Author: Меринг Ф.  

Tags: эстетика   литературоведение   философия   статьи   избранные труды  

Year: 1985

Similar

Избранные труды по эстетике. Том 1

Избранные труды по филологии

Избранные труды

Избранные труды

Text 
                    
ИСТОРИЯ
ЭСТЕТИКИ
В ПАМЯТНИКАХ
И ДОКУМЕНТАХ


.1

ФРАНЦ МЕРИНГ
ИЗБРАННЫЕ ТРУДЫ
ПО ЭСТЕТИКЕ

том
II

МОСКВА

«искусство»
1985


ББК 87.8
М 52

Редакционная

Председатель
М. Ф. ОВСЯННИКОВ
А. А. АНИКСТ
К. М. ДОЛГОВ
А. Я. ЗПСЬ
А. Ф. ЛОСЕВ
В. П. ШЕСТАКОВ

Вступительная статья
А. А. ВИШНЕВСКОГО
Составление
и. н. СИБИРЯКОВА

Перевод
и.

г. БЛОКА
БРУСЯНИНА

л. виндт

Л. ГОРВОВИЦКОИ
Б. ЗА.МАРИПА
С. ЗЕМЛЯНОГО
Е. НИ КАЕВ А
О. ПОЖЕЖИПСКОИ
О. СМОЛ ЯП
Г. СОФРОПОВА

Комментарии
С. В. ПОПОВА


СОДЕРЖАНИЕ
I
НЕМЕЦКАЯ

ЛИТЕРАТУРА

Ф.-Г. КЛОПШТОК
8
И.-И. ВИНКЕЛЬМАП
13
И Г . ГЕР ДЕР
33
II.-В. ГЕТЕ
47
ГЕТЕ И СОВРЕМЕННОСТЬ
59
ГЕТЕ НА РАСПУТЬЕ
64
«ЭГМОНТ» ГЕТЕ
74
Г. ФОН КЛЕЙСТ
83
Ф. ГЕББЕЛЬ
95
О. ЛЮДВИГ
125
Г. ФРЕЙТАГ
134
ф. ШПИЛЬГАГЕН

но

и
ИЗ

ИСТОРИИ

МИРОВОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
143
«СКУПОЙ» МОЛЬЕРА
144
НЕСКОЛЬКО СЛОВ О ВОЛЬТЕРЕ
148
Ч. ДИККЕНС
153
Г. ИБСЕН
159
Э. ЗОЛЯ
170
Л. ТОЛСТОЙ
175

ш
ЭСТЕТИЧЕСКИЕ

РАЗВЕДКИ

182
I [КАНТ]
184
П |ГЕТЕ И ШИЛЛЕР]
194


Ill

[КЛАССИЧЕСКАЯ

И

НАТУРАЛИСТИЧЕСКАЯ

ЭСТЕТИКА]

205
IV

212

v

222
VI [ГЕРГАРТ

ГАУПТМАП1

232
VII

241
VIII [АРНО ХОЛЬЦ]

251
IX [ФРИДРИХ

НИЦШЕ1

263
X [НАТУРАЛИЗМ И КЛАССОВАЯ БОРЬБА

ПРОЛЕТАРИАТА!

275
IV
О НАТУРАЛИЗМЕ И ДЕКАДЕНТСТВЕ
282
НЕСКОЛЬКО СЛОВ О НАТУРАЛИЗМЕ

283
НАТУРАЛИЗМ НАШИХ

ДНЕЙ

287
НАТУРАЛИЗМ И

НЕОРОМАНТИЗМ

290
«РОДИНА»

ЗУДЕРМАНА

293
ДЕЛО

ХОЛЬЦА

298
V
КУЛЬТУРА И РЕВОЛЮЦИЯ
307
КАРЛ МАРКС И

СРАВНЕНИЕ

308
СОЦИАЛИСТИЧЕСКАЯ ЛИРИКА. Г. ГЕРВЕГ
Ф. ФРЕЙЛИГРАТ — Г. ГЕЙНЕ.

-

313
ПОЭТ ПРОЛЕТАРИАТА (Г. ВЕЕРТ)

342
«ТКАЧИ»

Г. ГАУПТМАНА

344
«ФЛОРИАН ГЕИЕР»

Г. ГАУПТМАНА

354
«НА ДНЕ» М. ГОРЬКОГО

359
VI
ПРОЛЕТАРИАТ И КУЛЬТУРНОЕ НАСЛЕДИЕ
365
ИСКУССТВО И

ПРОЛЕТАРИАТ

366
СВОБОДНЫЕ НАРОДНЫЕ СЦЕНЫ

373


I
НЕМЕЦКАЯ
ЛИТЕРАТУРА


ФРИДРИХ ГОТЛИБ КЛОПШТОК

Кто нынче Клопштока не хвалит?
А все его читают? Нет '.

Так иронизировал молодой
Лессинг уже через пять лет после того, как вышли в
свет первые песни «Мессиады» Клопштока, и когда, на
конец, после двадцати пяти лет работы эта поэма была
закончена, скоро вошла в обиход поговорка, что нет на
свете ни единого человека, который прочел бы ее от на­
чала до конца. Сегодня, в день столетней годовщины
смерти Клопштока, которая приходится на 14 марта
этого года, можно сказать, что он забыт более основа­
тельно, чем кто-либо из наших классиков. Не говоря
уже о Лессингс, Гете и Шиллере, «Снд» Гердера 2 и
«Оберон» Виланда 3 скорее найдут читателя, чем «Мее
сиада» Клопштока.
В данном случае было бы совершенно неправильно
говорить о незаслуженном забвении в общепринятом
смысле. Из всего написанного Клопштоком, пожалуй,
еще некоторые из его од, да и то лишь сравнительно
очень немногие, могут доставить эстетическое наслаж­
дение. Клопшток всецело принадлежит истории лите­
ратуры. Чтобы понять, с каким потрясающим триумфом
он некогда вошел в жизнь своего времени, нужно знать
предшествовавших ему немецких поэтов — всех этих
Готшедов и Бодмеров, Пира и Ланге, Глеймов и Клей
стов 4,— но знакомство с ними представляет собой enfe
более неблагодарную задачу, чем чтение «Мессиады»,
и, таким образом, посмертная слава Клопштока — лишь
стертая монета, ценность которой все принимают на ве­
ру. Лишь немногим поэтам суждено выдержать испыта­
ние временем и через несколько веков, в далеком буду­
щем, пользоваться любовью народа, а не быть только
предметом размышлений ученых-специалистов, и в Гер8


НЕМЕЦКАЯ ЛИТЕРАТУРА

мании число таких поэтов еще меньше, чем у других
культурных народов.
Трейчке5 поднял как-то вопрос, почему англичанам
их Спенсер6 и Шекспир еще доставляют радость, тогда
как для нашего народа Клопшток и Виланд — это не
более как имена. И он находит ответ: «Это сказка, вы­
думанная в дни господства филистеров, будто вообще
может существовать народ, по преимуществу склонный
к литературе. Когда народ вспоминает прошлое, он
прежде всего обращает взоры к славе своих знамен и
он охотно закрывает глаза на недостатки, на устаре­
лость произведения искусства, если только старая поэ­
зия говорит о величии былых времен». Трудно сказать,
чего больше в этих фразах — смысла пли бессмыслицы.
Несомненно, филистерской сказкой является утвержде­
ние, что может существовать склонный главным обра­
зом к литературе народ; несомненно, что поэтическое
произведение живет тем дольше, чем яснее оно отража­
ет славную эпоху нации, но смысл становится бессмыс­
лицей, когда утверждают, что «слава его знамен» — это
первое, к чему народ обращает взоры, когда он вспоми­
нает свое прошлое.
Наша классическая литература вовсе не была узко­
литературным явлением. По своей внутренней сущнос­
ти она представляла собой начало освободительной
борьбы немецкого бюргерства. Правда, эта борьба ве­
лась в облаках и неизбежно должна была изгладиться
из памяти последующих поколений, как только в Герма­
нии, на ее реальной земле, вспыхнули классовые бои и
было обнажено оружие. Не случайно наша классическая
литература праздновала свой величайший и последний
национальный триумф во время шиллеровских торжеств
в 1859 году7, накануне того дня, когда сознательный
пролетариат выступил на общественную арену и дал
политической жизни в Германии те исторические пер­
спективы, которых она до сих пор была совершенно ли­
шена. Руководимый безошибочным классовым чутьем,
немецкий рабочий класс глубоко чтил представителей
нашей классической литературы, в то время как трусли­
вая буржуазия, бежавшая от пролетариата под крылья
прусского орла, сразу же предпочла своей величайшей
исторической славе «славу своих знамен». Она свыклась
с нелепой легендой, согласно которой один из прусских
9


ФРАНЦ МЕРИНГ

деспотов своими завоевательными войнами, которые он
вел при помощи наемных орд, вызвал к жизни нашу
классическую литературу 8 . Но это было действительно
самым верным средством — нет, не вырвать эту литера­
туру из забвения, как следовало бы предположить, сле­
дуя аргументам Трейчке, а, наоборот, внушить народ­
ным массам отвращение к ней и тем самым окончатель­
но погрузить ее в беспросветную ночь забвения.
Разумеется, этот ночной мрак снова рассеется, и
если не Клопшток-поэт, то, во всяком случае, Клопшток борец вновь оживет в той правдивой истории литерату­
ры, которая представит нашу классическую литературу
такой, какой она была в исторической действительнос­
ти— началом борьбы жестоко угнетенного и задавлен­
ного класса за свое освобождение. По силе своего бюр­
герского классового сознания Клопшток уступал из на­
ших классиков разве что Лессингу и Шиллеру, но род
его дарования и условия, в которых он жил, затрудняли
для него решение исторической задачи, которую видели
перед собой наши классики. Клопшток был только ли­
риком, драматическим дарованием он не обладал ни в
малейшей степени. Он был старшим и первым из наших
классиков, он должен был сам создать для себя все, на­
чиная с языка и стиха, и в то же время он был ограни­
чен тесными рамками убогой жизни тогдашней Герма­
нии. Один буржуазный историк упрекает его за то, что
он бросил в лицо нации свою незрелость двадцатилетне­
го гимназиста, однако если Клопшток и совершил боль­
шую ошибку, выбрав жизнь Иисуса в качестве сюжета
героической поэмы, то, с другой стороны, это была сме­
лая попытка создать религиозный эпос по примеру
Мильтона 9.
И эта попытка не осталась невознагражденной: пер­
вые песни «Мессиады» были подобны удару молнии.
Правда, впоследствии выяснилось, что Клопшток, по
существу, только выполнил школьный урок. Религиоз­
ный сюжет Мильтона имел исторический смысл и оправ­
дание как раз с точки зрения эмансипации буржуазии;
для английских пуритан религия была идеологическим
отражением мощных классовых побед; сонмы воин­
ствующих ангелов в «Потерянном рае» Мильтона пред­
ставляли в поэтическом переоблачении не что иное, как
благочестивых драгун Кромвеля 10. Но в Германии вре-

ю


НЕМЕЦКАЯ ЛИТЕРАТУРА

мен Клопштока религия была идеологическим симво­
лом деспотизма, который вот уже в течение двух столе­
тий губил буржуазию; религиозный эпос — тем более
такой сюжет, где речь шла не о деяниях, а об искупле­
нии грешного человечества жертвенной смертью Иису­
са— не мог стать утренней песней современной буржуа­
зии; самые возвышенные стихи невольно превращались
в пародию, как, например, так часто вызывавшее восхи­
щение место в самом начале поэмы, где Иисус заявля­
ет богу-отцу:
С поднятой к тучам рукою,
К небу лицо обращая, клянусь я собою как богом,
Равный ему, я клянусь от мук человека избавить.
Перевод К. Азадовского

В самом деле, только неожиданное появление само­
бытного поэтического таланта, какого в Германии не
было в течение нескольких столетий, вызвало всеобщее
восхищение первыми песнями «Мессиады»; сама поэма
неизбежно должна была скоро наскучить современни­
кам, как ни жалки,были еще их социальные притяза­
ния. Ослепленный своим первым огромным успехом,
Клопшток никогда не мог понять этого обстоятельства;
он употребил целых четверть века на завершение «Мес­
сиады» и тем самым бесплодно растратил свои лучшие
силы.
Как прирожденный лирик, Клопшток показал себя с
лучшей стороны в своих одах. В них религиозное миро­
воззрение, хотя оно все еще играет большую роль, все
же уступает место национальному мировоззрению, пер­
восвященник уступает место бунтарю. Правда, иногда
Клопшток воспевал также и государей, но когда он пел
благодарственную песнь датскому королю11, спасшему
его от вербовщиков прусского полубога и, то это было
нетрудно объяснить чисто человеческими побуждениями,
и еще сегодня мы, пожалуй, готовы были бы подхватить
эту песню. Клопшток сочинил целый ряд пылающих
гневом од, направленных против прусского деспотизма.
Но в «гениальных» исследователях, которые стараются
представить этого поэта сторонником легенды о Фрид­
рихе, видимо, снова ожили те самые вербовщики, от ко­
торых живому Клопштоку с трудом удалось избавиться.
Если наши классические писатели в соответствии с
11


ФРАНЦ МЕРИНГ

социальными условиями их времени не могли полностью
обходиться без поддержки меценатов-князей и помещи
ков, то все же после Лессинга никто не держал себя
так свободно, как Клопшток; веймарским дпоскурам п ,
в особенности Гете, можно в этом щекотливом пункте
предъявить гораздо более серьезный счет. Клопшток го­
ворил княжеским поэтам своего времени: пусть когда
нибудь вашу гробницу украсит мрамор, этот мрамор
будет лишь позорным столбом, если в «ваших песнях
вы превратите выродков и орангутангов в богов» 14. Но
о самом себе он по праву мог с гордостью заявить:
Благодарю тебя, мой дух, за то,
Что ты, едва созрев, решил —
I i был всегда в своем решенье тверд —
Не осквернять поэзию святую придворной лестью
И восхваленьем похотливых, вожделеющих старцев,
Завоевателей, тиранов, что не могут
Держать меча, а также тех, что бога
Своей хулой и низкими делами пытаются низвергнуть,
Себя считая высшими созданьями.
Перевод К- Азадовского

В соответствии с этими честными воззрениями Клоп­
шток, тогда уже шестидесятипятилетний старец, с жи­
вым восторгом приветствовал французскую революцию.
В 1789 году он воспел французское Национальное соб­
рание:
Славный Галльский Собор озарит нас,
Мы дрожим в ожиданье рассвета.
О, взойди, незнакомое, новое солнце, 15
О котором мы даже грезить не смели .

В другой оде !б Клопшток призывает немцев после­
довать славному примеру французских братьев; его на­
циональное чувство нигде не проявилось с такой красо­
той, как в его жалобе на то, что не немцы водрузили
знамя свободы. Столь же бессмысленное, сколь гнусное
вторжение феодальной Европы в революционную Фран­
цию Клопшток осудил в самых суровых выражениях; за
это Французская республика присвоила ему звание по­
четного гражданина. К сожалению, в эпоху террора он
не удержался на высоте. Поэт отрекся от своего «за­
блуждения» и воспел «благородную героиню» Шарлот­
ту Корде за то, что она убила Марата. В этом отноше12


НЕМЕЦКАЯ

ЛИТЕРАТУРА

пин паши классические философы стояли значительно
выше наших классических писателей, так как даже тер­
рор не поколебал их веру в буржуазную революцию.
И все же, если посмертная слава Клопштока и в
дальнейшем будет не чем иным, как монетой, ценность
которой принимается на веру, то эта монета не всегда
будет оставаться такой стертой, как сегодня. Когда-ни­
будь на ней можно будет ясно различить черты лица, и
это будут мужественные черты.

ИОГАНН ИОАХИМ ВИНКЕЛЬМАН
Среди великих писателей классической эпохи не­
мецкой культуры никто не завоевывал себе европейское
имя столь быстро и столь неоспоримо, как Винкельман,
и никто не был забыт так скоро, как он. По отношению
к нему не оправдались слова, что, когда строят короли,
много работы у ломовых извозчиков. Его труды еще ни
разу ие были просмотрены с «филологической акриби­
ей» и оснащены «научным аппаратом». Предприимчи­
вые издатели, которые выбрасывают на рынок дешевые
издания всех возможных, а также всех невозможных ав­
торов классической и романтической эпохи, еще не про­
тянули своп лапы к сочинениям Винкельмана. Их мож :
но достать только у букинистов, да и то не без труда.
Даже тогда, когда Винкельман все еще был чем-то боль­
шим, чем просто имя, его читали мало. 1200 экземпля :
ров его главного произведения, отпечатанные в 1764 го­
ду, не разошлись даже в 1824 году.
Правда, сравнительно с другими великими класси­
ками у него было одно преимущество. В Юсти ' он обрел
биографа, который дал труд, стоящий значительно вы­
ше обычных продуктов этого рода. Вышедшая под за­
главием «Винкельман и его современники», эта биогра­
фия как набросанная в крупном масштабе картина эпо­
хи оставляет в тени все биографии наших классиков. Но
три объемистых тома этой биографии — не легкое чтение
и потому нашли лишь очень небольшое распространение.
Вышедшие в первый раз в свет почти сорок лет назад,
они только через двадцать лет дождались второго изда­
ния, которое, к сожалению, вопреки заявлению, не явля
ется «улучшенным». В нем было вычеркнуто многое,
что отступало как наследие старой, достойной уважения
13


ФРАНЦ МЕРИНГ

буржуазной идеологии от социальных тенденций совре­
менной буржуазной исторической литературы. Так, вы­
черкнуты были, между прочим, следующие сильные
слова: «Мы любим тех, кто ненавидит деспотизм во вся­
кой форме, кто ненавидит даже необходимый деспотизм,
даже целительный и просвещенный деспотизм. Мы от­
даем им даже предпочтение перед теми, кто, забравшись
на вершины исторического понимания, смотрит оттуда
с пренебрежением на «ограниченный» и «партийный»
дух восемнадцатого века, кто сохраняет свой истори­
ческий смысл и сочувствие только для всех удачливых
преступников, для эшафотов и дворцовых переворотов
прошлого, кто только вечные идеи права, просвещения
и гуманности считает фразой и не понимает только
стремления народов к политической свободе». В здании
буржуазной учености византинизм производит не мень­
шее опустошение, чем домовый гриб в старых построй­
ках.
Мы не имеем, однако, никакого желания задержи­
ваться на недостатках заслуженного труда, который,
несмотря на свои слабые стороны, продолжает оставать­
ся— вместе с сочинениями и письмами самого Винкельмана — лучшим источником для изучения его жизни и
личности. Юсти стоит бесконечно выше историков, ко­
торые после него писали о Винкельмане, выше хвалено­
го Шерера 2 , который из Винкельмана хочет сделать
продукт пруссачества, или Эдуарда Энгеля 3 , который
отказывается от всякой попытки объяснить Винкельма­
на из условий его жизни и считает чудом в истории че­
ловечества превращение сына стендальского сапожника
в первого великого теоретика искусства в Германии.
Наша задача заключается только в том, чтобы нари­
совать несколькими крупными штрихами образ Винкель­
мана, как его выявляет наша классическая литература,
и попытаться понять его из условий его жизни.
I
Иоганн Иоахим Винкельман родился 9 декабря
1717 года в Стендале в семье бедного сапожного масте­
ра; в эпоху средних веков еще процветавший, этот город
был совершенно разорен во время Тридцатилетней вой­
ны, но в своих церквах и воротах сохранил великолеп­
ные памятники, .на которых могло развиваться эстети14


НЕМЕЦКАЯ

ЛИТЕРАТУРА

ческое понимание подрастающего мальчика. Стендаль ский собор считается прекраснейшим творением церков­
ной архитектуры, которое было создано поздним сред­
невековьем в северной Германии. Точно так же и Юнглингские ворота в Стендале представляют перл свет­
ской архитектуры в балтийских странах. Но именно к
этим памятникам Винкельман не питал никакого инте­
реса. Еще в зените своей славы он смеялся над англий­
ским художественным критиком, который «не имеет ни
грана вкуса», потому что ставил готическую архитекту­
ру старых церквей в Англии выше греческой архитек­
туры. Несмотря на всю свою ненависть к маркским по­
пам, Винкельман вряд ли возражал бы против того,
что еще в конце XVIII века генерал-суперинтендант4
Альтмарка 5 изъял из стендальского собора все его сред­
невековые сокровища искусства, чтобы продать, как
старый хлам, евреям Хайнеману и Леви за почтенную
сумму в триста сорок талеров. То же самое равнодушие,
даже антипатию к средневековому искусству мы наблю­
даем и в Лессинге. Это равнодушие объясняется как раз
«условиями жизни» эпохи.
Эти «условия жизни» влекли просыпающиеся умы не
к средины векам, а к античности. Как и большинство
наших классиков, Винкельман происходил из мелкобур­
жуазной среды. Если он, сын бедного ремесленника, хо­
тел освободиться от стеснительных оков загнивающего
ремесла, то путь для этого уже был заранее предначер­
тан: латинская школа, участие в хоре школьников в по­
исках милостыни, даровой обед за уроки, прислужни­
чество в доме учителя или священника; в университе­
те— изучение теологии ради большей стипендии, не­
сколько лет службы домашним учителем и затем голодг
ное место пастора или ректора. Эта цеховая теология
являлась, по существу, таким же каторжным колесом,
как и цеховое ремесло, но изучение теологии требовало
знания древних языков и давало возможность талантли­
вым юношам взбираться на вершину «гуманности», быв­
шей идеалом нашей классической литературы.
Эта «гуманность» XVIII века не только внешним со­
звучием напоминает собой «гуманизм» XVI столетия.
После опустошений Тридцатилетней войны необходимо
было, как только медленный процесс восстановления
страны повлек за собой столь же медленный процесс
15


ФРАНЦ МЕРИНГ

пробуждения духовного просвещения, начать с того зве­
на, на котором оборвалось духовное развитие нации.
Какое значение для всех наших классиков имели зна­
ние и изучение античной и в особенности греческой ли­
тературы, хорошо известно. Но ни для кого из них оно
не имело такого значения, как для Винкельмана. Юстп
верно заметил, что Винкельман и в хорошем, и в дур­
ном является последним гуманистом. Когда Винкельман
вживается в древность вплоть до ее мельчайших дета­
лей, когда, подобно Эразму 6 , выискивает у античных
писателей выражения и образы, сентенции и изречения,
чтобы украсить свои речи, когда, гонимый страстью ски­
тальчества, постоянно торчит на большой дороге и уже
очень рано мечтает о Греции и Италии, когда, проник­
нутый беспредельным самомнением, берет на себя роль
угодливого чичероне при деспотах и юнкерах7, когда
восхваляет тираноубийц древности и, несмотря на это,
«едва осмеливается поднять свой взор к высоким покро­
вителям», графам и кардиналам, в чьих домах он живет,
когда обращается в своих речах к ним с «настоящей га­
лиматьей», как говорит тоже не особенно щепетильный
в таких случаях Гете, когда, несмотря на свое полное
равнодушие ко всем религиозным догмам, он ищет при­
бежища во еднноспасающей церкви — тогда все это и
кое-что другое живо напоминает гуманистов XVI века.
Поскольку Винкельман в этом отношении отличается
от наших других классиков, причина такого отличия за­
ключается в том, что ни одному из них не досталось на
долю несчастье первые тридцать лет своей жизни про­
жить в Альтмарке, «колыбели государства Гогенцоллернов», а этим, в сущности, уже все сказано. Репутацию,
которую Бранденбургская марка заслужила себе уже
в XVI столетии, она сохранила за собой благодаря гос­
подству Гогенцоллернов и в XVIII веке: она считалась
наиболее отсталой и духовно одичавшей областью во
всей Германии. Винкельман не имел никакой другой
возможности жить духовной жизнью, как только уйдя
с головой в античную жизнь. Только с большим трудом
мог он достать греческую или латинскую книгу. Он дол­
жен был подчиняться гнету железного деспотизма, что­
бы иметь возможность жить физически, и должен был
развить в себе твердое самосознание, чтобы устоять при
этом и духовно. Злобные преследования протестантских
16


НЕМЕЦКАЯ

ЛИТЕРАТУРА

попов воспитали в нем отвращение ко всем религиозным
догмам, и все же только нз спасительной гавани като­
лической церкви он мог выбраться в открытое море
жизни.
Ко всем этим общим условиям жизни присоедини­
лось еще одно личное обстоятельство, которое среди
наших классиков только Винкельмана сделало «греком».
Буржуазные историки литературы обыкновенно хранят
на этот счет молчание. Только Юсти говорит об этом
откровенно, но тоже не совсем исчерпывающим образом.
Он замечает: «Винкельман разделял также с ними (гу­
манистами) легкость нравов, и с пренебрежением к
женщинам, которое ставили в вину гуманистам, у него
был связан культ дружбы, то платонической, а то и
просто чувственной». Этот «культ дружбы» Винкельма­
на гораздо больше напоминал нравы древних греков,
чем нравы гуманистов, и весьма сильно повлиял на об­
щественную деятельность Винкельмана, не говоря уже
о том, что этот культ вносил разлад в его душевную
жизнь и в конце концов стал причиной его ужасной
смерти.
Несмотря на все эти неблагоприятные условия, Вин­
кельман с беспримерной энергией и настойчивостью вы­
бился на широкую дорогу. Уже в университете он шел
собственными путями. Академическая пища, как он сам
говорит, вязла у него в зубах, и только с большим тру­
дом достался ему обычный диплом теолога. В 1743 году
он получил место преподавателя в Зеегаузене, альтмаркском городке, с годичным окладом в сто двадцать
талеров. В этой должности он пробыл пять печальней­
ших лет своей жизни, жестоко преследуемый попом, ко­
торый заставлял его преподавать в начальной школе
грамоту. «Я учил детей с шелудивыми головами азбуке,
в то время как я страстно желал познать прекрасное и
молился только гомеровскими образами». После каторж­
ного труда в течение целого дня Винкельман приглашал
к себе ночью своих старых любимцев. В полночь он ту­
шил лампу и спал до четырех часов, сидя на стуле, что­
бы^ опять зажечь ее и продолжать занятия в своей тес­
ной, голой, холодной монашеской келье. Летом он ло­
жился на скамью с привязанным к ногам бревном, котоРое при малейшем движении будило его своим паде­
нием.
17


ФРАНЦ МЕРИНГ

Многочисленные записные тетради, относящиеся к
этому времени, свидетельствуют о невероятной скудости
его ученых пособий, а также о невероятной массе зна­
ний, которые, несмотря на это, он успел приобрести. Но
все это пока оставалось мертвым знанием, не освещен­
ным еще лучом великой жизненной цели. В таких ужа­
сающих условиях с течением времени мог бы погибнуть
и самый даровитый человек.
Наконец, в 1748 году Винкельману удалось получить
у саксонского графа Бюнау 8 место библиотекаря. Это
был жалкий приют, в материальном отношении еще бо­
лее жалкий, чем старое место в Зеегаузене. Но Винкель ман с радостью покинул «колыбель гогенцоллернского
государства». Еще много лет спустя он приходил в сод­
рогание, когда вспоминал о прусском деспотизме и жи­
водере народов, который должен был сделать проклятую
самой природой и покрытую ливийским песком страну
предметом отвращения для людей и покрыть ее вечным
позором.
II
Граф Бюнау был саксонским дворянином, но от дру­
гих представителей дворянства отличался своими науч­
ными интересами. Он собрал большую библиотеку и
работал над историей немецких императоров и немец­
кой империи. Когда Винкельман поступил к нему на
службу, граф успел уже выпустить четыре тома, в кото­
рых добрался до 918 года. Для следующих томов, кото­
рые никогда не были опубликованы и до сих пор еще
покоятся в пыльных хранилищах Дрезденской библио­
теки, Винкельман в течение шести лет делал обширные
выписки из источников, проверяя цитаты, поправляя
слог, то есть проделал ту утомительную и неблагодар­
ную работу, которая не приличествует вельможному гос­
подину, как бы охотно он ни пользовался ее плодами.
Однако Бюнау был все же образованный человек,
который не мучил и не притеснял своего библиотекаря,
как мучили и притесняли Винкельмана альтмаркские
попы. Бюнау оставался для него всегда благожелатель­
ным покровителем (и только Гете позже как-то заметил
с горечью, что графу достаточно было купить только
одной дорогой книгой меньше для своей библиотеки,
IS


НЕМЕЦКАЯ ЛИТЕРАТУРА

чтобы открыть Винкельману дорогу в Рим). Как бы то
ни было, Бюнау не ставил никаких препятствий своему
библиотекарю в его занятиях, и Винкельман начал за­
воевывать в Дрездене, тогда одном из наиболее куль­
турных городов Германии, научную известность. Биб­
лиотека графа предоставила в его распоряжение бога­
тый выбор различных ученых материалов и пособий,
которые до того времени он мог получать только с боль­
шим трудом и в недостаточном количестве. Винкельман
мог теперь — что было для него еще более важно и име­
ло решающее значение для его будущего — изучить в
библиотеке Бюнау всю новейшую литературу — как
французскую, так и английскую. Он читал и изучал Аддисона9, Болингброка 10, Шефтсбери", он читал и изу­
чал Монтеня 12, Монтескье 13, Вольтера. Он извлекал из
них не только цитаты, но и близкое знакомство с дви­
жущими силами эпохи. Успехи, которых буржуазное
просвещение достигло в области исторического понима­
ния, производили на него тем большее впечатление, чем
больше утомляло его чтение средневековых хроник и жи­
тий святых на потребу исторических трудов Бюнау. Если
Лессинг считал Дидро своим учителем, давшим совер­
шенно другое направление всему его мышлению, то та­
ким учителем для Винкельмана являлся Монтескье.
Под влиянием Вольтера и Монтескье Винкельман
хотел посвятить себя историческим исследованиям. Вви­
ду тех узких пределов, которые саксонская цензура ста­
вила историческому изображению современных событий,
он хотел прочитать ряд лекций для специально пригла­
шенных лиц. Он писал в 1755 году: «Между тем на моем
горизонте показался луч надежды. Счастливый случай
указал мне способ, которым я могу себе обеспечить сна­
чала приличный, а затем и хороший заработок». Но
план потерпел крушение вследствие «сонливости» мало
восприимчивой к серьезным лекциям дрезденской пуб­
лики.
Вместо того чтобы «срывать маски с героев и прин­
цев», как он это намеревался делать в своих историче­
ских лекциях, в распоряжении Винкельмана теперь оста­
валась только одна возможность вырваться из тисков
подчиненной работы — надежда на дрезденский двор.
" ° К т о рассчитывал на это, тот должен был сначала
побывать «если не в Италии, то по крайней мере во
19


ФРАНЦ МЕРИНГ

Франции, да и то при условии, что умеет болтать н име­
ет приличный вид. Ничто другое не поможет». Страсть
скитальчества проснулась в Винкельмане с большей
силой, чем когда-либо. Беда, думал он, заключается в
отсутствии манер и умения говорить на иностранных
языках. «У меня нет никаких перспектив, нет никакого
выхода. Если граф умрет, я не могу рассчитывать на
приличный заработок, так как не умею говорить ни на
одном иностранном языке. Учительствовать я не хочу,
для университета я не гожусь. Мое знание греческого
языка не имеет никакого практического значения. Мое
здоровье может поправиться только в результате какойлибо перемены».
В таком отчаянном настроении Винкельман наткнул­
ся на соблазн избавиться от этих затруднений путей
перехода в католицизм. Дрезденский двор в результате
соединения с польской королевской короной14 стал ка­
толическим и радовался каждому прозелиту, которого
приобретал в строго протестантской стране. Однако
Винкельман едва ли был в состоянии сам предложить
себя. Но как-то случилось, что не он должен был про­
сить об этом, а, наоборот, его старались завербовать.
Папский нунций при дрезденском дворе граф Архппто
стремился назад, на свою итальянскую родину, где его
ждала кардинальская шапка и даже другие, более высо­
кие почести: он стал после папским министром и полу­
чил изрядное число голосов в единственном конклаве,
до которого еще успел дожить. Он охотно желал бы
вернуться домой с выдающимся новообращенным и об­
ратил свое внимание на Випкельмана, «великого гре­
ка», с которым познакомился в библиотеке графа Бюнау. Ему известно было страстное желание Винкельмана попасть в Рим, и он воспользовался этим, чтобы
склонить Винкельмана к переходу в католицизм, дока­
зывая ему на чисто светский манер, что этот переход
является для него средством попасть в Рим и найти там
ко всему открытый доступ. Его старания были поддер­
жаны исповедником короля, иезуитом Раухом, который,
как это показали и позднейшие годы, был очень дру:"
жественно расположен к Винкельману.
И все же Винкельман колебался еще несколько лет.
Он, правда, давно уже покончил со всякой религией и
говорил, что готов стать жрецом Кибелы, чтобы попасть
20


НЕМЕЦКАЯ ЛИТЕРАТУРА

в Грецию. Но человек только с большим трудом выры­
вается из «условий жизни», которую вел десятилетия­
ми. Даже в римские дни, когда Винкельман вовсю на­
слаждался счастьем, которое ему доставил переход в
католичество, он выписал себе из Германии протестант­
ский песенник, чтобы иметь возможность петь привыч­
ные песни, когда он с крыши виллы Альбанн приветство­
вал утреннее солнце.
Для него было счастьем, что протестантское поповство, отравлявшее в течение десятилетий ему жизнь,
осталось верным себе. После нескольких лет колебаний
Винкельман наконец принял решение остаться в лоне
протестантской церкви. В знак этого он хотел принять
причастие по протестантскому обряду и только просил
пастора не разглашать этого, что божий человек ему и
обещал. Но к концу своей проповеди он перед собрав­
шейся общиной начал хныкать по поводу «заблудшей
овцы», которая «хотела перейти в католическую цер­
ковь, но теперь решила вернуться к истинной церкви и
намеревается засвидетельствовать свое возвращение
публично при святом причастии». Это так рассердило
Вйнкельмана, что он, к величайшему изумлению веро­
ломного попа, сейчас же оставил церковь и направился
к нунцию, чтобы заявить о своей готовности перейти в
католическую веру.
Это был спасительный поворот в жизни Вйнкельма­
на. Если он стал классиком немецкой литературы, то
последняя обязана этим не пресловутой «протестант­
ской свободе мысли», а иезуиту Рауху, нунцию Архинто, кардиналам Пассионеи и Альбани, папам Бенедик­
ту XIV и Клименту XIII. Все они, как бы ни были ве­
лики их грехи в других отношениях, ни разу не унизи­
лись, на манер протестантского попа, до того, чтобы
использовать «великого грека» в целях церковной эк­
сплуатации и одурачивания. Они по крайней мере чест­
но сдержали обещание, с помощью которого завлекли
шкельмана в с в о ю Церковь, и дали ему возможность
проявить своп таланты.
III
После перехода в католичество Винкельман покинул
л
у У графа Бюнау и стал готовиться к путешествию
в У
им. Началом послужило первое сочинение, которое
21


ФРАНЦ ЛШРИНГ

Винкельман издал, когда ему было уже тридцать восемь
лет. Это — «Мысли по поводу подражания греческим
произведениям в живописи и скульптуре», где он всту­
пил на совершенно новый для него путь.
Буржуазная история литературы в корне ошибается,
превращая Винкельмана в эстетического гения, гениаль­
ного теоретика искусства божьей милостью. Не говоря
уже об альтмаркском периоде, он даже в Дрездене, ко­
торый шел впереди всех немецких городов в области
искусства, долгие годы совершенно не интересовался
собранными в дрезденских музеях сокровищами искус­
ства. Правда, та область искусства, с которой имя его
связано навсегда,— античная скульптура — была ему
недоступна и в Дрездене, так как богатая коллекция ан­
тичной скульптуры, которую приобрели саксонские ко­
роли, не только в его время, но и много лет спустя, за
некоторыми исключениями, хранилась на складе. Но за­
то Дрезден был очень богат произведениями живописи
и архитектуры, а как раз этими видами искусства Вин­
кельман всегда интересовался очень мало.
Весьма характерны и те условия и мотивы, которы­
ми была вызвана первая работа Винкельмана. В 1754 го­
ду саксонский король купил в Пиаченце «Сикстинскую
мадонну», шедевр Рафаэля. Три дня ходил Винкель­
ман в музей с целью изучить знаменитую картину, но
не мог понять, в чем состоит ее красота. Искусство Воз­
рождения было ему так же непонятно, как и искусство
средневековья. Тогда художник Эзер 15 дал Винкельману ряд указаний, которые помогли ему выяснить себе
занимавший его вопрос. Именно из этих бесед с Эзером
о пластическом искусстве и возникло первое сочинение
Винкельмана.
Адам Фридрих Эзер был родом австриец, ровесник
Винкельмана, совсем не выдающийся художник, не об­
ладавший даже «особенным талантом преподавания»,
как говорит Гете, на эстетическое развитие которого
Эзер имел весьма большое влияние, одна из тех натур,
которые проводят жизнь в деловой суете, но при этом
отличаются весьма гибким и тонким умом и знанием
света. Именно соединение всех этих качеств делает их
прекрасными учителями. Гете называл его «отъявлен­
ным врагом всякого рода завитков и раковин и всего
стиля барокко». Эта вражда поставила его в резкую оп22


НЕМЕЦКАЯ

ЛИТЕРАТУРА

позицию господствовавшему в Дрездене стилю барокко
и рококо и привела назад к античности. Скульптура
древних представляла для Эзера альфу и омегу теории
искусства.
Он не написал ни одной строки, но многие его взгля­
ды нашли отражение в первом сочинении Винкельмана, между прочим и некоторые личные капризы и при­
чуды, на что указал уже Шлегель: «Что только ни при­
водило в восторг Винкельмана, следовавшего указаниям
своего учителя! Даже самые манерные произведения
прошлых времен, давно уже всеми забытые». Мы не мо­
жем здесь подробно останавливаться на этом, чтобы не
уходить далеко от темы, тем более что сам Винкельман отказался впоследствии от некоторых своих увле­
чений. Достаточно указать на его пристрастие к аллего­
рии, от которой он, к сожалению, никогда не мог осво­
бодиться,— плохое наследие Эзера, которого поклонни­
ки прославлял» как «первого аллегорического худож­
ника» своего времени. Но и в своих лучших сторонах
первое сочинение Винкельмана носит явственные следы
влияния Эзера: в выпадах против «завитков и причуд­
ливых раковин» стиля барокко и рококо, в восторжен­
ном описании «Сикстинской мадонны», в рассуждениях
о технике скульптуры, в восхвалении античного искус­
ства, правда, до того одностороннем, что «простая при­
рода» ставится ниже «греческого контура».
И все же то, что обеспечило первому произведению
Винкельмана его большой успех и большое влияние,
принадлежит только ему одному. Положение, что «един­
ственный путь для нас сделаться великими, и, если мож­
но, даже неподражаемыми,— это подражание древ­
ним» *, это положение было выдвинуто впервые даже не
Эзером, а еще значительно раньше другими, в том чис­
ле Лабрюйером 16, который заявил, что единственный
способ превзойти древних — это подражать им. Следо­
вательно, выдвинуть такое положение было легко, труд­
но было доказать его, и именно эту задачу взял на себя
Винкельман в своем сочинении. Его преимущество перед
всеми немецкими современниками составляли интимное
знание греческой древности и исторический метод, котоВинкельман

И.-И. Избр. произв. и письма. М . - Л., 1935, с. 86.

23


ФРАНЦ МЕРИНГ

рому он научился у Монтескье и который применил к
греческому искусству, будучи лишен возможности при­
менить его к политическим и социальным условиям сво­
его времени. Это искусство отражало, по его мнению,
расцвет эллинской жизни, как она сложилась в резуль­
тате воздействия природы на греческий народ и страну.
Если этот исторический метод открывал тогда новые
точки зрения, то Винкельман умел также облечь ре­
зультаты своего исследования в форму, которая, прав­
да, носила некоторые следы традиционного, непонятно­
го, запутанного, тяжеловесного и в то же время много­
словного ученого языка, но, несмотря на это, ясной и
здоровой лаконичностью, насыщенностью отчетливыми
мыслями, свободой от всякой примеси ненужных ино­
странных слов, своим, как говорит Гервинус 17, «чувст­
венным пылом» представляла что-то совершенно но­
вое— первый классический образец современной прозы
на немецком языке, за четыре года до «Литературных
писем» Лессинга и за двенадцать лет до его же «Лаокоона», где Лессинг примыкает к этим «Мыслям» Впнкельмана.
Все это соответствовало «условиям жизни» того вре­
мени и произвело глубокое впечатление на современни­
ков, гораздо большее, чем эстетическое в более тесном
смысле этого слова содержание книги. Характерно, что
последнее нашло своих первых и наиболее пылких эн­
тузиастов как раз в лице тех двух писателей, которые
в течение двух поколений, один за другим, считались
воплощением эстетической безвкусицы,— Готшеда и Ни­
колаи.
IV
С этой книгой в руках иезуит Раух выхлопотал для
Винкельмана у своего духовного чада, саксонского ко­
роля, годичную стипендию в двести талеров.
В 1755 году исполнилось наконец страстное желание
измученного человека: Винкельман уехал в Рим, не с
намерением поселиться там навсегда и даже не с наме­
рением посвятить себя изучению истории искусства. Он
все еще думал о чисто филологических работах. Он по­
ка остался в Риме только потому, что через несколько
месяцев после его приезда прусский король ,s напал на
24


НЕМЕЦКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Саксонию и семь лет держал ее в своей власти, а сак­
сонский двор выгнал в Варшаву. Тем самым Винкельмап\ была отрезана дорога назад в Саксонию. Оказалась
надолго под вопросом и его стипендия, хотя патер Раух.
в течение всего этого смутного времени не забывал о
нем.
Бесполезно спорить на тему о том, остался ли бы
Впнкельман без этого внешнего повода навсегда в Ри­
ме. Как бы то ни было, он сейчас же углубился в изу­
чение художественных сокровищ Рима. Чем был для
него Эзер в Дрездене, тем стал в Риме Рафаэль Менгс 19,
придворный художник саксонского короля. Менгс в на­
ше время не до такой степени забыт, как Эзер, но исто­
рическая ограниченность эстетики Винкельмана прояв
ляется в том, что он считал Менгса не только «величай
шим учителем в искусстве живописи», но и «величайшим
художником своего времени, а может быть, и будуще­
го», который, подобно фениксу, возродился из пепла пер
вого Рафаэля, чтобы достичь высшего полета человече
ских сил в искусстве.
Винкельман завоевал себе положение в Риме тем же
путем, что и в Дрездене: своим несравненным знанием
греческой древности, которое в тогдашнем Риме цени
лось так же высоко, как и редко встречалось. Он был
теперь, после прежних неудач, очень осторожен и не
торопился рисковать только что завоеванной свободой.
Винкельман скоро научился в своих сношениях с хит
рымп монсиньорами, которые хотели взять его на служ­
бу на жалкое жалованье, соблюдать свои выгоды луч
ше, чем прежде. А ему пришлось иметь дело и со своим
старым покровителем Архинто, и с кардиналом Пассив­
ней, библиотека которого могла соперничать с библио­
текой графа Бюнау, и, наконец, с кардиналом Альбани,
в городском доме которого и загородной вилле Винкель
ман нашел постоянное занятие с месячным содержани­
ем в десять скуди и случайными подарками. Кроме то­
го, он занимал еще некоторые почетные должности и
стал даже «президентом всех древностей» в Риме —
Должность, лучшей частью которой был громкий титул.
В первые годы своего пребывания в Риме Винкель
м
ан написал труд, обеспечивший ему навсегда почетное
*есто в нашей классической литературе,— «Историю
искусства древних». Это был оригинальный труд, прора25


ФРАНЦ МЕРИНГ

ботанный на сыром материале, не имевший почти ни­
каких предшественников,— попытка на основе античных
памятников, которыми Рим был тогда несравненно бога­
че, чем теперь, рассказать в первую очередь историю
греческого искусства в его генезисе, росте и упадке. То,
что Лессинг хвалил в этом труде — беспримерная начи­
танность, самое обширное, детальнейшее знакомство с
искусством,— можно повторить еще с полным правом и
теперь. Лессинг был, однако, несправедлив к работе
Винкельмана, ограничившись одним только указанием
на мелкие промахи на том весьма лестном для Винкель­
мана основании, что автор работал по образцу старых
художников, которые сосредоточивали всю свою энер­
гию на главном и на мелочи обращали мало внимания.
Несравненно лучше (не без отношения к недостаточной
оценке Лессинга) характеризовал впечатление, произ­
веденное трудом Винкельмана на современников, Гердер: «Нужен был высокий, смелый, презирающий мел­
кие недостатки и ошибки гений Винкельмана, чтобы
только задумать такой труд и, будучи иностранцем,
после нескольких лет прилежной работы взяться за его
выполнение. И вот он действительно завершил его!
В лесу, быть может, семидесяти тысячи бюстов и ста­
туй, которые насчитывают в Риме, в заросшем лесу
ложных следов, полном громких голосов мыслителейсоветчиков, художников-обманщиков и антикваров-не­
вежд, которые галдят уже довольно долго, наконец, в
ужасающей пустыне старых преданий и историй, где
только Плиний20 и Павсаний 21 представляют полураз­
рушенные оазисы, где нельзя ни разобраться толком, ни
собрать жатву,— при таком положении вещей задумать
историю искусства древности, которая должна в то же
время стать стройным теоретическим зданием, не раз­
валинами, а настоящими густо населенными Фивами с
семью вратами, через которые проходят сотни за сотня­
ми, не способен был бы никакой педант, никакой кри­
тик». Гердер также со всей решительностью обратил
внимание на художественную форму этой истории искус­
ства: она подобна античному произведению искусства,
каждая ее мысль является перед нами в благородной,
простой, возвышенной форме, как Минерва из головы
Юпитера.
Такие отзывы помогают нам составить себе ясное
26


НЕМЕЦКАЯ

ЛИТЕРАТУРА

представление о влиянии главного труда Винкельмана
на его эпоху. Кто его, однако, читает теперь, понимает,
почему он в большей степени забыт, чем другое любое
произведение нашей классической литературы. Как
исторический труд, он теперь в такой же степени пре­
взойден, в какой в свое время представлял большой
прогресс. Мы знаем теперь греческую древность — и в
особенности греческое искусство — гораздо лучше, чем
Винкельман, который никогда не видел в оригинале —
за немногими исключениями — греческие произведения
искусства, только их римские копии. Но еще в большей
степени, чем успехи исторической науки, нас от Вин­
кельмана отделяют успехи исторического метода. Как в
первом сочинении, так и в главном труде он идет по сле­
дам Монтескье, хотя и старается замести эти следы.
Подчеркивая вслед за французским мыслителем «влия­
ние неба (климата)» на греческую культуру и искусст­
во, он ссылается на отдельные места у некоторых ан­
тичных писателей (Гиппократ, Полибий, Цицерон), вы­
сказывавших уже аналогичные мысли. Но зато Винкель­
ман идет по стопам не называемого им учителя и в та­
кой области, в которую он не вступал еще в своем пер­
вом сочинении: он прославляет греческое искусство как
дочь свободы; он ищет его корни не только в греческой
природе, но и в греческом обществе.
В этих главах своей истории искусства Винкельман
действительно выступает как ученик буржуазного про­
свещения. Он говорит о «просвещении разума», которое
«позволило грекам вкусить сладости более полной сво­
боды». «Из свободы вырос, подобно благородному от­
прыску здорового ствола, образ мыслей всего народа» *.
Свобода охраняла художников от капризов меценатов,
так что их честь и счастье не зависели от «произвола
невежественного гордеца». Он думает, что окончатель­
ный упадок искусства начинается с установлением ново­
го, княжеского абсолютизма.
Если взять это утверждение как исходный пункт, то
объективно оно находит свою иллюстрацию в том, что
Микеланджело и Рафаэль жили в эпоху, когда новый,
княжеский абсолютизм нашел своих первых представивинкельман

И.-И. Избр. произв. и письма, с. 260, 262.

27


ФРАНЦ Л1ЕРИНГ

телей и первых защитников, что они были современни­
ками Цезаря Борджиа и Макиавелли, а субъективно в
том, что Винкельман именно в своей истории искусства
упоминает с похвалой своего прославленного Рафаэля
Менгса как «придворного художника королей Испании
и Польши». Но и то, что он говорит о греческой свобо­
де как матери греческого искусства, есть не что иное,
как пустая игра словами без всякого реального отноше­
ния к политическим и социальным условиям Древней
Грепии. Это только показывает, что буржуазное просве­
щение, с которым он когда-то в Дрездене близко по­
знакомился, в Риме становилось для него все больше и
больше кимвалом бряцающим. Оно стало ему чуждым,
причем все равно, хотел ли Винкельман фразами о це­
лительной свободе засвидетельствовать свою платони­
ческую любовь к буржуазному просвещению или подраз­
нить своих высоких покровителей, с чьим капризным
упрямством ему приходилось слишком часто считаться.
Поэтому, несмотря на все достоинства его труда и
огромное значение его попытки дать историю греческого
искусства, Винкельман не мог понять этого историче­
ского развития. Так как внутренняя связь греческой
истории была ему непонятна и среди бесчисленных ан­
тичных произведений искусства в Риме лишь очень не­
многие могли быть точно датированы, то Винкельман
мог опираться только на свое эстетическое суждение,
когда на основании этих памятников хотел расчленить
отдельные периоды греческого искусства. И постольку
вполне понятно известное нам со слов Николаи утвер­
ждение Лессинга, что историческое изображение, дан­
ное Винкельманом, покоится на «слабых устоях», и оно
тем более понятно, что Лессинг не соглашался с Вин­
кельманом как раз по вопросу о возрасте группы Лаокоона. Лессинг, опираясь на свидетельство Плиния, от­
носил ее к эпохе римского императора Тита, а Винкель­
ман— к эпохе македонского короля Александра на том
только основании, что такое совершенное произведение
искусства может принадлежать только эпохе расцвета,
а не упадка. Винкельман почему-то предполагает, что
эпоха короля Александра есть эпоха расцвета, а эпоха
императора Тита — эпоха упадка. В данном случае не­
важно, верно или неверно понял Лессинг Плиния, но он
был совершенно прав, когда указывал на «слабые
28


НЕМЕЦКАЯ

ЛИТЕРАТУРА

устои» исторического повествования, которое опиралось
только на эстетическое впечатление историка.
Но величайшая слабость труда Вннкельмана явля­
ется опять-таки его величайшей силой. В большей сво­
ей части его история искусства есть не столько история,
сколько философия греческого искусства, и в этой об­
ласти «великий грек», который с редким мастерством
владел немецким языком, раскрыл тайны античных
художественных сокровищ Рима и с таким искусством
представил их в такой форме, которая вполне достойна
их мраморной красоты. Описания группы Лаокоона,
Аполлона Бельведерского, так называемого Антпноя,
торса Геркулеса и т. д. представляют в своем роде клас­
сические шедевры, и точно так же. как и тогда, они в
первую очередь вызывали удивление современников, да
и теперь еще они остаются той частью его труда, кото­
рая продолжает жить и достойна еще дальше жить.
Правда, и это яблоко, несмотря на его яркий румянец,
немного червиво. Свои восторженные гимны Винкельман обращает всегда только к мужским фигурам. Он
воспевает не Афродит, а Ганимедов, и «чувственный
пыл» его языка здесь совершенно другого рода, чем тот,
который был отмечен в его первом сочинении Гервинусом.
Вполне похвально, конечно, что у Вннкельмана нель­
зя отделить человека от писателя, но писателю приш­
лось немало пострадать из-за человека. Он посвятил
историю искусства своему другу Менгсу, и именно по­
следнему она обязана своим сквернейшим пятном. По
всей видимости, Менгс отвечал взаимностью на нежную
дружбу Вннкельмана. Он даже передал ему все супру­
жеские права на свою красивую жену, когда последняя
должна была, здоровья ради, вернуться в Рим из Испа­
нии, куда Менгс переселился со своей семьей. Юсти по­
этому обвиняет Менгса в «отвратительной грубости»,
что, конечно, вполне верно, но вряд ли он сделал свое
предложение всерьез. Возможно, что он просто хотел,
зная антипатию Вннкельмана к женской любви, пошу­
тить над ним, и Винкельман ему не испортил этой гру­
бой шутки. Когда жена Менгса вернулась к своему супРУГУ, Винкельман хвалился, что он ни разу «не разде­
лил с ней тайных наслаждений», даже когда вместе с
29


ФРАНЦ МЕРИНГ

ней наслаждался послеобеденным отдыхом в одной по­
стели.
Но еще до своего переезда в Испанию Менгс сыграл
с своим другом гораздо худшую шутку. Он нарисовал
картину совершенно во вкусе Винкельмана: отца богов
Юпитера, нежно ласкающего своего любимца Ганимеда,
и выдумал в высшей степени авантюрную историю, что­
бы объяснить древнее происхождение этой картины. Это
звучит весьма неправдоподобно, и все же Винкель ман — что лучше всего доказывает, как ошибочны бы­
вали иногда его эстетические суждения,— неосмотри­
тельно попался в эту ловушку. В своей истории искусст­
ва он подробно рассказывает всю галиматью, которую
наплел ему Менгс, и славит его картину как лучшую
античную картину, которая стоит еще выше только что
найденных тогда в Геркулануме античных картин: «Лю­
бимец Юпитера, несомненно, является одной из самых
прекрасных фигур, которые дошли до нас из древности.
Я не знаю ничего, что можно было бы сравнить с его
лицом. На нем написано столько наслаждения, что ка­
жется, что вся его жизнь есть только один поцелуй». Но
едва только история искусства вышла из печати, как
обман был разоблачен.
Винкельман после этого «поссорился навеки» с Менгсом, но радость, которую доставлял ему труд его жиз­
ни, была все же основательно испорчена.
V
Несмотря на эти слабые стороны, книга пробила себ"е, однако, дорогу и приобрела европейскую репутацию.
Этому способствовало и то обстоятельство, что ее появ­
ление совпало с окончанием Семилетней войны и при­
ток иностранцев в Рим, который ослабел во время вой­
ны, снова усилился. Как «президент всех древностей»,
Винкельман стал любимым чичероне немецких деспо­
тов и юнкеров, английских лордов, французских герцо­
гов, итальянских кардиналов. Конечно, Винкельман жа­
ловался иногда на этих «нарушителей его покоя и гра­
бителей его времени», но, в общем, он с большой охо­
той вертелся в этой сутолоке.
С покладистостью и гибкостью, которые были нуж­
ны для сношений с «благородными» бездельниками,
30


НЕМЕЦКАЯ

ЛИТЕРАТУРА

плохо или, если угодно, хорошо согласовалось растущее
высокомерие Винкельмана по отношению к своим со­
братьям в царстве духа. В особенности по отношению
к Лессингу он выявил это нелепое самомнение, и в
очень злостной форме, так как под свежим впечатлени­
ем «Лаокоона» хорошо понимал, какой шаг вперед сде­
лан в этой работе Лессинга. Особенно смешным Винкельман сделал себя насмешками над Лессингом по по­
воду мнимого чичеронства. Такого человека, как Лессинг, нельзя себе представить даже в течение одного
дня в той сутолоке, в которой Винкельман годами вра­
щался с величайшим удовольствием. Его альтмаркские
годы убили в нем то, что уже больше нельзя было вос­
становить. «Гуманность» в том скромном и в то же вре­
мя гордом смысле, как она была присуща Гердеру и
Лессингу, Гете и Шиллеру, не была его уделом. Он
всегда оставался скитальцем, бездомником, для которо­
го свобода никогда не являлась жизненным элементом,
которому она казалась почти незаслуженным благом.
Он поэтому никогда не мог преодолеть рабьей тоски по
своей старой тюрьме. Через все двенадцать лет пребы­
вания Винкельмана в Риме тянется непрерывная цепь
переговоров, которые должны были вернуть его в Гер­
манию— то ко двору кассельского ландграфа, то ко
двору герцога Дессауского. Он готов был наняться да­
же к «живодеру народов», когда Николаи переслал
ему — к тому же еще и ложное—известие, что прусский
король склонен предоставить ему место библиотекаря.
К счастью Винкельмана, переговоры эти кончились
безрезультатно, но он не мог устоять перед тщеславным
желанием показать себя в Германии во всем блеске
своего римского величия. Весной 1768 года он отклонил
даже приглашение барона Ридезеля совершить с ним
путешествие в любимую Грецию, чтобы вернуться на
один год в Германию. Но уже в Альпах он пожалел об
этом. В Регенсбурге он повернул обратно и направился
сначала в Вену, где его приняла Мария Терезия22 и по­
дарила несколько золотых памятных медалей. Затем он
поехал в Триест, где остановился на неделю в ожидании
очередного судна.
Здесь он познакомился с одним бывшим поваром —
мерзавцем, который уже отбыл тяжелое наказание на
каторге. Винкельман вступил с ним в интимные отно31


ФРАНЦ МЕРИНГ

шения, рассказал, чтобы заинтересовать его, о своем
посещении Марии Терезии, которой он якобы в тайной
аудиенции раскрыл какой-то заговор, и показал золотые
медали, полученные от Марин Терезии. Мошенник все
это понял на свой манер. Из визита к Марии Терезии
он сделал вывод, что Винкельман шпион, из того, что
он имеет золотые медали,— что он еврей, и без всякого
зазрения совести зарезал владельца этих сокровищ. «Воз­
мутительно,— пишет Вилибальд Алексис в статье в
«Neuer Pitaval», в которой он во всех подробностях
рассказывает это страшное преступление,— не то, что
такой негодяй мог убить Винкельмана, а то, что в об­
ществе такого негодяя Винкельман должен был провес­
ти последнюю неделю своей жизни».
Это «возмущение» при известии о смерти Винкель­
мана охватило также наиболее выдающихся людей Гер­
мании, но они сумели дать ему достойное выражение.
Так, Гердер писал: «И к тому же эту страшную руку
должны были направить против него его идеалы, люби­
мые тени Винкельмана в его жизни, любовь к славе
и испытанная дружба». Гете назвал его счастливым,
потому что его унес мгновенный ужас, быстрая смерть.
«Он будет иметь то преимущество, что останется навсег­
да в памяти потомства, как человек в полном расцвете
сил, ибо в том образе, в котором человек покинул зем­
лю, странствует он в царстве теней».
Проще, но еще правильнее и не менее достойно ото­
звался об убитом Лессинг, который больше всего был
задет высокомерием Винкельмана. 5 июля 1768 года он
писал Николаи: «Как я вижу из газет, известие о смер­
ти Винкельмана подтверждается. С недавнего времени
это уже второй писатель (первый был Стерн) 23, кото­
рому я охотно подарил бы пару лет своей жизни». Но
когда Лессинг собирался предпринять путешествие в
Рим (и всякие милые сплетники по этому поводу нача­
ли судачить, что он хочет взять на себя наследство Вин­
кельмана), он написал 18 октября 1768 года Эберту:
«Никто не может ценить его более высоко, чем я, одна­
ко я так же не очень хотел бы быть Винкельманом, как
я часто неохотно бываю Лессингом». Трудно более
эпиграмматически охарактеризовать жизнь Винкельма­
на со всеми ее достоинствами и ошибками.
Потомство подтвердило этот приговор: как много ни


НЕМЕЦКАЯ ЛИТЕРАТУРА

унес поток времени из дела жизни Лессинга, он сам,
как цельный человек, продолжает жить, а от Винкельмана осталось только знаменитое имя.

ИОГАНН ГОТФРИД ГЕРДЕР
I
Среди созвездия шести*, которое, по общему мнению,
озаряет нашу классическую литературу, ни один писа­
тель не исчез так бесследно из кругозора людей нашего
поколения, как Иоганн Готфрид Гердер, столетие со
дня смерти которого исполняется 18 декабря. Правда,
Клопштока и Виланда 2 также едва ли кто-нибудь еще
читает, но все же многие имеют хотя бы ясное пред­
ставление о том, кто они были и что они создали, тог­
да как от Гердера не осталось в памяти даже и смут­
ного силуэта.
И такое положение возникло не вчера и не сегодня.
Ко всему творчеству Гердера можно отнести слова, ко­
торые Гете, будучи уже старцем, сказал о величайшем
произведении Гердера «Идеи к философии истории че­
ловечества», что эта книга оказала необыкновенно глу­
бокое влияние на просвещение нации, однако после того,
как она исполнила свой долг, ее почти совершенно за­
были 3. Она до такой степени растворилась в сознании
широких масс, что лишь немногие из тех, кто стал бы
ее сейчас читать, извлекли бы из этого пользу, ибо бла­
годаря стократным заимствованиям из нее, ставшим
уже всеобщим достоянием, они уже имеют полное пред­
ставление о том, что когда-то в ней было новым и зна­
чительным. Жан-Поль 4 осветил этот феномен с другой
стороны. Он писал: «Гердер не был звездой первой вели­
чины, он был созвездием малых звезд. Он не оставил
после себя ни одного произведения, которое достойно
его гения, но он сам был гениальным творением бога».
И в самом деле, эти суждения Гете и Жан-Поля объ­
ясняют, почему историческое влияние Гердера так быстро
померкло, особенно если принять во внимание, как
трудно было буржуазной истории литературы подыскать
для этого «созвездия», этого «шедевра бога» место на
одной из своих излюбленных полочек!
2 Зак. 434

33


ФРАНЦ Л1ЕРИНГ

Ученик Канта 5 оказался предшественником Гегеля,
ближайший единомышленник Лессинга стал пионером
романтики, восторженный почитатель рифмоплетов
Глейма и Эвальда фон Клейста 6 пробудил мирового
поэта Гете. Без Гердера нельзя себе представить ни
немецкое Просвещение, ни немецкий романтизм, ни на­
шу классическую литературу и философию. И все же
было бы явной нелепостью назвать его просветителем
или романтиком, поэтом или философом. Пытаясь рас­
крыть сущность этой трудной проблемы, идеологическая
история повсюду наталкивается на положенные ей гра­
ницы; свое понятное, хотя и неоправданное недоволь­
ство исследователи изливают на самый объект изобра­
жения. Даже у своих биографов Гердер не получает
особенно высокой оценки: в нем хотят видеть нечто
вроде второго, однако отнюдь не улучшенного издания
Лессинга; он пробудил много разнообразных исканий,
но ничего не завершил и в конце концов ушел из жизни
непримиримым противником величайших из великих —
Гете и Канта.
Конечно, это верно, что гений Гердера первоначаль­
но зажегся от гения Лессинга, что ни по чьим стопам
он не шел так охотно и так часто, как по стопам Лес­
синга, что он всегда смотрел на Лессинга снизу вверх
с нескрываемым восхищением. Однако по отношению
даже к этому образцу он с самого начала проявляет
своеобразную самостоятельность. Сын пастора, Лессинг
был насквозь мирянином; сын причетника, Гердер был
натурой насквозь религиозной. Как ни страдал Лессинг
от немецкого убожества, несравненно тяжелее пришлось
Гердеру от убожества прусского. Раны, нанесенные ему
этим рабством, так никогда и не зажили. Если юный
Лессинг, смелый, здоровый, задорный мальчик, всегда
общительный и готовый поспорить, резвился среди сот­
ни сверстников в княжеской школе в Мейсене, уже
создавая воображением свой собственный мир по впе­
чатлениям от римских комедий, то Гердер прожил не­
выразимо мрачную и тусклую юность в восточнопрусском городке Морунгене, «самом маленьком в этом бес­
плодном крае», как он называл это местечко. Он был
необщителен, запуган, его терзали педантичные школь­
ные деспоты, он жил в мучительном страхе перед «крас­
ным ошейником» — прусской кантональной воинской
34


НЕМЕЦКАЯ

ЛИТЕРАТУРА

повинностью, сулившей ему двадцать страшных лет под
властью капрала. Спасение принесло ему только завое­
вание Восточной Пруссии русскими во время Семилет­
ней войны. Одному русскому хирургу понравился во­
семнадцатилетний юноша, который ценой невероятных
лишений, работая писцом у дьякона городской церкви
в Морунгене, приобрел глубокое образование, и он взял
его с собой в Кенигсберг.
Здесь Гердеру тоже пришлось упорно бороться, но
теперь он стал сравнительно быстро продвигаться впе­
ред. Он нашел нового покровителя в лице Канта, кото­
рый в то время, в 1762 году, еще не вышел из своего
докритического периода. Однако больше всего Гердер
любил слушать не философские лекции своего учителя,
а его лекции по астрономии и географии — дисципли­
нам, которые занимались видимым и реальным миром.
Совершенно очевидно, что он изучал не философию, а
богословие не вследствие каких-либо внешних причин,
а повинуясь внутреннему зову сердца, из любви к Биб­
лии, которая в дни его одинокого детства долгое время
была для него единственным источником духовного об­
новления, а также под влиянием Гамана 7 , глубокомыс­
ленного, но туманного мыслителя, о котором Лессинг
сказал, что его произведения как будто специально на­
писаны для испытания людей, выдающих себя за уни­
версально образованных. По рекомендации Гамана Гер­
дер уже в двадцатилетнем возрасте получил место учи­
теля в школе Домского собора в Риге. Но перед отъез­
дом в Ригу он должен был торжественно поклясться,
что вернется в свое прусское «отечество», если его при­
зовут на военную службу в качестве рекрута. С тех пор
его нога никогда больше не вступала в «царство Пир­
ра» 8 .
В Риге, где Гердер жил с 1764 до 1768 года, он на­
шел себя как писателя. Свои «Фрагменты»9 он писал
под влиянием «Литературных писем»10 Лессинга, а
«Критические леса»1'1— под влиянием его «Лаокоо«а» !2. Уже в этих первых произведениях проявилось то,
Б чем он превосходил Лессинга,— его исторический ге­
ний. Он считает своей задачей рассматривать все, «ис­
ходя из духа эпохи». Для Лессинга эстетика была в
конце концов лишь средством для достижения цели; он
наводил порядок в литературе, чтобы укрепить и повес9*

35


ФРАНЦ Л1ЕРИНГ

ти вперед бюргерское сознание, которое в то время мог­
ло проявить себя только в этой области; все, что было
пригодно для этой цели, он считал образцовым. Он от­
вергал правила Готшеда, но Аристотель и для него оста­
вался авторитетом. Гердер, наоборот, вопрошает: «Разве
Гомер, Эсхил, Софокл могли бы написать свои произ­
ведения на нашем языке, при наших нравах? Никог­
да!» 13 Он видел в этих поэтических произведениях не
достояние отдельных избранных умов, а общий дар всех
народов и времен — только в каждом народе и в каж­
дую эпоху он имеет или имел свое собственное, своеоб­
разное развитие. Таким образом, он пришел к народной
песне как к неисчерпаемому источнику всякой поэзии,
п эта радостная весть скоро нашла полнозвучный отклик
в песнях Бюргера м и Гете.
Однако первые произведения Гердера показали так­
же, чем Лессинг превосходил его. Прежде всего формой
изложения. Лессинг — борец-диалектик, мастер разви­
тия мысли в споре, Гердер — декламирующий пророк.
Когда в наши дни читаешь главу из Лессинга на какуюнибудь самую запутанную или забытую тему, всегда
чувствуешь себя духовно обновленным, но стоит открыть
главу из Гердера о предметах, которые еще сегодня нас
живо интересуют, как устанешь уже после первых стра­
ниц. В них нет декламаций в плохом смысле этого сло­
ва, скорее, здесь взволнованный поток мыслей, беспо­
рядочно теснящихся в необузданном изобилии, но про­
роческий экстаз в наши дни уже не воодушевляет, а рас­
слабляет, поскольку пророк давно уже получил призна­
ние. С этим связано, что, если Лессинг и Гердер, не бу­
дучи поэтами, пробовали создавать поэтические произ­
ведения, Лессинг все же создал несколько драм, пред­
ставляющих непреходящую ценность, в то время как
Гердера как раз в области драмы ждали лишь самые
печальные неудачи.
Но разная форма изложения у этих двух великих
писателей явилась лишь выражением различия их ха­
рактеров. Они совместно боролись против кучки ничтож­
ных писак, группировавшихся тогда в Галле вокруг
профессора Клотца 1S, но в то время как Лессинг разил
противника победоносным мечом, не запятнав своих
блестящих доспехов ни единым пятнышком, Гердер ввя­
зался в неблаговидную игру в прятки; сначала он напа36


НЕМЕЦКАЯ

ЛИТЕРАТУРА

дал анонимно, но потом, когда сторонники Клотца рас­
крыли его анонимность, он отрекся от своих нападок;
одним словом, он настолько скомпрометировал себя,
что дальнейшее его пребывание в Риге стало невозмож­
ным. Собственно, у Гердера даже не было серьезной
причины так поступать, меньше всего тут могли играть
роль соображения, связанные с его служебным положе­
нием, которому поединок с открытым забралом никак
не мог бы повредить; оно было вызвано внутренней не­
уверенностью, которую в таком человеке, как Гердер,
можно объяснить только неизгладимыми впечатления­
ми его полной страхов юности.
И вот Гердер на корабле отправляется во Францию,
чтобы узнать мир. В Париже он познакомился с лите­
ратурными светилами тогдашней Франции, и прежде
всего с Дидро. Когда ему ставят в заслугу, что он более
справедливо оценивал тогдашнюю французскую литера­
туру, чем Лессинг, это опять-таки верно лишь в том
смысле, что он судил о ней с исторической точки зре­
ния, в то время как Лессинг боролся с ее придворными
формами, которые он считал большой помехой на пути
духовного развития Германии. Затем Гердер получил
место чичероне при одном слабоумном принце16, кото­
рый должен был отправиться путешествовать; во время
этого путешествия весной 1770 года он познакомился в
Гамбурге с Лессингом, а осенью того же года в Страс­
бурге состоялась его первая встреча с Гете.
В то время Лессинг как раз собирался переселиться
в Вольфенбюттель; он был в расцвете своих сил, и Гер­
дер, который был моложе его на пятнадцать лет, не мог
уже дать ему никаких новых импульсов. Однако Лес­
синг «остался очень доволен» 17 своим младшим сорат­
ником, и они провели несколько недель, предаваясь сме­
лым мечтаниям. Ибо хотя Гердер и уступал Лессингу в
воинствующей антиклерикальности, он совсем не был
нытиком и домоседом, и в одном оба поборника идеи
гуманности очень походили друг на друга, а именно в
полном равнодушии к презренному металлу: они никог­
да не умели считать, тогда как Гете и Шиллер всегда
делали это весьма успешно. После этих гамбургских
дней они больше уже не встречались и лишь изредка
переписывались друг с другом, так как оба не любили
писать письма, но они никогда не теряли друг друга из
37


ФРАНЦ МЕРИНГ

виду. В своих отношениях с Лессингом Гердер предста­
ет перед нами в таком свете, который обезоруживает все
жалобы на его брюзгливый и завистливый характер.
Более непостоянными оказались его отношения с Ге­
те, хотя их встреча в Страсбурге была многообещаю­
щим началом. Общение с Гердером, который в связи с
лечением глазной болезни задержался в Страсбурге на
долгое время, явилось для молодого Гете началом но­
вой эпохи: Гердер открыл перед начинающим поэтом
новый мир именно благодаря тому историческому пони­
манию сущности поэзии, которое повсюду приводило его
к самым чистым и неиссякаемым ее источникам. Прав­
да, Гердер не распознал в Гете гения; хотя он был все­
го лишь на пять лет старше, он обращался со своим
более молодым товарищем весьма снисходительно, на­
ходил его несколько «легкомысленным и непостоянным»,
за что и бросал ему «вечные упреки» 18. Но выраженная
им надежда, что он оказал на Гете «некоторое влияние»
и что это, «возможно, когда-нибудь в будущем принесет
плоды», исполнилось сверх всякого ожидания.
Тем временем Гердер получил место старшего пас­
тора в Бюккебурге при дворе одного чудаковатого кар­
ликового деспота 19, который в игре в солдатики далеко
превосходил средних представителей своего чудакова­
того сословия. Гердер не чувствовал себя счастливым
в этом жалком городке, хотя вскоре после своего пере­
селения он женился на любимой девушке. Ибо для не­
го началось теперь то жалкое существование, от кото­
рого страдали все великие представители нашей лите­
ратуры: он столкнулся с той жалкой жизнью провин­
циального городка в маленьком княжестве, самой мрач­
ной стороной которой были не финансовые затруднения,
обычно сопутствовавшие ей, а гнет, парализующий дви­
жущую силу духа. Меценатство немецких князей в то
время выражалось в стремлении украшать те или иные
бюрократические посты знаменитыми именами, однако
при этом от носителя такого имени требовали выполне­
ния всех докучных обязанностей, которые на этом пос­
ту выполнял бы верноподданный и старательный чинов­
ник. Эти властители впрягали Пегаса в плуг, и за это
их по сей день славят как покровителей искусства и
науки.
Развитому гражданскому самосознанию Гердера тя38


НЕМЕЦКАЯ

ЛИТЕРАТУРА

жело было переносить такое бремя, хотя профессия па­
стора всегда доставляла ему глубокое удовлетворение.
Совершенно не правы те, кто, боясь уронить престиж
замечательного человека, уверяли, будто он стал пасто­
ром в какой-то степени против своей воли, будто ему
пришлось выбрать богословие только для того, чтобы
иметь кусок хлеба, и т. д. Как раз в свой бюккебургский период Гердер вел весьма ожесточенную борьбу
с рационалистами, которые готовы были попросту пре­
вратить пастора в наставника добродетели и мудрости
и, позабыв, что такое проповедник перед богом и людь­
ми, знали только, чем ему дозволяла быть высочайшая
привилегия, которой пользовались служители церкви,
чем он мог быть и к чему мог стремиться, если вообще
хотел что-то собой представлять в государствах досто­
славного величества короля Пруссии. В этой полемике
Гердер снова потерпел неудачу, ибо он вел себя слиш­
ком опрометчиво, но несомненно, что он очень искренне
боролся за такую религию, которая не тождественна
философии.
Так же, как и литературу, он рассматривал религию
с исторической точки зрения. Библия не была для него
ни божественным откровением, как утверждали орто­
доксы, ни собранием пошлостей и глупостей, как утвер­
ждали рационалисты, а исторически возникшим сочи­
нением, о котором следует судить, исходя из эпохи его
создания. Как критик Библии Гердер не уступал в
бесстрашии никому из просветителей XVIII столетия,
он первый показал, что «Песнь песней» Соломона явля­
ется песнью чувственной любви; и никак нельзя ска­
зать, что он робко прошел мимо евангельской истории.
Но, как метко заметил Давид Штраус 20 , который вооб­
ще терпеть не мог Гердера, в его уме «потребность в
точном анализе слишком сильно перевешивалась склон­
ностью к благоговейному экстазу», таким образом, он
всегда оставался ревностным проповедником и его историко-критические изыскания никогда не приходили в
столкновение с его обязанностями пастыря душ.
Но положение Гердера в Бюккебурге стало невы­
носимым, когда деспот этого карликового государства
стал распродавать церковные должности недостойным
лицам, чтобы пополнить рекрутскую кассу. Гердер по­
желал тогда стать преподавателем Геттингенского уни39


ФРАНЦ Л1ЕРИНГ

верситета, но здесь ему чинили всевозможные препят­
ствия из-за его недостаточной правоверности, и это по­
будило его в 1776 году принять приглашение на пост
генерал-суперинтенданта21 и старшего придворного про­
поведника в Веймаре. Назначение это устроил ему
его друг Гете, которому при этом также пришлось
преодолеть немалые трудности. Все сто пятьдесят
пасторов этого маленького государства роптали против
новомодного главы, которого хотели им назначить, и
Гете, который как раз в это время предавался буйным и
шумным забавам вместе с молодым герцогом Карлом
Августом22, в конце концов тоже был не очень подхо­
дящим радетелем о пользе церкви Веймарской земли.
«Все священники — взбалмошные чудаки»,— писал он
Гердеру, но он согнал их вместе «плетьми»23 и привет­
ствовал прибытие своего друга в Веймар следующими
аллегорическими стихами:
Нас радует молва о том,
Что вы спешите к нам с кнутом.
Христу пришлось уже до вас
Взнуздать ослицу как-то раз.
А вы, едва к нам попадете, 24
Сто пятьдесят ослов найдете .

Встреченный таким веселым приветствием, новый
генерал-суперинтендант в возрасте лишь тридцати од­
ного года прибыл в Веймар, который ему не суждено
было больше покинуть.
II
В Веймаре Гердер прожил еще около тридцати лет.
Первая половина этого периода, с 1776-го приблизи­
тельно до 1790 года, прошла в оживленной и плодотвор­
ной творческой деятельности. Слава Гердера росла, так
что после смерти Лессинга в 1781 году он в течение
почти целого десятилетия считался первым немецким
писателем. Но во второй половине, с 1790 года до своей
смерти в 1803 году, он быстро становился все более оди­
ноким, его славу затмили веймарские диоскуры Гете и
Шиллер, и он постепенно превратился в желчного и
озлобленного человека, в настоящего «брюзгу и завист­
ника», как говорят о нем буржуазные историки литера­
туры и даже его биографы.
40


НЕМЕЦКАЯ

ЛИТЕРАТУРА

В ту первую половину своей жизни в Веймаре Гердер выпустил в свет два произведения, которые можно
считать его высшим творческим достижением,—-сборник
«Народные песни» и «Идеи к философии истории чело­
вечества». Они оказали глубокое влияние на современ­
ников. Оба тома «Народных песен» получили от позд­
нейших издателей новое заглавие — «Голоса народов в
песнях», и это название более выразительно, чем перво­
начальное. То, что Гердер собрал народные песни на
всевозможных, и не только европейских языках и диа­
лектах, и то тончайшее чутье, с каким он перевел их на
немецкий язык,— яркое свидетельство универсальнос­
ти его духа. Еще шире расправил крылья гений Гердера в его большом философско-историческом25 труде, в
котором он сделал попытку представить ход истории как
прогрессивный процесс. Начав с рассмотрения природ­
ных условий на нашей планете, он в дальнейшем про­
следил движение истории к периоду расцвета гуманно­
сти, развития всех присущих человеку задатков и сил.
Это была первая попытка написать всемирную историю
культуры самой высокой пробы. Хотя она и была пред­
принята с негодными средствами, но ни в коем случае
не был негоден ее объект. Материалы, которые Гердер
мог использовать в своей работе, при тогдашнем состоя­
нии науки были совершенно недостаточны для достиже­
ния поставленной цели, хотя Гердер и прекрасно вла­
дел всем, что тогда имелось, и особенно хорошо был ос­
ведомлен в области естественных наук. Но скорее спо­
собный к верным предчувствиям, чем к четкому позна­
нию, он все же одержал свою величайшую победу, когда
первый указал в общих чертах тот путь, которым чело­
вечество действительно шло и продолжает идти, как это
впоследствии подтверждал каждый новый крупный
успех исторической науки.
Те, кто пытался умалить значение исторического тру­
да Гердера, часто указывали, что в ход мысли автора
постоянно вторгаются размышления теологического
характера. В истории природы, как и в истории челове­
чества, Гердер обнаруживал проявления всеблагого и
премудрого бога. Этот упрек в известном смысле совер­
шенно справедлив, однако не в том смысле, что Гердер
будто бы объясняет историю природы и человечества
произвольными желаниями какого-то бога. Наоборот, он
41


ФРАНЦ МЕРИНГ

только в тех случаях пытается что-то объяснить с по­
мощью божественного откровения, когда не умеет объ­
яснить явления естественными причинами и называет
закон, определяющий движение истории, божественным
законом, подобно тому как Спиноза называл также бо­
гом свою единую субстанцию. Когда после смерти Лессинга началась безобразная грызня вокруг вопроса о
спинозизме Лессинга26, Гердер писал Глейму: «Не го­
ворите мне ничего против Спинозы. Я спинозист, хотя и
не во всем согласен с Лессингом, и я обрадовался, как
дитя, когда так неожиданно нашел в Лессннге брата во
Спинозе. Царствие ему небесное, доброму, славному бо­
гослову; если бы я знал, как это сделать, я послал бы
ему вслед диплом доктора и философии и богосло­
вия» 27 . Спинозизм роднил Гердера не только с Лессин­
гом, но также и с Гете, и Гете приветствовал «Идеи»
Гердера с величайшим ликованием.
Не так, однако, отнесся к ним Кант, который резко
критиковал их и очень остро иронизировал над «рис­
кованными похождениями гения», которые, как ему ка­
залось, он обнаружил в них. В особенности неокантиан­
цы пытаются смотреть на Гердера сверху вниз с чувст­
вом высокомерного превосходства, и прежде всего на
стареющего Гердера, у которого хватило дерзости скре­
стить оружие с исполином Кантом. В самом деле, в
споре между Гердером и. Кантом речь шла об очень за­
путанной исторической проблеме, и если Кант из-за от­
сутствия у него исторического чутья не понимал, какое
значение имели «Идеи» Гердера, то виной этому была
прежде всего ограниченность Канта, а не Гердера. Во­
обще своими двумя самыми значительными произведе­
ниями Гердер вступил в решительное противоречие с
буржуазными просветителями, однако это была не его,
а их вина или по меньшей мере их беда, так как его
многосторонность вызывала раздражение односторон­
них просветителей. Правда, в наше время никто не при­
нимает всерьез жалкие насмешки убогого Николаи над
народными песнями Гердера 28 и, в сущности, так было
уже сто лет тому назад. Но значительно более серьез­
ные и роковые последствия имело сопротивление про­
светителей универсальной историографии Гердера; даже
Шлоссер29 еще в своей широко распространенной исто­
рии XVIII века самым отрицательным образом высказы42


НЕМЕЦКАЯ

ЛИТЕРАТУРА

вается об историке Гердере, хотя Шлоссер, если судить
по его собственным практическим достижениям в обла­
сти истории, не имел ни малейшего основания критико­
вать Гердера. Как бы высоко ни оценивался нравствен­
ный ригоризм Шлоссера, все же нельзя обойти молча­
нием банальность его моральных поучений, представ­
лявших собой большой шаг назад по сравнению с гран­
диозным наброском исторической концепции у Гердера.
Романтизм подошел к Гердеру более разумно, чем
Просвещение, в особенности романтизм первого, свеже­
го периода, представляющий собой здоровую реакцию
против духовного оскудения завзятого просвещенчества;
без народных песен Гердера не было бы ни Уланда30, ни
«Волшебного рога» 31 , ни Шлегеля32, ни Тика 33 , ни не­
мецкого Шекспира34, ни немецкого Сервантеса35; без
«Идей» Гердера не было бы ни Шлейермахера36, ни Нибура 37 . Однако всем им недоставало того высокого иде­
ала гуманности, который пронизывал творчество Герде­
ра, и только Гегель продолжил труд всей жизни Герде­
ра в том же духе универсализма. Ничто так убедитель­
но не говорит о значении Гердера, как тот факт, что ни
Просвещение со своей ненавистью, ни романтизм со сво­
ей любовью не могли погубить его, пока, наконец, клас­
сическая философия, идя по его стопам, не спасла для
немецкой духовной жизни все, что было у него лучшего
и самобытного.
Но ему самому не суждено было дожить до этого.
Так же как жизнь его друга Лессинга, жизнь Гердера
угасла во мраке и печали; оба гуманиста умерли, отча­
явшись в решении великой задачи, которой они посвя­
тили столь славные труды. Оба они погибли от убожест­
ва карликового немецкого деспотизма, и это тем более
нужно подчеркнуть, чем больше услужливая историо­
графия старается затемнить этот факт даже в отношении
Вельфа 38, мучителя Лессинга, не говоря уже о Веттине39, мучителе Гердера. Вообще пора бы уже вымести
критической метлой розовую паутину, которая искусст­
венно соткана вокруг «славных дней» Веймара, особен­
но потому, что отблески этой печальной действительно­
сти карликовых государств и карликовых городов, упав­
шие на произведения Гете и Шиллера, обычно вызыва­
ют восхищение бравого филистера как якобы единст­
венные светлые моменты в духовной жизни обоих поэ43


ФРАНЦ МЕРИНГ

тов. Однако здесь можно лишь вскользь упомянуть о
«разрыве», который произошел между Гердером и гер­
цогом Карлом Августом, а также между ним и Гете и
Шиллером, разрыве, на котором постоянно пытаются
играть недоброжелатели Гердера.
В Веймаре, так же как и в Бюккебурге, Гердер стра­
дал от бездны самых ничтожных служебных дел. Он ми­
рился с этим как мог и в течение долгого времени со­
хранял тесную духовную связь с Гете. С особенной теп­
лотой гуманность Гердера проявилась в его простосер­
дечном отношении к Кристиане Вульпиус, юной работ­
нице с цветочной фабрики Музеуса, с которой Гете всту­
пил в свободный брак; в этом Гердер очень выгодно от­
личался от Шиллера, который вместе со своей супругой,
прославленной «благородной» Лоттой, немало способст­
вовал тому, чтобы утопить в диких сплетнях память
пролетарской «девчонки», несомненно, игравшей в жиз­
ни олимпийца более важную роль, чем все дворянские
или бюргерские дамы, которых он любил или которыми
увлекался. История о том, как Гете, уезжая, оставлял
свой «эротикой» на попечение семьи Гердеров и как
Гердер и его жена исполняли обязанности гостеприим­
ных и заботливых хозяев, представляет собой одну из
самых трогательных подробностей общения Гете и Гер­
дера.
Первую брешь в их дружбе пробила французская ре­
волюция, к которой Гердер отнесся гораздо более бла­
гожелательно, чем Гете, не говоря уже о герцоге Карле
Августе. В последнем пробудилась вся смехотворная
спесь деспотического повелителя карликового княжест­
ва, когда в проповедях его генерал-суперинтенданта за­
звучали отголоски мощного движения, развернувшегося
по ту сторону Рейна, и по обычаю таких захолустных
тиранов он отомстил тем, что «забыл» о своем торжест­
венном обещании позаботиться о детях Гердера. Когда
жена Гердера, дама довольно холерического нрава, на­
писала Гете примерно в том смысле, что пусть, мол, гер­
цог сдержит свое слово или пусть его черти заберут, ей
ответил не поэт и не друг, а придворный: «Легче в тя­
желую минуту взывать к чужому чувству долга, нежели
всей своей жизнью и поведением заслужить то, за что
мы все же должны быть благодарны»40. Тем не менее
Гете напомнил герцогу о его обещании, и тот соизволил
44


НЕМЕЦКАЯ

ЛИТЕРАТУРА

согласиться выполнить его следующим образом: он
предложил одному из сыновей Гердера арендовать по­
местье в Веймарском герцогстве при том условии, одна­
ко, что молодой Гердер женится на вдове прежнего
арендатора. Гердеры не согласились на это унизитель­
ное условие, и молодой Гердер купил себе имение в
Баварии. Только после покупки он узнал о существова­
нии особой привилегии, в силу которой баварские дво­
ряне могли в течение года после продажи выкупить
проданное имение за ту же цену у любого бюргера, ку­
пившего дворянское поместье в Баварии. А так как не­
кий баварский юнкер тотчас же решил воспользоваться
этой привилегией, чтобы согнать молодого Гердера с его
земли, то старик Гердер принял решение выхлопотать
для себя баварское дворянство. Этот шаг, столь мучи­
тельный для давнего врага дворянства, он совершил со
всем возможным при таких обстоятельствах достоинст­
вом и настоял, чтобы в дипломе было четко записано,
что он добивался благородного звания только из-за этой
дворянской привилегии. В связи с этим пигмей-само­
держец Карл Август опять пришел в бешеную ярость и
решил показать, что он еще является «хозяином в сво­
ей стране»: он не пожелал признать дворянство Герде­
ра, но зато велел заказать в Вене за свой собственный
высочайший счет дворянскую грамоту для Шиллера и,
чтобы посрамить Гердера, распорядился во всеуслыша­
ние возвестить об этом событии по всей мировой держа­
ве Веймарской.
Такова одна из сцен сатирической комедии, которая
разыгрывалась в самый разгар «золотых дней» Вейма­
ра, а отнюдь не тогда, когда они уже миновали. Не
Гердер играл в ней самую некрасивую роль. Универ­
сальностью его ума объясняется также и тот факт, что
он критически отнесся к той чисто эстетической культу­
ре, которую насаждали в своей совместной деятельно­
сти Гете и Шиллер. Верно то, что впоследствии он в
этой критике зашел слишком далеко, забыл свои первые
шаги, вернулся назад к Глейму и Клейсту — любимым
поэтам безотрадной юности — и вместе со стариком
Глеймом жаловался на исчезновение «доброго старого
времени», но это было вызвано гораздо более сложными
причинами, чем брезгливостью по отношению к «благо45


ФРАНЦ МЕРИНГ

родному государю», или «завистью к своему великому
другу» или ревностью к «превосходящим его умам».
Что, касается Канта, Гердер также никогда не забы­
вал о благодарности, естественной по отношению к ста­
рому учителю; уже в свои поздние годы он набросал
блестящий портрет Канта. Но если он закончил свой
великий жизненный труд резкой полемикой с филосо­
фией Канта 41 и при этом допустил досаднейшие про­
махи с точки зрения методического мышления, то это
объясняется наличием серьезных противоречий. С ними
совершенно не считаются те, кто, как это принято в на­
ши дни, огульно осуждает полемику Гердера с Кантом.
Возможно, что есть доля правды в словах Гейне, когда
он со свойственным ему юмором пишет: «Трогательно
читать в посмертных письмах бедняги Гердера, сколько
хлопот доставляли ему кандидаты богословских наук,
которые, закончив учение в йене, приезжали к нему в
Веймар, чтобы держать экзамен на протестантских про­
поведников. О Христе, сыне божьем, он уже не отважи­
вался спрашивать их на экзамене; он был рад, если они
признавали хотя бы только существование отца» 42 . Од­
нако эти молодые кандидаты богословия были выходца­
ми из школы Рейнгольда, который, будучи восторжен­
ным апостолом Канта, проповедовал с кафедры в Иене,
что через сто лет Канта будут чтить так же, как Иису­
са Христа, и это, несомненно, было весьма некритиче­
ским пониманием критицизма. Вероятно, именно подоб­
ные головокружительные скачки мысли и разбудили в
Гердере генерал-суперинтенданта, но по существу во­
проса следует сказать, что спинозистскую всемирную
религию Гердера должно было оттолкнуть то, как Кант,
выбросив бога через парадную дверь чистого разума,
снова втаскивал его контрабандой через черный ход
практического разума. Равным образом и поистине фи­
листерская идея Канта о присущем человеческой на­
туре злом начале оскорбляла жизнерадостный гуманизм
Гердера. В решении таких вопросов Гердер был пред­
шественником Гегеля, и его духовное наследие оказалось
более значительным и плодотворным для современного
развития, чем духовное наследие Канта.
Если постараться обобщить заслуги и заблуждения
Гердера в едином предложении, то можно сказать, что
он отстаивал принцип исторического развития в эпоху,
46


НЕМЕЦКАЯ

ЛИТЕРАТУРА

задача которой заключалась в том, чтобы окончательно
смести развалины отжившего прошлого. Он принадле­
жал к буржуазному Просвещению, но был как бы его
нечистой совестью; он обладал как раз теми качества­
ми, которых не имело и не могло иметь Просвещение, но
которые оно должно было бы иметь, чтобы победить.
Поэтому Гердер всегда был ненавистен всем рассудоч­
ным просветителям, от Канта до Давида Штрауса. Но
как раз то, что отталкивало его от них, делает его цен­
ным для нас. Возвращаться к Гердеру было бы такой
же ошибкой (хотя и ни в коем случае не большей), как
звать назад, к Канту, но необходимо отвести Гердеру
подобающее ему почетное место в рядах наших предков,
которые открыли нам понимание исторической жизни и
дали возможность найти все сокровища той гуманности,
которая некогда являлась их взору как светлый идеал.

ИОГАНН ВОЛЬФГАНГ ГЕТЕ
28 августа этого года (1899) исполнилось полтора
столетия со дня рождения величайшего немецкого по­
эта. Столетие со дня его рождения совпало с годом,
когда германскую революцию постигла катастрофа 1 , и
о Гете: тогда еле вспомнили. Тем повелительней дик­
туемый уважением долг восполнить упущенное пятьде­
сят лет назад,— долг, лежащий также и на рабочем
классе, который в первую очередь призван охранять ве­
ликие традиции немецкой культуры.
Правда, в узких рамках статьи трудно выразить, чем
был Гете для своего народа и своей эпохи. Его неисчер­
паемо глубокий ум и всеобъемлющая картина мира, от­
разившаяся в его солнечных очах, больше чем что бы то
ни было оправдывают культ героя, чуждый трудовому и
боевому поколению наших дней. Но даже Гете нельзя
верно измерить этим масштабом. Правда, накануне сво­
ей кончины он имел право сказать: «Вечность не изгла­
дит следа моих земных дней»2, но эта уверенность шла
рука об руку с убеждением: «Лишь тот, кем бой за
жизнь изведан, жизнь и свободу заслужил» 3 . А итог
своей жизни Гете подвел в следующих словах, которые
одинаково применимы и к самому скромному и к самому
47


ФРАНЦ МЕРИНГ

великому человеку: «Я человеком был и, значит, был
борцом»4.
Это не значит, что Гете когда-либо приходилось ве­
сти ту борьбу, которая как в его, так и в наше время по­
глощает лучшие жизненные силы подавляющего боль­
шинства людей. Он по рождению принадлежал к пра­
вящим классам: его отец был состоятельный человек,
добившийся звания имперского советника и наслаждав­
шийся созерцательным досугом ученого-дилетанта5.
Его дед с материнской стороны был пожизненным бур­
гомистром Франкфурта-на-Майне, высшим должностным
лицом старого имперского города. Положение этих ма­
леньких городских республик было не лучше, чем поло­
жение всего загнившего государства. Рано развившийся
Гете еще мальчиком заглянул в «странный лабиринт, ко­
торым подрыто снизу буржуазное общество». Но его
самого счастливое и безмятежное детство вывело по
ровной дороге вперед; безграничная любовь его молодой
матери, красивой, цветущей здоровьем женщины, сыг­
рала, пожалуй, еще более благотворную роль, чем тща­
тельное, но несколько педантичное воспитание со сторо­
ны отца, сравнительно старого человека.
Шестнадцати лет Гете поступил в Лейпцигский уни­
верситет, который в то время был самой авторитетной и
веселой высшей школой в немецких землях. По желанию
отца он должен был изучать юридические науки, но в
нем уже пробудилось влечение к поэзии, и он решил от­
даться ему. Юная любовь к Кетхен Шенкопф6, дочери
одного лейпцигского трактирщика, вызвала первые зву­
ки той несравненной лирики, которая помогала ему до
глубокой старости выражать все свои страдания. Одна­
ко он еще не освободился от сильного влияния акаде­
мической школы, следовавшей французским образцам.
Две небольшие комедии7, оставшиеся от лейпцигскогопериода, показывают, что он был ей всецело верен.
После трех лет учения в Лейпциге Гете вернулся в
родительский дом незрелым во всех отношениях8. Уже
весной 1770 года, когда он поступил в Страсбургский
университет, чтобы завершить юридическое образова­
ние, в его жизни наступил решающий поворот. Он легкои без труда мог тут добиться докторской шапочки.
У него оставалось также достаточно времени, охоты н
сил на то, чтобы в полном размере развить свое поэтиче48


НЕМЕЦКАЯ

ЛИТЕРАТУРА

ское дарование. Французская революция еще не спаяла
Эльзас с Францией9, и пограничный край, борясь с чу­
жеземным засилием, цепко держался за немецкую куль­
туру и искусство. Радостно текла среди прелестной
природы жизнь юноши, которого выздоровление от толь­
ко что перенесенной болезни переполняло кипучими си­
лами. Новая любовь к Фредерике Брион 10, дочери зезенгеймского пастора, самому очаровательному женско­
му образу из всех, которые прошли через богатую лю­
бовными переживаниями жизнь Гете, очистила и углу­
била родник его поэзии, а в лице Гердера u он нашел
учителя, который открыл перед пробуждающимся гени­
ем новые миры, обратив его внимание на народную поэ­
зию, на Гомера, на Шекспира.
В истории немецкой литературы 70-е годы прошлого
столетия получили наименование периода «Бури и на­
тиска»12, и в самом деле, это была революционная эпо­
ха. Европейская культура стояла перед великим пере­
ломом, феодальный мир, под который столетиями под­
капывался крот капитализма, безнадежно рухнул. Всхо­
дила заря буржуазного века. Это было неистовое бро­
жение умов, свежее дыхание нового всемирно-историче­
ского утра освобождало их как бы от оков тяжелого сна.
С ликованием встречали они новое солнце, первые лучи
которого начали освещать исторический горизонт. Но
солнце это, в противоположность солнцу физическому,
поднималось на западе, и лишь дальние его лучи свети­
ли немцам 1S. Их печальная историческая судьба угото­
вила им роковой удел приветствовать это солнце лишь в
мыслях и песнях, творить революцию лишь в области
литературы. И Гете, создавая поэтические произведе­
ния, придавшие германскому периоду «Бури и натиска»
его подлинный классический характер, с неудовольстви­
ем и презрением отвернулся от произведений француз­
ских материалистов, этих отважных буревестников вели­
кой революции.
Страсбург был местом духовного рождения «Геца
фон Берлихингена»14, драматизированной повести о
средневековом рыцаре, которая, примыкая по форме к
Шекспировским хроникам, гениальными штрихами со­
здала целый ряд полнокровных образов. Здесь все жило
11
Двигалось, все было до осязаемости ясно и отчетливо,
т
о была картина из прошлого Германии, с трогатель­
но


ФРАНЦ МЕРИНГ

ной наивностью взывавшая к духовным силам герман­
ского народа, уже однажды разделавшегося с обломка­
ми средневековья. Разбойник с большой дороги, имя
которого сохранилось в истории только потому, что он
подло предал восставших крестьян во время Крестьян­
ской войны, был превращен поэтом в благородного ре­
волюционера, который железным кулаком пробивал се­
бе дорогу там, где были бессильны застывшие статьи
писаного закона. Это произведение не только яркое до­
казательство того, насколько резко был германский на­
род оторван от своих исторических традиций, но в то же
время изумительное свидетельство гениальной силы по­
эта, сумевшего из смутного и волнующегося тумана со­
здать художественный образ, который и доселе еще
сверкает, как в лучах утреннего солнца.
Если «Гец» в известном смысле означал освобожде­
ние от засилья нездоровых настроений, характерных для
периода «Бури и натиска», то не меньшую роль сыграли
в этом отношении и «Страдания молодого Вертера» 15.
Гете написал этот роман в период сильного влечения к
Шарлотте Буф 16, невесте человека, с которым был дру­
жен 17. Он вышел победителем из душевной борьбы, в
которой погиб самоубийца Вертер, он разрядил в со­
зданном им образе то, что его мучило и угнетало, все то,
что в брожении его эпохи было болезненным и уродли­
вым. Свою мучительную тему он трактует с изумитель­
ным искусством: ясное и ласковое небо Гомера сияет
над омраченным слезами миром современного сентимен­
тализма. Уродливая общественная среда бросила поэта
в объятия природы, и в самом деле, ни в каком другом
культурном поэте не жила природа такой непосредст­
венной жизнью, как в Гете. Он не описывает ее явлений,
но в его творениях клубятся пары над землей, сияет
солнце, мерцают звезды, шумит море. «Страдания моло­
дого Вертера» имели огромный успех, перекинувшийся
далеко за пределы Германии. Над горестной судьбой ге­
роя проливали слезы тысячи нежных душ, произведение
это не менее семи раз перечитал французский генерал
Бонапарт, этот железный человек, как раз в то время
готовившийся завоевать мир. Рука поэта освободила
все таинственные силы, дремавшие в взволнованных ду­
шах его современников.
Лишь один человек питал недоверие и сомнение как
50


НЕМЕЦКАЯ

ЛИТЕРАТУРА

по отношению к «Гецу», так и по отношению к «Вертеру» — Лессинг. Филистеры из среды почитателей Гете,
которые ни в чем не уступают любым иным филистерам,
чуют тут низменную зависть со стороны этой свободной
и сильной личности. На самом же деле неприязнь Лессинга объясняется естественным раздражением передо­
вого борца за освобождение буржуазии, который ви­
дел, что его класс не хочет идти по прямой дороге к це­
ли. Печально, что до сих пор эта простая взаимосвязь
остается непонятой. Но менее всего это умаляет Гете,
ибо путь, который он избрал и по которому победонос­
но и неудержимо шел, был единственным путем, по ко­
торому в силу своего исторического развития немецкая
нация могла как равная войти в ряды великих культур­
ных народов. Современники часто с восторгом описыва­
ли, каков был Гете в эту эпоху среди окружавших его
людей: обольстительно прекрасен, с кудрявой головой и
лучащимися глазами. Он был истинный художник с
головы до ног, лира которого звучала золотыми песня­
ми, а колчан звенел острыми стрелами, в его голове рои­
лись великие замыслы, его умом владели великие обра­
зы прошлого — Прометей, Магомет, Цезарь,— и камень
за камнем строился «Фауст», эта поэма современного
мира.
Но и этот гений не мог сорвать с себя оков немецко­
го убожества.
Гете обосновался в качестве адвоката в своем род­
ном городе и обручился с Элизабет Шенеман IS, богатой
и красивой девушкой, грозившей втянуть его в пустую
жизнь франкфуртских денежных тузов. Счастливый ин­
стинкт отвел от него эту опасность, но пристань, где он
укрылся, представляла собой всего-навсего двор мелко­
го князька.
Молодой веймарский герцог19, на службу к которому
поступил Гете, отнюдь не был тем благородным мецена­
том, каким изобразили его услужливые историки. Разу­
меется, по своим духовным и физическим силам он сто­
ял выше всех других карликовых деспотов, сосавших
кровь германского народа, однако это еще мало что го­
ворит. В годы, когда при его дворе жили Гете и Шил­
лер, Гердер и Виланд 20 , этот князек непоколебимо при­
держивался придворно-французского классицизма, от­
вечавшего литературным потребностям германского
51


ФРАНЦ МЕРИНГ

мелкодержавного деспотизма, и после сорокалетней со­
вместной жизни с Гете отнял у поэта руководство вей­
марской сценой21, чтобы удовлетворить мимолетный
каприз одной из своих любовниц. Гете справедливо ска­
зал тогда: «Карл Август никогда меня не понимал»22.
Все же для немецкого монарха в лице герцога Веймар­
ского— в то время восемнадцатилетнего сорванца — бы­
ло незаурядным достижением почувствовать глубокую
привязанность к гениальному поэту, который был стар­
ше его на восемь лет, и пригласить его к своему двору.
7 ноября 1775 года Гете прибыл в маленький, грязный,
неуклюжий городишко на речке Ильм 23 , где ему суж­
дено было прожить пятьдесят шесть лет, до самой сво­
ей смерти.
Он сразу попал в невероятно скудную и мелочную
среду. Все герцогство охватывало тридцать четыре
квадратных мили 24 и имело сто тысяч жителей. При
размерах, не превышавших два-три прусских округа, это
герцогство имело собственный двор и собственное вой­
ско, духовные и светские власти, точно великая европей­
ская держава. Разумеется, все это было в карликовых
масштабах, однако несчастное население страдало от
этого не меньше. Гете был принят в министерство не
без некоторого ропота со стороны местных бюрократов,
и ропот этот имел известные основания или по крайней
мере известные поводы. Молодой герцог с головой ушел
в веселую жизнь, и Гете был коноводом во всех шум­
ных проказах. Впрочем, это было обычным явлением
при всех германских дворах, и яд сплетен сосредоточил­
ся лишь на том, что легкомысленным ментором герцога
явился в данном случае не пустоголовый юнкер, а ге­
ниальный буржуазный поэт. С другой стороны, незачем
особенно подчеркивать и то обстоятельство, что Гете
вскоре нашел себя, что он в течение десятилетия был
прилежным и добросовестным чиновником. То, что он
сделал на посту веймарского министра и что он вообще
мог сделать в этой роли, делает и любой прусский ландрат без всяких претензий на лавровый венок от своих
современников или от потомства.
Исторический интерес имеет здесь лишь то влияние,
какое оказали внешние условия на Гете как поэта. Он
остался в узком кругу правящих классов, где родился и
вырос. Того резкого отвращения к придворной жизни,
52


НЕМЕЦКАЯ

ЛИТЕРАТУРА

которое питал Лессинг, у него не было, и муза его в те­
чение почти шестидесяти лет применялась к запросам
этой жизни. В течение десятилетия его сердце принад­
лежало одной придворной даме, госпоже Штейн25, ко­
торая была на семь лет старше его и родила уже семь
человек детей. Ни одна женщина не господствовала так
продолжительно и так безгранично над сердцем поэта,
как эта безусловно незаурядная, но все же пропитанная
дворянскими придворными предрассудками женщина.
Правда, однажды, когда он начал работать над своей
«Ифигенией», он написал госпоже Штейн: «Проклятье!
Король Тавриды вынужден говорить так, как если бы в
Апольде не было ни одного голодного чулочника»26, а
в другой раз он писал ей с пути: «Меня снова охватила
на этой темной дороге любовь к классу людей, который
называется низшим классом, а в глазах бога является
высшим»27. Однако те добродетели, которые Гете вос­
хвалял в «низшем классе»,— ограниченность потребнос­
тей, умеренность, простота, терпение, упорство — это те
добродетели, которые господствующие классы ценят в
классах подчиненных. Так было тогда, так осталось и
теперь.
И все же в душе его было нечто, что все сильнее вос­
ставало против подлых условий, в которых он должен
был жить,— его врожденная артистичность, его поэтиче­
ский гений. Он не мог бесконечно «играть пустыми оре­
хами на пустые орехи» и «губить свое время, наряжая
обезьян в людей и обучая собак танцам». Работа над
развитием эстетической культуры, которая его прельща­
ла и которая, конечно, могла бы быть единственным
смягчающим обстоятельством для деспотизма герман­
ских мелких княжеств, все время наталкивалась на со­
противление герцога, который никак не мог отказаться
от своей безвкусной игры в солдатики, от своих придвор­
ных блюдолизов, от своих дорогостоящих охот и разъ­
ездов. «Лягушка создана для воды, хотя она и может
провести некоторое время на суше»28,— вздыхал Гете,
а своему другу Кнебелю он писал: «Так вот, обозревая
снизу доверху все сословия, я вижу, как крестьянин от­
воевывает у земли то необходимое, что дало бы ему воз­
можность сводить концы с концами, если бы он потел
только для самого себя. Но ты знаешь, что, когда тли,
что сидят на стеблях роз, насосутся, раздуются и позе53


ФРАНЦ МЕРИНГ

ленеют, тогда появляются муравьи, чтобы высосать из
них все отфильтрованные соки. Это продолжается не­
прерывно, и мы довели дело до того, что наверху за
один день пожирают больше, нежели могут добыть
внизу»29. Эта безнадежная борьба с безобразием и
уродством терзала Гете; все его великие поэтические за­
мыслы оставались невыполненными. Поэт, так славно
начавший свою карьеру «Гецом» и «Вертером», был, ка­
залось, потерян для нации навсегда.
И тут Гете спасло быстро принятое решение пред­
принять путешествие в Италию, куда он отправился ле­
том 1786 года, чтобы два года прожить в Риме. Уда­
лившись от «железного неба» Германии в солнечную
природу и в мир искусства, сильнее всего поразившего
его произведениями античной скульптуры, поэт оконча­
тельно нашел себя. И глина вскоре начала обретать фор­
му под воздействием его чудесной и мощной воли. Друг
за другом появляются такие произведения мастера, как
«Ифигения», «Тассо» и «Римские элегии». И каких бы
струн ни коснулась его рука, они всегда отвечали звука­
ми, идущими как бы из глубин человеческих.
По возвращении из Италии Гете было трудно сжить­
ся со старыми жалкими условиями. Свободный союз с
Кристианой Вульпиус30, красивой здоровой женщиной,
который в духовном плане не мог удовлетворить его, по­
ложил конец его отношениям с госпожой Штейн. Он
чувствовал себя и без того одиноким, и только его слу­
жебные обязанности стали обременять его с тех пор не
так сильно. Герцог начал наконец понимать, что у Гете
более высокое назначение, чем вертеть бюрократическое
колесо маленького княжества. Он предоставил ему по­
чти полную свободу, и Гете в основном ограничился ру­
ководством Веймарским театром.
Но скоро открылись более глубокие конфликты, за­
тронувшие самое внутреннее ядро его существа. Зарни­
цы французской революции замелькали и по эту сторо­
ну Рейна, их идеологическое отражение — философия
Канта — революционизировало германские умы. Бури
внешнего мира ворвались в искусственно отгороженный
мир красоты, который построил для себя поэт. Он с от­
вращением отвернулся от них, без малейшего понима­
ния исторического смысла происходящего,— понимания,
которое проявили люди гораздо меньшего калибра из
54


НЕМЕЦКАЯ

ЛИТЕРАТУРА

числа его современников. Пошлые фарсы, в которых
Гете пытался осмеять великую революцию3', еще более
омрачают его поэтическую славу, чем маскарадные
шествия и всевозможные бессодержательные вирши, ко­
торые он сочинял к придворным торжествам в Веймаре.
Главным произведением этой эпохи были «Годы учения
Вильгельма Мейстера» — роман, который сам он дол­
гое время считал венцом своего поэтического творчест­
ва, хотя это мнение не разделяется потомством. Как ни
ярки следы гетевского духа в этом романе, его художе­
ственность принижена бедностью и скудостью содержа­
ния, социальными условиями жизни тогдашней Герма­
нии, которую лишь грубые рычаги наглого провинциаль­
ного юнкерства да презираемого актерского пролетари­
ата могли поднять над уровнем респектабельно-ограни­
ченной филистерской прозы.
То, что в середине 80-х годов сделало для Гете путе­
шествие в Италию, то в середине 90-х годов сделала
дружба с Шиллером. Последний и самый смелый от­
прыск эпохи «Бури и натиска», полный огня в то время,
когда художественным идеалом Гете уже стало класси­
ческое спокойствие, Шиллер отнесся к Гете с крайней
неприязнью, на которую Гете ответил большим недове­
рием. Но затем, по мере того как убожество германской
жизни все больше толкало Шиллера в сферу эстетиче­
ской культуры, а Гете стал все больше нуждаться в че­
ловеке, который был бы способен его понять, оба поэта
нашли пути друг к другу. Десятилетний период их об­
щей деятельности представляет собой вершину нашей
классической литературы, и с этой вершины потекли
бесчисленные оплодотворяющие потоки, вливавшиеся в
Духовную жизнь нации. Наши пути и цели стали иными,
ч мы хорошо знаем, что не на путях эстетики добьемся
мы политической и социальной свободы, но кто имеет
представление об историческом развитии Германии, тот
всегда будет с благодарным пиететом вспоминать о ве­
ликой поре, когда Гете и Шиллер творили вместе. Спор
о том, кто из обоих в этом союзе больше давал и кто
больше брал, относится к области фантастических рас­
суждений, которые не имеют ничего общего с серьезным
историческим исследованием. Уже Гете отмел этот во­
прос в сторону своим резким заявлением, что немцам
55


ФРАНЦ МЕРИНГ

следовало, бы удовлетвориться тем, что у них были два
таких парня.
Конечно, Гете был более гениальным и более универ­
сальным художником, но то, что он создал в течение
этого десятилетия, носит явные следы пламенного темпе­
рамента, который Шиллер внес в этот дружеский союз.
Вместе посылали они свои «Ксении»32, как лисиц с
горящими хвостами, в лагерь филистеров. В лишенном
ревности соревновании возник ряд великолепных бал­
лад, и еще лучше, чем в «Ифигении» или в «Тассо», Ге­
те сумел в «Германе и Доротее» наполнить современной
жизнью античную форму. Как высоко поднялась эта не­
большая эпическая поэма, такая благородно гармонич­
ная и гомеровски простая, над авантюрной романтикой
Вильгельма Мейстера! Поэт вступил в самую гущу мел­
кобуржуазных сфер, которые как-никак в течение сто­
летий были средоточием германской жизни, и раскрыл
здесь доподлинные неиссякаемые силы, которые, вопре­
ки всем бедствиям и смутам, обеспечили германской на­
ции великое будущее.
Шиллер неустанно побуждал своего друга закончить
«Фауста», но только через три года после его смерти, в
1808 году, вышла в свет первая часть трагедии. Гете
уже раньше печатал отрывки этого бессмертного про­
изведения, представляющего труд всей его жизни. Эти
отрывки привлекали к себе мало внимания. Но когда в
дни глубочайшего унижения Германии появилась за­
конченная драма, она — как некогда «Страдания моло­
дого Вертера» — произвела
впечатление ударившей
молнии. Старец снова пережил тот же потрясающий
триумф, что и в юности. Это произведение, которое вос­
торженно приветствовали все культурные народы как
высшее проявление современной поэзии, мог создать во
всем его несравненном великолепии только немец. И из
этого сознания немцы черпали гораздо более гордую ве­
ру в себя, чем из жалких реформ33, которые отечествен­
ные деспоты были вынуждены дать под гнетом чужезем­
ного господства.
С тех пор в течение всей своей долгой старости Гете
стоял, возвышаясь, подобно одинокой вершине, высоко
над нацией. Борьба, которую она вела за свое нацио­
нальное бытие, его не трогала. «Вырывайтесь сколько
56


НЕМЕЦКАЯ

ЛИТЕРАТУРА

угодно из своих цепей, вам все равно не справиться с
тем, кто их на вас наложил»,— по-видимому, думал он.
Его не раз осуждали за это — несправедливо, по­
скольку он был слишком культурный человек, чтобы на­
ходить вкус в нелепой травле всего французского; спра­
ведливо, поскольку в эпоху боев, потрясавших мир, он
мирился с жалкой клеткой миниатюрного германского
двора. Великого поэта слишком часто и слишком полно
заслонял теперь маленький министр, а могучий мастер
слова культивировал бессодержательную напыщенность
старческого стиля. Это была раздвоенная жизнь, и
именно такой выявляется она в поэтических произведе­
ниях этой эпохи. Рядом с цветущими оазисами встреча­
ются безотрадно пустынные пространства, и если гетеанские филистеры слышат журчание мудрости в каждой
строчке, написанной даже стареющим Гете, то это ско­
рее говорит об эстетической неразборчивости этих лю­
дей, чем об их эстетическом вкусе.
Но Гете оставался владыкой в жизни Германии, ве­
личайшим и последним представителем классической
литературы, которая, пока он был жив, давала единст­
венное неоспоримое право немецкому народу на звание
современной культурной нации. В союзе с башкирами
велась так называемая освободительная война34 против
наследника французской революции, а за этой войной
последовала беспросветная реакция. Но классическая
литература сама создала свою ценность, и именно это
имел в виду Гете, когда в следующих ярких словах пре­
зрительно отверг напыщенные претензии романтической
школы, возникшей под влиянием реакционного толчка,
данного буржуазному Западу феодальным Востоком:
«Классическое — это
здоровое,
романтическое —это
больное. Новое по большей части романтично не пото­
му, что оно ново, а потому, что оно слабо, болезненно
или немощно, а старое классично не потому, что оно
•старо, а потому, что оно сильно, свежо, радостно и здо­
рово» 35. Эти слова — приговор новой романтике буржу­
азного упадка, как семьдесят лет тому назад они были
приговором старой романтике упадка феодального.
Иначе обстоит дело с той оппозицией, которую вы­
казывала Гете еще полная жизни и верившая в будущее
•буржуазия. Гете умер 22 марта 1832 года, когда париж­
ская Июльская революция36положила конец мрачному
57


ФРАНЦ

МЕРИНГ

периоду европейской реставрации, когда народы снова
осознали свои права против владетельных князей. Не­
мецкая молодежь, которая начала политически мыслить
и действовать, которая знала только старого Гете и да­
же в его юношеских произведениях находила мало та­
кого, что затронуло бы ее сердце, должна была отнес­
тись к нему отрицательно и враждебно. Не обошлось без
жестоких, несправедливых суждений: достаточно про­
честь, что писал Берне 37 о переписке Шиллера и Гете, а
ведь Берне был эстетически образованный и умный че­
ловек. Однако мы не станем вместе с буржуазными гетеанскими филистерами поднимать возмущенный крик
о тяжелой обиде, якобы нанесенной нацией своему ве­
личайшему сыну. Нация крупнее наивеличайшего из
своих сыновей, она должна использовать свои ценности
и силы во всех областях человеческого творчества, чего
никогда не может сделать личность, ограниченная хотя
бы пространством и временем. Какие бы странные, не­
обоснованные и даже возмутительные суждения о Гете
ни высказывались в процессе политического развития
Германии, мы никогда не должны забывать, что сужде­
ния эти были порождены исторической необходимостью.
Если германскому народу суждено было стать осознав­
шей себя нацией, то он должен был преодолеть односто­
ронность эстетической культуры, должен был разру­
шить некогда плодотворное, а теперь уже ослабевающее
обаяние великого имени Гете.
Гете принадлежит к историческим величинам, кото­
рые спокойно могут ожидать суда потомства. Оно уже
не видит в нем сверхчеловеческого гения, но Гете не
стал для него менее великим от того, что стал для него
человечнее. Как много из того, что отмерло в его произ­
ведениях или что было мертворожденным, создано было
эпохой, и как много из того, что в этих произведениях
бьет и будет бить живым ключом до тех пор, пока будет
существовать немецкая и европейская культура, создано
человеком, который был борцом! Воздух, которым ды­
шит современность, насыщен зародышами, в расточи­
тельном изобилии разбросанными его благодетельной
рукой. Бесчисленного множества людей, которые, может
быть, не слыхали и имени Гете, тем не менее коснулось
дыхание его духа. Так живет он и будет жить в новом
мире, который был еще невидим его смертным очам.
58


НЕМЕЦКАЯ

ЛИТЕРАТУРА

ГЕТЕ И СОВРЕМЕННОСТЬ
Шумный восторг, которым был отмечен юбилей
Шиллера в 1859 году, Лассаль объясняет в одной из
статей тем, что в духовном единстве своей литературы
народ наш увидел залог собственного духовного едине­
ния и национального возрождения. И этим действитель­
но можно объяснить тот бурный и неудержимый порыв,
которым была охвачена вся страна в дни столетнего
юбилея со дня рождения Шиллера. Это было именно то
время, когда война в Италии с очевидностью показала,
что немцы превратились во второстепенную нацию'.
Национальной гордости был нанесен тяжелый удар, н
ликование, в которое вылился юбилей Шиллера, явилось
бурным протестом против этого позорного и унизитель­
ного факта.
Десятью годами раньше почти незаметно прошла
столетняя годовщина со дня рождения Гете; это было
время отвратительных оргий контрреволюции, безжа­
лостно уничтожавшей последние остатки потерпевшего
тяжелую неудачу народного движения 2 . Как все, что
происходит в человеческом обществе, памятные даты
связаны с ходом исторического развития и неотделимы
от него. Ныне, когда приближается стопятидесятилетие
со дня рождения Гете, нельзя не отдать должного тому
чувству уважения, с которым сейчас во всей Германии
готовятся почтить память величайшего гения немецкой
литературы — в речах и сочинениях, а очень часто и всем
жаром своей души; и мы менее всего хотели бы прини­
зить это чувство какими-либо дешевыми фразами. Среди
столь же многочисленных, сколь и ничтожных юбилей­
ных торжеств, которыми официальная Германия чтит
своих официальных деятелей, юбилей Гете является вы­
дающимся событием. Однако нечего думать о том, что
это событие вызовет такой же бурный подъем, как и
Шиллеровские дни в 1859 году; времена теперь уже не
те, и подобное ликование было бы в наши дни, с одной
стороны, запоздалым, а с другой — преждевременным.
С тех пор как немцам удалось вновь добиться един­
ства своего государства — мы не будем говорить здесь
о том, каково это единство,— забота о поддержании па­
мяти Гете всецело оставалась в руках его толковате­
лей— педантов и филистеров3. Готфрид Келлер 4 , кото50


ФРАНЦ МЕРИНГ

рого не без основания называли швейцарским Гете, пи­
шет об этом: «В культе Гете существует своеобразное
ханжество, которое создают не творческие умы, а типич­
ные филистеры, то есть попросту невежды. Его священ­
ное имя не сходит с уст; всякую новую работу о Гете
встречают аплодисментами, но его собственных произ­
ведений уже никто не читает. Все это переходит затем,
с одной стороны, в полный идиотизм, а с другой — по­
добно религиозному ханжеству, используется как ширма
для сокрытия человеческих слабостей писателя, которых
никто не должен замечать» 5 . Всякий, кто хоть скольконибудь знаком с литературой о Гете за последний пери­
од, безусловно подпишется под этим суровым, но спра­
ведливым приговором. Впрочем, подобная суровость в
свою очередь является односторонней, поскольку она не
объясняет причины неизбежного возникновения такого
ханжества в гетевском культе и не дает ответа на воп­
рос, почему поколение людей, охваченное огнем поли­
тической и социальной борьбы, неспособно разобраться в
мире эстетической красоты, в котором жил Гете, и поче­
му оно добровольно отдает этот мир в качестве арены
для честных, но близоруких и скучных педантов.
Мы говорим об этом без волнения и гнева, ибо это
следует признать исторически закономерным. В мировой
литературе нет ни одной фигуры, столь соблазнительной
для создания героического культа, как Гете; но человек,
поддавшийся этому культу, как отчужденный блуждает
в современном мире. Среди сотен и тысяч книг о Гете,,
опубликованных за последние десятилетия, вряд ли най­
дется книга столь тонкая, умная, одним словом, на­
писанная так по-гетевски, как «Мысли о Гете» Виктора
Гена 6 . В ней есть места превосходные по форме и со­
держанию, есть отдельные страницы, где будто зримо
открываются перед читателем сокровеннейшие глубины
души поэта. Но взглянем на оборотную сторону: самые
ограниченные и даже резко неприязненные суждения о
Шиллере, Лессинге, Бюргере 7 , Гейне и вообще о тех вы­
дающихся людях немецкой литературы, в которых силь­
нее всего проявлялся их буржуазно-революционный ха­
рактер; громы и молнии против немецкой революции как
якобы некоего политического озорства и грубого подра­
жания парижской моде; обожествление Бисмарка как
единственного здравомыслящего человека 60-х годов s
(30


НЕМЕЦКАЯ

ЛИТЕРАТУРА

Германии; заядлый антисемитизм,— короче говоря, аб­
солютная невосприимчивость в отношении политических
и социальных проблем современности. Если уж таково
лучшее, что могут дать педанты и филистеры в толкова­
нии Гете, то не трудно представить себе, каково все ос­
тальное.
Сам Гете, разумеется, не несет за это никакой ответ­
ственности. Он достаточно сделал для лучших умов сво­
его времени и в силу этого останется жить в веках.
Приспосабливать мировоззрение Гете к нашему времени
является глупостью, которая отнюдь не становится мень­
ше оттого, что некоему ученообразному филистеру не­
сколько недель тому назад пришло в голову состряпать,
из отдельных высказываний Гете нечто вроде политиче­
ского молитвенника для мирян8. Нельзя, однако, закры­
вать глаза на то, что безоговорочный культ Гете приво­
дит именно к тем выводам, к которым пришел Виктор
Ген,— что такой культ обрекает нас на пассивность по
отношению к нашей современной борьбе и превращает­
ся поэтому в полнейшую противоположность светлой
жизнерадостности, столь свойственной характеру Гете.
Ген был настолько умным, образованным и знающим
человеком, что он сумел неликом вжиться в созданный
им идеальный образ Гете. Положительные и отрицатель­
ные стороны его книги неотделимы друг от друга, и это
делает ее поучительной для нас, коль скоро мы хотим
ответить на вопрос, какое место мог бы занимать Гете
з наши дни и какое он в действительности занимает.
Если был когда-нибудь гениальный человек, способ­
ный увидеть окружающий его мир творческим взглядом
художника, то это был именно Гете. Но мир, который
окружал его, был тесен и жалок, его населяли покорные
и боязливые филистеры, которыми правила свора ни­
чтожных деспотов. При дворе одного из этих заштатных
тиранов, который, не будучи даже столь убогим, как
другие, ему подобные, все же отнюдь не являлся широ­
ко и свободно мыслящим человеком, Гете провел боль­
шую часть своей жизни, почти шестьдесят лет 9 . Это>
наложило свой отпечаток на произведения Гете, и отпе­
чаток этот становился тем глубже, чем старше стано­
вился поэт. Кто хочет видеть в нем надежный маяк вокеане жизни, тот неизбежно окажется среди мелей и*
подводных скал. Время, прошедшее со дня смерти Ге01


ФРАНЦ

МЕРИНГ

те, было периодом непрестанных преобразований в на­
циональной жизни немецкого народа. При всем желании
наш народ не может представить себе ясно тех условий,
в которых протекало творчество Гете. Быть может, это
доступно отдельным лицам, но для целой нации или хо­
тя бы одного класса нации это невозможно. Нынешний
юбилей Гете не может стать национальным событием,
каким был юбилей Шиллера в 1859 году, когда в на­
циональном пафосе Шиллера Германия видела еще
классическое выражение своих заветнейших чаяний. Вот
почему бурные восторги, которые заставили бы вспом­
нить о триумфальном юбилее Шиллера, явились бы
сейчас запоздалыми.
Но, с другой стороны, для такого триумфа еще не
настало время. В самой длинной главе своей книги
Виктор Ген пишет о том, что Гете, собственно, никогда
не пользовался популярностью, что за свою долгую жизнь
он, может быть, всего один или, вернее, два раза сумел
добиться широчайшего одобрения: когда появились
«Вертер» и «Фауст». Это верно, и в то же время это слу­
жит истинным утешением для тех почитателей героиче­
ской личности, которые возносят предмет своего покло­
нения превыше всего человеческого и хотят закрепить
монополию на понимание его лишь за узким кругом из­
бранных умов. Тот же, кого не ослепит этот неуемный
культ, по-иному поймет причину ограниченной популяр­
ности Гете. Гете никогда не был полубогом, одиноко
шествующим на недосягаемой высоте над головами
суетливой толпы; он был, правда, величайшим, но всетаки лишь одним из эпохальной плеяды передовых мыс­
лителей и поэтов, которые вновь завоевали немецкому
народу почетное место среди великих культурных на­
ций. Неисчислимыми путями вливались бессмертные
творения Гете в жизнь немецкого народа, и если тем не
менее его имя остается безвестным для тысяч людей,
которые без этих неисчерпаемых даров не стали бы тем,
чем они являются, то это отнюдь не свидетельствует о
невосприимчивости масс к прекрасному. Не хлебом
единым жив человек, но он и не живет одним искусст­
вом. Прежде чем обрести прекрасное в жизни, он дол­
жен обеспечить себе самое существование.
До сих пор искусство было привилегией избранного
меньшинства, придумавшего к тому же еще во славу
02


НЕМЕЦКАЯ

ЛИТЕРАТУРА

себе и наглую догму о том, что массам никогда не ста­
нет доступен весь солнечный блеск искусства, что в
лучшем случае им дано ощутить лишь гаснущие лучи
этого света. Распространение этой клеветнической дог­
мы возможно до тех пор, пока существуют господствую­
щие классы, пока угнетенные массы из последних сил
борются за существование, не помышляя даже о том,
чтобы сделать свою жизнь прекрасной. Но нет ничего
более смехотворного, как вообразить себе, что уничто­
жение господствующих классов будет означать уничто­
жение искусства. Да, оно будет уничтожено, но не как
искусство, а как привилегия; оно сбросит мешающую
его росту внешнюю оболочку, чтобы стать тем, чем оно,
по существу, должно быть,— исконным творческим да­
ром всего человечества. Тогда в восторге забьется серд­
це художника, заложенное в каждом настоящем челове­
ке, и, как солнце, выходящее из-за туч, имя Гете озарит
своими сверкающими лучами всю духовную жизнь Гер­
мании.
Ибо для всех, кого воспитала немецкая культура, нет
более великого, незабываемого, истинного художника,
чем Гете. Возможно, в другие эпохи среди других наро­
дов жили более великие поэты, возможно, в будущем,
скрытом от взгляда смертных, появятся более выдаю­
щиеся гении литературы, однако на все эти оговорки
мы можем ответить прекрасными словами Давида
Штрауса: «Быть может, Сириус больше Солнца, но не в
его лучах зреет наш виноград» 10. Гете, как никто иной,
был самым всесторонним, самым чистым и глубоким
воплощением немецкого искусства, и мы не представля­
ем себе, что может прийти время, когда это солнце пе­
рестанет светить и согревать.
Но недалек уже тот день, когда рассеются тучи,
сквозь которые едва пробиваются лишь бледные его
лучи. День, когда немецкий народ обретет экономичес­
кую и политическую свободу, будет днем настоящего
триумфа Гете, ибо искусство станет тогда общим достоя­
нием всего народа.


ФРАНЦ МЕРИНГ

ГЕТЕ НА РАСПУТЬЕ
Издавая письма Винкельмана 1 к Берендису2, Гете
писал: «Письма принадлежат к важнейшим памятни­
кам, которые может оставить после себя человек. Люди
с живым характером, даже разговаривая сами с собой,
ощущают иногда подле себя на самом деле отсутствую­
щего друга, которому они сообщают свои сокровенные
мысли, поэтому письма являются своего рода беседой
с самим собой. Ведь нередко друг, которому пишешь,—
скорее повод для написания письма, нежели его пред­
мет. Все, что нас радует или огорчает, угнетает или вол­
нует, вырывается из нашего сердца, и эти письма, на­
всегда сохраняя след жизни или состояния человека, тем
ценнее для последующих поколений, чем больше их ав­
тор находился под влиянием момента, чем меньше он
задумывался о будущем. Письма Винкельмана носят
норой именно такой характер».
Из почти необозримого количества писем Гете, ко­
торыми мы располагаем, такой характер носят лишь
немногие. Если даже не касаться церемонного стиля
тайного советника, свойственного ему в последний пе­
риод жизни, то уже письма Гете к Шиллеру представ­
ляются весьма стилизованными. И как бы высоко —
•справедливо или нет — мы ни ценили их в другом отно­
шении, все же в каждой их строке чувствуется какая-то
сдержанность, которая не позволяет автору высказать
то, что его радует или огорчает, выразить свои сокровен­
ные мысли. Напротив, письма Гете к Шарлотте фон
Штейн 3 в полной мере выдерживают это испытание И
представляют собой действительно «своего рода беседы
•с самим собой». Разумеется, мы говорим лишь о пись­
мах за те двенадцать лет, когда они были близки друг
другу. Письма Гете более позднего периода, когда их
•отношения внешне опять были восстановлены, не пред­
ставляют интереса, и господину Френкелю4 не следова­
ло бы загромождать ими свою, в общем, превосходную
книгу. То, что Шарлотта фон Штейн говорит об одном
из этих писем, можно сказать о каждом из них, как и
вообще о многих письмах Гете этих лет: «Так и кажет­
ся, что с вами говорит господин в придворном мундире,
при орденах и шпаге».
И если письма Гете к Шарлотте фон Штейн с 1776
64


НЕМЕЦКАЯ

ЛИТЕРАТУРА

до 1788 года представляют «своего рода беседы с самим
собой», то даже отсутствие ответных писем не снижает
их ценности. Когда Шарлотта фон Штейн порвала с
Гете, она выпросила у него свои письма и уничтожила
их. Его же письма она тщательно сохранила и передала
своим наследникам, которые, будучи деловыми людьми,
сумели сбыть их «Архиву Гете и Шиллера» в Веймаре
за семьдесят тысяч марок. Однако еще раньше, с 1848
по 1851 год, эти письма были опубликованы Шёллем 5
и с тех пор неоднократно переиздавались, причем бур­
жуазные историки литературы выжали из них все,
истолковали все до последней запятой, и притом прида­
ли им смысл, обратный тому, который вложил в них Ге­
те. Вместо того чтобы придерживаться предмета писем,
то есть той «беседы с самим собой», которую ведет в них
Гете, они ухватились за повод, то есть за любовь Гете
к Шарлотте фон Штейн.
Тут-то уж жрецы гетевского культа и филистеры ока­
зались в своей стихии. В отношении возлюбленных Гете
они разыгрывают каких-то комиссаров целомудрия и
разнюхивают, был ли, например, у Фридерики Брион
ребенок от Гете или от кого-нибудь другого и изменила
ли Шарлотта фон Штейн, которая в момент знакомства
с Гете была уже десять лет замужем и имела семерых
детей, своим супружеским обязанностям, дабы осчастли­
вить Гете. Один из этих чудаков — если не ошибаемся,
это был Дюнцер 6 — рассчитывает день за днем все де­
сятилетие, о котором идет речь, и доказывает, что Гете
и Шарлотта не имели подходящего случая, чтобы вый­
ти за рамки дозволенного. На этом основании он отво­
дит добродетельной женщине «одно из первых мест в
сердце немецкого народа». Конечно, подобным меща­
нам, желающим увенчать Шарлотту фон Штейн достой­
ной наградой за добродетель, трудно при их ограничен­
ности понять, что эта увядающая, не слишком красивая
женщина, которая в течение более чем десяти лет при­
нимает поклонение гениальной, пламенной натуры, от­
казывая в справедливой любовной награде, гораздо бо­
лее походит на расчетливую кокетку, нежели на непри­
ступную мадонну. И так как филистеры никогда не мо­
гут отказаться от верноподданнического образа мыслей,
то они позволяют себе даже нанести легкий шлепок сво­
ему идолу Гете и предаться жалобам по поводу траги3 Зак. 434

ее


ФРАПЦ

МЕРИНГ

ческой судьбы «госпожи баронессы», «нежной, высоко­
образованной, беззаветно любящей, благородной дамы»,
которую вытеснила из сердца Гете «грубая фабричная
девушка» 7.
Но именно в этом вопросе «полный идиотизм», как
отзывался еще Готфрид Келлер 8 о ханжестве гетевского культа, настолько переходит все границы, что даже в
буржуазной истории литературы он вызывает известную
отрицательную реакцию. Особенно с тех пор, как были
опубликованы письма матери Гете, всякая болтовня о
«грубой фабричной девушке» стала невозможной, и если
так уж необходимо отыскать какую-то трагедию в судь­
бе Шарлотты фон Штейн, то она заключается именно в
том факте, что ее сияющая слава становилась все более
шаткой по мере того, как разоблачались жалкие сплет­
ни, которые она и ее подруга Шарлотта Шиллер 9 рас­
пространяли о жене Гете. Эти разоблачения впервые
заставили усомниться в божественности ее образа, и
сомнения эти возрастали так быстро, что господин Эду­
ард Энгель 10, который всего несколько лет назад в сво­
ей «Истории немецкой литературы» рисовал привычный
идеальный образ госпожи фон Штейн, теперь круто по­
вернул свое оружие против нее. В ряде статей и докла­
дов он заявляет, что, хотя томления Гете были напрас­
ны, неодолимая страсть — это деликатное описательное
выражение заменяет здесь более грубое и понятное
простонародное слово —туманила ему голову и застав­
ляла его как безумного гоняться за женщиной, погло­
щенной низменными, земными интересами, чуждой все­
му духовному и возвышенному, женщиной, которая боль­
ше преклонялась перед Коцебу11, чем перед Гете, и веч­
но находила удовольствие в сплетнях, лжи и клевете.
В известной мере такая реакция понятна, и несомнен­
но также, что это не пустая болтовня Энгеля, ибо он
приводит целый ряд документальных доказательств,
объясняющих его отрицательную оценку Шарлотты.
И отнюдь не убедительным выглядит заявление журна­
ла «Kunstwart» 12 , что на основании подобных доказа­
тельств нельзя судить о характере человека, что даже
в отношении живых людей психиатру требуются многие
месяцы наблюдений, чтобы он мог составить себе более
или менее правильное представление о них. Если исхо­
дить из подобных рассуждений, то характер любого
66


НЕМЕЦКАЯ

ЛИТЕРАТУРА

умершего человека, поскольку он не подвергался дли­
тельному наблюдению в санатории, следовало бы при­
знать неразрешимой загадкой. Но в самую точку попа­
дает «Kunstwart», когда он пишет: «Неужели существу­
ет серьезная причина тревожить прах покойницы, носив­
шей имя женщины, которая вошла в жизнь Гете? Для
любителей поэзии интересно лишь то, какой она пред­
ставлялась в глазах Гете». Это в равной мере относит­
ся как к любителю поэзии, так и к историку, которого
не должен занимать вопрос о том, почему Ганс любил
свою Грету или Грета — своего Ганса, в противном слу­
чае ему грозит опасность завязнуть в болоте весьма
сомнительных сплетен. В столь глубоко личных вещах,
как любовь мужчины и женщины, нам приходится в
каждом конкретном случае довольствоваться самим
фактом, воздерживаясь от всяких поверхностных домыс­
лов. Мы не знаем, да у нас и нет необходимости знать,
в чем кроется причина долголетней привязанности Гете
к госпоже фон Штейн, в которую господин Эдуард Энгель, будь он ее современником, как человек рассуди­
тельный, конечно, не влюбился бы, что, впрочем, и по­
мешало ему одарить нас еще одной «Ифигенией» 13 иеще
одним «Тассо» 14.
Его точка зрения в конечном счете представляет со­
бой лишь противоположный полюс той бессмыслицы, ко­
торой занимаются гетевские начетчики. Хотя любовь
между мужчиной и женщиной есть, безусловно, та точ­
ка, вокруг которой вращается вся поэзия, но этого от­
нюдь нельзя сказать об истории. Вокруг ребенка, кото­
рого Фауст сделал своей Маргарите, развертывается
огромная трагедия, но ребенок, которого Гете будто бы
сделал Фридерике 15, не представляет никакого интереса
для истории литературы даже и в том случае, если он
его действительно сделал. Нам могут возразить, что
именно по той причине, что любовь играет такую боль­
шую роль в искусстве, ей должна принадлежать такая
же роль и в жизни художника и что именно жизнь Гете
особенно ярко это подтверждает. Но все это верно лишь
постольку, поскольку любовь художника находит свое
выражение в его творчестве. Конечно, Шарлотта фон
Штейн неотделима от жизни Гете, но лишь в той мере,
в
какой она связана с его творчеством. Для нас очень
важно, что она была для него натурой, с которой он пи-


ФРАНЦ

МЕРИНГ

сал свою Ифигению или Леонору 16, но нас вовсе не ин­
тересует, была ли она в жизни Ифигенией или Леоно­
рой. Для нас представляют интерес его письма к ней,
ибо в них раскрывается его характер, но нас абсолютно
не должен волновать вопрос о том, была ли Шарлотта
фон Штейн достойна получать эти письма.
Приятно отметить, что новейший издатель 17 этих пи­
сем придерживается такого же мнения. Несколькими
фразами отводит он все пустые рассуждения и за и про­
тив Шарлотты фон Штейн, считая мелочным и неспра­
ведливым наряду с идеальным образом этой женщины,
жившим в душе влюбленного поэта, воскрешать другой
образ, который возникает перед нашим трезвым взгля­
дом на основании иных свидетельств. Но не только в
этом смысле читает он письма Гете глазами самого Ге­
те— он видит в них «беседы Гете с самим собой», в ко­
торых чуть ли не день за днем прослеживается развитие
поэта в течение первого веймарского десятилетия.
«Лишь под таким углом зрения представляется оправ­
данным опубликование многочисленных, зачастую как
будто бы ничего не значащих записок». Однако эти
письма могут дать ясно очерченную картину лишь то­
му, кто сумеет найти связь между бесчисленными от­
блесками, которые мелькают вокруг пары, выступающей
на переднем плане, и источником света. Необходимо бы­
ло все время освещать задний план сцены и одновремен­
но не терять из виду того, что происходит за кулисами
и между ними. Поэтому господин Френкель снабжает
письма подробными примечаниями и обстоятельным
комментарием, по возможности заставляя говорить са­
мих действующих лиц, но отказываясь при этом от «вей­
марских сборников сплетен», изданных Дюнцером, и
тому подобного. Что касается до «филологической акри­
бии» и «научного аппарата», то Френкель ни в чем не
уступает ученому-педанту Дюнцеру, но, в отличие от не­
го, ему удается сделать весьма ценный вклад в пони­
мание Гете, а попутно и всей нашей классической лите­
ратуры.
От подробной критики всех трех объемистых томов,
которые издательство, кстати сказать, сумело оформить
очень изящно, мы вынуждены здесь отказаться, хотя бы
из соображений места. Нам только хотелось бы добавить
еще несколько замечаний, касающихся их конечного вы68


НЕМЕЦКАЯ

ЛИТЕРАТУРА

вода. Вывод этот заключается в том, что первые десять
лет пребывания Гете в Веймаре были периодом «страст­
ной борьбы за мир действительности», что он, так же
как Лессинг и Шиллер, был охвачен жаждой политиче­
ской свободы и что односторонняя эстетическая куль­
тура, в которой пришлось замкнуться нашим класси­
кам, свидетельствует не об их полной зрелости, а, на­
против, об их ущемленности.
Еще юношей Гете отчетливо видел односторонность
эстетической культуры. До того как он обосновался в
Веймаре, он уже писал в рецензии на один из романов
Виланда: «Мраморные нимфы, цветы, вазы, тканые ска­
терти на столах этого маленького народа — разве не
предполагают они высочайшую степень утонченности?
Какое неравенство сословий, какая нужда, где рядом
излишество, сколько нищеты там, где столько богатст­
ва!» 13 «Патриотические фантазии» Мёзера 19 пробужда­
ют в его душе сотни желаний, надежд и проектов, и он
надеется осуществить их, когда, познакомившись с гер­
цогом Веймарским, получает от него приглашение пере­
ехать в Веймар. Герцогства Веймар и Эйзенах становят­
ся для него «как-никак поприщем, где можно проверить,
к лицу ли тебе историческая роль» 20 . Испробовав при­
дворную жизнь, он хочет теперь «испытать роль прави­
теля» 21 : и что же? Через полгода он министр. «Что за
удивительное дело — управлять этим миром, стараясь
хоть как-нибудь вымыть и привести в порядок этого по­
литического и нравственного грязнулю»22,— признается
он уже после первого знакомства с государственным ме­
ханизмом.
Однако он энергично принимается за дело. Чтобы
восстановить рудники в Ильменау, он начинает изучать
геологию; чтобы быть в состоянии читать ученикам худо­
жественного училища анатомию человека, он сам усерд­
но занимается сравнительной анатомией; та же практи­
ческая необходимость заставляет его обратиться к изу­
чению ботаники. Он занимается вопросами земледелия
и орошения лугов. Он неизменно присутствует при всех
стихийных бедствиях; после участия в тушении пожара
в какой-то отдаленной деревне, откуда он возвращает­
ся с опаленными бровями, он разрабатывает инструк­
цию по организации пожарного дела и добивается ее
повсеместного введения в герцогстве. Он приводит в по69


ФРАНЦ

МЕРИНГ

рядок запущенные податные дела, борется с пристрасти­
ем герцога к игре в солдатики и его неумеренной стра­
стью к охоте, старается сократить расходы на содержа­
ние двора, разоряющие народ. Он открыто говорит о
«проклятии, которое состоит в том, что мы высасываем
из страны ее костный мозг»23. Больше всего его беспо­
коит тяжелое положение крестьян. «Когда тли, что си­
дят на стеблях роз, насосутся, раздуются и позелене­
ют, тогда появляются муравьи, чтобы высосать из них
все отфильтрованные соки. Это продолжается непре­
рывно, и мы довели дело то того, что наверху за один
день пожирают больше, нежели могут добыть внизу»24.
Одной из социальных реформ, которые задумал провес­
ти Гете, была, между прочим, отмена десятины. И среди
всех этих занятий Гете чувствует себя настолько счаст­
ливым, что в конце 1778 года записывает в своем днев­
нике: «Груз дел весьма полезен для души; сбросив этот
гнет, она чувствует себя свободнее и восприимчивее к
наслаждению жизнью. Нет ничего более жалкого, не­
жели человек успокоившийся, не любящий трудиться:
самые прекрасные его способности становятся ему про­
тивны».
Но очень скоро Гете сталкивается с непреодолимыми
трудностями. Уже в 1779 году он жалуется: «Это бед­
ствие становится для меня постепенно таким буднич­
ным и привычным, как огонь в камине. Но я все же не
отступаю от своих идей и борюсь с неведомым анге­
лом, не жалея своих сил. Никому неведомо, каких тру­
дов мне это стоит и скольких противников мне прихо­
дится одолевать, чтобы добиться хоть чего-нибудь»25.
Все его усилия сделать из герцога Веймарского культур­
ного человека обречены на неудачу; после нескольких
лет воспитательной работы ему приходится признать:
«По существу, герцог обладает весьма узкими взгляда­
ми, и если он предпринимает что-либо смелое, то это
лишь минутный порыв; для проведения большого плана,
смелого во всех отношениях, ему не хватает последова­
тельности мыслей и настоящей выдержки»26. И с еще
большей горечью пишет он в письме к Шарлотте фон
Штейн от 10 марта 1781 года: «Меня уже больше не
удивляет, что князья обычно бывают сумасбродными,
тупыми и глупыми. Редко встретишь человека с такими
хорошими задатками, как герцог, мало кто имеет во70


НЕМЕЦКАЯ

ЛИТЕРАТУРА

круг себя столько разумных и хороших друзей, как он,
и все же дело почти не двигается с места; и не успеешь
оглянуться, как он уже готов выкинуть очередную ребя­
ческую глупость. И вот в чем самое большое зло: какова
бы ни была его склонность ко всему доброму и хороше­
му, но оно ему меньше по душе, нежели какая-нибудь
пошлость; просто удивительно, каким он может быть
разумным, сколько он в состоянии понять, как много
знает, и все же, как только ему захочется сделать чтолибо значительное, то это обязательно окажется какойнибудь бессмыслицей вроде измельчения восковых све­
чей. Отсюда видно, к сожалению, что природу свою не
переделаешь и что лягушка создана для воды, хотя она
и может провести некоторое время на суше».
В 1782 году расточительство герцога привело страну
на грань полного банкротства. Гете еще раз пытается
заделать брешь, и ему удается с большим трудом при­
вести в порядок государственные финансы. Но, потребо­
вав от герцога согласия на установление твердого годо­
вого бюджета, он вновь столкнулся с монаршим само­
мнением и понял наконец, что ему не удастся его побо­
роть. Прочитав известную статью Вольтера27 о прус­
ском короле Фридрихе, он пишет 5 июня 1784 года гос­
поже фон Штейн: «Эта книжечка произведет огромную
сенсацию, и я очень рад, что ты прочтешь ее; она напи­
сана так благородно и с таким блестящим юмором, как
лучшие его произведения. Он описывает короля Пруссии
так, как Светоний писал о скандальной жизни импера­
торов; и если бы только люди вообще были способны
прозреть и по-настоящему взглянуть на королей и кня­
зей, каким великолепным лекарством для глаз явились
бы эти страницы! Но их прочтут так, как обычно чита­
ют сатиры на женщин: прочтут, отложат в сторону и
вновь падут к их ногам». А 9 июля 1786 года он снова
пишет той же фон Штейн: «Я всегда говорю, что тот,
кто, не будучи государем, занимается делами управле­
ния, либо филистер, либо плут, либо глупец». Всего че­
рез несколько недель после этого меланхолического при­
знания Гете тайно бежал в Италию, так что ни герцог,
ни даже возлюбленная поэта не знали, куда он отпра­
вился.
Шарлотта фон Штейн восприняла бегство Гете как
бегство от нее. Она писала: «Как печально быть одной,
71


ФРАНЦ

ЛШРИНГ

жить наедине с собой; сердце, что так страстно билось,
ныне для меня закрылось; стал он холоден и нем, поза­
был меня совсем»28, и на его письма из Италии она от­
вечала очень неприветливо. Но из писем самого Гете
видно, что он все еще находился во власти ее чар и что
не от нее он бежал из Германии. Причину его добро­
вольного изгнания раскрывает условие, которое он по­
ставил герцогу, когда тот стал звать его обратно. Таким
условием было полное освобождение его от государст­
венных дел. Прав господин Френкель и в том, что если
Гете, так много сообщивший биографических сведений о
всех других периодах своей жизни, неизменно хранил
полное молчание о своем первом веймарском десятиле­
тии, то этого отнюдь нельзя объяснить его деликат­
ностью по отношению к Шарлотте фон Штейн. «Тут
действовали более глубоко скрытые мотивы. Он не хо­
тел поднять камень с могилы, где были погребены давно
вынашиваемые мечты, смелые надежды, горестные разо­
чарования». Действительно, Гете не хотел напоминать
ни себе, ни другим, что в нем произошел какой-то над­
лом, что утерянного уже ничем нельзя возместить и что
отныне он был обречен влачить лишь ущербное сущест­
вование.
Правда, в другом месте господин Френкель вновь го­
ворит о «золотом венце», якобы завоеванном Гете по
возвращении из Италии, и это заставляет нас ожидать
реплики со стороны филистеров-гетеанцев: «Стало быть,
все то прекрасное, что создано поэтом Гете в зрелые и
старческие годы, не стоит того, чего он достиг бы, если
бы ему удалось преобразовать герцогство Веймар?» На
это можно возразить, что и за то время, когда Гете бо­
ролся с герцогом за установление хотя бы мало-маль­
ски человеческих условий в Веймаре, он успел создать
ряд прекраснейших произведений и что уничтожение
барщины хотя бы только в одном уголке Германии, без­
условно, ценнее для человеческой культуры, чем гетевский «Генерал-гражданин»29, или его стихи, обращен­
ные к «ее величеству императрице Австрии», или, нако­
нец, его неудачная полемика против Ньютоновой тео­
рии цвета 30 . Впрочем, даже этот ответ означает слиш­
ком большую уступку умственно ограниченным людям.
Речь вовсе не идет об антитезе—-министр или поэт; дей­
ствительно, в более поздний период жизни Гете, выра72


НЕМЕЦКАЯ

ЛИТЕРАТУРА

жаясь словами Бюргера, «заурядный министр» слишком
часто заслонял собой «великого художника». Важен
лишь вопрос, была ли чисто эстетическая культура, за­
ботой о которой Гете ограничился после возвращения
из Италии, истинной целью его жизни или же это огра­
ничение было результатом мучительнейших испытаний,
показавших ему невозможность добиться того, к чему
он так горячо стремился в расцвете своих сил, а имен­
но— быть цельным человеком, живущим в своем наро­
де и идущим вместе с народом.
Ответ на этот вопрос дают письма Гете к Шарлотте
фон Штейн, в них мы видим его на распутье, мы видим,
как он лишь медленно отступал шаг за шагом, пока не
избрал — или, вернее, вынужден был избрать — свой пе­
чальный удел. При этом он сам ничего не теряет от сво­
его величия, ибо все то, что в его последующей жизни
кажется нам отталкивающим и неприятным, сразу же
смягчается, стоит нам только понять, что это всего лишь
вздохи и стенания прикованного Прометея. Но подобное
понимание писем Гете наносит сокрушительный удар
тем, кто до небес превозносит чисто эстетическую куль­
туру, под личиной которой всегда пытается скрыться
любая реакционная чепуха. И не случайно безусловное
и безоговорочное преклонение перед Гете всегда соче­
тается с невероятнейшим равнодушием по отношению к
национальной жизни и ее нуждам, к политическим и со­
циальным проблемам современности.
Мы знаем, на это у наших обывателей уже готов от­
вет: «Ну конечно, будь Гете политическим или, того луч­
ше, революционным поэтом, тогда вы считали бы его
своим». Нет смысла оспаривать эту болтовню, здесь
уместно лишь напомнить кое-что из истории. Многое из
того, к чему Гете, будучи веймарским министром, без­
успешно стремился, осуществил барон Штейн31, министр
Пруссии. И это не потому, что он был более гениальным
человеком и большим революционером, чем Гете, а по­
тому, что он, будучи значительно моложе Гете, имел
своей доброй наставницей битву при Йене 32 . Штейн не
был ни демократом, ни даже либералом, он был полон
средневековых причуд, и Гете во многих отношениях
превосходил его широтой и свободой мысли; в том вздо­
ре, который они оба писали о французской революции,
трудно отдать кому-нибудь из них пальму первенства.
73


ФРАНЦ

МЕРИНГ

В июле 1815 года они вместе путешествовали по Рейну,
причем Гете был гостем Штейна; по свидетельству Арндта 33 , Штейн отбросил свои грубоватые манеры и про­
являл на этот раз такую любезность, какой он никогда
не оказывал министрам маленьких государств и почи­
тателям Наполеона, каким был Гете; для Штейна Гете
был лишь человеком, которым может гордиться немец­
кий народ, и Штейн потихоньку шептал сопровождаю­
щим его лицам: «Только никаких разговоров о полити­
ке, этого он не любит; мы, конечно, этого не одобряем,
но он слишком велик». Гете же выразил свою благодар­
ность за оказанное ему гостеприимство следующими
словами: «Доверие Ваше открыло мне новую сторону
жизни и познания, оно помогло мне яснее увидеть окру­
жающий нас нравственный и политический мир, а также
получить более полное представление о реке и ее бере­
гах, тем более что прекрасные минуты, которые мне
посчастливилось провести с Вами, явились предвестни­
ками столь важного события»34. Речь шла о командор­
ском кресте императорского и королевского ордена Лео­
польда, полученном в Веймаре «вместе с почетной гра­
мотой его светлости князя Меттерниха», того самого
Меттерниха35, который во всех национальных вопросах
был злейшим врагом Штейна.
Мы видим здесь настоящего человека рядом с при­
дворной куклой, и нам становится понятно, чего мо­
жет добиться даже полный старомодных предрассудков
потомок рыцарей, участвуя в жизни нации, и как много
теряет даже величайший гений, отказавшийся от этого
участия.
Конечно, это не смутит жрецов гетевского культа.
Само их существование лучше всего доказывает одно­
бокость чисто эстетической культуры, и эта однобокость,
ставшая их натурой, заставляет их бояться исторической
правды о Гете, как кроты боятся дневного света.
«ЭГМОНТ» ГЕТЕ
Драма — это высочайшая вершина
поэтического
искусства, и все же поэзия шире драмы. Подмостки те­
атра— целый мир, но ими не исчерпывается мир поэзии.
Что представляли собой Софокл и Шекспир, чем были
74


НЕМЕЦКАЯ

ЛИТЕРАТУРА

наши немецкие писатели Лессинг, Шиллер, Клейст',
Геббель 2 и Анценгрубер3,— это можно узнать и по до­
стоинству оценить в театре, и только в театре. Все пре­
красное, что они создали в литературе не для сцены, яв­
ляется лишь второстепенным. И тем не менее как раз
в отношении самого гениального и великого нашего пи­
сателя-классика эта мерка неприменима. На протяже­
нии всей своей жизни Гете усердно занимался драма­
тургией, но главная ценность того, что он создал, лежит
вне ее. И хотя то его творение, в котором он охватил
весь мир, написано в драматической форме, оно не яв­
ляется драмой в том смысле, что лишь в сценической
постановке раскрываются все его поэтические красоты.
Наоборот! Кому довелось видеть «Фауста», пусть даже
в самом лучшем исполнении, тот, конечно, испытал ра­
зочарование, замечая, как сильно тускнеет на сцене
сверкание тончайших и нежнейших оттенков мысли в
этом бессмертном произведении.
Что же касается других драм Гете, то они не могут
равняться с вершинами его лирики и эпоса. «Ифигения
в Тавриде» и в еще большей мере «Торквато Тассо»4
или, наконец, «Побочная дочь» — это продукция класси­
цизма вроде тех мраморных антиков, о которых они на­
помнили Генриху Гейне и «которые столь же совершен­
ны, столь же прекрасны, и спокойны, и будто полны
грустного сознания, что их неподвижная холодность от­
деляет их от нашей сегодняшней, полной тепла и дви­
жения жизни; что они не могут страдать и радоваться
вместе с нами, что они не люди, а жалкие создания с
чертами бога и безжизненного камня» 5 .
Итак, если великое имя Гете должно было значить­
ся в репертуаре Свободной народной сцены — а в этом
не могло быть сомнения! — то оставался лишь выбор
между «Гецем»6 и «Эгмонтом». Против «Геца» имелось
немало возражений. Хотя гений совсем еще юного поэта
ярко искрится во многих сиенах этого драматизирован­
ного рыцарского романа, однако при всем ее культурноисторическом значении художественные достоинства
этой драмы невелики. Еще Лессинг писал об авторе
«Геца»: «Он набивает кишки песком и продает их, вы­
давая за веревки. Кто? Да тот поэт, что изображает
жизнь человека в диалогах и хочет, чтобы это называли
драмой» 7 . Но самое главное, в «Геце» Гете слишком уж
75


ФРАНЦ

МЕРИНГ

грешит против истории. Как бы вольно ни обращался
драматург с историческими фактами, но в силу давнего
закона искусства исторические характеры должны быть
для него святы. Однако в образе рыцаря с железной
рукой поэт прославил как «одного из благороднейших
немцев» подлого разбойника с большой дороги, чье
имя вошло в исторические летописи главным образом
вследствие того, что он предал крестьян в эпоху Кре­
стьянской войны. Гете пожелал «спасти память честного
человека» 8 и ради этого вероломного юнкера издевался
над горожанами и крестьянами9. Но все это вещи, с ко­
торыми в наше время уже невозможно мириться, не в
силу тенденции, а из художественных соображений. Та­
ким образом, комитет остановил свой выбор на «Эгмон­
те» 10.
Несомненно, однако, что и образ Эгмонта у Гете отли­
чается от исторически достоверного, а тот в свою оче­
редь вовсе не был народным героем хотя бы даже в бур­
жуазном смысле этого слова. Богиня свободы, которая
является гетевскому герою во сне накануне казни в об­
разе его возлюбленной, отнюдь не была «свободой, что
нам мнится»11. Коренные изменения в экономике XVI ве­
ка и вызванные ими великие географические открытия
этой эпохи переместили мировую торговлю с берегов
Средиземного моря на побережье Атлантического океа­
на; на европейском материке буржуазно-капиталисти­
ческий строй впервые поднял свое победоносное знамя
в Нидерландах. Отпадение этой страны от испанского
владычества означало революционную эмансипацию бо­
гатой республики городов от габсбургско-папистской
мировой монархии средневековья, эмансипацию, вызван­
ную исключительно экономическими причинами, хотя
они внешне и проявились в идеологической форме рели­
гиозной войны между протестантством и католицизмом.
Для доказательства того, что протестантство само по
себе отнюдь не является революционным, а католи­
цизм— реакционным, достаточно указать на родину про­
тестантства— Германию, где оно, превратившись вслед­
ствие экономического распада этой страны в раболеп­
ную и отупляющую догму, пало так низко, как никогда
не падал католицизм в его худшие времена. И лишь
экономическому подъему и быстрому расцвету нидер­
ландских городов, все жизненные интересы которых
7G


НЕМЕЦКАЯ

ЛИТЕРАТУРА

противостояли феодально-средневековой папистской ми­
ровой державе, обязано протестантство тем, что оно ста­
ло здесь самой революционной силой столетия,—силой,
в конечном счете столь же ненавистной Эгмонтам, как
и Альбам 12.
Ибо Эгмонт как историческое лицо не стоял во гла­
ве тогдашнего революционного класса —голландской
буржуазии; он отнюдь не был революционным героем.
Он принадлежал, скорее, к верхушке феодального дво­
рянства Нидерландов, которое, также являясь объектом
эксплуатации — хотя и имело немало общих интересов
с нидерландской буржуазией, интересов, враждебных
испанским властителям,— с другой стороны, как соучаст­
ник эксплуатации, было еще теснее связано общностью
интересов с испанскими поработителями в их борьбе
против нидерландских городов. Поэтому позиция Эгмон­
та во всемирно-исторической освободительной борьбе
Нидерландов была шаткой, ненадежной, двусмысленной.
Конечно, он предпочел бы быть феодалом божьей ми­
лостью, нежели испанским вассалом, но все же ему го­
раздо больше улыбалось быть вассалом Испании, чем
гражданином республики городов. В столкновении его
классовых интересов эксплуататор перевешивал в нем
эксплуатируемого. Эгмонт не стал протестантом, а
остался католиком, все время стараясь не порывать с
испанским двором. Несчастьем для него было лишь то,
что этот двор в своем деспотизме не только хотел рас­
поряжаться всей его рукой, но и не оставлял ему даже
мизинца.
Об этом очень метко говорит Шиллер в одном мало­
известном историческом сочинении: «Вскоре после со­
здания Союза гезов в провинциях разразилось иконо­
борство. Чтобы восстановить спокойствие, штатгальте­
ры поспешили из Брюсселя в свои округа. Здесь Эгмонт
выделялся среди других своим служебным рвением.
В Артуа во Фландрии он приказал казнить многих мя­
тежников и тем усмирил протестантов. Но даже эта
огромная услуга была впоследствии истолкована как
государственная измена, поскольку он сделал протес­
тантам некоторые незначительные уступки, не имея воз­
можности отказать им и подкрепить отказ силой» 13. Вот
каков в действительности «государственный изменник»,
или, как его понимают другие, «герой освободительной
77


ФРАНЦ

МЕРИНГ

борьбы» Эгмонт. Его шаткая и двойственная политика,
кстати сказать, гораздо больше склонявшаяся на сто­
рону деспотов, чем на сторону народа, стала для него
гибельной, и гибель пришла именно со стороны деспо­
тического режима, который всегда требует безраздель­
ного подчинения, а в неполном повиновении готов ви­
деть полную измену. Испанский король Филипп 14, одер­
жимый обычной у деспотов наивной, но совершенно не­
искоренимой иллюзией, будто устранение так называе­
мых «вождей» сразу же приведет к подавлению всего
бюргерско-протестантского мятежа, направил в Брюс­
сель своего палача Альбу с войском. Некоторые из
«вождей», например принц Оранский 15, вовремя почуя­
ли опасность и поспешили скрыться. Эгмонт же оста­
вался глух к предостережениям принца Оранского и
рассчитывал на то, что, подавив бунтовщиков, он заслу­
жит благодарность испанцев. Но, по всей вероятности,
главной причиной, побудившей его остаться, было то,
что он, как и все крупные феодалы XVI века, привык
вести расточительную, блестящую жизнь и был кругом
запутан в долгах. Побег лишил бы его всех должностей,
доходов и имений и, конечно, не позволил бы ему обес­
печить в изгнании своей супруге, баварской принцессе,
и своим одиннадцати детям «приличествующее их поло­
жению» существование. Таким образом, он попал в руки
Альбы, который немедленно арестовал его и графа Гор­
на 16. После возмутительной и наглой комедии так на­
зываемого суда они были обезглавлены 5 июня
1568 года.
Совершенно ясно, что Эгмонт как реальное истори­
ческое лицо не был трагическим героем и что Гете дол­
жен был создать другого Эгмонта, если он хотел сделать
его героем трагедии. Он так и поступил, и притом он вы­
полнил это гораздо удачнее и значительно приличнее,
чем при идеализации Геца, этого разбойника с большой
дороги. Более того, следует признать, что Гете гораздо
правильнее понимает истинный смысл тогдашней борь­
бы, нежели католические или протестантские историки
наших дней. И это вполне в духе исторически достовер­
ного Эгмонта, когда мы слышим, как гетевский герой
в шумной уличной сцене второго акта усмиряет строп­
тивых горожан: «Что до вас, граждане, то сохраняйте
спокойствие, сдерживайте себя и других, вы и так на
7S


НЕМЕЦКАЯ

ЛИТЕРАТУРА

худом счету. Не раздражайте короля еще сильней, ведь
сила на его стороне. Каждый порядочный нидерландец,
если он честно и усердно трудится, пользуется всюду
той мерой свободы, которая ему нужна... Не поддавай­
тесь пришлым проповедникам и не думайте, будто мя­
тежом можно укрепить свои права! Сидите по домам,
не позволяйте людям толпиться на улицах!» С исключи­
тельным мастерством дана также историческая ситуа­
ция в разговоре между Альбой и Эгмонтом; мы приве­
дем здесь хотя бы небольшой отрывок из него.
«Аль б а. Бездейственно взирать на большое зло,
льстить себя надеждами, полагаться на время, иной раз
даже вмешаться в драку и отвесить несколько звонких
оплеух, как в масленичном фарсе, лишь бы поверили,
что ты что-то делаешь, хоть по правде не делаешь ни­
чего,— разве все это не вызывает подозрения, что ты
смотришь на смуту с удовольствием и если не подстре­
каешь к ней, то тайно ее поддерживаешь?
Э г м о н т . Не всякое намерение очевидно, иное людь­
ми толкуется превратно. Ведь приходится же слышать
со всех сторон, будто намерение короля не в том, чтобы
править провинциями по ясным, общим для всех зако­
нам, укреплять величие веры, даровать народу всеоб­
щий мир и благоденствие, а в том, чтобы всецело по­
работить его, лишить стародавних прав, захватить его
достояние и ограничить славные вольности дворян, ра­
ди которых дворянин только и служит ему душой и те­
лом, жертвуя своей жизнью. Религия, как всюду теперь
говорят, только роскошная завеса, за которой тем лег­
че готовить любые козни. Народ стоит на коленях, он
молится вытканным на ней священным образам, а по­
зади завесы притаился птицелов, подстерегая свою
жертву.
А л ь б а . И это я слышу от тебя?
Э г м о н т . Это не мои слова. Это то, о чем громо­
гласно то здесь, то там говорят знатные и бедные, ум­
ные и дураки, что повторяется повсюду... Но столь же
естественно желание граждан, чтобы ими правил тот,
кто родился и вырос среди них, кто смотрит на правду
и кривду, как они, в ком они видят брата.
А л ь б а . И все-таки дворяне когда-то произвели с
этими своими братьями далеко не справедливый раздел.
Э г м о н т . С тех пор прошли века, и это уже не
79


ФРАНЦ МЕРИНГ

возбуждает зависти. Но если сейчас без всякой нужды
будут присланы новые люди, которые вторично захотят
обогатиться за счет народа, если народ станет смотреть
на себя как на жертву жестокой, наглой, беспощадной
корысти, это вызовет волнения, которые едва ли утихнут
сами собой».
В этом небольшом отрывке ясно выражен экономи­
ческий характер мнимой религиозной войны. Здесь вид­
но также, что Гете отнюдь не старается представить
своего героя благороднейшим и достойнейшим челове­
ком, сделать из него выдающуюся личность. Альба с
неотразимой силой, язвительно и метко поражает самые
больные места Эгмонта, который в своих ответах не
может подняться выше того, чем он был на самом деле,
а именно типичным феодалом. Правда, он говорит не
как настоящий Эгмонт — феодал XVI века, который в
результате экономического развития удерживает свое
давно уже ставшее ненадежным положение в обществе
только с помощью лицемерия, половинчатых и двуруш­
нических поступков, а, скажем, как феодал XIII века,
сохранивший еще веру в свои права, чувствующий еще
какую-то связь с местными крестьянами. С беззаботным
хладнокровием отбрасывает он возникающие порой
сомнения в справедливости своих феодальных наслед­
ственных привилегий и «благородных прав» дворянства:
несправедливость свершилась так давно, что теперь не
стоит об этом и вспоминать.
Очевидно, такого же мнения придерживался и Шил­
лер, назвавший в своей знаменитой рецензии на «Эг­
монта» героя драмы «характером лучших рыцарских
времен». Шиллер говорит о нем: «Исторический Эг­
монт— отнюдь не великий характер, таким не является
он и в трагедии. Здесь это благородный, жизнерадост­
ный, открытый человек, всем друг, полный легкомыс­
ленной самоуверенности и доверия к другим, свободный
и смелый духом, словно ему принадлежит весь мир, где
надо — мужественный и бесстрашный, при этом велико­
душный, милый, мягкий характер лучших рыцарских
времен, широкая натура и немножко самохвал, чувст­
венный и влюбленный, веселый человек, любящий
жизнь,— все эти качества слиты в живом, человечном,
насквозь правдивом индивидуальном образе, ничем,
действительно ничем не обязанном прикрашивающему
80


НЕМЕЦКАЯ

ЛИТЕРАТУРА

искусству. ...Он патриот, которому, однако, всеобщее
бедствие не мешает наслаждаться жизнью; он влюблен,
но оттого не меньше любит поесть и выпить. Он често­
любив, он стремится к великой цели, но честолюбие не
мешает ему срывать всякий цветок, встречаемый на
пути, не мешает по ночам пробираться к возлюбленной,
не стоит ему бессонных ночей. С безумной отвагой рис­
кует он своей жизнью под Сен-Кантеном и Гравелином,
но чуть не плачет, когда приходится расстаться со столь
привычным ему легким и сладостным существованием...
Не необыкновенностью должен нас волновать этот ха­
рактер, а своей прекрасной человечностью; мы должны
полюбить его, а не изумляться ему»1Т. Это правильно
замечено и не менее прекрасно высказано. Но, по на­
шему мнению, Шиллер чересчур сурово судит о Гете,
когда упрекает поэта за то, что он, вопреки историче­
ской достоверности, дает своему герою слишком много
«человеческих слабостей», чтобы низвести его до нас,
и порицает Гете за то, что он, вопреки исторической
достоверности, «отнимает у своего героя жену и детей»
и «лишает нас трогательного образа отца и любящего
супруга, чтобы представить взамен самого заурядного
любовника, разбивающего сердце милой девушки, кото­
рая никогда не будет им обладать и никогда не пережи­
вет его утраты. Мало того, он не может завоевать ее
сердце, не разрушив ее прежней любви, которая могла
бы стать счастливой, и — впрочем, без злого умысла —
делает несчастными два существа лишь ради того, что­
бы смыть морщины раздумья со своего чела». Тут уж
добрый Шиллер чересчур впадает в морализирующее
Филистерство. Если даже допустить, что отношения
Эгмонта и Клерхен 18 крайне безнравственны с точки
зрения буржуазной морали, что меланхолический фили­
стер Бракенбург заслуживает всяческого сочувствия, то
все же Клерхен предстает перед нами как один из тех
чудесных женских образов, которые могло создать толь­
ко мастерское перо Гете, а благодаря именно «человеч­
ности образов» к трагедии сохраняется интерес до на­
ших дней. Боюсь, что этот интерес давно бы уже угас,
если бы в центре своей драмы Гете поставил благовер­
ную Эгмонта — баварскую принцессу, дрожащую за
«приличествующее им положение», обеспечение себя са­
мой и своих одиннадцати детей.
81


ФРАНЦ

МЕРИНГ

В остальном Шиллер прав, когда он с похвалой от­
мечает, что другие персонажи драмы прекрасно обри­
сованы немногими скупыми чертами, что одна-единственная сцена дает нам представление о хитром, немно­
гословном, все анализирующем и всего боящемся прин­
це Оранском. Только похвала, с которой Шиллер от­
зывается о народных сценах, представляется нам не
вполне оправданной или, вернее, требующей известного
дополнения. Он говорит: «Мало того, что мы видим,
как живут и действуют эти люди, мы сами живем среди
них, они наши старые знакомые. С одной стороны, весе­
лая общительность, гостеприимство, словоохотливость,
бахвальство этого народа, республиканский дух, вски­
пающий при малейшем новшестве и зачастую так же
быстро вновь оседающий на мели; с другой стороны,
бремя, отягощающее этот народ, от новых епископских
митр до французских псалмов, которые ему запрещено
распевать,— ничто не забыто, все представлено с вели­
чайшей естественностью и правдивостью» 19. Вероятно,
Гете это так именно и понимал, но что касается «ба­
хвальства» или «шаткости республиканского духа», то
тут дело обстоит иначе: ведь именно эти мирные порт­
ные и перчаточники были героями славной освободи­
тельной борьбы Нидерландов, а вовсе не Эгмонты и не
Оранские.
Композиционное построение трагедии Шиллер также
сумел оценить с должной строгостью. Он пишет: «Здесь
нет выдающегося происшествия, господствующей стра­
сти, никакой интриги, никакого драматического плана —
ничего в этом роде: просто вереница отдельных действий
и картин, почти ничем не объединенных, кроме харак­
тера, с которым все они связаны. Единство этой пьесы
заключается, таким образом, не в положениях, не в ка­
кой-либо одной страсти, но в человеке»20. В этих словах
раскрыт главнейший недостаток этой драмы как произ­
ведения для театра. Причина этой слабости в значи­
тельной мере состоит в том, что Гете работал над «Эг­
монтом» эпизодически в течение долгих десяти лет — с
осени 1775-го до лета 1785 года. Да и различный харак­
тер звучания отдельных частей указывает на то, что
работа над драмой охватывает весь период от раннего
творчества до начала увлечения классицизмом. В на­
родных сценах, в разбросанных тут и там песенках
82


НЕМЕЦКАЯ ЛИТЕРАТУРА

больше чувствуется свежее дыхание юных творческих
сил, чем в надуманной и справедливо осужденной Шил­
лером сцене сна и видения; да и вообще в заключитель­
ных сценах драмы сочная проза нередко даже уступает
место ямбу. Достаточно разбить последний монолог
Бракенбурга21 на строчки — и вот стихи уже готовы:
Покинули меня! Вот я стою один!
Она со мною делит страшный яд
И гонит прочь! Да, гонит от себя!
Манит меня и снова в жизнь толкает!
О Эгмонт, как бесценен жребий твой!
Идет вперед.
Она тебе врага небес откроет.
Идти ль за ней, чтоб вновь стоять поодаль?
Перенести огонь
Неугасимой ревности туда?
Нет, для меня нет места на земле,
Но ад и небо мне равно пророчат муки!

Но довольно этих разъяснений. Как бы то ни было,
гетевский «Эгмонт» — произведение великого писателя,
и оно выдержало испытание целым столетием. Правда,
не без ущерба для себя. Но разве это так важно? Вол­
ны времени смывают все ложное, и люди воздают дань
уважения тому, что остается нетленным в веках.

ГЕНРИХ ФОН КЛЕЙСТ
Молодой Лессинг в свойственной ему боевой и за­
дорной манере осыпает насмешками хныканье по поводу
«несчастных поэтов». По его мнению, поэты, которых
сделала несчастными, так сказать, сама природа, как
она делает людей слепыми, не могут быть причислены
к этой категории, потому что они были бы несчастными,
даже если бы не сделались поэтами. Других сделали
несчастными их плохие качества, поэтому и на них
следует смотреть не как на несчастных поэтов, а как на
преступников или глупцов. Несчастными поэтами мож­
но, думает Лессинг, назвать только тех, которым поме­
шало стать счастливыми либо безобидное занятие
поэтическим искусством, либо слишком серьезное заня­
тие им, которое обыкновенно делает нас неспособными
83


ФРАНЦ МЕРИНГ

ко всем другим делам. А число таких поэтов весьма не­
велико.
Принадлежит ли к этому маленькому числу Генрих
фон Клейст, столетие со дня смерти которого приходит­
ся на 21 ноября текущего 1911 года, является еще
вопросом. Он достаточно болел и телом и душой;
жизнь его не без основания названа была ужасающей
историей болезни. Богата она также поступками и
ошибками, в свете которых Клейст является если и не
преступником, то непонятным глупцом. В последнем
счете именно слишком серьезное занятие поэтическим
искусством сделало его неспособным ко всем другим
делам, дало ему в удел скорбную жизнь и печальный
конец, и полной правдой звучат слова, которые посвя­
тил ему в дни собственной тяжкой нужды великий со­
перник в борьбе за венок драматической славы—• Геббель:
Поэт и человек, каких дотоле
Века с собой не часто приносили,—•
Он лишь немногим уступил бы в силе,
Но никому в безмерно тяжкой доле.

Это несчастье осталось верно и мертвому Клейсту.
Точно так же, как он, прирожденный драматург, при
жизни своей — беспримерный случай во всей истории —
не видел ни одной своей драмы иа сцене, так и после
его смерти эти драмы не могли завоевать сцену, за
исключением «Кетхен из Гейльброна», самой слабой из
них, которая в прошлом столетии часто в форме, изуве­
ченной невежественными руками, стала любимой пье­
сой в особенности дамского мира. «Разбитый кувшин»,
«Битва Германа», «Принц Фридрих Гомбургский» тоже
иногда удостаиваются постановки, а недавно даже два
берлинских театра к столетию со дня смерти поэта взя­
ли на себя смелость поставить «Пентесилею». Однако
ни одна из этих драм не получила гражданства как
прочное достояние театра, и худшая доля досталась
«Принцу Гомбургскому», который в дни парадных тор­
жеств ставится для вящей славы того самого двора, что
хладнокровно осудил поэта на голодную жизнь.
Только в одном отношении Клейст мог бы считать
себя счастливым, если бы дожил до наших времен: ли­
тература, посвященная его жизни и сочинениям, раз­
растается в колоссальных размерах. Его имя окружено
84


НЕМЕЦКАЯ

ЛИТЕРАТУРА

такой книжной славой, что он мог бы, если бы его че­
столюбие было направлено в эту сторону, гордиться. Он
нашел бесчисленный ряд биографов и издателей: от
Тика1 и Бюлова 2 , Коберштейна3 и Кепке 4 , Трейчке5 и
Вильбрандта6 до Брама 7 и Эриха Шмидта 8 . В этой ли­
тературе много добросовестных и основательных работ,
но в основном и главном результат не находится в со­
ответствии с огромной затратой труда. Многие слухи,
распространяемые о Клейсте, теперь выяснены, и среди
них подверглись уничтожающей критике и некоторые
верноподданнические легенды. Оказалось пустой выдум­
кой и то, что королева Луиза 9 давала поэту ежегодное
пособие в размере шестидесяти луидоров, и то, что ко­
роль Фридрих Вильгельм III 10 незадолго до смерти
Клейста обещал ему предоставить службу и предложил
на выбор либо место королевского адъютанта, либо
командование ротой. Обе легенды издавна уже носили
на себе печать комической нелепости, но при сущест­
вующих условиях можно поставить в заслугу буржуаз­
ным историкам литературы, что они категорически от­
вергли эти легенды. Несмотря, однако, на всю эту ста­
рательную работу, многие загадки, которыми так обиль­
на жизнь Клейста, не получили еще своего разрешения.
При всех попытках объяснить их так или иначе они в
конце концов подтверждают мнение Гете, который счи­
тал Клейста богато одаренным от природы, но страдаю­
щим неизлечимой болезнью человеком.
Эта болезненная черта характеризует не только
жизнь Клейста, но и его произведения. Навязчивая
идея самоубийства вдвоем занимала его неоднократно,
и он постоянно возвращается к ней. Если, может быть,
и неверно предание, что в течение одного из тех неиз­
вестных периодов своей жизни, когда он совершенно
исчезает из поля нашего зрения, он сидел в доме для
умалишенных, то многое в его действиях вызывает по­
дозрение, что он временами страдал припадками психи­
ческого расстройства. Вот почему среди его более круп­
ных поэтических произведений вряд ли есть хотя бы од­
но, не страдающее от болезненных причуд, от фантасти­
ческих крайностей, которые даже самому расположен­
ному читателю значительно отравляют наслаждение: то
герой действует и страдает, как лунатик, то героиня
спасается от пожара при помощи ниспосланного небом
S3


ФРАНЦ

МЕРИНГ

херувима, то женщина, к смертному одру которой нас
приводит поэт, вдруг воскресает, как цыганка-гадаль­
щица. Совершенно свободен от этого «изъяна его духа»,
как говорил сам Клейст в светлые промежутки, только
«Разбитый кувшин».
Со всем этим приходится у Клейста раз навсегда
примириться. То, что при этом теряет поэт, выигрывает
человек, создавший все же так много прекрасных тво­
рений, несмотря на болезненные черты его психики, че­
рез посредство которой, говоря словами Лессинга, при­
рода сделала его несчастным. Эта точка зрения не
поддается психологической оценке и не подлежит даль­
нейшему рассмотрению. Зато другая точка зрения, ко­
торая дает возможность заглянуть поглубже в сущность
характера Клейста и объяснить его несчастную судьбу
как поэта, почти никогда не упоминается его биографа­
ми и издателями. Насколько мне известно, ее бегло кос­
нулся однажды только Трейчке, да и то не в статье о
Клейсте, а в случайной рецензии, в которой он —тоже
в совершенно случайной связи — говорит, что Клейст
до конца дней своих остался прусским офицером старой
школы.
Разумеется, остался. Что Клейст, как отпрыск бед­
ной офицерской семьи, уже очень молодым человеком
после весьма недостаточного школьного образования —
настолько, что великий мастер языка никогда не мог
преодолеть всех трудностей грамматики,— записан был
в офицерский корпус фридриховской армии, понятно
само собой. Он проделал трагикомические рейнские по­
ходы против французской революции без всякого воин­
ственного энтузиазма. Своей сестре Ульрике, которая в
течение всей его жизни оставалась готовым на все
жертвы верным другом его, он писал в 1796 году:
«Пусть только господь пошлет нам мир, чтобы мы мог­
ли заплатить человеколюбивыми делами за то время,
которое мы здесь так безнравственно убиваем».
После Базельского мира "' Клейст в том же году вер­
нулся в потсдамский гарнизон, где он, как и за сорок
лет перед этим его старший однофамилец Эвальд
Клейст12, поэт «весны», значительно менее одаренный,
чем он, но тоже болевший периодической «меланхоли­
ей», невыносимо страдал от грубого и невежественного
поведения своих товарищей. В 1799 году он предпочел
86


НЕМЕЦКАЯ

ЛИТЕРАТУРА

снять мундир и двадцати двух лет поступил в универ­
ситет своего родного города Франкфурта-на-Одере.
Однако очень скоро стало ясно, что Клейст при его
недостаточной подготовке не станет светилом науки. Он
начал тогда свою скитальческую жизнь сперва в южной
Германии, затем в Швейцарии и Франции,— жизнь, ко­
торая, вновь и вновь перемежаясь духовными и физи­
ческими страданиями, разбудила в нем поэта. В свойст­
венном ему порыве экзальтации он хотел одним взма­
хом сорвать венок с головы Гете, создать драму, кото­
рая соединила бы величие греков и Шекспира и по
окончании этого совершенного произведения умереть.
Своим героем он выбрал вождя норманнов Гискара.
Несколько лет старался он овладеть этим сюжетом, по­
ка 3 октября 1803 года не написал своей сестре следую­
щие потрясающие слова: «Небеса знают, моя дорогая
Ульрика (и я готов умереть, если это не самая настоя­
щая правда), как охотно я отдал бы за каждую букву
письма, которое начиналось бы так: «Моя трагедия го­
това», каплю крови моего сердца. Но ты знаешь, кто,
согласно пословице, больше делает, чем он может. Я по­
тратил пятьсот дней подряд, включая сюда и большин­
ство ночей, на попытку прибавить к завоеванным уже
нашей семьей венкам еще один новый венок. А теперь
наша святая покровительница говорит мне: довольно!
Поцелуями отирает она пот с моего чела и утешает ме­
ня: если бы каждый из ее дорогих сыновей сделал так
много, то нашему имени нашлось бы место среди звезд.
А пока хватит... Я отступаю перед тем, которого еще
нет, и склоняюсь за тысячу лет перед его духом... Мои
полуталанты дали мне ад — небо дарит человеку полно­
весный талант или ничего». В минуту пагубного отчая­
ния Клейст сжег тогда рукопись драмы. Сохранились
только первые пятьсот стихов, могучий торс, после зна­
комства с которыми мы прекрасно понимаем, почему
старик Виланд, которому Клейст читал отдельные сце­
ны своей драмы, мог с восторгом воскликнуть, что
Клейст призван заполнить оставленный Шиллером и
Гете пробел в нашей драматической литературе; если
бы, сказал он, гении Эсхила, Софокла и Шекспира со­
единились, чтобы создать трагедию, то она была бы
именно тем, чем является «Гискар» Клейста, если толь87


ФРАНЦ

МЕРИНГ

ко целое соответствует сценам, с которыми познако­
мился Виланд.
Клейст искал тогда смерти под французскими зна­
менами. Он уехал в Булонь, где Бонапарт снаряжал
большую экспедицию в Англию. Из Сент-Омера Клейст
послал сестре прощальный привет: «То, что я тебе на­
пишу, может быть, будет стоить тебе жизни, но я дол­
жен, должен, должен сделать это. В Париже я опять
перечитал свое произведение, отверг его и сжег. Теперь
все кончено. Небо отказывает мне в слове, величайшем
из земных благ. Как ребенок, я бросаю ему вслед и все
остальные блага. Я не могу быть теперь достойным тво­
ей дружбы, а я не могу жить без этой дружбы и иду
навстречу смерти. Будь покойна, благородная, я умру
прекрасной смертью воина. Я покинул столицу этой
страны, я отправился к ее северному берегу, я поступлю
на службу в французскую армию, которая скоро пере­
правится в Англию. Гибель наша сторожит нас на море.
Меня радует перспектива такой безграничной могилы».
Но когда он, без паспорта, направился пешком и при­
близился к стоянкам французской армии, то оказалось,
что ему грозит позорная смерть — смерть шпиона. Это
его ужаснуло, и он вернулся назад. В Париже он об­
ратился к прусскому посланнику с просьбой о выдаче
ему паспорта, но получил его только с направлением в
Потсдам, куда он и прибыл в июне 1804 года, после то­
го как на обратном пути перенес в Майнце смертель­
ную болезнь, которая, как думают, спасла его от полно­
го психического расстройства.
Его семья употребила все старания, чтобы убедить
совершенно разбитого человека поступить на государст­
венную службу. Он получил место в палате государст­
венных имуществ в Кенигсберге, после того как гене­
рал-адъютант короля, нелепый и насквозь прокуренный
Кекериц, сделал ему серьезное предостережение насчет
«виршеплетства», а сестра, пожертвовавшая ради него
большей частью своего состояния, взяла у него в более
достойной форме обещание остаться на государственной службе. Но в нем уже пробудился поэт и требовал
своего неотчуждаемого права. Не доверяя теперь собст­
венным силам, Клейст взялся сначала за переводы с
французского, переводил басни Лафонтена 13, перерабо­
тал фривольный фарс Мольера, придав ему торжествен­
на


НЕМЕЦКАЯ

ЛИТЕРАТУРА

ный, мистически-религиозный фон. Еще более странно
было, что он выбрал античный легендарный сюжет,
чтобы вложить в него всю скорбь и блеск своей души.
Судьба царицы амазонок, Пентесилеи, которая в лице
Ахилла хочет преклонить к своим ногам прекраснейше­
го из мужей и после короткого объяснения страстно
впивается зубами в трепещущее тело убитого возлюб­
ленного, должна была для него воплотить в чувствен­
ных образах его собственную судьбу, его борьбу за со­
вершенное художественное процветание и его страшное
падение с высоты. Он сам всегда считал «Пентесилею»,
которая вследствие недостатка действия едва заслужи­
вает названия драмы и в действительности поражает
только местами удивительным блеском языка, своим
лучшим произведением, что опять-таки объясняется
только «изъяном его духа». Попытка поставить «Пенте­
силею» на сцене всегда останется только театральным
экспериментом, даже если бы тот или другой крупный
театр считал, что это лучший способ почтить день сто­
летия со времени смерти поэта.
Тогда же, наряду с «Пентесилеей», Клейст написал
и «Разбитый кувшин». Сюжет для последнего дала гра­
вюра, которую Клейст видел за несколько лет перед
этим в Швейцарии. В этом маленьком шедевре, который
страдает только некоторыми длиннотами, Клейст обеи­
ми ногами стоит на твердой земле. В то же время он
обращается к новелле, которая обещала ему богатые
лавры, хотя и не столь богатые, как драма. Однако как
раз тогда, когда для Клейста началась пора здорового
творчества, разразилась катастрофа 1806 года, которая
разрушила старопрусское государство. Согласно тради­
ционному представлению, именно это несчастье родины
сделало Клейста национальным и политическим поэтом,
внесло новое и богатое содержание в его опустошенную
жизнь, заставило его со всей пылкой любовью великого
сердца прилепиться к своему народу и создать великие
творения, поставившие его во главе наших политических
певцов. Но при этом, по собственному признанию этих
историков, остается все же «непонятным», что он про­
должал носить в себе то мрачное пресыщение жизнью,
которое в конце концов привело его к самоубийству.
Но эта решающая загадка жизни Клейста вовсе не
•является «непонятной». Дело в том, что он радикально89


ФРАНЦ

МЕРИНГ

му преобразованию национальной жизни при помощи
французского завоевания мог противопоставить только
ненависть старопрусского юнкера и офицера к чуже­
земцам. Эта ненависть, горевшая ярким огнем в язви­
тельных сатирах, в сильных военных песнях и, главным
образом, в могучей «Битве Германа», носила действи­
тельно демонически-гениальный характер, и нет поисти­
не никакой необходимости приписывать ее тому, что
Клейст жестоко пострадал лично от французов и боль­
шую часть 1807 года вынужден был провести в различ­
ных французских крепостях по совершенно неоснова­
тельному обвинению в шпионаже. Конечно, Клейст са­
мым глубоким образом ощущал национальный позор, но
он видел только его исполнителей, а не виновников. Ему
были чужды и непонятны все реформы Штейна14 и Шена15, Шарнхорста 16 и Гнейзенау 17, он отдалился от всех
прогрессивных сил народа и все глубже опускался в
объятия той гнилой романтики, которая в Наполеоне
ненавидела гораздо больше наследника революции, чем
покорителя нации. Набожно-реакционные восстания ти­
рольцев и испанцев являлись для Клейста идеалом. Но
когда буржуазные историки литературы говорят, что го­
рячие и увлекательные речи Клейста остались без от­
клика, потому что немцы были слишком нравственны,
чтобы вести войну на манер испанских партизан, то это
опять только новые quid pro quo. Эрнст Мориц Арндт 1S
не менее «неистово», чем Клейст, призывал к борьбе
против французов, но, хотя, как поэт, стоял бесконечно
ниже Клейста, слова его нашли отголосок в массах, по­
тому что он дышал духом нового времени.
После освобождения из французского плена Клейст
не вернулся в Пруссию, занятую французскими войска­
ми, а поселился в Дрездене, где он, от осени 1807 года
до весны 1809 года, пережил свои наиболее продуктив­
ные годы, но где он также ввязался в неразрешимые
конфликты. В жизни Клейста, прирожденного драма­
турга, и самые противоречия, в которых она протекала,
сплетались почти драматически. С одной стороны,
Пфуль 19 , позже военный министр и министр-президент
в 1848 году, и Рюле фон Лилиенштерн20, ставший после
начальником генерального штаба в Берлине, старые то­
варищи Клейста по Потсдаму, принадлежавшие к груп­
пе прусских реформистов и всегда старавшиеся «спасти
90


НЕМЕЦКАЯ

ЛИТЕРАТУРА

лучшую часть» Клейста, с другой — романтические ре­
негаты и софисты Генц21 и Адам Мюллер, из которых
Генц покровительствовал Клейсту из Вены, а Мюллер
сидел у него на шее, как злой гений. Вместе с Мюлле­
ром Клейст издавал «Феба» — ежемесячный журнал,
который выходил только в течение одного года и запол­
нялся почти исключительно статьями обоих редакторов.
Деньги для этого предприятия были предоставлены
Пфулем, Рюле и сестрой Ульрикой. Мюллер благора­
зумно держался на заднем плане, но сумел приобрести
духовное господство над податливым поэтом. Уже в
«Кетхен из Гейльброна», которую Клейст написал в
Дрездене, бросается в глаза нездоровое прикрашивание
средневековья, неуверенность драматического стиля, ко­
торый ставит рядом со сказочно-трогательным образом
героини отталкивающе-реалистическую карикатуру ее
партнерши Кунигунды, и некрасивый юнкерский оби­
ход: почтенный граф Веттер фон Штраль прогоняет от
себя ударом бича Кетхен, несмотря на ее преданную
любовь, пока она считается законной дочерью честного
кузнеца, и с восторгом делает ее своей супругой, как
«принцессу Швабскую», как только выясняется, что она
является плодом императорского прелюбодеяния.
Несравненно выше этой рыцарской драмы стоит
-Битва Германа», тоже относящаяся к дрезденской эпо­
хе жизни Клейста. Искусство, с которым Клейст исполь­
зует совершенно недраматический сюжет и проводит яс­
но выраженную тенденцию при помощи высокохудоже­
ственных приемов, всегда будет вызывать удивление.
Одной этой драмы было бы достаточно, чтобы раз на­
всегда опровергнуть глупые речи о несовместимости тен­
денции с искусством. Даже «изъян своего духа» Клейст
так поэтически облагораживает, что фантастическая
волшебница, которая пересекает дорогу Вару в Тевтобургском лесу, воспринимается совершенно поэтически.
Однако высокое искусство, с которым Клейст изобража­
ет и возвеличивает разрушительную войну варварских
племен против более развитой культуры, вплоть до
ужасной сцены, когда Туснельда отдает на растерзание
медведю своего римского поклонника, с которым она
слишком долго кокетничала, чтобы иметь право сер­
диться на его неверность,— все это показывает только,
что «Битва Германа», как и вообще патриотическая поэ91


ФРАНЦ МЕРИНГ

зия Клейста, развертывается в душных рамках истори­
чески реакционных воззрений. Действительно, только
прусский юнкер и офицер старого склада мог в заклю­
чительных словах драмы направить свой удар против
Парижа великой революции:
Не раньше — ясно мне! — вселенная вздохнет
От этого злодейского исчадья,
Чем разорят осиное гнездо
И будет реять только черный флаг
С наполненных унынием развалин.

Как, однако, тенденция, если она пользуется неху­
дожественными средствами, может испортить даже пре­
краснейшее художественное произведение, показывает
третье творение Клейста из дрезденских времен —
«Михаэль Кольхаас», лучшая из его новелл. Наполови­
ну или даже на две трети она выше всякой похвалы,
между прочим и потому, что в ней юнкерский задор
поэта переключается в борьбу сильного человека за свое
доброе право, но под конец она располагается в без­
вкусную цыганскую историю, чтобы при помощи весьма
искусного приема пригрозить королю саксонскому как
наполеоновскому вассалу позорной гибелью всего его
рода.
Когда весной 1809 года вспыхнула война между
Францией и Австрией, надежды Клейста в высшей сте­
пени возросли. Он воспел жестокосердого деспота, вос­
седавшего на австрийском троне 22, как спасителя мира,
который идет навстречу духу смертоубийства, а эрц­
герцога Карла он, после победы при Асперне23, прос­
лавлял как «победителя непобедимого». Он переехал
в Прагу, чтобы находиться ближе к театру событий, но
уже очень скоро сражение при Ваграме 24 разбило все
его надежды. Последовала одна из тех страшных ката­
строф, которыми так богата короткая жизнь Клейста:
тяжелая болезнь, попытка самоубийства и припадки
безумия, в которых он носился с мыслью отравить На­
полеона при помощи мышьяка.
В ноябре 1809 года, после того как рухнули все его
надежды на Вену, Клейст вернулся в Берлин. Он явился
как раз вовремя, чтобы приветствовать прекрасными,
но совершенно бессмысленными стихами прусского ко­
роля 25 , который только что вернулся в Берлин из Ке­
нигсберга, куда бежал после сражения при Пене.
92


НЕМЕЦКАЯ

ЛИТЕРАТУРА

В сущности, король переехал в Берлин как французский
военнопленный по приказу Наполеона, который хотел
его иметь под своей крепкой рукой. А Клейст воспевал
этого жалкого человека следующим образом:
Пусть как угодно Цезарь тот ликует,
Взор проясни! Победа за тобой!
К нему толпа богов благоволила,
Тебя ж любовь людская окружила.

Так мог славословить идиота, который своим тупым
упрямством отравлял каждый день реформаторам, же­
лавшим спасти ему корону, опять-таки только прусский
юнкер и офицер старого склада. И в то время, когда вкругах этих реформаторов зародилась уже мысль о
свержении этого бездарного короля, Клейст в своем
«Принце Гомбургском» пел высокий гимн подчинению
королевской воле. В этой драме Клейст почти невоз­
можное сделал возможным: он сумел старое пруссаче­
ство с присущей последнему смесью тупости и жестоко­
сти поднять в выси искусства. Если не считать лунати­
ческих наклонностей героя, которые, вопреки мнениюГеббеля, вовсе пе легко выделить из организма драмы,
«Принц Гомбургский» богат художественными достоин­
ствами. В нашей драматической литературе он занимает
совершенно особое место благодаря смелой попытке до­
стичь одной лишь угрозой смерти того, что в трагедии
обыкновенно достигается только при помощи самой
смерти,—• нравственного очищения и просветления ге­
роя. Но благородное искусство поэзии стало фатальным
для поэта. Тупоумный двор с искренним негодованием
отверг драму Клейста. Как «Битву Германа», так и
«Принца Гомбургского» Клейсту не удалось увидеть не
только на сцене, но и в печати. Обе драмы были впер­
вые опубликованы Тиком только через десять лет после
смерти поэта.
Этот последний удар совершенно сломил Клейста.
Он теперь беспомощно боролся с горькой нуждой. По­
эт еще написал несколько неудачных, «страшных» но­
велл, но как человек совершенно опустился. Когда осе­
нью 1810 года Клейст начал издавать маленькую газету
«Berliner Abendblatter», он испросил для нее у госу­
дарственного канцлера Гарденберга26 субсидию, носейчас же поместил в своей газете статью Адама Мюл93


ФРАНЦ МЕРИНГ

лера, который облил в ней самыми ядовитыми насмеш­
ками реформы Гарденберга. Это впутало Клейста в
целый ряд неприятных осложнений, в которых он выска­
зал достойный сожаления недостаток мужества и до­
стоинства. Конечно, биографы Клейста вполне правы,
когда говорят, что нельзя смешивать его хлопоты о
субсидии с теперешними домогательствами официозов,
но они не правы, когда стараются объяснить помеще­
ние позорной статьи Мюллера его «легковерием».
Клейст не был до такой степени человеком не от мира
сего. К тому же реформы Гарденберга были ему вдвой­
не ненавистны, так как они — что тогда было лучше изве­
стно, чем теперь,— были только копией законодатель­
ства, которое по приказу Наполеона ввел в своем но­
воиспеченном королевстве Вестфалии король Жером.
Выпрашивая для себя пособие у реформаторов, зани­
мавших официальное место, Клейст следовал только
юнкерской традиции, но вполне понятен и резкий от­
каз, на который Клейст натолкнулся у более твердока­
менных реформаторов, чем сангвинический Гарденберг. Гнейзенау, который, наверное, был французоедом, но вместе с тем —как свидетельствует его клас­
сическое рассуждение о «Свободе тыла» — и литера­
турно образованным человеком, отказался принять
Клейста, когда последний обратился к нему в послед­
ние дни своей несчастной жизни.
В лице немолодой уже, истеричной женщины
Клейст нашел, наконец, товарища по самоубийству,
которого он тщетно искал среди здоровых друзей сво­
их юных лет. Еще до того, как он застрелил ее и после
покончил с собой, он писал сестре Ульрике: «Тысделала
для меня все, что было в силах — я не скажу сестры —•
человека, чтобы спасти меня. Правда в том, что для
меня не было никакой помощи на земле». Для него не
было помощи на земле, потому что гениальный поэт,
который мог смело витать в высях поэзии, никогда не
мог надолго подняться выше жизни старопрусского
юнкерства. Не сострадание и страх вызывает, согласно
учению старых мудрецов, трагедия этой жизни, а со­
страдание к жертве и ненависть к язве немецкого на­
рода.


НЕМЕЦКАЯ

ЛИТЕРАТУРА

ФРИДРИХ ГЕББЕЛЬ
Жизнь Геббеля представляет едкую сатиру на ста­
рую, повторяемую и Бартельсом' филистерскую уте­
шительную погудку, что гений всегда пробьет себе до­
рогу в буржуазном обществе. Так как имеется несколь­
ко случаев, когда крупные таланты преодолевали са­
мые тяжелые и иногда прямо невероятные трудности,
то филистер утверждает, что так всегда бывает. И ста­
рая сказка держится тем упорнее, чем труднее дока­
зать противное, чем меньше могут возвысить свой про­
тестующий голос бесчисленные таланты, задушенные
еще в зародыше организмом буржуазного общества,
чем яснее становится защитникам этого общества, что
где нет жалобщика, там нет и судьи. Если говорить о
Геббеле, то можно с документами в руках доказать,
что даже его железная энергия не помешала бы гибе­
ли его гения, что мы этим гением,— выражаясь грубо­
вато, а потому субъективно несправедливо, хотя и со­
вершенно правильно объективно,— обязаны только не­
которым дамским капризам, более изменчивым, как
принято считать, чем волны.
Бросим беглый взгляд на жизнь Геббеля, как ее
изобразил биограф с разрешения вдовы. Родившись в
бедной пролетарской семье, голодая с детских лет, во­
спитавшись под тиранической опекой мелкого чинов­
ника, покупая себе каждый шаг вперед тяжкими уни­
жениями, Геббель вступает на литературное поприще
благодаря покровительству старой добродушной рома­
нистки2. Но добродушие этой дамы в такой мере от­
ступает на задний план перед ее стремлением опекать
Геббеля, что ему пришлось спасаться от этой невыно­
симой пытки ценой ряда мучительных голодных годов.
Затем ему удается опубликовать несколько удачных
вещей благодаря помощи девушки, которая любит его,
но им не любима, которая кормит его трудами рук сво­
их, одевает его, дает ему пристанище и родит ему двух
детей. Так спасительница сама становится тяжким
бременем для спасенного. Геббель отталкивает ее от
себя и оставляет на произвол судьбы; он старается
найти себе прочное убежище, что и удается ему бла­
годаря тому, что в момент крайней нужды он опять-та95


ФРАНЦ

МЕРИНГ

ки находит готовую ему помочь женскую руку. Краси­
вая и высокоталантливая актриса 3 , охваченная наст­
роением кающейся Магдалины, встречается на пути
творца «Марии Магдалины»; когда он делает ей пред­
ложение, она соглашается больше из великодушия и
сострадания, чем из любви. Заняв в обществе положе­
ние мужа своей жены, Геббель создает теперь один за
другим драматические шедевры, пока в пору расцвета
сил его не уносит коварная болезнь — следствие невы­
носимых мук голода, терзавших его в молодые годы.
По поводу этой биографии можно высказать много
моральных и много сентиментальных соображений, и
они действительно высказывались филистерами в весь­
ма изобильном количестве как в смысле снисхождения,
так и в смысле порицания. Однако единственный воп­
рос, который имеет эстетическое и историко-литератур­
ное значение, остается без рассмотрения, а именно во­
прос: как подействовало это лечение лошадиными до­
зами на развитие поэтического гения? Буржуазная
история литературы использует условия жизни поэта в
лучшем случае лишь для того, чтобы осветить оттенки
его настроений, выбор сюжетов, генезис его характе­
ров, но степень и меру его художественного дарования
она принимает как нечто данное, как естественный
факт, который подлежит описанию, но не дальнейше­
му объяснению. Так вот, художественное дарование
несомненно является даром природы, но не менее не­
сомненно, что только общественные условия делают из
этого дарования то именно, что подлежит историческо­
му исследованию. Никто не может при виде грудного
младенца определить с точностью, не дремлет ли в нем
художник, но как только выявились первые следы ху­
дожественного дарования, оно уже стоит под знаком
•общества. Нет такого художника, чью художественную
натуру можно было бы понять, не обращаясь к об­
щественным условиям, в которых он жил. А так как
буржуазная история литературы не хочет знать ничего
об этом, но в то же время хочет справиться с беско­
нечным многообразием духовной жизни, то она выра­
ботала схематические системы, в так или иначе оза­
главленных рубриках которых она распределяет от­
дельных поэтов по тому или другому признаку идеоло­
гического подобия. Один историк литературы разносит
96


НЕАШЦКАЯ

ЛИТЕРАТУРА

их по разным ящичкам так, другой — иначе, сообразно
тому, что они называют своим «научным методом» и
из-за чего они со священным пылом готовы всегда
вцепиться друг другу в волосы. Даже трезвый Бартельс говорит о законах духовной жизни, которые вновь
возвращаются; выдвигает учение о поколениях в исто­
рии литературы, играет даже такой мыслью, как опре­
деление характера поэта годом его рождения, что было
бы, конечно, в своем роде довольно последовательно.
Если род и мера художественного дарования представ­
ляют только дар природы, то оно, несомненно, получа­
ет свою прочную форму уже в момент зачатия. Куда
ведет такая последовательность, показывает история
литературы Мейера 4, который на основании годов рож­
дения поэтов впадает в настоящую числовую мистику
и учиняет такую безнадежную путаницу, что Бартельс
вынужден был недавно, не особенно последовательно,
выступить с резкой полемикой против Мейера.
Геббеля относят обыкновенно к «частичным гени­
ям», рубрике, впервые установленной эстетиком Фише­
ром 5. Среди товарищей по судьбе, которых вместе с
Геббелем обыкновенно хоронят в той же камере, чаще
всего встречается Генрих Клейст. Нельзя отрицать, что
случайные заявления, сделанные обоими поэтами в ми­
нуты отчаянного настроения по поводу их дарования,
по-видимому, оправдывают такую рубрикацию. Клейст
пишет раз своей сестре: «Мой полуталант дал мне ад,
небо дарует человеку целый или никакой талант». А
Геббель замечает в своем дневнике: «Великие талан­
ты— от бога, малые — от дьявола» — совпадение тем
более разительное, что оба заявления сделаны совер­
шенно независимо друг от друга. Но если даже Геб­
бель сам считал себя «частичным гением», то историк
литературы не должен говорить нам, чем считал себя
поэт, ибо мы от него самого узнаем гораздо лучше
то, чем он был в действительности. Вполне понятно,
что поэт в отношении своей личности остается в плену
идеологических представлений, которые вырастают из
общественных последствий его жизни, или осознает эти
последствия в лучшем случае только в неясной и не­
определенной форме. Но задача истории литературы и
состоит в том, чтобы со всей ясностью изобразить эту
игру причин и следствий.
4 Зак. 434

97


ФРАНЦ

МЕРИНГ

Да Бартельс и сам имеет достаточно живое пред­
ставление о том, что подобное причисление к «частич­
ным гениям» собственно еще ничего не дает. Он сам
себе возражает, что таких гениев, в сущности, нет,
так как в противоположность таланту существенным
признаком гения является замкнутость характера. Так
вот, никто не станет отрицать, что Клейст и Геббель
были гениальными натурами, но никто не поставит их
в один ряд с Гете и Шекспиром, следовательно, при­
ходится признать гениев второго порядка. Мы видим
здесь очень ясно, как при решении трудной проблемы
стараются победить трудность при помощи модного
термина. А между тем правильный путь решения был
так близок, что Бартельс сам вступает на него, ставя
вопрос, нельзя ли то, чего не хватает «частичному ге­
нию», скорее «свести к задержанному условиями вре­
мени и личными судьбами развитию». Но с характер­
ной для идеолога близорукостью он сейчас же повора­
чивает назад, замечая равнодушно, что и на этом пути
далеко не уйдешь.
И все-таки достаточно иметь пред собой даже са­
мый общий очерк жизни Геббеля, чтобы сейчас же по­
нять, почему он снова и снова делает предметом свое­
го поэтического творчества «великий спор, ведущийся
между обоими полами», и умеет его изображать толь­
ко в форме отступающих от нормы, или анормальных,
конфликтов. Не надо только понимать это превратно!
Геббель, как редкий мастер художественного творче­
ства, в своих драмах не говорит, а создает, его жен­
щины и мужчины не бледные схемы ума, а живые лю­
ди, в жилах которых бурлит горячая кровь, люди вы­
сокого и сильного склада. Едва ли можно понимать
процесс борьбы обоих полов в более высоком смысле,
чем его понимает Геббель; никогда не искал он, по­
добно «модернистам», следы его в борделе и кабаке.
Но он не понимал исторических фаз этого процесса,
и способ, каким он создает предпосылки для своих
драматических конфликтов в этой борьбе полов, выда­
ет обособленность, неуверенность, произвол его чувст­
вования, которые объясняются только судьбами его
личной жизни, и именно ими объясняются во всей их
полноте.
Однако это только особый случай общего явления.
98


НЕМЕЦКАЯ

ЛИТЕРАТУРА

Трейчке6 в молодости написал о Геббеле статью, ко­
торая в целом не совсем справедливо относится к поэ­
ту, но хорошо подчеркивает и его наиболее выдающе­
еся преимущество и наиболее слабую сторону. Вели­
чайшим преимуществом Геббеля он считает «редкое,
дилетанту всегда непонятное чутье целостности худо­
жественного произведения»: действительно, у Геббеля
мы видим, как великий художник творит из всей пол­
ноты своей творческой мысли, и именно это делает на­
слаждение его поэтическими произведениями настоль­
ко влекущим, что всегда охотно к ним возвращаешься.
А наиболее слабой стороной Геббеля Трейчке считает
отсутствие всякого исторического понимания: по его мне­
нию, «даже поэтические произведения нашей космополи­
тической классической эпохи носят на себе более от­
четливые следы политико-национальных боев своего
времени, чем произведения Геббеля — следы впечатле­
ний его эпохи». Это опять-таки верно, но следует при­
бавить, что жизнь Геббеля показывает, как внутренне
связаны у него и сильные и слабые стороны. Ужасная
борьба, которую он вынужден был вести, высасывала
из него все соки, и в то время как он шел, точно слепой,
сквозь жизнь своего времени, его искусство благодаря
этой борьбе поднялось на редко достигаемую высоту.
Буржуазные историки литературы говорят о политичес­
ки «консервативных» или даже «умеренных» взглядах
Геббеля, некоторые с ребяческими извинениями при­
бавляют, что эстетический революционер при всем том
был благонадежным гражданином. Так вот, политиче­
ский историк Трейчке понимает это гораздо лучше, и я
ссылаюсь на него именно потому, что никто не запо­
дозрит его в антипатии к «консервативным» взглядам
Геббеля. Его, напротив, эстетически раздражают вспыш­
ки филистерского недовольства Геббеля в полити­
ческих вопросах, выражаются ли они в злобных эпи­
граммах по адресу государственных людей или в пре­
зрительных суждениях о всяких народных движениях.
Как уже видно из только что сказанного, нельзя го­
ворить вполне определенно о «консервативных» взгля­
дах Геббеля ни в том смысле, что в его распоряжении
имелись все элементы реального суждения, которые
имеются в распоряжении не только консервативного,
но и всякого политика, ни в том смысле, что он выска4*

99


ФРАНЦ МЕРИНГ

зывался о государстве и обществе только в консерва­
тивном духе. Он выражался, напротив, о них так ра­
дикально, что мог бы доставить удовольствие всякому
социал-демократу, хотя его нельзя в силу этого, ко­
нечно, назвать радикальным политиком. В 1841 году
Геббель написал следующее стихотворение:
Когда б могло ты воплотиться в тело
С бездушными законами твоими,
Гнетущими живое все во имя
Того, что во гробу давно истлело,
Вновь порождающими то и дело
Грехи, которые казнятся ими,
И душащими всех в костровом дыме,
Кто против них восстать решился смело,—
Тогда, коль на тебя взглянул бы дерзко
Твой худший член, ты перед этим взором
Лицо склонило б, от стыда сгорая.
Убийце убивать бывает мерзко,
Злодей подвержен совести укорам,—
Но ты живешь, разбой узаконяя.

Мол<но ли изобразить капиталистическое общество
в более ярких красках? Но Геббель называет свое сти­
хотворение: Человеческое общество, исторические фазы
которого ему совершенно неизвестны; вместе с тем
он в одном слове схватывает всю трагику своей поэ­
тической судьбы. А когда он хочет в трезвой прозе
рассуждать как настоящий политик — как, например, в
письмах, которые он с 1848 года писал из Вены, — то
прямо непостижимо, какие несусветные пошлости вы­
сказывает этот богатый ум. Ни один эстетический пу­
стомеля, каких когда-либо бичевал Геббель, не был в
такой мере пустомелей, в какой Геббель был им в об­
ласти политики.
Когда Трейчке говорит, что «даже поэтические про­
изведения нашей космополитической классической эпо­
хи носят на себе более отчетливые следы политико-на­
циональных боев своего времени, чем произведения
Геббеля •— следы впечатлений его эпохи», он совершенго напрасно подчеркивает космополитический характер
нашей классической литературы, который был только
следствием того, что тогда отсутствовала всякая поли­
тико-национальная арена борьбы для пробудившихся
100


НЕМЕЦКАЯ

ЛИТЕРАТУРА

умов буржуазного класса. Но именно потому, что эти
умы имели в своем распоряжении как арену деятельно­
сти только художественную литературу, последняя со­
держит также все, что имелось тогда в действительно­
сти по части этих политико-национальных боев. Обще­
ственные отношения толкали возрастающую силу на­
ции на арену искусства, и лавров поэта добивались
зачастую и те, кто при других условиях добивался бьг
совсем иных лавров. Кто, читая признания Лессянга oi
его драматическом творчестве, не испытывал впечатле­
ния, что эта боевая натура, если бы в ее распоряжении
находилась более реальная арена борьбы, оставила бы
театр в совершенном покое? Шиллер, правда, был под­
линным поэтом, но самым мощным драматургом немец­
кой литературы он стал только благодаря поразитель­
ному чутью, с которым он схватывал всю глубину жиз­
ни своей эпохи, и не менее поразительному умению, с ко­
торым он умел создавать для этой еще не оформлен­
ной, бурлящей жизни в своих исторических драмах
гулкий резонанс.
С этой точки зрения отношение Геббеля к классичес­
кой литературе является особенно поучительным. В об­
щем, вполне верно, как говорит и Бартельс, что он
стоял на ее почве, и в частности это сказывается в его
отношении к современному натурализму, который Геббель, проникшись духом подлинного искусства, метко и
кратко охарактеризовал в следующей эпиграмме:
Мните природу догнать подражанием? Дурни!
Чтоб не отстать от нее, надо ее перегнать.

Однако Геббель находился в глубоко прочувство­
ванном им антагонизме именно к Лессингу и Шиллеру.
Не нужно только думать, что этот антагонизм имеет
что-нибудь общее с болтовней наших «модернистов» О'
Лессинге и Шиллере; Геббель стоял неизмеримо выше
такого рода благоглупостей. Хотя или, скорее, потому,
что он спорил с Лессингом и Шиллером как равно до­
стойный, в соответствии с внутренними побуждениями
своей художественной натуры, он никогда не скрывал
своего уважения к их человеческому величию. Как бы
резко он ни судил иногда об их искусстве, все его суж­
дения всегда обоснованны, и даже там, где они стано­
вятся очень односторонними, они именно благодаря
101


ФРЛНЦ

МЕРИНГ

своей односторонности часто проливают свет на глубо­
чайшие проблемы искусства. Где он был богаче, чем
эти классики, там он умел прозорливо разглядеть их
бедность, но только его собственная бедность мешала
ему видеть, где они были богаче, чем он.
Если Трейчке говорит, что Геббель всегда ошибался
в выборе сюжетов, а Шиллер никогда, то этот приго­
вор несколько резок, и многими был принят только с
тщательно взвешенными ограничениями по отношению
к обоим поэтам. Однако тем самым, несомненно, наме­
чается резкая противоположность между обоими дра­
матургами. Если Геббель умеет изображать борьбу
своего времени только в запутанных коллизиях, то он
и облекает эти коллизии в произвольно избранный ис­
торический костюм, нисколько не заботясь о том, под­
ходит ли он или нет, но всегда в согласии с собствен­
ным взглядом, что история есть только пестрая куча
сомнительных фактов. Само по себе верное положение
Геббеля, что драматург вовсе не является ангелом во­
скрешения истории, что он, напротив, должен использо­
вать исторический сюжет как средство для решения
проблем своего времени, находит свое ограничение в
не менее верном положении Лессинга, что исторические
характеры должны оставаться для драматурга священ­
ными. Между этими двумя пограничными вехами дра­
матической поэзии Шиллер совершал свое гордое ше­
ствие с таким мастерством и уверенностью, как, быть
может, никакой другой драматург, и именно это обес­
печивает ему прочное место среди великих драматур­
гов мировой литературы, хотя бы он по части других
дарований драматурга и значительно уступал им. Так
объясняется и его необычайная популярность и его не­
обычайное влияние, которое он имел на немецкую
жизнь, пока политико-национальные вопросы, которым
были посвящены все его помыслы, ждали еще своего
решения, одним словом — его выдающаяся роль в не­
мецкой духовной жизни, которая находится в такой
резкой противоположности с полной отъединенностью
от этой жизни Геббеля. Если Бартельс эту изоляцию
Геббеля объясняет тем, что буржуазия 50-х годов не
нуждалась в трагедии, так чем же объяснить, что эта
самая буржуазия в эти самые годы чествовала траге­
дийного поэта Шиллера национальным празднеством,
102


НЕМЕЦКАЯ

ЛИТЕРАТУРА

таким искренним и непосредственным, каким вряд ли
еще чествовали кого-либо в Германии.
«Модернистский» историк литературы сейчас же
преподнесет нам готовый ответ: просто потому, что
Геббель был великий художник, которого понимал
только маленький круг избранных умов, тогда как за
Шиллером, политическим ритором, «трубачом мора­
ли из Зекингена»7 и т. д., бежала шумливая толпа
обывателей. Вздорность этого ответа становится более
всего ясна не тогда, когда мы вспоминаем, что в свите
Шиллера мы находим все великие имена Германии от
Гете до Лассаля, а тогда, когда мы присматриваемся
к тем немногим избранным, которые собрались вокруг
Геббеля. Эти поистине классические типы филистер­
ской черни, все эти Ку 8 и компаньоны, вероятно, са­
мые мучительные тернии в мученическом венце Геб­
беля, который третировал их даже свыше всякой меры,
как это трагикомически изображает Ку в биографии
Геббеля. Бартельс, конечно, слишком умен, чтобы ис­
пользовать эти пустые фразы, но и он замечает: «Если
мы, немцы, имеем трагедию, то это не трагедия Шилле­
ра, а трагедия Клейста, Геббеля и Людвига,— это не под­
лежит теперь больше никакому сомнению, хотя, с дру­
гой стороны, также несомненно, что даже все трое вме­
сте они не могут равняться с Шиллером по своему
национальному значению». Если оставить в стороне
Клейста и Людвига, для каждого из которых потребо­
валась бы особая глава, то этим, в сущности, сказано
только, что то глубокое понимание своей эпохи, кото­
рым Шиллер отличался в такой превосходной степени
в сравнении с Геббелем, представляет несущественную
или даже стеснительную особенность трагедийного
поэта. Если бы это было так, то трагедия Геббеля, ко­
нечно, была бы выше трагедии Шиллера, ибо всеми ос­
тальными дарованиями, которые создают драматурга,
Геббель мог, конечно, обладать в более высокой степе­
ни, чем Шиллер.
В действительности же именно потому, что всякое
подлинное искусство коренится только в своей эпохе,
невозможен даже настоящий лирик, а не только насто­
ящий трагедийный поэт, который не жил бы в своей
эпохе и вместе с ней. Теоретические обоснования этого
взгляда я пытался уже изложить в своих «Эстетичес­

ки


ФРАНЦ

.МЕРИНГ

ких разведках» 9 . Мне тем менее нужно повторять их.
что в примере с Геббелем вопрос решен уже им самим.
Все его драмы, как он сказал уже в начале своей поэ­
тической карьеры, были «жертвами, которые художник
приносил эпохе»; как настоящий драматург, он всегда
стремился показать «веку и плоти эпохи отпечаток их
образа». Если бы он остался чуждым своей эпохе и по­
вернулся к ней спиной, то он уже давно был бы похо­
ронен в катакомбах истории литературы, но напасть на
такую чуждую всякому подлинному искусству мысль
могут только рифмоплетствующие филистеры, а не на­
стоящие художники. Речь должна идти не о том, хочет
ли заниматься драматург общественными проблемами
своего времени, а о том, как он может ими заниматься,
и в том именно и проявляется возвышающее и в то же
•время потрясающее величие Геббеля, что он с демони­
ческим пылом гениального художника пытался найти
лозунг своего времени в подавляющей силе общест­
венного рока, который сковал его собственную жизнь.
Так, победоносный даже в дни своего заката, он
продолжал творить до последнего вздоха. Внутренние
взаимозависимости, в которых его неутомимое творче­
ство находилось с его бурной эпохой, должны быть
еще рассмотрены в их деталях.
С Геббелем связано своеобразное явление: немногие
поэты оставляли столь подробные эстетическо-критические высказывания о своем художественном творче­
стве, и тем не менее по поводу немногих поэтов взгля­
ды эстетиков и критиков расходятся столь резко,
как по поводу Геббеля. Более того, каждый из буржу­
азных интерпретаторов Геббеля зарится на истину о
нем, однако каждый из них загадывает загадок боль­
ше, чем в лучшем случае разрешает. Откуда происте­
кает эта дилемма?
Да просто из того, что буржуазная историография
судит об изображениях не по предметам, как это сле­
дует делать, а о предметах по пх изображению,— об
эстетике Геббеля не по искусству, а наоборот, о его
искусстве по его эстетике. Ыо художник сначала тво­
рит и только затем рассуждает о законах своего твор­
чества, а не наоборот. Только величайшая слабость
Геббеля — недостаточное понимание своей эпохи —
объясняет нам, почему он так много рассуждает о сво104


НЕМЕЦКАЯ

ЛИТЕРАТУРА

ем искусстве: он хочет задним числом переделать свои
драматические коллизии в «зерцало времени», но он не
придумал вначале все эти коллизии, чтобы затем на­
чать творить, подобно тому как почтенный школьный
учитель стряпает свои школьные трагедии. Это вовсе не
значит, что эстетика Геббеля не представляет никакой
ценности: то, что великий художник думает о своем
искусстве, всегда будет представлять большой интерес.
Это не значит также, что ее нельзя привлечь для объяс­
нения его художественного творчества; трудно найти
лучшего проводника по монументальному зданию, чем
его строитель. Но при этом нужно всегда иметь в виду,
что искусство это'—первоначальное, эстетика — только
производное. Тогда мы имеем в своих руках путеводную
пить, чтобы легко найти дорогу в лабиринте, в котором
рискует заблудиться всякий, кто считает эстетику пер­
воначальным, а искусство — производным.
Нет никакой возможности сделать из эстетики Геб­
беля систему. Художник не систематик и не может им
быть по самому своему существу. Всякая попытка за­
переть Геббеля в бумажную клетку, состряпанную из-,
его эстетических этюдов, кончалась и должна была
кончаться неудачей; этот карточный домик развалива­
ется раньше еще, чем достигает колен поэта. Понятное,
хотя и необоснованное недовольство по этому поводу
высказывается тогда в известных фразах о «мысля­
щем», «мудрствующем», «экспериментирующем худож­
нике», фантазия которого распаляется в печи доктри­
нерства или — для разнообразия — отсиживается подо
льдом, о резком несоответствии между познанием и ис­
кусством и тому подобных пустозвонных фразах, кото­
рые пролились целым потоком на дело всей жизни бед­
ного Геббеля. Более благожелательно настроенные кри­
тики утешаются еще тем, что эстетик Геббель стоит
гораздо выше, чем поэт Геббель; господин Мейер ду­
мает тоже, что дневники Геббеля переживут большин­
ство его поэтических произведений,— в такой степени
растеряла самые элементарные понятия художествен­
ного творчества эта александрийская критика.
Бартельс представляет в этом отношении счастли­
вое исключение. Он не затевает танец теней вокруг те­
ни, которую отбрасывает дерево, но старается рассмот­
реть своими здоровыми глазами само дерево. К сожа105


ФРАНЦ

МЕРИНГ

лению, и тут он останавливается на полпути, вместо
того чтобы исследовать корни, которые доставляют де­
реву силу и жизнь. Он вполне правильно распределяет
драмы Геббеля по принципу последовательности и их
исторического развития на три группы: к первой он от­
носит «Юдифь» и «Женевьеву», ко второй — «Марию
Магдалину», «Трагедию в Сицилии» и «Юлию», к тре­
тьей— «Ирода и Мариамну» и все остальное.
Однако когда он различает эти группы как относя­
щиеся последовательно к периоду «Бури и натиска» 10 ,
к социальному периоду и к периоду зрелости, то эти
идеологические ярлыки, взятые в обратной последова­
тельности, либо ничего не говорят, либо неточны, либо
неверны.
Геббель сам считал «Юдифь» и «Женевьеву» только
пробами сил и дарования, и выдвинутое Бартельсом воз­
ражение, что эти драмы представляют нечто большее
и уже обнаруживают все характерные особенности дра­
матического творчества Геббеля, затрагивают больше
форму, чем существо дела. В этих первых произведе­
ниях поэта нет ничего от «своеобразного периода Бури
и натиска», и хотя они действительно обнаруживают
уже особенности таланта Геббеля, они находятся все
же в зависимости от господствующих литературных те­
чений. Если даже величайший поэт, развивающийся в
самых счастливых условиях жизни, не может по про­
изволу породить новый век литературы, то бедный по­
эт, который в своей обыденной и однообразной голодной
жизни почти совершенно оторван от общественной жиз­
ни, тем более вынужден при своем вступлении в лите­
ратуру искать идеологический отправной пункт там,
где он может его найти.
В дни молодости Геббеля, в конце 30-х годов, все
еще господствовала отмирающая романтика, а наряду
с ней — «Молодая Германия» к , которая являлась пере­
довым бойцом буржуазного класса, но со всеми слабо­
стями, которые отличали этот класс. Третье, и более
мощное духовное течение, которое вызвало к новой
жизни старый немецкий идеализм, чтобы разрушить до
основания сгнивший мир, только подготовлялось в
«Hallische Jahrbucher» и политической литературе.
В соответствии с условиями своей жизни Геббель
сначала примкнул к романтике. Первые его поэтичес106


НЕМЕЦКАЯ

ЛИТЕРАТУРА

кие произведения находятся под ее полным влиянием:
лирика — под влиянием Уланда, новеллы — Клейста,.
Гофмана12 и еще Жан-Поля 13, который стоял к романти­
кам по меньшей мере так же близко, как и к классикам.
Затем Геббель в поисках литературного заработка
вступил в тесные отношения с младогерманцами, кото­
рые тогда занимали господствующее положение в лите­
ратурной прессе, главным образом с Гуцковом, о кото­
ром он позже говорил, что никто из современных пи­
сателей не внушает ему такой антипатии, как Гудков.
Зачатки их расхождения были заложены уже с самоп>
начала в их взаимных отношениях. Такой резко выра­
женной и мощной художественной натуре, какой был
Геббель, должна была очень скоро опротиветь дряблая,
шатающаяся в ту и другую сторону между политикой
и литературой сущность «Молодой Германии». Но все
же это еще не оправдывает разнос Гуцкова, который
так усердно учинили почитатели Геббеля. Последнее
произведение Гуцкова, в котором он неистово разделы­
вает безыдейную котерию этих почитателей, все же не
представляет собой, несмотря на озлобление и горечь
полемики, только простой «пасквиль», как утверждает
Бартельс. Когда Гудков и говорит, что он никогда не
мог выносить ледяное равнодушие Геббеля к новой,
пробуждающейся жизни нации, то тем самым раскры­
вается оборотная сторона медали и — позиция Гуцкова.
Своей поэтической мощью «Юдифь», несомненно',
затмевает всю младогерманскую драматургию. Нара­
стающее бурным темпом действие, достигающее своей
кульминации в демонических ужасах ночи любви, всю­
ду выдает гения. Но наряду со всеми достоинствами
поэта в драме уже проявляется и его главный недоста­
ток: чисто современная коллизия складывается в древ-'
небиблейскую, героиня превращается в нечто среднее
между девой и вдовой, чтобы завязать трагический
конфликт, совершенно неизвестный «героической кош­
ке» Ветхого завета. В своей общей форме этот кон­
фликт не нов. Так, «Орлеанская дева» Шиллера стано­
вится жертвой непримиримого противоречия, когда она
врага страны, которого должна убить как националь­
ная героиня, щадит, потому что любит его как женщи­
на. Нова только особенная черта этого конфликта в
драме Геббеля; хотя Юдифь любит врага своего наро107


ФРАНЦ

МЕРИНГ

да, она убивает его за то, что он осквернил ее тело 15.
В этом сказывается в значительной степени резонер­
ство и утонченность младогерманского движения, кото­
рое блуждало в таинствах половой жизни, так как не
имело никакого представления о социальных переворо­
тах, которыми вызывался видимый развал мещанского
брака. Сильное дыхание этой ледяной чувственности,
свойственной младогерманским героям, ощущается в
диких и несвязных речах, при помощи которых Юдифь
возбуждает себя к обезглавлению Олоферна. Надо при­
бавить, что и сам Олоферн напоминает младогерман­
ского бахвала, хвастающего своей силой.
В сравнении с «Юдифью» решительный шаг назад
представляет «Женевьева». Хотя она появилась после
«Юдифи», по самому своему построению она относится
еще к романтической поре поэта. Геббель писал ее, ког­
да воспылал сильной страстью к девушке, на которой
не мог жениться, и муки этой безнадежной любви вы­
плакивал на груди девушки, которая содержала его и
уже носила под своим сердцем ребенка от него. Этим
объясняется мучительное и тягостное настроение, кото­
рое веет над «Женевьевой». Современный конфликт по­
лов самым насильственным образом втискивается в
рамки грустной народной сказки. Страсть Голо есть пра­
во и неправота, но и чистота Женевьевы есть также пра­
во и неправота; изощренная диалектика, которая должна
дать выражение «высшим и подлиннейшим интересам
эпохи», самым неожиданным образом переплетается со
всяким средневековым колдовством и волшебством.
Сам Геббель, которого при создании «Юдифи» всегда
охватывало блаженное сознание, что он действительно
драматург, вздыхает в своем дневнике: «О Женевьева!
Сколько горя ты причиняешь мне! Я не могу тебя лю­
бить, но и уничтожить не могу». Он не хочет убить ее,
потому что она «хотя и неудачна, все же жива».
Только в «Марии Магдалине» Геббель является
вполне самим собой, и уже только поэтому его буржу­
азная трагедия открывает второй период его поэтичес­
кой деятельности. Уверенной рукой он выхватывает
кусок социальной борьбы, который он хорошо знал, и
создает из него мастерское произведение. В Мюнхене
он в доме одного столярного мастера жил вольным
браком с его дочерью Пеппи. Брат его возлюбленной
108


НЕМЕЦКАЯ

ЛИТЕРАТУРА

был несправедливо заподозрен в воровстве. Возникшие
на этой почве домашние сцены не имели никаких тра­
гических последствий. Когда Геббель отправился пеш­
ком в утомительное путешествие между Мюнхеном и
Гамбургом, его несколько часов провожала Пеппи. Они
расстались «с бесконечными слезами», но не с разби­
тыми сердцами. Это не только право, но и существо
драматурга, когда такие случайные переживания дей­
ствительной жизни сгущаются в его творческой фанта­
зии в драматические кристаллы, и каким чудным кри­
сталлом является «Мария Магдалина» в сокровищни­
це немецкой поэзии! Однако и эта драма носит на себе
следы того общественного рока, который господствует
в жизни Геббеля. Так же как его Юдифь является у
него в одно и то же время девой и не девой, так и дочь
столяра Клара — не дева — и в то же время дева. Она
впадает в грех не по любви, но отдается нелюбимому
жениху, чтобы уберечь себя от тайной любви к своему
другу юности. Геббель не понял, что он таким путем
уничтожает свою героиню, вместо того чтобы, как на­
меревался, возвысить ее. Когда знаменитые артистки
того времени отказывались от роли Клары, он журил
их: «Играете же вы, не стесняясь, беременную Гретхен
и другую Клерхен, любовницу графа, который никогда
не мог на ней жениться». То, что ему казалось непо­
следовательным жеманством, было чем-то совершенно
другим или по меньшей мере могло быть чем-то совер­
шенно другим. Всякая женщина с нормальным чувст­
вом найдет широкий плащ любви для сладких грехов
ее пола, но именно поэтому она будет чувствовать
внутреннее отвращение к ситуациям, где благородство
свободной любви сводится на нет расчетом, хотя бы и
добродетельным.
Заслуженный успех прекрасного произведения под­
порчен был в не меньшей степени и тем, что, как «зер­
цало эпохи», оно было уже покрыто немного пылью.
В дни юности Геббеля Мюнхен был наиболее мелко­
буржуазным из крупнейших городов Германии; в Бер­
лине, Кельне, Бреславле мелкая буржуазия не стояла
уже так беспомощно и растерянно, как мастер Антон,
перед новым миром, который нес ей гибель и развал.
Драма Геббеля все же не захватывала так глубоко
жизнь современности, как некогда «Коварство и лю109


ФРАНЦ МЕРИНГ

бовь» Шиллера, другая буржуазная трагедия, которая
только и может равняться в немецкой литературе с
драмой Геббеля. Шиллер изобразил мелкую буржуа­
зию и мелкокняжеский деспотизм, движущие силы тог­
дашней германской жизни, в открытой оорьбе друг с
другом и вывел на сцену взятую из жизни торговлю
солдатами, которой занимались немецкие государи.
Это не была национальная жизнь в крупном масштабе,
но это была все же национальная жизнь, это было ис­
торическое обвинение, а не то удушливое, сердце гне­
тущее убожество, не та, как ее называл сам Геббель,
«ужасающая связанность в односторонности», которая
прозябает в четырех стенах мастера Антона. На шесть­
десят лет старше, «Коварство и любовь» производит и
теперь еще несравненно более сильное впечатление на
восприимчивую и наивную публику, в которой «Мария
Магдалина», несмотря на производимое ею глубокое
действие, вызывает чувство чего-то совершенно чуждо­
го, как образ совершенно угасшего мира. Можно сколь­
ко угодно говорить о тенденции, можно подробно пере­
числять все художественные преимущества, которые
«Мария Магдалина» имеет в сравнении с «Коварством
и любовью», и все же остается несомненным, что дра­
матическое искусство должно охватывать исторический
процесс, который совершается на его глазах, и что оно
тем более долговечно, чем глубже умеет охватить этот
процесс.
Вряд ли какой-нибудь драматург выразил это так
отчетливо, как Геббель в предисловии, которое он пред­
послал «Марии Магдалине». Это весьма часто цитиру­
емый документ, и из всех эстетических рассуждений
Геббеля он является именно тем, которым особенно
часто злоупотребляли, чтобы ложно истолковать Геб­
беля, как его противники, так и поклонники. Если пос­
ледние не правы, когда хотят вычеркнуть эту статью
из его жизни как неудачную пробу пера, которая воз­
можна в литературной деятельности даже весьма вы­
дающегося писателя, то первые в не меньшей степени
не правы, когда хотят этой статьей убить всего Геббеля.,
Предисловие является просто попыткой поэта свести сче­
ты со своей эстетической совестью в тот момент, когда
он создал свое первое самостоятельное художественное
произведение. Здесь особенно ясно обнаруживается^
НО


НЕМЕЦКАЯ

ЛИТЕРАТУРА

как нелепа всякая попытка объяснить искусство Геббеля исходя из его эстетики. Пусть попытается кто-ни­
будь из запутанных, неопределенных, беспомощных по­
ложений этого предисловия развить такое прозрачное,
ясное, строго замкнутое и до последнего штриха за­
вершенное художественное произведение, как «Мария
Магдалина»! Это просто невозможно, но можно прий­
ти к значительным выводам, если пойти обратным пу­
тем, если выводить эстетику Геббеля из его искусства,
если понимать его предисловие в том смысле, что, до­
стигнув высоты своего молодого творчества, он сам
проверяет себя, определяя свое отношение к эпохе, ко­
торой художник должен был принести в жертву свои
поэтические произведения.
Предисловие показывает, что Геббель освободился
теперь от романтических и младогерманских влияний,
но ближе стоит к тому могущественнейшему духовному
течению 40-х годов, которое в борьбе против домартовской реакции призвало под знамена идеализм в фи­
лософии и поэзии. Несмотря на отсутствие системати­
ческого образования, Геббель как драматический диа­
лектик имел инстинктивное понимание диалектической
философии Гегеля. Характерно, что одним из наиболее
ранних защитников его поэтического творчества явля­
ется один критик-гегельянец. Даже к политической ли­
рике Геббель проявляет известную симпатию, как ни
чужда ему была всякая политика. Он подвергает срав­
нительной оценке по их эстетической ценности «лирику
чувства» и «лирику рефлексии» и склоняется, скорее,
к последней. «Я не могу не указать самым настоятель­
ным образом на различие между ними, чтобы не нав­
лечь на себя подозрение, что я отдаю предпочтение
всякой мелодии трезвенности, воображающей, что она
занимается поэтическим творчеством, когда она втис­
кивает в плоские стихи свои будничные впечатления
или подвешенную где-нибудь под забором бабью сказ­
ку, что я отдаю предпочтение такого рода поэзии перед
риторикой, которая уже в силу своей известной одно­
бокости никогда не достигает поэзии, но все же способ­
ствует созданию идей, а когда это удается, и созданию
характеров. Нельзя расценивать флейту, как полено,
которое, во всяком случае, можно получить из нее, что­
бы зажечь предсказанный мировой пожар, но и простое
111


ФРАНЦ

МЕРИНГ

полено не должно чваниться своим воображаемым род­
ством с флейтой». Между прочим, именно эти положе­
ния объясняют нам, почему примкнувшая позже к
Геббелю филистерская кучка «мыслителей и поэтов» в
сознании своей «лишенной всякой мелодии трезвенно­
сти» так охотно хотела бы убрать предисловие к «Ма­
рии Магдалине».
Однако Геббелю удалось приблизиться к револю­
ционному идейному течению своего времени лишь по­
стольку, поскольку он в своей буржуазной трагедии
сумел стать на почву реальных социальных конфлик­
тов. Когда Геббель говорит, что драма как верховная
форма искусства должна наглядно отобразить данное
состояние мира и людей в его отношении к идее, то
есть к всеобусловливающему нравственному центру, ко­
торый мы должны допустить в мировом организме хо­
тя бы ради его самосохранения, или же когда он гово­
рит, что исторический процесс времени, которому дол­
жно способствовать драматическое искусство, ставит
себе целью не разрушать существующие учреждения —
политические, религиозные и нравственные,— а глубже
обосновать, следовательно, охранять от разрушения, то
все эти рассуждения Геббеля означают только, что наш
поэт смотрел на революционное брожение мира глаза­
ми бравого столярного мастера. Речь шла, однако, не
о том, чтобы расширить и углубить эти эстетические
теории, что очень мало помогло бы художнику, а о том,
чтобы охватить общественную жизнь в более обширном
масштабе, чем те, все же очень узкие круги, которые
были очерчены в «Марии Магдалине». Если бы это
удалось, дальнейшее развитие эстетической теории вы­
текало бы само собой, если же это не удалось бы, мож­
но было бы по крайней мере поставить определенную
грань этим хитросплетениям. С вполне понятной гор­
достью, которую могла ему внушать «Мария Магдали­
на», Геббель назвал ее «первым знамением новой вес­
ны», с тех пор как «вещий зов божьей благодати» при­
звал его провести через историю красную нить, кото­
рую он так долго прял из самого себя; с вызывающим
задором жаловался он, что критика до сих пор рас­
сматривала только его образы, и если это представля­
ет доказательство их действительной неизменности, то
он все же теперь желал бы, чтобы было подвергнуто112


НЕМЕЦКАЯ ЛИТЕРАТУРА

критической оценке и идейное содержание его драм.
Роковое желание исполнилось даже в слишком ши­
роком объеме. Геббель не мог подняться на более высо­
кую ступень искусства, чем та, которой он достиг в
«Марии Магдалине». Если первые три его драмы по­
следовали быстро одна за другой с 1840 до 1843 года,
то теперь его драматическая продукция приостанови­
лась на пять мучительных лет, муки которых для чело­
века были смягчены, но для поэта, возможно, даже
обострились постепенным улучшением внешних условий
жизни. Закончив «Юдифь» и «Женевьеву», Геббель со­
вершил паломничество в Копенгаген к датскому коро­
лю, к «своему» королю, от которого ему удалось полу­
чить стипендию на путешествие. Шлезвиг-голынтинское
движение, которое к тому времени уже сильно разрос­
лось, прошло бесследно мимо урожденного дитмарца.
Начатая в Копенгагене «Мария Магдалина» была за­
кончена уже в Париже. В этом политическом центре
Европейского континента Геббель прожил целый год,
затем больше одного года он провел в Италии, где
природа и искусство раскрыли ему свои богатейшие со­
кровища. По возвращении, в мае 1846 года, Геббель
женился в Вене на знаменитой артистке «Бургтеатра».
Нельзя сказать, чтобы эти годы были уже свободны от
лишений и борьбы за существование, но все же их было
меньше, зато было гораздо больше многосторонних им­
пульсов, чем в дни его молодости. Драматургу мешала
только его неспособность применить свою творческую
силу к современной ему общественной жизни. Это са­
мым недвусмысленным образом доказывают обе драмы,
которые в эти тяжелые дни Геббель создал с немалым
трудом,— «Трагедия в Сицилии» и «Юлия». Они вместе
с тем доказывают, что, когда у драматурга отсутствует
первая предпосылка его искусства, легко замирают все
его художественные способности. Нигде поэтическая
мощь Геббеля не падает так низко, как в этих произ­
ведениях, и именно они послужили первым толчком и
сильнейшим основанием для разговоров об «экспери­
ментирующем фантазере».
«Трагедия в Сицилии» представляет драматизиро­
ванный криминальный случай в одном акте: два италь­
янских жандарма убивают девушку, чтобы овладеть ее
драгоценностями, и обвиняют в убийстве ее возлюблен113


ФРАНЦ МЕРИНГ

ного, пока их не разоблачает случай. Как причудливо
должен был отражаться мир в голове этого поэта, если
рассказ об этом обыкновенном злодействе так симво­
лически выявил ему глубокую пропасть между имущи­
ми и неимущими классами, что у него тотчас же скомпановалась драматическая картина. Вспомним, что это
было в 1845 году, когда в Англии и Франции уже быст­
рым темпом развивалась пролетарская классовая борь­
ба, когда даже в Германии уже имели место первые ра­
бочие забастовки. Чем более скудна эта трагедия, тем
помпезнее предисловие, в котором Геббель комменти­
рует ее как трагикомедию, как вновь созданную им
форму драмы.
Еще ниже стоит «Юлия» с ее разбойничьей роман­
тикой, с ее «мертвой головой», которая должна была
напоминать легкомысленным кутилам того времени о
неизбежности смерти. Заключительный акт, в котором
здоровенный бандит и тщедушный граф, стараясь пе­
рещеголять друг друга в благородстве, уступают друг
другу невесту, вызывает самые неприятные воспомина­
ния о Коцебу. Об эстетической никчемности обеих драм
в литературе о Геббеле царит единогласие, хотя в дру­
гих отношениях она весьма богата разногласиями.
Называть этот второй период поэтического творчест­
ва Геббеля «социальным» уже потому неправильно,
что это название подходит только чисто внешне, только
в самом общем смысле слова; если же понимать его
в современном значении этого слова, то в применении
к драмам Геббеля оно вызывает совершенно неправиль­
ное представление. И как раз чем острее становились
социальные противоречия сороковых годов, тем неуве­
реннее становилось положение, которое Геббель зани­
мал по отношению к своей эпохе, и только когда рево­
люционные волны начали спадать, его поэтическое твор­
чество снова поднялось в третьей и последней фазе
своего развития.
Как безнадежны были попытки Геббеля схватить и
поэтически оформить поднимающиеся тучи революции,
лучше всего показывает духовная апатия, в которой его
застиг взрыв революции. Он не высказал даже челове­
ческой и вполне естественной радости поэта, что вместе
с отменой домартовской цензуры драмы его могли те­
перь быть всюду поставлены на сцене. Яичница, кото114


НЕМЕЦКАЯ

ЛИТЕРАТУРА

рую приготовил мировой пожар, была ему не по вкусу.
Имеются, правда, такие поклонники Геббеля, что
именно в этом видят особенно сильное доказательство
его великого гения, который спокойно продолжал свое
победоносное шествие, не обращая никакого внимания
на все политические нелепости современности. Но тогда
остается только жалеть, что этот великий гений сумел
проявить себя только в жалких страхах и опасениях
любого филистера. Можно смело назначить большую
премию тому, кто найдет хотя бы малейшее доказатель­
ство понимания исторических связей революции в
письмах и дневниках Геббеля, относящихся к этому пе­
риоду. Ни одного признака! Правда, он резонерствует
также и о домартовском абсолютизме, подобно всякому
мещанину, который резонерствует в конечном счете обо
всем, но революция все-таки вызывает у него только
отвращение, а с контрреволюцией он устраивается сей­
час же великолепнейшим образом. Он свободно дышит
в ее густом тумане и вступает как поэт в «период зре­
лости», по выражению Бартельса. Он отрекается теперь
от предисловия к «Марии Магдалине», ругает Гервега
как «поэтического ритора», называет «Исповедание ве­
ры» Фрейлиграта16 «незрелым», а сам фабрикует как
нельзя более деревянные вирши в честь императора
австрийского17 и короля прусского18, и точно так же,
как Шопенгауэр со своим пуделем Атмой, так и Геббель нянчится с «душенькой, сокровищем, светиком»,
не то белочкой, не то каким-то другим зверьком, смерть
которого оплакивает в бесконечных нудных стихах тот
самый поэт, который не нашел ни одного слова участия
по поводу мученической смерти Роберта Блюма или
венгерских революционных генералов.
Ввиду таких свидетельств, которые легко найти в
любом количестве в сочинениях Геббеля, можно не об­
ращать никакого внимания на болтовню о великом ге­
нии, которого политическая борьба не коснулась ни
малейшим образом. Не надо, однако, впадать в проти­
воположную крайность и зачислять Геббеля в ряды
реакционеров. Это уже обычная беда чистых эстетиков
и историков литературы, что они запутываются в гру­
бейших шаблонах партийной фразеологии, как только
вступают в область политики. Новое доказательство
этого представляет завязавшийся недавно забавный
115


ФРАНЦ

МЕРИНГ

спор между Бартельсом и Мейером по вопросу о поли­
тических убеждениях Геббеля. Отрицать печальные опу­
стошения, которые произвела контрреволюция в бога­
той духовной жизни поэта, значило бы лишь оспаривать
эпидемические последствия холеры только потому, что
мы не можем видеть собственными глазами и осязать
собственными руками вызывающую ее бациллу, но это
не дает нам права просто-напросто бросать поэта в об­
щий котел реакции, ибо это значило бы мерить орла
меркой клеща. Решающим пунктом при этом является
опять-таки то, что Геббель так же плохо понимал ре­
волюцию, как и контрреволюцию.
Да будет нам дозволено обсудить здесь несколько
обстоятельнее пример, который освещает затронутый
нами вопрос со всех сторон. Если немецкая революция
преподала урок, который ясен был даже для мещанина,
то таким уроком было осознание того, что немецкое
единство потерпело крушение только из-за австро-прус­
ского дуализма. Из этого факта настоящие революцио­
неры сделали правильный вывод, что необходимо раз­
рушить как австрийское, так и прусское принудительное
государство, чтобы установить единое германское госу­
дарство. Но все они в 50-х годах жили в изгнании.
В пределах германского союза политическая жизнь это­
го времени вращалась вокруг австро-прусского, или, как
тогда говорили, велико- и малогерманского антагониз­
ма. Великогерманцы стремились к объединению Герма­
нии под гегемонией Австрии, малогерманцы — под ге­
гемонией Пруссии. А Геббель не сумел подняться даже
на высоту этой отнюдь не возвышенной или глубоко­
мысленной концепции. Когда было произведено поку­
шение на австрийского императора, Геббель воспел
Франца Иосифа и призвал его объединить Германию;
по его мнению, Франц Иосиф был как раз тем героем,
который мог бы восстановить трон Карла Великого.
А когда было произведено покушение на прусского ко­
роля, то Геббель в душевной простоте своей обратился
к нему с тем же призывом: старый фельдфебель Виль­
гельм должен стать первым мужественным хранителем
германских духовных сокровищ, связать разъединенные
умы в один вечный символ, сделаться господином Ев­
ропы и заслужить благодарность от полюса до полюса.
В заключение Австрия и Пруссия приглашаются при116


НЕМЕЦКАЯ

ЛИТЕРАТУРА

звать французов и русских к спокойствию, и поэт уже
слышит, как все более могучими аккордами звучит по
всей стране: это свершит император, будь то Габсбург
пли Гогенцоллерн! И все это после того, как 1859 год
уже и самым слепым со всей ясностью показал, как
обстоит дело с австро-прусским дуализмом. Прекрас­
ные стихи, но ни рыба ни мясо, со вздохом заключает
Трейчке, причем красоту этих стихов можно отнести на
счет одной только снисходительности прусского исто­
рика.
Но вся эта историческая путаница носит у Геббеля
вполне искренний и честный характер: в нем не было и
следа лицемерия или карьеризма. Ясно, что обращение
к прусскому королю со стороны супруга австрийской
придворной актрисы при тогдашних условиях было
очень наивным актом, но стихотворение, посвященное
Францу Иосифу, совершенно свободно от всякого византийства. Покушение, которое послужило поводом
для этого стихотворения, произошло 18 февраля 1853 го­
да, и в тот же день Геббель записал в своем дневнике,
изданном через много лет после его смерти: «По-види­
мому, смерть щадит тебя только для того, чтобы ты
пережил еще отвратительнейшие ужасы. Сегодня, до
обеда, я спокойно сижу в своей комнате, и вдруг вбега­
ет смертельно бледный Эмиль Ку и говорит: императо­
ра пытались заколоть, когда он совершал свою прогул­
ку на Бастионе. Я отказываюсь верить и со всей серь­
езностью указываю, как неосторожно с его стороны пе­
редавать такие слухи даже мне. А он отвечает мне, что
весь город говорит об этом страшном деле и что все
бегут к дворцу... Гнусное покушение совершенно не
удалось; величие, которое, согласно изречению поэта,
овевает помазанника божьего, осталось недоступным,
но уже одна такая попытка представляет в глазах вся­
кого мыслящего и чувствительного человека нечто более
ужасное, чем всякое другое злодеяние, которое на деле
осуществлено, ибо самое ужасное преступление другого
Рода касается только отдельного индивида, а преступ­
ление против главы государства направлено не только
против него самого, но и против всех. Но взгляды по­
добного рода, которые поистине почерпнуты не с по­
верхности, а из самой глубины вещей, нигде, по-види­
мому, не постигаются в их истине или не пользуются
117


ФРАНЦ МЕРИНГ

признанием, даже в тех кругах, где их по всей справед­
ливости следовало бы поддерживать и развивать, иначе
такая пьеса, как «Агнеса Бернауер», проповедующая
их тысячами языков, не была бы отклонена. Да простит
мне господь мои прегрешения, когда я связываю здесь
великое с малым, но несомненно, связь здесь существу­
ет». Эти мысли весьма характерны для послемартовского Геббеля и раз навсегда должны положить конец
болтовне, что революция якобы не имела на него ни­
какого влияния. Эту «связь», которую он сам подчерки­
вает, нам предстоит теперь более детально проследить
в его поэтических произведениях.
Если я при этом ограничиваюсь пятью большими
трагедиями, которые Геббель написал от взрыва рево­
люции в марте 1848 года до своей смерти в декабре
1863 года, то не потому, что именно в них легче всего
проследить эту «связь». Напротив! В его лирике и эпо­
се эта «связь» всего яснее, как видно из приведенных
мною нескольких примеров, но как лирический и эпи­
ческий поэт Геббель стоит значительно ниже, чем как
драматический поэт, в особенности как поэт эпический.
В сравнении с «Германом и Доротеей» его небольшая
поэма «Мать и дитя» во всех отношениях и не в послед­
нем счете как «картина мира» является только третье­
степенным произведением. Зато пять больших трагедий
этого периода — «Ирод и Мариамна», «Агнеса Бернау­
ер», «Гиг и его кольцо», «Нибелунги» и «Димитрий» —
стоят вполне на высоте: в них явлена такая полнота
творческих сил драматурга, какую в подобном объеме не
выказывал никакой другой поэт в немецкой литературе.
С этой точки зрения можно было бы назвать эту фазу
поэтического творчества Геббеля «периодом зрелости»,
если бы только это имело какой-нибудь смысл. С та­
ким же или с еще большим правом можно было бы
сказать, что, несмотря на все это, всем этим трагедиям
присуща черта незрелости, что и над ними тяготеет рок,
в силу которого Геббель после всех треволнений своей
жизни смог вновь обрести творческие силы драматур­
га лишь в такое время, когда национальная жизнь ох­
вачена была глубоким разочарованием, и именно поэто­
му не мог раскрыть их во всей полноте. Над этими тра­
гедиями Геббеля простирается ясное, усыпанное звез118


НЕМЕЦКАЯ

ЛИТЕРАТУРА

дами ночное небо; в них нет ни одного луча радостного
сияния дня, которое освещает трагедии Шиллера.
Несомненно, существует известное сходство между
последними фазами творчества Геббеля и Шиллера.
Они черпают содержание своих пьес не из жизни со­
временности, а, напротив, говорят со своими современ­
никами через рупор истории. Можно сказать также, что
творец «Валленштейна» не выполнил всего того, что
обещал творец «Коварства и любви», так же как и
творец «Нибелунгов» не сдержал всего, что обещал тво­
рец «Марии Магдалины». Однако какое большое не­
сходство при всем сходстве! Если сравнить с пятью тра­
гедиями Геббеля пять исторических драм Шиллера —
«Дон Карлос», «Валленштейн», «Мария Стюарт», «Ор­
леанская дева» и «Вильгельм Телль»,— то сейчас же
видно, что Геббель охотно остается в сумерках истории,
тогда как Шиллер предпочитает ее дневной свет. Один
раз они встречаются в выборе сюжета в их последней
драме, «Димитрий», которую Геббель почти успел за­
кончить, а Шиллер довел только до начала второго ак­
та. Но в то время как Шиллер не без долгих колебаний
приступил к обработке этой «авантюрной экспедиции»,
этого «могучего сюжета», для Геббеля история Лжедмитрия была самой близкой нашему времени темой,
которую он нашел в исторических анналах. Он, навер­
ное, не был бы тем великим драматургом, каким он
действительно был, и вообще не был бы великим дра­
матургом, если бы не умел вносить в свои исторические
трагедии своеобразное историческое настроение. Это он
умеет делать даже тогда, когда речь идет о самых ста­
родавних сюжетах. Так, в «Гиге» мы видим богатый
мир чудес Геродота, в «Нибелунгах» перед нами про­
ходят как живые исполинские образы средневекового
эпоса, в «Димитрии» народные сцены изображены даже
более реалистично, чем у Шиллера, поскольку мы мо­
жем судить на основании тех набросков, которые он ос­
тавил. Но Геббель не чувствует себя привольно на вы­
сотах исторического развития; ему не хватает того мас­
терства, с которым Шиллер умеет воссоздать своих ис­
торических героев во всем их историческом своеобразии,
пз
сердца современников.
Трагедия «Ирод и Мариамна» должна показать нам
крушение восточного мира при его соприкосновении с
119


ФРАНЦ

МЕРППГ

римским владычеством, должна нас ввести в среду, в
которой выросло христианство. Мы кое-что слышим об
этом, но не видим ничего этого; три волхва, которые
возвещают рождение Иисуса Христа, сваливаются в
пятом акте, точно снег на голову. Действительно жиз­
ненным в пьесе является только «ведущийся между
полами великий спор», драматургически решенный не
как могучая в своем роде трагедия ревности, которую
написал Кальдерой 19 на том же материале, а в форме
запутанной современной проблемы. Ирод оскорбляет
основное право человека в лице своей жены, дважды
обрекая ее на казнь в случае своей смерти, когда от­
правляется в опасные путешествия, из которых он рис­
кует не вернуться назад живым. Самый конфликт изо­
бражен с необыкновенной силой и искусством, хотя и
не без хитроумной диалектики, напоминающей юноше­
ские драмы Геббеля. Но этот конфликт в конце концов
искажает историческую среду, которая спускается поч­
ти до уровня семейной и придворной интриги во дворце
восточного деспота. Над драмой веет какой-то странный
холод, распространяющийся даже на обе главные фигу­
ры; безмерная любовь, связывающая Ирода и Мариамну, совершенно не дает себя знать или уже не дает се­
бя знать: как только поднимается занавес, оба они уже
стоят, настороженные, друг против друга, как два фех­
товальщика, каждый из которых слепо и упорно защи­
щает дело своего пола, пока обоих не постигает зло­
счастный конец. Разрешения этого конфликта поэт не
знает ни для времени Ирода, ни для собственной эпохи;
он закончил драму в «дни венского террора», то есть
тогда, когда осенью 1848 года венский пролетариат ге­
роически сопротивлялся грабительским бандам контр­
революционных хорватов. Геббель не распознал первые
стадии исторического процесса, который должен закон­
чить миром «великий спор, ведущийся между обоими
полами».
Три года спустя, осенью 1851 года, под самым ^све­
жим и сильным впечатлением контрреволюции Геббель
написал «Агнесу Бернауер». И эта трагедия кое-чем
напоминает юношеские драмы Геббеля; как в «Женевьеве», трагической виной героини является ее невин­
ность и красота. Но «Агнеса Бернауер» разворачива­
ется уже на исторической почве; государственный ннте120


НЕМЕЦКАЯ

ЛИТЕРАТУРА

pec противостоит любовной страсти как равноправная с
ней сила, и из их столкновения возникает трагическая
коллизия. Я уже привел те места из дневника Геббеля,
из которых вытекает, что поэт хотел в «Агнесе Бернауер» выяснить вопрос об отношении между государством
и индивидом, что он хотел при помощи своей «из самой
глубины почерпнутой» концепции нанести сокрушитель­
ный удар «ультрадемократам». Это, как известно, не
осуществилось: «ультрадемократы» здравствуют как ни
в чем не бывало, тогда как «Агнеса Бернауер» принад­
лежит теперь, быть может, к числу наиболее забытых
больших трагедий Геббеля. Бартельс, правда, предска­
зывает ей сценическую будущность, так как она якобы
счастливо согласуется с немецким характером; в «эпо­
ху мягкотелой реакции с ее вздорным либерализмом»
эту пьесу не понимали, но в наши дни с точкой зрения
Геббеля в общем и целом можно согласиться. Посмот­
рим, так ли это.
Прежде всего «вздорный либерализм» совершенно
прав в том отношении, что личность никогда еще так
бесстыдно не эксплуатировала государство и не зло­
употребляла им, как в дни этой «мягкотелой реакции»,
и эта личность, феодальный юнкер в Австрии, Пруссии,
Мекленбурге и т. д., была всем чем угодно, только не
трагической фигурой. «Вздорный либерализм» в данном
случае имеет на своей стороне очень консервативных
историков, как, например, Трейчке, который пишет о
50-х годах: «Никогда еще победоносная партия не зло­
употребляла в такой степени своим временным превос­
ходством, чтобы подмять под себя будущность законо­
дательства, но в те печальные дни легкомысленное пре­
небрежение к земскому праву считалось признаком кон­
сервативного образа мысли». Если поэтому Геббель
эту эксплуатацию государства исторически выродив­
шимся индивидом считает государственным интересом
(в благородном смысле этого слова), то это, во всяком
случае, было мнение, «извлеченное» «из глубины», но из
глубины неописуемой путаницы, и Геббелю нельзя от­
казать в похвальной последовательности, когда он в
пьесе изобразил этот государственный интерес, основы­
ваясь на одном из самых отвратительных преступлений,
которые лежат позорным пятном на истории немецких
княжеских домов.
121


ФРАНЦ МЕРИНГ

Агнеса Бернауер, красивая и добродетельная дочь
аугсбургского банщика, не дала себя соблазнить бавар­
скому герцогу, но вышла за него замуж, так как он лю­
бил ее и она любила его. За этот брак отец супруга
приказал ее вероломным образом утопить в Дунае,
после чего отец и сын перессорились друг с другом, но
затем во имя государственного интереса помирились.
Как великолепно выглядел этот государственный инте­
рес тогдашних баварских герцогов, видно из следующе­
го изображения, принадлежащего тоже консервативно­
му историку, Дройзену20: «Если заглянуть в княжеские
дома, то мы находим там, действительно, не только чу­
довищные акты гнева, грубого насилия, страсти, но и
святотатственные наслаждения, коварство и утончен­
ное злодейство, хуже которых вряд ли порождало даже
раннее разложение Италии. Нет недостатка в приме­
рах, когда брат убивал брата, обрекал сестру на нище­
ту, когда сын осуждал отца на голодную смерть, и все
это оставалось безнаказанным. Нет ничего ужаснее, чем
вражда между старым ингольтштадтским герцогом Люд­
вигом Бородатым и сыном его, умным, наглым и же­
стоким Людвигом Горбатым; сын взял отца в плен,
бросил его в башню, подверг всяким лишениям, пере­
дал его в качестве заложника другому; наконец, в тем­
нице своего смертельного врага, давно уже одичавшего
от ненависти и жадности герцога Генриха Ландсгутского — они были двоюродными братьями — восьмидесяти­
летний старик обрел «конец своих мучений», но «была
ли эта смерть естественная и разумная или насильст­
венная, известно одному только богу». И третья — мюн­
хенская линия этого дома —имеет свои трагедии в пре­
ступлении отца против тайного брака сына, в пре­
ступлении внука против своих братьев в борьбе за еди­
нодержавие». Дройзеп говорит здесь о трагедиях не в
эстетическом, а в переносном смысле слова; убийство
Агнесы Бернауер представляется злодейским поступ­
ком, каким оно и было в действительности; судьба
жертвы была трогательна, но не трагична. Что траги­
ческого в том, что невинный ребенок погибает от руки
распутного бродяги. «Трагику» вносит в смерть Агнесы
Бернауер Геббель, заставляя ее совершать проступок
против государственного интереса в благородном смыс­
ле слова именно потому, что она хотела быть только
122


НЕМЕЦКАЯ

ЛИТЕРАТУРА

супругой, а не любовницей баварского герцога, кото­
рый любил ее и которого любила она.
Отсутствие исторического понимания у Геббеля до­
статочно защищает его от подозрения в недостойной
тенденциозности пьесы; нельзя также ни в коей степени
отрицать поэтические достоинства «Агнесы Бернауер».
Но если современный историк литературы жалуется на
неблагодарность современников по отношению к Геббелю, то он не должен был бы ограничиваться несколь­
кими фразами о немецкой буржуазии. Эта буржуазия,
несомненно, имеет в своем пассиве много прегрешений,
но ставить ей в вину, что она не очень восторгалась
драматургом, который так относился к презреннейшему
и преступнейшему господству юнкеров, как Геббель в
«Агнесе Бернауер», было бы уже слишком. Только в
политически совершенно истощенную эпоху, которая
после пробуждения рабочего класса уже больше немы­
слима, могла бы иметь еще будущность такая пьеса,
как «Агнеса Бернауер».
К счастью, в «Гиге», который появился в 1854 году,
Геббель опять нашел себя. Драма эта принадлежит к
замечательнейшим поэтическим произведениям, когдалибо прозвучавшим на немецком языке, хотя и ее основ­
ная трагическая идея коренится в контрреволюции.
Почти в одно и то же время вместе с Геббелем эту идею
развил Лассаль в положении, что интеллектуальная ви­
на революционера, который хочет разрушить мир, не бу­
дучи выше этого мира, в действительности является
также чи нравственной виной, а нравственная вина,
смягченная тем, что она в то же время является и ин­
теллектуальной виной, представляет собой настоящую
трагическую коллизию. К. сожалению, Геббелю при
всей отличавшей его хитроумной диалектике недостава­
ло революционной диалектики, чтобы развить эту кол­
лизию. Вот почему не лишено известного смысла, что
Бартельсу и Мейеру «Гиг» напомнил не глубокую рево­
люционную правду революционера Лассаля, а некото­
рые выражения реакционера Бисмарка, которые он
пускал в ход, чтобы выпутаться из затруднительного
положения: так, Бартельсу «Гиг» напомнил: «Quieta поп
movere» (не приводи в движение того, что пребывает
в покое), Мейеру — слова Бисмарка об «ImponderabiПа» (невесомые, идеальные величины). Мы снова в
123


ФРАНЦ

МЕРИНГ

«Гиге» кое-что слышим, но отнюдь не видим, как царь
Кандавл «нарушает сон мира», не «давая ему взамен
ничего более высокого»; снова перед нами во всей сво­
ей жизненности восстает «спор полов» в очень причуд­
ливой форме. В опьянении своим счастьем Кандавл
показывает своему гостю, греку Гигу, жену Родопу в
обнаженной красоте супружеской спальни. "Проведав о
причиненном ей позоре, Родопа требует, чтобы Гиг
убил ее мужа, а затем она хочет выйти замуж за Гига,
чтобы очистить себя от позора, но как только этот брак
заключен, она себя закалывает. Однако перед богатст­
вом блеска и красоты, проникающих эту пьесу, критика
охотно умолкает; пока будет существовать немецкая
литература, она будет считать эту трагедию одной из
своих драгоценностей.
И то же самое можно сказать о «Нибелунгах». Пе­
ред мощью этой драмы, возвышающейся, как гигант­
ское строение, тремя террасами, охотно отказываешься
от детального перечисления тех или иных эстетических
изъянов, как, например, многочисленных эпических ос­
татков, сохранившихся во всей своей неприкосновенно­
сти в драматической оболочке. Из всех, кто пробовал
свои силы на этом мощном сюжете, никто даже в от­
дельной степени не может сравниться с Геббелем.
Только великий поэт мог вдохнуть новую жизнь в
этот уснувший мир. Геббель скромно заявляет, что он
хотел быть не художником, а только пономарем *, кото­
рый счищает пыль со старых башенных часов, и за эту
скромность он был щедро вознагражден: «Нибелунги»
почти совершенно свободны от старых его изъянов;
иногда лишь, но весьма слабо, прорывается тот или
другой неверный тон.
Так гений его наконец достиг пышного расцвета, но
как раз тогда, когда он в «Димитрии» обработал круп­
ный исторический конфликт сравнительно уже недавне­
го времени, когда, казалось, приближался новый пери­
од его поэтического творчества, его настигла прежде­
временная смерть. Правда, сам «Димитрий», несмотря
на все, оставляет сомнение, что эта надежда осущест­
вилась бы 21 . Шиллер с самого начала ставит этого ге* В оригинале — игра слов: быть не художником, а пономарем, церковный
служкой (nicht ein Kunstler, sondern nur ein KOster sein).

124


НЕМЕЦКАЯ

ЛИТЕРАТУРА

роя на широкую историческую почву в великолепной
сцене польского сейма первого акта; Геббель не сумел,
да и не пожелал сделать этого. И в своей последней
драме он не достиг подлинного понимания историче­
ской жизни, несмотря на все прилежание, с которым
изучил реальную, внешнюю сторону эпохи. В герое его
больше интересовала не историческая, а индивидуаль­
но-психологическая проблема, которая в этом виде под­
дается гораздо больше не драматической, а эпической
обработке, и удачнее всего решена Вилибальдом Алек­
сисом в «Лже-Владимире», которого однажды упомина­
ет с похвалой сам Геббель. В «Димитрия» Геббель вло­
жил многое из своей собственной жизни, но не сумел
сделать его достаточно жизненным как драматического
героя. Чтобы сохранить чистоту души Димитрия, Геб­
бель делает его незаконным сыном царя, узнающим о
своем происхождении так поздно, что ему, чтобы спасти
своих друзей, не остается ничего иного, как взять па
себя роль заведомого самозванца. Геббель часто утвер­
ждал, что Шиллер все равно не закончил бы своей дра­
мы, если бы хотел изобразить Димитрия только обман­
щиком. Но как был он наказан сам за то, что искал
понятия трагической вины, которого он не мог найти
в истории, в эстетическом эфире. Беспомощная якобы
мораль Шиллера была для него еще недостаточно мо­
ральна.
Так, Геббель не понимал и даже не подозревал тра­
гизма судьбы, которую ему пришлось испытать самому.
Но для потомства, для которого ясен этот трагизм, от­
падает все мелочное и неприятное в великом поэте и
борце; оно возлагает его вину не на злополучную судь­
бу, а на то общество, которому он сам вынес свой клей­
мящий приговор:
«Одно лишь ты — убийство и грабеж, законом освя­
щенный!»
ОТТО ЛЮДВИГ
Среди жертв немецкого филистерства, которых так
много насчитывает немецкая литература, Отто Людвиг
занимает своеобразное положение. Он носил в себе са­
мом филистера, который терзал его всю жизнь и поме125


ФРАНЦ ЛШРИНГ

шал достичь высоких целей, но который в то же время
дал ему то немногое, что и теперь еще, через сто лет
после его рождения (1813), делает память о нем живой.
Кто судит об Отто Людвиге на основании откликов
его многочисленных поклонников, рискует оказаться по
отношению к нему несправедливым. Его всегда приво­
дили как решающий пример в подкрепление нелепого
взгляда, что поэзия должна чуждаться всякой полити­
ки, а настоящий поэт не должен знать решительно ни­
чего о том, что сильнее всего волнует нацию. Действи­
тельно, Отто Людвиг, по-видимому, всей своей деятель­
ностью доказывает верность этого взгляда. Он завоевал
себе лавры поэта тем, что спустя год после дрезденско­
го майского восстания', в то время, когда саксонское
правительство подвергало майских пленных жесточай­
шим мучениям в Вальдгеймской каторжной тюрьме, по­
ставил на сцене Дрезденского королевского театра дра­
му, в которой революция 1848 года поносилась в таком
же стиле, в каком в наше время имперский союз 2 поно­
сит социал-демократию. Правда и то, что Отто Людвиг
чуть ли не дюжину раз пытался оправдать одно из
гнуснейших преступлений, которые находятся на счету
немецких государей,— убийство Агнесы Бернауер 3 ба­
варским герцогом —тем, что превратил невинную жерт­
ву в распутную девку. Во всяком случае, Отто Людвиг
так и не справился с этой задачей; более счастлив был
его современник Геббель 4 , который убийство Агнесы
Бернауер действительно возвеличил как акт мудрого
государственного человека и тем самым хотел нанести
даже самой демократии смертельный удар.
Все это — подвиги, за которые патриотическая ис­
тория литературы восхваляет Геббеля и Людвига как
классиков наших дней, как настоящих художников, не
пачкавшихся грязной политикой. Правда, апология кня­
жеских преступлений и поношение революционных дви­
жений— это ведь в конце концов тоже политика, и уж,
наверное, не чистая. Надо, однако, смотреть на вещи
под правильным углом зрения. Низкопоклонство перед
государями и министрами, раболепие перед интереса­
ми прибыли буржуазии, готовность служить рекламной
вывеской для издательских делишек —все это, конечно,
не политика, а чистейшее человеческое дело, которое
приходится дозволить поэтам, ибо эти бедняги тоже, хо126


НЕМЕЦКАЯ

ЛИТЕРАТУРА

тят насладиться благами здешнего мира. Зато солидар­
ность с великими жизненными интересами масс, изобра­
жение их могучей освободительной борьбы представляет
то ужасное преступление, в котором не должен прови­
ниться ни один современный поэт, если он не хочет, что­
бы все девять муз отшатнулись от него с содроганием.
Но Отто Людвиг не был никогда способен на такие
вещи. Он держался еще добрых традиций нашей клас­
сической литературы, например «ужасного» Гете, отка­
завшегося даже от торжественного поздравления с днем
пятидесятилетия, которое ему хотел посвятить Шиллер.
Отто Людвиг мало выиграл от всего этого; ему всегда
приходилось бороться с горькой нуждой, и умер он в
гнетущей бедности, преждевременно надорванный фи­
зическими болезнями и душевными муками, которые
уготовила ему его пылкая и безнадежная борьба за
высочайшие цели искусства. Он никогда не стремился
смягчить свою тяжелую участь, рекламируя себя или
свои произведения. Именно это скромное и в то же вре­
мя вполне достойное поведение поэта обеспечивает ему
самые теплые симпатии даже со стороны тех, кто не
дает никаким слишком усердным восхвалениям осла­
бить свое критическое отношение к его поэтическим
произведениям.
Отто Людвиг родился 12 февраля 1813 года в тюрингенском городке Эйсфельде. Он вырос в бедности-,
отец его, бывший бургомистром маленького городка,
умер рано и оставил свою семью в большой нужде. Мо­
лодой Людвиг вынужден был оставить гимназию и за­
рабатывать себе хлеб насущный в лавке своего дяди в
отвратительной, нравственно унизительной обстановке.
Он уже очень рано совершенно замкнулся в себе и ско­
ро приобрел репутацию чудака. Утешения своим мукам
он искал в музыке; так как он проявил некоторые спо­
собности в этом искусстве, то, наконец, получил от гер­
цога Мейнингенского, своего верховного владыки, сти­
пендию, чтобы продолжать музыкальное образование в
Лейпциге.
Людвиг благодаря этому приобрел более широкие
возможности, но слишком поздно. Ему было уже двад­
цать шесть лет, и он чересчур долго прожил в мечта­
тельном одиночестве, чтобы легко ориентироваться сре­
ди людей. Лейпциг на рубеже 30-х и 40-х годов не был,
127


ФРАНЦ МЕРИНГ

конечно, мировым городом, но все же был ареной без­
обидной литературной оппозиции, которая молодому
филистеру из Эйсфельда показалась «пещерой тигров».
Трагикомическое впечатление производят речи Отто
Людвига, в которых он выражает свое отвращение к
«лживой молодости на лейпцигских физиономиях»; о
женщинах он говорит: «Лейпцигские дамы выглядят
все страшно истомленными, не как создания природы,
а как фабрикаты искусства»; мужчин он называл «от­
кормленными нюрнбергскими карапузами». Занятия
музыкой тоже подвигались не весьма удачно; он бросил
их и уже через год вернулся назад в Эйсфельд, где
слыл среди земляков полным неудачником.
Тем временем в Людвиге пробудился литературный
талант. В 1842 году он на некоторое время опять пе­
реехал в Лейпциг и затем до 1849 года прожил в дере­
венском уединении недалеко от Мейсена, занятый не­
прерывно различными поэтическими планами. Людвиг
находился еще тогда под полным влиянием романтики;
его образцом был Э.-Т.-А. Гофман 5 , на которого он по­
ходил и своей любовью к музыке и, к сожалению, той
страшной болезнью, которая его унесла в сравнительно
еще ранние годы. На сюжет известного рассказа Гоф­
мана Людвиг написал драму «Мадемуазель Скюдери»,
которая по своей поэтической ценности не достигает
даже уровня своего новеллистического образца, но все
же представляет лучшее, что было написано Людвигом
в 40-х годах. Как мало еще он был самостоятелен, по­
казывает план сделать прусского короля Фридриха
героем драмы. То, что ему удалось написать (Пролог.
Торгаусская степь), лишено всякого драматического
напряжения и не выдерживает даже отдаленнейшего
сравнения с «Лагерем Валленштейна». Это только ла­
герные анекдоты из истории Семилетней войны, вло­
женные в уста отдельных солдат.
Только революция 1848 года сделала Людвига, те­
перь уже приближавшегося к сорока годам, настоящим
поэтом. Животворная сила революции сказалась и на
нем, несмотря на всю его ненависть к ней. Он написал
драму «Наследственный лесничий» как «предупрежде­
ние» против революции, чтобы показать, как инстинк­
тивное правосознание народа в своем стремлении про­
бить себе дорогу влечет за собой смерть и гибель. Нет
128


НЕМЕЦКАЯ

ЛИТЕРАТУРА

никакого сомнения, что в силу своей филистерской на­
туры Людвиг действительно понимал революцию так,
как он старался изобразить ее в «Наследственном лес­
ничем»; набивший руку драматург современного поши­
ба состряпал бы эту трагедию более хитро. Ибо герой
гибнет только вследствие своей невероятной ограничен­
ности; его трагический рок состоит в том, что он никак
не может понять существо «свободного трудового дого­
вора».
Христиан Ульрих, по прозванию «Наследственный
лесничий», чьи дед и отец занимали то же положение,
является служащим помещичьего имения, со свежеис­
печенным владельцем которого он вступает в конфликт
по вопросу о «расчистке» леса. Лесничий вполне прав,
поскольку речь идет о процветании леса, а следователь­
но, и об интересах самого помещика, но последний —
хотя в остальных отношениях он душа-человек, желаю­
щий даже женить своего сына на дочери лесничего,—
хочет быть «хозяином в своем доме» и увольняет строп­
тивого «служителя». Если теперь лесничий усматривает
в этом поступке только высокомерную несправедли­
вость, против которой возмущается его «инстинктивное
правосознание», то это вполне понятно, но совершенно
непонятно упрямство, с которым он настаивает, что вла­
делец не имеет никакого права увольнять его. Он не­
истовствует как безумный и доходит, наконец, до того —
правда, опять-таки в силу сцепления разных случайно­
стей, в числе которых играют главную роль некоторые
грязные, бросающие различные революционные фразы
негодяи и желтый ремень охотничьего ружья,— что по
недосмотру застреливает собственную дочь, после чего
пускает себе самому пулю в лоб.
Историк литературы Геттнер5, воспитавший свой
вкус на английской и французской литературе, после
первого представления на сцене Дрезденского королев­
ского театра назвал «Наследственного лесничего» са­
мой жалкой из всех «трагедий рока». Поскольку речь
идет о драматическом действии, приговор этот неоспо­
рим. Хотелось бы сказать, что поэтический рассудок
Людвига был парализован ужасом перед революцией,
сходным с тем, что вызывала голова Медузы Горгоны.
Герой его представляет карикатурную фигуру, наполо­
вину похожую на клейстовского Кольхааса, наполови5 Зак. 434

129


ФРАНЦ Л1ЕРИНГ

ну-—на геббелевского столярных дел мастера Антона:
если в своем тупоумии он отказывается понимать до­
ступные даже детскому рассудку разъяснения юридиче­
ской ситуации, то он еще не является революционером,
а только достойной сожаления жертвой силы, с которой
бессильны бороться не только боги, но и драматурги.
И все же эта жалкая драма рока, какой с определен­
ной точки зрения может представляться «Наследствен­
ный лесничий», является произведением подлинного
поэта. Мир, который Людвигу был хорошо известен, он
умеет изобразить на сцене во всей его жизненности, с
поразительным искусством и уверенностью; дом лес­
ничего выступает перед нами во всей его узкой огра­
ниченности, как живое воплощение действительности, и
Людвиг тут на деле показывает, что его образы, как
он этого требует в первую очередь от поэта, говорят
не то, что он хотел, а то, что они хотели, и высказыва­
ются так, сами того не сознавая. Поэтому ему можно
поставить в заслугу то, что другие считают недостатком
его пьесы, а именно, что в его драме жизнь лесничего
и охотника лишена всякой идиллической прелести. На
охотничью песнь: «Да здравствует тот, кто гордо расха­
живает по этой земле в зеленом одеянии» — он пишет,
хотя и в другом роде, не менее горькую сатиру, чем
Фрейлиграт в своей «Песне на Гарце».
Немалую роль сыграло в большом успехе «Наслед­
ственного лесничего» похмельное настроение, вызван­
ное контрреволюцией. Вот почему достойно похвалы^ то,
что Людвиг не увлекся этим успехом и в следующей же
драме показал, как чуждо ему всякое намерение спеку­
лировать на тех или иных злободневных настроениях.
В «Маккавеях» он обработал ветхозаветный сюжет,
идя и здесь по пути, проложенному Геббелем. Будучи
внутренне родственным ему, Людвиг горячо с ним бо­
ролся, ибо Геббель страдал теми же недостатками, с
которыми неустанно боролся в себе Людвиг. ^ Разница
состояла лишь в том, что Геббель с присущей ему не­
сравненно большей творческой силой умел добиться не­
сравненно большего. Общей им была и антипатия к
Шиллеру, к «Молодой Германии»7, ко всему, в чем они
видели непоэтическую тенденцию, даже если эта тен­
денция представляла только внутреннюю и неразрыв­
ную связь поэзии с духовной жизнью их современности.
130


НЕМЕЦКАЯ

ЛИТЕРАТУРА

Но Геббель все-таки вносил в свои оторванные от со­
временности сюжеты проблемы дня, хотя и в весьма за­
путанной форме; в то время как он воспевал в «Агнесе Бернауер» государственный интерес мантейфельской
контрреволюции, Людвиг мучился над вопросом, какую
нравственную вину приписать несчастной жертве кня­
жеского злодейства.
Таково же отношение между «Юдифью» Геббеля и
«Маккавеями» Людвига. Это уже фатальная беда поэ­
тов, которые чуждаются жизни своего народа и време­
ни, что они увлекаются как раз наиболее патологически­
ми чертами эпохи; в то время как Олоферн Геббеля яв­
ляется только младогерманским фанфароном дурнейшего сорта, его Юдифь все же представляет демониче­
скую женщину: в ней уже чувствуется дыхание борьбы,
которую новая женщина ведет за свое освобождение.
Напротив, Людвиг держится крепко своего библейского
сюжета, которому он не может даже дать драматурги­
ческое единство; он не сумел также объединить в одно
целое борьбу за веру Иуды и жертвенную смерть шести
сыновей в огненной пещи; в первых актах героем явля­
ется Иуда, в последних — Лия. И в самом Иуде опятьтаки трагический конфликт не облекается в ясную фор­
му; он ведет свой народ на борьбу против сирийского
чужеземного владычества и должен в сознании своего
бессилия видеть, как вырываются у него плоды всех его
усилий вследствие тупого религиозного фанатизма его
сподвижников, которые на самом поле своей победы
дают перебить себя побежденным врагам только пото­
му, что наступила суббота, запрещающая им пускать в
ход оружие. И когда поэт хочет показать, к посрамле­
нию Иуды, что окончательная победа достигается не
благодаря водительству Иуды, а только благодаря ге­
роической выдержке народа, то ему это не удается, по­
тому что Людвиг, поскольку он выводит на сцену этот
народ, изображает его, рабски подражая Шекспиру, в
весьма жалком и непривлекательном виде. Поэтому
пьеса «Маккавеи» содержит несколько мощных сцен,
которые не уступают высшим достижениям нашей дра­
матической литературы, но она не представляет собой
вполне завершенную драму и не смогла поэтому удер­
жаться долго на сцене.
Этой драмой закончилось драматургическое творче5"

131


ФРАНЦ МЕРИНГ

ство Людвига. Он прожил еще десять лет, и, .хотя про­
должал в течение этого времени неутомимо работать,
дело ограничилось бесчисленными набросками. Всеми
силами старался он, изучая внимательно Шекспира,
подражать ему как недосягаемому мастеру драматиче­
ского искусства, забывая слова Лессинга, что легче
было бы вырвать у Геркулеса его дубину, чем у драма­
турга Шекспира хотя бы одну строку. Готфрид Келлер
писал о «болезненной мании самоучительствования»
Людвига: по его мнению, Людвиг написал для себя це­
лую поваренную книгу драматургии, чтобы умереть
раньше, чем он мог насладиться первым блюдом. Это
не совсем верно, ибо Людвиг был слишком поэт, чтобы
воображать, что искусству можно научиться путем од­
ной только школьной выучки. Если что и помешало ему
завоевать лавры исторической драмы, к которым он так
страстно стремился, то только внутренний филистер,
которого он не мог преодолеть. Но он и в другой форме
обманывался насчет своей смутной судьбы. За несколь­
ко лет до смерти, которая в 1865 году избавила его от
мучительных страданий, он писал в своем домашнем
календаре: «Только два или три года жизни, вполне
свободной от всяких забот, и я написал бы несколько
трагедий, которых не постыдились бы мой народ и вре­
мя. Я вижу перед собой целый мир находок и образов,
которыми я мог бы овладеть, если бы, освободившись
от давящего меня бремени, мог опять подняться ввысь.
Думаю, что еще было бы не поздно». Как ни трогатель­
но звучит эта жалоба, все же приходится скорее при­
ветствовать ошибку, из которой она возникла, чем жа­
леть о ней, ибо правду поэту было бы еще труднее вы­
нести.
А так как он всегда серьезно относился к своему
искусству, то ему, несмотря на все ограничения, или,
вернее, благодаря им удалось создать одно произведе­
ние, которое стало прочным достоянием немецкой лите­
ратуры. В разгаре своей борьбы за лавры драматурга
он написал пару тюрингенских рассказов, которые сам
считал только побочными работами. И один из них —
«Резвушка и ее соперник» — ничего больше и не пред­
ставляет; незначительная деревенская история со всеми
фатальными особенностями этого модного тогда жанра;
если в похвалу ей указывали, что герои ее не резони132


НЕМЕЦКАЯ

ЛИТЕРАТУРА

руют на спинозистский манер, как крестьяне и крестьян­
ки Ауэрбаха8, то Людвиг, желая избежать Харибды,
напоролся на Сциллу. Резвушка выступает как героиня,
ибо ей удается вытащить из болота воз, который без­
успешно старался вытащить даже деревенский кузнец,
но затем ей приходится уступить свое первенство Фри­
цу, в свою очередь вытаскивающему из болота воз, вы­
тащить который тщетно пытается Резвушка.
Но тем выше стоит второй рассказ •—«Между небом
и землей»,— который разыгрывается в тюрингенском
филистерском гнезде. В нем явственно заметны следы
сто происхождения; героем его является филистер во>
всей своей красе. Когда он проливает слезы от волне­
ния, он думает только о том, чтобы эти слезы как-ни­
будь не попали на сюртук и не испортили его, а когда
любимая женщина в лихорадочном порыве любовного'
томления падает ему на грудь, он испытывает только'
неприятное чувство, точно он боится, что, сделав какоенибудь движение, он вылил бы чернила на какую-ни­
будь ценную бумагу. Несмотря на все эти курьезы, ко­
торые висят балластом на рассказе, он по форме и
содержанию представляет мастерское произведение,,
прекрасный образец «областнического искусства» за­
долго до того, как это понятие превратили в никчемный
лозунг. Рассказ Людвига приводит к абсурду и другой
никчемный лозунг, осуществляя то, что в нем является
разумным: болтовню о работе как той почве, на кото­
рой должен стоять роман, чтобы «изобразить немецкий
народ там, где он сильнее всего»9. Новелла Людвигатесно связана с ремеслом семьи, в узких рамках кото­
рой она развертывается, и нет ничего смешнее, чем на­
смешка зарапортовавшегося эстетика по поводу этой
«практической» поэзии: «Герои Жан-Поля 10 взобрались,
бы на высокую башню, чтобы оттуда насладиться вели­
колепной панорамой ландшафта; герои новых романов
избираются на башню, чтобы покрыть их крыши шифе­
ром» ". Дешевая насмешка сама себя осуждает. И на­
иболее трезвый «реализм» всегда предпочтительней со­
вершенно бескровного «идеализма», и со стороны Отто
Людвига это настоящий художественный прием, когда
он создает для своего филистерствующего ремесленникаособый фон путем контраста, заставляя его заниматься'
самым рискованным из всех ремесел. Сцены рассказа,.
133


ФРАНЦ

МЕРИНГ

разыгрывающиеся на крыше церкви св. Георга, отлича­
ются такой трагической мощью, что они еще больше,
чем сильные сцены «Маккавеев», заставляют жалеть о
том, что немецкая литература потеряла в Отто Люд­
виге.
Кто внимательно занимался жизнью и поэтической
деятельностью Отто Людвига, тот всегда проникается
глубоким уважением к его борьбе и работе уже просто
ради правды, которая одушевляет их. Но именно ради
этой правды приходится выступить против всех попыток
превратить Отто Людвига в идеал современного поэта.
Он им не был, да и не мог быть. Это значило бы только
оскорблять его память, если бы хотели тревожить покой
мертвеца шумом и треском рекламы, которую он при
жизни презирал, до такой степени презирал, что даже
очень скромный в сравнении с современными трубными
раскатами рокот «Молодой Германии» казался ему
ревом «пещеры тигров».
ГУСТАВ ФРЕЙТАГ
В Густаве Фрейтаге, который умер 30 апреля 1895
года почти восьмидесяти лет от роду в Висбадене, не­
мецкая буржуазия потеряла, употребляя ее любимое
словечко, одного из своих «представительных людей».
Нигде не отражается так верно определенный период ее
развития, как в исторических, поэтических и политиче­
ских произведениях Фрейтага. Это был период от 1850
до 1875 года; автор «Дебета и кредита» 1 пережил дни
своего блеска и славы на целых двадцать пять лет.
Автор «Дебета и кредита»,— ибо вместе с этим про­
изведением дольше всего сохранится имя Фрейтага.
Когда перелистываешь его теперь, трудно понять, как
можно было в молодые годы читать с восхищением этот
роман. Вся беллетристика всех народов вряд ли имеет
еще другого героя романа, от которого несло бы такой
филистерской скукой, как от созданного Фрейтагом
Антона Вольфарта 2 . И совершенно нелепой фигурой
является в настоящее время дворянский ментор буржу­
азного юноши: эта порода невыносимых бездельников,
которые стараются импонировать нарушением общест­
венных приличий и, согласно утверждению поэта, дейст134


НЕМЕЦКАЯ

ЛИТЕРАТУРА

вительно импонируют, все эти Финки, Больны, Заалфельды, графы Вольдемары3, которых Фрейтаг очень
любит и которые были нужны ему, чтобы внести хотя
бы какую-нибудь жизнь в сонный мир немецкого мещан­
ства,— все они нам теперь совершенно непонятны. Да­
же злодеи и комические второстепенные фигуры, кото­
рых Фрейтаг создавал по образцам Диккенса и до
известной, для него неопреодолимой грани довольно
удачно,— как бледны они стали теперь, как вымучен и
самодоволен их юмор!
Как бы то ни было, успех, который имел этот наибо­
лее читаемый из всех немецких романов, не был незаслу­
женным. Будучи менее всего шедевром в качестве худо­
жественного произведения, он отразил решающий по­
ворот, который постепенно совершился в немецкой бур­
жуазии. Он помог ей сбросить с себя идеалистическую
шкуру и облечься в маммонистическую. Таковым был
тогдашний «натурализм» и «реализм». Юлиан Шмидт4
проповедовал эту новую теорию в трех толстых томах,
подвергая самой резкой критике всех фантазеров, от
Лейбница до Гуцкова5; он требовал, чтобы роман
«изображал немецкий народ там, где он сильнее все­
го,— за работой», то есть за выколачиванием прибыли.
Фрейтаг выбрал этот тезис как эпиграф для своего ро­
мана. Натурализм, который некогда, например в призы­
ве Руссо вернуться к природе, был сигналом к всемир­
но-историческому штурму, витал теперь, как полноще­
кий ангел, над кофейными тюками фирмы «Шретер и
компания» 6. И тем не менее это был исторически необ­
ходимый поворот, и именно с ним связаны и право на
существование и воздействие романа Фрейтага. Немец­
кий идеализм в его старых формах был уже мертв, а
пролетариат, который должен был спасти его непрехо­
дящее содержание в новых формах, не был еще доста­
точно зрел, чтобы вступить во владение этим наследст­
вом. Напротив, немецкая буржуазия все лучше сознава­
ла свои материальные интересы благодаря расцвету,
который переживали эти интересы в первую половину
50-х годов. Она еще коснела в бесчисленных унаследо­
ванных предрассудках и чудачествах; не всемирную, а
только посредническую торговлю ведет фирма Т.-О.
Шретера: это был новый, но еще искаженный и обре­
мененный всякими стародавними мелочами мир, и вер135


ФРАНЦ

МЕРИНГ

ное изображение этого мира является главным притя­
занием романа Фреитага на бессмертие.
Фрейтаг не был единственным представителем тог­
дашнего «реализма», но по происхождению своему, вос­
питанию, развитию он стал его классическим предста­
вителем. Никто другой не сумел так искусно и забот­
ливо оказать все услуги литературного акушера рвав­
шейся на свет божий буржуазии, как именно Фрейтаг.
Он родился в 1816 году в маленьком силезском городке
на польской границе. Отец его был там бургомистром;
чиновник старопрусского строгого образца, он в 40-х го­
дах вышел в отставку, огорченный нарушением всех
святых заветов, так как один странствующий подмас­
терье не только не позволил ему с собой отеческого
обращения, но, пожаловавшись на его грубость началь­
ству, навлек на старика Фреитага выговор. Из роди­
тельского дома Густав Фрейтаг унес с собой все харак­
терные черты почтенного филистера и образцового
пруссака. Всю свою жизнь он оставался и тем и другим.
Правда, филистером со свойственным всем филистерам
большим пристрастием ко всем похабным анекдотам,
рассказываемым по секрету; правда, пруссаком с архи­
настоящей и постольку достопочтенной окраской. Впро­
чем, в отличие от своего друга Трейчке7 и остальной
•своры ярых пруссоманов он не зачислял в ранг священ­
ных и бессмертных людей всякого старого осла или за­
ядлого жулика, которому довелось играть какую-ни­
будь роль в прусской истории. У этой своры пруссомания представляет либо результат воспитания, либо ре­
зультат вколачивания, либо средство карьеры. У Фреи­
тага она была прирожденной и, во всяком случае, яв­
лялась честным убеждением. Когда ему в исторических
'сочинениях приходится высказываться о том или дру­
гом прусском короле, он занимается не тенденциозным
приукрашиванием, а пишет как свой человек: у старика,
правда, не все было в порядке, но он мой старик, а по­
тому я за него. Это наивное пруссачество весьма содей­
ствовало литературным успехам Фреитага; оно помогло
•ему сделать для пруссаков вполне приемлемыми бур­
жуа, а для буржуа—пруссаков.
Годы ученичества Фреитага были еще озарены по­
следним сиянием классической философии. Он настоль­
ко усвоил ее, что уже никогда не смог стать вполне обы136


НЕМЕЦКАЯ

ЛИТЕРАТУРА

вателем. Это отличало его от его друга Юлиана Шмид­
та, злобные нападки «оторого на нашу классическую ли­
тературу встретили со стороны Лассаля столь же спра­
ведливый, сколь и жестокий отпор. Фрейтаг еще в конце
40-х годов якшался с Руге 8 , и первые драмы его выда­
ют больше бунтующего филистера, чем уже насытивше­
гося. Он и в более поздние годы весьма остерегался,,
если не считать его плохую книгу о Карле Мати 9 , ввя­
зываться в полемику с революционными течениями бур­
жуазии. И, несомненно, не только из осторожности, но
и потому, что он был очень образованный человек, осо­
бенно в области истории. Он всегда сохранял —и это
тоже является существенной причиной его успехов —
известный контакт с буржуазной интеллигенцией, как и
с буржуазным деловым миром. Вскоре после того, как
он выпустил свой купеческий роман, он написал траге­
дию из жизни старого Рима, антикварская точность
которой вызвала восторг всех профессоров, доцентов и.
преподавателей классической древности. Что там ни го­
вори, он был настоящий ученый, и даже больше настоя­
щий ученый, чем подлинный писатель. Его «Картины
из немецкого прошлого» представляют исторический
труд, который, несмотря на свою непритязательную
форму, а может быть, и благодаря ей достоин всякой
похвалы. Когда Фрейтаг на протяжении пяти томов хо­
чет доказать, что немцы две тысячи лет «по своему ха­
рактеру и способностям, по своим сильным и слабым'
сторонам» оставались всегда теми же самыми, что и:
филистеры его времени, то это, конечно, подлинная идео^
логия филистера, но если отвлечься от этой причуды,
остается огромная добросовестная прилежная исследо­
вательская работа, которая бесчисленное число раз.
разбивает предвзятую теорию автора.
Фрейтага отличало тонкое понимание исторических
деталей. Если Бреславльский университет дал ему тео­
ретическое образование, то "бреславльский торговый
мир дал ему знакомство с миром материальных интере­
сов. А когда литературные связи потянули его в Лейп­
циг, город немецкой книжной торговли, то он нашел там
другой крупный торговый центр, где, как в Бреславле,
немец выступал по отношению к славянскому востоку
в качестве выдающегося носителя культуры. То, что в
нем было навеяно в период революционного натиска,.
137


ФРАНЦ МЕРИНГ

развеял 1848 год; революция снова укрепила в Фрейтаге пруссака. А вместе с Юлианом Шмидтом он издавал
«Grenzboten», который усердно занимался сводничест­
вом между немецкой буржуазией и прусским государ­
ством. В соответствии с этим Фрейтаг уже в первых
статьях, написанных для этого еженедельника, напал
на бунтующий пролетариат на своих снлезских
земляков, Фрейгертнера 10, Мроса11 и Киолбасса-2, ко­
торые были выбраны в прусское национальное собрание.
Весьма дешевыми, а потому и очень противными на­
смешками он обрушился на этих «чудных чертей».
А ведь они были представителями того кустарно-про­
мышленного населения, которое даже национальный
отчет вынужден был назвать «быть может, наиболее
бедствующим населением во всей Европе». Над ним
преступнейшим образом измывались в течение столетий
короли и юнкеры, к которым уже несколько десятков
лет присоединялась и буржуазия, нисколько не отста­
вая от них в деле эксплуатации этих бедных людей.
Вот почему Фрейтаг стал классическим поэтом не­
мецкой буржуазии, которая чем дальше, тем больше
видела свое счастье и спасение в прусских штыках.
Поэтические способности его были умеренны. У него
почти совершенно не было фантазии, но никогда еще
самое восторженное одушевление религиозного поэта не
населяло небо более многочисленными ангелами, чем
те бесчисленные домовые, которых Фрейтаг заставляет
подносить каждый глоток прибыли фирме Т.-О. Шретер. Лассаль замечает однажды, что немецкий буржуа
не хочет довольствоваться тем, чтобы глотать свою
прибыль только по праву, а требует еще, чтобы она по­
давалась под моральным соусом. И Фрейтаг прекрасно
умел готовить этот моральный соус. Конечно, не из не­
чистых побуждений, а потому, что он ценил в немецком
буржуа носителя культуры и в ограниченном смысле
мог считать себя вправе признавать его таковым. Но, к
сожалению, он и его хваленая буржуазия этот ограни­
ченный смысл принимали за совершенно неограничен­
ный! В «Журналистах» Фрейтаг восхвалял буржуазную
прессу в полном непонимании ее социальной структуры
как гениальную, бодрую, привлекательную силу; един­
ственную пророческую фигуру пьесы, бравого Шмока,
он не изобрел и не обрел, а, как сам честно признается,
138


НЕМЕЦКАЯ

ЛИТЕРАТУРА

выторговал у Альфреда Мейснера ]з за несколько буты­
лок рюдесгеймского вина. Еще лучше удалось ему в
«Пропавшей рукописи» изобразить ученый класс его
эпохи, показать, как его философское образование за­
мирает в филологическом буквоедстве, как его фаустов­
ское стремление вырождается в почтенное, суконное,
сухое, и притом комически высокомерное филистерское

умонастроение.

Не так хорошо, как это делала немецкая буржуазия,
умела ценить своего энергичного борца прусская бюро­
кратия. Скромный либерализм Фрейтага казался юн­
керам и попам мантейфелыцины уж слишком чрезмер­
ным, и, чтобы избавиться от ее цепких лап, Фрейтаг
предпочел укрыться в качестве «гофрата» под сенью
«светлейшего государя», герцога Эрнста Кобург-Готского '*. Нельзя сказать, чтобы это было очень храбро, и
Фрейтаг мог бы быть более высокого мнения о себе и
не соглашаться на то, чтобы потонуть в толпе всяких
Больманов, Темпельтеев и других светил литературы и
театра, которые собрались при кобург-готском дворе.
Все же известный остаток буржуазного самосознания
продолжал в нем жить. Мания величия мелкокняжеско­
го деспотизма в «Пропавшей рукописи» и еще больше в
«Гнезде корольков», «Замок Готаха» и герой Ианно,
который отличается такой недогадливостью и незадач­
ливостью во всех своих дипломатических переговорах,
который тайно общается со «скоморохами», чтобы они
воспевали его славу, который, наконец, после великой
катастрофы мнит себя «независимым государем» в то
время, когда император стал его верховным сюзере­
ном,— все это очень похоже на карикатуру на хозяйство
герцога Эрнста. И если Фрейтаг до-брался даже до пре­
восходительства— даже до прусского, если мы только
не ошибаемся,— то он, во всяком случае, не позволил
ему искалечить свою буржуазную фамилию в отличие
от многих других поэтиков.
После 1870 года слава его начала блекнуть. Он был
поэтом немецкой буржуазии на определенной средней
ступени ее развития. А теперь на страну пролился
дождь миллиардов, капитализм начал лихорадочно
развиваться, в буржуазной прессе Шмоки кишели, как
черви в трупе, и место Густава Фрейтага с его «Grenzboten» занял Пауль Линдау 15 с его «Gegenwart». С воз139


ФРАНЦ

МЕРИНГ

мущением писал по этому поводу Руге, все мечты ко­
торого рассыпались прахом: «Блюнчли является руко­
водящим писателем и анонсируется даже Редвиц16.
И это есть «Настоящее»? И это — наше время?.. Линдау собрал в одну «учу всех знаменитостей без раз­
личия направления. Вся история представляет, по-ви­
димому, только спекуляцию». Это была действительно
только спекуляция, и Фрейтаг отказался принимать в
ней участие. Он написал еще серию романов под об­
щим названием «Предки», которые отличаются только
умеренным поэтическим талантом, но если и не всегда,
то очень часто обнаруживают тонкое понимание куль­
турно-исторических связей. Каждый новый том вызывал
в «Gegenwart» глупую пародию, служившую утеши­
тельным доказательством того, что у этих борзописцев
вместе с последними остатками убеждений улетучива­
лись и последние остатки образования.
В последние десять лет своей жизни Густав Фрей­
таг выступал редко, и ни одно из этих высказываний
не дает возможности сделать определенное заключение
о том, с каким чувством он наблюдал вырождение клас­
са, которому посвятил свою жизнь.

ФРИДРИХ ШПИЛЬГАГЕН
24 февраля исполняется восемьдесят лет Шпильгагену, и мы пользуемся случаем через наш журнал при­
нести маститому писателю самые искренние поздрав­
ления.
Правда, в наши дни достаточно вспомнить о Шпильгагене, чтобы быть заподозренным в безнадежной от­
сталости и косности. Все истории немецкой литерату­
ры, написанные в современном вкусе, в полном едино­
душии готовы похоронить его в своих катакомбах, как
труп, который даже не стоит анатомировать. Они уве­
ряют, что еще в 1884 году с ним покончил господин
Юлиус Гарт 1 . Правда, с высоты того самого эшафота,
на котором он расправился со Шпильгагеном, господин
Юлиус Гарт провозгласил певцом будущего Эрнста
фон Вильденбруха2, а ныне он непримиримый побор­
ник, если не духовный отец, пресловутой библиотеки
но


НЕМЕЦКАЯ

ЛИТЕРАТУРА

Шерля 3 , так что невольно начинаешь думать, что, по­
жалуй, меч этого палача был вовсе картонным.
Что и говорить, в романах Шпильгагена можно най­
ти немало «погрешностей против искусства», а герои
его иногда не что иное, как карикатуры. Патриотичес­
ки настроенных критиков особенно выводит из себя то,
что Шпильгаген якобы в окарикатуренном виде изобра­
зил остэльбских юнкеров, хотя есть люди, у которых
куда больше причин считать себя оскорбленными. Ведь
герой романа о Гогенштейнах — это Маркс, но только
Маркс, на девять десятых списанный с Кинкеля4, а
главный герой романа «Один в поле не воин», как мет­
ко определил Карл Френцель5 сразу же после появле­
ния книги, на целую голову ниже Лассаля, послужив­
шего ему прототипом. Все это верно, однако Шпильга­
ген как-никак стремился в художественной форме ото­
бразить свою эпоху со всеми ее великими событиями, и
он вкладывал в это поистине недюжинную силу и бле­
стящий талант, который тщетно стараются умалить
буржуазные эстеты, ставящие его ниже Шторма 6 и
прочих своих модных писателей. Право же, куда боль­
ше чести быть побежденным в соревновании с Бальза­
ком, чем петь в унисон со сладкоголосыми чайниками
из Хузума7.
Эпоха Шпильгагена — это два десятилетия, от кон­
ца 50-х до конца 70-х годов; на этот период приходят­
ся его крупные романы «Загадочные натуры», «Фон
Гогенштейны», «Один в поле не воин», «Между моло­
том и наковальней», «Потоп». В 70-е годы намечается
спад — написан только один роман, «Потоп», который
при всей своей виртуозности, а может быть, именно
благодаря ей не вполне достигает уровня прежних ро­
манов писателя. На стыке этих двух десятилетий напи­
сан роман, наиболее забытый из всего когда-либо соз­
данного Шпильгагеном,— роман, который и по языку и
по стилю настолько отличается от всех остальных про­
изведений этого автора, что, когда его читаешь, то и
дело возникает желание взглянуть на титульный лист
и проверить, действительно ли эту книгу написал Шпиль­
гаген. Этот наиболее беспомощный из всех его рома­
нов— если нам не изменяет память, он называется
«Все время вперед» — был попыткой автора выразить
•свое отношение к событиям 1870 года 3 .
141


ФРАНЦ МЕРИНГ

Практически творчество Шпильгагена разбилось о
события этого года. Он перестал понимать эпоху, кото­
рую хотел отобразить в своих произведениях. А эпоха
эта задала ему немало загадок. Господин Лёве-Кальбе 9 , мудрый, мягкосердечный человек, который соби­
рается убедить гениального авантюриста Лассаля в
том, что «один в поле не воин», превратился из прези­
дента куцего штутгартского парламента в парламентс­
кого ходатая по делам покровительственных пошлин
крупных промышленников рейнско-вестфальского бас­
сейна. И вы хотите, чтобы бедный поэт понял это! «По­
топ» был последней попыткой Шпильгагена отобразить
свою эпоху, но при всех его честных намерениях кар­
тина получилась ложной; писатель видел пороки капи­
тализма периода грюндерства 10 только сквозь искажа­
ющие очки ходульной добродетели во вкусе Ласкера.
Вскоре после выхода романа в свет буржуазия, кото­
рая уже давным-давно изгнала из памяти свои преж­
ние политические идеалы, в экономическом отношении
также пошла на поводу у юнкерства, и с этих пор
Шпильгаген начал писать только развлекательные ро­
маны и пьесы, на которые и изливают свой гнев мод­
ные эстеты.
Но ведь это мелочные придирки, которых не заслу­
жил Шпильгаген ни как писатель, ни как человек. Он
не изменил богам, которым поклонялся в молодости,
это они бросили его, и если он был слишком честен,
чтобы последовать за ними в пучину, он все же ока­
зался достаточно благородным и не поносил их, а
лишь смиренно покорился уготованной ему скромной
участи. И хотя за последние десятилетия он не создал
ничего ценного, мы не вправе забыть о тех добрых се­
менах, которые он разбросал сорок лет назад. Кто был
молод тогда и со всей пылкостью юности откликался
на животрепещущие проблемы народной жизни —не
только в Германии, но и в других странах, и прежде
всего в России п ,— навсегда сохранил в своем сердце
частичку Шпильгагена и с благодарностью вспоминает
писателя в этот знаменательный для него день.


ИЗ ИСТОРИИ
МИРОВОЙ ЛИТЕРАТУРЫ


«СКУПОЙ» МОЛЬЕРА

Мольер — его настоящее имя было Жан-Батист
Поклен — жил с 1622 по 1673 год. Он признан вели­
чайшим из комедиографов, каких дала фрацузская ли­
тература, а превосходными комедиями эта литература
богаче всякой другой. Мольер — это, во всяком случае,
отец современной комедии. До него комедия состояла
из грубых, на живую нитку сшитых сцен, где маски,
неизменно во всех пьесах одни и те же, проделывали
всякие забавные штучки. Потакать таким вкусам слу­
чалось еще и Мольеру, но в более значительных своих
вещах он отводил центральное место характеру как
психологической проблеме, характеру, который по ходу
пьесы развивался так, что все происходившие события
имели к нему отношение, причем задача всякой сцени­
ческой ситуации заключалась не столько в том, чтобы
привести его в движение, сколько в том, чтобы рас­
крыть его сущность. Не только для Франции, но и для
всех культурных народов комедия Мольера послужила
образцом комедии характеров.
Мольер жил в эпоху, когда Франция благодаря ре­
зультатам Тридцатилетней войны достигла главенствую­
щего положения в Европе. Это были золотые дни фран­
цузского абсолютизма, основу которого заложила ум­
ная политика кардинала Ришелье 1 . Этот абсолютизм
строит свое благополучие как на разжигании розни
между классами французского народа, так равным об­
разом и на возможности их объединения. Социальных
противников он то сталкивал, то снова примирял в сво­
ей хищнической и угнетательской политике, направлен­
ной против остальной Европы. В войнах Фронды2 была
сокрушена мощь старой феодальной знати, в гугенот­
ских войнах3 была сломлена, но не уничтожена мощь
молодой, революционной, стремившейся возвыситься
буржуазии. Французская королевская власть держала
феодалов под угрозой буржуазии, а буржуазию — под
144


ИЗ ИСТОРИИ

МИРОВОЙ

ЛИТЕРАТУРЫ

угрозой феодалов. То обстоятельство, что французская
нация вознеслась до положения вершительницы евро­
пейских судеб, являлось сильнейшим стимулом во всей
ее жизни.
В такой атмосфере Мольер и вырос в большого пи­
сателя. Он был придворным поэтом, возглавлявшим навербованную для Людовика XIV4 актерскую труппу.
Но придворный поэт тогдашний и теперешний — это со­
вершенно разные вещи. Во времена Мольера королев­
ская власть играла во Франции прогрессивную роль;
только много лет спустя после смерти Мольера Людо­
вик XIV вернулся к той феодально-реакционной поли­
тике, которая для его преемников оказалась роковой.
Мольер ладил с двором в той мере, в какой двор ладил
с самым революционным классом того времени — с бур­
жуазией. Наиболее острые стрелы Мольер пускал в
лицемерных попов, которые старались уловить — а позд­
нее и уловили — короля в свои сети, во врачей, кото­
рые еще часто прибегали к нелепейшим мистификаци­
ям во вкусе средневековых шарлатанов и не имели ни­
какого понятия о естественных науках, быстро разви­
вавшихся в связи с ростом молодой промышленности;
он издевался над дворянством, которое, покорствуя
феодальным предрассудкам, глубоко презирало бога­
тую буржуазию и было тем не менее вынуждено при­
хлебательствовать за ее столом. Но Мольер не сделал­
ся бы великим комедиографом, если бы не сумел до
известной степени подняться над характерными для его
времени проявлениями классовой борьбы, если бы не
разглядел и не изучил всесторонне всей суматохи об­
щественных столкновений, которые разыгрывались у
него на глазах. Он видел оборотную сторону буржуа­
зии, которую и изобразил в «Скупом».
Буржуазная критика осуждала эту комедию за то,
что в ней, хоть здесь и разворачивается картина скупо­
сти, нет якобы пластичного образа скупого человека.
Это суждение как нельзя более ошибочно. Само собой
разумеется, что в условиях нашей эпохи такой образ,
как мольеровский скупой, немыслим; немыслим был
бы он, скажем, и в XI веке. Но для XVII века образ этот
был весьма характерен и исторически правдив. Совре­
менные рабочие более чем правы, когда потешаются
над
сберегательно-кассовым
евангелием господина
145


ФРАНЦ МЕРИНГ

Евгения Рихтера 5 и ему подобных чернильных кули
капитализма; однако бережливость, доведенная до са­
мых мерзких проявлений скупости, сыграла все же не­
которую роль в истории если не пролетариата, то ка­
питализма. Это была не основополагающая роль, ка­
кой облыжно изображают ее упомянутые чернильные
кули, но все-таки какая-то роль, и притом на определен­
ной ступени развития даже довольно значительная.
Бережливость, да и скупость были наряду с торговлей
и ростовщичеством существенными факторами образо­
вания капитала, пока производительность труда была
еще мало развита. Они стали отступать все далее и да­
лее на задний план лишь после того, как производи­
тельность труда начала расти и бережливость в до­
машнем хозяйстве сделалась в конечном счете явлени­
ем вполне обыденным и безразличным для капитализ­
ма, по крайней мере для капитала крупного. Но как ни
фантастичен мольеровский Гарпагон6, если понимать
его как типичного представителя нынешнего капитали­
зма, он был в мольеровские времена действительно ти­
пичным капиталистом, совмещавшим в одном лице и
скопидомство и ростовщичество.
О сюжете этой комедии распространяться нечего:
он в основном традиционно условен, а развязка в пя­
том акте неуклюжа и носит очень внешний характер.
Не об этом заботился автор; для него это были второ­
степенные моменты; он и обходился с ними соответст­
венно; основная же его задача заключалась в том,
чтобы в общении со всевозможными людьми и в зер­
кале всевозможных ситуаций раскрылся характер скуп­
ца. И это удалось Мольеру прекрасно, до такой степе­
ни прекрасно, что его «Скупой» вот уже двести лет
сохраняет за собой почетное место в истории комедии
нового времени. Если кое-что и кажется нам грубова­
тым, то судить об этом надо, применяясь к вкусам тог­
дашнего, а не нашего времени. Вкус у нас, может быть,
и поразвился, стал потоньше, да зато мы не смеем по­
казать на сцене капиталиста наших дней в таком осязае­
мо живом образе, в таком впечатляющем воплощении
(если чуть-чуть и шаржированном, то по всем прави­
лам сатирического бичевания), в каком Мольер пока­
зал капиталиста своей поры. Гарпагон, появлявшийся
на сцене Людовика XIV, обернулся бы сегодня на под146


ИЗ ИСТОРИИ МИРОВОЙ

ЛИТЕРАТУРЫ

мостках берлинского театра королем Штуммом7, а
ведь при одной только мысли о таком опаснейшем экс­
перименте хоть кого прохватит дрожь!
Да впрочем, и у Мольера, обличавшего смехом по­
роки своего времени, дело не обошлось без глубоких
ран и тяжелого заболевания. Но он был великим пи­
сателем и хорошо знал, что великие дела требуют и ве­
ликого риска. Это резко отличает его от героев так
называемого модернизма, которые собираются револю­
ционизировать искусство, а сами только и смотрят, как
бы не наступить какому-нибудь ночному сторожу на
любимую мозоль. Задирая своими насмешками всякие
власть имущие клики, Мольер в борьбе с ними измо­
тался раньше времени и заболел неизлечимой чахот­
кой. Жизнь великого комедиографа была великой тра­
гедией. Перед четвертым представлением своей послед­
ней комедии «Мнимый больной», в которой он ярост­
нее, чем где-либо, бичует невежественность тогдашних
врачей, Мольер почувствовал себя так плохо, что дру­
зья посоветовали ему не выступать на сцене и отме­
нить спектакль. «Говорите-то вы умно,-— ответил он,—•
да забываете, что речь идет и о целой полусотне не­
счастных работников, которые только на поденную
плату и живут. Как им быть, если я не буду играть?
Меня совесть замучит!» С великим трудом, перемогая
тяжкие страдания, доиграл он роль до конца. Потом
его в портшезе отнесли домой, и в тот же вечер он
умер — без врачебной помощи, без напутствия священ­
ника. Архиепископ парижский запретил хоронить его
по церковному обряду, а Французская академия, кото­
рая при жизни отказалась принять его в свой состав,
установила в зале заседаний его бюст. Трудно решить,
кто оказался при этом в более смешном положении —
поп с выстриженной макушкой или ученые парики.
Впоследствии французская революция почтила па­
мять Мольера подобающим образом и с полным осно­
ванием, ибо он один из ее провозвестников, хотя и со­
стоял на жалованье у короля. Стать немецким Молье­
ром-— такова была честолюбивая мечта юного Лессинга. В истории освободительной борьбы человечества
имя Мольера будет всегда упоминаться с уважением.

147


ФРАНЦ

МЕРИНГ

НЕСКОЛЬКО СЛОВ О ВОЛЬТЕРЕ
Сегодня истекло двести лет со дня рождения Воль­
тера. Сам он, когда окидывал взором бесчисленное
множество своих сочинений, из которых составилось не
менее семидесяти томов, говаривал обыкновенно, что с
такой поклажей трудновато добраться до потомства.
И чтобы добраться до потомства, ему и впрямь при­
шлось расстаться с поклажей. Из всего,что он написал,
только очень немногое не изглодано временем. Его
знаменитая «Генриада» в наши дни уже неудобовари­
ма, так же как и весь груз его трагедий; его историчес­
кие, философские, естествоведческие сочинения стоят у
истоков некоего процесса, но если взглянуть на них с
тех высот, каких этот процесс достиг сейчас, они тонут
в полной мгле; из всех произведений Вольтера един­
ственное, что еще само по себе хоть сколько-то достой­
но прочтения,—это кое-какие его романы. Итак, на­
смешник Вольтер проявил и тут свой пророческий дар:
он добрался до потомства без поклажи; в том, что от
него осталось, не оказалось ничего бессмертного, кроме
него самого.
Зато и бессмертие досталось ему такое, которое
больше всего пришлось бы ему по душе: его и поныне
ненавидят и поносят как живого те, кого он до конца
своих дней не переставал поражать насмерть. Религи­
озное суеверие так и не оправилось после ударов, на­
несенных ему Вольтером. Существование, которое сей­
час оно еще влачит,— это уж одна только видимость
жизни. Но священники, живущие на средства алтарей
этого суеверия, ухитрились погрузить имя Вольтера в
такую непроглядную тьму, сквозь которую не пробить­
ся было, как казалось, и целым народам. По свидетель­
ству лорда Кэмпбелла 1 , в Англии со времен француз­
ской революции безудержное охаивание Вольтера слу­
жило пробным камнем благонадежности и правоверия,
и только благодаря тому, что сумели сказать о Вольте­
ре лорд Брум, Карлейль и в особенности Бокль 2 , это
несколько изменилось. Не намного лучше дело обсто­
яло— да обстоит еще и сейчас — и в Германии. Из на­
ших классиков один только Гете 3 сумел высказать
справедливое суждение о Вольтере. Он называет его
величайшим, какой только мыслим среди французов,
148


И З ИСТОРИИ МИРОВОЙ

ЛИТЕРАТУРЫ

наиболее созвучным своей нации писателем. Он при­
знает за ним благородство и грацию, гениальность и
остроумие, чувство и вкус, содержательность и теплоту;
из самых ценных качеств писателя Вольтеру недостает,
«может быть», по словам Гете, разве только глубины
замысла и законченности исполнения; всеми способно­
стями и сноровками, которых хватило бы, чтобы бле­
стящим образом заполнить всю ширь вселенной, Воль­
тер обладал и поэтому объял своей славой всю землю.
До чего же по-обывательски звучат после этого слова
Шиллера 4 , который к тем качествам, которых, по мне­
нию Гете, недоставало Вольтеру, добавляет еще душу.
Это у Вольтера-то не было «души», у Вольтера, кото­
рый с полным правом мог сказать о себе, что на про­
тяжении целых трех лет, ушедших на борьбу за спра­
ведливость в деле Каласов 5 , улыбка ни разу не появ­
лялась у него на устах без того, чтобы он не вменил ее
себе в вину как преступление!
Есть, правда, нечто такое, что объясняет отрица­
тельное отношение немцев к Вольтеру: Франция, Анг­
лия, Швейцария видели в нем борца, в глазах же Гер­
мании он был всего только придворным. С этой сторо­
ны глубокое нерасположение Лессинга к Вольтеру и
обоснованно и правомерно. Но у нас нет ни основания,
ни права истолковывать, как случалось частенько, это
субъективное нерасположение как объективное осуж­
дение и всей личности Вольтера в целом и всей его
деятельности. От этого весьма определенно предосте­
регал сам Лессинг6, но даже если бы он этого и не
сделал, такой ошибочный вывод был бы, во всяком
случае, совершенно неуместен в беспристрастном ис­
следовании. Вольтер и в качестве придворного не пе­
реставал находиться в авангарде буржуазии. Дело в
том, что в процессе развития буржуазии существует
определенная историческая, и притом довольно дли­
тельная фаза, когда она пытается достигнуть своих це­
лей при дворе через посредство князей. Князья и дво­
ры — это всегда только средства для достижения ею
своих целей, и только таковыми были они и для Воль­
тера, о чем свидетельствуют те непоправимые конфлик­
ты, которые заставили его в конце концов порвать от­
ношения со всеми князьями и дворами.
Это отнюдь не дает права отрицать, что буржуаз149


ФР4НЦ

МЕРИНГ

ное Просвещение, опирающееся на буржуазный класс,
исторически более прогрессивно, чем такое буржуазное
Просвещение, которое рычагом своей деятельности
избирает княжескую власть. В этом отношении Лессинг, безусловно, выше Вольтера. Но лучшая форма
орудия еще не говорит о большей его пригодности: ре­
шающее слово принадлежит в этом случае своеобразию
исторической обстановки. Что толку было Лессингу
опираться на буржуазный класс, раз не было еще тог­
да такого буржуазного класса, который мог бы служить
ему опорой? Вольтер, избрав более отсталую форму
борьбы, достиг несравненно большего. Хотя к подоб­
ным историческим параллелям прилипает обычно мно­
го сомнительного, а то и ложного, нельзя не сказать,
что соотношение Вольтера и Лессинга напоминает со­
отношение Гуттена7 и Эразма 8 . Наши симпатии будут
всегда на стороне Лессинга и Гуттена, которые погибла
оттого, что первый все вложил в борьбу за буржуазное
Просвещение, второй — в борьбу за гуманистическое об­
разование. Но не следует забывать, что Эразм и Воль­
тер добивались ведь, в сущности, гого же и что свою
тачку они катили тем успешнее вперед, чем чаще сту­
пали в ту грязь, в которой они увязли.
Придворное раболепство и ненасытное корыстолю­
бие — вот в чем попы и обыватели всех калибров обви­
няли главным образом, да продолжают обвинять и сей­
час, как Эразма, так и Вольтера. И тем не менее Эразм
был прав, когда хвалился «пренебрежением к день­
гам». Деньги нужны были ему не ради денег — деньги
служили только подножием для его огромной духов­
ной деятельности. А в ту пору как мог он добывать
деньги? Об оплате писательского труда никто еще тог­
да и не помышлял. Сбор подаяния на манер нищенст­
вующих монахов Эразм считал недостойным свободно­
го человека промыслом. Вступление в должность, ко­
торая, обеспечив определенное содержание, связала
бы его и определенными обязанностями, он решитель­
но отвергал как «несовместимое с его независимо­
стью». И в том и в другом случае он был прав, ни ни­
щенствующий монах, ни княжеский прислужник не в
силах были бы подчинить XVI столетие своему духов­
ному господству. Единственное, что мог сделать Эразм,
стремясь стать самодовлеющей силой, это как раз то,
150


ИЗ ИСТОРИИ МИРОВОЙ

ЛИТЕРАТУРЫ

что он в действительности и делал, правда, забывая
при этом досаднейшим образом всякое чувство меры;
за золотые речи он взимал с тогдашних властителей
золотую мзду. Но ведь таким путем он приобрел воз­
можность оказать огромное влияние на всю свою эпо­
ху. Заручиться подобным влиянием было бы совершен­
но немыслимо, если бы ценой попрошайничества и ле­
сти он не обеспечил себе в конце концов такого положе­
ния, на которое не мог посягнуть ни князь и ни поп, ни
император и ни папа. В поздние годы жизни Эразм
тратил ежегодно шестьсот дукатов, сумму по тем вре­
менам неслыханную, и оставил после себя целый коро­
левский клад золотой и серебряной утвари и не менее
семи тысяч дукатов.
У Вольтера в этом отношении обстоятельства скла­
дывались не так неблагоприятно, как у Эразма. Хотя
гонорар за литературные труды уплачивался еще и в
его время только в редких случаях, зато для всякого
рода финансовых спекуляций открывался широкий
простор. Лотереи, морская торговля, закупки зерна,
поставки в армию сулили щедрую возможность нажи­
ваться всяческим образом. Выручка от подписки, про­
веденной среди английского дворянства на запрещен­
ную во Франции «Генриаду», явилась основой того со­
стояния, которое впоследствии скопил Вольтер. Дейст­
вуя в вышеуказанных направлениях, он принялся отда­
вать деньги в рост. «Надо внимательно следить,—го­
ворил он,— за всеми мероприятиями, какие правитель­
ство, всегда обремененное долгами и всегда непостоян­
ное, проводит в области государственных финансов».
Из такого именно, к примеру сказать, мероприятия,
проведенного министром Брюлем 9 и в области саксон­
ских финансов, Вольтер намеревался извлечь выгоду,
когда заключил нашумевшую сделку с евреем Гиршем
н понес при этом основательные убытки, что бывало и
в других случаях, однако же далеко не всегда. Но если
безусловно прав был Лессинг, осыпая эту гнусную
сделку едкими остротами, то попросту смешно, когда
ее безнравственность исторгает неиссякаемые потоки
возмущения у немецких придворных историографов.
Этим господам не мешало бы сперва заняться разобла­
чением тех насквозь пропитанных грязью финансовых
махинаций, какими замарали себя в XVIII веке прус151


ФРАНЦ Л1ЕРИНГ

ские, саксонские и прочие германские отцы отечества.
А потом уже мы потолкуем с ними и о сговоре Воль­
тера с евреем Гиршем.
Куда разумнее этих людей рассуждал Карлейль,
когда писал: «Своими сочинениями Вольтер не зараба­
тывал почти ничего, но, пользуясь другим своим пре­
красным талантом — финансовым, он сколотил себе
значительное состояние. Распоряжался он своими день­
гами так ловко, что источники доходов были у него в
странах, подвластных всем государям, благодаря чему
никакие козни помышлявших о конфискации иезуитов и
темных фанатичных чиновников не могли оставить
Вольтера без куска хлеба, куда бы ему ни пришлось
бежать. А необходимость обороняться от подобных
козней могла возникнуть в любое время. Это был че­
ловек, смело смотревший действительности в лицо, что
делает ему честь. Пошлая чернь, как ей и подобает,
именует это алчностью, Вольтер же был убежден, что
все действия обусловлены определенными причинами и
что одинокому исмаилиту, который в этом мире прила­
гает себе путь сквозь оглашенные звериным ревом ди­
кие чащи и сводящие с ума прожорливые людские
скопища, не мешает запастись деньгами. Он умер, имея
более сорока тысяч талеров годового дохода, что на
наши деньги составляет примерно сто двадцать тысяч,
став самым богатым, неслыханно богатым литерато­
ром, самым замечательным к тому же и в некоторых
других отношениях» 10.
Прекрасным финансовым талантом мы этого не на­
зовем, но Карлейль сумел все же отлично доказать,
что этот талант был исторически оправдан. Чтобы
на всю Европу оказать то влияние, какое на благо зсего цивилизованного человечества оказал Вольтер, ем>
пришлось заняться финансовыми операциями, благо­
видность коих бесспорно сомнительна; однако столь же
бесспорно, что они были бесконечно благовиднее, чем
обычная в XVIII веке финансовая деятельность само­
держцев.
Вольтер, как он заявлял, знался с королями, чтобы
самому сделаться королем, а настойчивость, с какой
он выполнил эту программу, Гете охарактеризовал та­
кими словами: «Нелегко было довести свою зависи­
мость до таких пределов, чтобы приобрести независи152


ИЗ ИСТОРИИ МИРОВОЙ

ЛИТЕРАТУРЫ

мость»11. А Вольтер стал действительно независим и в
продолжение последних двух десятилетий своей жиз­
ни властвовал в Ферне на правах короля европейского
Просвещения. В пределах короткой статьи невозмож­
но перечислить, не впадая в общие фразы, хотя бы
только самые значительные следы его деятельности.
Предоставим поэтому буржуазной прессе ознаменовать
таким способом двухсотлетие со дня рождения Воль­
тера. Нам подумалось, что мы лучше почтим его па­
мять, если докажем бессмысленность предъявленных
ему обвинений только в одной их части — в той, кото­
рая более других способна смутить и разум и нравст­
венное чувство.
Попам и обывателям при всем их злоязычии не ума­
лить значения человека, которому тем дороже были
его высокие цели, чем низменнее были средства, к ка­
ким в низменное его время приходилось прибегать для
достижения этих целей.
ЧАРЛЬЗ ДИККЕНС
Из трех крупных английских романистов, современ­
ников долгого царствования королевы Виктории5 —
Бульвера 2, Диккенса и Теккерея 3 — самым любимым
и наиболее читаемым в Германии был Диккенс, хотя ли­
тература и философия европейского континента и были
знакомы ему куда менее, чем двум его соперникам, поаучившим классическое образование. Но зато он на­
много превосходил их самобытным дарованием и той
несокрушимой трудоспособностью и жизненной силой,
которая была, пожалуй, самым выдающимся его каче­
ством.
Это был истый англичанин, и не без основания го­
ворилось, что отделаться начисто от лондонских про­
сторечных словечек ему так и не удалось. В письмах,
изданных после его смерти другом его Форстером4,
Диккенс, путешествуя — даже по горам Швейцарии, где
в ту пору скопища туристов бушевали еще не так не­
истово, как сейчас,— жалуется то и дело на отсутствие
уличного шума, который так необходим ему для писа­
тельской деятельности. «Сказать не могу, до чего не
хватает мне улиц,— писал он в 1846 году из Лозанны,
153


ФРАНЦ

МЕРИНГ

где сочинял один из величайших своих романов («До.мби и сын»).— Словно дают они моему мозгу что-то такое,
без чего ему не обойтись, когда надо работать. В глу­
ши я могу отлично писать неделю или две, а потом до­
вольно одного дня в Лондоне, чтобы меня завести и
снова пустить в ход. Но писать день за днем без этого
волшебного фонаря — труд безмерный... Мои персона­
жи будто теряют способность двигаться, когда вокруг
нет толпы. В Генуе написал я очень мало и, думается,
именно под таким влиянием обстановки, а ведь там ме­
жду тем, боже милостивый, в моем распоряжении были
по меньшей мере две мили освещенных улиц, где мож­
но было блуждать по ночам, да вдобавок еще большой
театр каждый вечер». Десятки подобных жалоб можно
извлечь из писем Диккенса. Среди своих собратьев по
Аполлону он в этом отношении является единствен­
ным.
Расшатывающей нервы жизнью мирового города
только и дышало, в сущности, его литературное творче­
ство. Он знал эту жизнь и во всю высь и во всю глубь.
С изумительной зоркостью умел он выхватывать из нее
социальные типы и воплотить в живые образы, из ко­
торых многие вплоть до наших дней остаются популяр­
ными и в Англии и далеко за ее пределами. Мистер
Пиквик и его слуга Сэм Уэллер 5 могут померяться ми­
ровой славой даже с Дон-Кихотом и Санчо Пансой. При
этом даже и в ту пору, когда министры отводили Дик­
кенсу почетнейшее место за своими обеденными стола­
ми и в тесной дружбе с ним находились носители всех
знаменитейших в Англии имен, сердце писателя попрежнему тяготело к нищим и убогим, из среды кото­
рых он с неистовой силой духа и жизненности вырвал­
ся в солнечные края славы. Никто глубже его не со­
болезновал пасынкам природы — слепым, немым и глу­
хим— и никто глубже его не сочувствовал, что несрав­
ненно важнее, пасынкам общества. Даже буржуазные
критики наполовину с укоризной, наполовину с восхи­
щением говорили о Диккенсе, что его симпатии к тру­
дящимся классам не могли поколебать ни грубость, ни
преступление, ни безнравственность, ни даже грязь.
Его творческая мощь почти фантастически беспре­
дельна. Как бы жадно ни вкушал он от удовольствий
суетливой светской жизни, доступных ему благодаря
154


ИЗ ИСТОРИИ МИРОВОЙ

ЛИТЕРАТУРЫ

богатому доходу от его произведений, Диккенс все же
успел создать на протяжении каких-нибудь двух деся­
тилетий двенадцать больших романов, а наряду с ними
множество мелких рассказов и очерков, да еще ежего­
дно по рождественской повести, да еще дневники путе­
шествий и прочее. Даже такие предприятия, требующие
обычно от человека всей полноты его сил и внимания,
как учреждение большой газеты «Daily Neus» или со­
лидного еженедельника «Household Words», были для
него делами второстепенными. Его продуктивность мно­
гие склонны были объяснить поверхностностью; писатетеля упрекали в крайне неэкономном расходовании ли­
тературных средств, нескладной в большинстве случа­
ев завязке и развязке, неправдоподобных фабулах, ма­
нерности стиля, чисто внешнем комизме, карикатурных
преувеличениях и во многом другом. Против целого ря­
да упреков возражать действительно трудно, и многое
следует, вероятно, отнести на счет той легкости, с ка­
кой Диккенс творил. Однако критики явно хватили че­
рез край, когда пытались оспаривать его право на по­
этические лавры, ссылаясь на то, что во многих своих
произведениях, и притом не в худших, он преследовал
чисто практическую цель.
Достаточно вспомнить хотя бы, с какой язвительной
насмешкой он рисует в «Оливере Твисте» призрение
бедных, в «Николасе Никльби» — школьные порядки, в
«Холодном доме» — судебные. Но, кстати будет сказа­
но, как ни ужасны разоблачаемые тут обстоятельства,
эти романы делают все же честь английскому народу.
Если бы какой-нибудь немецкий писатель во времена
Диккенса, а то даже и в наши дни, отважился изобра­
зить официальные государственные учреждения во всей
их обветшалости и окостенелости так, как изобразил,
например, Диккенс в «Холодном доме» английское су­
допроизводство, то во всех патриотических кругах, в
том числе и в среде «либерального дурачья», его имя
объявили бы вне закона за злонамеренное умаление пре­
стижа государства, а обиженные суды доставили бы
себе чисто прусское удовольствие, предложив преступ­
нику погрузиться в продолжительное раздумье за тю­
ремной решеткой. Есть доля правды в словах поэта:
Только, там, где есть свобода, может жить Ари­
стофан 6.
155


ФР^НЦ

.МЕРИНГ

Но возвратимся к Диккенсу. Тенденциозность в про­
изведениях искусства он не считал предосудительной
и порицал тенденциозность лишь в тех случаях, когда
она прибегает к нехудожественным средствам. А в вы­
боре средств Диккенс, как показывают его изданные
Форстером тшсьма, был чрезвычайно добросовестен и
осмотрителен, следуя, правда, эстетике, им самим соз­
данной. Но ведь еще Лессингу было известно, что каж­
дый гений устанавливает для себя свои, новые правила,
и как бы строго ни настаивала теория эстетики на том,
чтобы этическое суждение было резко отмежевано от
художественного вкуса, практика художественного
творчества неизменно стирает эту межу, о чем свиде­
тельствуют многие знаменитейшие произведения искус­
ства всех народов и времен. Сделать людей лучше, об­
ратить их на путь истинный7 — это побуждение неист­
ребимо и в области поэтического, да и всякого вообще
искусства, и если боязливо уклоняться от него, то мож­
но докатиться до крайностей, внушающих такое же
отвращение, как те пресные, недосоленные похлебки,
в какие под видом искусства так часто выливалась сы­
тая нравоучительность.
О том, до чего силен был в Диккенсе вопреки всему
темперамент художника, убедительнее всего говорит то
обстоятельство, что при всем напряженном внимании к
важнейшим вопросам общественной жизни и вопреки
своим радикально-демократическим убеждениям он ос­
тавался все же в стороне от активной политической
жизни. Эту пассивность невозможно объяснить и таки­
ми причинами, как, скажем, недостаток прозорливости
или даже мужества: Диккенсу частенько случалось на­
щупывать шершавой рукой самые чувствительные ме­
ста на шкуре правящих классов. Однако его демокра­
тическая убежденность замолкала, когда он наталки­
вался на отсутствие художественной восприимчивости.
Как зло и несправедливо осудил он Соединенные Шта­
ты! И наоборот, сильная художественная струя в ита­
льянской жизни мирила его с дурными порядками Ита­
лии, расчлененной на мелкие и мельчайшие государст­
ва. Перебравшись как-то раз из Италии в Швейцарию,
он писал: «Опрятность крохотных гостиниц поистине
поражает тех, кто приехал из Италии. Но изящная
156


ИЗ ИСТОРИИ

МИРОВОЙ

ЛИТЕРАТУРЫ

итальянская обходительность, певучий язык, быстрый
отклик на каждый приветливый взгляд, на веселое сло­
вцо, чарующее проявление всегдашней готовности сде­
лать вам приятное — все это осталось позади, по ту сто­
рону Альп. И как вспомнишь об этом, так и вздохнешь
от тоски по грязи, по кирпичным полам, голым стенам,
непобеленным потолкам и разбитым окнам» 8 .
Не следует думать, однако, что проницательностьхудожника была при всех ее особенностях менее глубо­
ка, чем проницательность политика, что Диккенсу бы­
ла по душе та пошлая игра в благотворительность, ко­
торой буржуазия пытается убаюкивать свою нечистую
совесть. Напротив, именно эта отвратительная возня и
обратила его в демократа; неутомимо боролся он со
«сквернейшим и подлейшим из всех лицемерии — с ли­
цемерным восхвалением филантропического лицеме­
рия». Он взывал к христианским социалистам: «Дайте
же ему и его семье хоть призрак неба в виде чуточки
света и воздуха, дайте ему воды; помогите ему соблю­
дать чистоту; осветите душную атмосферу, в которой он
чахнет и которая обращает его в такое, как сейчас, по­
крытое мозолями существо .. и тогда, но никак не ранее,
можно будет добиться, чтобы он охотно прислушивался
к речам про того, кто так любовно обращал свои мысли
к несчастным и сострадал всякому человеческому горю»9.
Когда друг писателя Крукшенк опубликовал серию ри­
сунков, где в устрашающем виде изображались послед­
ствия пьянства, Диккенс похвалил, правда, исполнение,
но добавил: «Однако философскую сущность рисунков,
если рассматривать их с точки зрения их поучительно­
сти, я нахожу совершенно ошибочной. Верны и разитель­
ны они были бы лишь при том условии, если бы начало
пьянства видели в горе, в бедности или в невежествен­
ности, в тех трех вещах, где оно — я говорю о его безо­
бразных проявлениях — и впрямь всегда берет начало.
Вот тогда рисунки стали бы обоюдоострым оружием,
только слишком, пожалуй, «радикальным» для нашего
доброго старого Джорджа» 10. Диккенс признавал пьян­
ство английским национальным пороком, но и в этом
вопросе был далек от узкого, одностороннего фанатиз­
ма; сам он был не прочь выпить чарочку доброго вина
и не грешил чудачеством трезвенников. Он был, несмот­
ря на это, сторонником обществ трезвости и только в тех
157


ФРАНЦ

МЕРИНГ

случаях, когда они пытались искоренять пьянство хан­
жескими нравоучениями, высмеивал их забавнейшим
образом, как, например, в одной из сцен «Пиквика». Он
настойчиво указывал на социальные причины пьянства,
на тесные и нездоровые жилища с их зловонием, на не­
благоустроенность мастерских, где не хватало света, воз­
духа и воды; он полагал, что если так настойчиво пока­
зывают ту сторону монеты, где изображены заблуждения
и преступления народа, то тем обязательнее показать и
другую, где не менее выпукло должны быть начеканены
заблуждения и пороки поставленных над народом пра­
вителей.
Считать Диккенса на этом основании социалистиче­
ским писателем, разумеется, не следует. У него не хва­
тало для этого прежде всего способности и склонности к
умозрению, без чего в те времена было гораздо труднее,
чем теперь, дойти до мысли о ниспровержении буржуаз­
ного общества и о воссоздании его на новой основе.
Диккенсу пришлось пробивать себе дорогу из низин
крайней бедности, не имея никакого сколько-нибудь си­
стематического образования и воспитания. Любое фило­
софское учение, если бы он вообще когда-либо задумал­
ся о нем, показалось бы ему несколько сумасбродным.
Как ни трудно, однако же, дались ему первые житейские
шаги, к двадцати семи годам он был уже знаменитым
писателем, и лично к нему буржуазное общество не обер­
нулось мачехой: после нескольких лет его неутомимых
стараний оно осыпало его всем, что могло ему дать. Это
не сделало его блюдолизом, какими и за меньшую мзду
становятся многие ему подобные; доброе сердце и здра­
вый человеческий смысл позаботились о том, чтобы он
не закрывал глаза на общественные изъяны; но при
всей горячности иных его слов его политическое кредо
сводилось лишь к тому, что в английском общественном
устройстве следует улучшить некоторые дурные его сто­
роны, не заменяя, однако, этого устройства другим.
В последующие десять лет жизни Диккенсом овладе­
ла «auri sacra fames»—к злату проклятая страсть»11,
которая и была достаточно щедро утолена, однако при
этом не только погиб писатель, но изжил себя и человек
в процессе медленного и мучительного во всех своих ча­
стностях самоубийства. Какие-то — любовные, по-види­
мому,— неурядицы довели его до бредовой идеи зараба158


ИЗ ИСТОРИИ МИРОВОЙ

ЛИТЕРАТУРЫ

тывать все больше и больше, чтобы обеспечить своим
близким возможность сорить деньгами не только в на­
стоящем, но и в будущем. Выдающийся изобразительный
талант, который Диккенс многократно проявлял и рань­
ше, выступая в качестве актера, застольного оратора и
чтеца, стал он отныне пускать в оборот для публичного
исполнения своих произведений. У его друга Форстера
хватило мужества сказать ему напрямик, что подобный
способ наживы недостоин его, но одинокий голос друга
не дошел до его слуха, заглушённый бурей успеха, со­
провождавшей деятельность писателя на новом попри­
ще. А сам он продался демонам, которые его все под­
стрекали да подхлестывали, пока он не рухнул беспомо­
щно в июле 1870 года.
Итак, некой тенью окутан вечер писателя, но эта тень
не в силах затмить тот лучезарный блеск, каким сверка­
ют его утро и полдень. И могила его заслуживает того,
чтобы 7 февраля, в день столетней годовщины его рож­
дения, и немецкий рабочий класс почтил ее венком.

ГЕНРИК ИБСЕН
Обманчивый блеск военной славы мало кому обо­
шелся так дорого, как скандинавским нациям. В годы
Тридцатилетней войны ' казалось, что в силу исключи­
тельно удачно сложившихся для них обстоятельств воен­
ное господство над разодранной Германией было им обе­
спечено; а столетием позже они были обречены играть
на театре войны полусмехотворную роль 2 не говоря уже
о том, что в духовной жизни Европы они не принимали
сколько-нибудь значительного или хотя бы только дос­
тойного упоминания участия. Вихрь французской рево­
люции, всколыхнувший литературы всех европейских на­
родов, почти не коснулся Скандинавских стран 3 .
Тем безвольнее отдались они обратному, реакционно­
му течению. Скандинавская литература сделалась фана­
тичным оруженосцем романтизма и оставалась таковым
еще и в ту пору, когда по всей Европе романтизм уже
пошел прахом4. Еще в 1848 году «Новая Рейнская газе­
та» 5 вправе была сказать, что «Дания получает всю
свою литературную пищу, точно так же как и материаль159


ФРАНЦ

МЕРИНГ

ную, из Германий»* и что по сравнению с Данией Гер­
мания «является даже еще революционной и прогрес­
сивной страной» **. Скандинавизм6, единственное в
Скандинавских странах самобытное движение, оцени­
вался революционной газетой как восхваление «жесто­
кого, грубого, пиратского древненорманского националь­
ного характера, той крайней замкнутости, при которой
избыток мыслей и чувств выражается не в словах, а
только в делах, именно в грубом обращении с женщи­
нами, в постоянном пьянстве и в неистовой воинствен­
ности, перемежающейся со слезливой сентиментально­
стью» ***. При всей резкости этих выражений в них нет
преувеличения. Когда двадцать лет спустя молодой
Георг Брандере 7 читал в Копенгагенском университете
лекции по истории литературы, в которых он защищал
позиции буржуазной просветительской литературы, все
обвиняли его в ереси с такой кровожадной, но, по сча­
стью, бессильной свирепостью, которая напоминала
средневековую инквизицию.
Вплоть до второй половины XIX столетия в Сканди­
навских странах господствовало «романтическое» напра­
вление: неприязненная отчужденность от современной
жизни, упорная тяга к материалам давно минувших, не­
запамятно древних эпох, пристрастие к аллегорическим
сказочным сюжетам и — далеко не на последнем месте —
фантастический мистицизм, вырождавшийся в аскетиче­
ское отречение от мира. Эта литература за редкими ис­
ключениями носила воинственно-полемическую окраску,
питая смертельную вражду к новым идеям и расценивая
их поступательное движение не только как отпадение от
христианской веры, но и как разрушение всех общест­
венных и нравственных устоев. Однако же остановить
распространение современных идей оказалось невозмо­
жным, когда капиталистический способ производства по­
бедоносно проник в Скандинавские страны и безжало­
стно революционизировал столь почтенно седовласую
обстановку. Революция обстановки вызвала революцию
в человеческих головах, и если очень уж долго тянулась
зима, но тем свежее повеяли весенние ветры.
В пробудившейся наконец литературе Скандинавских
стран ведущая роль досталась Норвегии, чем она обя* Маркс К, Энгельс Ф. Соч , т. 5, с. 420.
*••» Там же.
**" Там же

160


ИЗ ИСТОРИИ МИРОВОЙ

ЛИТЕРАТУРЫ

зана мелкому коренному крестьянству и мелкой буржуа­
зии, которые уже на протяжении нескольких столетий
представляли собой господствующий класс норвежского
общества. Норвежский крестьянин, в отличие от дат
ского и шведского, никогда не был крепостным, а нор­
вежский мелкий буржуа вышел из рядов свободных
крестьян. Норвегия была единственной страной, где по
еле победы европейской реакции под Ватерлоо уцелела
демократическая конституция. Правда, у этого мелко­
буржуазного мирка, слишком тесного для развития круп
ной промышленности, биржи и прочих рычагов концент­
рации капитала, духовный горизонт был тоже ограни­
ченный— горизонт мелкокрестьянский и мелкобуржуаз­
ный. Однако когда современный способ производства
втянул эту отдаленную страну в свой круговорот, он раз­
нуздал в ней на редкость здоровую и необыкновенно мощ
ную стихию, которая сумела скорым шагом промарши­
ровать из низин романтического болота до высот совре­
менного общества и натолкнулась напоследок только на
одну преграду — дальнейший путь с этих высот терялся
в облаках. Современный, высокоразвитый пролетариат
не мог и не может при этих условиях сложиться в Нор­
вегии. Оттого-то у самого революционного представителя
норвежской литературы и нет ключа к наиболее глубо­
ким проблемам современности, и недаром говорит Ген­
рик Ибсен:
Вопрос, а не ответ — мое призванье8
Перевод В Лдмони

Но проявленное Ибсеном умение задавать вопросы
выдвинуло его в ряды первоклассных европейских пи­
сателен
Генрик Ибсен родился 20 марта 1828 года в Шиене, в
одном из тех норвежских прибрежных городков, где со­
леный запах моря мешается с благоуханием горных ле­
сов. Городишко славился как очаг пиетизма и представ­
лял собой в то же время микрокосм современной торгов­
ли, которая успела уже и здесь, на крохотном пространст
ве, создать ярчайшие социальные контрасты. По словам
Гете, ребенок — это отец мужчины; так и Ибсен воспри­
нял в своем родном городе неизгладимые юношеские
6 Зли

1.34

161


ФРАНЦ

МЕРИНГ

впечатления: действие самых острых его социальных
щрам разыгрывается в местах, прототипом которых явил­
ся Шиен.
Ибсен родился в мелкобуржуазной семье и до шест­
надцатилетнего возраста ходил в латинскую школу, а
затем перебрался в городок Гримстад и стал учеником*
аптекаря. Здесь прожил он четыре или пять лет, гото­
вясь к экзаменам, которые предстояло сдавать в универ­
ситете в Христиании9, где он собирался изучать медици­
ну. Но до этого дело еще не дошло, когда разразились
бури февральской революции, которые захватили два­
дцатилетнего юношу. Пламенными стихами приветство­
вал он восставшую Венгрию и в целом ряде сонетов
призывал шведского короля оказать военную поддерж­
ку братьям-датчанам в их борьбе с немцами. Нельзя
упускать при этом из виду, во-первых, что эйдердатскач
партия' в Копенгагене, которая настаивала на присое­
динении к Дании Шлезвига и Гольштинии, была в этом
маленьком государстве революционной партией и, вовторых, что Ибсен чуждался реакционных принципов
скандинавизма, хотя и желал, чтобы единоплеменни­
кам-датчанам помогли воевать с немцами. Последовав­
шие затем годы его жизни были отданы освободитель­
ной борьбе, которую вела норвежская литература, пы­
таясь положить конец полной своей зависимости от дат­
ской.
Помимо революционных лирических стихов юноша
Ибсен написал и революционную трагедию «Каталина»,
напечатав ее под псевдонимом. Большинство критиков
встретили ее неблагосклонно, но Ибсена это не привело
в уныние: он остался верен своим литературным склон­
ностям и после того, как, сдав экзамены в Христиании,
поступил в университет. Имя его было, однако, почти ни­
кому еще не известно, когда в 1852 году его пригласили
на должность драматурга Норвежского театра в Берге­
не. Эту должность он занимал до 1857 года и к каждому
новому году сочинял новую драму, что помогло ему твер­
до овладеть той драматургической техникой, которую он
довел до величайшего совершенства в своих более позд­
них, образцовых произведениях. Впоследствии писатель
отступился от своих тогдашних драм, почти от всех
сплошь. Их направление совпадает еще в основном с
путями датского романтизма. Попытка создать самостоя162


ИЗ ИСТОРИИ МИРОВОЙ

ЛИТЕРАТУРЫ

тельную норвежскую литературу не могла рассчитывать
на успех, пока она сводилась всего лишь к стараниям от­
тенить отличие норвежской литературы от датской диа­
лектальной подкраской языка и тому подобными внеш­
ними средствами.
На верный путь раньше Ибсена напал Бьёрнсон, быв­
ший товарищ его по университету, состоявший в это вре­
мя драматургом при Норвежском театре в Христиании.
Его крестьянские рассказы свежо и правдиво передают
норвежскую простонародную жизнь. В 1857 году писате­
ли поменялись местами, и с этих пор гений Ибсена вос­
парил выше. В таких драмах, как «Воители в Хельголанде» и «Борьба за престол», полные сурового величия
и силы характеры стародавнего прошлого Норвегии бы­
ли показаны современному расслабленному поколению.
А затем в «Комедии любви» Ибсен навел зеркало и на
это поколение, и потомки увидели в нем уже не добро­
детели предков, а свою собственную порочность. Этой
пьесой он поразил в самое сердце господствовавшее в
обществе лицемерие и вызвал бурю негодования, кото­
рая грозила даже выбить почву из-под ног писателя, тем
более что в том самом 1862 году, когда появилась «Ко­
медия любви», Норвежский театр в Христиании обанкро­
тился. Друзья Ибсена пытались уже пристроить его на
как\ю-нибудь мелкую чиновничью должность, чтобы спа­
сти от голода, когда удалось выхлопотать ему малень­
кое государственное пособие на поездку в чужие края.
Ибсен отправился в Рим, где во второй половине 60-х го­
дов написал свои мистические драмы «Бранд» и «Пер
Гюнт» и начал писать оконченную только впоследствии
«всемирно-историческую» драму «Кесарь и Галилея­
нин».
Многие поклонники Ибсена считают эти объемистые
творения его самыми величавыми и самыми гениальны­
ми произведениями и сравнивают их с «Фаустом» Гете.
Подобные суждения являются, однако, всего лишь от­
звуками той мировой славы, которую Ибсен завоевал в
более поздние времена. Если без предвзятости подходить
к тому, что создал Ибсен в Риме, то нельзя не присоеди­
ниться к тем сомнениям, которые Георг Брандес выра­
зил так: «Что такое «Бранд» — реакция или революция?
Не знаю, что ответить, так много в этих стихах и того и
Другого» Ибсен взгромождает здесь идеалы один на
6*

163


ФРАНЦ

МЕРИНГ

другой, и с их головокружительной высоты действитель­
ность только едва виднеется, как отдаленная черная то­
чка. Революционная настроенность, бесспорно, чувству­
ется в этих стихах, и в «Пер Гюнте» писатель довольно
хлестко бичует реакционную скандинавщину со всеми ее
пышными словами и мелкими делами, со всей ее безмер­
ной сентиментальностью и узколобым своекорыстием.
Только сам он еще остается во власти брожения, неспо­
собного породить прозрачно-ясное художественное про­
изведение. На путь, суливший Ибсену неувядаемые лав­
ры, он вступил лишь в 1869 году, написав «Союз моло­
дежи» — комедию, которая проникает в самую гущу че­
ловеческой жизни современной Норвегии и со всей силой
бьет по политическому карьеризму, но сработана пьеса
еще несколько поверхностно, на манер французских ко­
медий.
В Норвегии она создала писателю новых врагов, и он
не вернулся на родину. После многолетнего пребывания
в Италии он жил то в Дрездене, то в Мюнхене. Войну
1870 года и восстание Парижской коммуны он приветст­
вовал, горя надеждами, вскоре, однако, его обманувши­
ми. В «Письме с воздушным шаром к шведской даме»,
посланном из Дрездена, Ибсен так описывал свой «пояс
окруженья»:
Немцы грубы и хвастливыДелят мир за кружкой пива,
Крик и шум, на палке
флаг.
«Wacht am Rhein» 10 поет пруссак.

Он с удивительной точностью предрекал грозно надви­
гающееся будущее:
Их победа — пораженье!
Знаменитый прусский меч
Стал отныне розгой прусской.
Перевод Е

Полонской

Прославленных божков сегодняшнего дня он уподоблял
египетским Мемноновым статуям, которые при первом
же урагане будут заметены песчаными грядами; что же
касается шершавых рабочих личинок, то о них он гово­
рил, что в этом мире, бряцающем оружием, они не име­
ют возможности вылупиться из куколок, чтобы превра164


ИЗ ИСТОРИИ МИРОВОЙ

ЛИТЕРАТУРЫ

титься в бабочек К тому времени Ибсен уже вполне со­
зрел для того, чтобы потребовать буржуазное общество
к ответу перед поэтическим трибуналом.
В период с конца 70-х по конец 80-х годов, когда пи­
сателю шел уже шестой десяток, были созданы лучшие
его произведения.
Именно к ним прежде всего следует отнести то, что
Ибсен сказал одному из своих биографов: «Все, что я
написал, связано самым подлинным образом с тем, через
что прошла моя жизнь, хоть сам я, может быть, этого и
не пережил. Каждым новым произведением я старался
подтолкнуть процесс своего духовного освобождения и
очищения: в обществе, к которому принадлежишь, никак
ведь не убережешься от соучастия в общей ответствен­
ности и в общей вине»11. Так в высшей степени метко оп­
ределяется существо этих драм как с объективной, так
и с субъективной стороны. Писателя окружает общество,
чьи жизненные функции он умеет выслеживать вплоть до
еле ощутимого биения пульса, что было бы невозможно,
если бы он занимал позицию выше общества, если бы
умел и в самом деле освободиться от него и очиститься.
В этом величие Ибсена, но в этом же и злой его рок.
Не знает себе равных жизненная правда тех образов,
которые с этих пор стал он выводить на сцену: видишь,
как они ходят и останавливаются, слышишь, как говорят,
словно и впрямь участвуя в действительной жизни. Диа­
лог свободен от какой бы то ни было хитроумной делан­
ности и чуть ли не тривиален. Так, во всяком случае,
воспринимается он теми, кто непосредственно отдается
художественному наслаждению. Но кто пристально на­
блюдает за движением рук старого чародея, тот, конечно,
заметит, что творческая сила его искусства достигает
^десь наивысшего развития: каждое, казалось бы, не­
брежно и невзначай брошенное слово тщательно взвеше­
но и накрепко вклепано в основной корпус драмы. Но
изощренная техника растворяется без остатка в поэтиче­
ском \мении— именно так, как заповедал Лессинг: на
сцене искусство и природа да будут слиты воедино; если
искусство преображается в природу — значит, природа
поступает в согласии с иокусством 12.
Живя в своих созданиях и со своими созданиями,
поэт не выходит, однако, за пределы их жизни. Он мо­
жет сердиться на них, ссориться с ними, но освободить
165


ФРАНЦ

МЕРИНГ•

их не может. В этом корень пресловутого ибсеновского
пессимизма. Это модное словечко само по себе столь же
маловыразительно, как и всякое вообще модное словеч­
ко: подлинным содержанием и смыслом наделяет его
только социальная его подпочва. Пессимизм распростра­
нен во всех гибнущих классах, но в каждом отдельном
случае надо учитывать, какой класс гибнет и как гибнет.
Пессимизм немецкого мещанина Шопенгауэра13 — это
совсем не то, что пессимизм норвежского мелкого бур­
жуа Ибсена: первый смиряется и терпит, второй восста­
ет и борется; вот этот-то элемент борьбы и придает ше­
деврам Ибсена такую могучую драматическую напря­
женность. Однако борьба никогда не увенчивается побе­
дой: Ибсен предвозвещает «новое время», но взломать
•ведущие туда ворота не может, оттого его драматиче­
ская критика общественных условий и пропадает втуне.
Так, в «Столпах общества», появившихся в 1877 году,
Добродетель сразу же усаживается за стол, как только
у Порока кончается приступ рвоты: жаждущий нажи•вы капиталист после всевозможных удачно завершенных
или только еще затеянных гнусных дел возвращается, на
словах по крайней мере, к твердым правилам мелкобур­
жуазной нравственности. Он заявляет, что «отныне», то
есть с того дня, когда перестали удаваться его плутни,
наступает «новая эра», старое же время «с его наружной
мишурой, внутренней пустотой, лицемерием, лживыми
внешними причинами и жалкими соображениями» ста­
нет всего лишь «музеем, открытым для изучения» в нази­
дание всем желающим. Истинными столпами общества
•являются Свобода и Правда. Такой дешевой премудро­
стью угощают на прощание зрителя, которого только
•что до глубины души потрясла животрепещущая карти­
на капиталистической коррупции. Эта картина была дос­
таточно жизненна, чтобы вызвать жесточайшую ярость
«хорошего общества» и оградить автора, заключившего
пьесу «примиряющим концом», от подозрений в какихто будто бы побочных побуждениях, совершенно чуждых
•его насквозь правдивой натуре. Единственным источни­
ком завершающей пьесу психологической неправды бы­
ла неясность социологических представлений самого пи­
сателя.
Он вполне честно и энергично пытался рассеять эту
неясность, что превосходно подтверждают следующие
166


ИЗ ИСТОРИИ МИРОВОЙ

ЛИТЕРАТУРЫ

две его драмы: «Кукольный дом» (1879) и «Привидения»
(1881). Здесь он кидает свой факел в «уютное гнездыш­
ко» обывателя и клеймит позором свойственные буржу­
азной среде брачные сделки. Здесь суровая правда уже
не занавешена Ибсеном. Если не видит он никакого спа­
сительного выхода, то видит, кем околдовано буржуаз­
ное общество; если не понимает еще борьбы за угнетен­
ный класс, то понимает уже борьбу за угнетенный пол.
Нора 14 — это избалованная кукла, которая живет играю­
чи и знакома с жизнью почти так же мало, как кукла,
пока, столкнувшись с этой жизнью вплотную, не познает
ее грубой жестокости и не срывает решительно той пау­
тины лжи, которая обволокла ее своей расслабляющей'
мягкостью. Подобной решимости не нашла в себе фруАлвинг 15 в критический час своей жизни: своего брака она>
не расторгла, когда узнала, что этот брак был сплош­
ной ложью: «Я по трусости своей не могла поступить
иначе. Между прочим, из личных соображений. Так я
была труслива». Оттого-то и возмездие оказывается так
ужасно, когда возвращаются привидения времен ее юно­
сти: чтобы избавить единственного сына от изнуритель­
ных телесных мук, передавшихся ему по наследству от
больного отца, она принуждена дать ему яд. Героиней'
потрясающей драмы является фру Алвинг, а не ее сынг
поплатившийся за грехи отца. Мотив наследственности
всегда опасен тем, что мнимым действием закона приро­
ды легко заслонить социальную взаимосвязь событий,
однако Ибсен обращается с этим мотивом куда разум­
нее, чем его бездарные подражатели, которые обезобра­
живают мотив наследственности, рисуя реакционнейшую
карикатуру, и еще желают при этом прослыть архирево­
люционерами.
«Кукольный дом» и «Привидения» закрепят за име­
нем Ибсена наиболее прочную славу. Опубликовав в
1882 году «Врага народа», он спустился уже ступенькойниже. Эта пьеса была ответом на ту бурю негодования,,
какую вызвали две его предыдущие, женские трагедий.
Его «Враг народа» — честный человек, который, когда
надо постоять за правду, не кривит душой, не лжет, не
поддается запугиванию; за это именно «сплоченное боль­
шинство» лишает его куска хлеба и объявляет вне зако­
на, а он утешается сознанием, что сильнее всех на свете
тот, кто остается в полном одиночестве. Эту драму, бст157


ФРАНЦ

МЕРИНГ

гатую меткими сатирическими выпадами, портит сам ее
герой: при всей своей честности и прямолинейности он
все же несколько чудаковат и смахивает скорее на свое­
нравного упрямца, чем на борца за передовую идею, ко­
гда, следуя своему провозглашенному напоследок деви­
зу, обрекает себя на голодную смерть. По правдива и
эта фигура: в буржуазном обществе люди близоруко
честные неизбежно обрекают себя на жертву, когда го­
рячо восстают против симптомов социального зла, не
понимая его сущности, однако до уровня трагических
образов такие жертвы не дорастают: они внушают со­
страдание, но это сострадание сочетается не со страхом
за них, а, скорее, с чем-то близким к усмешке либо даже
чуть-чуть напоминающим презрение.
Если во «Враге народа» разрешение драматической
проблемы привело на грань непроизвольного комизма,
то в 1884 году Ибсен, написав «Дикую утку», создал
подлинную комедию в лучшем смысле этого слова, где ге­
рой Ялмар Экдал напоминает не то Фальстафа, не то
Дон-Кихота. Борец, мечтающий своими «идеальными
требованиями» «восстановить в расшатанном мире»
должный порядок, оказывается здесь дурачком, кото­
рый за что ни возьмется, везде натворит одних только
бед. Ему противопоставлен холодный циник, практиче­
ски мудрый: «Отняв у рядового человека житейскую
ложь, вы отнимете у него и счастье». Между тем и дру­
гим топчется, еле держась на ногах, Ялмар Экдал; бед­
няга не хуже и не лучше других, ему подобных, но, судо­
рожно силясь дотянуться до уровня «идеальных требо­
ваний», он то и дело сваливается опять в старую, удоб­
ную житейскую ложь, ставшую для него второй натурой
Ошибались те, кто объяснял этот новый поворот писате­
ля тем, что его охватило более кроткое настроение —
именно с этого времени Ибсен обращается к трагедии
в самой строгой ее форме. В 1886 году он опубликоват
«Росмерсхольм», где сообща ищут смерти и умирают
вместе оба героя — и слабый мужчина, который не мо­
жет и не хочет бороться, и демоническая женщина, ко­
торая тщетно пыталась увлечь его за собой на крутые,
обрывистые тропы.
Все угрюмее взирал писатель на свой мир, по мере
того как этот мир все глубже погружался во мрак гре­
хов, которыми захлестывали его волны неудержимого
168


113 ИСТОРИИ МИРОВОЙ

ЛИТЕРАТУРЫ

капиталистического потопа, и по мере того, как у обре­
мененного годами поэта оставалось все меньше надеж­
ды увидать первые проблески новой зари. Примерно на
шестидесятом году жизни Ибсена его боевой пессимизм
превратился в пессимизм визионерский. И настала пора,
когда сытые толстосумы и их наемные писаки приня­
лись твердить, что Ибсен все более сходит с ума: им бы­
ло невдомек, как ужасающе истерзаны тончайшие нерв­
ные волокна великого писателя трупным запахом разла­
гающегося общества.
Ибсен в старости написал столько же драм, сколько
и в ту пору, когда создавал лучшие свои произведе­
ния; вполне точной границы между теми и другими не
проведешь: в «Росмерсхольме» мистические элементы
уже участвуют, тогда как в «Женщине с моря» и в «Гедде Габлер» драматическая психология еще не вся це­
ликом поглощена мрачными силами мрачного рока. Со­
вершенно загадочен становится Ибсен только в «Строи­
теле Сольнесе». Если граница все же хоть как-нибудь
определима, то пролегает она где-то между «Росмерсхольмом» и «Женщиной с моря». Начиная с этой драмы
и мысли и язык писателя все более напоминают зага­
дочные рунические письмена. «Строитель Сольнес»,
«Маленький Эйольф», «Йои Габриель Боркман» и «Ко­
гда мы, мертвые, пробуждаемся» — это драматические
загадки, которые каждый волен разгадывать по-своему,
но никто не может быть уверен, что разгадал их верно.
В «Драматическом эпилоге», как сам Ибсен назы­
вает свою последнюю драму «Когда мы, мертвые, пробу­
ждаемся», герой-художник сердито жалуется на «весь
мир», который восторгается в его произведениях тем, что
ему и в голову не приходило изображать; стоит ли после
этого изнашивать себя ради какого-то сброда, какой-то
массы? В этих словах нетрудно распознать жалобу са­
мого автора, и кто же станет отрицать, что комментари­
ев к его старческим произведениям написано чересчур
уж много. Но трагический писатель и сам обрекает себя
ьа трагическую участь, когда поддается впечатлению,
будто единственным итогом его пробуждения явилось
сознание, что он никогда не жил. Нет, Ибсен жил и бу­
дет жить, но, разумеется, только в тех своих сочинени169


ФРАНЦ

МЕРИНГ

ях, где он рукой гения ухватился за жизнь и претворил
ее в образы. С тех пор как общественное развитие его
.переросло, с тех пор как то, в чем повинен не понятый
•им и для него непостижимый экономический процесс,
Ибсен стал приписывать каким-то неведомым силам, ко­
торые обращают людей в игралище своих причуд,— с
этих пор связь с действительной жизнью у него порва­
лась, и следы гениальности, какими изобилуют и его
старческие драмы, не обеспечат им бессмертия.
Ибсен не пустой мечтатель, а поэт. Под горестные
вопли, окруженный нуждой и страданиями, создает он
драмы, где, играя непонятными звуками, нашептывает о
близкой гибели мира, из-под колдовской власти которо­
го писатель так и не мог освободиться. Оттого так нес­
терпимы ему вызванные последними его драмами «вос­
торги», которым непосвященные предавались гораздо
больше, чем посвященные. А вообще-то у Ибсена не бы­
ло, в сущности, никаких оснований завершать таким горь­
ким эпилогом свою творческую деятельность, которая
вывела его в ряды лучших писателей его столетия и так
действенно помогала пробуждать в современном рабо­
чем классе любовь к драматическому искусству.
Его гению помимо всего прочего делает честь и то об­
стоятельство, что старика писателя не изнежило мягкое
ложе, на котором поэт более мелкого масштаба разлегся бы удобнейшим образом. Чего недодала ему моло­
дость, то старость возместила сторицей. Вот уже десять
лет, как Ибсен живет в Христиании, увешанный ордена­
ми, обложенный сокровищами, ставший в среде своей
нации наиболее чтимым писателем и блистающий все­
европейской славой. Уберечь в себе Прометееву дер­
зость, когда кругом все дышит лестью, способен только
истинный гений.
ЭМИЛЬ ЗОЛЯ
Скоропостижная смерть Золя' вызвала в первую ми­
нуту мучительное чувство — чувство бессилия перед пла­
чевной случайностью, жертвой которой стала такая бо­
гатая жизнь, полная труда и борьбы. Но ненависть вра­
гов, хлынув безбрежным пенистым потоком на еще не
.остывший труп храбреца, внушила твердое и утешитель­
но


, ИЗ ИСТОРИИ МИРОВОЙ

ЛИТЕРАТУРЫ

ное сознание, что славен был труд, выполненный покой­
ным. Кого даже величие смерти не удерживает от зло­
пыхательства, тот ранен, стало быть, в самое сердце.
Чем больше неистовствовала ненависть побежденных,
тем ярче сверкал меч на гробнице победителя.
Некий древний философ сказал об Аполлоне: «Из
лука мечет стрелы бог, но он же и бог музыки; я люблю
его гармонию и боюсь его лука». Тем самым уже была
обозначена та двойственность поэтического творчества,
которая прослеживается затем на протяжении всей
истории литературы: писатель-борец и писатель-худож­
ник. Двойственность надо понимать здесь, разумеется,
не в том смысле, что два ее элемента могут в иных слу­
чаях совершенно обособиться друг от друга. Писатель,
который был бы только борцом, перестал бы вследствие
этого быть писателем, а такой писатель, как Гете, ко­
торый более всех, пожалуй, писателей был художником
в наивысшем значении этого слова, хвалился еще в по­
следние годы своей жизни тем, что был борцом2. Но &
какой бы пропорции ни смешивались эти два элемента
у отдельных писателей — а это зависит и от их внутрен­
них склонностей и от исторической обстановки, в какой1
они живут,— всегда будут появляться-и такие боевые
натуры, в которых элемента художника словно и нет, и
такие художественные натуры, в которых как будто от­
сутствует элемент борца.
Как сочетались эти элементы в Золя, ясно с первого
взгляда: он в такой мере был боевой натурой, что даже
некоторые из его почитателей отказывались видеть в нем
писателя, подобно тому как однажды, в минуту страст­
ной борьбы, отказался признать себя писателем и Лсссинг. Это было, конечно, преувеличение, ибо то, что со­
здал Золя, нельзя было создать, не обладая на редкость
крупными писательскими дарованиями. Однако некото­
рых других писательских дарований ему недоставало в
не менее удивительной мере. Он был необыкновенно»
зорким наблюдателем, первоклассным бытописателем,,
тонким и глубоким психологом, но не хватало ему эсте­
тического вкуса и такта, фантазии, остроумия и того, что
сам он называл l'expression personelle, то есть индиви­
дуальной поэтической жизни, творческой изобразитель­
ной силы, способной из ничего создать новый мир.
Ему и самому было совершенно ясно, что натура у
171


ФРЛПЦ

МЬРИНГ

него боевая, а не артистическая. Ясность этого сознания
недостаточно отчетливо выступает наружу в наиболее
часто цитируемом положении его эстетики: «Произведе
ние искусства — это кусок природы, рассматриваемый
сквозь темперамент»3, так как это положение настолько
многозначно, что может вместить любую эстетику. В дру­
гом случае Золя говорит так: «Мы — трудолюбивые ра­
бочие, которые обследуют здание, выискивая подгнив­
шие бревна, внутренние трещины, выпавшие камни и все
вообще повреждения, снаружи хоть и незаметные, но
способные вызвать обвал всего здания. Разве это не бо­
лее полезное, серьезное и достойное занятие, чем взби­
раться с лирой в руке на пригорок или звуком фанфа­
ры воспламенять человечество?»4 Здесь Золя в сухих,
трезвых выражениях отказывается от лиры и требует на
свою долю если и не лук, то хоть кирку каменщика. Он
отрывается от художественной почвы и попадает в опас­
ное соседство с теми простодушными манчестерцами,
которые пытались некогда доказать, что каждый поря­
дочный архитектор и каждый честный свиновод более
полезен человеческому обществу, чем Гете со всем его
непроизводительным стихоплетством.
Тут не отделаешься словами, что Золя, мол, был хо­
тя и большой писатель, да плохой теоретик. Напротив,
Золя — теоретик литературы был полностью созвучен
Золя-писателю. Его романы были в гораздо большей ме­
ре реформаторскими предостережениями и призывами к
пробуждению, чем такими чисто художественными про­
изведениями, которые писатель выпрядает из самого се­
бя в блаженном упоении своим поэтическим творчеством
С эстетической точки зрения такой приговор был бы
суров, если бы эстетическая точка зрения не была под­
вержена историческим изменениям. Искусство — это, не­
сомненно, изначальное достояние человечества, и как
таковое черпает свои законы лишь изнутри себя. Но и
оно само движется в историческом потоке и не может
развиваться без тех революционных потрясений, когда
более почетным делом становится разрушать алтари ис­
кусства, чем совершать на них жертвоприношения.
Золя гордился, что находится в центре такого рево­
люционного потрясения. Он неизменно отрицал, что на­
турализм, который связывали прежде всего с его име­
нем, изобретен им: «Я нашел натуралистический метод
172


Hi

ИСТОРИИ .МИРОВОЙ

ЛИТЕРАТУРЫ

в XVIII столетии; этот метод существует, если угодно, с
начала вселенной. Я показал, как в нашей национальной
литературе блестящим образом применяли его Бальзак
и Стендаль; я утверждал, что теперешние наши романы
преемственно продолжают работу этих мастеров, и на­
звал в первую очередь Гюстава Флобера, Жюля и Эдмона Гонкуров, Альфонса Доде. Как можно было заклю­
чить отсюда, что я изобрел какую-то теорию для личных
своих надобностей? Каким дуракам пришла в голову
нелепая мысль изобразить меня спесивцем, который на­
мерен навязать свою риторику всему миру и объявить
свои произведения основой всей французской литерату­
ры, прошедшей и будущей? Это поистине верх ослепле­
ния и злобы... Натуралистический метод стал применять­
ся в нашей литературе с прошлого столетия, с тех пор
как раздался первый лепет нашей современной науки.
Толчок был дан — движение должно было охватить все
Сколько раз излагал я историю этого могучего движения,
которое ведет нас навстречу будущему. Оно обновило
историю и критику, освободив их от бездумного следо­
вания схоластическим формам; оно преобразило и ро­
ман и драму, начиная с Дидро и Руссо и кончая Бальза­
ком и его последователями. Можно ли отрицать это г
факт? Разве на протяжении последних лет нашей исто­
рии дух науки не сказался в разрушении прекрасных
классических правил предшествующих столетий, в бор­
мотаниях романтического мятежа, в триумфе писателейнатуралистов? Повторяю: натурализм — это не я. Он—•
в каждом писателе, который сознательно или бессозна­
тельно применяет научный метод и приступает к изуче­
нию мира путем наблюдения и анализа, отвергая абсо­
лют, богооткровенный, не постижимый рассудком идеал»15.
В этих словах проявляются и сила Золя и его слабость.
У натурализма Руссо и Дидро, как и у натурализма
Бальзака и Золя, направленность, разумеется, одинако­
вая— это бегство искусства из состояния общественного
вырождения, это его возврат в спасительные объятия
природы. Однако возврат к природе является фактиче­
ски всего лишь переходом в более высокоразвитый об­
щественный строй. Иначе и быть не может, потому что
общественные язвы могут быть исцелены только на поч­
ве общества, а не на почве природы. Но тут сразу же
обнаруживается существенное различие между Руссо к
173


ФРАНЦ

МЕРИНГ

Дидро, с одной стороны, и Бальзаком и Золя — с другой.
Те искали спасения от общественной гнили феодализма
в природе, то есть в буржуазном общественном строе,
эти же ищут спасения от общественной гнили капита­
лизма, ноне знают, где это спасение найти. Оттого те
оказываются в конечном счете оптимистами, а эти — пес­
симистами: Бальзак — весь, целиком, а Золя —по мень­
шей мере до последних своих романов, где он проповеду­
ет одну из форм утопического социализма.
Еще в одном из ранних своих романов Золя выводит
на сцену некоего любимого ученика Карла Маркса б и
влагает ему в уста нескладные речи, из которых явству­
ет, что, невзирая на весь свой экспериментально-научный
метод, Золя никогда не изучал научного социализма.
С той же самой сомнительной «точностью», которую впо­
следствии немецкие подражатели Золя довели до кари­
катурности, он утверждает, что основной труд Маркса
был набран готическим шрифтом, а это, как известно, не
так. О содержании же этого труда у него нет ни ма­
лейшего представления. Нас не поймут, надо надеяться,
так превратно, как умудрился нас понять некий натура­
листический остряк, который договорился однажды до
того, что если мы, мол, жалуемся на полное невнимание
натурализма к пролетарской классовой борьбе, то, ста­
ло быть, наивысшим эстетическим законом является для
нас исповедование Эрфуртской программы7. Сам Золя,
который вел свою родословную от Дидро и Руссо и ви­
дел преимущество экспериментального романа в том,
что он отыскивает связь явления с его ближайшими при­
чинами и выясняет условия, определяющие это явле­
ние,— Золя высился, как башня, над своими мелкотрав­
чатыми немецкими последователями, но и его писатель­
ское творчество необычайно окрылилось бы, если бы при
своем анализе он пользовался таким ключом, как тео­
рия пролетарской классовой борьбы, а не вульгарным
фатализмом какого-то Ломброзо, достаточно часто вво­
дившим его в заблуждение.
Как соотносится Золя с Дидро и Руссо, так соотно­
сится он и с Вольтером. Выступление Золя в защиту
Дрейфуса 8 сравнивают часто с выступлением Вольтера
в защиту Каласов 9 ; говорилось и о том, что Золя шел
при этом на больший риск, чем Вольтер. Это совершенно
верно: Золя в своей мужественной и бескорыстной борь174


ИЗ ИСТОРИИ МИРОВОЙ

ЛИТЕРАТУРЫ

бе за узника Чертова острова ставил на карту несрав­
ненно больше, чем ставил Вольтер, когда защищал ин­
тересы гугенотского семейства из Тулузы как свои соб­
ственные. Но историческое значение этих двух судебных
процессов различно, и это различие не в пользу Золя.
Вольтер наносил смертельный удар феодально-клери­
кальной юстиции средневековья, что же касается Золя,
то он в лучшем случае спас несправедливо осужденного
человека, причем, как бы безупречны ни были его лич­
ные побуждения, он оказал, сам этого не сознавая, ус­
лугу тому классу, чьи суды ничуть не менее растленны,
•чем военные суды, жертвой которых стал Дрейфус. До
чего же омерзительное это было зрелище, когда те самые
наемные писаки буржуазии, которые до того не знали,
как позлее надругаться над «пошлым» и «грязным» ро­
манистом, дерзнувшим сорвать покров с тайн капиталис­
тического хозяйства, теперь сразу же принялись превоз­
носить его как несравненного «героя духа» за то, что,
выступив в защиту Дрейфуса, он взял представляемые
ими интересы на могучий буксир своего великого имени.
Гораздо лучше, чем этой корыстной лестью, почтена
память Золя непримиримыми, яростными воплями тех,
кого его рука осыпала неотвратимыми ударами. Наи­
большую же честь оказывают покойному те лавры, ко­
торые возлагают на его могилу рабочие, обитающие и по
ту н по эту сторону Вогез. Золя не принадлежал к их
числу, и он так и не понял, в чем заключается лучшее
содержание их жизни, но он бодро прокладывал путь
туда, где, по его представлениям, нас ожидают более
светлые времена. Он был мыслителем, от которого оста­
лись сокрытыми глубочайшие тайны современности, пи­
сателем —• если мерить его эстетической меркой — несо­
вершенным, однако же при всем этом борцом, который
по своим способностям и по своему усердию, по честно*
сти и по мужеству имел полное право причислить себя к
славному отряду Дидро и Лессингов, Руссо и Вольте­
ров.
ЛЕВ ТОЛСТОЙ
Когда великий русский писатель был при смерти, его
имя еще раз прогудело на весь мир, но эхо отозвалось
на этот гул нестройно: к нему примешалось много прон175


ФРАНЦ

МЕРИНГ

зительных сенсационных выкриков да еще безобразные
семейные дрязги, разобраться в которых немыслимо без
тесного знакомства с обстоятельствами и людьми. Сквозь
эту трескотню основной тон жизни Толстого пробивался
во всей своей чистоте лишь изредка.
А такой основной тон ведь существует, как ни рази­
телен контраст между могучим писателем, сказавшим
нам так много, и религиозным чудаком, ровно ничего
для нас не значившим '. И того и другого вскормили глу­
бокие корни, пущенные Львом Толстым в жизнь своего
народа и своего времени. О вступлении великой нации в
современный этап исторической жизни всегда прежде
всего возвещает ее литература. Как французскую исто­
рию XVIII века изучают по сочинениям Дидро, Вольтера
и Руссо, а историю Германии того же периода — по сочи­
нениям Лессинга, Гете и Шиллера, так и русскую исто­
рию XIX века можно изучать по сочинениям Белинского,.
Достоевского и Толстого. Литературная жизнь богаче
всего бывает в ту пору, когда экономика и политика
еще не дозрели до свершения исторического переворота,
который, однако, уже предвозвещен сотнями голосов.
Это «классическая» пора литературы, и это выражение
не потеряло исторического смысла оттого, что его часто
связывают с окостенелым школьным понятием.
Со стороны художественной формы классики совре­
менной нации редко оказываются неуязвимы. В обличи­
тельную, боевую, сопротивленческую литературу мысль
внедряется так же властно, как и поэзия. Поэтическое
отражение безотрадной действительности, воздействую­
щее одним только немым красноречием, обретает в фи­
лософском умозрении такой язык, которому в силу era
туманной непостижимости не угрожает красный цен­
зорский карандаш. На такую смесь наталкиваешься у
всех классиков буржуазной эпохи, но не у всех в одина­
ковой мере; не свободен от нее даже Гете, самый круп­
ный из них художник; для Толстого же показательно,
что из числа немецких поэтов Шиллер привлекал его го­
раздо более, чем Гете.
Ни у кого из русских писателей дар художественного
творчества не был связан с даром философского мышле­
ния так неразрывно, как у Толстого. «Когда я начал
жить,— сказал он как-то в поздние годы,— гегельянство
было основой всего...»2. Но чем могло быть гегельянство,
176


ИЗ ИСТОРИИ МИРОВОЙ

ЛИТЕРАТУРЫ

которое и у себя на родине, подобно ослепительному
фейерверку, рассыпалось прахом, кроме одной только
искры, разгоревшейся в современном рабочем движе­
нии,— чем могло быть гегельянство для русского писате­
ля, для писателя такой нации, где современного проле­
тариата не было вовсе? Оно не могло стать оружием в
той борьбе, которую Толстой, с мальчишеских лет воо­
душевленный идеалами, повел уже тогда против грубых
суеверий, поверхностной образованности и обыватель­
ской морали своего круга. Сам Толстой рассказал нам о
ранних своих годах в своем незавершенном биографиче­
ском цикле «Детство», «Отрочество», «Юность». Он опи­
сывает самого себя и создает при этом характер, кото­
рый является в то же время и национальным русским
характером: при хороших задатках и живом уме боль­
шая податливость, неспособность к быстрым решениям
и к упорному проявлению энергии, много благих намере­
ний, но мало сил, чтобы их осуществить. Под разными
именами этот характер то и дело повторяется в сочине­
ниях Толстого: если в «Детстве», «Отрочестве» и «Юно.сти» его зовут Иртеньевым, то в «Казаках» — Олениным,
в «Войне и мире» — Безуховым, в «Анне Карениной» —
Левиным, в «Воскресении» — Нехлюдовым. Только в
очень немногих, и притом небольших произведениях
Толстого герои не глотнули его крови, чтобы стать жи­
выми людьми.
В «Детстве», «Отрочестве» и «Юности» повествова­
ние обрывается на середине юношеских лет, но если Тол­
стой примерно в этом именно возрасте бросил универси­
тет и занялся хозяйством в унаследованном от матери
имении — в той самой Ясной Поляне, где писатель по­
коится сейчас в могиле,— то некоторые рассказы из жиз­
ни князя Нехлюдова можно рассматривать как продол­
жение этого романа. Получив западноевропейское обра­
зование, отправляется Нехлюдов в деревню; он полон
добрых намерений, но добиться хоть чего-нибудь путного
не способен; он борется с дурными порядками на словах,
а подкрепить эти слова добрыми делами не умеет. Ему
хочется помочь своим крестьянам, они же его не пони­
мают, как не понимает их и он. Нехлюдов бесцельно
жертвует своим состоянием, предается игре в карты и
кончает самоубийством. Столкновение западноевропей­
ского образования с национальным русским нутром пред177


ФРАНЦ

МЕРИНГ

ставляется Толстому еще такой трагической коллизией,
что он не может разрешить ее ничем иным, кроме добро­
вольной смерти своего поэтического двойника3.
После первой неудачи, какую потерпели фаустовские
порывы Толстого, он пытался найти забвение в разгуле,
но лекарство опротивело ему вскоре еще хуже, чем то­
мивший его недуг. Он поехал на Кавказ, который поэты
старшего поколения русской литературы, Пушкин и Лер­
монтов, обволокли в свое время романтической дымкой,
изобразив его страной благородных героев и красавиц.
Толстой стряхнул с себя эти грезы: на Кавказе он уви­
дел только величественный пейзаж, мастерски им изо­
браженный, да непритязательное, простое, уравновешен­
ное людское племя, которое, не ведая ни нужды, ни
желаний, жило спокойно и бездумно и в этой тихой жи­
зни почерпало такое счастье, какого не дали бы ему
никакие услады культуры. Из числа кавказских пове­
стей Толстого всех выше «Казаки». Герой этой повести,
Оленин, кончает уже не так трагично, как Нехлюдов: он
смиряется, понимает, что для личного счастья ничего
ему не нужно, что все счастье только в жизни для дру­
гих, и ни в чем ином, но его парализует сознание, что
цивилизованное общество его искалечило и что начать
новую жизнь он из-за этого не может.
В других кавказских рассказах Толстой, определив­
шийся к тому времени на военную службу, повествует о
боевых эпизодах, причем берет новую ноту, которая с
тех пор громко зазвучала у него и в творчестве и в жиз­
ни. Ясный его взор не видел в войне ни малейших при­
знаков той фальшивой романтики, которую во всех воен­
ных государствах раздували чудовищно, а в старом рус­
ском грабительском государстве — небывало чудовищно.
Вся эта труха рассыпалась, как только Толстой принял­
ся со всей своей непреклонной честностью и со всей своей
несравненной изобразительной мощью рассказывать о
том, что сам пережил и видел на войне. Еще большую
известность, чем кавказские военные рассказы, приобре­
ли три его очерка о севастопольской осаде, которую
Толстой сам выдержал на одном из наиболее опасных
боевых участков. Сердцеведческий взгляд Толстого раз­
личил несколько видов храбрости: храбрость хвастли­
вую, которая, боясь обвинения в трусости, доходит до
отчаянности, храбрость спокойную, порожденную чувст178


ИЗ ИСТОРИИ МИРОВОЙ

ЛИТЕРАТУРЫ

вом долга, и, наконец, полное пренебрежение к смерти,
вызванное безвольной покорностью неотвратимому року.
Толстой показывает, как офицер, предоставленный само­
му себе, совершенно теряется, в то время как просто­
душно уверенный в себе рядовой сохраняет самообла­
дание.
Крымская кампания окончилась для царского само­
державия ужасающим разгромом. Забрезжила, каза­
лось, пора реформ, которую никто не приветствовал так
радостно, как Толстой. О воцарении Александра II он
рассказывает так: «...писали, читали, говорили проекты,
все хотели исправить, уничтожить, переменить, и все рос­
сияне, как один человек, находились в неописанном вос­
торге. Состояние, два раза повторившееся для России
в XIX столетии: в первый раз, когда в 12-м году мы от­
шлепали Наполеона I, и во второй раз, когда в 56-м го­
ду нас отшлепал Наполеон III. Великое, незабвенное
время возрождения русского народа!!!.. Как тот француз,
который говорил, что тот не жил вовсе, кто не жил в ве­
ликую французскую революцию, так и я смею сказать,
что кто не жил в 56-м году в России, тот не знает, что та­
кое жизнь» 4 . В таком приподнятом настроении написал
Толстой оба больших своих романа — «Войну и мир» и
«Анну Каренину».
Это широчайшие картины русской жизни, поражаю­
щие умопомрачительным обилием человеческих образов
и судеб, а «Война и мир», в частности, может рассматри­
ваться и как русский национальный эпос. Роман охваты­
вает время с 1805 по 1813 год, время, когда русская на­
ция сама себя создала, а вовсе не была создана волею
царя, или его генералов, или его министров, или вообще
господствующих классов: все эти незначительные, рав­
нодушные, второстепенные фигуры, у которых ничего
своего за душой нет, которые, если и захотят поступить
по-своему, так наделают только лишних бед, великое же
они творят лишь в качестве орудия таинственной, но не­
преодолимо действующей народной мощи. Безнадеж­
ный упадок этих классов изображен ярчайшими краска­
ми в «Анне Карениной», где центральной является про­
блема брака, тогда как в предыдущем, более значитель­
ном, но по форме менее замкнутом романе центральной
является проблема войны. Что в «Севастопольских рас­
сказах» было только набросано, то в «Войне и мире» вы179


ФРАНЦ

МЕРИНГ

растает в культурно-историческую картину первостепен­
ного значения.
Однако же и основная проблема, над которой неос­
лабно работала мысль Толстого, проходит красной
нитью по всему этому роману. Подобно Нехлюдову, Бе­
зухое в «Войне и мире» и Левин в «Анне Карениной»,
оба крупные помещики, стремятся к преобразованиям и
оба, подобно Нехлюдову, терпят неудачу, невзирая на
всю вывезенную с Запада премудрость. Но теперь Тол­
стой находит выход, которого не мог найти для Нехлю­
дова, выход, одинаковый и для Безухова и для Левина,—
хотя один из них светский человек, который, начав с пол­
ной внутренней сумятицы, выбивается из удобной и ле­
нивой жизни, богатой всякими дурачествами, на путь ду­
ховного развития, а другой — рассудочный мечтатель,
вгрызающийся с горячим усердием во всякую филосо­
фию, пока он не разочаровывается во всей философии в
целом. Спасение приходит к ним обоим от простых, бед­
ных людей. Обоих обращает на путь истины некая мис­
тическая мудрость, высшие требования которой сводятся
к таким положениям: надо жить не для себя, а для бога,
терпеть зло и творить добро, любить ближнего как са­
мого себя, обречь себя на существование, свободное от
потребностей и от страстей, на тихое существование
больничной сиделки. Таков заключительный аккорд этих
романов.
Стоило только Толстому взойти на вершину своего
писательского творчества, как сразу же началось и его
нисхождение. Он навсегда отвернулся от философии, и с
этим связано, что человек, почерпнувший первую духов­
ную пищу у Фихте, Шеллинга и Гегеля, принялся те­
перь изображать немцев не иначе, как в виде глупой,
ничтожной, дрянной нации. Все немцы, выведенные в
«Войне и мире»,— это в большей или меньшей степени
растленные и вероломные соблазнители незлобивых и
благородных русских людей 5 . Когда во время московско­
го пожара какой-то немец 6 чуть было не уговорил Росто­
вых заняться не спасением раненых солдат, а вывозом
на приготовленных подводах своих драгоценных одея­
ний, у великодушной русской девушки вырвался воз­
глас: «По-моему, это такая гадость, такая мерзость, та­
кая... я не знаю! Разве мы немцы какие-нибудь?..» И этот
яростный выкрик рассеивает мигом колдовские чары;
180


ИЗ ИСТОРИИ МИРОВОЙ

ЛПТЕРАПРЬТ

русские бросают свои ценности и спасают раненых сол­
дат, а немец-соблазнитель толчется тут же с видом окол­
паченного Мефистофеля.
Духовное перерождение Толстого было вызвано тем,
что его разочаровали так называемые «реформы» мнимо­
го царя-освободителя. Если начало их он приветствовал
громким ликованием, то впоследствии стал называть
правление этого царя подделкой и отравлением возвы­
шенных устремлений. Царизм после крымской кампании
если и принялся за реформы, то не с толстовской без­
удержностью, а так, как реформировало себя после
Йены прусское государство'/, как делают это обычно все
вообще господствующие классы: старое вино переливают
в новые мехи, которые попрочнее старых; ослабляют узы
угнетенных в такой мере, в какой это необходимо для
укрепления господства угнетателей, а не для устранения
или смягчения гнета. Русская крестьянская реформа, так
же как и прусская, повела к затянувшемуся на десятки
лет вымариванию и разложению крестьянства: разница
была только в том, что в Германии быстрое развитие
буржуазии, а заодно с ней и пролетариата, создало но­
вые классы и новые условия исторической жизни, в Рос­
сии же все развивалось несравненно медленнее, и разо­
чарованным энтузиастам, если они оставались верны се­
бе, приходилось выбирать одно из двух — либо политику
отчаяния, которая боролась с системой гнета актами
террора, либо полный отказ от всякой политики вообще
Для такого философствующего мечтателя, как Тол­
стой, подобного выбора не существовало. Отойдя от за­
падноевропейской цивилизации, он перестал понимать
историческую взаимосвязь событий и превратился в про­
рока, объявившего войну культуре, с тем чтобы вернуть­
ся к русскому деревенскому коммунизму8. Легко смеять­
ся над его причудами и странностями в последние годы
жизни, над трагикомическими противоречиями, в какие
он впадал, осуществляя свои идеалы, да, пожалуй, и над
тем чуть приметным актерством, без которого не обой­
тись даже самому добросовестному пророку, однако мы,
во всяком случае, достойнее почтим память ушедшего от
нас великого человека, если поразмыслим о том, что он
потерпел крушение у обрывистых берегов пучины, со
дна которой сумел вынести на солнечный свет величай­
шие сокровища.
181


Ill
ЭСТЕТИЧЕСКИЕ РАЗВЕДКИ


ЭСТЕТИЧЕСКИЕ

РАЗВЕДКИ

ЭСТЕТИЧЕСКИЕ РАЗВЕДКИ

Ж. Kroneberg. Kant. Sein Leben und seine Lehre. Miinchen, 1897, С. Н. Becksche Verlagsbuchhandlung, Oskar
Beck.
Rudolf Steiner. Goethes Weltanschaung. Weimar, 1897,
Verlag von Emil Felber.
Friedrich Albert Lange. Einleitung und Kommentar zu
Schillers philosophischen Gedichten. Aus dem Nachlass
des Verfassers herausgegeben von 0. A. Ellisen, Oberlehrer
in Einbeck. Bielefeld und Leipzig, 1897. Verlag von Velhagen & Klasing.
Edgar Steiger. Das Werden des neuen Dramas. Erster
Teil:
Henrik Ibsen und die dramatische Gesellschaftskritik.
Zweiter Teil: Von Hauptmann bis Maeterlink. Berlin, 1898,
F.Fontane & Сотр.
P?ul Schlenther. Gerhart Hauptmann. Sein Lebengang und seihe Dichtung. Berlin, 1898, S. Fischer.
Adolf Bartels. Herhart Hauptmann. Weimar, 1897, Verlag
von Emil Felder.
LT. C. Woerner. Gerhart Hauptmann. Miinchen, 1897,
K. Haushalter.
Arno Holz. Phantasus. Erster Heft. Berlin, 1898,
J. Sassenbach. Goerg Stolzenberg. Neues Leben. Ber­
lin, 1898, J. Sassenbach. Erich Schlaikjer. Der Schonheitsvanderer. Novellen und Skizzen. Berlin —• Leipzig, Eugen
Kundt.
Julius Duboc. Jenseits vom Wirklichen. Eine Studie aus
der Gegenwart. Dresden, 1896, Hellmuth Henklers Ver­
lag.
Ferdinand Tonnies. Der Nietzsche — Kultus. Eine Kritik.
Leipzig, 1897, O. R. Reisland.
Построить научную эстетику, руководствуясь истори­
ческим материализмом,— задача столь же благодарная,
сколь и трудная. Нижеследующие рассуждения отнюдь
не претендуют на то, чтобы доставить хотя бы пару
камней для большого и просторного здания такой эсте­
тики. Самое большее, на что они рассчитаны,— это очис­
тить строительную площадку от всевозможного кустар­
ника. Повело к этим рассуждениям критическое рассмот­
рение перечисленных работ, которые мне надо было от­
рецензировать в «Neue Zeit». Хотя эти работы весьма
183


ФРАНЦ МЕРИНГ

несходны по своему содержанию и ценности, в них либо
непосредственно обсуждаются эстетические проблемы,
либо они побуждают к рассмотрению таких проблем.
И поскольку они не подбирались систематически из су­
ществующей по этому вопросу литературы, а сведены
вместе так, как их соединил случай на столе критика, то,
отправляясь от них, невозможно дать никакого система­
тического изложения. Однако речь здесь идет совсем не
о таком систематическом изложении, а о некоторых раз­
ведках в области эстетики. Открывают ли это разведки
какие-то обнадеживающие перспективы — судить чита­
телю.
I [КАНТ]

Работа Кронеберга о Канте : принадлежит к числу
тех популярных произведений, своеобразная заслуга ко­
торых заключается в том, что они делают более доступ­
ным для так называемой образованной публики мир идей
значительного, но трудного для понимания мыслителя.
Пожалуй, заслуга эта весьма своеобразна, ибо для
того, кто полузнайству предпочитает полное невежество
в качестве меньшего зла, по крайней мере должно ос­
таться под вопросом, а не приносят ли такие книги в кон­
це большого вреда, нежели пользы. Добро бы
дело сводилось только к полузнайству! Подобные попу­
ляризаторы страшнее всего тогда, когда они берутся
«разъяснять» своего автора. Как известно, Кант уничто­
жил бога, свободу и бессмертие с помощью чистого разу­
ма с тем, чтобы воскресить их с помощью разума прак­
тического — как идеи, хотя и ускользающие от человече­
ского познания, но как бы взыскуемые человеческим
разумом. Кронеберг почитает за благо присовокупить к
трем этим идеям практического разума еще и четвертую,
а именно: «жизнь людей в рамках социальной общно­
сти». Он пишет: «Вновь и вновь эта идея вводит в заблу­
ждение многих людей, представляясь им предметом не­
посредственного познания. Поэтому вновь и вновь появ­
ляются мечтатели-утописты — и никогда их не было
столько, сколько в наше время,— которые во всех дета­
лях изображают ее и даже намереваются тотчас же
осуществить с помощью дураков и обманутых. И все же,
с другой стороны, прогресс ведь и возможен лишь тогда,
184


ЭСТЕТИЧЕСКИЕ

РАЗВЕДКИ

когда к этой идее приковано все внимание, когда ею на­
правляются все частные устремления. Конечно, лишь
сумасбродным умам свойственно хотеть непосредственно
лознать или реализовать идею. Напротив, ограниченные
умы не ведают или не желают ничего ведать об идее. Та­
ким образом, идеи сходны со звездами, которые темной
ночью из бесконечной далекой дали посылают к нам
свой слабый свет, дабы осветить нам путь. И чем зорче
мы всматриваемся в них, чем энергичнее следим за их
светом, тем увереннее идем, пусть никогда не достигал
их самих».
Будь все это так, наши катедер-социалисты2 доводи­
лись бы Канту родными внуками, во что, наверное, они
сами нимало не верят.
Другой дурной стороной таких популярных сочинений
является то, что об их герое повествуется в тонах, до
невозможности возвышенных, причем и сам скромный
автор одновременно поднимается на соответствующую
высоту. Во вводной главе, посвященной месту Канта в
истории, Кронеберг заявляет, что всемирная история
имеет четыре поворотных пункта, ознаменованных че­
тырьмя гениями — Сократом, Христом, Лютером и Кан­
том. Эта концепция является исчерпывающим свидетель­
ством того, как у Кронеберга обстоит дело с истори­
ческим пониманием: подобные преувеличения меньше
всего соответствуют ясному и трезвому облику Канта.
Действительно, достижения Канта достаточно* значимы, и
проявляются они в этой действительной значимости
только тогда, когда постигаются в своей исторической
обусловленности.
Когда Кант опубликовал в 1781 году свой эпохальный
труд «Критика чистого разума», в английской философии
господствовал скептицизм, во французской — материа­
лизм, в немецкой — догматизм. Скептицизм считал во­
обще сомнительной возможность достоверного познания,
материализм усматривал ключ к познанию во всеобщей
взаимосвязи вещей, догматизм стремился доказать супранатуральные догмы христианства путем рациональ­
ных умозаключений. Эти различные философии корени­
лись в различных экономико-политических порядках
Англии, Франции и Германии. В Англии философская
спекуляция была парализована золотой практикой на­
рождавшейся крупной промышленности, чей оптимисти185


ФРАНЦ

МЕРИНГ

ческий апологет Давид Юм 3 , знаменитейший предста­
витель скептицизма, тоже заколачивал неплохие деньги.
Во Франции набирающий мощь класс буржуазии на­
правлял материализм как острейшее оружие против фе­
одального легитимизма милостью божьей. В Германии
философия могла преуспевать лишь при условии беспре­
станных компромиссов с клерикализованным деспотиз­
мом, который не становился менее нетерпимым только
из-за того, что некоторые из его носителей, как, напри­
мер, прусский король Фридрих, лично склонялись к
атеизму.
Не как всемирно-исторический гений, внезапно со­
шедший с небес, а как представитель просыпающейся
мало-помалу и в Германии буржуазии, Кант уничтожил
догматизм, глубоким решением уладив спор межд> ма­
териализмом и скептицизмом. Он сказал, что весь мир
явлений, каким мы постигаем его нашими чувствами и
нашим рассудком, обусловлен
устройством наших
чувств и нашего рассудка. Однако в силу этого наше по­
знание не становится никчемным и двусмысленным, на­
против, оно необходимо, действительно и неотделимо о г
нашей сущности. Ближе всего Кант стоял к французско­
му материализму, естественнонаучные взгляды которого
он плодотворно развивал, хотя при этом и устранят им­
ператив его рационального права. И если французский
материализм отстаивал пусть недостаточно еще обосно­
ванное, но зато монистическое и проникнутое революци­
онным пылом мировоззрение, то Кант остроумно обосо­
бил царство природы, но перенес царство свободы в не­
бесные выси идеи. Нет слов, императивам буржуазного
рационального права не так-то легко было здесь столк­
нуться с жестоким сопротивлением действительности.
Однако не менее верно и то, что в этих заоблачных сфе­
рах они все больше превращались в нечто подобное та­
ким догматическим миражам, как бог, бессмертие, смерт­
ный грех, и т. д. С одной стороны, промышленный аван­
гард французской революции не принял бы убийствен­
ный для всякого корыстного интереса постулат Канта,
что ни одного человека нельзя рассматривать как сред­
ство, но всякий человек должен рассматриваться только
как цель. Однако, с другой стороны, кантовское заплес­
невелое учение о радикальном зле, присущем человече­
ской природе, стояло в резком противоречии со светлой
186


ЭСТЕТИЧЕСКИЕ

РАЗВЕДКИ

уверенностью в победе, которую давало французскому
материализму учение об изначальном добре человече­
ской природы. Кант был не только революционным мыс­
лителем, которого считал своим предшественником Эн­
гельс, но и немецким филистером, у которого Шопенга­
уэр 4 почерпнул философию филистерства.
И уже вскоре система Канта подверглась сильнейшим
•потрясениям со своей идеалистической стороны, будучи
смененной рядом других систем, разделявших с нею
ложную уверенность в своей способности познать абсо­
лютную истину на пути идеализма. Однако эти систе­
мы представляли собой учение о развитии, которое двидвигалось вперед в соответствии с развитием немецкого
общества, где на выручку материализму затем пришел
подъем крупной промышленности. Но то был уже мате­
риализм в его развитой форме, исторический материа­
лизм, который распростился с абсолютной истиной, что­
бы создать прочную почву для относительного познания.
Тем самым в области общественных наук было совер­
шено то, чего кантовская теория познания достигла в
области естественных наук *.
* Данные рассуждения уже были написаны, когда в пятом номере cNeue
2eit» появилась полемика Плеханова против Конрада Шмидта 5 по вопросам,
связанным с Кантом.
Чтобы избежать возможных недоразумений, я вынужден еще в несколь­
ких словах пояснить то, что в тексте было сказано о кантовской теории позна­
ния. Так, как я передаю ее основную суть, интерпретируя ее как действитель­
ный синтез материалистического тезиса и скептического антитезиса, она пред­
ставлена лишь в первом издании «Критики чистого разума», где «вещь в
себе» является не чем иным, как пограничным понятием человеческого рас­
судка. Кант недвусмысленно здесь заявляет (с. 314 изд. Кербаха), что транс­
цендентальный идеалист является эмпирическим реалистом и признает за ма­
терией как явлением действительность, которая не удостоверяется путем умо­
заключения, а воспринимается непосредственно. Трансцендентальный идеализм
означает, что существование материи, тела и материальные вещи суть не что
иное, как предметы нашего внешнего чувства, внешние явления, представления
в нас. В свою очередь эмпирический реализм гласит: как раз поэтому сущест­
вование этих внешних явлений непосредственно воспринимаемо и непосредст­
венно достоверно. Разделы, в которых Кант излагает эти мысли, по своей
тонкости, четкости и глубине критического исследования принадлежат к числу
самых блестящих частей его главного труда.
Вот эти-то разделы Кант и перечеркнул во втором и во всех последующих
изданиях «Критики чистого разума» и заменил вставками, которые хотя пряwo и не отрицают эмпирический реализм, но ослабляют его строгую последо­
вательность, затемняют ее и представляют в неверном свете, как если бы
<'вещь в себе» содержалась в явлениях, будто скрытый в них X. Что побуди­
ло его так искалечить свою теорию познания — сказать с абсолютной уверен­
ностью невозможно. Шопенгауэр полагает,
что Канта толкнула к этому тру­
сость, в то время как KVHO Фишер 6 считает, что Кант хотел этой уступкой
догматической черни сделать свое учение популярным. Если бы пришлось вы­
бирать лишь между двумя этими допущениями, то мнение Шопенгауэра было
*3ы и более вероятным и более умеренным: легче умещается в голове, да и
^олее простительно то, что смертный филистер Кант ослаб плотью, нежели
то, что бессмертный мыслитель Кант ослаб духом. Между тем я считаю мне-

187


ФРАНЦ МЕРИНГ

Когда Кант отделил царство природы, царство того,
что есть, от царства свободы, от царства того, что дол­
жно быть, перед ним все еще стояла задача устранить
в разуме противоположность между природой и свобо­
дой. Коль скоро мир явлений, подчиняющий человече­
скую волю законам природы, обретается рядом с заоблач­
ным миром, где господствует свободная воля человека,
коль скоро природа и свобода, чистый и практический
разум находятся во взаимоисключающем отношении, то,
стало быть, разорван сам человеческий разум, который,
пне Шопекта>эра ложным 5 * е потому, что единственный довод, которым он
подкрепляет его «извне», сводится к комической тираде.
Второе издание «Критики чистого разума», как известно, вышло в свет
весной 1787 года, спустя примерно полгода после смерти старого Фрица.
V] Шопенгауэр объясняет мнимую трусость Канта тем, что «великий король,
друг просвещения и заступник истины, только что умер». Здесь незачем рас­
пространяться о том, как обстоит дело с «другом просвещения и заст\пником
истины». Фактически «великий король» не имел ни малейшего понятия о су­
ществовании Канта, что, впрочем, было незадачей для «философа из Сансуси».
во счастьем для мудреца из Кенигсберга 7. К сказанному можно было бы еще
добавить (хотя Шопенгауэр и не говорит этого), что при преемнике Фридриха
Кант все же подвергся некоторым утеснениям, однако относятся они к 1794 го­
ду, то есть последовали через семь лет после внесения Кантом смягчающих
коррективов в свою теорию познания. В то время, когда он вносил эти коррек­
тивы, его покровитель, министр народного просвещения фон Цедлиц, которо­
му были посвящены первое и второе издания «Критики чистого разума», ни­
сколько не поколебленным стоял у руля на своем посту, так что у Канта не
было никаких видимых оснований опасаться преследований.
При тщательном сравнении второго издания с первым, напротив, в силу
причин как внутреннего, так и внешнего порядка я пришел к выводу, что к
ампутации своей теории познания Канта побуждали крестные муки всякой
идеалистической философии, а именно потребность примирить систем} с ме­
тодом. Как раз тогда, когда он выпускал в свет второе издание «Критики чи­
стого разума», он был занят завершением системы «Критика практического
разума», восстановившая бога и бессмертие как постулаты практического ра­
зума, появилась в 1788 году. Я не имею возможности подробно обосновать
свою точку зрения, ибо для этого понадобилось бы обширное исследование,
но я полагаю, что она напрашивается сама собой при непредвзятом сравнении
обоих различных текстов. Кант обломил острие у своего критического метода,
подобно тому как Гегель обломил острие у своего диалектического метода,
чтобы оно не раскроило его абсолютной системы Это может произойти с мыс­
лителем в состоянии, так сказать, бессознательного самообмана, без всяких
тщеславных или трусливых намерений И связывать это надо с несостоятель­
ностью идеалистической философии, а не с ущербным характером философаидеалиста.
Но как бы там ни было, Кант неуклонно придерживался редакции второго
издания И в этой редакции, в соответствии с которой мы познаем вещи таки­
ми, какими они являются нашим чувствам и нашему рассудку, но не такими,
каковы они в действительности, и согласно которой «вещь в себе» как при­
зрачное нечто, находящееся повсюду п нигде, бродит по чиру явлений, кантов
схая философия стала общим ДУХОВНЫМ достоянием. Лишь через пятьдесят
лет, в 1837 году, Розенкранц и Шопенгауэр констатировали большую разницу
между первым и вторым изданием «Критики чистого разума», вследствие че­
го, однако, редакция первого издания отнюдь не обрела ни исключительного,
пи д а ж е преобладающего значения Таким образом, тот. кто стремится описать
историческое влияние кантовской философии в обшей связи немецкого духов­
ного развития, должен в любом случае опираться на вторую редакцию что я
п сделал в «Истории германской социал-демократии» В силу тех ж е причин
Маркс и Энгельс в своей полемике имели дело со второй редакцией. Те возра­
жения, которые они против нее выдвинули, являются неопровержимыми имен­
но потому, что в них выражена кантовская первая редакция подлинное и

188


ЭСТЕТИЧЕСКИЕ

РАЗВЕДКИ

однако, может быть только единым. И поскольку законы
свободы должны быть реализованы в чувственном ми­
ре, постольку практический разум следует поставить над
чистым разумом. А значит, речь идет о том, чтобы отыс­
кать способность разума, которая располагалась бы ме­
жду рассудком и волей, между способностью познания и
способностью желания — такую способность, которая
могла бы подчинить природу свободе. Этой способностью
является способность суждения. Критику способности
суждения Кант опубликовал в 1790 году в довершение к
своим великим основополагающим работам.
Принцип способности суждения — это естественная
целесообразность, цель, которую человеческий разум
вкладывает в природу, не знающую в качестве таковой
целей. Она зиждется на чувстве удовольствия и неудо­
вольствия, которые мы воспринимаем при рассмотрении
вещей; все основанные на этом чувстве представления
являются эстетическими. Эстетическая способность суж­
дения относится к чистому и практическому разуму так,
как чувство удовольствия — к способности познания и
желания. Мир понятий рассудка — это природа; мир
идей — это моральное царство свободы; мир естествен­
ной целесообразности — это красота и искусство.
Кант исследует прекрасное и четко отграничивает его
эт приятного, хорошего и истинного. Эстетическое насла­
ждение не имеет ни чувственной, ни моральной, ни логи­
ческой природы. Это наслаждение от свободного и спо­
койного созерцания вещей, предметом которого может
быть только их форма. «Если кто-нибудь спрашивает
л1еня, нахожу ли я дворец, который я перед собой вижу,
прекрасным, то я могу, конечно, сказать, что не люблю
таких вещей, которые сделаны только для того, чтобы
глазеть на них, или могу ответить как тот ирокезский
первоначальное мнение Канта, его «эмпирический реализм». Фактически они
.нефальсифицированного Канта повели на бой с фальсифицированным Кантом
л совершили
именно то, чего они, по Конраду Шмидту, не должны были де­
вать - они схватили быка кантовской теории познания не за догматически ви­
ляющий хвост, а за критические рога, изрешетившие весь сверхчувственный
догматизм.
Сказанного довольно для защиты возможных недоразумений Я целиком
согласен с полемикой Плеханова против Конрада Шмидта. Правильно что
дальнейшее развитие исторического материализма предполагает критическое
отношение к Марксу и Энгельсу Но эту достойную похвалы цель Конрад
Шмидт преследует на совершенно ложном пути, когда он, «побуждаемый»
птоской компиляцией Кронеберга, «возвращается назад» в болото буржуазьоп путаницы, в котором чи один пловец не сумеет достичь новых берегов

189


ФР4НЦ МЕРИНГ

сахем, которому в Париже ничто так не понравилось, как
харчевни; кроме того, я могу вполне в духе Руссо по­
рицать тщеславие вельмож, которые не жалеют народно­
го пота на такие вещи, без которых можно обойтись; на­
конец, я легко могу убедиться в том, что если бы я на­
ходился на необитаемом острове без надежды когда-ли­
бо снова вернуться к людям и мог бы одним своим же­
ланием как бы по волшебству создать такое великолеп­
ное здание, то вовсе не стал бы прилагать для этого
старание, если бы я уже имел хижину, которая была бы
для меня достаточно удобной. Все это можно, конечно,
вместе со мной допустить и одобрить, но не об этом те­
перь речь. [В данном случае] хотят только знать, сопут­
ствует ли во мне представлению о предмете удовольст­
вие, как бы я ни был равнодушен к существованию пред­
мета этого представления... Каждый должен согласить­
ся, что то суждение о красоте, к которому примешивает­
ся маленький интерес, очень пристрастно и не есть чис­
тое суждение вкуса. Поэтому для того, чтобы быть судьей
в вопросах вкуса, нельзя ни в малейшей степени быть
заинтересованным в существовании вещи, в этом отно­
шении надо быть совершенно безразличным» *. И Кант,
таким образом, трактует прекрасное как то, что необхо­
димо нравится благодаря одной лишь форме, независи­
мо от интереса. Оно возбуждает чувство удовольствия
непредумышленной гармонией способности воображения
•и рассудка, свободной игрой обеих способностей.
Напротив, гармония между способностью воображе­
ния и разумом состоит в том, что разум признается выс­
шей, бесконечно превосходящей чувственное представле­
ние инстанцией. Мы воспринимаем эту гармонию, когда
ощущаем, что наша сверхчувственная сущность возвы­
шается над нашей чувственностью. Возвышенное — это
то, что нас возвышает: объект, который превосходит вся­
кий чувственный масштаб. Возвышенное пробуждает в
нас чувство неудовольствия, ибо мы ощущаем себя уни­
чтоженными в качестве чувственных существ, однако
чувство неудовольствия становится чувством удовольст­
вия, так как именно благодаря этому мы воспринимаем
себя в качестве сверхчувственных существ, исчезая как
бы сами перед собой в качестве существ чувственных.
* Кант И. Критика способности суждения.— Соч. в 6-ти т., т 5. М., 1966,
с. 204—205.

190


ЭСТЕТИЧЕСКИЕ

РАЗВЕДКИ

Кант проводит различие между свободной и привхо­
дящей (обусловленной) красотой. Эстетический объект в
чистом виде — это свободная красота. Прекрасный объ­
ект свободен, когда не зависит от другого объекта и
когда его созерцание не предполагает наличия понятия,
необходимого для того, чтобы дополнить эстетическое
представление. Все объекты эстетического наслаждения,
в которых воплощен род, относятся к области привходя­
щей красоты, ибо их созерцание предполагает родовое
понятие и их красота как бы привходит к этому понятию.
Всякое произведение искусства создано в соответствии
с некоторой идеей, которая должна присутствовать в на­
шем созерцании, иначе мы не сможем судить о произве­
дении искусства с эстетической точки зрения. Область
свободной красоты поэтому будет находиться не в искус­
стве, а только в природе. Чем непредумышленней явле­
ния природы, чем меньше они означают нечто определен­
ное, тем свободней их красота, тем чище их эстетическое
воздействие. Напротив, объект привходящей красоты хо­
тя и нравится лишь благодаря своей форме, но сама эта
форма нравится нам больше или меньше. Эстетическое
суждение сообразуется с совершенством формы, которое
допускает бесконечную градацию своих степеней. Одна­
ко совершенство формы есть не что иное, как степень со­
ответствия между родом и индивидом; чем полнее пред­
ставлен род в индивиде, тем прекраснее индивид. Как
таковой род является не эмпирической данностью, а
идеей; представление о роде — это идея, взятая как ин­
дивид, это воплощенная в индивиде идея, то есть идеал.
Высшее для эстетической способности суждения пред­
ставление составляет человеческий идеал; иначе говоря,
ее идеалом является человек.
Задача изящного искусства заключается в том, чтобы
превратить идеал в естественное явление. Красота —
это цель искусства, но преднамеренное действие никогда
не бывает прекрасным; по крайней мере к красоте нель­
зя подходить как к чему-то преднамеренному, и она не
может являться таковой. Искусство должно творить так,
как способностью воображения создаются представле­
ния: закономерно без правила, преднамеренно без наме­
рения, целесообразно без цели. «Природа прекрасна, ес­
ли она в то же время походит на искусство, а искусство
может быть названо прекрасным только в том случае,
191


ФРАНЦ

МЕРИНГ

если мы сознаем, что оно искусство и тем не менее ка­
жется нам природой»*. Закон искусству дает гений —
прирожденные задатки души художника, которые имеют
творческий и совершенно оригинальный характер. Не все
оригинальное является гениальным: «Неглубокие умы
полагают, что нет лучшего способа показать себя процве­
тающими гениями, чем отказаться от школьной принуди­
тельности всех правил, и что лучше красоваться на бе­
шеном коне, чем на манежной лошади»**. Гений может
дать лишь богатый материал для произведений изящно­
го искусства; обработка его и форма требуют воспитан­
ного школой таланта, чтобы найти для этого материала
такое применение, которое может устоять перед способ­
ностью суждения. Но оригинальность гения является за­
коносообразной и потому образцовой; он действует об­
разцово и потому естественно; и так как он творит по­
добно природе, его произведение не является ни науч­
ным, ни моральным, а эстетическим и художественным.
В иерархии умов гений занимает единственное в своем
роде место, ибо обучить можно тому, что формируется
с помощью понятий, и никогда нельзя обучить тому, что
можно создать лишь благодаря природным задаткам
Вполне можно изучить то, чему учил Ньютон, однако
нельзя выучиться творить так, как Гомер. В гении в
высшей степени живо и творчески действуют все эстети­
ческие способности — вкус, рассудок, воображение,— но
то, в какой пропорции смешаны эти способности в ге­
ниальной натуре, столь же трудно поддается критиче­
скому определению, как и сам гений. На этом рубеже
останавливается критика искусства.
Определив таким образом эстетическую способность
суждения, Кант ставит заключительный вопрос: как воз­
можны эстетические суждения? Основа определения вку­
са чисто субъективна, поэтому вкус индивидуален, и ка­
ждый имеет свой вкус. Гармония в суждениях вкуса —
это чисто случайное совпадение. Она базируется не на
понятиях, поэтому в вопросах вкуса ничего не может
быть решено доказательствами. Однако ведь спорят всетаки о вкусах, об эстетических свойствах вещей, об ис­
кусстве и художественной критике. Это было бы невоз* Кант И Собр соч в 6-ти т , т 5, с 322.
** Там же, с 326.

192


ЭСТЕТИЧЕСКИЕ

РАЗВЕДКИ

молено, если бы не существовало объективных оснований
и критериев вкуса. Кант разрешает данное противоречие
утверждением, что эстетическое суждение основывается
хотя и не на определенных понятиях, но на неопределен­
ном понятии, а именно на «неопределенной идее сверх­
чувственного в нас». Она представляет собой единствен­
ный ключ к разгадке этой даже в своих истоках скрытой
от нас способности. Естественная целесообразность,
принцип эстетической способности суждения — это идеа­
лизм целесообразности.
Так критика способности суждения ищет свои корни
в облачных высях. Несмотря на это, она, как и критика
чистого разума и критика практического разума, имеет
под собой весьма реальную основу. Когда Кант писал
свою эстетику, Лессинг и Винкельман уже совершили
дело своей жизни и создали великие произведения. Гердер провозгласил искусство поэзии общим даром чело­
вечества, собрал голоса народов 8 , указал на старые на­
родные формы, пробудил в Бюргере9 истинно народного
поэта. Уже отшумело даровитое войско поэтов «Бури и
натиска», Гете стоял на вершине своего творчества,
Шиллер в своих юношеских драмах показал свою рево­
люционную хватку. На примере великих и неувядаю­
щих памятников литературы изучал Кант законы эсте­
тической способности суждения. Но то была отнюдь не
вечная эстетика, как полагал Кант, она была историче­
ски обусловлена, подобно всей его философии. К этому
вопросу мы еще вернемся. Но исторически эстетика Кан­
та была новаторским деянием. Если прежняя эстетика
ориентировала искусство на плоское подражание при­
роде, или связывала его с моралью, или рассматривала
его как трансформированную и переоблаченную филосо­
фию, то Кант в своей глубоко продуманной и поэтому ис­
кусственно сконструированной, однако богатой свобод­
ными и широкими взглядами системе доказал, что искус­
ство является специфической и изначальной способно­
стью человеческого рода, и доказал это в той самой
Германии, где перед поднимающейся буржуазией было
открыто только поприще изящных искусств.
Черпая полными пригоршнями из нашей классиче­
ской литературы, Кант так же щедро ее и одаривал,
Его эстетика появилась на пороге столетия, которое бла­
годаря совместной деятельности Гете и Шиллера дол7 Зак. 434

193


ФРАНЦ МЕРИНГ

жно было возвести классическую поэзию на высочайшую
вершину. В этом была немалая заслуга и кантовской
эстетики.
II (ГЕТЕ И ШИЛЛЕР]

Об отношении Гете и Шиллера к Канту однажды вы­
сказался Карл Маркс в почти исчезнувшей газете 40-х
годов. Это место достаточно интересно, чтобы привести
его более подробно, чем требуется для непосредственной
цели данного исследования.
Итак, Маркс пишет: «Гете в своих произведениях дво­
яко относится к немецкому обществу своего времени. То
он враждебен ему; оно противно ему, и он пытается бе­
жать от него, как в «Ифигении» и вообще во время пу­
тешествия по Италии; он восстает против него, как Гец,
Прометей и Фауст, осыпает его горькими насмешками
Мефистофеля. То он, напротив, сближается с ним, «при­
норавливается» к нему, как в большинстве своих стихо­
творений из цикла «Кроткие ксении» и во многих прозаи­
ческих произведениях, восхваляет его, как в «Маскарад­
ных шествиях», даже защищает его от напирающего на
него исторического движения, особенно во всех произве­
дениях, где он касается французской революции. Дело
не только в том, что Гете признает отдельные стороны
немецкой жизни в противоположность другим сторонам,
которые ему враждебны. Часто это только проявление
его различных настроений; в нем постоянно происходит
борьба между гениальным поэтом, которому убожество
окружающей его среды внушало отвращение, и осмотри­
тельным сыном франкфуртского патриция, достопочтен­
ным веймарским тайным советником, который видит се­
бя вынужденным заключить с этим убожеством переми­
рие и приспосабливаться к нему. Так, Гете то колоссаль­
но велик, то мелок; то это непокорный, насмешливый, пре­
зирающий мир гений, то осторожный, всем довольный,
узкий филистер. Гете был слишком разносторонен, он
был слишком активной натурой, слишком соткан из пло­
ти и крови, чтобы искать спасения в шиллеровском бег­
стве к кантовскому идеалу; он был слишком проницате­
лен, чтобы не видеть, что это бегство в конце концов
сводилось к замене плоского убожества высокопарным.
194


ЭСТЕТИЧЕСКИЕ РАЗВЕДКИ

Его темперамент, его энергия, все его духовные стрем­
ления толкали его к практической жизни, а практическая
жизнь, с которой он сталкивался, была жалка. Перед
этой дилеммой — существовать в жизненной среде, кото­
рую он должен был презирать и все же быть прикован­
ным к ней как к единственной, в которой он мог действо­
вать,— перед этой дилеммой Гете находился постоянно,
и чем старше он становился, тем все больше могучий
поэт, de querre Iosse, уступал место заурядному веймар­
скому министру. Мы упрекаем Гете не за то, что он не
был либерален, как это делают Берне и Мендель, а за
то, что временами он мог быть даже филистером; мы
упрекаем его и не за то, что он не был способен на энту­
зиазм во имя немецкой свободы, а за то, что филистер­
скому страху перед всяким современным великим исто­
рическим движением приносил в жертву свое, иной раз
пробивавшееся более правильное эстетическое чутье; не
за то, что он был придворным, а за то, что в то время,
когда Наполеон чистил огромные авгиевы конюшни Гер­
мании, он мог с торжественной серьезностью заниматься
ничтожнейшими делами и menus plaisirs одного из нич­
тожнейших немецких крохотных дворов»10.
Сколь ни поучительны эти положения, мы должны
прокомментировать их именно в том пункте, который
здесь затрагивается. Можно предположить, что Маркс
сформулировал бы их иначе, если бы писал не в поле­
мическом, а в утвердительном духе. Он заострил эти по­
ложения против Карла Грюна11, который в канун мар­
товской революции 12 выплеснул свой филистерский иде­
ализм в слабой книге о Гете13. Немецкий идеализм в
конце XVIII века выглядел совершенно по-другому, чем
в середине XIX века.
Конечно, в сравнении с Шиллером Гете был более
универсальной и художественно более богатой, но не бо­
лее активной натурой. Сам Шиллер назвал духовный
склад Гете интуитивным, а свой — спекулятивным: Гете
от индивидуума восходит к идее, в то время как ему са­
мому сперва дана идея, от которой он нисходит к инди­
видууму. Художественный гений совместим с обоими
типами духовного склада, равно как и активная дея­
тельность, зато люди интуитивного духовного склада бо­
лее настороженно относятся ко всякому философствова­
нию, чем спекулятивного. В самом деле, Гете считал, что
7*

195


ФРАНЦ

МЕРИНГ

у него нет никаких дарований к философии в подлинном
смысле этого слова; он не любил «частокола общих по­
нятий», как он однажды весьма характерно выразился.
Более глубокое понимание он проявлял лишь в отноше­
нии Спинозы и великих основных идей этого философа —
единства всего сущего, закономерности всего происходя­
щего, нераздельности бога и природы. Но Гете не желал
бы подписаться под трудами Спинозы и не хотел ничего
знать о «математической и раввинской культуре» Спино­
зы. В философии Канта его не могли привлечь даже ос­
новные идеи, в лучшем случае он вежливо, а иногда и
очень грубо отклонял ее. Так, Гете с присущим ему оп­
тимизмом думал, что учением о радикальном зле, свой­
ственном человеческой природе, Кант кощунственно за­
пятнал свою чистую философскую мантию.
Поэтому весьма рискованная затея — писать о миро­
воззрении Гете в некотором философском смысле этого
слова. И Штайнер и , который тем не менее пытается это
сделать, тоже оказывается жертвой своего замысла. Ход
его мысли таков: «в одно роковое мгновение» некий
древний грек был охвачен досадным недоверием к орга­
нам чувств человека. И с тех пор человечество мучилось
с философским идеализмом, пока Гете вновь не восста­
новил монистическое мировоззрение. Свои аргументы
Штайнер черпает главным образом из естественнонауч­
ных трудов Гете, приходя к выводу, что Гете никогда не
достигал непосредственного созерцания освободительно­
го акта, что он хотя и осуществлял высший род позна­
ния, но не наблюдал его в себе. Что Штайнер имеет
здесь в виду, сказать трудно. Единственным явственным
намеком на это является гимн Максу Штирнеру 15. Под
конец читателя отпускают на все четыре стороны с за­
верениями, что, если бы Гете возвел умственное здание
философии, он потерпел бы такой же провал, как Ге­
гель. Поскольку Штайнер подготавливал часть естест­
веннонаучных трудов Гете для большого Веймарского
издания его произведений, его книгу открываешь с неко­
торыми ожиданиями. Но затем захлопываешь ее совер­
шенно разочарованным.
Различное отношение Гете и Шиллера к философии
было обусловлено не только их врожденными природны­
ми задатками, но в не меньшей степени их социальным
положением. Как «сын франкфуртского патриция и вей196


ЭСТЕТИЧЕСКИЕ

РАЗВЕДКИ

марский министр», Гете принадлежал к господствующим
классам, и его бунт против убожества немецких поряд­
ков был в первую очередь бунтом гениального художни­
ка против невыносимо затхлой и плачевно скованной
филистерской жизни; социальных порядков он не потря­
сал и тогда, когда бунтовал. Иное дело Шиллер. С дет­
ских лет на него сыпались удары судьбы, в Карлшуле 16
он вынужден был вести недостойную рабскую жизнь. Ко­
гда юный Гете в Страсбурге прочел знаменитый мани­
фест французского материализма, гольбаховскую 17 «Си­
стему природы», где уже веял резкий ветер великой
французской революции, она показалась ему такой «се­
рой, химеричной, призрачной», что он отпрянул от нее
как от какого-то привидения. Она явилась ему как «нас­
тоящая квинтэссенция старчества, невкусная и даже
безвкусная». Ему стало пусто и голо в этом «скучном
атеистическом полумраке», где пропадали земля со все­
ми ее тварями, небо со всеми его звездами. Так воспри­
нимал «Систему природы» художник-творец, но так вос­
принимал ее и сын франкфуртского патриция, который
как раз тогда порвал с любимой девушкой по мотивам
социально-классовой, иерархической морали. И насколь­
ко же иначе вел себя Шиллер, вступив в тот же возраст:
он боролся против господствующего общественного по­
рядка острым оружием материализма!
В жизни обоих поэтов после их великих юношеских
произведений наступает время, когда оставленная под
паром пашня как бы набирает новые силы, чтобы дать
великолепный урожай. Гете переживал это время с се­
редины 70-х по середину 80-х годов, ведя рассеянную
жизнь придворного, Шиллер — с середины 80-х по середи­
ну 90-х, ведя жесточайшую борьбу за хлеб насущный. Как
поэты они обрели себя: Гете — во время путешествия в
Италию, Шиллер — в философии Канта !8. Но если Гете,
как верно отмечает Маркс 19 , бежал от противного ему в
немецком обществе во время путешествия в Италию, то
Шиллер отнюдь не спасался бегством, обращаясь к кантовскому идеалу. Со всей страстью его приняв, он занял
в отношении немецкого общества намного более актив­
ную позицию, чем Гете.
В известном смысле Шиллер был кантианцем еще до
того, как он познакомился с кантовской философией.
В то время как революционная злость измученного поэта
!97


ФРАНЦ

МЕРИНГ

против удушливых условий жизни разразилась в его
юношеских драмах, его спекулятивная жилка одновре­
менно проявилась в некоторых стихотворениях, которые
своими еще очень зыбкими, но все же различимыми очер­
таниями намечали внутреннюю логику идейного мира
Канта. В «Свободе мысли и страсти» чувственный мир
восстает против жестокой суровости нравственного за­
кона; в «Отречении» побеждает моральный мир, правда.
так побеждает, что отказ от воздаяния на небесах за
добродетель выглядит почти как насмешка над всеми те­
ми, кто, обманувшись надеждой на такое воздаяние, отка­
зался от чувственных наслаждений. В «Художниках»
«достоинство человечества» концентрируется в искусстве.
Эти бродившие в нем идеи Шиллер обнаружил у Канта
приведенными в великую систему сообразно их внутрен­
ней логике. Творец «Разбойников», безнадежно боров­
шийся с немецким убожеством, счел приемлемой для се­
бя кантовскую философию. Хотя как философ Шиллер
не достигал уровня Канта, он был слишком «деятельной
натурой», чтобы не переосмыслить по-своему кантовское
учение. Из кантовского мира природы он сделал естест­
венное государство, под которым он понимал феодальноабсолютистское государство своего времени. Из кантозского мира свободной воли человека — «здание истинной
политической свободы». Подобно Канту, который мир
искусства сделал связующим звеном между миром при­
роды и миром свободы, Шиллер стремился из естествен­
ного государства перейти по мосту эстетической культуры
в буржуазное разумное государство.
В эстетических трактатах, где Шиллер впервые про­
водит размежевание с Кантом, сделаны радикальные вы­
воды из буржуазного рационального права. Так, в статье
«О наивной и сентиментальной поэзии» говорится: «Та­
кое распространение права собственности, при котором
часть людей может погибнуть, не имеет никакого осно­
вания в самой природе». В статье «О возвышенном»:
«Поэтому нет ничего более недостойного человека, чем
терпеть насилие, ибо насилие отрицает человека. Тот,
кто нас насилует, не признает в нас человеческой приро­
ды, а тот, кто трусливо переносит насилие, сам отказы­
вается от нее»*. И в статье «Мысли об употреблении по* Шиллер Ф. Собр. соч. в 7-ми т., т. 6. М., 1957, с. 488.

198


ЭСТЕТИЧЕСКИЕ

РАЗВЕДКИ

шлого и низкого в искусстве»: «Рабство низко, но раб­
ские убеждения при наличии свободы отвратительны; на­
оборот, рабское занятие, не связанное с такими же по­
мышлениями, не имеет в себе ничего позорного; мало
того, низкое положение, сопровождаемое высотой по­
мышлений, может произвести возвышенное впечатле­
ние»*. Эти положения как будто специально предназна­
чены для классовой борьбы современности.
Это вовсе не значит, что Шиллер таким образом вновь
смешал эстетическое с моральным и политическим. Пос­
ле того как Ницше отпустил в адрес Шиллера нелепую
и бесстыдную остроту насчет «трубача морали из Зекингена»20, каждый неоперившийся немецкий гений счи­
тает своим почетным долгом вступать в храм бессмер­
тия с хамской выходкой в отношении Шиллера. Однако
кто еще следует старозаветному обычаю прочесть писа­
теля, перед тем как его громить, тому хорошо известно,
что Шиллер так же строго, как Кант, обособлял эстети­
ческое от морального и политического. Из множества до­
казательств мы возьмем лишь одно, статью «О патети­
ческом», где Шиллер называет проявлением «варварско­
го вкуса» предлагать поэзии «национальные сюжеты».
Он отмечает здесь: «Горе греческому художественному
вкусу, если лишь эти исторические события в творениях
его поэтов доставили ему победу» **. Он также говорит
здесь: «Когда в эстетических вещах требуют моральной
целесообразности и стремятся ради расширения царства
разума вытеснить воображение из его законных владе­
ний, то происходит явное смешение границ»***. Впро­
чем, однажды Шиллер написал статью «О нравственной
пользе эстетических нравов», но и в ней он четко разде­
ляет эстетику и этику, чтобы провести общую мысль о
том, что эстетическая культура косвенно оказывает
благотворное влияние на нравственность человечества.
Это истина столь расхожая, что Шиллер, напечатав свою
маленькую работу в «Орах» для заполнения места, не
включил ее в сборник своих прозаических произведений.
Тезис Канта, что предметом эстетического созерцания
является не содержание, а форма, v Шиллера приобре­
тает чеканную форму: «Итак, настоящая тайна искусст* Шиллер Ф Собр. соч. в 7-ми т., т. 6, с. 510—511.
** Там же, с. 220.
*** Там же, с. 222.

199


ФРАНЦ МЕРИНГ

ва мастера заключается в том, чтобы формою уничтожить
содержание»*. Вообще, если эстетические трактаты Шил­
лера не всегда достигают философской глубины Канта,
то чисто эстетические суждения у него именно потому,
что он был поэтом, сформулированы часто богаче и от­
четливей. Если кантовский идеал красоты все еще силь­
но напоминал греческие контуры Винкельмана и если
даже Лессинг еще готов был «в случае необходимости»
примириться с тем, что начальство изгоняет все пошлое
и низкое из искусства, то Шиллер обеспечивает пошлому
и низкому его законное место в искусстве. Конечно, он
полагает, что страшное и низкое, эти пограничные посты
вкуса, должны применяться осмотрительно и оправды­
ваться значительной художественной целью. Но не сле­
дует из-за этого взирать на бедного Шиллера слишком
презрительно. Достославное открытие, что грязь заслу­
живает художественного изображения просто потому,
что это грязь, могло быть сделано только в наш просве­
щенный век.
Делая в эстетических трактатах свои выводы также
из положений буржуазного рационального права, Шил­
лер шел не назад, а вперед в сравнении с Кантом. Воз­
можность эстетических суждений он усматривал уже не
в «сверхчувственном субстрате», а практически в исторической обусловленности человека. Шиллер, несомнен­
но, тоже разделял общий предрассудок буржуазного
просвещения, считавшего, что оно является человеческим
просвещением вообще, а не только применительно к оп­
ределенному периоду. Однако как поэт с пылким и стра­
стным темпераментом, он инстинктивно отвергал в эсте­
тической теории Канта все, что было бесплотной абст­
ракцией.
Самым значительным из эстетических трактатов
Шиллера являются «Письма об эстетическом воспитании
человека». Когда началась их публикация, он в письме
Гете отмечал: «Я еще никогда не писал о злосчастной
политике, и если я говорю о ней в этих письмах, то лишь
затем, чтобы во веки вечные больше об этом не разгова­
ривать». Действительно, «злосчастная политика» была
для Шиллера лишь трамплином для взлета к эстетиче­
скому идеалу. Однако вследствие этого и сам этот иде* Шиллер Ф. Собр. соч. в 7-ми т., т. 6, с. 326.

200


ЭСТЕТИЧЕСКИЕ РАЗВЕДКИ

ал был исторически ограниченным. Историческая тайна
нашей классической литературы раскрыта в «Письмах»
с такой ясностью, что и теперь все еще остается неясным,
каким образом буржуазная историография некогда уму­
дрилась снова проворонить это решение загадки.
Шиллер начинает с постановки вопроса о том, с ка­
кой стати он занимается эстетическими исследованиями,
когда «гораздо больший интерес» представляет «самое
совершенное из произведений искусства» — здание «ис­
тинной политической свободы», когда на политической
арене решается «великая судьба человечества», идет
«великий спор о правах», который касается всякого, кто
носит имя человека*. Его ответ сводится к тому, что про­
гнившая система естественного государства хотя и шата­
ется, но невосприимчивый род людской не способен вос­
пользоваться удобным моментом. Это говорит разоча­
рованный автор «Разбойников». Когда Шиллер изобра­
жает безысходность буржуазной классовой борьбы, то в
его речах достаточно и даже чересчур слышен немецкий
обыватель, напуганный ужасами французской револю­
ции. Шиллер разоблачает «грубые и беззаконные инстин­
кты» в «низших и более многочисленных классах», пра­
вда, добавляя при этом, что «цивилизованные классы»
представляют еще более отвратительное зрелище рас­
слабления и порчи характера, которые возмутительны
тем более, что источником их является сама культура.
Согласно Шиллеру, у всех народов, охваченных куль­
турой, безусловно, можно встретить сходные явления.
Однако при более внимательном рассмотрении сохраня­
ется контраст между теперешней формой человечности и
прежней, в особенности греческой. Провидческому взору
поэта открывается различие между античным и буржу­
азным обществом. В Германии, которая вообще еще не
знала о крупной промышленности и почти ничего о ману­
фактуре, Шиллер пишет: «Вечно прикованный к отдель­
ному малому обломку целого, человек сам становится
обломком; слыша вечно однообразный шум колеса, ко­
торое он приводит в движение, человек не способен раз­
вить гармонию своего существа, и вместо того чтобы вы­
разить человечность своей природы, он становится лишь
отпечатком своего занятия, своей науки» **.
* Шиллер Ф. Собр. соч. в 7-чи т., т. 6, с. 253—254.
** Там же, с. 265—266.

201


ФРАНЦ МЕРИНГ

Шиллер отнюдь не разражается по поводу этого ре­
акционными жалобами. Напротив, он говорит: «Не было
другого средства к развитию разнообразных способно­
стей человека, кроме их противопоставления. Этот анта­
гонизм сил представляет собой великое орудие культу­
ры, но только лишь орудие, ибо, пока антагонизм суще­
ствует, человек находится лишь на пути к культуре».
Сколько бы ни выигрывал мир как целое от этого раз­
дельного развития человеческих сил, все же нельзя от­
рицать того, что индивиды, затронутые им, страдают под
гн-гтом этой мировой цели. «Гимнастические упражне­
ния создают, правда, атлетическое тело, но красота со­
здается лишь свободной и равномерной игрою членов.
Точно так же напряжение отдельных духовных сил мо­
жет создавать выдающихся людей, но только их равно­
мерное сочетание создает людей счастливых и совершен­
ных. И в каком отношении находились бы мы к прошлым
и будущим мировым эпохам, если бы развитие челове­
ческой природы требовало подобной жертвы? Мы были
бы рабами человечества, мы в течение нескольких тыся­
челетий несли бы ради него труд рабов, и на нашей иско­
верканной природе запечатлелись бы постыдные следы
этого рабства, дабы позднейшие поколения могли в бла­
женной праздности заботиться о своем нравственном
здоровье и могла свободно развиваться человеческая
природа!»*
Шиллер и здесь делает решительные выводы из бур­
жуазного рационального права, и не его вина в том, что
это право на полпути потерялось в буржуазной прибыли
и знать ничего не хочет о «государствах будущего», где
сможет «свободно развиваться человеческая природа».
Но если этой цели, по Шиллеру, невозможно достичь
борьбой между «низшими» и «цивилизованными» клас­
сами, то никак не достигает ее и естественное государ­
ство, феодально-абсолютистское государство, чью вар­
варскую грубость и неизлечимое загнивание Шиллер
красноречиво описал в «Письмах». Кажется, что Шиллер
сквозь завесу грядущего века провидел приговоры прус­
ских дисциплинарных судов по делу Лейста и Велана, с
одной стороны, и по делу Кирхмана и хМ.еллера — с дру­
гой, когда заклеймил разящей эпиграммой естественное
* Шиллер Ф. Собр. соч. в 7-ми т., т. 6, с. 270.

202


ЭСТЕТИЧЕСКИЕ

РАЗВЕДКИ

государство: оно охотнее — и кто может в этом упрек­
нуть его? — согласится разделять своего служителя с
Венерой-Киферией, богиней сладострастия, чем с Вене­
рой-Уранией, возвышенной богиней небес. Таким обра­
зом, Шиллер приходит к выводу, что надо держать курс
на эстетическую проблему, чтобы решить политическую
проблему, что путь к свободе проходит через красоту.
Сколь бы ясно «Письма об эстетическом воспитании»
ни показывали, почему освободительная борьба буржу­
азии в Германии XVII века должна была развертываться
в сфере искусства, они, понятно, теряют под собой почву,
когда пытаются найти путь от эстетической красоты к
политической свободе. Уже в десятом письме Шиллер
признает, что «опыт не есть то судилище, перед которым
может быть решен такой вопрос, как наш»*, и что чем
больше он погружается в свои глубокомысленные иссле­
дования, тем больше средство превращается для него в
цель. Он, надо сказать, еще пытается подтвердить свою
основную идею таким тезисом: «Человек в его физиче­
ском состоянии подчиняется лишь своей природе, в эсте­
тическом состоянии он освобождается от этой силы и ов­
ладевает ею в нравственном состоянии» (курсив Ф. Меринга.— Примеч. пер.)**. Однако «Письма» все-таки
приходят в итоге к «эстетическому государству» как ко­
нечной цели: «Вкус окутывает своей смягчающей дымкой
физические потребности, которые в своем обнаженном
виде оскорбляют достоинство свободной души, и в ми­
лом призраке свободы скрывает от нас позорное родство
с материей. Им окрыленное, даже раболепное продаж­
ное искусство подымает голову из праха, и оковы раб­
ства, к которым прикоснулся жезл вкуса, одинаково
спадают как с живого, так и с неодушевленного... Итак,
здесь, в царстве эстетической видимости, осуществляет­
ся идеал равенства, которое мыслитель столь охотно же­
лал бы видеть реализованным и по существу; и если прав­
да, что хороший тон созревает ранее всего и совершеннее
всего у трона, то и здесь пришлось бы признать благоде­
тельную судьбу, которая, как кажется, только для того
ограничивает часто человека в действительности, чтобы
погнать его в мир идей» ***. Впрочем, так Шиллер возвра* Шиллер Ф. Собр. соч. в 7-ми т., т. 6, с. 282.
** Там же, с. 332.
*** Там же, с. 357.

203


ФРАНЦ

МЕРИНГ

щается к кантовскому идеалу. Если угодно, это бегство,
но и теперь еще Шиллер смело защищается от «ограни­
чивающей человека действительности» и спасает кантовскую спекуляцию в той области, к которой она, по сути
своей, и относится,— в царстве поэзии. К «Письмам об
эстетическом воспитании человека» непосредственно
примыкают его философские стихотворения, в которых
он превозносит эстетическое искупление как единствен­
ное спасение от вечного конфликта между «чувственным
счастьем и душевным покоем».
Эти стихотворения рассматривает Ланге 21 в работе,
которую О.-А. Элисен, его заслуженный биограф, опуб­
ликовал в собрании учебных текстов. Предназначенная
для учебных целей, маленькая работа, собственно, не
содержит ничего нового, по крайней мере для того, кто
знаком с «Историей материализма» Ланге. Несмотря на
это, ее издание заслуживает признательности как пото­
му, что она представляет собой отличный комментарий к
имеющим большое значение, но нелегким для понимания
стихотворениям, так и потому, что она проливает хотя и
не новый, но более яркий свет на точку зрения самого
Ланге. Из этой брошюрки с гораздо большей очевидно­
стью и четкостью, чем из его капитального труда, где
Ланге несколько утомительно и непродуктивно возится
с «вещью в себе», выясняется, что самый выдающийся
из всех буржуазных неокантианцев понимал под «воз­
вратом к Канту». Ланге говорит здесь со всей желатель­
ной недвусмысленностью: «Критика и спекуляция свя­
заны у Канта теснейшим образом. Он только с виду
критик, на самом же деле он обосновывает спекулятив­
ную философию, которая не только поэтически творит
неизменные и просто необходимые для нас идеи, но и пре­
тендует на то, чтобы упорядочить в соответствии с эти­
ми идеями все совокупное знание». В этом Ланге видит
не науку, а поэзию. Сына евангелического пастора Лан­
ге, в сущности, возвращает к Канту, и более того, к по­
эту-философу Шиллеру эстетическая душевная потреб­
ность, не удовлетворенная плоским и грубым материа­
лизмом 50-х годов.
Ланге стоял в практическом плане слишком близко к
решающим классовым битвам своего века, чтобы испо­
ведовать идеализм Канта в какой-либо научной форме.
Поскольку этот идеализм был порожден невозможно204


ЭСТЕТИЧЕСКИЕ

РАЗВЕДКИ

стью политической борьбы, постольку он должен был
стать непомерным «убожеством», как верно и точно ска­
зал Маркс 22 , в тот момент, когда политическая борьба
стала возможной. И если бы Ланге знал исторический
материализм, у него не осталось бы того «высшего и по­
следнего сомнения», которое он развеивал с помощью
кантовского идеала, понятого поэтически, в эстетически
мастерской форме, приданной ему Шиллером.
III [КЛАССИЧЕСКАЯ И НАТУРАЛИСТИЧЕСКАЯ
ЭСТЕТИКА]

По прошествии боле чем ста лет после появления эс­
тетических исследований Канта и Шиллера Эдгар Штайгер 23 в своей книге «Развитие новой драмы» обнародо­
вал современную эстетику, опирающуюся на современ­
ный натурализм вообще, на драмы Ибсена 24 , Гауптмана 25 и Метерлинка 26 в особенности.
Когда начинаешь читать книгу Штайгера, то понача­
лу может сложиться впечатление, что он намерен взять
в качестве отправного пункта немецкую классическую
эстетику. Уже в вводной части книги Штайгер заявляет,
что он хотел бы помочь «презираемой философами Зотушке, которую две ее высокомерные сестры •— познание
и воля — выгнали из гостиной чистой мысли и из жилой
комнаты практической жизни на кухню играть со слу­
жанками и детьми,— помочь ей, урожденной принцессе,
вновь обрести подобающий ей престол и в роскошном
свадебном одеянии предстать перед сестрами невестой
жизни, к которой они понапрасну столь горячо и страст­
но стремились». Конечно, можно было бы спорить о том,
не является ли эта концепция гораздо более односто­
ронней и намного менее обоснованной историческими
данными, чем концепция Канта и Шиллера, но она всетаки живо напоминает последнюю. Может показаться,
что Штайгер намерен вернуться к Канту и Шиллеру
вопреки высокомерным философам, подобным Фихте,
который вновь хотел сделать искусство средством чувст­
венного воплощения нравственного и истинного, или Ге­
гелю, который видел в нем символ «абсолютной идеи».
Однако Штайгер счел бы смертельным оскорблением
для себя предположение, что он смотрит сквозь «запы­
ленные очки слабых подражателей ушедшего в прошлое
205


ФРАНЦ

МЕРИНГ

периода искусства» или даже как-то связан с «неуклю­
жим морализаторством» и «моральным знахарством»
Шиллера. Непередаваемо то непомерное превосходство,
с каким Штайгер сражает этого «морального проповед­
ника, которого столь переоценили как художника». Осо­
бенно провинился перед ним шиллеровский «Валленштейн». «Во время Тридцатилетней войны, когда все не­
мецкие князья соревновались между собой в отпадении
от императора, даже Валленштейна27 мучили угрызения
верноподданической совести». В другом месте Штайгер,
однако, снисходит до признания того, что шиллеровский
Валленштейн, «чьи угрызения совести и верность импе­
ратору кажутся нам странными», влечет к себе своим
незримым двойником. «И кто же возьмется отрицать,
что в поэтическом образе великого полководца Тридца­
тилетней войны проглядывает некто более великий—•
тот, кто в эпоху Шиллера принадлежал не прошлому, а
живой современности: Наполеон?» В самом деле, кто
возьмется это отрицать?
Ну, для начала — любой из тех, кто хотя бы раз за­
глянул в биографию Шиллера. К драматической разра­
ботке сюжета о Валленштейне Шиллер приступил в
1790 году, то есть тогда, когда никто еще не ведал о На­
полеоне, и завершил трилогию о Валленштейне зимой
1798/99 года, когда Наполеон был одним из удачливых
генералов Французской республики и, помимо всего про­
чего, пропадал в безвестности в египетском походе. Кто
хотя бы раз, движимый стремлением к историческому
знанию, перелистал историю Тридцатилетней войны, то­
му, во-первых, известно, что с «соревнованием» немец­
ких князей в отделении от империи дело все-таки об­
стояло особым образом: даже разложившиеся курфюр­
сты Бранденбургский и Саксонский должны были пре­
одолевать некоторые угрызения совести, прежде чем
они вступили в предательский сговор с врагом империи
Густавом Адольфом28. Тому, во-вторых, известно, что
Валленштейн вообще был не имперским князем, а бо­
гемским дворянином и преданным военачальником им­
ператора, что его план — в интересах нации восстано­
вить в Германии императорскую власть, пусть даже
против воли императора, вызвал в нем трагическое
столкновение моральных обязательств. Наверное, для
Валленштейна неудачей было то, что он не был знаком
206


ЭСТЕТИЧЕСКИЕ

РАЗВЕДКИ

с «немилосердным провидцем грядущих тысячелетий»,
каковым, по утверждению Штайгера, является Ниц­
ше, и в качестве «сверхчеловека» не стоял «по ту сто­
рону добра и зла». Однако несомненно то, что он стра­
дал в силу этой неудачи, и Шиллер должен был брать
его таким, каким он был. Менее всего его можно пори­
цать за это с точки зрения эстетики, для которой глав­
ное в искусстве — истина и жизненность. Правда, Шил­
лер охарактеризовал своего героя не тем, как он каш­
лял или плевался, а как историческую фигуру, стоящую
в исторической взаимосвязи. С гениальной прозорли­
востью творческого поэта он открыл в Валленштейне
немало такого, что через много лет после смерти Шил­
лера было подтверждено извлеченными из архивной
пыли материалами. Но после тех опытов с дотошным
подражанием кашлю и плевкам, которые проделал Гергарт Гауптман в «Флориане Гейере», ревностному почи­
тателю Гауптмана вовсе не стоило бы так высокомер­
но обрушиваться на Шиллера.
Далекий от мысли строить дальше на основе, зало­
женной Кантом и Шиллером, Штайгер «с оружием со­
временной теории познания» покушается на «основные
проблемы эстетики». Об этой теории познания он в сво­
ей книге рассуждает несколько туманно, заявляя: «Ари­
стотель видит в человеческом теле не что иное, как осу­
ществление души, материалисты, наоборот, выдают все
духовное за функцию материи; а современная теория
познания, которая отбрасывает обе точки зрения как
идущие вразрез с фактами внешнего и внутреннего вос­
приятия, угадывает в сознании и материи два различ­
ных проявления одного и того же х». «Современная
теория познания», стало быть, есть «угадывание» неиз­
вестного х! Более отчетливо Штайгер высказывается в
ходе полемики с критиками своей книги: судя по его
словам, под «современной теорией познания» он пони­
мает психофизику Вундтовского2Э толка. К сожалению,
это не продвигает нас дальше. Ведь Вундт в конце кон­
цов тоже объявляет «все духовное функцией материи»,
когда он разъемлет то, что мы называем умом и волей,
трактуя их как простое превращение чувственных впе­
чатлений в движения. Он добирается до их элементар­
ных физиологических проявлений, то есть «выколдовывает ощущения из вещества», что для Штайгера явля207


ФРАНЦ

МЕРИНГ

ется крайне предосудительным возвратом к Бюхнеровой
«Материи и силе».
Перефразируя слова, однажды брошенные Марксом
по поводу философии Гегеля, можно сказать, что нельзя
покончить с эстетикой Канта и Шиллера тем, что повер­
нуться к ней спиной и, отвернув голову, бормотать по
ее адресу несколько сердитых и банальных фраз. В той
мере, в какой Штайгер стремится доказать, что эстети­
ка является учением не о рассудочных понятиях, а об
ощущениях, чувствах и настроениях, он лишь повторяет
то, что Кант за сто лет до него сказал намного более
убедительно и ясно. Трудность возникает тогда, когда
мы задаемся вопросом: а каким образом, несмотря на
это, возможны эстетические суждения? Каким образом
могут существовать объективные основания и критерии
эстетического вкуса, если этот вкус лишь субъективен,
если у каждого свой собственный вкус? Этот вопрос сос­
тавляет основной вопрос всей эстетики, и невозможно
создать научную эстетику, не ответив на него. Коль ско­
ро Кант выдвинул ложный ответ на этот вопрос, надо
пойти дальше Канта и дать верный ответ. Но когда при­
кидываются, что этот решающий вопрос никогда еще не
ставился, то оказываются позади Канта.
Довольствуйся Штайгер пением панегириков Ибсе­
ну, Гауптману и Метерлинку, и я был бы избавлен от
неприятной задачи вести с ним полемику. В этом случае
достаточно было бы сказать: ну хорошо, таков вкус
Штайгера, и не стоит о нем спорить, поскольку у каж­
дого свой вкус. Только вот Штайгер не желает этим
довольствоваться — он хочет дать очерк научной эсте­
тики, он хочет изобразить не только существо, но и ста­
новление современной драмы, то есть решить историче­
скую задачу, которая, к нашему прискорбию, не решает­
ся догадками, чувствами и настроениями. Но Штайгер
слишком смышленый человек, чтобы совсем этого не
понимать. Он «догадывается» до ужаса о многом. Так,
на двенадцати страницах у него наличествуют целые че­
тыре великие эпохи: эпоха пластики в античной Греции,
эпоха ренессансной живописи, эпоха музыки в Герма­
нии XVII, XVIII и XIX веков и, наконец, переживаемая
человечеством эпоха поэзии и драмы, у врат которой
стоят величественные фигуры Ибсена, Гауптмана и Метерлинка. История вообще является слабой стороной
208


ЭСТЕТИЧЕСКИЕ

РАЗВЕДКИ

Штайгера — это показывают уже его рассуждения о
Валленштейне. То, что он говорит об историческом мате­
риализме, вырублено из самых густых дебрей буржуаз­
ных предрассудков. Однако он слишком обстоятельно
занимался искусством, чтобы не наткнуться на истори­
ческую обусловленность всякой эстетики. Там, где он
сознает эту обусловленность, ему удаются некоторые ин­
тересные и тонкие размышления, что и следует полно­
стью признать. Впрочем, отсюда вновь проистекает не­
которая путаница, так как там, где исторический подход
наталкивается на эпохальное значение натурализма, он
неизбежно должен капитулировать, даже если при этом
возникает угроза самых странных противоречий. И всетаки Штайгер в своей уже упоминавшейся полемике
признает, что эстетическое чувство исторически развива­
ется и постоянно трансформируется. Он лишь добавля­
ет при этом, что все те тысячи исторических вопросов,
которые нужно решить, чтобы истолковать художест­
венное произведение, всякий эстетик станет рассматри­
вать как историко-культурные подготовительные рабо­
ты, которые ни в малейшей степени не могут объяснить
чисто эстетическое воздействие художественного произ­
ведения. Ибо это действие в каждом отдельном случае
является фактом внутренней жизни.
Само по себе это вполне правильно, а со времен Кан­
та это общеизвестная вещь. Вот только Штайгер, впа­
дая в ошибку столь жестко раскритикованных им Бюхнера и Молешотта30, стремится вырвать эстетическое
воздействие как факт внутренней жизни из взаимосвязи
истории, механически перемешивая естествознание с об­
ществоведением. Вопрос о том, каким образом люди мо­
гут ощущать, относится к естествознанию, к физиологии
органов чувств, вопрос о том, каким образом люди ощу­
щали и ощущают, относится к общественным наукам, к
эстетике. Когда австралийский негр и цивилизованный
европеец одновременно слушают симфонию Бетховена
или созерцают Мадонну Рафаэля, то психический про­
цесс ощущения, как бы дело ни обстояло с ним с точки
зрения естествознания, протекает в обоих одинаково,
ибо, как природные существа, они одинаковы. Однако
сами их ощущения будут весьма различными, ибо, как
общественные существа, как исторические люди, они
очень несходны. Необязательно брать такие разительные
209


ФРАНЦ

МЕРИНГ

противоречия: в одном и том же культурном круге ни­
когда не найдется даже двух людей, чьи эстетические
ощущения согласовывались бы с регулярностью двух ча­
совых механизмов. В качестве общественного существа
каждый отдельный человек — это продукт исторических
условий жизни, которые неограниченно перекрещивают­
ся, переплетаются и определяют неисчислимо много­
образными способами его ощущения. Отсюда и происте­
кает, что у каждого свои собственные вкусы.
Разумеется, и эти собственные вкусы могут иметь
свое значение, но значение всегда лишь историческое и
лишь для ощущающего субъекта. Из различия эстети­
ческих вкусов Маркса и Лассаля можно сделать выводы
относительно исторического своеобразия их духовного
облика, что я и попытался недавно осуществить в дру­
гом месте, но не относительно различия эстетической
ценности поэтов, которым принадлежали симпатии того
и другого. Барон фон Штейн31, один из значительнейших
современников Гете, после чтения «Фауста» не ощутил
ничего, кроме сильнейшего неудовольствия по поводу
«непристойностей» в сцене Вальпургиевой ночи. Это
было очень показательно для эстетического образования
Штейна, но никоим образом не для эстетической цен­
ности «Фауста». Шопенгауэр как-то сказал, что он не
большой охотник до «Божественной комедии» Данте, но
при этом он ввел это субъективное суждение, понятно,
вполне субъективным образом: «Я честно признаю, что
мне кажется преувеличенной громкая слава divina cornmedia». И если при последующем чтении все же уточ­
нить, что не нравится Шопенгауэру в «Божественной
комедии», то выясняется, что эти сомнения очень харак­
терны для Шопенгауэра, но не имеют никакого отно­
шения к Данте. Само собой понятно, что степень истори­
ческого значения, которое могут возыметь субъективные
вкусы, полностью зависит от исторического значения лю­
дей, которым эти вкусы присущи. Насколько велик наш
интерес к историческим личностям — Марксу, Лассалю,
Штейну, Шопенгауэру,— настолько широким будет так­
же и наш интерес к их эстетическим вкусам. Напротив,
историческое значение субъективных вкусов личности,
для истории безразличной, падает до нуля.
Когда профессор Эрих Шмидт32 несколько лет тому
назад в публичном споре об эстетической ценности сти210


ЭСТЕТИЧЕСКИЕ

РАЗВЕДКИ

хотворений Гамерлинга33 заявил весьма помпезно: «Я
просто их не выношу», то это суждение не имело в рав­
ной мере ни объективной, ни субъективной ценности, по
крайней мере в области эстетики. Ибо в области морали
оно вполне может служить образчиком профессорского
тщеславия.
Попытка сделать объективным критерием вкуса эсте­
тическое воздействие как факт внутренней жизни, таким
образом, все еще не выводит за рамки субъективного
вкуса. Однако с провалом этой попытки рушится и пред­
положение Канта, в соответствии с которым объектив­
ные критерии вкуса коренятся в нашем «сверхчувствен­
ном субстрате», в «неопределенной идее сверхчувствен­
ного в нас». Сверхчувственная идея не может иметь
исторического развития, и все же каждое эстетическое
суждение исторически обусловлено. На это противоречие
наткнулся уже Шопенгауэр, который опирался на эсте­
тику Канта и обладал острым логическим умом, когда
этот ум не притупляли его собственные выверты. Он от­
мечает: «Чтобы доставить наслаждение, истинно худо­
жественное произведение, собственно, не должно нуж­
даться в преамбуле в виде истории искусств». Собствен­
но, не должно, и именно в том случае, если прав Кант
с его предположением об объективном критерии вкуса.
А не собственно должно, ибо, как говорит Шопенгауэр,
«дух времени всегда похож на резкий восточный ветер,
который продувает насквозь все на свете. Поэтому его
следы видны во всяком действии, мышлении, сочинении,
з музыке и живописи, расцвете того или другого вида
искусства: на всем и каждом он оставляет свой отпеча­
ток». Впрочем, дальше Шопенгауэр не идет, так как ход
его мысли обрывается известной его выдумкой о том, что
не существует исторического развития, а во всей исто­
рии, как в калейдоскопе, при каждом повороте всегда
повторяется одно и то же, только в другой конфигура­
ции. Штайгер впадает в противоречие обратного по­
рядка, признавая историческое развитие эстетического
чувства, но стремясь сделать независимым от этого раз­
вития наслаждение произведением искусства.
Все эти и подобные им противоречия находят свое
разрешение в том простом выводе, что объективных ос­
нований и критериев вкуса либо вообще не существует,
либо они могут существовать лишь в области истории.
211


ФРАНЦ

МЕРИНГ

Проблема научной эстетики состоит тогда в вопросе, мо­
жет ли быть создана научная история эстетического чув­
ства, его развития и изменения в человеческом обществе
и не подпадает ли необозримая и бесконечная разного­
лосица субъективного вкуса под объективные основания
и критерии этого чувства? Тот, кто стоит на почве исто­
рического материализма, ответит на вопрос утвердитель­
но, и единственным ключом к решению загадки для него
будет историко-материалистический метод.
Возражения Штайгера против исторического мате­
риализма сводятся, как уже было сказано, к расхожим
фразам буржуазного предубеждения, о которых здесь не
стоит говорить, чтобы не наводить на читателя скуку. Но
даже если совершенно отвлечься от Штайгера, то сле­
дует признать, что «эстетическое знахарство» и «неук­
люжее эстетство» получили столь широкое распростра­
нение, что желательно было бы прояснить по крайней
мере некоторые воззрения историко-материалистической
эстетики.
IV
Фихте34 и Нибур 35 однажды спорили о том, смог бы
самый одаренный поэт создать совершенное произведе­
ние искусства в дни, когда в Греции правил Александр.
Философ Фихте ответил на вопрос утвердительно, в то
время как историк Нибур — отрицательно. В своей обоб­
щенной форме этот вопрос сводится к тому, зависит ли
искусство определенного времени от всех прочих усло­
вий жизни или нет. Однако сегодня едва ли возможна по­
становка этого вопроса в столь общей форме: уже боль­
ше нет сомнений в том, что историческое развитие ис­
кусства и художественного вкуса находится в теснейшей
и неразрывной взаимосвязи с историческим развитием
всех других человеческих способностей.
Но в той же мере, в какой перестало быть сомнитель­
ным, зависит ли искусство от условий жизни, остается
спорным, какова эта зависимость. Правда, уже Винкельман попытался вывести расцвет древнегреческого искус­
ства из естественных, а именно климатических условий,
характерных для Греции. Аналогично Гердер утверждал,
что климат, образ жизни, деловитость греков сделали
для них необходимыми некоторые искусства. Как-никак
212


ЭСТЕТИЧЕСКИЕ

РАЗВЕДКИ

в отношении самого искусства подобный способ объясне­
ния гораздо ближе подводит к существу дела, чем в от­
ношении религии или философии: ведь не требуется под­
робных доказательств того, насколько тесно всякое изоб­
разительное искусство сращено с развитием техники, не­
посредственно определяющим производство и воспроиз­
водство человеческой жизни. Однако идеологическое по­
нимание истории все еще придерживается того взгляда,
что, как однажды сказал Штайгер, духовные влияния
прошлых культур являются более могущественными,
чем все материальные интересы. Если отвлечься от не­
корректной формы выражения, то можно считать, что
данное положение является верным в прямо противопо­
ложной формулировке: без ущерба для духовных влия­
ний прошлых культур, которые никоим образом не отри­
цаются историческим материализмом, способ производ­
ства материальной жизни обусловливает жизненный
процесс искусства.
Если существует период в развитии искусства, кото­
рый на внешний взгляд с поистине ошеломляющей точ­
ностью соответствует утверждению Штайгера, так это
наша классическая литература. Она, как мы видим это
из эстетических трактатов Шиллера, отвернулась от эко­
номических и политических классовых битв своего вре­
мени, с тем чтобы спастись в царстве прекрасной види­
мости. И было бы большим заблуждением предполагать,
как это иногда и делалось, что она питалась энергией
образованного бюргерства. Это бюргерство в массе сво­
ей относилось к нашим классикам с злобным недобро­
желательством или в лучшем случае с тупой безучаст­
ностью. Шиллеровские «Оры», в которых сотрудничали
Гете, Гердер, Фихте, оба Гумбольдта36, прекратили свое
существование из-за недостатка читателей уже на тре­
тьем году, тогда как самый читаемый в ту пору журнал
для «образованных» филистеров счел себя вправе вы­
сказать такое суждение о работах Шиллера для «Ор» в
своем пятьдесят пятом томе: «Его стиль есть не что
иное, как непрерывная противная смесь выглядящих
учеными, абстрактных и вычурных фраз, долгий ряд ри­
торических художеств и утомительных антитез». Фило­
софские стихотворения Шиллера, которые вызвали ве­
личайшее восхищение Гете, В. фон Гумбольдта и А. фон
Шлегеля, были встречены публикой с ледяным равно213


ФРАНЦ

МЕРИНГ

душием, от которого и сегодня у всякого эстетика нату­
рализма должно сильнее забиться сердце.
Чтобы коротко ознакомиться с той варварской бур­
жуазной обывательщиной, с которой боролись Гете н
Шиллер, достаточно прочесть «Ксении»37. Поскольку на­
ши классики хотели дальше прясть нить художественно­
го развития, они в любом случае должны были отправ­
ляться от «прошлых» культур. И всякая ходячая исто­
рия литературы называет также Гомера и Шекспира
звездами первой величины, которые светили нашим клас­
сикам.
Но почему именно эти звезды? Если мы ответим: по­
тому что Гете и Шиллер видели в Гомере и Шекспире
величайших поэтов мировой литературы, то будем вневь
отброшены в пределы субъективного вкуса. Однако мы
тотчас же наталкиваемся на определяющую вкус объек­
тивную основу, когда отчетливо представляем себе, ка­
кие оковы должны были разбить наши классики, чтобы
создать самостоятельное немецкое искусство. Они при­
званы были покончить с художественным вкусом не
столько французской нации, сколько французского дво­
ра,— со вкусом, который с середины XVII до середины
XVIII века усердно насаждался немецким мелкокня­
жеским
деспотизмом
и воплощал национальное
унижение в области
искусства.
Я говорю: не
столько французской нации, сколько французского дво­
ра, хотя Лессинг порой, разделывая в пух и прах како­
го-либо французского поэта, заводил речь о «жалком
вкусе его нации». Именно здесь в противоположность
идеологической истории литературы надо проводить чет­
кие различия. Наши классики высоко ценили и чтили
буржуазно-революционную литературу французов. Рус­
со оказал сильнейшее влияние на Канта и Шиллера,
Дидро — на Лессинга. Винкельман почти ежедневно
читал Бейля и своего Монтескье, Виланд 38 говорил пофранцузски так же хорошо, как по-немецки. Гете и Лес­
синг иной раз подумывали о том, чтобы самим писать на
французском языке. Французский пример, безусловно,
способствовал развитию ясной и пластичной немецкой
прозы. Против чего восставали наши классики, так это
против французского поэтического искусства, которое со
времен Людовика XIV 39 находилось под полным влия­
нием двора. Это верно даже в отношении Вольтера, хотя
214


ЭСТЕТИЧЕСКИЕ РАЗВЕДКИ

и в меньшей степени, нежели в отношении Расина. Шил­
лер ясно и лапидарно передал суть этого отношения
своими стихами:
Там, где рабы дрожат, тираны правят,
Где ложный блеск тщеславиться привык —
Творить свой мир искусство не заставят,—
Иль гений при Людовиках возник?
Перевод Н. Бальмонта

И затем оборотная сторона медали:
Германский гений, не смущаясь, смеет
В искусств святилище спускаться сам,
И, вслед за греком и британцем, вправе
Он шествовать навстречу высшей славе.
Перевод Н. Вильмонта

В бой против французской придворной поэзии наши
классики пошли по следам греков и британцев. Со вре­
мени Данте, который помимо Вергилия знал еще не­
скольких незначительных латинских авторов, и со вре­
мени Петрарки, который издал целую библиотеку латин­
ских классиков, но низко оценивал греческую литерату­
ру даже тогда, когда он в пожилом уже возрасте изу­
чил греческий язык, романские нации ставили римскую
образованность намного выше греческой, Вергилия —
намного выше Гомера. Они ощущали себя потомками
властелина мира — древнего Рима, чьи традиции никог­
да полностью не обрывались в Италии, той самой Ита­
лии, которая на закате средневековья стала аванпостом
капиталистического способа производства. Свой образец
век Людовика XIV усматривал не в эпохе Перикла, а в
эпохе Августа.
Придворной и изнеженной культуре этого века наши
классики противопоставили простую и неизвращенную
природу, глубокое дыхание которой они слышали не в
древнем Риме, а в античной Греции, не в Вергилии, а
в Гомере.
Лишь природа бесконечно богата, и лишь она фор­
мирует великого художника. «Я не хочу больше, чтобы
меня направляли, ободряли, воодушевляли; сердце мое
достаточно волнуется само по себе; мне нужна колы­
бельная песня, а такой, как мой Гомер, второй не най­
ти»,— говорит Гете — Вертер (перевод Н. Касаткиной).
215


ФР<ШЦ

МЕРИНГ

И не только к одному Гете, но также к Винкельману,
Гердеру, Лессингу относятся слова Шиллера: «Солнце
Гомера и нам светит с лазури небес!» (Перевод Н. Славятинского.) А вот как оно улыбалось им, это, конечно,
невозможно показать более четко и ярко, чем на примере
Гете
Поэтические произведения, созданные Гете в духе
Гомера,— «Страдания молодого Вертера» и «Герман и
Доротея» — принадлежат к числу самых лучистых жем­
чужин в короне его славы. Но они целиком и полностью,
всеми своими фибрами коренятся в почве своего време­
ни. О том, что Вертер был бы невозможен в античной
Греции, как известно, писал уже Лессинг сразу после
появления романа. Напротив, когда Гете однажды при­
шло на ум творить подобно Гомеру и продолжить «Илиа­
ду» стихами, каждый из которых мог бы создать Гомер,
он написал несколько сот гекзаметров. Сведущий совре­
менник сказал о них, что почти ни один из этих гекза­
метров не мог быть создан Гомером. С тех пор это суж­
дение часто повторялось и почти никогда не оспарива­
лось. Настолько неправдоподобно то, что в искусстве
духовные влияния культур прошлого являются более
могущественными, нежели материальные условия! Даже
для такого гения, как Гете, эти влияния являются плодо­
творными, когда он живет полнокровной жизнью и тво­
рит, исходя из своей социальной среды. Но даже такой
гений, как Гете, не поднимается выше неудачных школь­
ных упражнений, как только он хочет оторваться от
своей социальной среды, чтобы полностью отдаться ду­
ховным влияниям культур прошлого. Таково и общее
положение вещей, будь то в искусстве, религии, филосо­
фии и во всех духовных дисциплинах: идеологические
традиции оказывают в свою очередь воздействие, что.
повторяю, никогда не отрицал исторический материа­
лизм. Но они оказывали такое воздействие, какое солн­
це, дождь и ветер оказывают на дерево, чьи корни ухо­
дят в толщу грубой земли материальных условий, эко­
номического способа производства социальных отноше­
ний.
Сложнее, чем в случае Гомера, но во многом и более
поучительно, обстоят дела с Шекспиром, другой путе­
водной звездой нашей классической поэзии. Ни о каком
ином поэте не утверждалось так настойчиво и часто,
216


ЭСТЕТИЧЕСКИЕ

РАЗВЕДКИ

что он-де свободен от всякой исторической обусловлен­
ности, от всех пространственных и временных ограниче­
ний. Немецкие эстетики некогда любили говорить, что
Шекспир—это исполинский гений, явившийся на рубе­
же средневековья и Нового времени, который лишь кос­
нулся стопами нации и эпохи и идет своим путем через
века и народы. В романе Гете Вильгельм Мейстер гово­
рит о драмах Шекспира, что они — точно раскрытые
огромные книги судьбы, в которых шумит угаданный
ветер самой быстротечной жизни и своими порывами
стремительно перелистывает ее страницы. Позже Гете,
правда, нашел более удачный и меткий образ: «Шекспи­
ровские пьесы — огромная, оживленная ярмарка, и этим
богатством он обязан своему отечеству. Повсюду у него
мы видим Англию, омытую морями, затянутую облака­
ми и туманами, несущую свою деятельность во все кон­
цы света» (перевод Н. Ман).
Но в этой Англии Шекспир как акционер, директор,
актер, драматург тесно сросся с театром, который нена­
видела и преследовала революционизировавшаяся бур­
жуазия. Его Англия — это неудержимо стремящаяся к
мировому господству, но при этом все еще старая, ве­
селая, романтическая Англия. В драмах Шекспира, чьи
сюжеты взяты из английской истории, сплошной, почти
неразличимой чередой следуют феодальные средневеко­
вые потасовки, но в них ни слова не говорится о Великой
хартии, о расцветающем благодаря промышленности и
торговле среднем классе. То, что дорого сердцу совре­
менной буржуазной образованности в английской исто­
рии от короля Иоанна 40 до Генриха VIII 41 , Шекспир
обходит полным молчанием.
Во времена Шекспира английская сцена жила мило­
стью двора и знати, хотя она и не была придворной и
аристократической сценой, официально признанной сос­
тавной частью национальной жизни. Свою силу она чер­
пала из жизни первого и тогда единственного мирового
города, из жизни, которая уже стремилась вдаль, но всетаки была еще полна ненадломленной феодально-ро­
мантической силы. Английская сцена находилась в со­
стоянии смертельной вражды с буржуазным классом,
который вел свою освободительную борьбу под религи­
озным знаменем и проклинал театр как пристанище гре­
ховной забавы. Только этим объясняется, но, правда, объ217


ФРАНЦ

МЕРИНГ

ясняется исчерпывающим образом, что такого поэта, как
Шекспир, могли совершенно забыть на его родине, что
через столетие после его смерти полностью независимо
от него получила развитие буржуазная драма в лице
таких авторов, как Лилло 42 и Мур 43. Насколько ниже
Шекспира они были в смысле художественности, на­
столько превосходили его в понимании буржуазного ду­
ха. Поэтому Дидро во Франции, Лессинг в Германии
как буржуазные драматурги отправлялись не от Шек­
спира, а от Лилло и Мура.
На континенте Шекспир впервые получил известность
благодаря Вольтеру. Выросший в сфере влияния фран­
цузско-придворного вкуса, Вольтер порицал «варварские
нарушения правил» у английского драматурга, впрочем,
судя о нем — особенно в молодые годы — отнюдь не с
таким презрительным непониманием, как это свойствен­
но считать немецким буржуазным историкам литерату­
ры. В этих преувеличениях не вполне неповинен и Лес­
синг, чье внимание к Шекспиру вообще впервые было
привлечено Вольтером. Но затем от Лессинга исходил
самый действенный импульс к тому, чтобы перещего­
лять Вольтера с помощью Шекспира. Дело не обошлось
и без некоторой несправедливости: сам Лессинг, как и
Гете с Шиллером, порой взирал на немецкую шекспироманию с тихой досадой. Тем не менее столетняя история
шекспировского культа в Германии имеет такую значи­
мость для вопроса об объективных основаниях и крите­
риях вкуса, что она заслуживает рассмотрения в данной
взаимосвязи.
Первый период этого культа длился первую треть
прошлого века. В этот период Шекспир понимался чи­
сто эстетически, как великий образец, который превоз­
носился с целью посрамления французского художест­
венного вкуса. Лессинг наметил решающие позиции уже
в «Литературных письмах», где впервые в Германии
Шекспир стал предметом специального обсуждения.
Порывая с галантностью, изнеженностью, любвеобиль­
ностью французской драмы, Лессинг подчеркнул в Шек­
спире великое, ужасное, меланхолическое. Он хорошо
видел, что Шекспир не имеет ничего общего с излюблен­
ными им греками, но он безошибочно распознал, что
шекспировский театр одной ногой еще стоит в герман­
ском средневековье. Наши старые драматические произ218


ЭСТЕТИЧЕСКИЕ

РАЗВЕДКИ

ведения больше соответствуют вкусу англичан, чем фран­
цузов, говорил Лессинг. Он ссылался на «Доктора Фаус­
та», чтобы доказать, что «наши старые произведения
действительно имели в себе очень много английского».
С теми же чувствами Гете драматургически обработал
по образцу Шекспира историю Геца фон Берлихингена44, причем следует отметить, что «Гец» так же стоит
под звездой Шекспира, как «Вертер» — под звездой Го­
мера. Уже то, что «Гец» создавался без учета требова­
ний, налагаемых сценическим исполнением, в корне от­
личает эту пьесу от драм Шекспира, который в первую
очередь писал для театра. А тут еще бесчисленные под­
ражатели «Геца» ухватились в английском драматурге
лишь за его «варварские нарушения правил». Это были,
если использовать выражение Канта, «неглубокие умы»,
которые хотели показать себя процветающими гениями,
красуясь на бешеном коне. Не менее решительно Лес­
синг и Шиллер предостерегали от одностороннего под­
ражания Шекспиру. Как мало напоминает Шекспира
«Эмилия Галотти», хотя она создавалась в то самое вре­
мя, когда Лессинг в «Гамбургской драматургии» свою
хвалу Шекспиру провозгласил на гораздо более высокой
ноте, чем десять лет назад в «Литературных письмах».
Культ Шекспира в Германии принял иной характер
в первой трети нашего XIX века. Романтическая школа
коренилась в феодальной реакции Восточной Европы на
буржуазное наступление Западной Европы, в котором
коренилась классическая школа45. Романтическая шко­
ла стремилась назад, в средневековье, и наиболее ярост­
но боролась с самыми буржуазными из наших класси­
ков — с Лессингом и Шиллером. Но и Гете для них был
чересчур греком и язычником, и хвалила его романтиче­
ская школа больше устами, чем сердцем. Бедная твор­
ческими силами, она нуждалась в великих образцах, и
при этом она была слишком близка к современному об­
разованию, чтобы не видеть, что не многого можно
добиться любыми восхвалениями возникшего из феодально-католическо-средневекового духа искусства. Так
романтическая школа тоже пришла к Шекспиру, прав­
да, с другой стороны, чем классики. То, что последние в
большей или меньшей степени в нем отрицали — фанта­
стичное, романтическое, беспорядочное, «озаренную лун­
ным сиянием волшебную ночь» средневековья,— имен219


ФРАНЦ

МЕРИНГ

но это романтики с особой настойчивостью подчеркива­
ли как подлинно гениальное в творчестве Шекспира. При
этом враждебное отношение Шекспира к революцион­
ной буржуазии позволяло им сделать гораздо больше
для его исторического понимания, чем сделали класси­
ки, дать отличные переводы его произведений, доско­
нально изучить состояние английской сцены во времена
Шекспира. Стареющий Гете, который единственный из
классиков пережил расцвет романтического культа Шек­
спира, вздыхал: «Шекспир, и несть ему конца!» — и до­
вольно странным образом отделывался эстетическими
умствованиями. Он полагал, что Шекспир вообще не
является драматургом, а его пьесы — это «чрезвычайно
интересные сказки, только рассказанные немногими ли­
цами». По его мнению, Шекспир вскорости окажется вы­
тесненным с немецкой сцены, что не будет большой бе­
дой, так как каждый читающий его про себя или в об­
ществе тем сильнее почувствует чистое наслаждение.
Наконец, третий период шекспировского культа в
Германии приходится на вторую треть нашего XIX века.
В этот период происходит слияние двух течений, имею­
щих разные истоки, но стремящихся к одной цели. Под
впечатлением Июльской революции46 более умные го­
ловы литературно образованной буржуазии разочарова­
лись в эстетических идеалах Гете и Шиллера, в прохо­
димости пути, который должен был вести от красоты к
свободе. И поскольку до поры до времени не было воз­
можности вести практическую политическую борьбу,
они нашли утешение у Шекспира как поэта великих ис­
торических и политических деяний. Эта трактовка, на
время заглохшая из-за революции 1848 года, в дни
контрреволюционного похмелья была резюмирована
Гервинусом47 в примечательном высказывании, что
Шекспир обладает преимуществами Гете и Шиллера,
будучи свободным от их ошибок. Наряду с этим геге­
левская эстетика предалась преувеличенному восхище­
нию Шекспиром. Искусство для нее было символом «аб­
солютной идеи», а высшей формой искусства, сообразно
с этим, выступала историческая трагедия, в которой ги­
бель индивидов знаменует победоносное возвышение
идеи. Апелляция к Шекспиру особенно напрашивалась
потому, что в его драмы гораздо легче было втиснуть
некую «идею», и эту возможность употребляли или зло220


ЭСТЕТИЧЕСКИЕ

РАЗВЕДКИ

употребляли ею самым невероятным образом. Во всяком
случае, Фишер, наиболее значительный эстетик гегелев­
ской школы, пришел к тому же выводу, что и Гервинус:
Гете имел дело только с низменными сюжетами частной
жизни, но трактовал их с художественным совершенст­
вом и правдивостью; Шиллер взялся за более высокие,
политическо-исторические сюжеты, но трактовал их не­
достаточно глубоко и чрезмерно субъективно, напротив,
Шекспир трактовал исторические сюжеты с тем же мас­
терством, как Гете — низменные.
Этот, третий период шекспировского культа в Гер­
мании достиг своей кульминации в 1864 году, когда
праздновалось трехсотлетие со дня рождения драматур­
га. «При всем единогласии в преувеличенном возвели­
чении, насколько же несовместимыми были эпитеты, ко­
торыми награждали поэта, как странно и причудливо
выглядели ключи, предложенные для понимания его
произведений! Казалось, что повторилось чудо первого
праздника троицы — дарована речь на всех языках. Это
было одно восхваление, но каждый понимал поэта толь­
ко на своем родном языке. Можно было слышать и учить
парфянский и индийский, эламитский и каппадокийский
языки» — так писал Рюмелин48, который благодаря
«здравому смыслу профана, читателя и любителя» оты­
скивал выход из этой эстетической путаницы и разного­
лосицы, стремясь объяснить творения Шекспира, отправ­
ляясь от условий жизни, народа, эпохи поэта. Правда,
исследования Рюмелина, посвященные Шекспиру, не
оказали бы такого воздействия, несмотря на свои до­
стоинства, какое они оказали вопреки своим пробелам и
недостаткам, если бы они не появились в надлежащий
момент, а именно тогда, когда экономические и полити­
ческие битвы в Германии достигли столь могучего на­
кала, что повсюду отпала потребность в святом заступ­
нике за эстетику Шекспира.
Это лишь немногие факты, на примере которых мож­
но увидеть, что развитие эстетических вкусов в Германии
на протяжении более чем ста лет имеет своим объектив­
ным основанием и критерием совокупное национальное
развитие, а это означает в конечном счете — перевороты
в экономическом способе производства. И все же их
вполне достаточно, чтобы показать, насколько далеко
материалистическое понимание истории от подведения
221


ФРАНЦ

МЕРИНГ

всего на свете под одну грубую материалистическую мер­
ку 49 . В самом деле, Гракхи 50 никогда столь дерзко не
сетовали на мятежные происки, как идеологические
историки пеняют историческому материализму за то, в
чем их самая специфичная и неискоренимая ошибка, а
именно за пристрастие к шаблонам и схемам. Бессмыс­
ленность этого упрека, однако, обнаружится еще больше,
если после того, как мы убедились, что источник эсте­
тической способности суждения Кант искал не там, где
надо, мы теперь проверим приемлемость важнейших по­
ложений классической эстетики.
V
Уже было отмечено, что кантовская эстетика имела
весьма реальную основу, хотя свои корни искала в за­
облачных высях. Кант абстрагировал свои эстетические
положения из нашей классической литературы, посколь­
ку она имелась в наличии ко времени появления «Кри­
тики способности суждения». И если выяснилось, что
объективные основания и критерии вкуса коренятся не
в небе, а в земле, то это еще не означает несостоятель­
ности эстетики Канта как таковой. Критический метод
еще «е упраздняется, когда разрушается абсолютная
система. Навсегда останется то, что такой проницатель­
ный и острый ум, как Кант, почерпнул в великих лите­
ратурных произведениях единственной в своем роде
эстетической эпохи.
В предисловии к своему главному труду Маркс гово­
рит, что, подобно тому как физик наблюдает процессы
природы там, где они проявляются в наиболее отчетли­
вой форме и наименее затемняются нарушающими их
влияниями, так он изучал законы капиталистического
способа производства на примере Англии как классиче­
ской страны этого способа производства51. Аналогичным
образом можно сказать, что законы эстетической способ­
ности суждения нигде не могут быть изучены так хоро­
шо, как в царстве эстетической видимости, которое на­
ши классики создали «в наиболее отчетливой форме» и
при «наименее затемняющих и нарушающих его влия­
ниях». Кант стал основоположником научной эстетики,
хотя он и не осознал исторической обусловленности за­
конов своей эстетики, хотя он и принимал за абсолютное
222


ЭСТЕТИЧЕСКИЕ

РАЗВЕДКИ

то, что следует считать лишь относительным. Так и его
современники Адам Смит и Рикадо стали основополож­
никами научной политической экономии, хотя они прини­
мали за абсолютные экономические законы буржуазного
общества, в то время как последние имеют лишь истори­
ческую значимость и, подобно теории стоимости, реали­
зуются лишь путем постоянного нарушения.
Первое, что требуется от научной эстетики,— это до­
казать, что искусство является неотъемлемой и изна­
чальной способностью человечества. И Кант это дока­
зал. Но поскольку человеческий разум только и может
быть единым, постольку эстетическая способность суж­
дения поддается обособлению от него лишь в абстрак­
ции, лишь в целях показать ее законы в совершенно чи­
стом виде, но не в практической действительности, где
чувство удовольствия и неудовольствия невозможно от­
делить от способности познания и способности желания,
где способ нашего эстетического созерцания вещей не­
расторжимо связан со способом их логического познания
и моральной оценки52. Стало быть, если Кант говорит,
что эстетическое наслаждение не является ни логическим,
ни моральным, что всякое суждение о прекрасном, в ко­
тором кроется малейшая заинтересованность, несет в
себе большую предвзятость, а потому не есть чистое
суждение вкуса, то он обосновал это абстрактно-абсо­
лютное положение самым достоверным образом. Но ес­
ли рассматривать это положение как неизменный мас­
штаб и соизмерять с ним периоды исторического разви­
тия художественного вкуса, то выясняется, что никогда
еще не существовало чистого суждения вкуса, что, дру­
гими словами, кантовское положение реализуется лишь
в исторически обусловленной форме и всегда лишь путем
постоянного нарушения.
Следует заранее отметить, что штайгеровская меха­
нистическая трактовка взаимоотношения между моралью
и искусством никак не соприкасается с этим положени­
ем Канта. У Канта была слишком ясная голова, чтобы
приписывать ему мнение, будто поэта, который считает
непреложными для своего героя моральные понятия то­
го времени, когда он жил, надо третировать как мораль­
ного плута. Конечно, Штайгер тоже не имеет такого
злого умысла, и с ним можно было бы вести разговор,
если бы «шиллероненавистничество» не было священ223


ФРАНЦ

МЕРИНГ

ным символом современного натурализма. Ведь говорит
же он в той самой главе, где разносит шиллеровского
«Валленштейна» за «угрызения совести» героя как «мо­
рализирующую книжку с картинками»: «Великая поэзия
никогда не была чем-то другим, нежели заговорившей
совестью эпохи». И далее: «Трагическое чувство, таким
образом, на протяжении всех тысячелетий остается од­
ним и тем же, как бы ни изменялись и ни преображались
моральные представления, играющие при этом роль».
Все это не неверно, но имеет привкус чрезмерной эсте­
тизации морали. Трагическое чувство, которое со времен
греческой трагедии осталось одним и тем же, состоит в
эстетическом наслаждении гибелью человека, который
«дерзает» бороться с судьбой. Это ходовое уже в грече­
ской эстетике выражение потому так метко, что в своем
первоначальном смысле оно означает интеллектуальную
вину, и только в переносном смысле — нравственную ви­
ну. «Дерзновение» становится и нравственной виной как
раз потому, что оно является интеллектуальной виной.
Мы отвлеклись бы слишком далеко, если бы попы­
тались проследить греческую идею судьбы до ее корней.
X сказанному же добавим, что во времена Валленштей­
на в силу железного сцепления экономических обстоя­
тельств судьбой Германии были партикуляризм и раз­
дробленность. И когда Валленштейн «дерзнул» в оди­
ночку восстать против этой судьбы, он навлек на себя
интеллектуальную вину, которая стала моральной ви­
ной вследствие того, что Валленштейн, выступая против
экономической судьбы, должен был также выступать
против вырастающих из нее моральных взглядов. Невоз­
можно с большей убедительностью показать, как мо­
ральные взгляды проистекают из экономических фак­
тов, «право» — из «собственности», чем это сделал Вал­
ленштейн в своем большом монологе, где он принимает
свое главное решение:
...Потрясти ты хочешь
Власть, что царит уверенно, спокойно,
Ту власть, что, освящена веками,
Обычаями жизни повседневной
И верой простодушного народа,
Укоренилась тысячью корней.
Обыденность — вот имя человеку,
Привычка же — кормилица его.
Беда тому, кто посягнул на скарб,
Завещанный веками! Старина
224


ЭСТЕТИЧЕСКИЕ

РАЗВЕДКИ

Седая, обомшелая священна
И если ты обязан ей правами,
Ьтагоговеть перед ними будет чернь
Перевод Н Славчтинскогв

Так Шиллер с полной ясностью провел в своей вели­
кой драме идею трагического. Однако Штайгер, хотя и
не без смущения, пускает в ход две разные мерки, вы­
двигая как блистательную противоположность «Валленштейну» Шиллера «Призраки» Ибсена. Согласно
его собственным словам, в этой пьесе во всем своем древ­
нем величии раздается, как трубный глас, потрясающая
нас до глубины души ужасная угроза древнего еврейско­
го бога: «Я господь, бог гвой, бог-ревнитель, наказываю­
щий детей за вину отцов до третьего и четвертого ко­
лена», а «естественный закон наследственности» рас­
крывается как «беспощадный уничтожитель невинности
и запоздалый исполнитель внутренне присущей жизни
справедливости». Конечно, и сам Шиллер однажды, в
«Мессинской невесте», дал формалистическую и косную
трактовку греческой идее трагической судьбы и заставил
детей расплачиваться за грехи родителей. За это пре­
ступление Шиллер, переставший в этот раз быть «мо­
ральным проповедником», был должным образом нака­
зан Штайгером как человек, который понял в антично­
сти не более как внешнюю позу и несет вину за «траге­
дию судьбы» Хоувальда и Мюльнера. Но о чем должно
было бы говорить то, что на пороге нового драматиче­
ского искусства стоят «Призраки» Ибсена — драма, ко­
торая, так сказать, эстетически примиряет Моисея и
Дарвина, которая преподносит мораль в подражание
древнему еврейскому богу, как «трубный глас», и кото­
рая вследствие ложного переноса естественнонаучных
законов в общественную жизнь напоминает фаталисти­
ческую трагедию судьбы?
И если уж вообще затрагивать эту тему, то надо от­
метить, что Ибсен именно в мелкобуржуазно-революци­
онных драмах своего зрелого возраста, составивших ему
европейское имя,— чего ему не могли дать ни романтиче­
ские драмы его юности, ни мистические драмы его ста­
рости — является «моральным трубачом» в такой степе­
ни, что Шиллер едва ли может равняться с ним. Поэто­
му Ибсен, как бы то ни было, является великим поэтом,
а мы подходим к пределам, за которыми не действует
8 3dh

434

225


ФРАНЦ МЕРИНГ

положение Канта о несовместимости искусства и мора­
ли. Во все революционные времена, у всех борющихся
за свое освобождение классов вкус всегда будет весьма
и весьма отягощен логикой и моралью. В переводе на
язык философии это означает лишь, что там, где сильно
загружены способности познания и желания, там всег­
да будет в загоне эстетическая способность суждения 53.
Естественно, следует и в этом случае остерегаться вся­
кого шаблона и очень конкретно изучать конкретные об­
стоятельства. Но надо только бросить один взгляд на
историю буржуазного художественного вкуса, чтобы
распознать весьма определенную тенденцию, идущую в
этом русле.
Когда буржуазная драма начинала свой путь в Анг­
лии, она вывела на сцену натуральную виселицу как
трагическое воздаяние злу. Во Франции Дидро, который,
безусловно, был тонким знатоком искусства, подобно
тому как Ибсен был великим поэтом, неустанно подчер­
кивал моральную конечную цель искусства. «Улучшать,
улучшать
должны нас поэты»,— писал он. О живописце
Грёзе54 он говорил: «Мне нравится его жанр, мораль­
ная живопись». Кант в своих «Наблюдениях над чувст­
вом прекрасного и возвышенного», которые вышли в свет
за четверть века до «Критики способности суждения»,
доказывал, что эстетическое и нравственное совпадают.
В свою очередь Шиллер в пору написания юношеских
драм превозносил театр как моральное учреждение.
И лишь тогда, когда наши классики отвернулись от об­
щественных битв своей эпохи, им удалось создать науч­
ную эстетику. Еще более эстетическим был уклон ро­
мантической школы, которая стояла в сознательной оп­
позиции к буржуазной революции. Никогда «чистому
искусству» не воздавались такие преувеличенные хвалы,
как во времена феодального романтизма, если только
эта слава не будет оспорена буржуазным натурализмом
нашего времени. Наоборот, эстетический вкус сегодняш­
него революционного класса, пролетариата, носит слав­
ную моральную косичку, как это убедительно показали
дебаты на Готском съезде 55 немецкой социал-демократии
и как это хорошо знает всякий, кто беседовал с совре­
менными рабочими по вопросам искусства. Излишне
говорить, что этот род «чистого искусства» совсем не сов­
падает с «чистым суждением вкуса» в смысле Канта—•
225


ЭСТЕТИЧЕСКИЕ

РАЗВЕДКИ

к нему «примешивается» не только «малейший интерес»,
но даже самый брутальный из всех интересов — созна­
тельное или бессознательное сопротивление гибнущих
классов историческому прогрессу.
Точно так же, как с тезисом о взаимоисключающей
противоположности морали и искусства, обстоит дело с
положением Канта и Шиллера о том, что предметом эс­
тетического созерцания является не содержание, а фор­
ма и что подлинное таинство художественного мастер­
ства состоит в том, чтобы преодолеть содержание фор­
мой. Будучи неуязвимым в своем абсолютно абстракт­
ном виде, это положение в ходе исторического развития
художественного вкуса всегда получало лишь подчинен­
ное значение. Рекомендовать поэтам браться за «нацио­
нальные сюжеты» — значит обнаруживать «варварский
вкус»56. Мертворожденными созданиями остались в не­
мецкой литературе бесчисленные драмы о Гогенштауфенах, а драмы Вильденбруха 57 о Гогенцоллернах — это
мерзкое осквернение искусства, ибо их обращение к
«национальным сюжетам» — и каким «национальным
сюжетам»! — менее всего мотивировалось эстетическими
причинами. Но когда Шиллер возглашает свое «Горе!»
греческому художественному вкусу, имея в виду тот
предположительный случай, что этот вкус должен был
проявиться лишь благодаря историческим событиям, ко­
торые описаны в творениях греческих поэтов, то по мень­
шей мере сомнительным остается то, не оказали ли эти
«исторические события» воздействия на греческий
художественный вкус. Напротив, совершенно несомнен­
ным является то, что они оказали воздействие на анг­
лийский художественный вкус, для которого нет ничего
лучше драм Шекспира на темы из английской истории.
Ибо в этих драмах, если отвлечься от «Ричарда III» и
фальстафовских эпизодов в «Генрихе IV», художествен­
ная форма никоим образом не уничтожает содержание.
Именно потому, что всякое живое искусство коренит­
ся в своей исторической почве и ни в чем другом коре­
ниться не может, оно неспособно эстетически совладать
с любым материалом. А значит, вкус зависит не только
от формы, но и от содержания. В одном месте своей кни­
ги Штайгер совершенно правильно говорит о том (хотя
и отчасти неверно обосновывает свое утверждение), что
драма — это живая современность; если она хочет своим
8*

227


ФРАНЦ

МЕРИНГ

чудодейством представить перед нашими глазами мни­
мо мертвое прошлое, то она должна оживить и осовре­
менить его. Мы должны воспринять прошлое как части­
цу нашей собственной, безостановочно текущей жизни;
когда драматург обращается к истории, ему следует ру­
ководствоваться при выборе сюжета духом времени.
Правда, с этим плохо согласуется высказываемое Штайгером в другом месте мнение, что поэт ни в коем случае
не должен изображать великий механизм общественной
жизни, из которой только и возникает то, что можно на­
звать духом времени. По Штайгеру, лишь за пределами
этого механизма начинается общечеловеческое как пред­
мет искусства. Но этот тезис превращается в ничто, как
превращается в ничто общечеловеческое, когда его пы­
таются схватить руками. Пока человеческое общество
расколото на классы (а до того, как58 оно раскололось на
классы, вообще не было искусства) , человеческое всег­
да является особенным, специфическим, и никогда — об­
щечеловеческим. Если бы общечеловеческое можно было
где-либо найти, то его следовало бы искать у поэтов, ко­
торых в соответствии с широко распространенным выра­
жением обычно называют мировыми поэтами,— то есть у
Гомера, Эсхила, Данте, Шекспира, Сервантеса, Гете. Но
как раз у этих поэтов мы находим специфически-челове­
ческое в наиболее яркой и исчерпывающей форме. Их на­
зывают мировыми поэтами, потому что в их творениях
отражаются великие поворотные пункты мировой истории.
Так что объективное основание и этого суждения вкуса
надо искать не только в форме, но и в содержании.
В действительности же выше всех исторических из­
менений, по-видимому, стоит положение Канта о том, что
искусство может быть названо прекрасным, то есть эсте­
тически действенным, когда оно выглядит как природа,
в то время как мы осознаем его все-таки в качестве ис­
кусства. Ту же самую мысль развивает Шиллер в двух
великолепных строфах:
Перед театром ширятся просторы,
Он целый мир шумливый охватил;
Не пышных слов блестящие уборы —
Природы точный образ сердцу мил;
Не чопорные нравы, разговоры —
Герой людские чувства затвердил,
Язык страстей гремит свободным взрывом,
И красота нам видится в правдивом.
228


ЭСТЕТИЧЕСКИЕ

РАЗВЕДКИ

Но плохо сложен был возок феспийскии,
Он с утлой лодкой Ахерона схож:
Лишь тени встретишь на волне стигийской;
Когда же ты живых в ладью возьмешь,
Ей кладь не вынести па берег близкий,
Одних лишь духов в пей перевезешь.
Пусть плоти зыбкий мир не обретает:
Где жизнь груба — искусство увядает.
Перевод П

Вильмота

«Шиллероненавистники» из разряда натуралистов
могут найти у Гете ту же мысль, лишь выраженную про­
ще и лаконичней. Гете осмеивает грубость толпы, чье
наслаждение искусством состоит в сравнении изображе­
ния с оригиналом. В своем диалоге «Об истине и вероят­
ности художественных произведений» он сравнивает су­
дящих об искусстве, которые рассматривают «художест­
венное произведение как произведение природы», с во­
робьями, которые клевали виноград, поразительно прав­
доподобно нарисованный на картине легендарного грече­
ского мастера, или — еще более резко — с сластолюби­
вой обезьяной, которой попался естественнонаучный
труд и которая хочет полакомиться изображенными в нем
жуками. Однако за два века до Гете Альбрехт Дюрер 5i
сказал, что искусство, конечно, содержится в природе, а
кто извлечет его оттуда, тот его и имеет, но оно «откры­
вается благодаря работе и новому творению, которое
художник создает в своем сердце в образе вещи». И че­
рез сто лет после Гете Анценгрубер 60 пел в посредствен­
ных стихах, которые, однако, проникнуты подлинным
настроем художника:
Кто смотрит безразличным взглядом
На божий мир, искусство брось!
Ведь мир не схватишь аппаратом
Фотографическим небось.
Творят создания искусства
Лишь человеческие чувегзь
Негодованье, страс1ь, любовь.
Сумей в свое произведенье
Вдохнуть души своей волненье,
Свою влить кровь.

В этих и аналогичных им свидетельствах, которых
можно привести бесчисленное множество, выражается
сформулированная Кантом на языке эстетики творче229


ФРАНЦ

МЕРИНГ

екая сущность искусства, благодаря которой искусство
существует — или не существует — как специфическая
способность человечества. И исходя из этого легче всего
понять то, что Кант несколько искусственным и схема­
тичным образом говорит о свободной и привходящей кра­
соте, об идее художественного произведения, об идеале
человека как высшем представлении эстетической спо­
собности суждения. Он находит свободную красоту в
природе, эстетическое наслаждение природой — в целях,
которые вкладывает в природу человек, поскольку она
как таковая не может иметь целей. Он говорит, что при­
рода является прекрасной, когда она одновременно вы­
глядит как искусство. Эти положения столь же ясны,
сколь и неоспоримы, если при этом иметь в виду, что
вместе с людьми изменяются также и цели, которые они
вкладывают в природу, что, стало быгь, исторически из­
меняется и эстетическое наслаждение природой. Эго по­
казывают различные периоды пейзажной живописи, это
показывает сам по себе уже тот разительный факт, что
тысячелетиями горы были для людей предметом ужаса,
а немногим более чем за сто лет наслаждение красота­
ми Альп успело превратиться в болезненное увлечение
и модный спорт.
Если свободную красоту можно найти лишь в приро­
де, то привходящую красоту можно найти не только в
искусстве, как считает Кант, ибо пейзажная живопись
также является искусством, но и в обществе. В елуча-е
привходящей красоты эстетическая способность сужде­
ния имеет дело с человеком, однако не с человеком как
индивидом, а с человеком как родом. Поэтому Кант по­
лагает, что красота «привходит» к понятию рода: инди­
вид тем более прекрасен, то есть эстетически действен,
чем более в нем воплощается род. Сам по себе род —
это всего лишь понятие. Когда мы говорим о классе юн­
керов, о буржуазии или рабочем классе, мы говорим о
понятиях, которые мы образовали, об идеях как инди­
видах, об идеалах. Вновь превратить эти идеалы в есте­
ственные явления — такова задача изящных искусств.
Юнкер, бюргер, рабочий, которого изображают поэт или
живописец, будет в эстетическом смысле слова тем пре­
красней и правдивей, чем свободнее он от несуществен­
ных случайных черт индивида и чем больше он проник­
нут существенными свойствами рода. На это можно воз230


ЭСТЕТИЧЕСКИЕ

РАЗВЕДКИ

разить, что родовое понятие юнкера, бюргера, рабочего
будет весьма разниться в различных общественных клас­
сах. И это возражение полностью попадает в точку, по­
стольку поскольку объективное основание и критерий
вкуса коренятся не в «неопределенной идее сверхчувст­
венного», но в очень определенных чувственных интере­
сах. Но совершенно отличным от сверхчувственной идеи
является эстетическая идея и эстетический идеал, по об­
разу которых художник создает новый мир. Это означа­
ет, что всякое искусство должно идеализировать, если
оно хочет как-то отличаться от витрины фотографа или
кабинета восковых фигур. Так творит художественный
гений, чью творческую способность вновь и вновь под­
черкивало так много больших художников •— от Дюрера
до Анценгрубера.
Тем не менее и положения нашей классической эсте­
тики об искусстве и природе представляют собой лишь
историческую руководящую нить, методологию исследо­
вания, а не непогрешимые шаблоны, в соответствии с
которыми можно было бы раз и навсегда составить суж­
дение обо всяком художественном творчестве. Иначе
пришлось бы тотчас же придушить весь современный на­
турализм, так как он написал на своем знамени лозунг
безусловной верности природе. Это значило бы, однако,
впасть в противоположную ошибку и действовать подоб­
но натуралистической эстетике, которая доказывает толь­
ко при помощи того, что мнится одному и что чудится
другому. Современный натурализм — это реальность, и
его надо исследовать исторически, прежде чем решать,
как с ним быть.
Такое исследование возможно в рамках этих заметок
лишь в той мере, в какой обсуждаемые здесь труды за­
трагивают тему современного натурализма. При этом в
книге Штайгера следует исключить из рассмотрения еще
и Ибсена и Метерлинка, и не потому только, что истори­
ческий анализ их творений повел бы к слишком далеким
отступлениям, но также потому, что они лишь косвенно
относятся к современному натурализму или к тому, что
под ним понимается в i ермании. Некоторые сообрази­
тельные критики из лагеря натурализма уже учуяли,
что Ибсен, собственно говоря, относится к металлолому
«старого искусства», а Метерлинк, как «лепечущая ду­
ша», как «детско-ребяческий гентец», по выражению
231


ФРАНЦ

МЕРИНГ

Шгайгера, представляет наиновейший «нзм», который
покамест можно оставить на беспрепятственном попече­
нии двух-трех его приемных отцов. Напротив, Гауптман — это если не самый значительный, то самый удач­
ливый и популярный из немецких натуралистов. И кро­
ме того, ему посвящены помимо работы Штайгера, еще
три, частью весьма объемистые книги, которые позволя­
ют дать достаточно полную историческую оценку дра­
матургии Гауптмана.
VI [ГЕРГАРТ ГАУПТМАН]

Книга Вернера о Гауптмане61, по-видимому, являет­
ся семинарской работой, очень юношеской по своей кон­
цепции и изложению, но с некоторыми хорошими наблю­
дениями. Несравненно острее и глубже анализирует
произведения драматурга Бартельс 62 . Он совсем не за­
нимает враждебной позиции современному натурализму,
по относится к нему с критической вдумчивостью эсте­
тика, который прошел хорошую школу. Его суждения
подчас прозаичны и трезвы, но всегда дельны и обосно­
ванны; это не та ужасная чушь, которая переполняет
современную эстетику. Сколько угодно примеров такой
чуши содержит толстая книга Шлентера63 о Гауптмане,
«standard work» этой литературы, получившая в качест­
ве таковой признание драматурга. Смесь рекламы и не­
вежества, она была бы невыносимой для читателя, если
бы ее не делало сносной то, что она, вопреки воле и зна­
нию автора, выдает некоторые роскошно декорирован­
ные секреты натурализма. Сюда надо присовокупить
также некоторые замечания из книг Дюбока 64 и Тенни­
са 65 , хотя их более обстоятельная оценка будет дана в
последующем разделе нашей работы.
По отцовской и материнской линии Гергарт Гауптман происходит из тех пролетарских слоев, которые пы­
таются проложить себе дорогу, применяясь и приспо­
сабливаясь к угнетателям своего класса. Его дед в юно­
сти был силезским ткачом, он участвовал в освободи­
тельных войнах, служил затем фельдфебелем и старшим
официантом и, наконец, стал трактирщиком. По его
стопам пошел и сын, который выбрал себе жену из
семьи Штрелеров, некогда крепостных', всплывших на
232


ЭСТЕТИЧЕСКИЕ

РАЗВЕДКИ

поверхность на службе у княжеской фамилии Плессов.
Послушаем, что изрекает по этому поводу Шлентер.
«В семье Штрелеров это миросозерцание (гернгутерский образ мысли) должно было иметь особенно проч­
ные корни. Ведь, с одной стороны, они происходили из
крестьянских низов, которые оставались в более или ме­
нее тупой зависимости от церковной кафедры и алтаря;
с другой стороны, их последующие поколения находи­
лись в крепостной зависимости от получивших в нас­
ледство эти земли графских родов. Когда лейб-кучер в
галунах по воскресеньям отвозил сиятельных господ в
церковь, когда камеристка подавала милостивой графине
молитвенник к вечернему богослужению, то все эти ри­
туальные действия источали религиозный фимиам, кото­
рый проникал в сознание дворовой челяди и передавал­
ся также потомству, чье происхождение не всегда можно
установить совершенно точно. В «Ткачах» Гергарта
Гауптмана кучер держит сторону хозяев. На свой страх
и риск он спасает их детей от шайки ворвавшихся в дом
бунтовщиков. В слепом страхе хозяйка дома приникает
к груди этого верного Иоганна. Когда в жизненных бе­
дах завязывается такая связь между слугами и хозяева­
ми, то противоположности сравниваются. Даже такой
малссентиментальный человек, как силезский бумазей­
ный фабрикант, воздаст верному кучеру за то, что он
сделал в минуту опасности, заботой о его собственных
детях. Сын Иоганна уже больше не будет сидеть на ку­
черских козлах, а, наверное, займет место экспедитора
Пфейфера в конторе господина Дрейсигера66. И семья
Штрелеров, из которой господин Роберт Гауптман взял
себе спутницу жизни, медленно, поколение за поколе­
нием, выбивалась наверх из своего низкого состояния на
службе в графском замке. Из слуг высшей аристократии
Штрелеры стали доверенными лицами, служащими сво­
их господ. Медленно совершалось это развитие крепо­
стных в более свободных бюргеров. Для здоровых натур
такой ход развития целителен. Грубая народная сила в
этом случае соединяется с высшей культурой. С энергич­
ной деятельностью совмещается нежное чувство. Наря­
ду с другими добродетелями преуспевает деятельное
сострадание».
Этот великолепный образчик натуралистической эс­
тетики приводится несколько более подробно, чтобы чи233


ФРАНЦ МЕРИНГ

татели сами решили, можно ли без известного ожесто­
чения говорить о современных Лессингах. Ни слова
больше об идиотском невежестве, с каким «более сво­
бодное бюргерство» выводится из ливрейного пролета­
риата. Однако шлентеровский хвалебный гимн пролета­
риату позволяет уразуметь, почему натуралистическая
эстетика с такой энергией топчет несчастного Шиллера,
который сто лет назад писал: «Рабство низко, но раб­
ский образ мысли в условиях свободы достоен презре­
ния». Сам Гауптман в этом, как и в некоторых других
случаях, намного выше своих почитателей. Экспедитора
Пфейфера он изобразил в «Ткачах» таким, какими з
действительности являются подобные раболепствующие
субъекты,— как презренного негодяя. В той мере, в ка­
кой в натуре Гауптмана можно различить следы его
происхождения, они и в хорошем и в плохом представля­
ют собой нечто совершенно другое, чем хочет доказать
Шлентер. Твердая, несгибаемая воля, хладнокровная
осмотрительность в выборе средств, жгучее стремление
первенствовать, старательно прикрытое скромной и сдер­
жанной внешностью, заботливое отмежевание от борю­
щегося пролетариата и вместе с тем отдельные яркие
вспышки никогда не затухающего до конца пролетарско­
го сознания — как непохоже все это на то, что, по пыл­
кому описанию Шлентера, кипело «в груди верного
Иоганна».
Своим упоминанием о «деятельном сострадании»
Шлентер, однако, задевает одну из струн, которая, по
уверению эстетиков натурализма, звучит в произведени­
ях их литературной школы; о другой струне — сверхче­
ловечестве по образцу Ницше — речь пойдет дальше.
И Штайгер говорит о «всеобъемлющем сострадании и
социальном возмущении», о «двух этих могучих чувст­
вах, которые гарантируют нам окончательную победу
справедливости на земле». С позволения Штайгер а от­
метим, что эти «чувства» вообще ничего не гарантируют,
разве что сохранение несправедливости. Никто не знал
этого лучше, чем старый Шопенгауэр, который обосно­
вывал вечность мещанской морали именно состраданием.
Разумеется, здесь речь не идет об эстетическом состра­
дании, 67
которое, согласно известному объяснению Ари­
стотеля , должно составлять одну из сторон трагиче­
ского чувства. Шлентер и Штайгер имеют в виду мо234


3CTFTH4ECRHE

РАЗВЕДКИ

ральное сострадание бедным и нищим, «деятельное сост­
радание», которое должно гарантировать окончательную
победу справедливости с помощью супов для бедных,
теплых ночлежек, пфенниговых подаяний и эстетических
чувств. Я уже не говорю о том, что тем самым в искус­
ство вновь протаскивается мораль, ибо, если бы мы взя­
лись проследить натуралистическую эстетику во всех ее
противоречиях, мы забрели бы в такие дебри, откуда
выбраться надежды мало. Следует, однако, констатиро­
вать, что вообще не может быть более безнадежного,
жалкого и неплодотворного принципа, чем это самое
«деятельное сострадание». «Хорошая культура по воз­
можности делает сострадание излишним, так как она по
возможности предотвращает страдание»,— тонко и мет­
ко замечает 68Теннис. Так думал и «моральный трубач из
Зекингена» , который писал:
Нет, есть предел насилию тиранов!
Когда жестоко попраны права
И бремя нестерпимо, к небесам
Бестрепетно взывает угнетенный.
Там подтверждена прав находит он,
Что неотъемлемы и нерушимы.
Перевод Н. Славчтинского

Надеюсь, девять муз простили доброму Шиллеру эти
строчки, в которых Альберт Ланге не нашел или нашел
не только трагическую диалектику страстей, но также
простую, подлинно философскую истину: у «деятельно­
го сострадания», которое пламенеет «в груди верного
Иоганна», ему нечего было бы ждать пощады.
Юность своего героя Шлентер изображает как не­
сколько фазисов борьбы. На шестнадцатом году жизни
Гауптман оставил гимназию, где добрался до предпос­
леднего класса. Затем он два года был воспитанником
сельскохозяйственной школы, еще два года —• учеником
художественной школы, оба раза одинаково безуспеш­
но. Но в бреславльской художественной школе он обрел
несколько покровителей, одного из которых благодар­
ный и задушевный поэт позднее изобразил в драме как
неизлечимого пьянчугу. По их рекомендации великий
герцог Веймарский разрешил Гауптману имматрикулироваться на историческом факультете Йенского универ­
ситета весной 1882 года. Между тем дело не заладилось
235


ФРАНЦ МЕРШИ"

и тут, как равным образом ему не повезло и с ваянием,
в котором Гауптман испытал свои силы в Риме. Он тог­
да решил кончать с «Бурей и настнском» и двадцати двух
с половиной лет от роду, незрелый и физически и духов­
но, женился на богатой девице. Шлентер рассказывает,
что «жалкий недоразвитый вид юного долгогривого суп­
руга» в день свадьбы вызвал у фланировавшего мимо
лейтенанта язвительную насмешку, и дело едва не за­
кончилось рукоприкладством.
Оставим без внимания то, в какой мере касаются
публики те крайне личные обстоятельства, о которых с
разрешения Гауптмана так много распространяется
Шлентер. В любом случае бестактным было бы делать
их предметом критики. Я удовольствуюсь констатацией
культурно-исторического значения факта, что современ­
ный художник мирно заканчивает свой период «Бури и
натиска» выгодной женитьбой. Это явление новое, от-,
нюдь не противоречащее, а, напротив, полностью соот­
ветствующее духу эпохи крупного капитализма. Благо­
даря этому ходу в социальной игре Гауптман завоевал
себе огромное преимущество, которое уже никогда не
могли восполнить некоторые его несравненно более ода­
ренные поэтически сверстники. Он не был непрактичным
мечтателем, повторяющим за эстетиком натурализма:
сперва духовные влияния прошлых культур, потом —
материальные интересы. Вразрез с этим Гауптман с
полной ясностью сказал: надо начинать с другого кон­
ца. И следует признать, что после обеспечения матери­
альных интересов он со всем прилежанием отдался ду­
ховным влияниям прошлых культур. По рассказу Шлентера, Гауптман поочередно подражал Андерсену69, Тегнеру70, Вильгельму Иордану71, Бюргеру, Байрону, Гей­
не. В 26 лет Гауптман еще всерьез верифицировал: «Не
знаю, что стало со мною, слезы текут из глаз, когда я
услышу колокол, колокол вдалеке». Шлентер обнародо­
вал несколько маленьких проб поэтического пера Гаупт­
мана той поры; полностью же общественности была
предложена копия с Байрона, подражание «Чайльд Га­
рольду». В 1885 году вышла в свет «Судьба Прометеидов», которую клика Гауптмана тотчас же приветство­
вала оглушительным трубным гласом. Один сказал, что
это дымящийся огненный столп идеализма, в то время
как другой заявил, что по величию концепции, благород2Э6


ЭСТЕТИЧЕСКИЕ

РАЗВЕДКИ

ству и приподнятости языка это произведение титаниче­
ски превосходит кривоствольное мелколесье прочей
поэзии.
Гауптман снова оказался умнее своих почитателей и
уничтожил тираж поэмы, едва лишь успела высохнуть
типографская краска. После такой самокритики и ввиду
того, что сегодня и самые пылкие поклонники поэта ка­
питулируют перед этим одинаково незрелым и по форме
и по содержанию стихотворством, было бы несправедли­
востью и слишком доступным удовольствием критиче­
ски трепать поэму Гауптмана. Несмотря ни на что, Бартельс прав, когда называет ее «честной поэзией». Непо­
мерное самомнение Гауптмана, невыносимая тривиаль­
ность его мировоззрения и особенно муза «деятельного
сострадания» выступают в ней в своей неприкрашенной
наготе. Через год после того, как Гауптман укрылся в
гавани, он поет в «Посвящении»: «В жилах нашего вре­
мени течет не красная кровь, а расплавленное золото, в
наших жилах — нет». И далее в самом тексте:
Ты можешь голубей в полет поднять —
Мой вольный дух летит не так, как птица.
В твоих силках его не удержать,
И песнь моя тебе не покорится.
Так убери же руку с львиной гривы.
Тревожа льва, ты будишь гнев звериный
Ты, кроткий человек, ты, человек слезливый,
Довольный человек,— прочь руку с гривы львиной!
Перевод С. Земляного

И затем он снова взывает к бедным и нищим, в чем
Шлентер счастлив обнаружить «отчаянное решение»:
Позвольте мне остаться в вашей грязи
Остаться с валш, с вами в нищете.
Перевод С. Земляного

Осыпать такими дешевыми тирадами сцену жизни
после того, как удалось обеспечить себе удобное место в
ложе,— это и есть «деятельное сострадание», как его
называет эстетика натурализма.
Еще четыре или пять лет Гауптман, опять-таки если
следовать описаниям его официального биографа, как
подражатель и эпигон беспомощно шатался из стороны
в сторону, пока не натолкнулся на человека, который, по
237


ФРАНЦ

МЕРИНГ

собственным словам Гауптмана, дал ему «решающий
импульс». Это был Арно Хольц72, сверстник Гауптмана,
несравненно богаче одаренный поэт. Вряд ли хоть один
поэт начинал столь убого и жалко, как Гауптман своей
«Судьбой Прометеидов», и вряд ли хоть один поэт на­
чинал столь блестяще и славно, как Хольц своей «Кни­
гой времени». Энергичный, твердый характер, со всем
пылом прирожденного художника борющийся за свои
идеалы, Хольц, однако, не имеет холодной и практичной
осмотрительности Гауптмана. Он видит лишь свои
художнические цели, к которым неуклонно стремится,
даже если ему при этом ежедневно приходится прохо­
дить рядом с оскаленной пастью голодной смерти.
Хольц и Гауптман познакомились зимой 1888/89 года.
Несмотря на все злобные сплетни о Хольце, который как
свободный человек был, естественно, бельмом на глазу
для клики, Шлентер все же вынужден признать, что
Гауптман, «преисполненный теорией Арно Хольца, при­
шпоренный его советами», был направлен на стезю, на
которой он смог развить весь дарованный ему поэтиче­
ский талант.
Уже первая драма Гауптмана «Перед восходом солн­
ца» выказывает все достоинства и слабости, которые ос­
тались с тех пор присущими его драматургии. Не в том
дело, что он больше не развивался. Благодаря неотступ­
ному и достойному всяческой похвалы прилежанию он
сумел увеличить свои достоинства, уменьшить свои сла­
бости. Он написал драмы, в которых присутствуют по­
чти исключительно его достоинства, правда, наряду с
другими, в которых значительно перевешивают его сла­
бости. В общем и целом можно лишь с уважением от­
нестись к энергии и воле, с которыми пробивал себе до­
рогу Гауптман. По своему природному дарованию он
почти столь же беден драматическим талантом, как и
талантом лирическим,— иначе как могло случиться, что
он до двадцати семи лет беспомощно бросался из сто­
роны в сторону! И в своей драматической продукции он,
хотя и не всегда, как считает Бартельс, но все-таки очень
часто придерживается определенных образцов. Бартельс
подробно перечисляет те, как он метко выражается,
«пьесы-крестные», из которых вырастают отдельные пье­
сы Гауптмана. И какое дальнее путешествие приходит­
ся при этом совершать! Ге великие взлеты, которые де238


ЭСТЕТИЧЕСКИЕ

РАЗВЕДКИ

лают драматурга великим, были ему напрочь заказаны.
Но ему, пожалуй, присущ в высокой мере дар микроско­
пически тонкого и мелкого наблюдения действительно­
сти, который он развивал в себе с бесконечным усерди­
ем. И это усердие порой подводило его прямо к той гра­
нице, за которой начинается гений. Очень часто он увя­
зает в жестокой действительности, не поднимается вы­
ше фотографа и формовщика восковых фигур. Но если
ему подворачивался благоприятный материал и благо­
приятный час, он создавал своеобразные художествен­
ные произведения, которые будут жить в немецкой ли­
тературе, каким бы издевательством над традиционны­
ми правилами они ни были.
Свою первую пьесу Гауптман назвал «социальной
драмой», и отсюда проистекает болтовня о том, что он
с первого захода представил на сцене социальное миро­
воззрение, борьбу между капитализмом и социализмом,
открыл мировые подмостки для социального вопроса
эпохи. С равным правом можно увенчать этим почетным
титулом того юношеского писателя — не помню уже,
или Франца Хофмана73, или Густава Нирица74,— кото­
рый однажды описал, как крупный выигрыш в лотерею
довел славного ремесленника до пьянства и разврата.
Действие пьесы «Перед восходом солнца» разыгрывает­
ся в горнозаводской местности, но Гауптман и нг по­
мышляет о том, чтобы изобразить драматический кон­
фликт горняков и их эксплуататоров. Он рисует пьянст­
во и разврат в деревне, жители которой разбогатели
благодаря тому, что под их пашнями был найден уголь­
ный пласт. Если на это возразят, что такое богатство
все же связано с капитализмом, то подобное возраже­
ние верно лишь в той мере, в какой с капитализмом свя­
зана лотерея. То и другое — побочные явления капита­
лизма, но они находятся в стороне от капиталистическо­
го способа производства и вырастающих из него классо­
вых битв. Именно поэтому они являются излюбленной
ареной мещанской морали, которая хотела бы, чтобы и
волки были сыты, и овцы целы. Как мало являются «ка­
питалистами» спившиеся крестьяне, которых изображает
Гауптман, так же мало являются «социалистами» его
герои Лот и Шиммельпфениг. Напротив, если допустить
возможность их бытия, го они представляют собой са­
мых настоящих мещан, которые во имя непереваренных
239


ФРАНЦ

МЕРИНГ

выдумок апологетов трезвости и наследственности топ­
чут ногами заповеди семьи и человечности.
Зато Гауптман умеет с такой естественностью и прав­
дивостью обрисовать омерзительное разложение кре­
стьянской деревни, которая действительно существует
где-нибудь в Силезии, что вонь, так сказать, переполня­
ет весь театр. Аргументом, что искусство должно изоб­
ражать только прекрасное, тут, конечно, ничего не до­
бьешься, но тем более уместно требование, чтобы ис­
кусство изображало ужасное и низкое лишь ради зна­
чительной художественной цели. А эта цель совершенно
отсутствует у гауптмановского первенца, если не при­
нимать за нее плоскую копию случайной действительно­
сти. Рядом с миллионами крестьян, которых капитали­
стический способ производства швыряет прямо в про­
пасть разорения, не найдется и сотни крестьян, которых
он косвенно, описанным Гауптманом способом, приводит
к богатству. В драме совершенно отсутствует то соот­
ветствие между индивидом и родом, высшая степень ко­
торого, согласно Канту, определяет совершенство эсте­
тической формы. Поэтому пьеса «Перед восходом солн­
ца» не является ни прекрасной, ни истинной; по той же
причине ее нельзя назвать ни «социальной», ни «анти­
социальной» драмой. «Крестной матерью» для нее была
«Власть тьмы» Толстого; подражая этому образцу,
Гауптман совсем не разобрался в сути дела, что, к слову
сказать, случилось с ним в первый, но, к сожалению, не
в последний раз. Ужасы, которых немало в пьесе Тол­
стого, не лишены значительной художественной цели;
Толстой создает типичный образ русской крестьянской
жизни.
Лишь одна-единственная фигура в первой драме
Гауптмана решена по-настоящему художественно и воп­
лощает целый род в совершенно живом индивиде.
И это — карьерист Хофман. Лот и Шиммельпфениг суть
в конечном счете абстрактные схемы: так трусливо и
одновременно так твердолобо не действует даже немец­
кий мещанин. Для натуралистического искусства край­
не показательно то, каким образом Гауптман хочет
придать жизненность двум этим куклам. Он наделяет
их всяческими внешними чертами, которые заимствует
у знакомых ему лично людей, и думает, что теперь-то они
ожили. Шлентер дает понять, кто именно послужил мо240


ЭСТЕТИЧЕСКИЕ

РАЗВЕДКИ

делью для образа Шиммельпфенига, что, впрочем, из­
вестно и без того. Эта модель совершенно неспособна
действовать так пренебрежительно-цинически, как Шиммельпфениг, но ее переживания во время учебы, ее ма­
нера стряхивать пепел сигареты и другие ни в какой
связи с ходом пьесы не стоящие мелочи навешиваются
на Шиммельпфенига, дабы он стал живым персонажем.
Этот удивительный род творческого оформления в са­
мом деле был неизвестен всему прежнему искусству.
Наконец, в первой пьесе Гаупгмана уже проглядыва­
ет внутреннее родство между натурализмом и романтиз­
мом. Героиня драмы, которая, будто цветок, красуется
посреди болота кровосмешения, прелюбодеяния и пьян­
ства, такая милая, прекрасная и чистая, а затем герои­
чески вонзает себе в сердце охотничий нож, потому что
трус Лот не желает на ней жениться, опасаясь наслед­
ственного алкоголизма,— это весьма и весьма романти­
ческая дама. Раз уж натурализм рисует грязь во всей
ее натуральности, ему не повредило бы немного после­
довательности.
VII
О второй пьесе Гауптмана, «Праздник мира», ска­
зать нечего помимо того, что это искаженное склонно­
стью к немотивированным ужасам подражание Ибсену,
которое, однако, выдает усердное и совсем не безрезуль­
татное изучение техники сценического ремесла. Равным
образом подражанием Ибсену являются «Одинокие лю­
ди»— третья драма Гауптмана,— правда, подражанием
все же несколько более вольным. В обеих пьесах Гауптман пытается сплести воедино два излюбленных моти­
ва современного натурализма.
Первым из этих мотивов является «любовный тре­
угольник», когда один Ганс скулит между двух Грет пли
в зависимости от обстоятельств одна Грета скулит меж­
ду двух Гансов. Вторым — конфликт между религией и
наукой. Оба мотива ковыляют как-то уж очень далеко
позади великого хода с временной истории; это изжив­
шие себя забавы мелкчк литературных кружков, кото­
рые охотно придали бы себе важности, хотя за их возней
не стоит ничего важного. Иоганнес Фоккерат, герой
«Одиноких людей»,— это, как называет его Баргельс,
241


ФРАНЦ

МЕРИНГ

«ужасное ничтожество», декадент с головы до ног без
единой целой косточки в теле, но полный детских бред­
ней, которые не столько прикрывают, сколько изоблича­
ют его духовную импотенцию. Сам по себе этот образ,
конечно, подмечен зорким глазом, и в Фридрихсхагене,
где происходит действие «Одиноких людей», он, надо
полагать, разгуливает не в единственном роскошно из­
данном экземпляре. Гауптману гораздо уместней было
бы поставить его в центр комедии. Но он требует, чтобы
этого несносного субъекта воспринимали в трагическом
свете и вследствие этого последний становится комич­
ным. Содержание трагических конфликтов, которые мо­
гут возникнуть в жизни современного ученого, далеко
выходит за рамки кругозора Гауптмана, и ему лучше бы
не трогать подобных проблем. От Гете его пока еще от­
деляет порядочное расстояние,
примерно такое же, как
от доктора Бруно Вилле 75 до доктора Генриха Фауста.
Но тем выше поднялся Гауптман в «Ткачах». Здесь
ему попался сюжет, который нужно было только пра­
вильно обработать и который действительно и был толь­
ко правильно обработан, чтобы создать рамки драмы.
Это был сюжет без многообразного и запутанного дей­
ствия, исторически типический и вместе с тем не отяго­
щенный никакими историческими идейными реминисцен­
циями. Главное состояло в том, что эту драму написал
«внук ткача», если понимать главное в смысле Гете,
сказавшего, что поэта делает полное, совершенно пол­
ное чувством сердце. Гауптман вложил в это творенье
«часть собственного я»; он создал множество образов,
которые увидены глазом истинного художника: в каж­
дом движении, в каждом слове они полны захватываю­
щей, увлекательной жизни и тем не менее являются до­
тошной копией случайной действительности. Школьная
эстетика высказала в адрес «Ткачей» немало упреков, с
ее точки зрения небезосновательных. Правда, ее точка
зрения не является решающей инстанцией в делах вку­
са. Вопрос, а что сказали бы Гете и Шиллер об этой
драме, является столь же бессмысленным, как если бы
мы спросили, почему Гете и Шиллер посылали свои
письма через курсировавшую между Йеной и Веймаром
рассыльную, вместо того чтобы воспользоваться более
удобной и скорой железнодорожной почтой. Железная
дорога во времена Гете и Шиллера была не более воз242


ЭСТЕТИЧЕСКИЕ

РАЗВЕДКИ

можной, чем такая драма, как «Ткачи». Впрочем, эта
драма противоречит духу классической эстетики намно­
го меньше, чем сотни школьных трагедий, педантически
сработанных по принципам этой эстетики'.
К сожалению, сам Гауптман открыл эстетическим
придирам свой уязвимый фланг, когда молчаливо стер­
пел то, что его адвокат попытался устранить нависшие
над «Ткачами» цензурные затруднения с помощью по­
истине жалких уловок. Ошибка Гауптмана была не в
том, что он оспаривал социал-демократическую тенден­
цию в своей драме, ибо на то он имеет полное право, и
надо быть дураком, чтобы бросать ему упрек в трусо­
сти, о чем рассказывает Штайгер. Но Гауптман не дол­
жен был допускать, чтобы его адвокат приписывал
«Ткачам» антирабочую и полицейскую тенденцию. Это
было гораздо больше эстетическое прегрешение, чем по­
литическое. В соответствии с принципами натурализма
писатель обязан был показать в пятом акте своей дра­
мы, как полицейские палачи избивают восставших рабо­
чих и затем бросают их в тюрьму, ибо так в историче­
ской действительности закончилось восстание ткачей.
Но тогда пьеса потонула бы в бездонном болоте драма­
тургии ужасов. Совершенно в духе классической эстети­
ки Гауптман предпочел эстетическую красоту и правди­
вость рабскому копированию жестокой жизни: его дра­
ма заканчивается тем, что отколовшийся от своих това­
рищей ткач падает, сраженный солдатской пулей, а вос­
ставшие ткачи победоносно отбивают нападение солдат.
Но если Гауптман вправе сказать: я смотрел на жизнь
не как социал-демократ, а как художник, то он должен
был отстаивать свои художнические права не только на­
лево, но и направо. И не следовало бы ему через своего
адвоката заявлять перед высшим административным су­
дом, что он хотел воспеть «победу порядка, одержанную
благодаря кучке солдат». Это, может быть, и хитрый
ход, только вот художнику Гауптмаиу пришлось от него
плохо.
В пятом акте «Флориана Гейера» он наверстал впос­
ледствии то, что упустил в пятом акте «Ткачей»: пьяные
рыцари здесь хлещут арапниками пленных крестьян. Это
святотатство над искусством, приятно отметить, перево­
рачивает нутро даже у завсегдатаев берлинских премь­
ер. В остальном же пьеса выказала полную неспособ243


ФРАНЦ МЕРИНГ

носгь не только Гауптмапа, по и натурализма вообще
оформить в драму великий исторический сюжет. С дос­
тойней благодарности честностью Штангер прямо гово­
рит следующее: «Натуралистический • стиль оказался
бессильным овладеть великими историческими картина­
ми». Не надо даже возвращаться к Шиллеру или Шекс­
пиру, достаточно сравнить «Флориана Гейера» Гауптмана со швейхелевским 76 романом об эпохе крестьян­
ских войн, чтобы увидеть, на что способны старые и че­
го как раз не могут молодые.
Швейхель умел действительно развернуть много­
складчатую ткань крестьянской войны, в то время как
Гауптман беспомощно перед нею остановился, несмот­
ря на все свои «глубокие исследования», о которых го­
дами трубит его клика. Вину за то, в чем можно упрек­
нуть роман Швейхеля с точки зрения эстетики, может
быть, несет на себе мораль, которую почерпнул старый
борец за свободу из великой битвы за свободу.А Гаупт­
ман ради эстетических выкрутасов до неузнаваемости
искажает огромный отрезок немецкой истории.
По рассказу Шлентера, на сюжет «Флориана Гейе­
ра» Гауптман натолкнулся при чтении исторического
труда Циммермана77 в обработке Блоса 78 . Если оста­
вить в стороне все прочие «глубокие изыскания» Гауптмана и допустить, что Гауптман внимательно прочел
этот труд, усвоенный многими тысячами рабочих, то
все же нелегко уразуметь, как это он мог так попасть
впросак. Эта загадка отчасти проясняется, когда чита­
ешь то, что Шлентер, ментор Гауптмана в драматургии,
разузнал об историческом Флориане Гейере. Вслед за
тем, как Шлентер узрел главный корень современного
натурализма в «реальной политике» Бисмарка, он гово­
рит о Флориане Гейере: «Если бы Гейер 79 30 лет тому
назад вступил в конфликт с прусской палатой депутатов
по вопросу о военной реформе, то верный и совестливый
друг правды не нарушил бы конституцию. Он не нуж­
дался бы в индемнитете, но не добился бы побед при
Кенигграце80, Седане81 и Версале82. Гейер навевает нам
грустное воспоминание о другом основателе нового гер­
манского рейха, который, если применить здесь к нем­
цам в позитивном смысле язвительное выражение Напо­
леона, был идеологом и героем войны... Время требо­
вало Бисмарка, а Гейер был натурой наподобие кайзе244


ЭСТЕТИЧЕСКИЕ

РАЗВЕДКИ

pa Фридриха, какой она продолжает жить в нашей ли­
беральной легенде». Если мыслитель натурализма уго­
щает такой галиматьей, то не стоит подходить с чрез­
мерно высокой меркой к историческому пониманию его
поэтов.
Однако эта невероятная ограниченность кругозора
неотъемлема от сущности современного натурализма.
Лессинг, Гете и Шиллер считали, что в мире современ­
ной культуры поэт должен обладать богатыми и разно­
сторонними знаниями. Того же мнения придерживались
и романтики: никто не станет оспаривать широких зна­
ний Шлегелей, Тика 83 и Уланда84. Равным образом не­
возможно представить Платена и Гейне и даже имени­
тых представителей «Молодой Германии»35, например
Гуцкова86, без «образования их века». Напрасно было
бы искать другую поэтическую школу, которая в этом
отношении отличалась бы столь трогательной непритя­
зательностью, которая бы так боялась заглянуть на три
шага вперед или даже назад, как современный натура­
лизм. И, наверное, похвальной осторожностью является
то, что он не рискует выходить в открытое мэре в сво­
ем утлом суденышке. Не следует только чувствовать се­
бя выше «идеализма» классиков, который умел воспро­
извести историческую сущность прошлых эпох, даже ес­
ли при этом он заботился о пустяках и мелочах этих
эпох не более того, чем заслуживает подобный хлам.
Напротив, современный натурализм терпит жестокий
крах и при верном копировании пустяков и мелочей,
если он не постигает сути того, что хочет изобразить. Он
даже опускается ниже эпигонской, школьно-педантичной
ямбической трагедии, на которую он так гордо смотри!
сверху вниз. Когда Густав Фрейтаг 40 лет тому назад
опубликовал своих «Фабиев», критика сказала ему: ты
счастливо избежал анахронизмов, которые имеются в
«Юлии Цезаре» Шекспира, но жаль, что ты также тща­
тельно избегал гения Шекспира. Для «Флориана Гейера» Гауптмана было бы весьма похвально, если бы при
его сопоставлении с «Валленштейном» Шиллера можно
было сделать аналогичный комплимент в его адрес. Че­
го добился Фрейтаг, того не может добиться Гауптман;
из 300 страниц его исторической драмы найдется немно­
го таких, где не встречались бы грубые погрешности в
изображении костюма эпохи Реформации, если брать
245


ФРАНЦ

МЕРИНГ

слово «костюм» в чисто внешнем смысле, как пустяки и
мелочи.
Каким непростительным промахом является уже то,
чго персонажи драмы говорят стилем хроник, на лите­
ратурном языке того времени. Этот промах вдвойне не­
простителен с точки зрения самого натурализма, кото­
рый такое большое значение придает своему «искусству
заикания» и заставляет своих современных героев гово­
рить на таком ломаном языке, как будто сегодня ни
один человек больше не способен связно произнести фра­
зу! Когда я три года тому назад писал о том, что премье­
ра «Флориана Гейера» закончилась полным провалом, я
высказал мысль, что при спокойном чтении драмы, так
сказать, с лупой в руках, в ней открывается немало от­
дельных красот87. Но как только я убрал лупу, мне при­
шлось признать, что я тогда еще плохо понимал, с кем
имею дело, и с неоправданным доверием отнесся к не­
скончаемой болтовне клики о «щепетильной добросове­
стности» проделанных Гауптманом «специальных иссле­
дований». Еще куда ни шло, когда Гауптман вкладыва­
ет в уста бургграфини фон Римпар ругательства Люте­
ра, сказавшего, что ослиные уши крестьян надо клей­
мить раскаленным кремнем,— почему бы разъяренной
мегере и разъяренному попу не пришло на ум одно и то
же оскорбление? Но когда в пьесе фанатичный крестья­
нин совершенно серьезно произносит от себя приписан­
ное Меланхтоном88 славному Мюнцеру вранье насчет
того, что он-де ловит пули рукавом, то это примерно
то же самое, как если бы через сто лет драматург изобра­
зил современного социал-демократа проповедующим
«дележку». Не менее ошибочно и то, что в пьесе Гауптмана бюргер из города Ротебурга говорит слова, кото­
рые исторически осмысленны лишь в устах крестьяни­
на. Из всей густой и разветвленной сети социальных
сплетений той эпохи, которую совершенно ясно можно
обозреть в романе Швейхеля, Гауптман не понял ниче­
го, кроме противоположности между крестьянами и ры­
царями, да и ее, как показывают разглагольствования
Флориана о Гуттене и Зикингене, наметил самыми об­
щими и зыбкими очертаниями.
Опять же к чести его практического рассудка надо от­
метить, что после провала «Флориана Гейера» он боль­
ше не предавался никаким иллюзиям. Эклектической
246


ЭСТЕТИЧЕСКИЕ

РАЗВЕДКИ

сущности его таланта отнюдь не противоречило то, что
он очертя голову ринулся в романтизм. Ведь еще до
«Флориана Гейера» он сделал небольшой заезд в область
романтического своей пьесой «Ганнеле»! В этом «поэти­
ческом мечтании» не было ничего эпохального, кроме то­
го, что, по утверждениям натуралистической эстетики,
оно должно было составить эпоху. Когда Дюбок называ­
ет «Ганнеле» «жуткой слезливой пьесой», когда Бартельс
признает за ней значение рождественского праздничного
представления, когда третий буржуазный критик усмат­
ривает в ней «несимпатичную смесь церкви и театра, па­
тологии и серафического экстаза», то во всех этих оцен­
ках, в более жесткой или более мягкой форме, содержит­
ся тот взгляд, что подобные «поэтические мечтания» не
принадлежат вообще к области драматического искусст­
ва. И этот взгляд до появления «Ганнеле» пользовался
во всей эстетической литературе на редкость единодуш­
ным признанием. Облекая в форму драмы угасающие в
горячечных фантазиях предсмертные хрипы бедной де­
вушки, замученной до смерти озверевшим пьяницей, он
хотя и взошел на вершину этого псевдоискусства, но тем
самым отнюдь не сделал его подлинным искусством, как
полагают, совершая небольшую логическую ошибку, его
почитатели. Для подобных совершенно нехудожествен­
ных, бьющих на эффект пьес вообще не существует эсте­
тического масштаба, так как отсутствуют всякое объек­
тивное основание и критерий вкуса и открывается неогра­
ниченный простор для субъективизма. Если я вместе с
Дюбоком называю «Ганнеле» «жуткой слезливой пьесой»,
а Штайгер находит в ней «удивительное искусство» и
«блестящее подтверждение прославленного чутья Гауптмана к действительности», то не следует спорить ни о его,
ни о моих вкусах; мы должны мирно и дружески разой­
тись, откровенно признав, что друг для друга мы — вар­
вары.
Эстетическое суждение возможно составить скорее о
«Потонувшем колоколе», нежели о «Ганнеле». Эту пьесу
Гауптман написал вслед за «Флорианом Гейером». При
ее анализе можно опереться на документальную основу,
и Бартельс с Вернером сделали добрую долю этой рабо­
ты, показав, что эта драма-сказка сколочена из ста од­
ной литературной реминисценции и написана напыщен­
но-вычурными, вместе с тем прозаически-трезвыми ямба247


ФРШЦ

МЕРИПГ

ми. Несомненно, в ней есть отдельные верные акценты.
Когда колокольный мастер Генрих жалуется на то, что
его колокола звучат в долине, но безмолвствуют в горах,
то этот образ очень точно характеризует искусство само­
го Гауптмана. Но в целом «Потонувший колокол» — это
школьное упражнение в духе романтизма, не могучего
романтизма Уланда или Клейста, а эпигонского, скучно­
го, сладковатого романтизма
в стиле, например, Фуке89
90
или даже Редвица . Можно сказать, что пьесе Гауптма­
на не хватает ханжества Редвица. Однако, по очень вер­
ному замечанию Вернера, ее вольнодумная тенденция об­
наруживает некоторые особенности, сходные с часто весь­
ма странной религиозностью романтиков, а именно не­
ясность и расплывчатость при большой назойливости и
ощутимом недостатке действительной силы воли. И вооб­
ще весьма заслуживает прочтения то, что Вернер и Бартельс говорят о «Потонувшем колоколе». Не будучи не­
справедливыми к поэту, они вместе с тем не кривят ду­
шой в своей критике.
Напротив, первосвященникам натуралистической эс­
тетики, превозносящим «Потонувший колокол» как по­
следовательное дальнейшее развитие своего великого
принципа, хотелось бы задать безнадежный вопрос: вы
серьезные люди или нет? Независимо от того, верен или
нет натуралистический принцип, всякий человек с пятью
здоровыми органами чувств видит, что с точки зрения
этого принципа «Потонувший колокол» — это безысход­
ный крах. Не для художника, а для практика Гауптмана
данная драма-сказка стала большим шагом вперед. В
«Ткачах» он дошел до пределов того, что могли допустить
высшие инстанции и почтенная публика; в «Флориане
Гейере» — до пределов своих способностей как художни­
ка. «Потонувший колокол» был для Гауптмана организо­
ванным отступлением, или, как, по-видимому, можно бы­
ло бы сказать более правильно и одновременно более
мягко, с учетом его эклектических склонностей, эта пьеса
была обдуманным фланговым маршем, который действи­
тельно сделал его властелином элитарной сцены и лю­
бимцем буржуазии. И можно от всего сердца порадо­
ваться этому преуспеванию; «поэты не любят молчать,
им хочется показать
себя толпе»,— говорил уже мелкий
Иоганн Вольфганг91 в пророческом предчувствии вели­
кого Гергарта. Менее всего я хочу здесь играть роль «мо248


ЭСТЕТИЧЕСКИЕ

РАЗВЕДКИ

рального проповедника». Я только позволю себе сказать,
что тот, кто поклоняется искусству — правда, в согласии
с «трубачом морали из Зекингена»
— не как дойной
корове, а как высокой богине92, тот вовсе не обязан счи­
тать новым художественным откровением всякие выкру­
тасы Гауптмана в погоне за большим успехом на сцене.
Бросим взгляд на две комедии Гауптмана. Его досто­
инства и недостатки разделяются в них, как противопо­
ложные полюса. В «Бобровой шубе» он достиг такой же
высоты, как в «Ткачах». Он создает красочную и совер­
шенно великолепную картину несколько ограниченной и
узкой, но все-таки значительной действительности. Все
фигуры, по крайней мере за исключением доктора Флейшера, в образе которого Гауптман дал свой собственный
портрет, являются художественно жизненными, одновре­
менно индивидом и родом. Если Бартельс и Вернер по­
лагают, что глупость окружного начальника фон Вергана
все же карикатурно преувеличена, то их мучают не эсте­
тические сомнения, а уязвленные патриотические чувст­
ва. Если бы им когда-либо пришлось иметь дело с поли­
тической полицией в восточноэльбских областях, они
признали бы, что фон Тауши в жизни являются по воз­
можности еще более глупыми, но далеко не такими за­
бавными, как фон Верган в комедии. Не в карикатурном,
а в идеализированном виде изображает Гауптман этого
набитого дурака и поступает так, как это свойственно
художнику. Неверно также усматривать в «Разбитом
кувшине» Клейста «крестную мать» пьесы Гауптмана
«Бобровая шуба». Если и есть между ними сходство, то
весьма отдаленное, какое в конце концов можно в том
или ином отношении выискать между всеми возможными
комедиями. «Бурный поток бесконечной изобретательно­
сти», которая никоим образом не является сильной сто­
роной Гауптмана, бурлит в «Бобровой шубе» сильнее,
чем где бы то ни было в его пьесах, и «не приносящая
удовлетворение» развязка комедии делает честь как
художнической искренности, так и художественному по­
ниманию поэта.
Чтобы убедиться в этом, достаточно лишь взглянуть
на «удовлетворительную» развязку другой комедии
Гауптмана, «Коллега Крамптон». Закоренелый пьяница
здесь исправляется в мгновение ока. Да и в других от­
ношениях «Коллега Крамптон» так же исключительно
219


ФРАНЦ МЕРИНГ

выказывает недостатки поэта, как «Бобровая, шуба» —
его достоинства. У «коллеги Крамптона» имеется «крест­
ная мать»: Шлентер рассказывает, что Гауптман, по­
смотрев в одном берлинском театре пьесу Мольера
«Скупой», тотчас же решил написать нечто подобное.
Кстати, Мольер тоже работал по известному образцу, а
именно по «Аулуларии» Плавта, но работал как гениаль­
ный поэт, так же как Гете — по образцу Гомера и Шек­
спира: его «Скупой» был столь же невозможен в древ­
нем Риме, сколь невозможен он сегодня. Это полнокров­
ный образ капиталиста той эпохи, когда «бережливость»
была действенным средством капиталистического накоп­
ления. На примере мольеровского героя можно изучать
целый большой период капиталистического способа про­
изводства. Не потому, конечно, что Мольер задавался та­
кой целью: с гениальной зоркостью великого писателя он
созерцал мир, в котором жил. Пытаясь подражать ему,
Гауптман снова допускает ошибку в решающем пунктеон рисует значительного художника как обыкновенного
пьяницу. Подобные казусы, конечно, возможны в реаль­
ной жизни, и Гауптман имел перед глазами живую мо­
дель. Но так же, как мало алкоголизм является пороком
одних лишь «низших слоев народа», настолько же иск­
лючен, ненормален тот случай, когда человек с высоко!!
духовной культурой, каким видит своего героя Гауптман,
валяется в канаве.
Но это еще не все! Когда Мольер вылепил свой клас­
сически-жизненный образ, он окрестил его нейтрально
Гарпагоном, дав ему имя из старой римской комедии, со­
вершенно абстрактное родовое имя: harpago— это ба­
гор, и этому слову Плавт придал переносный смысл сим­
вола, обозначающего скупого человека. Гауптман, поскотьку его модель случайно носит английское имя, на­
зывает своего героя не коллега Мюллер или коллега
Шульце, а коллега Крамптон. Кто желает хоть раз ося­
зательно ощутить различие между творческим поэтом и
трусливо-мелочным эпигоном, тот может здесь удовлет­
ворить свое желание. В узком кругу Гауптмана часто
порицают за то, что он вследствие своего фанатичного
натурализма не убоялся этого прозрачного намека на че­
ловека, которому он обязан решающей помощью в своей
жизни. Но Штентер считает, что невозможно переоце­
нить подобное великое деяние натурализма, и этот столь
250


ЭСТЕТИЧЕСКИЕ

РАЗВЕДКИ

же тактичный, сколь и умный мыслитель нашептывает
на ушко своим читателям и настоящее имя «милого за­
булдыги».
Во внешних деталях условной любовной истории ко­
медии Мольера и Гауптмана кажутся сходными, с той
разницей, что, как сразу бросилось в глаза некоторым
критикам, у Гауптмана сценическая бутафория оставля­
ет более прециозное и претенциозное впечатление. Шлентер вновь любезно растолковывает нам этот факт. Он
говорит: «Произведение Гауптмана неисчерпаемо богато
мелкими, тонкими, мастерскими черточками» и — разве
вы, дураки, не замечаете, что богатый юноша, который
женится на бедной дочери коллеги Крамптона и вновь
возвращает этой несчастной жертве алкоголизма честь и
богатство, носит фамилию Штрелера, девичью фамилию
матери писателя? В самом деле, но кто же сумеет сразу
постичь до самого дна все головокружительные глубины
современного натурализма? С тем большей благодарно­
стью восхищаемся мы «блестящим свидетельством»
гауптмановского «чутья к действительности», когда пи­
сатель выводит себя на сцену в качестве благородного
юноши с толстым портмоне, который женится на бед­
ной девушке и спасает несчастного учителя.
Однако довольно. Гроссмейстер натуралистической
драмы обладает волшебной кистью, и если ему заьтра
заблагорассудится93 спустить со стапелей какую-нибудь
биркпфейфериаду , натуралистическая эстетика падет
на колени и будет восторженно лепетать: господи, бла­
годарим тебя за то, что милостью твоей нам дано лице­
зреть это эпохальное чудо искусства!
VIII [АРНО ХОЛЬЦ]

Иную фигуру, нежели Гергарт Гауптман, представля­
ет собой Арно Хольц — цельная натура и в поэзии и в
жизни. Примерно за пятнадцать лет работы, в вечной
борьбе с тяжкой нуждой, он создал сравнительно немно­
го. Однако его «Книга времени», равно как и изданный
им сообща с Иоганнесом Шлафом 94 сборник драмати­
ческих и эпических эскизов «Новые рельсы» являются
самыми своеобразными, подлинно классическими творе­
ниями немецкого натурализма.
251


ФРАНЦ

МЕРИНГ

-ш

В лирике вровень с Хольцем стоит только Детлев фон
Лилиенкрон95, который с великолепной независтливо­
стью истинного таланта встретил его стихи кликами
«браво» и «ура» и от всей души преподнес Хольцу лавры
лирика современности. Оба они — «одинокие люди», с
холодным спокойствием осужденные на голодную смерть
«пародом поэтов и мыслителей», но весело и бодро иду­
щие своим тернистым жизненным путем. Это «одинокие
люди», похожие не на ребяческого пустомелю из пьесы
Гауптмана, а на Фридриха Геббеля, чью просьбу к музе
могли бы повторить Хольц и Лилиенкрон:
Мне откажи в венке лавровом,
И я не возражу ни словом;
Но пусть, когда умру, в веках
Свидетелем мой будет прах,
Что варвары в духовной силе
Мой век еще не победили.

Хольц выпустил в свет новый томик стихов под назва­
нием «Фантазус». Неверно было бы, основываясь на этом
заимствованном у Тика названии, делать вывод, что
Хольц совершает новое странствие в старую страну ро­
мантизма. Напротив, он хотел бы вновь встать на «ве­
ликий путь назад, к природе», по которому «искусство
больше не ходило со времен Ренессанса». «То, что после
столетнего господства эклектизма эпигонской эпохи, ко­
торый, впрочем, преодолен еще не всюду и не полностью,
этот широкий путь был, наконец, обретен, останется од­
ной из примечательнейших счастливых случайностей на­
шего века». Хольц намерен покончить с основным прин­
ципом прежней лирики, который, как он признает, суще­
ствует не одно тысячелетие, «с ее влечением к известной
музыкальности слов, которая превращается в самоцель»:
он хочет упразднить рифму и ритм в прежнем их смысле.
Как он полагает, в любом стихотворении ритм должен
порождаться только тем, что стремится посредством это­
го ритма выразиться. Слова же должны сохранять свою
«первозданную ценность».
Против рифмы и ритма Хольц выдвигает такие воз­
ражения: «Если мне потребуется та рифма, которую до
меня кто-то другой уже использовал, то в девяти случаях
m десяти я соскользну и к той же самой мысли... Наш
я !ык настолько беден одинаково звучащими словами,
ею первоосновам так мало присуще это «средство», что
252


ЭСТЕТИЧЕСКИЕ

РАЗВЕДКИ

не будет преувеличением сказать: семьдесят пять про­
центов всех его слов с самого начала были неприменимы
для этой техники, просто не существовали для нес. Но
если я отказываюсь от известного выражения, то вместе
с ним я одновременно отказываюсь в искусстве и от его
реального эквивалента». Хольц осуждает также строфу:
«Наше ухо имеет сегодня более тонкий слух. В каждой
строфе, даже в самой прекрасной, слышна скрытая шар­
манка, если эта строфа повторяется». Наконец, он ниче­
го не желает знать и о свободных ритмах, чей ложный
пафос губит первозданную ценность слов. «Весь секрет,
однако, состоит в том, чтобы как раз и сохранить перво­
зданную ценность слов, не приукрашивать их, не пеле­
нать в бронзу или в вату». Ясно, что здесь речь идет о
чем угодно, только не о воскрешении старого романтиз­
ма, который именно хотел «мыслить в звуках». И всетаки романтическое название, которое дал Хольц томику
своей новейшей лирики, выбрано удачно.
Его война против рифмы и ритма напоминает «По­
лиметры» Пауля Эрнста96, о которых недавно писал в
«Neue Zeit» Штребель. Во всяком случае, аргументация
у Эрнста и Хольца разнится, и разнится так, как отлича­
ется романтический эстетик от романтического поэта.
Идея Эрнста о том, что лирик должен давать лишь бес­
форменное настроение,— чисто романтическая причуда.
И романтики, которые по большей части были скорее
остроумными знатоками искусства, нежели творящими
художниками, тоже говорили, что не умение, а помышле­
ние и устремление делают художника. И без рук Рафаэль
стал бы, мол, великим живописцем. Можно-де быть поэ­
том, не сочинив ни одной стихотворной строчки.
Хольц, однако, слишком поэт, чтобы отказаться от
поэтической формы; он хочет, напротив, освободить ее о г
недостойных оков, представить в полной чистоте, не за­
мечая, что при этом она совершенно улетучивается. Он
уподобляется тем романтическим поэтам, о которых Гете
говорил, что они суть «алчущие, полные тоски по недо­
стижимому». Они ведут себя, как те рыцари, что искали
славы за пределами ристалища. Гете, правда, сказал по
другому случаю, что подлинно глубоким и основательно
действующим, истинно образующим и благотворным в
поэте является то, что сохраняется, будучи переведенным
на язык прозы. Но при этом он толкует только о «начат253


ФРА.1Щ МЕРИНГ

ках юношеского образования» и со свойственной ему к
старости осмотрительностью все изложенное предлагает
вниманию «наших достойных педагогов». Свою поэтиче­
скую честь он при этом спасает коротким и энергичным
тезисом: «Я чту ритм и рифму, благодаря которым поэзия
только и становится поэзией». Тем самым сказано все
необходимое в отношении нового принципа лирики, ко­
торый отстаивается Эрнстом и Хольцем.
Впрочем, по Арно Хольцу, и Гете принадлежит к
«многовековой эпигонской эпохе». И следует лишь иск­
ренне пожалеть о том, что Хольц-эстетик усвоил невыно­
симую манеру натуралистической эстетики бросать кич­
ливые фразы по поводу вещей, в которых в действитель­
ности ничего не смыслит. В этом отношении буржуазный
натурализм значительно перещеголял даже феодальный
романтизм, который был намного скромнее, хотя обла­
дал намного большими знаниями. Надо только послу­
шать, как одним духом громят «рифму и ритм», чтобы
засомневаться в том, а известна ли штурмующим небо
бунтарям, намеревающимся открыть новую эпоху поэти­
ческой техники, ее прежняя эпоха. Гете очень тонко заме­
чает, что он чтит и ритм и рифму, тем самым показывая,
что здесь речь идет о весьма различных явлениях. И это
знал даже Самюэль Готхольд Ланге, пастор из Лаублиигена, которому Лессинг посвятил знаменитый «Yademecum». В своих «Горациевых одах» он объявил войну не
ритму, но рифме, и, выступая наполовину предшествен­
ником современной лирики, он пел:
Сняв с ног своих оковы рифм, бегу
За Флакком вслед. Теперь мне нипочем
Ущелий мрак отвесные обрывы
И вопли возмущенных рифмоплетов.

По мнению Хольца, немецкому языку первоначально
было вовсе не свойственно поэтическое «средство» в ви­
де слов с одинаково звучащими окончаниями. И это чи­
стая правда: первоначально немецкая поэзия пользова­
лась аллитерацией, которую Вильгельм Иордан 97 и Ри­
хард Вагнер попытались вновь ввести в оборот хотя и
безуспешно, но вполне последовательно, раз речь зашла
о возвращении к «первоначалам». Впоследствии аллите­
рационный стих уступил место романскому стиху. По­
следний возник благодаря техническому изощрению леоновского стиха98 и разрушению его метрического строя
254


ЭСТЕТИЧЕСКИЕ

РАЗВЕДКИ

и породил парные рифмы и лирическую строфу. Ксантипп-Зандфосс говорит в связи с этим: «Это было одно­
временно и утратой и выигрышем, но выигрыш был бо­
лее весомым, поскольку немецкий стих ограничивался
тоническими повышениями. Между тоническими повыше­
ниями и тоническими понижениями он распределял сво­
бодную музыкальную полноту пятикратно расчлененных
тонов, которые в свою очередь, не застывая, а как бы пе­
ретекая друг в друга, следовали в танце повышений и
понижений». Так появился мобильный во многих отно­
шениях стих пашей средненемецкой поэзии, в котором,
согласно меткому различию, проведенному однажды Ге­
те, музыкальный элемент языка значительно преобладал
над ритмическим. Вразрез с Хольцем, который, пожерт­
вовав ритмом, хочет вернуться к ренессансной поэзии,
такой компетентный германист, как Ксантипп-Зандфосс,
отмечает: «Повсеместная ныне иллюзия, что в нашем
языке имеются ямбы, трохеи, дактили, анапесты и про­
чая метрическая ерунда, как бы она еще ни называлась,
получила распространение достаточно поздно, собствен­
но говоря, благодаря итальянцам эпохи Ренессанса и
подражавшим им немцам, прежде всего Чернигу" и
Опицу» 10°. Благодаря Клопштоку господствующим стал
ритмический принцип, основанный на счете слогов, хотя
Гете, несравненно более великий творец и мастер язы­
ка, восставал против «размеренных ритмов» как «пустых
масок без крови и смысла» и всегда сохранял довери­
тельные отношения со старым рифмованным стихом. Как
удивительно владеет им Гете в «Фаусте», величайшем
памятнике его мировой славы!
Историческое развитие нашей поэтической техники,
которое здесь было намечено лишь в самых общих чер­
тах, можно было бы назвать неестественным, сославшись
на то, что «природный гений» немецкого языка, несомнен­
но, дважды подвергся поруганию. И это было бы очень
убедительно, если бы в исторических делах можно было
что-то доказать или опровергнуть такими понятиями, как
«естественность» или «неестественность». Историческое
развитие языка и соответствующей поэтической техники
находится во взаимосвязи с совокупным развитием на­
ции. Этот процесс подчиняется железным законам, по
поводу которых можно сказать, почему они действовали
именно так, но нельзя сказать, каким образом они мог255


ФРАНЦ ЛШРШ1Г

ли действовать по-другому. Счет слогов, получивший
права гражданства в немецком языке с середины Х\ II
века и особенно в эпоху классической литературы, совер­
шенно противоречил «природному гению» немецкого язы­
ка, то есть его предшествующему историческому разви­
тию. Но он стал могучим рычагом немецкой, а косвен­
но— и европейской культуры. Без него немыслима наша
классическая литература, чье значение для современной
духовной жизни не оспаривалось — до славных дней
натуралистической эстетики — ни одним разумным чело­
веком То, чем обязан немецкий язык ритмическому
принципу и в смысле тонкости и гибкости и в смысле
полноты и силы, не поддается никакому измерению.
Даже Геббель, которого современные натуралисты еще
склонны до известной степени признавать, назвал гек­
заметр «самым немецким» стихом.
С другой стороны, этот огромный выигрыш был до­
стигнут не без больших утрат. Платен 101 однажды напи­
сал про английский язык:
Нечеткий акцент, и каша во ргу, и
Тьма односложных словечек
С этим поди-ка тетраметров ряд оживи
анапестом крылатым.

С известным основанием можно сказать, что «полет
анапеста» в скорых тетраметрах был дьявольски доро­
гой роскошью. Если бы экономические условия позволи­
ли немцам так же рано, как англичанам и французам,
добиться национального объединения, то немецкий язык
тоже раньше замкнулся бы в себе, отгородившись от
влияния чужих культур, и никогда не стал бы классиче­
ским языком перевода. Об этой внутренней взаимосвязи
А.-В. Шлегель, который стоит у нас в первом ряду масте­
ров перевода, некогда написал следующий диалог:
« Ф р а н ц у з : Немцы переводят все на свете. Мы ли­
бо не переводим вообще, либо переводим то, что нам по
вкусу.
Н е м е ц : Это значит, что вы парафразируете и травестируете.
Ф р а н ц у з : Зарубежного писателя мы рассматрива­
ем так, как в обществе смотрят на иностранца, который
должен одеваться и вести себя в соответствии с нашими
обычаями, если он хочет понравиться.
256


ЭСТЕТИЧЕСКИЕ

РАЗВЕДКИ

Н е м е ц : Какая ограниченность — любить только
отечественное!
Ф р а н ц у з : Это действие своеобразия и образования.
И разве греки не эллинизировали все, с чем сталкива­
лись?
Н е м е ц : У вас это действие одностороннего своеоб­
разия и конвенционального образования. А для нас
своеобразная поэзия заключена в пластичности».
Кажется, что триумф в конце концов на стороне нем­
ца, но Шлегель добавляет: «Остерегись, немец, преувели­
чивать это прекрасное своеобразие. Безграничная пла­
стичность была бы бесхарактерностью». Глава роман­
тической эстетики выказывает такое глубокое понимание
внутренних взаимосвязей между поэтической техникой и
национальным развитием, которое, по-видимому, напрочь
пропало у натуралистической эстетики.
Всякая поэтическая техника тесно связана с совокуп­
ными условиями жизни нации, при которых она господ­
ствует. Ее так же невозможно ввести декретом, как и
отменить. Она возникает и исчезает со сцены в соответ­
ствии с историческим ходом вещей. Так было со староне­
мецким аллитерационным стихом, так было со средневерхненемецким рифмованным стихом. Лирика минне­
зингеров утонула в переизбытке форм и выродилась в
безвкусную вычурность, то же самое когда-то произошло
с аллитерационной поэзией скальдов. Подобную судьбу
часто пророчили и ритмическому принципу нашей клас­
сической литературы. Уже романтики бунтовали против
него, однако их многочисленные попытки создать новую
поэтическую технику не дали ничего, кроме забытых се­
годня упражнений. То, что сохранило жизненность в ро­
мантической поэзии — драмы Клейста, шлегелевские пе­
реводы Шекспира, стихотворения Уланда,— все это дви­
жется в колее классической техники. Самое большое,
что удалось сделать Уланду102,— пусть не с гениальной
хваткой Гете, но с умной осмотрительностью и художни­
ческим тактом,— так это приглушить и умерить класси­
ческую технику заимствованиями из средневерхненемецкой поэзии. Когда романтизм затем потерпел крах под
напором вновь пробудившегося самосознания буржуаз­
ного класса, поэтическая техника классической литера­
туры вновь пережила расцвет в лирике Платена, Гейне,
Гервега, Фрейлиграта, Пруца 103, Гейбеля Ш4. При этом
9 Зап. Ш

257


ФРАНЦ

МЕРИНГ

Гейне черпал из источника старого рифмованного стиха,
никогда полностью не иссякавшего в народной песне,
делая это скорее с лирическим инстинктом Геге, нежели
с методической осмотрительностью Уланда.
В этой современной лирике ритмический принцип
соблюдало? даже строже, чем в эпоху классической ли­
тературы: достаточно вспомнить лишь о пиндаровских
размерах у Платена, о возрождении Фрейлигратом алек­
сандрийского стиха, который так решительно отвергали
Лессинг, Гете и Шиллер. Именно на этом основании де­
лался вывод об «эпигонском характере» этой лирики, вы­
вод не вполне неправомерный. Какой бы глупой ни бы­
ла болтовня мудрецов, преподающих литературу в сред­
ней школе, об «эпигонстве» Платенов и Гейне, Гервегов
и Фрейлигратов, которые якобы променяли «общечеловечность» классиков на «барщину у преходящей повсе­
дневности», но все же к ним или по меньшей мере к не­
которым из них можно отнести слова Гете о «дилетант­
ском чистоплюйстве», об «аккуратности» и выполнении
<всех конечных условий формы», которые с тем же успе­
хом могут сопровождать и бесформенность. Несмотря на
это, и сегодня еще нельзя сказать, что эта поэтическая
техника полностью себя изжила. Есть по крайней мере
одно очень доказательное свидетельство ее еще не утра­
ченной жизнеспособности, и это — ранняя лирика поэта
Хольца, которая со всей желательной основательностью
опровергает современного эстетика Хольца. В «Книге
времени» Хольц предстает как мастер рифмы и ритма в
прежнем их смысле и вместе с тем как вполне ориги­
нальный лирик. Надо при этом учесть, что он воспиты­
вался на таких приверженцах ритма, как Гейбель и
Шак105. Шак настолько фанатично превозносил ритми­
ческий принцип, что объявлял певучесть песни чуть ли
не гибельной для всего лирического искусства.
Правда, можно сказать, что одна или даже две лас­
точки еще не делают весны, что унаследованная or
классиков поэтическая техника несет на себе неустрани­
мые следы упадка и неудержимо выветривается, подобно
буржуазии, с чьим историческим подъемом и упадком
она неразрывно связана. Доля истины есть уже в том.
что Хольц говорит о «тайной шарманке»: «амортизированность» этой техники — роковой признак ее устарело­
сти. Если романтические эстетики были отнюдь не правы,
253


ЭСТЕТИЧЕСКИЕ

РАЗБЕЛКИ

когда говорили, что можно стать поэтом, не написав ни
одного стиха, то сегодня можно сказать даже со слиш­
ком большим основанием, что очень многие люди способ­
ны писать стихи, и даже вполне сносные стихи, хотя при
этом они не могут претендовать на звание поэта. Ксантипп-Зандфосс пишет совершенно правильно: «Стихи —
это еще не поэзия; можно слагать прекрасные стихи и
не быть при этом поэтом. Но нельзя быть поэтом, не до­
стигая силой художественного инстинкта и путем не­
устанного творческого поиска если не ясного понимания
стихосложения (это было бы делом пауки), то по край­
ней мере уверенного владения прекрасным стихом». Он
также хочет воспрепятствовать падению поэтической
техники, стереть с нее «белесый налет латинского счета
слогов», «освободить путь» для стихов, основанных на
ударении, а не на измерении долготы. Но при этом он
довольствуется лишь указанием на путь Гете и Уланда.
Признать лирическое величие «фривольного еврея» Гей­
не ему мешают антисемитские шоры. С такими советами
дело обстоит следующим образом: в них нет нужды, ког­
да имеются в наличии Гете, Уланды и Гейне, а если есть
нужда в советах, то тогда обыкновенно отсутствуют Ге­
те, Улапды и Гейне. В любом случае Ксантипп-Зандфосс
проявляет предусмотрительность и осмотрительность че­
ловека, знакомого с законами исторического развития
языка. И напротив, весьма неисторично и совершенно
фантастично было бы желать возвестить новую эпоху
мировой лирики исходя лишь из абсолютной суверенно­
сти своей власти. Это желание выливается в чистое фор­
мотворчество вопреки мнимо радикальному разрыву со
всеми традиционными формами лирики или даже вслед­
ствие этого разрыва.
Вопреки или даже вследствие... Ибо вся столь претен­
циозная теория Хольца и Эрнста совсем не такая новая,
какой ей хотелось бы быть, не говоря уже о том, что она
и не такая истинная. Если брать только наших вели­
чайших лириков, то Гете и Гейне в ряде случаев отказы­
вались от рифмы и ритма в прежнем смысле. И даже в
качестве принципа, революционизирующего лирику, вы­
ступающего в качестве основы нового американского ис­
кусства, эта теория была возвещена сорок лет тому на­
зад Уолтом Уитменом. Тем не менее Гете и Гейне способ­
ны были сказать себе: если ритму придает жизненность
9*

259


ФРАНЦ МЬ'РИНГ

то содержание, которое стремится выразиться с его по­
мощью, то и само это содержание должно быть соответ­
ствующим. Они лишь тогда отказывались от художест­
венного обуздания лирического настроения с помощью
рифмы и ритма, когда это настроение обладало такой
могучей силой, которая довлела сама себе. Достаточно
сравнить стихотворения Гете «Покрой свое небо, Зевс,
облаками» или «Чудеснейшая из книг — книга любви»
и Гейне «Высоко в небе стояло солнце» или «Талатта!
Талатта! Привет тебе, вечное море», а также стихотворе­
ние Уитмена «Год в оружье, год борьбы!», достаточно
сравнить все эти стихотворения со стихотворениями Арно
Хольца «Я все еще лежу в кровати, выпив чашку кофе»
или «В Тиргартене сижу я на скамье, куря», чтобы тот­
час же ощутить разительный контраст. Именно потому,
что этот так называемый революционный переворот в
лирике является не более чем формалистическим выкру­
тасом, он не расширяет и не углубляет лирического кру­
гозора, а ограничивает и сковывает лирику. И если срав­
нить Хольца только с ним самим, то в «Книге времени»
прилив современной жизни бурлит в, казалось бы, со­
вершенно заилившихся каналах рифмы и ритма, между
тем как в «Фаптазусе» большинство стихотворений несет
на себе печать чего-то мелкого, изящного, изысканного
и даже наигранного.
И тем не менее «Фантазус» — это творение поэта.
Хольц весьма остерегался отяготить этот изящный томик
своим эстетическим хламом. Он засунул его в катакомбы
литературного, политического и социального упадка — в
«Zukunft», где он будет гнить вместе с другим мусором.
Немалая часть из 50-ти стихотворений, собранных Хольцем в «Фаптазусе», вполне достойна быть причисленной
к его лучшим произведениям. Вообще критическое отме­
жевание от его эстетических теорий, которое мы вынуж­
дены были здесь предпринять, проистекало из самой иск­
ренней симпатии к поэту и человеку и даже отдаленным
образом не было связано с жалкими ухищрениями, на­
правленными на то, чтобы сверх всякой меры возвысить
поэта Гауптмана и сверх всякой меры принизить поэта
Хольца. Конечно, Хольц не искушен в искусстве компро­
миссов; он имеет, как с укором указывает Шлентер 106,
«опасную, почти что самоубийственную склонность» до­
водить «толковую мысль» до зауми и в итоге «ударяться
260


ЭСТЕТИЧЕСКИ!:

Р\ЗЬЕЛ'\И

в сумасбродство, конечную цель всякой односторонно­
сти». О, да' Уж эю мне «сумасбродство односторонно­
сти»' Уж это1 несчастный Хольц, коюрып считает нату­
рализм «толковой мыслью» и придерживается ее, а не
ерзает туда-сюда, чтобы стать любимцем 107
«разносторон­
ней» клики! Если, как полагает Бартельс , Хольц и
вправду рассматривается «литературными вождями» как
комическая фигура, ю на этот счет надо сказать следую­
щее, самим «литературным вождям» была бы оказана
незаслуженная честь, пожелай кто-либо счесть их самих
даже только комическими фигурами. В действительности
же случай Хольца — это трагический случай: крупный и
богатый талант «дерзает» вступить в борьбу с судьбой,
которая уготовила его классу неминуемую гибель. В по­
следнем стихотворении «Фантазуса» Хольц задается воп­
росом:
Моя весна — рыданья и тоска,
И страстное боренье — мое лето
Но чем-то будет осень для меня?
Иль поздним золотом снопов'
Или тумана морем3
Перевод С Земляного

Критика, стремящаяся справедливо судить об этом
честном поэте, уважающая и ценящая его «страстное бо­
ренье», не может дать, как и сам поэт, ответа на этот
вопрос; она способна лишь расставить предостерегающие
знаки на путях, ведущих в туман.
Самым грозным предостережением для поэта, как мы
надеемся, буд\т те последователи, которых он приобрел.
Георг Штольценберг 108, который посвятил томик своих
стихов «Новая жизнь» своему кумиру Хольцу, наносит
новому лирическому принципу уничтожающий удар. Уже
второе стихотворение в этом сборнике гласит:
Сегодня ^тром в мягкой атмосфере
Я три любовных песни спел
О таяпье снегов
Я так проголодался попо!удни,
Мои мечтанья пали до гороховой похлебки.
И я наелся до отвала.
Сейчас на небе светит месяц
Л в моем сердце раздаются вопли
Трехсот котов

Подобной низкопробной юмористикой, хотя и не всег­
да такой «духоподъемной», но редко более сносной, за­
полнена вся книжка Штольценберга, Начинаешь с не261


ФРАНЦ МЕР-ИНГ

которым уважением относиться к тем старофранкским
поэтам, которые предпочитали держаться прежней поэти­
ческой техники, какой бы стертой она ни казалась, ибо
она до известной степени предохраняла от слишком
уж махрового дилетантизма.
Первой пробой таланта Эриха Шлайкьера 109 являет­
ся «Искатель красоты», сборник новелл и эскизов. Одна
из этих новелл — «Берлинские дни» — была впервые
опубликована в «Neue Zeit». Шлайкьер уже известен
читателям «Neue Zeit» не только как новеллист, но и как
критик. Сборник получил название по последней новел­
ле, представляющей собой нечто вроде исповеди: стран­
ник, отправляющийся на поиски красоты, встречается на
своем пути с жесткой мужской борьбой и тяжким тру­
дом, на которые слабым красноватым отсветом ложится
праздничный блеск свечей. Из этого блеска для обездо­
ленных когда-нибудь возгорится красота. В свое время и
Шлайкьер поддался пессимистической расслабленности
современного натурализма, но свежая, сильная, солнеч­
ная черта его таланта и темперамента прорывается
сквозь пессимизм. Шлайкьер — выходец из пограничных
между Германией и Скандинавией мест. Из импозантно­
го и просторного, но обитого беспросветно черной мате­
рией зала поэзии Ибсена поэт уходит к празднику жиз­
ни, который открывается ему под могучими сводами дра­
матургии Шиллера. Однажды Шлайкьер сказал слова,
столь же прекрасные, сколь верные: «Идеализм Шилле­
ра, над которым иные из модернистов издеваются как
над слабоумной ограниченностью, способен был зажечь
праздничные свечи, ибо в нем присутствовала вера — ве­
ра поднимающихся ввысь. Мы, однако, молча поднима­
емся ввысь. Мы хороним мертвое время. И лишь розовоперстое завтра взойдет на безмолвные вершины».
В помещенной в сборнике веселой юмореске Шлайкь­
ер высмеивает причуды членов общества трезвости, ко­
торые выдают себя за самоновейших социалистов. А во
вводном стихотворении сборника он находит сердечные,
теплые слова, говоря о том, как много значит для борца
в наши дни мужественная и умная жена. Это тоже явля­
ется отрезвляющей противоположностью плаксивому
опьянению «любовных треугольников», которые с эсте­
тической и исторической точки зрения не менее изжили
себя, чем затхлая и сонная филистерская семья.
262


ЭСТЕТИЧЕСКИЕ

РАЗВЕДКИ

IX [ФРИДРИХ НИЦШЕ]

Наряду с «социальным» или «деятельным сочувстви­
ем», которое, согласно Штаигеру, должно одушевлять
современных натуралистов, он называет в качестве жи­
вительного для них принципа стремление, по примеру
«духовного гиганта» Ницше, проявить себя во всей пол­
ноте своей «суверенной личности». Штайгер желает «рез­
ко разделить два великих духовных течения», и это весь­
ма логично. Ибо никто с такой жестокостью не издевал­
ся над «деятельным состраданием», как «духовный ги­
гант» и «немилосердный провидец грядущих тысячеле­
тий». Тем не менее, коль скоро Штайгер говорит, что
эти течения «часто сливаются между собой», то следует
с огорчением констатировать: «суверенные личности» на­
турализма зачастую бывают выдающимися путаниками.
Дюбок и Теннис110 пишут о Ницше в книгах, которые
нам еще предстоит обсудить. Дюбок — последний, по­
жалуй, ученик Фейербаха в Германии. Многолетняя дея­
тельность этого даровитого и остроумного писателя, од­
нако, так и не была по достоинству оценена, поскольку
он никогда не льстил буржуазии и при всей симпатии к
пролетариату всегда держался от него в отдалении. Он
объединил в книгу под названием «По ту сторону дей­
ствительного» четыре больших статьи. В первой из них
он ведет вполне лояльную и достойную, хотя и не осно­
вательную полемику против книги Бебеля «Женщина и
социализм», а в четвертой — рассчитывается со «сверх­
человечностью» Ницше. В этом размежевании Дюбок от­
правляется от точки зрения Фейербаха, от «антрополо­
гического базиса», на что можно было бы кое-что возра­
зить в отдельных пунктах. Отличным и при всей своей
сжатости исчерпывающим является данный Дюбоком
исторический очерк, посвященный трем философам не­
мецкой буржуазии и внутренней взаимосвязи их так на­
зываемых «систем».
Пессимизм Шопенгауэра при всей убогости его обо­
снования и при всем жестоком презрении к нему буржуа­
зии, пока у нее оставалась хоть капля мужества, ока­
зался созвучным горькому похмелью, которое она пере­
живала после надругательства со стороны феодальнобюрократической контрреволюции в 50-е годы. Так как
У буржуазии больше не оставалось никакой политической
воли, она охотно позволила обмануть себя заманчивой
263


ФРАНЦ

МЕРИНГ

картиной просветления и «штиля» души, которые насту­
пают тогда, когда воля в основе своей сломлена. На прак­
тике, однако, все было не так просто, а именно: буржуа­
зия, во-первых, еще имела экономическую волю, от ко­
торой она совсем не помышляла отказываться. Да и сам
Шопенгауэр, вопреки своему политическому лицемерию,
в этом пункте был весьма чувствителен, и как только ему
казалось, что его ренте грозит опасность, от «штиля»
души и прочего ее просветления действительно не оста­
валось и следа. Во-вторых, чем сильнее становилась эко­
номическая воля буржуазии, тем больше она вновь об­
ретала и политическую волю, пусть даже па первых по­
рах последняя была настолько слабой, что буржуазия,
собственно говоря, против этой своей воли была вновь
вытолкнута на авансцену политики событиями 1866 года.
Бессознательно расставшись с шопенгауэровщиной и
озадаченно озираясь вокруг себя, буржуазия нашла ми­
лосердного покровителя в лице прусского лейтенанта.
Эдуард фон Гартман111 своевременно склеил для нее
«философию бессознательного» — «ура-пессимизм», ко­
торый хотя и скорбел по поводу «безумного карнавала
существования», но добавлял в утешение, что пессимисту
совсем не заказано пользоваться благами этого мира.
Только делать это он должен со «спокойным величием
отречения» и «возвышенной печалью», будучи совер­
шенно преисполненным мыслью о том, что тем самым
он «способствует процессу развития человечества и при­
ближает его к цели». Какое-то время это оказывало
действие, но потом для буржуазии наступили сытые дни.
Она становилась все более наглой и заносчивой, ее ме­
тоды эксплуатации и угнетения росли в таких же ги­
гантских масштабах, как и орудия капиталистического
производства. Ее охватила бесстыдная страсть к на­
слаждениям, которая повергла всякую мещанскую мо­
раль. «Спокойное величие отречения» и «возвышенная
печаль» казались слишком комичными тузам крупного
капитализма. Они искали новых правовых оснований
своего социального бытия, и настоятельность иска­
ния росла по мере того, как эксплуатируемый и
угнетенный пролетариат начинал все более резко
ставить вопрос об этих основаниях. Тут перед ни­
ми и явился в качестве философа-спасителя Фридрих
Ницше.
264


ЭСТЕТИЧЕСКИЕ

РАЗВЕДКИ

Ницше нетерпеливо отодвинул в сторону «амальгамисга» Гартмана и вновь вернулся к Шопенгауэру, но уже
в порядке отрицания отрицания. Шопенгауэр назвал во­
лю «самым дурным и пошлым в нас», «ее необходимо
прятать, как прячут половые органы, хотя в обоих слу­
чаях они являются корнем нашей жизни». Прекрасно,
сказала тут воля устами Ницше, пусть я дурна и пошла,
как вы говорите, но я хочу быть такой открыто и не сты­
дясь себя. Шопенгауэр назвал жизнь преступлением, ибо
за нее полагается смертная казнь. Хорошо, сказала во­
ля устами Ницше, пускай будет преступление, однако не
жизнь представляет собой преступление. Преступле­
ние— это значит то в жизни, что называют преступле­
нием филистерские души, и что есть истинная жизнь. Как
раз потому, что это и есть жизнь, вообще не существу­
ет никакого преступления. Отрицание жизни, согласно
Ницше, является «величайшим психологическим обма­
ном, который, за исключением христианства, знает
история».
По Ницше, жизнь в сути своей — эго присвоение,
ущемление, подавление чужих и более слабых, угнетение,
жестокость, аннексия, и по меньшей мере, по самому ма­
лому счету — эксплуатация. Нет, не «сильные люди»
преступного типа, которым недостает дикости, некоей
более свободной и опасной формы естества и существо­
вания, при которой оправдано все, что в соответствии с
инстинктом сильного человека является орудием защиты
и нападения, не они — вы являетесь сбродом, ибо с при­
сущей вашей морали лживостью, которая на совершенно
трухлявой социальной почве превратилась в буйно раз­
росшуюся тропическую растительность, вы и есть настоя­
щие выродки и маразматики. Такова незатейливая суть
не подтвержденного никакими аргументами, но повто­
ряемого в бесчисленных вариациях учения Ницше о
«сверхчеловеке» и «аристократии каналий», если вспом­
нить эту точную и меткую, хотя и иноязычную формули­
ровку расхожих положений Ницше, данную Дюбоком.
Полным абсурдом было бы говорить здесь о какой-то
«философской системе». Но при этом довольно интересно
проследить, как сам Ницше пришел к подобным воззре­
ниям. Нет ничего нелепее, как представлять глупую или
Дурную вещь в выгодном свете потому, что ее творец, не­
смотря ни на что, заслуживает уважения и снисхождения
265


ФРАНЦ

МЕРИНГ

по причинам, возможно, весьма веским. Но нет ничего
справедливее, как, беспристрастно оценив эту вещь, воз­
дать должное личности. Счастливым совпадением явля­
ется то, что вопрос о Ницше, который с объективной точ­
ки зрения коротко и ясно, без всякого сентиментального
пустословия рассмотрен Дюбоком, с субъективной точки
зрения проанализирован другим философским писателем,
Фердинандом Теннисом, чья небольшая работа «Культ
Ницше» заслуживает не меньшего внимания, чем статья
Дюбока.
В пору юности Теннис сам принадлежал к числу при­
верженцев Ницше, от учений которого он теперь предо­
стерегает молодежь. Без гнева и вражды лично к Ницше,
с топким и глубоким пониманием он разбирает его про­
изведения. Теннис затрагивает самую сердцевину проб­
лемы Ницше, когда трактует ее как проблему отношения
между искусством и наукой, проблему общей структуры
и последствий этого отношения. «Эта проблема остается
темой в высшей степени многообразного философствова­
ния Ницше, колеблющегося между искусством и наукой.
Ему не удалось развить свои способности к искусству и
науке таким образом, чтобы они соединились, чтобы
наука стала для него искусством, не утрачивая своего на­
учного характера. Тем самым обозначены вершины фило­
софии, которых Ницше не достиг». В самом деле, три
периода духовного творчества Ницше вырисовываются
следующим образом: в первом из них художник, во вто­
ром — человек науки борются за ясность относительно
себя и мира. Затем, после того как обе попытки терпят
провал, в третьем периоде появляется отчаявшийся в
себе и в мире, как говорит Теннис, «задыхающийся, иду­
щий напролом, буйствующий, ревущий и совершенно не­
вменяемый Заратустра».
На протяжении первого периода Ницше — ученик
Шопенгауэра и Рихарда Вагнера. Склонный по натуре к
мечтательности и экзальтации, музыкально одаренный и
страстно преданный музыке, все лучше владеющий вер­
сификацией и мелодикой, но так и не ставший ни поэтом,
ни композитором, ученый-филолог по своему воспитанию
и профессии, Ницше изложил идеи, бродившие в нем з
юности, в работе «Рождение трагедии из духа музыки».
Уже здесь речь идет о противоположности трагического
и теоретического миросозерцания. Музыка— мать грече266


ЭСТЕТИЧЕСКИЕ

РАЗВЕДКИ

ской трагедии, которая раскрывает таинственную скорбь
воли, страдание жизни и которая является одной вечной
жалобой, но вместе с тем и искуплением этого страда­
ния, совершаемым видимостью, формой и поэзией. Это­
му величайшему достижению искусства противостоит
«теоретический человек», воплощенный в Сократе — муд­
реце, антиметафизике, враге инстинкта, а значит, и худо­
жественного творчества, логике и оптимисте. Он вселяет
веру в постижимость природы, во всеисцеляющую силу
знания, в свет, то есть в дух науки, под знаком которого
живет позднейшая эллинская, александрийская и вся
современная культура. Но трагическое миросозерцание
преодолено не навсегда, миф и трагедия вновь родятся
из духа музыки, надежды, которые возлагались на по­
знание, превращаются в резиньяцию. В немецкой музыке
возродилось подлинное дионисийекое глубокомыслие
греческой античности. Те же источники питают немец­
кую философию, которой благодаря Канту и Шопенгау­
эру удалось уничтожить сладкое самодовольство суще­
ствования научного сократизма, показав его ограничен­
ность. В третьем и четвертом из своих «Несвоевремен­
ных размышлений» Ницше еще славит «Шопенгауэра
как воспитателя» и «Рихарда Вагнера в Байрете» и де­
лает это совершенно в духе культа героев, который
цель человечества видит в его высших экземплярах.
Теннис дает прекрасный анализ этих ранних произ­
ведений Ницше, правда, обходя стороной, и, по-моему,
напрасно, первую и вторую часть «Несвоевременных
размышлений», которые для понимания психологии
Ницше так же важны или даже важнее, чем третья н
четвертая, а именно для понимания трагически-прими­
рительной черты в Ницше как историческом явлении.
Как ни показательно для Ницше то, что он усматривает
в Шопенгауэре и Вагнере «единственных учителей под­
линной культуры» и в подтверждение этого выступает с
остроумной реконструкцией мировой истории, но еще
более показательно, как он приходит к Шопенгауэру и
Ницше. На этот счет богатый материал дают две пер­
вых части «Несвоевременных размышлений». Первая из
них направлена против «Давида Штрауса, исповедника
и писателя», против его книги «Старая и новая вера», в
которой Штраус" 2 восславил бисмарковщину и самое
безотрадное манчестерство как венец великой духовной
267


ФРАНЦ

МЕРИНГ

борьбы, которую он некогда весьма достохвально начал
«Жизнью Иисуса». Против этого восстал Ницше-худож­
ник, воспитавший свой вкус на греческой античноеш
Ему внушала отвращение та ужасная пустота, которая
воцарилась в немецкой духовной жизни после обраще­
ния буржуазии в бисмарковскую веру и которая разре­
шила даже наш благородный язык. В самом деле, стои­
ло ли вместе со Штраусом раскрывать мифическую тай­
ну евангельской истории, чтобы вместе со Штраусом за­
тем славословить мистическую тайну гогенцоллерновской династии. Штраусу еще посчастливилось, что бур­
жуазия между тем пришла к выводу, что «религию надо
сохранить для народа», и потому не хотела ничего знать
о его атеизме. Благодаря этому он и стал, на свой лад,
«исповедником». Когда Ницше возвысил голос против
«трактирного евангелия» Штрауса, он, бесспорно, защнщал_лучшие традиции немецкой культуры.
Может быть, еще более поучительной является вто­
рая часть «Несвоевременных размышлений», где речь
идет «о пользе и вреде истории для жизни». Легко по­
нять, насколько притягательной для этого ума, в кото­
ром яростно боролись между собой художественные и
научные склонности, должна была быть история, пред­
ставляющая собой одновременно искусство и науку. Ис­
торика от летописца, однако, отличает как ррз способ­
ность к творческому выявлению существенного из груды
несущественного. В дни юности Ницше в немецкой исто­
риографии процветала так называемая «объективность»,
«методическая критика текста», которая с бездушной
бесстрастностью летописца доводила до математической
достоверности свою возню с мелочами. За этой смехо­
творной претензией скрывались лишь самая необуздан­
ная, злостная, деляческая тенденциозность и защита
капиталистических интересов вообще, прусских интере­
сов в особенности. Против этой немощной трактовки
истории в Ницше восстал опять-таки художник, между
тем как ученый в нем не был настолько силен, чтобы
изгнать торгующих из храма, который они заставили
своими прилавками. И Ницше бежал к Шопенгауэр},
презиравшему всякую историю, и к Рихарду Вагнеру,
который как единственный большой художник был на
голову выше или казался на голову выше поколения
эпигонов.
208


ЭСТЕТИЧЕСКИЕ

РАЗВЕДКИ

Философ, художник, святой были для Ницше высши­
ми формами гениальности. Однако философ Шопенгауэр
и художник Вагнер были слишком странными святыми,
чтобы умиротворить треволнения Ницше. Его разрыв с
Вагнером, по-видимому, был вызван личным разочаро­
ванием Ницше в Вагнере или произошел под его влия­
нием. О том, что оттолкнуло его от Шопенгауэра, сам
Ницше сказал так: из-за неразумной злобы Шопенгауэра
на Гегеля все последнее поколение немцев утратило
связь с немецкой культурой, с той культурой, которая,
по зрелому размышлению, представляла собой вершину
проникновенной восприимчивости исторического созна­
ния; именно в этом пункте сам Шопенгауэр был до ге­
ниальности беден, не по-немецки невосприимчив. Эти по­
ложения по своему смыслу согласуются с теми довода­
ми, с которыми незамедлительно
выступил против Ниц­
ше Карл Хиллебранд из , насколько мне известно, пер­
вый критик с именем, настойчиво и приязненно привле­
кавший внимание к юношеским работам Ницше. Будучи
сам почитателем Шопенгауэра, Хиллебранд так ответил
па ругательства в адрес Гегеля, которые высказывал
Ницше, руководствуясь своим тогдашним примером: «Не
желать видеть, что Гегель разработал в систему основ­
ную идею немецкого образования, хотя, как водится, до­
вел ее временами до абсурда,— значит либо игнорировать
духовную историю Германии от Гердера до Фейербаха,
либо считать не имеющим никакой ценности вклад Гер­
мании в европейскую цивилизацию». Осознание этого и
обусловило разрыв Ницше с Шопенгауэром, который, к
сожалению, никогда не был принципиальным разрывом.
Не далее как через десять страниц после отречения от
«неразумной злобы на Гегеля» Ницше совсем в духе
Шопенгауэра вновь называет историю «жутким господ­
ством бессмыслицы и случая».
Произведения второго периода, когда Ницше пытался
совершенно истребить в себе художника и стать чистым
мыслителем — «Человеческое, слишком человеческое»,
«Путник и его тень», «Утренняя заря», «Веселая нау­
ка»,— это лучшее из того, что написал Ницше, хотя в
них немного оригинальных мыслей. Теннис доказываег
это спокойно, обстоятельно и убедительно, исчерпываю­
ще объясняя причину, в силу которой Ницше потерпел
крушение как мыслитель: «По своей внутренней природе
269


ФРАНЦ

МЕРИПГ

он всегда оставался рафинированным эстетом». Попытка
Ницше найти контакт с естественными науками с самого
начала была бесперспективной. Об этом убедительно
свидетельствует его оценка Дарвина, которого он назы­
вает «достойным уважения, но посредственным умом*.
По мнению Ницше, для научных открытий вроде дар­
виновских нужны некоторая узость, сухость и досужее
прилежание, в то время как огромная духовная мощь,
творческая сила, возможно, связаны с невежеством. Тер­
пение и неустанное прилежание подлинного гения были
нервическому темпераменту Ницше-художника тем — н
он с презрением говорил об этом,— чего ему как раз и
не хватало для обретения «огромной духовной мощи».
К сожалению, и в области исторических наук он не пре­
одолел этой ограниченности. Я хотел бы привести здесь
слова Ницше, которые будто молнией осветили мне его
подлинную натуру, когда я прочитал их в одном пропзведении Ницше. Теннис, правда, не упоминает их, и, мо­
жет быть, это лишь мое субъективное впечатление.
«Подобно тому как современный читатель отнюдь не
читает все отдельные слова (или даже слоги), напеча­
танные на странице,— из двадцати слов он, наверное,
воспринимает каких-нибудь пять и «угадывает» их пред­
положительный смысл,— так и мы, глядя на дерево, не
имеем точного и полного представления о нем, о его ли­
стьях, ветках, цвете, облике. Нам гораздо легче сфанта­
зировать нечто приблизительное о дереве. И даже в про­
цессе самых редкостных переживаний мы делаем то же
самое: мы выдумываем большую часть переживаний, и
вряд ли нас можно вынудить смотреть на явления ина­
че, чем глазами «выдумщика». Все это означает, что мы
по сути своей издревле привыкли к лжи. Или, если выра­
жаться более достойно и лицемерно, а значит, более
приятно: мы в несравненно большей степени являемся
художниками, чем думаем сами. Во время оживленного
разговора я часто вижу лицо своего собеседника, столь
отчетливо и так тонко определяю мысль, которую оно
выражает или которую я, как мне кажется, заронил в
собеседника, что степень этой отчетливости намного пре­
вышает силу моего зрения. Все тонкости в игре лицевых
мышц и выражение глаз, стало быть, должны быть при­
думаны мной. Вероятно, у собеседника был совсем дру­
гой вид или вообще никакого».
270


ЭСТЕТИЧЕСКИЕ

РАЗВЕДКИ

Невозможно более метко описать исторические суж­
дения Ницше, чем это сделал здесь он сам: отправляясь
от обрывочного, случайно взятого исторического факта,
он ткет свои порой остроумные, а порой и абсурдные
фантазии. И если он не был ни абстрактным мыслите­
лем, ни творческим художником, то искусство и наука
также не были смешаны в нем таким образом, чтобы из
этого мог получиться настоящий историк. Художник и
историке может лишь тогда приступить к созиданию, ког­
да научный работник в нем уже подготовил почву и при­
пас солидный строительный материал. Мастерское про­
изведение художественной историографии, как, напри­
мер, «История французской революции» Карлейля, опи­
рается на точнейшие исследования. И опять-таки за­
вистью бедного к богатому было то, что Ницше говорил
о Карлейле как о «пошлом путанике».
Во' всяком случае, в одном историческом периоде
Ницше вообще ничего не понял, и, к несчастью для него,
это был тот самый исторический период, в который он
жил. Ему было 20 лет, когда Лассаль начал свою агита­
цию среди рабочих. А когда в 44 года он сошел с арены
общественной жизни, его представления о современном
рабочем движении были не более чем самыми расхожи­
ми и самыми пошлыми мещанскими предрассудками
вроде тех, что проповедуются трактирными завсегдатая­
ми в каком-нибудь захолустье или господином Евгением
Рихтером114 в «Die Zukunft». Чтобы осознать чудовищ­
ность этого факта из биографии человека, который притя­
зал быть философом, достаточно представить себе на ми­
нуту, правомерно ли было бы называть Канта, Фихте и
Гегеля философами, если бы им нечего было сказать о
Великой французской революции помимо того, что им
поведал гофмаршал Кальб и5 . Без всякого раздражения
н гнева следует сказать: для современного рабочего
движения абсолютно все равно, понял его или не понял
Ницше, и было бы ребячеством упрекать человека с дос­
тойной сожаления участью в его безвкусных выпадах
против «социалистических тупиц и остолопов». Я охотно
признаю, что банальная ненависть Ницше к социалистам
кажется мне, в меру моего знакомства с литературой о
нем, труднообъяснимой. Но не подлежит никакому со­
мнению тот факт, что Ницше, если вспомнить его слова
о «неразумной злобе» Шопенгауэра на Гегеля, испыты27'


ФРАНЦ

МЕРИНГ

вал «неразумную злобу» на социализм и был в этом пунк­
те «.до гениальности беден, не по-немецки невосприим­
чив». И это нанесло смертельный удар Ницше-мыслите­
лю. Ибо вследствие этого философствование утратило
всякую прочную почву под ногами. Как невозможно бе>,
знания четырех правил арифметики решить математиче­
ское уравнение, так невозможно без знания экономиче­
ских и социальных реальностей решать моральные проб­
лемы. Чем дальше и яростней вгрызался Ницше в эти
проблемы, гем сильнее он запутывался, тем беспомощ­
ней становился.
В третий раз Ницше «полинял», когда написал эпикориторическую поэму «Так говорил Заратустра», за ко­
торой вскорости чередой последовали такие произведе­
ния, как «По ту сторону добра и зла», «Генеалогия мо­
рали», «Вопрос о Вагнере», «Сумерки божков», «Воля к
власти». По словам Тенниса, они являют «ужасную кар­
тину кривых гримас, часто — манерничанье пьяного, су­
масброда, отчаявшегося, декадента». И когда Теннис
в этом «дьявольском шабаше мыслей, криков, декла­
маций, припадков бешенства и противоречивых утвер­
ждений» еще хочет найти «много ярких и блестящих
умственных озарений», то это скорее чрезмерная похва­
ла, чем порицание. Не жалея сил, он стремится и здесь
найти красную нить, но эти изыскания имеют ценность
скорее в силу того, что Теннис говорит от себя, чем изза тех крупиц смысла и разума, обнаруживаемых им в
третьем периоде развития Ницше, на который уже па­
дает тень надвигающегося помрачения ума.
Формально Ницше вновь возвращается к Шопенгау­
эру, с которым он, как мыслитель, так и не сумел разме­
жеваться. По прежнему своему обыкновению он осо­
бенно свирепо отрицает то, что не смог преодолеть ду­
ховно; и вместо того чтобы отрицать волю к жизни, он
славит волю к власти. Шопенгауэровскую мораль состра­
дания он превращает в мораль жестокости. Этот поворот,
по сути, объясняется тем, что Ницше не сумел найти
путь к социализму, к живым силам исторического разви­
тия. Он был слишком умен для того, чтобы довольство­
ваться похлебкой «современных идей», как ее готовит
плоский и пошлый либерализм. И что ему еще остава­
лось делать, как не смотреть на восходящий из-за капи­
талистической системы новый мир и в соответствии со
272


ЭЛЕГИЧЕСКИЕ

Р43ВЕДКИ

своей старел х\ /южчическои склочносшо к героизации
насаждать к>льт уже не Шопенгауэра и Вагнера, а Крунпа, Шт\ \ша и Ротшильда.-1 Не имея представления
об
экономическом механизме- процесса кашм ^ л пеги1 некого
пиоизьодстна, он рисует средствами ХХДОЛС-ТЙСНПЫХ и
литературных реминисценций «сверхчеловеков», «свебодные, очеиь свободные умы», «.хороших европейцев»—•
пышные титулы, которые он громозди г друг на друга
тем беспорядочнее, чем яснее постегает илегичктом де­
кадента, чго ему приходится покрывать позилогой очень
\погне фигуры шохи упадка.
Ь}дучи субъективно от^аяиным ишеллектуальным
бредом, объективно эта так называемая философия яв­
ляется прославлением капитализма 3 качестве таковой
она и нашла широкую публику.
Популярность приобрел только Ницше трехьего пе­
риода и только этот Ницше парит над современным на­
турализмом, как ангел-хранитель. Дело не в том, что
мыслителей и поэтов этого течения из-за этого можно
заподозрить в прислужничестве Кругшу, Штумму и Рот­
шильду Нет, дело имеет намною более безобидный
характер Чтобы полностью обмундироваться, поэтическая
школа должна иметь также философа: у классиков были
KaHi и Фихте, у романтиков — Шеллинг, а для совре­
менных натуралистов Ницше третьего периода подхо­
дит, как перчатка к руке Во всяком случае, он даег са­
мое надежное ручательство, что не произойдет опасней­
шего смешения натурализма с революционным рабочим
движением И как много дает Ницше лозунгов, хотя и
ттаиых, но зато прекрасно звучащих, с помощью кото­
рых можно чуточку эстетически приукрасить всяческие
мелкие конфликты, восславить как деяния «свободных,
очень свободных умов», как «переоценку всех ценностей»
разного рода любовные «треугольники», легкие перебран­
ки с господом богом, возвеличить как «проявление суве­
ренной личности» такие дела, которые на простом, кон­
кретном, кучерском языке повседневной жизни обычно
называются совсем по-другому Взять хотя бы обошед­
шее газеты письмо, в котором ;сгетик натурализма
Шлентер, обмирая от верноподданности, ходатайствовал
перед неким венским придворным шаркуном о каком-то
местечке в театре Мое перо неспособно описать во всех
деталях то просветляющее влияние, которое оказал на со273


ФР<ШЦ

МЕРИНГ

временный натурализм Ницше третьего периода. С клас­
сической ясностью это влияние отразилось в возвышен­
ном гимне, который исторг из своей арфы один знамени­
тый лирик натурализма, упоенный своим Ницше:
Bammel, Bummel,
Ruckentanzgerummel.
Flackertanzgewaber,
Popanz und Borstentroll,
Rockentanzgechrammel.

В своем культе Ницше современный натурализм чув­
ствует себя как в неприступной крепости. Он думает:
пусть попробует кто-нибудь из осаждающих эту крепость
подкопаться под ползучее болото фразеологии! Дабы
уберечься от всякой опасности, натурализм вдобавок ут­
верждает, что произведения Ницше — Ницше третьего
периода — вообще не могут быть поняты логически и яв­
ляются объектом эстетического наслаждения. А ницше­
анец Гарден116 победоносно заявляет при этом, что бол­
ваны-социалисты неспособны вкусить это наслаждение.
Не следует принимать близко к сердцу эту грубость: у
болванов по крайней мере в теле есть кости, не извра­
щены инстинкты, и они непохожи на конвульсивный ко­
мок нервов. А кроме того, такая постановка вопроса не
является абсурдной: логически понять Ницше третьего
периода или, точнее, его «систему» не дано даже богу,
не говоря уже о человеке. И конечно, современным со­
циалистам совсем не по вкусу вся эта белиберда, которая
по вкусу современным натуралистам.
Не надо только заходить чересчур далеко и говорить,
что и об этих вкусах не спорят. Кому хочется играть в
революционера и не лишаться при этом капиталистиче­
ской кормушки, чистить Бисмарку сапоги, и, если пона­
добится, целовать батюшкин кнут,— гот всегда будет
проглатывать произведения Ницше третьего периода с
чувством величайшего наслаждения. Но у того, для кого
мир не пустой звук, кому дорога немецкая культура, для
кого освободительная борьба современного пролетариа­
та есть великое дело, для кого прогресс человеческой
цивилизации очевиден настолько, насколько может быть
очевидным ясно обоснованное научное убеждение,— у
того чтение произведений Ницше третьего периода будет
всегда вызывать чувство глубокой неудовлетворенности.
Об этих Bhycax, стало быть, очень даже можно спо274


ЭСТЕТИЧЕСКИЕ

РАЗВЕДКИ

рить, что значит — решать вопрос с помощью доказа­
тельств. Их объективные критерии налицо, и в этом —
одно из уязвимых мест культа Ницше, насаждаемою за­
чарованным им современным натурализмом.
X [НАТУРАЛИЗМ
И КЛАССОВАЯ БОРЬБА
ПРОЛЕТАРИАТА]

Всякий основательный анализ современного натура­
лизма ведет назад, к феодальному романтизму. В этом
убедились Бартельс и Вернер в своих книгах, я — в дан­
ных статьях, и даже Штайгер при всем своем искреннем
энтузиазме клонится в ту же сторону.
Как умный полководец, он пытается заранее обеспе­
чить себе прикрытие, говоря, что дружно хулимый роман­
тизм имел, однако, н свои большие эстетические заслу­
ги. Я не только согласен с этим, но и признаю также, что
реабилитация романтизма в известном смысле могла бы
стать весьма полезным делом. Реакция феодального Во­
стока на буржуазный Запад была великим историче­
ским движением, от которого невозможно отделаться не­
сколькими ходячими фразами. Но почему на романтизм
падает такая глубокая тень, откуда идет привычка, пусть
даже дурная привычка, отзываться о нем презрительно?
Все это объясняется тем простым фактом, что с середи­
ны 20-х годов XIX века, если говорить только о Герма­
нии, все лучшие умы вели яростную, непримиримую и
беспощадную борьбу против романтизма и что этой борь­
бе Германия обязана всеми историческими успехами в
духовной жизни.
Как феодальный романтизм имеет свое историческое
право на существование, точно так же имеет его и бур­
жуазный натурализм. Не об этом я спорил со Штайгером, а о том лишь, в какую историческую перспективу
вписывается натурализм. Когда заявляют: современный
натурализм был новым подъемом буржуазной литера­
туры, ее мощным рывком из болота, в котором эта лите­
ратура увязла в 60-с годы,— то это чистая правда. Tavnтман и Хольц —писатели совсем иного чекана, чем Лнндау и Вихерт117, равным образом Шлегель и Тик в свое
время были писателями иного чекана, чем Коцебу''13 и
Николаи. Надо утратить всякий вкус, чтобы оспаривать
275


ФРАНЦ МЕРИ11Г

это. Но дело поворачивается совершенно другим боком,
когда современный натурализм выдается за новый прин­
цип мирового искусства, когда наша классическая лите­
ратура отбрасывается как ненужный хлам, когда нату­
рализм проходит мимо Шиллера и Лессинга с презри­
тельным сочувствием. Тут-то и следует дать отпор, и не
ради классической литературы, не ради Шиллера и Лес­
синга, которые прекрасно выдержат эти нападки, как они
выдержали нападки романтиков, но ради чистой прав­
ды, ради того, чтобы вовремя воспрепятствовать извра­
щению эстетического вкуса. Вовсе не желательно, чтобы
это извращение проникло в ряды рабочего класса.
Излишне было бы толковать здесь о тех комических
родителях, которых выдумал П. Шлентер для современ­
ного натурализма,— о Бисмарковой «реальной политике»
и бог ведает еще о чем. Для того, кто действительно зна­
ком с историческим развитием в последние десятилетия,
достаточно ясным является происхождение натурализма.
Во время великого биржевого краха 70-х годов, каза­
лось, вместе с экономической была подорвана и духовная
сила немецкой буржуазии. Такой человек, как Линдау,
играл роль литературного султана в столице германской
империи. На берлинской сцене в самых разных, но всегда
одинаково варварских и безвкусных обличьях выводился
«укрощенный строптивец» — юнкер. Казалось, что про­
бил последний час буржуазной литературы. Однако ве­
ликий период всемирной истории никогда не умирает так
скоро, как на то обычно надеются его наследники и как,
по-видимому, они должны на то надеяться, чтобы обре­
сти силу и смелость оставить его далеко позади. Именно
ярость нападения еще раз сплачивает воедино все силы
сопротивления. Когда Шиллер писал «Письма об эстети­
ческом воспитании», он и не чаял, что феодально-абсо­
лютистское «естественное государство», которому сос­
тавленный им гороскоп предрекал незамедлительную ги­
бель, будет праздновать радостное воскресение. Вот и
капитализм не так стремительно близится к своему кон­
цу, как этого хотелось бы преисполненному решимости
и боевого задора пролетариату в 70-е годы и еще долгое
время спустя. Факт этот сам по себе не подлежит сомне­
нию, но нелепо было бы делать отсюда вывод, что затя­
нувшийся распад капитализма вообще не является рас­
падом.
276


ЭСТЕТИЧЕСКИЕ

РАЗВЕДКИ

В 80-е годы буржуазное общество до известной сте­
пени пришло в себя экономически, а значит, и духовно.
В самых различных областях научной литературы про­
будилась новая жизнь; в экономической литературе по­
явился ряд книг, в которых довольно острым, глубоким
и проницательным взглядом окидывалась структура со­
временного общества, в художественной литературе по­
явился натурализм. Неудержимо гибнущее общество со­
брало всю свою силу для того, чтобы сохранить себе
жизнь, и это была самая могучая сила, которую оно еще
способно было проявить: несравненно большая сила, чем
та, что оно считало нужным проявить в запале своей еще
ничем не потревоженной спеси, но уже не такая мощь,
которая была бы способна предотвратить то, что невоз­
можно предотвратить в силу железных социальных зако­
нов. В этом и состоит корень внутреннего сродства бур­
жуазного натурализма с феодальным романтизмом, ко­
торый играл ту же функцию в процессе распада феодаль­
ного общества. В этом и состоит причина, по которой
оба эти литературных течения эпохи исторического упад­
ка при всем внешнем несходстве тем не менее выказы­
вают одинаковый характер, который чем дальше, тем
больше отражается и во внешнем их облике. Наряду с
прочим, это в последнее время нашло выражение в том,
что невероятно расплодились драмы-сказки.
С точки зрения этой исторической концепции вполне
поддаются справедливой оценке как сильные, так и сла­
бые стороны современного натурализма. Становится по­
нятным, почему так узок его кругозор: ведь на утлом су­
денышке натурализма нет ни компаса, ни парусов, ни
руля, чтобы выйти в открытое море истории. Становится
понятным, почему он замыкается в рамки рабского под­
ражания природе: ведь он оказывается беспомощным
перед любой социальной проблемой. Можно даже при­
знать в его радостном приятии омерзительных и безоб­
разных, низких и гадких отбросов буржуазного общест­
ва некий протест, который он, влекомый своим смутным
устремлением, бросает в лицо пустой и спесивой денеж­
ной знати, смертному врагу всякого подлинного искусст­
ва. Всему этому можно дать исчерпывающую историче­
скую оценку. Однако следует высказать протест против
того, что неблагоприятные условия жизни, в которых во­
обще только и может существовать искусство в умираю277


ФРАНЦ

МЕРИНГ

тем обществе, славословятся как возможности для за­
рождения небывалого искусства, что отход от великих
вопросов исторического прогресса культуры превозно­
сится как неотъемлемая предпосылка «чистого искусст­
ва», что плоское подражание природе, которым еще пре­
небрегал каждый великий художник-творец, проповеду­
ется как революционизирующий мир художественный
принцип, что современные пролетарии обвиняются в эс­
тетической грубости, поскольку в искусстве они хотят
видеть не грязь и пыль, а, по метким словам Шлайкьера,
«праздничный блеск свечей» в соответствии с естествен­
ным, то есть исторически данным настроением класса,
который уверен в своей победе и радуется будущему.
Современному натурализму, правда, воздаются хва­
лы также за социалистические черты. Но то, что верно
в этом утверждении, лишь подтверждает его внутреннее
сродство с романтизмом. Представители идеологической
истории литературы немало ломали голову над тем, что
романтикам были присущи феодальная реакционность и
в известной мере вольнодумство. Если исходить из историко-материалистической точки зрения, то сам собой на­
прашивается вывод, что феодально-романтическая по­
этическая школа в первые десятилетия XIX века не мог­
ла существовать без изрядных заимствований у буржу­
азной культуры. Это было настоятельной необходимо­
стью уже потому, что феодальный мир перед лицом ата­
ки буржуазии собрался со всеми своими силами и защи­
щался против своего более мощного противника заимст­
вованным у него оружием, наподобие того, как красноко­
жие отстреливались от белых взятыми у них же ружья­
ми, что хотя и оттянуло, но не предотвратило их неми­
нуемую гибель. Надо только перенести отношение между
феодальным романтизмом и освободительной борьбой
буржуазии в современную обстановку, чтобы тотчас же
уразуметь, как обстоит дело с социалистическими черта­
ми буржуазного натурализма. Буржуазные натуралисты
так же настроены социалистически, как феодальные ро­
мантики были настроены буржуазно,— не больше и не
меньше. При всем своем безудержном экспериментатор­
стве они со священным ужасом воздерживаются от соз­
дания художественных произведений, которые имели хо­
тя бы отдаленное касательство к освободительной борьбе
пролетариата.
278


ЭСТЕТИЧЕСКИЕ

РАЗВЕДКИ

В этом — их злая судьба. Нередко высказывается на­
дежда— и сам я ранее писал о том же на страницах
«Neue Zeit»,— что натуралисты исподволь подойдут к
художественному постижению современного рабочего
движения. Но эта надежда развеивается тем больше, чем
глубже мы проникаем в эти вопросы. Однако то, в чем
современному натурализму следует отказать, исходя из
исторического подхода к нему, идет только на пользу
представляющим его личностям. Было бы несправедли­
востью видеть за их недалекой позицией в отношении
классовой борьбы пролетариата трусость, расчет, своеко­
рыстие и тому подобные предосудительные мотивы. Они
верны себе, занимая такую позицию, и большего от них
требовать нельзя. Пропасть, отделяющая их от современ­
ного пролетариата, является непреодолимой. И даже ес­
ли бы они хотели прыгнуть выше головы, даже если бы
они хотели подружиться с рабочим движением, то по­
следним куплетом их песни была бы известная жалоба
на неблагодарность рабочих. Абсурдно было бы упре­
кать современный пролетариат в эстетической отстало­
сти и тому подобных вещах лишь потому, что ему боль­
ше по вкусу наша классическая литература, литература
восходящего класса, нежели современный натурализм,
литература нисходящего класса. Но еще более абсурд­
но полагать вместе с глубокомысленным философом ис­
тории Паулем Бартом, что современному рабочему дви­
жению не присущ вообще никакой идеал, так как оноде не создало подлинных художественных произведений.
Доля истины здесь состоит в том, что у класса, которо­
му приходится так напрягать свои познавательные спо­
собности и желания, как современному рабочему классу,
эстетическое созерцание вещей в известной мере должно
отойти на задний план. В данном случае это опять-таки
означает: когда гремит оружие, музы молчат.
Другими словами, если нисходящий класс буржуазии
уке больше не способен создать великого искусства, то
восходящий рабочий класс еще не способен создать ве­
ликого искусства, хотя в глубине его души живет горячее
стремление к такому искусству. Свидетельством тому яв­
ляются «свободные народные сцены», которые вновь и
вновь появляются на свет, хотя давно уже разбились о
грубую действительность чрезмерной иллюзии, на кото­
рых они некогда основывались. Уже с первого, поверх279


ФРА.ПЦ

МЕРШИ

носгного взгляда становится очевидным, как мало про­
летариат может думать о завоевании в современных УС­
ЛОВИЯХ театра, который сыграл такую благотворную и
действенную роль в ходе освободительной борьбы бур­
жуазии. Буржуазная сцена давно уже рассталась с лож­
ной видимостью того, что она руководствуется интереса­
ми культуры и искусства, а не денежными интересами.
Чем являются современные крупные театры, как не ка­
питалистическими акционерными обществами, где гла­
венствуют не столько эстетические, сколько экономиче­
ские, хозяйственные соображения. В Берлине такой
театр должен получать боле двух тысяч марок ежеднев­
ных сборов, чтобы давать необходимую прибыль на вло­
женный капитал, и эта точка зрения доминирует над
всеми художественными интересами. Нет ничего нелепей
жалоб на отсутствие эстетического вкуса у капиталисти­
ческих чиновников, назначенных художественными ру­
ководителями буржуазных театров. У них достаточно
вкуса и в конце концов достаточно совести для того, что­
бы предпочесть ставить Шекспира и Шиллера, чем жал­
кую дрянь, которая щекочет нервы биржевой черни. Но
они тоже всего лишь невольники и почитают за большое
счастье, если в том или другом исключительном случае
удается достичь сносного компромисса между заповедя­
ми вкуса и капиталистической жаждой наживы.
И как же в подобных условиях «свободные народные
сцены» могут положить начало возрождению драмати­
ческого искусства? Это совершенно невозможно. Хотя
понять, до какой степени это невозможно, может лишь
тот, кто выстрадал это на собственной шкуре. Тем не
менее пролетариат имеет решительную потребность в
свободных народных сценах. Поскольку они дают ему
вообще возможность наслаждаться произведениями
драматического искусства, они имеют свои неоспоримые
заслуги. Они являются скромным, но отнюдь не никчем­
ным средством возвышения вкуса рабочих и тем самым
средством их духовного развития, а в конечном счете —
усиления их освободительной борьбы. Надо только со­
блюсти определенные рамки: если бы свободные народ­
ные сцены стали препятствием на пути к великим целям
современного рабочего движения, если бы они позабыли
свое пролетарское происхождение, если бы они по бес­
характерности вступили в связь с капиталистическими и
280


ЭСТЕТИЧЕСКИЕ

РАЗВЕДКИ

официозными предприятиями вроде «Шиллеровского те­
атра» в Берлине, которые под прикрытием глупой болто­
вни о «чистом искусстве» хотят морочить голову угнетен­
ным классам, —то лучше, чтобы их вообще не существо­
вало.
Если верно то, что из классовой борьбы пролетариата
не может развиться новая эпоха искусства, то тем более
верно то, что победа пролетариата станет поворотом в
мировом искусстве и принесет с собой искусство более
благородное, великое, прекрасное, чем все то, что дано
было видеть людям. Коль скоро эстетическое наслажде­
ние состоит в свободном и безмятежном созерцании ве­
щей, то оно получит самое высшее и полное развитие
именно тогда, когда исчезнут постыдные следы рабства,
запечатленные на нашей изуродованной натуре тысяче­
летним подневольным трудом, когда человеческий род
сможет освободить от оков вольный рост своей человеч­
ности. Уже только во имя этих пророческих слов мы не
позволим поносить нашего Шиллера. Пусть стареющая
буржуазия тешит себя вздорной мыслью, что с ее
смертью умрет и искусство, мы же питаем твердую уве­
ренность, которую питали все великие художники,— уве­
ренность в том, что последний поэт покинет земную оби­
тель лишь вместе с последним человеком, уверенность,
которую великий немецкий лирик Вальтер фон дер Фогельвейде облек в простые слова:
Наступит день для песни и для слова.


IV
О НАТУРАЛИЗМЕ
И ДЕКАДЕНТСТВЕ


НЕСКОЛЬКО СЛОВ О НАТУРАЛИЗМЕ

В течение вот уже несколь­
ких лет в искусстве и литературе не умолкает шум во­
круг ходового понятия «натурализм». Правда ли, что
натурализм возвещает начало новой эры в искусстве и
литературе, как утверждают одни? Или это всего лишь
громкое слово, за которым кроется неудержимый упа­
док искусства и литературы, как говорят другие? Отве­
тить на этот вопрос без оговорок нельзя ни утвердитель­
но, ни отрицательно. А бывает, что на него можно отве­
тить и так и этак, смотря по обстоятельствам. Слово
«натурализм» в истории искусства и литературы бес­
численное множество раз служило боевым кличем са­
мых различных направлений; оно говорит обо всем — и,
следовательно, ни о чем. Чтобы знать, какой смысл со­
держится в этом понятии для современности, надо по­
стараться выяснить, какой смысл современность вкла­
дывает в него.
Как религиозные представления отдельных народов,
как их правовое и политическое устройство, так и их
литературно-художественное творчество определяется в
конечном счете борьбой этих народов за свое экономи­
ческое развитие. Писатели и художники не падают с
неба и не витают в облаках; напротив, они живут в са­
мой гуще классовых боев своего народа и своего вре­
мени. Влияние этих боев на отдельные умы проявляет­
ся очень различно, но остаться в стороне от них не мо­
жет никто. Чего только не искали, чего только не нахо­
дили с помощью своего тонкого нюха непогрешимые
знатоки искусства в грандиознейшей и древнейшей тра­
гедии, оставленной нам античной Грецией,— в «Орестее»
Эсхила1. То гордый порыв к свободе, то ярко вспыхнхв283


ФРАНЦ

МЕРИНГ

шее национальное чувство, то категорию возвышенного
и т. д. Но с тех пор как Бахофен 2 произвел своими
исследованиями переворот в науке, уже никакому сом­
нению не подлежит, что эта могучая трагедия отражает
не что иное, как совершившуюся в ходе мировой исто­
рии экономическую революцию, победу отцовского пра­
ва над материнским.
Если от этого весьма далекого примера сразу перей­
ти к самому близкому для нас, то нетрудно понять, что
наша классическая литература не что иное, как отраже­
ние борьбы немецкого бюргерства за свое освобожде­
ние. Клопшток и Лессинг, Гете и Шиллер, Кант и Фих­
те сражались в авангарде буржуазии. В припадке на­
циональной спеси у нас нередко утверждали, что в соз­
дании такой почти неисчерпаемо богатой литературы
проявилось превосходство немецкого народа над други­
ми нациями. Но дело имеет две стороны. Можно повер­
нуть медаль оборотной стороной и в том, что немцы
больше других стали «народом поэтов и мыслителей»,
увидеть их несчастье. Ведь только потому и могла у не­
мецкого народа появиться эта особенность, что убогая
действительность преграждала поднимающемуся бюр­
герству путь к прямой социальной и политической борь­
бе, и все лучшие умы того времени были вынуждены
ограничить поле своей деятельности областью литера­
туры. Но не столь важно, как будет истолковано это
явление. Н в том и в другом случае было бы просто не­
лепо полагать, что по какой-то счастливой случайности
или неисповедимой воле провидения именно немецкая
земля взрастила во второй половине прошлого столе­
тия так много щедро одаренных литературных гениев.
На самом деле буржуазные классы в результате бурно­
го экономического развития переживали мощный подъ­
ем во всей тогдашней Европе, а так как в Германии
этот класс все же не был еще достаточно силен, чтобы
вступить в борьбу за политическую власть, как это было
во Франции, он создавал в литературе идеальную кар­
тину буржуазного мира.
Но всякий раз, когда в истории литературы сталки­
вается идеология восходящего класса с идеологией ни­
сходящего, первый бросается на штурм второго с бое­
вым кличем: «Природа и истина!», зовет к натурализму
и реализму. Вполне понятно! Ибо чем меньше жизнен284


О Н Л Т М П Л И З М Е И ДЕКАДЕНТСТВЕ

ных сил остается в нисходящем классе, тем судорожнее
цепляется он за омертвевшие формулы, а восходящий
класс тем яростнее крушит все препоны на своем пути,
чем стремительнее бушующий в нем поток юных сил и
кипучей энергии. То, чем он может и хочет жить, и есть
для него природа и истина; иной мерки для этих поня­
тий в искусстве и литературе пет, никогда не было, да
и не будет. Но отсюда совершенно ясно, что под нату­
рализмом подразумеваются самые разные течения, ха­
рактер которых определяется в каждом отдельном слу­
чае историческими особенностями класса, объявивше­
го натурализм своим литературным глашатаем. В неко­
торых случаях он даже является скорее фиговым ли­
сточком, прикрывающим регресс, чем знаменем про­
гресса.
Как раз в истории немецкой литературы немало по­
добных примеров. Уже в 70-е годы прошлого столетия
Лессинг, самый прозорливый и самый отважный борец
за интересы немецкого бюргерства, ратовавший как в
своих теоретических трудах, так и в художественном
творчестве за теснейшую связь буржуазной литературы
с буржуазными классами, с досадой и удивлением на­
блюдал, как поэты «Бури и натиска»3 в страстном по­
рыве к природе и истине то уходили в дебри рыцарско­
го средневековья или в воспетые бардами рощи херусков, то блуждали в оссиановском тумане 4 . Слов нет, и
это тоже было своего рода натурализмом: вымышлен­
ная жизнь в давнем прошлом и в отдаленных странах
была единственной, которой мог—а значит, и хотел —
жить класс буржуазии, ибо тяжкое ярмо деспотизма
обрекало его на полную политическую бездеятельность.
Но по уровню развития этот натурализм не выдерживал
даже приблизительного сравнения с европейской куль­
турой в целом, и в конце концов понадобился меч ино­
странных завоевателей, чтобы внести в душную атмо­
сферу немецкой жизни свежее дыхание природы и исти­
ны, которое вернуло немцам вкус к жизни.
В нашем веке натурализм и реализм заявили о себе
прежде всего в 50-е годы; после так называемых беспо­
рядочных блужданий Гейне и Платена5, Гервега и Фрейлиграта Густав Фрейтаг6 и Отто Людвиг7 стремились
показать немецкий народ «за работой»8. Крупный ком­
мерсант, который в вихре революции помышляет только
285


ФРАНЦ

МЕРИНГ

о том, как бы спасти свои мешки с кофе и сахаром, стал
олицетворением природы9, а простодушный «наемный
работник», который трагически гибнет, будучи не в со­
стоянии понять, что «работодатель» согласно договору
имеет право его уволить '", стал олицетворением истины.
И это было в порядке вещей, поскольку буржуазия, пре­
терпев разочарование в революции, ушла целиком в
свои материальные интересы, для того чтобы уже не
мыслью, не песней, не мечом, а исключительно с по­
мощью легкокрылого гения-кредитки вывести свой класс
на торную дорогу успеха; то, чем она могла и хотела
жить, стало для нее природой и истиной. Господин
Юлиан Шмидт" даже написал трехтомное сочинение 1г, в
котором он, яростно предавая анафеме всех патриотов
Тучекукуевска 1J от Лейбница до Гуцкова включительно,
подробнейшим образом растолковал немецкому народу
сущность этой замечательной теории «натурализма»,
иль' «реализма». Однако этот объемистый труд не при­
нес ей бессмертия, и, подобно некоторым другим раз­
новидностям «натурализма», она звучит сегодня просто
как обветшалая прошлогодняя острота.
Вот и все пока о натурализме как литературном по­
нятии вообще. Его нельзя свести к какому-то одному
общему определению. Он может быть сигнальным при­
зывом к штурму всемирно-исторического значения, ка­
ким был призыв Руссо вернуться к природе; он может
также в образе толстощекого ангелочка парить над
мешками с кофе, принадлежащими торговому дому
Т.-О. Шретер и . Надо в каждом отдельном случае уста­
навливать, какую позицию это литературное направле­
ние занимает в современной ему классовой борьбе. Это
не значит придавить литературу тяжким бременем по­
литической тенденциозности, это значит отыскать общий
корень политических и религиозных, художественных
и литературных и вообще всех духовных воззрений. Это
единственно возможный путь установить, что следует
понимать под литературным натурализмом в ту или
иную эпоху.
Что же касается значения этого понятия в наши дни,
в частности в современной Германии, то нам, видимо,
еще не раз представится случай рассмотреть с таких
позиций это литературно-художественное явление.


О НАТУРАЛИЗМЕ 11 ЦГКЧДЕПТСТВЬ

НАТУРАЛИЗМ НАШИХ ДНЕЙ
Рассматривая понятие «натурализм» в искусстве и
литературе, мы пришли к выводу, что его нельзя свес­
ти к какому-то одному общему определению, что в каж­
дом отдельном случае надо устанавливать, какую пози­
цию натуралистическое направление занимает в совре­
менной ему классовой борьбе.
Если с таким мерилом обратиться к рассмотрению
натурализма наших дней, то нельзя не увидеть в нем
отсвета, который бросает на искусство все сильнее раз­
горающееся пламя рабочего движения. И дело вовсе не
в том, что натурализм вместе с водой выплескивает из
ванны и ребенка,— это в какой-то степени неизбежно.
Восставая против неестественных, извращенных отно­
шений, отвергая фальшивый, изживший себя, полный
условностей академизм, укоренившийся в литературе и
живописи, натурализм зачеркивает, однако, и самую
сущность искусства, поскольку единственным критерием
художественной ценности произведения он признает его
буквальное соответствие натуре. Вершиной искусства
он считает дотошную копию действительности и осуж­
дает любое добавление от себя, от фантазии художни­
ка, любой поэтический вымысел и своеобразие в по­
строении материала. Такие взгляды, например, неми­
нуемо породили вывод, что фотография является выс­
шим достижением изобразительного искусства. Это вер­
но, что искусство уходит своими корнями в природу,
как говорит Альбрехт Дюрер ' со свойственной ему глу­
биной мысли; кто сумеет извлечь его оттуда, тот им и
владеет, но «открывается оно через художественное
произведение, через новое творение, созданное худож­
ником в своем сердце и перевоплощенное в образ».
Однако, несмотря на эту весьма суровую отповедь,
было бы несправедливо забывать, что натурализму
приходится отстаивать свою независимость, свою сво­
боду от губительных оков гибнущего общества. Импрес­
сионизм в живописи, изображение натуры в меняющем­
ся освещении, натурализм в литературе — это взбунто­
вавшееся искусство, искусство, почуявшее капитализм
в своем чреве: оно
Бежит назад, бежит вперед... 2
Во всякон грязной Jjже пьет .
287


ФРАНЦ

МЕРИНГ

Это действительно сразу объясняет, казалось бы, совер­
шенно необъяснимое явление: почему художники-им­
прессионисты и писатели-натуралисты так любят ко­
паться в мусоре капиталистического общества; они по­
грузились в его отбросы, и это самый горький протест,
какой только могут они в неосознанном порыве швыр­
нуть в лицо своим мучителям. Однако от неосознанно­
го порыва до обретения вполне сознательных новых
воззрений на искусство и на жизнь путь еще далек, и
большинство литературных и художественных направ­
лений, которые стремятся вновь открыть для себя истин­
ное искусство, делают на этом пути пока еще первые
неловкие и неуверенные шаги.
Лишь в тех случаях, когда натурализм оказывается
способным прорвать заслон капиталистической идеоло­
гии, увидеть нарождающийся новый мир и понять его
внутреннюю суть, он становится революцией в искусст­
ве, становится новой формой художественного творче­
ства, которая по своеобразному величию и силе уже се­
годня не уступает ни одной из ранее существовавших
форм и которая призвана к тому, чтобы в будущем пре­
взойти их всех красотой и правдивостью. Пусть чита­
тели, посетившие полтора года назад международную
художественную выставку, вспомнят «Белильщиков»
Леона Фредерика 3 или «Возвращение шахтеров» Менье 4.
Плензр обладает здесь величайшей силой воздействия.
Но тем, кто, как, например, немецкие художники, стре­
мился в угоду новейшей моде изобразить при помощи
этого метода с возможной полнотой возможно более
жалкие и низменные подробности жизни, удавалось, как
правило, достичь весьма сомнительного художественно­
го воздействия. Ибо с чисто технической стороны им­
прессионизм — именно в .силу его рабской верности на­
туре— знаменует скорее регресс в искусстве, чем про­
гресс.
То же относится и к литературе. Здесь важно не
только то, как творить, но и то, как мыслить. Кое-кто
пытался представить эту точку зрения в смешном виде:
«Ага, инсценировка партийной программы!» Это, разу­
меется, просто вздорная передержка. Политика и поэ­
зия— это самостоятельные области; нельзя стирать
грань между ними; рифмованные передовицы всегда
неприятнее нерифмованных. Но именно если считать,
288


О НАТУРАЛИЗМЕ И ДЕКАДЕНТСТВЕ

что место поэта не на «вышке партии»5, а на более вы­
соких позициях, он обязан смотреть и направо и налево,
обязан зорким взором разглядеть не только старый, но
и новый мир, открыть в царящей нужде не только беду
сегодняшнего дня, но и надежду на завтрашний. Сто лет
тому назад Лессинг в «Эмилии Галотти» и Шиллер в
«Коварстве и любви» жгучими красками показали раз­
ложение деспотии мелких князьков — всей тогдашней
верхушки немецкого общества, но носителям загнивания
они сумели противопоставить носителей оздоровления.
Изобрази Лессинг своего Одоардо Галотти таким же не­
годяем, как камергер Маринелли, или Шиллер своего
музыканта Миллера таким же ничтожеством, как гоф­
маршал Кульб, их драмы были бы не бессмертными ше­
деврами, а отвратительными и давно забытыми карика­
турами.
То, что современный натурализм проявил мужество
и правдолюбие, не побоявшись изобразить уходящий
мир таким, каков он есть,— это его несомненная заслу­
га. И не следует эту заслугу недооценивать, ставя ему
в упрек нелепые крайности и преувеличения,— они при­
сущи всякому бунтарству в его начальном периоде. Но
это лишь половина пути, и если натурализм не пойдет
дальше, он станет началом неудержимого упадка искус­
ства и литературы, а его последователи, как выразился
недавно один близкий к натуралистическому направле­
нию писатель, превратятся в «апостолов декаданса, пи­
ратов, набрасывающихся на всякую мерзость, выиски­
вающих все гнилое и упадочное, которые бахвалятся
сифилисом, чтобы никто не усомнился в их мужской
силе». Если в упадок пришло все общество, то искусст­
во, которое умеет только глумиться над этим упадком,
пало еще ниже.
Но все общество не пришло в упадок, и судьба на­
турализма зависит от того, сумеет ли он проделать и
вторую часть пути, сумеет ли найти в себе еще больше
мужества и правдолюбия, чтобы изобразить не только
умирающий, но и нарождающийся мир таким, каким он
обязательно станет и каким уже становится. Хочется от
всей души пожелать, чтобы он достиг этой цели, и тог­
да— но не раньше, чем тогда,— его с полным правом
можно будет назвать направлением, открывшим новую
эру в искусстве и литературе.
Ю Зак. 434

289


ФР4НЦ

МЕРИНГ

НАТУРАЛИЗМ И НЕОРОМАНТИЗМ
В журнале «Das Literarisclic Echo» ' некий Курт Валь­
тер Гольдшмидт2 из Шарлоттенбурга пророчески веща­
ет о судьбах натурализма и неоромантизма. Тот факт,
что наирадикальнейший натурализм внезапно уступил
место столь же нетерпимому и одностороннему неоро­
мантизму, неопровержимо свидетельствует, по его мне­
нию, о том, как быстро меняется в наши дни мода на
литературные течения, как близка опасность скатиться
к вандализму в культуре и эстетике, сжигающему сегод­
ня те кумиры, которым он еще вчера поклонялся.
Пусть так! Но вслед за этим господин Курт Вальтер
Гольдшмидт переходит «к рассмотрению связи между
спросом и предложением в области литературы — от­
нюдь не в вульгарном понимании оскудевших духом и
потерявших всякое художественное чутье экономистов
(унаследовавших от гениальности Маркса-мыслителя
одну лишь фанатическую приверженность к мертвому
теоретизированию в вопросах политической экономии),
но в более тонком, стоящем выше политической эконо­
мии» 3. В результате у него ничего не получилось, кро­
ме нагромождения путаных мыслей на шести столбцах
убористого шрифта, в которых сам автор, может быть,
и разбирается, но вряд ли разберется хоть один из его
читателей. «Уловив чутьем» в движении к «неокласси­
цизму» одну из реальных тенденций развития современ­
ной литературы, он полагает, однако, что «путь этот ве­
дет не мимо романтизма, а через него, и неоклассицизм
будущего, каким он рисуется нашему воображению,
вберет в себя свойственный романтизму утонченный
вкус, занимательность интриги и богатство языка, пере­
работает и преобразует их, создав особые, полнокров­
ные формы, о которых сегодня пока еще можно только
гадать, и чем полнее будет эта преемственность, тем
большего совершенства она достигнет». На это остает1
ся только сказать вместе с Лассалем: «Тили-бом-бом!»4
Если мы тем не менее сочли нужным остановиться
на этой статье, так это потому, что ее автор охвачен
неподдельным отчаянием по поводу эстетического и ли­
тературного банкротства как натурализма, так и неоро­
мантизма. Он все же делает шаг вперед по сравнению
с буржуазными литературными газетами, которые, по290


О НАТУРАЛИЗМЕ II ДЕКАДЕНТСТВГ

теряв всякий критический компас и орудуя шаблонны­
ми фразами, высказывают одобрение попеременно то
натурализму, то неоромантизму — в зависимости от слу­
чайных обстоятельств и настроения того или иного кри­
тика. Господин Гольдшмидт по крайней мере видит, что
литературное производство капиталистического общест­
ва приходит в упадок, и пока он бичует искусственность
и погоню за модой, укоренившиеся в этом производстве,
до тех пор он находит достаточно меткие слова. Но он
обнаруживает полную несостоятельность, как только
пытается вскрыть причины такого падения.
В противовес «вульгарному пониманию оскудевших
духом и потерявших всякое художественное чутье эко­
номистов» он находит «тонкое, стоящее выше политиче­
ской экономии» объяснение: «Публика больше всего же­
лает новизны, ее тянет изведать острые ощущения от
новых, еще невиданных и неслыханных возбуждающих
средств. И вот целая плеяда писательских умов занята
усердными поисками новизны: они стремятся придумать
нечто небывалое и превзойти всех предшественников,
они пристально вглядываются в окружающую жизнь,
кропотливо изучают даже самые отталкивающие, гряз­
ные тайники человеческой жизни с целью ублажить ба­
лованные желудки изысканными блюдами». Это опятьтаки звучит довольно складно, но почему «публика же­
лает» именно этого? Почему она не «желает» другого?
И если все зависит от ее «желания», то как же может
тогда возникнуть «неоклассицизм», которого, как впол­
не правдоподобно утверждает сам господин Гольд­
шмидт, «публика», очевидно, вовсе не «желает»?
Ссылка на «желание» публики только смещает воп­
рос в иную плоскость, не решая его. Это «желание» не
падает готовым с неба, а имеет самые настоящие зем­
ные корни — правда, есть основания опасаться, что они
«политико-экономического» рода. Дело в том,, что духов­
ные запросы крупнокапиталистического общества, для
которого творят наши современные писатели, совершен­
но иные, чем духовные запросы того мелкобуржуазного
общества, для которого творили Лессинг, Гете и Шил­
лер. Это могут в конце концов понять не только «люди,
оскудевшие духом и потерявшие всякое художественное
чутье». Именно условия крупнокапиталистического спо­
соба производства породили то «желание публики», ко10*

291


ФРАНЦ МЕРИНГ

торое с таким красноречием обличает господин Курт
Вальтер Гольдшмидт.
Могут ли писатели пойти против этого «желания»?
Разумеется, если сумеют сбросить с себя зависимость
от условий жизни капиталистического общества. Нату­
рализм был попыткой такой эмансипации. Само по себе
название, которым он себя окрестил, не говорит ни о
чем или почти ни о чем, ведь всякий раз, когда в исто­
рии литературы сталкивается идеология восходящего
класса с идеологией умирающего, первый бросается на
штурм второго с боевым кличем: «Природа и истина!»
Да это и понятно. Ибо чем меньше жизненных сил оста­
ется в умирающем классе, тем судорожнее цепляется он
за омертвевшие формулы, а восходящий класс тем
яростнее крушит все препоны на своем пути, чем стре­
мительнее бушующий в нем поток юных сил и кипучей
энергии. То, чем он может и хочет жить, и есть для него
природа и истина; иной мерки для этих понятий в ис­
кусстве и литературе нет, никогда не было и не будет.
Подойдем с этой меркой к натурализму, который воз­
ник в немецкой литературе двадцать с небольшим лет
тому назад. Он велик стремлением утвердить свою не­
зависимость в условиях господства капитализма, но для
него стало роковым то, что он остановился на полпути.
Он увидел в царящей нужде только беду сегодняшнего
дня, но не заметил надежды на завтрашний. Никто не
требовал, чтобы он танцевал под дудку «оскудевших
духом и потерявших всякое художественное чутье эко­
номистов», но именно, поскольку он претендовал на кру­
гозор более широкий, чем может открыться с «вышки
партии»5, ему следовало увидеть и показать не только
уходящий, но и нарождающийся мир. Этого он не сде­
лал в силу своей поистине «оскудевшей духом» и ли­
шенной «всякого художественного чутья» поэтики, со­
гласно которой искусство лишь рабское копирование
случайных фактов и событий, и он осуждал любое до­
бавление от себя, от фантазии художника, любой поэ­
тический вымысел и своеобразие в построении материа­
ла. Тем самым он своими устами произнес себе как ли­
тературному течению смертный приговор, и расцвет его
уже через несколько лет уступил место быстрому увя­
данию.
Но законным детищем его был неоромантизм. Если
292


О НАТУРАЛИЗМЕ И ДЕКАДЕНТСТВГ

натурализм не мог и не хотел терпеть капиталистиче­
скую действительность, но не мог и не хотел также сде­
лать решительный шаг за ее пределы, то ему ничего
другого не оставалось, как бежать в царство сновиде­
ний, где он обретал иллюзию свободы и в то же время
имел возможность угождать всем изощренным капри­
зам пресыщенной публики. Совершенно справедливо —
тут «чутье» не обманывает господина Курта Вальтера
Гольдшмидта,— что этот новый романтизм стоит гораз­
до ниже старого, который, как бы то ни было, является
отражением великого поворота в истории общества.
Исторически неоромантизм представляет собой не что
иное, как предсмертные судороги литературы и искусст­
ва, которые барахтаются в железных объятиях капита­
лизма, и в конечном счете именно «воля» капиталисти­
ческой публики диктует ему свои законы.
Литература и искусство смогут достичь независимос­
ти от этой «воли» только путем освобождения от оков
капиталистического общества, которое, невзирая на глу­
бочайшее огорчение всех на свете эстетов, нельзя не
признать «политико-экономическим» фактом, и только
фантазер способен вообразить, что какой-либо иной
путь может привести литературу к новой эре классиче­
ского расцвета.«РОДИНА» ЗУДЕРМАНА
По мнению буржуазной прессы, вчера в театральной
жизни нашего города произошло первое за эту зиму
«событие». И действительно, драма Зудермана «Роди­
на», с большим успехом прошедшая вчера в театре име­
ни Лессинга1, значительно возвышается над хламом
повседневности буржуазных пьес, поставляемых театру.
После невероятной безвкусицы всяких Линдау 2 , Люблинеров3, Вихертов4 драмы Зудермана кажутся хотя и
несколько жидковатыми, но все же свежими и бодрыми
картинками жизни. У Зудермана есть нечто от поэта, но
наряду с этим его не покидает и трезвый расчет; он уме­
ет довольно уверенно балансировать, передвигаясь по
грани — порой слишком узкой,— отделяющей то, с чем
буржуа еще способен кое-как мириться, от критики, ко­
торую он уже никак не согласен сносить.
293


ФРАНЦ

МЕРИНГ

Прежде всего именно по этой причине Зудерман из
всех немецких драматургов в наше время имеет наи­
больший успех. В конце концов все буржуа чувствуют
себя не слишком спокойно под своим капиталистиче­
ским жирком, и им нравится смотреть пьесы с социаль­
ными конфликтами — разумеется, такие, которые лишь
приятно щекочут им нервы. Зудерман и преподносит им
обычно не более того, что может вынести их слабое
сердце. В своей первой пьесе, «Честь», он на примере
семьи Гейнеке показал люмпен-пролетариат, который
паразитически кормится за счет капитализма; драма
эта — удачная зарисовка кусочка жизни — явилась в
своем роде значительным достижением. Вот только не­
достатком ее является то, что резонер пьесы в своих
рассуждениях о чести стыдливо умалчивает о безбреж­
ном пространстве, которым честь пролетариата, сози­
дающего материальные блага, отделена от «чести» люм­
пен-пролетариата, жадно накидывающегося на отбросы
этих благ. Таким образом, для каждого из заботливых
столпов общества осталось сладкое утешение, что с
«честью этих людей» совершенно не стоит считаться.
В своей второй пьесе, «Гибель Содома», Зудерман
задел буржуазную чувствительность уже несколько не­
деликатно; такого меткого описания жизни его салонов
Берлин-Вест не может вынести. Но танец на грани до­
зволенного, о котором говорилось выше, настолько его
захватил, что самая заостренная в социальном отноше­
нии драма Зудермана стала в то же время самой сла­
бой в художественном отношении. Его потерявшая че­
ловеческий облик героиня, женщина из буржуазии, не
оказалась таким законченным и ярким образом, как,
например, «бедная львица» Ожье, а его погибающему
в сетях капитализма художнику не хватило ни гениаль­
ного упрямства, ни мрачной одержимости Карла Штауфера, который сам недавно погряз в берлинском ВестЭнде. В драме слишком большую роль играет изобра­
жение банальной распущенности и ее банальных по­
следствий. Глаз Зудермана-поэта не проникает в глуби­
ны капиталистического общества. Он, разумеется, чув­
ствует шипы этого общества и с радостью убежал бы
от него, но не понимает, что путь к спасению ведет толь­
ко вперед, а ни в коем случае не назад, где он его ищет.
Он смотрит не в сторону загорающейся зари мира рож294


О НАТУРАЛИЗМЕ II ДГКАДЕИТС1В1

дающегося, а в надвигающиеся сумерки мира обречен­
ного. Из берлинского Вест-Энда он не бежит в берлин­
ский Ост-Энд — единственное место, где мог бы найти
спасение,— а пытается укрыться в каком-нибудь дале­
ком захолустье, где-нибудь в Литве, откуда его все равно
вышвырнет нестерпимо гнетущая атмосфера уродливого
мещанства, вышвырнет назад, в бушующие волны миро­
вого города.
Вокруг того же конфликта, первые следы которого
уже были заметны в «Гибели Содома», разыгрывается
также действие третьей, и пока последней драмы Зудермана, «Родина». Два слоя буржуазного общества
сталкиваются здесь друг с другом: с одной стороны,
Бенедикс5, с другой — Ницше; с одной стороны, мещан­
ское «стадо», с другой — светский «герой-одиночка»
крупнобуржуазного формата. Точнее, в данном случае —
«героиня-одиночка». Некая утраченная родителями дочь,
которая не смогла вынести мещанскую ограниченность
отчего дома и бежала — а может быть, и была выгна­
на— в широкий жизненный простор, чувствуя невыноси­
мую тоску по родине, возвращается после двенадцати
лет отсутствия в свой родной провинциальный город,
возвращается уже знаменитой, окруженной всеобщим
поклонением певицей, о несметном богатстве которой, о
виллах на озере Комо и поместьях близ Неаполя мы,
собственно, слышим больше, чем об ее искусстве. Она
тайком посылает цветы в свой отчий дом, она, таясь,
словно пугливый котенок, бродит одна ночью, в тумане,
вдоль стен этого дома. Наконец она добивается отцов­
ской милости. Она ставит всего лишь одно условие: что­
бы никто из близких не расспрашивал о ее прошлом,
но как раз это условие и возбуждает единственный на
первых порах интерес к вновь найденной дочери у ее
отца — педанта и пиетиста, отставного подполковника
прусской королевской армии. Он хочет знать, вернулась
ли его дочь «чистой» или нет. Но этим не исчерпывает­
ся филистерская наивность старого барина. Когда ему
удается немного приподнять покрывало, скрывающее
прошлое его дочери, когда он узнает, что вскоре после
побега из отчего дома ее соблазнили, бросили и что она
стала матерью, он приставляет к груди протестующей
«одиночки» свой старый пистолет и требует, чтобы она
во имя спасения своей и фамильной чести вышла замуж
295


ФРАНЦ

МЕРИНГ

за своего прежнего соблазнителя — тщеславного, пре­
зренного карьериста, который теперь не прочь женить­
ся на ней. Дочь, защищаясь от отцовской настойчивости,
задает ему естественный в подобном положении вопрос:
откуда он знает, что ее первый любовник был единствен­
ным? Старик уже готов застрелить «распутную девку»,
но тут же падает, сраженный апоплексическим ударом,
а подоспевший священник, старый друг семьи, разреша­
ет потрясенной «одиночке» помолиться у его гроба.
Буржуазные критики остались очень недовольны та­
кой развязкой драмы. Они принялись весьма нелюбезно
спрашивать, где же все-таки «родина» и кто оказался
прав — Бенедикс или Ницше, «стадное животное» или
«одиночка». Как будто умный драматург не обошел со­
вершенно сознательно с помощью своего сенсационного
апоплексического удара этот щекотливый вопрос! Ум­
ный драматург или, скорее, быть может, бедный драма­
тург. Ибо в конце концов Зудерман, пожалуй, вовсе не
человек трезвого расчета, мы находим в нем нечто луч­
шее, но в то же время и нечто более беспомощное. Он
честен, но он и в самом деле не знает, как ответить на
вопрос, стоящий в заглавии драмы. Педантичной кри­
тике легко упрекать Зудермана в том, что его мещан­
ский мир выглядит очень уж смешным, что свою «оди­
ночку» он наделил слишком большой дозой сентимен­
тальной неуверенности «распутных девок». Будто Зудер­
ман мог поступить иначе! Он с любовью и в то же вре­
мя с насмешкой рисует как одну, так и другую сторону
проблемы, ни от одной из них он не может отказаться,
и ни одна из них его не удовлетворяет. Его героиня, одур­
маненная ницшеанским угаром, говорит как-то по хо­
ду действия пьесы: «Нужно стоять выше своей вины».
Вот и Зудерману нужно было бы стоять выше своего
класса, если бы он действительно хотел разрешить за­
дачу, которая его мучает. Но Зудерман не стоит выше
своего класса, поэтому-то он и мечется из стороны в
сторону со своими мещанскими колебаниями: с одной
стороны... с другой стороны...
Но если в этой драме Зудермана покинул трезвый
расчет, то зато здесь полнее выступает его связь с поэ­
зией. Несмотря на нереальность или по меньшей мере
полную невероятность фактов, положенных в основу сю­
жета, несмотря на все недостатки психологического раз296


о НАТ>РАЛИЗ;\Ш и ДЬКАДЕНТСТВЕ

вития и на искусственность комических вставок, несмот­
ря на все внешние театральные эффекты, «Родина» все
же останется волнующей и захватывающей драмой.
В меру своих сил Зудерман пытается проникнуть вглубь;
многие из его персонажей выглядят как живые, особенно
шалопай-асессор, превращающийся в подтянутого прус­
ского правительственного советника; в живом диалоге
пьесы часто искрится меткое, смелое слово, и если уж
принять на веру некоторые условности сюжета, кото­
рые как-никак родились в ходе серьезных размышлений
автора о своем времени, то драма в целом способна про­
извести приятное впечатление — больше всего в первом
и меньше всего в последнем, четвертом акте.
Конечно, успех Зудермана объясняется в значитель­
ной мере и великолепной игрой актеров театра имени
Лессинга. Все роли были поручены хорошим исполни­
телям. Лучше всего, пожалуй, была сыграна роль кор­
ректного прусского правительственного советника; и
только исполнительница главной женской роли, естест­
венно, не смогла создать убедительного образа «одиноч­
ки», женщины-«сверхчеловека». Невозможно дать здесь
подробный критический разбор игры актеров, но кос­
нуться этого вопроса тем более уместно, что прекрасные
актеры театра оказались в большой немилости у светил
буржуазной критики, и особенно с тех пор, как они с
подлинным рвением стали по воскресным дням показы­
вать свое искусство перед рабочей публикой Свободной
народной сцены. Буквально несколько дней назад «Vos­
sische Zeitung» 6 писала о них, что такой грубой и неоте­
санной игры, возможно, и достаточно для того, чтобы
подать драму Лессинга «простому люду», но донести до
«утонченной» буржуазии «правду и сокровенные красо­
ты «Натана» они не в состоянии. Ну еще бы! Ведь ка­
кую «правду» и «сокровенные красоты» открыл в «На­
тане»7 тайный советник юстиции К--Р. Лессинг из
«Vossische Zeitung»? Только то, что над евреями можно
издеваться где бы то ни было. Вот это он и называет
«правдой и скрытыми красотами» Готхольда Эфраима
Лессинга. А мы-то, несчастные глупцы из Свободной
народной сцены, и не нашли в «Натане» ничего подоб­
ного; не нашли этого и актеры театра имени Лессинга.

297


ФР\НЦ

МЕРИНГ

ДЕЛО ХОЛЫДА
В номере от 28 ноября этого года еженедельник «Zukunft» l объявляет об открытии денежной подписки в
пользу одного немецкого поэта. Но журнал умалчива­
ет о том, что случилось с этим поэтом. Более того, с
подчеркнуто великодушной снисходительностью он тор­
жественно заявляет: этот человек заслуживает помощи!
Далее следует заверение, что каждый пожертвованный
золотой будет отмечен на страницах еженедельника и
будет напечатано имя жертвователя... Итак, сбор по­
даяний может теперь начаться.
В первый момент становится просто смешно, когда
такую типично бюргерскую мешанину из рекламы и
чувствительности встречаешь в журнале, который свои­
ми бешеными ницшеадами претендует на невесть какое
исключительное положение в буржуазной прессе. Но
веселое настроение очень скоро уступает место горько­
му чувству, когда видишь, что объектом этой некраси­
вой игры стал человек большого таланта, человек,
судьбу которого можно назвать в какой-то мере траги­
ческой. Однако извинением для еженедельника служит,
пожалуй, то обстоятельство, что Арно Хольц, о котором
здесь идет речь, сам дал повод для такой неделикатной
рекламы.
Арно Хольцу сейчас около тридцати пяти лет. Родом
он из Восточной Пруссии. Этот человек словно выре­
зан из самой сердцевины крепчайшего бюргерского де­
рева. Среди бюргеров этой местности чаще встречаются
люди, напоминающие собой такие деревья, чем среди
жителей любой
другой
остэльбской
провинции.
В 1886 году он впервые выступил перед читателями,
опубликовав «Песни современного человека», которые
в 1892 году вторым, значительно расширенным издани­
ем вышли в Берлине у Фридриха Фонтане2 под назва­
нием «Книга времени». В этом произведении Хольц по­
казал себя лириком пламенного темперамента, пожа­
луй, самым значительным из всех немецких поэтов по­
следнего поколения. К сожалению, книга несколько тя­
желовесна и слишком велика по объему; на четырехстах
пятидесяти страницах лирики попадаются, естественно,
и вещи малозначительные, однако тот, кого радует про­
цесс роста и формирования таланта, не оставит без
298


О 114П РАЛ ИЗ Mb И ДЕКАДЕНТСТВЕ

внимания и эти еще незрелые плоды поэтического даро­
вания. От наивной веры в «священный» Седан 3 Арно
Хольо, переходит к мощному обличению французоедства,
которым упиваются ура-патриоты; он, вначале равняв­
шийся на Эихендорфа4 и Гейбеля5, вырастает в под­
линного поэта современности:
В смятенье улиц городских
11 проводов немолчных гуде,
Где тешами собрались людч,
Мой дух тревожный входит в стих
II поступь мне тогда слышна
П XIKOB, идущих в наступленье,
II побеждаю я в сраженье,
Каких не ведала воина.
Здесь бои не за монарший троп,
Не меч решит судьбу сражении,
Пылает искрометный гений,
Что в вольтовой дуге зажжен
И собирает он войска
Идей, берущих небо с бою,
Ведет он мысли за собою
Неисчислимее песка.
Входя в деяния, их свет
Преображает судьбы века,
И сеет разум человека
Златой посев грядущих лет.
Раскинут вечности шатер'
Пускай сулят ему невзгоды,—
Он золотой огонь свободы
Над целым миром распростер.
И если песни рвутся ввысь,
Стремясь опередить друг друга,
И все края земного круга
В одном стремлении слились,
То сам поверить я готов
Гому, что с самого начала
Судьба мне быть предначертала
Предтечей будущих годов б
Перевод П Карпа

Арно Хольц, безусловно, имеет право на эти гордые
слова. Картины, которые он берет из жизни большого
современного города и которым уверенной рукой прнда299


ФРАНЦ МЕРИНГ

ет истинно поэтическую форму, насквозь современны.
Какими скупыми и точными штрихами рисует он в пер­
вой строфе своего чудесного «Фантазуса» картину бер­
линского доходного дома в пролетарских кварталах го­
рода:
Их крыша до л)ны достала,
С гайки грохочут день-деньской,
Опять шарманка зарыдала
V стен казармы заводской.
В подвале крысы. Чуть повыше
И rpoi и водку продают.
И от подвала и до крыши
Живет предместья нищий люд.
Перевод П Kapi'.j

В искусных руках этого лирика самый неподатли­
вый материал приобретает поэтическую форму. Лучшие
стихи Арно Хольца увековечат кое-что из лучшего со­
держания нашей эпохи. Лирический поэт Хольц полон
великолепного воинственного духа, который фатально
отсутствует в современном искусстве, и не следует стро­
го осуждать его юношеский пыл, если поэт подчас меч­
тал о подвигах, подчас только хватался за свой меч, но
ударов не наносил.
«Книга времени» принесла поэту не только «коро­
левский» гонорар в двадцать пять марок, но и премию
комитета имени Шиллера, одного из комитетов, которые
у немцев, «народа поэтов и мыслителей», взяли на себя
истинно материнскую заботу об искусстве. Борьба за
пропитание, за самое насущно необходимое заставила
Арно Хольца распроститься с музой. Когда же он сно­
ва обрел силы, чтобы во имя искусства выдержать еще
один курс лечения голодом, он переселился вместе со
своим другом Иоганнесом Шлафом 7 в одно из отдален­
ных предместий Берлина. Вот как рассказывает Арно
Хольц о том, как они работали в зиму 1887/88 года:
«Наша комнатка напоминала веселую птичью клетку,
высоко подвешенную среди чудесного зимнего ланд­
шафта. Сидя за письменными столами, до самых носов
закутанные в огромные красные шерстяные одеяла, мы
каждый вечер могли издали изучать сказочно прекрас­
ные заходы солнца; нас отдаляло от них покрытое сне300


О НАТУРАЛИЗМЕ И ДЕКАДЕНТСТВЕ

гом поле, по которому бродили стаи ворон; однако из
плохо замазанных маленьких окон веяло таким холо­
дом, что наши пальцы, несмотря на сорок больших бри­
кетов, которые каждое утро клались в печь, так сильно
мерзли, что хотя бы уже по этой причине мы были вы­
нуждены часто прерывать нашу работу. Но случалось,
чго и совсем другие причины заставляли нас признавать
свое бессилие. Так бывало, например, когда, пообедав
в Берлине, мы, полуголодные, возвращались в свою
клетку (обеды в Берлине, конечно, стоили дешевле, но
брести туда приходилось целый час среди обледенелых
и заснеженных полей), или в часы уныния — чаще всего
это бывало в сумерки, когда в природе умирали краски
и в окружающей нас тишине вдруг становилось слыши­
мым одиночество, в котором мы живем, слышимым и ося­
заемым,— или когда у нас кончался табак, что, разумеет­
ся, всегда представлялось нам самым страшным испы­
танием. Это была такая беда, что ее невозможно опи­
сать. Мы опускались все ниже и ниже — от «Кубы» до
«Каравеллы», от «Каравеллы» до «Petum optimum»".
Да что там! Я хорошо помню, что однажды, когда нуж­
да достигла своего апогея, мы скурили даже послед­
ний кусок старой гирлянды. Honny soit qui mal
у pense!» **
Плодами этой совместной работы явились поступив­
шие год спустя в книжные магазины литературные
этюды, из которых «Папа Гамлет» был самым большим
по объему и самым значительным. Хольц и Шлаф опуб­
ликовали свою книгу под псевдонимом неуязвимого
Бьярне П. Хольмсена, и их предположение, что в оте­
честве Лессинга литературная критика может возыметь
серьезное действие только в том случае, если она сама
достойна осмеяния, полностью себя оправдало. Крити­
ки самых влиятельных печатных органов наперебой
спешили горячо и многоречиво приветствовать новую
звезду, взошедшую на небосклоне... норвежской лите­
ратуры; по существу же, как их похвалы, так и упреки
Бьярне П. Хольмсену представляли собой поистине ду­
рацкую многоголосицу, где самые противоречивые суж­
дения словно в опьянении спотыкались друг о друга.
Никому из самых мудрых критиков даже отдаленно
* «Л\чшей мечты» (латин.).
Да будет стыдно тому, кто дурно об этом подумает! (франц ) ,

301


ФРШЦ

МЕРПНГ

не мерещилось, что немецкие поэты сумели найти в «Па­
пе Гамлете» новую художественную форму.
Однако Хольц и Шлаф как раз на это и претендо­
вали, о чем свидетельствуют «Папа Гамлет» и появив­
шиеся вслед за ним несколько подобных же этюдов, а
также скорее только намеченная, чем разработанная
драма «Семья Зелике». И нужно признать обоснован­
ность их претензий. Они стремились показать жизнь во
всей ее непосредственности, и они выполнили это, раз­
бив вдребезги все зерцала традиционного, насыщенно­
го условностями вкуса; подобно тому как в живописи
пленэр ныне вытесняет искусственное освещение ателье,
так и в литературе, считали они, необходимо воспроиз­
водить жизнь людей такой, какова она в повседневной
действительности. Но только не наподобие скучной фо­
тографии, а средствами искусства несравненно более
тонкого и сложного, чем искусство старое с его сегодня
З'же сильно обветшалым переплетением возможного и
невозможного. Они революционизировали традицион­
ную художественную форму вплоть до внешней словесной
формы, отбросили литературный язык и предпочли ему
разговорный живой язык. При всех невольных преуве­
личениях, которые порой превращают живое слово в
беспомощный лепет, драматургическим и новеллисти­
ческим этюдам, собранным в 1892 году Хольцем и Шлафом и изданным в Берлине Фридрихом Фонтане в сбор­
нике «На новые рельсы», присущи все своеобразные
черты первого гениального достижения. Непостижимой
кажется на первый взгляд пластичность, с которой они
передают обыденную жизнь. Однако при этом читатель,
если только он не окончательно ослеплен оскудевшей
эстетикой буржуазной критики, не теряет четкого ощу­
щения, что имеет дело не с грубой копией, а с подлин­
ным художественным произведением, с произведением
такого искусства, которое поистине современными сред­
ствами срывает идеологические покровы со всех поня­
тий, проникает при помощи острейших инструментов в
их внутреннюю сущность и в своем нервно-мятущемся,
трепетном беспокойстве являет себя миру как живое
дитя великого исторического перелома.
Создавать новые формы в искусстве, голодая и стра­
дая от холода,— это подвиг, который может плохо кон­
читься даже для сильных натур. Иоганнес Шлаф забо302


О НАТУРАЛИЗМЕ И ДЕКАДЕ! 1TCTBK

лел тяжелым нервным расстройством, а Арно Хольц
вынужден был вновь пойти на каторгу поденного зара­
ботка; должно быть, его не покидало при этом горькое
сознание, что в искусстве (ему следовало выразиться
точнее — в буржуазном искусстве) новаторство, именно
потому, что оно новаторство, может позволить себе лишь
тот, у кого в кармане лежит туго набитый кошелек. Для
Арно Хольца это сознание было особенно горьким, ибо
он отлично понимал, что в своих первых опытах обнов­
ления художественной формы он далеко еще не сказал
последнего слова.
Каким бы огромным достижением ни был сборник
«На новые рельсы», но в известном отношении он был
и шагом назад по сравнению с «Книгой времени». В нем
не оказалось воинственного признания поэтом своей
готовности встать под знаменем нового мира. Опустив­
шиеся актеры из «Папы Гамлета», озверевшие классные
наставники из «Первого дня в школе», студенты-про­
пойцы из «Кривого переулка, дом двадцать», тошно­
творное убожество, скрывающееся за респектабельнопатриархальной жизнью буржуазной семьи в «Семье
Зелике»,— все это прежде всего наводит на мысль о
руинах, где расцветет новая жизнь. Для того чтобы эту
жизнь описать, Арно Хольцу следовало сплавить воеди­
но дух своей новой лирики с той формой, которую он
обрел, работая над страницами драматургических и но­
веллистических этюдов.
В этом его опередил другой поэт, который имел
счастье обладать таким туго набитым кошельком. Гергарт Гауптман посвятил свою первую драму, «Перед
восходом солнца», норвежскому писателю Бьярне
П. Хольмсену, честно признав, что именно от него он
получил «решающий импульс». И действительно, пер­
венец Гауптмана носит на себе явные следы некоего
внешнего импульса, которому он и обязан своим сущест­
вованием; однако грубо поданная и к тому же неверно
обоснованная антиалкогольная тенденция драмы приво­
дит Гауптмана8 к тому, что он застревает на устарев­
шей форме тезисной пьесы, далеко не достигая того ге­
ниально-непосредственного искусства, которое позволи­
ло авторам «Семьи Зелике» наглядно представить весь
ужас мещанского семейного быта и при этом нигде не
подать тенденцию обнаженно. Но вскоре Гауптман зна303


ФРАНЦ МЕРИНГ

чительно опередил Хольца, в самом деле применив но­
вую форму искусства к новым формам жизни. Мы гово­
рим о «Ткачах» и отчасти о «Бобровой шубе». Тут он,
правда, должен был убедиться, что даже и туго наби­
тый кошелек устраняет далеко не все препятствия-, ко­
торые в буржуазном обществе мешают созданию нового
искусства. Однако ныне Гауптман пошел на безнадеж­
ный и не всегда достойный компромисс, и сейчас еще
нельзя сказать, сможет ли-он снова обрести свое луч­
шее «я».
За это время Хольц достаточно оправился, чтобы во
имя искусства пройти третий тур голодания. Последо­
вательный в своем творческом развитии, он намерен
обратиться теперь к важным проблемам современности.
Будучи в большей мере лирическим и эпическим поэ­
том, чем драматургом, он избирает, быть может, невер­
ный путь, задумав написать целый цикл пьес, которые,
как об этом свидетельствует их общее название — «Бер­
лин. Конец одной эпохи. Драмы»,— объединены толь­
ко общей средой, в совокупности представят все круги
и классы общества и, таким образом, дадут широкую
картину эпохи. Первая опубликованная Хольцем дра­
ма этой серии, «Социал-аристократы», свидетельствует
о том, что автор, создавая ее, находился еще в какойто мере во власти чисто формального принципа. «Вмес­
то привычной для драматургии позы жизни» он хочет
«возможно точнее изобразить жизнь настоящую, одним
словом,— изгнать постепенно «театр» из театра». Грубо
говоря, он хочет изгнать «искусство из искусства». Мы
знаем, что драматургическое действие поддается рас­
ширению и углублению разнообразными способами, но
оно всегда должно оставаться драматическим действи­
ем. В то же время «Социал-аристократы», ряд связан­
ных между собой, иногда блистательно выполненных
набросков, превосходно изображают бестолковые дей­
ствия анархистов, но здесь подчас «театр» до такой сте­
пени вытеснен из театра, что потеряна всякая театраль­
ная почва. Причина этого лежит в преувеличенной оцен­
ке чисто формального принципа, в иллюзиях Хольца
относительно якобы «абсолютно революционизирующего
значения этого нового языка», в обрисовке характеров
по живым образцам подчас уже не с художественной,
а с фотографической точностью.
304


О НАТУРАЛИЗМЕ И ДЕКЛДЕНТСТВГ

Однако крик отчаяния, раздавшийся в предисловии
автора к «Социал-аристократам», естественно, заглу­
шает в нас сейчас голос осуждения. Нужда в третий
раз накладывает оковы на творчество Хольца, и он пи­
шет: «Судя по тому, как сложились мои дела в этот
третий, и последний раз, мне остается только одно:
апеллировать к общественности. Неужели в Германии
не найдется никого, кто захочет дать автору возмож­
ность продолжить работу над таким произведением,как
начатое мною? Так как, если судить по моему прежне­
му опыту, я, по всей вероятности, получу отрицатель­
ный ответ на этот вопрос, то считаю не лишним доба­
вить: само собой разумеется, я всецело уверен в том,
что решился на этот шаг не ради себя, а во имя того
дела, которое хочу совершить». Это — крик отчаяния,
и было бы несправедливо препираться о его режущем
слух тоне с поэтом, который десять лет и дольше голо­
дал во имя своих идеалов.
И только церковный кошель с колокольчиком, к ко­
торому прибегает «Zukunft» для сбора пожертвований,
превращает трагедию в фарс. Не стоит зря тратить сло­
ва на опровержение нелепого утверждения, будто на­
стоящий, сильный талант может быть спасен для вели­
ких дел подачкой буржуазного милосердия. Еще более
несостоятельно утверждение еженедельника, будто Арно
Хольц, если ему сразу не будет оказана помощь, либо
станет продажным писакой, либо кончит самоубийст­
вом. Подобные отсталые, ограниченные воззрения не
удивляют, когда встречаешься с ними на страницах
журнала, который полагает, что победил продажность
либеральной буржуазии, но при этом держит курс на
еще более беспросветную продажность аграрно-бисмарковской буржуазии. На самом деле поэт и художник,
позволивший сковать себя золотыми цепями буржуазии,
становится и тем и другим — и продажным писакой и
самоубийцей.
Именно потому, что Арно Хольц — настоящий поэт
и настоящий художник, он гораздо лучше понимает аль­
тернативу, перед которой стоит. К нему в полной мере
относятся слова, которые он сам сказал, будучи еще
двадцатилетним юношей:
Коль сердце есть у вас в груди,
Богам вы ложным не кадите,
305


ФР4ПЦ

МЕРИНГ

Но, сколько станет сил, твердите:
«О век диадой, вперед иди'» а
Перевод П Карп г

Только этот «век младой», которому поэт некогда
с такой гениальной прозорливостью заглянул в глаза,
может спасти его. Лишь свергнув всех «ложных богов»
неудержимо гибнущего общества, обретет он свободу,
лишь тогда сможет он стать «предтечей будущих годов»
и лишь тогда вступит на такую почву, в которую смо­
жет пустить могучие корни А на почве буржуазного
общества дело его безнадежно.


V
КУЛЬТУРА И РЕВОЛЮЦИЯ


КАРЛ МАРКС И СРАВНЕНИЕ

В примечании к послесло­
вию, которое Карл Маркс добавил ко второму изданию
«Капитала», он говорит: «Косноязычные болтуны гер­
манской вульгарной политической экономии бранят
стиль и способ изложения «Капитала». Литературные
недостатки моего труда я сознаю лучше, чем кто-либо
другой. Тем не менее в назидание и к удовольствию
этих господ и их публики я процитирую мнение англий­
ской и русской критики»*. А в отзыве русского крити­
ка ' сказано, что Маркс далеко не походит на большин­
ство немецких ученых, которые пишут свои книги таким
темным и сухим языком, от которого у обыкновенных
смертных трещи г голова.
Язык Карла Маркса заслуживает обстоятельного
исследования; оно явилось бы немаловажным вкладом
в изучение личности Маркса и его творчества. Но зада­
ча эта нелегкая, да и в ряду того, что надлежит совер­
шить наследникам Маркса, это дело не первоочередное.
Сам он счел бы менее всего желательным, чтобы из-за
этого пренебрегали деятельной пропагандой его идей.
Поэтому понятно, что до сих пор высказывались только
отрывочные замечания о его языке. Большего и мы не
собираемся давать, рассматривая критически — в связи
с годовщиной смерти2 Маркса —те излюбленные возра­
жения, которые выдвигают обычно буржуазные ученые
против стиля Маркса и усвоенного им способа изложе­
ния. Все они, начиная господином Вильгельмом Рошером 3 и кончая самым юным приват-доцентом, ставят
Марксу в вину склонность к сравнениям, бесспорно ему
* Ms,} с К, йнгг1ьс Ф. Сеч , т. 23, с 18.

308


КУЛЬТУРА И РЕВОЛЮЦП Г

присущую и свидетельствующую, по их мнению, о том,
что он был будто бы не прозорливым, а всего лишь
остроумным человеком, который, будучи одержим «ту­
манной мистикой», даже суть исторического материа­
лизма сумел передать только в совершенно неясном,
«состряпанном из картинок» изложении.
В противовес этим тирадам, достаточно привести
слова Аристотеля о том, что отличительным признаком
гения является способность то djioiov Oewpei/v— распо­
знавать сходное4. Можно, правда, утверждать, что этот
отличительный признак гения бывает также и отличи­
тельным признаком незадачливого кропателя и что в
промежутке между полным чувственной мощи и свежес­
ти языком Лютера в XVI веке и языком Гете — в XVIII
были распространены в XVII веке эвфуизм 5 и мари­
низм6, о котором еще Альбрехт фон Галлер 7 сказал, что
это «напыщенность, плавающая на сравнениях, как на
бычьих пузырях». Однако обстоятельство это не опро­
вергает, а подтверждает слова Аристотеля. Ведь мари­
нисты-то как раз и не умели распознавать сходное, от­
чего и связывали насильственно несходные вещи и по­
нятия. Ссылаться на них сколько-нибудь серьезно может
в данном случае разве только тот, у кого глаза, как у
крота, не отличают цветущего румянца девичьей щеки
от кричаще яркой косметики, которой старая дева пы­
тается оживить свои поблекшие черты.
Из немецких классиков Лессинг чаще других рас­
суждал о сравнении как форме литературного изобра­
жения. К нему, как к мастеру сравнения, приложимо
то, что сам он в великолепном сравнении сказал о себе
как о писателе: он не родился писателем, а стал тако­
вым. В ранних его сочинениях склонность к сравнениям
еще малоощутима, а если где и заметна, то проявляется
не всегда удачно. Еще в «Лаокооне» Лессинг писал:
«Простое сравнение ничего не доказывает и не оправды­
вает». А несколькими строками ниже он говорит: «Меж­
ду тем именно смысл здесь — ничто, а картина — все, и
при передаче смысла без воссоздания живописной кар­
тины самый интересный поэт превращается в скучного
болтуна». Односторонность этих положений возмещает­
ся в одном из позднейших сравнений Лессинга призна­
нием, что в совершенном изложении понятие и образ
связаны между собою так же тесно, как мужчина и
309


ФРАНЦ

МЬРИНГ

женщина. Лессинг освещал обе стороны проблемы и в
том случае, когда писал: «Что же, как не чересчур ча­
стое и чересчур вычурное применение самых смелых
тропов, делает писателя напыщенным?» и в другом слу­
чае, когда писал: «Я стараюсь, конечно, и посредством
воображения воздействовать на разумение своих чита­
телей. Я считаю не только нужным, но и необходимым
облекать доводы в образную форму, а пробужденные
теми или иными образами побочные представления
означать намеками. Кто этого не знает и не понимает,
гот пускай и не метит в писатели, потому что все хоро­
шие писатели становились таковыми только этим пу­
тем». Так писал Лессинг в «Анти-Геце», который изоби­
лием блестящих сравнений вызвал со стороны бедного
гамбургского главного пастора точно такие же душе­
раздирающие упреки, какие вызвали сравнения Маркса
со стороны Рошера и компании.
В отличие от Лессинга Гете не стал, а родился «де­
лателем сравнений»8, как сам он себя называл. Извес­
тен стих9, где Гете говорит, что не надо запрещать ему
пользоваться сравнениями, потому что иначе ему никак
не объясниться, а госпоже фон Штейн он писал: «По
части сравнений я бегу наперегонки с поговорками Санчо Пансы» 10. Это сравнение точно определяло суть срав­
нений Гете: поговорки — это такие сравнения, где кро­
ется народная мысль и народная поэзия, и уже Лютер
охотно заглядывал «простолюдину» в рот' 1 , чтобы во­
брать в свой язык избыток ядреных образов и смысла.
Подобно главе нашей классической литературы, глава
нашей классической философии был тоже великим «де­
лателем сравнений». Гегель и в этом отношении значи­
тельно превзошел Канта, который, собственно, и пови­
нен в банкротстве профессорского языка немецких уче­
ных, повинен тем более, что отлично владел языком при­
ятного и ясного стиля. Язык Гегеля весьма преувели­
ченно ославили как типичный образец неуклюжего и
неудобопонятного мыслепрядства: он .насыщен, по
меткому выражению биографа Гегеля Розенкранца,
всеми элементами, вошедшими в немецкий язык со вре­
мен средневековой мистики до времен Просвещения, и
особенно отличается образностью, часто столь же сме­
лой, сколь и убедительной.
В этой области, как и в других, Маркс был самым
310


КУЛЬТУРА И

РЕВОЛЮЦИЯ

гениальным учеником Гегеля. Он тоже был прирожден­
ным «делателем сравнений», в его докторской диссерта­
ции сравнения уже бьют ключом, изливаясь словно из
какого-то неисчерпаемого источника. Вся работа явля­
ется как бы одним сплошным, развернутым образным
сопоставлением того, как в учении о небесных телах
эпикурейская натурфилософия справляет наивысшее
свое торжество н как здесь же она и рушится вся цели­
ком. К молодым годам Маркса относится и такое его
сравнение: «Тот же самый дух, который строит желез­
ные дороги руками рабочих, строит философские систе­
мы в мозгу философов» *, а также и такое: «Религия
есть лишь иллюзорное солнце, движущееся вокруг чело­
века до тех пор, пока он не начинает двигаться вокруг
себя самого»**. Наиболее же богата у Маркса срав­
нениями его работа «К критике политической эконо­
мии», в предисловии к которой он якобы и «состряпал
из картинок», да к тому же еще в весьма неясном изло­
жении, историко-матерпалистический метод, а также
вводная глава «Капитала», где он еще раз излагает
вкратце содержание вышеназванного более раннего
своего сочинения.
В этой главе Маркс достигает, по нашему мнению,'
вершины своей писательской мощи,— да, именно с пи-^
сательской точки зрения,— и здесь отчетливее и глубже1
всего вскрывается и поддается изучению сущность его'
сравнений, причем тут же достаточно ясно обнаружив
вается, почему сравнения Маркса так озлобляют бур-1
жуазных ученых. «На первый взгляд товар кажется
очень простой и тривиальной вещью. Его анализ пока­
зывает, что это — вещь, полная причуд, метафизических
тонкостей и теологических ухищрений. Как потребитель­
ная стоимость, он не заключает в себе ничего загадоч­
ного... Формы дерева изменяются, например, когда из
него делают стол. И, тем не менее, стол остается дере­
вом— обыденной, чувственно воспринимаемой вещью.
Но как только он делается товаром, он превращается
в чувственно-сверхчувственную вещь. Он не только сто­
ит на земле на своих ногах, но становится перед лицом
всех других товаров на голову, и это его деревянная
* Маркс К, Энгельс Ф. Соч., т. 1, с. 105.
** Там же, с. 415.

311


ФРЛНЦ МЕРИНГ

башка порождает причуды, в которых гораздо более
удивительного, чем если бы стол пустился по собствен­
ному почину танцевать» *. Как могли не обидеться на
это все деревянные башки, которые производят несмет­
ное множество сверхчувственных умозрений и теологи­
ческих ухищрений, но не могут сфабриковать даже и
такого количества чувственных вещей, какое может про­
извести обыденный чувственный деревянный стол?
Сравнение никогда не бывает у Маркса прикрасой,
голым украшением речи. Но никогда не бывает оно у
него и таким, как у Лессинга, рычагом, который уточ­
няет и облегчает понимание, средством искусственного
воздействия не только на рассудок, но и на воображе­
ние. У Маркса это врожденное умение рассматривать
сходные вещи совокупно, это претворенный в действи­
тельность идеал того совершенного изложения, где по­
нятие и образ связаны между собою, по словам Лессин­
га, так же тесно, как мужчина и женщина. Сравнение
в том виде, в каком пользуется им Маркс,— это чувст­
венная мать мысли, от которой мысль воспринимает
дуновение жизни.
Буржуазные ученые этого не понимают, но это не
всегда объясняется их злонамеренностью: они не могут
этого понять, да, в сущности, и не должны понимать.
Во что обратилось бы буржуазное общество, если бы
образная мощь революционной диалектики обрела
жизнь на кафедрах его высших школ! Оттого-то эти
бравые патриоты и толкуют, как помешанные, о «туман­
ной мистике» и «состряпанных картинках»; сравнения
Маркса, являясь в высочайшем смысле слова тайной
гения, навсегда останутся для этих людей неразреши­
мой загадкой.
Им дороже свой «анализ понятий», вековечная пляс­
ка призраков, пляска сверхчувственных понятий, кото­
рые однообразной чередой проносятся, мелькая, по сте­
нам капиталистической темницы, и они гордятся воз­
можностью разъяснить без помощи «туманной мистики»
и «состряпанных картинок», что, сколько бы ни обнима­
лись эти призраки, живого младенца им не родить. Где
нет ничего, там теряет права и сравнение.
* Марне К., Энгельс

Ф. Соч., т. 23, с. 80—81 (курсив Ф. Меринга).

312


КУЛЬТУРА II

РЕВОЛЮЦИЯ

СОЦИАЛИСТИЧЕСКАЯ ЛИРИКА.
Г. ГЕРВЕГ — Ф. ФРЕИЛИГРАТ—Г. ГЕЙНЕ

История социалистической лирики еще не написана,
и вряд ли можно ожидать, что она будет вскоре или
вообще когда-нибудь написана. Если понятие социализ­
ма в политической и научной области в известной мере
неустойчиво, то еще больше это относится к области
эстетической. Было бы одинаково неправильно пони­
мать под социалистической лирикой лишь стихи, отме­
ченные печатью какого-либо из социалистических пар­
тийных направлений, и относить к ней все те стихотво­
рения, где звучит недовольство общественными усло­
виями, в которых живет поэт.
Для того чтобы говорить о социалистической лирике,
не утопая в безбрежности, надо прежде всего точнее
ограничить это понятие. Здесь пойдет речь только о
трех немецких поэтах, и то лишь с определенной точки
зрения, потому что ни Гервега, ни Фрейлиграта, ни Гей­
не нельзя безоговорочно отнести к социалистическим
лирикам. Но они состояли в более или менее тесных от­
ношениях с ведущими деятелями немецкой социал-демо­
кратии, а именно с Марксом и Лассалем ', и это не оста­
лось без влияния на их поэтическое творчество. Исследо­
вание этих взаимоотношений может все же явиться
скромным вкладом в историю немецкого социализма.
Внешним поводом для такой работы послужили не­
которые новые публикации: биография Гервега, пере­
писка Фрейлиграта с Марксом и, наконец, письма Гей­
не и к Гейне, изданные посмертно.
I
Биография Гервега, написанная Виктором Флери2,—
старательный и добросовестный труд. Появление его
Должно радовать нас, невзирая на то, что французский
писатель опередил немецких, выполнив за них давниш­
ний долг перед немецким поэтом.
Правда, в «Золотой библиотеке классиков», выпу­
скаемой немецким издательством Бонга 3 , появилось
хорошее и недорогое издание сочинений Гервега, но по­
мещенная в нем вводная биографическая статья недо313


ФРАНЦ МГ.РПНГ

стойна поэта. Втиснутая в узкие рамки новонемецкого
имперского патриотизма, она производит впечатление
карикатуры. Так же и все, что опубликовал Марсель
Гервег из архива своего отца, больше вредит памяти
поэта, чем ограждает ее от мнимого или действительно­
го оскорбления. Трудно было придумать что-нибудь не­
удачнее попытки объяснить суровую судьбу поэта с по­
мощью злобных намеков на революционных борцов, ко­
торым выпал более счастливый жребий, чем Гервегу.
Книга Флери устраняет все эти беды. Она написана
на основе вдумчивого использования всех доступных
источников и не лишена критического взгляда, без кото­
рого хорошая биография так же не может обойтись, как
и без симпатии к своему герою. В целом жизнь этого
поэта производит по преимуществу печальное впечатле­
ние. Гервег принадлежал к тем блестящим, но несчаст­
ливым талантам, которые с первого раза дают лучшее
или даже все, на что они способны. В его жизни не бы­
ло жаркого лета, и плодоносной осени, и даже согре­
вающего огня зимнего очага. То была краткая лучезар­
ная весна, а за ней следовала долгая ночь, бедная ра­
ботой и бедная радостями.
«Стихи живого человека», изданные летом 1841 года
в Цюрихе, завоевали штурмом немецкие сердца. В них
пелось и говорилось о том, что думал и чувствовал ве­
ликий народ в своем первом бурном пробуждении к
исторической жизни. Кипучая и бурлящая тревога, тре­
петавшая в них, слишком верно отражала настроения
нации, начинавшей осознавать самое себя. Добавим
еще блестящую форму, которая после эстетического
упадка «Молодой Германии»4 снова обращалась к клас­
сическому наследию. Воспитанная на строгих ритмах
Платена 5 , она, однако, удачно схватывала топ народ­
ной песни. Она умела играть на любых струнах, от не­
обузданной воинственной песни:
Все кресты с могил снимайте,
В меч возмездья обращайте!

до чувствительной элегии:

'

Хотел бы я угаснуть, как закат,
Как день в последнем розозом сиянье!
Перевод Н. Вержейской
314


КУЛЬТУРА И РЕВОЛЮЦИЯ

В изящных и совершенных по форме сонетах этого сбор­
ника были истинные перлы немецкой поэзии, как, на­
пример, сонеты Гёльдерлнну6 и Шелли 7 , а также мно­
гочисленные отклики на современную философию. Гервег, по происхождению шваб, недаром был несколько се­
местров студентом в духовной семинарии в Тюбингене *.
По сам он, казалось, недооценивал национальное
значение своих стихов, поскольку вскоре после их появ­
ления он заявил о своей преданности партийному зна­
мени. Это было ответом на слова Фрейлиграта о том,
что
На долышй мир поэт не с вышки партий,
А с башни вечности глядит9.
Перевод Ю. Корнеева

В сущности, Фрейлиграт не собирался этими словами
провозглашать какой-либо принцип или программу, он
только оправдывался в том, что воспел смерть одного
испанского роялиста 10. Но он не возражал, когда его
слова были использованы против политической лирики
Гервега, и тот ответил своей протестующей песней
«Партия». Только партия, писал он, сплетет ему лавро­
вый венок. К этому спору поэтов нельзя подходить с
современными мерками. В то время в Германии вообще
не было сложившихся партий, и то, что Гервег провоз­
глашал как борьбу партии, было лишь борьбой против
абсолютистско-феодальной реакции, которая свинцо­
вым гнетом давила на жизнь Германии.
Но поскольку в нарастающем возмущении уже на­
мечались отдельные направления, можно сказать, что
ближе всего Гервег стоял к радикальным младогегель­
янцам. Правда, Фридрих Фишер11 очень резко раскри­
тиковал «Стихи живого человека», но лишь односторон­
не— с эстетической точки зрения. Зато Руге 12 с ликова­
нием поднял их на щит в «Deutsche Jahrbucher» 13, а
«Рейнская газета»14 не менее радостно приветствовала
молодого поэта; на ее столбцах и появилась впервые его
песнь «Партия». Сам Гервег собирался, съездив нена­
долго в Париж (здесь Гейне приветствовал его как
«железного жаворонка» 15 ), издавать затем в Цюрихе
ежемесячный журнал «Deutscher Bote», сходный по на­
правлению с «Deutsche Jahrbucher». Чтобы завербовать
сотрудников для этого издания, он предпринял осенью
315


ФРАНЦ МСРИНГ

1842 года поездку в Германию, которая превратилась
для него в непрерывное триумфальное шествие.
В Кельн он прибыл как раз в то время, когда Маркс,
в те дни самый выдающийся сотрудник «Рейнской га­
зеты», готовился стать ее главным редактором. Гервегу
было в то время двадцать пять лет, Марксу — двадцать
четыре. Они вскоре стали друзьями, и судьбы их свое­
образно переплелись. В Дрездене Гервег столь же быст­
ро подружился с Руге, который был старше его на пят­
надцать лет. Они поехали вместе в Берлин, и там у них
возникли резкие столкновения с Бруно Бауэром 16 и его
свитой, так называемыми «свободными» 17, которые на­
водили страх на прирученных филистеров прусской сто­
лицы своими цыганскими повадками, разыгрывая роль
одичавших филистеров.
«Свободные» были более или менее тесно связаны
с «Рейнской газетой». Но в то время Маркс уже был
участником серьезной политической борьбы, ему прихо­
дилось «выдерживать с утра до вечера ужаснейшие
цензурные мучительства, переписку с министерством,
обер-президентские жалобы, обвинения в ландтаге, воп­
ли акционеров и т. д. и т. д.» *, и «берлинские вертопра­
хи» успели ему надоесть. Толчком послужило письмо
Гервега: «Своей революционной романтикой, притяза­
ниями на гениальность, саморекламированием они ком­
прометируют наше дело и партию,— писал он в недати­
рованном письме из Берлина в Кельн.— Руге и я прямо
говорили им это. Они на нас обиделись — пусть! Мне
не хотелось бы выступать против них, и поэтому прошу
Вас поместить в «Рейнской газете» заметку, которая
правильно осветила бы это дело. Если взять их по от­
дельности— это большей частью прекрасные люди, и я
не посещал общество «свободных» вовсе не потом},
что я борюсь за иное дело, чем они, а только потому,
что мне ненавистна и смешна эта фривольность, это
берлинское фиглярство в их поведении, это рабское ко­
пирование французского клуба. При всем уважении и
восхищении, которое внушает мне французская револю­
ция, я хочу быть свободным даже от авторитета этой
революции».
Маркс исполнил желание Гервега: 29 ноября в «Рейн* Маркс К., Энгельс

ф. Соч , т. 27, с 370.

316


КУЛЬТУРА И

РЕВОЛЮЦИЯ

ской газете» была напечатана заметка из Берлина, дати­
рованная 25 ноября,которая почти дословно повторяла
слова Гервега. Таким образом, Маркс со своей стороны
тоже порвал с берлинскими «свободными», особенно с
Бруно Бауэром, который до тех пор был его ближайшим
соратником. Как раз в эти дни он впервые встретился с
Фридрихом Энгельсом, посетившим редакцию «Рейнской
газеты» по пути в Манчестер. Поскольку Энгельс прибыл
непосредственно из берлинского круга «свободных»,
встреча была весьма прохладной.
Еще прежде чем «Reinische Zeitung» с заметкой Гер­
вега дошла до Берлина, «свободные» уже успели ото­
мстить поэту. Они высмеяли его скороспелую помолвку
с дочерью богатого купца: ведь он только что пел о
том, что все его богатство — в песне. И те самые люди,
которые впоследствии пристроились в официозной и ре­
акционной прессе, разыгрывали роль неистовых рево­
люционеров в связи с аудиенцией Гервега у короля
Фридриха Вильгельма IV 18.
Предыстория этой аудиенции окутана мраком, кото­
рый теперь уже вряд ли удастся рассеять. Вероятнее
всего, что короля мучило желание увидеть прославлен­
ного героя дня; ведь он любил иногда шокировать свой
двор и был достаточно эстетически развит, чтобы на­
слаждаться стихотворениями Гервега; да и к «Книге
песен» Гейне он питал неискоренимое пристрастие. Его
лейб-медик Шёнлейн, швейцарец родом, которому Гервег привез приветы из Цюриха, услужливо пошел на­
встречу королевскому желанию. Он уверял, что Гервег
испытывает такое же сильное стремление увидеться с
королем, как король с ним. Гервегу же, наоборот, Шён­
лейн очень красноречиво изобразил желание короля и
тем склонил его пойти на эту авантюру. Впрочем, воз­
можно, что Гервег и не заставил себя долго упраши­
вать, потому что ему льстило открытое внимание коро­
ля, чиновники которого запрещали его стихи. К тому же
он был еще достаточно молод, чтобы тешиться надеж­
дой сыграть роль маркиза Позы 19.
В этом смысле еще Фридрих Фишер объяснял пове­
дение Гервега: «Неопытный юноша не учел, что ему
позволят только отвечать на вопросы, которые ему со­
благоволят задать, что другая сторона сможет хорошо
подготовиться и разыграть сцену, которая затем будет
317


ФРАНЦ МЕР1ШГ

описана в газетах, и выставит ее в самом выгодном
свете». Здесь верно подмечено именно то, что привело к
роковым последствиям этой, по существу, маловажной
аудиенции. Король обронил несколько цветистых «кры­
латых слов»; одно из них — о «благомыслящей оппози­
ции», которую он якобы «любит»,— запечатлено у Бюхмана 20 . А на долю поэта выпала роль смущенного и
растерявшегося собеседника. Среди берлинских «сво­
бодных» насмешкам не было конца.
Это было тем тяжелее для Гервега, что он привык
выслушивать бесконечные восхваления. В Кенигсберге,
куда он прибыл, продолжая свое путешествие, он узнал,
что прусские министры заранее наложили запрет на его
журнал, еще до выхода первого номера. И тогда ем\
пришла в голову злополучная мысль написать королю
полужалобное-полупротестующее письмо, в котором он
хотел наверстать то, что должен был или хотел сказать
на аудиенции, но чего, во всяком случае, не сказал.
«Слово с глазу на глаз» написано не слишком искусно,
и к тому же против желания Гервега оно попало на
столбцы одной из лейпцигских газет вследствие не­
скромности кенигсбергского приятеля, которому Гервег
послал копию этого письма.
Весьма некоролевский ответ короля выразился в том,
что Гервег был изгнан из прусского государства, а на
печать, которой за последнее время удалось слегка рас­
править крылья благодаря смягчению цензурного уста­
ва, были снова наложены оковы. «Deutsche Jahrbucher» и
«Рейнскую газету» просто задушили, а не только зажа­
ли им рот. И тем не менее Маркс и Руге оказались поч­
ти единственными писателями, которые не обрушились
с бешеной яростью на Гервега как на виновника всех
этих бедствий.
И чернь глумится над певцом,
Взамен венков — гнилые фрукты 2|,—
Перевод К Азадовского

иронизировал по этому поводу Гейне. Даже Фрейлиграт
присоединился к неистовой шумихе22. И никому из этих
высоконравственных возмущенных людей не приходило
в голову, что то небольшое смягчение цензуры, которое
держалось некоторое время, было вызвано всего только
романтической причудой короля, которая вскоре неиз318


КУЛЬТУРА И РЕВОЛЮЦИЯ

г'ежно должна была уступить место новой подобной
причуде. Бутафорское подобие так называемой «свобо­
ды печати» опрокинулось от слабого толчка, каким, в
сущности, и было письмо Гервега королю. Это свиде­
тельствовало лишь о том, как оно непрочно стояло. Те
же, кто так сильно бушевал по поводу незрелого пись­
ма Гервега, оказались еще более незрелыми, когда об­
рушили свой гнев на поэта, а не на короля.
Но для самого Гервега эта гнусная травля оказалась
роковой. Он никогда не смог оправиться от этого паде­
ния с головокружительной высоты. Он был слишком
неопытен, чтобы уяснить себе, что его стремительный
подъем и еще более стремительный спуск в конечном
счете были вызваны одной и той же причиной — неяс­
ностью политического сознания, недостатком политиче­
ского опыта у нации. Радостно-гордую уверенность в по­
беде свободы, одушевлявшую его первые стихи, он ут­
ратил навсегда. Юношеская опрометчивость редко бы­
вала так жестоко наказана, как в этом случае. Отныне
во всем поведении Гервега и в значительной мере в его
творчестве чувствовалась мучительная смесь горестного
безразличия и затаенного озлобления.
Когда он вернулся в Швейцарию в январе 1843 года,
его и там приняли неласково. В Цюрихе стояли у влас­
ти консерваторы; они выслали его из кантона, ибо «Deutscher Bote» внушал им страх, и это было равносильно
скреплению смертного приговора журналу. С величай­
шим трудом Гервег выхлопотал себе швейцарское граж­
данство в Базельском кантоне. Впрочем, его женитьба
на Эмме Зигмунд в марте 1843 года избавила его от
всяких житейских забот. Осенью того же года он после
длительного путешествия надолго обосновался в Па­
риже.
Здесь он встретился с Марксом и Руге, которые объ­
единились для издания журнала «Немецко-французский
ежегодник»23. Гервег оказался в известной степени
третьим в этом союзе, ведь и его философско-политический журнал был задушен в самом зародыше. Однако
он принял участие в новом журнале всего лишь одним
незначительным стихотворением24. Его мысли были в
то время поглощены новым сборником стихов, который
он выпустил в конце 1843 года; это был второй том
«Стихов живого человека». Сборник далеко не имел та319


ФРАНЦ MLPIIHr

кого успеха, как первый том. При внимательном рас­
смотрении легко заметить, что здесь сочинено до прус­
ской катастрофы Гервега и что после нее. «Утренний
зов», «Песня о шампанском», «Песня о флоте» явно
относятся еще к первому периоду, как и волнующие
стихотворения «Бедный Якоб» и «Больная Лиза». Эти
последние часто причислялись к социалистической ли­
рике, хотя и не с большим основанием, чем некоторые
стихотворения Беранже 25 и даже Шамиссо26. Ко второ­
му периоду относятся прежде всего «Ксении», которые
занимают в этом томе приблизительно такое же место,
как сонеты в первом. Это большей частью едкие сатири­
ческие стихотворения, и написаны они не в обычной ма­
нере Гервега. В них очень заметно, что досада поэта,
обращенная им на других,— это в конце концов просто
досада на самого себя. Исключением является послед­
нее стихотворение сборника; здесь во вдохновенных и
впечатляющих терцинах поэт рассчитался с Фридрихом
Вильгельмом IV. В этих стихах есть звучность, и сила,
и пророческая правда.
Но хотя Гервег и не принял участия в совместной
работе Маркса и Руге, он тем не менее послужил тем
камнем преткновения, о который разбилось сотрудниче­
ство Маркса и Руге. Если еще в то время, когда Гервег
был бедняком поэтом, его «божественное легкомыслие»
вызывало у друзей сожаление, смешанное с восхищени­
ем, то теперь, когда богатство жены позволило ему оку­
нуться в парижскую жизнь, он, по-видимому, дал себе
полную волю. Подробности, которые об этом приводит
Руге в своих письмах, весьма неприглядны. В крови
Руге всегда сидел филистер, и возможно, что он преуве­
личивал. Но и помимо этого, например из шутливых
стихов Гейне и других свидетельств, видно, что Гервег
разыгрывал в то время роль модного льва и щеголя,
пусть даже он и не причинял более тяжелых огорчений
своей жене, которая его боготворила. И вот случилось,
что Руге в беседе с Марксом стал ругать «прохвоста»
Гервега, на что Маркс возразил, что Гервег — гениаль­
ный поэт и что его ожидает большое будущее27. Это
привело к длительному разрыву между Марксом и Руге.
Разумеется, спор из-за Гервега был лишь последней
каплей, переполнившей чашу. Разрыв между Марксом
и Руге давно уже произошел по весьма конкретным при320


КУЛЬТУРА И

РЕВОЛЮЦИЯ

чинам к тому времени, когда тонкий покров, скрывав­
ший трещину, порвался от резкого слова Руге о Гервеге. Но этот спор характеризует и обоих споривших. Пре­
небрежительный отзыв Руге о поэте был вызван узостью
гззглядов трезвого обывателя. Марксу же не было при­
чины стыдиться того, что его более благожелательная
оценка, вытекавшая из более глубокого подхода, не по­
лучила впоследствии подтверждения на практике. Он
всегда высоко ценил настоящих поэтов, несмотря на
то — или именно благодаря тому,— что сам он был со­
вершенно лишен стихотворного дарования. В юности
он обманывался на этот счет и стремился к лаврам 28 ,
которых не мог завоевать; но он сохранил живую сим­
патию ко всему цеху поэтов и был полон снисхождения
ь их мелким слабостям. Он считал поэтов чудаками,
которым надо предоставить идти своим путем и к кото­
рым нельзя прилагать мерку обыкновенных и даже не­
обыкновенных людей. Их, полагал он, надо приласкать,
иначе они перестанут петь; с резкой критикой подходить
к ним не следует.
Вскоре после этого, в январе 1845 года, по настоя­
нию прусского правительства министерство Гизо29 вы­
слало из Франции нескольких немецких писателей за их
радикальный образ мыслей, в том числе Маркса, Руге
и Гервега. Маркс уехал в Брюссель. Руге спасся, пред­
ставив свидетельство о благонадежности, выданное ему
саксонским посольством как бывшему выборному чле­
ну дрезденского городского управления, а Гервег —
благодаря своему швейцарскому гражданству. Он вел
дружескую переписку с Марксом, и надо отдать ему
справедливость, что развлечения французской столицы
не мешали ему расширять свой поэтический кругозор.
Он погрузился в философские и естественнонаучные
изыскания, завязал тесную дружбу с Людвигом Фейер­
бахом и вместе с Карлом Фохтом 30 изучал на побережье
Средиземного моря мельчайшие океанические организ­
мы. Затем он занялся поэмой, которая должна была
стать «одновременно чем-то вроде «Одиссеи», «Дон-Ки­
хота», «Божественной комедии» и «Дон-Жуана». Прав­
да, ни единой строки этой поэмы он не опубликовал, да
и естественнонаучные исследования Гервега, по-видимоМ
У, вызывали у его близких знакомых больше удивле­
ния, чем восхищения. Гейне сказал о нем в 1847 году:
11 Зах

-Ш

321


ФРШЦ ЧЕРИНГ

«У isero был небольшой, мило отчеканенный талант, ко­
торый он израсходовал, и теперь он нищ и гол, как ра­
зорившийся мот. Он замолк навсегда и будет питаться
только своей старой славой. К тому же Гервег никогда
не смеется, а у поэтов с таким обиженным лицом не бы­
вает большого ума: оно свидетельствует о тощей одно­
сторонности взглядов на жизнь»31. К сожалению, эта
суровая оценка оказалась пророческой.
Когда разразилась февральская революция, Маркс
вернулся в Париж, и тогда между ним и Гервегом про­
изошел разрыв. Маркс был совершенно прав, протестуя
против авантюристского плана, внушенного Гервегу
провокатором на все руки Борнштедтом 3?: во главе не­
мецких рабочих, живших в Париже, совершить воору­
женный поход в Германию, чтобы здесь провозгласить
Германскую республику. Известен жалкий исход этой
жалкой затеи. Мнимое бегство Гервега под кожаным
фартуком экипажа, которым якобы правила его жена,
выдумано реакционерами, но этой басне всюду верили,
а поэт ничего не предпринимал, чтобы предотвратить
свою «окончательную гибель в общественном мнении»,
от которой его предостерегал его друг Фогт. Он замк­
нулся в глубоком молчании и разыгрывал в Женеве
роль аристократа среди жалкого сброда беженцев; и в
эмиграции он также оказался изолированным от всех
вследствие некрасивой истории с женой Александра
Герцена33.
Позднее он снова соединился со своей женой, и они
жили в Цюрихе, вращаясь в интеллектуальных и худо­
жественных кругах. Но творческая сила Гервега больше
не пробуждалась. Немногие стихотворения, которые он
еще опубликовал, были, за небольшими исключениями,
всего лишь добротным товаром средней руки, какой
можно встретить в юмористических журналах посолиднее. И в самом деле, сравнительно много произведений
Гервега 50—60-х годов появилось в «Kjadderadatsch»34.
Два прекрасных стихотворения — к всешвейцарскому
празднику стрелков и к чествованию памяти Шиллера
в Цюрихе — относятся к 1859 году. В последующие го­
ды Гервегу однажды удалось вызвать в себе дуновение
былой мощи и откликнуться на подвиги Гарибальди35.
Самое известное его стихотворение последнего периода
и, в сущности, единственное, которое обеспечивает ему
322


КУЛЬТУРА И РЕВОЛЮЦИЯ

прочное место в социалистической лирике,— это «Гимн
рабочих союзов», написанный в 1863 году для Всеоб­
щего германского рабочего союза.
Несколькими годами ранее во время своего путе­
шествия по Швейцарии с ним познакомился Лассаль,
который почувствовал к нему живое расположение. Лас­
саль был всегда настоящим другом; он направил всю
неукротимую энергию на то, чтобы вырвать поэта из
состояния бездеятельности и уныния, но это не удалось
и ему. Он даже не смог добиться, чтобы Гервег собрал
и издал сборник стихов, разбросанных по разным жур­
налам. Правда, когда ' Лассаль начал свою агитаторскую
деятельность, Гервег позволил назначить себя генераль­
ным уполномоченным Всеобщего германского рабочего
союза36 для Швейцарии, но он и палец о палец не уда­
рил для этого дела. Он даже отклонил приглашение на
съезд швейцарских рабочих в Цюрихе, где он жил, и
предоставил поле действия противникам Лассаля. Когда
его за это высмеяли, он ответил уклончиво, что не вы­
жидал, пока начнется современное рабочее движение,
а независимо от всяких экономических дискуссий, про­
сто по праву поэта, всегда становился на сторону 80, 90,
95, 97 процентов людей, обездоленных и лишенных ра­
достей жизни, безразлично, кричали ли они ура в честь
Лассаля или Шульце-Делича37. Как будто в данном
случае все дело не сводилось именно к «экономической
дискуссии», к выбору между Лассалем и Шульце-Деличем!
Но своим «Гимном рабочих союзов» для Всеобщего
германского рабочего союза Гервег оказал подлинную
услугу агитации Лассаля. Этот гимн был окончен лишь
после многомесячного труда и слишком напоминает из­
вестное стихотворение38 Шелли 1819 года как по фор­
ме, так и по содержанию. Гервег сам честно указал на
это, выбрав в качестве эпиграфа строку Шелли39, хотя
и из другого стихотворения английского поэта. Но за­
ключительные строфы стихотворения Гервега призыва­
ют к борьбе, тогда как Шелли только предлагает му­
жам Англии рыть свою собственную могилу.
Труженик, творец, воспрянь!
На свою на силу ыянь:
Лишь захочешь — в миг один
Остановишь ход машин.
Перевод И. Вгржгйской


Ф Р \ Н Ц МЕРИНГ

Эти стихи «Гимна рабочих союзов» продолжают
жить в немецком рабочем движении. Вообще же «Гимн»
скоро был вытеснен «Рабочей Марсельезой» Якоба
Аудорфа40. При неизмеримо более низкой художест­
венной ценности она полнее отвечала насущным потреб­
ностям пролетарского освободительного движения, да и
зажигательная мелодия марсельского марша делала ее
доходчивее гимна Гервега, положенного на музыку Ган­
сом фон Бюловом 41.
И без того слабое участие Гервега в рабочем движе­
нии прекратилось со смертью Лассаля. Амнистия 1866юда дала ему возможность вернуться в Германию, и он
прожил еще до 1875 года в Баден-Бадене в полном
одиночестве. То, что он сочинил в 1870—1871 годах, не
заслуживало осуждения со стороны сытого и дешевого
патриотизма, но и не могло зажечь массы, даже если
бы оно не было окрашено чересчур ожесточенной не­
навистью к Пруссии. Фрейлиграт глубже проникал им
в сердце, когда он пел песнь скорби и утешения безы­
мянным мертвецам полей сражения во Франции, как
некогда — безымянным мертвецам берлинских барри­
кад 42
II
Но и память Фрейлиграта омрачает как бы легкая
тень. Одним он не нравится как певец социальной рево­
люции, другим — как патриотический поэт, которому,
пожалуй, и в самом деле случалось настраивать свою
арфу для славословий в честь династической политики
крови и железа. Споры о том, к какой из сторон отнести
подлинного Фрейлиграта, только увеличивали путани­
цу, и образ поэта колебался все сильнее, искажаемый
любовью и ненавистью враждующих партий.
Чтобы внести в это ясность, я счел целесообразным
издать переписку Фрейлиграта с Карлом Марксом43.
Только часть писем сохранилась, по и этого вполне до­
статочно, чтобы ясно понять взаимоотношения Фрейли­
грата и Маркса 44; даже более чем достаточно, посколь­
ку, особенно среди писем Фрейлиграта, много случай­
ных дружеских записок повседневного характера, уже
не представляющих интереса. Поэтому я отказался от
их опубликования. Зато те письма, в которых оба кор324


КУЛЬТУРА И

РЕВОЛЮЦИЯ

респондента критически обсуждают вопросы социали­
стической лирики, дошли до нас почти в полной непри­
косновенности. И если содержание их делает честь им
обоим, то что касается Фрейлиграта, эта переписка
освобождает поэта от какой бы то ни было тени, кото­
рая падает или может пасть на него.
Развитие Фрейлиграта шло совсем иным путем, чем
у Гервега. Бедность отца вынудила его бросить гимна­
зию, когда он дошел до предпоследнего класса, чтобы
подготовиться к коммерческой деятельности. В течение
пяти лет он отвешивал кофе и сахар уважаемым бюр­
герам вестфальского городка Зоста. Столько же лет он
провел в Амстердаме на службе у купца. Тяжелый труд
всю жизнь был его уделом, и лишь временами удава­
лось ему бросать торговую профессию. Даже в возрас­
те шестидесяти лет он оказался на улице в результате
ликвидации одного банковского предприятия. Речь сей­
час идет не о том, имелись ли в его торговой деятель­
ности свои светлые стороны и не способствовала ли она
его поэтическому развитию, особенно в амстердамский
период. Но до тридцати лет, то есть до такого возрас­
та, когда Гервег (он был на семь лет моложе), по су­
ществу, уже остановился в своем развитии, Фрейлигра­
та еще не коснулись никакие современные философские
и политические веяния, и даже когда они уже начали
его затрагивать, он обнаружил разительную беспомощ­
ность. Вместе с Менцелем 45 он выступал против «Моло­
дой Германии»46, с швабскими поэтиками47 — против
Гейне. Иными словами, как революционный поэт, как
социалистический лирик Фрейлиграт сформировался са­
мостоятельно.
Он был сильной натурой в подлинном и исконном
смысле: самая глубокая и нежная чувствительность не­
разрывно сливалась в нем с гордостью и достоинством
человека, которому даже ярмо из паутины больно на­
тирает негнущуюся шею. Еще в своем последнем письме к Марксу он называл себя «политическим экономи­
стом» лишь «по чувству», и его революционность также
родилась из глубокого сострадания. «Преступление, ни­
щета, человечность, человечество — в такой последова­
тельности выросло в нем осознание современности и ее
требований», как метко писал Гвидо Вейс48 в некроло­
ге Фрейлиграта49. И тот самый поэт, который так срос325


ФРАНЦ МЕРИНГ

ся с родиной, с местностью, где он родился, что в ста­
рости лелеял только одно желание — быть погребенным
па высотах Тевтобургского леса, где некогда стояла его
колыбель, юношей начал с того, что блуждал опьянен­
ным взором по самым отдаленным и чуждым краям 50 .
И здесь перед нами все то же единство в кажущемся
противоречии.
В тот самый год 5 ', когда люди увидели первую не­
мецкую железную дорогу, появились и первые стихотво­
рения Фрейлиграта; в пылающей роскоши красок здесь
развертывались просторы, охваченные мировой торгов­
лей. Несколько позднее сам он стал приписывать этим
стихотворениям революционный характер; он считал,
что его «поэзия львов и пустынь» была самой решитель­
ной оппозицией по отношению к прирученной поэзии,
прирученному обществу52. Еще показательнее прозву­
чавший тогда восторженный возглас, которым привет­
ствовал первые стихотворения Фрейлиграта ветеран ро­
мантизма Клеменс Брентано53; душа прирожденного
художника прорвалась сквозь весь романтический чад
я туман, когда он писал о Фрейлиграте, что накОнец-то
появился поэт, который не носится суетно и неискренно
со своими собственными страданиями, как крестьянин
с мертвым телом своей жены.
Именно революционным характером этих первых
стихотворений, опубликованных Фрейлпгратом, объяс­
няется могучее впечатление, вызванное их появлением.
Словно в темной больничной палате, полной спертого
воздуха, распахнули окна, и глазам больных открылся
просторный ликующий мир. Правда, этот революцион­
ный характер еще не был осознан ни самим поэтом, ни
его многочисленными поклонниками. Прусский король
назначил ему небольшую ежегодную пенсию 5 \ чтобы он
мог без забот отдаться своему творчеству, и Фрейлиграт зажил беспечной жизнью поэта на берегах Рейна.
В то время он даже позволил увлечь себя настоль­
ко, что включился в отвратительный хор 5 \ который со­
провождал высланного Гервега до прусских погранич­
ных столбов. В триумфальной поездке Гервега ему не
нравилось то, что вообще претило его сокровеннейшей
сущности; он всегда оставался верен своим словам, на­
правленным против Гервега; самопрославление губит
славу. Но он не имел права издеваться над поэтом, ко326


КУЛЬТУРА И

РЕВОЛЮЦИЯ

торого изгнали прусские жандармы. Нигде ему за это
не досталось так сильно, как в «Рейнской газете», ко­
торой руководил Карл Маркс. Однако об абсолютной
честности Фрейлиграта говорит то, что, несмотря на
эти едкие насмешки, он не упорствовал в своей непра­
воте. Напротив, есть основание считать, что именно его
ошибка раскрыла ему глаза на преступления домартовской реакции. Во всяком случае, он дал созреть и раз­
виться тем зародышам, которые дремали в его юноше­
ских стихах, и тогда он смог припасть к груди своей
родины, став другим и все же оставаясь самим собой.
Это превращение отразилось в сборнике злободнев­
ных стихотворений, которые он опубликовал в 1844 году
под заглавием «Символ веры». Они в основном еще не
выходили за пределы идейного кругозора буржуазной
оппозиции, и лишь в некоторых, как, например, в сти­
хотворениях «В горах Гарца» и «В горах Силезии», с
потрясающей силой изображена нищета голодающих
масс. Но еще не слышался в них боевой клич пролетар­
ского дерзания. В Германии Фрейлиграту уже нельзя
было оставаться: он приехал в Брюссель, куда направил­
ся и Маркс после высылки из Парижа. Здесь они впер­
вые встретились в феврале 1845 года и подружились.
После выхода «Символа веры» Фрейлиграта Маркс счи­
тал, что со всеми прежними спорами покончено. Но бо­
лее близкое духовное общение тогда еще не установи­
лось между ними уже потому, что через несколько не­
дель Фрейлиграт переселился в Швейцарию.
Здесь талант Фрейлиграта развился с поразительной
быстротой. Уже в 3846 году он выпустил «Са ira!» —
сборник из шести стихотворений, в которых открыто
провозгласил классовую борьбу пролетариата. Фрейли­
грату было свойственно, раз вступив на путь, идти по не­
му, не раздумывая, до конца. В стихотворении «Снизу
наверх» он уже достиг вершины социалистической ли­
рики, которой ему вообще суждено было достигнуть.
В нем дано яркое сравнение государства с рейнским
пароходом. По залитой солнцем палубе прогуливается
король, а в это время в мрачном машинном отделении
шурующий уголь кочегар начинает осознавать свою
силу:
Король, ведь ты отнюдь не Зевс, пожалуй, это я титан:
Я сдерживаю под тобой всегда клокочущий вулкан.
327


ФРАНЦ МЕРИ11Г

Ведь все зависит от меня1 лишь поворот руки один —
И роскоши твоей конец, л в бездну ты падешь с вершин!
И палубу разрушит взрыв, и с ней взлетишь на воздух ты,—
Освободившись, выйдем мы на свет дневной из темноты.
Мы сила! Новый мир создать мы сможем, уничтожив ад.
Ведь божьей ненавистью мы — доныне пролетариат!
И новый мир я обойду, чтоб на плечах во все места,
Как новый Христофор святой, нести всем нового Христа.
Непобедимый исполин, не дрогну я и буду тот,
Через кого по бурям в мир спаситель новый снизойдет!
Перевод М. Зенкевича

Однако Энгельсу и Марксу не все нравилось в этих
стихотворениях. Статья, содержавшая их возражения,
не была опубликована единственно потому, что в то
время им уже трудно было находить издателей. По су­
ществу же, их отрицательное отношение объясняется
тем, что как раз в это время они выработали свое новое
мировоззрение, высвободив его из путаницы «истинно­
го» социализма 56, и чересчур пренебрежительно смотре­
ли на все, что было для них пройденным этапом. При
этом они забывали о праве поэта говорить на своем
собственном языке, который в отношении логической
четкости не должен и не может равняться с языком
науки.
Из Швейцарии страннический посох привел Фрейлиграта в Англию, откуда он собирался переселиться в
Соединенные Штаты; но мартовская революция57 при­
звала его обратно на рейнско-вестфальскую родину. Он
поселился в Дюссельдорфе и принял живое участие
в революционном движении, но в основном только как
поэт, так как для кропотливых будничных забот, нераз­
рывно связанных с политической агитацией, ему недо­
ставало склонности и понимания. Весьма показательна
мнимая или действительная история возникновения са­
мой мощной из его революционных песен, в которой он
вызывает из могилы тех, кто был убит 18 марта, и за­
ставляет их обращаться с речью к живым 58. На одном
совещании по поводу тяжелого финансового положения
Демократического союза в Дюссельдорфе Фреилнграт с
равнодушным видом поглядывал в окно на веселый
рейнский пейзаж, чем заслужил выговор со стороны
председателя. Тогда рассерженный поэт написал стихо­
творение. Его отпечатанный текст сразу же разошелся
328


КУЛЬТУРА И

РЕВОЛЮЦИЯ

в таком количестве экземпляров, что касса союза мгно­
венно наполнилась.
Но в то же время оно навлекло на автора обвинение
в государственной измене59, которое с него сняли при­
сяжные 3 октября 1848 года при всеобщем ликовании
населения. Вслед за тем Фрейлиграт вошел в состав ре­
дакции «Новой Рейнской газеты»60, газеты, которую из­
давал Маркс. Отныне начинается тесная дружба между
ними. Правда, Фрейлиграт достиг вершины своего твор­
чества как социалистический лирик еще до того, как он
ближе познакомился с Марксом, но все же Маркс ока­
зал заметное влияние на его революционные стихи. Мно­
гие из них непосредственно перекликаются с тем, что
Маркс высказывал в газете. Фрейлиграт вступил также
в Союз коммунистов, и нельзя не признать бессмыслен­
ной попытку буржуазных биографов поэта утверждать,
будто он наполовину бессознательно попал в общество
«темных честолюбцев». Фрейлиграт принимал деятель­
ное участие в агитационной работе союза, но опять-та­
ки лишь как поэт. Возможно и даже вероятно, что он
не настолько глубоко понял «Коммунистический мани­
фест» во всей широте его исторической перспективы,
чтобы он стал для него прочным достоянием.
В лондонском изгнании Фрейлиграт и Маркс остава­
лись такими же близкими и верными друзьями, как в
дни революционной борьбы. Они одинаково высоко це­
нили друг друга, и наряду с Энгельсом именно Фрей­
лиграт больше всего помогал Марксу, которого никогда
не покидали гнетущие заботы, переносить тяжелые дни
изгнания. Правда, он был занят тяжелой подневольной
работой, но при его коммерческом опыте ему было лег­
че справляться с повседневной нуждой, чем великому
мыслителю, который в изнуряющем труде создавал ве­
ликое научное произведение. Но в другом отношение
Фрейлиграт тяжелее переносил изгнание, чем Маркс.
«Родина добрых» никак не могла стать для него второй
родиной. Немецкий поэт слишком тесно сросся с немец­
кой жизнью. Он видел, как тоскует по родине его люби­
мая жена; ему приходилось на чужой земле зажигать
елку для своих детей; и родник поэзии стал пробиваться
в нем редко и скудно. Он страдал от этого и воспрянул
Душой, когда родина постепенно стала снова вспоми­
нать своего знаменитого поэта.
329


Ф Р \ Н Ц МЕРИПГ

Несмотря па эту неомраченную дружбу, между мыс­
лителем и поэтом исподволь назревало отчуждение. Оно
впервые проявилось в 1859 году, когда на европейском
материке наступило некоторое оживление. Старые про­
тиворечия вновь обнажились в видоизмененной форме
Виновник декабрьского переворота в Париже-61 поддер­
живал национальное движение в Италии в его борьбе
против господства Германского союза. В рядах европей­
ской демократии весьма различно решался вопрос, как
следует относиться к этому спору между легальной ц
нелегальной контрреволюцией. К. тому же еще пред­
стояла смена монархов на прусском троне62, на которую
часть немецкой эмиграции возлагала преувеличенные
надежды. Фрейлиграт резко выступил против этого «амнистийного помешательства». Он говорил: «Пока что
для революционера приличнее всего быть похоронен­
ным в изгнании*. Вообще в политическом отношении он
был полностью солидарен с Марксом, но разбираться в
запутанных политических ситуациях было ему не по си­
лам, и в новое движение он вступил лишь в качестве
поэта.
Столетие со дня рождения Шиллера отмечалось в
1859 году как национальный праздник, в котором при­
нимали участие все партии и все слои немецкого народа.
Для празднества лондонских немцев Фрейлиграт напи­
сал по этому случаю торжественный гимн. Марксу и
Энгельсу это очень не понравилось. Их раздражало то,
что «помешанная на амнистии» часть немецкой эмигра­
ции стремилась использовать это торжество в своих лич­
ных целях и что в нем вообще принимали участие вся­
кие элементы, чье преклонение перед Шиллером вызы­
вало весьма серьезные сомнения. Правда, и Фрейлиграт
признавал, что в этом деле было кое-что двусмысленное,
и поэтому он не хотел слишком втягиваться в него. Но
он считал, что, как немецкий поэт, он не может оста­
ваться в стороне. Ведь это ясно само собой. Не без ос­
нования все сочли бы непонятным, если бы он уклонил­
ся. В конце концов дело шло здесь о чем-то более важ­
ном, чем побочные интересы какой-то фракции, если
таковые у нее вообще имелись.
В самом деле, Маркс и Энгельс слишком строго от­
неслись к участию Фрейлиграта в шиллеровском празд­
нике лондонских немцев. Сам Маркс несколькими года330


КУЛЬТУРА И РЕВОЛЮЦИЯ

ми ранее писал одному из единомышленников в Амери­
ку: «Наш Фреплпграт в частной жизни милейший и со­
вершенно непритязательный человек... пафос его «прав­
див» н не делает его «некритическим» и «суеверным».
Он настоящий революционер и кристально честный че­
ловек— похвала, которой я могу удостоить лишь немно­
гих. Тем не менее поэт — каков бы он ни был как чело­
век— нуждается в похвалах и поклонении. Я думаю, что
такова уж их природа. Все это я говорю, только чтобы
обратить твое внимание на то, что при переписке с
фрейлигратом ты не должен забывать о разнице между
«поэтом» и «критиком» *. Именно эту разницу сам
Маркс упустил из виду, когда он осудил стихотворение
Фрейлиграта по случаю шиллеровского торжества: во­
все незачем предполагать наличие у Фрейлиграта ка­
кой-то преувеличенной потребности в одобрении, если он
не смог молчать в такой момент.
К несчастью, к этому присоединились еще некоторые
случайные моменты, которые обострили раскол между
Фрейлигратом и Марксом: статья в «Gartenlaube»63,
где высказывалась догадка, что Маркс является злым
демоном этого замечательного поэта, и столь же злоб­
ные, сколь несправедливые выпады Карла Фогта про­
тив Маркса, связанные со спорами о позиции демокра­
тии по отношению к франко-австрийской войне 1859 го­
да. Фрейлиграт не имел никакого касательства к этим
обвинениям, но он в обоих случаях воздержался от вы­
ступлений в печати с опровержениями, и Маркс вос­
принял это как нарушение старой дружбы. Главным об­
разом по вине третьих лиц возникло между ними вза­
имное раздражение.
В письме к Фрейлиграту от 23 февраля 1860 года
Маркс откровенно высказал все, что у него было на ду­
ше, и в заключение писал: «Если мы оба сознаем, что
мы, каждый по-своему, отбрасывая всякого рода лич­
ные интересы и исходя из самых чистых побуждений, в
течение долгих лет несли знамя «самого трудолюбивого
и самого обездоленного класса», подняв его на недося­
гаемую для филистеров высоту, то я счел бы за недо­
стойное прегрешение против истории, если бы мы разо­
шлись из-за пустяков, которые все в конце концов сво* Маркс К , Энге гьс ф Соч , т 28, с 397.

331


ФРАНЦ МЕРИНГ

дятся к недоразумениям» *. Маркс заканчивает письмо
уверениями в «искреннейшей дружбе».
В своем ответе от 28 февраля Фрейлиграт не менее
искренне ответил на эти уверения; но он проводил раз­
ницу между Марксом как человеком и партией Маркса.
Он писал, что всегда был и всегда останется верен зна­
мени «самого трудолюбивого и самого обездоленного
класса», но после того как распался Союз коммунис­
тов, он к партии больше не принадлежит. «Все эти семь
лет я стоял далеко от партии. Я не посещал ее собра­
ний, ее постановления и действия оставались мне неиз­
вестными. Следовательно, фактически моя связь с пар­
тией давно порвалась. Мы никогда не обманывали друг
друга на этот счет, и между нами существовало своего
рода молчаливое соглашение. Я могу только сказать,
что я себя при этом чувствовал хорошо. Моей природе
и природе всякого поэта нужна свобода. Партия тоже
клетка, и даже в честь партии поется лучше извне, чем
внутри нее. Я был поэтом пролетариата и революции
задолго до того, как сделался членом «Союза» и членом
редакции «Новой Рейнской газеты»! И в будущем я хо­
чу стоять на своих собственных ногах, хочу принадле­
жать только самому себе и распоряжаться сам собою!»
Этот отказ Фрейлиграта от партии не был отречением
от своего прошлого, но в нем ярко проявилось давнее
отвращение поэта к будничным мелочам политической
агитации. Он дошел даже до страха перед вымышлен­
ными призраками, ибо за те семь лет, когда он, по его
словам, не принимал участия в партийных собраниях,
речах и постановлениях, подобных собраний, речей и
постановлений вовсе и не было.
Маркс в ответном письме указал ему на это и после
новой попытки устранить все остальные недоразумения
закончил, опираясь на любимый призыв Фрейлиграта:
«Да, «вопреки всему, всему» 6i девиз «филистеры идут
на меня» 65 всегда будет для нас предпочтительнее де­
виза «под пятой филистера».
Я открыто высказал тебе свой взгляд и надеюсь, что
в основном ты его разделяешь. Кроме того, я постарал­
ся рассеять недоразумение, будто под партией» я по"* Маркс К , Энгельс Ф Соч , т. 30, с 376.

332


КУЛЬТУРА И

РЕВОЛЮЦИЯ

нимаю «Союз», переставший существовать восемь лет
тому назад, или редакцию газеты, прекратившую свое
существование двенадцать лет тому назад. Под парти­
ей я понимал партию в великом историческом смы­
сле»*.
После этого мир между Марксом и Фрейлигратом
был восстановлен.
Но, несмотря на то, что их переписка снова приняла
прежний вид и дышала прежним духом, все же между
поэтом и политиком незаметно нарастало отчуждение.
Это не значит, что революционные взгляды Фрейлиграта
пошатнулись. Он не пожелал воспользоваться амнисти­
ей 1861 года, а в 1866 году не захотел проскочить в рай
с помощью дьявола. Он был совершенно согласен с
Марксом и в отрицальной оценке агитационной деятель­
ности Лассаля, с которым Фрейлиграт также вступил в
дружеские отношения в годы революции. «Неотвязные
домогательства» Лассаля, требовавшего, чтобы он сочи­
нил песню для немецкого рабочего движения, Фрейли­
грат находил «слишком неуклюжими». И только по слу­
чаю смерти агитатора он почтил его память в телеграм­
ме, отправленной в Женеву, где проводилось траурное
собрание.
Но к агитации Международного товарищества рабо­
чих, душой которого с 1864 года был Маркс, Фрейли­
грат чувствовал так же мало склонности, как и к агита­
ции Всеобщего германского рабочего союза. Возрождав­
шееся рабочее движение принимало новые формы, к ко­
торым вполне был подготовлен Маркс с его критическим
умом, но не Фрейлиграт с его фантазией. Пролетарской
освободительной борьбе с ее «половинчатостью, слабы­
ми сторонами и негодностью» ее «первых попыток» **,
как сказал однажды Маркс, недостает драматических
эффектов буржуазной революции. Недоставало ей в
60-х годах и красочного богатства народных боев 1848
и 1849 годов, когда революция представлялась Фрейлиграту в образе неистовой и прекрасной победительницы
в железных сандалиях и с развевающимися волосами.
К тому же стареющий поэт оказался в очень стес­
ненном положении после закрытия филиала банка, ко* Маркс К , Энгегьс Ф Соч , т 30, с 406.
** Там же, т 8, с 1J3

333


ФРЛНЦ МЕРИПГ

торым он управлял в течение ряда лет. Способ, обес­
печивавший ему беззаботный жизненный закат, то есть
тот национальный сбор пожертвований66, который про­
водили для него его почитатели, лишний раз показал,
что поэт и политик живут под разными созвездиями. То,
что Фреилиграт мог принять, не унижая себя, Маркс,
даже находясь в жесточайшей нужде, отвергал
как «публичное попрошайничество»*. Но это, конечно,
не привело к новому разладу. Последнее письмо Марк­
су, написанное Фрейлигратом 3 апреля 1868 года, неза­
долго до его возвращения в Германию, выдержано в
прежнем сердечном тоне, но помимо желания автора и
без его ведома оно указывает на огромное расстояние,
которое всегда отделяло его от Маркса. В нем поэт бла­
годарит за присылку первого тома «Капитала» и, желая
сказать нечто лестное, утверждает, что на Рейне многие
молодые коммерсанты и фабриканты в восторге от этой
книги и что для ученых она станет необходимым спра­
вочным пособием. Такое грубое непонимание целей, ко­
торые ставил себе Маркс в своем главном научном тру­
де, невозможно объяснить, если считать, что Фреили­
грат когда-либо понимал «Коммунистический мани­
фест».
Находясь в Германии, где он прожил еще восемь
лет, Фреилиграт уже больше не поддерживал связи с
Марксом. Но в воспоминаниях обоих о старой дружбе
не осталось горечи ни у той, ни у другой стороны. Для
этого и не было никаких оснований. В стихотворениях,
опубликованных Фрейлигратом в 1870—1871 годах, он
оставался верен себе. Здесь нет внутреннего противоре­
чия с его революционными песнями 1848 и 1849 годов,
несмотря на то — или, вернее, вследствие того,— что но­
вому рабочему движению Фреилиграт не посвятил ни
одной песни. Во время франко-германской войны в зво­
не оружия он вновь почуял революцию; несмотря на все
дипломатические махинации и реакционные тенденции
Бисмарка, эта война была народной войной в той мере,
в какой массы немецкого народа воодушевились ею,
чтобы стать наконец хозяевами в собственном доме.
Этим массам Фреилиграт и пел свои песни, и в них от­
разилось в основном то же понимание этой войны, какое
* Маркс К, Энгельс Ф Соч , т. 27, с 4i5.

334


КУЛЬТУРА И

РЕВОЛЮЦИЯ

Маркс излагал в манифестах Интернационала,— только,
разумеется, критической прозой, а не в поэтическом
порыве".
Спор о Фрейлиграте возможен только в том случае,
если его хотят представить либо современным импер­
ским патриотом, либо современным социал-демократом.
Он не был ни тем, ни другим. Но хотя сам Фрейлиграт
«на дальний мир не с вышки партий, а с башни вечно­
сти глядел», однако в великом историческом смысле,
как говорил Маркс, он был поэтом партии.
III
Еще гораздо больше споров, чем память Фрейлиграта, вызывает память Гейне. Борьба вокруг живого Гей­
не бушевала не более яростно, чем она бушует теперь
вокруг мертвого.
Правда, одна недавняя публикация68 стремится на­
рисовать с помощью новых материалов портрет поэта,
однако она никоим образом не достигает цели. Она со­
стоит главным образом из писем, которые поэт, одоле­
ваемый тяжкими денежными заботами, писал из своей
«матрацной могилы» брату Густаву. Сын последнего и
настоял на издании этих «Реликвий Гейне»69. Ему хо­
телось, чтобы его отец предстал в более выгодном све­
те, чем до сих пор; но на деле эти письма только вы­
ставляют поэта в дурном свете, причем его брат, для
потомства вовсе не интересный, ничуть от этого не вы­
игрывает. Это не первая, но, будем надеяться, послед­
няя попытка семьи Гейне бессовестно использовать в
своих целях труп своего знаменитого родственника, ко­
торому она при жизни причинила столько страданий.
В особенности не следовало предавать гласности те
яростные выпады против Лассаля, которые встречаются
в этих письмах поэта. Гейне сетует на «гнусные интри­
ги» Лассаля против графа Гацфельдта70; он называет
Лассаля «одним из ужаснейших злодеев», который спо­
собен на убийство, подлог, кражу и обладает силой во­
ли, граничащей с безумием, и т. д. И все это только изза денежных убытков, грозивших поэту вследствие не­
удачной финансовой операции, в которую его вовлек не­
кий Фридлянд, зять Лассаля. Лассаль, презиравший
своего зятя сильнее, чем сам Гейне, который, к сожале335


ФРАНЦ МЕРИНГ

ниго, его презирал недостаточно, был к этому совершен­
но непричастен. Поэтому брань Гейне не бросает на не­
го никакой тени; напротив, она производит впечатление,
неблагоприятное для самого поэта. Но справедливость
требует учесть, что Гейне поддался своему раздражению
под влиянием мучений ужасной болезни и денежных за­
труднений и что виной последних был все же зять Лассаля.
Сам Лассаль указывал, что причиной его разрыва с
Гейне послужили отношения поэта с Гизо, возникшие
в связи с тем, что он получал французскую пенсию. Че­
рез каких-то посредников на Гизо71 было оказано влия­
ние в пользу графа Гацфельдта. Это косвенным образом
подтверждается жалобами Гейне на якобы «гнусные
интриги» Лассаля против графа. Кстати сказать, что ка­
сается французской пенсии, то неверно и публичное за­
явление Гейне, будто Маркс посетил его в Париже вес­
ной 1848 года 72 , чтобы утешить его по поводу нападок,
которые навлекла на него тогда французская пенсия.
Но Маркс взглянул на это дело сквозь пальцы и не стал
огорчать смертельно больного поэта публичным опро­
вержением.
Гораздо важнее этих личных трений духовные связи,
установившиеся между поэтом и обоими социалистами.
Точнее — между Гейне и Марксом, ибо Лассалю было
всего двадцать лет, когда он в 1845 году познакомился
с Гейне; в то время он был для поэта лишь смелым по­
мощником в его отчаянном споре о наследстве. В из­
вестном письме к Фарнхагену73 Гейне красноречиво
предсказал будущее значение юноши; но ему не приш­
лось дожить ни до появления научных трудов Лассаля,
ни до его агитации среди рабочих.
На гораздо более глубокой основе зародилось тесное
обшение между Гейне и Марксом осенью 1843 года, в
период издания журнала «Немецко-французский ежегод­
ник». Еще не успели улечься волны нравственного воз­
мущения, вызванного книгой Гейне о Берне74 также и
среди немецких радикалов. Руге занял враждебную по­
зицию по отношению к Гейне, как только появилась кни­
га, Маркс высказал резко противоположное мление 7 \
сказав, что вряд ли в какой-либо другой период немец­
кой литературы какая-нибудь книга встречала более ту­
поумный прием, чеу тот, который оказали работе Гейне о
336


КУЛЬТУРА И

РЕВОЛЮЦИЯ

Берне христианско-германские ослы, хотя в ослах ни
в какой период недостатка не ощущалось. Он собирался
сам написать об этой книге, но это намерение осталось
невыполненным.
В наши дни его позиция в споре между Берне и Гей­
не вполне ясна. Если оставить в стороне некоторые вы­
пады не столько против самого Берне, сколько против
его подруги, которые не могут быть оправданы и в кото­
рых Гейне впоследствии раскаивался, то можно сказать,
что в книге о Берне он, безусловно, отстаивает более
возвышенное мировоззрение против близорукого мелко­
буржуазного радикализма, представителем которого был
Берне. И даже самые резкие нападки Гейне предстают
в более мягком свете на фоне той склочной войны, ко­
торую с величайшим озлоблением вел Берне против
Гейне в течение многих лет, к тому же чаще всего за
его спиной. Как раз в то время, когда Маркс жил в Па­
риже, литературные наследники Берне по чьему-то зло­
намеренному совету опубликовали документы этой рас­
при, которую Берне начал еще тогда, когда стоял с Гей­
не плечом к плечу. Это ничуть не противоречит безус­
ловно честному характеру Берне. В общественной жиз­
ни нелегко найти худших иезуитов, чем ограниченные и
педантичные радикалы: облаченные в поношенную ман­
тию своей добродетели, они не останавливаются перед
тем, чтобы очернить более тонкие и свободные умы,
которым дано познать глубокие связи исторической
жизни.
Этой способностью в высокой степени обладал Гей­
не. В том смысле, в каком древние называли поэта про­
роком, он был провидцем грядущих дел. Уже через не­
сколько лет после Июльской революции76, в 1833 и 1834
годах, он доказывал, что немецкие ремесленники и ра­
бочие— наследники наших великих философов, и утвер­
ждал, что главное — не во «внешней стороне» револю­
ции, а в ее «глубинных вопросах». Эти вопросы касают­
ся не формы правления, не лиц, не установления респуб­
лики или ограничения монархии — они касаются мате­
риального благосостояния народа. Старая спиритуалис­
тическая религия была полезна и необходима, пока
большая часть людей жила в нищете и вынуждена была
утешаться загробным блаженством. Но с тех пор как
развитием индустрии и экономики создана возможность
33/


ФРАНЦ МЕРИНГ

вытащить людей из материальной нужды н осчастли­
вить их на земле, с этих пор... Вы понимаете меня. И че­
ловечество тоже поймет нас, если мы скажем ему, что
в будущем оно будет каждый день есть говядину вме­
сто картофеля, меньше работать и больше танцевать.
Будьте уверены, люди не ослы...»77. Это было ценнее
всех разглагольствований Берне 78 о рифмованном холо­
пе Гете н нерифмованном холопе Гегеле. Неустанные ста­
рания Гейне познакомить французов с немецкой фило­
софией, а немцев-—с французским социализмом выхо­
дили далеко за пределы кругозора Берне.
Конечно, Гейне подходил ко всему как поэт. Он не
был политиком и еще меньше человеком партии. Он ис­
пытывал ужас эстета перед всяким господством масс,
которое представлялось ему господством невыносимой
посредственности. Он гнушался всякого общения с куч­
кой немецких беженцев, которые скопились в Париже
после Июльской революции и почитали Берне как свое­
го оракула. В этом гениальный поэт вполне сходился с
филистером Руге, тогда как Маркс, наоборот, стал на
сторону Берне и, как и он, стремился установить связь
с рабочими и ремесленниками из беженцев.
С февраля 1840 года Гейне снова стал писать отчеты
о политической, художественной и народной жизни Па­
рижа для аугсбургской «Allgemeine Zeitung»". Де­
сятью годами ранее его участие в этом издании было
прекращено по распоряжению Меттерниха80. Сам он
впоследствии говорил, что сквозь его сообщения крас­
ной нитью проходили предсказания о победе коммуниз­
ма 81 , тогда как недоброжелатели упрекали его за то, что
в своих корреспонденциях из Парижа он защищал бур­
жуазную монархию или даже льстил ей из благодарно­
сти за свою пенсию. Это ложное обвинение лишено вся­
кого основания, но не так-то просто утверждать, что
Гейне стоял за коммунизм или, наоборот, что он под­
держивал Луи-Филиппа82.
Так как он всей душой ненавидел старую монархию
с ее рыцарями и святыми, а господство масс в республи­
ке внушало ему страх, то было бы логично, если бы он
стал склоняться на сторону конституционно-монархиче­
ской формы правления в том виде, как она существова­
ла тогда в буржуазной монархии. Но Гейне был одарен
слишком глубоким умом, чтобы не распознать в ней од338


КУЛЬТУРА И РЕВОЛЮЦИЯ

ну из форм классового господства, и притом такую, ко­
торая не менее других заслуживает презрения. Еще в
первые дни буржуазной монархии он сильно увлекся
сен-симонизмом8S. От него он перенял то противопо­
ставление спиритуализма и сенсуализма, христианской
проповеди отречения и языческого приятия наслажде­
ний, тощих назареян и толстых эллинов, которое особен­
но ярко представлено в работах Анфантена84; ему Гей­
не посвятил французское издание своей книги об исто­
рии религии и философии в Германии. Но сен-симонисты
были в конце концов лишь философской школой, кото­
рая распалась при первом легком столкновении с гру­
бым внешним миром. Так же обстояло дело « с другими
социалистическими сектами. Чем яснее становилось, что
буржуазная монархия означает господство корыстного
капитализма, тем яснее видел Гейне, что этому господ­
ству угрожают другие, более могучие силы.
«Я говорю о коммунистах — единственной партии во
Франции, заслуживающей безусловного уважения. С та­
ким же вниманием я бы отнесся и к обломкам сен-симонизма, приверженцы которого все еще живут под стран­
ными вывесками, а равно и к фурьеристам, которые еще
продолжают действовать, свежие и бодрые; но ведь эти­
ми достойными людьми руководит только слово, соци­
альный вопрос как вопрос, традиционное понятие, и их
не влечет демоническая необходимость, они не те зара­
нее избранные слуги, руками которых высшая мировая
воля осуществляет свои необъятные решения. Рано или
поздно рассеявшаяся семья Сен-Симона и весь гене­
ральный штаб фурьеристов перейдут в растущую армию
коммунизма и, облекая грубую потребность в созидаю­
щее слово, как бы возьмут на себя роль отцов церк­
ви»85. Так писал Гейне 15 июня 1843 юда, и в том же
году он стал другом человека, которому суждено было
совершить то, чего Гейне ожидал от сен-симоннстов и
Фурьеристов.
В то время Маркс находился еще в процессе перехо­
да— уже не от философии к политике, а от политики к
социализму. Основы его нового мировоззрения еще не
были четко разработаны. Тот год, который он провел в
тесном общении с Гейне, не был еще годом зрелого мас­
терства, а только одним из годов учения, хотя и самым
плодотворным. Для Гейне же этот*год был самым бога339


ФРАНЦ МЕРИНГ

1ым в творческом плане: то был год «Зимней сказки» и
«Силезских ткачей», в которых он ярче всего выступает
как социалистический лирик. Если правильно сообще­
ние Руге, то Маркс дал решающий толчок к созданию
политических и социальных стихотворений Гейне, сти­
хотворений на темы современности, которые дольше со­
хранят его имя в мировой литературе, чем его любов­
ная лирика; впрочем, это сообщение не внушает полного
доверия, поскольку Руге приписывает себе значитель­
ную роль в этой эволюции поэта, что весьма спорно. Но,
во всяком случае, достоверно известно, что в то время
Маркс с живейшим участием отпосился к поэтической
деятельности Гейне. В единственном сохранившемся
письме Гейне к Марксу он просит своего друга позабо­
титься о «Зимней сказке» и заканчивает словами:
«Ведь нам-го достаточно немногих слов, чтобы понять
друг друга».
Это письмо написано из Гамбурга, где Гейне провел
несколько месяцев в 1844 году, значит, они не прожили
вместе и года. В январе 1845 года Маркс был выслан
из Парижа и уехал в Брюссель. «Мне очень хотелось
бы взять Вас с собой»86,— писал он поэту, уговаривая
его продолжать совместную борьбу в одном немецком
трехмесячном журнале, который тогда проектировался.
Но к тому времени Гейне уже был поглощен «войной за
гамбургское наследство», отвратительным спором, кото­
рый разгорелся после смерти его дяди Соломона в де­
кабре 1844 года и из которого давно уже болевший поэт
вышел полной развалиной
Известно, что его творческий гений сохранял удиви­
тельную свежесть, несмотря на' ужасные страдания,
длившиеся больше десяти лет. Но его развитие как со­
циалистического лирика оборвалось. Он уже никогда не
узнал или же не понял, что Маркс и вместе с ним Эн­
гельс осуществили предсказанное им слияние рабочего
движения с социализмом, что в убожестве сегодняшне­
го дня они усмотрели надежду на завтра, что они пока­
зали, как борьба пролетариата против его обесчеловечивания капиталом содержит в себе элементы его чело­
веческого возрождения. Гейне оставался на своей ста­
рой точке зрения, или, вернее, он продолжал колебаться
между инстинктивным предчувствием провидца неиз­
бежной победы коммунизма и эстетическим отвращени340


КУЛЬТУРА II

РЕВОЛЮЦИЯ

ем поэта ко всякому массовому господству; но, как обы­
чно бывает при такой обстановке развития, противоре­
чие это выступало все резче. В стихотворении «Бродя­
чие крысы» Гейне издевается над страхом филистеров
перед победой коммунизма:
Готовят бюргеры порох,
Попы трезвонят в соборах,—
Морали и государства оплот,
Священная собственность прахом пойдет.
Перевод В, Левина

Но и его изображение коммунистов-победителей то­
же далеко не лестное:
Природа их обделила,
Дала им страшные рыла,
Острижены — так уж заведено —
Все радикально и все под одно.
Они духовно нищи:
Тело их требует пищи,
И, в поисках пищи влача свои дни,
К бессмертью души равнодушны они.
Перевод В. Левина

До конца жизни поэта волновала эта неразрешимая
для него проблема. За два года до смерти, в 1854 году,
он высказал свое отвращение к «жутко оголенному, не
прикрытому даже фиговым листком грубому коммуниз­
му»87. Он не хочет, писал он, чтобы его страх смешива­
ли с испугом баловня фортуны, дрожащего за свои ка­
питалы, или состоятельных промышленников, опасаю­
щихся какой-либо помехи в деле эксплуатации. «Нет,
меня удручает тайная боязнь художника и ученого, ибо
мы видим в победе коммунизма угрозу всей нашей со­
временной цивилизации, достоянию, добытому тяжким
трудом многих столетий, плоду благороднейших усилий
наших предшественников».
И еще год спустя во французском предисловии к од­
ному из своих сочинений88 он писал в том же духе:
«Только с отвращением и ужасом думаю я о времени,
когда эти мрачные иконоборцы достигнут власти: гру­
быми руками беспощадно разобьют они все мраморные
статуи красоты, столь дорогие моему сердцу; они уни­
чтожат все те фантастические игрушки и безделушки
341


ФРАНЦ МГРШ1Г

искусства, которые так любил поэт; они вырубят мои
лавровые рощи и посадят там картофель; лилии, которые
не грудились и не пряли, а все же одевались так, как не
одевался и царь Соломон во славе своей, будут вырва­
ны из почвы общества, если только не захотят взять в
руки веретено; розы, эти праздные невесты соловьев,
подвергнутся такой же участи; соловьи, эти бесполезные
певцы, будут изгнаны, и — увы! — из моей «Книги пе­
сен» бакалейный торговец будет делать пакетики, в ко­
торые станет насыпать кофе или нюхательный табак
для старух будущего». Но, добавляет Гейне, этот самый
коммунизм, столь враждебный его вкусам и склоннос­
тям, держит его душу во власти своих чар, и он не в си­
лах им противиться. Два голоса в его груди говорят в
пользу коммунизма: голос логики, ибо если все люди
имеют право есть, то коммунизм неопровержим; и голос
ненависти, ибо коммунизм отомстит за него патриоти­
ческим филистерам, которые так испортили ему жизнь.
Теперь коммунизм так и поступил, но именно поэтому
он не опустошает, а охраняет лавровые рощи поэта.
Как для Фреилиграта и тем более для Гервега, так
л для Гейне научный социализм оставался книгой за
семью печатями. Но то, что было их слабостью как мыс­
лителей, было в то же время их силой как поэтов. Пока
коммунизм был ожиданием, надеждой, стремлением,
предоставлявшими фантазии самый широкий простор,
социалистическая лирика выполняла свою роль; но как
только он стал ясным сознанием необходимости, кото­
рая стремится к осуществлению во всемирно-историче­
ской борьбе, подтвердилась старая истина, что при зво­
не оружия музы молчат89.
ПОЭТ ПРОЛЕТАРИАТА (ГЕОРГ ВЕЕРТ)
Обычно считают первым поэтом пролетариата — и по
времени и по значению — Фердинанда Фреилиграта, но
не кто иной, как Фридрих Энгельс оспаривает у него это
место и отводит его земляку Фреилиграта, а именно Ге­
оргу Веерту'. Он, можно надеяться, не всегда 'будет в
такой степени забыт, как теперь, а пока мы хотим хотя
бы немногими словами несколько освежить память о
нем.
342


КЬЛЬТУРА И РЕВОЛЮЦИЯ

Как и Фрейлиграт, Георг Веерт родился в Детмольде и, опя1ь-такн как Фрейлиграт, посвятил себя коммер­
ческой деятельности2. Как представитель немецкой
фирмы, Веерт в 1843 году уехал в Бредфорд, где он по­
знакомился и подружился с Энгельсом 3. Когда Маркс и
Энгельс поселились оба в 1845 году в Брюсселе, Веерт
взял на себя континентальное представительство своего
торгового дома п устроил дело так, что сумел обосно­
ваться тоже в Брюсселе. После мартовской революции
1848 года они сошлись все вместе в редакции «Новой
Рейнской газеты» в Кельне. Веерт взял на себя заведо­
вание литературным отделом. Быть может, никогда еще
ни одна немецкая газета не имела такого блестящего и
остроумного литературного отдела. Главная работа Веерта — «Жизнь и подвиги знаменитого рыцаря Шнаппанского»; она изображала приключения выведенного
под этим именем в «Атта Тролле» князя Лихновского4.
Эти фельетоны, посвященные Шнаппанскому, вышли
также в 1849 году отдельным изданием у Гофмана и
Кампе в Гамбурге и теперь еще представляют весьма
занимательное чтение. А так как Лихновский, как из­
вестно, был убит в сентябре 1848 года во время уличных
боев во Франкфурте-на-Майне, то немецкое имперское
наместничество предъявило Веерту обвинение в оскорб­
лении убитого Лихновского. Веерт, который уже давно
был тогда в Англии, получил три месяца тюремного за­
ключения уже после того, как реакция положила конец
существованию «Новой Рейнской газеты» Эти три ме­
сяца он и отсидел затем добросовестно, так как
дела вынуждали его время от времени наезжать в
Германию.
В начале 50-х годов Веерт по поручению одной бред
фордской фирмы предпринял путешествие в Испанию,
после — в Вест-Индию и затем почти по всей Южной
Америке. После короткого пребывания в Европе он
опять вернулся в любимую Вест-Индию. Там он не за­
хотел отказать себе в удовольствии познакомиться с
одним из оригиналов Луи Наполеона, с негром Сулуком 5 на острове Гаити. Но он наткнулся на затруднения
со стороны карантинных властей и должен был отка­
заться от своего плана. Во время этого путешествия он
схватил желтую лихорадку, с которой и приехал в Га
вану. Он вынужден был вскоре слечь, болезнь осложнн343


ФРАНЦ МЕРИПГ

лась воспалением лМозга, и 30 июля 1856 года Веер г
умер в Гаване.
Энгельс называет Веерта, как мы уже сказали, пер­
вым и наиболее значительным поэтом пролетариата.
И действительно, его социалистические и политические
стихотворения стоят значительно выше соответствую­
щих стихотворений Фрейлиграта и по оригинальности, и
по остроумию, и главное, по своему чувственному пы­
лу. Веерт часто использовал гейневские формы, но вли­
вал в них совершенно оригинальное и самостоятельное
содержание6. От большинства поэтов он отличался тем,
что совершенно равнодушно относился к своим стихо­
творениям после того, как они были написаны. В чем
он был особенным мастером, в чем он превосходил Гей­
не, потому что он был более здоровой и непосредствен­
ной натурой, и в чем он уступал только Гете •— так это в
уменьи пластически выразить естественную, здоровую
чувственность и любовь к плотским наслаждениям. На­
станет еще время, когда будет решительно выброшен
за борт последний немецкий филистерский предрассу­
док, лживая мещанская моральная щепетильность, ко­
торая и без того служит только прикрытием для всяких
передаваемых на ухо циничных анекдотов. Мы можем
только согласиться с Энгельсом, когда он замечает, что
давно уже пора, чтобы, по крайней мере немецкие ра­
бочие приучились говорить о вещах, которые они дела­
ют днем или ночью, о естественных, необходимых и в
высшей степени приятных вещах, так же непринужден­
но, как это делают романские народы, как это делали
Гомер и Платон, Гораций и Ювенал, Ветхий завет и
«Новая Рейнская газета»7.
«ТКАЧИ» ГЕРГАРТА ГАУПТМАНА
26 февраля объединение Свободная сцена', восстав
для этого из мертвых, поставило в первый раз в Новом
театре драму Гергарта Гауптмана «Ткачи». Как извест­
но, берлинская полиция запретила ставить эту пьесу в
театрах обычного типа, с ее точки зрения не без основа­
ния, но, собственно говоря, она могла этого и не делать.
Буржузаные театральные критики, рецензии которых
появились в сегодняшних утренних газетах, надо пола344


ЬЛ'ЛЬТУРА И РЕВОЛЮЦИЯ

гать, вразумили ее и убедили в том, что она преспокойно
могла передоверить им заботу о пьесе,— они-то уж зна­
ют, как уд>шить «Ткачей» медленно, но верно. Но не
будем спорить с весельчаками из «Berliner Tageblatt»
и «National-Zeitung», пусть их себе размахивают кри­
тическими мечами. Сейчас у нас на примете другая дичь,
более высокого полета,— обитель муз на Мюггельзее2,
которая претендует на то, что ею «открыт» Гергарт Гауптман, и ныне устами господина Юлиуса Гарта 3 вещает в
«Tagliche Rundschau», что «Ткачи», дескать, преиспол­
нены «революционного духа», «социал-демократической
нетерпимости» и «чистоты и решительности убеждений»,
но что бурные овации публики вызваны отнюдь не «ре­
волюционными речами партийного политика, а всего
только большой, всеобъемлющей человечностью пьесы».
«Политика, социализм — все это там просветлено, раст­
ворилось в кристально чистом облагораживающем ис­
кусстве, и над голыми, низменными интересами вознес­
лась истинная человечность». Гергарт Гаултман, про­
должает критик, «принадлежит к тем немногим избран­
ным, у кого в наши дни подлинные крылья поэта; на
них он возносится высоко над чадом и угаром всякой
партийной политики и витает в тех чистых сферах, ко­
торые раскрываются только для поэтов, философов и
истинно религиозных натур». Однако мы опасаемся, что
успели уже немало наскучить нашим читателям столь
высокопарными тирадами; если мы их привели здесь, то
только для того, чтобы сделать к ним краткое примеча­
ние: из антикварных книг обители муз на Мюггельзее
господин Юлиус Гарт знает не хуже нас и, уж разуме­
ется, гораздо лучше той буржуазной публики, которую
он потешает звоном бубенчиков своего шутовского кол­
пака, как глубоко пропитаны «Ткачи» «чадом и угаром
всякой партийной политики», ибо автор создавал их по
материалам неподдельного социал-демократа.
В «Немецкой гражданской книге за 1845 год», издан­
ной Г. Пютманом4, Вильгельм Вольф 5 — тот самый «сме­
лый, верный, благородный, передовой борец пролетариа­
та», которому Карл Маркс посвятил первый том своего
«Капитала» и чье сочинение «Силезский миллиард», из­
данное Энгельсом, вероятно, знакомо нашим читате­
лям,— описывает «бедствия и восстание силезских тка­
чей». Описание волнений в Петерсвальдау и Лангенби345


ФРАНЦ МЕРИНГ

лау у Вольфа начинается так: «Обратимся теперь к
Эйленгебирге. У подножия этих гор в начале этою .меся­
ца (июнь 1844 г.) разыгрался первый кровавый акт или
по меньшей мере пролог неотвратимой трагедии пролета­
риев, борьбы униженных, низведенных властью золота и
хитроумными расчетами до уровня машины, за отнятое
у них человеческое достоинство, войны бедняков против
тирании и эгоизма частной собственности». Свое сочи­
нение Вильгельм Вольф заключает следующими слова­
ми: «Кто серьезно задумывался над природой частной
собственности и над всеми ее последствиями, тот не ста­
нет ждать радикального излечения от таких средств, ко­
торые в лучшем случае являются лишь жалкими паллиа­
тивами. Только переустройство общества, преобразова­
ние его на основе солидарности, взаимности и "общности
интересов, словом — на основе справедливости может
привести нас к миру и счастью». Посудите сами, какой
ужас охватывает «истинно религиозную натуру» госпо­
дина Юлиуса Гарта, когда он взирает из своих «чистых
сфер» на «чад и угар» партийной политики. А между
тем то, что заключено в сочинении В. Вольфа между дву­
мя вышеприведенными положениями, как по докумен­
тальной точности приводимых фактов, так и по общеп
своей концепции представляет собой подлинное содержа­
ние «Ткачей».
Мы позволим себе, по возможности кратко, доказать
это. Вольф начинает с общего описания бедственного по­
ложения ткачей: «Раздался призыв о помощи, сначала
в Силезии, затем по всей Германии; повсюду стали воз­
никать союзы для оказания помощи голодающим—-в
хижинах бедняков затеплилась надежда... Разумеется, не
тревога о бедствии породила само бедствие, как в этом
хотели бы нас уверить теперь многие: отчаяние и без то­
го прорвалось бы, ибо, как говорится, «для беды нет
узды». Но если поначалу бедняки еще надеялись, что по­
ложение их вот-вот улучшится, то скоро они убедились,
что по-прежнему всецело зависели от произвола фабри­
кантов... Отдельные фабриканты ловко использовали
безвыходное положение ткачей, их погоню за работой:
скупали у них ткань за ничтожную плату. Особенно вы­
делялись среди них братья Цванцигеры в Петерсвальдау. За кусок ситца в сто сорок локтей, над которым
ткач трудился девять дней и.за который другие фабри346


КУЛЬТУР\ И

РЕВОЛЮЦИЯ

канты платили тридцать два зильбергроша 6, Цванцигеры давали только пятнадцать. За сто шестьдесят локтей
6} мазей — целых восемь дней тяжелого труда — они
платили двенадцать с половиной и двенадцать зильбер­
грошей. Мало того, они объявили, что возьмет на работу
еще триста ткачей, если те согласятся получать за это
десять зильбергрошей. Небольшой поначалу капитал
Цванцигеров превратился за короткое время в огромное
состояние, о чем свидетельствуют шесть их роскошных
особняков; зеркальные окна в рамах вишневого дерева,
перила на лестницах красного дерева, богатейшая одеж­
да, дорогие экипажи — все это казалось издевательством
над нищими ткачами. Рассказывают, что при последнем
снижении расценок Цванцигеры на заявление ткачей о
том, что они совсем погибают и что им не на что даже
купить картофеля, ответили: «Они еще у нас за корку
хлеба работать будут», или, как свидетельствуют другие:
«Пусть траву жрут, если нет ничего другого,— ее в этом
году много уродилось». Я не берусь утверждать, что это
было сказано именно так, и привожу здесь эти слова
только потому, что они в те дни были у всех на устах».
Так описывает Вольф период, предшествующий восста­
нию ткачей.
Что касается самого восстания, то Вольф рассказыва­
ет о нем на основании показаний очевидцев, «надежных
людей». «Силезские ткачи начали распевать новую пес­
ню на знакомый всем мотив: «Есть в Австрии замок
один», которая стала своего рода «Марсельезой» нищих
ткачей. Они постоянно распевали ее под окнами фабри­
кантов, особенно Цваниигера». Вольф приводит потностью все двадцать пять строф этой песни. «В скором
времени восставшие ткачи ворвались в дом фабриканта,
проникли в кладовые, подвалы, на чердак; они взлома­
ли кассу и стали уничтожать все без остатка: зеркаль­
ные окна, трюмо, люстры, камины, фарфор, мебель,
вплоть до перил на лестницах; они порвали все контор­
ские книги, документы и векселя, бросились затем в дру­
гой дом, проникли в каретный двор, сушильное отделе­
ние, каландр и кладовые, стали выбрасывать все из окоп
во двор, там резали, рвали на части и растаптывали но­
гами или же раздавали, как на Лейпцигской ярмарке.
Цванцигер со своим семейством в смертельном страхе
бежал в Рейхенбах. Полицейский инспектор Крист и
317


ФРАНЦ МЕРИНГ

жандарм арестовали в- Петерсвальдау одного ткача, по
восставшие скоро освободили его... Не могу не упомянуть
здесь одного очень характерного факта: когда несколько
ткачей закричали: «Поджечь дома фабрикантов! Срав­
нять их с землей!» — остальные не поддержали этого
предложения, рассудив, что фабриканты получат тогда
страховую премию, а их надо было разорить, дать им
самим почувствовать, что такое голод». Далее Вольф
подробно останавливается на разрушениях в Петерсваль­
дау, но нас здесь это уже не интересует.
Из Петерсвальдау восставшие двинулись в Лаигепбилау. «Сначала они разгромили верхнее предприятие
братьев Диригов. Пастор Зейферт, зять Диригов, полу­
чивший в приданое за своей женой двадцать тысяч тале­
ров, пытался было укротить мятежную толпу: обратился
к ней с пространной речью о всепрощении, о безропотной
покорности истых христиан своей судьбе, о радостях, ко­
торые уготованы здешним мученикам там, на небе, но
ткачи, говорят, бросили его в воду». Тем временем наем­
ники Дирига, предводимые одним крестьянином, разогна­
ли ткачей. «Но разбежавшиеся соединились вскоре с
вновь прибывшими и окружили другой дом Дирига».
Фабрикант пообещал выдать тут же всем в виде «подар­
ка» по пять зильбергрошей, после чего ткачи успокои­
лись. Они выстроились в две длинные шеренги у входа в
здание. В это время прибыли войска и заняли подступы
к дому. «Раздача денег сильно затянулась, и толпа нача­
ла терять терпение. Вид солдат, грубые окрики унтерофицеров— все это раздражало и без того возбужденных
ткачей, и когда они вскоре убедились, что денег им все
равно не получить, они стали сильнее теснить солдат».
Тогда по толпе было дано три залпа — одиннадцать чело­
век мужчин и женщин было убито наповал и двадцать
четыре — смертельно ранено. «После первых залпов на
несколько секунд водворилась мертвая тишина. Но вид
пролитой крови, стоны и хрип умирающих, душеразди­
рающие крики раненых вынудили самых храбрых к со­
противлению. На пули они ответили градом камней,
которые здесь же вырывали из мостовой. Когда опять
блеснули выстрелы и было ранено еще несколько чело­
век, ткачи, спасаясь от пуль, бросились бежать, но тут
же они появились с другого конца и со страшными про­
клятиями обрушились на солдат с кольями, камнями и
348


ЬЛ'ЛЬТУРА и

РЕВОЛЮЦИЯ

топорами. Тогда майор фон Розенбергер приказал солда­
там отступить. Помедли он еще немного, дело могло бы
кончиться для него плохо». Одолев солдат, ткачи разгро­
мили дом Дирига и разрушили его. На другой день в
Билау прибыло множество войск — пехоты и артилле­
рии,— а позднее и кавалерии. Всякое дальнейшее сопро­
тивление душилось в зародыше. Как всегда бывает в та­
ких случаях, начался белый террор, но на сей раз такой
свирепый, что даже филистер возмутился. «На станции
Кенигсцельт, как мне рассказывали, публика просто вы­
швырнула одного приказчика, который позволил себе
резко осуждать восставших ткачей и защищал фабри­
кантов». Сотни ткачей были брошены в тюрьмы. «Арес­
тованным предъявлено обвинение в том, что они, руко­
водствуясь чувством мести, нанесли ущерб чужому иму­
ществу, и их ждет теперь тяжелое наказание. Но у них
хоть остается то утешение, что в каторжной тюрьме им
будет все же лучше, чем «на свободе». По крайней мере
они не умрут с голода, когда окажутся на попечении у
государства». Так пишет Вильгельм Вольф.
Обратимся теперь к «Ткачам» Гауптмана. В первом
акте перед нами контора владельца бумазейной фабрики
Дрейсигера. Ткачи сдают за нищенскую плату готовые
товары приемщику, который бессовестно надувает их.
Молодой, еще сильный ткач Беккер заявляет, что двена­
дцать с половиной зильбергрошей за восемнадцать дней
работы (у Вольфа — за восемь дней) —это не заработок,
а жалкая подачка. Назревает конфликт. Появляется
фабрикант Дрейсигер и прогоняет Беккера. Дрейсигер
читает ткачам целую проповедь о том, как тяжела жизнь
капиталиста, каким лишениям он себя подвергает, при­
чем расписывает он это в таких выражениях, которые
больше под стать 80-м, чем 40-м годам XIX века. В то
Же время фабрикант хочет показать ткачам, что он же­
лает им добра и готов обеспечить работой еще двести
ткачей, дабы они хоть немного заработали: «Я вот как
полагаю: если человек может всякий день заработать
себе на краюху хлеба, то это куда лучше, чем голодать».
Уходя, Дрейсигер поручает приемщику разобраться с
ткачами, разъяснить им все подробно. И приемщик...
разъясняет: «По десяти зильбергрошей за кусок». Среди
ткачей поднимается ропот; занавес опускается.
Второй акт открывается широкой, во вкусе жанровой
349


ФРАНЦ МЕРИНГ

живописи, картиной безысходной н}жды, царящей в до­
ме одного ткача. Другой ткач, вернувшийся с военной
службы, приносит с собой песню ткачей. Из двадцати
пяти строф этой песни Гауптман приводит только семь,
что не вызывает удивления. Удивительно другое: почему
он вносит целый ряд мелких изменений в текст этих
строф, отнюдь не улучшая их этим. Содержание опущен­
ных строф Гауптман вкладывает в уста бывшего солда­
та. Весь второй акт проникнут потрясающей силой песни
ткачей и производит очень сильное впечатление. Третий
акт развертывается в трактире в Петерсвальдау. Беспро­
светная нужда побудила многих ткачей собраться здесь.
Они готовы даже согласиться и на десять зильбергро­
шей Дрейсигера. Смелые речи Беккера и бывшего сол­
дата будят возмущение: страсти разгораются. Ткачи бес­
церемонно выпроваживают излишне любопытного ком­
мивояжера— как приказчика у Вольфа. На ткачей яро­
стно и грубо обрушивается один крестьянин. Появляется
лесничий, и разговор заходит о разных налогах и бар­
щинной повинности, которую несут ткачи. «Вон вишь, ка­
кое дело: чего фабрикант недоберет, то помещик из кар­
мана вытянет»,— говорит один из ткачей — тема, на ко­
торой подробно останавливается Вольф во введении к
своему сочинению. В конце акта появляется жандарм и
объявляет ткачам, что инспектор (у Вольфа это Крист,
у Гауптмана— Гейде) запрещает им петь их песню, и
это переполняет чашу. Прямо из трактира ткачи устрем­
ляются к дому фабриканта Дрейсигера. На этом закан­
чивается третий -акт. Четвертый акт открывается сценой
в доме фабриканта. Дрейсигер в беседе с пастором отво­
дит душу, пережевывая одну и ту же тему: как всякие
смутьяны, то бишь проповедники гуманности, за одну
ночь превратили ткачей из кротких овечек в волков. Вво­
дят бывшего солдата. Полицейский инспектор допраши­
вает его и вели г жандарму отвести его в тюрьму. По
как только арестованного выводят на улицу, ткачи его
освобождают. Толпа бросается на попа, который пытал­
ся ее усовестить, и наносит ему побои Фабрикант спа­
сается бегством, восставшие ткачи врываются в его дом.
Слышатся гневные выкрики:
«Где этот живодер?»
«Хотел, чтоб мы у него траву жрали?»
«Так будет он у нас опилки жрать!»
ЗэО


КУЛЬТУРА И

•
••
i
;
;
:

'

РЕВОЛЮЦИЯ

«Коли он удрал, эта скотина Дрейсигер, так мы его
по миру пустим!»
Восставшие разрушают дом Дрейсигера и тут же ре­
шают идти в Лангенбилау громить фабриканта Дшриха (Дирига у Вольфа).
Пятый акт разыгрывается в домике старого ткача
Гильзе в Бнлау. Перед нашими глазами проходит целая
галерея лиц: одни уходят, другие приходят, одни рассказывают или спорят, другие слушают и смотрят, и все это
в целом воспроизводит перед нами картину мятежа в
Билау, нарисованную Вольфом. Гнев и негодование
вскипают в сердцах ткачей, когда они вспоминают слова
Дрейсигера о том, что они могут жрать траву, если го­
лодны; ткачи отвергают предложение поджечь дома фабрнкантов, так как дома эти застрахованы. Когда старый
ткач Гильзе предостерегает ткачей, напоминает им о ка­
торге, Красный Беккер разражается страшным хохотом.
«Давно уж я туда собираюсь, дедушка Гильзе, там по
крайней мере хлеба вдоволь!..» — говорит он. Благоче­
стивый Гильзе остается верен своему богу и королю, но
все его покидают — уходят сражаться с солдатами. Под
конец даже сын бросает его, и он остается один с глухой
женой и маленьким внуком. И тут он падает, сраженный
шальной пулей. Падает и занавес.
Из этого краткого сопоставления видно, как много Гауптман заимствовал у Вольфа, когда создавал сюжетную
основу своей драмы. Говорится это не ради осуждения
Гауптмана, наоборот (к этому мы еще вернемся), но те
очевидные факты, которые мы здесь привели, должны
положить конец пустой болтовне о «просветлении и рас­
творении» политики и социализма и т. д. Буржуа, те,
что без маски, по-своему совершенно правы, когда гово­
рят: «Ткачи» — это пьеса с социалистической тенденцией,
и баста!» Говорят они это, еле сдерживая бешенство, но
по-своему логично, и с этим еще можно мириться. Нельзя,
однако, мириться с «гениальными» критиками «новей­
шего толка», с теми, что так щедро бросаются социаль­
ными фразами и при этом паче всего хотят жить в мире
с капитализмом, нельзя допустить, чтобы эти критики
утащили у нас крупное поэтическое произведение и воз­
несли его в «более чистые сферы».
А «Ткачи» — это действительно крупное произведе­
ние. Драматург волен брать сюжет своего произведения
351


ФРАНЦ МГ.РИНГ

там, где он его находит, и Гауптман, разумеется, не ду­
мал скрывать, что он обращался к Вольфу, когда в сво­
ем посвящении отцу называл семейные предания — он
был внуком силезского ткача — «источником зарождения
этой драмы». Но еще больше, чем замечательный талант,
радует в Гауптмане его честное критическое отношение
к самому себе. Не прошло и четырех лет с тех пор, как
«гениальные» критики вовсю расхвалили его первую дра­
му, «Перед восходом солнца», не блестящую в художест­
венном отношении и явно неудачную в социальном,— и
такая дешевая реклама могла вскружить голову начи­
нающему писателю. Но Гауптман спокойно шел своим
путем, и если менее чем через три года после этого он
стал черпать из живого родника — подлинного социализ­
ма, то нам остается только воздать ему за это хвалу.
Из нашего краткого изложения, имеющего определен­
ную направленность, не видно, конечно, сколько мастер­
ства и смелости проявил писатель, обрабатывая в дета­
лях свой сюжет. Перед ним стояла трудная задача —
избежать налета буржуазной романтики и верно пере­
дать исторические события; тем более отрадно, что автор
успешно справился с этой задачей. Чтобы воплотить за­
думанный сюжет, Гауптману пришлось сами массы сде­
лать движущей силой драмы, причем на фоне действия,
которое медленно развивается от одной широкой эпизо­
дической картины к другой, а не как обычно в нарастаю­
щем ослабевающем движении вокруг главного центра.
Для этого ему пришлось порвать в известной степени
с прежними сценическими традициями, и это его смелое
дерзание в основном увенчалось успехом. В основном,
ибо что касается частностей, то здесь можно с большим
или меньшим основанием кое к чему придраться. По­
скольку, однако, всякое новое начинание принято оце­
нивать в целом, то нам остается только поздравить ав­
тора и пожелать ему больших успехов.
Ни одно поэтическое произведение немецкого натура­
лизма даже в отдаленной степени не может сравниться с
«Ткачами»; именно они показали полную несостоятель­
ность натуралистической многоречивости в драме. «Ткачн» решительно не имеют ничего общего с той «гениаль­
ной» мазней, которая готова с фотографической точно­
стью изображать любые пошлые н грубые стороны жиз­
ни и видит в этом невесть какую заслугу. В «Ткачах»
352


КУЛЬТУРА II

РЕВОЛЮЦИЯ

бьет ключом подлинная жизнь, потому что они — плод
усердных трудов и тонкого понимания искусства. Как
тщательно нужно было все взвесить и согласовать, что­
бы внести драматическое напряжение в пеструю мозаи­
ку жанровых сцен! Каких раздумий стоила автору эта
широкая галерея образов ткачей, большей частью пре­
восходных, а подчас просто бесподобных, чтобы сооб­
щить им подлинный драматизм. Гауптману прекрасно
известно, что в наши дни больше чем когда-либо усер­
дие едва ли не важнейшая сторона дарования.
Все это делает понятным нетерпение, с которым мы
ожидали первого представления «Ткачей». Оно и в са­
мом деле оказалось очень интересным, хотя теплый при­
ем, который пьеса встретила у публики Свободной сце­
ны, сам по себе еще ничего не значил. Публика эта
была сплошь буржуазной, хотя и не все зрители при­
надлежали к избранной части буржуазии. Биржа и
пресса-—этим все сказано. Но спектакль не оставил ни­
каких сомнений в том, какое сильное революционизи­
рующее воздействие может оказать эта пьеса на чутко­
го зрителя, разбирающегося в искусстве. И если до спек­
такля Гауптман м>ог еще .питать какие-то надежды,
что пьеса будет разрешена к постановке в театрах обы­
чного типа, то теперь ему надо их оставить. Как гово­
рят, noblesse oblige* и «Ткачам» больше пристало с
достоинством подчиниться прусской полиции, чем заво­
дить судебный процесс с администрацией и доказы­
вать, что они изображают только лишь «исторические»
события, а не политические. Не будем кривить душой:
они революционны и в высшей степени «злободневны».
Но, возвращаясь опять к спектаклю, поставленному Сво­
бодной сценой, заметим, что спектакль этот поучительно
свидетельствует о том, что одно полезное начинание
влечет за собой и другое. Вместе с индивидуальным ге­
роем со сцены сходит и виртуоз. Несмотря на то, что в
Новом театре выступали в «Ткачах» никому не извест­
ные актеры, приглашенные из нескольких, преимущест­
венно третьеразрядных театров, играли они в целом пре­
восходно, и в числе пятидесяти актеров не было ни од­
ного, игра которого не производила бы впечатления. Га-

* Положение обязывает (франц ) .
12 Зак. 434

353


ФРАНЦ Л1ЕРИНГ

уптману, правда, посчастливилось найти в лице Корда
Гахмана конгениального режиссера.
В заключение спросим себя: сможет ли одна ласточ­
ка сделать весну, удержится ли Гауптман на той вы­
соте, на которую его подняли «Ткачи»? Трудно сказать.
Факты предостерегают от слишком больших иллюзий.
Полиция наложила запрет на постановку «Ткачей» в
театрах обычного типа, буржуазия, застрахованная этим
от неприятных сюрпризов, не в силах все же устоять
перед соблазном вкусить от этого запретного плода и
позволяет сервировать себе его изредка, по воскресным
дням, между ленчем и обедом. А массы, те самые мас­
сы, которым принадлежит эта пьеса, при нынешних эко­
номических условиях могут рассчитывать в лучшем слу­
чае на то, чтобы посмотреть пьесу один раз, не более, в
весьма несовершенном исполнении. Может ли при таких
условиях развиваться драматическое искусство? Откуда
же взять молодому драматургу стальные нервы, чтобы
противостоять соблазнам буржуазии, таким вкрадчи­
вым, таким льстивым? И все же не будем приглушать
нашу радость, связанную с ласточкой, только из-за то­
го, что она, может быть, и не сделает весны.
«ФЛОРИАН ГЕЙЕР» ГЕРГАРТА ГАУПТМАНА
Ни одна из новых пьес, которые ставились у нас за
последние полгода, не заслуживает здесь ни малейшего
внимания — все они улетели в тартарары. Только дра­
ма Гергарта Гауптмана из истории Крестьянской вой­
ны, поставленная 4 января в Немецком театре, прорва­
ла плотину духовного оскудения, как проклятие тяго­
теющего над современной буржуазной драматургией.
Правда, эта драма тоже потерпела полное фиаско, и тут
уж ничего не могли изменить ни шумные овации благо­
желательных клакеров, ни скандальные выступления
враждебно настроенных клик. Что поделать! «Образо­
ванная» чернь нашей «цитадели умственной культуры»
не может не затевать яростных драк по поводу всего,
что выходит за пределы ее невероятно узкого кругозо­
ра; но все это, разумеется, ровно ничего не говорит ни
за, ни против пьесы Гауптмана. Истинная причина не354


КУЛЬТУРА И

РЕВОЛЮЦИЯ

удачи «Флориана Гейера» состоит в том, что эта пьеса
не драма. Не д,рама, несмотря на то, что по своей общей
структуре «Флориан Гейер» ничем не отличается от
«Ткачей»: и тут и там Гауптман строго придерживается
исторических событий, и тут и там драматическое дей­
ствие распадается на множество отдельных эпизодов.
Достаточно прочитать этюд Вильгельма Блоса' о
Флориане Гейере, опубликованный много лет тому на­
зад в «Neue Zeit» 2 , чтобы представить себе со всей
ясностью исторические факты, которые легли в основу
пьесы. Гауптман с большим усердием штудировал исто­
рические материалы о Крестьянской войне, стремился
постичь ее внутреннюю сущность. Он не скрыл от нас
той трусливой и коварной игры, которую вели с восстав­
шими крестьянами Лютер, Гец фон Берлихинген и гогенцоллернский маркграф Казимир 3 ; и если буржуаз­
ная пресса всех мастей неистовствует по поводу того,
что писатель воздает по заслугам ее кумирам XVI века,
то в наших глазах это его только возвеличивает.
Однако при одинаковом подходе к материалу впе­
чатление от «Ткачей» диаметрально противоположно
впечатлению от «Флориана Гейера». Насколько там оно
сильно, настолько оно слабо здесь. Причину этого не­
которые склонны усматривать в том, что взоры у рево­
люционных крестьян были обращены вспять. Те, кто
так считает, отправляются, видимо, от известной кон­
цепции Лассаля, по которой крестьянские войны явля­
ются, в сущности, реакционным движением. Оставляя в
стороне все, что можно было бы возразить против этой
концепции, заметим, однако, что у поднявшихся на го­
лодный бунт силезских ткачей взоры были обращены не
менее вспять, чем у крестьян во время Крестьянской
войны. Как раз напротив: Гауптман потерпел неудачу,
не достиг здесь того драматического эффекта, который
удался ему при изображении восстания ткачей, потому
что Крестьянская война была по справнению с послед­
ним значительно более сложным явлением, бесчислен­
ными нитями связанным с великой переломной эпохой в
истории цивилизации.
Поскольку узкие рамки театральной пьесы не позво­
лили Гауптману воспроизвести в драматическом движе­
нии столь огромные массы революционных крестьян,
то он поступил вполне разумно, дав своей трагедии ин12*

355


ФРАНЦ МЕРИНГ

дивид>ального героя, которого, как известно, не было в
«Ткачах». Весьма удачен и выбор самого героя — Флориана Гейера, храброго рыцаря, с непоколебимой пре­
данностью делу сражавшегося во главе восставших
крестьян. Мы мало знаем о Флориане Гейере из исто­
рии, и это тем более обязывало писателя воссоздать об­
раз своего героя правдоподобно в историческом и по­
этическом отношении. Однако решить эту задачу Гаупт­
ман не смог или не захотел. Те произвольные черты, ко­
торыми он наделяет своего героя, скорее затемняют, чем
раскрывают его образ. Гауптман делает из Флориана
Гейера единомышленника Зикингена4 и Гуттена5, пре­
вращает его вместе с Гуттеном в ученика гуманиста
Муциана6 из Готы. Но ведь Муциан, еще при жизни ко­
торого произошла Крестьянская война, совсем в духе
Лютера поносил «грубых, безнравственных поселян, жи­
вущих в беззаконии и безбожии», и доведись Гуттену и
Зикингену дожить до 1525 года, они, конечно, оказались
бы не на стороне революционных крестьян. Когда Флориан Гейер Гауптмана осмеивает враждебных крестья­
нам рыцарей за то, что они трусливо бросили на произ­
вол судьбы своих вождей — Гуттена и Зикингена, это
звучит убедительно; но Гауптман явно дискредитирует
своего героя, когда заставляет его перед походом дер­
жать на прощание такую речь: «Прощайте, милые
братья! Теперь мы только чудом можем свидеться. Вы­
пьем в память Ульриха фон Гуттена! Выпьем в память
Зикингена! Сын его — пес: он переметнулся к врагам на­
шим». Получается, что в голове Флориана Гейера все
перепуталось. Ведь сын Зикингена, став на сторону дво­
рян против крестьян, действовал, бесспорно, в духе сво­
его отца.
Столь же мало оправданной поэтической вольностью
представляется также и то, что Флориан Гейер в битве
при Павии 7 сражался будто бы на стороне фр-анцузов и
что враждебно относящиеся к нему рыцари называли
его поэтому тайным слугой французов — уж очень тут
пахнет модернизацией — и что он в той же сцене проща­
ния на вопрос одного из своих боевых друзей: «Неужели
это правда, что в крестьянских волнениях много вино­
ваты французские штюберы и золотые кроны?» — уклон­
чиво ответил: «Брат мой, тут была пущена в ход хитрая
политика, и справедливо, что ветер дул сильно с запа356


КУЛЬТУРА И

РЕВОЛЮЦИЯ

да. Но пристало ли нам, если мы держим путь на вос­
ток, не натягивать парусов только потому, что ветер ду­
ет из Франции? Коли хочешь доплыть до новых земель,
держись попутного ветра. Плыть все прямо не всегда
возможно, нужно только веру в себя иметь и цели сво­
ей не изменять». И тут же Флориан Гейер велит подать
вина и кличет девушку из лагеря; кстати, ее образ —
весьма бледное подражание Кетхен из Гейльбронна. Мы
не беремся здесь судить о том, является ли французское
золото, дважды упомянутое в пьесе, намеком на ка­
кую-то загадочную вину героя, но нам нет необходимос­
ти подчеркивать, как неуместно говорить здесь обо
всем этом, неуместно как с исторической, так н с поэти­
ческой точки зрения.
Главный недостаток пьесы состоит в том, что автор
просто не знает, что ему делать со своим героем. Флори­
ан Гейер в истории, как ни скупо он там представлен,
и Флориан Гейер в драме — это два совершенно разных
образа. Там он действует, здесь он только резонерству­
ет. В середине каждого акта он появляется только для
того, чтобы весьма правдоподобно, но отнюдь не драма­
тично поведать нам о том, какие прекрасные советы да­
ет он крестьянам и как плохо они их выполняют. Эта
беззубая игра порождает другую, еще более беззубую.
Для того чтобы Флориан Гейер всегда выглядел пра­
вым, крестьянские предводители неизбежно должны рас­
крываться перед нами с самой невыгодной своей сторо­
ны — как какие-то недальновидные и склочные пентюхи.
Одного из них Гауптман даже заставляет нести чепуху
о пулях, которые послушно летят в широкие рукава по­
повского подрясника — вздорное измышление лисы Меланхтона8 по адресу доблестного Мюнцера. Что касает­
ся самих крестьян, то они вообще появляются только в
пятом акте и в самом жалком виде: победоносные ры­
цари избивают своих пленников арапниками. Нет в дра­
ме глубоко волнующих, полных драматизма событий
героической Крестьянской войны, о них только вскользь
упоминается во время бесконечных разговоров по вся­
кому поводу.
Достоинства драмы лежат в иной, чисто литератур­
ной плоскости. Эпизодические фигуры, их здесь около
полусотни, продуманы с необыкновенным старанием и
тщательностью. Книжное издание драмы — в нем почти
357


ФРАНЦ МЕРИНГ

двадцать листов — это целая галерея большей частью
весьма удачных исторических портретов, тонко и умно
обрисованных. Их можно не спеша рассматривать в лу­
пу, изучать и даже умиляться. Но все эти внутренние
прелести пропадают в грубом свете рампы, особенно
когда их коснется беспощадный красный карандаш ре­
жиссера, который, сокращая диалоги, произведет свои
страшные опустошения. Остаются только одни длинные
разговоры, перемежающиеся бряцанием бутафорского
оружия, звоном колоколов и прочим пустозвонством.
Этим же объясняется, почему драма Гауптмана относи­
тельно спокойно миновала все рогатки полицейской цен­
зуры. Должно быть, она напомнила бравому цензору на
Александерштрассе, когда ее представили ему на про­
смотр, столь милые его сердцу пьесы Вильденбруха9.
Впрочем, театральный ментор Гауптмана господин
Пауль Шлентер тоже немало постарался, чтобы пред­
ставить пьесу в искаженном свете. Его статья в «Vossische Zeitung» «Флориан Гейер в истории» способна вы­
звать нервный шок у знатока эпохи Реформации; вдо­
бавок он еще разъезжает по стране и выступает повсю­
ду с «откровениями», что Флориан Гейер у Гауптма­
на— это своего рода глашатай империи во вкусе наци­
онал-либералов и барабанщик культурничества. Такая
трактовка могла бы, разумеется, пролить свет на те мо­
тивы, добрые — или, скорее, злые,— по которым револю­
ционные крестьяне оказались столь неприглядными по
сравнению с их вождем-дворянином. Но она отнюдь не
продиктована самой драмой, и мы питаем слишком
большое уважение к дарованию и усердию Гауптмана,
чтобы заподозрить его в подобных намерениях. Такая
трактовка на руку только господину Паулю Шлентеру ю — о н а отвечает его личной потребности, которая
давно уже заставляет его выкидывать самые невероят­
ные курбеты,— потребности выступать революционером
в искусстве и в то же время оставаться приемлемым для
капиталистической прессы.
Как бы то ни было, неудача «Флориана Гейера» —
серьезный урок для писателя. Возрождение немецкой
драмы состоит не в ниспровержении драматических
традиций, или если в ниспровержении, то лишь таком,
которое служит средством для достижения^цели. Отказ
от этих традиций будет большим шагом вперед лишь в
358


КУЛЬТУРА И

РЕВОЛЮЦИЯ

том случае, если драма обогащается новым содержани­
ем, но он наносит только вред, когда является само­
целью, когда глубокое воспроизведение исторического
процесса подменяется натуралистическим описанием слу­
чайных, внешних деталей. Если «Флориан Гейер» при
всей его натуралистичности напоминает, к сожалению,
трескучие рыцарские пьесы, в которых не без основания
видят прототип бутафорской драмы, то в этом злая, но
заслуженная ирония судьбы.

«НА ДНЕ» МАКСИМА ГОРЬКОГО
Малый театр ; , который за короткий промежуток
времени из эстрадного предприятия дорос до положе­
ния одного из лучших здешних театров, добился ныне
крупнейшего за весь сезон и вполне заслуженного ус­
пеха, поставив четырехактную драму Максима Горького
«Ночлежка»2. Сам автор озаглавил свою пьесу «На
дне». Очень хорошо переведенная Августом Шольцем 3
на немецкий язык, она одновременно выпущена в Мюн­
хене и отдельной книгой, которую изящно напечатало
Издательство северной и славянской литературы д-ра
Ю. Мархлевского4 и К°«Ночлежка» — это творение подлинного и большого
поэта. Как и в рассказах Горького, действие происходит
в мире «бывших людей», в среде русского люмпен-про­
летариата, в ночлежном доме, куда порок и преступле­
ние так и сочатся, как та грязь, что стекает струйками
со стен. Из жизни этих отверженных Горький показы­
вает и в самом деле только вереницу сцен, лишенных
какого бы то ни было драматического нарастания, даже
всякой внутренней взаимосвязи. Убийство, которое дол­
жно бы, кажется, придать третьему акту характер куль­
минационного пункта, оказывается в этой трущобной
жизни лишь самым обыденным событием. Вполне обы­
денными типами представляются и все многочисленные
действующие лица: алчный содержатель заведения,
умеющий даже из тягчайшей людской беды выколотить
прибыль, его порочная жена, ее дядюшка — продувной
полицейский, затем постояльцы притона, вор, шулер,
пропойца, сутенер, уличная девка — ровно столько, ни
359


ФРАНЦ МЕРИНГ

больше, ни меньше, сколько требуется для самого обыч­
ного бульварного романа.
На этом мрачном фоне выделяется только один об­
раз, написанный более светлыми красками: это пожилой
странник Лука, который появляется к концу первого
акта и исчезает после третьего. Человек он отнюдь не
примерный и, в сущности, недалеко ушел от тех же бро­
дяг; назойливым проповедником нравственности его то­
же никак не назовешь, но в нем кроется нечто филосо­
фическое, что позволяет ему отыскивать в самом бесче­
ловечном человеке последние крохи человечности, а лю­
дей умирающих или впавших в отчаяние утешать ласко­
выми словами, пускай иной раз даже и благодушнолживыми, благодаря чему в пестрой веренице сцен, про­
исходящих «на дне», он становится чем-то вроде средо­
точия. Склонность к поучениям в нем, правда, есть, но
проявляется она, несомненно, не в большей степени, чем
у тех русских чудаков, что знакомы нам по произведе­
ниям Толстого5. Грубейшим промахом было бы сравни­
вать его с каким-нибудь резонером из французской или
немецкой дидактической пьесы. Слишком доподлинна
для этого русская атмосфера драмы: ею до мозга кос­
тей напитано каждое действующее в драме лицо и каж­
дая сцена от первого до последнего слова. Творческий
гений Горького с такой поразительной достоверностью
воссоздает этот незнакомый нам мир, что можешь, ка­
жется, ухватить его руками.
Оттого-то и нет в этой драме той неприятной осо­
бенности, которая в произведениях немецких или фран­
цузских писателей, живописующих бедноту, производит
отталкивающее впечатление не только на обывателей,
кому дороже всего свой мещанский покой. Там, где в
народных низах движение поднялось само собой, где
давно уже началась борьба с тем общественным строем,
неизбежным последствием которого являются пороки и
преступления люмпен-пролетариев, там изображать од­
ни только бедствия и умалчивать о порождаемых эти­
ми бедствиями надеждах, значит проявлять односторон­
ность и изменять художественной правде, потому что
искусство должно ведь быть микрокосмом действитель­
ности. Иначе обстоит дело в России, где народные мас­
сы задыхаются под все еще несокрушимым гнетом, где
революционная борьба еще не может развернуть в от360


КУЛЬТУРА И

РЕВОЛЮЦИЯ

крытую свои знамена, где у людей, склонных не столь­
ко к деятельности, сколько к раздумью, надежда, кото­
рую они тщетно лелеяли, перерождается напоследок в
усталую разочарованность. Тут вполне на своем месте
такие личности, как Лука с его кроткой, патриархаль­
ной, чуть-чуть беспомощной и шаткой мудростью6, и тут
богато одаренный поэт оказывается верен наивысшему
своему значению, когда с сострадательной добротой об­
лагораживает этот, только им одним увиденный, безот­
радный мир. и возносит его на вершины искусства.
В драме Горького нет ни одной сентиментальной или
жалостной фразы, однако словно кровью его сердца
вспоены все образы его отверженных. Сперва — чита­
ешь ли пьесу или видишь ее на сцене — обилие этих об­
разов сбивает с толку, но потом исподволь они выделя­
ются все явственнее и пластичнее, пока каждый из них
не становится живым существом, замызганным, опус­
тившимся, дурным, и тем не менее человеком, чья по­
длинная вина только в его — не им самим предначер­
танной — судьбе. Потрясающее впечатление производит
безнадежный пропойца актер, который коснеющим язы­
ком все только хвалится медицинским свидетельством,
где сказано, что его организм отравлен алкоголем, а за­
тем вдруг хватается за последнюю, призрачную, обман­
чивую надежду пожить еще хоть разок искусством, и
когда эта надежда тут же угасает, приканчивает свои
страшные расчеты с жизнью! Умирающая женщина, ко­
торая после ужасающе мучительного существования
жаждет смерти и которой Лука обещает, что господь
прикажет, мол, отвести ее в рай, лепечет при последнем
издыхании: «Ну... еще немножко... пожить бы... немнож­
ко! Коли там муки не будет... здесь можно потерпеть...
можно!» Таких тончайших психологических черточек в
драме Горького сколько угодно, и из почти неисчерпае­
мого их множества трудно выделить что-нибудь особо.
Можно разве только помянуть еще ту мастерски напи­
санную сцену четвертого акта, где даже сутенер, кото­
рый в других случаях предстает во всей устрашающей
низости, свойственной его братии, даже он открывает в
своей доле признаки человеческой доли.
Ибсен сказал будто бы как-то раз, что анафемски
трудное дело ясно себе представить, как ведут себя в
каждый данный момент те восемь или сколько там по361


ФРАНЦ МЕРИНГ

лагается лиц, которые создают драматическое действие.
Если мерить Горького таким аршином, то дар драма­
турга присущ ему бесспорно и его «Ночлежка» выдер­
живает испытание драматическим огнем, поскольку ис­
тинную жизненность она приобретает лишь на сцене.
Однако же правы все-таки и критики, когда, говоря о
«Ночлежке», почти все они в один голос утверждают,
что центр тяжести писательского дарования Горького не
в драматической, а в эпической области. Природный
драматург не пренебрег бы в такой полной мере не толь­
ко правилами Аристотеля, но и всеми вообще законами
драматического творчества, как это сделал Горький в
своей пьесе. По сравнению с нею «Ткачи» Гауптмана
представляются пьесой, насыщенной напряженным дра­
матическим действием. Если уж занести «Ночлежку» в
какую-нибудь рубрику драм, то это драма бытописа­
тельная, причем это ее качество доведено до той край­
ности, какой еще не бывало и какая едва ли будет пре­
взойдена и в будущем. По странной случайности про­
изведению Горького пришлось делить литературные лав­
ры нынешнего берлинского театрального сезона с «Монной Ванной» Метерлинка и «Бедным Генрихом» Гаупт­
мана. Гауптман в этой драме возвращается — к уже не
впервые— к старым, прекрасным, как выражаются его
почитатели, театральным традициям, точно так же, как
и Метерлинк в «Монне Ванне». Этот последний отме­
жевался от таинственных мистиков с какой-то странной
даже поспешностью, когда на одном из тех банальных
банкетов, какими буржуазия чествует своих великих
людей, выслушал тост, провозглашенный в его честь
благообразным драмоделом Зудерманом 7 , и в ответной
речи провозгласил несколько премиленьких лозунгов,
которые затем рейхсканцлер сумел подхватить в своих
трескучих патриотических речах. В противоположность
Гауптману и Метерлинку Горький представляет быто­
писательную, бездейственную драму настроений и дово­
дит особенности этого драматического жанра до пре­
дельно острого их выражения, а так как его «Ночлеж­
ка» по своему поэтическому содержанию значительно
выше, чем «Монна Ванна» и «Бедный Генрих», то мо­
жет показаться, что знамя современности в драматур­
гии Горький держит крепче, чем Гауптман и Метер­
линк.
362


КУЛЬТУРА И

РЕВОЛЮЦИЯ

Такое представление, на мой взгляд, ошибочно. Пус­
кай вошло в моду смотреть на Лессинга свысока и ви­
деть в нем старого, честного, но давно оставленного по­
зади школьного учителя, однако же в его эстетике та­
ится все еще немало крупиц золота, которымисовременные Аристархи отлично могли бы поприукраситься. Так,
например, говоря о том, как тесны или как широки дол­
жны быть границы драматического искусства, Лессинг
превосходно обозначил оба полюса этого вопроса, ука­
зав, с одной стороны, что гению закон не писан, а с дру­
гой — что с авторитетом Аристотеля он давно бы разде­
лался, если бы хватило сил разделаться с его доводами.
Драма — это действие; тезис этот, сколько ни торгуйся,
остается непоколебим. При всем том и бытописатель­
ная драма может быть все-таки оправдана, она может
сделать драматическое искусство более тонким и глубо­
ким: в ней есть известная прогрессивность, сходная с
той, какую мы наблюдаем в науке. Историческая кри­
тика, обострив свое зрение, уже отказывается верить в
героев, в груди которых разыгрываются конфликты, ре­
шающие для судеб мира, не видит больше подвигов го­
сударственной важности, которыми определяется будто
бы смена одного большого исторического периода дру­
гим, но зато мы внимательно изучаем, как в непрерыв­
ном, неприметном потоке событий сам собой совершает­
ся исторический процесс. Но как при историческом ис­
следовании никогда не надо забывать, что человеческую
историю делают все же сами люди, так и драматическое
искусство не может ограничиваться изображением од­
них только состояний: оно требует действия, в котором
заключается сокровеннейшая и неотъемлемая суть его
бытия.
Заговорили мы об этом совсем не затем, чтобы
сквозь педагогические очки высмотреть во что бы то ни
стало в гениальном создании Горького какие-то темные
пятна. Напротив, ему и в этом отношении должно по­
служить оправданием то, что было сказано выше о недо­
статочной исторической активности низов русского наро­
да; нам попросту хотелось объяснить одно парадоксаль­
ное явление: драма Горького при всех своих несравнен­
ных красотах и при том, что по-настоящему оцениваешь
ее только на сцене, все же, когда видишь ее в театраль­
ном исполнении, вызывает под конец утомление. Бер363


ФРАНЦ МЕРИНГ

линской публике, посещающей премьеры, простятся мно­
гие ее грехи за то, что первому представлению «Ноч­
лежки» она уготовила такой решающий успех. Однако
на третьем представлении интерес к пьесе уже заметно
поостыл, а круговое путешествие драмы по провинциаль­
ным сценам, как оно ни желательно, натолкнется на по­
чти непреодолимые препятствия8. В Малом театре ис­
полнение большинства или, во всяком случае, многих
ролей было доверено первоклассным артистам, которые,
разрешая стоявшую перед ними художественную зада­
чу, проявили неоценимый пыл и чуткость, но поручить­
ся, что «Ночлежка» выдержит не то что плохое, а хотя
бы даже сносное актерское исполнение, никак нельзя
Это тем более досадно, что хотелось бы дать воз­
можность именно немецкому рабочему насладиться этим
чудеснейшим произведением.


VI
ПРОЛЕТАРИАТ И КУЛЬТУРНОЕ
НАСЛЕДИЕ


/

ИСКУССТВО И ПРОЛЕТАРИАТ

На Готском партийном съез­
де > завязался долгий разговор об отношении современ­
ного пролетариата к современному искусству. Ниче­
го плохого, конечно, не было в том, что прения разго­
релись по поводу одного конкретного спорного вопроса,
так как из-за этого они стали только более оживленны­
ми и упорными. Но если мы хотим подытожить их понастоящему, надо, разумеется, отбросить этот конкрет­
ный спорный вопрос со всеми его за и против. Доста­
точно констатировать в этом случае лишь тот, вполне
единодушно признанный съездом факт, что современное
искусство, представленное в журнале «Neue Welt» 2 ,
встретило со стороны очень широких партийных кругов
живой отпор, который направлен против этого искусст­
ва как такового. Усердие же и даровитость редакции
этого журнала получили признание, тоже единодушное.
Данный факт сам по себе, конечно, не удивил никого
из тех, кто, как пишущий эти строки, много лет подряд
работал в области искусства сообща с сознательными
рабочими. От него не отделаешься ссылками на мнимоконсервативные устремления, которые в вопросах искус­
ства свойственны будто бы многим рабочим вопреки их
экономическому и политическому радикализму, или бой­
кими словечками касательно их пристрастия к нравоучи­
тельным трактатикам и тому подобными доводами. Эти
аргументы были бы основательны, если бы рабочие про­
явили хоть какой-нибудь интерес к романам госпожи
Марлит 3 или к пьесам господина Линдау 4 , однако ни
малейших следов такого интереса ни у одного рабочего
обнаружить нам не привелось. Наоборот, рабочие по­
просту презирают такого сорта искусство, которым
увлекается нынешняя буржуазия, новое же искусство!
366

1


ПРОЛЕТАРИАТ

И КУЛЬТУРНОЕ

НАСЛЕДИЕ

они считают явлением, как-никак достойным большого
внимания, о чем и говорит как раз — и притом далеко
не невнятно — страстная горячность их спора. Обсуж­
даемый вопрос предстанет сразу же в совсем ином све­
те, если мы учтем, что рабочие предпочитают Гальбе 5
и Гауптману не каких-нибудь Линдау и Марлит, а Гете
и Шиллера.
По нашим практическим наблюдениям суть проти­
воречия заключается в том, что современное искусство в
основе своей глубоко пессимистично, а современный про­
летариат глубоко оптимистичен. Оптимистичен каждый
революционный класс; он видит будущее, как сказал пе­
ред смертью Родбертус, в чудесном радужном сиянии.
Само собою разумеется, что ни с каким утопизмом это
не имеет ничего общего. Революционный боец может
совершенно трезво расценивать шансы предстоящей
битвы, но на то он и революционный боец, чтобы питать
твердую уверенность в своей способности перевернуть
мир. В этом смысле всякий сознательный рабочий — оп­
тимист. Он с радостной надеждой глядит в будущее, и
эту надежду он черпает в окружающих его бедствиях.
Современное искусство, напротив, глубоко пессимис­
тично. Оно не видит выхода из тех бедствий, которые
так любит изображать. Истоки этого искусства в бур­
жуазной среде, и оно представляет собой отсвет неудер­
жимого распада, воспроизводимого им довольно верно.
Оно по-своему честно и правдиво, когда не сбивается на
дурацкое модннчание, оно много выше Линдау и Мар­
лит, но насквозь пессимистично в том смысле, что в бед­
ствиях современности видит одни только бедствия. Чего
у него вовсе нет, так это того смелого боевого начала,
которое для сознательного пролетариата является жиз­
нью жизни. Стоит этому началу хотя где-нибудь про­
явиться или пусть только как будто проявиться, как,
например, в «Ткачах» Гауптмана, как уж сразу от него
отрекаются самым торжественным образом. Всего неде­
лю назад господин Гауптман через своего поверенного
Греллинга, как не раз бывало и раньше, обратился в
высший административный суд с заявлением, что «Тка­
чи» задуманы автором всего лишь как сентиментальная
трагедия сострадания. А в «Флориане Гейере» он поста­
рался с самого начала предотвратить возможность не­
приятных недоразумений, представив восставших крес367


ФР4НЦ МЕРИНГ

тьян, которые в условиях того времени вели ту же, в
сущности, борьбу, что и нынешний пролетариат, в виде
толпы безнадежных глупцов. Мы говорим о Гауптмане,
потому что на партийном съезде он был назван круп­
нейшим представителем современного искусства6. Если
это так, а мы не собираемся это оспаривать, то, стало
быть, современное искусство — не великое искусство;
ведь испокон веку того не бывало, чтобы великое искус­
ство сутяжничало в земных судах, отстаивая свое су­
ществование ссылками на смягчающие вину обстоятель­
ства.
Равным образом испокон веку того не бывало, чтобы
революционный класс восторгался таким искусством, ко­
торое адвокатской щеткой сметает со своей одежды ма­
лейшую революционную пушинку. Это, попросту говоря,
невозможно. Аристархи7 современного искусства не раз
заявляли, что рабочим подавай, мол, драматизованного
Маркса или Лассаля; но дело-то ведь в том, что совре­
менный пролетариат вовсе не нуждается, по счастью, в
уроках сомнительной эстетики господ Брама 8 и Шлентера 9 . О том, что его нерасположение к современному
искусству вызвано отнюдь не какими-то антихудожест­
венными устремлениями, свидетельствует его восторжен­
ное отношение к классикам, у которых пролетарского
классового сознания нет и в помине, но зато есть недо­
стающее современному искусству радостное боевое на­
чало. Свободная народная сцена10 поставила как-то раз
драму одного молодого, начинающего автора11; драма
являлась попыткой изобразить классовую борьбу проле­
тариата, но в художественном отношении оставляла же­
лать многого; она была именно только поставлена, что­
бы, как того требовали задачи рабочего театра, поощ­
рить подающее надежды дарование, которому был за­
крыт доступ на буржуазные сцены. Тут сразу и обнару­
жилось, что рабочие далеки от того, чтобы во внимание
к добрым намерениям автора пренебрегать искусством:
успех пьесы не вышел за пределы заслуженной дани
уважения.
Из прений на Готском партийном съезде можно из­
влечь еще гораздо более разительный пример. Там го­
ворилось о том, что опубликованный в «Neue Welt» ро­
ман Ганса Л а н д а л «Новый бог» воспринят рабочими
как издевательство над их классовой борьбой. Редак368


ПРОЛЕТАРИАТ

И КУЛЬТУРНОЕ

НАСЛЕДИЕ

тор заявил в ответ, что он долго колебался, печатать ли
в журнале этот роман, слишком тенденциозный в соци­
ал-демократическом духе, а потому и слишком мало удо­
влетворяющий художественным требованиям. Это суж­
дение как нельзя более точно. Господину Ланду от ду­
ши хотелось показать эпизод пролетарской классовой
борьбы в духе сочувствия пролетариату, но у автора нет
даже и малейшего представления о том, что, собственно,
происходит в рабочих кругах: его роман — это романти­
ческий вымысел в самом рискованном значении этого
понятия. Поэтому-то в высшей степени показательно,
что многие рабочие усмотрели в этом произведении из­
девательство над своей освободительной борьбой: из-за
скудости художественно-изобразительных средств авто­
ра они проглядели его доброжелательное отношение к
рабочим.
Несколько иначе, но все же сходно обстоит дело и с
«Матушкой Бертой» 13, с которой на партийном съезде
обошлись так неласково. В литературном отношении ро­
ман Гегелера ;4 выше романа Ланда, и было бы, по на­
шему мнению, несправедливо судить о нем и осуждать
его только по оглашенной на съезде выдержке. Эти дветри фразы можно было бы спокойно, без всякого ущер­
ба для романа, вычеркнуть, однако, право же, тут сно­
ва есть над чем поразмыслить. Современного рабочего
можно менее всего заподозрить в моральном ханжестве:
он приемлет гораздо более грубые (с точки зрения
обывательской морали) вещи, чем те, какие встречают­
ся в «Матушке Берте», но всему свое место. Представи­
тели современного искусства именно оттого и внушают
такую сильную антипатию, что притягивают натуралис­
тические подробности за волосы; стараясь выказать от­
вагу, которой им недостает перед лицом великих битв
современности, они проделывают среди улицы такое, что
принято делать только в четырех стенах. А в общем-то,
при всем достойном похвалы таланте автора и невзирая
на ряд превосходных глав, «Матушка Берта» все же
очень уж романтическая особа: от буржуазной романти­
ки современное искусство отрешилось ведь гораздо ме­
нее, чем ему кажется.
Идеал «чистого искусства» — это, вообще говоря, на­
следие реакционно-романтической школы, и для всякого
революционного класса этот идеал приемлем только с
309


ФРАНЦ МЕРИНГ

большими оговорками. Он по меньшей мере так же односторонен, как односторонне было нравоучительство,
введенное в обиход в XVIII столетии буржуазно-револю­
ционной драмой. Если у эстетических воззрений совре­
менного рабочего класса и в самом деле болтается еще
на затылке моралистическая косичка, то стыдиться ее
нечего. Можно сослаться в этом случае на молодого
Лессинга и на молодого Шиллера 15, которые считали те­
атральную сцену «учреждением нравственным»16. В бы­
лые времена представители «чистого искусства» были
откровенными реакционерами и не морочили любезней­
шую публику уверениями, что они невесть какие рево­
люционеры. Старик Вильмар 17 в своей истории литера­
туры грозно осуждает с точки зрения «чистого искусст­
ва» драму Шиллера «Коварство и любовь», видя в ней
только омерзительную карикатуру, и он был бы совер­
шенно прав, если бы правильна была точка зрения «чис­
того искусства». Но реакционеры прошлых времен, сто­
ронники «чистого искусства», никогда не бывали так
смешны, как господин Брам, который ставит "на сцене
«Коварство и любовь», да еще в «натуралистически»
обезображенном виде18, как пышный сценический ше­
девр, и в то же время строит преуморительные рожи в
адрес «духовного убожества» рабочего класса, желаю­
щего якобы инсценировать «Капитал» Маркса. Такими
замечательными носителями твердых убеждений на со­
временный лад одарило нас современное искусство.
«Чистое искусство», прикидываясь беспартийным, в
действительности, разумеется, чрезвычайно партийно.
Если ему угодно занимать более высокие позиции, чем
«вышка партии», то ему следует смотреть и направо и
налево и изображать не только старый, исчезающий, но
и новый, возникающий мир. Мы не можем признать
справедливым высказанное на партийном съезде суж­
дение, будто современное искусство, существуя в период
распада, может изображать только распад. Период рас­
пада, в который мы живем, является одновременно и
периодом возрождения. Современное искусство, как бы
честно и правдиво оно ни изображало развалины, пере­
станет быть честным и правдивым, если проглядит
расцветающую на развалинах новую жизнь. Как может
пролетариат восхищаться таким искусством, которое,
подчиняясь весьма антихудожественной тенденции,
370


ПРОЛЕТАРИАТ

И КУЛЬТУРНОЕ

НАСЛЕДИЕ

знать ничего не хочет о том, что является самой что ни
на есть подлинной и коренной жизнью пролетариата!
С какой стати быть ему смиреннее, чем буржуазия, кото­
рая в дни своего благоденствия и слышать не хотела об
искусстве, порожденном не ее духом?
Современное искусство — это искусство буржуазного
происхождения. Мы не ставим ему в укор, что оно от
своего происхождения не отрекается и что оно чем далее,
тем более отходит вспять, замыкаясь в границах буржу­
азного общества. Ни от кого нельзя требовать, чтобы он
перепрыгнул через собственную тень. Мы требуем толь­
ко одного — чтобы резкие критические замечания, выска­
занные о современном искусстве рабочим классом, не бы­
ли истолкованы превратно. Они вызваны не какой-то
там отсталостью пролетариата, и мысль о том, что по­
нимание современного искусства надо в пролетариате
воспитать, мы считаем иллюзией, чреватой горькими ра­
зочарованиями. Подобного рода «народная педагогика»19
производит вообще странное впечатление. Несколько лет
назад этот вопрос уже обсуждался в «Neue Zeit», когда
Свободная народная сцена вытряхнула на свое счастье
«воспитателей»20. Мы, конечно, далеки от того, чтобы
равнять «воспитание», которое имеет в виду редакция
«Neue Welt», с тем безвкусным и самонадеянным нас­
тавничеством анархо-буржуазных путаников, каким со­
бирались в свое время облагодетельствовать Свободную
народную сцену. Эстетическая и литературная образо­
ванность рабочих — мы не спорим—-может быть еще
весьма значительно повышена; в этой области у широких
слоев пролетариата все еще впереди, и мы не знаем ни­
кого, кто был бы более пригоден для подобной просвети­
тельной работы, чем редактор «Neue Welt». Но ошибоч­
на, по нашему мнению, основная мысль о возможности
преодолеть нерасположение рабочих к современному ис­
кусству путем художественного воспитания. Допустим,
что, пройдя курс такого воспитания, рабочие научатся
многому, но ведь в итоге-то получится то самое, что про­
изошло с курицей, которая высидела утят: пролетариат
не может и никогда не будет увлекаться искусством, от­
деленным зияющей пропастью ото всего, о чем рабочий
думает, что чувствует и чем мила ему жизнь.
Не следует также переоценивать значение искусства
для освободительной борьбы пролетариата. Искушение
371


ФРАНЦ МЕРИНГ

/

допустить такую переоценку очень велико, если вспом­
нить, какое огромное значение для освободительной
борьбы, в особенности же для борьбы немецкой буржуа­
зии, имело искусство в прошлом. Однако если героиче­
ская эпоха буржуазного класса Германии и выразилась в
создании высокого искусства, то произошло это только
оттого, что буржуазию не допускали на экономическое и
политическое поле сражения. Напротив, современному
пролетариату доступ на это поле сражения, хоть и в ог­
раниченной мере, но все же открыт, а потому вполне
естественно и необходимо, чтобы именно здесь сосредо­
точил он свои силы. Пока кипит горячая борьба, из его
утробы не может родиться и не родится великое искус­
ство. Понадобилась бы отдельная статья, чтобы обстоя­
тельно развить эту мысль, здесь же поясним ее только
одним примером. Известно, какую крупную роль сыграл
театр в освободительных боях буржуазии. У буржуазии
хватало денег на постройку театров, а абсолютизм того
времени смотрел на это сквозь пальцы—-то ли с какимто скрытым умыслом, то ли по недальновидности — и на
театральных подмостках позволял буржуазному классу
делать то, что в действительной жизни неумолимо запре­
щал и имел возможность запретить. В наши дни у рабо­
чего класса нет денег на постройку театров, а современ­
ный абсолютизм, который в действительной жизни уже
не может запретить рабочим бороться, отводит душонку
на том, что наглухо закрывает им доступ в мир пре­
красной видимости. Рабочий класс, который в экономи­
ческой и политической области каждодневно одерживает
все новые победы над капитализмом и полицией, не мо­
жет совладать с этими высочайшими силами в области
искусства. За сто лет все перевернулось вверх дном, но
пролетариат от этого, конечно, не в убытке.
Возвращаясь к прениям па партийном съезде, следует
сказать, что съезд благоразумно воздержался от край­
ностей. Он отметил, что именно отталкивает рабочий
класс от современного искусства, но несправедливости не
допустил, не отверг всего современного искусства огулом
и не отказался признать, что в пределах буржуазного
общества это искусство является, во всяком случае, ша­
гом вперед. Мы живем еще пока в этом обществе, и было
бы неправильно требовать от него того, что превышает
его возможности. Пускай только не пытаются объяснить
372


ПРОЛЕТАРИАТ И КУЛЬТУРНОЕ

НАСЛЕДИЕ

те возражения, какие вызывает современное искусство у
современного рабочего класса, какой-то мнимой отста­
лостью пролетариата: если он противостоит этому искус­
ству с невозмутимой холодностью, то дело тут вовсе не
в том, что он не способен постигнуть его священные тай­
ны, а в том, что этому искусству еще очень далеко до ис­
торического величия пролетарской
освободительной
борьбы.

СВОБОДНЫЕ НАРОДНЫЕ СЦЕНЫ
По мере того как ширится рабочее движение, возрас­
тает внешне и внутренне и его стремление захватить воз­
можно более обширные участки общественной жизни и
работать над освобождением пролетариата не только в
экономической и политической областях, но и в области
искусства и литературы. Явление это слишком понятно,
чтобы стоило заниматься здесь исследованием его внут­
ренних психологических связей, и слишком ясно броса­
ется в глаза, чтобы стоило трудиться над определением
внешних его пределов. Краткой проверки в нескольких
словах требует, скорее, вопрос о размерах значения этого
явления для пролетарской освободительной борьбы.
Разномыслие на этот счет внутри социал-демократиче­
ской партии не только возможно, но и существует в дей­
ствительности, и добиться тут ясности тем желательнее,
что во многих крупных городах классово сознательные
рабочие проявляют все более настойчивое стремление со­
здавать свободные народные сцены. Вот почему именно
с данным, наиболее показательным симптомом обсужда­
емого явления мы и связываем наши размышления.
Здесь мы располагаем некоторой долей практического
опыта, а то, что можно сказать о принципиальном зна­
чении свободных народных театров для рабочего движе­
ния, можно приблизительно повторить, говоря и о всякой
другой области художественной или литературной дея­
тельности, к которой сознательные рабочие желали бы
приобщиться или уже пытаются это сделать.
О том, кто создал свободные народные сцены, идут,
как известно, споры, и эту заслугу приписывают себе
многие. Мы и не обязаны и не склонны принимать на се­
бя роль судьи в этом споре хотя бы потому, что свобод373


ФРАНЦ МЕРИНГ

ные народные сцены, те по крайней мере, которые ока­
зались жизнеспособными, обязаны своим существовани­
ем единственно только классово сознательным рабочим
массам и больше никому. Мысль об устройстве дешевых
или бесплатных театральных представлений для «про­
свещения» и «умиротворения» пролетариата, то есть для
того, чтобы отвести ему глаза от его классовых интере­
сов, эта мысль очень стара, и еще в 70-х годах она ревно­
стно обсуждалась самыми остервенелыми врагами рабо­
чего класса. Она играла далеко не последнюю роль в
плутнях бисмарковского государственного социализма.
Главный в те времена официозный представитель Бис­
марка, тайный правительственный советник первого ран­
га Ган 1 тоном оракула вещал в своей статье «Немецкий
театр и его будущее»; его высказывания сводились к
предложению основать королевский прусский народный
театр; стало быть, с точки зрения «народной педагоги­
ки», ему, собственно, и принадлежат те лавры, из-за ко­
торых так яростно дрались или еще дерутся иные люди.
На этой стороне вопроса нам незачем задерживаться
долее, потому что читателям «Neue Zeit» и без того по­
нятно, что всякая «народная педагогика», силящаяся
«примирить» рабочего с нынешним обществом и отвлечь
от борьбы за свое освобождение,— это сущая белиберда,
которую надо как можно скорее вымести помелом. А от
кого эта белиберда исходит — это тоже понятно2.
У сознательных рабочих сложилось на этот счет со­
вершенно ясное представление; если же поначалу такой
ясности еще и не было, то добились они ее очень скоро.
Об этом говорит та энергия, с какой члены здешней сво­
бодной народной сцены освободились прошлой осенью от
всяких «народно-педагогических» поползновений. С той
поры этот театр быстро пошел в гору. Сейчас он крепко
стоит на собственных ногах, поддержанный только си­
лами классово сознательного рабочего люда, и преуспе­
вает в такой же мере, в какой хиреют подобного рода
буржуазные «народные предприятия», имеют ли они ок­
раску анархизма или свободомыслия, которые, уныло
взывая к кошелькам «благоденствующих и благосклон­
ных покровителей», стараются хоть сколько-то отсро­
чить свою гибель. Преуспеяние здешнего народного теат­
ра вызывает кое-где в других краях империи охоту всту­
пать с ним в соревнование, и тем самым вопрос перехо374


ПРОЛЕТАРИАТ

И КУЛЬТУРНОЕ

НАСЛЕДИЕ

дит в такую стадию, когда деловое его обсуждение в со­
циалистической печати становится необходимым или, во
всяком случае, желательным. В одинаковой мере ошибо­
чно было бы уделять новому явлению и чересчур мало
и чересчур много внимания. Надо определить, что оно
может и чего не может дать, и извлечь отсюда правиль­
ные выводы, чтобы ответить на вопрос: следует ли раз­
жигать или, наоборот, обуздывать в рабочей партии охо­
ту к учреждению свободных народных сцен.
Совершенно очевидно, что для освобождения рабо­
чего класса театральные подмостки никогда не будут
иметь даже и приблизительно того значения, какое они
имели в свое время — главным образом в Германии—•
для освобождения буржуазного класса. Как бы ограни­
чены ни были у нас свобода печати и свобода собраний,
какими бы изъянами ни страдало наше всеобщее изби­
рательное право, все же при наличии этих рычагов про­
летарской освободительной борьбы театр отходит на са­
мый задний план. Прав был Карл Френцель3, сказав­
ший, что 1848 год положил конец главенствующему вли­
янию театра на немецкий народ. Это наблюдение обра­
зованного буржуазного критика свидетельствует о тон­
ком понимании процесса исторического развития точно
так же, как свидетельствует об обратном ценное по сво­
ему глубокомыслию мнение одного непризнанного гения
самоновейшей Германии, будто участие рабочих в «дви­
жении за народные сцены» бесконечно важнее, чем их
участие в предвыборном движении. В освободительной
борьбе пролетариата театр никогда не будет играть ре­
шающую или хотя бы сколько-нибудь влиятельную роль.
Обманываться на этот счет могут только неисцелимо
бестолковые люди.
Однако выводить отсюда заключение, что со свобод­
ными народными сценами лучше совсем покончить, зна­
чило бы хватить через край. Людям энергичным такое
умозаключение пришлось бы по душе, а что касается, в
частности, казначея партии, то следует его извинить, ес­
ли он, поддаваясь вполне естественному для человека
чувству, без особого удовольствия поглядывает на те
тридцать или сорок тысяч марок, которые уйдут в ны­
нешнем году на содержание свободной народной сцены.
Но позволителен все же и такой вопрос: поступило ли
бы в партийную кассу хоть тридцать или сорок пфенни375


ФРАНЦ ЛШРИНГ

гов из состава этой суммы, если бы не было этого теат­
ра? Ведь никакой, даже самый ретивый партиец одной
политикой жив не будет, а часы отдыха, когда хочется
духовно разрядиться и освежиться, нигде не проведешь
так приятно, как в театре. И как бы ни менялись време­
на, перед театром всегда будет стоять задача возвышать
и радовать человеческое сердце.
К этому остается добавить нечто еще более важное.
Высокое значение театра в прошлом, в годы освободи­
тельной борьбы буржуазных классов, будет всегда не­
обычайно манить передовые рабочие круги. По мере то­
го как разрастается рабочее движение и вширь и осо­
бенно вглубь, все сильнее стремится оно отвоевать тот
мир прекрасной видимости, который в предыстории это­
го движения был такой значительной действительностью.
Это стремление, органически возникнув в недрах рабоче­
го класса, неистребимо, и опасным промахом была бы
всякая попытка его истребить. Пролетарское движение
развивается не по какому-то однобокому шаблону, и в
этом одна из немаловажных причин его силы. Новые
родники пробиваются на поверхность там, где никто не
подозревал об их существовании. Их не закидаешь зем­
лей; можно только, а стало быть и нужно, позаботиться
о том, чтобы в конечном итоге они влились в тот великий
поток культурного прогресса, каким является рабочее
движение.
Отрешившись от слишком пылких, может быть, на­
дежд, которые лелеял кое-кто при учреждении объеди­
нения «Свободная народная сцена», здравый разум здеш­
них рабочих давно уже вернулся к трезвой действитель­
ности. Всякому из четырех или пяти тысяч членов объ­
единения ясно, какая бы это была нелепица, если бы
пролетариат вздумал открывать новую эру драматиче­
ского искусства в условиях буржуазного общества. Те­
атр в наши дни является монополией капитала, и притом
крупного капитала. Свободные народные сцены вынуж­
дены ставить свои спектакли в таких буржуазных теат­
рах, руководители которых достаточно свободны от пред­
рассудков, чтобы предоставлять в распоряжение народ­
ных театров свою сцену. Но тут возникает своеобразная
дилемма. Большие театры с хорошими актерскими сила­
ми даже при самом добропорядочном образе мыслей их
дирекции взимают такую арендную плату, которая рабо376


ПРОЛЕТАРИАТ

И КУЛЬТУРНОЕ

НАСЛЕДИЕ

чим не по средствам, а кроме того, их дирекции из чув­
ства самосохранения, которого не поставишь им в вину,
оставляют за собой право вето при утверждении репер­
туара. В маленьких же театрах, которые можно арендо­
вать дешевле и которые менее зависят от благоволения
крупной буржуазии, актерская сторона дела оставляет
желать многого. Вот здешний народный театр и лавиру­
ет между Сциллой и Харибдой, ставя половину спектак­
лей в одном из больших театров, а другую половину — в
меньшем театре, стараясь укрепить состав исполнителей
приглашением гастролеров. Таким способом ему удалось
показать своим членам ряд представлений, частью пре­
восходных, частью сносных, по одному представлению в
месяц, за ежемесячный взнос в пятьдесят пять пфенни­
гов, но при этом приходилось преодолевать много всяких
затруднений, которые ни в каком другом городе, кроме
Берлина, быть может, и не удалось бы преодолеть.
Есть и другое обстоятельство, которое, пожалуй, еще
убедительнее свидетельствует о невозможности для про­
летариата обновить драматическое искусство в условиях
буржуазного общества. Если вообще существует произ­
ведение современной драматургии, ради которого стоило
бы учреждать свободную народную сцену, так это гауптмановские «Ткачи». Так вот, ставить эту драму на сво­
бодной народной сцене запретил сам автор, и он не раз
подтверждал свой запрет с такой же энергией, с какой
полиция запретила постановку «Ткачей» на буржуазной
сцене. Мы говорим это не в укор господину Гауптману:
он не желает быть драматургом революционного класса,
и если до окончательного разрешения спора с полицией
он не рискует ставить драму, вызывающую одобрение
рабочей публики, то действует он так по соображениям,
с буржуазной точки зрения вполне понятным. Но раз
в данном случае мы имеем дело не с причудой автора
или вспышкой его упрямства, а с вполне правомерными
и логически обоснованными его действиями, то само это
обстоятельство показывает с поистине разительной яс­
ностью, каково приходится драматическому искусству в
капиталистически-полицейском обществе.
Современная драматургия в целом слишком бедна хо­
рошими пьесами, чтобы можно было заполнить ими весь
репертуар свободной народной сцены. Из многих десят­
ков предложенных пьес здешний народный театр мог
377


ФР \11П МПРИПГ

поставить в текущем сезоне только две: «Свободную во­
лю» Фабера 4 и «Другие времена» Бадера 5 — обе с
большим, и притом вполне оправданным успехом, как это
отлично показали злобные выпады буржуазных газет
против этих «тенденциозных пьес». Особенный ужас вну­
шила, видимо, этим газетам превосходная драма Фабе­
ра, так как она со всей честностью и последовательно­
стью, которыми так выгодно отличается этот молодой ав­
тор, показала, какие нелады с совестью неизбежно при­
ходится переживать писателю, серьезно относящемуся к
себе и к своему делу, когда он выступает в капиталисти­
ческой печати. Пьеса Бадера — это весьма достойная
внимания, хоть и беспомощная еще во многих отноше­
ниях работа начинающего драматурга, где в нескольких
грубоватых боевых сценах вынесен на подмостки эконо­
мический и политический конфликт буржуазии с проле­
тариатом. Постановка этой пьесы показала, однако, что
источником интереса рабочих к драматическому искус­
ству является нечто более глубокое, чем потребность в
агитации: при всем одобрении, с каким они отнеслись к
похвальному стремлению автора, они не умолчали и о
многочисленных недостатках пьесы. В остальном здеш­
нему народному театру приходилось чаще, чем первона­
чально предполагалось, возвращаться к классической
литературе, но считать это без дальних рассуждений
вредным для его развития не следует. В так называемом
модернизме таится много затхлой буржуазной гнили, и
мы по крайней мере отнюдь не считали чем-то прогрес­
сивным, когда некая натуралистическая клика на очень
короткое, к счастью, время внушила некоторой, к счастью,
небольшой части рабочих, что Гете и Шиллер —• это какието позавчерашние призраки, а всякий незрелый юнец, су­
мевший пролепетать нечто до последней степени непонят­
ное на до последней степени искромсанном и изломанном
языке,— это какой-то толкователь рунических письмен,
раскрывающих будущее. Ведь пролетарский социализм
вырос в конце-то концов из нашей классической литерату­
ры, и осознание этой исторической связи является для про­
летариата чрезвычайно ценным. Политике не место, ко­
нечно, на свободной народной сцене, но столь же неуме­
стно там и то эстетское пустозвонство, которое выключа­
ет драматическую литературу из процесса общеистори­
ческого развития и обращает ее в игралище субъективи378


ПРОЛЕТАРИАТ И КУЛЬТУРНОЕ

НАСЛЕДИЕ

стского умничания6. «Эгмонт» Гете и «Саламейский аль­
кальд» Кальдерона7, в общем, очень далеки, разумеется,
от интересов нынешнего рабочего класса, однако крити­
ческий анализ этих пьес, который был дан на основе ис­
торического материализма 8 в газете объединения, сразу
же встретил понимание со стороны его членов.
Свободные народные сцены в предуказанных им пре­
делах будут всегда законными и полезными орудиями
пролетарской освободительной борьбы. И где они в та­
ком качестве существуют, там здравый классовый ин­
стинкт их членов непременно позаботится о том, чтобы
они не переступали положенных им границ, чтобы не
перерождались в бесцельную театральную забаву, чтобы
не ставили себе задач, которые в теперешней обществен­
ной обстановке могут оказаться неосуществимыми, чтобы
не допускали бесполезной растраты сил, которые в дру­
гой области могли бы найти полезное применение. Ско­
рее, грозит опасность, что кое-где будут недооценены
условия, на которых допускается в наши дни возникно­
вение и существование свободных народных сцен, поче­
му и показалось нам своевременным рассмотреть вопрос
об их внутренних возможностях и невозможностях.

379


КОММЕНТАРИИ

ФРИДРИХ ГОТЛИБ КЛОПШТОК

Опубликовано в 1903 году в жур­
нале «Die neue Zeit», 21 Jg., Bd 1, S. 764—766. В переводе на рус­
ский язык статья впервые увидела свет в двухтомнике Франц.!
Меринга «Литературно-критические работы» (т. 1. М.—Л., 1934).
В новом переводе И. Брусянина статья «Фридрих Готлиб Клопшток» вошла в изданный в 1964 году однотомник Франца Ме­
ринга «Литературно-критические статьи» (М.—Л., «Худож. лит.»)
с обширным комментарием Л. Генина.
1
Ф. Мерииг приводит здесь отрывок из эпиграммы Г.-Э. Лессинга из цикла «Эпиграммы к читателю», ставший крылатым вы­
ражением (перевод К. Азадовского).
2
«Сид» — произведение И.-Т. Гердера, написанное им в 1802 году,
незадолго до смерти. Оно является поэтическим переложением
старинных испанских романсов о борьбе испанцев против араб­
ских завоевателей. В центре этого произведения — фигура бесстраш­
ного, находчивого и благородного воина Сида Кампеадора (Родриго Диас де Бивара).
3
Виланд К.-М.— см. о нем примеч. 90 к «Легенде о Лессип­
ге». «Оберон» — наиболее значительное произведение Виланда, на­
писанное в 1790 году. В основу этой фантастической поэмы легли
мотивы средневекового рыцарского эпоса.
4
Готшед И.-К.— см. о нем примеч. 19 к «Легенде о Лессинге».
Бодмер И.-Я.— см. примеч. 104 к «Легенде о Лессинге». Пира
Иммануэль Якоб (1715—1744)—немецкий поэт и критик, друг
С. Ланге. Будучи сторонником швейцарских критиков Бодмера н
Брейтингера, резко выступал против Готшеда, Ланге С. Г.— см. при­
меч. 330 к «Легенде о Лессинге». Клейст К.-Э.— см. примеч. 25 к
«Легенде о Лессинге».
5
Трейчке Г.— см. примеч. 32 к «Легенде о Лессинге».
6
Спенсер Эдмунд (ок. 1552—1599) — английский поэт. Учился
в Кембриджском университете. Первым значительным произведе­
нием Спенсера стала пастораль из 12 эклог «Календарь пастуха»
(1579). Каждая из этих эклог была связана с каким-то месяцем
года. Лирика Спенсера представлена гимнами, циклом
сонетов
«Аморетти» (1591—1595). Спенсер широко использовал традиции
аллегории для целей сатиры. Из сатирических произведений Спен­
сера наибольшую известность получили «Возвращение Колина Клаута» (1591, опубл. 1595), а также басня «Сказка матушки Хабард»
(1591). Самое крупное произведение Спенсера — незаконченная ал­
легорическая поэма «Королева фей» (1590—1592), проникнутая гу380


КОММЕНТАРИИ

манистическими устремлениями. В «Королеве фей» Спенсер обра­
щается к народным преданиям кельтских обитателей Уэльса о ко­
роле бриттов Артуре, успешно боровшемся против англо-саксон­
ских завоевателей. Значительное влияние на поэтическую форму
«Королевы фей» оказали также античный эпос и поэмы итальян­
ского Возрождения. Фантастические образы Спенсера по-своему
реалистичны, наделены чертами живых людей — современников
поэта. С именем английского поэта связана созданная им так на­
зываемая «Спенсерова строфа» из 9 строк, первые 8 строк кото­
рой— пятистопный ямб, а шестые — шестистопный ямб. Спенсеро­
ва строфа, которой была написана «Королева фей», была воз­
рождена Дж.-Г. Байроном в «Чайлд Гарольде», а затем использо­
валась П.-Б. Шелли и Дж. Китсом. В XIX веке Спенсерова стро­
фа используется в немецкой и русской поэзии («Всадник» М. Кузмина).
7
Речь идет о праздновании в 1859 году столетнего юбилея
Шиллера. Это событие предшествовало созданию в 1863 году «Все­
общего германского союза», возглавляемого Кассилем. Ф. Меринг
придавал этой организации исключительно большое значение в ис­
тории немецкого рабочего движения.
8
Имеется в виду легенда о Фридрихе II, развенчанная в ра­
боте Ф. Меринга «Легенда о Лессинге» (см. том 1 настоящего
издания).
9
Мильтон Д.— см. о нем примеч. 377 к «Легенде о Лессин­
ге».
10
Кромвель Оливер (1599—1658)—вождь английской бур­
жуазной революции XVII века. Говоря о «благочестивых драгу­
нах», Ф. Меринг перефразирует слова самого Кромвеля о пури­
танах, составлявших его армию.
11
Имеется в виду Фридрих V (1723—1766), король Дании.
Воспитанный в старонемецком духе (немецкий язык был для него,
как и для его отца Христиана VI, родным), Фридрих несколько
ослабил гнет феодальной реакции в стране. В годы его царство­
вания вновь был открыт датский театр, после долгого молчания
стал писать известный драматург Гольберг, был ослаблен цензур­
ный гнет. Впрочем, надо признать, что сам король мало занимал­
ся государственными делами, проводя время в бесконечных попой­
ках и предоставляя решение вопросов управления страной своим
министрам. Пребывание Клопштока в Дании (1751—1770 гг.) совпа­
ло по времени с деятельностью графа Бернсторфа на посту пра­
вительства Дании.
12
Имеется в виду король Фридрих II.
13
Речь идет о Гете и Шиллере, которых Меринг сравнивает с
диоскурами — (греч. мифология) — братьями-близнецами.
14
Здесь и далее цитируется ода Клопштока «Прославление
князей» (1775).
15
Клопшток. Ода «Генеральные штаты». Дата ее написания,
указанная Мерингом (1789), ошибочна. Клопшток написал эту оду
сразу после объявления Генеральных штатов Национальным собра­
нием в 1788 году.
16
Речь идет об оде «Познавайте самих себя» Клопштока
(1789).
381


ФРАНЦ МЕРИНГ

ИОГАНН ИОАХИМ ВИНКЕЛЬМАН
Небольшая статья об Иоганне Иоахиме Винкельмане (1717—
1768)—немецком историке античности, оставившем огромный след
в эстетическом развитии Германии XVIII века, представляет собой
рецензию на его биографию, подготовленную и изданную Юсти в
1909 году. Впервые статья была напечатана в «Die neue Zeit»
(1909, Bd 2, S. 747). На русском языке была опубликована в двух­
томнике: Меринг Ф. Литературно-критические статьи. М.— Л., 1934.
1
Юсти К.— см. примеч. 73 к «Легенде о Лессинге».
2
Шерер Вильгельм (1841—1886)—германист, историк немец­
кой литературы, профессор в Вене, Страсбурге и Берлине. Являлся
основоположником «филологической» школы истории германской
литературы.
3
Энгель Эдуард (1851—1936) — немецкий лингвист, историк
литературы.
4
Генерал-суперинтендант — инспектор лютеранской церкви в про­
винции.
5
Альтмарк — второе название земли Бранденбург.
6
Эразм Роттердамский Дезидерий
(1469—1536)—гуманист
эпохи Возрождения, филолог, писатель. Сыграл большую роль в
подготовке реформации, но не принял ее. Враг религиозного фа­
натизма.
7
Проживая в Риме, Винкельман в качестве специалиста по
античной культуре знакомил заезжих представителей германской
аристократии с достопримечательностями «Вечного города».
8
Бюнау фон, граф (1697—1762)—саксонский государственный
деятель.
9
Аддисон Джозеф (1672—1719)—английский писатель. Со­
вместно с Р. Стилом издавал нравоучительные журналы «Болтун»
(1709—1711), «Зритель». Заложил основы нравоописательного эссе.
10
Болингброк Генри Сент Джон, виконт (1673—1751)—анг­
лийский политический деятель и писатель-моралист.
11
Шефтсбери Антони Эшли Купер, граф (1671—1713) — анг­
лийский философ-моралист.
12
Монтёнь Мишель де (1533—1592)—французский философгуманист. В книге «Опыты», выступая против схоластики, рассмат­
ривает человека как высшую ценность.
13
Монтескье Шарль Луи, барон (1689—1755) — французский
просветитель, правовед, философ. Выступил против абсолютизма,
обосновывая теорию разделения власти.
14
Здесь речь идет о том, что саксонский курфюрст был из­
бран на сейме королем Польши.
15
Эзер Адам Фридрих (1717—1799)--австрийский
худож­
ник. В руководимой им школе учился живописи Гете.
16
Лабрюйер Жан де (1645—1696)—французский писатель,
мастер афористической публицистики. В книге «Характеры и нра­
вы нашего века» дал сатирическую оценку высших сословий.
17
Гервинус Г.-Г.— см. примеч. 72 к «Легенде о Лессинге».
18
Речь идет о Фридрихе II.
19
Менгс Антон Рафаэль (1728—1779)—немецкий живописец
и теоретик искусства. Работал в Дрездене. В идеализированных,
отвлеченных произведениях утверждал доктрины классицизма.
382


КОММЕНТАРИИ
20
Плиний Старший (23 или 24—79) — римский писатель, уче­
ный. В единственном сохранившемся труде «Естественная исто­
рия» наряду с естественнонаучными сведениями содержится об­
ширная информация по культуре, истории и быту Рима.
21
Павсаний — греческий писатель II века. Автор книги «Периэгисис», описания Эллады, своего рода путеводителя по наиболее
достопримечательным памятникам архитектуры и искусства Гре­
ции.
22
Мария-Терезия (1717—1780)—австрийская эрцгерцогиня с
1740 года. Утвердила свои права на владения Габсбургов в войне
за Австрийское наследство.
23
Стерн Лоуренс (1713—1768)—английский писатель. Зачи­
натель литературы сентиментализма. Роман «Жизнь и мнения Тристрама Шенди» (1760—1767) и «Сентиментальное путешествие»
(1768) полемизируют с просветительской однозначностью в оценке
мыслей и поступков человека. Мастерство литературной пародии,
эксперименты с художественной формой снискали Стерну широ­
кую популярность в Англии и за ее пределами.

ИОГАНН ГОТФРИД ГЕРДЕР
Написанная к столетию со дня смерти знаменитого немецкого
философа и просветителя И.-Г. Гердера (1744—1803) статья Ф. Ме­
ринга была опубликована в 1903 году в журнале «Die neue Zeit»
(22 Jg., Bd 1, S. 321—326, 385—389). Впервые напечатана на рус­
ском языке в двухтомнике Франца Меринга «Литературно-крити­
ческие работы» в 1934 году. В новом переводе И. Брусянина ста­
тья увидела свет на страницах однотомника Франца Меринга
«Литературно-критические статьи» с подробными комментариями
Л. Генина.
1
Речь идет о Клопштоке, Лессинге, Виланде, Гер дере, Гете и
Шиллере.
2
Виланд К.-М.— см. примеч. 90 к «Легенде о Лессинге».
3
Меринг передает мысль Гете, высказанную последним в ре­
цензии на французское издание «Идей» Гердера (1828) и в преди­
словии к немецкому изданию книги Т. Карлейля «Жизнь Шил­
лера».
4
Жан-Поль —псевдоним Иоганна Пауля Фридриха Рихтера
(1763—1875)—немецкого писателя, литературоведа.
Ф. Меринг
приводит здесь слова из работы Жан-Поля
«Начала эстетики»
(отд.. 3, лекция 3).
5
И.-Г. Гердер учился у Канта в Кенигсбергском университете
с 1762 по 1764 год.
6
Глейм И.-В.-Л. (см. о нем примеч. 20 к «Легенде о Лессин­
ге») и Клейст К--Э. фон (см. о нем примеч. 25 к «Легенде о Лес­
синге»)— немецкие поэты XVIII столетия, творчество которых чрез­
вычайно высоко оценивалось И.-Г. Гердером.
7
Гаман И.-Г.— см. примеч. 233 к «Легенде о Лессинге».
8
«Царством Пирра» Гердер называл крепостническую казар­
менную Пруссию Фридриха II.
9
«Фрагменты» —речь идет о работе И.-Г. Гердера «О новей­
шей немецкой литературе. Фрагменты» (1766—1768).
383


ФРАНЦ МЕРИНГ
10

«Литературные письма».— Здесь Ф. Меринг имеет в виду
«Письма о новейшей немецкой литературе» (1759—1765), издавав­
шиеся Лессингом совместно с М. Мендельсоном и Ф. Николаи.
11
«Критические леса» — работа И.Т. Гердера (1769), в кото­
рой Гердер рассматривает литературный процесс в зависимости от
исторического и духовного развития каждого народа.
12
«Лаокоон» — известный трактат Лессинга; см. о нем примеч.
405 к работе «Легенда о Лессинге».
13
Здесь Ф. Меринг не вполне точно цитирует работу И.-Г. Гер­
дера «О возрастах жизни языка» (О новейшей немецкой лите­
ратуре. Первый сборник фрагментов) (1767).
14
Бюргер Г.-А.— см. о нем примеч. 87 к «Легенде о Лессинге».
15
Клотц Христиан Адольф (1738—1771)—профессор класси­
ческой филологии в Галле. Автор од и сатир на латинском языке.
Резко полемизировал с Лессингом, а затем и с Гердером.
16
Речь идет о месте наставника при наследном принце Любекском, слабоумном Петре Вильгельме.
17
Об этом Лессинг писал в своем письме к И.-Г. Эберту от
3 марта 1770 года.
18
Здесь Ф. Меринг приводит слова из письма Гердера к его
невесте Каролине Флаксланд от 21 марта 1772 года.
19
Речь идет о Вильгельме, графе Шаумбург-Липпе
20
Штраус Д.— см. примеч. 415 к «Легенде о Лессинге».
21
Генерал-суперинтендант — см. примеч. 4 к статье «И.-И. Винкельм ан».
22
Карл Август (1757—1828)—герцог Саксен-Веймарский.
23
Об этом Гете писал в письме Гердеру от 24 (?) января
1776 года.
24
Из стихотворения Гете «Иоганну Готфриду Гердеру» (фев­
раль 1776 г.).
25
Речь идет о сочинении Гердера «Идеи к философии исто­
рии человечества» (ч. 1—4, 1784—1791). В сокращенном переводе
это произведение было издано в России в 1829 году. Капитальный
труд Гердера проникнут идеей своеобразия различных эпох чело­
веческой истории, стремлением понять их как нечто органически
вырастающее на определенной национальной почве.
26
Ф. Меринг имеет в виду полемику Ф.-Г,- Якоби с М. Мен­
дельсоном в середине 1790-х годов относительно атеизма Лессинга.
27
Из письма И.-Г. Гердера И.-В.-Л. Глейму от 17 февраля
1786 года.
28
Ф. Николаи (см. о нем примеч. 12 к «Легенде о Лессинге»)
выпустил в 1777 году «Изящный маленький альманах», в котором
высмеивал художественную манеру Гердера и Бюргера и привер­
женность их народной поэзии.
29
Шлоссер Ф.-Х.—см. о нем примеч. 246 к «Легенде о Лес­
синге».
30
Уланд Л.—см. о нем примеч. 512 к «Легенде о Лессинге».
3i
Речь идет о сборнике народных песен «Волшебный рог маль­
чика» (1806—1808), составленном А. фон Арнимом и К. Брентано.
32
Шлегель А.-В.— см. о нем примеч. 9 к «Легенде о Лессинге».
33
Тик Л.— см. о нем примеч. 10 к «Легенде о Лессинге».
34
Перевод произведений Шекспира на немецкий язык был на­
чат А.-В. Шлегелем и затем продолжен Л. Тиком.
384


КОММЕНТАРИИ
33

Перевод «Дон Кихота» Сервантеса на немецкий язык был
сделан Л. Тиком.
36
Шлейермахер Фридрих Даниель Эрнст (1768—1834)—немец­
кий 01
философ, богослов, общественный деятель.
Нибур Бертольд Георг. См. примеч. 8, т. 1, с. 745.
38
Вельфы— немецкий княжеский род, в XI—XII веках завла­
девший Баварией. В дальнейшем Вельфы потеряли большую часть
своих владений, сохранив лишь Брауншвейг и Монебург. Вельфом
Ф. Меринг называет здесь Карла Вильгельма Фердинанда.
39
Веттины — саксонский княжеский род. Здесь имеется в виду
Карл Август, герцог Саксен-Веймарский.
40
Ф. Меринг цитирует письмо Гете к Каролине Гердер от
30 октября 1795 года.
41
Речь идет о работе Гердера «Рассудок и опыт. Метакритики к критике чистого разума» (179У).
42
Гейне. «К истории религии и философии в Германии»
(гл. 3).

ИОГАНН ВОЛЬФГАНГ ГЕТЕ
Впервые опубликовано в «Der wahre Jakob» в 1899 году в
К° 342. Статья посвящена стопятидесятилетнему юбилею великого
немецкого писателя. На русском языке впервые напечатана в
1934 году в двухтомнике Франца Меринга «Литературно-критиче­
ские работы». В настоящем издании печатается в уточненном пе­
реводе.
1
Речь идет о поражении революции 1848—1849 годов в Гер­
мании.
2
Здесь Ф. Меринг своими словами передает фразу из послед­
него (предсмертного) монолога Фауста («Фауст», ч. 2). В перево­
де Н. Холодковского это место звучит так:
«И не смело б веков теченье
Следа, оставленного мной».
3
Ф. Меринг приводит здесь слова Фауста, сказанные им пе­
ред смертью (см. «Фауст», ч. 2, акт 5, площадь перед дворцом).
4
Из стихотворения «Поэт» Гете («Западно-восточный ди­
ван»).
5
Гете происходил из состоятельной бюргерской семьи. Так
что, учитывая структуру власти в Германии 1-й половины XVIII
столетия, вряд ли можно признать его отца представителем «пра­
вящих классов». Правда, свое положение он укрепил браком с до­
черью бургомистра Франкфурта-на-Майне.
6
Шенкопф Анна Екатерина (1746—1810)—возлюбленная Ге­
те, дочь трактирщика из Лейпцига.
7
Имеются в виду «Каприз влюбленного» и «Сообщники».
8
Гете оставил учебу в университете в Лейпциге по болезни.
9
Эльзас по Вестфальскому миру отошел Франции, но вплоть
до Великой французской революции был тесно связан с Германией
в экономическом и культурном отношении.
10
Брион Фридерика (1752—1813) —дочь пастора, возлюблен­
ная молодого Гете.
11
Гердер Иоганн Готфрид (1744—1803)—один из самых раз-

13 Зак. 434

385


ФРАНЦ МЕРИНГ

носторонних, глубоких и свободолюбивых мыслителей в духовной
жизни Германии на рубеже нового времени. Подробная характе­
ристика его творчества содержится в специальной статье Ф. Меринга «Иоганн Готфрид Гердер» (см. настоящее издание, т. 2,
с. 33—47). На раннем этапе своего развития Гете испытывал зна­
чительное влияние Гердера.
12
«Буря и натиск» («Sturm und Drang») — литературное тс
чение в Германии 70-х годов XVIII века, получившее название по
одноименной драме Ф.-М. Клингера. Творчество представителей
этого направления (Ф.-М. Клингера, И.-А. Лейзевица, Я.-М.-Р. Лен­
ца, Г.-Л. Вагнера и других) было проникнуто духом бунтарства
против отжившего старого феодального строя. Молодой Гете, сна­
чала горячо примкнувший к этой группе, в дальнейшем отошел от
нее.
13
Речь здесь идет об идейной подготовке Великой француз­
ской революции, о деятельности великих просветителей-материали­
стов XVIII века во Франции.
14
«Гец фон Берлихинген» — драма Гете, написанная в 1773 го­
ду. См. также примеч. 6 к статье «Эгмонт» Гете».
15
«Страдания молодого Вертера» — роман Гете (1774).
16
Буф Шарлотта
(1753—1828)—девушка, в которую был
влюблен Гете в Вецларе в 1772 году. Послужила прототипом Лот­
ты в «Страданиях молодого Вертера».
17
Речь идет о приятеле Гете, архивном советнике Иоганне
Христиане Кестнере (1741—1800), который в 1773 году женился на
Шарлотте Буф.
18
Шенеман Анна Елизавета — «Лили» (1758—1817)—невеста
Гете. Брак между ними не состоялся.
19
Речь идет о Карле Августе (1757—1828)—великом герцоге
Саксен-Веймар-Эйзенахском.
20
Виланд К.-М.— см. примеч. 90 к «Легенде о Лессинге».
21
Гете был основателем и руководителем Веймарского театра.
22
Из письма к Шарлотте фон Штейн от 12 ноября 1781 года.
23
Речь идет о Веймаре.
24
Здесь Ф. Меринг допускает неточность, несколько преумень­
шая размеры герцогства.
25 щ т е й н Шарлотта фон — баронесса, придворная дама в Вей­
маре, друг Гете.
26
Письмо Гете к Шарлотте фон Штейн от 10 марта 1781 года.
27
Письмо Гете к Шарлотте фон Штейн от 30 мая 1779 года.
28
Из письма Гете к Шарлотте фон Штейн от 10 марта
1781 года.
29
Письмо Гете Кнебелю от 17 апреля 1781 года.
30
Вульпиус Кристиана — гражданская жена Гете, см. о ней
примеч. 7 к статье «Гете на распутье».
31
Оценка Ф. Мерингом отношения Гете к Великой француз­
ской революции страдает некоторой однобокостью. Действительно,
Гете встретил революцию настороженно, делал резкие критические
выпады против нее, в частности в комедии «Генерал-гражданин»
(1793). Но трудно безоговорочно признать, что у Гете не было
«малейшего понимания смысла происходящего». После битвы при
Вальми Гете заявил: «Теперь начинается новый период истории».
32
«Ксении» — см. примеч. 116 к работе «Шиллер. Биография для
немецких рабочих».
386


КОММЕНТАРИИ
33
Речь идет о реформах, проводившихся в Германии после
поражения под Иеной (1806 г.), нанесенном Пруссии и ее союзни­
кам наполеоновской армией.
34
Ф. Меринг несколько односторонне оценивает значение ан­
тинаполеоновских освободительных войн, ведшихся в союзе с
«башкирами», то есть русскими.
35
См.: Эккерман И.-П, Разговоры с Гете в последние годы его
жизни. Пер. с нем. Наталии Ман. «Худож. лит.», 1981, с. 300—301.
36
Об Июльской революции 1830 года во Франции см. примеч..
к работе «Генрих Гейне».
37
Берне (см. о нем в примеч. 95 к «Легенде о Лессинге») край­
не отрицательно отзывался о Гете, называя его «рифмованным хо­
лопом».

ГЕТЕ И СОВРЕМЕННОСТЬ
Цикл статей Ф. Меринга о Гете, опубликованных в «Die neue
Zeit» и «Die Volksbiihne» в 1890—1908 годах, продолжил традиции
научного постижения творчества великого немецкого писателя, за­
ложенные К. Марксом и Ф. Энгельсом. Основоположники научно­
го коммунизма не только великолепно знали поэзию, прозу, кри­
тические произведения Гете и широко цитировали их, но и (преж­
де всего Энгельс) глубоко исследовали идейно-эстетическую сущ­
ность творчества Гете. Многие положения работ Ф. Меринга оГете прямо перекликаются с оценками Ф. Энгельса.
Статья «Гете и современность» была первой в цикле исследо­
ваний Ф. Меринга, посвященных этой неисчерпаемой теме. Она бы­
ла опубликована в 1899 году в журнале «Die neue Zeit» (17 Jg.,
Bd 2, S. 673—676). На русском языке впервые статья увидела свет
в двухтомнике Франца Меринга «Литературно-критические рабо­
ты». В новом переводе Б. Замарина и с комментариями Л. Генина.
статья «Гете и современность» была напечатана в 1964 году в од­
нотомнике Франца Меринга «Литературно-критические статьи».
1
Речь идет о поражениях, понесенных Австрией в войне 1859 го­
да от Сардинского королевства и Франции. В итоге этой войны
Ломбардия отошла к Италии.
2
Ф. Меринг имеет в виду период реакции после подавления
революций 1848—1849 годов в Европе.
s
Эта мысль Ф. Меринга перекликается с известным высказы­
ванием Ф. Энгельса из статьи о стихотворениях Карла Бека о том,
что наследие Шиллера и Гете попало «в когти нашей педантичной
эстетики» (Маркс К, Энгельс Ф. Соч., т. 41, с. 28).
4
Келлер Готфрид (1819—1890) — швейцарский писатель, лите­
ратуровед. Писал на немецком языке. Автор романа «Зеленый
Генрих» (1855), созданного в традициях «романа воспитания».
5
Из письма Г. Келлера издателю «Гетевского ежегодника»
Л. Гейгеру.
0
Ген Виктор (1813—1890) —немецкий критик, публицист и
историк культуры.
7
Бюргер Г.-А.— см. примеч. 87 к «Легенде о Лессинге».
6
По мнению Л. Генина, речь здесь идет о сборнике Вильгель­
ма Боде «Моя религия. Моя политическая вера. Две непринужден*ные беседы Гете» (Берлин, 1899).
13*

387


ФРАНЦ МЕРИНГ
9

Речь здесь идет о Карле Августе, герцоге

Саксен-Веймар-

ском.10

Ф. Меринг цитирует здесь работу Д.-Ф. Штрауса (см. о нем
примеч. 415 к «Легенде о Лессинге») «Старая и новая вера».

ГЕТЕ НА РАСПУТЬЕ
Статья продолжает размышления Ф. Меринга о творчестве и
жизненном пути Гете, начатые в работе «Гете и современность».
Поводом для публикации этой статьи (она увидела свет- в 1909 го­
ду в журнале «Die neue Zeit», 27 Jg., bd 2, b. 425—432) послужил
выход трехтомного издания писем Гете к Шарлотте фон Штейн
под редакцией Ионаса Френкеля (см. о нем примеч. 4). Среди ра­
бот Меринга о великом немецком писателе статья «Гете на рас­
путье» занимает особое место. На основе детального анализа пи­
сем Гете к Шарлотте фон Штейн Меринг решительно отвергает
характерную для буржуазных биографов Гете точку зрения, со­
гласно которой Гете был «исключительно художественной» натурой,
чуждавшейся всякой политики. Так же как Лессинг и Шиллер,
великий немецкий поэт был охвачен «жаждой политической сво­
боды». И лишь невозможность в тот момент осуществить свои
идеалы заставила Гете искать прибежища в апологии «чисто эсте­
тической культуры».
На русском языке статья «Гете на распутье» вместе с двумя
другими работами о Гете, публикуемыми здесь, впервые была
опубликована в двухтомнике Франца Меринга «Литературно-кри­
тические работы». В новом переводе Б. Замарина с обширным ком­
ментарием Л. Генина статья увидела свет в 1964 году в одно­
томнике Ф. Меринга «Литературно-критические статьи».
1
Винкельман Иоганн Иоахим (1717—1768)—немецкий исто­
рик античного искусства. По образованию — богослов. Выдвинутое
Винкельманом истолкование античного искусства, ставшее извест­
ным в 60-е годы XVIII века, послужило эстетической основой для
становления классицизма в Германии. Идея гармонии была вос­
принята у Винкельмана Гете.
2
Берендис Иеронимус Дитрих (1720—1783) — немецкий юрист,
друг И.-И. Винкельмана.
3
Штейн Шарлотта фон — см. о ней примеч. 25 к статье
«Иоганн Вольфганг Гете».
4
Френкель Ионас
(1879—1964) — немецкий историк лите­
ратуры.
5
Шёлль Адольф (1805—1882)—немецкий критик, историк ли­
тературы.
6
Дюнцер Генрих (1813—1901) — немецкий историк литерату­
ры, автор комментариев к классикам германской литературы. В дан­
ном случае речь идет у Меринга, по-видимому, о книге Г. Дюнцера «Шарлотта фон Штейн, подруга Гете». (В 2-х т. Штутгарт,
1874).
7
Речь идет о Кристине Вульпиус (1765—1816)—молодой ра­
ботнице цветочной фабрики Музиуса, с которой Гете вступил в
свободный брак.
388


КОММЕНТАРИИ
8
Келлер Г.— см. о нем примеч. 4 к статье «Гете и современ­
ность». Готфрид Келлер высказывал эту мысль в письме к изда­
телю9 «Гетевского ежегодника» Л. Гейгеру.
Шиллер Шарлотта, урожд. Ленгефельд (1766—1826) — жена
Фридриха Шиллера.
lu
Эигель Эдуард — см. примеч. 3 к статье «И.-И. Винкельман».
11
Коцебу А. — см. примеч. 11 к «Легенде о Лессинге».
12
«Kunstwart» («Страж искусства»)—журнал, издававшийся
поэтом^Ф. Авенариусом. Выходил с 1887 по 1931 год. Для его пуб­
ликаций, в том числе и о Гете, были характерны консервативные,
реакционные оценки.
13
«Ифигения в Тавриде» — драма Гете, написанная на сюжет
древнегреческого мифа. Идея трагедии — победа человечности над
варварством. Драма написана в 1779—1786 годах и издана впер­
вые в 1787 году.
14
«Торквато Тассо» —драма Гете (1780—1789, изд. 1790).
15
См. примеч. 10 к статье «Иоганн Вольфганг Гете».
16
Леонора — героиня драмы «Торквато Тассо».
17
Речь идет об И. Френкеле (см. примеч. 4).
18
Здесь цитируется рецензия на роман Виланда «Золотое
зеркало» в журнале «Frankfurter gelehre Anzeigen» (1772), кото­
рая, как предполагали некоторые исследователи, принадлежала пе­
ру Гете.
19
«Патриотические
фантазии» (1774—1778)—публицистиче­
ские очерки Юстуса Мёзера (см. о нем примеч. 508 к «Легенде о
Лессинге»).
20
Из письма Гете к Мерку от 22 января 1776 года.
21
Из письма Гете к Мерку от 8 марта 1776 года.
22
Из письма Гете к Мерку от 5 января 1777 года.
23
Из письма Гете к Шарлотте фон Штейн от 3 апреля 1782 года.
24
Цитируется письмо Гете к К.-Л. Кнебслю от 17 апреля
1782 года.
25
Гете. Дневники (25 июля 1779 года). У Гете в данном
случае речь идет о пожарах.
26
Из письма Гете к Шарлотте фон Штейн от 12 ноября
1781 года.
27
Речь идет о брошюре «Мемуары, предназначенные служить
для описания жизни господина Вольтера, написанные им самим»
(Амстердам, 1784).
28
Шарлотта фон Штейн. «Дидона» (1794).
29
«Генерал-гражданин» — комедия Гете, написанная
им в
1793 году и направленная против Великой французской рево­
люции.
80
Возражения Гете Ньютону, открывшему сложный состав бе­
лого света, были ошибочными, но его труды по теории цветов со­
храняют историческое значение, главным образом в области фи­
зиологии и психологии зрения.
31
Штейн Генрих Фридрих Карл, барон (1757—1831)—прус­
ский государственный деятель буржуазно-либерального направле­
ния, инициатор ряда реформ.
32
Битва при Иене (1806) — сражение, в котором французская
наполеоновская армия наголову разгромила прусские войска. По­
ражение под Иеной особенно наглядно продемонстрировало гни­
лость казарменно-крепостнических порядков в Пруссии, заставило

389


Ф Р 4 Н Ц МЕРИНГ

правящие круги Пруссии приступить к осуществлению буржуаз­
ных реформ. В 1807 году была ликвидирована личная крепостная
зависимость, хотя все повинности крестьян остались в силе. Бла­
г о д а р я этому было обеспечено развитие капитализма в сельском
хозяйстве по юнкерскому «прусскому» пути. Именно в этом смыс­
л е Ф. Меринг говорит, что битва при Иене была наставницей
Штейна.
33
Арндт Эрнст Мориц (1769—1860)—немецкий писатель, про­
фессор истории. Принимал участие в борьбе против
Наполеона
(1806). В 1812 году бежал в Россию, в 1813-м вернулся в Герма­
нию. Эпизод, приведенный Ф. Мерингом, взят из работы Э.-М. Арндт а «Мои прогулки и странствия с имперским бароном фон Штей­
ном» (1869).
34
Из письма Гете к Г.-Ф.-К. Штейну от 15 августа 1815 года.
35 Меттерних К.— см. примеч. 63 к работе «Биография Генри­
х а Гейне».

«ЭГМОНТ» ГЕТЕ
Статья впервые была опубликована в 1893 году в журнале
« D i e Volksbuhne» (l Jg., Heft 6).
В драме «Эгмонт» (1788), начатой еще до переезда в Веймар
и связанной с идеями «Бури и натиска», в центре событий — кон­
ф л и к т между иноземными угнетателями и народом, сопротивление
которого подавлено, но не сломлено. Финал драмы звучит как ре­
шительный призыв к борьбе за свободу.
Следует отметить, что негативная оценка ряда драматических
произведений Гете Ф. Мерингом представляется ошибочной и про­
тиворечит известным оценкам Ф. Энгельса. Так, в отношении пьесы
«Ге фон Берлихинген» Энгельс отмечал: «Гете написал «Геа
фон Берлихингена», где в драматической форме отдал дань ува­
жения памяти мятежника»
(Маркс К-, Энгельс Ф. Соч., т. 2,
с. 562).
На русском языке работа «Эгмонт» Гете» впервые увидела
свет в 1934 году в двухтомнике Франца Мерингэ, «Литературнокритические работы». В новом переводе Б. Замарина и с коммен­
тариями Л . Генина статья была опубликована в 1964 году в од­
нотомнике Франца Меринга «Литературно-критические статьи».
1
Имеется в виду Генрих фон Клейст (1777—1811) — немец­
к и й поэт и драматург-романтик.
2
Геббель Х.-Ф.— см. примеч. 44 к работе «Шиллер. Биография
д л я немецких рабочих».
3
Анценгрубер Л.— см. примеч. 14 к «Легенде о Лессинге».
4
«Ифигения в Тавриде». «Торквато Тассо», «Побочная дочь» —
д р а м ы Гете; см. т а к ж е примеч. 13 и 14 к статье «Гете на распутье».
5
Здесь Ф. Меринг цитирует работу Гейне
«Романтическая
•школа» (кн. 1).
6
«Гец фон Берлихинген» — историческая драма Гете (1773).
Действие в драме «Гец фон Берлихинген» происходит в годы
Крестьянской войны в Германии (1524—1526 гг.). Следует учиты­
вать, что реальный Гец фон Берлихинген (1480—1562) — немец­
кий имперский рыцарь, участвовавший в Крестьянской войне и
предавший в мае 1525 года крестьян, существенно отличался от
своего литературного воплощения у Гете.

390


КОММЕНТАРИИ
7
Из афоризмов и заметок Лессинга «Размышления о самом
себе, мысли и мелкие статьи» (изд. 1799).
8
Ф. Меринг цитирует здесь письмо Гете к И.-Д. Зальцману
от 28 ноября 1771 года.
9
Здесь Ф. Меринг не вполне прав. Гете не издевался над
крестьянами и горожанами. Отрицательная оценка горожан в
пьесе служит задаче обличения современного Гете мещанства и
филистерства.
,0
Речь идет о комитете объединения «Свободная народная
сцена».
11
Из патриотической песни Макса фон Шенкендорфа «Сво­
бода».
12
Альба Альварес де Толедо Фернандо, герцог (1507—1582) —
испанский военачальник и государственный деятель. Выдвинулся в
Шмалькоденской войне (о ней см. примеч. 88 к «Легенде о Лессинге»). Назначенный правителем Нидерландов, вторгся в страну
с сильной армией и установил террористическую диктатуру, обрек
на смерть тысячи людей, в том числе и Эгмонта.
13
Шиллер. Жизнь и смерть графа Ламореля фон Эгмонта
(1789).
14
Филипп II (1524—1598)—испанский король из династии
Габсбургов Усилив феодально-абсолютистский гнет в Нидерлан­
дах, ускорил тем самым начало Нидерландской буржуазной рево­
люции.
13
Оранский-Нассау Вильгельм (1533—1584)—лидер антииспан­
ской оппозиции дворян в Нидерландах.
16
Горн Филипп Монморанси де, граф (ок. 1524—1568)—один
из лидеров оппозиционной нидерландской знати накануне Нидер­
ландской буржуазной революции XVI века, член нидерландского
Государственного совета, адмирал фландрского флота, штатгаль­
тер Гелдерна и Зютфена, был арестован Альбой и казнен вместе
с Эгмонтом 5 июня 1568 года в Брюсселе.
17
Шиллер. Жизнь и смерть графа Ламореля фон Эгмонта.
!3
Клерхен — персонаж «Эгмонта» Гете, возлюбленная фон
Эгмонта.
13
Шиллер. Жизнь и смерть графа Ламореля фон Эгмонта.
20
Там же.
21
Бракенбург — персонаж пьесы «Эгмонт» Гете.

ГЕНРИХ ФОН КЛЕИСТ
Статья написана к столетию со дня смерти Клейста.
Впервые опубликована в журнале «Die neue Zeit» (1911, Bd 1,
S. 241). На русском языке напечатана впервые в 1934 году в двух­
томнике Франца Меринга «Литературно-критические работы».
1
Тик Л.— см. примеч. 10 к «Легенде о Лессинге».
2
Бюлов Д.-Г.— см. примеч. 303 к «Легенде о Лессинге».
3
Коберштейн Карл Август (1797—1870) —
историк немецкой
ч
литературы, профессор.
4
Кепке Рудольф Анастазиус (1813—1877)—немецкий историк.
5
Трейчке — см. примеч. 32 к «Легенде о Лессинге».
6
Вильбрандт Адольф (1837—1911)—немецкий поэт и про­
заик.
391


ФРАНЦ МЕРИНГ
7

Брам О.— см. примеч. 337 к «Легенде о Лессинге».
Шмидт Эрих — см. примеч. 13 к «Легенде о Лессинге».
Луиза (1776—1810) —королева Пруссии, жена короля Фридри­
ха Вильгельма III.
10
Фридрих Вильгельм III (1770—1840)—прусский король с
1797 года.
11
Базельский мир 1795 г.— сепаратный договор, заключенный
между Францией и участницей 1-й антинаполеоновской коалиции —
Пруссией, признавшей переход к Франции левого берега Рейна.
12
Клейст Христиан Эвальд — см. о нем примеч. 25 к «Легенде
о Лессинге».
!3
Лафонтен Жан (1621—1695)—французский поэт-баснописец.
14
Штейн Г.-Ф.-К.— см. примеч. 31 к статье «Гете па рас­
путье».
15
Шеи Генрих Теодор фон (1773—1856)—видный прусский
государственный деятель. Один из реорганизаторов государства
после йены (1806 г.). Был сторонником свободы печати.
16
Шарнхорст Герхард (1755—1813)—прусский генерал, в
1813 году — начальник штаба армии Блюхера, один из инициато­
ров реорганизации прусской армии после ее поражений при Йене
и Ауэрштуте (1806 г.).
17
Гнейзенау Август (1760—1831)—прусский генерал, ближай­
ший сподвижник Блюхера во время антинаполеоновских походов
1813—1815 годов.
18
Арндт Эрнст Мориц (1769—1860)—профессор новой исто­
рии в Бонне. Один из активных деятелей либерального движения
в Германии после революции 1830 года во Франции. Автор много­
численных стихотворений националистического содержания.
19
Пфуль Карл Людвиг Август фон (1757—1826) — прусский
барон, генерал русской службы. Автор пресловутого плана Пфуля —плана кампании 1812 года в России, оказавшегося совер­
шенно несостоятельным.
20
Рюле Лилиенштерн фон — генерал прусской службы, участ­
ник войн против Наполеона.
21
Генц Ф,—см. примеч. 114 к работе «Ф. Шиллер. Биография
для немецких рабочих».
22
Речь идет здесь о Франце I (1768—1835), австрийском им­
ператоре.
23
Асперн — селение на левом берегу Дуная в 8 км восточнее
Вены, у которого австрийская армия под командованием эрцгерцо­
га Карла нанесла 21—22 мая 1809 года крупное поражение вой­
скам Наполеона I.
24
Ваграм —селение северо-восточнее Вены, около которого
5—6 июля 1809 года французские войска разбили армию эрцгерцо­
га Карла.
25
Речь идет о Фридрихе Вильгельме III —см. примеч. 10 к
настоящей статье.
26
Гарденберг Карл Август Фридрих фон (1750—1822) — ган­
новерский и прусский государственный деятель, канцлер Пруссии с
1810 года. Вслед за Штейном реформировал отжившие прусские
феодальные порядки.
8

9

392


КОММЕНТАРИИ

ГЕББЕЛЬ
Публикуемая здесь статья о Геббеле представляет собой фраг­
мент из «Литературно-исторических разведок» Ф. Меринга, опуб­
ликованных в журнале «Die neue Zeit» (1900, Bd 1, S. 643—667, 694.
794). Здесь публикуются II—IV разделы работы Меринга, пол­
ностью опубликованной на русском языке в двухтомнике Франца
Меринга «Литературно-критические статьи». Перевод в основном
выполнен заново.
1
Бартельс А.— см. примеч. 62 к «Эстетическим разведкам».
2
Речь идет здесь об Амалии Шоппе, гамбургской издатель­
нице. В ее журнале увидели свет первые стихотворения Геббеля.
Приняв участие в судьбе юноши, Шоппе предоставила ему средства
для завершения образования.
3
Ф. Меринг имеет в виду Кристину Энгхауз — талантливую
актрису венского «Бургтеатра», ставшую женой Геббеля.
4
Мейер Карл (1786—1870)—немецкий писатель.
5
Фишер Ф.-Т.— см. примеч. 467 к «Легенде о Лессинге».
6
Трейчке Г.— см. примеч. 32 к «Легенде о Лессинге».
7
Здесь Ф. Меринг приводит слова Ф. Ницше о Шиллере, ска­
занные в книге «Сумерки идолов, или Как философствуют моло­
том» в связи с полемикой с Шсффелем.
8
Ку Эмиль
(1828—1876)—немецкий
писатель,
биограф
Фридриха
Геббеля.
9
«Эстетические разведки» — работа .Меринга (1898—1899), см.
том 2 настоящего издания.
10
«Буря и натиск» — см. примеч. 12 к статье «Иоганн Вольф­
ганг Гете».
11
«Молодая Германия» — см. примеч. 80 к «Биографии Ген­
риха Гейне».
12
Гофман — см. примеч. 5 к статье «Отто Людвиг».
13
Жан-Поль (Рихтер)'—см. примеч. 4 к статье «Иоганн Готфрид Гердер».
14
Гуцков К.—см. примеч. 514 к «Легенде о Лессинге».
15
Упрощая сюжет «Юдифи», Ф. Меринг доводит его до аб­
сурда. В действительности Юдифь Геббеля убивает своего воз •
любленного, мстя за свое оскорбленное достоинство.
16
Фрейлиграт Фердинанд (1810—1876)—немецкий револю­
ционный поэт, творчество которого анализируется Ф. Мерингом в;
статье «Социалистическая лирика» (см. т. 2 настоящего изда­
ния).
17
Имеется в виду Франц Иосиф (1830—1916) — австрийскийимператор с 1848 года.
18
Речь идет о Вильгельме I, императоре Германии.
19
Кальдерой де ла Барка Педро (1600—1681) — испанский
драматург, автор многочисленных драм и мистерий.
20
Дройзен Иоганн Густав (1808—1884) — немецкий историк
и общественный деятель, член Франкфуртского парламента, сто­
ронник «малой» Германии.
21
Драма Геббеля «Дмитрий» на сюжет из русской истории
осталась незаконченной.
393

\


Ф Р 4 Н Ц МЕРИНГ

OTTO ЛЮДВИГ
Статья была впервые опубликована в журнале «Die neue Zeit»
(1913, Bd 1, S. 697). На русском языке напечатана впервые в
1934 году в двухтомнике Франца Меринга «Литературно-крити­
ческие работы» (т. 2, с. 173—180).
1
Дрезденское майское восстание 1849 года началось 3 мая
в поддержку имперской конституции, принятой Франкфуртским
национальным собранием, после отказа саксонского короля ее при­
знать. Лидерами восстания были С. Чирнер, С. Борн и М. А. Ба­
кунин. Восстание было жестоко подавлено саксонскими и прус­
скими войсками.
2
Имперский союз — буржуазно-монархическая партия в Герма­
нии 2-й половины XIX — начала XX века. Выражала интересы
крупного капитала и юнкерства. Поддерживала политику Бисмар­
ка, резко выступала против социал-демократов и рабочего дви­
жения.
3
Бернауер Агнесса — дочь цирюльника в Аугсбурге, на ко­
торой, вопреки воле своего отца, герцога Баварского Эрнста, же­
нился герцог Альбрехт. По приказанию Эрнста Бернауер была
•обвинена в колдовстве и утоплена в Дунае 12 октября 1435 года.
4
Речь идет о трагедии Геббеля «Агнесса Бернауер» — см. об
этом в статье «Геббель».
5
Гофман Эрнст Теодор Амадей (1776—1822) — немецкий пи­
сатель, приверженец романтизма.
6
Геттнер Герман Теодор (1821—1882)—немецкий историк ли­
тературы, профессор университета в Йене, автор «Истории лите•ратуры XVIII века».
"' «Молодая Германия» — см. примеч. 4 к статье «Социалисти­
ческая лирика».
8
Ауэрбах Бертольд (1812—1882) — немецкий романист, весь­
ма популярный в кругах немецкой и российской интеллигенции в
•конце XIX века.
9
Призыв изображать немецкий народ «там, где он сильнее
всего,— за работой» — принадлежал Юлиану Шмидту. Это выска­
зывание использовал в качестве эпиграфа к своему роману «Дебет
м кредит» Г. Фрейтаг.
10
Жан-Поль —см. примеч. 4 к статье «Иоганн
Готфрид
Тердер».
11
Приведенная цитата принадлежит Геттнеру.

ГУСТАВ ФРЕЙТАГ
Статья «Густав Фрейтаг» была опубликована в журнале «Die
neue Zeit» в 1895 году (Bd 2, S. 161). На русском языке впервые
напечатана в двухтомнике Франца Меринга «Литературно-критиче­
ские работы» (т. 2, с. 181—186). Эту же тему Ф. Меринг развива­
ет в другой статье, «Кое-что о Густаве Фрейтаге» («Die neue Zeit»,
1912, S. 299), опубликованной в указанном двухтомнике.
1
«Дебет и кредит» — роман Г. Фрейтага.
2
Антон Вольфарт — главный герой романа «Дебет и кре­
дит».
394


КОММЕНТАРИИ
3
Финк, Больц, Заалфельд, Вальдемар — персонажи
романа
Г. Фрейтага «Дебет и кредит».
4
Шмидт Юлиан — см. примеч. 349 к «Легенде о Лессинге».
5
Гудков К.— см. примеч. 514 к «Легенде о Лессинге».
6
«Шретер и компания» — торговый дом, изображенный в ро­
мане Г. Фрейтага «Дебет и кредит».
7
Трейчке Г.— см. примеч. 32 к «Легенде о Лессинге».
8
Руге Арнольд — см. примеч. 12 к статье «Социалистическая
лирика».
s
Мати Карл (1897—1968)—баденский общественный дея­
тель, министр. Был близок к демократическим кругам Германии.
10
Фрейгертнер — депутат прусского национального собрания.
11
Мрос — немецкий общественный деятель, депутат Прусско­
го национального собрания.
12
Киолбасс — прусский
государственный деятель, депутат
Прусского национального собрания.
13
Мейснер Альфред (1822—1885)—поэт,
примыкавший к
«Молодой Германии». Жил в Праге.
14
Эрнст II (1818—1893)—герцог Сакен-Кобург-Котский, му­
зыкант и литератор.
15
Линдау Пауль — см. примеч. 5 к «Легенде о Лессинге».
16
Редвиц Оскар фон (1832—1891)—немецкий поэт, драма­
тург и романист.

ФРИДРИХ ШПИЛЬГАГЕН
Статья была опубликована в 1909 году в журнале «Die neue
Zeit» (27 Jg., Bd 1, S. 789—791). На русском языке впервые была
напечатана в 1934 году в двухтомнике Франца Меринга «Литера­
турно-критические работы» под редакцией Полянского. Затем, в
новом переводе О. Пожежинской с комментариями Л. Генина,— в
однотомнике Франца Меринга . «Литературно-критические статьи».
1
Гарт Юлиус (1859—1930)—немецкий писатель и критик,
один из представителей натурализма в Германии. Речь идет здесь о
брошюре, написанной им совместно с братом Генрихом Юлиусом,
«Фридрих Шпильгаген и современный немецкий роман», где Шпильгаген характеризовался как отжившее явление.
2
Вильденбрух Эрнст фон (1845—1909) — немецкий поэт, дра­
матург и прозаик, в своих произведениях прославлявший династию
Гогенцоллернов.
3
Шерль Август (1849—1921) — немецкий книгоиздатель. В из­
дательстве Шерля в начале XX века публиковалась серия развле­
кательных романов в дешевых «карманных» изданиях.
4
Кинкель Готфрид (1815—1882)—немецкий
мелкобуржуаз­
ный поэт и публицист. Участник революции 1848—1849 годов в
Германии, эмигрировал в Англию. Выступал против Маркса.
5
Френцель Карл (1827—1914) — немецкий писатель, критик,
публицист. Речь идет здесь о статье К. Френцеля «Политический
роман» в его сборнике «Новые исследования» (1868).
6
Шторм Т.— см. примеч. 36 к работе «Шиллер. Биография
для немецких рабочих».
7
Чайники из Хузума — здесь намек на Теодора Шторма, про­
ведшего большую часть жизни в шлезвигском городке Хузуме.
395


ФРАНЦ МЕРИНГ
8
9

Речь идет о франко-прусской войне.
Имеются в виду герои романа «Один в поле не воин» доктор
Паумос, прототипом которого был Леве-Кальбе (см. о нем примеч.
518 к «Легенде о Лессинге»), и Лео Гутман, прототипом которого
считается Лассаль.
10
Грюндерство — усиленная учредительская деятельность ка­
питалистов после образования Германской империи, направленная на
ускоренное создание многочисленных акционерных обществ. Как
писал Ф. Энгельс, массовое учредительство всевозможных компа­
ний было «предлогом для самого бесстыдного
ажиотажа»
{Маркс К-, Энгельс Ф. Соч., т. 19, с. 178).
11
Имеется в виду высокая популярность социальных романов
Шпильгагена в России в конце XIX века, особенно в народниче­
ской среде.

«СКУПОЙ» МОЛЬЕРА
Статья впервые была опубликована в журнале «Die Volksbuhne» (3 Jg., Heft 7). На русском языке впервые напечатана в
1934 году в первом томе двухтомника Франца Меринга «Литера­
турно-критические работы». В новом переводе Г. Блока статья
была опубликована и снабжена комментарием Л. Генина в одно­
томнике Франца Меринга «Литературно-критические статьи».
1
Ришелье Арман Жан дю Плесси, герцог (1585—1642)—фран­
цузский кардинал и политический деятель, фактически возглавляв­
ший правительство во Франции.
2
Фронда — общественное движение 1648—1653 годов во Фран­
ции против абсолютизма, представляемого правительством Мазарини.
3
Гугенотские войны — войны во Франции между католиками
и кальвинистами (гугенотами) во 2-й половине XVI века. За ре­
лигиозной оболочкой этих войн скрывалась сложная борьба раз­
личных социальных сил. Современники часто называли гугенотские
войны гражданскими. Предпосылками войн были социально-эконо­
мические сдвиги во Франции к середине XVI века: с одной сторо­
ны, обнищание народных низов, с другой — все большее ущемле­
ние абсолютизмом политических привилегий французской феодаль­
ной знати. Ф. Меринг несколько упрощенно трактует здесь дви­
жущие силы гугенотских войн. И на стороне кальвинистов и нз
стороне католиков сражались представители буржуазии вместе с
влиятельными группировками дворянства и открытой феодальной
знати. Так в лагерь гугенотов входили такие представители аристо­
кратии, как Бурбоны (принц Конде, Генрих Наваррский) и адми­
рал Колиньи, дворянство южных и западных провинций. В рядах
католиков воевали герцоги Гизы, дворянство и буржуазия цент­
ральных и северо-восточных провинций Франции.
4
Людовик XIV (1638—1715)—французский король. Вступил
на престол в 1643 году малолетним. Управление государством в
это время принадлежало его матери Анне Австрийской и Мазарини. После смерти Мазарини Людовик XIV решительно взял
управление государством в свои руки. Его политическим идеалом
был абсолютизм. Говоря словами Сен-Симона, Людовик уничто­
жил и искоренил всякую другую силу или власть во Франции,
396


КОММЕНТАРИИ

кроме той, которая исходила вт него: ссылки на закон, на право
считались преступлением. Решительно борясь с Фрондой и гугено­
тами, Людовик поддерживал дворянство и заигрывал с буржуази­
ей, выразителем интересов которой был Мольер.
3
Рихтер Евгений (1838—1906)—немецкий политический дея­
тель, вождь буржуазной партии «свободомыслящих». По образо­
ванию— юрист. Состоял на государственной службе в Дюссель­
дорфе. В 1864 г. избран бургомистром г. Нейвида, но не был
утвержден правительством. Оскорбленный этим, Рихтер вышел в
отставку и поселился в Берлине. В 1867 г. был членом учреди­
тельного рейхстага, а с 1872 года — депутат рейхстага от Шварцбург— Рудльштадта, йотом от Гагена в Вестфалии. Одновременно
(с 1869 г.) являлся депутатом прусского ландтага. Здесь он пред­
ставлял прогрессистскую партию, в лидеры которой он вскоре вы­
двинулся благодаря своей энергии и редкому ораторскому даро­
ванию. С самого начала Рихтер развернул ожесточенную поле­
мику против политики Бисмарка, критикуя ее с либеральных пози­
ций. Этим самым он возбудил против себя крайнюю ненависть
«железного канцлера». Рихтер всячески боролся против какоголибо расширения сферы деятельности государства (например, про­
тив национализации железных дорог), против протекционизма, от­
стаивал полную свободу промышленности, против всех начинании
в области социальной политики. С другой стороны, Рихтер проявил
себя ожесточенным противником социализма и всегда как в сте­
нах парламента, так и вне его резко выступал против социалдемократов. Рихтер написал едкую сатирическую книжонку «Со­
циально демократические картины будущего по Бебелю» (Берлин,
1891, русское издание Спб., 1893), где в форме повести о будущем
человечества высмеивались социалистические идеалы. В 1884 году
Рихтеру удалось объединить прогрессистскую партию с группой
Риккерта, отделившуюся за 4 года до этого от национал-либера­
лов, в одну партию, «свободомыслящих», бессменным председате­
лем партийного комитета которой он стал. Рихтер широко занимал­
ся литературной деятельностью, с 1882 по 1891 год он издавал ежене­
дельную политическую газету «Der Reichsfreund», а в 1885-м основал
ежедневную «Freisinnige Zeitung». Свое политическое кредо Рих­
тер изложил в знаменитом общем словаре политики — «Politisches ABC — «Buch» (Берлин, 1879).Здесь Ф. Меринг имеет в
виду лозунг «Каждому рабочему — сберегательную книжку», вы­
двигаемый Рихтером и его партией
«свободомыслящих», имев­
ший целью отвлечь рабочих от классовой борьбы.
6
7

Гарпагон — главный герой мольеровского «Скупого».
Штульмм Карл Фердинанд фон, барон (1836—1901)—немец­
кий капиталист, ярый приверженец Бисмарка.

НЕСКОЛЬКО СЛОВ О ВОЛЬТЕРЕ
Статья Ф. Меринга о Вольтере была написана в связи с двух­
сотлетием со дня рождения великого французского мыслителя и
просветителя. Она была напечатана в 1894 году в журнале «Die
neuc Zeit» (13 Jg., Bd 1, S. 257—360). На русском языке впервые
опубликована в 1934 году в первом томе двухтомника Франца Ме­
ринга «Литературно-критические работы». В 1964 году статья бы397


ФРАНЦ МЕРИНГ

ла напечатана в новом переводе Г. Блока с комментарием Л. Ре­
нина в однотомнике Франца Меринга
«Литературно-критические
статьи».
1
Кэмпбелл Джон (1779—1861)—английский буржуазный по­
литический деятель. В 1834—1841 годах — генеральный прокурор.
Оставил интересные мемуары и ряд исследований по истории пра­
ва. Высказывание Кэмпбелла о Вольтере содержится в его книге
«Жизнеописание верховных судей Англии» (гл. 31).
2
Брум Генри Питер (1778—1868)—крупный политический дея­
тель Великобритании, по образованию—юрист. Сравнительно рано
избрав для себя политическую карьеру, Генри Брум вскоре становит­
ся одним из популярнейших вождей вигов (либералов). Особенную
известность Бруму как общественному деятелю обеспечила успешная
политическая кампания за проведение избирательной реформы
1832 года, инициатором и руководителем которой был он. Реформа
значительно увеличила представительство торгово-промышленной бур­
жуазии в английском парламенте. Будучи незаурядным политическим
деятелем, блестящим правоведом и великолепным оратором, Г. Брум
вошел в историю и как крупный публицист и литератор, историк и
литературовед. Ему, в частности, принадлежит интересная моногра­
фия, исследующая литературную и научную жизнь Великобритании
в конце XVIII — начале XIX столетия (см. примеч. 2).
Карлейль (Карлайл) Томас (1795—1881)—выдающийся англий­
ский публицист, историк, философ. Окончил Эдинбургский универси­
тет (1814). Мировоззрение Карлейля сложилось под сильным влия­
нием немецкого романтизма и классического идеализма. Свое первое
значительное произведение — философский роман «Сартор Резартус»
(1833—1834; русский перевод—1902)—в буквальном переводе «За­
штопанный портной» — написан в духе идей И.-Г. Фихте и
Ф.-В. Шеллинга. В ряде произведений Томаса Карлейля, особенно в
30—40-х годах XIX века, горячее сочувствие к страданиям трудящих­
ся и подчас радикальная критика капитализма сочеталась с идеализа­
цией средневековья и призывами к восстановлению феодально-иерар­
хических общественных отношений, что сближало его взгляды с
феодальным социализмом. В крупном историческом труде Карлейля
«Французская революция» (1837; русский перевод—1907) наряду с
оправданием революционного насилия масс в отношении абсолютиз­
ма автор развивает крайне субъективистскую идеалистическую кон­
цепцию «культа героев». Эта теория была широко развернута Карлейлем в цикле лекций «Герои, почитание героев и героическое в
истории» (1842; русский перевод — 1908), прочитанных в 1837—
1840 годах. В соответствии со взглядами Карлейля, определяемые
провидением законы открываются лишь «избранным», «героям» —
единственным действительным творцам истории («История мира —
биография великих людей»,— писал Карлейль). Что же касается мас­
сы, «толпы», то им отводилось место «орудия в руках героев»
Бокль Генри Томас (1821—1862) — английский историк н со­
циолог, позитивист. В молодости Бокль не сумел получить универ­
ситетского образования и достиг значительных успехов в науке бла­
годаря блестящим природным способностям и систематическим заня­
тиям самообразованием. Главный труд Бокля, его знаменитая «Исто­
рия цивилизации в Англии» в двух томах (1857—1861; русский пере­
вод в «Отечественных записках» — 1861; отд. издание—1863—1864).
398


КОММЕНТАРИИ

В этой работе, завоевавшей огромную популярность как в самой.
Англии, так и за ее пределами, а особенно среди передовой интел­
лигенции России, автор обращает особое внимание па влияние при­
родной среды, на движение населения, на распределение имущества
и рост просвещения. Бокль связывал развитие сознания непосредст­
венно с условиями географической среды, а накопление знаний считал
причиной изменений в экономическом и политическом строе. В книге
«История цивилизации в Англии» заметно преклонение автора перед
британским либерализмом, воплощением которого были виги с их
идеей фритредерства. Бокль ратует за полный отказ от государствен­
ного вмешательства в экономическую жизнь. Взгляды Бокля прони­
заны безграничной верой в силу разума и общественный прогресс,
ненавистью к клерикализму, убежденностью в познаваемости законов
общественного развития, для выявления которых он использовал ста­
тистические методы.
Ф. Меринг имеет в виду высказывания названных выше англий­
ских авторов о Вольтере, сделанные в таких работах, как статья
Т. Карлейля в журнале «Foreign Review» (1829, № 6), книга
Г.-П. Брума «Писатели и ученые, процветавшие в эпоху Георга III»
(1845) и труд Г.-Т. Бокля «История цивилизации в Англии» (1857—
1861).
3
Имеются в виду примечания Гете к переводу «Племянника
Рамо» Дидро (1805).
4
См.: Шиллер. О наивной и сентиментальной поэзии, (глава
«Сатирическая поэзия»).
5
Калас Жан (1698—1762)—французский купец-протестант из
Тулузы, казненный по ложному обвинению в убийстве сына. Обви­
нение было инспирировано католическим духовенством, пытавшим­
ся доказать, что сын Каласа хотел принять католичество и за
это был убит. Благодаря вмешательству Вольтера дело Каласа
было вновь рассмотрено, и Парижский парламент признал его
невиновным.
6
Имеется в виду стихотворение Лессинга «Надпись на могиле
Вольтера».
7
Гуттен Ульрих — см. примеч. 164 к «Легенде о Лессинге».
8
Эразм Роттердамский — см. примеч. 6 к статье «И.-И. Винкельман».
9
Брюль Генрих фон (1700—1763)—министр саксонского кур­
фюрста Августа III. Речь идет здесь о расстройстве системы финан­
сов Саксонии, произошедшем в результате политики Брюля.
10
Ф. Меринг цитирует здесь: Царлейль. История Фридриха II
Прусского (т. 2, кн. 10, гл. 2).
11
См : Гете. Из моей жизни. Поэзия и правда (гл. 2).

ЧАРЛЬЗ ДИККЕНС
Статья, посвященная столетней годовщине великого английско­
го _ писателя-реалиста, была опубликована в журнале «Die пене
Zeit» (30 Jg., Bd 1, S. 621—624). На русском языке впервые опуб­
ликована в 1934 году во втором томе двухтомника Франца МеРинга «Литературно-критические работы». В 1964 году статья во399


ФРАНЦ МЕРИНГ

шла в новом переводе Г. Блока и с комментариями Л. Генина в
однотомное издание литературно-критических статей Ф. Меринга.
1
Виктория (1819—1901)—английская королева (1837—1901).
2
Бульвер-Литтон Эдуард Джордж (1805—1873)—английский
романист.
3
Теккерей Уильям Мейкпис (1811—1863) — английский пи­
сатель-сатирик.
4
Форстер Джон (1812—1876)—английский писатель, друг
Диккенса.
0
Пиквик, Сэм Уэллер — герои знаменитой книги Диккенса
«Записки Пиквикского клуба».
6
Строка из пьесы Платена фон Галлермюнде «Роковая вил­
ка» (ч. 1).
1
Ф. Меринг цитирует «Фауста» Гете (ч. 1, Ночь).
s
Из письма Ч. Диккенса Джону Форстеру от 14 июня 1845 го­
да.
9
Из речи Диккенса в Обществе содействия здравоохранению
от 10 мая 1851 года.
10
Ф. Меринг цитирует письмо Ч. Диккенса к Джону Форсте­
ру от 2 февраля 1848 года.
11
Латинское выражение, употребляемое Ф. Мерингом, при­
надлежит Вергилию (Энеида, кн. 3, ст. 57).

ГЕНРИК ИБСЕН
Статья опубликована в 1900 году в журнале «Deu wahte
Jakor» (№ 365, S. 3290—3292). На русском языке впервые увиде­
ла свет в 1934 году во втором томе двухтомника Франца Меринга
«Литературно-критические работы». Через тридцать лет статья вновь
увидела свет в однотомнике Франца Меринга «Литературно-крити­
ческие статьи» в новом переводе Г. Блока с комментариями Л. Ге­
нина. Статья «Генрик Ибсен» —• одна из большого цикла статей
Ф. Меринга, посвященных творчеству великого норвежского пи­
сателя. Большая часть статей, опубликованных в журнале «Die
neue Zeit» в 1893—1904 годах, где анализируется творчество Иб­
сена, вошла в подборку «Ибсен» в указанном выше двухтом­
нике.
1
Тридцатилетняя война (1618—1648 гг.) — первая общеевро­
пейская война между двумя большими группировками держав:
стремившимся к господству над Европой габсбургским
блоком
(испанские и австрийские Габсбурги), поддержанным папством, ка­
толическими князьями Германии и Польско-Литовским государст­
вом, с одной стороны; и выступившими против них Францией,
Швецией, Голландией, а также Россией и в известной мере Анг­
лией, образовавшими антигабсбургскую коалицию, с другой сторо­
ны. Значительную роль в исходе войны сыграли Дания (в 1625—
1629 гг.) и Швеция, войска которых, предводительствуемые коро­
лем Густавом II Адольфом, вторглись в Германию в июле 1630 го­
да. Особенно важный вклад в войну Швеция сделала на послед­
нем, так называемом франко-шведском этапе войны (1635—1648 гг.).
400


КОММЕНТАРИИ

Вестфальский мир, положивший конец Тридцатилетней войне
(1648 г.), передал Швеции почти все устья судоходных рек Север­
ной Германии.
2
Речь идет о поражениях Швеции, понесенных ею в войнах
против России в XVIII столетии.
3
Говоря о том, что Великая французская революция (1789—
1794 гг.) не оказала почти никакого воздействия на литературную
жизнь Скандинавии, Ф. Меринг не вполне прав. Известно, как го­
рячо выступал в защиту Великой французской революции теоретик
и один из основоположников шведского предромантизма Т. Турильд (1759—1808). Идеи революции нашли непосредственное от­
ражение в творчестве многих датских писателей, поэтов, драматур­
гов. Среди них можно назвать Е. Баггесена (1764—1826) и осо­
бенно П.-А. Хейберга (1758—1841) и М. Бруна (1775—1826).
4
Стремясь подчеркнуть новаторство Ибсена, обусловленность
грандиозного взлета норвежской литературы в 60—70-е годы
XIX века социальными изменениями в Скандинавии, Ф. Меринг
вместе с тем несколько отрывает творчество Ибсена от литера­
турных традиций, существовавших в Скандинавских странах в се­
редине XIX века. Действительно, романтизм продолжал разви­
ваться как господствующее направление в культуре Швеции, Да­
нии и Норвегии уже тогда, когда в Германии это течение пережи­
вало глубокий кризис. Но следует учитывать, что романтизм, ха­
рактерный, в частности, для литераторов во главе с П.-Д. Аттербаумом (1790—1855), группировавшихся вокруг шведского журна­
ла «Фосфорос», для датских писателей А. Эленшлегера (1779—1850) и Ф.-С. Грундтвича (1782—1848) и прежде всего для пред­
ставителей так называемой норвежской национальной романти­
ки — Ю.-С Вальхавена (1807—1873), Х.-А. Бьеррегора (1792—
1842). А. Мунка (1811—1884), П.-К. Асбьернсена (1812—1885) и
И.-Э. My (1813—1882),— этот романтизм был весьма далек и от
бунтарства байроновского типа и от реакционного романтизма, в
частности немецкого. Представители этого течения в Скандинавии
сочетали глубокий и живой интерес к национальной старине и до­
феодальному прошлому с критическим отношением к феодальному
средневековью. Для представителей скандинавского
романтизма,
особенно для норвежских писателей 1-й половины XIX века, был
характерен большой интерес к народному творчеству. Однако к
началу 50-х годов стали все острее ощущаться недостаточность ро­
мантизма, его ограниченность, присущая ему идеализация действи­
тельности. На рубеже 50-х годов прошлого века против романтиз­
ма решительно выступили П. Боттен-Хансен (1824—1869) и О. Винье
(1818—1870). Вскоре к ним примкнули Г. Ибсен и Б.-М Бьёрнсон (1839—1910). Однако творчество Ибсена на своем раннем эта­
пе было тесно связано с традициями норвежского национального
романтизма («Воители в Хельгеланне»). Да и в более поздних
произведениях Ибсена тесно сочетались реалистические и романтико-символические черты («Бранд» и «Пер Гюнт»).
5
«Новая Рейнская газета» — см. примеч. 60 к статье «Социа­
листическая лирика. Г. Гервег—Ф. Фрейлшрат — Г. Гейне».
6
Скандинавизм — буржуазное идеологическое течение в Шве­
ции, связанной с ней унией Норвегии и Дании, культивирующее
идеи государственного, экономического и культурного объединения.
Возникновение скандинавизма было обусловлено укреплением и
ростом класса буржуазии в Скандинавских странах после напо14 Зак. 434
401


ФРАНЦ МСРИНГ

леоновских войн. Скандинавизм зародился первоначально в Дании
в 20—30-х годах XIX века как идейная основа борьбы за расши­
рение национального рынка. Проводниками скандинавизма до
1848 года были главным образом студенты, литераторы и ученые,
отчего скандинавизм этого периода получил название литератур­
ного, или академического. После буржуазной революции 1849 годэ
в Дании скандинавизм приобрел антинемецкий и отчасти великодатский характер. В Швеции идеи скандинавизма, первоначально
появившиеся у буржуазии, были перехвачены у нее монархией, по­
ставившей целью объединить все государства Скандинавии под
властью династии Бернадотов. Эти различия в характере шведско­
го и датского скандинавизма особенно ясно выступили наружу в
период войны Пруссии против Дании в 1864 году, когда шведское
правительство отказалось помочь датчанам. Во 2-й половине XIX ве­
ка буржуазия Скандинавских стран отказалась от осуществления
политических целей скандинавизма, так как они мешали ей вести
конкурентную борьбу. В 1903—1918 годах скандинавизм выступил
как течение, с помощью которого правящие круги Швеции и Да­
нии пытались предотвратить самоопределение Норвегии и Ислан­
дии, отвлечь массы от социальной борьбы и пробудить великодер­
жавный шовинизм.
7
Брандес Георг (1842—1927)—датский литературный критик,
публицист, историк литературы. Начал литературную
деятель­
ность в 1860-е годы. В основных своих работах Брандес следовал
принципам позитивистской эстетики, придерживался сравнительноисторического метода. В Копенгагенском университете, о чем гово­
рит Ф. Меринг, Г. Брандес преподавал начиная с 1879 года. Про­
читанные здесь лекции положили начало его основному труду
«Главные течения в европейской литературе XIX в.» (т. 1—6,
1872—1890). В этом исследовании дана характеристика литерату­
ры 1-й половины XIX века и впервые сделана попытка изучения
западноевропейских литератур в их взаимосвязи. Публицистиче­
ские выступления Брандеса 1870—1880-х годов сыграли значитель­
ную роль в борьбе с политической и религиозной реакцией. Книги
Брандеса — «Польские впечатления» (1888), написанная после по­
ездки в Польшу; и «Русские впечатления» (1888) — книга, создан­
ная после путешествия по России, а также очерки об А. С. Пушки­
не, И. С. Тургеневе, А. И. Герцене, Н. Г. Чернышевском, Л. Н. Тол­
стом, А. М. Горьком — сыграли важную роль в деле популяриза­
ции славянской, в особенности русской культуры, на Западе.
В 1912 году Брандес отметил возникновение пролетарской литера­
туры в Дании в связи с выходом в свет романа М. Андерсена-Нексё «Пелле — завоеватель». После Октябрьской революции Брандес
высказывался в защиту молодой Советской республики.
8
Ф. Меринг цитирует здесь «Письмо в стихах» Г. Ибсена.
э
Христиания (Кристиания) — прежнее (до 1924 г.) название
столицы Норвегии Осло. Город был назван так в 1624 году в честь
датского короля Кристиана IV.
i° «Wacht am Rhein» — «Стража на Рейне» — националисти­
ческая песня, написанная в 1840 году Максом Шнекенбургером.
11
Ф. Меринг цитирует здесь письмо Г. Ибсена к Людвигу
Пассарге от 16 июня 1880 года.
12
Здесь Ф. Меринг передает мысль Г.-Э. Лессинга, выражен­
ную им в стихотворении «В альбом актера».
402


КОММЕНТАРИИ

''Шопенгауэр Артур (1788—1860)—немецкий философ-идеа­
лист. С 1820 года — приват-доцент Берлинского университета, с
1831 года жил во Франкфурте-на-Майне. Главным сочинением Шо­
пенгауэра явилась книга «Мир как воля и представление» (т. 1—
2, 1819—1844). Шопенгауэр свел кантовские априорные формы —
время, пространство, категории рассудка — к единой основе —
«закону достаточного основания». Мир, существующий, по Шопен­
гауэру, как «вещь в себе», предстает в его учении слепой «волей к
жизни». Каждый индивид сознает себя всей волей к жизни, все
прочие индивиды существуют в его представлении как нечто за­
висящее от его существа, что служит источником беспредельного
эгоизма человека. Подчеркивая иллюзорность счастья и неотвра­
тимость страдания, коренящегося в самой воле к жизни, с ее бес­
смысленностью и вечной неудовлетворенностью, Шопенгауэр — в
противовес Лейбницу — называл существующий мир «наихудшим из
возможных», а свое учение — «пессимизмом». Иррационалистическая и пессимистическая философия Шопенгауэра не пользова­
лась популярностью при жизни ее создателя. Но она получила
широкое распространение во 2-й половине XIX века, когда стала
одним из источников «философии жизни».
14
Нора — героиня драмы Ибсена «Кукольный дом».
чФр\ Алвинг — героиня драмы Ибсена «Привидения»

ЭМИЛЬ ЗОЛЯ
Статья представляет собой некролог, напечатанный в 1902 году
в журнале «Die neue Zeit» (21 Jg., Bd 1, S. 33—36), в связи со
смертью главы натуралистической школы во Франции. На русском
языке статья была впервые опубликована в 1934 году в двухтом­
нике Франца Меринга «Литературно-критические работы». В 1964 го­
ду был напечатан новый перевод статьи, выполненный Г. Блоком,
с комментариями Л. Генина в однотомнике «Литературно-крити­
ческие статьи» Меринга.
1
Эмиль Золя умер 29 сентября 1902 года.
2
Речь идет о стихотворении Гете «Поэт».
1
" Из статьи Золя «Прудон и Курбе» (1864).
4
Ф. Меринг цитирует здесь «Экспериментальный роман» Золя
(Письмо к молодежи, гл. 5).
5
Там же, гл. 4.
s
Имеется в виду персонаж романа «Деньги» Сигизмунд
Буше.
7
Эрфуртская программа — программа социал-демократической
партии Германии, принятая на съезде в Эрфурте в 1891 году.
8
Дрейфус Альфред (1859—1935)—офицер французского ге­
нерального штаба, по национальности еврей. Был осужден на по­
жизненную каторгу по ложному обвинению в шпионаже. Дело
Дрейфуса было раздуто французскими шовинистическими кругами
для подогревания националистических настроений в стране. Обще­
ственность Франции в лице Ж- Жореса, А. Франса и многих других
выступила в защиту Дрейфуса. Большую роль в борьбе за реаби­
литацию Дрейфуса сыграл Э. Золя.
" См примеч. 5 к статье «Несколько слов о Вольтере».
14"*

403


ФРАНЦ МЕРИНГ

ЛЕВ ТОЛСТОЙ
Впервые опубликовано в журнале «Die neue Zeit» (29 Jg., Bd 1,
S. 337—341). На русском языке напечатано впервые в 1934 году а
двухтомнике Франца Меринга «Литературно-критические работы».
В 1964 году статья увидела свет в однотомнике Франца Меринга
«Литературно-критические статьи» в новом переводе Г. Блока, под
редакцией Б. Геймана, с комментариями Л. Генина. В настоящем
издании перевод Г. Блока сверен с оригиналом.
1
Теория двойственности творчества и самой личности Толстого'
подробнее развивается Ф. Мерингом в его статье «Власть тьмы»
Льва Толстого» {Меринг Ф. Литературно-критические статьи, с. 456—
459).
2
«Так что же нам делать?», гл. 29.
3
Ф. Меринг здесь объединяет сюжеты «Воскресения», «Люцер­
на», «Записок маркера».
4
Меринг цитирует роман Толстого «Декабристы» (гл. 1).
5
Мысль о том, что все немцы в романе Толстого «Война и
мир» — отрицательные герои, собственно, принадлежит не Ф. Мерингу. Представленная великим реалистом в беспощадном свете,
немецкая военная каста воспринималась националистически наст­
роенными литературоведами как нечто оскорбляющее всю немец­
кую нацию. Причем на эту удочку попадались не только отъявлен­
ные шовинисты. Характерна в этом смысле рецензия в журнале
«Die Gesellschaft»
(1892, № 4), подписанная Г М. Автором ее,
весьма критически отзывавшемся об эпопее Л. Н. Толстого, был
молодой Генрих Манн, не миновавший в юности националистиче­
ских увлечений.
6
Этим «каким-то немцем» был, очевидно, Берг. Но Меринг
сильно искажает сцену, приводимую Л. Толстым. В действительно­
сти Берг не уговаривал Ростовых «заняться не спасением раненых
солдат, а вывозом на приготовленных подводах своих драгоцен­
ных одеяний».
7
Поражение прусских войск под йеной в 1806 году настолько
явственно обнажило гнилость существующего в стране режима, что
правящие классы вынуждены были вступить на путь буржуазные
реформ, хотя и непоследовательных и половинчатых.
8
Ф. Меринг весьма упрощенно трактует здесь эволюцию взгля­
дов Толстого. Согласно этой трактовке первый, плодотворный этап
творчества Толстого непосредственно связан с влиянием на него
немецких философов-идеалистов
(Фихте,
Шеллинга,
Гегеля).
В дальнейшем отход от этих влияний превращает Толстого во вра­
га культуры. Здесь ощущается воздействие на взгляды Меринга
литературоведов типа Пауля Эрнста, который в статье «Лев Тол­
стой» (1902) называл великого писателя «сыном варварского на­
рода» и «певцом некультурности».

ЭСТЕТИЧЕСКИЕ РАЗВЕДКИ
Цикл статей Ф. Меринга появился в «Die neue Zeit» в 1898—
1899 годах (Jg., 17, 1898—1899, Bd 1, S. 637). Отдельное издание,
снабженное кратким авторским предисловием, вышло в 1903 году.
Своеобразное название цикла перекликается с заголовком книги
404


КОММЕНТАРИИ

Л. Винбарга «Эстетические походы» (1834). На русском
языке
впервые опубликовано в 1934 году в двухтомнике Франца Меринга «Литературно-критические работы» под редакцией В. Полян­
ского. Выдержки из цикла (в том же переводе) были опубликованы
в сборнике «В защиту искусства. Классическая марксистская тра­
диция критики натурализма, декадентства и модернизма» (М., «Ис­
кусство», 1979). В настоящем издании цикл статей Ф. Меринга
публикуется в новом переводе С. Земляного.
1
Речь идет о книге М. Кронеберга «Кант, его жизнь п его
учение» (Мюнхен, 1897), рецензией на которую и является эта
статья.
2
Катедер-социалисты — разновидность буржуазных социали­
стов. Катедер-социализм возник в Германии в 60—70-е годы XIX ве­
ка. Он был «...естественным и неизбежным выражением теоретиче­
ской трусости
и
политической
растерянности
буржуазии»
(Ленин В. И. Поли. собр. соч , т. 2, с. 4791.
3
Юм Давид (1711—1776)—английский буржуазный философ,
историк и экономист. В философии — агностик. Вопрос о том, су­
ществует ли объективная реальность или нет, Юм считал нераз­
решимым. Оказал значительное влияние на Канта.
4
Шопенгауэр Артур (1788—1860)—немецкий философ-идеа­
лист. Основное сочинение — «Мир как воля и представление» (т. 1 —
2, 1819—1844). Ф. Меринг справедливо отмечает связь идеалисти­
ческой философии Шопенгауэра с наследием Канта. Кантовские
априорные формы — время, пространство, категории рассудка —
Шопенгауэр сводил к единой основе — «закону достаточного осно­
вания».
5
Шмидт Конрад (1853—1932)—немецкий ученый, экономист,
в молодости друг Энгельса, впоследствии ревизионист, пытавшийся
подвести под материализм кантианское основание.
6
Фишер Куно (1824—1907)—немецкий философ-идеалист, ис­
торик философии, гегельянец. Изучал философию и филологию
в университетах Лейпцига и Галле. В 1850—1853 годах Фишер
становится
приват-доцентом
Гейдельбергского
университета.
В 1855—1871 годах он читал курс лекций по философии в йене.
Главное произведение К- Фишера, ставшее делом всей его жизни,—
«История новой философии» (Bd 1—6, Munch, 1852—77а; русское
издание: Т. 1—8, Спб., 1901—1909)—фундаментальный труд, со­
держащий обстоятельный очерк учений выдающихся представите­
лей западноевропейской философии (Декарта, Спинозы, Лейбница.
Канта, Фихте, Шеллинга и Гегеля), а также огромный фактический
материал об их жизни и деятельности. Историю философии Фи­
шер рассматривал в гегелевском духе как саморазвитие идей, под­
чиненное своим законам, причем каждая последующая система
оказывается логическим продолжением и развитием предшествую­
щей. Для Фишера характерно убеждение в том, что каждая фи­
лософская система тесно связана с личностью ее создателя, отсю­
да его огромный интерес к биографии философов, в том числе и
биографии И. Канта. Одновременно с занятиями философией Куно
Фишер большое внимание уделял исследованию истории культу­
ры. Он был автором значительных работ, в которых анализирует­
ся творчество немецких и английских писателей. Особенную изве­
стность приобрели литературные очерки Фишера «Шиллер», «Фа­
уст» Гете», «Лессинг», «Шекспировская характеристика Ричар405


Ф Р 4 Н Ц МЕРИНГ

да III» и другие. Рассуждение об изменении точки зрения И. Кан­
та на вещь в себе, которое приводит Ф. Меринг, содержится в
«Истории новой философии» Фишера (т. 6 русского издания).
7
«Философ из Сансуси» — так Ф. Меринг иронически называ­
ет Фридриха II, мудрец из Кенигсберга — Кант.
8
Речь идет об изучении И.-Г. Гердером фольклора славян и
прибалтийских народов, многие песни и сказания которых были
собраны и опубликованы Гердером.
s
Бюргер Г.-А.— см. примеч. 87 к «Легенде о Лессинге».
10
Слова, приводимые Ф. Мерингом, он, как и многие его со­
временники, приписывал К. Марксу, между тем они принадлежат
Ф. Энгельсу. Статью, где Ф. Энгельс анализировал творчество Ге­
те, первоначально планировалось опубликовать в качестве добав­
ления к «Немецкой идеологии», но затем автор ограничился пуб­
ликацией ее на страницах «Немецкой брюссельской газеты» в ка­
честве второй части двухчастной статьи «Немецкий социализм в
стихах и прозе» (см.: Маркс К-, Энгельс Ф. Соч., т. 4, с. 233).
11
Грюн Карл Теодор Фердинанд
(1817—1887)—немецкий
публицист, буржуазный радикал, теоретик и наиболее видный пред­
ставитель так называемого «истинного социализма». Свою обще­
ственную и журналистскую деятельность Грюн начал в 1842 году,
начав издавать первую в Германии радикальную газету «Маппheimer Abendzeitung», а позднее газету «Rheinisch-Westphalischer
Anzeiger» в Кельне. В этом же городе была издана его первая по­
лемическая брошюра против баденского правительства, изгнав­
шего Грюна из великого герцогства за издание «Mannheimer Abend­
zeitung». В 1845 году, находясь в эмиграции в Париже, Грюн издает
ставшую знаменитой книгу «О Гете с человеческой точки зрения».
Критике воззрений Грюна в области эстетики была посвящена из­
вестная статья Ф. Энгельса «Немецкий социализм в стихах и про­
зе» (см. предыдущее примеч.). По возвращении в 1848 году в Геома­
нию Грюн был избран депутатом в прусское национальное собра­
ние, но за активное участие в Пфальцском восстании был заклю­
чен в тюрьму, а позднее выслан из Германии. Живя долгое время
в Бельгии, Грюн продолжает публицистическую деятельность,
резко выступает против бонапартизма французской буржуазии.
С 1868 года Карл Грюн поселился в Вене. Там он написал свою
известную «Историю культуры в XVI веке» и книгу о Людвиге
Фейербахе.
12
13

Речь идет о революции 1848—1849 годов в Германии.
Имеется в виду книга Грюна «О Гете с человеческой точки
зрения» (Дармштадт, 1846).
14
Штайнер Рудольф (1861—1925) — немецкий философ, мис­
тик, основатель антропософии. Уроженец Хорватии. Воспитывался
в католической семье. В юности увлекся естествознанием и натур­
философией Гете. Это увлечение определило его жизнь на многие
годы. Приехав в Веймар, Штайнер поступает работать в архив
Гете, а позднее становится редактором и комментатором 90-том­
ного собрания сочинений Гете. В дальнейшем взгляды Штайнера
подверглись сильному идейному воздействию Ф Ницше. Под влия­
нием последнего Штайнер пишет работу «Ф. Ницше — борец про­
тив своего времени» (1895 год). Идея Ницше о «вечном возвраще­
нии» привела Штайнера к серьезному изучению индийской филосо­
фии. В 1902 году он обращается к теософии. Штайнер возглавил
406


КОММЕНТАРИИ

германский отдел Теософского общества, где развил исключитель­
но активную деятельность. В начале первой мировой войны Штайнер уехал в нейтральную Швейцарию, где по его проекту был воз­
веден теософский «храм». Постройка этого сооружения велась уче­
никами Штайнера из разных стран (из России Андрей Белый и
Максимилиан Волошин) и сопровождалась различными магиче­
скими обрядами. Словно в насмешку над мистическими предсказа­
ниями Штайнера, что храм простоит триста лет, в ночь на новый
1923 год он сгорел. Труды Штайнера в начале XX столетия были
особенно популярны в России, высшее общество которой, да и
значительная часть интеллигенции, ударились в мистицизм. Около
двадцати сочинений Штайнера было издано на русском языке
московским антропософским обществом «Духовное знание». Штайнер мечтал сделать теософию точной наукой, подведя под нее эк­
спериментальную базу. Духовный кризис в Германии, порожден­
ный поражением в войне и подавлением революции, способствовал
росту влияния Штайнера на его родине. В 1919 году Штайнер
выступил с социальной утопией, которая должна была противо­
стоять, по замыслу автора, социализму и в то же самое время пре­
одолеть бездуховность массового человека. Под влиянием этой
проповеди в Германии возникли многочисленные антропософские
ячейки, которые, однако, со смертью Штайнера выродились, превра­
тились в замкнутые секты. Говоря о попытке Штайнера писать о
мировоззрении Гете «в некотором философском смысле этого сло­
ва», Ф. Меринг имеет в виду книги Штайнера «Философия свобо­
ды» (Берлин, 1894) и «Мировоззрение Гете» (Веймар, 1897), в ко­
торых автор исследует философско-мировоззренческие основы твор­
чества великого немецкого писателя.
15
Штирнер Макс — псевдоним Каспара Шмидта (1806—1856) —
немецкого философа, анархиста-индивидуалиста.
16
Карлшуле — основанный Карлом Евгением, герцогом Вюртембергским, в 1770 году воспитательный дом для сирот военных,
вскоре превращенный в военную школу, а затем в герцогскую
военную академию, которой впоследствии были дарованы права
университета. Молодой Ф. Шиллер учился в Карлшуле, этой, го­
воря словами Шубарта, «плантации рабов».
17
Гольбах Поль Анри (1723—1789)—французский просвети­
тель, философ-материалист. Важнейшим его произведением явля­
ется «Система природы» (изд. 1770). Гете имеет в виду вторую
часть книги Гольбаха, где дана критика религиозных воззрений и
развиваются идеи атеизма.
18
Влияние системы И. Канта ощущается прежде всего в эсте­
тических трудах Шиллера «О трагическом в искусстве»
(1792),
«О грации и достоинстве» (1793) и др.
19
Речь идет о высказывании Ф. Энгельса, ошибочно приписы­
ваемом Ф. Мерингом К. Марксу (см.: Маркс К-, Энгельс Ф. Соч.,
т. 4, с. 233).
20
Речь идет о попытке Ницше в его книге «Сумерки богов,
или Как философствуют молотом» высмеять поэму Шеффеля «Тру­
бач из Зекингена».
21
Ланге Фридрих Альберт (1828—1875) —немецкий философнеокантианец, экономист, один из основоположников катедер-социа­
лизма. Профессор Цюрихского (с 1870 г.) и Марбургского (с 1872 г.)
университетов. Выступив одним из инициаторов движения «Назад
407


ФРАНЦ МЕРИНГ

к Канту», Ланге критиковал вместе с тем материалистические эле­
менты философии И. Канта и считал, что «вещь в себе» является
лишь продуктом нашего разума, «предельным понятием». Внеш­
ний мир и разум, по Ланге,— непознаваемые феномены, в силу
чего он считал религиозную веру выше рационального
познания.
Д л я обоснования своего физиологического идеализма Ланге ши­
роко использовал учение И. Мюллера о специфической энергии ор­
ганов чувств. Активно борясь против материализма, Ланге отвер­
гал его как метафизику. Именно с этих позиций написан его труд
«История материализма и критика его значения в настоящее вре­
мя» (Bd 1—2, 1866), дающий извращенную историю материализ­
ма (русский перевод — Т. 1—2. Спб , 1881 —1883). Ланге отождествлял
законы развития общества с законами биологии. Он безуспешно
пытался вносить идеологию неокантианства в немецкое
рабочее
движение. В антимарксистском сочинении Ланге «Рабочий воп­
рос в его значении для современности и будущего» (1865) автор
выступает с позиций пошлого буржуазного либерализма, пропове­
дует классовый мир, считая, что не классовая борьба, а мораль­
ный идеал устраняет антагонистические противоречия между бур­
жуазией и пролетариатом.
22
Уничтожительные отзывы о Ланге
содержатся в письме
К. Маркса к Женни Маркс от 31 мая 1870 года и в его письме
к Л. Кугельману от 27 июня 1870 года (см.: Маркс К-, Энгельс Ф.
Соч., т. 32, с. 569, 571).
23
Штайгер Эдгар (1858—1919)—немецкий писатель, литера­
турный критик, модернист. Свои основные эстетические идеи Штай­
гер изложил в двухтомнике «Развитие новой драмы»
(Берлин,
1898).
24
Ибсен Генрик (1828—1906)—великий норвежский писатель,
творчество которого исследуется в статье Ф. Меринга «Генрик Иб­
сен» (см. настоящее издание, с. 159—170).
25
Гауптман Герхарт (1862—1946)—немецкий
писатель. Вы­
ступил в литературе в 80-х годах, став вскоре главой немецкого
натурализма.
26 Метерлинк Морис (1862—1949)—бельгийский писатель-сим­
волист, писал на французском языке. Метерлинк родился в семье
нотариуса. Образование получил в Париже, где изучал
право.
С 1896 года жил во Франции. Символистские взгляды раннего Ме­
терлинка изложены им в книге «Сокровища смиренных» (1896).
Уже в этом произведении вопреки позднейшим трактовкам творче­
ства Метерлинка Э. Штайгером в духе натуралистической эстетики
ярко выступает протест против бескрылости
натуралистического
искусства. Особую известность получила пьеса Метерлинка «Синяя
птица», впервые поставленная МХТ 30 сентября 1908 года и с тех
пор сохраняемая в репертуаре этого театра.
27
Валленштейн Альбрехт (1583—1634)—полководец, с 1625 го­
д а — имперский главнокомандующий
в
Тридцатилетней
войне
1618—1648 годов. Одержал ряд побед над войсками датского ко­
роля Кристиана IV и немецких протестантских князей. По обвине­
нию в сношениях с неприятелем был убит своими
офицерами.
Судьба Валленштейна легла в основу драмы Шиллера «Валлен­
штейн».
28
Густав II Адольф (1594—1632)—король Швеции из динас­
тии Ваза, крупный полководец, сын короля Карла IX. Заручив408


КОММЕНТАРИИ

шись союзом Франции и косвенной поддержкой России, Густа"»
Адольф вступил в 1630 году в общеевропейскую Тридцатилетнюю
войну (1618—1648 гг.) на стороне антигабсбургской коалиции. На­
чав в 1631 году поход в глубь Германии, одержал победу при Брейтенфельде над армией Католической лиги, которой командовал
Тилли. Весной 1632 года шведские войска заняли Баварию. Дейст­
вия Валленштайна (см. предыдущее примеч.) вынудили Густава
Адольфа к отходу на север и затем к генеральному сражению при
Лютцене, где шведы победили, но Густав Адольф погиб.
29
Вундт Вильгельм (1832—1920)—немецкий психолог, физио­
лог, философ и языковед. Профессор физиологии в Гейдельберге
(1864—1874), профессор философии в Лейпциге (с 1875 г.). В фило­
софии Вундт выступил как представитель идеализма и крайнего во­
люнтаризма. Мир, по его представлениям, есть целесообразное разви­
тие духа — божественной мировой воли. Главная заслуга Вундта как
психолога — внедрение в эту науку экспериментального метода, что
сыграло решающую роль в превращении психологии в самостоятель­
ную научную дисциплину. Созданная им в 1879 году первая в мире
психологическая лаборатория (преобразованная позднее в инсти­
тут) стала международным центром, где формировалось целое по­
коление первых психологов-эксперименталистов. В лаборатории изу­
чались ощущения, время реакции, ассоциации, внимание, простей­
шие чувства. Однако высшие психические процессы (речь, мышле­
ние, воля), по мнению Вундта, были недоступны для эксперимен­
та, и для их изучения он предложил культурно-исторический метод.
Вундт стоял на точке зрения психофизиологического параллелизма,
полагая, что явления сознания неотделимы от нервных процессов.
Именно это и имеет в виду Ф. Меринг, говоря о «психофизике
Вундтовского толка».
30
Бюхнср Людвиг (1824—1899)—немецкий врач, естествоис­
пытатель и философ (брат писателя Георга Бюхнера), представи­
тель вульгарного материализма, в духе которого Людвиг Бюхнер
отрицал диалектику и социальную природу человека. Бюхнер испо­
ведовал идеи так называемого социального дарвинизма, перенося
закон борьбы за существование на человеческое общество. Утверж­
дая, что сознание (понимаемое как зеркальное отражение действи­
тельности) является продуктом материи, Бюхнер, однако, критико­
вал идею К. Фохта о том, что мозг выделяет мысль, подобно тому
как печень выделяет желчь (см.: Сила и материя. Спб., 1907, с. 161).
Вера в безграничные возможности науки сочеталась у Бюхнера с
некоторыми оговорками о «непознаваемом остатке» в предметном
мире. Вслед за Ф. Энгельсом, с работами которого Бюхнер был
знаком, он считал движение атрибутом материи.
Молешотт Якоб (1822—1893)—немецкий физиолог и философ',
так же как и Бюхнер, представитель вульгарного материализма.
Изучал медицину и физиологию в Гейдельбергском университете,
в котором с 1847 года читал лекции. В начале 50-х годов подверг­
ся преследованиям за пропаганду материализма и атеизма и пе­
реехал в Швейцарию; с 1860-х годов жил в Италии. Был профес­
сором в Цюрихе (с 1856 г.), в Турине (с 1861 г.) и в Риме (с
1879 г.). Молешотт Лактически отождествлял философию с естест­
вознанием, а в мышлении видел лишь физиологический механизм.
По Молешотту, все психологические и духовные процессы имеют
вещественно-физиологическую природу и зависят, в частности, от
409


ФРАНЦ МЕРИНГ

характера жизни, ее состава и т. п. Взгляды Молешотта оказали
известное влияние на итальянских ученых, в том числе на Ч. Ламброзо, к ним сочувственно относился Д. И. Писарев. Вульгарный мате­
риализм Молешотта был подвергнут критике Л. Фейербахом,
К- Марксом и Ф. Энгельсом. Биохимические исследования Моле­
шотта сыграли значительную роль в развитии физиологической
химии.
31
Штейн — см. о нем примеч. 31 к статье «Гете на распутье».
32
Шмидт Эрих (1853—1913)—германист, историк немецкой
литературы, профессор в Вене, Страсбурге и Берлине.
33
Гамерлинг Роберт (1830—1889)—австрийский поэт и дра­
матург, мистик. Был учителем гимназии в Триесте, затем до самой
смерти жил в маленькой деревеньке близ Граца, избегая встреч со
знакомыми и друзьями. В сборнике лирических стихотворений
«Sinnen und Minnen» (1860) воспевал красоту и любовь, разлитые
в мироздании и вознаграждающие человека за личные разочарова­
ния. В более поздних сборниках преобладает глубокий пессимизм.
Наиболее известные произведения Г амерлинга — три -пическ"^ поэ­
мы: «Агасфер в Риме» (1866), «Король Сиона» (1869) и «Гомун­
кулус» (1888). В первой автор рисует Рим в период его упадка и
противопоставляет фигуры Нерона и Агасфера. «Гочунк^'лус»— са­
тирическое изображение современности, которой автор бросает об­
винение в холодном эгоизме, расчетливости, отсутствии идеала.
Отдельные произведения Гамерлинга были переведены на русский
язык А. Плещеевым.
34
Фихте Иоганн Готлиб (1762—1814)—немецкий философ,
один из представителей классической немецкой философии, субъ­
ективный идеалист.
35
Нибур Б.— см. примеч. 37 к работе «Иоганн Готфрид Гердер».
^зб р е ч ь и д е т 0 фр И Д р И Х е Вильгельме фон Гумбольдте (1767—
1835) (см. о нем примеч. 64 к работе «Шиллер. Биография для
немецких рабочих») и об Александре фон Гумбольдте (1769—
1859)—естествоиспытателе, путешественнике и писателе, его млад­
шем брате.
37
«Ксении» — см. о них примеч. 116 к работе «Шиллер. Био­
графия для немецких рабочих».
38
Виланд К.-М.— см. примеч. 90 к «Легенде о Лессинге».
39
Людовик XIV (1638—1715)—король Франции. См. примеч.4
к статье «Скупой» Мольера».
40
Иоанн Безземельный (1167—1216) — английский король, ко­
торый был вынужден подписать «Великую хартию вольностей»
(1215).
41
Генрих VIII (1491—1547) — английский король из династии
Тюдоров.
42
Лилло — см. примеч. 103 к «Легенде о Лессинге».
43
Мур Томас (1779—1852)—английский поэт, по происхожде­
нию ирландец. Сын бакалейщика. Учился в Дублинском универси­
тете. Мур является автором многочисленных лирических стихотворе­
ний и поэм, сатирических произведений, направленных против реак­
ционной политики английского правительства и других правительств
Европы («Басни для Священного союза»). Он опубликовал биогра­
фию Шеридана, «Историю Ирландии», издал книгу «Письма и днев­
ники лорда Байрона с замечаниями о его жизни» (1830). Широкую
410


КОММЕНТАРИИ

известность в России приобрели романтическая «восточная» поэма
«Лалла Рук» (1817) и «Ирландские мелодии» (1807—1834), воспева­
ющие страдания и борьбу народа Ирландии. Еще большую популяр­
ность завоевала песня «Вечерний звон» из цикла «Песни народов»,
переведенная на русский язык И. Козловым.
44
Речь идет о драме Гете «Гец фон Берлихинген» (1773).
45
Взгляд Ф. Меринга на корни романтизма нельзя не при­
знать несколько схематичным и упрощенным.
46
См. примеч. 58 к статье «Биография Генриха Гейне».
47
Гервинус Георг Готфрид (1805—1871) — немецкий историк
и литературовед. Ученик Шлоссера. Первое же исследование Гервинуса «История англосаксов», увидевшее свет в 1830 году, обра­
тило на себя внимание специалистов. Вслед за этим была издана
«История немецкой национальной литературы» (Лейпциг, 1833—
1842). В этом произведении впервые предпринята попытка изло­
жить историю немецкой литературы в тесной связи с условиями
общественной жизни и быта Германии. В 1836 году Гервинус полу­
чил кафедру в Геттингене, но вскоре вынужден был оставить ее,
так как он вместе с шестью другими профессорами подписал про­
тест против нарушения ганноверской конституции. После этого он
на долгое время уехал в Италию, пока не получил профессуру в
Гейдельбергском университете, где его лекции завоевали огромную
популярность. Гервинус принял активное участие в революции
1848—1849 годов, был избран членом Франкфуртского националь­
ного собрания. После революции издавал вместе с Гейссером «Не­
мецкую газету», на страницах которой ратовал за объединение
Германии. Однако Гервинус не принял того пуги, по которому вел
это объединение О. Бисмарк. В конце своей жизни Гервинус напи­
сал «Историю XIX столетия» и ряд других трудов, в том числе ис­
кусствоведческого плана. Монография Гервинуса о Шекспире, ко­
торую имеет в виду здесь Ф. Меринг, была в 1877 году переведена
на русский язык Тимофеевым и издана в Петербурге.
48
Рюмелин Густав (1815—1889)—немецкий статистик и лите­
ратор. Окончил богословский факультет Тюбингенского универси­
тета. С 1836 г. был учителем, а позднее директором гимназии в
Гейльбронне; в годы революции 3848—49 гг. в Германии стано­
вится общественным деятелем, избирается во Франкфуртское на­
циональное собрание. Позднее Рюмелин отошел от политической
деятельности. С 1867 г. доцент, а позже и профессор статистики и
философии Тюбингенского университета. Наибольшую известность
Густав Рюмелин получил как теоретик статистики. Теоретические
взгляды его были изложены в двух его статьях «Zur Theorie
der Statistik» (1863, второе изд. 1874). Другие работы Рюмелина
относились главным образом к статистике населения. В этой обла­
сти он являлся сторонником реакционной теории Мальтуса. Кроме
статистических исследований Рюмелину принадлежит целый ряд
работ исторического, философского и литературно-критического со­
держания. Из этих последних пользуется наибольшей известностью
цикл статей о творчестве Шекспира («Shakespeare-Studien», 2 Aufl.,
Stuttgart, 1874). Эту работу и цитирует здесь Ф. Меринг.
49
Речь идет здесь о попытках выдать метафизический вульгар­
ный материализм за диалектический материализм.
411


ФРАНЦ МЕРИНГ
50
Гракхи (братья) Тиберий (162—133 или 132 до н. э.) и Гай
(153—121 до н. э.)—политические деятели Древнего Рима. Про­
исходят из знатного плебейского рода Семирониев. Были близки
к кружку Корнелия Сципиона. Избранные трибунами, провели ряд
реформ с целью остановить разорение крестьянства, укрепить рим­
ское государство и армию. В негативном отношении к Гракхам
Меринг продолжает традиции немецкой буржуазной историогра­
фии.
51
Ф. Меринг излагает своими словами положение К. Маркса
из предисловия к первому изданию «Капитала»
(см.: Маркс К.,
Энгельс Ф. Соч., т. 23, с. 6).
52
И. Кант развивает эту теорию в своей работе «Критика спо­
собности суждения».
53 Этот тезис Ф. Меринга представляется спорным, как и мне­
ние о том, что в условиях революционной борьбы вкус «затемня­
ется» этикой и логикой.
°4 Грёз Жан Батист (1725—1805)—французский живописец, ав­
тор главным образом жанровых композиций. Картины Грёза изобра­
жают представителей третьего сословия, прославляют его доброде­
тели. Эту черту творчества Грёза высоко ценил Д. Дидро, суждения
которого приводит Ф. Меринг. Грёз испытал значительное воздей­
ствие идей сентиментализма — отсюда некоторая выспренность, пре­
увеличенная чувствительность и пафос героев его композиций, изобра­
жаемых, как правило, в самой обыденной обстановке. Более реали­
стичны портреты Ж Грёза.
55
На Готском (1896 г.) съезде социал-демократической пар­
тии Германии развернулась широкая полемика по поводу возмож­
ности существования пролетарского искусства в период капитализ­
ма и о роли натурализма, который ряд социал-демократов пытался
представить в качестве единственно приемлемой для пролетариата
эстетической школы.
56
Здесь Ф. Меринг излагает известную мысль Шиллера.
57
В и льде нбр ух Эрнст фон (1845—1909) — немецкий поэт, дра­
матург. В своих произведениях верноподданически воспевал деяния
Гогенцоллернов — царствующего дома тогдашней Германии.
53
Тезис Ф. Меринга об отсутствии искусства в доклассовом
обществе ошибочен.
69
Дюрер Альбрехт (1471—1528) — великий немецкий худож­
ник, один из титанов Возрождения. Отец Дюрера был выходцем
из Венгрии, ремесленником-ювелиром. Сильное влияние на раннего
Дюрера как живописца и рисовальщика оказали принципы готики.
Позднее под влиянием художников Италии, где он побывал в 1494—
1495 и 1505—1507 годах, и Нидерландов — его видение мира изме­
няется. Дюрер сумел как художник и мыслитель дать глубоко на­
циональное претворение ренессансным идеям. Своеобразие творче­
ства Дюрера — в тесном переплетении беспокойной экспрессии, жи­
вописности, стремительной фантазии с присущим Высокому Воз­
рождению четким выражением пластически пространственной струк­
туры реального мира.
60
Анценгрубер Людвиг (1839—1889)—австрийский драматург
и прозаик. Был странствующим актером. Литературную деятель­
ность начал пьесой «Священник нз Кирхфельда» (1870), изобли­
чающей деспотизм Ватикана. Критический реалист по своему худо-

412


КОММЕНТАРИИ

жественному методу, Анценгрубер в драме «Крестьянин-лжесвиде­
тель» и в романе «Пятно позора» изображает предрассудки, кото­
рые калечат жизнь так называемых внебрачных детей, капитали­
стическую эксплуатацию,
моральную деградацию
буржуазной
семьи.
61
Речь идет о книге Ю.-С. Вернера «Герхарт Гауптман» (Мюн­
хен, 1897).
62
Бартельс Адольф (1862—1945)—немецкий драматург, кри­
тик, историк литературы, исследователь творчества Геббеля и Гауптмана. По убеждениям — фашист. Стал в дальнейшем ведущим
литературоведом гитлеровской Германии. Речь идет здесь о книге
Бартельса «Герхарт Гауптман» (Веймар, 1897).
63
Шлентер Пауль (1854—1916) — австрийский критик, один из
основателей «Свободной сцены», сторонник натуралистического на­
правления. Здесь имеется в виду его книга «Герхарт Гауптман. Его
жизненный путь и его поэтическое творчество» (Берлин, 1898).
64
Дюбок Юлий (1829—1903)—немецкий писатель, публицист,
литературный критик.
65
Теннис Фердинанд (1858—1936)—немецкий философ и пуб­
лицист, социолог, один из родоначальников профессиональной содиологии в Германии, с 1881 до 1933 года, когда был отстранен от
должности нацистами,— профессор Кильского университета.
66
Иоганн Пфейфер, Дрейсигер — персонажи «Ткачей» Гаупт•мана.
67
Имеется в виду мысль, развиваемая в «Поэтике» Аристотеля
(гл. 6) (см.: Аристотель об искусстве поэзии. М., 1957, с. 56).
68
«Трубач морали из Зекингена» — Шиллер.
69
Речь идет о знаменитом датском сказочнике Гансе Христиа­
не Андерсене (1805—1875).
70
Тегнер Исайя (1782—1846) — знаменитый шведский поэт.
,В юности увлекался античной классической литературой. После
окончания Лундского университета был оставлен в нем в качестве
доцента кафедры эстетики. В 1810 году становится профессором
кафедры эстетики. Однако карьера ученого не увлекла Тегнера, и
он сменил профессорскую мантию на скромное облачение священ­
ника. В дальнейшем Тегнер становится епископом. Первыми из­
вестными поэтическими произведениями Тегнера были патриотиче­
ские стихотворения «К сконскому ополчению» (1808) и поэма
«Свел» (1810), тему которой подсказала война Швеции с Данией.
Вскоре Тегнер становится одним из идейных вдохновителей литера­
турного течения «фосфоритов», получившего название от журнала
«Фосфорос», издаваемого Аттербломом. В 1822 году Тегнер напи•сал свою знаменитую поэму «Аксель», посвященную Карлу XII—
любимому герою поэта. Этого короля-воителя поэт воспел в песне,
ставшей национальным гимном Швеции. Большое значение в твор­
честве поэта имело обращение к народному эпосу. Его знаменитая
поэма «Фриньоф» по мотивам древних скандинавских саг была пе­
реведена на многие языки мира, в том числе и на русский. Тегнер
был одним из горячих поклонников идеологии' скандинавизма.
71
Иордан Вильгельм (1819—1904) — немецкий поэт и литера­
турный критик. В 1848 году был членом Франкфуртского нацио­
нального собрания. В 1952—1954 годы написал мистерию «Демиур­
ги»—нечто среднее между эпосом и драмой. Многие критики уви413


ФРАНЦ МЕРИНГ

дели в этом произведении развитие идей второй части «Фауста»
Гете. Гораздо большую известность получила поэма Иордана «Нибелунги». Это произведение автор читал публично более чем в
двухстах городах Германии и других стран. Среди лирических про­
изведений Иордана выделяются такие, как «Колокол и Пушка» и
«Последние песни». Иордан является также автором многочислен­
ных драм и романов. Ему принадлежат переводы «Илиады» и «Одис­
сеи», пьес Софокла, Шекспира и литовских народных песен.
72
Хольц Арно (1863—1929)—немецкий поэт, прозаик, лите­
ратуровед. Сборником стихов «Книга времени» (1886) зарекомен­
довал себя как поэт острых социальных контрастов. В работе «Ис­
кусство, его сущность и законы» (т. 1—2, 1891—1892) дал теоре­
тическое обоснование натурализма. Анализ творчества Хольца со­
держится в «Эстетических разведках» Меринга и в его статье «Де­
ло Хольца».
73
Хофман Франц — немецкий писатель, автор книг для детей и
юношества.
74
Нириц Густав (1796—1876)—немецкий писатель, автор книг
для юношества и для «народа». Для его рассказов были характер­
ны сюжеты вроде приводимого здесь Ф. Мерингом.
75
Вилле Бруно (1860—1928) —немецкий писатель, автор фи­
лософских, богословских,
естественнонаучных и педагогических
книг.
76
Швейхель Роберт (1821—1907)—немецкий писатель, проза­
ик, издатель «Немецкой роман-газеты».
77
Циммерман Вильгельм (1807—1878)—немецкий историк, со­
циал-демократ, автор «Истории великой крестьянской войны».
78
Блос Вильгельм (1849—1927)—немецкий политический дея­
тель, социал-демократ. Писал исторические книги. Автор «Истории
французской революции», исследования о Флориане Гейере и др.
79
Прототип гауптмановского Флориана Гейера, реальный Гейер (ок. 1490—1525), был франконским имперским рыцарем. Вовре­
мя Крестьянской войны выдвинулся в число ее руководителей. Был
убит во время разгрома восстания. Здесь Гейер сравнивается Шлентером с Бисмарком.
80
Сражение под Кенинггрецем (чаще оно называется битвой
под Садовой) — решающее сражение в войне Пруссии против Авст­
рии (1866 г.). 3 июля 1866 года прусские войска разгромили авст­
ро-саксонскую армию, что и вынудило Австрию подписать мир навыгодных для Пруссии условиях.
81
Седан — город на северо-востоке Франции, близ которого в
1870 году во время франко-прусской войны была разгромлена и
капитулировала французская Шалонская армия под командовани­
ем М. Мак-Магона. Капитуляция Шалонской армии ускорила по­
ражение Франции.
82
Версаль.— Речь здесь идет о коронации императора Виль­
гельма I 18 января 1871 года в Версале, в то время оккупирован­
ном прусскими войсками.
83
Тик Л.—см. примеч. 10 к «Легенде о Лессинге».
84
Уланд Л.—см. примеч. 512 к «Легенде о Лессинге».
85
«Молодая Германия» — см. примеч. 4 к статье «Социалисти­
ческая лирика. Г. Гервег — Ф. Фрейлиграт — Г. Гейне».
414


КОММЕНТАРИИ
86
87

Гудков К.— см. примеч. 514 к «Легенде о Лессинге».
Речь идет о статье Ф. Меринга «Флориан Гейер» Гергарта
Гауптмана».
88
Меланхтон Филипп (1497—1560)—немецкий богослов, пуб­
лицист, педагог, один из выдающихся представителей Реформации,
принадлежал к ее правому крылу. Ближайший сподвижник М. Лю­
тера. Меланхтон родился в Бадене, в семье оружейного мастера
Шварцерда. Его фамилия, собственно, является переводом фами­
лии отца на греческий язык. С 1518 г.— профессор, преподает древ­
негреческий в университете в Виттенберге. Здесь он сблизился с
Лютером. Меланхтон — ярый противник Крестьянской войны 1524 —
26, резко выступал против Т. Мюнцера и анабаптистов. Гумани­
стические идеалы Меланхтона были подчинены интересам лютеран­
ской церкви и князей. Кроме теологических трудов («Общие прин­
ципы теологии», 1521, «Аугсбургское исповедание», 1530. и др.) Ме­
ланхтон оставил большое литературное наследие в области педа­
гогики. Он был реорганизатором школьного
дела в Германии,
прежде всего в Саксонии, распространителем классического обра­
зования. Его называли «Учителем Германии» (Praeceptor Germaniac).
89
Фуке де ля Мотт Фридрих (1777—1843)—немецкий поэтромантик, автор поэмы «Ундина».
60
Редвиц Оскар фон (1823—1891)—немецкий поэт и драма­
тург; в начале своей литературной деятельности писал в духе ка­
толицизма, позднее стал свободомыслящим.
91
Речь идет о Гете.
92
Образ из двустишия Ф. Шиллера «Наука»: «Кажешься ты
одному небесной богиней, другому — жирной коровой, всегда мас­
ло тающей ему» (Шиллер Ф. Собр. соч. в 7-ми т., т. 1. М,., 1955,
с. 219).
93
Бирк-Пфейфер Шарлотта (1800—1868)—немецкая писатель­
ница, автор тривиальных романов и сентиментальных пьес.
94
Шлаф Иоганнес (1862—1941)—немецкий писатель, пред­
ставитель школы натурализма. Решающую роль в его судьбе сыгра­
ла встреча с Арно Хольцем, которая помогла ему, выходцу из ку­
печеской семьи, определить свое призвание. Вместе с Хольцем
Шлаф написал ряд программных для немецкого натурализма ста­
тей, несколько книг, сборник рассказов. В своих последних произ­
ведениях Шлаф начал отходить от натурализма, увлеченный но­
выми модными литературными течениями, что и определило его
разрыв с Хольцем.
95
Лилиенкрон Детлев Фридрих фон (1844—1909) — немецкий
писатель. Родился в обедневшей юнкерской семье. Участник фран­
ко-прусской войны. В 1883 году опубликовал сборник стихотворе­
ний «Поездка адъютанта и другие стихотворения». В национали­
стическом духе Лилиенкрон романтизировал захватнические вой­
ны. Принадлежал к школе импрессионизма, выступал и как про­
заик, но большинство произведений его художественного значения
не имели.
96
Эрнест Пауль — см. примеч. 29 к «Легенде о Лессинге».
97
Иордан Вильгельм (см. примеч. 71) принадлежал к левому
крылу Франкфуртского национального собрания.
415


ФРАНЦ МЕРИНГ
98
Леоновский стих — Леон Понсе де Леон Луис (1527 или
1528—1594)—испанский поэт и ученый, монах-августинец, наибо­
лее значительный представитель саламанской школы испанских
поэтов. Главные мотивы его поэзии — уход от страстей и тревол­
нений жизни, уединение и слияние с природой — порождены острым
чувством социальной дисгармонии.
99
Черниг Андреас (1611—1659) — немецкий поэт, подража­
тель Опица (см. примеч. 100), профессор поэзии.
100
Опиц Мартин
(1597—1693)—немецкий
поэт-классицист,
теоретик искусства. В «Книге о немецком стихотворстве» (1624)
обосновал принцип силлабо-тонического стихосложения, утвердив­
шегося в немецкой поэзии.
101
Платен фон Галлермюнде Август — см. примеч. 5 к статье
«Социалистическая лирика».
102
Уланд Людвиг — см. примеч. 512 к «Легенде о Лессинге».
103
Прутц Роберт Эдуард (1816—1872) — немецкий политиче­
ский лирик 40-х годов, позже — историк литературы, принадлежал
к либеральному направлению.
104
Гейбель Эммануил (1815—1884)—немецкий поэт. Долгие
годы жил в Мюнхене, где был почетным профессором универ­
ситета.
105
Шак Адольф Фридрих (1815—1894)—немецкий писатель,
историк литературы. Автор ценного исследования по истории ис­
панского театра. Переводил на немецкий язык Омара Хаяма, Фирдуси, Джами. Автор нескольких поэтических сборников. Основа­
тель Мюнхенской картинной галереи.
106
Шлентер П.— см. примеч. 63.
107
Бартельс Адольф — см. примеч. 62.
108
Штольценберг Георг — немецкий поэт, критик, последова­
тель Арно Хольца. Принадлежал к школе натурализма, позже —
экспрессионист.
109
Шлайкьер Эрик—немецкий прозаик, новеллист, литератур­
ный критик, автор сборника «Искатель красоты».
110
См. примеч. 65.
111
Гартман Эдуард (1842—1906)—немецкий
философ-идеа­
лист, последователь волюнтаристских воззрений А. Шопенгауэра и
«Философии тождества» Шеллинга. В книге «Философия бессозна­
тельного» (1869) противопоставлял естественнонаучному материа­
лизму мистический идеализм, а идее социального прогресса — пес­
симистический взгляд на историю.
112
Штраус Давид Фридрих (1808—1874)—немецкий философ
и публицист, один из видных младогегельянцев; после 1866 года —
национал-либерал.
113
Хиллебранд Карл (1829—1884)—немецкий историк, был
секретарем Г. Гейне.
114
Рихтер Евгений — см. примеч. 128 к «Легенде о Лессинге».
115
Кальб — государственный деятель Франции конца XVIII ве­
ка. После Великой французской революции — политэмигрант, один
из организаторов австро-германской интервенции.
116
Гарден Максимилиан (Витковский) (1861—1927) — немец­
кий публицист и писатель. Приобрел известность своими острыми
публицистическими статьями против реакционных прусских кругов.
В 1892 году основал еженедельник «Цукунфт».

416


КОММЕНТАРИИ
117

синге».
118

Вихерт Эрнст — см. о нем примеч.

431 к «Легенде о Лес-

Коцебу Август — гм. примеч. И к «Легенде о Лессинге».

НЕСКОЛЬКО СЛОВ О НАТУРАЛИЗМЕ
Впервые опубликовано в 1892 году в журнале «Die Volksbuhne»
(1 Jg., Heft 2). На русском языке напечатано в двухтомнике
Ф. Меринга «Литературно-критические работы» под названием «Коечто о натурализме». Затем — в новом переводе Л. Горбовицкой и с
комментариями Л. Генина — статья была опубликована в однотом­
нике «Литературно-критические статьи».
1
Эсхил (525—456 до н. э.)—древнегреческий драматург. Про­
исходил из старинного аристократического рода. Его трилогия
«Орестея» (458), о которой говорит Ф. Меринг, включала пьесы
«Агамемнон», «Хоэфоры», «Эвмениды».
2
Бахофен Иоганн Якоб (1815—1887)—швейцарский юрист и
историк.
3
«Буря и натиск» — пьеса Фридриха Максимилиана Клингера,
давшая название одноименному литературному течению конца
XVIII века (см. примеч. 12 к статье «Иоганн Вольфганг Гете»).
4
Речь идет о моде на рыцарские романы, «бардическую поэ­
зию» и песни «Оссиана» (подлинным автором последних был Дж.
Макферсон (1734—1809), характерной для Германии конца XVIII
века.
5
Шатен фон Галлермюнде А.— см. примеч. 5 к статье «Социа­
листическая лирика».
6
Фрейтаг Густав (1816—1895)—немецкий писатель и публи­
цист, национал-либерал. Ф. Меринг исследовал его творчество в
специальной статье (см. настоящее издание).
7
Людвиг Отто (1813—1865)—немецкий драматург и прозаик.
См. статью Ф. Меринга о его творчестве в настоящем издании.
8
Здесь Ф. Меринг цитирует слова Юлиана Шмидта: «Роман
должен искать немецкий народ там, где он сильнее всего — за ра­
ботой».
9
Речь идет о романе Фрейтага «Дебет и кредит».
10
Намек на героя драмы Отто Людвига «Наследственный лес­
ничий» (1850).
11
Шмидт Ю.— см. примеч. 349 к «Легенде о Лессинге».
12
Трехтомник Ю. Шмидта «Немецкая литература после смер­
ти Лессинга» (1858).
13
Тучекукуевск — сказочная страна птиц в комедии Аристо­
фана «Птицы».
14
Шретер — герой романа Фрейтага «Дебет и кредит».

НАТУРАЛИЗМ НАШИХ ДНЕЙ
Статья была опубликована в 1893 году в журнале «Die Volks­
buhne» (1 Jg., Heft 3). На русском языке впервые напечатана под
названием «Современный реализм» во втором томе двухтомника
Франца Меринга «Литературно-критические работы» (с. 307—309).
417


ФРАНЦ МЕРИНГ

В 1964 году статья вошла в новом переводе Л. Горбовицкой и с
комментариями Л. Генина в однотомник Ф. Меринга «Литератур­
но-критические статьи» (с. 342—344).
' Дюрер (см. о нем примеч. 59 к статье «Эстетические раз­
ведки») высказал эту мысль в работе «Четыре книги о пропор­
циях» (см. конец 3-й книги).
2
Ф. Меринг цитирует здесь «Фауста» Гете, приводя строки
«Песни о крысе» из сцены в погребке Ауэрбаха.
3
Фредерик Леон (1856—1940)—бельгийский художник.
4
Менье Константин (1831 —1905) —бельгийский живописец, гра­
фик и скульптор.
5
Здесь Ф. Меринг намекает на образ из
стихотворения
Ф. Фрейлиграта «Из Испании»: «Поэт на башне более высокой, чем
вышка партии, стоит».

НАТУРАЛИЗМ И НЕОРОМАНТИЗМ
Впервые опубликовано в журнале «Die neue Zeit» (1908, 26 Jg.,
Bd 2, S. 961—963). На русском языке статья увидела свет в
1934 году на страницах второго тома двухтомника Франца Ме­
ринга «Литературно-критические работы» (с. 310—313). В 1964 го­
ду статья была опубликована в новом переводе Л. Горбовицкой
с комментариями Л. Генина в однотомнике Франца Меринга «Ли­
тературно-критические статьи».
1
«Das Literarische Echo» («Литературное эхо») — журнал, из­
дававшийся в Берлине в начале XX века йозефом Эттлингером.
2
Гольдшмидт Курт Вальтер (1877—1947)—немецкий литера­
турный критик, публицист.
3
Речь идет о статье Гольдшмидта «Эпигоны романтизма»,
опубликованной в № 23 журнала «Das Literarische Echo» в 1908 году.
4
Ф. Меринг использует здесь восклицание, которое Лассаль
вкладывал в уста наборщика, уличавшего Шмидта в ошибках.
См.: «Юлиан Шмидт, историк литературы» (1862).
5
См. примеч. 5 к статье «Натурализм наших дней».

«РОДИНА» ЗУДЕРМАНА
Статья была опубликована в 1893 году в журнале «Die neue
Zeit» (11 Jg., Bd 1, S. 544—546). На русском языке впервые на­
печатана в цикле статей, посвященных Герману Зудерману, в раз­
деле «Натурализм в немецкой литературе» в двухтомнике Франца
Меринга «Литературно-критические работы». Через 30 лет статья под
названием «Родина» Зудермана» в новом переводе Е. Никаева и с
комментарием Л. Генина была включена в однотомник Франца Ме­
ринга «Литературно-критические статьи».
1
Театр имени Г.-Э. Лессинга (Lessing-Theater) — немецкий
драматический театр в Берлине. Здание Лессипг-театра было воз­
ведено по проекту архитекторов И. Хеннике и Г. фон Худе. Театр
был открыт 11 сентября 1888 г. спектаклем «Натан Мудрый» Лес­
синга с Э. Поссартом в главной роли. В 1888—1898 годах театром
руководил Оскар Блюменталь. Позднее художественное направ­
ление театра определял Отто Брам, руководивший им в 1906—
1912 годах. О. Брам поставил на сцене «Лессинг-театра» пьесы
418


КОММЕНТАРИИ

Гауптмана «Крысы», «Перед восходом солнца», Ибсена «Нора» и
«Столпы общества», а также произведения Г. Зудермана, Б. Бьёрнсона, А. Шницлера и М. Метерлинка. Преемник Брама на посту
руководителя театра В. Барановский (1912—1923) поставил в«Лессинг-театре» А. Стриндберга, драматургию экспрессионистов —
К. Штернхейма, Г. Кайзера. На сцене «Лессинг-театра» играли
такие известные актеры, как П. Вегенер, А. Бассерман, О. Зауэр,
Э. Лемак, И. Триеш. В 1943 году «Лессинг-театр» был разрушен.
2
Линдау Пауль — см. примеч. 5 к «Легенде о Лессинге».
3
Люблинер (Бюргер) Гуго (1846—1911)—немецкий драма­
тург4 конца XIX века.
Вихерт Эрнст (1831—1902)—немецкий драматург и новел­
лист, автор романа из литовской жизни (будучи окружным судьей,
Вихерт долгое время жил вблизи русско-немецкой границы в Прекуле, где было немало литовцев). В драматургии Вихерт решил
испробовать себя в 1858 году, написав патриотическую комедию
«Наш генерал Иорк». Вслед за этим он пишет комедию «Свет и
тень» (1861), в которой в сатирической форме изображались тог­
дашние общественные столкновения, и трагедию «Князь Земландский». В 70-х годах ряд комедий Вихерта завоевал широкую по­
пулярность благодаря удачным постановкам на берлинских сце­
нах. Большую известность приобрели также романы и повести
Вихерта «Некрасивый человек» и «Маленький роман» (1871), «Ра­
ботница» (1873) и др.
6
Бенедикс Юлий Родерих (1811—1873)—немецкий
драма­
тург, актер и режиссер. После окончания гимназии поступил в
труппу Бетмана, с которой побывал во многих городах Германии.
Свою первую пьесу — комедию «Вечный студент» (1841) написал
в тридцатилетнем возрасте. Эта комедия получила большой успех
во многих театрах Германии, что и предопределило дальнейшую
судьбу Бенедикса. После этого он окончательно бросил сцену и
занялся литературным трудом, редактируя в Везеле народную га­
зету «Sprecher». Комедии и драмы Бенедикса неглубоки по содер­
жанию, а зачастую тривиальны, рассчитаны на невзыскательный
вкус бюргера, пришедшего в театр развлечься. Однако в свое
время эти произведения были весьма популярны не только в Гер­
мании, но и переводились на английский, французский, венгерский,
шведский и русский языки и ставились за рубежом. Водевили
Бенедикса шли и на русской сцене. Наряду с огромным количест­
вом пьес, которые были изданы в собрании «Драматические про­
изведения Бенедикса» в Лейпциге в 27-ми томах (1846—1874), Бе­
недикс написал историю антинаполеоновских войн за освобожде­
ние.
6
«Vossische Zeitung»— («Фоссова газета»)—берлинская газе­
та, получившая свое название по имени ее издателя Фосса. Осно­
вана в 1704 году.
7
«Натан» — имеется в виду пьеса Лессинга «Натан Мудрый».

ДЕЛО ХОЛЬЦА
Статья опубликована в 1896 году в журнале «Die neue Zeit»
(15 Jg., Bd 1, S. 321—326). На русском языке она впервые уви­
дела свет в 1934 году во втором томе двухтомника Франца Ме4!9


ФРАНЦ МЕРИНГ

В 1964 году статья вошла в новом переводе Л. Горбовицкои и с
комментариями Л. Генина в однотомник Ф. Меринга «Литератур­
но-критические статьи» (с. 342—344).
1
Дюрер (см. о нем примеч. 59 к статье «Эстетические раз­
ведки») высказал эту мысль в работе «Четыре книги о пропор­
циях» (см. конец 3-й книги).
2
Ф. Мсринг цитирует здесь «Фауста» Гете, приводя строки
«Песни о крысе» из сцены в погребке Ауэрбаха.
3
Фредерик Леон (1856—1940)—бельгийский художник.
4
Менье Константин (1831 —1905) —бельгийский живописец, гра­
фик и скульптор.
5
Здесь Ф. Меринг намекает на образ из
стихотворения
Ф. Фрейлиграта «Из Испании»: «Поэт на башне более высокой, чем
вышка партии, стоит».

НАТУРАЛИЗМ И НЕОРОМАНТИЗМ
Впервые опубликовано в журнале «Die neue Zeit» (1908, 26 Jg.,
Bd 2, S. 961—963). На русском языке статья увидела свет в
1934 году на страницах второго тома двухтомника Франца Ме­
ринга «Литературно-критические работы» (с. 310—313). В 1964 го­
ду статья была опубликована в новом переводе Л. Горбовицкои
с комментариями Л. Генина в однотомнике Франца Меринга «Ли­
тературно-критические статьи».
1
«Das Literarische Echo» («Литературное эхо») — журнал, из­
дававшийся в Берлине в начале XX века йозефом Эттлингером.
2
Гольдшмидт Курт Вальтер (1877—1947)—немецкий литера­
турный критик, публицист.
3
Речь идет о статье Гольдшмидта «Эпигоны романтизма»,
опубликованной в № 23 журнала «Das Literarische Echo» в 1908 году.
4
Ф. Меринг использует здесь восклицание, которое Лассаль
вкладывал в уста наборщика, уличавшего Шмидта в ошибках.
См.: «Юлиан Шмидт, историк литературы» (1862).
5
См. примеч. 5 к статье «Натурализм наших дней».

«РОДИНА» ЗУДЕРМАНА
Статья была опубликована в 1893 году в журнале «Die neue
Zeit» (11 Jg., Bd 1, S. 544—546). На русском языке впервые на­
печатана в цикле статей, посвященных Герману Зудерману, в раз­
деле «Натурализм в немецкой литературе» в двухтомнике Франца
Меринга «Литературно-критические работы». Через 30 лет статья под
названием «Родина» Зудермана» в новом переводе Е. Никаева и с
комментарием Л. Генина была включена в однотомник Франца Ме­
ринга «Литературно-критические статьи».
1
Театр имени Г.-Э. Лессинга (Le=sing-Theater) — немецкий
драматический театр в Берлине. Здание Лессииг-театра было воз­
ведено по проекту архитекторов И. Хеннике и Г. фон Худе. Театр
был открыт 11 сентября 1888 г. спектаклем «Натан Мудрый» Лес­
синга с Э. Поссартом в главной роли. В 1888—1898 годах театром
руководил Оскар Блюменталь. Позднее художественное направ­
ление театра определял Отто Брам, руководивший им в 1906—
1912 годах. О. Брам поставил на сцене «Лессинг-театра» пьесы
418


КОММЕНТАРИИ

Гауптмана «Крысы», «Перед восходом солнца», Ибсена «Нора» и
«Столпы общества», а также произведения Г. Зудермана, Б. Бьёрнсона, А. Шницлера и М. Метерлинка. Преемник Брама на посту
руководителя театра В. Барановский (1912—1923) поставил в
«Лессинг-театре» А. Стриндберга, драматургию экспрессионистов —
К. Штернхейма, Г. Кайзера. На сцене «Лессинг-театра» играли
такие известные актеры, как П. Вегенер, А. Бассерман, О. Зауэр,
Э. Леман, И. Триеш. В 1943 году «Лессинг-театр» был разрушен.
2
Линдау Пауль — см. примеч. 5 к «Легенде о Лессинге».
3
Люблинер (Бюргер) Гуго (1846—1911)—немецкий драма­
тург конца XIX века.
4
Вихерт Эрнст (1831—1902)—немецкий драматург и новел­
лист, автор романа из литовской жизни (будучи окружным судьей,
Вихерт долгое время жил вблизи русско-немецкой границы в Прекуле, где было немало литовцев). В драматургии Вихерт решил
испробовать себя в 1858 году, написав патриотическую комедию
«Наш генерал Иорк». Вслед за этим он пишет комедию «Свет и
тень» (1861), в которой в сатирической форме изображались тог­
дашние общественные столкновения, и трагедию «Князь Земландский». В 70-х годах ряд комедий Вихерта завоевал широкую по­
пулярность благодаря удачным постановкам на берлинских сце­
нах. Большую известность приобрели также романы и повести
Вихерта «Некрасивый человек» и «хЧаленький роман» (1871), «Ра­
ботница» (1873) и др.
5
Бенедикс Юлий Родерих (1811—1873)—немецкий
драма­
тург, актер и режиссер. После окончания гимназии поступил в
труппу Бетмана, с которой побывал во многих городах Германии.
Свою первую пьесу — комедию «Вечный студент» (1841) написал
в тридцатилетнем возрасте. Эта комедия получила большой успех
во многих театрах Германии, что и предопределило дальнейшую
судьбу Бенедикса. После этого он окончательно бросил сцену и
занялся литературным трудом, редактируя в Везеле народную га­
зету «Sprecher». Комедии и драмы Бенедикса неглубоки по содер­
жанию, а зачастую тривиальны, рассчитаны на невзыскательный
вкус бюргера, пришедшего в театр развлечься. Однако в свое
время эти произведения были весьма популярны не только в Гер­
мании, но и переводились на английский, французский, венгерский,
шведский и русский языки и ставились за рубежом. Водевили
Бенедикса шли и на русской сцене. Наряду с огромным количест­
вом пьес, которые были изданы в собрании «Драматические про­
изведения Бенедикса» в Лейпциге в 27-ми томах (1846—1874), Бе­
недикс написал историю антинаполеоновских войн за освобожде­
ние.
6
«Vossische Zeitung»— («Фоссова газета»)—берлинская газе­
та, получившая свое название по имени ее издателя Фосса. Осно­
вана в 1704 году.
7
«Натан» — имеется в виду пьеса Лессинга «Натан Мудрый».

ДЕЛО ХОЛЫДА
Статья опубликована в 1896 году в журнале «Die neue Zeit»
(15 Jg., Bd 1, S. 321—326). На русском языке она впервые уви­
дела свет в 1934 году во втором томе двухтомника Франца Ме419


ФРАНЦ МЕРИНГ

ринга «Литературно-критические работы» (с. 333—339) в разделе
«Натурализм в немецкой литературе» вместе со статьей «Отстав­
ший», посвященной Хольцу. Обе эти статьи в новом переводе
(«Дело Хольца» перевела О. Смолян) с комментариями Л. Генина были напечатаны и в однотомнике Франца Меринга «Литератур­
но-критические статьи».
1
Ф. Меринг имеет в виду еженедельник «Die Zukunft» («Буду­
щее»), основанный М. Гарденом (Витковским) в 1892 году и изда­
вавшийся под его руководством до 1922 года.
2
Фонтане Фридрих (р 1864)—немецкий книгоиздатель, сын
писателя Теодора Фонтане.
3
Седан — см. примеч. 81 к «Эстетическим разведкам».
4
Эйхендорф Иозеф (1788—1857)—немецкий писатель, привер­
женец реакционного романтизма.
5
Гейбель Э. (1815—1884)—см. примеч. 104 к «Эстетическим
разведкам»
6
Арно Хольц. Вступление к циклу «Vivos voco!».
7
Шлаф — см. примеч. 94 к «Эстетическим разведкам».
8
Гауптман Гергарт — см. примеч. 25 к «Эстетическим развед­
кам».
9
Арно Хольц. Вступление к циклу «Vivos voco!».

КАРЛ МАРКС И СРАВНЕНИЕ
Статья была опубликована в 1908 году в журнале «Die neue
Zeit» (26 Jg., Bd 1, S. 851—857) и приурочена к двадцатипятиле­
тию со дня кончины великого учителя пролетариата. На русском
языке статья была напечатана в двухтомнике
Франца Меринга
«Литературно-критические работы». А затем в 1964 году в новом
переводе Г. Блока и с комментариями Л. Генина в однотомнике
•Франца Меринга «Литературно-критические статьи».
1
Имеется в виду рецензия в «Санкт-Петербургских ведомо­
стях» от 8 апреля 1872 года.
2
Речь идет о широко отмечаемом в 1908 году социал-демокра­
тами Германии 25-летии со дня смерти К. Маркса.
3
Рошер Вильгельм (1817—1894)—немецкий буржуазный эко­
номист, незадачливый критик К, Маркса.
4
Ф. Меринг цитирует работу Аристотеля «Риторика» (кн. 3,
гл. 11).
5
Эвфуизм —термин образовался от Euphues — имени героя
.романов Дж. Лили (1553 или 1554—1606)--характерный для
английской литературы 1580—1590-х годов стиль, отличавшийся
•особой усложненностью, вычурностью, игрой слов. Этот стиль ока­
зал влияние на ранние пьесы Шекспира («Комедия ошибок», «Два
веронца» и др.), но уже в 90-х годах возникла пущенная в оборот
Г. Харви презрительная кличка «Эвфуизм», и нововведенный стиль
жестоко пародируется у того же Шекспира в 1-й части «Генри­
ха IV» (1598).
6
Маринизм (от итал. marinismo — литературное течение в Ита­
лии XVII века, связанное с именем Дж. Марино (1569—1625).
420


КОММЕНТАРИИ

Представлял галантно-эротическое крыло барокко в литературе и в
этом отношении был близок к эвфуизму в Англии (см. предыдущее
примеч.). Маринизм характеризовался тем, что форма в нем засло­
няла содержание. «Живой у маринистов,— писал Де Санктис,— оста­
валась только чувственность, выражавшаяся в ласках, томлении,
сладострастии, ухаживании и наслаждениях» (История итальян­
ской литературы. Т. 2, 1964, с. 269).
7
Галлер Альбрехт фон (1708—1777)—швейцарский писатель
и ученый-естествоиспытатель. Цитируется оценка Галлером творче­
ства Даниила Каспера фон Лоэнштейна — немецкого поэта и дра­
матурга XVII века.
8
См. письмо Гете к Шарлотте фон Штейн от 18 мая 1781 года.
9
Речь идет об одном из стихотворений цикла «Инвективы»,
начинающегося словами: «Gleichnisse durft ihr mir nicht verwehren...».
10
Из письма Гете к Шарлотте фон Штейп от 12/14 сентября
1780 года.
11
Имеется в виду высказывание Лютера, сделанное им в «По­
слании о переводе» (1530).

СОЦИАЛИСТИЧЕСКАЯ ЛИРИКА
Г. ГЕРВЕГ —Ф. ФРЕИЛИГРАТ— Г. ГЕЙНЕ
Очерк опубликован в 1914 году в журнале «Archiv fur die Geschichte des Sozialismus und der Arbeiterbewegung» (B. Y. Heft 2),
издаваемом профессором С. Грюнбергом. На русском языке впер­
вые вышел в свет в 1934 году в двухтомнике Франца Меринга
«Литературно-критические работы» под редакцией В. Полянского.
В новом переводе Л. Виндт с комментариями Л. Генина очерк
Меринга был напечатан в однотомнике Франца Меринга «Литера­
турно-критические статьи».
1
Воздействие Маркса, его учения, его могучей, наделенной ка­
ким-то особым магнетизмом натуры на мировоззрение и творчество
прогрессивных немецких поэтов — тема, которая постоянно живо
интересовала Ф. Меринга. Он ставил эту проблему и в работе «Био­
графия Генриха Гейне» (см. том 1 настоящего издания и в ряде
др\гих произведений). Плодотворна мысль Меринга о том, что та­
кое воздействие было взаимным и не только поэты учились у
Маркса, но и сам молодой Маркс на этапе своего становления как
пролетарского революционера многое почерпнул из общения с ни­
ми. Так, в монографии, посвященной истории немецкого рабочего
движения, Меринг писал, что Гейне имел глубокое влияние на
Маркса и Энгельса (см.: Меринг Ф. История германской социалдемократии. Т. 1. М.— Пг., 1920, с. 261). Что же касается роли Фер­
динанда Лассаля в формировании творческого облика и мировоз­
зрения Ф. Фрейлиграта, Г. Гервега и Г. Гейне, то она, как пред­
ставляется, несколько преувеличена Мерингом. К тому же следует
421


ФРАНЦ МЕРИНГ

учитывать, что результаты этого влияния (прежде всего на Гер­
вега) далеко не однозначны.
2
Флёри Виктор (1875—1943)—французский критик и историк
литературы. Специалист по немецкой литературе. В данном случае
речь идет о книге В. Флёри «Поэт Георг Гервег» (Париж, 1912).
3
Бонг Рихард (1853—1921)—немецкий издатель в Берлине и
Лейпциге, инициатор создания книжной серии «Золотая библиотека
классиков», завоевавшей большую популярность благодаря хоро­
шему качеству изданий, сравнительно недорогой цене и, как пра­
вило, удачным популярным вступительным статьям к каждой
книге.
4
«Молодая Германия» — литературное движение, возникшее в
начале 30-х годов XIX столетия. Сам термин «Молодая Германия»,
был введен в оборот Рудольфом Винбаргом, который во вступле­
нии к своим знаменитым «Лекциям по эстетике» заявил, что обра­
щается не к «старой», а к нарождающейся «Молодой Германии».
Идейным вдохновителем «Молодой Германии» был Л. Берне, а
вождями — Л. Винбарг, К. Гуцков, Г. Лаубе, Т. Мундт, Г. Кюне.
Стоя на позициях буржуазного либерализма, «Молодая Германия»
провозглашала гражданскую роль искусства, считая, что современ­
ной литературе необходимы социальная критика и актуальные
темы. Такая позиция обеспечила течению огромную популярность в
Германии и далеко за ее пределами. О «Молодой Германии»
В. Г. Белинский писал как о «благородной дружине энтузиастов
свободы...» (Поли. собр. соч., т. 11, 1956, с. 577). В 1835 году
вследствие доноса Менцеля (см. примеч. 45) прусское правитель­
ство, а затем и Германский союзный сейм запретили произведения
поэтов и писателей, входивших в объединение. Но это лишь уси­
лило популярность «Молодой Германии». Однако внутренней сла­
бостью этого литературного движения было то, что общественные
идеалы входивших в него деятелей культуры отличались крайней
расплывчатостью, противоречивостью. По мере нарастания классо­
вой борьбы накануне революции, по мере выхода на арену новых
общественно-политических сил внутренние противоречия «Молодой
Германии» усиливались, обнаруживалось отсутствие у нее прочной
социальной опоры, проявлялась неустойчивость перед испытаниями,
выпавшими на долю входивших в нее литераторов и обществен­
ных деятелей. К началу 40-х годов Мундт, Лаубе и Кюне пошли
на примирение с властями, другие переживали тяжелый духовный
кризис. Именно это имеет в виду Ф. Меринг, говоря об эстетиче­
ском упадке «Молодой Германии», которая фактически в начале
40-х годов перестала существовать. Что касается взаимоотноше­
ний Гервега, Гейне и Фрейлиграта с «Молодой Германией», то
Ф. Меринг прав, считая Г. Гервега идейным продолжателем этого
течения. Следует отметить, что он унаследовал и расплывчатость,
противоречивость политических идеалов, характерную для «Моло­
дой Германии». Г. Гейне был одним из активных деятелей этого
течения. Отношение Фрейлиграта к младогерманцам было сложным
и противоречивым. Вначале его пугала их политическая тенденци­
озность, позднее он сблизился с ними, положительно отзывался о
К. Гуцкове в письме к Л. Шюккингу.
5
Шатен фон Галлермюнде Август (1796—1835) — немецкий
поэт. Происходил из одного из самых знатных графских родов,
окончил пажеский корпус. Но аристократическая среда, военная

422


КОММЕНТАРИИ

служба (он был участником похода 1815 года против Наполеона)
тяготили его. Платен добился разрешения оставить службу и по­
ступил в университет в Вюрцбурге. Затем учился в Эрлангенском
университете, где на него большое влияние оказал преподававший
там Фридрих Вильгельм Йозеф Шеллинг. После окончания учебы
Платен фон Галлермюнде живет в разных городах Германии, в том
числе в Мюнхене, затем уезжает в Италию, где провел большую
часть жизни. Первые юношеские стихи Платена посвящены патрио­
тической теме, навеянной эпохой освободительных антинаполеонов­
ских войн. Вскоре под влиянием Шлегеля молодой писатель увлек­
ся восточными мотивами и восточными формами поэзии и в 1821 го­
ду выпустил в свет сборник «Газели», а затем еще две книги ана­
логичного содержания. Ранние произведения Платена фон Галлер­
мюнде проникнуты романтизмом в духе Рюккерта. Но позднее,
особенно в мюнхенский период своего творчества, он решительно
рвет с романтизмом. В результате этой «переоценки ценностей», а
также под влиянием вкусов и взглядов баварскою короля Людви­
га I (1786—1868), этого, по словам Гейне, «заслуженнейшего из
эллинофилов», выступавшего в роли покровителя искусств и «за­
казчика» художественных произведений (Людвиг 1 сам был авто­
ром сборника стихотворений в вычурно-архаическом стиле), Пла­
тен склоняется к устаревшим тяжеловесным классическим формам.
Подражательство поэтам и драматургам Древней Греции и Рима,
модное среди литераторов тогдашнего Мюнхена, получившего на­
звание «немецкие Афины», стало характерным и для Платена.
В этот период в его творчестве проявляются черты, воспринимае­
мые современниками как «аристократическая спесь», замашки жре­
ца от поэзии. Платен брезгливо сторонится злобы дня и открыто
негодует на «чернь», равнодушно взирающую на его творения. Он
резко высмеял романтизм, прежде им самим исповедуемый, в двух
своих «аристофановских» комедиях — «Роковая вилка» и «Роман­
тический Эдип». Последняя, соединяя в себе строго классическую
форму с острым сатирическим содержанием, явилась своего рода
пасквилем на Иммермана, но вместе с тем больно задела и Гейне,
который в свою очередь не остался в долгу. Остроумно, талантливо
и дерзко Гейне ответил на эти нападки в III части своих «Путе­
вых картин» («Луккские воды»). Резкость используемых им выра­
жений и бескомпромиссность оценок заставили кое-кого из совре­
менников признать критику Гейне Платена беспощадной и даже
«грязной». Однако этот взгляд нельзя признать объективным. При
всех издержках полемики Гейне щадит своего оппонента и видит
причины его недостатков не в его характере, а в социальных усло­
виях тогдашней Германии, в многовековом отрыве искусства от
общественной жизни. Такая позиция тем более оправдана, что сам
Платен фон Галлермюнде отнюдь не был человеком бесталанным.
Известно, что многие стихотворные произведения Платена высоко
ценил Гете. Свидетельствуют о незаурядном таланте и драмы, тра­
гедии Платена фон Галлермюнде, в том числе пьеса «Смерть Ма­
рата», хотя большинство его драматических произведений, как вер­
но отмечали современники, не обладало чисто сценическими до­
стоинствами. Платен оказал значительное влияние на Гервега.
6
Гёльдерлин Иоганн Кристиан Фридрих (1770—1843) — немец­
кий поэт. С 1794 года, после учебы в Тюбингене, где он изучал

423


ФРАНЦ МЕРИНГ

богословие, поселился в Йене. Здесь он познакомился с Шиллеров
и Гете, которые оказали на него сильное влияние. Поэзия Гёльдерлина проникнута осознанной гражданственностью. С середины 90-х
годов он обращается к руссоистскому пантеистическому культуприроды («К природе»), стремится философски осмыслить проти­
воречия послереволюционной действительности (Великая француз­
ская революция и 9 термидора оставили глубочайший след в душепоэта). На рубеже столетий в поэзии Гёльдерлина все сильнее зву­
чит тема безнадежного одиночества, отчаяния, глубокого пессимиз­
ма. Этому способствовали обстоятельства личной жизни. В стихах
первых лет XIX столетия появляются мистические мотивы. В 1806
году Гёльдерлин сошел с ума и был помещен в психиатрическую
лечебницу. Творчество Гёльдерлина было переходным явлением от
Просвещения к прогрессивному романтизму. Новатор стиха, он
оказал огромное влияние на немецкую поэзию XIX и XX веков.
7
Шелли Перси Биш (1792—1822)—английский поэт-романтик.
Сын баронета. Окончил аристократическую школу в Итоне, затем
учился в Оксфорде. Из университета был исключен за публикациютрактата «Необходимость атеизма» (1811, совместно с Дж. Хоггом). Женившись в 1811 году на дочери трактирщика, Шелли окон­
чательно порвал со средой, к которой принадлежал, и со своим
отцом. Социально-политические взгляды Шелли сложились под
влиянием идей Великой французской революции, сочинений фран­
цузских просветителей XVIII века, а также Т. Пейна и, рсобенно,
У. Годвина, автора книги «Политическая справедливость», с до­
черью которого он связал свою дальнейшую судьбу. Уже первые
произведения Шелли, напечатанные анонимно, проникнуты бун­
тарским духом. Спасаясь от травли и клеветы, в 1818 году поэт
вынужден был переехать в Италию, где создано большинство его
крупных произведений: стихотворная повесть «Розалинда и Еле­
на», поэма «Юлиан и Маддало», романтическая трагедия «Ченчи»,
поэма «Маскарад анархии», драматическая сатира «Царь Эдип, или
Тиран-толстоног», революционно-лирическая драма «Освобожден­
ный Прометей». Вскоре (8 июня 1922 года) Шелли погиб во время
шторма в бухте Специя. Урна с его прахом была похоронена в
Риме его друзьями Байроном, Ли Хантом и Трелони. Маркс на­
зывал Шелли «революционером с головы до пят, который всегда
шел в авангарде социализма». Глубокую революционность поэзии
Шелли подчеркивал Г. В. Плеханов: «В своем призыве к народу
восстать против угнетателей Шелли был в то же время если не
единственным, то, во всяком случае, редким исключением из об­
щего правила». Шелли, этот «гениальный пророк», по определению
Ф. Энгельса, оставил немало боевых, агитационных стихов (напри­
мер, «Мужам Англии», см. примеч. 38). Благодаря этому он ока­
зал огромное влияние на английскую литературу, а также на ли­
тературу многих других стран. В России творчество Шелли по­
лучило высокую оценку Герцена, Чернышевского, Писарева, Тол­
стого, Горького. Невозможно переоценить и влияние Шелли на не­
мецких революционных поэтов XIX века, создателей «социалисти­
ческой лирики».
8
В Тюбингене в теологическом институте учились одновремен­
но Георг Вильгельм Фридрих Гегель (в 1788—1793 гг.), Фридрих

424


КОММЕНТАРИИ

Вильгельм йозеф Шеллинг (в 1790—1795 гг.) и Иоган Кристиан
Фридрих Гёльдерлин (в 1788—1793 гг.).
s
Строки из стихотворения Ф. Фрейлиграта «Из Испании»
(1841), в котором поэт, еще не примкнувший тогда к революци­
онному лагерю, декларировал невмешательство искусства в по­
литику. Позднее, когда Фрейлиграт опубликовал сборник «Символ
веры», заявив тем самым о принадлежности к оппозиционным
силам, он вспомнил о своих старых строках: «Самое худшее, в чем
вы можете меня упрекнуть, быть может, в конце концов сводится
tv одному — к тому, что я все-таки спустился с той «башни веч­
ности» на «вышку партии»... Твердо и непоколебимо вступил я на
сторону тех, кто умом и сердцем противостоит реакции. Без сво­
боды для меня нет больше жизни». Однако Фрейлиграт не сохранил
до конца жизни этих убеждений, вернувшись на прежние позиции
«Я счастлив, что уже в течение ряда лет стою на той более высо­
кой башне, о которой я однажды пел»,— писал он Б. Ауэрбаху.
Приведенные выдержки из писем Фрейлиграта, как представля­
ется, показывают, что Меринг был не вполне прав, считая, что
приводимые слова поэта не провозглашают какой-либо принцип, а
сказаны по частному поводу.
:о

Речь идет об испанском генерале Диего Леоне, расстрелян­
ном за попытку совершить государственный переворот в пользу
изгнанной регентши Марии Кристины.
11
Фишер Фридрих Теодор — см. о нем примеч. 467 к «Легенде
о Лессинге».
12
Руге Арнольд (1802—1880)—немецкий философ и публи­
цист, общественный деятель, доцент Галесского университета, мла­
догегельянец, буржуазный радикал. В 1838 году совместно с Г. Эхтермейером основал «Галльский ежегодник по вопросам немецкой
науки и искусства», вокруг которого группировались левые ге­
гельянцы. В 1841 году возобновил издание ежегодника в Лейпциге
уже под другим названием (см. примеч. 13). Именно на страницах
этого издания Руге восторженно приветствовал сборник Г. Гервега
«Стихи живого человека». В 1848 году Руге был депутатом Франк­
фуртского национального собрания, принадлежал к его левому
крылу. В 50-х годах — один из лидеров мелкобуржуазной эмигра­
ции в Англии. Накануне революции 1848—1849 годов в Герма­
нии (в 1844 г.) издавал вдвоем с молодым Карлом Марксом в Па­
риже «Немецко-французский ежегодник». Именно в тот период —
за два месяца до выхода в свет ежегодника—в декабре 1843 года
А. Руге познакомил Маркса и Гейне. Однако сотрудничество Марк­
са и Руге оказалось недолгим. Обнаружились значительные идей­
ные расхождения между ними. Руге не шел дальше буржуазного
радикализма, и коммунизм Маркса пугал его. Вскоре A. Pvre на­
чал резко выступать против марксизма. Взгляды его постепенно
эволюционизировали вправо, и от радикализма Руге пришел посте­
пенно к национал-либерализму, а после 1866 года — к поддержке
политики Бисмарка. Не случайно Маркс в памфлете «Великие люди
эмиграции» находил сходство между героем поэмы Гейне «Атта
Троль» и филистером Арнольдом Ру) е. В собирательном образе
Атта Троля, созданном Г. Гейне, отображена вся путаница взгля­
дов немецкого бюргерства, только еще выходившего на арену по425


ФРАНЦ МЕРИНГ

литической деятельности. В своей знаменитой книге о Берне, там,.
где говорится о втором посещении своего героя в Париже — фраг­
мент, который является как бы эскизом к позднейшему «Аттэ
Тролю»,— Гейне прямо называет немецких эмигрантов-радикалов —
Руге и его единомышленников — «немецкими белыми медведями».
13
«Deutsche Jahrbiiher fur Wissenschaft und Kunst» («Немец­
кий ежегодник по вопросам науки и искусства») — литературнофилософский немецкий журнал младогегельянцев. Под данным
названием издавался Арнольдом Руге в Лейпциге с июля 1841 года.
В январе 1843 года был закрыт саксонским правительством, а по­
становлением германского Союзного сейма было запрещено егораспространение в Германии. В «Немецком ежегоднике» печатался
молодой Энгельс (статья «Александр Юнг. «Лекции о современной
литературе немцев»). В ежегоднике было отмечено появление пер­
вых статей Маркса в кёльнской «Рейнской газете» (см. примеч. 14).
Ежегодник горячо приветствовал появление в немецкой журнали­
стике нового выдающегося таланта, отмечая необыкновенную глу­
бину и остроту критического анализа в выступлениях молодого
Маркса.
14
«Rheinische Zeitung fur Politik, Handel und Gewerbe» («Рейн­
ская газета по вопросам политики, торговли и промышленности») —
немецкая ежедневная газета, выходила в Кёльне с 1 января
1842 года по 31 марта 1843 года. Основана представителями оп­
позиционной рейнской буржуазии, среди которых были Л. Кампгаузен, Д. Ганеземан, Д. Оппенхейм и другие. К сотрудничеству в га­
зете были привлечены и некоторые левые гегельянцы. С апреля
1842 года в «Рейнской газете» начал сотрудничать молодой Карл
Маркс, а с октября того же года он стал ее редактором, заменив
оказавшегося неспособным и нерешительным Рутенберга. Именно
в это время начался поворот Маркса от идеализма к материализ­
му, создавались предпосылки для его перехода от демократизма к
коммунизму. По словам В. И. Ленина, в это время «Маркс только
еще становится Марксом» (Поли. собр. соч., т. 18, с. 357). В «Рейн­
ской газете» был опубликован также ряд статей Фридриха Энгель­
са. Под влиянием Маркса «Рейнская газета» начала принимать,
революционно-демократический характер. Встревоженное растущей
популярностью газеты прусское правительство 19 января 1843 года
постановило закрыть ее с апреля 1843 года, а на оставшееся время
ввело для нее особенно строгую цензуру. В связи с намерением
акционеров газеты придать ей более умеренный тон и таким обра­
зом добиться отмены правительственного постановления Маркс
17 марта 1843 года вышел из редакции.
15
Речь идет о самом раннем из стихотворений Г. Гейне, адре­
сованных Г. Гервегу. Оно было написано зимой 1841 года и врученоГервегу автором при личной встрече в Париже. В этом небольшом
произведении, вошедшем позже в цикл «Современные стихотворе-'
ния», Гейне высмеял мечтательность Гервега, воспевавшего в своих
стихах «немецкую свободу» и могущественную единую Германию,
которых не существовало:

«...Железный жаворонок, Гервег,
Ты так высоко залетел в небеса,
Что нашей земной не видишь хмури,
426


КОММЕНТАРИИ

И только в твоей стихотворной дури
Весна уже творит чудеса».
(Пер. Л. Пеньковского)
16
Бауэр Бруно (1809—1882)—немецкий
философ-идеалист,
один из виднейших младогегельянцев, буржуазный радикал, после
1866 года — национал-либерал. С 1839 года читал лекции по тео­
логии в Бонне. Первоначально был правым гегельянцем, резко на­
падал на «Жизнь Иисуса» Штрауса. Затем постепенно эволюциочгазировал влево, стал одним из лидеров левого крыла младогегель­
янцев, перейдя на точку зрения «чистой критики». В 1841 году
сблизился с Марксом. Совместно с молодым Марксом Бауэр раз­
рабатывал план издания журнала «Архив атеизма». К. Маркс ока­
зал Бауэру помощь в написании памфлета «Трубный глас страш­
ного суда над Гегелем, атеистом и антихристом». После того как
министр просвещения Пруссии Эйхгорн запретил Бауэру препода­
вать в университетах страны, последний уехал из Бонна и начал
издавать в Шарлотенбурге ежемесячную газету «Allgemeine Litera•tur Zeitung» («Всеобщую литературную газету»). Здесь Бауэр
«тал духовным главой «Свободных» (см. примеч. 17). Вскоре от­
ношения Бауэра и Маркса были прерваны. Бауэр перешел к субъ­
ективному идеализму самого реакционного толка, за что был под­
вергнут беспощадной критике Марксом и Энгельсом.
17
«Свободные» — название существовавшего в 1-й половине
40-х годов XIX века младогегельяиского кружка берлинских лите­
раторов, ядро которого составили Б. Бауэр (см. примеч. 16), Эдуард
Мейен (1812—1870), Людвиг Буль (1814—начало 80-х годов),
Макс Штирнер (Каспар Шмидт) (1806—1856) и другие. Все они
входили в берлинский «Докторский клуб» — кружок младогегельян­
цев — ученых, литераторов, учителей гимназий, собиравшихся в од­
ном из берлинских кафе и обсуждавших вопросы религии, лите­
раторы, политики. Сюда входили преподаватель истории К.-Ф. Кёппен, литератор Э. Мейен, учитель географии А Рутенберг и другие.
Лидером этого кружка сразу стал Б. Бауэр. Этот «Докторский
клуб» посещал и молодой К. Маркс во время своего пребывания
в Берлине в 1838—1839 годах. В 1842 году из «Докторского клу­
ба» выделилась группа, получившая название «Свободные». Во­
шедшие в кружок лица стремились сделать радикальные выводы
из философии своего учителя — Б. Бауэра. Они выражали взгляды
радикальной немецкой буржуазии, отвергали все авторитеты и ус­
ловности и вскоре перешли от критики религии к критике политики
прусского абсолютизма. В конце концов они довели эту критику
до голого отрицания, лишив ее какого-либо конкретного содержа­
ния Многие из этих молодых интеллигентов активно сотрудничали
в прессе. О целях и задачах кружка «Свободных» говорилось в
статье в «Konigsberger Zeitung» («Кенигсбергской газете») № 138
•от 17 июня 1842 года. Эта статья была перепечатана в «Rheinische
Zeitung» № 176 от 25 июня 1842 года с пометкой: «Из Берлина».
Широко печатала «Рейнская газета» и статьи «Свободных», в том
числе Мейена. Когда в октябре 1842 года Маркс стал редактором
«Рейнской газеты», Мейен и другие «Свободные» стали забрасы­
вать редакцию многочисленными статьями, состоящими из треску­
чих фраз об атеизме и коммунизме, напыщенной декламацией. Они
иытатись превратить тем самым «Рейнскую газету» из боевого по427


ФРАНЦ МЕРИНГ

литического органа демократии в издание, заполненное схоласти­
ческими словопрениями, оторванное от жизни. Маркс отказался
печатать эти статьи. В ответ на это Мейен прислал Марксу наглое
письмо, обвинявшее Маркса в консерватизме. В ответ на это мо­
лодой революционер раз и навсегда порвал со «Свободными».
В это же время назрел и разрыв между «Свободными» и Г. Гервегом. «Свободные» обвиняли поэта в корысти (так как он женился
на девушке из богатой семьи). Эти сплетни чрезвычайно возмуща­
л а К. Маркса (см.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч , т. 27, с. 370). Но
дело, разумеется, было не в этом. Гервега не удовлетворяли отор­
ванность от действительности, схоластика «Свободных», замена
дела трескучей фразой. В «Rheinische Zeitung» № 333 от 29 ноября
1842 года было напечатано сообщение с пометкой: «Из Берлина»,
в котором говорилось: «Гервег и Руге заявили, что «Свободные»
своей политической романтикой, гениальничанием и бахвальством
компрометируют дело свободы и ее партию». Об этой заметке и
говорит далее Меринг. Поглощенные абстрактными философскими
спорами, в 1843—-1844 годы «Свободные» окончательно отреклись
от радикализма и скатились к пошлому, вульгарному субъектив­
ному идеализму — к пропаганде теории, согласно которой лишь
избранные личности, носители «духа», «чистой критики» являются
творцами истории, а масса, народ служат лишь косным материа­
лом, балластом в историческом процессе. Разоблачению вредных
реакционных идей младогегельянцев, именовавших свои взгляды
«критической критикой», Маркс и Энгельс посвятили свой первый
совместный труд «Святое семейство, или Критика критической
критики».
18
Фридрих Вильгельм IV (1795—1861) — прусский король с
1840 по 1857 год, когда вследствие его психическою расстройств!
регентом стал его брат Вильгельм. Фридрих Вильгельм IV был, по
определению Ф. Мсринга, «романтиком до мозга костей», покрови­
тельствовал феодальному дворянству и старался восстановить его
права вплоть до средневековых. Однако в начале ею царствования
буржуазия надеялась, что Фридрих Вильгельм проявит больше
внимания к ее нуждам, чем его отец Фридрих Вильгельм III, на­
рушивший свое обещание дать конституцию немецкому народу.
Именно в этот период не оправдавшихся позднее надежд Гервег
вернулся в Германию из Швейцарии (1842 г.) и получил пригла­
шение короля.
19
Маркиз Поза.— Речь идет о персонаже шиллеровского «Дона
Карлоса», который пытался уговорить Филиппа II даровать сво­
боду угнетенным. Сравнение аудиенции, которую дал Гервегу Фрид­
рих Вильгельм с известной сценой из «Дон Карлоса», принадлежит
Генриху Гейне. В своем стихотворении «Георгу Гервегу» он так
излагает оценку аудиенции самим Гервегом:

« ..Аранхуэс, как вздох огня,
Дни золотые отсверкали,
Когда король Филипп меня
Ласкал, а гранды с ним ласкали.
Он бурно мне рукоплескал
428


КОММЕНТАРИИ

За роль мою маркиза Позы.
Стихом его я восхищал,
Не угодил ему я прозой».
(Пер. В. Нейштадт)
Последняя строка — намек на историю с письмом монарху, ко­
торую Ф. Меринг излагает далее.
20
Бюхман Георг (1822—1884)—немецкий лингвист. Учился в.
Берлинском университете, где изучал классическую филологию, а
также целый ряд европейских языков. Затем преподавал в ряде
берлинских гимназий и частных школ. Широкую известность Бюхману принес подготовленный и изданный им в 1864 году сборник
«Крылатые слова» («Gefiiigelte Worte»), в котором были собраны
употребляемые во всех языках цитаты и изречения. Уже при жиз­
ни Бюхмана было выпущено 14 изданий книги. Среди афоризмов,
опубликованных в «Крылатых словах», была помещена и фраза
короля Фридриха Вильгельма IV (см. о нем примеч. 18) о том, чтоон «очень любит толковую оппозицию».
21
Ф. Меринг цитирует здесь послание Гейне «Георгу Гервегу»
из цикла «Современные стихотворения» (см. примеч. 19).
22
Речь идет о стихотворении Ф. Фрейлиграта «Письмо», опуб­
ликованном 20 января 1843 года в «Кёльнской газете». Это стихот­
ворение вызвало бурю негодования в кругах радикально настроен­
ной интеллигенции. «Рейнская газета» опубликовала ряд ответ­
ных стихотворений и статей (Гейнцена, Прутца и других). Стихо­7
творение «Письмо» вызвало недовольство и ближайших друзей
Фрейлиграта. Свое недоумение выражали Л. Шюккинг, Ад. Шульц,
Г. Кинкель и другие.
23
«Deutsch-Franzosische
Jahrbitcher»
(«Немецко-француз­
ский ежегодник») издавался в Париже под редакцией К. Маркса и
A. Руге на немецком языке. Вышел в свет только один (двойной)
номер в феврале 1844 года. После запрещения «Рейнской газеты» в
сентябре 1843 года К. Маркс пишет Руге о том, что необходимо
искать «новый сборный пункт для истинно мыслящих и независи­
мых голов». Таким пунктом стал Париж, который, по выражению'
B. И. Ленина, «кипел тогда политикой и обсуждением различных
социалистических теорий» (Полн. собр. соч., т. 24, с. 267). Отсюда,
надеялись Маркс и Руге, можно будет распространять массовый
журнал по всей Германии, оказывая на нее таким образом рево­
люционизирующее действие. «...Мы можем выразить направление
нашего журнала одним словом,— писал К. Маркс,— работа совре­
менности над уяснением самой себе... смысла собственной борьбы и
собственных желаний» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 1, с. 381).
Основным методом этой борьбы, по убеждению Маркса, была бес­
пощадная критика существующего миропорядка. В изданном в фев­
рале следующего года выпуске журнала были опубликованы ра­
боты К. Маркса («К еврейскому вопросу», «К критике гегелевской
философии права. Введение») и Ф. Энгельса («Наброски к крити­
ке политической экономии», «Положение Англии». Томас Карлейль
«Прошлое и настоящее»), а также стихи Гейне, в частности «Песни
хвалебные королю Людвигу», полные иронии и сарказма, и Гервега, другие материалы. Публикации Маркса и Энгельса в «Не­
мецко-французском ежегоднике» знаменовали собой их оконча­
тельный переход на позиции материализма и пролетарского ком429


ФРАНЦ МЕРИНГ

мунизма. С того времени они приступают к разработке нового,
пролетарского мировоззрения, к созданию основ теории диалек­
тического и исторического материализма и научного коммунизма.
Однако первый выпуск журнала стал и последним. Материальные
трудности, связанные с его изданием, суровые меры, принятые по­
лицейскими властями в Германии с целью воспрепятствовать рас­
пространению этого нелегального революционного органа, не по­
зволили продолжать его издание. Но еще более серьезной причи­
ной прекращения существования журнала оказались и идейные
разногласия между К. Марксом и Руге (см. примеч. 12).
24
В «Немецко-французском ежегоднике» было опубликовано
•стихотворение Г. Гервега «Измена».
25
Беранже Пьер Жан (1780—1857)—французский поэт. С дет­
ских лет воспринял освободительные идеи Великой французской
•революции. В своих первых поэтических опытах подражал так на­
зываемым «высоким» жанрам классицизма, но вскоре обратился к
песне. Беранже поднял традиционный куплет с рефреном до уров­
ня профессионального искусства, создал песню-марш, песню-памф­
лет, песню-призыв, сатирическую песню. В пору Первой империи
(1804—1814) песни Беранже отличались эпикуреизмом, добродуш­
ным юмором. В годы Реставрации тон его песен резко меняется:
•поэт становится выразителем народной вражды к Бурбонам, к
дворянско-католической реакции. Дважды Беранже привлекался к
суду за сборники песен и попадал в тюрьму. Поэт принял активное
участие в Июльской революции 1830 года и воспел ее, но вскоре
"увидел, что установленная благодаря ей буржуазная монархия не
облегчила положения народа. Беранже обратился к утопическому
социализму и в песне «Безумцы» славил его учителей. Маркс на­
звал Беранже «бессмертным».
26
Шамиссо Адельберт фон (1781—1838)—немецкий ученый,
поэт, прозаик. В 1801—1806 годах — офицер прусской армии.
В 1812—1815 годах изучал в Берлине ботанику, зоологию, меди­
цину. В 1815—1818 годах принимал участие в кругосветной экспе­
диции на русском бриге «Рюрик». После этого Шамиссо издал
•интересный дневник «Путешествие вокруг света». Известность Ша­
миссо как ученому-натуралисту принесло открытие чередования
поколений у сальп (метагенез), а как писателю повесть «Необычай­
ная история Петра Шлемиля» (1814). В рассказе о человеке, по­
терявшем свою тень, Шамиссо вскрывает психологическую ситуа­
цию своего современника, искушаемого опасностью утраты лич­
ности. Стихи Шамиссо проникнуты демократизмом, социальными
мотивами.
27
Следует иметь в виду, что этот эпизод и сама оценка
Марксом Гервега как гениального поэта известны только в пере­
даче Руге (письмо А. Руге к матери от 19 мая 1844 г.). Другие
достоверно известные оценки Маркса заставляют относиться к это­
му рассказу Руге с сомнением.
28
Франц Меринг намекает на собственные стихи молодого
Маркса.
29
Гизо Ф.-П.— см. о нем примеч. 86 к статье «Биография Ген­
риха Гейне».
30
Фохт Карл (1817—1895)—немецкий естествоиспытатель и
•философ, представитель вульгарного материализма, после револю430


КОММЕНТАРИИ

ции 1848 года был в эмиграции. Г. Гервег помогал Фохту, в то
время служащему станции морских зоофитов в Ницце, вести на­
учные исследования по биологии.
31
Ф. Меринг цитирует здесь книгу К.-М. Кертбени «Силуэты
и реликвии. Воспоминания» (1861).
34
Борнштед Альберт (1808—1851) — немецкий журналист, мел­
кобуржуазный демократ, в дальнейшем провокатор, состоявший на'
службе прусской тайной полиции.
33
Речь идет о романе Гервега с Натальей Александровной
Герцен. Когда Н. А. Герцен решила порвать свою связь с Гервегом.
последний написал Герцену 28 января 1852 года оскорбительное
письмо с вызовом на дуэль. Гервег писал в письме, что рад не­
давней гибели матери Герцена и его «исчадия» — ребенка. Перед
тем как отправить письмо, Гервег показал его своим знакомым, ктом числе Фохту и Энгельсону. Все эти события нанесли глубо­
чайшую душевную травму Герцену и буквально свели в могилу
Н. А. Герцен. Эмигранты-революционеры хотели организовать над
Гервегом суд чести, а один из эмигрантов, Эрнст Гауг, публично
дал Гервегу пощечину.
34
«Kladderadatsch»
(«Кладдерадач») — берлинский сатириче­
ский еженедельник, основанный в мае 1848 года поэтом, авторо\г
юмористических пьес Давидом Калишем (1820—1872). В 50-х годах
в журнале сотрудничал Г. Гервег.
35
Ф. Меринг имеет в виду стихотворение Г. Гервега «Настанет
день».
36
«Всеобщий германский рабочий союз» — политическая орга­
низация немецких рабочих, основанная в Лейпциге 23 мая 1863 го­
да. Создание Всеобщего германского рабочего союза явилось важ­
ным шагом к организации самостоятельного пролетарского дви­
жения и освобождению немецких рабочих от влияния либеральной
буржуазии. Однако навязанная союзу его президентом Ф. Лассалем программа была проникнута духом мелкобуржуазного рефор­
мистского социализма. Лассаль и его преемники, возглавившие
союз после смерти Лассаля в 1864 году от раны, полученной надуэли,— Б. Беккер, И. Швейцер, В. Газенклевер, В. Гассельман —
проводили тактику сотрудничества с бисмарковским режимом.
К. Маркс и Ф. Энгельс, а также их единомышленники, входившие
в союз (В. Либкнехт, И.-Ф. Беккер, К. Клинге, К. Клейн), подвер­
гали резкой критике лассальянские догмы и тактику, сектантство'
и реформизм. Тем самым они способствовали формированию внут­
ри союза оппозиции лассальянскому руководству. Часть членов
Всеобщего германского рабочего союза во главе с В. Бракке отко­
лолась от организации и в 1869 году приняла участие в основании
социал-демократической рабочей партии
(эйзенахцев). Падение
влияния Всеобщего германского рабочего союза в массах, ростобъединительных стремлений среди рядовых членов обеих органи­
заций заставили руководство союза пойти на объединение с эйзенахцами, в результате чего в 1875 году в Готе| была создана еди­
ная социал-демократическая партия Германии.
37
Шульце-Делич Франц Герман (1808—1883)—немецкий эко­
номист и политический деятель. Во время революции 1848—
1849 годов — депутат прусского Национального собрания, где при­
мыкал к либеральной группировке — «левому центру». После осно431


ФРАНЦ МЕРИНГ

вания в 1861 году партии «прогрессистов» стал одним из ее лиде­
ров. Как мыслитель, Шульце-Делич принадлежал к вульгарным
экономистам, повторяя теорию «производительных услуг» Ж--Б. Сея
и положения «Экономических гармоний» Ф. Бастиа. С 1849 года
Шульце-Делич развернул среди немецких рабочих и ремесленников
кампанию за создание кооперативных товариществ и ссудно-сберегательных касс. Видя в этих мерах единственный путь избавления
от нужды, Шульце-Делич и его сторонники отвлекали тем самым
рабочих от классовой борьбы и способствовали подчинению рабо­
чего движения влиянию либеральных буржуа. В своих планах
кооперирования Шульце-Делич оставался таким же сторонником
«гармонии интересов» труда и капитала, как и в области теорети­
ческой политэкономии. Учрежденные им кассы обанкротились одна
за др\гой. Подъем организованного рабочего движения в Герма­
нии обусловил крах реформаторских попыток Шульце-Делича и его
последователей.
38
Первоначально Фердинанд Лассаль обратился с просьбой
написать «Гимн рабочих союзов» для своего Всеобщего герман
ского рабочего союза к Ф. Фрейлиграту. Однако последний отка­
зался от этого. На решение Фрейлиграта в данном случае повлия­
ло мнение К. Маркса, который отрицательно относился к агитации
Лассаля. Тогда за написание гимна после долгих уговоров со сто­
роны Лассаля взялся Г. Гервег. В качестве образца для подража­
ния поэт избрал стихотворение П.-Б. Шелли «К мужам Англии»,
написанное в 1819 году и ставшее позднее гимном чартистов.
В этом стихотворении, цитируемом далее Ф. Мерингом, говорилось
о тяжкой участи трудящихся Великобритании:
«Могилу роет землекоп,
Усердный плотник ладит гроб
И белый саван шьет швея
Тебе, Британия моя'»
(Пер С Маршака)
39
Эпиграфом к «Гимну рабочих союзов» послужила строка
«Вас много — скуден счет врагов» (пер. К. Бальмонта), звучащая
рефреном в поэме П.-Б. Шелли «Маскарад анархии» (1819). Поэма
Шелли явилась непосредственным откликом на расстрел 16 августа
1819 года восьмидесятитысячного митинга рабочих, собравшихся на
поле св. Петра близ Манчестера. Эта бойня, организованная по
прямому указанию тогдашнего министра внутренних дел Вели­
кобритании Сидмута Генри, получила, по аналогии с Ватерлоо, у
народа ироническое название «Битва при Питерлоо».
40
Аудорф Якоб (1835—1898)—немецкий пролетарский поэт,
социал-демократ, последователь Ф. Лассаля. По профессии'—рабо­
чий-механик. Позднее — публицист, литератор. Аудорф принимал
участие в основании Всеобщего германского рабочего союза (1863),
был членом его правления. В 1887—1898 годах — один из редак­
торов газеты «Hamburger Echo». Особую популярность завоевала
его «Рабочая марсельеза», ставшая гимном рабочих союзов Гер­
мании. В переложении на русский язык, сделанном выдающимся
революционером-народником П. Л. Лавровым, эта песня («Отре­
чемся от старого мира») стала одной из любимейших революци­
онных песен в России.

432


КОММЕНТАРИИ
41

Бюлов Ганс Гвидо фон (1830—1894)—немецкий музыкант,
композитор, сын немецкого поэта, драматурга, новеллиста и кни­
гоиздателя Карла фон Бюлова (1803—1853), ученик Ф. Вика и
М.-К. Эбервейиа, а в дальнейшем — Р. Вагнера и Ф. Листа.
С 1854 года Бюлов живет в Берлине, где в 1858 году становится
придворным пианистом. В 60-е годы переезжает в Мюнхен. В ка­
честве пианиста-исполнителя и дирижера выступал во многих го­
родах Германии и за рубежом, в том числе в Петербурге (1885 г.).
Как композитор Бюлов проявил себя в нескольких оркестровых,
фортепианных и вокальных сочинениях, в которых заметно влияние
Вагнера и Листа. Наибольшее значение имеет его увертюра для
симфонического оркестра, написанная К трагедии Шекспира «Юлий
Цезарь».
42
Ф. Меринг имеет в виду стихотворение «Мертвые — живым» —
одно из самых сильных произведений Фрейлиграта, проникнутое
пафосом освободительной борьбы, пафосом революции. Страстным
призывом звучали строки о красном знамени:
«Оно пылает над толпой, и с ним идут солдаты,
И троны рухнули, князья бегут, боясь расплаты!
Пока ж не пробил этот час, пусть наш могильный голос
Вольет вам мужество в сердца, чтоб родина боролась!
С оружьем ждите знака все, и будьте все готовы —
С земли, в которой мы лежим, навеки снять оковы!»
(Пер. М. Зенкевича)
43
В 1912 году, за два года до написания статьи «Социалисти­
ческая лирика», вышла в свет брошюра Ф. Меринга «Фрейлиграт
и Маркс в их переписке». Она была издана в качестве приложения
к научному органу немецкой социал-демократии «Neue Zeib («Но­
вое время»). На русском языке эта работа появилась впервые в
виде фрагментов в качестве приложения к изданной в Харькове
книге «Избранные стихотворения Ф. Фрейлиграта». (Перевод С. Заяицкого и С. Остроумова под редакцией и с предисловием В. Фриче (Харьков, 1924 г.). Полностью в новом переводе Е. Д. Зайцевой
под редакцией Д. Рязанова книга Ф. Меринга была издана в
1929 году (М,—Л., Госиздат). В основу второй части статьи
«Социалистическая лирика» Ф. Меринг положил материалы этой
своей брошюры.
44
Увлеченный творчеством революционного поэта, Ф. Меринг
несколько идеализирует и позицию Фрейлиграта и взаимоотноше­
ние последнего с К. Марксом. Известно, что Маркс и Энгельс, го­
рячо поддерживавшие поэта в пору, когда он участвовал в рево­
люционной борьбе, с негодованием отнеслись к его переходу на
откровенно реакционные позиции. Маркс писал Энгельсу 22 августа
1870 года: «Фрейлиграт. «Ура! Германия!» В этом с трудом выму­
ченном стихотворении не обошлось также без «бога» и «галла».
«Котенком лучше стать мне к мяукать, чем быть кропателем бал­
лад несносных» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 33, с. 42).
45
Менцель Вольфганг (1798—1837) — немецкий публицист и
историк. Сначала —либерал, позднее —ярый консерватор. В его
работах проявлялась ненависть ко всем иностранцам, особенно к
французам — этим «исчадиям революции», проповедовался шови­
низм и философско-религиозный пиетизм. Резко выступал против
15 Зак. 434

433


ФРАНЦ МЕРИНГ

Гете, осуждая его космополитизм. С еще большей злобой он от­
носился к литературному течению «Молодая Германия» (см. при­
меч. 4), особенно к К. Гуцкову. Запрещение в Германии произве­
дений писателей «Молодой Германии» (1835 г.) было достигнуто
не в последнюю очередь усилиями Менцеля. Поэтому имя Мен­
дель употреблялось Гейне и его единомышленниками как нарица­
тельное для обозначения политического доносчика, шпиона. Скан­
дальную, но громкую известность Менделю принесла его книга
«Немецкая литература» (первое издание—1828 г.). Второе изда­
ние (1836 г.) подверглось значительным переработкам в соответст­
вии с эволюцией политических взглядов автора вправо. В России
имя Менцеля сделалось широко известным благодаря В. Г. Белин­
скому, который посвятил ему статью «Мендель — критик Гете». Это
произведение написано в период, когда его автор проповедовал
примирение с действительностью, и на страницах его Белинский
критикует Менцеля как проповедника либерального начала (он не
знал, что к этому времени взгляды Менцеля уже коренным обра­
зом переменились).
46
Фрейлиграт, действительно, вместе с Менделем нападал на
«Молодую Германию», особенно на таких ее представителей, как
К. Гудков и Берне. Это было на раннем этапе его творчества, ког­
да в его стихах преобладали экзотические мотивы: поэтические
вымыслы об Индии, Аравии, Конго, о верблюдах, жирафах, вос­
певание приходящих и уходящих фрегатов. На этом фоне темати­
ка, которой отдавали предпочтение поэты «Молодой Германии»,
казалась ему «пресной», а явная политическая тенденциозность их
произведений пугала его. Но, разумеется, было бы неверно ставить
молодого Фрейлиграта и Менцеля на одну доску, противоречия
между поэтами «Молодой Германии» и Фрейлигратом не были не­
преодолимыми. Это четко выразил в своем письме Фр. Греберу от
9 апреля 1839 года молодой Фридрих Энгельс: «Ты увидишь, что
Фрейлиграт примкнет еще к «Молодой Германии». Предсказание
Энгельса не сбылось полностью, но причина этого была не в Фрейлиграте, который действительно сблизился с К. Гудковом и други­
ми младогерманцами. Известен положительный отзыв Фрейлиграта
об этом писателе в письме к Л. Шюккингу. Дело в том, что это
течение вскоре распалось и как единое целое перестало существо­
вать.
47
Речь здесь идет о поэтах-романтиках так называемой шваб­
ской школы (К. Майере, Г. Пфицере, Г. Швабе).
48
Вейс Гвидо (1822—1899)—немецкий журналист, мелкобур­
жуазный демократ, участник революции 1848—1849 годов в Гер­
мании. С середины 60-х годов примкнул к левому крылу прогрес­
сивной партии, редактор газет «Берлинер реформ» (1863—1866) и
«Цукунфт» (1867—1871).
49
Некролог Фрейлиграта, написанный Гвидо Вейсом, был опуб­
ликован в «Die Waage» (1876, № 12).
60
Ф. Меринг пересказывает
стихотворение
Фрейлиграта
«В Тевтобургском лесу» (1869).
51
Речь идет о 1835 годе, когда было открыто движение на
первой немецкой железной дороге Нюрнберг — Мангейм.
52
Об этом сам Фрейлиграт писал в лейпцигское издательство
Ф.-А. Брокгауза 9 июля 1852 года.
434


КОММЕНТАРИИ
53
Брентано Клеменс (1778—1842)—немецкий поэт, предста­
витель позднейшей романтической школы. Образование получил в
йене. Первые свои стихотворения издавал под псевдонимом Ма­
рия. В дальнейшем Брентано выступает в качестве драматурга, ав­
тора новелл и сказок, составителя (совместно с Ахимом фон Арнимом) сборника народных немецких песен. Для творчества Брен­
тано была свойственна безудержная фантазия, полет мысли, пер­
сонажи его произведений — эксцентричные, часто болезненные лю­
ди. В конце своей жизни Брентано увлекся мистицизмом и умер,
заболев тяжелой психической болезнью. Оценка, приведенная
Ф. Мерингом, содержится в письме К. Брентано Фрейлиграту
(май 1839 г.).
54
Король Пруссии Фридрих Вильгельм IV определил Фрей­
лиграту унизительную пенсию в триста талеров в год (говоря сло­
вами самого поэта, «мало, чтобы жить,— достаточно, чтобы не уме­
реть»). После этого прусский король пожелал лично познакомить­
ся с Фрейлигратом. 16 октября 1842 года в Кобленце поэт быт
представлен Фридриху Вильгельму. Ему пришлось пройти через
толпу придворных, провожавших его высокомерными взглядами.
Во время аудиенции Фридрих Вильгельм, известный своими гру­
быми и пошлыми шутками, воскликнул, обращаясь к поэту:
«А, господин Фрейлиграт, вы же знаток вин!..» И, не дождавшись
ответа, добавил: «Превосходно, отлично!» Эрцгерцог Иоанн Авст­
рийский удостоил его несколько большим вниманием, желая ще­
гольнуть знанием современной поэзии: «Очень рад с вами познако­
миться, господин Фрейлиграт! Я читал вашего «Агасфера» («Агасфе­
ра» написал в действительности Ю. Мозен). «В тот вечер и час я
стал демократом»,— говорил впоследствии Фрейлиграт.
55
Речь идет о памфлетах Р. Прутца и К. Гейнцена, осуждав­
ших Фрейлиграта за его критику Гервега. Оба памфлета были опуб­
ликованы в «Рейнской газете».
56
«Истинный социализм» — разновидность
мелкобуржуазного
социализма в Германии, получившая распространение в 1844—
1847 годах главным образом среди интеллигенции и ремесленни­
ков. Вождями и теоретиками «истинного» или, как он еще назы­
вался,— «немецкого» социализма, были К. Грюн, М. Гесс, О. Люнинг, Г. Пютман. В Швейцарии идеи «истинного» социализма пы­
тался проповедовать Г. Кульман, а в США — Г. Криге. По своей
сути «истинный социализм» был выражением настроений немецко­
го мещанства, выбиваемого из привычной жизненной колеи уско­
рившимся развитием капитализма в Германии и смертельно напу­
ганного остротой социальных противоречий, усилившейся классовой
борьбой. Идейной основой этого течения был своеобразный синтез
идеалистических сторон учения Л. Фейербаха (игнорирование со­
циальных отношений, абстрактный гуманизм) и опошленного, вы­
холощенного французского утопического социализма. Подменяя по­
литическую борьбу беллетристической фразой и сентиментальной
болтовней об освобождении человечества посредством любви, «ис­
тинные социалисты» в то же время пытались критиковать капита­
лизм с реакционных позиций, идеализируя докапиталистические
порядки, прежде всего ремесленную цеховщину, выступали против
развития крупной промышленности. По образному выражению

15*

435


ФРАНЦ МЕРИНГ

В. И. Ленина, «истинные социалисты» — нечто «вроде мирных лавристов, полукультурники, нереволюционеры, герои мудреных рас­
суждений и отвлеченной проповеди» (Поли. собр. соч., т. 13, с. 154).
Революция 1848—1849 годов в Германии полностью вскрыла идей­
ное банкротство «истинных социалистов», их оторванность от ре­
альной жизни. В результате течение перестало существовать.
«Истинный социализм» оказал определенное воздействие на не­
мецкую художественную литературу. Не был свободен от этого
влияния на определенном этапе всего развития и Ф. Фрейлиграт.
Говоря о высвобождении мировоззрения основоположников науч­
ного коммунизма «из путаницы «истинного социализма», Ф. Меринг неточно трактует происхождение коммунистических убежде­
ний Маркса и Энгельса, искажает действительную картину. Из­
вестно, что К. Маркс и Ф. Энгельс с самого начала выступали
против «истинного социализма», считая, что он отвлекает от по­
литической борьбы. Критика этого течения содержится в ряде
произведений Маркса и Энгельса: «Немецкая идеология», ч. 2,
«Манифест Коммунистической партии» гл. 3; «Циркуляр против
Криге». Ф. Энгельс дал уничтожающую критику «истинного социа­
лизма» не только в политической и философски-мировоззренческой
сфере, но и в плане воздействия этого течения обществениоп
мысли на литературу, в том числе и на творчество Ф. Фрейлиграта, в своих статьях «Истинные социалисты» и «Немецкий социа­
лизм в стихах и прозе». В первой из названных статей автор дает
критический отзыв на стихи Фрейлиграта. Объясняя эту критику,
Ф. Меринг сводит дело лишь к различию подхода ученого и поэ­
та к социальным явлениям. Эта его точка зрения представляется
необоснованной.
57
Имеется в виду революция 1848—1849 годов в Германии.
58
Речь идет о стихотворении «Мертвые — живым» (см. примеч.
42).
59
Стихотворение Фрейлиграта «Мертвые — живым» послужило
«вещественным доказательством» на процессе против Фрейлиграта
п Дюссельдорфе в октябре 1848 года. Прокурор заявил в своей
речи, что стихи «Мертвые — живым» — это призыв к гражданской
войне; прочитанные в открытом собрании и опубликованные в ви­
де листовки, они явились «факелом, брошенным в ослепленную
толпу».
Ьо
«Neue Rheinische Zeitung» — полное название «Neue Rheinische Zeitung. Organ der Demokratie» («Новая Рейнская газета.
Орган демократии») — боевой орган
революционно-пролетарского
крыла демократии в период германской революции 1848—1849 го­
дов. Выходила ежедневно в Кельне под редакцией К. Маркса с
1 июня 1848 года по 19 мая 1849 года. В редакцию входили
Ф. Энгельс, В. Вольф, Г. Веерт и другие члены Союза коммуни­
стов. Обличая реакционные феодально-монархические круги и си­
лы буржуазной контрреволюции, «Новая Рейнская газета» вела
борьбу за последовательное разрешение задач буржуазно-демокра­
тической революции в интересах пролетариата и широких народ­
ных масс. Играя роль воспитателя и организатора трудящихся,
газета была направляющим центром их революционных действий.
В мае 1849 года в результате высылки К. Маркса из Пруссии и
репрессий против других редакторов издание' «Новой Рейнской
газеты» прекратилось. После своего ареста в Дюссельдорфе и су436


КОММЕНТАРИИ

да, который его оправдал, Ф. Фрейлиграт переезжает в Кельн и
становится членом редакции «Новой Рейнской газеты». Именно на
страницах этого издания появляются самые боевые, зрелые, значи­
тельные произведения Фрейлиграта, зовущие народ на борьбу про­
тив угнетателей. В последнем, прощальном номере уже запре­
щенной «Новой Рейнской газеты», напечатанном 19 мая 1849 года
красной краской, было помещено одно из лучших стихотворений
Фрейлиграта, в котором ярко проявилась его стойкость в борьбе:
«Так прощайте! Но только не навсегда!
Не убьют они дух наш, о братья!
И час пробьет, и, воскреснув, тогда
Вернусь к вам живая опять я!
И когда последний трон упадет,
И когда беспощадное слово
На суде — «виноваты» — скажет народ,
Тогда я вернусь к вам снова».
(Пер. М. Зенкевича)
6!
Речь идет о Наполеоне III, ставшем императором в резуль­
тате государственного переворота в декабре 1852 года.
62
В 1857 году Фридрих Вильгельм, страдавший размягчением
мозга, назначил своим регентом своего брата, принца Вильгельма,
ставшего в дальнейшем королем Вильгельмом II.
63
Автором статьи в журнале «Гартенлаубе» (1859, № 43) был
Генрих Бетциг, противник К. Маркса.
64
«Да, вопреки всему» — рефрен стихотворения Ф. Фрейлигра­
та «Вопреки всему».
65
«Филистеры идут на меня».— Здесь К. Маркс перефразиру­
ет слова «Филистимляне идут на тебя», обращенные к Самсону
из Библии (Книга судей израилевых, гл. 16, 9, 12, 14, 20)., В не­
мецком языке слово «филистеры» обозначает также название биб­
лейского народа филистимлян.
60
Речь идет здесь об организованной в Германии подписке
в пользу Ф. Фрейлиграта, принесшей ему 60 тысяч талеров. В пись­
ме 3. Мейеру Маркс с возмущением писал по этому поводу:
«60 000 талеров, которые ему подарил немецкий филистер, он дол­
жен отработать тиртейскими песнопениями, вроде: «Ты, гор­
дая дева Германия и т. п.» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 33,
с. 146).
67
Меринг здесь совершенно неправомерно признает узконацио­
налистическую позицию Фрейлшрата совпадающей с интернацио­
налистской позицией Маркса по отношению к войне 1870—1871 го­
дов. Лучшим опровержением подобной оценки могут служить сло­
ва самого Маркса, приведенные в примечании 44 к настоящему
очерку из его письма к Ф. Энгельсу.
68
См. примеч. 112 к статье «Биография Генриха Гейне».
69
«Реликвии Гейне» — сборник, вышедший в 1911 году в Бер­
лине.
70
Гацфельдт-Вильденбург Эдмунд фон (р. 1798) — немецкин
граф. Лассаль как адвокат вел бракоразводный процесс ГацфельдтВильденбурга против его жены Софии Гацфельдт.

437


ФРАНЦ МЕРИНГ
71
Гизо Ф П — см примеч 86 к статье «Биография Генриха
Гейне».
72
В действительности в это время Маркса не было в Па­
риже.
73
Имеется в виду письмо Гейне к Фарнха1ену фон Эпзе от
3 января 1846 года
74
Берне Людвиг — см о нем примеч 95 к «Легенде о Лессинге», речь здесь идет о книге Г. Гейне «Людвиг Берне.*
75
Ф. Меринг своими словами излагает здесь письмо К Маркса
Г. Гейне, написанное около 5 апреля 184Ь года (см Маркс К,
Энгельс Ф. Соч, т. 27, с. 393)
76
Речь идет об Июльской революции в Париже (27—29 июля
1830 года) (см примеч 58 к статье «Биография Генриха Гейне»).
77
Из письма Г Гейне к Лаубе от 10 мая 1833 года
78
См.: Берне Л Из моего дневника (27 мая 1830 года)
79
«Allgemeine Zeitung» («Всеобщая газета»), издаваемая Коттой В этой газете печатался Гейне
so Меттерних К — см примеч 63 к статье «Биография Генри
ха Гейне».
81
См. предисловие к французскому изданию «Лютеции»
82
Луи-Филипп (1773—1850)—французский король
(1830—
1848)
83
См. примеч 105 к статье «Биография Генриха Гейне»
84
Анфантен Б П — см примеч 106 к статье «Бит рафия Ген­
риха Гейне».
80
Коммунизм, философия и духовенство Добавление к «Лю­
теции».
86
Речь идет о письме от 21 сентября 1844 года
87
См.: Гейне Признания (далее цитируется это же произ­
ведение).
83
Предисловие к французскому изданию «Лютеции»
89
Взгляд Ф Меринга, согласно которому пролетарское и т с ство станет возможным
только при полной победе социализма,
а пока идет борьба, музы должны молчать, был ошибочным Этой
неправильной точки зрения Меринг придерживался и в дальней­
шем.

ПОЭТ ПРОЛЕТАРИАТА (ГЕОРГ ВЕЕРТ)
Имя немецкого поэта и публициста, революционера Георга
Веерта (1822—1856) было теснейшим образом связано с междуна­
родным рабочим движением, с именами К Маркса и Ф Энгельса.
Великие основатели научного коммунизма с тройным уважением
отзывались о его творчестве и деятельности в Союзе коммунистов,
его литературное наследие они рассматривали как культурное до­
стояние пролетариата Небольшая статья Ф Меринга о Веерте
была напечатана в «Die Volksbuhne» (1893—1894, Heft 1) Она
представляет собой, по существу, реферат статьи Ф Энгельса из га
зсты «Der Sozulde'mokrat» (см Маркс К, Энгегьс Ф Соч, т 21,
с 3—6). На русском языке она была впервые опубликована в
1934 году в двухтомнике «Франц Меринг Литературно критиче­
ские работы» Редакция сопроводила телст следующим примеча438


ЮММЕНТАРИИ

нием: «Мы присоединяем к статьям о Гервеге, Фрейлиграте и
Гейне, включенным Мерингом в раздел «Социалистическая лири­
ка», также печатавшуюся отдельно статью о Георге Веерте ввиду
несомненной близости темы» (Меранг Ф. Литературно-критические
статьи. Т. 2, с. 132). В новом переводе Е. Нпкаева статья была
напечатана в 1964 году с комментариями Л. Генина.
1
Ф. Энгельс назвал Веерта «первьш и самым значительным
поэтом немецкого пролетариата» (Маркс /С, Энгельс Ф. Соч., т. 21,
с. 5).
2
Веерту было 14 лет, когда его отдали в ученики к купцу в
город Эльберфельде.
3
По мнению А. Дымшица и ряда других авторов, знакомство
Веерта с Энгельсом произошло не в Бредфорде, а еще в Эльбер­
фельде, где Фридрих Энгельс после окончания гимназии служил в
одной из эльберфельдских торговых фирм.
4
Лихновский Феликс, князь (1814—1848)—прусский
реак­
ционный офицер, член франкфуртского Национального собрания;
убит восставшилш крестьянами.
5
Сулук (1782—1867)—предводитель восстания рабов на Гаи­
ти. Был в 1849 году провозглашен президентом Гаити, через десять
лет был свергнут. Оппозиционные публицисты эпохи Второй импе­
рии во Франции в насмешку называли Наполеона III «вторым
изданием Сулука».
6
По существу, раскавыченная цитата из Энгельса. Ф. Энгельс
писал: «Он часто пользовался гейневской формой, но лишь для
того, чтобы наполнить ее современно оригинальным самостоятель­
ным содержанием» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 21, с. 5).
7
См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 21, с. 6.

«ТКАЧИ» ГЕР ГАРТА ГАУПТМАНА
Опубликовано в 1893 году в журнале «Die neue Zeit» (11 Jg.,
Bd 1, S. 769—774). Статья представляет собой рецензию на поста­
новку «Свободной сцены» в новом театре драмы Г. Гауптмана
«Ткачи». Статья вместе с большим циклом других статей о Гауптмане (всего 14 статей) была напечатана на русском языке в 1934 го­
ду в двухтомнике Франца Меринга «Литературно-критические ра­
боты». В новом переводе Г. Софронова работа «Ткачи» Гергарта
Гауптмана» увидела свет в 1964 году в однотомнике Франца Ме­
ринга «Литературно-критические статьи».
1
Свободная сцена — театральное
объединение в Берлине,
основанное Теодором Вольфом и Максимилианом Гарденом. Худо­
жественным руководителем объединения был Отто Брам.
2
Имеется в виду литературное объединение, основанное
братьями Гарт в берлинском пригороде Фридрихсхагене на бере­
гу озера Мюггельзее.
3
Гарте Юлиус — см. примеч. 1 к статье «Фридрих Щиильгаген».
4
Пютман Герман (1811—1894)—немецкий поэт и публицист,
принадлежал к «истинным социалистам».
s
Вольф Вильгельм
(1809—1864) — немецкий революционер,
член ЦК Союза коммунистов, близкий друг Маркса.
6
Зильбергрош — монета в 10 пфеннингов.
439


ФРАНЦ МЕРИНГ

«ФЛОРИАН ГЕЙЕР» ГЕРГАРТА ГАУПТМАНА
Статья впервые была опубликована в 1896 году в журнале
«Die neue Zeit» (14 Jg., Bd 1, S. 495—497). На русском языке
впервые напечатана в двухтомнике Франца Меринга «Литератур­
но-критические работы» (т. 2, с. 363—366). В 1964 году статья
в новом переводе Г. Софронова с комментариями Л. Генина была
напечатана в однотомнике Франца Меринга «Литературно-крити­
ческие статьи».
1
Блос Вильгельм — см. примеч. 78 к «Эстетическим развед­
кам».
2
См.: «Die neue Zeit», 1886, 4 Jg., S. 58—65, 108—116, 165—
174.
3
Казимир (1481—1527)—маркграф Бранденбург-Ансбахский,
представитель франконской ветви рода Гогенцоллернов. Участво­
вал в подавлении Крестьянского восстания в 1525 году.
4
Зикинген Франц (1481 —1523)—немецкий рыцарь, сторонник
реформации, глава рыцарского восстания.
6
Гуттен —см. примеч. 164 к «Легенде о Лессинге».
6
Муциан Руф (1471—1526)—немецкий просветитель эпохи
Возрождения.
7
Битва при Павии — сражение между войсками императора
Священной Римской империи и французскими войсками короля
Франциска I, закончившаяся победой имперской испано-германской
армии над французами.
8
Меланхтон — см. примеч. 88 к «Эстетическим разведкам».
9
Вильденбрух Эрнст фон — см. примеч. 57 к «Эстетическим
разведкам».
10
Шлентер Пауль — см. примеч. 63 к «Эстетическим развед­
кам».

«НА ДНЕ» МАКСИМА ГОРЬКОГО
Статья представляет собой рецензию на постановку берлин­
ским Малым театром пьесы великого русского пролетарского пи­
сателя (премьера состоялась 23 января 1903 года). Впервые статья
опубликована в 1903 году в журнале «Die neue Zeit» (21 Jg., Bd 1,
S. 574—576). На русском языке впервые опубликована в 1934 году
в двухтомнике Ф. Меринга «Литературно-критические статьи».
В новом переводе Г. Блока статья была напечатана в однотом­
нике с тем же названием в 1969 году с комментарием Л. Ге­
нина.
1
Малый театр (Kleines Theater) в Берлине был открыт неза­
долго до этого в помещении артистического кабаре на Унтер-денЛинден, но уже успел завоевать популярность берлинской ггублики. Художественным руководителем труппы был Макс Рейнгарт,
который в спектакле «Ночлежка» сыграл роль Луки. Режиссером
постановки был Рихард Валлентин, исполнивший роль Сатина.
.В письме к Горькому от 8 декабря 1902 года Рейнгарт и Артур
440


КОММЕНТАРИИ

Каган выражали огромную благодарность за предоставление теат­
ру «потрясающего жизненной правдой творения»: «Чтение произ­
вело на нас трогательное, но при этом и возвышенное впечатле­
ние,— писали они.-- Мы употребили все усилия и средства к тому,
чтобы Ваша драма была поставлена во всех отношениях образ­
цово, при участии наших наилучших сил». Нельзя, однако, не от­
метить, что постановка Рейнгарта была своеобразной переработ­
кой горьковской пьесы. Сатин был показан в спектакле как опу­
стившийся немецкий философ, несколько смещены акценты в трак­
товке других героев. Это позволило ряду критиков толковать
спектакль в религиозно-мистическом духе. Но тем не менее рево­
люционный пафос произведения Горького был донесен Малым те­
атром до зрителя. Корреспондент «Berliner Tageblatt» Фриц Энгель
писал: «Мы, немцы, могли бы поставить рядом с ним (Горьким.—
С. П.) только Шиллера... Подобно ему, и Горького мучит одно
страстное желание — желание свободы личности, стремление к
обеспечению человеческих прав за пасынками общества, за выки­
нутыми, низвергнутыми, провинившимися («Berliner Tageblatt»,
1903, №43).
Характерно, что «Ночлежка» получила высокую оценку не
только Меринга, но и многих других немецких социал-демократов.
Пятницкий писал Горькому, что несколько раз пьесу смотрели
А. Бебель и К. Каутский.
2
Пьеса Горького «На дне» была издана на немецком языке,
а затем и поставлена на берлинской сцене под названием «Nachtasyl» («Ночлежка»). Следует отметить, что «Ночлежка» — один из
первых авторских вариантов названия пьесы.
3
Шольц Август (1857—1923)—немецкий литератор, перевод­
чик М. Горького. Следует отметить, что высокую оценку перево­
да драмы, данную Ф. Мерингом, разделял и сам автор. Первое
издание пьесы «На дне», которая по цензурным соображениям не
могла выйти в России в неискаженном виде, было осуществлено
в Германии, в Мюнхене, под названием «На дне жизни» в декаб­
ре 1902 года. Вскоре оно было переиздано здесь же в изда­
тельстве Ю. Мархлевского на немецком языке в переводе
А. Шольца.
4
Мархлевский Юлиан Юзефович (1866—1925) —деятель рос­
сийского, польского и германского рабочего движения, один из
организаторов социал-демократии королевства Польского и Литвы.
Находясь в эмиграции, занимался книгоиздательской деятель­
ностью.
5
Сопоставление Луки с героями Толстого нельзя признать
случайными. Исполняющий роль Луки М. Рейнгарт был загрими­
рован под Толстого (см. «Театр и искусство», 1903, Л° 23; «Лит
вестник», 1904, № 4, с. 467).
6
Ошибочную трактовку образа Луки Ф. Меринга часто объ­
ясняют произвольным толкованием материала драмы режиссером
и актерами Klienes Theater. Но нельзя не отмстить здесь два об­
стоятельства. Первое: восприятие Луки в качестве положительного
героя было широко распространено не только в немецкой, но и в
русской критике того времени. Так, Э.-А. Старк писал, что Лука
«вызвал к свету все хорошее, что раньше дремало беспробудно»
(«С.-Петербургские ведомости», 1903, № 4, 5 янв.), а Неждано441


ФРАНЦ МЕРИНГ

вым была даже проведена параллель Лука — Данко. Даже вели­
кий провидец Толстой не смог полностью понять суть драмы, хо­
тя чувствовал порочность Луки: «А старик получился у Вас не­
симпатичным», говорил он Горькому, считая отрицательный итог
деятельности Луки слабостью пьесы. Сам Горький писал в одном
из писем после постановки «На дне» в МХТ: «Ни публика, ни рецензята — пьесу не раскусили. Хвалить — хвалят, а понимать не
хотят. Я теперь соображаю — кто виноват? Талант Москвина —
Луки или же неумение автора? И мне — не очень весело».
Во-вторых, Меринг принял утешительную миссию Луки с
принципиальной оговоркой. Такие люди, по его мнению, не нужны
там, где ведется революционная борьба. Не вина Меринга, что
он не разглядел революционного движения в России в канун со­
бытий 1905 года, предполагая, что в России революция не может
пока «развернуть свои знамена».
7
Зудерман Герман (1857—1928)—немецкий драматург и ро­
манист. Меринг в специальной статье разбирает его драму «Ро­
дина», см. настоящее издание, с. 293.
8
Здесь прогноз Ф. Меринга не оправдался. Спектакль «Ноч­
лежка» был сыгран более трехсот раз подряд; весной 1905 года
было отмечено пятисотое представление этой пьесы в Германии.
Причем интерес публики к спектаклю не ослабевал.

ИСКУССТВО И ПРОЛЕТАРИАТ
Статья была написана в 1896 году в связи с дискуссией по
проблемам литературы и искусства на Готском (1896 г.) съезде
СДПГ. Эта дискуссия развернулась в связи с критикой линии ре­
дактора журнала «Neue Welt» Эдгара Штайгера (1858—1919),
который пропагандировал натурализм в качестве «подлинно ре­
волюционного» течения в искусстве. Против точки зрения Штейге­
ра резко высказались многие социал-демократы, и прежде всего
Вильгельм Либкнехт.
Статья Ф. Меринга продолжает и углубляет тему дискуссии,
разделяя назначение буржуазного и пролетарского
искусства.
Статья, как и многие другие работы Меринга, полна оптимизма,
уверенности в том, что победивший пролетариат сможет создать
невиданный в прошлом взлет культуры и искусства. Но вместе
с тем для Меринга была характерна точка зрения, что в услови­
ях классового угнетения пролетариата, как и в условиях клас­
совой борьбы, время для искусства не наступило. И создание
этого пролетарского искусства он относил к далекому будущему.
В этом была слабость эстетической теории Меринга, преодолен­
ная в дальнейшем левым крылом немецкой
социал-демокра­
тии.
Статья была впервые опубликована в журнале в 1896 году
(15 Jg., Bd 1, S. 129—133). На русском языке она появилась в
1934 году в двухтомнике Франца Меринга «Литературно-критиче­
ские работы». В новом переводе Г. Блока с комментариями Л. Г е442


КОММЕНТАРИИ

нина статья была опубликована в 1964 году в однотомнике Фран­
ца Меринга
«Литературно-критические статьи».
I
Готский съезд социал-демократической партии Германии со­
стоялся П—16 октября 1896 года в Зиблебене близ Готы.
2
«Neue Welt» — «Новый мир» — литературно-художественный
журнал, орган немецкой социал-демократии. Выходил с 1892 по
1919 год. Редактором его был Эдгар Штайгер.
3
Марлит Е.— псевдоним Евгении Ион (1825—1887)—немец­
кой писательницы, автора слащавых, сентиментальных рома­
нов.
4
Линдау Пауль — см. примеч. 5 к «Легенде о Лессинге».
5
Гальбе Макс (1865—1944)—немецкий драматург. Один из
представителей натурализма в Германии.
6
Эта оценка была сделана в выступлении Э. Штайгера.
7
Аристарх Самофракийский (215—143 до н. э.)—выдающийся
ученый античности, филолог. Имя его стало нарицательным, озна­
чая придирчивость критики.
8
Брам Отто — см. примеч. 337 к «Легенде о Лессинге».
9
Шлентер Пауль (1854—1916) — критик, историк литературы,
см. примеч. 63 к «Эстетическим разведкам».
10
Свободная народная сцена — см. об этом специальную
статью Ф. Меринга во втором томе настоящего издания (с. 373—
379).
II
Речь идет здесь о драме П. Бадера «Другие времена».
12
Ланд Ганс — псевдоним немецкого романиста Гуго Ландсбергера (1861—1935).
13
«Матушка Берта» — роман Гегелера (см. о нем ниже).
14
Гегелер Вильгельм (1870—1943)—немецкий романист.
15
Речь идет о ранних работах Лессинга, в частности о его
трактате «Гамбургская драматургия», где автор называл театр
«школой нравственного мира», и о работе Шиллера «Каково воз­
действие хорошего постоянного театра?».
15
«Театр, рассматриваемый как нравственное учреждение» —
заголовок одной из статей Шиллера.
17
Вильмар Август (1800—1868) —немецкий критик.
18
Речь идет о постановке трагедии Шиллера «Коварство и
любовь» в немецком театре (1894 г.). Натуралистическая интер­
претация пьесы принадлежала Браму и его сподвижникам.
19
«Народная педагогика» — лозунг, выдвинутый анархиствую­
щей группой «молодых» в составе руководства Свободной народ­
ной сцены. ~В эту группу входили Вилле, Вильдебергер, Кампфмейер, Ледебур и другие. По существу лозунг «народной педагоги­
ки» означал превращение свободной народной сцены в чисто про­
светительную организацию и отрыв ее от социал-демократии.
20
Речь идет об уходе группы «молодых» (см. предыдущее
примечание) из объединения Свободной народной сцены и об
основании ими в противовес Свободной народной сцене «Новой
свободной народной сцены».

СВОБОДНЫЕ НАРОДНЫЕ СЦЕНЫ
Впервые опубликовано в 1893 году в журнале «Die neue Zeit»
(11 Jg., Bd 2, S. 481—485). В русском переводе статья была впер443


ФРАНЦ МЕРИНГ

вые напечатана в 1964 году в однотомнике Франца Меринга «Ли­
тературно-критические статьи» (перевод Г. Блока, комментарии
Л. Генина).
1
Ган Людвиг (1820—1888)—прусский чиновник, тайный пра­
вительственный советник второго ранга. Автор ряда публицисти­
ческих работ, в которых высказывал приверженность политике
Бисмарка. Ф. Меринг говорит о брошюре Л Гана «Немецкий те­
атр и его будущее», опубликованной в 1789 году, после смерти
автора, под псевдонимом «Государственный чиновник».
2
Франц Меринг намекает здесь на позицию так называемых
«молодых» (Вилле, Вильдебергера, Кампфмейера, Ледебура и дру­
гих), которые, выдвинув лозунг «народной педагогики» (см. при­
меч. 21 к статье «Искусство и пролетариат»), фактически призы­
вали к свертыванию всякой идеологической деятельности, к пре­
вращению Свободной народной сцены в чисто просветительскую
организацию.
3
Френцель Карл (1827—1914)—немецкий литератор, публи­
цист и театральный критик.
4
Фабер Герман (1860—1920)—немецкий драматург.
5
Бадер Пауль — немецкий драматург.
6
Речь идет об Эдгаре Штайгере и его сподвижниках.
7
Кальдерон — см. примеч. 20 к статье «Геббель».
8
Ф. Меринг имеет в виду свои собственные статьи «Эгмонт»
Гете» и «Судья из Саламеи».


ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ

Аббади Ж. I, 429
Август Г.-О. I, 83 461 706
736; II, 215
Август II Сильный I, 86—87
333 707 710
Август Вильгельм I, 171
Аддисон Дж. II, 19 382
Александр Македонский I, 390;
II, 28 212
Александр I I, 704
Александр II II, 179
Алексис В. (псевдоним
Геринга В.) I, 507; II, 172
Алкей I, 218
Алкивиад I, 45 105 709
Альба Ф.-А. I, 714; II, 78—
79 392
Альбани I, 407; II, 25
Альбрехт II I, 73 704
Альбрехт Гогенцоллерн I, 276
328 330 727
Альгаротти Ф. I, 315 712
Альфиери В. I, 306 730 734
Анакреон I, 336 357 730
Анфантен Б.-П. I, 682 757; II,
339 438
Андерсен Г-Х. II, 234 413
Анценгрубер Л. I, 700; II, 75
229 231 392 412
Аржанс'д I, 254—255 310
Аристотель I,
390
396—397
400 434; II, 309 413 421
Аристарх II, 363 368
Аристофан II, 155
Арндт Э.-М. И, 90 391 393

Арним Л -А. фон I, 216; II,
384, 435
Арнольд I, 219—220 719
Архенгольц И.-В. I, 433 733
Арх'инто II, 23 25
Аудорф Я. II, 324 433
Ауэрбах Б. II, 133 395 425
Баггесен И. I, 576 746; II,
401
Бадер П. II, 375 444
Байе I, 62—63 704
Байрон Дж. I, 463; II, 236
381 425
Бакунин М. А. II, 395
Бальзак О. де II, 141 173—
174
Банкель Дж I, 433 435—436
Барт П. I, 70 704; II, 279
Бартельс А. II, 95 98 101—
102 105—106 115—116 121
123 232 237 247—249 261
275 413
Батте Ш. I, 365 733
Бауэр Б. II, 317 427—428
Бахофен И.-Я. II, 284 417
Бебель А. I, 35 695; II, 398
Бейль И. Д. I, 506
Бейль П. I, 318—319 328 333
358; II, 214
Бек Г. I, 506 742
Бек К. I, 506
Бек К. I, 533
Белинский В. Г. I, 21; II, 422
434

445


ФРАНЦ МЕРИНГ

Белый А. II, 407
Бендавид Л. I, 654 656 752
Бенедикс Ю.-Р. II, 296—297
419
Бенедикт XIV II, 21
Берендис И.-Д. II, 64 389
Беренхорст фон I, 240 247
Беранже П.-Ж. И, 430—431
Берк Э. I, 655
Берлихпнген Г. фон I, 499; II,
49 78 355
Бернар Турский I, 438
Бернауэр А. II, 122, 126 395
Бернгард Веймарский I, 564
Бернгарди Т. фон I, 59 235 254
702—703 712—713
Берне К.-Л. I, 94—97 594 634
670—672 677—679 749 754—
755; II, 58 195 336—338 422
434
Бетховен Л. ван II, 209
Бидерман К. I, 281 419 695
726
Бирк-Пфейфер Ш. II, 251 415
Бисмарк О. I, 69 76 93 116
169 207—208 463 703 707 737;
II, 60, 244 274 374 398 414
Блос В. II, 244 355 414 440
Блюм Р. II, 115
Блюменталь О. I, 48 700
Блюхер Г. I, 185 237 243 372
717
Боде И.-Х.-Ф. I, 552 735
Бодмер И.-Я. I, 102 331—332
708 732; 11,8 380
Бойен Г. фон I, 60 181—184
195 695 703
Боккаччо Дж. I, 41 450 737
Бокль Г.-Т. I, 309 730; II,
148
Боксберг Р. I, 103 708
Болингброк Г.-С.-Дж. II, 10
382
446

Бонин Г. фон I, 114 710
Борджиа Ц. II, 26
Боринский К. I, 58 702
Борнштедт А. II, 322
Брам О. I, 267 403—404 726;
II 85 368 370 419 440 443
Брандес Г. II, 160 402
Брейтингер И.-Я. I, 85 331—
332 707
Брентано К. фон II, 326 384
435
Брюль Г. I, 351 732; II, 151
Буш В. I, 250 724
Бюлов Б. I, 69 702
Бюлов Г. фон II, 324 433
Бюлов Ф.-В. фон I, 237 241
Бюлов Э. фон II, 85
Бюнау фон, граф I, 363 731;
II 18—19 21 25
Бюргер Г.-А. I, 89 186 420—
421 495 569—570 607 707 718;
II, 60 73 236 406
Бюхман Г. II, 318
Бюх'нер Л. I, 712; II, 209
409—410
Бьернсон-Бьернстерне II,
163
401
Вагнер Г.-Л. I, 420—421 496
736
Вагнер Р. I, 673 755; II, 254
266—268 272 433
Вайхзель Ф.-Г. I, 107
Ваккернель И. Э. I, 56 702
Валленштейн А. I, 144 610
615 622 714 745; И, 206—207
224 409
Валлори I, 227
Вальдек Б.-Ф.-Л. I, 104 107—
108 114 708
Вашингтон Дж. I, 236 577 722
Вебер Г. I, 120 212 710
Вегеле Ф.-К. I, 101,708


ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ

Веерт Г. I 24 690; II, 342—
396 417 511 563 569 589 616
344
624—625 731; II, 19 148—
Вейс Г. I, 5 105 709; II,
153 174—176 214 218
325 435
Вольф В. II, 345 351 440
Вейсгаулт А. I, 551 744
Вольф X. I, 262 293 313 493
Вейсе Х.-Ф. I, 395
725 729 741
Вергилий I, 461 738 747; II, Вольцоген В. I, 586
215 400
Вольцоген Г. I, 532 449 742
Вернер У.-С. II, 182 232 247— Врангель Ф.-Г.-Э. I, 311 730
249 275
Вульпиус К. I, 592 595; II,
Вессельгефт Р. I, 668 754
44 54
Виктория II, 153 400
Вундт В. II, 207 409
Виланд К.-М. I, 363—364 433
436 554 557—559 565 575 606 Гагедорн Ф. фон I, 619 748
707 737; II, 8—9 33 51 69 Гайм Р. I, 377 733
214 380 383
Галлер А. фон I, 377 619 655
Вилле Б. II, 242
733; II, 309 421
Вильбрандт А. II, 85 393
Гальбе М. II, 367 443
Вильгельм II I, 130; II, 437
Гаман И.-Г. I, 186 717; II,
Вильденбрух Э. фон II, 140
35 383
227 358 396 412 441
Гамерлинг Р. II, 211 410
Внльмар А. I, 634 639 749; Ган Л. II, 374 444
П, 217 444
Ганс Э. I, 654—656 752
Вильмонт Н. I, 457 627; И, Гарден М. II, 274 417 420
Гарденберг К.-А.-Ф. фон I,
215 229
Вильяме Ч.-Б. I, 305
242; II, 93 394
Винбарг Р. I, 674 676 755— Гарибальди Д ж . II, 322
756; II, 405 422
Гарт Ю . II, 140 345—346 396
Винкельман И.-И. I, 73 77 94 Гартман Э. фон I, 469 739;
131 261 263—264 286—287 296
II, 416
313—314 319 363 379—380 383 Гауптман Г. I, 27 29 33 48
385—389 391 407 456 565 581
50 699—700; II, 205 207—208
704; II, 13—33 64 193 212 214
232—252 260 276 303 344 349—
216 382—383 389
358 362 367—368 377 408
Витт фон Деринг Ф.-И. I, 664 Гахман К. II, 354
752
Геббель Х.-Ф. I, 538 599 605
Виттледер Л. I, 499 501 511
611 629 635—639 743; II, 75
Вихерт Э. I, 345 732; II, 293
93 95 126 130—131 252
417 419
256 395
Волошин М. II 407
Геблер I, 417 424 433—434
Вольтер Ф.-М.-А. де I, 23 54
736
192 227 265—266 313 316 318 Гегеллер В. II, 369 443
326 328 358 376 385 387 389 Гегель Г.-В.-Ф. I, 348 422 4 5 1 —

447


ФРАНЦ

МЕРИНГ

452 457 467 469 470 493 641—
391 397 402—403 424 433 435—
642 654 670 739; II, 34 43 46
436 449 459 461 474 534 554
111 180 208 269 271 310—311
563 565 580 589 593—594 602—
338 386 404—405 425
603 618—621 638—639 705
Гейбель Э. II, 247—248 299
738; II, 8 26 32—47 49 51212—
416 420
213 216, 269 383—387 406
Гейгер Л. I, 123 711
Герман Херуск (Арминий) I,
Гейдеман Ю . I, 279 330
297
Гейер Ф. II, 244 354 356—357
Геродот II, 119
Гейне Г. I, 24—25 91—97
275 406 463—464 467 645 693 Герстенберг Г.-В. фон I, 363
733
750 754; II, 60 75 236 257—
260 285 313 315 317—318 320— Герцберг Э.-Ф. I, 60—61 194—
321 335—342 344 386 402 422—
195 197—198 461 718
424 427 435—439
Герцен А. И. I, 21; II, 322
Гейне К. I, 24—25
402 425
Гейнзе В. I, 118 588 710 747
Гете И.-В. I, 21—24 55 73 78
Геккель Э. I, 641
80—81 83—90 94—95 98 102
Геллерт Х.-Ф. I, 260 284—285
133 178 224 233 23.6—237 250
313 725
258 260 272 284 313 323 348
Гельдерлин Ф. I, 573 746; II, 350—351 368 370 375 377 380
315 424—425
399 402—403 406 411420—422
Гемпель I, 72 80 259
456 461 469 474 495—497 507
Ген В. II, 60-61
533 537 542 544 554—556 560—
Генрих Лев I, 171
561 565 568—571 578 580 588
Генрих VIII II, 217 411
597 599 601—609 613—619 621
Генрих Птицелов I, 297
627—628 631—632 638—639
Генрих Юлий Брауншвейгский
648 658 663 666—667 670 673
I, 171 716
683 695 726 735 744 747 748
Генц Ф. I, 602 670 755; II, 91
752—753; II, 8, 12 16 22 3 1 —
Генци С. I, 342 732
32 36—38 40 42—45 47 82
Георг Саксонский, герцог I, 182
85 87 98 103 127 148—149 152
Гераклит I, 686
Гервег Г. I, 24 267 464 509
17! 176 193—197 210 213—222
681 726 757; II, 115 247—248
229—230 245 247 250 253—255
285 313 326 342 402 422—423
257—260 284 291 309—310 338
427 432
344 367 378—379 381 386—
Гервег М. II, 314 424
392 400 403 407 414 421 424
Гервинус Г.-Г. I, 78 91 95—
Геттнер Г.-Т. II, 129 395
99 272 424 472 639 695 706;
Гефлер I, 54
II, 24 29 220—221 411
Гердер И.-Г. I, 23 77 89 131 Геце И.-М. I, 75 355 423 433
250 348 359 362 376 379—380
446—448 452 705

448


ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ

Гоцци К I, 635 749
Гош Л. I, 239 723
Граббе Х-Д I, 652 752
Гракхи, братья Т. и Г. II,
222 412
Грановский Т. Н II, 385
Грез Ж - Б II, 226
Гризебах Э. фон I, 89
Гримм, братья Я. и В. I, 664
706
Гримм Я. I, 359 403 447
306—307 312 340 344—345 Грольман К. фон I, 181 242
717
350—351 355—358 363 365 391
409 472 619 695 701 706 748; Гросс X I, 72 103 456
Гроссе Э I, 340 732
II, 8 34 45 383
Гнейзенау А. I, 159 180—181 Гроций Г. I, 285 728
185 237 242—243 715 717; U, Грюн К II, 195 406
Г^арте X I, 339 732
393
Г)бер Л-Ф I, 537 541 544—
Гоббс Т. I, 285 728
Гогенлое-Ингельфинген Ф.-Л. I,
545 550 558 744
237 723
Гувион Сен-Сир Л. I, 239 723
. Гойм К-Г-Г. I, 208
Гумбольдт А фон I, 602; II,
Гольбах П. II, 107 407—408
213 410
Гольд они I, 749
Гумбольдт Ф -В фон I, 545
Гольдшмидт К-В. II, 290—291
565—566 596 598 601 602—604
607 609 617 621 630 639 725
293—294
744; II; 213 410
Гомер I, 379; II, 4 192 214—
Гурауэр Г-Э I, 102 110 319
216 228 250 344
Гонкуры, братья Ж. и Э II,
708
173
Густав-Адольф I, 564; II, 206
Гораций К-Ф. I, 51 267 340
401 409
673 726 738 755; II, 344
Гуттен У фон I, 133 260 277
Горький М. II, 359 368 402
288 328 395 477 511 712; II,
425 441—442
150 246 356 399
Готтер Ф.-В. I, 557 743 745
Гуцков К I, 464 674 676—
Готшед И-К. I, 54—55 102
678 739 755—756; II, 107 135
124—125 256 260 331—336 363
245 286 394 422—423 434
395 399 695 701 732, II, 8 380
Гоу У. I, 236 722
Д'Аламбер Ж - Л I, 122 711
Гофман фон Фаллерслебен А -Г
721
Дальберг В -Г
I, 504—506
I, 681 757
Гофман Э.-Т.-А. II, 106 128
512—513 515—516 519 528
395
530—531 533 535 548—550
Гешен Г-И. I, 541 575 587
744
Гизо Ф-П.-Г. I, 675 685 756
Гилле I, 174
Гиллебранд К. I, 97 688—
689 695 708; II, 269
Гинзбург Л. I, 353 510 610
-Гишгер В. 5, 277 726
Гиппократ II, 27
Глейм И - В - Л . I, 54—55 81 83
89—90 96—97 101 124 292 298

449


ФРАНЦ МЕРИНГ

557—560 573 575 578 602
742
Дальман Х.-Ф. I, 97 708
Даниельсон Н. I, 40
Даннекер И.-Г. I, 586
Данте А. I, 691; II, 210 215
Дантон Ж. I, 578
Данцель Т.-В. I, 78 91 98—99
101—102 ПО 319 331 333 342—
343
Дарвин Ч. I, 641; II, 225
Даун Л.-И. I, 246—247 254
703
Деббелин К.-Т. I, 376
Декарт Р. II, 405
Дельбрюк Г. I, 63 69 235 703
Дессау Л. I, 127 178 224 245
292 712
Детуш Ф. I, 395
Дидро Д. I, 23 100 338—339
370 530 537 589 721; II, 19 37
173—176 214 218 226 399
Диккенс Ч. II, 135 153—159
400
Дингельштедт Ф. фон I, 681
757
Диц И.-Г.-В. I, 51 700
Добролюбов Н. А. I, 21 737
Доде А. II, 173
Дон А. I, 166
Дрейфус А. II, 174—175 404
Дройзен И.-Г. I, 148 223 696;
II, 122 395
Дюбок Ю. И, 182 232 247 263
265—266 413
Дюмурье Ш.-Ф. I, 239 723
Дюнуа и Лонвиль Ж. I, 625—
626 749
Дюнцер Г. I, 259 725; II,
68 390
Дюрер А. II, 229 231 287 412
418

Дюринг Е. I, 238 384 401
Еврипид I, 565 746
Екатерина II I, 196 232
Елизавета I, 400 622 623
Елизавета Петровна I, 231—
232 372 722 724
Ерузалем К.-В. I, 421 736
Жанна д'Арк
Жан-Поль II,
Жорес Ж. I,
Жуковский В.

I, 624—625
33 133 383 394
58 702; II, 404
А. I, 601 627

Закржевский I, 167
Зандфосс
(Ксантип)
Ф.
I,
61 704
Зауер А. I, 53—54 56 699
701
Зейдель Г. I, 212 718
Зейдлиц Ф.-В. фон I, 178 247
716
Землер И.-С. I, 427 736
Зибель Г. фон I, 52 56—59
62—63 69 415 696 701
Зигварт I, 495
Зикинген Ф. фон II, 246 356
Золя Э. I, 27; II, 170—175
403—404
Зомбарт В. I, 702
Зонненфельс И., барон I, 155
741
Зоргенфрей В. I, 655 666
Зудерман Г. I, 29; II, 293—
297 418—419 442
Зульцер И.-Г. I, 124 312—313
383 386 711 734
Зупан Б. I, 460 736
Зюсмильх И.-П. I, 124 365
711
Ибсен Г. I, 29 50; II, 159—
170 205 208 225 231 241 262
400

450


ИМЕННОЙ

Йене I, 128 149 180 235 413—
414
Иммерман К. I, 653 666 752—
754; 11,424
Иоанн Безземельный I, 716; II,
217 411
Иоахим I I, 223 719
Иоахим II I, 148 279 714
Иордан В. II, 236 254 413—
414 416
Иосиф II I, 417—419 529
Ирвинг У. I, 650 752
Иффланд А.-В. I, 345 506 530—
531 611 732
Йорк фон Варнебург И.-Д.-Л.
I, 185 237 243 372 717 724
Калас Ж. II, 176 399
Кальб Ш. I, 539 548 550 556
573—574; II, 271 416
Кальвин Ж. I, 137—138 711
Кальдерон делла Барка II II,
379 395 444
Кампе Ю. I, 606 659 477 678
683—684 687
Каннинг Дж. I, 662
Кант И. I, 25—26 94 213 451
457 467 470 540 543 557—558
577 579—581 597 607 618—619
639 669; II, 34 42 46—47
183—194 196—200 204—205
208 211 214 219—220 222—223
226—230 240 267 271 273 284
310 4^5 408 412
Карл Великий I, 226; II, 116
Карл V I, 140
Карл VII I, 134
Карл XII I, 296 362
Карл Август I, 264 535 537
554 578 587 593 615 619—620
639 726; II, 40 52 384 387
Карл • Александр I, 478 545
Карл Вильгельм Фердинанд I,

УКАЗАТЕЛЬ

267 269 409 411 456 726
Карл Евгений I, 475 479 481
486 489 492 501 502 554 586
639 749
Карлейль Т. I, 86 117 228—
229 315 323 707; II, 148 152
271 399—400
Карно Л. I, 239 723
Карп II, 299 300 305
Катт А. де I, 316 716
Кауниц В.-А. I, 245 417
Каутский К. I, 5 36 135 152
698—699 739
Келлер Г. II, 59 66
Кенне Ф. I, 228 721
Кениг Е. I, 372 729
Кениг И.-У. I, 85 706—707
Кернер Х.-Г. I, 537—538 541 —
547 551—552 557 559 561—568
571 574—575 578—580 593—
594 603 607—608 614 617
621—623 628 631 638—639 747
Керте В. I, 90 292
Кестлин I, 54 330
Кестнер I, 299 729
Кирхман Ю. фон I, 104 709
Ките Дж. II, 381
Клавдиус М. (Асмус) I, 480
736
Клавьер Э. I, 578 746
Клаузевиц К. фон I, 181 238
245—246 255 257 717
Клаурен Г. 1, 463 739
Клейст Г. фон I, 638 701 749;
II, 75 83—94 97—98 103 106
249 257 383 391 393—394
Клейст Х.-Э. фон I, 55—56
257 267 306—307 340 350 352—
360 373—374 377 462 484 544
619; II, 8 34 45 393
Климент XIII II, 21
Климент XIV I, 128 712
Клингер М. I, 420—421 496

451


ФРАНЦ МЕРИНГ

Ламегри Ж.-О. де I, 123 314—
499 736
Клопшток Ф.-Г. I, 83 257 261— 315 338 711 731
263 282 284—285 297 300 313— Ланге А. I, 469 567 597; II,
235
314 331 496 577 639 706 729
733 735 742; II, 8—13 33 255 Ланге И. I, 262 319 446 726
Ланге С.-Г. I, 262—266 340—
284 380—381
Клещ Х.-Ф. I, 213 363 404—
341 357 726; II, 8 254
Ланге Ф.-А. I, 315 731; II,
406 446 735; II, 34 384
Кнапп Г.-Ф. I, 210 695 718
204—205 408
Кнебель К.-Л. фон I, 556; И, Лангенау I, 237 723
Ланд Г. II, 368—369 443
53 387 390
Ласкер Э I, 337 347 732
Кнезебек К. фон I, 237 723
Козер Р. I, 59—61 125 177 Лассаль Ф. I, 18 70 78 102—
224 227 695
103 105 107 109—112 130—
Коберштейн К.-А. II, 393
133 137 141 170 173 246 271 —
Кокцеи С. I, 215 324 719
272 275 280 337 345 348 406
Кольб Г.-Ф. I, 118 710 756
465 686 696 705—706 709 758;
Кольбер Ж.-Б. 1, 191—192 718
11, 59 103 123 137—138 141
Конце В. I, 697
210 271 290 313 323—324 333
Корде д'Армон Ш. II, 12
335—336 355 397 418 432 438
Корнеев Ю. И, 315
Лаубе Г. I, 676 680 755—756;
Корнель П. I, 332 395—397
II, 422—423
Костюшко Т. I, 577
Лаудон Г.-Э. I, 246—247 724
Котта фон Коттендорф И.-Ф. I, Лафарг П. 1, 28
587 603 663—664 747
Лафатер И.-К. I, 428 605 736
Кох X. I, 18 34
Лафонтен Ж. II, 88 393
Ковдбу А. I, 48 611 700; И, Лахман К. I, 72 98 706
Леве-Кальбе В. I, 465 739
66 114 275
Левик В. I, 598 641 679; II,
Кочетков А. I, 625
Кристи И.-Ф. I, 299 729
341
Кромвель О. II, 35/
Лейбниц Г.-В. I, 171 284—285
Кроненберг М. II, 183—185
289 313 332—333 428—430 493
189
716 729; II, 135 286 403 405
Круг I, 151 196
Лейзевиц И.-А. I, 420 496 499
Ксенофонт I, 255 725
549 736
Ку Э. И, 103 117
Леман М. I, 63—66 69 163
Кузмин М. I, 593
695 703
Курочкин В. I, 600
Лемниус С. 1, 54 275 329 701
Кутузов М. И. I, 717
Ленау Н. I, 137 464 713
Кюстин I, 578 746
Ленин В. И. I, 7—9 18 41—42
Лавров П. II, 433
737—738; II, 427 430 436
Лабрюйер Ж. де II, 23
Ленд Я.-М.-Р. I, 420—421 496
Ламброзо II, 410
736
452


ИМЕННОЙ

УКАЗАТЕЛЬ

Лессинг Г.-Э. I, 14—16 21 — Людвиг Евгений I, 494
23 25 35 43—45 48 51 55 58 Людовик XIV I, 81 83 118 223
61 72 472 484 495 498 530
326 383 706 720; II, 145—146
549 565 569 561 589 606 619
214-215 398
638 669 695—697 711 718 729 Людовик XV I, 67 227
731 735 737 744- II, 8 10 12 Людовик XVI I, 578—579
24 26 28 31 33—38 42—43 Люксембург Р. I, 6—7 34
51 69 75 83 101 — 102 132 147 Лютер М. I, 76 91 136—138
149—151 166 175—176 193
208 254 260—261 275—278
200 214 216 218—219 234 245
329—330 442 669 701 719 727
254 258 276 284—285 289 291
732; II, 185 309 355—356 421
293 297 309—310 312 368 370
380 384 399
Мазарини Дж. I, 228 350 720;
II, 398
Лессинг К.-Г. I, 96 349 439
441 701
Майер К. II, 435
Лессинг Г.-С. I, 96
Макиавелли Н. I, 162 664 715;
Лессинг К.-Р. I, 259 725; II,
II, 28
297
Маколей Т.-Б. I, 94 707
Лжедмитрий I, 612 635—636
Максимилиан I I, 136 479 506
Либкнехт В. I, 5; II, 432
713
Либкнехт К.
I,
6—7;
II, Мальтцан В. I, 103 708
443
Мантейфель О.-Т. I, 104 709
Ливии Т. I, 734
Мантейфель Э.-Х. I, 281 710
Лилло Дж. I, 100 708; II, 218 Манштейн Х.-Г. фон I, 245 724
Линдау П. I, 48 50 75 345 Марат Ж.-П. II, 12
466 699; II, 139—140 275—276 Марино Дж. I, 421
293 366—367 396
Мария Антония I, 192 227
Лист Ф. II, 433
Мария Стюарт I, 623
Лифшиц М. А. I, 28
Мария Терезия I, 59 222—223
Лихновский Ф., князь II, 343
225 227 245 248 360 417—418
439
703 740; II, 31—32 383
Лога у Ф. I, 282 728
Маркс Ж. U, 408
Локк Дж. I, 125 711
Маркс К- I, 6 11—13 18—19
Лоне де I, 187 189
21 35 37 39—40 42 45 47 57
Луи-Филипп II, 338 438
70 95 100 109 130—132 140
Лукач Г. I, 18
174 203—204 238—239 337 346
Люблинер Г. I, 345 732; II,
381 468 471641—642 646 683—
685 695—699 701 703 705 723
239 419
732 749—750 755—756 758; II,
Людвиг О. I, 465 739; II, 103
141 160 174 188—189 194—195
125—134 285 417
197 205 210 222 290 308—313
Людвиг I I, 663; II, 423
316 322 324—325 327 340 343
Людвиг Бородатый II, 122
345 368 370 388 391 397 406
Людвиг Горбатый II, 122
453


ФР4НЦ

МЕРИНГ

408 412 421—422 425—432
434 436
Маркус Л. I, 654
Марлит Е. II, 366—367 443
Марх'левский Ю. I, 6; II, 359
442
Марциал I, 604
Масков И.-Я. I, 315 363 731
Масман I, 690
Мати К. I, 97; II, 396
Медичи I, 83 383 461
Мезер Ю. I, 459; II, 65 69
390
Мейер Р.-М. II, 97 105 116
Мейер Р. I, 209—210
Мейснер А. II, 139 396
Меланхтон Ф. I, 328—329 732;
II, 246 357 415
Менгс Р. II, 25, 28—30 382
Мендельсон М. I, ПО 256—257
310 312 346—347 362 366 368
427—428 430 442 449 700 705;
II, 384
Мендель А. II, 195 325
Мендель В. I, 674 676 756;
II, 423
Менье К. II, 288 418
Мерике Э. I, 509 742
Метерлинк М. II, 205 208 231
362 408—409
Меттерних К. I, 670 747 755;
II, 338 438
Метфессель А.-Г. I, 668 754
Микеланджело II, 27
Мильтон Дж. I, 297 332 729;
II, 10
Мирабо В-Р. I, 192—193 315
404 461 717
Мозер Ф.-К. I, 459 738
Мозер И.-Я. I, 476—477 481—
482 500 740
Мозер М. I, 654 656—660
667 752
454

Молешотт Я. II, 209 410
Мольер Ж - Б . I, 395 688; II,
88 144—147 251
Мольтке I, 668 754
Моммзен Т. I, 309
Монгальяр Г. I, 266 720
Монтень М. Э. де II, 19 382
Монтегю М.-У. I, 301 729
Монтекуколи Р. I, 249 724 •
Монтескье Ш. I, 315 338—339
456 563; II, 19 24 27 214 382
Монмартен I, 481 499 501 511
Мопертюи П.-Л.-М. де I, 312
314 316 385 730
Мор Т. I, 135
Мориц К.-Ф. I, 529 743
Мундт Т. I, 674 676 755—756;
II, 422—423
Мур Т. II, 218 411
Муциан Р. II, 356 440
Мюллер А.-Г. II, 91 93—94
Мюллер И. фон I, 412 736
Мюнцер Т. I, 277 727; II, 246
415
Наполеон I I, 241 243 463
611 647 661 713 726—727 751;
II, 50 93 179 195 206 244 385
Наполеон III II, 179 439
Нейбер Ф.-К. I, 300 729
Hep лих П. 1, 93
Нибур Б.-Г. I, 562 745; II,
212 385—386
Николаи Х.-Ф. I, 48 ПО 122
256—257 310 312 315 346 348—
349 352 362 366—368 388—
390 396 404 407 424 426—427
429 430 433—434 442 446 472
605—606 700; II, 28 31—32
42 275 384 410
Нириц Г. II, 238 414
Ницше Ф. I, 29 97 470—471


ИМЕННОЙ

УКАЗАТЕЛЬ

581 746; II, 199 207 234 263— Пруц Р. II, 257 416
276 295—296
Пуфендорф С. I, 284—285 288
Новалис I, 752
316 332—333 728
Ньютон И. I, 716; II, 192 392
Пушкин А. С. II, 402
Пфицер Г. I, 676
Ожье Э. II, 294
Пфицер П.-А. I, 676
Оранский В. II, 78
Оттокар II
Пшемысл I,
135 Пфуль К.-Л.-А. II, 90 393
Пюгман Г. II, 345 440
713
Павлова К. I, 575
Павсаний II, 2, 383
Перикл I, 83 706; И, 215
Перц Г.-Г. I, 18 80 717
Песталоцци И.-Г. I, 577
Петр I I, 716
Петр III I, 232 722
Петрарка Ф. II, 215
Пира И.-Я. II, 8 380
Пиркхеймер В. I, 140
Писарев Д. И. II, 410
Пптт У. I, 231 721
Плавт Т.-М. I, 286 728; II,
250
Платен А. фон I, 90 463—464
665 667 735; II, 245 256—258
400 416 423—424
Платон II, 344
Плеханов Г. В. I, 28—30; II,
187
Плиний К.-П.-С. Старший II, 26
28 383
Плутарх I, 494
Плюмике I, 507 529
Бодевильс Г. фон I, 223—224
710
Полибий I, 255 725; И, 27
Помпадур I, 59 227
Потт И.-Г. I, 124
Прейс И.-Д.-Э. I, 61 121 126
167 177 188 199 209 213 220
310 315—316 341 373 695
Преле I, 341
Прудон П.-Ж. I, 455

Рамлер К. I, 55 81 84 86 89—
90 96—97 101 ПО 344 346
350—351 359 365 367 387—388
391 421 472 695 706 733
Ранке Л. I, 54 63 97—98 170
223 696 701
Расин Ж.-Б. I, 332 395—396
616 716; II, 215
Рафаэль I, 546; II, 25 27
209 253
Редвиц О. фон II, 140 248 396
415
Реймарус Г.-С. I, 123 427—
428 430—433 448 459 711
Рейнвальд В.-Ф.-Г. I, 528 548—
549
Рейнгольд К.-Л. I, 557—558
745; II, 246
Рейске И.-Я. I, 94 707
Репе I, 424
Ресс Р. I, 445
Ретцов I, 60 196—197
Ригер Ф.-Ф. фон I, 480—484
507 511—512 562
Ридель I, 151 196 715
Рикардо Д. II, 223
Рих'тер Е. I, 115 303 337 347
354 710 730; II, 145 271 398
Ричардсон С. I, 100 708
Ришелье А.-Ж. I, 228 350 720;
II, 397

455

Родбертус-Ягетцов
104 709

И.-К.

I,


ФРАНЦ МЕРИНГ

Роден И. Р. I, 167 199 203
695 715
Розенкранц К. II, 188
Роттердамский Э. II, 150—151
382
Рошер В. I, 155, 177 209—
210 695 715; II, 308 421
Руге А. I, 93 107—108 112—
114 116 683 707; II, 137 140
315—316 318-321336 338 340
426—428
Рудольф Габсбург I, 135
Румор К. фон I, 378
Рункен Д. I, 94 707
Руссо Ж.-Ж. I, 23 338-339
494 589; II, 135 173—176
Рюдигер I, 124
Рюккерт Ф. I, 666 754
Рюмелин Г. I, 396 734; И,
221 411
Рюстов I, 155
Салтыков П. С. I, 722
Сафир М.-Г. I, 660 753
Сен-Симон К.-А. I, 688; II,
339
Сервантес С.-М. де II, 43 228
385
Сервет М. I, 138 712—713
Смит А. И, 223
Сократ II, 185 267
София Шарлотта I, 171 289
729
Софокл I, 408; II, 74 87
Спенсер Э. II, 9 380
Спиноза Б. I', 123 162 429
454 619; II, 42 405
Стендаль II, 173
Суворов А. В. I, 722
Сулук II, 343
Талейран Ш. М. де I, 562
Тауэнцин I, 83 129 179
368—369 381 706

353

456

Тацит П.-К. I, 458 738
Твестен К. I, 170 716
Теккерей У. II, 153 400
Теллер В.-А. I, 427 711
Теннис Ф. II, 232 235 263 266
269—270 272 413
Теофраст I, 286 728
Теренпий П. I, 286 728
Тиберий К.-Н. I, 118 710
Тик Л. I, 48 659 700 732; II,
43 85 245 252 275 383—385
Тиртей I, 357 733
Тит Ф.-В. II, 28
Толстой Л. Н. II, 175—181 240
360 402 404—405 442
Толук Ф.-А. I, 689
Фишер Ф.-Т. I, 401—402 735;
II, 97 221 315 317
Флери В. II, 313—314
Фогельвейде В. фон дер II,
281
Фокс Ч.-Дж. I, 476 740
Фонтане Т. I, 269
Фонтане Ф. II, 298 302 420
Форстер Г. I, 306 748
Форстер Дж. I, 605 730; И,
153 156 400
Фосс И.-Ф. I, 337 732 736
Фохт К. I, 455; II, 321
Франц Иосиф II, 116—117 395
Фредерик Л. II, 288 418
Фрейлиграт Ф. I, 18 24 509
742; II, 115 130 257—258 285
313 318 324—335 342 344 394
402 422—423 433—439
Фрейтаг Г. I, 59 127 134
152 209 399 464 695; II, 134—
140 245 285 396 417 425
Френкель И. II, 68 72 389
Френцель К. I, 396 734; II,
141 375 397 444
Фридлендер Г.-М. I, 18


ИМЕННОЙ

УКАЗАТЕЛЬ

Фридрих I I, 157 221 304
Фридрих II Великий I, 14 52
54 56 58—70 73—75 77 80—90
107—110 116 118—134 167
170—180 183 185—258 264 312
348 355—358 368 374—375
384—391 405 409 411 419 426
437 449 460—461 486 589
695—697 711 719 721 725
730—731; II, 186 188 245
Фридрих Вильгельм I, 192 221
304 715
Фридрих Вильгельм I I, 121
126 154 158—159 162—169
170—176 180 192 205 261—264
271 293 305 316 320—321 332
710 716
Фридрих Вильгельм III I, 63
159; II, 85 393
Фридрих Вильгельм IV I, 105
709; II, 317 320 435
Фридрих Евгений I, 482
Фуке де ла Мотт Ф. I, 178; II,
248 415

Цицерон М.-Т. I, 743; II, 27
Цунц Л. I, 654 656
Черниг А. II, 255 416
Чернышевский Н. Г. I, 21 698;
II, 402
Чуди Э. I, 631 749
Чуковский К. И. I, 540
Шак А.-Ф. фон II, 258 416
Шарнхорст Г.-И. I, 63 159 181
185 237 241—243 269 703717;
II, 90 393
Шарфенштейн I, 490 502—503
507 741
Шван К.-Ф. I, 504—505 538
540 742

Томазий К. I, 217 280 284—
285 289 290—292 313—314 316
331—332 719 728
Траун О.-Ф. I, 225 720
Трейчке Г.-В. фон I, 56—59
62—63 69 78 92—93 101 120
145 158 162 254 261 288 685
695 697 757; II, 9—10 85 99—
Хайдемант Ю. I, 54 701
101 117 121 136
Хайнеман О. фон I, 411 735
Хольц А. I, 27 48; II, 234 Тургенев И. С. II, 402
251—255 258—261 275 298— Турильд Т. II, 401
Тьер А. I, 58
305 414—416 420
Хофман Ф. II, 239
Уитмен У. II, 259—260
Хронегк И.-Ф. фон I, 395
Уланд Л. I, 462 476 676 739;
II, 43 106 245 257—259 384
Цедлиц И.-Х. II, 188
Ульрих, герцог Вюртембергский
Цедлиц К.-А. I, 354
I, 477 740
Цезарь Ю.-Т. I, 706 743
Урсинус I, 190
Целлер Э. I, 424
Уц И.-П. I, 307 364 730
Цельтер К. Ф. I, 594 747
Цеткин К. I, 6
Циглер Ф. I, 102—109 111— Фавр I, 218
Фабер Г. II, 378 444
113 115 240 708
Диммерман В. I, 122; II, 244 Фарнхаген фон Энзе К.-А. II,
336
414
457


ФРАНЦ

Фа>сет У I, 410
Федр I, 359
Фейербах Л I, 93 111 319
641, II, 269 321 406 410 436
Фергюсон А I, 493 741
Фердинанд Бра\ншвейгский I,
247 718
Феронс Ф I, 410
Филипп II I, 550, И, 78 392
Филипсон М I, 213 718
Фихте И Г
I, 87 110—111
363 367—368 422 451 457 467
470 602 605 639 641—642 669,
II, 180 205 212—213 271 273
284 404—405 410
Фишер К П, 187 405—406 426
Шварц К I, 454
Швебель I, 306 730
Швейхельт Р II, 244 414
Шверин К Ф I, 178 223 716
719
Шекспир У I, 99—100 171
342 397—400 494 613—614 635
734 743, II, 9 43 49 74 87
98 131—132 214 216—221 227
228 244—245 250 257 280
384 411—412 421
Шелли П-Б II, 315 323 381
424 432—433
Шеллинг Ф-В I, 48 493, II,
180 273 404 422
Шен Г.-Т фон I, 158 242 715,
II, 290 393
Шейнах Х - 0 I, 335 732
Шене А I, 72 704
Шенк Э фон I, 663 665 753
Шерер В I , 50 5 2 - 5 3 53
258—265 271—272 283 315 350
459 699 726, II, 14 382
Шерль А II, 397
Шерр И I, 268—269 727
Шефер Л I, 228 720

МЕРИНГ

Шефтсбери А Э-К. I, 493 741,
II, 382
Шеффле А.. I, 305 730
Шиллер И -К I, 474
Шиллер Ф I, 17 21—24 26
35 89 94—95 98 250 271 280
348 350—351 353 380—381
394 403—404 406 411 456 462
473—643 663 700 714 729 739
741-747 750, И, 8 10 31 37
40 43—45 51 55—56 58—60 62
65 69 75 77 80—83 87 101—
103 107—108- 116 124—125 127
130 149 176 193—208 213—216
218—221 225-228 234—235
242 244—245 258 262 276 280—
281 284 289 291 300 322 330
370 378 381 392 399 407—408
412 424
Шиммельман Э фон I, 576
Шлаф И II, 251 300 '302 415
420
Шлегель А -В I, 48 348 599
602 649 651 655 700 732, II,
23 43 213 245
256-257
275 384
Шлегель И Э I, 395
Шлегель Ф I, 342 375 401
732, И, 245 423
Шлейерчахер Э. II, 385
Шлентер П II, 232—236 238
240 244 250—251 260 273 276
358 368 413—414 416
Шлецер А-Л фон I, 411 459
735
Штоссер Ф X I, 211 315 332
476 695 718, II, 42—43 384
411
Шмидт Э I, 50 53 58 75 78
91—92 98 100 103 123 172 258
264—272 274 283 301 307 315
322 324—325 332 336—337 347
351—352 354 359—360 362

458


ИМЕННОЙ

УКАЗАТЕЛЬ

373 375 381—382 390 410 416
418 694 699 720 727; II, 85
210 410
Шмидт Ю. I, 280 406 464 709
727 739; II, 135 137—138 286
396 418
Шмоллер Г. фон I, 154 167—
169 186 695 715
Шольц А. II, 359 442
Шопенгауэр А. I, 97 469 689
739; II, 115 166 188 197 210—
211 263—269 271—272 403
405
Шпенер Ф.-Я. I, 289 729
Шпильгаген Ф. I, 465 739; II,
140—142 396—397
Шпиттлер Х.-Ф. I, 689
Шредер А. I, 530 548 743
Штайгер Э. II, 205—209 211 —
213 223 225 227—228 231—232
234—235 243—244 247 263 276
408—409 443—444
ШтаГшер Р. II, 196 407
Штар А. I, 79 102—104 109—
НО 125 127 131 342—343 455—
456 708
Штепбен фон I, 240
Штейдлин I, 508—509 742
Штейн Г.-Ф. фон I, 63 242 269
703 717; II, 73—74 90 210 391
410
Штейн Ш. фон I, 558 560 578
592—593; II, 53—54 64—68
70—73 310 387 389—390 421
Штенцель Г.-А.-Г. I, 222 291
719
Штерте И. I, 140
Шгилле I, 266 310
Штпрнер М. (псевд. Шмидта К )
II, 196 407 428
Шток Д. I, 537
Шток М. I, 537
Штольберг Ф.-Л. I, 566 605 746

Штольценберг Г. II, 261—262
416
Шторм Т. I, 509 742; II, 397
Штраус Д.-Ф. I, 321 323 451
731; II 39 63 267—268 416
Штребель Г. II, 253
Штрейхер А. I, 507 542 742
Штрекфус I, 308 730
Штрубе I, 458
Шубарт X. 1, 487—488 496—
498 500 505 507—508 740—
741; II, 407
Шульце В. I, 189 718
Шульце-Делич Г. I, 104 709;
II, 323 432
Шух Ф.-Л. I, 388—389 734
Эбергард III I, 476
Эберти I, 373
Эберт И.-А. II, 31
Эгмонт Л. II, 78—83
Эдельман И.-Х. I, 123—124
711
Эзер А.-Ф. II, 2 2 - 2 3 25 352
Эзоп I, 359
Эйснер К. I, 467
Эйхендорф И. фон II, 299 420
Экгоф К. I, 506 742
Эккерман И.-П. I, 370; II, 35S
Элисен О.-А. II, 204
Эльстер Э. I, 656 661 678 753
Энгель Э. II, 14 66—67 382
Энгельс Ф. I, 5—7 9 11 13 18—
19 21 34—42 45 70 95 100 109
139—140 174 204 238—239 381
642 695—699 701 703 711 714
723 731—732 747 749 755 756
758; II, 160 187—189 308 310
312 316—317 328 330—331 334
342—345 388 391 397 406 408
410 412 422 425—432 434—440
Эрнгам I, 412
Эрнести И.-А. I, 298

459


ФРАНЦ

Эрнст II
254 259
Эсхил I,
417
Эттлингер

МЕРИНГ

I, 57—58; II, 253— Юсти К. I, 80—81 264 296—
319 372 706; II, 13—14 16—
396 415
17 29 382
356; II, 87 228 283
И. II, 418

Ювепал Д. Ю. И, 344
Юлиан I, 465
Юм Д. II, 186 405

Якоби И.
I,
5
102—104
107—108 114—116 424 708
Якоби Ф.-Г. I, 306 424—425
454 730
Ярригес I, 215 324 732
Яков II I, 284


М52

Меринг Франц
Избранные труды по эстетике. В 2-х т. Т. 2
/Вступ. статья А. А. Вишневского;
Коммеит.
С. В. Попова; Пер. с нем.—М.: Искусство, 1985.—
460 с.— (История эстетики в памятниках и доку­
ментах).
Во второй том избранных работ по эстетике выдающегося марк­
систа, вождя немецкого пролетариата Ф. Меринга включены отдельные
работы по принципиальным теорети ко-методологическим
вопросам
эстетики и литературоведения, объединенные заголовком известные
«Эстетические разведки», а также статьи, охватывающие тематику не­
мецкой классической и мировой литературы и анализирующие совре­
менный Ф. Мерингу литературный процесс.

0302060000-140

ББК 87.8 + 83
КБ-41-3-84

м

025(01)-85


Ф Р \ Н Ц МЕРИНГ
ИЗБРАННЫЕ ТРУДЫ
ПО
ЭСТЕТИКЕ
ТОМ 2
Редактор
Л Р МАРИУПОЛЬСКАЯ
Художник серии
А Г ТРОЯНКЕР
Художественный редактор
VI I EI НАЗАРОВА
Технический редактор
Т Е СТУПИНА
Корректоры
Н Ю МАТЯКИНА
Н А МЕДВЕДЕВА

II Б » 2300
Сдано в набор 03 07 84 Поди в печ 17 06 85 Формат издания
84X108 J2 Бумага типографская № 1 Гарнитура литературная
Высокая печать Уел печ л 24 36 Уел кр отт 24,36 Уч изд л
26,45 Изд № 17566 Тираж 15 000 Заказ 434 Цена 2 р 30 коп.
Издательство «Искусство», 103009 Москва, Собиновский п е р , 3.
Тульская типография Союзполиграфпрома при Государственном
комитете СССР по делам издательств, полиграфии и книжной
торговчи 300600 г Тула, проспект Ленина 109.


В 1986 ГОДУ В СЕРИИ
«ИСТОРИЯ ЭСТЕТИКИ В ПАМЯТНИКАХ
И ДОКУМЕНТАХ» ВЫЙДУТ ИЗ ПЕЧАТИ
СЛЕДУЮЩИЕ ИЗДАНИЯ:
Белинский В. Г. «Движущаяся эстетика»:
Избранные этетические работы. В 2-х т.
60 л., 5 р. 50 к., 1986 (I кв.).
Издание, приуроченное выпуском к 175-летию
ее дня рождения В. Белинского, дает целостное
представление о поистине энциклопедической эсте­
тической системе выдающегося русского мыслителя
и критика. Публикуемые здесь избранные работы
В. Белинского в высшей степени отвечают им са­
мим высказанному определению критики как «дви­
жущейся эстетики»: всесторонняя разработка эсте­
тических проблем осуществляется в органичной
связи с осмыслением наиболее значительных про­
цессов и явлений современной критику художест­
венной и общественной жизни, с конкретной прак­
тической борьбой за реализм в искусстве и демо­
кратическое преобразование русского общества.
Первый том включает произведения 1834 — 1842 гг.
Во второй том входят критические работы 1842—
1848 гг.

Благоев Д. Марксизм и проблемы худо­
жественного творчества: Пер с болг. 23 л.,
2 р. 20 к., 1986 (IV кв.).
Сборник избранных статей Д. Благоева — осно­
вателя революционной марксистской партии бол­
гарского пролетариата, родоначальника марксист­
ской литературной теории, критики и эстетики в
Болгарии — включает произведения, в которых да­
ется творческая разработка основных диалектикоматериалистических принципов подхода к художе­
ственному творчеству в целом и литературной тео­
рии и критике в частности. Являясь яркими доку­
ментами истории становления и развития социали­
стической идеологии, они благодаря своей богатой
аргументации и высокой гражданственности сохра­
няют научное значение в истолковании проблемы
отношения искусства к действительности.
Объем, цена и срок выхода
ориентировочно.

изданий указаны