в. ЗАКРУТКИН

О НЕУВЯДАЕМОМ

Москва • 1973
БИБЛИОТЕКА
«О ВРЕМЕНИ И О СЕБЕ»
В. ЗШУТШ

О НЕУВЯДАЕМОМ
8Р2
320

Закруткин Виталий Александрович.

3-20 О неувядаемом. М., «Современник», 1973.

457 с. 1 л. портр. («О времени и о себе»).

В книгу известного писателя Виталия Закруткина вошли про-
изведения, связанные с темой родной земли, охраны природы, не-
легким трудом земледельцев и их ратными подвигами. Написанное
о войне — это живое свидетельство писателя-фронтов-тка. В третий
раздел книги вошли раздумья о литературе, которые привлекают
силой нравственных воззрений писателя, патриотической любовью
к родному языку, родной стране, родному народу.

8 Р2

3

0722—229

106(03)—73

33р-73

©ИЗДАТЕЛЬСТВО «СОВРЕМЕННИК», 1973 г.
ОТ АВТОРА

Человек на земле, человек на войне, человек и тво-
римое им слово — таковы темы, представленные в трех
разделах книги «О неувядаемом»...

Для меня, почти всю жизнь живущего в деревне и,
вместе с миллионами людей моего поколения, обороняв-
шего нашу землю от ненавистных захватчиков, ближе
всего писатели, которые знают цену возделанной пахарем
ниве, выращенному на пустыре саду, художники, постиг-
шие на полях сражений душу советского солдата-освобо-
дителя.

Я люблю многих писателей, моих современников: и
знаменитых, чьи творения известны всему миру, и незна-
менитых, тех, кто почему-то не удостоен внимания кри-
тики, но понятен народу и любим читателями. О них обо
всех мне хотелось бы сказать, но — увы! — нельзя объять
необъятное, поэтому я вынужден ограничиться немногими
именами.

Не мог не сказать я и о великих поэтах прошлого,
вечных спутниках человечества, и о неоплатном долге
каждого художника перед своим народом, и о языке на-
ших книг, обо всем, что меня волнует, что всегда близко
и дорого мне. Этому и посвящена книга «О неувядаемом».

1973

Виталий Закруткин

Станица Кочетовская на Дону
ио













КОСТРЫ ДЕТСТВА

Много с той поры воды утекло, (Многие из моих сверст-
ников ушли из жизни, и сама жизнь неузнаваемо измени-
лась, но сквозь дымку времени я и сейчас вижу их, кост-
ры детства и, как тогда, в давно минувшие времена, чув-
ствую их тепло...

Тихий весенний вечер. Сникли баламутные апрельские
ветры, которые куролесили весь день, то вздымая пыльцу
на подсохших проселках, то весело гоняя порыжевшие за
зиму кусты перекати-поля по свежей, сыроватой пахоте.

Хорошо, подстелив попону, лежать на опушке прозрач-
ного в своей трепещущей наготе перелеска и смотреть
в ясное, темно-голубое небо, на котором начинают робко,
неярко светиться первые звезды. Попона пахнет солоно-
ватым конским потом. Нежно пахнут тугие, клейкие почки
дуба и береста, тонкие стрелки проклюнувшегося на лес-
ных полянах пырея, и сквозь эти запахи властно проби-
вается сильный, тревожащий душу запах только что
вспаханных полей.

Усталость смежает веки, ломит босые ноги, ломит
руки, и тебе все еще кажется, что ты не лежишь, а идешь
по неглубокой борозде, придерживая ручки плуга, и перед
тобой мелькают копыта наморенных коней... Тихонько
потрескивают под лемехом корни бурьянов, ровным пла-
стом укладывает землю плужный отвал, сзади, за твоей
спиной, хлопочут, отыскивая корм работяги-грачи... Ты
слышишь гортанные голоса грачей, но тебе только кажет-
ся, что они ла пахоте. Грачи переговариваются, устраи-
ваясь на ночь на только что достроенных гнездах, и так
сладко, так истомно дремлется под их неторопливый,
очень, должно быть, деловой разговор.

Но вот оглушительно громко, прямо над твоим ухом,
раздается басовитый голос дяди Йосипа:

— Эй, вы! Жабы зеленые! Работнички! Все чисто по-
уснули! Марш в лес за сушняком! Зараз запалим костер,
напечем картошки, ужинать будем!

Еще совсем сонный, в странной полудремоте, идешь
ты по лесной поляне и почти не замечаешь, что рядом
с тобой бредут такие же сонные мальчишки и девчонки,
твои друзья. Так же как ты, они от утренней зари до ве-
черней шагали по бороздам, придерживая прыгающие
ручки плута, или шли, помахивая кнутом и подгоняя
взмыленных коней. Они, так же как ты, смертно устали,
так же хотят спать.

Но только прошуршит в палой лесной листве отощав-
ший за зиму еж или мелькнет за терновником рыжий
лисовин,— куда денется сон! Зазвенят в лесу голоса, ста-
нут весело перекликаться работавшие целый день в поле
«зеленые жабы» — ребят а-хлеборо бы, станут гоняться
один за другим, пугать девчонок, и усталость как рукой
снимет!

Идешь по вечернему лесу, слушаешь птичий переклик,
всей грудью вдыхаешь чаровные запахи первых трав,
дубовых почек, свежей пахоты, подбираешь потрескиваю-
щий под ногами сушняк и, взвалив вязанку на плечи, не-
сешь туда, к лесной опушке, где скоро, скоро запылает
костер.

На опушке, подстелив попоны, полушубки, пустые
мешки, сидят, покуривают самосад мужики: дядя Йосип,
дядя Кондрат, дядя Трофим, дед Иван, дед Лукаш. Все
они бородатые, загорелые, кряжистые, и руки у них тем-
ные, жесткие, с мозолистыми ладонями — руки пахарей.
Они скуповато говорят о погоде, о каких-то новых сортах
пшеницы, которую кто-то видел на районной выставке,
о гвоздях, о подковах, о дегте, о продналоге.

Один за другим подходят к опушке и складывают
сушняк бессменные помощники отцов-хлеборобов — дере-
венские мальчишки и девчонки.
Дед Лукаш вынимает из кармана подобранный где-то
здоровенный кремень, кресало, трут и начинает высекать
огонь. Из-под его корявых, в ссадинах и порезах, пальцев
на все стороны сыплются, разлетаются веерам краснова-
тые искры. Дед Иван услужливо приставляет к дымяще-
муся труту клок выдранной из залатанной стеганки ваты.
Весело вспыхивают под сушняком языки пламени, и уже
вовсю пылает па опушке огромный костер. На потемнев-
шем небосклоне сразу бледнеют, словно тонут в густой
темноте, звезды, а темнота подступает к самому костру,
обволакивает все вокруг. Не видно уже ни деревьев, ни
пофыркивающих где-то поблизости коней, ни пахоты.

А у костра сидят наморенные за день люди — взрос-
лые и дети. Сидят молча, поглядывая на пляшущее пламя.
Трещат в костре сухие сучья, к небу вздымаются, мельте-
шат искры, тянет дымком. Дед Лукаш длинной палкой
чуть отодвигает от пылающего костра угли, гасит конец
палки, воткнув его в землю, потом степенно достает из
большой холщовой торбы пяток картофелин, краюху хле-
ба, аккуратно завернутую в тряпицу соль. Раскладывает
все на расстеленном у ног мешке и одну за другой сует
картофелины в отодвинутый от костра жар.

Все следуют его примеру. Кто из таких же холщовых
торб вынимает и начинает печь картофель, кто достает
кусок засоленного сала, луковицу, соленый огурец. Дев-
чонки, те предпочитают бутылку молока и подслащенную
медом лепешку.

Ужин проходит в безмолвии. Когда люди едят, гово-
рить не положено. Так издавна учили деды и прадеды,—
значит, так нужно. Хрустят под чьими-то острыми зубами
сдобренные перцем огурцы. Кто-то, выпятив губу, дует на
горячую картофелину, перебрасывает ее из ладони в ла-
донь. Кто-то смачно крякнет, откусив добрую половину
горькой луковицы.

А костер торит, потрескивает, сыплет искры, освещая
смуглые, загорелые лица. Дядя Кондрат или дядя Трофим
подбрасывают в огонь сушняк. На минуту-другую пламя
утихает, к небу тянется столб дыма, потом костер вновь
разгорается буйным жарким пламенем.

Окончен ужин. Мужики достают из карманов обрывки
газет, вырванные из школьной тетради листки, сверты-
вают цигарки, прикуривают от горящих в костре веточек,
медленно, смакуя, затягиваются крепким дымам табака-
самосада. Некоторое время все молчат, смотрят на пламя
костра, потом кто-нибудь начинает разговор, который, ко-
нечно, интересует всех.

— Надысь моя гнедая захромала па левую перед-
нюю,— говорит дядя Петро.— Глядел я ее, глядел, вроде
бы ничего, а она хромает, и все. Жинка, конечно, в слезы.
Вези, говорит, ветинара, а то жеребая кобыла пропадет.
Ну, привез я ветинара, он ее и так и этак разглядывал
и все ж таки причину нашел. Махонький, почти что не-
приметный камушек, остренький такой, в мякоть стрелки,
гад, впился, стрелка уж посинела вся...

— Никудышный ты хозяин, Петро,— незлобиво преры-
вает рассказчика дед Иван.— За конями надо кажен день
глядеть, особливо за копытами. Мало ли чего может быть,
наминка какая или же острый гвоздь попадет, вот тебе
и случай приключится...

И начинается у костра неторопливый разговор и по-
учения стариков, которые доживают свою жизнь и за
долгие годы работы на земле узнали многое, о чем следует
рассказать молодым и особенно нам, «жабам зеленым».
А мы, открыв рот, жадно слушаем многоопытных замате-
релых дедов.

И узнаем, как надо лечить натертые конские холки
и как проколом «пустить воздух» из брюха коровы, как
лучше передвигать в руках подвешенное к амбарной бал-
ке решето, чтобы очистить от сорных примесей семенное
зерно, как по звону, одним прикосновением ногтя, опреде-
лить твердость или мягкость косы и каким бруском ее
точить, какие сорта арбуза дают добрые урожаи под бёре-
стюками, а какие на склоне холма за прудом.

Долго длится разговор мужиков в ночном. Кто-то под-
брасывает и подбрасывает сушняк в костер, пошевеливает
палкой покрытой пеплом жар, а мы слушаем, стараясь не
проронить ни одного слова. Мы должны, обязаны знать
все это, потому что поля и сады, бахчи и огороды, кони
и коровы, свиньи и гуси, все, что сеют, сажают, выращи-
вают на земле наши отцы и матери,— это наша жизнь,
наша работа, наша дорога, по которой нам надо идти,
и мы должны впитать в себя, познать мудрость веков,
опыт многих поколений земледельцев, чтобы потом, через
годы, прийти на кладбище, поклониться отцовским и ма-
теринским могилам и сказать: спасибо вам за науку, за
великое счастье работать на прекрасной родной земле...
Еще горит костер, а уже, натянув на голову свитку,
помаленьку похрапывает дед Лукаш, начинает клевать
носом дядя Петро, позевывают, вздыхают девчонки. И то-
гда кто-нибудь из бородатых говорунов, хитровато погля-
дывая на нас, начинает рассказывать всякие бывальщины
и небылицы, рассказывает складно, красиво, потому что
чувствует вокруг себя внимательных слушателей. Расска-
зывает про то, как ему, отважному бойцу червонного каза-
чества, доводилось ловить в лесах махновскую банду Кру-
ка и как удалось ускользнуть от расправы самому батьке
Махно, которого прижали к Днестру красные полки; как
трое ходоков из соседнего села были посланы обществом
к Ленину, как долго добирались они до Москвы в товар-
ных вагонах, как их принял в Кремле Ленин и каждого
уважительно называл по имени-отчеству.

Покуривая цигарку и лихо сплевывая сквозь зубы
горькую слюну, он говорит, как наша деревня жила до
революции и как роскошествовал тут помещик-немец,
у которого деньги в разные русские и заграничные банки
были положены. И мы, гоня сон, слушаем его хриплова-
тый голос заядлого курильщика:

— Вся эта земелька, и поля, на которых мы теперь
работаем, и леса, и толока, и пруды были его,— всем этим
владел он, Фридрих Францевич. А нам пан по десятинке
землю в аренду сдавал, да и то самую плохую, неродящую.
Так и перебивались наши отцы-матеря с хлеба на воду,
гнули спину на пана... Он же чего хотел, то и делал. Одно-
го разу чи в Англии, чи в Америке купил автомобиль.
Заведет его и всяких приезжих дамочек по деревне ка-
тает. Сколько кур, поросят да собак подавил, и не пере-
честь. Бабы плачут, они этого порося месяцами, можно
сказать, выкармливали, от себя кусок хлеба отрывали,
а пану хоть бы что! Задавит теленка или же гуся и по-
смеивается. Ну и дамочки его тоже хаханьки справляют.
Им, видишь ли ты, весело...

Гаснет, покрывается пеплом костер. Сладко похрапы-
вают дядьки и деды. Фыркают, призывно ржут, скликая
жеребят, лошади. А мы все слушаем неугомонного рас-
сказчика, который помалу переходит на всякие небылицы-
побрехеньки.

Мы узнаем, что на Луне до сих пор видно, как убийца
Каин брата своего Авеля жизни лишает: верим тому, что
в соседнем хуторе живет старуха-ведьма, которая у любой
коровы может «молоко отбить», что если кони по ночам
в конюшне тревожатся, то это домовой от нечего делать
играет с ними, гривы им заплетает...

Совсем погаснет костер, останется от него только беле-
сая круговина пепла. Выше поднимется полная луна,
и в ее волшебном, таинственном свете видно, как вдалеке
укладываются спать кони, как долго умащиваются они,
всхрапывают, ложась на бок и откинув усталые ноги. Все
спят. А ты еще слушаешь, как за холмом, в деревне, лают
собаки и где-то за лесом, на болоте, кричит выпь. Потом
и тебя сморит сон, залезешь ты под теплый, пахнущий
овчиной полушубок и словно нырнешь куда-то в добрую,
желанную, по-матерински ласковую тьму...

Как только забрезжит заря, все начинают потягивать-
ся, просыпаться. Повлажнели от прохладной росы попоны,
свитки, армяки. Не хочется вылезать из-под теплого полу-
шубка, но, ничего не поделаешь, надо вставать. Деды
и дядьки тебя торопят. И бежишь ты к холодному лесному
роднику, наскоро ополаскиваешь лицо, доедаешь вче-
рашний картофель, берешь уздечки и идешь запрягать
отдохнувших за ночь коней.

И снова шагаешь и шагаешь по борозде, на поворотах
очищаешь сверкающий, как зеркало, лемех плуга от на-
липшей земли и пашешь поле до полудня, пока не при-
греет весеннее солнце и не станут короче тени коней.

В полдень мать или сестра принесут из деревни бережно
укутанный полотенцем горшок глиняный. Выпряжешь,
отгонишь к лесной опушке запотевших коней и усажи-
ваешься обедать. И каким вкусным покажется тебе горя-
чий куриный суп с домашней лапшой! И хотя еще молоко
у тебя на губах не обсохло и от нетерпения ты потяги-
ваешь носом, весь ты преисполнен гордости и стараешься
держаться как взрослый мужик-работяга. К обеду при-
ступать не торопишься и ешь медленно, молча, как велели
отцы и деды. А впрочем, ведь ты и впрямь работяга: всю
весну в поле, почернел от ветров и солнца, руки твои
в мозолях, а босые ноги в царапинах. Чем не мужик?

Видно, потому присевшая у борозды мать глядит на
тебя с плохо скрытой жалостью и с уважением. Она
долго молчит и только подкладывает тебе то куриную
шейку, то крылышко, то какую-нибудь лепешку.

— Кушай, сынок, кушай,— говорит мать.— Недельку
еще поработаешь, потом брат тебя сменит, а ты опять
пойдешь в школу, будешь наверстывать то, что пропу-
стил...

И вновь под ногами у тебя темная, уходящая назад
борозда, ты бредешь по сырой, прохладной земле, слы-
шишь, как потрескивают срезаемые острым лемехом кор-
ни бурьянов, мелькают перед тобой конские копыта, а ты
вцепился в чапиги, держишь плуг изо всех сил, чтобы
борозда шла ровно, чтобы нигде не было ни одного огреха,
потому что за каждый огрех тебя будут ругать, и языка-
тые девчонки долго будут смеяться над тобой, незадачли-
вым пахарем, негодным сопливым мужичишкой, который
не умеет пахать и борозда у него такая кривая, будто
ленивый вол на ходу помочился.

А вечером, когда зайдет солнце и повеет сумеречной
прохладой, ты выпряжешь сморенных коней, запотевшие,
с белыми натеками мыла конские бока по-хозяйски обо-
трешь клочком сухой травы, сядешь верхом на серую —
борозденную — кобылу, вороную — подручную — привя-
жешь поводом справа и едешь потихоньку к лесному род-
нику. Пока шажком доберешься до родника, кони
охолонут, остынут немного, их можно будет напоить.
Ведь ты давно уже знаешь, что разгоряченным работой
коням воду давать нельзя, их сразу можно «запалить»,
и тогда крепкие конские ноги потеряют силу, ослабеют.
Потому, хоть и хочется тебе поскорее прилечь на попону,
потянуться всем телом и замереть в блаженстве, едешь ты
тихо, придерживая коней.

В лесу, у родника, свежо и прохладно. Пахнет молодой
травой, сыростью. Где-то в гущине подлеска перекликают-
ся птицы, бродят ежи, исхудавшие за зиму ласки. Ты
слышишь лесные голоса, невнятные шорохи, всем телом
чуешь полную неизведанных тайн жизнь земли. Руки и но-
ги ноют от сладкой усталости, и так тебе хорошо, что ты
вдруг в какой-то несказанно прекрасный миг начинаешь
испытывать наслаждение трудом, радость работы пахаря-
земледельца.

Приникнут к роднику, долго пьют чистую холодную
воду верные твои друзья — кони. Пофыркивают, на мину-
ту оторвутся от воды и стоят, раздумчиво слушая журча-
ние родника. С их нежных, бархатистых губ стекают,
звонко падают на обомшелые камни прозрачные капли.
Постоят кони, подумают и опять наклоняют к роднику
гривастые головы и снова пьют...
А там, на заветной опушке, уже призывно пылает
костер. Кто-то жарит картошку, кто-то в измятом солдат-
ском котелке подогревает чуть приправленный салом
жидкий кондер. Проворные девчонки поужинали раньше
всех. Они охотно помогают дедам и дядькам помыть опу-
стошенный кувшин, бутылку, ложки.

Хотя мы, считающие себя мужиками, «зеленые» паха-
ри, смотрим на девчонок с легким презрением, потому что
вроде бы и не их дело ходить за плугом, а тем более пасти
коней в ночном, втайне каждый из нас вздыхает по какой-
нибудь Танюшке, Соне или Фросе. Во-первых, нам извест-
но, что после гражданской войны не в каждой семье отцы
остались живыми, что нелегко работать женщинам-вдо-
вам, у которых на плечах целая куча детей-сирот и среди
них ни одного парня. Видно, потому даже самые разухабис-
тые из нас жалеют девчонок, стараются хоть чем-нибудь
помочь им: запрягут и выпрягут коней, на отдыхе почистят
и отрегулируют плуг, принесут вязанки сушняка для
костра. Во-вторых, каждому из нас хочется казаться
заправским мужиком, при случае прихвастнуть перед
товарищами: вот, мол, Танька меня вчера поцеловала,
а ночью я грелся под ее полушубком. Ничего этого, ко-
нечно, не было и в помине, но нам хочется, чтоб так было,
потому что больно хороши наши труженицы-девчата.
Глядишь, идет какая-нибудь из них за плугом, румяная,
стройная. Упадет ей на плечи старенький материнский
платок, а степной ветер растреплет каштановую с рыжин-
кой косу, и кажется тебе, что никого нет лучше ее. А она,
чтоб не захлюстать подол в росных бурьянах, подоткнет
повыше платьишко и шагает по борозде крепкими своими,
аккуратными ножками, так, будто не идет, а танцует по
пахоте. Это ничего, что босые ее ножки исцарапаны колю-
чим старником, потемнели от пыли. Вечером она побежит
к лесному роднику, умоется, ополоснется, настороженно
оглядываясь, чтоб какой-нибудь озорник не сглазил ее
девичью красу, и идет к костру свежая, чистая, быстрая,
будто и не шагала весь день за плугом. Идет, скромно по-
тупив голову, на ходу заплетая густую, растрепанную
косу, а сама так и стреляет карими своими глазами, слов-
но хочет обнять весь наполненный птичьими песнями,
запахами первых весенних цветов и земли блистатель-
ный мир...

Горит костер. Плывут над полями, над перелесками
протяжные песни: про разбойников, которые среди лесов
дремучих несут раненого товарища; про растущую на кру-
той горе калинушку-размалинушку; про корабль, на ко-
тором плывет молодой солдат; про казака, скачущего
через долину, чтобы повидать свою милую; про коварную
казачку, которая ему изменила и другому сердце отдала.
Глядя в звездное небо, поют седые, бородатые деды и дядь-
ки, куда-то в немыслимую даль тонко и нежно ведут пес-
ню девчонки, ломкими, хрипловатыми от ветров голосами
мы, «зеленые пахари», подпеваем им, и, словно белые
лебеди, летят наши песни далеко-далеко. Летят над пере-
лесками, над проселочными дорогами, над холмами и до-
линами, над полями, которые исхожены нами, и такое
в душе у тебя тихое счастье, что готов ты заплакать от
любви к земле, к полям, к людям и зверюхам, к деревьям
и травам, ко всему живому, трепетному, что окружает
тебя, уставшего и счастливого от нелегкого многодневного
труда...

Костер горит, сыплет искрами. И так хорошо лежать
у огня, слушать неторопливый рассказ о герое Котовском,
который проходил с бригадой по нашим местам, бил беля-
ков и гарцевал на коне, одетый в синюю венгерку и в ог-
ненно-красные галифе; о жизни Василия Ивановича Ча-
паева, о Блюхере, о Фрунзе, которых видели дядька
Павел или дед Митрофан. И тебе самому уже кажется,
что ты герой, что скачешь ты по полю битвы, рубаешь
белогвардейцев и на остро отточенном, до зеркального
блеска начищенном твоем клинке пылают огненные от-
светы пожаров...

Чуть дальше, за перелеском и за кривой балкой, на
склонах дальнего холма и у невидимого в ночной темноте
проселка тоже горят костры. Ты знаешь, что там, у кост-
ров, сейчас тоже отдыхают, пасут коней пахари и так же
поют песни про плывущий по синему морю корабль, про
злую кручину — подколодную змею, которая извела добра
молодца, и так же слушают рассказы о героях минувших
войн, о зачарованных кладах на сельских кладбищах,
о поимке бандитов-махновцев. Тебе ведомо не только это.
Ты знаешь, у какого костра кто сидит, потому что все эти
люди, жители окрестных хуторов,— друзья твоего отца,
твои друзья и подружки, которые так же, как ты, исходи-
ли не одно поле на этой чуть всхолмленной нелегкой
земле...
Костры, костры! Сейчас, через многие годы, через все,
что пережито, что навсегда потеряно и что найдено, сквозь
войны и горе, радость и надежды, светят они мне оттуда,
издалека, от начала дорог, согревают душу и не меркнут,
не гаснут вечно манящие незабвенные костры детства...

Мы, подростки, любили поля во все времена года.
Весной, когда отцы паши, кто вручную, а кто сошниковой
сеялкой, засевали мягкую пахоту пшеницей, рожью, ов-
сом, ячменем. Летом, когда приспевала пора уборки и вся
деревня от мала до велика выходила на жатву с ночевкой
в поле. Осенью, когда чисто убранные поля нежно и слабо
зеленели поздней отавой, а по отаве ходили коровы, лако-
мясь последней свежей травой. Мы любили наши поля
и зимой. Соберемся, бывало, в лес за хворостом, бредем
в старых, видавших виды полушубках, в залатанных ва-
ленках, снег под низким солнцем отливает желтизной,
мороз румянит, пощипывает щеки, а мы идем и вспоми-
наем: на этом поле еще совсем недавно бродил байбак,
там дед Иван подрезал косой перепелку, потом лечил ее
дома, а там прошлой осенью дядя Петро видел волка.

Мы по-сыновьи любили каждое поле, потому что наши
поля кормили не только нас, малых пахарей-несмышлены-
шей, но и многих людей, которых мы не знали и никогда
не видели в лицо. Мы гордились скупой похвалой отцов
и матерей и понимали, что похвалу эту заслужили труд-
ной работой на земле...

Мы любили и по-хозяйски жалели скотину, всю окру-
жавшую нас живность, которая на наших глазах рожда-
лась, взрослела, старела и умирала, как положено по зако-
ну жизни. С того самого часа, когда довольный отец
вносил в теплую избу окутанного паром мокрого жеребен-
ка или теленка, бережно укладывал на постеленную
в углу солому, мы уже не расставались с ним. Мы корми-
ли, поили, растили жеребят, телят, поросят, утят, цыплят.
Мы ежедневно их чистили, убирали их помет, пасли их
на толоке^ и они привыкали к нам, как к друзьям. Потом
выращенные нами кони становились самыми верными
нашими помощниками в трудной работе, коровы щедро
отдавали нам густое парное молоко, а всякая предназна-
ченная для пищи живность, отгуляв свое, в нужную пору
оказывалась на деревенских столах.
Неизбывная любовь к полям, ко всему живому прихо-
дила к нам вместе с работой на земле, с сознанием того,
что тебе вот каких-нибудь десять — двенадцать лет, а ты
уже труженик, помощник в семье, настоящий мужик-зем-
леделец, который не может не любить, не жалеть и не
пестовать все, что сам вызывает к жизни и растит своим
нелегким трудом.

Этой любви, этому хозяйскому чувству труженика ис-
подволь, незаметно учили нас деды, отцы, матери, стар-
шие братья и сестры, и мы во всем старались походить на
них: беречь каждое оброненное зерно, каждый клок соло-
мы. Мы никогда не били взмыленную, изнемогшую ло-
шадь, не оставляли без корма корову или свинью. Мы,
подростки, убирали и уносили в сарай забытый у ворот
валек, брошенную кем-то лопату. Мы в срок смазывали
дегтем конскую упряжь, чтобы затвердевшие постромки
не натерли лошади бока. Мы по-взрослому соревновались:
кто чище вспашет поле, кто туже свяжет тяжелый сноп
пшеницы, а кто лучше вывершит стог сена.

Любви к земледельческому труду, к коню, корове,
свинье, курице учили нас и наши деревенские учителя.
Люди образованные, начитанные, они выписывали газеты
и журналы, покупали много книг, но их покрытые мозо-
лями загорелые руки ничем не отличались от рук деда
Митрофана или дяди Петра, потому что они, учителя на-
ши, сами сажали картофель, ходили за плугом, доили
коров, а в свободный час не считали зазорным пасти сви-
ней и овец.

Они поднимали в наших глазах образ работяги-земле-
дельца, ходили с нами в поля, показывали, как в разбух-
шем пшеничном зерне растущее семя разрывает кожуру,
как развиваются в нем первые зародышевые корешки,
как выдвигается из теплой подземной тьмы стебель. Они
не раз рассказывали нам, как от острой суковатой палки
тысячелетиями шел к деревянной сохе, потом к железно-
му плугу наш далекий пращур-земледелец. Они учили
нас уважать этот многовековой путь, рассказывали о бес-
правии крестьян при царизме, о полосах голода и о выми-
рании целых сел и деревень. Они день за днем внушали
нам, что труд земледельца — самый почетный, самый че-
ловечный, самый красивый труд. В тогдашних школьных
программах не значились многие книги, о которых гово-
рили нам возвышающие земледельца деревенские наши
учителя. Затаив дыхание, слушали мы у горящих костров
длинные и тяжкие, как борозда, строки Вергилия:

Тот, кто мотыгой дробит неплодную землю сухую
Иль бороной пашню свою размягчает, тот полю полезен,
Так же и тот, кто борозды поднял на пашне, еще не рожавшей,
Вторично пройдется по ней своим плугом тяжелым,
Тот, кто всю жизнь с землей,— он земле и хозяин...

В жаркие июльские дни, когда нещадно палило солнце
и были мокрыми от пота выгоревшие наши рубашки, ко-
гда соленый пот заливал нам глаза, мы со смешанным
чувством гордости и щемящей жалости смотрели на на-
ших матерей, сестер, девчонок-сверстниц, которые, заку-
тав лица платками и подоткнув подолы юбок, вязали сно-

пы, прижимали перевясла голыми исцарапанными коле-
нями и, не разгибая спины, поспешно бежали дальше,
чтобы поспеть за косарями. Глядя на них, мы мысленно
повторяли бессмертные стихи Некрасова о деревенской
страде, о долюшке женской и удивлялись тому, как все
это похоже на наших деревенских девчат, которые завтра
станут невестами, женами, будут управляться дома, рабо-

тать в поле, а если надо — «коня на скаку остановят,
в горящую избу воцдут...».

А разве можно забыть прекрасную пору сенокоса?
Разве исчезнут из памяти зеленые разливы сочных трав

на лугах, ладное вжиканье мокрых от заревой росы кос,
бодрящую утреннюю прохладу, ослепительные восходы

солнца, скрипучие песни коростелей и запах, ни с чем не

сравнимый запах только что скошенного и чуть увя

его

НИИ

под теплым солнцем разнотравья? В дни сенокоса мы по-
вторяли на лугах певучие строки Кольцова. Наморенные,
потные, весело подбадривали себя словами:

Раззудись, плечо!
Размахнись, рука!
Ты пахни в лицо,
Ветер с полудня!
Освежи, взволнуй
Степь просторную!
Зажужжи, коса,
Как пчелиный рой!
Молоньей, коса,
Засверкай кругом!
Зашуми, трава
Подкошенная,
Поклонись, цветы,
Головой земле...
У подножья одного из окружающих деревню покатых
холмов, на отшибе, стоял приземистый деревянный дом.
Бывший его хозяин, богатый шибай, в конце восемнадца-
того года сбежал куда-то вместе с семьей, и следы его
навсегда затерялись. После гражданской войны в этом
доме разместились сельсовет и изба-читальня.

Книги в избе-читальне собирались, как говорится,
с бору по сосенке: часть их конфисковали у помещика-
немца — эти были в роскошных переплетах, с золотым
тиснением,— часть плохо напечатанных на серой обер-
точной бумаге присылал волполитпросвет, а какую-то
часть безвозмездно отдавали деревенские учителя.

Зимними вечерами, когда скотина была накормлена
и напоена и дома нечего было делать, мы, подростки, один
за другим тянулись к избе-читальне и там, в просторной,
хорошо натопленной комнате, проводили время, кто как
хотел: одни пели под треньканье балалайки, другие мол-
чаливо лузгали семечки, а третьи, пристроившись у длин-
ного, покрытого полинялым кумачом стола, читали при
скудном свете подвешенной к потолку керосиновой лампы.

В один из таких долгих зимних вечеров, перебирая на
книжных полках тяжелые фолианты из помещичьей биб-
лиотеки и тощие брошюрки, присланные волполитпросве-
том, я случайно стал читать томик стихов. Обложка на
этой книге была кем-то оторвана, имя автора не значи-
лось, но уже с первых страниц стихи так захватили меня,
так взволновали и растревожили, что я тут же стал читать
их своим друзьям. Не прошло и пяти минут, как в избе-
читальне стало так тихо, что было слышно, как на окон-
ном стекле сонно жужжит одинокая, отогревшаяся в тепле
муха.

Неведомый нам поэт удивительно тепло и просто,
с сыновней любовью и подкупающей сердечностью писал
обо всем, что было близко и дорого каждому из нас. Неж-
но и ласково не говорил он, а словно пел о полях, о де-
ревьях и травах, о коровах и жеребятах, о собаках и пти-
цах, о тяжелом и прекрасном крестьянском труде.

Черная, потом пропахшая выть,
Как мне тебя не ласкать, пе любить...

Я читал, а мои сверстники «зеленые жабы», как назы-
вал нас дядя Йосип, молодые земледельцы, жадно
слушали бередящие душу стихи...
Говорят со мной коровы

На кивливом языке...

По глазам друзей я видел, что они живо представляют
сейчас своих буренок, рыжух, четвероногих кормилиц-ко-
ров, с которыми каждый из нас умеет говорить по-своему
и которые понимают любое слово...

Сон избы легко и ровно

Хлебным духом сеет притчи.

На сухой соломе в дровнях
Слаще меда пот мужичий...

Кому же из нас, слушавших эти стихи, не был знаком
хлебный дух в жарко натопленной избе, когда, бывало,
войдешь с мороза в сени, отряхнешь огрызком веника снег
с залатанных валенок, откроешь дверь, а на тебя повеет
горячим запахом хлебов, которые мать только вынула из
печи и поставила на стол? Кто из нас не знал цену му-
жичьего пота, пролитого на землю, на солому, на отполи-
рованное жесткими, работящими руками деревянное
косье?

А стихи тихо звенели, грустно и радостно пели о «това-
рищах веселых, о полях посеребренных», о «бороздах
милых», о граблях, косе и сохе, о «мягких травах под
бусами рос», о вялом укропе на огородах, о русском «ма-
линовом поле», о солнечном сошнике, о том, как «в чаще
можжевеля по обрыву осень — рыжая кобыла чешет гри-
ву», как умирала у норы подстреленная лисица, как «ме-
сяц жеребенком запрягался в наши сани», как поэт «по
заре и звездам... школу проходил...».

И все это было нашим, бесконечно дорогим, таким
близким, что в тихом восторге замирала душа так, будто
впервые открылись наши ребяческие глаза, и мы увидели
несказанную красоту родной земли, исхоженные босыми
нашими ногами поля, утренние зори над перелеском,
услышали пенье птиц и невнятный шелест пшеничных ко-
лосьев, ощутили тепло конских боков, запахи хлеба и по-
та, познали все то милое, живое, трепетное, что зеленело,
желтело, дышало и пело на нашей земле, к которой мы
все были причастны не как праздные соглядатаи, а как
труженики, всем своим существом постигшие, как в этом
нашем мире

Отелившееся небо

Лижет красного телка...
После того как в деревенской избе-читальне были про-
читаны, заучены и пропеты под гармонь и гитару есенин-
ские стихи, мы еще больше полюбили наши поля, просе-
лочные дороги, коров, телят, коней, все, что окружало нас
и звало к себе...

Сейчас, через десятки лет, я грущу и жалею о том, что
поэты наши мало пишут о красе земли, о полях и коро-
вах — чего греха таить — далеко не все они могут отли-
чить яровую пшеницу от ячменя. А жаль. Хорошие стихи
о крестьянском труде ох как нужны молодым земледель-
цам сегодняшнего дня!

Мы теперь уходим понемногу

В ту страну, где тишь и благодать.
Может быть, и скоро мне в дорогу
Бренные пожитки собирать...

...Знаю я, что не цветут там чащи,
Не звенит лебяжьей шеей рожь.
Оттого пред сонмом уходящих
Я всегда испытываю дрожь.

Знаю я, что в той стране не будет
Этих нив, златящихся во мгле.
Оттого и дороги мне люди,
Что живут со мною на земле.

Так с безысходной грустью писал когда-то Сергей
Есенин, навсегда прощаясь со старой, уходящей в прош-
лое русской деревней. Ему казалось, что храпящие желез-
ной ноздрей, на чугунных лапах бегущие в неведомое
будущее поезда времени сомнут, раздавят милого его серд-
цу тонконогого деревенского жеребенка, что в той стране,
куда неудержимо бегут эти поезда, не будет цветущих
чащ, звенящей ржи, не будет политых крестьянским потом,
исхоженных босыми ногами нив, которые волшебно золо-
тятся в дымке сельских рассветов.

Поэтому и говорил он о себе:

Я последний поэт деревни,
Скромен в песнях дощатый мост.
За прощальной стою обедней
Кадящих листвой берез...

...На тропу голубого поля
Скоро выйдет железный гость.
Злак овсяный, зарею пролитый,
Соберет его черная горсть.
Неживые, чужие ладони,
Этим песням при вас не жить!
Только будут колосья-кони
О хозяине старом тужить...

Всматриваясь в будущее, поэт не мог ясно предста-
вить его черты. Он ошибался, полагая, что в стране буду-
щего человек не увидит цветущих чащ, золотых нив, что
на земле станет хозяйничать только черный «железный
гость». Да, поэт ошибался. Но не во всем.

Ушли в прошлое, оставлены серпы и косы, сохи и де-
ревянные бороны. Почти не увидишь в деревенских избах
«божницу кроткую», не вдохнешь «хомутный запах дег-
тя», да и сами избы стали иными. Они уж старой че-
люстью порога не «жуют пахучий мякиш тишины», и ред-
кую из них увидишь без телевизионной антенны на
крыше. Давно нет в крестьянских дворах крытых соломой
овинов, берестяных лаптей, никто уже не верит в леших,
в домовых, в колдунов, и не тащатся на поля земледельцы
с хоругвями выпрашивать у бога дождя, и не гузынят при
этом ледащие дьячипгки «Спаси, господи, люди твоя...».

Деревенские мальчишки и девчонки не водят в ночное
коней, не слушают у костров бывалых рассказчиков-одно-
сельчан. Да чего и водить-то, когда коней в деревнях по-
чти не осталось. Лишь изредка увидишь на деревенской
улице запряженных в телегу кобыл, на которых пожилой
инвалид подвозит из пекарни хлеб к магазину или плетет-
ся куда-нибудь в бригаду с бочонком чистой питьевой
воды.

Коней заменили машины: автомобили, тракторы, ком-
байны, культиваторы, многокорпусные плуги. Отработали
свое, отшагали на деревенских нивах работяги-кони, от-
воевали на полях сражений и теперь, как говорится,
списаны с довольствия. Рановато, к слову сказать, списа-
ны, потому что велика наша страна, конца-краю ей нет,
а добрых дорог у нас еще мало. Не из каждой деревни или
хутора автомобилем можно добраться до спасительного
асфальта. Как польют осенние дожди да раскиснут узкие
проселки, вот и стоят, загорают на обочинах «ЗИЛы»
и «ГАЗы», трещат, рвут моторы, дожидаясь, пока выволо-
кут их из непролазной грязи попутные тракторы.

Глядишь, бывает, на такую невеселую картину и ду-
маешь: «А ведь сытые, ухоженные кони ни минуты тут
бы не стояли, шли бы и шли помаленьку, доставляя груз
куда следует. Да и при хорошей погоде бывают в селе
такие работы, на которые мощный трактор невыгодно по-
сылать, куда лучше обойтись лошадьми. И конского на-
возца совсем мало найдется сейчас в деревне, а ведь он,
этот навоэец, куда как нужен и в поле, и на огороде,
и в саду».

Но, видно, таково веление времени, и тут ничего не
сделаешь, хотя поговорить всерьез, по-хозяйски, о роли
коня в нашу пору не мешало бы...

Совсем другой стала сейчас деревня. Не сразу узнал
бы ее великий певец полей Сергей Есенин. Электричество,
радио, телевизоры, мотоциклы, автомобили, тракторы,
комбайны, агрономы, инженеры, бухгалтеры, арифмомет-
ры, телефоны, минеральные удобрения, газеты, журналы,
книги, метеорологические сводки погоды — вот что при-
шло на смену берестяным лапоточкам, дымным лучинам,
убогим крестьянским межам и молебствиям.

Прав был поэт: на тропу голубого поля давно уже
вышел «железный гость» — трактор, а пролитый зарею
хлебный злак собирает исполинская горсть комбайна,
только не траурно-черная горсть, какой она привиделась
поэту, а красная, голубая или желтая.

А вот «златящиеся во мгле нивы» остались. Но не па
малых мужицких наделах золотятся они, а на безмежных
колхозных и совхозных полях. И рассветы остались. И за-
ревые росы на травах. И теньканье синиц в перелесках.
Осталось и «златое затишье с тенью березы в воде». И так
же «стелется синею рясой с поля ночной холодок», и так
же «держат липы в зеленых лапах птичий гомон и ще-
бетню», и так же «кудрявый сумрак за горой рукою
машет белоснежной...».

Осталось на земле все, что окрыляет человека, что
всегда было ему дорого, смягчало его душу, остались поэ-
зия и романтика труда земледельца.

И все же кое-что мы утратили, и эта утрата нет-нет
да и сказывается на отношении сельской молодежи
к земле.

Сколько раз, бывало, вспоминал я добрым словом не-
забвенных своих учителей и сейчас, на склоне лет, не
могу их забыть. Я не хочу сказать, что они были лучше
всех, что в нынешние времена в деревне нет хороших пе-
дагогов-наставников. Есть они и теперь, и многие из них
любят землю, по-настоящему привязаны к земле, сами
сажают яблони и вишни, помидоры и огурцы, каждую
свободную минуту копаются на грядках, и нет у них же-
лания сбежать в город.

Есть, однако, и учителя-гастролеры, которые, подобно
метеору, мелькнут в сельской школе и исчезают. Из де-
ревни они уходят по разным причинам. Одни из-за равно-
душия властей предержащих, из^за нежелания какого-ни-
будь председателем сельсовета, колхоза или директора
совхоза встретить и приютить человека, как положено. По-
сидит, скажем, девчушка-учительница в нетоплепной хате,
поплачет зиму-другую и бежит куда глаза глядят. Другие,
закоренелые горожане, смотрят на деревню как на каторгу
и заранее планируют бегство, придумывая при этом раз-
ные причины: то замужество, то болезнь родителей, то
необходимость «переменить климат».

Хочется, чтобы я был понят правильно. У меня даже
в мыслях нет желания как-то принизить ту большую,
благородную работу, которую — прямо скажем — в нелег-
ких условиях выполняет целая армия сельских учителей.
Совсем нет. Но и умалчивать о вольных и невольных бег-
лецах из деревенских школ нельзя. Их не так уж мало.
И они зачастую мешают работе школы, не любят деревню,
и нелюбовь эта сказывается на их питомцах.

А как много для советского земледелия могла бы сде-
лать хорошая, оборудованная агрономическими кабинета-
ми и наглядными пособиями сельская школа! Особенно
если учителя этой школы любят и знают землю, считают
себя постоянными жителями деревни и хотят того, чтобы
ученики их стали образованными, культурными земле-
дельцами!

А разве мало могли бы помочь школе агрономы-поле-
воды, инженеры, виноградари, садоводы, бригадиры трак-
торных бригад, зоотехники, доярки? Их целая армия,
и в большинстве своем они люди бывалые, опытные, лю-
бящие землю. Увы! Нередко бывает так, что руководители
колхозов и совхозов, сверх меры перегруженные прямой
работой по хозяйству, в лучшем случае считают своим
долгом обеспечить школу топливом и в пору распутицы
дать транспорт для доставки на уроки далеко живущих
учеников. Содержание и формы учебного процесса в шко-
ле их, как правило, не интересуют.

Один из председателей колхоза прямо сказал мне:

— Это дело учителей. Опи зарплату за это получают.
С меня спрашивают, а то и стружку снимают за зерно, за
мясо, за молоко, за овощи, а за школу я не ответчик...

Невесело в таких школах выглядит то, что в планах
и отчетах именуется «политехнизацией». Она сводится
к тому, что ученики делают скамьи, табуреты или скво-
речники. А то войдут в автомастерские, сгрудятся вокруг
поставленного на ремонт грузовика или трактора, вяло
послушают учителя и возвращаются в школу.

Как много значит хороший инструмент — остро отто-
ченный топор с ловко изогнутым топорищем, мастерски
разведенная пила, штыковая лопата с удобным держаком,
не очень тяжелые грабли с крепкими зубцами! Ведь все
эти орудия ручного труда еще не отжили свой век, ими
еще пользуются земледельцы, оправляя все, что не доде-
лали машины. И как хорошо, если вилы или лопата тебе
«по руке», если по весу и по длине они соответствуют
твоему росту и сделаны добротно, ладно, красиво. Рабо-
тать таким инструментом — одно удовольствие: и утом-
ляешься меньше, и труд твой наслаждение тебе достав-
ляет...

На одном из хуторов мне довелось видеть, как полторы
сотни школьников шли на колхозный огород, чтобы по-
мочь в прополке заросших сорняками помидоров. Ребята
шли весело, пели песни, смеялись. Казалось, все будет
хорошо. Но, увидев их сапки, я сразу понял, что пользы
эта «политехнизация» ученикам не принесет. Сапки были
тяжелые, неуклюжие, с длинными сучковатыми держака-
ми. Ни одна из них не была отбита и наточена. «От такой
сапки и взрослый ноги протянет»,— подумал я.

После майских дождей на огороде буйно проросли сор-
няки. Из-за густого пырея, лебеды и щирицы еле видны
были темно-зеленые верхушки помидорных кустиков.
Ряды заглушенных сорняками кустиков тянулись далеко,
и конца их не было видно.

— Ну вот, деятели,— равнодушно позевывая, сказал
пожилой бригадир,— норма у нас на каждый лоб три ряд-
ка. Поглядим, какие вы хлеборобы. Это вам, конечно, не
диктовочки в тетрадках малевать. Тут вы узнаете почем
фунт лиха...

Вначале обескураженные «деятели» довольно бодро
принялись за работу, старались полоть наперегонки, но
уже через полчаса стали останавливаться, поглядывать на
солнце, вытирать рукавами пот. Я заметил, что многие
ребята заодно с пыреем и осотом старательно выпалывали
и помидорные кустики. Несколько девчонок поранили
держаками сапок ладони и заплакали. Мальчишки по-
смеялись над ними, но вскоре сами сникли, один за дру-
гим стали убегать в ближнюю лесополосу и на огород уже
не возвращались. Цепочка полольщиков поредела, при-
тихла. Оставшихся на огороде учеников молодая учитель-
ница вынуждена была увести домой. Из прополки ничего
не получилось.

Когда огород опустел, я подошел к бригадиру, который
что-то старательно записывал в потрепанный журнал.

— Довольны вы вашими помощниками? — спросил
я его.

Бригадир пренебрежительно махнул рукой.

— Ну их... Одно горе с ними! Придут, позатопчут все
кругом, половину помидоров вместе с бурьяном срежут,
а потом зачнут хныкать и уходят.

— А почему же так получается? — спросил я.

— Как вам сказать? — Бригадир пожал плечами.—
Тут много причин есть. Одно то, что каждый наш хуторя-
нин желает дите свое выучить и в город определить. Те-
перь все учиться хотят и все от земли нос воротят. Обрат-
но же, и школы детишек на то же самое поворачивают.
Будьте, мол, деточки, отличниками — и тогда обязательно
космонавтами станете, инженерами или же врачами. Ви-
дали вы учителку ихнюю? Стоит себе обок огорода в ней-
лоновом пальтишке, в чулочках капроновых, и думки ее
все в городе. Разве она отличит помидор от лебеды?

— Ну, а вы сами,— осторожно сказал я,— как вы уче-
ников встретили? Дескать, на каждый лоб норма три
рядка, и это, мол, вам не диктовку в классе писать. Ведь
вы так им сказали?

— Именно так,-— мрачно согласился бригадир.— А че-
го, я целоваться с ними обязан? Они мне надоели, эти
работнички. Тут план выполнять надо, а они только в но-
гах путаются да слезы льют: то им не так, и то не по-
ихнему.

Я продолжал настаивать:

— Но вы видели, какими сапками они работают?
Глянешь на мальчишку, он среди бурьянов еле виден,
а сапка вдвое длиннее его, да еще тупая. Разве такая
сапка поможет ему полюбить крестьянский труд? Каким
же словом помянет он этот труд, когда придет домой? Чем
вспомнит день на огороде? Учительница в нейлоновом, как
вы говорите, пальтишке стоит, о городских прелестях
мечтает, а бригадир, который тоже обязан приохотить
ребят к земле, нагрубил им и ушел к своей будке. Вот и
подумает ваш мальчишка: как же мне быть? Оставаться
в колхозе или следом за учительницей в город бежать?

Бригадир долго молчал, потом вздохнул, безнадежно
махнув рукой:

— Это вы правильно говорите. Не желают молодые на
земле работать, уходят в город. Да и мы не дюже их дер-
жим. А ежели поглядеть, люди в колхозе стареют, редко
среди них молодого увидишь. Одного разу мы с начальст-
вом про это говорили, так нам как ответили: чего вы, де-
скать, панику поднимаете, ничего страшного нет, земля
без обработки не останется, а ежели людей в колхозе
меньше становится, то скоро человека на земле, хлебороба
то есть, машина скрозь заменит: будет в колхозе сидеть
один ученый инженер и кнопочки нажимать. Нажал кноп-
ку — и хлебушко уже посеян, нажал другую — скошен
и обмолочен... Одним словом, не крестьянин будет тру-
диться на земле, а кнопочник...

Одного такого «кнопочника», развязного и уверенного,
я однажды встретил в вагоне скорого поезда. Южный
поезд шел в Москву. За окном мелькали только что убран-
ные поля озимой пшеницы, деревни, полустанки, зеленые
лесополосы. В купе со мной ехали двое: старая учитель-
ница в черном платье и щеголевато одетый молодой чело-
век с изящно подбритыми полубакенбардами. На его руке
сверкало золотое обручальное кольцо, которым он, вслу-
шиваясь в мой разговор с учительницей, рассеянно посту-
кивал по стоявшему на столике подстаканнику.

Обращаясь к женщине,— она оказалась директором
сельской школы,— я говорил о том, что учителя мало об-
ращают внимания на то, какое будущее избирают их
питомцы, что молодежь уходит из деревни и от этого
страдает земледелие. При этом я вспоминал свое детство,
рассказывал внимательно слушавшей собеседнице о луне
над полями, о кострах в ночном, о сенокосе, о деревенских
девчонках.

Молодой человек с золотым кольцом презрительно
усмехнулся.
— Все это отжившая романтика.— лениво цедя слова,
проговорил он,— идиллия бунинской деревни. Сегодня по
той самой луне, о которой вы говорите, люди ходят, как
по проспекту. Вы, видимо, забыли, что мы живем в век
электронно-вычислительных машин, кибернетики, освое-
ния космоса. И потом, извините меня, ваша тоска по кост-
рам и рассуждения о необходимости любить свинью и ко-
рову попахивают мировоззрением единоличника, а их
у нас давно уже нет.

— Вы что, молодой человек, поддерживаете равно-
душное отношение к земле и уход молодежи из дерев-
ни? — удивленно спросил я.

— Да, поддерживаю,— снисходительно улыбнулся
он.— Пусть себе уходят. В городе нужны люди. А по по-
лям пойдут машины. Над этим неустанно работает кон-
структорская мысль. И вы напрасно пытаетесь держать
за фалды деревенскую молодежь. Это консерватизм. Люди
на заводах нужнее, чем в поле, и любой парень, вопреки
вашим гимнам свинье, покинет навоз в свинарнике и уй-
дет в индустрию.

— А не останемся ли мы так без хлеба и без мяса? —
сказала седая учительница.— Ведь если верить вам, то
в деревне вообще человек уже не нужен.

— Почти не нужен,— мягко поправил обладатель зо-
лотого кольца.— А хлеб пока нужен. Пока. До поры до
времени. Потом мы его заменим эрзацами, которых вы не
отличите от настоящего хлеба, и производиться эти эрза-
цы будут не в поле, а в химической лаборатории.

— И мясо, и яйца, и редис, и помидор, и сливочное
масло тоже будут изготовляться в лаборатории? — не
скрывая иронии, спросила учительница.

Молодой человек укоризненно поднял бровь.

— Вы напрасно иронизируете. Ручной труд, продукты
питания в привычном для нас виде, наши сегодняшние
формы сельского хозяйства — все это исчезает, уступает
место технике, химии, кибернетике, и, как инженер, смею
вас уверить, процесс этот необратимый. Человечество не
может повернуть вспять. И тут ничего не поможет: ни
консервативное стремление привить молодежи любовь
к земле, ни тоска по лошади и романтическим кострам
в ночном, ни странное и наивное желание сохранить при-
роду такой, какова она сейчас.

— Даже природа вас не устраивает,— раздраженно
сказал я,— она, очевидно, в вашем представлении тоже
консервативна?

Наш собеседник спокойно кивнул.

— Несомненно. Так называемое защитники природы
реакционны до мозга костей. Природа стихийна, инертна,
она подчинена случайности, и нет никакой особой траге-
дии в том, что исчезает какая-то там зебра или странствую-
щий голубь. Они бесполезны. Мы оставим в природе
только то, что приносит современному человеку непо-
средственную, прямую пользу. Только это, и ничего
больше...

Он помолчал, вынул из небольшого несессера пилочку
и стал подпиливать холеные ногти, изредка поглядывая
в окно. Я с грустным сожалением смотрел на этого само-
уверенного «кнопочника», новоиспеченного Митрофануш-
ку с дипломом инженера, и думал: «Дурак ты, и к тому
же самоуверенный, влюбленный в себя болтун и прохвост.
Вот перед тобой на столике лежат обернутая целлофаном
поджаренная курица, сыр, свежие булочки, и ты, презрев
рекламируемые тобою эрзацы, сейчас начнешь уписывать
все это за обе щеки».

И он, словно угадав мои мысли, действительно принял-
ся за курицу. Ел аппетитно, обгладывая каждую косточ-
ку и незаметно облизывая пальцы. Вначале мне не хоте-
лось портить ему ужин, и я некоторое время сдержи-
вался, а потом все-таки не утерпел и спросил с подковыр-
кой:

— А как вы думаете, сколько человеческих трудов
положено на то, чтобы вы могли столь страстно и с таким
смаком дегустировать умело зажаренную куриную ножку?

Без всякого замешательства он ответил:

— Меньше, чем вам кажется. Курицу вырастил меха-
низм. Называется он инкубатор.

— Вы, молодой человек, ошибаетесь,— пряча раздра-
жение, сказала пожилая учительница.—Инкубатор кур
не выращивает. Управляемый человеком, он лишь заме-
няет тепло наседки. А кормят, поят и выращивают кури-
цу люди. И очень жаль, что вы не знаете этого.

Инженер с золотым кольцом ухмыльнулся, вытер сал-
феткой жирные пальцы, закурил сигарету и вышел из
купе. Через несколько минут мы услышали ето голос.
Стоя у окна, он говорил какой-то одетой в лазурные
брючки девушке:
— Американские хиппи не такие кретины, как ут-
верждают некоторые наши ретрограды. Они, эти парни,
видят будущее. Им надоели оковы, связывающие дурац-
кими условностями половую жизнь людей, их социальные
отношения и все прочее. Они хотят полной свободы,
и я их понимаю...

Невольно вслушиваясь в его разговор с девушкой, мы
узнали, что живет он в Москве, работает конструктором
пылесосов, что зовут его Гелий, что у него собственный
«Запорожец» и что совсем недавно он разошелся с же-
ной — геологом, которая вместе с ребенком уехала на
Дальний Восток.

— Каков экземпляр! — покачивая головой, тихо ска-
зала старая учительница.— Стыдно смотреть на него!
А ведь такие, как он, считают себя передовыми людьми,
обгоняющими время, этакими выразителями прогресса,
солью земли.

— Не кажется ли вам, что мы с вами в какой-то мере
тоже виноваты в появлении подобных типов? — сказал
я.— И не только мы, но отчасти и радио, и телевидение,
и некоторые молодежные журналы. Мне кажется, что глу-
пая и вредная попытка перепрыгнуть через время, презри-
тельное отношение к земле и земледельцу, такое вот
безудержное восхваление голого, обособленного техницизма
навеяны буржуазным Западом и представляют одну из
опасных форм псевдореволюционного левачества, с кото-
рым мы должны бороться всеми силами.

— Да, вы правы,— сказала моя спутница.— Это
серьезный и важный вопрос. Бережное отношение к зем-
ле, к природе, любовь ко всему живому, уважение к труду
земледельца и познание красоты этого труда надо приви-
вать с детских лет, а мы, к сожалению, занимаемся этим
мало и плохо. Отсюда и результат — такие вот персона-
жи, вроде Гелия...

А звучный, с бархатным оттенком голос Гелия долго
еще доносился до нашего купе. На этот раз он расписывал
девушке прелести загородных прогулок на автомобиле
и в особенности подмосковных ресторанов для туристов-
иностранцев. То и дело слышались слова: «устрицы», «су-
дак орли», «кьянти», «кальвадос»...

Потом, спустя полчаса, видимо полагая, что мы уже
уснули, женолюбивый конструктор пылесосов сказал,
понизив голос:
— Вы, милая крошка, будьте современной девушкой.
Не обращайте внимания на отмирающих ихтиозавров вро-
де тех, какие, по несчастью, оказались в моем купе. Им,
видите ли, луну подавай, романтические костры в ночном,
изволь преклоняться перед старухой колхозницей и на ко-
лени перед землей становиться. Все это чепуха. У нас
сейчас новая нравственность и новая мораль. Наплюйте,
милочка, на старых мастодонтов и живите вровень с вре-
менем...

Долго еще ворочался я на своей верхней полке
и грустно думал: «Боже мой, сколько еще дряни на свете
и сколько этот конструктор пылесосов вобрал в себя пыли,
грязной, ядовитой пыли, разъедающей душу...»

Была весна. В неоглядном совхозном саду вовсю цвели
деревья. Вокруг расставленных двумя длинными рядами
ульев хлопотливо жужжали пчелы. Ласково пригревало
солнце. Давний мой знакомый, совхозный сторож (он же
и пчеловод) Никита Григорьевич, кряжистый бородатый
старик, давно получивший пенсию, водил по саду учени-
ков деревенской школы и неторопливо рассказывал им
о деревьях. День был воскресный, никаких занятий в шко-
ле не было, но уже так повелось, что ребята сами зачасти-
ли к деду Никите. Их давно влекло к старику его умение
по-взрослому поговорить с ними, осенью угостить сочными
яблоками и грушами, ответить на ребяческие вопросы.

В старое время Никите Григорьевичу довелось окон-
чить только церковноприходскую школу, но он любил
книги, хоть и медленно, но много читал, выписывал жур-
налы по садоводству и пчеловодству. Жена Никиты Гри-
горьевича давно умерла, дети разъехались кто куда, и дед
жил одиноко и, хотя получал хорошую пенсию, в совхозе
продолжал работать потому, что отдал ему почти сорок
лет жизни. Зимами он почти безвыходно сидел в своей
опрятной, тепло натопленной избенке, плел для совхоза
корзины или ремонтировал ульи, а весной, как только при-
гревало солнце и можно было выносить из омшаника
пчеЛ)_ запирал избу и переселялся в сад, где для него
была построена деревянная сторожка с двумя малыми
оконцами. Туда ему сторожа-объездчики привозили из
совхозной столовой харчи, так он и жил до глубокой
осени.
; Видимо, из-за своего одиночества он полюбил детей,
привязался .к ним, и каждый приход школьников в сад
был для старика праздником.

... Вот и в этот теплый весенний день, поговорив о том,
как скрещиваются различные сорта фруктовых деревьев,
Никита Григорьевич подвел детей к ульям и стал расска-
зывать о жизни пчелиной семьи.

— Пчелы, ребятушки, они, можно сказать, работяги-
ударники,— неторопливо говорил старик.— От раннего
утра до позднего вечера пчелки работают, как в хорошем
колхозе. Вон, видите, деревянный желоб с проточной во-
дичкой поставлен, а . вокруг него пчелки летают. Это они
воду в улей носят, детишек своих поят. А другие тем
часом корм добывают, пыльцу с цветов соберут и достав-
ляют семье. Потом они эту пыльцу с медком смешают,
и. получится вроде пчелиного хлебца. Такими хлебцами
пчелки кормятся4 В одной семье пчелы никогда не ссорят-
ся и не дерутся, живут тихо, мирно. Зато ежели какая-ни-
будь чужая пчела захочет стащить из улья готовый медок,
то такому агрессору и захватчику несдобровать. Глядите,
возле леточка пчелы вышагивают, взад-вперед ходят. Это
караульные или, как бы сказать, часовые на боевом посту.
Как только чужая пчела приблизится к летку, они ее
сразу чирк и начнут жалить так, что опа еле ноги
уносит...

. , Ребята слушали старика, стараясь не проронить ни
слова. А он уже говорил о том, как пчелы повышают уро-
жай фруктов, подсолнуха, овощей, сколько пользы прино-
сят людям мед, воск, пчелиный яд.

С пе меньшим удовольствием слушал Никиту Гри-
горьевича и я. Рассказывал он просто, интересно, умел
находить яркие, понятные ребятам сравнения, а самое
главное, умел привить своим добровольным ученикам лю-
бовь и уважение к земле, к дереву, к пчеле. Так вокруг
него, никем пе понукаемая и не принуждаемая, собралась
группа помощников, которые быстро научились натяги-
вать проволоку па пчелиные рамки, чистить ульи, лечить
заболевшие деревья, орудовать пилой и секатором.

Она, эта «вольная академия» на воздухе с единствен-
ным «профессором» и почти неубывающим составом «кур-
сантов», свою пикем не регламентированную работу про-
должала из года в год, а старый Никита Григорьевич
оказался педагогом-самородком. Землю он знал, как само-
го себя, бескорыстно и самоотверженно любил труд
земледельца, умел находить слова и примеры, раскры-
вающие красоту работы на земле. Он показал ребятам
множество примет, по которым они научились узнавать
погоду: по полету ласточек, по комарам, по муравьиным
кучам, по цветам, по утренней и вечерней заре, по росе,
по дыму из труб, по грому и молнии, по облакам, по игре
звезд. При этом Никита Григорьевич не забивал ребятам
головы всякой чепухой, а говорил только о том, что сотни
раз проверял на протяжении своей долгой жизни хлебо-
роба.

Он знал сотни трав, и я не раз слышал, как он расска-
зывал ребятам о лечебных свойствах полыни или золото-
тысячника, чабреца или болиголова. Побредет с детьми на
опушку примыкавшего к саду леса, остановится возле
какой-нибудь травы или цветка и поучает своих «курсан-
тов»:

— Это чистотел, его еще иначе называют — чистец.
В его отваре младенцев купают, у которых сыпь на коже,
золотуха. А это донник, или же буркун. Пчела из него
хорошо медок берет, а в старину донником от лихорадки
лечили, всякие мази на коровьем масле делали и втирали
простуженным людям.

Никита Григорьевич говорил детям о том, что хлебо-
роб должен отлично знать все травы: какие из них хороши
Для корма коровам, овцам или свиньям, какие пчелам
добрый взяток дают, а какие чаще всего засоряют пшени-
цу или ячмень. Он учил юных своих питомцев жалеть
скотину, держать ее в чистоте, по-хозяйски относиться
ко всему, что приносит человеку пользу.

Голос у Никиты Григорьевича был немного хриплова-
тый, негромкий, а серые глаза под густыми бровями все-
гда казались печальными. Как всякий пчеловод, он любил
чистоту, аккуратность, сам стирал свое белье, сам убирал
в избенке, и все удивлялись, откуда у старого человека
такая сноровистость, непоседливость, постоянное желание
трудиться.

Обычно молчаливый и угрюмоватый, он оживлялся
только с детьми, а когда говорил с ними о любимой земле,
о пчелах, о травах, о деревьях, глаза его теплели, в голосе
звучала неприкрытая ласка.

— Мы все, можно сказать, дети земли,—задумчиво
говорил Никита Григорьевич,— а земля нам всем родная
матерь. Она всех кормит, от малой букашки до человека,
все голубит и пригревает. Как же нам, особливо хлеборо-
бам, не любить и не уважать землю. Разве ж матерь мож-
но не уважать? Потому и трудиться на земле надо от
сердца, от души. Она не признает лодырей, нерях, неради-
вых и не прощает темт кто плюет па нее. Так же, как без-
отказную рабочую лошадь, землю надо кормить, поить,
чистить, содержать в холе, и отдохнуть ей дать, и по
спускать с нее хозяйского глаза, чтобы, ежели земля при-
болела, прийти ей на помощь, подлечить ее, как поло-
жено...

Прошли годы. Давно уже нет на свете Никиты Гри-
горьевича, Старик помер там, где прожил почти все по-
следние годы жизни: на пчельнике, в садовой сторожке.
Как любимые его пчелы, он до конца оставался на боевом
посту.

Не подвели покойного ведуна-знахаря и его «курсан-
ты», добровольные слушатели «академии» под открытым
небом: ни один из них не покинул родной совхоз,
и все они стали земледельцами, на совесть выполняющи-
ми завет своего учителя: любить и уважать кормилицу-
землю...

Вот заканчиваю я рассказ о кострах моего детства,
о тружениках земли, о надеждах их и тревогах и словно
слышу чей-то укоризненный голос:

«А зачем, собственно, все это написано и при чем тут
костры детства? Чтобы сравнить «век нынешний и век
минувший»? Ведь время не стоит на месте, и давно люби-
мый автором Есенин правильно когда-то сказал: «К ста-
рому возврата больше нет». Колесные и гусеничные трак-
торы не пасутся в ночном, и никто при этом не разжигает
костров у лесной опушки. И деревенские девчата не ходят
босиком за плугом. И кукурузу и картофель никто не
печет в полюбившихся автору кострах. Иные времена —
иные песни... Вот и непонятно: зачем автором это напи-
сано?»

Тут неведомый мне голос обретает металлическую
твердость и звучит с плохо скрытой подозритель-
ностью:

«Уж не пытается ли автор доказать, что индивидуаль-
ное крестьянское хозяйство лучше колхозно-совхозного,
что босоногие девчонки, кони в ночном, костры и все та-
кое прочее — романтичнее сегодняшнего дня советских
земледельцев?,»

Успокойте свои нервы, неизвестный мой критик! Я не
хуже вас знаю, что к старому возврата больше нет, что
без коллективизации сельского хозяйства, без его техни-
ческой оснащенности и всемерного повышения урожаев
никакого социализма у нас не было бы. И состязания
с капиталистами мы бы ие выдержали. И Гитлера не по-
бедили бы.

А о кострах детства я, конечно, написал не без умысла,
не без тревоги и не без надежды, и слово мое прежде все-
го обращено к сельской молодежи, ибо в се руках будущее
наших нив и полей.

Цель моя: обратить внимание деревенских мальчишек
и девчонок, юношей и девушек на то, как несказанно
красива земля, как достойна она любви и сколько радости
приносит человеку-труженику. Мне хотелось также ска-
зать о светлом наслаждении, которое доставляет земле-
дельцу работа во все времена года.

Земледелец всегда живет и трудится среди живых
существ: растений, животных, птиц, насекомых, мириад
не видимых глазом бактерий — полезных и вредных. Жи-
вая природа место его деятельности. Засухи, дожди,
грозы, пыльные бури, ветры, зной или морозы — все это
оказывает свое влияние на результат земледельческого
труда. Надо знать природу, уметь предугадывать движение
ее скрытых сил, понимать и чувствовать землю, а это
дается сельскому жителю с детства, этому должны обучить
его первые наставники — отец и мать, а каждый учитель
обязан раскрыть перед учеником красоту земную, прибли-
зить его к пониманию земли.

У нас в стране еще немало земли неиспользованной,
свободной. Молодежи предстоит не только освоить ее всю,
но и с каждого гектара полей взять самый высокий уро-
жай. Без любви к земле, без знания ее сил и ее возмож-
ностей это трудно выполнить.

Любовь, любовь и еще раз любовь. Любовь к полю,
к каждому колосу, плоду, корове, птице, ко всей земле,
уважаемой земледельцем и лелеемой им. Радость труда
на земле и наслаждение трудом своим. Постоянное, нико-
гда не исчезающее стремление идти вперед. Сознание
того, что твой труд нужен множеству людей и взращенное
тобою зерно входит в хлеб жизни. Вот чтб нужно понять
и почувствовать молодому советскому земледельцу.

И нисколько не совестно, нисколько не стыднб,
а — наоборот — крайне важно и нужно, чтобы советский
земледелец через всю свою жизнь пронес и передал детям
своим заветы отцов и пращуров: любить и уважать землю
и труд на земле, быть хозяином умным, рачительным,
смелым, добрым, запасливым, постоянно думающим о зав-
трашнем дне.

Надо, чтобы он, молодой хозяин советских полей,
с гордостью и светлой радостью постоянно чувствовал, что
взращенное им зерно не хоронится в старом, сыром кре-
стьянском закутке, не плесневеет в ревниво оберегаемой
от соседского взгляда кулацкой яме, а нескончаемым зо-
лотым потоком вливается в общий гигантский закром
свободной страны, первой страны социализма.

Надо, чтобы никогда не угасало в душе молодого зем-
ледельца сыновнее преклонение перед красотой и зижди-
тельной силой земли, чтобы всегда в очарованной душе
его жили прекрасные картины во все времена года: песня
горлицы на утренней заре, окропленные росой зеленя,
тугие, клейкие почки яблони по весне, шум колеблемых
ветром пшеничных колосьев на неоглядной, возделанной
его руками ниве, жар веселой жатвы, запах пота, глоток
холодной родниковой воды, тихая краса убранных полей,
бодрящая свежесть первого снега, призывное мычание
только что рожденного, окутанного паром телка.

И как хорошо, как радостно, если все эти картины
живой земли согреты и освещены трепетными, никогда не
гаснущими в воспоминаниях полевыми кострами дет-
ства...
СОРОК ВТОРАЯ ОСЕНЬ

В этот вечер он сидел рядом со мной, высокий седой
старик в дубленом полушубке. Я давно знал его беспокой-
ную, полную борьбы, труда и подвигов жизнь. И хотя он
прожил ее так же, как согни тысяч людей его поколения,
мне всегда было интересно слушать его и представлять,
как он скакал на рыжем коне под Касторной и под Росто-
вом, как впервые «устанавливал» на своем хуторе Совет-
скую власть, организовывал колхоз, а потом сжигал выра-
щенные им хлеба, чтобы они не достались фашистам. Из
рассказов других мне было известно, что из-под самого
носа врагов он угнал в степь и спас сотни голов скота,
бесстрашно партизанил, затем вновь стал засевать темные
от пепла колхозные поля.

Сейчас, в этот осенний вечер, он сидел со мной на
опрокинутой лодке, слушал шум ветра в лесу, смотрел,
как, играя пенными гребешками, неторопливо бегут по
реке бесконечные волны. Ветер срывал с тополей послед-
ние листья, шуршащими стайками гнал их по белому
прибрежному песку, доносил до нас издали гудки буксир-
ных пароходов.

Один из пароходов проходил вдоль лесной опушки,
ловко толкая перед собой огромную, загруженную лесом
баржу. Отличный строевой лес еще не утерял своей свет-
лой, девственной желтизны.

Старик проводил взглядом баржу, сдвинул на затылок
серую шапку-ушанку и заговорил тихо;
— Видал, какой лесок? Так он плывет днем и ночью,
баржа за баржой. И все для народа. Сколько из этого леса
домов да разной мебели произведут — не счесть.

С шумом рассекая волны, возле нас развернулся и при-
чалил к берету самоходный паром. На нем, уложенные
штабелями, высились аккуратные квадраты виноградные
жердей. Старик посмотрел на паром, свернул цигарку,
дохнул махорочным дымком.

— Вот она, наша сорок вторая осень,— сказал он,—
я все их, эти осени, знаю — от первой до сорок второй,
перед глазами они у меня стоят... Трудные были поначалу.
Кровавые, голодные, холодные... Лезли на нас гады со всех
сторон, смертями да блокадами хотели Советскую власть
удушить, а только ничего у них не вышло. За нами была
правда...

Старик с добродушным лукавством прищурил глаза:

— А нынче что. Нынче мы на коне! Попробуй догони
нас — вон куда махнули за сорок два года! До Луны до-
стигли. И не потому, что мы лучше богом сотворены. Нет,
наш народ и партия правды, справедливости держатся...

Покуривая, старик смотрел на паром. По-осеннему
прозрачная донская волна хлюпала у берега, набегала на
песок и вновь откатывалась, оставляя пузырчатую пену.
Холодный верховой ветер гнал по реке темные коряги,
щепки, сухие ветки надречных верб, и все это с каждым
мгновением уходило по реке на запад, туда, где светился
неяркий закат, уплывало к невидимому дальнему морю,
чтобы раствориться, исчезнуть в еще более далеком
океане.

Да, думал я, сорок вторая осень... Мне не довелось,
как моему собеседнику, видеть начало наших дорог. Но
я вместе с миллионами товарищей прошел по дорогам
войны, видел смерть, пожары, кровь, изуродованную зем-
лю, сиротство детей, материнские слезы, черные руины
городов и сел. Все, что невозможно забыть...

Ныне, залечены раны земли, зарубцованы временем
людские раны, и только в непогоду, когда где-нибудь
в дальнем краю планеты начинает литься кровь, у каж-
дого из нас ноют саднящие душу шрамы, памятные зна-
ки войны — над ними бессильно время.

Сорок вторая осень нашей советской жизни... О ней
будут вспоминать летописцы всех народов земли. Это —
время величайших побед человеческого разума, время,
когда, расправив исполинские крылья, люди приготови-
лись к межзвездным полетам, время радостных надежд
и светлых упований. В эту осёнь посланец самой йогу чей
й самой свободной страны’—нашей Отчизны—воззвал
ко всем пародам: Давайте уничтожим войны, перекуем
мечи на орала! Давайте освободим несметные земнйе
силы, скованные кровавыми распрями, бесконечными вой-
нами! Не смертью,' а жизнью докажем народам правоту
наших идеалов! ‘ '

’ —Видишь, течение несет старую карчу,— обратился
ко мне мой старый товарищ.— Вон опа темнеет, мертвее
самой смерти... Высохли ее соки, источил ее шашель,
а вода оторвала от земли и понесла... Гляжу на нее и ду-
маю: как нельзя оживить и вернуть к изначальному месту
эту мертвую карчу, так невозможно воскресить и оживить
все, что отжило.

Старик сурово и прямо глянул на меня:

— Все пароды понимают, что не от слабости своей
зовем мы людей к миру, а от уважения к человеку. Мо-
жет, не так?

— Так,— ответил я.

— Слабый просит,— сказал старик,— а мы не просим,
не кланяемся в пояс. Мы по-людски говорим: хватит!
Пусть наше, или американское, или немецкое, или любое
другое дитя живет на здоровье, а не корчится в огне. Чего
же людям зверствовать? Правда побеждает трудом, а не
смертью.

Да, прав ты, старый, добрый товарищ! Наша единст-
венная на земле правда отметала и отметает смерть, по-
жары, разрушения. Не штыком, не угрозами и не порабо-
щением людей утверждает она себя. Ее сила — в любви
к человеку, в уважении к его разуму, к работящим рукам
труженика.

Свою сорок вторую осень мы отмечаем сейчас великим
планом жизни, в котором предусмотрены миллионы новых
домов, неисчислимое множество молодых цветущих де-
ревьев, новые школы, клубы, санатории, межпланетные
корабли, заводы, домны. Мы никогда не планировали и не
будем планировать войну: у нас это карается так же, как
убийство, грабеж — все, что вредит человеку, мешает ему
жить и наслаждаться трудом, цветами, искусством.

Славься же, наша радостная сорок вторая осень! Мно-
гое оставишь ты в памяти людской: гордые вымпелы род-
ной земли на Луне, рейсы космических ракет, первое дви-
жение атомного корабля по морским просторам, щедрые
земные плоды, взращенные хлеборобами. А самое глав-
ное, что оставишь ты в памяти,— это неумирающую
светлую надежду на то, что все народы земли по-настоя-
щему поймут и примут наш сердечный призыв к миру
и дружбе!

Мы верим в это, зная, что завтра поутру из-за прозрач-
ного леса, розово озаряя редеющий туман, встанет и осве-
тит землю неодолимое, ласковое, жизнеутверждающее
солнце.

1959
К СВЕТЛЫМ ВЫСОТАМ

Многое вспомнил и передумал я в холодноватую ап-
рельскую ночь, возвращаясь из станичного клуба домой.
В клубе только что закончился вечер, посвященный
91-й годовщине со дня рождения Владимира Ильича Ле-
нина.

Доклад о Ленине делал первый секретарь Семикара-
корского райкома партии Николай Прокофьевич Дергунов.
Я давно знал и любил этого немолодого, энергичного,
жестковатого по характеру человека, который хорошо раз-
бирался в людях и всегда умел разговаривать с нами ду-
шевно и просто.

Говоря об экономическом и культурном росте страны,
Николай Прокофьевич часто прерывал доклад прямыми
вопросами, обращенными к сидевшим в клубе людям:

— Вы помните, как приходилось работать вашему
колхозу в сорок шестом или сорок восьмом году?

— Вы помните, сколько получали колхозники на тру-
додень в те годы? Вы, может быть, еще помните кероси-
новые лампы?

Да, люди, сидевшие в залитом электрическим светом
клубе, все это знали и помнили. Я тоже все знал и помнил.
А когда возвращался домой и слушал шорох молодой
тополевой листвы и глухое плесканье реки у крутых бере-
гов,— многие картины возникли в моей памяти, то воз-
вращая меня к прошлому, то горячо волнуя настоящим, то
радостно обращая к будущему...
Мое поколение росло и мужало в пору, когда строились
Турксиб, Днепрогэс, Беломорско-Балтийский канал, когда
происходил великий перелом в многовековом крестьян-
ском укладе и вчерашние хлеборобы, хозяйничавшие на
миллионах лоскутных клочков земли, впервые в истории
перепахали все полевые межи, свезли в один общий двор
плуги, бороны, косилки, поставили под одну крышу своих
коней и волов и стали работать по-новому, единым кол-
лективом.

Тревожное и радостное было это незабываемое время:
новыми дорогами шли массы людей; изменялись человече-
ские судьбы; то глухая, то ожесточенно открытая шла
борьба, путались в ногах и вопили о катастрофе оппози-
ционеры; из-за угла убивали лучших людей озверелые
кулаки. Совершались ошибки, перегибы, шли непрерыв-
ные поиски новых форм жизни,— и над всем этим стоял
торжественный гул созидания.

В тайге, в пустынях и тундрах воздвигались новые
города. На картах появлялись все новые и новые назва-
ния: Кузбасс, Караганда, Воркута, Комсомольск, Находка.
Один за другим вырастали могучие гиганты социалисти-
ческой индустрии, красавцы-заводы Ростсельмаш, Магни-
тогорский, Нижнетагильский, Челябинский, сотни заводов
и фабрик, оснащенных новейшей техникой, и в этом
неодолимом, все убыстряющемся разбеге весь мир слышал
победную симфонию социализма.

Труд советского народа, его светлая вера в торжество
коммунизма, его верность бессмертным ленинским идеям,
неизбывная любовь к родной партии преображали людей:
из юных, никому не ведомых пареньков и скромных дев-
чат вырастали тысячи тысяч героев; прозревали слепые,
укрепляли свой дух сомневающиеся, убыстряли шаг от-
стающие. Вчерашние октябрята становились пионерами,
пионеры — комсомольцами, комсомольцы — коммуниста-
ми. Все в гору и в тору шли мы, и яснели и приближались
к нам зримые дали.

И вот — война. Двадцать лет прошло с того страшного
часа, когда упала на нашу землю первая фашистская
бомба, но и спустя двадцать лет, в эту тихую весеннюю
ночь, я вновь увидел все дороги войны и как бы вновь
пережил все, что было...

Горели подожженные злобным врагом города, села,
хутора. Пылали скирды необмолоченного хлеба. Огненным
морем полыхали пескошенныо поля. Рушились дома.
Черно-багройые клубы пепла, дыма, пыли ползли над До-
рогами, закрывая солнце. Сжав зубы, инженеры-строители
своими руками взрывали построенные ими заводы, элек-
тростанции, прекрасные плотины, чтобы ничего не оста-
вить трижды проклятому врагу. Миллионы людей покида-
ли родные очаги, толпами растекались по дорогам, уходи-
ли в леса, чтобы оттуда, из лесных чащ, вгрызаться
в горло осатанелой фашистской твари.

На переднем крае насмерть сражались армии самоот-
верженных, смелых, бесстрашных советских солдат,
милых моих фронтовых товарищей, знаемых и не знаемых
мною. Вместе с ними мне довелось пройти всю страдную
дорогу войны, и самой долгой жизни не хватит, чтобы
рассказать о бесчисленных их подвигах, совершенных во
имя человеческого счастья и мира на земле.

Помню я и последний день войны: несметные толпы
освобожденных нами рабов на дорогах Германии, черные
руины городов, возвращение солдат-победителей, множе-
ство вражеских знамен, брошенных к подножию нашей
святыни — усыпальницы Ленина...

Всегда будут помниться первые послевоенные годы.
Многие зарубежные прорицатели, глядя на нас, уверяли
тогда, что никакая страна не сможет возродиться после
таких разрушений, перед которыми гибель Помпеи пред-
ставляется малозаметной. Заграничные господа прорица-
тели не учитывали того, что Советский Союз — социали-
стическая страна.

Точно сказочная птица феникс, возрождалась из пепла
дорогая наша Родина. Да, нам было трудно. Очень трудно!

Надевая ярмо на тощих коров, пахали землю колхоз-
ницы-вдовы. Старыми косилками и дедовскими косами ко-
сили пшеницу на полях. Взрывались на чуть приржавев-
ших выпаханных плугом минах старики, дети, лошади,
волы. Из вражеских касок поили па колхозных птичниках
уток и кур. В городах по карточкам получали хлеб. Муж-
чины и женщины донашивали полинялые солдатские сте-
ганки и тяжелые, подбитые гвоздями башмаки. Но люди
работали не покладая рук, ибо к великому возрождению
и преображению Отчизны их вела испытанная в битвах
любимая партия, которой они верили беззаветно.

Окрыляло и радовало нас и то, что мы перестали быть
одиноким островом в темном капиталистическом океане.
Встревоженные и смятенные, кровавой мировой бойней,
одна за другой разрывали цепи рабства большие и малые
страны. Из одинокого острова мы превратились в обшир-
нейший материк, в непобедимый социалистический ла-
герь.

В невиданно короткий срок преобразились, еще краше
стали наши села и города. Начинались и завершались но-
вые гигантские стройки заводов, фабрик, электростанций.
На обширном пространстве между Волгой и Доном еще
чернели глубокие бомбовые воронки и только начали зара-
стать бурьянами окопы, а уже был построен Волго-Дон-
ской судоходный канал, о котором веками мечтал наш
народ.

, Казалось, еще совсем недавно я бродил с ружьем по
лесистым оврагам донецких холмов, вспугивая стаи куро-
паток, выгоняя из чащи лис и зайцев, а теперь на этих
самых холмах высятся светлые дома, оделись в бетон пес-
чаные берега Сухого Донца, а ночами все вокруг залито
электрическим светом.

Залечило тяжкие раны войны и наше сельское хозяй-
ство. Еще немало в нем. недоделок, огрехов, но все эти
огрехи заметны только в ослепительном свете тех высоких
требований, которые мы предъявляем нашим труженикам-
земледельцам. .

По призыву партии мы за последние годы осваивали
целину, бескрайние, глухие пространства, на которых мо-
жет разместиться целое государство европейских масшта-
бов. Сотни миллионов пудов целинного хлеба уже засыпа-
ны в наши государственные закрома, и это только начало
великих свершений в целинных краях.

Работая на полях, на заводах, на стройках, мы все
учимся. Учатся малые и старые, мужчины и женщины,
учится весь народ. Именно это помогло нам поднять совет-
скую науку на невиданную высоту и в области науки уже
обогнать все самые передовые капиталистические страны.
У нас нет сейчас ни одного хутора, ни одного колхоза,
где люди не знали бы слов «кибернетика», «полупровод-
ники», «расщепление ядра», «атомная энергия».

Бывает, по старой памяти, какой-нибудь кочетовский
дедок, совхозный сторож-пенсионер, еще завернет в ста-
ничную церковь, чтобы послушать знакомую с детства
обедню или. вечерню, но этот ясе дедок С ухмылкой говорит
о боге, о рае, об ангелах, и па досуге весьма-дотошно п.од-
считывает, мусоля огрызок карандаша и заглядывая в га-
зету, за сколько времени межпланетный корабль долетит
до Луны при нынешних космических скоростях.

Он, этот дедок^пенсионер, отлично знает о нашей пер-
вой в мире атомной станции, о ледокольном атомоходе
«Ленин», о спутниках, а своих лопоухих помощников-со-
бак, помогающих стеречь совхозную бахчу, не без гордости
называет Лайкой, Стрелкой, Чернушкой...

Совсем недавно мне пришлось наблюдать, как мои зем-
ляки, жители донской станицы Кочетовской, встретили
сообщение о том, что в космос запущена ракета «Восток»
с майором Юрием Гагариным на борту.

Весь день в станице не выключались радиоприемники.
Люди, работавшие на полях, с тревогой и радостным вол-
нением спрашивали вездесущих шоферов, которые до
вечера сновали по участкам, развозя семенное зерно, го-
рючее, воду:

— Ну как? Летит?

— А связь с ним есть?

— Прилетел?

— Приземлился?

— Молодец Юра! Сразу видать — герой!

— Знай наших!

Станичники слушали по радио передачи о встрече
отважного космонавта, и многие трактористы, комбайне-
ры, виноградари, животноводы, молодые, загорелые, об-
ветренные ребята говорили спокойно и уверенно:

— А вы думаете, я не полетел бы? Доверили бы
мне, тоже полетел бы. У нас у всех и воли хватает и сме-
лости...

Как верно! Изменяя и преображая землю, изменяя су-
щество общественных отношений и одухотворяя народ
светлой идеей коммунизма, социалистический строй изме-
нил и преобразил человека. Он вытравил из человека
черты проклятого прошлого: рабскую покорность богу,
корыстолюбие, жадность, неверие в свои силы. Социали-
стический строй разогнал вокруг нашего человека темно-
ту и невежество, вооружил его знанием законов природы
и общественного развития, воспитал в нем прекрасное
чувство коллективизма, истинного товарищества, дружбы.
Массовый героизм советских людей в годы Великой Оте-
чественной войны, на трудовых фронтах, на земле, под
землей, на морях, в воздухе — это свидетельство того, что
у нас, в стране социализма, родился и возмужал новый
человек — умный, смелый, свободный, добрый, могучий,—
человек, устремленный в будущее, новый житель планеты,
деяниям и свершениям которого нет пределов...

В этот апрельский вечер в станичном клубе люди мно-
го и хорошо говорили о выполнении решений январского
Пленума ЦК КПСС, о достойной встрече XXII съезда
партии.

А разве только в Кочетовском никому не ведомом клу-
бе говорят об этом? Готовясь к встрече XXII съезда пар-
тии, неустанно работает весь советский народ. Растут
коллективы коммунистического труда, непрерывно воз-
двигаются новые дома, становятся в богатырский строй
новые индустриальные гиганты, по-весеннему нежно зеле-
неют молодые сады. Вся страна, озаренная ленинской
идеей всечеловеческого счастья, безостановочно идет все
к новым и новым светлым высотам, к сияющей теплой
весне...

Ничто не страшит нас. Никто не собьет нас с ленин-
ского пути. Всем народом мы куем счастье, ибо мы сами
кузнецы своего счастья.

Выйдем мы в светлый первомайский день на торжест-
венно украшенные улицы сел и городов, яркой зарей за-
полыхают над нами родные алые знамена, и запоем мы
радостные песни труда и побед и пойдем плечо к плечу,
всем народом, к новым светлым высотам...

1961
ЗЕМЛЯ ЗЕМЛЕДЕЛЬЦЕВ

.Убогая деревушка, схороненная в густых лесах. В де-
ревушке всего шесть избенок. Две из них без крыш. За
околицей жалкая пахота, кое-как подранная сохами зем-<
ля, О земле мужики знают одно: что она дает пищу и Ито
в (землю зарывают мертвых. Вот и все.

Шумит метель. Снег задувает в избу, белеет на столе,
на лавке. Ничего в нищенской избе пет, лишь худой ла-
поть валяется на холодном полу. На печи лежит хозяин,
молодой мужик Сысой Степаныч Сысоев, по-деревенски —
Сыоойка. Здесь же, на печи, слепая, сумасшедшая мать
Сысойки, а в захолодавшей, давно не топленной печи —
двое нагих детей, мальчик и девочка, малые брат и сестра
хозяина. Страдая от голода, он постоянно держал их на
дырявом, покрытом снегом полу, чтоб они простудились
и скорое умерли. Дети залезли в холодную печь, а оттуда
их, мертвых, вытащил Сысойкип сосед Гаврила Пили я по
прозвищу Пила...

Так когда-то начал свою страшную книгу «Подлипов-
цы» писатель-шестидесятник Федор Решетников, который
отважился сказать миру правду о судьбе крестьян-пермя-
ков. Автор этой потрясающей книги поведал о скитаниях
покинувших родную деревню Пилы и Сысойки, об их мы-
тарствах в поисках работы и хлеба. Трагическая судьба
•мужиков-подлиповцев не была исключением. Так в цар-
ской России бедовали миллионы крестьян-бедняков, кото-
рые толпами бежали куда глаза глядят, переселялись
в Сибирь, иа Дальний Восток, тысячами мерли в пути,
батрачили у кулаков и помещиков.

Печальное зрелище являла собою в ту пору земля:
заросшие бурьянами межи па крестьянских наделах, мел-
ко вспаханные поля, тощие ростки пшеницы, ржи, ячме-
ня. И — как правило — голодные годы, уносящие множе-
ство человеческих жизней, съеденные издыхающим скотом
соломенные крыши иа кособоких избах, одичавшие собаки
и кошки, пустеющие деревни и хутора.

А с помощью каких орудий хозяйничали тогда кре-
стьяне? Почти накануне революции, в 1910 году, была
произведена перепись, и выяснилось, что у земледельцев
России было следующее: сох и косуль — 8 миллионов
700 тысяч, деревянных плугов — 2 миллиона 300 тысяч,
железных плугов — 5 миллионов 500 тысяч. Ни трактора,
ни комбайна русские крестьяне не видели и не знали.
В массе своей неграмотные, угнетаемые кулаками, помещи-
ками, замордованные царскими исправниками, урядника-
ми, они много раз восставали, жгли и захватывали
барские поместья, по победить не могли.

Это — прошлое. Оно в пашей стране никогда не вернет-
ся. А вот настоящая, та жизнь, которой живут земледель-
цы в странах капитализма сегодня, сейчас.

•Совсем недавно бразильский адвокат Франсиско Жу-
лиао написал документальную книгу «Гнет», повествую-
щую о положении крестьян па его родине. Вот что он
пишет:

«Раздавленные жестоким гнетом помещиков-латифун-
дистов и всеми теми пережитками феодализма, которые
кормят этих крупных землевладельцев, крестьяне, состав-
ляющие большинство населения Бразилии, ощущают себя
не людьми, а некими растениями. Они подобны чахлым
и печальным деревьям, умирающим повсюду на необъят-
ных просторах моей родины... Окованные цепями кабалы
и зависимости, крестьяне Бразилии не сходят с этой траги-
ческой сцены иначе как для того, чтобы обитать в трущо-
бах, бидонвилях или лепрозориях, чтобы оказаться в боль-
нице, тюрьме или, наконец, на кладбище. Никто из ник
пе знал ни родильного дома, ни детских яслей, ни школы,
ни культуры, ни настоящего здоровья, ни мира, пи буду-
щего, ни жизни...

Преступления латифундистов переходят все границы
гнусности. Им было мало того, что они разрушали бульдо-
зерами жалкие хижины и вырывали с корнем сады кре-
стьян^. Они убивали крестьян, используя самые мерзкие
способы. Одним живьем сдирали кожу, привязывая на
веревке к бешено мчащимся джипам, других загоняли, как
зайцев, и добивали выстрелами из револьверов, третьих
сажали в погреба, полные воды, где заключенные медленно
умирали... Некоторых, правда, оставляли жить. Но им
отрубали конечности, которые тут же, на глазах у других,
скармливали собакам...»

Для того чтобы у читателя не возникло никаких сомне-
ний, Франсиско Жулиао заверяет: «Все это факты сего-
дняшней действительности».

Несчастные земледельцы Бразилии не являются исклю-
чением. Так же голодают, мучаются, умирают в нищете
и гниют в фашистских тюрьмах крестьяне-бедняки Порту-
галии, франкистской Испании. Ужасна судьба желтых
и черных крестьян в оставшихся еще на земном шаре
колониях и в тех странах, которые как будто обрели
независимость, но опутаны сетями иноземных капитали-
стических монополий.

Нисколько не лучше обстоит дело и в самых передовых
странах жестокого мира наживы, хищничества, безжа-
лостной и беспощадной конкуренции: полностью обрече-
ны мелкие фермеры США, ФРГ, Англии, Франции, Ита-
лии. Сотнями тысяч покидают они ежегодно свои разорен-
ные хозяйства, дома отцов, пополняя несметные армии
безработных, нищих-бродяг, бесправных, полуголодных
батраков, а их оставленные земли все туже мертвой
хваткой стягивают щупальца крупных землевладельцев-
монополистов.

Таков волчий закон капитализма, ибо земля там при-
надлежит не тем, кто ее обрабатывает, и жатву там
снимают не те, кто сеет...

* * *

Когда-то давно американский социолог Генри Джордж,
человек добрый и честный, наблюдая, как разоряются
фермеры, написал книгу «Прогресс и бедность. Исследо-
вание причины промышленных застоев и бедности, расту-
щей вместе с ростом богатства». Веря в свои выводы,
Генри Джордж снабдил книгу подзаголовком, напечатан-
ным крупным шрифтом: «Средство избавления». В свое
время книгой Джорджа зачитывался великий Лев Тол-
стой, надеясь, что люди поймут ее и владеющие несметны-
ми землями отдадут поля и нивы труженикам-земле-
дельцам.

Генри Джордж писал, что равное право всех людей на
пользование землей столь же ясно, как их равное право
дышать воздухом,— это есть право, устанавливаемое са-
мим фактом их существования.

Совершенно справедливо отвергая и резко критикуя
насквозь реакционную теорию Мальтуса с ее «законом»
убывающего плодородия земли, Генри Джордж говорил
о необходимости уничтожить право собственности на зем-
лю. Он утверждал, что при любом состоянии цивилизации
большее количество народа может в совокупности лучше
продовольствоваться, чем меньшее. Генри Джордж дока-
зывал, что общественная несправедливость, а вовсе не
скаредность природы, есть причина нужды и нищеты, ко-
торые господствующая теория приписывает излишку на-
родонаселения.

«Чтобы уничтожить бедность, чтобы сделать заработ-
ную плату тем, чем ей по справедливости следует быть,
полным заработком трудящихся, мы должны, следователь-
но, заменить личную собственность па землю общей соб-
ственностью».

Генри Джордж не мог понять, что уничтожение собст-
венности на землю может стать только частью социали-
стической революции. При всех благих намерениях он не
видел путей для достижения им же поставленной цели.

Миллионы тружеников-земледельцев па всех матери-
ках, во всех концах земного шара ждали того часа, когда
земля будет отдана тем, кто на пей работает, когда вла-
деть» ею будет освобожденный парод, а пе паразиты-поме-
щики и безжалостные кулаки-кровососы.

Этот час пробил в России в октябре 1917 года.

Советский народ с любовью и уважением связывает
победу колхозного строя в нашей стране с деятельностью
Коммунистической партии, с именем Ленина. Осуществле-
ние ленинского кооперативного плана началось сразу же
после победы Октябрьской социалистической революции.

В январе 1918 года, выступая на Третьем Всероссий-
ском съезде Советов, Ленин сказал: «Перед победившим
пролетариатом открылась земля, ныне ставшая общена-
родным достоянием, и он сумеет организовать повое про-
изводство и потребление на социалистических принци-
пах».

Между прочим, не очень многие сегодня знают, что
первые коллективные хозяйства и совхозы начали органи-
зовываться уже поздней осенью и зимой 1917 года.
VIII съезд РКП (б) в марте 1919 года в принятой им
Программе отметил, что Советская власть приступила
к организации крупного социалистического земледелия.
Прежде всего совхозы были организованы в национализи-
рованных помещичьих имениях. К лету 1920 года в Нар-
комземе числилось 3 076 совхозов.

Определяя их задачи, В. И. Ленин говорил на Первом
съезде сельскохозяйственных рабочих Петроградской гу-
бернии: надо, «чтобы в крупных хозяйствах общим трудом
производилось бы лучше, чем прежде, дешевле, чем преж-
де, и больше, чем прежде. Советское хозяйство ставит
своей задачей постепенно научить сельское население са-
мостоятельно вырабатывать новый порядок, порядок об-
щего труда, при котором не может снова родиться кучка
богатеньких и давить на массу бедноты, как это бывало
всегда и не только в деревнях у нас, но и в самых свобод-
ных республиках».

- Первые совхозы, несмотря на их малочисленность,
сыграли огромную роль, так как они стали примером для
миллионов крестьян-единоличников, замечательным при-
мером того, насколько крупное социалистическое хозяйст-
во с его механизацией превосходит мелкие хозяйства
земледельцев, для которых трактор или комбайн были
недоступны, так как не могли быть использованы на разо-
рванных клочках крестьянских полей.

Одновременно с совхозами, то есть осенью 1917 года,
начали организовываться и первые колхозы. Они появля-
лись в разных губерниях: Московской, Петроградской,
Тверской, Новгородской, Владимирской, Рязанской, Кост-
ромской, Воронежской и т. д. Если в 1917 году в стране
было всего около пятидесяти колхозов, то к лету 1920 года
их число превысило десять с лишним тысяч, и занимали
они земельную площадь свыше миллиона гектаров.

Уже 14 февраля 1919 года ВЦИК утвердил «Положе-
ние о социалистическом землеустройстве и о мерах перехо-
да к социалистическому земледелию», в разработке кото-
рого В. И. Ленин принял прямое участие, привлекая для
этого представителей колхозов, совхозов и« комбедов.
В третьей статье «Положения» было сказано:

«Для окончательного уничтожения всякой эксплуата-
ции человека человеком, для организации сельского хозяй-
ства на основах социализма, а также для объединения
пролетариата и деревенской бедноты в их борьбе с капи-
талом,— необходим переход от единоличных форм земле-
пользования к товарищеским. Крупные советские хозяй-
ства, коммуны, общественная обработка земли и другие
виды товарищеского землепользования являются наилуч-
шими средствами для достижения этой цели, поэтому
на все виды единоличного землепользования следует
смотреть как на преходящие и отживающие...»

С той поры много воды утекло. Для того чтобы начать
массовую коллективизацию крестьянских хозяйств, надо
было индустриализировать страну и дать только что орга-
низованным колхозам мощные сельскохозяйственные
орудия. Надо было преодолеть бешеное сопротивление
кулачества и ликвидировать его как класс; надо было раз-
бить левацкие «теории» троцкистов и капитулянтские
«теории» правых. Впервые в истории надо было найти не
только правильные формы организации труда в колхозах,
но и правильные формы оплаты труда. В те годы еще
никто не знал, по какому принципу распределять доходы
колхозов. Ответ на этот важнейший вопрос нельзя было
получить ни у кото, так как человечество еще не знало
существа коллективного труда на общей земле, ставшей
общенародным достоянием. Поэтому в первые годы сплош-
ной коллективизации пришлось отбросить внешне заман-
чивые формы равной оплаты для всех, формы, представ-
ляющие типичную мелкобуржуазную уравниловку. От-
брошена была и форма оплаты «по едокам», «по
работникам», по «паям» и «по земле». Надо было найти
и определить нормы выработки, чтобы действительно по
справедливости оценить тот или иной труд колхозника.
Надо было наконец найти форму оплаты по трудо-
дням.

После XV съезда Коммунистической партии — съезда
коллективизации — наступил 1929 год, который был на-
зван годом великого перелома, когда в колхозы стали
вступать не только отдельные крестьяне и отдельные
деревни и хутора, но и целые районы. Это означало, что
артельная форма хозяйства окончательно признана и се-
редняком, который после колебаний, раздумий; в массе
своей понял, что коллективизация — единственно пра-
вильный путь в будущее.

Не обошлось и тогда без ошибок и заблуждений. Кое-
кем нарушался принцип добровольности при вступлении
в колхоз, искусственно сокращались сроки завершения
коллективизации, раздувалось вредное в этом деле «со-
ревнование» и тому подобное. Партия коммунистов терпе-
ливо и настойчиво исправляла все эти ошибки, выполняя
заветы и предначертания Владимира Ильича Ленина...

После завершения коллективизации всего десять лет
было отпущено историей до того дня, когда на плечи со-
ветского народа пало величайшее испытание — нападение
гитлеровских орд на нашу страну. Страна выдержала это
кровавое, мучительное испытание и победила злобного
врага — фашизм. Вместе со всем народом это испытание
с честью и достоинством вынес и советский земледелец,
многомиллионный хозяин общенародной земли, кормилец
страны, познавший свободный труд в свободном социали-
стическом Отечестве.

После победы над фашизмом примеру советского на-
рода последовал целый ряд стран. Образовался социали-
стический лагерь, в котором земля стала землей земле-
дельцев!, людей, которые на ней работают. Мир свободы,
мир коллективного труда на общенародной земле неизме-
римо расширился.

* * *

В ноябре 1969 года мне посчастливилось быть на Тре-
тьем Всесоюзном съезде колхозников на протяжении всех
дней его работы. Я никогда не забуду эти дни...

В новых нарядных костюмах, сверкая орденами, ме-
далями, Золотыми Звездами Героев Труда, входили сотни
делегатов-колхозников в Кремлевский Дворец съездов.
Поседевшие в сражениях и на безмежных полях ветера-
ны, заслуженные люди, имена которых известны всей
стране, и совсем юные девушки и парни — комсомольцы,
они усаживались в отведенные делегациям республик,
краев и областей ряды кресел, а многие из них заняли
места за большим столом президиума.

Глядя на тружеников села, я вспоминал все то, с чего
мы когда-то начинали. Огромный скачок! В своей речи на
Третьем Всесоюзном съезде колхозников Генеральный
секретарь ЦК КПСС Л. И. Брежнев сказал о сегодняшних
колхозах, что «это крупные сельскохозяйственные пред-
приятия, оснащенные современной техникой и распола-
гающие квалифицированными кадрами. Теперь в среднем
на колхоз приходится свыше 50 тракторов, десятки грузо-
вых автомобилей, комбайнов, электромоторов и много
другой техники».

Внимательно выслушав речи и доклады руководителей
партии и правительства, один за другим поднимались
делегаты к трибуне, чтобы рассказать о трудах и достиже-
ниях своих социалистических хозяйств, поделиться опы-
том работы и внести предложения, которые, по мнению
выступавших, могли улучшить работу труженика-земле-
дельца. Не скрывали они и недостатков, требовали значи-
тельно повысить уровень механизации и уровень общей
культуры земледелия.

Все на съезде напоминало о великом основателе Совет-
ского государства, гениальном вожде трудящихся Ленине:
с любовью и уважением называли его имя выступавшие
делегаты, на груди каждого из них сверкала памятная
съездовская медаль с профилем Ильича, и вся теплая,
дружеская, деловая обстановка съезда словно одухотворя-
лась бессмертным Лениным...

Стараясь не проронить ни одного слова, слушал я де-
легатов съезда. Они выходили на трибуну — полеводы,
механизаторы, доярки, агрономы, зоотехники, председате-
ли колхозов, люди с высшим и средним обазованием,
признанные мастера социалистического земледелия, и я
слушал их и думал: «Великое чудо, давно предсказанное
Лениным, чудо, вызванное к жизни борьбой и неустан-
ным трудом ведомого ленинской партией советского наро-
да, свершилось. Кормилица-земля, по воле революции
ставшая землей земледельцев, общенародной, благодарит
людей, открывает перед ними все щедроты свои, и хозяин-
парод заботится о ней, уважает и любит ее, украшает ее
зелеными садами, безмежными золотыми нивами, и все
богатства земли делит по справедливости, чтобы не было
голодных, угнетенных, чтобы здоровыми были дети и была
согрета старость...»

Здесь, во Дворце съездов, в те дни перед мысленным
взором моим медлительно и величаво прошла вся история
колхозного движения в нашей стране, история, полная
трудов и подвигов. Мы не забыли истоков этого могучего
движения, так же как не забыли того, кто воззвал к нему
и гением своим начертал земледельцам нелегкий, блиста-
тельный путь.

И потому с особым вниманием слушали делегаты
съезда выступления гостей из разных зарубежных стран,
с дружественной сердечностью встречая слова тех товари-
щей, чьи народы, по примеру советского народа, стали на
путь артельного труда на своей освобожденной от эксплуа-
таторов земле. И снова звучало под сводами дворца доро-
гое для всех имя: Ленин...

В письме делегатов съезда, обращенном к Централь-
ному Комитету Коммунистической партии Советского
Союза, Президиуму Верховного Совета СССР и Совету
Министров СССР, было написано:

«Создание и упрочение колхозного строя, все лучшее
в нашей крестьянской судьбе мы связываем с именем
великого Ленина. Он создал и закалил в горниле револю-
ционных битв нерушимый союз рабочих и крестьян — эту
могучую силу советского общества. Он, Ильич, разработал
кооперативный план, ставший близким и дорогим сердцу
каждого крестьянина...»

Эти идущие от сердца слова сказаны с неизбывной
любовью к Ленину, и сейчас, в дни, когда все передовое
человечество отмечает 100-летие со дня его рождения, имя
Владимира Ильича Ленина славят все народы нашей стра-
ны, вся необъятная паша, навсегда освобожденная пре-
красная земля.

1970
СЛОВО О БЕССЛОВЕСНОМ

Звери, звери! Приидите ко мне
В чаши рук моих злобу
выплакать.».

Сергей Есенин

Жизнь человека сравнительно с жизнью той или иной
планеты представляется неуловимо кратким мигом. Но да-
же люди одного поколения, если только они пытливы,
внимательны, зорки, если они тесно связаны с природой
и любят землю, не могут не заметить тех на первый взгляд
незначительных превращений, которые ежечасно происхо-
дят вокруг них и постепенно, медленно, но неуклонно
изменяют лик земли.

Занятый своим трудом, своими повседневными хлопо-
тами и заботами, человек подчас проходит мимо этих
«мелких», «незначительных» изменений, не обращая на
них никакого внимания, а подчас, даже замечая их,
равнодушно машет рукой и говорит: «На мой век хва-
тит».

На земле совершаются гигантские дела — на службу
человеку поставлен атом, тяжелые воздушные корабли
летают быстрее звука, люди уже всерьез подумывают
о межпланетных путешествиях, многочисленные народы
твердо идут по пути социального прогресса, строя новое,
основанное на справедливости общество. Стоит ли при
этом тревожиться по поводу того, что на окраине глухого
хутора вырублена зеленая рощица, что в безымянной
речке почему-то не стало рыбы, что дрофы и стрепеты
покинули окрестные степи, что дорогу в соседнее село
вдруг перерезал овраг? Неужели же такие «мелочи» могут
вызывать тревогу?
Да, могут и должны вызывать глубокую тревогу, горя-
чее волнение, общее желание сохранить красоту природы,
сберечь ее богатства для будущих поколений, для наших
детей.

Деревья в лесу бессловесны. Лишь тихим шелестом
листьев встречают они браконьера-порубщика, никому но
могут сказать о том, как одолевают их миллиарды про-
жорливых гусениц, как вытаптывает молодую древесную
поросль безнадзорный скот. Деревья живут и умирают
молча.

Ни быстроногий красавец сайгак, которого примани-
вает на свет автомобильных фар и предательски убивает
из темноты жестокая дрянь в человеческом облике, ни
белая медведица, которую в упор расстреливают в берлоге,
ни осиротевшая кряква, у которой бесцельно перебили
еще не поднявшихся на крыло малых утят, не могут ска-
зать в свою защиту ни одного слова.

Молчат и миллионы миллионов рыбьих мальков, полу-
прозрачных младенцев, которых, вопреки правилам рыбо-
ловства, бесчисленной массой под видом «хамсы» и «тюль-
ки» вылавливают мелкоячейными сетями в заливах и ре-
ках, в протоках и ериках, в озерах и каналах.

Обо всем этом, бессловесном, немом, но живом и пре-
красном, о том, что составляет богатство и красоту плане-
ты, что может развиваться только в тесной взаимосвязи,
только под разумной и сердечной опекой человека, хочет-
ся мне сказать...

* * *

На большом донском острове росли старые вербы —
тысячи могучих деревьев с серебристо-зеленой листвой.
Веснами, в половодье, вербы заливались теплой, подогре-
той апрельским солнцем водой, зеленели пышной листвой,
давали приют множеству птиц: иволгам, дятлам, дроздам,
крохотным ремезам, которые вили из тополевого пуха
удивительные, похожие на рукавички гнезда.

Бывало, заплывешь по разливу на лодке в самую гущу
вербового леса, бросишь весла и слушаешь: тихо плеснет
потревоженная рыбой вода, прошумит в редкой куге ве-
сенний ветер, а наверху, в зелени сомкнутых ветвей, раз-
ноголосый птичий хор славит жизнь.

Ночами, когда над рекой встает белесая полоса негу-
стого тумана, а вершины деревьев светятся, озаренные
низкой, выплывшей из Задонья луной, в прибрежных вер-
бах начинается соловьиный концерт. И каких только ис-
кусных певцов-соловьев не было в старом вербовом лесу!
Нежные, голосистые, топкие, точно хрустальные колоколь-
чики, они перекликались всю ночь, радовали людей своей
ласковой чудесной песней...

Три года назад на остров пришла беда: на западной
его окраине, вначале незаметные, спрятанные в густой
вербовой листве, появились гусеницы. Серые, с черными
крапинками, они множились, опутывали кроны деревьев
паутиной, гирляндами повисали на паутине, пожирали
листву. С каждым днем гусениц становилось все больше.
Участок за участком отвоевывала у леса эта прожорливая
серая армия. С ветвей падали растерзанные гусеницами
пожухлые листья. Деревья в самом начале лета вдруг ока-
зались голыми, словно в свирепую морозную зиму...

Приходилось ли вам видеть, как плачут деревья?

В июльскую жару, в самую сушь, когда солнце и ве-
тер выжелтили лесную траву, а на протоптанных людьми
тропках появились трещины, под безлиственными темны-
ми деревьями вдруг заголубели лужи. Это плакали вербы.
Их глубокие корни еще тянули из земли влагу, могучие
стволы еще гнали вверх живительные соки, но на вербах
не было ни одного листа, и каждая ветка стала ронять
сок па землю. Точно слезы, падали вниз чистые, прозрач-
ные капли. Проходившие мимо полумертвых деревьев
старики хмуро говорили:

— Плачет дерево...

Человек жалостлив. Он любит все живое, хочет на-
слаждаться красотой. Нашлись люди, пожалевшие и ста-
рый вербовый лес. Они сообщили о гусеницах дирекции
лесхоза, областному управлению лесного хозяйства. Отту-
да приехали равнодушные дяди, с унылым видом побро-
дили по изуродованному острову и промямлили:

— Д-да! Пришлем самолет-опылитель. Лес надо
спасать...

Но оказалось, что обещание прислать самолет было
только отговоркой. Чиновные дяди уехали, а миллиарды
гусениц все ползли и ползли на восток, пожирая сочную
листву деревьев. Только через год на острове появилась
обещанная бригада «спасителей леса». Однако бригада
была вооружена не опылителем, не дустом, а... топорами
и пилами. Вскоре в лесу раздался дробный перестук топо-
ров, и пораженные гусеницами красавцы деревья стали
валитьсй на землю. Так люди с выхолощенной душой,
нудные бюрократы «спасали» вверенный им лес.

Это, к сожалению, не единичный случай. Неподалеку,
на берегу реки Сухой Донец, зеленым массивом вытянул-
ся молодой карагачевый лес. Минувшим летом полчище
той же серо-крапчатой гусеницы появилось на опушках
этого леса. Но и тут прожорливые вредители остались
безнаказанными.

А посмотрите, что делается на холмах правобережного
Придонья, между станицами Мелеховской и Бессергенев-
ской. Полтора-два десятка лет назад южные склоны этих
холмов на многие километры были покрыты густым зеле-
ным лесом — дубняком, карагачем, тополем. Сейчас от
леса не осталось ничего, кроме черных полусгнивших
-пней и жалких молодых побегов, которые густо зеленеют
на вытоптанной скотом, твердой, как камень, земле.

Исчезновение леса неизбежно влечет за собой заили-
вание, обмеление и пересыхание рек, гибель рыбы и мно-
гих полезных диких животных и птиц.

Достаточно назвать один факт: медленно, но явно за-
метно ухудшение водного режима на реке Миус, вокруг
которой земля запахивается до самой береговой кромки.
А ведь эта небольшая река питает водой такой крупный
индустриальный центр, как Таганрог.

Здесь перечислены лишь немногие случаи исчезнове-
ния лесов. Но таких случаев множество. Если подсчитать,
сколько у нас вырубается, выжигается, стаптывается ско-
том лесов, перелесков, рощиц, сколько при этом пересыхает
речек, рукавов, ручьев, источников, пусть небольших, ма-
лозаметных, но важных для жизни каких-нибудь безвест-
ных деревушек и хуторков, то невольно напрашивается
вывод: а ведь все это очень серьезно, гораздо серьезнее,
чем представляется па первый взгляд.

В природе все находится в тесной взаимосвязи. Нару-
шение этой взаимосвязи сразу нарушает определенный
режим жизни. Что же касается леса, то это одна из самых
великих жизненных сил нашей планеты. Недооценивать
эту силу нельзя.

«Люди, уничтожающие леса, являются врагами обще-
ства»,— утверждал древнеримский общественный деятель
Цицерон.

С развитием цивилизации человек истреблял и продол-
жает истреблять обширные лесные массивы, не задумы-
ваясь порой, к каким опасным и трагическим последст-
виям это ведет.

Журнал «В защиту мира» опубликовал чрезвычайно
интересные статьи Б. Эггенса об охране лесов и животного
мира земли. Автор приводит в своем очерке убийственные
цифры: только один воскресный номер нью-йоркской газе-
ты «Таймс» пожирает 77 гектаров леса. Таким образом,
с грустью заключает автор, любимого парижанами Булон-
ского леса хватило бы всего лишь на 12 воскресных вы-
пусков «Таймс».

К чему приводит такое хищническое «хозяйничанье»,
свидетельствуют печальные факты древней, да и не только
древней истории.

Непосвященному человеку казалось, что горячие, мерт-
вые пески Сахары или Ливийской пустыни всегда, во все
времена были безжизненными. А между тем находки
и изыскания ученых свидетельствуют, что под толщей сы-
пучих песков пустынь погребены остатки исчезнувших
селений, поистине трагические памятники распавшейся,
уничтоженной могучими силами природы человеческой
цивилизации. Люди истребили растительность, и пески
Сахары, оттесняя все живое, стали неумолимо двигаться
к югу, засыпать дома, улицы, великолепные амфитеатры
и затем навсегда погребли все, что было создано челове-
ком. А ведь Сахара движется и сейчас, движется быстро,
проходя километр в год все дальше и дальше на юг.

«Природа устроена так, что там, где вода не в состоя-
нии наказать человека за его невежество и неразумные
поступки,— это делает ветер»,— справедливо пишет
Джекс. Достаточно вспомнить при этом многие случаи
эрозии почвы, когда ветер или вода превращали живую
землю в безжизненный лунный пейзаж.

Ведь совсем недавно, в 1934 году, в Соединенных Шта-
тах Америки вследствие эрозии почвы были полностью
разрушены сельскохозяйственные угодья на площади,
вдвое превышающей территорию Бельгии.

Медленному умиранию целого континента посвящена
потрясающая по фактам книга Жана-Поля Гарруа «Аф-
рика — умирающая страна». Эту книгу должны прочитать
все даши лесоводы, ихтиологи, гидрографы, агрономы,
учителя, партийные и советские работники. Они найдут
в нец много поучительного.
Нашей стране не угрожают пески Сахары. Наше со-
ветское законодательство строго охраняет лесные массивы
социалистической страны.

И все же мы еще хозяйничаем в лесах плохо и нера-
зумно. Мы еще не научились бережно и любовно относить-
ся не только к каждому дереву, к каждому кусту, а к лесу
вообще. Мы не воспитываем в нашем молодом поколении
уважительного отношения к зеленым друзьям человека.
А это совершенно необходимо, особенно в тех местах, где
лесов почти совсем не осталось и где под общей охра-
ной парода должен быть каждый дубок, каждый тополь
и клен.

* * *

Мы освоили замечательную теорию Чарлза Дарвина,
знаем о естественном отборе, о происхождении человека.
Любой наш школьник может рассказать об этом, ведь уче-
ние Дарвина входит в программу средней школы. Однако
м:ы, к сожалении^ очень мало знаем о том, что в природе,
кроме борьбы за существование, есть и тесное сотрудниче-
ство, гармоническая взаимосвязь. Давно доказано, что не
только растения нужны животным, но и животные нужны
растениям (при опылении, переносе семян и плодов, ис-
треблении птицами вредных для леса насекомых и т. д.).

Надо сказать прямо: не представляя по-настоящему
глубины процесса «взаимного благоприятствования» в жи-
вой природе, нарушая лишь одно какое-нибудь звено
в длинной и сложной цепи, мы тем самым незаметно, но
неизбежно рушим всю цепь...

На том же самом донском острове, о котором мы уже
говорили, еще десять лет назад жило множество зеленых
и пестрых дятлов. В какое бы время года мы ни отправля-
лись па прогулку в окруженный рекою лес, нас всегда
встречал глуховатый, но дружный перестук проворных
птиц-тружеников. Дятлы с утра до вечера «прочесывали
лес», отыскивая короедов, угнездившихся в дуплах и тре-
щинах коры вредных личинок, уничтожая массу опасных
насекомых.

Казалось бы, все люди — и лесники, и агрономы,
и школьные учителя с их питомцами, и многочисленные
охотники, и колхозники,— отлично зная, какую огромную
пользу приносят дятлы, должны были взять этих неутоми-
мых птиц-работяг под особую защиту, ни при каких об-
стоятельствах не допустить их уничтожения.

Но нет! В станице Семикаракорской (от нее до леса на
оСтрове — шесть километров) много лет существовала
«база» Ростовского завода учебного оборудования. Из ме-
сяца в месяц «база» получала из Ростова лаконичные на-
ряды: отстрелять для завода столько-то дятлов, дроздов,
куропаток, синиц, ремезов и т. д. Конечно, цифры варьи-
ровались: то уменьшались, то увеличивались, но главное
оставалось неизменным — на протяжении многих лет на
одной и той же небольшой территории группа отстрель-
щиков вполне официально истребляла все живое, нисколь-
ко не считаясь ни со сроками охоты, ни с тем, что эти
гиблые места стала далеко облетать любая птица. И ни-
кто — ни Общество охотников, ни Областное управление
сельского хозяйства, ни районные партийные и советские
организации — не протестовали вовремя против этого воз1
мутительного безобразия.

Впрочем, дело не только в истреблении дятлов или си-
ниц. Еще пять лет назад на Среднем и Нижнем Дону
в озерах и ериках гнездились кряквы и чирки, красного-
ловые нырки и чернеть; на отмелях разгуливали белые
и серые цапли; целые стаи древесных цапель-квачёк
укрывались в жаркий полдень на прибрежных вербах;
по займищам обильно плодились стрепеты; тучи диких
голубей-витютней вили гнезда на поросших лесом остро-
вах; табунки серых куропаток поднимались на любой
поляне; по болотцам па каждом шагу взлетывали дупели,
бекасы; на опушках лесов и в полях жировали зайцы.

Если бы речь шла о том, что в окрестностях одной
станицы или села исчезла дичь и стали редеть леса, это не
было бы уж очень большой бедой. Во всяком случае, та-
кую беду люди легко исправили бы. Нет, вопрос заклю-
чается в том, что на всей планете (а это не может не
коснуться и нашей страны) стали катастрофически быстро
исчезать многие виды диких животных и птиц.

Нам нечего далеко ходить за примерами. В течение
пятнадцати лет — с 1882 по 1897 год — было перебито
многомиллионное стадо диких американских бизонов, пе-
ребито самым жестоким способом. А куда делись велико-
лепные европейские зубры, куда исчезли обитавший
в Европе королевские пингвины, как пропали африканские
зебры-квагги, лабрадорские утки, кубинские длиннохво-
стыё попугаи, бразильские и малайские райские птицы,
сотни видов животных и птиц, истребленных человеком
только за одно столетие?

* Уж почти исчезают с лица земли мускусные быки,
арабские страусы, африканские обезьяны-колобы, белые
носороги, слоны аддо, гориллы. Человек, любящий землю,
не может не задуматься над этим.

Все ли в Этом отношении благополучно у нас, па па-
шей советской земле? К сожалению, нет. Слов нет, мы
оДень многое сделали, чтобы сохранить нашу природу во
всей ее красе. После Октябрьской революции у пас, по
указанию В. И. Ленина, были впервые созданы огромные
государственные заповедники. У нас проведена большая
работа по акклиматизации многих вадов животных: мара-
ла, пятнистого оленя* соболя, белки, ондатры, уссурийско-
го енота, норки, нутрии и других. У нас существуют регла-
ментированные правила охоты, издаются книги по охране
природы. Однако всего этого явно недостаточно. Нам не-
обходим самый жесткий контроль за выполнением законов
и постановлений.

Мне приходилось охотиться на Дону, на Дальнем Во-
стоке, в калмыцких и ставропольских степях, на Кавказе,
на Украине, и я за каких-нибудь три десятилетия (а на
Дону за последние годы) заметил, что дичи в этих местах
стало гораздо меньше. Потом я убедился в том, что быст-
рое уменьшение дичи характерно не только для назван-
ных мест.

На Острове Врангеля, островах Де-Лонга, на Земле
Франца-Иосифа, Северной Земле бьют белых медведей,
бьют даже в тот период, когда беременные медведицы
укладываются для родов в снежные берлоги. На Новоси-
бирских островах, на Новой Земле уменьшились некогда
многочисленные стада северных оленей. Очень уменьши-
лись стада моржей и гренландских тюленей. Во многих
местах, особенно вблизи становищ и полярных станций,
начисто уничтожены птичьи базары. На Белом море
и Мурмане разогнаны гагачьи колонии и разорены гнез-
довья этой ценной птицы...

А что сейчас происходит в ряде мест с таким прекрас-
ным животным, как степная антилопа сайгак? Стада
сайгаков (й немалые стада) есть и у нас в отдаленных
райбнах Задопья, в Астраханской области, в Ставрополье.
Мне не раз приходилось любоваться сайгаками в калмыц-
кой степи, на Черных землях. Выйдешь, бывало, на утрен-
ней.заре в степь, не успеешь отойти от приютившей тебя
.одинокой чабанской кошары и вдруг увидишь мирное
стадо антилоп: вытянувшись в одну линию, пощипывают
траву грациозные ланки, возле них бродят малыши, а чуть
поодаль, точно изваяние, настороженно подняв горбоносую
голову, едва заметно шевеля ноздрями, стоит вожак стада;
могучий красавец рогаль. Взойдет солнце, степь заиграет
радужным мерцанием росы, ветер донесет до тебя щемя-
ще-торький душок полыни. Но вот, глядишь, где-нибудь
в солончаковой западине желтым пятном мелькнет остро-
ухий бродяга-корсак или, распластав метровые крылья,
проплывет белохвостый орлан, и вспугнутое стадо сайга-
дов ринется в сторону, промчится по желтеющим травам
,и, мгновенно исчезнет за горизонтом.	? >	•

» . От , любого хищника уйдет тонконогий, быстрый, как
ветер, сторожкий сайгак. Не уйти ему только от автомо-
биля. И люди, именующие себя «охотниками», знают это.
Выедет компания таких «охотников» на «ГАЗе» или «Побе-
де», наткнется на стадо сайгаков, и начинается неравный
поединок между автомобильным мотором и сайгачьим
сердцем, Вначале даже кажется, что сайгаки уйдут: нри-
глув головы,.-расстилаются они в сумасшедшем бегегмчат-
ся так, что за ними не поспевает автомобиль. Но шофер
развивает большую скорость, и расстояние между маши-
ной и мчащимся стадом неумолимо сокращается. Вот,
едва слышно заблеяв, свалится на землю недавно рожден-
ный белесоватый сайгачонок, вот замедлит бег выбившее*
ся. из сил храпящее стадо и... начинается массовый
расстрел. «Охотники» доверху набьют кузов машины
окровавленными тушами животных, равнодушно глянут,
как во все стороны разбегаются недобитые подранки,
и .едут дальше — искать новое стадо.

Я говорю не об отдельных вылазках жестоких бра-
коньеров. Нет, массовое заганивание и убой сайгаков
с машин, ночное приманивание сайгачьих стад светом фар
и чудовищное избиение ослепленных животных стали
легальной формой мясозаготовок. Большие группы «охот-
ников» вполне официально заключают с соответствующи-
ми организациями договоры па отстрел тысяч сайгаков,
подбирают себе грузовые автомобили, получают боецрица-
сы и совершенно открыто отправляются. на степной
разбой.
Можно нисколько не сомневаться в том, что при тех
«контрольных цифрах», которые получают и перевыпол-
няют именующиё себя «охотниками» мясозаготовители,
нрй том повсеместном «моторизованном» браконьерстве
у нас очень скоро сайгаки останутся только в зоологиче-
ских парках.

Я не раз задавал себе и другим вопрос: что же являет-
ся основной причиной резкого уменьшения дичи? И мы
сходились на одном: у нас очень плохо организовано охот-
ничье хозяйство. Если в заповедниках и в специальных
приписных угодьях егеря хоть кое-как следят и пытаются
бороться с браконьерством, то в «диких», «неприписных»
местах (а ведь из таких «диких» мест, собственно, и со-
стоит вся наша природа) рьяные браконьеры творят все,
что им заблагорассудится: не соблюдают никаких сроков
и правил охоты, добывают дичь всеми запрещенными спо-
собами, во множестве разоряют в плавнях птичьи гнезда,
расстреливают не поднявшихся на крыло птенцов — в об-
щем, истребляют вокруг себя все живое.

В белах и городах страны у нас скопилось огромное
количество охотничьих ружей — начиная от прадедовских
ЩомпоЛок и кончая новейшими бокфлинтами. Многие из
этих ружей не числятся ни на каком учете, нигде не за-
регистрированы, а владельцы ружей, взрослые и подрост-
ки, не имеющие никаких охотничьих билетов, охотятся
в любое время года. Дробь и порох они могут купить на
каждом базаре; нет дроби — заряжают патроны рублены-
ми гвоздями и совершенно безнаказанно расстреливают
любую попавшуюся под руку дичь. И поэтому получается
1ак: более миллиона советских охотников, имея на руках
оплаченные билеты и подписанные путевки, терпеливо до-
жидаясь (а кое-кто и не дожидаясь) открытия сроков
охоты, как правило, ходят в пустой след, так как дичь,
и местная и перелетная, задолго до срока охоты начисто
уничтожается никем не учтенной армией браконьеров.

У нас нет настоящего контроля над тем, что делают
в лесу, в плавнях, в степи миллионы легальных и неле-
гальных охотников, где, когда и сколько они отстреливают
дйчй. Наша так называемая «общественная охотничья ин-
спектура» никем не инструктируется и не проверяется.
Зйчйстую же бывает так, что инспектор й сам принимает
горячее участие в браконьерских вылазках, ведь все равно
С него нйкто ничего не спрашивает. Что же касается руко-
водителей охотничьих обществ и сотрудников госохотин-
спекции, то многие из них отсиживаются в кабинетах
и довольствуются подшивкой дутых, высосанных из паль-
цев сводок, которые составляются штатными и «общест-
венными» инспекторами.

К сожалению, ни сельсоветы, ни милиция даже на пы-
таются отобрать у браконьеров незарегистрированные
ружья, редко кого штрафуют и еще реже привлекают
к ответственности.

А нам, людям социалистического общества, надо по-на-
стоящему организовать охрану природы в самом широком
масштабе, восстановить в среде животных и птиц все то,
что поредело или близко к исчезновению. Ведь сумели же
мы сохранить, уберечь красавцев лосей, этих великолеп-
ных обитателей наших лесов!

* * *

Нашей человечьей защиты ждут не только воздушные
кочевники, не только безмолвные четвероногие жители ле-
сов, степей и тундры. Давно уже пришла пора защитить
от хищнического истребления рыбу.

Во всем мире, на всех материках с каждым годом ши-
рится гидростроительство. Сейчас оно приобретает поисти-
не невиданные масштабы. Вооруженные сложной техни-
кой люди меняют русла широких рек, возводят длинней-
шие плотины, прорывают многоверстные оросительные
каналы.

Однако наряду с той бесспорной пользой, которую
получает обуздывающий реки человек-строитель, уже те-
перь видны наши утраты. Если упоенный техническими
победами человек безучастно пройдет мимо этих утрат, не
заметит их, они могут стать невозместимыми.

Меняя русла рек, преграждая плотинами их течение,
мы тотчас же пресекаем тысячелетний миграционный
путь рыбы, идущей к речным верховьям для нереста, мы
отрезаем рыбу от ее многовековых естественных нерести-
лищ, куда она стремится, влекомая могучим инстинктом
размножения.

На основании каких данных намечаются цифры добы-
чи рыбы в реках? Говорят, на основании научных прогно-
зов о состоянии рыбьих стад рпределенцого водоема на
предстоящий сезон. Причем, если верить словам предста-
вителей промысловых учреждений, при составлении прог-
нозов учитывается все: количество спасенных мальков,
количество пропущенных на нерестилище рыбопроизводи-
телей и тому подобное — словом, прогноз как будто
основывается на строгом научном расчете.

Посмотрим же, каков этот расчет. Вот, скажем, брига-
да по спасению молоди прокопала ров от поля, в котором
упала весенняя вода, до берега реки. Лицо контролирую-
щее вынуло часы, глянуло на небрежно установленную
контрольную ловушку и произнесло:

- Ладно! Запишем в сводке — тридцать миллионов
мальков...

Сводка пошла куда следует, и на основании такой
«филькиной грамоты» и подобных ей «сведений» весьма
компетентные люди решили: отлично, значит, на будущий
сезон можно запланировать этой артели столько-то тысяч
центнеров рыбы, этой столько-то, а по всей реке — столь-
ко-то. Результаты такого, с позволения сказать, «планиро-
вания» налицо: за двадцать последних лет добыча рыбы
в Азово-Донском бассейне, например, снизилась в три
раза.

Несколько слов о «перевыполнении» плана добычи
рыбы во внутренних реках. Что, интересно, сказали бы
о председателе колхоза, который, допустим, взял бы на
себя обязательство перевыполнить план мясопоставок
и, не зная количества животных в колхозных стадах,
эапоролся и вдруг стал бы, спасая свою репутацию, резать
стейьных коров, супоросных маток-свиней, суягных овец,
а мясо забитых телят, поросят й ягнят сдавал бы под видом
кроличьего мяса? Очевидно, такого странного председателя
длй начала подвергли бы медицинскому освидетельство-
ванию, а потом, безусловно, усадили бы на скамью под-
судимых. Между тем точно так поступают многие рыбо-
промысловые организации.

Спрашивается: а кто же у нас охраняет рыбные запа-
сы страны, кто несет ответственность за их восстановле-
ние, за искусственное рыборазведение? Зачастую бывает
так, что начальник рыбоохранной организации является
лицом, подчиненным начальнику рыбодобывающей орга-
низации, его можно вызвать и сообщить: «Нами отдан
приказ обловить Донской государственный рыбный запо-
ведник», «Срок весеннего запрета мы сокращаем...»; «Про-
мысловый размер бычка снизить с восьми до шести сакти-
метров...» И начальник рыбоохраны, выслушав это, будет
помалкивать, потому что он лицо подчиненное. * • .

Оценивая подобное положение, один из работников
рыбоохраны заметил:

— У меня столько же прав и возможностей, сколько
у карася, которому поручено контролировать действия
щуки...

* * *

Это был обычный зимний день. Желтовато светило не-
греющее декабрьское солнце. На широких улицах станицы
лежал глубокий снег. Почти утих холодный восточный ве-
тер. Далеко было слышно поскрипывание санных по-
лозьев, ржание лошадей.

Воспитательницы Кочетовского детского дома вывели
на прогулку своих маленьких питомцев. Одетые в разно-
цветные пальтишки, оживленные, румяные от мороза де-
ти, полюбовавшись ледяной гладью Дона, возвращались
домой. Вдруг где-то справа, совсем близко, раздались выст-
релы. Испуганные мальчики и девочки остановились. Ми-
мо них, отчаянно визжа, волоча разбитый, окровавленный
зад, проползла большая серая собака. Дети знали эту
смирную собаку. Она принадлежала живущей по соседству
с детдомом одинокой старухе, и кличка у нее была Дамка.
Не раз маленькие детдомовцы угощали ласковую Дамку
кусочками мяса, делились с ней конфетами и печеньем.
Сейчас покрытая снегом и кровью Дамка, ища защиты,
кинулась в ноги к детям. А из переулка вынеслись запря-
женные в сани-розвальни лошади.

В санях сидели трое мужчин с охотничьими ружьями.
Один из них остановил лошадей, слез с саней и, подойдя
к распластавшейся на снегу Дамке, на глазах у плачущих
детей убил ее выстрелом в голову. Потом он взял мертвую
собаку за хвост и швырнул ее в сани.

Кто-то из прохожих спросил:

— Чего ж вы это делаете? Есть у вас совесть? Под-
няли в станице стрельбу, детей пугаете. Чему ж вы их
учите?

Мужчина с ружьем спокойно ответил:

- Л вы что, не знаете? Приказано вести борьбу с бро-
дячими собаками, уничтожать их. Вот мы и выполняем
то, что нам приказано.
с, , — Какая ж это бродячая собака? —- возмущенно ска-
зал прохожий.— Это ж Устиньина Дамка, ее вся станица
знает.

— Наше дело маленькое! — мужчина с ружьем мах-
нул рукой.— Наше дело уничтожить бродячих собак и за
каждую шкуру получить полтинник. Ясно?

, Короткий этот разговор слышали мальчишки-школьни-
ки, ученики шестых и седьмых классов.

— Слышь? — заговорили они тихо.— По полтиннику
за собачью шкуру дают.

— Здорово!

— На этом можно подработать.

— Ив кино сходить и пряников купить...

Мальчишки не ограничились разговором. Через не-
сколько дней многие кочетовцы недосчитались своих со-
бак. Одних мальчишки убили, стреляя из отцовских ружей,
других прикончили ударами лопат по голове, третьих за-
кололи вилами-тройчатками. Собачьи шкуры были сданы
в контору «Заготживсырье», а на полученные за убийство
собак деньги мальчишки-школьники накупили билетов
в кино и веселой компанией пошли смотреть «Развод по-
итальянски»...

л * *

. Валялись мы как-то в горячем песке на берегу Дона.
День был жаркий, душный. Перевернутые вверх дном вет-
хие рыбацкие лодки источали острый запах смолы. Лодки
были разбросаны по всему берегу. Они уже давно отслу-
жили свой срок, лежали с пробитыми полусгнившими
бортами. Хозяева подсушивали их на солнце, чтобы потом
порубить па дрова.

< Две мои племянницы, загорелые девчонки-пятикласс-
ницы. Галя и Наташа, резвились на берегу, плавали,
ныряли, вновь выбегали на берег и носились по поля-
нам прибрежного леса, разгоняя бабочек и ленивых стре-
коз.

Под одной из старых, брошенных в кустах лодок де-
вочки нашли израненного щенка и позвали меня. Испу-
ганный щенок — ему по виду было месяцев пять — забил-
ся в. темный угол опрокинутой лодки. Я еле вытащил его.
Рыжий белогрудый щенок был весь в репьях. На его боках
засохли клочья смешанной с землей крови, спина изр^ане-
на чем-то острым, а наполовину обрубленный хвост сильно
кровоточил.

Жалостливые девчонки взмолились:

— Бедный щенуля! Давайте возьмем его домой.

Я согласился:

— Хорошо, возьмем...

Осторожно, чтобы не причинить ему боли, мы искупа-
ли щенка в реке, обмыли его мылом, а дома присыпали
раны йодоформом и сытно накормили несчастного найде-
ныша.

Назвали щенка Лисиком. Неугомонные Галя и Наташа
соорудили Лисику из старой бочки отличную конуру, на-
стелили в конуре свежей травы и даже вход в это жилище
завесили марлей, чтобы мухи не беспокоили израненного
щенка.

Лисик стал быстро поправляться, повеселел. Хороший
уход, ласка, здоровая пища сделали свое дело. Уже через
неделю Лисика нельзя было узнать: с задорным, заливи-
стым лаем он бегал по двору, гонялся за девчонками,
а утомившись, усаживался возле них и, уморительно пово-
дя острым ухом, заглядывал им в глаза.

Галя и Наташа души не чаяли в Лисике: делились
с ним лакомствами, украдкой таскали для него из кухни
вкусную снедь, ежедневно купали его в реке, расчесывали
после купания, водили с собой в лес. Лисик раздобрел,
огненно-рыжая шерсть его стала лосниться, отливать шел-
ком. За девочками он ходил тенью, и, видно, в собачьей его
душе никогда не исчезало чувство преданности и глубокой
благодарности двум босоногим девчушкам, которые верну-
ли ему жизнь.

В конце августа Галя и Наташа приготовились к отъез-
ду. Их ждали школьные занятия. В день отъезда они не
разлучались с Лисиком: гуляли с ним по лесу, таскали
его по рукам, гладили его шелковистую шерстку, а меня
просили:

— Пишите нам про Лисика и смотрите, пожалуйста,
на ним.

Мы с Лисиком проводили девочек на пристань, долго
смотрели вслед отплывающему пароходу, потом вернулась
домой.

’ Дня четыре Лисик очень скучал, и я старался развле-
кать его, как мог. Наступила осень. Пошли нудные, холод-
ные дожди. С деревьев осыпались листья. Лисик подолгу
лежал в своей теплой конуре, зорко следя за калиткой
й провожая взглядом каждого прохожего. Жил я на отши-
бе, на самом краю станицы, и потому был рад тому, что из
Лисика получилась отличная, чуткая сторожевая собака.
Он не лаял попусту, никогда никого не укусил, но доста-
точно было кому-нибудь подойти к калитке или к забору,
как Лисик давал об этом знать звонким лаем, и я, заслы-
шав его лай, знал: кто-то пришел.

Неподалеку от меня жил молодой парень. Однажды ме-
тельным зимним днем он вышел на улицу с заряженным
ружьем, постоял, позевал, не зная, чем ему развлечься.
Раз-другой он прицелился в пролетавших над тополями
сорок и ворон, потом увидел неторопливо бежавшего по
улице Лисика. Ухмыльнувшись, парень приложился
к ружью, выстрелил. Заряд картечи попал Лисику в серд-
це. Его замел снежный сугроб. Я долго искал пропавшего
Лисика и понял, что с ним случилось, только весной, когда
растаял снег. А соседи позже рассказали мне, как это все
произошло.

Я спросил у парня, который убил Лисика:

— Зачем ты это сделал?

Он недоуменно пожал плечами и ответил спокойно:

— Подумаешь, собака... есть о чем жалеть...

* * *

Один из моих земляков-кочетовцев, пожилой вдовец,
слыл в станице добрым, покладистым человеком. Был он
смирный, немногословный, работал исправно и лишь ино-
гда, по праздникам, любил выпить. После смерти жены
во дворе у него не оставалось никакой живности, кроме
старой собаки по кличке Черныш. Лет пятнадцать Чер-
ныш верой и правдой служил своему хозяину, стерег его
двор, помогал пасти коров, ходил с ним на рыбалку. Шли
годы, Черныш одряхлел, ослеп, летом подолгу лежал на
крыльце, лениво отмахиваясь от мух, а зимой забивался
куда-нибудь в затишок и не показывался целыми днями.

Как-то раз хозяин-вдовец собрал гостей, чтобы отме-
тить пятую годовщину со дня смерти жены. Собрались
у пего родичи, кумовья, сваты, пришел баянист с потре-
панным баяном. Ели, как положено, пили вино, потом
забыли про покойницу, стали петь веселые, разухабистые
песни, плясать. Особенно старалась при этом кума хозяи-
на, толстая смазливая женщина. Она опьянела, плясала
без устали. Захмелевший хозяин не сводил с нее глаз, лихо
подпевал ей, игриво подмаргивал, встал, покачиваясь,
и сказал:

— Ну и кума у меня! Черт, а не баба! Зараз я тебе,
кумушка, подарочек принесу!

Он вышел в темные сени, взял топор, открыл дверь.
Стояла лунная зимняя ночь. Хозяин негромко свистнул.
Слепой Черныш, услышав знакомый зов, вылез из своего
закутка, подошел, помахивая пышным черным хвостом.
Нетвердой рукой приласкав собаку, хозяин подтянул ее
к стоявшему рядом заснеженному пеньку, ухватил за
хвост, взмахнул топором. Слепой Черныш, слабо взвизг-
нув, кинулся к сараю. Хвост его остался в руках хозяина.

Хозяин вошел в хату, кинулся к веселой куме и пове-
сил хвост Черныша ей на шею, кровавя яркую косынку
кумы.

— Вот тебе, кумушка, чернобурка! — сказал он, ухмы-
ляясь.

Гости захохотали. Толстая кума сняла окровавленный
хвост с шеи, заливаясь смехом, ударила хозяина хвостом
но щеке. Все хохотали до слез, хлопали в ладоши. Вместе
со всеми смеялся и мальчишка-подросток, который при-
шел к хозяину вместе с отцом и матерью. Когда смех утих
и гости стали вновь чокаться и осушать стаканы с вином,
мальчишка взял с табурета хвост Черныша, повертел
в руках и швырнул в угол, под печку...

Потом мальчишка стал взрослым. От нечего делать он
убил спасенного Галей и Наташей рыжего Лисика и про-
изнес равнодушно:

— Подумаешь, собака... есть о чем жалеть...

* * *

У нас есть немало шоферов, которые, ведя автомобиль,
никогда не задавят теленка, овцу, гуся, утку. Они пре-
красно знают, что за это немедленно последует наказание.
Зато эти же шоферы, видя па дороге собаку или кошку, ни
за что не притормозят автомобиль, не объедут животных.
Наоборот, считая такое предумышленное убийство прояв-
лением особого молодечества и водительской лихости,
обязательно наедут и раздавят какого-нибудь щенка-не-
смыщленыша, котенка или зацепят и сломают только чтр
посаженное молодое деревцо. И очень многие люди прохо-
дят при этом мимо, не возмущаясь и не протестуя, ибо па
собаку, на кошку, на цветок или дерево естественный за-
кон защиты всего живого вроде бы не распространяется...

Мне довелось быть невольным свидетелем двух слу-
чаев, когда лихачи-шоферы, кичась своим водительским
мастерством, давили собак, бежавших не по дороге, а сбо-
ку, за кюветом.

Первый случай был связан с осенним цыганским ко-
чевьем. Вереница крытых дырявым брезентом повозок
медленно ползла по размытой дождями дороге. За повоз-
ками понуро трусили привязанные веревкой собаки. Одна
из собак, рослая белая сука, то ли отвязалась, то ли вооб-
ще не была привязана. Она, прихрамывая, шла по сжатому
полю, заросшему придорожным репейником.

Цыганские повозки стал нагонять тяжело загружен-
ный автомобиль-вездеход. Здоровенный верзила-шофер,
высунув голову из открытого окна кабины, неожиданно
свернул вправо, нажал на газ и стал гонять по полю хро-
мую суку. Сука вильнула в сторону. За ней, пыхтя, устре-
мился автомобиль. В глубокой водомоине сука споткну-
лась, упала, и гогочущий шофер прошелся по собаке
облепленными густой грязью колесами автомобиля. Через
минуту и вездеход и цыганские повозки скрылись за
холмом.

Я кинулся к собаке. Она была жива, только молча пе-
рекатывалась с боку на бок, цепляя на себя намокшие
колючие репьи. Взяв собаку на руки, я вынес ее на сухое
место, обобрал с нее колючки, уложил в телегу и привез
домой. Лежа в сарае на ворохе собранных в саду вишне-
вых листьев, она первые дни ничего не пила и не ела,
потом, через неделю, с трудом полакала теплого молока.

Собака выжила, привязалась ко мне необычайно, стала
отличным сторожем. Погибла она через полтора года, бу-
дучи щенной,— не могла из-за разбитого таза ощениться
и пала от заражения крови...

Второй случай был не менее, если не более* грустным
и горьким.

Ранней весной, когда на правобережных придонских
холмах еще лежал влажный, потемневший снег, а по глу<-
боким колеям скользкой проселочной дороги журчала
талая вода, я на старом разбитом «газике» пробирался
в город. Впереди меня, на расстоянии видимости* шла гру-
зодая машина* На окраине одного из хуторов я заметил,
что шофер грузовика свернул с дороги и стал выделывать
восьмерки на залитом водой займище, потом на секунду
остановил машину и поехал дальше.

Когда я добрался до этого места, я увидел искалечен-
ную грузовиком небольшую светло-желтую собаку. У нее
были переломаны задние лапы, а на окровавленном крест-
це розовели раздробленные кости.

Сойдя с машины, я подошел к собаке. Никогда в жизни
не приходилось мне видеть таких собачьих глаз. В них
были ужас, невыразимое страдание, немая жалоба и яро-
стная, злобная ненависть. Я нагнулся, протянул руки,
чтобы взять несчастную собаку и отнести ее в машину
и тотчас же вскочил от жгучей боли: острыми зубами
собака впилась мне в правую руку, железной хваткой
сомкнула челюсти. Я пытался разжать ей пасть левой ру-
кой, употребил при этом всю силу, но рука моя была за-
жата, как в тисках. А когда мне все же удалось разомк-
нуть челюсти раненой собаки, она мгновенно впилась
в мою левую руку и повисла на ней, волочась за мной по
влажной, холодной земле...

С трудом оторвал я собаку, отскочил в сторону. Обе
руки мои были искусаны до костей, пальцы посинели
и кровоточили. В ближайшей амбулатории мне промыли
раны спиртом, залили йодом, забинтовали обе руки и ска-
зали:

— Разве так можно? Вам немедленно надо делать уко-
лы против бешенства!

Я озлился:

— Какое там к черту бешенство? Уколы надо делать
против жестокой подлости, изуверства и живодерства...

В городе я пробыл три дня и только на четвертый день
выехал домой; В ночь перед выездом пошел сильный снег,
а к утру мороз сковал землю. Дул холодный восточный
ветер.	'

Раненая собака лежала на том же месте^ где я ее оста-
вил. Она вся была засыпана снегом, стряхнуть который
у нее не было сил. Глубокая рана на крестце затянулась
розовым ледком. Собака была еще жива. Она молча смот-
рела на меня, но теперь в ее слезящихся глазах не было
ни злобы, ни ярости, только выражение боли и безмолв-
ной жалобы...

Когда я подошел к ней, взял ее на руки, она не зары-
чала, не сопротивлялась. Бессильно уронив голову на мое
плечо, она покорно позволила уложить себя на расстелен-
ную в машине стеганку...

Дома я водворил собаку в теплой летней кухне, принес
ей молока, но лакать молоко она не могла. Пришлось
кормить ее насильно смоченными в молоке кусочками хле>-
ба. Я назвал несчастную собаку Мальчиком, часто прихо-
дил в кухню, делал Мальчику перевязки, обмывал его
подогретой водой.

Изуродованный шофером-убийцей Мальчик долго бо-
ролся со смертью. Мои шаги и голос он узнавал издали,
поднимал голову, пытался даже ползти ко мпе. Так про-
шло три недели.

Теплым мартовским утром я, как обычно, вошел в кух-
ню, чтобы проведать Мальчика. Дверь я всегда держал
приоткрытой. Войдя в кухню, я увидел, что собаки нет. Во
дворе еще белели кое-где пятна последнего снега, и по
кровавому следу я нашел Мальчика. Он лежал под моло-
дой яблоней. Свежий весенний ветер шевелил ветвя де-
ревьев, светило солнце.

Я присел над Мальчиком на корточки, протянул ему
руки. Он едва слышно заскулил, ткнул морду в мои ладо-
ни, прерывисто, со стоном вздохнул. Это был его послед-
ний вздох. Мертвую собаку я зарыл под яблоней...

Так по воле холодного, злого убийцы погиб пи в чем
не повинный Мальчик. Так совсем недавно погиб и мой
верный Райт, венгерская легавая, с которой я охотился
семнадцать лот, спал в копнах сена, укрываясь с ним од-
ной шинелью. Постаревшего Райта задавил самосвалом
такой же убийца...

л * *

По улице, мимо моего двора, везли па телеге ящики
с товаром для станичного магазина. Стояла хмурая осен-
няя погода, на улицах была невылазная грязища. Пара
худых низкорослых лошаденок, пизко опустив головы
и подгибая передние ноги, с трудом тащила тяжело на-
груженную телегу. Рядом с телегой шагал здоровенный
верзила в брезентовом плаще и в резиновых сапогах.

Вместо того чтобы объехать заболоченную, выбитую
тракторами западину па дороге, пьяный возчик направил
лошадей в эту глубокую западину. Обессиленные лошади
► » * * * *	* ' ' 1 * ' ' 1 4 I . ‘	4	» • I ’ 1 • < » •

• *

стали, натужно поводя боками. Возчик выругался,/ выта-
щил из телеги кнут с крепким, толстым кнутовищем. Он
бил лошадей молча, свирепо, хекая с каждым замахов, как
мясник. Заезженные старые лошади падали на колени,
рвались, пытаясь вытащить застрявшую телегу. А он бил
их кнутовищем по бокам, по ногам, по головам. Одна из
лошадей завалилась на бок, сломала дышло, ткнулась
ноздрями в грязь. Отшвырнув кнутовище, возчик подбе-
жал к упавшей лошади, стал бить ее обутой в тяжелый
сапог ногой по зубам, по залепленным грязью глазам...

Мимо шла компания молодых матросов с баржи. Пар-
ни остановились, посмеиваясь. Один из них, самый раз-
битной, закричал:

— Так ее, так! Давай! Давай!

• Упавшая лошадь лежала неподвижно. Слышно было
только ее глухое кряхтенье. Вторая лошадь стояла, низко
опустив голову. Ее била частая дрожь...	.....

Немалых трудов стоило мне уговорить работников ми-
лиции привлечь пьяного мерзавца к ответственности, за
тверское избиение старых, обессиленных коней...

* * *
•	? I

« Десять дней дует валящий с ног декабрьский ветер.
Метет злая метель. На улицах лежат высокие сугробы сне-
га^ а резкий^ тяжелый снег все идет и идет, и, кажется,
не будет ему конца.

’ Коротко привязанные* вожжами к забору, понуро стоят
две запряженные в сани-розвальни жеребые совхозные
кобылы. Они стоят здесь давно, уже много часов, ничем не
накрытые, голодные. Их кучер приехал из соседнего хуто-
ра к своему дружку поздравить его с получением премии.
Вот и сидят люди в теплой хате, стакан за стаканом пьют
вино, закусывают студнем и салом, неторопливо калякают,
•хриплыми голосами подпевают мальчишке-гармонисту,
и слышится из хаты нестройная печальная песня:

Жена в слезах к мужу подходит,
Племянник пику подает,
Отец коня к нему подводит
И речь такую он ведет:	.

Дарю коня тебе лихого,
Он верный друг был у меня,
Он твоего отца родного

Носил в огонь и из огня...
Конь боевой всего дороже,
И ты, сынок, им дорожи,
И лучше сам ты ешь похуже,
Коня же в холе содержи...

Захмелевшие певцы растроганы. В хате жарко, лица
их разрумянились, в голосах прорывается сдерживаемая
слеза. А продрогшие на морозе кобыленки, некормленые
и непоеные, шестой час стоят у забора, то и дело вызы-
вая хозяина коротким, просительным ржанием. Но хозяин
не идет. Он поет жалостливую песню о конях. Жере-
бые кобылы начинают грызть влажный, холодный забор.
Острые ошметки сосновых досок застревают у них в зубах,
кровавят десны. Из конских ртов капает, мягко ложится
на снег вспененная красноватая слюна. В раздутых ко-
быльих животах подает знак, шевелится живое тело не
рожденных еще детенышей, и кобылы, подчиняясь власт-
ному материнскому инстинкту, грызут и грызут жесткий
забор, чтобы хоть чем-иибудь утолить мучительный голод.

Забытые повелителем человеком кони смертно хотят
пить. Их не поили с утра. Можно было бы опустить голо-
ву, полизать снег, но крепкие сыромятные вожжи привя-
заны к толстому угловому столбу очень коротко, а захоло-
дившие железные удила при каждой попытке дотянуться
до снега держат, больно рвут рот...

Жеребые кобылы покорились своей судьбе. Спины их
потемнели от жгуче-холодной влаги, бока и гривы закур-
чавились белым инеем. Бессильно опустив головы, они
стояли неподвижные, сгорбленные, а снег сыпался и сы-
пался, и также дул резкий, холодный, пронизывающий
ветер...

Уже в сумерках из хаты вышел хозяин-кучер, нетвер-
дой рукой развязал вожжи, улегся в сани и, размахивая
кнутом, гикнул:

— И-ээх, мила-аи!

Он гнал жеребых кобыл вскачь до самого хутора, оста-
новил их у своего двора, хмуро сказал жене:

— Отведи коней в конюшню.

— Может, зернеца им подкинуть? — опросила жена.

— Обойдутся без зернеца,— сказал кучер,— зерно
возьми и насыпь гусям.

Ежедневно получая по пять килограммов совхозного
зерна на каждую кобылу, рачительный кучер годами кор-
мил этим зерном своих гусей, а лошадям давал солому;
В этот зимний вечер жена кучера отвела разгорячен-
ных потных кобыл на конный двор, выпрягла их и, не до-
жидаясь, пока они остынут, напоила холодной колодезной
водой. Потом она завела кобыл в конюшню, кинула в ясли
охапку полугнилой промерзшей соломы, насыпала в мешок
ведро зерна, сунула мешок под полушубок и пошла домой.

Прошло несколько дней. Обе кобылы стали болеть.
Дышали они тяжело, хрипло, надрывно кашляли, ели пло-
хо. Молодой совхозный ветеринар осмотрел кобыл, пока-
чал головой, укоризненно глянул на кучера, проговорил
мудреные слова:

— Альвеолярная эмфизема легких.

— Чего это? — спросил кучер.

— Того! — сказал ветеринар.— Лошадей ты загубил.

Весной больные кобылы ожеребились. На работу их
уже не брали, обе они еле передвигали ноги. В конце мая
кучер и агент «Заготживсырье» привели исхудавших ко-
был на птицеферму, зарезали, сняли с них тощие, иссечен-
ные кнутом шкуры, а конское мясо птичницы порубили
и скормили белым курам-леггорнам

* * *

В один из холодных ноябрьских дней меня вызвала
к калитке незнакомая старуха, закутанная теплой шалью.
Глаза у старухи были заплаканы, она все время вытирала
рот измятым носовым платком.

— Извините, что пришла до вас,— сказала старуха,^—
я уже не знаю, кому можно пожалиться.

— А что случилось? — спросил я.

— Корова там тонет в Дону. Доплывет до крутого
берега и никак не может выбраться, бедная скотина.

— Ваша корова, что ли?

— Да нет, не моя. Не знаю, чья она. Может, совхоз-
ная, а может, частная, хозяйская. А разве не жалко? Жи-
вая, чай, она. Только прибьется к высокому яру, а тече-
ние назад ее относит, на глубину. И, скажите ж вы, люди
мимо на лодках плывут, небось видят, как скотина поды-
хает, и каждый едет своей дорогой, будто и не их дело
жйвЪтную спасти...

— Ладно, спасибо, бабушка,— сказал я старухб,—
сейчас позвоню в совхоз, в сельсовет, на пристань. Вы
только объясните, где эта корова плавает.
, |}Г7 Дд там, за, Низеньким ериком., возле высокого яра,
в Дубах,— сказала старуха.

Я кинулся в дом, стал вертеть ручку телефона. Как па
грех, везде был обеденный перерыв, никто мне не отве-
чал. Пришлось плюнуть иа телефон и бежать самому
искать, людей. Через полчаса мне удалось оторвать от обе-
да, сводах соседей. Захватив крепкий просмоленный канат
и лопаты, мы побежали к ерику Низенькому.

. Да ериком, внизу под высоким яром, плавала в реке
рыжая корова. Над водой была видна только ее задранная
вверх голова. Течение относило корову к середине реки,
вертело ее, но она, захлебываясь и тряся ушами, упрямо
возвращалась к спасительному яру. Плыла медленно,
с трудом, тихо покряхтывая и испуганно поводя широко
раскрытыми глазами. Казалось, берег уже совсем близко,
рядом.

Но как только передние ноги коровы касались скольз-
кого глинистого дна, бурный водоворот вновь и вновь
отщимал ее от яра, а течение относило от берега. Яр в этом
месте был отвесный, высотой до трех метров, и корова
никак не могла выбраться из воды. Видно было, что,
обессилев,. она уже покорилась. страшной своей участи,
идолько неистребимая воля к жизни властна заставляла
ее возвращаться к недоступному берегу.

, На стрежне реки, неподалеку от того места, где тонула
корова, в закрепленной якорями лодке сидели двое рыба-
ков-удильщиков. Увидев нас и поняв, что мы хотим спасти
корову, один из удильщиков, молодой парень в модной
кепке и меховой безрукавке, сложил ладони рупором
и закричал нам:

т- Это, хлопцы, напрасный труд! Коровка уже двое
суток тут курсирует! Нехай себе тонет на здоровье! Сомам
да ракам добрый харч будет!

Он прокричал это спокойно, даже с легкой ухмылкой
в голосе, словно нелепая гибель несчастного животного,
гибель, которую он, молодой, здоровый парень, наблюдал
в течение двух суток, была чем-то закономерным, обыч-
ным и не требовала никакого вмешательства.

Корову мы спасли. Накинув ей петлю на рога, мы по-
тащили ее вверх, против течения, туда, где желтел поло-
гий, песчаный берег, и она, ступив на влажный песок,
упала и долго лежала, мотая рыжей головой. Изо рта
и ушей коровы мутными струями текла вода.
• Невозмутимые рыболойы сидели в лодке, молча глядя
на поплавки своих удочек.

* * *

Однажды осенью бродил я с ружьем по притокам Ма-
ныча. С утра моросил нудный мелкий дождь. Под дождем
однообразно шуршали пожелтевшие прибрежные камыши.
Сквозь унылую пелену свинцовых туч слегка проглядыва-
ли лучи негреющего солнца, но тотчас же исчезали, и во-
да в узком притоке снова темнела, становилась свинцово-
серой.

Охота моя была неудачной. Вдоль берега, на давйо сно-
шенном поле, хуторской пастух пас стадо телят, и утки,
завидев его, взмывали вверх и обходили стадо сторо-
ной.

Я* хотел уже возвращаться на хутор, чтобы отдохнуть,
высушить плащ и ехать домой, и вдруг совсем близко‘,
у самого берега, увидел матерого крякового селезня. Он
был один, и это меня удивило, что эта чуткая, осторожная
птица, когда я, изготовив ружье и взведя курки, стал под-
ходить ,к ней, даже не шелохнулась. Селезень плавал
у самого берега и не взлетел, когда я оказался от него
в десяти шагах.

» Это было странно. «Подранок? — подумал я.— На на
нем пе видно следов крови, и крылья лежат нормально^.

Слегка приподняв изумрудную голову, селезень тревож-
но смотрел на меня, но не сдвинулся с места.

Заподозрив неладное, я осторожно спустил куркщ оста-
вил ружье па берегу и, подняв голенища высоких резино-
вых сапог, пошел по воде к селезню. Слабо шевельнув
крыльями, селезень попытался отплыть от меня, но я уже
был рядом и успел взять его в руки.

Удивление и жалость охватили меня: большая пре-
красная птица казалась в моих руках почти невесомой,
словно обтянутый тонкой кожей легкий скелет. Только
всмотревшись в поникшую па моей ладони птицу, я по-
нял, что с ней произошло.

Па шее селезня, туго затянувшая горло, блестела пет-
ля-удавка, сделанная из тонкой гитарной струны. Видимо,
селезень сумел оборвать захлестнувшую его удавку, по
освободить горло ему не удалось. Обрывок струны был
тронут ржавчиной, удавка глубоко впилась в кожу птицы,
я. ронял, что селезень много дней не ел и был обречен на
голодную смерть.

. С большим трудом, стараясь не поранить селезня,
я перерезал ржавую гитарную струну, смазал кровяное
кольцо на горле безучастной птицы настойкой календулы,
которую постоянно носил в своей охотничьей сумке,
и принес селезня в дом знакомого хуторского фельдшера,
у которого ночевал две ночи.

— Это сволочь Федька, пастух,— сказал фельдшер, по-
глядев на селезня,—это его работа. Он каждое лето
в сельпо закупает все струны и делает из них силки, они
у нас называются пленками. Наделает Федька этих пленок
и ставит их везде, где хочет. Поставит сотни пленок и сам
забудет, в каких местах их понатыкал. Потом хуторяне
находят в его пленках удавленных кур, уток, зайцев, со-
бак, кошек, чего хочешь. Сколько раз Федьку в сельсовет
вызывали, предупреждение делали, срамили, штрафом
угрожали, а с него, как с гуся вода.

Принесенного мною селезня фельдшер посадил в ба-
зой к своим домашним уткам и обещал написать мне,
выжил он после Федькиной пленки или нет.

Через неделю я получил от фельдшера открытку, в ко-
торой было написано:

«Вашему бедолаге селезню я делал все, что мог: ста-
вил ему жидкую питательную болтушку с витаминами,
пытался кормить его искусственно, но ничего у меня не
получилось. Вчера утром в углу базка я нашел селезня
мертвым... А Федька продолжает ставить свои пленки
и, поскольку в сельпо струн уже нет, он стал делать плен-
ки из крепкой капроновой лески номер девять... Сегодня
хуторские ребята нашли на жнивье четырех удавленных
кряковых уток, одного чирка и одного черного щеночка...»

★ * *

Паром стоит у правого берега Дона. Светит теплое ав-
густовское солнце. Урчат моторы грузовых автомобилей
и тракторов. Из большого голубого автобуса вышли пасса-
жиры. Люди потягиваются, разминаются, закуривают.
Грохоча по бревенчатому настилу, на паром заходят гру-
зовики, мотоциклы, нагруженные сухим хворостом телеги.
Люди провожают их взглядами. Взапуски бегают по
прибрежной поляне одетые в комбинезоны мальчишки
и девчонки, ученики профтехшколы, приехавшие на сбор
яблок. Откинув капоты, осматривают моторы машин уста-
лые водители. Молодые женщины, сняв запыленные туф-
ли, моют ноги в чистой донской воде...

А па влажном песчаном берегу, рядом с людьми, уми-
рает смертельно раненная древесная цапля. На Допу ее
называют квачкой. Она лежит на боку, откинув темно-се-
рое недвижимое крыло и слегка приподняв голову с тремя
светлыми косичками. Ярко-желтые, почтя оранжевые не-
мигающие глаза квачки с круглым черным зрачком слов-
но застыли в предсмертной муке. Нестерпимо сияет
отраженное рекой солнце, тянет из леса грустный, горько-
ватый запах увяданья. Снуют у парома машины и люди.
Мутнеют, затягиваются смертным туманом глаза квачки,
твердеет пятно спекшейся крови на белесом ее подгрудке...

Кто же ее убил? Кому нужна была жизнь веселой по-
лезной птицы? Квачка несъедобна, никакого вреда не
приносит. Кто-то убил ее бесцельно, из озорства, так Про-
сто, проверяя меткость своего ружья...

Поскрипывая тросами, медленно отходит от берега на-
груженный паром.

На песчаном берегу остается темный неподвижный
комок.

* * *

Прямо против моего двора, вдоль берега Дона, растут
высоченные вербы и тополя. Было время, они росли густо.
Под их зелеными кронами хлопотали работяги-дятлы, пе-
рекликались дрозды, порхали иволги, звонко пели соловьи.

Теперь поредел лес на донском берегу, и немалая вина
лежит при этом на совести служащих пристани, капита-
нов и шкиперов теплоходов* барж, плашкоутов, плавучих
кранов. Эти равнодушные люди ленились вкопать в землю
железные якори. Они предпочитали самое легкое: стано-
вясь на причал, привязываться тросами к высоким, расту-
щим на яристом берету деревьям. Так было из года в год.

Покачивался на донских волнах привязанный толсты-
ми тросами к тополям и вербам дебаркадер. Покачивались
так же привязанные тяжелые баржи, буксиры. Туго натя-
нутые колючие тросы незаметно врезывались в податли-
вую, упругую кору деревьев, вгрызались в истекающую
соком древесину. Все глубже и глубже проникала сверну-
тай жгутом ржавая сталь тросов в стволы тополей, вязов
й верб. И стали желтеть их пышные зеленые кроны, стали
сохнуть, сморщиваться лишенные живительных соков вет-
ви. И наступал час, когда дерево, истерзанное людьми,
умирало, превращаясь в почерневший, безлиственный
труп.:.

’ Еще хуже было с теми деревьями, которые росли на
крймке высокого берега. Огромные, до отказа нагружен-
ные дйким камнем баржи, привязанные тросами к этим
деревьям, увлекаемые откатом речной воды от берега,
рывками тащили за собой тополя и вербы. С треском рва-
л'йсь корни деревьев, осыпалась потревоженная земля,
й высокие тополя, могучие вербы, вздымая фонтаны
брызг, вспенивая воду, рушились в реку.

Горько было смотреть, как медленно умирали повален-
ные в воду деревья. Вырванные с корнем ранней весной,
они, лежа в реке, еще распускали нежные почки, одева-
лись слабой негустой листвой, но листва их была бледной,
неяркого салатного оттенка, а каждый лист был хилым
й маленьким. Потом, в середине лета, листья стали увя-
дать, темнеть; один за другим они отрывались от ветвей,
опадали, и чистая, тронутая первыми осенними холодами
вдда уносила их вниз по течению к далекому морю...

Было время, живые деревья, скрепляя глубокими кор-
нями землю на яру, сдерживали напор речной воды, и вы-
сокий берег был нерушим. Теперь, когда вырванные людь-
ми вербы и тополя мертвыми колодами чернели в реке,
вода накатывалась на рыхлый, ослабевший яр, подмывала
его снизу, й земля осыпалась в реку, тяжелыми грудами
валилась вниз, заиливая берег.

А капитаны и шкиперы по-прежнему швартовали свои
буксиры, баржи, плавучие краны, привязывая толстые,
колючие тросы к молодым, обреченным на смерть де-
ревьям...

* * *

Когда-то в старые времена, до революции, в России су-
ществовало Общество покровительства животных. В этом
обществе подвизались жалостливые барыньки, их сенти-
ментальные «кавалеры», люди, мнящие себя гуманистами,
просветителями «темной, неграмотной черни». Они могли
оштрафовать подвыпившего извозчика, хлещущего кнутом
тощую свою лошаденку, проливали слезы при виде без-
домной кошки или собаки, проповедовали любовь к «божь-
ему творению» и не уставали жаловаться на «тупую
жестокость» и «мрачное озлобление» забитого «русского
мужичка».

Были среди них и люди, беззаветно любившие родную
природу, все живое, искренно желавшие «смягчения нра-
вов», но вся их затея с «покровительством животных»
в условиях жестокого рабского строя, при котором угнетав
лись, нищенствовали, умирали с голоду тысячи людей,
была не более как интеллигентской игрой.

Революция освободила народы России от рабского гне-
та, от тяжкого зла самодержавия. За полвека мы построи-
ли новое, свободное общество. Давно стали грамотными
все наши люди. Сознание советского человека определяет-
ся светлыми идеями социалистического гуманизма. Пра-
вительством нашим утверждены и опубликованы законы
об охране природы. На необъятной советской земле цо
почину В. И. Ленина созданы обширные заповедники,
в которых уже много лет ведется научно-исследователь-
ская работа. Тем не менее мы еще сплошь и рядом встре-
чаемся с фактами наплевательского отношения к живой
природе, со многими случаями браконьерства, с проявле-
нием жестокости и равнодушия к судьбе дерева, собаки,
лошади, птицы, цветка.

Далеко не достаточно заботимся мы о том, чтобы мил-
лионам наших школьников, мальчикам и девочкам, с дет-
ства привить любовь ко всему, что рождается, живет
и в положенный час умирает на прекрасной, трудной зем-
ле. Хочется при этом привести несколько примеров.

Не раз доводилось мне по душам беседовать со станичг
ными ребятами, учениками ближних школ. Как-то, сидя
на берегу Дона, я рассказал им о собаках: о том, ка$
в незапамятные времена человек приручил собаку и сде-
лал ее верный своим другом; как собаки, привязанные
к кормильцу-хозяину, охраняли его домашний очаг, его
стада, помогали ему в охоте; как, разлученные с хозяином,
они переплывали бурные реки, пересекали горные хребты
и ущелья, а после смерти хозяина отказывались от пищи
и умирали на его могиле.

Я рассказывал внимательно слушавшим ребятам о том,
какую трудную работу выполняют собаки на дальнем Се-
вере, какие немыслимые пространства пробегают в снеж-
ной пустыне собачьи упряжки, чтобы довезти сидящего
в нартах хозяина до нужного ему места.

В этот день ребята узнали о том, как большие собаки-
водолазы спасают утопающих людей; как верно и безза-
ветно служат они в пограничных войсках, помогая отваж-
ным часовым нашей страны вылавливать шпионов
и диверсантов; какие опыты проделывают над собаками
учсные-физиологи и медики и как высоко оценил роль
собаки в этих опытах великий Павлов, поставивший
в Колтушах памятник четвероногому другу человека.

Я сам, будучи на фронте, не раз видел самоотвержен-
ную работу санитарных собак, которые под губительным
огнем противника спасали раненых. Видел я и подвиги
собак — истребителей танков. Вооруженные минами огром-
ной разрушительной силы, эти храбрые собаки бросались
под атакующие гитлеровские тапки, взрывали их и поги-
бали сами. Вместе со своими товарищами-фронтовиками
я догребал боевых друзей-собак, и мы, как могли, воздава-
ли им воинские почести и обнажали головы, зарывая их
останки в горячую, истерзанную бомбами и снарядами
землю...

Рассказал я ребятам и о первых земных посланцах
в космические дали: об отдавшей свою жизнь людям ма-
ленькой остроухой собаке Лайке, о Белке и Стрелке, кото-
рые, летая в космос и вернувшись на Землю, добыли
человечеству ценнейшие данные о возможности пребыва-
ния живых в бесконечных просторах Вселенной.

Большое впечатление произвел на ребят рассказ о за-
мечательной собаке-сенбернаре по кличке Барри. Собака
эта принадлежала одному из приютившихся в Альпах
швейцарских монастырей. В зимнюю стужу, когда в горах
бушевали метели и снега заносили пешеходные тропы,
Бдрри отправлялся на поиски заблудившихся, замерзших
путников и, если находил кого-нибудь из этих несчастных
людей, стремглав мчался к монастырским воротам, хватал
длинный конец соединенной с колоколом веревки, звонил,
вызывая монахов, и бежал впереди их, указывая путь
И терпящему бедствие человеку. Так Барри за двенадцать
лет своей жизни спас многих людей.

. После смерти отважного Барри благодарные ему жите-
ли города Берна установили его чучело в местном музее,
а, литератор Шейтлин посвятил его памяти проникновен-
ные строки.
«Ты была человеколюбивой собакой и имела сострада-
ние к несчастным. Ты спасла жизнь более чем сорока че-
ловекам. С корзинкой, где были хлеб и бутылка сладкого
вина, ты ежедневно выходила из монастыря в метель
и оттепель, чтобы искать занесенных снегом и засыпан-
ных лавинами, если возможно, откапывала их или бежала
в монастырь звать на помощь монахов, которые по твоим
указаниям отрывали несчастного лопатами... Ты не рыла
могил для мертвых, нет! Ты полумертвых вырывала из мо-
гил. Ты умела, как человек, молча выражать свое участие,
иначе маленький мальчик, вырытый тобою из-под снега,
не смел бы забраться тебе на спину и дать снести к лю-
дям... Каждое спасение человека радовало тебя, и ты де-
лалась все веселее и добрее. Жаль, что ты не умела гово-
рить, а то люди могли бы у тебя поучиться...

Теперь ты умерла и стоишь в Бернском музее. Я бы
советовал каждому посетителю низко поклониться тебе
и взять на память твое изображение с мальчиком на спййе,
когда ты стоишь у монастырских ворот и звонишь в ко-
локол. Изображение твое следовало бы повесить в школах
и говорить ученикам: поступайте так, как поступала эта
человеколюбивая собака»...

Часами, бывало, слушали мои рассказы ребята-шкомь-
ники, и после я заметил, что они стали гораздо лучше от-
носиться к животным, деревьям, к птицам, и это было
важно и радовало меня, потому что в детских душах про-
будилось то, что впоследствии должно было сделать их
настоящими людьми...

* * *

А как люди должны быть благодарны лошади! На про-
тяжении тысячелетий она была и остается верным другом
и помощником человека, его кормилицей и боевым товари-
щем. Сколько полей вспахали для людей работяги-коня!
Сколько хлеба вырастили и убрали вместе с человеком-
земледельцем! Сколько прошли с ним тяжких дорог!

С незапамятных времен лошади выполняли для людей
самую тяжкую и самую благородную работу: запряженные
в неуклюжую деревянную соху, в тяжелый плуг, в борону,
в телегу или в арбу, в каменный каток или в косилку, они
поднимали вековечную целину, падали, обессилев, в глу-
бокую борозду; вгрызались в пахоту длинные, острые зубья
ад

борон, трудно было копям, но, повинуясь хозяину, они вы-
равнивали вспаханное поле, чтобы в мягкое ложе могло
лечь животворное пшеничное зерно...

Мое детство и отрочество связаны с крестьянским тру-
дом, и я часто вспоминаю, какую непрерывную работу
зимой и летом, весной и осенью выполняли в тысячах
деревень безотказные крестьянские кони.

Прошло с той поры почти полвека, но и сейчас мне
приходит на память картина, которую нельзя забыть...

Ранняя весна. Под холодным ветром зябко дрожат мо-
лодые дубки и вязы в ближнем перелеске. Над ними
с голодным криком кружатся грачи. Небо затянуто мед-
ленно плывущими белыми облаками, и лишь изредка
в разрыве облаков покажется и скроется низкое, негрею-
щее солнце. Худая серая кобыла, подавшись вперед, почти
до самой земли опустив голову и подгибая дрожащие пе-
редние ноги, с натужным кряхтеньем тянет тяжелый плуг.
За плугом идет хилый босой старик. Он тоже наклонился,
подался вперед, держит за ручку мелко запущенный плуг,
чтобы помочь тощей своей кобыленке.

Таким навсегда мне запомнился один из весенних дней
моего детства. В тот тяжкий двадцать первый, когда чер-
ные силы мира хотели удушить молодую Советскую рес-
публику костлявой лапой голода, тяжко было стране, тяж-
ко было обессилевшим ее кормильцам-пахарям. Но они
выстояли и выдержали и после голодной, означенной
смертями зимы вырастили спасительный хлеб...

Сейчас, через много лет, я словно наяву вижу тысяче?
летия неусыпного людского труда на земле, того труда,
который начали наши пращуры, чтобы через сотни поко-
лений привести людей к невиданным свершениям.

Теперь, когда по безмежному полю идет, убирая пыш-
ную пшеницу, мощный самоходный комбайн и ты дивишь-
ся его исполинской силе и любуешься горами чистого
зерна на колхозных и совхозных токах, твоя мысль не?
вольно переносится к далеким, неведомым предкам, пер,-
вым на земле хлеборобам, тем, что оставили нетленные
зерна ржи и пшеницы, ячменя и проса, маиса и виногра?
да в древних славянских захоронениях, между камнями
египетских пирамид, в свайных швейцарских хижинах,
в перуанских гробницах, оставили как самое дорогое, са-
мое ценное па земле, оставили как завещание дальним
потомкам. Их отвоеванные у лесов нивы умерщвляли мо-
розы, затопляли весенние ливни и разливы рек, сжигало
яростное летнее солнце, уничтожали пожары и градь!.
Какой же душой надо было обладать, чтобы выстоять пе-
ред разрушительной силой стихий и с каждым новым ве-
ком расширять свои нивы, накапливать земледельческий
опыт, передавать его из поколения в поколение. Не знаю-
щие законов вселенной, они молились несуществующему
богу, чтобы умилостивить его. Сами, тяжелым трудом
своим добывающие хлеб, они ежедневно и еженощно про-
сили бога: «Хлеб наш насущный даждь нам днесь». Не
знающие грамоты, они учились у мудрой природы, чтобы
по сиянию звезд, по утренней росе, по вечерним закатам,
по птичьему полету угадать приближение вёдра или
ненастья, засухи или дождя. В неустанных поисках и не-
прерывном творении они отковали первые серпы и косы,
натруженные пальцы рук усилили боронами и граб-
лями.

Все земные беды испытали они, люди земли. Веками
жили в дымных курных избах, жалких лачугах, пряли
и ткали при скудном свете лучины, от зари до зари рабо-
тали до седьмого пота на поле, жили впроголодь и трудом
своим кормили всех, давая возможность человечеству
идти по пути прогресса.

И весь этот долгий, полный тягчайших испытаний мно-
говековой путь с недородами, голодом, войнами, вместе
с мужиком-земледельцем честно прошел его друг и корми-
лец конь. Были весны — ох, как много их было! — когда
отощавшие за зиму кони съедали соломенные и камышо-
вые крыши ветхих сараев-конюшен, валились, голодные,
наземь, а потом их самих, околевающих, съедали такие же
голодные хозяева-люди...

Были жестокие войны. Умирали в кровавых сражениях
одетые в солдатскую одежду земледельцы, и вместе с ни-
ми умирали кони. И не только бессловесные друзья-кони,
но и хозяева их не знали, за чье счастье и за чью долю
отдавали свою жизнь на полях битвы люди-рабы...

Когда-то, в стародавние времена, русские крестьяне
создали изумительный по красоте и силе образ Микулы
Селяниновича, богатыря-пахаря, всю жизнь работавшей
в поле, а в годину бедствий отважно оборонявшего родную
землю от злых и жадных захватчиков. Безымянные пев-
цы-сказители вложили в могучий образ труженика Мику-
лы все, что олицетворяло черты русского земледельца":
светлый ум, миролюбие, силу, доблесть, работящие руки,
уважение к земле и хлебу.

Задавленные нуждой русские земледельцы, мечтая
о свободе и счастье, нарядили созданного в их воображе-
нии Микулу Селяниновича в дорогие одежды, а его «кобы-
лушку соловую» разукрасили дорогой упряжью:

Как орет в поле оратай, посвистывает,
А бороздочки он да пометывает,
А пенья-коренья вывертывает.
А большие-то каменья в борозду валит.
У оратая кобыла соловая,
Гужики у нее да шелковые,
Сошка у оратая кленовая,
Омешики на сошке булатные,
Присошочек у сошки серебряный,
А рогачик-то у сошки красна золота.
У оратая кудри качаются,
Что не скачен ли жемчуг рассыпаются»
У оратая глаза да ясна сокола,
А брови у него да черна соболя,
У оратая сапожки зелен сафьян..#.

Из множества крестьянских легенд, мудрых пословиц
и песен мне навсегда запомнилась одна наивная, полная
несказанной прелести примета. О ней давно-давно рас-
сказал в ночном нам, детям, старый пахарь.

— Ежели встанешь на меже и оглядишь ржаное По-
ле,— задумчиво говорил нам старик,— то все колосья по-
кажутся одинаковыми, один в один, навроде кровных
братьев, а все ж таки середь тьмы-тьмущей колосьев тот,
кому пощастит, может найти житную матку. Это значит,
на одной соломине, на одном корне растут аж двенадцать
колосьев. Говорят, кто найдет такую житную матку, тот
будет вольным и счастливым...

Столетиями искал земледелец заветную «житную мат-
ку», веря, что она принесет свободу и изобилие. Все это
дала ему великая революция, руководимая Лениным. Она
одухотворила душу крестьянина светлой идеей человече-
ского счастья, вооружила его отличной техникой, высо-
кими достижениями современной агрономической науки,
пронизала новую жизнь деревни духом коллективизма,
дружеской всеобщности.

Какой радостной гордостью проникаешься сейчас, ко-
гда видишь, как величаво плывут красавцы комбайны по
бескрайним нашим полям, как неоглядным разливом зеле-
неют колхозные и совхозные сады и виноградники, сотво-
ренные, вызванные к жизни неусыпным трудом свобод-
ных советских земледельцев. Смотришь ты на все это
в всем сердцем чувствуешь: после тысячелетних страда-
ний, голода и бесправия не одинокий счастливец, а весь
парод нашей Отчизны нашел воспетую в легендах
«житную матку» — многоколосый символ свободы и сча-
стья...

Чем больше техники появляется на полях колхозов
и совхозов страны, тем все более уходит в прошлое значе-
ние лошади. И уже многие руководители сельского хозяй-
ства смотрят на лошадь как на некое ископаемое, совер-
шенно ненужное в век автомобилей, тракторов и ком-
байнов.

И может быть, потому отдельные нерадивые конюхи,
кучера, ездовые не только относятся к лошадям с обидным
равнодушием, но зачастую воруют ту скудную меру зерна,
которую выдают для рабочей лошади.

Я думаю об этом и задаю себе вопрос: а не рано ли мы
стали списывать лошадь? Не рано ли стали отказываться
от ее многовековой помощи? Ведь при необъятных про-
странствах нашей страны, при отсутствии достаточной по
этим пространствам протяженности асфальтированных
дорог еще многие годы лошадь останется незаменимым
помощником человека, особенно в пору распутицы. Кро-
ме того, в сельском хозяйстве есть виды работ, которые
с успехом — и. притом гораздо дешевле, чем автомобиль
или трактор — может выполнить лошадь...

И еще я думаю: во многих городах нашего государства
можно видеть десятки величественных памятников, остав-
шихся от далекого прошлого, прекрасных, монументаль-
ных произведений прославленных скульпторов. Гляпещь
на такие памятники и видишь: помещенные на высокие
гранитные пьедесталы, горделиво красуются отлитые
в бронзе могучие кони, па которых восседают отмеченные
историей всадники. Наши поколения свободных людей
оставили их как знамение давно минувших времен.

Смотришь, на этих чудо-коней, на одетых в пышные
тоги, в доспехи и в мундиры всадников, и певольпо одоле-
вает тебя мысль: а не пришла ли пора в наш век великих
свершений,, невиданных успехов науки, космических
странствий выбрать самое почетное место и па нем воздвиг-
путь самый высокий, самый красивый памятник старому
пахарю и его запряженному в соху работяге коню, чтобы
каждый, обнажив голову, с сыновьей благодарностью оста-
новился у памятника и прочитал золотые строки:

«Они, кормильцы, положили начало всему...»

★ ★ *

На окруживших его людей он не смотрит. Низко опу-
стив голову, он монотонно раскачивается час, другой,
третий. Тоскливо становится, когда наблюдаешь это од-
нообразное раскачивание понурого медведя. Мальчиш-
ки бросают ему в клетку конфеты, куски хлеба, оран-
жевую кожицу мандаринов. Кто-то пытается резким
криком заставить зверя поднять лохматую голову. Кто-то
уже бросает в него круглую гальку. А он, одинокий,
отчужденный от шумного людского сонмища, тяжело
сопит и раскачивается, как маятник надолго заведенных
часов...

Кто знает, о чем он сейчас думает, пожизненно запер-
тый в крепкую клетку зоопарка сильный молодой зверь?
Какие видения мелькают в его опущенных покрасневших
глазах? Чует ли он запах недоступно-далекой амурской
тайги с ее зеленым полумраком, чистыми, холодными озе-
рами? Теснятся ли перед ним навсегда ушедшие картины
его вольного медвежьего детства, или вспоминает он ве-
селые игры на тенистых таежных полянах? А может,
в заросших бурой шерстью ушах его еще слышится пред-
смертный рев убитой матери-медведицы или ласковое вор-
чанье навсегда разлученной с ним подруги? Никто этого
не знает и не узнает вовек...

Рядом, в такой же крепкой железной клетке, лежит
старый лев. Много лет он провел в неволе, с годами поко-
рился печальной своей участи, и в темной его звериной
душе, видимо, осталось одно: спокойное ожидание неми-
нуемой смерти. Неподвижно его обрамленное густой
гривой гордое квадратное лицо, неподвижны протянутые
на каменном полу могучие когтистые лапы, а в чуть при-
щуренных желтых, с черным зрачком глазах холодное,
царственное презренье.

Многое перенес в своей жизни старый лев. Был он
совсем молодым, когда охотники поймали его в африкан-
ских: джунглях. Коварные дрессировщики; хотели превраг
тить красавца зверя в послушную игрушку для утехи
людей: они оглушали его выстрелами из пистолетов, окат
тывали холодной водой из брандспойтов,, кололи его исто-
щенные бока и плечи острыми трезубцами, жгли его
раскаленным железом. Неделями они морили его голодом
и, умиравшему от жажды, не давали пи глотка воды. Лев
не покорился. Он не хотел послушно усаживаться на вы-
сокую тумбу, скакать по манежу на храпящей от страха
лошади, прыгать сквозь сверкающий бенгальскими огнями
круглый обруч.

Лев ненавидел своих мучителей и однажды, разъярен-
ный, сам ждавший своей смерти, бросился на дрессиров-
щика, подмял его под себя и загрыз бы, если бы в . его
туловище не. впились три пули.

. Раненый дрессировщик отказался работать с непобеж-
денным зверем, а раненого льва приговорили к пожизнен-
ному заключению и заперли в железную клетку городского
зоопарка.

•- И вот он лежит, растянувшись на сыром полу тесной
клетки. Его, старого зверя, давно мучает, корежит болью
ревматизм, но он ничем не выдает своей боли, он ждет
смерти, как избавления, и окружившие клетку люди, по-
глядев на умирающего льва, пятятся от его презрительно-
го взгляда и уходят прочь...	, .

За каменной стеной, в такой же забранной толстыми
металлическими прутьями клетке, неслышно ступая мяг-
кими лапами и шевеля концом хвоста, безостановочно хо-
дит не обращающий на людей никакого внимания, погру-
женный в свою тяжелую думу тигр.

Он ходит и ходит, не останавливаясь, меряя пол клетки
одинаковыми шагами, словно одетый в полосатый
арестантский халат заключенный, которому уже никогда
не увидеть свободы.

А еще дальше, поодаль друг от друга, сидят в клетках
нахохленные, угрюмые беркуты, белохвостые орланы, гри-
фы, вольные птицы, грезящие о недоступных высотах,
о небесной сини, об исполинском размахе обреченных на
бездействие крыльев. Но уже не придется им расправить
свои крылья и зорким взором окинуть с высоты темные
горные ущелья, бурные реки и зеленые долины, ибо до
самой смерти обречены они шагать жалкой и неуклюжей
своей походкой в запертой на замок клетке...
94
					...		....—	 ,			л

Горбятся, плачут от холода обезьяны с человечьими
глазами. Детскими голосами рыдают шакалы. Темной
колодой в узкой каменной ванне, будто в гробу, лежит
крокодил. Тяжело переступает с ноги на ногу печальная
слониха. О чем-то жалуются друг другу маленькие разно-
цветные попугаи.

По оловянной глади пруда, подняв к небу белоснежные
головы, плавают лебеди с обрезанными крыльями.

В темные щели забились отделенные от людей желез-
ными сетками тощие удавы, кобры, ужи...

Все они — звери, птицы, рыбы, змеи — собраны здесь,
привезены из разных стран и навсегда заперты в зоопар-
ке. Они разлучены с родными местами и никогда не
узнают, зачем понадобилась людям эта скорбная тюрьма
зверей?

Ученые люди говорят, что звери-арестанты нужны им
для изучения особенностей, характера и повадок живот-
ных. Но какое же может быть изучение животных
в неволе, в тюрьме? Разве гордый лев, запертый в одиноч-
ной камере, обнаружит перед людьми свои повадки? Иля
заключенный в клетку орел покажет, как он умеет парить
в поднебесье? Или чахоточная обезьяна способна показать
в вольере непревзойденную ловкость легкого жителя
джунглей?

Говорят еще, что для воспитания детей необходимо
ознакомить их с миром животных, вооружить их знанием
живой природы. Но какое же воспитание можно дать
детям, приведя их в зоопарк и показывая в этой тюрьме
зверей: томящихся в вечном заключении львов и тигров,
больных обезьян, журавлей и аистов с обрезанными
крыльями? Какие черты, кроме жестокости, можно при-
вить чистой душе неискушенного ребенка?

Я знаю: эти мои слова назовут ересью, приведут мно-
жество доводов, оправдывающих существование зоопар-
ков. Но я не могу не сказать то, что думаю. Не могу и не
имею права.

Я стою у клетки старого больного льва, слушаю не-
внятный голос бессловесных невольников-зверей, и мне
приходит на память проникновенное, исполненное груст-
ной любви ко всему живому стихотворение моего друга,
прекрасного поэта Василия Федорова «Русская сказ-
ка»:
До жалости,
До огорченья
Меня волнует
С детских дней
Таинственное обращенье
.Людей в животных
И зверей.

Мороз по коже,
Дыбом волосы,
Когда, уставя умный взгляд,
Они в беде заговорят
Тоскливым
Человечьим голосом.

Когда в лягушку
Камень бросят,
Она — о боль моя и грусть! —
«Не убивай меня,— попросит,— •
Тебе я в жизни пригожусь!..»

Но вот

Копытом конь забил,
Заговорил, измаян бегом:
«Я был когда-то человеком,
Я тоже девушку любил,
Меня оборотил Кощей»...
Что сказка?

Вымысел и шутка.

Но станет пасмурно и жутко
От этих колдовских речей.

А вдруг

И я уже другой.

Какой-нибудь зверино-птичий,
И в этом жалостном обличье
Неузнаваемый тобой?!

Взмолюсь

И попрошу возврата

К тому, как жил,
.Страдал, любил...
Не убивай меня!
Когда-то
Я тоже человеком был...

★ а *

В русской и в мировой литературе есть прекрасные
произведения, в которых с глубокой любовью изображены
разные животные. Отдельные стихи Пушкина и Лермон-
това, Некрасова и Кольцова, рассказы Тургенева. Изуми-
тельный по силе проникновения в Душу лошади «Холсто-
мёр» Л. Толстого и посвященный Холстомеру «Изумруд»'
Куприна. «Каштанка» Чехова, «Сны Чанга» И. Бунин#,
романы ДЩека Лондона «Джерри островитянин» и
«Майкл, сын Джерри», «Внук Тальони» П. Ширяева,
«Русский лес» Л. Леонова, рассказы и очерки М. Приш-
вина, «Медвежонок» Сергеева-Ценского, полные человече-
ской жалости и грусти стихи Есенина «Корова», «Лиси-
ца», «Песнь о собаке», стихи Маяковского о лошади
и многие другие.

Я лишь наугад, по памяти, назвал то, что может за-
ставить молодого читателя пристальнее вглядеться в жизнь
природы и понять, что человек должен быть умным и сер-
дечным участником того великого, что непрерывно свер-
шается на живой земле.

Надо, чтобы книги о любви к живому пе пылились
в библиотеках, а стали достоянием молодежи, потому что
построить коммунизм смогут только люди, лишенные рав-
нодушия, жестокости й зла. 1	\

* * *

«Природа не признает шуток; она всегда правдива,
всегда серьезна, всегда строга; она всегда права; ошибки
же й заблуждения исходят от людей».

Эти мудрые слова гениального Гете вынесены на об-
ложку тревожной, взволнованной книги французского уче-
ного-зоолога Жана Дорста «До того как умрет природа».
Книга издана у нас в СССР в 1968 году, она предварена
предисловием известного советского натуралиста, профес-
сора А. Г. Банникова.

Обширный труд Жана Дорста — серьезное предостере-
жение. Он охватывает жизнь природы на протяжении
тысячелетий, свидетельствует об исчезновении лесов, мно-
гих видов млекопитающих, птиц и рыб, об эрозии почвы,
подобно пожару охватывающей все большие участки зем-
ли, об отравлении и обмелении рек.

«Я отнюдь не выступаю против технического прогрес-
са,— пишет Ж. Дорст,— и не проповедую необходимости
возврата к прошлому, к стадии собирательства, удовлетво-
рявшего наших отдаленных предков эпохи палеолита. Но
мы вправе спросить себя, какова же общая ценность тех-
нической цивилизации. Каждому из нас иной раз кажется,
что мы мчимся в неуправляемом поезде и не можем из
него выйти. Мы не знаем, куда мы мчимся...»

Жан Дорст говорит об оскудении земли, о безумном
хозяйничанье людей-хищников, оставлявших после себя
пустыни. В давно минувшие времена скотоводы травили
скотом девственные пастбища, земледельцы сжигали ле-
са, это вело к гибели растений, к вымиранию животных
и птиц. С ростом городов и невиданным ростом промыш-
ленности все больше стал загрязняться воздух, и на
планете началось опасное снижение запасов питьевой
воды.

Характерен в этом отношении печальный пример Со-
единенных Штатов Америки. Дорст цитирует горькие сло-
ва Фэйрфильда Осборна: «История нации за прошлый век
с точки зрения неудержимого хищнического использова-
ния природных богатств — лесов, пастбищ, фауны, флоры
и воды — является беспримерной во всей долгой истории
цивилизации. Стремительность событий не имеет себе
равной. Фактически это история человеческой энергии,
энергии безрассудной и бесконтрольной...»

Среди множества фактов, приводимых Дорстом в его
замечательной книге, есть такие, мимо которых нельзя
пройти. Они, эти факты, свидетельствуют о жестокости,
тупости и жадности людской, они говорят о том, что бы-
ли и еще есть люди-хищники, которые определяют свои
поступки мерой жизни лишь одного поколения и ни-
сколько не задумываются о будущем, о завтрашнем дне
на земле.

’ Не могу не привести некоторые из этих фактов.

Великосветский лоботряс принц Август Саксон-Ко-
бургский, пополняя коллекцию своего замка, убил
3412 серн, а швейцарский охотник Колани 2700 серн...

В свое время численность американских бизонов опре-
делялась цифрой 75000000 голов. Семьдесят пять миллио-
нов! Для того чтобы обречь на голодную смерть коренных
жителей континента — индейцев, «отцы-пилигримы» ста-
ли поголовно уничтожать бизонов и, убивая больших,
сильных животных, в качестве трофея вырезали только
считавшийся деликатесом бизоний язык, а огромную тушу
оставляли на месте охоты. Только один из американских
охотников — Буффало Билл — за полтора года убил
4280 бизонов. Позже йз костей загубленных животных
стали делать удобрения и черную краску...

4 В. Закруткин
На Галапагосских островах когда-то жили исполинские
черепахи. Их уничтожали десятками тысяч, чтобы выто-
пить из черепах жир...

Так же были уничтожены азиатские носороги, чьи рога
якобы отличались целебными свойствами...

Невосполнимый урон нанесли птицам охотники за
птичьими перьями, украшавшими дамские шляпы. Осо-
бенно отличились в этой массовой бойне японские про-
мышленники, посылавшие охотничьи суда почти на все
острова Тихого океана. В период гнездования они билй
птиц палками, вырывая перья из птичьих трупов. На
рынки Парижа и Лондона шли бесчисленные тысячи шку-
рок и перья белоспинного альбатроса, колибри, дроз-
дов, попугаев, зеленой кукушки, белых цапель, райских
птиц...

Когда-то огромное количество слонов жило в африкан-
ских странах южнее Сахары. Белые добытчики слоновой
кости убивали исполинских животных повсеместно, чтобы
наряду с черными рабами продавать свои охотничьи тро-
феи — слоновую кость — на рынках цивилизованных го-
сударств. Слоны убивались без разбора — самцы, самки,
детеныши, убивались в Кении, в Танганьике, в Бельгий-
ском Конго. Во второй половине XIX века только в Анг-
лию доставлялось 550000 тони слоновой кости, а для всех
европейских рынков ежегодно уничтожалось до 70 000 сло-
нов. Жан Дорст приводит при этом полную горечи фразу
другого исследователя:

«К несчастью, такое умное животное, как слон, гиб-
нет ради того, чтобы более разумные существа могли
играть на биллиарде шарами, изготовленными из его клы-
ков...»

Такая же печальная судьба постигла бегемотов, жи-
рафов, африканских носорогов, антилоп. От многих не-
когда обитавших в Африке животных остались только ске-
леты, доставляемые как экспонаты в зоологические музеи
мира...

Насколько бесцельно и кощунственно уничтожались
подчас отдельные виды птиц, свидетельствует история
альбатросов, которых тысячи моряков убивали, чтобы из
костей, обладающих особым свойством, делать чубуки для
курительных трубок...

Многие страницы книги Жапа Дорста представляют
собою трагический мартиролог, в котором перечислены
сотни млекопитающих, птиц, рыб, деревьев, полезных на-
секомых, без остатка уничтоженных человеком.

Большое место отводит Жан Дорст одному из самых
опасных и зловещих явлений в природе — эрозии почвы.
Площади загубленной на всех материках земли и приво-
димые Дорстом цифры дают попять, что эрозия достигла
таких чудовищных масштабов, таких границ, что перед
человечеством, если оно не остановит эрозию, встанет
страшный вопрос: как сохранить на земле исчезающую
жизнь.

В связи с этим не могу не привести полные глубокого
пессимизма слова другого исследователя, американского
ученого-почвоведа Шеппарда:

«Современное человечество,— пишет Шеппард,— усо-
вершенствовало два способа покончить с цивилизацией.
Один из них — тотальная война, другой — мировая эрозия
почвы, йз них более коварным и разрушительным, не-
сомненно, следует признать эрозию. Война нарушает рав-
новесие или уничтожает социальную среду, творящую
цивилизацию; эрозия уничтожает естественную среду, то
есть фундамент. Война больше бросается в глаза, потому
что она разрушает города, ниспровергает троны и государ-
ства. Но все это может быть восстановлено. Эрозия почвы,
фактически уничтожающая или уносящая землю, которая
обеспечивает насущным хлебом миллиарды людей, дости-
гает уже необратимого этапа, на котором люди и дела их
будут покрыты забвением...»

А сколько обитающих на земле живых существ гиб-
нет от безрассудного применения человеком ядохимика-
тов! Жан Дорст приводит факты массовой гибели фо-
рели и лососевых рыб при опрыскивании ДДТ с воздуха
больших площадей в Америке, в Канаде, в Британской
Колумбии. Там же, в Америке, в результате примене-
ния препаратов дуста погибли тысячи дроздов, го-
лубей, уток, бесчисленные миллиарды полезных насеко-
мых.

«Как это бывало всякий раз, когда новое оружие по-
падало в его руки,— заключает Дорст,— человек не знал
меры в применении его и сразу же стал злоупотреблять
химическими препаратами, уверовав в их спасительные
свойства, а заодно и в полнейшую, независимо от приме-
няемых доз, безвредность. Результатом такого заблужде-
ния было неумышленное истребление безвредных и даже
полезных животных и сильное нарушение равновесия
в естественных или преобразованных ландшафтах. Фак-
тически всему миру угрожало, да и теперь еще угрожает,
отравление в полном смысле этого слова...

Человек должен понять, что начатая им химическая
борьба увенчается пирровой победой, если он не сумеет
оградить себя от злоупотребления разрушительными сред-
ствами невообразимой силы, которые по его воле могут
действовать либо как целительный бальзам, либо как яды
Борджиа»...

Значительный раздел книги Жана Дорста посвящен
увеличивающемуся с каждым годом загрязнению рек
и морей. Быстрый рост городов, сбрасываемые в реки
и озера вредные отходы промышленных предприятий и хо-
зяйственно-бытовые отбросы, преграждение рек плотина-
ми — все это ведет к обмелению водоемов, к недостатку
кислорода, к отравлению воды, влекущему за собой гибель
рыбы и многих видов птиц.

Це лучше обстоит дело и с морями. Опи уже давно ста-
ли местом свалки различных нечистот, загрязняются опас-
ными для жизни многих существ нефтепродуктами.

Наблюдения, проведенные учеными на Ньюфаундлен-
де, показали, что только за один 1956 год на побережье
были обнаружены трупы кайр — по 464 трупа на каждой
миле. Это без учета останков птиц одиннадцати других
видов. А ведь побережье веками было местом зимовки
перелетных птиц.

Установлено также, что от двадцати до пятидесяти
тысяч птиц разных видов ежегодно гибнут от загрязнения
моря у берегов Нидерландов. Сколько при этом пропадает
рыбы и планктона, вряд ли кто-либо в состоянии под-
считать...

«Человек отравляет не только землю и воду,— пишет
Жан Дорст,— существует еще одна стихия, которую он
также пе уберег от загрязнения,— воздушная стихия.
Трудно представить себе, в каком количестве промышлен-
ные предприятия выбрасывают в атмосферу газообразные
и твердые отходы в виде мельчайших частиц, способ-
ных пребывать во взвешенном состоянии и проникать
в дыхательные пути человека и животных или оседать на
землю...

Так, например, подсчитано, что автомобильный тран-
спорт 'Парижа только за один день выбрасывает в воздух
50 000 000 кубических метров углерода. Пятьдесят милли-
онов! В американском городе Питтсбурге (штат Пенсиль-
вания) ежегодно на одной квадратной миле осаждается
610 тонн пыли, состоящей из сажи, окиси железа, кремне-
зема и окисей металла. А сколько таких городов на
планете! Отравленным воздухом дышат и умирают раньше
срока миллионы людей, погибают деревья. В Морвене
(Французские Альпы) в узком ущелье, где расположены
металлургические заводы, за короткий срок на площади
6 700 гектаров погибли 16 565 деревьев...»

Один из самых тревожных и самых предостерегающих
разделов умной, сердечной книги Жана Дорста «До того
как умрет природа» называется коротко и ясно: «Радио-
активное заражение».

«После окончания второй мировой войны,— пишет
Дорст,— человек открыл новый способ заразить всю пла-
нету, распространив по ней продукты искусственного
расщепления атомных ядер. Даже оставляя в стороне
возможность возникновения атомной войны, которая вне
всякого сомнения означала бы гибель всего рода челове-
ческого, простое возрастание радиоактивных веществ
и уже неотвратимое в настоящее время массовое примене-
ние их в мирных целях опасны во многих отношениях
и для человека, и для всех других живых средств...»

Как известно, сброшенная американцами атомная бомт
ба над Хиросимой вызвала не только смерть тысяч людей
и чудовищные разрушения, но и отравила воздух, землю
и морскую воду. Это повлекло за собой гибель и зараже-
ние рыбы, моллюсков.

Совсем недавно было обнаружено радиоактивное зара-
жение северного оленя в Кападе и иа Аляске. Ученые
установили, что масса оленей заразилась па пастбищах,
поедая лишайники, которые накапливали радиоактивные
осадки—стронций-90 и цезий-137,— выпавшие после атом-
ных взрывов.

Ж. Дорст сообщает, что в реке Колумбия (США), куда
сбрасываются сточные воды атомного завода в Ханфорде,
радиоактивность водорослей в 1000 раз превышает радио-
активность воды, в которой они растут, а в реке Клинч,
вблизи которой расположен завод Ок-Ридж, планктон
в 10 000 раз радиоактивнее воды.

Наблюдатели, которые присутствовали при атомных
взрывах в Тихом океане, сообщили в печати о вымирании
многих колоний морских птиц, так как после радиоактив-
ного заражения яйца в птичьих гнездах стали стериль-
ными.

Известно и заражение луговых пастбищ и, как след-
ствие, заражение коровьего молока стронцием-90.

Некоторые ученые-атомники успокаивают людей заве-
рением, что все опасные для жизни человека радиоак-
тивные отходы закупориваются в бетонные контейнеры
и сбрасываются в самые большие океанские глубины.
Однако это слабое утешение. Во-первых, срок сохранности
бетонного контейнера во много раз короче срока существо-
вания тех радиоактивных веществ, которые в него закупо-
рены. Так, период радиоактивного распада йода-129 про-
должается двадцать миллионов лет, цезия-135 — три мил-
лиона лет. Во-вторых, никакие океанские глубины
полностью не изолированы от верхних слоев воды, так как
существуют глубинные течения, способные смешивать
воду океана.

«Мы надеемся,— заключает Жан Дорст,— что человек
сумеет избежать катастрофы и не использует для военных
целей ту колоссальную энергию, которая находится в его
руках с 6 августа 1945 года, то есть с того момента, когда
взорвалась первая атомная бомба — детская хлопушка по
сравнению с атомным оружием сегодняшнего дня,— ибо
в противном случае уже не пришлось бы ставить вопрос
о месте, занимаемом человеком в природе.

В настоящее время атомная опасность продолжает су-
ществовать и как следствие мирного использования атом-
ной энергии. В наши дни, когда другие источники энергии
истощаются с угрожающей быстротой, на расщепление
атомного ядра возлагаются самые серьезные надежды че-
ловечества. Следовательно, можно предвидеть, что опас-
ность, связанная с атомным заражением, возрастет, при-
чем это произойдет даже и в том случае, если не разразит-
ся какая-либо непредвиденная катастрофа...»

Жан Дорст — крупный, известный ученый. Он один из
руководителей Международного союза охраны природы.
Как исследователь, он совершенно правильно рассматри-
вает природу не в виде изолированных, обособленных яв-
лений и не связанных один с другим видов живых существ,
а как великое единое целое, пребывающее в состоянии
гармонии и постоянной неразрывной взаимосвязи. Из это-
го великого единства не исключается и человек — плоть
от плоти природы, разумнейшее живое существо, которое
тем не менее незаконно присвоило себе самодержавное
право по своему желанию разрушать живую взаимосвязь
в природе и во вред самому себе уничтожать миллиарды
миллиардов жизней.

«Человек,— справедливо пишет Дорст,— совершил ог-
ромную ошибку, когда возомнил, что может отделить себя
от природы и не считаться с ее законами. Разрыв между
человеком и окружающей его естественной средой сущест-
вует очень давно. Старый «договор», связывавший перво-
бытного человека с его местообитанием, был расторгнут
одной из сторон — человеком, как только он почувствовал
себя достаточно сильным, чтобы признавать впредь лишь
законы, созданные им самим. Эту позицию следует полно-
стью пересмотреть и подписать новый пакт с природой —
пакт, дающий человеку возможность жить с пей в полном
согласии. Это и есть лучший способ извлекать из природы
выгоды, позволяющие человеку развивать свою техниче-
скую и духовную культуру...

У человека вполне достаточно причин, чтобы стремить-
ся к сохранению дикой природы. Но в конечном счете
природу может спасти только его любовь. Природа бу-
дет ограждена от опасности только в том случае, если
человек хоть немного полюбит ее просто потому, что опа
прекрасна, и потому, что он не может жить без красоты,
какова бы ни была та форма ее, к которой он по своей
культуре и интеллектуальному складу наиболее восприим-
чив. Ибо и это — неотъемлемая часть человеческой
души...»

Я дочитываю последнюю страницу прекрасной книги
Жана Дорста и думаю: если бы была моя воля, я бы издал
эту книгу па всех языках планеты массовым тиражом,
чтобы люди всей земли прочитали ее, чтобы каждый че-
ловек почувствовал личную свою ответственность за судь-
бу живой природы и за жизнь своих детей, внуков и пра-
внуков.

Я бы вменил в обязанность каждого советского учи-
теля внимательно прочитать эту книгу и рассказать о пей
всем своим ученикам, будущим хозяевам земли. Пусть
и они, люди завтрашнего дня, поймут свою задачу и ве-
ликую свою цель — сохранить земные блага для буду-
щего.

Надо, чтобы книгу «До того как умрет природа» про-
читал каждый председатель колхоза и каждый директор
совхоза, все агрономы и бригадиры, ибо они хозяйничают
на земле и только от них зависит сохранение почвы; эту
книгу должны хорошо знать все лесничие и лесники, все
рыбаки, все руководители охотничьих обществ, все егеря
и каждый инспектор рыболовного надзора, все биологи,
врачи, зоотехники, все партийные и советские работники,
потому что они отвечают за многое, а книга Жана Дорста
может и должна стать верным и умным их помощником
в трудной борьбе за будущее земли.

* * *

Человек силен. Ум его безграничен, а руки могут сде-
лать все, что найдено умом в его непрерывном устремле-
нии вперед и вперед. Гордый своим трудом, деянием рук
своих, человек назвал себя хозяином, повелителем приро-
ды. И это правда. Но ведь хозяйничать без ума и без любви
нельзя. Хозяин равнодушный, косный, ленивый, не радею-
щий о своем хозяйстве, не любящий его, думающий толь-
ко о себе, неизбежно приходит к разорению и оставляет
своих детей нищими.

Любовь к природе можно развивать, беречь, лелеять,
а можно заглушить, притупить и, наконец, погубить вовсе
неумелым, неправильным воспитанием.

Мы, советские люди, можем гордиться тем, что у цас
в Конституции декларировано равенство всех человече-
ских рас и наций. Мы радуемся тому, что наши малыши-
школьники, учась писать, пишут слова, «миру — мир». Мы
прививаем нашим детям любовь к труду, уважение к стар-
шим, истинное понимание человеческой свободы. Мы
рассказываем детям о том, как народы планеты один за
другим идут к единственно справедливому социальному
строю. Но, к сожалению, еще и до сих пор мы очень недо-
статочно прививаем нашим детям любовь и бережное от-
ношение к живой природе.

Работа на пришкольном опытном участке, проведение
«недели птиц», развешивание скворечников и редкие про-
гулки в поле и в лес не заменяют постоянного педагоги-
ческого воздействия на ребенка, которое растит и воспи-
тывает черты гуманизма в самом широком и полном смыс-
ле этого слова. Тут любой неосторожный шаг, малейший
необдуманный поступок воспитателя может испортить
детскую душу на многие годы. В связи с этим мне хочется
рассказать об одном случае, который не может не насторо-
жить каждого из нас.

Как-то раз меня пригласили на открытие летнего пио-
нерского лагеря. Открытие должно было начаться на боль-
шой поляне того самого донского острова, о котором я уже
говорил. Когда мы с товарищем пришли на поляну, сот-
ни пионеров, девочек и мальчиков, начали карнавальное
шествие. Впереди детской колонны, весело размахивая ру-
ками, шагал одетый в клоунский костюм высокий человек.
На его голове белел бумажный колпак, щеки и нос были
раскрашены. На плече он нес длинную палку, на конце
которой что-то трепыхалось. Когда человек подошел бли-
же, я увидел, что к концу палки привязан живой галчо-
нок. Это был еще голый, только убранный синеватыми
колодочками птенец. Он висел головой вниз и широко
открывал клюв, заглатывая воздух. Дети с неприкрытой
жалостью смотрели на птенца, но некоторые смеялись.
Вместо «литературной беседы» мне пришлось встречу
с детьми посвятить птенцу.

Воспитывать в ребенке любовь к живой природе с пер-
вых дней детства — одна из самых важных задач семьи
и школы. Ведь это — формирование человеческого харак-
тера.

У пас в стране трудно организовать повсеместную
охрану природы, потому что пространства наши необъят-
ны. И скажем прямо: этому делу нисколько не зазорно по-
учиться у наших добрых друзей, например у Чехослова-
кии, где природа охраняется образцово.

* * * 1

Слово мое о наших бессловесных друзьях, спутниках
жизни, не призыв к сентиментальности. Это борьба за
завтрашний день мира, за интересы завтрашнего челове-
ка. Так же, как любой из нас, я верю в то, что завтраш-
ний человек обязательно захочет любоваться полетом
белых лебедей, ощущать запахи леса, бродить по степи,
ловить рыбу на утренней заре, слушать весеннее курлы-
канье журавлиных стай. Наконец, ему, завтрашнему
человеку, просто нужны будут плодородные поля, рыба
в реках, леса. Так же, как нам, ему надо будет жить и ра-
ботать.

Давайте же сбережем для него земные щедроты и кра-
соту планеты, чтобы он не помянул нас недобрым словом,
«насмешкой горькою обманутого сына над промотавшимся
отцом...».

1963—1969

РОСТОВ

I

Гордо подбоченясь, сверкая пуговицами мундира, па-
лашом, начищенными сапогами, неподвижный, как извая-1
ние, на мосту стоит немецкий генерал. За его спиной чер-
ные клубы дыма, хаос железа и бревен на разрушенной
пристани, а внизу надпись: генерал-майор Киттель, комен-
дант города Ростова-на-Дону.

В тупом генеральском взгляде сквозит самодовольство»
победителя-варвара, в холодной усмешке — солдафонское
равнодушие к человеческим судьбам, в подчеркнутой гор-
деливости позы — презрение тевтона ко всему окружающе-
му. Таковы гитлеровцы.

Они пришли в Ростов с готовым намерением испепелить
город, в котором Клейст утерял свой военный престиж, они
лелеяли мысль о кровавом реванше за ноябрьскую пощечи-
ну 1941 года.

Их вступлению в город предшествовала «воздушная об-
работка» Ростова корпусом Рихтгофена: на протяжении
шестнадцати суток с интервалами в три минуты пикирую-
щие бомбардировщики забрасывали город фугасными и за-
жигательными бомбами. Этот воздушный разбой нельзя
было назвать военной операцией — немцы бомбили только
жилые дома и снесли целые кварталы, под развалинами
которых погибли сотни детей и женщин.

И вот 24 июля 1942 года после упорных боев полки
Красной Армии отошли за Дон. Немцы заняли Ростов. Ге-
нерал-майор Киттель начал планомерную, тщательно
подготовленную расправу с ростовчанами. На стенах до-
мов появились драконовские приказы коменданта, в кото-
рых жирным шрифтом было выделено слово «РАССТРЕЛ».

Любой из ростовчан мог быть расстрелян по прихоти
пьяного румынского солдата или фланирующего по ули-
це немца. Ростовчанину в>се было запрещено: выходить на
улицу после заката солнца, выходить на берег Дона, поль-
зоваться речной переправой, принимать на дому друзей
и знакомых, держать собак и кошек, смеяться и плакать.
Не так стал, не так прошел, не так посмотрел, не так ска-
зал— и... «капут». Слово «капут» стало наиболее популяр-
ным словом в «общении» немцев с ростовчанами.

Город сжался, притих, ушел под землю — в подвалы,
погреба, щели. Точно страшная туча нависла над городом.
Немцы бесцеремонно выбрасывали жителей из квартир, за-
нимали лучшие дома. Из Германии прибывали поезда с ге-
стаповцами, чиновниками, спекулянтами, «эмиссарами»,
«посредниками», «туристами» — многоликая голодная че-
лядь, орава, жаждущая наживы.

В гостинице «Ростов» на Буденновском проспекте по-
селились десятки «туристов». Женоподобные верзилы
в черных тирольских шляпах с перьями, белобрысые немки,
похожие на переодетых солдат, гуляли по Буденновскому
парами, надменно поглядывая на ростовчан. Затянутые
в, корсеты, румынские офицеры водили хохочущих прости-
туток по улицам, тирольские «туристы» деловито грабили
меха, подсолнечное масло, обувь, посуду.

Бургомистром Ростова Киттель назначил некоего Ти-
керпу. До прихода немцев этот выродок работал бухгалте-
ром в одном из многочисленных местпромовских предприя-
тий. Проходимец без национальности, с темным прошлым,
Тикерпу охотно принял несложные обязанности лакея
и начал «преобразование» крамольного города.

По распоряжению Тикерпу пьяные полицейские свали-
ли с пьедестала памятник Кирову, разбили памятник Ле-
вину. Молчаливые маляры, получив трафарет с немецкими
строками, черной краской малевали измененные названия
улиц: «Германская», «Итальянская», «Румынская», «По-
кровская», «Канкринская».

Немцы приказали Тикерпу «пока» не менять названий
улиц, носящих имена русских писателей; однако улица
Максима Горького, на которой поселился руководитель гра-
бительской «хозяйственной» команды германской армии
подполковник Ридель, немедленно получила старое назва-
ние «Сенная», — имя Горького пугало мнительного Риде-
ля и звучало, как призыв к восстанию.

Когда над Ростовом спускался тихий августовский ве-
чер и пад опаленными руинами вокзала пламенело зарево
заката, город замирал. На перекрестках пустынных улиц,
пугливо озираясь, шагали полицейские с белыми повязка-
ми на рукавах. По асфальту стучали кованые сапоги гер-
манских солдат.

II

Город был тяжело ранен. Рваными проломами зияли
разбитые стены домов. Точно гигантские сухожилия,
свисали оборванные провода. Буро-кровяной россыпью кир-
пичной пыли, черными сгустками пепла, смертной белиз-
ной извести затянулись городские переулки. Иссякло жи-
вотворное течение соков в разрезанных снарядами деревь-
ях. Медленно и страшно падал пульс жизни. Город
умирал.

Над городом встал призрак голода. Бродили в поисках
пищи бездомные дети, рылись в сорных ящиках худые стару-
хи. На Старом базаре слонялись безработные, покупая
и продавая всякий хлам, меняя тряпье на горелую пшени-
цу, мебель на сухари. А в это время холуй Тикерпу кричал
в воззваниях: «Двери столовых распахнутся для тех, кто
будет работать во имя нового порядка, установленного
Адольфом Гитлером».

Ростовчане не сдавались. Голодали, но работать для
немцев не шли. А если получали повестку с «биржи тру-
да», откуда бургомистерство поставляло Киттелю рабов, —
прятались или уходили на «черные работы». Так, доцент-
физиолог Текутов и доцент-математик Александров рабо-
тали конюхами, врач Лепкова — кухаркой, инженер Бороз-
дин — дворником.

Соблюдая видимость «порядка», бургомистерство широ-
ко рекламировало выпечку хлеба «НА ДАВАЛЬЧЕСКИХ
НАЧАЛАХ». Этот идиотский термин означал, что ростов-
чанин может сдать в пекарню килограмм муки и взамен
получить килограмлМ хлеба. Из этой затеи ничего не вышло:
ростовчане не пмели муки, а если кому-нибудь удавалось
достать горсть ячменя или кукурузы, то это мололось на
кофейной мельнице и съедалось в виде «болтушки».
>	1	1	.		I			 		....	.1		.

Люди умирали. Бродили по улицам желтые, изможден-
ные женщины, худые, небритые мужчины — немые тени
людей. А с высоких заборов призывно кричали яркие цвет-
ные плакаты: «Трудящиеся, ставшие безработными, найдут
в Германии работу по специальности. Записывайтесь на
поездку в Германию». Люди молчали.

Тогда начался принудительный отбор ростовчан для от-
правки в Германию. Полицейские хватали юношей и деву-
шек и волокли в здание банка, где размещалась «биржа
труда». Там арестованных раздевали догола. Дымя воню-
чими сигарами, немецкие офицеры брезгливо осматривали
голых людей, ставили в описке крестик и, не давая про-
ститься с родными, гнали молодежь на вокзал.

Город умирал. Единственным местом, где еще можно
было встретить сборище разномастных людей, стал рынок.
Там среди кирпичных развалин, в зеленых скелетах обо-
дранных ларьков, в черных от копоти подвалах сожжен-
ных зданий копошились базарные дельцы: арендаторы не-
существующих земельных участков; ловкие валютчики, об-
менивающие марки, лиры, леи; содержатели притонов,
пьяные проститутки; здесь грязные румынские солдаты
продавали ворованный бензин; здесь немцы спекулировали
сахаринОлМ и зажигалками; здесь валялись трупы отрав-
ленных амиловым спиртом, — спирт продавал дюжий не-
мецкий фельдфебель из «Викадо» — хозяйственной коман-
ды; здесь же, в развалинах гнездились кустари, изготов-
ляющие игрушки, восковые свечи, расчески; здесь, лежа
вдоль облупленных стен, умирали от голода дети и ста-
рики.

Здесь же, неподалеку от умирающих, в соборе, приве-
зенный немцами «архиепископ Ростовский и Новочеркас-
ский» Николай, изменник-христопродавец, служил молебны
в честь Гитлера и Муссолини. Ему, этому гестаповскому
лжеепископу, верующие ростовчане по почте отправили
письмо с анафемой.

Умирали люди. А немцы и их прихлебатели веселились
в кинотеатрах, расцвеченных экзотическими названиями —
«Риальто», «Универсаль», «Глория». В клубе медработни-
ков паясничали наемные актеры, зазывая немцев на спек-
такли «Испанская любовь», «Тайны гарема», «Только ты
и я». В публичном доме на Дмитриевской улице по ночам
пели и дрались эсэсовцы, страшно кричали женщины, и па-
тефон не мог заглушить их крики.
Полицейские и переодетые агенты гестапо обходили
квартиры, изымая имущество, принадлежащее «советским
активистам». За пять месяцев полиция награбила мебели
и одежды на 15 миллионов рублей. Причем прохвост Тикер-
пу, цинично отчитываясь в печати, откровенно заявил:
«Часть этого имущества пошла на удовлетворение нужд
германской армии».

Отдел пропаганды гестапо, подобрав штат отпетых под-
лецов, стал издавать подлейшую газетенку «Голос Росто-
ва», в которой печатались погромные статьи, речи фашист-
ских заправил, затасканные анекдоты и лживые пасквили.

Днем ростовчане могли читать в этой газетке сентимен-
тальное объявление Киттеля о том, что германская комен-
датура подобрала двух заблудившихся мальчиков, а ночью,
когда пустели улицы, по городу носились черные «автомо-
били смерти»: генерал Киттель «очищал» Ростов от неугод-
ных. Их, этих «неугодных», было очепь много — весь город.

III

Два пригородных уголка были в свое время излюблен-
ным местом прогулок ростовчан — Ботанический сад и Зо-
опарк. Там среди редкостных заморских деревьев, блистали
радужным оперением павлиньи хвосты, гортанно кричали
розовые попугаи, играли обезьяны, пели птицы; там, под
светлыми крышами оранжерей, благоухали невиданные
тропические цветы, а в таинственной зелени старых аква-
риумов дремали зеркальные карпы и пламенели золотые
рыбки.

Гитлеровцы стали тут расстреливать людей. Обреченных
на смерть привозили и пригоняли сюда сотнями. Их разде-
вали и били, как на бойне,— одного за другим. Множество
трупов легло па дно заболоченной тихой речушки, много
прикрыто хворостом и сухими листьями.

Потом расстреливали в балке Безымянной, в противо-
танковых рвах, в городской тюрьме. Так погибли, заму-
ченные немцами: старейший ростовский писатель Полиен
Яковлев, молодой поэт Борис Летучев, юрист Луцкий, до-
цент Киршман, токарь Павловская, доцент Новиков и его
семья, партизанка-коммунистка Наталья Подлужная, ин-
женер Николай Краснов, сын красноармейца Саша Нена-
глядов... Так погибли двадцать тысяч ростовчан. Двадцать
тысяч!
1 В здании Ростовского артиллерийского училища уми-
рали сотни военнопленных. Их избивали палками и шомпо-
лами, прикладами и дубинками, их кололи штыками и ре-
зали тесаками. Им не давали есть и пить. Мучимые голо-
дом, косимые сыпняком, заживо гниющие, они умирали
в закутках, где все живое душил невыносимый занах
испражнений и разложившихся трупов.

И вот пробил час. Ростовчане вдруг услышали близкие
раскаты артиллерийской канонады. К Ростову приближа-
лись доблестные полки Красной Армии. Еще бургомистр
Тикерпу что-то бормотал о необходимости выращивать
парниковые огурцы, еще полицейские взимали десятки на-
логов — подоходный, оборотный, жилищный, молочный,
собачий, — а уже потянулась на вокзал фашистская шваль,
уже ревело радио:

«В пятницу 5 февраля с ростовского вокзала отходит
особый поезд для граждан немецкого происхождения па
Мелитополь — Рейхенфельд. Лицам немецкого происхож-
дения, находящимся в Ростове, предлагается при всех
обстоятельствах воспользоваться этим поездом...»

IV

В последние дни немцы подожгли Ростов и стали взры-
вать лучшие здания города. Это было огромное, чудовищ-
ное, страшное убийство — гитлеровские вандалы убивали
город. Стонал Ростов. Огнем и кровью пламенели дома.
В предсмертных судорогах корчились железные перекры-
тия, нестерпимым жаром мучились растерзанные улицы.
Вскинулись к багряному небу черные трубы, летели со
звоном стекла и кирпичи.

Горели театры, библиотеки, клубы, школы, больницы,
институты, клиники, музеи, жилые дома, горел многостра-
дальный, раненый, замученный город, наш большой совет-
ский город Ростов. Немцы связали несчастный город цепя-
ми патрулей, лишили воды и с яростью дикарей
умерщвляли Ростов.

Не убили фашисты Ростова. Не умер город Ростовчпа-
Дону. Не поддался город черной вражеской силе, не сми-
рился, не стал на колени.
Темными ночами убивали ростовские партизаны
фашистских палачей. Финскими ножами резали в развали-
нах солдат-мародеров. Острыми сверлами буравили бензо-
провод. Керосин заливали в бочки с подсолнечным маслом.
Погашали топки паровозов. В руинах прятали оружие.
Рвали телеграфные провода.

Голодные, замученные, оскорбленные, люди обороняли
советскую честь родного города, мстили фашистским убий-
цам.

VI

14 февраля 1943 года Красная Армия освободила ране-
ный город от гитлеровской орды.

Над городом светит весеннее солнце. По улицам бегут
бурные потоки воды — тает засыпанный пеплом снег.
Сквозь тяжкий запах гари и пороха пробивается нежный,
крепящий запах парующей земли, древесной коры, набуха-
ющих почек. На улицы вышли люди. Это воскресение боль-
шого красивого города, — воскресение Ростова.

И когда смотришь на сожженные дома, и на поваленное
дерево, и на высокие братские могилы, в тебе только одно —
неугасимое, яростное, зовущее, священное:

Смерть врагу!

1943
ИЗ ДНЕВНИКА СТАРШЕГО ЛЕЙТЕНАНТА В.

I мая 1943. Батальон выстроился в лесу. За нашей спи-
ной шумела река, справа высились лиловые горы. Впереди,
там, где темнела мертвая, обожженная земля и дымились
деревья, были немцы. Батальон стоял не шелохнувшись.
Содой капитан Максимов медленно и громко читал перво-
майский приказ Военного совета фронта. Время от времени
в лесу разрывался одинокий снаряд, тогда капитан на се-
кунду умолкал, смотрел, как по сухому кустарнику ползут
языки пламени, откашливался и снова читал.

Над лесом светило теплое майское солнце, горные вер-
шины сияли чистыми снегами, над рекой зеленели буйные
травы, и, вслушиваясь в торжественное чтение капитана,
я понял, что приказ, обращенный к армии, к батальону, ко
мне, — утверждает нашу жизнь, чистую, как горный снег;
наше будущее, молодое, как весенние травы, нашу победу,
ясную, как солнце.

Я слушал приказ, и передо мной встал ослепительный
путь моей Отчизны, моей родной, самой красивой, самой
лучшей в мире, советской земли.

3 мая 1943. Сегодня на рассвете мы отбили четыре ата-
ки противника. Немцы полезли в стык между нами и сосед-
ней ротой. Четыре раза они кидались на нас, и четыре раза
вставала перед ними страшная огненная стена. Когда взо-
шло солнце, бой утих. Бойцы сбежали к ручью и, опустив-
шись на колени, стали пить воду. Все были потные,
молчаливые и злые. Лежа в кустах, они жадно курили. Так,
бывало, после тяжелой работы, отмахав на лобогрейке де-
сять загонов, ложились косари отдыхать.

Нам вверена судьба народа. Судьба парода — это все,
что было, что есть и что будет, это самое большое в жизни
каждого человека. Судьба народа — это право на жизнь, на
родную землю, на ее моря и горы, ее леса и реки, на недра
се, и солнце, и воздух. Судьба народа — это право на все
неисчислимые богатства Отчизны, на благословенный, сво-
бодный труд, на родной язык. Судьба народа — это право
человека быть хозяином своей земли.

Гитлер хочет заграбастать у нас картины Эрмитажа, ни-
вы Кубани, уголь и рыбу, железо и хлопок. Он хочет поста-
вить наш народ на колени.

Народ вверил Красной Армии свою судьбу. Парод дал
нам оружие в руки и сказал: спасите свою землю, иначе
она погибнет. Уничтожьте врага, или враг уничтожит нас
всех. И мы пошли на войну...

Я смотрю на бронебойщика Прохора Гончаренко. Он си-
дит над ручьем, сняв левый сапог, его босая нога в крови.
Посапывая, он обмывает кровь и неумело забинтовывает
икру.

— Идите на перевязочный пункт, — говорю я.

Гончаренко угрюмо отворачивается.

— Не пиду, товарищ командир... тут пустяк... заживе
як на собаци...

Два танка подбил Гончаренко и не хочет покинуть ро-
ту. Таких много. Тысячи. Они защищают судьбу народа.

4 мая 1943. Я лежал в лесу. Стояла странная на фронте
тишина. Прямо над моей головой, примостившись, как ма-
ляр, на стволе гигантского граба постукивал дятел. Пахло
грибами, мохом, прелыми листьями. Я уже стал засыпать,
ио меня разбудил лейтенант Вася Приходько, командир вто-
рого взвода. Ворот его гимнастерки был расстегнут, в руках
он держал книгу. Сев рядом, он вздохнул и сказал:

— Понимаешь, трудно мне... водить взвод в атаку
легче, чем вся эта тактическая премудрость. Там все про-
сто: вышел на исходное положение, развернулся в цепь
и пошел.

— А что ты хочешь?

Вася застенчиво улыбнулся.

Я ведь того... грузчик... мешки на баржах таскал...
а теперь вот изучать надо и топографию, и все прочее.
И вот, понимаешь, трудно мне с картой.
— Ты нет ссылайся на грузчиков, Василий, — сказал
я, — ты советский офицер, имеешь орден Красной Звезды
и должен быть настоящим офицером.

— Сам знаю, что должен, — нахмурился Вася, — вы
ведь по три года в школах изучали и тактику, и топо-
графию, и уставы, а я офицер военного времени, мне на это
отведены считанные часы,— отбил атаку и уткнулся в
книжку, а тут еще и бойцы ходят — тому одно, тому другое.

— Ну и что ж?

— Что ж, успевать надо...

— Успеешь?

Вася смерил меня уничтожающим взглядом и тряхнул
вихрастой головой:

— Знаешь, когда я в первый раз на пристань пришел,
мне показали ящик цемента, а в ящике десять пудов. Ус-
мехаются грузчики и говорят: «Неси по трапу наверх».
Я и туда и сюда, возился с этим проклятым ящиком, ла-
дони до крови ободрал, вся морда в крови, а все-л’аки взва-
лил его, черта, па спину...

— Снес?

— Снес, будьте покойны. Думаю, что азимут тоже под-
ниму. Ты мне вот покажи, как па карточке обозначить
прицел в условиях ограниченной видимости...

Мы склонились над бумагами. Где-то вверху постуки-
вал дятел. В траве стрекотали кузнечики. Закончить нам
пе дали. Прибежал связной:

— Товарищ лейтенант Приходько, к капитану Макси-
мову...

Через полчаса Вася Приходько повел свой взвод в ата-
ку. А ночью сидел в отбитой немецкой землянке с компа-
сом и, потея, вычислял примерное движение взвода по
азимуту.

6 мая 1943. Три дня я не мог писать, так как батальон
вел беспрерывные бои. Мы выбили наконец пемцев из их
позиций на высоте 0,69 и в балке Змеиной, откуда они все
время вели беспрерывный огонь по нашим боевым по-
рядкам.

Это были упорные, ожесточенные бои. Проклятые гит-
леровцы встречали нас сумасшедшим огнем из всех видов
оружия, приходилось преодолевать этот огонь частыми
бросками вперед. И все же батальон с честью вышел из тя-
желого испытания — высота 0,69 и Змеиная балка были
взяты. К ночи пас сменил третий батальон, мы отошли
в рощу. А утром капитан Максимов созвал всех команди-
ров рот и взводов. Мы собрались на поляне. Сидя на пень-
ке, Максимов курил свою неизменную трубку и испытую-
ще поглядывал па нас. Мы все лежали вокруг него
и ждали, что он скажет.

— Ну, товарищи командиры, — сказал Максимов, —
честью поговорим о том, как мы совершенствуем свою бое-
вую выучку. Послушаем старшего лейтенанта Ярцева.

Командир первой роты Ярцев встал. Максимов махнул
рукой:

— Сидите, Ярцев. Расскажите нам, как вы изучаете
противника и как улучшаете разведку.

Ярцев просиял. Разведка была коньком старшего лей-
тенанта, и, пожалуй, никто лучше его не знал немцев,
стоящих на нашем участке. Ярцев стал рассказывать.

— Я избегаю в разведке штампа и приучаю к этому
своих разведчиков. Ведя разведку, мы обычно забы-
ваем, что противник знает о нашем постоянном наблюде-
нии и поэтому путает карты, хитрит. А мы все добытые
разведчиками данные часто принимаем за чистую мо-
нету.

— То есть?

— Недавно у меня был такой случай: рота занимала
рубеж, перерезанный линией железной дороги. По запад-
ной половине дороги ходили немецкие поезда, по восточ-
ной — паши. Ну, идут, значит, бои. Мы напираем. И вот
разведчики доносят, что на станции, занятой фашистами,
каждый день стоят эшелоны с пушками, боеприпасами, ма-
шинами. «А с какой стороны, спрашиваю, паровозы?» —
^Паровозы, говорят разведчики, смотрят в пашу сторону».
Что, думаю, за чорт? По всем данным, немцы отступать
должны, неужели они подбрасывают сюда резервы? Посы-
лаю вторую группу разведчиков. И эти в один голос гово-
рят, что эшелоны идут к фронту. Нет, думаю, тут что-то не
так. Выбрался сам. Подполз к станции: лежу в бурьянах,
наблюдаю. Гляжу — действительно стоят составы, и парово-
зы на восток смотрят. Так постояли часа три, а когда стем-
нело — задним ходом поперли эти составы на запад. Оказы-
вается, немцы не резервы подбрасывали, а эвакуировались.
А разведчикам моим очки втирали. Ну, к утру ударили по
станции полком, разнесли вдребезги. А вечером я разнес
своих разведчиков' и приказал им доводить наблюдение до
конца.
Ярцев говорил долго и рассказал много интересного
о работе своих разведчиков, об их тренировке, о методах
наблюдения, о том, как обстоятельно он разговаривает
с пленными.

Капитан Максимов выслушал рассказ Ярцева, медленно
выбил из трубки пепел и сказал:

— А все-таки разведка у нас в батальоне поставлена
плохо. Ярцев — исключение. А вот лейтенант Евсеев и лей-
тенант Дерябин — те всегда действуют вслепую.

Мы переглянулись — лейтенант Дерябин имел два орде-
на и, как говорили в батальоне, не боялся ни грома, ни чер-
та. Услышав слова капитана, Дерябин вспыхнул и заерзал
на траве. Максимов! заметил его движение.

— Вы, Дерябин, напрасно нервничаете и напрасно ду-
маете сейчас о своих орденах. Воюете вы неплохо, но мог-
ли бы воевать лучше. А вы не любите и не знаете разводку,
и ваши люди за всю зиму ни одного «языка» не добыли.
Вот и выходит, что вы берете немцев нахрапом. Так воевать
нельзя. Подумайте об этом всерьез. И самолюбие свое
оставьте, поучитесь у Ярцева тому, как надо вести развед-
ку. Попятно?

— Понятно, товарищ капитан, — сумрачно отозвался
Дерябин.

В этот вечер мы долго сидели на поляне, и многие из
нас проверяли себя, и многие, слушая капитана Максимо-
ва, поняли, что военному искусству надо учиться каждый
день, в боях и на отдыхе, всем вместе и каждому в отдель-
ности.

— Военное искусство, как скрипка, — сказал Макси-
мов, — не играй на ней день, два, месяц, и ты как мастер
погиб. За тебя доиграет противник...

Мы знали, что учиться надо много, что это будет труд-
но, но мы все хотели учиться и были уверены, что научим-
ся бить врага.

7 мая 1943. На рассвете я пошел на передний край,
чтобы проверить огневую точку на высотке. Там я застал
такую картину: пулеметчики сидели в землянке; на рас-
стеленной плащ-палатке поблескивали части разобранного
пулемета; вздыхая и ругаясь, бойцы копались над пулеме-
том и не могли его собрать.

— В чем дело? — спросил я.

— Да вот, товарищ командир, заело у нас, мы разобра-
ли, а собрать его, дьявола, не можем.
Это были люди Васи Приходько. Я показал им, как со-*
брать пулемет, и ушел к себе. Васю Приходько застал в ле-
су. Он питал мемуары Наполеона об итальянской кампании.

— Вот что, друг, — обозлился я, — ты схватился сразу
и за Наполеона, и за азимут, а твои бойцы пулемет не мо-
гут собрать. Наше дело не только учиться, но и учить.

9 мая 1943. События нарастают. Союзники закончили
операцию в Северной Африке. Хорошо. Война приблизи-
лась к берегам Италии, итальянцы скоро познают ее во всей
полноте. Капитан Веткин, заместитель Максимова по по-
литчасти, прекрасно руководит информацией: даже в око-
пах и во время атак бойцы знают о событиях последнего
дня.

По всему чувствуется, что приближается решающий
этап войны. И нам всем надо готовиться к большим сраже-
ниям, от исхода которых зависит судьба человечества.

Да, близится время. Горячее, волнующее, радостное
время. Мы счастливы, что будем участниками этих вели-
чайших событий.

1943
САМОЛЕТ УХОДИТ В НОЧЬ

Сгущаются поздние весенние сумерки. Утихает гул
большого города. Пустеют улицы. Умолкают птицы. Где-то
в степи скрипят невидимые телеги. Ночь. Чуть облачная,
теплая.

И каждый раз, как только ночь вступает в свои права,
люди, которых зовут «ночниками», начинают жить. Звя-
кают краны умывальников, из кухни несется вкусный за-
пах горячей пищи, по коридору торопливо пробегают лет-
чики. «Ночники» готовятся к полетам. Уже известны цели,
проверены моторы, подвешены бомбы.

Командир части часто подходит к телефону и — в кото-
рый раз — спрашивает о погоде.

Комиссар Буханец — боевой, испытанный летчик, —
надев кожаное пальто, идет па аэродром. Темно. Изредка
сверкнет чей-нибудь нагрудный фонарь, весенние лужи на
секунду отразят тусклую полоску света, и — снова темень.

Двадцать три часа. Сейчас отправится в полет младший
лейтенант Анохин. «На этого можно положиться, — думает
комиссар и вспоминает высокого, белокурого Анохина. —
Какой штурман с ним летит? Да, да, старший лейтенант
Еремееву

* * *

Виктор Анохин уверенно вел самолет по курсу. Это был
его сто двадцать седьмой боевой вылет. Невидимые для
других ориентиры Анохину хорошо известны — полоса сне-
<-- _	-	--	-	-	- -	- -	-	ц----	-	-	-	--	--	-	—

га в балке, полуразрушенная снарядами церковь на хуто-
ре — они почти невидны.

Анохин дает полный таз, набирает высоту. Самолет
взмывает вверх и ложится па курс. И снова темень. Прохо-
дит несколько минут. Еремеев, не отрывая глаз от карты
и компаса, предупреждает:

— Приближаемся к высоте...

Анохин стиснул зубы. Проклятая высота. Стоит она
в донской степи, как гигантский курган, ощеренная немец-
кими дзотами, пулеметными гнездами, опоясанная вражес-
кими окопами и блиндажами. Анохин знает — много дней
подряд атакуют наши эту высоту, зубами выгрызая врагов
на каждом метре. Знает Анохин: пе помогли немцам сотни
пулеметов, пушки, мины и автоматы — заняли уже наши
бойцы восточные скаты высоты и подбираются к самому
гребню. Бомбить надо осторожно. Хорошо было бы засечь
немецкую зенитную батарею и громыхнуть по ней, как
приказано.

Дует западный ветер, и, прикрываясь темнотой ночи,
Анохин описывает длинный полукруг, чтоб зайти к немцам
с тыла. На высоте то и дело вспыхивают огоньки — фаши-
сты ведут ураганный огонь по наступающим цепям наших
бойцов. Особенно сильный огонь — оба летчика хорошо ви-
дят это — ведут из блиндажей северо-западнее гребня.

— Ну-ка, Еремеев, двинем по этим блиндажам, — кри-
чит Анохин.

— Есть, заходи, — поет трубка над ухом Анохина.

Газ сбавлен. Темень и тишина. Самолет неслышно пи-
кирует на цель. Резко падает высота —- 900... 800... 700...
600... У-ух! У-ух! — громыхают бомбовые разрывы внизу.
Самолет подбрасывает вверх. Ослепительная полоса света
режет темноту. Прожектор. Но странно — луч прожектора
скользит по земле.

— Паш прожектор, — радостно кричит Еремеев, —
освещает высоту.

— Молодцы, — отвечает Анохин и видит вспышки ог-
ней. Бьют немецкие зенитки.

— Ага, вот вы где, сволочи! Еремеев! Пикирую на зе-
нитки. Сунь-ка им остальные бомбы.

Вдруг Анохина рвануло от оглушительного удара. Треск.
Дым. Самолет заваливается набок. Правая плоскость разби-
та. Снаряд угодил в самолет. Анохин чувствует — онемела
йога, внизу хлюпает что-то горячее. «Ранен», —фиксирует
Анохин и бешеным усилием выводит самолет из крена и на-
бирает высоту.

— Ты жив, Еремеев? — осторожно спрашивает Анохин.

— Жив, — голос в трубке звучит, как стон — надтрес-
нуто и глухо.

— Ранен?

— Да. Ранен осколком в живот.

— Бомбы на зенитки сбросить сможешь?

— Да. Я зажал рапу левой рукой. Только скорее,
Анохин!

— Есть.

Преодолевая жгучую боль в ноге, Анохин делает бое-
вой разворот, выключает мотор и бросает полуразбитый са-
молет в пике. Зенитки захлебываются залпами. «Давай,
давай, — злобно думает Анохин, — если Еремеев не сбро-
сит бомб, я врежусь в твою морду». Свистит ветер. Молние-
носно падает высота. Чего медлит Еремеев?

— Зенитки под нами, — глухо поет трубка, — даю!

Х-ха! хх-ха! — стонет земля. Страшная сила бомбовых
разрывов подбрасывает самолет вверх. Все. Немецкие зе-
нитки разбиты вдребезги.

Самолет уходит в ночь. Никто не видит в темноте, как
самолет заваливается набок, клюет носом. Не видно обож-
женных, залитых кровью бортов, пробитых баков. В разби-
той плоскости зловеще свистит ветер. Невыносимо, оду-
ряюще пахнет бензином. Ветер относит струи бензина
назад.

— Скорее, Анохин,—стонет трубка,— я могу поте-
рять сознание.

— Скорее нельзя. Развалимся.

Анохин на секунду теряет сознание, но нечеловеческим
усилием воли вскидывает голову и, вцепившись в ручку,
выравнивает самолет. Так они, тяжело раненные, летят на
полуразбитой машине. Они часто спрашивают друг друга:
«Жив?» —чтоб в случае нужды подхватить управление са-
молетом— и успокаивающе отвечают: «Жив...»

Вот и аэродром. Слабым движением руки Еремеев вы-
брасывает красную сигнальную ракету. Сквозь кровавую
пелену в глазах Анохин еле различает посадочные огни,
идет на посадку и, подрулив на место, останавливает само-
лет. Из баков хлещет бензин. К самолету со всех сторон
бегут люди. Окровавленные, залитые бензином, летчики вы-
ходят из самолета и прикладывают руки к шлемам.
ш

— Задание выполнено, цели... — говорит Анохин и, не
закончив, падает лицом вниз.

— Цели уничтожены, — заканчивает лежащий на под-
талом снегу Еремеев. Потом вздрагивает и закрывает глаза.

И когда их увозили в госпиталь, комиссару вспомни-
лись слова:

Гвозди бы делать из этих людей,
Крепче бы не было в мире гвоздей...


НАСТУПЛЕНИЕ

Это было в самый разгар боя. Два бойца внесли
в овечью кошару раненого и бережно опустили на солому.
Кто-то уже успел наспех перевязать ему голову, живот
и руку. Боец, доставая кисет, спросил:

— Может, закуришь?

Раненый отрицательно качнул головой. Он был забрыз-
ган кровью и грязью, бледен и строг. Его небритые щеки
ввалились, губы дрожали. Каждый из нас понимал, что над
этим человеком еще висит тяжкий грохот боя: взрывы
гранат, сверкание пламени, запах взлетающей вверх зем-
ли — все, что после боя отдается низким гудением в ушах
и тревожными толчками в сердце. Понимая это, мы ни
о чем не спрашивали раненого, хотя всем пам не терпе-
лось узнать, как наступающий соседний полк отразил тан-
ковую контратаку немцев.

— А все же мы его опрокинули, — сказал раненый, —
полетели его танки к чертовой матери. Наши пошли впе-
ред. — Потом он нахмурился и грубо выругался.

— Чего ты? — удивились все.

— Не добил я его, проклятого. Три штуки поджег,
а четвертый ушел, сволочь, с подбитой башней. Ну, ничего.
Наши пошли...

И все, кто сидел вокруг раненого в этой одинокой степ-
ной кошаре, поняли, какая светлая сила таится в словах
человека — «наши пошли вперед». Пошли вперед! Ради
этого будем жить, ради этого можно умереть, и смерть
можно встретить без горькой обиды, без мысли о бессилии,
так, как подобает воину.

Еще выше надо поднять эту великолепную силу, чтобы
пе осталось в наших полках ни одного равнодушного, вяло-
го, апатичного. Пусть, как знамя, поднимается могучий дух
наступления в каждом из пас. Мы идем вперед!

Л Л *

Впереди лежат наши земли. Мы не забыли эти места.
Мы их не можем забыть. Мы обязаны помнить о них днем
и ночью. Это наша история, наша слава, наша святыня.
Это — Родина.

Впереди древнейшие города наши — Великий Новгород,
Киев, Смоленск, Чернигов, Псков. Там, в Новгороде,
в ярославском дворище, скликал воинов на великую битву
Александр Невский.

А Киев, «Мать городов», где над седым Днепром вы-
сится древняя лавра и гордо скачет в будущее бронзовый
всадник — славный гетман Богдан Хмельницкий? А стены
смоленского кремля?

Впереди — казачья Кубань, старое пристанище отваж-
ных запорожцев-сечевиков, приведенных с Днепра на Та-
мань Антоном Головатым. Там хранились войсковые клей-
ноды гордых запорожцев: овеянные славой хоругви и се-
ребряные литавры, атаманские булавы, высокие бунчуки
куреней, от которых пошли кубанские станицы — Стебли-
овская, Титаровская, Уманская, Незамайковская и еще
много других.

Впереди — Тихий Дои, стародавние места воинственной
понизовой вольницы, исконная казачья земля с ее садами,
голубыми ериками, станицами, степью.

Впереди — гордость Украины Полтава, увенчавшая во-
инскую славу Отчизны победой Петра Великого; родной
Донбасс и Одесса, сказочные берега Крыма, земли белору-
сов-лесовиков.

Это все дорогое, как жизнь, горячее, милое, давнее.

Там мы родились, там произнесли первое слово, там
росли и мужали.

Там наши земляки, сограждане наши, отцы, жены,
братья.

Там великие могилы предков наших, прах прадедов.
Мы идем вперед. Мы освобождаем от гитлеровских па-
лачей наших родных и друзей, земляков наших.

Мы слышим зов предков. Великие могилы взывают
к нам: гробница Пушкина в селе Михайловском, могила
Шевченко над Днепром, прах Ярослава Мудрого, казачьи
могильные курганы в донской степи, тихие кладбища в се-
лах и деревнях.

Земля родная! Идут к тебе твои сыны! Идут освободи-
тели. Красная Армия наступает!

* * *

Мы вое видели, как боец Василий Шиманов опустился
перед руинами своей избы. Так и стоял молча. Был вечер.
Над моздокской степью уже светились чистые звезды. Те
самые звезды, на которые когда-то смотрели жена Василия
Шиманова Мария, его мать, дети.

Багровел умирающий закат, молчали люди. Молчал
стоящий на коленях Василий Шиманов. Не довелось ему
обнять своих детей. Страшно надругались фашисты над
ними. Сожженная изба еще дымилась, и во дворе лежали
трупы.

Когда мы подошли к Василию, он поднялся и посмотрел
на нас. Нам казалось, что он заплачет — так дрожали его
щеки и так неподвижны были его глаза. Но Василий не
заплакал. Он вытер рукавом шинели сухие губы и коротко
бросил:

— Нс успел... Не успели...

Красная Армия наступает. Затаив дыхание, люди слу-
шают сводки, в которых названы освобожденные города
и села, цифры пройденных километров, количество трофе-
ев и пленных. Мир следит за нами. В Нью-Йорке, в Лондо-
не, в степях Канады, в горах Шотландии, в кабинетах дип-
ломатов и в фермерских домах люди повторяют названия:
Калач, Абгаперово, Тупдутовю, Садовое, Обильное, Новая
Калитва, Богучар, Великие Луки, Моздок, Прохладный,
Нальчик. Мир слушает. Это шаги истории.

Слезы восторга блестят на глазах советских людей,
встречающих полки Красной Армии там, где еще вчера ца-
рила жуткая ночь фашистского разбоя. Надежда вселяется
в сердца тех, чьи семьи война обрекла на разлуку: уже
многие матери обнимают найденных детей, сестры — брать-
ев, друзья — друзей.
Красная Армия наступает! Напрасно берлинское ра-
дио, повинуясь указке гитлеровского генерального шта-
ба, вещает о «планомерном отходе германских войск»,
плаксиво вопит о зиме, беззастенчиво лжет, путает свои
крапленые карты, заметает следы, провоцирует, угрожает.
Линия германского фронта изламывается, раскалывается,
трещит. Под ударами советских войск гитлеровцы пятятся
назад.

Наступают наши полки, и благородный дух наступле-
ния закаляет силы бойцов, поднимает мужество, рождает
яростную страсть смертной борьбы с врагом и светлую ве-
ру в то, что каждый день приближает победу.

Дух наступления — великая сила. Эта сила сильнее
смерти. Она в глазах раненых, в размахе руки гранатомет-
чика, в выстреле снайпера и — самое главное — в едином
для всех радостном чувстве движения вперед, в невозмож-
ности сидеть на месте.

И вдруг Шиманов злобно сказал:

— Пошли! Догонять их надо. Всех...

И, подняв с земли винтовку, рывком закинул ее за
плечо.

— Пошли!

Батальон ворвался в поселок ночью, а к утру весь не-
мецкий гарнизон был уничтожен. Мы вошли в крайнюю
избу. Там сидела женщина в черном платье, в стареньких
Очках. Женщина поднялась с табурета и пошла нам навст-
речу. Опа положила сухую руку па плечо сержанта Вано
Херхеулидзе и посмотрела ему в глаза.

— Вы спасители, — сказала женщина, — и вы победи-
ли смерть. Теперь мы будем жить...

За стеклами очков сверкнули слезы.

И мы все познали тогда существо и значение слова
«СПАСИТЕЛЬ». А сержант Херхеулидзе поцеловал жен-
щину и сказал:

— Мы идем вперед!

* * <к

У каждого человека бывает в жизни самое значитель-
ное, самое большое, самое дорогое — то, что потом человек
вспоминает до смерти, чем он гордится, что завещает сво-
дим детям, как лучшую память о нем.

В нашем наступлении — великое счастье и спасение
людей, земное и человеческое благо, то, что убьет зло
и возродит добро па всей земле.

Так пусть же каждый из нас, идя в бой, воюет смело,
честно, пламенно. Пусть каждый, наступая, скажет себе:

— Это самое счастливое в моей жизни.

И это будет правда. Потому что в этом — победа нашей
страны, всой нашей советской семьи, победа Жизни,
1943

5

5 В. Закруткин
ВЫСЛУГА

Константин Егорович Швидченко, о котором написан
этот рассказ, не совершил ничего необыкновенного, — он
просто служил и продолжает служить в армии. Таких, как
он, у нас множество. Тем не менее о нем надо сказать, по-
тому что вся его жизнь — это чистое, жертвенное, суровое
служение, это подвиг, который длится годами...

...Каменные стены древней азовской крепости, сказания
о походах царя Петра, могучая фигура отца-грузчика, но-
сящего десятипудовые мешки, соленый запах моря, мастер-
ская на чулочной фабрике, паруса рыбачьих лодок — та-
ковы были картины его детства.

Самой яркой, влекущей, захватывающей картиной был
приезд дяди Семена Ляшенко, который когда-то партиза-
нил на Дону, а потом стал командиром полка в Красной
Армии. Дядя Семен показался Косте идеалом мужчины:
звездочка на его фуражке сверкала, портупея пахла новой
кожей, и весь он был подтянутый, стройный, красивый.
Увидев дядю, Костя поклялся, что станет военным. Ни
о чем другом он уже думать не мог.

Шли годы. Костя вступил в комсомол, стал работать
мотористом на катере, потом стал машинистом. Он уже по-
лучал за свою работу большие деньги, помогал родителям,
но страстная мечта о военной службе не покидала юношу.
Часто, вслушиваясь в ровный рокот лодочного мотора, он
закрывал глаза и мысленно представлял сотни раскинутых
в степи палаток — белый городок под солнцем, горниста о
серебряной трубой, острое сверкание штыков, грохот несу-
щихся вскачь батарей!

В 1934 году Костя не выдержал: хотя срок его призыва
еще не подошел, он взял в райкоме комсомола рекоменда-
цию, договорился в военкомате и уехал из Азова в Батуми.
Там его приняли в полковую школу 1-го Кавказского стрел-
кового полка.

— Трудно тебе тут будет, — предупредили товарищи.

— Ничего, я не на свадьбу приехал, — угрюмо ответил
Костя.

Это действительно была тяжелая осень: над незнако-
мым городом висело пасмурное небо, шли дожди, совсем
некстати вспоминались картины родного Азова. Но Кон-
стантин Швидченко преодолел все, через год отлично сдал
экзамены и получил знаки различия помощника команди-
ра взвода. Он разыскал самую лучшую в городе фотогра-
фию, приняв гордую позу для дяди Семена, снялся и кар-
точку послал родителям.

Вскоре Швидченко направили в Закавказскую объеди-
ненную военную школу. Из трех представленных в школе
родов войск молодой курсант выбрал пехоту и отдался
занятиям со всей страстью фанатичного мечтателя.

Два с половиной года учился Швидченко в этой школе.
Высокий, стройный, с пронзительным взглядом темных
глаз, с громким и звучным голосом, всегда подтянутый,
исполнительный, строгий, он был любимцем своих товари-
щей и учителей, работал круглыми сутками и, сдав пятна-
дцать экзаменационных предметов на «отлично», окончил
школу по первому разряду. В числе нескольких самых луч-
ших курсантов Швидченко был оставлен при школе и на-
значен командиром курсантского взвода. Ему присвоили
звание лейтенанта.

Так началась самостоятельная жизнь молодого офице-
ра. Так сбылась его отроческая мечта. Отныне то, что когда-
то являлось в заманчивых видениях, стало явью: он коман-
довал взводом, дышал воздухом долин и гор, подолгу жил
в белом лагерном городе, на заре слушал торжественные
звуки горна...

И Константин Швидченко не изменил дорогой мечте:
избрав военную службу своей пожизненной профессией, он
отдался ей целиком, он горел на работе, он работал с людь-
ми так, словно хотел зажечь их сердца жаром своего моло-
дого пылкого сердца. Чуть-чуть угрюмый, суровый, даже
слегка придирчивый, он ежедневно тренировал свое боль-
шое, сильное тело, много читал и, особенно полюбив руко-
пашный бой — давнюю славу русской армии, — так изучил
приемы рукопашного боя, что вскоре никто не мог выдер-
жать его неотразимый, яростный, ослепительный штыко-
вой удар.

В 1939 году, уже работая в Краснодарском пехотном
училище, Швидченко принял курсантскую роту и вывел ее
на. первое место. В том году командующий войсками СКВО
генерал И. С. Конев, собрав высший командный состав,
решил продемонстрировать показательные занятия взвода
по строевой подготовке и по рукопашному бою. Выбор пал
на лейтенанта Константина Швидченко.

, Всего десять суток тренировал Швидченко один из взво-
дов своей роты, а когда этот взвод вышел на показательные
занятия, генералы и офицеры залюбовались им: взвод рабо-
тал поразительно, с безукоризненной четкостью, с почти
музыкальным ритмом, с той гармонической плавностью,
какая бывает только у настоящих, сильных, мужественных
солдат, уверенных в целесообразности каждого своего дви-
жения и влюбленных в свою профессию. Сам Швидченко
показал на занятиях несравненное мастерство штыкового
боя, победил своих соперников и стал чемпионом округа по
рукопашному бою. Генерал Конев горячо поблагодарил его
и наградил ценным подарком...

Пришла война. Па фронт потянулись воинские эшело-
ны, и среди многих других офицеров уезжали молодые пи-
томцы старшего лейтенанта Швидченко. Пряча грусть,
Швидченко провожал их, и хотя все это видели — никому
не говорил о своем горячем желании ехать на фронт. Он
прекрасно понимал, что самая высшая и самая безошибоч-
ная проверка солдата бывает только в бою.

Фронт быстро приближался. Уже горели мариуполь-
ские заводы, пылали приазовские станицы. Швидченко до-
велось побывать в зимних боях под Ростовом, но вскоре
немцы были выбиты из Ростова, и подразделения курсан-
тов отведены в тыл.

Генеральный экзамен Швидченко держал памятным
летом 1942 года, когда весь Южный фронт грохотал от
жестоких боев и когда началась беспримерная, кровопро-
литная битва па подступах к Сталинграду.

Курсантский батальон, которым командовал Швид-
ченко, был срочно переброшен на Сталинградский фронт
и сейчас же выдвинут на передний край. Швидченко полу-
чил приказ: выбить противника из села Добринка и тем
самым ликвидировать попытку вражеского прорыва на
этом участке.

Был жаркий летний день. Батальон вышел на исходный
рубеж и залег. С глубокой тревогой следил Швидченко за
своими учениками — некоторым пе хватало винтовок, и
они были вооружены гранатами. Но это были его учени-
ки, его питомцы, в которых он вложил частицу самого
себя, и он верил, что они исполнят все, что он прикажет.

Впереди бушевал страшный заградительный огонь.
Связь была порвана. Швидченко, пригибаясь, побежал по
степи и стал кричать, подавая команду — в атаку! Но яро-
стный огонь прижал людей к земле, и казалось, нет такой
силы, какая могла бы заставить их подняться в эти мину-
ты. Охрипший, черный, покрытый пылью, Швидченко при-
встал: неужели это его ученики? И в ту же секунду он
вдруг услышал, что кто-то запел песню, и эту песню под-
хватили другие, и сам он, не зная слов этой русской песни,
тоже почему-то запел хриплым и страшным голосом. По-
том люди поднялись и побежали в огонь, и он, со слезами
счастья и гордости за своих учеников, побежал вместо
с ними. Начался рукопашный бой. Добрипка была
взята.

25 августа Швидченко был ранен осколками в спину.
Одпако он не ушел с поля боя. За три дня спина его взду-
лась и почернела, а на четвертый день, в самый разгар боя,
когда немцы стали бомбить наш передний край, — Швид-
ченко был подброшен взрывной волной и засыпан землей...

Его откопали, привели в чувство и увезли в тыл. Чер-
ный, оглохший, неподвижный, оп лежал с другими ране-
ными в рыбацкой шаланде, и над ним странно качалось
молочно-бирюзовое каспийское небо. Говорить он не мог,
левой рукой писал товарищам записки, и в его записках
было одно: «Хочу стать в строй...»

В тбилисском . госпитале после лечения врачи сказали
ему:

— Придется вам послужить на гражданской...

Он не дослушал, махпул рукой и ушел в палату. Мор-
щась от боли, скрывая хромоту, стараясь не заикаться, оп
угрюмо ходил из комиссии в комиссию, просился на фронт
и думал: «Неужели уволят? Неужели так закончится
жизнь?..»
После долгих мытарств он получил наконец заключение,
в котором было сказано: «Годен с использованием в тылу».
Вскоре его назначили командиром курсантского батальона
в стрелково-минометном училище. И опять он отдался лю-
бимому делу так же, как отдавался всегда — страстно,
убежденно, горячо. Его батальон вышел в училище на
первое место.

В 1944 году капитан Константин Егорович Швидченко
был награжден за свою долгую и безупречную службу в ар-
мии медалью «За боевые заслуги». Это была его вторая ме-
даль, и он, прочитав Указ, вспомнил всю свою действитель-
но безупречную службу, с ее трудами, радостями, боевой
страдой, со всем тем, что навсегда вошло в его жизнь. Отве-
чая на поздравления товарищей, оп смущенно и строго
сказал:

— Это моя выслуга...

Да, это была его выслуга, та, что дается чистым и чест-
ным трудом офицера-большевика, благородного патриота,
сурового, твердого и мужественного солдата...

По ночам, когда окна казарм темны, капитан Швидчен-
ко читает фронтовые письма своих учеников Алюшина,
Мучкаева, Нерсисьяна, Булатцева,— десятки написанных
в землянках писем, в которых отважные юноши-офицеры
от души благодарят своего учителя-капитана. Эта благодар-
ность — тоже его выслуга, тоже его радость...

Па заре, как только прозвучит труба и сотни курсап-
тов выстроятся на плацу — по узкой дорожке идет высо-
кий, стройный капитан в длинной шинели. Лица курсан-
тов светлеют. Глядя в строгие глаза здоровающегося капи-
тана, курсанты отвечают громко, радостно, четко и слажен-
но, как один человек:

— Здравия желаем, товарищ капитан!


КОРНЕЙ ЗЕРЩИКОВ, ДОНСКОЙ КАЗАК

Неподалеку от известной донской станицы Багаевской
есть старинный казачий хутор Арпачип. Хутор как хутор:
деревянные и глинобитные дома, не очень уж ровные
улицы, огороды, за огородами поля, а чуть подальше —
манычские ерики и протоки, густо заросшие камышом
плавни, над которыми весной и осенью слышно неумолчное
кряканье диких уток.

Арпачинские хуторяне жили и работали так же, как в>се
в придонских станицах и хуторах: сеяли хлеб, высаживали
ранние огурцы и помидоры, ловили рыбу. Там, в Арпачипе,
жила и семья Петра Лазаревича Зерщикова. В числе самых
первых казаков-хлеборобов еще в 1929 году Петр Зерщи-
ков вступил в организованный на хуторе колхоз «Память
Ленина», где и работал до начала войны.

Как только началась война, арпачинский колхозник
Петр Зерщиков был призван в Действующую армию и от-
правлен на фронт. С грустью прощался он с родным хуто-
ром — там оставались жена и четверо детей: сын Корней
семнадцати лет, тринадцатилетняя дочка Наташа да двое
малышей-несмышленышей Ваня и Толя. Но долг есть долг.

Петру Зерщикову война была не в диковину: лихой
пулеметчик, он в свое время бил белогвардейцев и махнов-
цев, под пулями врагов носился па тачанке по задонским
степям, привык к походпой жизни и к постоянной смер-
тельной опасности. Что ж, жизпь побаловала его двадцати-
летним перерывом между войнами, дала возможность об-
завестись хорошей, дружной семьей, мирно поработать
в колхозе, и теперь, когда вероломный враг-фашист напал
ла советскую землю, Петр Зерщиков, подобно тысячам его
земляков, с готовностью надел серую солдатскую шинель
и взял оружие в руки.

С первых дней войны казака Зерщикова направили
в прославленный кавалерийский корпус генерала Белова.
В этом корпусе Петр Зерщиков и воевал: ходил в рейды по
тылам противника, попадал с фронтовыми друзьями-пол-
чанами в окружение, с боями выбирался из смертных объ-
ятий врага, был ранен, — словом, испытал все, что положе-
но испытать на войне честному солдату.

В боях и походах, в рейдах и трудных маршах проходи-
ли зимы и весны, лета и осени. Уже Петр Зерщиков был
награжден двумя медалями «За отвагу», уже с боевыми
друзьями гнал он заклятого врага за пределы родной зем-
ли, сражался у озера Балатон. И за все эти годы днем
и ночью тревожила его одна мысль: как там дома, как же-
на, как дети?

А дома, в хуторе Арпачине, семья Зерщиковых жила
так же, как жили все семьи фронтовиков в ту тяжкую, пол-
ную крови, слез и трудов военную пору. Вместе со старши-
ми детьми, сыном и дочкой, Таисия Корнеевна не покладая
рук работала на колхозных полях, жила впроголодь, потому
что колхоз все лучшее отдавал фронту, и надо было ми-
риться с недоеданием, с нехваткой обуви и одежды, угля
и керосина.

И Петра Лазаревича, воевавшего па далеких фроптах,
и Таисию Корнеевну больше всего тревожила судьба стар-
шего сына — Корнея. Парню шел восемнадцатый год, а гит7
лёровцы неуклонно приближались к Дону. Мало ли что
могло случиться?

Корней Зерщиков рос крепким, здоровым мальчишкой.
Окончив восемь классов средней школы и курсы слесарей
при Новочеркасском заводе имени Никольского, Корней
стал работать на этом же заводе — надо было помогать
семье: ведь после ухода отца на фронт парень оставался
старшим мужиком в хате.

Летом 1942 года войска гитлеровского генерала Клей-
ста вплотную подошли к Ростову и Новочеркасску, рас-
секли отступающие советские армии Южного фронта и го-?
товились форсировать Дон, чтобы ринуться на Кавказ. На-
до было спасать от фашистской неволи оставшуюся на за-
водах и фабриках молодежь.
В один из жарких летних дней сотни юношей были вы7
званы в военкомат. Им приказали немедленно покинуть
Новочеркасск, переправиться через Дон и двигаться в пе-
шем строю в сторону города Сальска, где и дожидаться
дальнейших распоряжений в Сальском военкомате.

В группе, состоявшей из ста девяноста парней, шел
и восемнадцатилетний арпачипский казачок Корней Зер-
щиков. Коренастый, загорелый, с кудрявым русым чубом,
он шел, как заправский солдат, помахивая в такт шагам
руками и горделиво посматривая на товарищей. После вы-
зова в военкомат не только он один, но и все ребята чувст-
вовали себя солдатами. Правда, шли они не в форме и бы-
ли одеты кто во что горазд — кто в полинявшую ковбойку,
кто в рубашку, в брючишки разных цветов. Но чувство
военного строя и сознание того, что встревоженный при-
ближением врага военком разговаривал с ними как со
взрослыми, поднимали их в собственных глазах, заставля-
ли идти бодро и весело.

Однако бодрости у будущих совсем еще не обстрелян-
ных воинов хватило только до багаевского парома, на кото-
ром группа ребят должна была переправиться на левый
берег Дона. У самого парома ребят настигли вражеские
пикирующие бомбардировщики.

Инстинкт самосохранения заставил ребят мгновенно
принять единственно правильное решение: разбежаться
в разные стороны и укрыться под кустами густых прибреж-
ных лесов, что они и учинили с быстротой зайцев. Взды-
мая землю и сверкающие гейзеры донской воды, одна за
другой на займище рвались бомбы, как подкошенные, па-
дали деревья.

Когда бомбардировщики исчезли за горизонтом, многих
в группе недосчитались. Испуганные мальчишки разбежа-
лись кто куда.

Корней Зерщиков с группой парней пошел дальше по
указанному маршруту. Ребята шли быстро, почти не отды-
хая, но война обгоняла их. Где-то слева и справа уже про-
рвались за Дон фашистские танки, по дорогам двигались
обозы с тяжелоранеными. Ни в хуторе Веселом, где распо-
лагался один из районных центров, ни в Сальске хлопцы
де нашли ни военкоматов, ни исполкомов — все было эва-
куировано. Советские полки с боями отступали к Кубани.

Группа редела с каждым днем. Предоставленные самим
себе, ребята, особенно те, кто жил ближе, разбредались по
родным станицам и хуторам, чтобы в своих семьях укрыть-
ся от ненавистного врага. Уставший, с побитыми, до крови
израненными ногами, Корней Зерщиков и оставшиеся с ним
немногие друзья добрались до какого-то полуразрушенного
колхозного пчельника и решили отдохнуть.

А утром, не вылезая из кустов, вдруг совсОлМ близко
увидели тапки с черными фашистскими крестами...

Так комсомолец Корней Зерщиков оказался па окку-
пированной гитлеровцами земле. Днем, хоронясь в ле-
сополосах, в редких рощицах, в оврагах, в копнах сена,
он отдыхал, а ночами шел, пробираясь к матери, в Арна-
чин.

Там, в Арпачине, он прожил страшные восемь месяцев,
видел все, что творили разнузданные гитлеровские голово-
резы: наглые грабежи, убийства, издевательства над без-
защитными хуторскими женщинами, стариками и детьми.
Иногда вечерами он слышал, что говорили его матери на-
пуганные соседки:

— Чула, Корнеевна? В Новочеркасске, гутарят, немцы
какуюсь-то биржу открыли, хлопцев и девчат туда силком
сгоняют.

— А оттудова в товарные вагоны, как скотину, грузят
и увозят в Германию, на каторжные работы...

Ночами Корней Зерщиков: не спал. Часами лежал он
с открытыми глазами, всматриваясь в темноту и насторо-
женно вслушиваясь в каждый звук. И все вспоминались
ему слова отца, которые тот произносил при любой труд-
ности: «Чи мы не казаки, что ли? Казаки сдюжат, пе
подведут...»

И Корней верил, что наступит день, когда проклятый
враг будет разгромлен и побежит без оглядки.

Такой день пришел 11 февраля 1943 года. В хутор Ар-
пачин вошли передовые части советских войск. А еще
через два дня комсомолец Корней Зерщиков был призван
в Действующую армию. Всего неделю пробыл оп в запас-
ном полку, а потом попал в маршевую роту и оказался на
переднем крае, носящем название «Миус-фронт».

Это было довольно долгое и нудное сидение в окопах,
то, что именуется «стабилизированным положением», то
есть ежедневная перестрелка, редкие артиллерийские дуэ-
ли. О таких участках фронта в сводках обычно повторя-
лась одна и та же фраза: «Существенных изменений на
произошло».
Однако и в такие дни сравнительного затишья (даже
особенно в такие дни) командованию нужно было знать
замыслы противника, его планы и решения. В этих случаях
обязательно надо было добыть «языка», который смог бы
сообщить столь необходимые сведения. И тут выбор коман-
дования пал на Корнея Зерщикова. Его смелость, отвагу,
чисто казачью хитрость и ловкость уже заметили.

— Ну, казак, — сказал Корнею командир, — пора тебе
переходить в разведку. Осилишь это дело?

Корней невольно вспомнил отца и ответил коротко:
— Казак должен все осилить...

В ночь с 21 по 22 июня, как раз во вторую годовщину
войны, Корней Зерщиков отправился на боевое задание
с приказом: во что бы то ни стало добыть «языка». Осмот-
рев местность, изрезанную окопами гитлеровцев, Корней
и его товарищи избрали высоту «Голые камни», располо-
женную у деревни Есауловки на Миусе. Высота эта была
как на ладони, не имела никаких скрытых подходов, и,
конечно, противник меньше всего мог ожидать появления
советских разведчиков именно в этом месте.

Дождавшись ночи, Зерщиков с напарниками пополз
к вражеским окопам. Ползли они долго, прижимаясь
к земле, замирая, когда над ними взлетали ракеты.

Ворвавшись в окопчик вражеского боевого охранения,
они бесшумно уничтожили нескольких гитлеровцев, а од-
ному воткнули в рот портянку и приволокли в расположе-
ние своего полка.

За этот подвиг донской казак-разведчик Корней Зер-
щиков получил первую боевую награду — медаль «За
отвагу».

В августе немецкая оборона на Миусе была прорвана.
Начались наступательные бои. Полк, в котором служил
Зерщиков, освобождал Горловку, с боями дошел до днеп-
ровских плавней, потом был переброшен к реке Молочной
и завязал уличные бои в Мелитополе. Штурм мелитополь-
ского вокзала и электростанции, в котором Корней Зер-
щиков участвовал, закалил молодого солдата, укрепил его
волю. Вчерашний хуторской парень стал зрелым, опыт-
ным воином.

Весной 1944 года Корней Зерщиков уже командовал
взводом полковой разведки, постоянно добывал ценные для
командования сведения о противнике, участвовал в осво-
бождении города русской славы Севастополя. При прорыве
немецкой обороны в городе Армянске Зерщикову было при-
казано добыть «языка». Скрываясь в ночной темноте, он
проник к одному из окраинных домов, в котором засели
вражеские автоматчики, забросал их гранатами, двух за-
стрелил, а трех, напуганных и растерявшихся, увел
с собой.

Через неделю Зерщиков с подвижной группой бойцов
ворвался в город Саки и в коротком бою разбил гитлеров-
цев. А вечером на одной из улиц села Мамашай взял в
плен четырех опешивших от неожиданности фашистов,
захватил ручной пулемет и принес в штаб полка важные
документы.

За эти подвиги Корней Зерщиков был награжден орде-
ном Славы третьей степени.

Война продолжалась. Враг откатывался все дальше.
И все смелее и отчаяннее становился лихой разведчик
с Дона. Редкий из товарищей мог состязаться с ним в до-
быче «языков». Был случай, когда он, словно заговоренный
от вражеских пуль, храбрый и хладнокровный в любой
опасности, не только взял в плен трех гитлеровцев, но и
увел в расположение своего полка немецкий грузовой ав-
томобиль с боеприпасами.

В конце 1944 года Корнея Зерщикова наградили орде-
ном Славы второй степени.

В январе 1945 года, уже перед концом войпы, Корней
Зерщиков в одном из боев получил приказ выдвинуться со
своей небольшой разведгруппой впереди нашей наступаю-
щей пехоты, незаметно ворваться в окопы противника,
чтобы вызвать панику и этим обеспечить последний бросок
советских пехотинцев, несущих потери от огня фашистов.

Трудная это была задача. В подчинении Зерщикова бы-
ло всего пять солдат-разведчиков — правда, смелых, отваж-
ных, закаленных людей. Зерщиков часами просматривал
подходы к вражеским окопам, запоминая каждую ложбин-
ку, каждую межу, кустик или редкие накрапы сухого
бурьяна.

Сквозь шум холодного зимнего ветра слышались гулкие
винтовочные выстрелы, пулеметные очереди, разрывы
мин. Как только пад землей сгустилась сумеречная мгла,
Корней Зерщиков и его товарищи поползли вперед.

Гитлеровцы не заметили продвижения разведчиков.
Небольшая группа Зерщикова, скрытно миновав боевое
охранение врага, оказалась у самой бровки гитлеровских
окопов. В фашистов полетели связки гранат. Расстрели-
вая вражеских солдат длинными автоматными очередями,
Зерщиков и его товарищи вскочили в окоп. Объятые ужа-
сом, оглушенные взрывами гранат, гитлеровцы кричали,
падали на землю, обливаясь кровью. Уцелевшие немцы
через несколько минут подняли руки вверх. Среди них
оказался и обер-лейтенант, командир роты.

Указом Президиума Верховного Совета СССР командир
разведывательной группы Корней Зерщиков был награж-
ден орденом Славы первой степени.

Еще один блистательный воинский подвиг Зерщиков со-
вершил при штурме города Кенигсберга. Там ни днем ни
ночью не утихали ожесточенные уличные бои. Гитлеровцы
цеплялись здесь за каждый переулок, каждый дом, каж-
дый этаж. Таков был приказ Гитлера: «стоять до смерти,
до последнего солдата». В нескольких полуразрушенных
домах в одном из кварталов фашистские солдаты, воору-
женные автоматами, пулеметами и фаустпатронами, по-
ливали огнем каждого отдельного советского бойца, как
только он появлялся из укрытия.

Выполняя приказ, Корней провел свою группу, маски-
руясь в развалинах, в тыл противника и смелым налетом
атаковал его. До полусотни гитлеровцев было взято в плен.
К рассвету весь квартал был захвачен советской пехотой.

Корнея Зерщикова за этот подвиг наградили орденом
Боевого Красного Знамени.

Третий орден Славы Корнею Зерщикову вручил Мар-
1пал Советского Союза К. К. Рокоссовский, а орден Крас-
ного Знамени — Михаил Иванович Калинин перед Пара-
дом Победы в Москве.

Закончилась Великая Отечественная война. Два года
еще прослужил в армии Корней Зерщиков, а весной 1947
года уволился в запас, вернулся на Доп и после долгих
лет разлуки встретился с постаревшим отцом, с матерью,
С братьями и сестрой. Но вскоре умерла подорвавшая здо-
ровье мать, через несколько лет умер овдовевший отец.
Повзрослели и разъехались сестра и братья.

Корней Зерщиков три года проработал в колхозе имени
Ленина, был секретарем комсомольской организации
и младшим счетоводом, женился. Потом стал работать
трактористом, сменным буровым мастером в геологической
экспедиции. Летом 1961 года Корнея Петровича избрали
председателем Семикаракорского районного комитета
ДОСААФ — Добровольного общества содействия Армии,
Авиации и Флоту. Эта работа пришлась ему по душе...

Идут годы... Казалось бы, окутанные дымкой уходяще-
го времени, должны были потускнеть в памяти события
минувшей войны, многие потери и неисчислимые подвиги
миллионов советских людей, поднявшихся на священную
борьбу против злобного, жестокого врага. Ио нет! Время
бессильно против бессмертной славы народа, и люди хра-
нят, как святыню, передавая от поколения к поколению,
все, что свершили их отцы и братья.

Давно уже распростился с юностью коммунист Корней
Петрович Зерщиков. Первые нити седины засеребрились
в его казачьем чубе. Но надо видеть его глаза, когда он,
встречаясь с юношами и девушками, говорит о годах вой-
ны, о подвигах своих фронтовых друзей, о советском долге
перед родной советской землей!

Он не чувствует усталости, разъезжая по совхозам
и школам района, беседуя с молодежью и организуя угол-
ки воинской славы.

Около десяти тысяч жителей Семикаракорского райо-
на состоят членами ДОСААФ, ставшего массовой, народ-
ной организацией.. И немалая заслуга Корнея Петровича
состоит в том, что девяносто восемь процентов юношей,
ушедших по призыву 1965 года из района в ряды Совет-
ской Армии, обладали спортивными разрядами.

Где бы ни был, о чем бы пи говорил Корней Петро-
вич — о патриотизме, о воинской присяге, о готовности
защищать Родину, о задачах молодежи,— он всегда оста-
ется настоящим солдатом, преданным родной армии на
всю жизнь...

Таков мой земляк, кавалер ордена Славы всех трех сте-
пеней и ордена Боевого Красного Знамени, донской казак
Корней Зерщиков.

1966
КОМАНДИР ДОНСКИХ КАЗАКОВ

Осенью 1942 года, когда гитлеровская группа армий
«А» под командованием фельдмаршала Клейста, захватив
огромную территорию Кубани, Кабардино-Балкарии
и часть Осетии, рвалась к нефтяному Баку и пыталась
сбросить в море левый фланг наших войск на линии
Новороссийск — Туапсе, а группа Паулюса, заранее тор-
жествуя победу, уже вела ожесточенные бои на улицах
Сталинграда, по приказу Советского Верховного Главно-
командования был сформирован 5-й Донской казачий кава-
лерийский корпус, в который вошли гвардейские дивизии,
состоявшие в основном из уроженцев Дона.

Командиром корпуса был назначен генерал-майор
Алексей Гордеевич Селиванов, умный, волевой, отважный
командир-кавалерист, человек с необычной судьбой, кото-
рого я знал и о котором не могу не рассказать, особенно
в дни, когда вся страна отмечает 50-летие Советских Во-
оруженных Сил, чьим блестящим представителем до само-
го последнего дня своей короткой жизни был генерал Се-
ливанов...

* Л *

В 1900 году в селе Кузьмина Гать на Тамбовщине
в бедной семье железнодорожного стрелочника родился
сын Алексей. Так же как все деревенские ребятишки, он
ходил в сельскую школу, потом окончил городское учи-
лище.

Когда вооруженный народ сверг самодержавие и нача-
лась гражданская война, юный Алексей Селиванов ушел
на фронт рядовым бойцом — красногвардейцем. Через год
он уже командует взводом конной разведки в прославлен-
ной дивизии Василия Киквидзе, пе раз участвует в тяже-
лых боях. В одном из таких боев он верхом прорывается
сквозь заслон белых, спасает свой окруженный взвод.

После годичного обучения па командных курсах в Орен-
бурге Селиванов вновь попадает на фронт. В 1920 году он
принимает участие в ликвидации банды Сапожкова, быв-
шего офицера царской армии, который поднял восстание
против Советской власти и захватил города Бузулук, Ниж-
неуральск, Покровск, Нау зенок. Теснимый красными вой-
сками, Сапожков отступил в астраханские пески, там был,
разбит, но остался жив и скрылся в песках.

Для поимки Сапожкова красное командование выдели-
ло небольшую группу самых смелых и ловких кавалери-
стов и приказало поймать и привезти Сапожкова живого
или мертвого. В этой группе оказался и Селиванов. Бан-
дит был окружен в бурунах, стал сопротивляться. Крас-
ные всадники зарубили его. Двадцатилетий Алексой
Селиванов за поимку опасного бандита — офицера был на-
гражден первым орденом Боевого Красного Знамени.

После гражданской войны самоотверженная, доходя-
щая до фанатизма любовь к коннице приводит молодого
командира, прекрасного наездника в кавалерийские шко-
лы. Он командует учебными эскадронами, воспитывает це-
лый ряд кавалеристов, из которых не один стал известным
генералом в годы Отечественной войны.

Неугомонная натура, непоседливый характер, постоян-
ное стремление быть в самых опасных местах зовут Сели-
ванова туда, где враги еще пе сложили оружия и вредят
Советской власти. Он отправляется в самые необжитые,
глухие места Средней Азии, участвует в боях против бас-
мачей, потом на севере гоняется за бандами под Архан-
гельском и на Белой Губе.

После ликвидации северных контрреволюционных банд
Алексей Селиванов едет в Москву, чтобы осуществить свою
заветную мечту — поступить в Военную академию. Не-
смотря па отличную подготовку, мечте Селиванова не суж-
дено было осуществиться. Уже и тогда, в пору юности, со-
стояние легких Алексея Гордеевича заставляло желать
много лучшего, и его вместо академии немедленно отпра-
вили на курорт.

Он возвратился в полюбившийся ему Узбекистан
и в 1925 году поступил на восточный факультет Средне-
азиатского университета в Ташкенте. Потянулись студен-
ческие годы. Со всей страстью отдается Селиванов пауке.
Работая днем и ночью, он изучает один из древнейших
языков Востока — фарси, арабский, английский и француз-
ский языки, историю и культуру восточных народов, му-
сульманское право, изучает вдохновенно, с одержимостью
настоящего исследователя.

Вместо того, чтобы ежегодные каникулы использовать
для поездки в «европейские края», как это делали многие
его товарищи, Алексей Селиванов каждое лето отправля-
ется в самые отдаленные места Средней Азии, неутомимо
записывает образцы фольклора узбекского и таджикского
народов, в окрестностях Канибадама — города миндаля —
отыскивает потомков древних арабов, изучает их языковые
диалекты, быт, предметы утвари.

За что бы ни брался этот разносторонне образованный,
талантливый юноша, он все выполнял с изяществом, точ-
ностью, блеском. Посетив Туркмению, он принимает учас-
стие в переписи населения, посещает музеи, мечети,
срисовывает орнаменты древних гробниц, беседует с пред-
ставителями мусульманского духовенства. Заинтересовав-
шись историей знаменитых туркменских ковров, народны-
ми узорами, Селиванов пишет большую работу «Ковроде-
лие Туркмении», высоко оцененную университетом.

Особый интерес проявил Алексей Селиванов ко всему,
что было связано с историей, религией и культурой Персии.
Работая в библиотеке университета, он изучает религиоз-
ные воззрения шиитов, суннитов, зороастрийцев, а однажг
ды, натолкнувшись в своих туркменских поездках на лю-
дей, исповедующих религию бехаистов, пишет книгу «Бе-
хаисты Ирана»...

Однако интерес к востоковедению не мог затмить
в Селиванове глубокую любовь к военному искусству, осо-
бенно к коннице. Блестящий кавалерийский командир,
сделавшись студентом, ночами просиживал за книгами по
истории войн, анализировал десятки боевых операций, чи-
тал мемуары полководцев, внимательно изучал действия
конницы в различных войнах.
Один из профессоров университета, бывший генерал
царской армии Апухтин (родственник известного русского
поэта), с первых дней революции перешедший на сторону
Советской власти и служивший одно время начальником
штаба у М. В. Фрунзе, сразу заметил талантливого сту-
дента, поощрял и консультировал его работы и особо от-
метил одно из глубоких, точно продуманных исследова-
ний Селиванова «История конницы».

В 1928 году, окончив университет, Алексей Селиванов,
как член Комиссии ЦИК СССР, отправляется в Тана-Туву
и там работает по переписи населения, участвует в органи-
зации школ, больниц, в сложном и трудном деле латини-
зации алфавита. Вместе с тем он не оставляет своим вни-
манием этнографию тувинцев, бродит по горным перева-
лам, спит с пастухами, плавает по Енисею, скитается
с охотниками, записывает их песни, сказания, легенды.

Но Селиванова неодолимо влечет армия. Оп настойчиво
добивается своего: его возвращают на военную службу.

В 1934 году Алексея Гордеевича Селиванова отзывают
из армии и назначают генеральным консулом СССР в Ира-
не. Сменив военную форму на строгий костюм дипломата,
он почти на четыре года покидает Родину. Это было слож-
ное время. Захватившие власть в Германии, гитлеровцы
наводнили Иран своими агентами, которые под видом спе-
циалистов орудовали в банках, школах, полиции, занима-
лись профашистской пропагандой, вербовали себе сторон-
ников в среде офицеров иранской армии, натравливали
правительство Ирана на Советский Союз. Нужно было
иметь железное самообладание, зоркость, наблюдатель-
ность, отличаться умением быстро и правильно ориенти-
роваться в обстановке, точпо анализировать ее, делать пра-
вильные выводы, всегда и везде защищать интересы, честь
и достоинство Советского государства. Все это было свой-
ственно генеральному консулу СССР в Иране Алексею Гор-
деевичу Селиванову. Он изучает персидский язык, а каж-
дый свободный час посвящает изучению новинок военного
искусства, следит за событиями в Испании и, как всегда,
рвется в родную Советскую Армию.

Но только через четыре года, в 1938 году, просьба его
была уважена: полковник Селиванов назначается на долж-
ность начальника штаба Донской кавалерийской дивизии,
которой командует в эту пору Г. К. Жуков — впоследствии
Маршал Советского Союза.
В первые же месяцы Великой Отечественной войны
А. Г. Селиванов командует кавалерийской дивизией, потом
одним из кавалерийских корпусов. Ему присваивается зва-
ние генерал-майора. А 25 августа 1941 года, когда после
неоднократных предупреждений Советское правительство
вынуждено было ввести свои войска па территорию Ирана,
чтобы отвести угрозу нападения па Закавказье, генерал
Селиванов назначается командующим этими войсками
и вновь отправляется в Иран, куда с запада и с юга од-
новременно вступали английские войска.

После стабилизации положения в Иране Алексей Гор-
деевич, как заместитель командующего 9-й армией, участ-
вует в известном сражении под осетинским селением Ги-
зель, расположенным в долине, ограниченной поросшими
лесом горами Рух-дзуар и Гудзе-дзуар; двенадцать суток
длилось кровопролитное сражение, в котором с обеих сто-
рон дрались семьдесят пять тысяч солдат.

В этом сражении наши войска разгромили несколько
крупных вражеских соединений: 13-ю танковую дивизию,
полк «Бранденбург», 45-й велобатальон, 525-й дивизион
противотанковой обороны, батальон горнострелковой ди-
визии, 33-й отдельный батальон, а также части 23-й тан-
ковой дивизии, 2-й румынской горнострелковой дивизии.
Захвачены были большие трофеи: 140 танков, 70 орудий
различных калибров, 95 минометов, 84 пулемета, 2350 ав-
томашин и др. На поле боя немцы оставили свыше 5000
трупов солдат и офицеров...

Осенью же 1942 года по приказу Верховного Главноко-
мандующего А. Г. Селиванов сформировал 5-й Донской
гвардейский казачий кавалерийский корпус, в который
вошли 11-я к'авдивизия (командир генерал Горшков),
12-я кавдивизия (командир генерал Стрепухов), 63-я кав-
дивизия (командир генерал Белошниченко) и ряд при-
данных частей. Отныне донские казаки получили возмож-
ность воевать в одном корпусе, и вел этот корпус замеча-
тельный командир — генерал А. Г. Селиванов.

* л *

Много трудных и славных боевых дорог прошли дон-
ские казаки под водительством генерала Селиванова. Бук-
вально через несколько дней после формирования корпус,
имея на правом своем фланге кавалеристов-кубанцев, на-
чал марш-маневр в моздокских степях, прорвал первую
линию обороны противника в районе глухих хуторов Яры-
шев, Кирилин, Чернышев, Ново-Найденов, уничтожил око-
ло двадцати фашистских танков. Обогнув занятую врагом
большую станицу Ищерскую, донцы и кубанцы нависли
вад тылами моздокской группировки гитлеровцев. Завяза-
лись ожесточенные бои.

Донскому корпусу в этих боях противостояло особое
соединение, которым командовал генерал Фельми, имев-
ший секретный приказ Гитлера двигаться во втором эше-
лоне немецких войск, чтобы через Закавказье войти
в Иран. Однако, когда казачьи кавалерийские корпуса за-
шли во фланг вражеской группы, Фельми вынужден был
вступить в бой.

В этой трудной обстановке мне впервые пришлось уви-
деть командира Донского корпуса генерала Селиванова.

Шумел ветер. Срывался редкий снежок. Над бурунами
мчались тучи песка. Грохотали пушечные залпы. К коша-
рам один за другим подъезжали всадники-связисты.

Генерал сидел у полуразрушенной печки в чабанской
хибарке. Невысокий, тонкий в талии, с худыми, смуглыми
руками, темным обветренным лицом и светло-серыми, вни-
мательными глазами, он вслушивался в звуки артиллерий-
ской канонады и молча посматривал в единственное, запо-
рошенное снегом окно. Таким я увидел в тот день Алексея
Гордеевича Селиванова.

А ночью, теснимый немецкими гренадерами, правый со-
сед Селиванова отошел от хутора Нортон. Командир Дон-
ского корпуса принял решение развернуть 11-ю кавдиви-
зцю генерала С. И. Горшкова фронтом направо, чтобы
прикрыть свой обнажившийся фланг. Ночью Селиванов
выехал в буруны, и я видел, как освещенная пламенем по-
жаров, от которых снег и песок казались розовыми, диви-
зия разворачивалась навстречу немцам.

И еще довелось мне быть свидетелем того, как вражес-
кие .танки прорвались к командному пункту Селиванова.
Ни на секунду не потеряв самообладания, генерал прика-
зал эвакуироваться всем, кто был рядом, а сам, положив
в свой автомобиль раненого казака, уехал последним, что-
бы организовать контратаку. Меня поразило тогда хлад-
нокровие, высокое душевное благородство и спокойная от-
вага этого замечательного человека.
Вскоре примчавшиеся на бронетранспортерах броне-
бойщики встретили врага огнем, подбили несколько танков,
и полки корпуса продвинулись далеко вперед...

Темной декабрьской ночью донские и кубанские каза-
ки прорвали оборонительную линию гитлеровцев, освободи-
ли крупные населенные пункты Ага-батырь, Сунженский,
Иргакли и, расширяя прорыв, устремились к реке Куме...

Еще не написана летопись славных боевых действий
Б-го Донского гвардейского казачьего кавалерийского
корпуса, прошедшего с боями долгий путь от бурунных
моздокских степей до венгерских озер. Еще не написана
книга и о первом командире донских казаков Алексее Гор-
деевиче Селиванове, который уже в звании генерал-лейте-
нанта руководил операциями корпуса в боях на Кубани
и Ставрополье, под Ростовом, под Волновахой и Запорожь-
ем, в знаменитом Корсуиь-Шевченковском сражении и во
многих других битвах с заклятым врагом.

Не раз приходилось мне видеть, с какой любовью, глу-
боким уважением и преданностью относились к своему
командиру рядовые казаки-кавалеристы и офицеры.

Человек высокой культуры, обширных знаний, любя-
щий литературу, музыку, с наслаждением слушавший на-
родные казачьи песни, Алексей Гордеевич никогда и нигде
не кичился своей образованностью. Отличаясь скром-
ностью и сдержанностью, он внимательно, чутко выслуши-
вал любого, кто к нему обращался, и всегда оказывал
поддержку всем, кто нуждался в его помощи.

Сам блестящий кавалерист, посвятивший беззаветно
любимому им роду войск почти всю свою жизнь, А. Г. Се-
ливанов, внимательно наблюдая за быстрым стремитель-
ным развитием техники, одним из первых понял, что роль
кавалерии в современных войнах все больше ослабевает,
уступая свое место подвижным моторизованным войскам.
И потому, командуя отличным кавалерийским соедине-
нием — Донским казачьим корпусом, генерал-лейтенант
Селиванов умел с молниеносной быстротой маневрировать
огпем корпусной артиллерии, что в сочетании с неожидан-
ным для противника передвижением конницы и мощными
таранными ударами приданных корпусу танков и авиации
неизменно приводило к успеху.

Между тем, пока Донской корпус, находясь в составе
фронтов, с боями шел на запад, освобождая от гитлеров-
ских палачей сотни городов, сел, деревень й неуклонно
приближаясь к государственной границе родной страны,
здоровье Алексея Гордеевича Селиванова с каждым днем
все больше ухудшалось. Давняя болезнь легких подтачи-
вала его силы. Бледнело худое лицо генерала, хриплым ста-
новился когда-то звонкий голос, и все чаще, украдкой от
врачей и товарищей, прикладывал он к губам окрашенный
кровью платок...

С болью и тревогой следили казаки за тем, как угасал
их любимый командир. Не раз я слышал, с каким волне-
нием говорили о генерале старые кавалеристы-доброволь-
цы, прошедшие с Алексеем Гордеевичем Селивановым
самые трудные годы войны.

И вот пришел день, когда сраженный зловещей бо-
лезнью командир донских казаков вынужден был навсег-
да распрощаться со своими боевыми друзьями. А. Г. Се-
ливанов сдал корпус одному из них, товарищу по многим
боям, генерал-лейтенанту С. И. Горшкову и, сопровож-
даемый врачами, покинул фронт.

Советское правительство сделало все, чтобы сохранить
жизнь генерала Селиванова. Его поселили в Ялте, окру-
жили лучшими профессорами. Но спасти Алексея Горде-
евича уже было нельзя. Дожив до радостного дня победы
над врагом, он вскоре умер, прикованный к постели.
Похоронен генерал-лейтенант А. Г. Селиванов на ялтин-
ском кладбище.

Идут годы. В жизнь вступают новые поколения совет-
ских людей. И не один из юношей, побывав в Новочеркас-
ском музее донского казачества, молча остановится перед
скромным портретом, на котором изображен молодой, ук-
рашенный многими орденами генерал, склонит перед ним
голову, взглянет на отделанную искусной резьбой генераль-
скую шашку, на белую походную бурку, на все, что сохра-
нили люди в память о Селиванове.

И, может быть, пришло время, когда мы, отдавая долж-
ное подвигам и преклоняясь перед короткой и прекрасной
жизнью генерала Селиванова, должны назвать одну из
улиц в нашем городе его именем, а в одном из зеленых
ростовских парков установить бюст первого командира
донских казаков в Великой Отечественной войне генерал-
лейтенанта Алексея Гордеевича Селиванова.
ДОРОГОЙ СВОБОДЫ

Двадцатую годовщину великой нашей Победы я буду
встречать там, где вместе с тысячами фронтовых друзей
впервые встретил ее после штурма Берлина,— в братской
Чехословакии. И снова, как тогда, охватит мою душу ве-
сенняя радость, и нахлынут воспоминания, и я мысленно
назову всех, кто был рядом: и тех, кто живет и трудится
на землях свободных, нерасторжимой дружбой связанных
стран, и тех, кто не дожил до наших дней.

Сейчас, перед отъездом в родную моему сердцу навеки
Чехословакию, я перелистываю свои фронтовые дневники,
записные книжки, вырезки из фронтовых и армейских га-
зет. Пожелтели их страницы, истерлись они на сгибах, но
как только гляну я па давно знакомые строки, вновь
и вновь вспоминаю героические дни войны и весь наш
страдный, увенчанный славой Победы, солдатский путь.
И хочется мне сегодня, выбрав из военных дневников сво-
их отдельные страницы, сказать: вот что было написано
в Праге девятого мая тысяча девятьсот сорок пятого года.
Двадцать лет тому назад.

* * *

На горячих лесных дорогах, в широкой долине славян-
ской Лабы, в золотой Праге пробил двенадцатый час раз-
громленной германской армии. В кюветах дорог, словно
последнее напоминание о завершенной войне, лежат длин-
ные ряды немецких винтовок, противогазов, гранат. Из
лесов выходят группы вражеских солдат. Они молча сбра-
сывают с себя оружие и угрюмо бредут на восток, туда,
где их запишут, опросят и направят в лагерь военноплен-
ных.

.Война закончена. Уже остались позади пограничные
немецкие города, мы ступаем на землю Чехословакии. Мо-
лодой листвой зеленеют густые леса. По-весеннему светит
майское солнце, и в душе у нас такая же хорошая весен-
няя радость. Вот чехословацкий город Наход. По его ули-
цам только что прошли передовые батальоны Красной
Армии, могучие освободители, вестники спасения, люди,
которых тут долго ждали, незнакомые имена которых про-
износили с любовью и тайной надеждой.

Все население города на улицах. Медленно идут сквозь
толпу наши походные машины. Уже кузова их до самого
верха засыпаны цветущей сиренью, а люди еще бросают
живые цветы и кричат радостно:

— Ать жие Руда Армада! Да здравствует Красная
Армия!

Идем дальше. Входим в Градец-Кралове. Тысячные
толпы людей, поднимая руки, взволнованно приветствуют
советские войска, загораживают дорогу. Женщины бегут
к машинам с детьми на руках, чтобы дети поближе увиде-
ли своих спасителей, ладонью коснулись запыленной гим-
настерки бойца, навсегда запомнили лица братьев-освобо-
дителей. В самом центре города Градец-Кралове, омывая
тенистый парк, сливаются две реки — Лаба и Орлице.
Стремит па юг свои воды широкая Лаба и, словно ласка-
ясь к ней, пышно красуясь зелеными берегами, плещет ря-
дом веселая Орлице. На остром месте, в месте слияния
двух рек, чешский романтик-скульптор водрузил статую:
молодая женщина сидит на песке, покрытая каплями во-
ды, а к ее коленям приникла юная девушка-купальщица.
На пьедестале статуи надпись: «Лаба и Орлице».

Тут мы встретили старого садовника Яна, которого все
жители называли отец Яп. Чистый, седовласый, ласковый,
похожий на библейского пророка, отец Ян подошел к нам,
постоял и промолвил дрогнувшим голосом:

— Вы видите статую? Ее лепил чех Либшерек. Это
было очень давно. Мы привыкли каждый день видеть зна-
комую статую, а теперь глядим на нее по-новому, потому
что видим тут символ славянского братства.
Покинув Градец-Кралове, мы едем в направлении па
Прагу. Прага! Сколько раз слышали мы тут это слоёо!
Чехи и словаки очень любят свою столицу, гордятся ею,
называют ее «Золотой Прагой». Гитлеровцы осквернили
золотую Прагу убийствами. Их сапоги топтали священные
могилы великих чехов, погребенных на высокой скале
пражского Вышеграда. Тупые эсэсовцы называли себя хо-
зяевами Праги.

Сейчас Прага спасена.

Узкая асфальтированная дорога причудливо вьется сре-
ди зеленых лугов. Огибает берега рек, прямой стрелой
сверкает вдоль украшенных флагами деревень.

Дорога на Прагу напоминает праздничный карнавал.
Словно невиданные цветы, движутся по дорогам девушки
в ярких платьях. С приходом советских войск эти девуш-
ки впервые надели свои живописно расшитые безрукавки,
украсили волосы алыми лептами. Мальчики и девочки
приветливо машут красными флажками, на которых в знак
любви и дружбы изображены серп и молот. Старики в свет-
лых шляпах выносят на дорогу ковши с янтарным пивом
и угощают бойцов.

Машут разноцветными платками плачущие от радости
женщины.

Щедро светит над чешской землей весеннее солнце.
Пахнут родным русским чабрецом луговые цветы, вьются
над крышами белые голуби. Распахнуты окна домов, с ко-
торых до самой земли спускаются полотнища флагов.
И далеко, над лесами и лугами, несется тысячеголосый
крик:

,— Ать жие русский народ!

— Ать жие Ческо-Словенска!

Вот и Прага. На окраинах города часто попадаются
сожженные строения, но сам город, к счастью, уцелел.
Советские войска освободили Прагу таким стремительным
ударом, что гитлеровские «факельщики» не успели выпол-
нить адский приказ своего командования.

По улицам Праги ни пройти, ни проехать. Всюду не-
сметные толпы народа. Колонны наших автомобилей бук-
вально утопают в цветах. Со всех сторон несутся звуки
песен — бойцы поют вместе с чешскими юношами и девуш-
ками. На тротуарах развернуты ковры, с балконов сви-
сают огромные полотнища советских и чехословацких
флагов.
Сегодня все жители Праги па улицах. Счастливые ма-
тери везут в колясочках и несут на руках грудных детей.
Столетние старики, опираясь на палки, сидят на скамьях
м радостно машут шляпами...

Вацлавская площадь — центр Праги. На подъеме в го-
ру высится фигура покровителя и печальника чешского
парода, человека, которого в народе прозвали святым.
Святой Вацлав сидит на коне, придерживая у стремени
развернутое знамя, а вокруг него, окаймляя гранитный
пьедестал, алеют победные советские знамена, водружен-
ные благодарными чехами и словаками в честь Красной
Армии.

В зеленом саду, рядом с великолепным зданием му-
зея— в окнах музея нет ни одного стекла,— расположи-
лись загорелые танкисты. Охрипшими от ветров и похо-
дов, но задорными голосами танкисты поют знаменитую
песню о Степане Разине:

Волга, Волга, мать родная,

Волга, русская река,
Не видала ты подарка
От донского казака...

Седые старики и старухи, покачивая головами, любу-
ются молодежью и тихо шепчут слова раздольной пре-
красной песни, той песни, которую принесли с собой си-
дящие па траве загорелые парпи-освободители.

На высокой, поросшей мхом скале, с вершины которой
видна вся Прага, расположен древний Вышеград. И тут,
иа тихом кладбище, покоится прах великих людей Че-
хословакии, мечтавших о свободе и братстве славянских
народов, тут, под гранитной плитой, вечным сном спит
великий поэт Ян Неруда, тут погребен Дворжак... На
их священные могилы чья-то рука возложила алые
маки...

Мы стояли на скале Вышеграда. Над городом перели-
вался торжественный перезвон праздничных колоколов,
неслись звуки песен.

Мы, солдаты, смотрели в глаза друг другу и видели
в глазах сияние счастья. Это было счастье воинов, кото-
рых братский народ назвал самым высоким человеческим
словом «Спасители», которых приветствовала ликующая
хорошая, горячая земля.
►-----------------------------------------------------

* * *

Так писал я двадцать лет тому назад. За эти годы
много воды утекло, казалось, время выветрит из души все
былое. Но нет! Каждый из нас, миллионов фронтовиков,
и сегодня чувствует себя на боевом посту. И мы вновь пе-
реживаем все, что было пережито, и гордимся своими
победоносными знаменами, своей родной Коммунистиче-
ской партией, бессмертным своим народом. И в ответ на
дружеские, теплые приветствия, обращенные к солдатам-
фронтовикам в сияющий День Победы, отвечаем с неиз-
менной твердостью:

— Служу Советскому Союзу!

1965
пламенеющий путь

Кончается осень... Как всегда, роняют пожухлые
листья деревья, почти прозрачными становятся густые
надречпые леса, свинцовым светом отливает донская во-
да. Как всегда, никнут к земле, тяжелеют посеребренные
предрассветным инеем травы и над землей медлительно
клубится серая пелена облаков. Как всегда, покидают
родные места перелетные птицы, холодный ветер с дож-
дем несет на землю первые снежники, и они ложатся на
черную пахоту в опустевших полях...

Кончается осень'.. И, как всегда, в эту пору пред-
зимья, в ожидании нашего праздника, Октябре, память
воскрешает все, что было пережито народом за более чем
полвёка тяжкой борьбы и неусыпных трудов. Станешь
на яристом берегу захолодавшей реки, постоишь в глубо-
ком раздумье — и словно наяву увидишь пламенеющий,
освещенный великими победами путь своего народа,
и горделивой радостью и сыновьей любовью к родной со-
ветской земле наполнится твое сердце...

Незабываемые дни Октябрьского восстания в Петро-
граде и первые дни революции, руководимой Лениным
и основанной им партией. Железная поступь рабочих-
красногвардейцев, штурмующих твердыни капитализма.
Победоносные бои полков Красной Армии и славные име-
на революционных: полководцев, вышедших из гущи на-
родной: Фрунзе, Чапаев, Щорс, Лазо, Блюхер, Котовский,
Буденный, Ворошилов и многие другие... Разве' можно
забыть эти имена? Разве можно забыть тысячи тысяч
беззаветных бойцов-красноармейцев, вчерашних слеса-
рей, шахтеров, матросов, пастухов, пахарей, которые гро-
мили отборные офицерские части и вдребезги расколачи-
вали ученых царских генералов — Корнилова, Краснова,
Каледина, Алексеева, Юденича, Колчака и Врангеля?

В памяти возникают озаренные отсветами пожаров
дороги гражданской войны, зверства иноземцев-интервен-
тов, которые расстреливали борцов революции, сжигали
их в топках паровозов, вешали, злобно пытали... Но ни-
что не помогло обреченным на поражение и гибель за-
щитникам прогнившего старого мира, ибо участь их и уго-
тованная им судьба были решены историей. Восставший
и сражавшийся под алым стягом революции народ побе-
дил...

Победа на фронтах гражданской войны завершила во-
оруженную борьбу народа и стала началом новой жизни.
Трудным было это начало. Огромная страна была разоре-
на двумя войнами, ограблена жадными интервентами.
Не успели еще отгреметь последние пушечные залпы
гражданской войны, как пришло не менее тяжкое испы-
тание — пора голода.

Я помню эту страшную пору. Зима 1921 года. Голода-
ют миллионы людей. Тысячами умирают дети, женщины,
старики. Люди едят древесные опилки, жесткую мерзлую
траву, ворон. Множество могил растет в Поволжье. Куда
глаза глядят, бегут голодающие из среднерусских губер-
ний, из Украины.

А за рубежом радуются вышвырнутые из России
зародчики, фабриканты, сенаторы и битые генералы:
«Удушим революцию костлявой лапой голода, покорим
красных бунтовщиков голодной смертью...»

Но добывший свободу народ одолел и эту беду, потому
ч?о сильны в нем были вера в светлый завтрашний день,
дух взаимопомощи, могучее чувство общности...

. Когда в памяти возникают картины нашей жизни
20-х и 30-х годов, невольно кажется, что в ту пору вся
страна восстанавливала разрушенное, строила и училась.
Миллионы молодых, пожилых и старых мужчин и жен-
щин, неграмотных людей, которые вместо подписи ставили
кресты, после нелегкого трудового дня, вечерами при свете
керосиновых ламп и самодельных светильников-коптилок
собирались в школах, в избах-читальнях, сельсоветах, что-
бы научиться грамоте и понять все, что происходит в по-
тревоженном мире.

Вся страна напоминала пчелиный улей, после долгой,
угрюмой зимовки вынесенный на залитый солнцем весен-
ний точек. Строились сотни новых заводов, фабрик, строи-
лись новые железные дороги в таежных лесах и пустынях,
строились новые, еще ни на каких картах не обозначен-
ные города. Изменялся, расцветал облик страны и также
изменялся и расцветал советский человек — строитель.

На рубеже двух десятилетий началась перестройка
сельского хозяйства. Миллионы земледельцев объедини-
лись в артели. Исчезали на полях вековые, поросшие бурь-
яном жалкие межи. На широких нивах победно зарокота-
ли тракторы. Сложным и нелегким был этот путь проща-
ния хлеборобов с убогим прошлым: падо было преодолеть
в себе сомнение, безгранично поверить в то невиданное
в истории дело, которое знаменовало совершенно новую
эпоху в жизни нашего крестьянства. И партия коммунис-
тов сумела убедить сомневающихся, колеблющихся и по-
вести за собой массу людей...

Свершались в ту пору многие потрясавшие мир подви-
ги. Побив мировые рекорды, пролагали через полюс заме-
чательные трассы экипажи Чкалова и Громова. Пожерт-
вовали своей жизнью первые разведчики космоса отважные
стратонавты Федосеенко, Басенко, Усыскин. Сказочно вы-
растали под землей чудо-дворцы Московского метро.
В самых «медвежьих углах» необъятной страны зажи-
гались лампочки Ильича. Зимовали в вечных льдах
полюса Иван Папанин и его спутники. Самоотверженно
спасали челюскинцев соколы-летчики, первые Герои Со-
ветского Союза...

Никому не известными мальчишками еще бегали по
мирной земле, грезили о дальних полетах русоголовые
и черноголовые мечтатели Юрий Гагарин и Герман Ти-
тов, Андриян Николаев и Павел Попович, люди, которые
позлее ринутся в бесконечные просторы Вселенной и при-
несут родной стране бессмертную славу...

И все, что свершал советский народ в те незабываемые
годы, зорко, неусыпно оберегала непобедимая Красная
Армия, основанная великим Лениным, выпестованная
и взлелеянная Коммунистической партией.

Враги не давали покоя первой в мире стране социа-
лизма. Тайно, с шакальей хваткой, прокрадывались через
советскую границу диверсанты, шпионы и вредители. Ле-
тели пули убийц в советских полпредов, партийных и
государственных деятелей. Органы государственной безо-
пасности раскрывали преступные замыслы контрреволю-
ционных организаций и групп. Японские самураи за-
вязали бои с частями Красной Армии у озера Хасан.
Зашевелились финские реакционеры и поджигатели вой-
ны, подручные барона Маннергейма. И уже черной тучей
надвигались на западные границы Советского Союза не-
сметные полчища гитлеровских палачей.

Годы Отечественной войны! Отмеченные исполинскими
сражениями, пожарами, муками, смертью и славой годы!
Казалось, уже никакая страна не выдержит молниеносно-
го удара заграбаставших десятки государств бронирован-
ных фашистских орд. Советский Союз выстоял и победил.

Разве можно хотя бы коротко перечислить все, что
было совершено в эти годы нашим народом и его славной
армией на обширнейших фронтах войны и в тылу врага!
Тысячи тысяч героев насмерть стояли под огнем гитле-
ровцев. Одно за другим реяли гвардейские знамена над
нашей стойкой, бесстрашной пехотой. Орлы-летчики
таранили отмеченные черной свастикой вражеские само-
леты. Утюжили фашистские боевые порядки, доты и пу-
леметные гнезда наши прославленные танкисты. Огнен-
ным смерчем косили врага неотразимые «катюши». Били
по тылам и флангам гитлеровцев удалые кавалерий-
ские полки. Карали убийц-интервентов неуловимые мсти-
тели — партизаны. И не об отдельных героях-воинах Со-
ветской страны говорил тогда потрясенный мир, а о паро-
де-герое, об армии-герое, сломавших хребет нацистскому
зверю.

Никто не забыт и ничто не забыто.

Уходят годы. Но в памяти благодарных потомков жи-
вет и всегда будет жить героический подвиг советского
народа, освободившего страну и мир от коричневой пау-
тины гитлеровских разбойников. Благоговейно склонив
головы, стоят сейчас люди над могилами, у подножия ко-
торых горит огонь Вечной славы...

Давно залечены тяжкие рапы минувшей войны. Еще
краше стали паши города и селения. На широкую дорогу
жизни вышли новые поколения людей — энтузиастов,
строителей коммунистического общества. Неизмеримо вы-
рос наш народ — исполин. К замечательным вершинам
идет паша наука. В просторе Вселенной летают наши кос-
мические корабли, ведомые героями, первыми разведчи-
ками межзвездных пространств.

Люди земли хотят мира. Они борются против атомной
смерти. По еще льется кровь на земле. Сражаются с коло-
низаторами патриоты Анголы. Звенят капдалы в по-
строенных по последнему слову техники тюрьмах Роде-
зии и ЮАР, в которых томятся африканские борцы за
свободу.

Заправилы Пентагона и их союзники — ненасытные
«гориллы» и «ястребы» империализма — планируют «ло-
кальные» и «тотальные» войны, готовят коварные заго-
воры против социалистических стран, пытаются отравить
трупным ядом своей идеологии молодежь земли.

Но люди уже научены горьким, кровавым опытом раз-
вязанной гитлеровскими нацистами прошлой войны, едва
не ввергшей человечество в мрачную пучину рабства и вар-
варства. И этот горький опыт, стоивший людям миллионов
загубленных жизней, заставляет нас быть зоркими, насто-
рожепными, бдительными.

Бессменным часовым мирного труда и покоя стоит доб-
лестная Советская Армия, вооруженная новейшей тех-
никой, непобедимая армия свободного парода, готовая со-
крушить любого хищника-агрессора. Она — плоть от пло-
ти своего парода, его любимое детище. Несокрушимо един-
ство пашей армии и народа. Этот поистине чудесный сплав
делает нашу Отчизну неприступной для врагов.

Ежегодно отмечая светлую дату Октябрьской социа-
листической революции, мы перешагнули порог второго
полувека существования Советского государства. Многое
было нами пережито. И когда-нибудь потомки наши ска-
жут с гордостью и удивлением:

— Эти люди достойны вечной славы! Они честно про-
шли нелегкий путь трудов и великих битв. Они верили
в то, что достигнут озаренной солнцем благородной цели —
коммунизма, и они победили.

СТАТЬИ И ВЫСТУПЛЕНИЯ

ГЛАГОЛОМ ЖГИ СЕРДЦА ЛЮДЕЙ...

Шестьдесят лет тому назад в легальной большевист-
ской газете «Новая жизнь» была напечатана статья
Владимира Ильича Ленина «Партийная организация и
партийная литература». С той поры статья эта стала путе-
водной звездой каждого передового, прогрессивного худож-
ника, где бы он ни жил и что бы он ни писал.

Речь в ленинской статье шла о месте литератора в
суровой борьбе за лучшее будущее человечества, об идей-
ной устремленности и целенаправленности писателя, о его
художническом долге перед борющимся народом и об от-
ветственности перед историей.

«Литература должна стать партийной,— писал Ле-
нин.— В противовес буржуазным нравам, в противовес
буржуазной предпринимательской, торгашеской печати, в
противовес буржуазному литературному карьеризму и ин-
дивидуализму, «барскому анархизму» и погоне за нажи-
вой,— социалистический пролетариат должен выдвинуть
принцип партийной литературы, развить этот принцип и
провести его в жизнь в возможно более полной и цельной
форме».

Разъясняя, в чем состоит принцип партийной литера-
туры, Владимир Ильич писал:

«...Для социалистического пролетариата литературное
дело не может быть орудием наживы лиц или групп, оно не
может быть вообще индивидуальным делом, не зависимым
от общего пролетарского дела. Долой литераторов бес-
партийных! Долой литераторов сверхчеловеков! Литератур-
ное дело должно стать частью общепролетарского дела,
«колесиком и винтиком» одного-единого, великого социал-
демократического механизма, приводимого в движение
всем сознательным авангардом всего рабочего класса. Ли-
тературное дело должно стать составной частью органи-
зованной, планомерной, объединенной социал-демократи-
ческой партийной работы».

Ленин предвидел, что его замечательный тезис о пар-
тийности литературы вызовет раздражение и вой в стане
буржуазных писак, кичащихся своей мнимой «свободой»,
своей «независимостью» от общества и его борьбы.

Снова упомянув сравнение литературы с винтиком,
«живого движения с механизмом», Ленин пишет:

«Найдутся даже, пожалуй, истеричные интеллигенты,
которые поднимут вопль по поводу такого сравнения, при-
нижающего, омертвляющего, «бюрократизирующего» сво-
бодную идейную борьбу, свободу критики, свободу ли-
тературного творчества и т. д. и т. д. По существу дела,
подобные вопли были бы только выражением буржуазно-
интеллигентского индивидуализма».

Владимир Ильич не ошибся: и в ту, теперь уже дале-
кую пору, и в наши дни раздавались и раздаются вопли
о стремлении «подчинить литературу партии», о том, что
советские писатели, «лишенные свободы», пишут «по указ-
ке партии», что они даже не вольны в выборе темы, сю-
жета, характеров, что «истинное творчество» не признает
никакой опеки, что литератор должен быть «абсолютно
свободен».

Ленин гневно высмеивал подобных «жрецов чистого
искусства», велеречивых поборников «абсолютной свобо-
ды» писателя: «...Господа буржуазные индивидуалисты,
мы должны сказать вам, что ваши речи об абсолютной сво-
боде одно лицемерие. В обществе, основанном на власти
денег, в обществе, где нищенствуют массы трудящихся и
тунеядствуют горстки богачей, не может быть «свободы»
реальной и действительной. Свободны ли вы от вашего
буржуазного издателя, господин писатель? от вашей бур-
жуазной публики, которая требует от вас порнографии в
рамках и картинах, проституции в виде «дополнения»
к «святому» сценическому искусству? Ведь эта абсолют-
ная свобода есть буржуазная или анархическая фраза
(ибо, как миросозерцание, анархизм есть выверну тая на-
изнанку буржуазность). Жить в обществе и быть свобод-
ным от общества нельзя. Свобода буржуазного писателя,
художника, актрисы есть лишь замаскированная (или
лицемерно маскируемая) зависимость от денежного меш-
ка, от подкупа, от содержания.

И мы, социалисты, разоблачаем это лицемерие, сры-
ваем фальшивые вывески,— не для того, чтобы получить
неклассовую литературу и искусство (это будет возможно
лишь в социалистическом внеклассовом обществе), а для
того, чтобы лицемерно-свободной, а на деле связанной
с буржуазией, литературе противопоставить действитель-
но свободную, открыто связанную с пролетариатом лите-
ратуру».

Нет, не устарели и через шестьдесят лет эти замеча-
тельные, полные глубокого смысла и значения ленинские
слова! И в наши дни, когда на планете ни на одно мгнове-
ние" пе затихает то тайная, то явная борьба, когда во
многих местах льется человеческая кровь, а под бомбами
и напалмом Шакалов-империалистов испепеляются дерев-
ни и умирают женщины и дети, когда человечеству гро-
зит новая, еще невиданная по жестокости термоядерная
война,— может лй оставаться ко всему этому равнодуш-
ным истинный художник, может ли оставаться спокойной
его художническая совесть? Может ли он, певец челове-
ка, прикрываться мнимой «свободой творца» и ухо-
дить от действительности, оправдывая свой уход гордой
декларацией «независимости»? И разве подобный уход
от борьбы, от страданий людских, уход, прикрываемый
фиговым листком «абсолютной свободы», не есть акт по-
литический? Разве это не дезертирство с поля боя? Тыся-
чу раз прав В. И. Ленин, утверждающий, что это есть
«лишь замаскированная (или лицемерно маскируемая)
зависимость от денежного мешка, от подкупа, от содер-
жания».

Мы, советские писатели, гордимся тем, что каждый из
нас открыто связан с великим делом Ленина, с великим
делом ленинской партии и родного нашего народа, и каж-
дый из нас прямо и честно может сказать:

— Я творю во имя народа и во имя будущего челове-
чества не потому, что я подчинен каким-то «декретам»,
«носГановлеиияМ», «решениям», а потому, что1 я люблю
людей, люблю мир, люблю землю и всей душой, всеми
сдрцми помыслами предан светлой ленинской идее о .сча-
стие , людском, О: человеческом братстве, о. подлинной сво-
боде, человека. ...

Выражая в этом отношении мысли каждого из совет-
ских литераторов, правильно сказал Михаил Шоло-
хов:

«О пас, советских писателях, злобствующие враги за
рубежом говорят, будто бы пишем мы по указке партии.
Дело обстоит несколько иначе: каждый из нас пишет по
указке своего сердца, а сердца паши принадлежат партии
и родному народу, которым мы служим своим искусст-
вом».

С чистой совестью каждый из нас может сказать зару-
бежным жрецам «чистого искусства», рьяным поборни-
кам «абсолютной свободы»:

— Да, господа, я не «беспартийный литератор», не
анархиствующий «сверхчеловек»! Я сын своего народа,
я вижу ту правду жизни, которую открыл мне великий
Ленин, и, верный ленинской идее, все свои творения, «до
самого последнего листка я отдаю тебе, планеты пролета-
рий»!

В статье «Партийная организация и партийная лите-
ратура» Владимир Ильич Ленин глубоко и остро поставил
также вопрос о народности литературы. Мечтая о будущей
литературе, он писал:

. «Это будет свободная литература, потому что не ко-
рысть и не карьера, а идея социализма и сочувствие тру-
дящимся будут вербовать новые и новые силы в ее ряды.
Это будет свободная литература, потому что она будет
служить не пресыщенной героине, не скучающим и стра-
дающим от ожирения «верхним десяти тысячам», а мил-
лионам и десяткам миллионов трудящихся, которые со-
ставляют цвет страны, ее силу, ее будущность. Это будет
свободная литература, оплодотворяющая последнее сло-
во революционной мысли человечества опытом и живой ра-
ботой социалистического пролетариата...»

Именно в плане народности оценивал Ленин творче-
ство автора «Интернационала» Эжена Потье, называя его
«одним из самых великих пропагандистов по-
средством песни». Именно в этом плане оценивал
Владимир Ильич деятельность рабочих певческих обществ
в Германии, славящих грядущий социализм массовой пес-
ней.
В разговоре с Кларой Цеткин Ленин решительно под-
черкивал:

«Важно... не то, что дает искусство нескольким сот-
ням, даже нескольким тысячам общего количества насе-
ления, исчисляемого миллионами. Искусство принадле-
жит народу. Оно должно уходить своими глубочайшими
корнями в самую толщу широких трудящихся масс. Оно
должно быть понятно этим массам и любимо ими. Оно
должно объединять чувство, мысль и волю этих масс, по-
дымать их».

Борясь за народность литературы, Ленин категориче-
ски осуждал всякое псевдоноваторство, леваческие анти-
народные выкрутасы в искусстве.

«Красивое нужно сохранить, взять его как образец,
исходить из него, даже если оно «старое»,— говорил он
Кларе Цеткин.— Почему нам нужно отворачиваться от
истинно прекрасного, отказываться от него, как от исход-
ного пункта для дальнейшего развития, только на том
основании, что оно «старо»? Почему надо преклоняться
перед новым, как перед богом, которому надо покориться
только потому, что «это ново»? Бессмыслица, сплошная
бессмыслица! Здесь много лицемерия и, конечно, бессоз-
нательного почтения к художественной моде, господствую-
щей на Западе. Мы хорошие революционеры, но мы чув-
ствуем себя почему-то обязанными доказать, что мы тоже
стоим «на высоте современной культуры». Я же имею
смелость заявить себя «варваром». Я не в силах считать
произведения экспрессионизма, футуризма, кубизма и про-
чих «измов» высшим проявлением художественного гения.
Я их не понимаю. Я не испытываю от них никакой радо-
сти».

И разве пе сохраняют всю свою остроту и важнейшее
значение эти ленинские слова и сегодня, в пору, когда
сквозь всякие щели и лазейки просачиваются к нам лишь
слегка видоизмененные идеи «абстракционизма», «мате-
матизации поэзии», теории «отмирания романа», идеи
ложно толкуемого «модернизма» и прочих «измов», выда-
ваемых за истинное искусство, за подлинное новаторство?
Разве не .есть это «почтение к художественной моде, гос-
подству ющей на Западе»?

Разве не сохраняет свое величайшее значение речь
Ленина на Первом Всероссийском съезде по внешкольно-
му образованию в 1919 году, когда Владимир Ильич с не-*
годованием говорил о выходцах из буржуазной интелли-
генции, «которая сплошь и рядом образовательные учреж-
дения крестьян и рабочих, создаваемые по-новому, рас-
сматривала как самое удобное поприще для своих личных
выдумок в области философии или в области культуры,
когда сплошь и рядом самое нелепейшее кривляние выда-
валось за нечто новое, и под видом чисто пролетарского
искусства и пролетарской культуры преподносилось не-
что сверхъестественное и несуразное».

Разработанные Лениным и завещанные им будущим
поколениям вопросы партийности и народности искусства
неразрывно, органически связаны. Их нельзя разделить,
нельзя оторвать один от другого. Именно партийность й
народность определяют настоящий и будущий путь пашей
советской литературы, литературы социалистического реа-
лизма, сражающейся за всечеловеческое счастье.

Сегодня мы отмечаем шестидесятилетие со дня опубли-
кования замечательной ленинской статьи «Партийная
организация и партийная литература». За шестьдесят лет
многое в мире изменилось. Но не тускнеют и никогда не
потускнеют мысли Ленина. Они с нами. Они светят нам пу-
теводной звездой, зовут, ведут все выше и выше...

По свидетельству Н. К. Крупской, Владимир Ильич,
горячо любя многих великих художников земли, больше
всего любил Пушкина.

Определяя свое место в борьбе двух миров, сознавая
свой долг перед народом и перед будущим, каждый из
истинных художников должен быть борцом, провидцем.
И, словно ленинский голос, голос народов, должен слы-
шать он вещий, бессмертный зов:

Восстань, пророк, и виждь, и внемли,
Исполнись волею моей,
И, обходя моря и земли,
Глаголом жги сердца людей.

1965

ХУДОЖНИК И НАРОД

Трудно представить человека, который с первых днёй
жизни рос бы в одиночестве, где-нибудь на необитаемом
острове, в непроходимых джунглях или в пустыне и, не
видя людей, не зная человеческого языка, стал бы вдруг
сочинять поэмы, оды, лирические стихи. Ведь искусство—
одна из великих возможностей , общения людей, и никогда
ни один из художников не создавал произведений искус-
ства без надежды на то, что кто-то живой их увидит,
услышит, поймет.;. И счастлив тот художник, чьи творения
стали достоянием миллионов людей, взволновали их, сде-
лали. лучше, добрее, нравственнее, окрылили силы челове-
ка, вселили в него светлую веру, в грядущее...

Речь идет о народности искусства. Вопрос этот имеет
давнюю, многовековую историю. Он тревожил всех вели-
ких поэтов, музыкантов, живописцев, зодчих. В разные
времена его по-разному толковали, вкладывали в понятие
народности разное содержание, вокруг этого вопроса шла
ожесточенная борьба, которая не утихает и сейчас. Вы-
зывает чувство сожаления тот факт, что современные наши
критики столь редко и робко обращаются к важнейшему
вопросу о народности искусства. На страницах наших
литературно-художественных журналов и еженедельни-
ков мы почти не встречаем серьезных статей, посвященных
теме народности литературы, без правильного толкования
и решения которой вряд ли можно по-настоящему гово-
рить о коммунистической партийности советского искус-
ства, так как оба эти вопроса — партийности и народно-
сти — органически, неразрывно связаны.

У нас имеются на этот счет ясные и четкие указания
Ленина, которые мы часто цитируем, к которым постоянно
обращаемся и которые неизменно помогают нам правиль-
но, по-партийному оценивать самые сложные явления
в искусстве.

Лепин много раз говорил о народности искусства,
предъявлял к художественному произведению твердые
партийные требования, определяющие высокое назначение
искусства и его роль в борьбе за коммунистическое буду-
щее.

«Долой литераторов беспартийных!»—говорил Ленин.

И это означало, что попытки художников, возглашав-
ших лозунг «искусство для искусства», представляли со-
бой антинародное стремление прикрыть фиговым листком
«беспартийности» служение буржуазии, ибо «жить в обще-
стве и быть свободным от общества нельзя».

Подчеркивая всенародное значение автора «Интерна-
ционала» Эжена Потье, Ленин называл его «одним из са-
мых. великих : пропагандистов посредством
песни», радовался тому, что в Германии есть рабочие
хоры* что там широко поставлена «пропаганда социализм
ма рабочей песней».

«Искусство принадлежит народу,— говорил Ленин
Кларе; Цеткин.— Оно должно уходить своими глубочай-
шими корнями в самую толщу широких трудящихся масс;
Оно должно быть понятно этим массам и любимо ими. Оно
должно объединять чувство, мысль и волю этих масс,
подымать их. Оно должно пробуждать в них художников
и развивать их... Мы должны всегда иметь перед глазами
рабочих и крестьян» (здесь и ниже подчеркнуто мною.4—
В. 3.).

Противопоставляя «лицемерно-свободной» буржуазной
литературе «действительно-свободную, открыто связанную
с пролетариатом литературу», Ленин говорил о служении
этой литературы народу:

«Это будет свободная литература, потому что не ко-
рысть и не карьера, а идея социализма и сочувствие тру-
дящимся будут вербовать новые и новые силы в ее ряды.
Это будет свободная литература* потому что она будет слу-
жить не пресыщенной героине, не скучающим и страдаю-
щим от ожирения «верхним десяти тысячам», а миллио-
нам и десяткам миллионов трудящихся, которые состав-
ляют цвет страны, ее силу, ее будущность».

Много раз Ленин говорил о том, что искусство должно
быть понятно массам. Об этом свидетельствует его речь
на Первом Всероссийском съезде по внешкольному обра-
зованию, в которой Владимир Ильич изобличал тех, кто
«самое нелепейше кривляние» выдавал «за нечто новое»
и «иод видом чисто пролетарского искусства и пролетар-
ской культуры» преподносил «нечто сверхъестественное
и несуразное». Об этом свидетельствуют воспоминания
Н. К. Крупской, Клары Цеткин, А. В. Луначарского,
Фрица Геккерта и других товарищей, которые единодуш-
но утверждают, что В. И. Ленин крайне отрицательно
относился к декадентам, экспрессионистам, футуристам,
кубистам и постоянно ратовал за простоту и доступность
искусства.

Н. К. Крупская пишет:

«Ильич хорошо знал русскую литературу — она была
для него орудием познания жизпи. И чем полнее, все-
стороннее* глубже отражали художественные произведения
жизнь, чем проще они были, тем больше ценил-их Ильич»;
Каждому из нас понятно, что Ленин имел при этом
в виду не простоватость, не примитивность, не снижение
художественного уровня и не стремление потрафить, вку*
сам неграмотных читателей, а ту высокую художествент
ную простоту и ясность, которая дается глубоким знанием
жизни, пониманием человечной, гуманной цели искусства
и служит общему подъему культуры народа...

Между тем, чего греха таить, еще и сегодня мы можем
встретить у нас нечто, выдаваемое за искусство, а в дейт
ствительности представляющее собою сознательное или
бессознательное почтение к «художественной моде, гос-
подствующей на Западе». И очень жаль, что критики наши
зачастую уклоняются от острой партийной оценки этих
явлений.

Не могу не привести один-два примера.

В последние годы в сотнях тысяч советских сел, дере-
вень, хуторов, станиц, аулов, кишлаков, так же как в го-
родах, появилась масса телевизоров. Наряду с тем важным,
нужным, полезным, что вечерами на голубых экранах
видят усталые трактористы, доярки, овощеводы, виногра-
дари, учителя и ученики, пенсионеры, партийные и совет-
ские работники, можно подчас увидеть и такое: выходит
табунок жеманных девиц в мини-юбках, и под тихое,
протяжное блеянье какой-нибудь безголосой певицы на-
чинает выделывать немыслимые, безобразные па, лишен-
ные даже намека на пластичность, красоту, смысл; уныло
закатывая глаза, тянет певица однообразную, крайне при-
митивную мелодию, шепотом произносит какие-то мало-
понятные слова, а оголенные, одетые в короткие ночные
рубашонки весьма зрелые девицы (которым очень хочется
при этом походить на воспитанниц детского сада) вих-
ляются на манер сектантов-трясунов и плечами, талией,
шеей, головой, согнутыми в коленях ногами учиняют таг
кие эпилептические движения, что однажды старуха-ого-
родница, глядя на экран телевизора, сказала:

— Гляди ты, такие молодые, а уже все, чисто, пере-
болели падучей болезнью...

Спрашивается: что может чувствовать народ, видя по-
добный «балет» на экране, если он даже демонстрируется
в одном из разделов так называемой «развлекательной»
программы? Какую пользу извлекут при этом юноши и де-
вушки, какой пример получат они, раздумывая над тем,
«делать жизнь с кого»?	. л
Все шире и шире входит в наш быт какофонический
джаз. На экранах телевизоров, в фойе кинотеатров, в клу-
бах все чаще можно слышать отнюдь не мелодичный вой
саксофонов, оглушительный грохот больших и малых ба-
рабанов и увидеть красноволосую, с «японскими» ресни-
цами певицу, которая «по совместительству» подтанцовы-
вает своей псевдополинезийской «песне».

Прошу понять меня правильно: я отнюдь не против
джаза как такового. Пусть себе существуют саксофоны
и барабаны. Весь вопрос заключается в чувстве меры, в
том, что нельзя отдавать джазу господствующие высоты
и называть это «современным воспитанием молодежи»...

Сверхмодной модернистской болезни не избежали па-
ши живопись и графика. За примерами далеко идти не на-
до. Давайте поглядим, как иногда оформляются у нас
книги, литературно-художественные журналы, отдельные
номера газет. Уже на протяжении нескольких лет, следуя
западным образцам (в том числе и образцам, взятым из ар-
сенала наших друзей), некоторые иллюстраторы обрати-
лись к детскому «примитиву», к рисункам, свойственным
десятилетним мальчикам и девочкам, пробующим с по-
мощью цветных карандашей изобразить окружающий их
мир. И пошли на обложках и на страницах журналов мель-
тешить фигуры с черточками вместо рук и ног, как бы не-
умело раскрашенные человечки, кошечки, собачки, де-
ревья с кронами, похожими на клубы дыма. Какой смысл
в этом «возвращении в детство» вполне взрослых дядей
и тетей, при чем здесь марксистско-ленинская эстетика,
социалистический реализм, партийность и народность,—
никто не может сказать.

Не без грусти хочется мне напомнить при этом слова
К. Маркса: «Мужчина не может снова превратиться в ре-
бенка или он становится ребячливым». Это написано Марк-
сом во «Введении к «К критике политической экономии»,
и его слова следовало бы помнить «ребячливым мужчи-
нам», кои хотели ’бы превратить «взрослые» журналы в
выставку детских рисунков...

А. В. Луначарский вспоминает, как живо интересовался
Ленин воплощением в жизнь выдвинутой им, Владимиром
Ильичем, идеи «монументальной пропаганды» — соору-
жением памятников великим революционерам, плаката-
ми и надписями на городских улицах и площадях. При-
чем Ленин постоянно требовал реалистической точности
в изображении историческихдиц. Так, по словамА. В. Лу-
начарского, рассматривая модедь памятника Карлу Марк-
су, Владимир Ильин сказал; «...Особенно скажите худож-
нику, чтобы волосы вышли похожими, чтобы было то впе-
чатление от Карла Маркса, какое получается от хороших
его цортретов, а то как будто сходства, мало...»

Мысли Ленина о монументальной пропаганде револю-
ции и социализма живы. Во многих городах Советского
Союза и за рубежом сооружены прекрасные памятники,
посвященные революционерам, передовым писателям, ге-
роизму нашего народа в Великой Отечественной войне
против фашизма. Вместе с тем нельзя не сказать и о том,
что и в монументальной пропаганде можно видеть соору-
жения, созданные в непонятной для народа модернистской
манере. Я сам не раз встречал при въезде в тот или иной
город огромное изображение пятиконечной звезды, сделан-
ной из железа и дерева и покрытой ярко-красной краской,
цо сделана эта звезда была так, как будто ее показывали
в кривом зеркале: ни один из пяти треугольных выступов
звезды не был равен другому, вся она была намеренно ско-
собочена, словно сооружал звезду неумелый или нетрез-
вый человек.

А сколько раз доводилось мне видеть огромные пад-
писи-лозунги, написанные такими шрифтами, такими из-
ломанными, нарочито искривленными буквами, что даже
очень грамотные люди останавливались перед гигант-
ским, протянутым через всю улицу лозунгом в недоуме-
нии и долго думали: что же, собственно, здесь написано?

Вряд ли подобное изображение революционных знаков-
символов и подобные надписи-лозунги, напоминающие
иероглифы или древние письмена на надгробных плитах,
можно назвать произведениями, авторы которых думали
о народе и хотели быть понятыми народом.

А разве такие примеры формалистического штукар-
ства, лженоваторства не имеют места в пашей литературе,
особенно в поэзии? Разве мало издается у пас стихов, в
которых нет ни музыкальности, ни поэтических размеров,
ни рифмы? Читаешь такие стихи — и тебе невольно ка-
жется, что перед тобой не произведение поэта, а очень
плохой, сырой перевод-подстрочник, требующий вмеша-
тельства мастера.

, Об этом очень грустно и зло сказал в свое время Ми-
хаил Иванович Калинин.
к «Неплохо пишут некоторые,— говорил он Ф. В. Глад-
кову,—но кой-кого треплет лихорадка: обязательно им
надо и стих исковеркать и слова какие-то вертлявые при
думать. Что Пушкин! Что Лермонтов! Очень уж обыкно*
венйо и просто, в зубах навйзло. Ну-ка, закрутим и запу-
таем по-чудному, чтоб с панталыку читателя сбить. Читаю
и йе понимаю, а если и понимаю, то злюсь и протестуй
А ведь, поди-ка, авторы-то думают, что они оригинальны!
новаторы. Но ведь ни капли у них нет искреннего чун
ства—все от фокусов, от притворства, от формалистиче-
ской игры. А что такое лирика? Это — музыка души,
песня сердца, это — глубина переживания. Тут не до
фокусов, Когда душа болит или радуется. Почему паши
русские песни так хватают за сердце? Потому что стра-
данья свои, печали и горести или свое веселье люди вы-
ЛиваЛи от всей полноты чувства. Помните «певцов» Тур-
генева? Слушают люди и Плачут. Или Некрасов. Или
Шевченко... А тут этакий новатор начнет уродовать слова
да нагромождать в одну кучу — и такой кавардак в глазах
и в Голове, что хочется отчураться и окно настежь открыть.
Создается мода, а неустойчивые даровитые люди слепо
подражают ей...

Ничего нет противнее позы, вывертов, фиглярства в
поэзии. Пушкин мудро сказал когда-то: «Слова поэта —
это уйсе его дела»...

Кощунственное «выкручивание» стиха, заранее запла-
нированное косноязычие, полное пренебережение к нацио-
нальной форме искусства, ко всему тому, что у каждого
народа складывалось веками, отстоялось в борьбе за буду-
щее; закалилось в трудных исторических испытаниях и
было сохранено победившим народом как «старое, но
грозное оружие», безответственная ломка языка и, по сути
дела, уничтожение поэзии, превращение ее в болезненную
$аумь — все это объяснялось и объясняется стремлением
«быть непохожим на других», декларируется как «револю-
ционное новаторство» и оправдывается «требованиями ве-
ка» — эпохи невиданного расцвета техники, появления
смертоносного термоядерного оружия, завоевания космоса.
При этой, с позволения сказать, «революционной ломке»
стиха главенствует изуродованная, разорванная, искале-
ченная, хаотическая форма, истоки которой берут начало
в творчестве буржуазных(Поэтов — декадейтов, формали-
стов, авангардистов, абстракционистов — растерявшихся
людей, всякими фокусами прикрывающих свой страх пе-*
род будущим.

«Формализмом пользуются из страха пред простым,
ясным, а иногда и грубым словом, страшась ответствен-
ности за это слово. Некоторые авторы пользуются форма-
лизмом как средством одеть свои мысли так, чтоб не сра-
зу было ясно их уродливо враждебное отношение к дей-
ствительности, их намерение исказить смысл фактов и
и явлений. Но это относится уже не к искусству слова,
а к искусству жульничества».

Так в свое время А. М. Горький оценивал непотребное
трюкачество далеких от народа, враждебных народу лю-
дей, которые презрительно отворачивались от бед и стра-
даний народных, кичились своей «избранностью», твори-
ли для узкой кучки паразитов — снобов, состязаясь друг
с другом в нагромождении бредовых слов и объявляя этот
бред «жреческим проникновением в тайное тайных чело-
веческой души».

Подобные упражнения именовались «новаторством»,
оправдывались (и продолжают, к сожалению, оправды-
ваться) «правом на творческий поиск», на «поэтический
эксперимент». Что ж, без подлинного новаторства, без пра-
ва художника на творческий поиск, без искреннего стрем-
ления находить новые пути искусство действительно хи-
реет (застывает) в своей неподвижности. Но ведь ни один
художник, ищущий нехоженые тропы, художник-новатор,
не может творить бесцельно, вне связи с эпохой, с обще-
ством, впе той жизни, которой живет его народ, вне свой-
ственного народу строя родного его языка.

Если же поэт, именующий себя «новатором», отмах-
нувшись от истории и жизни своего народа, не утруждая
себя никакими поисками, берет за образец творчество чуж-
дых его народу по строю речи, по стилю, наконец, чуждых
по идеологии людей,— можно ли назвать эти школярские
упражнения новаторством? Конечно, подобные образцы
кое-кому из восторженных поклонников нового могут по-
казаться «оригинальными», «сверхсовременными», но, да
позволено будет спросить: при чем тут народность искус-
ства и при чем тут коммунистическая партийность, не-
разрывно связанная с народностью?

Кроме того, этакое горделивое нежелание «опускать-
ся» до уровня народа с «олимпийских высот», кичливое
утверждение, что народ, дескать, «еще не дорос до пони-
мания глубокого и сложного в искусстве», ряженье в хла-
миду «непризнанного пророка» и уверение, что народ,
мол, «поймет меня в далеком будущем, когда станет куль-
турнее и выше по развитию», все это нс более как по-
пытка оправдать свои трюкачества и то, что А. М. Горь-
кий справедливо именует «искусством жульничества».

Как известно, вопрос о народности искусства очень
тревожил величайшего в мире художника Льва Николае-
вича Толстого, писателя яростной тенденциозности, не-
укротимой правдивости и глубочайшей совестливости. От-
дельные его выводы, касающиеся декадентских «жрецов
искусства», чуждых народу версификаторов-формалистов,
нисколько не утеряли своего значения и сейчас.

«Искусство,— писал Лев Толстой,— становясь все бо-
лее и более исключительным, становясь все более и более
непонятным для все большего и большего количества лю-
дей, и в этом своем движении к большей и большей не-
понятности... дошло до того, что оно понимается самым
малым числом избранных и что число этих избранных все
уменьшается и уменьшается.

Как только искусство высших классов выделилось из
народного искусства, так явилось убеждение в том, что
искусство может быть искусством и вместе с тем быть не-
понятно массам. А как только было допущено это поло-
жение, так неизбежно надо было допустить, что искусство
может быть попятно только для самого малого числа из-
бранных и, наконец, только для двух или одного — лучше?-
го своего друга — самого себя. Так и говорят прямо тепе-
решние художники: «Я творю и понимаю себя, а если кто
не понимает меня, тем хуже для него»...

И еще:

«Утверждение о том, что искусство может быть хоро-
шим искусством, а между тем быть непонятным большому
количеству людей, до такой степени несправедливо, послед-
ствия его до такой степени пагубны для искусства, и вме-
сте с тем так оно распространено, так въелось в наше
представление, что нельзя достаточно разъяснять всю не-
сообразность его... Сказать, что произведение искусства
хорошо, ио непонятно, все равно, что сказать про какую-
нибудь пищу, что она очень хороша, но люди не могут
есть ее»...

Вопреки мнению великого Толстого, в печати нашей
можно встретить утверждения, что «общедоступностью
отнюдь не является основном критерием художественно-
гр, творчеству что требование общедоступности основано
«на примитивном представлении об искусстве», на «неува-
жении к читателю», на «потакании вкусам нетребователь-
ного читателя», на «неверии в возможности его творческо-
го роста» , и т. п, При. этом делается вид, что сторонники
высокой художественной простоты в искусстве требуют
от художника произведений, написанных для скудоумных
лщдей,. для этаких иванушек-дурачков, для недорослей,
которым ц в наше время доступен, дескать, только лу-
б,ок.

Вряд ли есть резон опровергать подобные рассуждения.
Речь-то ведь идет совсем, о другом, именно о том, о чем
говорил В. И. Ленин: что искусство принадлежит народу,
что «оно должно уходить своими глубочайшими корнями в
самую толщу широких трудящихся масс. Оно должно быть
понятно эти массам и любимо ими».

.Сам Владимир Ильич, беседуя с Кларой Цеткин, гово-*
рил: «Почему нам нужно отворачиваться от истинно-прек-
расного, отказываться от него, как рт исходного пункта для
дальнейшего развития, только на том основании, что
оЬр «старо»? Почему надо преклоняться перед новым, как
перед богом, которому надо покориться только потому, что
«это ново»? Бессмыслица, сплошная бессмыслица! Здесь
мпбго лицемерия и, конечно, бессознательного почтения
к художественной моде, господствующей на Западе. Мы
хорошие революционеры, но мы чувствуем себя почему-то
обязанными доказать, что мы тоже; стоим «на высоте
современной культуры». Я же имею смелость заявить се-
бя «варваром». Я не, в силах считать произведения экс-
прессионизма, футуризма, кубизма и прочих «измов» выс-
шим проявлением художественного гения. Я их не пони-
маю. Я не испытываю от них никакой радости»...

Так-то...

Хочется напомнить, кстати, что два крупнейших поэта
советской эпохи Владимир Маяковский и Сергей Есенин,
преодолевая в своем творчестве раннее увлечение «изма-
мй»г пришли к высокой художественной ясности и заме-
чательной, поэтической простоте, доступной только истин-
ному, глубокому таланту, художнику, чувствующему свою
ответственность .перед народом и перед временем...

Вопрос о народности искусства неотделим от вопроса
о его национальных особенностях, национальной форме.
Да, мы интернационалисты.1  В нашей стране всё народы
одинаково равноправны и* всем им предоставлена одина-
ковая возможность развивать свою культуру во всей ее
полноте. Мы чувствуем и понимаем наш интернациональ-
ный долг перед трудящимися массами всего мира, мы
любим человечество и делаем все для того, чтобы люди
на земле стали свободными, чтобы навсегда исчезли гнет,
насилие, эксплуатация, расизм.

Значит ли это, однако, что наше советское искусство,
социалистическое по содержанию, уже лишилось нацио-
нальной формы и приобрело некие «сверхнациональные»
черты, совершенно не связанные ни с одним народом пер-
вой в мире социалистической страны? Нет, не значит. Та-
кое заключение было бы глубочайшей ошибкой, грубым
заблуждением.

При одинаковых идейных устремлениях, при одинако-
вой общественной позиций автора художественное произ-
ведение, созданное писателем украинцем, по форме своей,
по неповторимым, свойственным украинскому народу осо-
бенностям, будет отличаться от произведения, созданного
писателем киргизом, эстонцем или грузином. И мы гор-
димся тем, что в нашей многонациональной свободной
стране каждый народ обрел право развивать свою куль-
туру. А ведь некоторые народы только после революции
стали грамотными и получили возможность писать.

Если говорить о верности художника своему наро-
ду, о его благородном стремлении быть понятым своим
народом и быть полезным ему, нельзя не вспомнить
замечательную статью В. И. Ленина «О национальной
гордости великороссов», которая помогает нам многое по-
нять.

«Чуждо ли нам, великорусским сознательным проле-
тариям, чувство национальной гордости? — писал Ле-
нин.— Конечно, нет! Мы любим свой язык и свою родину,
мы больше всего работаем над тем, чтобы ее (здесь и
ниже выделено Лениным.— В. 3,) трудящиеся массы
(т. е. 9/10 ее населения) поднять до сознательной жизни
демократов и социалистов... Мы полны чувства националь-
ной гордости; ибо великорусская нация тоже создала ре-
волюционный класс, тоже доказала, что она способна дать
человечеству велйкйё образцы борьбы за свободу и,- за
социализм.,. И мы, великорусские рабочие, полные чувства
национальной гордости, хотим вб что бьт То ни стало оно-
бодной и независимой, самостоятельной! демократической,
республиканской, гордой Великороссии, строящей свои от-
ношения к соседям на человеческом принципе равенства,
а не на унижающем великую нацию крепостническом
принципе привилегий».

О глубокой и нежной любви величайшего русского
интернационалиста Ленина к России говорит Горький:

«Я нередко подмечал в нем черту гордости Россией,
русскими, русским искусством. Иногда эта черта казалась
мне странно чуждой Ленину и даже наивной, но потом
я научился слышать в ней отзвук глубоко скрытой, радо-
стной любви к рабочему народу...»

Народы Советской страны объединены общим стремле-
нием: построить коммунистическое общество. Их братст-
во и дружба скреплены и закалены борьбой против всех
и всяческих врагов социализма и коммунизма. Все народы
паши верны заветам Ленина. Вместе с тем сам факт ис-
торического бытия братских советских республик, обуче-
ние школьников на родном языке, развитие национальной
культуры с ее неповторимыми формами — все это свиде-
тельствует о многообразии советского искусства, о взаи-
мообогащении литературы разных народов.

Возникает при этом вопрос: можем ли мы всерьез
говорить о народности того или иного литературного про-
изведения и не обращать внимания па его национальную
форму? Нам всем, конечно, ясно, что Пушкин, Гете, Шев-
ченко, Шекспир, Мицкевич одинаково любимы и понятны
везде. Но что это означает? Это означает лишь то, что,
будучи кровно связанными с народами своих стран, они
сумели перешагнуть все границы и их произведения ста-
ли достоянием человечества.

Стоит при этом вспомнить замечательные слова вели-
кого русского драматурга А. Н. Островского:

«Самая лучшая школа для художественного таланта
есть изучение своей народности, а воспроизведение ее
в художественных формах — самое лучшее поприще для
творческой деятельности. Изучение изящных памятников
древности, изучение новейших теорий искусства пусть
будет приготовлением художнику к священному делу из-
учения своей родины, пусть с этим запасом входит он в
народную жизнь, в ее интересы и ожидания...

...Только те произведения пережили века, которые были
истинно народными у себя дома; такие произведения со
временем делаются понятными и ценными для других на;
родов, а наконец, и для всего света»...	*

Это справедливые слова. Ведь можно ручаться, что
роман «Анна Каренина» мог появиться только в России,
«Коварство и любовь» — только в Германии, а «Отвержен-
ные» — во Франции.

Нужно ли говорить о том, что современному критику;
который пытается оценивать и толковать любое художе-
ственное произведение, созданное советским писателем;
нельзя пройти мимо национальных особенностей анали-
зируемого произведения.

Критик не может обойти важнейший вопрос о том;
насколько глубоко и полно художник выразил характер,
быт, устремления своего народа, насколько тесно связан
он с народной жизнью. Между тем сплошь и рядом мы
встречаем критические статьи, авторы которых (видимо,
наивно полагающие, что интернационализм, свойственный
идеологии наших народов, начисто исключает существова-
ние национальных форм искусства) стыдливо умалчивают
об этих важных чертах литературного произведения и,
следовательно, ничего внятного не могут сказать и о его
народности.

Понятие народности, если речь идет о литературном
произведении, неотделимо от языка писателя. По этому
вопросу у нас в свое время было немало споров, широких
дискуссий, которые, в основном, касались языка русской
советской литературы. Однако за последние годы в наших
журналах и еженедельниках почти не встречаются серьез-
ные статьи о языке. А жаль. Вопрос этот не снят. Он волд
нует и тревожит многих писателей и будет волновать и
тревожить их всегда, во все времена.

Должен оговориться: то, что тревожит сегодня мно-
гих из нас, относится к современной русской литературе,
хотя, видимо, это в значительной мере касается и творчест-
ва всех писателей нашей страны.

Дело в том, что в русской литературе мы видим с каж-
дым годом все больше книг, написанных этаким тщательно
«очищенным», «отцеженным», «дистиллированным» язы-
ком, который постепенно утрачивает особенности русского
языка и напоминает бесконечно развертывающийся одно-
цветный, однообразный до одурения рулон поролона, вяз-
кий, пресный, лишенный запаха, благородной плотности,
мускулистости, всего того, чем так восхищались; воспевая
?30

русский язык, - Ломоносов, ’ Пушкин, Гоголь, Тургенев,
Толстой, Чехов.	г

‘ Читаешь, бывает, одну книгу, вторую, третью — и ду-
маешь: боже, до чего ж одинаковый у всех трех авторов
язык, какой же он подозрительно «грамотный», гладкий,
что тебе кажется, будто авторы старательно выполня-
ют обязательные упражнения в одиночном катании на
льду.

Вряд ли нужно говорить, что подобный язык все боль-
ше отдаляется от живого, сильного, прекрасного языка
русского народа, того самого языка, который всегда был
животворным источником творчества всех великих пи-
сателей России.

Весьма дружная, длительная борьба некоторых кри-
тиков и редакторов за «Очистку русского языка» постепен-
но вела к тому, что из языка литературных произведений
вытравливалось все, что составляло и составляет его на-
циональные особенности. Речь героев романа или повести,
независимо от происхождения и развития этих героёв,
становилась поразительно похожей на речь студента-фило-
лога со средней успеваемостью: вроде бы все на месте,
все понятно, но все до того серо й нудно, до того безвкус-
но, что преподаватель, вздохнув, вынужден начертать в
зачетной книжке «посредственно».

Обычно, предъявляя свои требования к писателю; ре-
дактор, относящийся к типу строгого «нормировщика»,
ссылается на то, что за полвека строительства социализ-
ма русский народ стал иным, неизмеримо вырос, что язык
его давно не походит на язык пушкинских или толстов-
ских времен. Верно ли это? Да, верно. Ни один народ не
останется неподвижным, и не остается окостеневшим его
язык. Такова история человечества.

Однако современный русский язык при всем его раз-
витии, определяемом бурной эпохой революций, войп, рас-
ширением международных связей, высоким подъемом
культуры, йе йревратился в эсперанто, а по своему строю,
духу, существу, по национальным своим особенностям
остался русским языком, полным силы и красоты. Это пер-
вое. •••*••

Не могу не сказать й о втором: детская (а впрочем,
детская ли?) <<болезнь левизны» в вопросах толкования
Историй языка (а следовательно, и в вопросе о «стирании
национальных граней» й «.исчезновений наций») -ч— небез-
опорная болезнь,: вряд ли опособсхвующая идеологическо-
му вооружению народа.

Занимаясь «выравниванием» и «очисткой», русского
литературного языка, объявляя беспощадную борьбу язы-
ку речевому, изгоняя «диалектизмы» уже не только из
авторской речи, по и из речи героев, некоторые редакторы
и критики обычно ссылаются на известную дискуссию о
языке, начатую в свое время А. М. Горьким, но при этом
ставят вопрос, как говорится, с ног на голову.

Выступая против засорения литературного языка, Горь-
кий нигде и никогда не выступал против обращения пи-
сателя к сокровищнице народного языка. Наоборот. Он
призывал писателей изучать фольклор, говорил, что «наи-
более глубокие и яркие, художественно совершенные типы
героев созданы фольклором, устным творчеством трудового
парода». Он утверждал, что крупнейшие произведения >—
гртевский «Фауст», «Тиль Уленшпигель», «Освобожден-
ный Прометей» Шелли и многие другие — созданы под
влиянием народного творчества.

Предостерегая против неумеренного введения диалек-
тизмов в литературный язык, Алексей Максимович разъ-
яснял свою точку зрения:

«Само собой ясно, что речевой язык остается в речах
изображаемых литератором людей, по остается в количест-
ве незначительном, потребном только для более пластиче-
ской, выпуклой характеристики изображаемого лица, для
большего оживления его».

Много раз Горький подчеркивал определяющее значе-
ние народа в истории мирового искусства.

«Народ,— писал он,— пе только сила, создающая все
материальные ценности, оп — единственный и неиссякае-
мый источник ценностей духовных, первый по времени,
красоте и гениальности творчества философ и поэт, со-
здавший все великие поэмы, все трагедии земли и вели-
чайшую из них — историю всемирной культуры».

Замечательный знаток и тонкий ценитель русского
языка,* Алексей Николаевич Толстой в 1943 году писал в
статье «Книга для детей»:

«В русской литературе были уклоны, когда литератур-
ный язык уходил от народной речи в некую искусствен-
ную форму. Иные писатели переносили на русскую почву
французскую галантную, прекрасно сделаную литератур-
ную фразу, & недаром так боролся с этим. Лев Толстой,
который, ломая все, обнажая правду, добивался магиче-
ской силы слова... Почему так хорош и художествен язык
народной речи? Потому что в народной речи живут и всег-
да действуют законы рождения языка».

В 1924 году А. Н. Толстой опубликовал острую, инте-
ресную статью «Чистота русского языка», в которой совер-
шенно правильно писал:

«Ближайшая задача в развитии литературного языка
состоит в приближении его к пониманию широких масс».
И еще: «Литературный язык сгущен и организован, но
весь строй его должен быть строем народной речи»...

Ни один из великих русских писателей пе прошел и не
мог пройти мимо важнейшего вопроса о народности искус-
ства, об отношении к языку народа. Пушкин, как извест-
но, изучал речь крестьян, советовал учиться языку у мо-
сковских просвирен, призывал литераторов освободить
поэзию от «условных украшений стихотворства», прибли-
зить «поэтический слог к благородной простоте». Он борол-
ся за «прелесть нагой простоты», за ясный народный язык
без «европейского жеманства» и «французской утонченно-
сти». Очень резко выступал Пушкин против «чужеземно-
ного идеологизма, пагубного для отечества».

Воздавая должное величайшему художническому под-
вигу Пушкина, Гоголь говорил:

«Пушкин есть явление чрезвычайное и, может быть,
единственное явление русского духа: это русский человек
в его развитии, в каком он, может быть, явится через две-
сти лет. В нем русская природа, русская душа, русский
язык, русский характер отразились в такой же чистоте,
в такой очищенной красоте, в какой отражается ландшафт
па выпуклой поверхности оптического стекла. Самая его
жизнь совершенно русская».

Создавший взволнованное сыновнее песнопение русско-
му языку Тургенев, так же как и Гоголь, подчеркивал
истинную народность Пушкина:

«Самая сущность, все свойства его поэзии совпадают
со свойствами, сущностью нашего парода. Не говоря уже
о мужественной прелести, силе и ясности его языка — эта
прямодушная правда, отсутствие лжи и фразы, простота,
эта откровенность и честность ощущений — все эти хоро-
шие черты хороших русских людей поражают в творениях
Пушкина».

Вопрос б народности искусства никогда не переставал
и. никогда не перестанет волновать художников. Каждая
эпоха вкладывает свое содержание в самое понятие на-
родности, и это закономерно, потому что народ не остается
неподвижным,— таковы законы истории. Но толкование
народности в каждую эпоху может быть истинным и лож-
ным, в зависимости от того, кто и во имя какой цели
оценивает произведение искусства и как раскрывает при
этом свое понимание народности.

Разве не клялись народом, не ратовали за «народность»
искусства реакционные сторонники так называемой «офи-
циальной народности», люди, которые стремились сдер-
жать русский народ уздой богопочитания, преданности
«батюшке царю» и картинками, написанными «для просто-
людинов»? Разве славянофилы, с их верой во вселенскую
историческую миссию славянства, не толковали вопрос
о народности искусства по-своему, пытаясь укрепить на
глазах художника националистические шоры? Разве футу-
ристы, обращавшиеся в своих манифестах к «улицам и пло-
щадям», не полагали при этом, что именно они являются
«революционными» художниками, истинно народными
«предтечами» и «пророками» искусства будущего? И разве
сейчас, в наше время, «литераторы-сверхчеловеки» — вся-
ческие модернисты, авангардисты и прочие последыши
декадентов в любой личине,— творя гнусное дело духов-
ного растления молодежи, не считают свою заумь прояв-
лением «революционности» в искусстве и выражением
чаяний «юности планеты»? Разве, заносчиво отворачиваясь
от своего народа, по-геростратовски ломая национальные
формы искусства и кощунственно калеча родной язык,
они с чисто левацким авантюризмом не объявляют себя
«глашатаями человечества»?

Хотелось бы, чтобы на страницах наших литературно-
художественных журналов и еженедельников чаще печа-
тались статьи, в которых можно было бы найти острую
партийную оценцу подобных явлений. Хотелось бы также,
чтобы авторы» критических статей преодолели при этом
барьер «географической избирательности» и не уверяли бы
нас, что антинародные упражнения «литераторов-сверх-
человеков» имеют место только в Соединенных Штатах
Америки, в ФРГ или в Англии...

Каждый любящий свою страну художник знает: народ
не есть понятие отвлеченное, он не представляет собою
безликую массу, а состоит из вполне определенных, людей,
разных по полу/ по возрасту, по образованию,' ио профес-
сии. Для того чтобы иметь представление о своем народе,
не мёшало бы отдельным критикам, помимо всего прочего;
хотя бы время от времени внимательно изучать сообщения
Центрального статистического управления при Совете Ми-
нистров СССР, публикуемые по данным Всесоюзной пе-
реписи населения. В таких сообщениях можно почерпнуть
немало весьма полезных сведений, в которых приведены,
например, строго проверенные цифры: сколько у нас лю-
дей с высшим образованием, со средним (общим и спе-
циальным), с неполным средним и т. д. Изучая характер,
язык, быт, стремления и чаяния своего народа и, кроме
этого, знакомясь с сообщениями ЦСУ, можно иметь реаль-
ное представление о народе, а не подчиняться романти-
ческой «интуиции» и придумывать беспочвенные, вредные
мифы о чуть ли не всеобщей любви советской молодежи
к модернистскому бреду, взятому напрокат из «бюро услуг»,
буржуазных стран»..

Советский народ строит коммунистическое общество.
Он объединен стремлением воплотить в жизнь великие
заветы Ленина. Он прошел страдный путь и продолжаем
под водительством Ленинской партии идти нелегким и
славным путем. Наш народ достоин того, чтобы его тру-
довые и ратные подвиги, страдания его и радости,— все,
чем он живет, было отображено в произведениях искусства,
попятных народу, любимых им, помогающих ему свершать
дела всемирно-исторического значения.

Высока и ответственна задача, стоящая перед каждым
советским художником. Мы не можем творить бесцельно
или создавать произведения, непонятные и чуждые наро-
ду. Каждая наша строка, каждая страница должны быть
написаны так, чтобы высший судья и ценитель прекрас-
ного — народ мог сказать: это хорошо.

Жаль, что мы не пытаемся продолжить доброе и полез-
ное дело, свершенное однажды учителем-подвижником,
создавшим книгу «Крестьяне о писателях». Ей-ей, негоже
нам высокомерно пренебрегать мнением народным. Чест-
ный, нелицеприятный, без предвзятых подсказок опрос
читателей и серьезное, внимательное изучение их отзывов
о писателях оказали бы нам немалую помощь.

Мне хочется закончить словами великого Льва Толстого.
Однажды он сказал,, имея в виду выспренние, чуждые
народу произведения:
. ^Утрачено чувство,— я не могу определить его цпачо»-^
чувство эстетического стыда» Я не знаю, .знакомо ли.вам
это чувство? Я его испытываю. при художественной..доки
в сильнейшей степени и не могу назвать его иначе, чем
стыд»...

Думая о народе, творя для народа и во имя народа, мы
не можем не радоваться появлению каждого полезного^
нужного людям талантливого произведения и не имеем
никакого нравственного права пройти мимо неестествен-
ных, ложных литературных упражнений, не испытав,
при этом чувства эстетического стыда.

1969

ПАМЯТНИК НЕРУКОТВОРНЫЙ

Овеваемый теплыми весенними ливнями, палимый
жаркими лучами летнего солнца, в пасмурные дни поздней
осени и в свирепую зимнюю стужу, открытый городу,
стране и миру, он, бронзовый, стоит на высоком своем
пьедестале, слегка наклонив кудрявую голову, и в любое
время года у того гранитного пьедестала красуются кем-то
положенные живые цветы...

Но не только в бронзе и граните запечатлен его сияю-
щий в веках образ. Перед великим трудом и подвигом
гения меркнут бронза и гранит, тленные дары земли.
Воплотив в бессмертных своих творениях душу народа,
он воздвиг себе памятник нерукотворный, неподвластный
тлению, вечный, как его народ, как он сам, всегда живой,
запечатленный в сердцах нескончаемых людских поко-
лений.

Нет, весь он не умер. Пусть там, средь северных лесов,
озер и рек, почиет его прах,— душа его жива, и сегодня,
завтра и всегда мы будем говорить о нем, как о живом...

Едва явившись в мир, прозреем мы в младенчестве,
едва начнем постигать смысл и значение человеческого
слова, едва только станем повторять материнскую речь,--
он, живой наш учитель и спутник, приходит к нам, свет-
лый чародей, и мы произносим впервые, наслаждаясь
музыкой родного языка:

Ветер на море гуляет
И кораблик подгоняет;
Он бежит себе в волнах
На раздутых парусах...
, Бежит белопарусный кораблик нашего детства по вол-
нам житейского моря, мир все шире открывает нам велико-
лепную красу свою, и мы, еще не отделяющие явь от
чудесного вымысла, верим тому, что где-то у лукоморья
есть зеленый дуб, что вокруг волшебного дуба ходит уче-
ный кот, который умеет петь песни и сказывать
сказки.

Слушая неторопливое чтение старого деда, с замираю-
щим сердцем всматриваемся мы в сумеречный угол избы и
видим лешего, русалку, следы невиданных зверей на лес-
ных тропах, тридцать прекрасных витязей, царевну в тем-
нице, бабу-ягу и царя Кощея...

Полный музыки, света и красок, мир его поэзии учит
нас, детей, тому, что вокруг есть добро, которое надо
любить, и зло, которое надо ненавидеть. Всем своим серд-
цем начинаем мы тянуться к светлому, доброму, ясному,
солнечному и, негодуя, отвращаем лицо от темного, ковар-
ного, жестокого, злого...

Он, великий маг, ведет нас за руку по дороге жизни
и учит постигать поэзию родной земли, возвышая и одухо-
творяя предметы обыденные. Он словно говорит нам:
любите жизнь, любите отчизну, землю отцов ваших! Тут
все достойно удивления и любви: добрые люди, золотые
нивы, пашни, зеленые леса, моря и реки, снега и цветы,
звери и птицы...

Мы растем, мужаем... Быстрый мятежный ключ юности,
сверкая и журча, несет нас сквозь годы. Все больше одоле-
вают нас мечты о подвиге, о славе, о любви. Все чаще за-
думываемся мы над тем, как нам жить, какими путями-
дорогами идти. И вновь, как в детстве, приходит к нам ве-
щий певец, вечный наш спутник, наставник и друг. Неза-
метно, ласково, но твердо он уводит нас от тихих заводей
ленивого существовательства, от мутных мелей равнодуш-
ного покоя, призывая к очистительной буре неустанного
деяния, к высоким страстям, к борьбе за свободу и достоин-
ство человека.

Как живые, предстают перед нами овеянные роман-
тикой герои молодого певца, люди с горячим сердцем
и с мятежной душой, ненавидящие рабство, презирающие
никчемный «свет». Вот юноша-пленник. Недвижимой,
сидит он на вершине горы. У ног его дымятся тучи, пере-
кликаются орлы. Гремит гром, сверкают молнии. Руша
скалы, с ревом несутся с крутизны дождевые потоки. И он,
человек на горе, ищущий свободу, радостно, подобно буре-
вестнику, славит грозу, гром, молнии...

Вот угрюмый скиталец Алеко, которому надоела
жизнь, однообразная, как песня раба. Под изодранными
шатрами цыган, в степных кочевьях ищет он волю
и, отравленный прошлым, рушит то, что нашел.

Вот неистовая любовь пылкого хана и влекущие образы
Марии и Заремы, и фонтан слез — печальный памятник
человеческих страстей.

С изумлением, затаенной робостью и восторгом начи-
наем мы читать созданное гением «собранье пестрых
глав», книгу жизни, мудрую, светлую и печальную, ясную,
как прозрачное утро ранней осени. Взыскующие любви
и счастья, еще неловкие, неуклюжие, зеленые юнцы, то
грубые, то бесшабашно-озорные, мы вдруг постигаем глу-
бины и высоты любви человеческой, чистой и нежной,
милой в своей простоте. И когда эту любовь ранит холод-
ное равнодушие, позерство, опустошенная разочарован-
ность, нам кажется, что ранены мы сами, и у нас болит
и томится душа, и мы становимся лучше, чем были, и ти-
хие, незаметные слезы преображают нас, увидевших
в ослепительном свете поэзии жизнь людскую и людскую
любовь...

Кто из нас в годы юности не хочет быть таким, как
Владимир Дубровский! Он, этот связанный с крепостными
крестьянами молодой разбойник, являет собой образец
отваги, смелости, ума, справедливости, благородства, и мы
все хотим быть похожими на пего, мы учимся у него
твердости и той неугасимой ненависти, которая обращена
на все злое, свирепое, темное. А разве кто-либудь из нас,
юношей, прошел мимо судьбы простого и доброго малого
Петруши Гринева с его понятиями о долге и чести, с его
любовью к Маше Мироновой и тяжкими испытаниями, ко-
торые пали на долю юнца офицера? И тот, кого в метель-
ный день случай свел в степи с Гриневым, таинственный
бродяга дорожный,— разве не восхищал он нас всех?
Вглядываясь в его черты, мы понимали, что волна народ-
ного гнева и возмущения вынесла его, бесстрашного каза-
ка Емельяна Пугачева, на поверхность взбаламученного
моря, и он стал мстителем за бесправие, голод и горе
народа. Да, конечно, нам жаль и старого капитана Миро-
нова, и несчастного Ивана Игнатьича, но мы с помощью
поэта-творца уже понимаем* что право на жестокость
врагам дано Дмельяну Пугачеву самой жизцью и неумо-
лимым законом борьбы за, народ...

В злых и веселых эпиграммах, в острых, насмешливых
стихах, которыми бессмертный поэт «подсвистывал» деспо-
там-царям, ханжам-вельможам, лукавым царедворцам,
в его цолных затаенной муки и кипящего гнева творениях
о судьбах закрепощенного народа — во всей своей безобраз-
ной; наготе открывался перед нами жестокий век самодер-
жавных властителей, дикого барства, самовластительных
злодеев, опутавших народ цепями угнетения, рабства,
темноты. Так, лелеемая беспощадными стихами певца-на-
ставника, росла в наших душах священная ненависть к тиг
ранам-поработителям, к несправедливому строго, при кото-
рое человека человек мог властным взглядом послать ца
гибель к дереву смерти — анчару; и мы радовались тому,
что навсегда был ниспровергнут проклятый строй угне-
тения и рабства, и славили певца, провидевшего воспря-
нувшую от тяжкого сна отчизну и над ней — звезду
пленительного счастья...

. Проходят годы... Ямщик лихой, седое время, везет пас
в телеге жизни. Мы взрослеем, начинаем вспоминать, как
вчерашний день, минувшую юность, по вечный наш спут-
ник и друг не оставляет пас и в эту пору. Все шире
раскрывает он нашему взору жизненное поле, которое
перейти труднее, чем пахоту в степи. И встают перед
нами бедные, придавленные нуждой людишки, безвестные
станционные смотрители, гробовщики, незаметные труже-
ники, мелкая людская плотва, опутанная сильными мира.
И мы, повинуясь поэту, смиряем в себе гордыню, все
больше начинаем уважать и жалеть человека — с его зем-
ными скорбями и радостями, с его бедами и любовью,
и эта возвышающая душу жалость заставляет нас быть
добрее, отзывчивее, нежнее.

С каждым днем все глубже понимаем мы неразрывную
связь человека и общества, все глубже уясняем великую
необходимость этой связи. И тогда несчастье бедного Евге-
ния, осмелившегося бросить вызов Медному всаднику и
раздавленного его исполинской мощью, предстает перед
ками так, словно поэт вознес нас на ослепительную вер-
шину и оттуда, с этой вершины, показал ход истории...

Время-ямщик влечет телегу жизни... Уже, словно пер-
вый зимний иней, посеребрит нашу голову седина, но мы
не забываем любимого певца, вновь и вновь обращаемся
к чйстойу, никогда не иссякающему источнику его поэЗйи,
и она помогает нам в горе й в радости, в мире й в пору
великих испытаний.

Мы не забыли о вечной нашем спутнике и там, па по-
лях Невиданных сражений, когда сильный и злобный враг
хоГеЛ завоевать нашу землю, когда он предавал огню наши
села и города, умерщвлял отцов и матерей наших. В дыму
и грохоте боёв, сквозь смертный посвист пуль и стопы
раненых доносился до нас неумолчный голос певца, зову-
щий к победе.

Не только пример предков, водрузивших боевой щит
па вратах Цареграда, не только сияние Полтавской победы
й слава Бородина вдохновляли нас. Мы знали, что за намй
наша земля, над которой светит «звезда пленительного
счастья», мы знали, что за нами свои «в багрец и в золото
одетые леса», реки и нивы. Мы защищали воспетую поэтом
родину, й вместе с нами он защищал ее и победил, Как
победили мы.

Так до глубокой старости мы видим над собою , свет
ого звезды. И уже многие из вас, усадив на колени детей
или внуков, произносят знакомые с детства слова, и дети
повторяют их так же, как мы повторяли когда-то:

Ветер на море гуляет

Й кораблик подгоняет;

Он бежит себе в волнах

На раздутых парусах...

Так, неумирающий, светлый, любимый, оп проходит
сквозь всю нашу жизнь. У него мы учимся красоте родной
речи, с ним постигаем красоту родной земли и душу своего
парода. Нет, весь он не умер! Всегда мы будем говорить
о нём, как о живом, и каждое новое поколение будет нахо-
дить в нем все новые прекрасные высоты и передавать его
творения детям и внукам своим.

Счастлив певец, свершивший такой блистательный
подвиг! И счастлив каждый из нас, кто, подобно ему, сотво-
рит й оставит во славу Отчизны то, что не умирает: тучные
хлеба, цветущую яблоню, звонкую песню — все-все, что
свершено для людей и отдано людям.

Счастлив тот, кто, стоя на пороге небытия и оглядывая
содеянное, сможет так же, как он, сказать с величавой
Простотой и с верой в благородную память людскую:

— Я воздвиг памятник...

19в% !‘	.. '	‘ '
ПУШКИН И ЛЕРМОНТОВ

Твой свето< грозно пламенея,
Жестоким блеском озарил * * г
Совет правителей бесславных,
Твой стик настигнул их, казнил
Сих палачей самодержавных.
Твой стих свистал по их глазам.,.

Пушкин

Твой стих, как божий дух,
носился над толпой
И, отзыв мыслей благородных,
Звучал, как колокол
на башне вечевой

Во дни торжеств и бед народных,..

Лермонтов

Есть в истории человечества бессмертные имена людей,
неизменно идущих вперед.

Они, эти люди, когда-то смотрели в далекое небо и
растили крылья, подобно легендарному Икару. Они уме-
ли оживлять мертвые краски и холодный бесформенный
мрамор, как Леонардо да Винчи и Микеланджело. Они
укрощали непокорную стихию звуков, создавая вели-
чественные прекрасные симфонии, в которых звучали
песни полевого жаворонка и рев морской бури,— как
Бетховен и Моцарт. Они могуче раздвигали горизонты
мечты, открывая бесконечность Вселенной в Дантовом аде
и рае. Они запечатлевали историю человечества в шекспи-
ровских творениях и жадные поиски знаний — в гетевском
«Фаусте».

Среди этих величайших имен — бессмертные имена
Пушкина и Лермонтова. Кто из нас не сближал эти имена?
Кто из нас, приникая к живительному источнику русской
литературы, не обращался прежде всего к Пушкину
и к Лермонтову?

Нет в нашей литературе имени, равного Пушкину. >

«Что могу сказать я нового об этом человеке? — писал
в свое время Белинский.— Еще в первый раз я жалею
о том, что природа не дала мне поэтического таланта, ибо
в природе есть такие предметы, о коих грешно говорить
смиренной прозой ».
И все же, не кто иной, как гениальный русский критик,
в изумлении остановившийся перед величественной фигу-
рой Пушкина, с исчерпывающей ясностью указал на зна-
чение наследия Пушкина в истории русской культуры,
русской литературы: «Пушкин,— писал он,— принадлежит
к вечно живущим и движущимся явлениям, не останавли-
вающимся на той точке, на которой застала их смерть, но
продолжающим развиваться в сознании общества. Каждая
эпоха произносит о них свое суждение, и как бы ни верно
поняла она их, но всегда оставит следующей за нею эпохе
сказать что-нибудь новое и более верное, но ни одна ни-
когда не выскажет всего». «Пушкин принадлежал к числу
тех творческих гениев, которые, работая для настоящего,
приуготовляют будущее и потому не могут принадлежать
одному прошедшему».

В пору, когда образ затравленного русским самодержа-
вием Душкина окружен был злорадным шипением, «весе-
лым скаканием водовозных существ на могиле падшего
в бою льва», когда присяжные официозные писаки и ве-
ликосветская аристократическая камарилья сплетничали
вокруг величайшего поэта, осуждая его,— Белинский ука-
зал на огромное значение глубокого переворота, произве-
денного Пушкиным в русской литературе:

«Стих Пушкина... вдруг как бы сделавший крутой
поворот, или резкий разрыв в истории русской поэзии,
нарушивший предание, явивший собою что-то небывавшее,
непохожее ни на что прежнее, этот стих был представите-
лем новой, дотоле небывалой поэзии».

Некоторые из литературоведов утверждали, что Белин-
ский подчеркивал значение Пушкина лишь как непревзой-
денного мастера поэтической формы, что он видел
в Пушкине лишь гениального творца русской поэзии.
Однако утверждение это глубоко ошибочно.

Белинский как никто другой в его время понимавший
общественное значение литературы, неоднократно указы-
вал, что «почвой поэзии Пушкина была живая действи-
тельность и всегда плодотворная идея»; он указывал на
огромное воспитательное значение пушкинского наследия,
этого неисчерпаемого источника силы, бодрости, пафоса
борьбы:

«Читая его творения, можно превосходным образом
воспитать в себе человека, и такое чтение особенно полезно
для молодых людей... Ни один из русский поэтов не может
быть столько, как Пушкин, воспитателем юношества, обра-
зователен юного чувства.

Поэзия его чужда всего фантастического, мечтатель-
ного, ложного, призрачно-идеального; она вся проникнута
насквозь действительностью; она не кладет на лицо жизни
белил и румян, но показывает ее в естественной истинной
красоте; в поэзии Пушкина есть небо, но им всегда про-
никнута земля...»

Великий критик дал замечательную характеристику
Пушкина; еще долгие годы будет сохранять она свое
огромное значение, будет объяснять Пушкина, учить тому,
как надо понимать его гениальные творения. Поколения
ученых-литературоведов будут дополнять книгу Белин-
ского, ибо Белинский не мог, и он это знал, сказать
о Пушкине всего. Но Белинский первый сказал о нем так,
как нужно было сказать, первый разгадал истинное зна-
чение его поэзии.

Позже, в 50-х годах XIX: века, вождь русских револю-
ционеров-просветителей Н. Г. Чернышевский подтвердил
и развил оценку Пушкина, сделанную Белинским. Чер-
нышевский блестяще выразил отношение просветителей -
демократов к величайшему русскому поэту в своей статье
о Пушкине.

«Значение Пушкина неизмеримо велико,— писал Чер-
нышевский.— Через него разлилось литературное образо-
вание на десятки тысяч людей, между тем как до него
литературные интересы занимали немногих. Он первый
возвел у нас литературу в достоинство национального
дела, между тем как прежде она была, по удачному загла-
вию одного из старинных журналов, «Приятным и полез-
ным препровождением времени» для тесного кружка диле-
тантов. Он был первым поэтом, который стал в глазах
русской публики на то высокое место, какое должен зани-
мать в своей стране великий писатель. Вся возможность
дальнейшего развития русской литературы была приготов-
лена и отчасти еще приготовляется Пушкиным».

Чернышевский, как и Белинский, указывал, что лите-
ратурное наследие Пушкина имеет глубокое воспитатель-
ное значение, что оно учит жить, сближает человека
с обществом, развивает в нем стремление ко всему здоро-
вому, укрепляет гуманное чувство:

«Живость, пылкость, впечатлительность, способность
увлекаться и увлекать, горячее сердце, жаждущее любви,
жаждущее дружбы, способное привязываться к человеку
всеми силами души, горячий темперамент, влекущий
к жизни, к обществу, к удовольствиям и тревогам; нравст-
венное здоровье, сообщающее всем привязанностям и
наклонностям какую-то свежую роскошность и полноту,
отнимающее у самых крайностей всю болезненность, у са-
мых прихотей, которыми так обильна его молодость,
всякую натянутость, побеждающее, наконец, всякие одно-
сторонние увлечения — эти черты в лице Пушкина ясны
для всякого, кто читал его произведения, кто имеет хотя
малейшее понятие о его жизни».

Вряд ли можно яснее сказать о роли Пушкина в исто-
рии русской литературы, о его значении для будущего,
о глубине его гения, чем сказал великий революционер
Чернышевский:

«Творения Пушкина, создавшие новую русскую лите-
ратуру, образовавшие новую русскую публику — будут
жить вечно, и вместе с ними незабвенною навеки останется
личность Пушкина».

«Влияние человека, одаренного таким огромным умом
и так высоко стоявшего по своей образованности, как
Пушкин,— заключал Чернышевский,— было неизмеримо
важно для развития читателей, им созданных и очарован-
ных его гениальным талантом. В истории русской образо-
ванности Пушкин занимает такое же место, как и в исто-
рии русской поэзии. Будем же читать и перечитывать
творения великого поэта, и, с признательностью думая
о значении их для русской образованности, повторять
.вслед за ним: — Да здравствуют Музы, да здравствует Ра-
зум!

И да будет бессмертна память людей, служивших
музам и разуму, как служил Пушкин».

II

Ни один из исследователей и критиков, писавших
ко Лермонтове, не прошел мимо проблемы его отношений
к Пушкину. Уже в конце тридцатых годов утвердилось
мнение, что Лермонтов — ученик и наследник Пушкина,
что ого муза взлелеяна пушкинской музой, наложившей
на творчество молодого поэта неизгладимую печать. Все
это правильно, по это не все.

7 В. Закруткин
Еще при жизни Лермонтова Белипский напечатал
в «Отечественных записках» статью, в которой отмечал
глубокую оригинальность поэта: «Пока еще не назовем мы
его ни Байроном, ни Гёте, ни Пушкиным, и не скажем,
чтоб из него со временем вышел Байрон, Гёте или Пуш-
кин; ибо мы убеждены, что из него выйдет ни тот, ни дру-
гой, ни третий, а выйдет Лермонтов».

Между творческой юностью Пушкина и творческой
юностью Лермонтова лежал исторический рубеж огром-
ной важности — поражение революционного восстания де-
кабристов в 1825 году. Это не могло не сказаться иа Лер-
монтове.

«Да, очевидно, что Лермонтов поэт совсем другой эпохи
и что его поэзия — совсем повое звено в цепи истори-
ческого развития нашего общества»,— справедливо писал
Белипский.

Период широкого подъема общественного движения
в России двадцатых годов сменился мрачной ночью нико-
лаевской реакции, когда «светлые надежды» и «предчув-
ствия торжества» даже у лучших людей подчас уступали
место «безотрадности» и «безверию». Это очень хорошо по-
нимал Белинский.

«В первых своих лирических произведениях,— писал
он,— Пушкип явился провозвестником человечности, про-
роком высоких идей общественных; но эти лирические
стихотворения были столько же полны светлых надежд,
предчувствия торжества, сколько силы и энергии. В пер-
вых лирических произведениях Лермонтова, разумеется,
тех, в которых он особенно является русским и современ-
ным поэтом, также виден избыток несокрушимой силы
духа и богатырской силы в выражении; но в них уже нет
надежды, они поражают душу читателя безотрадностью,
безверием в жизнь и чувства человеческие, при жажде
жизни и избытке чувства... Нигде нет пушкинского разгу-
ла на пиру жизни, по везде вопросы, которые мрачат душу,
леденят сердце» («Стихотворения Лермонтова»).

Вряд ли о тридцатых годах прошлого столетия можно
сказать лучше, чем это сделал Герцен в ряде своих произ-
ведений; и, надо сказать, Герцен превосходно определил
отношение Лермонтова к его эпохе. Для того чтобы понять
'черты своеобразия Лермонтова, надо обязательно обратить-
ся к замечательной работе Герцена «О развитии револю-
ционных идей в России». Вот что пишет Герцен о нико-
лаевской эпохе:

«Надо было приспособиться к неразрешимым сомне-
ниям, к горьчайшим истинам, к собственной немощности,
к каждодневным оскорблениям; надо было с самого
нежного детства приобрести навык скрывать все, что вол-
нует душу, и не растерять того, что хоронилось в ее нед-
рах,— наоборот, надо было дать вызреть в немом гневе все-
му, что ложилось на сердце. Надо было уметь ненавидеть
из любви, презирать из-за гуманности; надо было обладать
беспредельной гордостью, чтобы высоко держать голову,
имея цепи на руках и ногах».

В таких тяжелых условиях развивался талант Лермон-
това, и это наложило неизгладимую печать на его твор-
чество.

«Он всецело принадлежит к нашему поколению,— пи-
шет о Лермонтове Герцен.— Все мы были слишком юны,
чтобы принимать участие в 14 декабря. Разбуженные этим
великим днем, мы увидели только казни и изгнания.
Привыкший к этим чувствам, Лермонтов не мог спастись
в лиризме, как Пушкин. Он влачил тяжесть скептицизма
во всех своих фантазиях и наслаждениях. Мужественная,
грустная мысль никогда не покидала его чела,— опа про-
бивается во всех его стихотворениях. То была не отвле-
ченная мысль, стремившаяся украситься цветами поэзии,
нет, размышления Лермонтова — это его поэзия, его муче-
ние, его сила».

На протяжении довольно значительного времени в ли-
тературе говорилось, что после поражения декабристов
Пушкин примирился с николаевской эпохой, а Лермонтов
остался непримиримым борцом. В разных вариантах, при-
нимая всевозможные формы и оттенки, это мнение имело
широкую популярность до самых недавних лет. Мереж-
ковский, например, видел в этом основное различие поэзии
Пушкина и Лермонтова и готов был объявить «созерца-
тельного» Пушкина «лучезарным Аполлоном», а «дейст-
венного» Лермонтова «дионисовским черным козлом» —
«козлом отпущения всей русской литературы».

Между тем, при всем различии, Пушкин и Лермонтов
в 30-х годах имели гораздо большую идейно-творческую
близость, чем это отмечалось в литературе. Ни о каком
примирении Пушкина с самодержавием сейчас уже никто
всерьез не станет говорить. После поражения декабристов
у*
Пушкин, сохраняя свободолюбивую и гуманную цель осво-
бождения человека от рабского гнета, не мог не пере-
смотреть несколько тактику борьбы. Нет нужды приводить
аргументы; достаточно сказать, что после поражения
декабристов Пушкиным написаны десятая (зашифрован-
ная) глава «Евгения Онегина», «Сцепы из рыцарских
времен», «Дубровский» и другие, не менее острые произве-
дения, содержание которых начисто разбивает домысел
о «примирении» Пушкина. Вопрос здесь прежде всего
заключается в том, что Пушкин, воспитавший свой гений
в эпоху подъема революционного движения, политически
закалил себя и смог сохранить философско-политический
оптимизм своей юности и в эпоху реакции. Свидетель того,
как в первой четверти века «и падали и высились цари»,
а «кровг» свободы» «багрила алтари», Пушкин мог глубже
постигнуть историческую закономерность событий и, бла-
годаря этому, мог заглянуть в будущее гораздо увереннее
и тверже, чем кто бы то ни было.

Поколение Лермонтова не испытало высокого подъема
общественного движения,— «разбуженные этим великим
д}*ем (восстанием декабристов.— В. З.),мы увидели толь-
ко казни и изгнания»,— писал Герцен. Лермонтов, в отли-
чие от Пушкина, не мог, таким образом, сохранить фило-
софско-политический оптимизм своего гениального учителя
и в гораздо меньшей степени мог видеть отрадное будущее.
«Гляжу вперед я без боязни»,— заявляет Пушкин в «Стан-
сах»; «Гляжу па будущность с боязнью»,— говорит Лер-
монтов в одном из своих стихотворений.

Однако Лермонтов не сложил оружия. Эпоха безвре-
менья могла его повергнуть, но не могла победить. Как
и Пушкин, Лермонтов видел огромное значение поэзии
в борьбе за освобождение человечества и, подобно своему
гениальному учителю, воздавал хвалу бесстрашному
поэту-пророку, тому типу художника, который целью
своего творчества сделал могучее обличение «страны
рабов, страны господ», и, гонимый и ненавидимый силь-
ными мира, возглашал свободу человеческой личности
(ср. «Пророк» Пушкина и «Пророк» Лермонтова). И в этом
отношении Пушкин был великим учителем и предшествен-
ником Лермонтова. Вся поэзия Пушкина была проникнута
величавой идеей общественного служения и борьбы
за свободу. Учиться этому Лермонтов мог только у Пуш-
кина.
III

Довольно долго в литературе нашей господствовало
мнение, что до Пушкина в России не было поэтов, де было
национальной поэзии, что предшественники Пушкина —
Ломоносов, Тредьяковский, Сумароков, Фонвизин, Херас-
ков, Державин, Карамзин, Жуковский, Батюшков — всего
лишь талантливые переводчики европейских, главным
образом французских, поэтов, пытавшиеся пересадить
«заморское растение» в русскую почву. Однако, для того
чтобы возвеличить Пушкина, совсем пе нужно отрицать
значение его предшественников, ибо Пушкин смог создать
свои великие творения только после того, как он целиком
овладел наследием своих предшественников. Огромное
значение ломоносовской реформы русского стихосложения,
борьба за организацию литературного языка в эпоху Ломо-
носова и Тредьяковского, исторические трагедии и комедии
Сумарокова, фонвизинские комедии, еще робкое обраще-
ние Хераскова к народному творчеству, здоровый, «земной»
реализм стихов Державина, топкое мастерство и глубокая
эмоциональность поэзии Батюшкова, короткий расцвет
поэзии русских сентименталистов, вдохновляемых Карам-
зиным, деятельность Жуковского — все эти важные этапы
истории русской литературы были изучены и освоены
молодым Пушкиным. Об этом хорошо сказал Белинский:

«Великие- реки составляются из множества других,
которые, как обычную дань, несут им обилие вод своих.
И кто может разложить химически воду, например —
Волги, чтоб узнать в пей воды Оки или Камы? Приняв
в себя столько рек, и больших и малых, Волга пышно
катит свои собственные волпы, и все, зная о ее бесчислен-
ных похищениях, не могут указать пи на одно из них,
плывя по ее широкому раздолью.

Муза Пушкина была вскормлена и воспитана творения-
ми предшествовавших поэтов. Скажем более: она приняла
их в себя, как свое законное достояние, и возвратила их
миру в новом, преображенном виде. Можно сказать и до-
казать, что без Державина, Жуковского и Батюшкова не
было бы и Пушкина, что он их ученик; по нельзя сказать,
и еще менее доказать, чтоб он что-нибудь заимствовал от
своих учителей и образцов, или чтоб где-нибудь и в чем-
нибудь он пе был неизмеримо выше их... Без сравнения
с Пушкиным, каждый из них — поэт; но если сравнить их
с ним, нельзя не согласиться, что между ними и Пушки-
ным такое же отношение, как между большими реками и
еще несравненно большею, которая составляется из их
соединенных вод, поглощаемых ею».

Пушкин был истинным наследником мировой и русской
культуры; особенностью пушкинской культуры были ее
многогранность и глубина. Профессиональный поэт, он
с одинаковой и неизменной эрудицией мог судить о пере-
воде Мильтона, об истории открытия Камчатки, о полити-
ческих учениях, о географии, статистике и горном деле,
хотя никогда не был универсалом-дилетантом, ибо литера-
тура оставалась страстно любимой им до смерти, была
для него тем, чему он отдал без остатка всю свою бурную,
стремительную жизнь.

Безжалостный и беспощадный к своим политическим
и литературным врагам, Пушкин всегда относился с глу-
боким уважением к тем, кто был для него когда-то учите-
лем; любовно-иронически поэт уверял окружающих, что
он не намерен «кусать грудь своей кормилицы» — Жуков-
ского, только потому, что у него «выросли зубы». И надо
отдать справедливость Пушкину: он взял у своих учителей
все лучшее, все наиболее жизнеспособное, наиболее дей-
ственное. Взял для того, чтобы победить их.

«Как истинный художник, Пушкин пе нуждался в вы-
боре поэтических предметов для своих произведений, по
для него все предметы были равно исполнены поэзии...
Что для прежних поэтов было низко, то для Пушкина было
благородно; что для них была проза, то для него была
поэзия». Так характеризовал Пушкина Белинский, и эта
оценка сохранила свое значение и глубину до сих пор.

Гениальный художник, обогативший человечество бес-
смертными произведениями, Пушкин, подобно Гете, ниче-
го не оставил под солнцем без привета. Чудесный мир
раскрывал ему свои тайпы, блистал перед ним великолеп-
ными красками природы, одушевлял его поэзию. Тончай-
ший лирик, Пушкин обладал уменьем находить и обобщать
в лирике человеческие чувства, близкие не только поэту,
но и его читателям. И, пожалуй, основной чертой пуш-
кинской лирики является то, что в центре ее всегда стоит
человек, с его лучшими стремлениями, с возвышенной
мечтой о свободе, о радости, счастье. Эта черта лирической
поэзии Пушкина, отмеченная в свое время Чернышевским,
особенно близка нам сегодня, когда социалистический
гуманизм стал путеводной звездой лучших людей всех
стран и народов. Торжественным призывом к освобожде-
нию человечества звучит вечный в своей красоте «Анчар»
Пушкина — скорбное стихотворение о том, как «человека
человек» мог послать за страшным ядом анчара, как тот
«послушно в путь потек» и умер у ног своего угнетателя.

Нет человеческого чувства, которое не нашло бы пол-
ного лирического воплощения в творениях величайшего
русского поэта: дружба, любовь, светлая радость, ощуще-
ние счастья, легкая грусть, тоска — все это выражено
в поэзии Пушкина с исчерпывающей полнотой.

Дружбе посвящены очень многие стихотворения Пуш-
кина, умевшего любить своих друзей всем сердцем. Стихи,
адресованные Кюхельбекеру, Дельвигу, Пущину, Вязем-
скому, Плетневу, Языкову, Боратынскому и другим совре-
менникам поэта, являются лучшими произведениями
о дружбе, этом прекрасном человеческом чувстве, которое
так органически слито было с самой натурой Пушкина:
он мог плакать от радости и горя во время свидания
с Кюхельбекером — осужденным каторжником, он хлопо-
чет об осиротевших детях Дельвига, с опасностью для себя
предупреждает об аресте декабриста Владимира Раевского.

Стихи Пушкина о любви — шедевры мировой лириче-
ской поэзии. Такие стихотворения, как «Я вас любил»,
«Я помню чудное мгновенье», «Для берегов отчизны даль-
ной», «На языке тебе невнятном», «Сожженное письмо»,
«В крови горит огонь желанья», «Ты и вы», «Ее глаза»,
«Приметы», «Когда твои младые лета», «Мадонна», «Кра-
савица», «Желание славы»— лучшее, что создано в поэзии
на тему о любви. И, надо сказать, напрасно многие дорево-
люционные исследователи любовной лирики Пушкина пы-
тались сделать из поэта певца «женской ножки», ветре-
ного легкомысленного Дон-Жуана; творчество Пушкина
живейшим образом опровергает эти домыслы. Отношение
Пушкина к женщине характеризуется прежде всего глу-
боко дружеским расположением, уважением, преданно-
стью, безграничной любовью и признанием высоких ее
достоинств.

Однако любовная лирика Пушкина лишена показного
ханжества и прописной морали. «В поэзии Пушкина есть
небо, но им всегда проникнута земля»,— писал Белинский.
Исключительный мастер, Пушкин умел находить самые
тонкие, волнующие оттенки любви, от тихой и грустной
покорности, как в стихотворениях «Мадонна» и «Я вас
любил», до пылкой стремительной страсти, поглощающей
поэта, как в стихотворении «В крови горит огонь же-
ланья».

Любовные стихи Пушкина часто сопровождаются его
политическими размышлениями, углубляются смелыми со-
поставлениями своей судьбы с судьбой казненных декабри-
стов, упоминаниями о ссылке и гонениях.

Так, после казни декабристов, Пушкин пипщт Кери
(она жила в то время на Украине) четверостишье, в кото-
ром смело упоминает об опасности, грозящей ему:

Когда помилует нас бог,

Когда не буду я повешен,
То буду я у ваших пог —
В тени украинских черешен.

Десятки стихотворений Пушкина посвящены радости,
веселью, счастью, наслаждению: «Блаженство», «Пирую-
щие студенты», «Батюшкову», «Погреб», «Заздравный
кубок», «Торжество Вакха», «Галичу», «Фиал Анакреона»,
«Именины», «Веселый пир», «Амур и Гименей» и многие
другие.

Гениальный Пушкин воспевал радость и счастье; без
них он не представлял жизни. Сколько великолепных
гимнов веселью среди творений Пушкина, сколько легких
шутливых стихотворений, наполненных бодростью, счасть-
ем, остроумием! Шутка Пушкина была неотделима от его
общего жизнерадостного, чисто материалистического миро-
воззрения, от его атеизма. Во многих стихах он непринуж-
денно и весело касается вопроса о боге, пишет ряд
эпиграмм, направленных против духовных лиц, наконец
создает замечательную «Гавриилиаду».

Даже в последние годы жизни Пушкина не оставляет
веселье. Он шутит по-прежнему, создает ряд острейших
эпиграмм; в 1835 году он пишет шутливое стихотворе-
ние — прекрасный набросок художника, поднявшегося до
уровня величайших лириков античной Греции:

От меня вечор Лейла
Равнодушно уходила.
Я сказал: «Постой! Куда?»
А она мне возразила:
«Голова твоя седа».

Я насмешнице нескромной

Отвечал: «Всему пора!
То, что было мускус темный,
Стало нынче камфора».
Но Лейла неудачным
Посмсялася речам
И сказала: «Знаешь сам:
Сладок мускус новобрачным,
Камфора годна гробам».

Радость Пушкина никогда не была отвлеченной; она
связана с его мировоззрением, с утверждением человече-
ской мудрости, прославлением разума, добра, славы, бод-
рости, смеха. Показательной в этом отношении является
знаменитая «Вакхическая песня», ставшая для лучших
русских писателей лозунгом борьбы с невежеством и рабст-
вом и утверждением силы разума и просвещения.

Обилие в пушкинском творчестве оптимистических,
жизнерадостных стихов дало повод для создания легенды
о Пушкине — эллине. Эта легенда вульгарно ограничи-
вала мощный, величественный образ гениального поэта,
страдавшего в свой жестокий век, оставившего в своем
наследии много печальных стихов, полных глубокой скор-
би и горя. Еще в кишиневской ссылке написана Пушкиным
элегия «Я пережил свои желанья», печально сопоставляю-
щая судьбу изгнанника-поэта с запоздалым листом, одино-
ко трепещущим па обнаженной ветке.

В 1829 году, на Кавказе, Пушкин создает непревзой-
денное по своей красоте лирическое стихотворение
«Не пой, красавица, при мне». Среди ослепительно-снеж-
ных вершин Кавказских гор и бурных горных рек, слушая
мелодическую песню грузинки, с грустью вспоминал поэт
иную жизнь, печально воскрешал в своей памяти невесе-
лые пейзажи вокруг заброшенного, глухого Михайловского
и милые черты далекой бедной девы, горячо полюбившей
поэта в дни его заточения.

В страшном плену Николая и его жандармов поэт
мучительно переживал свое одиночество. Он много раз
собирался бежать из Петербурга в деревню, оставить
навсегда ненавистную ему светскую чернь и зажить спо-
койной, счастливой жизнью. Тяжелые мысли охватывали
Пушкина, и ночами, в одиночестве, поверял он эти мысли
бумаге, которую часто уничтожал, боясь расправы. В одну
из таких ночей написаны страшные по своему трагизму,
по своей глубокой боли «Стихи, сочиненные ночью, во вре-
мя бессонницы».
Мне не спится. Нет огня;
Всюду мрак и сон докучный.
Ход часов лишь однозвучный
Раздается близ меня,
Парки бабье лепетанье,
Спящей ночи трепетанье,
Жизни мышья беготня...
Что тревожишь ты меня?
Что ты значишь, скучный шепот?
Укоризна, или ропот
Мной утраченного дня?

От меня чего ты хочешь?
Ты зовешь или пророчишь?
Я понять тебя хочу,
Смысла я в тебе ищу...

Элегии Пушкина — «Брожу ли я вдоль улиц шумных*,
«Безумных лет угасшее веселье», стихотворения «Три
ключа», «Дар напрасный», «Эхо», «Вновь я посетил»,
«Предчувствие» и другие — несут в себе отпечаток печаль-
ных размышлений Пушкина. Однако как бы ни бщла
глубока грусть, она никогда не переходит в безысходную
тоску, в отчаяние, в меланхолическую слезливость и упад-
ничество. На это в свое время обратил внимание Белин-
ский: «Грусть Пушкина,— писал он,— не есть сладенькое
чувствованытце нежной, но слабой души, нет, это всегда
грусть души мощной и крепкой, и тем обаятельнее дейст-
вует она на читателя, тем глубже и сильнее отзывается
в самых сокровенных тайниках его сердца... Пушкин ни-
когда не расплывается в грустном чувстве; оно всегда
звенит у него, но не заглушая гармонии других звуков
души и не допуская его до монотонности. Иногда, задумав-
шись, он как будто вдруг встряхивает головою, как лев
гривой, чтоб отогнать от себя облако уныния, и мощное
чувство бодрости, не изглаживая совершенно грусти, дает
ей какой-то особенно освежительный и укрепляющий душу
характер».

Яркой иллюстрацией этой блестящей характеристики
Пушкина является стихотворение «На холмах Грузии ле-
жит ночная мгла» — песня о легкой сердцу грусти, о свет-
лой печали, об унынии, которое никто не тревожит.

Лирика Пушкина неразрывно связана с природой.
Редкое лирическое стихотворение великого художника не
содержит в себе хотя бы попутных, но всегда удивительно
живых и ярких картин природы. Особенностью Пушкина
является то, что природу он представляет в тесной связи
с человеком, и не как пейзажную иллюстрацию к лири-
ческим переживаниям, а как объективно существующую
реальность:

И пусть у гробового входа
Младая будет жизнь играть,
И равнодушная природа
Красою вечною сиять...

Все, все, что гибелью грозит,
Для сердца смертного таит
Неизъяснимы наслажденья —
Бессмертья может быть залог..,

Причем, надо сказать, бессмертие Пушкин понимает
отнюдь не в мистическом аспекте, а чисто материалисти-
чески:

Все благо; бдения и сна
Приходит час определенный.

В наследии поэта есть множество лирических стихо-
творений, изображающих природу в различных формах
и в разные времена года: «Земля и море», «К морю»,
«Зимний вечер», «Зимняя дорога», «Зимнее утро», «Осень»,
«Туча», «Обвал», «Бесы», «Приметы», «Кто видел край»
и многие другие.

Одной из замечательных черт пушкинских пейзажей
нужно считать гармоническую связь жизни природы
с жизнью общества; природа оживлена человеком. Так,
в 1829 году, создавая стихотворение «Кавказ», живописуя
величественный пейзаж, полный горного шума и мощи,
Пушкин решительно сравнивает его с борьбой в обществе:

Так буйную вольность законы теснят,
Так дикое племя под властью тоскует,
Так ныне безмолвный Кавказ негодует,
Так чуждые силы его тяготят...

Человек, отдаленный от природы, теряет для Пушкин
па свою живую прелесть, непосредственность и ощущение
свободы. Не случайно герои южных романтических поэм
Пушкина, порвавшие со светской чернью, уходят к воль-
ным народам гор, как молодой кавказский пленник, или
кочуют по степям с экзотическими цыганскими таборами,
как Алеко, предпочитающий лучше водить медведя, чем
быть шутом и холопом в стране рабов.

Великий Пушкин умел, как никто, изображать мир
человеческих страстей, психологию человека, его пережи-
вания, стремления, мечты. И самыми дорогими для Пуш-
кина человеческими мечтами были мечты о свободе
и счастье.

Это подтверждается характеристическими чертами ге-
роев «южных» поэм, например.

Опи уходят из, ненавистного им общества не только
потому, что у них психологический разлад с пресловутым
«светом», но прежде всего потому, что они не могут при-
мириться с самой «рабской» системой этого общества.
Невозможно свести конфликт пушкинских героев к кругу
«коварных сплетен завистливых невежд», к какой-то «до-
машней» их ссоре с «большим светом»; подобного рода
рассуждения заполняли собой дореволюционные книги
о Пушкине; сейчас ужо нужно четко уяснить сущность
романтических героев пушкинских поэм.

Сам Пушкин достаточно ярко рисовал протестантские
черты своих героев; так, пленник —

Отступник света, друг природы,
Покинул он родной предел
И в край далекий полетел
С веселым призраком свободы.
Свобода! Он одной тебя

. Еще искал в подлунном мире,
Страстями сердце погуби,
Охолодев к мечтам и лире, .
С волненьем песни он внимал,
Одушевленные тобою;

И с верой, пламенной мольбою
Твой гордый идол обнимал.

I

Позже, работая над «Цыганами», Пушкин вкладывает
в известный монолог Алеко эту же ненависть к «неволе
душных городов», к обществу «падших рабов»:

Там люди в кучах, за оградой
Не дышат утренней прохладой,
Ни вешним запахом лугов;

Любви стыдятся, мысли гонят,

Торгуют волею своей,
Главы пред идолами клопят
И просят денег да цепей.

Особенной силы достигает ненависть к рабскому обще-
ству и желание бороться с ним в «Братьях-разбойниках»,
где впервые в русской поэзии появляется романтический
герой-крепостной, отстаивающий свою личную свободу.

Все романтические герои Пушкина — пленник, Алеко,
разбойники, Дубровский, Кирджали — в той или иной мере
соприкасаются с жизнью народа; и особенный интерес
и любовь вызывают у них «вольные» «дикие» народы,
не зависящие от произвола, свободные от рабства — чер-
кесы, цыгане, валахи:

Меж горцев пленных наблюдал
Их веру, нравы, воспитанье,
Любил их жизни простоту,
Гостеприимство, жажду брани,
Движений вольных быстроту,
И легкость ног, и силу длани.

Яркая жизнь свободных бродяг противопоставлена
Пушкиным убогому однообразию русской действитель-
ности; именно свобода привлекает пушкинских героев;
поэтому они охотно удаляются в Кавказские горы, бродят
с цыганскими таборами и, живя их жизнью, забывают
прошлое, очаровываются прелестью «дикой неги», «воль-
ности святой» и независимости.

И с шумом высыпал народ;

Шатры разобраны; телеги
Готовы двинуться в поход.
Все вместе тронулось — и вот
Толпа валит в пустых равнинах,
Ослы в перекидных корзинах
Детей играющих несут;
Мужья и братья, жены, девы,
И стар и млад вослед идут;
Крик, шум, цыганские припевы,
Медведя рев, его цепей
Нетерпеливое бряцанье,
Лохмотьев ярких пестрота,
Детей и старцев нагота,.
Собак и лай и завыванье,
Волынки говор, скрип телег,
Все скудно, дико, все нестройно,
Но все так живо-неспокойно,
Так чуждо мертвых наших нег,
Так чуждо этой жизни праздной,
Как песнь рабов, однообразной!

Романтические герои Пушкина, при всей их «байро-*
ничности», были реальными образами; их действитель-*
ность, их сила и горячая любовь к свободе одушевляли
читателей, будили ненависть к крепостнической действи-
тельности, звали на борьбу; и недаром многие из заклю-
ченных декабристов показывали па допросах, что именно
романтические поэмы Пушкина более каких-либо других
произведений русских писателей способствовали укрепле-
нию в молодежи чувства необходимости борьбы с «само-
властьем».

Совсем && случайна крайне любопытная особенность
почти всех романтических героев Пушкина — их всегдаш-
нее стремление к буре; радость жизни заключается не
только в «душевной» буре, но и буре в природе, так как
для них буря прежде всего была «символом свободы», как
назвал ее Пушкин в одном из своих незаконченных
набросков; она олицетворяла бурю борьбы с гнусным
миром рабства и деспотизма. Очень интересны в этом
смысле стихи из «Кавказского пленника», изумительно
рисующие переживания молодого пленника и достаточно
отчетливо определяющие сущность мятежных героев Пуш-
кина, удалившихся в горы и степи:

Когда, с глухим сливаясь гулом,
Предтеча бури, гром гремел,
Как часто пленник над аулом
Недвижен на горе сидел!

У ног его дымились тучи,
В степи вздымался прах летучий;
Уже приюта между скал
Елень испуганный искал;
Орлы с утесов подымались
И в небесах перекликались;
Шум табунов, мычанье стад
Уж гласом бури заглушались..,
И вдруг на долы дождь и град
Из туч сквозь молний извергались;
Волнами роя крутизны,
Сдвигая камни вековые,
Текли потоки дождевые,—
А пленник, с горной вышины,
Один, за тучей громовою,
Возврата солнечного ждал,
Недосягаемый грозою,
И бури немощному вою
С какой-то радостью внимал.

Сам Пушкин выразил свое настроение — ожидание
«бури» — в нескольких стихах, написанных им в Килт и»
неве, Одессе и Михайловском.

Вы, ветры, (бури) взройте воды,
Разрушьте гибельный оплот —
Где ты, гроза, символ свободы?
Промчись поверх невольных вод1
Рисуя одну из европейских революций, Пушкин
в 1824 году снова писал о «разоблаченных алтарях»,
о «поднявшейся буре свободы», о разбившихся «ветхих
скрижалях» (незаконченное стихотворение «Вещали книж-
ники, тревожились цари»).

Обращение Пушкина к Байрону было своеобразным
этапом его творческого развития. Мятежная поэзия Байро-
на, полная пафоса борьбы, как нельзя более полно отвечала
собственным запросам Пушкина; однако сводить проблему
«байронизма» Пушкина к «влияниям» и «заимствованиям»
нельзя. В эпоху своей ссылки Пушкин творчески и идеоло-
гически развивался именно в том направлении, куда
устремлены были мысли его гениальных предшественни-
ков — Гете, Шиллера, Байрона. Но даже ранний Пушкин
глубоко оригинален уже потому, что он нашел собствен-
ные краски для того, чтобы создать картины борьбы. Пусть
смутными и политически неотчетливыми были пушкин-
ские поиски свободы, пусть он не создал для себя опре-
деленно очерченной политической «платформы», границ
которой так упрямо доискивались многие исследователи,—
как гениальный художник он не мог пе отразить веяний
своего времени.

Ни Гоголь, развившийся под большим влиянием Пуш-
кина и дебютировавший романтической «идиллией» «Ганц
Кюхельгартен», написавший ряд романтических повестей
и фантастических легенд, ни Тургенев, выступивший
в первом периоде.своего творчества со стихами, ни Толстой,
проповедовавший в «Казаках» как будто сродный пуш-
кинским героям «руссоистский» призыв к природе и еди-
нению с «простым» пародом, ни Гончаров, ни Чехов,
ни — тем более — «декаденты» и символисты не отразили
в своем творчестве элементов, сформировавших мятежный
облик героев Пушкина.

Из всех писателей послепушкипского периода, пожа-
луй, один только Лермонтов, сохранивший в своем миро-
воззрении традиции декабризма, долго следовавший по
пути Пушкина, продолжил и развил пушкинские идеи
сильной личности, героя-борца, ненавидящего окружаю-
щий его мир.

Позже эти идеи нашли свое выражение в творчестве
Горького.
IV

Уже хорошо известны и почти полностью зарегист-
рированы случаи прямого влияния поэзии Пушкина па
Лермонтова. Между тем проблема о Пушкине и Лермон-
тове гораздо сложнее и шире. Здесь прежде всего необхо-
димо изучить идейно-творческую близость поэтов: отноше-
ние их к родине, борьбу с крепостничеством, отрицание
аристократического «света», развитие подлинно револю-
ционного романтизма с очень своеобразным героем — иска-
телем свободы, манеру изображения человеческих чувств,
жанры политической лирики, поиски путей новой прозы
и повой драмы, обращение к фольклору и развитие реа-
лизма, художественное воплощение образа героя своего
времени и многое другое.

Изучая сложный идейно-творческий комплекс всех
этих вопросов, мы поймем, что, решая проблему патрио-
тизма, Пушкин и Лермонтов по случайно обращаются
к теме о князе Мстиславе — древнерусском народном
герое; что, изображая легендарного новгородского витязя
Вадима (планы и наброски поэмы и трагедии о Вадиме
Пушкина и поэма «Последний сын вольности» Лермон-
това), Пушкин и Лермонтов, как поэты-декабристы, ре-
шают проблему патриотизма в плане борьбы с тиранией
и самовластьем за народную свободу.

Горячо любя родину, Пушкин и Лермонтов создают
разнообразные жанры политической лирики, направлен-
ной против самодержавия и крепостничества, и пишут ряд
антикрепостнических произведений в поэзии, прозе и дра-
матургии.

Лермонтов, как и Пушкин, чувствовал и понимал
величие своей родины и воспел мощь общенародной
защиты ее рубежей («Полтава» Пушкина и «Бородино»
Лермонтова); причем оба поэта, в отличие от официозно-
верноподданных писателей, всячески подчеркивали, что
подлинным героем великих войн всегда был народ.

Лермонтова, как и Пушкина, всегда привлекали эпохи
широкого народного движения; и если Пушкин, считая
Разина и Пугачева самыми поэтическими лицами русской
истории, собирает песни о Разине и пишет «Историю Пуга-
чева» и «Капитанскую дочку», то Лермонтов, независимо
от своего учителя и одновременно с ним, пишет яркий
антикрепостнический роман «Вадим», посвященный нуга-
невскому движению. Любопытно, между прочим, то, что
в незавершенном романе «Вадим» Лермонтов противопо-
ставляет развратному и жестокому самодуру-крепостнику
Палицыну юношу-романтика Вадима, который с оружием
в руках отстаивает справедливость (Троекуров—Дубров-
ский у Пушкина).

Как и Пушкин, Лермонтов презирал и ненавидел «боль-
шой свет» с его фальшивыми отношениями, угодничест-
вом, пустотой, развратом; даже простое перечисление
произведений Пушкина и Лермонтова, посвященных
изобличению «света», заняло бы очень много места; и если
Пушкин собирался специально заняться романом, в кото-
ром думал с исчерпывающей полнотой изобразить дво-
рян— «1ез рагазИез» («Русский Пелам»), то Лермонтов
создал драму «Маскарад» — эту неувядаемую картипу
мерзости и паразитизма дворянской аристократии, погу-
бившей Арбенина и Нину.

Подобно Пушкину, Лермонтов создает целую галерею
образов демонического героя, который проходит сквозь
все творчество поэта. И — от «Паруса» до «Демона» — все
эти герои ищут бури, утверждают и углубляют великий
пушкинский завет —* «есть упоение в бою».

Как и Пушкин, Лермонтов предельно насыщает свою
поэзию, даже самую интимную, содержанием высокого
общественного значения и сплошь и рядом, подчас с по-
мощью мимолетного намека, одухотворяет свои стихи
непреоборимой мятежностыо.

В бумагах, оставшихся после смерти Пушкина, Ш От-
деление зарегистрировало много исторических конспектов,
записок, заметок, выражавших взгляд поэта па русскую
историю. В этих рукописях сохранились пушкинские ха-
рактеристики русских царей, и уже на основании изучения
этих характеристик можно понять, почему Пушкин, как бы
полемизируя с отрицателями Петра I, избирает его героем
своих монументальных исторических поэм. Так, например,
говоря о Екатерине II, Пушкин указывает, что «со вре-
менем история... откроет жестокую деятельность ее деспо-
тизма — под личиной кротости и терпимости народ, угне-
тенный наместниками, казну, расхищенную любовниками,
покажет важные ошибки ее в политической экономии,
ничтожность в законодательстве, отвратительное фигляр-
ство в сношениях с философами»; прощая «иностранцу
Вольтеру» восхваление Екатерины, Пушкин негодует про-
тцв отечественных панегиристов «развратной жены»:
«простительно было фернейскому философу превозносить
добродетели Тартюфа в юбке и короне, он не знал, оп пе
мог знать истины, но подлость русских писателей для меня
непонятна». Ни «плешивый щеголь» Александр I, «власти-
тель слабый и лукавый», «двуликий Янус», заклейменный
в эпиграммах «Ноэле» и в 10-й главе «Евгения Онегина»,
ни «Калигула» — Павел, ни Николай I не вдохновили
Пушкина.

Принимаясь неоднократно за работу над исторической
поэмой (планы поэмы о князе Мстиславе Удалом, неброски
поэмы о Вадиме Новгородском), Пушкин в конечном итоге
останавливается на Петровской эпохе (содержанием ко-
торой «связи древнего порядка вещей были прерваны
навеки») и создает на протяжении шести лет две поэмы —
«Полтаву» и «Медный всадник».

Пушкин сам дает ответ — почему он избрал эпоху
Петра для своих исторических поэм и в каком свете пред-
ставлялся ему Петр: «достойна удивления разность между
государственными учреждениями (реформами.— В» 3.)
Петра Великого и временными его указами. Первые суть
плоды ума обширного, исполненного доброжелательства
и мудрости, вторые нередко жестоки, своенравны и, ка-
жется, писаны кнутом. Первые были для вечности или,
по крайней мере, для будущего, вторые вырвались у нетер-
пеливого, самовластного помещика». Так определял Пуш-
кин деятельность Петра.

Не Петр-помещик, пе Петр-крепостник, не «самовласт-
ный тиран» привлекает Пушкина; Петр как выражение
могущественного творческого начала, как олицетворение
бурного исторического движения, как символ гигантского
размаха созидания — вот что интересует Пушкина в обра-
зе Петра, который одновременно мог быть, с точки зрения
поэта, «самовластным помещиком», пишущим указы кну-
том. Не напрасно Пушкип, начиная «Полтаву», сразу же
после вступления о богатствах Кочубея раскрывает сущ-
ность Петровской эпохи:

Была та смутная пора,
Когда Россия молодая,
В бореньях силы напрягая,
Мужала с гением Петра.
Суровый был в науке славы
Ей дан учитель...
Белинский назвал «настоящим героем» «Медного всад-
ника» Петербург, вернее — пафос создания города, вопло-
щенный Пушкиным в великолепных эпических стихах
о том, как «из тьмы лесов», «из топи блат» горделиво
вознесся чудесный город. Создание «юного града» обобща-
лось Пушкиным до колоссальных масштабов великого
исторического творчества, между тем как для Карамзина
этот же «юный град» был не более как «ошибка Петра»,
место, «осужденное природою на бесплодие и недостаток».
В одном из стихотворений К. Аксакова отрицательно
оттенено в деятельности Петра именно то, что привлекало
Пушкина:

Настало время зла и горя,
И с чужестранною толпой
Твой град, пирующий у моря,
Стал Руси тяжкою грозой.

То исторически важное, что запечатлел Пушкин в му-
жественных простых словах — «В ЕВРОПУ ПРОРУБИТЬ
ОКНО» из душной отечественной клети крепостничес-
кой доморощенности, — стало для идеолога славянофи-
лов К. Аксакова олицетворением святотатственной по-
пытки.

В «Медном всаднике» (как и в «Полтаве») — траги-
ческая коллизия индивидуальности с самой историей;
идиллия частной жизни несчастного обитателя мансарды
разбивается вдребезги в столкновении с разъяренной сти-
хией; пресловутый «бунт» бедного Евгения далеко не
походит на бунт; его угроза — жалкий плач ребенка
в огненной грозе канонады. Именно так рассматривал это
столкновение сам Пушкин, изобразивший его в стихах,
не имеющих себе равных по необъятной силе и глубо-
чайшей трагичности:

Евгений вздрогнул. Прояснились
В нем страшно мысли. Он узнал
И место, где потоп играл,
Где волны хищные толпились,
Бунтуя злобно вкруг него,
И львов, и площадь, и того,
Кто неподвижно возвышался
Во мраке медною главой,
Того, чьей волей роковой
Над морем город основался...
Ужасен он в окрестной мгле!
Какая дума на челе,
Какая сила в нем сокрыта.
< Совершенно одинаково рисует Пушкин появление
Петра в «Полтаве», решившее исход боя, судьбу Мазены,
Карла:

Выходит Петр. Его глаза

Сияют. Лик его ужасен.

Движенья быстры. Он прекрасен.

Он весь, как божия гроза.

Идет.

И. В. Сталин в 1931 году, в беседе с немецким писате-
лем Эмилем Людвигом, блестяще определил значение
Петра, который «сделал очень много для создания и укреп-
ления национального государства помещиков и торгов-
цев». В. И. Ленин в статье «О левом» ребячестве и мел-
кобуржуазности» писал о том, что «Петр ускорял пере-
нимание западничества варварской Русью, пе останавли-
ваясь перед варварскими средствами борьбы против вар-
варства».

Относительно прогрессивное значение Петровских ре-
форм (то, что Пушкин называл «учреждениями для бу-
дущего») — бесспорно, и огромной заслугой Пушкина
было именно то, что в концепции своих исторических
поэм он гениально показал пафос созидания, творчества,
борьбы.

И. если Белинский обнаружил в исторических поэмах
Пушкина «самый смелый апофеоз Петра», то в потрясаю-
щей фигуре Медного всадника он увидел великую силу
бурных исторических темпов, прекрасный пафос движе-
ния, величие творчества: «нам чудится, что среди хаоса
и тьмы разрушения, из его медных уст исходит творящее —
«ДА БУДЕТ!»...

Незадолго перед смертью Пушкин начал работу над
одним из крупнейших произведений, которое ему нс
суждено было закончить,— над пьесой о бедном поэте,
сыне безвестного торговца; редакторами Пушкина эта
пьеса условно названа «Сценами из рыцарских времен».
Эта незаконченная Пушкиным пьеса заслуживает особого
внимания. Чернышевский заметил о ней следующее:
«Сцены из рыцарских времен» должны быть в художест-
венном отношении поставлены не ниже «Бориса Годуно-
ва», а может быть, и выше».

В «Сценах из рыцарских времен» явственно просту-
пает гениальная мысль Пушкина о падении феодализма
и о победах «вассалов» над рыцарями. Мещанин — поэт
Франц, взорвавший при помощи ученого монаха Бертоль-
да Шварца рыцарский замок, становится вождем крестьян-
ского восстания. Книгопечатание — «своего рода артилле-
рия» — по замыслу Пушкина, способствует падению
рыцарства.

Не менее глубока по философской мысли поэма Лер-
монтова «Демон», в которой с предельной полнотой выра-
жены утверждение вечных поисков человеческого счастья,
неугасимая жажда «познанья и свободы», непримиримая
борьба со всем, что олицетворяет собою консервативную
и косную силу в истории.

V

Особого исследования требует и вопрос о стиле Лер-
монтова. Если Пушкин во второй половине двадцатых
годов (после «Графа Нулина») решительно перешел па
путь реализма, то Лермонтов до последнего дня своей
жизни оставался романтиком; доказательством этого яв-
ляется работа поэта над «Демоном». Но вместе с тем
в тридцатых годах Лермонтов по только оставался великим
романтиком, но и был великим реалистом, удивительно
цельно и гармонично сочетая в своем творчестве традиции
революционного романтизма с новыми в русской литера-
туре традициями реализма.

К сожалению, Лермонтов пе успел завершить работу
над такими широкими замыслами, как ноэма «Сашка», на-
пример; однако и эти только начатые реалистические поэ-
мы дают возможность судить о силе лермонтовского реа-
лизма.

Как и Пушкин, создавший бессмертный роман «Евге-
ний Онегин», Лермонтов дал в образе Печорина реалисти-
ческий портрет героя своего времени, человека мрачной
эпохи безвременья, чьи переживания и мысли могут
многое объяснить в- творчестве Лермонтова.

Учась у Пушкина, углубляя и развивая великие пуш-
кинские традиции, Лермонтов — по справедливому заме-
чанию Белинского — оставался самим собой,— неповтори-
мым гениальным художником.
ЛИРИКА ЛЕРМОНТОВА

Твой стих, как божий дух,
носился над толпой
И, отзыв мыслей благородных,
Звучал, как колокол
на башне вечевой

Во дни торжеств и бед народных..»

I

Лермонтов, как и Пушкин, как и каждый гениальный
поэт, был глубоким мыслителем, внимательно изучающим
действительность, тонко анализирующим исторические
события. Оп пристально всматривался в жизнь и глубоко
чувствовал большую ответственность художника. Он не
был посторонним свидетелем в тех важных политических
событиях, которые волновали его современников, он был их
живым и активным участником, ибо, как художник и как
сын своего народа, живо откликался на все, что тревожило
его народ. Больше того, исключительно образованный чело-
век, владеющий тремя европейскими языками, аккуратно
читающий все наиболее выдающиеся новые книги, Лер-
монтов серьезно и вдумчиво изучал политическую жизнь
Европы и оценивал события, современником которых
он был.

А время Лермонтова, как известно, было чревато самы-
ми острыми социальными столкновениями, самыми
ожесточенными классовыми битвами, самыми резкими
формами политической борьбы в Европе и в России.

Художник большой внутренней совести, благородный
поклонник правды, пламенный и неукротимый поборник
свободы, Лермонтов живо откликался на все веяния своего
времени, создавая произведения, звучащие как мятежный
набат.

Нельзя ни на минуту забывать того, что исторической
колыбелью сознательного творчества Лермонтова было
поражение декабристов в 1825 году и расправа с ними,
начавшая собою почти тридцатилетнюю реакцию. В дни,
когда Лермонтов начал творить, многие ценности были
переоценены даже передовыми в прошлом людьми. Ни-
колаевская реакция вела к тому, чтобы задушить свобод-
ную мысль в России и Европе. Международный жандарм
Николай I возвел в политическую теорию охранительный
помещичье-крепостнический консерватизм.
Нельзя не учитывать и того, что политические стихо-
творения Лермонтова не только не печатались при его
жизни, но и в рукописных копиях расходились несравнен-
но слабее, чем, скажем, пушкинские «Деревня», «Воль-
ность», «Кинжал» или гражданственные стихи Рылеева
в начале 20-х годов. Только «Смерть Поэта» переписыва-
лась и размножалась десятками людей. Остальные поли-
тические стихи Лермонтова были известны сравнительно
узкому кругу друзей; люди боялись собственной тени.
Но, вместе с тем, политические стихотворения Лермонтова
не оставались неизвестными: упрямо проникая в кружки
близких поэту лиц, они делали большое дело — будили
мысль, тревожили покой и сонливость современников,
радовали тех, в ком еще живы были свободолюбивые тра-
диции декабристов, бичевали холодное безразличие скещ?
тиков, укоряли растерявшихся, громили трусов, возбуждая
общественное мнение.

И в этом отношении политическая лирика Лермонтова
сыграла крупную роль в истории русской бесцензурной
поэзии 30-х годов.

Еще в 1829 году пятнадцатилетний Лермонтов в лири-
ческом стихотворении, обращенном, вероятно, к товарищу
поэта по университетскому пансиону Дурнову, с грустью
отзывается о России: «Я пробегал страны России, как
бедный странник меж людей, везде шипят коварства
змии», а в этом же году пишет свое известное стихотворе-
ние «Жалобы турка», в котором изображение крепостни-
ческой страны напоминает картины пушкинской деревни:

Там рано жизнь тяжка бывает для людей,
Там за утехами несется укоризна,
Там стонет человек от рабства и цепей!
Друг! этот край... моя отчизна!

Пристально всматриваясь в события своего времени,
Лермонтов констатирует общее единодушие закрепощен-
ных крестьян, ожидающих расправы с помещиками в пору
пугачевского восстания. «Слуги, расположась под навесом,
шепотом сообщали друг другу разные известия о само-
званце, о близких бунтах, о казни многих дворян и тайно
или явно почти каждый радовался». Как бы предупреж-
дая помещиков, привыкших «к русскому послушанию
и верности», Лермонтов говорит о грозной всесокрушаю-
щей силе народа: «Народ — камень, висящий па полугоре,
который может быть сдвинут усилием ребенка, но, несмот-
ря на то, сокрушает все, что ни встретит в своем безотчет-
ном стремлении».

Ярко рисует Лермонтов грядущую революцию в Рос-
сии и расправу восставшего народа с поработителями
в замечательном стихотворении 1830 года «Предсказа-
ние»:

Настает год, России черный год,
Когда царей корона упадет;

Забудет чернь к ним прежнюю любовь,
И пища многих будет смерть и кровь;
Когда детей, когда невинных жен
Низвергнутый не защитит закон;

Когда чума от смрадных, мертвых тел
Начнет бродить среди печальных сел,
Чтобы платком из хижин вызывать,
И станет глад сей бедный край терзать;
И зарево окрасит волны рек;

В тот день явится мощный человек,

И ты его узнаешь — и поймешь,
Зачем в руке его булатный нож:
И горе для тебя! — твой плач, твой стон
Ему тогда покажется смешон;

И будет все ужасно, мрачно в нем,
Как плащ его с возвышенным челом.

И так же романтически рисуя буйную радость победи-
телей-крестьян, стихийно предающихся неудержимому
веселью вокруг костра, зажженного у монастырских ворот,
Лермонтов морально оправдывает исступленное поведение
нищих-санкюлотов. «Теперь настал час их торжества;
теперь они могли в свою очередь насмехаться над богат-
ством, теперь они превратили свои лохмотья в царские
одежды и кровью смывали с них пятна грязи; это был
пурпур в своем роде; чем менее они надеялись повелевать,
тем ужаснее было их царствование».

Еще в своих ученических упражнениях — переводах
байроновских текстов — Лермонтов касается вопроса о раб-
стве: «Так прекрасна страна, созданная для удовольствия,
и так ненавистны тираны, разрушающие его». И здесь же,
говоря о свободолюбивых героях Древней Греции, добав-
ляет знаменательные слова, обращенные к современности:
«Восстаньте, вспомните прошедшее и возобновите его;
исторгните из праха отцов наших искры огня, коим некогда
они пламенели.
И тот, кто погибнет в битве, к их именам прибавит
свое страшное имя, коего будут трепетать тираны; он
оставит потомству надежду, знаменитость».

И, как бы сравнивая жизнь своего поколения, растеряв-
шегося в условиях николаевской реакции, с деятельностью
декабристов в 20-х годах, Лермонтов с горечью пишет:
«Теперь жизнь молодых людей более мысль, чем действие;
героев нет, а наблюдателей чересчур много». И, в другом
месте, о себе:

Так жизнь скучна, когда боренья нет...

Мне нужно действовать, я каждый день
Бессмертным сделать бы желал, как тень
Великого героя, и понять

Я не могу: что значит отдыхать.

Всегда кипит изреет что-нибудь
В моем уме. Желанье и тоска
Тревожит беспрестанно эту грудь.
Но что ж? Мне жизнь все как-то коротка,
И все боюсь, что пе успею я
Свершить чего-то!..

Ни одной светлой краски не находит Лермонтов, изобра-
жая помещиков-дворян и придворно-аристократический
круг. В повестях, драмах, стихотворениях они предстают
перед читателем как грубые, своевольные невежды, кле-
ветники, развратники, авантюристы, сплетники, самоду-
ры: «Дайте им богатство, сокровище; дайте придворному
корону, хоть рай — все равно; все они проводят подлую
жизнь у ног своего кумира и все останутся навеки у ног
его... У них одна только страсть — деньги, но они никогда
не удовлетворят страсть эту; эта страсть есть желание
без твердой воли; они не жрецы своего кумира — они ра-
бы его».

Широкую славу приносит Лермонтову стихотворение
«Смерть Поэта», посвященное трагической гибели Пуш-
кина и повлекшее за собой ссылку Лермонтова па
Кавказ. В сотнях рукописей расходилось это полное
гнева произведение. Не случайно один из верноподданных
доносчиков, направляя копию лермонтовского стихотворе-
ния жандармам, сделал красноречивую приписку: «воззва-
ние к революции». Господствующий в России класс пред-
стал в стихотворении как сонмище негодяев и убийц:

А вы, надменные потомки

Известной подлостью прославленных отцов,
Пятою рабскою поправшие обломки
Игрою счастия обиженных родов!
Вы, жадною толпой стоящие у тропа,
Свободы, Гения и Славы палачи!

Таитесь вы под сению закона,
Пред вами суд и правда — все молчи!..
Но есть, есть божий суд, наперсники разврата!

Есть грозный судия: он ищет;

Он не доступен звону злата,
И мысли и дела он знает наперед.
Тогда напрасно вы прибегнете к злословью;

Оно вам не поможет вновь,

И вы пе смоете всей вашей черной кровью
Поэта праведную кровь!

Эти заключительные шестнадцать строк воспринима-
лись современниками, как грозный призыв к уничтожению
«Свободы, Гения и Славы палачей». «В царстве мглы,
произвола, молчаливого замирания, тибели без вести,
мучений с платком во рту»,— как характеризовал ни-
колаевскую Россию Герцен,— бесцензурные стихи Лер-
монтова прозвучали сигналом борьбы. «Мы читали,—
вспоминает В. В. Стасов, учившийся в ту пору,— и декла-
мировали его («Смерть Поэта.— В. 3.) с беспредельным
жаром, в антрактах между классами... мы волновались»
приходили на кого-то в глубокое негодование, пылали
от всей души, наполненной геройским воодушевлением,
готовые, пожалуй, иа что угодно — так пас подымала сила
лермонтовских стихов, так заразителен был жар, пламе-
невший в этих стихах». Навряд ли когда-нибудь еще
в России стихи производили такое громадное и повсемест-
ное впечатление. Лермонтов, автор политической лирики,
мог с полным правом сказать о себе:

Средь битв незримых, но упорных,

Среди обманщиц и невежд,
Среди сомнений ложно-черных
И ложно-радужных надежд...
Приличьем скрашенный порок,
Я смело предаю позору;
Неумолим я и жесток...

И когда, после поражения декабристов, отдельные сти-
хотворения Пушкина, вроде «Стансов друзьям», были
неправильно истолкованы современниками, увидевшими
в стансах попытку Пушкина примириться с тяжелой
действительностью, Лермонтов, боготворивший Пушкина,
пишет посвященное ему стихотворение, в, котором призы-
вает величайшего поэта к борьбе до конца и заверяет
Пушкина, что он сам, Лермонтов, целиком разделяет его
свободолюбивые помыслы:

О, полно извинять разврат!

Ужель злодеям щит порфира?
Пусть их глупцы боготворят,
Пусть им звучит другая лира;
Но ты остановись, певец,
Златой венец не твой венец.

Изгнаньем из страны родной

Хвались повсюду как свободой;

Высокой мыслью и душой
Ты рано одарен природой;
Ты видел зло, и перед злом
Ты гордым не попик челом.

Ты пел о вольности, когда
Тиран гремел, грозили казни;
Боясь лишь вечного суда
И чуждый на земле боязни,
Ты пел, и в этом есть краю
Один, кто понял песнь твою..*

В 1832 году Лермонтов, в послании к С. А. Бахметевой,
со злостью говорит о полиции, вызывавшей в поэте нена-
висть и отвращение. Петербург, наводненный красными
полицейскими воротниками, представляет в глазах Лер-
монтова скучное зрелище:

Увы, как скучен этот город,
С своим туманом и водой!
Куда ни взглянешь, красный ворот
Как шиш торчит перед тобой.

Через восемь лет, уезжая в свою последнюю ссылку
на Кавказ, поэт снова повторит строки ненависти к
цепным псам самодержавия и к их венценосному повели-
телю:

Прощай, немытая Россия,
Страна рабов, страна господ,
И вы, мундиры голубые,
И ты, послушный им народ.
Быть может, за хребтом Кавказа
Укроюсь от твоих пашей,
От их всевидящего глаза,
От их всеслышащих ушей.
* * ★. ,
«

Особого внимания заслуживает большая лирическая
поэма Лермонтова «Последний сын вольности», посвящён-
ная теме восстания новгородского витязя Вадима против
деспотизма Рюрика. Эта тема была в XVIII и XIX веках
излюбленным примером борьбы с самодержавием. Ее раз-
рабатывали и лучшие поэты-декабристы, и Пушкин. Имя
Вадима стало синонимом свободолюбия и готовности уме-
реть за свободу отчизны,

Личность самого Вадима, превратившаяся в легенду,
совершенно неизвестна. Известно было лишь то, что он
погиб в 60-х годах IX века от руки Рюрика, против кото-
рого он поднял восстание.

. Особенно популярным образ Вадима Новгородского
стал в первой половине 20-х годов XIX века, в пору
формирования революционной идеологии декабристов. Пи-
сатели и теоретики декабризма искали в отечественной
истории примеры борьбы с тиранией и деспотизмом, чтобы,
оперируя этими примерами, воспитывать передовую дво-
рянскую молодежь в революционном духе. Закономерным
был поэтому интерес поэтов-декабристов к Вадиму и
К Древнему Новгороду вообще. Представляя Новгород
колыбелью русской народной свободы, передовые писатели
20-х годов видели в нем идеальные черты народного само-
управления, общественного равенства и свободной жизни.

В начале 20-х годов Рылеев обратился к теме о Вади-
ме; поэт-декабрист нарисовал портрет Вадима-республи-
канца, страстного ненавистника рабства и тирании, свобо-
долюбивого героя, мечтающего об освобождении народа.

К 1822 году относятся попытки Пушкина написать
поэму или трагедию о Вадиме. Сохранившиеся в рукопи-
сях первоначальные планы и наброски поэтического
замысла свидетельствуют о том, что Пушкин, как и Ры-
леев, хотел нарисовать образ героя-борца, защитника
народных прав и вольности.

Острые политические намеки, исключительно смелые
(и часто совершенно неожиданные), обычно встречаются
в лирических поэмах и стихотворениях Пушкина. Доста-
точно сослаться на роман «Евгений Онегин». Правда,
монументальная форма романа «Евгений Онегин» позволя-
ла Пушкину вводить свои знаменитые «лирические
отступления» в общую канву произведения. Но и в -мел-
ких по форме лирических стихотворениях Пушкина есть
немало таких медитаций и молниеносно-неожиданных
намеков. Так, например, в замечательном стихотворении
«Кавказ», после развернутого пейзажа и известного срав-
нения Терека с голодным зверем, вдруг, совершенно
неожиданно для читателей, Пушкин закапчивает стихотво-
рение строфой, представляющей острейший политический
отзыв о царской экспансии на Кавказ:

Так буйпую вольность законы теснят,

Так дикое племя под властью тоскует,
Так ныне безмолвный Кавказ негодует,
Так чуждые силы его тяготят...

Эти стихи Пушкина были написаны в те годы, когда
верноподданные литераторы типа Булгарина и Куколь-
ника наполнили литературу барабанными произведениями,
восхваляющими завоевание Кавказа.

Лермонтов, как и Пушкин, был глубоким патриотом,
и ему всегда были чужды черты национальной нетерпи-
мости и шовинизма. К политике николаевского прави-
тельства на Кавказе он относился с неизменным отвра-
щением и горячо сочувствовал кавказским пародам,
боровшимся за свою независимость. Так, в 1830 году он
пишет стихотворение «Кавказу», в котором выражает
печаль и сетует о том, что гибнет вольность кавказских
народов:

Кавказ! далекая страна!

Жилище вольности простой!

И ты несчастьями полна

И окровавлена войной!..

Ужель пещеры и скалы

Под дикой пеленою мглы

Услышат также крик страстей,
Звон славы, злата и цепей?
Нет, прошлых лет не ожидай,
Черкес, в отечество свое:
Свободе прежде милый край
Приметно гибнет для нее.

Отношение Лермонтова к кавказским народам особен-
но полно выражено в целом ряде его поэм («Каллы»,
«Аул Бастунджи», «Хаджи Абрек», «Беглец»). С нескры-
ваемым сочувствием изображает Лермонтов сынов гор,
находит самые яркие краски для пх романтических фигур,
толкует их борьбу как благородный подвиг. Уже самый
факт широкого обращения Лермонтова к кавказской
тематике знаменателен и красноречив. Дело в том, что
в поэмах Лермонтова постоянно встречаются гармони-
чески завершенные медитации лирического характера,
представляющие собою блестящий образец политической
лирики. Укажем лишь на поэму «Измаил-Бей».

Черкес удалый в битве правой
Умеет умереть со славой,
И у жены его младой
Спаситель есть — кинжал двойной;
И страх насильства и могилы
Не мог бы из родных степей
Их удалить: — позор цепей
Несли к ним вражеские силы!
Мила черкесу тишина,
Мила родная сторона,
Но вольность, вольность для героя
Милей отчизны и покоя.

— В насмешку русским и в укор
Оставим мы утесы гор,
Пусть на тебя, Бешту суровый,
Попробуют одеть оковы.

Так думал каждый; и Бешту
Теперь их мысли понимает,
На русских злобно он взирает,
Иль облаками одевает
Вершин кудрявых красоту.

Эти строфы поэмы выглядят отдельным стихотворе-
нием, посвященным изображению волнующих событий на
Кавказе. Насыщенность поэмы подобными размышления-
ми определяла ее идейный колорит и политически заостря-
ла ее общую направленность. Не что иное, как эти раз-
мышления рисовали прямое, непосредственное отношение
поэта к царским бесчинствам за Кубанью. Если глубокие
художественные обобщения, выраженные в определенных
образах, вырастали в «кавказских поэмах» Лермонтова
в общие, исторически прогрессивное романтическое отра-
жение действительности, то прямые политические медита-
ции подчеркивали его личные симпатии совершенно откры-
то. Лермонтов смело рисовал воинственный патриотизм
кавказских народов, отстаивавших каждую пядь своей
земли, свою свободу.

* * *

Лермонтову дорога была независимость его родины.
В целом ряде крупных и мелких произведений подчеркну-
то это.
Нельзя забывать, что идея независимости России
всегда сочеталась и у поэтов-декабристов, и у Лермонтова
с идеей освобождения русского народа от тяжести кре-
постнического гнета. В известной «Балладе» («В избушке
позднею порою») Лермонтов изобразил победу татар над
русским народом и гордую клятву женщины, призываю-
щей малютку-сына отомстить за «страх цепей», за смерть
воина-отца.

В одном из поэтических отрывков, представляющих,
как видно, наброски к исторической поэме или драме
о Мстиславе Черном, Лермонтов вкладывает в уста героя
взволнованные слова о высоком назначении каждого
верного гражданина своей отчизны, об исторической
миссии каждого патриота порабощенной родины:

......Кровь собратий,

Кровь стариков, растоптанных детей —<
Отяготела па душе моей,
И приступила к сердцу, и насильно
Заставила его расторгнуть узы
Свои, и в мщенье обратила все,
Что в нем похоже было на любовь.

Свой замысел пускай я не свершу,
Но он велик — и этого довольно.
Мой час настал, час славы иль стыда;
Бессмертен иль забыт я навсегда...

...Но, потеряв отчизну и свободу,
Я вдруг нашел себя, в себе одном
Нашел спасенье целому народу
И утонул деятельным умом

В единой мысли, может быть, напрасной
И бесполезной для страны родной,
Но, как надежда, чистой и прекрасной,
Как вольность, сильной и святой.

Политической лирике в годы подготовки декабристского
восстания свойственны были мотивы жертвенности. Любой
из революционных деятелей первого периода освободи-
тельного движения в России видел грозную силу само-
державия, и это вело к сознанию своей обреченности,
наряду с жертвенным выражением готовности умереть
за свободу отчизны. Особенно ярко такие мотивы звучат
в прекрасной лирике Рылеева:

Известно мне: погибель ждет

Того, кто первый восстает

На утеснителей народа;

Судьба меня уж обрекла.

Но где, скажи, когда была
Без жертв искуплена свобода?

Погибну я за край родной,

Я это чувствую, я знатр,
И радостно, отец святой,
Свой жребий я благословляю!

И, словно подтверждение этих волнующих рылеевских
строф,— у Лермонтова:

Не смейся иад моей пророческой тоскою;

Я зиал: удар судьбы меня не обойдет;

Я знал, что голова, любимая тобою,
С твоей груди на плаху перейдет;
Я говорил тебе: ни счастия, ни славы
Мне в мире не найти. Настанет час кровавый,
И я паду; и хитрая вражда

С улыбкой очернит мой педоцветший гений;

И я погибну без следа

Моих надежд, моих мучений.

По я без страха жду довременный конец.

Давно пора мне мир увидеть новый;

Пускай толпа растопчет мой венец,
Венец певца, венец терновый...

Да, великий народный поэт сознавал, что в борьбе
с палачами самодержавия он обречен па гибель: «миг
кровавый» ждал его; «клеветники ничтожные», надевшие
«венец терновый» на Пушкина, уготовали такой же венёп
ему; «жадная толпа» стоящих у трона «Свободы, Гения
и Славы палачей» пыталась растоптать венец певца.
Пе случайно это стихотворение так созвучно стихотворе-
нию «Смерть поэта». Гениальная голова Лермонтова была
обречена «в царстве мучений с платком во рту».

С печальной тревогой следя за кровопролитными
царскими войнами, Лермонтов в скорбном одиночестве
вопрошал современников:

Я думал: жалкий человек!

Чего оп хочет! небо ясно,
Под небом места много всем,
Ио беспрестанно и напрасно
Один враждует он — зачем?..

И, пе находя ответа в царстве мглы и произвола,
орлиным взором гениального певца проникал Лермонтов
сквозь завесу времени в будущее и с проникновенностью
гения славословил грядущий век общенародного счастья:

Наш дух вселенной вихрь умчит
К безбрежным, мрачным сторонам,
Наш прах лишь землю умягчит
Другим, чистейшим существам.

Не будут проклинать они;

Меж них ни злата, ни честей
Не будет. Станут течь их дни,
Невинные, как дни детей;

Меж них ни дружбу, ни любовь
Приличья цепи не сожмут,
И братьев праведную кровь
Они со смехом не прольют!

То, чего не дано было видеть его современникам, Лер-
Мойтов увидел и воспел.

II

В одном из своих лирических стихотворений, «1831-го
июня 11 дня», Лермонтов говорит о том, что никакие
средства поэзии нс в состоянии передать горестей, исканий
и страданий человека:

Холодной буквой трудно объяснить
Боренье дум. Нет звуков у людей
Довольно сильных, чтоб изобразить
Желание блаженства. Пыл страстей
Возвышенных я чувствую, но слов
Не нахожу и в этот миг готов
Пожертвовать собой, чтоб как-нибудь
Хоть тень их перелить в другую грудь.

Время, в условиях которого жил и развивался Лермон-
тов-лирик, продиктовало ему мотивы, полные страдальче-
ского одиночества, полные мятежных порывов к свободе
и полные ненависти к рабской действительности. Лермон-
тов — лирик, лирик по преимуществу. Может быть, во всей
русской литературе нет и не было поэта, отличающегося
такой лирической глубиной, такой эмоциональной проник-
новенностью в жизнь, как Лермонтов. Все, что видел
поэт вокруг себя, он воспринимал исключительно остро,
эмоционально. В его лирике есть целый ряд произведений,
рисующих с огромной философской глубиной мирочувство-
вание поэта.

Не как сторонний наблюдатель, не как созерцатель
прошел свой скорбный путь Лермонтов в условиях ни-
колаевской реакции, по как борец, жаждущий труда
и подвигов. С неизменной отзывчивостью относился он
ко воем событиям своего времени. Паче всех бед, с точки
зрения Лермонтова, было тогда унижение человеческой
личности. И это унижение достоинства человека, цопрание
его естественных, моральных, человеческих прав глубоко
волновало Лермонтова. В «Монологе» Лермонтов изобра-
жает невыносимую тяжесть жизни в рабской стране:

Поверь, ничтожество есть благо в здешнем свете,—
К чему глубокие познанья, жажда славы,
Талант и пылкая любовь свободы,
Когда мы их употребить не можем.

Мы, дети севера, как здешние растенья,
Цветем недолго, быстро увядаем...

Как солнце зимнее на сером небосклоне,
Так пасмурна жизнь наша. Так недолго
Ее однообразное теченье...

И душно кажется на родине,

И сердцу тяжко, и душа тоскует...

Не зная ни любви, пи дружбы сладкой,
Средь бурь пустых томится юность наша
И быстро злобы яд ее мрачит,
И нам горька остылой жизни чаша;

И уж ничто души не веселит.

Мы знаем много лирических произведений Байрона,
немецких романтиков, Альфреда де Виньи, в которых
глубокая человеческая скорбь, тоска, пессимизм нашли
глубочайшее выражение. Мы знаем одно из замечательных
лирических стихотворений Пушкина — «Стихи, сочинен-
ные ночью во время бессонницы», где «жизни мышья
беготня» рассматривается поэтом как ничтожество, вос-
принимается как безотрадная, тяжелая картина; но по го-
речи, по остроте тоски, по трагической опустошенности
нет, пожалуй, стихотворения, равного известному лермон-
товскому стихотворению «Чаша жизни»:

Мы пьем из чаши бытия
С закрытыми очами,
Златые омочив края
Своими же слезами;

Когда же перед смертью с глаз
Завязка упадает,
И все, что обольщало нас,
С завязкой исчезает;

Тогда мы впдпм, что пуста
Была златая чаша,
Что в ней напиток был — мечта,
И что она не наша!

Лермонтов с глубокой печалью смотрел на свое поко-
ление; бездейственное, жалкое, испорченное, опо, с точки
зрения поэта, не в состоянии было бороться, освободить
себя от рабства, постигнуть красоту земного бытия.

Стихотворение «Дума» («Печально я гляжу на наше
поколенье») рисует эти взгляды Лермонтова. Рабство,
обман, профанация лучших человеческих чувств, самые
отвратительные качества — волчьи отношения между
людьми, продажность — вот черты людей «большого све-
та», вызывающие у Лермонтова грусть и ненависть. Таково
все, что окружает поэта. И иногда разочарованный, стра-
дающий и скорбный художник пытается создать в своем
поэтическом воображении чудесные, способные умиротво-
рить его негодующие чувства, его скорбную, мятущуюся
душу. Таково замечательное стихотворение «Ангел»
(«По небу полуночи ангел летел»), таково стихотворение
«Звуки».

Довольно прочно установилось в нашей литературе
о Лермонтове мнение, что поэт гордо отворачивался
от земли и лирически устремлялся к небу, что он равно-
душно проходил мимо людских страстей, лелея только
свою печаль, только свою горесть; что, отвернувшись
от мира, он стремился к Вселенной — к небу, к звездам,
облакам, горам, ко всему тому, что не носило на себе
печати человеческой подлости. Это не совсем верно.
Действительно, Лермонтову были милы и свободный ветер,
и чистые, ясные звезды, и белоснежные зимние поля,
и море, и горы, и облака. Поэт видел в них символ цело-
мудрия, чистого благородства, светлого счастья, не запят-
нанного муками и страданиями. Но Лермонтов никогда
не отворачивался от земли, никогда не испытывал равно-
душия к страданию человека и в целом ряде своих
лирических произведений засвидетельствовал свою кров-
ную и неразрывную связь с землей и земными муками.
Можно сослаться на стихотворение «Земля и небо»:

Как землю нам больше небес не любить?

Нам небесное счастье темно;

Хоть счастье земное и меньше в сто раз,
Но мы знаем, какое оно.

Грусть Лермонтова, отличавшаяся трагизмом, глубиной,
остротой страдания, тем не менее никогда не была выраже-
нием безысходности.

Лермонтов искал внутренний психологический выход
и находил его в свободном, органическом слиянии со всей
Вселенной. Поэт рвался из душного плена своего времени.
Подобно Прометею, прикованному к скале, он рвался
к свободе и находил в своей лире светлые, жизнерадостные
звуки:

Мой дом везде, где есть небесный свод,
Где только слышны звуки песен,
Все, в чем есть искра жизни, в нем живет,
Но для поэта он не тесен.

До самых звезд он кровлей досягает
И от одной стены к другой к
Далекий путь, который измеряет
Жилец нс взором, но душой,

Есть чувство правды в сердце человека,
Святое вечности зерно:

Пространство без границ, теченье века
Ооъемлет в краткий миг оно.

И всемогущий мой прекрасный дом
Для чувства этого построен,
И осужден Страдать я долго в нем,
И в пем лишь буду я спокоен.

Это прекрасное стихотворение рисует привязанность
поэта к земле, к людям, к природе, воплощает его светлые
воззрения на жизнь, его уверенность в возможности
счастья, несмотря на тяжкие страдания. Лермонтов, не-
навидя душную, невыносимую жизнь своей эпохи, тем
нс менее никогда не переставал славить радость и чело-
веческую жизнь. Мрачная скорбь, страдальческая печаль
Лермонтова не отнимали у него любви к жизни:

Я жить хочу! Хочу печали
Любви и счастию назло;
Они мой ум избаловали
И слишком сгладили чело.
Пора, пора насмешкам света
Прогнать спокойствия туман;
Что без страданий жизнь поэта?
И что без бури океан? —
Он хочет жить ценою муки,
Ценой томительных забот.
Он покупает неба звуки,
Он даром славы не берет.

Поэт приходит к мысли, что счастье в этой жизни
не дается даром, как не дается даром слава. Все пости-
гается и обретается в жестокой борьбе. Без ощущения
страданий, без глубокой близости к человеческим муче-
ниям, близости ко всему тому, что волнует людей, не мо-
жег быть поэтических произведений, которые достави-
ли бы людям радость, печаль или вызвали у ййх ответные
эмоции, такие же тонкие и ощутимые, как и у поэта.

Лермонтов-лирик очень тонко воспринимаете значение
поэтических слов. Он приходит к заключению,, что худо-
жественное слово, сказанное поэтом, представляет чудес-
ную силу в жизни, что оно способно творить чудеса, что
оно может вспыхнуть с огромной силой и пробудить
в человеческих сердцах стремление к правде, к свободе,
к истине:

Есть речи — значенье

Темно иль ничтожно!

Ио им без волненья

Внимать невозможно.

Как полны их звуки
Безумством желанья!

В них слезы разлуки,
В них трепет свиданья.

Не встретит ответа
Средь шума мирскова

, Из пламя и света
Рожденное слово;

Но в храме, средь боя
И где я ни буду,
Услышав, его я

Узнаю повсюду.

Не кончив молитвы,
На звук тот отвечу
И брошусь из битвы
Ему я навстречу.

Поэт, отягощенный человеческими страданиями, как бы
вобравший в сердце все горе людей своего времени, хочет
найти веру в счастье, стремится обрести светлый путь на
земле и постигнуть радость («Когда волнуется желтею-
щая нива»). Это не религиозность, не евангельское смире-
ние, как пытались изобразить весьма многие толкователи;
это поиски счастья, поиски всего того, что несло с собой
земную человеческую правду и радость.

Видя никчемность и гнусность окружающего «света»,
Лермонтов писал в целом ряде лирических стихотворений
о своей ненависти к нему. Очень ярким в этом отношении
является стихотворение «Первое января 1840 года», в ко-
тором поэт говорит о том, что лица людей стянуты масками,
о том, что ему хочется швырнуть им «железный стих,
облитый горечью и злостью». Страшно и тяжело в таком
мире. Нет цели у этих людей. Они не протянут братскую
руку помощи страдальцу, не утешат его; они нс найдут
слов соболезнования, они злы и равнодушны, они холодны
и презрительны. И предвидит поэт свой кровавый конец
в мире этих чудовищ («Не смейся над моей пророческой
тоскою»).

Лермонтов-лирик не мог, по природе своего таланта,
отвернуться от мира человеческих чувств — любви, друж-
бы. Мы встречаем в его поэзии сотни чудесных стихотво-
рений, посвященных изображению этих чувств. Особого
внимания заслуживает в этом отношении любовная лирика
Лермонтова.

Как художник Лермонтов никогда не принижал
в поэзии человеческих чувств. Любовь пе может быть,
с точки зрения поэта, видимостью любви, подделкой
чувства. Если это настоящая любовь, она должна быть
всеохватывающей, могучей, должна представлять собою
огромную силу; она облагораживает человека, углубляет
мир его переживаний. Такая любовь не терпит никакой
фальши, ей чужда внешняя игра, маска, ложь. Она может
переродить человека, вселить в него бодрость, уверенность
в счастье, принести ему наиглубочайшие страдания и са-
мую светлую радость:

Не верят в мире многие любви

И тем счастливы; для иных она
Желанье, порожденное в крови,
Расстройство мозга иль виденье сна,
Я не могу любовь определить,
Но эта страсть сильнейшая! — Любить
Необходимость мне; и я любил
Всем напряжением душевных сил.

«Любить всем напряжением душевных сил», отдавать
себя целиком любви, обогащать свой характер ее эмоция-
ми, страдать и наслаждаться, печалиться и радоваться —
вот подлинное чувство человеческой любви.

Многообразны формы и содержание любви, много-
образны чувства, которые волнуют любящего человека.
Лермонтов, автор любовной лирики, не отличался моно-
тонностью. Его стихотворения о любви пе похожи одно
ла другое. Самые тончайшие нюансы, самые незаметные
подчас оттенки любви, самые глубокие страсти, порож-
даемые любовью, встречаем мы в лирике Лермонтова.
Это и созерцание, и исступленное счастье, и вера в глу-
бокую, одухотворяющую силу любви, смирение и робость,
бурное сладострастье, тяжесть разлуки с любимым чело-
веком, светлая радость счастья, испепеляющий страх
перед любовью, гордое самолюбие оскорбленного, надежды
и ревность, упреки и нежная покорность, угрозы и моль-
бы, печальная опустошенность и раскаяние. Не было,
пожалуй, такого оттенка любви, который бы не нашел
своего выражения в лирике Лермонтова. Очень часто
любовь представлялась поэту цепью сплошных страданий.

Когда твой друг с пророческой тоскою
Тебе вверял толпу своих забот,
Не знала ты невинною душою,
Что смерть его позорная зовет,
Что голова, любимая тобою,
С твоей груди на плаху перейдет...

В целом ряде стихотворений Лермонтова мы встречаем
выражение исступленного счастья, глубокого наслаждения
любовью, преображающего человека, делающего его силь-
ным, жизнерадостным, могучим, одухотворяющем свои
мысли, поступки, дела. Общеизвестны стихотворения Лер-
монтова «Желание», «Соседка», «Прелестнице».

Лермонтов ненавидел профанацию человеческих чувств.
Во многих своих стихотворениях он изобличал и зло
высмеивал женщин, вышедших замуж по холодному
расчету. В пьесе «Два брата» Юрий Радин упрекает
княгиню Веру в том, что миллионы князя Лиговского
привлекали ее; любовь, с точки зрения поэта, должна быть
свободным, естественным влечением, не связанным ни-
какими привходящими обстоятельствами.

Лермонтов иронически отзывался о тех поверхностных
чувствах, которые обманывают, па короткое время увле-
кают человека, но никогда не затрагивают глубоко его
сердце:

Но невиновен рок бывает,
Что чувство в нас неглубоко,
Что паше сердце изменяет
Надеждам прежним так легко;
Что, получив опять предметы,
Недавно взятые судьбой,
Не узнаем мы их приметы,
Не прельщены их красотой;
И даже прежнему пристрастью
Не верим слабою душой
И даже то относим к счастью, ;

Что нам, казалося. бедой. =

Многие стихотворения Лермонтова посвяЩеньг дружбе,
этому прекрасному человеческому чувству, объединяю-
щему людей, порождающему высокие мысли, одухотво-
ряющему их. Лучшим стихотворением на эту тему
у Лермонтова является «Памяти Одоевского», посвящен-
ное известному поэту-декабристу Александру Ивановичу
Одоевскому, погибшему в рядах Кавказской действующей
армии в 1839 году.

Особое место в лирике Лермонтова занимают патриоти-
ческие стихотворения. Они обычно носят то интимно-лири-
ческий, то эпический характер. Однако всюду, даже в сю-
жетных стихотворениях балладного жанра, там, где
Лермонтов повествует о родине, эпически рисует со
судьбы,— всюду виден глубокий мастер лирики.

Лермонтов много интересовался вопросами русской
истории, знал героическое прошлое своей родины, славные
подвиги русских полководцев, героические примеры
доблести и славы русского народа. Подлинным демокра-
тизмом, глубокой любовью к народу веет от стихотворения
Лермонтова «Родина»:

Люблю отчизну я, но странною любовью!

Не победит ее рассудок мой.

Ни слава, купленная кровью,

Ни полный гордого доверия покой,
Ни темной старины заветные преданья
Не шевелят во мне отрадного мечтанья.

Но я люблю — за что, не знаю сам? —
Ее степей холодное молчанье,
Ее лесов безбрежных колыханье,
Разливы рек ее, подобные морям...
Проселочным путем люблю скакать в телеге,
И, взором медленным пронзая ночи тень,
Встречать но сторонам, вздыхая о ночлеге,
Дрожащие огни печальных деревень;

Люблю дымок спаленной жнивы,
В степи ночующий обоз,
И на холме средь желтой нивы
Чету белеющих берез.

С отрадой, многим незнакомой,
Я вижу полное гумно.

Избу, покрытую соломой,
С резными ставнями окно;
И в праздник, вечером росистым,
Смотреть до полночи готов
На пляску с топаньем и свистом
Под говор пьяных мужичков.

л; Не фальшивая демонстрация патриотизма, не бездум-
ное преклонение перед Россией* а беспредельная любовь
лучшего сына русского народа к этому народу, к родине
таковы основные мотивы лермонтовского стихотворения.

Еще в детстве поэт интересовался грандиозной, вели-
чественной эпопеей Отечественной войны, когда Наполеон
во .главе армии, состоящей из сотен тысяч, вторгся в пре-
делы России и когда русский народ, как один человек
встал; на защиту родины. Много рассказов о наполеонов-
ских войнах слышал Лермонтов от крепостных крестьян
в деревне Тарханы, от пленного наполеоновского офицера
Капе, повествующего своему питомцу о походах Напо-
леона; и поэт горячо полюбил величественную эпоху
народного ополчения, время, когда со всех концов русской
земли потянулись люди, выступавшие грудью на защиту
своей родины. Эта эпическая тема непобедимости народа
запечатлена Лермонтовым в известном его стихотворении
«Два великана».

Официозные царские историки представляли победу
в Отечественной войне 1813—1815 годов как заслугу
русского царя Александра I, которого прозвали даже
«Благословенным». Они писали статьи, сочинения, восхва-
лявшие Александра I, как победителя Наполеона, прогнав-
шего врагов из пределов России. Официозные писатели
сочиняли верноподданнические оды, славословия царю,
якобы освободившему Россию от двунадесяти язык, меж-
ду тем не только царь, который ничего не сделал для
победы России, но даже и полководцы русские, среди
которых было много талантливых, храбрых, преданных
родине людей, таких, как Кутузов, Барклай де Толли,
Багратион, Платов, Раевский, Дохтуров и другие, ниче-
го бы не сделали без русского народа. Даже армия не
могла бы дать должного отпора Наполеону без помощи
народа. Всенародное ополчение России против врагов,
широкое партизанское движение, в котором были заняты
тысячи крепостных крестьян — стариков, женщин и де-
тей,— вот что, в первую очередь, было причиной славной
победы над Наполеоном. Первым в России поэтом, кото-
рый осмелился сказать эту правду истории, был Лермон-
тов, написавший свое известное стихотворение «Бороди-
но». Еще за несколько лет перед написанием «Бородина»
Лермонтов интересовался этой темой и в 1830—1831 годах
написал первый вариант стихотворения, тема которого его
так привлекла — «Поле Бородина». Уже в этом «Поле
Бородина» видна идейная сущность будущего произведем
ния. Позже Лермонтов снова принимается за свой замысел
и в 1837 году пишет стихотворение «Бородино», в кото-
ром очищает текст от книжных патетических слов, обога-
щает его стихией народной речи и придает ему демокра-
тический вид народного повествования. Стихотворение
«Бородино» написано в форме рассказа, вложенного в уста
одного из безымянных и самых великих героев Бородин-
ского сражения и всей Отечественной войны — простого
русского солдата. Он, с точки зрения Лермонтова, верный
сын своего народа, русский солдат, имени которого
история не сохранила, но подобных которому были сотни
тысяч,—является подлинным героем Отечественной вой-
ны. Свой рассказ этот старый, поседевший в боях ветеран
войны ведет в эпически-спокойном тоне и обращает его
к молодому солдату. Лермонтов не скрывает того, что
тяжко пришлось русскому пароду в эти годы; кровавыми
и страшными были сражения за родную землю. Много
верных сынов легло на полях битв, защищая рубежи своей
земли, но они отстояли Россию, они своею кровью защити-
ли родную страну.

Что же представляет собою лирика Лермонтова по ее
жанровым и формальным особенностям? У Лермонтова мы
очень мало встречаем жанров, свойственных классической
поэзии: антологических стихов, посланий, мадригалов. Они
есть, но не они являются типическими для Лермонтова.
Как лирик-романтик, Лермонтов культивировал в своем
творчестве иные жанры. Очень распространенным в ли-
рике Лермонтова является лирический монолог, то есть
стихотворение, написанное в виде речи от первого лица.
Эта форма давала возможность поэту вскрывать свои
наиболее сокровенные замыслы, открыто говорить о своих
переживаниях, наиболее остро изображать личные чувст-
ва, страдания, мечты. Из лирических монологов можно
указать такие: «Гляжу на будущность с боязнью», «Я не
хочу, чтоб свет узнал», «И скучно и грустно», «Родина»,
«Выхожу один я на дорогу», «Нет, я не Байрон», «Я жить
хочу, хочу печали».

Очень распространенным жанром лермонтовской поэ-
зии является лирический пейзаж. Пейзаж этот, как прави-
ло, органически оттаян из двух частей — собственно пейзаж,
изображение природы, а затем лирическое сравнение
с этим пейзажем душевного состояния поэта. Класси-
ческим примером этого является стихотворение «Тучи»
(«Тучки небесные, вечные странники...»).

Пейзаж Лермонтова весь насыщен лиризмом и не
отделен от субъективных переживаний поэта. Он либо
оттеняет эти переживания, либо, наоборот, самые пере-
живания вытекают из того или иного пейзажа; причем
(и пи у кого из русских поэтов это так не подчеркивается,
как у Лермонтова) поэтическая картина природы нераз-
рывно связывается с мироощущением художника.

Не менее важное место в лирике Лермонтова занимает
романтическая аллегория. И собственно тот факт, что лер-
монтовские шедевры поэзии написаны в форме романти-
ческой аллегории, не случаен.

Аллегория, как литературный жанр, допускает самое
разнообразное ее толкование, что было особенно удобным
в условиях жестокой николаевской цензуры. Если брать
большие романтические аллегории Лермонтова, то нужно
указать прежде всего, разумеется, на такую жемчужину
русской поэзии, как поэму «Демон». Эта поэма и пред-
ставляет собой развернутую романтическую аллегорию,
смысл которой заключается в воспевании мятежного «духа
познанья и свободы». К числу самых замечательных
аллегорий Лермонтова принадлежат такие стихотворения,
как «Парус», «Утес», «Дубовый листок», «Ангел», «Поэт»,
«Три пальмы», «Пленный рыцарь», «Пророк», «Дары
Терека» и др. Каждое из этих стихотворений имеет свой
скрытый смысл. В стихотворении «Парус» мы видим
изображение мятежного, жаждущего свободы поэта; в «Ду-
бовом листке» аллегорически изображается мятежный
изгнанник, странствующий по земле в поисках счастья;
в стихотворении «Поэт» поэзия сравнивается с кинжалом;
в стихотворении «Три пальмы» противопоставляются
природа и человек. Иногда поэт сам раскрывает свою
аллегорию в конце стихотворения. В таком случае роман-
тическая аллегория Лермонтова обычно состоит из двух
частей: первая часть представляет собою аллегорические
строфы, а вторая часть содержит толкование того, что
скрыто в первой. Таково замечательное стихотворение
Лермонтова «Нищий».

По такому же образцу построено стихотворение «Поэт»,
первая половина которого представляет рбразец романти-
ческой аллегории (в образе кинжала рисуется поэт
и поэзия), а вторая половина раскрывает эту аллегорию.
Иногда же Лермонтов так и не раскрывает скрытый смысл
стихотворения. Наиболее ярким образцом такой нераскры-
той аллегории является стихотворение «Парус».

Лермонтов много раз касался вопроса о предназначе-
ний и роли поэта. В пору, когда многие из его современ^
нйков прославляли теорию искусства для искусства
и стремились отгородиться от жизни «отвлеченными» тема-
ми или намеренно уходили от настоящего в далекое прош-
лое, Лермонтов настойчиво подчеркивал огромное значение
поэта и поэзии в общественной борьбе. Поэт, с точки
зрения Лермонтова, не должен быть простым регистра-
тором событий, плетущимся в хвосте у века. Он должен
быть пророком, должен учить, негодовать, тревожить
сердца. Лермонтов настойчиво подчеркивает мысль о вы-
соком предназначении художника.

И, словно отрекаясь от ненавистного ему общества
лживых, праздных, продажных людей, преданных целиком
позору своего бытия и не пытающихся бороться с этим,
художник бежит от них для того, чтобы слиться с приро-
дой, чтобы в юрдом уединении внимать глаголу свободной
природы:

Посыпал пеплом я главу,
Из городов бежал я нищим,
И вот в пустыне я живу,
Как птицы, даром божьей пищи;
Завет предвечного храня,
Мне тварь покорна таги земная;
И звезды слушают мепя,
Лучами радостно играя.

Лермонтов указывает, что подобное отношение худож-
ника к обществу, принципы жизни которого основаны на
угнетении и обмане, пороках и рабстве, вызовет бешеную
ненависть против певца. Поэтому такой горечью проник-
нуты заключительные строфы стихотворения «Пророк»:

Когда же через шумный град
Я пробираюсь торопливо,
То старцы детям говорят
С улыбкою самолюбивой:

Смотрите: вот пример для вас!

Он горд был, не ужился с нами:
Глупец, хотел уверить нас,
11то бог гласит его устами!

I

Смотрите ж, дети, на него:

Как оп угрюм и худ и бледен!
Смотрите, как он наг и беден,
Как презирают все его!

Но горе художнику, если он смирится с этим требова-
нием презренной толпы угнетающих и угнетаемых людей,
если поэт заставит замолчать свою лиру,— горе ему,, ибо
он перестанет быть поэтом. И это высокое звание может
сохранить только тот, кто, несмотря на гонения, клевету
и. вражду, будет петь, обличая, призывая, указывая пути.
Об этом говорит Лермонтов в одном из самых замечатель-
ных своих стихотворений — «Поэт». Первая половина этого
стихотворения представляет собою развернутую аллего-
рию, в которой в виде кинжала изображена поэзия. Гроз-
ным оружием является кинжал, но он выглядит смешно
и жалко, если в виде бесполезной игрушки висит на стене
и ржавеет. И, словно призывая своих современников
к борьбе, Лермонтов говорит о задачах поэзии:

Твой стих, как божий дух, носился над толпой
И, отзыв мыслей благородных,

. Звучал, как колокол на башне вечевой
Во дни торжеств п бед народных.

Призывно звучит последняя строфа этого стихотворе-
ния, обращенная к поэтам:

Проснешься ль ты опять, осмеянный пророк?

Иль никогда на голос мщенья

Из золотых ножон не вырвешь свой клинок,
Покрытый ржавчиной презренья?..

Сам Лермонтов до конца держал кинжал своей поэзии
обнаженным.

1037

ГОРДОСТЬ НАШЕЙ ЛИТЕРАТУРЫ

Пятьдесят лет назад в немецком курортном городке
Бадепвейлере умер Антон Павлович Чехов. На протяже-
нии всего лишь двух десятилетий он, неустанный труже-
ник, гениальный писатель, создал множество литературных
произведений, которые навсегда вошли в мировую сокро-
вищницу искусства, обогатили человечество немеркнущи-
ми художественными образами, поступили на вооружение
народов, борющихся за свободу.

Чехов не дожил до революции. Ему довелось творить
в самые мрачные годы реакции, и великой его заслугой
было то, что он верил в народ, в светлое будущее Отчизны,
и всю свою недолгую жизнь посвятил борьбе за освобож-
дение человека.

Начало творческого пути Чехова падает на восьми-
десятые годы, эту тяжкую «эпоху безвременья», когда
правители-палачи, прислужники царя Александра II1,
покрыли всю Россию виселицами, загнали на каторгу
тысячи людей, пытались удушить любое проявление
свободной мысли. Зловещей фигурой-символом этой «суме-
речной» эпохи стал всесильный диктатор, яростный реак-
ционер Победоносцев, который заявлял царю: «Я всегда
был того мнения, что невозможно предпринять ничего
прочного и существенного для водворения порядка, покуда
останется полная разнузданная свобода для газет и жур-
налов».

Это был период, когда народники стали выразителями
интересов кулачества, их идейный разгром не был еще
завершен. Первые, еще разрозненные, рабочие кружки
лишь начали возникать в разных городах России. Хотя,
мучимый сложными противоречиями, не переставал обли-
чать самодержавие и крепостничество гениальный Толстой,
хотя в эту пору жили и творили Чайковский, Менделеев,
Сеченов,— литературу этой мрачной эпохи заполонили
подхалимствующие сторонники «малых дел», консервато-
ры-пововременцы, мистики, философствующие «буддисты»
типа Голенищева-Кутузова, Буренина, Морского и другие.
Тороватые торгаши-издатели расплодили на потребу ме-
щан-обывателей десятки безыдейных юмористических жур-
нальчиков и газеток, наполненных пошлыми анекдотами,
бездарными рассказами, далеким от подлинной литера-
туры чтивом.

Беспримерным подвигом Чехова было то, что он, начав
свой литературный путь в таких обывательских журналах,
как «Стрекоза», «Будильник», «Зритель», «Осколки»,
отправляя издателям множество юмористических сцепок,
миниатюр, зарисовок, пристально всматривался в жизнь,
шаг за шагом сбрасывал с себя шелуху безобидного «юмо-
риста-развлекателя» и уже на первых порах сумел создать
такие шедевры, как «Смерть чиновника», «Дочь Аль-
биона», «Толстый и топкий», «Баран и барышня», «Экза-
мен на чин», «Хирургия», «Хамелеон», «В бане», «Мелюз-
га», «Злоумышленник», «Унтер Пршпибеев», «Тоска»
и многие другие рассказы.

Сквозь внешне «безобидные» формы чеховских расска-
зов все яснее стали проступать черты беспощадного
обличения рабской действительности. Перед читателями
выпуклые, яркие, точно высеченные из камня, вставали
образы забитых, убогих чиновников, подхалимов, доносчи-
ков, распоясавшихся хамов-помещиков, сытых обывате-
лей, полицейских держиморд, и уже тупой и страшный
унтер Пришибеев становился именем нарицательным,
вырастал в символ твердолобого российского самодержа-
вия, а чеховский рассказ превращался в грозный обвини-
тельный акт против мерзостей царизма.

Чем дальше шло время, чем больше развивался
изумительный талант Чехова, тем более глубокими
и обобщающими становились его произведения.

Казалось, пи одной из этих сторон жизни не оставил
без своего внимания зоркий, наблюдательный художник,
каждый уголок действительности осветил светом своего
творчества в чистых и ясных творениях, показал людям
хорошее и дурное, навеки заклеймил злой и несправед-
ливый социальный строй, звал к освобождению чело-
века.

Отвратительные черты российского царизма, этой
тюрьмы народов, гениально обобщены Чеховым в «Пала-
те № 6». В тесной, угнетающей человеческую душу боль-
ничной палате, в изуверской разнузданности избивающего
больных сторожа Никиты читатель безошибочно угадывал
картину царской России, а речи одного из героев произве-
дения, Громова, воспринимались как прямой призыв
к борьбе.

Молодой В. И. Ленин, прочитав «Палату № 6», писал
сестре: «Когда я дочитал вчера вечером этот рассказ, мне
стало прямо-таки жутко, я не мог остаться в своей комна-
те, я встал и вышел. У меня такое ощущение, точно я
заперт в палате № 6».

Либеральные критики, ренегаты и приспособленцы
неоднократно пытались определить Чехова то как
«безобидного юмориста», то как «аполитического писате-
ля», то как «грустного певца сумеречной поры». Однако
если бы Чехов не написал ничего, кроме «Палаты № 6»,
и то он предстал бы перед историей как беспощадный
изобличитель самодержавия, благородный поборник сво-
боды, борец за человеческое счастье. Но кроме «Пала-
ты № 6»., Чеховым написаны не менее острые и гневные
произведения — «Человек в футляре», «Скучная история»,
«Печенег», им показаны правдивые картины деревенской
жизни в рассказах «Мужик», «В овраге», «Новая дача»;
«По делам службы», он запечатлел безрадостную жизнь
и тяжкий труд детей («Ванька», «Спать хочется»).

. «Вы взгляните на эту жизнь: наглость и праздность
сильных, невежество и скотоподобие слабых, кругом бед-
ность невозможная, теснота, вырождение, пьянство, лице^
мерие, вранье... Между тем во всех домах и на улицах
тишина, спокойствие; из пятидесяти тысяч, живущих
в городе, ни одного, который бы вскрикнул, громко воз-
мутился. Мы видим тех, которые ходят па рынок за про-
визией, днем едят, ночью спят, которые говорят свою
чепуху, женятся, старятся, благодушно тащат на клад-
бище своих покойников; но мы не видим и не слышим
тех, которые страдают, и то, что страшно в жизни, проис-
ходит где-то за кулисами. Все тихо, спокойно, и протестует
одна только немая статистика: столько-то с ума сошло,
столько-то ведер выпито, столько-то детей погибло от не-
доедания...»

Так, устами одного из своих героев, Чехов резко
осуждает социальное расслоение общества, протестует
против уродства жизни, самодовольных обывателей, откры-
вает перед читателем кулисы, чтобы показать «тех, кото-
рые страдают».

• Даже в таком, казалось бы, далеком от социальной
темы произведении, как «Дом с мезонином», посвящен-
ном лирической теме любви, Чехов затрагивает самые
острые стороны общественной жизни, вкладывая в моно-
лог героя-художника собственные мысли:

«...Анны, Мавры, Пелагеи с ранпего утра до потемок
гнут спины, болеют от непосильного труда, всю жизнь
дрожат за голодных и больных детей... Рано блекнут, рано
старятся и умирают в грязи и вони; их дети, подрастая,
начинают ту же музыку, и так проходят сотни лет, и мил-
лиарды людей живут хуже животных — только ради куска
хлеба, испытывая постоянный страх... Мужицкая грамот-
ность, книжки с жалкими наставлениями и прибаутками
и медицинские пункты не могут уменьшить пи невежества,
ни смертности... Если уж лечить, то не болезни, а при-
чины их...»

Всем своим творчеством Чехов протестовал против
жестокого социального строя, этого, по его выражению,
«хищного, нечистоплотного животного», которое являло
свой лик в образе пришибеевых, беликовых, очумеловых,
прачкиных, отлукавиных, жмухиных, представало перед
народом, как ужасающий паноптикум нравственных уро-
дов, самодуров, деспотов, истязающих людей.

Гениальный сын своего народа, Чехов самоотверженно,
горячо любил Россию, отлично знал русскую природу,
умел тонко живописать все ее оттенки. Достаточно прочи-
тать невыразимо прелестную, глубоко поэтичную чехов-
скую повесть «Степь», чтобы мгновенно почувствовать
изумительное мастерство Чехова-пейзажиста, мягкий ко-
лорит его писательской палитры, умение рассказать о род-
ной земле с нежной теплотой и сыновним целомудрием.

Чехов-прозаик был замечательным новатором. Он пер-
вый в России поднял па недосягаемую высоту трудный
жанр короткого рассказа, умел сочетать лаконичность
с глубиной содержания. За внешней формой чеховского
рассказа, благодаря удивительной способности художника
в полутора-двух страничках раскрыть тему, читатели ощу-
щали тот, по терминологии Художественного театра,
«подтекст», который неизмеримо раздвигал рамки расска-
за и помогал ясно видеть и чувствовать все, чего писатель
подчас касался только мимолетным намеком. Можно в этом
плане назвать такие великолепные рассказы Чехова, как
«Дама с собачкой», «Анна на шее», «Ванька». В этик
рассказах на нескольких страницах изображена жизнь
героев во всей ее полноте, и предельно короткие чеховские
рассказы волнуют читателей больше, чем иные длинные
романы.

Взыскательный, в высшей степени строгий и требова-
тельный художник, Чехов неустанно работал над своими
произведениями, совершенствовал их, переделывал, улуч-
шал и очень многие хорошие рассказы не включал
в собрание сочинений. Среди этих исключенных им расска-
зов встречаются такие жемчужины чеховского творчества,
как «Свадьба с генералом», «Либеральный душка», «Баран
и барышня», «Утопленник» и другие.

Не меньшее значение для русской литературы и рус-
ского искусства имело творчество Чехова-драматурга.
Им написано много пьес, водевилей, сцен. Опи и сейчас
не сходят с подмостков наших театров. Однако новый этап
в русской драматургии означили собой четыре’ главных
драматических произведения Чехова — «Чайка», «Дядя
Ваня», «Три сестры», «Вишневый сад». Чехов поставил
в этих пьесах много важных вопросов: тут и оскудепие
старых дворянских гнезд, и появление на общественной
арене новых хозяев — капиталистов, тут борьба нового,
молодого с отживающим, старым, и тема жизни обыкно-
венного «маленького человека», тут и рассказ о погублен-
ном человеческом счастье, и попытка разрешить наиболее
значительные проблемы искусства, творчества.

В 1898 году, когда Чехов сообщил А. М. Горькому
о том, что он больше ничего не будет писать для театра,
Горький ответил письмом, в котором дал исчерпывающую
характеристику замечательным чеховским пьесам.

«Ваше заявление о том,— писал Горький,— что вам не
хочется писать для театра, заставляет меня сказать вам
несколько слов о том, как понимающая вас публика отно-
сится к вашим пьесам. Говорят, например, что «Дядя
Ваня» и «Чайка» — новый род драматического искусства,
в котором реализм возвышается до одухотворенного и глу-
боко продуманного символа. Я нахожу, что это очень верно
говорят... Другие драмы не отвлекают человека от реаль-
ностей до философских обобщений — ваши делают это...»

С именем Чехова-драматурга неразрывно связаны за-
рождение и развитие Московского Художественного теат-
ра, по справедливости заслужившего мировую известность.
Вместе с А. М. Горьким Чехов создал репертуар молодого
театра, во многом определил его путь, а великие артисты,
руководители театра, К. С. Станиславский н В. И. Неми-
рович-Данченко, как никто, разгадали творческие особен-
ности Чехова-драматурга, поняли красоту сценического
изображения «повседневной жизни обыкновенных людей»
и воплотили чеховские замыслы в незабываемые образы,
которые живут в театре уже более полувека, до сегодняш-
него дня волнуют и всегда будут волновать зрителей.

Обширно творческое наследие Чехова-прозаика и Чехо-
ва-драматурга, но им не исчерпывается все, что создано
гениальным художником. Огромный интерес представляют
записные книжки Чехова, а также почти полностью
опубликованные недавно тысячи его писем, в которых
перед читателем предстает все тот же неподражаемый
художник Чехов, умный, сердечный человек со сверкаю-
щим юмором, с глубоким раздумьем над судьбами оте-
чества, родного искусства, литературы.

Навсегда отошла в прошлое черная «эпоха безвре-
менья». Навсегда уничтожен в пашей стране помещичье-
буржуазный строй, наш человек навсегда освобожден
от пут рабства, он стал первым в мире строителем комму-
нистического общества. Но и в наше время остается живым
чеховское творчество, оно помогает нам бороться за бу-
дущее.

Чехов учит пас красоте и радости жизни, любви
к человеку, учит мягко, душевно, ясно, как добрый друг.
В этом сила и значение неувядаемого чеховского твор-
чества, в этом красота и величие его творений.

Гордость русской литературы, писатель-патриот, борец
за свободу человека, чудесный знаток русского языка,
Чехов навсегда вошел в пашу жизнь, он и сегодня остает-
ся нашим современником, помогает нам выкорчевывать,
выжигать горячим железом последние остатки проклятого
прошлого — беликовщину, очумеловщипу, все, что кое-где
еще пытается встать на пути нашего движения к комму-
низму.

1954

ЗДРАВСТВУЙ, ПЕВЕЦ РОДНОЙ ЗЕМЛИ!

Места, неразрывно связанные с детством, отрочеством
и юностью Антона Павловича Чехова, мне по-настоящему
довелось узнать в годы минувшей войны.

Город у моря, степи, лиманы, озерца и музги на зай-
мищах, проселочные дороги, поросшие травами старые
курганы, исчезающие за холмами линии телеграфных
столбов — вот что видел великий писатель в начале своего
пути, что навсегда вошло в его жизнь и воспето им...

Когда вместе с товарищами, укрываясь от смерти, при-
никая к земле, пробирался я по неглубоким степным
балкам или падал в жесткие травы и слушал пересвист
пуль, когда в метельные январские ночи бродил по растре-
воженной, израненной донской степи или где-нибудь на
окраине сожженного врагами хутора находил уцелевшую
стену с горячей печыо и на мгновение забывался в насто-
роженной полудремоте, я вспоминал о пем и видел его —
живого...
... Светило теплое весеннее солнце. Переливчато звенели
в голубизне степные певцы — жаворонки. Свежий ветер
волнами колыхал молодые колосья озимой пшеницы. Не-»
торопливо шагали по дороге круторогие волы. Поскрипыг
вали ярма. Монотонно постукивали; деревянные колеса
длинных возов1. Одуряюще пахла на возах чуть привядшая
трава, а на ней, закинув руки за голову, лежал он, Антон
Чехову мальчик, едущий к деду в слободу Крепкую.

«Это фантастический край,— писал он позже.— Донец-
кую степь я люблю и когда-то чувствовал себя в ней. как
дома, и знал там каждую балочку...»

Потрясающая душу «Степь», страницы рассказов
«Счастье», «В родном углу», «Печенег», множество рассы-
панных в его книгах чудесных, мягких пейзажей —все это
было навеяно приазовскими степными просторами, жизнью
в селах и хуторах, протекавшей в ту пору неторопливо
и однотонно.

Навсегда покинув родные места, он помнил о них,
тянулся к ним сердцем, потому что ни городская обыва-
тельская одурь, ни дымная полоса мелкого стяжательства,
пи угнетение, ложь и зависть, ни крестьянская нищета
не помешали ему увидеть, почувствовать приближение
светлого грядущего. Он верил в него и ждал его.

Нужно было быть твердым и мужественным, нужно
было обладать чистым и честным талантом, чтобы пройти
сквозь непроходимую чащу мелкого литературного зубо-
скальства, сквозь тучи несмешных репортерских «шуток»,
публикуемых на потребу мещанину.

Злые тещи, несчастные мужья, старые девы, рождест-
венские гуси, трусливые взяточники, консисторские чинов-
лики, советы женихам и невестам, масленичное купеческое
обжорство, споры о наследстве, беззаботное и трусоватое
скольжение по верхам жизни — вот «герои» и темы, кото-
рые встретил начинающий литератор Чехов, сотрудничая
в разных журнальчиках, газетах и альманахах «сумереч-
ных» восьмидесятых годов.

«Кроме романа, стихов и доносов, я все перепробовал,—
говорил Чехов.— Писал и повести, и рассказы, и водевили,
и передовые, и юмористику, и всякую ерунду, включая
сюда «комаров и мух» для «Стрекозы»...»

За пять лет «шатанья по газетам» не мудрено было
проникнуться сознанием своей «литературной мелкости»,
однако Чехов сумел преодолеть все и выйти на широкую
дорогу истинно художественного творчества потому, что он
пристально всматривался в жизнь, знал ее, безраздельно и
глубоко любил людей, понимал свой высокий писательский
долг.

Всем известны блистательные шедевры Чехова-про-
заика: «Степь», «Палата № 6», «Человек в футляре»^
«Огни», «Именины», «Ионыч», «Тоска», «Дама с собач-
кой», «Скучная история», «Дом с мезонином», «Мужики»,
«Ванька», «Толстый и тонкий», «Злоумышленник», сотни
коротких рассказов, каждый из которых сверкает, как
чудесно отшлифованный алмаз.

Не менее известен во всем мире театр Чехова. Кто
из нас не следил со светлой печалью за судьбами героев
«Чайки», «Дяди Вани», «Трех сестер», «Вишневого сада»?
Кто не разделял их порывов к счастью, к радости?

Все творчество Чехова, будто солнечным лучом, прог
низано любовью к человеку. Какие бы безрадостные ситуа-
ции ни рисовал великий писатель, он всегда видел душу
человеческую и боролся за человека. И разве не герои-
ческим подвигом является поездка Антона Павловича
на Сахалин, этот «остров отверженных»?

«Мы сгноили в тюрьмах миллионы людей,— писал Че-
хов,— сгноили зря, без рассуждения, варварски; мы гоняли
людей по холоду в кандалах десятки тысяч верст... развра-
щали, размножали преступников — и все это сваливали
на тюремных красноносых смотрителей...»

Тяжело больной, Чехов отправляется в трудный далег
кий путь, чтобы своими глазами увидеть «остров отвер-
женных».

Результатом этой мучительной для писателя поездки
была известная книга «Остров Сахалин», еще и до сих пор
недостаточно оцененная критикой. Если принять во вни-
мание тогдашнюю цензуру, если подвергнуть анализу
привезенные Чеховым сахалинские записи — «целый сун-
дук всякой каторжной всячины, которая, как сырой мате-
риал, стоит чрезвычайно дорого»,— можно понять подвиг
художника.

Живя и творя в тяжкие годы реакции, в пору, когда
царские сатрапы всячески пытались погасить живую чело-
веческую мысль, а рабочее движение было в зачаточнОхИ
состоянии, Чехов все чаще обращался к неведомому, по
светлому — в это он безраздельно верил — будущему
своего народа.
Подобно своим героям, он любил сажать деревья для
потомков, для грядущего. И поныне мы можем благо-
говейно прикоснуться к могучим стволам зеленых чехов-
ских питомцев в Мелихове, в Ялте. Он ждал новую жизнь.
Устами своего героя он говорил о том, что «готовится
здоровая, сильная буря, которая уже близка».

Как-то однажды Чехов сказал писателю Тихонову:
«Вот вы говорите, что плакали на моих пьесах. Да не
вы один. А ведь я их не для этого писал... Я хотел другое.
Я хотел только откров-енно и честно сказать людям: по-
смотрите па себя, посмотрите, как вы плохо и скучно
живете. Самое главное, чтобы люди это поняли, а когда
это поймут, они непременно создадут себе другую, луч-
шую жизнь. Я ее не увижу. Но я знаю, что она будет
совсем иная, непохожая на ту, что есть. А пока ее нет —
я опять буду говорить людям: поймите же, как вы плохо
и скучно живете... Над чем же тут плакать?»

Та жизнь, которую предвидел и ждал Чехов, пришла.
Навсегда исчезли у нас угнетение, стяжательство, нище-
та, серая мещанская скука. Освежительной грозой пронес-
лась над страной здоровая, сильная буря. Сквозь разруху,
сквозь голод и войны прошел наш народ-победитель, чтобы
навсегда утвердить свободу и счастье.

И мы помним, мы никогда не забудем тех, кто в мрач-
ную пору безвременья звал к этой повой жизни, предвидел
ее приход, приближал ее. Среди неумирающих имен этих
великих провозвестников грядущего — имя Чехова.

Как-то в самом начале своего творческого пути Чехов
подписывал свои маленькие, короткие рассказы псевдо-
нимом «Брат моего брата». Сейчас это звучит почти
символически: милым, родным братом представляется нам
любимый художник. Он учит нас неизбывной любви к че-
ловеку, нежности, радостному труду во имя грядущего...

Вновь возникли из черного пепла сожженные злобным
врагом приазовские села и хутора, по которыми когда-то
бродил Чехов. Зеленеют в его родных местах молодые
сады. Новые люди трудятся на его родине во славу мира
и солнечного будущего.

И мы, обращаясь к светлой памяти Чехова, от всей
души говорим: здравствуй, бессмертный носитель любви,
вовеки здравствуй, брат людей-братьев!
ВЕЛИЧИЕ ПРАВДЫ

Мне хочется говорить о Горьком не только в связи
с юбилеем. Ведь его творчество — это поистине неисчер-
паемый кладезь, к которому надо обращаться всякий раз,
когда заходит речь о партийности писателя, его мастер-
стве...

Я, например, всегда восхищался Горьким, и прежде
всего как писателем-публицистом. С величайшим наслаж-
дением перечитываю сейчас его статьи, направленные
и против войны, и против фашизма, и против мещанства
во всех его проявлениях — против всего того, что ведет
к угнетению человека. Высокое прославление жизни пог
служило ему отправной точкой для великолепных выступ-
лений. Это, можно сказать, неувядаемые памятники
человеческой мысли, страстности, непримиримости...

А если взять переписку Ленина и Горького? Мне
кажется, что человек, имеющий дело с такой очень слож-
ной сферой человеческой жизнедеятельности, как искусст-
во, должен не просто ознакомиться с письмами двух
великих людей, а читать эти письма постоянно, вдумчиво
и находить в них все новые и новые глубины.

У меня лично публицистические произведения Горь-
кого стоят на самом, так сказать, рабочем месте, и письма
там тоже. И я до сих пор нахожу в них для себя такие
образцы, такие живительные источники, которые постоян-
но помогают находить верное решение, помогают бороться
с усталостью, воодушевляют...

Хотелось бы отметить и такую сторону творчества
Горького, как его постоянное требование к высокой
простоте. К высокой степени общепонятности того, что он
писал. Думаю, здесь уместно будет вспомнить слова Вла-
димира Ильича Ленина о том, что искусство должно
уходить корнями в толщу народных масс, что оно должно
быть любимо и понято народом. Горький, какое его про-
изведение ни возьми — раннего романтического или, ска-
жем, позднего периода,— понятен самому широкому чита-
телю.

Писатель, который постоянно связан с пародом и по-
тому глубоко и полно постиг красоту родного языка, всег-
да сумеет оценить и отобрать самое прекрасное, то, что
вдохнет живую душу в его художественное творение.
Именно поэтому А. М. Горький постоянно советовал моло-
дым писателям учиться языку у народа, отбирая все
наиболее образное, меткое, точное. В этом отношении
Алексей Максимович дал нам всем классический пример.
Его хождение по Руси не было командировкой. Это было
открытие мира, проникновение в самую сущность народ-
ного бытия.

Если народ и художник говорят на разных языках, если
они не понимают Друг друга, можно ли говорить о народ-
ности такого художника? «Поэт поэтов», скажем, это
фиговый листок для прикрытия антинародной формулы
«искусство для искусства». Кому в наше время нужен
этакий литературный робинзон, самовлюбленный отшель-
ник-чревовещатель, наедине с собой упивающийся собст-
венным утробным гласом?

Всегда фальшивое в литературе тускнело и рассеива-1
лось, а оставалось — истинное. И всегда фальшивое в ис-
кусстве прикрывалось разговорами о форме. «Упрямые
попытки лентяев и двоедушных хитрецов замять спор*
свести его к вопросам грамматики,— говорил Горький,—
не помогут, ибо в нашей стране спор о качестве словесного
искусства имеет определенный, глубоко социальный
смысл».

Эти слова великого писателя не потеряли своей силы
и сегодня. Ведь коммунизм построить, идя по совершенно
гладкой дорожке, нельзя. И тем важнее и значимее для
нашей молодежи, для каждого нового поколения юношей
и девушек, обращение к великим художникам слова —
Пушкину, Лермонтову, Тургеневу, Чехову, Льву Толсто-
му и, конечно же, к такому громадному мастеру, можно
сказать, уже социалистической литературы, как Алексей
Максимович Горький. И в этом вопросе огромная роль
принадлежит комсомолу. Я подчеркиваю — огромная роль*
потому что надо суметь вовремя направить того же под-
ростка, еще неискушенного в жизни, к животворному
источнику мудрого писательского слова. Паша подрастаю-
щая смена должна жить еще более красиво, быть сильной,
уверенной в себе, преданной своей земле, преданной
завтрашнему дню человечества. А это и есть то, чему,
собственно, Горький и посвятил всю свою жизнь.

, Этот удивительный самородок, поднявшийся до таких
высот с его неистовым романтизмом, устремленностью
вперед, с его гуманизмом, любовью к человеку, высокой
художественной простотой произведений, может служить
великолепным образцом для юношества, для наших моло-
дых, писателей.	г

-Горький— это огромная школа жизни. Его проникно-
вение в человеческую психологию таких могучих и таких
трудных для описания людей, как Ленин или как Лев
Толстой,— это настолько мастерски, настолько психологи-
чески бездонно, что здесь только и остается развести
руками и воскликнуть: боже мой! Как же ладо знать
человека, чтобы вот так его описать!

А .роман-эпопея «Жизнь Клима Самгина». Какое ши-
рокое полотно! В связи с этим невольно вспоминаются
крикливые заявления о том, что роман как жанр литера-
турный изжил себя, что он уже подвергается процессу рас-
падения. Об этом говорят и французские модернисты, й
многие теоретики литературы на Западе. Но все эти «досу-
жие домыслы» при обращении к таким произведениям,
как «Жизнь Клима Самгина», или, скажем, «Тихий Дон»,
или «Хождение по мукам», сразу же сами собой уничто-
жаются.

Другое дело, что наши критики еще недостаточно
объяснили молодежи «Жизнь Клима Самгина». Эту цель
в свое время ставил перед собой Анатолий Васильевич
Луначарский, которому роман очень поправился и который
всячески хотел донести до широких масс его идею и ве-
личие.

Искусство вечно. Точно так же как вечно человечество,
в тех пределах, которые отпущены ему пока во Вселенной.
И говорить о смерти того или иного жанра в литерату-
ре — пока преждевременно...

Попутно хочется вот еще о чем сказать. Я глубочайше
убежден, что для советского писателя нет и не может быть
никаких запретных тем. Весь вопрос заключается в том,
как это написано, с каких позиций, куда зовет автор, что
хочет сказать. Нет литературы бестенденциозной. Горький
тому живой пример. У него нет таких произведений, в ко-
торых бы его авторское сердце, авторская целеустремлен-
ность, иными словами, то, что мы называем тенденцией,
не просматривалось бы совершенно ясно. И наши молодые
литераторы, обращаясь к Горькому, должны понимать, что
писатель — ответчик пе только перед своей совестью, но
и перед народом. И в этом отношении мы должны позави-
довать его писательской позиции, целеустремленности,
тому, что называется партийностью в литературе. Будучи
сам плоть от плоти и кровь от крови народа, оп воспринял
революцию в России так, как должен был принять ее
самый передовой человек своего времени и самый настоя-
щий борец.

Горький — драматург, Горький — прозаик, Горький —
публицист, Горький — критик, Горький — наставник мо-
лодых писателей. Он прочитывал неимоверное количество
рукописей, он редактировал многочисленные журналы...
Можно назвать целый ряд крупных писателей, гордость
советской литературы, которым в свое время помог Алек-
сей Максимович. Наш земляк М. Шолохов, например,
неоднократно обращался к Горькому и всегда получал
от пего добрый совет... Для нас, литераторов, это такой
великий пример, которому мы должны следовать постоянно.

Вот что хотелось бы мне сказать о А. М. Горьком,
о влиянии его творчества на писателей самых различных
поколений. И мне кажется, что мы все — и литераторы,
и комсомольские работники — должны сделать все для
того, чтобы к этому классическому живому источнику
по-прежнему стремилась молодежь, чтобы она не проходи-
ла мимо этих глубин познания жизни, мимо высокой
земной красоты. Это очень и очень важно...

1968

ЦВЕТ ЛАЗОРЕВЫЙ

«Лазоревым цветом» или просто «лазоревым», издавна зовут
на Дону дикий тюльпан, чаровную красу задонских степей.

Весной, когда щедрое солнце прогреет взлобки и покатые скло-
ны неприметных холмов и зазеленеют типчак и мятлик, и теплый
ветер волнами всколыхнет неоглядную поросль молодой голубова-
то-серой полыни и разливы перистого ковыля,— в степи зацветают
красные, белые, желтые и розовые тюльпаны, и кажется тогда,
что с неба сошла радуга и убрала, украсила землю на радость
людям.

Потому и живет в донских песнях цвет лазоревый, вечный, как
весна...

«Вспомнил я синеюще-далекое...»

Это было тридцать лет назад. Высоченный правый
берег Дона. Зеленые леса на займище. Неторопливая
голубая Медведица, несущая свои воды к тихому Дону.
Белесые прибрежные пески. Табор кочующих цыган на
лесной опушке. Вечерние костры, легкий запах дыма, мер-
цание первых звезд. Протяжные, волнующие душу песни.

Древняя казачья станица Усть-Медведицкая. С крутого
станичного яра хорошо видны неоглядные дали: лиловею-
щие полосы лесов, и вызолоченная летним солнцем степь,
и тени облаков на земле, и набитые дороги.

Внизу, на борту остроносой моторной лодки, сидит
крепкий, широкоплечий старик. На нем белая рубаха с рас-
пахнутым воротом, холщовые, подвернутые до колен шта-
ны. Старик опустил в воду босые загорелые ноги, склонил
голову, будто слушает, как плещутся, набегают на песок
донские волны. Шепчутся о чем-то своем склоненные
к воде вербы. Безмолвны станичные улицы на яру. Белеют
на горе стены старинного монастыря.

«Вспомнил я синеюще-далекое...»

Это ведь он сказал, босой старик, чьим именем давно
уже названа древняя казачья станица,— Александр Сера-
фимович Серафимович.

Тридцать лет тому назад я увидел А. С. Серафимовича
в бывшей станице Усть-Медведицкой (городе Серафимо-
виче), где он проводил почти каждое лето. В 1935 году мой
отец был назначен директором Серафимовичской средней
школы, и я, заканчивая аспирантуру в Ленинграде, решил
навестить родных и, пользуясь летними каникулами, пора-
ботать над кандидатской диссертацией.

Знакомство со старым прославленным писателем со-
стоялось вскоре после моего приезда. Местные культур-
ники, узнав о том, что в городе Серафимовиче появился
аспирант-литератор, пишущий диссертацию о Пушкине,
предложили мне прочитать лекцию о великом русском
поэте в летнем театре.

Пушкина я любил всегда, хорошо по тому времени
знал его жизнь и творчество и поэтому охотно согласился.
Нельзя все же сказать, что я не волновался. Летний театр
был, что называется, набит битком, люди стояли в про-
ходах.

Все вроде прошло неплохо. После лекции за кулисы
пришел А. С. Серафимович. Добродушно улыбаясь, он
протянул мне руку и сказал:

— Ну-с, давайте знакомиться.

Лукаво усмехнувшись, он вдруг спросил:

— Вы, молодой человек, всех писателей так любите,
как Пушкина? Как вы, скажем, относитесь к Алексею
Максимовичу Горькому? Любите? Ну вот и отлично. Тогда
давайте в следующее воскресенье вместе выступим, рас-
скажем народу о Горьком. А?

Я немного растерялся, но ответил, что постараюсь
подготовиться и прочитать лекцию о Горьком.

— Вот и отлично,— повторил Александр Серафимо-
вич,— значит, до воскресенья.

Всю неделю я неустанно работал над Горьким. Шут-
ка ли сказать? Выступать вместе с автором «Железного
потока», живым классиком современной литературы!

В воскресенье состоялся литературный вечер. Стоя за'
кафедрой и стараясь не смотреть на сидевшего рядом
А. С. Серафимовича, я чувствовал себя так, как будто стоял
на раскаленных угольях.

После моей короткой лекции о жизни и творчество
А. М. Горького выступил встреченный шквалом аплодис-
ментов А. С. Серафимович. Мне трудно воспроизвести его
речь. Слушая Александра Серафимовича, я ничего не за-
писывал: говорил он так убедительно, просто и доходчиво,
словно выступал не перед большой аудиторией, а беседо-
вал с несколькими, близкими ему людьми, которые давно
его знают и которых он давно знает и уважает. Он гово-
рил о многих своих встречах с великим пролетарским пи-
сателем, об огромной роли Горького в развитии новой ре-
волюционной литературы, о той ненависти, которую
питают к Горькому все черные силы мировой реакции
и о той неизбывной любви трудящихся всех стран, которая
поддерживает и вдохновляет Горького.

После этого незабываемого вечера А. С. Серафимович
пригласил меня к себе, и я несколько раз заходил к нему
и немало часов провел в его скромном, уютном, ослепи-
тельно чистом доме, построенном на казачий манер.

Вначале, давая волю молодой своей спеси и похваляясь
относительным знанием русской литературы XIX века,
я пытался говорить о дневниках Пушкина, о его взаимо-
отношениях с Жуковским, о стихах Боратынского, Языко-
ва, Веневитинова, Тютчева, словом, обо всем, что мне
нравилось и приходило на память.

Александр Серафимович слушал меня терпеливо, по-
пивая чай. Когда же красноречие мое иссякало и демон-
страция юношеского всезнайства уступала место молча-
ливому смущению, он, задумчиво посматривая в окно,
начинал говорить сам. Много и хорошо говорил о Тургене-
ве, Чехове, Горьком, о Льве Толстом, которого всю жизнь
любил и считал величайшим в мире художником. С гневом
и презрением высмеивал он непотребные, антинародные
выкрутасы декадентов и новоиспеченных модернистов.

— Существо творчества,— строго утверждал А. С. Се-
рафимович,— определяется той целью, которую писатель
ставит перед собой. Если цель ничтожна, то и творчеству
грош цена. Так-то, батенька мой. Кому, скажем, были
нужны толстенные книжки реакционного мистика Мереж-
ковского, стихотворное кликушество истеричной и злой
бабенки Зинаиды Гиппиус, или шаманское камланье
Андрея Белого? Никому.

Постукивая пальцами по столу, он говорил:

— Всех таких шаманов и кликуш революция вышвыр-
нула на свалку, и никто о них не пожалел. А перед нами,
советскими писателями, революция поставила величайшую
цель — всем своим творчеством служить благу народа.
У нас писатель пе может быть жрецом выдуманного трус-
ливыми пошляками «чистого искусства» или праздным
соглядатаем. Нет, его место в огне сражений, на передовой
позиции, среди героев-борцов. Такие писатели у нас есть.

Помолчав, Александр Серафимович спросил вдруг, лу-
каво прищурившись:

— Вашим архивным юношам — так ведь, кажись,
Пушкин имейовал любомудров — известны книги Михаила
Шолохова?

. Конечно, творчеством Шолохова (в те годы уже были
опубликованы три книги «Тихого Дона» и первая книга
«Поднятой целины») я, так же как миллионы читателей,
был потрясен, несколько раз перечитывал его романы и по-
тому ответил обидчиво:

— Дорогой Александр Серафимович, советские «архив-
ные юноши» не замыкаются в рамках девятнадцатого сто-
летия. Все мы считаем себя участниками революционной
борьбы и потому интересуемся современной литературой.
Шолохова я очень люблю, а его книги так мне близки, что
вы даже не представляете.

Глаза Серафимовича посветлели.

- — Отчего же, батенька, очень даже представляю. Шо-
лохова нельзя не любить. Это художник божьей милостью.

И он заговорил о Шолохове. Говорил он о нем так, как,
видимо, говорил бы о родном сыне, с нескрываемой
любовью, со скуповатой, скрытой где-то в* глубине души
мужской нежностью, которая не терпит сентиментальности
и лишь иногда прорывается сквозь суровую усмешливость.
А. С. Серафимович гордился тем, что вот-де «наш дон-
ской», дотоле никому не известный «вешенский казачок»
куда шагнул, как недосягаемо высоко взлетел и какие
перед ним еще раскроются дали.

— Шолохов правильно живет,— сказал Александр Се-
рафимович.— Он, несмотря на свою славу, не уходит и не
может уйти от тех людей, которых полюбил с детства
и о которых написал такие великолепные страницы. А, на-
до сказать, это интересные, достойные писательского вни-
мания люди, с большими человеческими страстями. Рево-
люция начисто разломала их привычный уклад, рассекла
их пути-дороги, и они пошли по разным тропам... Одни
оказались у Буденного, у Щаденко, у Миронова, стали под
знамя революции, другие, цепляясь за прошлое, сража-
лись в белогвардейском стане и бесславно завершили свою
жизнь. Мог ли истинный художник пройти мимо такой
глубокой трагедии? Михаил Шолохов — истинный, очень
большой художник. Он создал книги мирового зна-
чения.

Александр Серафимович помолчал и сказал с горечью:

— Казалось бы, в наше время такого художника, как
Михаил Шолохов, должны были встретить с радостью,
с любовью, с гордостью. А вы знаете, что ему довелось
испытать за последние шесть-семь лет? В каких только
смертных грехах его пе обвиняли и присяжные критики,
и некоторые писатели, и всякая окололитературная
пакость! Резвые борзописцы кричали о том, что Шолохов
«любуется кулацкой сытостью», что он, дескать, поэтизи-
рует старый казачий Дон. И до чего только не дошли
злопыхатели и мерзкие завистники! Вы думаете, легко
было молодому, очень неискушенному, простому и скром-
ному человеку, выстоять против такого напора, да еще
открыто вдохновляемого ортодоксальными рапповскими
заправилами? Шолохов выстоял. А выстоять было нелегко.

Достав из папки листок бумаги, А. С. Серафимович
положил его перед собой, на мгновение задумался:

— Вот что он писал мне лет пять тому назад: «Горячая
у меня пора сейчас, кончаю третью книгу, а работе такая
обстановка не способствует. У меня рука останавливается,
и становится до смерти нехорошо. За какое лихо на меня
в третий раз ополчаются братья-писатели? Ведь это же все
идет из литературных кругов...» Слыхали? Вот, подлецы,
какую творческую обстановку создавали замечательному
писателю, только-только вышедшему на литературную до-
рогу!

Александр Серафимович положил письмо в папку и
усмехнулся торжествующе:

— Теперь уже Шолохов недосягаем для этой бездар-
ной и подлой наволочи. Оп заслуженно стал всенародным
писателем. Пусть теперь попробуют, сунутся — народ им
зубы обломает...

Позже, в средней школе, где работал отец, я, засижи-
ваясь вечерами в библиотеке, перечитывал великолепный
отзыв А. С. Серафимовича о Шолохове, и эти слова пре-
старелого писателя о молодом своем земляке и собрате
навсегда запали мне в душу:

«Вспомнил я синеюще-далекое, когда прочитал «Тихий
Дон» Михаила Шолохова. Молодой орелик желтоклювый,
а крылья размахнул. И всего-то ему без году педеля.
Всего два-три года чернел он чуть приметной точечкой
на литературном просторе. Самый прозорливый не уга-
дал бы, как уверенно вдруг развернется он.

Неправда, люди у него не нарисованные, не выписан-
ные,— это не на бумаге. А вывалились живой сверкающей
толпой, и у каждого — свой нос, свои морщины, своп глаза
с лучиками в углах, свой говор. У каждого свой смех, каж-
дый по-своему ненавидит. И любовь сверкает, искрится и
несчастна у каждого по-своему.

Вот эта способность наделить каждого собственными
чертами, создать неповторимое лицо, неповторимый внут-
ренний человечий строй,— эта огромная способность сразу
взмыла Шолохова, и его увидали.

Точно так, как он умеет очень выпукло дать человека,
он умеет сосредоточенно и скупо обрисовать и целую люд-
скую группу, человеческий слой.

Легко, свободно, творчески спокойно и уверенно, знаю-
щим, рачительным хозяином вводит он вас в свой дом,
в громадину, возведенную им на протяжении сорока пе-
чатных листов. Без напряжения, без усилий, без длин-
ного введения сразу вы попадаете к казакам, к этим
мужикам-хлеборобам в мундире, с мужицким нутром,
однобоко и уродливо искривленным царско-помещичьим
строем.

Но весь быт, навыки, все — от земли, от черно-дымя-
щейся пашни, степной и бескрайной...
Яркий, своеобразный, играющий всеми цветами язык,
как радужно играющее на солнце перламутровое крылыш-
ко кузнечика, степного музыканта. Подлинный живой язык
степного народа, пронизанный веселой, хитроватой ухмыл-
кой, которой всегда искрится казачья речь. Какими дохлы-
ми кажутся наши комнатные скучные словотворцы, будь
им легка земля.

Рискованные у других писателей, те же самые сцены
у Шолохова правдивы и не вызывающи. Он называет вещи
их именами, но рассказ сдержанно целомудрен. Здоровое
и крепкое сидит в молодом писателе. На громадном про-
тяжении сорока листов автор показывает быт казаков,
службу, войну, революцию.

Нигде, ни в одном месте Шолохов не сказал: класс,
классовая борьба. Но, как у очень крупных писателей, не-
зримо, в самой ткани рассказа, в обрисовке людей, в сцеп-
лении событий это классовое расслоение все больше вы-
растает, все больше ощущается, по мере того как развер-
тывается грандиозная эпоха.

Да, из яйца маленьких, недурных, «подававших надеж-
ды» рассказов вылупился писатель особенный, ни на кого
не похожий, с своим собственным лицом, таящий огром-
ные возможности...»

В эти жаркие летние дни, отдыхая после ленинградских
туманов и слякоти, я часами пропадал на Дону и Медве-
дице, бродил по прибрежным лесам и всюду таскал с собой
книги Серафимовича, Тренева, Шолохова. Мне хотелось
по-пастоящему узнать писателей, кровно связанных с ка-
зачьим Доном, я уже знал, что после защиты диссертации
буду назначен в Ростов и навсегда останусь в этом полю-
бившемся мне крае, где каждый хутор, каждая станица
отмечены историей.

В один из таких душных июльских дней, перед вечером,
когда спала жара, я пошел к А. С. Серафимовичу, чтобы
вернуть ему взятые накануне книги. Александр Серафимо-
вич слегка приболел. Встретил оп мепя, покашливая
и потирая грудь.	г

— Вот, батенька мой, доплавался я на своей лодке,—
хмуро посмеиваясь, оказал он,— видимо, простудился, мо-
ряк липовый. Вчера всю ночь на Дону проболтался, а на
рассвете умудрился уснуть на берегу, под вербой.

Пристально посмотрев на меня, Александр Серафимо-
вич вдруг спросил:
—• Ну-с, революционно-архивный юноша, хотите позна-
комиться с Михаилом Шолоховым?

Я вспыхнул:

— Конечно! Кто же не хочет увидеть Шолохова,
познакомиться с ним? Только как это можно сделать?

Александр Серафимович, покряхтывая, опустился па
стул.

— Видите ли, что получилось, — досадливо проговорил
он,— завтра я сам должен был ехать к Шолохову, он меня
ждет. А тут, как на грех, чертовщина эта со мной приклю-
чилась. Окаянная температура лезет вверх, и лекари наши
под страхом смертной казни запретили мне выходить из
хаты. Так вот я надумал такую штуку: написал Михаилу
Александровичу письмо. Письмо это отвезете в Вешки вы.
Ну и сами расскажете ему, как меня угораздило просту-
диться и попасть под начало лекарей. Идет?

— Конечно,— поспешно ответил я,— готов ехать в лю-
бое время.

Добро,— сказал Александр Серафимович.— Тогда
собирайтесь и завтра утречком отчаливайте. Автомобиль
мне обещали дать. С вами поедет товарищ из райкома,
у него тоже дело есть в Вешках. Он за вами заедет.
А письмецо вот, возьмите.

Положив мне на плечи большие смуглые руки, Алек-
сандр Серафимович сказал:

— В добрый час. Обнимите там его по-казачьи и ска-
жите, что старый станичник посылает ему низкий поклон
и желает здоровья...

Рано утром я и мой спутник, работник Серафимович-
ского райкома партии, устроившись поудобнее в прикры-
том брезентовым тентом «козле» (так именовали тогда
первый выпуск легкового «газика») выехали в станицу Ве-
шенскую.

Утро было пасмурное, иа заре горизонт затянулся
тучами, но потом тучи рассеялись, выглянуло горячее
июльское солнце, и вскоре началась жара. Спутник мой
посматривал на созревшие пшеничные поля, по которым
кое-где ходили косилки, говорил об урожае, о трудностях
уборки, потом стал рассказывать о Шолохове.

Убегали назад желтеющие поля, степные хутора, порос-
шие кустарником овраги. Все выше поднималось солнце.
В небесной голубизне мельтешили жаворонки. Высоко над
степью, распластав крылья, парили коршуны. Воздух был
напоен запахом зреющих хлебов. Я думал о человеке, ко-
торого никогда пе видел, по успел полюбить за ето непов-
торимые творения. Какой же он, Михаил Шолохов? Как он
встретит меня, неизвестного ему очередного посетителя?
Чем ближе мы подъезжали к Вешенской, тем больше я
тревожился и успокаивал себя лишь тем, что вез письмо
А. С. Серафимовича,— как-никак предлог для поездки
весьма уважительный.

Но вот и Вешки. Отражающий небо голубой Дон с зе-
леной каймой прибрежных лесов. Белесые накрапы песков.
Станичные улицы, почти пустые в жаркий полдень. Иаш
покрытый пылью автомобиль останавливается у невысо-
кого забора с деревянной калиткой. Отряхнув от пыли свой
новый черный костюм (черт меня дернул надеть его в та-
кую жару!), поправив галстук, я подхожу к калитке
и, помедлив, негромко стучу.

За забором раздается заливистый собачий лай, потом
слышны шаркающие шаги. Открыв калитку, появляется
коренастый старик в казачьих чириках, надетых на босу
ногу. Следом за ним, весело помахивая хвостом, выскаки-
вает охотничья собака.

— Кого вам? — коротко спрашивает старик.

— Мне нужен Михаил Александрович,— говорю я
и тороплюсь объяснить: — У меня к нему письмо от Алек-
сандра Серафимовича Серафимовича.

— Проходите,—говорит старик,—Михаил Александ-
рович дома.

Сопровождаемый стариком и ласкающейся собакой,
вхожу во двор. Просторный двор залит солнцем. Откуда-то
из глубины двора доносится звонкое кукареканье петуха.
У крыльца голубого деревянного дома алеют цветы в не-
больших клумбах. Видимо, совсем недавно клумбы поли-
ты, от них веет влажной прохладой.

На крыльцо выходит статная кареглазая женщина
в белой вышитой блузке и черной юбке. Из дверей с любо-
пытством выглядывают двое ребятишек: мальчик и девоч-
ка. Слегка улыбаясь, женщина выжидательно смотрит на
меня. Я понимаю, что передо мной жена писателя и по-
спешно, проглатывая слова, здороваюсь, называю себя
и говорю:

— Извините меня, Мария Петровна, за мой неожидан-
ный приезд. Я от Александра Серафимовича. Он приболел
и просил передать Михаилу Александровичу письмо.
— Заходите, пожалуйста,— говорит Мария Петров-
на.— Подождите немного, сейчас я его разбужу.

Заметив мой удивленный взгляд (на часах было без
четверти двенадцать), опа объясняет:

— Всю ночь па рыбалке был, вернулся утром, в ше-
стом часу, а сейчас спит, как младенец.

— Может, пе надо будить, может, мне позже зайти? —
спрашиваю я.

— Ничего, пора ему вставать.

Мария Петровна выходит. Я остаюсь с детьми. Мальчик
и девочка с любопытством посматривают па меня, шеп-
чутся о чем-то. Окна в доме затенены. Посреди комна-
ты стоит накрытый полотняной скатертью стол, вокруг
стола — простые стулья. На стульях, на подоконни-
ках, на полу детские игрушки: изувеченные ружья, куклы
с оторванными ногами, копи разных мастей из папье-
маше.

Взяв игрушечное ружье, я только было собрался
затеять с ребятами разговор, но услышал шаги и поднялся.
В комнату вошел Михаил Александрович Шолохов.

Невысокий, стройный человек в голубой майке, темных
брюках и домашних туфлях. Кудрявые, светлые, с едва
заметной рыжинкой волосы. Совсем молодое, румяное,
чисто выбритое лицо. Серые, с усмешливой лукавинкой
глаза. Крепкая, загорелая шея. Обнаженные по плечи
мускулистые руки с таким же здоровым юношеским зага-
ром. Совсем пе похож на знаменитого писателя. Скорее
только что закончивший институт колхозный агроном или
станичный рыбак. Весь пропах солнцем, рекой, степными
травами. И такой здоровый, свежий, с такой озорной, весе-
лой ухмылкой жизнерадостного, хитроватого казачка, что
невольно проносится мысль: «Полноте! Сколько же ему
лет? Неужто уже тридцать? Неужто это он, этот улыбаю-
щийся, совсем молодой приветливый парень, написал три
потрясающие книги «Тихого Дона» и «Поднятую целину»?
Неужели это он?»

Заметив в моих руках ребячье ружьишко, Михаил
Александрович засмеялся:

— Что это? Почетный караул? Этак, чего доброго, стра-
ху па робких людей можно нагнать!

Он протягивает мне руку. Рукопожатие у него крепкое.

— Садись, садись. В ногах правды нет. И оружие
отложи, опасно все-таки.
Заметив мое смущение, Михаил Александрович заби-
рает ружье и протягивает его сыну:

— Действуй, охотник.

Он садится, вынимает из кармана брюк трубку, нето-
ропливо набивает ее табаком и закуривает.

— Ну, как там старик? — опрашивает Михаил Алек-
сандрович.— Что это он вздумал болеть? Надеюсь, ничего
серьезного?

В голосе его беспокойство. Тут только я вспоминаю
о письме и протягиваю ему конверт. Он внимательно
читает письмо, откладывает его и говорит:

— Жалко. Я очень ждал Александра Серафимовича.
Изумительный он человек. И писатель изумительный.
А самое главное — к людям хорошо относится, болеет за
людей.

Я пытаюсь заговорить о литературе, спрашиваю о чет-
вертой книге «Тихого Дона», о второй книге «Поднятой
целины», напоминаю о том, с каким нетерпением читатели
ждут появления этих книг в печати. Говорю, а сам с доса-
дой думаю: «Нужно ли докучать ему? Как будто он сам
не знает, что читатели ждут! И ты туда же!»

Понимая, должно быть, мое состояние, Михаил Алек-
сандрович скуповато роняет:

— Работаю. А когда закончу, трудно сказать. Не так
это все просто. И не так легко...

Я замечаю, что он очень неохотно говорит о себе. Либо
отмалчивается, попыхивая трубкой, либо переводит раз-
говор на что-нибудь другое. Вот и сейчас: заговорил
о Швеции, о Дании, куда недавно ездил, рассказал о сель-
ском хозяйстве в Скандинавских странах. На мой осторож-
ный вопрос о прототипах героев «Тихого Дона» и «Подня-
той целины» усмехнулся и сказал:

— Ты что, друг, репортер, что ли? Бог с ними, с прото-
типами. Давай лучше поговорим о стерляди.

И стал рассказывать о каком-то хитроумном способе
лова стерляди с птичьим пером на леске, которое-де
несется по поверхности воды и указывает направление
хода рыбы. Рассказывает увлеченно, с подробностями.
Потом обрывает себя и смеется:

— Хорош хозяин! Кормит соловья баснями. Сейчас мы
попробуем стерлядь в натуральном виде. Недаром же ко-
мары меня до рассвета жучили.

Мария Петровна звенит тарелками, накрывает на стол.
На столе появляются алые помидоры, свежие огурцы, оку-
танная паром стерлядь, бутылка сухого вина. За завтра-
ком Михаил Александрович расспрашивает о Ленинграде,
интересуется моей диссертацией, очень внимательно выслу-
шивает загадочную историю пушкинской поэмы «Братья-
разбойники», над которой я бился два года. Потом оп
опрашивает о моей семье, об отце, и я рассказываю ему
о детстве, о глухой украинской деревушке, в которой рос.
И вдруг, то ли покоренный воспоминаниями детских лет,
то ли расхрабрившись после нескольких рюмок вина, я на-
чинаю читать стихи Есенина.

Деревенское мое отрочество, поля и перелески, молча-
ливые земляки-хлеборобы, все, чем я жил и что полюбил
на всю жизнь,— все это, как мне казалось, Есенин воспел с
такой силой, как никто. И я, забывшись, читал о черной
выти, о топях да болотах, о медвяной росе, о кудрявом
сумраке, о белых липах и соловьиных рассветах, о заревой
теплыни и тележной песне колес, читал о буланых и розо-
вых копях, о коровах, о собаках и о лисицах...

Михаил Александрович слушал очень внимательно,
чуть наклонив голову, держа в руке погасшую трубку.
Позже я убедился, что он удивительно умеет слушать лю-
дей, переживая с ними их рассказ, и своим неослабным
вниманием помогает человеку преодолеть скованность и
смущение, раскрыть душу до дна.

Когда я запинался, мучительно вспоминая какую-ни-
будь забытую строку, оп сразу же приходил па помощь,
негромко подсказывал забытое и тотчас же умолкал.

По всему видно было, что поэзию оет очень любит, знает
множество стихов даже малоизвестных или почти неиз-
вестных поэтов, но всегда предпочитает молчать и слушать
Других.

Три с половиной часа, впервые проведенных мною
в доме у Михаила Александровича Шолохова, показались
мне коротким мгновением. С упоением слушал я его ко-
роткие рассказы об охоте (охотник он заядлый), о степных
зверях и птицах, о рыбной ловле, о старых и молодых
станичниках, его земляках, с их нелегкими и сложными
судьбами. За эти три с половиной часа оп ни разу, ни еди-
ным словом не обмолвился о себе.

Но вот и пришла пора прощания.

Михаил Александрович вышел проводить меня до ка-
литки. Пожимая мне руку, сказал:
— Так ты, значит, работать на Дон? Ну-ну, выходит,
увидимся...

Увы, нескоро довелось мне увидеться с ним после
первой незабываемой встречи. Многие горести, многие
потери, многие тяжкие утраты, дальние дороги ждали
впереди.

Но я на всю жизнь запомнил простой его дом, и моло-
дую, хорошую, ладную его семью, и его самого, огромного
художника, навсегда связавшего себя с милым его сердцу
краем, с землей, с людьми труда.

Было это тридцать лет тому назад.

«Вспомнил я синеюще-далекое...»

* * *

Война ворвалась в жизнь нашей страны черным смер-
чем. Народ поднялся на защиту родной земли. В первые
же часы, как только стало известно о нападении гитлеров-
ских орд, в хуторах и станицах, в селах и городах возник-
ли массовые митинги. Тысячи добровольцев шли в воен-
коматы, чтобы с оружием в руках сражаться против
ненавистных захватчиков.

23 июня 1941 года, па второй день войны, выступая па
митинге в станице Вешенской, М. А. Шолохов сказал:

— Фашистским правителям, основательно позабывшим
историю, стоило бы вспомнить о том, что в прошлом рус-
ский народ громил немецкие полчища, беспощадно пре-
секая их движение на восток, и что ключи от Берлина уже
бывали в руках русских военачальников. Но на этот ра«з
мы их побьем так, как их еще никогда не бивали, и на
штыках победоносной Красной Армии принесем свободу
порабощенной Европе.

В этот же день Михаил Александрович послал теле-
грамму наркому обороны маршалу Тимошенко с прось-
бой зачислить в фонд обороны Государственную премию,
присужденную писателю за «Тихий Дон». В телеграмме
полковой комиссар запаса РККА Михаил Шолохов писал,
что он «в любой момент готов стать в ряды Рабоче-Кре-
стьянской Красной Армии и до последней капли крови за-
щищать социалистическую родину».

Писатель выполнил свое слово. Надолго распростился
он с любимой станицей, с родной семьей, с домом.

Так же, как тысячи других, Шолохов стал солдатом.
В первые же, самые трудные дни войны, когда наши
войска под натиском до зубов вооруженных гитлеровских
полчищ с боями отступали па восток, Михаил Александро-
вич, как военный корреспондент «Правды» и «Красной
звезды», побывал на самых трудных участках фронта.

В начале июля 1941 года газета «Правда» опубликова-
ла первый из серии военных очерков М. А. Шолохова —
«На Допу». Он посвящен проводам мобилизованных в Дей-
ствующую армию донских казаков, в нем хорошо показано
настроение станичников в первые дни войны. М. А. Шоло-
хов рассказывает о выступлении Землякова на митинге
в станице Вешенской:

«На трибуне высокий, с могучей грудью казак Земля-
ков Яков.

— Я бывший батареец, красный партизан. Прошел всю
гражданскую войну. Я вырастил сына. Он теперь, как
и я, артиллерист, в рядах Красной Армии. Сражался с бе-
лофиннами, был ранен, теперь сражается с немецкими
фашистами. Я, как отличный артиллерист-наводчик, пе
мог вынести предательства фашистов и подал в военкомат
заявление, чтобы зачислили меня добровольцем в ряды
Красной Армии, в одну часть с сыном, чтобы нам вместе
громить фашистскую сволочь, так же, как двадцать лет
назад громили мы сволочь белогвардейскую! Я хочу идти
в бой коммунистом и прошу партийную организацию при-
нять меня в кандидаты партии...»

Так М. А. Шолохов в первом своем военном очерке
писал о земляке-вешенце Якове Землякове. А через пол-
тора года, в хмурый декабрьский день, в бою под хутором
Нортон, упрятанном среди песчаных бурунов моздокской
степи, старый казак-артиллерист Яков Маркович Земля-
ков па моих глазах совершил подвиг, в упор расстреливая
вражеские танки из своей пушки.

Земляков попал в 5-й Донской гвардейский казачий
кавалерийский корпус генерала А. Г. Селиванова. В конце
ноября 1942 года корпус этот начал свой марш-маневр
в моздокской степи, врезался в тылы противника, но был
остановлен фашистскими танковыми частями. В один из
холодных декабрьских дней, когда правый сосед донских
казаков, атакованный немецкими танками, неожиданно от-
катился и обнажил фланг корпуса, казаки оказались в ло-
вушке. На следующий день завязался тяжелый бой спе-
шенных казаков с немецкими гренадерами и танкистами.
Вечером, перед боем, Яков Маркович Земляков долго
рассказывал мне о родной Вешенской, о Михаиле Алек-
сандровиче Шолохове. Шел редкий снежок, светлой пеле-
ной он ложился на желтые пески бурунов, па голые ветви
кустарника, на плечи людей. С гордостью говорил о Шо-
лохове старый казак, рассказывал о его охотничьих вылаз-
ках, о рыбной ловле, о книгах любимого писателя...

На следующий день, в тяжелом бою, уничтожив четы-
ре фашистских танка, Земляков был ранен. Потом наши
с ним фронтовые дороги разошлись. Так я встретил на
войне одного из живых шолоховских героев, который вы-
полнил свое слово-клятву, данное в первые дни войны
и записанное прославленным его земляком-писателем.

Каждое слово Шолохова, каждое его выступление в га-
зетах встречалось на переднем крае как выражение сол-
датских помыслов и уверенности в победе. Его очерки «На
смоленском направлении» и «Гнусность», опубликованные
в «Красной звезде», а также напечатанные в «Правде»
очерки «Военнопленные» и «На юге» читались вслух
в блиндажах и окопах, о них говорили в часы коротких
привалов на марше.

В годовщину начала войны, 22 июня 1942 года, «Прав-
да» опубликовала великолепный рассказ Михаила Шоло-
хова «Наука ненависти». В нем с беспощадной правди-
востью были показаны чудовищные зверства нацистских
головорезов на захваченных ими советских землях, гнус-
ные издевательства гитлеровских палачей над военноплен-
ными, грабежи, насилие, все, что несли с собой растлен-
ные, потерявшие человеческий облик фашистские банды.

В полки 56-й Действующей армии, в которой я служил
в первый год войны, газета «Правда» пришла в самые
страдные и горькие дни. Армия обороняла ближние под-
ступы к Ростову-на-Дону. Фашисты накапливали силы,
стягивали на ростовское направление танковые части.
Близилась пора кровопролитных, жестоких боев.

«Науку ненависти» мы читали, передавая друг другу
газету, читали, не скрывая своих чувств — любви и жало-
сти к советским женщинам, детям, старикам, к попавшим
в беду нашим солдатам, оказавшимся в фашистском пле-
ну, и жгучей ненависти к гитлеровским бандитам. Расска-
занная Шолоховым история лейтенанта Виктора Герасимо-
ва, испытавшего в немецком плену нечеловеческие муки,
запала в душу каждого бойца, запомнилась нам навсегда.
Мне довелось слышать, как молодой коммунист-полит-
рук вслух читал «Науку ненависти» в одной из рот
ЗО-й Иркутской дивизии. Потом я видел, как эта рота,
редея с каждым часом, героически прикрывала отступле-
ние наших частей на левый берег Дона и выполнила свою
тяжкую задачу до конца, уничтожив сотни фашистских
солдат...

Шли страдные дни, недели и месяцы войны. «Опера-
тивные паузы», то есть нудное сидение в окопах, редкие
артиллерийские дуэли и вылазки разведчиков, сменялись
огневыми взрывами боев, горькими отходами и отчаянными
контратаками. До нас, воевавших на юге, изредка дохо-
дили слухи о Шолохове. Одни говорили о том, что он на
Западном фронте, другие уверяли, что видели его где-то
под Сталинградом. Грозовой вал войны подкатывался
к Вешенской. Мы узнали, что вся семья Михаила Алек-
сандровича эвакуирована куда-то на Волгу. В августе
1942 года, когда немецкие армии прижали нас к морю на
линии Новороссийск — Туапсе, мне рассказали, что 10 ию-
ля, в станице Вешенской, погибла мать М. А. Шолохова
Анастасия Даниловна, а семья его оказалась в Северном
Казахстане.

Тяжкими были эти дни.

На горных дорогах и тропах, в хуторах и селе-
ниях, заброшенных в приморских лесах, не утихали из-
нурительные бои. Однако противник уже начал выдыхать-
ся, это чувствовалось по его ослабевающим атакам. Все
чаще и чаще выпадали часы затишья, и тогда лишь даль-
нее уханье какой-нибудь одинокой пушки или монотон-
ный гул вражеского самолета-разведчика нарушали тиши-
ну леса.

А лес жил своей жизнью. Ни вызолоченных осенью
дубов, ни молодого их подлеска, ни увядающих трав на
полянах не касалось то, что творилось вокруг.

Но иногда думалось, что и сраженные снарядами, опа-
ленные пожарами деревья с их рваными ранами па по-
черневших обугленных стволах тоже участвуют в этих
кровопролитных боях, так же страдают от ран и контузий,
так же умирают, как страдали и умирали паши воины.

В часы передышки между боями я уходил па ближнюю
поляну, пробирался к ложбине, по каменистому ложу ко-
торой бежал куда-то к морю едва приметный ручеек, укла-
дывался под старым, ронявшим желуди дубом и перечи-
тывал четвертую книгу «Тихого Дона», поднятую мною на
полу разрушенной школы близ Майкопа.

Вслушиваясь в легкий шелест опадающих листьев,
в журчание неугомонного ручья, глядя, как сияет над ми-
ром чистое, глубокой синевы, безучастное осеннее небо,
я снова и снова приникал к шолоховским страницам и, мо-
жет быть, впервые понял тогда их потрясающую глубину,
величие и человечность. Путь Аксиньи от Татарского до
Вешек и картина леса, так похожего на тот, что в те дни
был нашим фронтовым пристанищем; зверское истребле-
ние пленных красноармейцев, порубанных восставшими
казаками; конец несчастной Натальи; распад мелеховско-
го куреня, который «прилюбила смерть»; самоубийство
веселой, озорной Дарьи и смерть истосковавшейся по сыну
старой Ильиничны; полная тихой грусти сцена случайной
встречи Григория с безымянной Зовуткой, вынужденное
его бегство с хутора Татарского и скитания с бандой Фо-
мина, безнадежная дума о том, чтобы схорониться с люби-
мой Аксиньей где-нибудь на Кубани и смерть Аксиньи;
и, наконец, возвращение осиротевшего, все в жизни поте-
рявшего Григория в родной хутор — все это проходило
передо мной, и я забывал о том, что лежу не в мирном
лесу, а в полосе боев, что каждую секунду тишину может
расколоть орудийный гром, и сразу умолкнет звонкий лес-
ной ручей, и засвищут пули. Я забывал об этом обо всем,
потому что на страницах «Тихого Дона» видел такую же
полную радости, горя и страданий, любви и смерти, нико-
гда не умирающую живую жизнь, такие же деревья, та-
ких же птиц, наяву ощущал те же запахи трав и земли.

И я вспоминал того, кто создал все это, и первую мою
встречу с ним семь лет назад. Я вспоминал освеженные во-
дой цветы перед крыльцом его дома, и детские игрушки
на полу, и его самого, молодого и сильного, и думал: «Где
же он сейчас? Жив ли? Увижу ли я его когда-нибудь?..»

А вскоре мы все, нетерпеливо дожидаясь дня, когда па
полевую почту будет доставлен очередной номер газеты
«Правда», с упоением читали главы из нового романа Ми-
хаила Шолохова «Они сражались за Родину». Не раз мне
приходилось слышать, как многие солдаты и офицеры, до-
читав главу, молчали, покуривали задумчиво, а потом
обмениваясь мнениями, говорили:

— Вот она, истинная правда...

— Вроде как будто про наш полк рассказано...
Горестный путь разгромленного противником полка.
Усталые солдаты, которые еле бредут сомкнутой колонной.
Раненый капитан Сумсков, после смерти майора приняв-
ший на себя командование полком, то есть тем, что еще
именовалось полком, так как сержант Любченко нес на
плече завернутое в полинявший чехол полковое знамя...

«Было что-то величественное и трогательное в медлен-
ном движении разбитого полка, в мерной поступи людей,
измученных боями, жарой, бессонными ночами и долгими
переходами, ио готовых снова, в любую минуту развер-
нуться и снова принять бой...»

Среди солдат отступающего по пыльным проселкам
полка — сразу полюбившиеся читателю агроном Николай
Стрельцов, тракторист Иван Звягинцев, шахтер Петр Ло-
пахин — люди, не похожие один на другого, с разными
характерами и разными судьбами.

Описание трудных боев против рвущихся на прорыв
танков противника, посещение озорным Лопахиным мо-
лочнотоварной фермы, подвиг смертельно раненного ком-
сорга ефрейтора Кочетыгова, смешная и трагичная молит-
ва Звягинцева, картина ночной переправы через Доп,
смерть и похороны лейтенанта Голощекова, возвращение
к жизни Звягинцева, которого спасла безымянная девуш-
ка-санинструктор, и его пребывание в медсанбате, «окоп-
ная болезнь» автоматчика Павла Некрасова, ночные при-
ключения Лопахина, жаждавшего накормить голодных
товарищей,— это все Шолохов как бы вырвал из фрон-
товой жизни и показал миллионам читателей.

Неистребимую силу советских солдат и офицеров
М. А. Шолохов рисует в сцене, где показано, как остатки
разгромленного врагом полка — всего двадцать семь бой-
цов — пожилой старшина Поприщенко, после многоднев-
ных тягчайших боев, доводит наконец до штаба дивизии,
выстраивает под развернутым полковым знаменем, а ране-
ный полковник Марченко благодарит безмолвно стоящих
в строю солдат за их бессмертный подвиг:

«Ветер тихо шевелил потускневшую золотую бахрому
на малиновом полотнище, свисавшем над древком тяже-
лыми, литыми складками. Полковник тихо подошел к зна-
мени, преклонил колено. На секунду он качнулся и тяжело
оперся пальцами правой руки о влажный песок, но, мгно-
венно преодолев слабость, выпрямился, благоговейно
склонил забинтованную голову, прижимаясь трепещущими
губами к краю бархатного полотнища, пропахшего поро-
ховой гарью, пылью дальних дорог и неистребимым запа-
хом степной полыни...

Сжав челюсти, Лопахин стоял не шевелясь и лишь
тогда, когда услышал справа от себя глухой, задавленный
всхлип, слегка повернул голову: у старшины, у боевого
служаки Поприщенко вздрагивали плечи и тряслись вытя-
нутые по швам руки, а из-под опущенных век торопливо
бежали по старчески дряблым щекам мелкие, светлые
слезы. Но, покорный воле устава, он не поднимал руки,
чтобы вытереть слезы, и только все ниже и ниже клонил
свою седую голову...»

* * *

Солдатскому братству, закаленному в сражениях, па-
веки соединенному светлой памятью о множестве героиче-
ских подвигов и скорбными, никогда не меркнущими вос-
поминаниями о множестве горьких, невозместимых потерь,
Михаил Александрович Шолохов остался верен навсегда.

Нет, он никогда не рассматривает войну как одно из
средств воспитания мужества. Он прекрасно понимает, что
Отечественная война против фашистской Германии, при-
несшая столько горя пародам Советского Союза, была
единственным возможным и достойным ответом па зло-
дейское нападение гитлеровских орд. И те неисчислимые
подвиги, которые были совершены нашими бойцами на
фронтах Отечественной войны, всегда близки и понятны
Шолохову, потому что сам он видел войну не как сторон-
ний наблюдатель — он участвовал в ней как солдат. Отсю-
да и его любовь к солдатам, к людям, прошедшим суровую
и трудную школу, испытавшим все тяготы войны.

Уже в послевоенные годы, много раз встречаясь с Ми-
хаилом Александровичем Шолоховым, я имел возмож-
ность убедиться в том, с каким уважением, с какой брат-
ской любовью относится он и к бывшим солдатам,
офицерам и генералам, ветеранам минувшей войны,
и к молодым, еще неоперившимся юношам, впервые на-
девшим солдатскую шинель, чтобы отслужить в армии
положенный им срок.

Не раз принимал он участие в памятных праздниках
разных полков и дивизий, воевавших против фашизма,
беседовал с седобородыми казаками-добровольцами, кото-
рые в первые дни войны не только сами вступили в Дей-
ствующую армию, но и взяли на фронт свои семьи.

Восстанавливая картины войны, М. А. Шолохов десят-
ки раз встречается с прославленными генералами, чьи
имена широко известны народу, вечерами просиживает
с теми, кто в первые же дни военных действий попал
в окружение, оказался у немцев в плену и вместе с боевы-
ми товарищами, загнанными в фашистский лагерь, испы-
тал нечеловеческие муки. Он бывает на военных учениях
и, как бы ни был занят, может днями наблюдать за моло-
дыми солдатами и офицерами. С удовольствием выступает
он перед курсантами военных академий, военных училищ,
и тысячи одетых в защитную форму юношей платят ему
любовью и уважением.

Но, любуясь молодой порослью нашей армии, М. А. Шо-
лохов ни на одно мгновение не забывает тех, кто не дожил
до победы, бестрепетно отдав свою жизнь за родную
землю.

* * *

Однажды глубокой осенью ехали мы из Цимлы в Рос-
тов. С утра было пасмурно, срывался мелкий, холодный
дождь, потом задувал ветер, разгонял тучи, и мы, дожи-
даясь погоды, выехали только после полудня. Видимо, не
повезло нам в тот день.

Дождь снова полил, проселочная дорога размокла,
и автомобиль наш сползал то к левому, то к правому кю-
вету. Разыскивая лучшую дорогу, шофер наш свернул
куда-то в сторону, поехал через незнакомые хутора, и мы,
целиком доверясь ему, покорились невеселой своей участи.

Сидевший впереди Михаил Александрович Шолохов
молчал. Покуривая, он смотрел на потемневшие стога со-
ломы, на лужи в кюветах, на бурые кусты перекати-поля,
неторопливо гонимого ветром по черной взмокшей пахоте.

Дождь утих. На западе узким лезвием заалела отте-
ненная темной тучей полоса вечерней зари. Возле какого-
то упрятанного в ложбину хуторка шофер остановил авто-
мобиль, вышел и, поругивая погоду, стал доставать
канистры, чтобы залить в бак бензин. Мы тоже вышли.

Неподалеку от дороги, на забитом скотом клочке толо-
ки белел обнесенный деревянной оградой памятник — не-
высокая, сложенная из кирпича, побеленная известью пи-
рамида с жестяной красной звездой на острой вер-
шине.

Набросив на плечи кожаную куртку, Михаил Алек-
сандрович пошел к памятнику. Я, помедлив, зашагал
следом.

На одной из сторон одинокого памятника была заце-
ментирована фотография под стеклом. На ней с трудом
можпо было рассмотреть лицо молодого человека в воен-
ной фуражке со звездой. Ниже фотографии, на потрескав-
шейся от ветров и солнца деревянной доске, видимо,
когда-то давно была выведена фамилия погибшего, но ее
уже нельзя было разобрать.

Шолохов долго стоял у памятника, склонив голову,
потом вздохнул и сказал тихо:

— Жаль хлопцев... А сколько их таких...

Никогда еще я не слышал подобного выражения боли
в его голосе.

Л * Л

Судьбы людские! Счастливые и несчастные, полные
неожиданных поворотов, падений и подвигов, простые
и сложные, как сама жизнь! Сколько их, этих разных су-
деб, не только прошло перед глазами художника, по ра-
достью и горем прожгло его душу, чтобы свершены потом
были бессмертные творения, полные страдания и гордости
за человека.

«Блажен, кто посетил сей мир в его минуты роковые...»

На долю Михаила Шолохова, так же, как на долю на-
шего поколения, выпала нелегкая задача: участвовать
в борьбе за судьбы человечества, видеть движение много-
миллионных человеческих масс, видеть гибель тысяч горо-
дов и сел, черные, горячие руины и пустынные пепелища,
разгул смерти и торжество правды, добытой в кровавых
битвах.

Никакие акты государственных комиссий, никакие
протоколы и показания свидетелей, видевших злодеяния
фашистских захватчиков на советской земле, не могут до
конца раскрыть всего, что вынес наш народ. Миллионы
людей принесли великие жертвы и пострадали в невидан-
ной по размаху и жестокости войне, и каждый отдельный
человек из этих миллионов жертвовал самым дорогим, те-
рял самое близкое и страдал по-своему.
И разве не оттуда, из самых глубин народного горя,
появился потрясающий, полный скорби, сострадания и не-
избывной веры в силу и нежность людской души рассказ
Михаила Шолохова «Судьба человека»?

Судьба простого русского солдата Андрея Соколова —
одна из страшных человеческих судеб, искалеченных вой-
ной. Все у него было до войны: любимая жена, дети, своя
хата, свой кусок хлеба, заработанный честным трудом.
И все это умертвила, разломила, развеяла по ветру война.
Но самое ужасное, что ему довелось испытать, это беско-
нечные унижения, издевательства, голод и побои в фа-
шистском плену. Выстоял, все вынес русский солдат Со-
колов. Казалось бы, должна была зачерстветь и ожесто-
читься измученная его душа, по, когда, после войны,
встретил он на дороге мальчонку-сироту и назвался его
отцом,— все одолела воля к жизни, и отогрелось его
сердце.

«Судьба человека» — одно из очень немногих произве-
дений Михаила Александровича, написанных им от пер-
вого лица. И, когда рассказчик молчаливым взглядом про-
вожает уходящих по дороге Андрея Соколова и его ма-
ленького приемыша Ванюшку, разве не самого Шолохова
видим мы в конце взволновавшего нашу душу рас-
сказа?

«С тяжелой грустью смотрел я им вслед... Может быть,
все и обошлось бы благополучно при нашем расставанье,
но Ванюшка, отойдя несколько шагов и заплетая куцыми
ножками, повернулся на ходу ко мне лицом, помахал ро-
зовой ручонкой. И вдруг словно мягкая, но когтистая лапа
сжала мне сердце, и я поспешно отвернулся. Нет, не толь-
ко во сне плачут пожилые, поседевшие за годы войны муж-
чины. Плачут они и наяву. Тут главное — уметь вовремя
отвернуться. Тут самое главное — не ранить сердце ребен-
ка, чтобы он не увидел, как бежит по твоей щеке жгучая
и скупая мужская слеза...»

Мпе думается, что Михаил Александрович Шолохов
мог бы сказать про себя: «Я взглянул окрест...— душа моя
страданиями человечества уязвлепна стала...»

Не потому ли поникает его голова и затуманивается
взор, и успевает он вовремя отвернуться, услышав горест-
ную песню:
Враги сожгли родную хату,
Убили всю его семью...

Куда ж теперь идти солдату?
Кому нести печаль свою?

Пошел солдат во чисто поле,
На перекресток двух дорог.

Нашел солдат во чистом поло
Травой заросший бугорок...

— Не осуждай меня, Прасковья,
Что я пришел к тебе такой,—
Хотел я выпить за здоровье,
А должен пить за упокой.

Сойдутся вновь друзья, подружки,
Но не сойтись вовеки нам...—
И пил солдат из медной кружки
Вино с печалью пополам..»

* * *

Трудно назвать писателя, который так знал бы окру-
жающий нас живой мир, как знает его Михаил Шолохов.
Это знание почерпнуто им не из книг по ботанике и зооло-
гии, лесоводству и почвоведению. Иногда даже кажется,
что он не просто знает дерево или птицу, траву или зверя,
а чувствует и понимает душу всего живого.

В последние годы некоторые писатели паши все реже
обращаются к миру, в котором живут люди. То ли ложно
толкуя известные слова Горького о том, что литература —
это прежде всего «человековедение», то ли по лени своей
и отсутствию любопытства, такие писатели (а их, к сожа-
лению, немало, особенно среди молодых), пренебрежи-
тельно отворачиваются от природы, объявляя интерес
к ней «консерватизмом». Они пишут пухлые романы, по-
вести, рассказы, в которых нет ни облака, ни дерева, ни
цветов, а есть только отгороженный от всего, предостав-
ленный самому себе человек, похожий на гомункулуса
в стеклянной колбе. Больше того: есть уже и пространные
романы о войне, в которых читатель не встретит букваль-
но ни одного пейзажа, ни одного слова о природе, как
будто война шла не на живой земле, а па сукне и папье-
маше настольного полигона. И есть критики, которые объ-
являют подобные (вернее неподобные) романы олицетво-
рением «новаторства».

Человека нельзя представить вне земли — даже в кос-
мосе. Земные поля и нивы кормят человечество, земные
воды утоляют его жажду. Неисчислимые красоты земли —
леса и реки, горы и долы, роса на травах, соловьиная пес-
ня, отражение луны на лоне тихого озера, запах розы
и вечнозеленой хвои, шум морского прибоя, теплые дожди
и тихие снега, золотое пшеничное зерно и окутанный па-
ром, только что рожденный телок, великое множество
проявлений земной жизни — неотделимы от человека, так
же, как сам человек неотделим от земли.

Так же, как человек, земля рождается, мужает, старит-
ся. У земли есть своя боль — наводнения, засухи, земле-
трясения, пожары и есть своя радость — тепло солнца,
влага, закономерная смена времен года. Землю можно
ранить, заморить голодом, затопить, сжечь.

Признание этого — не очеловечивание и не обожеств-
ление земли. Это всего лишь понимание того, что человек
и земля взаимосвязаны до конца. Отсюда, от понимания
и признания этого шли Пушкин и Гете, Бетховен и Чай-
ковский, Микеланджело и Лев Толстой, Милле и Левитан,
многие художники разных народов, чьими творениями
гордится человечество.

* * *

Степной казачий хутор Кружилин был колыбелью Ми-
хаила Шолохова. С первых дней детства мальчика окру-
жали труженики земли. Все шире раскрывался перед ним
полный красы живой мир, навсегда откладывая в его душе
«все впечатленья бытия».

Об этом хорошо сказал в свое время старший друг
и земляк Шолохова Александр Серафимович СерафИхМович:

«С самого рождения маленький Миша дышал чудес-
пЫхМ степным воздухом над бескрайним степным просто-
ром, и жаркое солнце палило его, суховеи несли громады
пыльных облаков и спекали ему губы. И тихий Дон, по
которому чернели каюки казаков-рыболовов, неизгладимо
отражался в его сердце. И покосы в займище, и тяжелые
степные работы пахоты, сева, уборки пшеницы — все это
клало черту за чертой на облик мальчика...»

Не тропой созерцателя шел юноша Шолохов по жизпи.
Жадно всматривался он в людские души, боролся, рабо-
тал, радовался и плакал вместе с людьми, познавал тайпы
рождения дерева, повадки дикой птицы, слушал дыхание
земли и наслаждался красотой мира. Потому и в творе-
ниях Шолохова чудесно запечатлены пе только характе-
ры и страсти человеческие, но весь живой мир, в его
четко определенных проявлениях и в неповторимом его
своеобразии. Больше того, Шолохов не просто изображает,
а раскрывает существо и особенности сущего па земле.

«Бурый, живущой придорожник», «пьяная сухмепь бо-
городициной травки», «розовая чашечка курчавой повите-
ли», «махорчатые кистки любушки-доппика», «низкорос-
лый железняк», «обзерненпая головка пырея», «старюка-
бурьян», «суровая, однолюбая трава гинтиска», «султани-
стый ковыль», «вихрастая имурка», «чупрынистые колосья
ячменя», «грязно-бурый, клочковатый в пахах, певыли-
пявптий волк», «серебряный перепелиный бой», «гнездо-
ватый след конского копыта», «пшеничная россыпь звезд»,
«металлический звон кузнечиков», «хрушкой чернозем»,
дорога, «искусанная шипами подков»,— тысячи не только
точно увиденных, но волшебно разгаданных бессловес-
ных детей земли с их голосами, цветом, запахами,
повадками, с их следом на земле живут в шолохов-
ских книгах, радуя и поражая нас великолепным своим
многообразием.

Говорят, что И. С. Тургенев, прочитав толстовского
«Холстомера», сказал, что так потрясающе написать о ло-
шади можно только будучи лошадью.

Мне хочется привести один отрывок из «Поднятой
целины», читая который невольно думаешь о художнике,
обладающем таким даром перевоплощения, что он может
вдруг стать беркутом, старым лисовином, неприметной
куропаткой. Вот этот отрывок:

«Сбочь дороги — могильный курган. На слизанной вет-
рами вершине его скорбно шуршат голые ветви прошло-
годней полыни и донника, угрюмо никнут к земле бурые
космы татарника, по скатам, от самой вершины до подош-
вы, стелются пучки желтого пушистого ковыля. Безра-
достно тусклые, выцветшие от солнца и непогоди, они
простирают над древней, выветрившейся почвой свои во-
локнистые былки, даже весною, среди ликующего цвете-
ния разнотравья, выглядят старчески-уныло, отжившие,
и только под осень блещут и переливаются гордой измо-
розной белизной. И лишь осенью кажется, что величаво
приосанившийся курган караулит степь, весь одетый в се-
ребряную чешуйчатую кольчугу.
Летом, вечерними зорями, на вершину его слетает из
подоблачья степной беркут. Шумя крылами, он упадет на
курган, неуклюже ступнет раза два и станет чистить изо-
гнутым клювом коричневый веер вытянутого крыла, по-
крытую ржавым пером хлупь, а потом дремотно застынет,
откинув голову, устремив в вечпо синее небо янтарный,
окольцованный черным ободком глаз. Как камень-саморо-
док, недвижный и изжелта-бурый, беркут отдохнет перед
вечерней ловитвой и снова легко оторвется от земли, взле-
тит. До заката солнца еще не раз серая тень его царствен-
ных крыл перечеркнет степь.

Куда унесут его знобящие осенние ветры? В голубые
предгорья Кавказа? В луганскую степь ли? В Персию ли?
В Афганистан?

Зимою же, когда могильный курган в горностаевой
мантии снега, каждый день в голубино-сизых предрас-
светных сумерках выходит на вершину его старый сиво-
душный лисовин. Он стоит долго, мертво, словно изваян-
ный из желто-пламенного каррарского мрамора; стоит,
опустив на лиловый снег рыжее ворсистое правило, вытя-
нув навстречу ветру заостренную, с дымной черникой
у пасти морду.

В этот момент только агатовый влажный нос его живет
в могущественном мире слитных запахов, ловя жадно раз-
верстыми трепещущими ноздрями и преспый, все обвола-
кивающий запах снега, и неугасимую горечь убитой моро-
зами полыни, и сенной веселый душок конского помета
с ближнего шляха, и несказанно волнующий, еле ощути-
мый аромат куропатиного выводка, залегшего на дальней
бурьянистой меже.

В запахе куропаток так много плотно ссученных оттен-
ков, что лисовину, для того чтобы насытить нюх, надо сой-
ти с кургана и проплыть, не вынимая из звездно искряще-
гося снега ног, волоча покрытое сосульками, почти неве-
сомое брюшко по верхушкам бурьяна, саженей пятьдесят.
И только тогда в крылатые черные ноздри его хлынет
обжигающая нюх пахучая струя: терпкая кислота свежего
птичьего помета и сдвоенный запах пера. Влажное от сне-
га, соприкасающееся с травой перо лучит воспринятую от
травы горечь полынка и прогорклый душок чернобыла,
это — сверху, а от синего пенька, до половины вонзаю-
щегося в мясо, исходит запах теплой и солонцеватой
крови...»
Тут не знаешь, чему больше дивиться: то ли изуми-
тельной картине природы, то ли неповторимой живопис-
ности и поэтической музыкальности писателя, то ли его
чаровному умению проникнуть в самую душу птицы и зве-
ря. И эта картина дана Михаилом Шолоховым не сама по
себе: она неразрывно связана с настроением Макара На-
гульнова, только что исключенного из партии и думающе-
го о самоубийстве. Человеческие страсти, полные трагизма,
показаны художником эпически мудро, и рядом с чувством
боли и сострадания, жалости и любви звучит на его стра-
ницах светлое песнопение миру, живой, неумирающей
земле.

Как тут не вспомнить великое пушкинское:

И пусть у гробового входа
Младая будет жизнь играть
И равнодушная природа
Красою вечною сиягь...

л * *

Не только впечатлениями раннего детства, проведен-
ного Шолоховым на степном хуторе, объясняется его ост-
рое видение и знание земного мира. Всю жизнь он учится
постижению того сокровенного, что таит в себе каждая
былинка.

Михаил Александрович — страстный охотник. Поздней
осенью он бродит с ружьем и собакой, отыскивая в бурья-
нах табунки куропаток. После первой доброй пороши
любит пройтись по заячьим следам на снегу, подышать
морозным воздухом степи. А иногда уложит в автомобиль
солдатскую палатку, ружья, патроны и чуть ли не на
месяц уезжает куда-нибудь за тридевять земель от Вешен-
ской — на Урал или в Казахстан,— чтобы утренними и ве-
черними зорями посидеть на берегу пустынного, упрятан-
ного в глухомани озера.

Никогда он не гонится за количеством охотничьих тро-
феев, хотя по-человечески гордится тем, что добыто. Ои
очень любит часы, проведенные наедине с природой, ко-
гда никто и ничто не мешает всматриваться и вслушивать-
ся в то, как живет земля.

Нельзя не сказать еще об одной особенности характе-
ра Михаила Александровича Шолохова: он не только
знает, не только любит, но и жалеет все живое.
В конце войны был с ним такой случай: когда наши
войска уже перешли границу гитлеровской Германии,
Шолохов приехал в одну из наступающих частей 3-го Бе-
лорусского фронта. Командир части поселил писателя
в коттедже, покинутом хозяином, нацистским офицером,
бежавшим от советских войск. Солдат, который привел
М. А. Шолохова на квартиру, показал ему расположение
комнат. Дверь в одну из них была наглухо закрыта.

— Сюда, товарищ полковник, вы пе ходите,— сказал
солдат.

— Почему?

— Собака тут сидит.

— Какая собака? — спросил Михаил Александрович.

— Хозяйская овчарка,— сказал солдат.— Злая как
черт. Не ест ничего, только зубы скалит и рычит. Хотели
мы ее пристрелить, да командир не дал: пускай, говорит,
живет.

— Правильно сделал,— сказал Шолохов.

Он поселился в отведенном ему доме. С утра писал,
встречался с солдатами и офицерами. Воепторговская
столовая еще пе работала, все находилось в движении,
и потому завтраки, обеды и ужины приносили Михаилу
Александровичу па дом.

В первый же день, оставшись один, он открыл дверь
в комнату, где находилась собака. Брошенная хозяином,
напуганная бомбежкой, пушечной канонадой, гулом недав-
него боя, она, обессилев, лежала под кроватью. Увидев
человека, оскалилась и глухо зарычала.

Михаил Александрович, пе притронувшись к обеду, от-
нес собаке тарелку с пищей, поставил па полу:

— Чего ж ты, милая? Так нельзя...

Собака забилась в угол. Оттуда слышалось только сла-
бое ее рычание. Шолохов ушел к себе, оставив дверь
открытой. Несколько дней носил он свои обеды и ужины
околевающему животному. А однажды, зайдя в комнату,
увидел, что тарелки пусты.

Присев на корточки, обрадованно сказал:

— Поела? Молодец!

Собака вылезла из-под кровати, слабо шевельнув хво-
стом, уткнулась мордой в колени человека. В этот день
опа перешла в комнату Михаила Александровича, улег-
лась у его ног и пе отходила от него шт па шаг. А через
несколько дней ему надо было уезжать на другой участок
фронта. Оп просил командира присматривать за собакой,
кормить ее. Дом заперли, подали автомобиль, чтобы от-
везти М. А. Шолохова па аэродром. Через несколько ми-
нут, оглянувшись, он увидел, что за автомобилем, высунув
язык, падая и вновь поднимаясь, стремглав мчится при-
гретая им собака. Автомобиль остановили. Собака вскочи-
ла в кузов.

— Куда ж ты, голубушка? — сказал Шолохов, лаская
животное.— Со мной нельзя. Там, брат, стреляют. Живи
уж тут. Мир не без добрых людей.

Долго еще в части жила немецкая овчарка. Солдаты
и офицеры полюбили ее и не раз рассказывали приезжим,
как она была возвращена к жизпи...

И еще об одном случае я не могу забыть.

Как-то в Вешенской ранним утром мы с Михаилом
Александровичем сидели во дворе, курили. Он вспомипал
о дальних своих поездках, о рыбной ловле на Дону и па
Хопре, об охоте на гусей в Казахстане. Я рассказал ему,
как мне удалось приручить волчонка. Взят оп был в лого-
ве совсем крохотным. Я привез его домой, обсыпал ду-
стом, искупал в теплой воде, две недели кормил молоком
из бутылки с детской соской. Маленькая волчица росла во
дворе, на свободе. Две мои охотничьи собаки и свирепый
кобель-овчарка не трогали малыша, играли с ним. Потом,
когда волчица выросла совсем ручной, я подарил ее Ро-
стовскому зоопарку, и она стала «артисткой»: ее возили
с передвижным зверинцем по хуторам и станицам Дона.

На снайперском счете М. А. Шолохова было немало
волков. Рассказывая об этом и заметив, должно быть,
в моих глазах выражение недоверия, он принес целую
охапку волчьих шкур, положил на землю.

— Вот, смотри...

Перебирая шкуры, Михаил Александрович рассказы-
вал, где, когда и как был им встречен и убит волк. Одну
из шкур отложил молча и задумался, опустив голову.

— А этот? — спросил я.

— К черту, лучше бы этой встречи не было, не хочется
рассказывать,— отрывисто бросил Михаил Александрович.
Потом, покурив, все-таки рассказал.

Было это весной, в апреле. М. А. Шолохов ехал па вез-
деходе по степи. С ним был охотничий карабин «Ли Эн-
филд» с оптическим прицелом. День был теплый, с редки-
ми облаками, с голубыми лужами по низинам, с легким
ветром — обычный апрельский день па Дону. Далеко за
станицей, среди высохших за зиму сухих бурьянов, Ми-
хаил Александрович увидел волка. Волк бежал нетороп-
ливой рысцой наискось от дороги...

— Ну, остановил я машину, вышел,— сказал Михаил
Александрович.— Гляжу, и волк остановился, а потом по-
шел помаленьку. «Врешь, думаю, далеко не уйдешь». По-
ложил карабин поудобнее па крыло машины, прицелился,
нажал спусковой крючок. Вижу — готов. Наповал. Подъ-
ехал я, глянул и глаза зажмурил. Лежит передо мной
подсосная волчица, соски у нее набрякли, а на бурьян
молоко и кровь капают... Ну, сам понимаешь. Я не из сен-
тиментальных и волчью породу добре знаю. А тут — места
себе не мог найти...

И тогда, этим ранним утром в Вешенской, и много раз
после замечал я в нем это по-мужски скупо выраженное,
стыдливо упрятанное чувство жалости ко всему, что жи-
вет на земле.

* * *

Весной 1959 года, находясь в Париже и отвечая па воп-
росы французских писателей и журналистов, М. А. Шоло-
хов сказал:

— Я родился на Дону. Я жил в районе станицы Ве-
шепской, где разворачивались события моей книги, и живу
там сейчас. Нас невозможно разделить.

Это верно. Разделить Михаила Шолохова и его люби-
мый край нельзя. Опи неразделимы. Когда-то, посетив
Вешенскую, А. С. Серафимович писал о Шолохове:

«Он страстно любит свою степь, с ее суховеями, то
знойным, то ласковым солнцем, с ее оврагами, перелеска-
ми, с ее зверями, птицами. Он страстно любит свой тихий
Дон, который, ласково изогнувшись, так мягко, нежно об-
няв станицу зелеными берегами, создал удивительно уют-
ный, задушевный, тихий, чуть задумчивый уголок. А в До-
ну ходит рыба, богатая востроносая стерлядь, и Шолохов
весь отдается рыбной ловле...

Дон дает ему массу впечатлений, типов, часто неожи-
данных проявлений народного творчества, самобытного,
любопытного, оригинального в борьбе с природой. У пи-
сателя—большие знакомства и тесные дружеские отношения
с рыбаками-казаками. Он у них учится, он их наблюдает,
он берет от них сгустки векового народного творче-
ства...»

В Вешенской М. А. Шолохов вырос не только как
огромный писатель, но и как общественный деятель, не-
утомимо работающий на благо народа. Стоит поговорить
с любым вешенцем, чтобы сразу узнать, как много сделал
и как много продолжает делать Михаил Алексансандрович
для родного края.

Мне приходилось наблюдать, сколько писем вешенский
почтальон ежедневно приносит в дом М. А. Шолохова,
и я подумал: здесь, должно быть, нужны десятки людей,
чтобы разобрать груды писем, присылаемых не только со
всех концов Советского Союза, но и из многих стран ми-
ра. Трудно перечислить тысячи вопросов, с которыми обра-
щаются к Шолохову самые разные люди, — для этого по-
требовалось бы писать большую книгу.

Однако множество людей, писавших и пишущих Ми-
хаилу Александровичу, всегда интересовал один главный
вопрос: продолжение его книг и судьбы его героев. Так
было с «Тихим Доном», с «Поднятой целиной», так ждут
сейчас люди продолжения романа «Они сражались за
Родину».

В пятидесятых годах, находясь у М. А. Шолохова,
я с его разрешения прочитал сотни писем, касающихся
второй кпити «Поднятой целины», отрывки из которой
публиковались в «Правде» и в «Огоньке» и которую все
читатели нетерпеливо ждали.

Показался мне тогда писатель пахарем,, работающим
па трудном, неподатливом поле. А когда моим друзьям
и мне посчастливилось услышать конец романа из уст
читавшего пам последние главы М. А. Шолохова, записал
я в своем дневнике строки о пахаре.

* л *

Из последней борозды выведены и поставлены на до-,
рогу наморенные, запряженные в плуг волы. Они стоят,
понурясь, тяжело поводя боками. Натертый до зеркаль-
ного блеска, отражает весеннюю лазурь неба отвал непо-
движного плуга, еще хранящий тепло земли.

Пахарь стоит на дороге. Зорким взглядом прищурен-
ных глаз окидывает он темную пахоту: нет ли где огреха,
пе покривлена ли борозда, ровно ли оттянут край поля.
И хотя лежит перед ним чистая, готовая к повой жизни
земля, он медлит, не уходит.

Не так просто покинуть пахарю поле. Много дум пере-
думал он об этом куске обработанной им земли. Загора-
лись и меркли весенние зори, светило солнце, шумели
ветры, бушевали над полем злые грозы, а он, неутомимый
земледелец, шагал и шагал, придерживая глубоко запу-
щенный плуг, чтобы взрыть пласты веками нетронутой
целины, приготовить мягкое ложе зерну.

Слегка склонив голову, прощаясь с пахотой, нетороп-
ливо уходит пахарь туда, где ждут его новое трудное по-
ле, новые думы, первые борозды новой глубокой пахоты...

«Он долго стоял с непокрытой головой, словно при-
слушивался и ждал ответа, стоял не шевелясь, по-стари-
ковски горбясь. Дул в лицо ему теплый ветер, накрапывал
теплый дождь... За Доном бело вспыхивали зарницы, и су-
ровые, безрадостные глаза Разметнова смотрели уже не
вниз, не на обвалившийся край родной могилки, а туда,
где за невидимой кромкой горизонта алым полымем озаря-
лось сразу полнеба и, будя к жизни засыпающую приро-
ду, величавая и буйная, как в жаркую летнюю пору, шла
последняя в этом году гроза».

Этими словами завершается роман Михаила Шолохова
«Поднятая целина». Нетерпеливо ждали мы последних
страниц любимой книги, гадали о судьбах ее героев, спо-
рили. И вот автор поставил точку, простился с теми, о ком
непрерывно думал многие годы.

Немало событий пролегло между первыми и последни-
ми главами «Поднятой целины». Немало воды утекло с тех
пор, когда молодой автор уже всемирно известной, по
незаконченной книги впервые увидел начало той трудной,
суровой и славной дороги, по которой пошли миллионы
хлебопашцев его Отчизны.

Это был величайший этап в истории социализма, не ме-
нее важный, чем Октябрьская революция: рушился много-
вековой уклад крестьянской жизни, ломались привычные
устои земледелия, изменялась судьба каждой деревен-
ской семьи, и вся страна волновалась, как потревоженный
бурей океан.

Михаил Шолохов был в самой гуще этих незабываемых
событий. Зорко всматривался оп в то, что происходило
вокруг: ездил по станицам и хуторам, до рассвета бесе-
довал с людьми, выступал па собраниях. Горячим серд-
цем, острым взглядом художника он чувствовал, видел то,
чем жила тогда деревня: неизбывную веру в завтрашний
день, светлую надежду бедняков, мучительные сомнения
и колебания, волчью злобу обреченных врагов.

Нужно было обладать твердостью и решимостью, сол-
датской доблестью и глубоким пониманием своего худож-
нического долга, чтобы у самого истока великого кре-
стьянского движения к социализму отложить еще далеко
не завершенную эпопею «Тихий Доп» и, ринувшись в кру-
говерть горячих, потрясающих душу событий, целиком от-
даться тому, что от пего, художника, ждали партия
и парод.

Шолохов выполнил свой долг. Первая книга «Поднятой
целины» вышла в свет в те бурные годы. Принимая непо-
средственное участие в жизни и труде молодых колхозов,
писатель закапчивает «Тихий Дон» и продолжает работу
над второй книгой «Поднятой целины». Эта вторая книга
была почти завершена в дни нападения гитлеровских пол-
чищ па пашу страну.

Михаил Шолохов был па фронте, и многие рукописи
(в том числе и рукопись второй книги «Поднятой цели-
ны») погибли на перепутьях войны.

Вторично исторические судьбы людей земли заставили
писателя забыть о незавершенной книге и отдать себя то-
му, что было самым важным. Он пишет «Науку ненави-
сти», роман «Опи сражались за Родину». Неизмеримые
страдания, горе и разорение, множество потерь пали в те
годы на долю советских людей. Но не согнулись титаниче-
ские плечи народа, не опустились его руки, не погасли
глаза. Как положено воину, парод вышел на смертный бой,
вынес все муки и победил.

Этой теме посвятил Шолохов изумительный рассказ
«Судьба человека».

И вот запахано еще одно великое, необъятное поле.
После многих лет борьбы, после потрясшей мир военной
катастрофы проведена последняя борозда, поставлена по-
следняя точка в романе «Поднятая целина».

Снова и снова перечитываем мы одну из самых люби-
мых наших книг и снова переживаем то, что было пережи-
то ее героями,— от бередящего душу весеннего запаха
садов до того грустного вечера ранней осени, когда посе-
девший Разметнов, одиноко стоя на кладбище, провожает
взглядом алое полымя последней грозы.
Проходят перед нашим взором полные радости труда
и страданий бессмертные судьбы верных солдат ленинской
партии — Семена Давыдова, Макара Нагульнова, Андрея
Разметнова; снова любуемся мы лучистым образом девуш-
ки-вдовы Варюхи-горюхи и сострадаем ей, бедной, и вместе
с нею роняем слезы над могилой ее убитого мужа; вновь
смеемся мы, слыша незлобное ворчание и лукавые россказ-
ни старого хуторского балагура деда Щукаря, который
в финале книги превращается в молчаливого дряхлого
старика, раздавленного смертью самых близких ему лю-
дей; и замирает наш смех, и сжимается сердце, и еще
больше дивимся мы светлой силе борцов-коммунистов, за
которыми пошел и которых вдруг потерял дед Щукарь;
вновь захлестывает нашу душу кипящая волна гнева и на-
стороженным, острым и цепким становится взгляд, когда
мы видим фигуры злобных наших врагов — Половцева,
Лятьевского, Островнова; и тогда, как неподкупные сви-
детели, мы припоминаем все: ночное убийство Хопрова,
тайные встречи заговорщиков, рукавицу, изжеванную
беззубыми деснами заморенной голодом старой матери
Островнова,— все, все, что совершили эти загнанные в по-
следнее, мрачное логово бешеные волки.

Страницу за страницей перелистываем мы «Поднятую
целину», и овевает нас ветер грозной и прекрасной эпохи,
живые люди, наши современники, проходят перед нами во
всей их неповторимой яркости. Ничего не приукрашивает,
ничего не скрывает от нас могучий, любящий человека,
верящий человеку художник: дыхание земли, все движе-
ния человеческой души, людские страсти, столкновение
любви и ненависти, смешные и трагические стороны жиз-
ни и борьбы с беспощадной правдивостью запечатлены
в «Поднятой целине». И тем чище светит со страниц этой
книги та безмерная, единственная на свете правда, за ко-
торую пали тысячи борцов.

Не случайно стала «Поднятая целина» книгой-учите-
лем, книгой-вожаком, колхозным парторгом и сегодня
бессменно работающим не только у нас, но и в Чехослова-
кии и Румынии, в Корее и Болгарии — везде, где прозре-
вают глаза тружеников-хлеборобов, строящих новую жизнь
во имя человека...

...Никогда пе искал и не ищет Шолохов-художник лег-
кого, много раз перепаханного поля. Никогда не скользит
его писательский плуг по верхам истертой, истощенной
почвы. Пет, в глубокие недра целинной земли запущен
острый лемех его плуга, и тяжелый, отполированный труд-
ной работой отвал выворачивает и являет людям все новые
пласты жизни, начисто срезая ядовитые плевелы прошлого
и готовя пиву к завтрашнему дню...

* * *

У слияния Лабы и Орлице, там, где зеленеет сказочно
красивый Градец Кралове, старый чех-учитель показал
мне книгу. Переплет книги набух, одеревенел, был весь
пропитан запахом земли, а иа страницах матово пятнались
следы подсохшей влаги.

— Вот,— сказал старик,— моя любимая кпига. Враги
приказали ее уничтожить. Но я сохранил книгу: закопал
ее в саду, а по воскресеньям тайком читал своим учени-
кам, чтобы юноши и девушки знали, как сурова и прекрас-
на жизнь и как страстно и мужественно надо бороться за
человеческое счастье...

Земная влага и цепкие корни весенних трав покороби*-
ли обложку книги, одели мшистой прозеленью ее пере-
плет, и потому старый учитель от руки голубой тушью
вывел ее заглавие:

«Тихий Доп»...

Через несколько лет мне с товарищами довелось встре-
чать на Дону большую делегацию немецких писателей.
Среди них были известные ветераны революционной борь-
бы, вчерашние узники тюрем и концлагерей. Многое
испытали они: тоскливое одиночество секретных камер,
риск смелых побегов, скитание под чужим именем.

Как только белоснежный теплоход пришвартовался
к пристани и миновали минуты торжественно-официаль-
ной встречи, гости задали нам вопрос:

— Далеко до станицы Вешенской? Мы очень хотим
видеть Михаила Шолохова. Нам обязательно надо его уви-
деть.

Пришлось объяснить, что до станицы Вешенской дале-
ко, что весеннее половодье снесло мосты на дорогах,
а паром не ходит.

— Тогда расскажите нам о Шолохове,— попросили го-
сти.— Как он живет, как работает, какой у него характер,
в чем секрет его творческих успехов.
Весь вечер мы все, как могли, рассказывали о Шоло-
хове: о его жизни, работе, о встречах с ним. Разговор за-
тянулся далеко за полночь. Уже на пустынной, пахнувшей
цветами улице спящего города немецкие друзья попроси-
ли нас:

— Передайте Михаилу Шолохову паш братский при-
вет. Скажите ему, что мы знаем и любим его, что мы
учимся у него, что, читая его, мы начинаем лучше понимать
большую силу и правду истинного искусства...

Я видел, как в Москве, в Колонном зале Дома Союзов,
к Михаилу Шолохову подошел молодой писатель-индус.
Румянец, внезапно выступивший на смуглых щеках,
влажные, будто дождем омытые глаза выдавали радостное
волнение гостя. Было в его торжественном, тревожащем
душу слове столько человеческого тепла, такое выражение
ласки, что стоявший рядом переводчик мог ле переводить
того, что он сказал, но переводчик перевел:

: — Он говорит, что народы Индии читают ваши книги
и все больше любят великую Советскую Россию. Он гово-
рит также, что многие люди просили его дружески пожать
вам руку и что он счастлив выполнить их просьбу...

Японцы не были в далекой от их островов донской ста-
нице Вешенской, но они прислали туда письмо, в котором
выразили свое восхищение и любовь к творениям знаме-
нитого мастера. Об этом же писали болгары, поляки, дат-
чане, китайцы...

* * *
(

17 августа 1952 года я посетил находившегося в Крем-
левской больнице, в Москве, тяжелобольного Сергея Ни-
колаевича Сергеева-Ценского. Он лежал в палате один. На
белоснежной подушке темнело его могучее, обрамленное
седой львиной гривой, словно из дикого камня вырублен-
ное лицо, а такие же темные, с угловатыми венами боль-
шие руки недвижимо лежали на груди.

По просьбе Сергея Николаевича я рассказал ему о ли-
тературных новинках, о московских новостях, о загранич-
ных поездках писателей, которых он знал. За несколько
дней до моего приезда в Москву в библиотечной серии
«Огонька» вышла в свет книжечка стихов Сергеева-Цен-
ского «Родная земля». Стопка этих книжечек — десятка
полтора — лежала на тумбочке рядом с кроватью.
Сергей Николаевич взял одну из них, с трудом написал
карандашом на титульном листе три строки, протянул мне
и сказал:

— Там есть стихотворение о нашем языке... Может,
коряво оно написано... Нет у меня уже сил... Но мысль
правильная, и ее я хотел высказать... Почитайте...

Я прочитал. Стихотворение посвящалось русскому язы-
ку, великому наследию предков, которое мы должны
беречь и озарить блеском новой жизни.

— Это особенно касается писателей, стражей и масте-
ров родного языка,— сказал Сергей Николаевич Сергеев-
Ценский.

Прощаясь со мной, он спросил:

— А где сейчас Михаил Александрович Шолохов? —
и добавил: — Вот кто владеет всеми сокровищами русско-
го языка, как полновластный хозяин. Передайте ему низ-
кий поклон.

* * *

Теплым июльским предвечерьем, когда солнце садится
на кромку ближних донецких холмов, а широкое займище
с его дорогами, ериками и падречным лесом кажется жел-
то-багряным, Михаил Александрович Шолохов приехал ко
мне, в станицу Кочетовскую. В этот час люди возвраща-
лись с полей. Шолохова увидели, узнали, и вскоре к моему
двору потянулись станичники: председатель колхоза с
женой, сосед-тракторист с женой, рыбаки, вдовы-сол-
датки.

Мы сидели на веранде. Разговор шел о колхозных де-
лах, об уловах рыбы на кочетовских топях. Кто-то вспом-
нил военные годы, женщины стали рассказывать обо всем,
что им пришлось перенести в пору оккупации. Сидевшие
рядом со мной шептали, посматривая на Михаила Алек-
сандровича:

— Да он совсем простой.

— И об земле понятие имеет...

— А чего ж — станичник...

Шолохов внимательно слушал кочетовцев, расспраши-
вал о станичных делах, о семьях, потом, улыбаясь,
спросил:

— Ну, а петь ваши кочетовцы любят?

— А чего ж нам не петь,— отозвалась немолодая вдо-
ва-солдатка.— Куда ж без песни денешься? И с горя поем,
и с радости...

Полились протяжные песни о дальних походах, о смер-
ти казака на чужбине, об овдовевшей жененке и детях-си-
ротах, о коне боевом, обо всем, что веками пели и до сих
пор поют в казачьих станицах. Михаил Александрович пел
вместе со всеми, и видно было, как трогают его эти ста-
ринные, сложенные народом песни с их мудростью и про-
стотой, с жалобами на горькую долю и с разудалым ве-
сельем.

Когда соседи мои разошлись, мы сели с Михаилом
Александровичем на ступеньки веранды, закурили. У са-
мой калитки блестел залитый лунным светом Дон,
шелестели неумолчные тополи, справа, па излучине, слабо
мерцали белые и красные огоньки бакенов.

— Хорошо поют на Дону,— задумчиво проговорил
Михаил Александрович,— и много у нас по-настоящему
талантливых людей...

Я рассказал ему об одном из старых кочетовских каза-
ков, заядлом рыбаке и охотнике. В годы гражданской вой-
ны побывал оп и у белых, и у красных, а в Отечественную
получил награды, как меткий снайпер. С детства, не зная
ни одной ноты, отлично играл на скрипке. В 1943 году, ко-
гда разгромленные нашими войсками итальянские бер-
сальеры без оглядки бежали на запад, в одном из разбитых
вражеских эшелонов старый казак нашел целехонькую
скрипку и с тех пор не расставался с ней.

— Послушаешь, как он играет, и душа замирает,—
сказал я, не без хвастовства и не без гордости за своих
кочетовцев.

Михаил Александрович посмотрел на лупу, усмехнулся:

— Примерно первый час ночи. Ну, что ж, пойдем
послушаем твоего кочетовского Паганини. Если он рыбак
и охотник, то не обидится за столь поздний визит.

Мы зашагали пустой станичной улицей.

Старого скрипача дома не оказалось. Возле хаты, под
виноградным кустом, хоронясь от июльской ночной духо-
ты, спала его жена, тучная старуха, которую я хорошо
знал. Первого ее мужа, раненого колхозника-коммуни-
ста, немцы-гестаповцы арестовали в конце 1942 года, долго
пытали, потом, ничего не добившись, увезли и вместе
с другими арестованными кочетовцами живьем бросили
в ствол шахты имени Красина. Через несколько лет, пого-
ревав, женщина вышла замуж за одностаничника-скрипа-
ча. Человек он был дотошный, любил книги, и зимой
долгими вечерами вслух читал своей неграмотной жене
разные романы, большей частью исторические. Две зимы
подряд читал «Тихий Дон». И надо было видеть, как без-
утешно плакала пережившая много горя старая казачка,
когда ей читали о том, как вели на казнь Подтелкова
и Кривошлыкова, о смерти Петра Мелехова и Натальи,
о самоубийстве Дарьи и о том, как Григорий своими рука-
ми хоронил убитую Аксинью...

Когда мы с М. А. Шолоховым зашли во двор, я подо-
шел ближе к спящей старухе и спросил, дома ли хозяин.
Женщина повернула голову:

— Нема его, гдей-то на Лебяжьем сетку ставит.

— Жаль,— сказал я.— Передайте ему, что Михаил
Александрович Шолохов хотел познакомиться с ним.

Старуха медленно поднялась, окутывая себя просты-
ней. Посмотрела па стоявшего в отдалении Михаила Алек-
сандровича.

— Шолохов? — недоверчиво спросила опа.— Тот са-
мый, который про тихий Дон написал?

— Да, тот самый.

Озаренная луной, старая казачка стояла молча, пе спу-
ская глаз с Михаила Александровича. Потом прислонилась
к белой стене хаты и сказала властно:

— Подойди сюда.

И писатель с мировым именем, художник, чьими
творениями восхищались во всех концах земли, покорно
подошел к старой, неграмотной женщине и остановился
перед ней.

— Наклони голову,— сказала старуха.

И, задыхаясь от слез, уткнулась в плечо Шолохова
и пробормотала глухо:

— Дай я тебя поцелую, родный ты наш...

л * л	 <

Так с одинаковой любовью и признательностью отно-
сились и относятся к Михаилу Шолохову и писатель-ака-
демик Сергеев-Ценский, и Чарльз Сноу, и Жан Поль
Сартр, и Мартин Андерсен Нексе, и Вяйне Липпа, и ста-
рая, неграмотная кочетовская казачка.

Так к нему относится народ.
* л *

Художники могут знать жизнь по-разному. Одни изу-
чают мир созерцательно, как наблюдатели, ведут аккурат-
ные записи, а после обращаются к своим записным
книжкам как к основному источнику познания; другие
ограничивают круг наблюдений рамками интересующих
их предметов и явлений; третьи анализируют пережива-
ния и поступки людей и не хотят знать ничего другого.

Но есть художники в самом высоком, самом полном
смысле слова — люди-борцы, глашатаи правды, жадные до
всего, страстные участники событий. Им незачем повто-
рять, как заклинание, призыв «вторжения в жизнь», пото-
му что они постоянно действуют в кипучем водовороте
жизни и чувствуют себя, как солдаты в бою.

Таков Михаил Шолохов.

Всю жизнь живет писатель на Дону, в гуще народа,
от народа перенял мудрое знание земли, природы, всего,
что окружает земледельца. С детства узнал все, что поло-
жено знать мужику-хлебопашцу, и земля открыла перед
ним те большие и малые тайны, сокровенные стороны веч-
ного бытия, которые открываются только близкому, своему
человеку. Потом и мозолями добыл Шолохов мудрое зна-
ние жизни, постиг и полюбил красоту всего живого на
земле.

Сколько раз надо было пройти по старым неезженным
проселкам, мять на них траву, чтобы потом из-под пера са-
мо собой вылилось бередящее сердце поэтическое слово
о казаке, который, «покачиваясь на возу, тянет старинную
песню, тягуче тоскливую, как одичавший в безлюдье, за-
росший подорожником степной шлях...»

Сколько раз надо было идти по борозде за плугом,
сеять зерно, ощущать его недоступную для глаза жизнь,
чтобы знать, как чувствует себя ржаной росток под снегом,
и написать такое:

«Там, где, как замерзшие волны, бугрится серебряная
от снега пахота, где мертвой зыбью лежит заволоченная
с осени земля,— там, вцепившись в почву жадными, живу-
чими корнями, лежит поваленное морозом озимое жито.
Шелковисто-зеленое, все в слезинках застывшей росы, оно
зябко жмется к хрушкому чернозему, кормится его живи-
тельной черной кровью и ждет весны, солнца, чтобы
встать, ломая стаявший паутинно-тонкий алмазный наст,
• ф * <

Ю В Закруткин
чтобы буйно зазеленеть в мае. И оно встанет, выждав вре-
мя! Будут биться в нем перепела, будет звенеть над ним
апрельский жаворонок. И так же будет светить ему солн-
це, и тот же будет баюкать его ветер. До поры, пока
вызревший, полнозерный колос, мятый ливнями и люты-
ми ветрами, не поникнет усатой головой, не ляжет под
косой хозяина, покорно роняя на току литое, тяжеловес-
ное зерно». .

Михаил Шолохов никогда не глядел на жизнь со сторо-
ны, никогда не оставался праздным, равнодушным согля-
датаем. С винтовкой за плечами носился он, совсем еще
мальчишка, с продотрядом по донским хуторам и стани-
цам, отыскивал захороненную по ямам кулацкую пшеницу,
слышал свист пуль, грохот махновских тачанок, видел
вдовье горе и плач детей-сирот; через душу, сердце и ра-
зум его прошли разные судьбы многих людей, которые
бились друг с другом в незабываемые годы революции —
одни за свободу и счастье народа, другие за старый, кос-
ный, привычный уклад.

И художник навеки запечатлел эту суровую, трагиче-
ски-возвышенную годину народной борьбы в «Тихом
Доне» — прекрасной эпопее, в которой с потрясающей си-
лой и правдой показаны столь непохожие человеческие
жизни, слитые с простой и мудрой жизнью зеленой, много-
родящей, потом и кровью политой земли. И потому самой
высокой поэзией отмечены в «Тихом Доне» те разверну-
тые сравнения, которые, словно музыкальный лейтмотив,
предваряют изображение судьбы героев, сопутствуют их
поступкам и завершают повесть их трудной жизни. Гроз-
ная безмолвием снежная громада над обрывом, которая
вот-вот низринется и сокрушит все, «стремительно влача
за собой кипящий, вздымающийся к небу серебряный по-
дол снежной пыли», поэтически готовит вторичный уход
Аксиньи из дому и ее скитания по фронтовым дорогам;
задолго до смерти Аксиньи является перед читателем пол-
ный грусти и красоты образ найденного ею лесного лан-
дыша.

«Он рос тут же, под непроницаемо-тенистым кустом.
Широкие, некогда зеленые листья все еще ревниво берег-
ли от солнца низкорослый горбатенький стебелек, увен-
чанный снежно-белыми, пониклыми чашечками цветов.
Но умирали покрытые росой и желтой ржавчиной листья,
да и самого цветка уже коснулся смертный тлен: две ниж-
ние чашечки сморщились и почернели, лишь верхушка —
вся в искрящихся слезинках росы — вдруг вспыхнула под
солнцем слепящей пленительной белизной».

Так в стародавних народных песнях и былинах в тради^
ционном зачине звучал волнующий и вначале непонятный
знак человеческой судьбы. Сам неистощимый песенник,
охотник и рыболов, превосходно знающий природу, Шоло-
хов нашел изумительные поэтические образы, которые из-
далека, словно приглушенная, еще невнятная песня, слы-
шатся на пути героя и заставляют читателя тревожно
настораживаться и ждать.

И разве не это знание жизни дало Шолохову возмож-
ность в одном сжатом абзаце определить великую идею
своего романа и задолго до его завершения показать тра-
гический конец Григория Мелехова, который запутался
в событиях и разминулся с правдой?

Вот этот полный сокровенного смысла абзац:

«Незримая жизнь, оплодотворенная весной, могущест-
венная и полная кипучего биения, разворачивалась в сте-
пи: буйно росли травы; сокрытые от хищного человеческо-
го глаза, в потаенных степных убежищах поднимались
брачные пары птиц, зверей и зверушек; пашни щетини-
лись неисчислимыми остриями выметавшихся всходов.
Лишь отживший свой век прошлогодний бурьян — перека-
ти-поле — понуро сутулился на склонах рассыпанных по
степи сторожевых курганов, подзащитно жался к земле,
ища спасения, но живительный, свежий ветерок, нещадно
ломая его на иссохшем корню, гнал, катил вдоль и по-
перек по осиянной солнцем, восставшей к жизни степи».

Мрачный образ выжженной весенними палами, мерт-
вой, обуглившейся земли, с которой прямо сравнивается
жизнь Григория, завершает горестную повесть его мы-
тарств и звучит в эпопее как последний, заключительный
аккорд.

Только глубокое знание жизни, понимание законов ее
развития, любовь к природе, к родной земле дают худож-
нику возможность отыскать такие горячие, живые краски,
коснуться таких истинно поэтических струн, какие не
умолкают и никогда не умолкнут в душе читателя, потря-
сенного картиной развернувшейся перед ним человеческой
судьбы.

С того дня, когда первый казак-хуторянин после бес-
сонной ночи вывел из своего база быков^ накинул на них
10*
ярмо и погнал на первый колхозный баз, Михаил Шолохов
оставался и сейчас остается со своими живыми героями.
Он не только наблюдал, как присланный партией слесарь-
коммунист повел земледельцев-станичников по новому пу-
ти, но и сам вместе с Давыдовым, Нагульновым, Разметно-
вым объединял людей, выступал на станичных собраниях,
ездил по полям, ходил по бороздам за первым колхозным
трактором. Не раз встречал Шолохов и злобных врагов,
которые, таясь от всех, прикрываясь личиной колхозника,
делали свое черное дело: из-за угла убивали передовых
людей, поджигали скирды хлеба, травили мышьяком коней
и коров.

Именно потому, что Шолохов сам активно участвовал
в колхозном движении, во всех тонкостях знал этапы зтого
движения, ему удалось создать «Поднятую целину».

При первом громе войны Михаил Шолохов отправился
па передний край. Он был на многих фронтах, хлебнул сол-
датской жизни, участвовал в великих сражениях. Любя-
щий все живое, он во имя этой любви обрушился на врагов
человечества своей беспощадной «Наукой ненависти»
и начал роман «Они сражались за Родину», книгу, отме-
ченную сыновней любовью к Отчизне.

вместе с народом борется он, с ним радуется и стра-
дает, у народа учится житейской мудрости, у него пере-
нимает живую красоту языка и потому справедливо может
быть назван писателем истинно народным.

* * *

Не специальный «объект изучения», к которому нужно
подходить с блокнотом в руках, не «натура», которую при-
сутствие художника невольно заставляет позировать и ста-
новиться на ходули, а брат, товарищ, знакомый, друг или
враг — таков для Шолохова человек.

Никогда, нигде, ни при каких обстоятельствах Шоло-
хов пе задает людям «писательских вопросов», не отпуги-
вает их записями в блокноте, не вынуждает мертвенно
застывать в позе фотографируемого. Он обращается с лю-
дьми как с людьми — просто, душевно, искренне: разгова-
ривает с ними, работает, горячо и самозабвенно спорит,
поет песни.

Любовь и уважение1 к человеку— едва ли не главная
черта в характере Шолохова. Горе человеческое волнует
его, больно ранит, радость людская заражает и его свет-
лой радостью, поднимает, как на крыльях.

Больше всего Шолохов любит простых людей, людей
труда. Не случайно с каким-то злым и веселым упрямст-
вом повторяет он в своих книгах эпитет «потный», говорит
о «солоноватом запахе пота», шокирующем чистоплюев-
эстетов. Не случайно его привлекает вид крепкой, жест-
кой, натруженной человеческой руки, и оп с особой сердеч-
ностью и лаской пожимает такую руку.

Часами может беседовать писатель с колхозниками,
рабочими, грузчиками, солдатами, рыбаками, молодыми
и старыми, мужчинами и женщинами. Он понимает их
с полуслова, знает их душу, умеет вовремя помочь им,
поддержать.

Много раз приходилось мне быть свидетелем таких шо-
лоховских бесед где-нибудь в бригадном стане, на полевом
проселке, на улице, на пароме.

Однажды в жаркий летний день на покатом хоперском
яру встретился Шолохов с двумя бородатыми пастухами-
колхозниками. Нещадно палило солнце, вокруг носились
тучи навязчивых комаров. Шолохов уселся на траву, под-
жав ноги, и стал слушать пастухов. Те рассказывали
о колхозе, жаловались па бригадира, сетовали на отсутст-
вие дождя, обстоятельно объясняли, как та или иная трава
переносит засуху. Чуть ли не до вечера продолжался этот
неторопливый разговор, с паузами, с перекуром, и я по-
нял, как много по-человечески мудрого знают два старых,
темных от ветров и солнца пастуха и почему так вни-
мательно слушает их очень большой, талантливый худож-
ник.

Чего Шолохов не выносит в людях — это фальши, ри-
совки, позы. Нет, он не оттолкнет велеречивого бахвала
и позера, не оборвет его резким словом. Он и его будет
терпеливо слушать. Но надо в такие минуты видеть, какое
холодное презрение сквозит в полузакрытых глазах Шо-
лохова, чтобы сразу понять его мысль: «Добрый ты,
видать, гусь, и я тебя отлично понимаю, насквозь тебя
вижу...»

Должно быть, это отвращение к фальши, к позерству,
к лукавому многоглаголанию неразрывно у Шолохова
с любовью к той чистой и честной правде жизни, которой
отмечено каждое его произведение и которая так покоряет
читателей»
а * а

Миллионы читателей — поклонников Михаила Шоло-
хова вряд ли в полной мере представляют, как он работает,
сколько душевных, творческих мук испытывает он до того
часа, пока готовая книга выйдет из печати и станет до-
стоянием народа.

Мы все восхищаемся чеканной, звенящей, как серебро,
шолоховской фразой, его точным, острым, чисто народ-
ным языком, любуемся скульптурной выразительностью
его образов, мы видим глубину их психологии, дивимся
живости их чувств; почти физически ощущаем мы горя-
чую, ясную, живую красоту шолоховских пейзажей, и нам
кажется, что со страниц его книг тянется запах вишневых
садов, степных трав, пресный запах оттаявшей земли,
просмоленных баркасов, конского пота, цветов — запах са-
мой жизни.

Да, мы восхищаемся шолоховскими творениями, вновь
и вновь возвращаемся к ним, чтобы еще раз насладиться
прикосновением к трепетной, живой жизни. Но задумыва-
емся ли мы над тем, каких тяжких неустанных трудов
стоило художнику нечеловечески упорное восхождение на
такую ослепительную вершину.

Не соловьиной песнью выпелся «Тихий Дон», не еди-
ным дыханием выговорена «Поднятая целина». Тысячи
бессонных ночей, тысячи часов раздумья, страданий, сом-
нений, веры и безверия незримо стоят за страницами шо-
лоховских книг.

Почти пятнадцать лет отдал Шолохов «Тихому Дону».
К сожалению, во время войны рукописи прославленной
эпопеи погибли, за исключением отдельных страниц. Но
если бы исследователи получили в свое распоряжение ки-
пы исписанных четким шолоховским почерком страниц,
многочисленных вариантов, торопливых карандашных
набросков, планов, все новых и новых копий с великим
множеством поправок, зачеркнутых слов, вклеек, вста-
вок,— они не раз подйвились бы работоспособности, вы-
носливости и жесточайшей требовательности художника к
себе.

Да, Шолохов как художник требователен к себе до
жестокости. Он не только варьирует каждую отдельную
сцену романа, не только переделывает ее десятки раз, он
словно на ощупь, осязанием пробует каждое слово, каждый
эпитет, произносит его вслух, волнуется, вслушивается в его
звучание, поворачивает его на разные лады, с негодовани-
ем отвергает все слабое, серое, затасканное и, куря папи-
росу за папиросой, ищет новые слова, новые, более точные
и ясные определения, с тем чтобы спустя мгновение без-
жалостно отбросить их и — в который раз! — ринуться
в поиски.

Уже, казалось бы, искомое найдено, уже художник как
будто доволен написанным, но проходит ночь, наступает
рассвет и... все начинается сызнова: разлетается в клочья
разодранная рукопись, дымит зажатая в пальцах папиро-
са, а перо вновь бегает по чистому листу бумаги. И так
часами, сутками, неделями, месяцами, годами.

Несколько лет тому назад мне и моим товарищам до-
велось ездить с Шолоховым по придонским станицам
и жить в рабочем поселке строителей Цимлянского гидро-
узла. Каждый из нас должен был написать очерк о Волго-
Донском канале, о том новом, что принесла в засушливую
степь живительная вода созданного советскими людьми
молодого моря. Днем Шолохов осматривал вместе с нами
разные участки гигантского строительства, а по ночам пи-
сал. Он запирался в .отдельной комнате, работал до изне-
можения, вдруг будил нас среди ночи, просил, словно про-
веряя себя, послушать очередной вариант его очерка, сер-
дито отмахивался от наших похвал, рвал написанное,
нервничал, вновь запирался в душной, полной дыма ком-
нате, а через час-полтора подходил к кому-нибудь из нас,
с простодушной, виноватой усмешкой поднимал с постели
и просил:

— Ну-ка, послушай. По-моему, так будет лучше!

Эти поиски лучшего продолжались из ночи в ночь, за-
мутили нас вконец, и мы только могли удивляться: откуда
в этом человеке берутся силы и где предел его беспощад-
ной требовательности.

Жестоко требовательный к себе, он не менее требова-
телен и к другим. Никогда не прощает он халтуры, фаль-
ши. Тут он не знает никакой жалости и прямо повторяет
одно:

— Дрянь! Как людям не совестно? Так писать — это
значит не уважать народ, не уважать себя...

Зато каждую книгу, отмеченную правдивостью, искрен-
ностью, чувством нового, неподдельным патриотизмом,
встречает он с восторгом и склонен скорее перехвалить
такую книгу, чем критиковать ее отдельные недостатки
и частные неудачи.

Страстно, до самозабвения любит Шолохов родную зем-
лю^ советскую литературу, с ревнивой гордостью следит
за ее успехами, по-детски радуется каждому хорошему
произведению, каждому новому, молодому имени — в этом
он справедливо видит смысл и значение и своего личного
творческого бытия.

* * *

Обдопье. Утренние зори над тихой, спокойной рекой.
Просмоленные рыбацкие баркасы у песчаных закосков.
Окаймленные вербовой порослью ерики. Зеленая мережа
виноградников на крутом правобережье в низовьях. Гу-
стое разнотравье широких займищ, набитые колесами до-
роги-летники с бурьянном по обочинам. Желтовато-бурая
стерня убранных полей, на которых маячат высоченные,
скирды. Глинистые взлобки холмов, стародавние курганы,
ветряки у станичных окраин, медленно плывущие на во-
сток, сивые, как смушек, «низовые» облака...

А за Допом, все дальше на юго-восток, — неоглядная,
бездорожная, испещренная солонцовыми западинами
степь. В степи горьковатый душок прогретой солнцем по-
лыни, колыхание ковыля, темные накрапы жесткой верб-
люжьей колючки. Замаячит на горизонте табун рыжих ко-
пей, пропылит вдоль ложбины овечья отара, лениво взле-
тит с неприметной высотки ржаво-кофейный подорлик,
промчится за старым рогалем стадо быстроногих сайга-
ков, — и снова никого, только горячий ветер и тишина.

Милая сердцу земля донская! Преображенный велики-
ми событиями благодатный казачий край, край хлеборо-
бов, пастухов, воинов! Сколько песен о тебе сложено,
сколько сказаний, сколько легенд!

Уж не на этой ли бегущей по крутому яру хуторской
тропе впервые встретился с красавицей Аксиньей белозу-
бый, румяный Григорий Мелехов? Не по этому ли пыльно-
му шляху все еще беззаботный, веселый, уходил он на
войну? Не тут ли, меж тополями-раинами, с шумом и пес-
нями пролетел его свадебный поезд?

Свежей прохладой дышит текучий ерик. Зеленеет куга
по болотцу. Певуче причитает, жалобно зовет кого-то белог
крылый чибис. Серебрится у верб тонкая нить паучка-ко-
чевниКа, а плакучие, давними грозами опаленные вербы
уронили ветви до самой воды. Кажется, тут, совсем рядом,
измученный, постаревший Григорий навеки прощался со
своей любовью, тут он сложил на груди Аксиньи побелев-
шие смуглые руки, тут примял на могильном холме влаж-
ную глину...

Давно миновало, безвозвратно уплыло то время. Прошла
и другая пора — пора трудной работы двадцатипятитысяч-
ника Давыдова, недолгих сомнений Кондрата Майданпико-
ва, последних вспышек волчьей ярости Половцева, Лять-
свского, Островнова.

По-иному выглядит казачий Дон. Пересекла его древ-
нее ложе чудо-плотина, засинело в степи созданное сво-
бодным народом широкое море, зазеленели молодые сады.
По ровным, как натянутая струна, каналам побежала
в степь живительная вода.

Преобразился край донского казачества, расцвел, как
воспетый в песнях лазоревый цветок. Давно перевернутой
страницей стала трагедия Григория Мелехова, Аксиньи,
Натальи.

Но как бы стремительно ни уходили дни, какие бы но-
вые события ни заслоняли пережитое, — народ помнит
и любит рожденное в казачьем крае неувядаемое творение
Михаила Шолохова, потому что «Тихий Дон» — книга
большой правды, мужественное сказание о жизни и о че-
ловеческих страстях, о ясном будущем, ради которого
лилась кровь и пламенели пожары в степях донских, на
русских равнинах, в сибирской тайге.

Сила Шолохова в его неразрывной связи с народом.
Рожденный на степном хуторе, он всегда жил и продолжа-
ет жить с народом. С детских лет он связан с казаками-
земледельцами. От них перенял умение трудиться в поле,
скакать на коне, ловить рыбу, у них научился угадывать
погоду по мерцанию звезд, по росе на травах, по оттенкам
солнечного заката. Знаменитый писатель, академик, Ми-
хаил Шолохов и сейчас не может жить без земляков-ста-
ничников, без степи, без родных берегов, без того ощуще-
ния полного слияния человека с живой природой, которое
свойственно земледельцам.

По-азиатски поджав ноги, он может часами сидеть где-
нибудь на крутом бугре у Хопра, следить за игрой рыбьих
мальков в изжелта-зеленой речной воде, слушать нетороп-
ливые рассказы бородатых пастухов-колхозников. Проби-
раясь сквозь лесной бурелом, утопая по пояс в снегу, вы-
слеживает он дикого бродягу-кабана, неизвестно как
оказавшегося в окрестных придонских лесах, убивает его
снайперским выстрелом и лукаво посмеивается над трусо-
ватым спутником, который при виде зверя от страха полез
на дерево.

Сидя за рулем своего «газика», он успевает заметить
все, что делается по сторонам: комбайны на горизонте,
мелькнувшую в кювете изумрудную ящерицу, розоватый
вьюнок в недоношенной пшенице, отпечаток конской под-
ковы на протоптанной в луговине тропинке.

Но как бы пи любил Шолохов деревья и травы, реку
и степь, как бы ни наслаждался цветами и запахами зем-
ли,—больше всего он любит человека. Каждый честный,
работящий человек с горячим сердцем и мужественной
душой — друг и брат художника. Тракторист, вдова-солдат-
ка, колхозный бригадир, секретарь райкома партии, школь-
ный сторож, рыбак — все они приходят и приезжают к Ми-
хаилу Шолохову зачастую из очень дальних городов
и станиц, чтобы услышать его совет, рассказать ему о сво-
их делах. И Шолохов всегда умеет понять человека, по-
мочь ему.

«Лишь трава растет на земле, безучастно приемля солн-
це и непогоду, питаясь земными жизпетворящими соками,
покорно клонясь под гибельным дыханием бурь. А потом,
кинув по ветру семя, столь же безучастно умирает, шеле-
стом отживших былинок своих приветствуя лучащее
смерть осеннее солнце...»

Человек не трава. Он трудится на большой земле, он
любит и ненавидит, радуется и страдает, он борется за сча-
стье всего человечества, за добро и правду, и в этом истин-
ная красота его жизни. Горе человеку, если в суровой
борьбе за будущее он не захочет или не сможет понять то,
к чему стремятся все люди, если он не определит свое ме-
сто в великом сражении и попытается пойти против жизни.
Трагическая судьба Григория Мелехова — яркое доказа-
тельство этого. С неослабным вниманием, с печалью, с го-
рестным сожалением следим мы за тем, как развертывает-
ся перед нами повесть его жизни, и многократно растет
в нашем сердце любовь к той единственной правде, с кото-
рой разминулся этот цельный, мужественный, красивый
человек.

Именно за правду, за глубокое проникновение в мир че-
ловеческих страстей, за широту и силу, за высокую худо-
жественность любят читатели шолоховский «Тихий Дон»,
за это они любят и творца неувядаемой эпопеи. Нужно ли
говорить о том, как напряженно, с каким жадным нетерпе-
нием ждем мы новую книгу Шолохова, с каким волнением
читаем любой его очерк, любой отрывок, публикуемый
в газетах и журналах?

Народ отбирает любимые книги на века. Он псводкуп-
ный судья и великий ценитель. Отобранные им творения не
меркпут, не увядают, никогда не теряют силы, не изменяв
ют правде жизни...

...Совсем недавно мне довелось быть в Задонье, в без-
людной, опаленной солнцем и засухой степи близ Черных
земель. В жаркий полдень я и мои спутники присели на
склоне еле приметного степного холма. Вдали, по низинам,
белесо струилось светлое марево. Восточный ветер лени-
во крутил по набитым овечьим тропам бурую пыльцу,
поднимал ее вверх и рассеивал в чистой голубизне неба.

Пожилой казак-охотпик, лежа на боку, раздвинул лом-
кие кусты полыни, отыскал и сорвал в гущине малую трав-
ку. Он бережно уложил на ладони нитевидный четырех-
гранный стебелек, примял неяркие, усыпанные точечка-
ми листья, поднес ладонь к лицу и зажмурился.

— Вот он, наш чабрец, наша трава-любушка,— стыд-
ливо гася ласковость, сказал он, — ты ее рви, эту траву,
топчи, вези ее хотя бы на край света, а дух у нее будет
живой, крепкий, потому что живучий оп, все равно как
цветок-бессмертник...

Такой пахучей травой-чабрецом, неувядаемым степным
бессмертником, неумирающим весенним цветком лазоре-
вым представились мне в тот день все творения Михаила
Шолохова.

1965

РЕЧЬ НА II СЪЕЗДЕ ПИСАТЕЛЕЙ РСФСР

Товарищи! Успех всей советской литературы и успех
российской литературы, в частности, последних лет ни
у кого не вызывает никаких сомнений. Об этом достаточно
обстоятельно говорилось в докладе, это известно и нам, при-
сутствующим здесь, и нашим читателям. В этой связи мы
не только подводим некоторые итоги тому, что сделано за
последние годы, но и намечаем свой путь в завтрашний
день. Мне хотелось бы коснуться всего двух вопросов,
представляющих, видимо, большое значение и интерес для
развития советской литературы завтрашнего дня.

Мы живем в пору, когда происходит необратимый закат
системы, которая много лет угнетала людей, калечила их
души. Это время отмечено также развитием смертоносно-
го термоядерного оружия.

Все эти условия, естественно, вызвали в буржуазном
лагере и появление соответствующей философии, и появ-
ление соответствующих социологических упражнений,
а через них и появление определенных литературных про-
изведений, полных глубокого пессимизма, упадка, полных
признания бессилия человеческой личности перед надви-
гающейся катастрофой, перед концом мира. Отсюда и об-
ращение западной философии к средневековой схоластиче-
ской философии, к апокалипсису, отсюда воскрешение
давно покрытых пылью фигур Ницше, Макса Штирнера
и других.

Как же мы, советские литераторы, которые сейчас зна-
чительно расширили свой круг общения с зарубежными
странами, — как мы, посланцы российской х литературы,
побывавшие в этих странах, сумели в своих произведениях
отобразить, да и не только отобразить все явления, проис-
ходящие в буржуазном мире, но бороться с ними в худо-
жественной литературе? К сожалению, немного книг
(я имею в виду художественные произведения) мы можем
назвать такими, которые в полной мере отвечали бы тем
высоким требованиям, которые предъявляет не только наш
читатель, но и читатель российской литературы за рубе-
жом.

Есть у пас неплохие книги в поэзии и в прозе. Но до-
статочно ли их сегодня и не слишком ли много появляется
у нас неких «писем русских путешественников», побывав-
ших за границей. Естественно, интересно изобразить
и Луврский музей, и Венеру Милосскую, и египетские
пирамиды, и расписать Акрополь в записках, которые ши-
роким потоком вошли в эти письма русских путешествен-
ников. Но где же тема нищенствующего и голодного кре-
стьянства в капиталистических странах? Где ужасная судь-
ба безработных за рубежом? Где идеологические поиски,
метания и борьба интеллигенции в буржуазных странах?
К сожалению, этого в наших произведениях, посвящен-
ных зарубежной жизни, мы встречаем очень и очень
мало,

В связи с этим, товарищи, возникает естественный во-
прос: не сложился ли у нас, собственно, некий «пажеский
корпус» литературы, «дипломатический корпус», строго
ограниченный в количестве, в фамилиях и в своих мар-
шрутах за рубеж.

При этом мы знаем, и это не секрет, не всегда предста-
вители нашего литературного «дипломатического корпуса»
с должным достоинством, с должным тактом и с должной
партийностью представляют великую русскую литера-
туру.

Видимо, пришла пора пересмотреть и расширить это
паше литературное представительство не только в Москве,
не только в Ленинграде, но и в братских национальных
республиках, и в Сибири, и на Украине, и на Допу.

Есть много писателей, которые поддержат честь и до-
стоинство родной литературы отнюдь не с меньшим успе-
хом.

Я приведу только один факт, хотя я мог бы и умножить
их. Иногда получается у нас некая абсурдная вещь. Здесь,
в зале, сейчас присутствует один из донских писателей
П. Лебеденко — автор интересных романов. П. Лебеден-
ко — бывший летчик. Он отмечен девятью правительствен-
ными наградами.

Польская Республика, воздавая должное отваге и му-
жеству боевого летчика Петра Лебеденко, наградила его
серебряным крестом «Заслуги» за его связь с польскими
партизанами. На протяжении трех лет Петр Лебеденко об-
ращался в Союз писателей с просьбой помочь ему пови-
даться с его соратниками в Польше и продолжить работу
над книгами. Три письма — и на протяжении трех лет ни
единого ответа.

Вот, видимо, новому правлению Союза писателей Рос-
сийской Федерации надо будет подумать о все ширящем-
ся, все растущем мировом значении нашей российской ли-
тературы, подумать о том, что к нам устремлены взоры
многих людей и в социалистических, и в капиталистиче-
ских странах. И это поддержание чести и мирового значе-
ния нашей литературы — наша неотъемлемая задача в
самое, ближайшее время.

, И второй и последний вопрос — это вопрос о народности
и партийности нашей литературы.
Товарищи, в российской писательской организации, ес-
ли верить спискам, числится 450 критиков. Однако часто
ли появляются в наших журналах, в газетах боевые, стра-
стные статьи о народности литературы, о ее партийности,
то есть о самых генеральных вопросах развития литерату-
ры, статьи о тех вопросах, которым посвятили почти всю
свою жизнь Белинский, Добролюбов, Чернышевский — ве-
личайшие русские критики.

И невольно диву даешься. Я не буду вдаваться в ана-
лиз того, что, к примеру, в последние месяцы мы читаем
на страницах «Литературной газеты». Этакая дискуссия,
в которой непонятно и неизвестно, с какой целью сталки-
ваются русская балалайка, хороводные танцы, народная
песня, ни с того ни с сего все это противопоставляется
трактору, телевизору, современной опере. Непонятно, с ка-
кой целью это делается.

Разве так вопросы народности, партийности литературы
решаются? Разве это можно назвать соответствующей
идейной высотой дискуссии?

А то, что касается народности, вот в этом месяце, в мар-
те, мы еще будем наслаждаться итоговыми выступлениями
у частников сельской художественной самодеятельности,
той самой художественной самодеятельности, о которой
с таким высокомерием отдельные авторы дискуссии отзы-
ваются. Этот смотр сельской самодеятельности уже пока-
зал в зональных выступлениях в Москве, какое обилие
светлых и глубоких талантов есть у нас в народе.

Вопросы народности и партийности литературы наша
критика должна решать, анализируя каждое произведение
литературы и искусства. Только тогда, при таком строгом
свете народности, станут ясными и понятными те отзвуки
модернистских выкрутасов, которые продолжают фигури-
ровать в литературе, как некое ее «последнее достиже-
ние».

Отсюда станет ясной и необходимость защиты нашего
языка. Ведь слава богу, что мы уже избавились, кажется,
от реформы орфографии русского языка.

Товарищи, вот два вопроса, на которых мне хотелось
остановить внимание съезда. Я думаю, что и все участни-
ки съезда, и вся наша писательская организации Россий-
ской Федерации, и каждый в отдельности писатель пре-
красно * понимают, какая огромная ответственность
возложена на него народом, партией, какую огромную
ответственность перед завтрашним Днем всего человечества
налагает на нас история. И, видимо, мы понимаем эту бла-
городную, светлую миссию, и надежды, которые возлага-
ются на нас народом, партией, выполним с честью.

1965

РЕЧЬ НА III СЪЕЗДЕ ПИСАТЕЛЕЙ РСФСР

На писательском съезде мы призваны обсуждать и ре-
шать то главное, что властно диктует нам жизнь и что
должно определять сущность и великую роль советской
литературы.

Борьба между добром и злом, обретая то явные, то тай-
ные формы, не прекращается ни на одно мгновение. Еще
и сегодня есть страны, народы которых годами разделены
ощетинившейся штыками полосой отчуждения. Льется
кровь, горят поля, леса, города и деревни во Вьетнаме,
Лаосе, Анголе, в Египте, Иордании, Сирии. Сотнями ты-
сяч изгоняются из земли отцов арабы, жены и дети их ос-
таются бездомными. Нищают разоряемые монополиями
мелкие фермеры. Голод и болезни уносят в могилу массы
людей.

Разрознены, охвачены смятением писатели, живущие
в так называемом «свободном мире». Одни из них на корню
запродали свое перо некоронованным властителям этого
мира и с пеной у рта кричат о его незыблемости. Другие,
всматриваясь в неутихающую борьбу, представляя ее как
хаотическую крутоверть, лишенную какой бы то ни было
исторической закономерности, пишут о бессилии и обречен-
ности человека, этой, по их представлению, сырой, убогой
и жалкой песчинки в пустыне жизни. Третьи — очень не-
многие искренне, а большинство спекулятивно — ищут
утешения в отвратительных модернистских химерах, крив-
ляются, нарочито уродуют, ломают и калечат язык — эту
основу основ литературы. Четвертые — и таких немало, —
подчиняясь голосу своей гражданской и художнической
совести, тревожатся, ищут выхода из тупика и находят его
на дороге, указанной Лениным.

Мы, писатели действительно свободной страны, вместе
со всем народом встречающие этой весной великую дату,
по праву гордимся своей литературой, ибо она пронизана
неизбывной любовью к чуду земли — человеку, уважением
к его нелегкому, светлому и героическому труду строителя
коммунизма.

Для нас, советских писателей, превыше всего нравст-
венное здоровье и счастье народа. Видимо, не случайно по-
этому мы заботимся о народности литературу. Наше пони-
мание народности неразрывно связано с тем, чем живет, как
мыслит, чего хочет, о чем мечтает, за что борется советский
народ. Именно потому, что самая высокая цель народа —
построение коммунистического общества, мы не можем
оторвать народность литературы от ее коммунистической
партийности.

Всякая попытка отрицать национальные формы нашей
социалистической по содержанию культуры есть не что
иное, как вреднейшее левацко-авантюристическое стремле-
ние оторвать литературу от народа, от реальной почвы,
убить и вытравить в ней ее замечательное своеобразие,
а следовательно, притупить и ослабить ее силу.

Кажется, ясно, и на съезде можно было бы об этом не
говорить. Однако случаи путаницы имели место в толкова-
нии этого важнейшего вопроса. Так, не столь уж давно
можно было встретить в печати презрительные строки
о русской балалайке, которая для вящего ее унижения
сравнивалась с музыкой выдающихся композиторов, еще
более уничтожительные отзывы о народных танцах. Тех
же литераторов, которые тревожились по поводу уничто-
жения древних архитектурных памятников или смели пи-
сать о березках, некоторые критики именовали «русофи-
лами» и готовы были истолковать их тревогу как защиту
реакционных позиций известного в истории литературы
реакционера Погодина.

Странный, чтобы не сказать больше, прием. Невольно
приходится напомнить, что балалайка и русская гармонь
были постоянными и желанными спутниками миллионов
советских солдат на дорогах войны. Что древний русский
обычай встречать хлебом-солью дорогих гостей не исчез
и сейчас. Что русские сарафаны и сапоги привлекают па-
рижских и лондонских модниц. Что в нашей печати пра-
вильно поднимается вопрос о необходимости выпускать
удобные и теплые романовские полушубки.

Слова «народность и партийность литературы» мы
встречаем чуть ли не в каждой газете и в каждом журнале.
Однако, к глубокому сожалению, в критике нашей еще дале-
ко не достаточно разработаны эти важнейшие вопросы.
Сплошь и рядом анализируя то или иное произведение, ав-
торы статей говорят о народности его создателя, но при этом
не хотят знать, как воплотил он национальные формы искус-
ства своего народа, насколько своеобразен его язык. Быва-
ет и так, что в анализируемом произведении нет ни грамма
коммунистической партийности, а критик почему-то об
этом стыдливо молчит. Отдельные же авторы статей никак
не могут уяснить, что понятие «национальный» и «интерна-
циональный» не взаимоисключаются, что «интернациональ-
ный долг» по отношению к трудящимся всего мира нисколь-
ко не отрицает национальных особенностей народов Совет-
ской страны.

Закончить же свое выступление я хочу тем, с чего на-
чал. Неспокойно на земле. Нет мира под оливами. Не дрем-
лют наши враги, яростные ландскнехты антикоммунизма.
Пылают в огне пожаров города и селения. Гибнут тысячи
людей. Можем ли мы, советские писатели, оставаться при
этом равнодушными? Кто же, как не мы, должен быть не-
подкупным, страстным, воинствующим борцом за всечело-
веческое счастье.

1970

ЭТО ЗАПОМНИЛОСЬ НАВСЕГДА.

Двадцатые годы... Глухое украинское село меж двумя
холмами. Зимний воскресный вечер. Глинобитная школа,
в которой собрались хлеборобы. Тускло светят подвешенные
под потолком керосиновые лампы. Идет «Наталка-Полтав-
ка». Украдкой вытирают слезы женщины, похожие на ста-
рую Терпелиху. Хлопцы и девчата слушают чаровные пес-
ни, сострадают бедным влюбленным, всей душой желают
им счастья...

Тридцатые годы/.. Дальневосточная тайга. Леспромхоз
близ таежной реки Бурей. Сложенный из бревен барак.
Идет та же бессмертная пьеса. Труженики-лесорубы — рус-
ские, буряты, якуты, корейцы — безусые комсомольцы и
суровые бородачи смеются над заносчивым возным Тетерва-
ковским, над Выборным, неистово хлопают натруженными
ладонями, поддерживая Петра и Наталку.

-* 1—гп-. 	- - -

1 Выступление на юбилейном вечере памяти И. П. Котляре в-
ского в Большом театре Союза ССР в 1969 году.
Сороковые годы... Черноморская группа войск Закав-
казского фронта. Не утихают кровавые бои на подступах
к Туапсе. В густых горных лесах под неумолчный рев пе-
дальной пушечной канонады выведенные на отдых солда-
ты — русские, грузины, армяне, азербайджанцы, узбе-
ки, — сидя на зеленой лесной поляне, слушают грустные,
хватающие за сердце песни Петра и Наталки, разухаби-
стую песню Выборного, с неослабным вниманием следят
за тем, как складывается судьба изображенных автором
простых украинских людей...

И артисты во всех не забытых мною спектаклях сами
были такими же простыми людьми: земледельцами, сель-
скими учителями, лесорубами, поварами, пулеметчиками,
связистками.

Блажен художник, чья душа неразрывно связана с на-
родом, чьи творения понятны народу и, горячо любимые
им, не меркнут, не тускнеют, доходят к людям через хреб-
ты веков.

Именно таким художником был замечательный украин-
ский классик Иван Петрович Котляревский. Передовой
человек своей нелегкой эпохи, ненавидящий рабство,
угнетение, произвол.

Просветитель, связанный с передовыми людьми Рос-
сии, он всю свою жизнь посвятил родному народу и соз-
дал произведения, над которыми не властно время и ко-
торые по достоинству вошли в золотой фонд нашей много-
национальной литературы.

«Наталка-Полтавка», «Солдат-Чародей»—кто их не
знает? А полная искрометного веселья, злого сарказма
и добродушного юмора «Энеида» — эта история приключе-
ний моторного парубка, славного кошевого атамана троян-
цев Энея? Написанная свободно, размашисто, с той просто-
той и раскованностью, которые даются только истинному
художнику, поэма эта есть явление глубоко национальное,
украинское, запечатлевшее в себе замечательные черты
самобытного характера украинского народа.

Созданная в конце XVIII века, «Энеида» и сегодня по-
ражает нас ярко выраженным в ней протестом против раб-
ства, низведением богов до ранга рядовых горлопанов, об-
жор, пьяниц, распутников.

Отнюдь пе случайно, рисуя картины ада, Котляревский
на самые страшные муки обрекает панов, чиновников, куп-
цов, судей, попов. Не обошел поэт-обличитель и чуждых
пароду писателей, бездарных фокусников, кропавших по-
ганые вирши на утешение себе подобных.

Вот как звучат эти строки:

Гай! Гай! та н!где правди д1ти,
Брехня ж народить лиха быып;
Сид1ли там скучш нити,
Писарчуки поганих вхрш,
Велики терпхли муки,
Им зв’язаш були 1 руки,
Мов у Татар тершли плш.
От так 1 наш брат попадаться,
Що пише, не остережеться,
Який же втерпить його хрш!

Якусь особу мацапуру
Там шкварили на шашлику,
Гарячу м1дь лили на шкуру
I розпинали на бику.
Натуру мав вш дуже бридку.
Кривив душею для прибитку,
Чужее оддавав в печать;
Без сорому, без бога бувши
I восьму заповхдь забувши,
Чужим пустився промышлять.

В последнее время все больше и серьезнее мы гово-
рим о народности искусства в ленинском ее понимании.
Это очень правильно и хорошо. Неувядаемое творчество
Ивана Котляревского является в этом отношении поисти-
не великолепным примером кровной связи художника со
своим временем и народом, а имя его, стоящее в ряду дру-
гих великих имен, никогда не будет забыто.

Нам, советским людям, дорого все, что создано гением
всех народов многонациональной нашей Отчизны. Вот по-
чему мы славим сегодня бессмертное имя Ивана Котлярев-
ского.

1969
ЗАМЕТКИ И РЕЦЕНЗИИ

ЗАВЕЩАНИЕ МАСТЕРА
(Запись в дневнике)

Вчера получил от Максима Фаддеевича Рыльского не-
большую книжечку его стихов «В тени жаворонка». В ос-
новном — это стихи о нерушимом единстве нашего народа,
о коммунистической весне человечества, о славных людях-
тружениках, о нетленной красоте матери-земли с ее мо-
рями, реками, степями, цветами и травами, животными
и птицами. Мне близка и понятна эта волнующая душу,
сокровенная, не терпящая многоглаголания любовь к при-
роде, чаще всего проявляющаяся без свидетелей, в часы,
когда человек остается наедине с землей.

Максим Фаддеевич старый охотник и рыбак. Многие
годы он бродит с ружьем по лугам, перелескам, по берегам
поросших камышом и кугой неприметных речушек, любит
посидеть где-нибудь на озере с удочкой, наблюдая за по-
плавком и думая о своем. Однако, насколько мне известно,
он не «добытчик», не гонится за количеством добытой дичи
или пойманной рыбы. Ему нужно совсем иное: ощущение
причастности к тому невыразимо прекрасному, зачастую
еще неизведанному, что свершается на земле. Он может
часами всматриваться в игру рыбьих мальков в реке, по-
стигать тайны птичьего языка, любоваться мерцаньем
звезд в полуночном небе, восходом и закатом солнца.
Должно быть, поэтому вся поэзия Максима Рыльского со-
грета его любовью ко всему живому, благоухает запахами
цветов, трав, зреющей пшеницы, освеженных весенни-
ми дождями полей, насыщена печалью и радостью люд-
ской...
В книжечке Рыльского мое внимание привлекло одно
небольшое стихотворение «Поетично мистецтво» («Поэти-
ческое искусство»), которое я переписал на украинском
языке, а потом, не доверяя себе, не рискнул перевести
в стихах, а перевел в прозе, чтобы точнее уяснить его глу-
бокий смысл. Вот это стихотворение:

Лише дшшовши схилу вшу,

Поезпо я зрозумгв,

Як простоту таку велику,

Такс еднання точных сл1в,

Коли Н1 марнш позолот!,
Н1 всяким викрутам тонким
Немае м!сця, як шдлотх
У сердщ чист1м 1 палкГм,

Коли ештет б’е стрглою

У саму щонайглибшу суть,
Коли дорогою прямою
Тебе метафори ведуть,

( I

Коли зрипае пор вияпня,
Як з моря синього дельфш:
Ад же не знае вш питания,
Чом саме тут зринае вш!

Слова повинн! буть покхрн
Чуттям 1 помислам тво!м,
И рими мусять бути В1рн,
Як друз! в подвигу СВЯТ1М.

Свей парус ладячи крилатий,
Пливти без компаса не см1й!
Св1т по-новому в дкривати,
Поете, обов’язок твш.

Стремясь уточнить до конца смысл этих программных,
как мне кажется, строк Максима Фаддеевича, я перевел
их так:

«Лишь дойдя до склона века, я понял поэзию как такую
великую простоту, такое единство точных слов, когда ни
напрасной (призрачной) позолоте, ни всяким тонким вы-
вертам нет места, как не может быть места подлости в чи-
стом, горячем сердце; когда эпитет пронзает стрелой глубо-
чайшую суть; когда метафоры ведут тебя прямой дорогой;
когда всплывает сравнение будто дельфин из синего мо-
ря,— ведь он и сам не знает, почему вынырнул имени#
здесь. Слова должны покоряться чувствам и помыслам твО-
им и рифмы должны быть верными, как друзья в подви-
ге святом. Ладя свой парус крылатый, не смей плыть без
компаса! По-новому открывать мир — вот твой долг,
поэт!»

Перевел я эти строки старого мастера и подумал: а
ведь это не что иное, как мудрое завещание молодым. Вы-
сокой художественной простотой, чистым и точным язы-
ком своих творений быть кровно связанным с пародом;
избегать раскрашенной мишуры, пустословия, нарочитой
ломки языка, лженоваторских выкрутасов — вот чего тре-
бует Максим Рыльский от поэтов. Он гневно уподобляет
все это подлости, от которой надо защищать чистое и
честное сердце человека. Он говорит об эпитетах, ме-
тафорах, сравнениях, рифмах и требует, чтобы они вели
поэта прямой дорогой, были верными, как друзья. Он пре-
достерегает от опасности плыть без компаса, без высокой
цели, плыть без руля и без ветрил, куда глаза глядят,
лишь бы казаться моряком. Он говорит о коммунистиче-
ской идейности, освещающей в житейском море путь поэ-
тического корабля...

Чего греха таить? Разве все наши молодые (и немоло-
дые) поэты следуют этому доброму совету? Разве не знаем
мы случаев демонстративного выкручиванья, разрушения
языка в стихах, полного пренебрежения к музыкальности
поэзии, намеренной неряшливости ритма, той кокетливой
анархии в творчестве, которая веде г по сути дела
к умерщвлению поэзии. Причем все это бесцельное экспе-
риментаторство преподносится как некое «откровение»,
как «ритмы научно-технической революции».

Не могу не вспомнить при этом, какое «новаторское»
сравнение при описании весны употребил в свое время
небезызвестный поэт:

Вот весна идет и, будто
В четверть неба захватив,
Туча дряблая раздута,
Как пустой презерватив.

Согласен с вами, дорогой Максим Фаддеевич, что сие
есть образчик нравственной подлости, и подобная под-
лость, к сожалению, еще исчезла не совсем. А как было бы
хорошо если бы ваш благородный призыв к высокой идей-
ности, духовной чистоте, ясности мысли, к осознанию
своего долга и ответственности перед советским наро-
дом,— дошел до сердца каждого молодого поэта...
Добавление к выписке из дневника,
сделанное зимой 1973 года

Перечитал я свой «Дневник» и с глубокой печалью по-
думал: уже нет Максима Фаддеевича Рыльского, нет муд-
рого мастера, чьи книги «Знак Весов», «Лето», «Украина»,
«Слово о матери-родине», «Светлое оружие», «Путешест-
вие в молодость», «Мосты», «Братство», «Розы и вино-
град» — давно вошли в сокровищницу советской поэзии.
И мне кажется, что стихотворение его «Поэтическое
искусство», переписанное мною десять с лишним лет тому
назад из малой книжечки «В тени жаворонка», еще и се-
годня звучит как завещание, как добрый отеческий призыв
к каждому из нас...

1962—1973

ПАМЯТИ АНДРЕЯ МАЛЫШКО

Когда я думаю о поэтах, чье творчество неразрывно
связано с народом, отдано народу, и принято им как свое,
родное, близкое, — среди многих имен мне всегда приходит
па память имя рано ушедшего из жизни замечательного
украинского поэта Андрея Малышко.

Хотя встречались мы не очень часто, каждая встреча
с ним — в Москве, в Киеве, на тихих берегах Днепра среди
верб и отягощенных краснобокими яблоками деревьев
осеннего сада — была для меня волнующей, радостной,
незабываемой...

Сотни километров от Дона до Днепра. Уходили годы,
но и здесь, в своей станице, я всегда помнил об Андрее
Малышко, внимательно следил за тем, что он делает, ста-
рался не пропустить ни одного из новых сборников его
стихов. Почти все, что было написано им раньше, я знал,
любил, и потому с нетерпением ждал: что еще будет ска-
зано этим крепким, добрым, истинным художником.

Пытаясь разобраться в своих чувствах, я не раз думал:
что же так властно притягивает меня к поэтическим стро-
кам Андрея Малышко, к его песенным стихам, балладам,
поэмам? И я понимал — прежде всего — неизбывная, неж-
ная, сыновья любовь поэта к Отчизне, к родному краю,
к пароду.

«Зореносицей», «солнечной любовью» называл он ми-
лую его сердцу землю. Он шел по ее нивам, дорогам,
лесам и лугам, вслушиваясь в соловьиные песни, в призыв-
ное курлыканье журавлей, в гомон дубрав и невнятный
шум золотоколосых полей. Он счастьем считал найти чи-
стый родник, чтобы «испить воды из глубины земли», той
живительной воды, которая несет в себе «горячие силы
дуба», и «сок земли, и сладость трав<». Жадно всматривался
он в «синюю долину неба», в «белые полотнища снегов»,
в трепетные цвета радуги, во все, что раскрывало перед
ним, взыскующим земной красы, полные очарования не-
сравненные картины его Родины.

Сын Украины, он гордился славными страницами ее
истории— ратными делами вольнолюбивых воинов-запо-
рожцев, победами над иноземными захватчиками, низко
склонял оп голову перед немеркнущими в веках творения-
ми великого кобзаря Тараса Шевченко, он воспел народ-
ного мстителя Устима Кармалюка, героев Красной Армии
Щорса, Боженко, коммунистов и комсомольцев-борцов.

Это ему, Андрею Малышко, принадлежали полные
любви слова, произнесенные в пору войны против гитле-
ровских захватчиков:

«Отечество мое, вижу тебя в грядущем. Жаворонки зве-
нят в синем небе, шумит колосьями пшеница в полях от
Полесья до Приазовья. Шире Дуная, глубже Черного мо-
ря разлился Днепр, так, что не видно его берегов. А в го-
родах и селениях человек любит человека; уважение
и честь живут в семье; без измен и лицемерия, без крово-
пролития, нужды и надругательства, без насилия и рас-
стрелов вырастают твои дети. Стоишь ты, как радуга пос-
ле дождя, высокая и цветущая, как стройная, приветли-
вая девушка в яблоневом саду, или, может, как мать, ко-
торая ждет своих сыновей.

Я'склоняю голову перед тобой, потому что вижу не-
выразимую красу твою, слышу мелодии неведомых песен,
каких мы не знали, но хотели сложить, слышу сказанья
твои, о каких мы только мечтали в кровавые, жестокие
дни».

Так в дни войны, в хаосе рушащихся селений и горо-
дов, в разгуле смертей, в дыму пожаров, в гуле сражений
писал поэт Андрей Малышко, верный присяге солдат Со-
ветской Отчизны, художник-коммунист, провидевший побе-
ду над врагом. Немало прекрасных, полных гнева, люб-
ви и надежд стихов написал Малышко о войне. Его герои-
ческая симфония «Сыны», поэмы «Любовь» й «Прометей»,
поэма-гимн «Мария», посвященная женщине — воину
и строителю, — это неувядающий живой венок, сплетен-
ный и отданный мастером своему народу.

Андрей Малышко любил людей-тружеников: пахарей,
доярок, кузнецов, строителей, углекопов, лесников, пчело-
водов. Много раз писал он об их мозолистых руках, обвет-
ренных лицах. С детства знал чаровные песни своего на-
рода, легенды, бывальщины, исторические думы, и потому
поэзия его поистине народная, понятная и любимая каж-
дым, кому она предназначалась, сверкает самоцветами,
отысканными в вечных сокровищницах людских поколений
рукою мастера и, преображенная, щедро, до последней
строки отдана народу-творцу.

Он не искал славы. Скромный, немногословный, он
когда-то сказал о невидимом взору вестнике весны — жа-
воронке как о неприметном певучем комочке, разгоняющем
тьму, а короткие стихи закончил словами, выразившими
заветное желание поэта:

Отак бы жити син1м квкнем,

П1д небом зоряно-рясним,
На око — завс!м непомкним,
На слово — дивно голосним...

Андрей Малышко рано ушел от нас, но дивное его сло-
во живет и всегда будет жить, почитаемое народом, которо-
му поэт отдал себя до конца.

1973

ОЛЕСЬ ГОНЧАР

Счастлив художник, чьи помыслы, душа, творчество, вся
жизнь связаны воедино, кровно слиты с родным народом,
с землей отцов. Все, что составляет силу и очарование на-
родной жизни — многовековой труд, славная история, по-
стоянное движение вперед, неповторимый в своей красе
язык, полные грусти и радости песни, милая с первых дней
детства природа — все это составляет бытие истинного ху-
дожника, все отображает он в своих творениях, возвращая
людям то, что по праву принадлежит им, творцам земной
правды и красоты.

Именно таков Олесь Гончар. Ему не надо было «ходить
в народ», педантично «изучать» законы родного украин-
ского , я зыка или с помощью стенографистки записывать
«для памяти» украинские песни, исторические думы, ле-
генды, поверья. Плоть от плоти и кровь от крови своего
народа, родившийся и выросший в слободе на Полтавщине,
он с детства познал нелегкий труд земледельца, навсегда
полюбил политые потом отцов и дедов поля, зеленые пере-
лески, тихие, осененные плакучими вербами реки, на всю
жизнь запомнил несравненные по мелодичности прекрас-
ные песни своего народа и мягкий, чаровной его язык.

До Великой Отечественной войны юноша Гончар учил-
ся, печатал в украинских газетах и журналах свои очерки,
рассказы и стихи, а когда вооруженные до зубов орды гит-
леровских захватчиков вероломно напали на нашу страну,
двадцатитрехлетний студент Олесь Гончар вместе с друзь-
ями-однокурсниками добровольно ушел в Действующую
Советскую Армию и до самого конца войны сражался на
разных фронтах.

Так же как его фронтовые товарищи, Олесь Гончар
доблестно прошел грозные дороги войны, узнал полынную
горечь отступления и радость победы, видел горящие села
и города, непаханые, изрытые окопами и воронками, по-
росшие бурьяном нивы, раскромсанные снарядами и ми-
нами сады, тысячи мертвых людей, детей-сирот — все, что
несла с собой опустошительная, невиданная по ожесточен-
ности война.

Все познал на войне молодой сержант-минометчик
Олесь Гопчар: тяжкий солдатский труд, соленый пот по-
ходов, потери товарищей, по никогда не покидала его не-
истребимая вера в то, что светлые силы мира одолеют
зловещую тьму фашизма и принесут желанное освобожде-
ние всем, кто страдал под железной пятой гитлеровских
палачей.

Шли военные дни и ночи, недели, месяцы, годы. Писа-
тель-солдат запечатлевал в памяти картины сражений,
черты обнажившихся на войне человеческих характеров,
замечательный облик советских людей-патриотов, с ору-
жием в руках выполнявших великую освободительную
миссию. А вскоре после войны одна за другой были опуб-
ликованы книги романа-трилогии «Знаменосцы» («Альпы»,
«Голубой Дунай», «Злата Прага»), сразу поставившие
Гончара в ряд лучших писателей страны.

Книги эти, написанные отличным языком, простые
и ясные, отмеченные высокой мыслью о назначении чело-
века и о целях борьбы за мир и свободу, одухотворенные
яркой романтикой и в то же время глубоко правдивые,
снискали любовь и уважение читателей не только в нашей
стране, но и далеко за ее рубежами.

После победоносной войны началась трудная пора вос-
становления сожженных сел и городов, заводов, фабрик,
совхозов, колхозов, пора преображения израпепной родной
земли. Но демобилизованный солдат Олесь Гончар, откли-
каясь на самые острые вопросы современности («Юг»,
«Новеллы», «Жаворонок», «Микита Братусь», «Маша
с Верховины», целый ряд очерков и рассказов), долго еще
не может расстаться с темой войны, снова и снова обраща-
ется к этой важной теме, чтобы рассказать о множестве под-
вигов советских воинов, о борьбе украинской молодежи па
оккупированной гитлеровцами территории. В послевоен-
ные годы О. Гончар печатает повесть «Земля гудит», ро-
маны «Таврия» и «Перекоп», а в 1960 году выходит новый
его роман о первых, самых горьких и трудных месяцах
войны «Человек и оружие».

«Человек и оружие» — это история студенческого ба-
тальона юношей-добровольцев, которые, подчиняясь зову
сердца, в первые же дни войны покидают университетские
аудитории и уходят на фронт, чтобы защищать Родипу от
гитлеровских захватчиков.

Страдный путь прошел студенческий батальон. Жесто-
кие вражеские атаки, нехватка снарядов, борьба с фаши-
стскими танками, смерть и ранение боевых друзей, долгая
разлука с близкими, обидные, саднящие душу потери по-
зиций, скитания во вражеском окружении — все испытали
студенты-добровольцы. В непрерывных боях мужают вче-
рашние студенты, закаляются их характеры, крепнет их
воля.

Богдан Колосовский, Андрей Степура, Мирон Духно-
вич — главные герои романа — взрослеют на войне, стано-
вятся мудрее, опытнее и тверже. Лучшим становится
и Спартак Павлущенко, который до войны был сухим, не-
доверчивым человеком, много крови испортил Богдану Ко-
лосовскому, а в пору боев по-особому понял свою непра-
воту.

Тепло и тонко изображена в романе чистая юношеская
любовь Богдана и Тани Криворучко, надолго разлученных
беспощадной войной. Печалью овеяны картины разрушен-
ного Днепрогэса, незабываем образ последнего его сторо-
жа — одинокой тети Поли.
Особое место занимает в романе «Человек и оружие»
комиссар Лещенко, несгибаемый коммунист, сердечный
и ласковый человек, старший друг и воспитатель студен-
тов-добровольцев. Один из героев романа так говорит
о нем:

«Когда я думаю о будущей нашей армии, мне почему-то
вспоминается седой человек с умными терново-черными
глазами, человек, так много сделавший для меня: комис-
сар Лещенко... Ведь есть же такие люди в нашей армии, их
много. Они цементируют ее, благодаря им армия наша
выйдет из этих испытаний другой, опа будет мужать как
армия высокого духа и интеллекта. А такую армию невоз-
можно победить».

Написанный живым, сочным, народным в своей основе
языком, ромап «Человек и оружие» читается с пеослабева-
емым вниманием и давно полюбился всем людям, любящим,
правдивое, ясное, доброе художественное слово. Книга эта
по достоинству оценена и литературной общественностью:
за ромап «Человек и оружие» Олесю Гончару в 1962 году
присуждена премия имени Т. Г. Шевченко.

Живописны и романтичны рассказы Гончара, написан-,
ные в разные годы и посвященные теме войны. В этих рас-
сказах мы видим образы девушек из народа, полные удиви-
тельной чистоты и очарования («Модры Камень», «Усман
и Марта», «Илонка»), замечательные образы отважных со-
ветских воинов («Веспа за Моравой», «Всегда солдаты»).,
В последнем своем произведении, романе «Тройка»,
Олесь Гончар, как всегда, не может пройти мимо военной
темы. Роман, оригинальный по форме (он состоит из от-
дельных новелл), посвящен современности. Автор повеству-
ет о жизни советских земледельцев-степняков, чабанов
и хлебопашцев, по в нем мы видим и молодых представите-
лей сегодняшней Советской Армии.

Очень интересна включенная в роман «Тронка» новелла
«Полигон», в которой автор рассказывает о светлой и груст-
ной любви начальника полигона Уралова и простой укра-
инской женщины Гали, потерявших единственную свою
дочку, маленькую Аленку, умершую от тяжелой болезни.

К какому бы произведению Олеся Гончара мы ни об-
ратились, мы узнаем его особый творческий почерк, ви-
дим талантливого художника-романтика, великолепно
владеющего народньш языком, любящего цвета и запахи
земли, писателя с высоким философским раздумьем о смыс-
ле Жизни и человеческих судьбах в наше полное борьбы
и надежды время.

Миллионы читателей любят Олеся Гончара, и он, на-
всегда связавший все свое творчество с народом, достоин
этой большой, хорошей любви.

1964

НА БЕЛОРУССКОЙ ЗЕМЛЕ

Сентябрь 1972 года. Словно вознаграждая людей за тя-
готы минувшей зимы, на белорусской земле стояли теплые
дни, светило солнце, а если перепадали дожди, то восточ-
ный ветер рассеивал пелену туч, поворачивал их, как
овечью отару, к западу, и лучи невысокого солнца вновь
желто и ровно освещали влажные ветви сосен, лесные по-
ляны, светлеющие озера, черно-белых коров на сверкаю-
щих зеленью лугах.

Автобус мягко бежал по омытому дождями асфальту,
прямо к дороге примыкали густые леса, и я думал, что где-
то там, в лиловеющей их глубине, еще и сейчас, должно
быть, если идти потаенными тропами, можно увидеть дав-
но заросшие травами и молодым подлеском следы парти-
занских землянок, глубокие шрамы на стволах деревьев,
покореженный остов сожженного немецкого танка, исче-
зающие навсегда знаки минувшей войны, которую никто
из нас не забыл и не имеет права забыть...

Мы все — большая группа писателей — приехали в Бе-
лоруссию из разных республик Советской страны, чтобы
перед великой датой —50-летием СССР — встретиться
с читателями, отчитаться перед рабочими, земледельцами,
интеллигенцией, рассказав им о творчестве своих товари-
щей и своем. «Праздником дружбы и братства» назвали
наши гостеприимные хозяева Неделю литературы Совет-
ского Союза. Действительно, праздничное, по-доброму вол-
нующее настроение не покидало нас все эти дни. Мы мно-
го и охотно выступали на заводах и фабриках, в колхозах
и совхозах, в институтах и школах, в Домах культуры
и в клубах городов, сел и деревень, и каждая такая встреча
оставляла неизгладимое впечатление.

До этого памятного сентября я бывал в Белоруссии
только до войны, проездом, и видел ее леса, луга и реки
лишь из окна вагона, а военные мой дороги пролегали ины-
мй маршрутами, и на Первый Белорусский фронт я попал
уже на землях Польши. Теперь я всматривался во все
с жадным вниманием, в свободное время бродил в одино-
честве по улицам многострадального и героического Минска,
старался ничего не пропустить на дорогах и в деревнях, по
ночам читал книги о партизанах, о промышленности
и сельском хозяйстве республики, радовался и волновался.

То же волнение испытывали и все мои товарищи — ли-
тераторы. Отовсюду в эти дни слышалась разноязыкая,
дружеская речь. Читали свои стихи русские поэты Виктор
Боков и Владимир Жуков, башкир Гелимдар Рамазанов
и грузин Хута Берулава, калмык Давид Кугультинов и ли-
товец Альфонсас Малдонис, узбек Гулям Шухрат и латыш
Ероним Сулпан, выступали украинцы, татары, белорусы,
казахи, азербайджанцы, армяне, эстонцы, молдаване...

Низко склонив головы, мы входили в темную деревен-
скую избу, где проходило детство великого Янки Купалы,
в глубоком молчании стояли под могучими липами, когда-
то давно посаженными великим Якубом Коласом, чьи кни-
ги открыли миру душу труженика-белоруса, бесправное
его прошлое, радость освобождения, показали людям кра-
су белорусской земли, песенное творчество народа.

Навсегда запомнилось мне «Лесное празднество», как
я его назвал, — встреча наша па берегу прославленного
в песнях Немана, в урочище «Дубы», куда приехали и при-
шли тысячи людей из сел и городов, чтобы послушать пи-
сателей, посланцев всех республик необъятной Советской
страны. День выдался пасмурный, побрызгивал мелкий,
холодный дождик, но перед сооруженными на широкой
поляне деревянными подмостками собралось множество
людей. Мест на длинных скамьях хватило только для ста-
риков, инвалидов и женщин с детьми, а за ними бесконеч-
ными рядами стояли юноши и девушки.

Совсем неподалеку, меж затравевших берегов, поблес-
кивал Неман, шелестели, роняя листья, дубы и березы,
а микрофоны разносили далеко по лугам звонкие слова
поэтов, и люди слушали, как тепло и согласно звучит всяк
сущий язык нашей земли. Поэты воздавали хвалу живым
труженикам, вечную память павшим героям, тысячи муж-
чин и женщин неистово рукоплескали, трудно было по-
нять: дождевые капли или слезы сбегают по лицам людей
при воспоминании о тех, кто отдал свою жизнь за свободу
и счастье Отчизны...
: Слушая товарищей,; я думал: вот они на этом лесном
празднестве читают стихи вроде бы на непохожих язы-
ках — каждый на языке своего родного народа, — а души
их слиты воедино, так же как воедино слиты их мысли, во-
ля, устремления, все, что нерасторжимо, навеки спаяла
партия Ленина. И как хорошо то, подумал я, что мы, боль-
шие и малые творцы слова, чьим отцам в черную пору
царизма затыкали рот, мертвой хваткой сдавливали гор-
ло,— теперь, сегодня, в Стране Советов, раскованные, на-
всегда освобожденные, обращаемся к языку своих отцов,
чтобы согласным хором воспеть нашу жизнь, могучую
семью народов безмятежной нашей земли.

И еще я подумал о том, что в каждой республике Со-
ветского Союза за послевоенные годы появилось много та*-
лантливых писателей, которых, к сожалению, даже мы, ли-
тераторы старшего поколения, почти не знаем или не
знаем совсем, не только потому, что «нельзя объять необъ-
ятное», но, видимо, и потому, что произведения этих
прозаиков, поэтов, драматургов (во всяком случае, наибо-
лее заслуживающих внимания) надо шире, смелее, опера-
тивнее переводить на русский язык, который с первых
дней революции стал духовно объединять все народы СССР.

Я убежден, что при поездках, подобных нашей осенней
поездке в Белоруссию, когда встречаешься не только
с давно известными тебе писателями и узнаешь их еще
лучше и глубже, любого из нас обязательно ждут встречи
с дотоле незнакомыми людьми, чьи произведения покажут-
ся тебе радостным открытием, потому что мы не можем
не радоваться, если перед нами истинный талант, если
строки его стихов или прозы тревожат, по-хорошему вол-
нуют человеческие сердца.

Многое радовало меня в те памятные дни в Белоруссии:
то, что посчастливилось мне походить по земле Янки Ку-
палы и Якуба Коласа; то, что любовался я животворными
родниками, вспоившими поэзию Петруся Бровки, Максима
Танка, Аркадия Кулешова; то, что по-братски обнялся
с Иваном Мележем и Иваном Шамякиным. Радовался то-
му, что так чисто звенели стихи кровно связанной с родным
народом Евдокии Лось, с которой я давно не виделся, но
знал начало ее пути...

Не могу скрыть: я был счастлив тем, что по-настояще-
му узнал. Владимира Жукова, живущего в Иванове поэта,
чьи отдельные стихи мне доводилось читать, но до встречи
в Белоруссии я не представлял всей глубипы его таланта.
Участник финской и Отечественной войн, поэт мужествен-
ной, по-солдатски сдержанной силы, умеющий видеть и ши-
рокую картину жизни, и внешне вроде неприметную, но
важную деталь, — Владимир Жуков открылся мне сборни-
ком «Осенние версты». Я мог бы привести многие его стихи
(«Позывные сердца», «В землянке», «Россия», «Подснеж-
ник», «Равнина», «Последняя атака», «Ориентиры», «На
Мамаевом кургане», «Сережка», «Никого я в жизни не об-
манывал» и др.), но ограничусь одним — «Высота».

— Высоту надо взять! И — ни шагу назад.
Понимаешь?.. Любою ценой. Непременно...—*
Завещал мне подрезанный пулей комбат,
Мой партийный наставник годины военной.

Я стихов о комбате своем не писал —

Рассказать — значит вправду с погибшим проститься.
Батальон высоту «370» взял.

Но со смертью комбата не мне примириться.

Он живой для меня, понимаете?.. С ним
Я могу разговаривать просто, по-свойски.
Как порой ни с одним самым-самым живым,
Если он обтекаемо-скользкий.

Жизнь железом учила меня неспроста.

Потому и твержу, если сетует кто-то:
— Ну и что высота? Высота, да не та,—
Здесь совсем не стреляют, здесь просто работа.

Приналяг, подтянись да покрепче берись.

Додерись, коль не трусом пришел с поля брани...
Ты сумеешь, ты выдюжишь, ты — коммунист,
А не просто с партийным билетом в кармане.

Владимир Жуков знает войну, фронтовую жизнь не из
книг, не из чужих воспоминаний, поэтому его стихи отли-
чаются высокой простотой, сдержанностью, той большой
правдой, которая привлекает к себе сразу. Поэт верен этой
неподкупной правде в каждой своей строке, он ненавидит
литературное кокетничанье, ложь:

Мы просим об одном тебя, историк:
Копаясь в уцелевших дневниках,
Не уменьшай ни радостей, ни горя —
Ведь ложь, она как гвозди в сапогах...

«Осенние версты» Владимира Жукова — прекрасная
книга, она никого не оставит равнодушным. Признаюсь:
слушая Жукова там, в Белоруссии, я испытывал чувство
сожаленья и стыда за то, что так плохо, так непроститель-
но мало знал этого талантливого, острого и интересного
поэта...

На Белорусской земле судьба меня свела с Гилемдаром
РамазановьТм, башкирским поэтом и ученым, доктором фи-
лологических наук, человеком, в котором счастливо соче-
тались тонкий лирик (мне понравились его стихи «Письмо
матери», «Музыка», «Когда бушует море», «Конец лета»,
«Крещатик» и др.) и внимательный, серьезный исследова-
тель, автор обширных монографий.

Так, радуясь встрече с давними друзьями, я радовался
и тому, что, открывал для себя все новых и новых людей,
талантливых литераторов, которые не могли не обратить
па себя внимание и о которых я не имею права мол-
чать...

Истинным открытием была для меня поэзия Натальи
Кащук.

В тот тихий сентябрьский день мы все поехали в Ха-
тынь, деревню-кладбище, название которой сейчас зпает
весь мир. Солнце неярко озаряло зеленые холмы, сосны на
их пологих склонах, розоватые стволы берез и то, что вме-
сто сожженной врагами деревни, встало с годами в бетоне,
мраморе и бронзе.

Сто сорок девять жителей Хатыни — и среди них было
семьдесят шесть детей — сожгли гитлеровцы живьем
22 марта 1943 года, после чего предали огню все двадцать
шесть деревенских хат, чтобы не оставалось тут ничего
живого...

Безмолвно ходили мы по одетым в бетон бывшим ха-
тынским улочкам. Двадцать шесть памятников-хат темне-
ли на склоне холма, двадцать шесть колоколов на печных
трубах-стелах каждые две минуты в нерушимой тишине
протяжно перекликались траурным реквиемом, призрачно
струился и таял в голубизне Вечный огонь на черном мра-
море...

Покидая Хатынь, я заметил, что Наталья Кащук, низко
склонив голову, сидит на большом диком камне, а в глазах
се блестят слезы.

Позже я узнал, что ее отец, измученный пытками, уни-
жением, голодом, нашел в себе силы бежать из фашистско-
го лагеря, но до родного порога дошел, чтобы только уме-
реть. Сама она была в ту страшную пору ребенком. Дорога

Н В. Закруткин
осиротевшей семьи не была усыпана розами. Многое дове-
лось испытать Наталье Катцук.

Хорошо зная украинский язык, я внимательно слушал
ее стихи на лесном празднестве у Немана. В ней не было
ничего актерского, ничего похожего на позу. Стихи она
читала негромко, даже, пожалуй, тихо, с какой-то застен-
чивостью, но, услышав первые произнесенные ею строки,
люди настороженно затихали, стараясь не пропустить ни
одного слова...

Приехав в Брест, вся наша большая группа тотчас же
отправилась в крепость, которая навеки стала памятником
несгибаемого мужества и воинской доблести советских сол-
дат. Был темный, пасмурный вечер. Небо над крепостью
полыхало в отсветах алых прожекторов. Мрачно чернели
внизу опаленные вражескими огнеметами казематы. Где-
то, словно под землей, звучала протяжная музыка, в кото-
рой слышались и недопетые павшими солдатами песни,
и грозные слова о ярости бойцов, о священной войне за
Отчизну, и, казалось, гудят раскромсанные снарядами кре-
постные степы, воздавая славу тем, кто уже многие годы
спит под черпыми мраморными плитами и чей вечный по-
кой оберегают юпоша и девушка с автоматами в ру-
ках...

Молча ходила среди братских могил Наталья Кащук,
а вскоре мы услышали ее стихи, которые с украинского пе-
ревел мой друг поэт Николай Скребов:

Великой тишиной легла гроза,
Что здесь когда-то расплавляла камень.
Роса чуть слышно каплет, как слеза,
Бысверкивая на гранитной грани.

И над немым величием могил
Живой огонь горит, не уставая,—
Как алый альбатрос, как огнекрыл,
Неведомый залетным серым стаям*

Вдруг боДыо, затмевающей слова,
Всех матерей соединяя слезы,
Как дрогнувшая в сердце тетива,
Звучат и ранят Шумановы «Грезы».

То белый сон, а в нем вишневый цвет,
Густые лепестковые метели,
Хмельной, медово-летний, теплый свет,
Покорные уста, что но умели
Впервые целовать...

Мне память жжет
Печалью отцветающей сирени.

О, замолчи!..

Был сорок первый год.

Июнь.

Двадцать второе.

Воскресенье.

Законами сурового родства

Едины нежность, гнев, угроза пули...

Звучат шаги. Два юных существа
Становятся в почетном карауле.

С солдатом рядом девушка встает,
Сжимая крепко автомат рукою,
И мужество из зерен слов растет
Штыком-побегом по-над Буг-рекою,

Побегом молодым у братской той могилы,
Где пламя вечное трепещет огнекрыло...

В Минске я прочитал изданный на Украине небольшой
сборник Натальи Кащук «Перед жатвой» и должен ска-
зать, за последние годы мне редко встречались стихи, от-
меченные таким мягким лиризмом, теплотой, искрен-
ностью и правдивостью. Немало стихотворений Н. Кащук
посвящено теме любви, той самоотверженной, всепоглоща-
ющей, готовой на самый высокий подвиг любви, которая
облагораживает, просветляет человека, делает его чище,
сердечнее, добрее. Любовь не всегда бывает счастливой:
в жизни ее подстерегают разлуки, измена, разочарова-
ние, и как отрадно, что поэт, поющий чистую песнь люб-
ви, радуется, страдает, плачет, ищет утерянные тропы
нежности к сердцу любимого, ищет и находит самые про-
никновенные слова о верности своей и преданности.

Нечего греха таить: у некоторых наших поэтов, без-
думно следующих за разболтанным «творчеством» запад-
ных хиппи, появились (да подчас и теперь появляются)
стихи о любви нарочито приземленные, не без наплева-
тельского цинизма и этакой небрежной легковесности ри-
сующие самые лучшие человеческие чувства.

И как трогают душу строки, сияющие чистотой, про-
зрачной ясностью, светлой грустью:

Такой был миг. У стен седых и строгих,
Воздвигнутых руками древних зодчих,
Я вспомнила твои, любимый, руки.
От их касанья сталь поет, сверкая,
А я, живая, трепетно молчу,
Й только льются радостные слезы
Неудержимо на твои уста
И настежь раскрывают правду сердца.
Вечерняя звезда, мой свет вечерний
И вы, седые стены! Перед вами
Я сознаюсь в неповторимом чувстве:
Любимый. Где-то там. Смеется. Ходит
По этой же земле. Под этим небом.
И ты, звезда, ему вот так же светишь,—
И то уже мне счастье и отрада.

Я плачу, прислонившись к древней кладке.
Слеза светла. Я счастлива, любимый...

(Перевод Н. Скребова)

Наталья Кащук — художник ищущий, зоркий, любя-
щий землю. В ее стихах живут зеленые и увядшие травы,
речные плесы, вызванивают оледенелые ветви деревьев,
в захолодевшей небесной сини плывут журавлиные стаи,
алеют маки, колосится пшеница в полях, сверкают ослепи-
тельные грозы, прочеркивают лиловое небо падающие
звезды, цветущие яблони роняют лепестки, поют птицы,
а вся земля, трепетная, живая, манящая, сияет, по-мате-
рински греет человека. По доброй народной традиции поэт
подчас очеловечивает природу: к ней прилетают лебеди,
она разговаривает с яблопей, как замерзающая береза
вздымает немеющие руки, как в струях родника танцуют
золотистые песчинки, как, раненный осколками снаряда,
плачет дуб, и сама она, человек, вдруг может почувство-
вать себя рекой, перепелкой, олененком. Это удивительно
тонкое, нежное, проникновенное чувство слиянности с
живой природой придает поэзии Натальи Кащук особый
оттенок, привлекательный и по-человечески теплый.

Надо вместе с тем сказать, что ее тревожат самые
острые, самые животрепещущие вопросы современности:
угроза термоядерной войны, необходимость борьбы против
всяческой пошлости, лжи. и фальши, она с волнением и
радостью говорит о советском человеке-труженике (о чем
свидетельствуют не только многие стихи, но и очень хо-
рошая книга Кащук о дважды Герое Социалистического
Труда Марии Савченко, а также написанные в прозе но-
веллы и очерки о художниках, археологах, инжене-
рах)...

Так на земле белорусской я открыл для себя новых
друзей, талантливых поэтов и прозаиков, чье творчество
взволновало меня, заставило думать о том, что их произ-
ведения, опубликованные в краях, областях, республиках,
обязательно должны стать достоянием всех читателей на-
шей страны, о чем когда-то мечтал Максим Горький...

Я покидал Белоруссию, навсегда полюбив ее изуми-
тельных, сердечных, работящих людей, ее: землю, леса
и реки, героическую ее историю, покидал, чтобы в свой срок
вернуться и порадоваться все новым и новым открытиям.

1973

СЛОВО ПРАВДЫ

Полтора века продолжалось жестокое владычество анг-
личан в Индии. За это время были написаны сотни
книг, повествовавших о «стране чудес», о молчаливых
йогах и браминах, о тиграх, слонах и танцовщицах, обо
всем, что мишурной пестротой экзотики прикрывало му-
чительные страдания порабощенных империализмом на-
родов.

Авторы этих книг — агенты английской буржуазии —
создавали легенду, в которой Индия представала как
земля диких джунглей, дремотного быта, звериного рая,
та самая земля, где осуществлял свою «божественную
миссию» белый господин в пробковом шлеме, «цивилиза-
тор» ниспосланный провидением и гордо несущий «тяж-
кое бремя власти».

Советские писатели, ученые, моряки, побывав в Ин-
дии и Пакистане, прежде всего увидели то, что опреде-
ляет жизнь «страны чудес»,— беспросветную нужду, бес-
правие, ужасающий голод индийского народа, пора-
бощенного англо-американскими империалистами. Наши
советские люди увидели и тот гневный протест против
империалистов, который изо дня в день зреет в много-
национальных народных массах колоний, ту жгучую не-
нависть, которая заставляет дрожать иноземных капи-
талистов-эксплуататоров.

Поэт Николай Тихонов с группой советских деяте-
лей литературы и искусства недавно побывал в Паки-
стане. Там он встречался со многими людьми, присталь-
но всматривался в жизнь, а по возвращении на Родину
опубликовал цикл стихов «Два потока».

Цикл этот состоит из тридцати стихотворений и пред-
ставляет собой своеобразный лирический дневник пу-
тешествия поэта. Главное, что определяет цикл, что во-
площает я себе идею «Двух потоков»,— это мироощу-
щение советского человека, его отношение ко всему уви-
денному во время путешествия.

Мы посланцы мира ныне,

И любой из нас готов

Мерзнуть в каменной пустыне,

Согреваться у костров,
Вновь с холодного рассвета
Путь без отдыха вести,
Знамя мира, знамя света,
Коммунизма пронести.

Так говорит Н. Тихонов в стихотворении «Дуаб», и
это полностью определяет отношение поэта к тому, что
он увидел в колониальных странах.

Изображая достопримечательности далекого пути,
художник тонко и умно сопоставляет обновленные чело-
веком пейзажи своей Родины с клочками ржавой пусты-
ни за рубежом («Мы летим через Гиндукуш»); он видит
неугасимую ненависть индийского народа к империа-
листам-поработителям («В Хайберском проходе», «Форт
Джамруд»); он на каждом шагу ощущает горячую любовь
угнетенных людей к бессмертному Лепину («Холмы за
Равальпинди»),

Резко подчеркивает Н. Тихонов глубокие контрасты
в жизни пакистанцев: с одной стороны — пышные поме-
щичьи плантации, яркие краски плодов, горы риса, с дру-
гой— нищета, одинокая смерть голодных, одетых в лох-
мотья бедняков. Этой теме посвящено стихотворение «Бо-
гач», в котором короткие финальные строки говорят о тра-
гической гибели человека.

С волнением повествует поэт о тяжкой жизни без-
земельных крестьян, вынужденных распахивать под поле
кладбище («На митинге в деревне»): с глубоким сочув-
ствием изображает оп неутешное горе бедняка, потеряв-
шего единственного кормильца — бычка («Бычок»).

В цикле «Два потока» есть превосходное стихотворение
«Чили» — о коршунах-санитарах, подбирающих падаль и
гнездящихся в городах и селах Пакистана. Грустью и гне-
вом насыщено это стихотворение. В нем показана гибель
раздавленного тюком грузчика-пакистанца, труп которого
по приказу хозяина-англичанина был выброшен за пакгауз
и тотчас сожран коршунами-чилями. Оправдывая прожор-
ли вых птиц законом природы, поэт гневно обращается к
к угнетателям, «чилям английским», и предрекает им ско-
рый суд народа:

Так же швырнут вас, как вы, бывало,
Швыряли тела рабочих,

В той же пустыне будут шакалы

С чилями драться ночью.

Снова придется чилей породе

Быть санитарами мира —
Падаль убрать, что пока еще ходит
И в сюртуках и в мундирах!

Великолепно по замыслу и талантливо по выполне-
нию большое стихотворение «Кочевники-патаны», рисую-
щее многочисленное племя полунищих людей, зимой и
летом странствующих в горах между Пакистаном и Аф-
ганистаном. Со свойственной ему поэтической силой Н. Ти-
хонов изображает шумное движение кочевников — тор-
ные тропы, убогие шатры, звериные шкуры, рыжих обезь-
ян, верблюдов, огни костров:

Как будто бедная страна,

Собрав все кошмы, все кастрюли,
Все песни, пляски — все сполна,
Идет куда-то в смутном гуле.

Здесь II. Тихонов не скупится на яркие краски (су-
ровая дикость и живописная пестрота кочевников из-
давна привлекали поэта). Но, изображая шумный ка-
раван патанов, женщин в красных шальварах, звон брас-
летов, он завершает стихотворение словами, полными
грусти и сочувствия голодному бродячему племени:

И может красками пленять

В пути с кочевниками встреча,
Но если сердцем их попять,
Их будет жаль по-человечьи.

Есть в цикле несколько интимно-лирических стихо-
творений — «Сон», «Другу», «Два блюдца из Дакки»,
«Джалалабад», «Вечер в пути», «Лирическое». Как и все
другие, они выражают ощущения советского человека,
его воспоминания о Родине, его любовь к женщине, теп-
лое и нежное отношение к природе. В своеобразном «пу-
тевом дневнике» такие стихи закономерны и понятны.
Без них менее полно и целостно было бы выражено на-
строение поэта.

И все же отдельные стихи этого цлана менее удались
II. Тихонову. Они подчас излишне субъективны («Вечер
в пути») и Потому мало понятны читателю или чрезмер-
но щедро насыщены яркой экзотикой («Джалалабад»),
той экзотикой, которую развенчивает сам же поэт, рас-
сказывая о пакистанской жизни, «где все так ярко толь-
ко с виду».

Сила поэтического цикла «Два потока» не в этих
интимно-лирических стихотворениях. Главное заключает-
ся в том, что поэт, посетив ограбленные и замученные
англо-американскими империалистами страны, талант-
ливо сказал о них взволнованное слово правды. Он уви-
дел и ярко изобразил природу Пакистана и Афганиста-
на — высочайшие горы, теснины, кипучие реки, манговые
рощи, сады, поля. Он показал полные романтики обы-
чаи угнетенных, но свободолюбивых народов, ощутил пре-
лесть народных песен.

Однако Н. Тихонов увидел не только миндальные
деревья, пестрые ковры, желтое солнце джунглей, он рас-
сказал нам о рабстве многих людей, о жестокости ко-
лонизаторов, о скитаниях бесправных кочевников. В мас-
сах многонационального пакистанского народа поэт раз-
глядел растущий с каждым днем протест против рабства,
ту силу, которая свергнет иго империализма и поведет
родную страну по пути свободы.

В стихах рассказывается о женщинах, восхищенно
слушавших делегатку Советской страны, о жителях не-
проходимых гор, любовно и бережно хранивших короб-
ку, на которой изображен Кремль. С чувством гордости
за человечество поведал Н. Тихонов о том, как паки-
станцы встретили советскую делегацию, как говорили о
мире и дружбе посланцы Лахора, Карачи, Хайдена-’
бада, Мультана, Кветты.

Именно в этом большом и важном заключаются поли-
тическая острота и значение стихов Н. Тихонова. Они
проникнуты горячим чувством патриотизма, сознанием
высокой миссии советского человека за рубежом. Образ
социалистической Родины как бы незримо сопутствует
поэту, где бы он ни путешествовал.

Н. Тихонов — крупный мастер, поэт, известный дале-
ко за пределами нашей страны. Он всегда ценил силу
поэтического слова, Цикл стихов «Два потока» написан
мужественно, точным и ясным языком, с той суровой
простотой, которая всегда отличала произведения Тихо-
нова. Многие стихотворения цикла коротки, лаконичны,
сдержанны до предела, что придает им особую вырази-
тельность.	. ,

«Два потока» — значительный успех Н. Тихонова, та-
лантливого художника, активного борца за мир, пере-
дового деятеля культуры.

1952

ИДУЩИЙ С ПЕСНЕЙ

На Всесоюзном съезде советских писателей очень мно-
го говорилось о колоссальной значимости фольклора, о
неисчерпаемых возможностях использования народного
творчества в литературе, о перспективах создания новой
революционной песни. Доказывать значение фольклора
нет никакой необходимости,— все знают, какое место оп
занимал в творчестве величайших русских художников
слова: Пушкина, Гоголя, Некрасова, Толстого, Горького.
К сожалению, до сего времени народное творчество еще
не нашло достаточного отражения в произведениях, со-
ветских поэтов. Кулацки-тенденциозно переложенные в
стихи Клюевым и Клычковым, старые русские заговоры
и магические заклинания, да отчасти стихи П. Василье-
ва— вот, пожалуй, наиболее заметные факты использо-
вания фольклора на семнадцатилетнем отрезке истории
новой советской литературы. Конечно, клюевско-клычков-
ские козлоногие лешие, черные коты, бурнастые луны,
гадающие звезды-дуплятицы сыграли идейно-служебную
роль в творчестве обоих поэтов. Вся эта «бирюза поэзии»
крепко отстаивалась под расписными киотами кулацких
изб, и поэтому на версту от нее несло ладаном, звериной
ненавистью к городу и ко всему новому, однообразием
псалмов и молитвословий.

Шестьдесят восемь стихотворений, вошедших в «Сбор-
ник стихов», рисуют сложный путь Прокофьева с доста-
точной полнотой, четко выражая семилетний процесс
сложных исканий, неуклонный рост поэта и упрямые пои-
ски своего стиля.

Время появления Прокофьева в советской литературе
было временем, когда гремел своими подчеркнуто-урба-
нистическими стихами Маяковский, когда еще в некотором
отдалении звучали резкие металлические аккорды гастев-
ских абстрактных панегириков заводу, когда Есенин пел
лирическую заупокойную «кадящим листвой» березам;
Поэтому ранние стихи молодого Прокофьева, отчасти во-
шедшие в рецензируемый сборник, были полны противо-
речий, стилевых шероховатостей и, как в зеркале, отра-
жали упорное стремление во что бы то ни стало отыскать
свой путь. Прокофьев просто пел о сумеречной Ладоге,
об ее синем шелке, серебрящем сигами, о половодье луп,
о приладожских туманах, о рыбацких шхунах, о тюлень-
их шкурах, трущих «кирпатую смолу», о вереске в от-
цовской бороде, о девичьих запевках, и эту солнечную
песню веселого красногвардейца, соленую привкусом при-
озерья, часто прерывал несвойственными ему урбанисти-
ческими мотивами.

Вперемежку с суровыми и простыми песнями о парти-
занах, идущих «умирать и убивать», идущих обновлять
задушенную самодержавием землю, освобождать угнетен-
ных, вперемежку с песнями о красноармейцах, ломаю-
щих отчаянную жизнь, слышались в песнях Прокофьева
мотивы урбанистического преклонения перед железом, под
власть которому поэт отдавал все:

Все подвластно ему:

наши молодость и здоровье,—

Эти россыпи чувств и открытые солнцу года.

Даже в «Диктатуре», написанной в 1930 году, чувст-
вуется процесс внимательного нащупывания своей еще
не вполне определившейся дороги; сближение с Маяков-
аким:

Наше дело такое
и эпоха — багрова.

Только смертная пуля
приканчивает старье.

Через тысячи лет,
через просеки ветра и грома
Буду славить
жестокое имя твое.

И здесь же настолько же ощутительно слышимые
снежные вихри мятущегося Блока:

Эх, жизнь, эх, жизнь,
звонкая, каленая,
Шаровары синие,
фуражечки зеленые.
Есть, конечно, слабые места в общем облике прокофьев-
ской поэзии — «сюжетные» стихотворения. Его «Вступле*
ние в колхоз» в особенности подтверждает это, и, несмотря
на иронический тон, в целом все же бледно. «Большой
недобрый» таракан, ведущий (вслед лермонтовскому се-
дому генералу в «Споре») свое войско «через пестрые
обои, через пыль, через золу», герой стихотворения Петр
Гладин, который «кафтан, подбитый молью, надевает, как
батист», и вдруг в одно прекрасное утро, ни с того ни
с сего, решает вступить в колхоз,— вычерчены одинаково
сыро, и весь тон стихотворения мало напоминает острый
юмор Прокофьева, с таким блеском показанный в этой же
книжке («Свадьба», «В праздник», я др.). На некото-
рых стихах лежит резкая печать недоработки1.

Думается, что все это объясняется законным в про-
цессе творческого роста тяготением Прокофьева к нехо-
женым стилистическим и жанровым путям.

Но здоровый оптимизм, упорная борьба за овладение
мастерством, систематическая работа над собой, тесная,
кровная связь поэта с революцией обеспечили Прокофьеву
успех. Оп наконец нащупал собственную дорогу поэта-
песенника. Внимательно изучая богатство русского фольк-
лора, используя ценнейшие собрания Киреевского, Собо-
левского, Шеина и др., систематизируя в своей памяти
то суровые, полные отчаяния, то веселые и солнечные
песни северных рыбаков, поэт овладел собственным пе-
сенным стилем. Песня определила лицо Прокофьева. Сти-
хотворения 1933—1934 годов — «Не ковыль-трава стояла»,
«Песня о гибели комиссара», «Поминальная» («Походы»),
«Невеста», «Свадьба», «По дороге ветер вольный», «В
праздник», «Как во нашей во деревне», «Василий Орлов
перед смертью своей» («Приозерье»), «Дон Иванович»,
«Песни о Громобое», «Слева поле», «Лучше этой песни»
(«Выход к песне») —бестящие образцы советской на-
родной песни, которой скоро суждено зазвучать от голубой
прокофьевской Ладоги до каспийских песков.

1 Так, в стихотворении «Проводы в Красную Армию» один из
призванных — Е. Доронин — произносит свою речь в следующем
тяжелом (чтобы не сказать больше) четверостишии:

Матери— сказал он,— милые4
Продолжайте славно жить.
Клянемся такому миру
Тан работать и служить^
Несмотря на ряд недостатков в построении образов
и иногда не совсем продуманные приемы (вроде «миллио-
нов», «шатающихся» «словно пижона трость», или Петра
Гладина, который «по столу, как по баллону (? — В.
стукнул»), песни Прокофьева — замечательный факт в со-
ветской литературе, о котором следует говорить подроб-
нее, так как введение фольклора в социалистическую ли-
тературу — дело огромной важности.

«Поэта, давшего народу, стране песню, надо назвать
очень счастливым человеком»,— сказал Прокофьев в сво-
ей речи на Всесоюзном съезде писателей. И еще говорил
Прокофьев, что он часто ходит по рынкам, подолгу оста-
навливаясь и слушая песни гармонистов. Но не нужно
забывать и того, что русский фольклор имеет свою исто-
рию, которая частично скрыта временем, частично пере-
крашена в определенные тона благодаря долголетней раз-
работке истории фольклора славянофильствующими про-
фессорами. Прокофьев принадлежит к числу очень
немногих в советской поэзии «счастливых людей», даю-
щих стране песни, он владеет голосом песенника. Оп дол-
жен петь полным голосом не только о том, что есть, по
и о том, что было и будет.

Книжка Прокофьева красноречиво свидетельствует о
полной возможности поэта дать своей родине песни. За-
логом несомненной победы Прокофьева является его дей-
ствительный, неподдельный песенный дар, его творческая
уверенность и хорошая лирическая суровость:

Я, может быть, не в третий раз, а в сотый,
Друзей оставив праздными, одних,
Иду, как волк, на гордые высоты,
Чтоб снова быть отброшенным от них.

И все равно я выберусь па кручи,
Друзья мои, ровесники мои,
Ведь иногда я падаю, чтоб лучше
Узнать цвета и запахи земли.

1934

ПИСАТЕЛЬ-БОЕЦ

На хуторе Пухляковском, у подножия высокой гряды
глинистых правобережных холмов, там, где прибрежные
хуторские дворы упираются в песчаную кромку Дона, сто-
ит деревянный дом с мезонином. Вокруг дома — молодые
фруктовые деревца, кусты винограда. А у каменных сту-
пеней, которые сбегают вниз к берегу, старый раскиди-
стый клен.

Многие на Дону знают этот дом, многие обращаются
к его хозяину, чтобы услышать от него совет, получить
помощь, изложить ему разные свои просьбы, поделиться
радостью или горем. Тут можно встретить и старуху-ка-
зачку, которая хлопочет о пенсии, и группу студентов,
и совхозных трактористов, и секретаря райкома партий,
и девушку, которую кто-то обидел, и председателей даль-
них колхозов. Всем этим людям нужен хозяин дома, всем
нужен его совет и поддержка, каждому хочется услышать
его слово, умное и сердечное, слово друга.

В доме над Доном живет писатель Анатолий Кали-
нин. И в нашей стране, и далеко за ее рубежами известно
имя талантливого художника. Его романы «На юге», «То-
варищи», «Красное знамя», «Суровое поле», «Запретная
зона», замечательная лирическая повесть «Цыган» сниска-
ли любовь и уважение миллионов читателей. И объяс-
няется это не только глубиной и ясностью таланта писа-
теля, но и тем, что Анатолий Калинин все свое творчество
посвятил наиболее острым и важным вопросам современ-
ности, а это всегда волновало и всегда будет волновать
массы людей.

Если не считать художественных очерков и пер-
вого довоенного романа «Курганы», можно сказать, что
творческий путь Калинин начал в самую суровую и тра-
гическую пору нашей жизни — в годы Великой Отече-
ственной войны. Вместе с миллионами людей Анатолий
Калинин ушел на фронт и там, на полях сражений, где
росли и крепли могучие силы советского народа и рас-
крывались человеческие характеры, молодой писатель рос
и закалялся сам, там, на войне, мужал его большой, чи-
стый честный талант.

Горечь отступления, боль и сострадание к горю люд-
скому, горящие села и города, волчья жестокость врагов,
тысячи смертей, израненные леса, поруганные селения,
невиданный героизм и отвага советских солдат, великое
множество разных человеческих судеб и горячая сынов-
няя любовь к людям земли — все это навсегда вошло в
душу писателя, лишило его покоя, днем и ночью напоми-
ная о себе, требуя исполнения художнического долга и
настоянной сложной, прекрасной и мучительно трудной
работы над книгами «о времени и о себе».

Три романа — «На юге», «Товарищи» и «Красное зна-
мя» — посвятил Анатолий Калинин годам войны. Мы пере-
листываем страницы этих книг, и перед нами, как живые,
встают герои незабываемых лет. И мы понимаем, что так
правдиво, просто и честно мог написать о них тот, кто
сам видел войну, вместе с солдатами нес ее тяготы и ве-
рил в победу.

И сейчас, обращаясь к иным темам, Калинин не может
забыть поля крупных битв, живых и павших солдат, снова
и снова вспоминает фронтовых друзей, чтобы рассказать
о них новым поколениям и запечатлеть неисчислимые по-
двиги тех, кто поистине достоин бессмертия. То прямо, как
в романе «Суровое поле», то косвенно, как в «Запретной
эоне» или повести «Цыган», отдает писатель дань совсем
недавнему прошлому — годам войны, словно напоминает
людям о том, чего нельзя забыть, и предостерегает их...

Как только отгремели последние пушечные залпы и
пришло время мира, Анатолий Калинин, как бессменный
солдат, идет на новый фронт борьбы: навсегда покидает
город и поселяется на хуторе, чтобы жить, бороться и
работать среди тех, кто отныне должен стать героями его
новых книг...

Трудно жилось в те годы в разоренных войной дон-
ских станицах. В колхозах не было ни тракторов, ни ко-
ней, ни семенпого зерна. Немногие мужчины вернулись
с войны, а те, что вернулись, вряд ли могли по-настоя-
щему помочь в неимоверно тяжелых работах — половина
из них стала инвалидами. Но народ не пал духом, не
склонил головы. Умные, мужественные посланцы пар-
тии— коммунисты-организаторы неустанно вели за собой
людей, и люди оживляли мертвые поля и сады, год за
годом отстраивали разрушенные станицы и села, вновь
набирали неистребимую силу.

Сердечным другом и товарищем хуторских и станич-
ных колхозников стал Анатолий Калинин. Его можно
было видеть всюду: на полях, на виноградниках, на кол-
хозных собраниях, на заседаниях бюро райкома партии,
везде, где решались самые важные, неотложные вопросы.

Вечерами в окнах пухляковских домов долгие годы
можно было видеть лишь слабый свет керосиновых ламп
и коптилок. С помощью писателя-депутата хутор над До-
ном получил электрический свет. Только горячее заступ-
ничество Анатолия Калинина сохранило Пухляковский
техникум виноградарства и виноделия — уже находились
чиновники-бюрократы, желавшие закрыть учебное заве-
дение, которое дало стране сотни хороших молодых сне-’
циалистов.

Хутор Пухляковский когда-то, в давние времена, вхо-
дил в прославленную зону донского виноградарства. По-
том, с годами, он оказался «вне сферы внимания», и его
жители стали бригадой далеко не передового полеводче-
ского колхоза. Много трудов положил Анатолий Калинин,
чтобы вернуть хутору его былую славу, и труды писателя
не пропали: решением правительства на хуторе Пухля-
ковском организован виноградарский совхоз.

Так, навсегда объединив страстную, неистовую работу
в гуще народной жизни с такой же страстной художни-
ческой работой, Анатолий Калинин сумел создать пре-
восходные произведения, исполненные высокой просто-
ты и любви к человеку, согретые верой в счастливый
завтрашний день строящих коммунизм людей-тружепи-
ков.

«Неумирающие корни», «На среднем уровне», «Лун-
ные ночи» — это живые, неувядаемые страницы о жизни
советской деревни, о ее красивых, мужественных людях
и полной очарования природе родного Придонья. И может
потому, что писатель знает и любит холмы над Доном,
зацветающую вербу, отраженные в тихой воде солнечные
восходы и закаты, звездное мерцание в темном небе, лю-
бит и уважает людей с чистым сердцем и работящими
руками, мы, читая написанные Калининым страницы, чув-
ствуем теплоту его сердца, вместе с ним сострадаем, ра-
дуемся, тревожимся, ненавидим, вместе с пим верим в
светлую долю людскую.

О том, что Анатолий Калинин живет среди своих ге-
роев, борется вместе с ними, о том, что он постоянно уча-
ствует в нелегких трудах советских земледельцев, свиде-
тельствуют созданные им характеры людей, выхвачен-
ные из самой жизни, полнокровные, яркие, интересные.
О неразрывной связи писателя с жизнью свидетельствует
и язык его произведений — ясный, живой, гибкий, кра-
сочный, не из словарей заимствованный, а почерпнутый из
неиссякаемого, вечного источника — у языкотворца-на-
рода.
Широк и многогранен талант Калинина. Вдумчивый
прозаик, создавший многие известные в стране книги, ост-
рый публицист, мягкий поэт-лирик, автор веселых и злых
эпиграмм, отличный знаток театра и музыки, любитель
народной песни, Анатолий Калинин вместе с тем изве-
стен и как литературный критик: его превосходные статьи
о Михаиле Шолохове давно снискали признательность и
уважение всех, кто любит и изучает творчество великого
художника.

Человек с мягким, добрым сердцем, художник, беспо-
щадно требовательный к себе и другим, неподкупный и
страстный боец, неизменно твердо стоящий на партийных
позициях писателя-коммуниста, Анатолий Вениаминович
Калинин удостоен большой чести: избиратели 588-го Азов-
ского избирательного округа назвали его своим кандида-
том в депутаты Верховного Совета РСФСР.

Всей своей жизнью и творчеством Анатолий Калинин
заслужил это признание, эту самую высокую награду: его
назвал народ!

1963

ЖИВЫЕ, СВЕТЛЫЕ СТРАНИЦЫ

Старая женщина, хозяйка окраинного хуторского до-
ма, где я остановился, была в кухоньке одна. Перед ней
на столе высилась горка недочищенного картофеля, янтар-
по желтели лук и морковь. Я был голоден чертовски, но
хозяйка явно запаздывала с обедом. Сквозь полуоткрытую
дверь я слышал невнятный шепот старухи, рулады тщетно
сдерживаемого старческого хохота и отрывистые слова:

— Ох, чтоб тебе, ветрогон... Ишь, бесов сын, чего
вытворяет...

Не выдержав, я вошел в кухню.

Хозяйка стояла у стола. Правой рукой она нетороп-
ливо мыла морковь, в левой — отдалив от глаз, держала
растрепанную книгу.

Увидев меня, бросила книгу на стол.

— Вот, почитайте в голос, пока я морковочку покро-
шу... Идол, а не парень... Максим Перепелица... Яшка,
племянничек мой, в точности такой же...

Так на глухом степном хуторе состоялось первое мое
заочное знакомство с Иваном Стаднюком, автором живой,
веселой повести «Максим Перепелица». Через полтора
или два года в Москве я встретил автора этой книги, еще
одетого в форму подполковника Советской Армии. Потом
мне довелось побывать на Украине, неподалеку от тех
мест, где вырос Иван Стаднюк, и я понял: живой источ-
ник, питающий его талант,— все тот же, вечный, не из-
менимый для любого настоящего художника, народ.

Сбитая скотом толока за околицей; чужие коровы, ко-
торых надо было пасти от зари до зари; голодные зимние
месяцы, когда люди радовались краюхе черствого хлеба;
зеленые весны и золотые осени, полные напряженного
труда на полях; хождения от родича к родичу по просе-
лочным дорогам; вечерние звонкие песни девчат и парней,
а по ночам — изумительные миры, открытые книгами, в
которых бессмертные образы шевченковского «Кобзаря»
уживались с героями Майн Рида, а насмешливый, острый
Руданский — с Фенимором Купером,— так проходило си-
ротское детство Ивана Стаднюка.

Потом — в отрочестве — скитания по разным школам
и техникумам Чернигова, Нежина, поездки на велосипе-
де по колхозам и — светлая радость! — первые строки,
напечатанные в районной газете. Кому из нас, деревен-
ских жителей, выросших на глухих хуторах в пору станов-
ления молодых колхозов, не знаком этот путь?

А дальше? Что ж, дальше все шло, как у многих дру-
гих: военное училище, литературный кружок, первые
рассказы, прерванные громом фашистских пушек, пожа-
рами, трудными боями на границах любимой советской
земли. И тут у Стаднюка все было обычным: тяжелое
ранение, выход с отрядом из вражеского котла у Берези-
ны, долгие походы, тысячекилометровые фронтовые доро-
ги, горечь невозвратимых потерь и незабываемая радость
побед...

И вот перед нами лежит изданная «Молодой гвар-
дией» большая, почти в тридцать печатных листов, кни-
га Ивана Стаднюка «Люди с оружием», куда вошли че-
тыре повести, написанные в послевоенные годы: «Чело-
век не сдается», «Перед наступлением», «Следопыты»,
«Максим Перепелица». Уже одни названия повестей, под-
черкнутые общим заглавием книги, говорят о том, что всю
ее Стаднюк посвятил родной ему Советской Армии.

В книге «Люди с оружием» одна за другой проходят
картины жизни советских солдат и офицеров на разных
этапах войны и в послевоенные годы.
Первые тяжкие и грозные сражения лета 1941 года
нарисованы в повести «Человек не сдается». Изображая
судьбу только что закончившего училище младшего полит-
рука Петра Маринина, Стаднюк показывает возмужание,
твердость, воинскую доблесть еще не обстрелянных совет*
ских юношей, которые в пору горького, не понятного для
них отступления не только сохранили непоколебимое му-
жество, но и закалили свой воинский дух, укрепили веру
в партию, в народ, в то великое правое дело, за которое
отдавали жизнь тысячи славных сынов советской земли.

После первого опубликования Стаднюк основательно
доработал повесть «Человек не сдается»: характеры ее
героев стали значительно более выпуклыми, сцены труд-
ных отступательных боев — более глубокими и яркими,
а язык — яснее и чище; гораздо теплее, человечнее и вы-
ше стал образ старшего батальонного комиссара Маслю-
кова, посланца партии, который в самые тяжелые дни
вдохновляет людей и ведет их за собой, беспощадно рас-
правляясь с предателями, дезертирами, паникерами.

Две повести — «Перед наступлением» и «Следопы-
ты» — рисуют полную опасностей, смелости и отважного
риска жизнь советских военных разведчиков. Мы знаем,
какое огромное количество корреспонденций, зарисовок,
стихов, рассказов, повестей, фильмов посвящено этой те-
ме и какие фантастические приключения изображались
подчас в некоторых произведениях о разведчиках. По-
вести Ивана Стадшока отличаются от произведений
подобного рода своей правдивостью, реалистическим
раскрытиелМ характеров героев — отважных советских сол-
дат, вчерашних колхозных конюхов, рабочих-мебельщи-
ков, таежных охотников, молодых ученых, которые, ока-
завшись на фронте, умно и храбро выполняют опасную,
трудную работу разведчиков.

Завершает книгу широко известная читателям повесть
«Максим Перепелица», посвященная молодым советским
солдатам послевоенной поры. Похождения деревенского
парня, озорника и ветрогона Максима, который благодаря
разумному воспитанию и помощи командиров и товари-
щей по казарме становится дисциплинированным, уме-
лым, смекалистым солдатом, составляют сюжет этой дав-
но полюбившейся народу жизнерадостной повести.

Я не собирался писать рецензию на книгу Стадшока.
Почти все перечисленные мною повести в свое время по-
лучили положительную оценку в печати, тепло встрече-
ны читателями, повесть «Максим Перепелица» экранизи-
рована, переведена в Китае, Польше, Чехословакии, Ру-
мынии, Болгарии. Напомнил же я о них потому, что
автор серьезно, вдумчиво доработал свою книгу, и потому,
что мне хочется сказать об особенностях творчества Стад-
нюка.

Пишет он па русском языке, но все его произведения
неразрывно связаны с дорогой ему Украиной. Склад ре-
чи, характеры людей, веселый юмор, свойственные Стад-
11 юку и его героям,— все это взращено украинским наро-
дом.

Так, пронеся сквозь дымы и пожары войны, сохранил
художник немеркнущий облик родного села, образы про-
стых трудолюбивых земляков-хлеборобов, их обычаи, при-
сказки, песни и запечатлел все это в книге.

Нельзя не сказать и о тех чистейших родниках нашей
классической литературы, которые многому научили Стад-
нюка.

«Ох, и хороши же у нас девчата! Провожаешь вечером
с гулянки девушку и примечаешь, как она у своей хаты
вздохнет украдкой при расставании,— нравлюсь, значит.
Но сам виду не подаю».

Разве не чувствуется здесь, в думках яблонивского
хлопца Перепелицы, отголосок думок диканьских паруб-
ков? Несомненно, чувствуется, и это неплохо, потому что,
вслушиваясь в бессмертный голос Гоголя, молодой совет-
ский писатель укреплял свой собственный голос.

Иван Стаднюк по-сыновнему любит природу и как
художник умеет показать ее в своих произведениях. При-
ведем лишь один пример из повести «Человек не сдает-
ся». Вот усталый, раненый Петр Маринин едет на коне
по лесным дебрям, пробираясь с отрядом из вражеского
окружения:

«Лес, лес и лес... В верхушках сосен резвится ветер.
Шумя и посвистывая, он спадает вниз и перебирает неви-
димыми руками листья густого подлеска — орешника, кле-
на, граба. Петру чудится, что где-то недалеко шумит во-
допад. И странно, этот лесной шум кажется ему зеленым...
И жужжание пчелы зеленое, и грива коня... И запах пре-
лой листвы, взбитой десятками солдатских ног и копытами
лошадей, тоже кажется зеленым...»

Известно, какое большое значение имеет в художест-
венном творчестве искусство портрета. Иван Стаднюк уме-
ет* коротко, сжато написать портрет героя, и вы его сра-
зу запомните. Вот, скажем, бывший колхозный конюх,
опытный разведчик, неунывающий балагур Петр Стре-
ха:

«По красновато-матовым щекам Стрехи, от того ме-
ста, где нос почти под прямым углом загибается кверху,
спадают вниз две глубокие морщины и, прикоснувшись
к складке на жирноватом подбородке, образуют круг. По-
хоже, что лицо Петра долго давили горшком, и следы от
закраин горшка так и остались на нем. Когда Стреха
улыбается, круг этот делается приплюснутым. И ни за
что не удержишься, чтобы не улыбнуться, когда улыбает-
ся Петр Стреха».

Хочется также отметить художническую зоркость
Стаднюка, его умение видеть как будто неприметные на
первый взгляд детали, чувствовать цвета, запахи, то есть
все то, что в красочной своей слиянности составляет
живую ткань произведения. А сколько таких увиденных
автором деталей в книге «Люди с оружием»!

«Пахнущая клеем, хрустящая топографическая кар-
та»; откидные хомутики с «винтами-барашками» на боль-
шом термосе ротной кухни; шестеро малых детей, при-
шитых друг к другу за рукава, «чтоб не растеряться»; за-
пахи «чабреца, тротила и перегоревшей земли» после боя;
вражеские танки, издали «похожие на дымящиеся коп-
ны» — все это не придумано, все замечено пристальным
взглядом, взято у самой жизни.

Однако есть в книге «Люди с оружием» и недостатки:
так, например, фашистские разведчики Карл Герлиц и
Ганс Финке (повесть «Следопыты») показаны несколько
схематично; хотелось бы, чтобы к концу повести «Чело-
век не сдается» более ясно было сказано о судьбе тяже-
лораненой Любы Яковлевой; кое-где встречаются в кни-
ге языковые шероховатости. Но суть дела не в этих лег-
ко устранимых недочетах. Суть в том, что в нашей лите-
ратуре появилась еще одна по-настоящему хорошая книга
о Советской Армии.

Мы не знаем, собирается ли Иван Стаднюк выходить
за пределы военной тематики или до конца свяжет свое
творчество с Советской Армией,— об этом судить трудно.
Во всяком случае, «яблонивские» сцены, включенные в
повесть «Максим Перепелица», свидетельствуют о том,
что Стаднюку нисколько не чужды и темы совре-
менной советской деревни. Впрочем,. все это покажет бу-
дущее.

А сейчас хочется сказать одно: хорошо, что издатель-
ство «Молодая гвардия» большим тиражом напечатало глу-
боко патриотическую, живую, светлую книгу «Люди с
оружием». Это — нужная, добрая, талантливая книга»

1958

ЧТО я ДУМАЮ О «КАРЮХЕ»

Открытое письмо Михаилу Алексееву

С мощным, ровным гулом самолет плывет над землей.
В разрывах облаков видны повитые осенней дымкой по-
ля, реки, роняющие листву леса. В самолете тихо: кто
дремлет, откинув спинку кресла, кто лениво перелисты-
вает старый журнал, кто нетерпеливо посматривает на
часы. А я не вижу ничего вокруг. Всем своим существом
я ушел в тот живой трепетный светлый и грустный мир,
который открылся мне на страницах повести «Карюха»,
твоей повести, дорогой Миша... Как хорошо, как до боли
знаком мне этот навсегда ушедший в прошлое мир: тяж-
кая работа земледельца на тощих полосках голодной зем-
ли, неурожаи, бедность, смерть кормилицы-лошади, тем-
ные, сумрачные лица мужиков и слезы изможденных, ра-
но стареющих женщин, и невозвратное, полное безотчет-
ной радости и щемящей печали босоногое крестьянское
детство, в котором были и недоедание, и неисполнимая тог-
да мечта о краюхе теплого пшеничного хлеба, и фырканье
наморенных коней в ночном, и тоскливый переклик со-
вок-сплюшек на опушках негустых равнинных ле-
сов, и ровные борозды пахоты, по которым ходят работяги-
грачи...

Сегодня, сидя в кресле реактивного лайнера, я читаю
прекрасную повесть «Карюха» и вновь уношусь в тот
мир крестьянской жизни, который ушел и не мог не уйти
по логике человеческой борьбы, по законам истории, усту-
пив место новому, иному миру.

Я не могу не написать тебе о «Карюхе». Скажу по
правде: после бессмертного толстовского «Холстомера»,
после того, как Куприн отважился написать свою тонкую
и глубокую по мысли повесть «Изумруд», а старший наш
современник Петр Ширяев (рано, к сожалению, ушедший
из жизни) великолепную повесть «Внук Тальони»,— нуж-
но было иметь художническую смелость и мужество,
чтобы взяться за произведение, в котором лошадь играет
едва ли не самую главную роль.

У тебя, Миша, хватило и смелости и мужества. Конеч-
но, так же, как в названных мною повестях, история не
вылезавшей из хомута трудяги-кобылы Карюхи и ее кра-
савицы-дочери Майки послужила лишь поводом для изоб-
ражения бедной семьи земледельцев-волжан, жизнь ко-
торых ты, крестьянский сын, знаешь, как самого себя.
Однако знаешь ты пе только людей, характер лошади, се
«норов», нелегкая ее жизнь показана в повести с такой
достоверностью, так точно и ярко, что только диву даешь-
ся. Достаточно назвать сцены Карюхипой «свадьбы» с
кровным Огоньком, ночного ожерёба, отношение Карюхи
к только что рожденному жеребенку, чтобы сразу понять:
так изобразить лошадь, да еще поставить ее в центр по-
вествования, мог только художник, который не только
знает деревенскую жизнь, но сам был неразрывной час-
тицей, живой кровинкой этой жизни и потому может в
нужное ему мгновение представить себя то растущим в
ноле ржаным колосом, то голубем, то, если это волнует
его воображение,— старой, забитой лошадью...

Но, конечно, повесть пе имела бы того значения, той
глубины и теплоты, если бы полюбившаяся мне, ставшая
для меня дорогой убогая кобыла Карюха не была окру-
жена людьми, в мир которых она вошла как равноправ-
ный герой, теми людьми, ради которых художник остано-
вил на ней, деревенской лошади, свой проникновенный,
любящий взор.

Как скуповато, сдержанно и вместе с тем с какой
ясностью и любовью изображены в повести все, кто ее
населяет: дед Михаил, бабушка Олимпиада, их сыновья
и невестки, отец и мать героя-рассказчика, сестра его
Настенька, братья Санька и Ленька, владелец кровного
жеребца кулак Михайла и неизменный его спутник спив-
шийся мужичишка Спирька. И каким пытливым, чистым
и добрым кажется нам мальчишка-рассказчик, перед гла-
зами которого сверкает, плачет, радуется, рождается, рас-
тет и умирает все, чему положен на земле «час определен-
ный».
Не скрою, Миша: зная твою жизнь, не могу не думать,
что повесть «Карюха» — это часть того, что пережито, вы-
страдании тобою самим, что отстоялось в твоей душе и, хо-
тя стало давно перевернутой страницей, тревожило, вол-
новало тебя и, наконец, предстало перед людьми как от-
личное произведение, написанное одним дыханием, полное
грустного лиризма и незлобивого, идущего от сердца
юмора.

Вот дочитываю я повесть «Карюха» и думаю: это —
поэтическая, отмеченная любовью песня нашей земле, сы-
новнее песнопение тому, что останется в памяти людской
как немеркнущая страница былого. Чистый, хороший рус-
ский язык, отлично выписанные образы героев, стройная
соразмерность всех глав повести — все это делает «Карю-
ху» произведением, которое мог создать только истин-
ный художник.

Рад сказать тебе об этом. Не менее рад сказать об этом
читателям, которые несомненно полюбят и оценят твою
чудесную «Карюху».

Обнимаю тебя.

1969

С ЛЮБОВЬЮ К ЗЕМЛЕ

На земле, как разверстые раны,— глубокие трещины.
По земле идет человек в черном плаще и кирзовых са-
погах, с непокрытой русой головой. Земля гулко, точно
чугун, отзывается под его ногами... Сушь. Хлесткий ветер...

Человек останавливается на краю поля. Перед ним —
пашня, прихваченная белым соляным налетом, как измо-
розью. Лицо у человека хмурое, под глазами синие круги.

— Эх, злодей! — думает он вслух, прижав ладони к вис-
кам,— Что сделал с полем.

Ему нужно бы уйти, а он стоит пять, десять минут...
Человек не может оторвать глаз от пашни, усеянной твер-
дыми, спекшимися глыбами. Кажется, сама земля ужас-
нулась тому, что сделали с ней, и поседела от горя.

— Эх, злодей! — повторяет он с отчаянием и, круто
повернувшись, не оглядываясь, уходит с пашни.

Человек идет по обочине дороги, сбивая сапогами с
жестких травинок серую пыль. Пыль клубится курчавым
дымком, а потому кажется, будто горит степь. Человек
с надеждой смотрит на небо: дождя бы! Но в небе По-
блёкшая синева да белые перистые облачка — предвест-
ники бездождья. И степь, как небо: сухая, блеклая, с вы-
линявшими красками.

Вот сцена, которая, как нельзя лучше, определяет ав-
торскую мысль, тональность, содержание и самый стиль
романа Александра Бахарева «Человек прячет глаза».
Это прежде всего сыновняя любовь к родной земле и ее
полям, к честным труженикам, ненависть ко всем, кто
сознательно или по неведению приносит вред земле и зем-
ледельцам.

Роман густо заселен людьми разных профессий. Перед
читателем проходят доярки, трактористы, телятницы,
шоферы, председатели колхозов, директора совхозов,
партийные и советские работники, ученые, инженеры.
Одни из них очерчены эскизно, другие действуют во всех
трех книгах, и характеры их раскрыты глубоко и
ярко.

Главный герой книги А. Бахарева «Человек прячет
глаза» — Любовь Кленова, деревенская девчонка, снача-
ла зоотехник, потом — председатель колхоза, наконец -т
секретарь райкома партии.

Сюжет романа Бахарева неотделим от становления и
развития характера Любови Кленовой. Человек она пря-
мой, правдивый, мужественный. Именно такая женщина
и могла выдержать все испытания, которые выпали на ее
долю. Ее образ — большая удача автора.

Писатель уже с самого начала не ограничивает рассказ
о жизни своей героини стенами ее убогой лукашевской
хатенки. Счастье Любы в том, что после ухода отца и без-
временной смерти матери она не пошла за теми, кто видел
в колхозе только источник личного обогащения. Воспитан-
ная труженицей, Люба тянулась к таким же труженикам,
и душа ее с детства была открыта всему светлому, чело-
вечному, правдивому.

Роман Бахарева охватывает двадцать лет нашей жизни
и посвящен тому нелегкому времени, когда волюнтарист-
ские методы руководства вели к застою в сельском хозяй-
стве и вызывали естественный протест тех, кто искренне
болел за родную землю. Бесстрашным бойцом, влюблен-
ным в колхозные поля, показан в романе Матвей Петро-
вич Зарубин, председатель Полянского колхоза. Таковы
же бригадир-полевод Лукашевского колхоза Иван Гаври-?
лович Медовой и ученый-животновод профессор Василий
Андреевич Дремов. Таков и первый секретарь обкома
партии, а позднее работник ЦК КПСС Алексей Дмитрие-
вич Ковалев, человек высокой принципиальности, ясного
ума и высокой требовательности к.себе и людям.

На пути молодого коммуниста Любови Кленовой встре-
чается немало людей честных, испытывающих боль и го-
речь за истощенную непродуманными экспериментами
землю. Приходится сталкиваться ей и с людьми иного
склада. Вот секретарь райкома партии Иванцов — равно-
душный к земле начетчик, мастер «закручивать гайки».
Иванцов не дает себе труда поглубже вдуматься в то, что
происходит на колхозных полях. Поэтолму он, не советуясь
с людьми, может от их имени взять на областном активе
дополнительные обязательства, а тех председателей, кото-
рые не хотят бездумно опустошать колхозные закрома, не
преминет назвать «проклятыми кулаками».

Именно такие, как Иванцов, были нужны руководите-
лям волюнтаристского пошиба. Например, «грозе аграр-
ников» Варщикову, который разъезжает по разным земле-
дельческим зонам и, не считаясь ни с чем, грубо «раз-
венчивает» травополыциков. С сомнительным остроумием
он «прочищает мозги» заслуженным ученым, командует,
угрожает. Варщиков олицетворяет собою все то косное,
оторванное от жизни, субъективистское, что годами при-
носило вред земле и было отвергнуто коммунистической
партией. «Герои» вроде Варщикова, Иванцова, Хватова
вынуждены были прятать глаза перед товарищами по пар-
тии, перед пародом, перед собственной совестью (в этом
смысле характерно само заглавие романа). К сожалению,
встречаются они, прячущие глаза, и сейчас. Не все еще
нашли свое место в борьбе за утверждение высшей спра-
ведливости на земле — вот почему произведение Бахаре-
ва современно.

...Я много лет знаю Александра Бахарева. Выросший
в крестьянской семье, он почти четверть века был кор-
респондентом «Правды» и «Советской России» в разных
краях и областях страны, много ездил, наблюдал, писал
сотни самых «горячих» корреспонденций, очерков, рас-
сказов о людях милой его сердцу земли. Многое роднит
А, Бахарева с В. Овечкиным — недаром имя известного
очеркиста упоминается в третьей книге романа «Человек
прячет глаза». Превосходно знавший деревню, бесстраш-
ный и острый писатель, Овечкин в своих очерках, расска-
зах, повестях, пьесах ставил и стремился разрешить са-
мые животрепещущие, самые злободневные вопросы со-
ветской деревни. Его книги не раз были объектом жарких
обсуждений заинтересованных читателей — их все рас-
сматривали, как «живую жизнь». Для А. Бахарева также
характерно прямое, я бы сказал неистовое, соучастие во
всем том, что делается сегодня на колхозных полях нашей
страны, непримиримое, яростное отношение к бесхозяйст-
венности, бюрократизму, чванству, тупоумию, прожектер-
ству.

Этим определяется и стиль романа: отсутствие какого
бы то ни было «подтекста» и модных полутонов, не тер-
пящая манерного украшательства страстная публицистич-
ность, а подчас и суховатость, вызванная необходимостью
«дойти до корня», дать характеристики точные, ясные, рез-
кие, понятные каждому читателю.

1971

СО ШТЫКОМ И ПЕРОМ

Из записной книжки

Сегодня, разыскивая один из нужных мне докулментов,
я стал перелистывать свои военные блокноты, папки с
вырезками из армейских и фронтовых газет, картонные
листы с наклеенными на них короткими стихотворными
призывами. Тихо шелестели чуть пожелтевшие от време-
ни газетные страницы, с фотографий глядели молодые
лица живых и павших товарищей. Память вновь напом-
нила мне грозовые годы войны: дым и пламя пожаров,
разрывы тяжелых фугасных бомб, несмолкаемый грохот
пушечной канонады, потоки беженцев на пыльных доро-
гах, ночные марши, большие и малые бои — от ночного
боя под селением Чалтырь до гигантской битвы за Бер-
лин...

И вспомнил я всех своих друзей — военных корреспон-
дентов дивизионных, армейских и фронтовых газет, не-
унывающих парней, неустанных тружеников. Их можно
было встретить везде: на коротком привале стрелковой
роты, на огневых позициях артиллеристов, в окопчиках
пэтээровцев, в блиндажах и землянках, на аэродромах и
торпедных катерах.

С неизменной полевой сумкой, с набором карандашей
и самопишущей ручкой, с отлично вычищенным писто-
летом на ремне — они, мои друзья-корреспонденты, бы-
вали везде. Не зная страха, не ведая усталости, носились
они по дорогам войны, чтобы первыми запечатлеть подви-
ги великого множества беззаветных героев, радость по-
бед, а случалось — и извлечь поучительный урок из горе-
чи поражений. Точно факелом, освещали они большие
и малые, ближние и дальние цели взводов, рот, полков.
Заслуженно величали они самых смелых, отважных, на-
ходчивых, ловких, беспощадно разоблачали трусов, пани-
керов, симулянтов. Всю силу своего гпева и ненависти
обрушивали они на злого, жестокого врага, правдиво рас-
сказывая солдатским массам все то, что творили на нашей
земле подлые разбойники-нацисты.

Вместе с солдатами и офицерами родной Советской
Армии делили военные корреспонденты все тяготы вой-
ны. Мерзли в окопах, месили грязь на осенних дорогах,
ходили по тылам противника, сражались в боях, а когда
доводилось — умирали, как подобает преданным матери-
Родине бесстрашным солдатам...

Вспоминал я своих друзей-корреспондентов и подумал
о том, что за годы войны и за все послевоенные годы мы
много и хорошо писали о наших боевых товарищах —
пехотинцах и артиллеристах, летчиках и моряках, танки-
стах и саперах, мы много писали о партизанах, о развед-
чиках. И это правильно, потому что тысячи тысяч героев,
которые совершили множество подвигов и спасли мир от
нацистского варварства,— достойны славы и вечной памя-
ти. Но, к сожалению, мы почти ничего не писали о трудной
и почетной работе военного корреспондента. А ведь она
тоже заслуживает доброго слова и теплого, правдивого рас-
сказа о ней хотя бы в назидание молодым военкорам,
которые обязательно должны изучать и использовать бое-
вой и творческий опыт своих старших товарищей.

В этой связи, не перечисляя другие (надо сказать,
не очень многие) произведения, хочется назвать два из
них, принадлежащие перу моих друзей. Очень искрен-
но и взволнованно написанный роман Александра Гонча-
рова «Наш корреспондент» и отличную повесть Михаила
Алексеева «Дивизионка». Мне думается, что эти книги*
должен сейчас знать каждый молодой военкор, любящий
родную Советскую Армию и пишущий о ее полной труда
и высокой романтики сегодняшней жизни.

* * *

Важнейшая, основная черта боевого, страстного воен-
кора —его самое активное участие в том великом деле;
которое совершает советский народ под водительством
Коммунистической партии, глубочайшая вера в необори-
мую силу марксистско-ленинских идей.

Эта идейная убежденность помогала нам в грозные го-
ды войны. Даже в самую тяжелую, самую опасную для
Родины пору летнего отступления 1942 года, когда гит-
леровские орды прижали войска Южного фронта, в том
числе пашу армию (я находился в этой армии с октября
1941 года) к Черному морю между Новороссийском и
Туапсе, в дни, когда мы неделями мокли под проливными
дождями, жили впроголодь и держали трудную оборону
в холмистых предгорьях Западного Кавказа,— никто из
нас но дрогнул, не испытал ни малейших колебаний, ни
на секунду не усомнился в том, что долгожданная победа
над сильным и жестоким врагом придет, что опа будет
завоевана мужеством, твердостью, неизбывной верой в
мудрую правоту Коммунистической партии, под знамена-
ми которой мы сражались и побеждали.

Военный корреспондент отлично должен знать жизнь
и быть в жизни бойцом, строителем. Он должен быть не
только наблюдателем, но и непосредственным участником
того, что совершают в данное время его друзья и товари-
щи — солдаты и офицеры. Только тогда, пережив и пере-
чувствовав все, о чем ему хочется сказать людям, он на-
пишет правдиво, интересно, взволнованно, напишет так,
что читатель поверит каждому его слову и будет любить
и уважать его.

Я помню, как в годы войны мы, военные корреспон-
денты, считали за честь разделять с нашими друзьями —
солдатами самые грозные часы боев. Вместе со всеми
мы с оружием в руках отражали вражеские атаки, с от-
дельными частями и подразделениями ходили по тылам
противника, горели в огне, тонули на переправах, были
ранены и контужены и многих недосчитались к концу
воины.

Да, это была великая честь. Мы гордились этим, и нас
в любой сражающейся части встречали как верных, ис-
пытанных друзей. Знали нас по именам, делились с нами
горем и радостью, писали нам письма. И мы, в свою оче-
редь, хорошо знали многие роты, батальоны, полки. День
за днем мы отмечали страдный боевой путь подразделе-
ний, писали о каждом подвиге, и эти подвиги становились
известны фронту.

Нам было легко и радостно писать, потому что мы сами,
как солдаты, испытали тяготы войны, знали фронтовую
жизнь, как самих себя, потому что в ту пору это была
наша общая и в то же время для каждого из нас личная
жизнь. И поэтому мы в своих очерках, статьях, коррес-
понденциях, в информациях и зарисовках не лгали, не вы-
сасывали «факты» из пальца, не мудрствовали лукаво.
Нам не было в этом нужды, потому что на войне мы были
не «очевидцами», не сторонними наблюдателями. Мы бы-
ли участниками войны, были солдатами, как все...

* * *

Мне думается, что военный корреспондент должен хо-
рошо знать и всесторонне проверять факты, о которых
он пишет в своей газете. Если этого нет, если выдать
где-то от кого-то услышанное за совершившееся, можно
попасть впросак, точно так же как я однажды попал
в дни боев под Ростовом. Дело это было в первых числах
марта 1942 года. Близился Международный женский день,
и редактор армейской газеты и батальонный комиссар
Мануков поручил мне съездить на огневые позиции тяже-
лого артиллерийского полка, где, как ему сообщили, мо-
лодая девушка военфельдшер Надежда М. совершила
исключительный подвиг. Об этой девушке, сказал мне
редактор, обязательно надо написать.

Я отправился на окраину хутора Садового, где не-
сколько батарей артиллерийского полка вели огонь по про-
тивнику. Один из командиров, сидя со мной и другими
товарищами в блиндаже, рассказал о том, как Надежда
под огнем врага спасла нескольких раненых артиллерис-
тов, как она тащила их по льду, проваливаясь по горло
в холодную воду, и т. п. Тут же, в блиндаже, меня по-
знакомили с героиней моего будущего очерка Надеж-
дой М. Она, краснея и мило улыбаясь, подтвердила все
то, что рассказывал о ней командир.

Через несколько дней мой очерк «Надежда» был опуб-
ликован в армейской газете. Скажу по правде, я пе по-
жалел красок, щедро увенчал девушку ореолом славы. Ре-
дакция напечатала ее портрет. А еще через неделю в га-
зету пришло коллективное письмо, подписанное добрым
десятком солдат и офицеров. В письме было сказано, что
молодой командир-артиллерист ввел корреспондента в за-
блуждение, что Надежда никого не спасала, никаких под-
вигов не совершала, что все это никому не нужная выдум-
ка. Расследование подтвердило, что я действительно стал
жертвой романтически настроенного командира-артилле-
риста и девицы-военфельдшера, мечтавшей о лаврах ге-
роини.

Долго мне пришлось выслушивать насмешки товари-
щей по редакции, долго приходилось краснеть и втайне
проклинать всех смазливых девушек-фельдшеров. С тех
пор я раз и навсегда усвоил одно из самых основных пра-
вил военного корреспондента: если ты пишешь о действи-
тельном событии и называешь подлинные фамилии, пиши
только после того, как строго проверил и перепроверил
излагаемые тобою факты.

* * *

Как никто другой, военный корреспондент должен от-
лично знать ту «ближнюю цель», ту задачу, которая в дан-
ное время ставится перед подразделением, частью, арми-
ей и, следовательно, больше всего интересует газету и ее
читателей — солдат и офицеров. Жить сегодняшним и
завтрашним днем, постоянно чувствовать ежедневный и
ежечасный пульс современности, способствовать тому, что-
бы твои друзья-солдаты успешно решили поставленные
перед ними задачи и всем сердцем, всей душой самому
участвовать в их решении — таково назначение военного
корреспондента.

Непоколебимая верность социалистической Отчизне,
великое значение присяги, исполнение воинского долга,
боевая выучка, физическая закалка, умение вести ночной
бой, умение маскироваться и использовать рельеф мест-
ности, борьба против танков и самолетов противника, вза-
имовыручка в бою, овладение сложной военной техникой
и сохранение военной тайны — все это и многое другое
составляет единство, определяющее облик советского сол-
дата. Всех этих тем в то или иное время касается каждая
военная газета, и военный корреспондент обязан грамотно,
умело, оперативно выступать на страницах своей газеты
с освещением и конкретной разработкой любой интере-
сующей армию темы.

Помнится, когда паша армия, которая до августа
1942 года вела бои на равнинах, оказалась запертой в ле-
систых предгорьях Кавказа и заняла оборону на перева-
лах и ходовых тропах, перед нею встали совершенно но-
вые задачи. И мы, военные корреспонденты армейской га-
зеты, всячески старались помочь решению этих задач.
Мы вооружались материалами по тактике горной войны,
сутками носились на конях и бродили пешком по пере-
валам, продирались сквозь непроходимые лесные чащи,
участвовали в операциях разных отрядов, рассказывали
в газете об удачпых вылазках, о строительстве жердевых
дорог, о сигнализации. Короче говоря, обо всем, что могло
обобщить новый для нас опыт горной войны.

Кстати, об оперативности. Не могу не вспомнить того,
как мне, неисправимому прозаику, было приказано редак-
тором в течение трех-четырех часов написать четверо-
стишие, которое рассеяло бы танкобоязнь отдельных мо-
лодых солдат нового пополнения. Необходимость написать
такой простой и ясный для всех призыв была продикто-
вана тем, что некоторые молодые солдаты при прибли-
жении вражеского танка начинали вести беспорядочную
стрельбу, а потом покидали окоп и искали спасения не-
известно где.

Получив распоряжение редактора, я долго мучился,
долго валялся на земле под грузовым автомобилем, но
четверостишие все же написал. Вряд ли мое четверости-
шие можно было назвать творением поэта, по редактор
его одобрил и благословил меня на поэтическое творче-
ство. Вот это четверостишие:

Увидев танк, не беги-^
погибнешь.

Укройся, жди и —

гранатой крой!

Танк подобьешь,

из строя выбьешь,—»
Значит, будештэ в живых,
герой.

В ту пору это четверостишие, видимо, сыграло свою
роль. Но должен признаться, что по окончании войны я
совету редактора не последовал. Очевидно, лавры поэта
не прельстили меня.

й? * *

Писать надо пе только правдиво, пе только оперативно.
Писать надо интересно, живо, увлекательно. Это должно
стать заповедью любого военного корреспондента. Каков
бы ни был жанр, избранный корреспондентом: очерк, за-
рисовка с натуры, фельетон или короткая информация,—
если это написано вяло, нудно, серо, цель достигнута не
будет.

Научиться писать хорошо может каждый человек. Но
это не так просто. Для этого нужно многое: желание пи-
сать, непрерывное совершенствование, систематическое
чтение художественной литературы, умение видеть дета-
ли, умение критически относиться к тому, что тобою на-
писано, и стремление написать лучше.

Конечно, любой корреспондент, в том числе и воен-
ный, от того, что он пишет и печатается в газете, еще не
становится писателем. Но мне все же кажется, что каж-
дый человек, связанный с газетой, должен стремиться к
тому, чтобы хоть в малой мере воспитать в себе художни-
ка. Этому может помочь редакция газеты, в которой всегда
найдутся люди даровитые, энергичные, горячо желающие
помочь молодым товарищам.

Жаль, что у нас далеко не часто бывают встречи моло-
дых военкоров с опытными ветеранами пера, бывалыми
военными корреспондентами. Такие встречи, организован-
ные живо, интересно, разнообразно, дали бы много. Ведь
труд военного корреспондента — очень нужный, полез-
ный и почетный труд. Наша задача — оказать дружескую
помощь каждому солдату, каждому офицеру, взявшемуся
за перо. Это очень важно и необходимо.
АЛЕКСАНДР ГОНЧАРОВ И ЕГО КНИГА

с -

' Тонкий, с худым мальчишеским лицом и серыми вни-
мательными Глазами, чисто выбритый, аккуратный, под-
стриженный, он вошел к нам в армейскую редакцию, по-
ложил на свободную койку вещевой мешок, гитару и
сказал, прислушиваясь к глуховатым раскатам отдален-
ной канонады:

— Решил идти на фронт... Из военкомата вот присла-
ли к вам...

Таким весной 1942 года предстал перед нами новый
наш корреспондент. Его черный китель железнодорож-
ника был перехвачен портупеей и стянут новехоньким
офицерским поясом, медная пряжка которого ослепитель-
но сверкала, соперничая с начищенными до зеркального
блеска сапогами.

В тот же день его послали на передний край за ин-
формацией. Он уехал, не успев сменить свой черный ки-
тель, вернулся усталый, но оживленный и наутро в на-
шей газете появилась первая корреспонденция с под-
писью: А. Гончаров...

Полюбили его сразу. Оп никогда не терял самообла-
дания, был отважен, исполнителен, умел в нужную ми-
нуту подбодрить товарищей незлобливой, остроумной
шуткой, песней под гитару, которую он таскал с собой
по всем дорогам войны.

Уже и тогда на фронте, он был болен, слаб, но постоян-
но скрывал это, и от него никогда пе слышали пи одной
жалобы.

К своей работе фронтового корреспондента он относил-
ся горячо и самозабвенно. Сколько раз, бывало, в страд-
ные дни боев мы встречали его на горных перевалах,
в лесистых ущельях Кавказа, на приморскОхМ шоссе.
Придерживая рукой полевую сумку, в сбитой набок пи-
лотке, в запыленной гимнастерке с расстегнутым воротом,
Александр Гончаров шагал из роты в роту, носился на
подножках грузовых машин, пробирался в затерянные
в лесах блиндажи, доставляя в редакцию свежую инфор-
мацию о последних боях, о новых героях.

В самые напряженные дни жестоких боев на Кавказе
Александр Гончаров заявил о своем желании стать ком-
мунистом и был принят в ряды Коммунистической Пар-
тии...
Когда тяжкая, неизлечимая болезнь подкосила его, все,
кто знал Гончарова, не переставали удивляться тому,
какая неиссякаемая любовь к жизни, какая несгибаемая
воля и жажда труда таились в изможденном теле этого
удивительного человека.

Уже после войны, на годы прикованный к постели,
он своими злыми и веселыми фельетонами, напечатан-
ными в областной газете «Молот», разоблачал все, что
мешало нашему народу: хлестал взяточников, бюрокра-
тов, очковтирателей, высмеивал нерадивых, лодырей, под-
халимов.

Стыдливо, скромно говорил он о самой сокровенной
своей мечте: написать книгу о трудном и светлом пути
советского журналиста, о силе и правде коммунистиче-
ского, партийного слова, о сыновней любви к Отчизне.
Его мечта исполнилась. Он написал повесть «Наш кор-
респондент»...

Зная о неминуемо близкой смерти, скрывая от всех му-
чительные страдания, писал он свою первую и послед-
нюю книгу, писал лежа. Требовательный к себе, мужест-
венный, выдержанный, он несколько раз переделывал
повесть, улучшал ее, годами работал над ней и закон-
чил буквально за несколько дней до смерти. Журнал
«Октябрь» опубликовал эту повесть, но Гончарову не
удалось увидеть ее напечатанной.

«Я хочу, чтоб к штыку приравняли перо»,— эти из-
вестные слова Маяковского в виде эпиграфа предпосла-
ны повести «Наш корреспондент», и они раскрывают ее
идею: утверждение патриотизма, честности, чистоты ду-
ши, партийной твердости и мужества советского журна-
листа-бойца, вместе со всем народом борющегося за по-
беду коммунизма.

А. Гончаров рисует в своей повести трудную и слож-
ную работу редакции армейской газеты. Редакционный
коллектив изображен живо и тепло. Перед читателем пред-
стают люди разных характеров: спокойный, даже не-
сколько флегматичный редактор Макаров, нервный, поры-
вистый капитан Тараненко, аккуратный до педантизма
Станицын, внешне суховатый, но искренний и сердечный
Горбачев, группа сотрудников армейской редакции — кор-
ректоров, наборщиков, печатников. Автор сумел найти
для каждого из этих людей ясно выраженную индиви-
дуальную черту, и хотя одни из них (Тараненко, Стали-
цын, радист Никонов, корректор Бэла Волик) выписаны
ярче, чем другие (Горбачев, Данченко),— все они запо-
минаются.

В центре книги автор поставил образ молодого кор-
респондента Михаила Серегина. Повествование о том,
как в священной войне мужала и закалялась душа со-
ветского юноши-журналиста, как зрело его мастерство,
ширился боевой опыт, целомудренно-чистый, скуповатый
рассказ о том, как расцветала его любовь к смелой девуш-
ке-разведчице, и составляют, собственно, сюжетный стер-
жень произведения.

Серегин с первых страниц повести привлекает к себе.
Выросший в рабочей семье паренек, мягкий, общитель-
ный, он добровольцем ушел в Действующую армию, стал
военным корреспондентом и, как любой юноша его воз-
раста, мечтал о подвиге, о написании очерков, которые
прочитывали бы залпом, переводя дыхание только после
заключительного абзаца.

Суровая будничная обстановка фронта постепенно
отрезвила Серегина, вытравила в нем мечту о личной
славе, но закалила готовность вместе со всем народом
беззаветно служить Отчизне. А. Гончаров показывает
участие Серегина в бою и возвращение его в редак-
цию:

«И вот Серегин снова идет в обратный путь через горы
и леса, через два перевала. Уже минул день и насту-
пила ночь, а многострадальные корреспондентские ноги
все шагают по заснеженным, обледенелым тропам. Круг-
лолицая луна сочувственно смотрит сквозь ветви деревь-
ев на неутомимого путника. Быстрее, быстрее, газета
ждет!.. Получив завтра газету, читатели прежде всего
будут искать материалы о наступлении... Об этом даст
информацию Серегин... Ничего, если в верстке потре-
буется сокращение и дежурный, быть может, вычеркнет
фамилию, и под заметкой останется скромное безымен-
ное обозначение «Наш. корр.». Это не важно. Важно
чтобы газета вышла с оперативной информацией. А по-
этому — вперед, быстрее вперед!..»

Всему миру известна неподкупная правдивость нашей
печати. А. Гончаров очень хорошо показывает борьбу за
чистоту ее завоеванного трудом и правдой авторитета.
Полол большого значения эпизод с инструктором отдела
информации Косипым. Косин слыл в редакции «масте-
ром репортажа». Стремясь любым способом поддержать
это убеждение, Косин однажды в погоне за сенсацией
сознательно обманул читателей. Коммунисты редакции,
оценивая этот поступок, единодушно осудили Косина, его
отчислили из редакции.

В повести живо и увлекательно показаны будни кол-
лектива военных корреспондентов, их участие в боевых
операциях, многочисленные встречи и разлуки на дорогах
войны, работа над газетой, споры о мастерстве.

Мягко, с тонким тактом рисует Гончаров любовь Се-
регина к разведчице Наташе и любовь капитана Тара-
ненко к врачу Ольге Николаевне, которая лечила ране-
ного капитана в госпитале, а потом стала его женой.

Повесть не ограничена темой об армейской редакции.
Автор уделил значительное место изображению солдат и
офицеров, сражающихся с гитлеровскими полчищами в
лесистых предгорьях Кавказа. Мы видим тут группу бес-
страшных разведчиков, и гвардейцев-минометчиков, и про-
славленную морскую пехоту, и женщин-пилотов, чьи
боевые действия не раз вызывали восхищение всего
фронта.

Хочется особо отметить замечательный образ бывшего
кузнеца сержанта Донцова. Степенный русский крестья-
нин, выдержанный, спокойный, он с будничной просто-
той выполняет свою солдатскую работу, а когда прихо-
дит необходимость, совершает ради победы высший под-
виг самопожертвования: закрывает грудью вражеский пу-
лемет.

Важная особенность светлого, лирического таланта
А. Гончарова — его умный, сердечный юмор. Почти каж-
дая страница повести согрета этим юмором, который при-
обретает разные оттенки — от мягкой усмешки по по-
воду творческих мук незадачливого на первых порах Се-
регина до убийственной иронии в адрес таких беспринцип-
ных щелкоперов, как «мастер репортажа» Косин.

Знание жизни, правдивость, хороший, образный язык,
умение строить диалог, сочно и ярко выписанные пейза-
жи, а главное — запечатленная в книге сыновняя любовь
к Советской Отчизне, к партии, к народу, несомненно,
привлекут внимание читателей к талантливой повести
А. Гончарова.

. «Наш корреспондент» — ясная, по-деловечески теплая
книга. Е цей есть. недочеты, есть следы писательской не-
опытности. Но это глубоко патриотическая, волнующая
повесть о советских людях, о силе й правде коммунисти-
ческого партийного слова.

1953

ПАМЯТИ ДРУГА

К 60-летию Александра Гончарова

Мне вспоминается одна из многих осенних ночей
в предгорьях Западного Кавказа. Сквозь поредевшие кро-
ны вековых деревьев сеял нудный, холодный дождь. Непо-
далеку лениво погромыхивали пушки. За хребтовым пере-
валом шла такая же ленивая ружейная и пулеметная
перестрелка.

Лейтенант Александр Гончаров лежал рядом со мной
па влажной от дождя лесной поляне. Укрыты мы были
одной буркой. Гончаров только что вернулся из батальона
прославленной Иркутской дивизии, остановившей немец-
ких егерей у Волчьих Ворот. Глухо покашливая, он гово-
рил вполголоса:

— Все... Гитлеровцы выдохлись. Наш фронт они пе
прорвут. Ребята стоят насмерть. Отсюда мы пойдем впе-
ред. Если б ты видел, какие в батальоне герои...

Он помолчал, отбросил недокуренную папиросу, ска-
зал, вздыхая:

— Эх, как я хотел бы дожить до победы...

Александр Гончаров пошел в действующую 56-ю ар-
мию добровольно. Он появился в редакции армейской
газеты одетый в черный костюм железнодорожника, под-
поясанный новехоньким командирским ремнем, худоща-
вый, подвижной, улыбающийся. О себе рассказал коротко:

— Родился в тысяча девятьсот десятом году, в Ейске.
Отец — рабочий. Сам тоже слесарил на электростанции,
потом потянуло к газетной работе. Сотрудничал в «Рабо-
чем Ростове», в газете «Ударник». Девять лет работал
в редакции железнодорожной газеты «Звезда». От эвакуа-
ции отказался. Решил идти на фронт...

Так Александр Гончаров остался в редакции армейской
газеты. Это была ранняя весна 1942 года.

Трудно было редакции работать в обстановке непре-
рывных боев, бомбежек, отступления поредевшей армии.
Среди офицеров-корреспондентов одним из самых йспбл-
нительных и неутомимых был лейтенант Гончаров, Саша,
как все называли его в редакции. Несмотря на то что вой-
ска все время находились в движении, он успевал побывать
во многих батальонах и ротах, доставлял редакции наибо-
лее свежие сведения. Высмеивая врагов, писал злые, ост-
рые*4 памфлеты, вел в газете отдел «Беглым огнем». А вече-
рами, уставший, серый от дорожной пыли, наспех умывал-
ся, брал гитару и задумчиво пел песни.

С гитарой Саша почти не расставался. Не раз, бывало,
брал он гитару при поездках в расположенные на
переднем крае боевые порядки наших войск. При непогоде
завернет ее в тонкое солдатское одеяло, бережно уложит
в кабину грузового автомобиля, уедет, сделает свое дело,
добудет нужные редакции материалы, присядет на пенек
или снарядный ящик и запоет под гитару:

Живет моя отрада
В высоком терему...

Он и тогда был болен, часто кашлял, но никогда не
жаловался и стеснялся говорить о своей болезни. А в газе-
те неизменно появлялись его очерки, статьи, хлесткие
фельетоны. И еще там, на фронте, в лесистых горах появи-
лась у него мечта: написать книгу о трудной и опасной
работе военного корреспондента, о становлении характера
и боевом возмужании молодого советского офицера.

Когда болезнь свалила Александра Гончарова с ног
и его демобилизовали из армии, он вернулся в освобож-
денный от фашистов Ростов. Вернулся коммунистом.

По возвращении, преодолевая мучительную боль, он
снова пошел работать в родную «Звезду», потом заведовал
отделом печати Ростовского обкома КПСС, был главным
редактором альманаха «Дон», вел большую общественную
работу.

А вечером, лежа па кровати и держа на коленях спе-
циально сделанную картонную подставку, писал свой за-
ветный единственный в жизни роман с простым и точным
названием «Наш корреспондент». Не раз работа его пре-
рывалась необходимостью лечь на очередную операцию
в противотуберкулезный диспансер. Он стойко и мужест-
венно переносил все страдания и работу над книгой не
оставлял ни в диспансере, ни дома. Продолжал он писать
и в последние месяцы своей жизни, когда тяжелый недуг
уже приковал его к постели.
Ни родные, ни друзья ни разу не услышали от него ни
одной жалобы. До самого конца его не покидало чувство
сдержанного, умного и тонкого юмора. Он весь был отдан
работе над книгой, а когда заключительные строки романа
были дописаны, спросил у товарища:

— Как ты думаешь, доведется ли мне увидеть свою
книгу опубликованной?

Журнал «Октябрь» начал печатать роман Александра
Гончарова «Наш корреспондент», и читатели сразу по-
любили эту честную, талантливую книгу о любви к Совет-
ской Отчизне, о смелых ее сынах, о молодом офицере-кор-
респонденте Серегине, в котором близкие Саше друзья
узнавали немало черт самого автора.

В 1952 году Александр Георгиевич Гончаров, автор
романа «Наш корреспондент», был принят в Союз писате-
лей СССР. Но дни его уже были сочтены. Он так и не увидел
свой роман, изданный отдельной книгой и вскоре переве-
денный на ряд языков за рубежом...

Поздней осенью 1952 года Александр Гончаров умер.
Короткую свою жизнь он прожил как подобает человеку-
коммунисту: всегда был на переднем крае борьбы, не спа-
совал перед недугом и перед смертью, трудился не покла-
дая рук.

Сейчас, в эту осень, Александру Гончарову исполни-
лось бы шестьдесят лет. Можно не сомневаться в том, что
им была бы написана не одна еще хорошая, нужная
людям книга.

Роман «Наш корреспондент» давно стал библиографи-
ческой редкостью, хочется пожелать, чтобы он был обяза-
тельно переиздан. Ведь это главное, что было сделано
нашим талантливым другом, так рано ушедшим из жизни.
То, что им свершено, должно жить и будет жить.

1970

СОЛДАТ О СОЛДАТАХ

Это была незабываемая осень. Прозрачной синевой
сияло небо; над бирюзовым морем светило солнце; в гу-
стых приморских лесах слетали на землю багряные и жел-
тые листья; над розовыми вершинами гор тихо таяла
утренние туманы; в ущельях журчали невидимые ру-
чьи...
Но все это — и небо, и море, и леса, и горы — было на-
полнено в эту осень смертью: в небе, оставляя за собой
дымный след, заваливались и падали подбитые самолеты;,
в море тонули торпедированные подводными лодками
большие и малые корабли; каждый день горели леса; в го-
рах не умолкал гул пушечной канонады, а мутная вода
горных ручьев была красной от человеческой крови. Во-
круг ежедневно умирали тысячи людей...

В эту осень 1942 года, на прибрежном лесном участке,
который в сводках именовался «южнее Краснодара»,
я впервые встретил капитана Эммануила Фейгина. Вскоре
судьба свела меня с Фейгиным на других участках фрон-1
та — в моздокских степях, под Малгобеком, под селением
Гизель. Мы оба были назначены корреспондентами фрон-
товой газеты и стали друзьями. Немногословный, даже
несколько флегматичный, Эммануил Фейгин аккуратно
и четко исполнял любое задание редакции, мотался по
разным частям огромного фронта, корявым своим почер-
ком заполнял помятые блокноты, потом писал и печатал
в газете рассказы, очерки, зарисовки.

Закончилась война. Мы все, военные корреспонденты,
тоскуя по родным местам, разъехались — кто на Дон, кто
на Украину, кто в Ленинград или Москву. Капитан Фей-
гин никуда не уехал: враги разорили его дом в Крыму,
казнили близких и дорогих его сердцу людей. Фейгин
остался в армии, в окружной газете, и, видимо, навсегда
поселился в Грузии, которую полюбил, как свою вторую
родину.

Шли годы. В дни редких встреч я видел Эммануила
Фейгина в погонах майора. И хотя поседели виски моего
фронтового товарища, хотя много воды утекло, Фейгин по-
прежнему оставался верен своей военной теме. Я читал его
повести «Мзеона», «В добрый путь», роман «Совершенно-
летие». В последнем снова и снова встали полюбившиеся
Фейгину герои: партизаны и партизанки, разведчики, лю-
ди, до последней капли крови преданные Советской От-,
чизне, бестрепетно идущие за ее счастье на смерть.

И вот перед нами новое произведение Фейгина, повесть
«Солдат, сын солдата», недавно опубликованная журна-
лом «Молодая гвардия». Это книга о сегодняшних днях
Советской Армии, о молодых солдатах, чьи отцы отстояли
родную землю от гитлеровских захватчиков и наголову
разгромили их разбойничьи орды.
К сожалению, мы еще мало пишем о нашей современ-
ной армии, и хорошо то, что Эммануил Фейгин, недавно
демобилизованный писатель-офицер, взялся за эту близ-
кую, знакомую ему тему.

В повести нет острого, захватывающего сюжета, нет
описания боевых эпизодов, почти нет столкновений «поло-
жительных» и «отрицательных» персонажей, и тем не ме-
нее повесть «Солдат, сын солдата» читается с неослабным
вниманием, она покоряет своей безыскусственностью, го-
рячей любовью автора к родной армии.

В повести действует группа молодых солдат, чья жизнь
проходит в трудных учениях, в освоении новой сложной
техники и в постижении того высокого нравственного ко-
декса, который определяет собою облик советского сол-
дата.

Комсорг роты Сергей Бражников, резковатый юноша,
вчерашний шахтер, у которого отец погиб па фронте,
а оскверненная подлецом-полицаем мать повесилась...
«Маменькин сынок» и «мимоза», молодой поэт Саша Са-
фонов, которого родители баловали и сделали из него
нерешительного, слабого и обидчивого человека... Привык-
ший к горным высотам чабан и сын чабана Геворк Казанд-
жян... Бывший учитель Артемов... Бывший тракторист
Андрей Микешин, «человек с корнями», единственный во
взводе женатый солдат... Бывший беспризорник Вася Ка-
танчйк, рубаха-парень, неисправимый зубоскал и остро-
слов... Разведчик и сын разведчика Вахтанг Кереселидзе...
Все они, так же как сотни других парней, их сверстников,
принесли в армию свои характеры, свои привычки, склон-
ности. Нужно было сплотить их в одну семью, связать не-
разрывными узами солдатской дружбы, слить в том высо-
ком моральном единстве, которое составляет силу совет-
ских солдат.

Парни попали в один взвод и гордились своим молодым
командиром лейтенантом Геннадием Громовым. Но лейте-
нант комсомолец Громов оказался человеком «особого
склада». Сын и внук прославленных генералов, на всю
жизнь избравший военную профессию, Громов надел на
себя маску суховатого офицера-педанта, для которого все
его подчиненные были лишь «средством» исполнения его
заветной мечты — стать выдающимся командиром.

Этакий юный «Наполеон», лейтенант Громов стал
усваивать только внешние черты армейской жизни. Он
старательно хоронил в себе то юношески непосредствен-
ное, искреннее, доброе, что отличало его характер, и яв-
лялся людям в облике холодноватого и резкого службиста.
Отсюда его грубые наскоки на незадачливого Сашу Сафо-
нова, отсюда психологический поединок с комсоргом Сер-
геем Бражниковым, поединок серьезный и напряженный,
закончившийся поражением и духовным воскресением
Громова.

Есть в повести Фейгина герой, заслуживающий особого
упоминания: старшина роты Григорий Иванович Петров^
самый старый коммунист полка, хранитель живых рево-
люционных традиций гражданской и Отечественной войн.
Честный, отважный и твердый человек, старшина Петров
переживает глубоко спрятанную от людских взоров траге-
дию: с каждым днем он все больше чувствует свое отста-
вание от новой армейской науки; мучительно переживая
это, старик по ночам тщетно пытается постичь недоступ-
ные для него законы атомной энергии, свойства водорода
и гелия и прочие премудрости, столь понятные нынешним
молодым офицерам и темные для него, старого, изранен-
ного в боях, малообразованного человека.

Петров — один из наиболее привлекательных и ярких
образов повести. Его отеческое отношение к юношам-сол-
датам, его честное письмо давнему сослуживцу генералу
в отставке Громову о судьбе генеральского внука лейте-
нанта Громова, его воспоминания о недавней войне и вне-
запная смерть старшины — все это донесено горячо, взвол-
нованно, языком чистым и ясным.

Видимо, готовя повесть к изданию отдельной книгой,
Эммануил Фейгин еще поработает над ней — скажем,
более глубоко разовьет историю перерождения Громова
и вместе с тем вычеркнет из книги случайные сантимен-
ты. Укажем лишь на один из них: все герои книги, начи-
ная от сильного духом Сергея Бражникова и кончая суро-
вым майором-пограничником, в разговоре с друзьями
называют своих матерей по-детски: «мама». Но то, что
закономерно было бы в рассказах «мимозы» Саши
Сафонова, вряд ли уместно в устах опытного служаки-
майора.

Случилось так, что почти одновременно с повестью
«Солдат, сын солдата» мне довелось прочитать роман
«Мост», написанный молодым западногерманским писате-
лем Манфредом Грегором.
Это’очень разные книги, повествующие о разных вре-
менах, разных ситуациях, разных людях. Однако есть
в них крайне отдаленное, но все же ощутимое сходство
авторских замыслов: показать жизнь и судьбы небольшой
группы молодых солдат.

Герои Манфреда Грегора, немецкие юноши, почти
мальчишки, в последний день войны были оставлены для
обороны уже никому не нужного моста и нелепо, бесцель-
но погибли, в упор расстрелянные американскими танки-
стами. Мапфред Грегор повествует о короткой, безжалост-
но оборванной жизни каждого из героев, и его книга
насыщена горечью и безысходным пессимизмом.

Повесть «Солдат, сын солдата» посвящена советской
молодежи нашего времени. В ней тоже изображены еще
очень короткие жизненные пути разных по характеру
юношей-солдат, но повесть о советских солдатах одухотво-
рена человеколюбием, светлой радостью бытия, ощуще-
нием великой цели нашей жизни...

Дочитывая последние ее строки, хочется сказать свое-
му давнему фронтовому товарищу:

— Хорошо поработав, ты написал простую, сердечную,
добрую книгу, которая, несомненно, послужит важному
делу воспитания нашего юношества. А это — главное.

1960.

жизнь — ПЕСНЯ

Они жили так же, как в те предгрозовые годы жили все
люди их великой свободной страны: трудились, ходили
в школу, посещали институты и техникумы, мечтали о бу-
дущем...

Они работали у станков на заводах, фабриках, в депо.
Они добывали уголь в шахтах, а вечерами, сменив шахтер-
скую робу на чистый, нарядный костюм, уходили с подру-
гами в клубы...

Лихие трактористы и комбайнеры, они водили свои
машины по колхозным и совхозным полям, любовалась
солнечным восходом и тихими вечерними сумерками, на-
слаждались запахом зрелых хлебов, знали цену труду
и отдыху...

От первых весенних дней до .зимнего ледостава они во-
дили просмоленные рыбацкие баркасы по донским гвр-
лам, по Азовскому морю,, с детства узнавая лучшие тонц
и рыбные места в реке, в заливе ив море...

, Они учили ребят в городских и сельских школах, от-
крывая своим учением новые миры, раскрывая перед
пытливыми юношами тайны земли, а их питомцы-ученцки
грезили о дальних океанах, о покорении тайги, о высочай-
ших горах и пустынях, о полетах в бесконечные просторы
Вселенной...

Были они разного возраста: пожилые отцы семейства,
молодые мужья, юноши, только вступавшие в жизнь,
и ученики-старшеклассники, у которых еще ломался отро-
ческий голос. Таких — юношей и отроков — было среди
них больше всего. Они, как это положено в их возрасте,
спорили на комсомольских собраниях, влюблялись в дев-
чат, мечтали о подвигах, разводили кроликов, гоняли
белокрылых голубей, с радостью и огорчением приносили
домой хорошие и плохие отметки. Ничем, пожалуй, они не
отличались от миллионов своих сверстников...

Но вот пробил грозный час войны. На Советский Союз
вероломно напали вооруженные до зубов гитлеровские
полчища. Первая в мире социалистическая страна оказа-
лась в опасности. Запылали сотни советских городов и по-
селков, деревень и хуторов. Денно и нощно отбиваясь от
бешеного врага, отступала в глубь страны наша родная
армия. По пыльным дорогам потянулись бесконечные тол-
пы беженцев. В эту тяжкую годину, когда решалась судь-
ба Отчизны, весь советский народ по зову ленинской пар-
тии встал на защиту свободы, на защиту великих завоева-
ний Октября, чтобы грудью своей отстоять все, что было
построено социализмом, и обеспечить человеческое до-
стоинство и свободное развитие будущих поколений.
И тогда, покинув мирные дома, ушли на фронт тысячи
славных сынов Тихого Дона.

Всему миру известно, какой невиданный по высоте
и величию исторический подвиг был совершен в годы войт
ны нашим народом и могучей Советской Армией. Не толь-
ко свою Родину, но весь шар земной защитили они от
черной чумы фашизма, от свирепого разгула гитлеровских
разбойников-нацистов.

Еще не изданы документальные летописи Великой
Отечественной войны, книги, в которых были бы раскры-
ты и показаны в назидание будущим поколениям миллиот
ны человеческих подвигов, бесконечные примеры бесстра-
шия, отваги, храбрости, светлого самопожертвования во
имя коммунизма. Нужны десятилетия для того, чтобы со-
брать и показать человечеству все то великое, героическое,
что было свершено советским народом на полях невиданно
кровопролитных сражений.

Многое в этом направлении у нас делается: появляют-
ся очерки, рассказы и книги; народ узнает сотни имен
героев, новые, еще не известные эпизоды боев на разных
фронтах. Одной из таких поучительных, важных и нуж-
ных книг является сборник документальных очерков «От-
важные сыны Дона».

Сборник этот задуман и подготовлен офицерами Ро-
стовского областного военного комиссариата и посвящен
Героям Советского Союза — уроженцам Ростовской обла-
сти. Их, инициаторов и авторов отличной книги, от всей
души хочется поблагодарить за большой, серьезный труд,
имеющий огромное воспитательное значение.

Золотая Звезда и лавровая ветвь сверкают на обложке
книги-документа. Четко и просто исполненные фотогра-
фии на плотных листах-вкладках дают возможность чи-
тателям увидеть облик героев. Так же строги и просты
лаконичные рассказы об их высоких подвигах...

Перелистываешь страницы этой книги — и невольно
задумываешься: и встают перед тобой незабываемые годы,
и светлая жизнь тех, кто все отдал Отчизне, волнует тебя
и зовет вперед, как может звать неумирающая звонкая
песня...

Рядовой-кавалерист Петр Дернов, сражаясь в Восточ-
ной Пруссии, повторил легендарный подвиг Матросова —
грудью своей закрыл тяжелый вражеский пулемет в ам-
бразуре дзота. Не задумываясь, это же сделали отнюдь
не молодые люди — азовчапин Леонтий Кондратьев
и его земляк политрук роты Александр Кириченко, быв-
ший заведующий Азовским районным финансовым отде-
лом...

Новочеркасскую студентку Галю Петрову моряки-де-
сантники называли «товарищ Жизнь». Много боевых дру-
зей спасла Галя, под огнем перевязывая и укрывая ране-
ных, не раз ходила в атаки с отважными черноморцами
й погибла, как герой...

Когда гитлеровцы зажгли пикирующий бомбардиров-
хцик Младшего лейтенанта Ивана Вдовенко, юноша-летчик,
наметив цель — только что наведенный гитлеровцами
мост через Днепр, направил горящий самолет на мост
и врезался в колонну вражеских войск...

Чтобы спасти товарищей, смертью героя погиб таган-
рогский паренек-рабочий, рулевой катера «МО-4» Иван Го-
лубец. Оставшись на горящем катере, он сбрасывал бомбы
в море и взорвался с двумя бомбами в руках...

Двадцати пяти лет пал в бою под Белгородом маныч-
ский учитель Федор Самохвалов, отдавший жизнь за то,
чтобы дети земли жили под мирным небом...

А сколько беспримерных подвигов совершили тысячи
советских солдат при форсировании Днепра! Под ураган-
ным огнем врага они плыли на лодках, на рыбацких бар-
касах, на самодельных, наскоро связанных плотах, добира-
лись вплавь, соединяли перебитые снарядами телефонные
провода, а потом, вцепившись в клочок берега, непрерывно
отражали бешеные атаки осатаневших гитлеровцев до
подхода боевых друзей.

Среди множества беззаветных героев Днепра были
и уроженцы Дона, подвигами своими заслужившие бес-
смертную славу: пулеметчик Иван Мирошниченко, один
прикрывавший товарищей; вешенский казак Петр Федо-
тов, с тыла разгромивший скопище гитлеровцев; азовский
рыбак Иван Лысенко, который на своем понтоне совершил
двенадцать огненных рейсов по Днепру и сумел перепра-
вить на занятый противником берег почти целый ба-
тальон; командир пулеметного расчета сержант Василий
Ажогин; старший сержант Николай Кострюков; связист
Иван Омельченко; комсорг батальона Василий Данилов;
бронебойщик Иван Ганжела и многие другие. Все они
были удостоены наивысшей награды — звания Героя Со-
ветского Союза.

Когда перелистываешь книгу о героических сынах
советского Дона, читаешь скуповатые, строгие рассказы
о человеческих подвигах и всматриваешься в фотографии
героев, дивишься и радуешься тому, как много среди них,
этих отважнейших сынов Отчизны, было совсем юных,
семнадцати- восемнадцатилетних, почти мальчиков! От-
правляясь в военкомат, они прибавляли себе годы, уходи-
ли с проходившими через их села советскими полками,
уезжали на фронт с отцами и братьями и там, в огне сра-
жений, совершали неисчислимые подвиги.

Семнадцатилетний паренек Яков Романов, один отра-
жая атаку гитлеровцев, сражался до смерти и уничтожил
двадцать девять врагов. Семнадцатилетний Володя Ткачев,
помощник командира стрелкового взвода, не раз водил
бойцов в рукопашный бой, и его, храбрейшего, посылали
в самые опасные места.

Семнадцатилетний солдат саперного взвода комсомо-
лец Женя Дудыкин взял в плен гитлеровского офицера,
один под шквальным огнем очистил от вражеских мин
лощину, принес с собой около двухсот минных взрывате-
лей и доложил:

— Товарищ командир, саперный взвод задание выпол-
нил! Лощина от мин очищена полностью, проход имеется!

Женя Дудыкин ставил фугасы, взрывал вражеские
огневые точки, отражал атаки гитлеровцев и погиб в не-
равном бою.

Под Керчью пал девятнадцатилетний герой-ростовча-
нин Володя Бондаренко. Только двадцать один год прожил
летчик-истребитель Николай Шапкин, награжденный че-
тырьмя орденами Красного Знамени и Золотой Звездой
Героя. А сколько их было, таких юных, смелых сынов
Советской матери-Родины!

Многие из них пе дожили до радостного Дня Победы,
отдав свои жизни великому делу. Нет, они не забыты, эти
жизни-песни! Именами героев названы пароходы и паро-
возы, школы и городские улицы. Опи навечно зачислены
в списки воинских частей, и сегодня люди склоняют голо-
вы перед ними, и на их примере блистательного служения
Родине учатся юноши и девушки новых поколений.

Хорошо было бы о таких юношах — героях нашей зем-
ли создать документальную книгу, издать ее массовым
тиражом, чтобы книга эта была в каждой семье, в каждой
школе, в каждой комсомольской организации, чтобы, ре-
шая делать «жизнь с кого», молодежь наша видела свет-
лый пример истинного патриотизма, высокой честности,
силы духа, преданности великой идее коммунизма.

Не мешало бы кое-кому из брюзжащих юнцов (особен-
но тридцатилетним литературным «мальчикам»), приду-
мавших глупую и вредную «теорию» «враждующих отцов
и детей», на примере юношей-героев, живых и павших,
поучиться тому, как надо служить родной советской зем-
ле и как представлять ее величие и лучезарную силу за
всеми рубежами...

Много интересного, яркого, поучительного, по-настоя-
щему волнующего найдет читатель в книге «Отважные
сыны Дона». Перед ним пройдут сотни человеческих жиз-
ней, простых и ясных, честных и героических, жизней,
похожих на вдохновенную, постоянно зовущую вперед
песню. Читатель увидит здесь портреты солдат, сержан-
тов, офицеров, генералов разных родов войск, портреты
известных всему миру советских полководцев, родившихся
и выросших на Дону, большое содружество земляков-дон-
цов, героическими подвигами прославивших свою Ро-
дину.

Огромную работу выполнили офицеры запаса, военные
журналисты, собирая материалы для этой хорошей, нуж-
ной книги, написанной простым языком, со вкусом оформ-
ленной и щедро иллюстрированной фотографиями героев.
Большую работу выполнила и редакционная коллегия
книги во главе с военным комиссаром Ростовской области
генерал-майором М. К. Бойко, одним из инициаторов соз-
дания такого достойного памятника землякам-героям.

Можно нисколько не сомневаться в том, что книга «От-
важные сыны Дона» будет с любовью и волнением прочи-
тана не только на Дону, но и в любом городе, в любой
деревне, в любой воинской части.

Побольше бы таких книг!

1963

ЛЬВЫ ПУСТЫНИ

Время уносит, постепенно стирает живые черты важ-
ных исторических событий. Не запечатленные их непо-
средственными участниками и современниками, они стано-
вятся объектом внимания историков спустя много лет.
В их трудах эти события уже теряют ту живость, те кра-
ски достоверности и теплоту, которые свойственны только
изображению, сделанному по живому следу. Иное дело —
свидетельства самих участников великих событий.

Трудно в этом отношении переоценить значение книг
из серии военных мемуаров, издаваемых Военным изда-
тельством Министерства обороны СССР. Более ста тридца-
ти книг этой серии уже вышло в свет и стало достоянием
миллионов читателей. Не все эти книги равноценны по
своему содержанию и художественному уровню, но все
они важны и исключительно необходимы для историков,
для писателей, все направлены к одной благородной цет
ли — воспитанию советских людей, нашей молодежи в ду-
хе непоколебимой преданности родному народу, партии,
могучей и непобедимой советской земле.

Огромное значение и ценность военных мемуаров за-
ключаются прежде всего в том, что каждая из таких книг
написана ветераном великой войны. Авторы воспомина-
ний — маршалы, генералы, адмиралы и офицеры разных
родов войск — с первого дня войны и до ее победного
конца командовали полками, дивизиями, фронтами, эскад-
рами, флотами* Они несли полную ответственность за вве-
ренные им войска, многое видели, многое испытали, очень
многое могут поведать своему народу, и потому их живое
свидетельство является документом неоценимого значения.

Книги подобного жанра, ко всему прочему, играют пер-
востепенную роль в разоблачении лой нарочитой путани-
цы, лжи и фальши, которой веет со страниц множества
книг о войне, изданных в Западной Германии, в США
и в других капиталистических странах. В будущем перед
нелицеприятным судом истории мемуары сотен советских
военачальников и политических работников, несомненно,
станут одним из неподкупных, правдивых и точных сви-
детелей всего, что произошло в годы Великой Отечествен-
ной войны...

Только что вышла в свет еще одна книга из серии
«Военные мемуары». Автор ее дважды Герой Советского
Союза генерал армии И. А. Плиев. Книга называется «Че-
рез Гоби и Хинган» и посвящена разгрому Квантунской
армии империалистической Японии в 1945 году.

Отнюдь не случайно мне захотелось сказать именно об
этой небольшой, но очень интересной книге. Па это есть
свои причины. Во-первых, с автором воспоминаний меня
по-солдатски связали годы войны, пережитого вместе па
фронте. Во-вторых, И. А. Плиев пишет о боевых действиях
возглавляемой им Конно-механизированной группы, что
тоже меня очень волнует,— ведь у нас почему-то (основы-
ваясь, видимо, на том, что в эпоху ракетной техники кава-
лерия отжила свой век) мало говорят и пишут о велико-
лепных операциях советской конницы в пору Великой
Отечественной войны. В-третьих, автор книги «Через Гоби
и Хинган» повествует о совместных действиях под единым
командованием советских войск и войск Монгольской На-
родной Республики, что также очень важно в смысле
изучения опыта подобного рода.
Прежде всего об авторе книги. Его жизненный путь
типичен для наших советских военачальников, воспитан-
ных ленинской партией, революцией и трудовым народом.
Сын бедного крестьянина-осетина из селения Старый Ба-
такаюрт, Исса Александрович Плиев, так же как его
сверстники, пахал, сеял, убирал хлеб, а сорок три года
тому назад начал службу в армии рядовым красноармей-
цем. Потом — кавалерийская школа, Военная академия
имени М. В. Фрунзе, служба в знаменитой кавдивизии
имени Блинова.

В 1936 году судьба забросила И. А. Плиева в Монголь-
скую Народную Республику, где он был назначен старшим
инструктором объединенного военого училища МНР. Два
года проработал молодой советский командир в Монголии
и многое видел: провокации японских империалистов,
контрреволюционную деятельность укрывшихся в много-
численных монастырях высших лам, бесчисленные трудо-
вые подвиги кочевых аратов, по завету Сухэ-Батора
строивших новую жизнь. И не знал он, что через годы
история поставит перед ним, тогда уже прославленным
советским военачальником, большую задачу: повести объ-
единенные советско-монгольские войска против постоянно
угрожавших миру японских милитаристов-самураев.

Великая Отечественная война советского народа про-
тив гитлеровской Германии многому научила И. А. Плие-
ва. Начав войну командиром кавалерийской дивизии, он
потом командовал гвардейскими кавалерийскими корпуса-
ми, Конно-механизированной группой, принимал непо-
средственное участие во многих боях и сражениях.

И вот разгромлены нацистские полчища захватчиков.
Но остается еще один враг, десятилетиями покушавшийся
на независимость и свободу советской земли,— милита-
ристская Япония, которую клика воинствующих самураев
сделала союзником Гитлера и Муссолини.

С целью обеспечения безопасности и священной непри-
косновенности границ социалистического государства,
верное своим союзническим обязательством, Советское
правительство 8 августа 1945 года заявило японскому
послу, что «с 9 августа СССР будет считать себя в состоя-
нии войны с Японией».

Книга генерала армии И. А. Плиева «Через Гоби
и Хинган» охватывает время с 4 июня по ноябрь 1945 года
и завершается небольшим эпилогом — «Друзья встречают-
ся вновь». Автор коротко разъясняет стратегический за-
мысел Советского Главнокомандования: войсками трех
фронтов — Забайкальского, 1-го и 2-го Дальневосточ-
ных — со стороны Забайкалья, Приамурья и Приморья
рядом одновременных ударов рассечь и разгромить огром-
ную Квантунскую армию японских милитаристов. На
крайнем правом фланге наших войск предназначено было
действовать под командованием генерал-полковника Плие-
ва Конно-механизированной группе, состоящей из совет-
ских дивизий и дивизий Монгольской Народной Респуб-
лики.

С любовью и уважением говорит автор о монгольском
народе, о его руководителях, о храбрых солдатах и коман-
дирах монгольской армии. Из рассказа И. А. Плиева мы
узнаем об огромной работе, которую проводили в войсках
генеральный секретарь ЦК Монгольской народно-револю-
ционной партии Юмжагийн Цеденбал, генерал-лейтенант
Лхагвасурэн. Перед читателями встают фигуры отважных
монгольских офицеров — командира мотобригады полков-
ника Нянтайсурэна, командиров дивизий генерала Дорж-
палама и полковника Цэдэндаши, славных героев МНР
Сайгийна Дампила и Данзанванчига и многих других.

Автор пишет: «Конно-механизированной группе пред-
стояло наступать по безводной, соленой, выжженной солн-
цем пустыне Гоби. Китайцы зовут ее «Шамо», что озна-
чает «Пустыня Смерти». У нас ее называли «противником
номер два». И не без основания... Она будто задалась
целью всемерно измотать наши силы, нанести нам воз-
можно большие потери и этим облегчить положение не-
приятеля».

С волнением и гордостью за советских и монгольских
воинов будут прочитаны страницы, где автор рисует
неимоверно трудное наступление через пустыню Гоби.
Страшный бич — безводье, песчаная пыль, разъедающая
танковые и автомобильные двигатели, оружие и боевую
технику, отсутствие точных топографических карт и от-
сутствие дорог. Миражи пустыни, к которым тянутся взо-
ры изнуренных невыносимой жарой и жаждой солдат.
Редкие и скудные колодцы, отравленные вражескими ди-
версантами. Монастыри-крепости, в которых засели пере-
одетые японские агенты и шайки террористов. Бесконечно
буксующие в песках автомобили, упорно подталкиваемые
слабеющими руками опаленных свирепым солнцем солдат.
Противостоящие Конно-механизированной группе не-
приятельские войска марионеточного императора Мань-
чжоу-Го Генриха Пу-и и кавалерийские дивизии князя
Дэвана были убеждены, что через Гоби — Пустыню Смер-
ти не пройдет ни один советский солдат. Военный министр
Моньчжоу-Го генерал Син Жи-лян с уверенностью го-
ворил: «Много лет там не ступала нога человека, так
много, что караванный путь исчез под толщей песков.
И какой полководец осмелится на погибель себе повести
через страшные сыпучие пески армию?..»

Советский полководец и советско-мопгольские войска
не только осмелились совершить тягчайший переход через
Пустыню Смерти, но и наголову разгромили неприятеля.

Двадцать лет тому назад гитлеровские и англо-амери-
канские «летописцы» войны с оттенком почтения именова-
ли «лисой пустыни» немецкого фельдмаршала Эрвина
Роммеля, действовавшего в Африке. Читая страницы
о совместных операциях сбветско-мднгольских войск в не-
проходимых песках Гоби, невольно хочется назвать участ-
ников этого тягчайшего прохода «львами пустыни».

Они с молниеносной быстротой преодолели страшные
пески, безводье, удушающую жару, огромные расстояния
и разгромили противника, вопреки утверждению амери-
канского военного обозревателя Хэнсона Болдуина, заве-
рявшего, что «такие трудности и расстояние быстро пре-
одолеть невозможно». Об этом же говорили английский
обозреватель генерал-лейтенант Мартин и даже сам Уин-
стон Черчилль, который считал, что для разгрома Кван-
тунской армии советским войскам понадобится не менее
года.

Автор не ограничивается описанием действий Конно-
механизированной группы. Он сообщает о них на общем
фоне боевых операций всех трех фронтов, участвовавших
в войне с империалистической Японией. И читатель, за-
крывая книгу, понимает, каким прозорливым и четким
был стратегический замысел Советского Главнокомандова-
ния по разгрому Квантунской армии японских милитари-
стов.

Понятным становится и то, какую решающую роль для
завершения второй мировой войны сыграло вступление
Советского Союза в войну против империалистической
Японии. Отнюдь не под влиянием взрывов американских
атомных бомб 6 й 9 августа, а после начала военных дей^
ствий советских войск и молниеносного их продвижения
правительство Японии осознало неизбежность своего по-
ражения. «Вступление сегодня утром в войну Советского
Союза,— заявил 9 август» на высшем военном совете
страны премьер-министр Судзуки,— ставит нас оконча-
тельно в безвыходное положение и делает невозможным
дальнейшее продолжение войны». Это лишний раз под-
тверждает тот факт, что варварская бомбардировка Соеди-
ненными Штатами Хиросимы и Нагасаки не вызывалась
военной необходимостью.

Написанная лаконично, простым и ясным языком, кни-
га генерала армии И. А. Плиева займет достойное место
в серии военных мемуаров, этой летописи великой войны
нашего парода.

1965

БИТЫЙ КОЗЫРЬ ЧЕРНОГО БАРОНА

Отдельные страницы истории нашей революции, граж-
данской войны, разгрома белогвардейцев и многочислен-
ных полчищ до зубов вооруженных интервентов пе раз
привлекали и продолжают привлекать внимание советских
писателей. Это естественно и закономерно. С каждым го-
дом обнаруживается все больше новых документов, ши-
рятся свидетельства ветеранов, участников героической
борьбы, и это дает возможность глубже проникнуть в са-
мую суть событии, вернее разгадать замыслы и действия
противоборствующих сил.

Темой своего романа «Последний козырь» Александр
Кондаков избрал крушение врангелевщины, провал одного
из коварно задуманных, тщательно разработанных планов
барона Врангеля, связанного с попыткой проникнуть из
Крыма на Дон, Кубань и Терек, поднять против Советской
власти казачество, а затем с помощью английских, фран-
цузских и американских «союзников»-империалистов раз-
бить Красную Армию и возродить «единую неделимую
Россию».

Автор — это видно по всему — выполнил большую
и сложную исследовательскую работу. В роман включены
подлинные приказы «правителя и главнокомандующего
войсками юга России» генерал-лейтенанта Врангеля, опе-
ративные разработки его штаба, руководимого генералом
Шатиловым, десятки архивных материалов, которые опре-
делили строго документальный, по-военному лаконичный
стиль романа.

В центре произведения — действия советского развед-
чика Павла Наумова, который под видом колчаковца,
полковника интендантской службы, был заслан в Крым,
в ставку Врангеля, там подвергнут всесторонней проверке,
признан «своим» и поэтому получил возможность переда-
вать Красной Кавказской армии важнейшие сведения
о планах противника.

А. Кондаков не делает из Павла Наумова этакого ге-
роя-одиночку, который легко обводит вокруг пальца своих
врагов. Нет, Наумов постоянно чувствует помощь и под-
держку коммунистов-подпольщиков, ищущих правду ря-
довых солдат, всех, кто любит родную землю и ненавидит
ее поработителей. Сила большевика Наумова именно
в этой неразрывной связи с народом, с ленинской партией,
которая воспитала Наумова, закалила его волю, вооружи-
ла великой целью.

Характерно и то, что автор не оглупляет врагов рево-
люции, не превращает их в карикатуру. Барон Врангель,
его ближайшие помощники и сподвижники — Шатилов,
Улагай, донской атаман Африкан Богаевский, генералы
и офицеры врангелевской армии — изображены в романе
реалистически, они не похожи друг на друга, у каждого
из них свой характер, свое понимание событий.

Хорошо показывает автор обреченность белогвардей-
щины, разброд и шатания в лагере Врангеля. Однако пред-
ставители этого лагеря воспринимают близкий конец каж-
дый по-своему: если старый генерал Домосоенов и его
жена понимают крах «белой идеи» и готовы умереть на
своей земле, то злобствующий интриган полковник Бог-
иар, начальник врангелевской контрразведки, хладнокров-
но думает о бегстве за границу, исподволь накапливает
валюту и готов продаться кому угодно, лишь бы уцелеть.

В романе тонко выписан образ военного врача Татьяны
Строгановой, выросшей в семье русских интеллигентов-
демократов, которые всегда были связаны с народом. Во-
лей судьбы оказавшись в стане белогвардейцев, Таня
Строганова много размышляет о своем месте в жестокой
борьбе, тянется всей душой к Павлу Наумову, чувствуя
в нем человека чистого, честного, устремленного к той
правде жизни, которую она сама настойчиво ищет.
Роман «Последний козырь» в основном изображает
лагерь белогвардейцев, однако в каждой его главе отцу-;
щается нарастающий гул сражений, которые сметут угнез-
дившихся в Крыму врагов революции. Зорко следят за
действиями врангелевцев коммунисты-подпольщики, они
вовремя приходят на помощь отважному разведчику
Наумову: ото и старый извозчик Мефодий Кириллович
Манов, и отец и сын Лобастовы, и грузинские большевики,
которые отбили большой караван с оружием, посланным
на Кубань генералу Улагаю.

Свою попытку поднять против Советской власти дон-
ских, кубанских и терских казаков сам Врангель назвал
«последним козырем». Волею народа этот «козырь» Чер-
ного барона оказался битым. А. Кондаков широко изобра-
жает гибель белогвардейского десанта, высаженного в Азо-
ве под командованием незаурядного авантюриста молодо-
го полковника Назарова, разгром такого же десанта
геперала Улагая на Кубани и поражение колонны генера-
ла Фостикова, которая шла на помощь Улагаю через
перевалы Кавказского хребта.

Роман Александра Кондакова написан хорошим язы-
ком, читается с интересом, и нет никакого сомнения в том,
что, изданный отдельной книгой, он привлечет внимание
читателей, особенно молодых. Ведь они, молодые читате-
ли, хотят знать (и им обязательно надо знать) все этапы
героической борьбы нашего народа за светлое будущее»
за свободу и счастье людей.

1972

ПУТЬ ДОБРЫЙ!

Бывает так: идешь по залитой солнцем людной улице,
всматриваешься в человеческие лица, и вдруг неожиданно
улыбнешься незнакомому прохожему, невольно остано-
вишь на нем взгляд и долго смотришь вслед. Он ничем как
будто не отличается от сотен других людей: костюм его не
бросается в глаза сверхмодным покроем и цветом, нет на
нем сногсшибательной шляпы и яркого кашне. Человек
как человек: идет в простом рабочем костюме, подстав-
ляет лицо весеннему солнцу и радостно улыбается.

Есть, однако, в этом человеке нечто такое, что застав-
ляет тебя замедлить шаг: ясные глаза» здоровый румянец
на обветренных щеках, сильные руки труженика, светлая,
жизнерадостная усмешка. И уже кажется тебе, что ясно-
глазый прохожий не может не быть твоим другом, и тебе
сразу захочется хотя бы мысленно пожелать ему: иди,
товарищ, живи, работай и радуйся...

Именно такое впечатление при первом ;же знакомстве
производит изданная в Ростове книжечка стихов Николая
Скребова «Любимый цвет».

Видно по всему, что Н. Скребов никогда не болел дет-
ской болезнью «сверхмодернизма», не кокетничал ложным
новаторством и не становился в позу избалованного мод-
ного тенора. Его стихи отнюдь не напоминают неряшливо
сделанный подстрочник чьих-то зарубежных творений.
Молодой поэт ищет свою тропу не на болотных кочках
узкого — чаще всего иноземного — индивидуализма, пе на
мутных отмелях мелкотемья. Пробуя голос, начиная свою
задушевную песню, Скребов следует в направлении той
самой широкой и солнечной просеки, которая прорублена
в чаще жизни великой русской поэзией с ее высокой про-
стотой, с любовью к народу, с борьбой человека и верой
в человеческое счастье.

«Любимый цвет» — первый сборник стихов Николая
Скребова. В нем три десятка стихотворений. Скажу пря-
мо: не все они равноценны, не все написаны на одном
поэтическом уровне. Иногда встречаются где-то уже слы-
шанные мотивы, кое-какие стихи растянуты. Сейчас, од-
нако, мне хочется говорить не об этих недостатках, свойст-
венных каждой первой книжке, а о том человечном, ду-
шевном, юном, чем привлекает молодая поэзия Николая
Скребова.

Вот небольшое стихотворение «Близнецы». Написано
оно просто, с доброй усмешкой, с едва приметным мягким
юмором и вместе с тем касается весьма серьезных сторон
вашей сегодняшней жизни. Не могу отказать себе в жела-
нии процитировать это стихотворение полностью:

Они просыпаются сразу,
Как пара птенцов-голубят,
Четыре зеленые глаза
Из общей коляски глядят.

Им — поровну мамину ласку
Постель пополам и еду...

Я следом за этой коляской
С двухлетним сынишкой иду.
Я вам по секрету признаюсь:
Хотя еще все впереди,
Нежданная светлая зависть
В моей поселилась груди.

Две капли — мальчишка и дочка,
Два голоса — общий мотив...

Мой сын все еще одиночка,
А эти — уже коллектив.

Мысль поэта о великом значении братской общности
людей находит выражение в горячих, взволнованных сти-
хах об одиночестве:

Тронув одиночество руками,
Я на ощупь чувствую всегда:
Я один — что тот лежачий камень,
Под который не течет вода.

...В одиночку каждый шаг мне
труден,
В одиночку не разжечь огня...

Я иду.

Я рвусь навстречу грудью,
Высекайте, я прошу вас, люди,
Высекайте искры из меня!

В трудную пору войны Николай Скребов был подрост-
ком. Так же как его сверстники, он навсегда запомнил
грозные годы, хлопоты тружениц-матерей, смерть близ-
ких. Об этом поэт вспоминает в стихотворении «Паслен»,,
посвященном завалящему сорняку донских степей, неко7
гда питавшему голодных «о^иннадцатилетних мужчин»..

В сборнике «Любимый цвет» немало по-настоящему,
хороших, искренних, душевных стихов. Николай Скре-
бов — лирик. Поэтому каждое его стихотворение, к какой
бы теме поэт ни обращался, пронизано глубоко личным
отношением к растению, человеку, миру. Это придает его
стихам особую мягкость и сердечность. Вместе с тем Скре-
бов всегда чувствует свою кровную, неразрывную связь
с временем, с жизнью своего поколения. Видимо, поэтому
его сверстники-читатели встречают молодого поэта с дру-
жеской признательностью и любовью.

Однажды мне пришлось слышать, как горячо воспри-
нимала молодежь стихи, безыскусственно, просто, без
всякого актерского наигрыша читаемые Скребовым в боль-
шой аудитории. Помнится, поэт закончил свое выступле-
ние иа вечере стихотворением «У истоков Черной реки»,
посвященным славному труду донецких шахтеров.
И здесь, в этих стихах, Скребов верен своему лиризму,
поэтическому видению того, что мы подчас представляем
только в виде колонки цифр о добыче угля:

Из глубоких чистых родников,
Вовсе не нуждаясь в человеке,
Рвет вода замки глухих оков —
Так берут свое начало реки.
Только эта Черная река,
Прежде чем подняться на просторы,
Началась ударом обушка
Первого донецкого шахтера.
Вечно славен этот углекоп,
Так и неизвестный нам с тобою.
...Под землею очень далеко
Слышно, как палят шпуры в забое.
...И, от жаркой схватки горячи,
Рештаками громыхая к штреку,
Потекли тяжелые ручьи
В черную искрящуюся реку.
...Выстроившись в длинный эшелон,
Скорость набирают вагонетки...
Черная река берет разгон
До впаденья в море семилетки.

Николай Скребов идет хорошей дорогой литератора-
общественника. Он темпераментный публицист, незауряд-
ный критик, знающий и любящий жизнь, народ, искусст-
во. Пусть же дорога его будет честной, нелегкой
и счастливой!

На столе у меня лежит еще одна книжка стихов —
«Бессмертник», написанная моим земляком Михаилом
Авиловым. Я немного знаю этого уже немолодого челове-
ка и знаю его тяжкую, трагическую судьбу.

Бывший грузчик, шахтер, потом сельский ветеринар-
ный врач, Михаил Авилов в первые дни войны был при-
зван в Действующую армию, вместе со своей частью
попал в окружение и оказался в фашистском плену.
Потянулись страшные дни пребывания в концлагерях —
Бухенвальд, Ордуф, Гравинкель, Берген-Бельцен...

Мне трудно рассказать об адской, невыносимой жизни
узников фашизма, но я видел их в весенние дни 1945 го-
да, когда те, кого палачи не успели сжечь в крематории,
были освобождены нашими войсками и покидали темные^
смрадные блоки за колючей проволокой. Возможно, среди
этих людей-теней, медленно шагавших навстречу нашим
солдатам, был и приговоренный к смерти Михаил Авилов.
Там, в огороженных проволокой дьявольских местах
унижения и нечеловеческих мук, поэт слагал свои стихи.
Именно слагал, в глухую полночь, произнося строку за
строкой. Потом, находясь уже в нашем военном госпитале,
он по памяти восстановил часть своих стихов и запи-
сал их.

...Беззвучным взрывом стыл огонь
заката.

Закату звук —*

И грохотать бы мог,

Как будто он и вырвал у солдата

Дымящуюся землю из-под ног.

Мне руки за спиной скрутили

немцы,

Стянули их тугим узлом ремня.

Звезду сорвали с шапки у меня,
Как будто из груди рванули
сердце...

И словно в пропасть я летел

с обрыва,

Я повял:

Плен —

И нет пути назад.

...Обломки туч

Застывшим, страшным взрывом
На горизонт обрушивал закат.

А потом голод, холод, пытки, бесконечные издеватель-
ства изощренных садистов-палачей, леденеющая на моро-
зе кровь, тысячи смертей — все то непередаваемо кошмар-
ное, что довелось выносить узникам концлагерей.

И меня каждый день

Беспощадные плети

Насмерть бьют,

Но до смерти не могут убить...

И как милости неба,
Немедленной смерти
Просит тело,
Смертельно уставшее жить.
И, уже надорвавшись
предсмертной тоскою,
По ночам чуть не стонет от боли

душа.

Только дума о мести за горе

людское

Не дала умереть,
Приказала дышать.

Далеко не все заключенные фашистских лагерей
с одинаковой твердостью и силой воли выдерживали
жесточайшие пытки со Стороны гитлеровских рабовладель-
цев-падсмотрщиков. Одни, слабые духом, покорно перено-
сили мучения, теряли человеческий облик, молча ждали
смерти и первыми становились ее жертвой. Другие — та-
ких в лагерях было множество — закаляли себя, не под-
давались людоедам-нацистам, верили в грядущее освобож-
дение и силой своего примера воодушевляли, поддержива-
ли товарищей по судьбе.

О таких людях с несгибаемой волей, с неугасимым ду-
хом и светлой верой поведал Михаил Авилов в своём
превосходном стихотворении «С допроса»:

Чтобы не крикнуть,

В кровь кусал я губы;

Чтоб враг не видел слез,
Я их глотал.

Выплевывал я выбитые зубы,
Но на колени перед ним
Не стал.

Я, в кровь избитый,
IIе стопал, не плакал,
Но все же мне почувствовать

*	пришлось,

Что вкус у слез и крови — одинаков:

Соленый вкус

У крови и у слез.

Недешев этот вкус солоноватый...

Пусть бьет палач,

Мы перетерпим боль,

Но вспомним все,

Когда придет расплата, —

Узнает он,

Почем такая соль.

Сборник М. Авилова «Бессмертник» открывается цик-
лом стихов «За колючей проволокой». Это, пожалуй, луч-
шее, что им написано.

Вполне естественно, что Михаил Авилов после всего
пережитого им в фашистских лагерях смерти до сих пор
неразрывно связан с этой темой, до сих пор не может
освободиться от «пыток памяти» и часто возвращается
к воспоминаниям об ужасах минувшего. Есть у него ко-
роткое стихотворение «После грозы», которое тонко и пра-
вильно объясняет душевное состояние поэта:

Над степью — радуга,
И гром умолк вдали,
Ясней и выше небо над полями.
И лишь у горизонта край земли
Еще прижат седыми облаками.
И вот уже не сыщешь па земле
Следов грозы:

Все смыто ручейками.

Но до сих пор чернеет в колее
Давнишним взрывом опаленный
камень.

И, однако, следует оказать, что М. Авилов не замыка-
емся в рамках прошлого. После множества смертей и опа-
ленных картинами минувшего воспоминаний поэта, испы-
тавшего тяжкие муки,. привлекает все живое, радостное,
солнечное: просторы милой донской степи, ледоход па
реке, зеленые почки молодых деревьев-, торжество весны,
живительные ливни, пышная пшеница на июльском поле,
вечерние звезды, отсветы зари на парусах — все, что со-
ставляет жизнь на родной земле и славит эту вечную
жизнь в красках, запахах, звуках.

Не случайно влюбленный в землю поэт тревожно пре-
достерегает людей, говоря о том, что черные силы за оке-
аном вновь посягают на жизнь человеческую, готовятся
умертвить на земле все живое. Но Михаил Авилов верит
в силу и разум человека, в силу и красоту жизни.

Не случайно, видимо, и назвал он свою книжку «Бес-
смертником» — именем жесткого, как железо, крепкого,
неувядающего цветка придонских холмов.

...Два очень разных, очень непохожих один на другого
поэта: разных по возрасту, по жизненному опыту, по грузу
пережитого, разных по творческой манере... Каждый своей
тропой идут они в жизни и в поэзии. Но есть у них и нечто
общее, то, что объединяет нас всех: непреходящая любовь
к родной стране, к нашему великому народу, к тому свет-
лому, радостному, что впервые свершается на нашей земле.
И хочется от всей души, по-дружески сказать им, двум мо-
им землякам-поэтам:

Счастливого пути вам, товарищи!*

В добрый час!

1962

ОН ИВАНЕ ТИТОВЕ, АГРОНОМЕ-ПОЭТЕ

Минувшей осенью охотились мы на Маныче. Весь день
дул холодный ветер, утка не шла на волну, отсиживалась
в затишных крепях, и потому вечерняя зорька оказалась
у нас пустой. Только и того, что намерзлись мы с товари-
щами так, что зуб на зуб не попадал. Уже в темноте кое-
как добрели до недостроенного охотничьего домика, отогре-
лись у горящей печки, а потом, после ужина, стал я читать
стихи разных поэтов разомлевшим от жары друзьям по
охоте.

На полу, прислоняясь плечом к печке, лежал невзрач-
ный на вид старик, — видать, из местных охотников. По-
слушав все, что я читал, он сказал задумчиво:

— Ничего, славно... Вот наш агроном тоже стишки
складывает про землю, про хлеборобов, про войну, про лю-
бовь... Ну да он, Иван Павлович, к утренней зорьке подъ-
едет. Ежели уговорите его — он, может, почитает...

Перед рассветом в нашу захолодавшую за ночь избушку
вошел высокий, худощавый, средних лет человек в плаще
и кепке. Внимательно оглядев нас, он коротко сказал:

— Титов, агроном...

Пока мы, потягиваясь после короткого сна и лениво пе-
реговариваясь, надевали резиновые сапоги, патронташи
и сумки, наспех жевали зачерствелый хлеб с солью, я убе-
дился, что Иван Павлович Титов — человек скромный,
даже застенчивый. Он молча стоял у стены, смотрел на
нас и только перед выходом обронил тихо, будто изви-
нился:

— Охоты не будет, утка из камыша не выйдет.

Иван Павлович был прав. Утренняя зорька оказалась
не лучше вечерней. Бешепый ветер дул, не утихая ни на
секунду. Когда негреющее солнце поднялось над горизон-
том, мы причалили к берегу и решили осмотреть хозяйст-
ва двух соседних совхозов.

С агрономом Титовым мы поехали в одной машине. Не
столько от него, сколько от товарищей я узнал, что Иван
Павлович воевал, несколько раз был тяжело ранен, на-
гражден, а после войны окончил сельскохозяйственный
институт и уехал работать в степное Задонье. В составе
нашей сельскохозяйственной делегации он побывал в Со-
единенных Штатах Америки, в странах Европы...

— Говорят, Иван Павлович, вы стихи пишете, — сказал
я.— Может, почитали бы?

Титов смутился, покраснел, затеребил пуговицу на пла-
ще большой, натруженной рукой.

— Да я ведь так, для себя пишу... Какой из меня поэт?

Все же он подчинился моим настойчивым просьбам, вы-
пул из кармана небольшую записную книжку, стал чи-
тать.

Автомобиль неторопливо бежал по проселку. Слева
и справа расстилались рыжие, давно убранные поля. Вда-
леке, оставляя за собой длинные шлейфы пыли, по неог-
лядному жнивью ходили тракторы. Густо посаженные тон-
кие деревца в придорожных лесополосах роняли листву.

Не повышая голоса, изредка заглядывая в свою книжеч-
ку, агроном Титов читал стихи, об этих осенних полях,
о деревьях и травах, о трудной работе земледельцев, о трак-
торах и комбайнах, о пшенице и коровах, о людях родной
его сердцу Донщины, о высоких человеческих подвигах на
войне, дальних странах, в которых ему довелось побывать,
о роскоши и нищете в чужих этих землях...

То ли чистое, светлой голубизны осеннее небо и плыву-
щие на запад редкие облака, то ли несомые ветром листья-
страпники и запахи замерзшей в холодном увядании зем-
ли, то ли печальные воспоминания о многих потерях в
давно минувшей кровавой войне взволновали меня, но,
слушая стихи Ивана Титова, я не осмелился ни одним
словом прервать его, и мне хотелось, чтобы дорога была
подлиннее, а записная книжка Титова — побольше.

Нет, в стихах агронома Титова не было той отточенно-
сти, той «звенящей бронзы» и чеканных строк, которые да-
ются опытом, когда после долгих трудов человеку-творцу
уже видны высокие хребты поэтического мастерства. И все-
таки — я это почувствовал сразу — рядом со мной сидел
поэт. При неуклюжести отдельных строк, при досадных
срывах, переходящих в рифмованную скороговорку, при
мелькающих кое-где затертых эпитетах стихи Ивана Тито-
ва дышали истинной поэзией, которая дается только та-
ланту.

И я подумал о том, как много в больших городах вер-
тится излишне резвых мальчиков и девочек, которые не
знают ни жизни, ни труда, но именуют себя поэтами, вы-
ступают на литературных вечерах, печатаются, пользуют-
ся нежным покровительством издательств, журналов,
газет. А их пустые версификации ничего не дают ни уму,
ии сердцу — они лишь кимвал бряцающий.

И в то же время (ведь народ наш очень талантлив!)
где-то в «глубинке», в дальних совхозах и колхозах есть
немало людей, прошедших суровую школу жизни, высо-
кую школу подвигов на войне и в труде. Эти люди хотят
сказать современникам и потомству «о времени и о себе».
Они пишут стихи, рассказы, повести... Взоры писатель-
ских организаций редко достигают «глубинки». Око кри-
тиков привыкло лицезреть не рукопись, а готовую книгу.

Предоставленных самим себе талантов у нас в народе
Много. Таков и агроном Иван Титов.

1965 	-

ЗАМЕТКИ О ЯЗЫКЕ

Четверть века прошло с тех пор, как Максим Горький
опубликовал в «Литературной газете» «Открытое письмо
А. С. Серафимовичу». В этом письме он осуждал широкое
проникновение в художественную литературу малопонят-
ных диалектизмов, жаргонных выражений, «блатных»
словечек и мертворожденного «лексического новаторства».
Выступление Горького было продиктовано естественным
стремлением большого писателя защитить русский язык
от вторжения той чуждой ему вульгарно-мещанской сти-
хии, которая нашла место в произведениях ряда писателей
и выдавалась ими за некое «откровение», за «революцион-
ное словотворчество», а в действительности была антина-
родной и вредной.

Достаточно вспомнить при этом некоторые литератур-
ные имена и факты, чтобы попять причину и существо
выступления Горького. Появились десятки книг, в кото-
рых язык автора, до предела насыщенный диалектизмами,
уже невозможно было отличить от языка героев.

Все это вместе взятое представляло немалую опасность
для русского литературного языка, и Горький горячо
и взволнованно сказал об этой опасности.

Прошло известное время, и некоторые наши литера-
торы, а особенно редакторы, объявили какую-то странную
«холодную войну» русскому народному языку, неписа-
ным указом отлучили его от лона искусства, предали ана-
феме и стали старательно изгонять из литературных
произведений, причем все это делалось (и делается) под
флагом «защиты» общенационального русского языка,
который, видимо, представляется при этом как нечто пол-
ностью отрешенное от народа. Старательные редакторы,
воюя против «хаотической стихии народных говоров», до
сих пор еще пытаются заслонить себя мощной фигурой
Горького.
Но разве А. М Горький когда-нибудь выступал про-
тив русского народного языка? Разве где-нибудь говорил
он о народном языке уничижительно? Нет, этого никогда
не было, и не могло быть. Наоборот — Горький постоянно,
неутомимо, страстно призывал советских писателей учить-
ся у народа языку, осваивать богатства народного творче-
ства. Предостерегая против неумеренного увлечения диа-
лектизмами, он говорил при этом молодым писателям:

«Само собой ясно, что речевой язык остается в речах
изображаемых литератором людей, но остается в коли-
честве незначительном, потребном только для более пла-
стической, выпуклой характеристики изображаемого лица,
для большего оживления его».

Это великолепно понимал и горячо говорил об этом
А. Н. Толстой, блестящий знаток русского народного язы-
ка. «Русский литературный язык ближе, чем все другие
европейские языки, к разговорной народной речи»,—
справедливо утверждал он.

* ,В 1943 году А. И. Толстой писал в «Книге для детей»:
- «В русской литературе были уклоны, когда литератур-
ный язык уходил от народной речи в некую искусствен-
ную форму. Иные писатели переносили на русскую почву
французскую галантную, прекрасно сделанную литератур-
ную фразу, и недаром так боролся с этим Лев Толстой,
который, ломая все, обнажая правду, добивался магиче-
ской силы слова... Почему так хорош и художественен
язык народной речи? Потому что в народной речи живут
и всегда действуют законы рождения языка».

«Некую искусственную форму» и пытались изобрести
редакторы-пуристы, рьяные ревнители «языковой чисто-
ты», сторонники корректорского универсального сепара-
тора, который механически снимал бы с авторской ру-
кописи все питательные сливки, а оставлял в ней одинако-
вую на вкус и цвет белесоватую обезжиренную жижицу.
Думается, что этакие «механизаторы» могут, в конце
концов, дойти и до мысли об одном-единственном «кибер-
нетическом» авторе,— меньше возни!

Угрюмым и скучным «уравнителям» стало безразлич-
но: кого изображает писатель — старого профессора-моск-
вича, юного летчика-украинца, сибиряка-лесоруба, рязан-
скую. колхозницу или донского рыбака,— они аккуратно
стригли речи всех героев под одну гребенку и назвали этот
унылый процесс «борьбой за чистоту русского языка».
Сплошь и рядом у нас стали появляться книги, герои
которых отличаются друг от друга только «паспортно-кос-
метическими» приметами: наличием веснушек, родинок,
шрамов, формой носа, цветом волос и глаз. Речи же таких
героев уподоблены однообразно-монотонному звуку слегка
приоткрытого водопроводного крана.

Все это объясняется главным образом тем, что многие
наши писатели проходили и проходят мимо несметных
сокровищ русского народного языка, не изучают его, не
вслушиваются в музыку народной речи, а идут по пути
наименьшего сопротивления, по набитому пути школьной
«грамматической гладкости».

Л * Л

Сколько истинной поэзии, теплоты, ласковости таят,
например, народные названия полевых, луговых и лесных
цветов и трав! «Голубиный звончик», «братики», «дрёма»,
«медуница», «покрынь-трава», «купава», «батожок», «дуб-
ровная ветреница». А как метко определяет мудрый народ
сущность того или иного растения! Крапива — «жгучка»1
«жигалка», «озжиха», «жалива»; медоносный луговой кле-
вер— «медовая кашка», «пчельный хлебик»; черная беле-
на — «дурь-трава»; повитель— «сорочья пряжа»; зеленая
болотная ряска — «лягушачья дерюжка», «утиная трава»;
одуванчик— «пустодуй», «пуховка»; ландыш— «ранпик»,
«лесной язык»...

Можно ли представить, что в речи любящего степь
и поле, луг и лес трудолюбивого русского земледельца
вместо поэтических народных названий знакомого с дет-
ства растения мелькали бы «араукария», «увирандра»,
«селагипелла» и т. п.? Представить это весьма трудно.
Кое-кто, однако, допускает, что человека можно заставить
произносить чужие, совершенно непонятные слова.

Так, недавно один из редакторов настойчиво просил
меня заменить в рукописи слово «кочетки» словом «ири-
сы». Редактор ссылался на то, что «ирис» — общеизвест-
ное название упомянутого мною растения, а «кочетки» —
никому не ведомый диалектизм.

— Позвольте,— возражал я,— название «ирис» не рус-
ское, оно произошло от латинского «1г18» — так называли
когда-то богиню радуги. А наше русское название «кочет-
ки» или «петушки» — гораздо образнее, потому что цветы
этого растения очень похожи на пышный петушиный гре-
бень.

— Ирисы нигде не называют кочетками,— не сдавал-
ся редактор.

— Только так их и называют у нас на Дону, па юге
России и не только на юге,— продолжал настаивать я.

Для того, чтобы слово «кочетки» было оставлено в ру-
кописи, мне пришлось потратить минут десять. Примерно
столько же было потрачено на защиту каждого из ниже-
следующих слов: «раина», «глухомань», «журной». Дол-
жен сказать, что все эти слова (так же, как «кочетки»)
были отмечены редактором не в авторском тексте, а в речи
героев.

Мне не хотелось понапрасну тратить времени, и я уже
почти согласился с тем, что вместо «раины» можно вписать
«пирамидальный тополь», вместо «глухомани» — «глушь»,
вместо «журной» — «печальный». Слова эти произно-
сила 80-летняя задонская казачка, и речь ее звучала
так:

«В нашей глухомани землица и та заклёкла, и пома
тут ни деревца, ни кусточка. А ежели где на отножинс
или же на краю хутора завиднеется одна журная раина,
так ее со всей округи видать...»

Я мысленно попробовал «перевести» эту фразу с рус-
ского народного языка на «чистый» литературный язык,
которого требовал от меня редактор. Получилось, что
полуграмотная древняя казачка «выразилась» примерно
так:

«В нашей глуши даже земля затвердела от безводья,
и нет здесь пи деревца, ни кустика. Если же где-нибудь
в лощине или на хуторской окраине вы заметите одино-
кий и грустный пирамидальный тополь,— он будет виден
далеко-далеко».

После такого «перевода» я сам стал «журным» и по-
нял, что русский язык мы продолжаем портить, а героев
наших книг делаем безликими серыми тенями. Редактор,
однако, возразил мне, что мы боремся против узкого про-
винциализма.

При следующей встрече я протянул ретивому редак-
тору приготовленный мною список слов и спросил его:

— Что вы думаете о языке такого, скажем, писателя-
провинциала?
В списке значились слова: «карахтер», «засумятились»,
«хошь», «изловимши», «не емши», «таперича», «взбуро-
вило», «гладух», «брюха замёрзла», «стервецы», «шалава»,
«изменщик», «фатера», «струмент», «горючими слезьми»,
«фатает», «акромя», «следовает» и т. д. и т. п.

— Что ж,— редактор пожал плечами,— можно было
даже не предупреждать, что товарищ из провинции, это
видно по его словарю.

— Совершенно верно,— сказал я,— почти всю жизнь
он жил в деревне и написал известный роман, из которого
выписаны эти слова.

Редактор спросил:

— Какой роман?

Я ответил:

— «Война и мир»...

* * *

Писатель А. Югов напечатал статью «О народности
писательского языка» (журнал «Нева», 1958 г., № 5). Она
посвящалась важному вопросу, постановка которого, каза-
лось бы, должна была вызвать самое живое обсуждение.
К сожалению, выступление Югова прошло мимо нашей
писательской общественности. Между тем статья вызы-
вает весьма серьезные размышления.

«Надо сказать прямо, начистоту, что усыхание, обес-
цвечивание русского языка в художественной прозе бес-
покоит многих, и не зря»,— с тревогой пишет Югов.

Он полагает, что наши писатели почти перестали
обращаться к народному творчеству:

«Так как пуристические окрики со стороны современ-
ных каченовских, отлучение просторечия от книги, от
газеты, от радиовещания запугивают и прозаиков и поэ-
тов, то сокровища народного просторечия лежат втуне,
они пылятся и тлеют в сундуках фольклористов... Эти
сокровища должны быть творчески претворены, переплав-
лены прозаиками и поэтами. Поменьше надо стеснять
писателя и поэта в выборе речевых изобразительных
средств. Побольше доверия их знаниям, таланту, вкусу
и разбору».

Так ли это? По-моему, так. «Выравнивание» языка
неизбежно влечет за собой однообразие стиля многих ли-
тературных произведений, разительную схожесть героев,
все то, что приносит нашей литературе только вред.

Югов правильно говорит о том, что в работах некото-
рых советских лексикографов появились признаки произ-
вольного и ненаучного «ошельмования» многих слов рус-
ского языка, изгнания из пего живых черт просторечия.

«У пас в литературном языке,— пишет Югов,— под-
вергаются произвольному, и по существу невежественно-
му, гонению многие наречия, многие частицы и так назы-
ваемые «модальные слова»... Слабое знание синонимов
русского языка есть также одна из причин скудословия,
блеклости, невыразительности».

Подкрепленная многими примерами, статья А. Югова
отличается взволнованностью, страстностью, она согрета
любовью к родному языку и затрагивает один из самых
важных и острых вопросов развития русской советской
литературы. Нот поэтому никакой случайности в том, что
указанная статья Югова и его же статья «Эпоха и язы-
ковой «пятачок», опубликованная недавно в «Литератур-
ной газете», вызвали такой широкий отклик в читатель-
ской среде. Я имею в виду пе только письма читателей,
известные по кратким редакционным обзорам, по и лич-
ные мои разговоры с учителями, агрономами, директорами
совхозов, партийными и советскими работниками.

Часто товарищи спрашивали меня: а кто, собственно,
узаконил у нас молчаливую и глухую борьбу против жи-
вого народного языка в литературе? Кто наложил запрет
на несметные сокровища русской народной речи? Нет ли
здесь преувеличения, войны, так сказать, против ветря-
ных мельниц? И потом, не принижается ли всеми этими
упреками в адрес писателей достигнутый советской лите-
ратурой высокий художественный уровень?

Оговоримся: речь идет не о русской советской литера-
туре в целом. Достаточно назвать имена Горького, Серафи-
мовича, Маяковского, Ал. Толстого, Сергеева-Ценского,
Есенина, Д. Бедного, Шолохова, Фадеева, Шиепковз,
Пришвина, Бажова, Леонова, Исаковского, Твардовского,
Прокофьева и многих других наших прозаиков и поэтов,
чтобы сразу же начисто отмести все упреки в каком-
то «всеобщем» пренебрежении литераторов к русскому
языку.

Речь идет о другом: о том, что примерно около десяти
лет тему назад у нас в издательствах, в редакциях газет
и журналов усилилась и приобрела небывалую остроту
странная, никем не декретированная борьба против «про-
сторечия», за «выравнивание» языка художественных
произведений. Одним словом, как совершенно справедливо
заметил А. Югов,— понятие «художественность» зачастую
стало у нас подменяться понятием «грамотность».

Мне думается, что это явление было следствием целого
ряда причин, которые еще ждут своего истолкования и со-
ответствующей оценки. Конечно, немаловажной причиной
надо считать то, что отдельные наши литераторы (и не-
малая группа) замкнулись в черте городских квартир
и, положась па свою «литературную грамотность», не ин-
тересовались народным языком, а следовательно, не смог-
ли постигнуть его изумительную музыку и поэзию. Кри-
тики же, оценивая то или иное произведение и вскользь
говоря о языке писателя, ограничивались избитыми эпите-
тами «чистый», «ясный», «доходчивый» и не считали для
себя обязательным глубоко и точно оценивать то, что
составляет душу произведения.

Конечно, одной из важных причин вытравливания на-
родной речи из художественных произведений стала изве-
стная дискуссия по вопросам языкознания 1950 года, в ко-
торой никак не была подчеркнута величайшая роль
народного языка в развитии художественной литературы.

* * *

Маяковский назвал народ «языкотворцем». Это Очень
верно. Непрерывно работая, создавая жизненные блага,
поднимаясь по ступеням исторической лестницы, народ
всегда ищет новые словесные обозначения того, что возни-
кает и развивается в общественной жизни, он в своем
коллективном словотворчестве отметает все мертворожден-
ное, чуждое строю его речи и оставляет близкое, родное,
понятное.

Кто же, как не писатель, должен постоянно вслуши-
ваться в речь народа, в свою очередь отбирать из огромных
богатств народного языка все самое живое и возвращать
его народу в художественном творении? И сколько тут
перед художником окажется нового, какие характеры лю-
дей развернутся перед ним и откроются через краткое,
скуповатое подчас, словесное выражение, свойственное
определенному человеческому типу...
Недавно из уст одного старого плотника мне довелось
слышать весьма меткое выражение, образное толкование
слова «удовлетворение». Слово это, связанное со старым
русским словом «удовленье», то есть исполнение чьих-ли-
бо желаний, впоследствии усложнилось присоединением
к нему слова «творение» («удовлетворить»—«удовленье
творить»).

Оно стало труднее по произношению и не таким ясным
для понимания, как слово «удовленье». Старый плотник
по-своему понимал это трудное для него слово и произно-
сил его как «улюдотворение». На мой вопрос, что зна-
чит «улюдотворение», он ответил: «добро - людям тво-
рить».

Однажды мое внимание привлекло незнакомое слово
«паростник», произнесенное пожилым охотником. Оказа-
лось, что словом «наростник» он называл густые мелкие
заросли лозы на берегу реки, которые каждую весну сами
нарастали на влажном песке из множества разнесенных
ветром семян. Поросшее камышом старое ложе высохшего
озера, известное в ряде мест России под названием «озери-
ще», «озерина», он именовал словом «озерявина», и мне
показалось, что это, пожалуй, правильнее, так как первые
два названия можно понять как увеличительные, обозна-
чающие очень большое озеро.

Вообще язык людей, тесно связанных с жизнью при-
роды,— земледельцев, охотников, рыбаков, лесников,—
всегда привлекал писателей своей поэтичностью, точностью.
Достаточно при этом назвать имена Льва Толстого, Турге-
нева, Некрасова, Аксакова, Пришвина, Шолохова, чтобы
понять, какие сокровища слов можно найти в среде, ска-
жем, сельских охотников или рыбаков. А язык наших ра-
бочих! Разве «Малахитовая шкатулка» Бажова пе содер-
жит изумительные по красоте алмазные россыпи поэтиче-
ского словотворчества русских рабочих-умельцев, чьи
неустанные золотые руки приносили столько благ родной
земле? Разве язык трудового народа не остается вечно
живым источником силы и художественности нашей лите-
ратуры?

Об этом очень хорошо сказал в свое время А. С. Се-
рафимович:

«Чтобы говорить с массами, которые я имел в виду,
когда писал, нужен здоровый, крепкий, ясный язык — без
вывертов и ломаний. И если в моих писаниях язык такой,
так мне его, стало быть, подарил русский рабочий и тру-
дящийся крестьянин».

Писатель, который постоянно связан с народом и по-
тому глубоко и полно постиг красоту народного языка,
всегда сумеет оценить и отобрать в языковых сокровищах
народа самое прекрасное, то, что вдохнет живую душу
в художественное творение. Никакие книги, никакое бес-
почвенное «словотворчество» не могут заменить кровного
общения с народом, они неизбежно приводят к сухости,
вялости, немощности, к тому, что мы все именуем унылым
словом «серость».

Имено поэтому А. М. Горький постоянно советовал
молодым писателям учиться языку у народа, отбирая все
наиболее образное, меткое, точное. В «Беседе с молоды-
ми» он писал:

«Скромные няньки, кучера, рыбаки, деревенские охот-
ники и прочие люди тяжелой жизни определенно влияли
на развитие литературного языка, но литераторы из сти-
хийного потока речевого бытового языка произвели стро-
жайший отбор наиболее точных, метких и наиболее осмыс-
ленных слов. Литераторы наших дней крайне плохо
понимают необходимость такого отбора, и это резко пони-
жает качество их произведений».

* * *

Вопрос о языке неразрывно связан с важнейшими
вопросами народности, партийности писателя, с вопросом
о национальной форме нашего социалистического искусст-
ва. Если народ и художник говорят на разных языках,
если они не понимают друг друга, можно ли говорить о на-
родности художника? «Поэт поэтов», скажем,— это фи-
говый листок для прикрытия антинародной формулы
«искусство для искусства».

Кому в наше время нужен этакий литературный Ро-
бинзон, самовлюбленный отшельник-чревовещатель, на-
едине с собой упивающийся собственным утробным гла-
сом? Он нужен только тем, кто, подобно ему, находится
в состоянии духовного распада и непотребным штукарст-
вом тщится прикрыть трусливую ненависть к народу.

Поистине народным может стать у нас только тот
художник, который всю свою творческую судьбу, всю свою
жизнь навсегда связал с народом, с партией. Такой худож-
ник не мыслит своего существования вне народа, оп почи-
тает обычаи народа, любит и, как никто, знает народный
язык, он, как верный сын, гордится национальным харак-
тером своего народа, верой и правдой служит народу,
партии, участвует в тех великих свершениях, которые
надлежит исполнить первому в мире обществу строителей
коммунизма.

Таким образом, разговор о языке писателя это не от-
влеченный диспут о том, можно ли писателю использовать
богатства народного языка в романе, поэме, драме, а если
можно, то в каких дозах...

«Упрямые попытки лентяев и двоедушных хитрецов
замять спор, свести его к вопросам грамматики,— говорил
Горький,— не помогут, ибо в нашей стране спор о качестве
словесного искусства имеет определенный, глубоко со-
циальный смысл».

Долг наших писателей — сердечным и страстным сло-
вом своим бороться за быстрейшее выполнение программы
великого созидания, еще выше поднять идейно-художест-
венный уровень своих произведений, быть активными по-
мощниками партии и государства в деле коммунистиче-
ского воспитания трудящихся.

Только в свете этих задач мы и должны рассматривать
важнейший вопрос о языке нашей литературы, неразрыв-
но связанный с вопросом народности и партийности
советского писателя, убежденного борца за мир, за комму-
низм, за человеческое счастье.
ОТ ЗЕМЛИ К ЗЕМЛЕ

(Страницы о себе)

Когда-то Александр Фадеев писал: «Чем старше я ста-
новлюсь, тем чаще мысль моя бродит по детству, по юно-
сти. Но ие для того, чтобы уйти от настоящего, не для
того, чтобы отдохнуть от бурь жизни, а просто для того,
чтобы еще лучше осознать свой путь жизни и почерпнуть
из прошлого — молодости, веры, бодрых сил и чистоты
душевной...»

Видимо, о подобном обращении к минувшему, о жела-
нии еще и еще раз обозреть пройденный путь, могли бы
сказать многие люди, особенно те, чей путь не был легким
и гладким, прямым и коротким. Что ж, такова натура че-
ловеческая. Очевидно, и мне пришла пора, ие мудрствуя
лукаво, оглянуться на все, что пройдено, чтобы набраться
сил и идти дальше, выполняя свой долг...

А * *

Совсем недавно довелось мне побывать в древнем горо-
де, на окраине которого в малом домишке я родился
27 марта 1908 года. За двадцать пять веков своей истории
этот город у моря пережил вражеские нашествия, пожары,
ужасы работорговли, разрушения и вновь восставал из
пепла. Он не раз менял свое имя — Феодосия, Кафа, Кефе.
Полулегендарные тавры, киммерийцы, скифы, милетские
греки-мореходы, разрушившие город гунны, монголо-тата-
ры Золотой Орды, купцы-генуэзцы, запорожские казаки
прославленного в песнях гетмана Сагайдачного и кошево-
го атамана Сирко, отважные русские полки Голицына,
Миниха и Долгорукова,— многие побывали тут, на берегах
Черного моря, в городе, которому Россия вернула его
первое имя: «богом данная» — Феодосия.

Феодосийцы по праву гордятся тем, что через их город
проезжал смелый русский путешественник Афанасий Ни-
китин, что здесь бывали А. Пушкин, А. Грибоедов, А. Че-
хов, М. Горький, что добрый романтик Александр Грин
написал в Феодосии замечательные свои страницы,
а В. Вересаев укрывал на даче подпольщиков-большеви-
ков. Они гордятся великим феодосийцем Иваном Айвазов-
ским, русским богатырем Иваном Поддубным, отважным
красным полководцем Иваном Федько. Старые жители
Феодосии до сих пор помнят, как летом 1905 года на рейде
бросил якорь легендарный броненосец «Потемкин», как
революционные матросы проводили митинг в порту, при-
зывая к свержению царского самодержавия...

Увы, мне, родившемуся в Феодосии, в пору моего дет-
ства это не было известно. Родители увезли меня из род-
ного города, когда мне было чуть больше двух лет. В смут-
ных, словно покрытых призрачной дымкой, детских воспо-
минаниях Феодосия представлялась моему воображению
как пестрое, шумливое скопище людей на улицах, крики
татар и греков-лудильщиков, мелькающие то здесь, то там
красные турецкие фески с черными кистями, сладкий
и пряный запах груш, абрикосов, кизила в корзинах тор-
говцев. И, конечно, море. Бесконечное, таинственное, ла-
зурное и золотое, пахнувшее солью, смолой и рыбой, оно
манило меня, звало куда-то вдаль. По рассказам отца
и матери я, гуляя с ними по приморскому бульвару, любил
подолгу стоять на берегу и слушать рокот морского при-
боя. Позже воспоминания заставили меня предпринимать
тщетные попытки стать военным моряком, чему помешала
моя довольно сильная врожденная близорукость.

Чтобы потом не возвращаться к вопросу о своем ро-
довом древе, я хочу сказать об отце и матери. Оба они
были людьми не очень многословными и потому, несмотря
на мои просьбы, скупо говорили о том, как росли, как
учились, из каких семей вышли.

Отец, Александр Михайлович Закруткин, был сыном
народного учителя, всю жизнь проработавшего в одном из
сел Мариупольского уезда Таврической губернии. По рас-
сказам отца, и особенно матери, дед мой Михаил Дмит-
риевич Закруткин отличался крайне суровым и жестким
характером. Его происхождение до сих пор остается для
меня неизвестным. Слышал я, что он вырос и воспитался
в одном из петербургских сиротских домов и родителей
своих не знал. Семья у него была большая, свыше десяти
душ. На учительское жалованье прокормить такую ораву
деду было нелегко, потому он частенько пил, дома всех
держал в страхе и старался побыстрее определить сыновей
«на свои харчи».

У меня до сих пор хранится старая фотография деда,
на которой изображен высокий худой человек в очках
с острой седой бородой и мрачным взглядом. На груди
у него медаль «За непорочную службу». Мне всегда каза-
лось, что дед внешне походил на Дон Кихота.

Отец был четвертым или пятым сыном в семье. Оп
окончил Ярославскую учительскую семинарию. Ректором
ее был в ту пору Александр Андреевич Жданов, из семьи
которого вышел известный деятель Коммунистической
партии А. А. Жданов. В доме Ждановых, обучаясь в семи-
нарии, одно время жил и мой отец. По окончании семина-
рии отец поступил в Феодосийский учительский институт,
специализируясь в области математики.

Как многие студенты «из неимущих», отец жил в Фео-
досии плохо, снимая для жилья дешевый угол, за гроши
питаясь в харчевнях. Выручал его голос — сильный,
неплохо поставленный баритон. Отец вечерами пел в про-
фессиональных хорах, исполняя сольные партии. Это по-
полняло скудный бюджет студента.

В те годы в Феодосийском учительском институте пре-
подавал музыку и пение Николай Константинович Брай-
ловский, сын какого-то захудалого дьячка, уроженец не то
Харьковской, не то Полтавской губернии. У пего была
довольно большая семья: три сына и дочь Мария. Старший
сын преподавателя Брайлевского Александр учился вме-
сте с Александром Закруткиным. Очевидно, голос Закрут-
кина и привлек внимание этой музыкальной семьи.
В 1907 году Александр Михайлович Закруткин и только
закончившая гимназию Мария Николаевна Брайлевская
обвенчались в одной из феодосийских церквей. Весной
1908 года у пих родился первый сын, нареченный Вита-
лием, а осенью 1909 года второй, которого отец, любивший
звучные исторические имена, назвал Ростиславом.
С 1910 года начались скитания моих отца и матери по
разным градам и весям юга России. Впрочем, градов они
не видели, а жили по весям, то есть в разных селах и де-
ревнях, куда отца, учителя, назначало начальство. Одно
время отец работал в Бессарабии в селе Траянов Вал,
потом его перевели па Таврию, где он был инспектором
высшего начального училища, оттуда назначили в молдав-
ское село Валегоцулово...

Не могу не вспомнить своего короткого пребывания
в Тамани, куда после Феодосии переехал мой дед, став-
ший регентом церковного хора. В 1915 году я заболел
жесточайшим коклюшем с какими-то осложнениями,
и врачи посоветовали моим родителям отправить меня
к морю — дышать морским воздухом. Так я оказался
в Тамани у деда с бабкой.

, Дед Николай Константинович, седой голубоглазый ста-
рик с осипшим от непрерывного курения басом, был заяд-
лым охотником и рыболовом. Кроме своего постоянного
спутника, черного спокойного пуделя, который сопровож-
дал хозяина даже в церкви, дед стал брать с собой и меня.
Мы ловили с ним бычков, на захудалом катеришке уезжа-
ли на косу Чушка, где дед постреливал уток, перемежая
выстрелы чаркой водки и постоянными рассказами о по-
вадках рыб и птиц, о лекарственных травах, о запорож-
ском атамане Антоне Головатом, который привел своих
казаков в Тамань. Памятник Головатому стоял и до сих
пор стоит на обрывистом берегу Таманского залива...

Вспоминая сейчас годы своего детства, я думаю, что
именно дед вдохнул тогда в мою душу страсть к охоте,
к рыбной ловле и — самое главное — неизбывную любовь
к природе, ко всему живому. Вечерами уставший за день
дед любил при тусклом свете лампады посидеть у стола.
Зажав в коленях виолончель, он тихо играл, и голова его
была задумчиво опущена. Бабка Дарья Михайловна, спо-
койная, молчаливая женщина, в эти минуты ставила па
стол свои печенья. В комнате вкусно пахло свежей сдобой,
ванилью, сухими травами.

Между тем где-то далеко шла война, на фронт один за
другИхМ уходили кубанские полки. Дед выписывал журна-
лы и газеты, на страницах которых я часто видел усатого
немецкого кайзера Вильгельма, героя-казака Кузьму
Крючкова. Каждый день кто-нибудь говорил о Брусилове,
Самсонове, Сухомлинове.
Осенью 1915 года дед отвел меня в первый класс Та-
манского казачьего училища. Так же как все мои соуче-
ники, я стал щеголять в малиновой черкеске с газырями,
в золотисто-желтом бешмете и в белой папахе. Но, конеч-
но, особым предметом нашей мальчишеской гордости был
надетый на пояс, отделанный серебрОхМ и чернью, кинжал.

В училище нахМ постоянно говорили о воинских подви-
гах русских солдат и казаков, о зверствах германцев,
о Т0хМ же Кузьме Крючкове. Мы знали, что есть казаки
донские, кубанские, терские, оренбургские, забайкальские,
уссурийские. Нам внушали, что это самые лихие, самые
смелые и храбрые воины. Бывало, молодой учитель, оде-
тый, так же как мы, в черкеску, спросит:

— Кто является главным атаманом всех казачьих
войск? Ну-ка отвечай ты, джигит.

И какой-нибудь желторотый «джигит», потягивая но-
сом, вскочит, вытянет руки по швам и отчеканит:

— Августейший атаман всех казачьих войск его импе-
раторское высочество наследник цесаревич и великий
князь Алексей Николаевич!

До сих пор помню я стихи неизвестного поэта, который
живописал победу казаков над австро-венгерскими импе-
раторскими гусарами. Стихи эти нас заставляли заучивать
наизусть, и мы, воинственно придерживая кинжалы, хо-
ром скандировали:

Это было при реке в Западной Галиции.

Мы стояли в тальнике в полной амуниции.

Впереди драгунский полк о плечо с пехотою
Отбивался, словно волк, штыковой работою.
Вдруг, откуда ни возьмись, вражеская конница
На карьер сменила рысь и к драгунам клонится.
Приукрыла сразу степь белыми султанами
И легла на нашу цепь алыми кафтанами.

Загорелось, как огонь, сердце под рубашкою...

— Ну, станичники, на-конь! — звякнул сотник шашкою.

Эх, не гнуться казаку словно в поле тополю!

Кинул повод на луку, гикаю с охотою.

Проложил кровавый путь я руками ярыми!

Два часа мы грудь о грудь резались с мадьярами.

Били, мяли их, как воск, навели ревизию!

Бают, выломали в лоск целую дивизию.

И, хоть звали нас всегда скифами да гуннами,

А без нас была б беда с нашими драгунами..*

Так нас муштровали в казачьем училище и пытались
из сопливых несмышленышей сделать в будущем верных
слуг «царя и отечества». Конечно, занятия в Таманском
училище не ограничивались муштрой. Никогда не забуду
я первую свою учительницу Лидию Николаевну Светлич-
ную, красивую, добрую, умную женщину. Она научила
меня читать и писать, привила любовь к книге, к высоким
образцам классической русской литературы.

В Таманском казачьем училище я пробыл полтора го-
да. От коклюша давно не осталось никаких следов, и отец
с матерью увезли меня домой. Учиться я продолжал в том
самом высшем начальном училище, инспектором которого
был мой отец.

Об отце мне хочется еще сказать, потому что он был
главным моим воспитателем и строгим, требовательным
учителем. Наряду с математикой, он очень любил музыку,
литературу, в школах организовывал хорошие учениче-
ские хоры, и сам иногда пробовал писать стихи и песни,
что, впрочем, ему далеко не всегда удавалось. Ни в каких
армиях оп никогда не служил, оставаясь всю жизнь сугубо
гражданским человеком. Потому, видимо, и к моему пре-
быванию в Таманском казачьем училище отец относился
насмешливо, поругивал деда и при первой возможности
забрал меня «из солдафонского окружения», как он объяс-
нил матери.

В пору своего студенчества отец одно время был связан
с забастовочными комитетами, ходил к феодосийским ра-
бочим па табачную фабрику Стамболи, но в партии не
состоял. Как математик, он был убежденным атеистом,
церковь посещал только по необходимости, когда по так
называемым «табельным дням» надо было водить к обед-
не учеников, но при этом, надевая положенные по форме
министерства просвещения белый жилет, темно-синий
сюртук и перчатки, всегда ворчал, ругался и называл вы-
шестоящее начальство «поповствующими идиотами».

По характеру отец был человеком вспыльчивым, горя-
чим, но очень быстро отходил, ругая потом себя за вспыш-
ки гнева. Энергия в нем кипела. Я почти не помню, чтобы
он когда-нибудь сидел сложа руки. Прекрасный садовод,
знаток пчеловодства, он во всех школах, где ему доводи-
лось работать, насаживал сады, заводил образцовые пасе-
ки, строил столярные и слесарные мастерские, в которых
работали и учителя и ученики, а больше всех — оп сам.

Отец был рад свержению царя. Гражданскую войну
принял настороженно. Он не любил кровопролития, но
с каждым месяцем все больше убеждался в том, что для
революции иного выхода нет.

— Красные правильно поступают,— говорил он ма-
тери,— если они не защитят революцию, опять на шею
сядут царь, помещики и эти поповствующие идиоты...

Между тем мы с братом Ростиславом (мне в ту пору
было одиннадцать лет, а брату девять с половиной) с ин-
тересом наблюдали, как по улицам села проходят то бе-
лые, то красные, то петлюровцы, то немцы. Мы не могли,
да и не старались тогда попять, кто из этих всадников
прав, кто виноват, но, прислушиваясь к словам отца^ шеп-
тались, спрятавшись в темный угол:

— Мне больше нравятся те, которые с красными бан-
тами, они за бедных стоят...

— Мне тоже. Красные не бьют людей шомполами и не
поджигают дома...

Самый разгар гражданской войны застал нашу семью
в молдавскОхМ селе Валегоцулово Ананьевского уезда
Херсонской губернии, где отец был заведующим школой.
К этому времени в семье прибавились еще двое: сестра
Ангелина и брат Евгений. Со дня на день жить станови-
лось все труднее. Надвигался голод. Деньги ничего не
стоили. Не было ни хлеба, ни картофеля, ни соли, ни спи-
чек, ни керосипа. Мы все радовались, когда отец изредка
приносил свою «зарплату» натурой: ведерко кукурузной
муки, фунт фасоли, гороха или моркови.

В один из холодных зимних вечеров 1920 года отец
озабоченно сказал матери:

— Хватит. Надо спасать детей, иначе все опи пропа-
дут. Недалеко от Валегоцулова, в семи верстах, есть дере-
вушка Екатериновка. Вчера я был в этой деревушке. Там
в неболыпОхМ доме какого-то захудалого немца-помещи-
ка— он уехал в Германию — открыта школа, а учителя
нет. Давай переедем туда. Весной ревком выделит нам
земельную норму, будем работать.

— Чем работать? — возразила заплаканная мать.—
У нас ни лопаты, пи вил, пи топора.

— Не хнычь,— озлился отец.— Хныканьем ничему не
поможешь. Мир не без добрых людей. Готовься к отъ-
езду...

Метельпым декабрьским днем, забрав свой убогий
скарб, мы на санях-розвальнях приехали в глухую дерев-
ню Екатериновку — в ней тогда было всего двадцать два
двора — и поселились в холодном нетопленном доме, в ко-
тором была одна большая комната-класс, две махоньких
комнатушки для учителя и кухня с огромной русской
печью. В первую почь отец топил печь досками, оторван-
ными мной и Ростиславом от полуразломленного забора.

Шел двадцать первый год. Голод гулял по всем окрест-
ным селам и деревням. Людей косили сыпной тиф, дизен-
терия. Во всей округе не было пи врача, ни фельдшера.
Отец с матерью, чудом добыв в волостной аптеке какие-то
лекарства, ходили по хатам, лечили больных, а к вечеру
приносили домой скудную мзду: стакан крупы, пару-дру-
гую яиц, несколько картофелин. Весной мы с Ростиславом
стали ходить с солдатским котелком в ближние леса, ла-
зить по деревьям и добывать вороньи и грачиные яйца,
чтобы помочь семье.

Пи один из учеников не появлялся в школе: голодным
раздетым деревенским ребятам было пе до ученья: В эти
трудные дни в Екатериновке неожиданно появились с не-
большим отрядом комбриг Григорий Иванович Котовский
и его комиссар Феофан Христофоров, двоюродный брат
моего отца. Они ночевали у нас, и отец рассказал им, что
сельревком выделил нам землю, по полторы десятины на
едока, но что обрабатывать эту землю нечем, так как у нас
нет ни коня, пи вола, ни плуга, ни бороны.

Бритоголовый Котовский переглянулся с невысоким
чернявым комиссаром и сказал:

— Ну, что ж, Феофан? Оставим твоим родичам пару
подбитых коней, повозку, штук пять саперных лопат.
Можем прибавить еще кусок палаточного брезента. Боль-
ше у пас ничего подходящего нет. Ни плугов, ни борон мы
не держим...

Так в тот день у нас появились два выбракованных
кавалерийских копя, у которых от запала подгибались
и дрожали передние колени. На хвостах у коней были
подвязаны фанерные бирки с номером и кличкой: у кара-
кового «№ 199 — Бой», у рыжего «№ 338 — Жан».

Здесь я подхожу к тому самому главному, что с годами
определило всю мою дальнейшую жизнь, дало мне познать
•живую красоту и могучую силу земли, наслаждение труд-
ной работой в полях, заставило горячо полюбить природу,
породило в ребяческой душе смутное, затаенное стремле-
ние к чему-то певучему, прекрасному, которое не было
тогда понято и осознано мною, но уже тревожило, звало,
влекло к себе, требовало выражения в слове, в музыке,
в песне...

Той же весной, спасаясь от голодной смерти, мы всей
семьей начали работать на выделенной нам земле. Сердо-
больные соседи дали нам на время однолемешный плужок,
деревянную борону с железными зубьями, показали отцу,
как надо сеять пшеницу, разбрасывая ее горстями так,
чтобы драгоценные зерна ложились на вспаханное поле
ровно, без загущения и без пустот. Вскоре мы с братом
научились запрягать коней в повозку, в плуг и в борону,
вести их по полю так, чтобы не делать огрехов. Мы водили
Боя и Жана в ночное, сидели с соседскими ребятами
у костров, радовались тому, что наши работяги-кони быст-
ро поправляются на свежей, сочной траве. Голод все еще
мучил людей. Умирали от брюшного тифа и дизентерии
отощавшие дети и старики. Далеко не все поля в деревнях
были засеяны, большая их часть заросла бурьянами, пото-
му что не хватало зерна, но люди работали не покладая
рук, борясь за свою жизнь. И жизнь победила...

Десять лет прожила наша семья в деревне Екатеринов-
ка. За эти годы не стало верных Боя и Жана, вместо них
появились купленные отцом кобылицы. Они исправно
рожали жеребят, работали в поле. Появилась у нас своя
корова. Появились свиньи и утки. Отец приобрел плуги,
бороны, сеялку. Из Тамани к пам перебрались постарев-
шие дед с бабкой, которых надо было по-человечески при-
греть. Из Ананьева приехала моя двоюродная сестра Га-
ля, оставшаяся круглой сиротой после смерти дяди Алек-
сандра и неожиданной смерти матери — учительницы
Елены Ивановны. Гале было тогда четырнадцать лет. Она
была живой, жизнерадостной девочкой, лихо скакала вер-
хом на конях, пела песни, и мы с братом Ростиславом
напропалую ухаживали за Галей. Я стал сочинять в ее
честь нежные стихи, пробовал писать страшные рассказы
о приключениях моряков, о кораблекрушениях и необитае-
мых островах.

Мы все дружно работали в поле, кормили коров и кур.
Дед собирал лекарственные травы и сдавал их в волост-
ную аптеку. Зимой мы с братом уезжали в Валегоцулово,
чтобы продолжать обучение в единой трудовой школе —
так она тогда называлась, а с весны до осени трудились
на земле...

Земля, земля! ты была истинным началом моего жиз-
ненного пути. Я никогда не забуду, как мудрые старые
односельчане учили меня пахать, очищать в решете семен-
ное зерно, боронить, сеять, полоть сорняки на полях, ко-
сить, вязать снопы, молотить. От них, умудренных опытом
многих поколений, я узнал, как болеет скот от черного
паслена, конского укропа, вороньего глаза, белой чемери-
цы, чистотела, сурепки. Я научился очищать стрелки на
конских копытах, доить коров, чинить упряжь, колесной
мазью смазывать телегу, лечить телят и свиней.

Я познал едкий запах соленого пота, сладость отдыха
после тяжелых трудов на земле и счастье работы на благо
людей. И это я тоже никогда не забуду. Грудь моя дышала
легко, я готов был плакать от счастья, когда встречал
в полях восходы и закаты солнца, вдыхал запах трав по-
сле летней грозы и свежий, бодрящий запах первого снега,
слушал вечерний переклик грачей в перелесках и протяж-
ные песни деревенских девчат...

В 1927 году я окончил единую трудовую школу и стал
работать избачом. Изба-читальня располагалась в неболь-
шом доме сбежавшего кулака. За кппгами и газетами
приходили парни и девушки из четырех окрестных хуто-
ров. Библиотеку пикто не комплектовал, книги собирали
отовсюду, и потому в избе-читальне стояли на полках
тома из помещичьих усадеб, отпечатанные на грубой бума-
ге брошюры Политпросвета, комплекты старых журналов.
В этом ворохе запыленных книг мне случайно попался
сборник стихов С. Есенина, который меня буквально по-
тряс. Позже мы с братом Ростиславом, собирая каждую
копейку из тех денег, которые удавалось выпросить у ма-
тери или отца, покупали и выписывали все, что можно
было достать из есенинских произведений, которые навсе-
гда вошли в мою душу.

Словно шоком поразила меня тогда невиданная искрен-
ность поэта, его неизбывная любовь к земле, ко всему жи-
вому, и самое главное — к человеку, который жизнью
и работой своей кровно связан с кормилицей-землей. Мне
казалось тогда, что неведомый поэт пишет про нас про
всех, кто живет в этой глухой деревушке: про деда Ивана
Корзуна, про дядьку Кондрата Бесхлебного, про тетку
Настю Малицкую, про моих отца и мать, про братьев
и сестру, про меня самого.

В самом деле: вот мы в ту печальной памяти голодную
осень бродим по полям, по дорогам, собираем каждый
найденный колос, теребим его в ладонях, а зерно бережно
кладем в сумки, пошитые матерью из наших старых шта-
нов, и я читаю:

Хорошо в эту лунную осень
Бродить по траве одному
И сбирать по дороге колосья
В обнищалую душу-суму...

Вот вся наша семья во главе с отцом и дедом готовит
среди двора ток — место, куда мы скоро свезем с полей
еще необмолоченный хлеб. Мы все орудуем скребками,
лопатами. Мать с сестрой метлами начисто выметают ток,
а отец копает вокруг неглубокий ровик, чтобы на случай
дождя на току не задержалась вода и не отсырело, не
сгнило зерно. А я бормочу строки:

Старый дед, согнувши спину,
Чистит вытоптанный ток
И поденную мякину
Загребает в уголок.

Щурясь к облачному глазу,
Подсекает он лопух,
Роет скрябкою по пазу
От дождей обходный круг...

Осенью, когда уже убраны поля и обмолочен хлеб, мы
с братом ведем копей в лес. Вокруг ни души. Золотится
на негреющем солнце тонкая паутина, сотканная паучком-
кочевником. Неслышно слетают иа землю листья дубов
и вязов. Еще не сошла с пожелтевших трав утренняя роса,
с низин тянет влажным запахом прели. Смирно пасутся
неподалеку наморенные кобылы с жеребятами. Вот одна
из них постояла, задумчиво опустив голову, потом, шурша
опавшими листьями, подошла к полуоблетевшему вязу
и, слегка подогнув передние ноги, стала медлительно те-
реться гривой о ствол дерева. Чуть вздрогнул, заскрипел,
закачался вяз. Посыпались с неба легкие рыжеватые
листья.

Брат читает:

Тихо в чаще можжевеля по обрыву.

Осень — рыжая кобыла — чешет гриву.
Над речным покровом берегов
Слышен синий лязг ее подков...

Поздней весной вся деревня выходит на сенокос. По-
жилые мужики учат меня косить. Отцу одному трудно
управляться, а сена на зиму надо заготовить, чтоб пе оста-
лись голодными кони, коровы, овцы. Поначалу мне труд-
но: пот заливает глаза, натертое руками деревянное косьё
скользит, вертится в ладонях, а непослушная коса то
воткнется острым носком в кротовину, то заелозит пяткой,
оставляя густое разнотравье нескошенным. Но вот прой-
ден один ряд, другой, третий. Взмахи моих рук становятся
все тверже, все увереннее. Я уже не отстаю от взрослых
косарей, уже горделиво поглядываю на девчат, которые
ходят по лугу с граблями, ворошат свежую, чуть увядшую
на солнце траву. И уже не без вызова я, подлаживаясь
под замах косой, громко говорю:

Нипочем мне ямы, нипочем мне кочки.

Хорошо косою в утренний туман
Выводить по долам травяные строчки,
Чтобы их читали лошадь и баран.

В этих строчках песня, в этих строчках слово.
Потому и рад я в думах ни о ком,
Что читать их может каждая корова,
Отдавая плату теплым молоком...

Поражал, удивлял и трогал меня Сергей Есенин мно-
гим: тем, что он на всю Вселенную переносил черты и осо-
бенности домашних животных, зверей, птиц, человека:
«отелившееся небо лижет красного телка», «кудрявый
сумрак за горой рукою машет белоснежной», «заря на
крыше, как котенок, моет лапкой рот», «ягненочек кудря-
вый — месяц», «тучи с ожерёба ржут, как сто кобыл»,
тем, что язык его напоминал мне милое разнотравье род-
ных русских лугов, духовитое, крепкое, сочпое, саднящее
сердце своей острой терпкостью (сутемепь, закут, перво-
путок, сухлый, цветь, звень, сугорье, опадь, засевки,
хмарь), тем, наконец, что даже в самых что ни па есть
«кабацких» стихах, звучащих как вызов, чувствовалось
постоянное стремление к самоочищению, любовь к людям.

Сам Есепип однажды по праву сказал, что зпает зем-
лю, мучительно любит ее, и ее, живую землю, поет:

Понятен мне земли глагол,
По пе стряхпу я муку эту,
Как отразивший в водах дол
Вдруг в небе ставшую комету.

Так копи не стряхнут хвостами
В хребты их пьющую лупу...
О, если б прорасти глазами,
Как эт1Г листья, в глубину...
Мы с братом Ростиславом были покорены поэзией
Есенина, и оба, соревнуясь друг с другом, стали писать
стихи, откровенно подражая любимому поэту. Стихов бы-
ло написано много. Отныне каждая свободная копейка
предназначалась нами для покупки тетрадей, которые
быстро заполнялись стихотворными строками. Мы писали
о полях, о перелесках, оврагах, о наших конях и коровах,
о том, как дед собирает травы, как хорошо снежной зимой
сидеть у горячей печки... О многом писали мы с братом
в те далекие годы. Писали о дорогах, о грозах, о неразде-
ленной любви, и незримый Сергей Есенин витал над нами.
Мне жаль, что позже, разорив дом, где я жил, гитлеровцы,
вместе с книгами, уничтожили и тетради написанных
мною стихов. Зато стихи Ростислава, который отважно
сражался на фронтах Отечественной войны, а летом
1955 года утонул в Калининграде, случайно дошли до ме-
ня через десятки лет. Я очень любил брата, и когда увидел
ломкие, пожелтевшие страницы его тетрадей, с грустью
вспомнил наше деревенское детство, отрочество, дружную
нашу юность. Мне хочется привести здесь стихи Рости-
слава с одной целью: показать, что мы с ним были покоре-
ны Есениным и, босоногие жители глухой деревушки,
вовсю старались писать так, чтобы походить на него, вла-
стителя наших дум.

Неужели песня спета?
Я не знаю, как мне быть.
Пет сильнее боли этой —
Потерять, но не забыть.
Клен! Не мне ли он кивает,
Хороня по веткам дрожь?
Он давно, зеленый, знает
Дом, где ты меня не ждешь.
Неужели песня спета?
Я не знаю, как мне быть.
Нет сильнее боли этой —
Потерять, по пе забыть...

Такими же стихами наполнялись и мои тетради.
Я вспомнил об этом только потому, что, отыскивая истоки
своего бескорыстного стремления к слову, тревожащего
душу желания рассказать людям о силе и красоте земли,
о зеленом шуме лесов, о ласковости кобыл, коров, овец,
голубей, о солнце и звездах, обо всем, что там, в запрятан-
ной меж двух холмов деревушке, окружало нас, было го-
рячо и беззаветно любимо нами, чтобы признаться в том,
что мы, безъязыкие, обратились к поэтическому учите-
лю, наиболее близкому нам. Вместе с землей, его поэзия
учила нас познавать все доброе в мире...

Свои поэтические тетради мы с братом никому не по-
казывали, ревниво охраняя написанные нами строки от
любопытных взоров младших — Ангелины и Евгения: что
они могли понять в наших высоких порывах? Куда только
мы не прятали заветные тетради в клеенчатых обложках!
Зарывали их в пшеницу па чердаке, укрывали соломой,
постеленной на русской печи, таскали с собой в поле
и ночное. При этом особенно побаивались мы отца, к тому
времени остывшего к поэзии. Побаивались потому, что
в стихах наших, соответственно стилю «Москвы кабац-
кой», встречались и «притоны», и «суки», и «проститут-
ки», и даже словечки похлеще, которым нас настойчиво
учили старшие деревенские парни.

Каково же было наше удивление, когда однажды, при-
хватив с собой тетради, мы отправились с Ростиславом
в поле, стали читать друг другу стихи и вдруг увидели
сделанные красными чернилами поправки и приписки на
полях, в которых мы сразу узнали твердый почерк отца.
После поправок орфографических ошибок отец счел нуж-
ным объяснить нам все, чего мы не понимали. Он писал
коротко и энергично: «Дурак! «притон», а не «претон»...
Осел! По смыслу, весьма дерьмовому, у тебя должно
стоять слово «кобель», что значит самец собаки, а ты
пишешь «кабель», что означает электрический провод».
Таков был наш первый суровый редактор. К чести отца
надо сказать, что он не отбивал нас от поэзии, не изде-
вался над нами в присутствии других, но считал необхо-
димым грубовато повернуть наши путаные поэтические
тропинки подальше от «кабаков» и «притонов».

Между тем шло время. Ростислав тоже окончил еди-
ную трудовую школу, одну зиму проучился в сельскохо-
зяйственной профшколе, а я то работал в избе-читальне,
то занимался ликвидацией неграмотности в ближних ху-
торах. Подрастали и младшие сестра с братом. Мать по-
стоянно настаивала, чтобы все мы учились дальше, но
это влекло за собой необходимость навсегда распрощаться
с землей, с полями, сдать выделенную нам земельную
норму и всей семьей переезжать туда, где были учебные
заведения.

После мучений голодных лет отцу, да и нам всем было
жалко оставлять возделанные нами поля, расставаться
с деревней, которая спасла нас от смерти, с простыми
людьми, которых мы уважали и любили. Но делать было
нечего. Другого выхода не было. Без нас, детей, отец
с матерью хозяйство не потянули бы. И отец решился:
написал в Народный комиссариат просвещения и вскоре
получил назначение на Дальний Восток заведующим учеб-
ной частью сельскохозяйственного рабфака в поселке
Завитая Амурской области. Все, что было нами приобре-
тено за десять лет работы на земле — телеги, плуги, боро-
ны, косилку, культиватор,— отец перед отъездом просил
сельсовет передать организуемому в Екатериновке кол-
хозу...

Чтобы выдержать сроки своего приезда к новому мес-
ту работы, отец, взяв с собой самого младшего сына Женю,
уехал вперед, а мы остались, чтобы собрать все необхо-
димое и решить вопрос с дедом и бабкой, которые наотрез
отказались ехать на Дальний Восток. Уже после отъезда
отца старики твердо заявили матери, что вернутся в Та-
мань, где их все знали, или уедут в станицу Павловскую
на Кубани: там дед когда-то работал в школе вместе
с Федором Васильевичем Гладковым, позже ставшим из-
вестным советским писателем. Двоюродная сестра Галя
к этому времени уехала в Ананьев, к отчиму, а потом
поступила в Одесский медицинский институт.

Проводив стариков, мы собрали нужные вещи, сдали
под расписку сельсовету все, что отец отдавал будущему
колхозу, поздним ноябрьским вечером в последний раз
посидели в полупустом доме у горящей печки, а на сле-
дующий день поехали на ближайшую станцию.

Вез нас один из соседей. Было морозно. Кони, пофыр-
кивая, натужно тянули тяжело нагруженную телегу. Мо-
нотонно позванивали колеса. Повернувшись спиной к вот-
ру, мать с сестрой плакали. Рядом со мной, опустив голо-
ву, сидел хмурый Ростислав...

Вот и наша земля, та самая земельная норма, наша
черная, потом пропахшая йыть, которую мы получили
от Советской власти я теперь добровольно покидали, уез-
жая в немыслимую даль, куда-то на край света. Поля ле-
жали безлюдные, молчаливые, присыпанные снежком. Об-
няв брата, я думал сквозь слезы:

«Сколько же мы исходили по тебе, земля! Сколько
тяжких, неусыпных трудов вложили в обработанные нами
поля, сколько пролили горячего, соленого пота. Ты воз-
дала нам за все, земля. Ты вскормила и вырастила пас,
научила работать, открыла нам, как тайну, великую прав-
ду жизни, вложила в сердца наши доброту и жалость ко
всему живому, и я никогда, никогда не забуду тебя, род-
ная земля, и вы, перелески, холмы и овраги. Когда-нибудь
придет такая пора, и, может, я расскажу людям о вас, как
положено рассказать сыну о матери: уважительно, любов-
но и нежно...»

После отъезда отца я оставался в семье за старшего.
Опасаясь дорожных воров, мы с матерью разделили день-
ги пополам и хранили их как зеницу ока. Москва оглу-
шила нас шумом: громыханьем трамваев, гудками авто-
мобилей, криками извозчиков, несметными толпами лю-
дей. На Ярославском вокзале нам удалось взять билеты
до станции Завитая Уссурийской железной дороги. Товар-
но-пассажирский поезд отходил через два дня. У нас ока-
залось свободное время. Устроив мать и сестру в зале
ожидания, где одуряюще пахло карболкой и людей было
набито, как сельдей в бочке, мы с Ростиславом рискнули
посмотреть центр Москвы. Мать не без страха сказала
нам:

— Смотрите, мальчики, не заблудитесь. Ты, Славик,
не отставай от Виталия, лучше держите один другого за
руку.— Дальнейшие ее слова относились уже прямо ко
мне: — У тебя, Таля, в бумажнике половина наших денег.
Ехать нам придется долго, недели две. Купи, пожалуйста,
побольше булочек, банок десять консервов, сахару, пачки
три чая... Вот вам мешочек, сложите все это аккуратно...

Я заверил мать, что все будет в порядке. Мы вышли
с Ростиславом на привокзальную площадь. Огляделись.
В огромных валенках, в лохматых шапках и в каких-то
бурых деревенских армяках, надетых поверх полушубков,
мы робко вошли в один из трамваев, но по пути ничего
не видели, потому что окна были покрыты толстым слоем
инея. Участливая кондукторша, глядя на наше одеяние,
подсказала, где надо выйти.

И вот мы в центре столицы. Взявшись за руки, чтобы
не потерять друг друга в толпе, походили по Красной
площади, постояли у Мавзолея Ленина, потом стали бро-
дить по улицам. У какой-то высокой кирпичной стены
вдруг увидели сотни лотков со старыми книгами, целый
книжный город. У нас глаза разбежались при виде такого
несметного богатства. Перелистывая старинные и новые
книги, ходили мы с Ростиславом от лотка к лотку, от
лавчонки к лавчонке и замирали от восторга.

Вдруг в одной из книжных лавок я увидел роскошное,
в тисненом золотом переплете, шеститомное собрание со-
чинений Пушкина. Это было известное в свое время из-
дание Брокгауза — Ефрона с обширными комментариями,
со множеством иллюстраций. Сердце мое дрогнуло. Ста-
рый букинист, притопывая от холода ногами, подозри-
тельно посматривал на меня из-под очков. Маскируя ро-
бость, я довольно небрежно спросил:

— Сколько стоит это собрание?

— У вас, молодой человек, вряд ли хватит денег,— от-
ветил старик.

— А все же? — настаивал я,

Букинист назвал цену и усмехнулся. Мы с братом
испуганно переглянулись — цена была сумасшедшая. Но
я справился с волнением и довольно бодро сказал:

— Получите деньги и свяжите, пожалуйста.

Ростислав больно сжал мне плечо, зашипел в ухо:

— Ты что? Спятил? А что в дороге жрать? Пушкина
твоего жевать будем?

Я отмахнулся от него и, хотя на душе у меня кошки
скребли, уплатил старику^букинисту деньги, подхватил
тяжелую связку книг и собрался уходить, но в эту ми-
нуту Ростислав взбеленился.

— Нет, братец! — бледнея, сказал он— Так не пойдет!
В поле мы гнули горб одинаково, значит, и денежки давай
будем делить поровну.

— Что же ты хочешь? — спросил я.

Брат вызывающе пожал плечами и отчеканил:

— Вот там, на третьей полке, стоит собрание сочине-
ний Лермонтова. Плати за Лермонтова, и пошли.

Делать было нечего. Памятуя о высшей справедливо-
сти, мы, хотя и предвидели слезные упреки матери, упла-
тили изрядную сумму за Лермонтова и отправились на
Ярославский вокзал...

Зимний день короток. Пока мы возились в книжных
лавках, быстро потемнело, всюду засветились фонари.
Вечерний город не был похож на дневной. Убоявшись
исполосованной электрическими лучами темноты, мы не
зашли ни в один из гастрономических магазинов, прибе-
жали на вокзал без заказанных матерью продуктов и, вы-
тирая обильный пот, молча положили перед ней связки
книг...

Забегая вперед, я хочу сказать, что купленные нами
сочинения Пушкина и Лермонтова стали для нас с братом
предопределением, знаком судьбы. Хотя мы ни разу в жиз-
ни не изменили Сергею Есенину, великие русские поэты
открыли перед нами вершины родной литературы, красо-
ту языка, заставили работать над словом по-настоящему.
Именно от них, двух поэтов, чьи сочинения были случайно
добыты нами у московских букинистов, начался наш путь
в науку. Позже брат Ростислав и я, окончив аспирантуру
и защитив в Ленинграде диссертации, были удостоены
ученой степени кандидата филологических наук, звания
доцента и стали руководить кафедрами литературы; но
Ростислав в Калининграде, а я — в Ростове-па-
Дону.

Но до этого в тот морозный декабрьский день было еще
очень далеко...

Медленно полз наш длинный товарно-пассажирский
поезд на Дальний Восток. Ехали мы в общем вагоне,
на плацкартный не хватило денег. Проводники топили
печь от случая к случаю. На каждой остановке — а их
было множество — люди с ведрами и чайниками бегали
за кипятком, мужики согревались самогоном. Кто-то иг-
рал в карты, кто-то в лото. Так и коротали время. Как
только стекла в окнах вагона оттаивали, каждый из нас
старался пробраться поближе, чтобы разглядеть новые
места. Мы уже проехали бесконечные вятские леса, Сверд-
ловск, Новосибирск, Красноярск. С каждым днем стано-
вилось все холоднее, мороз крепчал. Миновав Иркутск,
поезд долго стоял на станции Слюдянка. Пассажиры вы-
сыпали из вагонов. Все любовались величественной гладью
зимнего Байкала. Лед в Байкале был хрустальной про-
зрачности и отсвечивал нежной голубизной. Вокруг огром-
ного, покрытого льдом озера высились угрюмые, запоро-
шенные снегом лесистые скалы.

Но вот остались позади Улан-Удэ, Чита, Могоча, ка-
кая-то станция со странным названием Ерофей Павлович,
Сковородино, Невер, Бочкарево, и, наконец, наш медли-
тельный поезд подошел к долгожданной Завитой. Отец
о братом встречали нас. Быстро выгрузили все наши
узлы, корзины, ящики, мешки. Пуще всего мы с Ростисла-
вом оберегали Пушкина и Лермонтова.
В 1930 году Завитая представляла собой небольшой
поселок, районный центр, окруженный тайгой. В поселке
были две школы — железнодорожная и поселковая, сель-
скохозяйственный рабфак и примыкавший к станции клуб.
Все дома в Завитой были деревянные.

Людей на Дальнем Востоке в ту пору было мало, каж-
дый человек ценился, как говорится, на вес золота, и по-
тому вскоре удалось устроиться на учительскую работу
и матери и мне. Братья и сестра стали учиться па рабфа-
ке,— Ростислав на старшем курсе, а Евгений и Ангелина —
на первом. Вся наша семья поселилась в домишке рядом
с рабфаком...

На Дальнем Востоке мы прожили три года. За это вре-
мя мне многое довелось повидать, и я до сих пор прекло-
няюсь перед замечательным краем с его величественной
природой, обширностью, прекрасными людьми. Вскоре
после приезда у меня завязалась дружба с товарищами по
работе, заядлыми охотниками. Мы часто уезжали в тайгу,
бродили по сопкам и падям, стреляя коз, тетеревов, фаза-
нов. В одну из зим пас, группу молодых работников, вы-
звал председатель райисполкома и предложил выехать
в командировку для описания таежных стойбищ, перепи-
си населения и составления карт нашего пути. Нам дали
пару сапей, лошадей, продукты. Ехать пришлось по льду
реки Бурея более пятисот километров. Нас было шесть
человек: четверо парной и две девушки —комсомолки Ася
Адо-пипа и Ната Папина. Одеты мы были тепло, в оленьи
дохи и унты. Мороз в ту зиму доходил до сорока градусов,
но ветра пе было и светило солнце.

Ночевали мы в охотничьих избушках, пили разведен-
ный снегом спирт, ели соленую кету, вяленую оленину
и посетили места, которые мне никогда и не снились.
Мы встречали семьи тигроловов и медвежатников, охотни-
ков па белку и соболя, староверов, молокан, контрабап-
дистов-спиртоносов, лесорубов...

Тайга очаровала меня, постоянно тянула к себе ве-
ликим своим молчанием, девственной красотой, сиянием
снегов, судьбами суровых, мужественных людей. Долгими
зимними вечерами я стал писать большую поэму «Тай,
тайга» — о том новом, что несла огромному краю на вос-
токе Советская власть. Хотя что-то в этой поэме — в сти-
ле, в манере, в поэтических ритмах — определялось есе-
нинским «Пугачевым», я, проверяя себя, заметил, что у$ке
не так рабски копирую Есенина, что в стихах моих стало
пробиваться что-то совсем иное. Видимо, чтение пушкин-
ских стихов и повестей давало себя знать.

Поэму «Тай, тайга», я не решался никуда посылать,
с годами охладел к ней и не уничтожал только потому,
что она была памятью юности и мне жалко было сжечь
свое детище. Это сделали за меня люди господина обер-
ста фон Риделя, гитлеровского офицера, поселившегося
в моей покинутой ростовской квартире летом 1942 года.

Природа Дальнего Востока привлекала молодых учи-
телей постоянно. Двухмесячные школьные каникулы да-
вали нам возможность путешествовать. Однажды четверо
моих новых друзей и я соорудили по собственным черте-
жам длинную, похожую на пирогу, лодку, оснастили ее
парусом, веслами, снабдили продуктами первой необхо-
димости, взяли вместительную палатку, ружья, дробь, по-
рох й отправились па горделивом своем «Лебеде» (так мы
назвали лодку) вниз по извилистой реке Завитой, впадаю-
щей в Амур.

Правда, конструкторы из нас оказались неважные, лод-
ка при испытании переворачивалась до тех пор, пока мы
не прибили к ее бортам доски-крылья, но зато путешест-
вие оказалось на редкость интересным и увлекательным.
Плыли мы по самым безлюдным местам, охотились» на
гусей, уток, кроншнепов, ловили рыбу, загорали на пес-
чаных речных косах, видели покинутые жителями таеж-
ные селения с одичавшим скотом и домашней птицей.
Как нам позже удалось узнать, в селениях этих когда-то
жили беглые сектанты, которых царское правительство
выдворило в другие места.

Единственное, что нас угнетало и выводило из равнове-
сия — чудовищные тучи гнуса. Эти крошечные злющие
существа не оставляли на теле ни одного живого места,
забивались в уши, в нос, в рот. Никакие сетки не спасали
от легионов крылатых, непрерывно пьющих нашу кровь
негодяев. Мы чесались, стонали, ругались на чем свет
стоит, но, увы! — это не помогало. В те годы еще не было
диметилфтолата, репудина и других спасительных препа-
ратов. Мысль наша лихорадочно работала в поисках
оружия против побеждающей нас хищной армии гнуса.
Выручил, однако, старый лесоруб. Усмешливо оглядев
искусанные лица и распухшие уши несчастных путешест-
венников, он сказал:
— Так, парни, не годится. Гнус вас сожрет с потро-
хами. Убейте жирного гуся или утку, общипайте, тушку
разрежьте пополам и повесьте на ветку в самую что ни
на есть жару. А когда жирок уже станет не дюже приятно
припахивать, мажьтесь этим жиром с ног до головы. Будь-
те спокойны: при духе, какой от. вас будет идти, не то что
гнус,— тигр не возьмот, будет бежать без оглядки...

Я не стану изображать, в каком виде, вняв совету ле-
соруба, мы, после плавания по Завитой и Амуру, появи-
лись в Хабаровске. В бане просидели шесть часов и тер-
ли друг друга жесткой мочалкой до седьмого пота, до
изнеможения...

На Дальнем Востоке мне волею судьбы довелось стать
режиссером и драматургом. Дело в том, что завитинский
клуб — довольно вместительное деревянное здание с за-
лом человек на триста, просторной сценой и комнатами
для занятий различных кружков,— как правило, пустовал
или использовался только киномеханиками. Вскоре после
нашего приезда в Завитую мне и моим новым друзьям
удалось сколотить большую группу любителей, которую
мы вначале скромно именовали драмкружком, а потом
по праву стали называть завитинским драмколлективом.
В группу вошли учителя, телеграфисты, агрономы, работ-
ники военкомата, райкома комсомола, машинисты и кочега-
ры железной дороги, домашние хозяйки. Меня, как одного
из наиболее активных «учредителей», единодушно избрали
художественным руководителем и главным режиссером
труппы.

В завитинской книжной лавке я нашел книги Бориса
Лавренева, которые купил и прочитал. Тогда же по «Рас-
сказу о простой вещи» я написал пьесу. Она легла в осно-
ву нашего первого представления, которое сразу стало
сенсацией. Районные руководители пошли нам навстречу,
стали выделять деньги на декорации, костюмы, грим. По-
том мы перешли на «самоокупаемость», стали ставить
платные спектакли на разных станциях, у кивдинских
шахтеров, в лесхозах, в таежных поселках. Дело было
поставлено хорошо: афиши и программы печатались в ти-
пографии, все роли заучивались назубок, декорациями и
реквизитом ведали живописцы-любители, появился у нас
и оркестр.

Через несколько месяцев о нас уже знали далеко за
пределами Завитой' Дорпрофсож Уссурийской железной
дороги премировал наш драмколлектив полным комплек-
том духовых и струнных инструментов, почетными грамо-
тами, денежными премиями. Наши спектакли смотрели
и высоко о них отзывались профессиональные актеры.

За три года мы, кроме написанной мною «Простой ве-
щи», поставили почти все пьесы Б. Лавренева: «Разлом»,
«Дым», «Враги»; «Страх» Афиногенова; «Человек с порт-
фелем» Файко; «Бронепоезд 14-69» В. Иванова; «Пургу»
Щеглова; «Квадратуру круга» Катаева; «Чужого ребенка»
Шкваркина и многие другие. Об уровне нашей работы
можно судить хотя бы по тому, что некоторые товарищи из
Завитинского драмколлектива навсегда связали свою
жизнь с театром,— в частности, один из моих друзей Ми-
хаил Аннушкин, который до последнего времени работал
в Белгородском драматическом театре. И до сих пор, спу-
стя много лет, я получаю теплые, дружеские письма от
завитинцев, игравших когда-то в нашем драмколлективе.

Но наряду с работой в школе, на рабфаке, в клубе,
наряду с охотой и путешествиями по обширному таеж-
ному краю, я очень много работал над собой, готовясь сда-
вать экзамены экстерном за факультет языка и литера-
туры Благовещенского педагогического института. Из
Благовещенска мне выслали необходимые программы, я
часто ездил туда на консультации, сидел ночи напролет
над учебниками и сдавал экзамены по мере подготовки
того или иного предмета. Когда институтские профессора
предложили мне подумать о теме дипломной работы,
я снова обратился к приобретенному в Москве собранию
сочинений Пушкина и сформулировал тему так: «Творче-
ство Пушкина и наша современность». Все экзамены были
сданы мною за два с половиной года, а после публичной
защиты дипломной работы, признанной отличной, я был
рекомендован Благовещенским пединститутом в аспиран-
туру.

Летом 1933 года мы покидали гостеприимный, полю-
бившийся нам Дальний Восток. Отца назначили заведую-
щим учебной частью средней школы в Новгород на Вол-
хове, Ростислав поступал на литературный факультет
Новгородского пединститута, а я отправлялся в Ленинград
сдавать конкурсные экзамены в аспирантуру известного
в стране Педагогического института имени А. И. Герцена.

Теперь, спустя три года, поезд вез нас в обратном на-
правлении. Далеко сзади оставались тайга, охотничьи
скитания, драмколлектйв, деревня Алексеевская, в кото-
рой я был уполномоченным по коллективизации, мой даль-
невосточные друзья, все, что сроднило меня с замечатель-
ным краем...

К неизвестному будущему я ехал пе один. В 1932 году
я женился, а через год у пас родился сын...

Новгородский институт, куда, вместе с Ростиславом,
поступила и моя жена, располагался в бывшем Антониев-
ском монастыре, в стародавние времена построенном па
реке Волхов. Почти к самому монастырю примыкал лес.
В одной из угрюмых монашеских келий — комнатушке
с низким сводчатым потолком — мне и жене институтское
начальство дало временное пристанище. Там, в этой келье,
я и готовился к экзаменам в аспирантуру.

Осенью экзамены были успешно сданы. Начался па-
мятный трехлетний йериод моей ленинградской жизни.
В тот же Герцеповский институт мне удалось перевести
из Новгорода жену и Ростислава. Поселились мы в обще-
житии на улице Желябова, в бывшей гостинице «Мед-
ведь»...

Прошли десятки лет, а я и сейчас, почтительно скло-
нив голову, вспоминаю своих учителей, которые много да-
ли мне в аспирантуре. Моим научным руководителем был
профессор В. А. Десницкий, острый, широко и смело мыс-
лящий ученый, которого хорошо знали В. И. Ленин,
А. В. Луначарский, А. М. Горький. Несметные сокровища
русского народного творчества открыл нам, аспирантам,
профессор II. II. Андреев, известный своими работами по
фольклору далеко за пределами страны. Читали отдель-
ные лекции С. А. Андрианов, Б. В. Томашевский,
В. В. Гиппиус.

Живя в Ленинграде, я старался увидеть все, что было
в то врвхмя доступно: знаменитая Публичная библиотека
и академические архивы, Эрмитаж и Русский музей, теат-
ры и архитектурные памятники, великолепные пригороды,
каждый из которых был отмечен историей — Детское Село,
Петергоф, Стрельпа, Гатчина, Кронштадт — все это я по-
сещал, смотрел, изучал. Небольшой аспирантской стипен-
дии при моем семейном положении не хватало, и мне
вскоре удалось стать гидом, возить экскурсии фабричных
и заводских рабочих по пушкинским местам. Это не толь-
ко поддерживало меня материально, но и позволяло луч-
ше и глубже узнать Ленинград и его окрестности.
Священным местом для меня стал ИРЛИ — институт
русской литературы Академии наук СССР (Пушкинский
дом). Я присутствовал на многих заседаниях, докладах,
дискуссиях в Пушкинском доме, слушал выступления
известных ученых: В. М. Жирмунского, М. П. Алексеева,
А. С. Орлова, Б. М. Эйзепбаума, Г. А. Гуковского,
Л. В. Щербы, М. А. Цявловского и многих других. Слу-
шал и, как говорится, мотал на ус...

Любил я бывать и в Доме писателей на улице Воинова.
Там мне довелось видеть и слышать Алексея Толстого,
Вячеслава Шишкова, Ольгу Форш, Алексея Чапыгина,
Николая Тихонова, Юрия Тынянова, Всеволода Рождест-
венского, Аяну Ахматову и более молодых поэтов — Ни-
колая Брауна, Бориса Лихарева. Я был рад моему зна-
комству, позже перешедшему в дружбу, с большим рус-
ским поэтом, замечательным знатоком народного языка
Александром Прокофьевым, о котором в сентябре 1934 года
в журнале «Резец» была напечатана моя статья «Идущий
с песней».

До сотрудничества в «Резце» у меня уже было несколь-
ко выступлений в печати, о которых, вспоминая прошлое,
хотелось бы сказать. Первым из литературных упражне-
ний, которое я рискнул послать в редакцию, был, как это
ни странно, фельетон «Комбогомольцы», посвященный
факту коллективного посещения екатериновскими ком-
сомольцами пасхальной всенощной и освящении при-
несенных ими в церковь куличей. Фельетон был написан
бойко, задиристо, с издевкой, хотя, как мне теперь кажет-
ся, особыми художественными достоинствами отнюдь но
отличался. По известной мне и поныне существующей
традиции я избрал себе псевдоним, связанным с именем
девчонки: «В. Тамарин». Летом 1926 года фельетон
«Комбогомольцы» был опубликован одесской газетой «Из-
вестия». Я был на седьмом небе от счастья, а на прислан-
ный мне гонорар постригся в парикмахерской «с одеко-
лоном» и купил сестре и братьям по фунту халвы. От
отца и матери я почему-то свой триумф скрыл.

Потом, уже на Дальнем Востоке, я печатал очерки в
молодежной и краевой партийной газете «Тихоокеан-
ская звезда». Очерки посвящались работе совхозов в Амур-
ской области.

В Ленинграде я стал печататься довольно часто. При
этом не могу не сказать доброго слова о человеке, который
был связан со многими журналами и издательствами и
по-товарищески рекомендовал меня ленинградским редак-
торам. Это был мой друг по аспирантуре Александр
Львович Дымшиц. Литератор широко образованный, начи-
танный, знающий европейские языки, основательно изучив-
ший творчество классиков марксизма, Дымшиц, несмотря
на свою молодость (ему было тогда двадцать три года),
уже не раз печатался. Он и ввел меня в редакции журна-
лов «Резец» и «Звезда», где я в 1933—1936 годах опуб-
ликовал ряд статей: о Пушкине, о почти неизвестном ро-
мане Нарежного «Гаркуша», о классиках белорусской ли-
тературы, о С. М. Кирове, о сборниках молодых поэтов
и другие. С Александром Дымшицем, который доблестно
воевал в пору Отечественной войны, долго работал в Со-
ветской военной администрации в Германии и стал извест-
ным критиком, у меня продолжается добрая дружба и сей-
час...

Когда В. А. Десницкий спросил, какая тема кандидат-
ской диссертации избрана мною, я, конечно, сразу же
назвал Пушкина. Вначале Василий Алексеевич с удивле-
нием посмотрел на меня поверх очков, потом иронически
усмехнулся:

— Разве Пушкин плохо изучен?

Робея под взглядом любимого учителя, я взволнованно
заговорил о том, что меня давно интересует таинственная
история уничтоженной Пушкиным поэмы «Братья-раз-
бойпики», ее истоки и корпи, что привезенные А. В. Луна-
чарским из Парижа страницы пушкинских рукописей,
которые по моей просьбе были сфотографированы, а так-
же отдельные тетради поэта, хранящиеся в Институте
русской литературы и в Московской публичной библиоте-
ке, позволяют по-новому истолковать происхождение и
причины уничтожения значительной части загадочной
пушкинской поэмы.

Василий Алексеевич внимательно выслушал меня, по-
думал и сказал:

— Ну, что ж, попробуйте. Считайте, что тема ваша
утверждена. Желаю успеха...

Так собрание сочинений Пушкина, случайно приобре-
тенное мною у московских букинистов, еще раз послужи-
ло мне, натолкнув на изучение поэмы «Братья-разбойни-
ки». Кстати, позже, когда мой брат Ростислав по окон-
чании института был принят в аспирантуру и причислец
к кафедре Десницкого, склонный к юмору Василий Але Ев-
сеевич добродушно именовал нас братьями-разбойни-
ками.

Весной 1936 года работа над диссертацией была завер-
шена. Она получила высокую оценку профессора Н. К. Гуд-
зия, официальных оппонентов профессора Н. П. Андреева
и профессора С. А. Андрианова. Главный редактор москов-
ского журнала «Красная новь» В. В. Ермилов напечатал
значительную часть диссертации. Была она опубликована
и в «Ученых записках» института имени А. И. Герцена.

В июне 1936 года я защитил диссертацию. Она была
единогласно утверждена. Мне были присвоены ученая сте-
пень кандидата филологических наук по русской литера-
туре и звание доцента. Этим же летом нарком просвеще-
ния А. С. Бубнов направил меня заведующим кафедрой
русской литературы в Ростовский-на-Дону педагогический
институт. Ленинградский период моей жизни остался по-
зади...

Еще до переезда в Ростов, летом 1935 года, я побывал
в станице Усть-Медведицкой на Допу, куда из Новгорода
был переведен мой отец. Там в Усть-Медведицкой мне
посчастливилось познакомиться с А. С. Серафимовичем, у
которого в станице был свой дом. Неожиданно для меня
Александр Серафимович пришел в летний театр послушать
мою лекцию о Пушкине. Нужно ли говорить о том, с ка-
ким волнением и с каким подъемом рассказывал я в этот
вечер о великом поэте, который стал моей судьбой? Много
лет изучая жизнь и творчество Пушкина, я, естественно,
знал множество его стихов, поэмы, маленькие трагедии,
прозу, лекцию читал без тезисов и конспектов. А. С. Се-
рафимовичу лекция очень понравилась. Он пришел за ку-
лисы, обнял меня, пригласил к себе и предложил в одно из
воскресений вместе с ним рассказать станичникам о Горь-
ком. Вскоре такой вечер состоялся. Я стал часто бывать
у Александра Серафимовича. Иногда мы сидели с ним до
рассвета, и он рассказывал мне о многих литераторах, с ко-
торыми встречался и которых я знал только по их книгам,
говорил о задачах советской литературы, о своих творче-
ских замыслах. Встречи с большим писателем, одним из
зачинателей советской литературы, конечно, сыграли в
моей жизни огромную роль.

Благодаря А. С. Серафимовичу мне этим же летом
удалось познакомиться с М. А. Шолоховым, о чем я под-
14*
робно рассказал в своей книге «Цвет лазоревый». Но об
этом позднее.

Ростов-на-Дону встретил меня гостеприимно. Дирек-
ция института немедленно предоставила мне хорошую
квартиру, площадь которой позволила отдаться страсти
собирания книг. Нагрузка у меня была большая — я чи-
тал весь курс лекций по русской литературе XIX века —
зарплата высокая, и потому, бывая в Москве и Ленин-
граде, я всегда привозил оттуда ящики с книгами. Вскоре
мне удалось собрать большую библиотеку, которая помо-
гала мне строить курс лекций на достаточной высоте.

Шел 1937 год. Вся страна собиралась отметить столе-
тие со дня смерти Пушкина. Не остался в стороне и Рос-
товский педагогический институт. В то время Ростов был
центром сначала Азово-Черноморского, а потом Северо-
Кавказского края. По моей просьбе краевое начальство
выделило для пушкинских празднеств большую сумму
денег. Меня командировали в Москву и Ленинград, где
я достал сотни интересных гравюр, портретов, фотокопий,
рукописей, заказал картины на пушкинские темы. Для
подготовки выставки был мобилизован весь факультет
языка и литературы. Выставка, по единодушным отзывам
посетителей, получилась отличной. Опа занимала много
институтских комнат и обширнейший актовый зал. По
всему городу, в станицах и селах читались сотни лекций
о Пушкине, была созвана научная конференция, изданы
«Ученые записки», посвященные поэту...

А на горизонте сгущались тучи. Второй год шла кро-
вопролитная гражданская война в Испании. Вместе с наем-
ными марокканскими солдатами генерала Франко на рес-
публику лезли дивизии Муссолини, гитлеровские хищ-
ники. Немецкие нацисты уже строили планы порабощения
всего мира. Франкистским мятежникам помогали слетев-
шиеся в Испанию троцкисты. Предательскую политику
«невмешательства в испанские дела» вели правители Анг-
лии и Франции...,

Несмотря на большую нагрузку в институте, меня все
все время тянуло к художественному творчеству. Давно
хотелось написать книгу об ученых — энтузиастах, при-
чем, перед главами моими всегда стоял старый профессор-
археолог Василий Васильевич Передольский, с которым
я встречался в Новгороде. Этот человек был одержимым.
В любое, время года он бродил ио берегам Волхова,, отыеки-
вал вымытые волнами каменные скребки, топоры, стрелы,
черепки древних сосудов, искал захоронения времен Нов-
городской Руси. Вспоминая жизнь старика Передольского
и по-своему домышляя ее, я в 1938—1939 годах написал,
а в 1940 году напечатал большую повесть «Академик
Плющов». Она была издана в Ростове и тотчас же вызвала
ожесточенные споры. Одни расхваливали повесть, другие
ругали. Это было первое мое произведение в прозе, и сей-
час, спустя тридцать с лишним лет, я отношусь к этой
книге как к доброму, но не доведенному до конца замыс-
лу. Однако это был серьезный экзамен, и, как показало
время, я его выдержал.

Через год, перед самой войной, вышла в свет книга
моих исследований и статей «Пушкин и Лермонтов», куда,
кроме диссертации о поэме «Братья-разбойники», было
включено исследование о незавершенных замыслах Пуш-
кина в Кишиневе (пьеса «Игрок» и несостоявшаяся поэма
о князе Мстиславе Удалом), а также застенографирован-
ный студентами специальный курс моих лекций о Лермон-
тове.

Канун войны был для меня «урожайным». В 1939 году
в Ростовском архиве была обнаружена рукопись, содержа-
щая калмыцкий и русский текст «Джаигара». В начале
девятисотых годов запись калмыцкого эпоса сделана была
Иваном Ивановичем Поповым. Уроженцы Дона хорошо
знали этого любителя-этнографа и фольклориста. Он окон-
чил Лейпцигский университет, был состоятельным чело-
веком, но поселился в глуши, в степной балке Аюла, где
прожил более двадцати лет, почти всю свою жизнь по-
святив собиранию материалов о жизни донских калмыков.
Когда работники архива уже после смерти И. И. Попова
обнаружили его рукопись, мне было предложено предва-
рить ее опубликование исследованием о «Джангаре» и ком-
ментариями к записи Попова.

Рукопись меня заинтересовала. За короткое время
я старался освоить труды целого ряда ученых-монголис-
тов, приобрел много материалов по этой теме. Результа-
том было опубликование книги с моей статьей «К исто-
рии изучения «Джангара». За эту книгу известный совет-
ский полководец Ока Иванович Городовиков прислал мне
теплую благодарность.

В довоенном Ростове ключом кипела театральная
жизнь, и я, вспоминая свой дальневосточный драмколлек-
тив, самое горячее участие принимал в работе театра под
руководством 10. А. Завадского: печатал рецензии на
спектакли, выступал в дискуссиях и в обсуждениях пьес,
писал для театра инсценировки по произведениям Пуш-
кина и Лермонтова, встречался с актерами. Запомнилась
мне долгая работа с прекрасным артистом Николаем
Дмитриевичем Мордвиновым, когда он готовился к чте-
нию Лермонтовской поэмы «Демон». Бывало, мы с ним
просиживали ночи, уточняя каждый оттенок глубокой и
горькой мысли поэта, интонации, ритм — все, что, с па-
шей точки зрения, должно было наиболее полно раскрыть
гениальное творение Лермонтова. Позже наша дружба
с Н. Д. Мордвиновым окрепла и продолжалась до печаль-
ного дня его неожиданной смерти...

Лекции в пединституте и университете, публичные
лекции в городе и в районах, работа над очередной книгой,
встречи в театре и горячие споры, частые выступления
в газетах и в журналах,— так складывалась моя жизнь
в Ростове...

Все это прервала война. Отнюдь пе отличаясь суеве-
рием, я тем не менее сейчас, спустя много лет, думаю, что,
видимо, судьба начертала мне рождение под счастливой
звездой. В первые же дни войны, когда группа ростов-
ских писателей отправлялась па фронт, я ежедневно оби-
вал пороги военкоматов, Военного совета СКВО и других
организаций с просьбой, чтобы меня отправили с уходя-
щими на фронт товарищами — на все мои слезные прось-
бы я получал одип и тот же ответ:

— Группа уже укомплектована. Мы пе можем нару-
шать порядок. Подождите немного. В пашем округе будет
формироваться отдельная армия, пошлем вас в эту ар-
мию...

С тяжелым чувством провожал я на вокзале уезжав-
ших па фронт писателей-земляков Александра Бусыгипа,
Анатолия Софронова, Илью Котепко, Григория Каца, Ми-
хаила Штительмапа, Александра Оленича-Гнепенко, Гри-
гория Гридова. Все с ни были уже одеты в военную фор-
му и направлялись (тогда мы этого еще не знали)
в 19-ю армию. Не думал я в тот теплый летний депь, что
большинство товарищей мне не придется увидеть никогда.

7 октября 1941 года 19-я армия была окружена в райо-
не: Вязьмы двумя танковыми армиями гитлеровцев..
Почти все сказавшиеся в окружении ростовские писатели.
погибли с оружием в руках или были расстреляны нем-
цами. Такая судьба была уготована и мне, если бы меня
не направили в другую армию.

Оба мои брата уже воевали: Ростислав на Ленинград-
ском фронте в авиации, а Евгений на Западном — в кава-
лерии. Наконец после того как в Кировском райвоен-?
комате г. Ростова я демонстративно порвал выданную мне
бронь научного работника, военком т. Корец молча пожал
плечами и выписал мне направление в 56-ю действующую
армию на должность военного корреспондента армейской
газеты «Красный кавалерист на фронте».

Накануне моего ухода в армию немцы начали зверски
бомбить Ростов, особенно центр города. Были разрушены
многие дома, а университетскую библиотеку охватил по-
жар. Часть книг люди успели выбросить из окон. Мол
друзья подобрали на улице толстый кожаный переплет
одного из томов «Римской истории», Роллепя, сброшю-.
ровали огромную книгу с тысячью чистых страниц и вру-
чили мне в виде подарка, который на фронте я должен
был заполнить своими дневниками и военными записками.
Эта книга в годы войны была моим постоянным спутни-
ком. Она с трудом входила в офицерскую полевую сумку,
много раз заменяла мне подушку. Каждый день страницы
ее заполнялись новыми строчками, схемами, которые я ри-
совал после очередного боя, заметками, черновиками сти-
хов и стихотворных шапок, сочиненных для армейских
и фронтовых газет, копиями боевых донесений рот, ба-
тальонов, полков, дивизий. Позже эта толстая, тяжелая
книга сослужила мне добрую службу, став одним из наи-
более проверенных источников для работы над расска-
зами, повестями и романами...

Просиживая ночами за столом, я летом 1941 года успел
написать небольшую книжку о нацистах — «Коричневая
чума». В ней было рассказано о Гитлере, Геринге, Геб-
бельсе, Гиммлере, об их подручных, об изуверских пла-
нах порабощения народов всего мира. Книжка была на-
печатана «молнией». Часть ее тиража разошлась по воин-
ским подразделениям, а часть осталась в типографии и
в книжных магазинах, так как 21 ноября гитлеровские
танкисты заняли Ростов. Читателями «Коричневой чумы.»
оказались гестаповцы и головорезы из карательной зондер-
команды. Как мне потом рассказали старые библиотекар-
ши, гитлеровцы усиленно разыскивали автора книжки и
его родственников. К счастью, все старые и малые Закрут-
кины были вовремя эвакуированы в тыл. В Ростове нем-
цы продержались всего семь суток, 29 ноября они были
выбиты из города...

Что Же сейчас, спустя много лет, сказать мне о войне
обо всем, что я видел, чему был свидетелем, какие чувст-
ва злобной ненависти, любви и жалости обуревали меня,
какие скорбные и радостные дороги прошел я с великим
множеством боевых друзей? Трудно обо всем этом гово-
рить. Скажу честно: вначале, в первые месяцы войны, чи-
тая наши газеты, я не верил, не хотел верить тому, что'
гитлеровская армия, состоявшая из немцев — народа, ко-
торый я уважал, ценил и считал талантливым, таким же,
как все другие,— могла дойти до состояния маразма,
превратиться в скопище изуверов, убийц и мерзавцев.
Так я думал 29 ноября 1941 года, до того дня, когда
паша Отдельная 56-я армия вышибла немецких танкис-
тов генерала Эвальда фон Клейста из Ростова и я своими
глазами увидел все, что натворили гитлеровцы только за
одну педелю. Горы слегка присыпанных снежком трупов
женщин и детей, противотанковые рвы, заполненные рас-
стрелянными ростовчанами, разграбленные дома, город-
ские кварталы, сожженные от начала до конца,— все это
казалось мне кошмарным сном, каким-то болезненным
видением в бреду.

Потом в других городах и селах мне довелось видеть
сотни виселиц, истерзанные тела людей, страшные призра-
ки узников Майдапека, Бухенвальда, Освенцима. Все это
тяжким грузом ложилось на душу, заставляло задумы-
ваться над судьбами человечества, укрепляло неистреби-
мую веру в то, что армия наша свершает всемирно-исто-
рическое дело, освобождая планету от уготованного ей
чудовищного зла...

В то же время я не мог не понимать того, что далеко
не все немцы стали палачами и грабителями. За годы вой-
ны я много говорил с пленными немецкими солдатами
и офицерами, иногда с разрешения начальства, просижи-
вая с ними целые ночи. Передо мной проходили разные
люди: храбрившиеся бахвалы, до слепоты верные воин-
скому уставу нерассуждающие солдаты, дрожавшие за
свою шкуру трусы, развращенные нацизмом тупые ублюд-
ки, по немало было и таких, которые, оказавшись в плену,
со страхом, болью и ненавистью рассказывали обо всем,
что происходит в Германии, и совершенно искренно обра-
щались по радио к своим однополчанам с призывом обра-
тить оружие против нацизма и спасти родную немецкую
землю от несмываемого позора и вечного проклятия на-
родов.

На войне я был до ее последнего дня, видел многие,
сражения, быстротечные бои, испытал вместе со всеми
тяжкую горечь отступления до берегов Черного моря и ра-
дость широкого наступления наших войск после знаме-
нитой Сталинградской эпопеи. Мне пришлось наблюдать
трудные бои в лесистых предгорьях Кавказа на линии
Новороссийск — Туапсе, стычки на перевалах Главного
Кавказского хребта, оборонительные бои в районе Моздо-
ка и разгром немецкой группировки на подступах к Орд-
жоникидзе у селения Гизель. С гордостью вспоминаю я
смелый фланговый марш-маневр Донского и Кубанского
казачьих кавалерийских корпусов в песчаных бурунах
у Ага-Богатыря, сражение под Корсунь-Шевченковской,
форсирование Вислы, и, наконец, уличные бои в Берли-
не — величественное и грозное завершение войны...

Множество героических подвигов совершили паши вои-
ны в эти годы. Полностью раскрылся характер советского
народа в пору великих испытаний, ниспосланных ему
историей. Тысячи тысяч людей, самоотверженно сражав-
шихся за свою землю, прошли перед моими глазами: пе-
хотинцев и кавалеристов, летчиков и моряков, артилле-
ристов и саперов, танкистов и партизан, солдат и офице-
ров, генералов и маршалов. И я был счастлив и горд тем,
что видел их ратные дела, в меру своих возможностей
участвовал в них и честно, без всяких прикрас заносил
в свою фронтовую тысячестраничную книгу все, чему был
свидетелем...

В годы войны сотни моих очерков, рассказов, инфор-
мационных сообщений, стихов, рифмованных «шапок»,
фельетонов, антифашистских памфлетов печатались в ар-
мейских и фронтовых газетах и в центральной прессе.
Тогда же были опубликованы две небольшие книжечки
документальных рассказов — «Сила» и «На передаем
крае», а также написанная мною по заданию командова-
ния небольшая повесть о разведчиках «Человек со шра-
мом».

. В 1944 году я послал с фронта в Ростовское издатель-
ство сборник рассказов «О живом и мертвом» и рукопись,
которая называлась «Повесть о слободе Крепкой». Обе
книги были изданы в том же году.

В 1945 году я был заочно принят в члены Союза пи-
сателей СССР. Заочно, так как в это время, после взятия
Берлина, с 43-м стрелковым корпусом Первого Украинско-
го фронта участвовал в ликвидации последней группы
гитлеровских войск фельдмаршала Шернера и в освобож-
дении Праги...

Закончилась война. Я вернулся в город, откуда в
1941 году ушел на фронт, в превращенный в развалины
Ростов. Вернулся в звании майора, награжденный боевыми
орденами, в потертой шинели, с неизменной полевой сум-
кой, в которой лежали мои фронтовые записки. Больше
ничего у меня не было: ни квартиры, ни постели, ни биб-
лиотеки, которую я любовно собирал тринадцать лет. Гит-
леровцы уничтожили все. Жизнь надо было начинать сна-
чала.

Долгие месяцы я скитался по чужим углам, спал на
полу, укрываясь шинелью, обедал где попало, большей
частью в жалких окраинных харчевнях, ютившихся на
задворках разбитых домов. Зима 1946 года была суровой,
морозной, но я, бывало, часами бродил по изуродованным
улицам, по заледенелым тропинкам, проложенным среди
рыжих кирпичных развалин, которые протянулись на
многие километры. Нет, я не впал тогда в уныние, но
проклинал свою судьбу. Во мне совершалась какая-то
еще не совсем осознанная работа души и мысли, она но
давала покоя, тревожила, звала куда-то.

Все дни перед моими глазами бесконечной чередой про-
ходили картины только что минувшей войны: багровое от
пожаров ночное небо, разноцветные росчерки трассирую-
щих пуль, черный дым взрывающихся бомб и снарядов,
тысячи мертвецов, оскверненные трупами воды рек, ви-
селицы, бегство людей из горящих сел и городов, изуро-
дованные, покореженные поля, посеченные, порезанные
леса, предсмертные крики умирающих детей, надрывный
плач женщин, простые и прекрасные в своей простоте под-
виги наших солдат, до предела обнаженные в преддверии
смерти человеческие характеры со всеми их тончайшими,
в обычной жизни почти неуловимыми чертами. Передо
мной, словно невиданная, похожая на охватившее все небо
северное сияние, вдруг открылась великая и скорбная па-
норама жизни и смерти, и я увидел, познал трагедию чё-
ловека и трагедию мира. Обо всем увиденном на войне
я не мог молчать, обязан был в меру своих сил поведать
людям, чтобы воздать должное живым и мертвым героям
и предостеречь своего сына от всего, что могло ему гро-
зить в будущем. И я понял, что к научной работе, к чу-
жим, пожелтевшим от времени рукописям, к институт-
скому кабинету, к докторской диссертации, к лекциям
и экзаменам, ко всему тому, чем я жил до войны,— мне
не суждено вернуться больше никогда...

И тогда меня потянуло к земле, к деревне, к природе.
Воспоминания о Екатериновке, о полях, о солнечных вос-
ходах и закатах одолевали меня. По правде говоря, о жиз-
ни на земле я никогда не забывал, потому что с землей бы-
ли связаны мое детство, отрочество, юность. Но до войны
воспоминания о жизни в деревне отдалялись от меня, тая-
ли, заслоняемые научными конференциями, работой в ар-
хивах, консультациями, заседаниями кафедры, студента-
ми, которых я успел полюбить.

Теперь же, не желая обидеть никого из научных работ-
ников, я, так много лет отдавший изучению Пушкина,
с издевательством адресовал самому себе едкие строки
Маяковского:

Бойтесь пушкинистов!

Старомодный Плюшкин

С перышком полезет перержавлеиным...

Нет, я не жалел о прожитых годах, не каялся в том,
что стремился к науке. Институтский диплом, получен-
ный в Благовещенске, трехлетняя работа в Ленинграде
под руководством таких выдающихся ученых, как
В. А. Десницкий и Н. П. Андреев, руководство кафедрой
литературы в Ростове многое мне дали, раскрыли передо
мной широкие горизонты. Но теперь, после войны, меня
ждала совершенно иная дорога, и я пе имел нравственно-
го права свернуть с нее никуда.

Еще полтора года прожил я в разрушенном городе,
видел его восстановление, самоотверженный труд ростов-
чан, читал специальные курсы по творчеству Льва Толсто-
го в университете и руководил работой одиннадцати аспи-
рантов.

Об углубленной работе над произведениями Л. Толс-
того мне необходимо сказать особо, так как творчество ве-
личайшего писателя мира (в этом я непоколебимо убеж-
ден), не могло не сказаться па определении моих взглядов
на роль литературы в обществе, па цели и задачи худож-
ника, несущего огромную ответственность перед народом.

?ечь, конечно, идет не о подражании Л. Толстому, не
о попытках копирования его стиля, не о приобщении к его
философским взглядам. Любая такая попытка (тем более
в паше время) неизбежно обречена па неудачу. Хочется
сказать о другом, гораздо более глубоком и серьезном
влиянии Льва Толстого на мои творческие воззрения.

Когда я по-настоящему стал читать художественные
творения великого мастера-учителя, мне начинало казать-
ся, что передо мной пе литература, не роман, повесть или
рассказ, а нечто иное, настолько высокое, мудрое, челове-
колюбивое, беспощадно строгое к самому себе, что ты уже
пе читаешь, а как будто, склонив голову, внемлешь голосу
пророка, учащего людей добру, любви и правде.

С большим трудом добывал я первое, пока именуемое
Полным собранием сочинений Л. Толстого, перечитывал
том за томом потрясающие дневники, письма, записные
книжки и с каждым днем все больше понимал, что
я, именуемый кандидатом наук и доцентом, не знаю само-
го великого из великих художников, что передо мной чудо,
сотворенное человеком-гением, поднимающим тебя на
такую головокружительную высоту, что ты вдруг начи-
наешь видеть всех людей на земле, их поиски правды
и счастья, их заблуждения, страдания их и ошибки.

Именно Лев Толстой воспитал во мне жестокую требо-
вательность к себе, стремление к жизненной правде, не-
нависть к литературщине, к пустопорожнему оригиналь-
ничанью, к формализму, к тому антинародному словесно-
му баловству, псевдоноваторству, которое он объединял
словом «декадентство» и которое имеет место не только
за рубежом, но, к сожалению, и у нас.

Лев Толстой значительно усилил во мне обостренное
внимание к жизни, быту, характеру трудового народа,
того самого народа, среди которого я жил с детства, уважал
его работу и преклонялся перед его силой, мужеством, тер-
пением, мудростью.

Толстому, более чем кому-либо другому, я обязан
и своим отношением к живой природе. Все это, безуслов-
но, нашло свое выражение и в том, что было написано
мною, но выражение не прямое, не обнаженное, а скрытое
где-то в «подпочве» творчества и очень часто не осмыслен-
ное мною самим...
В 1946—1947 годах были напечатаны две мои книги:
роман «У моря Азовского» и документальная книга о вой-
не «Кавказские записки». Роман был посвящен одному из
самых драматических эпизодов гражданской войны — ги-
бели красного десанта, высаженного в мае 1918 года про-
тив немецких войск кайзеровского генерала фон Кнерце-
ра. Часть глав этого романа я написал, лежа после конту-
зии в госпитале в Познани, а закончил его в Ростове. Что
касается «Кавказских записок», то можно сказать, что
в основном эта книга писалась на фронте, в перерывах
между боями, а также в пору моего короткого пребывания
в военном санатории в Кисловодске, куда меня почти на-
сильно направил генерал армии И. В. Тюленев, которому
я был очень благодарен за заботу и за его стремление по-
мочь мне в работе над книгой.

Сразу же после выхода «Кавказские записки» получи-
ли самое широкое распространение, были несколько раз
переизданы у нас и переведены на европейские языки.
Обширное послесловие к книге написал чехословацкий
критик Рудольф Грдличка, ее высоко оценили в Болга-
рии и в других странах. Но больше всего меня тронуло
выступление в «Литературной газете» Петра Андреевича
Павленко, который сам воевал на Кавказе и счел нужным
на страницах газеты сказать в мой адрес много теплых,
добрых слов...

В 1947 году я навсегда простился с городом. Кочетов-
ский колхоз «Победа» Семикаракорского района Ростов-
ской области выделил мне хороший приусадебный участок
на берегу Дона, помог транспортом. За два года мне уда-
лось построить на своем участке просторный деревянный
дом, привести в порядок двор, начать посадку фруктового
сада.

Итак, мечта моя исполнилась: выросший на земле,
я через много лет снова вернулся к полям, к лугам, к ле-
сам, мог распределять рабочие часы по своему усмотре-
нию — вставать на рассвете, бродить по берегу реки, са-
диться за письменный стол, отдыхать на охоте и рыбной
ловле.

Станица Кочетовская, в которой я поселился, располо-
жена на острове между тремя реками: Доном, Северским
Донцом и Спорным Донцом. В те годы вокруг КочеТов-
ской было шесть заросших кугой и камышом озер, на ко-
торых охотно гнездились кряковые утки, чирки, водяные
курочки. Почти к самой станице и сейчас примыкают
леса, в них в ту пору кормились многочисленные стаи
куропаток, пролетом бывали вальдшнепы и дикие голуби-
витютни. Зимой кочетовцы охотились на зайцев, лис,
енотов.

Отличной была тогда и рыбная ловля, но местные ры-
баки не смогли привлечь меня к сидению с удочкой. Я не
люблю неподвижности, а потому предпочел спиннинг. На
блесну в прежние годы хорошо брались жерех, судак,
попадались и крупные сомы — гордость рыболовов.

В Кочетовской были тогда два колхоза — полеводче-
ский и рыболовецкий. Оба работали неважно, полагаясь
па сегодняшний день. Если у полеводов пе хватало тех-
ники, удобрений, а подчас им мешали весенние разливы
Дона и Донца, то рыбаки, выполняя начертанный где-то
наверху план и стараясь обязательно его перевыполнить,
хозяйничали на реках хищнически, не считаясь ни со
сроками лова, ни с размерами вылавливаемой молоди,
загребали все, что попадало в сети.

Вскоре после моего приезда станичники избрали меня
депутатом местного Совета, районного, а потом областно-
го. С каждым днем я все больше интересовался работой
колхозов, часто бывал в полеводческих бригадах, на вино-
градниках, на рыбацких тонях, стал присматриваться
к людям, по вечерам беседовал со стариками.

На третьем году моей деревенской жизни я написал
роман «Плавучая станица», за который мне была присуж-
дена Государственная премия СССР. Роман много раз
переиздавался у нас и за рубежом, был переведен почти
на все европейские языки. Советские критики — Ю. Лу-
кин, Д. Молдавский, В. Ермилов, Б. Платонов, Б. Галанов,
10. Иващенко и другие — с редким единодушием высоко
оцепили «Плавучую станицу». В журнале «Октябрь» мно-
го хороших, дружеских слов сказала о романе Л. Н. Сей-
фуллина. От читателей я получил сотни писем, в числе
которых было большое интересное письмо английских
коммунистов из приморского города Саутпорта, близ Ли-
верпуля. Тесно связанные с рыбаками, английские товари-
щи писали мне о том, что они коллективно обсуждали
«Плавучую станицу», что книга им очень понравилась
и что она натолкнула их на мысль помочь нищенствую-
щим рыбакам возродить промысел креветок, что постоян-
ная, умная помощь трудящимся— прямая обязанность
коммунистов и что примером для этого им послужил
изображенный в «Плавучей станице» рыбак-коммунист
Архип Антропов. Тотчас же после выхода книги в свет
министр рыбной промышленности СССР специальной ди-
рективой приказал всем инспекциям рыбоохраны страны
прочитать роман и сделать практические выводы по вве-
ренным им водоемам. Рыбаки Байкала организовали де-
сятки конференций по «Плавучей станице», предложили
принять ряд мер по охране уникальных рыбных запасов
знаменитого озера.

Признаюсь честно: так же как любой писатель, я испы-
тал чувство удовлетворения при чтении критических ста-
тей и рецензий, воздающих должное тому, что было сдела-
но. Но особую радость я почувствовал, когда познакомился
с письмами англичан, директивой министра, резолюциями
байкальских рыбаков, отзывами болгарских рыб? ов из
Варны, Бургаса, Созопола. Это было чувство исполиеяпо-
го долга, твердой уверенности в том, что твоя книга при-
несла прямую пользу людям и послужила добру...

В послевоенные годы судьба довольно близко свела
меня с Михаилом Александровичем Шолоховым, п эго пе
могло не отразиться на моей жизни. Как я уже писал,
Шолохова мне впервые довелось увидеть в 1935 году в Ве-
шенской, куда я приехал с письмом А. С. Серафимовича.
Однако прошло больше десяти лет, прежде чем мы с Ми-
хаилом Александровичем стали встречаться в разных
местах: в Ростове, в Москве, в Вешенской, куда оп меня
не раз приглашал. Приезжал оп и ко мне в Кочетовскую
и пробыл у меня в гостях три дня. Об этих встречах
я подробно писал в своей книге «Цвет лазоревый», издан-
ной в 1965 году.

Близкие мне друзья-литераторы настойчиво спраши-
вали у меня: какие черты Шолохова — человека и писате-
ля — стали для тебя особенно дорогими? Я сам над этим
часто задумывался и сейчас, когда прошло немало време-
ни, считаю, что ответить на этот вопрос не столь просто,
как кажется на первый взгляд. Во-первых, Шолохов —
как человек и как художник — всегда привлекал и при-
влекает меня твердостью и постоянной последователь-
ностью своего мировоззрения. На протяжении всей своей
жизни, видя вокруг себя достижения и недостатки, доброе
и плохое, энтузиазм и жестокие ошибки, оп никогда не
подвергал какому бы то ни было пересмотру свои позиции,
всегда оставался писателем-коммунистом, веря в великие
цели партии и народа. Эта особенность Шолохова породи-
ла его гражданское и художническое бесстрашие. Он сме-
ло боролся и борется против всего, что мешает народу.
Доказательством этого являются все его выступления па
партийных и писательских съездах, на встречах с избира-
телями, в печати. Служение правде, борьба за человека,
изумительное проникновение в душу человеческую опре-
деляют прекрасные произведения Шолохова-художника.

Во-вторых, мне всегда была понятна и дорога глубокая
народность Шолохова, та истинная народность, которая не
может быть привнесена извне, а определяется всей
жизнью, взглядами, характером, стремлениями писателя,
великолепным знанием народного быта, национальных
традиций, языка народного.

В-третьих, меня трогало и привлекало то, что Михаил
Александрович знает и любит на земле все живое. Он
прекрасно знает природу, и это нашло выражение во всех
его произведениях, запечатлевших изумительное по красо-
те и глубине проникновения картины родной земли, с ко-
торой неразрывно связана жизнь всех шолоховских ге-
роев...

Не меньшее значение имели для меня и встречи
с замечательным мастером русской литературы, прослав-
ленным писателем Сергеем Николаевичем Сергеевым-Цеп-
ским. Еще юношей, живя в Екатериновке, я случайно
добыл отдельные книги С. Н. Сергеева-Ценского, в которых
были напечатаны «Бабаев», «Медвежонок», «Лесная
топь», «Печаль полей», «Тундра», «Гриф и Граф» и другие
повести и рассказы. Меня тогда удивило и взволновало
свойственное только очень талантливому живописцу по-
нимание тончайших оттенков цветов и красок на земле,
умение показать душу героев, чистоту отношения к лю-
дям, сострадание к ним. Совершенно покорила меня вели-
чественная, словно высеченная из цельной скалы, эпопея
Сергеева-Ценского «Севастопольская страда». И как же
я был обрадован, когда после войны, находясь вместо
с моим ленинградским другом Виссарионом Саяновым
в Крыму, я был приглашен престарелым мастером в его
алуштинсций дом!

Мы с Саяновым поехали в Алушту с женами. Сопро-
вождал нас давний мой товарищ Евгений Поповкин. Он
тогда руководил Крымской писательской организацией
и часто бывал у С. Н. Сергеева-Ценского. Из Симферопо-
ля мы ехали автомобилем, и я почти всю дорогу молчал,
думая о своем родном городе Феодосии, в котором так и не
удосужился побывать, о том, как целомудренно и тонко
изобразил крымскую природу, поросшие лесами горы,
виноградники, синее море мастер слова, к которому мы
ехали в Алушту.

Сергей Николаевич принял пас радушно, угостил от-
личным массандровским вином, а потом, узнав от Попов-
кина, что я много лет изучал Пушкина и даже пытался
сочинять музыку на пушкинские тексты, насильно усадил
меня за пианино, заставил играть, слушал мои импрови-
зации очень внимательно, вздохнул и сказал:

— Спасибо. Я тоже долго работал над Пушкиным
и уверен в том, что его гений еще не раскрыт и пе познан
нами до конца...

В тот вечер мы долго говорили о литературе, о языке
художественных произведений, о роли писателя в наше
время, о его ответственности перед пародом,— вернее, мы
больше слушали, а говорил Сергей Николаевич, и мне
вечер в Алуште запомнился навсегда. Года через полтора
я еще раз увиделся с С. Н. Сергсевым-Цепским в Москве
и в последний раз проведал его, когда он, тяжело больной,
лежал в больнице. Это было 17 августа 1958 года. Сергею
Николаевичу было плохо. Он лежал с темным лицом,
с разметавшейся львиной гривой седых волос. Я пробыл
у него недолго, не хотел утомлять. Он слабеющей рукой
подписал мне только что вышедшую в огоньковском изда-
нии книжечку стихов «Родная земля» и тихо сказал:

— Помните, мы в Алуште говорили о красоте русского
языка? Тут, па четвертой странице, есть строки об этом,
прочтите по свободе...

• Стихотворение называлось «Наш язык», и я его про-
читал сразу же, выйдя из больницы на залитую солнцем
улицу.

...И слово вещее мы ценим,
И слово русское мы чтим,
И силе слова не изменим,
И святотатцеь заклеймим.

Тех, кто стереть готовы грани
Всех слов родного языка,
Всех самоцветов, цветотканей,
До нас дошедших сквозь века,
Кто смотрит взглядом полусонным,
Забившись зябко в своп шалаш,
Кто пишет языком суконным
И выдает его за наш.

Ведь это гений наш народный
Сверкал под гнетом тяжких* туч —
Язык правдивый и свободный,
И величав он и могуч.

К нам перешел он по наследью,
Для нас дороже оп всего,
Мы заменять чужою медью
Не смеем золото его.

Как стража драгоценной чаши,
Должны мы дар веков сберечь
И новым блеском жизни пашей
Обогатить родную речь!

Прочитав стихи умирающего старого писателя, я по-
думал о том, что он прав, что мы, писатели,— «стража
драгоценной чаши» и обязаны быть стражей верной, чест-
ной, неподкупной...

Я рассказал о встречах с двумя писателями, которые
оставили след в моей жизни. Но мне хотелось сказать еще
о двух. Я их только видел, смотрел на них издали, но
произведения их прочитал и преклонялся перед ними.
Это — Алексей Толстой и Вячеслав Шишков. Четыре гра-
нитных глыбы, четыре вершины на горных кряжах —
«Тихий Дон», «Севастопольская страда», «Хождение по
мукам» и «Угрюм-река» — не случайно, видимо, стали
моими настольными книгами. О Леониде Леонове я скажу
несколько позже.

Картины широкой народной жизни, связанные с кру-
тыми поворотами в истории, характеры сильные, мужест-
венные, трагическое столкновение страстей, поиски чело-
веком истины, глубокая, потрясающая душу любовь —
вот что всегда привлекало меня в литературе. Я ненавидел
и ненавижу «литературщину» — плод бесталанного ре-
месленничества, формалистическое штукарство, косноязы-
чие и нарочитую ломку, уродование языка, выросшие на
ядовитой почве западного буржуазного модернизма. Высо-
кая художественность, простота, яркий, самобытный язык,
взволнованное стремление писателя обращаться к народу,
ко всем, а не к жалкой кучке самовлюбленных снобов,-Ц-
именно такими должны быть черты истинного творения
искусства.

Должен покаяться: я не люблю произведений, высо-
санных, как говорится, из пальца, в которых нет ни цве-
тов, ни запахов жизни, пи жизненной правды, а есть
только «игра воображения», этакие кокетливые арабески,
порожденные «чистой» выдумкой, а подчас больной фан-
тазией писателя, в тумане которой автор тщится препод-
нести читателям затейливо упрятанную мысль, и при этом
выдает «кота в мешке» за глубоко философскую, слож-
нейшую проблему. Вот почему ставшие архимодными со-
чинения Кафки, Джойса и их современных последователей
представляются мне лишь интересным объектом для
психиатров и удобным украшением отгороженных от на-
рода хлыщей.

Хочется быть понятым правильно. Конечно, я пе про-
тив художественного воображения, пе против права пи-
сателя на домысел, без этого не может быть создано ни
одно произведение подлинного искусства, но я за реализм
и за народность искусства, за искусство здоровое, цельное,
одухотворенное, нужное, как воздух, всему народу и по-
нятное всем...

На протяжении последних лет я получил множество
читательских писем, в которых повторяется один и тот же
вопрос: как вы пишете, живы ли герои, которых вы пока-
зали в своих книгах?

Пользуюсь случаем ответить на эти вопросы и в каче-
стве примера приведу два произведения: рассказ «Подсол-
нух» и повесть «Матерь Человеческая».

Лет десять тому назад поехали мы на охоту в калмыц-
кие степи, где большими стадами бродили степные
антилопы-сайгаки. Добрались до Черных земель и заноче-
вали в чабанской землянке. Весь вечор гостеприимные
чабаны рассказывали нам о своей жизни, о суровых
зимах, о повадках овечьих отар, о суховеях и безводье.
По привычке я проснулся раньше всех, вышел из землян-
ки и пошел в степь. На востоке еле алела утренняя заря,
потом она стала расширяться, принимать желтовато-золо-
тистый оттенок. Степь лежала ровная, притихшая, чуть
увлажненная холодной росой. От поникшей полыни вяло
струился горький, печальный запах. В это ясное утро мне
казалось, что в степи можно все видеть за сто километров.
И вот я увидел предмет, который издали показался мне
палкой или воткнутой в землю лопатой. Это оказался
высокий сухой ствол подсолнуха. Шляпка была давно
с него срезана, а ствол стоял, и его было видно далеко,
далеко. Вокруг одинокого ствола земля была утоптана
и валялось много окурков.

Вернувшись к землянке, я стал расспрашивать чаба-
нов, откуда в этой угрюмой, бесприютной степи вдруг
появился подсолнух. Один из чабанов сказал:

— Был тут у нас за старшего один старик, здоровен-
ный такой дед. Недавно его в больницу отвезли, уж очень
старый оп был и болеть стал. Он и посадил этот подсол-
нух. У пас даже спор был: вырастет подсолнух или же
нет. В полдень стырлуем мы овец, сядем возле этого под-
солнуха и разговор ведем. А дед в наш разговор не вме-
шивался. Сядет себе в стороне и сидит молчаком.

— У него сын был на войне убит,— добавил второй
чабан,— вот старик и горевал. Бывало, за целый день сло-
ва от него не услышишь...

Это было все, что я узнал тогда об одиноком подсолну-
хе в бескрайней калмыцкой степи, в которой не было в те
годы никаких посевов. Находясь несколько дней на охоте,
наблюдая жизнь чабанов, побродив по степи с овечьими
отарами, я почувствовал, что мне надо обязательно рас-
сказать людям о старом чабане, о его неутешном горе и его
неугасимой вере в неумирающую жизнь. Положив в осно-
ву рассказа то, что было услышано от черноземельских
чабанов, остальное я додумал, домыслил, представляя
в воображении жизнь своего героя.

Так был написан рассказ «Подсолнух». Он печатался
с продолжениями в «Правде», был издан в огоньковской
серии и переводился за рубежом. Рассказ прекрасно изда-
ли в Чехословакии. Он каким-то образом оказался в Непа-
ле, где его распространяли в рукописных копиях. Канад-
ские литераторы Дайсон и Шарлотта Картер очень высоко
оценили «Подсолнух», делая лестные для автора сравне-
ния с известными образцами американской и советской
прозы.

Таково же, примерно, происхождение повести «Матерь
Человеческая», с той только разницей, что история работы
над повестью растянулась почти на четверть вежа. Нача-
лась эта история ранней осенью 1943 года. Наши войска
только что прорвали вражеский Миус-фронт, освободили
Таганрог и ринулись в погоню за поспешно отступающим
противником в направлении Мариуполя. Мы с моим все-
гдашпим спутником-шофером старшим сержантом Сашей
Зеленым оказались на нашей видавшей виды «эмке»
в самой гуще наступавших дивизий, растянувшихся по
дорогам на десятки километров. Между тем мне хотелось
как можно быстрее попасть туда, где происходили решаю-
щие с моей точки зрения события. Однако слева от пас
было Азовское море, а справа — бездорожная степь.

— Сворачивай, Саша, направо,— сказал я шоферу,—
иначе мы не выберемся из этой толчеи.

— А если фрицы заминировали проселочные доро-
ги? — возразил шофер.— Доведется нам тогда поспешать
прямо в рай к господу богу.

— Ничего, сворачивай,— сказал я,— фрицы так дра-
пают, что им не до мин...

Мы покинули забитую войсками дорогу и поехали по
степи, все больше удаляясь от магистральной дороги.
Переночевали на покинутой хозяевами бахче, поели хо-
лодных последышей-арбузов, а на рассвете двинулись
дальше. По компасу я определил, что шофер отклоняется
все правее и правее. В полдень мы въехали в черные
развалины какого-то сожженного гитлеровцами хутора.
На хуторе не было ничего живого: ни человека, ни соба-
ки, пи птицы, ни дерева. Мы уже приблизились к выезду
из руин, как вдруг из какой-то темной поры выскочил
голый мальчишка лет четырех, а следом за ним из этой же
норы выползла еле прикрытая лохмотьями молодая жен-
щина. Увидев нас, она остолбенела от страха, но, рассмот-
рев на наших фуражках красные звезды, вскрикнула,
упала на колени и, захлебываясь от рыданий, стала цело-
вать полы наших шинелей. Мы подняли плачущую жен-
щину, и она, придя в себя, рассказала нам все, что ей
пришлось пережить среди развалин родного хутора. Нем-
цы угнали всех хуторян — так рассказывала женщина,—
а ей посчастливилось спрятаться в кукурузе. Вернулась
опа, когда сожженный хутор был пуст. Она поселилась
в чьем-то уцелевшем погребе и в полном одиночестве
прожила среди руин больше года.

Молча слушали мы страшный рассказ женщины, успо-
коили ее, оставили все продукты, которые у нас были,
и поехали дальше. Война не ждала, мы должны были
вовремя поспеть к началу решительных боев...

Шли дни, недели, а судьба одинокой хуторской жен-
щины не давала мне покоя, и она сама, одетая в грязные
солдатские отрепья, босоногая, плачущая, все время стоя-
ла у меня перед глазами.

Тогда же, в перерывах между боями, я написал об
этой женщине рассказ, который назывался «О живом
и мертвом». Весной 1944 года рассказ был напечатан
в Ростове, в моем сборнике с таким же названием. Сбор-
ник похвалили, он быстро разошелся. А война продолжа-
лась на немецкой земле, шли бои на Одере, потом начался
долгожданный штурм Берлина... Великие события засло-
нили в моей памяти образ случайно встреченной в степи
женщины-колхозницы, и я забыл и ее, и свой рассказ
о ней.

Но, видно, судьба этой женщины навсегда вошла в мою
душу, беспокоила и волновала мепя. После войны я пере-
читал рассказ «О живом и мертвом» и пришел в ужас:
настолько плохо, косноязычно, с какими-то идущими от
«модной» литературы претензиями он был написал. Мне
стало стыдно за себя, и чем дальше шло время, тем боль-
шие укоры совести я чувствовал. При этом одна и та же
мысль, беспощадная и жестокая, волновала, тревожила
меня: мысль о том, что женщина, встреченная мною па
сожженном хуторе,— это не просто человек вне времени,
что она воплотила в своем характере все то лучшее, что
было дапо новым людям советской эпохой...

Прошло много лет. В одну из зим, волею обстоятельств
оставшись в одиночестве (жена моя заболела и была на-
долго отправлена в санаторий), я вновь перечитал рассказ
«О живом и мертвом» и, повинуясь укоризненному голосу
совести, стал писать повесть «Матерь Человеческая».

Повесть была напечатана в «Огоньке» (в журнале
и в серии Библиотека «Огонька»), вышла отдельной кни-
гой в издательстве «Молодая гвардия», в «Роман-газете»,
ее стали переводить за рубежом.

В 1971 году за повесть «Матерь Человеческая» мне
была присуждена Государственная премия РСФСР имени
Горького. ЦК комсомола и Союз писателей СССР отмети-
ли повесть первой премией на конкурсе имени А. А. Фа^
деева.

История создания «Подсолнуха» и «Матери Человече-
ской» рассказана мною с одной целью: подчеркнуть свою
«приземлениость», стремление писать только о том, что
увидено в жизни и волнует тебя, о чем нужно обязательно
поведать людям, иначе совесть твоя не даст тебе покоя ни
днем, ни ночью. Отсюда идет моя предубежденность про-
тив «чистых» литературных упражнений, этаких ни к че-
му не обязывающих экзерсисов...

Почти четверть века живя в донской станице, я с каж-
дым годом видел все большее оскудение природы, вызван-
ное неумелым, а подчас варварским хозяйничаньем
недальновидных людей, думающих только о сегодняшнем
дне. Исчезали па речной пойме зайцы, лисы, еноты. Со-
вершенно перевелись дрофы, стрепеты, куропатки, утки.
Катастрофически упала добыча рыбы в Дону и Донце.
Уже только как на редкость, на чудо смотрели кочетов-
ские рыбаки на стерлядь, рыбца, шемайку. А ведь каких-
нибудь двадцать лет тому назад, выходя на берег Дона,
мы любовались утренпей игрой красавицы-белуги, замеча-
ли ход осетра, севрюги, бой золотистых сазанов на отме-
лях. Редели, вырубались леса на прилегающих к станице
островах, на когда-то зеленых полянах чернели безобраз-
ные пни.

Как-то я заговорил об этом с замечательным писате-
лем, добрым п сердечным человеком Леонидом Максимо-
вичем Леоновым, не раз выступавшим в защиту нашего
«зеленого друга» — леса. РезультатохМ моих многолетних
горестных наблюдений и разговоров с Л. М. Леоновым
стал цикл написанных мною документальных новелл «Сло-
во о бессловесном». Новеллы печатались в свое время
в «Литературной газете», а потом, в дополненном виде,
были опубликованы в журнале «Молодая гвардия».

Я не ошибусь, если скажу, что эту сравнительно не-
большую книгу мне, к сожалению, придется продолжать.
К сожалению, потому что хищническое отношение к лесу,
к рекам, зверям и птицам продолжается, так же как
и жестокое отношение к домашним животным: лошадям,
коровам, свиньям, собакам. Не могу, между прочим, не
сказать об одной любопытной детали: много лет назад,
когда «Слово о бессловесном» начали печатать в «Литера-
турной газете», оно заканчивалось выражением уверенно-
сти, что охрана природы обязательно должна стать одним
из самых важных вопросов в работе ООН. Загрязнение
морей и океанов, воздуха, гибель мигрирующих птиц,
опасное повышение радиации и многие другие вопросы,
связанные с состоянием природы и ее защитой,— могут
быть решены только в глобальном масштабе, и я верю, что
эти вопросы будут рассматривать и решать все народы,
населяющие землю...

Мне осталось рассказать о главном своем замысле —
романе «Сотворение мира», которому я отдал более два-
дцати лет жизни и над которым продолжаю работать сей-
час. Смею думать, что этот роман — основное, что мне
надлежит исполнить. Многие великие события довелось
пережить поколению людей, к которому я принадлежу.
В. годы гражданской войны мы были малыми детьми
и смутно понимали, что вокруг нас происходит. В массе
своей мы, десятилетние, естественно, не могли принимать
никакого участия в жестоких боях за революцию, не со-
вершали подвигов, ибо наш черед еще не пришел, но
предстояло нам испытать и свершить многое...

Мы пережили печальной памяти 1921 год, черную,
отмеченную смертями пору, когда наши сверстники уми-
рали сотнями тысяч, а зарубежная контрреволюционная
сволочь собиралась удушить молодую Республику кост-
лявой рукой голода...

Так же как всему народу, нам было тяжко и горько
пережить кончину Ленина... На наших глазах созданную
Лениным партию лихорадили, волновали споры и распри,
начатые троцкистами, зиновьевцами, правыми, и мы пре-
клонялись перед людьми, отстоявшими чистоту и незыб-
лемость ленинских заветов: Сталиным, Дзержинским, Ка-
лининым, Кировым, Орджоникидзе, Куйбышевым... Когда
партией был провозглашен курс индустриализации стра-
ны, мы видели и сами испытали великое переселение
миллионов людей в горы, в пустыни, в тайгу, туда, где
в метельную стужу, в жару воздвигались первые гиганты
советской индустрии... Мы пережили и сами приняли уча-
стие в невиданной в истории ломке старого уклада кре-
стьянской жизни, когда рушилось все, что утверждалось
в мужицких дворах веками, а на смену приходила неве-
домая, пугающая и влекущая новь с ее поисками, траги-
ческими ошибками, необходимой поспешностью...

Мы были настороженными, зоркими, чуткими, ко все-
му готовыми свидетелями того, что происходило за
рубежами горячо нами любимой Советской страны. Мы
отмечали в памяти злодейские убийства наших послов^
выстрелы в королей, канцлеров, министров, исчезновение
политических деятелей, заговоры, путчи, мятежи, расстре-
лы, пытки, удушение целых государств, хитроумное пле-
тение смертной дипломатической паутины вдоль всех гра-
ниц пашей Отчизны. Мы остро чувствовали, понимали,
что несет миру приход к власти изувера Гитлера, его
сговор с Муссолини, подписание «антикоминтерновского
пакта», кровавый разгул палача Франко в Испании, гнус-
ная политика мюнхенских пособников фашизма.

Засылка в Советский Союз шпионов и диверсантов,
«проба сил» японскими самураями па озере Хасан и па
реке Халхин-Гол, разгром Гитлером Польши и оккупация
Чехословакии, черная работа финских провокаторов-ми-
литаристов, «странная война» в Европе и падение Фран-
ции, хищнические планы «кондукатора» Румынии Йона
Антонеску и регента Венгрии адмирала Хорти,— всем нам
давали понять, что к пашей миролюбивой стране подполз
и замер перед прыжком окровавленный, не знающий по-
щады, сильный, свирепый зверь войны...

Пробил грозный час. Настало время, когда всему чело-
вечеству, истории было дано проверить: выдержим ли мы
испытание на жизнь и смерть? Советский народ выдер-
жал й это величайшее из всех испытаний, разгромил вра-
га и навсегда избавил планету от невиданного зла фа-
шизма...

Обо всем, что пережило поколение людей, к которому
я принадлежу, мне хотелось рассказать людям. Долго
вдумывался я в слова Тютчева, полные глубокого смысла:

Блажен, кто посетил сей мир
В его минуты роковые...

Я хорошо понимал, какую цель поставил перед собой,
и потому работал неторопливо, взволнованно и тревожно.
Мне было очень трудно. Как всегда, я отверг «чистую вы-
думку», стремился говорить о том, что было, чему был
свидетелем сам. Поэтому, видимо, в романе нашли место
отдельные черты жизни и характеров близких мне людей,
с которыми пришлось жить и работать в Екатериновке,
на Дальнем Востоке, на Дону. Конечно, было бы глубокой
ошибкой считать «Сотворение мира» автобиографическим
романом, этакой «моментальной фотографией» увиденно-
го. Происхождение героев романа определялось живыми
людьми, но мысли, поступки, действия Героев додумыва-
лись автором и изображались в соответствии с характера-
ми реально существовавших людей, иногда даже с извест-
ным преувеличением, которое позволяло видеть в каждом
герое человека типичного для его среды и его мировоз-
зрения.

Однако я не собирался писать хронику малой, упря-
танной среди холмов деревушки Огнищанки. В жизни ее
обитателей неизбежно отражалось все, что происходило
в стране и в мире. Огнищанка втягивалась в орбиту слож-
ных и важных событий мирового значения. Кроме того,
далеко не все жители этой глухой деревни были ограни-
чены низким потолком дедовской избы и межой своего
земельного надела. Многих из них судьбьа забросила далеко
от родных мест, и они оказались за рубежом: одни как
эмигранты-белогвардейцы, другие как дипломатические ра-
ботники Советской страны. Им довелось многое повидать,
многое узнать.

Объем и границы ромапа заставили меня годами
осваивать необходимые документы. Мне удалось собрать
стенограммы всех партийных пленумов, конференций и
съездов, мемуары и статьи белоэмигрантов, просмотреть
множество архивных материалов, беседовать с сотнями
людей — участниками интересующих меня событий. Надо
было внимательно изучить воспоминания советских мар-
шалов, генералов, офицеров, руководивших фронтами, ар-
миями, корпусами, дивизиями в Великой Отечественной
войне, записки партизанских вожаков, протоколы Нюрн-
бергского процесса над фашистскими преступниками, книги
немецких, американских, английских, французских воен-
ных писателей.

Это все отняло много времени. Над «Сотворением ми-
ра» я начал работать в январе 1951 года, но еще до этого
набрасывал первые планы, ездил в Москву разыскивать
нужные материлы, мучительно долго искал ключ, который
позволил бы определить форму романа, стиль и ритм по-
вествования.

За десять с лишним лет были написаны и опубликова-
ны два тома «Сотворения мира». Сейчас я работаю над
третьим (и последним) томом. Роман еще не закончен,
и мне трудно о нем говорить, хотя по первым двум томам
я получил очень много читательских писем, которые убе-
дили меня в том, что люди поняли авторский замысел
н давно ждут завершения работы над романом...
Сейчас, когда «Сотворение мира» близится к концу,
я, оглядываясь на пройденный путь, все чаще думаю о том,
что на всю жизнь меня привязали две темы: земля и вой-
на, вернее — человек на земле и человек на войне. И когда
приходится перелистывать все, что за долгие годы было
написано и напечатано мною, я начинаю все больше пони-
мать и ие без удивления убеждаться в том, что, подобно
осужденному на вечную каторгу, железными цепями при-
кованному к тяжелой тачке мученику, я был прикован
к тому, что больше всего в жизпи затронуло меня самого.

Что ж, как говорится,— каждому свое...

Большая часть пути уже пройдена мною. И я рад
и счастлив тем, что жизнь открыла мне в детстве и отро-
честве красоту земли, ее добрую, зиждительную силу,
дала возможность в полной мере познать трудную работу
в полях, сладостную вечернюю усталость, научила с сынов-
ней нежностью любить и уважать жесткие натруженные
руки земледельца, до сердечной дрожи наслаждаться шу-
мом древесной листвы, журчаньем лесных ручьев, сокро-
венным языком зверей и птиц...

Я рад и счастлив тем, что после семпадцатилетпей
разлуки меня, ушедшего от земли, дороги жизни вернули
к земле. На этот раз навсегда.

Я, наконец, рад и счастлив тем, что после всего доброго
и злого, что мне довелось видеть в мире, после долгих
раздумий и размышлений, после печальных ошибок в му-
чительных поисках истины и определения цели жизни,
моей жизни, данной только мне и никому другому, я на-
шел и познал свет звезды, которая вела и продолжает ве-
сти меня: стремление к благу и счастью, к любви и дружбе
всех людей на земле...

Сейчас у нас зима. Стекла па окнах моего дома окайм-
лены пушистым инеем, по сквозь узорчатую чистую
белизну его видны темные линии молчаливых лесов, ско-
ванная льдом река, присыпанные снегом лодки на берегу.
Морозно. С едва слышным скрипеньем и легким ледяным
звоном раскачиваются коричневые ветки деревьев. Льнут
к подвешенным на деревьях кормушкам, о чем-то разгова-
ривают между собой хлопотливые синицы и нахохленные
от холода воробьи. Попрятались в затишках собаки. Спят
укрытые землей и снегом виноградные лозы. Небо над
речной поймой хмурое, низкое. Оно темнее белой земли,
темнее снежинок, которые с утра до вечера редким, мед-
лительным роем летят и опускаются на опушку ближнего
леса, на безлюдную дорогу, на тихие поля...

Потом с первым дуновением южного ветра, с первыми
лучами солнца все вокруг начнет просыпаться: тронется
и поплывет вниз по реке темный, ноздреватый лед, заго-
монят па острове, грачи, появятся и начнут вышибать из
скворечен зимних постояльцев воробьев неутомимые
странники — скворцы. Почти незаметный, струящийся на
прогретых пашнях призрачный парок будет подниматься
к ясному небу. Нежно-зеленоватой кисеей молодых почек
окутаются деревья в лесу.

Придет весна. И так же, как всегда , весной, появятся
новые надежды, новые замыслы, новые свершения, ибо
такова жизнь...

1972
СОДЕРЖАНИЕ

От автора 5

Костры детства 8

Сорок вторая осень 38

К светлым высотам 42

Земля земледельцев 48

Слово о бессловесном 57

2

Ростов 108

Из дневника старшего лей-
тенанта В. 115

Самолет уходит в ночь 121

Наступление 125

Выслуга 130

Корней Зерщиков, донской
казак 135

Командир донских казаков 143

Дорогой свободы 151

Пламенеющий путь 156

Статьи и выступления

Заметки и рецензии

9

162 Глаголом жги сердца людей..*

167 Художник и народ

185 Памятник нерукотворный

190 Пушкин и Лермонтов

214 Лирика Лермонтова

237 Гордость пашей литературы

243 Здравствуй, певец родной земли!

247 Величие правды

250 Цвет лазоревый

299 Речь на II съезде писателей
РСФСР

303 Речь на III съезде писателей
РСФСР

305 Это запомнилось навсегда...

308 Завещание мастера

311 Памяти Андрея Малышко

313 Олесь Гончар

317 На белорусской земле

325 Слово правды

329 Идущий с песней

332 Писатель-боец

336 Живые, светлые страницы

341 Что я думаю о «Карюхе»
343  346  353  357  359  363  368  373  375  381  384	С любовью к земле  Со штыком и пером  Александр Гончаров и его книга  Памяти друга  Солдат о солдатах  Жизнь — песня  Львы пустыни  Битый козырь Черного барона  Путь добрый!  Об Иване Титове, агрономе-поэте Заметки о языке

От земли к земле 394
Виталий Александрович

ЗАКРУТКИН

О НЕУВЯДАЕМОМ

Редактор И. Вибоштяк

Художники Б. Ш л я п у ги н, Б. Монин
Художественный редактор Б. Шляпугин
Технический редактор А. Третьякова

Корректоры М. Доценко, Н. Пестерева

Сдано в набор 26/УП—1973 г. Подписано к пе-
чати 12/ХП—1973 г. А12796. Формат 84Х108’/32.
Бумага тип. № 1. Печ. л. 14. Усл. печ. л. 23,52.
Уч.-изд. л. 23,56. Тираж 50 000 экз. Заказ 1423.

Цена 1 р. 29 к.

Издательство «Современник» Государственного
комитета Совета Министров РСФСР по делам
издательств, полиграфии и книжной торговли
и Союза писателей РСФСР

121351, Москва, Г-351, Ярцевская, 4

Книжная фабрика № 1 Росглавполиграфпрома
Государственного комитета Совета Министров
РСФСР по делам издательств, полиграфии и
книжной торговли, г. Электросталь Московской
области, ул. им. Тевосяна, 25.,
ДОРОГОЙ ЧИТАТЕЛЬ!

Ваши отзывы о книге — ее содержании,
художественном оформлении и полиграфи-
ческом исполнении — просим направлять
по адресу:

121351, Москва, Г-351, Ярцевская, 4,
издательство «Современник»