И дама с ветки срывает плод. ,В награду, Томас, его возьми, Но пусть твой язык никогда не лжет”. — „Правдив мой язык, - отвечает он,— Охотно я добрый дар приму: Ни в долг, ни за деньги свой язык Не продавал я никому.
„Я пэрам никогда не лгал, Я не обманывал лестью дам". — „О. если так, — говорит она, — Тебе я все, что захочешь, дам".
И новое платье дала ему И пару зеленых сапог без шпор... Семь лет прошло, семь лет ушло, — Его никто не видал с тех пор.
Когда яге кончился этот срок, вещий певец вернулся на землю и счастливо зажил о своем родовом замке Эрсильдон. Слава об его искусстве прогремела далеко вокруг. Никто не умел сладкозвучнее, чем он, воспевать подвиги рыцарей, мудрость короля Артура, чары волшебника Меринга или беззаветную любовь Изольды и Тристана. Текли счастливые годы один за другим...
Когда ж протекло еще семь лет,
В страну пришла война, И Роберслоу в кровавый цвет Окрасил знамена.
У Кольдинкно в кустах горят Бивачные костры, Сверкает грозных копий ряд, Раскинуты шатры.
И вторит голос вод вдали Сигналам боевым, — От Кэдденхэда до Торвудли Олени внемлют им.
Шумит старинный Эрсильдон, Где Лермонт правит пир;
Собрал немало знатных он И юных леди клир.
То речь, то музыка слышна,— Тут — бард, там - менестрель;
“ в кубках-алый ток вина, в грубых кружках - эль.
Вот верный Томас с лютней стал Среди своих гостей
(Ту лютню он в награду взял В стране волшебной фей).
.. все молчит. И гнев мрачит Завистников вокруг.
Но каждый, опершись на щит, Безмолвно замер вдруг.
И
А песня славит бранный стан И пылкой страсти хмель, И видят все, как пал Тристан На смертную постель.
Раскрыта рана — глубока, В груди — последний бред. Изольда, где твоя рука? Где взоров милый свет?
•Иду, иду!” — быстрее сна Летит любви гонец.
„Иду, иду!" Пришла она, А перед ней — мертвец!..
Умолкла арфа. Скорбный звук Смешался с темнотой.
Но долго, долго все вокруг Внимало песне той.
Вздохнул один, за ним — еще, И ветер вздох унес, И воины с суровых щек Смахнули капли слез...
...Где Лидер моет берега, У башен тяжких пят, Ложится вечер на луга, — В шатрах и в замке спят.
Сам гордый Дуглас, бич врагов, Лежит, объятый сном.
Но вдруг он слышит шум шагов За легким полотном.
Проснулся, дрогнул... .Ричард, эй! За мной, мой верный паж!
Наглец! Не смей во тьме ночей Покой тревожить наш!"
На берег Лидера бегут,— Но — чудо! Над водой Олени белые бредут Таинственной чредой.
Светлей, чем гор Фернейльских снег, В сиянии луны Они спокойный правят бег Над пеною волны...
И шлет пажа н Томасу он Известие отнесть,— И Лермонт прерывает сон, Услышав ату весть, Чтоб с тихой скорбью обронить Три слова, только три: „Как срок продлить? Порвалась нить! За мной идут, — смотри!”
И, лютню взяв, выходит он, Как трубадур одет, И вещих струн унылый стон Летит за ним вослед.
Шагнет и встанет - бросить взгляд На старый замок свой: Как башни под луной блестят Над кровлей родовой, Как плещет Лидер серебром И струи взор слепят, Как тяжким каменным бугром Громады Сольтра спят.
„Прости, о дом отцов моих, Прости, и навсегда!
Ты будешь мрачен, пуст и тих Несчетные года.
.Увы! Теперь не прозвучат Тут Лермонта шаги, Лишь волки приведут волчат На эти очаги".
Судьбе покорен и тосклив, Со всем простился он: „Прощай, о Лидера разлив! Прости, о Эрсильдон!” Олени подошли к нему, А он стоял и ждал. Но как все кануло во тьму, Лорд Дуглас не видал.
Вскочив на доброго коня, Он прянул чрез поток, Он гнал коня, броней звеня, Но их настичь не мог.
Сбежались люди. Шум и спор
-Туда ушли... Сюда!. "
Певца ж никто с тех самых пор Не видел никогда.
37
ПИСЬМО СУВОРОВА
КАРАЧАЮ
В 1790 году у австрийского генерала Карачая родился сын. Обрадованный отец немедленно написал об этом событии письмо Александру Васильевичу Суворову. Они были старые знаковые, любившие и уважавшие друг друга за храбрость.
Суворов познакомился с Карачаем во время сражений при Фоншанах и Рымнике, где Карачай, во главе своего гусарского полна, так лихе атаковал страшную турецкую пехоту — янычар, что Суворов, видавший на своем веку храбрых людей, после сражения расцеловал героя. С этого времени они стали друзьями.
Карачай пригласил Александра Васильевича быть крестным отцом его сына и просил разрешения назвать мальчика в честь Суворова Александром. Суворов охотно согласился на просьбу и прислал для своего крестника письмо с советами, как сделаться хорошим военным.
Александр Карачай, повидимому, не сумел воспользоваться советами великого полководца. Ничем не выделяясь, он шел обычным путем офицера из дворян и умер, совсем не прославившись.
К счастью, письмо Суворова сохранилось, и наши читатели, будущие командиры Красной Армии, найдут для себя в нем очень полезные наставления.
Имена, на которые ссылается Суворов в своем письме, принадлежат известным в его время писателям по вопросам’ военной науки — артиллерии, инженерному делу.
тактике и пр.
Вот наставление Суворова, переданное Александру Карачаю, когда он вырос:
.Любезный мой крестник Александр! Как человек военный, упражняйся с прилежанием в чтении Вобана, Кугорна, Кураса, Гибнера; будь знающим несколько в Физике й нравственной философии, читай со тщанием Евгения,Тюреня, записки Юлия Цезаря, Фридриха II, первые части Ролленевой истории и графа Санса, знание языков предоставлено ученым, танцуй, учись верховой езде и фехтовальному искусству. Достоинства военные суть: храбрость для солдата, бодрость для офицера, мужество для генерала, но они должны быть руководствуемы правилами порядка и строгости, а управляемы неусыпностью и прозорливостью. Будь чистосердечен с твоими друзьями, умерен в своих нуждах и безупречен в своем поведении. В службе являй пламенную ревность; люби истинную славу, отличай любочестие от надменности и гордости. Учись заблаговременно прощать погрешности ближнего и никогда не прощай оных в самом себе. Упражняй тщательно своих подчиненных и во всем подавай им пример собою. Непрестанный навык все обнимать единым взглядом сделает тебя великим генералом^ Умей пользоваться положением места, будь терпеливым в трудах военных, не унывай в несчастии, предупреждай предметы неистинные, сомнительные и ложные, остерегайся безвременной запальчивости. Храни в памяти своей мужей великих и с благоразумием подражай им в своих военных действиях. Никогда не презирай своего неприятеля, каков бы он ни был; старайся узнать его оружие и способ, как оным действует и сражается; старайся узнать, в чемсн силен и в чем слаб. Приучай себя к неутомимой деятельности, повелевай счастью; и когда одна минута венчает победою, покоряй себе оную с быстротой Цезаря, который столько хорошо умел нечаянно нападать на своих неприятелей даже среди белого дня, приводить в смятение и нападать в том месте, где только желал, и в танов время, когда хотел, не стараясь (только) пресекать оным подвоз сьестных припасов и фуража. Старайся быть искусным в том, чтобы твоему войску не было недостатка в пропитании.
„Да возвысит тебя бог до геройства знаменитого Карачая*'.

ПОБЕДА БУДЕТ ЗА НАМИ!
От суровых берегов Варенцова моря до лазурного Черного моря, вдоль всей западной границы нашей родины идет жестокая, упорная война. Эту войну нам навязали немецкие фашисты — самые злейшие враги человечества. Они вероломно, так, как это делали уже не раз с другими странами, нарушили свое обязательство и внезапно напали на нас. Напали, нак бандиты с большой дороги, темной ночью, с ножом за пазухой.
Фашисты думали, что они застигнут нас врасплох, что мы растеряемся. Они думали молниеносным ударом сломить нашу Красную армию, наш Красный флот и занять Москву, Ленинград. Киев. Все сроки, которые хвастливые немецкие генералы сами поставили перед собой, прошли. А победы все нет. И не будет ее!
Не впервые пытается враг покорить нашу землю. Не в первый раз поднимается наш народ, чтобы на полях битвы уничтожить и развеять впрах полчища немецких захватчиков. Многовековая история нашей родины повествует об этом особенно ярко. Об этом же рассказывают сегодня в „Костре* полковник М.Люшковский и писатель Л. Успенский.
Полный разгром и позорная гибель ждали всех, кто осмеливался поднять меч против великого нашего народа, против его чести и свободы. Так было в 1242 году на льду Чудского озера. Так в 1759 году обрел конец своей военной славы великий прусский полководец король Фридрих II. Так в 1812 году вдребезги была разбита действительно первоклассная армия Наполеона.
Много лет спустя немецкие захватчики снова испытали силу русского оружия. В 1914 году они были разгромлены в великой Галицийской битве под Гумбиненом, Орлау, у местечка Ваплиц, под Ивангородом, Варшавой, Лодзью. Тарновкой; в 1915 году — под Праснышем, Осовцом, Свенцянами; в 1916 году— на огромном фронте от Пинска до румынской Границы.
В 1918 году немецкие оккупанты были разбиты под Нарвой, Псковом и на Украине. День 23 февраля 1918 года — день разгрома немцев под Псковом — стал ежегодным праздником Красной армии.
То же будет и с зарвавшимся Гитлером!
На Великую Отечественную войну с злейшим и коварным врагом, вооруженным до зубов танками и авиацией, поднялся весь
наш могучий двухсотмиллионный советский народ.
Мы знаем, что война с германскими фашистами несет нам трудности, лишения и опасности. Но этим нас не запугать!
Вышли два мира неравных на бой-Мир одряхлевший и мир молодой,— Выползок серой фашистской змеи И молодые орлята мои.
В песне народ неспроста говорит:
- Гад будет давлен, орел воспарит!
Сталин — орел, наши стаи орлят
Всюду с победой за ним полетят.
Джамбул.
Мы знаем: победа будет за нами!
Но, чтобы завоевать победу, мы, как никогда раньше, должны сейчас много и упорно трудиться. Много и упорно трудиться должны не только взрослые, оставшиеся в тылу, на фабриках и заводах, в рудниках и на полях, но и миллионы советских пионеров и школьников.
В этом номере „Костра* мы рассказываем, какую великую помощь матери-родине могут оказать ребята, работая на полях, на огородах^ садах, по противовоздушной обороне своего дома, улицы, города, села. Но это лишь только часть того большого дела, которое может сделать каждый пионер и каждая пионерка.
Помните, ребята: в суровые дни Великой Отечественной войны мы должны быть особенно бдительны, дисциплинированы, выдержаны. Не пиддавайтесь панике, помогайте всюду поддерживать строгий порядок и дисциплину. Зорко охраняйте народное добро: линии связи, железные и шоссейные дороги, колхозные амбары, богатый урожай на полях. Помогайте семьям ушедших на фронт, присматривайте за малышами.
Многие ребята стремятся на фронт. Это — понятное и законное стремление. Но ведь каждый из нас должен быть там, где он будет больше всего полезен. А хорошо обеспеченный тыл-лучшая помощь фронту! Поэтому ни на минуту не забывайте, что ваши пули — честный и самоотверженный труд в тылу!
Сплотимся же теснее вокруг нашей большевистской партии, вокруг нашего советского правительства, вокруг нашего великого вождя товарища Сталина! Наше дело правое! Враг будет разбит! Победа будет за нами!

Ml
<M 0
яиИ *УГПАЯ ПП°ИЕГ<)В и
ИЗДАТЕЛЬСТВО ЦК ВЛКСМ Л О Д А Я ГВАРДИ Я>
ГОД
ИЗДАНИЯ ШЕСТОЙ
И 10 Л <Ь 19
СТАЛИН С НАМИ—
И ПОБЕДА С НАМИ!
А	г .. у . • .	-•
РАДУЛЕ СТИЙЕНСКИЙ
Грозовая двинулась громада На ворота солнечного сада, Разлетелась молния косая, Гром рванулся, небо потрясая. Захотелось туче дерзновенной Заневолить сад наш несравненный, Где народы в золотые годы Вырастили яблоню свободы.
То не тучи грозовой громада Заклубилась у ограды сада, То войною двинулись фашисты, Затрубили черные горнисты, Кашлянули кованые груди Свастикою меченых орудии.
Тут навстречу грозовому вою Вылетает ято1 боевое, И крылами бьют врага с размаха Соколы, не знающие страха.
Нынче снова Дундичу не спится, Вылетает Дундич, словно птица, И, отвагой прежней окрыленный, Щорс на битву двинет батальоны, А Чапаев мчится рядом с ними, Называя дорогое имя.
И бойцы идут за ними следом К славным боевым победам, — Говорит отчизна их устами: Сталин с нами — и победа __________ с нами!
1 Ято —птичья стая, боевой отряд.
Из героическою прошлою нашей родины
НА ЛЬДУ ЧУДСКОГО ОЗЕРА
Полковник М. ЛЮШКОВСКИЙ
Шел 1242- год, второй год ожесточенной борьбы с немецкими псами-рыцарями. Немцы жгли, грабили, убивали, уводили в плен и там продавали русских мужчин, женщин и детей. Им помогали шведские рыцари. Они напали на пашу землю со стороны Финляндии.
Немецкое войско шло па север, по берегу Псков ского озера. Отдельными отрядами ехали на конях, покрытых броней до колен, рыцари.
На длинных, тяжелых пиках развевались флажки с черным крестом. У поясов висели прямые мечи и топоры. На левой руке у рыцарей былд треугольные продолговатые щиты с крестами.
Они ехали молча. Тишину нарушал лишь звон железных доспехов рыцарей. Не было видно пи одного лица. На месте голов — железные коробки, из которых клубами вырывался пар от дыхания всадников.
Между конными отрядами шли пехотинцы. Это были приземистые люди, темная одежда плотно облегала их тело. Сбоку па поясе у них висели короткие мечи и, как у рыцарей, щиты с крестами. В конце колоппы двигался обоз. Впереди и по бокам немецкого войска групкп по три-пять всадников. Они охраняли колонну Ч
Внезапно впереди, на повороте дороги, послышался крик. Через несколько минут к командиру подскакали два рыцаря. За одним из них бежал, держась руками за веревку, накинутую па шею, бородатый человек без шапки и в лаптях.
Когда рыцари остановились, бородатый вскочил вдруг па круп лошади рыцаря, который вел его, и, выхватив из-за пазухи нож, ударил рыцаря в шею. Встретив железо, нож сломался. Второй рыцарь в этот
1 Армия псов-рыцарей была похожа па гигантского железного дракона, извивающегося ио дороге, лязгающего своими сочленениями и дышащего огнем и паром.
момент ударил человека топором, и он рухнул па землю.
— Проклятая русская собака! — вскричал командир. — Он был один?
— Второй скрылся в лесу, — ответил рыцарь. Это, наверно, местные мужики...
Колонна опять поползла вперед, громыхая железом.
В это время по дороге, ведущей от Пскова к Пз-борску, шли рати русских. Впереди па копе ехал молодой всадник в княжеском уборе. Это был Александр Ярославич, по прозвищу Невский. Оп сидел па копе так ловко, как будто бы па нем были пе тяжелая кольчуга и латы, а обычная русская рубаха и шаровары. За ним везли большой развевавшийся по ветру стяг-знамя с иконой Спаса. Еще дальше в строгом порядке двигалась конная дружина. Конники были и безусые юноши, первый раз шедшие в поход, и суровые, бородатые воины, пе раз уже бившие врага па рубежах родном земли.
За дружиной Александра Невского шли пешие п конные полки новгородцев, псковичей, суздальпев. Новгородцы были как на подбор дюжие люди. Па головах у пих блестели остроконечные шлемы. Лица были открыты, по шею, уши, горло и затылок прикрывала металлическая сетка, сплетенная из железных колец. Кольчуги были туго подпоясаны ремнем. На ремне висел меч. Па левой руке был красный щит. Все воины имели копья, а у многих на перевязях через плечо были подвешены широкие топоры на длинных рукоятках. Копья имели у основания острые крюки. Эти крюки новгородские кузнецы придумали для боя с рыцарями.
Конные воины были вооружены так же, как и пешие: все имели красные пики, а у некоторых, вместо мечей, висели кривые сабли, и, наряду с топорами, попадалось много палиц с шаром, утыканным железными остриями на концах.
Загорелые крестьяне в меховых шапках, домотканых сермягах и лаптях шли с рогатинами и совня-ми — топорами — и обитыми гвоздями дубинами, охотники и звероловы несли луки и самострелы.
Впереди па горизонте алело зарево горевших деревень. Это псы-рыцари жгли русские селения. Лица ратников были хмуры. Руки сжимали оружие, в груди кипела злоба, особенно у псковичей. Недавно они вместе с другими русскими воинами штурмовали стены Пскова, где засели рыцари, впущенные туда изменником-воеводой Твердилой Ивановичем. Псков был взят, немцы изрублены. По люди были озлоблены пе битвой. В Пскове они увидели замученных рыцарями женщин, стариков и детей, сожженные, разграбленные дома и церкви.
Русскую рать кольцом окружали разъезды, зорко осматривавшие местность. Вдруг Александр остановился. Дорогу ему преградил всадник, сзади которого сидел крестьянин с самострелом.
Соскочив с лошади и сняв шапку, крестьянин, остановившись у стремени Александра, рассказал, что немцы движутся вдоль Чудского озера на север.
Это был хитрый маневр. Дойдя дорогой до Новгорода, немцы хотели зайти в тыл Александру. Но разведка князя раскрыла их движение, и теперь Александру пе так уж трудно было разгадать план врага.
Лед на озере был еще крепок, и русские двинулись по более короткому пути — на север.
5 апреля дружины Александра были на месте. Когда па горизонте, с запада, зачернели колонны рыцарей, рать приготовилась к бою.
Александр хорошо знал тактику рыцарей. Они обычно строились тупым треугольником, обращенным острием к противнику. Впереди, по краям и позади были конные рыцари, в середине — пехота. Этот строй немцев русские называли «железной свиньей».
Известно, что свинья роет землю своим тупым носом — пятачком. Подражая свинье, немцы пятачком разрывали боевой строй противника, с которым им приходилось сражаться.
По что будет, если «железную свипыо» ухватить за пятачок железными клещами? Свинья не сможет двинуться с‘ места; она потеряет подвижность, а с нею и силу удара.
Так Александр и сделал. Он построил свое войско клещами. Оп решил разгромить и уничтожить врага.
Русские лучники вытянулись длинной линией. За ними, несколько сзади, стали пешие полки, а по бокам, наискось к пехоте, — конница. Позади пехоты, за скалой Вороний Камень, притаился сам князь со своей дружиной.
Завидев русских, рыцари стали перестраиваться клипом. Загнусили немецкие трубы, и медленным шагом тронулась вперед «железная свинья». Плотно сдвинувшись, колено к колену, ехали конные рыцари. В середине конного строя плечом к плечу шли пешие. Над клином реяли разноцветные значки с рыцарскими эмблемами,'подобно лесу торчали пики, а в центре клина развевалось тяжелое орденское знамя.
С каждым шагом рыцари все яснее различали рус
ских. Отставив назад правую ногу, держа в левом руке лук, стояли русские лучники. Воины с самостре-ламГг, крепко втиснув в плечо приклады, наложили указательный палец на спуск...
Расстояние между русскими и немцами становилось все короче. Теперь уже могла долететь и стрела.
Покрывая звон и топот рыцарского войска, завыл рог. Рыцари, пригнувшись, опустив копья и выставив-щиты, поскакали галоном. Побежали пешие. «Железная свинья» катилась вперед, как огромный каток. Пе было, казалось, силы, которая могла бы остановить ее.
В этот момент запели русские трубы. В грохот железа врезался свист. Тысячи стрел понеслись навстречу врагу. Они впивались в отверстия шлемов и лошадиных наголовников, они скользили по латам, застревали в щитах. Лошади вздымались на дыбы, падали, подминая под себя всадников. По «свинья» продолжала быстро двигаться вперед. Еще минута, и лучинки были бы смяты. Но линия лучников вдруг разорвалась, и в разрыве показалась русская пехота с выставленными вперед красными щитами. Перед, щитами торчала щетина копий. Задний конец копья упирался в подошву правой ноги. Руки крепко сжимали древко.
«Железная свинья» ударилась о стальную стену. А вслед за этим раздался ужасный вопль. Это немецкое войско стремилось неистовым криком нсиугать русских.
По стена остановила натиск. Грохот и рев тысяч людей стоял над полем битвы. Копья трещали п ломались под ударами мечей и топоров, с шлемов и щитов сыпались искры. Новгородцы успешно применяли свое изобретение: крючками своих копий они зацепляли рыцарей, стаскивали их с копей, добивая упавших па земле. С особенной яростью дрались псковичи. Многие из них были уже без шлемов, без щитов, но продолжали биться. Раненные, они подползали к сражающимся немецким пехотинцам, валили на землю и душили. ..
«Бысть ту сеча зла и велика немцам... Труск от копий ломления и звук от мечпого сечения .. и не бе впдети леду, покрыло бо есть все кровлю», писал летописец о битве.
Вдруг, когда стена красных щитов стала медленно выгибаться назад, с обеих сторон зазвенели трубы. Две конные линии русских лавиной помчались на врага. Стена красных копий теперь опоясывала немцев с боков. Удар был жестокий. Целые ряды псов-рыцарей свалились, пронзенные пиками. Немцы были окружены с трех сторон. «Железная свинья» оказалась схваченной стальными клещами.
Александр наблюдал за боем с Вороньего Камня, за которым была скрыта конная дружина. Ноле бптвы лежало перед ним как на ладони. Отсюда было видно, что немцы бьются отчаянно. Сотни п тысячи трупов валялись уже па льду, покрытом расползающимися лужами крови. Но задние шеренги рыцарей, сомкнувшись, опять стали двигаться вперед, подталкивая передние шеренги. Наступал решительный момент.
3
Сойдя с Камия, Александр вскочил на коня, поправил шлем и выхватил из пожен меч. Зашевелились ряды его отборной дружины и по знаку Александра, данному мечом, двинулись влево от Вороньего Камня. Александр пришпорил коня; копь вздрогнул и поскакал крупной рысью, все убыстряя свой бег. То же сделала и дружила.
По новому знаку Александра дружина па скаку развернулась вправо и влево от княжеского стяга. Перед ней на расстоянии полети стрелы был виден •тыл немцев.
Вдруг па мгновение могучий голос Александра покрыл шум битвы:
— Бей их, псов! — закричал он и, пе оглядываясь назад, с высоко подпятым мечом бросился вперед. Вихрем неслись за ним дружинники.
Немцы были окружены. Со всех сторон неумолимые красные щиты и копья теснили псов-рыцарей к центру. В страхе металась их пехота и конница в разные стороны. Ио всюду русские настигали их:
— Бей их, псов! .. Бей!.. Бей!..
Александр был уже в центре «свиньи». Его меч, как молния, обрушивался на рыцарей. Следуя по пятам за Александром, крушили топорами рыцарские шлемы Таврило Олексич и Яков Полочаиип. Широкая улица расколола «железную свинью» пополам. Куда Ии обращали свой взор псы-рыцари, везде виднелись гневные лица русских воинов, их могучие мечн и топоры, длинные копья, дубины.
— Бей их, псов! — продолжал кричать Александр.
— Бей их, псов!—кричали пешие и конные русские воины.
Казалось — и от Вороньего Камня исходил этот клич, и лед, и воздух, и берега озера — вся русская земля кричала:
— Бей их, псов!
И псы-рыцари дрогнули, побежали. Они бежали, обезумев, бросая оружие, шлемы, мантии, щиты. Они падали па колени, трясущимися руками хватали русских и молили о пощаде.
«II сечахуть я гопящи акы по аеру (ветру); и не бе им камо утещи, и биша их па семи верстах по льду до Суболпчьского берега . ..», рассказывал впоследствии старый монах.
Гонимые русскими псы-рыцари добегали до крутого обрывистого Суболпчьского берега и карабкались наверх. Сзади прибывали всё новые и новые толпы. Лед не выдержал массы людей и металла. В невероятном шуме сначала послышалось потрескиванье, затем с грохотом и гулом лед разломился под ногами рыцарей, и они рухнули в воду. Тщетно хватались рыцари за края льда: тяжелое вооружение тянуло их вниз.
Некоторым все же удалось выбраться па лед, они разбегались в разные стороны, но русские больше их уже пе преследовали.
Молча смотрело русское войско па гибель врага.
Похоронив своих убитых и подобрав раненых, русская рать с песнями двинулась к Новгороду. Всюду ее встречал ликующий парод.
Новгород встретил витязей звоном колоколов, а гордые псы-рыцари шли пешком, без головных уборов, привязанные к седлам конных дружинников Александра.
Летом того же года немцы прислали послов просить мира.
Так кончилась первая попытка псов-рыцарей захватить пашу землю и поработить русский парод.
РАЗГРОМ ФРИДРИХА II
Клубами подымался туман с болотистой равнины за горой Большой Шпиц. Когда чуть забрезжил рассвет, к палатке адъютанта русского командующего, генерала Салтыкова, подскакал казачий урядник. Легко спрыгнув с коня и отдав поводья, урядник подошел к палатке. Навстречу ему вышел молодой офицер.
— Идут немцы. Сам король с ними. Ихпие гусары впереди, за ними пехота, батальона три-четыре, а сзади валом валит. И пешие, и конные... Я так полагаю, что тыщ пятьдесят-шестьдесят будет... Пушек везут много.. . Народ все бравый, высокий. . .
Офицер повел урядника к палатке Салтыкова. Через несколько минут урядник вышел обратно и, вскочив в седло, пригнувшись, поскакал к Мюльбергу.. .
Под дробь барабанов, без суеты построились русские полки.
Вдруг раздался орудийный выстрел, за ним другой, третий... Ударили и русские орудия.
С Мюльберга, где стоял недавно сформированный корпус Голицына, было видно, как пруссаки, подгоняя лошадей, втаскивали па покрытые зеленыо высоты тяжелые пушки. Слева от пушек появилась пехота. Каждый взвод шел на одинаковом расстоянии от другого. Но командам офицеров взводы разом начинали заходить левым плечом. Солдаты, шедшие на правых флангах, останавливались, в то время как остальные, повернув головы вправо, подавались вперед, пе отрываясь друг от друга, как будто они были связаны одной веревочкой.
Когда все прусские батальоны построились липом к Мюльбергу, сплошная линия их медленно двинулась вперед. За первой линией, шагах в двухстах, шла вторая. Впереди ехали конные офицеры, за ними шли
пехотинцы. По бокам и сзади немецкого строя торчали офицерские эспантопы — длинные пики с широким лезвием — и унтер-офицерские алебарды — тоже пики, но с топориком на конце древка.
За немецким солдатом смотрели сотни глаз. Солдат стоил дорого. Его нужно было одевать и кормить. Ему платили жалованье.. . Но солдаты вовсе нс желали умирать и, если бы пе палки начальников, они и воевать бы пе стали.
Влево от пехоты таким же порядком шла прусская конница.
Чем ближе подходили пруссаки к Мюльбергу, тем слышнее становилась дробь их барабанов и свист флейт, под звуки которых они шли в бой.
С кем только пе приходилось сражаться Фридриху — с австрийцами, с французами, с саксонцами. И всегда оп оставался победителем. Вот и сегодня, стоя на одном из холмов и наблюдая, как стройно движется его войско, Фридрих весело шутил с приближенными.
Подойдя на триста шагов к русским, пруссаки открыли огонь. Раз! — и правые руки солдат закинулись за спийу, доставая из сумки патроны. Два! — все поднесли руку ко рту, откусывая угол бумажного патрона. Три! — все сразу высыпали порох в дуло ружья... Пять! ..—все взялись за шомпол.. . Семь!— шомполы перевернулись и ушли толстым концом в ствол... Десять! — Взводи курки!.. Двенадцать! — Пали! Разом вылетели клубочки дыма из ружей, обволакивая им весь батальон.
И снова то же. Залп следует за залпом в точно отмеренные промежутки времени. Казалось, что впереди движутся пе люди, а какая-то огромная машина.
Орудия русских вырывали ряд за рядом из марширующих прусских батальонов. Но разрывы фронта быстро заполнялись, и пруссаки вповь продолжали двигаться вперед.
Усатый апшеропец и молодой солдат стояли со своим полком па Большом Шпице. Против них у леса находилась немецкая батарея, ядра которой то с визгом пролетали лад головой, то впивались с глухим стуком в земляной бруствер. Молодой солдат был бледен, у пего заметно дрожал подбородок.
— Пе бойсь, — сказал ему усатый. — По всякое ядро бьет. Посмотри-ка па нашего епарала, ему все нипочем.
Неподалеку проезжал Салтыков. Оп был в белом мундире и в шляпе с белым плюмажем, из-под которой виднелись седые волосы. Солдаты дружпо и громко ответили на приветствие Салтыкова.
— Ишь какой чистенький, — негромко сказал молодой, — ровно белая курочка.
Все засмеялись. Над головами то и дело свистели ядра. Салтыков, что-то говоривший высокому курносому генералу, отмахивался от пролетавших ядер хлыстиком, как отмахиваются от назойливой мухи, жужжащей пад ухом.
— Вот так курочка!—повторил молодой солдат. Потом оп тихо спросил у усатого:
— А кто этот курносый, что с курочкой рядом?
— Румянцев. Боевой генерал, заботливый. Свое дело крепко знает.
Между тем, пальба слева, от Мюльберга, все усиливалась. Сквозь грохот орудий теперь доносились какие-то крики. Потом выстрелы прекратились, по крики усиливались, и, когда порыв ветра согнал дым, покрывавший горушку, стало видно, что русские в беспорядке отходят назад. Пруссаки продолжали продвигаться вперед, и скоро уже вся горушка была занята немецкими солдатами, а справа и слева от нее устанавливались новые батареи.
Полки русских, стоявшие в это время па Большом Шпице, повернулись лицом к востоку. Артиллеристы в красных мундирах выкатывали короткие широко-горлие орудия — гаубицы.
Битва закипела с новым ожесточением. Все вокруг заволокло дымом.	я
Через несколько минут из оврага, что находился между Мюльбсргом и Большим Шпицем, показались блестящие штыки, а за ними высокие медные шапки и злобно встопорщенные прусские усы. Завязалась ожесточенная рукопашная схватка. Русские дрались отчаянно.
Румянцев, бывший с Салтыковым па Большом Шпице, видел, что все усилия пруссаков продвинуться вперед теперь тщетны. Немцы сбились в кучу. Прусская линия была разорвана ла отдельные куски, и каждый из них должеп был самостоятельно защищаться от наседавших русских. Но этого-то пруссаки и пе умели...
Вся прусская пехота уже была введена в бой. Теперь Фридрих бросил в атаку отборную часть своих потсдамских гвардейских гренадер. По и это оказалось напрасным: русские продолжали теснить врага.
И вот уже к лесу у- деревни Купперсдорф, где стояла прусская конница, скачет всадник, придерживая рукой шляпу.	.	-
Подскакав к молодому генералу в кирасирской форме, оп говорит запыхавшись:
— Его величество приказал вам атаковать русских па Большом Шпице.
Молодой генерал (это был знаменитый Зеидлиц), недоуменно взглянув па офицера, спросил:
— Вы ничего не перепутали, мой милый? Сегодня ведь очень жаркий день!
— Нет, ваше превосходительство, я передал точно слова короля.
— А оп больше ничего пе сказал?
— Его величество сказал, между прочим, что вы должны атаковать несмотря пи па что.
— Чорт! — вспыхнул Зеидлиц. — Да ведь у русских рвы и засеки. Что вы там с ума все сошли, что ли!
— Я выполнил свое поручение, а рассуждать пе мое дело, — ответил адъютант.
Взбешенный Зеидлиц швырнул через плечо недоку-реиную трубку и, выхватив из пожен палаш, закричал:
— Строй фропт! Дирекция направо!
Трубач заиграл сигнал.
5
йашевелилисб неподвижные до этого колонны конницы, развертываясь в линию.
По второму сигналу конница двинулась вперед, сначала шагом, потом рысью.
Топот конских копыт вот уже все ближе л ближе к линии русских. Ио там все молчит. Артиллеристы, как вкопанные, стоят, держа в руках тлеющие фитили. Две первые шеренги пехоты прицелились во врага, третья и четвертая — готовы передать своп заряженные ружья первым.
По третьему сигналу прусская конница пустилась в галоп. Сорок эскадронов с поднятыми палашами неслись вперед, как вихрь. За ними шли вторая и третья липни. Положение для русских становилось очень тяжелым.
Салтыков, спокойно наблюдавший за боем, что-то сказал Румянцеву. Тот поклонился, пустил лошадь в галоп и поскакал к коннице, стоявшей между Шпиц-Обергом и еврейским кладбищем.
Когда прусская конница приблизилась па сто пятьдесят — двести шагов, Салтыков крикнул:
— Бей тревогу!
По этой команде вдоль русской линии затрещали одпп за другим барабаны.
— Пали! — закричали артиллерийские офицеры.
— Пали! Пали!— прокатилось по линии фронта.
Густые клубы дыма заволокли Шпицберг. Сквозь дым мелькали языки огня, и в лица немцев дунуло что-то нестерпимо горячее.
Мгновенно завертелись пораженные лошади, кучами
Генерал-фельдмаршал граф П Задунайский.
А. Румяна ев
посыпались люди, падали выпущенные из рук палаши. Вторая линия немцев, наскочив па первую, пришла в замешательство. А с Большого Шпица продолжал сыпаться раскаленный град, как бито это был извергающий огненную массу вулкан.
Тщетно Зейдлпц пытался привести в порядок расстроенные эскадроны. Пришел и его черед. Метко пущенный русский снаряд убил под ним лошадь, и Зейдлпц, тяжело рухнув па землю, потерял сознание.
В этот момент из-за Большого Шпица показалась русская конница. Впереди скакал Румянцев. Его контратака опрокинула уцелевшие прусские эскадроны. Пруссаки в беспорядке бросились назад. Русские драгуны догоняли их, рубили, забирали в плеп вместе с боевыми штандартами.
Приказав преследовать пруссаков, Румянцев вернулся к Салтыкову. Это было как раз тогда, когда Фридрих вводил в бой свои гвардейские батальоны. Па Большом Шпице, со стороны Мюльбсрга и болотистого луга, шла ожесточенная схватка. Подошедшие к немцам гвардейские батальоны позволили им продвинуться до середины горы. По здесь штыки русских остановили последние усилия пруссаков.
Наступал переломный момент. Все пространство на юго-запад от Шпица было покрыто дымом, и результат атаки Зеидлица был пе известен. В подзорную трубу Фридрих вдруг увидел, что из дыма появилась группа людей, которая несла кого-то из генералов. Серебряная перевязь и кисти шарфа волочились за ним по земле. Фридрих, показав рукой гусарскому офицеру в направлении группы, крикнул:
— Скорей узнайте, кто это там!
По в тот момент, когда офицер вскочил на коня, на холм поднялся, задыхаясь от бега, тучный вахмистр без шляпы и доложил:
— Ваше величество, генерал Зейдлпц тяжело ранен. .. Атака отбита...
Фридрих, мгновенно обернувшись, закричал:
— Как ты смеешь, мерзавец, являться одетым пе по форме! Где шляпа? ..
Вахмистр не мог даже раскрыть рот от страха. Оп так и застыл на месте.
— Арестовать негодяя! — продолжал кричать Фридрих. — Подполковник Бпдербее, ко мпе! .. Скорее!
Командир личного конвоя Фридриха, подполковник Бпдербее, склонил перед королем голову.
— Сейчас же! .. Повторить атаку па Большой Шпиц!
Бидербее повел свои два эскадрона. Фридрих наблюдал за ним в трубу. Эскадроны пошли галоном, огибая пруд у деревни. Блеснул поднятый в воздух палаш подполковника и вслед за ним три сотни палашей всадников, скачущих, как молнии.
По русские также зорко следили за происходившим. Из-за Большого Шпица, развернувшись полумесяцем и выставив вперед пики, пригнувшись к лошадям, с гиком скакали Чугуевские казаки.
Фридрих видел, как этот полумесяц охватил с обеих сторон эскадроны Бидербее, как прусские солдаты отбивались палашами от ударов казачьих пик,
6
как они беспомощно размахивали руками, хватаясь за пики, и как слетали с седел, пронзенные насквозь. А вслед за казаками уже скакали ровные линии русских драгун, коппо-гренадер и австрийских гусар, еще не бывших в бою. Вся эта масса колпицы двигалась, огибая Купнерсдорф, по направлению к Мюль-бергу.
Взглянув в направлении Большого Шпица, где сражалась пехота, Фридрих с ужасом увидел, что его солдаты отступают. Да пет, не отступают — бегут.
Па Большом Шпице решался исход сражения. Прискакавший сюда Румянцев увидел, что пруссаки по могут продвинуться дальше пи шагу. Атака конницы Зейдлпца была отбита. А с горы, где находилось еврейское кладбище, уже подходили новые русские полки.
«Теперь пора», подумал Румянцев и, наклонившись к Салтыкову, сказал:
— Ваше сиятельство, я полагаю, что самое время настало на .пруссаков нам ударить.
— Верно, верно, голубчик, — ответил Салтыков, — и я так думаю. . . Ступай вперед с богом, бей басурманов, а я тебе артиллерией сикурс подам.
И вот уже артиллеристы по приказу Салтыкова, повернув своп орудия к Мюльбергу, где столпились пруссаки, открыли жестокий огонь. Бомбы, пущенные из единорогов, вырывали из немецких рядов десятки солдат. В этот момент сквозь грохот канонады послышалась дробь барабанов. Это пошли русские полки. Барабанная дробь слилась с гулом двинувшихся вперед русских батальонов. В такт шагу колыхались боевые знамена. С ружьями наперевес, выставив вперед блестящие трехгранные штыки, шла могучая русская пехота ...
Немцы в панике бежали через овраг. Русские, преследуя их по пятам, на плечах пруссаков ворвались па Мюльберг. Увлекаемый адъютантами, Фридрих бежал с поля битвы.
К Большому Шпицу, где стоял Салтыков, со всех сторон сходились солдаты и офицеры, ведшие пленных. Артиллеристы везли взятые у немцев пушки. Несли знамена. Наибольшее оживление вызвало появление казачьего урядника. Его сопровождали два драгунских офицера и несколько казаков. Подъехав к Салтыкову, он слез с лошади и, аккуратно развязав узелок, достал оттуда шляпу черного цвета, без всяких украшений, с кисточкой из перьев.
— Это что такое? — удивленно подняв брови, спросил Салтыков.
— Его величество король прусский Фридсрикус потерять изволили, — улыбаясь, сказал казак. — Как паши Данилычи гикнули в погоне, так у короля шляпа и слетела.
— Ну и молодцы! — восхищался Салтыков. — Подай-ка мне ее.
Он взял шляпу и осмотрел ее со всех сторон.
Шляпа прусскою короля Фридриха 11, потерянная им на поле битвы под Куннерсдор-фом.
- Пошлем в Сапкт-Питер-Бурх па посмотреппе. Трофей изрядный. .. А сколько прочей добычи взято?
— Пушек взято сто семьдесят две да штандартов и знамен двадцать четыре, — доложил адъютант.
— Никак пет, ваше благородие! — громко сказал усатый апшеронец, пробиваясь через толпу солдат и офицеров, окружавших командующего. — Вот двадцать пятое, ваше сиятельство, — сказал он, бросая к ногам Салтыкова знамя. — А вот и двадцать шестое.
Он взял знамя у молодого солдата и положил егс перед командующим.
Серебряная наградная труба русскою полка, полученная за взятие Берлина в 1/60 году.
— Каков, а? — сказал Салтыков, оборачиваясь к
свите. — Подойди сюда ко мне... и ты подойди. — Он показал на молодого солдата.
Оба солдата вытянулись перед генералом.
Салтыков шагнул вперед, обнял и поцеловал сначала усача, потом молодого. •
— Вот истинные герои, государи мои, солдаты честные, люди русские. Вам обязана Россия победами своими. Вы сломили силу несметную, полководца славного, короля прусского.
Салтыков поднял вверх шляпу и закричал:
— Слава войску русскому! Слава солдатам россий-
— Ура! Ура! Ура!— гремело со всех сторон.
Л в это время в полуразрушенной хижине с Фридрихом боролся его адъютант, стараясь вырвать у пего из рук коробочку с ядом.
Сидя па грубой скамье, Фридрих плакал, проклиная свою судьбу.
«Все потеряно.. . — писал- оп своему семейству. — Прощайте навсегда!»
Через год после этой битвы, 9 октября 1760 года, русские полки вступили в Берлин. Затем под Буп-
ским! Слава победе пашей! Ура!
— Ура! — загремело вокруг. Вверх полетели шля-
цельвицем они окружили Фридриха, и только случай-
пость — смерть императрицы Елизаветы, дочери Пет-
пы, засверкали поднятые ружья церов. Салтыкова подхватили на палатке.
солдат и шпаги офи-руки и понесли к
ра Великого, — спасла Пруссию от полного исчезновения с карты Европы. Так печально кончилась немцев и эта их война с Россией.
та-
Перевозка прусских знамен. Рисунок на бакерке XVIII века.
5
ког
С Т АЛИН
Родину
Сталин ведет на врага,
ДЖАМБУЛ
Слушайте,
степи родные, меня,
для
Родина светлая всем дорога, —
Армии Красной ведите коня!
Кровью батыров добыта она, Дружбой народов она скреплена, Непобедимая наша страна.
Вышли два мира неравных на бой — Мир одряхлевший и мир молодой, — Выползок серой фашистской змеи И молодые орлята мои.
В песне народ неспроста говорит: —Гад будет давлен, орел воспарит! Сталин — орел, наши стаи орлят Всюду с победой за ним полетят.
Лейся, горячий чимкентский свинец,
Смертью для черных фашистских свиней. Лейся рекою, балхашская медь,
Чтобы снарядам советским греметь! Каспий широкий, побольше улов Родина ждет от твоих рыбаков! Хлопок, и хлеб, и свои табуны В час грозовой отдадим для страны! Сталин зовет нас в труде и в бою Биться с врагом за отчизну свою. Край мой любимый, родной Казахстан, Весь поднимайся на вражеский стан!
Перевод Павла Кузнецова.

БРУСИЛОВСКИЙ
ПРОРЫВ
Л. УСПЕНСКИЙ
Рисунки С. Мочалова
Экстренный поезд главнокомандующего Юго-Западного фронта Брусилова прибыл в Верховную ставку в Могилев рано утром. Совещание началось несколькими
часами позднее.
В широкие окна большого белого здания, переполненного офицерами, трепетавшего, как улей, било предполу-•денное апрельское солнце. Стрекотали машинки. У подъезда дежурили конные весто' вые и мотоциклисты. Из аппаратной доносились гундосое пенье телефонных зуммеров, гуденье п стук аппаратов •Юза. В коридорах молодежь.-, сидя па подоконниках, то и дело разражалась смехом: первое апреля, все обманывали) ДРУГ друга.
Но в зале, отведенном для’ заседания главнокомандующих, царила тишина.
Маленький рыжеватый человечек в полковничьей форма сидел по середине стола, па* крытого сипим сукном с кю. стами. Это был русский царь'
него: так-то оно так,
Генерал-отп-кавалерии Л. А. Брусилов.
п русский верховный главнокомандующий.
II а ч а л ь п и к генерального штаба Алексеев делал доклад.
Мешковато одетый, похожий на старого сторожа из солдат Алексеев говорил уже довольно долго. Оп неторопливо, подробно обрисовал положение па всех фронтах войны, шаг за шагом изложил выводы, к которым пришло февральское совещание союзников в Шантильи. Немцами захвачена огромная часть Европы. Вся Бельгия, часть Франции, Польша, Сербия, Албания, часть Греции под их пятой. Па лето 1916 года намечается переход союзников в решительное наступление. Франция и Англия просят, чтобы первый удар взяли на себя русские.
— Зная чрезвычайное напряжение французской армии в боях у Вердена, которое длится день за днем уже два месяца, — говорил Алексеев, — мы, само собою, должны Припять это предложение. Штаб верховного главнокомандующего наметил примерно вот что: мы всеми силами укрепляем Западный фронт, фронт уважаемого Алексея Ермолаевича. ..
Тучный, бородатый командующий Западным фронтом Эверт, тяжело приподнявшись в кресле, сделал чуть заметный кивок. Брусилов искоса посмотрел на
по ведь все-таки он — немец,
этот Эверт!
— Этог фронт примерно в половине июня, когда просохнут дороги, когда мы накопим силы, нанесет ре-шитсльпь’й и главный удар, оп нророкЛ фронт врага. Фрон т Алексея Нико-лаевича, — начальник штаба повернулся к сидевшему в конце стола Куропаткину, — его фронт висит над флангом врага. Как только части Западного фронта добьются успеха, Северный фронт обрушится па противника сверху. Чтобы это возможно было выполнить, Ставка намерена дать этому фронту достаточное подкрепление. Что же касается до Юго-Западного фронта, вас, Алексей Алексеевич, — слегка улыбнулся оп Брусилову, — то, поскольку
нам категорически заявили, что этот фронт к крупным боям не способен, — па пего возлагаются лишь чисто оборонительные задачи. Только после того, как оба ваши северные соседа достигнут заметного успеха и отбросят врага, ослабив егот тогда мы попросим и вас перейти в наступление... Я кончил, господа, и, конечно, меня живо интересует ваше мнение.
Солпце медленно двигало янтарные полосы света по столу, по галунам генеральских погон, по листам бумаги. От графина с водой на скатерть легла радуга.
Генерал-от-кавалерии Алексей Алексеевич Брусилов, выпрямившись, поднял кверху колючий седой бобрик. Он хорошо знал, что его не любят здесь, в Ставке: из всех командующих фронтами оп единственным не кончал академии, не имел высшего образования. Его за спиной называют «лошадиной мордой». Ну что ж, зовут же выслужившегося из маленьких чипов Алексеева «уптср-офицермссимусом русских армий». Пусть точат языки! Посмотрим, что они сейчас скажут...
Что скажут главнокомандующие фронтов, интересовало всех. Желтый, сухой, похожий на старую пле-
9
живую обезьяну великий князь Сергей Михайлович, начальник артиллерии, опершись подбородком на слоновый набалдашник трости, впился злыми глазами в Куропаткина. Высокий и узкий в плечах воеппый министр Шуваев теребил свисающие впиз длинные усы. Нервно-раздражительный Владислав Наполеопович Клембовский весь сжался па стуле, рядом с Брусиловым. II пока, один за другим. Куропаткин и Эверт говорили, Брусилов чувствовал, как что-то глубоко внутри него начинает все сильнее и сильнее закипать.
Поглаживая кругленькие мягкие руки, генерал Куропаткин высказал свою мысль. Армия его фронта не способна наступать . . . Вообще русская армия переутомлена. Опа утратила боевой дух . . . Укрепления, созданные немцами, — непреодолимы. Помощь союзникам,'бесспорно, — необходимое дело, по... попытка наступления может кончиться катастрофой.
— Да-с ... Я понимаю, что крайне смело говорить так в присутствии вашего величества, — он сделал поклон в сторону царя, — однако мой долг солдата подсказывает мне .. .
У Эверта был хриплый бас, вырывавшийся из жирной груди отрывистым лаем. Лоб его морщился, и начальник штаба всякий раз подсказывал ему.
— Да, да... Гм... Да! Бесспорно так... Ваше превосходительство совершенно правы . . . Может произойти катастрофа ... Гм . . . Но, впрочем . . . При условии... О, только очень значительной помощи . . . Ну, там — артиллерией . . . Что же . . . Можно попытаться ... Однако, конечно, за успех ручаться никак нельзя . ..
Алексеев устало опустил голову. На лице царя выразилось подобие заботы. Но видно было, что его тревожит не падение боеспособности русских армий. Нет, совсем другое: больше всего па свете он не любил затруднений, противоречий, разных там «нельзя», «необходимо» ... Французы требуют наступления, эти говорят «нельзя» . ..
Воцарилось тяжелое молчание. Генерал Брусилов сидел потупясь, боясь, что, взглянув кому-нибудь из них в глаза, он не выдержит, забудет о присутствии царя, вскочит... Он чувствовал, что и Клембовского, его начальника штаба, бьет злая, сухая дрожь. Да что ж они — не хотят дать мне слова?
В этот миг скрипучий голос великого кпязя Сергея Михайловича, остряка и злюки, произнес:
— Тэк-с! Алексей Николаевич нас похоронил. Алексей Ермолаевич крышкой забил и отпел. Любопытно узнать, что скажет Алексей Алексеевич?
— Да, да, — встрепенулся царь, — Алексей Алексеевич, прошу вас ...
Брусилов встал.
— Я не спорю, — резко, почти гневно начал Брусилов, — снаряды,- артиллерия, — все это очень нужно армии для наступления. Бесспорно. Но еще необходимее — боевой порыв, воинский дух. Без этого она и со снарядами наступать не станет. Если же у меня спросят: сохранила ли русская армия свой воинский дух? — я отвечу, положа руку на сердце:
да, сохранила! Может наступать? Может! Должна? Должна! Больше того — она требует наступления. Сидение па месте — вот от чего она устала! Не берусь судить о других фронтах, но за свой ручаюсь. Русский солдат на моем фронте продолжает оставаться русским солдатом — самым стойким, самым стремительным, беззаветно-храбрым и выносливым бойцом. Вея рискнул заговорить здесь о том, что русский солдат утратил боевой дух. Поэтому я не вижу оснований сидеть на месте и смотреть, как бьются другие . . . Паша беда в том, что мы пытаемся бить врага то тут, то там. Не наваливаемся па него сразу, всеми Фронтами. А что будет он делать, если мы вместе, одновременно ударим? . . Словом — прошу разрешить и мне наступать, также как моим соседям. Я все сказал.
Он не успел сесть, не успел отдышаться, как за столом поднялся непривычный в царской ставке шум. Задвигались стулья, заговорили люди.. .
* * *
Поздно вечером поезд снова отошел из Могилева. Усталый, но довольный, Брусилов умылся и в одной нижней рубашке, в голубых помочах, с мыльницей и зубной щеткой в руках, вышел в коридор. Клембовский у окна, возмущаясь и смеясь, говорил что-то адъютанту главнокомандующего. Увидев Брусилова, оба замолкли.
— О чем вы, Владислав Наполеопович? — спросил Брусилов.
Клембовский вдруг рассвирепел.
— Да пет, помилуйте, Алексей Алексеевич, это до такой степени мерзко . . . Вы знаете, что мне сказал Сиверс, начальник штаба Куропаткина? «Удержите же вы своего ... — Он говорил о вас! — Пу что ему не сидится па месте? Что он — в Суворовы рвется? Пу хорошо, если все хорошо. А если сорвется? Ведь он же себе всю карьеру испортит? ..»
Брусилов на миг задержался, как бы недоумевая. Потом все лицо его вдруг передернулось гримасой. Он махнул рукой и прошел в свое купе.
Нет! Никогда не думал о карьере этот подтянутый старик. Это они думали о карьере, а он — о родине. Пути их не могли не разойтись.
Начало русского наступления было намечено па пятнадцатое июня, место: Барановичский район, у Эверта. По к середине мая, когда генерал Брусилов энергично готовился к выполнению намеченного плана, когда все его армии, впервые за эту войну, темными ночами рыли окопы, копили снаряды, подвозили подкрепления, — к этому времени все переменилось.
Много раз битые нами австрийцы внезапно ударили по итальянской армии в южных отрогах тирольских Альп. Они сами не ожидали эффекта, который это произвело.
Разукрашенная петушиными хвостами па шапках, армия итальянцев стала безудержно отступать. Рубеж за рубежом покидали они, оставляя врагу даже горы, откатываясь па равнину. II тогда из главной итальяп-
10
ской квартиры па весь мир понеслись отчаянные вопли: «Спасите! Гибнем! Где русские? Немедленно наступайте!» Командующий итальянской армией Кадорна взывал п сам, и через начальника своей миссии генерала Ромеи. Итальянский король Виктор-Эмма-пуил телеграфировал тогда русскому царю, отдыхавшему в Крыму: «Любезный брат мой! Ваше наступление па севере нам пе поможет, австрийцы все равно будут бить пас. Наступайте па юге, и не в июне, а тотчас же, тотчас же, тотчас же ...»
Русская Ставка возмущалась, укоряла итальянцев в панике, в трусости, в неуменье воевать. Но скоро стало ясно: спасти Италию может только Россия. И вот тогда плап Ставки был изменен. Теперь главный удар, и пе через месяц, а тотчас же, должен был нанести пе Западный фронт, а Юго-Западный, Брусиловский. Па пего ложилась вся тяжесть трудного прорыва. Месяц назад Брусилову предоставили второстепенную роль, теперь — главную. II притом оставляли действовать водиночку: пи Эверт, пи Куропаткин не собирались начинать операций раньше намеченного срока.
«Прошу вас спешно уведомить, когда могут быть закончены фронтом подготовительные работы для атаки австрийцев с целью оказания действительной помощи итальянцам?» запросил одиннадцатого мая Брусилова Алексеев.
В тот же день пришел короткий ответ:
«Оперативная. 2598. Артиллерийскую атаку начну девятнадцатого мая. Брусилов».
Ио только из-за нерешительности царя, из-за слабовольности Алексеева начало сражения было перенесено па три дпя.
* * *
Наступила ночь с 22 па 23 мая.
От Припяти, текущей па севере неспешными волнами, от топких, поросших тростником берегов до предгорий Карпат па юге залегли друг против друга две армии: полмиллиона русских, полмиллиона австро-немцев,
В эту ночь в штабах Первой австро-германской армии в Берестечке офицерская молодежь устроила пирушки. Праздновали два события: день рождения наследника престола и блестящую победу австрийцев над итальянцами. Поднимали тосты за дальнейшие успехи. Ходили слухи, что несколько дивизий в ближайшие дни даже будут снова сняты с этого фронта и направлены в Италию. Гадали: кто окажется счастливцем, сменит туманные болота этой неприветливой страны па бирюзу Средиземноморья ...
На востоке, в стороне русских, все было тихо.
Там, па востоке, за сто восемьдесят километров от Берестечка в это самое время генерал Брусилов спустился из своего кабинета в аппаратную, к прямому проводу, и продиктовал телеграфисту:
«...Командармам 8, 11, 7, 9.
«Копия Пачштаверху Алексееву
«Оперативная. Начало артиллерийской атаки 22 па рассвете. Еще раз подчеркиваю необходимость полного взаимодействия пехоты и артиллерии. 1500. Брусилов».
Затем к аппарату подошел начальник штаба Юго-Западного фронта Клембовский;
«Командармам 8, И, 7, 9.
«Главнокомандующий Юго-Западного фронта поручил мне передать вам: «Настало время дать вновь врагу почувствовать пашу силу . ..»
«Начштаюз Клембовский».
Над бесконечной, слегка всхолмленной и болотистой па севере, к югу повышающейся пологой равниной лежала ночь. Километр за километром тянулись две параллельные линии окопов, изрытой земли, хитрых ходов, лисьих ям, проволочной паутины. От Вулькп Галузийской к Костюхповке, от Олыки до Дубпо, мимо Крсмепца и Чарторийска, мимо Брзежан и Гайво-ронки, к самым Черповицам, до Бояпа на румынской границе — русские и немцы.
Полмиллиопа русских людей в серых шинелях, пол-миллиопа сердец, готовых отдать родине свою жизнь, прощались с товарищами, писали письма, смотрели па светлеющее звездпое небо.
За окопами, поодаль, па холмах, незаметные, подняв в сторону врага короткие зеленые хоботы, молчали орудия: опи должны были начинать. Легкие пушки давно уже провели пристрелку, тяжелым предстояло пристреляться в момент атаки. Снаряды подвезены. Снарядов па этот раз достаточно. Все продумано, все подготовлено, все в порядке .. .
Звезды померкли. С востока, из-за спин русских брызнули первые алые лучи. И, теперь уже никто пе знает, нс помнит, где именно, — у берега Припяти, под Ровно пли в предгорьях Карпат, — гулко грянул первый выстрел. Офицеры, дремавшие в штабных прокуренных комнатах, на ходу застегиваясь, бросились к окопам. С бьющимися сердцами люди прильнули, где можно, к бойницам, к щелям.
Началось!
Ровно в четыре часа утра вся артиллерия русских, около двух тысяч орудий, сразу открыла огонь. Цели были распределены заранее. Батареи поочередно то пристреливались по окопам врага, то переносили огонь в его тыл, на те места, которые придется обстреливать, когда начнет двигаться вперед пехота.
С каждой минутой вступали в действие всё новые
//

и новые пушки. Вот заговорили тяжелые орудия, охнули залпы гаубиц . .. Огонь становился все чаще и чаще. Неумолкаемый, равномерный, он поднял от сна, изумил, потряс всю пятисотгысячную австро-германскую армию. Что случилось? Что с русскими? Они что-то задумали!
Каждое орудие, получив заранее приказ, било как машина — методично, точно, не учащая и не замедляя стрельбы. В шесть утра, два часа спустя после начала канонады, артиллерия, пристрелявшись, перешла па поражение. Но огонь ее остался тем же: ритмичным, точным, безжалостным. Снаряды падали на немецкие окопы, разрушали убежища, зарывали лисьи норы, прорывали огромные бреши в проволочных заграждениях. Сквозь бурый дым, затянувший склоны холмов, с наблюдательных пунктов видны были фонтаны земли, колья, бревна, летевшие в небо. Враг впервые видел такую мощь русского огня па этом фронте. Русские солдаты с замиранием сердца следили за его действием. Наступал их час, час отмщения врагу, час возмездия за растоптанные границы, за отнятые жизни, за то, что целый год, безнаказанно пользуясь своим оружием, он терзал почти безоружные и все же стойкие русские армии.
Вражеская артиллерия скоро начала отвечать. По огонь ее был разбросал, тревожен, неточен. В окопах же противника творилось что-то непередаваемое. Спасаясь от русского огня, немцы кидались в убежища.
П вдруг стрельба сразу смолкала. Три минуты, пять, десять..'. Ни одного выстрела. Значит — атака! Штыковая атака!
Охваченные тревогой, австро-немецкие солдаты, отряхивая забросанные землей винтовки, волоча пулеметы. подгоняемые офицерами, бросались в переднюю линию. Но в тот же миг огненная гроза налетала на них снова. Исковерканные тела грудами скоплялись в разбитых окопах. Уцелевшие пыряли снова в лисьи поры. И так повторялось четыре раза.
Солнце уже начало клониться к западу, когда артиллерийский огонь русских сразу перекинулся на дальние тылы и резервы врага. Почти тотчас же пехотные полки вырвались из своих окопов па поверхность. Но полям, изрытым сотнями тысяч снарядов, двинулись плотные массы бойцов.
Вражеская артиллерия начала неистово бить по наступающим. Но русские солдаты достигают окопов. Вот они перебрасывают через них принесенные с собою легкие мостики и перебираются на ту’ сторону .. . Вот они врываются в окопы врага ... Что такое? Кто это бежит там па восток? . .
Это венгры. Венгры и немцы стремительно спасаются в русских окопах. В плен, в плен .. . Они прорываются далеко в глубь расположения русских, эти недавно такие уверенные в своей спле, по теперь растерявшиеся люди. Побросав оружие, они кучками собираются в кустах, в овражках, рвут портянки па
12
белые флаги, стоят дрожа, с помертвелыми лицами, высоко подняв кверху грязпые руки... В плен, в плен! ..
* * *
«Оперативная.
«Дополнение к предыдущей.
«К полудню двадцать четвертого мая армиями Юго-Западного фронта взяты следующие трофеи: 881 офицер, около 40000 нижних чипов, 77 орудий, 134 пулемета и 44 бомбомета. Кроме того, взяты прожекторы, телефоны, походные кухни, много ручного оружия, снаряжение и значительные склады боеприпасов. Подпись».
Так прошел для австро-немецкой армии первый
день замечательного брусиловского наступления, сражения, затянувшегося на много месяцев, уничтожившего полтора миллиона вражеских солдат. Это наступление нанесло Германии такой удар, от которого она. по словам ее главкома Фалькенгайпа, «так уже никогда и не оправилась до бесславного конца войны». Фалькепгайп сравнил брусиловский Луцкий прорыв с «громом из ясного неба». Но этот гром подготовил, борясь с неверием окружающих, большой человек, истинный сын своего народа Алексей Алексеевич Брусилов, а нанесли его сотни тысяч крепких духом и сильных любовью к родипе русских солдат. Это было тогда, 25 лет назад. Такне ли громы услышит над своей головой теперь фашистская гитлеровская армия!
Война, товарищи, война!
Воюет с тьмою свет.
Страна
Советская сильна, — Сильнее в мире нет!
* ♦
Узнает эту силу враг, Пощады нет ему!
И мы
пройдем сквозь гром атак, И свет
рассеет тьму!
МОРЕ
ЮРИЙ ИНГЕ
1
В двусветных залах Русского музея Я с необычной жадностью глядел На воплощенье красок Зюдерзее, На паруса испанских каравелл. Здесь оживали книги Стивенсона, И ветер путал снасти бригантин ... Звала к себе неведомая зона ... Кто не прошел сквозь этот карантин? .. С утра на взморье, убежав из класса, Мы по' волне веслом чертили след, А рулевой стоял на дне баркаса, Сжимая самодельный пистолет.
Так возникало смутное начало Далекого и трудного пути. Да, нас изрядно море покачало, Но научило плавать и грести. В нас был наивной гордости излишек, И, за поход на яхте в Петергоф, Во всем сословье уличных мальчишек Лишь мы носили титул моряков. И те, кто вместе с нами полюбили Свирепых ураганов голоса, Дорогу в лавку мерили на мили, А из простынь кроили паруса. Тогда еще мы многого не знали, Но верили, разглядывая мир, Что будет день — и в вахтенном журнале О нас напишет скупо командир.
Все будет вечным — верность и отвага. И мы, раскрыв походную тетрадь, Взойдем на бак перед подъемом флага, Чтоб жизнь по-настоящему начать.
2
Суров январь сорокового года, Покрыты белым пухом берега, Синоптик мрачен. Скверная погода, Шуршит в заливе скользкая шуга. Весь день над шаткой палубою тучи, Стоят морозы несколько недель, Январский лед, тяжелый и колючий, Плову чую сжимает цитадель. На корабле сбираются к обеду, Встречают кока дюжиной острот, Течет спокойно мирная беседа, Пока ее тревога не прервет.
Но вдруг ворвался в шумные отсеки И зазвенел прерывистый сигнал, Единым звуком в каждом человеке Он мускулы спружинил и собрал. Клокочет море. Сипло завывая, Холодный ветер палубы сечет,
А вдалеке, как будто неживая, Лежит земля, закованная в лед. Природа мрак над Балтикой простерла, Но сквозь густую снежную кипень Шестидюймовок стынущие жерла Нащупывают первую мишень. За этот миг ледовою коростой На корабле железо обросло.
Ты не легко, не шуточно, не просто — Суровое морское ремесло.
Но для того, кто в молодости выбрал Бесстрашье вечным спутником своим Нужна работа крупного калибра И крепкий шторм подчас необходим, Чтоб, никогда не ведая испуга, Смотреть, как в черный вражеский зенит Пружина боя, скрученная туго, Молниеносным залпом зазвенит.
Как жадно звуки схватывает разум, Когда мишень на целике видна, И, наконец, магическим приказом Звучит короткий возглас ревуна!
И сразу башня вздрогнула ... Другая .. Небесная качнулась высота.
Оранжевое пламя изрыгая; Орудия взметнули хобота. Казалось — море выло и гудело, Противник бил наводкою прямой, Эсминец рыскал в зареве обстрела, Фонтаны оставляя за кормой.
Разбиты восемь движущихся точек. Осталось две. Они еще палят.
Добить, добить! И раненый наводчик Шлет свой последний яростный снаряд. А в это время где-нибудь в Сибири, На северном краю материка, В просторной и натопленной квартире Ласкает сына нежная рука.
Вихрастый и взъерошенный мальчишка, Ему совсем не хочется в постель, Пред ним до дыр зачитанная книжка И корабля картонная модель.
Уже двенадцать. Передана сводка, А он не спит. И в шуме у крыльца Ему все время слышится походка На вахту заступившего отца.
И видит он клокочущее море, И слышит рядом плачущую мать; А женщина, суровая от горя, Все думает: сказать иль не сказать? .. И сдерживает, пряча телеграмму, Рыданья, в горле вставшие комком ... — Усни, сынок! — А он твердит упрямо, Как все мальчишки: — Буду моряком!
КАРЛ, ГДЕ ТЫ?
БЕЛЛА БАЛАШ	Рисунки К. Рудакова
ТЕЛЯЧЬЕ РАГУ
Вниз по извилистой дороге спускался небольшой грузовик, нагруженный людьми.
Сорок семь человек, привязанные веревками, стояли, тесно прижавшись друг к другу. Это были антифашисты, которых перевозили из Траунштейнской тюрьмы в концентрационный лагерь в Висмюле.
Карл Бруннер и Франц Шрамм стояли в середине и держались за руки.
Грузовик мчался вниз по крутой дороге, не тормозя на поворотах. Живая куча мяса, швыряемая из стороны в сторону, казалась туго затянутым клубком страданий и боли. На каждом повороте раздавались стоны и крики. И каждый раз в ответ слышался угрожающий хохот: за грузовиком следовал сопроводительный отряд охранников.
Вскоре грузовик свернул с шоссе на дорогу, ведущую в концентрационный лагерь № 811. Карл уже давно сквозь деревья увидел строения лагеря. Теперь они находились прямо перед ним.
Это был новый лагерь, еще не достроенный. Стены вышиной в три метра окружали его, как крепость. Они были опутаны четырьмя рядами колючей проволоки. Над ними возвышались сторожевые башни и прожекторы. Зоркие глаза Карла разглядели на башнях пулеметы.
И все же первой мыслью Карла при внимательном взгляде на эту мрачную могилу живых людей была мысль о побеге!
Был час дня, когда раскрылись огромные
обитые железом ворота концентрационного лагеря. С обеих сторон, пропуская машину, стояла охрана. Когда тяжелые ворота снова закрылись, Карл бросил назад беглый взгляд и на мгновение почувствовал, как внутри у него все похолодело.
Обе машины остановились у одноэтажного здания комендатуры, пристроенного к офицерской столовой и к квартире коменданта лагеря. Отряд охранников, сопровождавший транспорт, соскочил с машины и начал разгрузку арестованных. Делалось это так: заключенных, связанных друг с другом, кучами сбрасывали с грузовика. Четыре-пять дюжих молодчиков из охранного отряда хватали веревки, другие помогали прикладами винтовок, и кучи людей валились друг на друга, не имея возможности подняться с земли. Подбежавшая лагерная охрана глазела на этот стонущий и хрипящий человеческий хаос и раскатисто гоготала.
Вдруг открылась дверь комендатуры, и комендант лагеря со своим заместителем показались на пороге.
— Подходи! — заорала охрана, развязывая •веревки и толкая ногами измученных, еще оглушенных падением людей. — В ряды стройся! — орали они и били плетью тех, кто не мог сразу подняться. — Живо! Живо! Здесь вы научитесь поворачиваться.
'Вскоре все сорок семь заключенных стояли, выстроившись в ряд.
Карл в этом строю случайно попал на крайний левый фланг. Рядом с ним стоял Франц.
— Ну, Карл! — зашептал Франц. — Тут из нас сделают котлеты. Все кончено.
— Никогда не бывает «кончено»! — топотом ответил Карл. В это мгновение из дверей комендатуры вышел комендант со своим заместителем и направился прямо в их сторону,
— Смирно! — звучит команда. Заключенные костенеют. Охранники тоже стоят навытяжку. Комендант лагеря подходит к левому флангу, прямо к Карлу, оглядывая весь ряд.
Коменданта зовут Шонгауэр. У него широкая, огромная, мощная фигура и круглое, разбухшее от пива лицо. В пьяном виде на него находит подленькое добродушие, которое может немедленно перейти в бешеную злобу.
Его заместителя зоЪут фон Латвитц. Это полная противоположность Шонгауэра. Он худощав и бледен. Его запавшие большие глаза с горящим блуждающим взглядом фанатика словно выискивают повсюду опасность.
Шонгауэр слегка покачивается и расставляет для устойчивости свои исполинские ноги.
— Новая партия прибыла? — гремит его мощный бас. — Человеческое отребье не переводится! Можно выгребать и выметать сколько угодно — дерма хватит! — Он бессмысленно хохочет, сотрясаясь всем своим колоссальным туловищем. — Вам чертовски повезло, скажем прямо! — продолжает он грохотать. — Чертовское везенье, что вы попали ко мне, а не в -концлагерь Берндорф. Скажите-ка хором: нам чертовски повезло! Ну! Живее!
Вперед выскакивает Латвитц. С высоко поднятой собачьей плеткой стоит он перед строем.
— Повторить! — Его ледяной голос не громок, но он режет. — Повторить: нам ...
— А ты? — Он подскакивает к старику, который стоит с закрытыми глазами. — Думаешь, что можешь тут притворяться и саботировать?
И Латвитц изо всех сил бьет старика плеткой по лицу. Кроваво-красный шрам ложится на бледные морщины. Но старик не двигается. Он как будто и не почувствовал удара. Его глаза остаются закрытыми.
— Ха-ха-ха-ха! — гремит раскатистый хохот Шонгауэра.
И заключенные громко и отчетливо повторяют:
— Нам чертовски повезло!
При этом все опускают взгляд •
В этот момент к строю приближается штурмовик с большой дымящейся закрытой миской в руках. На нем обычная штурмовая форма, но на голове белый колпачок. Он напра
вляется к офицерской столовой, огибая левый фланг заключенных, когда окрик Шонгауэра заставляет его остановиться:
— Август! Что ты там несешь? — и он кладет свою огромную лапу на плечо повара.
— Обед для господ офицеров, господин комендант, — отвечает повар Август и стоит, как вкопанный, с огромной дымящейся алюминиевой миской в руках.
— Август! — гремит Шонгауэр. — Опять такие же свинячьи помои, как всегда?
;— Телячье рагу, господин комендант! — отвечает повар с глухим, сдержанным упрямством.
— А ну-ка, показать, Август! — И Шонгауэр одним движением сбивает крышку с миски так, что она катится по земле. — Август! И ты называешь это телячьим рагу?
В тоне и в выражении лица коменданта был такой глубокий и печальный упрек, что Карл, стоящий рядом, чуть не рассмеялся. Видно, для этого человека еда выше всего на свете!
— Телячье рагу, как полагается, — бормочет повар с тихой озлобленностью человека, от которого больше ничего и требовать нельзя.
— Как полагается? Август! Август! .. Ты ведь понятия не имеешь ...
Карл покосился на миску, которую повар держал почти у самого его носа, и вдруг, сам не зная, по какому наитию, громко и отчетливо сказал:
— К этому полагаются белые грибы.
Изумление и ужас пробежали по всем лицам. У Франца остановилось сердце. Повар во все глаза уставился на Карла и чуть не выронил миску. Все охранники повернулись к Карлу. Такой беспримерной дерзости еще не бывало в концлагере. У заключенных, похолодевших от страха, перехватило дыхание.
В ту же секунду к Карлу подскочил Латвитц, схватил его левой рукой за грудь и занес над ним правую руку с плеткой.
— Ах ты! — шипит он. — Ты смеешь раскрывать тут свой поганый рот?
Он замахивается плеткой, но в этот момент могучая лапа Шонгауэра хватает его за руку.
— Одну минуту! — гудит он и отодвигает Латвитца в сторону.
— Что ты сейчас сказал? — обращается он затем к Карлу. Ни малейшей злобы нет в его голосе. Только изумление и любопытство.
Карл бесстрашно смотрит пьяному великану прямо в глаза и отвечает:
— Я сказал, что к приличному телячьему рагу полагаются белые грибы, господин комендант!
— А что еще полагается к приличному телячьему рагу? — с любопытством спрашивает комендант, как на экзамене.
16
Шонгау ар одним движением сбил крышку с миски.
— Зеленый горошек, сметана, каперсы, господин комендант. Подается горячим в раковинах!
— Ха-ха ха! — разражается Шонгауэр громовым хохотом и хлопает себя по ляжкам. — Правильно! Правильно! Ха-ха! В раковинах, горячим! Верно, в самую точку! Откуда у тебя такие познания, негодяй?
— Я работал на кухне у барона фон Лан-генхорст.
— Урра! — рычит Алоис Шонгауэр. — Мы спасены, коллега Латвитц! Теперь у нас будет приличная жратва. Вот тебе помощник! — И Шонгауэр хватает Карла за плечо и толкает его к повару с такой силой, что Карл во всю длину растягивается на земле.
— Ха-ха-ха! Сейчас же определить этого мальчишку с раковинами на офицерскую кухню. Август! Белые грибы и каперсы! Ты подучись, Август!
Карл с трудом поднялся, все его кости ныли от ушиба. При этом он бросил беглый взгляд на Франца, который все еще не мог оправиться от первого испуга и, как оглушенный, не сразу воспринял этот внезапный поворот. Но теплый, подбадривающий взгляд Карла говорил: я тебя не оставлю! Положись на меня.
«КАРТОФЕЛЬНЫЙ КУЧЕР» И ФОТОГРАФИЯ
Карл, который умел улыбаться даже в тюрьме, 'в концентрационном лагере, невидимому, утратил свою милую улыбку. И вовсе не оттого, что ему плохо жилось. Совсем напро
тив. Никому во всем концлагере не жилось так хорошо. Даже многие штурмовики из младших завистливо поглядывали на этого поваренка, находившегося под особым покровительством лагерного коменданта Алоиса Шон-гауэра.
Не раз он подходил после еды к кухонному окну с лоснящимся и сияющим лицом и грохотал:
— Опять сегодня отличное варево! Стряпать тоже ведь искусство! Напиши-ка мне рецепт. Хочу послать невестке.
Повар Август был за это признателен своему подручному, тем более, что Карл делал вид, будто все еыполняется им только по указаниям повара, и все лавры доставались Августу. Этот Август Бене, казалось, вообще не был злонравным человеком. По настоянию Карла, он и Франца взял к себе на кухню. После первых же меню, приготовленных под руководством Карла, у Шонгауэра можно было добиться всего, что касалось кухни.
Обоим юношам необычайно повезло. Почему же не видно было улыбки Карла?
В тюрьме истязали его самого. Здесь ему приходилось видеть, как истязают других. И было еще нечто такое, что большей тяжестью ложилось на сердце Карла, чем страдания заключенных. Это была их неприступность, с ними невозможно было договориться. И не только из-за строгой охраны. Они казались замороженными, замкнувшимися в скорлупу страха и недоверия. Здесь, где общность страдания, ненависти и надежды, казалось, должна была всех объединять, Карл
3 .Костер" № 7-в 1276
17
чувствовал себя более одиноким, чем где-либо.
Прошло две недели. Карл и Франц работали на кухне до позднего вечера, а если господа офицеры устраивали вечеринку, то и до глубокой ночи. Когда оба товарища возвращались на ночлег в свой барак № 1, заключенные уже давно лежали на койках. Спертый, тяжелый воздух и вонь прогнившей соломы, точно кулаком, ударяли их по лицу.
Три этажа нар рядами вырисовывались в полумраке. Карл чувствовал, что многие заключенные не спят, а лежат с открытыми, горящими глазами, уставившись в темноту. Он слышал тихие вздохи и стоны, иногда сдержанное, точно проглоченное рыдание.
Время от времени проходил караульный и зажигал свет. А иногда внезапно и беззвучно, как призрак, возникал худой, бледный Лат-витц, беспокойно шнырявший по ночам, все высматривая и вынюхивая, и его запавшие, бегающие глаза были расширены от страха.
Как-то утром в лагерь приехал «картофельный кучер» Леман со своими мешками и остановился возле кухни. Большой подвал, в который разгружали картофель, находился под служебным помещением, и лестница в него вела от офицерской кухни.
«Картофельный кучер» Леман заезжал раз в две недели на кухню с полными мешками картошки, и Август Бене должен был принять по счету эти мешки. «Картофельный кучер» был вовсе не кучер, а шофер, и возил он свою картошку на огромном грузовике — он сам прозвал себя кучером. Был он большой шутник и сам любил подшутить над собой.
С тех пор как Франц и Карл работали на кухне, «картофельный кучер» приезжал всего один раз. Карл его тогда хорошо рассмотрел, и этот ^шутник ему понравился. Он был так широк, ’что его фигура казалась почти квадратной. На его круглой, как шар, голове торчали два огромных уха. В его лукаво-веселое лицо были воткнуты два маленьких, сияющих глаза.
Карл даже сердился на себя за симпатию к этому «кучеру». Ведь это был враг. Он разгуливал в засаленной форме штурмовика, с огромной свастикой на левом рукаве. «Картофельный кучер» в первый свой приезд не обратил на Карла никакого внимания.
Итак, утром, в десять часов, этот Леман вошел в кухню и поднял руку для фашистского приветствия.
— Хейль Гитлер! Картошка приехала! — выкрикнул он одним духом.
Карл поднял руку и пробурчал что-то нечленораздельное в ответ. Маленькие веселые глазки «картофельного^кучера» глянули на не-
го с таким призывом, что Карл в смущении отвернулся.	; •
— Тебя ведь зовут Карл? — приветливо спросил он хрипловатым голосом.
— Так точно! — вежливо ответил Карл.
Тогда квадратный Леман пошел прямо на него так, что Карл отступил в сторону и обернулся, думая, что позади него кто-то стоит, к кому направляется «картофельный кучер». Но там никого не было. На стене висела доска с новыми лагерными правилами внутреннего распорядка, развешанными повсюду два дня назад. «Картофельный кучер» так близко прошел мимо Карла, что толкнул его плечом и остановился у доски.
Сердце Карла вдруг сильно забилось. Что это? Может быть, этот толчок был условным знаком? Может быть — случайностью или просто грубой бесцеремонностью, к которой все уже давно привыкли.
Внимание и осторожность!
Повар Август был занят квитанциями, Франц разгрузкой мешков. Карл как бы случайно подошел к «картофельному кучеру» и сделал вид, что ищет ключ от погреба.
— Вот и у вас новые правила, как я погляжу! — сказал Леман, внимательно изучая параграфы.
— «За передачу писем или сообщений на волю — сорок два дня строгого ареста или длительное заключение в одиночной камере и двадцать пять палочных ударов через день ...» — прочел он вслух. — И ведь всегда найдется кто-нибудь среди этих молодчиков, кто это делает, — громко сказал он и тихо прибавил: — И всегда найдется кто-нибудь, кто возьмет эти письма.
Сердце Карла забилось где-то в горле. «Картофельный кучер», казалось, не обращал на него никакого внимания. Он был необычайно заинтересован правилами.
— Параграф одиннадцатый, — продолжал он. — «Каждый, кто собирает верные или неверные сведения о концлагере или об его устройстве, передает их посторонним посетителям или иными путями ищет связи с внешним миром, кто подстрекает других к побегу или помогает при побеге, подлежит, как бунтовщик, повешению...» — Так! Получили! Это заставит вас призадуматься, негодяи! — И вдруг он добавил так тихо, что это мог услышать только Карл: — И все же найдутся такие, которые это сделают! — Ив шопоте этом звучала теплота и страстность.
Но «картофельный кучер» Леман на Карла при этом не смотрел. Он повернулся к повару.
— Ну, Август! Скоро ты кончишь свою писанину? Мой автомобиль уже шаркает передними колесами. — Говоря это, он вытащил из
18
кармана 'носовой платок. При этом он уронил на пол маленькую фотографию. Она упала у самых ног Карла. Карл поднял фотографию, чтобы вернуть ее кучеру, и попутно бросил на нее беглый взгляд. И тут у него на секунду замерло сердце. Это была фотография молодой девушки. Молодой девушки, которую Карл очень хорошо знал. Это была фотография Греты Ян, дочери путевого сторожа!
Карл быстро, не раздумывая, сунул карточку в карман. Это не могло быть ловушкой провокатора. Все, что угодно, но только не это. Тот, кто имел карточку Греты и знал, что Карл с ней знаком, мог быть только очень близким другом.
Глаза Карла увлажнились от внезапно нахлынувшего счастья. Грета и связь с внешним миром! Связь с друзьями и товарищами! Связь с партией!
Карл взглянул на «картофельного кучера» Лемана, который стоял теперь позади Августа и открыто улыбался ему своими маленькими веселыми глазами. И на лице Карла впервые за долгое время тоже появилась улыбка.
АВГУСТ БЕНЕ
Карл постепенно узнавал лагерь, потому что кухня была своего рода центром. Многие из заключенных и из охранников заходили туда с разными поручениями, и если при этом не было офицера, то именно там можно было себе позволить более свободный разговор.
«Картофельный кучер» обратил особое внимание Карла на двух заключенных «с кругом». Что это значит? А вот что: на спинах тех заключенных, которые якобы уже предпринимали попытку к побегу или подозревались в намерении бежать, рисовали большой меловой круг. Белые круги были отчетливо видимой мишенью на случай вторичного побега. Многие заключенные Концлагеря уже получили смертоносную пулю в свою мишень, хотя никто и не верил в их намерение бежать. С белым кругом на спине долго не разгуливали. Это был знак смерти. И каждый это знал.
Оба заключенных были очень ценными членами партии. Один из них — товарищ Хефнер, в прошлом коммунистический депутат, другой — товарищ Бирквальд, бывший подпольщик. Десять дней тому назад «по подозрению в организации побега» им намалевали на спине белые крути. Уже десять дней жили они со смертным знаком на спине.
— Надо их спасти! — сказал Леман. Но как? Этого и он не знал.
В кухне Август, усевшись возле плиты, мрачным взглядом наблюдает за своими молча работающими подручными. Он к чему-то
готовится. Он тяжело дышит. Он уже давно хочет что-то сказать. Наконец он яростно вскакивает.
— Прекратите, наконец, эту канитель!
Юноши останавливаются, точно окаменев.
Но они не поднимают головы. Август подходит к ним. Грубо вырывает сковороду из рук Карла и швыряет ее на пол. Карл поднимает ее и говорит приглушенным голосом:
— Господин Бене, если посуда не будет начищена до блеска, вы получите нагоняй от помощника коменданта фон Латвитца.
— На кухне распоряжаюсь я! И что я получу, вас, сопляков, не касается. Прекратить!
Карл и Франц, не говоря ни слова, вешают алюминиевую посуду на стену и становятся перед поваром навытяжку, опустив глаза
— Можно итти в барак?
— Останьтесь, — вдруг тихо и точно смущенно бормочет Август. Он подходит к столу и садится, опустив голову на руки.
— Посидите немного со мной, — говорит он робким, почти просящим голосом.
Карл и Франц не двигаются.
— Вы, верно, не хотите?
Молчание. Затем Карл говорит:
— Если помощник коменданта Латвитц пойдет в обход и нас тут увидит...
— Что вы пристали ко мне с этим проклятым скотом? — вскидывается Август. — Сесть!
Юноши садятся на скамью напротив. Они сидят принужденно, на самом краю скамьи и смотрят в пол.
— Вы, конечно, думаете, что я тоже — убийца? — беззвучно спрашивает Август. — Палач, кровавая собака... А?
— Этого мы не думаем, — сухо отвечает Карл.
При первых же словах Августа он насторожился и теперь напряженно изучает его.
— Скажи, Карл... За что ты, собственно, попал сюда?
— Когда я работал в одном доме, я случайно услышал московскую передачу.
— Московскую передачу? — Жадное любопытство пробуждается в глазах повара. — А что там можно услышать? — глухо спрашивает он. — Расскажи-ка!
— Ну... о миллионерах-колхозах, например.
— А что это такое?
— Коллективное хозяйство.
— Перестань! — вдруг раздраженно перебивает его Август. — Думаешь, я ничего не знаю?
Август .встает и подходит к окну.	j
Франц под столом дотрогивается до Карла.
Это означает — будь осторожен, не попадись доверчиво на провокацию.
Август задергивает у окна занавеску и возвращается к столу.
— Я знаю больше, чем вы думаете, — снова начинает он. — Я был глуп. Но сегодня я уже не так глуп. Один раз меня Гитлер обманул. Второй раз он меня обманул. В третий раз — баста!
Франц жмет под столом колено Карла, словно желая его удержать. Осторожно! Карл •молчит, не поднимая глаз.
f — Я был социал-демократом. Немало наших перебежало тогда к фашистам. Гитлер ведь все время болтал о революции ... Нетерпение загнало нас в ловушку. Неведение, глупость и нетерпение! Потом уж не было пути назад. Ведь было стыдно. Стыдно было ... Совесть была нечиста ... Товарищи больше не доверяли! И вот думалось, что, может быть, в качестве штурмовика или охранника окажешься полезным товарищам ... А теперь ... теперь они гибнут один за другим ... Лучших убивают... А ты сам — среди убийц. Нет! Довольно! Сыт по горло. Не могу больше ... Но как вернуться? Кто поверит мне?
Август прикрывает рукой глаза. Слезы струятся у него между пальцами.
Франц уже больше не держит свою руку на колене Карла. Оба серьезно смотрят друг на друга. Этот взгляд похож на немое совещание и соглашение.
Карл берет руку Августа, лежавшую на столе.
— Мы верим вам, — просто говорит он.
— И Франц?
— Ия, — тихо отзывается Франц.
В СЛЕДУЮЩИЙ ВТОРНИК
Утром в следующий вторник по извилистой дороге спускался грузовик с картофелем.
Задолго до -ворот Леман вытянул руку для фашистского приветствия.
— Хейль Гитлер! Картошка приехала!
Охрана у ворот всегда смеялась, когда он выпаливал это одним духом, хотя ничего непристойного в этом не было и придраться было не к чему.
— Если в следующий раз ты вместо твоей паршивой -картошки не привезешь нам копченых колбасок, мы тебя не выпустим из лагеря.
— Через год вы будете офицерами, — ответил Леман. — Тогда нажретесь доотвала!
Грузовик с картошкой въехал во двор, и, в то время как стража вновь закрывала огромные тяжелые ворота, один из охранников проворчал:
— Мы — офицерами?
— Надо было в свое время выбрать себе папашу получше, — ответил другой и сплюнул.
— Поворачивайтесь, оболтусы! — крикнул Леман в кухонную дверь. — Картошку разгружать! Живо!
«Картофельный кучер» был сегодня, пови-димому, особенно бодро настроен. Его лицо сияло, словно внутри горел какой-то фитилек.
— Доброе утро, господин Леман! — почтительно поздоровался Карл, затем шепнул, проходя мимо:
— Август ростбиф!
Леман на мгновение опешил, призадумался, и вдруг широкая улыбка озарила его круглое лицо. Он понял. Жаркое ростбиф снаружи коричневое, а внутри красное! И эти парни, повидимому, с Августом уже объяснились. Это же чудесно! А в особенности теперь! Просто счастье!
Леман охотнее всего пустился бы в пляс, но в этот момент в дверях показался Август. Леман долго тряс ему руку, и его маленькие глаза звали к себе так ясно, так сердечно. Но он только сказал:
— Дерзкие у тебя мальчишки!
Август, лицо которого казалось изменившимся (оно стало строже и точно помолодело), тихо ответил:
— Я им за многое благодарен.
— Правда, Август?
Мужчины обменялись серьезным, глубоким взглядом.
— Правда, Леман!
И больше нельзя было, да и незачем было говорить, чтобы понять друг друга.
Они все еще держались за руки.
— Старый Август! — сказал Леман. И в этих словах было столько теплоты, радости и признательности, что самое черствое сердце могло бы растопиться от этих слов.
Затем выдались минут пятнадцать, когда они •все вчетвером могли спокойно поговорить. Только пятнадцать минут. Но в эти четверть часа решилась судьба людей.
«Картофельный кучер» сказал:
— Товарищи Хефнер и Бирквальд должны в течение этой недели выбраться из лагеря’.
Он так подчеркнул слово «должны», что никаких возражений не могло быть. Это говорила партия. Это был партийный приказ.
Август и его подручные беспомощно переглянулись. Да, но как? Заключенные с белым кругом на спине охраняются гораздо строже. Но Леман, видимо, привез сегодня вместе с картофельными мешками и какой-то план. Его маленькие глаза сияли.
— Оба эти товарища ведь спят в бараке № 1, и вы тоже?
Друзья уныло кивнули головой. Они не видели в этом еще никаких утешительных возможностей.
20

— Барак № 1 (пристроен как будто непосредственно к кухне?
Август безнадежно кивнул головой. От этого тоже было мало толку.
— А если бы тут поздно ночью вспыхнул пожар ... настоящий пожар? ..
Леман не закончил фразы. Его маленькие глазки вопросительно и требовательно переходили с одного лица на другое и звали. Этот зов был почти слышен.
Воцарилась пауза. Август побледнел. Неужели товарищ Леман так легко себе это представляет? Август сразу понял: это будет сделано. И он знал, что это значит пройти через смерть!
Карл и Франц тоже поняли, что это значит большое, трудное, опасное задание. Ставка — жизнь. Но если удастся, — свобода! Свобода!
Леман снова заговорил:
— Пожар должен перекинуться на барак № 1. Подумайте, сколько соломенных матрацев ...
— И весь годовой запас топлива тут, в подвале, — начал уже развивать план Карл.
— Послезавтра Шонгауэр празднует день своего рождения. Все офицеры перепьются, — •сказал Август.
— Значит — послезавтра?
Август молча и серьезно кивнул головой. Этот день рождения давал кое-какие шансы. Но очень маленькие. Ведь не -все же будут на празднестве. А нижние чины — еще более озверелые фашисты, чем верхушка.
— Значит — послезавтра! — торжественно •повторили оба друга.
— Если не ошибаюсь, — поднялся Леман,— в тех трех мешках, что я собственноручно приволок, найдутся бидоны с керосином.
Карл потирал руки.
— Я наварю господам офицерам такого пунша, какого они отроду не пивали.
— Итак, товарищи, окончательное решение! В котором часу? В полночь?
— Позднее, — сказал Август. — В час.
— Итак, товарищи, в час ночи. Электрические провода будут перерезаны. Наверху, на шоссе будет ждать грузовик. Одного хватит?
— Вполне, — огорченно протянул Август.— Думаешь, все захотят бежать? И десятая часть не осмелится. Даже если все будет удачно.
Вдруг Леман подошел к повару и обнял его за плечи.
— Но ты ведь уйдешь с нами, Август?
Повар опустил голову и ничего не ответил.
— Ну же, Август?
— Я? — вздохнул повар. — Ну, а чдо дальше?	*
— Дальше — новое имя, новые бумаги, новая жизнь! — крикнул ему в самое ухо Леман.
— Ну что же, попробуем. — бормочет Август.
Он не надеется, но готов на все.
— До свиданья, товарищи! Мы это сделаем?!
— Сквозь огонь и смерть! Кровь из горла! Можешь не сомневаться!
ЕЩЕ ОДНА МИНУТА!
— Здорово, Август! — проворчал часовой у дверей квартиры Шонгауэра, когда оттуда незадолго до полуночи вышел повар с пустыми мисками.
— Здорово, Ганс!
Август как бы случайно остановился около недавно сменившегося часового. Часовой потянулся к подносу.
— Все сожрали? Ни черта не осталось?
— Только пунш ... целое море ... если желаешь ...
Часовой протянул ему фляжку.
— Раз уж мне надо стеречь эту свинарню ... А ну-ка, плесни!
Август вытащил из-под пальто большую жестяную посудину и наполнил фляжку. Этот пунш был мастерским произведением Карла. Он мог бы уложить и вола. Часовой приложился к фляжке:
— Ого! Вот так силища! Хоть согревает малость...
Часовой втянул голову в воротник, руки сунул в рукава. Поднялся ветер, который дул то справа, то слева и гнал густой туман.
— Скажи Паулю, если увидишь, пусть тоже зайдет за пуншем.
— Он дежурит у ворот.
— Ну? — удивился Август. — /Каль!
— Тем вкуснее ему покажется ... Отнеси-ка ему глоток.
— А ты можешь прислать Бахмана!
— Он дежурит на сторожевой башне.
— Да ну? — снова сделал Август удивленное лицо.
— Брось! Сегодня и мы попразднуем!
— А если Латвитц начнет полунощничать?
— Не бойся. Сегодня и он прилил к столу...
— Доброй ночи!
— Доброй ночи!
Кухня была расположена справа, шагах в сорока. Но Август со своими мисками пошел на середину двора. В тени барака № 1 он остановился и огляделся по сторонам, точно интересуясь погодой.
Собственно говоря, он и в самом деле интересовался погодой и, видимо, остался ею доволен, так как удовлетворенно кивнул головой. Этот западный бриз очень кстати. Он раскидает искры но все-стороны. А туман, ко
21
торый все больше сгущается, появился словно по специальному заказу. Взгляд Августа задержался на дранковых крышах. Вчера «по его инициативе с них сбросили весь снег. Талая вода сильно испортила бы дело. С кухонной крыши снег сгребали, разумеется, кухонные мальчишки, при этом было вовсе не трудно незаметно опрокинуть бидон с керосином.
Август, стоя в тени с подносом в руках, рассматривал каждую постройку. Он знал, что видит это в последний раз. Удастся им все это или нет? Он глядел на черные крыши и прощался со своей теперешней жизнью. А может быть, и с жизнью вообще.
Вернувшись на кухню, Август изумленно остановился в дверях: Карл, балансируя широко раскинутыми руками, осторожно переставляя ноги по прямой линии, как канатоходец, шел по узкому жолобу, протянутому над полом. С напряженным вниманием следил он, казалось, только за тем, чтобы не оступиться.
— Что за ерунда! Чем это ты тут занимаешься, Карл?
— Я жду, — ответил он, не сводя глаз с желобка.
Август озабоченно покачал головой.
— Смотри, не теряй самообладания, парень ... — сказал он, следя за Карлом и наливая в то же время пунш в огромную жестяную посудину.
— Нельзя же все время глазеть на часовую стрелку и ждать, — сказал Карл, продолжая балансировать. Вдруг он пошатнулся, схватился за стул и закрыл глаза.
Август подскочил к нему, обхватил за талию и поднес ему ко рту пунш.
— Парень, что с тобой? — испуганно пробормотал он. — Пей... теперь нельзя распускаться! Надо взять себя в руки, мой мальчик!
Август почувствовал к Карлу глубокое сострадание. Ведь он, в сущности, еще ребенок, с этими светлыми кудрями и ясными глазами, а должен участвовать в делах, которые и старому солдату нелегко выдержать. Франц, тот крепче.
Карл не выпил пунша. Он снова открыл глаза и улыбнулся Августу:
— Все как по маслу! Незачем сразу так пугаться!
В это время в кухню вошел Франц.
— Ну? — повернулись оба к нему. — Как дела в бараках?
— В порядке. Оба товарища подготовлены. А у вас гут как?
— Все готово.
Все трое посмотрели на часы. Еще четверть часа.
— Я хочу еще раз взглянуть на охрану, —
пробормотал Август и, схватив жестянку, выбежал из кухни.
Сначала к комендатуре. Там на ступеньках, зажав ружье между коленями, сидел Ганс. Голова его покоилась на груди. Он спал.
— Ганс! Эй, Ганс!
Этому не потребуется больше пунша.
У ворот стоял только один часовой. Остальные валялись пьяные, где попало. Да и этот часовой стоял уже не совсем прямо. Он прислонился к воротам и, казалось, готов был вот-вот сползти вниз. В повисшей, вялой руке болталась фляжка.
— Еще глоток пунша, Пауль?
Пауль промямлил что-то неразборчивое. Август наполнил его фляжку и пошел дальше.
На сторожевую башню и подыматься не стоило. Все было видно с лестницы. Бахман со своим приятелем лежали у пулемета как мертвые.
Из квартиры Шонгауэра несся шум пьяного разгула.
Когда Август снова вошел в кухню, ’оба друга, держась за руки, рассматривали фотографию Греты. Взгляд ее больших карих глаз был так серьезен, точно она сама принимала во всем участие.
— Последние пять минут, мальчуганы, — сказал Август.
Карл быстро сунул фотографию в карман. Затем он взял из ведра два пучка пакли, пропитанной керосином, и протянул один из них Францу. В Карле не было и следов прежней слабости. Черты лица были напряжены.
Август достал из своего ящика револьвер и протянул его Францу.
— На, возьми-ка себе. Ты все-таки старше.
Сам он спрятал под куртку три ручные гранаты.
— Так ... теперь все.
Все трое смотрят на часы. Еще одна минута.
сквозь ОГОНЬ И СМЕРТЬ
Когда над крышей кухни взметнулись первые языки пламени, погасло электричество. Огонь был замечен не сразу. Туман скрывал пламя. О погасшем свете никто пока не беспокоился, потому что на электрической станции в Висмюле частенько бывали неполадки. Еще недавно Гестапо проверяло эту станцию (также как и в Траунштейне). Это не привело ни к каким результатам. Рабочие выполняли свои обязанности точно по предписанию и вели себя тихо. Невозможно было установить, кто виноват в постоянных авариях.
В лагере к этому приспособились. Во всех помещениях повесили на дверях фонари со свечками. Только квартира Шонгауэра оста
22
лась в темноте. Там никто не заметил, что свет погас. Все так перепились, что без сознания валялись на полу.
Но через несколько минут залитая керосином кухонная крыша вся была объята пламенем. Ни туману, ни дыму этого больше не скрыть. Ветер разбрасывает ис-кры во все стороны.
— Огонь! — кричит стража в караульном помещении. — Огонь!
Колокол бьет набат. Август Бене, повар, стоит посреди двора и изо всех сил звонит в колокол. Напряженным -взглядом следит он за всем, что происходит вокруг него.
Все хозяйственные строения в огне. К дровяному -запасу в подвале не подступиться. От нагроможденных тюфяков с соломой «и одеял валит такой густой дым, что образует настоящую дымовую завесу, в которой внезапно возникают неясные фигуры, (проносятся, дико жестикулируя, мимо и исчезают. Огненный дождь сыплется на все крыши.
В окна барака № 1 падает отблеск зарева и, полыхая, прыгает по длинному ряду темных коек. Заключенные не спят. Они слышат набат. Но двинуться с места еще не решаются. Однако зарево пожара все же спугивает их с коек. Лежащие на верхних нарах садятся, чтобы выглянуть во двор. В нижнем ряду двое заключенных на смежных койках приподнимают головы. Это те двое, с’ круга-ми на спине.
— Смирно! — орет часовой в дверях. — Всем лечь!
И все ложатся. Только двое в -нижнем ряду приподнялись на локтях, готовые вскочить по первому сигналу.
Из караульного помещения выбежала вся стража. Двадцать человек с примкнутыми штыками. Они построились с молниеносной быстротой. Команды звучат, как удары бича. Нижние чины не ждут, пока -очухаются пьяные начальники. Они хорошо вымуштрованы. Все функционирует, как заведенная машина. Стража разбивается на четыре отряда по пяти человек, они разбегаются в разные стороны и •исчезают в дыму.
Отряды окружают все четыре барака. Каждый знает свое место. Винтовки направлены на окна.
— Прочь от окон! Будем стрелять!
Раздается выстрел. Звон разбитого стекла. Заключенный за окном падает. Искры сыплются все гуще и чаще. Целые куски горящей пакли носятся по воздуху.
Колокол бьет набат. Август Бене, повар, стоит у колокола и изо всех сил бьет тревогу. И только пьяная компания на пирушке, невидимому, ничего не слышит. В квартире Шонгауэра темно и тихо. Но крыша уже ды
мится. Да и дым, наполняющий комнату, как будто уже не только табачный дым.
Два -охранника подбегают к дверям и хотят войти в квартиру. Дверь заперта. Что это значит? Где часовой? Они находят его спящим у стены. Ни удары кулаком, ни пинки ногами не производят на него никакого (впечатления. Его не добудиться. Они пытаются высадить дверь. Тщетные усилия. В комнате начинает полыхать подозрительный огонь. Тогда они револьверными прикладами разбивают окно и силой высаживают оконную раму. Их обдает таким едким ды-мом, что они отшатываются, но затем, заткнув платками рты, все же лезут в окно.
Вся стража на ногах. Все три пожарных насоса наготове. Когда их провозят мимо Августа, он говорит:
— Ну, от этих штуковин сегодня будет не много толку.
Фразу эту могли услышать, если бы Август не звонил, как сумасшедший, в колокол. Один из охранников даже подумал: «И чего это Август тарахтит? И так всякий знает, что пожар. Верно, ума решился».
Но голова Августа еще никогда не была так ясна, как сейчас. Он отлично знает, зачем все время бьет в колокол. Из тумана появляется Франц. Друзья заняли позицию напротив барака № 1 и ждали, пока выйдут оба товарища с кругами, чтобы вывести их к воротам. Карл послал Франца к Августу с последними донесениями. А в дыму и тумане, при неверном свете то там, то тут полыхающего красного пламени, Франц не сразу нашел бы повара, если бы не слышал колокольного звона. Вот почему Август и трезвонил изо всех сил. Во тьме, в дыму -и тумане они таким путем должны были найти место сбора.
— Первый барак не горит! — прокашлял Франц. — Искры падают, как град. Все бараки оцеплены. Насос работает.
— Не может быть! — вскрикивает Август. — У меня же в кармане все 'вентили.
— Один насос все-таки работает. К крышам приставлены лестницы. Все на своих постах. Все ладится наславу, будь оно проклято! Даже без офицеров! Что нам теперь делать? — спросил Франц с горьким разочарованием -в голосе.
— Только спокойствие, парень! Дай сперва огню как следует разгуляться. Гляди! — протянул вдруг Август руку. Высокое, прямое пламя красным столбом взметнулось сквозь копоть и дым. — Это первый барак! Назад, на свое место!
Франц исчезает, словно скрывшись за вуалью. Август отирает лоб, потому что становится не на шутку жарко, и снова начинает трезвонить.
23
Один из часовых первого барака замечает рз крыше пла-мя. А вот бежит и второй с тем же сообщением.
— А заключенные? — беспомощно спрашивает первый.
— Без приказа их выпускать нельзя.
— Беги с донесением.
— А кто отдаст (приказ?
Внутри барака еще тихо. Но уже неспокойно. Трепещущее зарево пожара пляшет вдоль ряда коек. Заключенные еще лежат. Но они беспокойно ворочаются во все стороны.
— Дым! — шепчет вдруг один.
— Дым! — вскрикивают двое.
— Потолок трещит! — громко говорит один.
— Барак горит! — раздается крик из заднего угла. И все разом, точно вытолкнутые одной пружиной, внезапно подымаются со своих коек.
— Барак горит! Барак горит!
Восемьдесят человеческих фигур в рубахах и кальсонах соскакивают в паническом страхе с нар. Отовсюду лезут люди. Дикая мешанина рук, ног, голов, озаряемых пляшущим заревом. Щелкает выстрел, и зычный голос рычит:
— Спокойно! Всем лежать на местах, иначе буду стрелять.
Бледные фигуры в белом нижнем белье останавливаются, точно окаменев. Они не ложатся по местам. Они не двигаются.
С нижней койки вдруг осторожно подымается один заключенный. Он совершенно одет. Он так и лежал в постели. Легонько толкает он своего соседа. Тот вылезает из-под одеяла. Он тоже одет. Они напряженно смотрят на потолок. Вот! Что-то тонкое и голубое вьющейся змейкой пробегает вдоль балок и ... исчезает.
И вдруг светлый, отчетливо видимый дым, точно вдуваемый через какие-то трубки, бьет с потолка. И с треском обрушивается дождь искр.
Вырывается дикий рев:
— Пожар! Горим! Пустите!
Заключенные лезут, ползут, бросаются на дверь, сцепившись в клубок. Некоторые нары начинают тлеть. Горящая солома разлетается по воздуху. Искры и горячая зола падают на волосы и на голое тело. Отчаявшаяся, воющая толпа в густом дыму штурмует дверь. Тщетно пытается стража заложить снаружи дверь железной штангой. Дверь высаживается. Заключенные выбегают босиком, в нижнем белье на занесенный снегом двор. Они разбегаются во все стороны и рассеиваются в дыму и тумане.
Колокол бьет набат.
Часовые у горящего барака № 1 пытаются
согнать своих заключенных на середину двора. Некогда сейчас пересчитывать их. Как будто все налицо. Дрожа от страха и холода, стоят полуголые и босые люди на снегу, прижавшись друг к другу, как овцы по время грозы. К ним пригоняют новых. Они топчутся на одном месте, увязая по голые щиколотки в снегу, который в некоторых местах начинает от жары таять. Крупные искры, дымясь, пробивают в нем закоптелые дырки.
Колокол бьет набат.
Группа заключенных бежит сквозь туман и дым на звук колокола. Это Карл и Франц, это товарищи Хефнер и Бирквальд с кругами на спине и еще десять заключенных, которых в спешке и суете удалось сорганизовать. Они исчезают в дыму и тумане.
* * *
Из разбитого окна квартиры Шонгауэра выволакивают пьяных офицеров, как -мешки с мукой, и оттаскивают в сторону. Исполинского Шонгауэра с трудом тащат четыре человека. Последним выносят Латвитца. С какой-то звериной энергией, шатаясь, встает он на ноги.
— Все к оружию! — хрипло рычит он. Затем снова опрокидывается и во всю длину растягивается на земле.
Команда Латвитца несколько запоздала. Вся стража была на ногах. Но два насоса почему-то бездействовали. Приходилось тушить пожар ведрами. Тут уж каждая пара рук была на счету.
У ворот остался только один часовой. Но и тот не держится на ногах. Он сидит на корточках, а его автоматический пистолет валяется рядом на снегу. Глаза его открыты, но от дыма они слезятся. Что это там, в тумане? Люди? Бегут заключенные? Охранник Пауль машинально хватается за свой пистолет. Он медленно встает, пошатываясь. Вдруг перед ним вырастает повар Август.
— Эй, Пауль, — говорит он, — давай-ка сюда твою пушку да натри снегом морду, выбей х-мель из головы и подыми своего ’приятеля. Латвитц рыщет вокруг, и будет скандал. А я пока посторожу тут вместо тебя.
Пауль испуган. Он охотно передает оружие, чтобы привести себя в порядок. Он валится на сторону и набивает рот снегом. Его тошнит.
Август с автоматическим пистолетом в руках кричит:
— Назад, негодяй! — и выпускает несколько залпов в воздух. Затем он вытаскивает из-за пазухи две ручные гранаты, обрывает шнур и подкладывает их под ворота.
Взрыв!
Еще один взрыв!
24
Трехметровые, громадные створки ворот вначале шатаются, затем одновременно склоняются наружу и падают с глухим стуком. Группа заключенных проносится в ворота и мчится наискось через поле, к шоссе. Каждый знает, куда бежать. Вскоре они исчезают в тумане. Август стоит у ворот с автоматическим пистолетом, дожидаясь, пока все пробегут. Вот и последние — Карл и Франц. А там — свобода!
— Ну, а теперь живо! — кричит Август и хочет бежать. Но Карл удерживает его.
— Что случилось?
— Август! Тюремный барак горит!
— Ну и что же! Поживей!
— Те, кто там заперт, сгорят заживо!
— Теперь только вспомнили? Сопляки!
— Беги, Август! — с болью кричит Карл.— Мы должны сначала освободить товарищей!
Карл сказал: «мы». Он подразумевал себя и Франца, даже не спрашивая его согласия. Он ни минуты не сомневался, что его друг останется с ним.
И вот уже Карл бежит назад во двор. Он даже не оборачивается. Он знает, что Франц следует за ним.
Август на 'мгновение точно прирос к месту. Он смотрит за ворота, вдаль, на свободу, на свою новую жизнь. Все это скрыто пеленой тумана. Он смотрит назад, во двор, вслед убежавшим юношам. Затем, точно от внутреннего толчка, он поворачивается и бежит в лагерь за своими кухонными подручными.
Кругом уже пылают все крыши. Дььм и туман висят в воздухе, как затканные искрами густые вуали. В пяти шагах ничего не видно. И потому никто не заметил троих людей, которые, подобрав по дороге топор и долото. яростно обрабатывают дверь тюремного барака.
В пяти шагах ничего не было видно. Но было хорошо слышно. Слышен был взрыв ворот. И этот взрыв разбудил не только пулеметчиков на сторожевой башне, но и неподвижно лежащего на снегу Латвитца.
При взрыве ворот все тело Латвитца вздрогнуло. Теперь он встает на колени. Он трет снегом лицо и голую грудь. В нем вскипает яростная, дикая воля. Он встает. Он стоит твердо на ногах, как будто никогда не был пьян и не терял сознания. Правда, в дыму и тумане ему тоже ничего не видно. Но по расположению огненных снопов он сразу устанавливает, какие постройки охвачены огнем. Он распоряжается, холодно и умно.
— Заключенных из барака № 1 согнать в третий барак! — кричит оп и прислушивается. Он слышит трескотню пулеметов на сторожевой башне.
— Тех, кто шляется по двору, расстрели
вать на месте! — ревет он в исступлении. — Охране первого барака немедленно занять ворота!
Один из охранников бежит передать приказ.
« * *
«Стоячие гробы» (так в тюрьме назывались камеры, такие тесные, что человек мог в них только стоять. Сесть он не мог. Стоило ему подогнуть колени, как они наталкивались на противоположную стенку) были открыты. Август и его двое помощников бросают долото и топор.
— Теперь — единым духом! Если еще не поздно!
— Не все сразу! — говорит Август.
— Ты первый, Август! — подталкивает его Карл. — Каждый ждет полминуты!
Август бежит и исчезает в дыму.
Латвитц в густых клубах дыма видит мелькнувшую тень.
— Стой! — ревет он и стреляет вслед.. Латвитц бежит и стреляет.
Взорванные ворота все еще без охраны. Август выбегает из ворот.
Пулемет на сторожевой башне тарахтит ему вслед.
«Бахман стреляет, — подумал, падая, Август. — Бахман даже не знает...»
— Беги, Франц! — подталкивает Карл своего друга. — Осторожно! Может быть, лучше — не бегом!
Франц исчезает в дыму. Карл, затаив дыхание, впивается глазами в темноту.
Выстрел! Еще один выстрел!
Вдруг Франца точно ударила мысль, что вот он оставил Карла одного. Эта мысль держит его, как петля, опутавшая ноги. Но ведь через полминуты Карл последует за ним. Что может произойти за полминуты? Потом они побегут вместе. Дым и туман сгущаются. Теперь и Карл мчится к воротам.
Вдруг, точно из-под земли, вырастает из тумана чей-то темный силуэт. Карл хочет увернуться. Но темная фигура гонится за ним. Настигает. Обхватывает его. Это Латвитц. Он больше и сильнее и без того уже уставшего семнадцатилетнего паренька.
— Стой! — режет его крик. — Теперь попался, телячье рагу!
Латвитц, как в тискаЯ, держит руки Карла и волочит его по двору сквозь густой дым.
— Ты думаешь, что я тебя сейчас прикончу? — приговаривает он. — Нет! Мы тебя прибережем, мальчуган! Тебе предстоит нечто совсем особенное!
Карл отчаянно сопротивляется. Но это не помогает. Латвитц дотащил его до горящего
25
Франц схватил валявшийся на земле топор...
тюремного барака. Карл начинает понимать: Латвитц хочет его запереть в «стоячий гроб». Карл упирается ногой в столб и толкает Латвитца. Он борется из последних сил. Но чувствует, что начинает сдавать.
Вдруг он слышит звенящий крик из тумана: — Карл, где ты?
— Здесь! — кричит он во всю силу своих легких. — Здесь!
Латвитц уже вдавил его в горящую камеру, когда позади него вынырнул Франц.
Когда Франц схватил топор, валявшийся на земле, в его мозгу пронеслась мысль о том,
что он еще. никогда не убивал человека. Но эта отдаленно и чуждо промелькнувшая мысль не затормозила его движения даже на долю секунды...
Когда Франц и Карл добежали, наконец, до шоссе, они нашли там только Лемана с мотоциклом. Грузовик с беглецами уже давно уехал. Разумеется, с теми, кто благополучно до него добрался. Многие остались лежать на дороге, в том числе и Август.
Леман усадил свой «кухонный персонал» на мотоцикл и понесся прочь от охваченного пожаром лагеря.
Песня Максима
На мотив „Крутится-вертите я шар голубой* А. ГИТОВИЧ и В. ЛИФШИЦ
Десять винтовок На весь батальон, В каждой винтовке Последний патрон... В рваных шинелях, В дырявых лаптях Били мы немца На разных путях... Всю Украину
, Он грабил и жег, Так что за нами Остался должок... Час подошел — Наступила война, — Время, друзья, Расплатиться сполна!
Вот эта улица, Вот этот дом В городе нашем — Навеки родном.
Улицей этой Врагу не пройти, В дом этот светлый Врагу не войти! Пушки и танки Фашистов громят, Летчики наши На запад летят... Черного Гитлера Подлая власть Крутнтся-вертится, Хочет упасть!..
Язык той—враг той
X
Тайна во время войны — великое дело. Сохраненный от врага секрет — половина победы. Выданная ему по неосторожности или по злому умыслу тайна — три четверти поражения. Это легко подтвердить примерами из недавнего прошлого.
В 1914 году у входа в Финский залив был подбит и затонул на мелком месте немецкий крейсер «Магдебург». Часть команды спас немецкий же миноносец, другая часть погибла. На крейсере, как и на всех судах, имелась секретная книга условных радиосигналов, переплетенная в тяжелую свинцовую обложку. Надеясь, что книга эта, если ее выбросить за борт, пойдет ко дну, команда так и поступила, забыв во время паники, что судно сидит на мели.
Русские водолазы тщательно обыскали дно вокруг крейсера и нашли это собрание важнейших документов. С тех пор каждую радиограмму немцев без труда расшифровывали и понимали и в России и в Англии. Любые операции немецкого флота, в какой бы тайне их ни готовили, становились заранее известными.
В те же дни другой немецкий крейсер «Эмден» разбойничал в Индийском океане. Его командир опасался приближаться к бойкой морской дороге
Коломбо —Аден: он предполагал, что там его ждут англичане. Неожиданно радисты «Эмдена» поймали незашифрованное английское радио: «Путь Коломбо — Аден совершенно свободен». «Эмден» бросился туда, и выданная тайна послужила причиной гибели множества судов с продовольствием, снарядами и людьми.
Таких примеров можно привести тысячи, но, пожалуй, нет смысла умножать их: <и без того ясно, что выдача врагу явно военных секретов -страшное преступление. И тот, кто его совершает, должен понести достойное наказание.
Однако секретные документы хранятся особо бережно. Они не являются достоянием всех и каждого. Их знают, ими пользуются только люди, обязанные отдавать себе полный отчет в той ответственности, которая на них лежит. Понятно поэтому, что только опытным шпионам, и то после многих усилий, удается порою раздобыть их, и только сознательный предатель, негодяй и трус может передать их врагу.
Но есть военные секреты не меньшего значения, которые держит в руках и может, сам того не замечая, выдать противнику каждый из нас, любой гражданин. О них мы сейчас и расскажем.
А
Н
И
„Лоханка11 и „выдра**
Сооружая во время войны 1914 — 1918 гг. первые бронированные машины на гусеничном ходу, англичане больше всего боялись, чтобы сведения о них не дошли раньше времени до врага. Конечно, место, где строились эти машины, можно было оцепить караулами, преградить доступ туда подозрительным людям, уберечь от шпионов. Но труднее было добиться другого. Сотни людей, занятых на постройке, — один по глупой хвастливости, другой по неосторожности, — могли вынести секрет за пределы любых караулов. Как с этим бороться?
Англичане решили, что обмануть немцев можно, только обманув самих строителей. И вот был пущен слух, что сооружаются большие передвижные цистерны — «баки», «лоханки» — на гусеницах.
Те, кто строил танки, поверили этому. И немецкие шпионы, аккуратно донося со слов болтунов, что такой-то английский завод строит «тап
ки» (слово «танк» по-английски значит «лохань», «бак»), не придавали этому никакого значения. Обман удался.
Совершенно так же новоизобретенное приспособление для борьбы с вражескими минами — «параван» — было окрещено сбивающим с толку именем «оттер», т. е. «выдра». И немцы не обратили внимания на изготовление каких-то «выдр».
Все это приходится делать потому, что из нас мало кто умеет «держать язык за зубами». Очень многим кажется: ну, что плохого, если я расскажу своему лучшему другу о сюрпризе, который готовится для врага. Во-первых, это поднимет настроение моего друга; во-вторых, он не болтун, а в-третьих, если он даже кому-нибудь и сообщит об этом, как могут эти сведения дойти до врага? Пока они будут переходить из уст в уста, пройдет много времени, и они устареют.
н н
У ю
Математика сплетни
Представьте себе, что вы узнали сенсационные сведения: завтра наш флот выходит в море громить врага. Час спустя вы радостно сообщаете об этом только двум лучшим своим друзьям, столь же надежным, как вы сам. Вы просите их никому не говорить об этой важной тайне. Но каждый из них час спустя передает эти сведения тоже только двум лицам, не менее верным, каждое из этих лиц — снова двум и т. д. И вот четырнадцать часов спустя об этом будут знать уже 32 768 человек!
Можете ли вы поручиться, что среди них не окажется ни одного врага?
В 1914 году, в самом начале войны, швейцар одного из лондонских вокзалов, выйдя ночью на платформу, увидел эшелон с солдатами в странной форме. Они говорили не по-английски и не по-французски...
Возбужденный швейцар, прибежав домой, рассказал жене:
— Русские прибыли в Лондон! Русские нас спасут! Я сам видел их!
Жена сообщила радостную новость сестре и матери, те еще кому-то... Четыре дня спустя в немецкой ставке перед генералом Мольтке лежало несколько донесений от шпионов. «Бея Англия говорит о прибытии в Лондон крупных русских частей».
Курьезно в этом случае то, что никаких русских в Лондоне в те дни не было: простодушный швейцар принял за русских шотландский полк. Но представьте себе, что произошло бы, если бы на самом деле это были русские дивизии, тайно переброшенные в Англию. Одно слово простофили-болтуна раскрыло бы весь секрет, выдало бы все планы союзников врагу.
н
У
I
27
Секрет на весь свет
Знаменитый русский химик Д. И. Менделеев посетил однажды французский военный завод, вырабатывавший лучший в мире порох. Русское правительство было очень заинтересовано в составе этого пороха, но он был секретным. Менделееву очень любезно показали весь завод, но о том, из чего делается порох, и не заикались. Держа в руках несколько патронов, ученый полушутя спросил у сопровождавшего его офицера:
— Скажите, мсье лейтенант, а нельзя ли взять парочку с собой на память?
— О, пожалуйста! — галантно поклонился француз. — Возьмите, сколько хотите. Только мне придется застрелиться через час после вашего отъезда.
Менделеев, улыбнувшись, бросил патроны на стол и уехал. Лейтенант поспешил всем рассказать о своем остроумии, о том, как он сохранил военную тайну.
Менделеев же, прибыв в Париж, взял железнодорожный справочник, нашел ту железнодорожную ветку, на которой находился завод, и принялся изучать какие грузы и в каких пропорциях шли туда. О порохе там не было ни слова, но все его составные части были указаны. Несколько дней -спустя великий химик рассчитал состав секретного пороха и сообщил его своему правительству. Лейтенант остался жив, а секрет пороха выболтал небрежно составленный железнодорожный справочник.
Добровольные корректировщики
Готовясь обстреливать Париж за сто двадцать километров из сверхдальнобойной пушки, немцы очень беспокоились: кто же будет корректировать их стрельбу? Париж — огромная цель, промахнуться трудно. Но было бы очень хорошо знать, где именно упадут снаряды: в центре, на окраинах или на пустырях?
Правда, немецкому командованию удалось перебросить для этого в Париж шпиона. Однако было ясно, что сведения от него будут запаздывать и вообще попадут с трудом.
Какова же была радость немецких артиллери
стов, когда тотчас после первых выстрелов во всех французских и нейтральных газетах появилось множество телеграмм: «На такой-то улице упал снаряд», «Бомба разорвалась в таком-то предместье».
Услуги шпиона оказались излишними. Французские журналисты, не представляя себе, что это является военной тайной, выдали врагу важнейшие сведения, помогли корректировке стрельбы. Прошло немало времени, пока глупым болтунам догадались заткнуть рты...
Твердо храни тайну
В 1916 году, готовясь к победоносному наступлению на немцев, генерал Брусилов был вызван к царице Александре. Немка по происхождению, Александра, беседуя с Брусиловым, разыгрывала искреннюю русскую патриотку. Она прикинулась очень жалостливой и заявила:
— Я женщина религиозная! — сказала она. — Я хочу молиться за солдатиков. Но мне нужно знать, где вы будете наступать.
Опытный воин и честный русский патриот генерал Брусилов заподозрил искренность этих молитв и наотрез отказался сообщить место наступления даже жене царя.
— Я с юности приучил себя, ваше величество, выходя из штаба, забывать все, что я там узнал. Я не помню, где мы будем наступать, и не могу помнить.
Ни просьбы, ни гнев царицы не помогли. Тайна осталась тайной и принесла победу.
Сейчас, во время войны Советского Союза с гитлеровской Германией, уже много раз сообщалось о героях-красноармейцах, даже под страшными пытками, даже перед лицом смерти не выдавших военной тайны врагу. Так ведут себя истинные герои и патриоты.
А мы?
Будем же и мы достойны своего времени. Все вокруг нас должно быть тайной. Ведь число бань и парикмахерских в городе помогает судить о темпе мобилизации! Сведения о качестве дорог, грунтовых и шоссейных, об урожае хлеба, овощей, фруктов, о засухе и о дождях — все это может быть полезно врагу. Никто из нас не знает заранее, что является тайной и что нет. Очень часто то, что представляется нам пустяком, может оказаться существенно важным для врага. Поэтому каждый из нас сейчас должен быть вдвойне, втройне осторожным.
Во время войны, больше чем когда бы то ни было, «молчание — золото». Во время войны надо как можно меньше болтать и как можно больше делать. Никаких разговоров на улицах, в общественных местах, никаких «дружеских» бесед с малознакомыми и незнакомыми людьми о том, что имеет хотя бы косвенное отношение к войне.
Но и этого мало. Надо не только уметь молчать самому. Надо «и другим не позволять разбалтывать тайну. Останавливай болтунов, предостерегай неосторожных, обращай внимание взрослых на «любителей послушать интересные новости». Этим ты принесешь родине столько же пользы, сколько боец, сражающийся на фронте.
Боев ы е э п и з о д ы
- "  —  -1 .. ' ..." . ♦
ШЕСТНАДЦАТЬ ОТВАЖНЫХ
Когда первые отряды врага начали перебрасываться па советские земли, у широком реки их встретили шестнадцать наших пограничников.
Шестнадцать совсем молодых, безусых парней. Только одному из них с капитанской шпалой в петлице перевалило за тридцать.
Но даже самому молодому и неопытному, Васе Сахарову, вчера прибывшему в часть, сразу было ясно: сил у врага больше. Одно мгновение у пего даже мелькнула мысль: пало отходить пли — смерть. П сразу онемели мускулы и стало горько во рту. Сахаров испуганно взглянул на капитана.
Капитан, казалось, ждал этого взгляда. Оп оторвался от полевого бинокля и вдруг улыбнулся Васе. Улыбнулся одним ртом, глаза капитана были задумчивы и строги.
В улыбке и взгляде командира — одобрение, каждый из пятнадцати красноармейцев почувствовал в это мгновение напоминание о долге. II каждому показалось, что капитан улыбнулся ему одному.
— Сиокойпо, товарищи! Целиться лучше, — сказал так спокойно капптан, как будто дело шло об учебной стрельбе. Он отложил бинокль, взял винтовку п подал команду:
— По врагам родины — огонь! — II выстрелял первый.
Шестнадцать голов припало к прикладам. Шестнадцать пуль помчалось навстречу врагу. Потом еще и еще...
Сахаров выстрелил одновременно с другими. После первого же выстрела к нему пришло не испытанное еще никогда в жизни спокойствие.
А каиитан, продолжая стрелять вместе с другими,
успевал одновременно и целиться, и отдавать распоряжения.
И первая, затем вторая, третья группы врага одна за другой поспешно покинули поле битвы, кроме тех, кто уже пе мог сам двинуться с места.
Капитан вначале часто поглядывал в сторону Васи. Он заметил и тревожный взгляд Сахарова, брошенный па него,’ и внезапную бледность.
Но Вася недолго беспокоил капитана. Капитан увидел, как быстро взял себя Сахаров в руки, как целился долго, затаив дыхание, как стрелял, снова быстро щелкая затвором, и снова целился.
«Будет снайпером», подумал оп и взглянул па Васиного соседа.
Сосед Васи, украинец Приходько, низкорослый, крепкий, стрелял без перерыва и после каждого выстрела что-то сердито ворчал себе под нос.
Когда была отбита восьмая по счету атака, — казалось, настал перерыв. Казалось, • враги оставили попытки перейти советский рубеж.
Все пятнадцать человек были невредимы, и только Приходько, засучив рукав рубашки, деловито и не спеша, как все, что оп делал, перевязывал левую руку. Капптан подполз к нему, по Приходько только махнул здоровой рукой п сказал:
— Ничего. Я еще доберусь до их печёнки.
В эту самую минуту наблюдатель сообщил:
— Товарищ капитан, высадился десаит в триста человек.
Капитан, помогавший Приходько перевязывать руку, так и пе понял, чья рука дрогнула — его или бойца. И в то же мгновение мелькнула мысль: смерть. Руки па миг стали чужими, непослушными. Капитан повернул голову к бойцам и встретил пятнадцать пар
глаз, смотревших па него в упор. Пятнадцать лиц с тем же выражением, которое он недавно видел у Сахарова, смотрели па пего.
Но Сахаров теперь казался спокойнее других. И капитан понял, что Вася уже пережил свою минуту страха.
На четверть секунды капитан закрыл глаза, собрал мысли, и этот короткий промежуток показался всем очень длинным.
— Товарищи, — мягко сказал капитан, и это слово прозвучало так, как будто бы он назвал каждого самым любимым и родным именем.
— Пу как, товарищи? — снова спросил капитан и по глазам увидел, что ответ уже у всех готов.
— Будет как по уставу, товарищ капитан! — ответил за всех украинец Приходько.
Капитан улыбнулся всем лицом.
— Поздравляю вас с честью! Мы умрем за самую прекрасную в мире родину. За паши поля, леса, за наших детей, отцов и матерей, за советскую власть! Потомки пам будут завидовать, Вася. — Он впервые назвал по имени молодого бойца п провел рукой по рукаву его гимнастерки. Потом быстро приказал: — Подготовить гранаты, проверить винтовки, пи шагу назад, биться до последнего, до последнего, товарищи! ..
И когда ринулись враги, шестнадцать бойцов встретили их таким огнем, что фашистская колонна не вы
держала и отпрянула назад, решив, что к красным подошло подкрепление.
Через несколько минут немцы снова бросились в атаку. Опп уже почти достигли окопавшихся бойцов, но гранаты заставили их снова повернуть назад, и они побежали быстрее, чем только что шли в атаку.
Подступ к возвышенности, где окопались красноармейцы, сплошь покрылся трупами. Снова и снова бросались на приступ враги и каждый раз поворачивали назад.
Наступили сумерки. Капитан уже не видел лиц своих бойцов, по он чувствовал, что они стоят рядом, что они держатся и будут держаться до последнего. Это чувствовали и враги. И, прежде чем подоспело подкрепление, они переправились через реку и отступили на свою территорию.
Вначале казалось, что это маневр. Но потом капитан понял: фашистские нервы пе выдержали советского огпя. И тогда, сам раненый, он обошел бойцов. Только четверо остались невредимыми. Среди них был Вася Сахаров. Шестеро были ранены, остальные не шевелились. ,
Рядом с Сахаровым лежал Приходько. Он широко раскинул уже закоченевшие руки, крепко обнимая ими землю, за которую оп отдал жизнь. Капитан снял фуражку и, глядя па Приходько, сказал, обращаясь к бойцам:
— Победить может только тот, кто не боится умереть за родину! Поздравляю с победой, товарищи!
НАРОДНЫЕ ОПОЛЧЕНЦЫ
НИКОЛАЙ ТИХОНОВ
От полярной избы и до юга страны Все услышали Сталина речь, Эта речь пронеслась над полями войны, Чтобы народное сердце зажечь.
И повсюду поднялся советский народ. Ополченец оружье берет, Как в году девятнадцатом, выйдя в поход, Как в великий двенадцатый год!
И, оставив труды свои, дом и уют, В перекличке уже боевой Ленинградские люди к оружью встают Над священной и вольной Невой.
Никогда еще город так не был хорош. Как сейчас, в тишине вечера,
Когда встали в ружье, как его молодежь, Седоусых цехов мастера!
Снова светит нам солнца геройского лик, Дней ли Пулкова дальний* костер, Снова Ленинский видится нам броневик, Над которым он руку простер.
Снова Киров идет, проверяя посты, Ополченцев обходит ряды, Слово Сталина снова летит с высоты, С Красной Горки, с приморской гряды. И боец запевает о городе песнь: Мы не будем о битвах гадать, Мы родились, любили, работали здесь — Этот город врагу не видать!
30
ЗЕНИТЧИКИ
Издали в синеватой утренней дымке виден город. Сотни заводских труб, тысячи домов, сады, площади, улицы и снова дома, бесконечные ряды домов, и в каждом доме, в каждой квартире живут люди.
Еще очень рапо, но город уже пе спит. Люди работают па фабриках, на заводах, на улицах, слушают радио, па ходу звенит трамваи и мчатся машины.
И в этот ранний утренний час высоко вверху, в стороне показалась стальная птица. Опа плывет по воздуху, почти невидимая снизу, маскируясь за тучками, и быстро приближается к цели. Эта птица послана врагом. Это — враг.
Еще несколько минут — и па улицы города упадут бомбы. С каждой секундой виднее цель. Город кажется беззащитным. Кажется, что он пе подозревает о надвигающейся опасности. Враг уже предвкушает легкую победу над беззащитным противником. Ревут моторы ...
А внизу, далеко за чертой города, притаились люди. Их нельзя заметить не только с воздуха, по даже и вблизи они не видны.
Это зенитчики. Они видят все и слышат все, что происходит в воздухе. Для этого на батарее установлены самые сложные точные приборы.
— Приготовиться к заградительному огню, — приказывает лейтенант. — Зона ... Высота ... Заряжай боевыми!
Бойцы используют каждую долю секунды. Они движутся как автоматы. Ио в груди каждого «автомата» бьется большое мужественное сердце советского человека.
Приборы мгновенно ловят цель. С дальномера сообщают высоту, а затем слышится ревун. Пз жерл орудий вылетает огненная масса. Снаряды образуют в воздухе плотную степу заградительного огня. Залпы следуют один за другим. Дружно и слаженно работают бойцы.
По вот вражеский самолет метнулся в сторону, потом в другую, рассчитывая найти щель и проскочить. И вдруг оп круто поворачивает и уже мчится обратно.
В полночь в воздухе опять стало неспокойно. Пользуясь темнотой, враг трусливо, по-шакальи подкрался к нашим берегам. Больше десятка бомбардировщиков намеревались прорваться к городу и сбросить бомбы. Уловка врага замечена во-время.
— К бою! — слышится команда.
Через какую-то долю секунды раздаются донесения:
— Первая согласована!
— Вторая согласована!
— Третья согласована!
— В районе острова U. слабый звук мотора, — докладывает телефонист-краснофлотец Михайлов.
— Включить ток! — приказывает командир батареи. В ответ послышалось коротко:
— Есть, ток!
И снова ревун, и снова грозные орудия образуют стену заградительного огня.
Самолетов пе видно из-за темноты. Но зенитчпки точно знают, где они.
Воздух наполнен взрывами снарядов. Небо озарено вспышками ракет ...
Нет, враг п на этот раз пе был допущен к городу. Зенитчики отразили налет противника. Самолеты фашистов трусливо повернули назад. Они решили подобру-поздорову добраться до своей базы.
На этот раз им пе повезло. С соседней батареи моментально открыли огонь. Видно, как закувыркался один бомбардировщик, падая вниз. За ним последовал другой, третий ...
И когда снова показалось раннее летнее солнце, в утренней дымке высился советский город с домами, площадями, музеями, фабриками и заводами. По улицам спешили советские люди, и лица у них были спокойные. Они знали: защита города в надежных руках.
А. В Трипольснии.
БОЙ
С САМОЛЕТАМИ
Рассксз Ги роя Сосетского Союза капитана 3-го ранга А. В. ТРИПОЛЬСКОГО
Начало военных действий против белофиннов застало нас в одной из южных баз Балтийского моря, где зима наступает поздно.
Мы получили приказ итти ъ Ботнический залив.
В Финском заливе мне, да и каждому советскому моряку, известен каждый камень, каждая бухта, любой фарватер и узкость. Ио Ботинка ...
Надо было разведать, где тут фарватеры, где мели, береговые батареи и минные заграждения. Приходилось итти наощунь, с большими предосторожностями.
Вахтенный обнаружил па горизонте дым. Поднявшись в рубку, я определил, что встречным курсом идет большой транспорт. Название па его борту было закрашено. Полинявший, истрепанный флаг (также уловка) походил па грязную рваную тряпку.
Я решил действовать в надводном положении. Охраны у транспорта пе было, а потому жалко было тратить торпеду. Можно было потопить его артиллерийским огнем.
К тому же артиллеристы паши — замечательные знатоки своего дела. Па учебных стрельбах мы пе раз получали одобрение командования.
Как только прозвучал первый выстрел, транспорт переменил курс и стал удирать.
— Разбить мостик! — приказал я командиру орудия.
— Есть, разбить мостик! — ответил товарищ Ко-стырпой.
И первый его снаряд пачисто срезал мостик у транспорта.
С транспорта начали ‘спускать шлюпки. Второй снаряд артиллериста разбил носовую часть1 чуть выше ватерлинии.
Уже темнело, и нужно было торопиться, чтобы пе дать вражескому кораблю укрыться в безопасном месте.
Третий снаряд ударил прямо в борт, и корабль накренился. Куски обшивки полетели в стороны, и транспорт начал медленно погружаться на глазах своей команды, па шлюпках уходившей в гавань. Мы двинулись дальше, по вскоре нам сообщили по радио, что проход в Ботинку минирован. Почти одновременно пас обнаружили белофинские торпедные катера. Лодка немедленно погрузилась, по погода была тихая, п след перископа был особенно заметен: сзади оставалась узкая пенистая борозда.
Перископ убрали и пошли вслепую. Катера долго не оставляли пас в покое. Мы явственно слышали рокот их моторов.
Положение было сложное. Вокруг торпедные катера, камни. По курсу — минное ноле. Что тут делать?
Изредка, хоть па мгновение поднимая перископ, я изучал район.
П вот я увидел целый караван белофппскпх транспортов, шедший под охраной катеров и тральщиков.
Караван передвигался медленно, уверенный в своей безопасности, уверенный в том, что фарватеры нам пе известны. Опп пам действительно пе были известны. По найти их было необходимо.
И тут мне в голову пришла простая мысль: кара-вап-то ведь движется по фарватеру!
Проход сквозь минное поле, конечно, хорошо известен белофинскому лоцману.
Я и лег в кильватер последнему кораблю, замыкавшему каравап. Погода сильно засвежела, и ветер
32
усилился до семи баллов. Мы опять шли на перископной глубине, по пена волн делала невидимым след от перископа. К тому же катера, боясь разбиться о камни, ушли в гавань.
Так постепенно я пе только отыскал безопасный проход,’по и нанес его на карту, немедленно сообщив координаты фарватера командованию флотом.
Впоследствии этим проходом неоднократно пользовались наши подводные лодки.
Шторм доходил до девяти баллов. Резкий норд-вестовый ветер бил в лицо. Лодка шла тяжело, так как недавно приняла запасы горючего.
Понадобилось открыть на верхней палубе пробку для откачки отработанного масла. Вызвался краснофлотец Алексашин. Его закрепили тросом, и он отправился наверх. Волны сбивали смельчака с пог, он падал, по полз дальше. Огромной силы волна покрыла лодку, и трос лопнул.
Падая за борт, Алексашин успел ухватиться за леер и вскарабкался по скользкой палубе. Его снова обвязали тросом, и он все-таки сделал то, что хотел, но оп так натер о леер свои ладони, что они были покрыты волдырями, словно обожженные.
Между тем мы подошли к другому минному полю. Па море началась пурга, и видимость окончательно испортилась. Начался снегопад. Определиться пе было никакой возможности.
Наконец за пеленой спега открылся разрушенный белофинский маяк. Ага, значит, уже можно, хотя и ие вполпе точно, по определить, где мы находимся.
Для того, чтобы точнее определиться, я прижался к самому маяку, — прошел совсем рядом с островком. Лодку ударило о грунт (здесь было очепь мелко) и выбросило па поверхность.
У маяка стояла в дозоре бслофипская капоперка. Опа настолько мелко сидела в воде, что могла проходить там, где лодку ждала неминуемая гибель на камнях. Именно поэтому белофинны поручали капо-перкам охрану шхерного района.
Капоперка пошла прямо па нас, чтобы форштевнем протаранить лодку. Опуститься ниже ее киля невозможно — дпо. Свернуть в сторопу — отмель. Атаковать! .. Ио ведь если капоперка обстреляет подводную лодку, каждое попадание — гибель. Если же мы ее обстреляем и попадем даже четыре-пять раз, опа еще останется некоторое время па плаву.
Однако выбора пет. Отдаю команду: «К бою!» и иду прямо па канонерку под перископом.
Расстояние между нами сокращается. Вот уже осталось несколько десятков метров. Я чувствую, что капоперка успеет пас протаранить раньше ...
Ио вдруг глубина увеличивается, и мы получаем возможность пырнуть, уйти под воду.
Погружаясь, я слышу, как капоперка проходит над пашей лодкой, едва пе ударяя ее килем.
В лодке сильно понизилась температура, так как на море двадцать градусов мороза.
Море у берегов замерзло, и пам пришлось около двадцати пяти миль пройти подо льдом.
Наконец вышли к разводьям/Поднялись. По вскоре лед опять перешел в сплошной, и лодка, задерживаясь между пловучих льдин, примерзала к их краям.
И все-таки пад водой оказалось пробираться легче. Так мы прошли сто двадцать миль.
Работали оба дизеля, по ход лодки пе превышал двух-трех узлов.
Рубка лодки ясно выделялась среди белой ледовой пустыни. Пас легко было заметить.
И это случилось очень скоро.
— Слева два самолета, триста-четыреста метров высоты, — доложил лейтенант Лаврищев.
Надо сказать, что положение подводной лодки, затираемой льдом, было весьма серьезным. Маневрировать нельзя, а попасть в нас с воздуха очепь легко. Почти неподвижная лодка среди белого поля — превосходная мишень. Замаскироваться невозможно. Опуститься па дпо? По глубина слишком мала. Да и грунт опасный. Подводные каменные пики могут пропороть борта.
С другой стороны, вступать в бой с воздушным противником весьма опасно.
«В боевом поединке между самолетом п подводной лодкой всегда имелся привкус страпностп и парадоксальности», пишет американский журналист Ло-вель Томас в книге «Корсары глубин».
«Наша лодка, — рассказывает Томас, — должна была бдительно наблюдать за облаками пли за ослепляющим солнцем, под прикрытием которых часто производились воздушные атаки. Воздушные охотники, будучи совершенно укрытыми в ослепляющем солнечном блеске, неожиданно налетали па пас, не давая времени па погружение. Если подводная лодка имела зенитную пушку, то опа, конечно, могла прплудпть самолет держаться па почтительной высоте. По наиболее выгодным для лодки было уклонение от воздушных атак путем погружения».
Если бы мы даже и погрузились па перископную глубину (а большего сделать мы пе могли из-за мелководья), то все равно бы нас бомбили. Погода стояла солнечная, а с воздуха лодка, находившаяся па перископной глубине, видна отлично, как рыба в аквариуме.
Самолеты шли па небольшой высоте, пе ожидая так близко от своих баз встречи с противником.
Обнаружив пас, опи сразу же круто развернулись и ушли под защиту солнца. Значит, сейчас начнется атака! Я решил принять бой, несмотря па всю сложность обстановки. У нас были преимущества, о которых белофинны пе знали.
Самолеты па большой скорости вынырнули пз-за солнечного прикрытия п устремились на пас с кормы.
Опи летели уже совсем низко. Шум моторов гулко раздавался в морозном воздухе. Я совершенно явственно различал номер п знаки па фюзеляже.
Наводчики не отрываясь глядели на прицелы.
Ближе! .. Еще ближе!	/р.
3 .Костер- № 7-1276
33
Не хотелось тратить попусту снарядов, да и промах мог оказаться для пас гибельным. Одной авиабомбы вполне достаточно, чтоб уничтожить лодку.
Мы открыли огонь именно в тот момент, когда первый самолет находился над нами. Видимо, его пилот уже собирался нажать педаль для сбрасывания бомб, но возле левого крыла вспыхнуло белое облако разрыва нашего спа ряда.
Наши наводчики сумели разбить с первого залпа мостик у транспорта, по неужели же они сейчас промахнутся? ..
Сверкнув на солнце, самолет скользит па крыло, пытаясь увильнуть от обстрела. Второй набирает высоту. Скольжение па крыло первого самолета повторяется. Ага, это его излюбленный прием! Оп все время уклоняется влево.
Наводчики предугадали, куда именно он скользнет третий раз. Их расчет был точен. II когда оп еще раз блеснул па солнце своим крылом, снаряд настиг его, и самолет па мгновение исчез в дыму.
Второй пилот, увидев бедственное положение товарища, мгновенно ушел па недосягаемую высоту и, переменив курс, скрылся.
Подбитый нами самолет, болтаясь в воздухе, круто шел па снижение. Планируя, он пытался сесть на лсд. Но у него было подбито крыло.
Вертикально встав в воздухе, оп рокотнул еще раз мотором и камнем рухнул в ледяную воду залива.
Бой подводной лодки с двумя самолетами окончился полной пашей победой.
Лодка паша доказала полную возможность борьбы с воздушным противником в самых невыгодных для лодки условиях.
После этого мы пробились сквозь льды, вернулись на базу, отремонтировали свою лодку и вскоре отправились в новый поход.
Записал ЮРИЙ ИНГЕ.
Всем, чем можешь, помогай стране!
Н. ГРИГОРЬЕВ
ГДЕ ТЫ БУДЕШЬ ПОЛЕЗЕН?
Это было в Ленинграде — как раз на другой день после начала войны. У одного из вокзалов остановился военный грузовик, наполненный обмундированием.
Вдруг к машине подбежал школьник лет тринадцати-четырнадцати о рюкзаком за спиной, без шапки и стал -выпрашивать у красноармейцев фуражку со звездочкой.
Оказывается, мальчик (фамилия его Вася Карданов) собрался на фронт.
— А ты спросился у Красной армии — нужен ты на фронте или нет? — сурово сказал ему один из бойцов.
Васю Карданова задержали и отвезли домой.
Да и что было с ним делать? Конечно, хорошо, что он так любит свою родину и рвется в бой с фашистами, но что будет, если и другие мальчики тоже побегут на фронт?
Ведь победа решается не только на фронте, но и в тылу.
Энергичные, дисциплинированные пионеры, конечно, могут принести больше пользы в тылу, чем на фронте.
Вспомним патриотическую работу советских школьников во время боев с белофиннами.
Примеров не перечесть. Владик Дмитриев и Гоня Пономарев, жители Сестрорецка, собрав небольшую команду из ребят, много раз приходили на помощь взрослым, когда надо было чинить в тылу попорченные белофиннами дороги. Они подносили инструменты, материал, сами работали лопатами.
Девочки - санитарки, ученицы многих ленинградских школ, ухаживали за ранеными бойцами в госпиталях.
Тысячи и тысячи школьников были деятельными помощниками Красной армии.
Л сейчас, когда разбойничья фашистская Германия собрала огромную армию и бросила ее на наши границы от Варенцова моря до Черного, когда на защиту родины, на Великую Отечественную войну встал весь советский народ, большая почетная работа ждет юных патриотов.
Наступила пора снимать урожай.
Многие колхозники и рабочие совхозов на фронте. Здесь школьникам придется крепко потру
диться, заменяя их. Каждый килограмм хлеба так же важен для победы, как килограмм пороха или стали.
САМЫЕ БОЕВЫЕ - ПОСТЫ
П. В. О.
В городах самые боевые посты — это посты противовоздушной обороны.
Соберите ребят своего двора, выберите старшего и под его командой отправляйтесь к начальнику противовоздушной обороны вашего дома («начальнику объекта»).
Начальник прикрепит вас к группам самозащиты — х группе пожарной, группе социалистического порядка, санитарной группе. А сами вы вдобавок к этому создайте группу связи, — она будет очень полезна.
С этой минуты и начинается ваша боевая служба.
Сразу же установите строгий порядок несения службы. Введите в своей среде беспрекословное послушание. Боец должен быть точным, исполнительным, распоряжение начальника для него — закон. И тот, кто не ладит с дисциплиной, пусть лучше сразу отойдет в сторону. Ему нельзя поручить серьезного дела, — он его выполнит плохо, не во-время и только подведет товарищей.
Ребят надо подбирать в группы находчивых, смелых. Плох тот боец, который только и дожидается распоряжения начальника. В нужную минуту боец должен сам сообразить, что делать.
У начальника отряда юных бойцов ПВО должен быть список всех ребят с адресом каждого и расписание дежурств. Раз установив расписание, надо его твердо держаться.
Свободным от дежурства на постах ребятам тоже есть работа. День за днем надо улучшать подготовку дома к противовоздушной обороне.
Все жильцы дома должны знать правила ПВО.
ЗАПОМНИ ХОРОШО ЭТИ
ПРАВИЛА!
С наступлением темноты тщательно занавешивай окна. Но и при занавешенных окнах зажигай в квартире поменьше света,
соблюдай экономию, — во время войны надо во всем экономить.
Приготовь в квартире запас воды — на случай, если возникнет пожар. Приготовь ведро или ящик песку. Зажигательная бомба, с виду хоть и пустяковая, может причинить много бед квартире и дому. Главное — помни, что ее водой не загасишь, вода, плеснутая на горящую бомбу, в ту же секунду с шумом превращается в пар. Зажигательную бомбу следует гасить песком. Опрокинь на нее сразу полведра песку, и бомба, лишенная воздуха, погаснет.
А водой придется поливать вещи, которые занялись от бомбы. Но и это надо делать с толком. Не лей воду на пламя сверху, как на цветы из лейки, а секун-
ду подумай, осмотрись, сообрази, где очаг пламени — и уж тогда полным ведром выплескивай воду пламени под корень.
Не теряйся, спокойно и настойчиво борись с пожаром. В это же время каким-нибудь способом дай знать о пожаре на пункт ПВО.
Значит, для того чтобы предупредить пожар от зажигательной бомбы, в квартире должны быть песок и вода.
А чего не должно быть?
Мусора! Очисти свою комнату, очисти вместе с жильцами всю квартиру от мусора и лишних, ненужных вещей.
Но этого мало. Надо очистить от мусора коридоры, чердаки, очистить весь дом и двор. Это дело должен взять на себя отряд юных бойцов ПВО под руководством начальника объекта.
Дальше.. Все жильцы должны проверить свои противогазы и научиться хорошо ими пользоваться. Что надо сделать для этого? А вот что. Пусть начальник объекта назначит время для проверки противогазов. Ребята должны оповестить жильцов, когда кому прийти к начальнику. И добиться чтобы все жильцы
действительно такую проварку сделали.
Всех жильцов надо оповестить, где ближайший пункт первой медицинской помощи. А чтобы кто-нибудь в нужный момент сгоряча этого не забыл, возьми листок бумаги, напиши крупно адрес пункта и телефон и повесь листок в таком месте, где он бросается в глаза: например, на лестничной площадке, у выходной двери на улицу.
ЮНЫЕ САНИТАРКИ
Девочки старших классов, имеющие значок ГСО, должны объединиться при санитарной группе своего дома. На пункте первой медицинской помощи им дадут все указания, скажут, где достать и перевязочные материалы, если их нет или их недостаточно при санитарном пункте дома. Девочкам-санитаркам тоже следует организовать дежурства.
Санитарка должна быть готова немедленно прийти на помощь пострадавшему от нападения врага.
Но санитаркам будет работа и на каждый день. Санитарки должны приучить всех ребят к чистоплотности. Бывает ведь, что ребята грязными руками носят хлеб из булочной, да еще тут же, на улице, выковыривают из хлеба мякиш и отправляют в рот. Грязными руками, вместе с хлебом и другими продуктами (капустой, колбасой и т. п.), ребята заносят и себе в рот и в свою квартиру заразу. А какой же это советский патриот, который из-за своей нечистоплотности сляжет в больницу и займет койку, предназначенную, быть может, для раненого бойца?
И ЭТО НАДО УМЕТЬ!
Юные бойцы ПВО, само собой понятно, должны уметь обращаться с топором, пилой, лопатой. Юный боец должен уметь починить носилки для раненых, — а, может быть, носилок и совсем нет в доме? Проверьте-ка. Тогда придется носилки сделать самим. Управхоз даст жерди или доску, из которой можно сделать рукоятки, даст гвозди, а полотнище раздобудете у домохозяек.
Если ни у кого из них не
дется достаточных размеров целого куска — не беда, можно сделать составное полотнище.
Надо заняться и бомбоубежищем при доме. Оборудовано ли оно, все ли там есть необходимое, не следует ли добавить мест для сиденья? Если при доме большой двор, надо по указанию начальника объекта выкопать в стороне, подальше от стен дома, щель-убежище — узкую канаву метра два глубиной и метров пять в длину. В такой щели укроется от бомб с десяток человек. Мест, где люди могут спрятаться при воздушном налете, всегда лучше иметь несколько.
В отряде юных бойцов ПВО следует иметь карту, чтобы следить по ней за происходящими военными действиями. Обязательно и каждый день всем отрядом прочитывайте свежую газету. Да не выбрасывайте ее, прочитав. Передайте на пункт. А еще будет лучше, если кто-нибудь из юных бойцов сам пойдет с газетой к домохозяйкам, • к живущим в доме инвалидам и т. д. и сам прочитает им известия из газеты.
Во время войны всегда находятся болтуны, по несознательности распространяющие разные вздорные слухи. А иногда эти слухи нарочно распространяют сами враги.
Достоверные сведения из газет помогут бороться с такими слухами.
ПО СИГНАЛУ «ВОЗДУШНАЯ ТРЕВОГА»
Как же вести себя в случае воздушной тревоги?
Спокойно, уверенно, организованно!
Завыла сирена, подают гудки заводы, фабрики, пароходы на реке, паровозы на железной дороге.
Воздушная тревога!
Если ты дома, — первое, что должен сделать, — залить водой жар в печи или сплите, если они топятся, погасить примус, керосинку, выключить электрический чайник, утюг.
Тут же надо спрятать приготовленную пищу и продукты или накрыть все бумагой.
Закрой окна, двери, форточки, вьюшки в печах.
Помни, что твой противогаз должен быть у тебя наготове.
Теперь помоги старикам, больным, маленьким детям спуститься в убежище. Здесь оставайся и сам, следи за порядком, если не получишь другого распоряжения от начальника объекта или свое
го старшего.
Если воздушная тревога застала тебя на дежурстве, спокойно, точно и уверенно выполняй ин-най- струкцию для дежурного. Держи
при себе связного на случай, если потребуется сделать срочное донесение начальнику объекта. Сам ты не должен оставлять дежурства.
Свободные от дежурства ребята при воздушной тревоге тоже, конечно, не должны слоняться без
дела. Часть ребят надо направить на усиление постов — пожарного, социалистического порядка, санитарного и связи. Другая часть ребят должна заняться выводом больных, слабых и стариков в убежище.
БОЕВОЕ РАСПИСАНИЕ
Каждый пионер должен заранее знать свое место и свои обязанности. А для этого надо составить «боевое расписание».
Что такое боевое расписание? Представьте себе огромный, могучий корабль — линкор. На нем, вероятно, не меньше тысячи краснофлотцев и командиров.
И вся эта тысяча людей по тревоге мгновенно разбегается по кораблю. Минута — и все уже на своих местах, и каждый из тысячи, не обращаясь ни к кому с вопросами, начинает делать свое дело.
И вот, корабль маневрирует, стреляет, выпускает торпеды, отражает атаки вражеских самолетов, ставит дымовые завесы.
Каждый из тысячи краснофлотцев на боевом корабле занимает свое место по «боевому расписанию». Вот это-то и создает образцовый порядок на корабле.
Таким боевым расписанием должны обзавестись все отряды юных бойцов ПВО. Тогда наверное хорошо пойдет работа.
И каждый пионер сумеет помочь родине в Великой Отечественной войне против подлых фашистов.
Н А
ФРОНТАХ
ВОЙНЫ
Т В Е Н Н О Й
О Т Е Ч Е С
Краснознаменный Балтийский флот, Глучинными бомбами по фашистской подводной лодке.
Красноармейцы идут в атаку по понтонному мосту.
Зенитная батарея на огневой позиции.
37
Да, это
звери!
ВЛАДИМИР БЕЛЯЕВ
Осенью 1939 года, только закончилась германопольская воина, мне довелось побывать в районах Западной Украины и Западной Белоруссии. Все еще носило следы разрушений, причиненных немецкими варварами. До сих пор стоят перед глазами искалеченные немецкими бомбами мирные села, перевернутые силой взрыва и лежащие вдоль путей санитарные вагоны, разбитые Ломжа, Граево, Лапы. Точно ямы, вырытые гигантским кротом, чернеют воронки вдоль шоссе Брест—Белосток по обочинам дороги: это забавлялись немецкие летчики. По шоссе на Белосток под защиту Красной армии двигались тысячи беженцев из центральных районов Польши. Варшава была уже разрушена, на причале в Гдыне стояли немецкие миноносцы, пали Модлин, Каттовицы и Торунь, но у немецких летчиков оставались еще бомбы, выданные на польскую кампанию, и они залетали синими в глубь страны и бомбили что попало и в первую очередь мирных жителей, убегающих от Гитлера. Бомбы ложились, как правило, по обочинам шоссе — летчики были пьяны, и точность их бомбометания была не велика. Отбомбивши, они спускались низко и, пролетая над верхушками фонарных столбов, на бреющем полете осыпали беженцев очередями из пулеметов. Завидя черных коршунов с белой свастикой на крыльях, матери с детьми, подростки, старики, все изнеможенные длинной дорогой люди то и дело сбегали в поле, прятались в канавы, падали в рожь, — но полны были военным добром цейхгаузы Адольфа Гитлера,— черные коршуны выискивали свою добычу и здесь. Вот почему, как неотъемлемая часть послевоенного пейзажа, сохранились в памяти, вперемежку с черными воронками от бомб, поставленные вдоль дорог свежие сосновые крестики с табличками, написанными наспех химическим карандашом. Много таких крестиков и простых, безыменных могил выросло в поле у дорог, соединяющих разрушенные города.
На каждом шагу наблюдая эти следы войны, приходилось поражаться бессмысленной жестокостью немцев. Мы, знали и раньше, что такое фашизм, но первая война, которую навязали они человечеству, обнажила такие их качества, по сравнению с которыми поджог рейхстага и костры из тысяч лучших книг, созданных гениями человеческой мысли, казались детской забавой.
Мы видели, как воевали немцы в Польше, мы слушали рассказы об этой войне, и все виденное и слышанное совершенно не вязалось в нашем представлении с поведением людей. Законы войны объясняют, для чего противнику надобно уничтожать железнодорожные узлы, мосты, запасы горючего. Но разве можно найти объяснение тому, для чего понадобилось немецкому летчику, спустившись на бреющем полете до верхушек деревьев, разбомбить стоягщую поодаль шоссе возле Березы Картузской одинокую хатку путевого сторожа, убить его самого, жену, двух крохотных детей?
Все немецкие злодеяния были необъяснимы с точки зрения нормального человека, и поневоле всегда напрашивался один и тот же вопрос: люди ли это делали, или звери?
И когда приходилось видеть живых свидетелей немецких злодеяний, когда приходилось разговаривать с ними, каждый из них в конце своего рассказа, не задумываясь, определял фашистов совершенно точно: да, это звери. Самые настоящие звери. И если вы попробуете объяснить причины их поступков с точки зрения нормального разума, — потерпите неудачу. Поступки зверей часто бывают необъяснимы.
Я записал некоторые рассказы беженцев. В них совершенно нет вымысла. За каждым из г- их точная человеческая судьба, эти рассказы проливают свет на действия фашизма в завоеванных им областях.
МАРОДЕРЫ
Па углу Хмельной и Маршалковской меня задержал немецкий патруль. Восемь часов вместе с другими задержанными мне пришлось разбирать обломки разрушенного бомбой дома. Фашисты приказали работать без пальто, и офицер указал место, где сложить одежду.
Когда после окончания работы мы стали одеваться, каждый обнаружил, что его карманы за это время тщательно исследованы. Я оставил в карманах своего плаща старые очки. Пе найдя, кроме очков, в карманах ничего ценного, немцы выдавили из оправы стекла. Рядом со мной работал пожилой настройщик роялей. Его патруль поймал в ту минуту, когда старик выходил из аптеки, где оп получал лекарство для умирающего сыпа. Ревизуя карманы настройщика, немцы нашли- лекарство и разбили бутылочку тут же на камнях. Розовая сигнатурка, облитая лекарством,— вот все, что осталось теперь старику.
Нашелся среди пас один наивный человек, который стал требовать от охранника, чтобы ему немедленно вернули отобранные при обыске тридцать злотых. Разъяренный требованием гитлеровец немедленно стал избивать его прикладом карабина, приговаривая:
— Ты хочешь получить свои тридцать злотых? Получай, польская собака! Получай!
Фашист прекратил избиение лишь тогда, когда обливающийся кровью человек сказал, что оп ошибся, что он вовсе нс имел с собой тридцати злотых, а оставил их дома. Измученный тяжелой работой и всем виденным, я пошел домой. По дороге мне удалось купить у спекулянта за восемнадцать злотых буханку хлеба. .Я радовался, что принесу ее домой жене, что теперь будет у пас еда па добрых два дня.
Па мосту Кербедя меня снова остановил патруль. Потребовали документы. Я показал. Документы были в порядке. Тогда молодой офицер в белых перчатках,
38
ФАШИЗМ — ЭТО СМЕРТЬ И РАЗРУШЕНИЕ
раздраженный тем, что ему не к чему придраться, сильным ударом кулака выбил у меня из рук буханку хлеба. Опа упала в лужу грязи. Я бросился поднимать хлеб, по в ту же минуту один из гитлеровцев, видимо, желая угодить офицеру, изо всей силы ударил мепя ногой в спину, и я рухнул лицом в грязь. Когда я, вытирая лицо, поднялся, я увидел, что гитлеровец, ударивший меня, каблуками тяжелых сапог затаптывает в грязь мою буханку хлеба.
ОДНАЖДЫ НОЧЬЮ
Страшная весть пропеслась среди жильцов нашего дома. В первой квартире идет обыск, обыщут первую— придут к нам. И хотя многие были'приготовлены к почпым обыскам, однако каждый отгонял мысль, что немцы так скоро посетят его дом. П вот пришел наш черед. Все мы знали, что ночной обыск — это пе обычная ревизия в поисках спрятанного оружия: мы знали, что ночной обыск прежде всего грабеж, а во многих случаях и убийство.
Варшавяне, которые пережили подобные ночные обыски, предупреждали: все, что у вас есть цепного: обручальные кольца, серьги, портсигары, ожерелья, все золотые и серебряные безделушки, хрусталь и деньги, выставляйте напоказ. Боже вас упаси что-либо спрятать из драгоценностей. Не надо злить зверей! Пусть опи думают, что вы их пе ждали, что пе собирались прятать от них ничего, — может быть, они будут к вам немного милостивей. Если же ничего ценного па виду не окажется, немцы будут бить вас, пытать, пока пе добьются признания, где вы спрятали ценности.
Многие, кто еше пе пережил обысков, следовали этим советам. Я сама знала случай, когда одна знакомая мне семья (бедные люди, жившие всегда в тяжелых’ условиях) па последние деньги приобрела хрустальный туалетный прибор для того, чтобы откупиться от непрошеных почпых гостей.
В эту ночь, когда беда нагрянула, никто в пашем доме пе ложился спать. Огни были погашены, и все жильцы, от мала до велика, стараясь ничем пе выдать себя, стояли у опущенных штор перед выбитыми окнами и прислушивались к тому, что творится во дворе. Пз первой квартиры долетали оживленные голоса немцев. Сперва казалось — они мирно беседуют с хозяевами квартиры, по вдруг раздался нечеловеческий женский крик. Позже мы узнали, что это кричала наша соседка. Гестаповец сшиб карабином с пог ее мужа только за то, что тот попросил оставить ему мсдальоп с портретом матери.
Мы жили во второй квартире, с нами обошлись пе лучше. Гитлеровцы были заметно обескуражены, увидев на комоде парочпо приготовленные вещи. Опи поняли, что мы знаем, каков смысл почпых обысков, и, видимо, это задело их. Вначале опи притворились, что пе замечают серебряного портсигара отца, моей рубиновой брошки, коралловых бус матери. Гитлеровцы с места в карьер перевернули вверх ногами все вещи в квартире.
Лондон. Дети спят в гамаках, подвешенных к рельсам метро.
По сигнала „воздушная тревога" маленьких лондонцев уводят в убежище.
Французский город, разрушенный немецкими фашистами.
39
ИЗМ-ЭТО СМЕРТЬ И РАЗРУШЕНИЕ
Немецкий бомбардировщик над Норвегией.
Фашистской бомбой, упавшей на старинную церковь, сбита с пьедестала статуя английскою поэта Джона Мильтона.
Что искали, — никто из них пе сказал. Тесаками карабинов они распороли все подушки, засыпав комнаты гусиными перьями. Они прокололи мягкие кресла. а один из них со злости выстрелил в портрет, который висел в компате брата. В конце обыска немцы прикладом загнали нас всех в темную-ванную, и, чтобы мы не могли зажечь в пей свет, один из ппх па минуту повернул выключатель и ударил тесаком по электрической лампочке. Уходя, немец закрыл на задвижку дверь. Долго до пас, стоявших у закрытой двери, доносились выкрики новых хозяев в квартире. Они шумели, передвигали мебель, кто-то заиграл па рояле, по тотчас же мелодия немецкого военного марша была прервана ударом по клавишам. Когда они проходили мимо нас, в прихожей грохнул выстрел, и матовое дверное стекло посыпалось со звоном из-под притолоки па кафельный пол ванной. К счастью, заслышав приближающиеся шаги гитлеровцев, мы вовремя отскочили от двери. Вслед за первым выстрелом прогремел второй, третий. Проходя мимо ванной, гитлеровцы стреляли в дверь из револьверов, как бы салютуя па прощанье запертым хозяевам. Лежа лицом на холодном полу, мы слышали, как визжат, врезываясь в стенку, револьверные пули. Мы пролежали так на полу до восьми утра. Утром в восемь пришла соседка, выпустила пас и сообщила, что немцев нет в доме. Все цепные предметы исчезли, шкаф, где висела одежда пашей семьи, был пуст, даже деревянные плечики немцы унесли с собой, а па письменном столе отца один из ппх оставил пахучий след.
ПОД НОГАМИ ПАЛАЧЕЙ
Некоторым бомбардировщикам фашисты придают форму акулы.
До германо-польской войны я работал инженером Варшавского водопровода. Служба моя была, казалось, самой мирной: я должен был следить за правильной работой механизмов, подающих воду в квартиры и учреждения Варшавы.
Ио только началась война, я убедился, что для германского фашизма пет никакой разницы между мирными и военными объектами. Немцам было выгодно, чтобы пожарные осажденного ими города пе могли заливать подожженные бомбами дома. Фашисты упорно добивались, чтобы в больницах пе было пи капельки воды, чтобы мать пе могла выкупать новорожденного ребенка, а мой сосед, старый профессор Варшавского университета, пе мог выпить утром положенный ему стакан чая. Фашисты выполняли этот свой план со всей немецкой методичностью. С первых же дней войны их самолеты по очереди сбрасывали бомбы над Фильтровой улицей города. Там находились водопроводные фильтры, сквозь которые вода из Вислы поступала дальше, в водоразборную систему. На четвертый день войны все фильтры были разбомблены. Но мало испортить воду. Надо преградить ее доступ в город вовсе. Эту часть задачи взяли на себя немецкие диверсанты. То в одной части города, то в другой — па переключениях городских водопроводных магистралей —
40
ФАШИЗМ- ЭТО СМЕРТЬ И РАЗРУШЕНИЕ
раздавались таипствеплые взрывы. То будка водоразборная па воздух взлетит, то трубы после взрыва лопнут, п фонтаны воды вырвутся из-под земли. Сперва, в общем шуме и грохоте бомбардировок, население пе придавало большого значения этим мелким взрывам, по вскоре, когда вода перестала поступать в кварталы города, каждому стал ясен коварный замысел диверсантов. Многие спохватились, пожалели, что как следует не охраняли водоразборные будки, по было уже поздно. В последние дни обороны Варшавы стакан простой воды стоил. .. пять злотых. За такие деньги до войны вы могли пять раз пообедать. Но и за эту цену воду достать было трудно. Лишенный воды город пылал, как факел, п окружившие его со всех стороп гитлеровские мерзавцы, глядя по ночам на огромное зарево, с удовольствием потирали руки.
После прихода пемпев я решил бежать к вам, в Советский Союз. Варшава уже к тому времени была наводнена полчищами гестаповцев, каждую минуту любой из пас, ее обитателей, мог ожидать смерти. С тяжелым сердцем я покидал разрушенный, по по-прежнему родпой для меня город. Я пе очень сентиментальный человек, по последние минуты своего пребывания в Варшаве я ходил по мрачным ее улицам и плакал павзрыд. Я видел разбитые театры, библиотеки, госпитали, уничтоженные окраины, я видел пустые окна, забитые фанерой, жестью, картоном, и сердце мое наполнялось гневом к коричневым гуннам, растоптавшим своими сапогами город, в котором я родился п вырос.
За предместьем Гроховым меня задержал немецкий патруль. Вместе с другими задержанными немцы привели мепя в цитадель. Там пас встретил молодой офицер в белых перчатках, с мопоклем. Он проверил мои документы и сказал:
— Вы человек интеллигентный? Чудесно. Нам нужны интеллигентные люди. Пойдемте со мной.
Мы пришли па пустынный задний двор цитадели, покрытый огромными лужами после недавнего дождя. Под сараем в этом дворе лежало два ящика с пулеметами. Офицер остановил конвой, огляделся и сказал мне:
— Если вы человек интеллигентный и к тому же поляк, то, наверное, умеете стрелять из пулемета. Ведь стреляли же вы в пас, когда мы наступали па Варшаву? А ну-ка, покажите свое умение. Стреляйте вон по той степс!
Я объяснил, что я человек штатский, что никогда в жизни пе стрелял, тем более из пулемета, что вообще я никакого отношения к военному делу пе имел.
— Чудесно,— перебил мепя офицер. — Стрелять вы пе обучены. Но пулемет-то носить вы, наверное, умеете. Давайте-ка, вытащите его из ящика и перенесите па другой конец двора.
Я вытащил из ящика тяжелый пулемет и только собрался нести его, — офицер крикнул:
— У пас так пе работают! Возьмите два пулемета. Надрываясь, я положил себе па руки и второй пу-
Разрушенный немецкими фашистами дом в Патрасе (Греция).
Во время пожара этою здания лондонские рабочие спасли сто человек.
41
яемет, по выпрямиться с ними пе мог п рухнул па «олени.
— Ах, так!—закричал офицер. — Притворяешься! Лезь тогда в ящик! — И он навел на меня маузер. Вокруг, ухмыляясь, стояли с винтовками наперевес гестаповцы: им поправилась выдумка своего офицера. Я понимал, что стоит только мне пе выполнить его приказа, — они изрешетят меня пулями. Кое-как я залез в пулеметный ящик с маслянистыми стенками. Я улегся в нем боком, и в ту же секунду охранники захлопнули ящик крышкой. Кто-то из них вскочил наверх, и через минуту несколько десятков пог загрохотало у меня над головой. Трещали доски, каждая из пих грозила проломиться. Тарабаня ногами по крышке ящика, фашисты хриплыми голосами пели «Хорст Бессель». Это время показалось мне вечностью, и когда наконец скрипнули петли крышки и снова ударило мпе в глаза утреннее солнце, — оглохший, ошеломленный, я нс мог понять сперва, где нахожусь.
— Крепкая скотина, — услышал я словно сквозь сон голос офицера. — А ну-ка, вставай, польская свинья!
Когда я вылез из ящика и, еще покачиваясь на ногах, выпрямился перед офицером, тот, поправив монокль, приказал дать мне лопату и вырыть тут же во дворе для себя могилу.
Клянусь вам, мпе уже тогда было все равно. Я -перестал чувствовать себя человеком, машинально я •выбрасывал одну за другой полные лопаты земли и думал только об одном: поскорее бы умереть.
Могила была готова. Штурмовики сорвали с меня •одежду и поставили меня па краю вырытой ямы. Офицер скомандовал:
— Feuer!
Пе мигая, я смотрел прямо в дула винтовок. Я видел, как подпрыгнули при залпе их стволы, по не почувствовал никакой боли. Фашисты выстрелили в воздух. Позже я понял, что все это было придумано нарочно, но была минута, когда мне даже показалось, что штурмовики сочувствуют мпе. Я поверил, когда •офицер бранил их, что ругает он солдат по-пастоя-щему. Выругавшись, офицер стал меня расстреливать сам. Я видел, как блестел в его глазу мопокль, когда он наводил па меня мушку черного своего маузера, по каждый раз пули проносились мимо, ’ со свистом врезываясь в степу из песчаника.
— Ты смелый парень, — крикнул офицер, — выдержал экзамен! Надеюсь, сейчас-то ты будешь носить пулеметы?
После того как я заглянул в глаза смерти, я словно переменился, я перестал чувствовать, что такое усталость, — схватив оба пулемета и сгибаясь под тяжестью, я попсе их прямо через лужи в самый дальний угол двора. По быстрый прилив сил так же бы
стро стал покидать меня. Изнемогая под тяжестью пулеметов, я уже собирался бросить их на землю, как вдруг офицер скомандовал:
— Назад. Рысью, марш!
Я притащил пулеметы обратно. Одежда моя была забрызгана грязью, желтые круги вертелись перед слезящимися от пота глазами.
— Ты хоть интеллигентный человек, по дурак, — очень ласково сказал мпе офицер. — Зачем тебе надрываться? Возьми один пулемет, спеси его туда, потом вернешься, возьмешь другой.
Я подхватил один пулемет и помчался с пим па другой конец двора. По только я приблизился к месту, где мпе велено было оставить его, — снова позади раздался знакомый крик офицера:
— Назад! Рысью, марш!
Я вернулся.
— А зачем бегать по лужам? — сказал офицер.— Так же можно перепачкать ботинки, костюм. Есть же более удобпая дорога. Вон смотри — но мосткам!
Поиздевавшись еще надо мной, офицер выпустил меня из цитадели со словами:
— Теперь ты получил урок, мерзавец. Будешь следующий раз знать, как пе подчиняться ультиматуму фюрера, будешь зпать, польская свинья, кто настоящий хозяин Варшавы. ..
Через два дня я был па советской стороне. Вы, советские люди, спасли меня от фашизма, дали мпе работу. В моем паспорте написано теперь, что я: инженер Болеслав Савицкий, гражданин Союза Советских Социалистических Республик.
*♦*
Полтора года назад, глубокой осенью, в пустынном дворе Варшавской цитадели этот офицер с моноклем целился в меня. Я стоял перед ним беззащитный и вооружеппый одной только ненавистью. Офицер мстил мне за то, что мой народ осмелился не подчиниться его приказу.
Сейчас оп, этот палач, поднял оружие против пас всех. Он снова целится в меня, оп целится в вас, ои целится в мою новую родину. По ему пе удастся спустить курок. Пас — миллионы. В руках у нас оружие. Я слышу, как над нами в высоком небе гудят, пролетая па фропт, тысячи краснозвездных самолетов, я слышу у себя за спиной теплое дыхание советских танков. В руке у меня падежная винтовка, сделанная руками моих новых братьев, честных советских тружеников, людей с добрым сердцем и ясными, благородными целями. Огонь священной пепависти горит в’наших сердцах. Так бросимся же вместе, товарищи, на эту гадппу. Уничтожим ее раз и навсегда!
СЛУЧАЙ
НА ВО Л ГЕ
И. ПАНТЕЛЕЕВ	Рисунки И. Королева
Хоть немножко и совестно мне, ребята, рассказывать, а расскажу все-таки, -при каких невеселых для меня обстоятельствах я с товарищем Кировым познакомился.
А познакомились мы с ним так.
Ну, правда, мне и раньше приходилось его встречать, когда я в Астрахань с фронта приезжал. Но только тогда большей частью мы с ним на далеком расстоянии виделись. Он на трибуне выступал, а я где-нибудь на подоконнике или на какой-нибудь бочке селедочной сидел. И, конечно, разговаривать с глазу на глаз не -приходилось. Но видел его хорошо. И вот, когда я на него издали на митингах да на собраниях глядел, всегда мне казалось, что он какой-то будто из меди вылитый. Такой коренастый, крепкий, зубастый. Кулаком по столу ударит — в окнах стекла звенят. А слово скажет — так будто снаряд разорвался.
Ну, а потом привелось познакомиться и поближе.
Это уже в ноябре месяце было. В девятнадцатом году. К этому времени мы оттеснили белых от Астрахани и гнали их, голубчиков, без передышки в Каспийское море. Казалось — еще день-два, и Волга — от истоков до устья — будет нашей, советской.
Но у самого моря, возле маленького калмыцкого селения Али, бандиты очухались, перегруппировались и перешли в контратаку. И тут, возле этого Али, завязался жестокий бой. Бойцы наши голодные были, разутые, многие не спали по пять, по шесть суток, — еле-еле держались. Одним словом, обстановка была трудная.
И вдруг — в самую горячую минуту — по фронту среди красноармейцев слух прошел:
— Киров приехал!
Его еще никто и не видел, не успел он из машины вылезти, а уж по фронту будто свежий ветер подул. Один человек прибыл, а будто целая дивизия на помощь пришла.
Весь день и «всю ночь пробыл Сергей Миронович на передовых линиях.
Где туго дело идет, где бойцы поустали, поприуныли, там Киров со своей веселой улыбкой.
Где пули свистят, где снаряды рвутся, он тут как тут.
Перед обедом он к нам на батарею пришел.
Мороз трещит, а он будто из бани — красный весь, пальто расстегнул.
— А ну, братцы, крой, крой, — говорит. А сам на бугорок поднялся и в бинокль неприятеля разглядывает.
Я ему, помню, говорю:
— Вы бы, Сергей Миронович, побереглись маненечко. Пуля-то ведь она, как говорится, дура ...
Он оглянулся, засмеялся и говорит:
— Э, брат! Мало ли что. Пуля-то она, конечно, дура, а зато и жизнь, говорят, копейка. Правильно, а?
Я как-то растерялся, не нашел, что сказать, и говорю:
— Вам, товарищ Киров, видней.
Он опять засмеялся и все-таки отошел в сторону. И оттуда еще раз на меня посмотрел и левым глазом мне подмигнул: дескать, погоди, брат, поговорим еще.
Уже к вечеру, часам к шести, наша армия по всему фронту перешла в наступление.
А наутро меня вызывает командир части и говорит:
— Тебе ответственное поручение. Спешно доставишь товарища Кирова в Астрахань.
Я обрадовался. Говорю:
— Есть, товарищ командир.
А он говорит:
— Только — маленькое но. Ехать автомобилем сейчас опасно. Тут по дорогам банды гуляют. Так что самое лучшее переправь его туда водным путем.
Я ’говорю:
— Как водным?
— Ну, по Волге. На катере или на пароходе.
43
— Где ж, — я говорю, — его возьмешь, пароход-то?
— А тут, — говорит, — кстати у пристани какой-то болтается.
А я, надо вам сказать, в то время с пароходами дела не имел. Я даже на лодке и то в то время не очень-то умел ездить. Я сам из Тамбовской области, а там у нас морей и океанов не водится.
Так что я немножко затылок почесал.
Но все-таки пошел на пристань.
Вижу: действительно, стоит у причала ка-койтто маленький пароходик, под названием «Киргиз». Из трубы дым идет, на палубе матросы чего-то ковыряются.
Спрашиваю:
— Чей пароход?
— Наш, — говорят.
— Как это ваш?
— Ну, советский, значит.
— Кто командир?
— Вот, — говорят, — командир. Капитан товарищ Дулин.
Я посмотрел, вижу — пожилой человек. Борода козлиная. Брови мохнатые, под бровя
ми глаз не видать.
Не знаю, не понравился мне чего-то этот дядя. Борода его, что ли, не понравилась.
— Вы, — говорю, — командир?
— Я командир.
— Корабль ваш в целости?
— Так точно, в полном порядке.
— Вам задание: доставите «в Астрахань члена Реввоенсовета Республики товарища Кирова.
Вижу — у него борода затряслась. Побледнел даже. Потом говорит:
— Погоди, дорогой, не надо шуметь.
, — Есть, доставить Кирова.
Через полчаса товарищ Киров прибыл на пароход. Меня он узнал, поздоровался.
— Здорово, — говорит, — сухопутный моряк.
Я говорю:
— Действительно, угадали, товарищ Киров. Сухопутный.
Но хоть я и сухопутный, а все-таки слыхал, как у них на кораблях команду подают. Кричу:
— Отчаливать!
Минута целая прошла, а пароход — ни с места. Я бегу к капитану.
— Вы что ж, — говорю, — команды не слыхали? Кому было сказано отчаливать?
— Не знаю, — говорит, — кому. Здесь командир — я. Когда придет время, отчалим.
Повернулся и на капитанский мостик пошел. И немного погодя оттуда кричит:
— Отдать концы!
Пароход загудел, запыхтел и отвалил от пристани.
Не прошло и десяти минут — вдруг — стоп!
Что такое? На самой середине реки остановка.
Бегу на капитанский мостик.
— Что еще такое? — говорю. — В чем дело?
— Не знаю, — говорит капитан. — Невидимому, что-то с машиной.
Я говорю:
— Как с машиной? Вы же мне говорили, что у вас корабль в полном порядке! ..
— Да. Говорил. В чем дело — не понимаю. Ах, не понимаешь?! ..
Рассердился я. Задрожал весь.
— Если, — говорю, — через две минуты машина не будет исправлена, на месте застрелю .. .
Он даже не посмотрел на меня, говорит:
— Ваше дело стрелять, мое — командовать пароходом.
Я уж хотел ему чего-нибудь еще покрепче сказать, вдруг слышу:
— Правильно, капитан!
Вижу — выходит из каюты на палубу товарищ Киров.
— Тихо, братцы,—говорит.— Не надо шуметь. В чем дело? Почему остановка?
— А потому, — я говорю, — товарищ Киров, остановка,
что пароходом командует из
44
менник и предатель. Он что-то нарочно сделал с машиной. Посмотрите, довез нас до середины реки и застрял. Застрелить его — и все тут.
Киров говорит:
— Погоди, дорогой, не надо шуметь. Надо сначала посмотреть машину.
Подумал, скинул свое пальтишко, засучил рукава и — вижу — сам лезет в машинное отделение. Слышу — там возится, кряхтит, ощупывает чего-то, осматривает. Потом вылезает и говорит:
— Нет, машина в полном порядке.
— Вот видите, — я говорю. — Значит, он нарочно не хочет везти нас в Астрахань. Чего, — говорю, — с ним разговоры разговаривать. По глазам же видно — предатель.
И я выхватил наган и хотел уж и в самом деле убить этого человека.
Но Киров опять мне говорит:
-— Не спеши, товарищ!
Подумал немножко, бровь почесал, подышал зачем-то, будто температуру воздуха смерил, потом — вижу — идет к водяному ящику, где у них на пароходе запасы воды хранятся, и поднимает крышку.
— Ага, — говорит. — Так и есть. А ну-ка дайте мне какой-нибудь ломик или топор.
Я подошел, заглянул в ящик. А ящик этот весь, до самых краев, льдом забит.
— Вот видишь, какое дело, — говорит Киров. — Виноват мороз, а не капитан. Вода застыла, и машинам дышать нечем.
Он взял ломик и стал этим ломиком ковырять лед. Через минуту пошла 'вода. Застучали машины. Пароход тронулся.
Мне, конечно, было неудобно и перед Кировым, и перед капитаном. Я ушел на корму и долго там стоял и смотрел, как маленький наш пароходик ломает молодой волжский лед.
Вдруг — слышу — подходит сзади Киров. Постоял, помолчал, руку мне на плечо положил. И говорит:
— Нельзя быть таким горячим — особенно на морозе.
Потом нагнулся и в самое ухо мне:
— Ты знаешь, — говорит, — что такое че-ловеческая-то жизнь?
Я вспомнил, как он давеча на батарее у нас сказал, и говорю:
— Жизнь, если не ошибаюсь, товарищ Киров, копейка.
Он засмеялся, головой тряхнул и говорит:
— Э, брат. Это еще поторговаться надо. Задешево-то ее никогда продавать не стоит, а особенно если эта жизнь чужая! ..
наешь ли ты, что...
... Огромный австралийский дредноут «Viribus Unitis» был потоплен 1 декабря 1918 года в гавани Пола так: двое людей в особых «купальных костюмах», спущенные с борта вражеского эсминца, пробрались ночью в порт через все заграждения, гоня перед собою вплавь особого устройства мину. Она была прикреплена к борту гиганта (23 000 тонн водоизмещения, свыше тысячи человек экипажа). Некоторое время спустя она взорвалась, и корабль пошел ко дну в течение десяти минут.
1 Это латинское название в переводе означает: «Соединенными усилиями». Корабль был построен на собранные но всей стране пожертвования.
... Среди разнообразных волн, поднимаемых кораблем на своем пути, особый интерес представляет так называемая «спутная волна», бегущая за кормою судна. Волна эта образуется не всегда, а только при определенном соотношении между скоростью судна и глубиной моря под ним. Если скорость велика, а глубина мала, волна может достигнуть огромной силы и натворить больших бед. Теорию этих волн разработал знаменитый советский ученый академик А. Н. Крылов.
... Русский эсминец «Новик» был перед войной 1914 — 1918 гг. самым быстроходным военным судном мира. Он делал тридцать шесть узлов, т. е. около 60 км в час. Это — средняя скорость курьерского поезда.
... В Ютландском бою командир миноносца «Спитфайр» Трилони принял в темноте немецкий линкор «Нассау» за легкое судно и бросился таранить его. Неистовый пигмей сумел оторвать от борта гиганта и донести до гавани почти шесть метров его броневой обшивки, но броненосец отомстил капитану: 11-дюймовые орудия «Нассау» дали залп; однако ми
ноносец был еще слишком близко. Снаряды пролетели над его мостиком так низко, что капитан Трилони сел на пол, а кожа на его голове оказалась снятой, как скальп.
... Для того чтобы снаряды лучше пробивали броню, их стальной носок накрывают колпачком из мягкого железа: при ударе оно действует, как кусок масла, положенный на кончик колющего предмета — снаряд легче входит в броню. Это открытие было сделано случайно: перед стальной плитой, думая «помочь» ей, поставили плиту мягкого железа и получили как раз обратный результат — снаряд пробил броню с легкостью. Наконечник же на снаряде изобрел талантливый русский флотоводец адмирал С. О. Макаров.
... В войну 1914 — 1918 гг. японский флот понес меньше потерь от действий врага, нежели от таинственных «внутренних взрывов» пороха в крюйт-камерах. От такого взрыва погиб и первый русский дредноут на Черном море «Императрица Мария».
45
Ребята! На полях ожесточенных сражении ваши старшие братья и отцы отбивают натиск врага. Многие из вас горят желанием бок о бок с ними защищать свою родину.
Но страна ждет от вас другого, тоже почетного и важного, а главное—посильного применения ваших сил.
Вас ждут колхозные поля, огороды, фруктовые сады.
СЕНОКОС
Первейшая сейчас работа в деревне и по времени, и по значению — это сенокос, уборка колосовых хлебов.
Во многих колхозах лошади мобилизованы на фронт. Поэтому не везде можно пользоваться специальными машинами-сенокосилками. На помощь придет коса. На лесных полянах, на болотцах, на пнистой нераскорчеванной сече, богатой душицей и кипреем, без косы не обойтись.
Косу, перед тем как с ней итти на работу, надо отбить. В этом деле, требующем сноровки, опытны колхозные старики. Посмотрите внимательно как они это делают. Молотком на куске чугуна или железа лезвие косы освобождается от всяких вмятин, неровностей, оно, вдобавок, как бы отвердевает, уплотняется от отбивки.
Затем косу надо наточить. Для этого служат особые точильные бруски. С ними тоже надо уметь обращаться. Но это уже проще, чем отбивка, — важно только не переточить. И вот, когда
коса готова, — на луг, за работу, с бруском на поясе, в берестовых «поршнях» на босу ногу, по ранней искрящейся на солнце росе!
Шире взмах! Но не слишком, чтобы зря не вымотаться раньше -времени. Лезвие косы должно иг-ти как можно ниже, под шейку стебля, чтобы не оставалась слишком высокая стерня. Да и косить чем ниже, тем легче.
Косить могут и мальчики, и девочки покрепче. И те, и другие должны сначала попрактиковаться хоть несколько часов под наблюдением опытного колхозного косца. В колхозах ведь косят не только мужчины, но и женщины, и среди них есть превосходные косцы. Младшим ребятам косить, конечно, будет трудно, зато они могут переворачивать валки, разбивать их и сгребать в копны свежее, душистое сено.
Но вот сено накошено, сметано в копны, в стога, — теперь колхозный скот обеспечен на зиму кормом..
КОСОВИЦА ХЛЕБОВ
Кто умеет косить траву, тот и на уборке хлебов полезный человек. Время боевое, военное, может случиться, что МТС не выделит уборочной тяги — трактора для комбайна, а в колхозе не окажется достаточного числа свободных коней, чтобы жатками, лобогрейками обеспечить поля.
Вот тогда-то опять колхоз кликнет клич косцам:
- А ну, друзья, берись за бруски, точи косы, в поля, хлеб убирать!
Кто научился косить сено, тот не растеряется и на пшеничном, на ржаном поле. Зерновую ниву косить легче, чем травостой: ровнее, однород
46
нее злаковый стебель, нет толстых зонтичных дудок, цепкой повилики, твердых, тугих, как проволока, стеблей сурпуха.
Никто не будет требовать от вас непосильного! Но чувство, что вы, ребята, заменяете дерущихся с врагом бойцов, что ваша работа — работа на оборону нашей великой родины, должно удвоить, утроить, а, может быть, даже и удесятерить ваши силы.
Девочки, умеющие жать, тоже окажут большую пользу на уборке хлебов. А не умеющие жать должны научиться хотя бы вязать снопы и класть суслоны. Час-два, не более, требуется для того, чтобы в совершенстве постигнуть обе эти работы! А зато какая важная часть уборки зернового урожая выполняется правильной вязкой и укладкой снопов.
Для вязки берется пучок колосьев, связывается узлом на свободном конце и расправляется на три пряди: одна —вправо, другая —влево, третья — на месте. На эту третью прядь наваливается столько аккуратно сложенных колосьев, сколько может их быть надежно схвачено и завязано
узлом из двух остающихся прядей, правой и левой. Такова несложная техника вязки.
Суслон, как показывает само название, состоит из прислоненных один к другому снопов, поставленных на комли и образующих, так сказать,, нижний этаж. А сверху, наподобие колпака, насаживается пачка расправленных снопов, скрепленных комлями, колосом вниз. Суть укладки заключается в том, чтобы как можно лучше уберечь снопы от вытечки зерна на землю и от выклевывания его птицами.
Теперь — дело за перевозкой на ток, за молотьбой. В нашей стране сейчас нет ни одной даже самой глухой деревушки, где не было бы молотилки, и к помощи цепа обращаться наверняка не придется. Но если бы даже и пришлось, то это уже совсем не сложная операция: она требует только ритма и внимания, — нельзя зевать, нельзя пропускать свою очередь.
И вот зерно намолочено, ссыпано в мешки. Теперь его смелют и будут печь хлебы для Красной армии, для рабочих заводов и фабрик, для колхозников, школьников и малышей.
САМ-ТРИДЦАТ!
Картофель — вторая по важности вещь после хлеба. Копка хорошего картофельного урожая — увлекательнейшее дело.
Вот заступом вы подрываете как можно глубже курганчик картофельного куста, и глаз радуется веселой, богатой россыпи крупных светло-желтых или розовых клубней. Вы подсчитываете: двадцать, двадцать пять, иногда даже тридцать картофелин на одной плети. Это значит, что урожай сам-двадцат, сам-тридцат.
Окучка — вот путь к высокому урожаю картофеля. Ребята могут и обязаны участвовать в окуч
ках картофеля. Помните простое, почти как бы арифметическое правило: одна окучка — сам-десят, две окучки — сам-двадцат, три хороших, старательных окучки в лето — сам-тридцат! Окучивать можно и мотыгой, и заступом, в крайнем же случае, если нет ни того, ни другого, то даже просто палкой с вбитыми в нее двумя гвоздями наподобие цапки. Старайтесь только улучить момент, чтобы земля была влажная. За хорошие окучки будет вам благодарна, ребята, вся страна, вся наша Красная армия и ваши собственные отцы и матери.
ВСЕ ЗЕЛЕНОЕ—В ДЕЛО!
Картофель — культура полуогородная. Но и с чисто огородными культурами бывает немало хлопот. Полка, поливка, уничтожение жучка и гусеницы — много трудов требует огород.
Помогайте огородникам не за страх, а за совесть! И радость, которую ощутите в дни сбора богатого урожая овощей, вы никогда не забудете.
Больше всего донимают огородника сорняки: крапива, сурепка, одуванчик, лопух. Борьба с ними должна стать главной задачей ребят, прикрепившихся к огородам. Но ни на минуту не нужно забывать о том, что даже и выполотый сорняк может быть использован в хозяйстве.
Вы конечно, слыхали о силосе, о силосовании зеленого корма. Во многих колхозах построены специальные силосные башни, где преет, бродит,
превращается в хороший питательный корм — как бы вы думали, что? Да вот как раз — туго-спрессованная масса всех и всяких так называемых сорняков. Лебеда, полынь, лопух, сурепка и прочее, — все, что обладает зеленой массой стебля и листвы, все годится в силос. Перепревают в башне слишком жесткие волокна, колючки, стрекательные органы крапивы. Обезвреживаются ядовитые вещества, имеющиеся в некоторых сорных растениях, например, в болиголове, — и в результате получается почти однородная, очень любимая скотом пища. Излишняя ботва снятого огородного урожая, например, свекольная, брюквенная, гороховое плетье, ботва помидоров, — все это может быть также с успехом доложено в силос.
КАК УХАЖИВАТЬ ЗА САДОМ?
О садах тоже нельзя забывать. Не дать ни одному яблоку, ни одной груше или сливе сгнить паданцем на земле, собрать весь урожай плодов — вот большая и важная задача.
Летом на больших питомниках ведутся работы по окулировке, то есть по пересадке почечных глазков с лучших сортов на дички. Немало хлопот бывает летом по борьбе с Яблоновой и грушевой листоверткой и- с червяком, поражающим завязи. Обрывать пораженные листоверткой листочки, опрыскивать кроны парижской зеленью, сбивать и уничтожать подгрызенные червем пло
дики (они слабее здоровых держатся на ветвях) — таковы основные летние работы в саду.
Но вот обвешаются тяжелыми яблоками деревья, и тогда под перегруженные ветви, чтобы они не ломались, надо ставить подпорки, зорко следить за паданцем, не давать ему валиться и подгнивать на земле. А когда в нескольких наугад сорванных яблоках семечки окажутся уже коричневыми, надо во-всю приниматься за уборку плодового урожая. Лестницы, корзины, расщепленные на концах палки — «съемы» — вот уборочный инвентарь по плодовому саду.
В. ЛЕБЕДЕВ.
Где эта страна?
Вот карта страны, отнюдь не вымышленной, не фантастической. Карта эта снята в одном из уголков земного шара. Названия на ней тоже не придуманы: они существовали в самый момент съемки. Определите, что за страна перед вами, где она лежит, чем замечательна?
Кто? с кем? когда?
--
На этой карте двенадцатью кружками отмечены места двенадцати знаменитых морских битв. Определите, какой битве какой кружок соответствует; кто с кем и когда в этом месте сражался.
СОДЕРЖАНИЕ
Победа будет за нами. На 2-й странице обложки.
Р. СТИЙЕНСКИЙ. Сталин с нами — и победа
с нами. Стихи. Переводе сербского А. Тарковского ............................•	1
Из героического прошлого нашей родины:
М. ЛЮШКОВСКИЙ. На льду Чудского озера. Разгром Фридриха II................... 2
ДЖАМБУЛ. В час, когда зовет Сталин. Стихи 8
Л. УСПЕНСКИЙ. Брусиловский прорыв. Рис. С. Мочалова........................... 9
А. ГИТОВИЧ и В. ЛИФШИЦ. Война, товарищи, война! Стихи........................... 13
Ю. ИНГЕ. Море. Стихи.................... 14
БЕЛЛА БАЛАШ. Карл, где ты? Рассказ. Перевод с немецкого Н. Фридланд. Рис. К. Рудакова. 15
А. ГИТОВИЧ и В. ЛИФШИЦ. Песня Максима . 26
Храни военную тайну . ............  27
Боевые эпизоды:
Шестнадцать отважных. Рис. И. Королева . . 29
Н. ТИХОНОВ. Народные ополченцы. Стихи. 30
' Зенитчики. Рис. В. Тамби......... 31
А. ТРИПОЛЬСКИЙ. Бой с самолетами. Рис.
В. Тамби .................. 32
Н. ГРИГОРЬЕВ. Всем, чем можешь, помогай стране............................ 35
На фронтах Отечественной	войны..... 37
В. БЕЛЯЕВ. Да, это звери!.......... 38
Л. ПАНТЕЛЕЕВ. Случай на Волге. Рассказ.
Рис. И. Королева ............... 43
Знаешь ли ты, что.................. 45
В. ЛЕБЕДЕВ. Наши пули—труд в тылу .... 46
На обложке рисунок В. Лебедева ^Смерть врагу!*
На четвертой странице обложки рисунок В. Власова, Т. Певзнера и Т. Шишмаревой . Раздавим фашистскую гадину К
АДРЕС РЕДАКЦИИ: ЛЕНИНГРАД, УЛ. БРОДСКОГО, 2, ТЕЛ. 456-00 Непринятые рукописи ис возвращаются.
Редакционная коллегия: М. Е. Адрианова, В. II. Беляев, А. М. Гольдин, В. А. Каверин, 11. Ф. Лапшин, Я. И. Перельман, Л. С. Савельев, 10. А. Эшман.
Ответственный редактор 10. А. Эшман.
Балл* с* в о в печать 5jV11I-1941 г. 6 печ. лист. В печ. лжст. 25.000 тип. ан. Заказ № 1276. М 54261. Авт. д. 5,25. Тираж 50,000 ежа.
Фабрик* детсмпЛ кнжгж Дет гиза Наркомпроса РСФСР.
О ГЕРОИЧЕСКОЙ БОРЬБЕ РУССКОГО НАРОДА С ЧУЖЕЗЕМНЫМИ ЗАХВАТЧИКАМИ
Мы переживаем грозные дни войны. Враг, сильный и злобный, предательски напал на нашу страну, посягнул на наши земли, на нашу свободную и счастливую жизнь.
Но мы сумеем дать отпор зарвавшемуся хищнику. Порукой этому — храбрость и мужество, сила и бесстрашие наших бойцов, а, главное, беззаветная преданность и любовь всего советского народа к своей замечательной родине.
Не раз подымался весь русский народ отстаивать свою страну, не раз находил он в себе силы одолеть и изгнать бесчисленных врагов, как бы коварны они ни были.
Так было и семьсот лет тому назад, когда ливонские псы-рыцари пытались захватить русские города и села, поработить их жителей.
Так более трехсот лет назад поднялся весь народ на борьбу с интервентами—польскими панами—и прогнал захватчиков, зарившихся на нашу страну и ее богатства.
Так, в войнах со шведами, овладевшими нашей землей,, непрерывно угрожавшими нашей стране,крепла и закалялась военная мощь русского народа.
Так, в 1812 году весь русский народ ополчился на врага, посмевшего вторгнуться в нашу страну. И огромная врмия французов, завоевавшая чсю Европу, была разбита, уничтожена русским народом.
Так, наконец, во время гражданской войны советские люди отбросили хорошо вооруженных интервентов и очистили нашу страну от чужеземных захватчиков.
Так, во все времена люди, преданные своей родине, сражавшиеся за свою независимость и свободу, всегда побеждали.
И они будут побеждать, ибо борются они за правое дело!
Об этих славных победах, об этой героической борьбе написано много книг, а среди них немало и детских.
О Ледовом побоище, о борьбе русских в тринадцатом веке с немецкими захватчиками псами-рыцарями вы узнаете из небольшой книги С. Глязера „Ледовое побоище** (1938 г.). В ней описано знаменитое сражение, которое закончилось позорным поражением немцев-крестоносцев.
О том, как в 1612 году русское народное ополчение освободило Москву и изгнало интервентов - поляков, рассказывается в книге В. Костылева „Минин и Пожарский*" (1940 г.).
О борьбе русских со шведами за балтийское побережье говорится в книгах, выпущенных в 1939 году, „Битва при Гангуте“ О. Ровинского и Н. Дмитриева и „Полтава" Г. Шторма.
О великом русском полководце Александре Васильевиче Суворове, чьи заветы чтит наша Красная армия и который своими победами вписал не одну замечательную главу в русскую военную историю, можно прочесть большую и интересную книгу писателя С. Григорьева .Александр Суворов*. В ней описана жизнь не знавшего поражений воина, его походы и сражения, которые принесли славу нашей родине.
Об Отечественной войне 1812 года, о мужестве и героизме защитников родины, боровшихся с завоевателем всей Европы Наполеоном и его полчищами, написано несколько книг для детей: „Двенадцатый год'* С. Григорьева (1941 г.), большая и серьезная книга академика Е. Тарле .Нашествие Наполеона на Россию- (1940 г.) и „Бородино** В. Глинки, печатавшееся в .Костре** в №№ 7-8, 9 и 10 за 1940 год.
В интересном романе Г. Караева и Л. Успенского ..Пулковский меридиан** (1939 г.) повествуется о более близких нам собы-тиях-с днях героической защиты Петрограда в 1919 году, о разгроме белогвардейских банд Юденича.

в собственной
крови
захлебнулся
наконец
а#*,
дави
• * ’ - • * *	.*
»«|? -Ш;	 
•, 2,:  - г.





ОТЛИЧНО УЧИТЬСЯ, ПО-ВОЕННОМУ РАБОТАТЬ!
Наступило первое сентября — первый день нового учебного года, миллионы ребят принялись за учебу. Каждый день они будут узнавать новое, до сих пор неизвестное.
Нынешний учебный год не похож на все предыдущие. Родина наша переживает суровые дни. Советский народ ведет жестокую борьбу с коварным врагом, вероломно напавшим на нашу землю. У взрослых сейчас очень много забот, и ребята обязаны учиться так, как сражаются на фронте, как работают на заводах и полях наши отцы и братья. Будем учиться так, чтобы бойцы на фронте гордились вашими успехами.
В дни Великой Отечественной войны каждый из нас должен оказывать посильную помощь на фронте и в тылу. И каждый пионер и пионерка, каждый школьник должен это помнить. Но оказать помощь фронту и тылу сможет только тот, кто многое будет знать. А для этого нужно учиться, учиться упорно и отлично изо дня в день.
Многие ребята стремятся на фронт, хотят с оружием в руках защищать свою родину. Это — законное и благородное стремление. А знаете ли вы, какими должны быть бойцы Красной армии?
Бойцы Красной армии, люди нашей страны— советские патриоты. Они ненавидят иноземных захватчиков, врагов человеческой культуры и просвещения. И все мы должны знать прекрасные произведения, в которых писатели и поэты воспели смелость и отвагу русского народа, его силу и храбрость, его ненависть и презрение к поработителям родной страны.
Разве мужество Тараса Бульбы, доблесть героев Бородина, храбрость Пети Ростова, мудрость Суворова, Кутузова, Фрунзе Чапаева, Щорса — не учат нас беззаветно любить свою родину, жертвовать для блага ее своею жизнью? Да, учат! Вот почему мы должны знать литературу. Вот почему из литературы мы должны черпать мысли и силы, которые вдохновляли и вдохновляют людей наших на подвиги, ведут их в бой для победы над врагом.
Мы должны знать прошлое нашего народа. Оно учит нас мужественно и стойко отражать удары врагов, как это делали наши предки в битвах с Чингис-ханом, с псами-рыцарями, со всеми, кто осмеливался огнем и мечом угрожать нашему народу-богатырю. Обо всем этом рассказывает история, и мы обязаны знать ее.
История всех народов — это летопись борьбы человечества, всегда восстававшего против своих поработителей. И мы должны изучать историю, чтобы следовать примеру тех, кто поднимался на бой во имя своей
свободы и чести, во имя своей независимости.
Пионеры и школьники, будущие хозяева нашей страны, должны знать землю, на которой мы живем, ее природные богатства, ее скрытые сокровища. Этому учит нас география.
Карта — изображение земли. Как много может рассказать она тому, кто понял ее язык! Разведчику недр она покажет то, что скрыто от глаз человека, бойцу — поможет выбрать наилучший путь, легкий и короткий. Учитесь читать карту, изучайте географию!
Не зная законов физики, математики, химии, нельзя построить станок или дом, сконструировать двигатель или микроскоп, управлять автомобилем или самолетом. И в мирное время, и на войне надо знать законы природы, которые позволили человеку подчинить ее себе.
Выносливыми и сильными, ловкими и быстрыми должны быть бойцы Красной армии. Такими же должны быть каждый пионер и пионерка, каждый школьник. Учитесь бегать и плавать, стрелять и бросать гранату! Только тот, кто будет сильным и выносливым, выполнит любое поручение, которое дадут ему, защитнику родины.
Помни: учиться в нынешнем году будет не легко. Народ наш ведет Великую Отечественную войну с озверелыми немецко-фашистскими полчищами, вторгшимися на нашу землю. Война идет не на жизнь, а на смерть. Тысячи лучших сынов советского народа отдали уже свою жизнь за нашу честь и свободу, за ваше счастье, ребята. Мы принесем еще немало жертв, но разгромим и уничтожим врага. Мы не боимся трудностей. Мы готовы перенести их, потому что знаем: мы победим!
Ребята! Теперь больше, чем когда бы то ни было, вы должны делать все сами. По-хозяйски берегите свою школу. Заботьтесь, чтобы в классах и коридорах было тепло и чисто, чтобы во-время были налиты чернила и у доски лежал мел.
Никто не имеет права сидеть сложа руки. У нас много дела, и работать должны все.
Помогайте старшим. Собирайте лом цветных металлов! Из этого лома наши заводы изготовят новые пушки, танки, самолеты, снаряды. Собирайте лекарственные растения! Из мяты и ромашки, полыни и шиповника наши фабрики изготовят медикаменты. Помогайте строить бомбоубежища, рыть траншеи, охранять железнодорожные пути и линии связи!
Отлично учиться, по-военному работать! Так общими усилиями мы быстрее разгромим ненавистного врага!
ИЗДАТЕЛЬСТВО ЦК ВЛКСМ «МОЛОДАЯ ГВАРДИ Я»
ГОД ИЗДАНИЯ ШЕСТОЙ №8 АВГУСТ 1 <
ДАВИТЕ
ГАДОВ- ФА ШИ СТО В!
Письмо на фронт
Дорогие товарищи бойцы!
Мы шлем вам пламенный привет!
Злой враг вторгся на нашу землю; он хочет отнять свободу, завоеванную нашими отцами и дедами, а нас, детей, оставить неграмотными и сделать своими рабами.
Но не бывать этому никогда!
Мы уверены в этом потому, что уверены в вашей силе, мужестве и отваге.
Ежедневно, слушая радио и читая газеты, мы восторгаемся вашими подвигами.
Бейте, наши дорогие, так врага, чтобы щепки летели от него. Мы же здесь, в тылу, в солнечном Ташкенте, будем учиться обязательно на „хорошо* и „отлично*. Мы будем воспитываться так, чтобы стать такими же смелыми, как вы, чтобы так же, как вы, защищать свою родину.
Дорогие товарищи! Хоть мы и находимся далеко от фронта, мы все равно готовимся дать отпор ненавистному врагу: мы изучаем военное дело и ПВХО; мы собираем лекарственные травы и металлический лом. Из собранных нами трав будут изготовлены лекарства, а из металлического лома наши заводы изготовят для вас новые пушки и танки.
Дорогие бойцы! Топчите гадов-фашистов, рубайте их клинками, давите танками. Бейте их в воздухе, на земле и на воде.
Пишите нам, мы будем вам отвечать, а сейчас примите наше пожелание самых лучших успехов.
Ляля Лебедева, Валя Царев, Лида Антонова, Женя Крестовский.
Ташкент,
ФРОНТОВЫЕ РАССКАЗЫ
В. КАВЕРИН
Рисунки И. Королева
Темные, шаткие столбы дыма стояли над полем, ветер гнал их прямо на нас, и скоро дышать стало нечем.
Я посмотрел на Мейлицева — он сидел сгорбившись, угрюмо поджав губы. И я не решился сказать ему, что я думаю насчет нашей затеи.
В сущности, она была- не так уж сложна, если бы можно было дождаться ночи. Ночью, да еще под прикрытием «дымовой завесы», мы легко бы добрались до леса, а там... Но мы и не загадывали так далеко: лес есть лес, в лесу можно спрятаться, выйти из окружения, вернуться к своим.
Но дождаться ночи — это была задача! С каждой минутой огонь приближался к нам Он был легкий и стлался по земле так низко, что если бы не колосья, которые вдруг вспыхивали по 'временам, его можно было и совсем потерять из вида.
Он приближался к нам, и, следовательно, нужно было либо трогаться в путь при ясном свете дня, либо сгореть, что было бы, конечно, просто глупо.
Утро было проведено очень недурно: от артиллерийских батарей, которые нам приказано было уничтожить, осталось одно воспоминание. На обратном пути мы подбили два танка и один загнали в трясину. Мы вышли из этого дела без единой царапины — разве что от пуль на броне. А теперь, прикрывшись ветками, мы сидели тихо, как мыши, и старались даже не кашлять, хотя это было почти невозможно.
Накануне немцы заняли село Н., и жители, уходя, подожгли поле. К сожалению, они подожгли его немного раньше, чем бы нам хотелось. Сами того не зная, они выкуривали нас теперь из безопасного места.
Так или иначе, нужно было трогаться в путь. Мейлицев приказал заводить мотор, и мы пошли, держась «под дымом»: это была единственная возможность укрыться от немецких позиций. Мы пошли, хотя с каждой
минутой дым все больше душил нас и слезы застилали глаза.
По правую руку от нас скользил огонь, то подходя к машине так близко, что механик-водитель невольно поворачивал руль, то удаляясь в хлеба. Он вовсе не казался таким уж грозным и вообще не было видно разных страшных картин, о которых рассказывали в своих книгах Фенимор Купер и другие, писавшие про степные пожары.
Страшным было только небо — такое низкое, что стоило, кажется, только встать на ноги, чтобы достать до него головой. Оно было низкое и тяжелое, террасами стлался дым, там темно-красный, там золотисто-синий, и маленькое солнце без лучей висело среди окрашенных заревом туч.
Поминутно протирая слезящиеся глаза, я заметил, как несколько черных шариков выкатилось из горящей пшеницы. Это были ежи, удиравшие от огня, а за ежами, смешно подпрыгивая, пробежал длинноухий тушканчик. ..
Короче говоря, мы на полном ходу вошли в лес и укрылись в орешнике. Теперь можно было спокойно дожидаться ночи.
Механик -водитель дежурил в отделении управления, а мы с Мейлицевым пошли на разведку. Уж больно тихий был этот лес в пяти-шести километрах от немецких позиций! Но лес был как лес. Правда, он» был сильно потрепан артиллерийским огнем, и в некоторых местах торчали лишь остовы осин и елей. Но я прополз, должно быть, с полкилометра и ничего не заметил. Пора было возвращаться назад.
Ручеек выбегал на лесную тропинку. Я выпил воды, умылся и стал наполнять флягу. И вот — только что я подставил флягу, как едва не выронил ее из рук: где-то очень близко от меня послышался стон.
Не меньше двадцати минут я, как мертвый, лежал под кустом, держа в руке открытую флягу. За кустом иачиналась лужайка, покрытая густой, высокой, очень зеленой травой,—
2
такие места у нас в Курской называются «холодным покосом». Начинало темнеть, но по траве был виден след — точно поблескивало там, где она была примята. Что делать? Я подождал еще немного и осторожно пополз к примятому месту.
Раненый танкист лежал, раскинув ноги, уткнувшись лицом в траву.
Я узнал его еще прежде, чем перевернул на спину. Это был Векшин, комиссар нашей части.
Сперва мне показалось, что он тяжело ранен, потому что он был без сознания, и я напрасно старался, чтобы он проглотил хоть каплю воды, но потом он пришел в себя и даже стал помогать мне делать перевязку. У него была ранена левая рука, и он потерял много крови. Наверно, он еще был контужен, потому что у него были распухшие, налитые кровью глаза, и он сам сказал, что видит все как в тумане.
Спустя четверть часа мы с Мейлицевым доставили комиссара до танка. Мы доставили его со всей осторожностью и заботой, между прочим еще и потому, что это был — могу сказать без преувеличения — самый любимый и уважаемый человек в нашей части.
Мы устроили его сперва на земле под навесом, а потом перенесли в танк, потому что только ждали удобной минуты, чтобы двинуться дальше.
Рука мешала ему, и время от времени) он смотрел на нее, скрипя зубами от боли. Но вместе с болью сознание все больше возвращалось к нему. Теперь это уже не был тот полутруп, который я нашел на «холодном покосе». Оп спросил, что мы сделали, потом привстал и сказал, что хочет выйти из танка. Выходя, он спросил, как управление, и механик-водитель ответил ему:
— В порядке.
Мы снова устроили его под навесом, и некоторое время он лежал неподвижно.
— Мейлицев, —вдруг сказал он шопотом,— ну как я, а?
— По-моему, нормально, товарищ комиссар, — хмуро отвечал Мейлицев.
Они помолчали.
— Который час?
— Без двадцати десять.
— Послушай ... Вы не ходили дальше того места, где меня подобрали?
— Нет, товарищ комиссар.
— Я был без сознания?
Мейлицев подозвал меня, и я объяснил, что без сознания.
— Ну, ладно, — сказал комиссар, помолчав. — Значит, это был сон.
Он не стал объяснять, что это был за сон,
но через несколько минут опять позвал меня и стал расспрашивать про местность.
— Товарищ комиссар, а вы скажите, что вам причудилось? Может быть, и я что-нибудь заметил. ,
— Мне, брат, причудился домик, — серьезно отвечал комиссар.
— Домик?
— Да. А вот во сне или наяву — никак не могу припомнить.
Мы собрались вокруг него, и он рассказал, что после ранения и контузии он некоторое время полз в лесу и вдруг наткнулся на домик. Немецкая речь послышалась ему, и он долго лежал в кустах, то приходя в себя и прислушиваясь, то теряя сознание от мучительной боли. Потом он увидел себя в другом месте — в зеленой лощине, среди высокой травы. Очень хотелось пить, и он стал копать землю, потому что лощина была сырая, и он надеялся, что ямка скоро наполнится водою. Это было последнее, что он еще помнил.
— Там я вас и нашел, товарищ комиссар, — сказал я.
Мы помолчали. Мейлицев сел на пенек и снял шлем, — точно без шлема было легче догадаться, что это за домик.
— Проверить? — спросил он.
— Надо проверить, — быстро отвечал комиссар.
Мейлицев обернулся ко мне.
— Слушаю, товарищ старший лейтенант, — сказал я.
Осторожно перебравшись через знакомую лощинку, я решил двигаться прямо: ведь этот домик, если он не приснился комиссару, должен быть от лощины в двух шагах.
Давно уже стемнело, и небо было лунное, ясное, даже слишком ясное. Приподнимаясь, чтобы подтянуться, я с тревогой замечал свою тень на кустах. Домика не было. Лес* был тихий, пустынный, даже птицы умолкли, только где-то далеко еще куковала кукушка. Конечно, комиссару приснился сон, — недаром же у него были такие туманные глаза, когда я наткнулся на него в лощине. Я повернулся на спину, чтобы немного отдохнуть, и в эту минуту совершенно отчетливо услышал немецкую речь.
Надо полагать, что домик был недурно замаскирован, потому что, как я ни таращил глаза, я ничего не видел, кроме темной купы деревьев. Но это был домик, потому что я услышал, как ступенька скрипнула под ногою ... Сонный голос еще раз сказал что-то по-немецки, и вдруг в темной листве, чуть заметный, (Мелькнул огонек.
Не запомню, когда еще я полз так старательно — ни один куст не шевельнулся, ни одна веточка не треснула подо мною. Месяц
3
стоял уже высоко, когда я вернулся и доложил командирам, что «домик — это не сон».
Не знаю, о чем они шептались, пока мы с механиком-водителем лежали на своих постах. Решение могло быть только одно — я в этом нисколько не сомневался. Но как же завести мотор, когда малейший шорох далеко слышен в ночной тишине? Как завести мотор и не привлечь внимание немт.ав?
Если бы не комиссар, не знаю, как бы мы решили эту задачу. А он решил ее очень просто.
— Дождаться бомбардировщиков, — сказал он, — и, воспользовавшись их гулом, быстро завести мотор.
Он сказал это Мейлицеву, и Мейлицев бесшумно хлопнул себя по лбу и сказал шопо-том:
— Шляпа!
Никогда еще мы не ждали немецких бомбардировщиков с таким нетерпением. Наконец, в шестом часу, уже светало, они показались над лесом. Мейлицев приказал завести танк. Люк сразу же был закрыт, и, стараясь, хотя бы недолго, итти в зоне этого гула, -мы двинулись по кустарникам по направлению к зеленой лощине, где я нашел комиссара.
С ходу мы врезались в этот загадочный домик, который уже больше никому не казался сном. Надо полагать, что фашисты не ожидали гостей, потому что вылетели из домика в одном белье, беспорядочно стреляя из револьверов.
Танк отошел, и комиссар с гранатой в руке спрыгнул на землю. Мне показалось даже, что он не очень торопится, идя к домику, осевшему на бок. Мейлицев хотел спрыгнуть вслед за ним, но он приказал ему остаться. Под огнем, который усиливался с каждым мгновением, он подошел к домику и открыл дверь ногою.
Не знаю, что произошло за этой дверью, но вдруг мы услышали отчаянный крик: «Не стреляйте, не -стреляйте! Я хочу жить, не стреляйте!»—и глухой удар. Должно быть, комиссар бросил гранату. Огонь усилился. Немцы били теперь прямо по домику, точно догадываясь, что там происходит. Минута, вторая, третья ...
Кажется, это были самые длинные минуты в моей жизни. Но вот дверь снова распахнулась, и комиссар появился на пороге. В здоровой руке он пес портфель и полевую офицерскую сумку. Бумаги и карты торчали отовсюду и даже под повязкой, на которой висела рука, была засунута карта.
Конечно, и мы не зевали, но трудно было представить себе лучшую цель, чем наш комиссар с этими бумагами, торчавшими из всех его карманов.
Он прошел! Мейлицев помог ему вернуться в танк, и мы помчались вперед, прямо на пулеметы ...
А к вечеру мы прорвались к своим. Нельзя было не прорваться! Мы везли всю переписку, все документы и карты штаба крупной немецкой части. Мы везли нашего комиссара.
В. КАВЕРИН
Рисунок В. Тамби
В «Боевом листке», вывешенном под полубаком, за час до начала похода я прочитал статью лейтенанта Апостоли; он писал: «Чего добивается враг? С откровенностью старого бандита он даже не скрывает своей цели. Он говорит: «Да, нам нужна ваша нефть и ваш хлеб. Зачем? Чтобы подчинить себе весь мир».
Я прежде не знал, что наш новый командир батареи может так хорошо писать. Но я бы не удивился, если бы оказалось, что Апостоли умеет петь или говорить по-турецки. Это был человек, которому все удавалось.
Лет двадцати четырех, а на вид двадцати, с розовым свежим лицом, немного толстый и, должно быть, поэтому особенно живой и подвижной, он был так полон жизни, что вы начинали чувствовать это с первой минуты знакомства. Можно сказать, что он был совершенно счастлив. Но была и еще одна, особенная, причина его полного счастья: не прошло и полугода, как он женился. Он много рассказывал о своей жене и при этом безбожно хвалил ее, что было, конечно, вполне простительно. По его словам, она была умная, красивая и вообще замечательная во всех отношениях. И он показывал ее карточку и краснел, как мальчик.
Теперь он стоял рядом со мной на баке и называл места, мимо которых мы проходили. Он родился и вырос в этих местах и недавно, перед самой войной, ездил к своим старикам в К., что сравнительно недалеко от границы. Целый месяц он с молодой женой провел в К., и, должно быть, хорош же был этот месяц в колхозных садах, весной, на берегу моря!
Даже о жаре, когда и цикады переставали звенеть, Апостоли рассказывал с восторгом. А ночные купанья в такой тишине, что сам невольно начинаешь говорить топотом... Потом он уехал, а жена осталась гостить у стариков. Забавно было бы на обратном пути нагрянуть к ней в гости. Впрочем, завтра, седьмого, она
уезжает в Сухуми. И старики уезжают: все-таки К. в сорока километрах от границы.
Начало темнеть, и полная луна поднялась и неторопливо устроила весь мир по-своему: на море вдоль тени, лежащей по горизонту, она поместила великолепную золотую полосу, небо сделала темнее и глубже. а берег — таинственнее. Это был еще наш уберег. Чайки, стремительно падавшие вниз и срывавшие с волн белые клочья пены, — это были еще наши, советские чайки.
В полной тишине, нарушаемой лишь равно мерным шумом турбины, вдруг заговорило, радио, то есть заговорил, судя по голосу, наш политрук Толубеев: капитан третьего ранга приказывал командному составу корабля не* медленно явиться в его каюту.
Апостоли ушел. Через четверть часа он вернулся и сказал, что в кают-компании в 0 часов 30 минут назначено партийное собрание. Мне показалось, что он чем-то взволнован. Я не курю, он это прекрасно знал — и вдруг попросил у меня папиросу. Я сказал, что он написал чудную статью для «Боевого листка», а он рассеянно спросил: «Какую статью?»
После собрания мы разошлись, чтобы разъяснить краснофлотцам задачу похода. Она была ясна: согласно приказу командования мы рано утром шестого августа должны были подойти к энскому берегу и принять участие в операции сухопутных частей.
Холмистый берег открылся перед нами, красиво расчерченный правильными линиями виноградников, табака и лаванды.
Кое-где в редких купах деревьев были разбросаны домики, и только один из них стоял отдельно от других на высоком холме, полускрытый от нас другим холмом, напоминавшим медведя. Это был белый домик с красной черепичной крышей. Я заметил, что Апостоли долго смотрел на него в бинокль, а когда он опустил бинокль, у него было уста
5
лое и расстроенное лицо. Кажется, он хотел что-то сказать мне, но промолчал. ПотОхМ он стал смотреть налево — туда, где за каменным забором, тянувшимся вдоль верхней дороги, залегли румыны.
Берег лежал перед нами, как открытая книга, и мы видели с моря все — в том числе и то, что не могли видеть ни румыны, ни немцы. Мы видели, как под прикрытием жестокого пулеметного огня наши саперы поспешно чинили мост, должно быть, взорванный при отступлении, и как в глубине ущелья, над которым еще стояла нежная утренняя дымка, маленькие фигурки бегали, ложась и прячась за камни.
Это тоже были наши, обходившие румынские позиции слева, и румыны, без сомнения, не видели их, потому что били совсем в другую сторону — туда, где стягивались, готовясь переходить через восстановленный мост, наши части. Без сомнения, это и был главный план — подняться по крутому тупику ущелья и неожиданно ударить на румын с левого фланга...
Ровно в шесть мы начали обстрел. С полчаса мы ходили вдоль берега, дразня «скрипачей» или, вернее, не столько дразня, сколько рассчитывая, что они первые откроют огонь и тем обнаружат свои батареи. Но они молчали. Тогда заговорили мы. Апостоли скомандовал:
— Пеленг сто тридцать. Прицел восемьдесят два.
И первый залп наших пушек ударил по «скрипачам». Наши в ущелье упрямо шли вперед — и даже отсюда, за милю, видно было, как это трудно!
Таща на руках пулеметы, почти по отвесной стене они поднимались все выше — туда, откуда падал маленький белый водопад, превращаясь внизу в блестящую на солнце горную речку. Это было здорово, что румыны не видели их! Впрочем, они и не могли ожидать, что наши полезут на эту стену, да еще потащут с* собой пулеметы.
И вдруг что-то произошло. Заработали румынские минометы, и первые же мины стали рваться в ущелье. Недолет, перелет, опять недолет! Наконец мины ударили прямо в тупик и, должно быть, наделали немало беды, потому что большие осколки камней высоко полетели в воздух.
Я слышал, как кто-то на мостике сказал с досадой: «Заметили!»
И это слово мигом обошло весь корабль.
Да, заметили. Откуда-то корректировали стрельбу. Откуда?
Конечно, с крыши домика, который стоял так удобно для румын и так неудобно для
наших! Только с крыши домика можно было видеть, что делается в ущелье — и то не на дне, а приблизительно с трех четвертей подъема.
Наш командир подозвал Апостоли, и мы все внизу, у орудий, сразу поняли, что он сказал ему, показав на домик.
Апостоли вернулся. Твердо ступая, он подошел к нам и отдал команду:
— По дому на холме. Фугасным. Орудия зарядить.
Секунда, вторая, третья.
— Залп!
Первые снаряды легли немного правее, но Апостоли исправил прицел, и со второго залпа мы попали прямо в красную черепичную крышу. Все было кончено, но для верности Апостоли скомандовал еще один залп, и столб черного пламени поднялся над домом. ..
Я посмотрел на Апостоли: у него было бледное, нахмуренное лицо — лицо человека, который лишь мучительным усилием воли заставляет себя двигаться, говорить и думать. Прежний румяный мальчик исчез — перед нами был человек, перенесший все самые смертные муки, самые горькие сомнения. Как будто десять лет прошло за немногие минуты ооя — десять лет, полных труда, забот и страданий. -
Это был дом, в котором он родился и вырос, в котором еще так недавно он был свободен и счастлив. Он не знал, успели ли покинуть этот дом его близкие — самые близкие люди на свете. Но высокое чувство владело им в эти минуты, чувство, которое поднимает душу и делает человека способным на подвиг. Это чувство — сознание воинского долга — решило в нем мгновенную трагическую борьбу и сделало его героем...
К полудню румыны были выбиты, и наши заняли верхнюю дорогу. Разумеется, от белого домика с черепичной крышей ничего не осталось. Но обитатели его оказались живы. С началом боя они тайком от румын выбрались через окно и спустились вниз, к морю.
Очень странно, ио они были первые люди, которых мы встретили, высадившись на берег.
На другой день мы принимали стариков Апостоли на корабле. Это были прекрасные старики — папа, похожий на матроса времен севастопольской обороны, с густыми седыми усами и подусниками, и полная добродушная мама.
Жена тоже была симпатичная. Кстати, она успела за время своего плена узнать много интересного, и вечером мы слушали ее доклад «о румынской армии в моральном и материальном отношениях».
ПРОТАСЬ
ЕВ
Б. КАЗАНСКИЙ
Рисунок Н. Былъева
Кажется, пет па свете скучнее профессии счетовода. Знай, сиди за канцелярским столом, составляй ведомости да щелкай па счетах. Цифры, цифры, н больше ничего! Сухое, унылое занятие. Оно может подавить самого пылкого, даже буйного человека. Ни наорать, кажется, человек пе в состоянии, пи размахнуться, пи захохотать громко. А уж на войне что это за фигура — можно себе представить! Так рассуждали многие у пас в дивизионе.
И действительно, как пришел наш Протасьев на батарею, так все заулыбались. А наш дальномерщик сразу определил:
— Видать, что счетовод.
Такой он был несуразный па батарее. Па орудия оп как будто и смотрел-то со страхом, — глянет искоса и отвернется, и опять глядит, точно тянет его к ним против воли. И в разговорах также — слушает внимательно, даже вставит бывало свое замечание — и дельпо, и кстати, и тут же словно устыдится и уставится куда-то в сторону, а то и зевнет. И вообще был оп как деревянный, неловкий, всегда как бы сконфуженный. В особенности, когда приходилось иметь дело с орудием или приборами. Лицо его тогда то краснело, то бледпсло и принимало напряженное выражение. Боялся? Пет, страха в нем не
замечали. Ни пули, пи бомбы пе производили на пего . видимого впечатления. То ли был он уже ко всему равнодушен, то ли нервничал, да держал себя крепко в руках.
— Скучает наш счетовод, — говорили у нас, —’ неловко ему на воздухе, под открытым небом, среди пушек, непривычно.
Понятно, его и взяли па батарею за математику — расчеты, вычисления делать. В этом оп был мастер, работал быстро и точно.
— Сила профессии. Он и в разгаре боя пе собьется со рчета, — авторитетно говорил дальномерщик.
II когда заболел наш старший плапшетист, все признали правильным, что Протасьева назначили заменить его у командирского планшета. Кажется, скажи ему в самом крепком сне высоту и угол, и он сейчас же, не просыпаясь, скажет скорость вражеского самолета.
— Цифры — это его стихия, — говорил дальномерщик.
И мы даже гордились нашим Протасьевым.
— Вот и счетоводство — уж на что канцелярское занятие, и то па войне преображается.
Батарея, особенно зенитная, в сущности, слепа, как > гоголевский «Вий». И дальномерщик, и угломерщик
7
хоть и видят самолет, да. не там, где его может встретить разрыв снаряда. Зенитная батарея должна пе видеть, а предвидеть это место встречи, а это делается не глазом наблюдателя, а расчетом па планшете. И наш Протасьев тут делал чудеса. Прямо надо сказать, батарея наша получила свои отличия и была первой в дивизионе не только потому, что искусен был наш командир, — другие были пе хуже, — а потому, что нигде, кроме как у нас, не был такой искусный плапшетист.
Просто знаменитым стал наш плапшетист. «Маг и волшебник, — говорили ему, — предсказатель будущего».
Оп, видимо, смущался этим и хмурился. Казалось, ему бы радоваться, что так разворачивается скромное его занятие, а оп как будто все силился сдержать, подавить себя. Видно, такая уж профессия счетовода тихая.
По какая в Протасьеве сила скрывалась, мы поняли, только когда шрапнель разбила планшет и оторвала ему два пальца. Всякий бы потерялся хоть на минуту, отскочил бы невольно, вскрикнул. А Протасьев лишь задержался с подачей высоты ровно па полторы секунды. Командир следил в это время за стрелкой секундомера и только успел оглянуться, пе убит ли Протасьев наповал, как тот уже крикнул: «Сорок!»
— Браво, Протасьев! — воскликнул командир и дал команду.
Все мы, если бы пе дорога была каждая секунда, закричали бы ему «ура». Это умственное мужество восхитило пас больше, чем буйная отвага кавалериста, лихо рубящего врага па всем скаку, или геройская ярость летчика, таранящего вражеский самолет. Здесь пе было того, что называется «геройством», пе было «подвига», о котором пишут стихи и поют песни, — так просто, по-деловому все произошло.
К вечеру случилась катастрофа. Батарея паша была укрыта и замаскирована мастерски. Ни блеска выстрелов, ни дымка нельзя было разглядеть с воздуха. Даже звук залпов скрадывался и рассеивался расположенной впереди складкой поверхности, поросшей кустарником. Несмотря на все старания, неприятельским наблюдателям пе удавалось обнаружить расположение нашей батареи. И в этот день артиллерия противника усиленно стреляла, обшаривая окрестности вслепую, чтобы пас уничтожить и открыть путь своим штурмовикам. Трижды уже летели грозные самолеты, за которыми стлались по земле, как их тени, темные тапки. И трижды открывала губительный меткий огонь паша батарея, сбивая самолеты п калеча тапки, сама оставаясь невидимой. И снова в бессильном бешенстве шарила снарядами слепая артиллерия вокруг батареи-невидимки.
Это нс могло длиться без конца. Раньше или позже батарея попала бы под обстрел. По такой слепой обстрел пе обязательно означает разгром. А тут произошел просто несчастный случай. Немцы били тяжелыми снарядами методически, по квадратам. Подходила очередь и нашему квадрату. Командир, чтобы
сохранить людей от бесполезной гибели, отдал приказ — всем в укрытие. Вдруг раз за разом два снаряда попадают в наш дот. Командир батареи, помощник командира, четыре командира орудий — весь помадный состав — выходят из строя — кто убит, кто ранен, кто оглушен. А самолеты и тапки продолжают надвигаться.
Представьте же наше положение, паше отчаяние. Орудия целы, и люди есть, по некому командовать, некому направить залп.
А самолеты приближаются. Еще несколько минут, и они забросают бомбами наши части и проложат путь танками в тыл нашим войскам. Мы скрежетали зубами от бессильной ярости.
И вдруг голос, которого никто не узнал, дает команду:
— Батарея к бою! За родину! Пе пройдут фашисты к пашей батарее! Слушай команду!
Что это? У планшета стоит Протасьев. Пет, не храбрый счетовод, пе чудесный предсказатель, не скромный герой. Стоит совсем другой человек — лицо его дышит энергией, глаза сияют, рот полуоткрыт.
Полным, командирским голосом оп дает схему стрельбы:
— Дальномер, угломер, давай отсчет по левому самолету! — командует оп.
— Есть! — отвечают певольпо-послушпые, бодрые голоса.
— К орудиям!
А мы, вместо «есть», орем, как мальчишки: «Ура Протасьеву!»
— По левому самолету, высота двадцать четыре — пятьдесят, сорок влево, беглым огнем, два патрона! — командует оп за командира батареи. И в голосе его звучит упоение, от которого грозным весельем закипает у пас душа.
— Есть! — радостпо кричим мы.
А оп уже продолжает:
— Давай отсчет по среднему!
У пего пет секундомера, оп следит за временем по собственному пульсу. И ровно через десять секунд командует: «Огонь». Это за командиров орудий.
Четыре выстрела сливаются в один. Через шесть секунд опять — «огонь» и залп.
Левый самолет вздрагивает, крепится, клюет посом и падает. Средний делает крутой вираж и медленно снижается. Начинают грохотать и паши противотанковые орудия. Вражеские штурмовики резко пикируют и рассеиваются. Лишенные поддержки, тапки останавливаются и начинают отступать. Шесть из ппх, подбитые памп, ерзают па месте. Протасьев должен скомандовать «стоп». Вся батарег. глядит па пего, и вдруг, как один человек, бросается к нему. Оп шатается и падает.
Оп очнулся в госпитале — командиром батареи.
— Двадцать лет я спал, — сказал оп. — И мне спилось, что я счетовод. А па самом деле я всегда был командир батареи. Только понял я это, лишь когда скомандовал:
— К бою!
И. ВСЕВОЛОЖСКИЙ
Рассказ старшины Катышева
Рисунок Б. Семенова
Я — кок. На морском языке это означает повар. Служу на большом корабле. Должен я накормить всех: артиллеристов, сигнальщиков, рулевых, машинистов... Конечно, одному это не под силу. Я командую четырьмя камбузами (так у нас называется кухня) и девятью коками. И я ношу командирскую форму, потому что я — старшина.
В ученье, в бою не легка работа команды. Людей надо хорошо накормить рано утром после физкультурной зарядки. Их надо хорошо накормить в полдень, когда сыграет горнист на обед. Их надо накормить вкусным ужином после боевого дня.
У нас на флоте любят хорошо и разнообразно поесть. Если я в обед приготовлю борщ со сметаной и котлеты с гречневой кашей, то на ужин угощу вкусным картофельным супом и макаронами с мясом.
А на завтра придумаю что-нибудь новое...
И меня все уважают.
Когда я выхожу на бак покурить, каждый угостит меня самой лучшей папиросой.
— А, товарищ Катышев, — говорят, — как твои коки поживают?
А как мои коки поживают? Мои коки поживают хорошо. Они — отличники не только по поварскому делу. Они отличники и боевой подготовки. Ни один из них не ударит в грязь лицом, если его поставить к орудию. Я сам долгое время был приписан к первой батарее. И, как сыграют бывало боевую тревогу, скидываю куртку и колпак и спешу к третьему орудию. Был я установщиком прицела.
А теперь камбуз — мой боевой пост. Питание корабля — это тоже боевая часть. Когда наш корабль в бой с белофиннами шел, вызвал меня командир и сказал:
— Товарищ Катышев. Мы в бой идем. Приготовьте самый вкусный, сытный ужин!
— Есть, самый вкусный, самый сытный ужин!	о
Взял линкор курс к финским берегам, а я -взял курс на камбуз. Пятеро из команды разошлись к орудиям угощать врага горячими зразами, ну, а нас на камбузе осталось всего четверо. Мы — давай нажимать. Картофель начистили, мясо вымыли, а сами думаем: как-то товарищи там? Погода наверху скверная: мороз, шторм; палубу ледяной водой заливает. И вот услышали мы грохот. Это наши начали стрелять. Очень хотелось выйти посмотреть, как там идут дела.
Но бросить свой боевой пост мы не имели права. Так весь бои — он продолжался час сорок минут—в камбузе ужин готовили да всё прислушивались, что наверху делается.
Зато как разгромили бойцы финскую батарею и пришли в кубрики — пожалуйте ужинать: тушеное мясо с жареным картофелем и сытные суточные щи! •
Поблагодарили нас краснофлотцы, очень одобрили ужин.
Поблагодарил и командир корабля: за расторопность и приготовление ужина во время боя.
И служу я, старшина коков, теперь дальше. Мне смешно вспомнить, как пришел я в первый раз на корабль, всему удивлялся — и мачтам и пушкам, как первую вахту на камбузе стоял.
А прошло три года — приехал Ворошилов, с нами в поход пошел. Собрал я на поднос краснофлотский обед, понес к нему в каюту.
Ворошилов пожал мне руку, обо всем расспросил: кто я, откуда, давно ли служу, нравится ли служба? Пообедал и в книге записал:
«Коки линкора «Октябрьская Революция» свое дело знают и относятся к нему добросовестно. Спасибо кокам за отличное приготовление пищи!»
И народный комиссар товарищ Кузнецов тоже меня за обед хвалил.
Свою боевую часть — питание — я держу в полном порядке.

105-й разъезд
Д. БРОДСКАЯ и А. ГОЛУБЕВА
Ранним утром Надюшка вышла на порог будки и, дожевывая кусок хлеба, оглянулась по сторонам. Солнце стояло уже высоко. Деревянные стены будки, недавно выкрашенные в серый цвет, блестели словно мокрые, и особенно резко выделялась на них большая белая цифра 105. Эту цифру девочка привыкла видеть с самых малых лет, и ей казалось, что она составляет такую же неотъемлемую часть ее жизни, как сама будка стрелочника, как это железнодорожное полотно со стальными рельсами, убегающими вдаль.
Надюшка подошла к огородным . грядкам. Как хорошо у них нынче все растет! Темнозеленые кустики картошки густо покрыты белым цветом; раскачиваются на солнце тугие, точно резиновые стрелы лука; огурцы расползлись во все концы, цепляясь нежно-зелеными усиками за тонкие стебли укропа.
Надюшка прогнала квочку с цыплятами, клевавшими салат, и, выдернув из грядки молодую морковку, присела на скамейку. Перед самым отъездом на фронт отец сколотил специально для нее эту низенькую соснову1р>ска-мейку.
Он поставил ее под яблоней и сказал:
— Вот тут, дочка, будешь сидеть в холодке и книжки читать..
Надюшка обтерла морковь ладонью и только собралась запустить в нее зубы, как из оконца выглянула мать.
— Чего ж ты сидишь? Я думала — ты уж полдороги прошла! Беги скорей! Коленька плачет, да и мне к поезду скоро выходить.
Надюшка засунула морковку в рот и поднялась со скамьи. Через минуту она уже шагала по шпалам. Откинутые назад светлые, легкие, как пух, волосенки развевались за ее плечами. Быстро мелькали маленькие босые пятки, испачканные смолой. В кармане выгоревшего ситцевого платья подпрыгивал стеклянный пузырек.
Не успела Надюшка дойти до маленького мостика, как до ее слуха донесся далекий, словно подземный гул. Идет поезд. Почтово-
Темой <105-го разъезда> послужил рассказ одного из железнодорожников о случае, бывшем на Псковском направлении.
Благодаря героическому поступку одиннадцатилетней девочки было предотвращено крушение и задер-каны диверсанты, высадившиеся в этом месте.
Рисунок В. Лебедева
му еще рано, (скорый прошел полчаса назад, — значит, опять воинский эшелон.
Гул нарастал. Надюшка сбежала с насыпи вниз, на узкую тропку, где росло много ромашек. Только она нарвала букет, как показался поезд.
Сперва с ревом промчался паровоз. На миг мелькнули его огромные колеса с красными спицами и черное потное лицо кочегара. Потом потянулись вагоны-теплушки, где в раскрытых дверях, свесив ноги вниз, сидели красноармейцы. Одни из них играли на гармошке, другие пели. Прошло несколько вагонов с лошадьми. Промелькнули конские головы, лоснящиеся лошадиные спины, груды новых кожаных седел, сложенных кучами на полу.
Надюшка стояла внизу, под насыпью, и, задрав голову, размахивала букетом.С таким же вот эшелоном уехал недавно ее отец. Он уже две недели воюет с фашистами, а эти едут ему помогать. Эх, добросить бы до них букет!
Бойцы улыбаясь махали светлоголовой девочке. Один из них что-то кинул. К ногам Надюшки упали четыре баранки, нанизанные на веревочку. Она подняла их, не успев даже заметить, кто бросил ей этот гостинец. Мимо, грохоча колесами по мостику, уже мчался последний вагон, на ступеньках которого стоял повар в белом колпаке.
Надюшка надела бечевку с баранками на руку. Они были сухие и щелкали, как каменные. Сгрызть одну? Нет, надо раньше показать маме.
Девочка свернула в лесок. Теперь только пройти холмы, а там на опушке домик дяди Гриши, лесничего. Она войдет в маленькую прохладную комнатку лесничего, где все стены завешаны пучками сушеных цветов и лекарственных трав, и скажет лесничему, как учила ее мать:
— Здрасте, Григорь Иваныч, мама просила — дайте нам немножко камфарного масла: у нас Колюнька животом мается.
Лесничий, высокий усатый старик в полотняной блузе, откроет свою аптечку, устроенную в голубом фанерном ящике, нальет пузырек и строго спросит:
— Ну как, Надежда, у вас на сто пятом? Справляетесь?
— Справляемся,—скажет она.
— То-то же! А меду хочешь?
10
И лесничий даст ей кусок хлеба, намазанный душистым липовым медом.
Так думала Надюшка, пробираясь лесом по чуть приметной тропинке между холмов, заросших вереском и брусникой. Было жарко. От горячего смолистого запаха хвои немного кружилась голова. Хорошо бы сейчас улечься на мягкий мох и лежать, закинув голову, глядя в далекое небо, туда, куда тянутся эти прямые, как свечи, красные стволы сосен.
Но некогда ей в лесу полеживать: дома больной братишка ждет.
Надюшка поднялась на холм. Вот внизу и домик лесничего. Блестит на солнце железная красная крыша, из трубы вьется дымок. Значит, Григорий Иванович дома.
Продравшись через заросли дикого шиповника, девочка услышала голоса. В маленьком дворике, отгороженном от леса жердями, стоял к ней спиной незнакомый человек в военной форме и в металлической каске. Он наклонился над большой бесформенной кучей светло-желтой материи и распутывал какие-то длинные веревки.
Рядом с ним у крыльца Надюшка увидела старика-лесничего, привязанного к стволу липы. Рубаха на нем была разорвана, один глаз запух, и по щеке струилась кровь.
«Немцы», подумала Надюшка.
У девочки от страха похолодели руки.
Немцев было трое. Тот, который складывал парашют, и еще два, разбиравших на крыльце какой-то странный черный ящик.
— Развяжите! Разбойники проклятые!—стонал лесничий.
«Что же я стою! — спохватилась Надюшка. — Надо скорее бежать за людьми».
И, раздвинув кусты, она бросилась бежать, не обращая внимания на колючки шиповника, царапавшие ее плечи.
Не переводя дыхания, она взлетела на высокий холм и здесь на минуту остановилась. Куда бежать? Домой? Нет, мама одна с немцами не справится, — лучше бежать на станцию: там людей много.
И Надюша помчалась во всю прыть, спотыкаясь о корни деревьев и скользя босыми пятками по сухой сосновой хвое.
Ей все еще виделся старик-лесничий с окровавленным лицом, со страшным запухшим глазом. Неужели он умрет, не дождавшись помощи?
Вот уже железнодорожное полотно. Нестерпимо блестят на солнце рельсы. Горячий песок обжигает босые ноги, деревянные шпалы накалены, как металл.
До станции еще добрых пять-шесть километров. Бежит Надюшка, жмурясь от солнца, которое слепит ей глаза. На левой руке раскачиваются и пощелкивают сухие баранки. Губы
пересохли, хочется пить, а полотно тянется без конца, и такое оно длинное, словно упирается прямо в горизонт. Кругом ни души. И вдруг среди тишины жаркого полдня — оглушительный взрыв.
Далеко впереди, где-то возле Спасова ручья, над полотном взметнулось облако черного дыма и во все стороны фонтаном разлетелись камни и песок.
Она остановилась. Дорогу взорвали! Первой мыслью было бежать домой, рассказать матери о всех событиях этого страшного дня. Надюшка повернула назад, сделала уже несколько шагов — и остановилась. В тринадцать двадцать пройдет скорый, а до него могут проследовать и воинские эшелоны. Могут погибнуть тысячи людей. Она снова повернула на станцию.
Вот уже совсем близко место взрыва. Развороченное полотно, изуродованная огромной воронкой насыпь, торчащие из земли обугленные шпалы. Здесь нельзя было пройти. Девочка сбежала на тропку и тут заметила удаляющуюся в елышк фигуру человека. Это был милиционер.
— Дяденька! Дорогу взорвали! — звонко крикнула Надюшка ему вслед. Человек оглянулся. Девочка увидела незнакомое искаженное злобой лицо. Прозвучал выстрел, и Надюша упала, чувствуя сильную боль в ноге.
//
Она лежала ничком на траве, плача от боли и от испуга. Нет, это не милиционер. Милиционер не мог в нее выстрелить! Это тот, кто взорвал путь!
Она долго не решалась взглянуть на свою правую ногу. От нее, наверно, уже остались одни обломки или вся нога в сплошных ранах.
Всхлипывая, она попробовала пошевелить пальцами и наконец осмелилась посмотреть. Пальцы шевелились, и нога была на своем месте. Только над коленкой темнела маленькая кровоточащая ранка, и подол платья был рассечен пулей.
Сможет ли она теперь добежать до станции? Она встала и, прихрамывая, сделала несколько шагов. Больно, но ходить можно. Надо бы только перевязать рану!
Надюшка стащила с себя платье, сняла рубашонку и, сложив ее втрое, обвязала ногу.
Теперь итти, скорей итти!
Она уже не думала о лесничем. Если она не поспеет во-время на станцию, все поезда пойдут под откос. Надюшка представила себе, как, кренясь на бок, валится паровоз, а затем падают опрокинутые вагоны, кричат люди, стонут раненые лошади ...
И она заковыляла так быстро, как только позволяла ее раненая нога. Но через полкилометра пришлось остановиться, чтобы перевернуть намокшую от крови повязку.
Тут Надюшка и обнаружила, что баранок нет. Очевидно, она обронила их там, у Спа-сова ручья, когда упала. Подумать только, что она не успела съесть еще ни одной баранки! Но возвращаться назад не было ни времени, ни сил. •	‘
Вздохнув, она потащилась дальше. Теперь она шла все медленнее и медленнее, но все же подвигалась вперед, плача и оставляя за собой на песке темные пятна крови. Наконец она упала, в глазах мелькали красные круги, в ушах звенело. И вдруг ей послышалось, что где-то далеко-далеко идет поезд.
Надюшка собрала последние силы и поползла по шпалам на четвереньках. Теперь уже не только босые пятки ее, но и руки были испачканы смолой. Пот капал с ее лба и смешивался со слезами.
— Ой, мамонька! Не успею! Не успею ... — повторяла она в отчаянье.
Ее подбородок чуть не -касался земли, pot был полон песку, в глазах мелькали бесконечные шпалы.
— Девочка, что с тобой? — раздался совсем близко над нею крик.
Надюшка подняла голову.
Навстречу ей бежал смазчик Никаноров с куском грязной пакли в руках.
— Батюшка, да это никак Надюшка со сто пятого.
Смазчик поднял ее с земли.
— Около Спасова ручья путь взорван. Дядю лесничего немцы к дереву привязали! — хрипло сказала Надюшка.
В маленькой, закопченной паровозным дымом комнатке блокпоста, куда принес Никаноров Надюшку, ее уложили на лавку, напоили, перевязали ногу. Сразу же позвонили на станцию. Поезда были задержаны, отряд железнодорожников и красноармейцев отправился прочесать лес.
Надюшка лежала на заботливо подостланной кем-то тужурке. Над головой ее висел плакат с большими, четкими буквами: «Транспорт — родной брат Красной армии».
Она дремала, слыша сквозь сон, как выходят и входят люди, разговаривают, кричат по телефону: «Сортировочная! .. Депо! .. Эй, Сортировочная! ..»
Весь этот шум прорезывался далекими гудками маневрирующих паровозов.
Вдруг дверь распахнулась, и девочка услышала встревоженный голос матери:
— Девчонка моя тут?
— Тут я!—закричала Надюшка, вскочив с лавки, но тут же, ахнув, подогнула больную ногу.
Мать присела на лавку л прижала к себе Надюшку.
— Я уж думала — ты под поезд попала! А ты во у меня какая ...
Надюшка уткнулась носом в широкую материнскую кофту, в то место, где из кармана торчали свернутые трубкой цветные флажки, и смущенно пробормотала:
— Маманя! А я ведь камфарного масла не принесла. Там немцы были ...
И, вздохнув, добавила:
— И баранки тоже потеряла.
ПОДВОДНАЯ АТАКА
Рассказ Героя Советскою Союза капитана 3~ю ранга А. М. КОНЯЕВА
Суровое дыхание осени уже сковывало море. С каждым днем пленка, затягивавшая гавани и бухты, становилась толще. Только вдали от берегов рушились, сталкиваясь, тяжелые волны.
Паша подводная лодка получила приказ командования обследовать судоходный район Балтики и прекратить движение вражеских транспортов.
Мы шли под водой в районе маяка Б ... Море здесь бурно и неприветливо.
Медленно поворачивая окуляр перископа, наблюдатель до боли в глазах всматривался в горизонт, но, кроме белых пятен льда и пены, па волнах ничего пе мог заметить.
Вдруг в зеркале окуляра, разграфленного пунктиром (для штурманских расчетов), возникли узкие струйки, похожие на растекающуюся ртуть.
— Дым на горизонте! — закричал наблюдатель, и по отсекам побежало, передаваясь из уст в уста, долгожданное:
— Дым па горизонте!
Все мы пе спали уже несколько ночей, ожидая встречи с противником. П вот сейчас, при скверной видимости, при большом сопротивлении волн, нам предстояла эта встреча.
Я быстро подошел к перископу.
— Не дым, а дымы на горизонте. Там несколько кораблем!
Немедленно я приказал итти па сближение.
Через несколько минут мы вышли па боевую дистанцию. Уже ясно был виден корпус головного корабля. В кильватер ему шли еще четыре, а несколько поодаль следовал и еще один — шестой.
Первый корабль — мелкосидящий и хорошо вооруженный — представлял плохую цель для торпедирования в штормовую погоду. Волна может приподнять его корпус па гребне, и тогда торпеда пройдет под килем
За мелкосидящим кораблем шли три до отказа нагруженных транспорта, потом небольшой сторожевик и, наконец, шестой ...
Трудно было оторваться от окуляра, который начал затуманиваться от моего дыхания. Я внимательно изучал контуры всех кораблей, чтобы выбрать наиболее серьезного противника.
Шестой корабль был крупным, хорошо вооруженным судном. Несомненно, на борту его и в трюмах находился солидный груз.
Если потопить сторожевик, то этот корабль попытается таранить пашу лодку, а потом он и сам сможет довести караваны к месту назначения. Топить небольшие транспортные суда, — тогда в бои с памп вступят и сторожевик, и большое судно.
Я принял решение.
— Надо топить шестой, — сказал я своему помощнику Тархнишвили.
— Точно, — радостно сказал оп.
— Боевую тревогу!
Мгновенно в отсеках задребезжали звонки.
Переборки задраены. Команда стоит на своих ме-' стах, и мы выходим на боевую позицию в нескольких кабельтовых от судна.
Па секунду, пе более, поднимаю перископ. Лишняя секунда под перископом может оказаться роковой: враг заметит лодку, и тогда ...
По этой секунды достаточно, чтобы определить хотя бы примерно размеры обреченного корабля. Его водоизмещение пе меньше восьми тысяч тонн.
Дистанция хороша.
— Разворот на носовые аппараты!
— Есть!
Еще на какую-то долю еекунды подымается перископ. Залп должен быть точным, несмотря па сильную волну. Перископ убран.
13
3
Корабль стал медленно погружаться.
— Залп!..
Отдав команду, я машинально взглядываю па судовые часы.
Толчок! Это из аппарата выскочила торпеда. Лодка от толчка зарывается носом. Силон волпы ее выбрасывает па поверхность, рубка па мгновение показывается над водой; торпеда, чертя пенистый след, скользит к цели.
Дальше я могу только предполагать. Перископ убран.
Торпеда, наверное, уже совсем близко, ее, несомненно, заметили, по поздно. Судно пе успеет увильнуть.
Как медленно идут секунды после* выпуска торпеды! .. По всем расчетам, взрыв должен произойти через трп секунды. Неужели они успели переменить курс?
Я знаю, что это невозможно, по сомнения пе оставляют пи мепя, пи торпедистов.
Мы па большой глубине, и давление воды все увеличивается. Приготовлены клинья для заделки пробоин. Мало ли что может произойти, когда пас начнут забрасывать глубинными бомбами.
Прошли три секунды .. .
— Неужели? Неужели успели изменить? ..
По вот раздастся глухой удар, словно кто-то швырнул в борт лодки булыжник.
— Товарищ командир, разрешите доложить: слышен взрыв торпеды.
— Есть! — отвечаю я и опять смотрю па судовые часы: четыре секунды. Пу да, ясно. Одна секунда па прохождение звука.
Хоть па мгновенье поднять перископ, чтобы своими глазами увидеть, как погружается, черпая рваным бортом воду, вражеский корабль. По ведь всплыть сейчас — это значит обнаружить себя.
Над нами слышится шум винтов корабля.
Рубка пашей лодки показалась над поверхностью всего па момент. Мы тут же погрузились, по сторожевик успел обнаружить пас и погнался за памп.
Лодка вздрагивает от взрыва глубинной бомбы,
раздавшегося совсем близко. Неприятельский сторожевик начинает прочесывать глубину.
Стремительным маневром поворачиваем па порд, потом па ост, опять па порд, па зюд! .,
Лодка идет зигзагообразным курсом, кружится над водой, опа пе дает противнику настичь себя.
Бомбы взрываются па различных глубинах. П грохот раздается справа, слева, под лодкой, а временами где-то в стороне, ниже киля.
— Плохо бомбят, — язвит лейтенант Покровский, и белофинны, словно услышав его насмешку, бросают бомбы повышенного действия.
Лодка сотрясается. Лампочки, мигпув красноватым огоньком, гаснут. Включается вспомогательное аварийное освещение.
— Бомба! Еще бомба!
Лодка накреняется (взрыв произошел совсем близко). С жалобным звоном осколки лопнувшего зеркала рассыпаются по полу.
Моторист рассеянно вытирает лицо грязной ветошью, потом проводит ею по рукоятке управления и снова вытирает пот.
Уходим па глубину. Легкий толчок. Коснулись грунта. Глухо слышится шум винтов кораблей, обыскивающих море. По пас не так-то легко найти!
— Взрыв глубинной бомбы с правого борта! — поступает донесение из носового отсека.
— Пе беспокоить по пустякам, — отзывается Тархпишвили, — докладывайте только о пробоинах!
Я сам обследую лодку. Воды нигде пе видно. От сотрясения при взрывах глубинных бомб могли разойтись заклепки. По пет, все в порядке. Пашу лодку можно повредить только метким прямым попаданием.
Приказываю выключить все шумы.
Теперь лодка лежит в подводной бухте па большой глубине. След ее потеряп.
Бомбить наконец перестали.
Шум винтов над лодкой тоже постепенно стихает.
Все-таки, потопили мы вражеский корабль или пе потопили? Взрыв произошел своевременно, цель была
14
выверена, не могло быть более удачной цели... Но хочется своими глазами увидеть плавающие в море обломки.
Катера противника больше не дают о себе знать, во всплыть пам нельзя. Даже здесь, па глубине, можпо составить некоторое представление о разыгравшемся шторме. Лодку болтает, как пустую жестяпку.
Все же решили попробовать. Поднялись.
Когда краснофлотцам ценой невероятных усилии удалось наполовину раскрыть люк, в горловину хлынула вода и захлопнула крышку люка.
Пришлось снова опуститься и лечь па грунт.
Прошло еще несколько часов. Иссякла зарядка аккумуляторов, экипаж действовал в полной темноте. Выделяемая при дыхании углекислота стала ощутительнее. Усилилось сердцебиение.
— Нужно наверх, — решил я.
С двадцатиметровой глубины лодку вышвырнуло па поверхность. Дважды захлопывали волны отдраенный люк, п только в третий раз, поставив лодку наперерез волнам, мы убедились, что люк больше пе захлопнется.
Пустынное разъяренное море! Грохот сталкивающихся воли, свист ветра, рваные облака, несущиеся по вебу. Двадцать один градус мороза! Кипящие волны, рушась на палубу лодки, застывают.	•
Экипаж заряжает батареи. Еще неизвестно, что предстоит в ближайшие часы. По внезапно работа прервана. Волна снова захлопнула люк. Теперь его открыть почти невозможно. Примерз. И чем дольше он будет оставаться закрытым, тем крепче будет примерзать.
Отеплили его паяльными лампами и вновь открыли.
Стоять, па мостике невозможно. Через рубку бьет волпа, и одежда превращается в несгибаемый ледяной паицырь, который давит па плечи и на грудь, пе давая дышать.
В перископ были видны корабли, ..
В поисках спокойной воды, проблуждали всю почь.
Волнение сносило лодку па юг, поэтому мы сильно уклонились от первоначального курса.
Убедиться собственными глазами в том, что мы потопили врага, теперь уже пе было никакой возможности. Слишком много миль пройдено от места боя. Каждое воспоминание об этом вызывало досаду. Но нужно бы-яо думать о дальнейшем продвижении вперед.
Кругом расстилался блинчатый с разводьями лед, переходивши! в сплошной.
Я посмотрел па приборы. Что за чертовщина! Лодка двигалась, по стрелки на циферблатах распределительного щита не вздрагивали. Непонятно!
Согнутым пальцем стукнул по стеклу. Стрелки пе подвинулись пи па одно деление: они замерзли.
И опять краснофлотцы паяльными лампами отогревали приборы, смазывали соляром, обливали кипятком механизмы орудий и выбивали молотками кус< ни льда из стволов.
Вскоре путь лодке преградил тяжелый сплошной лед.
Я решил итти подо льдом. Лодка, медленно форсирующая лед, представляла собою отличную мишень для самолетов.
Опустились под лед. Шли вслепую, определяя курс по приблизительным расчетам.
Так дошли до минных полей. Дальше под водой двигаться было нельзя. Мины плавали в нескольких сантиметрах от бортов.
Когда же понадобилось-всплыть, то оказалось, что над нами прочный потолок льда.
Первая попытка проломить этот потолок пе удалась. Вторая также.
Тогда освободили все балластные цистерны. Давление па потолок усилилось. Наверху захрустела, заскрежетала ледовая броня, затем что-то звякнуло, словно разбили огромную театральную люстру, п лодка вышла на поверхность.
Опять долго не могли рас
крыть люк, опять отеплили его и, надавив длинными брусьями, распахнули.
Рубка оказалась заваленной льдинами, поднятыми лодкой. Толщина льдин доходила до двадцати сантиметров. Все штурманские приспособления погнуло льдом, а многие сорвало.
Радист Ступил устроил временную аптеппу из шеста и проволоки. Наверное, первая радиоустановка Попова была совершеннее этого походного сооружения.
Замерзший перископ больше походил па водосточную трубу, чем па оптическое приспособление...
Мы подходили к базе. В морозном воздухе уже слышно было громыхание цепей па «Полярной звезде». Корабли, стоявшие в порту, приветствовали нас световыми сигналами.
 .Стоя в рубке, мы старались пе смотреть друг на друга; каждый думал только об одном: а вдруг произошел промах! Вдруг паша торпеда прошла под килем судна в то время, как волна приподняла над морем подводную часть корабля! . . Да, да, это вполне возможно. Какими же глазами мы будем смотреть на товарищей! Хуже всего эта неизвестность. Скорей бы прийти. Командование, наверно, уже знает.
В порт входила, вернее вползала, гигантская ледяная ящерица, земноводное, покрытое толстой броней льда.
Вот уже осталось несколько метров до пловучей базы подлодок. Уже видны улыбающиеся лица товарищей.
Брошен трап. Я выхожу па палубу базы и рапортую о прибытии.
— Разрешите спросить, товарищ командир ...
— Я знаю, о чем вы хотите спросить, — улыбаясь отвечает командир соединения.
Пауза. Как опа долго длится!
— Вы потопили финский корабль водоизмещением в десять тысяч тонн. О его гибели мы получили известие от летчиков, а, кроме того, белофинны по радио передавали об этом своему командованию.
Мы вздохнули. Вздохнули все одновременно. Значит, попали. Пу, да иначе и пе могло произойти: все было точно выверено!
В ту зиму мы еще нс раз п пе два отправлялись в такие походы. Пе одпа наша торпедная атака запомнилась белофиннам, по обо всем сразу пе расскажешь.
Записал Юрии Инге,
1
В бой пойдем!
Я не выйду вечером На зеленый луг. Я не буду песнями Веселить подруг. Спрятался за речкою Утомленный день. Закачалась по ветру Пыльная сирень. Облаками белыми Небосвод покрыт. По дороге слышится Перезвон копыт. С боевой винтовкою Я уйду на фронт, В край, где дымом стелется Черный горизонт!
Я не выйду вечером На зеленый луг. Соберите, юноши, Девушек-подруг.
В бой пойдем За светлые Пашни и луга, Разобьем по косточкам Лютого врага.
Саша Соколовский,
Ты хочешь летать.
Я плавать хочу»
Но если надо, И я полечу.
С тобою мы вместе Отправимся в бой.
С тобою мы вместе Вернемся домой.
Но если враги
Самолет твой сшибут, То пушки линкора Врагов отобьют.
С тобою мы вместе Будем друзья.
Да здравствует родина Твоя и моя!
Воля Площин с кий, г, Мссква,
Г
16
НА ФРОНТАХ ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЫ
Разведчики-артиллеристы в тылу враги корректируют огонь наших батарей.
Сбитый в воздушном бою фашистский бомбардировщик мессершмитт.
Захваченная нами немецкая штабная машина.
Прямой наводкой — по врагу!	13 штабе. Допрос пленного немецкого солдата.
2 .Костер- № 8—1747
лапотный муции сцевола
А. БЕЛЯЕВ
Римлянин Каи из плебейскою рода Муциее, прозванный Сцезолой (леешой), сжег свою правую руку на огне жертвенника перед этрусским царем Порсенсй, которого хотел убить, но был схвачен. Видя такую неустрашимость, Порсена отпустил Кая и снял осаду с Рима.
Этот подвиг обессмертил имя Муция Сцеволы.
(Из истории древнего Рима.)
Свечей не зажигали: за окнами Петровского дворца ярко полыхало зарево горящей Москвы. Оно освещало половину лица Наполеона, неподвижно сидевшего возле письменного стола.
Адъютанты не узнавали своего императора. Куда девались его сверхчеловеческое самообладание, его молниеносная решительность? Великий Наполеон, человек без колебаний, казался растерявшимся. Вспышки былой энергии сменялись у «него целыми часами апатии или тягостного раздумья. То он требовал от Франции подкреплений, писал Сенату грозные послания, приказывал заготовлять провиант в Варшаве, Смоленске, рассылал своих генералов наблюдать за русской армией и воевать с собственными войсками, разбредавшимися по Москве. То вдруг уходил в себя и погружался в мрачное раздумье. Иногда подолгу смотрел на портрет сына, присланный из Франции накануне Бородинского боя, словно желая узнать судьбу империи и короны.
Поздно вечером в нем вдруг вспыхнула былая энергия. Наполеон вызвал Даву и долго совещался с ним. Адъютанты, стоявшие за дверью, слышали, как он возбужденно говорил Даву:
— Мы много потеряли людей? Ну, что же? Навербуем русских. Они хорошо умеют драться и их много. Я уже отдал приказ о вербовке.	,
— Да, но русские ... — возразил Даву.
— Что-о? — воскликнул Наполеон, не терпевший возражений.
В это время явился один из адъютантов.
— А вот и вы! — И, обратившись к Даву, Наполеон сказал:
— Он нам сейчас расскажет, как идет вербовка русских.
— Ваше величество ... — начал смущенно адъютант.
— К делу! Как идет вербовка?
— Москва пуста. Русские бегут из сел и деревень.
— Ловить, расстреливать за отказ!
— Да, но ...
— Никаких но! Страхом и обещаниями можно заставить людей делать все!
— Да, государь, но что они делают? ..
— Что еще? ..	, =
— Наши вербовщики захватили в Москве нескольких крестьян, чтобы заставить сражаться в рядах наших войск ... — начал адъютант. . — Ну, и? . . — нетерпеливо перебил Наполеон.
— А чтобы они не бежали, им ставили на руку клейма...
— Подобно тому, как на заводах клеймят лошадей? — улыбнулся Наполеон. — Глупо. И дальше?
— Один из крестьян спросил: что значит это клеймо? Ему ответили, что это знак того, что он теперь наполеоновский солдат. «Как! Я солдат Наполеона?!» воскликнул он, схватил топор, отрубил себе руку и, кинув ее к ногам присутствующих, сказал:
«— Нате вам ваше клеймо!»
Наполеон быстро отступил на шаг назад и даже посмотрел на пол, словно это к его ногам была брошена отрубленная рука, потом, чтобы с.крыть свое волнение, круто повернулся, заложил руки назад и стал смотреть через окно на багровое небо.
Наступила зловещая пауза.
Чтобы смягчить впечатление от своего доклада, адъютант насмешливо промолвил:
— Тоже, нашелся лапотный Муций Сцевола! ‘
— Как? — резко воскликнул Наполеон, повернувшись к адъютанту. И начал чеканить слова, как учитель перед бестолковым учеником:
— Этот безвестный мужик в лаптях, конечно, никогда не слыхал о Муции Сцеволе. Но в нем тот же дух. И если они все таковы, то это не смешно. . . («а страшно», хотел сказать Наполеон, но удержался.)
— Вы свободны! — почти крикнул он адъютанту.
Вербовка русских была прекращена, а с «лапотными Муциями» Наполеону еще пришлось встретиться, и они победили его.
Откуда взялось
Дповнмо греки верили, что во мраке дремучих лесов их родины когда-то жил таинственный и грозный бог получеловек-полуживотное, великий Пан. Он не был злым, говорили греки, но стоило человеку внезапно увидеть козлоногого, косматого владыку лесных чащ, услышать его гулкий голос или звук семиствольной свирели, как им овладевал неодолимый страх. Человек превращался в неразумное животное и своим бессмысленным слепым ужасом заражал других людей. Целые отряды храбрых воинов, напуганные Паном, становились похожими на стадо овец. Никто не слушался старших; забывая об осторожности, они кидались врассыпную и погибали. «Их посетил Пан! — говорили греки. — Ими овладела паника, слепой, неразумный страх, свойственный стадам животных».
Никто не верит теперь в сказочного лешего старых преданий. Но слово «паника» осталось жить,
слово ()яанина“
потому что живет еще способность людей предаваться порой заразительному животному страху.
Поступками человека управляет его разум, рассудок. Когда много людей собираются вместе для общего дела, они образуют коллектив, общество. И обществом руководит могучая сила, коллективный разум.
Но бывает, что собрание людей в силу тех или иных причин превращается в «толпу». Это случается тогда, когда каждый из людей этого коллектива перестает следить за собой, перестает владеть своими чувствами, контролировать свои поступки разумом.
В толпу как бы вселяется дух древнегреческого получеловека-полуживотного Пана, ею овладевает паника. Нет ничего более унизительного для человека, как подчинение этому животному паническому духу. А для общества нет ничего более страшного.
Б
О
И
С
„У страха глаза аелини"
,,У страха глаза велики», говорит старая пословица. Да и глаза, и уши. Это можно показать на примерах.
В погожий осенний день 1870 года, вскоре после начала франко-прусской войны, в Париже началась невероятная паника. Сотни и тысячи людей рассказывали друг другу, что только вот сейчас они читали наклеенное на Вандомской колонне объявление штаба французских армий, гласившее, что немцы одержали решительную победу в Лотарингии, что французы бегут, что Парижу грозит немедленная гибель. Это объявление своими глазами видел Пьер, Жан, Жозеф, Мари ... Испуганные парижане, бросились по домам упаковывать чемоданы. Лавки с грохотом закрывались. На вокзалы ринулись толпы отъезжающих... Вся жизнь многомиллионного города расстроилась. А день или два спустя полиции удалось установить, что во всем этом взрыве паники не было ни зерна смысла. Ни на Вандомской колонне, ни в других местах никакого объявления о поражении никто не вывешивал и никто его не видел. Сколько свидетелей ни допрашивали, неизменно выяснялось, что видели они эту прокламацию не сами. О ней им сказал Пьер, а Пьер узнал от Аннет, а Аннет сообщила мадам Жиро.
Так и осталось неясным, кто же пустил по столице Франции этот зловредный слух. Но так или
иначе юн помог врагам, немцам. Сведения о нем дошли до армии, произвели и там замешательство, ослабили волю к победе. И причиной всего этого была паника.
В 1914 — 1917 годах русские установили много минных заграждений в южной части Балтийского моря, между Германией и Швецией. Несколько немецких судов подорвались на них.
Немцам показалось маловероятным, чтобы слабый русский флот мог так далеко посылать свои заградители. Значит, не мины, а подводные лодки взрывают суда, решили они. Тотчас началась «подводная паника». Немецкие корабли стали ходить под охраной мощных конвоев. Подвоз руды, продовольствия затруднился. Стоило вахтенному заметить в волнах спину дельфина или осклизлый обрубок дерева, — раздавался панический вопль: «Unterseebot» (подлодка), и в море летели десятки снарядов, выбрасывались сотни тысяч рублей, тратились драгоценные материалы. Русские же подводные лодки и не подозревали обо всем этом. Занятые совсем другими делами в совершенно других частях Балтики, они вовсе не показывались там, где вел по ним канонаду противник. Союзником русских и, значит, врагом немцев оказалась бессмысленная и непростительная паника германских моряков.
с
н
и
О чет нельзя забызать
Трудно сказать, чем можно объяснить большинство поражений, известных из истории: военным искусством победителей или отсутствием выдержки и неумением владеть собою побежденных. И то и другое часто приводит к панике, а затем и к гибели, когда весы военной удачи еще колеблются.
Можно привести немало примеров сражений, исход которых решила внезапная паника. Уже потом, спустя некоторое время после окончания войны или битвы, многим становилось ясно: поражение вовсе не было неизбежным, оно явилось результатом паники. Лучшим доказательством этого служит то, что часто в одинаковых условиях одна воинская часть бежит, другая же стойко держится и наносит врагу поражения.
Так, закованные в бронзу легионеры Рима, перед которыми дрожала Европа, в ужасе разбегались при виде слонов Ганнибала, а голые нумидийцы
Африки, спокойно расступаясь перед знакомыми животными, подрезали им сухожилия и одерживали победу.
Часто панику рождает неожиданность, и она подобно пламени перекидывается по рядам бойцов. Именно такое чувство охватило немецких солдат, когда утром 8 августа 1918 года перед ними внезапно появились высоко поднятые носы английских танков. Они слышали про танки, но еще их не видели. Их обуяла паника.
Если бы командующий английским флотом Джон Джеликко панически не боялся немецких подводных лодок, бой у Скагеррака кончился бы не «вничью», а полной победой англичан, потому что ни одной подводной лодки в этот день у немцев здесь не было.
Нет надобности перечислять все случаи таких вызванных паникой поражений, — их немало знает история.
К
и
19
На фронте и б тылу
О
и
Не следует думать, что паника — чисто военное явление, что она бывает только на фронте, в минуты смертельной опасности. Нет, в тылу, среди гражданского населения, почвы для паники куда больше. Это и понятно: среди гражданского населения часто нет той дисциплины, которая существует у бойцов на фронте. Так было раньше, когда фронт и тыл находились далеко друг от друга; так может быть и нередко бывает сейчас, когда почти не существует границы между фронтом и тылом.
Но ведь паника заразительна, вредна для победы! Рожденная в стороне от военных действий, она не только вредит тылу, обязанному помогать армии, но подобно заразной болезни может проникнуть на фронт, и тогда последствия ее окажутся совсем губительными.
Именно так, из-за возникшей во время наступления немецких фашистов на северную Францию летом 1940 года паники, все дороги, ведущие на юг, были запружены многомиллионными толпами беженцев. Всюду создались страшные пробки, армия
не могла не только маневрировать, но даже и просто отступить в порядке.
Англичане же не испугались воздушных налетов немцев, бомбардировок, угрозы вторжения. Они не впали в панику. Население английских городов спокойно отражало удары. Английский тыл, современный боевой тыл, не подался ни слухам, ни прямому страху.
Такой же пример организованности и дисциплины показали и наши москвичи, и граждане других городов Советского Союза.
Ясно теперь: посеять панику в стане врага часто равносильно выигрышу сражения, а то и всей войны. Поэтому-то немецкие фашисты, очень часто бессильные в открытом бою, используют все способы, чтобы запугать противника на фронте неожиданными наскоками, в тылу — дикими, нелепыми слухами. Значит, защищаясь броней от вражеских пуль, уничтожая врагов на фронте, нужно укрыть себя другой броней, которая предостерегла бы нас от губительных последствий паники, надо в тылу и на фронте уничтожить паникеров.
Страхотушители
н
и
Каждый советский человек может и должен бороться с трусами, с людьми, сеющими панику. Даже один человек может, как ведро воды, потушить пламя в самом начале.
В одном из сражений Александр Васильевич Суворов заметил, как солдаты его дрогнули, стали отступать все быстрее и быстрее. Отступление переходило в бегство. Командиры растерялись. Паника уже охватила всех.
Тогда Суворов, подскакав к отступавшей части, спрыгнул с лошади и, к общему изумлению, побежал в тыл впереди всех.
— Хорошо, помилуй бог! — покрикивал он на бегу. — Молодцы! Богатыри! Шибче, шибче! Заманивай их, заманивай! ..
Затем, добежав до намеченного рубежа, он вдруг остановился, повернулся к солдатам и крикнул:
— Ну, а теперь — за мной! — и бросился назад на врага. Готовые разбежаться солдаты ринулись вслед за ним, и противник был разбит.
Суворов был гениальным полководцем. Но можно привести один из многих случаев, когда панику прекратил совсем незаметный ротмистр, старый кавалерист, маленький человечек с длиннейшими, как у таракана, усами.
Наша часть отступала по шоссе, и мне, двадцати
летнему юнцу, пришлось впервые сопровождать отступающий обоз. Дорога была на десятки километров запружена повозками, шедшими в четыре ряда. От поля ее отделяли глубокие канавы. Сзади нажимал враг. Слышалась стрельба. Настроение обозников было очень тревожное. А тут еще внезапно над шоссе появился один вражеский л самолет, потом второй. Загрохотали пулеметы сверху. Началась паника: кони вставали на дыбы, телеги падали в канавы.
Меня, еще совсем неопытного вояку, тоже начал охватывать страх, хотелось бросить все и бежать. В эту самую минуту кто-то очень спокойно окликнул меня по Фамилии. Я обернулся. По полю, за канавой неторопливо ехал на огромном гнедом коне маленький ротмистр. В одной руке он держал повод, на другой висела корзинка.
— Эй! Жарко очень! — благодушно кричал он сквозь трескотню выстрелов. — Воды ищу, а ее нет! Хочешь яблок?
И он ловко метнул мне через канаву огромное румяное яблоко. Заметив ротмистра, окружающие меня обозники тоже уже кричали:
— Лови! Эх, ты!..
Острый миг прошел. Самолеты развернулись и ушли. В них стали стрелять вдогонку.
К
о
й
Борись с
Никогда не верь никаким «страшным слухам». Верь в опасность только тогда, когда сам ее увидишь, или тебе о ней спокойно скажет сведущий человек.
Помни, что никакой опасности не избежишь глупой спешкой. Чем опаснее, тем обдуманней надо поступать. Никогда не кидайся от опасности «сломя голову» «куда глаза глядят». Это «лучший способ погибнуть.
Знай, что из ста случаев, когда кричат: «спасайся!», настоящая опасность грозит только в двух или трех. Все остальное — паника.
Всегда подчиняйся дружному дисциплинированному коллективу. Поддавшихся панике старайся
паникой!
повести за собой, подчинить себе. Для этого нужно лишь присутствие духа и хладнокровие.
Всегда и везде, каждый день и каждый час следи за своими собственными поступками. Вдумывайся, почему ты поступил так, а не иначе.
Старайся вокруг себя организовать еще несколько человек борцов с паникой. Усилия двух* трех из них могут оказаться достаточными-, чтобы в нужный миг обуздать тысячную толпу и предотвратить катастрофу.
Борись с трусами и людьми, злостно сеющими панику. Помни: они помогают врагу. Разоблачай их и предавай в руки властей.
Всем этим ты поможешь нашей родине быстрее и успешней одержать победу над врагом.
20
Хороший боксер—хороший боец
Бокс — безусловно один из самых замечательных видов спорта.
Занятия боксом укрепляют мышцы, закаляют волю.
Боксеры всегда умеют постоять за себя, знают, как надо обороняться. Они могут быстро принять решение и тут же его выполнить.
Хороший боксер всегда хороший боец.
В древней Элладе па олимпийских играх кулачный бой был одним из основных видов соревнований наряду с бегом, борьбой и метаньем.
Кулачные бойцы надевали во время боя и упражнений перчатки из мягких ремней, а головы защищали маской. Для упражнений в быстрых ударах служил снаряд, называвшийся «кя-рикосом» — мешок из шкуры, наполненный финиковыми косточками. Он, также как груша в • наше время, подвешивался на высоте головы.
Тренирующимся бойцам советовали для упражнений рыть землю и работать с мотыгой. Мотыга была эмблемой кулачных бойцов.
Кулаки обматывали длинными тонкими ремнями из бычьей сыромятной или пропитанной маслом кожи. Это делалось, как и при современном боксе, для защиты рук от повреждений. Ремни эти назывались «мейликой».
В начале четвертого столетия до нашей эры кожаные бинты «мейлика» были вытеснены перчатками — «сфайрой». Они были грозным оружием, так как суставы рук окружались крепкими кожаными кольцами, сделанными из трех полос грубой кожи, оплетенных тонкими ремешками. Наконец, в начале второго столетия до нашей эры появляются тяжелые перчатки со свинцом и железом — «цесты». Это было чисто римское изобретение, превратившее спортивное искусство бокса в один из способов убийства.
Бойцы в древней Греции не прикрывали своего корпуса, они наносили друг другу удары главным образом по голове.
Эта особенность резко отличает стойку античного бойца от современного. Удары по корпусу или не были известны, или запрещались. Их наносили только неискусные бойцы.
Обхваты, толчки, борьба, удары открытой рукой, удары ниже по* ясной линии и нападение на лежащего противника были запрещены. Бились без перерыва до тех пор, пока один из бойцов не поднимал руку, признавая свое поражение. Поэтому бои были очень продолжительными, л Они растягивались часто на полдня и даже на целый день. Противника нужно было изнурить, нё
Лос.вап стойка; левам руна немного вытяну та вперед, ку.юк правой руки находится между подбородком и .игиией пояса, голова Ксмного опущена.
получив самому больших повреждений. Место боя было очень обширно, никаких ограждений не было.
Разделения по весу тоже не было. Легковесу часто приходилось биться с тяжеловесом. Это заставляло его особенно упорно работать над техникой. Таким искусным бойцом был, например, молодой грек Гиппомах. Он в Олимпии в кулачном бою победил трех противников подряд, не получив ни одного удара, а Меланком мог, не уставая, сражаться два дня подряд. Меланком был единственным кулачным бойцом, не имевшим на своем лице обезображивающих следов полученных ударов.
4S * *
Мы ничего не знаем о кулачном бое, как о спорте, в средние века.
Бокс появился в Англии в начале семнадцатого века.
Джемс Фигт был первым известным боксером Англии. Он был преподавателем спорта, организатором призовых рингов.
Искусство английского кулачного боя в этот период было примитивно. Бойцы были малоподвижны, и все сводилось к тому, чтобы наносить сильные удары. Кто был сильнее и терпеливее, легче сносил удары, тот и оставался победителем и пользовался наибольшим успехом.
Вначале в боксе не существовало никаких ограничений и разрешалось применять в бою любые методы. Во время схваток пользовались подножками, приемами обычной борьбы, удары наносились и ногой и локтем. Однако бокс стал быстро совершенствоваться. Основатель современного направления в искусстве бокса Джемс Браутон, прямой наследник Фигга, был искуснее своего учителя. Он сделался первым чемпионом Англии по боксу.
Хотя Браутон и усовершенствовал технику защиты и контрударов, но все-таки это еще не был настоящий бокс. Браутон написал первые правила, которые были проверены и утверждены авторитетными спортсменами. Однако бой велся все-таки на голых кулаках, что делало его жестоким и грубым, негодным для широкого распространения.
Чемпион Англии 1792 года Даниэль Мендора считался первым после Браутона. Не было такого города в Англии, где бы он не выступал. Он имел тридцать два бо.я против первоклассных боксеров, а биться голыми руками было не легко.
21
Во времена Джексона боксом интересовались культурнейшие люди Англии: поэты, писатели, художники и ученые. Имя Джексона упоминается в произведениях и биографиях Байрона, Конан-Дойля и др. На картинах известных живописцев и в работах английских скульпторов конца XVIII и начала XIX столетий имеются изображения его. Ему приписывается изобретение прямого удара — основы старой английской школы. Он пытался широко ввести перчатки, чтобы уничтожить жестокий характер боя, однако они не были приняты боксерами того времени.
Только с 1866 года введены современные правила бокса: стали, наконец, обязательными перчатки, установлены весовые категории. Бокс начал больше походить на искусство, утратил свой исключительно грубый и жестокий характер и сделался доступным для всех.
Первым чемпионом мира современного бокса был американец Джон Суллеван, сохранявший это звание целых десять лет.
Медлительный в движениях, но обладавший страшной силой удара, Суллеван уступил свое место Джемсу Корбетту, победившему быстротой работы ног и техникой. Корбетт первый ввел упражнения с пенчинг-болом и скакалкой и применил дыхательную гимнастику. Первенство у Корбетта отнял удивительный боксер Боб Фицси-монс в 1897 году.
Имея всего семьдесят пять килограммов весу, Фицсиммонс стал абсолютным чемпионом мира в возрасте тридцати шести лет. Сорока семи лет Фицсиммонс бился в продолжение двенадцати раундов с чемпионом Австралии Биллем Лангом. Фицсиммонс обладал своеобразной фигурой: он имел ноги легковеса, торс средневеса и руки тяжеловеса. Он обладал убийственно сильным ударом при великолепной технике и выносливости.
* * *
В старой, дореволюционной России спорт был развит мало. Широкие массы спортом не занимались, и бокс не имел распространения. Несколько любителей этого вида спорта занимались им в Петербурге, Москве и Киеве. Только после Октябрьской социалистической революции бокс получил широкое развитие среди нашей молодежи.
Из чего же складывается искусство современного бокса?
Основными ударами бокса являются: прямой удар — хук, или крюк, апперкот и свинг (последний применяется довольно редко).
Из комбинаций этих ударов и парадов (защиты) и слагается техническая сторона боя.
Быстрый темп боя требует от боксера большой ловкости.
Овладеть техникой бокса и пользоваться ею в бою может только физически подготовленный боксер, вполне владеющий своим телом.
В раздел техники бокса входят: боевая стойка (боковая, с немного вытянутой вперед левой рукой), передвиженье, удары и защита.
Ударное место на кулаке — это плоскость, образуемая сжатыми в кулак пальцами (большие фаланги).
Положение кулака при ударе следующее:
Четыре пальца зажимаются в ладонь, и большой палец накладывается сверху между средним и указательным пальцем.
Кулак держат прямо по отношению к предплечью, не сгибая в запястье во избежание подвертывания и растяжения связок.
Тренировка включает в себя ходьбу, бег и
упражнения на снарядах для выработки силы и быстроты удара (мешок, груша, пенчинг-бол, скакалка для развития легкости и подвижности ног). Тяжелый мяч (мсдицин-бол) применяется как снаряд отягощения при бросковых движениях, в которых привлекаются к участию все мышцы тела (развитие мускулатуры, развитие гибкости и т. д.). Гимнастику проводят в конце урока как заключительное упражнение, и она состоит из вольных движений, выполняемых стоя, сидя и лежа.
Байрон был учеником Джексона, и в его дневнике мы читаем: «Этим утром я делал для упражнения спарринг (легкий бой) с Джексоном и думаю продолжить и возобновить мое знакомство с боксерскими перчатками. Моя грудь, руки и дыхание в очень хорошем состоянии, и у меня нет лишнего мяса. Что касается состояния моего духа, то оно превосходно».
Можно ли, прочитав эти написанные Байроном слова, не начать заниматься боксом?
* » ♦
Немало людей совершенно неправильно представляют себе бокс, считают его весьма опасным занятием. •
Особенно пугает их нокаут, то есть удар, иногда вызывающий кратковременную потерю сознания. Это явление сравнительно очень редкое, и бояться его не следует. В любительском боксе, в отличие от профессионального, цель заключается не в победе над своим противником путем нокаута, а в выигрыше по очкам.
Нужно также помнить, что занятия боксом обычно ведутся под руководством опытных тренеров, утвержденных Комитетом по делам физкультуры и спорта.
Новички изучают приемы в строгой последовательности. Преподаватель никогда не допустит тренировочного боя двух учеников, если их силы и опыт не одинаковы.
Не нужно также забывать, что боксеры разделены на восемь весовых категорий и на ринге встречаются бойцы только одной и той же весовой категории.
Соревнования проводятся на ринге. Ринг строго квадратной формы, размер каждой стороны квадрата от пяти до шести метров; его огораживают канаты, туго натянутые между четырьмя угловыми столбами. По всему полу ринга расстилают войлок не тоньше полутора сантиметров. Войлок покрывают брезентом.
Соревнованиями руководит судейская коллегия, хорошо сведущая в вопросах бокса.
Бокс помогает готовить стойких, упорных, сильных и смелых бойцов Красной армии и флота. Парашютисту, летчику, танкисту так же необходимо хорошо владеть собой, как и боксеру. Наши бойцы должны уметь молниеносно принимать решения и выполнять их. Они должны быть смелыми, решительными, у них в совершенстве должна быть развита воля к победе, то есть все те качества, которые так хорошо развиваются у боксера.
Мы знаем, как пригодилось снайперу Медведеву, участвовавшему в боях у озера Хасан, знание бокса. Медведев был ранен в тот момент, когда у него вышли последние патроны. Истекая кровью, он все же сумел бросить пять гранат в ряды врагов и пробраться к озеру. Тут на него бросился враг с палашом. Но Медведев был боксером и, подождав, когда тот приблизится, нанес ему страшный удар кулаком, свалил его и пополз к озеру, где перевязал рану и поплыл.
В тех же боях разведчик Борисенко, выполнив с пятью товарищами боевое задание, наткнулся
22
Прямой (левый). Вес тела. переио ситсп на левую погу.
Хук, или крюк (левый). Удар наносится с тагом вперед левой ногой с переносом веса тела ка эту ногу. Вьющая рука несколько согнута в локте. Удар идет от плеча.
Апперкот (правый). Наносится согнутой рукой снизу вверх. 'Jljec тела переноси тем на левую ногу, при одновременном вращении корпуса в таю-бедреном < уставе (опорной) ноги.
Крюк (левый) о корпус. ,линф-пойич“. знаменитый удар Фицсиммонса.У дар наносится с сильным поворотом корпуса вправо (ноги не колъко согнуты и коленях).
23
на окоп с шестьюдесятью противниками. Желая захватить одного из них в плен, чтобы получить необходимые сведения, Борисенко спустился вниз и оглушил врага ударом приклада. Ио тут загремел выстрел. Враги обнаружили разведку, набросились на храброго разведчика и вырвали у него ружье. Тогда он применил свои боксерские навыки и, расчистив себе путь ударами кулаков, одним прыжком выскочил из окопа и присоединился к своим товарищам.
Подвиги наших боксеров в боях с белофиннами и на фронтах Великой Отечественной войны против немецких фашистов еще убедительнее доказали, что бокс воспитывает не только смелых,
решительных и сильных волей к победе, людей, но и преданных социалистической родине граждан, готовых защищать ее до последней капли крови.
Таким примером может служить неоднократный чемпион нашей страны в легком весе Николай Штей, недавно награжденный орденом Красной Звезды.
Укрепляйте же свей организм, .вырабатывайте в себе смелость, решительность, волю к победе. Занимайтесь боксом, и тогда вы лучше сумеете помочь нашей родине сокрушить врага.
Г. Мейер,
i
СПАСИБО, ТОВАРИЩИ ШОФЕРЫ!
А. Г ИТ О ВИЧ
Минуя рощи и равнины, Через поля, наискосок Идут трехтонные машины В пыли проселочных дорог.
Ночная тьма полна тревоги, Враг по тылам огонь ведет, И непрерывно по дороге Долбит немецкий миномет.
И бой жестоким быть грозится. . . Но рвутся к славе боевой, В район передовых позиций Одна машина за другой.
♦
Их славный путь лежит на запад,
Где над равниной бой шумит. И пусть пикирует внезапно Ночной разбойник
мессершмитт.
И пусть в дыму ночных просторов
Разрывы бомб гремят во мгле, — Рука советского шофера Лежит спокойно на руле.
Гудят моторы ровным басом,
И точно — в срок, И точно — в срок Придут к бойцам боеприпасы Сквозь пыль проселочных
дорог.
И враг не в силах дать отпора, Когда ему «гостинцы» шлют. Спасибо вам, друзья шоферы, За честный и геройский труд!
Действующая армия.
. Тимофеевен
РУТ ШТЕРН
Рут Штерн — польская артистка, певица, бежавшая в 1939 году из насильно захваченной Гитлером Польши к нам, в Советский Союз.
Все, что рассказано здесь, Рут или видела своими глазами, или слышала от родных. Сейчас она живет в Ленинграде, учится и думает стать хорошей советской артисткой.
ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ
Отставной учитель истории пап Владислав Отоцкий, из разорившихся шляхтичей, часто захаживал к пам до войны. Подтянув на коленях короткие полосатые брюки, он садился па старый, продавленный стул из плетеной соломки, ставил тросточку между ног и, грызя набалдашник, неизменно спрашивал у отца:
— Пу, премудрый Иосиф, что ты скажешь: будет нынче война или нет?
Отец отвечал:
— То не моя печаль, то вам, панам, надо знать, будет опа, аль бо нет. Мне опа так нужна, как покойнику лялечка.
Пап смеялся и говорил:
— А едва * ли германец посмеет итти па нас. Знает, чортов батрак: уж и Польша пе та, уж и войска собрано много. Ой, я видел в Варшаве полки. Вот парод! Пу и бравые люди!
Отец хмурил левую бровь по привычке держать в глазной впадине лупу и, копаясь пинцетом в часах, возражал:
— Опи так пе посмеют, как хлопчик пе смеет рвать яблоки в панском саду.
Старый шляхтич таращил глаза и кричал:
— Врешь, Иосиф! Посмеют— побьем. Разве мы пе били тевтонов? Разве Витольд и Зигмунд бежали от них? А француз-то за пас, англичане за пас! Врешь, Иосиф, — пе сунутся к пам фашисты.
Отец принимался скрести напильником стрелку, захваченную в пинцет, и ворчал про себя:
— То все правда: англичанину пет па свете дру
гой заботы, как только думать о пас. А француз — он вояка: он стал к немцу задом и кричит: я готов!
Пап Отоцкий прищурясь смотрел па отца и в раздумье тянул:
— А скажи-ка, Иосиф, как думаешь ты, что такое за штука фашизм?
Отец отвечал:
— А я думаю так: в Палестине была проказа, на Востоке холера с чумой, а у пас в Европе — фашизм. Ну, так это такая зараза: кто жив, тот не умер. Так он завтра умрет.
Пап вставал, и худые колени его при этом трещали, и он говорил:
— А ты хитрый, Иосиф, ты знаешь, что говоришь. Ну-с, пойду покурить, до свиданья. — И оп исчезал.
А мы, молодежь, — брат Иосиф, Ирена, Стасик Лещинский и я — хохотали бывало до-слез над такими беседами стариков и пе чуяли в них ни тревоги за жизнь, пи правды, ни старческой мудрости. По теперь, когда -я через несколько лет вспоминаю об этих беседах, мне вдруг начинает казаться, что пап Отоцкий па своих подагрических ножках и с треском в коленях — это и есть сама ветхая папская Польша, развалившаяся, как мумия, под напором фашистских дивизий. А отец — это польский парод, бедный польский парод, не сознанием, по инстинктом понимавший, где плохо и где хорошо.
ПЕРВЫЕ
Стась Лещинский сказал:
— Слушай, Рут, каждый делает сам свою долю. Если б я имел такой слух, такой голос, как ты, я не стал бы и думать о том, ехать ли в Варшаву, пли здесь прозябать па эстрадных подмостках.
— А старики? — спросила я..
— /V что старики? Старики проживут без тебя, — отвечал Стась.
— А Ира, а ты, а Иосиф?
Он задумался и, коснувшись меня, умиленно пробормотал:
БОМБЫ
— Пу и что ж? Если мне повезет, я к тебе проберусь и в Варшаву.
Я спросила еще раз:
— Так, значит, советуешь ехать?
Оп ответил, сердито отворотясь:
— Разумеется, да, — помолчал и прибавил с па-смешкой:— Пу, решилась ты, оперная певица?
Я наверное знала, что оп не меньше меня самой хочет, чтобы я ответила: «пет», по сказала:
— Да, я поеду. Ведь ты мне советуешь, Стась.
I
26
ФАШИЗМ- ЭТО СМЕРТЬ И РАЗРУШЕНИЕ
— Ну п что ж, поезжай! Каждый делает сам свою | долю.
Это сказано было в аллее на городском бульваре в первый день сентября 1939 года. Возле выхода из аллеи толпились люди, они стояли у репродуктора в глубоком молчании. Он давно перестал говорить, а они всё стояли поту и ясь, точно ждали чего-то. Ирена схватила мепя за рукав.
— Послушайте, что-то случилось.
Вдруг голос по радио захрипел: «Тревога, тревога, тревога». Все бросились врассыпную, а мы побежали домой.
Так началась война. Последняя фраза мирного времени была уже сказана Стасем: «Пу что ж, каждый делает сам свою долю». Уже через час эта фраза утратила всякий смысл. Пашу долю ковали германцы.
Люди сидели на корточках в коридорах и па кухнях нижнего этажа. Свет от грошовой свечи раскачивал по стене огромные тени. Дети плакали, матери старались не плакать. Пани Зборовская, из четвертой квартиры, пе зная, как ей утешить кричащую дочь, накрыла ее и себя ковровым платком, как в кибитке. Девочка успокоилась и затихла. Безногий старик-паралитик, лежа на грязном полу, монотонно мычал и быстро махал перед носом здоровой рукой. Ему чудилась муха. Из всех пас, собравшихся здесь, • оп был самый ненужный, почти неживой человек, по старуха его причитала:
— О боже мой, боже мой! Только бы моего не убпли. Куда я пойду без пего?
И мы понимали ее.
Каждый раз, когда там, за стеной, слышался низкий рокочущий рев разорвавшейся бомбы, нам казалось, что кровля качнулась и рушится прямо па пас. Толстуха-соседка кричала:
— Держат ли двери? Поставьте к дверям молодых. Пусть они держат крепче.
Это было бессмысленно, глупо, по мы понимали се.
Вдруг настала мгновенная тишина, точно все мы оглохли, но сейчас же до нас долетел гнусный, воющий голос немецкого самолета. Он стремительно рос, этот звук, становился все ниже, все больше, все ближе к земле. Он заполнил и небо, и воздух, и всю пустоту. Он ревел над самой крышей, пока напряжение звука пе лопнуло взрывом, потрясшим весь дом. II сейчас же ворвался к нам запах удушливой гари. Кто-то крикнул, что немцы, наверное, пустили тазы. Эта догадка свела нас с ума. Все смешалось, и женщины завизжали. Люди бросились кто куда, а толстуха орала:
— Дайте зеленого мыла, оно помогает от газа!
II все матери повторяли за пей:
— Дайте мыла хоть детям!
В такие мгновения память работает быстро. Я побежала по лестнице на четвертый этаж еще прежде, чем поняла, что мне припомнилась банка из-под зеленого мыла у матери па шкафу.
Мне казалось, что сердце мое рвется пэ здесь, пе
Польские граждане, расстрелянные германскими фашистами. Роклиих яму ожидает та же учесть.
Арестованные немцами поляки на улице одного из городов Силезии.
Голодаюгцее население Польши, оккупированной германскими фашистами, в ожидании нищенского пайка хлеба.
27
в груди, а тут п вот тут: в плечах, в голове, во всем теле. Это было какое-то страшное и вместе с тем сладкое ощущение. Я нашарила банку и кинулась вниз. Но удержалась, увидев клочок открытого неба в окне сквозь щель занавески.
Вдруг стало пусто и горько и как-то легко. Сделалось ясно, что детство прошло и юность прошла, что все уже кончилось, все пропало. Припомнились и Варшава, и Стась, и я сказала себе: «Ах да, это было тогда, еще до войны». Как будто пе восемь часов, и нс вечность прошли с тон поры, а просто ее навсегда отчеркнули чертой.
Внизу меня ждали и вырвали банку из рук. По мыла в ней было немного, и что делать с мылом — никто пе знал. Матери плакали, дети кричали, а юрист из девятого номера, бледный, как смерть, повторял :
— Мпе худо. Я отравился. Я умираю.
Тогда наш сосед, ювелир, выплеснул мыло в лоханку с холодной водой и, разболтав его пальцем, сказал:
— Давайте сюда носовые платки и тампоны.
Тампоны и жалкие маски из марли многие сшили себе еще до войны. Противогазы в Польше стоили дорого, их покупали только богатые люди. С масками и платками в руках жильцы обступили лохань, и ювелир макал эти тряпки в холодную воду. Счастливцы, уже получившие маски обратно, по отжимая, накладывали их на лицо. Вместе с другими подкралась к лохани и тихая, белобрысая девушка, нянька ребят ювелира. Она тоже, держа тряпицу в руке, хотела, как все, сделать маску от газов. Но старик-ювелир оттолкнул се локтем п грубо сказал:
— А ты зачем? Ты батрачка, тебе не надо.
Девушка покраснела до слез, съежилась вся, отошла в уголок и заплакала. Я не выдержала и закричала:
— Как вам пе стыдно! Дайте ей маску сейчас же. Это мое зеленое мыло.
Ювелир растерянно посмотрел на меня и сказал, пожимая плечами:
— Пу, если ваше, пускай подойдет, мне не жалко.
Когда я вспоминаю теперь все эти дикие сцепы: животный, панический страх перед газом, которого вовсе и не было в городе, растерянность, маски, зеленое мыло, — мне и смешно, и противно, и стыдно.
Утро настало. Неясные полосы света пробились сквозь ставни. А люди все так же сидели вдоль стен, серые, мятые, как бумага, с пустыми глазами.
По грохот разрывов затих, и воющий гул самолетов умолк вдалеке. Тогда молодежь рискнула выйти па улицу. Трудно представить себе, как изменился весь город в одну эту ночь. В нашем квартале, где вчера еще была электростанция и вокзал, торчали теперь кирпичные трубы в руинах разбитых домов. Обломки дымились и тлели. Владельцы разрушенных зданий копались на их пепелище. Они разгребали кирпич и золу, стараясь спасти уцелевшее в погребах и в подвалах добро.
Па углу фугасная бомба разворотила большой трех-этажпый дом, обнажив неприглядную внутренность комнат, по во втором этаже каким-то таинственным образом уцелела детская спальня. Она повисла над •улицей без передней стены, па прогнувшихся балках, как декорация к фантастической пьесе. Вад самым провалом стояла кроватка, в пей спал ребенок. Он сунул правую ручку себе под подушку п мирно лежал на боку. Оп был убит до того, как проснулся, осколком или воздушной струей.
По главной улице уходили войска. Они уходили угрюмо и торопливо. За ними нестройной толпою тащились беженцы из пограничных поветов. Многие были в рубашках, в платках, накинутых прямо па голые плечи, без шапок и без сапог. Все они в панике убежали из дома в том, в чем застала их первая бомба. Мы их спросили:
— Куда ж вы идете?
Они отвечали вразброд:
— Пе знаем. Идем до Варшавы . . .
ВОЙНА ПРОТИВ ЖЕНЩИН И СТАРИКОВ
Отец говорил: «Сегодня война — завтра голод».
И он оказался прав. Па третьи сутки вчера еще полные магазины и лавки вдруг опустели. Ставни, как бельма, покрыли зеркальные окна, а па дверях зачернели замки. У продовольственных лавок и у пекарен толпился голодный люд. Давали по двести граммов па человека. Но многие не успели его получить. Толпы стояли у лавок всю ночь, пе расходились и днем. Немецкие самолеты кружились над ними с утра.
Я видела из окна, как на площади у костела женщины, дети и старики с любопытством смотрели па самолет, летавший над самыми крышами низких домов. Описав над площадью круг, он улетел и опять возвратился. Люди в толпе совсем осмелели: они кри
чали, махали руками, не то грозили, не то приветствовали его. А он летел как-то странно и страшно. Падал как будто бы прямо па них, и вдруг короткий строчащий. отрывистый звук вырвался из-за рева мотора. Летчик пустил пулеметную очередь по толпе и взмыл над домами. Помню, как я закричала, сдавив ладонями уши. Как люди на площади заметались, шарахаясь от упавших. Одни убегали визжа, другие бросались па землю, третьи ползли на карачках. Ио хищник уже улетел, и снова рассеянная толпа кинулась к лавке.
Так повторялось пе раз. Самолеты с бреющего полета расстреливали толпу. Она разбегалась и вновь становилась у входа. Пользуясь бегством других, те, кто стоял далеко позади, ложились на землю и под
28
ФАШИЗМ-ЭТО СМЕРТЬ И РАЗРУШЕНИЕ
пулями проползали вперед, занимая места поближе к входу. Ценою крови и смерти матери и отцы добывали хлеб для детей.
„ЧЕЛОВЕК-МЯЧ“
Мы с Иреною грустные шли через площадь без хлеба, которого ждали напрасно с утра. Стась ушел па войну. Пам было тоскливо и одиноко. У костела, на том самом месте, где фашистские самолеты недавно расстреливали толпу, снова сгрудились люди; их печальные лица морщились как от боли. Они отводили глаза, отворачивались от зрелища, за которым следили, но, видимо, не могли от пего оторваться. Повинуясь какому-то смутному чувству, и мы подошли посмотреть.
Пять здоровенных штурмовиков играли с измученным человеком в очках, как кошка играет с мышью.
Четыре из них стояли квадратом, а пятый был в центре, и этот последний ударом сзади, в то место, где начинаются шейные позвонки, отбрасывал человека в очках прочь от себя, в одни из углов квадрата. Стоявший в этом углу штурмовик встречал кулаками летящего па него человека и бил его по зубам. Тот навзничь откидывало! назад, по направлению к центру и вновь отлетал — в другой угол. Удар по зубам — и опять он у центра. Удар по спине — и снова он в третьем углу. Несчастный вертелся, спотыкался и падал, и снова летел, как тряпичная кукла с подогнутыми ногами, из которых высыпалась пробка. Ирена ногтями вцепилась мне в руку, а у мепя рот раскрылся без крика. Вырвавшись из толпы, мы бросились прочь, спрашивая друг друга: за что? Кто-то ответил, услышав этот вопрос и пе глядя па нас:
— За то, что поляк.
КОСТЕР ИНКВИЗИЦИИ
Ночью к нам в дверь постучали. Пока я накидывала халат, стук повторился. Я, замирая, спросила:
— Кто там?
Мне коротко отвечали:
— Откройте!
Пальцы не слушались. За спиной у мепя, обжигая плечи дыханием, стояли отец и младший брат Юзик. Наконец замок отскочил, и вступивший в комнату человек сердито сказал по-немецки:
— Надо скорей открывать.
Мы в страхе попятились от пего. Оп оглядел пас при свете свечи, вытяпув руку, схватил мепя за плечо, обернулся назад и сказал в темноту:
— Годится.
Потом, обращаясь ко мпс:
— Одевайтесь быстрее, нам некогда ждать.
Мать, понимавшая по-немецки, заговорила:
— Нет, нет, лучше возьмите меня.
А Юзик кричал:
— Оставьте сестру, я пойду за нее. Вы пе имеете права.
Штурмовик рассмеялся.
Такими картинами пестрят города и села Югославии, порабощенной фашистскими захватчиками.
В Румынии сейчас тысячи голодных и нищих.
Гитлеровцы снимают мемориальную доску, установленную в Сараеве (Югославия) как символ национального освобождения сербов.
29
— Ого, какой петушок. Пустяки. Вы пам пе нужны, пам нужна проворная девушка.
Я схватила жакет, а мать только крикнула:
— Рут!
Этот крик и сегодня я слышу с такой же тоской, как тогда. Я плелась, точно скованная, по лестнице вниз.
Штурмовик держал меня за плечо как клещами.
Мы спустились во двор. Там стояло несколько женщин и двое мужчин — под конвоем. Мне стало гораздо спокойнее. Я сказала чужим, неестественным голосом:
— Ну, куда ж мы пойдем?
Мне никто не ответил.
Нас построили и погнали прочь со двора. Юзик видел, что я не одна, что со мною пошли и мужчины.
В темноте добрались мы до зданья библиотеки.
Дверь открылась, на лестнице было светло. Нашу партию привели в полутемные залы книгохранилищ. Полки, прежде набитые до отказа, были па половину пусты. Груды книг громоздились па пыльном полу. Посреди них сидел за столом какой-то толстяк в коричневой куртке штурмовика. Ему подавали снятые с полок брошюры, журналы, собрания сочинений. Он брезгливо оглядывал их сквозь большие очки и ворчал по-немецки:
— Не стоит и просматривать такую дрянь. Все в огонь!
Увидев пас, только что приведенных, оп крикнул:
— Чего вы стоите? Работайте вместе с другими!
Мы стали брать книги из штабелей и носить их по лестнице вниз. В первой же пачке попались мне в руки Красинский» Мицкевич, лорд Байрон и томик Гюго «Осенние листья». Нагруженная доверху, я спускалась по лестнице вниз, а солдаты, стоявшие на
площадке, покрикивали на нас: «Пу, ну, шевелитесь, проклятые свиньи!»
Вместе с другими я втиснулась в узкий проход подвального этажа. Оттуда несло нестерпимым жаром. Мы шли в кочегарку центрального отопления дома. Багровая топка пылала. Полуголые люди с каплями пота на лбу, с почерневшими волосами, с опаленными жаром бровями швыряли в нее том за томом. Книги топорщились, раскрывались, страницы их наливались, как кровыо, огнем и шевелились, ожив от движения воздуха.
Мне было трудно сообразить, что здесь происходит, в этой камере Даптова ада. Я сложила свой штабель на пол. Я видела, как Гюго, Мицкевич и Байрон полетели в огонь. По я еще не успела осознать этого странного варварства: какой-то седой человек в одних брюках, с жирной голой грудыо и круглыми, как у рака, глазами, одурев от жары, прислонился к степе. Он больше пе мог работать у топки, оп задыхался, его тошнило, его душила астма. Надсмотрщик-фашист с обычною брапыо занес над ним толстую плеть. Он рванул по голому телу с оттяжкой, и красный рубец опоясал больного. Я бросилась прочь, спотыкаясь о книги и налетая па встречных.
Там, наверху, в пыли было легче дышать. Перед толстым распорядителем у стола стоял паш учитель истории пан Владислав Отоцкий. Оп говорил, убеждая брезгливого толстяка, по-немецки:
— Герр оберс, остановитесь, одумайтесь. Ведь это же цвет пашей польской литературы. Это прекрасные книги. Это лучшие польские переводы английских, французских, немецких поэтов. Пе можно бросать их в огонь.
Тот отвечал, подымая широкие брови:
— Да, по все эти книги па польском, а польский язык — собачий язык. Если бы вы их печатали по-немецки, о, тогда бы я их пощадил.
„НОВЫЙ ПОРЯДОК"
Отец мпе сказал:
— Сходи-ка, дочка, до папа Собапьского и получи с пего деньги. Задолжал, вражий сын, за починку карманных часов.
Мать закричала из кухни:
— Ой, Рут, только будь осторожней. Опять заберут па работу. Вон Зоею Отоцкую взяли вчера и посейчас се пет. На пани Отоцкую смотреть тяжело.
Я отвечала:
— Пе бойся, милая мама, я пе пойду мимо них, проберусь стороной.
Достала из шкафа жакет и пошла.
По мпе было не суждено добраться до папа Со-баньского. Возле универсального магазина стояла застава штурмовиков. Несколько женщин и человек пятнадцать мужчин, как мухи, уже попались в их сеть.•
При виде этого зрелища ноги мои ослабели. Я по
пыталась свернуть, обойти эту цепь, по мпе засвистали и крикнули неизменное: «Хальт!»
Я приблизилась к кучке захваченных женщин точно на деревянных ногах. Штурмовик втолкнул меня в круг, проворчав: «Эта черная прямо как мертвая». Пас погнали за город, ни слова не проронив» куда и зачем.
Путь был длинен и скучен. Мы жались друг к другу и всё пе решались заговорить.
Кудрявая девушка, шедшая рядом, сказала мпе тихо:
— При первой возможности убегу.
Я удивилась, что мы в одно время подумали об одном, и отвечала:
— Только куда? Ведь так илп иначе, а работы пе миновать.
Опа прошептала:
— Ты знаешь, мой брат совсем убежал. Понимаешь, совсем.
30
ФАШИЗМ —ЭТО СМЕРТЬ И РАЗРУШЕНИЕ
— Не понимаю. Куда?
Опа приложилась губами к моему уху и сказала чуть слышно:
— В Советский Союз.
Я вздрогнула и оглянулась. Очевидно, движение мое приметил один из конвойных. Он крикнул мпе:
— Эй, вы, черномазая и снегурка, шептаться запрещено!
Наконец пас довели до усадьбы богатого фабриканта, где помещалось какое-то их учреждение.
В усадьбе был сад с запущенным прудом. Осенние листья покрыли дорожки, замусорили траву и засыпали пруд. Нам, женщинам, дали мешки и корзинки, мужчинам же — метлы. Нам было приказано подобрать все листья, опавшие на дорожки и па траву. Мы робко спросили: «Где грабли?» Нам отвечали: «К чему? Уберете и так».
Утром шел дождь. Мы согнувшись бродили по саду и подбирали листья руками. Если мы распрямляли усталые спины, надсмотрщики подымали дубинки, они говорили: «Ну, ну, лениться нельзя. Здесь Германия, а пе Польша».
Мужчин всех направили к пруду и приказали:
— Все в воду!
А пруд был довольно глубок. Стоя по грудь и по подбородок в студеной осенней воде, они были обязаны вымести метлами листья и ряску из пруда па берег. Работать руками мужчинам пе позволялось. Они бороздили тяжелую грязную воду, а листья тонули, скользили из-под метлы и снова всплывали за ней па поверхность. Метлы, набухшие от воды, с каждой минутой делались тяжелей, а сил становилось все меньше. Тем. кто хотел отдохнуть, орали:
— Ныряй!
И приходилось нырять, потому что фашисты стреляли из револьверов вдоль по воде рикошетом.
В обеденный перерыв, па двадцать минут, мы, женщины, подошли к мужчинам. Они стояли шеренгой на берегу, дрожа с головы до пог, мокрые, как водяные, в раскисших и грязных ботинках. Заметив, что мы подходим, один из фашистов весело заорал:
— Взгляните-ка только на этих послушных ребят: опп готовы в огонь и в воду по первому слову.
II оп скомандовал, чтобы пас позабавить:
— Олухик в воду. •
Мужчины все разом прыгнули в пруд под наведенными дулами револьверов.
Но возвращении домой половина из пас свалилась от воспаления легких, от гриппа. Кое-кто умер, и многие подхватили чахотку.
* * *
Заключенные в концентрационных лагерях фашистской Германии отправляются на работу.
Очередь за супом в оккупированной немецкими фашистами Бельгии.
Больше я пе могу вспоминать. Когда-нибудь после я доскажу до конца. Л напишу огромную книгу, я предъявлю колоссальное обвинение германским фашистам, пе пропущу ничего, пи одной материнской слезы, пи одной капли крови. Будет время — они нам ответят за все!
Так выглядит одна из улиц поселка в Западной Белоруссии после кратковременного хозяйничанья гитле-< ' ровских бандитов.
Записал В. Успенский.
31
К ь ю - ш и п
С. КРЕНИЦ ИН
Рисунки В. Тамби.
Говорят, что война — это расчет! Здесь все падо предвидеть, все предугадать заранее, никогда пе теряться, не попадаться врасплох. План на войне — это все!
И те, кто говорят так, правы.
Но другие отвечают им: «На войне все — случайность! Крейсер «Эмден», например, избежал гибели, скрытый внезапным дождевым шквалом. «Адмирал Шпее» погиб, случайно завернув к Фальклапдским островам. Ютландский бой разыгрался 31 мая 1916 года только потому, что разведчики обоих противников заметили в одно и то же время дым маленького грузового суденышка па горизонте ... На войне ничего нельзя предвидеть! ..»
Правы ли говорящие так?
Да, это тоже верно — случайности на войне неизбежны.
Иногда много раз обдуманная операция неожиданно ведет к гибели. II наоборот: быстро принятое решение дарует победу. А из уменья учитывать все, использовать каждый случай, пе.теряться при любой неожиданности вырастает удивительное искусство войны. Искусство, где мудрая голова и хладнокровие^ нужны в такой же степени, как и отважное сердце.
На войне расчет и хитрость, хладнокровие и отвага соперничают друг с другом.
Чтобы показать все это па живом примере, мы сейчас расскажем вам о работе самых скромных участников морской войны 1914—1918 годов, английских судов «кыо-шипов».
* * *
13 апреля 1917 года новая германская подводная лодка «U-93», только два месяца назад законченная постройкой, вышла в первый свой боевой поход пз
порта Эмден. Командир лодки барон Шиигель-Пекельс-хейм, плававший раньше на «U-32», намеревался пройти в Атлантику. Действуя на путях, по которым двигались через океан на помощь Англии бесчисленные корабли Соединенных Штатов Америки, оп хотел принять посильное участие в «неограниченной подводной войне».
Наступила весна, третья весна войны. Германия решила отчаянным усилием задушить своего главного врага, Англию. Сорок подводных лодок устремились но приказу командования на торные морские дороги. Одни из них выходили из гаваней, другие, расстреляв торпеды и снаряды, крадучись возвращались обратно, третьи крейсеровали за Британскими островами, четвертые пересекали Средиземное море. Отовсюду поступали уже хорошие для немцев известия: британские грузовые корабли гибли один за другим.
Командующий английским флотом, адмирал Джелик-ко, хмуро говорил представителю США, адмиралу Симсу: «Как это пи странно, по приходится признать: германские подводные лодки выигрывают войну!» Американский посол в Лондоне Вальтер Пейдж вторил ему: «Мы присутствуем при ужасной трагедии: имя ей — поражение Британии!»
Настроение командира «U-93» и его экипажа было отличным. Да и сама лодка радовала барона Шпигеля. Новенькие механизмы работали безотказно, пе так, как на старушке «U-32», давно отслужившей тяжелый двухлетний срок. Два мощных дизеля, по тысяче восьмисот лошадиных сил каждый, уверенно двигали в надводном положении отличное судно со скоростью семнадцати узлов. Два электромотора позволяли под водой получать половину этого хода. Тридцать пять матросов знали свое дело, четверо офицеров пе в первый раз шли в море, а шестнадцать торпед калибра
32
50 сантиметров только и ждали минуты, чтобы скользнуть в широкое горло торпедного аппарата, точно тюлени, поджавшие ласты перед прыжком.
Погода казалась благоприятной. Недавняя зима еще лежала там 'и сям широкими полями тумана, но солнце все чаще проглядывало сквозь облака, все больше птиц тянулось над волнами на север, все сильнее слепили глаза наблюдателей веселые, быстрые блики, играющие на волнах.
Грустно было только то, что море на первых порах оказалось неожиданно безлюдным. Пи одного паруса вдали! Ни одного дымка на мглистом горизонте!
18 апреля произошла радостная встреча. Па волне внезапно вынырнул длинный корпус. Свои! Это возвращалась из похода «U-43». Командир Юрст и тридцать девять боевых товарищей па борту . . .
Командиры поговорили, задержавшись па короткий срок друг подле друга. Юрст советовал Шпигелю, взять миль па триста к зюйд-весту: там есть чем поживиться! «Они» проложили новый путь для конвоев и идут ио нему голова в голову! Торопитесь, приятели, пока пе поздно! Лейтенант Шпигель последовал совету товарища.
Две педели вслед за этим были заполнены повседневной работой ...
Па горизонте появляется дым. Иногда несколько дымов. «U-ЭЗ» погружается под воду, крадется к ничего пе подозревающей добыче. Перископ, точно око циклопа, вращается туда и сюда, озирая горизонт. Ага! Это — большой американский транспорт, невидимому, с войсками. Тяжелое судно разламывает воду могучим форштевнем. Черный дым клубом валит из трех широких труб. На палубах мелькают фигурки в хаки.
Толчок. Лодка мотнула носом, точно стремясь выпрыгнуть из воды. Торпеды ушли. Две белесоватые полосы тянутся от перископа все дальше, дальше к судну. О!	.
Тяжелый удар. Второй. Громадный корабль неторопливо переворачивается на бок, потом килем вверх. Он облеплеп сотнями людей. Они карабкаются, цепляются, срываются ...
День спустя — другая встреча: маленький чумазый угольщик. Пет смысла тратить на пего торпеду — «опа стоит чуть ли пе столько же, сколько и оп сам. «U-ЭЗ» всплывает. Предупредительный выстрел. Угольщик стопорит. Команда сама знает, что делать: •она уже плывет в шлюпках, уходя от корабля. Теперь пять или десять снарядов в ватерлинию. Кончено! Угольщика больше пет.
— Пу, Циглер, — говорит Шпигель своему помощнику, — если так пойдет и дальше, то ... Что •они могут с памп сделать? . .
К вечеру 30 апреля па горизонте показалась совсем маленькая потрепанная трехмач-топая шхуна — типичный марселец со старенькими парусами, с матросским бельем, развешанным между мачтами, с грязным флагом над кормой. Погружаться пе было надобности. Дав сигнальный-
выстрел, Шпигель вышел па палубу. В бинокль можно было разглядеть все, что творится на суденышке. Команда в панике покидала шхуну: матросы торопливо спускали шлюпки, бросали в них какие-то вещи, ругались, спорили. Отвалив от борта, они — чудаки! — видимо, еще надеясь на спасение, остановились па некотором расстоянии от покинутого судна, нс решаясь уходить в открытое, негостеприимное море.
Как только лодки были спущены, «U-ЭЗ» открыла огонь по своему призу. Двадцать, тридцать, сорок минут снаряды один за другим ложились точно в цель. С каждым из них маленькая опустелая шхуна разрушалась все сильнее. Но Шпигель еще -опасался подходить к пей вплотную: где-нибудь вблизи могла скрываться английская подводная лодка.
Однако скоро стало ясно: никакой лодки пет.
Барон Шпигель опустил бинокль и, нагнувшись к люку, приказал, подойдя на сотню метров к шхуне, потопить ее выстрелами в упор.
«U-ЭЗ», оставив шлюпки с перепуганной командой далеко в сторопе, медленно развернулась, подошла с кормы к опустелому, брошенному среди моря, пылающему суденышку и начала вдоль его левого борта проходить па удобную огневую позицию. Барон Шпигель, стоя снаружи возле боевой рубки, смотрел па упорно не желающий тонуть корабль. Двое из матросов были рядом с ним.
— Эй, Циглер! — позвал командир.
В ту же секунду он выпрямился и вздрогнул. Сквозь плеск волн и шипенье огня па шхуне он услышал резкий переливчатый свист. Что такое?
Брошенная шхуна внезапно ожила. Па ней, средн огня пожара и обломков рангоута, были люди.
С грохотом упали щиты там, на борту горящего корабля. Взлетел на мачту английский военный флаг. «Орудие! Оно было спрятано за щитами! Да как же они выдержали наш огонь?»
Выстрел. Другой. Третий! Передняя пушка «U-93» сбита за борт. Снаряд ударил возле самой левой рубки. Барон Шпигель видел только, как взрывом был сброшен внутрь изумленный неожиданной развязкой Циглер.
Второй снаряд пробил корпус. Рыжеватое пламя вырвалось изнутри. Две минуты, три, четыре ... II вот уже «U-ЭЗ» нет па поверхности моря. В воде барахтается теперь только сам барон Шпигель да два его матроса.
Их выуживают из волн. Они поднимаются по исковерканному трапу па борт судна, где все еще бушует пламя. Шлюпки с командой шхупы торопливо гребут назад. Рыжеватый моряк, совсем не похожий на морского офицера, встречает пленников.
— Чорт возьми! — удивленно и растерянно восклицает барон. — Что это за дьявольская посудина? Как вы не пошли ко дну до сих пор? Это, очевидно, пе шхуна?
— Это — кыо-шип! — отвечает ему командир. — Кыо-шип — судно-ловушка. Пам не так легко потонуть даже от взрыва торпеды: мы доверху набиты всяческой древесиной. Ну-с, па этот раз попались вы!
3 .Костер- № 8-1747
33
Лодка обогнула нос судна ..,
Эй! — Он оборачивается к прибывающей команде: — Все па помпы да поживее! Иначе пам пе добраться до Кипселя!
ф * *
Командир «U-ЭЗ» барон Шпигель фон Пекельсхейм немало удивлялся выдержке экипажа «Прайза», маленькой «марсельской» шхуны, и её командира Сандерса. Сорок минут под губительным огнем противника они скрывались па борту, готовясь нанести удар и ничем не выдавая своего присутствия.
История кыо-шипов, маленьких мирных суденышек, «взятых па военную службу» и брошенных на страшного подводного врага, изобилует примерами еще более необычной твердости духа. Да это и пе удивительно! Если подводная лодка могла до того, как ей представлялась возможность нанести удар, скрываться под волнами, прятаться в глубине, то кыо-шип, ловушка, знала только один способ борьбы: опа должна была какой угодно ценой заставить врага подойти к пей вплотную.
Гордой Кэмпбэлл! Вот имя, которое мало кто слышал во время войны.
Капитан второго ранга Гордон Кэмпбэлл командовал ловушкой «Q-5» («кыо-файф») в три тысячи тонн
водопзмещением. Ее переделали пз старенького угольщика. В распоряжении капитана были пять трехдюй-мовых орудий, две пушки меньшего калибра и пулемет. Вот и все. Экипаж судна состоял из моряков торгового флота, никогда не учившихся воевать. Ио капитан Кэмпбэлл пе избегал встреч с подводными лодками врага. Вот как оп описывает одно из своих столкновений с противником: «Мы увидели торпеду, которая шла прямо в середину нашего правого борта так удачно, что даже не понадобилось подставлять себя под пее. Торпеда не слишком испугала нас: мы видели это уже. в пятый раз».
Тактика Кэмпбэлла заключалась в том, чтобы быть сначала взорванным, а затем, когда лодка увидит, что судно гибнет, появиться на поверхности и-уничтожить ее.
Так оп и действовал.
17 февраля утром Кэмпбэлл лежал па животе за обвесом мостика и внимательно следил в бинокль за морем. В каком-нибудь кабельтове от его борта медленно двигался среди легкой ряби перископ подводной лодки. Иод перископом прильнул к окуляру капитан-лейтенант Гоппе. Он с месяц назад вышел в плавание и еще ничего не подозревал о тактике Кэмпбэлла. Медленно, осторожно, оставаясь в полуподводпом положении, оп вел свою «U-83» к подорванному угольщику, • двигаясь вдоль его правого борта.
«Странно, что они не тонут! — думал Гоппе, вращая штурвал перископа. — В то же время они подорваны бесспорно ...»
— Ну, ну! Смелее, дружок, смелее! А пу-каг всплывай! — бормотал про себя Кэмпбэлл. Руки его дрожали от нетерпения. Он положил бинокль: и так все видно!
И верно. Лодка прошла (все еще под водой) в каких-нибудь десяти метрах от «Q-5». Кэмпбэлл отлично рассмотрел длинное рыбье тело врага.
Удостоверившись в близкой гибели судпа, лодка всплыла, обогнула его нос, развернулась, и направилась к шлюпкам. Гоппе вышел из рубки.
В ту же секунду Кэмпбэлл на мостике кью-шипа вскочил на ноги.
— Огонь!
Флаг взлетел на мачту, щиты с орудий упали. Сорок пять выстрелов в упор изрешетили «U-83». Капитан-лейтенант Гоппе был убит на месте. Послышался глухой взрыв. Лодка быстро пошла ко дну, а из люка рубки один за другим выскакивали люди, кидаясь в воду, покрытую слоем машинного масла.
Сутки спустя, вызванные по радио суда с трудом прибуксировали «кыо-файф» в Бупкрапу. Судно шло с крепом в 20°. Корма его была па восемь футов иод водой. Но дело было сделано!
Л. УСПЕНСКИИ
Рисунок И. Харкевича
Из всех тех случаев, которые я видел сам и о которых слышал, участвуя в гражданской войне, мне больше всего запомнился один. Не знаю, как можно назвать этот случай — то ли подвигом, то ли просто удивительным и забавным приключением. Об этом судите сами. Могу сказать только, что летчик, рассказывавший мне конец этой -истории (а начало ее я видел своими глазами), -и сердился, и смеялся сразу.
Красная армия, хотя она и успела к тому времени -разбить дюжину белогвардейских генералов, была все же еще очень молодой армией. Еще не все красноармейцы и не все командиры успели стать опытными бойцами. Поэтому всем нам приходилось порой попадать в довольно трудные положения — в такие, что не сразу бывало и придумаешь, как из беды выкрутиться. Но ничего, все устраивалось — понемногу! Я служил тогда -в штабе одной стрелковой дивизии: был военным землемером — топографом. Вместе со мною в штабе работало немало товарищей, и среди них было много замечательных людей. Но знаменитей всех были у пас -в штабе двое: ламповщик Подмостко и посыльный Васыль.
Ламповщику Подмостке перекатило к тому времени уже далеко за шестьдесят. У него была большая круглая и лысая голова с одним единственным седым чубом волос, седая щетина на щеках и необыкновенно длинные усы, которые всегда висели вниз, как у моржа или у Тараса Бульбы. Он был на вид самый настоящий «глубокий» старик, и все же во всем штабе у нас не было, не считая разве Васыля, более воинственного человека.
Нельзя себе представить, где только за свою долгую жизнь не побывал и с кем не повоевал этот самый Подмостко.
Как только ему стукнуло двадцать два года, он прикинул — что к чему, да и отправился добровольцем в Сербию защищать сербов от угнетателей-турок.
В сорок с небольшим ему не понравилось, что сильная Америка напала на слабую Испанию. Он сразу же .сел на корабль, чтобы
плыть в жаркие края, драться там с Америкой. Но пароходы тогда ходили плохо, и, пока Подмостку везли, война -кончилась, Америка победила. Что тут делать? Хоть домой поезжай!
Однако как раз в это время Англия стала обижать е далекой Африке мирных буров. Подмостко немедленно решил заступиться за них. Два года воевал он в Африке, и говорил нам теперь: «Я эту самую Африку всю, как свою деревню, знаю».
А после Африки сражался он и в Китае, и -в Южной Америке, но везде и всюду он проливал кровь только за справедливое дело. Так удивительно ли, что, едва на Советскую страну насели белые, Подмостко тут как тут. Бросил старуху в родной деревне и явился куда следует:
«Разрешите доложить: Григорий Подмостко. Ветеран всевозможных войн. Имею отроду шестьдесят пять лет. Награжден бурской медалью за осаду Кептоуна. И сербской медалью за храбрость. И французским орденом Почетного легиона. И китайским почетным значком. И ...»
Но ему даже договорить не дали, а прямо сказали:
«Эге, — говорят, — сразу видно, что ты — малый боевой и с мозгами. Что -рассусоли-вать-то? Валяй служи!» И тотчас же назначили его в наш штаб ламповщиком.
Подмостку у нас все любили, и не удивительно. Как только он сядет про свою жизнь рассказывать — оторваться нельзя, все бы слушал. И он со всеми штабными был в самых лучших отношениях, но в Васыле прямо души не чаял.
И опять-таки в этом не было ничего удивительного: он сам этого Васыля нашел. Дело было так: ехал Подмостко ночью ранней весной по полям в штаб. Ехал на своем насквозь пропитанном керосином тарантасике, вез из тыла железную бочку с «горючим» да ящик фитилей для штабных ламп. Смотрит — над оврагом у лесной опушки стоит брошенный фургон, без людей, без лошади. Никого
35
кругом нет, в стороне дымится догорающий костерик. Ночь холодная, и волки вдали подвывают.
Подмостко остановил лошадь, заглянул в фургон и покачал головой: там, на соломе, •метался в бреду, в жару большой черноголовый мальчишка лет тринадцати или, может быть, четырнадцати.
Подмостко заворчал, заходил кругом, попробовал окликнуть больного, — не тут-то было. Что же осталось делать? Взял его, положил поперек сиденья, закутал конской тряпочной попоной и привез в штаб. Там доктора есть, вылечат! И — вылечили. Когда же мальчуган оправился и у него спросили, кто он таков, как его звать, он ответил очень коротко: «Васыль!» Сколько ему лет в точности — он не знал; из каких он — украинец, молда-ванин, цыган или, может, татарчонок — тоже осталось неясным. Да ведь, по правде сказать, ничего это и не меняло. Так он и жил да поживал в нашем штабе; Васыль и Васыль ...
Сперва он помогал старику Подмостке возиться с его лампами: протирал стекла, заправлял, чистил и делал все это очень хорошо. Потом все мало-помалу заметили, что парнишка он неразговорчивый, зато сообразительный и на ногу крутой: что ни поручи, сделает быстро и, пока дела не закончит, от него не отстанет, хоть убей. А таких в армии любят. Полюбили и Васыля, и повысили его в чине: перевели от ламп в рассыльные носить пакеты по ближним адресам: на радиостанцию, коменданту, в телеграфную контору — мало ли куда еще.
Конечно, далеко его старались не посылать и особенно важных поручений не давали: мальчишка как ни как! А вдруг что-нибудь потеряет или спутает? А ведь на войне иной раз лучше пусть вражеская бомба в батарею угодит, чем какая-нибудь важная бумажка потеряется. А если в ней записан самый гчавный секрет, какая-либо тайна, которую надо беречь как собственный глаз? И вдруг этот секрет в руки неприятеля попадет? Тут тогда такие дела выйдут — лучше не родись на свет.
Но война — сложное, запутанное дело. На войне хочешь сделать так, а получается порою совсем иначе. Вот не хотели Васылю больших дел доверять, а пришлось. И судите сами, что из этого вышло.
Получилось однажды, что нашу дивизию почти совсем окружил противник.
Как всегда в таких случаях, в штабе сейчас же началась горячая работа. Ночами никто не спал. Днем все были в разгоне. А особенно доставалось посыльным: не успеет кто-нибудь из них отнести телеграмму с почты в
штаб, как уже — готово: его гонят с вызо-вом к начальнику артиллерии. А потом — в инженерный батальон. А там еще куда-нибудь. И нередко получалось так, что в штабе совсем не оставалось свободных посыльных.
Между тем дела на фронте шли все тре- ’ вожней. Враг зашел очень глубоко нам в тыл, окружая с обеих сторон тот городок, где стоял штаб. Артиллерийские выстрелы доносились теперь к нам то спереди, то сзади. Неприятельские передовые части одни за другими перерезали все телефонные и телеграфные кабели, которые до сих пор соединяли нас со штабом нашей армии. • Штаб остался без связи с командованием. Плохо дело!
Что положение трудное, знали все штабные работники. Знал об этом и Васыль, и летал он поэтому с теми поручениями, которые ему теперь давали, как молния. Да и старику Подмостке приходилось то и дело заменять сбившихся с ног посыльных; все были в разгоне.
Однажды, часов около десяти утра, Васыль был послан с какой-то срочной бумажкой на аэродром, находившийся в километре от штаба. Там у него было немало друзей, и, пока бумагу записывали в книги, пока давали на нее ответ, он узнал новости, которые еще не дошли до нашего штаба: летчики-^Зернов и Слепень ушли на разведку, — назад уже не вернутся — полетят в тыл. Летчик Тернов на самолете бреге-17 готовится к вылету в штаб армии; 'отправится в 11 часов 30 минут. Получен приказ: складывать все имущество и грузить его на платформы, неизвестно только — удастся ли проскочить. Не перерезали бы поляки дорогу!
В половине одиннадцатого Васыль явился в штаб, и тотчас же его вызвал к себе дежурный помощник начальника.
— Слушай-ка, друг! — сказал он ему, протягивая большой запечатанный пакет. — Парень ты толковый. Вот эту вещь надо как можно скорее отослать в штаб армии. Значит, ее надо сейчас же снести в батальон связи. Знаешь, где он стоит? Вот-вот — около моста ... Оттуда в одиннадцать часов в армию идет машина. Надо этот пакет во что бы то ни стало передать им. Лопнуть надо, а передать связистам. До того, как машина уйдет. Понял? .. Не успеем, тогда ... — И он махнул рукой. — Конечно, надо было бы взрослого послать, да где я его возьму, взрослого? Подмостко, тому не поспеть на старых ногах ...
В этот миг из соседней комнаты выглянула круглая седая голова Подмостки.
— Товарищ начальник! — проговорил он.— Не извольте тревожиться. Он лучше большого сделает. — Донесешь, Васыль? — Васыль кивнул головой.
36
— Смотри, брат! На копытах лети, духом! Помни военное правило: получил приказ — пазбейся, да сделай! Это — большое доверие тебе ...
Васыль насупился, сунул пакет в сумку и пустился в путь. Он ни на «миг не сомневался, что выполнит поручение: полчаса — время большое. Но с первой же минуты он сделал ужасную ошибку.
Надо сказать, что с утра Васыль проголодался. Ему давно уже хотелось есть. А теперь вышел на крыльцо, в глаза ему бросилась удивительно привлекательная вещь: походная кухня, стоявшая около дома комендантской команды; там готовили обед. Пахло вкусно: перловым супом с воблой. Знакомый кашевар Байков закричал из ворот дома ему:
— Эй, цыганок, хочешь — плесну котелок супца? — Васыля и тут все знали.
И вот Васыль заколебался. Батальон связи стоял на другом конце города. Если сейчас зайти к Байкову? .. Нет. Пожалуй, не опоздать бы!
Он сошел с крыльца и двинулся уже было вдоль по улице в город. Но вдруг ему представился полный котелок супа. Да еще хороший кусок хлеба. Да еще картошка в супе ... А супа *в те дни на фронте было — ох, как мало!
И Васыль не выдержал. Он повернул обратно, «рысью забежал в комендантскую каптерку, быстро-быстро выхлебал котелок, захватил хлеб с собой и как .пуля понесся по улицам.
Теперь в желудке у него было приятно, тепло, набито. Зато на сердце было не спокойно. Часов у него никогда не водилось. Времени он не знал. А что если он? .. Что скажет дежурный, если он опоздает? Что скажет начальник штаба, товарищ Юрэ? Что скажет Подмостко?!
Оп мчался стрелой, но напрасно. Так оной вышло. Он опоздал. Машина ушла минуты за три до него, последняя машина. «Чтоб тебе пораньше явиться?» сказали ему.
Васыль едва не взвыл. Что же делать? Как же быть? Он отлично помнил слова старого друга своего: «есть приказ — разбейся, а выполни».
Он превосходно понимал: надо, чтобы пакет непременно попал в штаб армии! Это — дело нужное, важное. От него, может быть, все зависит! А он? Променял дело на обед, проел свою добрую славу! Как он теперь явится в свой штаб? Какими глазами посмотрит на своих, на Подмостку?
Вдруг неожиданная мысль пришла ему в голову. На секунду Васыль замер, а потом как вихрь помчался через город на аэродром.
На аэродроме летчик Тернов готовился
стартовать на город Могилев. Большой зеленый самолет бреге-17 стоял на земле. Мотор работал не спеша, на малом газу. Самолет был двухместный разведчик, но задняя кабинка была пустая: Тернов летел один.
Кругом -машины, дожидаясь отлета, двигались красноармейцы из стартовой команды. Летчик, сидя на своем месте, делал последние приготовления: говорил с механиком, покачивал, для пробы, элеронами — маленькими •плавничками на концах крыльев, шевелил рулем. Наконец о’н поднял руку — на взлет. Красноармейцы взялись за крылья, чтобы машина набрала силы еще на месте.
В это время некоторые из провожающих увидели стремглав бегущего к ним от дороги Васыля. Правда, никто не обратил на него внимания: ну, бежит малый, кричит что-то, машет руками. На то он и мальчишка! Наверное, захотел в сотый раз посмотреть, как взлетает самолет.
И вот, задыхающийся, еле живой от усталости, Васыль увидел, подбегая, как летчик Тернов в кабине решительно махнул рукой. Красноармейцы отпустили крылья. Машина тронулась. Все кончено. Не остановить! Не передать пакета. Улетит!
Света не взвидел Васыль. Как бешеный •прорвался между красноармейцами. Самолет только что двинулся с места. Васыль совсем около себя увидел убегающий прочь от него темно-зеленый хвост с красными звездами.
— Эй! Куда, куда, парень? — испуганно и сердито закричали ему, но голоса утонули в реве мотора. А Васыль догнал бегущий на траве хвост, плашмя, не понимая, что делает, бросился на него, судорожно вцепился в скользкое, гладко окрашенное полотно руками, изо всех сил пополз по хвосту вперед, к кабине.
Летчику Тернову что угодно могло прийти в голову во время полета, но подумать, что ему на хвост вскарабкался 'Посторонний мальчишка, он никак не мог. И все же, как только машина стала отделяться от земли, летчик наморщил лоб. Он почувствовал что-то неправильное во взлете: хвост почему-то внезапно перетяжелился.
«Что за шут! — недовольно подумал Тернов. — Опять не отрегулировали как следует стабилизатор!»
Он с сердцем потянул ручку на себя, но назад пе взглянул. Не посмотрел он и вниз, на землю, где махали руками, кричали, из себя выходили люди. Путь был не длинный, время дорого... Чего там смотреть? Бреге выровнялся, набрал высоту и лег на курс к Могилеву.
А за эти минуты Васыль на хвосте машины
тоже набрал высоту. Поползнем он долез до задней кабины с пулеметной турелью. Ужас охватил его: а вдруг летчик обернется? Тогда он рассердится, не захочет лететь, сядет на землю и — пропал пакет! Дрожа от страха, Васыль съежился на дне кабины, замер, даже дыхание затаил.
Мотор ревел. Впереди спокойно распевал летчик, но расслышать, что он поет, было немыслимо. Над головой Васыля, наверху плыли облака, совсем близко плыли. Прямо под ногами сама по себе ходила какая-то перекладина — то вперед, то назад. Другая палка — запасная ручка управления — тоже двигалась перед ним, точно намереваясь ударить его по лбу. А под этой ручкой, сквозь небольшую, закрытую стеклышком дырку в полу Васыль увидел глубоко под собою землю, леса, какие-то постройки. Вон железная дорога, и крошечный поезд дымит на ней. Вон блестящая, точно полоска жести, река. А там что? Так впервые в жизни Васыль увидел землю сверху, с птичьего полета.
Как ни был он взволнован, испуган, обеспокоен, он так и впился в застекленное окошечко. Он не чувствовал ни холода, хотя на высоте было прохладно, ни качки, хотя в тот день в воздухе изрядно потряхивало. Он смотрел не отрываясь, забыв про все до тех самых пор, пока внезапно смолк рев мотора, машина наклонилась носом вперед, засвистел воздух и крыльях и проволочных расчалках ...
И вот тут Васыль совершенно забыл, где он находится, как он сюда попал, как тихо ему надо вести себя. Он вскочил на месте и закричал в великой радости:
— Товарищ Тернов! Уже? Приехали?
В ту же секунду самолет -чуть не перекувырнулся.
Летчик Тернов сам потом рассказывал мне: «Ты понимаешь? Воздух. Белый день. Высо-тенка — полторы версты. Лечу один. Никого кругом нет и быть не может. Выключил мотор. И вдруг мне в самое ухо: «Приехали?» Поверь, друг, — я завизжал от страха!
«Я с тремя поляками один бился. Я два раза горел в воздухе. Мне шасси снарядом оторвало, я без шасси па сосновый лес садился и — ничего — не пугался. Ну, а тут сдрейфил совершенно. Говорю тебе — завизжал. Еще хорошо, что машину в штопор не упустил, тогда бы этот дуралей вылетел из нее как пробка...»
Одним словом, летчик Тернов (и этому можно поверить!), был буквально потрясен. Первые секунды он просто не мог сообразить ничего. Что за крик? Чья это рожа? Как она сюда попала? Ему подумалось, что он са-м спятил, сошел с ума. Он очень -испугался.
Но затем испуг прошел. Оп понял и сразу же рассердился до невозможности. Весь дрожа от ярости и негодования, он спланировал на могилевский аэродром и, едва машина стала, как пробка из бутылки, вылетел из кабины. Точно тигр ринулся он на Васыля, схватил его за шиворот.
— Ты это что же, черномазый? — вопил он, к изумлению встречающих, — Шуточки шутить вздумал? Да ты меня ... Да я тебя...
Но теперь Васылю было уже все равно. Теперь он знал: пакет будет доставлен по адресу.
Так и вышло. Все разъяснилось очень быстро. Все уладилось. Но летчик Тернов был все еще страшно зол. Он всюду таскал Васыля за собою, всюду рассказывал, как он его, Тернова, заставил визжать на высоте ® полторы тысячи метров, и все грозился выпороть его дома. Он то и дело подходил к зеркалам, разглядывал в них свои черные как смоль волосы и уверял с досадой: «Видите? Седые волосы. Пять седых! Это из-за него. Да он меня ... Да я его ... Убью!»
Через два дня они прилетели обратно — Тернов и Васыль.
В штабе их ждали. Из Могилева сразу же сообщили все, что произошло. В штабе Васыля чуть не на руках стали носить — какой герой, молодчина! Но он не очепь-то задавался. Он знал, что не нее было чисто в его истории. И старый Подмостко, единственный, кому он рассказал все без утайки, — и про голод, и про котелок супа, все, — старый Подмостко сказал, прищурив один глаз:
— Ага, хлопец! Вот видишь, хлопче? Ге-рой-то герой, да не совсем ... Ты сам подумай: ведь если мы все так будем дело наполовину делать, — хорошего не жди! Да ты постой ... Вот я тебе сейчас расскажу историю поинтересней этой... Было у нас один раз в Африке, — около такого бурского сельца Мпун’губург...
Но истории Подмостки, хотя они и в самом деле были очень интересны, всегда отличались такой длиной, что у меня нехватит времени их пересказывать.
ПЛОВУЧАЯ СМЕРТЬ
С. ЖИЛИН
Рисунки В. Тамби
Суп с клецками
Десятки тысяч мин самых разнообразных конструкций расставлены сейчас в районах военных действий. Их можно встретить на огромном пространстве пути от льдов Гренландии до мыса Доброй Надежды. Они появляются сегодня там, где вчера еще плавание считалось безопасным.
В мировую войну 1914 — 1918 гг. постановкой мин занимались пе только воюющие державы. Стремясь лучше организовать оборону своих берегов, мины ставили и нейтральные государства. В минную войну было вовлечено тогда четырнадцать стран, поставивших в общей сложности за четыре года около трехсот десяти тысяч мин.
За это время на минах погибло 207 военных кораблей, 9 линкоров, 10 крейсеров, 106 миноносцев, 58 подводных лодок. Это огромная цифра! Стоит вспомнить, что во всех трех флотах царской России в 1914 году числилось всего около 350 судов, включая даже самые слабые. К декабрю 1940 года весь военный флот США имел 369 кораблей, считая эсминцы и подлодки. Значит, мины в ту войну пустили на дно полностью целый флот сильной морской державы.
В
некоторых местах мин
было столько, что мо-
ряки в шутку называли такое море «супом с клецками».
Ни одно самое крупное морское сражение не взяло столько жертв. А ведь сюда надо прибавить еще торговые суда, — их было потеряно свыше 600, общим тоннажем больше одного миллиона ста тысяч тонн! Это превосходило коммерческие флоты Китая, Португалии, Чили, Аргентины, Бельгии, Бразилии, Турции и Греции, вместе взятых.
Пока идет нынешняя война, нельзя еще определить, какие потери понесут сражающиеся на этот раз. Но вероятней всего ущерб будет не меньше, а больше, чем четверть века назад.
За это время минное дело так же усовершенствовалось, как и другие области военного искусства. Первые результаты уже сказались: за один год нынешней войны на минах погибло двести шестьдесят торговых и сорок шесть военных кораблей. Но, как и в ту войну, мины бьют не только по тому, кто воюет: выброшенные волнами на берег нейтральных стран, «беспризорные мины-бродяги», взрываясь, убивают мирных граждан, разрушают дома, заплывают в гавани, мешают судоходству.
Как же устроены и как действуют мины? Как бороться с ними?
Мина обыкновенная
потушенными огнями, зыби, идет небольшое
С кой ность делает ночь совсем черной. На корме судна кипит работа. Вдоль бортов протянулись рельсы, на которых гуськом стоят низкие вагонетки. На них в особых чашах покоятся большие металлические шары с торчащими вверх короткими отростками, напоминающими не то пальцы, не то рукоятки. Это и есть мины.
С командирского мостика раздается команда, и большой шар вместе с вагонеткой, подкатившись по рельсам к самой корме, с громким всплеском исчезает в воде. Через короткие
переваливаясь на лег-судно. Густая облач-
промежутки один за другим шлепаются в воду остальные грузные шары.
Теперь они будут плавать под водой, прикрепленные якорями ко дну, плавно покачиваясь, или слегка наклоняясь по течению, точно гигантские головки мака без лепестков. Тонкий стальной трос (минреп), соединяющий мину с якорем, заставит ее держаться на глубине, примерно равной осадке судна в трех-пяти метрах от поверхности.
Мина осталась качаться в зеленоватом сумраке под водой. Но какая мина? Вероятнее всего -«обыкновенная гальвано-ударная мина».
Корпус ее — шар, сделанный из листовой стали.
Внутри — зарядная камера с сильно взрывчатым веществом. Его в современных минах помещают до одной четверти тонны. На корпусе торчат вверх пять свинцовых колпачков, в которых помещены склянки со специальной жидкостью Грене. Как только судно ударится о мину, свинцовые колпачки сплющиваются, жидкость Грене выливается в батарейки, батарейки дают ток, ток взрывает запал, а с его помощью и весь заряд мины.
Свинцовые колпачки — очень нежная деталь мины. Малейшая неосторожность может привести -к взрыву мины. Поэтому на свинцовые колпачки в свою очередь надевают железные колпачки, которые снимают в последний момент. Но ведь как раз в этот последний момент, перед сбрасыванием мины в воду, особенно на волне да еще ночью, совсем легко смять свинцовый колпачок. А уХ если мина разорвется на палубе, то все судно взлетит на воздух: от детонации взорвутся и все остальные мины.
Чтобы этого не случилось, «заботится» сама мина. В каждой из мин есть предохранительный прибор. Само давление воды на глубине замыкает электрическую цепь от батарейки к запалу. Тогда страшный шар готов к взрыву. Мины, в которых взрыв происходит благодаря действию гальванической батарейки, и называются гальваноударными.
Но мины бывают еще ударно-механическими. Эти мины впервые разработаны в русском флоте и введены на вооружение перед самой войной 1914 — 1918 гг. Такая мина не может «испортиться» под водой и удобна в обращении: она не имеет никаких свинцовых колпачков, никаких хрупких батареек. Она прикреплена к своему якорю. И вместе с ним падает на дно, где лежит до тех пор, пока под действием морской воды не растает кусок самого обыкновенного сахара в особо-хитро-умном приборчике — «сахарном разъединителе». После этого якорь останется лежать, а мина, разматывая трос, всплывет и станет на боевом посту.
Как же заставить мину держаться на нужной глубине? Это делает особый гидростатический прибор. На один и тот же диск давят изнутри мины пружина, а снаружи — вода. На дне пересиливает вода. Ближе к поверхности распрямляется пружина и прекращает разматывание минрепа.
Ударная мина взрывается от толчка, приводяще
го в действие специальное приспособление, боёк, помещенный внутри мины. И опять-таки взрыв может произойти только под водой.
В войне 1914 — 1918 гг. русский военный флот был значительно слабее флота своего противника. Поэтому с самого начала он повел энергичную «минную войну» и добился очень неплохих результатов.
Как только война стала неизбежной, за четыре с половиной часа минные? заградители России «Ладога», «Нарова», «Амур» и «Енисей» перегородили вход в Финский залив поясом в 2119 мин. Всего же русским Балтийским флотом за время войны было выставлено 38932 мины. Германский военный флот потерял на этих минах сорок восемь кораблей. Двадцать одно судно было сильно повреждено.
Устройство английской гальвано-ударной мины.
7 — корпус мины. 2—зарядная камера. 3—свинцовые колпачки (обычно 4-5 штук). 4—запал, вставленный в запаянный стакан. 5, 7, 3, 9— части предохранительного прибора, 10— предохранительная шпилька, удерживающая движение запала.
Германское командование и во время войны и после нее давало самую высокую оценку русским заграждениям Балтийского флота. «В начале войны лишь одна мина представляла опасность—мина русская, — писал командир германской подводной лодки Эрнст Хасхаген, автор книги «На подводной лодке»,
Антенные мины
Надводным судам обилие мин страшнее, чем подводным. Ведь подводные лодки способны подныривать под них. Невозможно всю глубину моря заполнить рядами мин до дна! Англичане, борясь с немецким подводным флотом, загородили в 1916 — 1918 гг. узкие проливы особыми сетями. Ну, а что было делать с широкими проходами, скажем — между севером Шотландии и Скандинавией? Здесь дело казалось безнадежным.
На помощь пришел новый тип мины, изобретенной американским инженером Брауном, — а н-т е н н а я мина.
Ее действие основано на явлении, которое хорошо знает каждый, изучивший физику. Когда два разных металла, погруженные в соленую морскую воду, соприкасаются, возникает электрический ток. У антенной мины есть два медных провода — антенны. Один идет вверх и поддерживается поплавком; нижняя же антенна является частью обычного минрепа. Кроме того, из корпуса такой мины выдается медная пластинка, изолированная от него.
Корпус подводной лодки сооружен из железа. Поэтому лодка и мина вместе составляют то, что физики зовут гальванической парой, а самая бездна морская, в которой они плавают, становится как бы величайшей в мире гальванической батареей.
При каждом прикосновении железного корпуса лодки к медному проводу-антенне возникает ток. Он включает запальную батарейку, и мина взрывается. Лодка может дотронуться до троса на двадцать один метр выше или на столько же ниже самой мины —взрыв все равно произойдет. Одна мина охраняет сразу сорок метров морской толщи.
Понятно, что антенных мин надо ставить меньше, чем гальвано-ударных или ударно-механических. И все-таки для того, чтобы перегородить Северное море, таких мин понадобилось сто тысяч. Немецкие подводники называли это заграждение «барьером смерти».
40
Самые коварные из мин
Глубоководная магнитная мина.
1 — прибор, удерживающий мину в безоп сном положении в момент падения в воду. 2, 3—отверстия и клапаны, через которые внутрь мины проникает вода. 4—поршенек, вскрывающий пробочку в небольшой металлической трубке, содержащей ртуть (5); ртуть выливается и замыкает контакты. 6—батарейка, дающая ток. 7—магнитная стрелка. 8—баллон со сжатым воздухом.
Для каждого яда, говорят, можно найти противоядие. Воюющие страны тоже по мере возможно-
сти старались найти и уничтожить минные заграждения противника. Делали это специальные суда-тральщики. Поэтому скоро начали придумывать мины, которые нельзя было бы ни обнаружить, ни выловить. Так, к концу войны 1914 — 1918 гг. появились магнитные мины. На первых порах они действительно показались и невидимыми, и неуязвимыми.
Сейчас воюющими державами разработаны два образца магнитных мин: глубоководные, всплывающие со дна, и донные, применяемые на небольших глубинах.
Глубоководная магнитная мина не имеет ни якоря, ни минрепа. Это очень облегчает ее общий вес и позволяет сбрасывать такую мину с самолета. Самолет может поднять дюжину мин и сбросить их как бомбы без всяких парашютов.
В море нижняя часть мины заполнится водой через особые незакрывающиеся отверстия. Мина переворачивается и камнем идет на дно хвостом вниз. На глубине в двадцать метров давление воды приведет мину в боевую готовность. Чтобы грянул взрыв, остается только замкнуть контакт электровзрывателя.
Таким образом, дойдя до дна, мина как бы спряталась 1?ам в засаде, чтобы в удобный миг «прыгнуть» на врага. Приказ «Прыгай!» отдаст мине сам противник. Железная масса корабля еще на расстоянии пяти кабельтовых (925 метров) начнет влиять на магнитную стрелку, установленную в мине. Корабль приближается, и стрелка медленно поднимается вверх. Вот она стала под прямым углом. Замкнулась электрическая цепь, ток пробежал через ряд приборов, открыл баллон со сжатым воздухом, воздух вытеснил воду через хвостовые отверстия ... Облегченная мина быстро всплывает и словно кидается навстречу кораблю. На глубине десяти-пятнадцати метров гремит взрыв. Судно гибнет.
Донная мина, сбрасываемая с самолета на парашюте, рвется, лежа на дне на мелководье. Этого достаточно, чтобы повредить корабль.
Поставщики мин
Тридцать лет назад мины развозили и сбрасывали в море главным образом специальные подводные суда —минные заградители.
Во время войны выяснилось, что безоружные и громоздкие заградители далеко не всюду могут удачно делать свое дело. Часть этой работы начали возлагать на миноносцы.
Немцы стали поручать постановку мин также и другим военным судам, особенно вспомогательным крейсерам-рейдерам. Наконец и подводным лодкам пришлось принять участие в минном деле. К концу войны более сотни немецких подводных заградителей, незримых для врага, развозили свой страшный груз, сбрасывая его в самых неожиданных местах, под носом у противника.
Однако готовясь к следующим войнам, все страны не остановились па этом. Подводные лодки, правда, расставляли мины скрыто, однако нужно было научиться ставить их быстро, почти мгновенно. Сделать это помогла авиация.
Эскадрилья самолетов, груженных магнитными минами, разбрасывает их в устьях рек, внутри защищенных с моря гаваней. Начиная с сентября 1939 года, десятки тысяч таких мин рассеяны с воздуха у прибрежий всех воюющих стран. Магнитные мины при этом теперь устраиваются так, что, случайно упав не на воду, а на сушу или на палубу идущего корабля, они мгновенно превращаются в мощные бомбы. Кроме того, сейчас придуманы также такие торпеды, которые, не попав почему-либо в цель, утрачивают свою самоход-ность и становятся пловучими минами заграждения. Эти торпеды также сбрасываются с самолетов.
Надо сказать, что старые способы постановки мин с кораблей тоже не забыты, минным делом заняты сейчас попрежнему и подводные лодки, и надводные достаточно быстроходные суда, вооруженные артиллерией.
ьорцы с
9
Как же бороться с таким опасным врагом, как мина?
Мина скрывается под водой, она невидима, сле-
м инам и
довательно, прежде чем уничтожить, нужно ее обнаружить и выловить. Эта задача разрешается специальными приспособлениями - тралами.
41
Вначале тралы делались из обыкновенного стального троса, который тащили сзади себя два судна, взяв его за оба конца. Трос выгибался дугой между судами-тральщиками и подхватывал встречающиеся на пути якорные мины. Но такой трал работал плохо. Ведь мины ставились на разных
Тральщики тралят мины.
vfy&na'dx. Значит, нужно было устроить такой трал, который мог бы пойти на любой нужной глубине. Это и было достигнуто особым приспособлением. Подобно тому как воздушный змей, имея легкий наклон, взмывает вверх, когда его тащат против ветра, так и специальные плоскости на тралах, при движении вдеред зарываются в воду и держат трал на нужной глубине.
Такие подводные змеи удобны тем, что их глубину можно регулировать, меняя длину оттяжек.
Кроме того, почти все тралы сейчас снабжаются особыми подсекателями; они подрезают минрепы, как только мина попадает в петлю трала. Мина всплывает, и ее расстреливают из винтовок или пулемета. *
Но не всегда и не везде можно высылать вперед тральщиков для очистки дороги от мии. Да и подводные заградители, подкравшись незаметно, могут снова набросать мин там, где только что море было протралено. И вот в прошлую войну англичане, воспользовавшись новым изобретением — «параваном», вооружили «личной охраной» сами идущие по морю военные и торговые суда.
Англичане -долго держали свое изобретение в глубокой тайне. Было придумано даже специальное название «otter» (выдра), чтобы слово «параван» не надоумило о чем-либо противника. Изобретение оказалось удачным. Из ста восьмидесяти английских кораблей, вооруженных параванами, пятьдесят два подсекли и уничтожили им вражеские мины. Три тысячи торговых судов получили параваны, и ни одно из них не подорвалось на мине.
* С своей стороны, и мины «борются» с тралами. Известно, что немцы, например, стали теперь укреплять на минрепах такие же подсекатсли-ре-заки, способные перерезать трал. Вообще, работа тральщиков очень опасна: их расстреливают вражеские корабли, бомбит авиация, торпедируют подводные лодки. Часто они сами взрываются на тех минах, которые тралят. Историки войны считают, что в 1914-1918 гг. на каждую пару расстрелянных мин приходится один погибший тральщик.
Что же такое «параван»?
Это железный буй, похожий по форме на маленький самолет с железными крыльями. Он имеет резак, руль и автоматический прибор для управления. С каждого борта судна выпускается по такому бую. Они буксируются на тросах в пятьдесят —шестьдесят метров длиной. Вода во время буксировки давит на крыло и отводит параван от борта судна, удерживая его в этом положении. Он как бы летит под водой, подобно планеру. Руль и автоматический прибор заставляют параван итти на глубине два-три метра, таща между собой и судном туго натянутый трос.
Если параваны выпускают с носовой части судна, они работают как охранители самого корабля. Если же их выпускают с кормы и буксируют сзади, они действуют как обычный трал, но значительно лучше и чище.
Все эти способы хороши, конечно, только для борьбы с пловучими минами, имеющими минреп и стоящими на якоре. Донную же магнитную мину, тихо лежащую среди камней и водорослей, не подцепит никакой параван.
Как же быть?
Чтобы найти способ защиты от донных мин, англичане, после начала нынешней войны, решили спешно добыть и исследовать хоть одну такую мину. Долго это не удавалось сделать. Наконец в ноябре 1939 года, лунной ночью, английское дозорное судно подсмотрело, как вражеский самолет сбросил на парашюте одну из этих мин. Место падения мины было тотчас же отмечено.
Устройство паравана.
А—вид сверху. В— вид сбоку.
1—деревянный поплавок. 2—рама. 3— крыло. 4 - корпус паравана. 5—автоматический прибор. 6— вертикальное перо. 7—руль. 8—отводная дуга. 9 —груз.
10—резак.
Прибыли специальные деревянные суда (железные — взорвали бы мину), и «подарок» противника удалось осторожно извлечь из воды.
Три месяца длилось изучение этой мины, а затем сотни английских судов были оборудованы особыми электрическими кабелями-поясами. Ток, пропускаемый по ним, «обманывает» мины, они или всплывают и рвутся раньше, чем судно окажется над ними, или же временно выводятся из строя и перестают действовать.
Французские газеты писали, что это изобретение оказалось очень удачным и позволило англичанам не бояться магнитных мин.
Однако, как бы там ни было, все воюющие страны продолжают совершенствовать минное оружие, ставить заграждения, засевать моря и океаны мира губительным посевом. Мина делает свое дело.
ХИТРОСТИ НА МОРЕ
И. МЕТТЕР
Для того чтобы победить врага, надо быть не только сильным, но и умным, и ловким. Надо суметь неожиданно перехитрить врага, обмануть его внимание и быстро нанести ему сокрушительный удар. Особенно умело и хитро надо действовать в морской войне. На море человек чувствует себя не так свободно, как на суше или в воздухе. Ведь корабль не так подвижен, как танк или самолет.
Для того чтобы обмануть врага в морской войне, приходится поэтому прибегать к специальным хитростям. Обычно в каждой стране они держатся в строгой тайне.
Но многое из того, что уже применялось в прошлых войнах, теперь известно. Этим мы и воспользуемся, чтобы показать, как часто хитрость на море побеждает прямую силу.
Маскировка в порту
Военные корабли должны быть замаскированы не только во время боя, но и тогда, когда они стоят в порту. Вот, например, как поступили немецкие фашисты, захватив Норвегию (см. верхний снимок). В норвежских портах их корабли немедленно подвергались маскировке. Если па причале фоном для корабля служил красный кир
пич, то на его корпусе появлялся рисунок красного кирпича. Если фоном являлся камень или дерево, — корабль раскрашивался под цвет к этому фону. Маскировка проводилась настолько тщательно, что даже с самолета военные корабли не были видны.
Невидимый корабль
Много раз делались попытки замаскировать военное судно так, чтобы издали оно было невидимым. Известен, например, такой случай в исто-пии морских сражений. В 1865 году во время войны Северных штатов с Южными у берегов Америки перевозил военные материалы замаскированный военный корабль. Он глубоко сидел в воде, борта его и все выступающие над водой части были выкрашены в темносерый цвет. Мачты корабля легко откидывались набок и даже дымовые трубы были складными.
Когда корабль проходил мимо мест, где мог находиться неприятель, мачты и трубы спускались, в топку котлов забрасывали особый мало дымящий уголь, все освещение на корабле гасилось. При таких предосторожностях увидеть этот ко
рабль издали было почти невозможно, тем более, что совершал он рейсы только в безлунные ночи.
Если же столкновение с неприятельским судном было неминуемо, то замаскированное судно подымало свои трубы, в топку спешно подбрасывали уголь, дающий густой дым, и обрезки тканей, пропитанные маслом: образовывалась дымовая завеса, скрывавшая корабль.
В настоящее время существуют многочисленные способы маскировочной окраски кораблей. Если надо сделать судно незаметным, когда на него смотрят с поверхности моря, его окрашивают в цвет неба у горизонта. На фоне неба такое судно будет невидимым. Чтобы сделать корабль незаметным для самолета, надо окрасить его в цвет моря.
Обман зрения
Вы смотрите на корабль, идущий по морю, и при этом видите его вполне ясно. Вы уверены, что безошибочно можете определить и курс корабля, и скорость его, и размеры, и тип судна. Все эти сведения, как вы сами понимаете, очень важно иметь в боевой обстановке. Но если бы на основании ваших сведений был открыт огонь по кораб
лю, то оказалось бы, что снаряды в него не попадают или попадают только случайно. Точная проверка покажет вам, что все ваши зрительные наблюдения целиком ошибочны!
В чем же здесь дело?
Причина ошибки заключается в том, что корабль хитро замаскирован. Например, для того
43
На верхнем снимке два корабля, сфотографированные с поверхности моря. Кажется, что они идут в одном направлении: слева направо- Но посмотрите на нижний снимок — он сделан с самолета. Оказывается, корабли идут под прямым углом друг к другу. Нас ввела в заблуждение искусная маскировка.
чтобы дать наблюдателю неверное представление о курсе корабля, пользуются глубокими «контрастными» красками, ими окрашивают те части его, по которым мы привыкли издали определять курс корабля: нос, мачты, трубы и выступы корпуса.
Существует еще один способ создания ложного впечатления о курсе судна: на бортах тщательно изображают искаженную перспективу; совершенно так же, как на плоском полотне, например, на декорациях в театре, художники создают картину уходящей вдаль дороги, текущей реки и т. д.
Иногда ошибка при наблюдении издалека дости-’ гает 90°. Это значит, что наблюдатель, например, ясно видит, что корабль идет направо, а на самом деле он двигается прямо на него. Последствия от такой ошибки могут оказаться для наблюдателя самыми печальными.
Таким же образом сбивают наблюдателя, пытающегося издали определить скорость корабля. Скорость корабля кажется гораздо больше настоящей, если на борту судна у его носа нарисовать большие, покрытые пеной буруны. Корабль, рассе
кая воду, поднимает очень характерные волны. По этим волнам моряк со стороны может примерно судить о его скорости. Ясно, что рисованные волны дадут совершенно ложное представление о скорости хода.
Конечно, проделав несколько специальных опытов под разными углами наблюдения к замаскированному кораблю, можно установить, что бурун не настоящий. Но в боевой обстановке не всегда удается провести такие дополнительные наблюдения. Хитрость же эта проста и почти всегда приводит к цели.
Интересно отметить, что при камуфляже пользуются красками различной яркости. Это выгодно потому, что один из оттенков неба может совпасть с одной из красок. Но когда какая-либо часть корабля окрашена в цвет неба, мы знаем, уже, что она становится невидимой. Если этот участок приходится на середине корпуса, корабль кажется издали разделенным на два судна. Этим объясняется нередко наблюдаемое даже опытными военными моряками «удвоение» или «раздвоение» миноносцев.
Структурная маскировка
Определение типа корабля и его национальности затрудняется также с помощью временной постройки разных бутафорских частей. Такая ма-4»
скировка называется «структурной», так как она меняет структуру строения корабля. Так в октябре 1914 года маскировался «Эмден» (см. «Костер» № 2).
Слева — небольшое судно, на котором еш,е только начались маскировочные работы. Справа — это же судно выглядит уже как внушительный корабль, который, конечно, может испугать противника.
Н во б ы ч а й н о е п р о и с ш е с т в и е с танкером „Ягуа/р* ‘
Танкер <Ягуар>.
Всякие бывают на море истории. Но такая, какая стряслась с танкером «Ягуар», случается не часто. Самое же удивительное в ней то, что она совершенно правдива.
Произошло все в течение одной минуты. До этого громадное судно, уже не один год плававшее по Атлантическому океану, спокойно шло своим обычным курсом из Венецуэлы в Голландию. Трюмы его были полны нефти. Двигатели и все прочие механизмы работали исправно. Все люди были здоровы. На море ходила крупная волна. Плавание подходило к концу. Танкер был уже недалеко от Азорских островов.
И вдруг... Впрочем, минуту внимания. Да знаете ли вы, как устроен танкер-нефтевоз? Это — судно, разделенное на несколько непроницаемых для жидкости отсеков-цистерн. В них наливаются, точно в бочки, нефть, керосин или бензин. Паровых двигателей на танкере не бывает — это слишком опасно, — а только дизели. Все служебные и жилые помещения находятся на корме, а впереди торчит только капитанский мостик да радиорубка. Поэтому вид у этих танкеров не особенно изящный. Можете судить сами по снимку.
Буксиры тащат корму <Ягуара*•
Так вот, вдруг... Надо сказать, что дело было поздно вечером, часов около одиннадцати в январе 1939 года. Вахтенные стояли на своих местах. Свободные от вахты люди спали, радист пошел к коку поесть чего-нибудь на ночь. Старший механик сидел в своей каюте и писал письмо. Неожиданно послышался страшный треск, и судно закачалось как-то по-особенному — очень быстро с кормы к носу. Капитан выскочил из каюты, бросился к мостику спросить у вахтенного, что случилось. Выскочил — и остолбенел. Он подумал, что сошел с ума. Все было на своем месте. Машина работала как обычно. А там, где полагалось быть мостику, радиорубке — всей носовой части, — там шумело море. Нос корабля оторвался от кормы и, немного задравшись кверху, спокойно уплывал куда-то в сторону. На мостике метался вахтенный начальник и орал, как безумный: «Радист! Где радист?» И ничего нельзя было сделать. Что случилось? Как это могло произойти? Вкралась ли ошибка в расчет строителей? Оказалась ли волна сильнее стальных швов? Неизвестно. Тем не менее — факт был неоспорим: судно разломилось пополам. Это выглядело страшно и немного комично.
В это время из камбуза показался радист. Он нес в руках котелок с горячим супом, полный до краев, и очень боялся пролить его, шагая по скользкой подвижной палубе. Он смотрел внимательно себе под ноги и не замечал ничего кругом. Ему предстояла трудная задача: не держась руками (они заняты котелком с супом), пройти по трапу. По середине пути он услышал голос вахтенного, поднял взгляд и увидел, что радиорубка уплывает от него с носовой частью судна. Радист так растерялся, что уронил в море котелок и закричал, не думая, точно на лошадь: «Стой! Тпру!» Потом выяснилось, что он — сын фермера, детство провел в деревне и плавает впервые.
Капитан немедленно приказал свистать аврал. Из тридцати семи человек команды тридцать оказа
45
лось налицо. Значит, с носовой частью оторвалось семь человек. Что с ними стало, было совершенно не известно: тропические ночи темны, электростанция осталась в кормовой части, и света на носу не было. Вызвать кого-нибудь на помощь по радио? Но радиорубка моталась где-то в Атлантическом океане с носом корабля. А радист сидел в кормовой части. Он, бедняга, очень проголодался, суп его пропал, а итти к коку за второй порцией он стеснялся. Спать ему было тоже негде.
Между тем, стало ясно, что, лишившись такого важного украшения, как нос, судно вовсе не собирается тонуть.
Водонепроницаемые отсеки, заполненные отчасти воздухом, отчасти же жидкостью легче воды — нефтью, — держали искалеченный корпус на поверхности волн. Вначале очень донимала качка. Хотя двигатели работали исправно, но тупая стена, заменявшая
теперь нос, не резала воду: танкер не двигался с места, а зыбь тормошила его во все стороны. Затем догадались: дали задний ход и стали, хотя и медленно, двигаться кормой вперед, благо кругом ни камней, ни островов не могло быть. Всматривались только внимательно по сторонам, не заметят ли где-нибудь оторвавшийся нос. Тревожила судьба товарищей, да и очень было бы обидно разбиться в открытом море, наткнувшись на свой собственный нос.
Так прошла ночь. Никто, конечно, не спал, люди собрались кучкой и тихо обсуждали необычайное происшествие. Вахтенные сменялись как обычно, в машине все было исправно, даже утренний завтрак подали во-время. Только склянки не пришлось отбивать: колокол плавал где-то далеко, а может быть, и лежал уже на дне морском.
С рассветом все были на палубе, жадно всматриваясь в даль, — не покажутся ли признаки пропавшей половинки. Чуть взошло солнце — и на самом горизонте показалось странное сооружение — «Нос, нос!». Километрах в двенадцати действительно плавал нос «Ягуара», вздыбившись как-то форштевнем вверх. Палуба, или то, что от нее оставалось, стояла почти отвесно, мостик был наполовину под водой. Жив ли кто-нибудь на об-
Танкер <Янко*.
Корма < Ягуара* в доке.
ломке? Это было неизвестно. Шлюпок в носовой части не было, решили попытаться подойти поближе и снять людей, если они живы. Дело было небезопасное. Волнение было порядочное, корма управлялась еле-еле, а ударившись об нос, обязательно бы его потопила и сама неизбежно пошла бы ко дну. .
Стали потихоньку разворачиваться, работая для этого одним винтом и застопорив другой, но в это время на горизонте показался дымок. Через полчаса все увидели очертания корабля. Это был теплоход «Дуала». С него заметили странное явление — чей-то одинокий нос, плывущий посреди океана, и поспешили на помощь. «Ягуар» остановился и стал ждать результатов.
Что же происходило за все это время на бывшем носу «Ягуара», так самонадеянно пустившемся в самостоятельное плавание? В момент катастрофы погас свет. Палуба резко накренилась,, мостик частично погрузился в воду, а сойти с него было совсем мудрено: ведь трап уплыл с кормовой частью. Радиорубка оставалась на месте, но, кроме радиста, никто не умел управляться с передатчиком, а где был радист, вы, вероятно, еще не забыли. Вдобавок, ни кают, ни камбуза, ни пищи, ни пресной воды. С мостика
пришлось все-таки выбираться, его непрерывно заливало волной, и вскоре смыло бы всех, кто на нем находился. С громадными трудностями, по шею в воде, привязавшись веревками, удалось в конце концов перебраться повыше — на бак и кое-как укрыться от ночного холода. Все промокли до нитки, огня не было. У одного из матросов нашлась завалившаяся в подкладке спичка, с величайшими предосторожностями подсушили ее на ветру и зажгли фонарь. Больше делать выло нечего, всю ночь просидели, прижавшись друг к другу, у тусклого фонаря. Обломок корабля кидало немилосердно из стороны в сторону: ведь машины, которые должны были держать его по
46
волне, остались в кормовой части. С трудом дождались утра, ежеминутно опасаясь гибели.
Теперь предстояла трудная задача: снять людей. Подойти к обломку посланная с «Дуалы» шлюпка не могла, ее неизбежно разбило бы. Посоветовались и решили: один из матросов «Ягуара» обвязался длинной тонкой бечевкой и бросился в море. Затаив дыхание, следили с обоих судов •за борьбой смельчака с морем. Долго пришлось ему плыть, но он понимал, что от его выдержки зависит участь шести товарищей, и в конце концов доплыл до шлюпки. Дальше было уже проще. К тонкой бечевке привязали канат, перетянули его на шлюпку, и, держась за этот канат, все шесть человек перебрались на нее.
Затем пошли снимать людей с кормы. Здесь управиться было легче. Она, как мы знаем, управлялась и могла держаться против волны. Выкачали из трюмов большую порцию нефти. Волнение стихло, и шлюпка «Дуалы» без особого труда сняла всех людей. «Смотрите, смотрите!» вдруг вскрикнул радист. Он неотрывно следил за своей радиорубкой. В этот момент нос, до тех пор хотя и наклонно, но прочно державшийся на воде, как-то сразу дернулся и погрузился в воду. Очевидно, внутренние переборки не выдержали необычного давления и разошлись.
Первой заботой капитана «Ягуара» по прибытии на «Дуалу» было вызвать по радио пару буксиров из ближайшего порта с Азорских островов. Уже на пути туда «Дуале» встретились эти буксиры, капитан и несколько человек команды пересели на них и вернулись посмотреть, что стало с половинкой «Ягуара». Оказалось, что она как ни в чем не бывало покачивалась все на том же месте, благо ветер стих и волнение ослабло. Два мощных морских буксира подхватили ее и потащили на Азорские острова. Путешествие прошло настолько благополучно, что капитан решился на неслыханную вещь. Те же два буксира потащили половинку танкера с Азорских островов в Роттердам на расстояние свыше 3000 километров. Расчет капитана был правильный. Раз «Ягуар» выдержал такую передрягу, то уж дальше ему ничего не было страшно.
А в Роттердаме на судостроительной верфи построили новый нос, еще длиннее старого, спустили на воду, подвели к корме и приклепали. Стал танкер опять как новый.
Не знали только, как быть с его именем. Называть «Ягуар» — неудобно: ведь от него только, можно сказать, хвост и остался. Решили подобрать имя такое, чтобы кусочек «Ягуара» в него входил, и назвали «Янко». Так он до сих пор и плавает.
Да, удивительные бывают на море происшествия!
Ю. Бронштейн.
Наш дед — солдат Суворова, Отец —
боец
Чапаева.
С врагом дерутся здорово Своей страны хозяева.
С. МАРШАК.
SEGEEOTO AEZZEZEZyCX
ДЮМА И ОЖЬЕ
Александр Дюма-сын и Эмиль Ожье, известный драматург сидели в театре Французской Комедии на представлении пьесы последнего. Дюма усмотрел в партере какого-то зрителя, который сладко спал в своем кресле, и обратил на это внимание Ожье.
— Посмотрите, какой эффект производит ваша пьеса.
Ожье промолчал.
Через несколько дней оба писателя присутствовали на представлении пьесы Дюма.
Ожье внимательно вглядывался в публику, и. наконец обнаружил среди нее какого-то спавшего зрителя и с ядовитой усмешкой указал на него Дюма.
Дюма внимательно поглядел на спящего и воскликнул:
— Так и есть! Я его узнаю. Это тот же самый зритель, который спал на представлении вашей пьесы. Он так глубоко заснул, что до сих пор-еще не проснулся!
ВЕРНАЯ ПРИМЕТА
Отец одного человека умер в Александрии, вдали от родины. Сын умершего, решив привезти тело покойного отца на родину, велел набальзамировать его. Ему сказали, что накопилось много набальзамированных трупов и есть опасность перепутать покойников.
— Есть ли, — спросили его, — какая-нибудь примета, с помощью которой легко можно было бы узнать твоего отца?
— Да, — ответил сын, — у моего отца всегда был сильный кашель.
ОТВЕТ ПОСЛАНЦА
Посланец самосцев просил македонян о помощи чрезвычайно длинной речью. Когда речь была окончена, македоняне ответили:
«Первую часть речи мы уже забыли, а последнюю не понимаем, потому что забыли первую».
ЗДЕСЬ РОДОС, - ЗДЕСЬ И ПРЫГАЙ
Некто, вернувшись на родину, где отсутствовал, несколько лет, хвастался, что, будучи на острове Родосе, он научился так хорошо прыгать, что победил всех соперников в этом искусстве. Свидетелями его мастерства могут быть все родосцы. Тогда один из присутствовавших сказал: «Если ты говоришь правду, то нет надобности в свидетельстве родосцев. Вообрази, что здесь Родос, — здесь и прыгай».
Это выражение стало нарицательным для разоблачения хвастунов.
Ученики одной из школ Ленинградской области помогают колхозникам в сельскохозяйственных работах.
СОДЕРЖАНИЕ
Отлично учиться, по-военному работать! На 2-й странице обложки.
Давите гадов-фашистов! Письмо пионеров Ташкента на фронт.......................... 1
Фронтовые рассказы:
В. КАВЕРИН. Из дневника танкиста. Дом на холме................................. 2
Б. КАЗАНСКИЙ. Счетовод Протасьев.......	7
И. ВСЕВОЛОЖСКИЙ. Командир корабельных коков................................. 9
Д. БРОДСКАЯ и А. ГОЛУБЕВА. 105-й разъезд. 10
А. КОНЯЕВ. Подводная атака............. 13
В бой пойдем. Стихи Саши Соколовского . .	16
Друзья. Стихи Воли Плащинского........... 16
На фронтах Великой Отечественной войны. . . 17
А.	БЕЛЯЕВ. Лапотный Муций Сцевола. Рассказ. 18
Борись с паникой....................... 19
Г. МЕЙЕР. Хороший боксер—хороший боец . . 21
А. ГИТОВИЧ. Спасибо, товарищи шоферы ... 24
Н. МУРАТОВ и Б. ТИМОФЕЕВ. О крысе голодной и силе народной.................. 25
РУТ ШТЕРН. Город в плену. Записки. .. . 26
С. КРЕНИЦИН. Кью-шип................... 32
Л. УСПЕНСКИЙ. Васыль. Рассказ.......... 35
С. ЖИЛИН. Пловучая смерть . ........... 39
И. МЕТТЕР. Хитрости на море.............43
Ю. БРОНШТЕЙН. Необычайное происшествие с танкером «Ягуар» .................... 45
Уголок веселого архивариуса............ 47
На обложке рисунок В. Тамби „Крейсер в походе*.
АДРЕС РЕДАКЦИИ: ЛЕНИНГРАД, УЛ. БРОДСКОГО, 2, ТЕЛ. 456-00 Непринятые рукописи нс возвращаются.


Редакционная коллегия: 31. К. Адрианова, В. 11. Беляев, А. 31. Гольдин, В. А. Каверин, II. Ф. Липшиц Я. И. Перельман, Л. С. Савельев, К). А. Эшман.
Ответственный редактор 10. А. Эшман.
4 OAiiucai.o е печать V/1X-1H1 г. 6 печ. диет. В печ. лист. 25.000 т. зн. Заказ № 1747. М 78325. Авт. л. 6,25. Тираж 50.00с экэ.( —3000& Фабрика детской книги ДетгнЕа Наркомпроса РСФСР.
НА САМОЛЕТЕ С ФОТОАППАРАТОМ
Фотография необходима на войне.
Ведь стрелять наугад, тратить зря снаряды — бессмысленно.
Если каждый боец, спускающийся на парашюте, не будет точно себе представлять, где находятся вражеские склады, укрепления, дороги и селения, то такой воздушный десант будет обречен на гибель.
Поэтому, прежде чем установить батарею и открыть огонь или начать атаку, прежде чем возвести укрепления или двинуть в бой танки и пехоту, прежде чем сбросить парашютный десант, надо хорошо изучить и местность, и скрытые укрепления, и, наконец, расположение • сил противника.
Найти верную цель, обнаружить замаскированные рвы и траншеи, заметить мосты, здания и дороги удобнее всего с воздуха. И самое удобное - воспользоваться для этих целей фотоаппаратом.
Поэтому на каждом разведывательном самолете имеется фотоаппарат.
Стеклянный глаз фотоаппарата ничего не упустит, ничего не забудет и не только увидит возможное, но и запечатлеет его на пленке.
Фотографирование с воздуха — аэросъемка — это большая и сложная отрасль науки. Зародилась она около восьмидесяти лет назад и вскоре же была применена на войне.
Это случилось во время войны между южными и северными штатами Америки.
Несколько месяцев южане упорно отстаивали свой город Ричмонд. Сколько бы атак ни предпринимали северяне, каждый раз они неожиданно натыкались на новое укрепление.
Неизвестно, на чьей стороне была бы победа, если бы один офицер северян не попытался сфотографировать укрепления Ричмонда с воздуха.
Он поднялся на воздушном шаре и с высоты семидесяти-восьмидесяти метров стал снимать траншеи противников, замаскированные рвы и скрытые батареи.
Через месяц Ричмонд пал. Это была первая лобеда, выигранная благодаря воздушной фотографии.
Об искусстве фотографирования с воздуха, о том, как зарождалась и совершенствовалась аэросъемка, о том, какие трудности приходилось, разрешать при первых съемках, как постепенно
учились разбирать и читать аэроснимки — обо всем этом рассказывается в книге А.Гавемана „На самолете с фотоаппаратом-.
Неоценимую пользу оказала аэросъемка и картографии. Чтобы составить точные и подробные карты на всю площадь Советского Союза, тысяча человек инженеров и техников должна была бы работать тысячу лет. Инженеры-топографы со своими инструментами должны были бы пробраться в самые глухие уголки, пройти по болотистым топям, проникнуть в безводные пустыни и всюду измерить расстояния, произвести точную съемку, составить кропотливые расчеты.
Теперь же работу топографа взял на себя самолет с фотоаппаратом. Вместо тысячи топографов нужно двести самолетов, а вместо тысячи лет — всего десять лет.
Сколько тайн, сколько загадок природы помог разгадать человеку аэрофотоаппарат! Так, в песках Сирийской пустыни отыскали следы древних римских укреплений. Так, удалось установить место падения огромного тунгусского метеорита, а ведь его искали не один десяток лет. Так, можно разыскивать тюленьи лежбища и помогать полярным промышленникам бить зверя. Так, можно находить ценные ископаемые, залегающие в недрах, обнаруживать замаскированные укрепления и притаившиеся в глубине моря подводные лодки. А разведка льдов, изучение русла рек, определение их глубин и течений?
Кто мог думать несколько лет назад, что изучать леса, определять породу деревьев, их высоту окажется гораздо быстрее и удобнее с воздуха, нежели на земле. А ведь дерево на аэроснимке представляется чуть заметной икринкой и совсем не похоже на то, что мы привыкли видеть, находясь на земле.
Много увлекательного о своей специальности аэросъемщика и фоторазведчика рассказывает участник аэросъемочных работ и экспедиций автор книги „На самолете с фотоаппаратом", изданной Детиздатом в 1941 году.
Лет восемьдесят назад один ученый геолог мечтал подняться над землей и окинуть единым взглядом горные хребты, равнины, очертания берегов морей. Как удалось ученым осуществить эту мечту и что еще предстоит сделать —это вы тоже узнаете из книги „На самолете с фотоаппаратом".
1 р. 60 к.
О ТОМ, КАН СОЛДАТ СО СВАСТИНО1 ЗАНИМАЛСЯ ГИМНАСТИКОЙ Тшт
£ V
I (
4/
. Тимофеева
Рисунки Н. Муратова
УТРЕННЯЯ ЗАРЯДКА.	ПОДНЯТИЕТЯЖЕСТЕЙ.
w
41
ИЗДАТЕЛЬСТВО ЦК ВЛКСМ МОЛОДАЯ ГВАРДИЯ»
год
J6 9
ИЗДАНИЯ ШЕСТОЙ /^СЕНТЯБРЬ 1941
На фронте и в школе выполним
свой
Пионерам Ташкента
4 J
ДОРОГИЕ РЕБЯТА!
На фронте, защищая подступы к великому городу Ленина, мы прочли „Костер", а в нем ваше письмо, наши далекие ташкентские друзья.
Наказ ваш: уничтожить фашистских гадов, — мы выполним. Мы расправимся с фашистами так, как они этого заслужили — мы уничтожим их, чтобы навсегда покончить с фашистской заразой. А вы выполняйте ваше обещание: учитесь, учитесь отлично и упорно.
Помните: Красная армия будет тем сильней и могущественней, чем больше будет радистов, электротехников, саперов, связистов, людей, знающих мотор, и многих других специалистов.
Каждый день вы читаете о подвигах советских людей и восторгаетесь ими. А ведь герой — летчик или танкист — это прежде всего мастер своего дела; он должен уметь выжать из своей машины — самолета, танка, пулемета, — все, что она может дать и даже больше, чем это кажется возможным.
Конечно, кроме мастерства, нужна смелость, находчивость, ловкость для того, чтобы залететь в глубокий тыл противника, чтобы ринуться на врага, чтобы выручить попавших в беду товарищей.
И, наконец, нужна выдержка, огромная выдержка, дисциплинированность. Она необходима даже в мелочах. Как часто бывает, что вы не можете спокойно высидеть, не разминаясь и не вставая несколько уроков подряд; это действительно не легко. А ведь это должен уметь и летчик, и артиллерист-наблюдатель, и снайпер, и многие другие. И нередко именно хладнокровие и выдержка решают исход дела.
Смогли бы вы в маленькой тесной кабине часами следить за стрелками нескольких приборов? Вы скажете: это скучно и утомительно и совсем не героично. Но это неверно. Наши славные танкисты, не обращая внимания на лязг, грохот, жару и тряску, не отрываясь, следят за малейшими колебаниями стрелок. И чем внимательней водитель, тем послушней машина, тем вернее успех дела.
Вот почему вы должны быть не только отличниками учебы, но и выдержанными, дисциплинированными и внимательными — такими же, как и бойцы Красной армии.
Так вот, ребята, давайте условимся: каждый из нас честно выполняет свое обещание — мы в боях на фронте, вы — в школе и дома. И мы все везде и всегда будем показывать образцы железной дисциплины. В ней — залог нашей победы над врагом.
Герой Советского Союза майор А. КРАСНОВ, капитан Д. СЕРКОВ, капитан С. ЛАБУДИН.
ФРОНТОВЫЕ РАССКАЗЫ
В.	КАВЕРИН
Их было трое простых советских людей, о которых можно было только сказать, что они дружны между собой и знают свое дело. Впрочем, дружны были только Куликов и Че-берда, а третий, штурман Жилин, лишь недавно, -накануне войны, появился в эскадрилье. Это был еще совсем молодой человек, лет двадцати двух. Над ним подсмеивались — даже не над ним, а над какой-то его столетней тетей, которая просила его в письмах «летать пониже». «Раз уж не судьба тебе, как всем людям ходить по земле, — писала она, — то прошу тебя, Петенька, летай пониже».
Впрочем, в эскадрилье все немного подсмеивались друг над другом и больше всё над Чебердой и Куликовым. Чеберда был длинный, носатый и очень любил петь, особенно в полете. Куликов — маленький, смешливый. Между ними не было ни малейшего — ни внутреннего, ни внешнего — сходства. Может быть, именно поэтому на них постоянно рисовали карикатуры, называли «Патом и Паташо-ном», сочиняли стишки. Это никому не мешало уважать их так, как уважают положительных, бывалых, «прочных» людей.
И вот в один прекрасный день эти трое людей на хорошем советском бомбардировщике отправились туда, куда им было приказано. То, что им было приказано, они сделали «на отлично»: от так называемого «вражеского объекта» остались одни обуглившиеся обломки. Набрав высоту, самолет возвращался на базу. Дела шли так хорошо, что Куликов даже запел свою любимую: «Ты постой, постой, красавица, постой». Вдруг он услышал, что слева появились немецкие самолеты. Их было не так много. Только два мессершмитта. Но, как известно, бомбардировщик по
о е
Рисунки С. Мочалова
самой своей природе не предназначен для борьбы в воздухе, у него другая, более солидная специальность. Два истребителя против одного бомбардировщика — неравные силы! Но Чеберда решил принять бой.
Трудно сказать, в какую из первых трех •секунд было принято это решение, — вероятно, в первую, потому что во’ вторую или третью он уже убедился в том, что мессершмитты стараются зайти ему в хвост. Это было, конечно, умно, но не очень, потому что Чеберда был не такой человек, чтобы позволить «заходить себе в хвост». Они зашли раз — и не вышло! Зашли еще раз — и снова не вышло. Еще секунда, и Куликов, умело поймав цель, нажал гашетку пулемета. Надо полагать, что один из мессершмиттов получил то, что ему полагалось, потому что он вдруг вспыхнул и рухнул вниз. У самой поверхности моря он сделал еще один отчаянный непроизвольный прыжок — и исчез под водой.
Так и осталось неизвестным, успели ли наши летчики пожелать ему счастливого пути. Вероятно, пожелали — и от всего сердца! Потом они занялись вторым мессершмиттом, который оказался куда увертливее и злее, чем первый.
Не выдержав огня, он сперва отошел, потом опять бросился в атаку. Хотел ли он отомстить, или предчувствие близкого конца придало ему смелости, но на этот раз он атаковал наш самолет более удачно. Правая плоскость была повреждена, еще через несколько минут вышло из строя радио, заклинило левый мотор. Мессершмитту удалось зайти в хвост, и наш самолет стал терять высоту. Что делать?
Выход был только один: открыть огонь через стабилизатор своего самолета, то есть,
2
попросту говоря, пробить свой собственный хвост. Это был, разумеется, рискованный выход, ‘потому что самолеты, как известно, не любят летать без хвоста. Но Куликов сделал это —и второй мессершмитт свалился на крыло, загорелся и стал» не торопясь падать в море. Он падал именно не торопясь, — должно быть, не хотелось, — так что, несмотря на дым, штурман Петя Жилин успел ясно различить его желтую «голову» и кресты на фюзеляже. Скатертью дорога! Теперь пора было подумать и о возвращении домой ...
История, которая должна стать известной всем — и нашим друзьям, и нашим врагам,— начинается именно с этой минуты.
Самолет, как решето, был продырявлен пулями во всех направлениях. От хвоста осталось одно воспоминанье. Четверть правой плоскости отвалилась. Внизу было -море, а дю родных берегов миль сто, а может и больше. Самолет не слушался управления и с каждым мгновеньем терял высоту.
— Двести пятьдесят метров, — доложил Жилин.
Чеберда кивнул головой и повел самолет дальше.
— Двести метров.
Самолет шел вперед.
— Сто семьдесят метров. Семьдесят метров. Двадцать...
Очевидно, это был конец. Чеберда выключил мотор, и машина тяжело села в воду.
Нельзя сказать, чтобы она особенно долго держалась на воде. Иначе говоря, она утонула ровно через полторы минуты. Но за эти полторы минуты летчики успели выброситься, захватив с собой резиновую шлюпку.
Одни в море и далеко от берега, после долгого, утомительного смертельного боя, когда каждая секунда решала вопрос, умереть или жить, они не растерялись и не пали духом.
Чеберда приказал развернуть шлюпку. Это было сделано с той быстротой, какая только возможна для трех людей, плавающих в тяжелых меховых комбинезонах вокруг большого куска резины.
•Но штурман доложил, что утонул надувной шланг и унесло весла.
 — Надувать ртом!
В меховых комбинезонах больше нельзя было держаться на воде, — они сбросили их. Сбросили обувь. Поддерживая друг друга, они по очереди надували шлюпку, стараясь набрать как можно больше воздуха в легкие и время от времени ложась на спину, чтобы привести в порядок сердце, готовое выскочить из груди от напряжения.
Несмотря на все усилия, они все же погибли бы, если бы им не удалось развернуть шлюпку дю темноты. Но когда начало тем
неть, — очень быстро, как всегда на юге, — шлюпка была надута. Они влезли в нее и легли.
В каком направлении грести? Этот вопрос был решен очень быстро. Штурман определился по звездам. Но чем грести? Ответ был очень простой: руками.
Всю ночь они гребли, и это было мучительно трудно, потому что в надувной шлюпке глубокие сиденья и грести руками сидя было почти невозможно. Гребли, лежа на бортах, с трудом сохраняя равновесие. Гребли, обливаясь потом, хотя ночью стало прохладно. Гребли голодные и усталые, по локоть не чувствуя онемевших, воспаленных рук. Вероятно, они прошли за ночь три или четыре мили. Полная ясная луна стояла над морем, и одно время они шли вдоль продольной золотой полосы: почему-то казалось, что по этой просторной лунной дороге они скорее доберутся до родных берегов.
Рассматривая раненную во время боя и разъеденную морской солью руку, Жилин пробормотал:
— Ну, товарищи, мы это Гитлеру припомним.
Куликов никак не мог приспособиться грести лежа, — все скатывался в воду. Чеберда, любивший изречения, сказал ему с назидательным выражением:
— Вода мягка, пока вы сильно об нее не ударитесь.
Это была ночь, когда они еще шутили.
Потом наступил день — тихий, жаркий, без-ветреный день, — и они поняли, что впереди еще много таких же тихих дней при ясном небе и полном штиле на море. В общем, еще можно было жить, если бы так не томила жажда. Но нужно было жить, несмотря на жажду и голод, и усталость. Нужно было жить и не только жить, но действовать, то есть итти вперед во что бы то ни стало.
После полудня потянул ветерок, и Жилин сейчас же предложил сделать парус. Это заняло ровно пять минут. Один из синих комбинезонов был разорван, Жилин и Чеберда стали по бортам и растянули его поперек шлюпки. Ветер наполнил парус, и шлюпка пошла быстрее.
Это были самые лучшие часы — от полудня до захода солнца, есть уже почти не хотелось. Трудно было только стоять, сохраняя равновесие и стараясь поймать как можно больше ветра в дырявый самодельный парус. Они менялись. Потом стали держать парус сидя. Потом снова стоя. Но они двигались — двигались! По расчетам Жилина, они прошли уже миль двадцать. Чеберда еще шутил. Когда Жилин, заснув, выпустил из рук парус, он сел на его место и сказал назидательно:
— Если вы переутомлены, лучше не летайте, пока не отдохнете...
Но перед заходом солнца ветер упал.
В той жизни, которую летчики вели уже в продолжение тридцати шести часов, это было несчастье, страшнее которого ничего нельзя было представить. Снова нужно было грести руками, -изъеденными морской солью, распухшими, горящими как в огне руками.
Но есть сила воли, которая преодолевает любые страдания. Чеберда приказал двадцать минут грести и полчаса отдыхать. Это ничего не меняло, но это внесло порядок в их мучительные усилия.
Жилин вдруг закрыл глаза и сказал, что он умирает. Он очень изменился за эти два дня, у него стало совсем детское лицо —с провалившимися глазами, бледное под загаром. Он сказал, что умирает, и командир накричал на него и сказал, что без его приказания никто не умрет и что «для смерти «пока нет никаких оснований».
Когда ночью снова подул слабый ветерок, он, стоя на коленях, один держал парус. Шлюпка двинулась вперед, и он сказал:
— Скорость — один из лучших друзей прогресса.
Он еще шутил.
Так наступил третий день, печальный день, когда стало казаться, что кончились последние силы.
Ветер окреп, и они по очереди вставали на ноги, заменяя собою парус. Держать его они были уже не в силах. Да он был и не нужен теперь! Ветер окреп, и шлюпка ходко пошла вперед.
Сколько раз смотрели они в заветную сторону, где их ждали друзья. Да полно, ждут ли их? Ведь прошло трое суток, как они покинули базу. Это было -почти невозможно — представить себе, что они возвращаются, что больше не нужно вставать, шатаясь, на колени и, закрыв глаза, думать только об одном:
не упасть! Но умереть нельзя было: командир не велел.
Прошел третий день, и ветер, о котором так страстно мечтали летчики с той минуты, как синий комбинезон превратился в парус, стал свежеть и свежеть. Шлюпку заливало, она могла опрокинуться, нужно было вычерпывать воду.
Именно в эту минуту Чеберда увидел вдалеке тонкую полоску, похожую на аккуратный мазок кистью по голубому полю. Это могла быть земля.
А если нет? Он ничего не сказал. Но несколько погодя, когда Жилин, вычерпывая воду, упал и чуть не захлебнулся в шлюпке, он вытащил его и сказал прежним голосом, с прежним назидательным выражением: «Перегруженный самолет подобен утопающему, который старается держать голову над водой».
Это была земля! Но до нее было еще далеко. Теперь они гребли десять минут и час отдыхали. Потом только пять минут. Куликов предложил добраться до берега вплавь, но это была верная смерть, а командир велел жить и бороться.
Всю ночь они шли в каких-нибудь восьмидесяти-ста 'метрах от берега, и прибрежные волны то подносили их к берегу, то откатывали обратно. Лишь под утро наш разведчик, возвращаясь на свою базу, заметил шлюпку. Одновременно ее заметили с берега и уже готовились выйти на помощь. Разведчик сел на воду, подрулил к шлюпке. Через несколько минут трое летчиков были на борту самолета.
А через несколько дней они снова вылетели туда, куда им было приказано. И то, что было им приказано, снова было сделано «на отлично».
Почему они не погибли? Что спасло их? Что поддерживало в них неугасимую силу души? В чем источник этой стойкости, этого мужества? В несгибаемой силе народа — народа смелого и умного, упорного и находчивого — народа, который победит.
РОБКИЙ ЧЕЛОВЕК
Л ХАНЗЫРЕЕВ
Командир в капитанском звании «голосовал». Стоя на обочине гудронированного шоссе, оп поднимал руку навстречу каждой проходящей машине. Он торопился попасть куда-то поближе к фронту.
Машин было много. Одни из них, выбегающие из-за поворота справа, имели бывалый и серьезный вид. Пустые ящики, уложенные в кузовах грузовиков, были тщательно прикрыты хвойными лапками. Ослепительный лак легковых лимузинов, фары, стекла, крыша — все было залеплено глиной. Шоферы, выглядывавшие сквозь узенькие, чисто протертые полоски в смотровых стеклах, что-то пытливо высматривали. Эти, видимо, уже немало повидали.
Однако командира интересовали только встречные машины, шедшие из далекого тыла. Он с надеждой глядел па каждую из них, по сегодня ему не везло.
Машины, укрытые брезентом, до отказа уже были набиты счастливчиками, опередившими капитана.
Наконец счастье улыбнулось и ему. Полуторатонка с визгом затормозила прямо возле его поднятой руки. Узнав, куда направляется капитал, шофер сказал: «Пожалуйста, товарищ капитан, садитесь!» Несколько человек сразу подали ему руки. Он перебросил через борт полевую сумку, стал ногой на твердую покрышку и вскочил в кузов. Широкоплечий, точпо из чугуна отлитый моряк, старшина, подхватил сумку. Машина тронулась с места, тронулась быстро, решительно: видимо, шофер был человек крутой.
Сделав шаг-другой по загруженному сеном и хвоей дну, капитан хотел было стать лицом к ходу машины и взяться за кабину. Но тот же старшина торопливо двинул к его ногам высокий жестяной бидон из-под машинного масла.
— Садитесь, товарищ командир! У них такой водитель — выкинет на вираже ... Садитесь скорей!
— Да нет, нет, я постою! — сказал капитан, ухватившись за крышу кабины.
Широкое и живое лицо старшины внезапно омрачилось тенью заботы.
— Да садитесь, пожалуйста ... Прямо скажу: я — человек робкий! Пе могу смотреть, когда в машине стоят. Ведь это же опасно! Пе в море. Что если камень на развороте? Или занесет зад? ..
Капитан, улыбнувшись, сел. В карих глазах старшины сквозил и впрямь самый неподдельный страх. Только добившись своего, оп успокоился.
По всякий раз, когда высокого капитана па извилине дороги резко клонило из стороны в сторону, моряк хватал соседа за локоть могучей рукой, словно
Торпеды несут гибель врагу. Наши моряки у торпедного аппарата.
железными клещами. Остальные пассажиры мало-помалу начинали подтрунивать над его слабостью.
— Пе видал ты еще скорого хода, старшина! — покровительственно сказал коренастый черненький танкист. — Вот я бы тебя в танк взял, узнал бы ты, что значит скорость! ..
— Моряки, они вообще... — пояснительно заметил второй. — Конечно, вода, простору много ... Там ход пе так заметен.
— Как это — не заметен? — вцепляясь в борта руками, обиделся внезапно старшина. — Ход — какой полагается! Па торпедном катере не хуже вашего ходили.
— А вы что — па катере служите? — поглядев па него, спросил капитан. — Хорошо ваши сейчас работают! Недавно в сводке было: транспорты потопили, баржу с тапками . .. Там и катера действовали... Не слышали, случайно, как это произошло?
Робкий человек вдруг замолчал. Оп, невидимому, что-то соображал.
— Да, слыхал немного, товарищ начальник! — осторожно сказал он. П вдруг раздвинул губы в ослепительную белозубую улыбку. — Как пе слышал! Ведь это-же я ее, эту баржу, и потопил... Наш катер ...
— Как, как? — заговорили все.
— Очень просто ... Подошли к месту ... Транспортов — пе оберп-бери. И видно — уже их до пао потревожили: которые горят, которые вперед идут... Кругом — конвой, стреляют, обороняют своих. По мы как с хода шли, так сквозь их строй ... В самую
гущу, в середину вошли. Пу, вот... Пдут два их теплохода, и, видать, уже паника па них: бегают, суетятся ... А между ними идет баржа. Бо-олыпая такая портовая баржа, — кто ее знает, с каким она грузом? А мы между баржой и тем теплоходом, который мористее. Как только мы туда попали — точно в рай вошли: пм-то стрелять в нас нельзя: в своих попадешь . .. Разворачиваемся. «Торпеду! По барже!» Пошла! Представьте: баржа-то плоскодонная, так торпеда шмыг под пей п бьет во второй транспорт. Чем же баржу-то взять? И вдруг сообразил: пулемет мой, тяжелый, бронебойный. Должен оп ее взять! Еще раз развернулись... Я у своего пулемета и пе отхожу от него. С одного борта быо! С другого .. . Смотрю и себе не верю: режет мой пулемет баржу точно автогеном ... Как ножик сливочное масло режет. Пополам. Р-р-р-р-раз! Р-р-р-р-раз! Пос—к небу, корма — к небу. П как посыпались с баржи тапки! Грохот, лязг. И — в воду, и в воду. Один, другой ... два
дцатый. Миг— и нет ничего .. . Одни пузыри да масло на воде...
Старшина остановился. Одну секунду он смотрел через головы сидящих куда-то вдаль, точно снова видел там развалившуюся напополам огромную баржу. Лоб его блестел легкой испариной.
— Ну, а вас? — подождав, спросил танкист. — Не подбили, ничего? ..
— Было немножко! — сказал старшина. — В порт потом ходили, ремонтировались ..
— Своим ходом дошли?
— Своим!..
Танкист подождал еще, поглядел на соседа, на старшину, опять на соседа ...
— П-да! — выговорил он наконец. — Видать, брат старшина, и верно ты — человек, того . .. Робкий!
А командир в капитанском звании смотрел па них обоих и думал о чем-то хорошем и улыбался.
ОШИБКА ИВАНА НИКОНОВА
Красноармеец Иван Никонов попал в фашистский плен случайно. Впрочем, потом он понял: без вины, без ошибки с его суороны тоже пе обошлось. Успокоился. Решил, что немцы далеко, и шел с поручением, как по своей деревенской улице там у себя па родине. Даже сломил веточку дикой лесной малины. И ел. Вот и попался.
Немцы в этом месте, очевидно, просочились в паше расположение ночью длинным языком. Язык к утру был у корпя своего отрезая. Тогда немцы собрались в одно место, наспех закрепились, приготовились отсиживаться. Па них-то и нанесло ничего пе подозревавшего Ивана Пиконова, рядового недавно прибывшей, еще не обстрелянной второй роты.
Попадать в плен, как попал Никонов, неприятно. Идет человек с винтовкой вдоль опушки леса по узкой, ставшей уже знакомой за несколько дней тропинке. Кругом шелестят мокрые кусты, сизые от обильной росы. Где-то еще по-ночпому турлычут лягушки. Просыпается свежее, душистое утро, родное, деревенское. Тыл. Покой. И вдруг — па тебя бросились, сбили с пог страшным ударом, сдавили горло, сорвали винтовку . .. Плен .. . Что ж делать? . .
Надо полагать, что немцы, захватившие Ивана, сами были в хлопотах и заботах, близко к панике. Фронт и тыл — все спуталось. Кто у кого в тылу?
С Пиконова торопливо сняли пояс с патронами, отняли ножик, ручные гранаты (а запалы, в кармане гимнастерки оставили). Шопотом велели одному, самому белобрысому, видимо, старшему по годам, отвести его... Куда отвести? Видать, к своим, к стоянке.
Белобрысый покорно закинул за плечо никоновскую винтовку, встряхнул ее, взял в руки свою и, пе глядя на пленного, качнул головой: «Нун, форвертс!»
Иван пошел точно на чугунных ногах. «Что же они мне руки пе связали? — думал оп. — Да что тут голыми руками сделаешь: у немца две винтовки. Но делать что-то надо. И — скорее: приведет — убьют, замучают... А что делать, как? ..»
Два человека, пленный и конвойный, шли сначала лугом, потом вдоль самой опушки, ярко-зеленой лесной поляной. Конвойный шел неспокойно: он оглядывался, останавливался, супил белые брови, бормотал что-то. Видно, опасался. Никонов начал потихоньку приходить в себя, успокаиваться.
Немец был невысок ростом, желтолиц, с усталыми глазками. Ему было очень жарко. По его носу бежали ручейки пота. Оп утирал их грязным рукавом, размазывал грязь но лбу под серенькой пилоткой и не то, чтобы сердито, а досадливо повторял с нетерпением: «Пуп, форвертс; форвертс, ду!»
Ивану было еще жарче. Из-под тяжелой стальной каски лил пот. Он снял ее раз и вытер голову, потом снял другой раз. «Эх, мне бы палку плохонькую, — гвоздило в голове, — я б тогда показал тебе, Гитлер проклятый, я б тебя угостил . .. «Форверц!»
Из-за кустов вывернулся узенький лесной ручеек. Иван прикусил губу: «от этого ручейка, наверное, совсем близко до своих ...»
Истомленный, он еще раз снял каску и вдруг вздрогнул: «А ведь ... Ну, так и быть! Была пе была!»
— Форвертс, форвертс! — бормотал тревожно немец.
Он шел сзади. Солнце било лучамп спередп, прямо в лицо. Дорожка загнулась вправо.
— Пожалуй, скоро придем ... — пробормотал Пи-копов. — Тогда поздно. Пора!
Оп еще раз неторопливо снял каску с головы и
6
вдруг, отчаянно вытаращпв глаза, обернувшись, как на шарнире, крякнув, точно рубил топором, с неистовой силой ударил конвойного тяжелой каской по голове.
Немец беззвучно осел па подогнувшихся коленях, потом упал па спину, головой в высокую сочную придорожную траву. Одним прыжком Пиконов был уже в кустах. Мокрые листья смазали холодом его горячее лицо. Он хотел было кинуться дальше, но вдруг остановился: «А винтовка?»
С минуту прислушивался. Тишина царила вокруг, невозмутимая лесная тишина. Нигде никого. «Где немцы? .. Успею, что ли?» Осторожно отведя ветви рукой, Никонов взглянул па тропу. Немец лежал тихо, по не был убит. Пилотка съехала с его головы. Под мокрыми белыми волосами намечался огромный темнеющий волдырь от удара. Из кармана на груди торчал кусочек бумаги. Этот кусочек решил все. «Документы ... А до нас километра два, не больше! — мелькнуло в голове Никонова. — В тыл ты мне зашел! Я вот тебе покажу тыл, гадина фашистская!» . Торопясь, он бросился к немцу, сорвал пояс сначала с пего, потом с себя, туго стянул его руки и ноги, приладился .. . Минуту спустя па тропинке было пусто: примятая телом трава выпрямлялась. Красноармеец Никонов исправлял ошибку. Взвалив конвоира на спипу, он ползком волок и его и две винтовки в лес . . .
Солнце стояло уже совсем высоко, когда в лесу на дороге остановился у ручья наш грузовик. Шоферу нехватило воды в радиаторе. Оп осторожно, с винтовкой и брезентовым ведром, спустился было в овражек, по сразу отпрыгнул, вскидывая винтовку: «Стой!»
Но из оврага уже кто-то кричал: «Свой, свой!»
Фашистский летчик Рейнгард Хайн бомбил юрода Англии и Франции, Теперь он у нас в плену. Советские зенитчики подстрелили его < Мессер-шмитпт-! О9>.
Из оврага выходил красноармеец Никонов. Впереди его шел пошатываясь сутулый человек в немецкой грязно-зелено-серой форме, с перевязанной наспех головой.
— Ну, ну, форвец, форвец! — покрикивал на него Нпкопов нетерпеливо ... — Форвец, фашистская голова! Заснул, что ли? Приехали!
ТЯЖЕЛАЯ В БОЮ
Великолепный мачтовый сосновый лес. Пропитанная смолой глушь. Ковер лилового вереска па солнечных полянах. Усыпанные дымно-синими ягодами кусты черники и гоноболи. Нежный папоротник в тенистых местах. П среди всего этого, как кусок совсем другого мира, тщательно укрытая от постороннего взгляда стальная громада. Внимание, товарищи! Здесь ожидают очередного боевого задания орудия энской тяжелой железнодорожной батареи.
Орудия орудиям розпь. Краспая армия имеет па своем вооружении небольшие, по злые пушечки, яростно бьющие прямой наводкой по тапкам и бронемашинам врага: в случае надобности, несколько человек дружным усилием могут увезти на себе такую пушку. Мы знаем стройные стволы звонко бьющих ввысь зенитных орудий, — они отгоняют от наших городов свирепых пиратов воздуха. Мы читали про работу береговых батарей, тяжелыми залпами пустивших па дно немало вражеских транспортов. Они мо-
гучи, эти береговые ревуны. Но тут перед нами нечто большее, нечто подавляющее воображение. Удивительна мощь снарядов этой батареи, проносящихся над землей десятки километров: выброшенная орудием тонна металла и пороха уничтожает все живое на площади в полкилометра вокруг себя. Но изумительней всего, пожалуй, люди, обслуживающие это содружество нечеловечески огромных и тяжелых механизмов: орудие, тяжело прогибающее железнодорожное полотно, работает в руках этих мастеров своего дела с точностью и легкостью выверенного хронометра,- Это доказано в бою.	.»»!•.
В штабном вагоне тихо и прохладно. Обычный запах железной дороги смешивается с крепким и милым ароматом вянущих березовых листьев: вагон замаскирован ветвями п листвой. В окна бьет пробирающееся между желтых сосновых стволов солнце. Командир второго транспортера энской батареи, старший лейтенант, рассказывает:	г
7
Тяжелая морская артиллерия. Ее залпы сокрушают врага и помогают нашей пехоте.
— О первого дня, как началась война, мы ждали: когда же пам итти в бой? .. Скоро ли? II вот первый транспортер пошел в бой — и хорошо работал. Потом вдруг — третий двинулся. А мы стоим ...
— За что им такое счастье? — вдруг горячо вставляет политрук. — Что мы — хуже их, что ли?
— Пу вот, именно! Бойцы пам проходу пе дают, а мы прямо каждый день — к командованию. Просим: пожалуйста! Сил ведь нет, истомились. Так и война кончится, а мы всё будем тут чернику есть ...
— Правда. — говорит политрук, — мы это время тоже зря не потеряли ...
— Ну, конечно . . . Каждый день пересматривали, изучали всю материальную часть. Готовились как к экзамену. Да куда там. Транспортер стоял в готовности к бою. Но готовность — готовностью, а всем охота биться! Бить врага! . . Впезаппо стало известно: через несколько дней идем. Воспользовались и этим. Дважды выходили па примерную позицию, дважды развертывались и свертывались. Все идет хороню. Готовы! Но когда же? Наконец в темных августовских сумерках — тропулись ...
«Сами понимаете: мы пе полевая батарея. Такая махина двигается пе каждый день. Все готовится для стрельбы заранее. Железнодорожная часть уже устроила нам огневую позицию, отвела от пути коротенькую веточку, направленную в сторону врага. Командование дало нормы времени на развертыванье. Жесткие нормы, самые жесткие ... Да иначе и нельзя: мы — объект пе маленький. Пас будут искать и бомбить из последних сил.
«Решили итти па место, пе нарушая маскировки, и стрелять тоже замаскированными. Раньше так пе делалось, и пам предстояло доказать, что это возможно. II доказали: пи один фашистский дьявол нас не нашел. А искали здорово ... Значит, можно и пашу батарею защитить от воздушных атак, а ведь в этом сомневались.
«Когда мы прибыли па место, остановились»
«— Развернуться!
«Надо идеально закрепить орудие на позиции, выкопать котлованы, опустить в них «подушки», упереть огромные толстые, как трамвайные столбы, стальные «ноги». Словом, работы хватало. По мы развернулись раньше установленного нам срока. А как это произошло? У нас есть электрики: мы ведь возим с собой целую силовую станцию, — вон опа в том вагоне... Электрикам в этот миг делать особенно нечего было, и они все как один бросились па помощь людям, запятым на развертыванье. Руководил ими старший лейтенант, опи работали пе за страх, а за совесть, за советскую, русскую совесть .. . В два счета все было готово ...
«Пу, так. Орудие стоит. Ствол его, между лесных макушек, направился в ту сторону, где далеко, незримый, за линией наших войск, засел враг. Из моего вагона ио лесу уже протянулась пе на один десяток километров телефоппая линия; ее проложили смелые связисты.
«Линия тянется по лесу, по полям, по торфяным болотам. В каких-нибудь одном или двух километрах от переднего края нашей обороны она вдруг вспол
8
зает на высокую развилистую сосну. На этом старом дереве, на которое сотни лет опускались лишь ястреба да вороны, теперь засели наши наблюдатели: командир нашей батареи капитан, комиссар. Отсюда отлично видно все. Река, отделяющая пас от немцев, паши части па этом берегу, фашистские танки на том. Все как на ладони. Фашисты готовят переправу, собираются нанести пам сильный удар. Мы должны мгновенно уничтожить переправу, вывести из строя скопившиеся возле нее машины и войска и потрясти немцев неведомо откуда обрушившимся на них страшным громом, какого они еще пе слыхали.
«И вот сердце у каждого из пас радостно замирает ... Начинаем. Командую:
«— По фашистской переправе, через реку, огонь! Снаряд — фугасный. Заряд — боевой. Орудие за-ря-дить!
«В снарядном погребе с лязгом побежали по рельсам тяжелые тали. Могучие лапы захватили снаряд, подняли его. Он бежит все дальше и дальше. Повернулся па столе. Пырнул в раскрытый зев паземпой части. Замок закрыли электромотором.
«Прицел ... Целик ...
«Теперь вся колоссальная махина орудия оседает. Гигантский хобот-ствол поднимается кверху, к редким звездам. Бойцы (отличные у пас бойцы) — старшина товарищ Петров, секретарь пашей парторганизации, командиры Сидорин, Боронил, Зембовцев, Петрушин, секретарь комсомольской организации Лещан-ский — работают, как единый механизм. Воп младший командир Копылов. Оп повредил себе руку и довольно серьезно повредил, по отослать его к врачу сейчас невозможно. Воп другой командир, Аропа. Товарищ Незнающий, а вы почему здесь? Вы же санинструктор. Разве вести огонь ваше дело?
«Но санинструктор Познающий, видимо, считает, что уничтожение фашистов прямо относится к санитарной службе. Умело и ловко оп помогает при зарядке орудия... Все сделано. Наступает секунда глубокой, ничем пе тревожимой лесной тишины . .. Знаете, как тихо ночью в лесу? И вдруг..
«— Залп! — командую я.
«Командир надавливает на ножную педаль. Клуб бледно-желтого пламени освещает далеко все вокруг. На многие квадратные километры окрестность тяжело охает от выстрела. Со скрежетом и воем пошел ввинчиваться в ночной воздух огромный снаряд ... Все замерли ... Бегут секунды, десятки секунд ... Ну ... ну ... Когда же?
«И вдруг — телефон. Оттуда, за мпого верст, с высокой соспы доносится голос: «Отлично! Снаряд лег именно так, как нужно. Точность превосходная . .. Поправка незначительная: столько-то вправо. Следующий!
«Второй снаряд идет по врагу, третий, четвертый, пятый . . . Мы пе видим, что делается там, куда опи падают, но мы можем легко представить себе это. Точно детские игрушки, разлетаются там, ломаясь, танки; люди мечутся в панике; речные струп обрушиваются в пробитую брешь . . . Там царит ад, заслуженный фашистами. А здесь теперь тихо. Здесь звучит только голос телефониста, передающего известия с наблюдательного пункта. Все в порядке, в паилуч-шем порядке! Переправы не существует. Пятью ударами цель окончательно поражена. Задание выполнено ...
«И вот уже второй транспортер свернулся. Оп идет в тыл. В окна вагонов вливается предрассветная прохлада. Горячее тело орудия купается в утренней свежести. Завтра трудный день: оп будет весь заполнен работой — проверкой механизмов, чисткой, уборкой. Сейчас люди отдыхают. А по проводам уже летят сведения о результатах их боевой работа. Командование батареи благодарит личный состав.
«Наутро и враг отдает пам должное. Его самолеты так п рвутся к тому лесу, откуда мы вели стрельбу. Опп сбрасывают в окрестностях десять бомб, но все напрасно. Один вражеский хейнкель сбит, а летал оп по особому заданию: должен был во что бы то нп стало обнаружить батарею русских, наделавшую такой переполох и такие беды в прошлую почь».
Что же! Ищите. Только вы ничего пе найдете.
Действующая армия.
Медный всадник
Когда оттуда, где горит закат, Повыползли коричневые звери И пасть ощерили на Ленинград, Мне вспомнилось народное поверье:
Покуда Петр гарцует над Невой, А змей к утесу пригвожден копытом,
Не осквернит звериный рев и вой На набережных невские граниты.
Я ухожу туда, где фронт в огне, Пусть вороны над городом не кружат: За мною Петр на медном скакуне, За мною слава русского оружья!
Георгий ГОРФИНКЕЛЬ.
глаза и уши
КОРАБЛЯ
И. ВСЕВОЛОЖСКИЙ
Рассказы старшины второй статьи Круподерова и радиста Жукова
Рисунок Б, Семенова
Когда я пришел на корабль, определили меня в сигнальщики.	- - <
Я стал упорно учиться и целые дни проводил на мостике на свежем морском воздухе.
Первым делом я научился семафорить. Это интересно. Еще бы: машет на корабле краснофлотец флажком — на другом корабле его видят и понимают. Каждый взмах руки — буква. Из букв составляются слова, из слов — фразы.
Вахтенный командир пишет на листке блокнота текст передачи и . с рассыльным посылает листок на сигнальный мостик. Я встаю на ’Видное место и двумя небольшими флажками вызываю корабль, которому адресован вызов. На том корабле сигнальщик отвечает флажками: «Вижу».	• ’ •
И я тогда передаю ему все по порядку. Флажки мои то взлетают над головой, то я держу их на уровне плеч, то опускаю к ногам. Когда все передано, сигнальщик отвечает мне: «Понял».
Ночью флажков не видно. Если мне приказывают передать на другой корабль вызов ночью, я передаю с вето-грамму. На мачте корабля есть лампочка, называется она клотик. Я включаю клотик и выбиваю вызов по азбуке Морзе: длинный проблеск — тире, короткий проблеск — точка. Я жду, что на том корабле включат клотик, ответят: «Принял, ясно вижу». Только тогда начинаю передавать следующее слово. Если не ответят мне: «Принял, ясно вижу», значит сигнальщик меня не понял. Тогда я повторяю одно и то же слово до тех пор, пока не получу ответ: «Понял».
Если вы побываете в порту и увидите, что
на мачтах кораблей вспыхивают огоньки, знайте — это корабли разговаривают между собой. И ведем этот разговор мы, сигнальщики.
Передаем мы сигналы на корабли и цветными флагами. На кораблях много флагов, всех цветов и расцветок. Все флаги у меня под рукой, в специальной сетке. Когда командир отдает приказ: передать сигнал на корабль,— раздумывать некогда. Надо знать наизусть, в какой ячейке лежит какой флаг. Я могу достать любой флаг с закрытыми глазами.
За десять секунд сигнал должен быть уже поднят на фалах. Каждый флаг означает какую-нибудь букву, а каждая буква по международному коду имеет определенное значение.
Перепутать сигнал — преступление. Часто от правильно переданного сигнала зависит успех боя.
Самая главная обязанность сигнальщика — наблюдать за морем. Я должен видеть .все прежде всех. Сигнальщик — самый дальнозоркий человек на корабле. Если я во-время не обнаружу самолет или подводную лодку, может погибнуть корабль и весь экипаж. Может пострадать и остальной флот.
А обнаружить в море подводную лодку не легко. Ее перископ вздымает еле заметный бурунчик. Если по морю бегают барашки, — бурунчиков, похожих на тот, который вздымает перископ подводной лодки, в море тысячи.
Немало было случаев, когда корабли гибли только потому, что сигнальщики во-время не замечали противника.
Я не раз на маневрах обнаруживал раньше всех дым кораблей приближающегося «про
10
тивника», и -наши артиллеристы первыми открывали стрельбу. Я замечал подводную лодку прежде, чем она успевала выпустить торпеду, и она считалась потопленной. Я успевал замечать самолеты «противника» прежде, чем они приближались, и наши зенитчики отгоняли их во-время ...
На ночной вахте стоять сигнальщику труднее, чем днем.
Сигнальщик должен различать огни военных и торговых кораблей, должен знать все огни, какие только могут быть на кораблях ночью.
А иногда корабль идет совсем без огней.
Видишь только черную движущуюся тень. Докладываешь:
— Вижу силуэт корабля, идет без огней.
Когда ночью идет без огней целая эскадра, сигнальщики особенно зорко следят: как бы не наткнуться на свой же корабль. Ведь -все •может случиться: может заклинить руль, корабль может замедлить ход. Сигнальщик немедленно докладывает о сокращении или увеличении дистанции между идущими в темноте кораблями.
Когда мы пошли обстреливать береговые укрепления белофиннов, сигнальная вахта напряженно следила за каждым движением своих кораблей и всматривалась в волны, наблюдая, не -появятся ли неприятельские подводные лодки.
Когда мы подошли к Н... белофинские батареи открыли огонь. Снаряды все время рвались вокруг корабля, нас взяли в кольцо. Сигнальщики непрерывно докладывали:
— Справа девяносто всплесков, расстояние восемьдесят метров!
И командир 'маневрировал кораблем, и корабль уходил от вражеских снарядов.
Потом корабль открыл огонь и заставил замолчать белофинские батареи.
Теперь вы видите, что сигнальщики — это действительно глаза корабля.
А радисты корабля — это его уши.
Радист слышит все, что творится вокруг корабля. Он слышит, что творится во всем мире. Вот Жуков об этом расскажет.
* * *
Когда четверка папанинцев дрейфовала на льдине, радист Кренкель каждый день говорил с землей. Он слышал Москву, Ленинград и даже Австралию.
Когда мы уходим в суровую Балтику, далеко от своих берегов, мы держим постоянную связь с родной землей. В моей радиорубке я окружен всем своим радиохозяйством. Я один связываю корабль с землей и с другими ко
раблями. Если командир хочет донести командованию о выполнении боевой задачи, он передает это через меня — радиста Жукова.
Прежде мне казалось, что эта специальность для меня недосягаема. Мне думалось, что я никогда не изучу и не запомню сотен точек и тире, составляющих азбуку Морзе. Но проучился несколько месяцев, и загадочная азбука Морзе стала для меня понятной. Из точек и тире я составлял буквы, цифры, фразы. Я выучил язык Морзе, как учат иностранные языки. Я научился управлять всей сложной радиотехникой, которой оснащен наш флот. Специальность моя—флотского радиста — сложная, но зато очень интересная. И я советую всем нашим молодым друзьям изучать азбуку Морзе и строить самодельные приемники. Придут на флот — сра
зу станут на вахту.
Помните — у Чехова был Ванька Жуков? Он еще письмо дедушке писал. Жилось ему
тяжело, и письмо его в почтовом ящике про-
пало, потому что он адрес неполный написал: «На деревню — дедушке». А вот я, Ванька Жуков, весь иМ'ир слышу и со всем миром говорю. И забыл вам сказать, что у нас на ко-
рабле сотни кубриков, кают, и каждый кубрик и каюта имеют свой громкоговоритель.
И всеми этими сотнями ушей тоже заведую я, Жуков. И в свободное от занятий время
каждый краснофлотец слушает музыку и пе-
ние, а вдали от берегов мы слышим голос на-
шей родины. Когда же корабль идет в бой, по всем его кубрикам, уголкам и закоулкам разносится голос командира. И этот властный
голос тоже передаю я.
Ну вот и все, кажется. Разве еще не все? Все. Вы хотите знать, за что меня наградило правительство медалью, какие у меня боевые заслуги? Я так думаю, за то, что уши нашего корабля всегда хорошо и чутко слышат. И
еще за одно дело, только не знаю, стоит ли об этом говорить ...
Когда мы дрались с белофиннами, я ’ находился выше всех — между небом и водой — на формарсе, высоко над кораблем. Самолет, носясь в воздухе, следил, дают ли снаряды нашего линкора перелет или недолет. И сообщал все сведения мпе. А я сейчас же передавал известия с самолета управляющему артогнем. И тогда артиллерист приказывал направить огонь прямо в цель. Сказать вам правду — на формарсе было страшновато: снаряды перелетали прямо над головой. Но мы угомонили белофинскую батарею, и я слез и пошел ужинать. Погода была свежая, холодная. Бой длился час сорок минут.

КАК НЕМЕЦКИЙ ГЕНЕРАЛ ПОРОСЕНКА ОТБИРАЛ
ВЛАДИМИР ЛИФШИЦ
Стройно, смело, непреклонно, Боевой прочтя приказ, Авто-мото-мехколонна
Шла пограбить как-то раз. Три сапера, три танкиста, Тридцать три мотоциклиста, И штыков широких лес — Штурмовой отряд «СС». А меж них, по середине, Безмятежно восседал
В легковой штабной машине Сам немецкий генерал.
Блешут глазки из-под каски. Как он важен, о майн готт! С ним колонна без опаски Может двигаться вперед .. . Генерал-майор фон-Цвибель! — Перед ним заголосят,
Чуя верную погибель, Шесть колхозных поросят ... Стройно, смело, непреклонно, Через луг наискосок, Шла немецкая колонна По дорожке, сквозь лесок... А во мраке этой ночки Ту колонну ждал отряд: Он засел в своем лесочке Ровно час тому назад. Партизанский тот отряд Возглавлял старик Игнат, — Два трофейных автомата, Семь винтовок, сто гранат. Приближается колонна .. . Тише, сердце, не стучи.., И почти одновременно Взрывы грохнули в ночи!..
Рисунки Н. Муратова
И почти одновременно Замирают голоса, — А вто-мото-мехколонна Улетает в небеса, — Треть сапера, пол-танкиста. Тощий зад мотоциклиста И — луне наперерез — Штурмовой отряд «СС». А меж них, по середине, В легковой штабной машине Генеральские штаны Непомерной ширины.
Так нашел свою погибель Генерал-майор фон-Цвибель, И с тех пор не голосят Шесть колхозных поросят.
ДОПРОС
Приведенный на допрос, Молвит летчик Пауль Гросс: — Я летал в мороз и в зной, Вот мой список послужной... Я над Францией летал — Бомбы в госпиталь метал! Югославию бомбил — Двести школьников убил! Десять тысяч килограмм Я спустил на Роттердам, Сделал маленький кружок, Два музея в нем поджег!
От России вдалеке, Шел над Грецией в пике • Лодку мирных рыбаков Потопил — и был таков!.. Прилетел на остров Крит Глядь, селеньице горит. Вышел в бреющий полет -Раскалился пулемет!. . Всюду мой кровавый след, Всюду гром моих побед! Одному лишь я не рад: Чорт понес на Ленинград.
ВЕЛИКОЙ
ОТЕЧЕСТВЕННОЙ
ВОЙНЫ
Проволочные заграждения — не преграда для нашей пехоты.
Советский миноносец идет громить фашистов.
Семь фашистских самолетов сбили бойцы этой батареи.
13
Немецкие танки так и остались на поле боя: их подбили наши части.
Красные бойцы перейдут реку и снова ринутся в бой.
Эту гаубицу захватили ваши войска у немцев.
Командир радио-взвода товарищ, Рухлинский всегда обеспечивает надежную связь.
14
ОТЕЧЕСТВЕ
иной войны
Немецкая пушка послужит теперь нам!
Наши меткие артиллеристы прострелили дуло орудия фашистского танка.
Целую колонну грузовых автомашин захватили наши части.
< Мессершмитт-109* больше не поднимется в воздух.. .
Отступая, фашисты бросили миномет...
Флаг и одежду бросили фашисты, спасаясь из подбитого танка.
15
КАК СРАЖАЛСЯ НАПОЛЕОН
Поход в Италию
«ПЕТУШОКв
Пятый год революционная Франция сражалась с армиями интервентов, наседавших на пес со всех сторон. Недоставало одежды, хлеба, оружия. Французская армия, расположенная в Италии, также голодала и холодала, когда к ней прибыл вновь назначенный командующий армией.
Знакомство генералов с новым командующим армией кончилось несколько странно и неожиданно. Он прибыл в Ниццу весной 1797 года. В приемной собрались шесть командиров дивизий и офицеры их штабов. Из двери в глубине быстрыми шагами вышел худенький молодой человек небольшого роста, с длинными волосами, падавшими на плечи мундира дивизионного генерала. Ему было двадцать семь лет, но он казался гораздо моложе. Это был Наполеон Бонапарт.
Про него знали, что Тулон сдался благодаря его искусству, что он подавил восстание роялистов в Париже, имея шесть тысяч солдат против двадцати четырех тысяч заговорщиков. Знали еще, что оп артиллерист.
Генерал Бонапарт произнес короткую речь. Ему хорошо известно, сказал оп, что армия полураздета и голодна. Оп поведет войска в самую богатую страну в Европе — в Северную Италию, которой владеют немцы.
— Там мы найдем одежду, хлеб, деньги! — окончил свою речь молодой генерал. — По для победы нужна железная дисциплина, и я потребую ее от всех и прежде всего от генералов. За нарушение приказа поплатятся все, независимо от их чина и должности!
Присутствовавшие переглянулись. Один командир дивизии, высокого роста геперал, презрительно глядел на маленького Бонапарта.
— Как вы смеете напоминать пам о дисциплине!—
возмутился он. — Что уместно для солдат, то неприлично для генералов. Мы постарше вас и носим свои мундиры за многолетние боевые заслуги ...
Все с интересом поглядывали па Бонапарта, стараясь угадать, что оп будет делать.
По маленький генерал оказался не из трусливых. Он подошел к говорившему. Голова Бонапарта доходила до середины шеи высокого генерала. Наполеон поднял голову и, смотря в глаза высокому, сказал, пе повышая голоса:
— Геперал, разница между мной и вами заключается в том, что вы выше мепя ровно на голову. По если вы скажете еще хоть одно слово, я немедленно прикажу устранить эту разницу!
Высокий невольно отступил па шаг назад, не найдя в ответ ни одного слова. Остальные молчали. Бонапарт холодно обратился к присутствовавшим:
— Я вас больше не задерживаю.
Спускаясь по лестнице, генерал Массена сказал, не обращаясь ни к кому:
— У маленького петушка длинные, острые когти.
Уже на другой день полки двинулись на восток.
Среди рядов оборванных, часто босых солдат поблескивало потускневшее золото офицерских эполет. Обозов пе было: жалкое имущество умещалось в ранцах солдат и офицеров. За пехотой шла артиллерия. Пушки везли наемные подводчики. Кавалеристы скакали на мелких лошадях с запавшими боками. Ио все шли бодро, весело болтая пли распевая песенки.
Перед выступлением солдатам, построенным на площади, прочли приказ. Оп заканчивался следующими словами:
«Богатые области, большие города будут в вашей власти; на вашу долю — богатство, честь, слава.
Генерал Бонапарт».
16
Началась итальянская кампания.
Десятого апреля произошло первое столкновение с австрийцами. А через пять дней французы были уже в Милане; итальянцы заплатили двадцать миллионов франков контрибуции.
Наполеон сдержал свое обещание: армия оделась за счет ограбленного города. Жалованье солдатам платили золотой монетой. Кормило солдат местное население.
Но австрийцы уже готовили удар. Опытный старый генерал Вурмзер спешил на выручку осажденной французами Мантуи.
ВОЙНА ВЕЗ ПРАВИЛ
Вечером 30 июля Наполеон долго ходил по палатке. Он то и дело взглядывал на карту. Подходя к столу, брал циркуль, мерял расстояния до булавок с белыми головками, изображавшими австрийские войска. По обеим сторонам озера Гарда вытягивались как бы клещи австрийской армии. Они угрожали охватить армию Наполеона с двух сторон. Правая клешня австрийцев двигалась быстрее, чем левая. Она уже подходила к крепости Брешия. Левая клешня шла на Мантую. План Вурмзера был прост: взять четыре крепости — Верону, Леньяго, Мантую и Брешию, — и тогда в руках немцев окажется вся Италия. Все считали: надо брать крепости и только крепости. Кто владеет крепостями, тот хозяин страны, говорили признанные ученые.
Только Суворов в России думал иначе. Не знавший поражений старик не раз говорил своим ученикам:
— Срубишь дерево — упадут и ветки! Уничтожишь армию — сдадутся и крепости.
Наполеон пе знал суворовской пауки. По оп думал так же. «Мальчик», как называл Суворов Наполеона, был настоящим полководцем.
— Па войне все просто, — говорил Наполеон. — Чтобы победить, нужно быть сильнее противника в решающем сражении. А чтобы этого добиться, надо бить врага ио частям, пе давать ему собирать свои силы.
Французские войска шли на Брешию. Надо было опередить австрийцев, успеть разбить одну часть неприятельской армии, не дать им опомниться, а потом неожиданно напасть на другую.
Наполеон бросил против правой колонны австрийцев все свои силы — армию в сорок тысяч человек. Если бы немцы соединили обе колонны у Мантуи, то они оказались бы сильнее Бонапарта. Надо было спешить, чтобы пе дать австрийцам соединиться. Наполеон приказал бросить ненужную осадную артиллерию, чтобы яе стеснять себя в марше.
Правая колонна австрийцев под командой генерала Кваждановича приготовилась к бою у местечка Ловато. Здесь растянулась линия солдат, одетых в белые мундиры. Местами виднелись коричневые мундиры артиллеристов, стоявших у пушек. На флангах расположилась конница-
К югу от немцев строились синие колонны французов. Опи стояли как будто в беспорядке. Но опытный глаз мог бы рассмотреть, что местами французов было больше, например в центре, местами меньше.
Но батальоны пехоты и эскадроны конницы укрывались за рощами, домами, горушками, и немцы пе могли их видеть.
Загрохотали орудия, полетели ядра и бомбы с обеих сторон.
Французы, казалось, двигались как попало. Это удивляло немецких офицеров. Батальоны рассыпались по полю группами по два-три человека. Солдаты, укрываясь в ямах, за кустами и деревьями, стреляли без всякой команды, когда кто хотел. Но чем ближе подходили французы, тем больше падало немецких солдат, орошая кровыо свои белые мундиры.
Немцы открыли огонь залпами. Целый батальон стрелял по команде, как один человек. Но когда рассеивался дым от выстрелов, оказывалось, что французы, бывшие за укрытиями, потерь почти не несут.
Батареи французов стреляли самостоятельно, как и пехота, подъезжая близко к австрийским линиям, вырывая картечью целые шеренги.
Ноле битвы затягивалось дымом. Австрийцы стояли твердо па своем месте. Бонапарт, смотревший за ходом битвы, подозвал адъютанта.
— Начать атаку в центр, — сказал генерал. — Направление удара па колокольню! — И он показал рукой.
Адъютант поскакал назад. В гул орудийной пальбы ворвался грохот барабанов. В атаку пошли главные силы французов.
Барабанщики били все чаще и чаще; колонны солдат в синих мундирах шли беглым шагом. Впереди ехали верхом генералы и полковники.
— Вперед! За Францию! — закричал ехавший впереди генерал Массена и, вытащив шпагу, пришпорил лошадь.
С криком побежали вперед французы. Над их Колоппами реяли трехцветпые знамена, развевались красные перья на треуголках солдат.
Тонкая линия немцев была прорвана. Австрийцы побежали, бросая оружие, пушки, знамена ...
В это время Вурмзер вступал в Мантую. Старый немецкий генерал, владея всеми крепостями, считал себя победителем. 4 августа он рассчитывал встретить Кваждановича. Французы должны были попасть под двойной удар. Клещи, казалось, сомкнулись.
По па следующее утро все переменилось. Бонапарт первый папал и атаковал Вурмзера. У педантичного немецкого генерала оказалось войск вдвое меньше, чем у французов. Бонапарт дрался без всяких правил. Вместо боя в липни, оп обошел австрийцев с обоих флангов, а частью войск зашел цм в тыл.
Австрийцы снова были побиты. Правда, опи могли утешаться тем, что воевали по всем правилам военного искусства.
2 .Костер" № 9—1763
17
ВУРМЗЕР В МАНТУЕ
Собравшись с силами, Вурмзер решил опять перейти в наступление. Чтоб его клещам не мешало озеро Гарда, он двинул две колонны к востоку от него.
Разведчики, присланные Массена в ставку Наполеона под Мантуей, доносили, что австрийцы идут от Триента на Риволи и на Бассапо двумя колоннами; в каждой по двадцати тысяч солдат.
Бонапарт задумался. Вдруг оп хлопнул в ладоши, улыбнулся и стал напевать какую-то итальянскую арию.
Вошедший начальник штаба Бертье поморщился. У Наполеона пе было слуха, и он страшно фальшивил.
— Смотрите сюда, Бертье, — сказал Наполеон. — Вурмзер хочет подойти ко мпе с тыла через Леньяго. Но мы его проведем. Завтра мы пойдем па Триент, разобьем австрийцев, а затем выйдем в тыл самому Вурмзеру к Бассапо. Сил у пас будет везде вдвое больше, чем у врага.
Генерал Давидович вел колонну австрийцев от Триента. На равных дистанциях тянулись взводы пехоты. Среди ппх везли пушки. Сзади ехали длинные ряды обозных повозок с палатками, вещами, офицерскими сундуками и чемоданами. У каждого офицера была своя повозка с кучером, а часто и с несколькими слугами. Длина обоза была пе меньше, если пе больше, войсковой колонны.
Внезапно впереди загрохотали орудия. К ним присоединилась ружейная трескотня. К коляске генерала Давидовича подскакал запыленный гусар:
— Неприятель атаковал наш авангард . большими силами. Говорят, их ведет Бопапарт, — доложил оп.
— Скорей, скорей! — закричал генерал адъютанту. — Прикажите строить фронт. .. Копя мпе! . .
Адъютант полетел вперед, как птица.
Как на параде, четко отбивая шаг, маршировали белые мундиры. Опи шагали медленно, тщательно соблюдая равнение.
В это время па австрийцев обрушились французы. Опи появлялись и справа, и слева, и спереди, — казалось, они сыпались из мешка.
Все было смято. Только кое-где отдельные кучки австрийцев еще сопротивлялись. А в тыл уже вели толпы пленных, везли трофеи ...
Вечером 5 сентября французы были в Триепте.
Ночью, после небольшого отдыха, Наполеоп двинулся к Бассапо. Удар был страшным потому, что шел с тыла. Остатки колонны Вурмзера бежали к Мантуе, пробравшись через плохо охраняемый французами болотистый район, и присоединились к гарнизону крепости, потеряв одиннадцать тысяч человек. Сам Вурмзер засел в Мантуе.
ХИТРОСТЬ УДАЛАСЬ
Вскоре австрийцы опять пошли к Мантуе. На этот раз они действовали быстро и более хитро. Опи за
держивали французов на севере, а сами незаметно пробирались болотами па Арколе в тыл французам. По Наполеон понял план австрийцев и бросился им наперерез, оставив заслон на севере.
16 ноября началась новая битва.
На узких плотинах, ведущих к мостам у Арколе, по болотистой равнине реки Эч — ее русло делилось па несколько рукавов — двигались тесными рядами войска. Австрийцы уже подходили к мостам с востока, когда Бопапарт привел к ним свою армию. Батальоны, шедшие в голове, бросились вперед. Это были отборные солдаты — гренадеры. Высокие, усатые, в шапках из медвежьего меха, с красными султанами сбоку, опи молча наступали беглым шагом.
Австрийцы осыпали их градом картечи из орудий, поставленных у мостов. Французы падали па мост, в воду, па плотины, по шли вперед мужественно и храбро. Осталось взять одпп мост. Но наступила ночь, и сражение прекратилось.
Утром бой закипел с повой яростью. Внимание всех сосредоточилось на последнем мосту. Перед ним австрийцы поставили мощпую батарею. Ее огонь пе давал французам перейти через мост. Все повые и новые батальоны шли на штурм. Французы пытались перейти реку вброд. Вода доходила до горла, вязкое дно мешало движениям. Переправа не удалась. Груды убитых и раненых покрывали плотину и мост. Близился вечер. Надо было во что бы то ни стало захватить мост. Наполеоп схватил знамя и сам бросился на штурм моста, впереди своих солдат.
Мужество молодого генерала воодушевило войско. Мост остался за французами.
Наступило 18 ноября. Австрийцы пе отходили. Наоборот, опи готовились перейти в наступление.
Утро было туманным. В воздухе глухо звучали шаги колонн австрийской пехоты. Расходясь полукругом, австрийцы готовились обойти фланги французской армии.
— Эти канальи немцы кой-чему научились, — проворчал кто-то позади Наполеона, смотревшего в подзорную трубу.
Наполеон обернулся. Ворчал капптан Геркулес, начальник конного конвоя генерала.
— Вы достаточно храбры? — спросил оп Геркулеса, пристально глядя па него.
— Не меньше, чем вы, — ответил офицер. — Вчера па мосту я от вас не отставал. — И Геркулес с довольным видом расправил свои пышные усы.
— Возьмите двадцать ваших солдат и пять трубачей. — приказал Наполеон. — Перейдите реку, зайдите в тыл австрийцам и ударьте па них так, чтобы они подумали, что вас много. Поняли?
— Понял, — ответил Геркулес.
Через несколько минут всадники скрылись в тумане.
Ветер крепчал. Туман стал расходиться, клубами перекатываясь по руслам реки.
Австрийцы шли со всех сторон. Орудия гремели, трещала ружейная перестрелка. Бой разгорался. Вдруг в тылу австрийцев трубач заиграл французский
18
сигнал. Он означал: «Внимание! Слушайте все!» Австрийские колонны начали останавливаться. Еще сигнал .. . «Вперед! В атаку, марш!» Сигнал подхватили несколько труб в разных сторонах в тылу австрийцев, а кавалеристы Геркулеса атаковали врага так яростно, как будто их было пе двадцать человек, а несколько сот.
Австрийцы замялись. Этого и ждал Наполеон. Дивизия Ожеро бросилась вперед в штыки. Хитрость удалась блестяще. Французы выиграли Аркольскую битву. В присутствии всего штаба Наполеон наградил Геркулеса почетным оружием.
Третья попытка австрийцев выручить осажденную Мантую не удалась.
КУЛАК И ПАЛЬЦЫ
Наступил январь 1797 года. Суворов- в далеком Тульчине следил за успехами Бонапарта.
— Далеко шагает мальчик! . . — говорил Александр Васильевич. — Шибко шагает! . . А унять его пора! .. Давно пора! ..
Ио мальчик не унимался. Австрийцы сделали еще одну попытку выручить гарнизон Мантуи и престарелого Вурмзера.
Бонапарт побеждает благодаря быстроте. Значит, чтобы победить его, надо действовать так же стремительно, решили австрийские генералы. Надо напасть па армию французов сразу с разных сторон и с тыла. Наполеон начнет метаться, и тут будет нетрудно заставить французов сложить оружие. Судьба «молодого человека» была решена.’ Его поразят как бы растопыренными пальцами руки.
Этот план предложил командующий австрийскими войсками геперал Альвипци и приказал каждому генералу двигаться своей дорогой на Риволийское плато.
8 января начались боевые столкновения с австрийскими авангардами. Наполеон поспешил к войскам, расположенным но реке Эч. Тем временем храбрый Геркулес поймал австрийца, везшего письмо в Мантую. Из этого письма Наполеон узнал планы австрийцев.
На другой день из Веропы двинулись дивизии французов под командой Жубера, Массена’, Рея. Первым па Риволийское плато вышел Жубер.
13 января 1797 года австрийцы стали наступать на Риволи. Жубер с трудом удержался па позиции до прибытия Наполеона.
Вечером, когда стемнело, Бонапарт, наблюдавший за австрийцами, увидел ряды костров, разведенных в ущельях. Оп насчитал шесть рядов.
— Смотрите, — сказал Бонапарт сопровождавшему его офицеру, — перед нами четыре колонны пехоты, одна конницы и одна артиллерии.
— Я пе вижу никакой разницы между огнями, — ответил офицер.
— Надо больше размышлять и рассуждать, — заметил Бонапарт. — Где огней много и расположены они густо, — значит, мпого и людей; там пехота. Где костров меньше и они реже — там конница. Ведь лошади не нуждаются в огне. Где костров совсем мало
Наполеон Бонапарт (1769-1821).
и они расставлены редко — артиллерия. Пушки, зарядные ящики и лошади занимают мпого места, а люди немного.
На рассвете завязалась ружейная иерестрелка. Ей отвечали французские орудия. Австрийская артиллерия молчала, опа еще шла к полю сражения. Три пехотные колонны австрийцев начали атаку, обходя оба фланга французов. Но к полю сражения уже спешила дивизия Массена, чтобы броситься па обходивших австрийцев. Дивизию генерала Рея Бонапарт направил в тыл австрийцам. Сосредоточив все бывшие под рукой силы, Наполеон громил колонны немцев, поочередно выходивших к плато.
Всякий знает, что в драке бьют кулаком. Никому не приходит в голову биться, растопырив пальцы. Удар кулаком сильнее — это знал всякий мальчишка. Знал это и Наполеон.
Кулак Наполеона сломал пальцы генералу Альвин-ци. Потеряв половину солдат своей двадцативосьмитысячной армии, австрийцы бежали к северу.
По Наполеону некогда было праздновать победу. Предстояло окончательно разгромить австрийские войска, взять Мантую. Наполеон со всеми своими войсками поспешил к крепости. Вылазка Вурмзера была отбита. Шедшие на выручку австрийцы были окружены и скоро капитулировали.
Четвертая и последняя попытка австрийцев освободить свой гарнизон в Мантуе оказалась безуспешной.
2 февраля сдался Вурмзср. Итальянская кампания подходила к концу. Наполеон двинулся к границам Австрии, и австрийское правительство поспешило заключить перемирие, а затем выгодный для Франции мир в Кампо-Формио.
/0
СЕКРЕТ ПОБЕДЫ
Слава о «Маленьком капрале», как прозвали Наполеона солдаты, гремела в Европе. В чем же заключалась тайпа его побед?
Как-то раз в беседе с австрийскими генералами после перемирия Наполеон сказал:
— В Европе немало хороших генералов, по опи видят сразу много целей. Я вижу только одно: массы неприятельских войск. Я стараюсь их уничтожить, будучи уверен, что все остальное рухнет вместе с ними.
«... Я пе знаю преград, армия проходит всегда, во всякое время года и везде, где только два человека рядом могут поставить ноги.
«... Полководец ежедневно и неоднократно должен
спрашивать себя: что мне предпринять, когда неприятель покажется перед фронтом, па правом или на левом фланге? Если один из этих вопросов приводит его в недоумение, значит — оп ошибочно расположился и должен исправить свою ошибку.
«Папраспо Альвппцп перед .сражением при Риволи не спросил самого себя: «Что если-французы предупредят меня у Риволи, тогда как у меня под рукой будет только половина моей пехоты, а кавалерии и артиллерии вовсе пе будет?» В таком случае он сказал бы сам себе: «Я буду разбит слабейшим неприятелем».
Маленький, худенький генерал стал великим полководцем.
«Юлий Кесарь, Апнибал, Бонапарте ...» — сказал Суворов, поставив тем самым Наполеона в ряд великих полководцев мира.
Разгром Пруссии
АРМИЯ «СТАРОГО ФРИЦА»
Был 1806 год. Лейтенант артиллерийского полка стал императором Франции. Наполеон Бонапарт отпраздновал вторую годовщину своего коронования.
Теперь у него была огромная полумиллионная армия, испытанная и преданная — ее называли «Великой». Его генералы и маршалы были закалены в трудных походах в Италии, Египте, Германии.
К этому времени почти вся Европа находилась под властью Наполеона. Из мелких германских государств Баварии, Бадена, Вюртемберга и других Наполеон создал Рейнский союз.
Пруссия — крепостническое государство. Прусские помещики боялись Наполеона: в завоеванных странах Бонапарт освобождал крестьян. Помещик переставал быть господином своих крестьян.
По надменные прусские офицеры не боялись войны. Опи приходили по вечерам к французскому посольству в Берлине и точили свои сабли на каменных ступенях подъезда.
Прусская армия, воспитанная «старым Фрицем», считалась тогда образцовой. Ей подражали все армии Европы. Австрийцы, итальянцы, англичане, даже русские носили узкие мундиры с короткими фалдочками, пудрили волосы, связывая их в косу, и па парадах ходили журавлиным «прусским» шагом.
Правда, Суворов в свое время осмеял эту затею, говоря: «Русские прусских всегда бивали! Что же тут перенимать! Пудра — не порох, коса — не тесак, я не немец, а русак!»
Но Суворов покоился в могиле, и некому было пресечь это слепое подражание немцам.
Прусский король, рассчитывая победить Наполеона, потребовал увода французов с Рейна.
На другой день, 8 октября, армия Наполеона в сто семьдесят тысяч человек перешла границу.
Если в Баварии забраться на колокольню городка
Бамберга и посмотреть в подзорную трубу на север, то далеко, до самого горизонта видны огромные лесные пространства. Это Франконский п Тюрингенский леса*, простиравшиеся в те времена на сотни километров.
Еще в начале октября прусский король, его офицеры и генералы решили, что французский петушок слишком самонадеян. Стоит ему пойти мимо Франконского леса в Саксоппго. и оп попадет в руки пруссаков. Для этого надо поставить армию за Тюрингенским лесом и ударить французам во фланг. Так пруссаки решили покончить с Наполеоном одппм ударом.
Седьмого октября Наполеон в Бамберге заканчивал свой приказ:
«В правой колонне пойдут Сульт, Пей и баварцы, корпус за корпусом. . . всего шестьдесят тысяч человек!
«... В центре — корпуса Бернадота, Даву, гвардия и кавалерия Мюрата — семьдесят тысяч человек!
«... В левой колонне Лани и Ожеро — сорок тысяч человек! Я в средней колонне. Таким порядком идя через Франконский лес, мы выйдем пруссакам в тыл и отрежем их от Берлина ...».
«МАЛЕНЬКИЙ КАПРАЛ»
Марш начался. Карета императора катилась по дороге, обгоняя пехоту, конницу, обозы. Завидев конных солдат в зеленых ментиках и меховых шапках с красно-зелеными султанами, с карабинами па бедре, скакавших впереди кареты, идущие полки кричали во все горло: «Да здравствует император!»
То и дело к карете подскакивали запыленные верховые офицеры и, не останавливаясь, просовывали в окно кареты конверты. Наполеон прочитывал донесения и рассовывал их в кожаные карманы па внутренних стенках кареты. Каждый карман предназпа-
20
чался для определенной группы войск. Когда донесений накопилось много, Наполеон вызвал Бертье и Баклер д’Альба — начальника картографического депо. На стоянке они принесли огромную карту и разложили ее на столе — двери, положенной па две бочки. Маршал Бертье втыкал в карту булавки с разноцветными головками.
— Все готово, ваше величество, — сказал Бертье.
Наполеон подошел к столу и передвинул некоторые булавки на новые места. Бертье следил за полководцем и делал заметки в своей записной книжке.
— По всем данным, — сказал император, — пруссаки развернулись за Тюрингенским лесом, но я пе знаю точно, где их левый фланг.
Но этого никто нс знал. Ни маршал Бертье, пи щеголеватый Мюрат, начальник кавалерии. Сведения еще пе поступали. А они были необходимы Наполеону.
Оп вскочил па лошадь и, приказав Мюрату и адъютантам следовать за собой, поскакал к неприятельским войскам.
Он решил сам разузнать расположение противника.
Темнело. Вдали в тумане заблистали огни. Их становилось все больше и больше. Они тянулись от Иены до Ауэрштедта. Наполеон слез с лошади и прошел вперед.
— Трубу, — сказал оп.
Адъютант подал подзорную трубу. Наполеон стал смотреть в нее, по руки его уставали, и труба начинала дрожать. Усатый конный егерь из конвоя подошел к императору, стал впереди, подставив под трубу плечо. Теперь Наполеон видел, что около Иепы огней много п горят они ярко. Слабее светились огни у Ауэрштедта. Наверное, пруссаков здесь было меньше. Значит, фланг был найден.
План созрел быстро. Па Ауэрштедт пойдет Даву с двадцатью семью тысячами человек. Оп-отрежет пруссакам пути на север. Сам Наполеон с армией в сто тысяч человек окружит главные силы немцев у Иепы. Немцы у пего в руках. Он разом покончит войну.
Наполеон возвращался довольный результатами разведки. Ему повстречался усатый егерь, недавно служивший подставкой для трубы.
— Давно па службе? — спросил Наполеон.
— С тысяча семьсот восемьдесят седьмого года.
— Где сражался?
— Везде — во Франции, в Италии, в Египте, в Германии.
— Почему пет ордена? Разве ты ничем не отличился?
— Как пе отличился, — сказал солдат. — Я вам под пирамидами арбуз принес, вы пить хотели.
— За арбуз спасибо, — засмеялся Наполеон, — по разве орден дают за арбуз? Это пе заслуга для солдата.
По тут старый солдат вдруг вскипел.
— Нет заслуг?! Вот как! Я трижды ранен и оставался в строю — это пе заслуга? Я при Маренго спас жизнь лейтенанту — это пе заслуга?! А под Ульмом?! ..
— Потише! — смеясь остановил его Наполеон. — Ты бы с этого и начинал! Жалую тебя кавалером По- ' четного Легиона ...
— Не надо мне кавалера, — заявил усач, — дайте мне орден ...
— Чудак, — сказал император, — это ведь одпо и то же.
— Нет, коли давать, так орден, — отрезал усач.
— Вот упрямец, — сказал Наполеон и, подозвав адъютанта, снял у него с груди ордеп п подал его солдату.
Тот просиял и закричал: «Да здравствует император!»
Поздно вечером па биваках солдаты толковали о щедрости и доступности «нашего Маленького капрала», как звали императора солдаты. А император расхаживал по палатке п говорил своему любимцу Дюроку:
— Люди очень просты, Дюрок... Можно дать человеку какую-нибудь пуговицу, а взамен потребовать от пего жизнь!
ДВОЙНОЕ СРАЖЕНИЕ
В три часа утра 14 октября, когда французы выступили, было еще темно. Предстояло ввезти орудия на высоты. Наполеон с факелом в руках светил артиллеристам, распоряжался, советовал.
В шесть часов утра уже загрохотали французские пушки. Сражение при Йене началось. Оно застигло немцев врасплох.
Французская пехота густыми цепями — сзади ее поддерживали колонны — атаковала пруссаков. На левом фланге неприятеля завязалась ожесточенная схватка. Пруссаки открыли огонь, по после нескольких выстрелов немецкие солдаты побежали назад. У многих разрывались ружья, пруссаки их пе чистили, чтобы стволы не были тонкими. А грязные ружья, разрываясь, калечили солдат, и они, бросая их и ругаясь, бежали назад.
Тогда подоспела прусская кавалерия. Но ее атаку отбила пехота маршала Нея, построившись бегом в пустые внутри квадраты — каре.
В десять часов утра, когда туман совсем рассеялся, пруссаки перешли в атаку на центр французов. Десять прусских батальонов развернулись в длинную линию плечо к плечу, в три шеренги. Пруссаки наступали как па плацу, соблюдая равнение, учебным шагом, делая семьдесят пять шагов в минуту, как полагалось по уставу. Батальоны поочередно останавливались и давали залп. Потом снова, высоко задирая ноги, двигались вперед. Два километра пруссаки шли полтора часа.
Наполеон думал о Даву. Выстрелы слышались и справа от Ауэрштедта. Главные силы, видимо, были не перед ним, а перед Даву.
По в эту минуту из рядов старой гвардии, отборной пехоты, стоявшей на поле сражения за Наполеоном, раздался крик: «Вперед!»
Разгневанный Наполеон обернулся. Кричал молодой
21
солдат, в порыве увлечения битвой забывший о дисциплине. Юноша снял свою шапку и смотрел на полководца.
Наполеоп сдержался. Он уважал порыв п храбрость молодости. Кроме того, он не хотел терять своего обаяния среди солдат. Император обратился ко всему строю солдат, взявшему ружье па караул:
— Это что? .. Один только безбородые могут решиться давать мне советы; пусть подождут да попробуют сначала предводительствовать армией в тридцати сражениях, и тогда, пожалуй, я послушаю, что скажут!
— Да здравствует император! — разом ответили солдаты.
По приказу Иаполеона началось наступление с фронта и флангов.
Огромные массы французской пехоты п конницы бросились вперед. Прусская длинная топкая линия пехоты не выдержала удара колонн. Немцы побежали, неся огромные потери. Саксопцы сдавались. По это было еще пе все. Битва продолжалась.
В четыре часа дня двинулись вперед главные силы пруссаков. Построенные в две линии, тридцать пять батальонов с конницей па флангах шли на французов.
Наполеон обстрелял длинные линии пруссаков артиллерией и двинул в атаку свои колонны с фронта и флангов. Это решило исход боя. Разгром был окончательным. Смолк и отдаленный грохот орудий на севере.
Сражение было окончено. Со всех сторон несли знамена, вели пленных, везли орудия.
Но что было с Даву? Никто этого не знал.
Только под вечер 14 октября к ставке императора прискакал офицер генерального штаба.
— От маршала Даву, — сказал оп вышедшему Дюроку.
Офицера ввели к императору. Посланный сообщил, что маршал Даву со своим корпусом разбил в присутствии прусского короля его пятидесятитысячпую армию герцога Брауншвейгского. Герцог убит, его заместитель, генерал Мелепдорф, взят в плеп, король прусский бежал.
— Хваленая прусская тактика пе устояла против французских солдат, сражавшихся один против двух, — сказал Наполеон.
Новый боевой порядок — цепь и колонна, введенные еще Суворовым, — победил немецкий педантизм и бессмысленную муштру, приведшую пруссаков к позорному поражению при Пепе и Ауэрштедте.
Прусский король просил мира, по Паполеоп хотел подписать его только в Берлине. Французы двигались вперед. Прусские крепости с их многотысячными гарнизонами сдавались французским лейтенантам, шедшим со взводом конницы.
Паполеоп как-то шутливо заметил, что ему, видимо, придется упразднить корпус осадной артиллерии, — ее с успехом -заменяет конница.
27 октября Наполеоп вошел в Берлин. Он остановился в королевском дворце. Немцы встречали победителей цветами.
По война еще пе была окончена. На востоке ужо собирались русские армии. Предстояла тяжелая зимняя кампания.
Грозный
противни к
ПЕРВАЯ ВСТРЕЧА
Боевые качества русских солдат Наполеон мог оценить при первом столкновении с русскими, то есть 23 декабря 180G года под Парновым, па реке Вкра.
Линию реки оборонял пятитысячный отряд генерала Остермана-Толстого. Против пего двинулись сорок тысяч нод командой Даву, Ланна и Мюрата. Сам Наполеон руководил действиями своих войск. На другом берегу реки Вкра стояли в цепи русские егеря.
Сморкалось. Стоявшие попарно солдаты в шинелях, перекрещенных черными ремнями, зорко смотрели в сторону французов.
Они были все среднего роста и как будто па одно лицо. Но внимательно присмотревшись к строю, одетому в серые шинели и кивера с оранжево-черной розеткой спереди, можно было заметить усатых и безусых, брюнетов и белокурых, молодых п пожилых. Это были егеря первого полка, бившие птицу пулей па лету. Этому опи научились в Карелии, где в мирное время стоял полк. Там часто они охотились за всяким зверем, водившимся в изобилии в лесах.
Подойдя к реке, егеря рассыпались- укрываясь за кустами и деревьями.
На другом берегу, где стояли цепи солдат в голубовато-серых шинелях с зелеными эполетами и в киверах с красными помпонами — французы, — раздались крики. Они усиливались, перекатываясь за деревушкой Чарпово.
— Ишь, горло как дерет, — проворчал Вавплыч, старый барабанщик, — никак сам приехал.
— Кто это «сам»? — спросил молодой прапорщик.
— Бонапарты!, анператор, — ответил барабанщик. — Видать, будет жаркое дело. Он зря пе ездит.
Прапорщик был в деле первый раз и, конечно, волновался, но старался не показывать виду.
С французской стороны запели горны. Щелкнул выстрел, другой, третий ...
— Тревога!
Вавилыч ударил палочками, и дробь барабана раскатилась по берегу. У русских все насторожилось. Проскакал по берегу батальонный командир и, остановившись около прапорщика, сказал ему:
— Пе горячитесь, прапорщик, пе забывайте пополнять патроны. Сам Бонапарт идет .. .
Французские колонны подходили к реке. Огонь их
22
Атака французских конных егерей.
батареи прикрывал наводку мостов. Французы садились в лодки, грузились на паромы.
Но с берега первую лодку русские встретили спокойным метким огнем.
«Егеря первого полка носили в своих патронных сумах столько смертей, сколько у них было пуль», писал историк этой войны. Егеря били по гребцам, по солдатам, перебивали весла. Лодки, наполненные мертвыми и ранеными, беспомощно плыли по течению.
По французов было слишком много, п шести ротам егерей, защищавшим реку, пришлось отступить.
Против взвода прапорщика переправлялось около десятка французских лодок. Несмотря на меткий огонь, французы достигли берега и, выскакивая в воду, с криком бежали вперед, обходя взвод справа и слева.
Юноша растерялся. Его люди были разбросаны по берегу, а французы бежали кучами. По старый барабанщик Вавилыч. бывший в походе в Италии и Швейцарии, твердо помнил пауку Суворова. Не ожидая приказания, оп стал бить сигнал сбора.
Русские егеря быстро собрались к прапорщику и по его команде стали отходить к возвышенному месту, где собирались остальные роты полка. Но французы их опережали, и кучка храбрецов оказалась окруженной.
— Ничего, ваше благородие, — сказал Вавилыч. — У хороших солдат пет пи флангов, пи тыла, — учил нас Александр Васильевич, — фронт везде, откуда противник! .. Пробьемся!
Прапорщик успокоился и скомандовал:
•>
— Ружье к заряду! Ж-жай!
Маленькая колонна двинулась вперед. Вавилыч, шедший за прапорщиком, шепнул ему:
— Как только подойдем к французам шагов на пятьдесят, командуйте: «пали», а потом «ура». Мы не отстанем.
Французы с удивлением смотрели на кучку храбрецов, шедшую прямо на их густую цепь. Бравый майор, командовавший французами, выскочил на лошади вперед и закричал:
— Pardon! (Сдавайся!).
— Пора, вашбродь, — сказал Вавилыч прапорщику.
— Пали! — закричал юноша. Затрещали выстрелы, майор упал.
— Ура! — закричал Вавилыч, и все бросились вперед. — Ура! — подхватили с другой стороны. Это шли па выручку ушедшие вперед роты. Разгорелась рукопашная схватка. Французский офицер прицелился было в прапорщика из пистолета, но Вавилыч пе дремал. Не имея ничего под рукой, кроме барабана, оп смаху надел его па француза, прорвав кожу своего инструмента головой врага. Потом схватил врага за шиворот и поволок его в плен.
Потеряв несколько человек, взвод пробился и присоединился к своим. Егеря смеялись, глядя на Вавилыча и его пленника с барабаном па плечах. Даже суровый батальонный не удержался от улыбки и сказал:
— Ай да Вавилыч, старый суворовец! Не штыком, так кулаком, а взял француза. 0 вы, прапор-
23
|цик, молодец, не растерялись, хоть и первый раз в бою.
— Это не я молодец, — сказал молодой офицер, — а Вавилыч.
— Пишто, ваше благородие! Артелью француза взяли!
Битва, несмотря па темноту, разгоралась с новой силой. Наполеон, переправив свои войска, бросил их в атаку: массы французов, конечно, сомнут небольшие, силы русских. И на месте русских многие наверное бы отступили.
Но русские дрались совсем пе так, как ожидал Наполеон. Французов встречал меткий огонь егерей и картечь орудии. Русские сами переходили в атаку. Отбивали французов и снова бросались в контратаку. Двенадцать часов длился жаркий бой и закончился только на рассвете 24 декабря.
— Вот это солдаты, — сказал Наполеон после битвы. — Имея русских под своей командой, я завоевал бы весь свет. Из-за их упорства мы не успели отрезать корпус русских, стоявший у Пултуска. . . Но все-таки мы их побьем!
За первым столкновением последовали другие — у Пултуска и у Голымипа. Наполеон пытался повторить Ульмский маневр, приведший к окружению австрийской армии Мака в 18(15 году. Но упорство русских солдат срывало все расчеты великого полководца.
ИСКУССТВО РАЗВЕДКИ
Искусный полководец, прославленный победитель Европы столкнулся с новым противником, военное искусство которого было необычно.
Русские не ходили в атаку прусским шагом, не стреляли залпами по уставу. Они дрались, не щадя жизни. Они умели пе хуже наполеоновских солдат проявлять доблесть и хитрость.
В январе 1807 года война разгорелась с новой силой, и русские перешли в наступление. Десять дней Наполеон не имел сведений о расположении и планах русских. Это было небывалое явление. Император сердился, кричал и топал ногами.
Никто никогда не видел императора в таком гневе. Гго пронзительный голос напоминал крик павлина.
— Государь, — почтительно докладывал начальник конницы, — казаки прикрывают расположение русской армии так плотно, что мимо их пикетов не проскользнет даже мышь.
— Русские пе сдаются, ваше величество, — сообщал Мюрат. — Раненые, они валяются на земле, но они отбиваются чем попало.
— Казаки, — доносили Наполеону, — ведут войну совсем пе так, как немцы. Они прячутся в засады, притворно отступают, рассыпаются во все стороны. Они собираются толпами, появляются отовсюду, нападают па французов со всех сторон.
Русские оказались замечательными разведчиками. Опп проникали в тыл французов, захватывая пленных. Они подстерегали курьеров, скакавших с донесениями. Так, после того как русские стали насту
пать широким фронтом к нижней Висле, через несколько дней в начале февраля в главную русскую квартиру прискакало двое казаков. Их впустили к командующему армией.
— Что там у вас? — спросил адъютант.
— Сумку привезли с пакетами. Утресь паши француза захватили, и сумка па нем. Француза пе привезли, оборонялся шибко, мы его и укокошили.
— Как оп был одет?
— Весь в голубом с серебром. Да вот его мундир. — Казак вынул мундир и встряхпул его.
Это был мундир адъютанта самого императора! Офицер направился во впутреппие комнаты с сумкой.
Через несколько минут оп вернулся с приказом всем войскам итти па восток для соединения. Захваченная сумка заключала в себе приказ Наполеона. Русские знали теперь, что корпус Бернадота будет отступать, завлекая их, а остальные корпуса ударят в левый фланг и тыл.
Так искусная разведка русской колпицы помогла разрушить замыслы врага.
«РУССАК НЕ ПРУССАК»
Русские солдаты были стойкими, сообразительными и доблестными бойцами, — в этом Наполеон убедился при первых же столкновениях. По вскоре оп увидел, что русская армия умеет разгадывать планы неприятеля, не теряется при неожиданных нападениях, умеет избрать лучший выход.
После первой схватки у Прейсшп-Эйлау Наполеон собирался окружить русских, отрезать им путь в Россию. Можно было ударить по русским с обоих флангов. Но нельзя было сразу бросаться па их тыл. Это заставило бы русских отойти. Падо было сделать вид, что французы оттесняют их па Кенигсбергскую дорогу и дальше к границам России. А пока русские будут сражаться с корпусами, наступающими с фронта, обойти их с флангов. Так, конечно, русские будут окружены.
8 февраля 1807 года мороз был небольшой, по то и дело налетала метель. Бой начался обычной артиллерийской канонадой. Затем, чтобы отвлечь внимание неприятеля от их левого фланга, французы атаковали мельницу па правом фланге русских, но безуспешно. Огонь русских был губителен. По сигналу барабанов каждый солдат стрелял тогда, когда он подготовился к выстрелу. Серо-голубые шипели французов усеивали спсг на подступах к мельнице. И снова французы кидались в атаку. По всему фронту русских, длиною в три километра, ревели орудия п трещали ружья. В десять часов, когда к французам подходило подкрепление — колонны корпуса Даву, Наполеон послал корпуса Ожеро и герцога Ауэрштедт-ского атаковать русский левый фланг.
Ожеро со своим корпусом держал направление па кусты — там находился русский левый фланг. Метель пе прекращалась. Снег слепил глаза, по кусты— так казалось Ожеро — он различал. По по мере приближения кусты расползались. Когда па несколько
24
минут метель затихла, Ожеро, к своему удивлению, вместо кустов увидел огромную батарею. Корпус, видимо, сбился, и Ожеро вышел на центр русских. Французы замешкались. Этим воспользовались русские. Семьдесят орудий открыли огонь картечью. Сокрушающий огонь продолжался несколько минут, но этого было достаточно, чтобы уничтожить французские дивизии.
Кавалерия русских добивала остатки корпуса Ожеро.
Наполеон бросил в подкрепление конницу. По снежному полю поскакали кирасиры, драгуны, коппо-гренадеры, коппоегеря с Мюратом во главе.
Они смяли пашу коппицу и проскакали до русских резервов. Центр был прорван. Теперь, наверное, русские начнут отступать и победят французы. По русские не дрогнули; они стойко отбивали огпем и штыками яростные атаки французов. Конные солдаты уже окружали паши батальоны. II все же врагам не удалось прорвать ни одпого каре. Гиганты — русские кирасиры — уже неслись с криками па французов. Длинными палашами рубили они и кололи драгун и копиогрспадер. Французы поскакали назад. Потери были огромны с обеих сторон, по русские вновь сомкнули фронт.
Теперь справа появились войска Даву. Три дивизии его шли на русский левый флапг. Генерал Остер-мап-Толстой загнул фланг под прямым углом.
Наполеоп бросил па помощь Даву новую дивизию и остатки драгунских дивизий. И корпус Даву уже стал выходить на тыл русских.
Только бы подоспел Ней, и сражение было бы выиграно. По суворовская школа, воспитывавшая стойкость и сообразительность русских бойцов, и здесь оказалась сильней храбрости французов и таланта самого Наполеона.
Коппые артиллерийские роты давно стояли без дела за центром русской армии. Командир одной роты полковник Ермолов, высокий, с прической, напоминавшей львиную гриву, заслуженно гордился белым крестиком Георгия, который сам Суворов приколол к его груди.
Ермолов видел: левый фланг, загнутый назад, все больше затягивается дымками вражеских выстрелов. Ермолов понимал: нельзя позволить французам зайти в тыл; спасти положение могла бы артиллерия. II он немедленно поскакал к генералу Кутайсову, молодому и умному артиллеристу. Кутайсов сразу оцепил обстановку и приказал:
— Ведите, Алексей Петрович, свою роту, мою и Ятпвиля.
Через несколько минут скаковые па всем скаку заворачивали орудия, и спустя мгновенье выстроилась длинная линия в тридцать шесть орудий. Артиллеристы работали скоро и привычно, заряжая орудия. Французы совсем близко, — вот-вот будут на батареях.
— Картечью, беглым огнем пали! — загремел Ермолов.
Битва при Ватерлоо в 1815 году.
Все поле заволокло дымом. Выстрелы следовали один за другим. Ермолов подбадривал солдат:
— Поддай жару, ребята! Подай!
Артиллеристы работали паславу. Французы дрогнули и отходили с огромными потерями.
Так и пе удалось Наполеону осуществить свой план — окружить русских. II это, конечно, произошло не случайно. Русские люди — солдаты и командиры — сражались доблестно, соперничая с французами в стойкости, находчивости п храбрости.
Наполеон, готовясь к русскому походу 1812 года, сосредоточил против двухсоттысячнои русской армии тройные силы. И все же он пе оцепил силы русского оружия, таланта русских полководцев, всего могущества парода, вставшего па защиту своей родины. Бонапарту пе помогло пи взятие Смоленска, пи Бородинская бптва, пи занятие Москвы. Ничто не могло приблизить завоевателя Европы к желанной победе. Оп не умел воевать с пародом. Па этот раз «без правил» воевали русские. Перед этой силой талант величайшего полководца оказался бессильным.
Уже в 1813 году русские перешли границу, разбили Наполеона под Лейпцигом и перенесли войну па французскую территорию. Наконец 18 марта 1814 года русские вступили в сдавшийся Париж.
Еще год спустя Паполеоп потерпел поражение в битве с англичанами при Ватерлоо в Бельгии.
II через шесть лет великий полководец умер изгнанником, покинутым и забытым, пленником англичан па маленьком островке, затерянном среди волн Атлантического океана.
Значение Наполеона в истории развития военного искусства огромно. Оп первый ввел па поля сражений огромные массы пехоты, конницы и артиллерии. Он умел сражаться так искусно, что Энгельс считал, что «современные генералы в общем и целом отнюдь не в состоянии превзойти его, а лишь пытаться подражать ему в своих самых блестящих и удачных операциях».
им
других слож-страшные хо-
ж*
нять главную артиллерию корабля, управлять ею.
Батареи зенитных пушек-авто-матов и зенитных орудий (2, 7, 8, 14) защищают корабль от воздушного врага, помогают бить водного, морского про-(4) упра-(9) рас-ар-
Большое военное судно нередко сравнивают с подвижном пло-вучей платформой, на которой установлена артиллерия.
На наших фото изображена артиллерия современного мощного английского линейного корабля типа «Король Георг V». /Английский флот имеет четыре или пять таких колоссов.
Самое важное на большом боевом корабле — артиллерия главного калибра. «Король Георг V» несет на себе десять трехсот шестидесяти пяти миллиметровых орудий, расположенных в трех бронированных башнях (1, 13, 15). Две башни — четырехорудийные, одна на носу - дополнительная, двухорудийная (3). Эти орудия громят врага. Все остальное предназначено охра-двигать ее,
орудий (2, 7,

тивника. Из штурманской рубки аляют ходом судна. Вдоль бортов положены башни противоминной тиллерии: ее пушки (12) охраняют корабль от нападения эсминцев, катеров, подлодок. Самолет, поднимающийся при помощи катапульта (И), отыскивает в море цель для огромных шек, извещает грозящей опасности.
пу-
•	Так, всё на
корабле работает для того, чтобы в надлежащий миг громадные орудия могли без
помехи грянуть тяжелыми залпами. Могучий снаряд «Короля Георга V» — огромная ценность, и поэтому промахи должны быть почти исключены, современных судах каждое орудие главного калиб-наводит осо-наводчик. Глав-
Ра


бый ный наблюдательный пост (6) (снимок в левом верхнем углу) поднят высоко палубой гиганта. Точнейшие огромном рас-Их показания спрятанный в
над приборы улавливают на стоянии приближение врага, в центральный артиллерийский пост.
в одну и ту же точку (правый нижний ри-



zz,

: л
передают недрах судна.
Здесь командиры и математики, при помощи нейших инструментов, вычисляют, как направить боты пушек.
И по их приказу все орудия корабля поворачиваются и устремляются сунок).
При команде «Залп!» около двадцати тонн стали и пороха с ревом улетает к врагу.
Те места, где вода вздымается фонтаном, мгновенно наносят на чертежи в центральном посту и делают строго рассчитанные поправки.
Второй или третий залп поражает цель.
Зенитные автоматы бьют по самолетам врага, мелкие орудия поражают его легкие суда.
Гремит бой...
26
НА ФРОНТАХ ВЕЛИКОЙ
ОТЕЧЕСТВЕННОЙ
ВОЙНЫ
С. Кобзев,
дал, как брошенный камень, а неподалеку от него падала его машина, объятая пламенем.
Но вот сильный толчок, и над ним раскрылся огромный зонтик. Спасение? Нет, каждый его шаг подстерегал притаившийся враг. Снова затрещала пулеметная очередь. Огонь открыли мессершмитты, испугавшиеся тарана.
Пули свистели все ближе и ближе, нащупывал свою жертву. Гибель казалась неминуемой... И вдруг что-то ударило Кобзева в шею... И сразу вязкая, темная струйка залила его комбинезон.
Но он был жив, а перед ним была земля — его земля. Правда, она была занята неприятелем. Но он не собирался сдаваться.
Кобзев отцепил парашют. Он мог итти, а значит ... Он пошел. . Ему, как летчику, было не трудно определить, куда следует итти.
Трудно сказать, как он шел. Иногда полз меж кустов, иногда перебегал. И все-таки он продвигался вперед, к своим.
Но вот перед ним снова враг — теперь солдат, фашист, захватчик ...
Но этот враг не мог помешать ему: у Кобзева был револьвер, а в нем неизрасходованные пули. И одну пулю отважный летчик послал врагу. А потом он снова пополз, пока, наконец, обессиленный не добрался до своих.
Вот, что можно теперь рассказать о летчике, который ничем не выделялся среди других, воспитанных, как и он, нашими летными мастерами.
Летч и к-итурмо в ик Ко б зев
Что можно было сказать месяца четыре назад о военном летчике С. Кобзеве?
Что у него открытое и простое лицо, что он ловок, находчив и не теряется ни при каких обстоятельствах, что он овладел искусством высшего пилотажа.
Но вот 22 июня разразилась война, ожесточенная война с фашистскими хищниками, залившими кровью наши поля, леса, города.
Война — это испытание. И это испытание, как• многим другим, предстояло пройти и летчику Кобзеву.
В один погожий августовский день он вылетел на своем штурмовике, имея задание разбомбить колонну неприятельских войск, двигавшихся по шоссе. Ни одна выпущенная им бомба не пропала даром: он бомбил с бреющего полета. Как всегда, задание было выполнено точно.
Через два с половиной часа он снова на своем штурмовике уничтожал вражеские автоколонны, цистерны с горючим. И, конечно, машина слушалась его безотказно.
Он работал образцово, в этом убедились даже его враги. И понятно, они не могли позволить ему продолжать свою искусную работу. Два мессершмитта ринулись на кобзевскую машину.
Это был жаркий и неравный бой — один против двух. С двух сторон стрекотали пули, самолет Кобзева загорелся.
Оставался один выход: таранить пылающей машиной врага. И это решил сделать отважный летчик. Но мессершмитты уклонились.
Что было делать? Жизнь смельчака зависела от считанных секунд; огонь подбирался уже к летчику. Тогда он выпрыгнул с парашютом. Он па-
Искусные пулеметчики
Бойцы Никиченко (впереди) и Никифоров — искусные пулеметчики. Им огонь меткий и сокрушающий помог установить переправу во время боя у реки Д.
Ив героического прошлого нашей родины
ИЛЬЯ ОСИПОВИЧ ПОПАДИЧЕВ
Этот старик прожил до глубокой старости — до ста одного года. Умер оп лет сто назад в Пятигорске. Это был отставной солдат Илья Осипович Попадичев. В старости он ходил медленно, согнувшись. Однажды его спросили, почему оп так согнулся. Попадичев с гордостью ответил:	«Тяжело носить вот
это» — и показал иа медали и боевые отличия.
Много походов совершил за свою долгую жизнь Попадичев. Во многих знаменитых сражениях участвовал оп. Штурм Очакова, взятие Измаила и Праги, война с турками и французами па Дунае, в Италии, в Швейцарии под командой Суворова—вот о чем вспоминал на скло
И. О. Попадичев,
не своих дней старый служивый. Сражался Попадичев и с войсками Наполеона в 180,5. и 1812 годах.
А походы бывали тяжелыми: «Часто приходилось итти по таким местам, где, кажется, не человек, а зверь прокладывал дорогу, — рассказывал старик, — Да не смотрели на то, а шли, когда надо было бить французов ... Туман, словно кисель какой, так и висит па плечах . . . На пас страшно было смотреть: кругом ощипаны и оборваны, — зато штыки блестели!»
Любил старик вспоминать своего учителя — «солдатского генерала», как называли солдаты Суворова.
«Оп отец наш был, все паше положение знал, жил между нами ... Он не только был солдатский отец, но и России всей отец. Он умел побывать везде и посмотреть на нравом и на левом фланге, он прозорлив
был и позицию зпал хорошо. Он никогда пе проигрывал сраженья ...»
Суворовская наука крепко врезалась в память солдату. Как Суворов учил солдат? «Стреляй редко, да метко, а штыком коли крепко! .. Каждый воин должен понимать свой маневр».
«Суворов всегда нападал неожиданно,—рассказывал Попадичев. — В Италии сделали сильно большой переход, верст до восьмидесяти. Шли день и ночь и на заре захватили французов врасплох; опи помещались в лагерях за речкой Аддой. Едва мы перешли ее вброд, как с криком «ура» ударили в штыки и такой страх нагнали па французов, что опи метались, как угорелые».
Суворовские питомцы были смелыми, решительными, находчивыми солдатами. Таким же был и Илья Осипович. Вот какая история приключилась с ним однажды во время войны 1794 года. Поехал Попадичев за сеном. В деревне иа русских неожиданно напал неприятель. Вражеский солдат схватил Попади-чева за волосы и повел в плен. По удалец выхватил из-за пояса пистолет. Грянул выстрел, солдат повалился, а Попадичев ускакал и привел на выручку своих пехоту и конницу.
О многом рассказывал старый солдат. ..
Нам дороги рассказы старого солдата как свидетельство истинной любви к родине, преданности долгу, уменья, храбрости и дисциплины, воспитанных Суворовым, которые и в наши дни остаются залогом побед Красной Армин.
ВОЗДУШНАЯ ПЕХОТА
Полковник К. КАМЕНЕВ
Монголы, завладев Каспием, вторглись в Европу. Они захватили Венгрию и дошли до Восточной Пруссии. Это было в 1241 году. Немецкая конница билась с монгольской под стенами Лигница. И вдруг дрогнула, объятая ужасом. Высоко в небе, 'Извергая зловонный дцхм, летело чудовище. Немцы поверили в колдовство. «Воздушный дракон» обратил их в бегство.
На самом деле это был всего-навсего привязной змей, надутый теплым воздухом tK	с примесью ед-
ких, смрадных веществ. Впер-
Ч	вые в 'истории
и	летающий аппа-
|	рат предопреде-
С (fl	аил исход боя.
ч	*	Никакого вре-
!___ да «воздушный
дракон» причи-
“	нить не мог.
к	Если бы не трус-
ливое суеверие немцев, отступать, возможно, пришлось бы монголам. Только много веков спустя появились настоящие летательные аппараты, несущие настоящую угрозу.
Даже в первую мировую войну (1914 — 1918 годы) судьбы народов решались лишь на земле и на море. Но в воздухе уже мелькали неуклюжие силуэты первых самолетов, проплывала тяжелая тень цеппелина. Почти все государства уже имели свой воздушный флот: воздушную разведку и «воздушные миноносцы».
Слово «бомбардировщик» еще не родилось, но уже наметилось то новое и страшное, что стало типичным для последующих войн: начала стираться грань между фронтом и тылом.
Воздушные корабли первой мировой войны не могли летать далеко: самолеты обладали малой скоростью — 100—115 километров в час — и не могли брать достаточного запаса горючего. Такими же тихоходами оказались и дирижабли. Все же случалось, что «воздушный миноносец» сбрасывал свой зловещий груз в ста, даже в двухстах километрах от фронта.
Но ведь и знаменитая «большая Берта» обстреливала Париж на расстоянии ста двадцати километров. Единичные воздушные налеты, как и единичные выстрелы «большой Берты», не могли произвести больших разрушений. А, главное, ни с дирижабля, ни, тем более, с самолета не могла высадиться вооруженная часть или переодетый шпион.
При большой удаче с воздуха удавалось поджечь или взорвать какой-либо пункт, находящийся в тылу противника, но его никак нельзя было захватить. В ту пору люди умели летать, но не умели прыгать: тогда еще не существовало парашюта.
Впрочем, парашют существовал. Один-единствен-ный парашют, сделанный самим изобретателем, успешно испытанный еще в 1911 году и признанный вредным.
«Имея возможность выпрыгнуть с аэроплана, пилот не будет проявлять должного мужества. Изобретатель парашюта поощряет трусов» — таково было заключение экспертов.
Имя изобретателя парашюта Котельников. При советской власти оно известно всем. Ни один советский летчик не поднимается в воздух без ранцевого парашюта, сконструированного впервые Котельниковым. Тем не менее ни один советский летчик не прослыл трусом.
Маститые эксперты, к которым попало изобретение Котельникова, признали его ненужным, потому что парашют предназначался лишь для спасательной службы, а царское правительство меньше всего заботилось о спасении человеческих жизней! Предвидеть же возможность парашютных десантов оно не сумело, так как в то время самолеты поднимали не больше двух человек.
Правда, через год русский летчик Сикорский построил первый пассажирский аэроплан «Русский Витязь», а еще через два года — второй — «Илья Муромец». Но и это изобретение не получило должной оценки.
Итак, в войну 1914 — 1918 годов не было ни парашютов, ни многоместных самолетов, а, стало быть, не могло быть и авиадесантов.
, ♦ * ♦
Первый массовый парашютный десант был сброшен в 1935 году под Киевом, во время маневров Красной армии.-Темные точки одна за другой отделялись от самолетов, терялись в голубом воздухе, вдруг растягивались дымными струйками, превращались в белое облачко и диковинно большими цветами расцветали на примятой траве.
На маневрах присутствовали многие иностранные военные специалисты. Их развлекло редкое зрелище, но о нем почти все скоро забыли. Праздная затея — таково было впечатление многих, слишком многих и все-таки не всех.
Ни Польша, ни Норвегия, ни Голландия, ни Бельгия, ни даже Франция не подготовились к атаке с воздуха. И все они пали жертвой молниеносной войны.
Если бы мирное население этих стран знало, что враг может прийти «из ниоткуда», что он может в любую минуту очутиться здесь, рядом, свалиться, как снег на голову, разве случилось бы то, что случилось, к примеру, в Голландии?
Два парашютиста приземлились в центре большого города, убили полицейского, захватили автомобиль и, безнаказанно промчавшись по улицам, скрылись из виду. Тотчас из уст в уста поползли слухи: говорили о танковом корпусе, о ста тысячах бронемашин, о прорыве тридцати восьми дивизий и даже о воздушном драконе. Паника охватила все население.
Когда же в город действительно вошли фашистские немецкие войска, они не встретили никакого отпора. Появление двух бандитов оказалось достаточным, чтобы сдать столицу, — случай этот произошел в Гааге.
Не только тыл. но и фронт этих государств, первыми подвергшихся нападению гитлеровцев, не умел отразить атаку воздушных десантов.
Определяйте вражеские самолеты!
Пикирующий бомбардировщик « Юнкер с 10-88*.
Б ом б ар д up о в щ ин Юнкере 10-87 Вп.
Бомбардироищик
•Юнкере 10-62*.
Форт Эбен-Эмаель называли замкбм на воротах Бельгии. Расположенный на высоком плато, он охранял путь к Льежу — переправы через реку Маас и канал Альберта. Подступы к форту были непроходимы и для танков и для пехоты, его броневые башни-казематы оказались неуязвимы даже для самых крупных снарядов самой тяжелой артиллерии. Завладеть такой крепостью действительно означало завладеть Бельгией. И германское командование твердо решило это сделать.
Но как? Прежде всего оно запаслось точными схемами форта. Но этого было мало: «победоносные» войска фюрера не привыкли ходить на штурм. Что ж! Зато они знали: если враг дремлет, его можно взять хитростью.
Незадолго до рассвета в городке Эбен (он лежит как раз против форта) была объявлена воздушная тревога: приближались фашистские бомбардировщики. Стоявшая в Эбене пехота укрылась в убежищах.
Наблюдатели через перископы следили за небом. Они видели ставшее обычным зрелище: вспышки от разрывов бомб, вспышки от выстрелов зенитной артиллерии, зарево начинающихся пожаров и бледный утренний свет на востоке.
Тревога окончилась, солдаты вернулись в казармы, население занялось своим делом. Вдруг новые залпы потрясли воздух. Стреляли бельгийские батареи и стреляли по форту Эбен-Эмаель.
Никто не мог понять, что случилось. Но дурные вести разносятся быстро. «Гарнизон форта Эбен-Эмаель просит о помощи!.. Немцы проникли в форт!..»
Что же произошло? Пока пикирующие бомбардировщики удерживали и войска, и население городка в укрытиях, на неприступную крепость спустился воздушный десант. Плоское перекрытие форта оказалось очень удобной посадочной площадкой, косые лучи раннего солнца — прекрасной защитной окраской, стрельба зениток — верным глушителем.
Глушить, впрочем, было нечего. Десант приземлился на планерах. Л полет планера совершенно беззвучен: воздушный поезд рассыпался достаточно далеко от цели, и гул «паровоза» — буксирующего самолета — не мог достичь ничьих ушей. О том, что он должен защищаться, гарнизон форта узнал лишь тогда, когда сопротивление стало уже невозможным.
Немецкий авиадесантный отряд состоял из семидесяти человек. В течение долгих дней и ночей эти семьдесят человек репетировали предстоящую атаку. Для этой цели был построен специальный макет по выкраденным у бельгийцев чертежам. Попав наконец «на сцену», фашисты не стали терять ни минуты.
Прежде всего десант разбился на группы по десяти человек в каждой. Одна группа заделала щели в наблюдательном куполе, возвышавшемся в центре перекрытия. Форт сразу ослеп. Тут-то и догадались находившиеся внутри люди, что они в западне. Четыре раза пытались бельгийцы совершить вылазку, но каждый раз они терпели неудачу: десять фашистов охраняли узкие бронированные двери. А в это время другая десятка закладывала в амбразуру каземата динамитные патроны.
И вот раздался взрыв. Амбразура расширилась, немцы проникли внутрь. Дальше они действовали так же. как на «репетициях». Разницы никакой, если не считать трупов: пять убитых немцев и тридцать бельгийцев.
Только подкрепление планерному отряду что-то запаздывало: по плану оно должно было прибыть через час после высадки десанта. А его все не
30
было: бельгийцы успели взорвать мост через канал Альберта. Теперь немногочисленному немецкому отряду оставалось одно: самому удерживать под землей гарнизон форта — тысячу двести вооруженных человек — и ждать.
Ждали они почти целые сутки. Наконец фашистские саперы навели понтон и пришли. Тогда гарнизон форта Эбен-Эмаель сдался.
Двадцать три часа понадобилось для того, чтобы взломать ворота Бельгии. Но не семьдесят немцев, высадившихся с планеров, решили печальную участь Бельгии. Судьбу этой страны решили три-четыре человека, которые никак не охраняли воздушных подступов к ее главной крепости.
* * *
В 1241 году безобидный «воздушный дракон» обратил в бегство отборную прусскую конницу. Немцы не забыли этого урока. Прошло ровно семь столетий, и бутафорское чудовище снова было пущено в ход, па этот раз самими же немцами: ошеломить врага, поразить его воображение, убедить в возможности невозможного — вот основа военной «тактики» нынешнего немецкого командования. Эта «тактика» помогла ему одержать легкие победы в Польше, Голландии, Бельгии... Эту «тактику» оно пытается применить и против Советского Союза.
«Неожиданный удар — самый страшный», говорил Гитлер, бросая свои войска на нашу страну. Нападение было действительно неожиданным, но оно не застало нас врасплох.
Мы знаем: в этой войне нет тыла, в этой войне фронт может быть повсюду, в этой войне даже старики, женщины и дети должны помогать Красной армии и Красному флоту.
Все это не просто слова. Каждый из нас ни на минуту не должен забывать о враге «из ниоткуда» — об авиадесантных войсках. Каждый из нас должен знать, как надо с ними бороться.
Германская авиадесантная дивизия состоит из пяти тысяч человек. Она делится на батальоны, батальон на роты, рота на взводы, взвод — на отделения. В отделении пять человек — это самая мелкая единица «воздушной пехоты». Но случается, что немцы спускают только трех или двух парашютистов (вспомни случай в Гааге).
Каждый немецкий парашютист вооружен полуавтоматическим пистолетом Ч гранатами, динамитными патронами, -иногда радиостанцией и даже велосипедом. Все это — его личное оружие. Но есть еще и дополнительное вооружение: так, на отделение полагается один пистолет-пулемет1 2, батальон же имеет настоящую артиллерию: одну пушку, четыре миномета, двенадцать станковых и сорок четыре легких пулемета.
Это дополнительное вооружение, а также мотоциклы, телефонные аппараты и прочие средства передвижения и связи, боевые припа'сы укладываются в специальные цилиндрические или восьмигранные коробки — контейнеры. Коробки эти очень велики. Они сделаны из металла и окрашены в защитный цвет. Их сбрасывают с самолета на специальных грузовых парашютах.
Парашютный десант может высадиться в любой
1 Полуавтоматический пистолет можно установить и на единичные выстрелы и на серийные (автоматические).
2 Пистолет-пулемет — легкий пулемет почти ручного типа, устанавливаемый на треноге; дальность прицельного огня — двести метров.
Парашютист в полном снаряжении.
местности в любое время суток. Но, убедившись в бдительности советских людей, фашисты предпочитают сумерки дню, рощи и овраги — открытым полянам.
Приземлившись, они спешат объединиться, разгрузить контейнер и уничтожить свои парашюты. Это делается для того, чтобы светлые пятна шелковой ткани не выдали их присутствия, но когда немцы начинают жечь свои парашюты, их выдает дым костров и пламя возникших пожаров. Когда же они бросают парашюты в воду, их выдает река, удерживающая шелк на своей поверхности.
Чтобы выиграть свой слабый шанс на успех, фашисты часто пытаются направить наши истребительные батальоны по ложному пути. Вместо живых людей они сбрасывают деревянные болванки. Но и эту уловку не трудно разгадать: болванка летит неподвижно, а парашютист всегда размахивает руками и ногами, стараясь сохранить равновесие.
Вражеские парашютные десанты много раз уже выбрасывались на нашу территорию. Выбрасывались и группами по два-три человека, и ротами, и целыми батальонами. Но одна и та же участь постигла их всех: они • уничтожены.
То же было и с планерными десантами, хотя с ними бороться труднее. Планер может итти своим собственным бесшумным ходом полтораста-двести
Парашютист приземлился.
31

Определяй аражесние самолеты!
Истребитель а Мессер шм ит т-110».
Истребите л ь а Мессер шмитт-109 ».
Воздушная пехота на германском планере.
километров, он может отцепиться от самолета-буксира на высоте в шесть-восемь тысяч метров. На одном планере помещается целый взвод со всем вооружением и снаряжением. Один скоростной бомбардировщик может взять на буксир целых пять планеров.
Как же бороться с планерными десантами? Самый действенный и самый выгодный способ борьбы с ними, как, впрочем, со всеми видами авиадесантных войск, — это истребление их еще до взлета. Подготовку крупного воздушного десанта трудно скрыть от летчиков-разведчиков, от работающих в тылу противника партизан. А раз уж им удастся проследить посадку людей в транспортно-десантный самолет, они сумеют уничтожить и «поезд», и его живой груз.
А если нет? Тогда их нужно уничтожать в воздухе.
Те же партизаны, тот же летчик-разведчик сообщат командованию: с вражеского аэродрома поднялся авиадесант и перелетел линию фронта.
В большинстве случаев командование и без того будет знать о случившемся. Днем и ночью, утром и вечером наблюдатели, в любом уголке фронта и тыла, неотступно следят за небом. Как только они завидят в воздухе вражеские самолеты, тотчас же оповестят об этом, и сразу же наперехват врагу вылетают наши быстрокрылые ястребки.1
За штурвалом «ястребка» сидит самый бесстрашный и умелый летчик. Но ведь и он всего-навсего человек. У него, правда, очень зоркие глаза, но ведь и он не видит того, что скрыто за толщей облаков, за непроницаемой черноте • ночи. К тому же воздушное пространство необъ ятно, везде поставить преграды нельзя. Значх. враг может ускользнуть и от ястребка. Пусть! От своей судьбы он все равно не уйдет.
Чтобы это было именно так, все мы должны на учиться наблюдать за 'воздухом.
Первое, что должен уметь наблюдатель, — отличить свой самолет от чужого. Проще всего э* сделать по опознавательным знакам. Однако опи знавательные знаки уже не видны на высоте в д-1. тысячи метров. К тому же их легко закрасить .. даже подменить.
Кроме опознавательных знаков, есть «опознавательные признаки» — конструктивные особенно сти самолета. Например, число несущих плоскостей (крыльев), число моторов, форма фюзеляж^ и т. п. Опознавательных признаков очень много и, чтобы их запомнить, надо внимательно изучить силуэты различных самолетов. Но есть признаки, общие для многих фашистских самолетов и никогда не встречающиеся у наших. Это: 1) коробчатое хвостовое оперение — рули глубины расположены в два этажа, как крылья биплана; 2) двойное хвостовое оперение — два руля поворота или два киля, 3) жесткая антенна, стоящая над фюзеляжем или корпусом.
Кроме того, надо помнить: истребители и пикирующие бомбардировщики — легкие машины, они не перевозят авиадесантных войск и не буксируют планерных эшелонов.
Эту работу выполняют большие самолеты, обычно скоростные бомбардировщики, с тремя моторами. За ними и надо следить с особенным вниманием.
Увидеть самолет при ясной погоде можно за
1 Ястребок не сравнение: это название родилось из уменьшительного слова «истребок», то есть истребитель,
32
пять-шесть километров (это без бинокля), услышать — за десять-двенадцать километров.
Выброске парашютного десанта всегда предшествует гул мотора, планер приземляется беззвучно. Зато перед посадкой он очень долго планирует в воздухе, в особенности если отцепился от буксира на большой высоте.
Заметив в воздухе планер, немедленно сообщи об этом в ближайшую воинскую часть. Если же ты заметил черную точку, отделившуюся от самолета, стой на месте и не теряй ее из виду. Дождавшись, пока раскроется парашют, ты точнее укажешь место приземления парашютиста. Знай: чтобы не рассыпаться в разные стороны, фашисты раскрывают парашюты как можно ближе к земле — на высоте ста — двухсот метров.
Увидев несколько парашютов, старайся определить, какой из них самый большой, — это грузовой парашют контейнера. Контейнер надо захватить в первую очередь. Это лишит фашистских десантников подвижности и облегчит их поимку.
Когда ты обнаружил авиадесант, не рассчитывай на себя одного, а немедленно сообщи об этом в
ближайшую воинскую часть. Помни: в самый момент приземления, пока враг еще не освободился от парашюта и не встал на ноги, он совершенно беззащитен. Этим моментом и надо воспользоваться.
Вражеские парашютисты очень опасны: если их не уничтожить, они могут включиться в наши телеграфные и телефонные провода и, значит, узнать военную тайну, отдать ложные приказания по войскам. Они могут взорвать мосты и разобрать железнодорожное полотно, а значит — оставить фронт без боевых припасов, без продовольствия. Они могут захватить наши тыловые укрепления и населенные пункты, чтобы удержать их до прихода своих наземных войск.
Запомни хорошо все, что здесь было рассказано. Тогда ты сумеешь быть полезным Красной армии, сумеешь помогать вылавливать вражеских парашютистов — шпионов и диверсантов.
Фашисты борются из последних сил. Но фашизм уже смертельно ранен. Раненый зверь всегда опасен: он не может спастись бегством и потому наступает. Его надо добить. Помоги и ты его добить.
Записала О. КУЗНЕЦОВА.
Десантный корпус Наполеона
За два года нынешней войны немцы не один раз пытались вторгнуться на английские острова. До сих пор, однако, им этого сделать не уда-Дось. Узенькая полоска Ламанша даже в век авиации и танка служит надежным барьером *ля британской крепости.
1 Сто тридцать лет назад Наполеон тоже Энергично готовился вторгнуться в Англию. Был Собран десантный корпус, строились суда. Не •было недостатка и в фантастических проект max. Нашелся сумасшедший, всерьез предлагавший перебросить войска на спинах множества -дрессированных дельфинов. Другие, менее нелепые проекты предлагали для десанта использовать эскадры недавно изобретенных воздушных •иаров. Одни из них должны были переносить войска в своих гондолах (ряс. слева), другие — служить парусами, недоступными артиллерийским залпам (рас. справа).
Возможно, что Наполеон и попытался бы осу-
3 .Костер’ № 9-1750
ществить такой десант. Но он ввязался в длительную и гибельную войну с Россией. Армия его, считавшаяся непобедимой, была разбита русскими. Мысль о десанте в Англию пришлось оставить. И вскоре могучая коалиция уничтожила империю Бонапарта.
КОЛЯ БУБЛИКОВ
л БРАНДТ
Андрея Никитргча Бубликова считали честолюбцем. В молодости он славился незаурядной силой и несколько раз выступал в цирке в единоборстве с заезжими гастролерами-борцами и даже клал их на лопатки.
Позже, в зрелые годы, он сделался старостой грузчиков, и его артель всегда и во всем была первой -на пристани. В последние годы предметохМ его гордости стали его дети.
Семья Бубликовых, кроме самого Андрея Никитича, состояла из его жены Клавдии Петровны, рослой женщины со строгим лицом и добрыми синими глазами, и пятерых детей: троих сыновей и двух дочерей.
Дети пошли в родителей. Они были рослые, смышленые, а девицы Бубликовы славились еще и красотой. Андрей Никитич не прочь был поговорить о своих детях.
Но он редко упоминал о младшем сыне. Колька родился хилым и в первые годы жизни переболел, кажется, всеми детскими болезнями. Много раз доктора приговаривали его к смерти, но он каждый раз выживал. •
К десяти годахМ Колька вдруг окреп, раздался в плечах, перестал болеть и только ростом сильно отставал от сверстников.
В классе он был самым малым по росту, и товарищи прозвали его блохой.
Кличку эту считать удачной было нельзя. Цвет волос у Коли был русый, а глаза большие, синие и задумчивые, как у матери. И хотя Коля теперь был совершенно здоров, но от того времени, когда он болел, у него осталась привычка двигаться медленно, неуверенно и, остановившись на пути, о чем-то задумываться.
Коля был самым младшим, и в семье привыкли разговаривать с ним снисходительно, как с маленьким. Особенно это чувствовалось в тоне отца в тех редких случаях, когда отец разговаривал с младшим сыном.
Когда Колю направили в ремесленное училище, отец не сказал ничего. Возможно, ему было обидно видеть младшего сына только линейным монтером. Но все же он считал, что Коле повезло. Мать, которая одна знала о желании младшего сына пойти по стопам старшего брата, командира подводной лодки, была огорчена.
Жизнь Коли изменилась. Из привычной до мелочей квартиры оп переехал в общежитие. В большой комнате, где стояла его кровать, помещалось еще восемь подростков.
•По вечерам, перед сном, в спальне бывало так шумно, что дежурный не раз жаловался на них директору. Но Коля Бубликов не участвовал в общей возне и дружеских потасовках. Он молча лежал на кровати и в самый разгар веселья притворялся спящим.
Он видел себя военным, командиром отряда, ходил в атаку и показывал пример храбрости и мужества. Постепенно затихала возня в комнате, и он, уткнувшись лицом в подушку, шептал слова команды, уничтожал врагов и мужественно переносил военные тяготы и, наконец, возвращался домой с ордено]и на груди. Увидя его, отец застывал в изумлении, потом широко разводил руками и улыбался.
Коле приходилось много учиться. Кроме специальных предметов, преподавали еще математику, физику, русский, черчение и другие предметы.
Коля Бубликов, начав с посредственных отметок, постепенно незаметно к концу года стал одним из лучших учеников.
Даже очень требовательный мастер их группы, Лука Васильич, высокий,- худой мужчина с рыжими усами и обиженным выражением лица, был им доволен.
— Толковый паренек. Правильные руки и голова хорошая, — отзывался он о нем, — только жизни в нем маловато, ходит как лунатик, а с работой справляется.
Отзывы других учителей мало чем отличались от этого.
Дома Коля бывал только по воскресеньям. Он похудел и стал еще более задумчивым и медлительным. Мать пристально вглядывалась в него и вздыхала.
Но скоро Клавдия Петровна успокоилась. Коля поправился и хотя попрежнему был молчалив и задумчив, но выглядел» здоровяком.
Двадцать второго июня Коля пришел домой уж после того, как стало известно о начале войны.
Все, кроме старшего сына, были в сборе и сидели вокруг стола как на большом семейном празднике. Но стол, покрытый свежей скатертью, был пуст. Говорили мало. Мать думала о старшем сыне, который в эту минуту, может быть, уже сражается с неприятелем. Она поглядывала на другого сына — Павла, студента, который завтра шел в военкомат с просьбой принять его в добровольцы, и на дочерей, идущих сестрами на фронт.
34	- v-
На Колю почти никто не обратил внимания, только мать, увидев его, рывком подалась вперед и прижала к себе..Коля очень любил мать, но сегодня эта ласка смутила его. Он покраснел и неловко освободился из объятий матери.
Через несколько дней шумная квартира Бубликовых опустела. Остались только отец и мать. Коля теперь почти каждый вечер приходил домой.
Андрей Никитич возвращался с работы поздно. Лицо его стало строгое и замкнутое, он молча ел, долго сидел за столом, по нескольку раз подряд прочитывая фронтовые сводки, и хмурил брови. Когда в сводках сообщалось о достижениях наших войск, на лбу у него разглаживались складки, он улыбался и подмигивал кому-то в пространство.
Он прочитывал список награжденных орденами за боевые заслуги, ожидая найти кого-нибудь из Бубликовых. Все-таки четверо из одной семьи ушло.
Прошла еще неделя, и неожиданно ушел из дома и последний сын — Коля.
Утром, вместо очередного урока, в реме-сленном училище состоялась недолгая беседа директора с учениками и был прочитан список лучших учеников, выделенных на работу в восстановительном поезде.
Коли Бубликова в этом списке не было. Он даже толком не понял, что будут делать выделенные на эту работу, но побледнел от обиды и почувствовал, как гулко и неровно забилось сердце.
Когда директор вместе с мастером Лукой Васильевичем вышел из класса, в коридоре их нагнал Коля.
— Почему меня нет в списке? — сказал он. — Я тоже отличник.
Директор остановился, поглядел удивленно на мальчика, потом на мастера.
Лука Васильевич переступил с ноги на ногу, зачем-то потрогал ус и запинаясь ответил:
— Понимаешь, маловат ты. Там, брат, работа тяжелая.
— Запишите меня, — сказал Коля, глядя в упор на директора.
И было во взгляде мальчика что-то такое, что заставило директора и мастера переглянуться и дать согласие.
Через день Коля уже ехал в теплушке. Поезд иногда долго стоял на месте, потом мчался, не останавливаясь на промежуточных станциях, к месту назначения.
Мощный паровоз с двумя зенитными крупнокалиберными пулеметами на тендере тянул состав на запад.
У Коли снова забилось сердце, когда, проезжая небольшую станцию, он увидел развороченные сарайки, где прежде помещался кн-
Ученик ремесленною училища на линии связи.
пятилыгик, (и небольшое здание вокзала, оставшееся без стекол.
Поезд прошел еще немного и остановился. Впереди была испорчена железнодорожная линия, а сбоку виднелись вдоль насыпи огромные воронки. Телефонно - телеграфные провода лежали на земле, спутанные я похожие на вареную вермишель.
Из вагона на землю стали быстро выскакивать один за другим люди. Здесь были железнодорожники, путевые рабочие, землекопы, инженеры и связисты.
Коля вместе со своей группой и мастером Лукой Васильевичем бежал уже по поврежденным проводам, следом за ним другая бригада волочила привезенные с собой телеграфные столбы. Через несколько минут работа уже кипела. В первое время Лука Васильевич старался нарочно держаться поближе к Коле: он боялся, что этот вялый и нерешительный мальчик затормозит работу. Но скоро он убедился, что Коля работал четко и против обыкновения казался веселым, жизнерадостным, часто улыбался и даже шутил.
35
Занятые работой, они не заметили, как появились самолеты врага. Только когда заработали зенитки и сквозь грохот их выстрелов, заполняя паузы, послышалась сухая дробь пулеметов, все подняли головы вверх. Рабочие, оставив работу, залегли по обеим сторонам насыпи. Бригада ремесленников, впервые увидевшая вражеские самолеты и услышавшая пальбу, инстинктивно начала сползаться в одно место, поближе к мастеру, но Лука Васильевич приказал им рассыпаться по одному и отползти в лес.
Два темных немецких бомбардировщика вылетели из-за тучи и закружились над местом работы.
Вокруг них на фоне летнего, голубого до синевы неба видны были разрывы снарядов, снизу очень похожие на кочны цветной капусты.
Самолеты сделали круг. Затем один из них, как подбитый, ринулся вниз, и сразу же к реву моторов и грохоту выстрелов присоединился новый звук — протяжный и пронзительный свист.
И хотя большинство слышало этот свист впервые, но все сразу плашмя прижались к земле. Как живая вздрогнула земля под распростертыми людьми и стало больно в ушах. Следом за первой бомбой полетела вторая, потом еще и еще.
Зенитчики не позволяли врагу снижаться, и бомбы рвались в стороне от дороги.
Мастер Лука Васильевич, участник недавних боев на Карельском перешейке, приказав ученикам рассылаться, сам остался на месте и, лежа, спокойно наблюдал за результатами перестрелки.
Случайно повернув голову в сторону, он в нескольких шагах от себя увидел еще одного человека и по росту сразу узнал Колю.
Голову Коли скрывал от него куст, и мастеру видны были только вздрагивающие плечи мальчика.
«Перепугался мальчишка совсем», подумал мастер и подполз вплотную, дотронулся рукой и спросил:
— Что с тобой? Ты не бойся.
Коля быстро к нему обернулся, и Лука Васильевич увидел спокойное, хотя и бледное лицо и глаза напряженные и потемневшие. Взглянув на мастера, Коля вдруг улыбнулся. И только тогда мастер заметил, что в руках Коля держал провод и клещи, и понял, почему вздрагивали плечи мальчика: Коля работал.
От неожиданности Лука Васильевич не-
сколько мгновений растерянно глядел на ученика, потом приподнялся и, захватив Колю длинной, сухой ручищей, притянул к себе и поцеловал в голову.
С этого дня мальчик совсем изменился: исчезла его недавняя вялость и нерешительность. Теперь Коля был один из самых веселых мальчиков в бригаде. Мастер Лука Васильевич глядел на него влюбленными глазами. Десятки раз уже успели побывать ребята под обстрелом, и по примеру Коли они теперь редко прерывали работу.
Но никто -не мог сравниться с Колей. Казалось, за несколько дней он вырос на целую голову. Хотя попрежпему он был самый низкорослый во всей бригаде, но теперь уже никто этого не замечал. Он ловко забирался на телеграфные столбы и не раз чинил провода под пулеметным обстрелом с самолета противника.
После работы через день он писал домой открытки.
Возможно, что от усталости, но письма эти были очень коротки.
Андрей Никитич получал их, бегло просматривал и молча откладывал в сторону.
Зато каждое письмо от детей с фронта он прочитывал несколько раз вслух.
После отъезда Коли в квартире Бубликовых стало еще тише. По вечерам Андрей Ни-. китич, сидя за столом, читал газеты от первой строки до последней. И попрежнему внимательно прочитывал списки награжденных и почему-то хмурил брови.
Среди многих имен и фамилий ему ни разу не удалось найти хотя бы одного из его четырех детей, находившихся на фронте.
Однажды он сел, как обычно, за стол. Принявшись за суп, он прочитал сводку, перевел глаза на столбик имен и фамилий награжденных орденами за боевые заслуги и сразу же увидел фамилию Бубликов.
Андрей Никитич выронил ложку, смешно заморгал глазами и вдруг, решив, что это обман зрения, приблизил газету к глазам.
Ему казалось, что у него двоится в глазах: Бубликовых в списке было не один, а два: после Бубликова Василия Андреевича, капитана флота, шел Бубликов Николай Андреевич, монтер восстановительной бригады.
Когда Клавдия Петровна принесла второе, она чуть не уронила миску: на столе перед мужем стояла нетронутая тарелка с супом, а он не мигая смотрел на газетный лист. Впервые за тридцать лет совместной жизни она увидела на глазах у него слезы.
Горячее сердце
Е. БОРОНИНА	Рисунок В. Лебедева
Это была обыкновенная девочка-семиклассница, молчаливая и застенчивая. Две толстых черных косы коронкой обвивали ее голову. Звали ее Валя Дергач.
Застенчивость девочки сверстники по классу обычна принимали за робость и в пылу озорства не раз дразнили ее.
Весной 1941 года Валя кончила семилетку. И когда директор школы пришел в класс и спросил, кто из ребят остается в школе кончать десятилетку, Валя подняла руку.
— Я хочу кончить десятилетку и поступить учиться в медицинский институт. Я буду хирургом, — сказала она.
— Почему ты хочешь быть именно хирургом? — спросил директор.
— Если па пас нападут фашисты, я буду работать в госпитале на фронте. Я буду спасать жизнь наших раненых.
Па этот раз все в классе с удивлением заметили, что Валя не покраснела, как обычно опа краснела, когда ей надо было выступать па классном собрании.
Начались летние каникулы. Целыми днями Валя пропадала в лесу за городом. Не раз знакомые встречали ее ив соседнем с городом селе. Опа шла окруженная толпой колхозных ребят. И сама она и ребята несли в корзинках какие-то листья, цветы, траву. Под вечер Валя возвращалась в город с большим мешком за плечами и шагала прямо к аптеке.
— Сегодня мы собрали пе так много, — смущенно говорила она старому провизору.
— Вот здесь ромашка, вот это шиповник, а вот тут Кузьмичева трава. — И девочка выкладывала на зеркальный прилавок аптеки связки трав и цветов, еще сохранивших запах земли и солнца.
Старик-провизор благодарил девочку.
— О, из этих трав мы сделаем замечательные лекарства! А вы, когда вырастете, наверное, будете хорошим провизором ...
— Нет, я буду хирургом! — ответила девочка.
— Пу, ведь можно еще и передумать!
— Нет, я не передумаю. Я уже решила. — II старик-провизор понял, что девочка обязательно будет хирургом.
Потом, потом началась война ... Кровь залила ро-* димую землю Вали Дергач, пожары озаряли жаркие ночи Украины, черные птицы врагов раскинули над золотыми нивами полей, над дубовыми рощами лесов крылья смерти.
Мимо городка, где жила Валя Дергач, поезда повезли в тыл раненых защитников Советской земли.
Каждый день, па рассвете, едва солнце показыва-
лось из-за ближнего леса, Валя Дергач была уже на вокзале.
Она приносила с собой большой глиняный горшок с холодной ключевой водой, а в сумке, надетой у нее через плечо, лежали три чистых холщевых полотенца и кусок мыла.
Она становилась в конце вокзальной платформы и терпеливо ждала.
— Сколько минут будет стоять поезд? — спрашивала она дежурного по станции.
— Десять минут. Паровоз будет брать уголь.-
Девочка кивала головой и напряженно всматривалась в даль — открыт ли семафор?
Поезд с красными крестами на стенках вагонов плавно подходил к платформе.
Санитарный!
— Разрешите войти в вагон! — просила она начальника поезда. — Я помогу умыть раненых.
И, глядя па простое и строгое лицо украинской девочки, никто не мог отказать в ее просьбе.
Валя Дергач входила в один из вагонов и спрашивала:
— Кому помочь умыться?
Несколько голосов разом отвечали:
— Помогите мне. И мпе. П мне, пожалуйста.
— По я успею только троих, — огорченно отвечала девочка. — Вот вас, вас и вас! — Она безошибочно каким-то чутьем сердца выбирала самых беспомощных, самых больных.
И тяжело раненые забывали на несколько минут о своих страданиях, — так приветливо было лицо девочки, так ловки были ее движения.
37
— Вот теперь дайте эту руку! Так! Готово. До свиданья, товарищ. — И Валя умывала уже другого раненого.
— Это ключевая вода. У нас мпого ключей под городом, — говорила она.
— Пет, мне пе было тяжело пости воду. Это совсем недалеко. Вот за той рощей ...
Когда раненый спрашивал девочку, как ее имя и фамилия, — а спрашивали всегда все, — Валя отвечала:
— Мепя зовут Валя. Иу, а фамилия ... Да ведь мы больше никогда пе увидимся.
— Обязательно увидимся. Поправлюсь, поеду обратно на фронт, в гости приду, — уверяли раненые.
Паровоз давал гудок, и Валя выпрыгивала из ва
гона на платформу с пустым кувшином и мокрыми полотенцами в сумке.
— Поправляйтесь, милые! — кричала она в окно, и, чтобы никто пе видел навернувшихся на глаза слез, она деловитой походкой торопливо уходила с платформы.
— Я пе должна плакать, — твердила она. — Ведь я буду хирургом. Хирурги никогда не должны плакать при больных.
И, быть может, и сегодня па рассвете эта девочка с косами, уложенными вокруг головы, стояла па платформе и ждала, когда придет санитарный поезд с ранеными.
Привет тебе, Валя Дергач, украинская девочка с большим и горячим сердцем!
наешь ли ты
а
что...
... Один американский завод приступил к выпуску бомбомета, весящего всего около восемнадцати килограммов. Этот бомбомет стреляет осколочными, дымовыми или осветительными бомбами. Калибр его — тридцать семь миллиметров. Бомбомет стреляет на дистанцию до трехсот метров по горизонтали и до восьмисот метров по вертикали. Особенную ценность представляют собой такие бомбометы для аэродромов; здесь их можно применить для борьбы против парашютных десантов противника, а также для устройства дымовых завес. Чтобы привести это орудие в боевую готовность, достаточно нескольких секунд.
... Применение отравляющих веществ на войне было описано Уэллсом в его фантастическом романе «Борьба миров»,—за восемнадцать лет до тЪго, как отравляющие вещества были действительно применены на войне.
... У англичан есть пословица: «Да поможет нам бог и флот!»
... Эсминцы, атакуя врага, идут обычно наперерез ему, и не вдогонку, а прямо навстречу, —для того, чтобы как можно скорее подойти к неприятельским кораблям на расстояние торпедного выстрела. 9
...Во Франции во время войны 1914 — 1918 годов крысы наводняли окопы, особенно, покинутые войсками. Это объясняется тем, что здесь перестали водиться крупные хищники, обычно уничтожавшие крыс. В траншеях приходилось держать кошек или фокс-терьеров.
... Гуси не боятся грохота артиллерийской канонады и совершают свой перелет, не сворачивая с пути даже во время самого жаркого воздушного боя.
... Есть скалы, которые можно подтолкнуть палкой, и они начнут качаться. Такая огромная гранитная глыба, напоминающая собой барку, высотой в три метра, весом в сто пятьдесят тонн, находится во Франции на плоскогорье Сидобр.
Другая скала, немного меньше первой, висит над бездной. Она раскачивается от легкого толчка.
Эти скалы произошла от раз-
мыва и выветривания гранитных глыб.
... На острове Тринидат (у северо-восточных берегов Южной Америки) находится своеобразное асфальтовое озеро в два кв. км. Это, собственно, грязевой вулкан; озеро заполнено песком, на одну треть пропитанным асфальтом. Поверхность озера покрыта блестящей черной коркой. Но ходить по этому озеру нельзя, корка слишком мягка. По озеру проложена узкоколейная железная дорога, по ней перевозят добываемый асфальт.
... Скорость ветра средней силы—пять метров в секунду; скорость торпедного катера — до тридцати метров в секунду!
... В начале мировой войны 1914—1918 годов летчики сбрасывали с самолетов не бомбы, а заостренные железные стрелы.
... Стрелковый корпус Красной армии может выпустить за одну минуту почти 79 тонн металла.
... Во время мировой войны кавалеристы, сражавшиеся в Африке, раскрашивали своих лошадей черными и белыми полосами, наподобие зебр.
КОРИЧНЕВАЯ РУБАШКА
' ГАНС МАРХВИТЦА ’
Стефану Винклеру шел семнадцатый год, и он уже на целую голову перерос свою мать. Она не смела как прежде наделять сына шлепками; он был сильнее ее и отбирал от нее все, чем она замахивалась на него. Он сжимал ее поднятые кулаки и запальчиво кричал: «Я уже не ребенок! Довольно я молчал! Если это не прекратится, я вам всем покажу! ..»
Свою угрозу он повторял все чаще и все упорнее. Испуганная мать понимала, что его упрямство вызвано бездельем. И она в ужасе смотрела на его- искаженное злобой лицо и тяжко вздыхала: ведь он старший из ее пятерых детей, ее единственная надежда, — скоро он должен был начать вносить свою долю на содержание семьи.
Стефан был рослый и красивый парень. Волосы его спадали белокурой и волнистой прядью на широкий, упрямый лоб. Когда злоба проходила, он снова становился добродушным <и мечтательным. Мысленно он уносился в далекие плавания, полные чудесных приключений, любил обмениваться книгами и брошюрками с друзьями, жадно глотал фантастические рассказы о храбрых индейских вождях, отчаянно смелых преступлениях и пронырливых сыщиках, о золотоносных странах и кладоискателях. Мир в мечтах казался ему бескрайним и прекрасным, — а он! Он прозябал на этой жалкой Шахтерской улочке, стиснутой четырех-, пятиэтажными тюрьмами! Недосягаемой казалась ему и другая «мечта вместо той, яркой, манящей: высокие коричневые ботинки со шнуровкой и коричневая рубашка, которые вот уже несколько, месяцев носил Эрих Хейдеман.
О, эта вечная нехватка денег и постоянные попреки, что он ни гроша еще не заработал! Злой, уходил он вниз, на лестницу, всегда в одном и том же, слишком узком и потертом, костюме, завидуя другим, хорошо одетым ребятам. Вот так, наверно, пройдет вся его жизнь — в заточений, в тоске по приключениям, в ожидании нового костюма. А ведь коричневый костюм, такой, какой носит Эрих Хейдеман, можно купить в рассрочку! Но родителям Эриха сделать это было легче: его отец работал мастером в шахте, а отец Стефана был рад, если ему удавалось поработать три или четыре дня в неделю.
— Я знаю как быть, — однажды заявил Стефан. — Я поступлю юнгой на корабль.
Мать не нашлась, что ответить. Но отец внезапно пришел в ярость.
— Ах ты бездельник, никчемный человек! — закричал он. — Юнга? Сейчас я возьму плетку и вышибу из твоей головы эту чушь! Мы, выходит, зря всю жизнь кормили тебя, если дождались такой награды! Вот я пристрою тебя в шахту, и ты будешь работать как порядочный человек! Честным трудом будешь пробиваться в жизни.
Стефан побоялся возражать рассерженному отцу. Но решил стать юнгой даже против воли родителей: иначе ему никак не вырваться из этой жалкой жизни.
Так начался семнадцатый год жизни Стефана. Теперь уже и Фриц Бранд, как и Эрих Хейдеман, ходил в коричневой форме. Родители Фрица могли себе это позволить: они торговали овощами и держали овощную лавку на базаре.
Стефан еще раз собрался с духом и храбро сказал отцу:
— Хорошо, если вы не хотите, чтобы я уехал, так разрешите мне записаться в нацисты. Эрих и Фриц уже записались. Родители их не возражали против того, чтобы они купили себе форму...
— Господи, — не сразу нашелся отец, — что за дикие мысли у этого мальчишки! К нацистам! Этот шелопай хочет к нацистам! — И, внезапно разъярившись, он закричал: — Выбей это из головы! Этого я не потерплю! Нет, туда ты не пойдешь!
Стефан, разочарованный, молча смотрел на отца, упрямо раздумывая, как бы добиться своего.
— Если вопрос в нескольких марках, так я раздобуду их, — небрежно бросил он. — Я сыт по горло, я не желаю больше корпеть в этой жалкой нищете. Я не могу обзавестись ни новым костюмом, и вообще ничем, — с жаром прибавил он. — И потом, вы все еще считаете меня ребенком. Мне скоро семна-дцать лет. От вас мне не нужно ни одного пфеннига ...
— Ты не пойдешь к ним! К этим босякам ты не пойдешь!.. 
К отцу больше нечего было возвращаться с такими разговорами. Стефан шатался по городу, заходил на товарную станцию, где зара
39
батывал несколько прошей, перетаскивая ящики и мешки. Иногда ему хотелось удрать с ящиком или мешком, но у торговцев были зоркие глаза, и полиция всегда торчала поблизости ...
Отец пытался устроить Стефана на шахту. Но напрасно. Времена наступили тяжелые, безработица захлестнула страну. «Рабочие ученики на работу не принимаются», — такие объявления висели повсюду, они висели уже много лет, и не было надежды, что их когда-либо снимут.
Наконец еврей сапожник Лешницер взялся обучить Стефана сапожному делу.
— Только платить ему я не буду, — сказал Лешницер, — я едва могу прожить сам. Фабрики губят нас, а починка приносит жалкие гроши.
— Что же, придется примириться, — сказал отец Стефана, довольный, что сын будет огражден от улицы. — Конечно, небольшой приработок был бы мне милее, но пусть парень научится чему-нибудь дельному.
И вот Стефан сидит в полутемной, заваленной рваными сапогами, дурно пахнущей дубильной кислотой, лавчонке сапожника. Лешницер, маленький, запуганный человек, пребывал в вечном страхе, что нацисты при случае перевернут вверх дном всю его лавчонку. Многие из них чинили у него когда-то обувь, но обманули его, когда дело дошло до оплаты. А когда он скромно напоминал им о долге, они осыпали его угрозами или насмешками.
Кропотливая и скучная работа была не по вкусу Стефану. Единственное удовольствие он находил в том, чтобы дразнить и пугать Леш-ницера. Делал он это не со зла, а просто для развлечения. Ему не приходилось особенно изощряться Его друзья, Фриц и Эрих, точно попугаи, повторяли одно и то же внушаемое им в нацистских отрядах: «Марксисты и евреи виноваты во всех наших бедствиях». Оба они свирепели, когда Стефан пытался защищать Лешницера, о*" которого не видел ничего дурного. Они издевались над Стефаном и утверждали, что сам он скоро станет настоящим евреем.
Стефан попал между двух огней. И кто собственно прав — он не знал. Дружба с обоими штурмовиками мешала ему общаться с теми, кто помог бы ему разобраться во всех этих вопросах. Ему шел девятнадцатый год, и близился конец его учения.
Опять Винклеры ломали себе голову, куда пристроить Стефана. Половина шахт не работала. Посреднические конторы и биржи труда кишели безработными.
Город был во власти демонстрантов. Целые
40
армии кричащих и возмущенных людей наводняли улицы. Полиция дубинками и ружейной пальбой разгоняла мощные колонны безработных и рабочих.
Приверженцы Гитлера созывали митинги и собрания. Они сваливали всю вину за бедствия на социалистические партии и на евреев и требовали, чтобы для спасения от гибели народ поднялся против «предателей родины». Все это видел и горячо воспринимал Стефан. Эрих и Фриц часто брали его с собой на собрание нацистов. Там ораторы призывали молодежь «отдать свою жизнь за спасение родины», уверяя, что она одна призвана «восстановить прежнее достоинство и честь разъединенной нации». Стефан, правда, многого не понимал, но вся эта шумиха, оглушительная музыка, однообразие коричневых мундиров, четкий шаг звенящих подбитыми гвоздями ботинок — все это опьяняло его, сбивало с толку, заражало каким-то тупым подъемом. Он был точно в угаре.
Но он все еще колебался, помнил возражение отца. И все-таки его манило желание отдать все свои силы этому делу. Оно сулило работу, заработок и уважение! При виде стройных юношей в коричневой, красивой, на его взгляд, одежде, в высоких ботинках со шнуровкой, в нем разгоралось неудержимое желание пойти в нацисты.
Ах, чудесная форма! Правда, многие, пожалуй, большинство обитателей его улицы, не очень хорошо относились к этой форме; причины были ему не совсем ясны, но это были те же причины, которые всегда приводил отец...
И вот Стефан опять без работы. Он стал подмастерьем, но устроиться ему все же никак не удавалось.- Руки его до половины вылезали из чересчур тесного костюма, и это приводило его в бешенство. Он день ото дня казался себе обтрепаннее и неопрятнее, а тут еще Эрих, теперь командир взвода штурмовиков, предлагал ему за бесценок форму, с фуражкой и ботинками, если Стефан согласится пойти к ним в отряд.
Какой крик поднялся бы дома, если бы Стефан явился в ненавистной форме! Правда, потихоньку он уже давным-давно примерил костюм Эриха. «Он будет моим, пусть даже дойдет до разрыва со стариком», поклялся Стефан, когда пришло время снимать его. Форма, казалось ему, была очень к лицу, и он с удовольствием остался бы в ней.
— Ты просто не слушай стариков, — подстрекал его Эрих. — Разве ты не можешь итти своим путем, если домашние так упорно держатся своего?
— Тебе легко говорить, а я куда денусь? — уныло спрашивал Стефан.
— Куда? К нам — в казарму штурмовиков, — отвечал Эрих. — Я возьму тебя в свой отряд, ты будешь там кормиться и еще карманные деньги получишь; а что касается формы, так мы сговоримся. — Он помолчал и прибавил: — У нас много ребят, которые стремятся к нам. Поторопись!
Стефан пошел бы к штурмовикам, не будь Якоба Розе и Мартина Либмана, его соседей и друзей. Эти оба не раз увещевали его:
— Пора бы уже сообразить, где твое место.
— Смотри, будь осторожен, Стефан, а не то этот Хей деман заберет тебя в руки. Я все же думаю, что ты — наш!
— Я не нуждаюсь в опекунах, — сердито огрызался Стефан. —• Не маленький! — Он злобно глядел на товарищей, повторяя коротко и угрюмо:
— Вы не знаете, почему я туда иду. У меня есть на то свои причины. — Если они очень на него наседали, он бормотал, краснея:
— Может быть, вы и правы ... по-своему. Но у меня дело совсем другое.
ФАШИЗМ—ЭТО СМЕРТЬ И РАЗРУШЕНИЕ
На многих улицах Варшавы можно встретить такие объявления: <Закрыто из-за эпиде-
мии, . .>
Однажды Эрих Хейдеман дернул его за рукав, когда он стоял у подъезда, окруженный ребятами.
— Пойдем скорее ко мне, Стефан, у меня есть что-то для тебя.
Стефан нерешительно пошел за ним, но он был смущен. На них смотрели товарищи мрачно и презрительно. Им вслед неслись нелестные замечания по адресу Эриха, которого ненавидели, как и всех, кто стоял за Гитлера и разгуливал в коричневой форме.
— Я говорил о тебе с начальником отряда. Тебя сейчас же возьмут на учет для направления на работу. Все остальное ты будешь получать бесплатно, пока не начнешь работать, — заявил дома Эрих Хейдеман.
Стефан медлил. Допустим, он уйдет из дому, ничего не сказав родителям. Но ведь он
Напрасно голодная румынская крестьянка просит подаяния у немецких захватчиков*
не сможет долго скрываться от них /и от соседей: нацисты требуют, чтобы молодчики
всюду показывались ...
— Я, как твой друг, — уговаривал его Эрих, — сделал все, что было в человеческих силах. Больше я для тебя ничего не смогу предпринять. Ты начнешь работать, будешь зарабатывать деньги, и тогда твои родители сами успокоятся. Иначе тебе никак не устроиться, а твои Розе и Либман не помогут тебе ничем. — Потом он указал на форму, лежавшую на стуле, и сказал: — А это тебе, это — наш подарок. А ну-ка, влезай!
Стефан глубоко вздохнул: «Ух, какой будет крик, когда -меня увидят в ней!»
Но форму все-таки надел.
Фашисты принуждают детей Варшавы мыть улицы*
Высокий и стройный, в новеньком, отлично сидящем костюме, он подошел к зеркалу.
— Если бы нс все эти передряги ... — сказал он. — Ведь начнется еще целая история и с Розе и с Либманом.
— Ты трусливая собака! — грубо оборвал •его Эрих. — Без отваги нет удачи. Или я за, или против — средины не бывает. Если ты наденешь мундир штурмовика, — ты штурмовик, и тогда Розе и Либман для тебя только враги. Ну, решайся!
Стефан еще раз оглядел себя в зеркале, поглаживая коричневый нарядный костюм ...
Рука его слегка дрожала, когда он крупными, корявыми буквами выводил свою фамилию на бумажке, которую Эрих быстро подсунул ему. Потом он связал в узел коричневую рубашку и чудесные высокие ботинки со шнуровкой. С бьющимся сердцем отправился •он домой.
Вечером он должен был явиться в отряд штурмовиков на первый сбор. И вот в полной парадной форме он предстал перед матерью. •Она в ужасе воскликнула:
— Мальчик, опомнись, подумай об отце!
— Чем можете вы мне помочь? — Стефан упрямо глядел на мать. — Я скоро получу работу, я начну вести жизнь порядочного человека!
— Жизнь порядочного человека? В этом наряде? — закричал вошедший в комнату отец. Он был вне себя. — Они уже и тебя успели свести с ума? Сейчас же отнеси эту дрянь туда, откуда ты ее принес. Немедленно! Или убирайся вон из моего дома!
Стефан провел рукой по рубашке.
— Опять на себя надеть эту рвань? — с горечью сказал он. — Снова торчать целые дни у подъезда и чего-то ждать? Нет, лучше я уйду...
И он больше не вернулся в .свой родной дом.
Они часто встречали его на улице в полной форме штурмовика, Розе и Либман.
— Негодяй! — бросал Розе.
— И как мог отец допустить это? — негодовал Либман и качал головой.
Они часто стояли друг против друга на демонстрациях, с одной стороны — рабочие, с другой — коричневые молодчики. А если доходило до схватки, Стефан старался спрятаться за своих новых товарищей — штурмовиков. Но это ему не удавалось, потому что у его прежних друзей были зоркие глаза. Штурмовики скоро заметили, что он колеблется, когда надо бить.
— Трусишь? — Эрих Хейдеман презрительно усмехнулся. — Или, может быть, жалко стало? Тогда убирайся!
В такие минуты Стефан приходил в исступление от стыда и ярости и начинал бить и колоть, как сумасшедший, куда попало. Так он совсем порвал со своими старыми друзьями. Теперь они стояли друг против друга, как смертельные враги.
Однажды они столкнулись на базаре: Стефан, Розе и Либман. Стефан хотел ускользнуть, но товарищи окликнули его, и он остановился.
— О будущем ты подумал? — спросил Либман и строго посмотрел на него.
— О каком будущем? — удивился Стефан.
— Когда Гитлер обведет вас вокруг пальца. Он смешает вас с грязью после того, как вы поможете ему выбраться из грязи.
— Это невозможно. Адольф Гитлер держит слово. У нас будет работа, мы будем вести жизнь порядочных людей ...
— Ты забыл, что ты — пролетарий! Ты изменил своим родителям, всем нам. Неужели об этом можно забыть?
— О моем происхождении я не забуду никогда! — с жаром ответил Стефан. — Можешь не напоминать мне о нем. Я знаю, кто я такой. И знаю, за что борятся штурмовики!
И он ушел с тяжелыми мыслями, с сердцем, полным смутной тоски по родной улице, по семье, по любимой матери.
— Начинается! — восторженно заорал однажды в январе Эрих Хейдеман. Глаза его блестели, весь он был в каком-то радостном возбуждении. +
— Начинается! — ликовали’ другие штурмовики. Они пожимали друг другу руки. Обнимались и чуть не прыгали от радости.
— Что начинается? — спросил Стефан, еще не посвященный во все нацистские тайны своего товарища штурмовика Шлютера.
— Наша взяла! — ответил Шлютер. — Адольф Гитлер взял власть в свои руки. Теперь найдется работка и для нас ...
Город переполнен людьми. Он гудит и ревет, точно огромная волна прорвала плотину, чтобы все захлестнуть, затопить ...
Гитлер захватил власть. Все, кто не пошел за ним, все, кто не кричал «Хейль!» — предатели родины. ’
Эрих Хейдеман ведет в первый штурмовой поход свой отряд. На Шахтерскую улицу. Стефану приказано ехать с ним. Он бледен и растерян. Он понимает: дело серьезно.
С отвращением влезает он в машину.
— Зачем? — спрашивает он Шлютера.
— Надо кое-кого забрать. Сейчас почистим. — Шлютер пробует улыбнуться, но это не совсем удается ему.
По дороге Стефан узнает, что аресту подлежат Розе, Либман и много других рабочих
42
Шахтерской улицы. Все знакомые. А он — среди палачей!
Сердце его вдруг отяжелело, слезы навернулись на глаза. В немногие минуты грохочущей езды он вспомнил все, что ему говорили родители, Розе, Либман ... ’
— Слезать! Живо! — Эрих Хейдеман командует, как офицер. Он строго и безжалостно глядит на всех.
— Чего ты колеблешься? — заорал он на Стефана, который топтался на месте.
Тем временем первый отряд уже ворвался в лавку Лешницера. Стефан услышал душераздирающий крик, — это, наверно, кричала жена сапожника ...
— Разве это так уж необходимо? — испуганно повернулся он к Эриху Хейдеману.
Тот вынул револьвер.
— Молчать! Кому следует, тот теперь получит свое! Эй, живо, за -мной! .. •
Стефан безвольно побежал со вторым взводом к дому, где жил Розе. Но внезапно из окна раздался исполненный страха голос женщины:
— Стефан! Стефан! Не ходи с ними! Вы делаете страшное дело!
Мать!..	. ”
Он запнулся.
— Вперед! — Эрих Хейдеман толкнул его и угрожающе поднял револьвер на рыдающую женщину. Кто-то оттащил ее от окна.
А первый отряд уже волок сапожника Лешницера к машине.
Стефан держался позади всех. Не было в его жизни минут страшнее, чем те, когда Эрих Хейдеман ломал дверь Розе.
Фрау Розе сказала удивительно спокойно:
— Его нет дома.
Стефан бросил на нее взгляд, полный благодарности.
— Она лжет! Вперед! Произвести обыск! Собака не вырвется из наших рук! — заорал Хейдеман.
— Ищите, пожалуйста, — сказала фрау Розе, и ее спокойствие передалось и Стефану. «Пусть ищут!» — злорадно подумал он, понимая, что Розе удалось скрыться.
— Ты не слишком-то мужественен, — зашипел на него Эрих Хейдеман, когда опи перевернули вверх дном всю квартиру и не нашли Розе. — Придется тебе еще повидать виды, мой мальчик. Мы были слишком мягки, •но не потерпим трусов!
Либмана они схватили. Он, оборванный и избитый, уже стоял с Лешницером и многими другими на грузовике, когда Хейдеман со своими молодчиками, но без Розе, подошел к нему.
— Заполучили тебя наконец? — спросил Эрих,
ФАШИЗМ-ЭТО СМЕРТЬ И РАЗРУШЕНИЕ
Фаигисты ведут на расстрел дольских женцщн. Это участь многих тысяч поляков.
Так расправляются гитлеровцы с сербскими патриотами.
Фашистские громилы и мародеры сами сфотографировали, как они убивают свинью, отнятую у колхозников.
43
— Заполучили, — ответил Либман спокойно. — А чего вы достигли тем, что заполучили меня?
— Узнаешь потом, — злобно рассмеялся Эрих. — Успеешь узнать, мы не долго будем канителиться. ..
И правда, они не долго канителились. Стефан не раз был готов бросить все и бежать без оглядки. После каждого «допроса» Либман возвращался весь окровавленный, он смотрел на него в упор и спрашивал всегда только одно: i	' '
— Ну, Стефан, что скажешь ты теперь?
Стефан только пожимал плечами. Что он мог сделать!
Однажды Эрих Хейдеман бросил Стефану через плечо:
— Скоро мы с ним разделаемся! — При этом он сделал недвусмысленный жест.
Вечером того же дня Хейдеман остановил Стефана в дежурной комнате.
— Сейчас увозят Либмана, будь наготове.
— Куда его повезут? — в страхе спросил Стефан.
Эрих Хейдеман ничего не ответил, но его лицо хищно передернулось.
— Куда его повезут? — настойчиво повторил свой вопрос Стефан. — Ты же знаешь — у него старушка мать ...
— Нежничаешь! — хрипло засмеялся Эрих Хейдеман. — Этим сегодня славы не заработаешь! Или — или!
Либман, окруженный штурмовиками, взобрался на грузовик.
— При малейшей попытке к бегству получишь заряд в спину! — пригрозил Хейдеман Либману, молча и равнодушно стоявшему на грузовике; тот только бросил долгий горький взгляд на Стефана.
Стефан сделал последнюю .попытку.
— Эрих! — сказал он предостерегающе. — Эрих, не бери на свою совесть вину, ведь ты за нее ответишь!
— Заткни глотку! — напустился на него Эрих.
Был вечер, небо затянуло черными тучами. Машина шла по окраине города; вскоре они очутились на проселочной дороге.
Один из штурмовиков сказал:
— Попадет в концентрационный лагерь!
Второй усмехнулся:
— Бели ему повезет!
И вдруг раздался душераздирающий вопль:
— Стефан! Стефан! — кричал Либман.
Стефан протиснулся сквозь кучу штурмовиков. Они выбросили Либмана из машины! И били теперь по рукам несчастного, судорожно вцепившегося в борта машины ...
— Стефан! Стефан! — еще отчаяннее звучал крик о помощи.
И Стефан тоже закричал в смертельном отчаянии:
— Вы сошли с ума! — и изо всех сил оттолкнул штурмовиков.
— Он хочет удрать! — вопил Эрих Хейдеман, колотя рукояткой револьвера по рукам Либмана. — Это попытка к бегству!
Стефан услышал хриплый крик, потом грянул залп. •
Машина затормозила по приказу Хейдемана и повернула обратно.
Либман, мертвый, остался лежать на дороге.
В ту же ночь Стефан вернулся домой.
На все расспросы матери он упорно отмалчивался. Он снял форму, долго рассматривал ее. Потом с остервенением стал чистить рубашку щеткой, точно желая снять слой отвратительной грязи.
Отец и мать со страхом следили за странным поведением сына.
Мать спросила:
— Ты опять пойдешь к ним?
' А отец прибавил:
— Что ты так заботишься об этой дряни?
— Костюм же не виноват, — Стефан говорил необыкновенно спокойно, чуть запинаясь, как человек, старающийся разрешить что-то трудно разрешимое. — Тут другое ... должно быть, что-то другое ...
Пока он, в раздумье, стоял с рубашкой и щеткой в руках, в комнату ворвался Эрих Хейдеман, за ним — несколько штурмовиков.
— Ты что? — строго спросил он.
— Я? — Стефан пожал плечами. — Я больше не участвую в вашей игре. Дайте мне работу, позаботьтесь, чтобы мы могли вести жизнь порядочных людей, — тогда можете рассчитывать на меня, но’ так — нет, никогда!
Эрих Хейдеман угрожающе посмотрел на Стефана и схватил рубашку.
Стефан подскочил к нему:
— Не трогай!
— Ты ее не заслужил, — властно сказал Эрих. — Она только для тех, кто достоин ее.
Стефан посмотрел на него, потом на других штурмовиков и улыбнулся.
— Да ... возьмите ее, — медленно сказал он. — Возьмите ее обратно. И правда, я не достоин... Я никогда и не был бы с вами, если бы хоть одна душа толком объяснила мне, к чему вы стремитесь ... что вы понимаете под достоинством ...
— Молчать! — заорал Эрих Хейдеман. — Довольно болтовни! — И, обратившись к
44
штурмовикам, бросил: — Берите его, а то он еще натворит немало бед!
— Натворит бед? Я? Какие я могу ’натворить беды? ..
•Но тут штурмовики набросились на него.
Он услышал полный ужаса крик матери. Это было страшнее всего на свете.
«Вот и пришла твоя очередь... — мелькнула мысль в голове Стефана. — Теперь конец всем формам, всем надеждам на работу, всему...»
Дико, яростно избивали штурмовики Стефа^ на. Мать, точно окаменев, стояла у плиты, бледная, как смерть, и не могла произнести ни слова.„Отец, глядя вдаль широко раскрытыми, неподвижными глазами, бормотал:
— Вот видишь, сынок ... видишь ... вот и награда!
Но Стефан сделал последнее отчаянное усилие. Вырвался из рук избивающих его молодчиков и бросился к окну.
— В ваши лапы я не дамся! — крикнул он, распахнул окно и ринулся вниз. С четвертого этажа.
Он лежал, разбившись, рядом с лестницей, где так часто сидел, где роптал на свою судьбу, где мечтал о далеких путешествиях и заманчивых приключениях. И его кровь заливала огромную свастику, вызывающе намалеванную посреди тротуара.
Перевела с немецкою и обработала
ИЗАБЕЛЛА ГРИНБЕРГ.
ЗНАМЯ НАД СМОЛЬНЫМ
АЛЕКСАНДР ГИТОВИЧ
С тех пор, как над Питером, в дни Октября, Взошла Революции нашей заря, —
Как символ свободы, над городом вольным Багряное знамя пылает над Смольным,
И в яростных битвах гражданской войны Он трижды прославлен — любимец страны.
Недаром победами гордый своими Он носит великого Ленина имя,
И славой победною озарено,	Недаром, одетый в приневский гранит,
Еще никогда не склонялось оно.	Он память о Кирове нашем хранит, —
Мы прожили годы великих сражений,	Мы грозное время бесстрашно встречаем.
Но город, сражаясь, не знал поражений,	Мы грозною клятвой ему отвечаем:
Нам, бьющимся насмерть с проклятым врагом, Не быть под кровавым его сапогом!
Мы знаем, друзья, что победа за нами,
Над Смольным пылает священное знамя,
И вновь разобьет ненавистных врагов Железная воля рабочих полков.
ИСТРЕБИТЕЛИ ТАНКОВ
Танк ползет в темноте через поле и луг, Он металлом грозит и огнем.
И коричневой свастики хищный паук Неподвижно темнеет на нем.
Но не пустят бойцы, притаившись во мгле, Чтоб родные поля истоптал
Этот сеющий горе на нашей земле И забрызганный кровью металл.
Мы продвинуться дальше ему не дадим, Здесь он гибель найдет наконец.
И выходит на битву — один на один — Истребляющий танки боец.
Он идет — Революции нашей солдат, Нашей Правды земной торжество.
И бутылка с горючим, и связка гранат, Как возмездье в руках у него.
Слышишь грохот и взрыв? — То за стон матерей, За детей несмолкаемый плач, За сестер, опозоренных сворой зверей, Получил по заслугам палач.
И когда воевавших за счастье страны Спросят люди грядущего дня О великих сраженьях священной войны, О сплошном океане огня, —
Им расскажут про дымное пламя равнин, Где свистит смертоносный свинец, Где выходит на битву — один на один — Истребляющий танки боец.
Действующая армия.
Ф. ВАИСКОПФ
В Верхнебогемских лесах, на дорогах, ведущих через горные перевалы и леса в Баварию, стоят деревни ходских крестьян. Здесь, «у ворот королевства Бо гемского», жили их предки, охраняя границы страны
С незапамятных времен между баварцами и ходами не возникало никаких серьезных споров, ведь в ходских деревнях на сто чехов приходилось два немца
Когда в один из ноябрьских дней 1938 года стало известно, что земля ходов отрывается от чешской ро-. дины и передается гитлеровской Германии, ходских крестьян охватило горькое и отчаянное волнение. Под звон церковных колоколов собрались опп в своих деревнях: молодые и’старые, мужчины и женщины. Большинство было в цветистых одеждах, таких же, какие носили ходские свободные крестьяне, когда под знаменем с собачьей головой они защищали свои права и свободу от «благородного» рыцаря фоп-Альбен-райта.
Гудели колокола, когда бургомистр читал собравшимся о том, что новые границы установлены по «добровольному соглашению» и «в духе мирного передела и высоких законов национальной справедливости».
Бургомистра крестьяне выслушали стоя, но потом все преклонили колена и хором пропели богемский гимн. Все поклялись не забывать пи своего родного языка, ни своей свободы и «с каменным спокойствием» ждать дня, который вернет им утраченное.
На следующее утро передовые части германском армии вступали в ходские деревпи; опп находили улицы безлюдными, двери запертыми, окна закрытыми ставнями. Трубы пе дымились, из церковных колоколов были вынуты языки. Деревпи казались вымершими. Это было жутко. Немецкие солдаты даже пе заставляли население вывешивать, как полагалось, флаги, украшать дома зеленью. Только в Клепаче командир оккупационного отряда велел страже доставить к себе бургомистра и приказал ему поднять германский государственный флаг. Бургомистр ушел, по вывесил свой национальный флаг: трехцветный, с собачьей головой па верхушке шеста. Бургомистра тот
час же арестовали, и четыре солдата с примкнутыми штыками увели его. Фельдфебель хотел сорвать флаг, по внезапно в окне появилась мать бургомистра, девяностолетиям умирающая старуха. На всю базарную площадь закричала опа:
— Оставьте мне этот флаг, я сделаю из него саван!
Безмолвствующая, по возбужденная толпа, которая собралась на площади, опустилась па колени, и все снова запели песню о божьих воинах. По только раздались первые звуки песни, как командир отряда отдал приказ очистить площадь. Нескольких замешкавшихся крестьян убили, других арестовали. Матери же бургомистра пе сделали ничего, ей даже оставили флаг.
Через два дня старуха умерла. По распоряжению тайной полиции ее немедленно и в полной тишине похоронили. Только детям п внукам позволили присутствовать при погребении, по строжайше запретили украсить могилу цветами пли надгробным камнем. Однако па другой день и во все последующие дпи на могиле старухи оказывались живые цветы. Тогда тайная полиция выставила у опасного могильного холмика двойной караул штурмовиков-черепопосцев.
— Теперь у старухи свой почетный караул! — шопотом передавали новость друг другу жители Клепача.
Из многих ходских деревень стекались сюда крестьяне, чтобы поглядеть па почетный караул у могилы старухи. Наконец запретили и это. С тех пор могила стояла одинокая, ее охраняли лишь два черных солдата.
И вот однажды они обнаружили на одной из громадных пихт вблизи могилы дощечку с выжженной надписью:
«Череп, берегись: собачья голова все же окажется спльпей тебя!»
Доску тотчас же сняли и сожгли. Но разве можно уничтожить мысли обитателей ходских деревень?
Перевела с немецкою
ИЗАБЕЛЛА ГРИНБЕРГ.
ЛОК‘ ВЕСЕЛОГО iEZZBIEZyOX
Из военных анекдотов прошлого.
Один юноша, учившийся в военном училище, пришел на экзамен по стрелковому делу. Экзами-натор подал юноше затвор от винтовки и предложил объяснить, что это за вещь и каково ее назначение.
Юнкер, взяв в руки затвор, убедился, что он
ничего не помнит, Но зная, что находчивость — важнейшее качество военного, ответил:
— Это весьма остроумное приспособление, вполне отвечающее своему назначению.
Один молодой офицер был послан на разведку. Ему приказали осмотреть дорогу и навести вновь через реку разрушенный мост.
Не найдя поблизости от реки материала для постройки моста и не видя местных жителей, офицер послал командиру полка записку:
«Честь имею донести, что мост нельзя здесь на вести, ибо нету мужиков.
Подпоручик Новикову
Однажды командовавший маневрами генерал отдал приказ войскам, в котором, между прочим, было сказано:
«Артиллерии стрелять чаще и громче».
Какой-то генерал, очень долго прослуживший в кавалерии, был назначен командиром пехотного корпуса. Желая ознакомиться с войсками, он стал посещать их во время занятий. Генерал приехал в пехотный полк, кото
рый занимался в это время на площади города. Полк строился в колонны, поворачивался и маршировал в разные стороны. Генерал в это время весело болтах по-французски со своим адъютантом, не обращая внимания на происходящее ученье. Когда полк кончил ученье, командир полка, бывший верхом, подъехал к генералу и до
ложил:
— Ученье кончено. Что прикажете делать
дальше?

Генерал, продолжая разговор с адъютантом, рассеянно ответил:
своего офицер.
Продолжайте еще раз то же ученье на рыси.
Как-то раз старый генерал разгуливал
после завтрака в лагере, неподалеку от домика. Вдруг ему попался навстречу торопившийся, чтобы не опоздать на занятия. Генерал любил, подражая Суворову, испытывать находчивость своих подчиненных, задавая им разные вопросы.
Поздоровавшись с офицером, генерал неожиданно спросил его:
— Когда прошла Великая Армада?
Растерявшийся офицер ответил:
— Виноват, ваше превосходительство, я не заметил, так как был в это время на задней линейке лагеря.
ОЖИВЛЕНИЕ ОБУГЛИВШИХСЯ ДОКУМЕНТОВ
Во время германских налетов на Англию в Лондоне возникало много пожаров. Как ни быстро тушили их лондонцы, все же в музеях и архивах от сильного жара ценные документы чернели и погибали: бумага обугливалась, становилась хрупкой и при неосторожном обращении рассыпалась в порошок.
В одной из лондонских лабораторий нашли способ оживлять обуглившиеся документы. Поврежденную огнем бумагу смазывали слоем особого вещества и затем промывали ее в специально приготовленном растворе. Через несколько часов документ «оживал»!
На левой фотографии вы видите обуглившуюся страницу альбома марок, на правой — эта же страница после «оживления».
47

И Н Р Е СТ А X [
Рисунки  Н. Муратова
Текст Б. Тимофеева
ЗАЧЕМ МАШИНАМ НА ХВОСТЫ
ФАШИСТЫ СТАВИЛИ КРЕСТЫ?..
ЧТОБ КАЖДЫЙ ХВОСТ СТОЯЛ ПОТОМ МОГИЛЬНЫМ ПАМЯТНЫМ КРЕСТОМ.
СОДЕРЖАНИЕ
Будем смелыми бойцами! На 2-й странице обложки.
На фронте и в школе — выполним свой долг!
Письмо с фронта пионерам Ташкента.	1
Фронтовые рассказы:
В. КАВЕРИН. Трое. Рис. С. Мочалова. ...	2
Л. ХАНЗЫРЕЕВ. Робкий человек. Ошибка
Ивана Никонова. Тяжелая в бою...	5
Г. ГОРФИНКЕЛЬ. Медный всадник. Стихи. 9
И. ВСЕВОЛОЖСКИЙ. Глаза и уши корабля.
Рис. Б. Семенова .............	10
В. ЛИФШИЦ. Как немецкий генерал поросенка отбирал. Допрос. Стихи. Рис. Н Муратова. 12
На фронтах Великой Отечественной войны . .	13
Как воевали раньше и как воюют теперь.
М. ЛЮШКОВСКИЙ. Как сражался Наполеон . 16
Английский артиллерийский линкор ......... 26
Летчик-штурман Кобзев. Искусные пулеметчики. 27
Из героического прошлого нашей родины.
И. О. Попадичев ....................... 28
К. КАМЕНЕВ. Воздушная пехота............. 29
Десантный корпус Наполеона .............. 33
Л. БРАНДТ. Коля Бубликов. Рассказ........ 34
Е. БОРОНИНА. Горячее сердце. Рассказ. Рис.
В. Лебедева ........................... 37
Знаешь ли ты, что........................ 38
ГАНС МАРХВИТЦА. Коричневая рубашка. Рассказ .......................... ....	39
А. ГИТОВИЧ. Знамя над Смольным. Истребители танков. Стихи................... 45
Ф. ВАЙСКОПФ. Ходская могила............ 46
Уголок веселаго архивариуса ........... 47
Оживление обуглившихся документов...... 47
Н. МУРАТОВ и Б. ТИМОФЕЕВ. О хвостах н крестах...............................48
На облйжке рисунок В. Лебедева яГибель фашистского стервятника*.
АДРЕС РЕДАКЦИИ: ЛЕНИНГРАД, УЛ. БРОДСКОГО. 2, ТЕЛ. Ш-90 | Непринятые руковасн пе возвращаются.
Редакционная коллегия: М. Е. Адрианова /
В. В. Беляев, А. М. Гольдин, В. А. Каверин, И. Ф. Лапшин, Я. В. Перельман, Л. С. Савельев, 10. А. Эшман.
Ответственный редактор 10. А. Эшман.
Подписано в печать 9/Х-1941 г. б new. лист. В печ. лгет. 25.000 т. пн. Заказ № 1750. М 78330. Авт. л. 5,25. Тяпаж 30.000 эка. Фабрика детской книги Детгняа Наркомпроса РСФСР.