В италий Закруткин

тдть СЫРА ЗЕМЯ

ИЗДАТЕЛЬСТВО «СОВЕТСКАЯ РОССИЯ» МОСКВА-1970
Г2
3-20

Закруткин В. А.

3-20 Мать сыра земля. М., «Сов. Россия», 1970.

В книгу известного писателя Виталия Закруткина, долгие годы
живущего в станице Кочетовской Ростовской области, включены
художественные очерки, связанные с темой родной земли, охраны
природы, трудом земледельцев, их новым бытом, надеждами,
судьбами, подчас нелегкими и сложными, их ратными подвигами.
Автор рисует яркие портреты сельских тружеников, работающих
сегодня в донских станицах и хуторах.

Р 2
7-3-2

107—70
ВИТАЛИЙ ЗАКРУТКИН

Маленький катерок с поэтиче-
ским названием «Заря» храбро
мчится в кромешной тьме вверх
по только что избавившемуся
от ледяного плена Дону. Под
крохотным круглым глазком иллюминатора убегают на
юг мутные, холоднйе волны. Зябко и жутковато стоять
на открытой палубе одному и глядеть в слепую черноту
ночи. Снова тянет туда, вниз, откуда только что вышел,—
в пожертвованную капитаном каюту, напоминавшую
сейчас солдатскую землянку: так много набилось туда
народу.

Что же это за народ?

Прежде всего жители Дона, низовских его станиц —
Семикаракорской, Раздорской, Кочетовской... Дон, батюш-
ка Тихий Доп, вскормил, вспоил их, простых и гордых
людей, дал им много забот и много прекрасных песен,
которые нет-нет да и вырвутся из их сердец, по только
быстро гаснут — не хватает простора в тесной каюте,
а песне простор надобен. И люди смущенно умолкают, си-
дят вот так молча минуты две-три, а затем вновь начи-
нают говорить, говорить — и все о своих делах. И тот, за
кем мне больше всего приходится наблюдать, ничем почти
не отличается от других обитателей каюты: чувствуется,
что и он целиком во власти хозяйственных забот, охватив-
ших сейчас окружающих его людей. Да с ним говорят об
этих самых делах, как равные с равным. И никто бы
никогда не подумал, что это писатель, если б не такие
речи:

— Нет, Виталий, все-таки ты в своей «Плавучей» меня
малость не так изобразил...

— Я тебя вообще никак не изображал. С чего ты вы-
думал? В моем романе действует Назаров Тихон Филип-
пович. А ты — Азаров. И зовут тебя иначе — Устин Фи-
липпович!

— Ну, ты это брось! — не сдается Устин Филиппо-
вич.— По всему Дону известно, что именно меня ты
пропечатал. Только схитрил: фамилию чуток подправил
да имя другое дал, чтоб я не имел претензий...

Азаров был, конечно, прав: он, бывший первый сек-
ретарь Семикаракорского райкома партии, послужил про-
тотипом Назарова Тихона Филипповича, одного из глав-
ных героев романа Виталия Закруткина «Плавучая ста-
ница». В дальнейшем мне суждено будет увидеть еще
многих невыдуманных героев этого произведения. Одни
из них живут вместе с автором в станице Кочетовской,
другие — в соседних станицах и хуторах. Сейчас и осо-
бенно в последующие дни я много думал, как, должно
быть, смешны для Закруткина нашижвечные разговоры и
споры о творческих командировках... Припомнились
строки, написанные им о другом писателе, чье могучее
дарование наложило несомненную печать на творчество
автора «Кавказских записок», «Плавучей станицы»,
«Сотворения мира» и «Подсолнуха».

«Ему не нужно было «ходить в парод» или «собирать
материалы» в творческих командировках. Он сам —
плоть от плоти и кровь от крови парода... С детских лет
он связан с казаками-земледельцами. От них перенял
умение трудиться в поле, скакать на коне, ловить рыбу,
у них научился угадывать погоду по мерцанию звезд, по
росе на травах, по оттенкам солнечного заката... Михаил
Шолохов и сейчас не может жить без земляков-станични-
ков, без степи, без родных берегов, без того ощущения
полного слияния человека с живой природой, которое
свойственно земледельцам».

Думается, нечто подобное Виталий Закруткин мог
бы сказать и о себе.

Впрочем, я уже предвижу возражения со стороны лю-
дей, знавших Закруткина в годы, предшествовавшие Ве-
ликой Отечественной войне, и в первые годы после этой
войны. Люди эти называли его не иначе как Виталий
Александрович, ибо как же можно еще называть ученого,
доцента, заведовавшего кафедрой Ростовского педагогиче-
ского института, читавшего лекции о русской литературе
я при этом носившего очки непременно в золотой оправе?
К тому времени В. Закруткин был уже автором, но не
романов и повестей, а научных работ и, в частности,
трехсотстраничного сборника статей, посвященных Пушки-
ну и Лермонтову. Кто же мог подумать, что этот «ти-
пичный» ученый явится перед нами как вдохновенный
художник?! Многие до сих пор не могут попять этой ме-
таморфозы.

В самом деле, как могло случиться, что человек, столь-
ко лет отдавший пауке, человек, которому пророчили боль-
шое будущее знаменитые ученые-филологи именно на по-
прище научном, вдруг по доброй воле оставляет кафедру,
как бы демонстративно сбрасывает с себя «городское» об-
личье, надевает солдатскую гимнастерку с тем, чтобы
уже никогда с ней не расставаться, и переезжает на по-
стоянное жительство в станицу Кочетовскую? Далеко не
все тогда понимали, что родился новый писатель, кото-
рый ищет сближения с героями своих будущих книг.

Мы сказали «вдруг», а ведь оно, это «вдруг», очевидно,
чем-то подготовлено заранее. Не подскажет ли нам что-
либо биография писателя?

Родился Виталий Александрович в 1908 году в Феодо-
сии, а память сохранила — и сохранила навсегда — не
шибко сладкую жизнь в глухой украинской деревеньке
Екатериновке, где отец и мать учительствовали, а также
вели свое хозяйство, ничем особенно не отличаясь от
прочих крестьян, разве только были еще беднее их. Шесть
человек семьи, девять десятин земельного надела да вы-
бракованная лошаденка — память о конном корпусе Ко-
товского, проходившем однажды через деревню,— вот все,
чем располагали Закруткины.

С десяти лет Виталий, подобно своим сверстникам, де-
ревепскихМ хлопцам, начал работать в поле: пахал, боро-
новал, сеял... С сумерками выезжал в ночное, слушал
перепелиное «спать пора», звон цикад, пел грустные, доб-
рые народные песни. Он и сейчас их ноет, и мне никогда
еще не доводилось слышать такого безудержно лихого и
глубокого задушевного исполнения донских казачьих и
украинских песен. Маленький, шустрый, бедный деревен-
ский хлопчик, он не знал в ту пору, какое богатство накап-
ливается в его сердце, не знал того, что цепкая память бе-
режно сохранит для него это богатство и щедро отдаст его,
едва прикоснется к сокровищам этим чуткая душа худож-
ника. Запахи степных трав, конского пота, картина люд-
ских дел и страданий...— не оттуда ли, не из далеких ли
годов детства выпес их писатель? Не на деревенских ли
похоронах он увидел крест, который затеям много лет не
давал покоя его художническому воображению, пока тяж-
ко и грузно не встал в первых строчках романа «Сотворе-
ние мира».

«Крест был готов. Он был сделан из дубового бревна,
снятого с конских яслей. Кони годами терлись об ясли,
годами роняли слюну на крепкое дерево, и потому крест
лоснился, как рыжая, в мыльных натеках конская шея.

В середине бревна торчало грубо выкованное, тронутое
ржавчиной железное кольцо, к нему когда-то привязывали
повод. Кольцо надо было снять, но у старика, который де-
лал крест, иссякли силы.

— Нехай остается,— хмуро пробормотал он.— Кольцо
никому не мешает...»

Всех этих деталей не приметишь сразу, каким бы на-
блюдательным ты ни был.

В деревне Екатериновке в какой-то заброшенной ха-
тенке Виталий подобрал с пола тоненькую книжечку без
обложки и титульного листа. Это оказались стихи. Кто
их автор, Виталий не знал. Но стихи его просто ошело-
мили: будто неизвестный автор подсмотрел его, Виталия,
жизнь и все описал, как есть,— до чего все правда!.. Это
была искра, воспламенившая в душе подростка давно на-
капливавшуюся жажду творчества. Начал с самого непри-
крытого и добросовестного подражания Есенину (это ему
принадлежал растерзанный томик стихов). До слез ра-
довался, когда выходило похоже. Написал более ста сти-
хотворений и даже какие-то поэмы. Все это были песни о
лошадях, о коровах и о... любви. Шестнадцатилетний де-
ревенский избач, книжник и мечтатель, мог ли он не
писать о любви!

Глубоко в сердце своем Виталий прятал заветную дум-
ку увидеть себя напечатанным. Этой мечте суждено было
сбыться лишь в 1926 году: одесская газета «Известия»
опубликовала его фельетон «Комбогомольцы», коим он
пригвождал к позорному столбу «комсомольцев» своей
деревни, всей организацией отправившихся в церковь свя-
тить пасхи. Он не подписал фельетона своей фамилией,
а придумал псевдоним «В. Тамарин», по имени возлюблен-
ной, конечно.

В 1930 году вся семья Закруткина уехала па Дальний
Восток, где отец, мать и сам Виталий учительствовали.
В Благовещенске он сдал экстерном за пединститут по
факультету языка и литературы. А в 1933 году был при-
нят в аспирантуру Ленинградского педагогического ин-
ститута имени Герцена. Его учителями и наставниками
были Василий Алексеевич Десницкий, один из близких
друзей Горького, а также профессор Николай Петрович
Андреев — блестящий знаток русской народной сказки.
Если первый учил аспиранта Закруткина быть смелым
исследователем, непрерывно дерзающим в науке, то вто-
рой пробудил в нем острый интерес к русскому народному
творчеству, то есть, сам того не ведая, готовил почву, в ко-
торой в свое время проклюнется и станет бурно произра-
стать талант художника. Именно интерес к русскому на-
родному творчеству заставил Закруткина избрать темой
своей диссертации незавершенную поэму А. Пушкина
«Братья-разбойники». В своей работе он неопровержимо
доказал, что поэма эта рождена глубоким знанием народ-
ного фольклора, а не подражанием Байрону, как счита-
лось раньше.

В 1936 году В. Закруткину предложили заведование
кафедрой русской литературы в пединституте.

Ну, а как все кончилось, мы уже знаем: художник по-
бедил в нем ученого. Случилось это, пожалуй, лишь после
войны или во всяком случае во время войны, но никак
не до нее, хотя в 1940 году и вышла в свет его первая
повесть «Академик Плющев». Художник в этой вещи едва-
едва проглядывал. Одно только роднит «Академика Плю-
щева» с поздними книгами Закруткина — это глубокий
патриотизм, нежная, сыновняя любовь к родной русской
земле, восхищение ее лучшими сынами и дочерьми.

На фронт Виталий Александрович мог бы и не пой-
ти — как заведующему кафедрой ему предложили эвакуи-
роваться из Ростова на Восток вместе с институтом.

— Этого я себе никогда бы не простил! — вырвалось
тогда у Закруткина.

И он направился в райвоенкомат. Всю войну провел он
на фронте вместе со сражающимся народом, разве только
ранения на время заставляли его покидать передовые по-
зиции. Теперь, когда мы знакомы с «Кавказскими запи-
сками», с этим поэтическим документом, воспевшим под-
виг людей на войне, как мы благодарны писателю, что он
не воспользовался бронью!

«Кавказские записки» всем нам понравились, не удов-
летворен ими один человек: сам автор. Народ-труженик,
народ-воин — вот две темы, которые не дают ему покоя,
которые он надеется воплотить в большом своем замысле,
частью уже осуществленном. Мы говорим о романе «Сот-
ворение мира», третья книга которого будет посвящена
Великой Отечественной войне.

Наша маленькая «Заря» на рассвете причалила к при-
стани. Быстро поставили сходни, и мы сошли на земли
станицы Кочетовской, где вот уже много лет живет писа-
тель Виталий Закруткин. С удивлением оглядываюсь вок-
руг, будто вернулся в знакомые места, где давно не был.
В чем же дело? Да это же «Плавучая станица». А Виталий
Александрович, как бы отгадав мои мысли, говорит:

— Меня всегда до глубины души, до слез возмущало
варварское отношение к живой природе, слепое, бездум-
ное истребление лесов, рек, их живых обитателей. Именно
поэтому браконьерство я рассматриваю как бандитизм, как
разбой на большой дороге... Человек ведь у нас — хозяин
во всем. И мне хочется, чтобы у него было... духовно чи-
стое, бережное отношение к природе. Ведь он и сам дитя
ее. Вот что хотелось сказать мне в «Плавучей станице»...

Тогда еще не было написано многое из того, что со-
ставило впоследствии книгу под названием «Мать сыра
земля». Не было «Лика земли», «Лесных кладов», «Твор-
цов земной красы», «Кочетовцев», «Стороны Донской»,—
пока что все это было в сердце художника. Но рука его
уже коснулась главной струны. Она прозвучала пронзи-
тельно-грустно и определила тональность книги, которой
и предпосланы мои заметки.

Я слушаю, и вспоминается фраза из его очерка «Слово
о бессловесном»: «Приходилось ли вам видеть, как пла-
чут вербы?»

Он видел это, человек, до боли сердечной влюбленный
в родную землю, в ее поля, леса, моря и реки. И любовь
эта не платоническая. Недаром министр рыбной промыш-
ленности специальной директивой обязал всех своих ин-
спекторов изучить «Плавучую станицу», а из далекой Анг-
лии в Кочетовскую пришло письмо, которому мог позави-
довать любой ученый-биолог:

«Не можете ли вы посоветовать, как нам, англичанам,
возродить некогда процветавший в наших морях промысел
креветок?»

Чтобы в полную силу ощутить нежную, трепетную лю-
бовь Виталия Закруткина к природе, нужно прочитать его
рассказ «Подсолнух». Вы и сами не заметите, как начне-
те переживать за судьбу этого подсолнуха, вызванного к
жизни в солончаковой степи могучей силой человеческой
любви.

«Ну и что из этого?— может заметить мне один изве-
стный наш литератор, считающий пейзажные зарисовки
неким анахронизмом в нашей литературе, пережитком
прошлого, перепевом русских классиков.— На Западе дав-
но писатели отказались от пейзажей».

Давайте хотя бы мысленно воспользуемся советами
этого литератора и освободим шолоховский «Тихий Доп»
от пейзажа. Что? Правильно, нет уже романа. Люди оста-
лись — и Григорий, и Аксинья, и Пантелей Прокофье-
вич,— все остались, а вот душа-то исчезла, у них нет ду-
ши... Вот тебе и пейзажи!

Откроем роман В. Закруткина «Сотворение мира» и
прочтем хотя бы вот это:

«По всей земле во всех странах, с трудом и отчаянием,
с верой и надеждой поднимались борцы за свободу. Опи
умирали в неравных боях, но их становилось все боль-
ше...»

Голая публицистика, не правда ли? В самом деле, едва
ли эти строчки произвели бы большой эмоциональный
эффект, если б не были мощно поддержаны, подкреплены
следующими:

«Так, в преддверии весны, когда пригреет солнце и
сначала па взлобках степных курганов, на высотах, на
гребнях борозд, а потом в низинах, в западинах, начнут
таять снега — тихие, бесшумные, еще неприметные, про-
биваются наверх первые струмочки талой воды. С каж-
дым днем солнце греет все больше и все быстрее текут
разрозненные ручьи. И вот приходит час — ручьи сли-
ваются в один могучий, неодолимый поток, рушат твер-
дыню реки, с грохотом, шумом и звоном уносят темные,
потерявшие блеск льдины к голубому морю. И никто не
может остановить победное движение весеннего потока,
никто не может удержать под лучами солнца застарелый,
ноздреватый, испещренный трещинами лед...»

Так строки публицистики наполнились жизнью, обре-
ли взрывчатую энергию и сработали точно и безотказно в
нужном автору направлении.

Давным-давно потерял родину белоказачий офицер
Максим Селищев, один из героев романа. Как, какими
словами передашь всю безысходность и безотрадность его
положения? Можно исписать десятки страниц, рассказы-
вая о его мытарствах, а можно ограничиться одной сим-
волической зарисовкой, как это делает Виталий Закрут-
кин. И тут, как и в первом случае, ему па помощь прихо-
дит родная природа:

«Так бывает поздней осенью, когда улетают на юг гу-
синые стаи, где-нибудь в голой, неприютной степи остается
на колючей стерне потерявший силы, подбитый гусь. Он
еще видит, как, отдохнув на коротком привале, трубно
перекликаясь, поднимается в воздух вся его стая, еще
долго слышит он в сумеречной тишине ее исчезающий,
последний зов. Но, распростертый на жесткой, холодной
земле, он лежит, вытянув шею, безучастный и безответ-
ный, и лишь морозный ветер шевелит изломанные перья
па его неподвижных, бессильных крылах...»

Вот когда мы почти физически чувствуем, что значит
остаться одному, без родных, без близких. Вот тогда мороз
пробегает по коже от ощущения этого жуткого одиноче-
ства. Но чтобы добиться эмоционального эффекта, автору
нужно было самому, собственными глазами видеть — и не
один и не два раза видеть! — как разливаются в полово-
дье реки, как погибает в степи подраненная птица. Однако
и этого еще недостаточно: нужно с молоком матери впи-
тать в себя неистребимую и неизбывную любовь к родной
земле, чтобы все, что на пей происходило, глубоко волно-
вало твою душу, кипятило твою кровь; короче — для этого
ты должен быть кровным сыном своей единственной, неза-
менимой матери-Родины. Только в этом случае она откро-
ет перед тобой все свои сокровенные тайны, вознаградит
тебя редким даром видеть прекрасное в крохотном род-
ничке, во взмахе птичьего крыла, в залысинах древних
курганов, в трепете одинокой березки на безлюдном и
пустынном поле...

Хотелось бы описать кабинет автора «Плавучей ста-
ницы» и «Сотворения мира», да, пожалуй, не стоит. И во-
обще он менее всего похож на кабинет — это скорее кра-
еведческий музей, в котором представлена вся фауна сред-
него и нижнего Дона. Все это, а также множество ружей и
три собаки, радостно бросившиеся нам навстречу, изобли-
чают в хозяине страстного охотника. В тот день нам так
и не удалось поговорить о творческих делах. Не успели
войти в дом, зазвонил телефон: директор совхоза А. М. Ба-
бенко просит Виталия Александровича похлопотать об
увеличении сметы на постройку бани и хлебопекарни, а
потом они отправились осматривать виноградники — при-
ближалось время, когда нужно буде# вызволять закопан-
ную лозу из-под земли: Закруткин уже прослыл опытным
виноградарем. Это по его предложению вместо захудалого
зернового колхоза в станице Кочетовской создан вино-
градарский совхоз с большими потенциальными возможно-
стями. Также по настоянию депутата местного и областно-
го Советов Виталия Александровича Закруткина станица
Кочетовская и прилегающие к ней хутора Бугровский и
Плешаковский получили электрический ток. По его же на-
стойчивой просьбе в совхозе установлена пилорама. Он,
очевидно, и сам пе заметил, как был вовлечен во все хо-
зяйственные дела и связанные с ними заботы. Станичники
уже привыкли к этому и сами облекли себя правами вы-
сокой требовательности к «своему писателю». Какой где
непорядок заметят, тут же сетуют:

— Куда же это Виталий Александрович смотрит!..

Привык к этому и он, принимает такие упреки как
должное. При мне он разговаривал с секретарем обкома
и добился того, что теплоходы, идущие рейсом вверх и
вниз по Допу, будут останавливаться в Кочетовской —
это очень удобно станичникам.

Он умеет как-то очень хорошо слушать людей и быстро
расположить их к откровенности. Я видел, как суровый и
замкнутый механик теплохода Александр Тихонович Сах-
ненко вдруг словно бы преобразился и более двух часов
рассказывал писателю о трудной своей судьбе, даже о том,
о чем предпочитают не рассказывать и самым близким.
Это произошло как-то незаметно. Закруткин слушал й
слушал, и глаза его делались все задумчивее...

Много хлопот у писателя. Человек, умеющий видеть,
как плачут деревья,— может ли он остаться глухим к
людским болям и радостям! И люди платят ему ответной
любовью.

Несколько раз в Кочетовскую приезжал Михаил Шо-
лохов, с которым Виталий Закруткин связан долголетней
дружбой и которому, больше чем кому бы то ни было, он
обязан решительным поворотом творческого внимания к
народной теме, к простым труженикам, потом своим добы-
вающим для всех людей земные блага. Это у него, у Шо-
лохова, научился Закруткин умению чутко прислушивать-
ся к шорохам трав, различать едва уловимые запахи цве-
тов, любоваться саженным размахом радужных орлиных
крыл, глубоко понимать и чувствовать пленительную и
животворящую силу земли, питающей своими соками не-
сметное количество живых существ, а главное, конечно,—
пристальному вниманию к самому удивительному из всех
живых существ — к человеку. Не эта ли великая любовь
к земле, к людям продиктовала ему заключительные стро-
ки первой книги нового романа:

«Впереди, то сияя сквозь дым голубыми просветами не-
ба, то затемняясь густыми, по-зимнему низкими тучами,
приближались все новые и новые дали, манящие, пере-
менчивые, как наполненная радостью и горем, неумираю-
щей надеждой и непрерывным созиданием человеческая
жизнь».

Михаил Алексее»
ЛИК ЗЕМЛИ

Может и должно вызывать го-
рячее волнение общее жела-
ние сохранить красоту приро-
ды, сберечь ее богатства для
будущих поколений.

оследняя гроза отсверкала сле-
пящими молниями, отгремела
бомбовыми взрывами громов,
заклубилась черно-желтым: ог-
невым валом, отодвигаясь на

восток. Все вокруг, вверху и внизу, еще было наполнено
лихорадочным содроганием, движением света, трепетом
радужных сияний; распадались, дымясь краями, облака;
за ними струйчато колебалась синеватая бахрома разор-
ванных грозовых туч; возникали и пропадали облачные
замки: неслышно рушились багряные и лиловые башни;
в белесом тумане таяли бурые наковальни невидимых
кузнецов-титанов.

Откуда-то из бездонных глубин это движение теней
и света озарялось невидимым солнцем, и в бесконечном
пространстве ни на одно мгновение ничто не оставалось
одинаковым; мертвепно-евинцовое вдруг слабо румяни-
лось, фосфорно-зелепое превращалось в белоснежное, а ту-
манно-дымчатое редело, золотясь и алея.

Чуть подрагивая крыльями, покорный человеческой
руке самолет с вибрирующим рокотом плыл в смятенном
хаосе стихий, рассекал вихри, тучи и ливни, опускался в
опасные глубины туманов и вновь взмывал над клубящим-
ся облачным валом, стремясь туда, где нас ждала земля.

Наконец земля явила нам в разрыве туч свой долго-
жданный лик; далеко внизу неярко желтело жнивье, по
низинам извивались редкие перелески, чернела ранняя
пахота, куда-то убегали проселочные дороги. Над де-
ревнями и хуторами розовели мирные предвечерние
дымы.

Резко кренясь, самолет описывал круг за кругом, и
земля то косо наплывала на нас слева, закрывая небо, то
исчезала, проваливаясь куда-то в бездну. В круге мок-
рого стекла на минуту возникали и пропадали наоитые
скотом тропы па жнивье, скирды соломы, ровные линии
телеграфных столбов, отрожины балок, по которым бежа-
ла вспененная дождевая вода.

Молчаливый пилот долго кружил над полями, выбирая
место для непредвиденной посадки. Я понял, что с само-
летом что-то случилось, и потому наплывающая слева
косая плоскость земли манила и ужасала меня. Мне хоте-
лось скорее коснуться земли, почувствовать под ногами
ее увлажненную ливнем почву, всей грудью вдохнуть
запах соломы и палых листьев. И в то же время я пони-
мал, что эта встреча с землей может стать моей последней
с ней встречей.

За те немногие минуты, пока пилот, кружась над де-
ревьями, над балками и ложбинами, отыскивал спаситель-
ную площадку, и особенно в то мгновение, когда мотор
вдруг заработал с неровными, пугающими перебоями, а
самолет стал заваливаться набок, я мысленно простился
с землей и, словно озаренный мучительно короткой осле-
пительной вспышкой, увидел не только то, что пережил
сам, но и то, что пережили и переживают все люди па
этой трудной, прекрасной земле...

* * *

И вот я стою среди невысоких холмов, у истока балки,
которая, углубляясь, тянется все дальше на восток и до-
ходит до самой долины.

Тут, у истока этой неприметной балки, меня учили ра-
ботать, любить коней и волов, деревья и травы. Тут я
добыл свой первый кусок хлеба и с тех пор не был тут
тридцать лет.

Грустно, до щемящей боли сладостно пахнет озаренное
закатным солнцем, омытое грозовым ливнем жнивье. Низ-
кое солнце светит у меня за спиной, и жнивье на фоне
уплывающей лиловой тучи кажется бледно-желтым и та-
ким чистым, что на нем далеко видно все: одинокие
стебли обкошенного татарника, редкие кротовины, забы-
тый валок побуревшей пшеницы.

Вдоль дороги, посвистывая, хлопочут скворцы. Но те
скворцы моего детства, которых я знал, а неведомые де-
ти их детей. Они уже сбиваются в стаи, уже готовятся к
дальнему странствию, и я без слов, сердцем, желаю им
доброго пути и долгой жизни, так же, как желал когда-то
тем, иным скворцам.

Тридцать лет тому назад склоны балки были полем
моего отца, первым моим полем. Трудно было пахать это
поле, и меня по раз били за то, что плуг юлил по крутым
склонам балки, вырывался из моих неумелых рук и ва-
лился набок, оставляя огрехи па скользких илистых ополз-
нях. Детское мое несчастье, боль и обиды вместе со мной
честно разделяли мои друзья — кони, которых били еще
более жестоко, до одурения, до крови, били за все: за то,
что голодали люди, за то, что у худых копей не было сил
и они падали в борозду, за то, что с безмолвной покор-
ностью смотрели на своих истязателей глубоко запавшими
влажными глазами.

Там, за ближним холмом, я знаю, есть невидимый вто-
рой холм, а между ними — деревья и дом, в котором я
вырос. Вечереет. Я один в поле, и никто мне пе скажет,
цел ли старый дом, обитает ли в нем кто-нибудь, живы
ли мои сверстники, с которыми я пахал, косил, водил в
ночное коней, пел песни.

Солнце садится ниже, становится почти багряным. Не-
густая синева предвечерья наползает снизу, из глубины
балки. Куда-то исчезают хлопотливые скворцы. Мне дав-
но пора идти, по я все еще медлю, словно боюсь, что там,
за холмом, не найду того, что было частью всей жизни,
моей юности и что сейчас бесконечно мило и дорого мне,
как все невозвратное.

Поклонившись полю, я бреду по дороге, медленно под-
нимаюсь к вершине холма. Как мучительно знакома мне
эта дорога! Сколько раз слушал я тут неторопливый стук
конских копыт, тихий перезвон плужных колес. Сколько
раз, раскинувшись на арбе с сеном, дремотно смотрел в
небо, а небо качалось, как большая арба, и перекликались
ночные птицы, и трепетно сияли звезды, и до одурения
пахла березка — полевой вьюнок, цепкий сорняк глини-
стых холмов.

Вот и вершина. Отсюда хорошо были видны забитая
скотом толока на втором холме, редкий лесок с обгоре-
лыми пнями, кривая дорога, которая петляла вдоль опуш-
ки леса, бурые, как земля, соломенные крыши деревен-
ских хат. Я останавливаюсь, снимаю фуражку и вижу не-
оглядное зеленое море виноградников, ряды молодых
деревьев. Если бы не колодезный журавель внизу, когда-то
приносивший мне много горя и радости, навсегда памят-
ный, я вряд ли бы узнал родные места. Но он, этот высо-
ченный журавель, стоит па прежнем месте, поскрипывает,
словно ждет, что наступит темень и я свистну, и оттуда, из
притихшей, дремотной деревни, выйдет, как бывало, к ко-
лодцу босоногая кареглазая девчонка, маленькая, румяная
и круглая, как перепелка, первая незабываемая моя лю-
бовь, пропахшая мятой и увядшим хмелем...

Вот и старый дом на холме. Тот самый.

Он стоит, этот дом, и кажется мне совсем низким, го-
раздо ниже, чем был. Распахнуты его оконца, деревян-
ный фронтон над покосившимся крыльцом позеленел от
моха, но круглая дыра па фронтоне темнеет по-прежнему.
Эту дыру много лет назад мы прорезали с братом, чтобы
поселить на чердаке добытых в соседней деревне голу-
бей. Белокрылые голуби летали тогда в недоступной чи-
стой синеве, розовели на утренней заре, и вокруг свети-
лись покрытые росой клейкие почки тополей, внизу шу-
мел веселый пруд, в саду тенькали синицы, а мы с братом
стояли, восторженно подняв головы, и в мыслях своих
вместе с голубями уносились все выше и выше, в холод-
новатую сияющую сипеву.

Ни брата, ни наших голубей больше нет.

А ветхий клеи в конце двора еще стоит. Совсем поре-
дели его ветви, корявым стал ствол, но чуть прихвачен-
ная желтизной листва зеленеет так же, как зеленела
тогда. Под этим кленом закопана Серая, кормилица наша.
С нее почти никогда не снимали тяжелый хомут, и холка
у нее была постоянно набита. Серая спасла от голодной
смерти многих людей, была смирная и такая грузная, что
еле уместилась в широкой яме под кленом. Был тихий
летний вечер. Глотая соленые слезы, мы зарыли Серую,
а ее окаменевшие ноги, вылезая из земли, долго белели
в душной темноте, и стертые подковы па круглых срабо-
танных копытах отражали смутный, неверный свет ве-
черней звезды. Вокруг сморкались, дымили цигарками,
молча вздыхали соседи.

* * *

Из соседских хат вынесены и поставлены во дворе сто-
лы и скамьи. Лампы освещают загорелые, обветренные
лица людей. Над столами шелестят листья акации, кру-

жатся бабочки. Мы сидим давно, а снизу идут и идут муж-
чины и женщины, и я, скрывая волнение, обнимаю их и
стараюсь без подсказок узнать: а кто же этот седоголовый
в комбинезоне тракториста? А эта высокая в темном пла-
тье и в белом платке? А кто этот старик с палкой, у ко-
торого скрипят новые башмаки?

Мы сидим тесным кругом, пьем красное вино, всмат-
риваемся друг в друга, молча подсчитываем, кто пришел,
а кто не пришел. Многие пришли: Яков, Иван, еще Иван,
Андрей, Аврам, Сашко, Максим, Лукьян, Ганя, Фрося,
Югина, Киля и дед Лукаш с дедом Исаком — седые, смуг-
лые люди, хлеборобы с жесткими, натруженными рука-
ми, солдаты и солдатские жены и вдовы, песенники ма-
лой деревни, на всю жизнь сохранившие сильный и чистый
свой голос.

А многие не пришли. Одни навсегда покинули род-
ную деревню — кто волей, а кто неволей — и теперь жи-
вут в иных краях; другие умерли от разных болезней и
старости и похоронены на деревенском кладбище, рядом
с могилами отцов и дедов; третьи пали в боях за свою
землю и спят в братских могилах в чужой земле; четвер-
тые расстреляны немецкими фашистами, и место, где
они похоронены, неизвестно,— может быть, в той балке,
склоны которой я когда-то пахал.

Один не пришел по особой причине. Этот рыхлый —
таким он запомнился мне,— сутуловатый человек уже бо-
лее пятнадцати лет скрывался от народа; он надругался
над вскормившей его матерью-землей и предал фаши-
стам своих односельчан, которых враги расстреляли. Мы
и его вспомнили и пожелали ему черной, постыдной
смерти...

Из теплой темноты со стороны леса тянет ленивый ве-
терок, колеблются огоньки ламп, вокруг них мельтешат
и падают на стол бабочки. Слышен хриплый крик первых
и вторых петухов, а мы то поем песни нашей юности, то
вдруг надолго умолкаем, то слушаем коротко и скупо рас-
сказанную повесть чьей-то жизни, то принимаемся вспо-
минать обо всем, что было.

Больше всего говорили о земле. Мы росли после рево-
люции, когда земля уже стала всеобщей, но еще была
поделена по едокам и временно закреплена за теми, кто
на ней работал. Советская власть дала нашим отцам зе-
мельные наделы, и мы, вступая в жизнь, хозяйничали на
этих наделах по старым, дедовским обычаям: пахали раз-
болтанными однолемешными плугами, бороновали ветхи-
ми деревянными боронами, сеяли, перекрестясь, вручную,
раскидывали зерно кто как умел, травы и хлеба косили
косами, а вдовы жали серпом.

Хотя земля не принадлежала как собственность нико-
му лично, наши мужики тряслись за каждый ее клочок,
припахивали межи соседей, ночами травили скотом чу-
жие поля, а в кровавых драках за землю по старой па-
мяти вышибали один другому зубы, разбивали го-
ловы.

Любой из наших отцов хозяйничал на отведенном ему
наделе как хотел: одни сеяли пшеницу, другие рожь, тре-
тьи ячмень, овес или кукурузу, сеяли в разные сроки, ко-
му как нравилось. Иные же, те, у кого не было копей,
ничего не сеяли, сдавали свой надел в аренду, а сами
батраковали, а то уходили куда-нибудь на заработки.

— А помнишь, как у нас любили праздновать?— с
усмешкой спрашивает меня чуть захмелевший сосед по
столу.— Справляли рождество, пасху, радуницу, препо-
ловение, троицу, праздновали Кузьму и Демьяна, Панте-
леймона и Калинина, успенье божьей матери, усекнове-
ние главы. Бывало, поля позарастают сорняками, кукуру-
зу позабьет бурьян, а мы гуляем, потому что старики не
велят идти в поле, считают работу за тяжелый грех.

— Помню, как же,— говорю.— Мы ведь вместе с тобой
ходили в Бирносово куличи святить, до рассвета хулига-
нили да за девками бегали вокруг церковной ограды.

За столом засмеялись.

— Каждый крестьянский двор был тогда все одно что
отдельное государство,— задумчиво говорит старик в оп-
рятном суконном костюме,— одним словом, стихия. Ника-
ких тебе планов, ни заданий. Сей чего хочешь, коси когда
хочешь, зерно продавай кому угодно и сам назначай свою
цепу — прямая анархия.

Кто-то в конце стола отозвался из темноты:

— Оно так и получилось, что одни по самую завязку
засыпали себя зерном, да еще по ямам пшеничку хоро-
нили, а другие лебеду жевали, бродили на земле навроде
теней. Теперь такое и во сне пе приснится.

— Жизнь все чисто повернула па иную дорогу, на
иную глубину старое перепахала.

— А помнишь ту осень, когда все началось?— спраши-
вает меня сосед,— Сколько дум тогда наши батьки пере-
думали, сколько ночей не слали...

Да, я помню ту осень. Она была на редкость тихая,
безветренная, но пасмурная и хмурая. По утрам в долине
подолгу держались густые белесые туманы, а над ровной
линией туманов виднелись покатые вершины двух хол-
мов, темнели деревья поредевшего, сбросившего листву
леса. Иногда ночами моросили скупые, холодные дожди,
почти бесшумные, незаметные. К рассвету дожди ути-
хали, с голых кленов и тополей медленно скатывались
прозрачные капли воды, и все вокруг пахло набухшей от
влаги палой листвой.

В ту осень моего отца, учителя, перевели на Дальний
Восток; семья готовилась к отъезду, и мы с братом каж-
дый день уходили из дому прощаться с полями, с лесом,
с прудом, с товарищами.

Поля лежали молчаливые, унылые, серые. Частые,
поросшие бурьяпом межи криво отделяли поле от поля.
Кое-где неярко зеленела поздняя озимь, чернели стебли
не убранной кем-то кукурузы. Многие полосы остались не-
вспаханными, на них неровно щетинилось рыжее, притоп-
танное скотом жнивье. Вдоль дорог бурели кучи стяну-
той с полей наволочи. Под наволочыо пронзительно
пищали голодные мыши.

— Вся наша Катериновка шумела тогда, как потре-
воженный улей,— готорит сосед...— Да разве одна Кате-
риновка? По всем деревням пошла коловерть. Ты пом-
нишь?

— Помню...

В начале осени в деревню один за другим стали приез-
жать уполномоченные из района. В солдатских шинелях,
в потертых кожанках, в забрызганных грязью дождеви-
ках, молодые и старые, веселые и суровые, они приезжа-
ли чуть ли не каждый вечер и каждый вечер па холме
в школе проводили общее собрание граждан. В повестке
нескончаемых собраний стоял один вопрос: организация
колхоза.

В классах тучей плавал махорочпый дым, чадили ке-
росиновые лампы. Люди сидели за партами, на подокон-
никах, сидели и лежали на полу, толпились у распахну-
тых дверей, угрюмо и настороженно слушали очередного
оратора. Но как только оратор заканчивал речь и призы-
вал голосовать за колхоз — классы оказывались почти
пустыми. Лишь несколько бедняков провожали угрюмым
взглядом уходивших односельчан, да какой-нибудь не-
мощный дедок, ерзая на передней парте и жуя бороду,
глядел на охрипшего оратора слезящимися глазами и не-
внятно бубнил: «Да мы чего?.. Разве ж мы против? Толь-
ко мы свое отработали... Нехай молодые пишутся в кол-
хоз, а наша хата с краю...»

Ночами в деревне никто не спал. В темпоте тускло све-
тились подслеповатые окна редких хатенок. Пугливо взла-
ивали и внезапно умолкали собаки. По дворам, опасливо
прикрывая полами армяков зажженные фонари, бродили
люди. Одни тайком резали коров, телят и свиней, другие
хоронили по ямам зерно, третьи, укрываясь в сараях, де-
ловито гнали самогон.

Все чаще на деревенских улицах стали появляться сле-
пые пищенки-странницы с поводырями. В сумерках про-
езжали и наспех кормили заморенных коней незнакомые
старики в добротных полушубках. В их телегах жались
друг к другу укутанные брезентом женщины и дети, гро-
моздились увязанные канатами сундуки и туго набитые
мешки. Торопливо подставляя коням торбы с овсом, ста-
рики хмуро говорили:

— Едем вот, а сами не знаем куда. Побросали землю,
хаты, худобу и кочуем вроде цыган, стремимся на край
земли... Конец пришел хлеборобам. Загонят мужиков в
одну казарму и заставят хлебать единый для всех кондер...

А слепые нищенки принимали подаяние, причитали:

— Разгневался господь па нас, грешников, покарает
он хрестьяпство муками и голодом, огнем сничтожит нивы
и стада...

Так в ту памятную осень жила запрятанная меж двух
холмов потревоженная великими событиями деревня. Пе-
ред пей открывался новый незнаемый путь. Ее звали в
светлое будущее, к вольному труду, к равенству. Комму-
нисты вели ее в новую жизнь. Она привлекала и страшила,
эта еще неведомая жизнь, и все знали одно: старому при-
шел конец, и каждый в деревне прощался со старым, как
умел.

В ту осень и я простился с деревней. Над полями плы-
ли темные тучи, срывались редкие снежинки. В колеях
дорог похрустывал топкий ледок. Фыркали припотевшие
кони, однотонно вызванивали колеса телеги. Вдыхая све-
жий запах подмерзающей земли, я в последний раз огля-
пулся с вершины холма; внизу темнели соломенные кры-
ши хат, над ними клубились голубоватые дымки, и только
над одной крышей, под которой прошла моя юность, ды-
ма не было видно...

С тех пор много воды утекло.

За тридцать лет мы пережили множество событий, бы-
ли работниками великого дела, преобразовавшего пашу
землю. Вместе с Отчизной мы росли, мужали, закалялись,
становились крепче, умнее. Через море крови, сквозь по-
жары и руины страшной войны прошли мы и победили;
умирали отцы и матери, рождались дети, ранним снегом
седины засеребрились наши головы, но неповторимое вре-
мя, широкий и трудный путь к общему людскому счастью
навсегда связали нас неразрывными узами кровного род-
ства и горячей любви к человеку — брату...

Из тесноты, с дальнего конца столов, поднимается и с
кружкой вина идет ко мне, оправляя полинялую гимна-
стерку, невысокий сухощавый человек с сизыми, коротко
подстриженными усами. Я сразу вспомнил его. Был он
когда-то кудрявым буяном и озорником, первым гулякой
и лихим запевалой. Он был старше и сильнее меня, пе раз
был моим сильнейшим соперником на вечерних посидел-
рах и не раз жестоко избивал меня, коварно гася мерклый
огонек лампады и под визг девчат расправляясь со мной в
кромешной тьме. Он молотил меня кулаками, полосовал
ремнем с тяжелой медной пряжкой, а потом, распахнув
дверь, выбрасывал в глубокий снежный сугроб. И я, неза-
дачливый желторотый ухажер, посрамленный парубок, ухо-
дил, изукрашенный болючими фонарями, затаив горькую
обиду и обдумывая дьявольский план мести...

Сейчас, когда он подошел ко мне, я ухватил его за
пояс, приподнял от земли и пробормотал, глотая горячий
комок в горле и припадая к плечу былого моего врага:

— Что, брат, попался? Теперь-то я разделаюсь с тобой!

Мы по-солдатски крепко обнялись.

— Давай выпьем за нашу жизнь,— сказал оп.— Да-
вай выпьем за нашу землю, за все то, что мы сотворили
и кровью отстояли на этой земле...

* * *

Сотворили и отстояли мы многое. Неузнаваемо преоб-
разился лик нашей земли. Заголубели на ней молодые,
созданные людьми моря. По каналам поплыли белоснеж-
пые пароходы. В непроходимой, глухой тайге, где, кажет-
ся, еще совсем недавно пролегали только звериные тропы,
выросли новые, большие города. Там, где веками гуляли
ветры, где каждый год бесполезно гнездились непуганые
птицы, пролегли ровные дороги, зашумели тракторы и
комбайны, выросли новые колхозные поселки.

И здесь, в моих родных краях, земля стала иной. На-
всегда исчезли на ней частые кривые межи, на которых,
бывало, полынь да репья поднимались в человеческий
рост, забивая поля. Поля теперь совсем другие. Не видно
на них пестроты, и желтеют они, бескрайние, ровные, чи-
стые, как скатерть.

— Ты думаешь, это сразу нам далось? Нет, брат, по-
началу мы немало горя хлебнули,— рассказывали мне мои
друзья.— Сперва были у нас колхозы никудышные, ма-
лые. Что ни хутор — то колхоз, и у каждого свои поряд-
ки: те по едокам зернышко делили, те по дворам, а иные
и вовсе не знали, как хозяйствовать по-артельному, ты-
кались во все стороны навроде незрячих кутят, еле концы
с концами сводили. К слову сказать, оно и понятно: дело
это было новое, никому не ведомое. Да и председателей
у нас сменилось несчетное число, чуть ли не целый взвод
их промаршировал за эти годы перед нашими глазами.
Теперь же совсем другое: и колхозом своим мы уже мо-
жем гордиться, и председатель наш настоящий мужик...

Председателя я увидел на следующий день. Это был
высокий стройный человек, одетый в безукоризненный
чесучовый костюм. Смугловатый, веселый, с крепким улы-
бающимся ртом и живыми карими глазами, он быстро вы-
шел из автомобиля и заговорил энергично и четко:

— Давайте знакомиться. Владислав Мовчан, предсе-
датель колхоза «Украина»...

Мне много рассказывали о нем колхозники, и жизнь
этого неутомимого, приветливого, совсем еще молодого
человека действительно оказалась интересной.

Сын и внук бедняков-хлеборобов, Владислав Иванович
Мовчан первый в своем крестьянском роду получил вы-
сшее образование: окончил технологический институт и
стал инженером-механиком. Немало довелось испытать
ему в годы войны: раненный па Днепре, он недолго про-
лежал в госпитале, сразу же вернулся на фронт и сражался
во многих трудных боях. Участвовал он и в знаменитом
штурме Севастополя. Там на повитой дымом, полыхающей

2'»
огнями Сапун-горо комсомолец Мовчан подал заявление
в партию, стал коммунистом, а через несколько дней был
тяжело ранен.

После демобилизации Владислав Иванович Мовчан
работал сменным, потом главным инженером завода, был
председателем завкома, секретарем партийной организа-
ции.

Четыре года тому назад в числе других специалистов,
направленных партией на работу в деревню, Владислав
Иванович приехал па станцию Перекрестово и стал пред-
седателем объединенного колхоза «Украина» Фрунзенско-
го района Одесской области.

Тринадцать маломощных, захудалых артелей объе-
динил колхоз «Украина». Сейчас в колхозе десять
тысяч гектаров земли, до тысячи коров, множество
птицы...

Непоседливый, энергичный председатель вникает во
все артельные дела: вместе с городскими специалистами
он планирует строительство, выезжает в бригады, беседует
с сотнями людей. Нередко он закатывает рукава и сам
начинает ремонтировать сложные узлы трактора или
комбайна, показывая пример молодым слесарям и меха-
никам.

Многого успел добиться колхоз в последние годы. Там,
где спокон веку не хватало воды, где бедовали люди и
животные, сейчас пробурены артезианские колодцы; вме-
сто старых покосившихся хлевов выстроены просторные
коровники, телятники, свинарники; на центральной усадь-
бе колхоза сооружены электростанции, вальцовая мельни-
ца, установлена пилорама. Колхоз приобрел сорок семь
тракторов, шестнадцать зерновых и шесть кукурузных
комбайнов, двадцать четыре грузовых и три легковых ав-
томобиля. Колхоз «Украина» стал одним из лучших в
области.

В колхозе издается своя газета. Самая настоящая га-
зета, с фотографиями, с иллюстрациями, с очерками и за-
рисовками, с короткой оперативной информацией. Хотя
газета и малого формата, печатается она в районной ти-
пографии тиражом в пятьсот экземпляров, в бригады
поступает аккуратно, и колхозники очень любят свою
вездесущую маленькую помощницу.

Но самое главное, конечно, люди. Сколько их выросло,
сколько появилось за тридцать лет! Работящие, самоот-
верженные, честные мастера нового, невиданного в исто-
рии артельного крестьянского труда, они преображают на-
родную землю, и председатель говорит о них с гордостью
и с глубоким уважением.

В длинном перечне передовых колхозников встречают-
ся фамилии, знакомые мне с детства. Это те люди, с кото-
рыми я когда-то рос и работал на неподатливой, трудной
земле. Это их дети, которых я не знаю, не видел, но
которых люблю так же, как их отцов и матерей. Боль-
шинство названных председателем людей мне незнакомо,
хотя, возможно, они тоже выросли на ближних хуто-
рах. Ведь тридцать лет назад все эти деревни и хуто-
ра — Екатериновка, Онилово, Бирносово, Зарицкое,
Федосеевка, Унтиловка, Топоровка, Жигайлово, Пав-
ловская — ютились между холмами, прятались по балкам,
по лощинам, среди негустых перелесков, и люди в них
жили обособленно, незаметно, тихо, жили своей немудря-
щей, нелегкой жизнью и ничем не были связаны. Тогда
я мог и не знать этих людей: нас разделяли холмы.

— Теперь жизнь идет совсем по-другому,— с веселой
усмешкой говорит Владислав Иванович Мовчан,— и люди
стали другими. Вот вы только что назвали Жигайлово и
Павловскую. А ведь мы их скоро снесем.

— Как снесете?— удивленно спрашиваю я.

— Очень просто: снесем начисто. А колхозников-
хуторян переселим на центральную усадьбу. Построим
добротные дома, пусть живут. Ведь нам уже такие
разбросанные по степи хуторишки мешают: ни хо-
зяйству от них пользы, пи людям. Теперь мы подумы-
ваем о водопроводе, о полной электрификации. Одним
словом, о том, чтобы люди наши жили по-челове-
чески...

Несколько секунд Владислав Иванович вертит в руках
карандаш.

— Вот захмостим мы на центральной усадьбе улицы,
построим Дом культуры, построим две школы-интерната,
четыре хороших магазина, три бани. Года через два вы
не узнаете колхоза. И земля у пас станет другой: накор-
мим мы ее досыта, напоим, засадим садами, чтобы человек
жил красиво, как и положено человеку...

И я, глядя на крепкого, энергичного председателя, ве-
рю ему и знаю: так будет.
ф *	*

Тридцать лет назад жили у нас в Екатериновке ста-
рые деды. Было их пятеро: дед Иван Корзун, дед Левон
Комаров, дед Григор Бойко, дед Семен Чабан и дед
Митрофан Бесхлебный. Кое-кто из них по привычке еще
пытался работать, но больше, особенно летними вечерами,
они сидели на лавочках возле дворов, задумчиво погла-
живая бороды и вслушиваясь в легкий шелест ака-
ций.

Всю свою долгую жизнь деды работали на земле: паха-
ли, сеяли, косили хлеба и травы, растили коней и коров.
Долгие годы доводилось работать на чужой, помещичьей
земле. Желанная и недоступная земля иссушила их тело,
каплю за каплей выпила горячую кровь, притушила глаза.
У дедов ничего не оставалось, кроме сурового холста для
последней их сосновой домовины, и они смиренно дожи-
дались смерти, шепча под шум акаций горькие слова, ко-
торыми священник в свое время творил отпуст отлетев-
шим душам их отцов: «Земля еси, и в землю отыдеши...»

И все же екатериновские старики дождались поры, ког-
да паны-помещики разбежались в чужедальние стороны,
а всю землю па холмах и в долине разделили те, кто на
пей работал: дедовы дети и внуки.

Трудяги деды вместе со всеми екатериновцами научи-
ли меня, неумелого, многому. Они показали мне, как надо
пахать без огрехов, как держать в руках косу с деревян-
ными грабельками, чтобы скошенная пшеница ложилась
ровным валком; они научили меня вязать снопы и укла-
дывать хлеб в арбы, вершить скирды и чинить упряжь,
чистить стрелки конских копыт и лечить вздувшихся ко-
ров; они передали мне древнее искусство угадывать по-
году по мерцанию звезд, по вечерней заре, по росе па
рассвете, по ветру, по цвету облаков. Они зажгли в моей
темной тогда ребяческой душе свет неизбывной, неистре-
бимой любви к земле, к наморенному коню и зеленой бы-
линке, к птице и зверю, ко всему, что рождается и дышит,
растет и в положенный час умирает в огромном ослепи-
тельном мире. Самое же главное, они жизнью своей
научили меня любить человека-труженика, который по
только берет от земли, но щедро дает земле и людям.

Над обрывистым берегом полувысохшего пруда на ого-
рожепнОхМ плетнем деревенскОхМ кладбище давно уже спят
окатериновские деды. Мне жаль, что они, мои старые на-
ставники, не дожили до этой поздней встречи. Я бы пове-
дал им то, что знаю, что видел в разных краях своей и
чужой земли, то, о чем рассказываю сейчас их внукам,
друзьям моего детства.

Не очень давно,— так в тот вечер начался мой рас-
сказ,— мы с одним товарищем побывали в Сальских сте-
пях, и мне показалось, что я заглянул в завтрашний день
нашей жизни...

Розовеет над степью ясное утро бабьего лета. Не ше-
лохнется напоенный свежестью воздух. Далеко разносит-
ся и тает за горизонтом протяжный, напевный звон гонга.
По широким улицам степного поселка мчатся на мото-
циклах и роллерах, едут на автомобилях и идут пешком
загорелые, смуглые, веселые люди. Начинается рабочий
день.

Шелестят в поселке молодые деревца, вьется дым над
белыми крышами просторных домов, а за поселком в
один ровный ряд выстроились сложенные из добротного
кирпича, аккуратно накрытые шифером коровники, ко-
нюшни, птичники.

Пышет жаром кирпичный завод. Девушки и женщины
в синей униформе ловко управляются с механизмами, и
по конвейеру бесконечной лентой движется кирпич-сырец.
За заводом виден глубокий глиняный карьер. Будто ги-
гантский каньон, раскинулся он вдоль густой лесополосы
и весь еще повит утренним туманом. Из желтоватого ту-
мана одна за другой выплывают нагруженные глиной ва-
гонетки и уходят по рельсам наверх.

Поглядишь даже издали на кирпичные стены коровни-
ков и сразу поймешь: хозяйская, прочная кладка, не па
один день возводили эти стены строители. А в коровни-
ках чистота, пахнет степным сеном. Рыжие, с красипп-
кой — одна в одну — коровы привычно подходят к ав-
топоилкам, пьют прохладную воду. У каждой коровы
своя кличка, свой паспорт, свои рекорды по молоку...

На птичнике — словно пенистый белый прибой. По
первому зову на тебя накатывают бесконечные волны су-
матошных цыплят, и тебе кажется, что их целый океан.
В инкубатории, как в операционной: бесшумно ходят де-
вушки в белых халатах, светятся разноцветные глаза ап-
паратов, сверкают стеклянные трубки термометров. Не-
ожиданный звонок телефона звучит в этой торжественной
нерушимой тишине, как длинная очередь автомата...

Винным запахом созревших яблок насыщен сад, ко-
торому не видно конца. Чуть поредевшую листву прони-
зывают слабо греющие лучи солнца. Па усыпанной палы-
ми яблоками земле солнечные пятна тихо, почти незамет-
но шевелятся. По осененным высокими кронами между-
рядьям неторопливо ходят женщины-сборщицы. По саду
разносятся их звонкие голоса. Где-то далеко другие жен-
щины поют протяжную казачью песню. Песня плывет над
землей и кажется: весь огромный сад наполнен светлой и
свежей радостью земного бытия.

За садом зеленеет неоглядный малинник. Меж густы-
ми листьями пышных кустов малины нежно струятся поч-
ти невидимые нити паучков-кочевников. К малиннику
примыкают виноградники. Их ровные, как тугие струны,
зеленые шпалеры, тянутся до самого горизонта. На каж-
дом кусте красуются, точно отлитые из бронзы, золоти-
стые, розовые и лиловые гроздья.

Степной поселок с его полями, фермами, садами и ви-
ноградниками опоясывают лесные полосы — живая сте-
па, навсегда преградившая путь суховеям. В одной из
широких лесополос белеют брезентовые палатки, желтым
песком и гравием усыпаны дорожки. Над увитыми цвета-
ми беседками колышутся алые флаги. Тут, среди тенистых
аллей, детское царство. Дети только что вернулись с ра-
боты; почти коричневые от загара, шумливые, они пле-
щутся под душем, запевают веселые песни, бегут к рас-
ставленным па поляне длинным обеденным столам. Здесь,
в зеленых садах, скоро вырастет целый город детей: но-
вая светлая школа-интернат, музыкальная школа, обще-
житие, детский сад, спортивные площадки, поляны игр.
От рождения до порога юности дети будут здесь жить и
учиться на полном обеспечении колхоза. Строительство
детского города только началось, но мне подробно расска-
зал о нем председатель колхоза агроном Александр Пав-
лович Чеховский.

В степной поселок часто приезжают англичане, аме-
риканцы, японцы, люди из разных стран, которые хотят
посмотреть «коммунистических земледельцев». Они смот-
рят поля, машинный парк, залитый электричеством меха-
низированный ток, фермы, многозначительно перегляды-
ваются, деловито записывают данные об урожае, удоях.

Один из таких гостей спросил у председателя колхоза:
'— Почему в вашей очень хорошей столовой люди вме-
сто денег расплачиваются простыми белыми бумажками?

— Это наши колхозные ассигнации,— улыбаясь, от-
ветил Чеховский.— Мы не хотим изымать деньги из госу-
дарственного оборота и снабжаем колхозников талонами,
за которые они могут получить в столовой все, что хотят
и сколько хотят.

Вежливый гость черкнул что-то в записной книжке и
сказал серьезно:

— Это интересно. Так, пожалуй, вам деньги скоро сов-
сем не понадобятся.

Председатель ответил не менее серьезно:

— При коммунизме — да...

Все это я видел и рассказал об этом в первую ночь
моей встречи с давними друзьями.

Совсем иными показались мне земля и люди в чужом
краю.

* * *

Там высились огромные каменистые горы. По утрам на
их складчатых склонах лежали густые тени, мрачно тем-
нели глубокие ущелья, и горы издали казались то ры-
жими, то коричневыми. Но как только поднималось солн-
це и над ущельями исчезали туманы, горы приобретали
свинцово-серый и глинистый оттенок, становились безжиз-
ненными и грустными.

На равнинах, таких же глинисто-серых и грустных, как
горы, кое-где тускло светились залитые соленой грязью
впадины, среди которых лишь изредка можно было уви-
деть выбеленные солнцем кусты саксаула да красноватые
извивы неприхотливых солянок.

У подножия гор, там, где над равниной располагались
устья ущелий и вешние воды увлажняли землю, видне-
лись полоски пшеницы, ячменя, хлопка. Полоски были
крохотные, кривые, частые, будто оспенные рябины па
медно-желтом лике печальной земли.

В стороне от набитых дорог молчаливые земледельцы,
понукая сгорбленных ослов или худых, с облезлой шер-
стью быков, пахали свою тощую ниву. Деревянная соха-
азал ползала поверху, еле ковыряла неподатливую землю,
оставляя за собой узкую извилистую борозду. По борозде
медленно двигались согбенные женщины, тяжелыми мо-
тыгами подправляя огрехи. Иногда с гор на равнины спу-
скались убогие кочевпики-скотоводы. Босые, еле прикры-
тые полинялым тряпьем, они угрюмо и мрачно смотрели
на мир из-под лохматых барашковых шапок. Кочевники
меняли своих захлюстанных грубошерстных овец на вед-
ро сушеных фиников, набивали шапки ячменем или ри-
сом, унося в горы все, что удавалось выторговать у таких
же голодных и жалких земледельцев.

Я видел жилища этих несчастных пасынкоз земли,
бесправных рабов, отверженных, как парии. Вся их жизпь
проходила в дымных глиняных лачугах, в сырых, кое-как
слепленных хижинах, в темных зловонных норах, в ко-
торых умирали их замордованные алчными деспотами от-
цы и деды и рождались обреченные на рабство, болезни и
голод дети.

Темными ночами над этой бедной землей сияла бледная
«дождевая» звезда Тиштрийя. Многие тысячелетия моли-
лись люди белой звезде, чтобы она явила свою милость,
папоила животворной влагой сухую, горячую землю и нис-
послала голодным земледельцам щедрый урожай. Но
людские молитвы не доходили до бесконечно далекой бе-
лой звезды, ибо не была она богиней, а была только звез-
дой Сириусом, альфой Большого Пса.

Последнее зерно отбирали у земледельцев те немногие,
кто владел землей: богачи-помещики, иностранцы, шах-
ские чиновники, его величество светлейший повелитель
шах иншах, чьи изображения красовались па конфетных
и папиросных коробках,— ненасытные удавы, пожираю-
щие все, что рождала не только на тощей поверхности,
но и в недрах своих неласковая, опоганенная произволом
и нищетой земля.

Розовощекие господа, отлично выбритые, одетые в
модные, дорогие костюмы, разъезжали в автомобилях,
хвастали лакированными экипажами на цветных шипах,
белыми, раскрашенными хной лошадьми, хвастали золо-
тыми брелоками, тростями, любовницами. Ночи напролет
они кутили в роскошных ресторанах, распутничали в
публичных домах, куда для их утехи были собраны жен-
щины и девушки, закупленные в разных странах по сход-
ной цене.

В эту самую пору на берегах мутных арыков сидели
женщины-крестьянки; их высушенная ветрами кожа на-
поминала пергамент, а в погасших глазах застыло выра-
жение муки и горечи. Расстелив на земле свои рубища,
опи били непослушными худыми пальцами тифозных
вшей, стирали в желтоватой воде грязное, пропахшее по-
том тряпье, со слезами просили у проезжих и прохожих
подаяние для полуголодных, покрытых сыпью, надрывно
кашляющих детей. Они жевали подобранные в пыли фини-
ковые косточки, горстями ели осевшую на редких хле-
бах саранчу, ели дикий чеснок, листья и траву.

А где-нибудь на развилке дорог, у глинобитных стен
темной от дыма и копоти чайханы, сидели и лежали ни-
щие мужья этих женщин, кормильцы нации, люди, ко-
торым за их каторжный труд па земле доставался один
тяжкий удел: скитание по дальним дорогам, голод и оди-
нокая смерть в неприютной степи.

Единственным горьким «счастьем» наделил своих под-
данных — земледельцев его величество шах-иншах: «сча-
стьем» медленно отравлять себя, стать терьякешем, ку-
рильщиком опия. И* несчастные, доведенные до отчаяния
люди прятали последний грош, шли в чайхану, чтобы при-
ложиться к курильнице, хотя бы на мгновение забыть по-
стылую жизнь и, одурев, унестись от всего земного к свет-
лой мечте, недостижимой, как белая звезда Тиштрийя.

Покрытые серой пылью, они лежали вокруг чайханы,
вялые, разомлевшие, кривя рты в жалостной улыбке и
устремив в голубое небо тусклый взгляд подернутых му-
тью глаз. В далеком небе им, должно быть, виделись бо-
ги: всесильный Ахура-Мазда, оолнцеликий Митра, мило-
стивая Спейта Армакти, единая мать земных людей. Боги
улыбались опьяненным рабам, обещали им вечную ра-
дость, и они, несчастные рабы, смеясь и плача, засыпали,
по-детски причмокивая и захватывая губами горячую
дорожную пыль... На рассвете к чайхане подъезжали па
мотоциклах полицейские — ажаны, будили и разгоняли
палками нищих терьякешей, а чей-нибудь застывший
труп увозили в степь и оставляли на съедение гиенам и
грифам...

Все это я видел в Иране, за Миане и Зенджаном, па
границе соляной пустыни Деште-Кевир, и в других краях
и рассказал об этом друзьям своей юности в первую ночь
пашей встречи.

* * *

Тихая, безветренная ночь прошла незаметно. Мы разо-
шлись перед рассветом, когда над холмом зарозовела вна-
чале смутная, потом все более ясная утренняя заря. Хозяй-
ка унесла посуду, вынула из Печи и разложила на столах
пышные хлебы и ушла доить корову.

Я остался один. Побелели, стали меркнуть звезды. Иа
травы пала роса. Внизу, в деревне, женщины затопили
дворовые очаги, и оттуда потянуло горьковатым дымом
горящей соломы. Запах дыма, смешанный с запахом рос-
ных трав и горячего хлеба, вновь напомнил мне юность,
все пройденные мною и моими друзьями дороги, то радо-
стные, то грустные, дороги, которые человеку дано пройти
только один раз. Я подумал о многих дорогах, об этих
неприметных полях меж двух холмов, и об иных полях,
и обо всей огромной, до смерти родной, единственной па-
шей земле...

Единая праматерь — земля! Колыбель жизни, щедро
напоенная океанами, морями, реками, озерами, украшен-
ная деревьями и травами, насыщенная запахами цветов,
населенная несметной массой птиц, рыб. Тысячелетиями
кормила ты род людской, и люди клялись тобой, священ-
ной уносили тебя в ладанках в чужие края, самых близ-
ких своих именовали «земляками», то есть взращенными
иа одной земле.

Твои же дети — люди сделали тебя источником жизни
и смерти, добра и зла, богатства и нищеты, подвигов и
преступлений.

Общей, ничьей была ты в стародавние времена. Но лю-
ди разделили тебя, рассекли, раскромсали на куски, по
живому разрезали на части и подчинили страшным сло-
вам «мое» и «твое». И тогда поднялась среди людей свире-
пая змея — жадность. Тогда стали жать земную ниву по
те, кто ее сеял, а сеятели стали нищими. Везде воцарилась
злая неправда: за клочок земли сын убивал отца, а брат —
брата; за землю и ее плоды человек покупал любовь и
дружбу, приобретал власть и порабощал себе подобных.
За обладание землей и ее благами «князи мира» стали по-
сылать на убой целые народы, и столетиями лилась па
землю, смешиваясь с соленым потом, человеческая кровь.

Проходили столетия. Вместо первобытных пещер, свай-
ных селений и хижин па земле выросли гигантские горо-
да, по океанским просторам поплыли пароходы, появи-
лись электричество, телефон, радио, но не исчезли угне-
тение, неправда, жестокость, зависть, ложь. Ядовитыми
плевелами рассеялись они по земле, отравляя людские
сердца и души и оставляя после себя лишь горе, пожары
и смерть.

Величайшие открытия ученых, все то, что светлым че-
ловеческим умом было сотворено во имя человека и пред-
назначалось человеку, люди превратили в орудия уничто-
жения и смерти. Открытый Ньютоном закон инерции
они подчинили производству смертоносных снарядов и
пуль. Часовой механизм приспособили для адских машин
и мин замедленного действия. Законы Архимеда и Гали-
лея, так называемый закон сложения движений, плот-
ность и сопротивление воздуха, успехи химии — все это
было использовано для строительства авианосцев, линко-
ров, подводных лодок, для расчетов падения на цель круп-
нейших бомб и дальнобойных снарядов, для отравления
массы людей удушливыми газами, для разрушения горо-
дов и сел, для поджога лесов, садов и полей.

Многовековой разгул убийств, пожаров, ненависти, алч-
ности присяжные философы проклятого строя узаконили
и объявили «естественным состоянием людей», «свойства-
ми человеческого характера», а жизнь общества опреде-
ляли разбойничьими изречениями: «человек человеку
волк», «война всех против всех», «хочешь мира — готовь-
ся к войне».

Когда же на земле родилось новое общество, без уг-
нетения, без тунеядства, без рабской покорности богу, об-
щество свободы, братского труда, справедливых и равных
возможностей для всех людей,— старый мир обрушил па
это единственное тогда общество всю мощь своего смерто-
носного оружия...

Так же, как все мои сверстники, я в те пламенные го-
ды мучительно завидовал нашим отцам, которые в крова-
вых боях гражданской войны отстояли революцию и раз-
громили ее врагов. И я счастлив тем, что мне, как солда-
ту, вместе с миллионами товарищей довелось в еще более
страшных сражениях оборонять родную землю.

Я видел и знаю войну. До конца жизни запомнился
мне трагический лик потрясенной войной земли. Ее опа-
ляли великими пожарами, испепеляя поля, сады и леса.
Ее рвали, разворачивали тяжелыми бомбами. Ожесточен-
но топтали ее траками многотонных танков и самоходных
пушек. Ее вспарывали безобразными рваными ранами око-
пов, противотанковых рвов, ходов сообщения. Жестоко и
злобно клевали ее минами и осколками снарядов. Начисто
сносили, превращали в темные руины города и села, де-
ревни и хутора. Миллионы людей — стариков, женщин,
детей — разгоняли по лесам, и оврагам, затаскивали под
землю, в погреба и щели, чтобы одним ударом придавить
глыбами глины, железа, бетона и кирпича. Варварски
умерщвляли всю живую красу земли: рощи, травы, зве-
рей и птиц, пруды и озера.

Дымом и копотью, жженым металлом и смрадным
тлепиехМ пахла тогда горячая, израненная земля. Дикость
и запустение все шире охватывали ее. Зарастали бурья-
нами непаханые поля, безлюдные улицы, разрушенные
стены покинутых домов. Тысячи тысяч безымянных могил
выросли на земле, и пикто не знал, сколько мертвых в
них погребено.

И все же правда жизни одолела черные силы разру-
шителей земли. В самые тяжкие дни боев, когда над
нами в огне, в чаду и в грохоте бесновалась смерть, мы,
припадая всем телом к земле, верили в торжество нашего
дела, поднимались и шли вперед — и победили.

Мы верили в чистоту человека, верили в то, что на-
ступит пора, когда люди снимут с себя многовековое бре-
мя страданий, заблуждений, пороков, всего, что калечило
и унижало душу человеческую, и обретут счастье. Мы зна-
ли (нас научила этому наша жизнь), что человек рож-
дается не злобным волком, а человеком с добрым сердцем
и ясным умом.

* * «

Это случилось в последние дни великой войны на одном
из боевых участков одерской равнины. Наши и вражеские
войска располагались очень близко, почти вплотную, и
разделяла их лишь невысокая длинная дамба, к штурму
которой мы готовились. По неизвестным для нас причи-
нам на участке вдруг наступило временное затишье,
которое штабные офицеры называют «оперативной пау-
зой».

Темной весенней ночью обманутая тишиной толпа бе-
жавших из фашистского концлагеря людей ринулась по
этой дамбе, чтобы прорваться через поле боя. Как мы
позже узнали, в толпе были русские и французы, поляки
и англичане, норвежцы и греки, были старики, женщины
и дети. Истощенные, полуживые от мучительных, страда-
пий, они днем где-то отлеживались, а ночью поднялись и
побежали по дамбе, ища спасения.

Гитлеровские гренадеры, боевое охранение которых бы-
ло выдвинуто к дамбе, услышали хриплое дыхание и то-
пот бегущих людей и тотчас же открыли стрельбу. Через
секунду по всей линии вражеских окопов засверкали бе-
шеные вспышки пулеметных очередей. Раздались отчаян-
ные, рвущие душу крики женщин. Потом прозвучали ред-
кие запоздалые выстрелы, и снова наступила тишина.

Утром, когда желто-розовые лучи солнца осветили
дамбу, мы увидели на се склоне и па вершине трупы
мужчин, женщин и детей; они лежали по-разному: одни
отдельно, другие тесно сплетясь.

Еще с рассвета началась обычная ружейная и пуле-
метная перестрелка. ПотОхМ глуховато заухали минометы,
наконец, где-то правее нас, будто отдаленные раскаты гро-
ма, загрохотала наша и вражеская артиллерия. Завязы-
вался бой.

С пашей стороны в дамбу уже была вложена взрыв-
чатка и протянуты бикфордовы шнуры. Мы с капитаном,
командиром стрелкового батальона, поглядывая из блин-
дажа на дамбу, с минуты на минуту ждали взрыва. Вдруг
в телефонной трубке раздался взволнованный голос лей-
тенанта, находившегося впереди с боевым охранением.

— Прошу прекратить огонь! Иа дамбе живой ребенок!

Мы с командиром батальона приникли к биноклям.

Прямо против нас, среди темневших на дамбе трупов,
стоял всклокоченный босоногий мальчишка в белой руба-
шонке. На вид ему было не больше трех лет. Он посмот-
рел па солнце, потер глаза и медленно заковылял вдоль
дамбы. Видимо, его сразу заметили. Через секунду коман-
дир батальона отдал приказ:

— Немедленно прекратить огонь!

Приказ капитана был мгновенно продублирован все-
ми средствами связи: в чистое утреннее небо взлетели зе-
леные ракеты, в подземных убежищах зажужжали зум-
меры, рации передали слова приказа на батареи, запре-
щающими сигналами замелькали трассирующие пули.
Вся связь участка лихорадочно передавала приказ: прек-
ратить огонь.

Неизвестно, что шевельнулось в это мгновение в тем-
ных, отпетых душах наших врагов: то ли предчувствие
близкого конца, сознание обреченности и тоска по остав-
лепным детям, то ли таящиеся где-то остатки человечно-
сти и свойственная даже злобным зверям жалость к бес-
помощным детенышам, но они вслед за нами прекратили
вдруг огонь по всей линии.

Мальчишка в белой рубашонке неуверенно ковылял
по дамбе, и перед ним медленно отступала смерть. Смолк-
ли винтовки и автоматы, ручные и танковые пулеметы.
Угас кинжальный огонь с близких дистанций. Внезапно
прекратилась канонада. Наступила неожиданная, стран-
ная тишина.

Из вырытых по обе стороны дамбы глубоких окопов,
из щелей, из ходов сообщения начали осторожно, а потом
все более порывисто, подниматься солдаты. Одни серьез-
но и строго, другие недоуменно, третьи растерянно следи-
ли за шагающим по дамбе ребенком. На пего, па этого
несмышленого мальчишку, с обеих сторон были наведены
все бинокли, все стереотрубы и оптические прицелы. Ты-
сячи черных от дыма и копоти, небритых, ожесточенных
в непрерывных боях людей, не сводя глаз, смотрели па
пего, беззащитного, слабого, а он, никому не известный,
босой, открытый всем смертям, неуклюже переваливаясь
с ноги па ногу, шагал и шагал меж дулами винтовок, меж
хищными рылами пулеметов, меж зияющими жерлами
пушек, уходя туда, где всходило огромное весеннее солн-
це, озаряющее притихшую, изрытую воронками равнину,
тающие клочья дыма, угрюмые полуразрушенные блин-
дажи, земляные брустверы бесконечных окопов, в кото-
рых недвижимо, немо стояли тысячи безмолвных солдат...

* * *

Наша вера в человека неизбывна. Мы знаем: исчезнут
среди людей кровавые распри, угнетение, невежество, оди-
ночество. Навсегда исчезнут неравенство, ложь, клевета,
предательство. Освобожденный от тяжких оков, человек
всю землю украсит невиданными садами и золотыми ни-
вами, многократно умножит земные плоды. По бесконеч-
ным просторам вселенной во все стороны устремятся
послушные людям межпланетные корабли. И не обож-
женный войнами, не чадный от дыма и гари, а про-
светленный, чистый, прекрасный яцится еще не открытым
мирам лик земли.

1959 г.
ЛЕСНЫЕ КЛАДЫ

1

езбрежпым зеленым океаном
разлились по планете леса на-
шей родной земли. Словно оке-
анские волны, шумят они под

шатрами разных широт и, по-
добно океану, меняют цвет в разные времена года.

Нет в мире страны, которая владела бы такими ле-
сами, какими владеем мы: вся Америка могла бы укрыть
ся в наших лесных чащах. Не случайно, должно быть,

прославленные советские космонавты упоминают о том,
что даже из глубин вселенной виден этот зеленый лесной

разлив.

Дальневосточная тайга, леса Восточной и Западной
Сибири, болотистое Полесье и горные леса Тянь-Шаня,
Кавказа, Крыма, Урала, Камчатки, надречные леса Ук-
раины и Приднестровья, полные охотничьих легенд за-
поведные пущи и овеянные поэзией перелески и чащи
среднерусской равнины, множество больших и малых
лесов «краснолесья» и «чернолесья» неразрывно связаны
с историей пашей земли: в них полевали, зверовали, борт-
ничали наши предки; они, исполинские наши леса, достав-
ляли нам хлеб и кров, миллионы стройных лесин для ко-
рабельных верфей; в лесной глухомани селились обижен-
ные царем и ограбленные боярами и помещиками беглые
люди; по звериным тропам неизведанной беспредельной
тайги шли и открывали земли богатыри — удальцы рус-
ской казачьей вольницы; множество подвигов совершили
в лесах отважные красные партизаны времен граждан-
ской войны; тысячи врагов — фашистов — нашли свою
смерть от партизанских пуль в лесных чащобах Совет-
ской страны.

Человеку всегда была свойственна глубокая романти-
ческая любовь к лесам. Сколько задушевных, веселых и
грустных, по-сыповьему ласковых песен сложил о лесах
наш народ! Сколько былей и легенд, сказок и присказок
можно услышать о милых сердцу народа дубах и елях,
березах и соснах!

Кому из нас в пору детства не приходилось, замирая
от восторга и страха, слушать, как в поздние вечерние су-
мерки сивоусый дед, сам верящий в свои россказни, нето-
ропливо повествует о лесных кладах, которые даются
только умелым да смелым, побеждающим нечистую силу?
Все было в этих стариковских сказках: и глухая полночь,
и зловещий вой ветра, и хохот леших, и колдовские огни
на полянах, и стародавние могилы, и груды золота, кото-
рые вдруг превращались в глиняные черепки, и черные
уголья, внезапно превратившиеся в золотые монеты...

По не об этих лесных сокровищах, существовавших
лишь в поэтическом изображении какого-нибудь говорли-
вого деда-охотника, хочется сегодня сказать. Мне думает-
ся, что давно пришла пора всерьез заговорить о тех лес-
ных кладах, которые действительно существуют, лежат
у нас под ногами и красуются над головой. Лениво, не
по-хозяйски мы проходим мимо этих бесценных кладов,
не используем их как следует или используем плохо, не
зная подчас, где они находятся, и даже не удосуживаясь
точно подсчитать, сколько у нас таких кладов и сколько
добра могут они принести народу.

2

Будто огромные острова и целые архипелаги, вкрапле-
ны в зеленый лесной океан несчитанные массивы широко-
растущих плодовых деревьев, кустарников, ягодников —
яблони, груши, сливы, алычи, вишни, терна, айвы, рябины,
абрикоса, смородины, кизила, хурмы, мушмулы, граната,
инжира, каштана, грецких орехов, гигантских кедров,
с которых сыплется на землю нескончаемый поток вкус-
ных и полезных орешков. А сколько по лесам никем не
меренных пространств, поросших малиной, земляникой,
черникой, клюквой, ежевикой, калиной, фисташкой, брус-
никой, шиповником? Сколько в зеленоватом лесном сум-
раке прячется и ежегодно пропадает грибов — белых,
подберезовиков, рыжиков, маслят, груздей!

Конечно, не все эти клады лежат втуне: какая-то нич-
тожная их часть добывается людьми и приносит им пользу.
По так же, как несмелые рыбаки, которым незнакомы
таинственные океанские дали и которые па утлых суде-
нышках бороздят лишь прибрежные мели и довольству-
ются скудным уловом,— так мы собираем дань с малых
лесов, перелесков, «осваиваем» исхоженные опушки, не
рискуя пробраться в самые глубины тайги и горных ле-
сов, чтобы по-настоящему взять и отдать людям лесные
сокровища, открыть и планово освоить лесные клады,
столь полезные и нужные человеку.

Нет, мы еще не знаем наших лесных кладов. Только
для того, чтобы доказать ото, я позволю себе привести
две цитаты, относящиеся к определению общей площади
дикорастущих плодовых в СССР.

В 1938 году Сельхозгиз издал в Москве небольшую
книжечку «Лесосады», написанную научным сотрудни-
ком Майкопской опытной станции Всесоюзного института
растениеводства П. П. Гусевым. Уточняя общие за-
пасы наших дикорастущих плодовых, П. П. Гусев
пишет:

«В пределах СССР количество их определяется ориен-
тировочно в 7—8 миллионов гектаров».

Семь-восемь миллионов.

А в огромном томе Большой Советской Энциклопедии,
изданном в 1948 году и посвященном Союзу Советских
Социалистических Республик, на странице 210 Б. Шиш-
кин пишет:

«Среди дикорастущих в первую очередь необходимо
отметить: плодовые и ягодные деревья и кустарники, за-
нимающие в СССР 40 миллионов га». Заметим: не семь-
восемь миллионов, а сорок миллионов гектаров! Разница
немалая!

Мне могут возразить, что, дескать, П. П. Гусев не учи-
тывал ягодники. Но Б. Шишкин в указанной статье на-
зывает около 23 миллионов гектаров только одной сибир-
ской кедровой сосны!

Далее, сравнивая ежегодную продукцию дикорастущих
(4 миллиона топи) и культурных деревьев и кустарников
(3,8 миллиона тонн), Б. Шишкин делает вывод:

«Следовательно, несколько более половины всей то-
варной продукции плодов и ягод приходится на долю
дикорастущих».

Разве из приведенного не ясно, что мы до сих пор не
знаем всех богатств наших лесов? Разве не ясно, что
никто еще точно пе определил всей площади дикорасту-
щих плодовых, орехоплодных и ягодников, упрятанных
в лесных чащах нашей земли? Что же касается опубли-
кованных в печати цифр, то они действительно кажутся
весьма «приблизительными», «ориентировочными», «пред-
варительными», отнюдь пе отражающими истинного поло-
жения.

Короче говоря, никто из ученых не обмерил все мас-
сивы дикорастущих плодовых деревьев и ягодников, никто
еще полностью не нанес их на карту и не подсчитал, сколь-
ко плодов и ягод могут ежегодно дать людям наши лесные
клады, если к ним не относиться пренебрежительно, а рас-
сматривать как очень доходную отрасль социалистического
народного хозяйства.

Конечно, кое-что в этом направлении было сделано:
дикорастущими плодовыми деревьями азиатской части
СССР и Кавказа занимался в свое время известный со-
ветский ботаник академик Н. И. Вавилов, а также Воро-
нов, Виноградов-Никитин, М. Г. Попов, Г. Трусевич; ди-
кие и одичалые плодовые деревья и кустарники Крыма
описал В. Ф. Васильев; в Таджикской республике работал
Сперанский; многое сделали по Краснодарскому краю
ученые Кубанского сельскохозяйственного института и
сотрудники Майкопской опытной станции ВИРа, в част-
ности упомянутый выше П. П. Гусев, Н. А. Тхагушев и
Другие.

Всего этого, однако, мало. Мы до сих пор пе имеем
точного представления, где именно, па каких площадях и
в каких количествах растут у пас в лесах взрослые пло-
доносящие деревья и ягодники, как обстоит дело с их
сменой — молодыми деревцами; мы не знаем, сколько еже-
годной продукции могут дать все наши лесные клады,
если начать их повсеместное плановое освоение. Наши
садоводы и экономисты еще не подсчитали, какой колос-
сальный эффект может дать разумное, социалистическое
освоение лесных кладов советской земли, если к ним по-
хозяйски приложить руку и начать процесс окультивирова-
ния дикорастущих плодовых деревьев, осветления их, то
есть освобождения от заглушающих деревья иных малоцен-
ных пород, и т. п.

Одним словом, в наших лесах несметное количество
кладов, но мы их добываем плохо, не заботимся о них,
а зачастую даже не знаем, где они лежат.
3

Когда-то существовал такой термин: «побочные лесные
пользования». К таким «побочным пользованиям» отно-
сились пастьба скота в лесу, сенокошение, а также сбор
лесных плодов и ягод. Старики и ребята во всех примы-
кающих к лесам деревнях все лето и осень бродили по
лесным тропам, собирая малину, землянику, клюкву, раз-
ные грибы, «лесинку» — дикие яблоки, грушу.

Сбор лесных плодов и ягод продолжается и сейчас. Но
приобрел он иные, так сказать, более «современные» фор-
мы. Как только заосеняет, к лесным садам тянутся вере-
ницы различных организаций из разных концов страны.
Взяв разрешение в соответствующем лесхозе, они бесконт-
рольно хозяйничают в лесах и по сути дела ни за что не
отвечают и пи перед кем не отчитываются. Поэтому зача-
стую после такого «побочного пользования» лесосады на-
поминают мамаево побоище: ветви яблонь, груш, орехов
и каштанов обломаны, молодь вокруг затоптана, плоды
собраны неряшливо.

По правде говоря, теперь на лесной опушке весьма
редко встречаются патриархальные старички с корзинкой
в руках. Их сменили атлетического сложения румяные
дяди, которые приезжают на «индивидуальные заготовки»
в автомобилях. Эти вполне современные дяди ведут заго-
товки молниеносными темпами, резво сбивают с могучих
деревьев грецкие орехи, каштаны, загружают вместитель-
ные мешки лавровым листом, хватают все, что попадает
под руки, а затем грузят свою «продукцию» па самолеты
и продают ее на разных рынках страны.

В результате таких даровых «побочных пользований»
у ловких дядей появляются собственные «Волги» и «Мо-
сквичи», кирпичные дома с мезонином, железные ворота
с орнаментами.

Так из-за пашей беспечности и равнодушия к лесным
кладам, к этим общенародным богатствам, тянутся хищ-
ные руки всяческих деляг, спекулянтов, ловкачей, кото-
рые безнаказанно наживаются на том, что принадлежит
народу.

У нас, к сожалению, нет единого центра, который ру-
ководил бы плановой эксплуатацией дикорастущих дере-
вьев и отвечал бы за разумное их использование, охрану
и приумножение. Что же касается лесничеств и мпого-
численных лесхозов, па чьей территории расположены
большие и малые массивы плодовых, то они, эти лесни-
чества и лесхозы, за редким исключением, относятся к
лесосадам как к рядовым обычным деревьям и не думают
об их культивировании, осветлении, то есть обо всем том,
что уже в ближайшие годы позволило бы полностью обес-
печить наши города фруктами, соками, различными вита-
минозными экстрактами.

Ведь каждому ясно, что хозяйничать в лесных садах
должны специалисты-садоводы. Только они могут куль-
турно развивать эту ныне запущенную, по очень ценную
и полезную отрасль народного хозяйства.

Пора прекратить беспорядочные набеги гастролеров-
сборщиков па лесосады. Надо разделить все массивы ди-
корастущих плодовых па строго ограниченные участки и
закрепить эти участки за определенными хозяйствами, ко-
торые охраняли бы их, развивали и планово эксплуатиро-
вали.

Пора, наконец, повести настоящую борьбу с теми,
кто все еще думает, что лесосады — это «божий дар»,
«ничейная земля», беспризорные, бросовые угодья,
которые может грабить и уничтожать каждый, кому пе
лень.

Ведь речь идет о десятках миллионов гектаров дико-
растущих плодовых деревьев и ягодников, имеющих ог-
ромную ценность. Это вопрос государственной важности,
и только так его надо понимать.

4

Много лет назад доводилось мне подолгу бродить с
ружьем в дальневосточной тайге. На всю жизнь я за-
помнил могучую красу исполинских деревьев, таких пыш-
ных и густых, что даже в солнечные дни под их бескрай-
ней сенью всегда стоял зеленоватый сумрак, а от земли,
усыпанной многолетними слоями палых листьев, тянулся
запах холодной влаги.

Только матерые таежные звероловы, молчаливые охот-
ники-промысловики или неутомимые искатели женьшеня
отваживались на месяцы уходить в глубь тайги, только они
видели упрятанные в тайге прозрачные лазурные озера,
умели распознать следы тигра и рыси, выследить стадо
быстроногих изюбров.

Как-то в одну из морозных солнечных зим мне посча-
стливилось пройти с тремя старыми охотниками в самое
сердце тайги, проникнуть в ее тайное тайных, послушать
ничем не рушимую тишину. Неделю за неделей шли мы
по льду таежной речушки, гуськом пробирались по засне-
женным кочковатым падям, поднимались на увалы, отку-
да, озаренная негреющим утренним солнцем, присыпан-
ная снежком, розовая, желтая, серебряная, рыжая, вся в
сиянии, в трепете света, видна была вековая, не тронутая
человеком тайга, великое обиталище деревьев, зверей и
птиц, безграничная страна безмолвия...

Тихо шумели вершинами великаны кедры, густым
разливом темнели они в широких падях, высились на
ближних и дальних сопках, неприступной стеной лиловели
па горизонте, и было их такое неисчислимое множество,
что казалось, мы вовек не выберемся из этой бесконечной
тайги и тут, в ее белесом сумраке, в ее торжественном без-
молвии, завершим свою жизнь.

А когда ранней весной, вначале незаметно, робко, а
потом все сильнее начало пригревать солнце, когда на-
чали таять снега и на южных склонах сопок обнажилась
влажная, еще холодная земля, я увидел под погами сле-
жавшиеся пласты кедровых шишек. Видимо, специалист-
биолог мог бы подсчитать, сколько лет падал здесь наземь
неудержимый град шишек, сколько давних ореховых на-
пластований превратилось в слои перегноя. И это не на
одном участке, не на двух и не на трех, а на протяжении
сотни километров лежала бурая, влажная «ореховая» зем-
ля, не открытые человеком, навсегда пропавшие лесные
клады, которые могли бы принести людям пользу, но, не
взятые людьми, сгнили, как положено по законам при-
роды, чтобы превратиться в прах и удобрить собою
землю.

А сколько эшелонов свежих, вкусных орехов могли бы
здесь взять люди! Сколько из этих орехов можно было
выжать масла, сколько — на радость детям — вышло бы
из них халвы, тортов, пирожных — мопбланы замечатель-
ных кондитерских изделий! Все это, однако, пропало,
превратилось в перегной, потому что человек еще не
приложил к живым дарам родной земли, к бесценным
лесным кладам свою умную, работящую хозяйскую
РУКУ-
5

Совсем недавно, минувшим летом, ездил я с друзьями
но Кавказу, чтобы вновь увидеть памятные для меня и
моих товарищей места боев. Мы опять увидели знамопи-
тую «Малую землю» под Новороссийском, где беспример-
но сражался отважный десант под командой майора Це-
заря Куникова; проехали берегом моря и бродили по
горам, па склонах которых насмерть стояли храбрые ба-
тальоны морской пехоты; мы побывали на многих горных
перевалах и в ущельях, там, где четырежды орденоносная
гвардейская стрелковая дивизия генерала Бориса Аршин-
цева, как в гигантской мясорубке, перемалывала тысячи
отпетых гитлеровских гренадеров и егерей; в глубоком
молчании смотрели мы места, где проходили оборони-
тельные пояса многострадальною Туапсе; мы заехали в
Майкоп, Сухуми, Тбилиси; по Военно-Грузинской дороге
перебрались на северные склоны хребта и посетили места
бессмертных, навсегда вошедших в историю боев на Тер-
ской долине: селение Гизель, Эльхотовские ворота, Бак-
санское ущелье.

Многое вспомнилось мне в этой поездке, и хотя с той
памятной поры, когда наши войска отбивали тут бешеный
натиск врага, прошло почти двадцать лет, я как бы вновь
пережил все, что было: движение огромных людских
масс, несмолкаемый гул пушечной канонады, тысячекрат-
но повторенные горами разрывы бомб, закрывающие солн-
це дымные лесные пожары, бледные лица раненых...

Трудно нашим людям было в этих местах. Вооружен-
ные до зубов вражеские полчища прижали наши обес-
кровленные дивизии к морю, и у нас за спиной оставалась
единственная прибрежная дорога, по которой нам достав-
ляли снаряды и патроны, оружие и пищу. Днем и ночью
висели над этой дорогой проклятые «мессеры» и «юнкер-
сы», «хейнкели» и «фокке-вульфы»; зажатую между го-
рами и морем узкую дорогу непрерывно обстреливали
фашистские подводные лодки.

Всю осень 1942 года мы сражались в горах на голод-
ном пайке. Далеко не всегда удавалось прорваться к нам
обозам и автомашинам, в которых были мука, крупа, жи-
ры, ящики с галетами, овощи. И тогда нам и нашим обес-
силенным коням пришли на помощь родные леса.

По склонам лесистых гор, на перевалах, в ущельях
среди зеленого разлива дубов и кленов, бересты и берескле-
та, затерянные в лесных чащах, росли тысячи диких груш
и яблонь, алели полосы кизила, желтела алыча, высились
старые орехи и каштаны.

Как часто, не дождавшись обозов, мы снабжали коней
«веточным» кормом, а сами по очереди, небольшими коман-
дами, отправлялись на заготовку диких плодов!

Нельзя сказать, что эти крепкие, как камень, неболь-
шие яблоки и груши отличались хорошим вкусом! Иногда,
бывало, хватишь такое зеленое, пропитанное лесными за-
пахами яблочко, и у тебя сразу перекосится лицо, искри-
вится рот и глаза па лоб полезут! Смеешься ты сам, хо-
хочут товарищи, но и они тянут руки к незрелым плодам,
жуют их, пошучивая, набивают карманы и противогазные
сумки грушами, яблоками и приговаривают:

— Ничего! Жить можно! Кисловато, конечно, однако
витаминов в них иуд!

Но зато как утоляли жажду сваренные из диких яблок
и груш незамысловатые солдатские компоты и кисели.
Как приятно было осенним утром, когда все кругом по-
крыто холодной росой, а по горам и ущельям ползут бе-
лесые октябрьские туманы, получить из рук веселого еф-
рейтора-повара алюминиевый котелок и согреться горя-
чим, заправленным алычой или кизилом ароматным чаем!

В дни, когда враги ураганным артиллерийским огнем
и непрерывной бомбежкой отсекали от нас обозы с про-
виантом, мы жевали кислые яблоки и груши, ели кисели
и компоты, пили чай и не падали духом, благодарили
родную землю за то, что она взрастила среди лесов и
гор эти зеленые, твердые, но так нужные нам плоды.

— Ладно,— говорили неунывающие наши солдаты,—
мы подлым гитлерюкам устроим кислую жизнь! Мы им
набьем оскомину!

Команды неутомимых наших охотников-«заготовите-
лей» всю осень бродили по лесам, по ущельям, поднима-
лись па горы и под неумолчный лай пулеметов, под ору-
дийный грохот отыскивали спасительные лесные клады и
доставляли нам ежедневный «природный харч».

Были, однако, случаи, когда вместо мелких лесных яб-
лочек, вместо твердой груши-кислицы паши охотники
вдруг приволакивали целые мешки крупных, сладких,
иа диво вкусных яблок и груш.

— Откуда вы добыли такую красу?—удивлялись об-
радованно солдаты.— Тут же, кажись, никаких садов
пет?

— Оно бы вроде и йот,— отвечали «заготовители»,—
а только похоже, что в горах когда-то, в стародавние вре-
мена, жили люди. Это можно обнаружить по камням, ко-
торые, по всему видно, уложены людьми. А вокруг этих
камней высоченные яблони и груши растут. Поглядели
мы — плоды па них с кулак, а по вкусу прямо-таки мед!

Наши армейские «садоводы» не ошиблись. Действи-
тельно, в горах Западного Кавказа, как мы скоро узнали,
было много черкесских садов, давно покинутых хозяе-
вами.

Когда-то, две-три сотни лет тому назад, на склонах гор
селились разные черкесские племена. Подобно другим па-
родам, черкесы с незапамятных времен знали, как можно
улучшить красоту и качество плодов путем прививки к
дичку выведенных людьми хороших сортов яблонь п
груш. Они добывали культурные черенки, прививали их
к своим неприхотливым, выносливым дичкам и, работая
из поколения в поколение, вырастили роскошные горные
сады.

Потом, как это всегда бывало, неумолимая история
по-своему повернула судьбы семей, селений, племен и
целых народов. Не избавились от власти истории и упря-
танные в горах семьи черкесов. Видимо, по разным при-
чинам покидали они свои насиженные гнезда: одни спа-
сались от кровной мести и откочевывали на новые места;
другие, гонимые жестокими междуусобиями, искали за-
щиты среди иных, неприступных гор; третьи — таких
было особенно много — уходили в чужие края в ту пору,
когда был разгромлен Шамиль и царские «линейные» вой-
ска довершали «замирение» непокорных аулов.

Навсегда уходили из селений люди, и время па все
накладывало печальную печать запустения: разрушались
оставленные жителями сакли, зарастали травой горные
тропы; ветры, ливни и грозы год за годом уничтожали
последний след человеческого бытия, все вокруг сливая
с дикой, никем не тронутой природой.

Лишь один памятник человеку, его разуму и труду ос-
тался живьем среди густых лесов: созданные людьми вели-
колепные деревья. Перед этими вековыми яблонями и гру-
шами оказалось бессильно время. И до сих пор стоят меж
дубов и кленов двухсотлетние великаны груши, столетние
яблони. Не охватишь руками их могучий, звонкий,
как железо, ствол! Не окинешь взглядом исполинскую
крону! Когда приходит весна, одеваются старые деревья
нежным бело-розовым цветением, а осенью красуются на
них крупные, налитые медовым соком, тронутые румяным
солнечным загаром плоды.

О молодости этих сотворенных людьми деревьев, о том,
как люди выращивали и улучшали на Черноморском по-
бережье все новые и новые плоды, рассказал мне близ Ге-
ленджика, на Михайловском перевале, древний, по все
еще крепкий старик, давний поселенец этих, теперь уже
обжитых мест. Между прочим, он же рассказал мне об
одном из таких украшателей земли, и я постарался запи-
сать рассказ старика слово в слово.

Вот его рассказ.

6

— Было это годов шестьдесят назад, а может, и боль-
ше. В ту пору на перевале нашем, окромя гор да лесов,
почти что ничего б вы не увидели. Землями тут владела
одна вдова — генеральша... Сама опа, конечно, на перевал
не показывалась, а жила где-то в Петербурге, а может,
в Париже, кто ее знает. А земля, значит, по бумагам чис-
лилась за ней. И вот такой случай получился. Царская
власть выслала сюда по этапу одного человека по фами-
лии Череватенко Николай. Выслали его за религиозные
дела, то есть за несогласие с Иисусом Христом. Он, зна-
чит, кадушку себе делал для засолки огурцов, а клепки
ему не хватило. У него же дома здоровенная икона была,
хорошая икона, дубовая, а па иконе масляными красками
Иисус нарисован. Ну, парень взял эту икону, выпилил из
нее днище и в кадушку вставил — изнанкой в середку,
чтоб огурцы ладаном не пахли, а Иисусом наружу. Вот,
значит, одного разу поп идет мимо, видит, во дворе у Че-
реватенко перевернутая кадушка сушится, из кадушки в
полной своей форме Иисус выглядывает, а кругом люди
стоят: одни крестятся, другие смеются, аж за бока дер-
жатся. Ну, поп до урядника, урядник до исправника, раз-
два, раба божьего за холку и по приговору суда на вы-
сылку, на этот самый Михайловский перевал.

Приезжает сюда Николай Череватенко, а чуток позд-
нее его родной брат Степан добровольно за ним пожало-
вал. Парни они были молодые, здоровые, смекалистые.
Кругом горы, лесная глухомань, море совсем близко. Вот
они и решили построиться тут, сады развести, пчеловод-
ством запяться. К слову сказать, были они хотя и из
крестьян, по хлопцы грамотные, книжки читали, разные
журналы выписывали. Стали они друзьям своим да зна-
комым письма писать: приезжайте, мол, сюда, края тут
расчудесные, можно деньжатами сложиться, землю на
паях купить, сады понасадить, культурно хозяйничать и
все такое прочее. Так у них собралась не то чтобы боль-
шая компания, а вое же люди дружные, семейные, до ра-
боты охочие. Купили они у генеральши земельный уча-
сток и стали разводить на перевале сады. С этого все и
началось.

В ге времена как садоводы работали? Выписывали из
питомников разные культурные саженцы-двухлетки, са-
жали их, ухаживали как за дитем, и годов шесть, а то и
десять дожидались урожая. Череватенко поглядел кругом
и видит: в лесах диких яблонь да груш не сосчитать. По-
думал он, прикинул и говорит своим друзьям: «Давайте
попробуем на эти дикорастущие деревья сортовые черенки
привить. Так дело быстрее пойдет. Корневище у дичков
мощное, к почве этой привычное, оно наши привитые че-
репки сверх меры накормит и рост их ускорит».

Так они и сделали: дикие яблони и груши освободили
от зарослей, лес вокруг них выкорчевали, выписали куль-
турные черепки, а весной стали их прививать к дичкам.
Одни черепки прививали в крону — это если дикое дерево
постарше.. Если же дерево помоложе, ему спиливали всю
крону, оставляли один ствол высотою метр или полтора
от земли, а черенки прививали за кору. А то и вовсе в
пень прививали.

И что же вы думаете? Пошли эти привитые деревья
расти что на дрожжах. Там, где посаженный в землю куль-
турный саженец только-только в рост трогается, привитые
в ствол черенки прямо-таки шатром зеленеют. И ежели,
скажем, саженец яблони начинает плодоносить на шестой,
седьмой или же восьмой год, привитые на дикорастущей
черенки уже на третий-четвертый год урожай дают.
А почему так? Да потому, что у саженца молодые коре-
щечки, слабые. Пока они укрепятся да разрастутся, время
идет, и деревцо, можно сказать, па голодном пайке живет.
А у дикорастущего не корень, а махина. И черенки от
него питаются примерно так, как та генеральша питалась:
сколько влезет. Конечно, на таком харче хочешь пе хо-
чешь, а расти да толстеть будешь.

Надо вам сказать, что Николай Яковлевич Череватен-
ко и его друзья по только дикорастущие яблони и груши
прививали, а и выписанные из питомников саженцы вы-
саживали.

И вот Череватепко подсчитал: одна десятина сада при
посадке саженцев стоила им триста шестьдесят рублей
пятьдесят копеек, а одна десятина сада, привитого па ди-
корастущих, всего сто восемьдесят один рубль — в два
раза дешевле...

Старик помолчал, взглянул па меня и проговорил за-
думчиво:

— С той поры больше чем полвека прошло. Старик
Череватенко жив и здоров. Сады, которые он саженцами
сажал, уже почти все пропали, отжили свое и засохли.
А привитые на диких грушах и яблонях красуются вовсю
и могут прожить еще сотню лет. Вот что значит сила
корпя...

7

Я любил встречать на Кавказе раннюю осень. Едешь
ли ты по дороге или неторопливо бредешь глухой горной
тропой, вокруг тебя тишина и щедрый разлив красок —
изумрудно-зеленых, лимопно-желтых, коричневых, багря-
ных,— какой ты редко увидишь в иных местах. Сияет над
морем нежаркое солнце, ослепительно голубеет внизу уже
чуть похолодевшее тихое море, и морские дали, манящие,
неведомые, повиты светлой дымкой.

В извилистом ложе глубокого темного ущелья просвер-
кает меж камней чистый ручеек, в чуть поредевшей ду-
бовой листве зарозовеет острая грань гранитной скалы,
где-нибудь на вершине перевала вдруг явят свой лик
зеленые ближпие и синеватые дальние горы, а ты
идешь, слушаешь невнятный шелест лесной листвы,
полной грудью вдыхаешь чистый, пьянящий воздух и
всем своим существом чувствуешь красоту и силу
земли.

На Кавказе я не был давно и теперь многого пе уз-
наю. Новые дороги, обновленные селения и города, тысячи
туристов чуть ли не из всех стран мира — всего этого не
было лет двадцать тому назад...
Кое-где иными стали даже пейзажи: на склонах гор,
там, где еще недавно все было покрыто лесами, я увидел
удивительные сады. Они мало походили на обычные. Де-
ревья в этих садах не были выравнены в ряды, а распола-
гались па полянах свободно, одни погуще, ближе друг к
ДРУГУ, другие пореже, в некотором отдалении. Все дере-
вья были огромного роста, с мощными стволами и пыш-
ными кронами, а плодов — яблок и груш — было па них
множество.

Рабочие, которые выкашивали среди деревьев траву,
рассказали мне, что сад принадлежит Нефтегорскому пло-
досовхозу и представляет собою окультуренные прививкой
черенков дикорастущие плодовые деревья, превращенные
в отличные сорта.

Сейчас в горах Западного Кавказа уже есть более де-
сяти таких совхозов. Их основная задача — окультурива-
ние и эксплуатация дикорастущих деревьев. Пе все эти
совхозы работают одинаково, одни лучше, другие хуже,
но в том, что они делают большое, нужное дело, пожа-
луй, убедились все.

Впрочем, убедиться в этом было нетрудно: там, где
несколько лет назад затерянные среди лесов тысячи ди-
ких яблонь и груш ежегодно роняли на землю массу кис-
лых, невкусных плодов, теперь па ветвях освобожденных
и привитых деревьев красовались великолепные яблоки
«белый налив», «боровинка», «пепин шафранный», «пар-
мен зимний золотой», «кальвиль снежный», «джонатан»,
«ренет Симиренко» и пе менее вкусные, сочные, сладкие,
как мед, груши: «любимица Клаппа», «бере Диль», «Сен-
Жермен», «бере Ардаппон» и многие другие ценные
сорта.

Вряд ли стоит доказывать, что нам нужно организо-
вать побольше таких совхозов, что освоение дикорасту-
щих плодовых — важное государственное дело.

Есть, однако, в этом деле пе только много недостат-
ков, но и просто нелепости. В 1960 году я побывал в Апше-
ронском плодосовхозе и долго беседовал с директором
Анатолием Филипповичем Савченко. Более семисот гек-
таров дикорастущих плодовых деревьев уже было окульту-
рено па землях совхоза. Только за счет экстракта, выра-
батываемого из плодов дичка, совхоз получил тогда
18 500 рублей прибыли.

Когда я спросил, кому подчиняется этот совхоз-сад,
А. Ф. Савченко, к моему глубочайшему изумлению, от-
ветил:

— Краснодарскому тресту молочно-животноводческих
совхозов.

Не веря своим ушам, я переспросил:

— Каких совхозов? Молочно-животноводческих?

И Савченко ответил вполне серьезно:

— Да, да. Вы не ошиблись. Тресту молочно-животно-
водческих совхозов.

— Почему?— не переставая удивляться, спросил я.—
Ведь с таким же успехом ваш совхоз-сад можно было
подчинить тресту «Водокапализации» или какому-нибудь
строительно-монтажному управлению?

— Не знаю,— невесело сказал Савченко.— Знаю толь-
ко одно: что почти всю прибыль, полученную нашим сов-
хозом, трест у нас отобрал и вручил ее, как подарок, ка-
ким-то отстающим животноводческим совхозам. А у нас
остался шиш. Больше того, в этом году трест обещал вы-
делить нам сто шестьдесят девять тысяч рублей для ухода
за окультуренными, давно уже плодоносящими садами,
а получили мы только пять тысяч рублей.

Савченко безнадежно махнул рукой:

— Вот и попробуйте хозяйничать при таких стран-
ных порядках...

Действительно, «порядки» эти показались мне весьма
странными. Потом я узнал, что в таком положении на-
ходится не только Апшеронский плодосовхоз. По чьей-то
прихоти отдельные плодосовхозы-сады, осваивающие ги-
гантские массивы дикорастущих плодовых деревьев и, как
правило, приносящие ежегодную прибыль, были отданы
под опеку разных «хозяев», не имеющих к садоводству
совершенно никакого отношения. И получилось так, что
оные «хозяева» стали смотреть на подчиненные им пло-
досовхозы как на безотказный источник, из которого мож-
но выкачивать средства для затыкания очень далеких от
садоводства дыр.

Нужно ли говорить о том, что решительно все совхозы,
осваивающие фруктовую «целину», должны быть подчи-
нены единому управлению, заинтересованному в том, что-
бы наши неисчерпаемые лесные клады были открыты,
окультурены и чтобы сокровища этих кладов принесли
пользу советскому народу? Пусть трест молочно-животно-
водческих совхозов занимается выращиванием крупного ро-
гатого скота и учится хозяйничать прибыльно, а плодосов-
хозы-сады окультуривают дикорастущие деревья, расши-
ряют площадь своих насаждений и снабжают народ яб-
локами, грушами, сливами, алычой, орехами, каштанами
и прочими благами. Иначе дела не будет. Именно об этом
и говорится в решениях КПСС, предусматривающих спе-
циализацию совхозов с ведением наиболее эффективного
хозяйства.

Мало упорядочены и отношения между плодосовхоза-
ми и лесхозами. Сады почти всех плодосовхозов, подобно
островам в море, расположены в лесах, которые находят-
ся в ведении разных лесхозов, леспромхозов, лесничеств
и т. п. Конечно, руководители этих лесных хозяйств смот-
рят на любой плодосовхоз как на пасынка, претендующе-
го к тому же на довольно неприятную родительскому
сердцу самостоятельность.

Мне трудно сейчас сказать, какие формы отношений
между плодосовхозами и лесхозами должны быть найде-
ны и какие «демаркационные линии» должны быть про-
ведены. Ясно только одно: в лесах должны хозяйничать
специалисты лесничие, а в садах, окультуриваемых спе-
циалистами-садоводами, должны хозяйничать сами садо-
воды. Как известно, наличие двух нянек у одного дитяти
пи к чему доброму никогда не приводило и не приве-
дет. Видимо, лесному ведомству придется примириться
с тем, что в его безбрежные массивы вкраплены (и бу-
дут продолжать вкрапливаться) вышедшие из-под роди-
тельской опеки и потому вполне самостоятельные
плодосовхозы. Такова логика фактов, и только так должно
быть.

Нельзя умолчать и о том, что у сторонников окульту-
ривания дикорастущих плодовых деревьев есть убежден-
ные противники, выступающие с весьма вескими на пер-
вый взгляд доказательствами. Опи утверждают, что окуль-
туривание дикорастущих окажется крайне убыточной
затеей прежде всего потому, что в таких свободно растущих
и, следовательно, развивающихся без всякой планировки
садах нельзя будет применить механизацию, а придется
все делать вручную. Довод как будто веский. В самом де-
ле, разве можно по такому саду пустить трактор с плуга-
ми, культиваторами, боронами, если деревья в этом саду
растут как попало, не образуя никаких рядов?

Разве пройдет здесь тракторный опрыскиватель, пред-
назначенный для защиты сада от многочисленных пасеко-
мыхнвредителей? Нет, не пройдет.

Повторяю, довод этот звучит очень убедительно. Ведь
каждому ясно, что при отсутствии механизации продук-
ция таких окультуренных садов может быть весьма доро-
гой. И все же взгляды подобных «механизаторов» на деле
оказываются неправильными и даже вредными, потому
что указанные «механизаторы» тормозят развитие очень
важной для государства и очень доходной и полезной от-
расли народного хозяйства.

Во-первых, в процессе расчистки и окультуривания
дикорастущих плодовых деревьев, часть которых при про-
реживании удаляется, можно предусмотреть такое распо-
ложение оставленных для эксплуатации деревьев, какое
позволит, если и не везде, то все же применять разные
орудия па тракторной тяге.

Во-вторых, при нынешнем развитии нашей техники
вместо тракторных опрыскивателей можно с успехом
использовать вертолеты, которые пе нуждаются ни в ка-
кой определенной планировке садов и могут отлично их
опрыскивать и опылять сверху.

В-третьих, дикорастущим плодовым деревьям совер-
шенно не нужны те методы содержания почвы, которые
необходимы планово посаженному молодому саду; чер-
ный пар, высеивание в междурядьях полезных для струк-
туры почвы трав, так называемых сидератов, системати-
ческие поливы и т. п. Ведь все дикорастущие плодовые
деревья с привитыми к ним культурными черепками вы-
росли в естественных условиях и имеют могучую корне-
вую систему, которая не нуждается пи в подкормках, ни
в орошении, пи в черном паре.

В-четвертых, окультуривание одного гектара дикора-
стущих плодовых, как это известно на убедительном при-
мере Н. Я. Череватенко (и не только на его примере), об-
ходится в два с лишним раза дешевле, чем посадка одно-
го гектара саженцев.

В-пятых, окультуренные дикорастущие деревья начи-
нают плодоносить гораздо раньше (на четыре-пять лет),
чем высаженные человеком саженцы, а значит, гораздо
раньше начинают возвращать понесенные расходы и при-
носить прибыль.

В шестых, окультуренные сады живут и плодоносят в
два-три раза дольше, чем высаженные саженцами и, сле-
довательпо, дают несравненно больше ценной продукции.

Таким образом, возражения и доводы разных дипло-
мированных и педипломированпых скептиков, выступаю-
щих против окультуривания дикорастущих плодовых де-
ревьев, разбиваются при первом же серьезном анализе.
Целесообразность окультуривания дикорастущих доказа-
на па практике опытами, проведенными Майкопской опыт-
ной станцией Всесоюзного института, работой плодосов-
хозов-садов Краснодарского края.

8

Майкопская опытная станция ВИРа была создана лет
тридцать тому назад и, находясь в районе широкого рас-
пространения дикорастущих плодовых деревьев, сразу же
начала опыты по их окультуриванию. Самой станцией
окультурено свыше сорока гектаров лесосадов, а распо-
ложенный по соседству Тульский плодосовхоз имеет их
более восьмисот гектаров.

Я разговаривал с научным сотрудником Майкопской
опытной станции Петром Павловичем Гусевым, который
почти всю жизнь посвятил делу окультуривания дикора-
стущих плодовых. Несмотря на свой далеко не молодой
возраст, П. П. Гусев водил меня по крутьгм склонам не-
высоких гор, показывал окультуренные под его руковод-
ством сады и с энтузиазмом, очень горячо говорил о том,
какая это почетная и большая задача, какую большую
пользу могут принести народу миллионы обновленных и
преобразованных человеком деревьев.

Перу П. П. Гусева принадлежит несколько опублико-
ванных работ, посвященных теме лесосадов. В них очень
убедительно доказана экономическая выгода этого важ-
ного дела.

В одной из своих брошюр П. П. Гусев правильно пи-
сал:

«Вопрос освоения дикорастущих плодовых следует
ставить очень широко. Ведь кроме груши, яблони, алычи,
терна, вишни, черешни, кизила, боярышника, лещины
имеются огромнейшие массивы грецкого ореха, каштана,
фисташки, миндаля, абрикоса, граната и других высоко-
ценных южных культур, произрастающих в наиболее под-
ходящих естественных условиях... Несомненно, Совет-
ский Союз имеет огромные возможности рациональной
организации лесосадов, нужно только по-настоящему
взяться за это дело».

Совершенно справедливо. Если к перечисленным вы-
ше южным культурам прибавить еще кедровые орехи,
миллионы гектаров различных ягодников, разбросанных
по лесам всей нашей страны, если сюда прибавить грибы,
которых мы можем собирать сколько угодно, дубовые же-
луди и многое другое, можно полностью представить мас-
штабы этого важнейшего дела и увидеть пользу, которую
оно принесет.

Нет необходимости приводить длинный перечень про-
дуктов, которые могут быть получены при широкой экс-
плуатации всех наших лесных сокровищ,— такой пере-
чень может стать бесконечным.

Надо лишь сказать о том, что при умелом хозяйнича-
нии нашу пищевую промышленность можно снабжать
неисчерпаемыми запасами превосходного и к тому же
очень дешевого сырья.

Если на протяжении столетий горы этих не тронутых
человеком ценнейших продуктов превращаются в прах и
удобряют лесную почву, то в социалистической стране
они могут и должны стать прохладительными напитками,
вкусным сиропом, вареньем, джемом, халвой, пастилой,
повидлом, наливками, вином, цукатами, мармеладом, мор-
сом, компотом, киселем.

Вряд ли неискушенному читателю известно, сколько
полезного может, например, дать кедр. Из кедрового жмы-
ха готовят халву, печенья, торты. Из скорлупы кедрового
ореха добывают различные дубители, метиловый спирт,
уксусную кислоту. Кедровая хвоя дает отличный мате-
риал для набивки матрацев и мягкой мебели. Кедровая
живица идет на изготовление канифоли. Древесина кедра
используется в карандашном производстве. Кедровое дере-
во дает смолу, которая по своему качеству нисколько не
уступает весьма дорогим импортным смолам, столь не-
обходимым в авиационной промышленности и в судо-
строении. Это далеко пе полный перечень того, что может
дать кедровое дерево. Таких деревьев, никем не освоен-
ных, у нас в Советском Союзе свыше двадцати миллионов
гектаров.

А собрат кедра — буковый орех? Из него готовят пре-
красные конфетные начинки, пирожные, печенья. Его
подмешивают к шоколадной массе, и от этого шоколад
приобретает топкий, хороший вкус. Масло букового оре-
ха, ароматное, прозрачное, широко используется для за-
ливки самых лучших рыбных консервов —сардин, шпрот
и др.

А какой превосходный вкус имеет мед-бекмес, сварен-
ный из плодов дикой лесной груши! Какой аромат при-
дают различным настойкам, наливкам и ликерам ягоды
спелой вишни, рябины, облепихи, лесной смородины! Как
могут украсить зимний стол наших людей моченая морош-
ка, брусника, клюква!

Сколько полезных для здоровья киселей и компотов,
экстрактов и соков можно приготовить из плодов дикой
яблони и алычи, сливы и черешни, терна и земляники!
Какие бесконечные горы сухофруктов могут получить
наши гастрономические магазины, детские сады и ясли!

Да, речь идет о том, что нам в ближайшие годы необ-
ходимо взять для блага парода все те огромные, никем
еще не считанные богатства, которые пока лежат у нас
втуне, скрытые сенью безмежных непроходимых лесов.
Ценность этих богатств исчисляется миллиардами рублей,
и советский народ должен стать их рачительным, умным
хозяином.

9

Коммунистическая партия все подчинила великой це-
ли: привести наш народ к счастью, к изобилию, к светло-
му обществу. Пусть же в тех великих свершениях, кото-
рые нам предстоит исполнить, найдет свое место и повсе-
местное разумное, бережное, хозяйское освоение
неисчислимых лесных кладов, этих бесценных даров щед-
рой нашей земли.

1969 г.
СЛОВО О БЕССЛОВЕСНОМ

Звери, звери! Приидите ко мне
В чаши рук моих злобу

выплакать...

Сергей Есенин

изнь человека сравнительно с
жизнью той или иной планеты
представляется неуловимо крат-
ким мигом. Но даже люди одно-
го поколения, если только они

пытливы, внимательны, зорки, если они тесно связаны с
природой и любят землю, не могут не заметить тех на
первый взгляд незначительных превращений, которые
ежечасно происходят вокруг них и постепенно, медленно,
но неуклонно изменяют лик земли.

Занятый своим трудом, своими повседневными хлопо-
тами и заботами, человек подчас проходит мимо этих
«мелких», «незначительных» изменений, не обращая на
них никакого внимания, а подчас, даже замечая их, равно-
душно машет рукой и говорит: «На мой век хватит».

На земле совершаются гигантские дела — на службу
человеку поставлен атом, тяжелые воздушные корабли
летают быстрее звука, люди уже всерьез подумывают о
межпланетных путешествиях, многочисленные народы
твердо идут по пути социального прогресса, строя новое,
основанное на справедливости общество. Стоит ли при
этом тревожиться по поводу того, что па окраине глухого
хутора вырублена зеленая рощица, что в безымянной
речке почему-то не стало рыбы, что дрофы и стрепеты
покинули окрестные степи, что дорогу в соседнее село
вдруг перерезал овраг? Неужели же такие «мелочи» мо-
гут вызывать тревогу?

Да, могут и должны вызывать глубокую тревогу, горя-
чее волнение, общее желание сохранить красоту приро-
ды, сберечь ее богатства для будущих поколений, для на-
ших детей.

Деревья в лесу бессловесны. Лишь тихим шелестом ли-
стьев встречают они браконьера-порубщика, никому не
могут сказать о том, как одолевают их миллиарды про-
жорливых гусениц, как вытаптывает молодую древесную
поросль безнадзорный скот. Деревья живут и умирают
молча.

Ни быстроногий красавец сайгак, которого примани-
вает на свет автомобильных фар и предательски убивает
из темноты жестокая дрянь в человеческом облике, ни
белая медведица, которую в упор расстреливают в берлоге,
ни осиротевшая кряква, у которой бесцельно перебили
еще не поднявшихся на крыло малых утят, пе могут ска-
зать в свою защиту ни одного слова.

Молчат и миллионы миллионов рыбьих мальков, полу-
прозрачных младенцев, которых, вопреки правилам ры-
боловства, бесчисленной массой под видом «хамсы» и
«тюльки» вылавливают мелкоячейными сетями в за-
ливах и реках, в протоках и ериках, в озерах и ка-
налах.

Обо всем этом, бессловесном, немом, по живом и пре-
красном, о том, что составляет богатство и красоту плане-
ты, что может развиваться только в тесной взаимосвязи,
только под разумной и сердечной опекой человека, хочет-
ся мне сказать...

* * *

На большом донском острове росли старые вербы —
тысячи могучих деревьев с серебристо-зеленой листвой.
Веснами, в половодье, вербы заливались теплой, подогретой
апрельским солнцем водой, зеленели пышной листвой, да-
вали приют множеству птиц: иволгам, дятлам, дроздам,
крохотным ремезам, которые вили из тополевого пуха
удивительные, похожие на рукавички гнезда.

Бывало, заплывешь по разливу на лодке в самую гу-
щу вербового леса, бросишь весла и слушаешь: тихо плес-
нет потревоженная рыбой вода, прошумит в редкой куге
весенний ветер, а наверху, в зелени сомкнутых ветвей,
разноголосый птичий хор славит жизнь.

Ночами, когда над рекой встает белесая полоса негу-
стого тумана, а вершины деревьев светятся, озаренные
низкой, выплывшей из Задонья луной, в прибрежных вер-
бах начинается соловьиный концерт. И каких только ис-
кусных певцов-соловьев не было в старом вербовом лесу!
Нежные, голосистые, тонкие, точно хрустальные колоколь-
чики, они перекликались всю ночь, радовали людей сво-
ей ласковой чудесной песней...

Три года назад на остров пришла беда: на западной
его окраине, вначале незаметные, спрятанные в густой
вербовой листве, появились гусеницы. Серые, с черными
крапинками, они множились, опутывали кроны деревьев
паутиной, гирляндами повисали на паутине, пожирали ли-
ству. С каждым днем гусениц становилось все больше.
Участок за участком отвоевывала у леса эта прожорливая
серая армия. С ветвей падали растерзанные гусеницами
пожухлые листья. Деревья в самом начале лета вдруг
оказались голыми, словно в свирепую морозную зиму...

Приходилось ли вам видеть, как плачут деревья?

В июльскую жару, в самую сушь, когда солнце и ве-
тер выжелтили лесную траву, а на протоптанных людьми
тропках появились трещины, под безлиственными тем-
ными деревьями вдруг заголубели лужи. Это плакали вер-
бы. Их глубокие корни еще тянули из земли влагу, мо-
гучие стволы еще гнали вверх живительные соки, но на
вербах не было ни одного листа, и каждая ветка стала
ронять сок па землю. Точно слезы, падали вниз чистые,
прозрачные капли. Проходившие мимо полумертвых де-
ревьев старики хмуро говорили:

— Плачет дерево...

Человек жалостлив. Он любит все живое, хочет на-
слаждаться красотой. Нашлись люди, пожалевшие и ста-
рый вербовый лес. Опи сообщили о гусеницах дирекции
лесхоза, областному управлению лесного хозяйства. От-
туда приехали равнодушные дяди, с унылым видом по-
бродили по изуродованному острову и промямлили:

— Д-да! Пришлем самолет-опылитель. Лес надо спа-
сать...

Но оказалось, что обещание прислать самолет было
только отговоркой. Чиновные дяди уехали, а миллиарды
гусениц все ползли и ползли на восток, пожирая сочную
листву деревьев. Только через год на острове появилась
обещанная бригада «спасителей леса». Однако бригада
была вооружена не опылителем, не дустом, а... топорами
и пилами. Вскоре в лесу раздался дробный перестук то-
поров, и пораженные гусеницами красавцы деревья стали
валиться на землю. Так люди с выхолощенной душой,
нудные бюрократы «спасали» вверенный им лес.

Это, к сожалению, не единичный случай. Неподалеку,
па берегу реки Сухой Донец, зеленым массивом вытянул-
ся молодой карагачевый лес. Минувшим летом полчище
той же серо-крапчатой гусеницы появилось на опушках
этого леса. Но и тут прожорливые вредители остались
безнаказанными.

А посмотрите, что делается па холмах правобережного
Прпдонья, между станицами Мелеховской и Бессергенев-
ской. Полтора-два десятка лет назад южные склоны этих
холмов на многие километры были покрыты густым зеле-
ным лесом — дубняком, карагачем, тополем. Сейчас от
леса не осталось ничего, кроме черных полусгнивших пней
и жалких молодых побегов, которые густо зеленеют па
вытоптанной скотом, твердой, как камень, земле.

Исчезновение леса неизбежно влечет за собой заили-
вание, обмеление и пересыхание рек, гибель рыбы и мно-
гих полезных диких животных и птиц.

Достаточно назвать одни факт: медленно, по явно за-
метно ухудшение водного режима иа реке Миус, вокруг
которой земля запахивается до самой береговой кромки.
А ведь эта небольшая река питает водой такой крупный
индустриальный центр, как Таганрог.

Здесь перечислены лишь немногие случаи исчезновения
лесов. Но таких случаев множество. Если подсчитать,
сколько у пас вырубается, выжигается, стаптывается ско-
том лесов, перелесков, рощиц, сколько при этом пересыхает
речек, рукавов, ручьев, источников, пусть небольших, ма-
лозаметных, но важных для жизни каких-нибудь безвест-
ных деревушек и хуторков, то невольно напрашивается вы-
вод: а ведь все это очень серьезно, гораздо серьезнее, чем
представляется иа первый взгляд.

В природе все находится в тесной взаимосвязи. Нару-
шение этой взаимосвязи сразу нарушает определенный ре-
жим жизни. Что же касается леса, то это одна из самых
великих жизненных сил пашой планеты. Недооценивать
эту силу нельзя.

«Люди, уничтожающие леса, являются врагами обще-
ства»,— утверждал древнеримский общественный деятель
Цицерон.

С развитием цивилизации человек истреблял и продол-
жает истреблять обширные лесные массивы, не задумыва-
ясь порой, к каким опасным и трагическим последствиям
это ведет.

Журнал «В защиту мира» опубликовал чрезвычайно
интересные статьи Б. Эггенса об охране лесов и животного
мира земли. Автор приводит в своем очерке убийственные
цифры: только один воскресный номер нью-йоркской газе-
ты «Таймс» пожирает 77 гектаров леса. Таким образом, с
грустью заключает автор, любимого парижанами Булон-
ского леса хватило бы всего лишь на 12 воскресных вы-
пусков «Таймс».

К чему приводит такое хищническое «хозяйничанье»,
свидетельствуют печальные факты древней, да и не только
древней истории.

Непосвященному человеку казалось, что горячие, мерт-
вые пески Сахары или Ливийской пустыни всегда, во все
времена были безжизненными. А между тем находки и
изыскания ученых свидетельствуют, что под толщей сыпу-
чих песков пустынь погребены остатки исчезнувших селе-
ний, поистине трагические памятники распавшейся, уни-
чтоженной могучими силами природы человеческой циви-
лизации. Люди истребили растительность, и пески Сахары,
оттесняя все живое, стали неумолимо двигаться к югу,
засыпать дома, улицы, великолепные амфитеатры и затем
навсегда погребли все, что было создано человеком. А ведь
Сахара движется и сейчас, движется быстро, проходя ки-
лометр в год все дальше и дальше на юг.

«Природа устроена так, что там, где вода не в состоя-
нии наказать человека за его невежество и неразумные по-
ступки,— это делает ветер»,— справедливо пишет Джекс.
Достаточно вспомнить при этом многие случаи эрозии
почвы, когда ветер или вода превращали живую землю в
безжизненный лунный пейзаж.

Ведь совсем недавно, в 1934 году, в Соединенных Шта-
тах Америки вследствие эрозии почвы были полностью раз-
рушены сельскохозяйственные угодья па площади, вдвое
превышающей территорию Бельгии.

Медленному умиранию целого континента посвящена
потрясающая по фактам книга Жана-Поля Гарруа «Афри-
ка — умирающая страна». Мне кажется, что эту книгу
должны прочитать все наши лесоводы, ихтиологи, гидрогра-
фы, агрономы, учителя, партийные и советские работники.
Опи найдут в пей много поучительного.

Пашей стране не угрожают пески Сахары. Наше совет-
ское законодательство строго охраняет лесные массивы со-
циалистической страны.

И все же мы еще хозяйничаем в лесах плохо и нера-
зумпо. Мы еще пе научились бережно и любовно относить-
ся не только к каждому дереву, к каждому кусту, а к лесу
вообще. Мы не воспитываем в нашем молодом поколении
уважительного отношения к зеленым друзьям человека. А
это совершенно необходимо, особенно в тех местах, где ле-
сов почти совсем не осталось и где под общей охраной па-
рода должен быть каждый дубок, каждый тополь и клен.

$ * *

Мы освоили замечательную теорию Чарлза Дарвина,
знаем о естественном отборе, о происхождении человека.
Любой наш школьник может рассказать об этом, ведь уче-
ние Дарвина входит в программу средней школы. Однако
мы, к сожалению, очень мало знаем о том, что в природе,
кроме борьбы за существование, есть и тесное сотрудниче-
ство, гармоническая взаимосвязь. Давно доказано, что не
только растения нужны животным, по и животные нужны
растениям (при опылении, переносе семян и плодов, ис-
требление птицами вредных для леса насекомых и т. д.).

Надо сказать прямо: не представляя по-настоящему
глубины процесса «взаимного благоприятствования» в жи-
вой природе, нарушая лишь одно какое-нибудь звено в
длинной и сложной цепи, мы тем самым незаметно, по
неизбежно рушим всю цепь...

На том же самом донском острове, о котором мы ужо
говорили, еще десять лет назад жило множество зеленых и
пестрых дятлов. В какое бы время года мы ни отправля-
лись на прогулку в окруженный рекою лес, пас всегда
встречал глуховатый, но дружный перестук проворных
птиц-тружеников. Дятлы с утра до вечера «прочесывали
лес», отыскивая короедов, угнездившихся в дуплах и тре-
щинах коры вредных личинок, уничтожая массу опасных
насекомых.

Казалось бы, все люди — и лесники, и агрономы, и
школьные учителя с их питомцами, и многочисленные
охотники, и колхозники,— отлично зная, какую огромную
пользу приносят дятлы, должны были взять этих неутоми-
мых птиц-работяг под особую защиту, пи при каких обсто-
ятельствах не допустить их уничтожения.

Но нет! В станице Семикаракорской (от нее до леса па
острове — шесть километров) много лет существовала «ба-
за» Ростовского завода учебного оборудования. Из месяца
в месяц «база» получала из Ростова лаконичные наряды:
отстрелять для завода столько-то дятлов, дроздов, куропа-
ток, синиц, ремезов и т. д. Конечно, цифры варьировались:
то уменьшались, то увеличивались, по главное оставалось
неизменным — иа протяжении многих лет па одной и той
же небольшой территории группа отстрельщиков вполне
официально истребляла все живое, нисколько не считаясь
ни со сроками охоты, ни с тем, что эти гиблые места стала
далеко облетать любая птица. И никто — ни Общество
охотников, ни областное управление сельского хозяйства,
ни районные партийные и советские организации — не
протестовали вовремя против этого возмутительного безо-
бразия.

Впрочем, дело не только в истреблении дятлов или си-
ниц. Еще пять лет назад на Среднем и Нижнем Допу в
озерах и ериках гнездились кряквы и чирки, красноголо-
вые нырки и чернеть; на отмелях разгуливали белые и се-
рые цапли; целые стаи древесных цапель-квачек укрыва-
лись в жаркий полдень на прибрежных вербах; по займи-
щам обильно плодились стрепеты; тучи диких голубей-
витютней вили гнезда на поросших лесом островах; та-
бунки серых куропаток поднимались на любой поляне; по
болотцам на каждом шагу взлетывали дупели, бекасы; на
опушках лесов и в полях жировали зайцы.

Если бы речь шла о том, что в окрестностях одной
станицы или села исчезла дичь и стали редеть леса, это не
было бы уж очень большой бедой. Во всяком случае, та-
кую беду люди легко исправили бы. Нет, вопрос заключает-
ся в том, что на всей планете (а это не может не коснуться
и нашей страны) стали катастрофически быстро исчезать
многие виды диких животных и птиц.

Нам нечего далеко ходить за примерами. В течение
пятнадцати лет — с 1882 по 1897 год — было перебито мно-
гомиллионное стадо диких американских бизонов, перебито
самым жестоким способом. А куда делись великолепные
европейские зубры, куда исчезли обитавшие в Европе ко-
ролевские пингвины, как пропали африканские зебры-кваг-
ги, лабрадорские утки, кубинские длиннохвостые попугаи,
бразильские и малайские райские птицы, сотни видов жи-
вотных и птиц, истребленных человеком только за одно
столетие?

Уж почти исчезают с лица земли мускусные быки,
арабские страусы, африканские обезьяны-колобы, белые
носороги, слоны аддо, гориллы. Человек, любящий землю,
не может пе задуматься над этим.

Все ли в этом отношении благополучно у нас, па на-
шей советской земле? К сожалению, нет. Слов нет, мы
очень многое сделали, чтобы сохранить нашу природу во
всей ее красе. После Октябрьской революции у нас, по ука-
занию В.* И. Ленина, были впервые созданы огромные го-
сударственные заповедники. У нас проведена большая ра-
бота по акклиматизации многих видов животных: марала,
пятнистого оленя, соболя, белки, ондатры, уссурийского
енота, норки, нутрии и других. У нас существуют регла-
ментированные правила охоты, издаются книги по охране
природы. Однако всего этого явно недостаточно. Нам не-
обходИхМ самый жесткий контроль за выполнением законов
и постановлений.

Мне, например, приходилось охотиться на Дону, на
Дальнем Востоке, в калмыцких и ставропольских степях,
на Кавказе, на Украине, и я за каких-нибудь три десяти-
летия (а на Дону за последние годы) заметил, что дичи в
этих местах стало гораздо меньше. Потом я убедился в том,
что быстрое уменьшение дичи характерно не только для
названных мест.

На острове Врангеля, островах Де-Лонга, на Земле
Франца-Иосифа, Северной Земле бьют белых медведей,
бьют даже в тот период, когда беременные медведицы
укладываются для родов в снежные берлоги. На Новоси-
бирских островах, на Новой Земле уменьшились некогда
многочисленные стада северных оленей. Очень уменьши-
лись стада моржей и гренландских тюленей. Во многих
местах, особенно вблизи становищ и полярных станций,
начисто уничтожены птичьи базары. На Белом море и
Мурмане разогнаны гагачьи колонии и разорены гнездовья
этой цепной птицы...

А что сейчас происходит в ряде мест с таким прекрас-
ным животным, как степная антилопа сайгак? Стада сай-
гаков (и немалые стада) есть и у нас в отдаленных рай-
онах Задонья, в Астраханской области, в Ставрополье. Мне
не раз приходилось любоваться сайгаками в калмыцкой
степи, на Черных землях. Выйдешь, бывало, на утренней
заре в степь, не успеешь отойти от приютившей тебя оди-
нокой чабанской кошары и вдруг увидишь мирное стадо
антилоп: вытянувшись в одну линию, пощипывают траву
грациозные ланки, возле них бродят малыши, а чуть поо-

3 Заказ 871

65
даль, точно изваяние, настороженно подняв горбоносую
голову, едва заметно шевеля ноздрями, стоит вожак стада,
могучий красавец рогаль. Взойдет солнце, степь заиграет
радужным мерцанием росы, ветер донесет до тебя щемяще-
горький душок полыни. Но вот, глядишь, где-нибудь в
солончаковой западине желтым пятном мелькнет остро-
ухий бродяга-корсак или, распластав метровые крылья,
проплывет белохвостый орлан, и вспугнутое стадо сайга*
ков ринется в сторону, промчится по желтеющим травам и
мгновенно исчезнет за горизонтом.

От любого хищника уйдет тонконогий, быстрый, как ве-
тер, сторожкий сайгак. Не уйти ему только от автомобиля.
И люди, именующие себя «охотниками», знают это. Выедет
компания таких «охотников» на ГАЗе или «Победе»,
наткнется па стадо сайгаков, и начинается неравный по-
единок между автомобильным мотором и сайгачьим серд-
цем. Вначале даже кажется, что сайгаки уйдут: пригнув
головы, расстилаются они в сумасшедшем беге, мчатся так,
что за ними пе поспевает автомобиль. Но шофер развива-
ет большую скорость, и расстояние между машиной и
мчащимся стадом неумолимо сокращается. Вот, едва
слышно заблеяв, свалится на землю недавно рожденный
белесоватый сайгачонок, вот замедлит бег выбившееся из
сил храпящее стадо и... начинается массовый расстрел.
«Охотники» доверху набьют кузов машины окровавленны-
ми тушами животных, равнодушно глянут, как во все сто-
роны разбегаются недобитые подранки, и едут дальше —
искать новое стадо.

Я говорю пе об отдельных вылазках жестоких браконье-
ров. Нет, массовое загапивапие и убой сайгаков с машин,
ночное приманивание сайгачьих стад светом фар и чудо-
вищное избиение ослепленных животных стали легальной
формой мясозаготовок. Большие группы «охотников» впол-
не официально заключают с соответствующими организа-
циями договоры на отстрел тысяч сайгаков, подбирают себе
грузовые автомобили, получают боеприпасы и совершенно
открыто отправляются на степной разбой.

Можно нисколько не сомневаться в тем, что при тех
«контрольных цифрах», которые получают и перевыпол-
няют именующие себя «охотниками» мясозаготовители,
при том повсеместном «моторизованном» браконьерстве
у нас очень скоро сайгаки останутся только в зоологиче-
ских парках.
Я пе раз задавал себе и другим вопрос: что же являет-
ся основной причиной резкого уменьшения дичи? И мы
сходились на одном: у нас очень плохо организовано охот-
ничье хозяйство. Если в заповедниках и в специальных
приписных угодьях егеря хоть кое-как следят и пытаются
бороться с браконьерством, то в «диких», «неприписпых»
местах (а ведь из таких «диких» мест, собственно, и сос-
тоит вся наша природа) рьяные браконьеры творят все,
что им заблагорассудится: не соблюдают никаких сроков
и правил охоты, добывают дичь всеми запрещенными спо-
собами, во множестве разоряют в плавнях птичьи гнезда,
расстреливают не поднявшихся на крыло птенцов — в об-
щем, истребляют вокруг себя все живое.

В селах и городах страны у нас скопилось огромное
количество охотничьих ружей — начиная от прадедовских
шомполок и кончая новейшими бокфлинтами. Многие из
этих ружей не числятся ни на каком учете, нигде не за-
регистрированы, а владельцы ружей, взрослые и подрост-
ки, не имеющие никаких охотничьих билетов, охотятся в
любое время года. Дробь и порох они могут купить на каж-
дОхМ базаре; нет дроби — заряжают патроны рублеными
гвоздями и совершенно безнаказанно расстреливают лю-
бую попавшуюся под руку дичь. И поэтому получается
так: более миллиона советских охотников, имея на руках
оплаченные билеты и подписанные путевки, терпеливо до-
жидаясь (а кое-кто и не дожидаясь) открытия сроков охо-
ты, как правило, ходят в пустой след, так как дичь, и
местная и перелетная, задолго до срока охоты начисто
уничтожается никем не учтенной армией браконьеров.

У нас пет настоящего контроля над тем, что делают в
лесу, в плавнях, в степи миллионы легальных и нелегаль-
ных охотников, где, когда и сколько они отстреливают ди-
чи. Наша так называемая «общественная охотничья инспек-
тура» никвхМ не инструктируется и пе проверяется. Зача-
стую же бывает так, что инспектор и сам принимает
горячее участие в браконьерских вылазках, ведь все равно
с пего никто ничего не спрашивает. Что же касается руко-
водителей охотничьих обществ и сотрудников госохотип-
спекции, то многие из них отсиживаются в кабинетах и
довольствуются подшивкой дутых, высосанных из пальцев
сводок, которые составляются штатными и «общественны-
ми» инспекторами.

К сожалению, ни сельсоветы^ ни милиция даже не пы-
таются отобрать у браконьеров незарегистрированные ру-
жья, редко кого штрафуют и еще реже привлекают к от-
ветственности.

А нам, людям социалистического общества, надо по-на-
стоящему организовать охрану природы в самом широком
масштабе, восстановить в среде животных и птиц все то,
что поредело или близко к исчезновению. Ведь сумели же
мы сохранить, уберечь красавцев лосей, этих великолепных
обитателей наших лесов!

* * *

Нашей человечьей защиты ждут не только воздушные
кочевники, не только безмолвные четвероногие жители ле-
сов, степей и тундры. Давно уже пришла пора защитить от
хищнического истребления рыбу.

Во всем мире, па всех материках с каждым годом ши-
рится гидростроительство. Сейчас оно приобретает поисти-
не невиданные масштабы. Вооруженные сложной техни-
кой люди меняют русла широких рек, возводят длинней-
шие плотины, прорывают мпоговерстные оросительные
каналы.

Однако наряду с той бесспорной пользой, которую по-
лучает обуздывающий реки человек-строитель, уже теперь
видны наши утраты. Если упоенный техническими побе-
дами человек безучастно пройдет мимо этих утрат, не за-
метит их, они могут стать невозместимыми.

Меняя русла рек, преграждая плотинами их течение,
мы тотчас же пресекаем тысячелетний миграционный
путь рыбы, идущей к речным верховьям для нереста, мы
отрезаем рыбу от ее многовековых естественных нерести-
лищ, куда она стремится, влекомая могучим инстинктом
размножения.

На основании каких данных намечаются цифры добычи
рыбы в реках? Говорят, на основании научных прогнозов
о состоянии рыбьих стад определенного водоема на пред-
стоящий сезон. Причем, если верить словам представите-
лей промысловых учреждений, при составлении прогнозов
учитывается все: количество спасенных мальков, количе-
ство пропущенных на нерестилище рыбопроизводителей
и тому подобное — словом, прогноз как будто основывает-
ся на строгом научном расчете.

Посмотрим же, каков этот расчет. Вот, скажем, брига-
да по спасению молоди прокопала ров от поля, в котором
упала весенняя вода, до берега реки. Лицо контролирую-
щее вынуло часы, глянуло на небрежно установленную
контрольную ловушку и произнесло:

— Ладно! Запишем в сводке — тридцать миллионов
мальков...

Сводка пошла куда следует, и на основании такой
«филькиной грамоты» и подобных ей «сведений» весьма
компетентные люди решили: отлично, значит, на будущий
сезон можно запланировать этой артели столько-то тысяч
центнеров рыбы, этой столько-то, а по всей реке — столько-
то. Результаты такого, с позволения сказать, «планирова-
ния» налицо: за двадцать последних лет добыча рыбы в
Азово-Донском бассейне, например, снизилась в три раза.

Несколько слов о «перевыполнении» плана добычи
рыбы во внутренних реках. Что, интересно, сказали бы о
председателе колхоза, который, допустим, взял бы на себя
обязательство перевыполнить план мясопоставок и, не
зная количества животных в колхозных стадах, запоролся
и вдруг стал бы, спасая свою репутацию, резать стельных
коров, супоросных маток-свиней, суягных овец, а мясо
забитых телят, поросят и ягнят сдавал бы под видом кро-
личьего мяса? Очевидно, такого странного председателя
для начала подвергли бы медицинскому освидетельствова-
нию, а потом, безусловно, усадили бы па скамью подсуди-
мых. Между тем точно так поступают многие рыбопромыс-
ловые организации.

Спрашивается: а кто же у нас охраняет рыбные запа-
сы страны, кто несет ответственность за их восстановле-
ние, за искусственное рыборазведение? Зачастую бывает
так, что начальник рыбоохранной организации является
лицом, подчиненным начальнику рыбодобывающей органи-
зации, его можно вызвать и сообщить: «Нами отдан приказ
обловить Донской государственный рыбный заповедник»,
«Срок весеннего запрета мы сокращаем...», «Промысловый
размер бычка снизить с восьми до шести сантиметров...»
И начальник рыбоохраны, выслушав это, будет помалки-
вать, потому что он лицо подчиненное.

Оценивая подобное положение, один из работников ры-
боохраны заметил:

— У меня столько же прав и возможностей, сколько
у карася, которому поручено контролировать действия
щуки...
* * *

Это был обычный зимний день. Желтовато светило не-
греющее декабрьское солнце. На широких улицах станицы
лежал глубокий снег. Почти утих холодный восточный во
тер. Далеко было слышно поскрипывание санных полозьев,
ржание лошадей.

Воспитательницы Кочетовского детского дома вывели
на прогулку своих маленьких питомцев. Одетые в разно-
цветные пальтишки, оживленные, румяные от мороза де-
ти, полюбовавшись ледяной гладью Дона, возвращались до-
мой. Вдруг где-то справа, совсем близко, раздались выст-
релы. Испуганные мальчики и девочки остановились. Ми-
мо них, отчаянно визжа, волоча разбитый, окровавленный
зад, проползла большая серая собака. Дети знали эту смир-
ную собаку. Она принадлежала живущей по соседству с
детдомом одинокой старухе, и кличка у нее была Дамка.
Не раз маленькие детдомовцы угощали ласковую Дамку
кусочками мяса, делились с ней конфетами и печеньем.
Сейчас покрытая снегом и кровью Дамка, ища защиты,
кинулась в ноги к детям. А из переулка вынеслись запря-
женные в сани-розвальни лошади.

В санях сидели трое мужчин с охотничьими ружьями.
Один из них остановил лошадей, слез с саней и, цодойдя
к распластавшейся на снегу Дамке, на глазах у плачущих
детей убил ее выстрелом в голову. Потом он взял мертвую
собаку за хвост и швырнул ее в сани.

Кто-то из прохожих спросил:

— Чего ж вы это делаете? Есть у вас совесть? Под-
няли в станице стрельбу, детей пугаете. Чему ж вы их
учите?

Мужчина с ружьем спокойно ответил:

— А вы что, не знаете? Приказано вести борьбу с бро-
дячими собаками, уничтожать их. Вот мы и выполняем то,
что нам приказано.

— Какая ж это бродячая собака?—возмущенно сказал
прохожий.— Это ж Устиньина Дамка, ее вся станица
знает.

— Наше дело маленькое!—мужчина с ружьем махнул
рукой.— Наше дело уничтожить бродячих собак и за каж-
дую шкуру получить полтинник. Ясно?

Короткий этот разговор слышали мальчишки-школьни-
ки, ученики шестых и седьмых классов.

— Слышь?— заговорили они тихо.— По полтиннику за
собачью шкуру дают.

— Здорово!

— На этом можно подработать.

— Ив кино сходить и пряников купить...

Мальчишки не ограничились разговором. Через не-
сколько дней многие кочетовцы не досчитались своих со-
бак. Одних мальчишки убили, стреляя из отцовских ружей,
других прикончили ударами лопат по голове, третьих за-
кололи вилами-тройчатками. Собачьи шкуры были сданы
в контору «Заготживсырье», а па полученные за убийство
собак деньги мальчишки-школьники накупили билетов в
кино и веселой компанией пошли смотреть «Развод по-
итальянски...»

* * *

Валялись мы как-то в горячем песке па берегу Дона.
День был жаркий, душный. Перевернутые вверх дном вет-
хие рыбацкие лодки источали острый запах смолы. Лод-
ки были разбросаны по всему берегу. Они уже давно от-
служили свой срок, лежали с пробитыми полусгнившими
бортами. Хозяева подсушивали их на солнце, чтобы потом
порубить на дрова.

Две мои племянницы, загорелые девчонки-пятикласс-
ницы Галя и Наташа, резвились на берегу, плавали, ны-
ряли, вновь выбегали на берег и носились по полянам при-
брежного леса, разгоняя бабочек и ленивых стрекоз.

Под одной из старых, брошенных в кустах лодок девоч-
ки нашли израненного щенка и позвали меня. Испуганный
щенок — ему по виду было месяцев пять — забился в тем-
ный угол опрокинутой лодки. Я еле вытащил его. Рыжий
белогрудый щенок был весь в репьях. На его боках засохли
клочья смешанной с землей крови, спина изранена чем-то
острым, а наполовину обрубленный хвост сильно кровото-
чил.

Жалостливые девчонки взмолились:

— Бедный щенуля! Давайте возьмем его домой.

Я согласился:

— Хорошо, возьмем...

Осторожно, чтобы не причинить ему боли, мы искупали
щенка в реке, обмыли его мылом, а дома присыпали раны
йодоформом и сытно накормили несчастного найденыша.
Назвали щенка Лисиком. Неугомонные Галя и Наташа
соорудили Лисику из старой бочки отличную конуру, на-
стелили в конуре свежей травы и даже вход в это жилище
завесили марлей, чтобы мухи не беспокоили израненного
щепка.

Лисик стал быстро поправляться, повеселел. Хороший
уход, ласка, здоровая пища сделали свое дело. Уже через
неделю Лисика нельзя было узнать: с задорным, заливи-
стым лаем он бегал по двору, гонялся за девчонками, а
утомившись, усаживался возле них и, уморительно поводя
острым ухом, заглядывал им в глаза.

Галя и Наташа души не чаяли в Лисике: делились с
ним лакомствами, украдкой таскали для него из кухни
вкусную снедь, ежедневно купали его в реке, расчесывали
после купания, водили с собой в лес. Лисик раздобрел,
огненно-рыжая шерсть его стала лосниться, отливать шел-
ком. За девочками он ходил тенью, и, видно, в собачьей его
душе никогда не исчезало чувство преданности и глубокой
благодарности двум босоногим девчушкам, которые верну-
ли ему жизнь и стали его спасительницами.

В конце августа Галя и Наташа приготовились к отъез-
ду. Их ждали школьные занятия. В день отъезда они не
разлучались с Лисиком: гуляли с ним по лесу, таскали
его по рукам, гладили его шелковистую шерстку, а меня
просили:

— Пишите нам про Лисика и смотрите, пожалуйста, за
ним.

Мы с Лисиком проводили девочек на пристань, долго
смотрели вслед отплывающему пароходу, потом вернулись
домой.

Дня четыре Лисик очень скучал, и я старался развле-
кать его, как мог. Наступила осень. Пошли нудные, холод-
ные дожди. С деревьев осыпались листья. Лисик подолгу
лежал в своей теплой конуре, зорко следя за калиткой и
провожая взглядом каждого прохожего. Жил я на отшибе,
па самом краю станицы, и потому был рад тому, что из
Лисика получилась отличная, чуткая сторожевая собака.
Он не лаял попусту, никогда никого не укусил, но доста-
точно было кому-нибудь подойти к калитке или к забору,
как Лисик давал об этом знать звонким лаем, и я, заслы-
шав его лай, знал: кто-то пришел.

Неподалеку от меня жил молодой парень. Однажды ме-
тельным зимним днем он вышел на улицу с заряженным
ружьем, постоял, позевал, не зная, чем ему развлечься. Раз-
другой он прицелился в пролетавших над тополями сорок
и ворон, потом увидел неторопливо бежавшего по улице
Лисика. Ухмыльнувшись, парень приложился к ружью,
выстрелил. Заряд картечи попал Лисину в сердце. Его за-
мел снежный сугроб. Я долго искал пропавшего Лисика и
понял, что с ним случилось, только весной, когда растаял
снег. А соседи позже рассказали мне, как это все про-
изошло.

Я спросил у парня, который убил Лисика:

— Зачем ты это сделал?

Он недоуменно пожал плечами и ответил спокойно:

— Подумаешь, собака... есть о чем жалеть...

* * *

Один из моих земляков-кочетовцев, пожилой вдовец,
слыл в станице добрым, покладистым человеком. Был он
смирный, немногословный, работал исправно и лишь ино-
гда, по праздникам, любил выпить. После смерти жены
во дворе у него не оставалось никакой живности, кроме
старой собаки но кличке Черныш. Лет пятнадцать Черныш
верой и правдой служил своему хозяину, стерег его двор,
помогал пасти коров, ходил с ним на рыбалку. Шли годы,
Черныш одряхлел, ослеп, летом подолгу лежал на крыльце,
лениво отмахиваясь от мух, а зимой забивался куда-нибудь
в затишок и не показывался целыми днями.

Как-то раз хозяин-вдовец собрал гостей, чтобы отме-
тить пятую годовщину со дня смерти жены. Собрались у
пего родичи, кумовья, сваты, пришел баянист с потрепан-
ным баяном. Ели, как положено, пили вино, потом забыли
про покойницу, стали петь веселые, разухабистые песни,
плясать. Особенно старалась при этом кума хозяина, тол-
стая смазливая женщина. Она опьянела, плясала без ус-
тали. Захмелевший хозяин пе сводил с нее глаз, лихо под-
певал ей, игриво подмаргивал, встал, покачиваясь, и ска-
зал:

— Ну и кума у меня! Черт, а пе баба! Зараз я тебе,
кумушка, подарочек принесу!

Он вышел в темные сени, взял топор, открыл дверь.
Стояла лунная зимняя ночь. Хозяин негромко свистнул.
Слепой Черныш, услышав знакомый зов, вылез из своего
закутка, подошел, помахивая пышным черным хвостом.
Нетвердой рукой приласкав собаку, хозяин подтянул ее к
стоявшему рядом заснеженному пеньку, ухватил за хвост,
взмахнул топором. Слепой Черныш, слабо взвизгнув, ки-
нулся к сараю. Хвост его остался в руках хозяина.

Хозяин вошел в хату, кинулся к веселой куме и пове-
сил хвост Черныша ей па шею, кровавя яркую косынку
кумы.

— Вот тебе, кумушка, чернобурка!—сказал он, ухмы-
ляясь.

Гости захохотали. Толстая кума сняла окровавленный
хвост с шеи, заливаясь смехом, ударила хозяина хвостом
по щеке. Все хохотали до слез, хлопали в ладоши. Вместе
со всеми смеялся и мальчишка-подросток, который пришел
к хозяину вместе с отцом и матерью. Когда смех утих и
гости стали вновь чокаться и осушать стаканы с вином,
мальчишка взял с табурета хвост Черныша, повертел в
руках и швырнул в угол, под печку...

Потом мальчишка стал взрослым. От нечего делать он
убил спасенного Галей и Наташей рыжего Лисика и про-
изнес равнодушно:

— Подумаешь, собака... есть о чем жалеть...

* * *

У нас есть немало шоферов, которые, ведя автомобиль,
никогда не задавят теленка, овцу, гуся, утку. Они прекрас-
но знают, что за это немедленно последует наказание. Зато
эти же шоферы, видя на дороге собаку или кошку, пи за
что не притормозят автомобиль, не объедут животных.
Наоборот, считая такое предумышленное убийство проявле-
нием особого молодечества и водительской лихости, обяза-
тельно наедут и раздавят какого-нибудь щенка-несмышле-
ныша, котенка или зацепят и сломают только что посажен-
ное молодое деревцо. И очень многие люди проходят при
этом мимо, пе возмущаясь и пе протестуя, ибо на собаку,
на кошку, на цветок или дерево естественный закон защи-
ты всего живого вроде бы не распространяется...

Мне довелось быть невольным свидетелем двух случа-
ев, когда лихачи-шоферы, кичась своим водительским мас-
терством, давили собак, бежавших не по дороге, а сбоку, за
кюветом.

Первый случай был связан с осенним цыганским ко-
чевьем. Вереница крытых дырявым брезентом повозок мед-
лепно ползла по размытой дождями дороге. За повозками
понуро трусили привязанные веревкой собаки. Одна из
собак, рослая белая сука, то ли отвязалась, то ли вообще
не была привязана. Она, прихрамывая, шла по сжатому по-
лю, заросшему придорожным репейником.

Цыганские повозки стал нагонять тяжело загруженный
автомобиль-вездеход. Здоровенный верзила-шофер, высу-
нув голову из открытого окна кабины, неожиданно свернул
вправо, нажал па газ и стал гонять по полю хромую суку.
Сука вильнула в сторону. За ней, пыхтя, устремился авто-
мобиль. В глубокой водомоине сука споткнулась, упала, и
гогочущий шофер прошелся ио собаке облепленными гус-
той грязью колесами автомобиля. Через минуту и вездеход
и цыганские повозки скрылись за холмом.

Я кинулся к собаке. Она была жива, только молча пере-
катывалась с боку па бок, цепляя на себя намокшие колю-
чие репьи. Взяв собаку на руки, я вынес ее на сухое место,
обобрал с нее колючки, уложил в телегу и привез домой.
Лежа в сарае на ворохе собранных в саду вишневых листь-
ев, она первые дни ничего не пила и не ела, потом, через
неделю, с трудом нолакала теплого молока.

Собака выжила, привязалась ко мне необычайно, стала
отличным сторожем. Погибла она через полтора года, бу-
дучи щенпой,— не могла из-за разбитого таза ощениться и
пала от заражения крови...

Второй случай был не менее, если не более, грустным
и горьким.

Ранней весной, когда на правобережных придонских
холмах еще лежал влажный, потемневший снег, а по глу-
боким колеям скользкой проселочной дороги журчала та-
лая вода, я на старом разбитом «газике» пробирался в го-
род. Впереди меня, на расстоянии видимости, шла грузо-
вая машина. На окраине одного из хуторов я заметил, что
шофер грузовика свернул с дороги и стал выделывать вось-
мерки на залитом водой займище, потом на секунду оста-
новил машину и поехал дальше.

Когда я добрался до этого места, я увидел искалечен-
ную грузовиком небольшую светло-желтую собаку. У пес
были переломаны задние лапы, а на окровавленном крест-
це розовели раздробленные кости.

Сойдя с машины, я подошел к собаке. Никогда в жизни
не приходилось мне видеть таких собачьих глаз. В них
были ужас, невыразимое страдание, немая жалоба и ярост-
лая, злобная ненависть. Я нагнулся, протянул руки, что-
бы взять несчастную собаку и отнести ее в машину и тот-
час же вскочил от жгучей боли: острыми зубами собака
впилась мне в правую руку, железной хваткой сомкнула
челюсти. Я пытался разжать ей пасть левой рукой, употре-
бил при этом всю силу, но рука моя была зажата, как в
тисках. А когда мне все же удалось разомкнуть челюсти
раненой собаки, она мгновенно впилась в мою левую руку
и повисла на ней, волочась за мной по влажной, холодной
земле...

С трудом оторвал я собаку, отскочил в сторону. Обе
руки мои были искусаны до костей, пальцы посипели и
кровоточили. В ближайшей амбулатории мне промыли ра-
ны спиртом, залили йодом, забинтовали обе руки и ска-
зали:

— Разве так можно? Что вы из себя Исуса Христа
строите? Вам немедленно надо делать уколы против бе-
шенства!

Я озлился:

— Какое там к черту бешенство? Уколы надо делать
против жестокой подлости, изуверства и живодерства...

В городе я пробыл три дня и только на четвертый день
выехал домой. В ночь перед выездом пошел сильный снег,
а к утру мороз сковал землю. Дул холодный восточный
ветер.

Раненая собака лежала на том же месте, где я ее
оставил. Она вся была засыпана снегом, стряхнуть кото-
рый у нее не было сил. Глубокая рана на крестце затяну-
лась розовым ледком. Собака была еще жива. Она молча
смотрела на меня, но теперь в ее слезящихся глазах не
было ни злобы, ни ярости, только выражение боли и без-
молвной жалобы...

Когда я подошел к ней, взял ее на руки, она не зары-
чала, не сопротивлялась. Бессильно уронив голову на мое
плечо, она покорно позволила уложить себя на расстелен-
ную в машине стеганку...

Дома я водворил собаку в теплой летней кухне, принес
ей молока, но лакать молоко она не могла. Пришлось кор-
мить ее насильно смоченными в молоке кусочками хлеба.
Я назвал несчастную собаку Мальчиком, часто приходил в
кухню, делал Мальчику перевязки, обмывал его подогре-
той водой.

Изуродованный шофером-убийцей Мальчик долго бо-
ролся со смертью. Мои шаги и голос он узнавал издали,
поднимал голову, пытался даже ползти ко мне. Так про-
шло три недели.

Теплым мартовским утром я, как обычно, вошел в кух-
ню, чтобы проведать Мальчика. Дверь я всегда держал
приоткрытой. Войдя в кухню, я увидел, что собаки нет. Во
дворе еще белели кое-где пятна последнего снега, и по
кровавому следу я нашел Мальчика. Он лежал под моло-
дой яблоней. Свежий весенний ветер шевелил ветви де-
ревьев, светило солнце.

Я присел над Мальчиком на корточки, протянул ему
руки. Он едва слышно заскулил, ткнул морду в мои ладо-
ни, прерывисто, со стоном вздохнул. Это был его последний
вздох. Мертвую собаку я зарыл под яблоней...

Так по воле холодного, злого убийцы погиб ни в чем
не повинный Мальчик. Так совсем недавно погиб и мой
верный Райт, венгерская легавая, с которой я охотился
семнадцать лет, спал в копнах сена, укрываясь с ним од-
ной шинелью. Постаревшего Райта задавил самосвалом та-
кой же подлый убийца...

$ * *

По улице, мимо моего двора, везли на телеге ящики с
товаром для станичного магазина. Стояла хмурая осенняя
погода, на улицах была невылазная грязища. Пара худых
низкорослых лошаденок, низко опустив головы и подги-
бая передние ноги, с трудом тащила тяжело нагруженную
телегу. Рядом с телегой шагал здоровенный верзила в бре-
зентовом плаще и в резиновых сапогах.

Вместо того чтобы объехать заболоченную, выбитую
тракторами западину на дороге, пьяный возчик направил
лошадей в эту глубокую западину. Обессиленные лошади
стали, натужно поводя боками. Возчик выругался, выта-
щил из телеги кнут с крепким, толстым кнутовищем. Он
бил лошадей молча, свирепо, хекая с каждым замахом, как
мясник. Заезженные старые лошади падали на колени,
рвались, пытаясь вытащить застрявшую телегу. А он бил
их кнутовищем по бокам, по ногам, по головам. Одна из
лошадей завалилась на бок, сломала дышло, ткнулась нозд-
рями в грязь. Отшвырнув кнутовище, возчик подбежал к
упавшей лошади, стал бить ее обутой в тяжелый сапог но-
гой по зубам, по залепленным грязью глазам...
Мимо шла компания молодых матросов с баржи. Парни
остановились, посмеиваясь. Один из них, самый разбитной,
закричал:

— Так ее, так! Давай! Давай!

Упавшая лошадь лежала неподвижно. Слышно было
только ее глухое кряхтенье. Вторая лошадь стояла, низко
опустив голову. Ее била частая дрожь...

Немалых трудов стоило мне уговорить работников ми-
лиции привлечь пьяного мерзавца к ответственности за
зверское избиение старых, обессиленных коней...

* * *

Десять дней дует валящий с ног декабрьский ветер.
Метет злая метель. На улицах лежат высокие сугробы сне-
га, а резкий, тяжелый снег все идет и идет, и, кажется, не
будет ему конца.

Коротко привязанные вожжами к забору, понуро сто-
ят две запряженные в сани-розвальни жеребые совхозные
кобылы. Они стоят здесь давно, уже много часов, ничем не
накрытые, голодные. Их кучер приехал из соседнего хуто-
ра к своему дружку поздравить его с получением премии.
Вот и сидят люди в теплой хате, стакан за стаканом пьют
вино, закусывают студнем и салом, неторопливо калякают,
хриплыми голосами подпевают мальчишке-гармонисту, и
слышится из хаты нестройная печальная песня:

Жена в слезах к мужу подходит,
Племянник пику подает,
Отец коня к нему подводит
И речь такую он ведет:
Дарю коня тебе лихого,
Он верный друг был у меня,
Он твоего отца родного
Носил в огонь и из огня...
Конь боевой всего дороже,
И ты, сынок, им дорожи,
И лучше сам ты ешь похуже,
Коня же в холе содержи...

Захмелевшие певцы растроганы. В хате жарко, лица
их разрумянились, в голосах прорывается сдерживаемая
слеза. А продрогшие на морозе кобыленки, некормленные
и непоениые, шестой час стоят у забора, то и дело вызы-
вая хозяина коротким, просительным ржанием. Но хозя-
ин не идет. Он поет жалостливую песню о конях. Жере-
бые кобылы начинают грызть влажный, холодный забор.
Острые ошметки сосновых досок застревают у них в зубах,
кровавят десны. Из конских ртов капает, мягко ложится
на снег вспененная красноватая слюна. В раздутых ко-
быльих животах подает знак, шевелится живое тело не
рожденных еще детенышей, и кобылы, подчиняясь власт-
ному материнскому инстинкту, грызут и грызут жесткий
забор, чтобы хоть чем-нибудь утолить мучительный голод.

Забытые повелителем человеком кони смертно хотят
нить. Их не поили с утра. Можно было бы опустить голо-
ву, полизать снег, но крепкие сыромятные вожжи привя-
заны к толстому угловому столбу очень коротко, а захоло-
дившие железные удила при каждой попытке дотянуться
до снега держат, больно рвут рот...

Жеребые кобылы покорились своей судьбе. Спины их
потемнели от жгуче-холодной влаги, бока и гривы закур-
чавились белым инеем. Бессильно опустив головы, они
стояли неподвижные, сгорбленные, а снег сыпался и сы-
пался, и также дул резкий, холодный, пронизывающий
ветер...

Уже в сумерках из хаты вышел хозяин-кучер, нетвер-
дой рукой развязал вожжи, улегся в сани и, размахивая
кнутом, гикнул:

— И-ээх, мила-аи!

Он гнал жеребых кобыл вскачь до самого хутора, оста-
новил их у своего двора, хмуро сказал жене:

— Отведи коней в конюшню.

— Может, зерпеца им подкинуть?— спросила жена.

— Обойдутся без зернеца,— сказал кучер,— зерно возь-
ми и насыпь гусям.

Ежедневно получая по пять килограммов совхозного
зерна на каждую кобылу, рачительный кучер годами кор-
мил этим зерном своих гусей, а лошадям давал солому.

В этот зимний вечер жена кучера отвела разгорячен-
ных потных кобыл на конный двор, выпрягла их и, не до-
жидаясь, пока они остынут, напоила холодной колодезной
водой. Потом она завела кобыл в конюшню, кинула в ясли
охапку полугнилой промерзшей соломы, насыпала в мешок
ведро зерна, сунула мешок под полушубок и пошла
домой.

Прошло несколько дней. Обе кобылы стали болеть. Ды-
шали они тяжело, хрипло, надрывно кашляли, ели плохо.
Молодой совхозный ветеринар осмотрел кобыл, покачал
«7
головой, укоризненно глянул па кучера, проговорил муд-
реные слова:

— Альвеолярная эмфизема легких.

— Чего это?— спросил кучер.

— Того!— сказал ветеринар.— Лошадей ты загубил.

Веспой больные кобылы ожеребились. На работу их
уже не брали, обе они еле передвигали ноги. В конце мая
кучер и агент «Заготживсырье» привели исхудавших ко-
был на птицеферму, зарезали, сняли с них тощие, иссечен-
ные кнутом шкуры, а конское мясо птичницы порубили и
скормили белым курам-леггорнам.

* * *

В один из холодных ноябрьских дней меня вызвала к
калитке незнакомая старуха, закутанная теплой шалью.
Глаза у старухи были заплаканы, она все время вытирала
рот измятым носовым платком.

— Извините, что пришла до вас,— сказала старуха,—
я уже не знаю, кому можно пожалиться.

— А что случилось?— спросил я.

— Корова там тонет в Дону. Доплывет до крутого бере-
га и никак не может выбраться, бедная скотина.

— Ваша корова, что ли?

— Да нет, не моя. Не знаю, чья она. Может, совхоз-
ная, а может, частная, хозяйская. А разве не жалко? Жи-
вая, чай, она. Только прибьется к высокому яру, а тече-
ние назад ее относит, на глубину. И, скажите ж вы, люди
мимо на лодках плывут, небось видят, как скотина поды-
хает, и каждый едет своей дорогой, будто и не их дело
животную спасти...

— Ладно, спасибо, бабушка,— сказал я старухе,—
сейчас позвоню в совхоз, в сельсовет, иа пристань. Вы
только объясните, где эта корова плавает.

— Да там, за Низеньким ериком, возле высокого яра,
в Дубах,— сказала старуха.

Я кинулся в дом, стал вертеть ручку телефона. Как па
грех, везде был обеденный перерыв, никто мне не отве-
чал. Пришлось плюнуть на телефон и бежать самому ис-
кать людей. Через полчаса мне удалось оторвать от обе-
да своих соседей. Захватив крепкий просмоленный канат
и лопаты, мы побежали к ерику Низенькому.

За ериком, внизу под высоким яром, плавала в реке
рыжая корова. Над водой была видна только ее задранная
вверх голова. Течение относило корову к середине реки,
вертело ее, но она, захлебываясь и тряся ушами, упрямо
возвращалась к спасительному яру. Плыла медленно, с
трудом, тихо покряхтывая и испуганно поводя широко рас-
крытыми глазами. Казалось, берег уже совсем близко, ря-
дом. Но, как только передние ноги коровы касались скольз-
кого глинистого дна, бурный водоворот вновь и вновь от-
жимал ее от яра, а течение относило от берега. Яр в этом
месте был отвесный, высотой до трех метров, и корова ни-
как не могла выбраться из воды. Видно было, что, обесси-
лев, она уже покорилась страшной своей участи, и только
неистребимая воля к жизни властно заставляла ее возвра-
щаться к недоступному берегу.

На стрежне реки, неподалеку от того места, где топула
корова, в закрепленной якорями лодке сидели двое рыба-
ков-удильщиков. Увидев нас и поняв, что мы хотим спасти
корову, один из удильщиков, молодой парень в модной кеп-
ке и меховой безрукавке, сложил ладони рупором и закри-
чал нам:

— Это, хлопцы, напрасный труд! Коровка уже двое
суток тут курсирует! Нехай себе тонет на здоровье! Сомам
да ракам добрый харч будет!

Он прокричал это спокойно, даже с легкой ухмылкой
в голосе, словно нелепая гибель несчастного животного,
гибель, которую он, молодой, здоровый парень, наблюдал в
течение двух суток, была чем-то закономерным, обычным
и не требовала никакого вмешательства.

Корову мы спасли. Накинув ей петлю на рога, мы по-
тащили ее вверх, против течения, туда, где желтел поло-
гий, песчаный берег, и она, ступив па влажный песок,
упала и долго лежала, мотая рыжей головой. Изо рта и
ушей коровы мутными струями текла вода.

Невозмутимые рыболовы сидели в лодке, молча глядя
на поплавки своих удочек.

* * *

Однажды осенью бродил я с ружьем по притокам Ма-
пыча. С утра моросил нудный мелкий дождь. Под дождем
однообразно шуршали пожелтевшие прибрежные камыши.
Сквозь унылую пелену свинцовых туч слегка проглядыва-
ли лучи негреющего солнца, но тотчас же исчезали, и во-
да в узком притоке снова темнела, становилась свинцово-
серой.

Охота моя была неудачной. Вдоль берега, на давно ско-
шенном поле, хуторской пастух пас стадо телят, и утки,
завидев его, взмывали вверх и обходили стадо стороной.

Я хотел уже возвращаться на хутор, чтобы отдохнуть,
высушить плащ и ехать домой, и вдруг совсем близко, у
самого берега, увидел матерого крякового селезня. Он был
один, и это меня удивило, что эта чуткая, осторожная пти-
ца, когда я, изготовив ружье и взведя курки, стал подхо-
дить к ней, даже не шелохнулась. Селезень плавал у са-
мого берега и не взлетел, когда я оказался от него в де-
сяти шагах.

Это было странно. «Подранок? — подумал я.— Но на
нем не видно следов крови, и крылья лежат нормально».

Слегка приподняв изумрудную голову, селезень тревож-
но смотрел на меня, но не сдвинулся с места.

Заподозрив неладное, я осторожно спустил курки, оста-
вил ружье на берегу и, подняв голенища высоких резино-
вых сапог, пошел по воде к селезню. Слабо шевельнув
крыльями, селезень попытался отплыть от меня, но я уже
был рядом и успел взять его в руки.

Удивление и жалость охватили меня: большая прекрас-
ная птица казалась в моих руках почти невесомой, слов-
но обтянутый тонкой кожей легкий скелет. Только всмот-
ревшись в поникшую на моей ладони птицу, я понял, что
с пей произошло.

На шее селезня, туго затянувшая горло, блестела пет-
ля-удавка, сделанная из тонкой гитарной струны. Видимо,
селезень сумел оборвать захлестнувшую его удавку, но
освободить горло ему не удалось. Обрывок струны был
тронут ржавчиной, удавка глубоко впилась в кожу птицы,
я понял, что селезень много дней не ел и был обречен на
голодную смерть.

С большим трудом, стараясь не поранить селезня, я
перерезал ржавую гитарную струну, смазал кровяное
кольцо на горле безучастной птицы настойкой календулы,
которую постоянно носил в своей охотничьей сумке, и при-
нес селезня в дом знакомого хуторского фельдшера, у ко-
торого ночевал две ночи.

— Это сволочь Федька, пастух,— сказал фельдшер, по-
глядев на селезня,— это его работа. Он каждое лето в
сельпо закупает все струны и делает из них силки, они у
нас называются пленками. Наделает Федька этих пленок
и ставит их везде, где хочет. Поставит сотни пленок и сам
забудет, в каких местах их понатыкал. Потом хуторяне
находят в его пленках удавленных кур, уток, зайцев, со-
бак, кошек, чего хочешь. Сколько раз Федьку в сельсовет
вызывали, предупреждение делали, срамили, штрафом
угрожали, а с него, как с гуся вода.

Принесенного мною селезня фельдшер посадил в ба-
зок к своим домашним уткам и обещал написать мне, вы-
жил он после Федькиной пленки или нет.

Через неделю я получил от фельдшера открытку, в ко-
торой было написано:

«Вашему бедолаге селезню я делал все, что мог: ста-
вил ему жидкую питательную болтушку с витаминами,
пытался кормить его искусственно, но ничего у меня не
получилось. Вчера утром в углу базка я нашел селезня
мертвым... А Федька продолжает ставить свои пленки и,
поскольку в сельпо струн уже нет, он стал делать пленки
из крепкой капроновой лески номер девять... Сегодня ху-
торские ребята нашли на жнивье четырех удавленных
кряковых уток, одного чирка и одного черного щеночка...»

* * *

Паром стоит у правого берега Дона. Светит теплое ав-
густовское солнце. Урчат моторы грузовых автомобилей и
тракторов. Из большого голубого автобуса вышли пасса-
жиры. Люди потягиваются, разминаются, закуривают. Гро-
хоча по бревенчатому настилу, на паром заходят грузови-
ки, мотоциклы, нагруженные сухим хворостом телеги.
Люди провожают их взглядами. Взапуски бегают по при-
брежной поляне одетые в комбинезоны мальчишки и дев-
чонки, ученики профтехшколы, приехавшие на сбор яблок.
Откинув капоты, осматривают моторы машин усталые во-
дители. Молодые женщины, сняв запыленные туфли, моют
ноги в чистой донской воде...

А на влажном песчаном берегу, рядом с людьми, уми-
рает смертельно раненная древесная цапля. На Дону ее на-
зывают квачкой. Она лежит на боку, откинув темно-серое
недвижимое крыло и слегка приподняв голову с тремя
светлыми косичками. Ярко-желтые, почти оранжевые неми-
гающие глаза квачки с круглым черным зрачком словно
застыли в предсмертной муке. Нестерпимо сияет отражен-
ное рекой солнце, тянет из леса грустный, горьковатый
запах увяданья. Снуют у парома машины и люди. Мутне-
ют, затягиваются смертным туманом глаза квачки, твер-
деет пятно спекшейся крови на белесом ее подгрудье...

Кто же ее убил? Кому нужна была жизнь веселой по-
лезной птицы? Квачка несъедобна, никакого вреда не при-
носит. Кто-то убпл ее бесцельно, из озорства, так просто,
проверяя меткость своего ружья...

Поскрипывая тросами, медленно отходит от берега на-
груженный паром.

На песчаном берегу остается темный неподвижный ко-
мок.

* * *

Прямо против моего двора, вдоль берега Дона, растут
высочеппые вербы и тополя. Было время, они росли густо.
Под их зелеными кронами хлопотали работяги-дятлы, пе-
рекликались дрозды, порхали иволги, звонко пели соловьи.

Теперь поредел лес на донском берегу, и немалая вина
лежит при этом иа совести служащих пристани, капитанов
и шкиперов теплоходов, барж, плашкоутов, плавучих кра-
нов. Эти равнодушные люди ленились вкопать в землю
железные якори. Они предпочитали самое легкое: стано-
вясь па причал, привязываться тросами к высоким, расту-
щим на яристом берегу деревьям. Так было из года в год.

Покачивался на донских волнах привязанный толсты-
ми тросами к тополям и вербам дебаркадер. Покачивались
так же привязанные тяжелые баржи, буксиры. Туго натя-
нутые колючие тросы незаметно врезывались в податли-
вую, упругую кору деревьев, вгрызались в истекающую
соком древесину. Все глубже и глубже проникала сверну-
тая жгутом ржавая сталь тросов в стволы тополей, вязов и
верб. И стали желтеть их пышные зеленые кроны, стали
сохнуть, сморщиваться лишенные живительных соков вет-
ви. И наступал час, когда дерево, истерзанное людьми,
умирало, превращаясь в почерневший, безлиственный
труп...

Еще хуже было с теми деревьями, которые росли на
кромке высокого берега. Огромные, до отказа нагруженные
диким камнем баржи, привязанные тросами к этим де-
ревьям, увлекаемые откатом речной воды от берега, рыв-
ками тащили за собой тополя и вербы. С треском рвались
корни деревьев, осыпалась потревоженная земля, и высо-
кие тополя, могучие вербы, вздымая фонтаны брызг, вспе-
нивая воду, рушились в реку.

Горько было смотреть, как медленно умирали повален-
ные в воду деревья. Вырванные с корнем ранней весной,
они, лежа в реке, еще распускали нежные почки, одева-
лись слабой негустой листвой, но листва их была бледной,
неяркого салатного оттенка, а каждый лист был хилым и
маленьким. Потом, в середине лета, листья стали увядать,
темнеть; один за другим они отрывались от ветвей, опада-
ли, и чистая, тронутая первыми осенними холодами вода
уносила их вниз по течению к далекому морю...

Было время, живые деревья, скрепляя глубокими кор-
нями землю на яру, сдерживали напор речной воды, и вы-
сокий берег был нерушим. Теперь, когда вырванные людь-
ми вербы и тополя мертвыми колодами чернели в реке,
вода накатывалась на рыхлый, ослабевший яр, подмывала
ого снизу, и земля осыпалась в реку, тяжелыми грудами
валилась вниз, заиливая берег.

А капитаны и шкиперы по-прежнему швартовали свои
буксиры, баржи, плавучие краны, привязывая толстые,
колючие тросы к молодым, обреченным па смерть де-
ревьям...

* * *

Когда-то в старые времена, до революции, в России су-
ществовало Общество покровительства животных. В этом
обществе подвизались жалостливые барыньки, их сенти-
ментальные «кавалеры», люди, мнящие себя гуманистами,
просветителями «темной, неграмотной черни». Они могли
оштрафовать подвыпившего извозчика, хлещущего кнутом
тощую свою лошаденку, проливали слезы при виде без-
домной кошки или собаки, проповедовали любовь к «божь-
ему творению» и не уставали жаловаться на «тупую же-
стокость» и «мрачное озлобление» забитого «русского му-
жичка».

Были среди них и люди, беззаветно любившие родную
природу, все живое, искренно желавшие «смягчения нра-
вов», ио вся их затея с «покровительством животных» в
условиях жестокого рабского строя, при котором угнета-
лись, нищенствовали, умирали с голоду тысячи людей, бы-
ла не более как интеллигентской игрой.

Революция освободила народы России от рабского гне-
та, от тяжкого зла самодержавия. За полвека мы построи-
ли новое, свободное общество. Давно стали грамотными
все наши люди. Сознание советского человека определяет-
ся светлыми идеями социалистического гуманизма. Пра-
вительством нашим утверждены и опубликованы законы
об охране природы. На необъятной советской земле но
почину В. И. Ленина созданы обширные заповедники, в
которых уже много лет ведется научно-исследовательская
работа. Тем не менее мы еще сплошь и рядом встречаем-
ся с фактами наплевательского отношения к живой при-
роде, со многими случаями браконьерства, с проявлением
жестокости и равнодушия к судьбе дерева, собаки, лоша-
ди, птицы, цветка.

Далеко не достаточно заботимся мы о том, чтобы мил-
лионам наших школьников, мальчикам и девочкам, с дет-
ства привить любовь ко всему, что рождается, живет и в
положенный час умирает на прекрасной, трудной земле.
Хочется при этом привести несколько примеров.

Не раз доводилось мне по душам беседовать со станич-
ными ребятами, учениками ближних школ. Как-то, сидя
па берегу Допа, я рассказал им о собаках: о том, как в не-
запамятные времена человек приручил собаку и сделал ее
верным своим другом; как собаки, привязанные к кор-
мильцу-хозяину, охраняли его домашний очаг, его стада,
помогали ему в охоте; как, разлученные с хозяином, они
переплывали бурные реки, пересекали горные хребты и
ущелья, а после смерти хозяина отказывались от пищи и
умирали па его могиле.

Я рассказывал внимательно слушавшим ребятам о
том, какую трудную работу выполняют собаки на дальнем
Севере, какие немыслимые пространства пробегают в
снежной пустыне собачьи упряжки, чтобы довезти сидяще-
го в нартах хозяина до нужного ему места.

В этот день ребята узнали о том, как большие собаки-
водолазы спасают утопающих людей; как верно и безза-
ветно служат они в пограничных войсках, помогая отваж-
ным часовым пашей страны вылавливать шпионов и ди-
версантов; какие опыты проделывают над собаками
ученые-физиологи и медики и как высоко оценил роль
собаки в этих опытах великий Павлов, поставивший в
Колтушах памятник четвероногому другу человека.

Я сам, будучи па фронте, не раз видел самоотвержен-
ную работу санитарных собак, которые под губительным
огнем противника спасали раненых. Видел я и подвиги со-
бак — истребителей танков. Вооруженные минами огром-
ной разрушительной силы, эти храбрые собаки бросались
под атакующие гитлеровские танки, взрывали их и поги-
бали сами. Вместе со своими товарищами-фронтовиками
я погребал боевых друзей-собак, и мы, как могли, воздава-
ли им воинские почести и обнажали головы, зарывая их
останки в горячую, истерзанную бомбами и снарядами
землю...

Рассказал я ребятам и о первых земных посланцах в
космические дали: об отдавшей свою жизнь людям малень-
кой остроухой собаке Лайке, о Белке и Стрелке, которые,
летая в космос и вернувшись на Землю, добыли человече-
ству ценнейшие данные о возможности пребывания живых
в бесконечных просторах Вселенной.

Большое впечатление произвел на ребят рассказ о за-
мечательной собаке-сенбернаре по кличке Барри. Собака
эта принадлежала одному из приютившихся в Альпах
швейцарских монастырей. В зимнюю стужу, когда в горах
бушевали метели и снега заносили пешеходные тропы,
Барри отправлялся на поиски заблудившихся, замерзших
путников и, если находил кого-нибудь из этих несчастных
людей, стремглав мчался к монастырским воротам, хватал
длинный конец соединенной с колоколом веревки, звонил,
вызывая монахов, и бежал впереди их, указывая путь к
терпящему бедствие человеку. Так Барри за двенадцать
лет своей жизни спас многих людей.

После смерти отважного Барри благодарные ему жители
города Берна установили его чучело в местном музее, а
литератор Шейтлин посвятил его памяти проникновенные
строки:

«Ты была человеколюбивой собакой и имела сострада-
ние к несчастным. Ты спасла жизнь более чем сорока че-
ловекам. С корзинкой, где были хлеб и бутылка сладкого
вина, ты ежедневно выходила из монастыря в метель и
оттепель, чтобы искать занесенных снегом и засыцанных
лавинами, если возможно, откапывала их или бежала в мо-
настырь звать иа помощь монахов, которые по твоим
указаниям отрывали несчастного лопатами... Ты не рыла
могил для мертвых, нет! Ты полумертвых вырывала из мо-
гил. Ты умела, как человек, молча выражать свое участие,
иначе маленький мальчик, вырытый тобою из-под
снега, не смел бы забраться тебе на спину и дать снести
к людям... Каждое спасение человека радовало тебя,
и ты делалась все веселее и добрее. Жаль, что ты не
умела говорить, а то люди могли бы у тебя поучиться...

Теперь ты умерла и стоишь в Бернском музее. Я бы
советовал каждому посетителю низко поклониться тебе и
взять на память твое изображение с мальчиком на спине,
когда ты стоишь у монастырских ворот и звонишь в ко-
локол. Изображение твое следовало бы повесить в школах
и говорить ученикам: поступайте так, как поступала эта
человеколюбивая собака»...

Часами, бывало, слушали мои рассказы ребята-школь-
пики, и после я заметил, что они стали гораздо лучше от-
носиться к животным, деревьям, к птицам, и это было важ-
но и радовало меня, потому что в детских душах пробуди-
лось то, что впоследствии должно было сделать их настоя-
щими людьми...

* * *

Л как люди должны быть благодарны лошади! На протя-
жении тысячелетий опа была и остается верным другом и
помощником человека, его кормилицей и боевым товари-
щем. Сколько полей вспахали для людей работяги-кони!
Сколько хлеба вырастили и убрали вместе с человеком-зем-
ледельцем! Сколько прошли с ним тяжких дорог!

С незапамятных времен лошади выполняли для людей
самую тяжкую и самую благородную работу: запряженные
в неуклюжую деревянную соху, в тяжелый плуг, в борону,
в телегу или в арбу, в каменный каток или в косилку, они
поднимали вековечную целину, падали, обессилев, в глубо-
кую борозду; вгрызались в пахоту длинные, острые зубья
борон, трудно было коням, но, повинуясь хозяину, они вы-
равнивали вспаханное поле, чтобы в мягкое ложе могло
лечь животворное пшеничное зерно...

Мое детство и отрочество связаны с крестьянским тру-
дом, и я часто вспоминаю, какую непрерывную работу зи-
мой и летом, весной и осенью выполняли в тысячах дере-
вень безотказные крестьянские кони.

Прошло с той поры почти полвека, но и сейчас мне при-
ходит па память картина, которую нельзя забыть...

Ранняя весна. Под холодным ветром зябко дрожат мо-
лодые дубки и вязы в ближнем перелеске. Над ними с
голодным криком кружатся грачи. Небо затянуто медленно
плывущими белыми облаками, и лишь изредка в разрыве
облаков покажется и скроется низкое, негреющее солнце.
Худая серая кобыла, подавшись вперед, почти до самой
земли опустив голову и подгибая дрожащие передние но-
ги, с натужным кряхтеньем тянет тяжелый плуг. За плу-
гом идет хилый босой старик. Он тоже наклонился, по-
дался вперед, держит за ручку мелко запущенный плуг,
чтобы помочь тощей своей кобыленке.

Таким навсегда мне запомнился один из весенних дней
моего детства. В тот тяжкий двадцать первый, когда чер-
ные силы мира хотели удушить молодую Советскую рес-
публику костлявой лапой голода, тяжко было стране, тяж-
ко было обессилевшим ее кормильцам-пахарям. Но они
выстояли и выдержали и после голодной, означенной
смертями зимы вырастили спасительный хлеб...

Сейчас, через много лет, я словно наяву вижу тысяче-
летия неусыпного людского труда на земле, того труда, ко-
торый начали наши пращуры, чтобы через сотни поколе-
ний привести людей к невиданным свершениям.

Теперь, когда по безмежному полю идет, убирая
пышную пшеницу, мощный самоходный комбайн и ты ди-
вишься его исполинской силе и любуешься горами чистого
зерна на колхозных и совхозных токах, твоя мысль не-
вольно переносится к далеким, неведомым предкам, пер-
вым на земле хлеборобам, тем, что оставили нетленные
зерна ржи и пшеницы, ячменя и проса, маиса и виногра-
да в древних славянских захоронениях, между камнями
египетских пирамид, в свайных швейцарских хижинах, в
перуанских гробницах, оставили как самое дорогое, самое
ценное на земле, оставили как завещание дальним потом-
кам. Их отвоеванные у лесов нивы умерщвляли морозы,
затопляли весенние ливни и разливы рек, сжигало ярост-
ное летнее солнце, уничтожали пожары и грады. Какой же
душой надо было обладать, чтобы выстоять перед разру-
шительной силой стихий и с каждым новым веком расши-
рять свои нивы, накапливать земледельческий опыт, пере-
давать его из поколения в поколение. Не знающие законов
вселенной, они молились несуществующему богу, чтобы
умилостивить его. Сами, тяжелым трудом своим добываю-
щие хлеб, они ежедневно и еженощно просили бога: «Хлеб
наш насущный даждь нам днесь». Не знающие грамоты,
они учились у мудрой природы, чтобы по сиянию звезд,
по утрепней росе, по вечерним закатам, по птичьему поле-
ту угадать приближение вёдра или ненастья, засухи или
дождя. В неустанных поисках и непрерывном творении
они отковали первые серпы и косы, натруженные пальцы
рук усилили боронами и граблями.

Все земные беды испытали они, люди земли. Веками
жили в дымных курных избах, жалких лачугах, пряли и
ткали при скудном свете лучины, от зари до зари работали
до седьмого пота на поле, жили впроголодь и трудом сво-
им кормили всех, давая возможность человечеству идти по
пути прогресса.

И весь этот долгий, полный тягчайших испытаний мно
говековой путь с недородами, голодом, войнами, вместе с
мужиком-земледельцем честно прошел его друг и корми-
лец конь. Были весны — ох, как много их было! — когда
отощавшие за зиму кони съедали соломенные и камышо
вые крыши ветхих сараев-конюшен, валились, голодные,
наземь, а потом их самих, околевающих, съедали такие же
голодные хозяева-люди...

Были жестокие войны. Умирали в кровавых сражениях
одетые в солдатскую одежду земледельцы, и вместе с ни-
ми умирали кони. И не только бессловесные друзья-кони,
но и хозяева их не знали, за чье счастье и за чью долю
отдавали свою жизнь на полях битвы люди-рабы...

Когда-то, в стародавние времена, русские крестьяне
создали изумительный по красоте и силе образ Микулы
Селяниновича, богатыря-пахаря, всю жизнь работав-
шего в поле, а в годину бедствий отважно оборонявшего
родную землю от злых и жадных захватчиков. Безымян-
ные певцы-сказители вложили в могучий образ тружени-
ка Микулы все, что олицетворяло черты русского земле-
дельца: светлый ум, миролюбие, силу, доблесть, работя-
щие руки, уважение к земле и хлебу.

Задавленные нуждой русские земледельцы, мечтая о
свободе и счастье, нарядили созданного в их воображении
Микулу Селяниновича в дорогие одежды, а его «кобылуш-
ку соловую» разукрасили дорогой упряжью:

Как орет в поле оратай, посвистывает,

А бороздочки он да пометывает,
А пенъя-коренья вывертывает.
А болъшие-то каменья в борозду валит.
У оратая кобыла соловая,
Гужики у нее да шелковые,
Сошка у оратая кленовая,
Омешики на сошке булатные,
Присошочек у сошки серебряный,
А рогачик-то у сошки красна золота.
У оратая кудри качаются,
Что не скачен ли жемчуг рассыпаются,
У оратая глаза да ясна сокола,
А брови у него да черна соболя,
У оратая сапожки зелен сафьян...

Из множества крестьянских легенд, мудрых пословиц
и песен мне навсегда запомнилась одна наивная, полная
несказанной прелести примета. О ней давно-давно рас-
сказал в ночном нам, детям, старый пахарь.

— Ежели встанешь на меже и оглядишь ржаное по-
ле, — задумчиво говорил нам старик, — то все колосья по-
кажутся одинаковыми, один в один, навроде кровных
братьев, а все ж таки середь тьмы-тьмущей колосьев тот,
кому пощастит, может найти житную матку. Это значит,
па одной соломине, на одном корне растут аж двенадцать
колосьев. Говорят, кто найдет такую житную матку, тот
будет вольным и счастливым...

Столетиями искал земледелец заветную «житную мат-
ку», веря, что опа принесет ему свободу и изобилие. Все
это дала ему великая революция, руководимая Лепиным.
Она одухотворила душу крестьянина светлой идеей чело-
веческого счастья, вооружила его отличной техникой, вы-
сокими достижениями современной агрономической науки,
пронизала новую жизнь деревни духом коллективизма,
дружеской всеобщности.

Какой радостной гордостью проникаешься сейчас, когда
видишь, как величаво плывут красавцы комбайны по бес-
крайним нашим полям, как неоглядным разливом зеле-
неют колхозные и совхозные сады и виноградники, сотво-
ренные, вызванные к жизни неусыпным трудом свобод-
ных советских земледельцев. Смотришь ты па все это и
всем сердцем чувствуешь: после тысячелетних страданий,
голода и бесправия не одинокий счастливец, а весь парод
нашей Отчизны нашел воспетую в легендах «житную мат-
ку» — многоколосый символ свободы и счастья...

Чем больше техники появляется на полях колхозов и
совхозов страны, тем все более уходит в прошлое значение
лошади. И уже многие руководители сельского хозяйства
смотрят на лошадь как на некое ископаемое, совершенно
ненужное в век автомобилей, тракторов и комбайнов.

И может быть, потому отдельные нерадивые конюхи,
кучера, ездовые не только относятся к лошадям с обидным
равнодушием, по зачастую воруют ту скудную меру зерна,
которую выдают для рабочей лошади.
Я думаю об этом и задаю себе вопрос: а не рано ли мы
стали списывать лошадь? Не рано ли стали отказываться
от ее многовековой помощи? Ведь при необъятных про-
странствах нашей страны, при отсутствии достаточной по
этим пространствам протяженности асфальтированных
дорог еще многие годы лошадь останется незаменимьпм
помощником человека, особенно в пору распутицы. Кро-
ме того, в сельском хозяйстве есть виды работ, которые
с успехом — и притом гораздо дешевле, чем автомобиль
или трактор — может выполнить лошадь...

И еще я думаю: во многих городах нашего государства
можно видеть десятки величественных памятников, остав-
шихся от далекого прошлого, прекрасных, монументаль-
ных произведений прославленных скульпторов. Глянешь
на такие памятники и видишь: помещенные на высокие
гранитные пьедесталы, горделиво красуются отлитые в
бронзе могучие кони, на которых восседают отмеченные
историей всадники. Наши поколения свободных людей
оставили их как знамение давно минувших времен. Смот-
ришь на этих чудо-копей, на одетых в пышные тоги, в
доспехи и в мундиры всадников, и невольно одолевает те-
бя мысль: а не пришла ли пора в наш век великих свер-
шений, невиданных успехов науки, космических странст-
вий выбрать самое почетное место и на нем воздвигнуть
самый высокий, самый красивый памятник старому паха-
рю и его запряженному в соху работяге коню, чтобы каж-
дый, обнажив голову, с сыновьей благодарностью остано-
вился у памятника и прочитал золотые строки:

«Опи, кормильцы, положили начало всему...»

* * *

На окруживших его людей он пе смотрит. Низко опус-
тив голову, он монотонно раскачивается час, другой,
третий. Тоскливо становится, когда наблюдаешь это
однообразное раскачивание понурого медведя. Мальчишки
бросают ему в клетку конфеты, куски хлеба, оранжевую
кожицу мандаринов. Кто-то пытается резким криком за-
ставить зверя поднять лохматую голову. Кто-то уже
бросает в него круглую гальку. А он, одинокий, отчужден-
ный от шумного людского сонмища, тяжело сопит и рас-
качивается, как маятник надолго заведенных часов...

Кто знает, о чем он сейчас думает, пожизненно запер-
тый в крепкую клетку зоопарка сильный молодой зверь?
Какие видения мелькают в его опущенных покрасневших
глазах? Чует ли он запах недоступно-далекой амурской
тайги с ее зеленым полумраком, чистыми, холодными озе-
рами? Теснятся ли перед ним навсегда ушедшие картины
его вольного медвежьего детства, или вспоминает он ве-
селые игры на тенистых таежных полянах? А может, в за-
росших бурой шерстью ушах его еще слышится пред-
смертный рев убитой матери-медведицы или ласковое вор-
чанье навсегда разлученной с ним подруги? Никто этого
пе знает и не узнает вовек...

Рядом, в такой же крепкой железной клетке, лежит
старый лев. Много лет он провел в неволе, с годами поко-
рился печальной своей участи, и в темной его звериной
душе, видимо, осталось одно: спокойное ожидание немину-
емой смерти. Неподвижно его обрамленное густой гривой
гордое квадратное лицо, неподвижны протянутые па ка-
менном полу могучие когтистые лапы, а в чуть прищурен-
ных желтых, с черным зрачком глазах холодное, царствен-
ное презренье.

Мноюе перенес в своей жизни старый лев. Был он
совсем молодым, когда охотники поймали его в африкан-
ских джунглях. Коварные, злые дрессировщики хотели
превратить красавца зверя в послушную игрушку для
утехи людей: они оглушали его выстрелами из пистолетов,
окатывали холодной водой из брандспойтов, кололи его
истощенные бока и плечи острыми трезубцами, жгли его
раскаленным железом. Неделями они морили его голодом
и, умиравшему от жажды, не давали ни глотка воды. Лев
не покорился. Он не хотел послушно усаживаться на вы-
сокую тумбу, скакать по манежу на храпящей от страха
лошади, прыгать сквозь сверкающий бенгальскими огнями
круглый обруч.

Лев ненавидел своих мучителей и однажды, разъярен-
ный, сам ждавший своей смерти, бросился на дрессиров-
щика, подмял его под себя и загрыз бы, если бы в его
туловище не впились три пули. Раненый дрессировщик
отказался работать с непобежденным зверем, а раненого
льва приговорили к пожизненному заключению и заперли
в железную клетку городского зоопарка.

И вот он лежит, растянувшись на сыром полу тесной
клетки. Его, старого зверя, давно мучает, корежит болью
ревматизм, ио он ничем не выдает своей боли, он ждет
смерти, как избавления, и окружившие клетку люди, по-
глядев па умирающего льва, пятятся от его презрительно-
го взгляда и уходят прочь...

За каменной стеной, в такой же забранной толстыми
металлическими прутьями клетке, неслышно ступая мяг-
кими лапами и шевеля концом хвоста, безостановочно хо-
дит пе обращающий на людей никакого внимания, погру-
женный в свою тяжелую думу тигр. Он ходит и ходит, пе
останавливаясь, меряя пол клетки одинаковыми шагами,
словно одетый в полосатый арестантский халат заключен-
ный, которому уже никогда пе увидеть свободы.

А еще дальше, поодаль друг от друга, сидят в клетках
нахохленные, угрюмые беркуты, белохвостые орланы, гри-
фы, вольные птицы, грезящие о недоступных высотах, о
небесной сипи, об исполинском размахе обреченных на без-
действие крыльев. Но уже пе придется им расправить свои
крылья и зорким взором окинуть с высоты темные горные
ущелья, бурные реки и зеленые долины, ибо до самой
смерти обречены они шагать жалкой и неуклюжей своей
походкой в запертой па замок клетке...

Горбятся, плачут от холода обезьяны с человечьими
глазами. Детскими голосами рыдают шакалы. Темной ко-
лодой в узкой каменной ванне, будто в гробу, лежит кро-
кодил. Тяжело переступает с ноги на ногу печальная сло-
ниха. О чем-то жалуются друг другу маленькие разноцвет-
ные попугаи. По оловянной глади пруда, подняв к небу
белоснежные головы, плавают лебеди с обрезанными
крыльями. В темные щели забились отделенные от людей
железными сетками тощие удавы, кобры, ужи...

Все они — звери, птицы, рыбы, змеи — собраны здесь,
привезены из разных стран и навсегда заперты в зоопар-
ке. Они разлучены с родными местами и никогда нс
узнают, зачем понадобилась людям эта скорбная тюрьма
зверей? Ученые люди говорят, что звери-арестанты нужны
им для изучения особенностей, характера и повадок живот-
ных. Но какое же может быть изучение животных в нево-
ле, в тюрьме? Разве гордый лев, запертый в одиночной ка-
мере, обнаружит перед людьми свои повадки? Или заклю-
ченный в клетку орел покажет, как он умеет парить
в поднебесье? Или чахоточная обезьяна способна показать
в вольере непревзойденную ловкость легкого жителя
джунглей?

Говорят еще, что для воспитания детей необходимо
ознакомить их с миром животных, вооружить^ их знанием
живой природы. Но какое же воспитание можно дать де-
тям, приведя их в зоопарк и показывая в этой тюрьме зве-
рей: томящихся в вечном заключении львов и тигров,
больных обезьян, журавлей и аистов с обрезанными крыль-
ями? Какие черты, кроме жестокости и нрава тюремщика,
можно привить чистой душе неискушенного ребенка?

Я знаю: эти мои слова назовут ересью, приведут мно-
жество доводов, оправдывающих существование зоопар-
ков. Но я не могу не сказать то, что думаю. Не могу и не
имею права.

Я вот стою у клетки старого больного льва, слушаю не-
внятный голос бессловесных невольников-зверей, и мне
приходит на память проникновенное, исполненное груст-
ной любви ко всему живому стихотворение моего друга,
прекрасного поэта Василия Федорова «Русская сказка»:

До жалости,
До огорченья
Меня волнует
С детских дней
Таинственное обращенье
Людей в животных
И зверей.

Мороз по коже,
Дыбом волосы,
Когда, уставя умный взгляд,
Они в беде заговорят
Тоскливым
Человечьим голосом.

Когда в лягушку
Камень бросят,
Она — о боль моя и грусть! —
«Не убивай меня,— попросит,—
Тебе я в жизни пригожусь!..»

Но вот

Копытом конь забил,
Заговорил, измаян бегом:
«Я был когда-то человеком,
Я тоже девушку любил,
Меня оборотил Кощей»...
Что сказка?

Вымысел и шутка.

Но станет пасмурно и жутко
От этих колдовских речей.
Л вдруг
И я уже другой.

Какой-нибудь зверино-птичий,
И в этом жалостном обличье
Неузнаваемый тобой?!
Взмолюсь

И попрошу возврата

К тому, как жил,
Страдал, любил...
Когда-то

Не убивай меня!

Я тоже человеком был...

Ф

В русской и в мировой литературе есть прекрасные
произведения, в которых с глубокой любовью изображены
разные животные. Отдельные стихи Пушкина и Лермон-
това, Некрасова и Кольцова, рассказы Тургенева. Изуми-
тельный по силе проникновения в душу лошади «Холсто-
мер» Л. Толстого и посвященный Холстомеру «Изумруд»
Куприна. «Каштанка» Чехова, «Сны Чанга» И. Бунина,
романы Джека Лондона «Джерри островитянин» и
«Майкл, сын Джерри», «Внук Тальони» П. Ширяева,
«Русский лес» Л. Леонова, рассказы и очерки М. Приш-
вина, «Медвежонок» Сергеева-Ценского, полные человече-
ской жалости и грусти стихи Есенина «Корова», «Лиси-
ца», «Песнь о собаке», стихи Маяковского о лошади и мно-
гие другие.

Я лишь наугад, по памяти, назвал то, что может за-
ставить молодого читателя пристальнее вглядеться в жизнь
природы и понять, что человек должен быть умным и сер-
дечным участником того великого, что непрерывно свер-
шается на живой земле.

Надо, чтобы книги о любви к живому не пылились в
библиотеках, а стали достоянием молодежи, потому что
построить коммунизм смогут только люди, лишенные рав-
нодушия, жестокости и зла.

* * *

«Природа не признает шуток; она всегда правдива,
всегда серьезна, всегда строга; она всегда права; ошибки
же и заблуждения исходят от людей».

Эти мудрые слова гениального Гете вынесены па об-
ложку тревожной, взволнованной книги французского уче-
ного-зоолога Жана Дорста «До того как умрет природа».
Книга издана у нас в СССР в 1968 году, она предварена
предисловием известного советского натуралиста профес-
сора А. Г. Банникова.

Обширный труд Жана Дорста — серьезное предостере-


жение. Опа охватывает жизнь природы на протяжении ты-
сячелетий, свидетельствует об исчезновении лесов, многих
видов млекопитающих, птиц и рыб, об эрозии почвы, по-
добно пожару охватывающей все большие участки земли,
об отравлении и обмелении рек.

«Я отнюдь не выступаю против технического прогрес-
са,— пишет Ж. Дорст,— и не проповедую необходимости
возврата к прошлому, к стадии собирательства, удовлетво-
рявшего наших отдаленных предков эпохи палеолита. Но
мы вправе спросить себя, какова же общая ценность тех-
нической цивилизации. Каждому из нас иной раз кажется,
что мы мчимся в неуправляемом поезде и не можем из
пего выйти. Мы не знаем, куда мы мчимся...»

Жан Дорст говорит об оскудении земли, о безумном
хозяйничанье людей-хищников, оставлявших после себя
пустыни. В давно минувшие времена скотоводы травили
скотом девственные пастбища, земледельцы сжигали ле-
са, это вело к гибели растений, к вымиранию животных и
птиц. С ростом городов и невиданным ростом промышлен-
ности все больше стал загрязняться воздух, и на планете
началось опасное снижение запасов питьевой воды.

Характерен в этом отношении печальный пример Со-
единенных Штатов Америки. Дорст цитирует горькие сло-
ва Фэйрфильда Осборна: «История нации за прошлый век
с точки зрения неудержимого хищнического использования
природных богатств — лесов, пастбищ, фауны, флоры и
воды — является беспримерной во всей долгой истории ци-
вилизации. Стремительность событий не имеет себе рав-
ной. Фактически это история человеческой энергии, энер-
гии безрассудной и бесконтрольной...»

Среди мпожества фактов, приводимых Дорстом в его
замечательной книге, есть такие, мимо которых нельзя
пройти. Они, эти факты, свидетельствуют о жестокости,
тупости и жадности людской, они говорят о том, что бы-
ли и еще есть люди-хищники, которые определяют свои
поступки мерой жизни лишь одного поколения и нисколь-
ко не задумываются о будущем, о завтрашнем дне.

Не могу не привести некоторые из этих фактов.

Великосветский лоботряс припц Август Саксон-Кобург-
ский, пополняя Коллекцию своего замка, убил 3412 серп,
а швейцарский охотник Колани 2700 серн...

В свое время численность американских бизонов опре-
делялась цифрой 75 000 000 голов. Семьдесят пять милли
онов! Для того чтобы обречь на голодную смерть корен-
ных жителей континента — индейцев, «отцы-пилигримы»
стали поголовно уничтожать бизонов и, убивая больших,
сильных животных, в качестве трофея вырезали только
считавшийся деликатесом бизоний язык, а огромную ту-
шу оставляли на месте охоты. Только один из американ-
ских охотников — Буффало Билл — за полтора года убил
4280 бизонов. Позже из костей загубленных животных
стали делать удобрения и черную краску...

На Галапагосских островах когда-то жили исполинские
черепахи. Их уничтожали десятками тысяч, чтобы выто-
пить из черепах жир...

Так же были уничтожены азиатские носороги, чьи рога
якобы отличались целебными свойствами...

Невосполнимый урон нанесли птицам охотники за
птичьими перьями, украшавшими дамские шляпы. Осо-
бенно отличились в этой массовой бойне японские про-
мышленники, посылавшие охотничьи суда почти па все
острова Тихого океана. В период гнездования они били
птиц палками, вырывая перья из птичьих трупов. На
рынки Парижа и Лондона шли бесчисленные тысячи шку-
рок и перья белоспиниого альбатроса, колибри, дроздов,
попугаев, зеленой кукушки, белых цапель, райских птиц...

Когда-то огромное количество слонов жило в африкан-
ских странах южнее Сахары. Белые добытчики слоновой
кости убивали исполинских животных повсеместно, чтобы
наряду с черными рабами продавать свои охотничьи тро-
феи — слоновую кость — па рынках цивилизованных го-
сударств. Слоны убивались без разбора — самцы, самки,
детеныши, убивались в Кении, в Танганьике, в Бельгий-
ском Конго. Во второй половине XIX века только в Анг-
лию доставлялось 550 000 тонн слоновой кости, а для всех
европейских рынков ежегодно уничтожалось до 70 000 сло-
нов. Жан Дорст приводит при этом полную горечи фразу
другого исследователя:

«К несчастью, такое умное животное, как слои, гибнет
ради того, чтобы более разумные существа могли играть
на биллиарде шарами, изготовленными из его клыков...»

Такая же печальная судьба постигла бегемотов, жира-
фов, африканских носорогов, антилоп. От многих некогда
обитавших в Африке животных остались только скелеты,
доставляемые как экспонаты в зоологические музеи мира..,

Насколько бесцельно и кощунственно уничтожались
подчас отдельные виды птиц, свидетельствует история аль-
батросов, которых тысячи моряков убивали, чтобы из их
костей делать чубуки для курительных трубок...

Многие страницы книги Жана Дорста представляют со-
бою трагический мартиролог, в котором перечислены сот-
ни млекопитающих, птиц, рыб, деревьев, полезных насе-
комых, без остатка уничтоженных человеком.

Большое место отводит Жан Дорст одному из самых
опасных и зловещих явлений в природе — эрозии почвы.
Площади загубленной на всех материках земли и приводи-
мые Дорстом цифры дают понять, что эрозия достигла таких
чудовищных масштабов, таких границ, что перед челове-
чеством, если оно не остановит эрозию, встанет страшный
вопрос: как сохранить на земле исчезающую жизнь.

В связи с этим не могу не привести полные глубокого
пессимизма слова другого исследователя, американского
ученого-почвоведа Шеппарда:

«Современное человечество,— пишет Шеппард,—усо-
вершенствовало два способа покончить с цивилизацией.
Один из них — тотальная война, другой — мировая эрозия
почвы. Из них более коварным и разрушительным, не-
сомненно, следует признать эрозию. Война нарушает рав-
новесие или уничтожает социальную среду, творящую ци-
вилизацию; эрозия уничтожает естественную среду, то есть
фундамент. Война больше бросается в глаза, потому что
она разрушает города, ниспровергает троны и государства.
Но все это может быть восстановлено. Эрозия почвы, фак-
тически уничтожающая или уносящая землю, которая
обеспечивает насущным хлебом миллиарды людей, дости-
гает уже необратимого этапа, на котором люди и дела их
будут покрыты забвением...»

А сколько обитающих па земле живых существ гибнет
от безрассудного применения человеком ядохимикатов!
$Кан Дорст приводит факты массовой гибели форели и
лососевых рыб при опрыскивании ДДТ с воздуха больших
площадей в Америке, в Канаде, в Британской Колум-
бии. Там же, в Америке, в результате применения препа-
ратов дуста погибли тысячи дроздов, голубей, уток, бесчис-
ленные миллиарды полезных насекомых.

«Как это бывало всякий раз, когда повое оружие по-
падало в его руки,— заключает Дорст,— человек не знал
меры в применении его и сразу же стал злоупотреблять
химическими препаратами, уверовав в их спасительные
свойства, а заодно и в полнейшую, независимо от применя-
емых доз, безвредность. Результатом такого заблуждения
было неумышленное истребление безвредных и даже по-
лезных животных и сильное нарушение равновесия
в естественных или преобразованных ландшафтах. Фак-
тически всему миру угрожало, да и теперь еще угрожает,
отравление в полном смысле этого слова...

Человек должен понять, что начатая им химическая
борьба увенчается пирровой победой, если он пе сумеет
оградить себя от злоупотребления разрушительными сред-
ствами невообразимой силы, которые по его воле могут
действовать либо как целительный бальзам, либо как яды
Борджиа»...

Значительный раздел книги Жана Дорста посвящен
увеличивающемуся с каждым годом загрязнению рек и
морей. Быстрый рост городов, сбрасываемые в реки и озе-
ра вредные отходы промышленных предприятий и хозяй-
ственно-бытовые отбросы, преграждение рек плотинами —
все это ведет к обмелению водоемов, к недостатку кисло-
рода, к отравлению воды, влекущему за собой гибель рыбы
и многих видов птиц.

Не лучше обстоит дело и с морями. Опи уже давно ста-
ли местом свалки различных нечистот, загрязняются опас-
ными для жизни многих существ нефтепродуктами.

Наблюдения, проведенные учеными па Ньюфаундленде,
показали, что только за один 1956 год на побережье были
обнаружены трупы кайр — по 464 трупа на каждой миле.
Это без учета останков птиц одиннадцати других видов.
А ведь побережье веками было местом зимовки перелет-
ных птиц. Установлено также, что от двадцати до пятиде-
сяти тысяч птиц разных видов ежегодно гибнут от загряз-
нения моря у берегов Нидерландов. Сколько при этом про-
падает рыбы и планктона, вряд ли кто-либо в состоянии
подсчитать...

«Человек отравляет пе только землю и воду,— пишет
Жан Дорст,— существует еще одна стихия, которую ой
также не уберег от загрязнения,— воздушная стихия.
Трудно представить себе, в каком количестве промышлен-
ные предприятия выбрасывают в атмосферу газообразные
и твердые отходы в виде мельчайших частиц, способных
пребывать во взвешенном состоянии и проникать в дыха-
тельные пути человека и животных или оседать на землю...

Так, например, подсчитано, что автомобильный тран-
спорт Парижа только за один день выбрасывает в воздух
50 000 000 кубических метров углерода. Пятьдесят милли-
онов! В американском городе Питтсбурге (штат Пенсиль-
вания) ежегодно на одной квадратной миле осаждается
610 тонн ныли, состоящей из сажи, окиси железа, кремне-
зема и окисей металла. А сколько таких городов на
планете! Отравленным воздухом дышат и умирают раньше
срока миллионы людей, погибают деревья. В Морвене
(Французские Альпы) в узком ущелье, где расположены
металлургические заводы, за короткий срок на площади
6 700 гектаров погибли 16 565 деревьев...

Один из самых тревожных и самых предостерегающих
разделов умной, сердечной книги Жана Дорста «До того
как умрет природа» называется коротко и ясно: «Радио-
активное заражение».

«После окончания второй мировой войны,— пишет
Дорст, — человек открыл новый способ заразить всю
планету, распространив по пей продукты искусственного
расщепления атомных ядер. Даже оставляя в стороне
возможность возникновения атомной войны, которая вне
всякого сомнения означала бы гибель всего рода челове-
ческого, простое возрастание радиоактивных веществ и
уже неотвратимое в настоящее время массовое примене-
ние их в мирных целях опасны во многих отношениях и
для человека, и для всех других живых средств...»

Как известно, сброшенная американцами атомная бом-
ба над Хиросимой вызвала не только смерть тысяч людей
и чудовищные разрушения, но и отравила воздух, землю
и морскую воду. Это повлекло за собой гибель и зараже-
ние рыбы, моллюсков.

Совсем недавно было обнаружено радиоактивное зара^
жение северного оленя в Канаде и на Аляске. Ученые
установили, что масса оленей заразилась па пастбищах,
поедая лишайники, которые накапливали радиоактивные
осадки — стронций-90 и цезий-137,— выпавшие после
атомных взрывов.

Ж. Дорст сообщает, что в реке Колумбия (США), куда
сбрасываются сточные воды атомного завода в Ханфорде,
радиоактивность водорослей в 1000 раз превышает радио-
активность воды, в которой они растут, а в реке Клинч,
вблизи которой расположен завод Ок-Ридж, планктон в
10 000 раз радиоактивнее воды. Наблюдатели, которые
присутствовали при атомных взрывах в Тихом океане, со-
общили о вымирании многих колоний морских птиц, так
как после радиоактивного заражения яйца в птичьих
гнездах стали стерильными.

Известно и заражение луговых пастбищ и, как след-
ствие, заражение коровьего молока стропцием-90.

Некоторые ученые-атомники успокаивают людей заве-
рением, что все опасные для жизни человека радиоактив-
ные отходы закупориваются в бетонные контейнеры и
сбрасываются в самые большие океанские глубины. Однако
это слабое утешение. Во-первых, срок сохранности бетон-
ного контейнера во много раз короче срока существования
тех радиоактивных веществ, которые в него закупорены.
Так, период радиоактивного распада йода-129 продолжает-
ся двадцать миллионов лет, цезия-135 — три миллиона лет.
Во-вторых, никакие океанские глубины полностью не изо-
лированы от верхних слоев воды, так как существуют
глубинные течения, способные смешивать воду океана.

«Мы надеемся,— заключает Жан Дорст,— что человек
сумеет избежать катастрофы и не использует для военных
целей ту колоссальную энергию, которая находится в его
руках с 6 августа 1945 года, то есть с того момента, когда
взорвалась первая атомная бомба — детская хлопушка по
сравнению с атомным оружием сегодняшнего дня,— ибо в
противном случае уже не пришлось бы ставить вопрос о
месте, занимаемом человеком в природе.

В настоящее время атомная опасность продолжает су-
ществовать и как следствие мирного использования атом-
ной энергии. В наши дни, когда другие источники энергии
истощаются с угрожающей быстротой, на расщепление
атомного ядра возлагаются самые серьезные надежды че-
ловечества. Следовательно, можно предвидеть, что опас-
ность, связанная с атомным заражением, возрастет, при-
чем это произойдет даже и в том случае, если не разразит-
ся какая-либо непредвиденная катастрофа...»

Жан Дорст — крупный, известный ученый. Оп один из
руководителей Международного союза охраны природы.
Как исследователь, оп совершенно правильно рассматри-
вает природу не в виде изолированных, обособленных
явлений и не связанных один с другим видом живых
существ, а как великое единое целое, пребывающее в
состоянии гармонии и постоянной неразрывной взаимосвя-
зи. Из этого великого единства не исключается и человек —
плоть от плоти природы, разумнейшее живое существо,
которое тем не менее незаконно присвоило себе самодер-
жавное право по своему желанию разрушать живую
взаимосвязь в природе и во вред самому себе уничтожать
миллиарды миллиардов жизней.

«Человек, — справедливо пишет Дорст, — совершил
огромную ошибку, когда возомнил, что может отделить се-
бя от природы и не считаться с ее законами. Разрыв между
человеком и окружающей его естественной средой сущест-
вует очень давно. Старый «договор», связывавший перво-
бытного человека с его местообитанием, был расторгнут
одной из сторон — человеком, как только он почувствовал
себя достаточно сильным, чтобы признавать впредь лишь
законы, созданные им самим. Эту позицию следует полно-
стью пересмотреть и подписать новый пакт с природой —
пакт, дающий человеку возможность жить с ней в полном
согласии. Это и есть лучший способ извлекать из природы
выгоды, позволяющие человеку развивать свою техниче-
скую и духовную культуру...

У человека вполне достаточно причин, чтобы стре-
миться к сохранению дикой природы. Но в конечном сче-
те природу может спасти только его любовь. Природа
будет ограждена от опасности только в том случае, если
человек хоть немного полюбит ее просто потому, что она
прекрасна, и потому, что он не может жить без красоты,
какова бы ни была та форма ее, к которой он по своей
культуре и интеллектуальному складу наиболее восприим-
чив. Ибо и это — неотъемлемая часть человеческой души...»

Я дочитываю последнюю страницу прекрасной книги
Жана Дорста и думаю: если бы была моя воля, я бы издал
эту книгу на всех языках планеты массовым тиражом,
чтобы люди всей земли прочитали ее, чтобы каждый че-
ловек почувствовал личную свою ответственность за судь-
бу живой природы и за жизнь своих детей, внуков и пра-
внуков.

Я бы вменил в обязанность каждого советского учителя
внимательно прочитать эту книгу и рассказать о ней всем
своим ученикам, будущим хозяевам земли. Пусть и они,
люди завтрашнего дня, поймут свою задачу и великую
свою цель — сохранить земные блага для будущего.

Надо, чтобы книгу «До того как умрет природа» про-
читал каждый председатель колхоза и каждый директор
совхоза, все агрономы и бригадиры, ибо они хозяйничают
на земле и только от них зависит сохранение почвы; эту
книгу должны хорошо знать все лесничие и лесники, все
рыбаки, все руководители охотничьих обществ, все егеря
и каждый инспектор рыболовного надзора, все биологи,
врачи, зоотехники, все партийные и советские работники,
потому что они отвечают за многое, а книга Жана Дорста
может и должна стать верным и умным их помощником в
трудной борьбе за будущее земли.

* *

Человек силен. Ум его безграничен, а руки могут сде-
лать все, что найдено умом в его непрерывном устремлении
вперед и вперед. Гордый своим трудом, деянием рук сво-
их, человек назвал себя хозяином, повелителем природы.
И это правда. Но ведь хозяйничать без ума и без любви
нельзя. Хозяин равнодушный, косный, ленивый, не радею-
щий о своем хозяйстве, не любящий его, думающий толь-
ко о себе, неизбежно приходит к разорению и оставляет
своих детей нищими.

Любовь к природе можно развивать, беречь, лелеять, а
можно заглушить, притупить и, наконец, погубить вовсе
неумелым, неправильным воспитанием.

Мы, советские люди, можем гордиться тем, что у нас
в Конституции декларировано равенство всех человече-
ских рас и наций. Мы радуемся тому, что наши малыши-
школьники, учась писать, пишут слова «миру — мир». Мы
прививаем нашим детям любовь к труду, уважение к
старшим, истинное понимание человеческой свободы. Мы
рассказываем детям о том, как народы планеты один за
другим идут к единственно справедливому социальному
строю. Но, к сожалению, еще и до сих пор мы очень недо-
статочно прививаем нашим детям любовь и бережное от-
ношение к живой природе.

Работа на пришкольном опытном участке, проведение
«педели птиц», развешивание скворечников и редкие про-
гулки в поле и в лес пе заменяют постоянного педагоги-
ческого воздействия на ребенка, которое растит и воспи-
тывает черты гуманизма в самом широком и полном смыс-
ле этого слова. Тут любой неосторожный шаг, малейший
необдуманный поступок воспитателя может испортить дет-
скую душу на многие годы. В связи с этим мне хочется
рассказать об одном случае, который пе может не насторо-
жить каждого из нас.

Как-то раз меня пригласили на открытие летнего пио-
нередкого лагеря. Открытие должно было начаться на боль-
шой поляне того самого донского острова, о котором я уже
говорил. Когда мы с товарищем пришли на поляну, сот-
ни пионеров, девочек и мальчиков, начали карнавальное
шествие. Впереди детской колонны, весело размахивая ру-
ками, шагал одетый в клоунский костюм высокий человек.
На его голове белел бумажный колпак, щеки и нос были
раскрашены. На плече он нес длинную палку, на конце
которой что-то трепыхалось. Когда человек подошел
ближе, я увидел, что к концу палки привязан живой
галчонок. Это был еще голый, только убранный синеваты-
ми колодочками птенец. Он висел головой вниз и широко
открывал клюв, заглатывая воздух. Дети с неприкрытой
жалостью смотрели на птенца, но некоторые смеялись,
С трудом сдерживал я в себе желание ударить взрослого
негодяя (это был физрук пионерского лагеря). Вместо
«литературной беседы» мне пришлось встречу с детьми
посвятить птенцу.

Воспитывать в ребенке любовь к живой природе с пер-
вых дней детства — одна из самых важных задач семьи и
школы. Ведь это — формирование человеческого характера.

У нас в стране трудно организовать повсеместную
охрану природы, потому что пространства наши необъят-
ны. И скажем прямо: этому делу нисколько не зазорно по-
учиться у наших добрых друзей, например у Чехослова-
кии, где природа охраняется образцово.

* * *

Слово мое о наших бессловесных друзьях, спутниках
жизни, не призыв к сентиментальности. Это борьба за
завтрашний день мира, за интересы завтрашнего человека.
Так же, как любой из нас, я верю в то, что завтрашний че-
ловек обязательно захочет любоваться полетом белых ле-
бедей, ощущать запахи леса, бродить по степи, ловить ры-
бу на утренней заре, слушать весеннее курлыканье журав-
линых стай. Наконец, ему, завтрашнему человеку, просто
нужны будут плодородные поля, рыба в реках, леса. Так
же, как нам, ему надо будет жить и работать.

Давайте же сбережем для него земные щедроты и кра-
соту планеты, чтобы он не помянул нас недобрым словом,
«насмешкой горькою обманутого сына над промотавшимся
отцом...»

1963—1969 гг.
ТВОРЦЫ ЗЕМНОЙ КРАСЫ

ождь давно прошел, но тяжелые
темные облака медлительно
плыли на восток, и рваные их
♦края светились голубоватым
лунным светом. Ночь была та-

кой тихой, что каждый звук упавшей с дерева дождевой

капли слышен был далеко в лесу.

Старый бобер бесшумно подплыл к берегу, несколько
раз втянул ноздрями сырой осенний воздух, вылез из во-

ды и, неуклюже переваливаясь, пошел туда, где еле замет-
но вырисовывались высокие сетки прибрежных вольеров.
Седой бобер был вольным гулякой. Его не смогли отловить
•и упрятать в вольер живущие на берегу люди, но бобра но-
чами тянуло к вольерам: там всегда пахло свеженарублен-
ными ивовыми и тополевыми ветвями, сочной корой кото-
рых можно было утолить голод; там важно расхаживали
бурые, коричневые и черные бобры, они совсем не боялись
людей и презрительно смотрели на дикого собрата.

Словно призрачное легкое видение, из лесной тьмы
вышел олень. Он постоял немного, осмотрелся, а потом
спокойно и гордо поднял увенчанную роскошными рогами

голову, зашагал туда, где высилась освещенная электриче-
ским светом копна сена. Свет падал из окна крайнего до-
ма. Оттуда слышались звуки музыки; иногда у окна по-
являлась фигура человека. Он задумчиво смотрел на оле-
ня. Олень тоже посматривал па человека в окне, но от

копны сена отрывался при этом на одну секунду, как
будто хотел только убедиться в том, что это действительно
человек, а не что-нибудь иное, опасное. Человек не мешал
оленю, и олень медленно жевал сено...

Вокруг густого леса, совсем близко, пролегали узкие
грунтовые дороги, по дорогам, освещая фарами мощные
стволы дубов, осип и сосен, мчались вереницы автомоби-
лей, с утра до вечера урчали тракторы, работали тысячи
людей, но обитатели заповедного Усманского бора и реки
Усман перестали бояться людей. Не врагами, а друзьями
бобров, оленей, лосей стали люди в Воронежском государ-
ственном заповеднике.

Еще не так давно в реке Усман изредка встречались
бобры, а оленя в бору никто не видел. Роскошные дубы и'
сосны вырубались всеми, кто хотел, лесные поляны вы-
таптывались и стравливались скотом. Но в 1922 году го-
лодная и полунищая, только что победившая врагов моло-
дая Советская республика объявила полосу Приусманских
лесов государственным заповедником. Люди хотели со-
хранить красу родной земли. Этому их учил Ленин.

Шли годы. Энтузиасты-ученые от зари до зари наблю-
дали за рекой, учли всех бобров — их оказалось не боль-
ше семидесяти. В первые же месяцы, почуяв тишину и
безопасность, в заповедник перекочевали олени, разбежав-
шиеся из частного зверинца во время гражданской вой-
ны. В морозные, снежные зимы сотрудники заповедника
прикармливали отощавших оленей, соорудили им кор-
мушки.

Лет десять тому назад откуда-то из дальних лесов в за-
поведник пришли кабаны и лоси. Это было похоже на
сказку: как будто невидимый лесной волшебник извещал
всех животных и птиц, что здесь, на берегах реки У смани,
в густых зеленых лесах, ныне владычествует не враг, не
разрушитель, не убийца, а умный и добрый человек-зижди-
тель. И животные, большие и малые, и птицы, и рыбы
шли, летели и плыли сюда, в эту обетованную мирную зехМ-
лю, чтобы здесь жить, размножаться и славить человека-
друга, человека-творца.

Сейчас заповедник занимает огромную площадь в
31 000 гектаров. С какой бы стороны вы ни подъехали к
этому чудесному заповедному краю, всюду ваши дороги
пересекут закрытые шлагбаумы, а вышедший из придо-
рожного домика человек внимательно посмотрит на вас и,
прежде чем поднять шлагбаум, вежливо спросит, куда вы
едете и с какой целью.

Тут, в лесной чаще, на опушках, па полянах, па бере-
гах тихой реки не слышно суматошных выстрелов, тут
бродят непуганые олени и лоси, весело крякают дикие
утки. Мирные бобры, деловито посапывая, плавают в про-
зрачной воде щ волоча за собой тяжелый, похожий па
рыбий, хвост, уползают в теплые вольеры, чтобы покор-
мить детенышей и отдохнуть. За каждым животным, за
каждой птицей, за молодым дубком и древней сосной тут
зорко следят пытливые глаза лесников, егерей, научных
работников...

Когда-то давно на центральной усадьбе заповедника
был глухой монастырь, куда владыки церкви на многие
годы ссылали провинившихся монахов. И сейчас еще среди
вековых дубов и сосен здесь белеют невысокие колоколь-
ни, приземистые дома с малыми подслеповатыми оконцами
одиноких келий, а за домами убегает вдаль кирпичная
ограда.

Но ни унылого колокольного звона, ни протяжных мо-
литв, ни запаха ладана, ни черных фигур молчаливых мо-
нахов-преступников, изводивших великолепный корабель-
ный лес на топливо, здесь больше нет. Почти сорок лет
тому назад на берега Усмани пришла иная жизнь: моло-
дые студенты — геологи, лесоводы, охотоведы, коммуни-
сты с горячими сердцами творцов начали тут светлое де-
ло охраны и преображения родной земли.

Опи воскресили бобров, вернули стране это цепное жи-
вотное. Они приучили дикого, запуганного хищниками-
браконьерами бобра и заставили его размножаться в удоб-
ных, теплых, постоянно контролируемых вольерах. Они
создали в заповеднике опытную ферму и освоили методи-
ку отлова бобров. В этом большая заслуга старшего науч-
ного сотрудника заповедника, кандидата биологических
наук Леонида Сергеевича Лаврова, который четверть века
назад приехал сюда юным студентом-практикантом и на-
всегда остался в заповеднике.

Выросшие на воле бобры часто страдали от желудочно-
кишечных болезней, болели паратифом. Люди и тут помог-
ли животным: ветеринарный врач Виталий Александрович
Ромашев изобрел вакцину против паратифа бобров; уче-
ные-гельминтологи под руководством профессора И. В. Ор-
лова спасли растущее стадо от вредных паразитов. С
помощью профессора В. В. Ковальского сотрудники за-
поведника организовали биохимическую лабораторию,
которая изучила естественные корма. Это позволило
зимой и летом обеспечивать стадо животных постоянным
питанием.

Директор заповедника Георгий Георгиевич Шубин, за-
меститель директора по научной части Игорь Васильевич

Жарков, старший метеоролог Александра Павловна Бул-
кина и егеря, лесники, рабочие — все они одержимы горя-
чей, неизбывной любовью к природе.

А сколько труда вложил в Усманский бор один из ста-
рейших ученых-лесоводов Митрофан Петрович Скрябин!
Сколько лет следил за оленями и неустанно изучал их
Мертц! Как много сделали и как много получили в
усманских лесах ученые, аспиранты и студенты!

Результаты самоотверженных трудов этих людей нали-
цо: свыше тысячи воронежских бобров отловлено в запо-
веднике и отправлено в разные концы Советского Союза,
в Польшу и в Германскую Демократическую Республику
для распространения в заповедных лесных реках. При-
мерно пятьсот оленей вольно бродят сейчас в лесах запо-
ведника. Бурно растет в бору, оберегаемая людьми, моло-
дая поросль сосны, дуба, ольхи, осины.

Все это сделано заботливыми, ласковыми руками и
светлым разумом хороших советских людей, любящих
свою землю и ее четвероногих и пернатых обитателей,
зеленые деревья, пахучие цветы и травы, золотые поля и
прозрачные реки — все, что радует душу и делает челове-
ка сильнее, сердечнее.

2

Среди покатых холмов, извилистых балок и безмеж-
пых полей Таловского района Воронежской области в так
называемой Каменной степи раскинулись земли Научно-
исследовательского института земледелия центрально-чер-
ноземной полосы имени В. В. Докучаева.

Видимо, не случайно народ назвал эти места между
Волгой и Доном Каменной степью: частые засухи испепе-
ляли тут поля, начисто сжигали хлеба, и твердая, испещ-
ренная трещинами земля становилась похожей на горячий
бесплодный камень. В такие тяжелые годы земледельцы
Каменной степи умирали от голода, ели сухую траву, ты-
сячами покидали свои тощие поля.

Почти 70 лет назад в Каменную степь впервые пришел
человек, который больше всего иа свете любил русскую
землю и всей душой хотел помочь земледельцу,— ученый
агроном Василий Васильевич Докучаев. Он исходил со
своими помощниками всю степь, подолгу осматривал глу-
бокие балки и стал сажать первые деревья—зеленый за-
слон, призванный преградить путь губительным ветрам и
сохранить почве влагу.

То, что начал в Каменной степи ученый, продолжили
его ученики и помощники, превратившие неласковую, хму-
рую степь в «полевую сельскохозяйственную академию» и
украсившие ее рощами, прохладными прудами, массива-
ми прекрасных садов.

Сейчас, оказавшись на угодьях докучаевского институ-
та, любой из его посетителей испытывает чувство гордо-
сти за человека и мысленно благодарит тех, кто неусып-
ным трудом и разумом своим указывает пути к земному
плодородию и неувядающей красоте.

Вот лесные полосы, посаженные самим Докучаевым и
его помощниками. Мощные, высокие, ровные, как туго на-
тянутые струны, они делят поля на аккуратные, строго
очерченные прямоугольники. Своей зеленой грудью они
надежно защищают каждое поле от иссушающих ветров,
зимой задерживают на полях снежные сугробы, а весной
живительную влагу. Да, это поистине неиссякаемые «ма-
газины влаги», как когда-то назвал их Докучаев, источник
высоких урожаев.

Пусть холод поздней осени уже сбил в лесополосах по-
желтевшую листву, пусть носятся над полями невесомые
белые снежинки,— безотказные «магазины влаги» напоят
озимые и яровые хлеба и в свое время наполнят живой
силой каждый колос, каждое зерно.

А этот глубокий овраг? Он был зияющей раной на
плодородной ниве. Каждую весну он рос, становился все
шире и глубже, и талые воды, стекая с полей, уносили по
оврагу сотни тонн почвы и безжалостно истощали землю.

Жарким летом овраг высыхал, его кривое ложе затвер-
девало, как мертвый серый камень. И ничто живое пе се-
лилось тут. Лишь умирали в овраге рыжие, сорванные вет-
ром кусты перекати-поля да изредка проползала гадюка.

Но с тех пор как в овраг спустился и стал работать
человек-творец, тут все стало иным: по крутым откосам
провалья буйно зазеленели деревья, в кронах дубов, лип
и кленов зазвенели птичьи голоса, а в истоке оврага, осе-
ненный вербами и тополями, засверкал чистый прохладный
пруд.

Словно зачарованные, ходят люди по берегу пруда,
смотрят, как плещется в воде отливающий золотом зер-
кальный карп, слушают в лесополосах заливистое ворко-
вание дымчато-розовой горлицы, отдыхают на полянах и
до них доносится негромкий Голос молодого ученого-экс-
курсовода:

— Это сажал Василий Васильевич Докучаев. А те лесо-
полосы— академик Высоцкий. Дубраву, что справа,— про-
фессор Морозов и профессор Михайлов. Молодые посад-
ки — дело рук недавно умершего нашего сотрудника това-
рища Ключникова...

Деревца в лесополосах стоят ровно, как солдаты в
строю. Сырой, бодрящей свежестью пахнет палая листва.
Изумрудно сияет бархатная озимь. Чернеют пары. Смот-
ришь на все это, и радость охватывает тебя, и ты думаешь
с тихим, невысказанным восторгом: «Вас уже нет, милые,
дорогие люди. Давно отдыхают в родной земле ваши рабо-
тящие, натруженные руки, навек закрылись ваши глаза...
Но вы не умерли. Вы живы в этих шелестящих ветвями
деревьях, в сверкании сотворенного вами голубого, как
небо, пруда, в смутном шуме сочных озимых хлебов, во
всем, к чему прикасалась на радость людям ваша не знав-
шая устали, жадная до работы, честная, умная рука...»

— Наш институт не отгораживается от жизни граница-
ми своих земель,— задумчиво говорит молодой ученый.—
Так называемый чистый научный эксперимент не очень
много стоит, он ведь замкнут в себе и не приносит поль-
зы людям. Мы боремся за высокую социалистическую
культуру земледелия, и в этом наша цель...

Молодой ученый прав. Институт имени Докучаева от-
нюдь не является одиноким оазисом в мертвой пустыне.
Все то лучшее, что создается научными сотрудниками ин-
ститута, тотчас же по их почину становится достоянием
ближних и дальних колхозов и совхозов.

Директор института Игорь Александрович Скачков
рассказал нам о связи ученых-докучаевцев с колхозами и
совхозами.

Исследования и труды П. Ф. Колотова, Б. П. Базилев-
ского, В. П. Байко, И. М. Кипера, Г. П. Котовой, Г. Ф. Ни-
китенко, Т. С. Николаевой, Е. С. Павловского, Н. В. Тру-
сова, В. А. Сухованова, А. А. Шаповалова и многих других
сотрудников института сразу же воплощаются в жизнь на
кукурузных, картофельных полях, па бахчах, в лесополо-
сах, на животноводческих фермах колхозов и совхозов.

Мы видели окаймленные лесополосами поля Института
земледелия центрально-черноземной полосы имени
В. В. Докучаева: ровные, отлично вспаханные, аккуратно
засеянные отборным пшеничным зерном, они радовали
глаз, наполняли сердце гордостью за наших советских
людей...

В Каневском районе Краснодарского края мы видели
поля и птицефермы кубанских колхозов и восторгались
ими. По полям нас возил Герой Социалистического Тру-
да, первый секретарь Каневского райкома партии Алексей
Самойлович Колесников. Высокий, плечистый, с энергич-
ными движениями, он преображался, как только оказывал-
ся в поле.

Окидывая загоревшимся взглядом зеленый океан чис-
тейшей, без единого сорняка, мерцающей, как дорогой ко-
вер, озимой пшеницы, Алексей Самойлович улыбался,
вздыхал от удовольствия и говорил, зажмурившись:

— Какова пшеничка? Это «безостая-1»! Наш, кубанец
вывел — Лукьяненко. Красиво? А?

Алексей Самойлович опускался на корточки, ласкал
сочные ростки пшеницы, нежно брал на ладонь щепотку
сырой земли, осторожно растирал ее и с лукавой хитре-
цой вопрошал:

— Так, говорите, дождик нам помогает? А вы обрабо-
точку земли замечаете? А? Не земля, а прямо-таки пухо-
вая перина пшеничке подстелена. Нет, милый человек,
если бы мы надеялись на дождь, горе бы нам было...

Лицо у Алексея Самойловича вдруг становилось напря-
женным, и он говорил убежденно:

— Землю уважать надо, товарищи. Да, да. Уважать.
Земля не любит равнодушных и холодных людей. Она вас
кормит, и вы ее кормите, ухаживайте за пей, следите за
ней, как за дитем.

Он умолкал на секунду и сердито закапчивал:

— Земля не терпит ленивых ха мл юг. Ей нужны куль-
турные хозяева. Понимаете? Культурные!

Автомобиль мчался по широкой прямой дороге. Слева
и справа до самого горизонта расстилалась одинаково гус-
тая, сочная, яркая озимь. Все поля казались одинаковыми,
но секретарь райкома в каждом поле видел что-то свое,
особенное. Он часто останавливал голубую «Волгу», под-
ходил к дорожному кювету, осматривал озимь и вздыхал:

— Ох, молодцы! Ох, и хлопцы! Поглядите на это поле!
Как оно вспахано, как заборонено, как посеяно! Края оття-
нуты в ниточку, ни одного огреха, ни одного сорняка! У
нас вы уже почти не найдете трактористов-нерях, беспар-
донных лодырей, очковтирателей. Нет, наши механизато-
ры — орлы. Видали их работу? Сказка! Над каждым таким
полем надо сооружать высокую Доску почета, чтоб опа
была видна по всем дорогам, а на Доске крупными бук-
вами писать имена трактористов, бригадиров, агрономов,
чтобы все знали, кто создал такую красоту!

Поля и впрямь лежали невиданно чистые, зеленые и
слегка лиловеющие на горизонте, и всходы на них были
густые, ровные, дружные — стебель в стебель. По яркой
зелени полей медлительно плыли резко очерченные тени
облаков, все вокруг было насыщено свежестью, бодрящим
осенним холодом, и все было таким влекущим, ясным, кра-
сивым, что хотелось встать среди этих полей, высоко под-
нять голову и закричать, захлебываясь от радости:

— Спасибо вам, люди!

3

Невысокий кирпичный дом с верандой стоит, окружен-
ный деревьями. Увидев этот дом, люди еще издали обна-
жают головы, умолкают и в полной тишине поднимаются
по ступеням веранды.

В доме открыты двери, распахнуты ставни, каждый
предмет находится на том же месте, на каком находился
при хозяине, но уже четверть века прошло с того дня,
как хозяин покинул дом у реки, чтобы после смерти своей
взойти на уготованный ему народом гранитный пьедестал
и навеки встать над безбрежным океаном садов, выращен-
ных им, великим творцом красоты и добра.

Долгие годы он жил в этом приземистом, окруженном
деревьями доме. В этих комнатах проходили его бессон-
ные ночи, тут он страдал, обиженный равнодушием цар-
ских властей, затравленный черными воронами церкви.
Тут он отбирал семена, из которых потом вырастали не-
виданные плоды. Тут, в этом скромном доме, в этом саду
над рекой, он передавал свое прекрасное искусство моло-
дым ученикам-коммунистам, тут он обрел бессмертную
славу, любовь и вечное признание советского народа.

На кирпичной стене дома белеет мраморная доска с не-
тускнеющим золотом строк: «Здесь жил и работал Иван
Владимирович Мичурин...»

За городом, носящим его имя, ровная аллея ведет в зе-
леное царство земной красы. Белый дворец с колоннами.
Белый мрамор лестниц, люстры, ковры. Бесконечный ряд
белых дверей, а за дверями тысячи сложнейших аппаратов
из стекла, никеля, стали, пластмассы — чудо отечествен-
ного и зарубежного приборостроения. Это Центральная
генетическая лаборатория имени И. В. Мичурина.

Строго, со вкусом отделан просторный кабинет директо-
ра, но вы тщетно будете дожидаться в этом кабинете его
хозяина — директор почти никогда здесь не бывает.

Вот он идет по аллее в испачканном известью темно-
синем френче, в полувоенной фуражке, высокий человек с
острыми, насмешливыми глазами. В руках у него окулиро-
вочный нож с белой колодкой. Прядь седых, со светлой
рыжинкой волос видна из-под фуражки. Он на ходу
подписывает протянутые кем-то бумаги, на ходу срезает
с дерева сухую ветку, на ходу разносит какого-то незадач-
ливого аспиранта.

Улыбающийся пожилой рабочий приветливо расклани-
вается с ним и говорит нам:

— Это и есть директор, Иосиф Степанович Горшков...

Сорок лет тому назад молодым специалистом-садоводом
приехал Иосиф Горшков в Козловское уездное земельное
управление, и Мичурин пригласил его к себе в качестве
старшего помощника. Умный, полный энергии молодой са-
довод-коммунист на всю жизнь полюбил волшебного са-
довника и сам, учась у него, стал мастером и творцом.
Это он организовал новый мичуринский питомник на зем-
лях бывшего Троицкого монастыря. Это он впервые демон-
стрировал на Московской сельскохозяйственной выставке
чудесные, единственные в мире плоды, выращенные его
великим учителем. С неукротимостью и прямотой комму-
ниста он отстаивал мичуринское учение от злых и ядови-
тых нападок ученых консерваторов. Воплощая в жизнь не-
угасимую мечту Мичурина, он построил белый дворец —
Центральную генетическую лабораторию, в которой сейчас
работает сотня молодых ученых, вчерашних колхозников,
рабочих, сельских агрономов. Он организовал гигантские
совхозы-сады вокруг лаборатории и учебные заведения,
выпускающие для нашей страны специалистов-садоводов.

Нет, зря вы будете искать директора ЦГЛ в его каби-
нете. Ищите его в питомнике, где он возится с саженцами
выведенных им яблонь «летний сюрприз», «краса сада»
или «майское»; ищите егог обсыпанного кирпичной пылью,
иа стенах нового уникального плодохранилища, которое
строится но последнему слову техники; может быть, вы
найдете его на винограднике или в поле, на котором недав-
но высеян новый испытываемый им сорт озимой пшеницы.

Неугомонный, злой в труде, беспощадный, даже грубый
по отношению ко всем тем, кто мешает большой важной
работе, он, этот человек, за всю свою жизнь никогда, ни
одного раза не был в отпуске, не знал и не знает отдыха и
покоя.

Тщетно вы будете расспрашивать Иосифа Степановича
Горшкова о его многолетних трудах. Он ответит вам шут-
кой или с резкой прямотой переведет разговор на другую
тему. О нем вам гораздо лучше расскажут рабочие, аспи-
ранты, научные сотрудники, работники Тамбовского обко-
ма партии. С мягкой усмешкой вам расскажет о директоре
ЦГЛ его давний друг Андрей Николаевич Бахарев, быв-
ший личный секретарь Мичурина, бессменный летописец
мичуринского зеленого царства, старый, заслуженный ком-
мунист, человек с чистой и доброй душой художника.

Андрей Николаевич живет в деревянном доме, упрятан-
ном среди деревьев и роскошных цветов. Там, в этом до-
ме, он ведет летопись трудов и дней тех, кто посвятил свою
жизнь светлому делу преображения родной земли. Он не-
торопливо поведает вам о характере и привычках Мичури-
на, расскажет об И. С. Горшкове, о П. Н. Яковлеве, о не-
устанной работе Семена Федоровича Черненко, неутоми-
мого мичуринца-селекционера, которому давно перевалило
за восемьдесят и который до сих пор не покидает садовые
делянки.

Впрочем, Семена Федоровича Черненко вы сами в лю-
бое время можете встретить в садах ЦГЛ. Худощавый, бы-
стрый в движениях, с приветливыми глазами, он не ходит,
а бегает среди деревьев с палкой в руках, лаская взглядом
каждую яблоню. И как же ему не ласкать эти яблони, если
они все его детища, им призваны к жизни и разошлись от-
сюда во все концы необъятной страны!

«Антоновка новая», «богатырь», «июльское», «обиль-
ное», «оранжевое», «первенец», «победа», «розовое превос-
ходное», «суворовец» и многие другие сорта изумительных
на вкус, чудесно окрашенных яблок выведены С. Ф. Чер-
ненко и рождены здесь, в садах ЦГЛ.

Сады ЦГЛ! Видимо, сказочные сады Семирамиды — чу-
до мира — потеряли бы свой фантастический блеск, если
бы их поставить рядом с этими садами, выращенными на
нашей милой русской земле!

Во все стороны от белого дворца-лаборатории раскину-
лись великолепные сады. Куда-то за самый горизонт ухо-
дят стройные ряды чисто побеленных, отягощенных дико-
винными плодами деревьев. Горделиво подняты к небу их
прекрасные кроны. На стройные штамбы надеты одинако-
вые ловчие пояса, чтобы скрывающиеся в земле враги-
насекомые не проникли к ветвям. Аккуратно обработаны и
прикрыты мульчей круглые лунки. Всюду в садах стоит
свежий, чарующий запах молодой коры, запах плодов и
ягод.

А каких только плодов здесь нет! Созданные людьми-
творцами, они красуются, маня глаз и радуя душу,— ян-
тарные, золотистые, желто-зеленые, оливковые, розовые,
алые, и у каждого из них свой неповторимый вкус, свой
аромат.

Далеко-далеко тянутся сады, ягодники, делянки питом-
ников. А за ними, еще дальше, совсем уже неудержимым
морем разливаются все новые и новые сады: совхоза «Зе-
леный гай», совхоза «Комсомолец», совхоза имени Мичу-
рина.

Осенними днями, как только начнут слетать на землю
пожелтевшие, тронутые первым холодом листья, сюда, в
мичуринские места, по разным дорогам начинают двигать-
ся бесконечные колонны автомобилей. Люди грузят в ку-
зова машин только что выкопанные саженцы фруктовых
деревьев, бережно укутывают их соломой, опрыскивают
нежные корни водой и увозят деревца за тысячи километ-
ров, чтобы высадить в других дальних полях.

И в этих глубоко поднятых мощными плугами полях,
вначале беспомощные, топкие, как тростинки, на десятках
тысяч гектаров появляются новые жители. Проходят вес-
ны и осени, молодые деревца крепнут, мужают, изменяют
лик земли, превращая бросовое поле или глухую степь в
зеленые разливы садов. Покроет сады бело-розовая кипень
цветения, зажужжат пад ними неутомимые, вездесущие
работницы-пчелы, и там, где, кажется, еще совсем недав-
но лишь горько пахла полынь да носились сорванные
ветром кусты перекати-поля, созреют румяные, с винным
запахом яблоки, золотистые груши, сладкие, как мед,
сливы...

Новый человек, житель свободной советской земли,
любит красоту. Бесстрашный пролагатель неизведанных
путей в межзвездном пространстве вселенной, завтрашний
гость иных планет, он трепетно любит родную землю и тво-
рит на ней неповторимую, чарующую сердце красу...

Малой, неприметной точкой означена на карте станица
Кочетовская-на-Дону. Таких станиц, сел, деревень, хуто-
ров у нас тысячи тысяч. И в каждой из этих малых точек
своя жизнь, свой труд, свои дерзания, устремленные к еди-
ному общему благу народа, к благу и счастью необъятной
Советской страны.

Недавно рабочие Кочетовского виноградарского совхо-
за по широкому займищу проложили к станице новую до-
рогу и обсадили ее тополями. Едет путник по этой дороге
и, пожалуй, не замечает того, что слева и справа, па обо-
чинах, торчат в земле присыпанные снежком серебристые
прутики.

Но придет весна, оживут пригретые солнцем тополевые
саженцы-прутики, проклюнутся в них тугие почки, нежно
зазеленеют клейкие, глянцевитые листья, и пойдут дерев-
ца в рост. Потом, с годами, станут вдоль дороги великаны
тополя, сомкнут над ней могучие кроны, зашумят листвой,
и далеко-далеко, с вершин придонских холмов, будут вид-
ны на займище зеленая дорога и виноградники, и сады,
и розы у станицы, и все то непреходящее, живое, доброе,
что создали для людей творцы земной красы.

1964 г.
ЗАКОН ЖИЗНИ

липой старик сидит на снегу
один. Вокруг него бесконечные
дали покрытой сугробами тунд-
ры, а рядом догорающий костер
и охапка хвороста — последняя

мера жизни беспомощного, обреченного человека...

Гонимые морозом и голодом люди, сыновья и внуки

больного старика, покинули его в тундре так же, как он
когда-то покинул своего умирающего отца. И одинокий

человек, ни на что не надеясь, покорно ждет среди снегов
неминуемой смерти...

Об этом поведал миру умный, сердечный художник
Джек Лондон. Безысходной грустью веет от нарисованной
им картины, ибо сам он, ее творец, подобно одинокому,
покинутому в снежной пустыне Коскушу, не видел выхода
и говорил с болью: «Природа немилостива ко всему живо-
му, она не заботится о каждом отдельном существе...
В конце концов не все ли равно? Разве не таков закон
жизни?..»

С тех пор как Джек Лондон бродил по Аляске, прошло
немало лет. Многое там изменилось: от Скагуэя до Уэйт-
хорса, от Сьюарда до Фербенкса пролегли железные доро-
ги: леса и тундры от побережья до побережья прорезали
автострады; в долинах Юкона, Тананы, Кускоквима, на
горных перевалах Рэйни-Пасс и на берегах озер сооружены
аэродромы, в бухтах построены военные базы.

Однако тяжкая жизнь человека не изменилась на роди-
не Коскуша: там так же умирают от туберкулеза голодные
индейцы-рыбаки, так же пухнут от цинги ограбленные
охотники-алеуты, так же поражены трахомой бесправные

кочевники-эскимосы.

Лишь одно новшество ввели «милосердные» хозяева
Аляски: они выделили в церквах «плевательные ряды» для
чахоточных индейцев и поставили там урны с патентован-
ными мешочками для плевков: умирай, дескать, и молись
богу, все равно ничего не сделаешь...

Трагическая фигура умирающего в тундре старика
индейца давно стала мрачным символом одиночества и об-
реченности человека в злом мире капитализма. Разве не
в таком же одиночестве, как безвестный индеец с Юкона,
умер один из самых прославленных сынов Англии — ка-
питан Скотт, покинутый на произвол судьбы в полярных
льдах?

Разве не вычеркнуты из жизни сотни тысяч искалечен-
ных солдат-ветеранов Америки? Разве не погибают сего-
дня от голода на константинопольских свалках женщины-
турчанки? Человек в мире капитализма — ничто. «Человек
человеку — волк». Это изуверское изречение является за-
коном жизни там, где господствуют жадные стяжатели,
присвоившие себе земные блага. Человек там порабощен и
голоден, он отделен от себе подобных свирепыми законами
«цивилизованных» джунглей, он — раб, и ему без конца
внушают мысль о его бессилии и никчемности, о бесплод-
ности всякой борьбы за счастье: «В конце концов не все
ли равно? Разве не таков закон жизни?..»

Нет, не все равно, и закон жизни не таков.

* * *

Старик сидит на вершине поросшего лесом холма. Тон-
кие, недавней посадки дубочки, клены и тополя уже обро-
нили тронутую первыми морозами листву, лес поредел,
стал прозрачным и светлым, но на покатых склонах овра-
гов, в затишке, еще зеленеют травы, по которым до снего-
пада выгуливается овечья отара.

Отсюда, с холма, видно все займище с хуторами, озера-
ми, проселочными дорогами, высокими скирдами соломы
и сена. По займищу медленно ползут резко очерченные
тени облаков. Прямо на горизонте, почти сливаясь с не-
густой синевой заречной степи, мерцает река: по ней дие^м
и ночью плывут пароходы; правее, за длинной грядиной,
оставляя бурые хвосты пыли, движутся тракторы. Под-
нятая ими пахота простирается от реки до леса, перевали-
вает через луговые высоты, и конца ее не видно.

— Вона какую квадратину запахали,— говорит ста-
рик,— день и ночь иди — не обойдешь. А на моей еще
памяти вся земля тут па лоскутки была разодрана, как
цыганская ветошь2 и росли на ней бурьяны да луга...

— С той поры, дед, много воды утекло,— говорит
молодой лесник в овчинном кожушке,— не только земля,
но и люди стали другими.

— А то как же! — соглашается старик.— Советская
власть всех нас уму-разуму научила. Я вот до революции
по степям мотался, за Доном. У пана овец пас, у Мазаева.
От снега до снега с отарами бродил, месяцами, бывало, не
умывался, людей не видел. И укрытия у нас, чабанов, ни-
какого не было — до самых холодов на траве спали, ла-
таными свитками накрывались.

— Радио у вас не было? — смеется лесник.

Старик неодобрительно смотрит па него:

— Какое там радио? Если, бывало, заболеет кто из ча-
банов или же беда какая приключится, так и помирали без
помощи в глухой степи. Поезжай на Черные земли да по-
гляди, сколько там стародавних чабанских могил раски-
дано...

Некоторое время собеседники молчат. Лесник вырезает
длинным ножом фанерную бирку, а старый чабан помеши-
вает палкой угольки в костре, склонив голову, вслушивает-
ся в потрескивание сухих веток.

— Ныне что,— говорит он, пе поднимая головы,— ныне
у нас человек человеком стал. Вот вчерась Дуся, агитатор-
ша наша, на велосипеде ко мне в степь заявилась, чуть лн
не полдня газетки читала, разъяснение делала, как мы
жить будем.

— Разъяснила? — улыбнулся лесник.

— Известное дело, разъяснила. Все чисто рассказала
про новые решения, которые правительство в газетах напе-
чатало,— и про сельское хозяйство, и про товары, и про
разные продукты питания.

Прикурив у костра, чабан затягивается крепким махо-
рочным дымом и слегка подталкивает лесника:

— Ведь вот, гляди, как получается: все, что человеку
нужно для красивой, привольной жизни, у нас на года рас-
планировано. Тут тебе и одежда всякая, и обувка любая,
и шелка, и сукна, и чего твоей душе угодно. Так ясе с про-
дуктами предусмотрено: хлеб из сортовой, самой паилуч-
шей муки, сахар, мясо, рыба — бери, пожалуйста, граж-
данин, кушай па доброе здоровье...

— Читал я эти постановления,— говорит лесник,— пе
только сам читал, а и ж инке своей растолковал, какие госу-
дарство для нее поплины да зефиры готовит.

Брови старика сдвигаются к переносице. Он хмуро ка-
чает головой и вдруг говорит с укоризной:

— А ты думаешь, милый человек, это так себе, легонь-
ко можно сделать, и весь народ, это, как его...

Старый чабан ищет подходящее слово и произносит,
хотя и с некоторой запинкой, но важно и значительно:

— Думаешь, легко народ удовлетворить, в зефиры и в
порфиры его одеть? Нехай вот хваленая Америка или же,
к примеру, Англия спробуют всем трудовым людям такое
добро предоставить! Ничего у них не выйдет, потому что
закон ихней жизни не тот, не к народной пользе направлен
ихний закон.

— У них там совсем другое,— соглашается лесник.
— То-то и оно...

Сгоревшие в костре ветки темнеют, покрываются беле-
сым пеплом. Чабан на колене ломает крепкий сушняк,
подбрасывает в костер. Сухие листья свертываются, шипят.
Сквозь дым прорываются веселые языки пламени.

— Ты знаешь, как волчья шайка орудует в кошаре? —
спрашивает чабан.— Ежели, скажем, овец оставить без
надзора, волки все равно нагрянут, не сегодня, так завтра.
Залезут, подлые, в кошару, какую-нибудь парочку овец
унесут, а десятка три перережут.

— Это известно.

— Чертовы зверюги! — машет рукой старик.— Такой
у них, видать, закон: хотя и сожрать не могут, а живность
смерти предают без числа, сколько ихние завидущие глаза
наглядят. Так же в точности и всякие буржуи-капиталисты.
Они такой же закон на своих землях установили: греби
без всякой меры и души каждого, который слабей...

По крутому, поросшему пыреем и полынью взлобку
холма проскакал и скрылся в лесопосадке заяц-русак. Лес-
ник проводил его взглядом и сказал чабану:

— Должно быть, собаки твои напугали.

Он аккуратно закрыл подвязанный к поясу тонкой це-
почкой нож, сунул его в карман, полюбовался ладно вы-
резанной биркой.

— Сейчас, видать, на свете есть два закона, дед,— ска-
зал оп, поднимаясь,— один у них, у этих самых волков,
другой — у нас. Наш закон челов&ка охраняет, бережет
его, украшает его жизнь, как цветок. Наш закон гласит
одно: все, что только есть на земле, предназначено для
человека и для красоты жизни. В этом наша сила и пра-
вота, и.все люди видят и знают это.

— Видать, так,— заключает дед,— наш закон — закон
жизни, ихний — закон смерти.

* * *

Позванивая наборной сбруей, запряженные в линейку
сытые кони медленно шагают по вязкой проселочной до-
роге. На рессорной линейке плотно увязаны узлы, чемо-
даны, стулья. Между стульями покачивается зеленый, с
глянцевитыми листьями фикус.

За линейкой, одетые в брезентовые дорожные плащи,
идут мужчина и женщина. Они не очень молоды: у муж-
чины слегка серебрятся виски, у женщины — сеточка мор-
щин возле глаз.

Эти люди, муж и жена, покинули большой, красивый
город, в котором прожили двадцать пять лет. Вчера они
выехали в степной, отдаленный от железной дороги район,
чтобы жить и работать в деревне. Плохо ли им жилось
в городе? Нет, очень хорошо. У них там была служба,
были друзья, уютная, давно обжитая квартира, было все,
что нужно для мирной, спокойной жизни.

Тем не менее они, эти люди, добровольно оставили го-
род, сами выбрали глубинный степной район и отправились
в деревню. Почему? Потому что их, так же как тысячи
других людей, вдохновила благородная, в высшей степени
человечная цель, поставленная Коммунистической пар-
тией: поднять благосостояние народа, всемерно повысить
урожаи, сделать жизнь еще краше и радостнее.

И вот они, уже немолодые люди, шагают по обочине
дороги, всматриваясь в однообразно-бурую степную даль.
Испещренная ложбинами степь потемнела от ночного дож-
дя, пахнет прелой соломой и влажной землей. По краю па-
хоты длинной полосой протянулся стянутый ветрами ку-
рай. За пахотой слабо угадываются неясные контуры
овечьей кошары, а за ней, похожие одна на другую, сто-
рожевыми великанами высятся скирды соломы.

Повязанная цветной косынкой, девушка-кучер повора-
чивает румяное лицо.

— Небось скучными показались наши места?

— Степь, она степь и есть,— отзывается мужчина.—
Работать па пей надо по-настоящему, тогда она зацветет.
Вы пи одной лесополоски не насадили, ни одного сада,
мелко пашете, солому к фермам не подвезли...

Девушка обиженно поджимает губы:

— Мы тут пи при чем. Раз воды нет, какие могут быть
сады? У нас сроду их не было. Позапрошлый год колхоз-
ники сколько саженцев яблонь высадили — ничего не по-
лучилось, посохли все до одной. А что пахота мелкая, так
это вы с трактористами побеседуйте. Вы ж агрономом к
нам назначены?

— Товарищ вот — агроном,— полеводством будет за-
ниматься,— мужчина повел плечом в сторону своей спут-
ницы,— а я, милая девушка, садовод, мое дело — сады да
виноградники.

— У пас садоводу нечего делать,— сказала девушка.

Мужчина усмехнулся:

— Посмотрим. Я, грешным делом, думаю па ваших
безводных землях сады насадить, этак сотню гектаров, не
меньше. Может, получится?

— Вам виднее,— уклончиво ответила девушка,— вы
человек ученый, может, и получится.

— Раз партия к этому зовет — получится...

Вечером приезжие сидели в отведенном им домике.
Домик был маленький, чистый, еще пахнувший свежей
масляной краской. Председатель колхоза, пожилой, не-
сколько угрюмый на вид человек, разложив на подоконни-
ке папку с бумагами, рассказывал приезжим о колхозном
хозяйстве, о планах весенних работ.

— Народ у нас добрый,— сказал он, подумав,— рабо-
тящий, крепкий народ... Только хозяйновать теперь надо
по-новому, пе так, как мы хозяйновали, а у нас ученых
людей в районе маловато. Партия в самое время специа-
листов в деревню позвала, чтобы помочь колхозам куль-
турно дело вести.

Председатель поднялся со стула и спросил неожиданно:

— А пе скучно вам будет тут после города? У нас ведь
многого не хватает. Вот вы, чего доброго, поживете тут
месяц-другой, и все ваши думки обратно в город будут
направлены, а?

Женщина посмотрела в окно, за которым синели, сгу-
щаясь, осенние сумерки, глянула на мужа и сказала за-
думчиво:

-- Нет, товарищ, никуда мы отсюда не уедем, потому
что есть на свете — вы, как коммунист, это знаете — самое
большое и важное: уверенность в том, что твоя работа нуж-
нее всего именно здесь. Вот мы с мужем посоветовались
и решили: раз партия зовет нас в деревню, значит, так надо
для народа, значит, надо ехать и работать.

Председатель кивнул:

— Ясно. Понятие у пас одно.

— И закон жизни у нас один,— добавила женщина,—
счастье человека...

1953 г.
РЕШАЮЩЕЕ
ПРЕИМУЩЕСТВО

реодолевая течение и сильный
встречный ветер, гулко и ровно
постукивая мощными механиз-
мами, пассажирский пароход
«Генерал Ватутин» шел вверх

по Дону. Уже остались позади голые берега Арпачина и
Манычской, в рассветной дымке исчезли бурые бурьяны

правобережного Стародонья. На обоих берегах молодыми

апрельскими листьями зазеленели густые вербы надречных

лесов.

Верба — первая вестница весны на Дону. Па раскиди-

стых тополях еще только наклюнулись тугие, с пурпур-
ным накрапом почки, еще дремлет в полусне приземистый
крепыш карагач, а верба, радуя глаз, уже зеленеет вовсю,
оживляет отражением пышно убранной кроны мутноватую,
неспокойную воду...

На восходе солнца «Генерал Ватутин» миновал старин-
ную казачью станицу Багаевскую и, обходя полузатоплен-
ные, поросшие лесом острова, поплыл к Мелеховской.
В розоватом утреннем небе призывно перекликались стаи
казарок. На невысоких, оловянного оттенка волнах, про-

вожая пароход, покачивались нырки.

Мои земляки-кочетовцы утащили меня на верхнюю
палубу.

— Нечего тут делать, в каюте,— загомонили они на-
перебой,— там, наверху, красота такая, что не налю-
буешься.

Мы вышли наверх. На деревянной, поставленной в за-
тишке скамье, подняв барашковые воротники защитных
стеганок, сидели паши вчерашние собеседники Андрой
Иванович и Петро. Оба они год назад закончили курсы
председателей колхозов, работали в одном районе, а теперь,
побывав па областном совещании, возвращались в свои
станицы. Весь вечер они смешили пас бесконечным спо-
ром и ленивой перебранкой. Молодой, суетливый, подвиж-
ный, как горошина в решете, Петро придирчиво донимал
здоровенного, широкоплечего Андрона Ивановича, который
только устрашающе хмурил рыжеватые брови и гудел
осипшим басом.

Все мы, добровольные свидетели приятельского спора
двух председателей, сразу поняли, что дотошный, вертля-
вый Петро превосходит знаниями своего старшего по воз-
расту друга и, козыряя этим, прижимает неподвижного,
несколько застенчивого здоровяка Андрона Ивановича. Ви-
димо, Петру очень нравилась роль строгого экзаменатора,
и он, потешая публику, без ножа резал товарища.

Пароход еще не успел отвалить от ростовского причала,
а Петро, подморгнув пассажирам, начал истязать своего
спутника каверзными вопросами.

— Ну, добре,— вкрадчивым тоном инквизитора про-
мурлыкал он, — вот, скажем, ты, Андрон Иванович, курсы
прошел, почти что передовым председателем стал, в газе-
тах про твой колхоз пишут... А ты мне ответь, пожалуй-
ста: ежели, к примеру, у тебя на орошаемом участке, в
распределительной борозде, расход воды два литра в секун-
ду, какой должен быть внутренний размер поливной
трубки?

Апдрон Иванович смущенно посмотрел на пас, пожал
плечами:

— Какой же размер? Пять сантиметров.

— Правильно, дорогой товарищ, именно пять,— не без
важности сказал Петро,— это ежели трубка круглого сече^
ния. А ежели она, к примеру, квадратного сечения?

— Четыре с половиной,— проворчал Андрон Иванович.

— Тут уже ошибочка. Не четыре с половиной, а четы-
ре и три десятых сантиметра. Ясно, товарищ? Для чего
ж вам переводить колхозный стройматериал на излишне
широкие трубки? Так пе годится, товарищ передовой пред-
седатель. Так вы сантиметр за сантиметром всю свою
артель в воду спустите и никакой от вас пользы не будет..*

До глубокой ночи измывался Петро над приятелем, до-
нимал его самыми хитроумными вопросами, посмеивался,
подмигивал нам: вот, дескать, задал дружку задачу. Он
сыпал вопросы, как зерно из мешка, легко и непринужден-
но произносил заковыристые, мудреные слова, обозначав-
шие, скажем, болезни растений — «пирикулярия», «фи-
тофтора», «склероциния»,—он точно клещами вытягивал
у Андрона Ивановича скуповатые, не всегда вразумитель-
ные ответы и наконец довел беднягу до того, что тот уныло
вздохнул, привалился к стенке и уснул, посапывая, как
обиженный ребенок.

— Добрый мужик и председатель неплохой,— кивнул
на спящего Петро,— а над собой работает маловато, блок-
нота и карандаша не любит, бежит от них как черт от
ладана...

Сам Петро не производил впечатления человека скром-
ного. Наивно и грубовато он бахвалился своими знаниями,
чересчур много говорил о себе и старался все время нахо-
диться в центре внимания. Так было и минувшей ночью.
Сделав заключение о нелюбви Андрона Ивановича к пись-
менным принадлежностям, Петро распахнул стеганку, пе-
редвинул вперед раздутую сверх пределов кирзовую поле-
вую сумку и горделиво похлопал по ней смуглой ладонью:

— Тут весь колхоз и вся наука по блокнотам распи-
саны. Разбудите меня среди ночи и спросите, сколько, к
примеру, трудодней у свинарки Анастасии Богдановой,
или что такое гранула, или самые запутанные промеры
и числа, я вам всё чисто наизусть расскажу.

— А чей все же колхоз первенство держит,— спросил
пожилой рыбак-кочетовец,— твой или же его, дружка, ко-
торый про эту самую гранулу ответить не мог?

Петро поморщился:

— Да ведь как сказать... По районным сводкам мы весь
год почти что рядышком, а трудовая дисциплина у него
будто покрепче будет...

Видимо уклоняясь от разговора, Петро зевнул, сиял
стеганку, положил под голову полевую сумку, прилег ря-
дом с Андроном Ивановичем и вскоре захрапел высоким,
заливистым фальцетом.

Утром, когда мы вышли на палубу, оба председателя
мирно сидели на скамье и степенно беседовали о подкорм-
ке озимых. За белыми перилами палубы шипел пар, рит-
мично хлюпала рассекаемая колесом вода, а по воде на-
встречу пароходу плыли несомые весенним паводком кор-
чаги, клочки сена, смытые с займища ворохи бурьяна и
старой куги. На ближних вербах возились, хлопотали грачи.
Где-то за лесом оглушительно рычал трактор.

— Не иначе, как забуксовал на низине,— прислуши-
ваясь, проговорил Андроп Иванович.
— Дурак, потому и забуксовал,— отозвался Петро,—
ему бы опахать низинку кругом, а потом, когда подсохнет,
обработать...

Очевидно, дорожная скука истомила Петра, и он, кинув
за борт недокуренную папиросу, тронул Андрона Ивано-
вича за рукав и к вящему удовольствию пассажиров при-
нялся вновь экзаменовать своего друга.

— Ладно, нехай трактор себе буксует на здоровье,—
сказал Петро,— это его дело, а мы своим делом займемся,
квалификацию будем повышать... Ты вот, передовой пред-
седатель, объясни мне такую штуку: ежели, к примеру,
твой бригадир с осени поддал на гектар озимой три цент-
нера суперфосфата...

Андроп Иванович неожиданно отвел Петрову руку
огромной ручищей и прогудел:

— Хватит, браток. Теперь уж я хочу задать тебе один
вопросик, а ты покопайся в своих блокнотах и ответь мне
по существу.

— Будь ласков, задавай,— довольно храбро сказал
Петро,— нам не впервой отвечать на любые вопросы.

— Вопрос у меня будет такой: объясни мне, Петя, в
чем состоит решающее преимущество коммунизма перед
капитализмом?

Вокруг нас собрались люди. Подошли одетые в бушла-
ты соленовские парни-комсомольцы, две девушки, толстый
старик в брезентовом плаще, шумливая стайка ребят-ре-
месленников.

— Ну, так в чем, значит, наше решающее преимуще-
ство? — повторил Андроп Иванович.

— Во-первых, у нас все люди равны,— сказал Петро,—
и каждый имеет по конституции полные права. К примеру
сказать, покойный генерал Ватутин сам из крестьянской
семьи, а дошел до такого высокого поста, даже пароход
его именем назван. Или же, скажем, была у нас в станице
такая девушка, Дуня, дочка колхозного конюха. Сейчас
она в Москве, важными делами в министерстве заправ-
ляет. Значит, и выходит, что советский человек, если толь-
ко пожелает, может своим трудом до любой вершины
дойти.

— Правильно, — одобрил Апдрон Иванович,— ну, а
дальше?

— Теперь дальше. У капиталистов земля иа клочки
поразодрана, и ею спекулируют, как хотят,— у одного
земли тысячи гектаров, а другой с голоду пухнет. У нас
же земля отдана народу, так же, как и фабрики, и шахты,
и пароходы.

— Тоже правильно. Дальше!

— Погоди,— отмахнулся Петро,— я тебе все по поряд-
ку выложу.

Он подумал, огладил свою сумку:

— Ежели взять хозяйство, то у капиталистов всяк в
свою дудку дует: хочет, скажем, выделывать плуги —
делает, не хочет — закрывает фабрику, а рабочих выго-
няет. Поэтому у них и ладу не найдешь — сегодня плуга-
ми хоть океан заваливай, завтра ни одного нету, взяли да
подожгли, чтобы цену набить. У нас же хозяйство строит-
ся планово, и каждый наш школьник по пятилеткам знает,
сколько мы через два или три года получим плугов, трак-
торов, паровозов, заводов, чего хочешь, вплоть до будиль-
ников или же иголок. В этом тоже наше преимущество.

— Возражений нет,— сказал Андрон Ивапович,— толь-
ко это не главное.

Петро попытался прибегнуть к помощи спасительной
сумки, расстегнул ее, но, как мы все поняли, в его блокно-
тах не было соответствующей записи. Однако, положив
сумку на колени, он бойко проговорил:

— Дойдем и до главного. Сейчас я про природу
скажу.

Ловким жестом Петро сдвинул па затылок фуражку.

— Поскольку у капиталистов пет плановости и земля
на частные клеточки поделена, вся природа у них под от-
кос идет. Даже в Америке и то поля покалечены эрозией,
а пыль да песок засыпают деревенские дома и целые по-
селки. Там природу паскудят, уродуют, и она у них исто-
щается так, что людям глядеть на нее боязно. Мне в нашей
библиотеке показывали журнал, а в нем вся эта музыка на.
фото заснята: стоит американский хлебороб перед своим
домишком и голову, бедолага, опустил, сбоку жинка с дет-
ками плачут, а домишко чуть ли не под крышу песком за-
сыпан.

— Он верно говорит,— вмешался кудрявый соленов-
ский комсомолец,— я тоже видел это фото, его сами аме-
риканцы засняли, а наши только перепечатали.

— У нас подобного горя не будет,— твердо сказал Пет-
ро,— мы такие стройки развернули, что и по пустоши
хлеба заколосятся. Один Донской магистральный канал
сколько влаги принес па поля, а ежели взять Украину,
Крым, Туркмению, то вся картина видной становится. Мы
природу, как куклу, приоденем, разукрасим ее по-своему,
по-советски, и хлебушка у нее получим сколько надо.
В этом, Андреи Иванович, тоже преимущество.

С широкого, загорелого лица Андрона Ивановича не
сходило выражение удовольствия, а узкие, щелками, глаза
хитровато щурились.

— Против твоих выводов, Петя, никто не возражает,—
задумчиво сказал он,— а только, мне сдается, ты как-то по
верхам плаваешь. Я тебе задал короткий вопрос: в чем
наше главное, решающее преимущество? Ты и отвечай на
этот вопрос — коротко и ясно, в самую глубину дела гля-
ди, в самый что ни на есть корень. Понятно?

— Борьба за мир! —воскликнул Петро.— Мы все вре-
мя, с первых дней Советской власти, боремся за мир!
Сколько раз мы предлагали капиталистам: давайте, мол,
вовсе разоружимся и подпишем общий договор, чтоб, дес-
кать, никаких войн на земле не было. А они не пошли на
это, нос отвернули, потому что барыши ихних руководи-
телей только на войнах и держатся. Без войны они дышать
не могут, так и норовят кому-нибудь в глотку вцепиться.
Американцы, к примеру сказать, три года мучили Корею.
Люди подсчитали: за три года па Корею сброшено пятна-
дцать миллионов бомб, а убито там семьсот тысяч одних
детей. Зато американские тузы на этом деле капиталы
нахапали, ценою детской жизни доход свой увеличили.
Разве ж в том, что мы уже тридцать шесть годов боремся
за мир, нет преимущества? Разве народы всех стран пе
понимают этого? Понимают, друг мой Апдрон Иванович, и
все это учитывают, все на баланс прикладывают. Для того
же, чтоб прикрыть свои темные делишки, американские
правители на нас кивают: русские, мол, хотят мировое гос-
подство захватить и силой оружия установить на всем
свете коммунизм. Какой же, извиняюсь, дурак поверит,
что коммунизм можно штыком или гранатой установить?
Ежели, скажем, человек ютится в сырой собачьей будке,
а рядом красивый светлый дом построили, для чего ж, спра-
шивается, этого человека из будки в дом палкой перего-
нять? Он и сам перейдет с полным удовольствием.

— Совершенно верно! — поддержал старик в брезен-
товом плаще. — Трудящиеся люди мира все больше
начинают понимать, что коммунизм велик примером
самой культурной и человечной организации общества.

— Согласен ты со мной? — спросил Петро, повернув-
шись к Андрону Ивановичу.

— Известное дело, согласен,— сказал Андроп Ивано-
вич,— я полагаю, что это весь мир видит. И все же, Петя,
кружишь вокруг да около, а главного ответа не даешь.

Оп помолчал и заговорил с торжественной медлитель-
ностью, отделяя каждое слово так, словно вслушивался в
чей-то близкий голос:

— Главное, Петя, в человеке. Запомни это. Самое
главное — в человеке. Там, у капиталистов, человек живет
па положении заморенного вола, оп нужен только для того,
чтоб своим трудом давать прибыль хозяевам. Там, Петя,
хозяйнует прибыль, а из человека сделали рабочую ско-
тину. У нас же все, что есть, подчинено человеку. Че-ло-
ве-ку! Именно в этом решающее преимущество коммуниз-
ма перед капитализмом...

Пароход плыл мимо крутого мелеховского яра, па по-
катой вершине которого сверкал светлыми стенами, окна-
ми, колоннами легких беседок белый дворец — дом отдыха
угольщиков.

— Вот, видал, Петя? — протянул руку Андроп Ивано-
вич.— Социалистическое государство выстроило это для
шахтеров. А сколько их, таких красавцев, за годы Совет-
ской власти выстроено! Для чего? Для кого? Все для него
же, для человека. Для того чтоб наш хлебороб, шахтер,
матрос, учительница истинный отдых после труда получи-
ли и могли красотой земли любоваться. А детские ясли да
сады? А помощь матерям, пенсии старикам, инвалидам?
А пионерские лагеря, которые по всему Дону, по всему
Союзу красуются? А вот эти оросительные каналы,
и Волго-Доп, и московское метро? Это все подчиняется
одному: чтоб наш советский человек жил культурно и сча-
стливо.

Андроп Иванович усмехнулся, постучал пальцем по
Петровой сумке.

— И гранула твоя — тоже для человека, заруби это
па носу, Петя. Не человек для гранулы, а совсем наоборот.
И колхозы, и борьба за мир, и вся великая махипа ком-
мунизма только ради человека и задуманы... Конечно, гра-
нулу п размер поливной трубки мы обязаны знать, такая
наша работа. И тут я каюсь: есть еще у меня огрехи, так
что ты, Петро, правильно пристыдил старика при всех лю-
дях и даже на смех поднял. Спасибо за науку. Придется
мне поднажать на все это. Тебе же мой совет — раскрой
свою сумку, достань блокнот, возьми карандаш и напиши
крупными буквами: так, мол, и так, решающее преимуще-
ство коммунизма перед капитализмом состоит в том, что
коммунизм делает из человека строителя счастья, а капи-
тализм — забитого, заморенного вола. Так и запиши.

— Я ведь про это и говорил,— попробовал возразить
Петро.

— Говорил, да не договаривал,— нахмурился Андрон
Иванович,— а тут надо полную ясность вносить. Ты пра-
вильно объяснял и про землю, и про плановость, и про
борьбу за мир, а самого главного не сказал: для чего все
это делается? Забывать про это нельзя, иначе мы, как сле-
пые кутята, будем бродить впотьмах.

И он вдруг заговорил с плохо скрытым раздражением:

— Люди у нас работают не покладая рук, па совесть
трудятся. Бывают, конечно, промашки, да мы их выправ-
ляем, пе совестимся ошибку признать и критику навести,
где надо. А бывает так: приедет какой-нибудь пустозвон
в колхоз и начнет вдов-солдаток да старух на все корки
крыть: у вас, мол, яровые плохо прополоты или в поливе
вы отстаете, или выход на работу плохой... Нет, ты, доро-
гой товарищ, честь по чести поговори с колхозницей, объ-
ясни ей, что, дескать, чистое поле, добрый полив, трудовая
дисциплина — это все пе само по себе, а для коммунизма,
для тебя, Дарья Федоровна, для твоего сына Вани, для
внучки Верочки, для соседки твоей, для него, для меня.
Ты ей расскажи, втолкуй как следует, что мы все, как
один, для человека работаем, и она, старая колхозница,
разберется и в болыпОхМ и в малом...

— Мало ли мы об этом говорим? — пожал плечами
Петро.— Теперь каждое дите про коммунизм знает.

— А ты не бойся повторений, напоминай людям, бесе-
дуй с ними по душе,— сердито бросил Андрон Иванович.—
Сам же ты не дите, а насчет решающего преимущества
коммунизма в трех соснах бродишь, не ведаешь, в чем су-
щество наших трудов состоит.

— Одних разговоров мало, — вмешался молчаливый
рыбак-кочетовец,— надо делом показать заботу о людях.

— Вот-вот, я к этому и клоню,— сказал Андрон Ива-
нович.

Он положил Петру на плечо тяжелую, жилистую руку:
— Хозяйство в твоем колхозе справное. И сеете вы
качественно, и полив у вас наложен, и животноводство рас-
тет. Тут ты молодец. А про людей, Петя, нельзя забывать
ни на секунду. Ты же, случается, забываешь. Я бывал
в вашей станице, знаю... Вдова-доярка, которую за невыход
па ферму стыдили, всю зиму без топлива мерзла, а ты
не додумался накосить ей бурьяну или дровишек из лесу
подкинуть. Хорошо это? Плохо. У старухи, что возле ва-
шего колхозного правления живет, рамы на окнах разва^
лились. Разве ж трудно было гукнуть из бригады пл з ши-
ка и отремонтировать бабке рамы? Нетрудно.

— Признаю свою вину, — понурился Петро, — и про
решающее преимущество без записи помнить буду...

Пароход подходил к нашим местам. Справа зазеленели
густые вербы Тополихи, слева, за излучиной, показался
новый дом кочетовской пристани. Волнуемый буйной вер-
ховной, залитый щедрым весенним солнцем, искрился, си-
ял затопивший берега Дон.

1933 г.
АПРЕЛЬСКИМ УТРОМ

ом, в котором я живу, стоит на
крутом берегу реки. Из окон
видны белые гребешки ленивых
волн, проплывающие мимо бар-
жи, заречный лес с чуть при-

метной кружевной зеленью набухших почек, окруженные

молодой порослью ближние вербы.

На самой вершине корявой вербы,

я вижу, сидит со-

седский мальчик в отцовской стеганке, в картузе и поло-

сатых штанах.

Мальчишка привязывает к вербе нескладно сбитую
скворечню на длинном шесте. Второй мальчишка, по-
меньше,— оп чуть виден в рыжих зарослях прошлогоднего
сибирька,— стоит внизу, с любопытством задрав голову.
Тому, наверху, должно быть, страшновато... Низовой ветер
качает вербу, мальчишке трудно держаться, так как руки
у него заняты шестом и проволокой. Но оп не сдается: го-
ловой припер шест к стволу, а руками обматывает прово-
локу.

Через час на досточке под козырьком скворечни, к вя-
щему удовольствию братьев-строителей, появляется пер-
вый квартирант — пестрый, отливающий синим вороненьем
скворец. Он деловито заглядывает в леток, косит глаз на
мальчишек внизу, охорашивается и свистит протяжно:
фыо-у-у!

К мальчишкам подходит отец, тракторист. Он рабо-
тает в ночной смене. Я хорошо знаю его: бывший солдат-
пехотинец, он с винтовкой в руках прошел от Туапсе до
Берлинского рейхстага, на стене которого торжественно
обозначил свою фамилию. Трактористом он стал после
войны.

Выхожу и я. Мы с соседом закуриваем, наблюдаем за
скворцом, за мальчишками — оба они не в силах скрыть
восторга: переглядываются, шмыгают носами, даже при-
плясывают.

— Вот, видали плотников?—кивает в сторону маль-
чишек тракторист. — С зари, чертенята, стук в хате под-
няли, так и не дали поспать, скворечню свою строили. А я
уж светом до дому вернулся, всю ночь яровую сеял па
грядипе, и сейчас еще голова гудит. Да разве с ними от-
дохнешь!

Не без восхищения он смотрит на сыновей, покачивает
головой:

— И, скажи ты, не боятся же, собачата, на такую вы-
соту лезут! А сорвутся, чего от них останется?

Он рассматривает погасшую папиросу, бережно кладет
ее в карман широких штанов.

— Довелось мне видать один раз,— задумчиво говорит
тракторист,— было в это в войну... Мы уже в Польше бои ве-
ли, в Познань зашли. Недели, помню, полторы из боев пе вы-
ходили, потом наш батальон отвели на отдых, по фольвар-
кам разместили. Я с отделением у одной хозяйки, вдовы,
стоял — она жила с матерью-старухой и с сыном. Мужа у
пее гестаповцы расстреляли, так она в сыне души пе чаяла.
А сына, хлопчика, Стасем звали. Белявенький такой паца-
ненок был, вроде моих, может, чуток постарше. Все, быва-
ло, крутился возле меня. Я ему сахар свой отдавал...

Тракторист смотрит на унизанные пунцовыми почками
ветки тополя.

— У них там чуть ли не на каждой хате птицы жили,
аисты. Хатенки бедные, соломой крытые, а глядишь, на
любой крыше колесо от возилки положено, и па колесе
гнездо аистиное. У хозяйки этой тоже аисты гнездились.
Только старых аистов взрывной волной насмерть побило,
а в гнезде осталось двое птенцов, только что пером стали
убираться. Стась, этот самый пацаненок, все, бывало, на
крышу лазил аистят-сирот кормил. Накопает земляных
червей, пиявок в болоте насбирает и командируется на
крышу. Птенцы его уже знали, за своего считали. Как оп
покажется на крыше, они клювами хлопают, лопочут, в
руки ему заглядывают, чуть ли что словами пе скажут:
давай, мол, давай...

Голос тракториста становится напряженным, хриплова-
тым. Он отворачивается от сыновей, вынимает из кармана
педокуренную папиросу, бесцельно обжимает ее желтыми
от табака пальцами.

— Не знаю, чи демаскировал нас кто, чи сами «юн-
керсы» да «мессеры» нащупали расположение нашего ба-
тальона, а только налетели они, сволочи, утром, часов в
десять. Мы, конечно, в щели — были у нас в садочке щели
отрыты; хозяйка со старухой чего-то в погребе возились.
Глянул я, а Стась на крыше, над гнездом сидит, аистяток
своих кормит. А «юпкерсы» уже боевой разворот сделали,
заходят, проклятые, в пике. Выскочил я из щели, руки
расставил и кричу дурным голосом: «Стасик! Давай сюда,
быстро!» Он же, дурачок, с лица сбледнел и на гнездо лег,
птенцов собой прикрыл. Тут зенитки наши стали бить.
Гляжу, три «юнкерса» пикируют прямо на фольварк, аж
воздух звенит. Первая бомба далеко упала за дорогой, а
вторая прямо на угол хаты угодила. Рвануло пацаненка
вместе с гнездом, метров на десять откинуло. Я к нему —*
лежит он, бедняга, насквозь осколками пробитый и язык
зубами прикусил, а сбоку неживые аистята лежат...

На вершине тополя, смешно надувая горло, высвисты-
вает пестрый скворец. На воде играют солнечные лучи.
Тракторист кидает в воду белую вербовую щепку, смотрит,
как уносит ее вместе с палым листом.

— Недавно купил я радиоприемник под названием
«Кама»,— говорит тракторист,— и каждый день, как с по-
ля приду, слушаю последние известия. Теперь вот все про
одно говорят: что люди против атомной бомбы выступают,
подписи свои ставят, чтобы, значит, изъять эту бомбу, не
допустить атомной войны. По-моему, правильно люди де-
лают.

— И по-моему, правильно.

— Известное дело, правильно. Мы вот с жинкой слуша-
ли радио, там рассказывалось, как рыбаки-японцы постра-
дали в океане от водородной бомбы. Двадцать три человека
их было. Ловили себе люди рыбу, ничего не знали, а в этот
день американцы бомбу испытывали и рыбаков, говорят,
покалечили, и рыбу ихнюю заразили. Разве же это нор-
мально?

Тракторист поднимает вербовую ветку, обламывает ее
тихонько.

— Я так себе думаю: работы у нас много, поднимаем
целину, хлебушек сеем. За границей тоже люди трудятся.
В той же самой Америке простому человеку разве война
нужна? Что он, заработает па этой войне или детишек сво-
их накормит?
— Заработает, только не он...

— То-то и оно... А его, видишь ли ты, Ихмпериалисты
за дурачка считают. Бей, декать, такого же хлебороба,
как ты сам, он же нехай тебя бьет, а мы прибыль от это-
го дела будем подсчитывать.

— Народ сейчас понимает, что к чему,— говорю я.—
Вот по всему миру люди воззвание подписывают против
атомной войны. Это — серьезное дело.

— Правильно, серьезное,— соглашается тракторист,—
нехай поджигатели знают, чего народ думает про войну.
А то они, видишь ли, рабочего да крестьянина такой вот
вербовой чуркой считают.

Он поднимает щепку, вертит ее в руках.

— Я как пришел с войны, обучился трактор водить, и
довелось мне поле пахать, большой загон, гектаров триста.
Так, вы верите, живого места не было на этом поле: во-
ронка на воронке, щель на щели, окопами вдоль и поперек
все поизрыто... Года три мучились мы с этим полем, пока
толк ему дали. А теперь, слыхал я, если разорвется на поле
атомная бомба, вовсе земля рожать не будет. Что же, нуж-
но это людям или как? Кохаем мы, значит, нашу землю,
подкармливаем ее, лесополосами от засух обороняем, вся-
кие оросительные каналы проводим, а кто-то возьмет да
неродящую пустыню из нашей земельки сделает? Крепко
это нам нужно, аж некуда!

— Ну, а если па нас нападут, что тогда?

Тракторист пожимает плечами, смотрит на свои ки-
нутые па колени руки. Руки у пего большие, мословатые,
с крепкими пальцами и жесткими, как роговина, ногтями.

— Если нападут, нехай пеняют на себя,— сумрачно
говорит он.— Опи, может, думают, что мы атомной бомбы
забоимся? Не такой мы народ. Силы у пас хватает, и рука,
прямо скажем, у нашего человека пе дюже легкая, даже,
можно сказать, тяжеловатая рука: он, ежели кого вдарит,
так тот враз юшкой умоется.

По смуглому лицу тракториста пробегает тень.

— Завтра мы в бригаде будем подписывать воззвание
против угрозы атомной войны. Я, конечно, тоже подпись
свою поставлю не от страха перед бомбой поставлю, а от
жалости к людям. Скворечню, которую они вот построили,
и то жалко. Поле, которое я пашу и засеваю, жалко.

1955 г.
ЗЕМЛЯ ПОБРАТИМА

Из болгарских страниц

о узкой извилистой долине не-
торопливо течет мелководная
речка. Долину сжимают каме-
нистые горы, на вершинах кото-
рых зеленеют деревья. Корни

деревьев чудом держатся на острых уступах, в расселинах,
ползут по сероватым, неродящим камням. Там, наверху,
холодноватый ветер поздней осени шевелит древесную
листву, и одинокие желтые листья бесшумно слетают вниз.

Здесь, внизу, ветра нет. Безмолвны деревья чудесного
парка. Недвижимо голубое озеро, по которому проплыва-
ют отражения редких облаков.

Раннее утро. Деревья на вершинах гор озарены солн-
цем, а в долине еще голубеют, тают последние ночные те-
ни. Нигде не видно людей, пустынно шоссе у подножия
гор. Над озером белеет полоса призрачного тумана. Тиши-
на. И только один звук, то ближний, то дальний, непрерыв-
но слышится в чистом, прозрачном воздухе — бесконечное
воркование диких горлиц. Их тут великое множество.
Дымчато-розовые, со светлой грудкой, никем не пуганные,
они охорашиваются, сидя на ветвях деревьев, и призывно
воркуют, встречая осеннее ясное утро.

Это мое первое утро в Болгарии.

Я один бреду по безлюдному парку, еще храпящему
безмолвие только что минувшей ночи. В парке — плава-
тельные бассейны, светлые статуи, голубятники, парашют-
ные вышки, беседки, павильоны, огромный летний театр,
носящий имя первого в мире космонавта Юрия Гагарина.
Я смотрю па все это и думаю об иных временах, отдален-
ных многими тысячелетиями...

Не в этой ли темной пещере укрывались от зимних хо-
лодов первые поселенцы иа болгарской земле? Ведь имен-
но здесь, в этой узкой долине, по которой неторопливо
течет тихая Тученица, когда-то было первое людское се-
лище, названное Строгозией. О многом могут тут расска-
зать каменные скалы, пережившие века: о владычество
гордых римлян, о легионах Александра Македонского, о
нашествии варваров.

Солнце позолотило кроны деревьев. Заливаются, поют
горлицы. Играют солнечные блики на речной глади и плы-
вут по Тученице опавшие листья...

Я стою на берегу и думаю о судьбе народа-побратима,
о его многострадальной, родной моему сердцу земле. На
протяжении веков неразрывные узы связывали русских и
болгар: кровное племенное братство; окутанные дымкой
легенд труды первоучителей Кирилла и Мефодия, создав-
ших, как гласит предание, славянскую азбуку; движение
богомилов, древних искателей правды в Болгарии и на Ру-
си. Это о них, богомилах, говорил летописец: «Они учат
своих приверженцев не повиноваться властям, хулить бо-
гатых, ненавидеть царя, бранить старейшин, укорять бояр;
они считают мерзкими тех, кто работает на пользу царя,
рабам не велят служить господам».

Какие только беды не испытывал болгарский народ?
Пожары, кровь и угнетение, избиение детей и женщин,
все, что принес на болгарскую землю византийский импе-
ратор, прозванный страшным именем — Василий-Болгаро-
бойца; дикий разгул и грабежи бесчисленных орд татар-
ского хана Ногая; и, наконец, пятивековое,иго турецких
султанов — темная, казалось бы, беспросветная ночь, ко-
торой не видно было ни конца, ни края...

Сколько же нужно было иметь силы, мужества, воли,
твердости, неизбывной веры в будущее своей земли, неис-
сякаемой надежды и любви к народу, чтобы в кромешной
тьме пятисотлетнего иноземного владычества не забыть за-
вет предков, веру отцов, сохранить родной язык, песик,
все, что было создано гением и трудом многих поколений!

Болгарский народ выстоял. Он все вынес, все пережил.

* * *

Асфальтирования дорогая вьется в ущельях между
горами. Горы покрыты густым лесом. В лесу высоченные
буки растут вперемежку с молодыми и старыми елями.
Листва буков, тронутая осенними холодами, уже завяла,
порыжела, а ели стоят изумрудно-зеленые, свежие, и все
деревья, буки и ели, кажутся застывшим рыже-зеленым
океаном.

Автомобиль медленно взбирается на подъемы, скаты-
вается па спусках, останавливается у огромных валунов.
Серые валуны в лесу — это нерукотворные памятники пар-
тизанам, погибшим в боях против немецких фашистов. На
валунах высечены имена павших героев.

Низкое небо нависло над горами. Накрапывает дождь.
По мокрой дороге деловито шагают нагруженные хворо-
стом ослики. Скрипя ярмами, тащут арбы невозмутимые
буйволы. Проносятся сверкающие автобусы.

Под монотонный шум дождя я вновь думаю о пятиве-
ковом лихолетье, павшем на долю болгарского парода.
Пять веков непрерывных мук, смертей, разбоя, унижений,
насилия, рабства! Пять веков бесправия, вынужденного
подчинения султанским пашам, беям и их кровавым яны-
чарам! Болгар принуждали навсегда забыть свой язык,
свою веру, предания своих отцов. Деспотические повели-
тели-султаны презрительно именовали болгарский народ
«райей» — стадом. На болгарской земле гордо высились
чуждые ей минареты, а многие уцелевшие церкви по ука-
зу султана были загнаны под землю, чтобы их купола не
смели соперничать с куполами мечетей. Я видел в Болга-
рии такие подземные церкви, памятники черного пятисот-
летия...

Все вынес, все пережил бессмертный болгарский на-
род. Нет, он и в эту мрачную пору не был бессловесным,
покорным рабом. Не раз поднимали болгары восстания
против ненавистных поработителей, и эти восстания бы-
ли потоплены в реках крови. Из селения в селение несли
болгарские певцы родные песни и сказания, чтобы дети
не забывали язык предков. Упрятанные среди гор недо-
ступные монастыри стали в то страшное время заповедны-
ми хранилищами болгарской культуры.

Рильский монастырь — древнейший памятник Болга-
рии. Тысячу лет стоит он в лесистых горах, схороненный
от глаз людских, подобно орлиному гнезду. Основанный в
десятом веке безвестным отшельником Иоанном, мона-
стырь в лихие столетия чужеземного ига хранил старин-
ные болгарские рукописи, священные книги па родном
языке, бесценные сокровища, сделанные руками умельцев.

Долго любовался я фресками монастырского храма, чу-
десно воплотившими наивную веру и суеверия, фантазию
и земные упования болгарского народа. Долго стоял перед
резным иконостасом, креслами, иконами, восхищаясь тру-
дом, талантом старинных мастеров.

Старинные изображения святых, вырезанные из дере-
ва и кости архипастырские посохи, украшенные финифтью
и самоцветами золотые и серебряные кресты, чаши, даро-
хранительницы, сказочное шитье потемневших от времени
риз и покровов — все, что за тысячелетия сделано было ра-
ботящими руками болгарского народа и что хранится сей-
час в монастыре-музее как народное достояние, не могло
не восхитить меня. Все эти изделия из металла и дерева,
из шелка и бархата словно запечатлели душу болгарина-
труженика.

И как же можно было не волноваться, как можно было
оставаться спокойным, когда здесь, в Рильском монастыре,
почти рядом с высокомерными, спесивыми фирманами-
указами турецких султанов я увидел рукописные и печат-
ные книги и послания, дошедшие до болгарской земли из
древней Руси, послания, полные любви и ободрения, ду-
шевной поддержки и преданности народу-побратиму.
И мне показалось, что в каждом пожелтевшем листке, в
каждой книге, которую посылала сюда моя родина Русь,
было начертано: «Свободу ты обретешь».

* * *

Горы и леса Старой Планины! Ущелья и долины, бере-
га рек и ручьев! Немало смелых мстителей, верных сынов
болгарского народа, укрывали вы в свое время. Вечно бу-
дут помнить благодарные потомки имена героев-революци-
онеров Георгия Раковского (Любека Каравелова, Басила
Левского, пламенного Христо Ботева, имена тысяч верных
сынов Болгарии, с оружием в руках выступавших против
поработителей Отчизны. Многие из них были кровно свя-
заны с Россией, той передовой Россией, которая дала миру
Белинского, Герцена, Чернышевского, Добролюбова, мно-
гие из славных болгарских героев пали в неравной борьбе
с врагом, потому что час освобождения Болгарии от сул-
танского ига еще не пришел.

Этот час пришел, когда русская армия выступила в по-
ход, чтоб вызволить из неволи болгар-побратимов. Свыше
шестидесяти тысяч русских пали тогда на полях кровавых
сражений за свободу болгарского народа...
* * *

Город Плевен. Знаменитая Плевна, на подступах к ко-
торой полегло тридцать с лишним тысяч русских солдат и
офицеров.

Памятники... Памятники... Увенчанные крестами брат-
ские могилы... Зеленые венки и постоянно свежие цветы...
Нигде не приходилось мне видеть, чтобы люди иа про-
тяжении почти целого столетия с такой неизбывной лю-
бовью, с таким уважением и преданностью относились к
памяти тех, кто отдал свою жизнь за их свободу.

Мавзолей в Плевене. Много лет стоит он, окруженный
кипарисами, старыми липами, плакучими ивами. В мавзо-
лее, в озаренном багряным светом саркофаге, покоятся ос-
танки павших русских солдат. Снаружи, на стенах мавзо-
лея, иа белом мраморе высечены имена героев.

Парк генерала Скобелева па Плевенских высотах, кото-
рые когда-то назывались Зелеными горами. Он похож на
храм-музей, этот заповедный парк. Тут не услышишь ве-
селых песен, не увидишь игр и танцев. Молча входят лю-
ди под густую сень деревьев, молча, склонив головы, идут
мимо солдатских могил по усыпанным песком дорожкам.
Тут можно увидеть неприступные по тому времени, зарос-
шие травой турецкие редуты, на подступах к ним пало
много скобелевских солдат. Идут и идут молчаливые люди.
В густой зелени парка грозно высятся навеки умолкшие
русские пушки. В каменном склепе-пещере, осененные
алым бархатом, покоятся останки тех, кто отдал самое до-
рогое — жизнь — за свободу и независимость болгарского
народа, родного по крови побратима.

Стоит нерушимая тишина. Едва слышно шелестят осен-
ним холодком листья деревьев. И только неугомонные гор-
лицы поют-воркуют в этом живом храме, славя жизнь.

Раскинувшийся по обе стороны асфальтированной до-
роги София — Плевен Парк генерала Лаврова. Братские
могилы русских гвардейских полков: гренадерского, Из-
майловского, Павловского, Московского. Здесь, у селения
Горный Дубняк, русская гвардия под командованием ка-
валерийского генерала Гурко наголову разбила мощную
группу Ахмеда-паши. Здесь был смертельно ранен храб-
рый командир лейб-гвардии Финляндского полка генерал
Лавров, именем которого позже был назван огромный
парк.
Памятники. Памятники. Братские могилы. Мавзолеи.
Кресты...

Среди павших много моих земляков с Допа.

С отрядами генералов Скобелева и Радецкого, в конни-
це генерала Гурко и других частях сражавшейся на Бал-
канах русской армии действовали пятьдесят три донских
казачьих полка и двадцать четыре батареи. Казаки пер-
выми ворвались в Плевен, первыми были в боях при осво-
бождении древней столицы Болгарии города Тырново,
участвовали в обороне Шипки. За двукратный переход че-
рез Балканы казачьи полки были награждены георгиев-
скими штандартами.

В разоренных врагами болгарских селениях казаки
встречали детей-сирот, родители которых были умерщвле-
ны свирепыми янычарами. Много этих сирот солдаты и
казаки усыновили и после войны привезли в Россию. Вмес-
те с воинами-болгарами из народного ополчения генерала
Столетова, вместе с румынскими воинами русские солдаты
проливали кровь на полях сражений. Тысячи осиротевших
детей Болгарии нашли свои новые семьи на русской зем-
ле, навсегда породнились с ней. Так закалялось братство
наших пародов в боях, в пожарах, в победах, в любви, в
милосердии и в нерушимой дружбе.

* * *

Каждый день сотни людей, обнажив головы, молча сто-
ят перед серой каменной плитой, венчающей прекрасный
путь отца и сына Займовых.

Соратник Христо Ботева и Басила Левского, революци-
онер-народоволец, приговоренный султанскими чиновни-
ками к смертной казни, испытавший тюрьмы и гонения,
Стоян Займов всю свою жизнь посвятил родной своей от-
чизне Болгарии и укреплению болгаро-русского братства.
Это он, не знающий устали человек, был зачинателем дви-
жения, увековечившего подвиг народа-освободителя в му-
зеях, памятниках, мавзолеях.

Это Стоян Займов произнес слово:

«Памятники свободы воздвигнуты лептой болгарского
народа в великую и вечную память героев освободительной
войны 1877—1878 годов, которые пожертвовали своей
жизнью во имя высшего блага — свободы болгарского пле-
мени... Будем же беречь памятники свободы и призна-
телыюсти, как самое дорогое для сердца нашего чувство».

Сын патриота болгарина Стояна Заимова и его жены,
русской женщины Клавдии Корсак, посвятившей себя
Болгарии, генерал артиллерии Владимир Займов не мог
стать иным, чем он стал...

Когда черный смерч гитлеровских орд бушевал по Ев-
ропе, прославленный генерал болгарской армии, награж-
денный царем за военные заслуги, генерал, с которым все
годы заигрывали нацисты, жил своей жизнью. В эту мрач-
ную пору он свершал свой великолепный подвиг.

В годы войны в руках генерал-полковника Владимира
Заимова сосредоточились важнейшие связи с Советской
Армией, с Коммунистической партией Болгарии, Чехосло-
вакии. Это генерал Займов укрыл и спас, переправив из
Софии в Москву, виднейшего деятеля Чехословацкой ком-
партии Яна Шверму, за которым охотились гестаповские
ищейки. Это генерал Займов призывал свой народ к вос-
станию против фашистов и готовил подчиненных ему офи-
церов к тому долгожданному часу, когда можно будет уда-
рить по гитлеровской банде.

Весной 1942 года гестаповские палачи арестовали гене-
рала Заимова. Два с лишним месяца гитлеровские псы
подвергали непокорного узника самым изощренным, сви-
репым пыткам, а 1 июня героический сын Болгарии гене-
рал-полковник Владимир Займов был расстрелян фашис-
тами. Последними его словами были слова любви и пре-
данности болгарскому народу и Советскому Союзу...

Склонив голову, я молча стою у серой каменной плиты,
па которой светлеют лица отца и сына Займовых, и думаю
о высоте человеческого духа, о честности человеческой, о
мужестве и вере людей в счастливое будущее, той вере, ко-
торая сильнее смерти...

* * *

В Плевене, неподалеку от улиц, носящих имена героев
освободительной войны 1877—1878 годов генералов Ско-
белева, Гурко, Тотлебена, Радецкого, Столетова, майора
Горталова, есть улицы, запечатлевшие события и подвиг
людей иного времени: улица крейсера «Аврора», улица
маршала Толбухина и генерала Владимира Заимова, Пар-
тизанская, Красной звезды, Молодой гвардии, Девятого
сентября.
Так в названиях улиц и городов, парков и театров, биб-
лиотек и кораблей находит отражение история народов, их
борьба за свободу. А история сложилась так, что моя род-
ная страна дважды принесла освобождение кровному сво-
ему побратиму — болгарскому народу,— сначала как Рос-
сия, а потом как Советский Союз.

В годы борьбы СССР против нацизма гитлеровские ма-
рионетки в Болгарии, все эти филовы, меховы, багряновы,
муравиевы, довели страну до полного краха. Виляя
между нацистами и американо-английскими заправилами
монополий, они все силы приложили, чтобы удержать
болгарский народ в узде и в шорах. Только победное про-
движение советских войск и беззаветная борьба Коммуни-
стической партии Болгарии избавили страну от капитали-
стического рабства.

Всему миру известно, что войска 3-го Украинского
фронта были встречены как освободители. Их присутствие
помогло болгарскому народу одержать победу в револю-
ционном восстании.

«Сочетание народного восстания 9 сентября 1944 года с
победоносным шествием Советской Армии на Балканах не
только обеспечило победу восстания, но и придало ему
большую силу и размах», — сказал Георгий Димитров.

Мои фронтовые друзья, участники освободительного
похода в Болгарию, никогда пе забудут того, с какой ра-
достью, с каким восторгом встречали их в болгарских се-
лах и городах.

— У меня в те дни было такое чувство, будто я пришел
в свою семью, где меня ждали близкие люди, которым
угрожала опасность. И я, как солдат, помог этим родным
моему сердцу людям уничтожить нашего общего врага...

Так сказал недавно мой земляк из донской станицы.

Такое чувство было у всех советских солдат. Опи пе
могут этого забыть. Болгарский народ тоже это помнит и
не забудет никогда.

* * *

Село Боркач. Предвечерье.

Низкие тучи гуляют над вечерней пахотой. Шумит хо-
лодный осенний ветер. На широкую сельскую площадь со
всех сторон прибывают автомобили и автобусы, идут и
идут люди. Растет людская толпа, и стоит над ней едва
слышный гул. Кого только нет в этой тихой, собравшейся
на площади толпе? Молодые и старые, женщины и дети,
степенные чабаны и щеголеватые генералы, виноградари
и министры, инженеры и рабочие, доярки и профессора.

Слева и справа, окруженные несметной толпой, высят-
ся па пьедесталах два памятника, еще накрытые белыми
полотнищами.

Сегодня жители села Боркач и их многочисленные гос-
ти собрались на площади, чтобы открыть памятники двум
землякам-партизанам, отдавшим жизнь за свободу и
счастье Болгарии.

Играет оркестр. На площади — тишина. С зелеными
венками и цветами идут к пьедесталу дети. Спадает по-
лотнище. Люди становятся на колени.

На высоком пьедестале — бюст молодого человека с во-
левым, энергичным лицом. Сдвинуты его брови, а взгляд
устремлен вдаль. Это — Басил Цаков, партизан-парашю-
тист, связанный с Советской Армией. Словно вестник близ-
кой свободы, появился он в родном селе и всего себя отдал
борьбе против ненавистного фашизма. Преданный измен-
никами, Басил Цаков был казнен гитлеровскими карателя-
ми, но жизнь его не прошла бесследно. На его зов встали
сотни людей...

Падает на землю второе полотнище. Это — Басил То-
доров. Что-то удалое, размашистое есть в повороте его го-
ловы, в выражении крепкого крестьянского лица. Таким
он был и в жизни: не знающим страха, твердым бойцом-
героем. Много врагов истребил он над морем и в горах до
того для, когда пал от вражеской пули...

Молча стоят коленопреклоненные люди. Рвет душу
протяжная музыка. Медленно стекает слеза по лицу седо-
усого генерала. К моему плечу прижалась, плачет, одетая
в черное платье, черным платком повязанная, старая жен-
щина, давным-давно осиротевшая партизанская мать.

Строги и сосредоточенны лица молодых парней и дев-
чат, румяные лица детей. Смотрят они на того, кто, окру-
женный цветами, высится на пьедестале, и кажется им,
что в это мгновение трепетно прикоснулись они к жизни-
сказке, и хочется им быть такими же, как он, этот навеки
оставшийся в памяти людской человек-борец, поправший
смерть...

Так из поколения в поколение переходит и никогда не
умирает жизнь-подвиг, отданная людям, всегда зовущая,
тревожащая сердца, скликающая всех отважных и честных
на бой за свободу, правду и счастье человека на трудной
нашей земле.

* * *

Село Тростяник Плевенского округа. Сельскохозяйст-
венный кооператив имени Фердинанда Александрова.

Коренастый крепыш Ангел Илиев, председатель коопе-
ратива, показывает нам артельные новостройки. Румяное
лицо председателя сияет улыбкой, в хрипловатом его го-
лосе — нескрываемая гордость. Впрочем, другой на его
месте тоже гордился бы. Даже не верится, что за послед-
ние два-три года в селе построены такие здания.

Из комнаты в комнату, из зала в зал ходим мы по ог-
ромному клубу — «читалищу». Это настоящий Дворец
культуры, которому мог бы позавидовать любой из горо-
дов. Тут все еще пахнет свежей краской, сосновой смолкой,
известью, все еще сыровато и немного пустынно, как бы-
вает в новом доме. А с каким вкусом, с какой благородной
простотой все сделано! Большой зрительный зал, обшир-
ная сцена, крепкая, изящная мебель. Целый ряд комнат,
предназначенных для самодеятельных кружков — хорово-
го, спортивного, драматического. Просторные комнаты дет-
ской музыкальной школы с легкими пюпитрами, пианино,
аккордеоны. Библиотека с читальней, в которой бок о бок с
книгами болгарских писателей стоят книги Горького, Шо-
лохова, Фадеева, Николая Островского, Федина, Леонова.

Рядом с Дворцом культуры — такое же новое здание
комбината бытового обслуживания. Тут и парикмахерская,
и пошивочная, и телефонная станция — все, что необходи-
мо человеку.

— На какие же средства вы это строили? — спраши-
ваю я.

— На средства самообложения,— отвечает Ангел Или-
ев.— Мы решили не разбрасываться на мелочи, лучше
строить капитально.

Потом мы осматриваем хозяйство артели.

— Хозяйство у нас немалое,— говорит председатель,—
семь с лишним тысяч гектаров земли, шестьсот двадцать
коров, четыре тысячи овец, столько же свиней, много пти-
цы. В основном мы занимаемся зерном и животноводством.
Но не только этим. Есть у нас триста гектаров виноград-
пиков, сто гектаров фруктового сада. Все это требует ра-
бочих рук. Ну, да людей у нас хватает,— в селе больше
д^ух тысяч трудоспособных.

— А как обстоит дело с механизацией? — интересу-
юсь я.

Ангел Илиев пожимает плечами.

— Есть, конечно, и машины. Маловато, но есть. Штук
шестьдесят тракторов, семнадцать автомобилей, комбай-
ны, сеялки.

Он на секунду умолкает, потом смотрит па меня хит-
ровато.

— Механизация механизацией, а четыреста лошадей
мы пока держим, и они здорово нам помогают.

Тут, слушая председателя, я с грустью подумал о том,
что зря у нас преждевременно «списали» работяг-коней, а
кое-где совсем перевели конское поголовье, полагая, что
лошадей с успехом заменят машины. А ведь, по нашим не-
объятным пространствам, по относительно малой протяжен-
ности асфальтированных дорог в долгие месяцы распути-
цы конь еще многие годы мог бы оставаться незаменимым
и безотказным помощником земледельца. И еще я подумал
о том, что судьбы коней и роль их в сельском хозяйстве
заслуживают самого широкого и серьезного обсуждения...

После осмотра артельного хозяйства мы собрались,
чтобы поговорить и, как положено по старому обычаю,
распить чару доброго вина. Сошлось человек десять-двена-
дцать. Говорили о многом. Вспоминали отважного героя-
коммуниста Фердинанда Александрова, неуловимого пар-
тизана Фердо, чье имя носит артель. Он пал, как подобает
герою. Говорили о писателе-партизане Николае Доров-
ском, погибшем в перестрелке с фашистскими солдатами и
полицаями-предателями.

Потом мы говорили о живых, о тех, кто беззаветно
трудится на артельной земле»,— о трактористе Вылко Мла-
денове, комбайнере Петре Маковееве, птичнице Симеонке
Караджаевой, доярке Горане Великовой, чабане Дмитре
Дунаеве, полеводе Йоване Пешковой и многих других
тружениках, чьи светлые головы и пе знающие устали
работящие руки добывают славу родному селу...

Возврашаясь из Тростяника в Плевен, я смотрел на
усыпанное звездами небо, на мелькающие за стеклами ав-
томобиля деревья, на черные безлюдные поля, на дальние
огоньки неведомых мпе сел и думал о том, что люди-тру-
женики, в поте лица своего работающие для благо челове-
ка, всегда были и всегда будут братьями, которых не раз-
лучит никто, ибо у них одно горе, одпа радость, одна на-
дежда, одно счастье, одна доля. Об этом лучше всех, сер-
дечнее всех сказал Ленин.

* * *

Болгарская земля... Лесистые горы Старой Планины,
бело-голубые туманы на увалах, широкие поляны, на кото-
рых пасутся неисчислимые отары овец. Осененные пышны-
ми кронами деревьев одинокие чабанские домики.

Овцы — богатство Болгарии, их встречаешь на каждом
шагу, и с каждым годом поголовье их увеличивается.
Словно густо рассыпанные камни-валуны, белеют они на
горных склонах, медлительно бредут под мелким осенним
дождиком, и за каждой отарой, опираясь на герлыгу,
шагает спокойный молчаливый чабан в барашковой
шапке...

Черные полосы глубоко вспаханных полей чередуются
с бесконечными рядами виноградных шпалер. В эту теп-
лую, позднюю осень виноградные листья еще пе утеряли
свежести и лишь покрылись пунцовым румянцем и жел-
тизной, и потому виноградники издали кажутся пестрым,
на диво сотканным ковром...

Виноградники — тоже богатство Болгарии. Отличные
столовые сорта «болгар», «чауш», «мускат гамбургский» в
свежем виде вывозятся во многие страны Европы, а из
винных сортов — «мавруд», «гымза», «красный мускат»,
«рислинг», «фетяска»—готовятся вина, которые идут на
экспорт в Австрию, ГДР, Польшу, Советский Союз, Чехо-
словакию, ФРГ, Швейцарию.

Не скрою: я любовался болгарскими виноградниками.
Хорошо обработанная земля, аккуратная подвязка лоз,
чистота междурядий — все это радовало взор, свидетельст-
вовало о хозяйской рачительности и трудолюбии земле-
дельцев...

Так же хорошо выглядели и табачные плантации. Хотя
листья табака уже были срезаны и в почве оставались
только голые стволики, хозяйская рука чувствовалась и
здесь.

Очень многие дороги Болгарии окаймлены фруктовыми
деревьями, чаще всего сливами. Их высокие стройные
штамбики, молодые ветки говорят о том, что деревца выса-
жены недавно, в последние годы.

И во всем этом — в глубоко вспаханных полях, в вино-
градниках, в табачных плантациях, в садах, в деревнях с
новыми, крытыми красной черепицей домиками — видна
неустанная, сильная и добрая рука человека-труженика,
который работает на свой завтрашний день.

* * *

Куда бы ни поехал в Болгарии — всюду видишь: стра-
на строится. В городах застраиваются современными мно-
гоэтажными домами огромные районы. Собственно, это
даже не районы, а новые большие города, примыкающие к
веками обжитььм старым. Как грибы, растут жилые дома в
деревнях—с ярко раскрашенными мезонинами, с широки-
ми окнами и верандами. Строятся новые заводы и фабри-
ки, школы и клубы, гостиницы и театры. Строятся асфаль-
тированные дороги, воздвигаются памятники героям, вы-
саживаются молодые парки.

На каждом шагу можно увидеть краны, экскаваторы,
бульдозеры, скреперы, самосвалы с кирпичом, цементом,
щебенкой. Смотришь на все это — и тебе кажется, что ты
слышишь общий гул тысяч новостроек и чувствуешь за-
пах свежего леса, извести, краски.

Так день за днем, месяц за месяцем, сохраняя наследие
предков, то, что стало священным в истории народа, бол-
гары строят новую страну высокой цивилизации, науки и
техники.

* * *

Плевенский округ в Болгарии и мой родной край — со-
ветский Дон — связаны особыми узами братства и друж-
бы. Опи часто обмениваются делегациями, изучают опыт
работы промышленности, сельского хозяйства, плевенцы и
ростовчане ездят друг к другу в гости, переписываются,
выступают в печати. И все это отнюдь не имеет оттенка
«официальных связей». Нет, многие, очень многие люди,
болгары и русские, знакомы семьями, в разговорах пере-
шли на «ты», скучают один по другому, подолгу обнимают-
ся и по-настоящему горюют при расставании, радуются
при встречах. Это именно те отношения, которые складыва-
ются между людьми, очень близкими, любящими и ува-
жающими друг друга. Такие люди не терпят недомолвок,
холодноватой вежливости, дипломатического взаимовосхва-
ления.

Должно быть, поэтому после моей поездки по Болгарии
партийные и советские работники Плевенского округа то-
варищи Пенко Герганов, Георгий Петров, Никола Мако-
веев, Иван Бешев, Стойко Данчев, Коно Конов, слушая
мой рассказ о болгарских впечатлениях, хитровато усме-
хались, а потом сказали:

— Ты очень много говоришь о том, что тебе у нас
поправилось. Расскажи о том, что не понравилось. Брать-
ям ведь нечего скрывать друг перед другом. Нам от крити-
ки только польза будет, особенно, если критикует истин-
ный друг.

— А то мы приедем на Доп и тоже ни одного замеча-
ния не сделаем, только хвалить будем. Разве это по-
братски?

И мы говорили обо всем, как говорят родные братья: и
о том, что сделано, и о том, что надо сделать, чтобы все
было лучше, чем есть.

Видимо, так и должно быть. К этому обязывает
дружба.

* * *

Глубину и силу нашей дружбы я, как нигде, почувст-
вовал в Плевене на праздничной манифестации в честь со-
рок восьмой годовщины Великой Октябрьской революции.

Казалось, сама природа радовалась этому празднику:
после дождей прояснилось, засияло чистой осенней голу-
бизной небо, светило солнце, воздух опьянял бодрящей све-
жестью.

С утра до полуночи мимо украшенной болгарскими и
советскими флагами трибуны шли и шли люди. Это был
нескончаемый человеческий поток, осененный знаменами,
гирляндами живых цветов, яркими плакатами. Гремели
оркестры, звучали веселые песни, улыбались румяные ли-
ца, реяли алые ленты. Колонна за колонной шли строите-
ли, текстильщики, табачники, виноградари, рабочие маши-
ностроительного, ремонтного, керамического заводов, кау-
чукового и консервного комбинатов, шли ученые, студенты,
дорожники, школьники.

Слова о нерушимой дружбе болгарского и советского
народов были начертаны на сотнях лозунгов, плакатов,
транспарантов, но сильнее всех слов было то светлое выра-
жение радости и молодого частья, которое сияло па всех
лицах участников демонстрации, звучало в русских и бол-
гарских песнях, в звонком речитативе пионеров и, каза-
лось, витало в едином дыхании, в улыбках и взглядах ты-
сяч людей...

Вечером, в театре, я слушал торжественную кантату
«Октябрь» плевенского композитора Божко Шойкова. Кан-
тату под управлением автора исполняли симфонический
оркестр, хор и женский голос — соло.

Я не музыкальный критик и не могу объяснить, в чем
заключалась сила этой кантаты. Но, закрыв глаза, я слу-
шал могучую, зовущую музыку — и передо мной одна за
другой возникали полные трагизма картины гибели множе-
ства людей, бесправия, гнета, и я как бы слышал железную
поступь миллионов, встающих на борьбу с черным злом
планеты, и слышал голос Ленина, и видел уже пе одну
мою Отчизну, а многие страны, свергнувшие иго и обрет-
шие свободу. Прекрасные, полные любви к человеку тор-
жественные звуки плыли по залу, раздвигали его стены и,
казалось, подобно полноводной реке, растекались по всей
земле, смывая кровь и слезы людские, и величавым гулом
своим пели хвалу правде, братству, свободе и счастью че-
ловека па мирной, залитой весенним солнцем, пахнувшей
хлебом и цветами земле...

1965 г.
ПРОЩАЙ, АРМИЯ,
И - ЗДРАВСТВУЙ!

Как и тысячи других, я до
конца жизни остаюсь солдатом.

овеем недавно в моем военном
билете появилась запись с пе-
чатью:

«Исключен с учета Семикара-
корским райвоенкоматом за до-

стижением предельного возраста и зачислен в отставку со
званием майора в отставке...»

Итак, пришла пора прощаться с армией.

Нет, я не был кадровым офицером, не заканчивал ника-
ких военных училищ и пе служил в Советской Армии ни до
войны, ни после войны. Срок моей службы был ограничен
годами 1941 —1945. Должно быть, счастливый случай из-
бавил меня от кровавых и трудных мытарств во враже-
ском окружении. Не довелось мне, как многим моим друзь-
ям, испытать нечеловеческие муки в фашистском плену.
Службу свою в военные годы я нес честно. Как тысячи
других, был отмечен боевыми наградами.

Казалось бы, после демобилизации в конце 1945 года
неумолимое время должно было стереть с моей памяти все,
что пришлось пережить в тяжкие годы войны. Как гово-
рится, иные времена, иные песни... Девятнадцать лет мир-
ной жизни среди донских полей и надречных лесов, ери-
ков, озер и лугов, среди новых друзей, земледельцев и ры-
баков, любимый труд, которому отдаешь себя целиком,
должны были бы притупить, призрачной дымкой времени
затянуть воспоминания об армии, о военных товарищах,
тоску по тем, кого уже нет, горечь разлуки с теми, кто
остался жив, но трудится где-то далеко от тебя...

Видимо, после отметки в военном билете положено было
бы выпить прощальную чарку и становиться вольным каза-
ком. Что ж, дескать, ты выполнил все, что требовала от
тебя родная Советская Армия, и можешь чувствовать себя
спокойно, как человек, исполнивший свой долг.
Но вот я держу в руках военный билет, смотрю на по-
следнюю в нем короткую запись: «Исключен с учета», и
нет покоя в моей душе. Горькая обида лежит у меня на
сердце, и хочется мне протестовать и жаловаться кому-то,
но протестовать я не могу, а жаловаться некому. Все тут
законно и правильно. Вина всему — время.

Ведь запись в военном билете говорит об этом доста-
точно ясно: «За достижением предельного возраста».

Итак, товарищ майор, до этой последней записи вы на-
ходились в запасе. В грозный час вас призвали бы, и вы
снова, как тогда, в 1941 году, стали бы в строй. Теперь же,
товарищ майор в отставке, пришел срок. Вас тепло побла-
годарили за службу, и вы можете быть довольным. Чего же
тут волноваться, печалиться, тосковать?

Так думая, я медленно шагаю по комнате и курю па-
пиросу за папиросой. Так утешаю себя, чтобы примириться
с мыслью о том, что я вне армии. Так молча прощаюсь
я с армией, которая, я знаю, навсегда останется в моей
памяти.

На распахнутых дверях моей комнаты между охотничь-
ими ружьями висит офицерская полевая сумка. Она вся
исцарапана, потерта, а в двух местах, по углам, на ней не-
большие дыры. Сумка до сих пор хранит еле уловимый, со-
лоноватый запах конского пота, горький запах степной по-
лыни и пыли многих дальних дорог. В трудных походах
сумка была моим постоянным спутником, моей подушкой
на пашей земле и в чужих краях. В больших и малых
сражениях она бережно сохранила все, что я записывал, го-
товясь к будущим книгам о великой войне...

И вот я снимаю сумку, вдыхаю тревожащие душу запа-
хи, и одна за другой возникают передо мной картины
минувшего, и вновь сердце мое сжимается оттого, что все
незабываемое я не могу, не хочу и пе в силах забыть...

Торжественность военной присяги — это священная
клятва Родине, произносимая каждым солдатом. Кто может
забыть ее? Но в миг, когда произносят исполненные глубо-
кого значения и смысла слова, ты как бы стоишь перед всем
могучпхм нашим народом, перед бескрайней советской зем-
лей и клятвенно свидетельствуешь о своей готовности за-
щищать мирный труд народа и границы родной земли до
последней капли крови. И уже сам ты твердо уверен, что
никакому врагу пе одолеть тебя, что ты полон мужества
и отваги, что будешь честным бойцом, никогда не дрогнешь,
не унизишь свою совесть трусостью или черным преда-
тельством, что, если придется, ты беззаветно и храбро от-
дашь свою жизнь за мир, покой и бессмертную славу сво-
ей страны.

Разве это можно забыть?

А разве можно забыть силу солдатской дружбы и суро-
вого братства, которые крепли и закалялись на полях сра-
жений? В сырых, тронутых инеем окопах, в блиндажах, на
огневых позициях, на рубеже обороны и в неотразимых
атаках, в часы короткой передышки между двумя боями
и в трудных многокилометровых походах — всюду эта
дружба возвышалась потому, что порождена она была пе
мертвой буквой устава, а вечно живой ленинской идеей
освобождения человечества и счастья всех народов.

Скупым на слова, по-мужски сдержанным было и оста-
ется наше чувство братства и дружбы. Никто его не выпя-
чивал нарочито, не восхвалял велеречиво. И если надо бы-
ло делиться последним куском хлеба или последним глот-
ком воды, то от всего сердца делали это. Сами страдая от
потери крови, теряя сознание, наши солдаты уносили с по-
ля боя тяжело раненных товарищей. В грозное мгновение,
когда смерть смотрела в глаза, они грудью своей закрывали
от смерти товарища и друга... Этого забыть нельзя.

Нельзя забыть и того, что всегда делало пашу армию
одним миллионноруким, неодолимым великаном,— желез-
ная солдатская дисциплина, не палкой и окриком рожден-
ная, а высоким сознанием, чувством сыновнего долга перед
Отечеством и народом.

Я стою у окна, и одна за другой возникают перед глаза-
ми картины недавнего прошлого, напоминая о годах моей
службы в армии.

Горящие села и города. Солнце, окутанное дымом по-
жарищ и рыжей пылью разрушенных кирпичных домов,
гул сражений, с грохотом пушек, вражеских бомб, отрыви-
стый лай пулеметов, грохот танков. Черные от мороза и ко-
поти лица боевых товарищей. Дороги отступлений в зной-
ных, пахотных степях. Непрерывные бои в горах, на бере-
гах больших рек и никому не ведомых безымянных речу-
шек. Радость нашего наступления. Унылые лица пленных
фашистов. Штурм Берлина — этого мрачного гнездовья
гитлеровских стервятников. Могилы наших товарищей,
разбросанные в полях и лесах, на лугах и болотах пашей
и чужой земли. Подписание добитыми гитлеровцами акта
о безоговорочной капитуляции, и вовсю цветущая сирень
первой весны мира. Парад победы, осененный гордыми
боевыми знаменами родной армии, чеканный шаг гвардей-
ской пехоты, звонкие эскадроны конницы, колонны танков
и дивизионы артиллерии на Красной площади.

С тех нор много воды утекло.

Иной, неизмеримо более мощной стала наша армия.
Народ вручил ей оружие невиданной силы. С каждым го-
дом в Советской стране ширится и повышается образова-
ние, и каждый год в армию, на смену отслужившим $вой
срок, приходят молодые солдаты, образованные юноши, ко-
торые быстро осваивают сложнейшие математические рас-
четы, успешно изучают повое оружие.

Из окна моей комнаты хорошо видны река, прибрежные
тополевые леса и засыпанная снегом равнина. И я, стоя
у окна, думаю о тех, кто сегодня идет служить в армию,
и о тех, кто в свое время сменит их, отслуживших. Хоро-
шей, светлой завистью я завидую им и невольно повторяю
давно полюбившиеся мне строки:

Милые березовые чащи!

Ты, земля! И вы, равнин пески!
Перед этим сонмом уходящих
Я. не в силах скрыть моей тоски,..

Недавно снежным зимним вечером мои соседи-односта-
ничники провожали в армию молодого румяного парня, ко-
торый вырос у меня па глазах. В жарко натопленном доме
на накрытых чистыми скатертями столах красовалось все,
чем богата донская станица: вяленые рыбцы и шамайка,
запеченные в духовке, насиненные кашей чебаки, моченый
виноград, красное виноградное вино. В доме яблоку негде
было упасть. Собрались все соседи: рыбаки, виноградари,
пасечники, трактористы, кузнецы.

Не было тут ни слез, пи причитаний, как когда-то бы-
вало. Лихой баянист без устали играл разудалую «бары-
ню», «сербиянку», «яблочко», польки и вальсы. А одетая
в праздничные костюмы молодежь отплясывала так, что
звенели графины на столах и дрожали стены. А в перерыве
между танцами, когда девчата и парии, утомившись, вновь
уселись за столы, седоусый кряжистый казак, один из про-
славленных рыбаков станицы, пристально посмотрев па
юного призывника, заговорил тихо и торжественно:

— Вот чего, сынок. Идешь, значит, служить в нашу
геройскую Советскую Армию, и должон ты помнить, чего
это такое. А это во прежь всего великая честь для каждого
мужика. Так спокоп веку бывало. Народ доверяет тебе обо-
рону нашей страны, и ты не посрами себя, оправдай дове-
рие. Ты будешь служить в армии, которая всегда славилась
своей удалыо. И командиры на нашей земле завсегда быва-
ли такие, что перед ними никто не мог устоять: Фрунзе,
Чапаев, Щорс, Буденный Семен. Довелось мне с Семеном
Михайловичем и белогвардейских паразитов рубать, и под
Варшаву ходить па польских панов... А деда Медного ста-
рой станицы знаешь? Этот дед в ординарцах у Олеко Дун-
дича был. Нехай оп расскажет тебе про героев гражданской
войны, много он их повидал.

Старый казак, помолчав, неторопливо отхлебнул из ста-
кана и закончил задумчиво:

— Мы свое отслужили и никому свою землю в обиду
не дали. Да и опосля пас, в Отечественную, сыны наши не
растоптали славы отцов и дедов, наклали Гитлеру так, что
звон шел по всему миру. Теперь, конечно, другое. Атомную
бомбу соорудили, ракет понаделали. Американцы вон чуть
ли не на Луне огневые позиции расположить собираются.
Ну, да тебя, сынок, для того и учили, чтоб ты в этом деле
разбирался не хуже, чем мы в клинках да в пулеметных
тачанках. Сколько годов прошло, как в Первой Конной
служил, а по сей день, как увижу красивого солдата в хо-
рошей форме или же офицера, так скучаю за армией и
вроде помолодеть мне хочется, чтобы опять-таки стать в
строй.

Правильно, дед! Майор в отставке тоже вот смотрит на
последнюю запись в своем военном билете и места себе не
может найти. И тревожно ему, и скучает он. Одна у него
думка: люди уничтожат все страшные орудия смерти, в
самых глубоких океанах утопят все, что было создано для
массового убийства.

Но пока... Нет места никаким отставкам! Пусть сделана
в военном билете эта короткая суховатая запись. Но нель-
зя от старого солдата отставить его всегдашнюю готовность
при первом сигнале боевой тревоги стать в строй.

И потому я говорю:

— Прощай, армия, и здравствуй, непобедимая, могучая!
Здравствуй на страх всем черным силам земли! Как тысячи
других, я до конца жизни остаюсь твоим солдатом.

1964 г.
ГИМН ГИМНАСТЕРКЕ

е так давно в одном из южных
Городов нашей страны проходи-
ла пресс-конференция для зару-
бежных журналистов, среди ко-
торых было немало корреспон-

дентов крупнейших газет — из тех, какие «делают погоду»
в капиталистических странах. Присутствовал на этой пресс-
конференции и я, причем был одет в обычный свой
костюм — подпоясанную ремнем гимнастерку, брюки-гали-
фе и сапоги.

То ли костюм мой показался «вызывающим» и вообще
не подходящим для столь официальной встречи в большом,
красиво обставленном зале, то ли, наоборот, кое-кто из

корреспондентов-недругов посчитал мою гимнастерку нео-
провержимым доказательством «советского милитаризма»,
но один из них, самый верткий, дотошный малый, непре-
рывно направлял в мою сторону объектив фотоаппарата,
делал снимок за снимком. Потом хитро прищурил глаз
и громко спросил, не скрывая насмешливости:

— Скажите, пожалуйста, почему, будучи человеком
самой гуманной профессии и, прямо скажем, отнюдь не
молодым, вы носите этот костюм? И не согласитесь ли вы
с тем, что военную гимнастерку, офицерский пояс с пряж-
кой и сапоги вряд ли можно считать олицетворением ваших
мирных устремлений?

На этот коварный вопрос я ответил тогда с исчерпываю-
щей ясностью. Участники пресс-конференции добросовест-
но записали мой ответ. Но, поскольку такие вопросы мне
приходилось слышать не раз и, по правде говоря, не только
от иностранных корреспондентов, я счел нужным предать
мой ответ гласности.
* * *

Солдатская гимнастерка! Мужественная рубашка, цве-
та слегка затравевшей весенней земли! Многие тысячи лю-
дей защитила ты от смерти! Многие годы ты была и оста-
лась знаком великого воинского братства! С далекой поры
детства ты вошла в мою память, и я уже не мог забыть
все, что видел...

Я помню, как в нашей деревне впервые появились
всадники в защитных гимнастерках, и над ними реяло зна-
мя свободы, и вел их крепкий, широкоплечий человек, от-
важный и веселый,— Григорий Иванович Котовский.

Затерянный в сельской толпе, я, замирая, слушал обра-
щенные к людям горячие слова невысокого, чернявого ко-
миссара красных кавалеристов, моего дяди Феофана
Христофорова. Он говорил о свержении проклятого царско-
го строя, о врагах революции, о партии коммунистов,
о Ленине, который призывает народ к борьбе за правду.

— Если одетый в гимнастерку и серую шинель солдат
царской армии вынужден был воевать за угнетавший
людей строй, за помещиков и капиталистов,— взволнованно
говорил комиссар,— то мы воюем за самую светлую цель,
за свободу народа. И потому каждый, кто любит родную
землю, кто хочет видеть народ счастливым и может вла-
деть оружием, должен стать в ряды красных бойцов и сра-
жаться за народную свободу и счастье...

Затянутый наплечными ремнями, невысокий человек го-
ворил долго, напряженный, чуть хрипловатый голос его
звенел, и в этот день многие деревенские парни записались
в Красную Армию.

Вечером в тесном нашем доме под низким потолком
тускло горела, окутанная табачным дымом, керосиновая
лампа, вокруг стола сидели Котовский, Христофоров, не-
сколько молодых румяных командиров, мой отец и мать.
В углу, на попонах, были свалены шашки, полевые сумки,
бинокли. Горница наполнилась запахом солоноватого кон-
ского пота, седельной кожи.

Прижавшись к груди дяди комиссара, я не сводил с не-
го очарованных глаз, смотрел на Котовского, на лихих его
командиров, слушал их рассказы о трудных боях, о крова-
вых схватках с белогвардейцами, о дерзких налетах на
вражеские штабы и чуть не плакал, жалея о том, что я так
мал, что меня пе возьмут с собой эти храбрые, хорошие
люди и мне не доведется мчаться с ними в атаку под крас-
ным знаменем, с упоением слушать ржание боевых коней,
топот копыт и свист остро отточенных клинков...

Расстегнутая дядина гимнастерка пахла ремнями, па-
пиросами, ружейным маслом, я чувствовал под своей ще-
кой толчки его сердца, а он рассеянно теребил мои ребячьи
вихры, смеялся чему-то. И впервые в душе моей возник
и навсегда запечатлелся облик одетых в солдатские гимна-
стерки людей, воевавших за свободу народа, за большую,
тогда еще не доступную моему пониманию ленинскую
правду...

На рассвете конники Котовского уходили, и я сквозь
цремоту слышал за окном скрип тележных колес, отдельные
голоса людей, звяканье стремян, отрывистые слова коман-
ды, глухое гудение дороги, тот невнятный гул, который
всегда сопровождает движение человеческих масс...

А вскоре отцу сообщили, что где-то в бою под Тираспо-
лем, простреленный вражеской пулей, погиб его двоюрод-
ный брат, комиссар красных кавалеристов Феофан Хри-
стофоров...

Минуло два десятилетия. Росло, трудилось, мужало мое
поколение. В разных концах страны поднимались тысячи
новых заводов. В пустынях прокладывались оросительные
каналы, перепаханы были все межи на убогих крестьян-
ских полях. Самые глухие медвежьи углы все больше осве-
щала лампочка Ильича. В непролазной тайге так же, как
жили наши отцы, деды и прадеды, трудились не покладая
рук, пели песни и слушали соловьев в предрассветном лесу,
целовали жаркие губы любимой, рожали детей и хоронили
стариков. Да, казалось, что все идет так, как положено на
земле. Однако вся наша жизнь была освещена иным све-
том, одухотворена новой великой и радостной целью, пото-
му что мы — миллионы советских людей — строили новый
мир, мир свободы, братства и счастья.

А в эту пору совсем близко, рядом загнездилось и отра-
вило немецкий народ черное зло нацизма, зло, которое весь
земной шар стремилось опутать паучьим знаком человеко-
ненавистничества, пещерного варварства и сделать народы
рабами.

Первый очаг разбойничьей бойни задымился в несчаст-
ной Испании. Головорезы Гитлера и Муссолини ринулись
в эту многострадальную страну, чтобы в сговоре с Франко
поставить испанский народ на колени. Это было началом...
Уэска и Теруэль, Мадрид и Саламанка, Барселона
и Валенсия были далеко от нас. Мы не знали даже назва-
ний многих испанских селений и деревень, объятых пожа-
ром войны. Но черные клубы дыма от этого пожара уже
ползли на Европу, и потому тревожно было у нас на душе.
Мы знали, что в Испании под знаменами республики сра-
жаются лучшие люди земли — русские и немцы, поляки
и чехи, французы и американцы,— честные солдаты интер-
национальных батальонов. И мы рвались тогда к Пирене-
ям, туда, где льется кровь, чтобы стать в строй и помочь
испанскому народу. Но наш час еще не пробил...

Словно раздутый от кровавого обжорства удав, прогла-
тывал Гитлер страну за страной, парод за народом. Ему
уже наяву виделось господство над всей землей, и он от-
крыто возгласил миру грядущее «тысячелетнее царство»
нацизма.

И вот пробил наш час...

Это было на рассвете 22 июня 1941 года...

Вместе с миллионами моих товарищей надел солдат-
скую гимнастерку и я. Вначале она была новой, чистой,
пахла складским нафталином, а потом... Что ж, потом шло
все так, как бывает на войне. Но на этой войне, так не
похожей на другие войны, мы увидели такое, чего не забу-
дем никогда. Дикие зверства гитлеровских палачей в заня-
тых ими странах. Страдания замученных, пытаемых геста-
повцами заложников. Массовые казни ни в чем не повинных
стариков, женщин, детей. Газовые камеры в концлагерях
и автомобили-душегубки. Битком набитые трупами проти-
вотанковые рвы, .черный дым над адскими печами, в кото-
рых аккуратно, методично сжигались тысячи умерщвлен-
ных людей. Расстрелы голодных военнопленных.

Мы воевали, уничтожая это зло мира. Мы не щадили
себя, чтобы защитить светлое будущее своих детей и зем-
ное счастье. Сотнями тысяч умирали мои боевые друзья
на полях невиданных сражений, и олицетворением мужест-
ва, силы, честности, справедливости навсегда стал для
меня человек моей родной земли, одетый в солдатскую
гимнастерку...

Гимнастерка советского солдата! Палимая яростным
солнцем, она покрывалась пылью дальних походов, горько
пахла степной полынью... Она белела от пятен соленого
пота и плесневела в сырых блиндажах и окопах... Оставля-
ли па ней следы рыжий прах разрушенных городов и чер-
ная копоть пожаров... Обожженная огнеметами, простре-
ленная вражескими пулями, искромсанная осколками мин
и снарядов, затвердевшая, пожухлая от крови, она, наша
верная гимнастерка, всегда была с нами, солдатами ком-
мунизма, и под ней бились наши сердца.

И когда одолели мы и свалили наземь взбесившееся чу-
дище фашизма, взмокрела наша украшенная наградами
гимнастерка от радостных слез спасенных советскими
солдатами людей, и зацеловали ее и украсили цветами
освобожденные нами женщины и дети...

Победой над фашизмом завершилась Великая Отечест-
венная война. Вместе с демобилизованными из армии бое-
выми товарищами вернулся на родной Дон и я.

Казалось бы, за долгие послевоенные годы давно уже
можно было распроститься с солдатской одеждой и забыть
обо всем, что довелось пережить на фронте. Но не успел
я еще доносить фронтовую свою гимнастерку, как уже в
неведомом мне городе Фултоне прозвучала речь господина
Черчилля о «холодной войне» против моей страны. Один
за другим сколачивались направленные против мирового
революционного движения военные блоки — НАТО,
СЕАТО и прочие...

И вновь полились реки крови: в Корее, в Египте, в Ан-
голе, и опять, как четверть века назад, зловещие клубы
черного дыма пожарищ поползли по миру. Горят и рушатся
города и деревни, умирают сожженные напалмом дети
в многострадальном Вьетнаме. Словно кровожадные коршу-
ны, кружатся американские летчики над истерзанной
вьетнамской землей; испепеляя джунгли, отравляют рисо-
вые поля, испытывают новое оружие, умерщвляя все
живое.

Португальские бандиты-каратели расстреливают жен-
щин и детей в Анголе... Как бесприютные странники бро-
дят по безводной пустыне изгнанные с земли отцов изра-
ильскими захватчиками мирные арабы... Томятся в темных,
сырых подземельях заточенные в тюрьмы лучшие сыны
Греции...

Ужасающим термоядерным оружием грозят человечест-
ву слуги дьявола. Пробуя силы, они зажигают пожар вой-
ны в разных углах земного шара, а сами — на всякий слу-
чай—строят себе личные комфортабельные бомбоубежища.
Плачут раненые вьетнамские женщины, стонут искале-
ченные дети. До мирной донской станицы, в которой я жи-
ву, доносится гром войны в иных, далеких деревнях.

Гром войны во тьме ночей.
Плач недужного младенца,
Слезы льются из очей...
Жаль земного поселенца...

И потому, что мне жаль земного поселенца, я остаюсь
в строю и не снимаю с себя защитную гимнастерку совет-
ского солдата.

И потому радостно сжимается мое сердце, когда я смот-
рю на стройные ряды молодых бойцов победоносной Совет-
ской Армии, верной защитницы мира и счастья родной
земли, армии, способной отсечь когти любому дьяволу.

И потому я говорю близким своим и фронтовым
друзьям:

— Уходят годы, поседела моя голова, и я уже снят
с военного учета. Но я остаюсь в строю. И когда придет
мой смертный час, я прошу похоронить меня в гимнастерке,
с застегнутым воротом, подпоясанной ремнем, в полной
форме. И при первом сигнале тревоги я встану, как поло-
жено советскому солдату, и вместе с живыми буду разить
врагов, чтобы словом своим, трудами, всем, что мною было
свершено при жизни, защитить и отстоять любимую мою
Отчизну и мир на земле.

1968 г.
КОМАНДИР

ДОНСКИХ КАЗАКОВ

сепыо 1942 года, когда гитлеров-
ская группа армий «А» под
командованием фельдмаршала
Клейста, захватив огромную
территорию Кубани, Кабардино-

Балкарии и часть Осетии, рвалась к нефтяному Баку и

пыталась сбросить в море левый фланг наших войск на
линии Новороссийск — Туапсе, а группа Паулюса, заранее
торжествуя победу, уже вела ожесточенные бои на улицах
Сталинграда, по приказу Советского Верховного Главно-
командования был сформирован 5-й Донской казачий кава-

лерийский корпус, в который вошли гвардейские дивизии,
состоявшие в основном из уроженцев Допа.

Командиром корпуса был назначен генерал-майор Алек-
сей Гордеевич Селиванов, умный, волевой, отважный ко-
мандир-кавалерист, человек с необычной судьбой, которого

я знал и о котором не могу не рассказать.

* * *

В 1900 году в селе Кузьмина Гать на Тамбовщине
в бедной семье железнодорожного стрелочника родился
сын Алексей. Так же, как все деревенские ребятишки, он
ходил в сельскую школу, потом окончил городское училище.

Когда вооруженный народ сверг самодержавие и нача-
лась гражданская война, юный Алексей Селиванов ушел на
фронт рядовым бойцом-красногвардейцем. Через год он ужо
командует взводом копной разведки в прославленной ди-
визии Василия Киквидзе, не раз участвует в тяжелых боях.
В одном из таких боев он верхом прорывается сквозь заслон
белых, спасает свой окруженный взвод.

После годичного обучения на командных курсах в Орен-
бурге Селиванов вновь попадает на фронт. В 1920 году он
принимает участие в ликвидации банды Сапожкова, быв-
шего офицера царской армии, который поднял восстание
против Советской власти и захватил города Бузулук, Ниж-
неуральск, Покровск, Наузенск. Теснимый красными вой-
сками, Сапожков отступил в астраханские пески, там он
был разбит, но остался жив и скрылся в песках.

Для поимки Сапожкова красное командование выдели-
ло небольшую группу самых смелых и ловких кавалеристов
и приказало поймать и привезти Сапожкова живого или
мертвого. В этой группе оказался и Селиванов. Бандит был
окружен в бурунах, стал сопротивляться. Красные всадни-
ки зарубили его. Двадцатилетний Алексей Селиванов за
поимку опасного бандита-офицера был награжден первым
орденом боевого Красного Знамени.

После гражданской войны самоотверженная, доходящая
до фанатизма любовь к коннице приводит молодого коман-
дира, прекрасного наездника, в кавалерийские школы. Он
командует учебными эскадронами, воспитывает целый ряд
кавалеристов, из которых не один стал известным генера-
лом в годы Отечественной войны.

Неугомонная натура, непоседливый характер, постоян-
ное стремление быть в самых опасных местах зовут Сели-
ванова туда, где враги еще не сложили оружия и вредят
Советской власти. Он отправляется в самые необжитые,
глухие места Средней Азии, участвует в боях против бас-
мачей, потом на Севере гоняется за бандами под Архангель-
ском и на Белой Губе.

После ликвидации северных контрреволюционных банд
Алексей Селиванов едет в Москву, чтобы осуществить свою
заветную мечту,— поступить в военную академию. Несмот-
ря на отличную службу, мечте Селиванова не суждено было
осуществиться. Уже тогда, в пору юности, состояние легких
Алексея Гордеевича заставляло желать много лучшего, и
его вместо академии немедленно отправили на курорт.

Он возвратился в полюбившийся ему Узбекистан и в
1925 году поступил на восточный факультет Среднеазиат-
ского университета в Ташкенте. Потянулись студенческие
годы. Со всей страстью отдается Селиванов пауке. Работая
днем и ночью, он изучает один из древнейших языков Во-
стока — фарси, арабский, английский и французский язы-
ки, историю и культуру восточных народов, мусульманское
право, изучает вдохновенно* с одержимостью настоящего
исследователя.
Вместо того чтобы ежегодные каникулы использовать
для поездки в «европейские края», как это делали многие
его товарищи, Алексей Селиванов каждое лето отправляет-
ся в самые отдаленные места Средней Азии, неутомимо за-
писывает образцы фольклора узбекского и таджикского
народов, в окрестностях Канибадама — города миндаля —
отыскивает потомков древних арабов, изучает их языковые
диалекты, быт, предметы утвари. -----------

За что бы ни брался этот разносторонне образованный,
талантливый юноша, оп в(ш выполнял с изяществом,
точностью, блеском. Посетив\Туркмени/о, он принимает
участие в переписи населения, посещает музеи, мечети,
срисовывает орнаменты древних гробниц, беседует с пред-
ставителями мусульманского духовенства. Заинтересовав-
шись историей знаменитых туркменских ковров, народны-
ми узорами, Селиванов пишет большую работу «Ковро-
делие Туркмении», высоко оцененную университетом.

Особый интерес проявил Алексей Селиванов ко всему,
что было связано с историей, религией и культурой Персии.
Работая в библиотеке университета, он изучает религиоз-
ные воззрения шиитов, суннитов, зороастрийцев, а однаж-
ды, натолкнувшись в своих туркменских поездках иа лю-
дей, исповедующих религию бехаистов, пишет книгу «Бе-
хаисты Ирана»...

Однако интерес к востоковедению не мог затмить в Се-
ливанове глубокую любовь к военному искусству, особен-
но к коннице. Блестящий кавалерийский командир, сде-
лавшись студентом, ночами просиживал за книгами по
истории войн, анализировал десятки боевых операций, чи-
тал мемуары полководцев, внимательно изучал действия
конницы в различных войнах.

Один из профессоров университета, бывший генерал
царской армии Апухтин (родственник известного русского
поэта), с первых дней революции перешедший на сторону
Советской власти и служивший одно время начальником
штаба у М. И. Фрунзе, сразу заметил талантливого сту-
дента, поощрял и консультировал его работы и особо отме-
тил одно из глубоких, тонко продуманных исследований
Селиванова «История конницы».

В 1928 году, окончив университет, Алексей Гордеевич
Селиванов, как член Комиссии ЦИК СССР, отправляется
в Тана-Туву и там работает по переписи населения, участ-
вует в организации школ, больниц, в сложном и трудном
деле латинизации алфавита. Вместе с тем он не оставляет
своим вниманием этнографию тувинцев, бродит по горным
перевалам, спит с пастухами, плавает по широкому Енисею,
скитается с охотниками, записывает их песни, сказания,
легенды.

И все же Селиванова неодолимо влечет армия. Он на-
стойчиво добивается своего: его возвращают на военную
службу.

В 1934 году Алексея Гордеевича Селиванова отзывают
из армии и назначают генеральным консулом СССР в Ира-
не. Сменив военную форму на строгий костюм дипломата,
он почти на четыре года покидает Родину. Это было сложх
ное время. Захватившие власть в Германии гитлеровцы на-
воднили Иран своими агентами, которые под видом специа-
листов орудовали в банках, школах, полиции, занимались
профашистской пропагандой, вербовали себе сторонников й
среде офицеров иранской армии, натравливая правительст-
во Ирана на Советский Союз. Нужно было иметь железное
самообладание, зоркость, наблюдательность, отличаться
умением быстро и правильно ориентироваться в обстанов-
ке, точно анализировать ее, делать правильные выводы,
всегда и везде защищать интересы, честь и достоинство
Советского государства. Все это было свойственно генераль-
ному консулу СССР в Иране Алексею Гордеевичу Селива-
нову. Он изучает персидский язык, а каждый свободный
час посвящает изучению новинок военного искусства, сле-
дит за событиями в Испании и, как всегда, рвется в родную
Советскую Армию.

Но только через четыре года, в 1938 году, просьба его
была уважена: полковник Селиванов назначается на долж-
ность начальника штаба Донской кавалерийской дивизии,
которой командует в ту пору Г. К. Жуков, впоследствии
Маршал Советского Союза.

В первые же месяцы Великой Отечественной войны
А. Г. Селиванов командует кавалерийской дивизией, потом
одним из кавалерийских корпусов. Ему присваивается зва-
ние генерал-майора. А 25 августа 1941 года, когда после
неоднократных предупреждений Советское правительство
вынуждено было ввести свои войска на территорию Ирана,
чтобы отвести угрозу нападения на Закавказье, генерал
Селиванов назначается командующим этими войсками и
вновь отправляется в Иран, куда с запада и с юга одновре-
менно вступали английские войска.
После стабилизации положения в Иране Алексей Гор-
деевич, как заместитель командующего 9-й армией, участ-
вует в известном сражении под селением Гизель. Там, у
этого селения, расположенного в долине, ограниченной дву-
мя невысокими, поросшими лесом горами Рух-дзуар
и Гудзе-дзуар, двенадцать суток длилось кровопролитное
сражение, в котором с обеих сторон дрались семьдесят
пять тысяч солдат.

В этом сражении паши войска разгромили несколько
крупных вражеских соединений: 13-ю танковую дивизию,
полк «Бранденбург», 45-й велобатальон, 7-й саперный ба-
тальон, 525-й дивизион противотанковой обороны, баталь-
он горнострелковой дивизии, 33-й отдельный батальон, а
также части 23-й танковой дивизии, 2-й румынский горно-
стрелковой дивизии. Захвачены были большие трофеи:
140 танков, 70 орудий разных калибров, 95 минометов,
84 пулемета, 2 350 автомашин и др. На поле боя немцы
оставили свыше 5 000 трупов солдат и офицеров...

Осенью же 1942 года по приказу Главнокомандующего
А. Г. Селиванов сформировал 5-й Донской гвардейский ка-
зачий кавалерийский корпус, в который вошли: 11-я кавди-
визия (командир генерал Горшков), 12-я кавдивизия (ко-
мандир генерал Стрепухов), 63-я кавдивизия (командир
генерал Белошниченко) и ряд приданных частей. Отныне
донские казаки получили возможность воевать в одном кор-
пусе, и вел этот корпус замечательный командир — генерал
Алексей Гордеевич Селиванов.

* * *

Много трудных и славных боевых дорог прошли дон-
ские казаки под водительством генерала Селиванова. Бук-
вально через несколько дней после формирования корпус,
имея па правом своем фланге кавалеристов-кубанцев, на-
чал марш-маневр в моздокских степях, прорвал первую
линию обороны противника в районе глухих хуторов Яры-
шев, Кирилин, Чернышев, Ново-Найденов, уничтожил
около двадцати фашистских танков. Обогнув занятую вра-
гом большую станицу Ищерскую, донцы и кубанцы нависли
над тылами моздокской группировки гитлеровцев. Завяза-
лись ожесточенные бои.

Донскому корпусу в этих боях противостояло особое
соединение, которым командовал генерал Фельми. имевший
секретный приказ Гитлера двигаться во втором эшелоне
немецких войск, чтобы через Закавказье войти в Иран.
Однако, когда казачьи кавалерийские корпуса зашли во
фланг вражеской группы, Фельми вынужден был вступить
в бой.

В этой трудной обстановке мне впервые пришлось уви-
деть командира Донского корпуса генерала Селиванова,
расположившего свой командный пункт в овечьих кошарах
совхоза № 8, совсем близко от переднего края. Был холод-
ный, пасмурный день поздней осени. Шумел ветер. Сры-
вался редкий снежок. Над бурунами мчались тучи песка.
Грохотали пушечные залпы. К кошарам один за другим
подъезжали всадники-связисты.

Генерал сидел у полуразрушенной печки в чабанской
хибарке. Невысокий, тонкий в талии, с худыми смуглыми
рука.хми, темным обветренным лицом и светло-серыми вни-
мательными глазами, он вслушивался в звуки артиллерий-
ской канонады и молча посматривал в единственное, запо-
рошенное снегом, окно. Таким я увидел в тот день Алексея
Гордеевича Селиванова.

А ночью, теснимый немецкими гренадерами, правый
сосед Селиванова отошел от хутора Нортон. Командир Дон-
ского корпуса принял решение развернуть 11-ю кавдивизию
генерала С. И. Горшкова фронтом направо, чтобы прикрыть
свой обнажившийся фланг. Ночью Селиванов выехал в
буруны, и я видел, как освещенная пламенем пожаров, от
которых снег и песок казались розовыми, дивизия развора-
чивалась навстречу немцам.

И еще довелось мне быть свидетелем того, как вражес-
кие танки прорвались к командному пункту Селиванова.
Ни на секунду не потеряв самообладания, генерал приказал
эвакуироваться всем, кто был рядом, а сам, положив в свой
автомобиль раненого казака, уехал последним, чтобы орга-
низовать контратаку. Меня поразило тогда хладнокровие,
высокое душевное благородство и спокойная отвага этого
замечательного человека.

Вскоре примчавшиеся на бронетранспортерах броне-
бойщики встретили врага убийственным огнем, подбили
несколько танков, и полки корпуса продвинулись далеко
вперед...

Темной декабрьской ночью донские и кубанские казаки
прорвали мощную оборонительную линию гитлеровцев, ос-
вободили крупные населенные пункты Ага-Батырь, Сун-
женский, Иргакли и, расширяя прорыв, устремились к ре-
ке Куме...

Еще не написана летопись славных боевых действий
5-го Донского гвардейского казачьего кавалерийского
корпуса, прошедшего с боями долгий путь от бурунных
моздокских степей до венгерских озер. Еще не написана
книга о первом командире донских казаков Алексее Гор-
деевиче Селиванове, который уже в звании генерал-лей-
тенанта руководил операциями корпуса в боях на Кубани
и Ставрополье, под Ростовом, под Волновахой и Запо-
рожьем, в знаменитом Корсунь-Шевченковском сражении
и во многих других битвах с заклятым врагом.

Не раз приходилось мне видеть, с какой любовью, глу-
боким уважением и преданностью относились к своему ко-
мандиру рядовые казаки-кавалеристы и офицеры. Они це-
нили в нем острый ум, спокойную, непоказную храбрость,
военный талант, твердость и вместе с тем теплое, дружес-
кое отношение к людям.

Человек высокой культуры, обширных знаний, любя-
щий литературу, музыку, с наслаждением слушавший на-
родные казачьи песни, Алексей Гордеевич никогда и нигде
не кичился своей образованностью. Отличаясь скромностью
п сдержанностью, он внимательно, чутко выслушивал любо-
го, кто к нему обращался, и всегда оказывал поддержку
всем, кто нуждался в его помощи.

Сам блестящий кавалерист, посвятивший беззаветно лю-
бимому им роду войск почти всю свою жизнь, А. Г. Сели-
ванов внимательно наблюдал за быстрым, стремительным
развитием техники, одним из первых понял, что роль ка-
валерии в современных войнах все больше ослабевает, ус-
тупая свое место подвижным моторизованным войскам.
И потому, командуя отличным кавалерийским соединени-
ем — Донским казачьим корпусом, генерал-лейтенант Сели-
ванов умел с молниеносной быстротой маневрировать огнем
корпусной артиллерии, что в сочетании с неожиданным для
противника передвижением конницы и мощными таранны-
ми ударами приданных корпусу танков и авиации неиз-
менно приводило к успеху.

Между тем пока Донской корпус, находясь в составе
фронтов, с боями шел на запад, освобождая от гитлеров-
ских палачей сотни городов, сел, деревень и неуклонно
приближаясь к государственной границе родной страны,
здоровье Алексея Гордеевича Селиванова с каждым днем

все больше ухудшалось. Давняя болезнь легких подтачи-
вала его силы. Бледнело худое лицо генерала, хриплым
становился когда-то звонкий голос, и все чаще, украдкой
от врачей и товарищей, прикладывал он к губам окрашен-
ный кровью платок...

С болью и тревогой следили казаки за тем, как угасал
их любимый командир. Не раз я слышал, с каким волне-
нием говорили о генерале старые кавалеристы-доброволь-
цы, прошедшие с Алексеем Гордеевичем Селивановым са-
мые трудные годы войны.

И вот пришел день, когда сраженный зловещей бо-
лезнью комайдир донских казаков вынужден был навсегда
распрощаться со своими боевыми друзьями. А. Г. Селива-
нов сдал корпус одному из них, товарищу по многим боям
генерал-лейтенанту С. И. Горшкову, и, сопровождаемый
врачами, покинул фронт.

Советское правительство сделало все, чтобы сохранить
жизнь генерала Селиванова. Его поселили в Ялте, окружи-
ли лучшими профессорами. Но спасти Алексея Гордеевича
уже было нельзя. Дожив до радостного дня победы над
врагом, он вскоре умер, прикованный к постели. Похоронен
генерал-лейтенант А. Г. Селиванов на ялтинском клад-
бище.

Идут годы. В жизнь вступают новые поколения совет-
ских людей. И не один юноша, побывав в Новочеркасском
музее донского казачества, молча остановится перед скром-
ным портретом, па котором изображен молодой, украшен-
ный многими орденами генерал, склонит перед ним голову,
взглянет на отделанную искусной резьбой генеральскую
шашку, на белую походную бурку, на все, что сохранили
люди в память о Селиванове.

И может быть, пришло время, когда мы, отдавая долж-
ное подвигам и преклоняясь перед короткой и прекрасной
жизнью генерала Селиванова, должны назвать одну из улиц
в нашем городе его именем; а в одном из зеленых ростов-
ских парков установить бюст первого командира донских
казаков в Великой Отечественной войне генерал-лейтенан-
та Алексея Гордеевича Селиванова. Ибо правильно говорит
наш народ: никто не забыт и ничто не забыто.

1965 г.
КОРНЕЙ ЗЕРЩИКОВ,
ДОНСКОЙ КАЗАК

еподалеку от известной донской
станицы Багаевской есть старин-
ный казачий хутор Арпачип. Ху-
тор как хутор: деревянные и
глинобитные дома, не очень уж

ровные улицы, огороды, за огородами поля, а чуть подаль-
ше — манычские ерики и протоки, густо заросшие камы-
шом плавни, над которыми весной и осенью слышно не-
умолчное кряканье диких уток.

Арпачииские хуторяне жили и работали так же,
как и все в придонских станицах и хуторах: сеяли хлеб,
высаживали ранние огурцы и помидоры, ловили рыбу.
Там, в Арпачипе, жила и семья Петра Лазаревича
Зерщикова. В числе самых первых казаков-хлеборобов еще
в 1929 году Петр Зерщиков вступил в организованный на
хуторе колхоз «Память Ленина», где и работал до начала
войны.

Как только началась война, арпачинский колхозник
Петр Зерщиков был призван в действующую армию и от-
правлен на фронт. С грустью прощался он с родным хуто-
ром — там оставались жена и четверо детей: сын Корней
семнадцати лет, тринадцатилетняя дочка Наташа да двое
малышей-несмышленышей Ваня и Толя. Но долг есть
долг.

Петру Зерщпкову война была не в диковинку: лихой
пулеметчик, он в свое время бил белогвардейцев и махнов-
цев, под пулями врагов носился на тачанке по задонским
степям, привык к походной жизни и к постоянной смер-
тельной опасности. Что ж, жизнь побаловала его двадцати-
летним перерывом между войнами, дала возможность обза-
вестись хорошей, дружной семьей, мирно поработать в кол-
хозе, и теперь, когда вероломный враг-фашист напал па
советскую землю, Петр Зерщиков, подобно тысячам его
земляков, с готовностью надел серую солдатскую шинель
и взял оружие в руки.

С первых дней войны казака Зерщикова направили в
прославленный кавалерийский корпус генерала Белова.
В этом корпусе Петр Лазаревич и воевал: ходил в рейды
по тылам противника, попадал с фронтовыми друзьями-
полчанами в окружение, с боями выбирался из смертных
объятий врага, был ранен — словом, испытал все, что поло-
жено на войне честному солдату.

В боях и походах, в рейдах и трудных маршах прохо-
дили зимы и весны, лета и осени. Уже Петр Зерщиков был
награжден двумя медалями «За боевые заслуги» и медалью
«За отвагу», уже с боевыми друзьями гнал он заклятого
врага за пределы родной земли, сражался у озера Балатон.
И за все эти годы днем и ночью тревожила его одна мысль:
как там дома, как его жена, как дети? '

А дома, в хуторе Арпачине, семья Зерщиковых жила
так же, как жили все семьи фронтовиков в ту тяжкую, пол-
ную крови, слез и трудов военную пору. Вместе со старши-
ми детьми, сыном и дочкой, Таисия Корнеевна не покладая
рук работала на колхозных полях, жила впроголодь, пото-
му что колхоз все лучшее отдавал фронту и надо было ми-
риться с недоеданием, с нехваткой обуви и одежды, угля
и керосина.

И Петра Лазаревича, воевавшего на далеких фронтах,
и Таисию Корнеевну больше всего тревожила судьба стар-
шего сына — Корнея. Парню шел восемнадцатый год, а гит-
леровцы неуклонно приближались к Дону. Мало ли что
могло случиться?

Корней Зерщиков рос крепким, здоровым мальчишкой.
Окончив восемь классов средней школы и курсы слесарей
при Новочеркасском заводе имени Никольского, Корней
стал работать на этом же заводе — надо было помогать
семье: ведь после ухода отца на фронт парень оставался
старшим мужиком в хате.

Летом 1942 года войска гитлеровского генерала Клейста
вплотную подошли к Ростову и Новочеркасску, рассекли
отступающие советские армии Южного фронта и готови-
лись форсировать Дон, чтобы ринуться на Кавказ. Надо
было спасать от фашистской неволи оставшуюся на заво-
дах и фабриках молодежь.

В один из жарких летних дней сотни юношей были вы-
званы в военкомат. Им приказали немедленно покинуть
Новочеркасск, переправиться через Доп и двигаться в пе-
шем строю в сторону города Сальска, где и дожидаться
дальнейших распоряжений в Сальском военкомате.

В группе, состоявшей из ста девяноста парней, шел и
восемнадцатилетний арпачинский казачок Корней Зерщи-
ков. Коренастый, загорелый, с кудрявым русым чубом, оп
шел, как заправский солдат, помахивая в такт шагам ру-
ками и горделиво посматривая на товарищей. После вызо-
ва в военкомат не только он один, но и все ребята чувство-
вали себя солдатами. Правда, шли они не в форме и были
одеты кто во что горазд — кто в полинявшую ковбойку,
кто в рубашку, в брючишки разных цветов. Но чувство во-
енного строя и сознание того, что встревоженный прибли-
жением врага военком разговаривал с ними, как со
взрослыми, поднимали их в собственных глазах, заставля-
ли идти бодро и весело.

Однако бодрости у будущих, совсем еще не обстрелян-
ных воинов хватило только до багаевского парома, па
котором группа ребят должна была переправиться па
левый берег Дона. У самого парома их настигли вра-
жеские пикирующие бомбардировщики.

Инстинкт самосохранения заставил ребят мгновенно
принять единственно правильное решение: разбежаться в
разные стороны и укрыться под кустами густых прибреж-
ных лесов, что они и учинили с быстротой зайцев. Вздымая
землю и сверкающие гейзеры донской воды, одна за дру-
гой на займище рвались бомбы, как подкошенные, падали
деревья.

Когда бомбардировщики исчезли за горизонтом, многих
в группе недосчитались. Испуганные мальчишки разбежа-
лись кто куда.

Корней Зерщиков с группой парней пошел дальше по
указанному маршруту. Ребята шли быстро, почти не отды-
хая, но война обгоняла их. Где-то слева и справа уже про-
рвались за Дон фашистские танки, по дорогам двигались
обозы с тяжелоранеными. Ни в хуторе Веселом, где распо-
лагался один из районных центров, ни в Сальске хлопцы
не нашли ни военкоматов, ни исполкомов — все уже было
эвакуировано. Советские полки с боями отступали на Ку-
бань.

Группа редела с каждым днем. Предоставленные самим
себе, ребята, особенно те, кто жил ближе, разбредались по
родным станицам и хуторам, чтобы в своих семьях укрыть-
ся от ненавистного врага. Уставший, с побитыми до крови,
израненными ногами, Корней Зерщиков и оставшиеся с
ним немногие друзья добрались до какого-то полуразорен-
лого колхозного пчельника и решили отдохнуть.

А утром, пе вылезая из кустов, вдруг совсем близко
увидели танки с черными фашистскими крестами...

Так комсомолец Корней Зерщиков оказался на оккупи-
рованной гитлеровской земле. Днем, хоронясь в лесополо-
сах, в редких рощицах, в оврагах, в копнах сена, он отды-
хал, а ночами шел, пробираясь к матери, в Арпачип.

Там, в Арпачине, он прожил страшные восемь месяцев,
видел все, что творили разнузданные гитлеровские голово-
резы: наглые грабежи, убийства, издевательства над без-
защитными хуторскими женщинами, стариками и детьми.
Иногда вечерами он слышал, что говорили его матери на-
пуганные соседки:

— Чула, Корнеевна? В Новочеркасске, гутарят, немцы
какуюсь-то биржу открыли, хлопцев и девчат туда силком
сгоняют.

— А оттудова в товарные вагоны, как скотину, грузят
и увозит в Германию, на каторжные работы...

Ночами Корней Зерщиков не спал. Часами лежал он
с открытыми глазами, всматриваясь в темноту и насторо-
женно вслушиваясь в каждый звук. И все вспоминались
ему слова отца, которые тот произносил при любой труд-
ности: «Чи мы пе казаки, что ли? Казаки сдюжают, не
подведут...»

И Корней верил, что наступит день, когда проклятый
враг будет разгромлен и побежит без оглядки.

Такой день пришел 11 февраля 1943 года. В хутор
Арпачип вошли передовые части советских войск. А еще
через два дня комсомолец Корней Зерщиков был призван
в действующую армию. Всего педелю пробыл он в запас-
ном полку, а потом попал в маршевую роту и оказался на
переднем крае, носящем название «Миус-фропт».

Это было довольно долгое и нудное сидение в окопах, то,
что именуется «стабилизированным положением», то есть
ежедневная перестрелка, редкие артиллерийские дуэли.
О таких участках фронта в сводках обычно повторялась
одна и та же фраза: «Существенных изменений не произо-
шло».

Однако и в такие дни сравнительного затишья (даже
особенно в такие дни) командованию нужно было знать за-
мыслы противника, его планы и решения. В этих случаях
обязательно надо было добыть «языка», который смог бы
сообщить столь необходимые сведения. И тут выбор коман-
дования пал на Корнея Зерщикова. Его смелость, отвагу,
чисто казачью хитрость и ловкость уже заметили.

— Ну, казак,— сказал Корнею командир,— пора тебе
переходить в разведку. Осилишь это дело?

Корней невольно вспомнил отца и ответил коротко:

— Казак должен все осилить...

В ночь с 21 на 22 июня, как раз во вторую годовщину
войны, Корней Зерщиков отправился на боевое задание
с приказом: во что бы то ни стало добыть «языка». Осмот-
рев местность, изрезанную окопами гитлеровцев, Корней
и его товарищи избрали высоту «Голые камни», располо-
женную у деревни Есауловки на Миусе. Высота эта была
как на ладони, не имела никаких скрытых подходов, и,
конечно, противник меньше всего мог ожидать появления
советских разведчиков именно в этом месте.

Дождавшись ночи, Зерщиков с напарниками пополз к
вражеским окопам. Ползли они долго, прижимаясь к земле,
замирая, когда над ними взлетали ракеты.

Ворвавшись в окопчик вражеского боевого охранения,
они бесшумно уничтожили нескольких гитлеровцев, а од-
ному в рот портянку воткнули и приволокли в расположе-
ние своего полка.

За этот подвиг донской казак-разведчик Корней Зерщи-
ков получил первую боевую награду — медаль «За отвагу».

В августе немецкая оборона на Миусе была прорвана.
Начались наступательные бои. Полк, в котором служил
Зерщиков, освобождал Горловку, с боями дошел до дне-
провских плавней, потом был переброшен к реке Молочной
й завязал уличные бои в Мелитополе. Штурм мелитополь-
ского вокзала и электростанции, в котором Корней Зерщи-
ков участвовал, закалил молодого солдата, укрепил его
волю. Вчерашний хуторский парень стал зрелым, опытным
воином.

Весной 1944 года Корней Зерщиков уже командовал
взводом полковой разведки, постоянно добывал ценные для
командования сведения о противнике, участвовал в осво-
бождении города русской славы Севастополя. При проры-
ве немецкой обороны в городе Армянске Зерщикову было
приказано добыть «языка». Скрываясь в ночной темноте,
он проник к одному из окраинных домов, в котором засели
вражеские автоматчики, забросал их гранатами, двух за-
стрелил, а трех, напуганных и растерявшихся, увел с собой.

Через неделю Зерщиков с подвижной группой бойцов
ворвался в город Саки и в коротком бою разбил гитлеров-
цев. А вечером на одной из улиц села Мамашай взял в плен
четырех опешивших от неожиданности фашистов, захва-
тил ручной пулемет и принес в штаб полка важные доку-
менты.

За эти подвиги Корией Зерщиков был награжден орде-
ном Славы третьей степени.

Война продолжалась. Враг откатывался все дальше. И
все смелее и отчаяннее становился лихой разведчик с Дона»
Редкий из товарищей мог состязаться с ним в добыче
«языков». Был случай, когда он, словно заговоренный от
вражеских пуль, храбрый и хладнокровный в любой опа-
сности, пе только взял в плен трех гитлеровских солдат,
но и увел в расположение своего полка немецкий грузовой
автомобиль с боеприпасами.

В конце 1944 года Корнея Зерщикова наградили орде-
ном Славы второй степени.

В январе 1945 года, уже перед концом войны, Корней
Зерщиков в одном из боев получил приказ выдвинуться
со своей небольшой разведгруппой вперед нашей наступаю-
щей пехоты, незаметно ворваться в окопы противника,
чтобы вызвать панику и этим обеспечить последний бро-
сок советских пехотинцев, несущих потери от огня фаши-
стов.

Трудная это была задача. В подчинении Зерщикова бы-
ло всего пять солдат-разведчиков, правда, смелых, отваж-
ных, закаленных людей. Зерщиков часами просматривал
подходы к вражеским окопам, запоминал каждую ложбин-
ку, каждую межу, кустик или редкие накрапы сухого
бурьяна.

Сквозь шум холодного зимнего ветра слышались гулкие
винтовочные выстрелы, пулеметные очереди, разрывы мин.
Как только над землей сгустилась сумеречная мгла, Кор-
ней Зерщиков и его товарищи поползли вперед.

Гитлеровцы не заметили продвижения разведчиков. Не-
большая группа Зерщикова, скрытно миновав боевое охра-
нение врага, оказалась у самой бровки гитлеровских око-
пов. В фашистов полетели связки гранат. Расстреливая
вражеских солдат длинными автоматными очередями, Зер-
щиков и его товарищи вскочили в окоп. Объятые ужасом,
оглушенные взрывами гранат, гитлеровцы кричали, пада-
ли на землю, обливаясь кровью. Уцелевшие немцы через
несколько минут подняли руки вверх. Среди них оказался
и обер-лейтенант, командир роты.

Указом Президиума Верховного Совета СССР командир
разведывательной группы Корней Зерщиков был награ-
жден орденом Славы первой степени.

Еще один блистательный воинский подвиг Зерщиков со-
вершил при штурме города Кенигсберга. Там ни днем пи
ночью не утихали ожесточенные уличные бои. Гитлеровцы
цеплялись здесь за каждый переулок, каждый дом, каждый
этаж. Таков был приказ Гитлера: «стоять до смерти, до по-
следнего солдата». В нескольких полуразрушенных домах
в одном из кварталов фашистские солдаты, вооруженные
автоматами, пулеметами и фауст-патронами, поливали ог-
нем каждого отдельного советского бойца, как только он
появлялся из укрытия.

Выполняя приказ, Корней Зерщиков провел свою груп-
пу, маскируясь в развалинах, в тыл противника и смелым
налетом атаковал его. До полусотни гитлеровцев было взя-
то в плен. К рассвету весь квартал был захвачен советской
пехотой.

Корнея Зерщикова за этот подвиг наградили орденом
Боевого Красного Знамени.

Третий орден Славы Корнею Зерщикову вручил Мар-
шал Советского Союза К. К. Рокоссовский, а орден Крас-
ного Знамени — Михаил Иванович Калинин перед парадом
победы в Москве.

Закончилась Великая Отечественная война. Два года
еще прослужил’ в армии Корней Зерщиков, а весной
1947 года уволился в запас, вернулся на Дон и после дол-
гих лет разлуки встретился с постаревшим отцом, с ма-
терью, с братьями и сестрой. Но вскоре умерла подорвав-
шая здоровье мать, через несколько лет умер овдовевший
отец. Повзрослели и разъехались сестра и братья.

Корней Зерщиков три года проработал в колхозе имени
Ленина, был секретарем комсомольской организации и
младшим счетоводом, женился. Потом стал работать трак-
тористом, сменным буровым мастером в геологической эк-
спедиции. Летом 1961 года Корнея Петровича избрали
председателем Семикаракорского районного комитета
ДОСААФ —Добровольного общества содействия армии,
авиации и флоту. Эта работа пришлась ему по душе...
Идут годы... Казалось бы, окутанные дымкой уходяще-
го времени, должны были потускнеть в памяти картины
минувшей войны, многие потери и неисчислимые подвиги
миллионов советских людей, поднявшихся на священную
борьбу против злобного, жестокого врага. Но нет! Время
бессильно против бессмертной славы народа, и люди хра-
нят, как святыню, передавая от поколения к поколению
все, что свершили их отцы и братья.

Давно уже распростился с юностью коммунист Корней
Петрович Зерщиков. Первые нити седины засеребрились
в его казачьем чубе. Но надо видеть его глаза, когда он,
встречаясь с юношами и девушками, говорит о годах войны,
о подвигах своих фронтовых друзей, о советском долге
перед родной советской землей!

Он не чувствует усталости, разъезжая по совхозам и
школам района, беседуя с молодежью и организуя уголки
воинской славы.

Около десяти тысяч жителей Семикаракорского района
состоят членами ДОСААФ, ставшего массовой, народной
организацией. И немалая заслуга Корнея Петровича со-
стоит в том, что девяносто восемь процентов юношей,
ушедших по призыву 1965 года из районов в ряды Совет-
ской Армии, обладали спортивными разрядами.

Где бы ни был, о чем бы ни говорил Корней Петрович —
о патриотизме, воинской присяге, о готовности защищать
Родину, о задачах молодежи,— он всегда остается настоя-
щим солдатом, преданным родной армии на всю жизнь...
Таков мой земляк, кавалер ордена Славы всех трех
степеней и ордена Боевого Красного Знамени донской ка-
зак Корней Зерщиков.

1966 г.
СТОРОНА ДОНСКАЯ

«Разродимой сторонушкой»
называют донцы свой край.

тихий час предвечерья в лесу,
над захолодевшей рекой, два не-
видимых певца протяжно поют
старинную казачью песню, во-
прошая Доп: «Ой, что же ты, ти-

хий Дон, мутнехонек течешь?»

Кто знает, в какую давнюю пору сложена эта бередящая

душу песня, и кто ее сложил, и кто ее поет в осенних су-
мерках? Но ты слушаешь песню, и звенит у тебя душа, и
уже кажется тебе, что это поют, роняя листья, вербы и то-
поля, и вода речная, и степные травы, и облака над ерика-
ми и озерами, и все, что в этот час живет и красуется на
стародавней, кровью и потом политой донской земле.

Улетает весна в степные просторы. Парят над степью
красные коршуны, лиловеют осенние дали. Стоишь ты на

крутом яру, слушаешь песню и словно наяву видишь все,
что давно минуло.

«Диким полем» и «Великим лугом» называли когда-то
наши пращуры этот полдневный край древней Руси. И ко-
го только не было в пашем диком, еще не покоренном
краю! Неведомое племя пастухов-киммерийцев, воинствен-
ные скифы, сарматы, пришельцы с далекой полуночи —
готы, полчища гуннов, хазары, половцы, печенеги...

Почти ничего не осталось от хищных кочевников, гра-
бивших некогда Русь. Лишь погребальные и сторожевые
курганы в степи, каменные бабы, утварь и покрытое ржой
оружие в музеях да поросшие травой валы городищ.

Это сюда, на край Дикого поля, обороняя Русь, вел
храбрые полки князь Игорь Святославович, обратившийся
к доблестным своим воинам с заветным словом: «...Свами,
русици, хощу главу свою приложити, а любо испити шело-
момь Дону...»

Глубоко под водой сотворенного человеком Цимлянского
моря погребена хазарская крепость Саркел, откуда воин-
ственные чужеземцы ходили в набеги на Русь, жгли рус-
ские селения, в тяжкий полон угоняли женщин и детей.
Русский князь Святослав осадой взял ненавистную вражес-
кую крепость, назвал ее Белой Вежей, и стала она защит-
ным заслоном славянских племен. Множество мечей и ко-
пий, разных украшений и посуды увезли отсюда советские
ученые в сокровищницы страны, прежде чем донские воды
похоронили хазарскую крепость на дне нового моря. И
плывут сейчас по Цимлянскому морю самоходные баржи
с пшеницей, с хлебом, с углем, горделиво плывут белоснеж-
ные лебеди-дизель-электроходы, на которых проводят от-
пуск тысячи советских тружеников.

Допщина! Разродимая сторонушка! Со всех концов Ру-
си бежали сюда, скрывались в безмежных просторах Ди-
кого поля, замордованные боярами мужики Рязанщины,
Псковщины, Киевщины, все, кто был смел и пуще жизни
любил волю. Так нашли пристанище на тихой, величавой
реке отважные люди, называвшие себя донскими казаками.

Отсюда далеко уходили в походы вольные казаки. В лег-
ких стругах подплывали они к берегам Туретчины, громи-
ли крымского хана, нещадно били грабителей, нарушав-
ших границы русской земли...

На широкой площади казачьего города Новочеркасска
благодарный народ воздвиг памятник славному сыну Дона
Ермаку Тимофеевичу, который присоединил к владениям
Руси бескрайние просторы Сибири и погиб вдали от род-
ных берегов.

Сейчас отсюда, из казачьего Новочеркасска, на все важ-
нейшие магистрали страны выходят покорители простран-
ства, мощные электровозы. И — кто знает? — может, пути
их лежат на тех же памятных тропах, которыми вел свою
храбрую дружину Ермак!

Многих героев взрастил Тихий Дон. И не один из них
потрясал основы царского трона, заставлял дрожать от
страха повелителя-самодержца, князей и бояр.

Не забывают на Дону Разина Степана. Поплавал он на
расписных челнах, тысячи ненавидящих рабство смельча-
ков собрал под свои стяги, сотни притеснителей-бояр вздер-
нул на виселицу, жестоко отомстил кровопийцам за слезы
и горе замученного народа. Под мрачными сводами собора
в станице Старочеркасской, как говорит народное преда-
ние, железными цепями был прикован к стене пойманный
царскими войсками Степан Разин. Здесь дожидался он то-
го часа, когда повезут его в последний путь — под острый
топор палача... Здесь произнес обреченный на смерть ата-
ман казачьей вольницы воплощенные в песню слова про-
щания:

Ой, вы други мои, доиские
казаки.

Вы орлы мои сизокрылые,
Соколы мои поднебесные...

В наши дни стерегут в Старочеркасской немеркнущую
славу Степана добытые кровью казачьей чугунные пушки
и ядра, и тяжелые ворота отбитой у турецких пашей кре-
пости Азов — молчаливые свидетели минувших сражений...

Теперь в этих памятных местах Старочеркасский ово-
ще-молочный совхоз, один из многих на Дону. Потоком
идут отсюда в разные города страны хрусткие, изумруд-
ные огурцы, алые, налитые прохладным соком помидоры,
тугие головки ранней и поздней капусты, все, что выращи-
вают труженики-земледельцы на щедрой донской земле...

Иные времена, иные песни. Но и теперь где-нибудь
у станичного клуба или на хуторской улице можно услы-
шать предания о казаках, дерзнувших поднять руку на
грозного императора Петра. Кондрат Булавин, Игнат Не-
красов, Никита Голый, Семен Драный и другие смелые
соколы Дона остались героями сказов казачьих. И не раз
вздохнет дряхлый, седобородый дед, рассказывая парням
и девчатам, как увел на Кубань, а потом в Турцию раз-
битую императором вольницу Игнат Некрасов.

Два с половиной века прожили поколения казаков-не-
красовцев на чужбине, свято храня язык, обычаи и песни
прадедов. Лишь осенью 1962 года из Турции, из селения
Кеджи-Гель, что на озере Майнос, вернулись на родную
землю, в Советский Союз, последние правнуки Игната Не-
красова. Работают они в виноградарских совхозах...

Тысячелетиями стремят свои воды к Азовью и Тихий
Дон, и Северский Донец, и Хопер, и Медведица, десятки
больших и малых притоков, и в их течении мы словно ви-
дим бег времени и тех, кого давно уже нет, но кто вечно
жив в нашей памяти.

«Войска Донского Зимовейской станицы служилый ка-
зак Емельян Пугачев. От роду ему будет лет сорок. Лицом
сухощав. Во рту верхнего зуба нет, который он выбил са-
лазками еще в малолетстве, в игре. На лице имеет желтые
конопатины. Сам собою смугловат, волосы темно-русые,
по-казацки подстрижены. Росту среднего, борода черная,
небольшая... Из второй армии отпущен за грудною бо-
лезнею». Таковы показания Софьи Дмитриевны Пугачевой,
допрошенной в крепости, о муже своем, которого царица
и дворяне назвали «злодеем» и «самозванцем». Будто гроз-
ная буря, прошли пугачевцы по Волге и Дону, но далекому
Яику и оренбургским степям, расправляясь с душегуба-
ми — дворянами и помещиками. Казнили царские палачи
зимовейского казака Пугачева, повесили и сослали на ка-
торгу тысячи его приверженцев. Но не пропала на Дону
слава смелого атамана, жив он в легендах, в преданиях
и в песнях народных.

Сейчас в тех местах, где около двухсот лет тому назад
проходили отряды пугачевцев, советские люди построили
колхозы и совхозы, насадили молодые сады, и красуется
под солнцем вольный Дон с его нивами, пастбищами, ви-
ноградниками, новыми селениями...

В каких только походах не участвовали отважные сыны
казачьего Дона! Сражаясь под командованием великого
Суворова, они штурмовали Измаил, отличились под Кил-
бурном и Очаковом, воевали в Альпах: они били Наполеона
и его маршалов. Тысячи донских казаков сложили свои
буйные головы на чужой и на своей, милой сердцу земле.

До сих пор поют на Дону полную горечи протяжную
песню о тяжких утратах:

Чем-то наша славная землюшка
распахана?
Не сохами-то славная землюшка
наша распахана, не плугами,
Распахана наша землюшка
лошадиными копытами,
А засеяна славная землюшка

казацкими головами.

В Сальских степях, на Донщине, зарождалась Первая
Конная армия, могучая краса и сила войск пролетарской
революции. И от победы к победе вел эту армию донской
казак Семен Буденный. Когда злодейские орды Гитлера
напали на нашу страну, в составе Вооруженных Сил Совет-
ского Союза с беззаветной отвагой громил фашистов Пятый
Донской гвардейский казачий кавалерийский корпус гене-
рал-лейтенанта А. Г. Селиванова (позже им командовал
генерал С. И. Горшков). Свыше двухсот смелых сынов ка-

зачьего Дона в годы Отечественной войны удостоены зва-
ния Героя Советского Союза...

Щедры поля Донщины, славятся земледельцы Дона.
Двести четырнадцать миллионов пудов зерна, перевыпол-
нив обязательства, сдали в 1964 году неутомимые донские
хлеборобы. От зари, а зачастую ночами работали они в по-
ле, чтобы выполнить свое слово-клятву, данное народу и
партии. В пору уборки придонские земли походили на ги-
гантское поле битвы: днем и ночью неумолчно гудели ма-
шины; при свете фар тускнели звезды; нескончаемыми ко-
лоннами шли к элеваторам тысячи грузовых автомобилей,
доверху наполненных чистым, янтарным зерном.

Ходят в задонских степях неисчислимые отары тонко-
рунных овец. Чем короче становятся дни, чем больше чув-
ствуется холодное дыхание зимы, тем быстрее движутся
отары к заветнььм Черным землям, прославленным зимним
пастбищам юго-востока страны. Десятки портретов опыт-
ных чабанов-умельцев, искусных стригалей не сходят на
Допу с Досок почета и со страниц газет.

А кто не знает донских виноградников и известных все-
му миру донских вин? Виноградарство известно на Дону
с незапамятных времен. Во время азовского похода Петр
Первый обратил внимание на донское правобережье и дал
указание высаживать виноград па южных склонах холмов.
Находясь во Франции, казаки Платова, принимавшие уча-
стие в разгроме Наполеона, в седельных саквах увозили на
Дон виноградные черенки лучших французских сортов, до-
бывали живые лозы в Венгрии, в Иране, на берегах Рейна.
Бессмертный Пушкин воспел в стихах чудесные донские
ЕИИа-	Приготовь же, Дон заветный,

Для наездников лихих
Сок кипучий, искрометный
Виноградников твоих.

Сорока восемью золотыми, серебряными и бронзовыми
медалями награждены вина Дона на международных и
всесоюзных выставках. С каждым годом растут зеленые
разливы донских виноградников. Скоро только один всту-
пающий в строй Цимлянский завод игристых вин будет
ежегодно выпускать из своих цехов до пяти миллионов
бутылок «кипучего, искрометного сока»...

Богат и славен советский Дон.

Чье сердце не замирало при виде стройных, тонконогих,
будто отлитых из бронзы золотисто-рыжих донских скаку-
нов! Выйдешь на восходе солнца в степь, увидишь табун
окруженных жеребятами элитных кобыл — и кажется
тебе, что все они светятся и словно плывут в белесом степ-
ном мареве. Немало трудов и подвигов свершили донские
кони и на мирных полях и на полях грозных сражений,
немало призов и наград завоевали за резвость и красоту
бега на разных, самых прославленных состязаниях...

Богат и славен Дон. Богаты углем его недра земные,
богаты рыбой воды рек и озер, протоков и ериков. По всему
миру ходят на полях самоходные донские комбайны с мар-
кой завода «Ростсельмаш», покоряют пространства в тайге,
в горах и пустынях новочеркасские электровозы, на сотнях
заводов и фабрик страны устанавливаются таганрогские
котлы.

Красивы города и станицы Дона. Кто не любовался
улицами, площадями, набережной Ростова! Тысячи людей,
склонив головы, стояли у порога низкого домика в Таган-
роге, вспоминая великого Чехова, тысячи людей отдыхали
и отдыхают под пленительной сенью таганрогского парка.
Каждый камень в Новочеркасске отмечен историей донско-
го казачества, а в музее города любовно собраны реликвии
войска донского: штандарты, бунчуки, литавры; шитые
золотом, увитые георгиевскими лентами, опаленные огнем
и потемневшие от порохового дыма знамена — неподкуп-
ные свидетели многих походов и гордой казачьей славы.
Асфальтированные улицы, трамваи, светлые многоэтажные
здания украсили за годы Советской власти город Шахты,
бывший убогий шахтерский поселок. Выросли на Дону но-
вые города: Волгодонск, Цимлянск.

Михаил Шолохов так сказал о донской земле:

«Степь родимая! Горький ветер, оседающий на гривах
косячных маток и жеребцов. На сухом конском храпе от
ветра солоно, и конь, вдыхая горько-соленый запах, жует
шелковистыми губами и ржет, чувствуя на них привкус
ветра и солнца. Родимая степь под низким донским небом!
В и дюжины балок, суходолов, красноглинистых яров, ко-
выльный простор с затравевшим, гнездоватым следом
конского копыта, курганы, в мудром молчании берегущие
зарытую казачью славу... Низко кланяюсь и по-сыповьи
целую твою пресную землю, допекая, казачьей нержавею-
щей кровью политая, степь...»

1964 г.
СЕМИКАРАКОРЦЫ

ассмотрев итоги социалистиче-
ского соревнования районов за
1967 год, выполнения принятых
обязательств в честь 50-летия
Великой Октябрьской социали-

стической революции, обком КПСС, исполком областного
Совета депутатов трудящихся и президиум облсовпрофа

постановили:

За лучшие показатели, достигнутые в социалистичес-
ком соревновании за 9 месяцев 1967 года, присудить пер-
вое место с вручением переходящего Красного знамени об-
кома КПСС, исполкома областного Совета депутатов тру-
дящихся и президиума облсовпрофа, диплома первой сте-
пени и денежной премии в сумме 20 тысяч рублей Семи-
каракорскому району (секретарь райкома КПСС
С. И. Шамрай, председатель райисполкома Н. Е. Водола-
зов, председатель райкома профсоюза Г. И. Давиденко)...

Переходящее Красное знамя, присужденное данным по-
становлением, оставлено на постоянное хранение в Семи-
каракорском районе, занявшем в Ростовской области пер-
вое место в социалистическом соревновании в юбилейном
году»...

* * *

С глубоким и радостным волнением читаю я эти лако-
ничные, полного особого смысла строки, и в моей памяти
возникают картины того, что, казалось, было совсем недав-
но и что я здесь видел, живя двадцать лет в Семикаракор-
ском районе, ставшем мне близким и родным...

Непролазная, липкая грязь на улицах станицы Семи-
каракорской, грязь, в которой поздней осенью застревали
худые от бескормицы кони, пешеходы, немногие в ту
послевоенную пору автомобили, более пригодные для скла-
дов утильсырья, чем для Поездок по ужасающему бездо-
рожью... Испещренная трещинами засушливая степь,
угрюмая, серая, с горьким запахом полыни да белесыми
пятнами солонцовых западин. И ни деревца, ни кустика,
бывало, не увидишь в этой неприютной задонской степи.
Едешь по набитому конскими копытами степному проселку
и за целый день никого не встретишь, лишь изредка мель-
кнет где-нибудь на горизонте тщетно ищущая корма овечья
отара, да сквозь монотонное поскрипывание тележных ко-
лес послышится тоскливый посвист одинокого суслика...

Пятьдесят лет тому назад автор книги «Очерки геогра-
фии всевеликого Войска Донского», изданной в 1918 году
в Новочеркасске, упоминая о Семикаракорской, смог ска-
зать лишь следующее: «Стоит станица Семикаракорская
на крутом, хотя и невысоком левом берегу ерика Быстрик.
Население — свыше 7 000 человек. Станица стоит па ровном
месте, правильно распланирована. Садов мало. Ссыпка хле-
ба на баржи, которые вводят из Дона на Быстрик. В ок-
рестностях находится городище хазаро-половецких времен
в виде правильного четырехугольника валов с курганами
и развалинами башен — на правом берегу реки Сала.

Подмывая левый берег, ерик Быстрик вымывает мно-
жество костей первобытных гигантских оленей, туров, би-
зонов, мамонтов и других вымерших животных. Население
собирает эти кости и помещает на оградах или воротах для
охраны домашнего скота таинственною силою останков их
предков от дурного глаза, порчи и поветрия»...

Итак, автор, обозначивший свое имя инициалами
«В. Б.», свидетельствует: садов мало, изредка в Быстрик
заходят утлые баржонки, в трюмы которых засыпается
зерно, принадлежавшее местным богатеям, а па плетнях
п воротах семикаракорцев красуются черепа оленей да
туров, отпугивающие нечистую силу. Говоря иными сло-
вами, вековечная дремучая глухомань.

Великая революция стала началом преображения Се-
микаракорского района так же, как всех других волостей
и районов безмежной страны. Коллективизация сельского
хозяйства совершенно изменила жизнь и быт семикара-
корцев. Однако невиданная в истории война советского на-
рода против гитлеровского нацизма начисто разорила ока-
завшийся на оккупированной территории район... Тысячи
семикаракорцев ушли с оружием в руках на фронт, и мно-
гие из них пали в боях за Отчизну.
Поселившись в Семикаракорском районе в 1947 году,
я еще застал невеселую пору трудной жизни жителей
района: почти не было тогда тракторов, комбайнов, авто-
мобилей; кое-где пахали старыми плугами, в которые за-
прягались кони, быки и даже коровы; ни электричества,
ни телефонов, ни местных хлебопекарен не было и в поми-
не; не было в районе ни одной асфальтированной дороги;
радиофикация только начиналась; в осеннюю распутицу
и в дни снежных заносов газеты приходили лишь на тре-
тий-четвертый день, а в глубинные хутора почтальоны пе
могли добраться неделями...

Но, так же, как во всей стране, люди не падали духом,
пе сидели сложа руки. День за днем, месяц за месяцем, год
за годом работали они, восстанавливая разрушенное. Наби-
рали силу колхозы и совхозы. В хуторах и станицах появи-
лись тракторы, комбайны, сеялки. Засверкали электричес-
кие лампочки, заговорили репродукторы. Густела сеть те-
лефонных проводов. Выросло новое поколение молодых
механизаторов, животноводов, виноградарей, огородников,
оно перенимало опыт у старших, трудилось днем и ночью,
чтобы помочь родной стране, не уронить чести своего рай-
она.

То, что Семикаракорский район в юбилейном, 1967 году
добился самых лучших показателей в социалистическом
соревновании и занял первое место в Ростовской области,
не было чудом, не было случайностью или «лотерейным»
везением. Нет, завоеванное в дружеском соревновании по-
четное место было естественным следствием многолетней
работы тружеников-земледельцев, энергии и целенаправ-
ленности районной партийной организации, труда и посто-
янной заботы советских органов, инициативы большого
отряда любящих свой район специалистов.

За последние двадцать лет Семикаракорский район по-
чти никогда не был в числе отстающих, хотя по отдельным
отраслям большого и сложного хозяйства и отмечалось
у него немало недостатков. С той же поры, когда по терри-
тории района прошли оросительные каналы и примерно
пятая часть общей его земельной площади стала ежегодно
орошаться, семикаракорцы вышли на широкую дорогу.
Правда, в первые годы дела с орошением шли не столь уж
ладно: недостаточно точная и совершенная планировка, от-
сутствие у поливальщиков должного опыта — все это ска-
зывалось на качестве поливов. Однако с каждым годом по-
ложение улучшалось: росли новые специализированные
совхозы, все чаще стали приезжать и работать в районе
специалисты с высшим образованием, пополнялась техника.
Строились новые промышленные предприятия. Через
центр Семикаракорской прошла прекрасная асфальтиро-
ванная дорога Ростов — Волгодонск. В станице вырос ог-
ромный консервный комбинат, один из крупнейших на юге
страны. Расширились птицекомбинат (превратившийся уже
в мясокомбинат), кирпичный завод, маслозавод. Сама ста-
ница Семикаракорская, насчитывающая более четырнадца-
ти тысяч жителей, стала рабочим поселком. В каждом сов-
хозе появились телефоны, неизмеримо улучшившие связь
с районным центром. Многие рабочие совхозов и специа-
листы приобрели собственные мотоциклы, мопеды, а кое-
кто и автомобили. Сеть телевизионных антенн выросла над
станичными крышами...

Вместо устаревших колесных пароходов у семикаракор-
ского дебаркадера останавливаются быстроходные «Раке-
ты» и «Метеоры», комфортабельные дизель-электроходы.
По асфальтированной дороге регулярно курсируют пасса-
жирские автобусы и такси.

Как же встречают мои земляки-семикаракорцы великий
и светлый праздник 50-летия Советской власти и какие
показатели позволили им выйти на первое место в области
в славном юбилейном году?

Для того чтобы показать это нагляднее, я не могу не
привести ряд цифр, без которых картина трудов и дней
семикаракорцев была бы неполной.

Всего в районе земли 152 000 гектаров. На этой об-
ширной площади разместились десятки станиц, хуторов,
центральные усадьбы совхозов, полевые станы — населен-
ные пункты, в которых живет примерно 45 000 человек,
включая глубоких стариков и детей. Однако земли, удобной
для обработки, то есть такой, которая именуется пашней,
в Семикаракорском районе 75 600 гектаров. Половина зем-
ли не входит в понятие «пашня», сюда включаются реки,
озера, ерики, овраги, леса, лесополосы, сады, виноградники
и т. д.

В районе двадцать два специализированных совхоза.
Два зерновых («Донской» и «Золотаревский»), два овоще-
молочных («Ново-Золотовский» и «Кузнецовский»), четыре
плодоовощных («Донской», «Бакланниковский», «Стра-
ховский», «Семикаракорский»), восемь виноградарских
(«Кочетовский», «Семикаракорский», «Шаминский», «Тб-
пилинский», «Висловский», «Жуковский», «Титовский»,
«Задоно-Кагальницкий»), два плодопитомнических совхо-
за. Кроме того, па территории района расположены рыбо-
колхоз и другие специализированные хозяйства.

Легким ли был для семикаракорцев юбилейный,
1967 год? Очень нелегким, таким же, как для всех других
районов Дона. Скажем, в пору цветения винограда мороси-
ли дожди, и это снизило процент опыления. Потом всю вес-
ну и все лето почти не было дождей. Непрерывно дули су-
хие ветры, иссушая почву (а ведь немало пшеницы, куку-
рузы, подсолнуха семикаракорцы посеяли на неорошаемых
землях, ведь далеко не все поля в районе поливаются). Не
хватало рабочих рук для уборки фруктов, овощей, виногра-
да. Зачастую не хватало транспорта.

Однако энергия, самоотверженность, неустанный труд
тысяч земледельцев, энтузиазм и пример коммунистов
(а в районе их 2 315 человек), правильная расстановка сил
в партийной организации района — все это привело семи-
каракоровцев к заслуженной победе...

В страдные дни жатвы колосовых мне не раз доводилось
бывать на полях района. Ни днем ни ночью не умолкали
тогда тракторы и комбайны. Темные ночные дороги озаря-
лись светом автомобильных фар. Неутомимые шоферы не-
прерывно вывозили зерно на тока. Ни иа минуту пе пре-
кращалась очистка пшеницы. Не закрывались ворота скла-
дов «Заготзерно». И победа пришла.

Семикаракорский район первым в Ростовской области
выполнил и перевыполнил план продажи хлеба государ-
ству. Получив урожай в засушливом году в среднем 17,5
центнера с гектара, район, имея план сдачи зерна в коли-
честве 25 000 тонн, сдал раньше всех 28 000 тонн.

Семикаракорцы досрочно выполнили и перевыполнили
план сдачи всех видов продуктов животноводства, выполни-
ли полтора годовых плана по сдаче подсолнечника, фрук-
тов, картофеля.

Очень большая работа проведена в районе по выращи-
ванию и уборке овощей. Вместо запланированных
34 500 тонн овощей (которые уже сданы) в общей слож-
ности будет сдано примерно 38 000 тонн огурцов, помидо-
ров, перца, баклажан, лука, капусты, моркови.

Не узнать сейчас древнюю казачью станицу Семика-
ракорскую, не узнать и степь вокруг нее. Там, где еще пе-
давно увязали в грязи пешеходы и лошади, асфальтируют-
ся улицы, прокладываются тротуары. Только в нынешнем
юбилейном году в райцентре высажены тысячи деревьев:
вдоль ровных улиц высятся стройные пирамидальные то-
поля, зеленеют сосны и ели, появились даже березы. В рай-
оне закладываются новые молодые парки, памятные аллеи.
Многие совхозы всерьез занялись культурным цветоводст-
вом, их усадьбы радужно сияют, украшенные клумбами
искусно подобранных цветов. Первое место при этом зани-
мает плодоовощной совхоз «Страховский», на центральной
усадьбе которого можно часами любоваться отлично ухо-
женными цветниками.

Совершенно преобразилась унылая степь вокруг: куда
ни глянешь, всюду зеленеют тополевые аллеи, а за ними —
неоглядное море фруктовых садов, виноградников, чисто
обработанные огородные плантации. Под садами и вино-
градниками в районе сейчас занято более 10 тысяч гекта-
ров.

Непрерывно ведется в Семикаракорском районе куль-
турно-бытовое строительство: хотя и медленнее, чем хоте-
лось бы, строятся новые школы, клубы, кинотеатры, мага-
зины, детские сады.

Как и везде, облик района складывается из того, как
выглядят и как работают отдельные совхозы, колхозы, про-
мышленные предприятия. И здесь семикаракорцам есть
чем гордиться: зерновой совхоз «Донской» (директором
этого совхоза работает Петр Дмитриевич Пищев, а сек-
ретарем парткома — Николай Иванович Бударин) па пло-
щади 8 649 гектаров получил урожай по 20,3 центнера с
каждого гектара и при плане продажи зерна 8 800 тонн
сдал государству 9 550 тонн, а также досрочно выполнил
все поставки — мяса, молока, япц, шерсти, фруктов. Этому
совхозу присуждено Памятное знамя Совета Министров
РСФСР и ВЦСПС. Хорошо поработали коллективы плодо-
овощных совхозов «Страховский» и «Бакланниковский»,
овоще-молочного совхоза «Кузнецовский», виноградарско-
го совхоза «Титовский» и другие.

Не могу не сказать и о том, что в трудном для донских
виноградарей 1967 году особенно близкий мне виноградар-
ский совхоз «Кочетовский» (десять лет тому назад я при-
нял прямое участие в его организации) одним из первых
на Дону выполнил план по валовому сбору, продаже и пе-
реработке винограда. При намеченной урожайности
46 центнеров с гектара тружениками совхоза получено
по 47,3 центнера отличных гроздьев. Вместо запланирован-
ных для сдачи 11 000 центнеров кочетовские виноградари
сдали государству 11 340 центнеров, а вместо намеченных
к переработке 10 000 центнеров винограда переработали’
10 860 центнеров. Совхоз перевыполнил планы и по всем
остальным видам продукции (мяса, молока и пр.).

Многие совхозы и отдельные предприятия Семикара-
корского района отмечены в юбилейном году наградами:
машинно-мелиоративная станция и плодоовощной совхоз
«Страховский»—Памятным знаменем Ростовского обкома
КПСС, облисполкома и облсовпрофа, нефтебаза — перехо-
дящим Красным знаменем, плодоовощной совхоз «Баклан-
никовский»— Памятным вымпелом райкома партии и рай-
исполкома, птицекомбинат — Почетной грамотой; первое
место в области заняло районное отделение «Сельхозтех-
ники».

Всех этих успехов добились люди, неустанные труже-
ники, истинные патриоты своего родного района. Именно
эти люди-энтузиасты вывели Семикаракорский район на
первое место в области, и им должна быть прежде всего
отдана дань нашей признательности и уважения.

Я не в силах назвать и сотой доли всех, кто в священ-
ном для нас юбилейном году вложил свой честный и без-
заветный труд в великое дело строительства коммунизма.
Среди семикаракорцев очень много таких людей. Один пе-
речень их славных имен занял бы не одну газетную стра-
ницу.

Среди них — комбайнер зернового совхоза «Донской»
коммунист М. К. Рыбкин, который за десять дней скосил
комбайном СК-4 двести семь гектаров и намолотил 415 тонн
зерна; комбайнер этого же совхоза П. Т. Аксенов, который
за такой срок скосил 173 гектара и намолотил
430 тонн; шофер зерносовхоза «Золотаревский» коммунист
Г. П. Харьковец, который не досыпал ночей и за десять
дней перевез 495 тонн зерна; тракторист Н. П. Лазутчи-
ков, уже этой осенью вспахавший трактором ДТ-56
213 гектаров под озимые.

Среди сотен замечательных семикаракорцев-передови-
ков нельзя не назвать тружеников молочнотоварной фермы
винсовхоза «Шаминский» (бригадир коммунист Л. П. Че-
репанова), такой же фермы винсовхоза «Семикаракорский»
(бригадир коммунист Н. А. Нагорная). Они за истекшие
девять месяцев получили по 2 200 килограммов молока от
каждой коровы. А доярки Е. А. Бутова, А. Т. Абрамова,
М. Н. Корабельникова, М. Н. Лагутина надоили по 2 500—
2 700 килограммов. А телятницы А. Е. Парамонова,
П. д. Иванюта (винсовхоз «Жуковский») добились того,
что закрепленные за ними телята прибавляют в весе свы-
ше чем по килограмму за одни сутки. А птичницы
Л. П. Князева и В. И. Моисеева за девять месяцев полу-
чили по 155 яиц от каждой несушки.

Немало семикаракорцев удостоено высоких правитель-
ственных наград. Три Героя Социалистического Труда ра-
ботают в районе, и среди них прославленный бригадир-ово-
щевод плодоовощного совхоза «Донской» Елена Даниловна
Блинова. Тридцать семь лет проработал в поле бригадир
тракторно-полеводческой бригады Иван Иосифович Васю-
ков, двадцать пять лет проработала дояркой Любовь Кузь-
минична Кондратенко; они награждены орденом Ленина.
А за последнее время Советское правительство наградило
орденами и медалями сто пятьдесят восемь семикаракор-
цев. Это ли не самое высокое признание их нелегкого, бла-
городного и честного труда?!

Немалую помощь оказывают семикаракорцам их шефы
из городов Шахты и Новошахтинска. В районе часто бы-
вают первый секретарь Шахтинского горкома партии
Ю. С. Казанцев, секретарь Ленинского райкома города
Шахты Б. С. Волков и другие партийные и советские работ-
ники. Они на месте знакомятся с нуждами района, выяс-
няют, какая может быть оказана помощь их друзьям-под-
шефным. И семикаракорцы от души благодарны своим
шефам.

Сейчас мои земляки, хорошо поработав, встречают наш
великий праздник, и все их мечты устремлены в завтраш-
ний день. Причем мечты эти реальны, они связаны с точ-
ными подсчетами и тщательно разработанными планами.

Пятилетний план по зерну и мясу семикаракорцы со-
бираются выполнить за четыре — четыре с половиной года.
Сверх плана они собираются дать государству 27000 тонн
зерна, 2900 тонн мяса, а овощей, фруктов и винограда за
пять лет сдадут 325 тысяч тонн.

И я верю, что так будет.

1967 г.
КОЧЕТОВЦЫ

сть на берегу Дона большой ост-
ров. Три реки омывают его: с
юга — Дон, с востока — Север-
ский Донец, а с севера и с запа-
да длинным полукружием вытя-

нулся Сухой, или Спорный Донец.

В пору буйных весенних разливов трудно попасть па
остров: куда ни глянешь — всюду голубеет вода, у воды но-

сятся кулики, кричат черно-белые чибисы, над ериками
никнут плакучие вербы да плещет загулявшая па нересте

рыба...

В остров врезаются тиховодные ерики — Парамонов,
Тридцаткой, извилистая речушка Жегуля — давнее при-
станище раков. А когда спадает теплая «русская» вода (так,

в отличие от холодной «казачьей» воды, называют воду

с дальних донских верховьев), в островных западинах
остаются озера: Большое и Малое Лебяжье, Петровское,
Нужное. Была пора, когда в гущине озерной куги гнезди-

лись чирки и крыжни, на плесах после трудных перелетов
отдыхали белые лебеди, по зеленым грядинам разгуливали

стрепеты, а в высоком луговом разнотравье неумолчно от-
стукивали свою песню перепела.

В какие незапамятные времена появились на острове
первые поселенцы, теперь уже никто не может сказать.
Остались в пароде только легенды да древние предания
предков. И никто уже пе скажет, когда стала заселяться ка-
зачья островная станица Кочетовская, кто были первые ее
жители и почему они ей дали это название.

Отвечая на такой вопрос, почешет дряхлый старик коче-
товец затылок, задумается и заговорит невнятно:

— Разное люди брешут... Я от своего деда такое слы-
хал, что, дескать, годов триста или четыреста назад плыли
с верховьев Дона беглые люди, которые от бояр да от злых
панов спасались, долю свою искали... Были среди этих лю-
дей воронежские, тамбовские, рязанские и разные прочие
крепостные мужики... Ну, плыли они, значит, вниз по Дону,
удобное место для жительства себе высматривали. А мест
удобных в ту давнюю пору тут было несчетное число: за
каждой излучиной — острова, плесы, ерики, непроходимый
лес кругом, одним словом — вольная воля... Никаких тебе
ни царей, ни панов. Рыбы же и всякой дичины да зверья
столько, что глаза разбегаются... Глядели, глядели беглые
странники па всю эту красоту нетронутую и уговорились
промеж собою так: станем, мол, и зачнем селиться там, где
услышим на утренней зорьке крик петуха, или же, иначе
сказать, кочета. Доплыли они, значит, до нашего острова,
а тут гдей-то па лесной поляне вроде запел кочет, да так
голосисто, так звонко, что люди эти беглые причалили свои
баркасы да каюки к высокому правому берегу и стали
первые землянки рыть. Ну, а станицу так и прозвали: Ко-
четовская...

Однако красивую эту легенду в разговоре со мной на-
чисто развенчал говорливый кочетовский рыбак-пенсио-
нер, отличавшийся, несмотря на свои семьдесят лет, лю-
бовью к хмельному и весьма трезвым взглядом на
историю.

— Какой там к чертовому батьке кочет?! — презритель-
но посмеиваясь, сказал он.— Тут кажен понимать должен:
раз кочет пропел — значит, на острове уже люди были,
потому что кочет — птица не дикая, а домашняя, для
лапши приспособленная... Не, ежели говорить про нашу
станицу, то название Кочетовская ей дано по другому слу-
чаю. Что беглые люди вниз по Дону плыли, это, конечно,
правда, и вот, когда доплыли они до того места, где Север-
ский Донец впадает в Дон, то тут ветрело их сильное тече-
ние, и обломились на ихних дубах, иначе говоря, на барка-
сах, кочетки, то есть деревянные колышки, на которые
весло вздевается. Причалили они к острову, стали кочетки
вытесывать. Место им понравилось. Тут они и осели, нача-
ли строиться. А станица по тем самым кочеткам и была
названа Кочетовской...

Возможно, и это заключение старого станичного рыбака
относилось к области легенд. Вернее всего, название стани-
цы связано было с именем первых ее поселенцев. В архив-
ных документах есть упоминание о том, что на Нижнем
Дону жили когда-то казаки ио фамилии Кочеты. Известно,
например, что один из них, атаман «легкой»1 станицы Сав-
ва Кочет, находясь в 1705 году в Москве, говорил в По-
сольском приказе о тех привилегиях, которые были даны
донским казакам Петром Великим:

«Донские казаки, перед иными народами от него, вели-
кого государя, так пожалованы и взысканы, что к ним и по
сие число о бородах и платье великого государя указу не
прислано, и платье они ныне носят по древнему своему
обычаю...»

По всем данным, первые жители станицы Кочетовской
поселились в ней в середине XVII века, обретя на острове
одно из самых защищенных, самых безопасных мест на
Дону. Остров омывался тремя реками, в весеннее половодье
к нему нельзя было добраться. Рыбы, птицы и зверья было
здесь великое множество. И жили кочетовцы так же, как
жили в ту пору все казаки донских хуторов и станиц: хо-
дили в походы степью и морем, били турецких пашей, та-
тарских ханов, пасли на займище коров и овец, ловили се-
тями и вентерями рыбу, помалу сеяли хлеб, иногда бунто-
вали против «великого государя», пополняя отряды
Кондрата Булавина, Степана Разина, Емельяна Пугачева.

Были, конечно, и тогда в станице разные люди: одни
богатели, властвовали, верой и правдой служили царю,
а другие бедовали, перебивались с хлеба на квас и постоян-
но оказывались в числе «бунтовщиков».

Есть, однако, документ, свидетельствующий о полном
неповиновении всех кочетовцев самой императрице Екате-
рине Второй, приказавшей переселять казаков на Кавказ-
скую линию.

В 1793 году царский полковник Степан Леонов доносил
в своем рапорте:

«В 14-й день сего течения я, прибыв из Семикаракор-
ской в Кочетовскую станицу, в коей хотя того же числа
оной станицы станишной атаман войсковой есаул Корней
Студеникин, а с ним судья Самойла Топорков, Филипп Зо-
лотарев и сотник Харитон Бурханов с тремя стариками ко
мне по двоекратной моей посылке и приходили, но о наряде
в поселение на Кавказскую линию казаков грамоты не
приняв, сказывая тогда, что они без станичного сбора оных
принять не могут, а поутру-де, то есть сего числа, сделают

1 В XVII и XVIII веках донские станицы делились на «зимо-
вые», жившие оседло, и «легкие», в которых казаки кочевали, на-
ходились в движении, чаще всего в разных походах.
казакам сбор и о том потрактуют, ибо-де сей наряд не на
службу, а на вечное бедных казаков поселение, по коих они
теперь, сокрушаясь, в слезах потопают... А сего числа, со-
бравши сбор, видел всех бывших на оном сборе ко исполне-
нию высочайшей воли несогласных... Старики гораздо боль-
шая часть была в молчании. В каковой их закоснелости и
разошлись со сбора, а я отправился в станицу Золотов-
скую...»

Таким, образом, по свидетельству полковника Степана
Леонова, осенью 1793 года он, присутствуя на станичном
сборе казаков в Кочетовской, «видел всех бывших на оном
сборе ко исполнению высочайшей воли несогласных».

Прошло полтора века, а потомки упомянутых в рапорте
Студеникиных и Золотаревых сегодня живут и работают
в станице Кочетовской, не ведая о том, что их предки сме-
ли оказывать неповиновение «высочайшей воле»...

В те далекие годы кочетовцы жили так же, как все
другие станичники и хуторяне «Всевеликого войска Дон-
ского»: редко выпадал для них мирный год, чтобы не сзы-
вали казаков в разные набеги и «государевы походы». Вое-
вали они в составе войск Петра Великого против шведов,
участвовали в персидском и крымском походах, сражались
под Очаковом и Хотином, громили пруссаков под Гросс-
Егерсдорфом, лихо шли по улицам Берлина. Под командо-
ванием Суворова беззаветно бились они в сражении под
Туртукаем и Гирсовом, ходили на Кубань против ногайцев,
штурмовали Аккерман, Измаил, прославили себя в знаме-
нитом переходе суворовской армии через Альпы, участво-
вали в дунайском походе Кутузова.

В Отечественной войне русского народа против Напо-
леона казачьи полки стяжали бессмертную славу: не раз
били они войска маршала Нея и конницу Мюрата, громили
с фланга наполеоновские войска в Бородинском бою, гнали
Наполеона до его столицы. В числе первых казачьи полки
атамана Платова вступили в Париж.

«Почтение мое войску Донскому и благодарность к под-
вигам их в течение кампании 1812 года. Сие чувство заве-
щаю я и потомству моему»,— так сказал о донских казаках
великий полководец Кутузов. А в донских полках немало
было кочетовцев, и многие из них сложили головы в боях
за Отчизну.

Много казаков Кочетовской станицы принимали участие
в освобождении Болгарии от турецкого ига в 1877—1878 го-
дах, воюя в донских полках, которые отличились при пере-
праве русских войск через Дунай, первыми ворвались
в Тырпово, сражались на Шипке, под Плевеном, под Нико-
полем. За воинскую доблесть казачьи полки были
награждены георгиевскими штандартами, а все войско
Донское — георгиевским знаменем...

Черным смерчем носились в те годы по Болгарии ту-*
редкие янычары: начисто сжигали мирные селения, рубили
головы женщинам и старикам. И тысячи болгарских детей
остались тогда круглыми сиротами. После свержения сул-
танского ига и победы над Турцией многие казаки увезли
на Дон несчастных сирот болгар, усыновили их, воспитали,
и стали носить они русские фамилии обретя вторую родину.

Не потому ли в станице Кочетовской можно встретить
сейчас смуглых, темноволосых мужчин и женщин с лицом
нерусского типа? Давно забылось их происхождение, они и
сами пе помнят прошлого своих отцов и дедов, и все много
лет считают их своими станичниками.

Провожали казаков-кочетовцев и на злосчастную войну
с Японией, и там, на чужих полях, умирали они под Мук-
деном, ходили в рейд под Инкоу, до 1906 года боролись
в Монголии против японо-хупхузских банд.

Ни одна война не обходилась без донских казаков. При-
звали их в 1914 году. 125 тысяч человек отправлены были
из казачьих станиц и хуторов на фронт. Сражались они и
в Восточной Пруссии под начальством генерала преступ-
ника Ренненкампфа и, после разгрома Самсонова, выходи-
ли из окружения к своим; били австрийких солдат Франца
Иосифа под Замостьем и Городком, прорывали фронт под
Тарнавкой, участвовали в трудных кровавых боях на
Висле, под Краковом, в Карпатах, у озера Нарочь...

Многих казаков тогда недосчитались на Дону. Не одна
кочетовская казачка, получив похоронную или увидев ка-
леку мужа, причитала и рвала на себе волосы, проклиная
войну, «царя-батюшку» и жестокого, недоступного бога.

В долгие зимние вечера, когда на Дону стоит присыпан-
ный снежком лед, а за окнами шумит холодный ветер, со-
бираются в Кочетовской соседки-вдовы и, вспоминая давно
минувшее, сквозь слезы поют песню об умиравшем па
чужбине казаке, который перед смертью наказывает другу
коню:

Уж ты, конь, ты, мой конь, товарищ мой!

Оборви ты шелковый чомбур,
Побеги-ка, коник, да на тихий Дон.
На тихом Дону, на большом двору
Живет старый старик — родный батенька
Да старушечка—родна маменька.
Поклонися, коник, отцу-матери,
А еще поклонись молодой жене...

Ты скажи, мой конь, что женился я,
Что женила меня шашка вострая,
Обручила меня пуля быстрая...

Все медленнее мелькают в темных руках плачущих ста-
рух вязальные спицы, все ниже склоняются седые головы,
а печальная, горькая, как полынь, песня льется и льется,
как слезы, и кажется, не будет ей конца. И молча слушают
песню изображенные на фотографиях чубатые казаки со
сверкающими клинками, те, кто сложил свою буйную го-
лову па чужой земле и пе вернулся к родному батеньке,
к родной маменьке, к молодой жене...

* * *

Чистая, ровная, с широкими, прямыми улицами, стани-
ца Кочетовская южной своей стороной выходит к самому
берегу Дона и отделена от реки только малым, мелковод-
ным ериком, который кочетовцы именуют по-разному:
кто — Барсовкой, а кто — Плеской. С Дона станицы не вид-
но, потому что прячут ее от проплывающих по реке судов
высоченные вербы да тополя на узком острове, которому
в давние времена дали название Церковный рынок. Видно,
когда-то остров принадлежал церкви, и местные священ-
ники продавали тут лес и сдавали в аренду под сенокос лес-
ные поляны.

Северная же сторона станицы выходит на широкую
донскую пойму, которая в старые времена почти ежегодно
затапливалась весенним паводком. Тогда наливались водой
займищные низины, обрастали густым камышом и кугой,
образуя озера. А разнотравье после паводка росло тут та-
кое, что в иных местах с головой укрывало коня.

Всю весну над зеленой поймой гоготали перелетные
гуси, на озерах отдыхали белоснежные лебеди, гнездились
кряковые утки, чирки, курочки-лысухи, по лужам бродили
длинноногие дупели, вспархивали несметные стаи куликов,
важно расхаживали белые, дымчатые и желтые цапли.

В Кочетовский станичный юрт — так называлась сель-
ская казачья община — входили ближние хутора: Бугров-
ский, Плешаковский, Крымский, Крестовский, Чебачий,
Молчановский. Правил Кочетовским юртом станичный ата-
ман, возглавлявший правление, в которое чаще всего
избирались самые именитые и зажиточные «господа ста-
рики».

Просторный каменный двор станичного правления,
с высоким крыльцом и обложенным кирпичом подвалом,
стоял на площади, рядом с большой, добротно выстроен-
ной церковью. В одном из закутков правленческого подва-
ла располагалась «холодная», или «кутузка», куда сажали
провинившихся станичников. Нередко, по приказу атамана
или решению «господ стариков», отбывавшего наказание
выводили на церковный майдан, привязывали к деревян-
ной скамье и, спустив несчастному штаны, «воспитывали»
с помощью нагаек и шомполов.

Жили кочетовцы по-разному: у одних были обширные
дворы, кирпичные, крытые оцинкованным железом дома
(по-казачьи — курени) с красивыми резными крыльцами,
конюшни, со всех сторон огороженные скотные дворы —
базы, отлично выхоженные кони, здоровенные быки и ко-
ровы, сады и виноградники, гуси и куры, косилки, сеялки,
трехлемешные плуги; другие ютились в кособоких хатенках
под соломенными крышами, а в подворье их не было ниче-
го, только ветер шумел.

Больше всего в станице бедовали иногородние, искав-
шие на Дону лучшей доли: воронежские, тамбовские, ря-
занские, курские мужики, которых коренные казаки-коче-
товцы презрительно именовали «русаками» и «хамами». Но
немало бедняков было и среди казаков-станичников,
особенно многосемейных, которым судьба посылала одну за
другой дочерей, а не сыновей, имевших право на получение
пая — казачьего надела.

На правом берегу, в месте расположения станицы, у ко-
четовцев удобной земли было совсем мало: почти вся она
заливалась весенними паводками, большие участки были
засолоицованы и, после спада воды, белели, высыхали, как
камень, покрываясь трещинами.

Поэтому на острове кочетовцы почти не сеяли ни пше-
ницы, ни ячменя, ни ржи. Пробавлялись лишь тем, что на
отдельных клочках сеяли поздние культуры после того,
как уходила с поймы донская вода: где — просо, где —
бахчи, где — огороды. Зато многие из станичников имели
на неприметных высотках свои фруктовые сады и вино-
градники,
Земельные наделы, на которых кочетовцы сеяли хлеб,
располагались на левом берегу, в степном Задонье. С пер-
вых дней весны, как только пригреет солнце, станичники
усаживались на баркасы, на дубы, коней и быков, пере-
правляли через Дон вплавь и откочевывали к своим за->
донским землям целыми семьями. А иные не хотели во-
зиться с землей, сдавали земельные наделы в аренду ино-
городним, а сами занимались виноградарством, продавали
вино или меняли его на пшеницу.

Редкий из кочетовских казаков не ловил в ту пору
рыбу. Ловили и ватагами, и парами, и в одиночку. Ловили
и «по закону», арендуя отдельные топи и участки, а быва-
ло, занимались браконьерством — «крутийством», отстре-
ливаясь темными ночами от вооруженных казаков рыбо-
ловной охраны или подкупая вином податливую на выпив-
ку стражу — «пихру».

И все казалось кочетовцам в те давно минувшие годы
незыблемым, вечным, как солнце или луна: проводы каза-
ков на «государеву службу», похороны стариков, осенние
хмельные свадьбы, тяжкая работа в степи и пышные хра-
мовые праздники, озорные зимние гулянки и лихие драки
с иногородними, дележ земли и уборка винограда, певучие
«корогоды» и плач «по убиенным», то есть все то, чем жили
прадеды и отцы станичников-кочетовцев.

Редкие из них догадывались тогда, что, кроме «усми-
рения» ростовских или иных городских «бунтовщиков»,
кроме заучивания «Воинского устава о строевой казачьей
службе» и беспрекословного выполнения приказов началь-
ника, кое-кто из казаков занимается другим: чтением за-
прещенных книг, передаваемых друг другу тайком, тех
самых книг, которые открывали людям глаза, указывали
дорогу к правде. Эти книги были написаны человеком по
фамилии Ленин.

* * *

Словно резким, неотразимым, как молния, ударом
клинка рассекла революция жизнь кочетовцев. Та много-
летняя глухая вражда, которая никогда не утихала между
богатыми казаками, атаманами, торговцами, царскими чи-
новниками и прочими «именитыми господами», с одной
стороны, и угнетенными бедняками станичниками, с дру-
гой, в 1917 году сразу приняла самые обнаженные, острые
и непримиримые формы.
Казаки-кочетовцы один за другим покидали развали-
вающийся фронт, возвращались в станицу с оружием, кое-
кто прихватывал с собой не только винтовку, но — на вся-
кий случай — гранаты и даже пулеметы. Офицеры и казаки
побогаче, оглядевшись, торопились в Новочеркасск, чтобы
вместе с Калединым «оборонять Доп» от красных, а те,
кто по-настоящему хлебнул в жизни лиха, прощались с ма-
терями, женами, исчезали из станицы, переплывали Дои,
чтобы на левом берегу отыскать отряды Семена Буденного
и сражаться за Советскую власть.

Одним из известных на Дону красных командиров стал
кочетовский казак Василий Акимович Черноусов. Призван
оп был в 1913 году, служил в 8-м казачьем полку, закончил
учебную команду, воевал на разных фронтах, был ранен,
награжден. Родные получили извещение о том, что Василий
Черноусов пропал без вести, а он оказался у красных, сра-
жался вместе с Думеико, воевал в прославленной дивизии
Блинова, командовал полком. И сразила его не белогвар-
дейская пуля, а сыпной тиф во время похода на Кубань.
Друзья-однополчане с почетом похоронили отважного
командира в ограде одной из майкопских церквей.

Вместе с Василием Черноусовым лихо рубили белых его
земляки-кочетовцы Иван Харламов, Прокофий Бандури-
стов и другие станичники. Иные из них так и не вернулись
в Кочетовскую, сложив головы за свободу, за власть Со-
ветов.

Однако далеко не все кочетовские казаки признали
то новое, что несли миру идеи Ленина. Немало среди коче-
товцев было и таких, которые не могли забыть «царя-ба-
тюшку», воевали под белогвардейскими знаменами, умира-
ли за чуждое, враждебное народу дело, а те, кто остался
в живых, покинули родную землю и, вышибленные крас-
ными войсками, оказались на чужбине, раскиданные по
всему свету: кто — во Франции, кто — в Болгарии или
в Сербии, а кто и далеко за океаном.

* * *

Аккуратный домик учителя-пенсионера Ивана Ксено-
фонтовича Студеникина стоит на одной из окраинных улиц
хутора Бугровского. Вокруг домика зеленеют фруктовые
деревья, виноградные кусты.

Мы с Иваном Ксенофонтовичем сидим под тенью раз-
весистой яблони, курим и, млея от июльской жары, пьем

прохладное хуторское вино, которое радушный хозяин то
и дело разливает по стаканам из тяжелого глиняного кув-
шина. Почти всю свою жизнь старый учитель прожил на
хуторе Бугровском, выучил многие сотни станичных и ху-
торских ребят. За долгую безупречную работу и за заслуги
в нелегком деле народного просвещения Советское прави-
тельство наградило И. К. Студеникина орденом Трудового
Красного Знамени, а кочетовцы и бугровцы тепло прово-
дили своего земляка-учителя на отдых.

— Мы, Студеникины, поселились в Бугровском неведо-
мо когда, — задумчиво говорит Иван Ксенофонтович. —
Были, можно сказать, одними из первых. Первыми же
были Щепетковы: отец, мать, три сына и дочь. Потом уже
хутор стал заселяться. А первые жители, Щепетковы, по-
строились тут в тысяча семьсот шестьдесят третьем году.

Отхлебнув вина, Иван Ксенофонтович продолжает:

— Земли у кочетовских казаков было много, да только
не здесь, а за Доном. Там земель так называемого войско-
вого запаса было видимо-невидимо. Владельцем этих земель
считалось Донское войсковое управление, а фактически
хозяйничали на них разные богатеи-арендаторы: конноза-
водчики, скотопромышленники и прочие тузы. Они брали
землю в долгосрочную аренду, платили по четыре-пять ко-
пеек за десятину, а потом сдавали ее в аренду мужикам,
которых обдирали, как липку. Ну, а после революции, когда
красные дали этим тузам по шее и землю разделили по
справедливости, люди, конечно, стали жить лучше.

Иван Ксенофонтович помолчал.

— Не все, конечно, переменилось сразу. Кое-кто и после
революции пытался счеты сводить. Вот, скажем, зимой два-
дцать первого — двадцать второго годов был у нас на Дону
голод. Люди, как мухи, мерли. Ну, одна тут сволочь ока-
залась. Заявил, будто у него кто-то украл овцу, и пошел
по домам обыск делать. В хате у Федора Филимонова на-
шел в чугуне кусок вареной телячьей кожи. Такой же ку-
сок нашел у Татьяны Раздоровой. И что же? Людей
сбаламутил, родичей своих собрал и учинил зверскую
расправу. У Филимоновых эта шайка убила парня-подрост-
ка Николая, у Раздоровых прикончили саму хозяйку, сы-
нишку ее Максима, а дочь Капитолину до полусмерти при-
били...

— Ну, а как проходила коллективизация? — спраши-
ваю я.
— Вначале нас было на хуторе согласных вступить
в колхоз всего девять дворов,— говорит Иван Ксенофонто-
вич.— Первыми поставили свои подписи Нелидин Андрей
Петрович, Нелидин Василий Петрович, Нелидин Афанасий
Яковлевич, Запорожцев Ефим Карпович, Калабин Варлаам
Федорович, Раздоров Лазарь Васильевич, Раздорова Капи-
толина Федоровна, Кужелева Мария Васильевна.

— А девятый? Вы назвали только восемь.

Иван Ксенофонтович усмехнулся:

— Девятым был я. Надо сказать, что в округе наш кол-
хоз не сразу утвердили.

— Почему?

— Раза три мы в окрземотдел ездили. Не утвердили,
говорят нам, потому что хозяйств маловато. Надо, дескать,
чтоб не меньше десяти было, а у вас только девять дворов.

— Как же вы вышли из положения?

— Да как,— смеется Иван Ксенофонтович,— очень про-
сто: уговаривали, уговаривали своих хуторян, никто не
хотел вступать в наш колхоз. Так мы взяли две фамилии,
которых на хуторе и в помине не было, и включили в спи-
сок. Ничего, утвердили. И название нашему колхозу дали
самое ласковое — «Хуторок». Правда, хозяйства у нашего
«Хуторка» было в ту пору организации колхоза с гулькин
нос. Хотите, могу точно перечислить все, что у нас имелось.

— Пожалуйста, это интересно.

— Так вот, слушайте. На пятнадцатое октября тысяча
девятьсот двадцать девятого года наш колхоз имел следую-
щее хозяйство: лошадей — семь, волов — две пары, букке-
ра — три, косилку-лобогрейку, деревянных борон — шесть,
телегу-развод, рессорные дрожки, пшеницы на семена —
десять мешков, кукурузы — два мешка, подсолнуха — один
мешок и арбузных семечек — два ведра...

Рука старого учителя потянулась к кувшину с вином.

— Если бы вы знали, как над нами, первыми колхозни-
ками, издевались хуторские хулиганы... Голодранцами нас
называли... Непристойные, похабные частушки про нас со-
чиняли... На заборах и стенах наших хат всякие гадости
колесной мазью писали... А весной тридцатого года перед
первым нашим севом один гад подбил женщин, чтоб они
колхозное семенное зерно отобрали, а нас избили. Михаил
Шолохов будто про нас описал такой случай в «Поднятой
целине»... Было это, помню, в воскресный день. Собрались
мы возле амбара, чтоб зерно приготовить к посеву. Ви-
дим — целая толпа приближается. И началось! В лицо нам
плюют, кулаками замахиваются, за грудки колхозников
наших хватают. И один перед другим орут: бей, мол, ком-
мунистов, советских прихвостней! Стоял возле амбара
председатель Кочетовского сельсовета Николай Иванович
Плешаков. Так на него с кольями накинулись, чуть не уби-
ли, еле спасся он от зверского самосуда... Вот таким было
начало нашего колхоза «Хуторок». Ну, а вскоре государство
дало нам кредит: чистосортное семенное зерно, косилку, три
пропашника, пять борон «зигзаг» и всякое такое прочее...
Стали мы поднимать свое хозяйство. К осени тридцатого
года почти весь хутор вступил в колхоз... Потом прошло
время, и нас объединили с Кочетовским колхозом...

Немилосердно жжет солнце. Распластав крылья, лежат
в тени летней кухоньки куры. Кувшин с холодным, приятно
кисловатым вином пустеет, и Аполлинария Федоровна, го-
степриимная хозяйка, приносит из погреба «добавку» и
полную тарелку ранних яблок «белый налив».

— Угощайтесь, пожалуйста.

Угощаемся. Закусываем сочными, хрусткими яблока-
ми. Иван Ксенофонтович начинает неторопливо рассказы-
вать о Кочетовском колхозе:

— В Кочетовской были организованы два колхоза:
один — полеводческий, а другой — рыбацкий. Это было
правильно, потому что и до революции не все кочетовцы
землей занимались. Очень многие рыбалили, свои сети и
невода имели и тем жили.

Старый учитель повертел в руках стакан и заговорил,
медленно подбирая каждое слово:

— Зря мы сейчас забываем пионеров колхозного строя,
тех, кто не побоялся распрощаться с древним вековым ук-
ладом и первым откликнулся на призыв Советской власти.
А ведь это было нелегко. Надо было расставаться с привыч-
ным, своим, отдавать в колхоз все, что было нажито чест-
ным трудом: коней, быков, иовозки, плуги, бороны. А тут
еще вражеская агитация по-гадючьи шипела: куда, мол, вы,
дурни, идете? Сделают вас советскими батраками и послед-
ние штаны с вас снимут... И все ж таки люди не побоялись,
потому что чуяли правду и верили в завтрашний день...
Первыми в Кочетовскпй полеводческий колхоз вступили
Самсонов Иван Михайлович, Калюжина Матрена Федоров-
на, Лозин Никита Васильевич, Долгов Степан Иванович,
Цапкова Наталья Васильевна, Юносова Прасковья Влади-
мировна, Астахова Ульяна Ивановна, Гужвин Илларион
Васильевич, Горюшкина Мария Александровна, Коханов
Николай Александрович, Фатеев Иван Васильевич, Фате-
ева Александра Васильевна и много других...

Голос учителя звучал строго и торжественно:

— Я бы, если б была моя воля, сделал бы так: в клубе
или даже на площади, на самом видном месте, установил
бы красивую мраморную доску, а на ней золотыми буквами
написал бы все фамилии первых наших колхозников, ко-
торые, поверив Советской власти, пошли в головной колон-
не по не изведанной никем дороге, пережили много труд-
ного и победили...

Иван Ксенофонтович смахнул с тарелки прильнувшую
к яблоку осу, повернулся ко мне.

— А вы думаете, рыбакам было легче? Нисколько.
И хотя многие из них привыкли ловить ватагой, группой —
так легче управляться с сетью, с неводом,— у каждого
были свои снасти, своя лодка, а тут пришлось все это сда-
вать в артель. Поэтому я и первых рыбаков-колхозников
записал бы золотом на мраморной доске: Андрея Талалае-
ва, Константина Горобцова, Александра и Георгия Клей-
меновых, Алексея Шильченкова, Ивана Исаева, Якова,
Василия и Михаила Самсоновых, Василия Калабина,
Дмитрия Айданцева, Ивана Астахова, Петра Борисова,
Ивана Кульгачева...

Неторопливо перечислял Иван Ксенофонтович рыбаков-
кочетовцев, произнося их имена так, словно читал па огром-
ной мраморной доске, которая высилась на станичной пло-
щади, но которой еще не было.

Почти всех этих рыбаков я давно уже знал. И я вспом-
нил одного из них, человека, которого случайно увидел
в обстановке необыкновенной. Это был один из самых
старых кочетовских рыбаков — Дмитрий Федорович Айдап-
цев. Незадолго до смерти он заметно одряхлел, почти сов-
сем ослеп и никуда из дому не выходил. Но однажды, ран-
ней осепью, бродя с ружьем по Церковному рынку — ост-
ровному лесу,— я вышел к берегу Допа и увидел Дмитрия
Федоровича. На востоке желто светилась утренняя заря.
Над рекой таяли белесые клочья тумана. Бесшумно сле-
тали на землю листья, с тополей. Старый рыбак сидел в
причаленной к берегу лодке один. Свесившись через борт
так, что лодка лежала на правом боку, Дмитрий Федоро-
вич тихо шевелил опущенными в воду руками и бормотал,
обращаясь неизвестно к кому: «Ну чего ж, хлопцы, рыбка
ноне будет... будет рыбка... И чебак должон показаться,
и судачок... Водичка что надо, течение подходящее...»

Я не знал и до сих пор не знаю, какими тайными при-
метами владел полуслепой кочетовский рыбак, какие
невидимые нити связывали его, малограмотного, дряхлого
человека, с донской водой, с погодой, с косяками рыбы, но
в тот же день я не преминул убедиться, что предсказание
Дмитрия Федоровича сбылось — в сетях оказались десятки
центнеров названной им рыбы...

И еще я вспомнил одного из самых первых кочетовских
колхозников-полеводов, знатного механизатора, бригадира
тракторной бригады Алексея Ивановича Акентьева. Много
лет знал я этого непоседливого, неугомонного человека.
Никогда он не сидел без дела. Высокий, худощавый, смуг-
лый, с лицом обветренным, вечно покрытым серой пылью
пахоты, с крепкими, мускулистыми руками, темными от
металла и масла, Алексей Иванович лишь в недолгие ноч-
ные часы бывал дома. От весны до поздней осени — в поле,
от осени до первых весенних дней — в мастерской на ре-
монте тракторов. Так проходила жизнь этого спокойного,
улыбчивого труженика, честнейшего человека, с детских
лет влюбленного в землю, знающего трактор как самого
себя. При встрече с ним все кочетовцы низко кланялись,
уважая его неусыпную работу в полях. А поля он умел об-
рабатывать так, что они неизменно давали самые высокие
урожаи. Не раз его портреты выставлялись на Доске поче-
та, печатались в газетах.

Алексей Иванович погиб из-за нелепой, трагической
случайности. В холодный ветреный день тракторный агре-
гат, соединенный валом с поливной установкой, работал на
поливе. Одетый в жесткий, непромокаемый плащ, Алексей
Иванович подошел к трактору, чтобы поправить какую-то
деталь. Бешено вертевшийся вал захватил откинутую вет-
ром полу плаща, потянул Акентьева на себя. Через две се-
кунды Алексей Иванович был мертв.

Вспоминая сейчас таких людей, как слепой рыбак
Дмитрий Федорович Айданцев, замечательный механизатор
Алексей Иванович Акентьев, я думаю: старый бугровский
учитель прав. Имена беззаветных тружеников должны быть
всем известны, чтобы потомки чтили их память и никогда
не забывали их длящийся десятилетиями подвиг и честную
жизнь, до конца отданную народу...

я * *

Огненная лавина войны докатилась до станицы Коче-
товской жарким летом 1942 года. Но в эти страшные дни
в станице уже почти пе осталось мужчин, с первых дней
призванных в армию. Женщины, дети и старики отсижи-
вались дома, не зная, как защищать себя от того неумоли-
мого, жестокого, что надвигалось па них и от чего не было
спасения.

Фашистские войска — 1-я танковая армия генерал-пол-
ковника Клейста и 17-я полевая армия генерал-полковника
Руоффа — прорвали наш фронт восточнее Кочетовской
в начале июля, а в ночь с 23 на 24 июля заняли Ростов,
сразу же форсировали Дон и оказались в степном Задонье.

Кочетовская осталась в немецком тылу. Уже враг за-
нял расположенную на левом берегу районную станицу
Семикаракорскую. Уже более глухо доносились до кочетов-
цев орудийные залиы, стреляли где-то у самого Ма-
ныча.

Станица казалась пустой. Рыжей грудой высились на
площади руины взорванной церковной колокольни. На ок-
раине чернели ямы — неглубокие бомбовые воронки.
Никто не убирал вздувшиеся трупы коров и телят. Темны-
ми, душными ночами то в одном, то в другом дворе слы-
шался осторожный стук в окно, хрипло всхлипывали жен-
щины. Это приходили с ближнего поля боя их раненые
мужья, сыновья, отцы. Небритые, окровавленные, одетые
в рваное, пожухлое тряпье, они исчезали в черной глубине
погребов, в летних кухоньках, на скотных базах. И снова
наступала настороженная, томительная тишина.

Через несколько дней кочетовцы увидели в станице
первых немцев. Они появились на бронетранспортере в со-
провождении автоматчиков-мотоциклистов, медленно про-
ехали по станичным улицам и остановились па церковной
площади. С ними прибыли два-три человека из тех, кого
станичники давно считали мертвыми и кто вдруг оказался
на Допу.

Тощий гитлеровский офицер в замшевых шортах и тем-
ных очках предупредил согнанных на площадь женщин
и ребятишек:

— За укрывательство советских солдат — расстрел!
За порчу связи и другого немецкого имущества — рас-
стрел! За появление на улицах позже восьми часов вечера —
расстрел! За неподчинение приказам командования —
расстрел!

Потянулись долгие, полные страха и унижения меся-
цы вражеской оккупации. Уже совсем не слышно было
пушечной канонады, фронт отодвинулся далеко на
юго-восток. Советская армия с трудом сдерживала бешеный
танковый натиск гитлеровских полчищ. Фашистские поли-
цаи ежедневно убеждали кочетовцев:

— Про Советскую власть забудьте! С ней Гитлер
покончил. Немцы взяли Москву, Ленинград, Баку. Они
уже движутся на Урал.

А в это самое время Красная Армия, как на гигантской
мясорубке, перемалывала отборные немецкие дивизии Пау-
люса на Волге. В это время 5-й Донской гвардейский каза-
чий кавалерийский корпус (в котором было немало ка-
заков-кочетовцев) под командованием генерал-лейтенанта
А. Г. Селиванова совершал свой отважный марш-маневр
в моздокских степях и, врезавшись в боевые порядки гит-
леровцев, крошил их танками, артиллерией, добивал бегу-
щих фашистов острыми клинками в лихом конном строю...

Казалось, что среди кочетовцев не найдется предателя,
человека с темной, злой душой, который выдал бы врагам
своих одностаничников, скрывающихся от фашистской
расправы. Ведь за двадцать пять лет Советской власти
люди привыкли верить друг другу, уважать тех, с кем
жили и трудились. «Нет, наши пе выдадут, не ударят но-
жом в спину. Тут все свои. Все равно, как братья»,— так
думали в те дни кочетовцы.

И все же в станице подлая сволочь нашлась. В холод-
ный, зябкий вечер появились в Кочетовской офицеры-ге-
стаповцы. Опи арестовали Алексея Николаевича и На-
талью Петровну Студеникиных, Степана Михайловича
Калабина, Петра Максимовича Помахина, Сергея Афа-
насьевича Бескостова, Григория Петровича Цапкова,
Михаила Голычева. Арестованным связали руки и ноги,
швырнули их в кузов грузовой машины и увезли...

Не сразу отыскался след увезенных гестаповцами ко-
четовцев. Потом стало известно, что мужа и жену Студе-
никиных немцы расстреляли в семикаракорском лесу.
Остальные были увезены в Шахты. Туда, в этот город,
палачи-гестаповцы ночью доставили арестованных. Какие
нечеловеческие муки они испытали, никто пе знает. В чем
их обвиняли фашистские садисты, как издевались над пи-
ми, выкручивая руки, вырывая волосы и пытая раскален-
ным железом, тоже никому не известно.

И в черте города и за городом до сих пор высятся терри-
коны старых и новых шахт. В глубокий ствол одной из
них — шахты имени Красина — гитлеровские палачи
сбросили полуживых станичников-кочетовцев; истерзан-
ные тела их были обнаружены после изгнания немцев из
пределов Ростовской области...

Между тем один за другим проходили короткие пас-
мурные дни, долгие зимние ночи. Бушевали снежные ме-
тели. Иногда задувал южный ветер, наступала оттепель,
на станичных улицах блестела талая вода. Потом свирепые
морозы снова сковывали землю. Скрипели над Доном отя-
гощенные гололедом вербы...

Женщины, дети, старики всматривались в студеную
синеву Задонья, слушали грозный гул пролетавших над
облаками самолетов. Люди ждали.

После нового, 1943 года кочетовцы стали замечать, что
изредка наезжавшие в станицу немцы, полицаи и разные
фашистские холуи — чаще всего жители дальних станиц и
хуторов — ведут себя необычно: суетятся, нервничают, бес-
прерывно оглядываются, словно боятся чего-то.

И вот однажды хмурым январским утром до Кочетов-
ской донеслись первые раскаты отдаленной пушечной ка-
нонады. Из дома в дом пронеслось: «Наши идут!»

А гитлеровцы совсем осатанели. Через станицу один за
другим двинулись немецкие обозы. Офицеры бегали по до-
мам, хватали за шиворот пятнадцатилетних мальчишек,
одурело кричали:

— Большевик? Партизан? Айда, одевайся! Поедешь
к своему казачьему атаману Краснову! Будешь бить со-
ветских комиссаров, освобождать Дон! Служить фю-
реру!

Женщины прятали сыновей-подростков, мальчишки раз-
бегались, хоронясь в стогах сена, в кучах хвороста, сараях,
но все же немцам удалось угнать в свой тыл нескольких
семиклассников, силком напялив иа них солдатскую фор-
му... Плач в те дни стоял по всей станице. А фашисты заби-
рали последних, чудом уцелевших колхозных коней, на
ходу расстреливали овец и свиней...

Наконец прошли все немецкие обозы, исчезли буксую-
щие в снегу офицерские автомобили. На окраинах станицы
и в окрестных лесах остался только вражеский арьергард,
части прикрытия, которым было приказано сдерживать на-
ступавшие советские батальоны.

Под Кочетовской разгорелся короткий яростный бой.
Он длился несколько часов. Трупы гитлеровцев стыли на
белом февральском снегу. Более сорока отважных совет-
ских солдат отдали свою жизнь за освобождение древней
станицы Кочетовской от фашистского ига. Их похоронили
на общем кладбище, а к 50-летию Великой Октябрьской
революции прах павших героев был торжественно перене-
сен на одну из станичных площадей и погребен в братской
могиле, над которой благодарные люди воздвигли высокий
памятник — обелиск.

Среди убитых под станицей советских солдат не было
кочетовцев. Оплакавшие их люди не знали, где родились и
мужали павшие на поле боя. Но живые преклоняют головы
перед их подвигами, и малые дети, принося к подножию
братской могилы свежие цветы, вслух повторяют, чтоб на-
всегда запомнить их, обозначенные в алых нишах обели-
ска имена:

Александров Я. Я.
Андрющенко Ф. И.
Бунин Е. А.
Благинин Н. Ф.
Белов И. А.
Басалаев И. В.
Белозеров Е. И.
Дробязко И. И.
Долгих П. И.
Дьяков М. Т.
Евшюшкин А. С.
Зосим А. Ф.
Иванов А. В.
Киньеченков Г. 3.

Купносенко С. Н.
Куликов В. В.
Карабаш И. Ф.
Козин А. Е.
Левашов А. Г.
Лагутин И. А.
Масютин И. Ф.
Мудров М. Е.
Митякин Д. А.
Попов И. Т.
Пивоваров П. К.
Романов С. Б.
Омельченко М. Н.
Сутурин И. О.

Сорокин С. П.
Смокотин А. Ф.
Середа И. Г.
Телегин М. В.
Теплов А. П.

Терентьев М. Т.

Чаркин И. А.
Шакуров С.
Юшкевич М. Г.
Юргинов И. И.
Юкелис И. И.
Яшкин П. М.

Тихо шелестят над светлым обелиском клены и тополя.
Перекликаются в листве хлопотливые синицы. Высоко над
землей в мирной синеве неба летают белокрылые голуби.
Благоухают высаженные вокруг обелиска розы. Зимой шу-
мит на станичных улицах метель, поскрипывает под нога-
ми прохожих затверделый на морозе снежок. Пахнет в ста-
нице хлебом и дымом. А ранней весной, как только при-
греет солнце и растают снега, набухшие тополевые ветви
роняют на голубые лужи звонкую капель, и все вокруг
трепетно сияет, славя возрождение жизни.
В любое время года возле обелиска с именами павших
бойцов останавливаются женщины-станичиицы. Станет сог-
бенная, до времени поседевшая казачка у железной ограды,
долго стоит, опустив голову, вытрет концом платка слезу
и пойдет своей дорогой. Думает ли она о погибшем отце,
о муже, о брате? Кто знает... Или, может, гадает о том,
в каком краю, в какой земле павеки зарыт ее родной кро-
виночка сын?

Немало кочетовцев не вернулось с войны. В разных
местах, в больших сражениях и в малых боях погибли Гри-
горий Дмитриевич Клейменов и его сын Василий, три
брата Цапковых — Федор, Николай и Василий. Были убиты
Александр Васильевич Нодкопаев, Михаил Петрович Тар-
панов, Михаил Яковлевич Горюшкин, Петр Степанович
Борисов...

Так же, как и в тысячах других сел, деревень, хуторов,
в ту пору плакали в Кочетовской женщины, голодали оси-
ротевшие дети, так же приносил почтальон редкие письма:
кому сложенное треугольником, с адресом, наспех напи-
санным огрызком карандаша, кому в настоящем конверте.
Конвертов боялись тогда в станице больше всего. В них
были краткие извещения: «геройски погиб» или «пропал
без вести»...

Весной 1945 года пришла наконец долгожданная победа,
Советская Армия разгромила фашистских варваров в их ло-
гове. Сотни знамен поверженного врага были брошены на
землю у подножия Ленинского мавзолея. Мир был спасен
от рабства и тьмы.

Стали возвращаться домой солдаты-фронтовики. Один
за другим возвращались и кочетовцы. Редким из них дове-
лось вернуться в родной дом невредимым: украшенные ор-
денами и медалями, многие появлялись на костылях или
с пустым, заправленным за ремень рукавом гимнастерки,
или с десятками осколков, впившихся в тело. Были среди
них и такие, которым тяжелая контузия надолго, если не
навсегда, затмила разум, и они, пугая почами плачущих
близких, невнятно выкрикивали слова команды, на всю
жизнь оставаясь в своем доме, как в окопе, па который
ежедневно наваливаются многотонной громадой пышущие
вражеские танки.

Годами думали фронтовики-кочетовцы о родной стани-
це, о своих колхозах. Многие из них не дожили до желан-
ного возвращения иа Дон. А те, кто вернулся, увидели
сплошное разорение. Гитлеровцы разграбили в Кочетовской
оба колхоза: и полеводческий, и рыбацкий. Все надо было
начинать сначала.

* * *

В станицу Кочетовскую я впервые приехал душной
июльской ночью 1947 года. В кромешной тьме старый ко-
лесный пароход подошел к едва заметному деревянному
домишке, именуемому пристанью, высадил двух пассажи-
ров — меня и незнакомую мне девушку, дал прощальный
гудок и, медленно пошлепывая гулкими плицами, поплыл
вверх но Дону.

Я огляделся. Никаких признаков станицы вблизи не
было. Сонный матрос помахал керосиновым фонарем вслед
уходящему пароходу и пошел досыпать в свою деревянную
конуру.

— А где же станица? — спросил я у девушки.

Она посмотрела на меня подозрительно, подняла свой
небольшой дорожный сундучок.

— Там,— неопределенно сказала девушка и зашагала
по тропе вдоль заросшего вербами берега.

Я пошел следом. Разговорился с девушкой, сказал, что я
из города, что мне негде ночевать, и попросил, чтобы опа
посоветовала, к кому мне обратиться.

Мы уже шли по широкой станичной улице. Страх и по-
дозрительность девушки (не ограблю ли я ее) уступили
место любопытству и исконному деревенскому гостепри-
имству.

— Ночуйте у нас, чего же с вами делать,— сказала де-
вушка, — отец как раз дома, а то бы я побоялась пустить
чужого человека...

Пока мы, пройдя всю станицу, дошли до окраинного до-
мика, я узнал, что девушку зовут Катя, что отец ее, Федор
Константинович Черноусов, работает на Кочетовской
шлюзе, а мать хозяйничает дома, присматривает за млад-
шими детьми.

Так славная семья Черноусовых приютила меня в своем
маленьком, тесном домишке, а рано утром, на восходе солн-
ца, когда я вышел на улицу и огляделся, старинная казачья
станица Кочетовская предстала передо мной во всей своей
неповторимой красе.

После ночной духоты утро было насыщено свежестью
и чистотой. Над голубой плеской, подобно мареву, чуть
струились почти прозрачные полосы тумана. Освещенные
лучами восходящего солнца, сверкали на острове обрызган-
ные росой высоченные тополя. На берегу плески крякали
утки.

По узкой бревенчатой кладке я перешел через плеску
на остров. И молодые посадки кленов, и сочный пырей на
лесных полянах, и сизая полынь у длинной тропы — все
это источало влажный, чуть горьковатый запах, такой жи-
вительный и влекущий, что хотелось остановиться, молча
славить сияющее меж стволами деревьев солнце и дышать,
дышать всей грудью...

Выйдя на южную опушку леса, я увидел Дон и плоти-
ну. Плотина была узкая — металлические фермы с тяже-
лыми деревянными щитами; поверх нее был проложен
шаткий пешеходный мостик с железными перильцами.
У плотины кипела, бесновалась пенная вода. Она с шумом
и грохотом устремлялась вниз по течению, и над ней ра-
дужно мерцало облако мельчайших брызг.

Еще ниже, там, где вода успокаивалась, разливалась
к берегам и зеркально отражала розово-голубое утреннее
небо и густую, сочную зелень у берегов, чернели поставлен-
ные на якорь лодки ранних рыбаков-удильщиков.

Недвижимы были прибрежные леса. Над спокойной
гладью реки, склонив остроклювую, чубатую голову и рас-
пластав могучие крылья, парила скопа. За речной излучи-
ной басовито гудел работяга-буксир...

И река, и лес, и утопающая в зелени садов и виноград-
ников станица, и немногословные, загорелые, пропахшие
хлебной пыльцой, смолой и рыбой кочетовцы вдруг показа-
лись мне близкими, родными, неотделимыми от моей
жизни.

В то сияющее июльское утро я решил поселиться в Ко-
четовской и остаться здесь навсегда.

С той поры прошло двадцать с лишним лет. И я счаст-
лив тем, что исполнил тогда свое желание. Вместе с коче-
товцами я радуюсь нашим победам, вместе несу ответствен-
ность за то, что еще не сделано нами и что обязательно
надо сделать.

* * *

Война разорила Кочетовский колхоз. Земли в колхозе
было много — пять тысяч восемьсот гектаров, а обрабаты-
вать эту землю было нечем. После войны в колхозе оста-
лось несколько десятков подбитых, запаленных коней-калек
да чудом уцелевших несколько пар волов. Ни тракторов, ни
автомобилей в первые послевоенные годы не было и в
помине.

Вся колхозная земля располагалась па донском займи-
ще. Почти каждую весну, в пору паводков, займище залива-
лось полой водой. Незалитыми оставались лишь два-три
кургана да так называемая «бугровская грядина» — непри-
метная возвышенность, на которую колхозники переправ-
ляли голодных, вконец отощавших коров.

Сказочно выглядела Кочетовская в апреле — мае.
Вначале, после ледохода, вода прибывала медленно. По
Дону плыли разбитые, оторванные от причала лодки, кучи
хвороста, ошметки соломы. Чем больше пригревало весен-
нее солнце, тем быстрее разливалась по займищу вода, под-
нимаясь чуть ли не на полметра за сутки. Сперва по самым
низким, а потом и по всем улицам вода надвигалась на ста-
ницу, затапливала погреба, колодцы, и не было от нее спа-
сения. Кочетовцы поспешно вытаскивали из погребов
кадушки с солениями, картофель, всякий домашний скарб,
готовили лодки. По затопленным улицам разъезжали на
лодках. А станичный базар являл собою картину «донской
Венеции»: десятки лодок из всех улиц устремлялись к не-
большой площади-озеру возле аптеки, там скучивались,
и начиналась бойкая торговля. Отвязанные собаки отсижи-
вались в эти месяцы на крышах сараев, куры, подобно гра-
чам, ночевали на деревьях, а коты справляли свадьбы на
чердаках.

Потерявший берега, затопивший все окрестные леса,
Дон нес к морю стога сена и соломы, перевернутые баржи,
вырванные с корнем деревья, разрушенные береговые до-
мишки, все, что захватывала на своем пути мутная, не зна-
ющая удержу вода...

Блаженствовали в эти месяцы только гуси, утки да
заядлые рыбаки. Гуси и утки отбивались от дома, корми-
лись на затопленных лесных полянах, охотно братались со
своими дикими сородичами, сами дичали. А для рыбаков,
особенно для браконьеров, разливы были сущим раем. Оде-
тые в брезентовые плащи и высокие резиновые сапоги, они
с утра до ночи бродили по затопленному займищу, куда
во множестве устремлялись нерестящиеся сазаны. Посколь-
ку воды на займище было не так уж много, не выше коле-
на, орудием хищнического истребления рыбы была старая,
плетеная из вербовых прутьев корзина без дна— «наки-
душка». Шагая по воде и заметив сазанов, рыбаки накры-
вали их корзиной и складывали в мешок. Л то делали еще
проще: бродили с остро отточенной клюкой — острогой —
и пронзали ею рыбу насквозь.

Никакая инспекция рыболовного надзора не могла в та-
кие весны уследить за браконьерами.

Зато колхозникам-полеводам было невесело. Неделями
дожидались они спада воды, а вода уходила медленно, за-
болачивая низины, западины. Не раз у колхоза пропадали
озимые, посеянные на свой риск и страх — «авось воды пе
будет». Но вода почти каждый год приходила, затапливала
колхозную землю. Никаких агрономов в колхозе не было.
И только в конце мая или в начале июня выходили паха-
ри в поле, крутились, погоняя тощих, медлительных волов,
на подсохших «пятачках», высаживая неизменные огороды,
арбузы, поздний картофель и клочки кукурузы и подсол-
нуха.

Много земли оставалось в колхозе неиспользованной.
После паводков все больше появлялись на пей белесые
пятна солончаков, в западинах в рост человека росли бурь-
яны, а на бахчах, па картофельных и кукурузных полях
так буйно перли живучие сорняки, что от них не было ни-
какого спасения. Сколько ни бились женщины-колхозницы,
от зари до зари работавшие с тяжелыми мотыгами, цепкие
сорняки вырастали следом, заглушая все, что было посаже-
но людьми.

Таковы, естественно, были и урожаи. И если радовали
подчас людей «счастливые» годы, когда не заливалась по-
лой водой земля, а погода позволяла посеять яровую пше-
ницу, ячмень и обеспечить вечно недоедавший скот корма-
ми, то такие годы были не правилом, а редким исключе-
нием.

На трудодень колхозники-кочетовцы получали денег
очень мало, а натурой — понемногу зерна, арбузов, огур-
цов, капусты. И потому не держались люди в колхозе.
Молодежь по окончании школы разбегалась по городам,
устраивалась там как попало, колхозники постарше стара-
лись перейти в рыбацкую артель, на шлюз, куда-нибудь,
лишь бы не оставаться в колхозе.

Нечего греха таить, при такой жизни некоторые кол-
хозпики-кочетовцы тащили помаленьку все, что попада-
лось под руку: сено, солому, арбузы, капусту, куриные
яйца.

Был как-то, лет пятнадцать тому назад, такой случай:
девушка-колхозница, помолвленная с местным парнем, ре-
шила перед свадьбой «пройтись» с подругой по захудалому
колхозному винограднику, нарвать немного винограду и, на
утеху жениху, сделать четверть вина — свадебный пода-
рок невесты.

На этом деле чуть не пострадал дряхлый дед-сторож,
который, оказывается, видел девушек на винограднике, но
ничего им не сказал. В разговоре со мной дед объяснил
свое поведение так:

— По казачьему закону невеста должна угостить жени-
ха и его дружков самым лучшим вином. Ежели бы наши
колхозные начальники понимали это, они сами догадались
бы дать дивчине хорошего вина и еще подарок ей сделали
бы — платье или я там не знаю что. Во всех колхозах это
делают, даже хаты новые молодоженам строят и всякие
столы-стулья для домашности дарят. А нашим па это на-
плевать. Ну, я и подумал: нехай девка нарвет себе виногра-
ду да вина надавит...

Однако если бы кто-нибудь решил, что Кочетовский
полеводческий колхоз состоял из бездельников, которые хо-
тели жить на «даровщину», он бы глубоко ошибся. Подав-
ляющее большинство колхозников работали, не считаясь со
временем, дни и ночи проводили в поле, в коровниках, сви-
нарниках, птичниках, но по целому ряду причин резуль-
таты этого честного, беззаветного труда, как правило, были
низкими.

Во-первых, колхозная земля, почти ежегодно затопляе-
мая вешними водами Дона, совершенно не была
приспособлена для ведения зернового хозяйства. И хотя
чуть ли не каждую весну посевы колхоза затапливались,
вымокали и гнили, а яровую пшеницу после спада воды
сеять было поздно — начальство из Ростовского областного
земельного управления категорически запрещало изменять
направление кочетовского колхозного хозяйства, ибо это
означало бы «сокращение по области общей площади ко-
лосовых».

Во-вторых, отыскивая «стрелочника», виновного в от-
ставании Кочетовского колхоза, начальники из облзу не-
прерывно обвиняли колхозных председателей и меняли их
одного за другим. Достаточно сказать, что за девять лет —
с 1947 по 1956 год — в колхозе сменилось семь председа-
телей. О некоторых из этих людей я расскажу.

Сменявшие один другого председатели были разные по
характеру. Только один из них — Федор Васильевич Долга-
нин — имел среднее агрономическое образование, долго ра-
ботал в Средней Азии, а по приезде в Кочетовскую пы-
тался наладить правильные севообороты и повести хозяй-
ство «по-паучному».

Не могу не сказать об Андрее Петровиче Нелидине. На
протяжении ряда лет он был моим соседом. Наши дворы
разделял лишь низкий ветхий плетень. Воду мы брали из
одного колодца, встречались почти каждый вечер, и я ус-
пел близко узнать и полюбить этого добродушного, неуны-
вающего человека.

В ту пору Андрею Петровичу было сорок пять лот.
Был он высок, худощав, не расставался с солдатской одеж
дой, хотя военной подтянутостью и не отличался. На ули-
це его часто можно было видеть в полинялой гимнастерке
без пояса, в брюках галифе и в брезентовых тапочках. Один
глаз Андрея Петровича слегка косил, и это придавало его
лицу насмешливое выражение. Был он заядлым рыбаком
и охотником, в свободное время любил побродить со старым
ружьишком по озерам или, подмигнув инспектору рыбнад-
зора, ночью «кинуть» на Дону сетку. Не прочь был вы-
пить, но, как говорил, «лишку тут не давал» и на работе
«вином не баловался».

Еще живя па хуторе Бугровском, Андрей Петрович
Нелидин одним из самых первых вступил в колхоз, долго
работал рядовым колхозником, потом его выбрали завхозом,
оп вступил в партию, а после войны был избран председа-
телем Кочетовского полеводческого колхоза.

Что меня привлекало в Андрее Петровиче — это его лю-
бовь к людям и умение разговаривать с ними. Несколько
раз мне довелось присутствовать при таких разговорах.
Приходит, скажем, к нему, в его убогую комнатушку, име-
нуемую в правлении «кабинетом», какая-нибудь малогра-
мотная старуха колхозница. Утирая слезы, говорит, что ее
муж убит на войне, и просит «хоть трошки мучицы». Я от-
лично знаю, что муки в колхозе пет ни одного килограмма,
и жду, что ответит посетительнице председатель.

Андрей Петрович подходит к старухе, обнимает ее за
плечи, заботливо усаживает на единственный стул.

— Садись, Ивановна, садись,— ласково говорит он,—
в ногах правды нет. Да и годы твои не для стояния. А я
уж как-нибудь постою. Так, говоришь, мучицы тебе тре-
буется? Ну дак чего ж, выпишем тебе мучицы. Обязательно
выпишем. Только, извиняй, не сейчас. Нема у нас пока
муки. Трошки подождать придется...

Расхаживая по тесному своему кабинету, Андрей Пет-
рович останавливается возле пригорюнившейся старухи
и говорит задумчиво:

— А просьбу твою, Ивановна, без внимания не оста-
вим. Не для того ты спину свою чуть ли не двадцать лет на
колхозных полях гнула, чтобы без внимания тебя оставить.
Верно? Верно.

Зная, что старухе надо перебиться месяц-полтора до
нового урожая, Андрей на секунду умолкает, потом мед-
ленно и неумело пишет что-то в потертом своем блокноте,
вырывает листок и протягивает его женщине.

— Возьми, Ивановна. Иди к завхозу. Раз муки у нас
нема, выписал я тебе мешок картошки, ведерко капусты
да пару петушков. А как только новую пшеницу смелем,
обязательно выпишу тебе муки.

— Спасибо, Петрович,— всхлипывает старуха,— спаси-
бочко, родный мой. Я сама знаю, что в колхозе муки нема,
а только соседи меня надоумили: чего, мол, голодуешь да
молчишь? Иди до председателя, он такой, что никогда че-
ловеку не откажет...

Это верно. Именно таким был Андрей Петрович Нели-
дин. В трудное послевоенное время руководил он разорен-
ным, отстающим колхозом, и надо было очень любить и
уважать людей, чтобы вселить в них веру в завтрашний
день и в то, что труд их будет по-человечески оценен.

Однажды ранней порой сидели мы с Андреем Петрови-
чем на берегу Лебяжьего озера, хоронясь от ветра под
высокой копной оставленного на займище сена. Покуривая
дешевую папиросу, председатель колхоза смотрел па свин-
цово-серую воду, на рыжие камыши и говорил тихо:

— Никто нашего хозяйства не знает. По бумагам о нем
судят: по планам да по сводкам о выполнении. Приедет к
нам раз в году какой-нибудь начальник из Ростова и одно
знает бубнит: колосовые да колосовые. Ты ему доказыва-
ешь, что земля у нас затапливается, а ему это без внимания,
лишь бы колосовые в плане и в сводках числились... Такой
горе-начальник понятия не имеет про то, что каждая зем-
ля своим характером отличается: однач к примеру, под пше-
ницу или же ячмень приспособлена, а па другой картофель
будет расти, арбузы, капуста. Они же, эти плавщики, всю
землю под одну машинку стригут. Одним словом, бумажные
агрономы... Потому и люди у нас бедуют и никак наш
Кочетовский колхоз из прорыва не вылезет...

— Ну, а если бы, Андрей Петрович, была ваша воля,—
спрашиваю я,— куда бы вы кочетовское хозяйство повер-
нули? Чем бы стали заниматься?

— Виноградом! — убежденно говорит председатель.—
Для винограда у нас есть все условия. Отцы и деды наши
тут спокон веку виноград выращивали да фруктовые сады,
а пшеницу за Доном сеяли.

— Да, но виноградники, особенно молодые, тоже могут
погибнуть от весенних паводков,— говорю я.

— Это как сказать,— помедлив, отвечает Андрей Петро-
вич. — Во-первых, молодые виноградники, которые будут
посажены на низипах, обваловать можно, то есть защитить
от воды земляным валом. Во-вторых, когда виноградники
подрастут, то для взрослых кустов короткий паводок не
страшен, у них корни глубоко в землю идут. А в-третьих,
чутка есть, что выше нас, где-то возле станицы Цимлян-
ской, начинают громадную плотину строить, чтобы водой
командовать. Ежели эту плотину построят, то наводнений
у нас больше не будет, и хозяйствовать мы тогда сможем
по-настоящему...

Помолчав, Андрей Петрович вздохнул.

— Хотелось бы дожить до хороших дней, чтоб никто
в тебя пальцем не тыкал и пе гудел над ухом: отстающий,
отстающий...

Увы, до хороших дней Андрею Петровичу дожить но
довелось. Он был командирован в Новочеркасскую школу
председателей колхоза, хотя ему, человеку без образования,
было очень нелегко постигнуть премудрость политических,
экономических, агрономических наук, упорно взялся за
учебу, по вскоре заболел и умер от менингита.

Похоронили Андрея Петровича на кочетовском клад-
бище.

Прошли годы. Десятки старых колхозников умерли,
многие доживают свой век, получая пенсию; в станице
хозяйничает новое поколение молодых людей. Но кочетов-
цы и до сих пор вспоминают покойного своего председателя
Андрея Петровича Нелидипа. Были после его смерти и та-
кие председатели, которые в глаза не глядели людям. Уся-
дется этакий крапленый туз в свое кресло и молчит. Топ-
чется перед ним какая-нибудь больная старуха, просит
о чем-нибудь, а он, угнув голову, костяшками счетов пере-
бирает или по телефону названивает, будто не человек
перед пим, а так — пустое место. И не раз доводилось мне
слышать, как угрюмо и зло говорили колхозники:

— Ишь, пан сопливый... Сверху вниз па людей смот-
рит... Поучиться бы ему у Андрея Петровича, тот истинный
человек был...

* * *

Трудно в те годы жилось кочетовцам. Электричества в
станице не было. Долгими зимними вечерами в запотевших
оконцах виднелись тусклые огоньки керосиновых ламп, да
и то не во всех домах решались жечь керосин. По бездо-
рожью кооператоры не могли вовремя доставлять на отре-
занный реками остров нужные людям товары, поэтому ке-
росин берегли.

А бездорожье было (да и сейчас еще осталось) такое,
что о нем мне хочется сказать особо. С наступлением осени,
когда начинали лить нудные, холодные дожди, земля пре-
вращалась в липкое месиво. Спотыкаясь, падали в этом
месиве натужно храпящие кони, еле брели наморенные во-
лы, надолго застревали на дорогах покинутые людьми те-
леги. Пока на Дону наступала пора ледохода, в районную
станицу Семикаракорскую люди ездили на лодках, чаще
всего под проливным дождем. А как только с верховьев
реки начинали плыть тяжелые льдины, вначале редкие, а
потом догонявшие одна другую, отрезанные от мира коче-
товцы жили на своем острове, как робинзоны: неделями
не читали газет, не получали писем и не знали, что делает-
ся на белом свете. Связь с миром восстанавливалась только
в тот день, когда ледяной панцирь сковывал Дон и отчаян-
ные смельчаки, вооружившись шестами, прокладывали че-
рез реку первую пешеходную тропу. Если зима была холод-
ной и лед лежал до самой весны, кочетовцы пользовались
этой ледовой «дорогой жизни». Если же зимой теплело и
река начинала толкать потемневший от дождей лопнувший
лед, люди на острове вынуждены были отсиживаться по
домам до открытия навигации.

Рассказывая о бездорожье, не могу не вспомнить при
этом один случай. Было это семнадцать лет назад. Росте-
пельным февральским, днем; нарочный из райкома партии,
сам еле добравшийся до Кочетовской, передал мне телефо-
нограмму со срочным вызовом в Ростов. Я показал вызов
Андрею Петровичу Нелидину. Он нерешительно повертел
бумажку в руках и сказал:

— Ну что ж делать? Раз вызывают — значит, надо. Мы
тебе подседлаем племенного жеребца Фультона и коновода
дадим. В Шахтах ты сядешь на поезд, а коновод коней при-
ведет обратно...

Выехали мы с коноводом в шесть часов утра, надеясь,
что от Кочетовской до Шахт (шестьдесят километров)
доедем засветло.

Вначале статный рыжий дончак Фультон, для которого
не жалели зерна и сена, шел так резво, что худая рабочая
кобыленка коновода еле поспевала за ним. Но с каждым
часом дорога становилась хуже и хуже: глубокая колея,
обледенелые ухабы, наполненные журчащей водой трещи-
ны, занесенные мокрым снегом низины преграждали нам
путь. Кони спотыкались, падали на колени, вскакивали,
шеи их вспотели, из-под седельных чепраков хлопьями ле-
тело мыло.

Дорогу, которую летом на автомобиле проезжают за
один час, мы с коноводом одолевали восемнадцать часов,
а когда после полуночи доехали наконец до шахтинского
вокзала — красавец Фультон выглядел, как забитая кляча:
подогнув дрожащие передние ноги, он прислонился боком
к бетонной стене и стоял, низко опустив голову. А на бед-
ную кобыленку жалко было смотреть. Пришлось, не заду-
мываясь, скормить коням все, что оказалось у меня в за-
плечном рюкзаке: пирожки с капустой, вареные яйца, ка-
кие-то булки и тотчас же искать теплый закуток и сено...

Бездорожье было не единственной бедой кочетовцев.
Еще хуже было с хлебом. Как я уже сказал, в станице,
кроме колхозников-полеводов, жили рыбаки, десятки ста-
ничников работали на шлюзе охранниками, вахтенными
матросами. Ни пекарни, ни столовой, ни продажи хлеба
в Кочетовской не было. И если в урожайный год получив-
шие зерно на трудодень пекли хлеб дома и обеспечивали
себя до нового урожая, то добрая половина жителей ста-
ницы маялась. Люди вынуждены были ездить за хлебом в
Шахты или Ростов.

Гораздо легче было летом. У кочетовской пристани при-
чаливали пассажирские пароходы. Знакомые буфетчицы
уже знали, что многим кочетовцам нужен хлеб, и везли из
Ростова дополнительный запас, а у причала продавали каж-
дому, кто хотел, не запрашивая при этом ни одной лишней
копейки.

Так и жили кочетовцы в те трудные послевоенные годы.

Правда, гулять по-казачьи они умели, да и сейчас уме-
ют. И хотя всего лишь несколько человек донашивали по-
сле войны темно-синие чекмени и шаровары с красными
лампасами — форму, выданную 5-му Донскому гвардейско-
му казачьему кавалерийскому корпусу, громившему гит-
леровцев от моздокских степей до Будапешта,— стародав-
ние обычаи в станице сохранились.

Как только закапчивались полевые работы и наступали
зимние холода, то в одном, то в другом доме собирались
станичники на гулянки. Поводы для этого находились раз-
ные: там — день рождения хозяина или хозяйки, там —
свадьба, крестины или проводы в армию; если же ничего
подходящего нет, так можно к помощи святого Николая
или какого-нибудь иного чудотворца обратиться. Все равно
зимой делать нечего. На базу со скотиной управишься —
и гуляй. А вино почти у каждого свое. Куда ж его де-
вать?

Хоть и трудновато в те годы жилось, а перед гостями
кочетовцы лицом в грязь не ударяли. Выручала рыба. На
стол подавалась в любом виде: и рыбец вяленый с каплями
янтарного жирка, и допекая селедка своего засола, зажа-
ренная на сковородке шемайка п — гордость каждой хо-
зяйки— здоровенный чебак, фаршированный кашей с са-
лом и запеченный в печке так, что его румяная корочка
похрустывает па зубах.

Ну и, конечно, вино. Разное оно было: у неумелых до-
морощенных виноделов и уксусом отдавало, и старой боч-
кой припахивало; зато у опытных, искусных мастеров ви-
ноделия — чистое, как слеза, духовитое, по нескольку лет
выдержанное в погребах.

Выпьют станичники по два-три стакана и начинают по-
глядывать на слегка опьяневшего гармониста. А тот заки-
нет истертый ремень гармошки на плечо, склонит чубатую
голову, вслушиваясь в первый тихий аккорд... и польются
старинные казачьи песни, хватающие за сердце, протяжные
и неторопливые, как родной Дон.

Сидишь рядом с каким-нибудь щербатым, седоусым ка-
зачиной и не ожидаешь, что этот человек с грубым, обвет-
ренным. лицом вдруг затянет высоким, звонким голосом:
Конь боевой с походным вьюком
У церкви ржет, кого-то ждет...

И десятки печальных мужских голосов и плачущих
женских подхватят, поднимут грустную прощальную песню
о проводах казака на войну. И сменяют песни одна другую:
о казаке, который поехал па чужбину далеку, о тихом До-
не, который ждет не дождется погибших своих сынов,
о цветущей на крутой горе калинушке и о корабле, плыву-
щем по синему морю...

Потом, вскинув опущенную голову, рванет, растянет
гармонист мехи, ударит но клавишам всей пятерней —
и заполнит горницу лихая, разухабистая песня с перепля-
сом, стародавняя, озорная песня, которую когда-то певали
в походах деды и прадеды кочетовцев:

Есть вино — пьем вино,
Нет вина — пьем воду,
Ни за что не продадим
Казачьего роду...

Постукивают ребром ладони по столу подгулявшие ка-
заки, а разрумянившиеся казачки вскакивают на стулья,
часто-часто отбивают дробь каблуками, лукаво помахивают
платочками.

Солдат девке говорит,

Полюбить ее хотит,
А я девка не така,
Хочу любить казака.

И вот уже срывается с места тот самый, седоусый, сосед
мой, и мгновенно раздвигаются стулья, и громче становит-
ся перебор каблуков, а он, гордо подняв сивую голову, го-
голем идет по горнице, пляшет так, что только посверкива-
ют его отлично сшитые хромовые сапоги, а сам приговари-
вает:

Ну, здорово, казачки,
Круглые затылочки!
Христом-богом вас прошу,
Не ходите вы в корчму.
Вы все денежки пропьете,
С чем на тихий Дон пойдете?
Отец-мать будут встречать,
Что будете отвечать?

Мы напьемся посильнее
И ответим посмелее:
Отцу-матери — поклон,
А жененке — плеть с махром...

99 9
) Ь-1
Сплясали подгулявшие станичники, вновь выпили по
стакану-другому и опять затянули протяжные песни о чу-
жой, дальней стороне, о войне, разлучившей казака с его
милой жененкой, о друге-коне, который грустит над убитым
хозяином...

Пристально всматриваюсь я в лица поющих моих зем-
ляков-кочетовцев. Нелегкая жизнь каждого из них известна
мне. И я думаю: сильные, крепкие люди. Тяжкие испыта-
ния выпали на их долю, многое ими пережито, но они не
согнулись, не пали духом, не опустили рук. Самым стар-
шим, тем, что вот сейчас, склонив головы, хрипловато поют
и небось вспоминают былые походы, трудно было понять
то новое, что несла с собой революция. Им с детства вну-
шали, что донское казачество — краса и гордость русских
войск, непоколебимая опора царского трона и отечества,
гроза внешних и внутренних врагов. Их учили презирать
пришельцев — иногородних, им давали вволю земли, а па
службу они уходили на своем коне, в своем обмундирова-
нии, со своими винтовкой и шашкой — верным дедовским
клинком.

С детских лет, так же, как и все казаки, кочетовцы были
обучены воинской премудрости: они знали седловку коня,
умели починить, почистить и смазать дегтем путлища, под-
пруги, пахвы, уздечку, в мгновение ока укладывали седель-
ные вьюки; они знали сильную и слабую часть остро отто-
ченного клинка, отлично рубили налево и направо, неотра-
зимо кололи пикой.

Словно молитву, они запоминали все, чему их учили
в командах, и отчеканивали:

— Казак должен сидеть в седле вразрез и держать
корпус по отвесной линии свободно и непринужденно...
Ноги должны быть согнуты в колене, и при том всегда в та-
ком положении, чтобы середина ступни находилась на од-
ной линии с ухом и плечом, а носки были повернуты не-
сколько от лошади... Стремя не должно проходить далее
второго сустава большого пальца.

На вопрос: кто является самым старшим казачьим на-
чальником — бодро и весело отвечали не переводя дыхания:

— Августейший атаман всех казачьих войск его импе-
раторское высочество наследник цесаревич и великий
князь Алексей Николаевич...

Все изменяет время. Десятки кочетовцев после граж-
данской войны оказались за границей. Несколько человек
из тех, кто поет сейчас под гармошку в горнице, не поняв
революции, сражались вначале под знаменами белых, по-
том перешли на сторону красных, отвоевали положенное,
вернулись в родную станицу, вступили в колхоз, стали пе-
редовиками. А многие проливали кровь в Первой Конной
армии Буденного, пришли с войны коммунистами...

У каждого своя судьба.

Вот, склонив голову на руку, тихо поет стройная смуг-
лая женщина. Из-под алой косынки выбились у нее тем-
ные, посеребренные ранней сединой пряди волос. А голос
ее, грудной, сильный, бередящий душу, властвует над все-
ми. Я знаю: муж этой женщины десять лет тому назад
заживо брошен в глубокую шахту гитлеровскими палачами.
Она сама вырастила детей, вывела их на дорогу и продол-
жает работать не покладая рук...

У дверей горницы, поглядывая на гармониста, играет
на скрипке невысокий человек с коротко подстриженными
седыми усами. Старая скрипка, как живая, поет в его лов-
ких жилистых руках. Мне хорошо известна история скри-
пача и его скрипки. Это Егор Иванович Калинин, постоян-
ный мой спутник в охотничьих скитаниях, человек, влюб-
ленный в землю, знающий, как самого себя, животных,
птиц, травы. На войне донской казак Егор Калинин был
снайпером, не одного гитлеровца отправил на тот свет. Как
тяжкую память войны, носит он в своем теле десятки вра-
жеских осколков. При разгроме одной из итальянских ди-
визий снайпер Калинин нашел в истерзанном бункере
разбитую скрипку. Долго собирал он ее обломки, зимними
вечерами склеивал деки и с тех пор не расстается со
скрипкой. Не зная ни одной ноты, он сразу подбирает
любую напетую кем-нибудь мелодию, и, подчиняясь его во-
ле, скрипка поет, плачет, смеется...

Рядом с Калининым сидит его тезка — Егор Иванович
Самсонов, прославленный кочетовский кузнец, вчерашний
казак-кавалерист, награжденный орденами и медалями. Не
раз наблюдал я за работой Егора Ивановича в кузне и вос-
хищался тем, каким послушным и мягким становится же-
лезо в его руках. Он только посматривал па своих подруч-
ных-молотобойцев, и те, покорные его взгляду, ритмично
и мощно ударяли по раскаленному железу, а Егор Ивано-
вич, окруженный летящими во все стороны искрами, тво-
рил чудо.

В самом углу, положив па стол большие руки, сидит
Никита Иванович Шкодин. Его темное, исполосованное
морщинами лицо угрюмо, как всегда. Он молча слушает
песню, старик уже свое отпел. Охрип его голос, ссутули-
лись плечи, но свою плотницкую работу Никита Иванович
не оставляет, а в свободный вечер любит посидеть час-дру-
гой в компании земляков и выпить с ними вина.

Его я знаю так же, как всех других. Незадолго перед
войной 1914 года казак Никита Шкодин ушел на службу
и попал в конную артиллерию, на Западный фронт. Уже
и тогда он был плотником-чудодеем. Трудно приходилось
русским войскам, когда на них налетали немецкие аэро-
планы. О зенитных пушках в те годы казаки-артиллери-
сты понятия не имели. И вот урядник-умелец Никита
Шкодин долго думал, мороковал, ходил вокруг пушки с
клеенчатой рулеткой, что-то высчитывал и наконец своими
руками соорудил под пушку круг, который не только бы-
стро поворачивался во все стороны, но и мог опуститься
одной половиной к земле, с тем чтобы поднявшаяся вторая
половина круга могла поднять под нужным градусом дуло
пушки для стрельбы по вражеским аэропланам.

О дотошном уряднике доложили начальству, и вскоре
сам генерал Брусилов наградил Никиту Ивановича Шкоди-
на именными серебряными часами и вынес ему благо-
дарность...

После второй мировой войны, работая в ограбленном
гитлеровцами колхозе, старый плотник Шкодин, собрав
разные разбросанные по полям колеса, шестеренки, все, что
попадалось под руку, сделал отличный токарный станок,
которым пользовались все, кому нужно.

Оба сына Никиты Ивановича Шкодина, переняв от
отца его замечательное мастерство, стали плотниками вы-
сокого класса.

Таких мастеров-творцов в станице Кочетовской несколь-
ко. Архип Никанорович Упорников, например, как заправ-
ский скульптор, вырезал из дерева автопортрет в натураль-
ную величину.

Не могу пе сказать еще об одной работе, которую вы-
полнил Никита Иванович вместе с товарищем своей
молодости Иваном Дмитриевичем Болтовским. Самые
старые станичники — особенно женщины — упросили двух
мастеров сделать деревянный иконостас для разоренной во
время войны кочетовской церкви. Шкодин, хоть давно уже
не числился в молельщиках, согласился: его заинтересовала
сложная художественная задача. Много месяцев работали
плотники, орудуя ножами, стамесками, ножовками, от на-
чала до конца все делая вручную. Наконец иконостас был
готов. Когда кочетовцы увидели его, они от восхищения
рты раскрыли. Сделанный двумя полуграмотными плотни-
ками, иконостас был подлинным произведением искусства:
фантазия мастеров вызвала к жизни уходящий ввысь по
колоннам орнамент, в котором каждая веточка, каждый
лист были вырезаны так тонко, с такой точностью и вкусом,
что люди диву дивились...

Несколько лет назад замечательный кочетовский ма-
стер-плотник Никита Шкодин умер. А построенные им
дома, сработанные его руками изумительные плотницкие
инструменты, все, что он сделал за свою жизнь, принадле-
жит людям, которые до сих пор вспоминают старого ма-
стера добрым словом.

* * *

Уж поскольку я заговорил о церковном иконостасе, сде-
ланном народными мастерами-умельцами, не могу пе рас-
сказать об отношении кочетовцев к станичной церкви, в
которой и в наши дни продолжается богослужение.

Иностранные гости-журналисты, побывавшие в станице,
говорили мне:

— Ну вот, а у нас пишут, что на Дону не осталось ни
одной церкви.

— Видимо, у вас не совсем точные сведения,— отвечал
я,— церковь, как видите, действует, хотя пе все жители
станицы относятся к ней одинаково...

Это верно. В церковь здесь ходят самые старые кочетов-
цы, преимущественно женщины. Есть среди них несколько
мужчин, по это либо завзятые любители церковного пения,
назубок знающие все псалмы и литургии, либо дожидаю-
щиеся смерти ветхие старцы, которые решили перед
уходом к праотцам покаяться в грехах своих.

Из людей среднего поколения в церкви можно увидеть
лишь десяток-другой женщин, да и то в самые большие
праздники. А что касается молодежи, то она, так же, как
везде, не верит ни в чох, ни в птичий грай. Были, правда,
случаи, когда молодые родители под влиянием стариков
крестили младенцев в церкви, по это обычно вызывало на-
смешки и подшучивание, так что охотников повторять об-
ряд «святого крещения» в станице бывает пе столь много.

Утверждению безбожия в среде кочетовской молодежи,
помимо всего прочего, немало способствовали и отцы
иереи. Об одном из них я хочу немного рассказать. Это был
здоровенный, румяный молодой мужик лет тридцати, не бо-
лее. Кулачища у него были величиной с небольшой арбуз,
плечи — косая сажень, богатырь да и только. Кудрявые
темные волосы, такая же темная окладистая борода, быст-
рые, с хитринкой, глаза — все это привлекало дряхлых
станичных богомолок. Особенно же прельщал их голос отца
Власия (назовем его так). Голос у него действительно был
что надо: громоподобный бас-профундо, отличная дикция,
несомненные актерские «переливы».

Старухи богомолки первое время души не чаяли в сво-
ем молодом румяном пастыре; в складчину приобретали
ему чесучу и шелк на рясы, под праздники откормленных
поросят дарили, вино носили четвертями и даже ведрами,
«матушку» снабжали мучицей, соленьями, картофелем,
пироги и яички носили, пе скупились на трешницы и на
пятерки.

Что касается отца Власия, то он очень любил ходить
к станичникам в гости. Придет, сядет в доброй компании,
опрокинет пять-шесть стаканов сибирькового или пухля-
ковского и затянет под гармошку «Из-за острова на стре-
жень» или «По Дону гуляет» — стекла в хате дрожат. Это
еще ничего! А то загулявшие рыбаки или трактористы
рванут разухабистую «Без тебя моя постеля холодна»,
а отец Власий, как турецкий барабан, загудит своим ба-
сом так, что на всю улицу непотребные слова слышны.

Казаки смеются: «Хорош парень, ничего не скажешь»,
«А по виду настоящий бандеровец...» Богомолки же мор-
щатся, переглядываются с испугом, шепчут одна другой:
«Погляди ты, как батюшку нашего подпоили, ни стыда ни
совести нет у проклятых...»

Самым острым камнем преткновения между отцом
Власием и соблюдающими древние обычаи богомолками
стал... мотоцикл. Да, да, самый обыкновенный мотоцикл.

Получилось это так: уяснив, что при наличии быстро-
ходного транспорта можно перед праздником объезжать
все окрестные хутора и, следовательно, собирать с паствы
более щедрую дань, отец Власий принял твердое решение
купить автомобиль. Сделать это, однако, не удалось. Вме-
ство автомобиля молодой пастырь купил по случаю
мотоцикл. Самый рядовой легкий мотоцикл, без коляски.
Ио па нем надо было уметь ездить, а отец Власий до счаст-
ливой своей покупки видел мотоцикл только издали и, ко-
нечно, никаких прав на вождение автотранспорта не имел.
И вот тут-то началось!

Под мотоциклетный трек отец Власий решил исполь-
зовать довольно просторную площадь вокруг церкви. Оп
заводил мотоцикл, который дрожал под его могучей рукой,
как необъезженный конь, газа при этом рьяный наездник
не жалел, усаживался в седло, и... на первом повороте
мотоцикл делал бешеный рывок, а мотоциклист вылетал
из седла, потирая бока и отряхивая пыль, подходил к свое-
му необъезженному неуку и с упрямством ковбоя начинал
все сначала.

Каждое утро у церкви стояли неумолчный грохот, треск,
тарахтенье, серыми клубами висел над площадью дым.
С кудахтаньем шарахались в сторону куры. Бдительно
рычали и лаяли соседские собаки. У забора выстраивалась
орава парней, которые, хохоча, кричали с апломбом за^
иравских консультантов:

— Не за ту вожжу тянешь!

— Ты, батя, перекормил его!

— Не бойсь, газуй сильней, все равно вниз лететь!

Разгневанные кочетовские богомолки написали на отца
Власия, что оп-де оскорбляет храм и смущает верующих
своими мотогонками вокруг церкви. Вскоре иерея-мотоцик-
листа перевели куда-то в город, а вместо него прислали
хилого старичка, который уже через педелю после своего
приезда в станицу где-то хлебнул вина и, выписывая на
берегу плески замысловатые кренделя, затянул дребез-
жащим тенорком:

На диком бреге Иртыша

Сидел Ермак, объятый думой...

* * *

Так жили кочетовцы в те годы. Трудились на колхоз-
ных полях и дома, пасли на займище коров, овец и коз,
по ночам рыбалили, забрасывая под плотиной раскидную
сетку, рушили обветшалые дома и помалу строили новые,
хоронили умерших стариков, справляли свадьбы, прово-
жали в армию призывников, ссорил ись и мирились, рожали
детей.
Кочетовский колхоз, носящий громкое наименование
«Победа», работал пи шатко ни валко. Менялись в колхозе
председатели, завхозы, бригадиры, а хозяйство топталось
на месте, ежегодно занимая в областных сводках нижние
места. И люди постепенно примирились с этим, благо «объ-
ективные причины» всегда находились: то весенний паво-
док затопит озимые посевы, то в самом начале июня задует
суховей, сожжет луговые травы и оставит скот без кормов,
то при таком положении многие колхозники не захотят па
работу выходить, а если и выходят, то работают так, абы
день до вечера...

Большим рубежом в жизни кочетовцев стал 1957 год.

Весной 1957 года Совет Министров РСФСР, после озна-
комления с докладными записками кочетовских товарищей,
которые никак не хотели примириться с тем, что колхоз
работает плохо, вынес решение: на базе кочетовского кол-
хоза «Победа» организовать виноградарский совхоз.

Это решение стало началом новой жизни станицы.

* * *

Виноградарство и виноделие известны на Дону с самых
давних времен. Древнегреческий историк и путешествен-
ник Страбон две с половиной тысячи лет тому назад писал
о виноградниках в низовьях Дона. Отдельные предметы,
связанные с виноделием, находились при раскопках генуэз-
ских поселений совсем близко от станицы Кочетовской —
па хуторе ВинограднОхМ и Ольховом и в соседней станице
Раздорской.

Широкое развитие виноградарства началось па Дону
со времен Азовских походов Петра Великого, который ука-
зал на высокое правобережье Дона как на место, самой
природой приспособленное для виноградников. С тех пор,
в каких бы дальних походах ни бывали донские казаки,
они всегда привозили в седельных сумках тысячи вино-
градных черенков, которые высаживали на родных берегах.

Так на Дону, кроме местных старых сортов, появились
сорта крымские, молдавские, болгарские, венгерские, фран-
цузские. Они прижились на донской земле, часто приобре-
тали в повых условиях новые признаки, получали другие
названия.

Не очень давно довелось хмне прочитать один любо-
пытный документ, относящийся к 1842 году, — «Рапорт
доверенных торгового общества в войсковой коммерческий
суд о состоянии торговли и путей сообщения в Войске Дон-
ском». В разделе «Отпуск донских произведений за пре-
делы Войска» авторы рапорта сообщают о том, какие
«произведения» и на какую денежную сумму были выве-
зены с Допа, причем донские вина ставят на первое место.
Они пишут:

«Кроме местного потребления товаров, отпускается за
пределы Войска, а именно: в С-Петербург, Москву вина
на 600 тыс. рублей, туда же скота на 260 тыс. рублей, в
Таганрог хлеба — на 350 тыс. рублей и в разные города
России рыбы на 360 тыс. рублей серебром...»

А в отчете войскового атамана за 1859 год сказано:

«Из растущего в Войске винограда в 1859 году получе-
но 140 000 ведер белого и красного вина. За пределы Вой-
ска отправлено в бутылках и бочках до 120 000 ведер, а
20000 ведер оставлено для местной продажи; из виноград-
ных выжимок выкурено до 2800 ведер спирту. Сверх того,
виноград продаем как внутри Войска, так и вне пределов
оного...»

Однако с годами виноградарство и виноделие на Дону
приходили в упадок, хирели. Причин для этого было много:
морозные, бесснежные зимы, появление мощных конкурен-
тов, владельцев крупных виноградников в Крыму, импе-
риалистическая и гражданская войны. И если в годы пяти-
леток донское виноградарство стало бурно развиваться, то
нашествие гитлеровских орд начисто разорило многие хо-
зяйства и винзаводы. Почти все пришлось начинать сна-
чала.

После войны на правом берегу Дона были восстановле-
ны и вновь созданы шесть виноградарских совхозов, а на
левом берегу, где виноградников вообще никогда не
было,— двадцать три новых совхоза. Так в середине пяти-
десятых годов донское виноградарство вновь вышло на
самую широкую дорогу...

В Кочетовском колхозе тоже были свои виноградники
и даже своя колхозная винодельня, построенная в стороне
от станицы на крутом берегу Допа. Но все это хозяйство
не стоило выеденного яйца. Двадцать три гектара старо-
давних частных виноградников, обобществленных в пору
коллективизации, были клочками разбросаны в четырех
местах, далеко один от другого. Конечно, о машинной обра-
ботке таких жалких клочков нечего было и думать. Когда-
то хозяева этих виноградников сажали кусты как цопало,
не думая ни о каких ровных рядах, и главным орудием
производства была у них дедовская мотыга. С помощью
мотыги да лопаты обрабатывал эти злосчастные двадцать
три гектара и колхоз.

Мне часто приходилось бывать на колхозных виноград-
никах. Грустно было па них глядеть. Это была картина
сплошного запустения. Между беспорядочно разбросанны-
ми кустами кое-как обработанного виноградника то здесь
то там высились старые, дуплистые вербы, чернели трух-
лявые пни. Бурьяны, которых десятилетиями не касалась
человеческая рука, забивали все вокруг. Сквозь густые
заросли колючего терновника невозможно было продрать-
ся. Виноградники давно уже стали убежищем для лис,
хорей и даже волков. Я хорошо помню, как в год моего
первого приезда в Кочетовскую волки среди белого дня
на одной из окраинных станичных улиц задрали теленка,
а овец и собак-дворняжек таскали запросто.

Так выглядели десять лет тому назад колхозные вино-
градники.

Что касается винодельни, то остается пожалеть, что не
осталось ни одной фотографии, на которой был бы за-
печатлен этот «производственный цех». Винодельня пред-
ставляла собой кособокий, накрытый соломой сарай, в
котором были установлены старые ручные прессы и дро-
билки. Под крышей сарая ютились тысячи прожорливых
воробьев. Чуть в стороне от винодельни приткнулась
глинобитная хибарка, именуемая бондарной мастерской.

И все же работа па колхозной винодельне шла своим
чередом. Каждую осень привозили туда на телегах вино-
град, вручную загружали его в дробилки, мезгу также
вручную отжимали на прессах, а сусло заливали в бочки.
Часть кисловатого, еще не осветленного вина увозили па
ближайшие винзаводы в Константиновскую или в Ново-
черкасск, а часть продавали колхозникам.

Вспоминая о тех временах, не могу не сказать доброе
слово о человеке, который много лет жизни и много труда
отдал примитивной винодельне. Это Валерий Никифорович
Выиов, ныне здравствующий житель Кочетовской. На
винодельне он выполнял все обязанности, зачастую объ-
единяя в себе и винодела, и старшего рабочего, и грузчика,
и бочкомоя, и сторожа. Невысокий, кряжистый, с жесткой
седеющей щетиной на щеках и подбородке, он носился по
двору винодельни, следил за прессами, покрикивал па груз-
чиков, перекатывал бочки, успевал десятки раз взять про-
бы вина и потому начинал понемногу хмелеть. Но никогда
никакой хмель (а, говоря по правде, Валерий Никифорович
любил эти самые «пробы» и знал толк в випе) не мешал
ему полностью отдаваться работе и возиться на винодельне
от ранней зари до позднего вечера, а то и до глубокой ночи.

Сколько лет подряд холодными осенними дождями по
бездорожью, в метель, в морозные дни и ночи, надев
потертый брезентовый плащ или куцый полушубок, Вале-
рий Никифорович Выпов сопровождал дорогие его сердцу
бочки с вином, пользуясь при этом любым видом транс-
порта: баржами, тракторными санями, грузовыми автомо-
билями. Теперь, когда прошли годы, пенсионер Выпов
приходит иногда в совхозный випцех. Постоит, посмотрит,
как спорится работа в руках у молодых, сколько в вип-
цехе новых механизмов, тихонько вздохнет и медленно
идет домой.

А земляки-кочотовцы помнят самоотверженный труд
Выпова, пе забывают его и говорят о нем с чувством ува-
жения и благодарности.

* * *

Организация виноградарского совхоза в станице Коче-
товской была делом нелегким. Люди начинали новую
жизнь. Крестьяне-колхозники, они с созданием совхоза
превращались в рабочих государственного предприятия, и
прежде всего их, пятьсот с лишним человек, надо было
спокойно и доказательно убедить в том, что жить они бу-
дут лучше, чем жили в постоянно отстающем колхозе, что
особенности их земельных угодий властно диктуют необ-
ходимость полной перестройки хозяйства и его дальнейшей
специализации на совершенно новой основе.

Кочетовцам впервые предстояло встретиться с тем, чего
они пе знали. До организации совхоза опи сами выбирали
свое колхозное правление, поднимали руки за тех, кто
больше, по их мнению, заслуживал доверия. Теперь, как
им объяснил приезжий уполномоченный из Ростова, «ни-
какого голосования» не будет. Приедут назначенные в
совхоз директор и главный агроном и станут руководить
хозяйством. Если до совхоза кочетовцы-колхозники не
были членами профсоюза, то теперь каждый из тех.
кто захочет работать в совхозе, вступает в профсоюз...

На общем собрании в клубе кочетовцы сидели серьез-
ные, сосредоточенные и настороженные. Докладчику то и
дело задавали вопросы, интересующие больше всего:

— А как же теперь у нас будет с приусадебными уча-
стками? Ведь мы пользуемся колхозными нормами, а вы
небось земельку отберете да посадите нас па городские
пятачки, так что ни поросенка, ни курочки некуда будет
выпустить?

— Нет, — твердо отвечал докладчик, — у тех, кто будет
работать в совхозе, приусадебные участки останутся преж-
ними. Во всяком случае на ближайшие годы.

— А на трудодень в совхозе будут чего-нибудь давать?
Наш колхоз хотя в передовых и не значился, а все же мы
кое-что получали: зерпеца трошки, и подсолнухов, и арбу-
зов, и всякого такого прочего. Оно, конечно, не хватало до
нового, но все ж таки помощь была.

Докладчик терпеливо говорил:

— Вы будете получать ежемесячную зарплату по
утвержденной ставке. Кроме того, вы сможете продукты в
совхозе покупать или питаться в столовой.

— Это, значит, выходит, что один будет вкалывать от
зари до зари, другой станет посвистывать, а зарплату они
получат одинаковую? По ставке? Так, что ли?

— Нет, не так. Оплата труда имеется в виду сдельно-
премиальная — чем больше и лучше сделал, тем больше
грошей получишь.

— А отпуск нам будут давать?

<— Обязательно, так же, как всем рабочим...

Собрание продолжалось до позднего вечера. Казалось,
все уже было обговорено, все разъяснено, а вопросы сы-
пались один за другим, и никому не хотелось уходить из
клуба.

Домой возвращались в темноте. С Дона тянул теплый
весенний ветер. На речной излучине протяжно перекли-
кались невидимые пароходы. Медленно я шел по улице,
курил и думал о том, как трудно будет станичникам при-
выкать к совершенно новому укладу жизни и сколько нуж-
но человеческого такта, энергии, разума, воли, умения
для того, чтобы создать совхоз почти на пустом
месте.

В нашем районе, наряду с другими совхозами, уже су-
ществовал Семикаракорский виноградарский совхоз, орга-
пизованный сравнительно недавно. Но он был создан
именно на пустом месте. Там все надо было начинать с
жилья и привлекать рабочих из разных станиц и хуторов.
С одной стороны, это было труднее, чем создание такого же
совхоза в Кочетовской, где уже жили и работали сотни
людей, а с другой стороны, Семикаракорскому совхозу бы-
ло значительно легче, потому что там не надо было ломать
сложившийся годами уклад. Туда шли люди, знавшие, что
им дадут квартиру, что они будут получать зарплату так
же, как получали, работая па других государственных
предприятиях. Здесь же, в Кочетовской, надо было посте-
пенно изменить психологию вчерашних колхозников, при-
учить их к строго регламентированному рабочему дню, к
новым отношениям с руководителями, ко всему тому, чего
они не знали и не видели.

И еще я думал: какими же будут эти первые руководи-
тели? Поймут ли они, какая трудная задача поставлена
перед ними? Сумеют ли перебороть ту расхлябанность,
которая, нечего греха таить, имела место в отстающем кол-
хозе? Смогут ли дисциплинировать столь разных по харак-
теру людей, многие из которых никогда пе были поклон-
никами дисциплины и зачастую сами решали, выходить им
завтра в поле или пойти па Дон порыбалить?

Эти мысли волновали меня, беспокоили, и я решил:
надо ждать.

$ $

Директором Кочетовского виноградарского совхоза был
назначен Александр Макарович Бабенко, главным агроно-
мом — Зиновий Степанович Сельский, оба специалисты с
высшим образованием, имеющие немалый опыт работы в
виноградарских совхозах, до приезда в Кочетовскую не
знавшие друг друга.

А. М. Бабенко, высокий, худощавый человек — в ту по-
ру ему было тридцать девять лет,— окончил Краснодар-
ский институт пищевой промышленности и работал дирек-
тором Гурзуфского винсовхоза в Крыму. Вряд ли, конечно,
он был доволен приказом о переводе его из Крыма па Дон.
Старый хороший совхоз, берег чудесного Черного моря,
великолепные курорты, да, наконец, Крым — жемчужина
советского виноградарства и виноделия,— все это надо бы-
ло оставлять и отправляться в неведомую станицу Коче-
товскую, чтобы вместе с другими возрождать былую славу
донских вин. А в Кочетовской — пи виноградников, ни са-
дов, одни бурьяны да вербовые заросли. Даже квартиры
нет, хоть в палатке живи с женой и двумя малыми детьми.
Квартира, правда, нашлась. Отремонтировали старый
дом — особнячок на берегу плески, и первый директор но-
вого совхоза поселился в этом доме.

К чести Александра Макаровича надо сказать, что он
не пал духом и не опустил рук. Человек не без горячности,
даже вспыльчивый, он тем пе менее умел сдерживать себя,
хотя одна черта характера прорывалась в нем всегда —
насмешливость. Иногда эта насмешливость смягчалась не-
злобивым юмором, а иногда, если директор злился, зву-
чала как плохо скрытая издевка.

Кочетовцы сразу «признали» Бабенко. «Свой му-
жик»,— решили они. И юмор, и насмешливость, и солоно-
ватые шутки директора, знающего, как разговаривать с
людьми и умеющего настоять на своем,— все это нрави-
лось кочетовцам. Слушая директора на планерках или на
утренних нарядах, куда Александр Макарович неизменно
являлся сам, они посмеивались, пошучивали, по, как
правило, беспрекословно выполняли все его распоря-
жения.

Несколько иного склада был главный агроном Зиновий
Степанович Сельский. Сын известного в Крыму револю-
ционера — болгарина, расстрелянного белогвардейцами в
1919 году, испытавший в жизни немало превратностей
судьбы, Зиновий Степанович окончил Крымский сельско-
хозяйственный институт имени М. И. Калинина по спе-
циальности виноградарство и виноделие. Этот же институт
окончила и его жена Ирина Степановна, по приезде в Ко-
четовскую назначенная, как специалист-винодел, началь-
ником совхозного винцеха.

В отличие от директора главный агроном был сдержан,
голоса никогда не повышал. Зиновий Степанович постоян-
но следил за новинками агрономической литературы, ве-
черами много читал, а с утра до вечера объезжал поля,
знакомился с хозяйством.

Эти два человека, не очень похожие один на другого,
и должны были руководить новым Кочетовским совхозом.
И хотя директор и главный агроном были разными по ха-
рактеру людьми и довольно часто спорили по многим воп-
росам, они отлично сработались, никогда не мешали друг
другу, жили дружно, и в течение нескольких лет честно и
умно выполняли все, что от них требовалось. Совхоз под
их руководством был создан л весной 1957 года начал свой
трудный, но славный путь.

* * ♦

Что же представляли собою места, на которых коче-
товцы решили высаживать виноград? Это были сотни гек-
таров пустоши, лишь в отдельных островках перемежае-
мой посевами. Я часто охотился в этих заповедных, полу-
диких местах и отлично их помню. Для всякого зверья это
был сущий рай. Густые вербовые заросли, непроходимые
купы терновника, тысячи старых полусгнивших пней —
царство злющих ос и муравьев. Однажды, настреляв там
штук пять жирных голубей-витютней, я одного из них по-
терял, но вскоре заметил потерю и решил пойти по своим
следам, чтобы найти выпавшего из слабо затянутой удавки
голубя. Я нашел его минут через сорок, не больше, но это
уже был не голубь, а скелет, обглоданный осами. Тучи ос
сожрали его мгновенно.

Вся эта огромная пустошь была изрезана глубокими
водомоинами, в которых после паводков долго, почти до
июля, держалась вода. На воде отдыхали кряковые утки,
чирки, разгуливали непуганые цапли, а по заросшим камы-
шом и вербой кромкам водомоин грелись на солнце чере-
пахи. Ходить по этИлМ местам было трудно. Пробираешься,
бывало, по зарослям колючего терна, весь исцарапаешься,
а выйдешь на поляну — дорогу тебе преградят когда-то по-
валенные ветрами деревья, и их надо обходить чуть ли не
за километр. Полынь на полянах росла такая густая и вы-
сокая, что неизменные мои спутники в охотничьих бро-
дяжествах — английский пойнтер Милка и венгерская
легавая Райт, рослые неутомимые собаки, скрывались в
полынном море с головой, а выскочив на чистое место,
долго не могли отдышаться и сидели, высунув языки и
поглядывая на меня с укоризной.

Тут, в этих полудиких местах, полное раздолье было
волкам, лисицам, енотам, и они давали о себе знать каж-
дый год. То стая волков зарежет в колхозной кошаре де-
сять-пятнадцать овец, то лисы заберутся на птичник или
еноты чего-нибудь нашкодят.

Северо-восточной своей границей огромная, почти не
тронутая людьми пустошь примыкала к двум рекам: Дону
и впадавшему в этих местах в Дон Северскому Донцу.
В начале лета 1957 года на пустоши появились геоло-
ги, почвоведы, геодезисты. Закладка будущих виноградни-
ков сразу была поставлена па твердую научную основу.
Специалисты тщательно исследовали почву, составили кар-
точки строительной планировки.

И вот пришел конец пустоши и звериному царству у бе-
регов двух рек: из Мечетповской машинно-тракторной
станции в станицу Кочетовскую пришли мощные корчева-
тели Р-80, скреперы, бульдозеры, тракторы с плантажными
плугами. Началась большая, трудная работа. С утра до
ночи за станицей не умолкали шум тракторов, треск кор-
чуемых пней и деревьев. Над займищем стелился дым кос-
тров — люди сжигали стянутый машинами бурьян,
хворост, всякое гнилье. Бульдозеры и скреперы засыпали
вековые водомоины, овражки, срезали высокие межи,
когда-то отделявшие земельные участки дореволюционных
хозяев, выравнивали ложе будущих виноградников. Тяже-
лые плантажные плуги, влекомые сильными тракторами,
вспахивали землю до глубины семьдесят сантиметров.
Потом, после осадки почвы, ее спланировали, разгладили
культиваторами, боронами, прикатали катками, с арифме-
тической точностью разбили на кварталы, а кварталы — на
клетки. В клетках шнурами разметили линии будущих ви-
ноградных рядов, определили в рядах место каждого от-
дельного куста.

Как только заосепяло, из Кундрюченского питомника в
новый совхоз привезли первые виноградные саженцы. Это
были два сорта винограда, еще не известные тогда в ста-
нице: прославленный «рислинг» и «матраса».

В тот год в совхозе еще не было гидробуров — механиз-
мов для посадки винограда, сажали «под шомпол» с поли-
вом, то есть в определенных местах вертели острым ло-
мом — «шомполом» отверстие в земле, заливали его водой
и поворачивали шомпол по ходу часовой стрелки, чтобы
вода смешалась с землей и образовала жидкую грязь, ку-
да идущие следом сажальцы бережно и осторожно опуска-
ли малютку-саженец и засыпали его землей. На поверхно-
сти почвы оставляли только две почки-«глазка». Но и эти
еле заметные верхние концы саженцев аккуратно окучива-
ли, чтобы злые зимние ветры и морозы пе погубили неж-
ные саженцы первого совхозного винограда, высаженного
па площади в тридцать восемь гектаров.

А весной, когда стаяли снега и подсохла прогретая
солнцем почва, каждый младенец-саженец был открыт, во-
круг него заботливые руки виноградарей насыпали в виде
кольца ядовитый гексахлоран, чтобы прожорливые полчи-
ща личинок жестких жуков-проволочпиков не повредили
неокрепшие, слабые побеги.

И вот пришла пора, и люди увидели длинные прямые
ряды еще невысоких виноградных кустов. Они ярко зеле-
нели, красуясь под лучами солнца, и легкий теплый ветер
шевелил их сочные листья.

Первый участок виноградников нового совхоза начал
свою долгую жизнь, радуя людей-тружепиков...

* * *

Вырастить опытного мастера-виноградаря нелегко. Да-
же рядовой рабочий виноградарской бригады должен быть
человеком грамотным, потому что ему постоянно прихо-
дится исполнять целый ряд сложных, ответственных опе-
раций, и если он делает это вслепую, пе зная цели той или
иной операции, связанной с жизнью и развитием виноград-
ного куста, он вместо пользы может принести непоправи-
мый вред.

Настоящий виноградарь обязан знать многое: анато-
мию, физиологию и годичный цикл виноградной лозы;
влияние окружающей среды па развитие и плодоношение
винограда; способы обрезки и формирования молодых кус-
тов и омолаживание старых; он должен уметь заготавли-
вать черепки и ухаживать за школкой — питомником, вы-
полнять на виноградниках целый ряд так называемых
«зеленых операций» —обломку, прищипывание, чеканку,
пасынкование, должен разбираться в особенностях различ-
ных сортов винограда и хорошо знать агротехнику их воз-
делывания...

Среди кочетовцев было немало виноградарей. Их пра-
деды, деды и отцы имели свои виноградники. В станице
почти на каждом приусадебном участке выращивали ви-
ноград и занимались «доморощенным» виноделием. Но
все это делалось примитивно, па ощупь, без необходимых
знаний, без умения отобрать самые выгодные, высокока-
чественные, приспособленные для данной местности сорта.
Поэтому в Кочетовской пе знали ни «рислинга», ни «али-
готе», ни «ркацители», ограничиваясь местными сортами,
в большинстве своем далеко не самыми лучшими.
В новый совхоз пошли работать сотни вчерашних кол-
хозников, значительная часть которых о винограде не име-
ла ни малейшего представления. Их всех надо было обу-
чить, привить им навыки виноградарей. Большую помощь
оказали при этом специалисты, приехавшие для работы
на Дон из разных виноградарских районов и хозяйств
юга России: из крымского комбината «Массандра», из
«Абрау-Дюрсо», со Ставрополья, с Кубани.

В середине пятидесятых годов началась пора бурного
и стремительного возрождения донского виноградарства:
на правом и на левом берегах Дона росли десятки новых
винсовхозов, завозились миллионы саженцев лучших сор-
тов, строились новые совхозные поселки, новые заводы,
прокладывались асфальтированные дороги.

Всем этим важным и нужным делом па Дону руково-
дил и продолжает руководить бывший директор крымского
комбината — «Массандра» Николай Константинович Со-
болев. Его имя давно вошло в историю русского виногра-
дарства и виноделия. Горячий энтузиаст, фанатически
влюбленный в свое дело, мягкий, культурный, тактичный
руководитель, пе боящийся большого риска, смелый орга-
низатор, Н. К. Соболев всего себя отдал виноградарству.
Тремя орденами Ленина Советское правительство отмети-
ло многолетнюю и плодотворную работу Соболева, и он
честно заслужил эту высокую награду.

По приглашению Соболева на Дон приехали многие от-
личные специалисты из разных мест страны.

В новом Кочетовском винсовхозе, кроме директора
А. М. Бабенко и главного агронома 3. С. Сельского, появи-
лись и другие товарищи. Управляющим виноградарским
отделением был назначен Петр Иванович Козельский, хо-
роший агроном-практик, окончивший перед войной Гуда-
утский техникум виноградарства и виноделия. До приезда
на Доп Петр Иванович долго работал в прославленном
Анапском совхозе имени Ленина бригадиром, агрономом
отделения и, наконец, управляющим отделением. Несмотря
па очень плохое зрение (Петр Иванович постоянно носит
очки неимоверной толщины), он с первых дней своего
пребывания в Кочетовской объездил все поля, познакомил-
ся со всеми людьми, и кочетовцам поправился живой, ве-
селый агроном, который носился па дрожках по всем уча-
сткам и к зиме загорал так, что был похож на негра.

Из того же Анапского совхоза в Ркочетовскую приехал
Герой Социалистического Труда Афанасий Афанасьевич
Лунев, награжденный двумя орденами Ленина и Золотей
звездой как бригадир-виноградарь, добившийся самых вы-
соких показателей. Здесь, в новом совхозе, он также воз-
главил бригаду и работает бригадиром до сих пор.

Прибывшие в совхоз специалисты сразу организовали
занятия по агротехнике виноградарства, чтобы подготовить
сотни людей к работе в новых условиях. Учебой руководил
главный агроном совхоза Зиновий Степанович Сельский.

В долгие зимние вечера, когда под ногами скрипит
тронутый морозом снежок или метет метель, а в окнах
станичных домов тускло светятся лампы, кочетовны-рабо-
чие шли в контору совхоза, в клуб или в школу, чтобы
слушать очередную лекцию по виноградарству. Шли жен-
щины, которые с первого дня организации совхоза стали
работать в нем: Пелагея Ивановна Калабина, Антонина
Петровна Трофимова, Прасковья Владимировна Астахова,
Евдокия Никандровна Студеникина, Мария Петровна Ро-
мановская. Шли молодые парни и девушки. Шли мужчи-
ны-механизаторы: Петр Степанович Бурлаков, Михаил
Михайлович Цапков, Петр Филиппович Нелидин, Алек-
сандр Петрович Цапков...

Чинно рассевшись на стульях и скамьях, кочетовцы
слушали очередную лекцию агрономов, и с каждой новой
лекцией или беседой перед ними все больше открывались
тайны виноградного куста, его сложная жизнь, постоянно
требующая заботы и помощи человека. Рабочие узнавали
о вредителях и болезнях винограда, о способах лечения за-
болевших растений. Так, вместе с опытом, к людям прихо-
дили знания.

Впрочем, и среди кочетовцев нашлись специалисты-ви-
ноградари с образованием, которые с самого начала пошли
в новый совхоз. Одним из них был Филипп Макарович Хар-
ламов, человек с трудной и сложной судьбой. В 1938 году,
после окончания Йухляковского техникума виноградарст-
ва и виноделия, двадцатилетним юношей Харламов был
призван в армию и служил в Белостокской области, совсем
близко от границы. В первые же дни разбойничьего напа-
дения на Советской Союз Филипп Макарович Харламов
был ранен в ногу и при отходе наших войск оказался в
плену. Немцы направили его на работу к «постмастеру»,
начальнику почты. И довелось ему там испытать многое:
унижения, голод, побои. Несколько раз Филипп пытался
бежать, но фронт уже отодвинулся далеко на восток, и все
его попытки перебраться к своим закончились неудачами.
Вместе с тысячами других военнопленных Харламова ос-
вободили разгромившие гитлеровцев советские войска.

Вернувшись в Кочетовку, Филипп Макарович стал ра-
ботать в родном колхозе, возглавив виноградарскую брига-
ду, а когда на базе колхоза организовался совхоз, стал ра-
ботать совхозным бригадиром, был принят кандидатом в
члены КПСС. Скоро отстающая бригада Харламова стала
одной из передовых.

Так день за днем вырастали в молодом совхозе люди,
и это было закономерно, потому что жизнь не стояла на
месте, она все время двигалась вперед, предъявляя все
новые и новые, гораздо более широкие требования, их надо
было выполнять, ибо это стало непреложным законом на-
шего развития.

* * *

Безостановочно, как Дон, текло время. Проплывали ми-
мо станицы корабли. Купали в воде зеленые ветки при-
брежные вербы. Желтела листва в лесах. Улетали на юг
гусиные стаи. Медленно плыла вниз по реке снежница.
Замирала в белом покое скованная льдом река. Не слышно
было пароходных гудков. И вновь приходила весна. Воз-
вращались из дальних странствий перелетные птицы. Неж-
ным, почти прозрачным кружевом зеленели тополевые
почки...

Жизнь не стояла на месте.

Давно уже было закончено строительство Цимлянской
плотины и гидроэлектростанции. Воды Дона подчинились
человеческой воле, и сотни придонских станиц и хуторов
были избавлены от стихийных весенних паводков. По-
слушная человеку вода потекла по оросительным каналам,
оживляя засушливую степь. Теперь только ошибочные
прогнозы метеорологов да просчеты инженеров-гидротех-
ников, регулирующих сток воды из Цимлянского моря,
могли повлечь за собой неожиданные разливы.

Кочетовцы навсегда распрощались с керосиновыми
лампами, свечами, самодельными светильниками. Вся ста-
ница была залита электрическим светом. Заработали стан-
ки в совхозной механической мастерской. В домах у коче-
товцев стали появляться радиоприемники, холодильники,
стиральные машины. По-иному засветился киноэкран в
совхозном клубе. Электричество стало новой, высокой сту-
пенью в культуре древней казачьей станицы.

Рядом с электрическими проводами потянулись теле-
фонные линии, вначале примитивные, а вскоре за счет
совхоза в Кочетовской была установлена автоматическая
телефонная станция на пятьдесят номеров. Пришел конец
вековой оторванности островитян-кочетовцев от мира. Те-
лефонные аппараты стояли в конторе совхоза, в сельсове-
те, в ахмбулатории, в аптеке, на речной пристани, в школе,
в клубе, на всех животноводческих фермах, в квартирах
специалистов.

Теперь в случае необходимости не надо было ежеднев-
но посылать куда-нибудь коннонарочных или дожидаться,
когда по невылазной грязи дошлепает до совхоза бригадир,
чтобы передать в контору очередную сводку. Телефон об-
легчил жизнь кочетовцев. Требовалась кому-нибудь из
внезапно заболевших людей срочная операция — фельдшер
вызывал из районной больницы автомобиль скорой помо-
щи; директор совхоза вместо утомительной поездки в Рос-
тов мог в любую минуту связаться с управлением Донвино
и выяснить интересующие его'вопросы; случалась где-то
кража — об этом немедленно знала милиция. Практически
кочетовцы могли теперь быстро связаться с любым боль-
шим городом от Владивостока до Бреста.

Для обеспечения телефонной связи родной станицы с
окружающим миром немало сделали кочетовские друзья-
фронтовики Александр Самсонов и Яков Свирякин. Они
вместе воевали против гитлеровских интервентов, не раз
выручали друг друга в боях. Служба в войсках связи
научила их многому. Когда закончилась война, Самсонов
и Свирякин вернулись в Кочетовскую, долго работали
на радиоузле рыбацкого колхоза, а когда в станице
была смонтирована автоматическая телефонная стан-
ция, решили поработать там. И это принесло большую
пользу...

С годами станица меняла свой облик. Одна за другой
исчезли ветхие, крытые соломой халупы. Как грибы после
дождя, росли добротные новые дома, кирпичные и деревян-
ные. Теперь никто из кочетовцев не хотел накрывать дома
чакапом, каждый мечтал о шифере или железе. И хотя
трудно было в послевоенные годы достать кровельные ма-
териалы — всюду шла гигантская работа по восстаповле-
пию разоренных войной сел и городов,— многие умудря-
лись добыть и шифер и железо.

Исчезали в Кочетовской и ветхозаветные, полусгнив-
шие плетни. Их пускали па топливо, а дворы огораживали
ровным, хорошо подогнанным штакетником. Во дворах вы-
саживали молодые фруктовые деревья, новые, завезенные
совхозом виноградные саженцы, розы.

Исподволь, почти незаметно обновлялось население
станицы. Умирали старики и старухи. Умирали каждый
по-своему: одни дома, окруженные детьми и внуками, дру-
гие на больничной койке, вдалеке от родных. Иван Ефремо-
вич Богучарский умер па Допу в лодке. Долго, плывя по
течению, лодка носила его мертвое тело от берега к берегу,
пока не приткнулась где-то в камышах, у песчаной отме-
ли... Дряхлый, полуслепой Семен Егорович Поляков тоже
нашел свой конец вдали от людей. Поздней осенью пошел
он в лес за грибами и пропал. Всю зиму искали его коче-
товские охотники, милиционеры, но так и не нашли. Лишь
весной, когда пригрело солнце и на Дону прошел лед, ста-
рика обнаружили на дне залитого водой котлована.

Теплым, пасмурным апрельским днем умер и мой отец,
старый учитель. Станичные улицы были залиты тогда ве-
сенними лужами, все вокруг свежо пахло оттаявшей зем-
лей, звонко пели прилетевшие в родные места скворцы.
Неторопливо шагали по грязи серые сельсоветские лоша-
ди, увозя на кладбище прах отца. И на кладбище приба-
вился еще один высокий могильный холм... Совести недав-
но, в дни, когда писались эти строки, умерла и моя
мать...

Так уходили из жизни отработавшие свое кочетовцы.
А на смену им непрерывно шли другие, громким криком
требуя себе место под ослепительным солнцем. Пи одного
дня покоя не имела кочетовская фельдшерица-акушерка
Прасковья Павловна Астахова — Паночка, как ласково
именовали ее земляки за молодую веселость, добродушие
и участливость. Вернувшиеся с войны парни в лунные но-
чи слушали с девчатами соловьиные песни у высоких при-
брежных тополей над плеской, обнимались с милой, лежа
па только что сметанной копне духовитого сена, жарко це-
ловали друг друга под белой сенью цветущих яблонь, по-
том играли шумные свадьбы, мчались по станице на укра-
шенных разноцветными лентами взмыленных копях. А
кончалось все одинаково: стуком в окно или ночным теле-
фонным звонком на квартиру Прасковьи Павловны и сло-
вами:

— Паночка! Извиняй, пожалуйста! Выдь на часок! По-
ра мою в родильный дом...

И высокая сероглазая Паночка, предупредив своего
сонного мужа Николая, безотказно шла на рассвете, в
глухую полночь, увозила в станичный особнячок — ро-
дильный дом — очередную роженицу, а там, после много-
часовых бдений, увесистым шлепком по розовому заду
встречала пришедшего в мир нового человека...

* * *

Большая работа была в эти годы выполнена Кочетов-
ским совхозом. Там, где совсем недавно расстилалась по-
лудикая пустошь, красовалось безбрежное море молодых
виноградников. Каждой весной и осенью площадь их рас-
ширялась. Уже через год после организации совхоза луч-
шими сортами винограда было засажено 158 гектаров,
вскоре плантации увеличились до 195, потом до 278 гек-
таров...

Все это были молодые неплодоносящие виноградники.
Пока они не приносили совхозу никакого дохода, зато тре-
бовали значительных ежегодных затрат. Отдельные скеп-
тики посматривали на зеленые виноградные кустики, тере-
били в руках сочные, с острыми разрезами листья и гово-
рили задумчиво:

— Н-да... Красиво, ничего пе скажешь... Интересно
только одно: окупят ли себя эти виноградники? А ведь в
них, должно быть, немалая сумма денег вложена...

Да, в первые годы существования Кочетовского вино-
градарского совхоза было в общей сложности израсходова-
но только для новых насаждений 300 тысяч рублей. Тем
не менее расширение виноградников и их развитие позво-
ляли надеяться, что все расходы с годами оправдают себя.
Надо было терпеливо ждать той поры, когда великое мно-
жество виноградных кустов на сотнях гектаров хорошо
обработанной земли вступит наконец в период полного
плодоношения и начнет давать ежегодный урожай.

Неправильно было бы думать, что в совхозе все шло,
как по маслу, что все выполнялось по щучьему велению.
Так бывает только в сказках, жизнь же и сегодня еще до-
ставляет нам немало огорчений. Переносил свои обиды и
Кочетовский совхоз. То приходилось иногда чуть ли не
со слезами выпрашивать каждую тонну проволоки для
того, чтобы вовремя поднять на шпалеру взрослеющие
виноградные кусты; то скупо и несвоевременно отпускался
медный купорос, позарез нужный для защиты винограда
от навязчивой и опасной грибковой болезни — мильдыо.
Были и невыходы на работу по разным причинам: то
вдруг запьет какой-нибудь поругавшийся с женой тракто-
рист, то у шофера отберут права, а то просто друзья по
гулянкам решат: работа не волк, в лес не убежит. Все
это нужно было преодолеть, избавиться от расхлябанности.
Надо было все подготовить к приему первых урожаев ви-
нограда, чтобы вовремя его переработать и не дать про-
пасть ни одной кисти.

Средства для строительства винзавода выделены не
были. Начальство решило, что пока можно обойтись ста-
рой колхозной винодельней, и отпустило деньги только
на ее реконструкцию. Эта реконструкция была сделана.
От прежней винодельни остались лишь каменные стены
двухметровой вышины. Их нарастили больше чем вдвое.
Вместо полусгнивших балок и соломенной крыши сделали
новые крепкие перекрытия, крышу покрыли шифером.
Оборудовали навес для бродильного отделения. Построи-
ли котельную, бочкомойку, бондарную мастерскую. Уста-
ревшее технологическое оборудование заменили новыми
механизмами: установили прессы разных систем, центро-
бежные дробилки, оборудовали бункеры для приема ви-
нограда, по территории винцеха протянули стеклопрово-
ды. Построили подстанцию для обеспечения цеха электро-
энергией, пробурили скважину, постоянно подающую в
цех чистую воду, снабдили цеховую лабораторию необхо-
димыми приборами, реактивами и посудой.

Конечно, на то время, пока все совхозные виноградни-
ки не начали плодоносить и давать запланированный высо-
кий урожай, этого реконструированного совхозом винцеха
хватало и хватает. Однако и директор совхоза и виноделы
правильно поставили вопрос о необходимости уже сейчас
приступить к строительству в станице Кочетовской совре-
менного завода для первичной переработки винограда, так
как при дальнейшем расширении площади виноградников
и повышении их урожайности совхоз должен будет пере-
рабатывать за сезон не менее четырех-пяти тысяч тонн
лучших сортов винограда, а без оснащенного новейшей
техникой завода с освоением такого количества сырья сов-
хозу не справиться.

Уже и теперь Кочетовский винцех с самого начала се-
зона виноделия переходил на круглосуточную работу.

Было бы несправедливым не рассказать при этом о
людях, которые все свои силы и знания отдавали и отдают
тому, чтобы виноматериалы Кочетовского совхоза отлича-
лись высоким качеством и шли не на рядовые, ординарные
вина, а на изготовление лучших марочных вин и шампан-
ского.

Мне хочется прежде всего назвать первого начальника
винцеха Ирину Степановну Сельскую. За годы своей рабо-
ты в цехе эта скромная женщина сделала для совхозного
виноделия очень много. Жена главного агронома, мать
двух детей, она все свое время отдавала цеху, а домашнюю
работу выполняла урывками, па рассвете, и неизвестно
было, когда она отдыхала.

Ирина Степановна с первых дней приучила рабочих
винцеха к чистоте. Каждую осень, к началу сезона виноде-
лия, в цехе все было убрано, побелено, крашено. Во дворе,
аккуратно подметенном, благоухали белые, алые розы,
зеленела напоминающая беседку виноградная аллея. Под
навесом ровным рядом были установлены вычищенные на-
сосы, кановки, вымытые и уложенные кольцами шланги.

Всю тару Ирина Степановна проверяла сама. С первого
осмотра она могла отличить «больную» бочку от «здоро-
вой» и на ходу говорила бондарям:

— В этой есть признаки плесени...

— В этой — остатки уксусной пленки. Надо вынуть
дно, почистить и пропарить как следует...

В разгар сезона Ирина Степановна не покидала цех.
Она успевала следить за всеми операциями: за поступле-
нием винограда в бункеры, за работой дробилок и прессов,
за брожением сусла, за доливом бутов и бочек, за отстаи-
ванием вина. Весь процесс превращения ягоды в чудесное
вино всегда проходил под неусыпным, бдительным внима-
нием Ирины Степановны Сельской, и это сказывалось па
неизменно высоком качестве кочетовских виноматериалов,
из которых большинство ежегодно отбиралось для произ-
водства марочных вин.

Неутомимым помощником Ирины Степановны стал Ва-
силий Архипович Упорников. Отвоевав на разных фронтах
Отечественной войны, молодой Василий. Упорников в
1947 году вернулся в родную станицу и стал работать на
колхозной винодельне рядовым рабочим. Но любовь к делу,
безотказное выполнение всего, что ему поручалось, при-
стальное внимание к технологии производства вина сдела-
ли из станичного парня вполне грамотного винодела-прак-
тика. Особенно много дали Василию Архиповичу те годы,
когда ему пришлось работать под руководством Ирины
Степановны Сельской, и, хотя такой должности в штатном
расписании по винцеху не значилось, все справедливо счи-
тали и продолжают считать Упорникова первым помощ-
ником начальника цеха.

Не раз восхищался я золотыми руками Рима Игнатье-
вича Бирюкова, цехового бондаря. Зайдешь, бывало, в
бондарку, сядешь на какой-нибудь обрубок, смотришь и
любуешься. В просторной бондарке вкусно пахнет дубо-
вой стружкой. В руках Рима Игнатьевича мелодично по-
свистывает послушный, па диво отточенный им рубанок,
звенят отброшенные па пол клепки, и вот на твоих гла-
зах из чисто обструганных, ловко подгоняемых бондарем
клепок сбивается новая пятидесятиведерная бочка. Встав-
лены плотные днища, обтянуты последние прочные обручи.
Привычным движением рук Рим Игнатьевич выкатывает
бочку из широких дверей бондарки.

— Готово!

Дубовую клепку старый бондарь знал, как свои пять
пальцев. Не раз говорил мне, оглаживая ладонью крепкое
дерево:

— Без дубовой бочки доброго вина никогда не будет.
А дубы, они тоже не все одинаковы. Из тех, которые в
горной местности растут, на Кавказе или, скажем, в За-
карпатье, клепка получается прямо-таки золотая. А из
дубов, спиленных где-нибудь в низине, такой клепки ни-
когда не сделаешь, будет она пористая, с синевой, с крас-
нинкой, и сквозных сучков в ней хоть отбавляй...

Рим Игнатьевич делал не только бочки, с которыми мог
бы справиться любой хороший бондарь. Под навесом Ко-
четовского винцеха и сейчас стоят высокие чаны, сделан-
ные его руками, и огромные двадцатитонные буты, сбитые
Бирюковым так, что из этой гигантской, величиной с про-
сторную комнату, дубовой посуды не проливалась ни одна
капля вина. Изготовление таких бутов доступно только ис-
стинному мастеру своего дела.

Таких людей на винцехе было много. Кто из кочетов-
цев не знает неутомимую труженицу Матрену Ивановну
Вифлянцеву? Мне, например, всегда казалось, что эта ма-
ленькая немолодая женщина, хлопотливая и услужливая,
неотделима от винцеха, так же, как неотделим от него ее
муж Валерий Никифорович Выпов, который ушел на пен-
сию. Матрена Ивановна работает до сих пор. Веселая, не-
унывающая, одетая в халат и резиновые сапоги, повязан-
ная платком или косынкой, она носится по всему двору,
мгновенно откликаясь на любой зов.

— Матрена Ивановна!

— Тетя Мотя!

— Мотя!

И Матрена Ивановна сразу оказывается в каждом угол-
ке, где она нужна, где ждут ее помощи.

Много и хорошо работают па винцехе Клавдия Гаври-
ловна Карташева, Раиса Васильевна Шепеткова, кочегар
котельной Валентин Иванович Васильев, рабочий Вален-
тин Астахов...

В последние годы и в винцехе произошли изменения:
пришла работать молодежь. Лабораторией стала руково-
дить Лида Борисова; вместо ушедшей на пенсию Ирины
Степановны начальником цеха был назначен Анатолий
Муравьев...

Труден и сложен процесс виноделия, в котором должно
быть предусмотрено многое: сорта винограда, совершенно
неодинаковая технология белых и красных, сухих и креп-
леных вин, влияющая на брожение температура, неусып-
ный контроль при брожении, культура дрожжей, разные
сроки оставления вина на дрожжевой гуще, чистота бочек,
чанов, бутов и всех механизмов, своевременный долив та-
ры, борьба со всеми посторонними привкусами в вине и
т. д. и т. п.

Самым тревожным и волнующим является на винцехе
день, когда приезжает комиссия для определения качест-
ва изготовленных виноматериалов. Комиссия эта обычно
состоит из нескольких лиц: виноделов управления Донви-
но, работников его центральной лаборатории, представите-
лей заводов.

Испробовав все виноматериалы и посовещавшись, ко-
миссия определяет:

— Это пойдет на изготовление шампанского...

— Из этого получится отличное марочное вино...

— Это можно использовать для купажирования...
Картина проведения дегустации виноматериалов стоит
того, чтобы ее показать читателям, особенно тем, кто, по-
купая к празднику бутылку вина, не знает, сколько стадий
контроля и оценки проходит это вино, прежде чем попасть
на праздничный стол.

Кочетовские виноделы каждую осень тщательно гото-
вились к дегустации. В чисто убранной, заранее проветрен-
ной комнате покрывался белой скатертью стол. На стол
ставились чистейшие бокалы, изготовленные из прозрач-
ного бесцветного стекла, высокий стеклянный цилиндр для
сливания остатков оцениваемого специалистами вина. Чле-
ны комиссии усаживались за стол — и священнодействие
начиналось.

Меня не раз приглашали на дегустацию, и я внима-
тельно следил за тем, как это делается. Вначале на стол
подавались сухие столовые белые вина, потом — сухие
красные, а затем уже — крепленые. Члены комиссии, муж-
чины и женщины, наливали вина чуть больше половины
бокала. Прежде всего они рассматривали вино на свет,
определяли прозрачность его и цвет. После этого быстрыми
движениями вертели бокал в руке, подносили к носу, уста-
навливая, каков аромат вина. Слышались лишь отдель-
ные реплики:

— Неплохо... Приятный медовый аромат...

— И это ничего... Пикантный запах вишневой кос-
точки...

— Жаль, что оттенок фиолетово-синеватый...

— Это от молодости вина. С возрастом оно приобретет
гранатово-красный цвет...

Наконец после определения и оценки аромата подходи-
ли к самому основному: вкусовой пробе. Тут дегустаторы,
делая маленький глоток, перемещали взятое в рот вино во
всех направлениях: и к зубам, и к небу, чтобы полностью
ощутить вкус и «букет» вина.

Что касается меня, то я, боясь прослыть профаном, пе-
ред дегустацией познакомился с книгой «Технология вино-
делия», в которой было написано: «Окончив испытание
взятого в рот вина, дегустатор проглатывает его или вы-
плевывает. Несравненно большее впечатление вино остав-
ляет при проглатывании... Долгое оставление вина во рту
утомляет вкусовые сосочки, и впечатления ослабевают...»

Стараясь следовать этому полезному и приятному со-
вету, я добросовестно «проглатывал» все, что мне налива-
ли, и не допускал «долгого оставления» вина во рту, дабы
не утомить «вкусовые сосочки» и не «ослабить впечатле-
ние». В результате после опробования всего трех образцов
вина я быстро вышел из строя и отправился домой, прово-
жаемый презрительными улыбками приезжих дегустато-
ров...

К чести Кочетовского совхоза надо сказать, что боль-
шинство виноматериалов, изготовленных в его винцехе, от-
биралось для шампанского и для высококачественных ма-
рочных вин.

Хотелось бы поэтому, чтобы читатель, знающий, что
донские вина на международных и всесоюзных выставках
получили сорок восемь золотых и серебряных медалей,
знал и то, что в праздничной бутылке принесенного им
домой вина — будь это «Советское шампанское», марочный
«Рислинг донской» или другие отличные вина Дона — есть
частица виноматериалов, изготовленных в Кочетовском
виноградарском совхозе.

* * *

С каждым годохМ положение совхоза улучшалось. Одна-
ко улучшалось оно медленно, гораздо медленнее, чем хо-
телось бы. Основной причиной замедленного хозяйствен-
ного развития совхоза была земля. Собственно, не земля
как таковая, а ее площадь. При организации совхоза ему
механически оставили всю колхозную землю — 5864 гек-
тара, в том числе сельскохозяйственных угодий 3600 гек-
таров.

Конечно, при таком количестве земли ни о какой спе-
циализации виноградарского совхоза нечего было и ду-
мать. Короче говоря, не было подсчитано, сколько земли
нужно для интенсивного ведения именно виноградарского
хозяйства в условиях Дона. А поскольку земля не может
лежать мертвым капиталом, значит, ее надо использовать:
сеять пшеницу, ячмень, кукурузу, кормовую свеклу, под-
солнух, развивать на этой основе животноводство. И полу-
чалось так, что виноградарский совхоз, вместо того, чтобы
заниматься виноградом, по сути дела копировал вчераш-
нее колхозное хозяйство, вплоть до посевов гороха. Боль-
ше того: районное начальство совершенно не интересова-
лось виноградом, его беспокоили только зерно, мясо, моло-
ко, яйца.

Однажды мне пришлось быть свидетелем неприятного
разговора. Приехавший в Кочетовскую товарищ из района
спрашивал у директора Кочетовского совхоза Бабенко,
сколько им сдано пшеницы и мяса. Бабепко ответил, что
план сдачи еще не выполнен, но скоро будет выполнен.

— Не выполнен? — вскипел районный товарищ.— Чем
же вы занимаетесь? Виноградником балуетесь?

— Позвольте, я — директор виноградарского совхо-
за,— сказал Бабепко.— Виноград — это основная и главная
отрасль нашего хозяйства.

Тут районный товарищ совсем разбушевался.

— Виноград?! —закричал он.— Вы это бросьте! Гони-
те хлеб и мясо! А эти виноградарские настроения мы из
вас быстро выбьем!

Такое положение имело место не только в Кочетовском
совхозе. На левобережье Дона целый ряд винсовхозов —
«Болыповский», «Морозовский», «Краснодонский» и дру-
гие — оказался убыточным, потому что там пытались хо-
зяйничать на огромных площадях земли—до десяти ты-
сяч гектаров.

Четыре года тому назад я писал об этом в «Экономиче-
ской газете», настаивая на том, что величина земельной
площади должна гармонично соответствовать хозяйствен-
ному профилю предприятия, ибо то, что полезно зерновому
или, скажем, овцеводческому совхозу, может принести
вред плодоовощному или виноградарскому хозяйству.

Не будучи ни экономистом, ни ученым-виноградарем,
по изучив положение в нескольких совхозах, я писал тогда:

«Ни одному виноградарскому совхозу (если его рас-
сматривать как специализированное, высокодоходное пред-
приятие) более трех тысяч гектаров земли не нужно. Это
предел, за который переступать не только убыточно, но и
вредно.

Огромные излишки земельной площади неизбежно ве-
дут к распылению, разбрасыванию всех сил в винсовхозе.
Это понятно. Если тебе дана земля, ты должен ее занять
чем-нибудь, а не превращать в целину. Вот отсюда все
и начинается. Тысячи гектаров виноградарский совхоз за-
нимает под пшеницу, кукурузу, ячмень, подсолнух, горох
и т. д. Миллионы рублей расходует на строительство жи-
вотноводческих помещений. А поскольку ни полеводство,
ни животноводство в вин совхозах не специализированы, то
центнер свинины, произведенный в винсовхозе, стоит зна-
чительно дороже, чем в животноводческом совхозе.
При таком хозяйничанье виноградарский совхоз быстро
теряет свое лицо, становится похожим на обычный колхоз.
С директоров випсовхозов и агрономов-виноградарей по
существу снимается ответственность за состояние основно-
го производства — виноградарства, зато чаще всего с них,
как говорится, «снимают стружку» за зерно, за мясо, мо-
локо, яйца и с яростной энергией выбивают «виноградар-
ские настроения»...

Так было четыре года тому назад.

Вскоре после выступления «Экономической газеты»
нормы земельной площади для некоторых винсовхозов
Дона были пересмотрены. Кочетовскому совхозу оставили
2864 гектара земли, а на отрезанных от пего 3000 гектаров
организовали отделение Семикаракорского скотооткормоч-
ного совхоза.

Это было своевременное и правильное решение, имею-
щее целью специализацию, а значит — рентабельность
совхоза. С этого времени кочетовцы стали работать значи-
тельно лучше. Теперь совхоз был освобожден от обяза-
тельных поставок зерна, яиц, овощей и мог главное вни-
мание уделить основному своему производству — вино-
граду.

С каждым годом в Кочетовской росли молодые специа-
листы, уже пришла пора, когда из станицы стали уезжать
люди, получившие повое назначение.

В 1964 году кочетовцы прощались с первым директором
випсовхоза Александром Макаровичем Бабенко, который
был назначен директором Цимлянского завода игристых
вин — уникального предприятия, чьи вина давно стяжали
заслуженную славу во всем мире. В трудное время,
когда Кочетовский совхоз только начинал свой путь,
Александр Макарович немало сделал для его организации
и, расставшись с кочетовцами, оставил по себе добрую
память.

Директором совхоза стал Зиновий Степанович Сель-
ский, работавший главным агрономом. Вместе с А. М. Ба-
бенко он заложил основы совхоза, знал в Кочетовской каж-
дый уголок, под его руководством были высажены первые
виноградники, и потому кочетовцы были довольны. Руко-
водителем в совхозе оставался свой человек, которого все
знали и к которому успели привыкнуть.

На должность главного агронома, вместо Зиновия Сте-
пановича, был назначен Петр Иванович Козельский, кото-
рому тоже не нужно было привыкать к хозяйству. Он рабо-
тал в совхозе управляющим виноградарским отделе-
нием.

Примером того, как вырастали в станице новые люди,
хорошие, добросовестные специалисты, может служить
судьба Раисы Подкопаевой...

Раю Подкопаеву я знал еще девчонкой-школьницей.
Она была совсем мала, когда погиб на фронте ее отец
Александр Подкопаев, бывший председатель рыболовец-
кого колхоза. Овдовевшая мать постоянно брала девочку
с собой па работу. Рая с детства полюбила зеленые кусты
винограда, едва уловимый запах нежного его цветения,
золотистые и темно-лиловые грозди, прогретую солнцем
землю, веселые и грустные песни работавших на виноград-
никах женщин и девушек.

Окончив среднюю школу, Рая никуда не поехала, оста-
лась в родном совхозе. Работала так же, как и все, на
прополке, обрезке, привязывании, пасынковании виногра-
да, была звеньевой, потом бригадиром, добилась хороших
урожаев.

Ночами, после тяжелой работы, она сидела над книга-
ми, сдала вступительные экзамены в Краснодарский сель-
скохозяйственный институт и стала студенткой-заочницей
факультета виноградарства и виноделия. Шли годы. Рабо-
тая на виноградниках, Рая Подкопаева ездила на институт-
ские сессии, исправно переходила с курса на курс, наконец
сдала государственные экзамены и получила диплом агро-
нома-виноградаря.

Работая агрономом виноградарского отделения, Рая
руководила комсомольской организацией совхоза, была из-
брана депутатом Семикаракорского райсовета. Как один
из делегатов района, она принимала участие в работе XIV
Всесоюзного съезда комсомола, стала членом партии, ее
избрали членом райкома КПСС.

Всюду, где бы ни появлялась эта высокая, полная энер-
гии девушка, она вносила живость, веселье, и рабочие-вино-
градари платили ей любовью и уважением. Вчерашняя
школьница, Рая Подкопаева мужала, уже станичники
стали ее называть Раисой Александровной, сама она стала
матерью...

Так шли годы. Так росли в Кочетовском совхозе люди.
Так начинало свой путь новое молодое поколение труже-
ников...
♦ * ♦

До сих пор, рассказывая о своих земляках-кочетовцах,
я все внимание уделял виноградарям и виноделам. Это и
понятно — совхоз-то виноградарский. Однако добрая слава
совхоза держится не только виноградарями, но и животно-
водами, и механизаторами, и всеми, кто честно трудится
на своем участке, выполняя порученную ему работу.

Если после упорядочения вопроса о земельной площади
Кочетовский винсовхоз был освобожден от плановой сдачи
зерна, яиц и овощей, то он обязан был сдавать мясо и моло-
ко, так как без животноводства (в определенных рамках)
не может существовать ни одно земледельческое хозяйст-
во, какое бы направление ни имело его специализирован-
ное производство. Это связано и со снабжением своих
рабочих продуктами питания и с необходимостью иметь
постоянные запасы органических удобрений. Конечно, жи-
вотноводство в виноградарских совхозах должно иметь ра-
зумные, экономически обоснованные пределы, чтобы не
стать помехой для развития основной отрасли.

Сейчас в Кочетовском совхозе 457 голов крупного рога-
того скота, из них — 125 дойных коров. Свиней — 246, из
них маток — 20. Что касается сдачи молока и мяса, то
совхоз не только выполнил, но и значительно перевыпол-
нил планы юбилейного, 1967 года.

Среди кочетовских животноводов есть много людей,
целиком отдающих себя любимому делу. Они не считаются
со временем, держат животных в чистоте, твердо соблю-
дают режим кормления и потому добиваются успехов.

По справедливости кочетовцы всегда хвалят свинарку
Варвару Прокофьевну Щепеткову. За скупыми, лаконич-
ными цифрами «перевыполнения планов» стоят сотни бес-
сонных ее ночей в пору опоросов свиноматок, тяжелый
труд, умение по-своему подойти к каждому животному,
понимание своей ответственности.

С таким же уважением и признательностью говорят
кочетовцы о доярке Любе Корневой, под умелыми руками
которой коровы дают больше молока, чем предусмотрено
планом, о телятнице Евдокии Васильевне Бочтовой, кото-
рая, опекая своих питомцев, не признает слова «падеж»
и откармливает телят так, что они прибавляют в весе по
полкилограмма за сутки.

Руководит животноводческим совхозом зоотехник Иван
Иванович Пятиков, имеющий специальное среднее образо-
вание. Есть и ветеринарный врач Георгий Иванович Баб-
кин, который постоянно следит за состоянием животных.

Трудно было бы совхозу и без механизаторов.

Я часто бываю в недавно построенной механической
мастерской совхоза, которая до перехода в новое, простор-
ное помещение ютилась в закутках бывшего рыбцеха.
В мастерской немало хороших людей.

Работу совхозных механизаторов возглавляет молодой
инженер Вячеслав Семенович Дмитриченко, окончивший
Азово-Черпоморский институт механизации и электрифи-
кации сельского хозяйства, а мастерской заведует опытный
инженер Алексей Семенович Калюжин. О нем я хочу не-
много рассказать.

Не зная тогда друг друга, мы с Алексеем Калюжиным
в годы войны дважды вместе участвовали в боях под Росто-
вом и Вареновкой. На фронт Алексей ушел сразу после
окончания школы-десятилетки, был направлен в Орджони-
кидзевское военное училище. Через год ему присвоили
звание лейтенанта и назначили командиром пулеметного
взвода. Алексей участвовал в боях за освобождение Росто-
ва, дрался у хутора Вареновки. Возле этого печальной
памяти хутора, оборонявшегося гитлеровцами с упорством
обреченных, много полегло наших товарищей. Разорвав-
шейся совсем рядом немецкой миной Алексей Калюжин
был ранен в руку и мелкими осколками в глаза.

— Думал я тогда, что не видать мне больше пи людей,
пи солнца,— рассказывал Калюжин, — но спасибо врачам,
отходили. Провалялся я в госпитале в Ростове, потом в
Пятигорске, вылечился и попал в авиадесантную бригаду
командиром зенитно-пулеметной роты. Бросили нас, пара-
шютистов, на Керченский перешеек. Воевали мы там.
А после тяжелых боев направили под Сталинград. Там, в
районе станицы Чернышевской, нашу дивизию немцы здо-
рово растрепали, и оказались мы на переформировании
под Тамбовом. Дали нам пополнение и снова вернули под
Сталинград. Оттуда и началось наконец наше наступле-
ние, которого все так долго ждали. Освободили мы вместе
с другими войсками город Калач и погнали немцев вниз
по Дону, по правому берегу. Так с боями дошли до стани-
цы Кочетовской. Как увидел я ее — поверите, сердце дрог-
нуло. По месту рождения я — зверевский, у нас там такой
красоты не найдешь, кругом одна степь. А тут, хоть и
зима была, и красота вся не раскрыта, гляжу в бинокль —
леса стоят, присыпанные снежком, блестит лед на Дону,
сад чуть ли не в каждом дворе. А за станицей — озера, ери-
ки и займище ровное, как стол. Ну, начали мы бой за Ко-
четовскую, вышибли немцев из станицы, и увидел я ее уже
вблизи, без бинокля. И решил я тогда: если смерть меня
обойдет и останусь я живым — после войны обязательно
поселюсь в Кочетовской. Станичники-кочетовцы, думаю,
должны меня принять, ведь я освобождал их от фашист-
ского рабства...

Все же смерть каким-то чудом обошла молодого коман-
дира пулеметной роты Алексея Калюжина, хотя уже и дер-
жала его в цепких своих руках. При форсировании скован-
ной льдом реки Маныч осколками разорвавшегося вблизи
вражеского снаряда Калюжин был тяжело ранен в голову,
в обе ноги и в левую руку. Десятки острых горячих оскол-
ков впились в его тело, и он потерял сознание. В конце
зимы 1943 года война для лейтенанта Калюжина была за-
кончена. Хоть и вырвали его врачи из лап смерти, он стал
инвалидом. И был ему тогда двадцать один год. Потяну-
лись нудные месяцы пребывания в госпитале.

Потом, как только Алексей Калюжин выписался из
госпиталя, он исполнил заветное свое желание: приехал
в полюбившуюся ему станицу Кочетовскую и поселился
в ней навсегда. Однако еще одна мечта одолевала его: по-
лучить высшее образование, чтобы стать инженером и це-
ликом посвятить себя любимому делу — технике. Порабо-
тав в Кочетовском колхозе, Алексей Семенович уехал в
Ростов, начал работать на известном всей стране заводе
«Ростсельмаш», сдал экзамены и стал студентом Ростов-
ского института сельскохозяйственного машиностроения.
По окончании института вернулся в милую его сердцу
Кочетовскую. Его назначили инженером совхоза. Но тяж-
кие следы войны тянулись за Калюжипым, не оставляя его
в покое, проклятые осколки, годами сидевшие в ноге, то
и дело мучили инженера. Появилась угроза гангрены.
Алексей Семенович был отправлен в госпиталь и там, после
ряда консилиумов, хирурги ампутировали ему ногу...

Сейчас Алексей Калюжин опять работает в родном
совхозе, заведует механической мастерской. Он женился,
и у него есть дети. Построил себе дом, посадил сад,
виноградник. Каждое утро на полученном от государства
маленьком «Запорожце» или пешком, опираясь на кос-
тыли, инженер Калюжин отправляется в мастерскую.

Пережитые мучения оставили отпечаток па его харак-
тере. Медлительный, угрюмоватый, неразговорчивый, он
тем не менее горячо любит и знает свое дело: постоянно
возится с чертежами, изобретает какие-то детали, заменяю-
щие то, что, по его мнению, не годится в машинах, при-
думывает что-то новое, выходя из трудного положения при
отсутствии запасных частей. Это важно еще и потому, что
в виноградарских хозяйствах и сейчас еще нет совершен-
ных машин для механизации самых трудоемких работ в
донской зоне — укрывки и открывки кустов, которые к зи-
ме укладываются на землю и присыпаются землей, чтобы
защитить дозу вымерзания.

Сейчас кочетовские механизаторы начали работу над
созданием пневматического механизма, который каждую
весну будет силой сжатого воздуха освобождать виноград-
ные кусты от прикрывающего их слоя земли. Кочетовцы
не теряют надежды, что такой механизм они создадут.

Хорошие специалисты-практики у них есть.

В мастерской работают отличные токари, такие, как
Геннадий Самсонов, слесари, электрики, знающие свое
дело. Немало в совхозе и трактористов и комбайнеров,
которые всегда дадут ценный совет и смогут по-настояще-
му испытать машину в работе, — Михаил Ячменов, Алек-
сандр Цапков, Михаил Цапков, Анатолий Склизков и мно-
гие другие.

Они работают и в животноводческо-полеводческом
отделении у Захара Варламовича Калабина, и на виноград-
никах, и в садах.

И все же, чтобы не возвращаться к вопросу о механи-
зации работ на виноградниках, надо прямо сказать: совсем
не дело совхозных мастерских создавать новые машины,
хотя бы и по готовым чертежам и расчетам. Для этого в
мастерских нет ни соответствующих станков, ни инстру-
ментов. И до тех пор, пока в системе «Росглаввино» не
будут построены свои небольшие заводы с конструкторски-
ми бюро, с необходимым оборудованием — вопрос этот не
будет решен.

Алексей Семенович Калюжин, разговаривая недавно со
мной, сказал так:

— Эту самую пневматическую машину мы, конечно,
постараемся сделать и наладить. Но чего это нам будет
стоить, если почти все наши станки по своему возрасту
давно на пенсионном положении и в лучшем случае тре-
буют капитального ремонта? Есть у нас, скажем, два то-
карных станка, один фрезерный, две сверлилки, но они
почти вышли из строя, а одна из сверлилок вообще под-
лежит списанию. Нам очень нужны вертикально-фрезер-
ный станок, сверлильный станок с максимальным диамет-
ром сверления — до сорока миллиметров, нужны наждач-
ные точила, новые токарные и фрезерные станки. Ничего
этого нет. Вот и приходится мудрить и работать, как в цы-
ганской кузне...

* * ♦

Так же, как и везде, в Кочетовском винсовхозе большую
работу ведет партийная организация. В ее рядах — пять-
десят коммунистов. Среди них есть и старые, участники
гражданской войны, в разное время ушедшие на пенсию,
и молодые, принятые совсем недавно. Большинство комму-
нистов — полные сил люди, работающие в совхозе на раз-
ных участках. Стариков остались считанные единицы.

Секретарем парткома два года тому назад был избран
Владимир Васильевич Фролов. На военной службе он был
моряком, окончил высшую партийную школу в Ростове,
учился заочно в Новочеркасском зооветеринарном инсти-
туте. Постоянная работа над собой, стремление быть всегда
в курсе политических событий, любовь к художественной
литературе, умение работать с людьми и уважение к чело-
веку помогают молодому секретарю парткома в его трудной
работе. Почти каждый день можно видеть, как Владимир
Фролов объезжает на совхознОхМ голубом мопеде виногра-
дарские бригады, сады, фермы, беседует с людьми.

Партийные организации есть на отделениях, в механи-
ческой мастерской, и лицо коммунистов видно везде. Почти
все коммунисты стали передовыми людьми в совхозе. Они
ведут за собой сотни рабочих. Гораздо интереснее и ярче
стали Доски почета, плакаты и диаграммы, которые дают
возможность знать ход текущей работы в совхозе, видеть
передовых и отстающих.

Не меньшую роль играют профсоюзная организация и
комсомольцы. Председателем совхозного рабочкома в пя-
тый раз избирается Павел Михайлович Круглов. Будучи
двадцатилетним юношей, немало испытал он на войне:
участвовал в обороне Ленинграда, сражался на Централь-
ном фронте, находясь в лыжно-минометном батальоне, был
тяжело ранен, контужен. Время от времени контузия и
сейчас дает себя знать, и при первых же признаках Павел
Михайлович вынужден отправляться в больницу.

После демобилизации Круглов вернулся в Семикара-
корский район, четыре года был председателем колхоза на
хуторе Слободском, потом переехал в Кочетовскую, при-
нимал участие в организации совхоза, был управляющим
отделением, секретарем партийной организации, а в послед-
ние годы все время избирается председателем рабочего
комитета.

Под руководством Павла Михайловича Круглова
профсоюзная организация проводит важную и полезную
работу, результаты которой видны всем, В совхозе появи-
лись две широкоэкранные киноустановки — в зимнем и в
летнем клубах, сейчас монтируется третья. Работают
кружки самодеятельности, в которых участвуют доярки,
учителя, виноградари. Не раз организовывались интерес-
ные экскурсии взрослых рабочих и детей в Волгоград, в
Краснодон, коллективно посещались ростовские театры,
стадионы.

Совхозный рабочком постоянно защищает интересы ра-
бочих. И хотя острых конфликтов между профсоюзом
и администрацией совхоза не бывает, все же рабочком и
его председатель стараются смягчить те меры воздействия
на недисциплинированных людей, которые применяет ди-
ректор. Рабочком всегда предпочитает воспитательную
работу.

Подводя итоги работы в юбилейном 1967 году (вели-
кий праздник страны совпал с 10-летием совхоза), руко-
водители совхоза и профсоюз отметили грамотами, цепны-
ми подарками, путевками в дома отдыха и санатории сто
семьдесят четыре человека.

Группе передовых рабочих были приобретены экскур-
сионные путевки в Москву. И вот совсем недавно вино-
градари Прасковья Петровна Парамонова, Мария Дмит-
риевна Цапкова, Мария Константиновна Соломатина,
Александра Николаевна Кокорина, Любовь Матвеевна
Цапкова, Лнпа Нелидина, Тамара Черевкова, Ольга Аста-
хова, бригадир Герой Социалистического Труда Афанасий
Афанасьевич Лунев, бригадир винцеха Василий Архипович
Упорпиков, бригадир тракторной бригады Петр Филиппо-
вич Нелидин, шофер Алексей Куликов, скотник Павел
Иванович Святушенко, тракторист Александр Петрович
Цапков отправились в зимнее путешествие.
На Допу уже стыли ледяные окраины, белел зимний
туман. Мощный буксирный катер переправил кочетовцев
па левый берег Дона, в Семикаракорский, оттуда автобус
увез их в Ростов, а в Ростове они сели в вагон туристского
поезда, следующего в Москву.

Почти никто из них никогда пе был в Москве, видели
се только в кино или на открытках. И вот два десятка
станичников в глубоком молчании стоят на Красной пло-
щади у Мавзолея Ленина... Одетые в лучшие свои одежды,
медленные в степенные, идут они в Кремль, смотрят царь-
колокол, поднимаются на эскалаторах Дворца съездов, ди-
вясь искусству зодчих... Автобус неторопливо возит коче-
товцев по Москве, и они, приникнув к захолодавшим окнам,
внимательно осматривают столичные парки, стадионы...
Высоко подняв головы, дивятся сказочной высоте Остан-
кинской телевизионной башни, радостно улыбаются, ока-
завшись на ВДНХ и с видом знатоков оценивая павильон
виноградарства...

По возвращении из Москвы кочетовцы долго еще рас-
сказывали своим землякам обо всем, что они увидели и
узнали в далекой столице: о простом, скромном, простре-
ленном пулями пальто Ильича, об умных космических
кораблях, выставленных на ВДНХ, о волшебном Москов-
ском метро, о высотных домах...

Разговоры о Москве не умолкают в станице и до сих
пор.

* * *

С каждым годом Кочетовская все больше изменялась.
За десять лет совхоз построил в станице пекарню, баню,
здание для автоматической телефонной станции, аптеку,
небольшую гостиницу-коттедж на берегу Дона, детский сад
на пятьдесят мест, клуб па одном из отделений, механи-
ческую мастерскую, гараж на двадцать автомобилей.

Кроме того, были построены двадцать три дома разного
назначения: четырехквартирные, двухквартирные и дома-
особняки для специалистов.. В новых домах поселились
рабочие-виноградари, садоводы, токари, шоферы, свинар-
ки, учителя. Выросли дома и за станицей, в бригадах ви-
ноградарей и животноводов.

Если раньше Кочетовская с ее старым центром — цер-
ковной площадью — была несколько отдалена от Дона и
скрыта от пего лесом, то за последние годы на само.м
берегу реки вырос новый поселок — ровный ряд добротных
кирпичных домов с застекленными верандами, молодыми
садами, цветочными клумбами, щедро увитыми виноградом
просторными беседками.

Казалось, еще совсем недавно кочетовцы ездили в Рос-
тов на древних колесных пароходах или па неудобных
катерах, которые плыли до города восемь-десять часов.
Сейчас в станице останавливаются красавцы-корабли на
подводных крыльях — «Ракеты» и «Метеоры». До Ростова
они мчатся два с половиной часа.

Вместо небольшой мотолодки, доставлявшей кочетовцев
до районного центра — Семикаракорского, недавно для
этой цели был прислан катер «Комсомолец», вмещающий
в своей закрытой общей каюте до пятидесяти человек. Де-
лая пять-шесть рейсов в день, катер может укрыть пасса-
жиров в любую непогоду, защитить их от холодного осен-
него ветра и снега.

А в районном центре давно оборудован аэропорт, с ко-
торого регулярно поднимаются в воздух неприхотливые
АН-2, очень удобные для сельской местности, доставляю-
щие пассажиров до Ростова за 30—35 минут.

И уже не только молодежь, но и многие кочетовские
старухи предпочитают воздушный транспорт.

— А чего же нам пе летать? — важно говорят они.—
В свой час мы наездились на волах да пешком находились.
Хватит. А тут, как птица, летишь, и все хорошо видать
сверху: хутора, станицы, дороги...

Не раз видел я, с каким спокойным видом занимали
старухи свое место в самолете и разговаривали так, словно
ехали на волах.

Привыкли кочетовцы и к телевизорам. Вначале, когда
над крышами станичных домов появились первые антенны,
десятки соседей ходили по вечерам к владельцу телевизора,
усаживались и смотрели все подряд — от фильмов до ку-
кольных спектаклей. Теперь же над станицей поднялись
сотни антенн, и любители телепередач смотрят их на вы-
бор — кому что нравится. И надо сказать, заметно повыси-
лась осведомленность кочетовцев во всем, что делается в
мире. Опи смотрят сцены, показывающие варварскую вой-
ну американцев во Вьетнаме, и па все корки честят Дина
Раска и Джонсона; наблюдают за всеми прилетающими на
Шереметьевский аэропорт официальными политическими
деятелями и знают их в лицо и но именам; любуются воен-
пыми парадами на Красной площади и гордятся могучей
Советской Армией, в которой служат их братья, сыновья
и внуки. Опи внимательно слушают политических коммен-
таторов и обсуждают все, что услышали. Они смотрят
Олимпийские игры и состязания хоккеистов, любуются
пейзажами в кинопутешествиях, переживают трагедию
Гамлета и вдохновляются мужеством защитников Брест-
ской крепости.

Телевизор открыл кочетовцам окно в огромный мир,
и он приобрел в их глазах определенные земные очертания.
Какой-нибудь старый рыбак или виноградарь, сидя у
экрана телевизора, теперь может угадать по первым кад-
рам и объяснить внукам:

— Это, хлопцы, Асуанская плотина. Наши строят ее
в Египте. А река называется Пил...

— Это американский город Нью-Йорк. Видали, какие
домища? И улицы, навроде пропасти, в них, должно быть,
и солнца не видно...

— Это товарищ Вальтер Ульбрихт из Берлина в Моск-
ву прибыл. А наши, значит, его встречают...

— А этот черт косой с черной блямбой на глазу —
главный поджигатель из этого самого... как его... Израиля.
Зовут его Моше Даян... Мы б этому Даяну дали, если б
только наша воля...

Так техника все больше проникала в старую казачью
станицу.

Если десять лет тому назад кочетовские женщины, по-
ливая свои огороды, носили подчас воду чуть ли не за
полкилометра и часами ходили под тяжестью коромысла
с полными ведрами, то теперь у очень многих станичников
в колодцах установлен электронасос «Кама» и по усадь-
бам протянуты резиновые шланги. Подходит хозяйка к
колодцу, нажмет кнопку пускателя — и струя воды льется
из шланга по грядкам, поливая капусту, огурцы, поми-
доры.

В станице много тяжелых и легких мотоциклов, мото-
роллеров, мопедов. Все хуторские ребята ездят в Кочетов-
скую школу на велосипедах.

Кое у кого есть и собственные автомобили и моторные
лодки. На опрыскивании совхозных виноградников часто
работают вертолеты сельскохозяйственной авиации.

В последние годы кочетовцы почти каждое лето встре-
чают сотни гостей из разных мест. Прогретый южным
солнцем Дон с его падречными лесами, в которых множе-
ство красивых, поросших сочным зеленым разнотравьем
полян; песчаные косы с теплой водой на речных отмелях;
озера п ерики с высокой кугой; фруктовые сады и вино-
градники, а в них с весны до осени вишни, черешни, сли-
вы, крыжовник, смородина, малина, яблоки, груши, лило-
вые и золотистые гроздья винограда — все это привлекает
людей из ближних и дальних городов.

Как только наступают школьные каникулы, в Кочетов-
ской, па левом берегу или па правом берегу Допа, откры-
ваются пионерские лагеря. Множество девочек и мальчи-
ков купаются в реке, загорают, гуляют в окрестных лесах,
уходят в походы. Вечерами пионеры зажигают над Доном
костры, река отражает их яркое пламя и далеко разносят-
ся звонкие песни и ладные переливы баяна. У костров ко-
четовские ребята вместе со своими юными гостями чита-
ют стихи, танцуют, поют...

Станица Кочетовская расположена па берегу Дона,
который после завершения строительства Волго-Донского
судоходного канала стал большой трассой на линии Моск-
ва — Ростов и связал главный донской город с пятью
морями. Поэтому с открытием навигации мимо станицы
проплывают белоснежные дизель-электроходы, огромные
баржи с лесом, туристские теплоходы. И часто любопытные
путешественники просят капитана остановиться у Коче-
товской и совершают прогулки по станице большими груп-
пами, по двести-триста человек. Привлекает их и то, что
кочетовцы-пенсионеры обычно выносят к пристани и про-
дают громадные сочные арбузы, шафранно-желтые дыни,
алые помидоры, свежие огурцы, вишни, яблоки, виноград
и разную домашнюю снедь.

Среди туристов — рабочие и колхозники из Караганды,
Башкирии, Сибири, Урала, дотошные жители южных горо-
дов. Они беседуют с кочетовцами, восхищаются виноград-
никами, расспрашивают станичников о жизни.

Ежегодно навещают Кочетовскую «дикари» — вольно
отдыхающие москвичи, ленинградцы, ростовчане. Одни едут
к родственникам, к знакомым, другие просто так, куда
глаза глядят, на свой риск и страх. Среди них больше
всего заядлых рыбаков. Они везут с собой полные чемо-
даны разных снастей: спиннингов, катушек, удочек, бле-
сен, лесок, крючков, грузил, поплавков. Привозят резино-
вые и портативные складные лодки, весла, палатки, рас-
кладушки, примусы, соль, фонари, клеенчатые мешки для
засола своих будущих трофеев, все, вплоть до шахмат, до-
мино и игральных карт.

Раскинув палатки где-нибудь далеко за станицей, в
лесной глуши или на песчаных закосках, приезжие рыба-
ки, не замечая хмурых улыбок кочетовцев, начинают лов.
Полуголые, загорелые, с красными облупившимися спина-
ми и такими же носами, они с утра до вечера стоят по
колено в воде с удочками или вертят спиннинговые катуш-
ки, рассказывая друг другу о фантастических уловах в
прошлом и сетуя на то, что рыбы в Дону стало значительно
меньше.

Это, между прочим, соответствует действительности.
После сооружения Цимлянской плотины, перегородившей
Дон и лишившей рыбу давних ее нерестилищ, после много-
летней хищнической добычи рыбы десятками рыбоколхо-
зов, хвастливо рапортовавших о «перевыполнении планов»,
рыбы в реке стало намного меньше, так же, как и дичи —
казарок, уток, зайцев, куропаток, вальдшнепов, которых
кочетовские и иногородние браконьеры, не признавая ни-
каких сроков охоты, расстреливали и продолжают расстре-
ливать, не страшась никакого наказания.

Именно поэтому приезжие московские и ленинградские
«робинзоны» испытывают горькое чувство разочарования
и в лучшем случае радуются тому, что на мелкий крючок
с примитивной наживкой вытаскивают пять-шесть ласки-
рей. Утешают они себя лишь тем, что дышат чудесным
воздухом, купаются, отдыхают в тени тополей и молодеют
душой на лоне природы.

Не раз приезжали и сейчас приезжают в Кочетовскую
наши друзья-иностранцы. Дважды был мой друг из Чехо-
словакии, журналист и кинорежиссер Людвиг Томан, кото-
рый вместе со своим спутником, оператором Павлой Мош-
ной, отснял на Дону хороший телевизионный фильм о жиз-
ни донских виноградарей, рыбаков, рабочих-табунщиков на
конных заводах. Фильм этот имел успех на родине Людви-
га Томана.

Жил в станице и его земляк, журналист Иржи Лукаш,
веселый, жизнерадостный человек, которого кочетовцы по-
любили и открыли перед ним все свои двери. В пражском
журнале «Кветы» Иржи Лукаш опубликовал отличный
очерк о Доне.

Побывали в Кочетовской и чехословацкие партийные ра-
ботники, слушатели Высшей партийной школы в Москве.
Были товарищи из Польши, из Болгарии — главный ре-
дактор плевеиской окружной газеты «Септемврийска
победа» Стойко Данчев, комсомолка из Пловдива Златка
Асенова и многие другие.

Иностранных друзей кочетовцы принимали, как близ-
ких товарищей, по-родственному: показывали им виноград-
ники и сады, угощали ^азачьей ухой и добрым станичным
пивом, вместе пели старинные и новые песни, а расста-
ваясь, обнимались, обменивались адресами.

Так к донским казакам, живущим на острове, в древней
станице, входило в душу повое чувство дружбы со всеми
народами Земли, чувство светлое, радостное, облагоражи-
вающее и вдохновляющее каждого советского человека.

* * *

Дружба... Много воды в Дону утекло, много сверши-
лось в мире событий, исполненных великого значения,
прежде чем казаки и казачки, одурманенные вековым
внушением того, что они — «избранные», «верные царевы
слуги», «бесстрашные защитники престола и отечества»,
что они — «обособленная каста» и даже «казачья нация»,
поняли свое место в истории трудового народа и сорвали
шоры со своих глаз.

А ведь было время, когда донские казаки с презрением
относились ко всем иногородним, насмешливо, с издевкой
именовали их «хамами», «мужиками», «чужими»...

И вот передо мной сидят две женщины, и я пытливо
всматриваюсь в их судьбы и понимаю: как много истинно
прекрасного, человеческого принесла России революция...

Наталья Васильевна Цапкова. Коренная казачка, уро-
женка хутора Чебачьего, входившего в Кочетовский юрт.
Этой невысокой энергичной женщине пятьдесят пять лет.
Испытала она многое. В годы первой мировой войны на
фронте погиб ее отец. Мать осталась вдовой с малыми деть-
ми. Выросла хуторская девушка Наташа, вступила в кол-
хоз, вышла замуж за хорошего человека — Григория Пет-
ровича Цапкова, донского казака. Он работал не покладая
рук, был председателем колхоза на хуторе Сусатском. Ког-
да Гитлер напал на Советский Союз, Григорий Цапков
ушел на фронт, несколько раз попадал в такие мясорубки,
что, казалось, не уйти ему живым. Попал в окружение, еле
добрался до Кочетовской, где думал укрыться от немцев.
II все ж ие ушел от смерти. Кто-то выдал Григория Цап-
кова палачам-гестаповцам, те арестовали его, увезли в го-
род Шахты, зверски пытали, а потом, еще живого, сбросили
в глубокий ствол шахты имени Красина.

И осталась Наталья Васильевна Цапкова, так же, как
когда-то ее мать, горемычной вдовой. Надо было растить
детей, учить их уму-разуму, и вышла вдова замуж вто-
рично — за Василия Петровича Нефедова, рыбака-колхоз-
ника, ловкого гармониста. Казалось бы, жить им да жить.
Но нет, не помиловала судьба казачку. Умер и второй муж,
и вторично осталась опа вдовой. Решила, что третью семью
поздно строить, и все свои силы отдала родному колхозу,
а потом — совхозу, работая на виноградниках.

— Так вот я и живу,— говорит она лине,— и на долю
свою не жалуюсь. Сын у меня бригадиром работает, строит
метро в городе Баку, в гости ко мне приезжает, не забы-
вает матерь... И за работу мою люди меня уважают: фото
с меля в газете «Молот» печатали, фамилию на Почетную
доску сколько раз ставили, а разные премии, грамоты да
благодарности я уж и считать перестала.

Рядом с Натальей Васильевной сидит худощавая, ры-
жеволосая Александра Павловна Потемкина. Иногородняя.
Из села Рюхово Брянской области. Она всего на четыре
года моложе Цапковой. Спокойно разглаживая на коленях
носовой платочек с кружевцем, Александра Павловна тихо
рассказывает:

— Жили мы на Брянщине бедно, потому что семья у
нас с мужем, с Василием Митричем, оказалась большая:
шестеро детей. Мы крестьянствовали, на земле работали
в колхозе. Колхоз наш был нельзя сказать, чтоб из пере-
довых. Так себе колхоз. Трудились мы от зари до зари,
чтоб шесть ртов накормить, и еле концы с концами своди-
ли... И прослышали мы, что на Дону есть в станице Коче-
товской сильный виноградарский совхоз и что люди там
живут хорошо. Хотя, по правде сказать, мы этого виногра-
да и в глаза никогда не видели, а все ж решили: давай
переедем, не святые горшки лепят. Продали свою хатенку,
собрали деньжат на дорогу и в тысяча девятьсот шесть-
десят втором году приехали в Кочетовскую, домик себе
купили, садочек в усадьбе посадили, несколько кустиков
винограда. Пошли, конечно, работать в совхоз. Василь Мит-
рич мой — плотником в строительную бригаду, а я — на
виноградники. Боялась, конечно, первое время, присматри-
валась, как управляются с виноградом кочетовские жен-
щины — поднимают, обрезают, подвязывают, пасынкуют...

Улыбаясь, Александра Павловна смотрит па Наталью
Васильевну.

— И на нее вот глядела, училась у нее. Ничего, на-
училась. Мы и сейчас с нею в одной бригаде работаем...
И я не отстаю: сколько раз грамоты за труд свой получала
и премировали меня. Так что на долю свою нельзя жа-
литься: сами сыты, одеты, обуты, детей, можно сказать,
вырастили, старший в городе Шахты работает, двое в
армии служат. Теперь нам дорога открыта...

Отношения между потомственной казачкой Натальей
Цапковой и иногородней переселенкой из Брянщины Алек-
сандрой Потемкиной, отношения дружбы, приязни, ладная
их работа в одной бригаде, их трудовые успехи и заслу-
женные похвалы в их адрес — все это было олицетворе-
нием того нового, светлого, человеческого, что принесла
народу революция, очистившая людей от всяческой сквер-
ны, от презрительного унижения себе подобных и научив-
шая их пониманию людского равенства и уважения друг
к другу.

Что касается иногородних, переселенцев из разных
мест страны, то их за последние годы появилось в Кочетов-
ской немало. Люди едут сюда по разным причинам: одни,
связав себя узами родства с кочетовцами; другие, выйдя
на пенсию, хотят прожить в старости так, чтобы наслаж-
даться рекой, солнцем, рыбной ловлей; третьи ищут хоро-
шей работы.

Таким образом, исконное казачье население станицы
давно перестало быть подавляющим большинством. Коче-
товцы породнились с волжанами, курянами, ставропольца-
ми, кубанцами, переселенцами из разных областей Украи-
ны, Сибири. Никаких признаков былой «казакомании» в
станице не осталось и следа. Хотя, надо сказать, старинные
казачьи обычаи — обряды, гулянки, песни, а также дон-
ские языковые диалекты проникают в среду новых жите-
лей Кочетовской.

Почти каждый из приезжающих, ища работу, прежде
всего идет в контору винсовхоза и там встречается с ин-
спектором по кадрам Николаем Григорьевичем Астаховым.
Лучшего кадровика, пожалуй, трудно было найти: бывший
военный моряк, коммунист, добрый, душевный человек,
Николай Астахов долго был секретарем, потом — председа-
телем Кочетовского сельсовета, отлично знает людей, умеет
разбираться в характерах и потому на своей важной,
ответственной работе приносит совхозу большую пользу.

Число кочетовцев растет с каждым годом. В совхозе
появляются все новые и новые люди — шоферы, электри-
ки, слесари, плотники, трактористы, каменщики... А дома
в станице растут, как грибы.

*	*	-..С

Рассказывая о своих земляках-кочетовцах, я не могу не
привести несколько цифр, связанных с работой винсовхо-
за, который определяет жизнь и быт станицы.

Сейчас в совхозе 450 гектаров виноградников. Средняя
их урожайность за десять лет — 50 центнеров с гектара.
Как известно, по климатическим условиям на Дону вино-
градники укрывные. Это значит, что каждый куст до на-
ступления морозов должен быть уложен на землю и укрыт
достаточным слоем земли, а весной открыт, поднят и под-
вязан. Виноградники в Кочетовском совхозе не орошаются.
Урожайность в 50 центнеров с гектара при таких условиях
вполне можно назвать высокой. Во всяком случае, она зна-
чительно выше, чем во многих орошаемых хозяйствах
объединения «Донвино». Однако 50 центнеров с гектара —
это далеко не предел. В совхозе есть отдельные звенья
виноградарей, которые получили урожай по 65 и по 72
центнера с гектара.

Давним бичом виноградников является их изрежен-
ность. На плантациях — сотни тысяч кустов. Одни из них
сильнее, другие слабее. А бывают и совсем хилые, они
высыхают и гибнут по разным причинам: то поранит, по-
рвет лозу грубо сработанный лозоукладчик; то плохо укры-
тый землей нежный молодой саженец сожжет, умертвит
свирепый мороз; то приболеют еще не прижившиеся в
почве кормильцы-корни или изгрызут, подточат проклю-
нувшиеся из земли беспомощные побеги хищные личинки
жука-проволочника. После гибели таких слабых саженцев
на виноградниках образуются пустые участки ничем не
занятой земли, а количество плодоносящих кустов, есте-
ственно, уменьшается. Понижается, конечно, и общий уро-
жай.

К чести кочетовцев надо сказать, что они очень зорко
и внимательно следят за состоянием буквально каждого
куста. А это очень нелегко. На виноградных плантациях
совхоза сейчас насчитывается 1 миллион 32 тысячи кустов
винограда разных сортов, разной стойкости и выносливо-
сти. Надо вдуматься в эту цифру. Это значит, что у
кочетовцев 1 миллион 32 тысячи питомцев, каждый из ко-
торых требует постоянного внимания, материнской заботы,
помощи, пищи, утоления жажды, лечения разными лекар-
ствами, защиты от холодов.

Вместо погибших кустиков кочетовские виноградари
стараются сразу же высадить новые, чтобы земля не лежа-
ла напрасно, не оставалась бесплодной, чтобы голые пле-
шины не уродовали виноградники, а изреженность не
снижала урожай с каждого гектара. Достаточно сказать,
что за последние годы кочетовцы подсадили вместо погиб-
ших 230 тысяч саженцев и, наблюдая за состоянием кус-
тов, продолжают подсадку каждую весну и осень. Поэтому,
сравнительно с другими хозяйствами, в Кочетовском сов-
хозе процент изреженности самый низкий.

Кроме того, для лучшего приживания саженцев коче-
товцы выполняют все требования агротехники: не допус-
кают зарастания виноградников сорняками, тысячами
тонн вывозят на плантации навоз и ежегодно подкармли-
вают виноградные кусты минеральными удобрениями,
своевременно открывают, подвязывают на проволоку,
опрыскивают бордосской смесью каждый куст, выполняют
все зеленые операции.

Этим и объясняется то, что совхоз не только окупил
все затраты на растениеводство, но и стал давать прибыль.
С начала пятилетки кочетовцы продали государству сверх
плана: винограда — 2074 центнера, зерна — 1480 центне-
ров, мяса — 102 центнера, молока — 1557 центнеров.

Если за минувшие два года пятилетки планировалось
вырастить винограда 22 380 центнеров, то фактически вы-
ращено 24 400 центнеров, или 108% к плану.

Совхозный випцех за этот период также перевыполнил
план. Он должен был произвести вина 148 тысяч дека-
литров, а произвел 167 тысяч декалитров, то есть выпол-
нил задание на 112,8%.

Советское правительство высоко оценило трудовой
подвиг кочетовцев, недавно наградив передовых рабочих и
специалистов совхоза орденами и медалями. Орденом Тру-
дового Красного Знамени награждена свинарка Варвара
Прокофьевна Щепеткова, орденом «Знак Почета» — ди-
ректор совхоза Зиновий Степанович Сельский и агроном
Раиса Александровна Подкопаева, медалью «За трудовое
отличие» — виноградарь Валя Сидорова, медалью «За тру-
довую доблесть» — доярка Любовь Дмитриевна Корнева.

В знаменательном для всей страны юбилейном году
Кочетовский винсовхоз отмечал первое свое десятилетие.
Мне запомнился этот славный праздник тружеников-коче-
товцев.

В теплый, летний день на берегу плески, прямо на
виноградниках, были расставлены сколоченные из досок
временные столы и скамьи. Один за другим стали подхо-
дить рабочие, причем шли не с пустыми руками. Ведь во
дворе у каждого из них рос свой отлично выхоженный
виноград и в погребах хранилось свое вино. И поэтому шли
молодые и старые кочетовцы с корзинками, в которые ра-
чительные хозяйки аккуратно уложили чистые белые по-
лотенца, четвертные бутыли с вином, вяленую рыбу, по-
мидоры, вареный картофель, сало, свежий лук — все, что
щедро родила родная земля на потребу человеку.

Теплый ветер слегка играл алыми полотнищами знамен,
которые вручались совхозу за хорошую работу. Шелестели
над водой вербы и тополя. На зеленой поляне мерцали
солнечные пятна. Протяжным, звонким воркованием пере-
кликались горлицы. Одетые в лучшие костюмы, чисто вы-
бритые, степенные сидели на скамьях мужчины. Всеми
цветами радуги отливали яркие платья, платки и косынки
женщин.

С коротким словом выступил Зиновий Степанович Сель-
ский. Он поблагодарил тружеников совхоза за нелегкую
десятилетнюю работу и заговорил о завтрашнем дне хо-
зяйства.

— Мы, учтя все наши возможности,— сказал он,—
советовались с передовиками хозяйства, с партийной орга-
низацией и пришли к такому выводу: пятилетний план
наш винсовхоз может выполнить раньше срока, сверх пла-
на мы можем сдать государству три тысячи восемьсот
девяносто центнеров винограда, две тысячи двести девяно-
сто центнеров зерна, четыре тысячи сто семьдесят цент-
неров молока, триста двенадцать центнеров мяса... Посте-
пенно мы будем реконструировать отдельные участки
виноградников, высаживая самые лучшие высокоурожай-
ные сорта .. В совхозе обязательно будет построен винзавод
с переработкой до двухсот тонн винограда в сутки... Нам
надо добиться того, чтобы совхоз получил наконец асфаль-
тированиую дорогу...

Директор совхоза говорил о том, что это будет сделано
в ближайшие годы. Я слушал его, смотрел на серьезные,
внимательные лица своих земляков-кочетовцев и думал:

«Правильно говорит Зиновий Степанович. Многое ко-
четовцы успели сделать, но впереди дел еще больше...
Почему, скажем, хороший совхоз, один из самых передовых
на Допу, должен обходиться захудалой колхозной вино-
дельней? Или, может, его виноградники, дающие государ-
ству прибыль, пе будут расти и увеличивать урожай? Да
и асфальтированная дорога позарез нужна винсовхозу.
Если триста-четыреста лет тому назад островитяне-ко-
четовцы, обороняясь от татар, были рады осеннему и ве-
сеннему бездорожью, то невольно возникает мысль: от кого
же передовому совхозу обороняться сейчас? Почему почти
всем совхозам объединения «Донвино» построены дороги,
а кочетовцы, как во времена Батыя, должны в пору рас-
путицы утопать в грязи, рвать тракторы и автомобили, за-
гонять последних коней? Почему, наконец, до сих пор в
Кочетовской нет средней школы, а восьмилетняя ютится
в бывшем атаманском правлении столетней давности, ра-
ботает в две смены в ужасающей тесноте, и семьдесят-
восемьдесят учеников, ежегодно оканчивающих восьмой
класс, не могут получить среднее образование в родной
станице? Или взять печальную историю с пристанью. Еще
несколько лет тому назад в Кочетовской, на берегу Дона,
стоял домик-пристань, под крышей которого пассажиры
могли укрыться от дождей и вьюги. В прошлом году пред-
ставители Волго-Донского речного пароходства домик от-
дали па слом, а взамен ничего не построили, полагая, что
плавучий дебаркадер заменит пристань, и нисколько не
заботясь о том, что каждую весну и осень до установки
дебаркадера и после его увода на зимовку пассажиры-ко-
четовцы и приезжие из ближайших хуторов укрываются
от холодного дождя под полуголыми вербами, дрожат, пря-
чут малых детей от пронизывающего ветра так же, как в
первый послевоенный год...»

Директор совхоза говорит о благоустройстве станицы,
об освещении ее улиц, о посадке пирамидальных тополей
и шаровидной акации, о цветочных клумбах, о приведении
в порядок станичного пляжа. Он благодарит за дружескую
помощь совхозных шефов из города Шахты — удравляю-
щего трестом «Подземшахтострой» Леонида Михайловича
Тормашева и его заместителя Семена Семеновича Желез-
няка, которые правильно поняли решения Ростовского об-
кома партии и по-настоящему помогают кочетовцам.

А я слушаю и думаю:

«Это тоже правильно. Кочетовская может стать одной
из самых красивых станиц на Дону. И как жаль, что сель-
ский Совет мало озабочен этим, считая, что благоустрой-
ство — это дело совхоза. А ведь в станице сотни пенсио-
неров, еще здоровых людей, которые при умелой органи-
зации могли бы горы свернуть. Но — увы! Эту большую
силу Кочетовский сельский Совет не пытается организо-
вать и никак не вовлекает в важное для всех станичников
дело...»

Надолго запомнился мне этот славный летний день.
После выступления директора кочетовцы и их гости сели
за столы, подняли стаканы, выпили за всех, чьи руки
создали совхозу добрую славу. А я смотрел на эти сильные,
работящие, темные от загара руки своих земляков, на об-
ветренные лица мужчин и женщин, и мне хотелось обнять
их всех и сказать:

— Выпьем за ваши руки, за ваши сердца, за совесть
и трудовой подвиг тех, кто целиком отдает себя людям!

* * *

В один из жарких августовских дней в станицу Коче-
товскую приехали начальник «Росглаввино» Совета Мини-
стров РСФСР Федор Андреевич Коваленко и начальник
объединения «Донвино» Николай Константинович Соболев.
Они осмотрели виноградники совхоза, побывали на фер-
мах, в станице,

Федор Андреевич Коваленко был в Кочетовской впер-
вые. С ним я познакомился в Краснодаре и слышал о нем,
как о человеке энергичном, хорошо знающем свое дело,
любящем виноградарство и виноделие. Мне, конечно, было
интересно: какое впечатление произведет на него Кочетов-
ский винсовхоз, в организации и работе которого я вместе
с товарищами принимал участие.

После поездки по виноградникам я спросил:

— Как, Федор Андреевич, понравился вам совхоз?

Коваленко подумал и ответил:

— Понравился. Виноградники чистые, хорошо ухожен-
ные. И сорта у вас неплохие, изреженность небольшая.
Да и урожайность для укрывной зоны немалая. Для хо-
зяйства, организованного на богарных землях, это не-
плохо...

И тут мы — директор совхоза 3. С. Сельский и я —
стали говорить о нуждах совхоза: о том, что площадь
виноградников растет, урожайность — тоже, а современно-
го завода для первичного виноделия в совхозе нет; о том,
что дальше совхоз не может мириться с бездорожьем и
находиться на положении островитян семнадцатого века.

Начальник главка внимательно выслушал нас, взглянул
на Н. К. Соболева и сказал:

— Хорошо. Завод мы построим. Обязательно построим.
Совхоз ваш перспективный, будущее у него есть, и завод
ему действительно нужен. И без дороги вас не оставим.

Федор Андреевич вновь посмотрел на начальника «Дон-
вино».

— Сделаем, Николай Константинович? Ведь товарищи
правы.

Николай Константинович ответил:

— Сделаем. Я целиком с ними согласен.

И они заговорили о том, что почвы кочетовских вино-
градников слагаются из песчаных и супесчаных наносов
в сочетании с очень питательным речным илом, который
столетиями выносился Доном при весенних паводках, что
выращенный на такой почве виноград позволяет произво-
дить тонкие марочные столовые вина и давать прекрасные
виноматериалы для шампанского, что, конечно, при даль-
нейшем расширении виноградников Кочетовского винсов-
хоза ему необходим завод, оснащенный самым современ-
ным оборудованием, что завод, безусловно, окупит себя
и что это в интересах государства...

Об этом разговоре я рассказал многим кочетовцам, и мы
порадовались тому, что мечты станичников о заводе, о до-
роге сбудутся.

— Раз начальники обещание дали,— заключил старый
виноградарь,— значит, слово свое сдержат, и совхоз наш
станет еще краше.

♦ * *

Почти каждый год в станице рушат ветхие дедовские
курени, чтобы на их месте, на обжитых многими поколе-
ниями усадьбах, построить новые, светлые дома, с болыпи-
ми верандами, с просторными резными крыльцами. Бывает
так, что, разбирая подлежащий сносу курень, плотники
наталкиваются где-нибудь за прогнившими стропилами
или под истоптанными досками пола на потайные похорон-
ки старых, давно умерших хозяев. В этих темных, вдруг
открывшихся солнцу тайниках иногда случаются разные
находки.

О двух таких находках, увиденных мною, я хочу рас-
сказать, потому что обе они показались мне символичными,
знаменующими необратимый бег времени предметами,
связанными с судьбами разных неведомых мне людей, из
которых одни были кровно связаны с невозвратным прош-
лым, а другие устремлены в будущее.

Первая находка — покрытый слоем пыли бумажный
сверток. В нем лежали пожелтевшие, тронутые тлением
и цвелью страницы дореволюционного журнала «Нива».
На покрытых серо-зелеными пятнами страницах были
видны лица сидевших в креслах царя Николая Второго,
царицы, целого выводка царевен. Положив руку на плечо
царя, стоял курносый мальчишка с челкой и тонкой шеей,
одетый в матросский костюм,— «августейший атаман всех
казачьих войск» цесаревич Алексей...

Долго, вдыхая запах тления, смотрел я на эти захоро-
ненные кем-то страницы и думал: «Кто же ты был, чело-
вече, и зачем, укрывшись на чердаке, бережно прятал этот
сверток? Кого ты боялся и чего ждал? Боялся ты, конечно,
красных, ненавидел их и боялся. А ждал возврата старого.
И темной твоей голове трудно было понять, что старое ни-
когда не вернется, что люди прозрели, что они навеки
свергли гнет царизма и, сражаясь, воюют за свободу, за
будущее человечества...»

Поглядев на плотников, принесших мне найденный
ими сверток,я сказал:

— Что ж, видимо, старый казак был слепым...

Один из плотников, крепкий, веселый малый, вынул
коробок спичек, молча поднес горящую спичку к развер-
нутому свертку. Через секунду от свертка остались таю-
щий в воздухе дымок и черная горстка пепла...

Лет через шесть мне принесли вторую находку.

В полусгнившую мешковину была аккуратно заверну-
та и завязана просмоленным шпагатом казачья шашка. На
отверстии ее рукоятки желтели остатки темляка, почти
целым был покрытый черным лаком обтягивающий ножны
холст. Сохранилась кожаная прокладка между рукоятью
и клинком. Чуть тронутое ржавчиной лезвие клинка было
остро отточено, и тонким, как жало, было острие. На слег-
ка изъязвленной зеленой окисью головке рукоятки, на ли-
цевой ее стороне, хорошо была заметна глубоко высечен-
ная зубилом пятиконечная звезда...

«Где ж ты воевал, кочетовский казак-конармеец? —
мысленно спрашивал я, держа в руках острую старую
шашку.— Отсветами каких пожаров сверкал когда-то твой
на диво острый клинок? Чья кровь запеклась па нем? Чьи
замутненные смертью глаза в последний раз видели под
голубым небом твой неотразимый замах, чьи уши слышали
в последнее в жизни мгновение свист твоего клинка? Ру-
бал ли ты офицеров-деникинцев, крошил ли кавалеристов
Мамонтова или наотмашь сносил головы панам-белополя-
кам? И почему ты захоронил свою шашку? Может, дове-
лось тебе самому хорониться в родной Кочетовской, за-
хваченной твоими же одностаничниками-белогвардейцами,
и спишь ты где-то вечным сном, порубанный или расстре-
лянный ими? Или, может, хотел ты, оставивший на шашке
знак ленинской пятиконечной звезды, чтобы дети твои и
внуки, отнеся тебя на кладбище и ломая обветшавший
дедовский курень, вдруг нашли твою боевую подругу-шаш-
ку и всю жизнь помнили походы твои, которые добыли им
волю? Кто знает! Я вычистил твою шашку до зеркального
блеска, натер острый клинок, смазал его ружейным мас-
лом. И висит твоя шашка на самом почетном месте...
А когда приходят ко мне станичные и приезжие комсо-
мольцы и повязанные алыми галстуками пионеры, я сни-
маю шашку, показываю и говорю о тебе, неведомом, о тво-
их подвигах во славу народа, и от тебя, неизвестного,
прошу их, чтобы они не забывали то, что свершено тобой
по зову Ленина, и всегда оставались верными и преданны-
ми ленинским заветам...»

* * $

Любовь к родине. Неизбывная любовь к месту, где ты
впервые увидел солнце и небо, и склоненную над тобой
голову матери, и услышал слова отца, и повторил их, по-
знавая красоту родного языка! Чью душу не тревожила
эта светлая, чистая неподкупная любовь? И кто, волею
судьбы, оказавшись на чужбине, если только он честный
человек, не испытывал горькой тоски по земле отцов и пе
каялся в заблуждениях своих, разлучивших его с Отчиз-
ной?

Несколько лет тому назад вернулся из чужих стран
кочетовский казак-эмигрант, бывший белогвардеец, род-
ной брат того самого Федора Константиновича Черноусова,
под чьей крышей я провел свою первую ночь в Кочетов-
ской. Тридцать с лишним лет прожил донской казак Иван
Черноусов во Франции, и, казалось, судьба миловала его.
Он пе нищенствовал, не голодал, как сотни его однопол-
чан, не скитался в тщетных поисках работы. Счастливый
случай свел молодого беглеца с девушкой, которая полю-
била его, познакомила с отцом, владельцем небольшого
портняжного заведения. Он женился на ней, после смерти
тестя сам стал хозяином ателье.

Шли годы. И затосковал Иван Черноусов. Днем и
ночью думал он о России, о родной Кочетовской, о зеле-
ных тополях над Доном. А в один прекрасный день прямо
сказал жене, что больше не может жить без родины и что
твердо решил вернуться в Россию и умереть в своей стани-
це. После долгих уговоров жена-иностранка поняла, что
решение мужа никто не в силах изменить. Советское по-
сольство разрешило Ивану Черноусову, так же, как тыся-
чам других эмигрантов, вернуться на родину. Он вернулся
и привез с собой жену...

Я видел, с каким счастливым лицом, с какими влаж-
ными от слез глазами рано утром бродил по станичным
улицам этот седой старый казак, как, опустив голову, по-
долгу стоял он на крутом берегу Дона и не мог отвести
взгляда от его тихого течения. И мне казалось, что он
вспоминает всю свою нелегкую, путаную жизнь, и кается
перед самим собой во всех грехах своих, и чувствует, где
была настоящая правда жизни, против которой он когда-то
пошел и которую, хоть и не скоро, но все же понял перед
концом дней своих.

* * *

Я никогда не был в изгнании, никогда не покидал свою
землю. А если и бывал за ее рубежами, то только как сол-
дат Советской Армии или, после войны, как гость наших
друзей в разных странах. И я понял, что родина — не от-
влеченное понятие, что любовь и привязанность к ней бе-
рут начало и воплощаются в том месте, где ты живешь,
которое стараешься украсить своим трудом, без которого
пе представляешь жизни...

И где бы я ни был — в Высоких Татрах с их зелеными
лесами и лиловеющими в предвечерних сумерках ущелья-
ми, на прекрасных перевалах Трансильванских Альп, куда
бы ни заносила меня судьба, — ни на одно мгновение не
забывал я свою Кочетовскую, и тосковал, и смертно ску-
чал по ней, и был счастлив, когда, возвратясь, видел дон-
ские берега, широкое займище, поля, виноградники, все,
что давно стало неотрывной частью меня самого.

Здесь, в Кочетовской, я прожил лучшую, зрелую, пол-
ную молчаливых раздумий часть своей жизни. Здесь уже
много лет продолжаю жить и работать над тем, что мне
дорого. Здесь, в этой станице, где покоится прах моих
отца и матери, мне хотелось бы и завершить свою жизнь,
чтобы до самого конца не расставаться с посаженными
мною деревьями, с соловьиными песнями над голубой лун-
ной плеской, с людьми, которые научили меня многому.

Мне захотелось рассказать о Кочетовской, о кочетов-
цах, людях-тружениках, которых я люблю. И мне очень
жаль, что в этом рассказе-хронике я не смог назвать их
всех: и тех, кто живет рядом со мной, и тех, кого уже нет.
Пусть мои земляки простят меня за это.

Сейчас, когда за окном темная, беззвездная ночь и я
заканчиваю последние строки своего рассказа, мне хочется
сказать о том, что все то доброе, хорошее, радостное, нуж-
ное людям, что свершено и свершается кочетовцами в
своей затерянной среди трех рек, не обозначенной иа гео-
графических картах станице, есть малая, может быть,
незаметная частица того неизмеримо огромного, важного,
что свершает в мире наша страна.

Так рано утром, когда на луговое разнотравье падет
чистая роса и огненно зарозовеет небо, каждая крохотная
росинка, мерцая, отражает в себе явившийся людям тор-
жественный, сияющий над всей землей, славящий жизнь
солнечный лик...

1968 г.
СОДЕРЖАНИЕ

Виталий Закруткин....................... 3

Лик земли.............................13

Лесные клады...................... .	.	37

Слово о бессловесном.............. .	. 58

Творцы земной красы....................108

Закон жизни............................121

Решающее преимущество ....	. . 128

Апрельским утром.......................137

Земля побратима........................142

Прощай, армия, и — здравствуй!.........157

Гимн гимнастерке.......................162

Командир донских казаков................168	-

Корней Зерщиков, донской казак .... 177

Сторона донская ...................... 185

Семикаракорцы..........................192

Кочетовцы..............................200

Виталий Александрович Закруткин

МАТЬ СЫРА ЗЕМЛЯ

Редактор Н. А. Арзуманова
Художник Ю. Г. Макаров
Художественный редактор
Н. Л. Юсфина
Технический редактор
Т. Ф. Клапцова

Корректор В* Л. Данилова

Издательство «Советская
Россия».

Москва, проезд Сапунова, 13/15

Сдано в набор 11/Х1 69 г. Подп.
к печ. 29/1V 70 г. Ф. бум. 84х108’/з2.
Физ. цеч. л. 9,0. Усл. печ. л. 15,12.
Уч.-изд. л. 15,42. Изд. инд. ХД-
158 А02903. Тираж 150 000 экэ
Цена 69 коп. в переплете. Бум. ЛИ.

Отпечатано с матриц книжной
фабрики № 1 Росглавполиграф-
прома на ордена Трудового Кра-
сного Знамени ф-ке «Детская
книга» № 1. Москва, Сущевский
вал, 49. Зак. 1683.