/
Author: Цвейг С. Кафка Франц Гофман Э.Т.А. Гейне Генрих Райнер Мария Рильке Музиль Роберт Бёлль Генрих Рудницкий М. Рот Йозеф Мушг Адольф
Tags: художественная литература на немецком языке художественная литература антология немецкая литература
ISBN: 978-5-00087-044-0
Year: 2015
Text
астера
^рудожественного
Sv(J /ёревода
Встречные
Произведения
немецких,австрийских
и швейцарских
писателей в переводах
Михаила
РУДНИЦКОГО
^/-^астера
/кудожественного
У1//Т7еревода
Встречные
Произведения
австрийских, немецких
и швейцарских
писателей
в переводах
Михаила РУДНИЦКОГО
Центр книги Рудомино
Москва 2015
УДК 821.112.2
ББК84(4)
В 85
Издано при финансовой поддержке Федерального агентства по пе-
чати и массовым коммуникациям в рамках Федеральной целевой
программы «Культура России» на 2012-2018
Ответственный редактор - Н.И. Лопатина
Дизайн - С.А. Виноградова
В оформлении использована картина А.Руссо
«Коляска папаши Жюнье»
В85 Встречные. Произведения австрийских, немецких и швейцарских
писателей в переводах Михаила Рудницкого. - М.: Центр книги
Рудомино, 2015. - 512 с. - (Серия «Мастера художественного пере-
вода»).
ISBN 978-5-00087-044-0
В антологию «Встречные» включены произведения выдающихся
немецкоязычных писателей и поэтов разных эпох - стихи Пейне,
Р.-М.Рильке, пьеса Э.Т.А.Гофмана, проза Ф.Кафки, Й.Рота, Р.
Музиля,С.Цвейга, ГБёлля, А.Мушга.
УДК 821.112.2
ББК84(4)
Запрещается полное или частичное использование и воспроизведение текста
и иллюстраций в любых формах без письменного разрешения правовладельца.
ISBN 978-5-00087-044-0
© МЛ. Рудницкий, перевод, составление, предисловие, 2014
© Adolf Muschg, Suhrkamp Verlag, Frankfurt am Main, 1982,1987
© Heinrich Böll, Verlag Kiepenheuer &: Witsch GmbH &: Co. KG, Cologne/
Germany, 1955,1966,1980, 2005, 2006
© ООО «Центр книги Рудомино», издание на русском языке, оформление, 2014
Встречи без разлук
Пушкин, как известно, сравнил переводчиков худо-
жественной литературы с почтовыми лошадьми про-
свещения. За истекшие столетия цитату эту, прошу
простить за невольный каламбур, гоняли в хвост и в
гриву, почти не задумываясь о том, насколько поменя-
лись вместе с реалиями эпох некоторые смысловые
оттенки пушкинского образа: ведь в наши дни пред-
ставление о почтовой карете рождает, пожалуй, толь-
ко тоскливые мысли о многодневных муках пыльного
тряского пути, а слово «просвещение» ассоциируется,
в первую очередь, с небезызвестным министерством,
ну еще, быть может, со школьным учителем. Поправку
на пушкинские времена, когда почтовая карета была
символом чуть ли не максимально мыслимой скорости,
а под просвещением подразумевались идеи Дидро
и Вольтера, способен сделать не каждый, так что на
уровне обыденного сознания классическая цитата дает
нынче совсем иную картину переводческого труда: до-
минирующим в ней будет представление не о стреми-
тельности прогресса, не о летящем и вдохновенном
преодолении границ и расстояний, а об изнуритель-
ных тяготах многолетнего, понурого, кропотливого
усердия. Представление, кстати, вовсе не такое уж не-
верное, поскольку всего этого - и тщания, и времени,
и скрупулезности до изнурения - работа переводчика
5
требует тоже. Судя по всему, именно по этой причине
сравнить переводчиков, допустим, с почтовыми голу-
бями, озорной на метафоры классик все же не рискнул.
Похоже, он намеренно и коварно соединил в сравне-
нии как бы две крайности - порыв и долготерпение,
легкость, но и повседневную гужевую натугу, которая
так хорошо слышна в самом фонетическом строе ме-
тафоры, где долгое «о» (почто-о-овые ло-о-ошади) в со-
седстве с протяжным «е» (просвеще-е-е-ния) образуют
почти надрывный стон тяглового усилия.
Составляя эту книгу, я, конечно, хотел представить
в ней наиболее близких и интересных мне авторов,
стараясь, однако, подобрать произведения разных жан-
ров и стилей, - в том числе и некоторые свои опыты
на поприще поэтического перевода, которым я зани-
мался не так часто, как хотелось бы, но с тем большим
азартом и упоением. А название для книги нашлось
само - не только потому, что так поименовал одну из
крохотных миниатюр своего дебютного сборника бес-
конечно любимый мной Франц Кафка, но и потому, что
в моем сознании знаменитая пушкинская цитата о поч-
товых лошадях первым делом неизменно рождала об-
раз дороги, неспешно тянущихся пейзажей, легкого
ветерка и той, с затаенным любопытством ожидаемой
смены окрестностей, лиц и событий, которая по неиз-
бежности сопутствует всякому долгому перемещению
человека во времени и пространстве. Разумеется, образ
этот приложим, наверно, едва ли не к каждой челове-
ческой жизни, но к жизни переводчика приложим
в особой мере. Вникая, внедряясь, врабатываясь в кос-
мос переводимой, претворяемой книги, он, конечно,
более других подобен путешественнику, перемещаю-
щемуся в иные миры и эпохи, да и всякий новый автор,
с которым его сводит судьба на долготрудной стезе ху-
дожественного перевода, - это новый встречный на
жизненном пути. Встречный, которому суждено стать
6
попутчиком, причем уже до последних твоих дней, ибо
даже переведя только одну книгу автора и ни единой
его страницы больше не перелистнув, ты все равно
с ним не расстанешься, - ведь вы породнились узами
сотворчества. Разлук тут не бывает.
М. Рудницкий
Heinrich Heine
Sie liebten sich beide, doch keiner
Wollt es dem andern gestehn;
Sie sahen sich an so feindlich,
Und wollten vor Liebe vergehn.
Sie trennten sich endlich und sahn sich
Nur noch zuweilen im Traum;
Sie waren längst gestorben,
Und wußten es selber kaum.
(1826)
8
Генрих Гейне
Они друг друга любили,
Но каждый был слишком горд;
При встречах они улыбались,
Но взгляд был горек и тверд.
Расстались они врагами,
Встречались в снах иногда,
И каждый в разлуке умер,
И сам не помнил когда...
9
Friederike
Verlaß' Berlin, mit seinem dicken Sande,
Und dünnen Thee, und überwitz'gen Leuten,
Die Gott und Welt, und was sie selbst bedeuten,
Begriffen längst mit Hegel'schem Verstände.
Komm mit nach Indien, nach dem Sonnenlande,
Wo Ambrablüthen ihren Duft verbreiten,
Die Pilgerschaaren nach dem Ganges schreiten,
Andächtig und im weißen Festgewande.
Dort, wo die Palmen wehn, die Wellen blinken,
Am heil'gen Ufer Lotosblumen ragen
Empor zu Indra's Burg, der ewig blauen;
Dort will ich gläubig vor dir niedersinken,
Und deine Füße drücken, und dir sagen:
Madame! Sie sind die schönste aller Frauen!
(1823)
10
Фридерика
Покинь Берлин, где житель от рожденья
Густую пыль и жидкий чай глотает
И суть вещей с пеленок постигает
Посредством гегелевского рассужденья.
Поедем в Индию, где солнца упоенье,
Где амбр благоуханно расцветает
И сонмы пилигримов созывает
Великий Ганг себе на поклоненье.
Под шелест пальм на берегу священном,
Где лотос осенен речными снами,
Где Индры храм голубизной увенчан,
К твоим стопам я припаду смиренно
И прошепчу горячими устами:
«Мадам, прекрасней Вас не знал я женщин!»
11
Rainer Maria Rilke
Einsamkeit
Die Einsamkeit ist wie ein Regen.
Sie steigt vom Meer den Abenden entgegen;
von Ebenen, die fern sind und entlegen,
geht sie zum Himmel, der sie immer hat.
Und erst vom Himmel fallt sie auf die Stadt.
Regnet hernieder in den Zwitterstunden,
wenn sich nach Morgen wenden alle Gassen
und wenn die Leiber, welche nichts gefunden,
enttäuscht und traurig von einander lassen;
und wenn die Menschen, die einander hassen,
in einem Bett zusammen schlafen müssen:
dann geht die Einsamkeit mit den Flüssen...
(1902)
12
Райнер Мария Рильке
Одиночество
Нет одиночеству предела.
Так в долгий дождь на небе нет пробела:
в нем даль морей вечерних онемела,
безбрежно обступая города.
И хлынет вниз усталая вода.
И дождь всю ночь... В рассветном запустенье,
когда продрогшим мостовым тоскливо,
неутоленных тел переплетенье
расторгнется тревожно и брезгливо,
и двое делят скорбно, сиротливо
одну постель и ненависть навеки, -
тогда оно уже не дождь... Разливы... Реки...
13
Einmal nahm ich zwischen meine Hände
dein Gesicht. Der Mond fiel darauf ein.
Unbegreiflichster der Gegenstände
unter überfließendem Gewein.
Wie ein williges, das still besteht,
beinah war es wie ein Ding zu halten.
Und doch war kein Wesen in der kalten
Nacht, das mir unendlicher entgeht.
О da strömen wir zu diesen Stellen,
drängen in die kleine Oberfläche
alle Wellen unsres Herzens,
Lust und Schwäche,
und wem halten wir sie schließlich hin?
Ach dem Fremden, der uns mißverstanden,
ach dem andern, den wir niemals fanden,
denen Knechten, die uns banden,
Frühlingswinden, die damit entschwanden,
und der Stille, der Verliererin.
(1913)
14
В горькой глубине моих ладоней
отрешенность твоего лица.
В мире нет предмета отрешенней.
Свет луны на нем - печаль творца.
Словно вещь - покорно и легко,
и руке моей прикосновенно.
Но далекое... Во всей вселенной
что живое столь же далеко?
О, как мы стремим нетерпеливо
в эту замкнутую плоскость лика
все приливы сердца,
тщетность крика,
как себя мы дарим всякий раз...
Но кому? Другим, не понимавшим,
нас случайно или вчуже знавшим,
не искавшим нас и не терявшим,
и ветрам весенним, предававшим,
и тишине, что расточает нас...
15
Эрнст Теодор Амадей Гофман
Принцесса Блапдипа
Романтическое представление
ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
Картина первая
Прихожая в покоях принцессы Бландины. Семпитернус и Адолар
входят с разных сторон. Адолар удивляется. Семпитернус удивля-
ется не меньше. Отпрянув, каждый^уходит туда, откуда пришел.
Пауза. Адолар выходит снова и изумляется пуще прежнего.
Семпитернус, выйдя снова, также впадает в крайнее изумление.
Выразительное молчание, сопутствующее взаимной оторопи.
Адолар. Верить ли мне своим глазам? Иль то игра воз-
бужденной фантазии? Обман зрения? Морок? О боги!
Семпитернус. Гром и молния! Ужели я столь фантас-
тически поглупел? Впору и впрямь поверить в черта
и впасть в темные предрассудки, от которых я было
совсем избавился при моем-то высокоученом образо-
вании!
Адолар. Нет, быть не может! Этот голос, мои чувства,
которые этот голос воспринимают! Семпитернус!
Семпитернус. Адолар!
Адолар. Ты ЛИ это!
Оба (сгромким криком). О, блаженный миг свиданья!
Они бросаются друг другу в объятья, потом, наконец,
отпускают друг друга и от умиления плачут навзрыд.
Семпитернус (всхлипывая). Это слишком трогательно!
Адолар (также всхлипывая что есть мочи). Меня... всего... тря-
сет... и сердце... готово... разорваться... в груди... Ах-ах-ах!
Семпитернус. Ах-ах-ах! !
16
Ад о л а р (с внезапной деловитостью, напыщенным тоном). Впрочем,
самое время вернуться к некоторому благоразумию; не-
гоже кидаться в сантименты с головой, как в омут, начис-
то позабыв, к чему обязывает тебя твое положение и со-
словие, с которым ты, слава богу, пуд соли съел. Должен
вам откровенно признаться, дражайший монсеньор, до-
вольно-таки странно видеть, как вы здесь ломитесь в по-
кои принцессы, в то время как все полагают, будто вы
в дальних краях радеете о благе отечества. Так что лучше
бы вам последовать моему совету, немедленно уйти чер-
ным ходом и больше не показываться.
Семпитернус (тоже весьма деловито и напыщенным тоном).
Почтенный господин камергер - ибо, сколько я могу су-
дить по золотому плетенью пуговиц, коими украшена
несравненная задняя часть вашего шлафрока, вы теперь
произведены в камергеры, - так вот, почтенный камер-
гер, вас-то, вас вообще давно бы уже не должно быть
в живых. Еще два месяца назад не вы ли намеревались
броситься в воду, не вы ли, обезумев от неистовой любви
к принцессе, побежали к реке, вопя страшным голосом:
«Adieu pour jamais, princesse barbare!»1 - но на самом
краю обрыва, узрев в воде какую-то жуть, а именно вашу
собственную дражайшую особу, вдруг повернули обрат-
но! Но человек чести держит слово. Так что вы вообще
не вправе претендовать на место среди живущих; всякий
встречный, завидя вас, с неудовольствием спрашивает:
«Как, вы все еще живы?» А посему, милейший, вам одна
дорога - с головой в омут, и чем скорей, тем лучше, - со-
ветую вам как друг и доброжелатель.
Ад о л а р (доверительно, приближаясь к Семпитернусу). А не правда
ли, братец, пунш вчера вечером был премерзкий?
Семпитернус. Чудовищный!
Ад о л ар. Семпитернус! Боже правый! Семпитернус!
Семпитернус. Что с тобой, братец? Что это ты так
напугался, вон даже побледнел.
1 Прощай навек, жестокосердная принцесса! (фр. - здесь и далее при-
мечания переводчика).
17
Ад о л ар. Тише, тише! (Шепотом Семпитернусу. ) Мы С тобой
болтаем о вчерашнем пунше и выдаем себя самым позор-
ным образом! Разве не разыгрывали мы только что пре-
восходную сцену трогательного дружеского свидания
после долгой разлуки? Для чего вообще мы вышли на
сцену? Не для того же, чтобы порассуждать о скверном
пунше и тем самым все вконец провалить? Для чего мы
сюда вышли, я спрашиваю?
Семпитернус. Ты прав, дорогой Адолар, мы вступили
на путь, чуть было не сбивший нас с пути истинного, вер-
нее, мы уже свернули с проторенной колеи и пошли ко-
вылять наобум по буеракам и оврагам, где любой невежда
может помыкать нами как хочет и сдернуть с голов наших
шляпы, выставив нас, плешивых, как пророка Илию, всем
на посмеяние, и никакие медведи за нас не вступятся, тем
паче что и сами они, то бишь медведи, живут теперь «по
природе» и расхаживают с непокрытой головой, даже не
прихватив для приличия цилиндр под мышку.
Адолар. Да, милейший Семпитернус, а посему вверим
себя провидению, возносящему нас в высшие сферы,
где места нет препакостному пуншу,
что, крепость накопив в дрянной сивухе,
дурманом отравляет плоть и дух.
Я чувствую в себе дивное воодушевление, дабы про-
должить свою роль. Итак! О! О! О! Семпитернус! О!
Опять кровоточит на сердце рана,
Что, не успев зажить, поражена
Любимых глаз стрелою огненосной!
И снова...
Семпитернус. Тише, Адолар, тише. Мне тут кое-какие
мысли пришли в голову, так сказать, от усердных раз-
мышлений, а ты сам знаешь, стоит только начать раз-
мышлять, мысли на ум так и лезут, этакие камни преткно-
вения, что растут из-под земли, словно грибы после дож-
дя. Итак, скажите-ка мне для начала, почтенный монсе-
ньор, - для чего мы здесь?
Адолар. Бог мой, для чего же еще, как не для того, что-
бы подготовить почву для представляемой пьесы;
18
в наши уста вложена так называемая экспозиция. С по-
мощью хитроумных намеков нам следует сразу ввести
зрителя médias in res1, растолковать ему, что мы оба -
придворные принцессы Бландины, которая наряду с не-
обычайной, умопомрачительной красотой наделена
неодолимым отвращением к мужескому полу, поскольку
имеет некоторую блажь полагать себя существом высше-
го, небесного происхождения и мнит, что сердце ее на-
глухо закрыто для любого жителя Земли, предаваясь
вздорным мечтам о родственных узах с небожителями
и ожидая - ни больше ни меньше, - что некий Ариэль
полюбит ее земной любовью, пожертвует ради нее сво-
им бессмертием и, окончательно и бесповоротно при-
няв образ распрекрасного юноши, начнет страстно ее
домогаться. Нам затем надлежит горько сетовать на это
ее фатальное безумие, уже повергшее страну в нищету
и разруху, ибо что пригожие, бледно-лилейные цареви-
чи с пурпурно-румяными щечками, что жуткого вида
мавританские короли, чистые Фьерабрасы2, высокомер-
но и с издевкой отвергнутые принцессой, теперь насла-
ли сюда сотни тысяч своих сватов, которые, оголив
сабли и зарядив пищали, разносят пламя любви незадач-
ливых женихов по городам и весям, весьма умело слагая
из скорбных воплей населения траурные кантаты, дол-
женствующие долететь до слуха Бландины и поведать
ей всю боль поруганной и оскорбленной ею любви. Я,
к примеру, со своей стороны, должен рассказать тебе,
любезный Семпитернус, сколь плачевно завершилась
моя посольская миссия к королю мавров Килиану и под-
ношение ему изящной шкатулки, врученной мне для
этой цели принцессой, ибо его негритянское величест-
во не побрезговало по такому случаю собственноручно
меня наказать своей царственной - и весьма тяжкой -
1 В суть дела (лат.).
2 Фьерабрас - языческий воин-гигант из легенд, связанных с име-
нем императора Карла Великого, герой средневековой провансаль-
ской и французской литературы.
19
дланью, избрав для этого способ, живо, хотя и небезбо-
лезненно, напомнивший мне о золотых днях моего без-
мятежного детства, а затем выбросить в окно, вследс-
твие чего я неминуемо сломал бы себе шею, если бы не
проезжавшая, по счастью, внизу подвода, груженная
тюками с пряжей, куда я и плюхнулся - мягко и вполне
благополучно. Кроме того, впадая в ужас и отчаяние,
я должен поведать, как Килиан, не помня себя от ярос-
ти, схватил охотничий нож и арапник, которым он по-
гоняет свою стотысячную армию мавров, и уже встал
лагерем под стенами нашей столицы. Все это, дорогой
Семпитернус, я и должен тебе сейчас сообщить, равно
как и ты, со своей стороны, имеешь что сказать о при-
нцессе, дабы зритель сразу знал, чего от нее ждать каса-
тельно роста, осанки, цвета волос и тому подобных при-
мет ее наружности.
Семпитернус. Все так, милейший, именно для того
мы тут и стоим, но склонны ли мы подчиниться тому,
чего от нас требуют, - вот в чем вопрос! А посему, скажи-
те для начала, любезный монсеньор, испытываете ли вы
некоторое почтение к самому себе?
Ад о л ар. О господи! Да конечно же, я отношусь к себе
с несказанным почтением, ибо, откровенно признаться,
дражайший коллега, честь и хвала всем вашим несрав-
ненным совершенствам, обаянию ваших талантов, одна-
ко же ни один человек на свете не нравится мне столь
же безоговорочно, как я сам себе нравлюсь!
Семпитернус. Вот видите, уважаемый, каждый сам куда
лучше других знает, чего он стоит. Но ближе к делу!
Никто не усомнится, что мы оба весьма достойные
мужи, однако нам, именно нам поручили весьма второ-
степенное дело, которое обыкновенно во всяком хоро-
шем спектакле легко и просто улаживается - кем? - слу-
гами, челядью! Эти людишки со свойственным им про-
ворством обычно одним движением пальца умеют
обозначить любой характер, больше того - выбалтывая
нам сокровеннейшие семейные тайны господ, которым
они служат, они вместе с поучительным рассказом о хит-
20
росплетениях пьесы дают нам еще одно практическое
поучение - не слишком-то доверяться прислуге в жизни,
соединяя тем самым приятное с полезным. Сами видите,
мой верный Адолар, в подобных обстоятельствах нам
с вами ничуть не поможет, что в списке действующих
лиц этой комедии я значусь гофмаршалом, а вы - пос-
ланником при дворе Килиана; ибо мало того, что вам
и так - в качестве избитого и плюхнувшегося в тюки
с пряжей посланника - выпала не бог весть какая роль,
но теперь, поручив нам заведомо низкое ремесло - раз-
влекать зрителя экспозицией пьесы, - нас низвели до
пошлых подручных драматурга. Разве есть у нас виды на
хоть сколько-нибудь глубокий характер? На блистатель-
ный монолог, в конце которого ладоши зрителя прини-
маются хлопать сами?
Адолар. Вы правы, дорогой Семпитернус! Впрочем,
что касается моих видов на дальнейшее существование
в пьесе, то вы ведь, любезнейший, не откажетесь при-
знать, что я числюсь в ней среди несчастливых воздыха-
телей Бландины и уже благодаря одному этому стою
много выше вас, друг мой. На мою долю, несомненно,
выпадет немало пафоса, и я надеюсь в некотором смыс-
ле произвести фурор.
Семпитернус (сулыбкой кладя Адолару руку на плечо). Мой МИ-
ЛЫЙ, добрый, тщеславный друг! Какой пыл, какие надеж-
ды! Ужели мне нужно вам объяснять, что вся эта пьеса -
донельзя жалкая поделка? Унылое подражательство -
только и всего. Принцесса Бландина - чуть-чуть
переделанная Турандот, король мавров Килиан - второй
Фьерабрас. Короче, вовсе не обязательно быть семи пя-
дей во лбу, много читать и вообще изрядно продвинуться
в своем образовании, чтобы с первого взгляда распоз-
нать все литературные образцы, что стояли у автора пе-
ред глазами. И вообще я стал замечать, что меня, чело-
века всесторонне образованного, уже ничто в мире не
способно удивить и привлечь новизной.
Адолар. Ну совершенно и мой случай, невзирая на то,
что творение поэта, оказавшееся теперь у нас под рука-
21
ми, дабы как следует его размять и переработать, вызы-
вает у меня куда больше доверия, ибо, честно говоря,
я считаю, что моя роль совсем недурна, особенно если
я за нее возьмусь, если сумею своим мастерством вопло-
тить этот характер...
Семпитернус. Напрасный труд, тщетные усилия!
Ужели вы полагаете, что это поможет? А самое скверное -
автор все равно будет утверждать, что он, и только он,
истинный создатель, Deus1 сего творения, тогда как все
посторонние усилия и вмешательства ни черта не стоят.
Суфлер. Нет, дело совсем скверно, ни слова из того,
что они там несут, нет в книге - надо бежать к директору.
Он исчезает, и окошечко его захлопывается.
Ад о л а р. Так уж устроен мир - одна черная неблагодар-
ность, авторам ведь и невдомек, что они существуют на
свете только ради нас, актеров. В таком случае, дорогой
коллега, не лучше ли с самого начала эту пьесу прикон-
чить - для ее же блага? Короче - долой экспозицию!
Семпитернус.
Дай руку мне. Рукопожатьем честным
Немецким мы скрепим наш уговор.
Забудем вздор безумного поэта,
Долой зубрежку сих бездарных ямбов,
Что рождены фантазией глупца!
Прочь экспозицию!
Адолар.
Клянусь! Клянусь!
Да будет смерть отныне всяким ритмам,
Что путами связали наш язык!
Семпитернус Сдается мне, ты тоже шпаришь ямбом?
Адолар. Не ты ли, братец, задал этот тон?
Семпитернус О боги, видно, демон нас попутал!
Голос директора (из-за сцепы). Черт возьми, что там про-
исходит? Они же несут бог весть что! Где экспозиция?
1 Бог (лат.).
22
У нас там, по-моему, еще гром и молния должны быть?
Господин режиссер, где вы? Уймите вы этих бесноватых,
пусть говорят по тексту!
Семпитернус и Ад о л ар. Не желаем по тексту, хватит
с нас текстов! Мы еще в школе, заучивая тексты Корнелия
Непота и Цицерона, получили достаточно подзатыльни-
ков, теперь же, став достойными мужами, тексты видеть
не можем, а раз мы не можем видеть текст экспозиции,
значит, ни о какой экспозиции речи быть не может.
Режиссер (из-за сцены). По пять талеров с каждого
в штрафную кассу.
Семпитернус.
О, слово роковое! О, тиранство!
Вот горькая расплата за грехи
Служенья рабского фиглярской музе!
Бываем ли на сцене мы собой?
Да никогда! По прихоти поэта.
Что у себя в каморке пишет бредни,
Мы то князья, то нищий сброд и шваль,
То утопаем в роскоши фальшивой,
То кутаемся в грязные лохмотья,
Страша людей аляповатым гримом
И опасаясь в зеркало взглянуть,
Где, вопреки святым законам правды,
Отражены совсем не мы, а рожи
Похлестче всяких святочных чертей!
Но в миг, когда своим исконным правом
Хотя бы раз собой побыть на сцене
Мы вздумали воспользоваться, - грубо
Бряцая цепью нашей несвободы,
Одернула нас рыком преисподни
Та сила, что директором зовется.
Голос директора. Милейший! Вы выпадаете из роли!
Семпитернус. О нет, тиран! Я из нее вознесся!
Адолар.
Идет директор! Вижу нос багровый,
Он близится походкою медвежьей,
Сверкают гневом стекла окуляров!
23
Спасайся, брат! От этого зверюги,
Что к нам приставил дьявол режиссер,
Нас выручат лишь ноги да аванс,
Отспоренный у выжиги кассира.
Оба в панике убегают со сцены.
Режиссер (из-за сцены). Ну вот, сбежали. Экспозицию
считай что загробили, теперь пьеса провалится с трес-
ком. Жаль только беднягу автора.
Голос директора (нечеловеческим рыком). Господин маши-
нист! Черт подери, да звоните же!
Машинист звонит, и сцена преображается
Картина вторая
Огромный зал приемов с роскошным троном в глубине. Под
звуки торжественного марша входят лейб-гвардейцы под предво-
дительством Бригеллы, затем появляется Тарталья с жезлом
обер-церемониймейстера, за ним следуют пажи, фрейлины и при-
дворные; входит принцесса Бландина в сопровождении свиты
министров и придворных. Второй взвод лейб-гвардии замыкает
шествие. Принцесса Бландина поднимается на трон.
Бландина.
Ну, а теперь посланника впустите,
Что прислан мавританским королем,
Невеждою, чьи грубость и гордыня
Под стать его желаньям нечестивым.
А уж потом замкнутся навсегда
Ушей и крепостей моих врата,
Слова и ядра от брони отскочат,
Сразив того, кто нас унизить хочет!
Панталоне. Ваше дражайшее высочество! Несрав-
ненная принцесса! Золотце мое! Дозвольте старику, что
вас на этих вот руках носил, что каждый год вдвое боль-
ше тратился на любимые ваши конфеты и прочие ла-
24
комства, особливо же на миндальные пирожные, супро-
тив того жалованья, которое ваш покойный батюшка,
царство ему небесное, положил мне из королевской каз-
ны, - дозвольте старику слово сказать. Видите ли, золот-
це мое, ангел мой ненаглядный, все, что вы говорите
о несокрушимой броне нашего царства, - все это верно,
но только, так сказать, в фигуральном смысле, как кра-
сивое сравнение, не более, в действительности же, in
natura1, хочу я сказать, нам тут кое-какой малости недо-
стает. Вот я и спрашиваю - может, нам стоит с куда боль-
шей пользой разместить ворота не в крепостной стене,
а еще где-нибудь, в чистом поле, вроде как почетные вра-
та, и пусть себе все эти князья да царственные особы
вокруг них бьются и в них протискиваются. Что же до
Великой Китайской стены вокруг нашего государства,
то что-то ее не видно, и даже на приграничный наш форт
надежда слабая, ибо негодные уличные мальчишки давно
уже заплевали вишневыми косточками крепостные валы,
а заодно и бойницы, из трех пушек четыре приведены
в негодность, - то есть, я хотел сказать, наоборот, -
а скудный запас чугунных метательных снарядов самым
позорным образом растаскан жуликоватым отребьем
и перепродан литейщикам, которые пустили его на утю-
ги, так что теперь - вот оно, варварское извращение ци-
вилизации! - самая грозная мортира вместо того, чтобы
сеять вокруг себя кровь, смерть и разрушение, способна
своею огневой мощью подавить не врага, а разве что све-
жевыстиранные передники да видавшие виды сорочки.
Учитывая подобные обстоятельства, ваше светлейшее
высочество, замкнуть что-либо перед супостатом
Килианом никак не возможно, и ни от какой брони нич-
то не отскочит и никого, к сожалению, не сразит. И коли
он вступит в страну, супротив его напора у нас нет запо-
ра, ибо я спрашиваю - пригодна ли для отпора пушка, из
которой нельзя стрелять? Далее, из метательных орудий
не представляется возможным метать, поскольку метать
1 В естественном состоянии, как есть (лат.).
25
нечем, а как вообще обстоят дела с нашей армией со вре-
мен миролюбивого правления вашего блаженной памя-
ти батюшки, лучше меня знает Бригелла, что возглавля-
ет ударные части нашего - во всех смыслах изрядно ото-
щавшего - войска. Уж не думаете ли вы, несравненная,
что этот невежа, этот неотесанный варвар, этот Килиан
подобно безобидным гражданам нашей славной
Омбромброзии способен убояться вида гренадерских
шапок, которые ваш папочка скорее в качестве красно-
речивых символов, в качестве partes pro toto1, распоря-
дился приколотить под каждой вывеской и лишь изред-
ка, да и то по особо торжественным дням, под некото-
рыми шапками велел ставить лейб-гвардейцев? Короче!
Принцесса, ангел мой! Участь страны будет ужасной,
если вы сейчас со свойственной вам гордой надменно-
стью отошлете посланника Килиана восвояси ни с чем.
Так что я советую, если возможно, продержать послан-
ника еще несколько дней во дворце без аудиенции; со
своей стороны обязуюсь во благо государства каждое
утро потчевать его королевской горькой водкой и пря-
никами. Больше того! Во имя торжества гуманности я го-
тов каждый день уже с утра совместно с ним напиваться -
полагаю, для этой цели вызовется еще не один доброво-
лец, жаждущий благородного самопожертвования ради
отчизны и свободы! Тем временем Бригелла обязан по-
заботиться о поправке ударных частей нашей армии,
а именно: завербовать новых рекрутов и обучить их глу-
бочайшим стратегическим премудростям - напра-во!
нале-во! ать-два, ать-два! - повороты, контр-марши,
а главное - попятное отступательное маневрирование!
Он может, впрочем, разрабатывать и наступательную
стратегию, а именно: вымазав лицо сажей, до тех пор
лупцевать наше славное воинство, покуда оно не преис-
полнится надлежащей ненависти к мавританскому коро-
лю и, как следует битое, с тем большим рвением пойдет
бить врага. Вот тогда мы сможем гордо давать мавритан-
1 Части вместо целого (лат.).
26
скому королю капризные ответы, как делали это прежде,
когда у нас еще было войско и приличных размеров стра-
на, чтобы на ней это войско расставить, покуда прокля-
тые женихи все по частям не разграбили, а теперь вот
король Килиан намерен воздать нам по заслугам, добрав
последнее. Так что, принцесса, драгоценная, дитятко
мое золотое, - не принимайте сейчас посланника!
Бландина. Сказала ведь: посланника впустите!
Тарталья (обращаясь к Папталош). Министр! Скажи! Что
делать мне?
Панталоне.
Повеситься,
Покуда черный мавр тебя не вздернул!
Тарталья. Как? Мне - уйти из жизни? Прямо сейчас,
так скоро, так бесславно? Без пышных церемоний похо-
ронных? Нет, дудки! Лучше я исполню свой долг, как по-
велела мне принцесса! (Уходит.)
Панталоне. Вот и настала тяжкая година! Но прежде,
чем я узрю червонного туза моего сердца в мерзких ког-
тях черного чудища, я, верный премьер-министр, стану
премьером и в добровольной смерти и проглочу отрав-
ленную конфету, ибо смерть за отчизну должна быть
сладкой. (Плачет.)
Тарталья вводит надворного советника Балтазара.
Балтазар. И это называется вежливость? Посланника
великого Килиана столько держать под дверями среди
слуг и прочих челядинцев, которые глазеют на меня ра-
зинув рты, словно в жизни не видали надворного совет-
ника? Впрочем, таких надворных советников, как я,
у вас, конечно, и в помине нет. И это называется вежли-
вость? Я чувствую, придется вас, омбромброзцев, обу-
чать учтивым манерам. Черт возьми! А вот и принцесса!
Ну, что? Я пришел снова, надеюсь, принцесса, вы тем
временем поумнели маленько? Слов даром терять не бу-
дем, канитель разводить нечего. Под стенами города,
у ворот, стоит его пригожее величество, великий
27
Килиан, он просил меня узнать, решились ли вы, нако-
нец, принцессочка, по-скорому и по-простому, не меш-
кая, выйти за него замуж? Скажете «да» - у меня в качес-
тве задатка имеется для вас маленький презент, так, су-
щая безделица, несколько сверкающих камушков, им
цена-то всего каких-то шесть миллионов, мой повелитель
содрал их со своего ночного колпака, а для министров
два орденских знака Золотого Индюка. Тогда мой пове-
литель немедленно явится, и завтра сыграем свадьбу.
Скажете «нет» - он все равно явится, но уже со сверкаю-
щим мечом, весь этот ваш курятник будет разорен и пре-
дан огню, а вам, хочешь не хочешь, придется последо-
вать за ним в его королевство и стать его игрушкой в ве-
селые часы досуга. Ни о каком венчании, ни о каких
обручальных кольцах тогда, само собой, нечего и думать.
Ну, что, куколка? Как тебе камушки с ночного колпака,
слепит ли их блеск твои глазки? Ну? Так позвать жениха?
Просто не понимаю, как можно столько жеманиться?
Повелитель мой богат, царственно хорош собой, и ха-
рактер у него презанимательный. Правда, с лица малость
смугловат - пожалуй, даже очень темен с лица, но тем
ослепительней его белые зубы, а маленькие блестящие
глазки хоть и бегают иногда, зато он истинный немец,
несмотря что родился на Ниле. А сердце какое доброе,
для воина, пожалуй, даже слишком мягкое, потому как
ежели он ненароком, сгоряча кого-нибудь из своих при-
ближенных наземь опрокинет, то уж так переживает, так
переживает, что от раскаяния и вовсе зарубить может!
Ну, так как? Ваш ответ, принцесса! Да или нет?
Бландина (отвернувлицо).
О, как снести позор! Как смею слушать
Из пошлых уст столь низменные речи!
Шипами ядовитыми пронзают
Они мне грудь, и стынет в жилах кровь.
Где слово мне найти, такое слово,
Чтоб молнией сразило наглеца?
Но слово - слишком хрупкое оружье,
Иного ж мне судьбою не дано.
28
Балтазар. Ну, в чем дело? Что за невнятное бормота-
нье? Мне ответ нужен: да или нет?
А м а н д у с (выходя и хватая Балтазара за шкирку).
Сейчас получишь! Подлая скотина,
Ничтожный хам, невежда - вон отсюда!
Еще ты смеешь рот здесь раскрывать -
Ты лик принцессы видеть недостоин!
Вон, я сказал!
Вышвыривает Балтазара за дверь.
Большинство придворных (наперебой). Как? -
Вышвыривать за дверь посланника? - А дипломатичес-
кая неприкосновенность? - Надворного советника - пин-
ками? - Это совершенно против естественного права! -
Естественное право! - Права народов! - Военное
право! - Гуго Гроциус! - Пандекты! 1 - Стремленье к веч-
ному миру!2 - Теперь мы пропали! - Уж не грянул ли пер-
вый выстрел? - Соседушка, по-моему, у вас в доме надеж-
ный подвал? - Этого Амандуса надо немедленно аресто-
вать! - Выдать его мавританскому королю! - Да он
государственный преступник! - Хватайте его! - Избивает
надворных советников! - Опасный тип! - Niger est!3 -
Хватайте Амандуса! - Хватайте Амандуса!
Все бросаются на Амандуса.
Бландина (спешно спускаясь с трона и выходя на авансцену).
Стойте !
Никто не смеет тронуть смельчака!
Единственный из всех, кто спас меня
1 Гроциус (Гроций) Гуго (1583-1645) - голландский юрист, один из
основателей теории естественного права. Пандекты - свод работ
римских юристов (ок. 530), служит основой для изучения римского
права.
2 Озорной намек на актуальный для того времени трактат
Иммануила Канта «К вечному миру» (1795).
3 Да он злодей! (лат.).
29
От наглости, бесчестья, поруганья!
Послушалась советчиков трусливых -
Посланец наглый черного злодея
Не должен был принцессу лицезреть.
Ошиблась я. Но уж когда он начал
Тут речи беспардонные вести,
Принцессу вашу тяжко оскорбляя, -
Что, вкруг меня стояли не мужчины?
Иль голуби, что в кротости бездумной
Речей тех гнусных смысл не разумели?
Иль старцы дряхлые, параличом разбиты,
Рукой-ногой не в силах шевельнуть?
Ведь ни один из вас не заступился,
Не сделал то, что верность, честь, любовь
Повелевали сделать, - только он,
Герой сей юный, даму защитил,
Глумлением ответив на глумленье!
Тарталья. Принцесса, несравненная! Все, что вы тут
изволили сказать, и вправду свидетельствует о небыва-
лом героическом энтузиазме, и, право, ужасно досадно,
что ваше высочество, наподобие второй Жанны д'Арк,
не может встать во главе могущественной армии, дабы
наголову разбить короля мавров - и как можно скорее!
В этом случае - ваше высочество соизволяет понимать
латынь - девизом вашего высочества вполне могло быть
изречение: «Aut Caesar, aut nihil!»1 - но, бог ты мой! - Где
у нас Цезарь? Где у нас хоть какое-нибудь «aut»? Только
проклятого «nihil» у нас сколько угодно, причем, всепо-
корнейше прошу не понять меня превратно, исключи-
тельно по вине вашего высокочтимого высочества!
Стране нужен правитель, если угодно - отец, но ваше
величество в своем отвращении к самой этой мысли за-
шли столь далеко, что даже студентам запретили распе-
вать их старинный гимн «Отец отчизны», отчего весьма
чувствительно страдает все наше гуманитарное образо-
1 Или Цезарь, или ничто! (лат.).
30
вание. Всепокорнейше прошу не понять меня преврат-
но, но молчать я не могу! Уж какие распрекрасные при-
нцы - кровь с молоком! - искали руки вашего высочества,
так только ради того, чтобы им отказывать, пришлось
содержать огромную армию, которая, к несчастью, нын-
че сошла на нет. И вот приходит король мавров, он, ко-
нечно, очень даже смугл с лица, чтобы не сказать - черен,
но при этом, как весьма проницательно заметил госпо-
дин надворный советник Балтазар, характер у него пре-
занимательный, ибо всю страну он считай что уже занял.
Страна же истосковалась по отцу и жаждет понянчить
царственное потомство; при одной мысли об очарова-
тельных смугленьких отпрысках-принцах, которыми
небо могло бы благословить наше государство, сердце
мое просто содрогается от счастья. Всепокорнейше про-
шу не понять меня превратно, но нам ничего другого не
остается, как осчастливить короля Килиана лилейными
ручками вашего высочества, дабы спасти страну и ваших
бедных подданных! Сами подумайте, сиятельнейшая,
одно лишь словечко «да», слетев с ваших коралловых уст,
способно положить конец всем бедствиям и распрямить
понурые согбенные спины ваших подданных в порыве
страстного ликования! Если же вы не согласны - всепо-
корнейше прошу не понять меня превратно, - то мне
придется, хоть и скрепя сердце, с глубокой болью, ис-
ключительно во благо отчизны, прибегнуть к принужде-
нию и без лишних слов выдать ваше прелестное высо-
чество его благородному килианскому величеству.
Всепокорнейше прошу не понять меня превратно! И не-
медленно сыграем свадьбу: девушки в белоснежных оде-
яниях преподнесут на атласной подушечке торжествен-
ную оду, а школьная детвора споет по такому случаю
«Позабыты все невзгоды». Смею полагать, дражайшая
принцесса, лучше бы вам согласиться добром, не дожи-
даясь, пока суровая длань революции схватит вас за рукав
и выведет за ворота прямо в объятия мавританскому ко-
ролю. Всепокорнейше прошу не понять меня превратно!
Скажите «да», принцесса, обожаемая, умоляю вас!
31
Амандус.
Что ты сказал, коварный нечестивец?
Как ты посмел провозгласить прилюдно
Свой замысел предательский и подлый?
Так знай же, мелкий трус, слабак несчастный,
Ты просчитался! Для нее одной
Горят сердца огнем благоговейным,
Желая смерть геройскую принять!
Позволь, принцесса, в твои очи глянуть,
Чей взор небесный воспаляет мысли
О подвиге, что тлел в груди давно,
Теперь же ярким пламенем взъярится
И налетит на полчища врагов,
Несметную их рать испепеляя!
Зари небесной пурпур златотканый
Да не узрит отныне сына тьмы,
Исчадье ночи. Даже если он
Обратно в чрево матери забрался,
Укрыт ее вороньими крылами, -
Огонь отмщенья молнией победной
Его сразит и ночь повергнет в бегство,
Чтоб тем скорее Феба колесница
Из волн морских Аврору возносила,
Леса и долы светом золотя!
Жестокий бой меня торопит в путь,
Предчувствие победы полнит грудь,
Пусть подлый мавр в смятении дрожит -
Он будет смят, повергнут - и бежит!
(Низко кланяется Бландине и спешно уходит.)
Бландина. Панталоне! Немедленно следуйте за пре-
красным юношей, я заранее одобряю все, что он наме-
рен предпринять против ненавистного мавра. И поза-
боться, чтобы каждый, кого он призовет для исполнения
своего замысла, с готовностью подчинялся его приказам.
Панталоне (в сторону). Бог ты мой! Вот уж не хотелось
бы: такой милый молодой человек - и ни с того ни с сего
32
сам подает себя Килиану на завтрак. Ибо на завтрак
Килиан схарчит его, а уж из нас, несчастных, приготовит
себе обед. (Уходит.)
Б л а н дин а. А ты, злокозненный Тарталья, осмелив-
шийся угрожать даже мне, поплатишься за свое преда-
тельство заточением в самом глубоком подземелье.
Бригелла! Исполняй мой приказ и учти: если изменник
сбежит, ты ответишь головой. (В сторону.)
Какая верность, мужество какое
Души моей коснулись. Этот мальчик,
Что отродясь оружья не держал
В руках, а только лиру золотую,
Волшебные аккорды извлекая
Из чутких струн, - теперь же хочет он,
Охваченный горением геройским,
Страну освободить от лихоимцев
И мавра страшного своей рукой прикончить!
То, видно, ангел, посланный судьбой
Спасти меня от участи ужасной.
Я верю - он спасет, он победит,
И смерть приму, коль обманусь в той вере!
(Уходит в сопровождении свиты.)
Картина третья
Тарталья, Бригелла, в глубине сцены - часть лейб-гвардии.
Та р т а л ь я. Я сплю? Ил ь грежу наяву? Меня - министра,
его сиятельство, обер-церемониймейстера, без всяких
церемоний объявляют государственным изменником
и бросают в подземелье? И кто - принцесса, это свое-
нравное и неразумное дитя!
Бригелла. Не угодно ли вашему сиятельству без лиш-
него шума пройти со мной в тюремную башню?
Тарталья. Ха! Бригелла! Мы, слава богу, не первый год
знакомы. Ты же всегда был мне другом. Вспомни о золо-
33
тых денечках в Венеции, когда в Святом Самуэле1 нам
открывались дивные чудеса царства фей, - то-то мы оба
напроказили, то-то повеселились от души! Девятьсот
хохочущих физиономий, не отрываясь, жадно ловили
каждый наш взгляд, каждое слово. С тех пор мы уныло
бродили по свету, жалкие, неприкаянные, и даже если
кое-где наши имена и были черным по белому пропеча-
таны в театральных программках, никто не верил, будто
это взаправду мы; боюсь, что и сегодня многие серьез-
ные люди уже начали в нас сомневаться. Вот и подумай -
если ты сейчас бросишь меня в подземелье, заживо уп-
рячешь в могилу, получится, что ты похоронишь и мое
«я», мой озорной характер, а вместе с ним нанесешь
ущерб и себе; ты лишаешься самой надежной своей опо-
ры, роя мне яму, в которую сам же и плюхнешься.
Подумай хорошенько, мой милый, и лучше дай мне убе-
жать.
Бригелла. Ваше благородие! Совсем не к добру напом-
нили вы мне о тех давнишних временах, ибо как поду-
маю, с вашего позволения, о несравненном Дерамо2,
которого вы с помощью своих коварных заклинаний из
замечательного короля превратили в дикого оленя, так
что бедняге пришлось потом пройти через гнусную обо-
лочку какого-то нищего, чтобы с грехом пополам вернуть
себе человеческий облик и сердце любимой женщины;
как вспомню красавицу Земреду и несчастного Сайда3,
не говоря уже о короле Милло и принце Дженнаро4, - да,
ваше сиятельство, как вспомню все это, так сразу и вижу,
что вы с самых давних пор всегда были либо отъявлен-
ным негодником, либо ослом! Словом, ближе к делу! Еще
не время играть басурманскую свадьбу со свекольным
компотом и кушаньями из паленых мышей и ободранных
1 В венецианском театре св. Самуэля выступала прославленная
труппа Антонио Сакки (1708-1786), для которой писал свои пьесы
Карло Гоцци (1720-1806).
2 Главный герой пьесы К.Гоцци «Король-олень».
3 Земреда, Сайд - персонажи той же пьесы.
4 Милло, Дженнаро - персонажи пьесы К.Гоцци «Ворон».
34
кошек. Так что уж пожалуйте в башню, ваше благородие,
и никакие мольбы и песни вам не помогут.
Тарталья (хватаясь за эфес шпаги). Как? Да как ТЫ смеешь,
холоп, предатель?! Ты что, забыл, что я министр? Обер-
церемониймейстер?
Бригелла. Оставьте лучше вашу шпагу в покое, милый
мой! Нынче совсем другие ветры подули. Сановных пос-
ланников вроде нашего Адолара награждают теперь со-
вершенно особым образом - оглаживают по филейным
частям, надворных советников вышвыривают за дверь,
так что вполне возможно, что и ваше сиятельство, ми-
лости просим, получит несколько увесистых пинков,
ежели по доброй воле само не заползет в подземелье.
Покорнейше прошу взглянуть ВОН туда. (Указывает на страж-
ников.) Это мои преданные слуги, славные ребята, добрые
такие, и все с очень острыми алебардами, так что стоит
мне, к примеру, крикнуть: «Руби!»...
Стражники угрожающе бросаются на Тарталью.
Тарталья. Стоп! Стоп! Довольно! Я уже иду, но бойся
моей мести, злодей! Завтра Килиан будет правителем
страны, и тогда тебе крышка. Меня с почестями выведут
из подземелья, и тогда весь мир услышит, что ты - пош-
лый хам, ошибка природы, неудачная шутка словесности,
ничтожество, которое только и нужно, что изничтожить!
Бригелла. Завтра - не сегодня, где вы завтра будете
сидеть, ваше сиятельство, я не знаю, а вот сегодня ми-
лости прошу пожаловать в темницу.
В сопровождении стражи, окружившей Тарталью, Бригелла
уходит.
Картина четвертая
Запущенный, заросший уголок английского парка с хижиной
отшельника в дальнем конце, перед которой стоит каменный стол.
Входит Родерих.
35
дерих.
Ужель то я? И жив? И вижу свет?
Куда, куда влечет меня безумство
Любви поруганной? Ужель еще не сброшен
Постылой жизни гнет? Ужель терзают
По-прежнему меня шипы страданья?
Так пусть же здесь любовный мой недуг
Исторгнется на волю стоном муки,
От коего сам воздух содрогнется,
Умолкнет шелест листьев, звон ручьев,
И все замрет! Пусть гибнет все живое
Там, где любви страдание живет!
Я буду звать Бландину - криком, ревом,
Пусть громовым ударом разобьется
Мой зов о стены этих черных скал,
И потревожит сон их вековечный,
И гулким эхом пророкочет в них!
Бландина! - Словно смерть сама звучит
В том имени насмешницы коварной,
Врагини чувств, убивицы любви!
Пусть даже соловьи, любви певцы,
С ветвей безлистных падают, как камни,
Едва коснется их дыханьем стужи
То имя смертоносное - Бландина!
Унылой тенью
В уединенье
Влеком тоскою
Любовной муки,
И боль разлуки
Всегда со мною.
Не знаю сна,
Одна она
Мой взор туманит,
Мне сердце ранит.
О, как, скажи мне, тебя забыть,
Коль не могу я ни есть, ни пить?
Цветам и листьям пою, скорбя,
О том, как всюду ищу тебя,
Мой голос тихий, едва дыша,
Уже слабеет,
Иссохла в муке моя душа
И каменеет.
Не оскверню язык питьем и пищей,
Пусть только боль страданью жизнь дает,
Покуда на любовном пепелище
Душа поэта вовсе не умрет.
Вороний грай и гулкий крик совиный,
Пугая путника в ночной тиши,
Оплачут эту скорбную кончину
Израненной, измученной души.
Но роковою, безутешной тенью
Она восстанет, посетив в ночи
Жестокосердной девы сновиденья,
И к злому сердцу подберет ключи.
И вот тогда любовью безысходной
Воспламенится дева в свой черед:
Страстей убитых саркофаг холодный
Горючими слезами обольет!
О, как пронзает
Мука предсмертная
Кровоточивую грудь!
Сладость безумия,
Боли терзание,
В Оркус мерцающий путь!
Где ты, Бландина?
О, смерти дыхание!
Где ты, Бландина?
О, содрогание!
Где ты, Бландина?
О, мстительная ярость!
О, яростная месть!
О!..
37
Просто ума не приложу, куда подевался Труффальдино
с завтраком. Если сейчас же не подадут чего-нибудь су-
щественного на зубок, я и вправду могу ноги протянуть.
Труффальдино! Эй, Труффальдино!
Запуганный Труффальдино боязливо выглядывает из кустов.
Похоже, он вообще сегодня про меня забыл? Только
этого не хватало! Я столь плодотворно предавался утрен-
нему отчаянию, что просто умираю от голода и жажды.
Труффальдино! Эй, Труффальдино!
Тр уффальдино (с бутылью вина в оплетке и накрытой кастрюль-
кой осторожно выходит из кустарника). Вы позволите, МОЙ ГОСПО-
ДИН? Смею ли я прервать вдохновенное неистовство
вашего отчаяния?
Родерих. Ты же слышишь, я тебя зову. Время завтра-
кать.
Тр уффальдино. Но вчера, когда я в этот же час осме-
лился встрять, как говорится, поперек стихов вашего
сиятельства, вы соизволили за это рвение, столь повли-
явшее на ваше вдохновение, надавать мне таких тумаков,
что я подумал, может, и сегодня тоже...
Родерих. Дурак! Пора бы тебе научиться по настрое-
нию моих стихов определять, когда духовный голод сли-
вается в них с физическим! Подавай завтрак!
Тр уффальдино (накрывает каменный стол салфеткой, ставит на
него кастрюльку, бутылку вина, бокал и прочее). ГОСПОДИН придвор-
ный повар приготовил сегодня замечательные отбивные
с подливкой из анчоусов, он говорит, что для поэта-от-
шельника это самое подходящее подкрепление сил, рав-
но как и мадера.
Родерих. И он прав! Превосходно укрепляет дух, осо-
бенно ПОСЛе СТОЛЬ безутеШНОГО ОТЧаЯНИЯ. (Ест и пьет с боль-
шим аппетитом.)
Труффальдино. И как долго ваша милость намерева-
ется пробыть в этой дикой, жуткой местности, удалив-
шись от людского общества?
38
Родерих. Покуда продержится мое отчаяние и хоро-
шая погода.
Труффальдино. Оно и впрямь - место для уединения
вполне благоприятное: не слишком далеко, и замок
принцессы под боком, да и оборудовано все очень удоб-
но, и столик тут же, сразу можно и накрывать. Скалы,
гроты, водичка плещется. Одно только нехорошо, ваша
милость, - что вы так напрочь удалились от мира.
Родерих. Поэты любят уединение, а потому в летнее
время охотно избирают себе местом пребывания помес-
тья, парки, зоологические сады и тому подобные укром-
ные уголки.
Поэт - он сам себе бескрайний мир,
Что осиян души его зерцалом,
Чей чистый блеск шлифует вдохновенье.
В этой отшельнической пустыне я живу всецело бо-
жественным озарением моей любви, моей боли, моего
безумия и могу быть твердо уверен, что до пяти часов
пополудни, покуда не появятся первые гуляющие, никто
не потревожит мой покой.
Бландина! Ангел! Дивное томленье
Пронзает грудь! Волшебное стремленье
Влечет меня в заоблачную высь!
Явись мне, дева, о, явись! Явись!
(Пьет вино.) Мадера, кстати, могла бы быть и получше,
никакой крепости, никакого духа! Отбивные были ниче-
го, но в подливке горчицы маловато и уксуса тоже. При
случае не забудь сказать придворному повару, что я люб-
лю подливку поострее.
Труффальдино (в сторону). Какой дивный, чтобы не ска-
зать диковинный, у меня хозяин - господин Родерих!
Сетует на отвергнутую любовь, боль разлуки, смертную
тоску и отчаяние - а у самого такой аппетит, что у меня
просто слюнки текут, едва увижу, как он уписывает!
Принцесса Бландина не сходит у него с языка, но при
этом подавай ему еще горчицу и уксус.
Родерих. Что ты там бормочешь, Труффальдино?
39
Труффальдино. Да так, ничего, ваша милость, право,
ничего, ерунду всякую, достойную лишь того, чтобы бол-
тать ее в кусты, которые все стерпят.
Родерих. А я желаю это знать!
Труффальдино. Так ведь сорвалось - что глаз увидел,
то язык и сболтнул. Только...
Родерих. Кончай нести всякий вздор! Говори, что ты
там шептал за моей спиной?
Труффальдино (бесЩ)ерывиокланяясь). ЕжелИ вашей МИЛОС-
ТИ так заблагорассудилось, то я, конечно, со всем моим
всепокорнейшим удовольствием, - если, разумеется, не
шибко и при надлежащем растирании соответствующих
частей, - то есть, я хочу сказать, если ваша милость на-
счет пинков и колотушек, дабы отвлечься от сочинения
стихов, когда ваша милость почувствуют в этом деле не-
которую вялость...
Родерих. Ну, мне долго ждать?
Труффальдино (всторопу). Ежели он опять меня коло-
тить вздумает, я сбегу из этой отшельнической пустыни,
прихватив две толстенные пачки стихов моего господина,
которые сбуду торговцу сыра - ему-то бумага всегда нуж-
на, - и поспособствую тем самым развитию утонченного
вкуса, сообщив обыкновенному сыру привкус высокой
поэзии, а заодно мне перепадет и пара грошей на пропи-
тание. (Набраввг//уаьвоздуху, громко.) Ну, хорошо, я все, все скажу!
Ваша милость имеют в еде такой необыкновенный кураж,
что я осмелился, так сказать, в глубине души изумиться
и прийти в восхищение. Бог мой, это ж любо-дорого по-
смотреть, как вы самым приятным образом изничтожаете
одну котлетку за другой, то и дело опрокидывая при этом
стаканчик мадеры - у меня просто сердце заходится от
радости. Сам аппетит вашей милости выглядит столь ап-
петитно, что даже у меня... но это не важно. Однако боль-
ше всего я порадовался совсем другому - тому, сколь ре-
шительно ваша милость изволили посрамить самые худ-
шие мои опасения. Когда я шел из дворцовой кухни
с завтраком, я еще издали услыхал громкие крики и сте-
нания вашей милости. Оно конечно, мне не привыкать,
40
но подойдя поближе, я услышал, как ваша милость хоть
и в приятных, но жутких выражениях изрекает такие
вещи, от которых у меня просто волосы встали дыбом.
Ваша милость, сколько я понял, намеревались впредь под-
держивать в себе жизнь одной только болью, а это, дол-
жен сказать, весьма грубое кушанье, придворный повар
никогда не готовит его принцессе, он и слезькго ей сер-
вирует только сахарные, когда обливает сладости глазу-
рью. Затем ваша милость собрались, наконец, поточить
свой складной ножик, дабы пронзить себе сердце, в пред-
чувствии неминуемой кончины вы уже даже начали хри-
петь и жалостливо так покрикивать: «Бландина!
Бландина!» Горе мое было просто неописуемо, покуда
ваше горячее желание получить завтрак не придало мне
духу. И вот я прихожу, застаю вас в бодром здравии - да
к тому же с таким поразительным аппетитом, - короче,
тут-то на меня и нисходит радостное озарение, что все это
жуткое отшельничество - всего лишь милая шутка, равно
как и благородное отчаяние вашей милости, ваше безумс-
тво и ваша страстная любовь к принцессе Бландине тоже
не более как милая шалость, этакая при...
Родерих (подскочив от негодования). Как? Осел! Ты смеешь
сомневаться в истинности моих слов? В истинности
моей любви к божественной Бландине?
Труффальдино. Ничуть, ваша милость, ничуть,
я только...
Родерих. Чувства мои к принцессе во всей их чистоте
и подлинности исходят из сокровеннейших глубин мое-
го духа, ибо в них исток моей поэзии, и вот для того,
чтобы обуздать этот поэтический поток, что бурлит из
глубин души моей, чтобы переплавить его в волшебный
кристалл, в гранях которого во всей их многокрасочной
яркости сверкнут дивные образы моей фантазии, - нет,
даже иначе: дабы могучей десницей, подобно меткора-
зящему Аполлону, натягивать тетиву и выпускать стрелы
моих стихов, словно молнии, - вот для этого я и подкреп-
ляюсь, только ради этого и ем отбивные с анчоусовой
подливкой и запиваю их мадерой.
41
Труффальдино. Значит, ваша милость любите прин-
цессу взаправду? И желаете связать с ней свою судьбу?
Родерих. Божественная Бландина - это моя муза,
а моя любовь к ней - поэтическая идея, свет которой,
рассыпаясь тысячью лучей в моих песнях, несет миру
великолепие и богатство поэзии, воспламеняя людские
сердца. Не сомневаюсь, что в конце концов моя боль,
безысходность моего отчаяния тронут гордую деву,
и рано или поздно я стану законным правителем
Омбромброзии, хотя сама Бландина при этом уже не
сможет оставаться ни моей музой, ни поэтической иде-
ей, ибо ни для того ни для другого жена не годится.
Труффальдино (падая к ногам Родериха). О МИЛОСТИВЫЙ
государь! Ваше несравненное величество in spe1! Когда
будете сидеть на парчовом троне да со скипетром в руке
править страной и людьми по велению сердца - не по-
жалуете ли тогда вашему верному слуге от королевских-
то щедрот теплое местечко - ну, хоть министра, допус-
тим, а в придачу приличную колбасную лавочку, ибо уж
она-то человека всегда прокормит! А я бы свою колбаску
в превосходные сонетики вашего величества...
Родерих (внегодовании). Ты что, братец, совсем очумел?
(Вальяжно.) Довольно, встань и лучше расскажи, что но-
венького ты услыхал на дворцовой кухне? Что поделы-
вает Бландина? Не появился ли к завтраку очередной
соперник? Не бросала ли она кому милостивых взглядов?
Что-то в этом роде я как раз сейчас не прочь услышать,
ибо до обеда приличная порция отчаяния, даже неис-
товства, мне не повредит. А после обеда хорошо помога-
ет тихая, выстраданная боль и томление чувств.
Тр у ф ф ал ь д и н о. Ах, ваша милость, при дворе дела при-
нимают весьма сумбурный и опасный оборот. Маври-
танский король Килиан отправил к принцессе невежес-
твенного надворного советника в качестве посланника,
но юный красавец Амандус вышвырнул его за дверь, пос-
ле чего - в лице его превосходительства министра
1 В будущем (лат.).
42
и обер-церемониймейстера Тартальи собственной пер-
соной - разразилась жуткая революция, которая чуть не
цапнула принцессу за рукав и попыталась выдать ее это-
му мужлану - королю мавров, но красавец Амандус этого
не потерпел, а, напротив, пообещал сразу же после ве-
черней службы - в одиночку! - выйти за стены Омбром-
брозии, где расположился враг, и своим охотничьим
ножичком, словно колосья серпом, срезать головы всей
сотне тысяч мавров! Бландина ни секунды не сомневает-
ся в успехе этой хитроумной вылазки, и поговаривают,
что сразу по свершении славного подвига смельчаку бу-
дет предложена рука и сердце, так что он, вернувшись
после холодной ночи и смыв с себя басурманскую кровь,
тотчас же угреется в супружеской постели и даже не ус-
пеет подхватить насморк.
Родерих. Что я слышу? Амандус, этот гитарист? Этот
жалкий, высокомерный музыкантишко, который ни к од-
ному из моих божественных стихотворений так и не су-
мел подобрать мелодию и всегда отказывался петь мои
благозвучные вирши? Это он-то сулит ратные подвиги?
Это ему-то обещана рука божественной Бландины?
Воистину, на сегодня у меня достаточно материала для
поэтического отчаяния и даже безумия! Однако, пос-
кольку вся эта вылазка - заведомый вздор - разве что
надменному Амандусу помогут духи, от которых, впро-
чем, редко бывает прок, с ними вообще чертовски труд-
но управляться, - постольку надо предполагать, что ко-
роль Килиан победит Амандуса и завоюет принцессу,
а коли так - сейчас же беги и разузнай, далеко ли этот
мавр расположился и как до него добраться, чтобы
я своевременно успел перейти на его сторону и предло-
жить ему мои услуги в качестве придворного поэта.
Разумеется, я готов немедленно сочинить гимн в честь
его триумфальной победы и торжественного вступления
в Омбромброзию, в котором прославлю Килиана и его
подвиги, пока же предамся отчаянию и удалюсь в свою
отшельническую пустыню, то есть пройду двадцать ша-
гов до вон тех угрюмых скал. Надо отвести душу в громо-
43
подобных ритмах. (Намереваетсяуйти. Труффальдиноужеизготовил-
ся схватить оставленный на столе бокал вина, но Родерих с живостью обо-
рачивается.) Ах, да! Чуть не забыл! (Залпом осушает бокал и снова
собирается уйти. )
Труффальдино (емувслед). Ваша милость! Вашамилость!
Родерих (оборачиваясь), В чем дело?
Труффальдино. Ах, ваша милость! Хотел сказать -
если ваша милость не истолковали превратно моего
чрезмерного рвения насчет парчового трона, министер-
ского местечка и колбасной лавочки, - есть у меня одна
мыслишка, одно скромное предложеньице...
Родерих. Ну, что там еще? Только поживей! Время
идет, скоро уже обед, а я все никак не войду в раж.
Труффальдино. Видите ли, ваша милость, довелось
мне как-то читать об одном достойном человеке благо-
родного происхождения. Дон Кихот его звали, светлая
ему память; из любви к Дульсинее Тобосской, которая
тоже была всего лишь его поэтической идеей, он решил
подражать славному рыцарю Амадису Галльскому. И точ-
но так же, как тот, обезумев от любви, вытворял на скале
всякие странные штуковины, так же и рыцарь Дон
Кихот, оказавшись в дикой, пустынной местности, на
глазах своего верного Санчо Пансы разделся донага
и стал рубить дрок, который Санчо Панса отнес затем
возлюбленной принцессе Дульсинее. Вот я и подумал,
ваша милость, а почему бы вам, по возвышенному при-
меру тех достойных мужей, не скинуть у меня на глазах
ваш шлафрок, а заодно уж и панталоны, и не попытать
счастья в сражении с каким-нибудь симпатичным дро-
ком? А уж я, как ваш верный Санчо, сумею подобающим
образом рассказать об этих ваших геройствах на дворцо-
вой кухне. Вот мы и провели бы выскочку Амандуса, ко-
ролевский замок, можно считать, сам бы свалился к вам
в карман, прежде чем коварный мавр успел бы его сжечь
к чертям, потому что придворный повар в большой друж-
бе с обергоф...
Родерих (гневно его обрывая). Трус несчастный! (Спешноухо-
дит, и вскоре из-за сцены слышатся его ритмические завывания.)
44
Тр уффальдино (после некоторой паузы). Может, принцессе
Бландине куда приятней получить от него дрок, нежели
очередные вирши? Этот вопрос еще требует глубокого
рассмотрения. Но прежде чем нырять в эти глубины,
нырну-ка я лучше в отшельническую хижину и свяжу па-
рочку увесистых стопок из стихов моего господина. А к
обеду буду уже за границей, потому что вовсе не хочу ста-
новиться килианцем и служить хозяину, что выхватыва-
ет ВИНО у меня ИЗ-ПОД НОСа. (Скрывается в хижине.)
Картина пятая
Входит Амандус.
Амандус. Какая дивная, незнакомая, новая жизнь от-
крылась мне! Темные, загадочные голоса, что прежде
смутно звучали в душе моей, теперь радостной, звонкой
песней оглашают лес и дол, всему миру поверяя заветную
тайну, которая убийственной болью теснила прежде мою
грудь! Сдается мне, лишь теперь я стал понимать, о чем
пели мои струны, когда я, словно во сне, перебирал их
бездумной рукой, давая волю и звучание своим стран-
ным, блаженным предчувствиям. И все же я не в силах
выразить словами все то, что озаряет мир вокруг меня
солнечным сиянием тысячи золотистых лучей, что так
внятно и просто нашептывают мне цветы, ручьи и лис-
тья. Дивные, неслыханные мелодии, слившись в единый
чарующий хор, пронизывают все существо мое, но разве
эти звуки, что полнят мою грудь несказанной, жгучей
тоской, - не она сама? Все честят меня глупцом и сума-
сбродом из-за того, что я, никогда не бравший в руки
оружия, вознамерился сразиться с этим супостатом
Килианом, и все мне предрекают неминуемую гибель -
но разве и вправду грозит мне хоть какая-то опасность?
С тех пор, как я благодаря ей - в ней одной - открыл ис-
тинное высшее свое предназначение, с тех пор я знаю,
что только во мне - и нигде больше - обитает пение, что
45
пение - это я сам, а пение бессмертно. Если Килиан ра-
зобьет инструмент - значит, он лишь высвободит звук,
томившийся внутри, как в тюрьме, и этот звук, упивгшсь
обретенной свободой, взмоет ввысь, и я сольюсь с нею -
стану ею. Не может Килиан убить или ранить воздух -
точно так же не может он поразить поселившийся во мне
дух - пение. Подобно ей, что поселилась во мне неска-
занным томлением любви, вздымая мою грудь дыханием
жизни, - так и сам я стал песней, что льется со струн,
случайно тронутых ее лебединой рукой! О да! Я подхва-
чу дивный напев, что сорвался с ее нежных коралловых
губ, и вознесу его в ликующей песне - песне моей любви.
Бригелла мне много всего порассказал о хитроумных
военных премудростях, с помощью которых он собира-
ется разбить войско мавра, - что ж, это по его части, я же
смело пойду своим путем, зная, что он ведет меня к вер-
ной победе.
Из хижины выходит Труффальдино с двумя огромными
стопками бумаги под мышками.
Труффальдино. Ах, бог ты мой! Да никак это наш
юный герой, монсеньор Амандус, да еще с каким здоро-
венным мечом на поясе! Вид и вправду очень даже во-
инственный, а если бы еще бороду отрастить, то и впрямь
хоть сейчас в гусары!
Амандус. Кто ты такой, чудак-человек?
Труффальдино. Неужто вы меня не признали, разлю-
безнейший, геройский наш монсеньор? Неужто ни разу
не замечали меня при дворе и в окрестностях? Я же слу-
га нашего придворного поэта господина Родериха, ко-
торый удалился в дикую чащобу, - это здесь, неподалеку,
в двадцати шагах от замка, - дабы надлежащим образом
предаться отчаянию из-за вероломства жестокосердной
принцессы Бландины. Принцессу он любит до беспа-
мятства, но свои стихи, как прошлые, так и будущие,
любит еще больше, и ради сохранения оных, равно как
и собственной драгоценной персоны, он решил перейти
46
к королю Килиану и спеть в его честь победный гимн.
Я же, со своей стороны, вовсе не хочу становиться ки-
лианцем, а, напротив, намерен скромно посвятить себя
добродетели, во исполнение чего - душевной бодрости
ради - хочу открыть винную и колбасную лавочку, а за-
одно уж самому стать лучшим своим клиентом.
Амандус. Но что за ноша у тебя в руках?
Тру ф ф ал ь дин о. О, это кое-что из стишков моего быв-
шего господина - так сказать, на первых порах, поучения
и вдохновения ради, а также для распространения изящ-
ного вкуса, поскольку я намереваюсь небольшими пор-
циями прикладывать их к моим сервелатам, дабы пора-
довать моих покупателей. Покорнейше к вашим услугам!
Амандус.
Потешен и одежкой, и повадкой,
Ты, видно, вправду славный весельчак.
Меня ж зовут серьезные свершенья.
Но в тех глубинах, где туман предчувствий
Рождает, словно маг, по волшебству
Поэзии загадочные руны,
Что, обращаясь в дивные картины,
Волнуют всякого, кто их узреть способен,
Своим высоким смыслом, - в тех глубинах
Серьезность с шуткою нерасторжимы,
Как новобрачных страстная чета.
А посему, шутник, долой обузу
Мирских сует, что ношей непомерной
Тебя к земле пригнула и походку
Твою сковала. Брось ее скорей!
Пойдем со мной! Как озорной напев
Цепляется к мелодии серьезной,
Так ты пойдешь со мной оруженосцем.
За мной, шутник! Всегда уместна шутка,
Где все всерьез и дело слишком жутко.
(Уходит.)
Труффальдино. И угораздило же меня налететь на
новоиспеченного героя, совсем еще тепленького, с пылу
с жару! Но по мне, так лучше уж он, чем мой придворный
47
поэт, а если он к тому же и Килиана ухлопает, счастье
мое обеспечено. Этот молодой человек, однако, поряд-
ком нагнал на меня куражу, а если бы еще и ударил - я бы
и не в такой раж вошел! Что ж, саженей с двухсот я, по-
жалуй, смогу проследить за этим поединком с такой стой-
костью, с таким присутствием духа, что никто больше не
посмеет усомниться в моей храбрости. А пачки придется
забросить в ручей, если эти стихи и вправду имеют хоть
какой-то вес, они тут же пойдут ко дну.
(Забрасывает пачки за кусты в ручей, потом выходит на авансцену и па-
тетически произносит. )
Ударим по врагу мы не на шутку,
Но я сбегу, коль станет слишком жутко.
(Уходит вслед за Лмандусом.)
Картина шестая
Открытая местность. На переднем плане - роскошный шатер
короля мавров Килиана, в глубине виднеется боевой лагерь мав-
ров. Килиан, чудовищный колосс невероятной толщины, попыхи-
вая огромной трубкой, входит, беседуя с надворным советником
Балтазаром; за ними следует свита мавров, один из которых не-
сет большущий бокал, другой - многочисленные бутылки, тре-
тий - скипетр Килиана.
Килиан. Опять ты повел себя как сущий осел, совет-
ник, и своими дурацкими замашками испортил всю
обедню!
Балтазар. Вы, конечно, как всегда, считаете себя ум-
нее всех, ваше величество, однако и сами, и весь ваш
двор постоянно нуждаетесь в совете, для чего и сделали
меня надворным советником. Я же честно исполняю
свой долг с неизменной подобающей делу грубостью.
Килиан. Ты погляди ! Как раз грубость-то твоя ни к чер-
ту не годится, ей недостает надлежащей мощи, тут тебе не
грех поучиться у меня. Против меня ты жалкий хилый
шкет, достойный лишь того, чтобы ему время от времени
намыливали уши! Ты хоть показал принцессе бриллианты?
48
Балтазар. Разумеется! И со всею отчетливостью ска-
зал, что вы сами носили эти побрякушки на вашем ноч-
ном колпаке, но глупый народец вообще не обратил на
это никакого внимания.
Килиан. Потому что ты, как всегда, провернул эту шут-
ку с бриллиантами до крайности глупо! Ну, ничего!
Завтра, когда принцесса станет моей женой, она сама
мне все расскажет, и если я узнаю, что ты повел себя
ОСТОЛОПОМ, ТЫ у меня УВИДИШЬ, ТЫ у меня... (Яростноразма-
хивает трубкой.)
Балтазар. Не больно-то я вашей трубки испугался, и не-
чего тут размахивать, у вашего величества и так размах
вполне достаточный! Почему вы сразу не послали армию
в город, чтобы вам привели принцессу, как я советовал?
Килиан. Лучше умолкни и прекрати портить мне на-
строение вздорной болтовней. Я сегодня не расположен
к свадьбе! Завтра тоже будет день.
Балтазар. Однако у меня такое предчувствие, что до
завтра много всего еще может произойти.
Килиан. Сдается мне, ты еще смеешь иметь какие-то
предчувствия? Смотри, советник, если я замечу, что вдо-
бавок к своей бестолковости ты еще одержим глупыми
суевериями, я тебя сей же миг вышвырну вон! А то, чего
доброго, ты мне своими сумасбродствами смутишь на-
род, и особенно доверчивое, доблестное юношество!
Входит мавр.
Мавр. Там какой-то человек непременно хочет видеть
ваше величество. Он хоть и подъехал к часовым на каб-
риолете, но утверждает, что перебежал к нам из подданс-
тва принцессы Бландины.
Килиан. Видишь, советник, как устремляется народ
к будущему отцу отчизны? Может, это даже бургомистр
Омбромброзии с ключами от города. Ввести немедленно!
Мавр уходит.
49
Килиан. Скипетр мне! (Отдает свою трубку мавру, берету того
скипетр и принимает величественную позу перед входом в шатер.)
Картина седьмая
В сопровождении двух мавров входит Родерих.
Килиан. Ну? Чего тебе надо? Кто ты такой? Ключи от
города при тебе?
Родерих. О ваше величество! Великий король! Слиш-
ком тяжелы были бы те ключи, слишком оттопырили бы
они сзади полы моего камзола, где обычно лишь кокет-
ливо болтался на шнурке золотой ключик от потаенной
каморки моей принцессы, ибо, с вашего позволения,
я был тайным камергером Бландины...
Килиан. Советник? По-моему, этот чудак рехнулся, он
хвастает весьма постыдной службой - не иначе, врет.
Неужто при омбромброзском дворе столь вздорные,
столь извращенные нравы, чтобы золотым ключом от-
пирать и запирать отхожее место?
Балтазар. Ах, ваше величество, полноте городить че-
пуху. Расспросите лучше человека как следует, кто он
такой и откуда...
Килиан (грубо). Ну, кто ты такой?
Родерих. О великий король! Я зовусь Родерихом
и предлагаю вам, сиятельнейший повелитель, свои услу-
ги, дабы воспеть ваши славные победы, поскольку, поми-
мо вышеназванной должности, я был также придворным
поэтом принцессы Бландины и готов хоть сей миг при-
ступить к оной службе у вас, ваше несравненное королев-
ское величество.
Килиан. Поэт? Придворный поэт? Что он этим хочет
сказать? Что это вообще такое?
Родерих.
Поэт - или «пиит» высоким штилем -
То существо особого порядка!
В сиянье дивном, в красоте нездешней,
50
В таинственной потусторонней дымке
Все сущее поэту предстает.
Мирская жизнь, убога и скудна,
Пресна, скучна, бескрасочна, уныла -
Ему явится в пестром полнозвучье.
Как в серебристом ручейка зерцале
Отражены цветы, деревья, небо -
Так целый мир в магическом кристалле
Души поэта дивно отражен
И в ней струится зыбкими волнами,
Переливаясь тысячью огней.
Вот так и мне поэзия открылась.
Узрел мой взор таинственную дымку
Романтики, что мир преображает.
И ты, о сир, не Килиан ты вовсе,
Не грозный, всемогущий повелитель,
О нет! - ты лишь поэзии виденье,
Картина, что пригрезилась поэту,
Ты лишь...
Килиан (в }i€UMoeepnoM гневе его перебивая). Что? Как? Ах ты, на-
глец бесстыжий! Это я-то не Килиан? Это я-то не гроз-
ный повелитель? Виденье! Какая-то картина? Мазня?
Ложь и мошенство! Ну, я тебе сейчас покажу! (Изо всех сш
лупит придворного поэта скипетром, тот пускается наутек с криками:
Помогите! Пощады! Беру все свои слова обратно!Я вовсе не поэт! Не пиит!»
и т.д. Килиан преследует его до края сцепы, потом, отдуваясь, возвращает-
ся.) Теперь - попомнит - как - называть - меня - видень-
ем! Советник! Ну-ка, оботри мне пот со лба!
Советник пытается это сделать, но вынужден встать на цыпоч-
ки, дабы дотянуться до лба Килиана, спотыкается и сталкивает
корону с головы короля.
Килиан. Какой же ты, советник, все-таки увалень!
Сущую малость для блага государства попросишь сде-
лать - и то оплошает!
Балтазар. В таком случае, ваше величество, можете
сами потрудиться на благо государства и утереть себе
пот! (Кидает Килиапу платок, который только что у него взял.)
51
Килиан. Ну, хорошо, И так ГОДИТСЯ. (Отирает пот со лба,
мавры снова водружают корону ему на голову.) А теперь Я хочу ОТДОХ-
нуть от царских дел и по возможности отвлечься от за-
втрашнего торжественного въезда в Омбромброзию.
Подать мне в шатер полдюжины доброго пива и полфун-
та хорошо нарезанного табаку! А ты, советник, давай-ка
на боковую и смотри, завтра утром будь посообразитель-
ней! СПОКОЙНОЙ НОЧИ, ВЫ, головорезы! (Попыхивая трубкой,
уходит в шатер, полог которого запахивается за ним.)
Балтазар. Не будь наш Килиан таким честным малым,
не будь у него, как у всех грубиянов, такое золотое сердце,
черта С два Я бы ему Служил. (Уходит вместе с остальными маврами.)
Интерлюдия за сценой
Режиссер. Господин машинист, звоните, пусть делают
ночь.
Директор. Как так? Сейчас - ни с того ни с сего, -
и вдруг ночь? Это нарушит сценическую иллюзию - ведь
всего каких-нибудь десять минут назад поэт Родерих у нас
завтракал.
Режиссер. Но в книге написано: «Ночь».
Директор. Значит, вздорная книга! Пьеса написана
супротив всех канонов театра. Это действие обязательно
должно закончиться при свете дня, а уж следующее,
с божьей помощью, может начинаться в темноте.
Режиссер. Могли бы прочесть пьесу раньше и забла-
говременно внести необходимые изменения, дабы обес-
печить сколько-нибудь вразумительную иллюзию. А сей-
час играть надо.
Директор. Что? Мало того, что я, директор, ставлю
пьесы, я еще должен их читать? Милейший! Я бы попро-
сил впредь воздержаться от подобных вздорных советов!
Хватит с меня забот с кассой и с выдачей жалованья, ко-
торое я каждую неделю аккуратненько заворачиваю в бу-
магу и каждый сверток надписываю. Не говоря уж о том,
что я пишу программки, что, между прочим, входит
52
в ваши обязанности, как и чтение пьес. Я-то сразу заме-
тил, опять у нас сегодня новомодная, эстетическая пьеса,
где вершки и корешки - все вперемешку, а ведь я уж
сколько раз вам говорил: не надо мне ничего эстетичес-
кого, никакой эстетики я на своей сцене не потерплю.
И опять попадаются стихи, вы могли бы в лучшем виде
переложить их в прозу, как я вам уже неоднократно при-
казывал. И вообще, господин режиссер, вы-то для чего
здесь? Я вами крайне недоволен.
Режиссер. Но, дорогой господин директор, пьеса-то
уже идет, что делать?
Директор. Ночь сейчас никак наступить не может,
надо вставить еще парочку сцен, чтобы зритель успел
позабыть завтрак, - пусть Килиан спокойно выкурит еще
трубочку-другую.
Режиссер. Но, ради бога, какие еще сцены? Впрочем,
я вот что придумал: одну мы с вами уже сами сыграли,
дорогой господин директор, а теперь пусть выйдет кто-
нибудь из труппы и произнесет нечто вроде пролога - ну,
хоть бы и в середине пьесы, какая разница? - и принесет
формальные извинения за автора, нарушившего сцени-
ческую иллюзию.
Директор. Да! Именно так! Но кого мы выпустим?
Режиссер. Лучше Адолара никого не найти.
Директор. Сейчас я его приведу.
На некоторое время возникает пауза, потом издали раздаются
приближающиеся голоса.
Ад о л ар. Не буду, ни за что я этого делать не буду!
Директор. Какой же вы, однако, упрямец! Послу-
шайте, милейший, выручите меня из беды на этот раз -
и я вас век благодарить буду. Записанный за вами штраф
за самовольство в первой сцене мы зачеркнем, и вы по-
лучите талер прибавки еженедельно! Сами посудите,
больше нельзя требовать от честного человека!
Ад о л ар. Вообще-то вы грубиян похлестче мавритан-
ского короля, но, как я вижу, становитесь благородным
53
человеком, ежели того требует выгода. Ну, ладно, будь
по-вашему, сделаю что могу.
Режиссер (выталкивая его на сцепу). На ВЫХОД, на ВЫХОД,
дорогой коллега!
А д о л а р (выходит на сцену).
Многоуважаемые зрители,
Хотите ли вы, не хотите ли,
Но я умоляю вас, драгоценные,
Поверить, что день прошел между сценами.
Теперь у нас ночь настает понемногу,
Свершеньям великим давая дорогу.
Ведь автор пьесы, забыв про нас с вами,
Витает где-то за облаками
И крутит времени шестеренки
Шалой рукой озорного ребенка,
Определяя времени ход
Этак и так, как на ум взбредет.
Захочет - минута тянется час,
Захочет - столетья летят мимо нас.
Вот почему вдруг полночь настала,
Вражья орда уснула устало,
Дрыхнет-храпит и король Килиан,
Сном беспробудным в шатре обуян.
Господин машинист, делайте ночь!
Машинист звонит, и в театре становится несколько темнее, чем
было прежде.
Адолар.
Видите, как вдруг стало темно?
Вы-то, конечно, все различаете,
Но басурманам, как вы понимаете,
Там, на сцене, не видно ни зги:
Грянул звонок - и ослепли враги,
Чтобы потом впотьмах, с перепугу
Шпагой махать, убивая друг друга.
Ну, вот, связал я действие вроде.
Теперь удаляюсь - герой на подходе.
(Уходит.)
54
Картина восьмая
Появляется Амандус с обнаженным мечом.
Амандус. Все вражье войско придавлено сном, как
свинцовой гирей. Умолкла перекличка часовых, обхватив
оружие бессильной рукой, они полегли в траве, и во сне
им грезится, будто они не спят, будто они бодро держат
пищали на изготовку, ходят взад-вперед и громким кри-
ком и пением не дают уснуть товарищам, - а они спят как
убитые и только тяжко постанывают, с трудом шевеля
непослушным языком. Бригелла со своими гвардейцами
без помех проникнет в лагерь, но меня какой-то магичес-
кой силой притянуло сюда. Здесь, где-то здесь должен
быть шатер Килиана. Труффальдино! Зажигай факел!
Труффальдино (из-за сцены). Сей момент! Только если
вы позволите, ваше геройское благородие, я вам отсюда,
сверху посвечу. Такое живописное, романтическое осве-
щение - оно, знаете ли, издали всегда гораздо лучше.
Вспыхивает далекий отсвет факела, зажженного Труффальдино.
Амандус (узрев шатер Килиана). А! Вот И шатер Килиана!
Злодея нужно пробудить от сна!
Пусть громовым раскатом прогрохочет
Сквозь сон его мой голос, и шатер
Как скорлупа личинки распадется,
Являя миру мерзкого червя,
Которому недолго жить осталось.
Эй, выходи, невежа мавританский!
Ты слышишь, как звенит булатный меч,
Готовый надвое тебя рассечь!
Вставай же! Смерть позорную свою
Изволь принять живьем - в честном бою!
(Рубит мечом по шатру, шатер распахивается, Килиан спросонок припод-
нимается сложа.)
Килиан. Что за крик? Что за шум? Кто это тут разбу-
шевался? Кто, черт возьми, посмел нарушить самый мой
55
сладкий сон? Если это опять ты, советник, то на сей раз,
будь ты неладен, я тебя...
Амандус. Нет, это я! Отмщение Бландины, что нашло
тебя и убьет! Выходи на бой!
Килиан. О господи, что за шутки! Какое отмщение,
какой еще бой! Завтра утречком все добром уладится.
Завтра, завтра, сын мой!
Амандус. Выходи, жалкий, трусливый злодей, или
я прикончу тебя на твоем ложе!
Килиан. Ну-ну, К чему такая спешка? (Встает и выглядывает
из шатра.)Как? Это ты-то, мальчонка, сопляк несчастный?
Ты - со мной сражаться? Да супротив тебя я даже свой
охотничий нож доставать не буду, я тебя столовой вил-
кой подцеплю!
Амандус.
Твоих насмешек не боюсь нимало!
Не много силы в том, в ком много сала.
Так выходи же, коль вооружен,
Еще посмотрим, кто из нас смешон.
Килиан выходит из шатра с огромной вилкой и движется на
Амандуса, Амандус взмахивает мечом, и в тот же миг голова
Килиана с глухим стуком падает наземь, а туловище опрокиды-
вается за кулисы.
Труффальдино (выскакивая с факелом). Ура! Ура! Победа!
Полный триумф! Перекинулось его величество, голова
с плеч - и готово! Как верный оруженосец, я первым де-
лом хватаю королевскую голову - и со всех ног в город -
прямо во дворец! Там я ору что есть мочи - Бландиночка,
конечно, вскакивает со своих перин - все ликуют - при-
дворные музыканты срочно до блеска начищают свою
позеленевшую медь и на всю округу трубят с городских
башен гром победы, а канониры в кромешной тьме полз-
ком нашаривают запальные шнуры и бабахают из всех
орудий, какие еще остались В городе. (Поднимает голову
Килиана и видит, что это всего лишь болванка для шляп.) Но ЧТО ЭТО?
Ни капли крови? Бесценный наш герой! Ваше будущее
56
величество! Взгляните - вот то, что называется пустая
голова. Воистину, этот Килиан, очевидно, ведет свою
родословную из лавки какой-нибудь швеи. Всего-то лишь
шляпная болванка, у которой сразу же отросло королев-
ское туловище, едва к ней приложили диадему.
А м а н д у с (глядя на болванку).
Предчувствие меня не обмануло:
Пустышкой оказался Килиан.
Ни искры жизни, ни кровинки крови,
Лишь чучело, лишь пустотелый жупел,
Которому обманный внешний отсвет
Обличие живого существа
Придал некстати. Так скала глухая
На звуки отдается гулким эхом,
И кажется, что говорит она.
Теперь же в прах повергнут мавр хвастливый
И, рассеченный молнией стальною,
Ничтожество, в ничто он обратился.
То тут, то там над лагерем мавров взметываются всполохи огня,
слышны выстрелы, вопли, приглушенные крики. Мавры в панике
бегут по сцене.
Мавры (путаясь в бегство). Спасайся КТО может! Король!
Его величество лишилось головы! Теперь мы пропали!
Бежим! Бежим! Бежим!
Амандус.
Огнем сраженья небосвод объят!
Повергнут страшный враг, разбит и смят!
Бландина спасена! Спешим к народу!
Отпразднуем спасенную свободу!
(Собираетсяуйти, но сталкивается с Щтгеллой.)
Картина девятая
Бриге л л а. Все удалось! Покуда вы, мой дорогой, зани-
мались тут снятием головы с килианских плеч, я со сво-
57
ими верными воинами пробрался в неприятельский стан
и подпалил его со всех концов, какие только в этой кро-
мешной тьме возможно было отыскать. Лоточники
в Омбромброзии теперь недели две могут торговать коп-
ченым мавританским мясом. Десять моих лучших стрел-
ков, возглавив десять каре моих славных полков, твори-
ли чудеса храбрости; каждый по десять раз успел переза-
рядить ружье, и каждая из десяти пуль сразила по десять
тысяч мавров, так что мы их поубивали куда больше, чем
вообще было в лагере. Уличные мальчишки в Омбром-
брозии вовсю раззвонили о нашей победе, и принцесса
Бландина вместе со всей придворной свитой уже вышла
к городским воротам, чтобы оказать нам, двум героям,
достойные почести. А посему спешите со мной, дорогой
коллега, дабы положить голову Килиана к ее ногам.
(Уходит вместе с Амандусом.)
Труффальдино.
Я ж поделю покуда без обмана
С самим собой наследство Килиана.
(Ныряет в шатер Килиана.)
Картина десятая
Торжественный победный марш. Входят принцесса Бландина,
Панталоне, Амандус, Бригелла, придворные, свита, омбромброз-
ское воинство, народ.
Бландина.
Сбылись надежды, и развеян мрак,
Огнем и сталью изгнан подлый враг.
Разбиты неприятельские орды,
Мой край родной зарю встречает гордо!
Воистину, ты послан мне судьбой,
Амандус, о, отважный мой герой!
Меня спасая, проливал ты кровь
И тем завоевал мою любовь.
Ты отстоял в бою мою корону,
А потому - всех ближе будешь к трону!
58
Панталоне. О, сладкий миг! Кто бы мог подумать, от-
ходя ко сну, что еще среди ночи мы будем здесь, под от-
крытым небом, праздновать победу! На радостях я влез
правой ногой в левую туфлю и впопыхах натянул халат
наизнанку, что объяснимо лишь взрывом патриотичес-
ких чувств и потому, надеюсь, извинительно. Что ж, вско-
рости, хвала небу, у нас будет веселая свадьба!
Снова звучит марш, все, кроме Бригеллы, уходят.
Бригелла. Вот так всегда: счастливчик уводит домой
невесту! Он, видите ли, кровь за нее проливал - это
Бландина так говорит. Да если бы он не поцарапал боль-
шой палец, когда салютовал принцессе мечом, в нем бы
и сейчас было бы ни кровинкой меньше, чем прежде!
Воистину, кого счастье ищет - того оно и во сне найдет.
Во всяком случае, Амандуса оно сегодня ночью отыскало,
хоть он тут совершенно ни при чем. Если бы я не подпа-
лил вражеский стан, если бы не десять лучших моих
стрелков, если бы... Не знаю, не знаю.
(Уходит, недовольно бурча. )
Тр уффальдино (выходит из шатра с короной, скипетром, трубкой
Килиана и прочим и с энтузиазмом восклицает).
Мой господин меня приблизил к трону!
Тем выгоднее я продам корону!
(Смешно уходит. )
Занавес.
(1814)
Франц Кафка
Созерцание
Дети па дороге
Я слышал грохот подвод за решеткой садовой ограды,
иной раз сквозь прорехи слабо колышущейся листвы
видел и сами подводы. В мареве летнего зноя до чего же
нестерпим деревянный грохот в ступицах колес!
Бредущие с полей батраки гоготали так, что мне почему-
то стало стыдно.
Я сидел в саду на наших маленьких качелях, в блажен-
ной тени под деревьями родительского сада.
А за оградой шла своя жизнь: пробежала ватага малыш-
ни; проплыла с полей подвода со снопами, неся на соло-
менном горбу мужчин и женщин; вокруг меж тем уже
начинали слегка меркнуть цветочные клумбы. Ближе
к вечеру мимо вальяжно прошествовал господин с трос-
тью, несколько девушек, что под руки шли ему навстречу,
дружно посторонились, отступив в траву и поздоровав-
шись.
Потом вдруг, как полоумные, россыпью вспорхнули
птицы, я следил за ними взглядом, видел, как они взмы-
вают все выше, покуда не стало казаться, что это не они
взлетают, а я куда-то падаю, и я, покрепче ухватившись
за веревки, начал потихоньку раскачиваться. И вот уже
я качаюсь все сильней, и воздух приятно студит щеки, а в
небе вместо стремительных птиц тихо подрагивают мер-
цающие звезды.
Ужинал я уже при свече. Сморенный усталостью, по-
простецки навалившись локтями на стол, я впивался
60
зубами в бутерброд. Легкие кружевные занавески вздува-
лись на теплом сквозняке, и иной раз кто-то там, за ок-
нами, проходя мимо и желая со мной перемолвиться,
даже придерживал их руками, чтобы лучше меня видеть.
От порывов ветра свеча обычно вскоре гасла, и в струй-
ке темного дыма от фитиля еще некоторое время вились
налетевшие на свет мошки. Когда меня окликали из-за
окна, я отзывался отрешенным взором, словно вижу пе-
ред собой далекие горы или вообще пустоту, да и там, за
окном, никому не было особого дела до моих ответов.
И лишь если кто-то взбирался на подоконник и сооб-
щал, что все уже собрались перед домом и ждут только
меня, тогда я, конечно, со вздохом, вставал.
- Скажи на милость, а чего ты вздыхаешь? Что такое
стряслось? Или какое несчастье, совсем уж неимоверное
и непоправимое? Такое несчастье, что вовек не опра-
виться? Будто и впрямь все пошло прахом?
Ничто не пошло прахом. И мы мчались за ворота.
- Господи, ну наконец-то!
- Почему именно ты вечно опаздываешь!
- Я? Почему именно я?
- Именно ты! Не хочешь со всеми - сиди дома.
- Все, больше никаких поблажек!
- Что? Каких еще поблажек? Да ты с кем говоришь?
Тычком головы мы опрокидывали вечер. И вот уже
нет для нас ни дня, ни ночи. То мы бежим гурьбой, до
того тесной, что наши пуговицы трутся друг о дружку,
словно зубы, то трусим порознь, словно звери в тропи-
ках, неся в своей пасти пламя. Как кирасиры стародав-
них битв, паря над своим тяжелым галопом, мы, подго-
няя друг дружку, на всем скаку летим вниз нашим куцым
проулком, и ноги всею мощью набранного разбега выно-
сят нас на большак. Иных даже дальше, и они, провалив-
шись в канаву, мигом взлетают на темную придорожную
насыпь и оттуда, с верхней тропки, что тянется полем
вдоль дороги, надменно смотрят на нас - уже чужие, уже
недруги.
- Ну что же вы, давайте, спускайтесь!
61
- Это сперва вы к нам заберитесь!
- Ага, чтобы вы нас сбросили? И не подумаем, уж на
это-то у нас ума хватит!
- Трусости у вас хватит, так и скажите. Что, слабо за-
браться?!
- Это вас, что ли, мы испугались? Это вы-то нас сбро-
сите? Да кто бы говорил!
И мы шли на приступ, сшибались грудь в грудь, а по-
том, понарошку падая, скатывались в мураву придорож-
ной канавы. Там, на пышном травянистом ковре, было
особое, мягкое и ровное летнее тепло, и не чувствова-
лось ни жары, ни холода, только истома.
И повернувшись на правый бок, подперев правой ру-
кой щеку, хотелось тут же заснуть. А если и стряхнуть
с себя дрему, то лишь на секунду и лишь затем, чтобы
покатиться в другую яму, глубже и слаще этой. А оттуда
в следующую, уже заслоняясь руками, уже раскинув в по-
лете ноги, проваливаясь совсем уж в бездну. И так падать,
падать без конца.
А там, в этой последней яме, на последнем дне, как же
покойно было бы растянуться в полный рост, блаженно
распрямив колени, но мысль об этом, едва промелькнув,
тут же гасла, ибо сам ты, немощный и поверженный, ва-
лялся на спине, готовый вот-вот разреветься. Когда кто-
то из врагов, прижав к бокам локти и промелькнув чер-
ными подошвами, перепрыгивал через канаву, ты только
и успевал сморгнуть.
Но месяц уже стоял в небе, и в его свете проехала мимо
почтовая карета. Поднялся слабый ветерок, ощутимый
даже здесь, на дне канавы, и слышно было, как шуршит
листвой близкий лес. Оставаться одному было уже не-
охота.
- Эй, где вы там?
- Идите сюда!
-Айда вместе!
- Ну что ты там прячешься, кончай дурить!
- Вы что, не видели - почта уже проехала.
- Да брось ты! Правда проехала?
62
- Да конечно проехала, пока ты дрых.
- Это я-то дрых? Ну ты загнул.
- Помолчи лучше, по тебе же сразу видно.
- Да о чем ты?
-Ладно, пошли.
Теперь мы бежали скопом, совсем плотной гурьбой,
иные даже взявшись за руки, но голову держать было
трудно, ее так и клонило вниз. Кто-то издавал боевой
клич индейца, и тогда ноги сами несли нас во весь опор,
и казалось, при каждом прыжке тебя подхватывает ве-
тер. Нас уже было не удержать, мы мчались на таком ска-
ку, что, даже обгоняя друг дружку, могли щегольски скрес-
тить на груди руки и победно оглядываться по сторонам.
На мосту, что над лесным ручьем, мы останавливались,
а те, что в азарте проскочили, возвращались назад. Вода
внизу бурлила среди камней и кореньев, словно ни те-
мень, ни поздний вечер ей нипочем. И казалось, любому
из нас ничего не стоит вспрыгнуть сейчас на перила...
Вдали за перелеском проезжал поезд, все купе освеще-
ны, все окна наверняка открыты. Кто-то затянул разуда-
лую песню, и тут же петь захотелось всем. Все и подхва-
тили, и запели куда быстрей, чем едет поезд, когда голоса
не хватало, мы помогали себе руками, и голоса наши по-
началу толкались вразнобой, и это было здорово. Когда
слышишь, как собственный голос сливается с другими,
чувствуешь себя, словно рыба, угодившая на крючок.
Так мы и пели, к лесу спиной, далеким пассажирам
в уши. Взрослые в деревне еще не спят, но матери уже
стелят постели на ночь.
Было уже пора. Я поцеловал того, кто стоял рядом,
еще двум-трем просто подал руки, и двинулся к дому.
Никто меня не окликнул. На первом же перекрестке,
откуда меня уже не было видно, я свернул с дороги и че-
рез поля, тропками, снова побежал к лесу. Меня тянуло
на юг, туда, где слабо светился город, про который у нас
в деревне судачили примерно так:
- Ну там и люди! Представляешь, они вообще не спят.
- Это почему же?
63
- Да потому что не устают.
- А не устают почему?
- Да потому что дураки.
- А дураки, что, не устают, что ли?
- Да с чего им, дуракам, уставать-то?
Раскусил пройдоху
Наконец-то, уже около десяти вечера, я вместе с дав-
ним, но случайным знакомцем, который откуда ни возь-
мись ко мне прицепился и часа два зачем-то таскал меня
по улицам и закоулкам, я остановился перед роскошным
господским домом, куда был зван сегодня в гости.
- Так! - твердо сказал я и даже прихлопнул в ладоши
в знак того, что прощание неотвратимо. Менее реши-
тельные попытки на сей счет я уже несколько раз пред-
принимал и прежде. И устал до крайности.
- Как, вы уже уходите? - спросил он. При этом во рту
у него что-то клацнуло - должно быть, зубы.
-Да.
Как-никак я приглашен, я же сразу сказал. И приглаше-
ние это означало, что мне следует сейчас по богатой лес-
тнице подняться в дом, где я давно мечтаю очутиться,
а не торчать на улице у ворот, напряженно глядя куда-то
мимо уха моего непрошенного провожатого. А теперь
еще вдобавок и тупо молчать, словно мы твердо возна-
мерились простоять здесь целую вечность. Между тем
молчание наше уже с готовностью подхватили окружа-
ющие дома и ночная темень над ними, непроницаемая
до самых звезд. И даже гулкие шаги незримых прохожих,
чьи пути-дороги мне недосуг было разгадывать, и ветер,
что снова и снова пугливо жался к стенам на другой сто-
роне улицы, и граммофон, чье шепелявое пение проби-
валось сквозь закрытые окна чьей-то комнаты, - все они
звучали так по-хозяйски, будто окружающее безмолвие -
их собственность, неотъемлемая и неотделимая от них
искони и во веки вечные.
64
Но провожатый мой, казалось, от своего, а заодно -
после улыбки - и от моего имени безропотно с этим без-
молвием согласился, вытянул вверх вдоль стены правую
руку и, прильнув щекой к плечу, закрыл глаза.
Только эту его улыбку я до конца не досмотрел, - меня
внезапно обдало волной такого стыда, что невольно
я даже отвернулся. Ибо лишь по этой улыбке я и распоз-
нал, что передо мной обычный городской пройдоха- из
тех, что посулами и россказнями облапошивают всякую
заезжую деревенщину. А я-то, который месяц живя в го-
роде, самонадеянно полагал, что уж этих-то прохвостов
насквозь вижу, давно распознал все их фортеля и ухват-
ки - и то, как они ночью вываливаются на тебя из темно-
го переулка с распростертыми объятиями, прикидыва-
ясь трактирщиком, что рад постояльцу, как жмутся возле
афишной тумбы, где ты стоишь с приятелем, незаметно,
словно при игре в прятки, подкрадываясь с другой сто-
роны, чтобы подглядеть хотя бы одним глазком и под-
слушать, о чем у вас речь, как на перекрестке, стоит вам
замяться в испуганной нерешительности, они, будто из-
под земли, возникают прямо перед вами на краю троту-
ара. Я же так хорошо их изучил, ведь это были первые
мои городские знакомцы, случайно встреченные в неап-
петитных дешевых харчевнях, и это именно благодаря
им я узнал, что такое настоящая назойливая неуступчи-
вость, - качество, столь неистребимо вошедшее теперь
в мои представления о жизни, что я начинаю подмечать
его даже за собой. Как они снова и снова объявлялись
перед тобой, когда ты думал, что уж теперь-то оконча-
тельно от них избавился и ловить им нечего! Как они,
уже не рискуя к тебе подсесть, а то и упасть перед тобой
ниц, по-прежнему не спускали с тебя цепкого взгляда,
и до чего же убедительным, пусть даже издали, оставался
этот их взгляд! А замашки у них всегда одни и те же:
встать у вас на пути, преграждая его насколько возмож-
но, и всеми правдами и неправдами пытаться отвлечь
вас от вашей цели, предлагая вместо этого пристанище
у себя на груди; когда же в ответ в вас начинает вскипать
65
законное возмущение, они делают вид, что принимают
его за радушие, в которое и бросаются, радостно тычась
в вас лицом.
И вот все эти уловки я распознал лишь сейчас, после
того, как меня чуть не полдня водили за нос! В гневе я тер
друг о друга пальцы, пытаясь растереть в них свой позор.
Провожатый мой, однако, все еще безмятежно льнул
к стене, все еще мнил себя ловким пройдохой, и упоение
самодовольства красило его щеку легким румянцем.
- Я тебя раскусил, приятель! - бросил я ему и даже
слегка прихлопнул по плечу. И поспешил вверх по широ-
кой лестнице, готовый уже в прихожей как приятному
сюрпризу радоваться подобострастию на лицах швейца-
ров, лично мною нисколько не заслуженному. Покуда
с меня снимали пальто и отирали пыль с обуви, я жадно,
всем по очереди, заглядывал им в глаза. Потом, глубоко
вздохнув и в полный рост распрямившись, вошел в залу.
Внезапная прогулка
Когда вечером ты, кажется, твердо решился остаться
дома, и, уже в домашнем халате, садишься ужинать за
уютно освещенный стол, когда уже продуман порядок
занятий или развлечений, после которых ты по привыч-
ке отправишься спать, когда скверная погода за окном
сама собой предполагает вечернее домоседство, когда,
наконец, ты уже столько времени тихо-мирно просидел
за столом, что твой уход вызовет всеобщее изумление,
когда и свет на лестнице уже погасили, и ворота уже за-
перты, - когда несмотря на все это ты вдруг в порыве
внезапного недовольства собой встаешь из-за стола, сме-
няешь халат на сюртук, и, одетый уже по-уличному, стре-
мительно забегаешь в столовую объявить о спешной
надобности уйти, что ты немедленно и делаешь, спиной
ощущая осуждение домочадцев, строгость коего, как
тебе мнится, зависит от силы и спешности, с какой ты
захлопнул за собой дверь, когда, наконец, ты оказыва-
66
ешься на улице, ощущая, как все члены твои какой-то
особой, радостной готовностью отзываются на столь
нежданно дарованную им свободу, когда чувствуешь, как
одним этим своим решением ты пробудил и сосредото-
чил в себе решимость на все что угодно, когда ты с боль-
шей, чем обычно, настоятельностью осознаешь, что
с легкостью осуществить самую стремительную переме-
ну - дело не столько твоих сил, сколько твоих желаний,
и, продолжая обдумывать эту мысль, еще долго бредешь
по нескончаемо длинным улицам, - вот тогда, по крайней
мере на один этот вечер, ты совершенно свободен от
своей семьи, - настолько далеко, в столь мелкую несущес-
твенность она от тебя отпала, в то время, как сам ты,
весомый и сущий, до черноты четкий во всех очертани-
ях, поигрываешь мускулами и чеканишь пружинящий
шаг, наконец-то являя собой свой истинный образ.
Особенно усиливается это чувство, если в столь позд-
ний час удается заглянуть к другу, проведать, как он там...
Решения
Воспрянуть от уныния и тоски - говорят, такое легко
дается даже простым усилием воли. Я заставляю себя
оторваться от кресла, обегаю вокруг стола, зажигаю
огонь в глазах, кручу головой и шеей, напрягаю мускулы
лица в энергичном прищуре. Пробиваюсь внутри себя
навстречу любому чувству: бурно поприветствую А., когда
он сейчас ко мне войдет, стерплю присутствие Б. в моей
комнате и, совладав с утомлением и болью, медленно,
большими глотками, вберу в себя все, что скажет мне В.
Но даже если я предприму все это, малейший мой про-
мах - а промахов тут не миновать - неизбежно перечер-
кнет мою затею, неважно, легко ли, трудно ли она мне
далась, так что в итоге все вернется на круги своя и я
сползу к исходной точке.
А посему наилучший совет - принять все как есть, при-
кинуться тяжелой, бесформенной массой, даже если
67
чувствуешь, что тебя вот-вот сдует прочь, не делать лиш-
них усилий, а просто смотреть на других бездумным
взглядом животной твари, не испытывая даже раская-
ния, - короче, все, что осталось в тебе от этой жалкой
жизни призрака, придавить своей же бестрепетной ла-
донью, то есть еще больше усугубить свой и без того поч-
ти замогильный покой и ничего, кроме этого покоя, себе
не оставить.
Характерное движение для такого состояния души -
медленно провести мизинцем по надбровьям.
Вылазка в горы
- Да не знаю, - крикнул я беззвучно, - не знаю я! Если
не придет никто - значит, никто и не придет. Я никому
ничего дурного не сделал, мне никто ничего дурного не
сделал, вот только помочь мне никто не хочет. Вокруг
сплошь одни никто. Ну, пусть не совсем... Но помочь ник-
то не хочет, - а так все эти никто очень даже симпатич-
ные. Я с удовольствием - почему нет? - совершил бы
прогулку в их компании. Разумеется в горы, куда же еще?
Вон их сколько собралось, этих никто, - цепочка спле-
тенных рук, частокол ног. И само собой, все во фраках!
Мы идем себе шаляй-валяй, и упругий встречный ветер
выискивает щелки в нашем дружном строю. В горах так
привольно дышится! Даже странно, что мы не поем.
Удел холостяка
Похоже, ничего нет хуже, как доживать свой век хо-
лостяком, на старости лет, с трудом сохраняя достоинс-
тво, напрашиваться в гости, когда захочется хоть один
вечерок побыть среди людей, подолгу болеть, неделями
разглядывая из обжитого угла постылой постели свою
пустую комнату, со всеми и всегда прощаться только
у дверей своего подъезда, ведать не ведая, что это такое -
68
вместе с женой по тесной лестнице подниматься в семей-
ное гнездышко; в собственной комнате глазеть на заби-
тые двери, ведущие в смежные, но чужие жилища, каж-
дый вечер в немеющей руке нести домой свой
холостяцкий ужин, смотреть на чужих детей и даже не
сметь твердить себе: «Своих-то у меня нету», а в манерах
и повадках равняться на двух-трех бобылей, памятных
тебе еще по воспоминаниям юности.
А ведь все так и будет, с той лишь поправкой, что это
ты сам, ныне и присно, стоишь и будешь стоять один-
одинешенек, и это твое тело и твоя голова, а значит,
и твой лоб, по которому ты стучишь себя ладонью.
Торговый человек
Возможно, кто-то мне даже сочувствует, но я лично
никак этого не ощущаю. С лавчонкой у меня одна маята,
от которой только виски ломит и лоб раскалывается, а ра-
достей и надежд ни на грош, ведь лавчонка-то маленькая.
Заранее, на часы вперед, мне нужно предусмотреть
и упредить промахи и упущения раззявы приказчика;
заранее, на месяцы вперед, угадать моды будущего сезо-
на, причем не по вкусам клиентов моего круга, а на пот-
ребу непостижимого для меня сельского населения.
Моя будущая выручка в кошельках чужих людей, чьи
помыслы и житейские обстоятельства для меня непро-
ницаемы; не в силах провидеть их несчастья, как же
я могу их предотвратить! Что, если там, в глубинке, в при-
падке внезапного расточительства они закатят в саду де-
ревенского трактира пир на весь мир, а другие, отправ-
ляясь в Америку, насовсем простившись с родиной, на-
последок вздумают на этом празднике задержаться?
А вечером, в конце трудового дня, едва я запру лавоч-
ку, передо мной встает вереница пустых часов, когда
я ничего не смогу предпринять для непрестанных и не-
отложных нужд своего дела, и в этот миг волны тревоги,
спозаранку посылаемые мною в будущее, разом вскиды-
69
ваются в душе мощным обратным валом и, накрыв меня
с головой, несут неведомо куда.
Однако даже этому порыву я поддаться не могу, у меня
один путь - домой, ведь лицо и руки у меня в подтеках
грязи и пота, одежда заляпана и в пыли, на голове рабо-
чий картуз, а башмаки исцарапаны гвоздями от товарных
ящиков. Вот я и влекусь, как по волнам, пощелкивая паль-
цами обеих рук и ероша волосы встречных детишек.
Но путь мой недолог. Вот и мой дом, вот и дверца лиф-
та, я открываю, вхожу.
И понимаю, что вдруг, наконец-то, совершенно один.
Другие, кому по лестнице подниматься, по пути и подус-
тать, и слегка запыхаться успеют, а потом, копя нетерпе-
ние и досаду, перед дверью ждут, пока им откроют, а им
ведь еще и в прихожей шляпу вешать, и по коридору
мимо нескольких застекленных дверей идти, и только
уж после они в свою комнату войдут и в одиночестве ока-
жутся.
А я уже в лифте один, и уперев руки в колени, смот-
рюсь в узкое зеркало. Когда лифт трогается, я говорю:
- Да тише вы все, отойдите, не угодно ли вам сгинуть
за оконными шторами, в тени деревьев, под сенью лис-
твы?
Я цежу это сквозь зубы, а за матовыми стеклами, будто
широкими струями воды, уже скользят вниз пролеты
лестничных маршей.
- Улетучьтесь! Пусть ваши крылья, коих я никогда не
примечал, несут вас на ваши деревенские нивы или хоть
в Париж, коли вам туда охота.
Но прежде насладитесь видом из окна, когда на пере-
крестке сливаются процессии сразу со всех трех улиц и,
не уклоняясь, протекают друг сквозь друга, обнажая за
последними рядами опустевшую брусчатку мостовых.
Машите платками, возмущайтесь, растрогайтесь, полю-
буйтесь прекрасной дамой, что проезжает мимо.
Пройдите по деревянному мосту над ручьем, кивните
резвящимся в воде ребятишкам и вздрогните от тысяче-
голосого «ура» моряков с далекого броненосца.
70
Ступайте хотя бы вон за тем невзрачным прохожим и,
затолкав в подворотню, ограбьте, а потом, руки в брюки,
всем скопом последите, как он потерянно плетется по
кривому переулку и скрывается за поворотом.
Вынырнувший из-за угла на небрежном аллюре разроз-
ненный полицейский патруль осадит коней и оттеснит
вас к стене. Пропустите их, в безлюдных улочках эти
стражи порядка только сомлеют от тоски, уж я-то знаю.
Вон, извольте взглянуть, они уже неспешно поскакали
дальше, попарно и величаво паря над площадями.
Ну, а я - я уже выхожу, отпускаю лифт вниз, звоню
в дверь и здороваюсь с открывающей мне прислугой.
Рассеянным взором
Что же прикажете делать в эти весенние дни, которые
наступают теперь так быстро? Сегодня с утра небо хму-
рилось, но стоит сейчас подойти к окну, и ты невольно
замрешь, прильнув щекой к оконной ручке.
Там, внизу, ты увидишь отсвет теплого, уже, правда,
заходящего солнца на ребячливом лице девчушки, что
шагает по двору и как раз оглянулась, а еще увидишь тень
мужчины, что идет вслед за ней и вот-вот нагонит.
Но вот мужчина прошел, и ничто больше не омрачает
светлый лик ребенка.
По дороге домой
Какой, однако, силой убеждения напоен воздух после
грозы! Мне мерещатся какие-то мои заслуги, меня одо-
левает сознание собственной важности, и я даже не
слишком сопротивляюсь этому чувству.
Я вышагиваю степенно, и к мерному ритму моих шагов
подлаживается тротуар, улочка, весь квартал. Я тут по
нраву в ответе за все - за каждый стук в дверь или кулаком
но столу, за все хмельные застольные тосты, за все со-
71
ития любовных пар - в постелях, на лесах новостроек,
в укромной тьме переулков, в любой нише любой стены,
на оттоманках борделей.
Я соизмеряю свое прошлое со своим будущим, нахожу
и то и другое превосходным, ничему не могу отдать пред-
почтение и если что и готов порицать, так только не-
справедливость судьбы, столь щедрой ко мне во всех
своих милостях.
Но, едва войдя в комнату, я вдруг становлюсь странно
задумчив - отнюдь не потому, что, поднимаясь по лест-
нице, нашел достойный повод для раздумий. И не много
проку оттого, что я настежь распахиваю окно, а где-то
в парке все еще играет музыка.
Встречные
Выйдя ночью прогуляться и заметив - еще издали, ибо
улица идет в гору, а на небе полная луна, - бегущего на-
встречу человека, мы не станем его задерживать, даже
если с виду это слабак и оборванец и даже если следом
за ним кто-то гонится и орет, нет, мы все равно его про-
пустим, пусть себе бежит.
Потому как на дворе ночь, а что на небе полная луна
и улица вся как на ладони - так мы тут ни при чем, да
и кроме того, может, они просто наперегонки бегут, для
собственного удовольствия, или вдвоем преследуют ко-
го-то третьего, к тому же, первого, быть может, пресле-
дуют ни за что, а второй, наоборот, его убить хочет, и тог-
да мы, чего доброго, угодим в соучастники, или, может,
эти двое вообще не знакомы и каждый бежит сам по себе,
поскорее домой, в койку, или может, оба они лунатики,
а первый вдобавок вооружен.
И потом, в конце концов, разве мы сами не имеем пра-
ва устать, после такой-то выпивки? И только рады, что
и второго уже след простыл.
72
Пассажир
Я стою на площадке электрического трамвая - в совер-
шенной неуверенности относительно моего места в этом
мире, в этом городе, в моей семье. Даже приблизительно
не мог бы я указать, какие мои притязания хоть в каком-
то направлении можно счесть обоснованными. И уж
вовсе не сумел бы объяснить, по какому праву стою сей-
час на этой вот площадке, уцепившись за петлю, влеко-
мый неведомо куда движением вагона, а люди на улице
расступаются, давая трамваю дорогу, либо просто тихо
идут по тротуарам или мирно разглядывают витрины. -
Никто, правда, и не требует от меня объяснений, но это
не важно.
Трамвай приближается к остановке, девушка встала
у двери, готовясь сойти. Я вижу ее до того отчетливо,
будто только что всю ощупал. Одета она в черное, склад-
ки юбки почти недвижны, на ней тугая блузка с белым,
в мелкую петельку, кружевным воротничком, левой ру-
кой она оперлась о стену, в правой держит зонтик, уткнув
его во вторую ступеньку сверху. Лицо смуглое, нос, у кор-
ня тонкий и прямой, заканчивается плотной округлой
шишечкой. У нее густые каштановые волосы, несколько
волосков строптиво закручиваются кудряшками над пра-
вым виском. Маленькое ушко аккуратно прильнуло к го-
ловке, но, поскольку я стою совсем рядом, я вижу всю
тыльную сторону правой мочки и даже тень от ушной
раковины.
Я тогда спросил себя: как это устроено, что она сама
себе не изумляется, плотно сомкнула губы и ни о чем та-
ком не скажет?
Платья
При виде нарядных платьев, что всеми своими рюша-
ми, воланами и складочками льстиво облегают дивные
девичьи тела, я зачастую ловлю себя на мысли, что пла-
73
тьям этим недолго вот этак красоваться, время неизгла-
димо помнет их и сморщит, ворсистой оторочкой пыли
навсегда въестся в кружева и оборки, а кому охота вы-
ставлять себя на плачевное посмешище, каждый день
носить, надевая спозаранку и снимая вечером, одно и то
же, пусть в прошлом даже парадное платье?
Но я вижу девушек, вполне прекрасных собою, со все-
ми грациями и прелестями их фигурок, с их гладкой
кожей и дымчатым ореолом пышных волос, а ведь
в этом природном маскарадном костюме им приходится
красоваться каждый божий день, привычно подперев
перед зеркалом одно и то же личико одними и теми же
ладошками.
И лишь изредка, поздним вечером, по возвращении
с вечеринки или бала, на них из зеркала вдруг глянет сов-
сем иное лицо: потрепанное, мятое, несвежее, всеми ви-
денное-перевиденное и заношенное до невозможности.
Отказ
Когда, повстречав красивую девушку, я прошу ее: «Будь
добра, пойдем со мной!» - а она молча проходит мимо,
этим она как бы говорит: «Ты не герцог с победно-звон-
кой фамилией, не широкоплечий американец с осанкой
индейца, с дивным разлетом твердо посаженных глаз, со
смуглой кожей, омытой ветрами саванн и водами рек,
бегущих к саваннам, ты не странствовал к Великим озе-
рам и по ним, загадочным, бескрайним, раскинувшимся
неведомо где. Так с какой стати, скажи на милость, мне,
красивой девушке, с тобой идти?»
«Но ты забываешь - тебя тоже не катит по переулку
плавно покачивающийся лимузин, и что-то я не вижу
втиснутых в ладные костюмы кавалеров твоей свиты,
что, благоговейно осыпая тебя хвалами и почестями,
следуют за своей госпожой строгим полукругом; твои
груди аккуратно упрятаны под корсетом, но твои ноги
и бедра с лихвой вознаграждают тело за эту вынужден-
74
ную стесненность; на тебе платье из тафты с плиссиров-
кой, какие, спору нет, весьма радовали нас еще прошлой
осенью, но сейчас-то, в такой старомодной хламиде,
чему ты улыбаешься?»
«Что ж, мы оба правы, и чтобы не убеждаться в этом
окончательно и бесповоротно, не лучше ли отправиться
домой каждому поодиночке - не так ли?»
В назидание наездникам
Если вдуматься, ничто не должно соблазнять нор-
мального человека, вот хотя бы вас, жаждать победы
в скачках. Ведь с первыми звуками оркестра слава луч-
шего конника страны окатит вас волной гордыни столь
непомерной, что наутро острый приступ раскаяния не-
избежен.
От зависти соперников, людей хитрых и весьма
влиятельных, вам будет почти физически больно в фи-
нишном створе, куда вы ворветесь после привольного
простора скакового поля, на котором так быстро оказа-
лись в гордом одиночестве, если не считать нескольких
отставших жокеев, что крохотными точками где-то по-
зади вас тоже мчались к краю горизонта.
Многие из ваших друзей, спеша забрать свой выиг-
рыш, едва успеют через плечо крикнуть вам от далеких
окошек букмекеров свое торопливое «ура»; лучшие же
из них поставили вовсе не на вашу лошадь, ибо не хотели
в случае проигрыша на вас сердиться, а теперь, посколь-
ку ваша лошадь пришла первой, в досаде отворачивают-
ся, когда вы гарцуете мимо, и предпочитают рассеянно
оглядывать ряды трибун.
Конкуренты позади вас, надменно держась в седле,
стараются не замечать виновника своей неудачи, этой
чудовищной несправедливости, постигшей их столь ве-
роломно и необъяснимо; они напускают на себя молодец-
кий вид, словно настоящие скачки еще впереди, а эта,
прошедшая, только так, пустяки и детские шалости.
75
Многие из дам находят победителя смешным, уж боль-
но он пыжится, а самому-то явно не по себе от несконча-
емых рукопожатий, приветствий, от необходимости то
и дело кланяться и кому-то махать рукой, в то время как
побежденные, сурово сомкнув уста, легонько похлопы-
вают по гривам своих разгоряченно похрапывающих
лошадей.
Вдобавок ко всему с помутневшего неба начинает се-
яться мелкий дождь.
Окно на улицу
Кто живет одиноко и все же тоскует порой по общнос-
ти, кто в череде перемен погоды, времени суток, служеб-
ных дел и тому подобных неурядиц мечтает просто уви-
деть хоть чью-то руку, на которую можно опереться, -
тому долго не протянуть, если нет у него окна с видом на
улицу. Ибо, будь он и вовсе конченый человек, ничего
уже не ждущий от жизни, но если он просто так, от уста-
лости, подойдет к своему подоконнику, рассеянно шаря
глазами между пешеходами и небом, и совсем не хочет
глядеть вниз, даже голову слегка откинул, - все равно его
властно притянет усердие трудяг-лошадей, вереница эки-
пажей, уличный шум, а вместе с этим, в конце концов,
и весь будничный и слитный удел человеческий.
Желание стать индейцем
Стать бы индейцем, прямо сейчас, и на полном скаку,
упруго сжимаясь в комок под встречным ветром, дрожью
тела ощущая содрогание почвы, помчаться на лихом ска-
куне, покуда не выпростаешь ноги из стремян, которых,
впрочем, и нет вовсе, покуда не бросишь поводья, кото-
рых, впрочем, тоже нет, и вот ты уже летишь, не видя под
собой земли, только слившуюся в сплошной ковер зеле-
ную гладь, и нет уже перед тобой конской головы и шеи.
76
Деревья
Ибо мы - как стволы поваленных деревьев в снегу. На
первый взгляд, лежат просто так, чуть толкни - и сдви-
нешь с места. Но не тут-то было, оказывается, их не отор-
вать от земли. Хотя, смотри-ка, и это тоже лишь на пер-
вый взгляд.
Злосчастье
Когда стало совсем невмоготу - как-то в ноябре, под
вечер - и я в своих четырех стенах носился взад-вперед
по ковровой дорожке, как по беговой, добежав до окна,
шарахался при виде освещенной улицы и поворачивал
вспять, обретая новую цель в глубине комнаты, в мерца-
ющем омуте зеркала, и кричал, лишь бы услышать свой
крик, на который никто и ничто не отзовется, который,
не встретив преград, а значит, и опоры, не теряет, а толь-
ко набирает силу, взмывая все выше, и не может умолк-
нуть, даже оборвавшись, - прямо в стене, спешно так,
распахнулась дверца, - и правильно, давно надо было
спешить, - и даже упряжные лошади внизу на мостовой,
словно боевые кони, взъярившиеся в пылу битвы, вски-
нулись на дыбы и хрипато заржали, закусив удила.
Из тьмы коридора - там еще не зажигали лампу - ма-
леньким призраком выплыл ребенок и замер на цыпоч-
ках, незаметно покачиваясь на хлипких половицах.
Ослепленный даже тусклым полумраком комнаты, он
хотел было закрыть лицо ладошками, но, завидев крест
оконного переплета, за которым ночная мгла придавила
к земле худосочный туман уличного освещения, разом
успокоился. Правым локтем чуть касаясь стены, он стоял
в проеме, впуская в комнату дыхание сквозняка, стылым
ветерком холодившее его ножонки, виски и шею.
Приглядевшись к нему, я сказал «Здравствуйте» и сдер-
нул с экрана возле печки сюртук: стоять полуголым было
как-то неудобно. Рта я так и не закрыл, должно быть, на-
77
деясь подобным образом избавиться от волнения.
Привкус во рту был нехороший, веки подергивались,
и вообще - только этого, впрочем, вполне ожидаемого
визита мне сейчас и не хватало для полноты счастья.
Ребенок все еще стоял на прежнем месте, приложив
правую ладонь к стене: разрумянившись от удовольствия,
он, казалось, не может оторваться от изучения белоснеж-
ной, крупнозернистой штукатурки, чья шершавость так
приятно холодит кончики пальцев.
Я спросил:
- Вам точно нужно именно ко мне? Вы, часом, дверью
не ошиблись? В таком громадном доме ошибиться ниче-
го не стоит. Я такой-то, живу на четвертом этаже. Вы
уверены, что вам именно ко мне?
- Потише, потише, - бросил мальчонка через плечо. -
Все верно.
- Тогда пройдите в комнату, а я закрою дверь.
- Дверь я только что закрыл. Не утруждайтесь. И во-
обще - успокойтесь.
- Да какое же тут утруждение! Просто в коридоре пол-
ным-полно соседей, и все, разумеется, меня знают.
Большинство как раз сейчас с работы возвращаются.
Заслышав за дверью голоса, они считают себя вправе
заглянуть в комнату даже без стука, лишь бы узнать, что
происходит. Так уж здесь заведено. После трудового дня,
наконец-то сами себе хозяева, они ни с кем считаться не
желают. Да вы и сами прекрасно знаете. Так что позволь-
те мне закрыть дверь.
- В чем дело? Что с вами? По мне - так пусть хоть весь
дом сбежится. А потом, говорю же вам: дверь я закрыл.
Думаете, кроме вас никто двери закрывать не умеет?
Я даже на ключ ее запер.
- Тогда хорошо. Большего и не требуется. На ключ,
кстати, запирать не обязательно. А теперь, раз уж при-
шли, будьте как дома. Вы мой гость. Доверьтесь мне все-
цело. Не робейте, располагайтесь поудобнее. Удерживать
вас никто не станет, но и гнать тоже. Впрочем, зачем
я все это говорю? Или вы так плохо меня знаете?
78
- Нет. Этого вы действительно могли бы и не гово-
рить. Больше того: зря вы это сказали. Я ведь еще ребе-
нок. К чему такие церемонии.
- Ничего страшного. Разумеется, ребенок, кто же еще.
Но не такой уж маленький. Вы уже совсем взрослый. Будь
вы девочкой, вам нельзя было бы вот этак в комнате со
мной запираться.
- Ну, об этом беспокоиться нечего. Я только хотел ска-
зать: то, что я вас так хорошо знаю, меня самого почти
нисколько не защищает, зато вас избавляет от необходи-
мости изощряться во лжи. А вы вон все равно компли-
менты мне говорите. Бросьте, лучше бросьте эти замаш-
ки, прошу вас. К тому же и знаю я вас не настолько хоро-
шо, особенно в такой темнотище. И вообще, лучше бы
вы свет зажгли. Хотя нет, пожалуй, не надо. Но я запом-
ню, что вы мне угрожали.
- Что? Я вам угрожал? Да помилуйте! Я так рад, что вы
наконец-то здесь. Я говорю «наконец-то», потому что
поздно уже. И я ума не приложу, отчего вы так поздно
пришли. Вот и могло статься, что я от радости, в сумбуре
чувств, чего-то наговорил, а вы возьми да и пойми меня
превратно. Да, признаю, говорил я сумбурно, сто раз
признаю, и даже что угрожал вам, коли вам угодно так
думать. Только, умоляю, не будем ссориться! И потом,
вы-то как могли в такие мои угрозы поверить? Так оби-
деть меня? Почему вы всеми силами пытаетесь отравить
мне даже эти краткие мгновенья вашего пребывания
здесь? Чужой человек - и тот был бы на вашем месте об-
ходительнее.
- Охотно верю. Оно и немудрено. Хотя быть с вами
обходительнее, чем это принято между незнакомыми
людьми, заложено во мне моей природой. И вам не хуже
меня это известно, так что к чему все эти сцены? Скажите
прямо, что вам охота комедию ломать, и я тотчас уйду.
- Ах вон как! Вон вы как заговорили! Не слишком ли
вы расхрабрились? В конце концов, вы в моей комнате,
и колупаете, как полоумный, мою стену. Это моя ком-
ната, моя стена! А кроме того, все, что вы говорите, не
79
просто смешно - это еще и наглость. Вы утверждаете,
будто бы это ваша природа вынуждает вас беседовать
со мной подобным образом. Да неужто? Так-таки вы-
нуждает? Очень мило с ее стороны. Только штука в том,
что ваша природа - она и моя тоже, и если я по приро-
де своей к вам любезен, то и вы обязаны отвечать мне
тем же.
- Вы считаете, сейчас вы любезны?
- Я говорю о том, как вел себя раньше.
- Откуда вы знаете, как я поведу себя позже?
- Ничего я не знаю.
С этими словами я отошел к ночному столику затеп-
лить свечу. В ту пору у меня в комнате еще не было ни
газа, ни электричества. Какое-то время я посидел за сто-
лом, пока мне и это не прискучило, тогда я накинул плащ,
схватил с кушетки шляпу и задул свечу. Выходя, зацепил-
ся башмаком за ножку кресла.
На лестнице я повстречал жильца с нашего этажа.
- Что, старый гуляка, опять за свое? - поинтересовал-
ся он, так и замерев на широченном, через две ступень-
ки, шагу.
- А что мне еще делать? - буркнул я в ответ. - В комна-
те у меня только что побывал призрак.
- И вы сообщаете об этом так буднично, так ворчливо,
будто волос в супе нашли?
- Вам бы все шутить. Но прошу заметить: призрак - это
не шутки.
- Ваша правда. Но как быть тому, кто вообще в призра-
ков не верит?
- Думаете, я в них верю? Только от моего неверия ка-
кой мне прок?
- Обыкновенно какой. Просто когда к вам приходит
призрак, не надо бояться, надо побороть страх.
- Так то страх второстепенный, попутный. Главный-то
страх - перед причиной: почему он явился? Этот главный
страх остается. И во мне его сейчас - за глаза и за уши. -
От волнения я даже начал обшаривать собственные кар-
маны.
80
- Но коли вы не боитесь самого призрака, могли бы
спокойно расспросить, чего ради он явился.
- Похоже, вы-то сами ни разу с призраками не беседо-
вали. От них разве добьешься путного слова? Вечно всё
только вокруг да около. Похоже, они сомневаются в собс-
твенном существовании побольше нашего, что и неуди-
вительно - при их-то бесплотности.
- Но я слышал, их можно откормить.
- А вы неплохо осведомлены. Это можно. Только кому
охота возиться?
- Ну, почему? Если, к примеру, призрак женский, - рас-
судил он, взмывая на верхнюю ступеньку.
- Ах вон что, - протянул я задумчиво, - хотя все равно
оно того не стоит.
Тут я опомнился. Знакомец мой был уже высоко-высо-
ко и, перегнувшись через перила, взирал на меня с самой
верхотуры.
- Но имейте в виду, - крикнул я, - если вы там, наверху,
вздумаете умыкнуть у меня мой призрак, между нами все
кончено, раз и навсегда.
- Да я же просто пошутил, - бросил он, и голова исчезла.
- Ну и ладно, коли так, - заметил я, и теперь-то, каза-
лось бы, мог спокойно отправиться на прогулку. Но
я чувствовал себя до того неприкаянно, что предпочел
вернуться наверх и улечься спать.
(1912)
Приговор
История для Фелиции Б.
Это было воскресным утром, дивной весенней порой.
Георг Бендеман, молодой коммерсант, сидел в своей ком-
нате, во втором этаже одного из приземистых, наскоро
построенных зданий, что вереницей протянулись вдоль
реки, слегка отличаясь одно от другого разве лишь вы-
сотой и колером покраски. Он только что закончил пись-
мо другу юности, обретавшемуся теперь за границей,
с наигранной медлительностью заклеил конверт и, об-
локотившись на письменный стол, устремил взгляд за
окно - на реку, мост и холмы на том берегу, подернувши-
еся первой робкой зеленью.
Он размышлял о том, как его друг, недовольный ходом
своих дел дома, несколько лет назад буквально сбежал
в Россию. Теперь у него была своя торговля в Петербурге,
заладившаяся поначалу очень даже споро, но, если ве-
рить сетованиям друга во время его наездов на родину,
раз от разу все более редких, уже давно идущая ни шатко,
ни валко. Так он и мыкался без всякого толку на чужби-
не, окладистая борода странно смотрелась на его столь
близком, с детства знакомом лице, чья нездоровая жел-
тизна наводила теперь на мысль о первых признаках
подкрадывающейся болезни. Друг рассказывал, что с та-
мошней колонией земляков, по сути, не общается, ни
с кем из местных семейств тоже знакомств не завел, так
что окончательно и бесповоротно направил свою жизнь
в холостяцкую колею.
О чем писать столь очевидно сбившемуся с пути чело-
веку, которому впору посочувствовать, но помочь нечем?
82
Допустим, посоветовать вернуться на родину, начать но-
вую жизнь здесь, возобновив - к чему нет никаких пре-
пятствий - прежние отношения и положившись, среди
прочего, на помощь друзей? Но это означало бы не что
иное, как сказать ему, - чем мягче и бережней, тем для
него болезненней, - что все прежние его начинания пош-
ли прахом и надо поставить на них крест, пойти на по-
пятный, вернуться сюда, где все будут опасливо пялиться
на него именно как на возвращенца, и только немногие
друзья отнесутся с пониманием, но и для них он навсегда
останется лишь постаревшим ребенком, обреченным
безропотно слушаться своих никуда не уезжавших при-
ятелей, ибо те сумели преуспеть дома. Да и есть ли уве-
ренность, что все мучения, которые невольно придется
причинить другу подобным посланием, не окажутся на-
прасными? Удастся ли вообще стронуть его с места, вы-
тащить домой, - ведь он сам не раз говаривал, что жизни
на родине давно не понимает, - и тогда он, вопреки все-
му, останется на чужбине, только без нужды ожесточен-
ный непрошеными советами и еще больше отдалившись
от своих и без того далеких друзей. Если же он вдруг и в
самом деле последует совету, но - и не просто по склон-
ности натуры, а под гнетом обстоятельств - впадет здесь
в нищету и уныние, не обретя себя ни с помощью при-
ятелей, ни без них, страдая от стыда и унижений, теперь-
то уж окончательно лишившись родины и друзей, - раз-
ве в таком случае не правильнее для него оставить все
как есть и продолжать жить на чужбине? А учитывая все
обстоятельства, возможно ли рассчитывать, что ему
и впрямь удастся повернуть здесь свои дела к лучшему?
Исходя из всех этих соображений, получалось, что
другу, если вообще поддерживать с ним переписку, ниче-
го существенного, о чем без раздумий напишешь даже
самым дальним знакомым, сообщать нельзя. Он уже боль-
ше трех лет не был на родине, крайне неубедительно
объясняя свое отсутствие политическим положением
в России, смутная ненадежность которого якобы исклю-
чает для мелкого предпринимателя возможность даже
88
самой краткой отлучки, - и это во времена, когда сотни
тысяч русских преспокойно разъезжают по всему свету.
Между тем, именно за эти три года в жизни Георга очень
многое переменилось. О кончине матери, последовав-
шей около двух лет назад, после чего Георгу пришлось
зажить одним хозяйством с престарелым отцом, друг,
видимо, еще успел узнать и выразил соболезнование
письмом, странная сухость которого объяснялась, веро-
ятно, лишь тем, что вдали, на чужбине, воспроизвести
в душе горечь подобной утраты совершенно невозмож-
но. Ieopr, однако, после этого события гораздо решитель-
нее взялся за ум и за семейное дело. То ли прежде, при
жизни матери, по-настоящему самостоятельно развер-
нуться ему мешал отец, ибо признавал в делах только
одно мнение, свое собственное. То ли сам отец после
смерти матери, хоть и продолжал работать, стал вести
себя потише, то ли, и это даже очень вероятно, судьбе
охотнее обычного пособил счастливый случай, - как бы
там ни было, а за эти два года семейное дело, против всех
ожиданий, резко пошло в гору. Штат служащих при-
шлось удвоить, оборот возрос впятеро, да и в грядущих
успехах не приходилось сомневаться.
Друг, между тем, обо всех этих переменах понятия не
имел. Прежде - в последний раз, кажется, в том самом
письме с соболезнованиями - он все пытался уговорить
Георга тоже перебраться на жительство в Россию, рас-
писывая самые наилучшие виды, какие открываются
в Петербурге именно в его, Георга, отрасли. А цифры
при этом называл ничтожные в сравнении с объемами,
которыми ворочает теперь Ieopr в своем магазине. Тогда
Георгу не хотелось расписывать другу свои деловые ус-
пехи, а сейчас, задним числом, это тем более выглядело
бы странно.
Вот он и ограничивался тем, что писал другу о всякой
ерунде, какая без порядка и смысла всплывает в памяти
в покойные воскресные часы. Хотелось одного: ни
в коем случае не потревожить образ родного города, сло-
жившийся в представлении друга за годы отсутствия,
84
каковым представлением друг, похоже, и предпочитал
довольствоваться. В итоге как-то само собой вышло, что
о предстоящей помолвке совершенно безразличного ему
знакомца со столь же безразличной ему барышней Георг
( довольно большими промежутками уведомил друга уже
в трех письмах, вследствие чего тот, что никак в намере-
ния Георга не входило, оным курьезным пустяком даже
весьма заинтересовался.
И все же Ieopr предпочитал писать о подобной чепухе,
нежели признаться, что сам вот уже месяц как помолв-
лен - с мадемуазель Фридой Бранденфельд, девушкой из
состоятельной семьи. Он, кстати, часто беседовал с не-
вестой об этом своем друге и о странностях их переписки.
- Выходит, он даже на свадьбу не приедет? - удивлялась
та. - Мне кажется, я вправе увидеть всех твоих друзей.
- Да не хочется его беспокоить, - отвечал Георг. -
Пойми меня правильно, он наверняка приедет, по край-
ней мере, мне хочется так думать, но приедет безо вся-
кой охоты, будет чувствовать себя обделенным, а может,
и завидовать мне, и, не в силах устранить саму причину
огорчения, конечно же, будет огорчен, что снова возвра-
щается домой один. Один - ты хоть понимаешь, что это
значит?
- Но разве не может он прослышать о нашей свадьбе
от кого-то еще?
- Что ж, предотвратить этого я не могу, однако при
его образе жизни это маловероятно.
- При таких друзьях, Георг, тебе вовсе не стоило бы
жениться.
- Да, это наша общая с тобой провинность, но даже
сейчас мне не хотелось бы ничего менять.
А немного погодя, когда она, прерывисто дыша под
его поцелуями, произнесла: «И все-таки меня это задева-
ет», - он подумал, что и вправду ничего обидного не со-
вершит, если начистоту напишет другу все как есть.
«Ну да, я такой, пусть таким меня и принимает, не могу
же я перекроить себя в другого человека, более способ-
ного к дружбе».
85
И действительно, в пространном письме, написанном
в это воскресное утро, Георг уведомил друга о своей по-
молвке вот в каких словах: «А самое радостное известие
я припас напоследок. Я заключил помолвку с одной ба-
рышней, мадемуазель Фридой Бранденфельд, девушкой
из состоятельной семьи, которая поселилась в наших
краях много позже твоего отъезда, так что вряд ли ты
ее знаешь. Мне еще представится случай рассказать
о своей невесте подробнее, сегодня тебе довольно услы-
шать, что я весьма счастлив, а в наших с тобой отноше-
ниях переменится лишь одно: вместо самого заурядного
друга у тебя теперь будет счастливый друг. Вдобавок и в
моей невесте, которая на днях сама тебе напишет, а сей-
час шлет сердечный привет, ты обретешь задушевную
подругу, что для холостяка отнюдь не безделица. Я знаю,
многое удерживает тебя от приезда в родные места. Но
разве моя свадьба - не подходящий повод хоть однажды
махнуть рукой на все препоны? Впрочем, как бы там ни
было, ты волен поступать без церемоний, сугубо по свое-
му усмотрению».
С этим-то письмом в руках Ieopr и замер в долгом раз-
думье за письменным столом, устремив взор за окно.
Знакомому, который, проходя внизу по улице, с ним поз-
доровался, он едва ответил отрешенной улыбкой.
Наконец, сунув письмо в карман, он вышел из комнаты
и наискосок по коридорчику направился в комнату
к отцу, куда не заглядывал уже несколько месяцев. Особой
нужды туда заглядывать не было, ведь они с отцом пос-
тоянно виделись в магазине. И обедали в одно и то же
время в одном трактире, хотя ужинали порознь, по свое-
му хотению и вкусу, но после еще какое-то время сижи-
вали вместе в общей гостиной, каждый за своей газетой,
если только Георг, как это чаще всего и бывало, не про-
водил вечер с друзьями или, как намечалось нынче, в гос-
тях у невесты.
Георг удивился, до чего темно в отцовской комнате
даже таким солнечным днем. Вот, значит, как застит
свет высоченная стена, нависающая над их узким дво-
86
риком. Отец сидел у окна в углу, где были собраны и раз-
вешены вещицы и фотографии в память о покойной
матери, и читал газету, причем держал ее перед собой
не прямо, а вкось, подлаживаясь глазами к какой-то
старческой немощи зрения. На столе Георг разглядел
остатки завтрака; судя по их виду, поел отец без всяко-
го аппетита.
- А-а, Георг, - встрепенулся отец и тотчас направился
ему навстречу.
На ходу его тяжелый халат распахнулся, полы резко
разошлись в стороны. «Отец у меня все еще богатырь» -
успел подумать Георг.
- Здесь же темень несусветная, - вымолвил он чуть
позже.
- Верно, темень, - отозвался отец.
- А у тебя еще и окно закрыто?
- Мне так лучше.
- На улице-то совсем тепло, - как бы в подкрепление
сказанному заметил Георг, присаживаясь.
Отец принялся убирать со стола посуду, переставляя
ее на комод.
- Я только хотел сказать тебе, - продолжал Георг, рас-
сеянно, но неотрывно следя за стариковскими движени-
ями отца, - что все-таки написал в Петербург о своей
помолвке.
Он на секунду за самый краешек извлек конверт из
кармана и тут же уронил его обратно.
- В Петербург? - переспросил отец.
- Ну да, моему другу, - пояснил Георг, стараясь пере-
хватить отцовский взгляд. «В магазине-то он совсем не
такой, - пронеслось у него в голове. - Вон как расселся,
вон как руки на груди скрестил».
- Ну да. Твоему другу, - повторил отец со значением.
- Ты же знаешь, отец, сперва я хотел эту новость от
него утаить. По одной только причине: щадил его чувс-
тва. Сам знаешь, человек он тяжелый. Вот я и сказал себе:
если он прослышит о моей свадьбе от кого-то еще, что
при его замкнутом образе жизни маловероятно, тут уж
87
ничего не поделаешь, но сам я покамест ничего сообщать
ему не стану.
- А теперь, значит, опять передумал? - проговорил
отец, откладывая на подоконник пухлую газету, а на га-
зету очки, которые для верности прикрыл ладонью.
- Да, теперь опять передумал. Я сказал себе: если он
мне настоящий друг, то счастье моей помолвки и для
него будет счастьем. А коли так, самое время обо всем
ему сообщить без околичностей. Только вот, прежде чем
письмо отправить, тебе зашел сказать.
- Георг, - проговорил отец, странно распяливая беззу-
бый рот, - послушай-ка меня. Ты зашел по делу, зашел
посоветоваться. Что, несомненно, делает тебе честь.
Только это пшик и даже хуже, чем пшик, если ты, придя
посоветоваться, не говоришь мне всей правды. Не стану
касаться вещей, которые к делу не относятся. Хотя после
смерти нашей незабвенной, дорогой матери кое-какие
некрасивые вещи имели место. Может, еще придет вре-
мя обсудить и их, причем скорее, чем мы думаем. Я стал
кое-что упускать в делах, а может, от меня кое-что и скры-
вают, - хотя мне не хотелось бы думать, что от меня что-
то скрывают, - у меня уже и силы не те, и память не та.
Столько дел - я не могу, как раньше, все удержать в голо-
ве. Во-первых, годы, с природой не поспоришь, а во-вто-
рых, смерть нашей матушки потрясла меня куда сильнее,
чем тебя. - Но коль скоро мы обсуждаем это дело, гово-
рим об этом письме, прошу тебя, Георг, не надо меня об-
манывать. Это ведь мелочь, она не стоит и вздоха, поэ-
тому не обманывай меня. Разве у тебя и вправду есть друг
в Петербурге?
От растерянности Георг встал.
- Оставим лучше моих друзей. Будь их хоть тысяча,
они не заменят мне родного отца. Знаешь, о чем я поду-
мал? Ты совсем себя не щадишь. А возраст все-таки заяв-
ляет свои права. В деле мне без тебя не обойтись, ты
прекрасно это знаешь; но если работа угрожает твоему
здоровью, я прикрою магазин завтра же. Так не пойдет.
Нам следует переменить твой образ жизни. Причем
88
в корне. Ты сидишь здесь в темноте, хотя в гостиной тебе
было бы светло и уютно. Тебе надо как следует питаться,
а ты едва притронулся к завтраку. Ты сидишь при закры-
том окне, когда тебе надо дышать свежим воздухом. Нет,
отец! Я позову врача, и мы во всем станем следовать его
предписаниям. Мы поменяемся комнатами, ты пере-
едешь в мою, а я переберусь сюда. Ни малейших перемен
ты не почувствуешь, мы перенесем отсюда туда все как
есть. Впрочем, это пока не к спеху, а сейчас лучше приляг
ненадолго, тебе обязательно нужно отдыхать. Дай-ка
я помогу тебе раздеться, вот увидишь, у меня получится.
Или хочешь сразу перейти в мою комнату, тогда мы пока
что уложим тебя на мою кровать. Пожалуй, это будет са-
мое правильное.
Георг стоял над отцом почти вплотную; тот замер
в кресле, тяжело понурив на грудь седую, всклокоченную
голову.
- Георг, - произнес отец тихо, по-прежнему не шеве-
лясь.
Георг тотчас опустился перед отцом на колени: огром-
ные, зияющие зрачки смотрели с утомленного отцовс-
кого лица искоса, но неотрывно.
- Нет у тебя никакого друга в Петербурге. Ты всегда
был выдумщик, вот и теперь не удержался, даже отца ре-
шил разыграть. Ну откуда у тебя - и друг в Петербурге!
В жизни не поверю.
-Даты вспомни, отец, -увещевал Георг, приподнимая
отца с кресла и, пока тот стоял, слабый и опешивший от
растерянности, ловко снимая с него халат, - скоро почти
три года пройдет, как этот мой друг нас навещал. Помню,
ты вообще-то не особенно его жаловал. По крайней мере
дважды мне пришлось сказать тебе, что у нас никого нет,
хотя он в это время как раз в моей комнате сидел. Причем
я даже понимал тогда твою неприязнь, этот мой друг - он
со странностями. Но иногда ты вполне благосклонно
с ним беседовал. Я, помню, ужасно гордился, что ты во-
обще его выслушиваешь, киваешь, вопросы задаешь. Ты
подумай хорошенько и обязательно вспомнишь. Он рас-
89
сказывал невероятные истории о русской революции.
К примеру, о беспорядках в Киеве, где он был в деловой
поездке и своими глазами видел, как священник, стоя на
балконе, прямо у себя на ладони вырезал крест и воззвал
к толпе, вскинув над собой окровавленную руку. Ты по-
том сам не раз эту историю пересказывал.
Тем временем Георгу удалось снова усадить отца и ос-
торожно стянуть с него трикотажные штаны, которые
тот носил поверх подштанников, и снять носки. При
виде несвежего исподнего ему стало совестно: он совсем
запустил отца. Разумеется, следить за отцовским бельем -
тоже его обязанность. С невестой он еще ни разу всерь-
ез не обсуждал, как они обустроят отцовское будущее,
но молчаливо подразумевалось, что отец останется жить
на старой квартире один. Сейчас в порыве внезапной
решимости Георг твердо вознамерился приютить отца
в их будущем жилище. Ведь, приглядевшись присталь-
нее, впору едва ли не опасаться, как бы забота и уход,
уготованные старику на новом месте, не оказались за-
поздалыми.
Георг на руках понес отца в постель. Проделывая не-
долгий путь до кровати, он чуть не обомлел от ужаса,
когда понял, что прильнувший к его груди старец поиг-
рывает цепочкой его часов. Даже уложить отца удалось
не сразу - с такой силой он за эту цепочку ухватился.
Но едва он очутился в постели, все вроде бы уже снова
сделалось хорошо. Отец сам укрылся, а потом и с особой
тщательностью укутал одеялом плечи. И на Георга те-
перь, снизу, смотрел вроде бы поласковее.
- Верно ведь, ты его уже припоминаешь? - спросил
Георг и ободряюще кивнул отцу.
- Я хорошо укрыт? - спросил отец, будто не в силах
сам взглянуть, не торчат ли из-под одеяла ноги.
- Видишь, тебе в кроватке уже нравится, - приговари-
вал Георг, аккуратнее подтыкая одеяло.
- Я хорошо укрыт? - со значением, будто от ответа
многое зависит, спросил отец снова.
- Да успокойся, ты укрыт хорошо.
90
- Нет! - вскричал отец, мощью голоса разом перекры-
вая ответ Георга и, отбросив одеяло с такой силой, что
оно на миг развернулось в воздухе целиком, вскочил на
кровати в полный рост и так воздвигся, лишь слегка при-
держиваясь за потолок рукой. - Ты хотел бы меня укрыть,
навеки укрыть, я знаю, отродьице мое, но нет, пока что
я еще не укрыт. Сил моих, пусть и последних, на тебя-то
хватит, даже с лихвой! А этого дружка твоего я прекрасно
знаю. Да, вот такой сынок был бы мне по сердцу. Потому-
то ты и обманывал его все эти годы. А зачем бы еще?
Думаешь, я не проливал о нем слезы? Ты для того и запи-
раешься у себя в кабинете, - «прошу не беспокоить, хозя-
ин занят», - лишь бы строчить там свои лживые письма
в Россию. По счастью, отцу, чтобы сына насквозь видеть,
никакая наука не нужна. Тымго, как я погляжу, уверился,
будто родителя вконец скрутил, настолько подмял, что
хоть на голову ему садись, а он и не пикнет, и коли так,
сынок наш, наш хозяин-барин, жениться надумал!
Снизу вверх Георг взирал на отца, ужасаясь его чудо-
вищному преображению. Петербургский друг, которого
отец, оказывается, так хорошо знает, завладел его помыс-
лами, как никогда прежде. Где-то вдали он пропадал на
бескрайних просторах России. Стоял у дверей своей пус-
той, разграбленной лавки. Пока еще стоял - среди поло-
манных полок, распотрошенных товаров, выворочен-
ных из стен газовых рожков. Ну зачем, зачем ему пона-
добилось уезжать в такую даль!
- Да ты посмотри на меня! - гаркнул отец, и Ieopr, слов-
но завороженный, кинулся к кровати, стараясь все ухва-
тить на лету, но на полпути запнулся.
- Она юбки подняла, - затянул вдруг отец нараспев
глумливым голосом. - Она юбки подняла, гнусная бабен-
ка, - и для вящей убедительности он задрал нижнюю ру-
баху, до того высоко, что обнажился даже шрам на бедре,
след от раны, оставшийся у него с войны. - Она юбки
подняла и так, и так, и так, а ты и рад попользоваться,
но чтоб совсем без помех утолять на ней свою похоть,
ты осквернил память нашей матери, предал друга, а отца
91
запихнул в постель, пусть лежит и не шевелится. Ну как,
может он еще пошевелиться или нет?
Молодецки распрямившись, он приплясывал, лихо
вскидывая ноги. И весь сиял от ликования - до того ему
собственная выдумка понравилась.
Георг замер в углу, как можно дальше от отца. Чуть
раньше, несколько долгих мгновений назад, он твердо
решил, что будет смотреть в оба, дабы ничто и ниоткуда,
ни сзади, ни сбоку, ни сверху, не обрушилось на него врас-
плох. Теперь он вдруг снова вспомнил об этом своем ре-
шении и тут же снова позабыл - так ускользает из иголь-
ного ушка слишком короткая нитка.
- А друг все-таки еще не предан! - вскричал отец,
в подтверждение своих слов вздевая над головой трясу-
чий указательный палец. - Здесь, на месте, его поверен-
ным был я!
- Комедиант! - не удержался от выкрика Георг, в тот
же миг, но все равно слишком поздно, пожалев о промаш-
ке - он даже язык прикусил, да так сильно, что от боли
потемнело в глазах и чуть не подкосились ноги.
- Ну да, разумеется, я ломал комедию! Комедия!
Словечко-то какое славное. А чем еще прикажешь поте-
шить себя овдовевшему старику-отцу? Скажи-ка, - и пока
будешь отвечать, как сын ты для меня все еще жив, - а что
мне еще оставалось делать в своей убогой задней камор-
ке, замшелому старику, затравленному собственными,
когда-то такими верными служащими? В то время как
сын мой разгуливает гоголем, заключает сделки, подго-
товленные еще мною, купается в удовольствиях, а из
дома выходит с непроницаемой физиономией порядоч-
ного человека, не удостоив отца даже взглядом? Или,
думаешь, я, родитель твой, тебя не любил?
«Сейчас он подастся вперед, - осенило Георга. - Хоть
бы упал и расшибся». Последнее слово пронеслось в го-
лове со змеиным шипением.
Отец подался вперед, покачнулся, но не упал. А заме-
тив, что Георг и не думает к нему приближаться, выпря-
мился снова.
92
- Стой, где стоишь, не больно ты мне нужен! Думаешь,
ты в силах подойти, а в углу жмешься только потому, что
тебе так хочется? Смотри, не просчитайся! Я по-прежне-
му гораздо сильнее тебя. Один я, может, еще и спасовал
бы, но теперь за мной и сила нашей матери, и с дружком
твоим я отлично поладил, и все клиенты твои у меня
в кармане!
«У него даже в нижней рубахе карманы», - изумился
Георг, попутно успев почему-то подумать, что одним этим
наблюдением можно опозорить отца на весь свет. Но
и эта странная мысль промелькнула лишь на миг и тут же
забылась, ибо сейчас он забывал все и сразу.
- Только попробуй попасться мне на глаза со своей не-
вестой под ручку! Я просто смету ее с пути, а ты и охнуть
не успеешь!
Георг скривил гримасу - мол, так он и поверил. Отец
в ответ, неотрывно глядя в его угол, только грозно заки-
вал в знак того, что именно так все и будет.
- Как же ты сегодня меня потешил, когда пришел спра-
шивать, писать или не писать дружку о помолвке!
Дурачок, он же и так все знает, он все знает и так! Это
я ему пишу, ведь ты же не осмелился да и не сообразил
отобрать у меня перо и бумагу. Потому-то он уже столько
лет и не приезжает, он все знает во сто раз лучше, чем
ты сам. Твои письма он, не читая, одной левой комкает,
а мои берет правой рукой и читает внимательно! - От
воодушевления рука его взмыла над головой. - Он все
знает в тысячу раз лучше! - выкрикнул отец.
- В десять тысяч! - съязвил Георг, желая поддразнить
отца, но даже в нем самом, еще не успев сорваться с уст,
слова эти прозвучали до смерти серьезно.
- А я-то который год жду, когда же сынок пожалует ко
мне с этим вопросом! Думаешь, хоть что-то еще меня
волнует? Думаешь, я читаю газеты? Вот! - и он швырнул
Георгу газетный лист, бог весть какими судьбами заваляв-
шийся в постели. Какая-то старая газета, Георг даже на-
звания такого не помнил. - Долго же ты мешкал, прежде
чем решиться! Мать умерла, так и не дождавшись завет-
93
ного денечка, друг там в своей России вконец пропадает,
уже три года назад весь желтый был, краше в гроб кладут,
ну а я - сам видишь, на кого я стал похож. Или ты даже
этого не замечаешь!?
- Так ты, значит, все время меня выслеживал! - вы-
крикнул Георг.
С жалостью в голосе и как бы между прочим отец бро-
сил:
- Ты это, наверно, раньше хотел сказать. Сейчас-то
оно совсем некстати. - И, уже громче, продолжал: - Итак,
теперь ты знаешь, что было помимо тебя, ведь прежде
ты, кроме себя самого, ни о чем знать не желал. По сути,
ты был невинным дитятей, но еще более по сути ты был
сам дьявол в образе человеческом. А посему знай: я при-
говариваю тебя к смерти утопленника!
В тот же миг Георг почувствовал, как его выносит из
комнаты, и только грохот, с которым отец рухнул на кро-
вать, все еще гулом стоял у него в ушах. Внизу лестницы,
по ступеням которой он скатился вниз, словно с пологой
горки, он вспугнул служанку, что направлялась наверх
прибрать квартиру после ночи. «Господи Иисусе!» -
вскрикнула та и даже закрыла лицо фартуком, но Георга
уже и след простыл. Со двора он вылетел пулей, прямо
через мостовую его понесло к воде. В перила он вцепил-
ся, будто голодный в краюху хлеба. Он перемахнул через
них, словно отличный гимнаст, каким, к вящей гордости
родителей, и был в юности. Слабеющими руками он все
еще держался за прутья, сквозь которые до него донесся
рокот приближающегося омнибуса, чей мотор своим
ревом легко перекроет шорох и всплеск его падения. Он
успел тихо крикнуть:
- Дорогие родители, ведь я всегда любил вас, - и рас-
цепил руки.
Движение на мосту в этот миг было поистине нескон-
чаемое.
(1913)
Кочегар
Когда семнадцатилетний Карл Росман, высланный
родителями в Америку за то, что его соблазнила забере-
меневшая от него служанка, на усталом, замедляющем ход
корабле плавно входил в нью-йоркскую гавань, он вдруг
по-новому, будто в нежданной вспышке солнечного света
увидел статую Свободы, на которую смотрел давно, еще
издали. Казалось, меч в ее длани только-только взмыл
ввысь, а всю фигуру овевают вольные ветры.
«Высоченная!» - подумал он, вовсе не торопясь на бе-
рег и даже не заметив, как хлынувшая на палубу толпа
носильщиков мало-помалу оттеснила его к бортовым
поручням.
Молодой человек, с которым они мельком познакоми-
лись в дороге, проходя мимо, спросил:
- Вы что же, сходить не думаете?
- Да я-то готов, - ответил Карл с усмешкой и, то ли из
озорства, то ли просто от избытка молодых сил, вскинул
чемодан на плечо.
Но, едва глянув вслед своему знакомцу, который уже
удалялся вместе со всеми, небрежно поигрывая тросточ-
кой, Карл вдруг вспомнил, что оставил внизу свой зон-
тик. Карл тотчас же окликнул молодого человека и поп-
росил о любезности - тот, похоже, не слишком-то был
обрадован просьбой - присмотреть за чемоданом, а сам,
наскоро оглядевшись, чтобы запомнить место, поспе-
шил вниз. Там, однако, он к досаде своей обнаружил, что
95
проход, которым скорее всего можно добраться, впер-
вые за время поездки почему-то - очевидно, в связи с вы-
грузкой пассажиров - перекрыт, и в поисках другой до-
роги пустился плутать по лабиринту комнат, кают, залов,
по бесконечным, к тому же петляющим, коридорам, по
лестницам, хоть и недлинным, но многочисленным, ми-
новал чей-то пустой кабинет с покинутым письменным
столом посредине, покуда не понял, - ведь он и ходил-то
прежде этим путем всего раз или два, да и то не один, а в
компании, - что и вправду окончательно заблудился. От
растерянности - ибо вокруг не было ни души, только
слышалось над головой шарканье тысяч ног да еще, от-
куда-то издали, слабый, как дыхание, стихающий гул за-
стопоренных машин, - он, недолго думая, принялся
колотить в первую попавшуюся дверь, на которую на-
ткнулся в своих блужданиях.
- Да открыто! - послышалось изнутри, и Карл со вздо-
хом облегчения распахнул дверь. - Что вы колотите как
сумасшедший? - недовольно спросил здоровенный муж-
чина, толком даже не взглянув на Карла.
Через отверстие в потолке тусклый, как бы уже
отработанный наверху свет сочился в убогую клетушку,
где, тесно прижатые друг к другу, громоздились, словно
в кладовке, койка, шкаф, стул и этот мужчина.
- Я заблудился, - признался Карл. - В дороге я как-то
не замечал, а это, оказывается, жутко большой корабль.
- Да, тут вы правы, - не без гордости согласился муж-
чина, не переставая возиться с замком небольшого че-
модана, на крышку которого он налегал в предвкушении
долгожданного щелчка. - Входите же, - сказал он нетер-
пеливо. - Нечего на пороге стоять.
- А я не помешаю? - спросил Карл.
- Да чем вы можете помешать?
- Вы - немец? - на всякий случай осведомился Карл,
наслышанный об опасностях, которые подстерегают
в Америке новоприбывших, особенно со стороны ирлан-
дцев.
- Немец, немец, - подтвердил мужчина.
96
Карл все еще колебался. Внезапно мужчина потянулся
к дверной ручке и одним рывком прикрыл дверь, впих-
нув таким образом Карла в каюту.
- Терпеть не могу, когда на меня глазеют из коридора, -
буркнул он, снова принимаясь за непокорный чемодан. -
И вот, понимаешь, ходят-глазеют, никакого терпения не
хватит.
- Но в коридоре-то пусто, -удивился Карл, в неудобной
позе притиснутый к краю койки.
- Это сейчас пусто, - раздраженно возразил мужчина.
«Так ведь и речь о том, что сейчас, - мысленно удивил-
t я Карл. - С ним, однако, непросто».
- А вы ложитесь на койку, там просторней, - посовето-
вал мужчина.
С грехом пополам Карл влез на койку и тут же рассме-
ялся над своей тщетной попыткой покачаться на сетке.
Но, не успев толком лечь, спохватился:
- Господи, я же совсем забыл про чемодан!
- А где он?
- На палубе, знакомый один там его стережет. Как же
его зовут? - И, порывшись в потайном кармане, который
мама нашила в дорогу на подкладку пиджака, Карл извлек
оттуда визитную карточку.
- Вот, Буттербаум. Франц Буттербаум.
- Чемодан очень вам нужен?
- Конечно.
- Тогда зачем вы доверили его чужому человеку?
- Я зонтик внизу забыл, ну и побежал, а чемодан та-
щить не хотелось. А теперь вот еще и заблудился.
- Вы один едете? Без взрослых?
- Один. - «Наверно, стоит держаться этого человека, -
мелькнуло у Карла, - на первых порах более надежного
друга мне здесь все равно не найти».
- А теперь еще и чемодан потеряли. О зонтике я уж не
говорю. - Мужчина уселся на стул, словно положение
Карла только сейчас до некоторой степени стало его за-
нимать.
- Ну, чемодан-то, наверное, еще не пропал.
97
- Блажен, кто верует, - хмыкнул мужчина и энергично
запустил руку в свои темные, короткие и очень густые
волосы. - На корабле, знаете ли, какой порт - такие
и нравы. В Гамбурге этот ваш Буттербаум, может, еще
и посторожил бы чемодан, а здесь, скорей всего, обоих
и след простыл.
- Но тогда мне надо бежать! - вскинулся Карл, сообра-
жая, как бы поскорее выбраться.
- Да лежите вы! - распорядился мужчина и почти гру-
бо толкнул Карла в грудь, укладывая обратно на койку.
- Это почему же? - запротестовал Карл, начиная злить-
ся.
- Да смысла нет, - пояснил мужчина. - Скоро я тоже
пойду, вместе и выйдем. А чемодан либо уже украли,
и тогда дело дрянь, можете оплакивать его хоть до скон-
чания века, либо этот ваш приятель его стережет, тогда
он совсем дурак и пусть постережет еще; ну а если он
просто порядочный человек - значит, чемодан оставил,
а сам ушел, народ к тому времени схлынет, легче найдем.
И зонтик ваш тоже.
-А вы хорошо знаете корабль? - спросил Карл недовер-
чиво, ибо в доводах незнакомца, вообще-то здравых, -
дескать, на пустом корабле вещи отыскать легче, - ему
почудился некий подвох.
- Так я же тут кочегар, - ответил тот.
- Вы - корабельный кочегар? - вскричал Карл с таким
восторгом, будто эта новость превзошла все его ожида-
ния, и даже приподнялся на локте, рассматривая мужчи-
ну во все глаза. - Около каюты, где мы спали со словаком,
был такой люк, и можно было заглянуть в машинное от-
деление.
- Ну да, там я и работал, - подтвердил кочегар.
- А я всегда техникой интересовался, - продолжил Карл,
все еще думая о своем. - И обязательно стал бы инжене-
ром, если бы не пришлось в Америку отправиться.
- Зачем же тогда отправились?
- Да так, - уклончиво ответил Карл, взмахом руки от-
метая дальнейшие объяснения.
98
- Значит, была причина, - рассудил кочегар, и было
неясно, то ли он хочет, чтобы Карл об этой причине рас-
сказал, то ли наоборот.
- Теперь вот и я могу стать кочегаром, - сказал Карл. -
Моим родителям уже все равно, кем я стану.
- Мое место освобождается, - сообщил кочегар, демон-
стративно засунул руки в карманы своих мятых, стально-
го цвета дерюжных штанов и, вытянув ноги, забросил их
на койку. Карлу пришлось потесниться к стене.
- Вы уходите с корабля?
- Так точно, сегодня отчаливаю.
- Но почему? Вам что, не нравится здесь?
- В том-то и штука, что нашего брата не больно спраши-
вают, нравится ему или нет. Хотя вообще-то вы правы,
да, мне здесь не нравится. Вы, конечно, не всерьез в ко-
чегары надумали, но учтите, именно так проще всего
в кочегары и угодить. Только я вам решительно не сове-
тую. Коли вы в Европе хотели учиться - почему бы здесь
вам не хотеть того же. Американские университеты даже
куда лучше.
- Так-то оно так, - согласился Карл. - Но на это деньги
нужны, а у меня их считай что нет. Правда, у кого-то я чи-
тал, как он днем работал, а ночами учился, пока не стал
доктором наук и, кажется, даже бургомистром. Но ведь
это какое терпение нужно, верно? А у меня, боюсь, тер-
пения не хватит. Да и учился я не особенно хорошо и,
честно сказать, не очень-то горевал, когда пришлось
школу бросить. А здесь, наверно, школы еще строже, чем
у нас. И английского я почти не знаю. К тому же иност-
ранцев тут, по-моему, не слишком-то жалуют.
- А-а, вы тоже, значит, заметили? Ну, тогда все в по-
рядке. Тогда вы свой человек. Сами посудите, ведь мы на
немецком корабле, компания «Гамбург-Америка», поче-
му же, спрашивается, здесь работают не одни только
немцы? Почему главный механик - румын? Шубаль его
фамилия. Это же неслыханно. Нами, немцами, на немец-
ком корабле помыкает эта скотина! Вы не подумайте, -
тут у него от возмущения даже дыхание перехватило,
99
и он замахал руками, - не подумайте, что я вас разжало-
бить хочу. Я же вижу, вы не бог весть какая птица и сами
паренек небогатый. Но уж больно все это мерзко! - с эти-
ми словами он несколько раз пристукнул кулаком по сто-
лу, не спуская глаз с точки, по которой бил. - Ведь я на
стольких кораблях служил! - Тут он одним духом выпа-
лил подряд названий двадцать, Карл совсем запутался. -
И отлично служил, меня хвалили, я был честный работ-
ник моих капитанов, я даже на торговом паруснике не-
сколько лет проходил, - тут он привстал, словно
торговый парусник был вершиной его жизни, - а здесь,
в этом гробу, где все по струночке, где и пошутить не-
льзя, - здесь я, выходит, ни на что не гожусь, только бол-
таюсь у Шубаля под ногами, здесь я лодырь, которого
давно пора выгнать, а жалованье получаю только из ми-
лости. Вы можете это понять? Я - нет.
- Вы не должны этого так оставлять, - сказал Карл
взволнованно. Он почти забыл, где находится: шаткий
пол корабля, незнакомый континент за бортом - все куда-
то ушло, так уютно было ему на койке у кочегара. - А у
капитана вы были? У него искали защиты?
- Эх, шли бы вы, шли бы вы лучше! Зачем вы мне здесь?
Не слушаете, что вам говорят, а еще лезете с советами!
Ну как, как я пойду к капитану?
И кочегар снова как-то обреченно сел, спрятав лицо
в ладонях.
«Лучшего совета я ему дать не могу», - подумал Карл.
И вообще, решил он, куда умнее, пока не поздно, сходить
за чемоданом, чем давать здесь советы, которые вдоба-
вок считают дурацкими. Когда отец на прощанье вручил
ему чемодан, он как бы в шутку заметил: «Долго ли он
у тебя проживет?..» - и теперь вот, действительно, этот
чемодан, верный его попутчик, кажется, уже не в шутку,
а по-настоящему потерян. Тут, пожалуй, только одно уте-
шение - что отец ничего о пропаже не узнает, как не уз-
нает и о нем самом, даже если вздумает наводить справ-
ки. До Нью-Йорка добрался, - вот и все, что ему в кора-
бельной компании сообщат. Жаль только, что были
100
в чемодане и почти не ношенные вещи, хотя ему, к при-
меру, давно бы пора сменить рубашку. Выходит, он про-
явил бережливость не там, где надо; именно сейчас, на
пороге самостоятельной жизни, когда просто необходи-
мо опрятно выглядеть, он будет щеголять в грязной ру-
башке. Хорошее начало, нечего сказать! Если бы не это,
потерю вполне можно пережить, костюм на нем даже
лучше, чем тот, что в чемодане, тот костюм вообще на
черный день, мама перед самым отъездом срочно его
штопала. Однако тут он вспомнил, что в чемодане оста-
лась еще палка копченой колбасы, веронская салями,
мама в последнюю минуту успела ему эту колбасу тайком
сунуть, он и отрезал-то всего ничего, есть почему-то всю
дорогу не хотелось, и супа, что раздавали на полупалубе,
ему хватало за глаза. Но теперь колбаса была бы очень
кстати, он подарил бы ее кочегару. Таких людей легко
расположить, подсунув им любую мелочь, Карл хорошо
это знал по отцу, тот всех низших чинов, с которыми
приходилось иметь дело, задабривал сигаретами. Теперь
же из того, что можно подарить, у Карла остались толь-
ко деньги, но деньги он пока что - тем более, раз уж он
и чемодана вроде бы лишился - трогать не будет. Мысли
его снова вернулись к чемодану, и теперь он и вправду
не мог уразуметь, чего ради всю дорогу за этот чемодан
трясся, почти не спал из-за него, если потом так вот за-
просто отдал его в чужие руки. Он вспомнил, как пять
ночей подряд глаз не смыкал, а все из-за маленького сло-
вака, который спал через две койки слева, - Карл уже не
сомневался, что тот на его чемодан зарится. Казалось,
он только и ждет, когда Карл, сморенный усталостью, на
секунду задремлет, чтобы длинной тростью - он день-
деньской этой тростью то ли играл, то ли упражнялся -
перетянуть чемодан к себе. Днем этот словак выглядел
вполне безобидно, но с наступлением ночи он то и дело
приподнимался с койки и грустно так поглядывал на че-
модан. Карлу-то все было видно, благо то тут, то там кто-
то из пассажиров, снедаемый страхом неизвестности,
зажигал свечу, хоть это и строжайше запрещено кора-
101
бельным распорядком, и с тревогой вчитывался в зага-
дочные проспекты американских агентств по приему
эмигрантов. Если свечка горела поблизости, Карл мог
ненадолго прикорнуть, если же свет был далеко или во-
обще было темно, приходилось смотреть в оба. Вся эта
нервотрепка основательно его измотала. А теперь, ка-
жется, все эти мучения еще и зазря. Ну уж этот
Буттербаум, попадется он ему когда-нибудь!
В этот миг откуда-то издали незыблемую прежде тиши-
ну разорвал странный, размеренный звук, точно поступь
множества детских ног, однако звук приближался, нарас-
тал и вскоре превратился в дробный и тяжелый мужской
топот. Очевидно, люди шли гуськом, что, пожалуй, вуз-
ком коридоре только естественно, но теперь к их топоту
добавился лязг, похожий на бряцание оружия. Карл, бла-
женно растянувшийся на койке, чуть было не погрузился
в глубокий сон, готовый позабыть и словака, и чемодан,
и все на свете, но сейчас встрепенулся и даже успел слег-
ка подтолкнуть кочегара, - тот, казалось, не слышит гроз-
ного шествия, которое тем временем почти достигло их
двери.
- Корабельный оркестр, - пояснил тот. - Играли
наверху, теперь идут укладываться. Значит, и нам пора.
Пошли.
Он подхватил Карла под руку, в последнюю минуту
снял со стены над койкой образок Богоматери, запихнул
его в нагрудный карман, схватил чемодан и вместе
с Карлом решительно вышел из каюты.
- А вот теперь я пойду в кают-компанию и выложу этим
господам все, что я о них думаю. Пассажиров нет, цере-
мониться нечего. - На все лады повторяя на ходу послед-
ние слова, он попытался придавить ногой перебежав-
шую дорогу крысу, но только слегка задел и, по сути,
подтолкнул ее в нору, до которой та вовремя успела доб-
раться. Он вообще был неповоротлив на своих хоть
и длинных, но каких-то тяжелых, непослушных ногах.
Они прошли через отсек, где была кухня: несколько
девушек в грязных передниках - они нарочно их намо-
102
чили - в большом чане мыли посуду. Одну из них, некую
Лину, кочегар подозвал и, обхватив чуть ниже талии, -
она в ответ игриво прижалась к его плечу, - попытался
увести с собой.
- Там жалованье дают, пойдешь? - спросил он.
- Вот еще, стану я утруждаться. Лучше ты мне сам при-
неси, - ответила та, выскользнула у него из-под руки
и убежала. - Где это ты подхватил такого красавчика? -
крикнула она на бегу и, не дожидаясь ответа, скрылась
на кухне. Было слышно, как все девушки, видимо, на вре-
мя прервавшие работу, дружно рассмеялись.
Они с кочегаром пошли дальше и вскоре уперлись
в массивную дверь с изящным фронтоном, который
поддерживали миниатюрные позолоченные кариатиды.
Для корабельной оснастки все это выглядело весьма рас-
точительно. Карл, как он успел заметить, в этой части
судна за время поездки ни разу не был, вероятно, она
предназначалась лишь для пассажиров первого и второ-
го классов, но сейчас, перед генеральной уборкой, види-
мо, все двери были настежь, все запреты и ограничения
сняты. Им, и точно, уже попались навстречу несколько
матросов со швабрами через плечо, они поздоровались
с кочегаром. Карл дивился размаху работ и обилию по-
мещений - у себя на полупалубе он, разумеется, не много
успел увидеть. Вдоль стен коридоров змейками тянулись
электрические провода, а где-то вдали то и дело позвя-
кивал небольшой колокол.
Кочегар, подобравшись и приосанившись, постучал
в дверь и, когда оттуда донеслось «Войдите!», жестом
пригласил Карла: мол, смелее. И Карл вошел, но на по-
роге невольно остановился. Разом из трех огромных
окон на него ласково плеснули волны моря, и от их весе-
лого, беззаботного бега у него сильнее забилось сердце,
будто и не было пяти долгих, нескончаемых дней, когда
он только и видел, что море да море кругом. Большущие
корабли уверенно бороздили воды залива, ровно на-
столько поддаваясь качке, насколько им позволяла их
солидная стать. Если прищуриться, вообще казалось,
103
будто покачиваются они исключительно от собственной
тяжести. На их мачтах, туго натянутые встречным вет-
ром, но иногда опадая, трепетали узкие, длинные флаги.
Откуда-то издали, должно быть, с военного корабля, раз-
давались залпы салюта, а один из таких кораблей как раз
проплывал неподалеку, сверкая на солнце сталью расчех-
ленных орудий, дула которых, казалось, до блеска отпо-
лированы ветрами хоть и бурных, но победоносных
странствий. Мелкие катера и лодки, различимые - по
крайней мере отсюда, с порога, - лишь вдалеке, во мно-
жестве сновали между большими судами. А за всем этим,
еще дальше, вздымался Нью-Йорк, глядя на Карла всей
сотней тысяч глазниц своих небоскребов. Да, в этом зале
нельзя было не почувствовать, где находишься.
В центре за круглым столом сидели три господина,
один - корабельный офицер в голубой морской форме,
двое других - портовые чиновники в черных американ-
ских мундирах. На столе перед ними стопками лежали
всевозможные документы, офицер, держа наготове ав-
торучку, сперва пробегал их глазами, чтобы уж потом
передать чиновникам, которые их то прочитывали, то
делали выписки, то откладывали в свои папки, а время
от времени один из них, тот, что почти беспрерывно
прицокивал зубом, что-то диктовал другому в протокол.
За письменным столом у окна спиной к дверям сидел
низенький плотный господин и рылся в толстенных
гроссбухах, поочередно снимая их с массивной полки
над столом, где они в строгом порядке были расставле-
ны. Около него стоял раскрытый и, по крайней мере на
первый взгляд, пустой сейф корабельной кассы.
Возле второго окна никого не было, из него-то
и открывался самый красивый вид. Зато у третьего не-
громко беседовали два господина. Один, тоже в кора-
бельной форме, прислонился к стене и поигрывал руко-
яткой шпаги. Его собеседник, стоя лицом к окну, что-то
рассказывал, время от времени наклоняясь вперед и от-
крывая часть орденов на груди офицера. Он был в штат-
ском, с изящной бамбуковой тросточкой, которая, пос-
104
кольку он держал руки на поясе, тоже оттопыривалась,
как шпага.
Впрочем, у Карла было не слишком много времени все
как следует разглядеть, ибо вскоре к ним подошел слуга
и, глядя на кочегара невидящим взглядом, спросил, что
ему тут понадобилось. Кочегар так же тихо, как его спро-
сили, ответил, что хотел бы поговорить с господином
главным кассиром. Слуга со своей стороны пренебрежи-
тельным жестом просьбу отклонил, но все же - на цы-
почках, далеко огибая стороной круглый стол, - напра-
вился к господину с гроссбухами. Было хорошо видно,
как после слов слуги тот сперва буквально застыл, потом,
как бы не веря себе, обернулся на человека, осмеливше-
гося его побеспокоить, и сердито замахал руками на ко-
чегара, а заодно, для пущей ясности, и на слугу. После
чего слуга, вернувшись к кочегару, тихим, доверитель-
ным тоном сообщил:
- Немедленно убирайтесь вон!
Услышав такой ответ, кочегар только безмолвно гля-
нул на Карла, одним этим взглядом поведав ему все не-
взгоды, обиды и страдания своей бессловесной души.
Карл не стал долго раздумывать - сорвался с места, на-
прямик бросился через зал, даже слегка задев по пути
кресло офицера, слуга, растопырив руки и пригнувшись,
кинулся за ним, словно пытаясь изловить вредное насе-
комое, но Карл первым успел к столу главного кассира
и крепко ухватился за край на тот случай, если слуга взду-
мает его оттаскивать.
Вокруг, разумеется, возникло легкое замешательство.
Офицер от неожиданности вскочил, портовые чиновни-
ки смотрели на Карла спокойно, но с интересом, два
господина у окна придвинулись друг к другу поближе,
а слуга, полагая, очевидно, что там, где проявили внима-
ние господа, его вмешательство неуместно, наоборот,
почтительно отступил назад. Кочегар у дверей напря-
женно замер, ожидая, когда понадобится его помощь.
Наконец и главный кассир тоже соизволил повернуться
в своем кресле.
105
Порывшись в потайном кармане - перед этими госпо-
дами он не боялся его обнаружить, - Карл вытащил свой
заграничный паспорт и вместо дальнейших представле-
ний в раскрытом виде положил на стол. Главный кассир,
похоже, не придал документу особого значения и небреж-
ным щелчком двух пальцев отшвырнул его в сторону, пос-
ле чего Карл, посчитав, что все необходимые формальнос-
ти таким образом соблюдены, спрятал паспорт обратно.
- Позволю себе заметить, - начал он, - что по отноше-
нию к господину кочегару, на мой взгляд, допущена
несправедливость. Тут есть некто Шубаль, который над
ним издевается. А он между тем служил на многих кораб-
лях, если надо, он сам их все перечислит, и служил без-
упречно, прилежен, трудолюбив, честно выполняет
свою работу, и совершенно непонятно, почему именно
на вашем корабле, где служба вовсе не так тяжела, как,
допустим, на торговых парусниках, он вдруг оказался
непригоден. Полагаю, всему причиной только клевета
и наветы, которые препятствуют его продвижению по
службе и лишают его признания, которым в противном
случае он давно бы пользовался. Я изложил суть дела
в самых общих чертах, а конкретные претензии и жало-
бы он вам выскажет сам.
Карл обращался с этой своей речью ко всем сразу,
поскольку, во-первых, его и в самом деле все слушали,
а во-вторых, найти справедливого среди многих казалось
ему куда более вероятно, чем предположить его именно
в лице главного кассира. Карл к тому же схитрил, умол-
чав о том, что знает кочегара совсем недавно. А вообще-
то он, наверно, говорил бы еще лучше, если бы не крас-
новатая физиономия того господина с тросточкой, -
этот господин, которого он только сейчас увидел в лицо,
как-то сбивал его с толку.
- Все правда, точка в точку! - громогласно заявил коче-
гар, хотя его никто ни о чем не спросил и даже не взгля-
нул в его сторону.
Эта поспешность могла бы дорого ему обойтись, если
бы господин в орденах, - Карла только сейчас осенило,
106
что это и есть капитан, - уже не принял для себя решение
все равно кочегара выслушать. Он вытянул руку и власт-
ным, твердым голосом, которым, казалось, впору моне-
ты чеканить, произнес:
- Подойдите сюда!
Теперь все зависело только от самого кочегара, а уж
в правоте его дела Карл не сомневался.
Кочегар, по счастью, сразу показал себя в подобных
оказиях человеком бывалым. Сохраняя образцовое спо-
койствие, он деловито, одним точным движением выхва-
тил из чемодана связку бумаг и записную книжку в прида-
чу, после чего, разом перестав замечать главного кассира,
как ни в чем не бывало направился прямиком к капитану.
Пришлось главному кассиру встать и податься туда же.
- Это же известный скандалист, - пояснил он усталым
голосом. - Его куда легче найти у кассы, чем в машинном
отделении. Шубаля, этого спокойного человека, он до-
вел до отчаяния. Послушайте, вы! - напустился он на
кочегара. - Вам не кажется, что в своей назойливости вы
слишком далеко заходите! Сколько уж раз вас выпрова-
живали из бухгалтерии, чего вы своими вздорными и аб-
солютно необоснованными претензиями вполне заслу-
жили? Сколько раз вы бегали оттуда жаловаться в глав-
ную кассу? Сколько раз вам по-хорошему объясняли, что
ваш непосредственный начальник - Шубаль, и вы, как
подчиненный, обязаны иметь дело только с ним? Так нет
же, теперь вы еще сюда заявились, и как раз, когда здесь
господин капитан, вы даже его не стыдитесь обременять
своими идиотскими дрязгами, нет, у вас еще хватило на-
глости подучить и привести сюда в качестве ходатая по
вашим мерзким делишкам этого юнца, которого я вооб-
ще в первый раз на корабле вижу.
С превеликим трудом Карл заставил себя сдержаться.
Но капитан и так уже прервал главного кассира, сказав:
- Давайте все же выслушаем человека, раз такое дело.
Этот Шубаль, сдается мне, что-то и впрямь стал своеволь-
ничать, что, впрочем, еще нисколько не говорит в вашу
пользу.
107
Последнее относилось к кочегару и, разумеется, было
только естественно, - не станет же капитан с ходу за него
вступаться. Однако пока все шло наилучшим образом:
кочегар приступил к объяснениям и с самого начала пе-
ресилил себя, вежливо назвав Шубаля «господином».
Как переживал, как радовался за него Карл в эту минуту,
стоя, всеми забытый, у стола главного кассира и от пол-
ноты удовольствия поигрывая чашечками почтовых ве-
сов! Господин Шубаль несправедлив. Господин Шубаль
отдает предпочтение иностранцам. Господин Шубаль
выставил его из машинного отделения и послал чистить
гальюны, что в обязанности кочегара никак не входит.
Была подвергнута сомнению даже исполнительность
господина Шубаля, скорее показная, чем «всамоделиш-
ная». В этом месте Карл посмотрел на капитана особен-
но внушительно и со значением, как на равного себе,
лишь бы тот не истолковал неловкое, простецкое выра-
жение кочегара к его невыгоде. Да вот беда - из всех этих
пространных речей трудно было уяснить что-либо по
существу, и если капитан, в чьем взоре читалась твердая
решимость на сей раз выслушать кочегара до конца, все
еще смотрел прямо перед собой, то остальные господа
стали проявлять нетерпение и рассеянность, так что
вскоре голос кочегара уже не господствовал в зале без-
раздельно, а это был плохой знак. Первым зашевелился
господин в штатском - негромко, но внятно он принялся
постукивать тросточкой по паркету. Остальные, разуме-
ется, уже искоса на него поглядывали, портовые чинов-
ники - время их явно поджимало - снова, пока, правда,
еще как бы с отсутствующими лицами, зашуршали бума-
гами; офицер, понятное дело, тут же придвинулся к сто-
лу, а главный кассир, уже не сомневаясь в своей победе,
с притворной иронией испускал глубокие вздохи. Только
слугу, кажется, не затронул этот холодок всеобщего
равнодушия, он один какой-то частицей души еще сочувс-
твовал невзгодам бедного человека, столь беззащитного
среди этих важных господ, и, глядя на Карла, серьезно
кивал, будто и сам хотел что-то объяснить.
108
За окнами между тем шла своим чередом хлопотливая
портовая жизнь: длинный, плоский грузовой корабль,
груженный горой бочек, уложенных, очевидно, с вели-
чайшим искусством - ни одна не перекатывалась, - тя-
жело прополз мимо и на миг погрузил все помещение
в полумрак; юркие моторки, - Карл, будь у него побольше
времени, с удовольствием бы как следует их разглядел, -
послушные малейшему движению рулевого, твердо сто-
ящего у штурвала, закладывали крутые виражи и стрелой
неслись дальше; странные плавучие предметы, должно
быть, буи, то тут, то там как бы сами собой всплывали
над беспокойными водами и, захлестнутые новой вол-
ной, мгновенно скрывались от изумленного взора; шлюп-
ки с океанских лайнеров, повинуясь дружным и спорым
усилиям налегающих на весла матросов, спешили к при-
чалу, полные пассажиров, которые смирно и насторо-
женно сидели на скамейках, стиснутые, как сельди в боч-
ке, боясь пошевельнуться, и лишь немногие смельчаки,
не в силах удержаться при виде переменчивых портовых
декораций, с любопытством вертели головами по сторо-
нам. И всюду движение, движение без конца, и вечное
беспокойство, передавшееся от всемогущей стихии бес-
сильным людям и творениям их неугомонных рук!
Ситуация, однако, требовала быстроты, четкости,
неукоснительной ясности изложения - а что вместо это-
го делал кочегар? Говорил он, правда, много и с пеной
у рта, но бумаги с подоконника давно уже не держались
в его трясущихся руках, со всех сторон метал он в Шубаля
громы и молнии, и каждого из этих обвинений по отде-
льности было, на его взгляд, вполне достаточно, чтобы
похоронить этого Шубаля раз и навсегда, - однако, на-
громожденные перед капитаном все скопом, они являли
собой лишь плачевную и совершенно невнятную меша-
нину. Давно уже что-то негромко насвистывал, погляды-
вая в потолок, господин с тросточкой, портовые чинов-
ники снова взяли в оборот корабельного офицера и,
казалось, никогда не отпустят, а главного кассира так
и подмывало вмешаться и сдерживало лишь каменное
109
спокойствие капитана. Слуга в почтительной готовности
не сводил с капитана глаз, с секунды на секунду ожидая
приказания выставить кочегара вон.
Нет, бездействовать дольше нельзя. И Карл медленно
направился к группе, тем лихорадочнее прикидывая на
ходу, как бы половчее повернуть все дело. И вовремя,
очень вовремя! Еще чуть-чуть - и они с кочегаром мигом
бы отсюда вылетели. Пусть капитан и неплохой человек,
к тому же именно сегодня, Карл чувствовал, по каким-то
своим причинам он особенно расположен показать себя
справедливым начальником, но не игрушка же он, в кон-
це концов, чтобы вертеть им, как вздумается, а именно
так, увы, и обходился с ним кочегар, правда, без злого
умысла, а исключительно по простоте своей безмерно
возмущенной души.
И Карл сказал кочегару:
- Вам надо проще говорить, яснее, господин капитан
не в состоянии разобраться, когда вы так рассказываете.
Разве обязан он знать по фамилиям или, подавно, по
именам и кличкам всех машинистов и младших матро-
сов, которых вы тут подряд называете, будто ему сразу
ясно, о ком речь? Изложите ваши жалобы по порядку,
начните с главных, а уж потом, по мере важности, пере-
ходите к менее существенным, возможно, большинство
из них тогда и вовсе не понадобится упоминать. Мне-то
вы всегда так складно излагали!
«Если в Америке можно красть чемоданы, то и при-
врать немного тоже не грех», - подумал он себе в оправ-
дание.
Только бы помогло! Не слишком ли поздно? Кочегар,
правда, едва заслышав знакомый голос, тотчас же осекся,
но его взгляд, затуманенный слезами попранной муж-
ской чести, прошлых жестоких обид, нынешней край-
ней безысходности, - взгляд его плохо различал Карла.
Да и как ему, - молча глядя на него, тоже умолкшего, Карл
только теперь это осознал, - как ему вдруг, ни с того ни
с сего, обучиться иной, более складной речи, особенно
сейчас, когда он только что - и без тени успеха - все, что
ПО
можно было сказать, уже выложил, а с другой стороны,
получается, вроде бы ничего еще не сказал, и нет ни ма-
лейшей надежды убедить всех этих важных господ вы-
слушать его еще раз. И вот в такую минуту еще и Карл,
единственная его подмога, принимается учить его уму-
разуму, только показывая тем самым, что все, все пропа-
ло.
«Надо бы раньше мне вмешаться, чем в окно гла-
зеть!» - подумал Карл, низко склоняя голову под взглядом
кочегара и уронив руки по швам в знак того, что надеять-
ся больше не на что.
Но кочегар все истолковал иначе, возможно, в жесте
Карла ему почудились какие-то скрытые упреки, и теперь
в благом намерении их опровергнуть он увенчал свои
деяния тем, что принялся с Карлом спорить. Это теперь-
то, когда чиновники и офицер за столом давно не скры-
вали возмущения ненужным шумом, который мешает им
в их важной работе, когда главный кассир мало-помалу
стал находить долготерпение капитана необъяснимым
и сам уже готов был взорваться, когда слуга, снова всеце-
ло на стороне своих хозяев, испепелял кочегара негоду-
ющим взглядом, когда, наконец, господин с тросточкой,
на которого сам капитан, как бы извиняясь, - кочегар
его вконец допек, больше того, он ему опротивел, - дру-
желюбно поглядывал, так вот, этот господин извлек из
кармана маленькую записную книжечку и видимо заняв-
шись каким-то своим делом, переводил глаза с книжечки
на Карла и обратно.
- Да знаю я, знаю, - приговаривал Карл, стараясь, не-
смотря на спор, сохранить на лице дружескую улыбку
и пробиться этой улыбкой сквозь обрушившийся на него
поток слов. - Вы правы, правы, я-то никогда в этом не
сомневался.
Будь его воля, он бы первым делом схватил и задержал
эти безостановочно мелькающие руки в своих, ибо уже
всерьез опасался ненароком получить затрещину, еще
лучше было бы просто затолкать кочегара в какой-нибудь
угол, где их никто не услышит, и там шепнуть ему не-
111
сколько тихих, успокоительных слов. Но куда там - ко-
чегар рвал и метал. Понемногу Карл даже начал черпать
нечто вроде надежды в странной, но утешительной мыс-
ли, что кочегар, быть может, сумеет убедить присутству-
ющих одной лишь силой своего отчаяния. Кроме того,
он успел заметить на одном из столов пульт управления
с множеством кнопок - в случае чего одного нажатия
ладони будет достаточно, чтобы в бесконечных коридо-
рах этого корабля, переполненного чужими, враждеб-
ными людьми, поднялся невообразимый переполох.
Но тут господин с тросточкой, прежде столь ко всему
безучастный, вдруг приблизился к Карлу и не слишком
громко, но даже сквозь крик кочегара вполне отчетливо
спросил:
- А вас, собственно, как зовут?
В ту же секунду, будто кто-то только и ждал этих слов,
в дверь постучали. Слуга вопросительно посмотрел на
капитана, тот кивнул. Лишь тогда слуга пошел к двери
и распахнул ее. На пороге, в потертом армейском кителе,
стоял человек среднего сложения, неприметной наруж-
ности, в которой ничто не выдавало ни особой склон-
ности, ни причастности к машинам, и тем не менее это
был - да, Шубаль. Если бы Карл тотчас не догадался об
этом по выражению удовлетворенного злорадства в гла-
зах всех присутствующих, - увы, даже капитана оно не
миновало, - он все равно, к ужасу своему, понял бы это
по виду кочегара: тот с такой яростью стиснул кулаки,
что, казалось, нет для него сейчас ничего важнее этого
неистового усилия, ради которого он готов пожертво-
вать всем на свете. Именно там, в кулачищах, сосредото-
чились все его силы, похоже, даже те, что вообще удер-
живали его на ногах.
Так вот он, значит, враг, самоуверенный и коварный,
даже приодевшийся, с папкой под мышкой, там, навер-
но, платежные ведомости и табель кочегара, - стоит как
ни в чем не бывало и с наглой беззастенчивостью загля-
дывает в глаза всем по очереди, чтобы первым делом
уяснить, кто и как в данный момент к нему относится.
112
Эти семеро, конечно, уже на его стороне, хоть у капита-
на и были, а может, только начинали появляться на его
счет кое-какие сомнения, но теперь, после всего, что он
от кочегара вытерпел, капитан, похоже, ни малейших
претензий к Шубалю не имеет. С такими, как кочегар,
любой строгости мало, а Шубаля если в чем и можно уп-
рекнуть, то лишь в одном - что так и не сумел обломать
этого кочегара до конца и тот даже набрался наглости
к нему, капитану, сегодня заявиться.
Оставалось, впрочем, надеяться, что контраст между
кочегаром и Шубалем, своей разительностью достой-
ный внимания и куда более высокого форума, не укро-
ется и от присутствующих, ибо этот Шубаль хоть и мас-
так притворяться, но рано или поздно все равно не
сдержится и чем-нибудь себя выдаст. Одной малюсень-
кой вспышки его подлости будет достаточно, а уж о том,
чтобы господа ее заметили. Карл позаботится. Он ведь
успел наскоро оценить слабости, причуды, меру прони-
цательности каждого, и с этой точки зрения время,
проведенное здесь, потрачено вовсе не зря. Если бы
еще кочегар держался получше, но он, похоже, уже сов-
сем не боец. Казалось, подведи, подай ему сейчас этого
Шубаля - и он своими кулачищами расколет эту нена-
вистную черепушку, как трухлявый орех. Но вот сделать
хотя бы шаг навстречу своему врагу он, видимо, уже
вряд ли способен. И как это Карл не предусмотрел та-
кую очевидную и легко предсказуемую вещь - рано или
поздно, не по собственному почину, так по вызову ка-
питана, Шубаль, конечно же, неминуемо должен был
явиться! Почему по дороге сюда они с кочегаром не об-
судили точный план боевых действии вместо того, что-
бы сдуру, на ура, без всякой выучки и подготовки ло-
миться в дверь, как они это сделали? В силах ли кочегар
вообще говорить, хотя бы отвечать «да» или «нет», если
это потребуется на перекрестном допросе, который -
впрочем, лишь при самом благоприятном обороте
дела - его еще ждет? Он и без всякого допроса, вон, еле
стоит, ноги расставлены, в коленях дрожь, голова чуть
113
запрокинута, а раскрытый рот с таким присвистом втя-
гивает воздух, будто в груди вместо легких испорчен-
ный, дырявый насос.
Сам-то Карл ощущал в себе столько сил и такую яс-
ность мыслей, как, пожалуй, никогда прежде - даже там,
дома. Видели бы сейчас родители, как их сын в чужой
стране перед этими важными особами смело отстаивает
правое дело, и пусть пока не довел его до победы, но го-
тов биться до последнего. Что бы они теперь о нем ска-
зали? Похвалили бы, обласкали, усадили бы между со-
бой? Взглянули бы хоть раз, один лишь разочек в его
любящие, преданные глаза? Пустые вопросы, и самое
неподходящее время о них гадать!
- Я пришел, поскольку полагаю, что кочегар обвинил
меня в каких-то махинациях. Девушка с кухни сказала
мне, что видела, как он сюда направляется. Господин ка-
питан и вы все, господа, с записями в руках, а если пона-
добится, то и с помощью непредвзятых и беспристраст-
ных свидетелей, которые ждут за дверью, я готов опро-
вергнуть любые обвинения.
Так начал Шубаль. Во всяком случае это была ясная,
осмысленная человеческая речь, и по изменившимся
лицам слушателей казалось, будто впервые за долгое вре-
мя до них снова донеслись членораздельные звуки чело-
веческого голоса. Они и не заметили, между прочим, что
даже в этой распрекрасной речи имеются прорехи!
Почему, едва приступив к сути дела, Шубаль сам, первым
заговорил о «махинациях»? Может, именно на этом,
а вовсе не на его национальных предрассудках стоило
построить обвинение? Девушка с кухни видела, как ко-
чегар сюда направляется, а Шубаль так сразу и смекнул,
что к чему? Что же еще, как не боязнь разоблачения, так
обострило его чутье? И свидетелей сразу притащил, да
еще не постеснялся назвать их «непредвзятыми и бес-
пристрастными»! Надувательство, чистейшей воды на-
дувательство, а господа это терпят и даже считают, ви-
димо, приличным поведением! Зачем, спрашивается,
Шубаль упустил так много времени от разговора с девуш-
114
кой до своего прихода сюда? Да с одной только подлой
целью - дождаться, покуда кочегар настолько утомит слу-
шателей, что те утратят способность рассуждать здраво,
а именно здравых рассуждений Шубаль и опасается боль-
ше всего! Разве не стоял он сперва - и наверняка долго
стоял - под дверью, разве не постучался лишь в ту мину-
ту, когда услышал посторонний вопрос того господина
и понадеялся, что с кочегаром покончено?
Тут все ясней ясного, и Шубаль, сам того не желая, это
только подтвердил, но господам, видимо, надо растол-
ковать это иначе, нагляднее. Надо их встряхнуть хоро-
шенько. Ну же, Карл, живей, не упусти хотя бы эту мину-
ту, пока не ввалились свидетели и не нагородили бог
весть чего.
Но капитан взмахом руки остановил Шубаля - тот, ми-
гом смекнув, что с его делом решили повременить, тут
же отступил в сторонку и завел тихую, но оживленную
беседу с немедленно примкнувшим к нему слугой, в ходе
коей беседы не обошлось без косых взглядов в сторону
Карла и кочегара, равно как и без самой недвусмыслен-
ной жестикуляции. Похоже, Шубаль репетировал свою
следующую, теперь уже пространную речь.
В наступившей тишине обратился капитан к господи-
ну с тросточкой:
- Вы о чем-то хотели спросить молодого человека, не
так ли, господин Якоб?
- Совершенно верно, - отозвался тот, с легким покло-
ном поблагодарив за внимание. И снова спросил
у Карла: - Как все-таки вас зовут?
Карл, полагая, что в интересах дела лучше поскорее
отвязаться от настырного господина с его вопросами,
ответил коротко, не предъявляя, вопреки своему обык-
новению, паспорта, за которым еще надо было лезть:
- Карл Росман.
- Но позвольте, - вымолвил тот, кого величали госпо-
дином Якобом, и со слабой улыбкой, как бы не веря себе,
слегка попятился. Странным образом и капитана, и глав-
ного кассира, и даже слугу имя Карла повергло в крайнее
115
изумление. Лишь портовые чиновники и Шубаль не вы-
казали по этому поводу никаких чувств.
- Позвольте, - повторил господин Якоб и медленным,
как бы даже торжественным шагом направился к Кар-
лу. - Но тогда, выходит, я твой дядя Якоб, а ты, значит,
мой дорогой племянник! Я так и чувствовал, что это он! -
сказал он капитану, прежде чем обнять и расцеловать
Карла, который оторопело ему это позволил.
- А вас как зовут? - спросил Карл, когда его выпустили
из объятий, спросил хоть и очень вежливо, но как-то
отрешенно, прикидывая, какими последствиями это но-
вое событие может обернуться для кочегара. Пока что
непохоже, чтобы Шубаль на этом что-то мог выгадать.
- Да вы поймите, молодой человек, свое счастье! -
воскликнул капитан, посчитав, вероятно, что вопрос
Карла каким-то образом задевает достоинство такой
важной особы, как господин Якоб, который тем време-
нем отошел к окну и отвернулся, дабы не показывать
остальным свое взволнованное лицо, вдобавок промо-
кая его носовым платком. - Это же сенатор Эдвард Якоб,
он согласился признать себя вашим дядей. Теперь вас
ждет, полагаю, вопреки всем вашим прежним предполо-
жениям, самая блестящая карьера. Попытайтесь осоз-
нать это, насколько возможно в первые минуты, и собе-
ритесь.
- Вообще-то у меня есть дядя в Америке, - сказал Карл,
глядя на капитана. - Но, сколько я понял, Якоб - это ведь
фамилия господина сенатора?
- Именно так, - подтвердил капитан, все еще не пони-
мая, в чем дело.
- Ну вот, а моего дядю, брата моей матери, Якобом
зовут по имени, а фамилия у него, конечно, должна быть
та же, что у моей матери, урожденной Бендельмайер.
- Что, господа, каково! - воскликнул сенатор, бодро
возвращаясь с места своей кратковременной передышки
и, видимо, имея в виду заявление Карла.
Все, исключая портовых чиновников, дружно рассмея-
лись, - одни с умилением, другие как-то неопределенно.
116
«Ничего такого смешного я вроде бы не сказал», - по-
думал Карл.
- Господа! - вновь воскликнул сенатор. - Против во-
ли - и моей, и вашей - вы стали соучастниками неболь-
шой семейной сцены, а посему считаю своим долгом дать
вам необходимые разъяснения, поскольку, как я пони-
маю, лишь господин капитан - упоминание о капитане
имело следствием взаимный поклон - осведомлен о деле
полностью.
«Теперь надо и впрямь следить за каждым словом», -
сказал себе Карл и несколько приободрился, краем глаза
успев заметить, что кочегар начинает подавать слабые
признаки жизни.
- Долгие годы моего пребывания в Америке, - впро-
чем, слово «пребывание» не слишком подобает амери-
канскому гражданину, а я всей душой американский граж-
данин, - так вот, все эти долгие годы я живу совершенно
обособленно от моей европейской родни, по причинам,
которые, во-первых, к делу не относятся, а во-вторых,
рассказ о них увел бы нас слишком далеко. Я даже слегка
побаиваюсь той минуты, когда вынужден буду поведать
о них моему дорогому племяннику, и уж тогда, к сожале-
нию, нам не избежать разговора начистоту и о его роди-
телях, и об остальных сородичах.
«Да, несомненно, это мой дядя, - подумал Карл и стал
слушать еще внимательней. - Должно быть, он сменил
фамилию».
- Родители моего дорогого племянника попросту ре-
шили, - давайте назовем вещи своими именами, - от него
избавиться, как избавляются от надоевшей кошки,
вышвыривая ее за дверь. Этим я вовсе не хочу приукра-
сить проступок моего племянника, за который он был
так жестоко наказан, - приукрашивать вообще не в обы-
чаях американцев, - однако провинность его такого
свойства, что одно лишь ее упоминание содержит в себе
достаточно поводов и причин ее простить.
«Говорит он, конечно, складно, - подумал Карл, - но
я не хочу, чтобы он всем это рассказывал. Да и не может
117
он всего знать. Как, откуда? Но погоди, вот посмотришь,
он все знает лучше всех».
- Просто-напросто, - продолжал дядя, опершись на
бамбуковую трость и слегка покачиваясь взад-вперед,
чем ему и впрямь удалось лишить свой рассказ чрезмер-
ной напыщенности, которая в противном случае была
бы неизбежна, - просто-напросто его соблазнила служан-
ка, Иоганна Навознер, особа лет тридцати пяти. Говоря
«соблазнила», я вовсе не хочу оскорбить чувства моего
племянника, но, право же, более подходящее слово
я просто затрудняюсь подобрать.
Карл, уже довольно близко подошедший к дяде,
в этом месте его рассказа резко обернулся, чтобы ви-
деть лица присутствующих. Нет, никто не смеется, все
слушают терпеливо и серьезно. Да и негоже, в самом
деле, почем зря смеяться над племянником сенатора.
Скорее уж, пожалуй, кочегар, но и тот едва заметно,
улыбается Карлу, что, во-первых, отрадно само по себе
как еще один признак жизни, а во-вторых, вполне про-
стительно, поскольку в разговоре с ним Карл пытался
покрыть эту историю завесой тайны, а теперь вот она
оглашена во всеуслышанье.
- Так вот, эта самая Навознер, - продолжил дядя, - за-
беременела от моего племянника и родила превосход-
ного мальчика, окрестив его Якобом, несомненно,
в честь вашего покорного слуги, который - даже по упо-
минаниям моего племянника, наверняка случайным
и несущественным, - произвел на девушку большое впе-
чатление. Добавлю от себя - по счастью. Ибо родители
моего племянника во избежание уплаты алиментов и,
видимо, прочих грозивших им скандальных неприят-
ностей, - придется подчеркнуть, что мне не слишком
известны как тамошние законы, так и особые семейные
обстоятельства, помню только два давних нищенских
письма от родителей мальчика, которые я хоть и оста-
вил без ответа, однако сохранил, чем, кстати говоря,
и исчерпывается наша, к тому же односторонняя, пере-
писка за все эти годы, - итак, поскольку родители во
118
избежание уплаты алиментов и скандала попросту поса-
дили своего сына, моего дорогого племянника, на ко-
рабль и отправили в Америку, снарядив его, как нетруд-
но заметить, для такого путешествия непростительно
скудно и безответственно, то мальчик, брошенный на
произвол судьбы, полагаю, затерялся бы и погиб в пер-
вом же портовом переулке Нью-Йорка, если бы не чуде-
са и счастливые совпадения, возможные только
в Америке и больше нигде, и если бы не та служанка, ибо
она в отправленном на мое имя письме, которое после
долгих блужданий лишь вчера попало мне в руки, пове-
дала всю историю, подробно указав в конце приметы
племянника, а также - что весьма предусмотрительно -
и название корабля. Вздумай я поразвлечь вас, господа,
я не преминул бы зачитать избранные отрывки из этого
послания. - Тут он вынул из кармана два огромных, убо-
ристо исписанных листа и помахал ими в воздухе. - Оно,
несомненно, возымело бы успех, ибо написано с просто-
ватой, но подкупающей хитростью и исполнено непод-
дельной любви к отцу ее ребенка. Но я не хочу ни раз-
влекать вас дольше, чем это надобно для необходимого
разъяснения, ни тем паче, особенно в первые минуты
встречи, бередить, возможно, еще не угасшие чувства
моего племянника, - он, если пожелает, сможет в нази-
дание себе прочесть это письмо в тиши своей комнаты,
которая его уже ждет.
Но у Карла не было никаких таких чувств к этой
служанке. В суете и сумятице уходящих в безвозвратное
прошлое дней она так и осталась там, на кухне, где она
сидела возле буфета, опершись локтями на его нижнюю
тумбу. Она смотрела на Карла, когда он изредка заходил
на кухню - отнести отцу стакан воды или по каким-то
маминым поручениям. Иногда, примостившись в нелов-
кой позе все у того же буфета, она сочиняла письмо и,
поглядывая на Карла, казалось, черпает вдохновение
в его лице. А случалось, просто замирала, прикрыв глаза
рукой, и тогда обращаться к ней было совершенно бес-
полезно. Бывало, Карл мимоходом не без испуга замечал
119
в приоткрытую дверь, как она молится в своей каморке,
стоя на коленях перед деревянным распятием. В иные
же дни она металась по кухне, словно ведьма, и с жутким
смехом отскакивала, если Карл попадался ей на дороге.
Или вдруг, стоило Карлу зайти на кухню, закрывала дверь
и, прислонившись к ней спиной, до тех пор держала руч-
ку, покуда Карл сам не потребует его пропустить. Порой
зачем-то приносила Карлу совершенно ему не нужные
безделушки и молча совала в руку. Но однажды она вдруг
сказала- «Карл!» - и со странными вздохами и ужимками
повела его, все еще изумленного столь неожиданным
обращением, в свою каморку, дверь которой тут же за-
перла. Там она обхватила его за шею и стала душить
в объятиях, зачем-то упрашивая Карла ее раздеть и при
этом раздевая его, потом уложила в постель, словно ре-
шив отныне никому его не отдавать, а нежить и лелеять
до скончания века. «Карл, о мой Карл!» - восклицала она,
будто видит его впервые в жизни и хочет навсегда оста-
вить в своем владении, в то время как он ровным счетом
ничего не видел, ему было жарко и тесно под кучей по-
душек и одеял, которую она, похоже, заранее пригото-
вила и теперь на него навалила. Потом сама легла к нему
и все допытывалась о каких-то тайнах, а он ничего не мог
ей ответить, и она сердилась не то в шутку, не то всерьез,
тормошила его, слушала его сердце, предлагала послу-
шать свое, пытаясь притянуть его голову к своей груди,
но Карл так и не позволил ей этого сделать, прижималась
к его телу голым животом и до того отвратительно ша-
рила у него между ног, что Карл уже почти было выбрал-
ся из-под подушек, но тут она несколько раз как-то по-
особенному ткнулась в него животом, Карл вдруг ощутил,
что она как бы стала частью его самого, и может, именно
поэтому его охватило чувство тоскливой беспомощнос-
ти. Наконец, после ее многочисленных и пылких просьб
о новых встречах, Карл, весь в слезах, ушел спать к себе
в комнату. Вот как все было, но дядя даже из этого сумел
сочинить целую историю. А служанка, значит, все-таки
тоже о нем помнит и известила дядю о его приезде. Что
120
ж, очень трогательно с ее стороны, за это, если надо,
Карл, пожалуй, отблагодарил бы ее еще раз.
- А теперь, - воскликнул сенатор, - теперь я хочу, что-
бы ты во всеуслышанье заявил, дядя я тебе или не дядя?
- Ты мой дядя, - сказал Карл, целуя ему руку, за что
был удостоен поцелуя в лоб. - И я очень рад, что тебя
встретил, но ты заблуждаешься, если думаешь, будто
мои родители говорили о тебе только плохое. Но и по-
мимо этого были в твоем рассказе кое-какие ошибки,
то есть, я хотел сказать, на деле не все обстояло так,
как ты рассказываешь. Но отсюда, издалека, тебе
и вправду трудно судить о наших делах, к тому же, я ду-
маю, большой беды не будет, если господа с некоторы-
ми неточностями узнают об истории, которая вряд ли
их слишком волнует.
- Отлично сказано, - похвалил сенатор и, подведя
Карла к капитану, который всем видом выказывал живей-
шее участие, спросил: - Ну, разве не молодчина у меня
племянник?
- Я счастлив, господин сенатор, познакомиться с ва-
шим племянником, - ответил капитан с поклоном, на
какой способны лишь люди военной выучки. - Для мое-
го корабля это особая честь - стать местом столь знаме-
нательной встречи. Вот только путешествие на полупа-
лубе прошло, должно быть, весьма скверно, ну да разве
угадаешь, где кого везешь. Мы однажды даже отпрыска
какого-то знатного венгерского магната, - фамилию вот
только забыл, и почему так получилось, тоже не помню, -
через весь океан на полупалубе протащили. Я только
потом, задним числом об этом узнал. Правда, мы делаем
все, чтобы по мере возможности облегчить людям путе-
шествие на полупалубе, во всяком случае, предпринима-
ем для этого гораздо больше, чем, скажем, американские
компании, но превратить подобную поездку в удовольс-
твие пока что выше наших сил.
- Да ничего мне не сделалось, - успокоил его Карл.
- Ему ничего не сделалось, - громко повторил сенатор
со смехом.
121
- Вот только чемодан я, боюсь... - и тут Карл, вспом-
нив обо всем, что случилось и что еще предстоит сде-
лать, оглянулся по сторонам и обнаружил, что все вокруг
до сих пор так и стоят на своих прежних местах, оторо-
пев от почтительного изумления и не сводя с него глаз.
Лишь портовые чиновники, насколько можно было за-
ключить по выражению их самодовольных, непроница-
емых физиономий, видимо, сожалели о том, что при-
шли в столь неудачное время, - карманные часы, лежав-
шие перед ними на столе, были для них куда важней
всего, что произошло и еще, возможно, могло произой-
ти в этом зале.
Любопытно, что первым, кто после капитана выразил
Карлу свое участие, оказался именно кочегар.
- От всей души вас поздравляю, - сказал он, тряся
Карлу руку и желая, видимо, выказать подобным образом
свою признательность. Однако когда он с теми же сло-
вами потянулся было к сенатору, тот отпрянул с таким
видом, будто кочегар превысил все дозволенные ему пра-
ва; кочегар, впрочем, тут же и стушевался.
Зато остальные теперь-то уж сообразили, что делать,
и вокруг Карла и сенатора незамедлительно поднялась
радостная кутерьма. Вышло так, что Карл получил по-
здравления даже от Шубаля, принял их и поблагодарил.
Последними, когда уже снова водворилось спокойствие,
подошли портовые чиновники и сказали несколько слов
по-английски, что произвело довольно комичное впечат-
ление.
Сенатор, явно смакуя удовольствие, был расположен
оживить в памяти, а заодно и донести до собравшихся
даже мелкие, незначительные подробности, что, разуме-
ется, было встречено не только с вежливым вниманием,
но и с величайшим интересом. Так, он припомнил, что
занес в записную книжку наиболее броские из упомяну-
тых в письме служанки примет Карла, на тот случай, если
понадобится воспользоваться ими на месте. И вот, пока
кочегар нес свою невообразимую околесицу, он, сенатор,
исключительно с одной только целью - отвлечься, до-
122
стал эту самую книжицу и забавы ради попытался найти
во внешности Карла хоть что-то общее с наблюдениями
кухарки, наблюдениями в плане криминалистики, прямо
скажем, не вполне совершенными.
- Вот так находят племянников! - заключил он таким
тоном, будто не прочь еще раз получить поздравления.
- А что теперь будет с кочегаром? - спросил Карл, как
бы пропустив мимо ушей этот дядин рассказ. Он полагал,
что теперь, в новом положении, можно говорить, что
думаешь.
- С кочегаром поступят, как он того заслуживает и как
сочтет нужным господин капитан, - сухо ответил сена-
тор. - И вообще, по-моему, довольно с нас кочегара,
сверх всякой меры довольно, в чем, смею полагать, каж-
дый из присутствующих господ меня поддержит.
- Дело же не в этом, дело в справедливости, - возразил
Карл. Он стоял как раз посредине между дядей и капита-
ном и, должно быть, благодаря такой расстановке пола-
гал, что право решения в его руках.
Но кочегар уже ни на что больше не надеялся. Руки он
засунул за ремень, который от его порывистых движе-
ний давно вылез из-под куртки вместе с полоской пест-
рой нательной рубахи. Однако его это ничуть не беспо-
коило, он высказал все, что наболело, теперь пусть пог-
лядят на тряпье, которым он прикрывает наготу, а там
пусть хоть выносят. Он уже прикинул, что эту последнюю
услугу ему, должно быть, окажут слуга и Шубаль, как низ-
шие здесь по рангу. Шубаль вздохнет наконец спокойно,
никто не будет доводить его до отчаяния, как изволил
выразиться главный кассир. Капитан наймет одних ру-
мын, все начнут говорить по-румынски, глядишь, дела
и впрямь пойдут лучше некуда. Никто не будет устраивать
скандалы у главной кассы, а его последний скандал за-
помнится всем даже как событие весьма приятное, по-
тому как оно, сенатор ведь ясно сказал, косвенно
содействовало опознанию племянника. Этот племянник,
кстати, действительно и даже не один раз честно пытал-
ся ему помочь, так что загодя и более чем сполна отбла-
123
годарил его, кочегара, за это нечаянное содействие;
у него, кочегара, и в мыслях нет ждать от парнишки чего-
то еще. Да и вообще, пусть он и племянник сенатора, но
до капитана ему далеко, а капитан рано или поздно свое
суровое слово еще скажет. Соответственно этим своим
рассуждениям кочегар, будь его воля, и не смотрел бы на
Карла, но в этом зале, где сплошь одни враги, его взгляду,
увы, больше не на ком было задержаться.
- Не суди опрометчиво, - сказал сенатор Карлу. - До-
пускаю, что тут дело в справедливости, но еще и в дисцип-
лине. И то, и в особенности другое здесь, на корабле,
целиком в ведении господина капитана.
- Вот именно, - буркнул кочегар. Все, кто слышал и ра-
зобрал его реплику, отчужденно улыбнулись.
- Мы и без того отвлекли господина капитана от его
служебных обязанностей, которых у него именно сей-
час, по прибытии в Нью-Йорк, невероятно много, так
что самое время нам с тобой покинуть корабль, а не
обременять господина капитана еще и бесполезным
вмешательством в мелкую свару двух машинистов, раз-
дувая из нее бог весть какое событие. Впрочем, я впол-
не понимаю твои добрые побуждения, дорогой племян-
ник, но именно это и даст мне право срочно тебя отсю-
да увести.
- Я немедленно распоряжусь спустить для вас шлюп-
ку, - сказал капитан, к удивлению Карла, ничуть не возра-
зив на слова дяди, в которых, несомненно, слышалось
притворное самоуничижение. Главный кассир опроме-
тью кинулся к столу и по телефону передал приказ капи-
тана боцману.
«Время не ждет, - размышлял Карл, - но я ничего не
могу поделать, не оскорбив при этом всех. Не могу же
я бросить дядю, который и так еле меня нашел. Капитан,
правда, вежлив, но не более того. Когда дело доходит до
дисциплины, вся его вежливость кончается, тут дядя на-
верняка прав и наверняка угадал его мысли. С Шубалем
я говорить не хочу, даже досадно, что я подал ему руку.
А все остальные здесь так, мелкая сошка».
124
Медленно, все еще в раздумье, он подошел к кочегару,
вытянул его правую руку из-под ремня и так, на весу, за-
держал в своей.
- Почему же ты молчишь? - спросил он. - Почему поз-
воляешь все это?
Кочегар только морщил лоб, словно мучительно по-
дыскивая слова, которые нужно сказать. Сам же смотрел
вниз, на свою руку в руке Карла.
- Ты же пострадал от несправедливости, как никто на
этом корабле, уж я-то знаю. - И Карл медленно сплел
свои пальцы с пальцами кочегара, который, подняв го-
лову, смотрел на всех влажным взглядом, словно на него
снизошло неизъяснимое блаженство и никто не вправе
его за это осуждать. - Но ты должен защищаться, гово-
рить хотя бы да и нет, иначе люди никогда не узнают
правды. Обещай мне, что так и сделаешь, потому что сам
я, боюсь, по многим причинам уже ничем не смогу тебе
помочь.
И тут, целуя кочегару руку, Карл, наконец, расплакался
и прижал шершавую, почти безжизненную ладонь коче-
гара к своей щеке, словно расстается с самым дорогим,
что у него есть на свете.
Однако к нему уже подоспел дядюшка-сенатор и хоть
и ласково, но непреклонно тянул в сторону.
- Кочегар, видно, совсем тебя обворожил, - приговари-
вал он, через голову Карла многозначительно погляды-
вая на капитана. - Ну конечно, ты был совсем один, ты
нашел своего кочегара, ты благодарен ему, все это, разу-
меется, весьма похвально. Но прошу, хотя бы ради меня,
умерь свои чувства и учись помнить о своем положении.
За дверью неожиданно возник шум, послышались кри-
ки и даже удар в стенку, как будто кого-то с силой пихну-
ли. Вошел матрос, порядком встрепанный и в женском
переднике.
- Там люди! - выпалил он и дернул локтем, словно все
еще от кого-то отбиваясь. Наконец он пришел в себя,
хотел отдать капитану честь, но тут заметил передник,
сорвал его и в ярости швырнул на пол. - Вот черт, они
125
мне еще передник нацепили! - воскликнул он. И уже по-
том щелкнул каблуками и отдал честь.
Кто-то попробовал засмеяться, но капитан строго
спросил:
- Это еще что за шуточки? Кто это там?
- Это мои свидетели, - сказал Шубаль, делая шаг впе-
ред. - Покорнейше прошу извинить их неподобающее
поведение. Но после плавания, в порту, люди иногда
просто как с цепи срываются.
- Немедленно их сюда! - приказал капитан и, обернув-
шись к сенатору, любезно, но уже почти скороговоркой
сказал: - А теперь, будьте добры, многоуважаемый гос-
подин сенатор, следуйте вместе с вашим господином
племянником за этим матросом, он посадит вас в шлюп-
ку. Излишне говорить, какое удовольствие и какая честь
для меня лично познакомиться с вами, господин сенатор.
Весьма надеюсь, что вскоре нам выпадет возможность
встретиться снова и продолжить беседу о положении дел
в американском флоте, если только нас опять не прервут
столь же приятным образом, как сегодня.
- Пока что хватит с меня одного племянника! - со сме-
хом ответил дядя. - Позвольте и мне поблагодарить вас
за любезное гостеприимство и пожелать всего наилуч-
шего. Кстати, отнюдь не исключено, что мы, - тут он
нежно прижал к себе Карла, - во время следующей поез-
дки в Европу сойдемся с вами покороче.
- Всей душой буду рад, - поклонился капитан.
Оба господина обменялись рукопожатиями, Карл же
едва успел молча протянуть капитану руку, ибо тот уже
всецело переключился на новых посетителей, человек
пятнадцать, которые во главе с Шубалем хоть и не без
робости, но все равно с шумом заходили в кают-компа-
нию. Матрос, испросив у сенатора разрешения идти пер-
вым, проложил им дорогу, так что они легко прошли
сквозь строй почтительно кланяющихся людей. Похоже,
все эти в общем-то добродушные зеваки воспринимали
спор Шубаля с кочегаром как уморительный спектакль,
потешность которого не могло устранить даже присутс-
126
твие капитана. Карл заметил среди них и кухарку Лину,
которая, озорно ему подмигнув, повязывала сброшен-
ный матросом передник, - значит, передник был ее.
Следуя за матросом, они вышли из кают-компании,
свернули в боковой коридорчик, который вскоре привел
их к узкой дверце, а уж за ней открылся трап, спущенный
к приготовленной для них шлюпке. Матросы в шлюпке,
куда одним молодецким прыжком соскочил их провожа-
тый, встали и отдали честь. Сенатор как раз предупреж-
дал Карла спускаться осторожнее, когда тот, стоя еще на
верхней ступеньке, вдруг разрыдался. Ласково взяв Карла
за подбородок, сенатор прижал его к себе, а другой рукой
поглаживал, стараясь успокоить. Так, тесно обнявшись,
они медленно, ступенька за ступенькой, спустились вниз
и сошли в лодку, где сенатор заботливо усадил Карла на-
против себя. По знаку сенатора матросы оттолкнулись
и дружно налегли на весла. Не успели они отплыть и не-
скольких метров, как Карл неожиданно для себя обнару-
жил, что они оказались на той же стороне, куда выходят
окна кают-компании. Ко всем трем окнам прильнули сей-
час свидетели Шубаля, они радостно их приветствовали,
махали на прощанье, так что даже дядя жестом их по-
благодарил, а один из матросов вообще исхитрился, не
бросая весел, послать им воздушный поцелуй. Словно
и не было никогда никакого кочегара! Карл пристальней
взглянул на дядю, который сидел совсем близко, почти
прикасаясь к нему коленями, и засомневался: сумеет ли
этот человек хоть когда-нибудь заменить ему кочегара?
К тому же дядя почему-то отводил глаза и смотрел на вол-
ны, весело плясавшие вокруг шлюпки.
(1913)
В прошении отказано
Не сказать, что городишко наш на границе располо-
жен, куда там, до границы от нас еще далеко, так далеко,
что из жителей, пожалуй, никто на границе и не был,
туда добираться - это горные пустыни пересекать, да
и плодородные равнины тоже. Хоть часть этого пути
себе вообразить - и то устанешь, а больше одной части
и вообразить немыслимо. Попадаются вдоль пути и боль-
шие города, много больше нашего. Десять наших город-
ков в ряд положи и еще десяток сверху втисни - и то
такого длинного и тесного города не получится. А если
кто до города такого добредет и на подходах не заблудит-
ся, то уж в самом городе заплутает наверняка, обойти же
эти города ввиду их огромности никак невозможно.
Однако еще дальше, чем до пограничья, если такие
расстояния вообще вообразимо сравнивать, - это все
равно, что о долгожителе, которому триста лет, сказать,
будто он старше двухсотлетнего, - еще дальше от нас до
столицы. Ежели о войнах на кордоне до нас еще иногда
доходят кое-какие слухи, то о столичной жизни мы не
знаем почти ничего, я имею в виду - мы, рядовые обыва-
тели, потому как у правительственных чиновников со-
общение со столицей налажено очень даже хорошо, они-
то обо всех событиях узнают уже через два, от силы через
три месяца, по крайней мере, как сами они уверяют.
И вот ведь странность, которой я снова и снова не пе-
рестаю изумляться: как это мы в городишке нашем безро-
128
потно всякому столичному распоряжению подчиняемся.
Столетиями не случалось у нас политических преобразо-
ваний, чтобы предложили их мы, сами горожане. В сто-
лице сменяли друг друга правители, угасали и низверга-
лись целые династии, на смену им приходили новые,
в прошлом веке и сама столица была разрушена, и на но-
вом месте, далеко от прежней, основана другая, однако
позже разрушили и ее, а старую, наоборот, отстроили
заново, - а на городишке нашем все это, по сути, никак
не отразилось. Чиновничество наше всегда оставалось
на своих постах, самых главных присылали из столицы,
средних - откуда-то еще, но тоже обязательно со сторо-
ны, и только всякую мелкую сошку набирали из наших
рядов, так оно от века заведено и отродясь нас устраива-
ло. А самый главный у нас - генеральный налоговый ин-
спектор, он в ранге полковника, к нему все так и обраща-
ются. Сейчас это глубокий старец, я с детства его помню,
он уже и тогда полковником был, сначала-то карьера его
очень даже резво в гору пошла, но потом что-то не зала-
дилось, впрочем, для нашего городишки его ранг в самый
раз подходит, а чиновника более высокого ранга и вооб-
разить не могу, как бы мы смогли принять. Когда я думаю
о нашем генеральном налоговом инспекторе, то всегда
вижу его на веранде его дома, что на нашей главной ры-
ночной площади: откинувшись в кресле, он посасывает
трубку. С крыши его осеняет полотнище имперского фла-
га, а над перилами веранды, столь просторной, что иног-
да там проводят даже небольшие войсковые смотры,
трепещется вывешенное на просушку белье. Вокруг ста-
рика, в шелковых одежонках, резвятся его внуки, ибо
вниз, на рыночную площадь, им нельзя, водиться с улич-
ной детворой им не пристало, но площадь все равно
страшно их манит, они то и дело просовывают головки
между балясинами перил и, когда уличные шалопаи меж-
ду собой внизу какую-нибудь ссору затеют, эти пострелята
непременно норовят сверху тоже в ней поучаствовать.
Вот так полковник и правит нашим городом. Сдается
мне, он никогда и никому не предъявлял мандата, кото-
129
рый бы его на это уполномочивал. Возможно, у него та-
кого мандата даже и нет. Конечно, может, он и вправду
генеральный налоговый инспектор. Только разве этого
достаточно? Дает ли это ему право распоряжаться и все-
ми прочими отраслями власти? Разумеется, служба его
для государства очень важна, но для граждан-то она вов-
се не самая важная! Иной раз складывается впечатление,
будто люди сами ему сказали: «Раз уж ты забрал у нас все,
что мы имели, забери, ради бога, и нас в придачу!»
Потому как власть свою он и в самом деле никогда не
захватывал и по натуре совсем не деспот. Просто так уж
искони повелось, что генеральный налоговый инспек-
тор - у нас самый главный чиновник, и полковник под-
чиняется этой традиции наравне со всеми нами.
И хотя живет он среди нас вроде бы без особых раз-
личений достоинства, тем не менее это совсем иная
птица, нежели прочие обычные граждане. И когда
к нему является депутация с прошением, он стоит перед
ней будто скала на краю света. За ним и вправду тогда
пустота, а даже если почудится кому какой шепоток, то
не иначе это обман слуха, ибо на посту своем он являет
собой конец всему, по крайней мере для нас. Надо ли-
цезреть его в такие минуты! Еще ребенком мне однажды
довелось видеть, как депутация горожан ходила к нему
с прошением о финансовом вспомоществовании прави-
тельства, тогда самый бедный район нашего городишки
выгорел дотла. Батюшка мой, кузнец, человек всеми ува-
жаемый, тоже был в депутации, ну и меня с собой взял.
А что, это у нас дело обычное, на такое зрелище весь
город сбегается, саму депутацию в толпе и не различишь
толком; поскольку подобные приемы по большей части
на веранде устраиваются, иные ловкачи с рыночной
площади к веранде лестницы приставляют и, взобрав-
шись, сверху, с перил, наблюдают за происходящим.
В тот раз все так было устроено, что примерно четверть
веранды для полковника расчистили, а остальное место
толпа занимала. Сколько-то солдат охраняли порядок,
в том числе и полковника, обступив того полукругом.
130
По правде сказать, мы этих солдат до того боимся, что
и одного хватило бы с лихвой. Не знаю точно, откуда их
к нам прислали, во всяком случае откуда-то из дальних
мест, им и форма-то без надобности, до того они одина-
ковые. Все как на подбор коротышки, не очень даже
сильные, но ловкие, особенно же неприятно поражают
их тяжелые челюсти, которые, кажется, так и выпирают
изо рта, и глаза-щелочки, беспрестанно мигающие не-
хорошим блеском. Благодаря такой внешности солдаты
эти стали пугалом, но одновременно, впрочем, и люби-
мой игрушкой нашей детворы: при виде их челюстей
и глаз-щелочек все детки обожают сперва пугаться, а по-
том со всех ног улепетывать. Вероятно, этот детский
страх не вполне проходит и у взрослых, во всяком слу-
чае, где-то в глубине души он сидит. Тут, впрочем, и иные
причины имеются. Солдаты эти говорят на совершенно
непонятной для нас тарабарщине и нашего языка тоже
до сих пор почти не понимают, из-за чего и возникает
определенная их обособленность и даже неприступ-
ность, вполне, однако, отвечающая их природному скла-
ду, - такие уж они по натуре молчаливые, серьезные,
будто каменные, и хотя ничего худого они нам не дела-
ют, но в них самих есть что-то в худшем смысле слова
невыносимое. К примеру, входит такой солдат в мага-
зин, покупает какую-нибудь мелочь и не уходит, стоит,
привалившись к прилавку, слушает, о чем люди толкуют,
вероятно, ни бельмеса не понимает, но кажется, будто
понимает, сам при этом ни слова не произносит, только
пялится, словно истукан, то на говорящего, то на тех,
кто его слушает, и то и дело рукоять ятагана у себя на
поясе поглаживает. Манера просто отвратительная, тут
всякая охота продолжать разговор сама собой пропада-
ет, магазин пустеет, и только когда он опустеет оконча-
тельно, солдат тоже уходит. Оттого-то, где бы эти сол-
даты ни появились, наш живой, общительный народ
тотчас как воды в рот набирает. И в тот раз так же было.
Как и при всех торжественных оказиях, полковник сто-
ял, вытянувшись во фрунт и держа перед собой два длин-
131
ных бамбуковых шеста. Это старинный обычай, и озна-
чает он примерно вот что: он опирается на закон, а за-
кон опирается на него. И хотя каждому из нас заранее
известно, что там, наверху, на веранде, можно узреть,
картина эта тем не менее всякий раз сызнова нас пуга-
ет, - вот и тогда гражданин, которому поручили гово-
рить речь, никак не решался начать, он уже стоял напро-
тив полковника, но вдруг оробел, и, отговариваясь, от-
некиваясь и пятясь, втиснулся обратно в ряды депутации.
А кроме него подходящего оратора все не находилось, -
зато от неподходящих добровольцев отбоя не было, из-
за чего в толпе начиналась изрядная сумятица, и уже
послали гонцов к другим уважаемым гражданам, кто уме-
ет выступать при народе. Все это время полковник сто-
ял перед нами неподвижно, и только видно было, как
при дыхании заметно вздымается его грудь. Не то чтобы
он дышал тяжело, вовсе нет, но именно как-то уж очень
заметно и явственно, ну, к примеру, как лягушки дышат,
разве что лягушки так дышат всегда, а полковник только
по особым случаям. Протиснувшись между взрослыми,
я долго наблюдал за ним в щелку между двумя солдатами,
покуда один из них не отогнал меня пинком. Тем време-
нем оратор, кому изначально полагалось выступить, все-
таки собрался с духом и, опершись на двоих сограждан,
заговорил. Трогательно было видеть, как на всем протя-
жении своей пространной речи, живописуя чудовищ-
ные бедствия, он беспрестанно улыбался заискиваю-
щей, просительной улыбкой, тщетно уповая вызывать
отблеск ответной благосклонности на лице полковника.
В конце концов он изложил суть дела, ограничившись,
по-моему, только просьбой освободить нас на год от на-
логов и, еще, кажется, снизить цены на строительный
лес из императорских угодий. После чего низко скло-
нился перед полковником и замер в поклоне, как и все
остальные, кроме самого полковника, нескольких сол-
дат и чиновников в задних рядах. Особенно смешно мне,
ребенку, было наблюдать, как зеваки на лестницах тот-
час же спустились на несколько ступенек вниз, чтобы
132
в эти решающие минуты не торчать над перилами, - те-
перь только их любопытные физиономии то и дело вы-
глядывали над полом веранды. Так продолжалось неко-
торое время, после чего некий чиновник, маленький
человечек, подошел к полковнику, по-прежнему, если не
считать необычно глубокого дыхания, пребывавшему
в торжественной неподвижности, привстал на цыпоч-
ки, чтобы лучше его слышать, и как только полковник
что-то ему шепнул, тут же хлопнул в ладоши, а когда все
выпрямились, возгласил:
- В прошении отказано. Расходитесь.
Вздох неподдельного облегчения пробежал по толпе,
все устремились к выходу, на полковника, который бук-
вально на глазах снова стал человеком, таким же, как
любой из нас, никто уже и внимания не обращал, я лишь
успел заметить, как он в крайнем изнеможении выпустил
из рук грохнувшиеся на пол шесты, после чего упал
в кресло, спешно пододвинутое ему чиновниками, и су-
дорожно сунул в рот трубку.
И случай этот вовсе не какой-то особенный - именно
так оно обычно у нас и происходит. Бывает, конечно,
что незначительное прошение вдруг да и удовлетворя-
ется, однако всякий раз дело выглядит так, будто это
сугубо личная заслуга господина полковника, действо-
вавшего на свой страх и риск, как частное, хоть и влия-
тельное лицо, а правительству знать об этом не то чтобы
категорически нельзя, но все-таки нежелательно. Мы-то
у себя в городке, по своему разумению, всегда считали,
что око полковника - оно же и око правительства, но,
видно, тут свои тонкости, нашему пониманию не вполне
доступные.
Впрочем, что до серьезных прошений, то тут и сомне-
ваться нечего: граждане всегда могут быть твердо увере-
ны в отказе. И одно только странно: что без самого этого
отказа нам вроде как и обойтись нельзя, что само хода-
тайство и получение отказа для нас не пустая формаль-
ность. Снова и снова, торжественно и серьезно, отправ-
ляемся мы туда, а потом возвращаемся обратно, не ска-
133
зать, чтобы вдохновленные и сияя от счастья, однако же
и не убитые разочарованием. Скорее, проникнутые чувс-
твами, про которые мне никого и расспрашивать не
надо, я сам их испытываю, как и все остальные. И даже
никакого любопытства нет выяснять, почему оно так
получается.
Имеется, правда, сколько я могу судить на основе соб-
ственных наблюдений, некая возрастная группа, в кото-
рой есть недовольные - это молодежь лет от семнадцати
до двадцати. То бишь совсем еще юнцы, даже отдаленно
не представляющие себе побудительную силу самой за-
худалой, а уж тем паче революционной идеи. И вот как
раз среди таких зреет и ширится недовольство.
(1917)
Иозеф Рот
Берлинские очерки1
Все взаимосвязано
Каждое утро господин старший учитель выходит из
дома на две минуты позже, чем надо. Под мышкой у него
стопка тетрадей. Из самой верхней выглядывает серая
промокашка с красными чернильными разводами. На
белой тетрадной обложке фиолетовыми буквами выве-
дено: «Фридрих Кульпе, одиннадцатый класс».
Во рту у старшего учителя все еще вкус утреннего кофе,
а думает он о Фридрихе Кульпе, который не понимает,
что такое причастный оборот, - беднягу придется оста-
вить на второй год.
Тем временем из-за угла выезжает 162-й трамвай, а гос-
подину старшему учителю до остановки еще далековато.
Трамвай останавливается, а старший учитель думает:
«Ничего, у меня еще минута...»
Но как назло именно на этой остановке ни один пасса-
жир не сходит, и трамвай трогается. Господин старший
учитель припускает было рысью, прижимая тетради
к груди, хотя трамвай ему, ясное дело, нипочем не дог-
нать. Дожидаясь следующего, он уже не думает ни о при-
частных оборотах, ни о Фридрихе Кульпе. А думает он
о том, что завтра надо бы встать на две минуты раньше.
- Глупость какая! - досадливо говорит себе старший
учитель и покупает у уличного торговца газету.
1 Избранные очерки из книги: Иозеф Рот. Берлин и окрестности.
M., Ad Marginem, 2013. Печатается с любезного согласия издательс-
тва «Ad Marginem».
135
На следующее утро господин старший учитель выхо-
дит из дома на две минуты позже. Во рту вкус утреннего
кофе, под мышкой стопка тетрадей, на 162-й он опять не
успевает, думает «Глупость какая!» и покупает себе утрен-
нюю газету у уличного торговца.
Между сегодня и вчера, можно считать, вообще ника-
кой разницы. Разве что на верхней тетради в стопке се-
годня красуется «Томас Унгевинн», а вместо причастного
оборота в мыслях учителя герундий.
Уличный торговец уже хорошо знает господина про-
фессора - так он к старшему учителю обращается. На
этой остановке в это время никто больше не садится.
Старший учитель у него постоянный первый покупатель.
Иногда старший учитель думает: «Встань я на две ми-
нуты раньше, я бы, конечно, на трамвай успел, но не смог
бы купить газету. Газету пришлось бы покупать возле шко-
лы, в киоске на углу, и новости я просмотрел бы только
на десятичасовой перемене».
Иногда продавец газет думает: «Не пришлось бы гос-
подину профессору ждать на остановке, он не купил бы
у меня газету. Да будет благословен утренний сон госпо-
дина старшего учителя.»
Так что, едва завидев в конце улицы силуэт господина
профессора, он предупредительно складывает для него
ту газету, которую господин старший учитель каждое утро
покупает.
И когда показывается 162-й трамвай, а господин стар-
ший учитель припускает рысью, торговец газетами мыс-
ленно молится: «О, только бы он не успел!»
Потом старший учитель сидит в классной комнате, оп-
рашивает Фридриха Кульпе и Томаса Унгевинна, гоняя
одного по причастным оборотам, другого по герундию,
и думает: «Оставить? Или все-таки перевести?» - Что же
до продавца газет, то о нем господин профессор совсем
не думает.
А тот между тем сбыл все утренние газеты и теперь до-
жидается дневных. И, чтобы скоротать время, отправля-
ется в кабачок «Патценхофер», ест там свои зразы по-
136
кенигсбергски, запивает большой кружкой пива и думает
о том, что торговля нынче вообще ни к черту, потому как
дождь.
Что же до господина профессора, то о нем уличный
торговец совсем не думает.
Назавтра, в половине восьмого утра, господин стар-
ший учитель выйдет из дома, - стопка тетрадей под мыш-
кой, во рту вкус утреннего кофе, - точнехонько на две
минуты позже, чем надо, а 162-й уже вывернет из-за угла.
«Еще полминуты!» - подумает господин старший учитель.
Но увы! Там, на углу, возле остановки, уличный прода-
вец уже заранее заботливо сложит для него утренний но-
мер небезызвестной газеты...
Берлинер Бёрзен-Курир, 06.02 J 921
Миллионер па час
В вестибюле валютного отеля
Я люблю провести часок, а то и больше, в вестибюле
солидного отеля, где останавливаются гости из «валют-
ных» стран. Потолок, отделанный панелями под темный
орех, разделен на строгие квадраты, в центре каждого из
которых растет электрическая лампочка. Лампочки на-
поминают стеклянные цветки в обрамлении золотых
листьев.
Потолок низок, но раскидист, как и окружающая ме-
бель. Здесь все как-то растекается вширь и вообще молоч-
ными реками вдоль кисельных берегов. Низкий потолок
как бы доверительно увещевает: «Не торопись вставать! »
Широкие подушки кресел уговаривают: «Вытяни ноги!»
Я вытягиваю одну ногу и с неподдельным удовольстви-
ем разглядываю складку у себя на брючине, на которой
ведь не написано, что брюки эти у меня единственные.
Столь же благосклонно изучаю я мысок собственного
ботинка, благо чистильщик обуви на Унтер ден Линден
137
только что отполировал его мягкой фланелькой до пол-
ного блеска.
Понежившись этак с четверть часа в пышности и до-
вольстве, я достигаю нужной степени убежденности
в том, что я пришелец из валютных стран и изволю в этом
отеле квартировать.
Мальчишка-лифтер, поспешающий куда-то с письмом,
огибает мысок моего ботинка опасливым зигзагом. Ему
и невдомек, что я тут не постоялец. Вздумай я его оклик-
нуть, и он подобострастно замрет на подобающем рассто-
янии, не переступая незримых границ валютно-почти-
тельной окружности, в центре которой я восседаю, и мо-
лодецким заученным рывком сорвет с головы форменный
коричневый берет. Взгляд его больших, чуть навыкате,
голубых глаза устремлен на меня с восхищением. В этих
глазах нерасплесканные океаны раболепства. Пухлые
яблочки щек румянятся на юношеском личике, он, кажет-
ся, даже источает приятный запах молока, как ухожен-
ный младенец. Вот уже два года он учится в этих стенах
уважению к публике валютного разбора.
Белая салфетка официанта начинает заискивающе тре-
петать уже в десяти шагах от моей персоны. Господин
директор, надменно, точно великий визирь, ступающий
по пушистым узорам измирского ковра, поймав на себе
мой взгляд, медленно, благосклонно кивает.
Мало-помалу во мне пробуждается интерес к моим кол-
легам-миллионерам. Одеты они все замечательно. От
мужчин почему-то пахнет новыми кожаными чемодана-
ми, английским мылом для бритья и железнодорожным
угольным дымком. Женщины проходят по залу, окутан-
ные легким благоуханием русского парфюма. Этот слад-
ковато-терпкий аромат ласково будоражит мои ноздри,
то паря в воздухе, то снова исчезая.
Поразительно, до чего красивые позы умеют прини-
мать миллионеры. Те, что помоложе, щеголяют в нежно-
бежевых весенних пальто, элегантно перехваченных
поясом с матово поблескивающей пряжкой. Шляпа обыч-
но светло-серая, на тулье слегка, как бы случайно примя-
138
тая. Перчатки белые. Полуботинки коричневые или ко-
ричнево-желтые, а когда молодые миллионеры присажи-
ваются, они слегка поддергивают брюки, чтобы видно
было длинные полушелковые носки.
Зато миллионеры постарше приход весны пока что
к сведению принимать не желают. Для них погоду опре-
деляет отнюдь не подъем ртутного столбика, а лишь взлет
курса акций. Поэтому пожилые миллионеры по-прежне-
му носят зимние пальто и теплые перчатки и выжидающе
держат во рту свежеобрезанную сигару, покуда к ним, тре-
пеща фалдами, не подскочит услужливый официант с за-
годя вынутой из коробка и уже поднесенной к его шер-
шавой боковине спичкой.
Здесь я изучаю людей. Вот мужчина с бакенбардами,
на вид прямо гамбургский сенатор (у него и выговор се-
верный). Он о чем-то долго совещается с юношей в фа-
сонном подпоясанном пальто. Юноша, похоже, из
Польши. У него в нагрудном кармане какая-то важная бу-
мага. Он иногда многозначительно по ней похлопывает.
А сенатор с бакенбардами в ответ всякий раз замолкает
и смотрит на юношу изумленно.
За колонной, в плетеном кресле, устроился мулат. Он
курит толстую турецкую сигарету и ведет переговоры со
спекулянтом средних лет, которому очень хочется смахи-
вать на киноактера. У спекулянта перчатки желто-кана-
реечного цвета. Кажется, еще немного - и они защебечут.
Правая перчатка у него на руке, левая небрежно брошена
на мраморную столешницу, где и пребывает в праздной
ненужности. Внезапно спекулянт, будто сам себя пришпо-
рив, встает и на прощанье любезно машет мулату снятой
левой перчаткой, словно на перроне отъезжающему по-
езду. По-моему, он мулата облапошил. Людей в канарееч-
ных перчатках следует остерегаться.
Здесь, в вестибюле отеля, желающему предлагается
все: кокаин, сахар, политические режимы, государствен-
ные перевороты, женщины. Русский князь замышляет
здесь захват Кронштадта. Торговец коврами обсуждает
с новоиспеченным «господином» порядок поставок.
139
Адвокат принимает от русского семейства с полдюжины
паспортов. «Все устроим! » - подмигивают его глазки. Он
плотнее насаживает пенсне на переносицу и с привыч-
ным уверенным пришлепом захлопывает свою папку.
Потом трижды кланяется, пятясь от главы русского се-
мейства, который по-домашнему, словно дядюшка, отпус-
кает его вялым мановением руки.
В пять часов оркестр в ресторане начинает играть
«Пер Гюнта». Отвлекшись отдел, миллионеры обращают
взоры на своих женщин. Миллионерши пьют мокко
и едят пирожные, при всяком удобном и неудобном слу-
чае оттопыривая мизинчик правой руки, словно это дра-
гоценная реликвия, которая ни в коем случае не должна
соприкасаться с презренной чашкой.
Когда я выхожу из отеля, портье с заготовленными лю-
безностями стоит у вращающихся дверей, услужливый
и безупречный, как столовый прибор. На нем, как и на
приборе, тоже выгравированы инициалы хозяина - на
голове и на груди. Таксист спрашивает, не угодно ли мне
прокатиться.
Нет, мне не угодно. Я уже не миллионер.
Нойе Берлинер Цайтунг, 01.04.1921
Небоскреб
Вот уже несколько недель в берлинской ратуше экспо-
нируется чрезвычайно интересная выставка проектов
высотного строительства. Поговаривают, что теперь
и возведение небоскреба должно быть ускорено. Это бу-
дет первый в Германии небоскреб.
Вообще-то само слово «небоскреб» - не техническое,
а скорее простонародное обозначение гигантских высот-
ных зданий, которые мы привыкли видеть на фотогра-
фиях нью-йоркских улиц. Наименование весьма роман-
тичное и образное. Оно подразумевает здание, крыша
которого как бы «скребет» небо. В самом слове есть что-
140
то революционное - наподобие грандиозной мечты о ва-
вилонской башне.
Небоскреб - это воплотившийся в материале протест
против тщеты недосягаемости; против таинства высоты,
против потусторонности небесных пределов.
Небоскреб - этим словом обозначается одна из тех
вершин технического развития, на которой преодоле-
вается рационализм «конструкции» и уже намечено воз-
вращение к романтике природного мира. Небо, это да-
лекая, вечная загадка мироздания, таившая в себе божью
милость и гнев, небо, на которое первобытный человек
взирал с благоговением и страхом, обживается и даже
становится, так сказать, «уютным». Там, на небе, мы ус-
троимся со всеми удобствами. Мы поведаем небесам
о смехотворных несуразицах и серьезных делах земной
жизни. Они услышат перестук пишущих машинок и пе-
резвон телефонных аппаратов, утробное бульканье в ба-
тареях отопления и капанье подтекающих водопровод-
ных кранов.
Это будет своего рода возращением сложного, рефлек-
тирующего современного человека к первобытным исто-
кам природных стихий. Событие знаменательное, но,
сдается мне, мы готовы отнестись к нему без должного
внимания. Возведение первого небоскреба - это один из
судьбоносных, поворотных моментов истории.
Всякий раз, когда я вижу фотографии Нью-Йорка,
меня переполняет чувство глубокой благодарности все-
могуществу технических возможностей человека. На сле-
дующей стадии своего развития наша цивилизация полу-
чит возможность снова приблизиться к древним катего-
риям культуры.
Когда был изобретен первый паровоз, поэты приня-
лись сетовать на грядущее изничтожение природы; чело-
веческой фантазии рисовались картины страшного буду-
щего - целые континенты без лесов и лугов, иссякшие
реки, засохшие растения, погибшие от удушья бабочки.
Никому и невдомек было, что всякое развитие проходит
141
таинственный круговорот, в котором смыкаются и сов-
падают концы и начала.
Ибо изобретение аэроплана означало не объявление
войны всякой летучей твари, а, напротив, братание че-
ловека с орлом. Первый рудокоп принес в земные недра
не опустошение, он бережно возвращался в лоно матуш-
ки-Земли. То, что выглядит войной против природных
стихий, на самом деле есть союз человека с силами при-
роды. Человек и природа снова едины. Свобода обитает
в небоскребах так же, как на горных вершинах.
Наконец-то сбываются долгожданные земные чаяния:
преодолеть недостаток пространства за счет покорения
высоты. Перед нами явленное в материи использование
всех трех земных измерений - подъем ввысь, зримый
внешне и обжитый, наполненный внутренне.
Невозможно предположить, что близость к небу никак
не повлияет на человека. Взгляд из окна, охватывающий
безграничность горизонтов по всей округе, не может не
отозваться в душе и сердце. Легкие всею грудью вдохнут
воздух небес. Облака, прежде ласкавшие лишь нимбы
олимпийских небожителей, теперь охладят чело просто-
го смертного.
Я уже вижу его, этот небоскреб: выделенное в город-
ском пространстве, отдельно стоящее на площади, уст-
ремленное ввысь, стройное, парящее здание благород-
ных и изящных контуров, перекличкой серого и белого
цветов выделяющееся на голубизне неба, своей мощной
и надежной осанкой соперничающее с незыблемостью
горных кряжей.
Десятки тысяч людей ежедневно устремляются к его
входам и выходам: миниатюрные конторские барышни
с черными сумочками, выпорхнувшие из узкогрудых дво-
ров города и бедноты его северных предместий, упругой,
летящей походкой спешат к его дверям, заполняют могу-
чие лифты и щебечущей стайкой ласточек взмывают
в небо.
Но здесь же и уверенные, энергичные мужчины, во
взгляде целеустремленность, в каждом движении - пред-
142
приимчивость и напор, рокот мотора и шорох шин подъ-
езжающих авто, командный тон приказов, деловитость
окриков, равномерный такт механического многоголо-
сия, никчемный по отдельности и осмысленный только
в слитной подчиненности единой цели.
А где-то на самом верху - Господь Бог, потревоженный
в своем вечном покое и волей-неволей вынужденный при-
нять участие в нашей скромной земной юдоли.
Но увы и ах! - Уже довелось прочесть, что в первом
берлинском небоскребе планируется разместить гранди-
озный развлекательный центр. С кинотеатрами, танц-ве-
рандами, барами, рюмочными-закусочными, негритянс-
кими капеллами, варьете и джаз-бандами.
Ибо натура человеческая не отрекается от своих сла-
бостей даже там, где, казалось бы, вот-вот готова их пре-
одолеть.
И даже если нам когда-нибудь удастся возвести плане-
тоскреб и начать застройку Марса - экспедицию ученых
и инженеров всенепременно будет сопровождать отряд
специалистов по индустрии развлечений.
Сквозь пелену облаков мне видятся далекие огни бар-
ной стойки. Накрапывает сладкий ликерный дождичек.
Берлинер Бёрзен-Курир, 12.03.1922
Проносясь над этажами
Городская железная дорога часто проходит вплотную
к домам жилой застройки, так что пассажиры вполне мо-
гут - особенно весной, когда многоэтажные здания ожи-
вают и начинают мало-помалу выдавать свои тайны, от-
крывая взгляду задние дворы, распахивая окна и сокры-
тый за ними уют домашней жизни, - увидеть и подглядеть
немало диковинного и занятного.
Нередко поездка в городской железной дороге бывает
поучительнее самых дальних заморских странствий,
143
и иной повидавший мир путешественник в такой поездке
без труда убедится, что, в сущности, вполне достаточно
узреть один неприметный куст сирени, томящийся на
пыльных городских задворках, чтобы разом познать всю
скорбь всех сиреневых кустов на свете, обреченных на
подобную же неволю в застенках большого города.
Вот почему после поездки в городской железной до-
роге я возвращаюсь домой, переполненный жизнью
множества прекрасных и печальных картин, и после
такого парения по-над домами бываю горд, словно мо-
реход, совершивший кругосветное плавание под пару-
сами. Стоит вообразить себе колодцы дворов еще более
мрачными, кусты сирени, томящиеся в них, еще более
поникшими, обступившие их стены домов еще на пару
метров повыше, а детей в тени этих колодцев еще чуть
бледнее - и оказывается, что я побывал в Нью-Йорке
и вкусил горечь всех крупнейших городов планеты. Ибо
любое важное для тебя открытие можно сделать не вы-
ходя из дома - или в крайнем случае на соседней улице,
благо все схожие вещи, настроения и переживания на
свете отличаются друг от друга не по сути, а лишь степе-
нями сравнения.
Стена дома являет миру свою физиономию и свой ха-
рактер, даже не имея окон и вообще ничего, что обнару-
живало бы ее связь с жизнью людей, кроме огромного
рекламного панно шоколадной фабрики, чье предназна-
чение только в том и состоит, чтобы внезапностью свое-
го промелька неизгладимо (сочетанием голубого и жел-
того) запечатлеться в твоей памяти.
Но за этой стеной живут люди, маленькие девочки-
школьницы делают уроки, чья-то бабушка корпит над
вязаньем, а собака глодает кость. Пульс этой жизни про-
сачивается сквозь трещины и поры суровой и безмолв-
ной стены, проламывает жесть рекламного панно шоко-
лада фабрики «Саротти», бьется в окна поезда, сообщая
их дребезжанию более живой, человеческий оттенок
и заставляя тебя прислушиваться к этой близкой, хоть
и незримой жизни твоих сородичей.
144
Даже странно, до чего они схожи - эти люди, живущие
в домах вдоль городской железной дороги. Иной раз ка-
жется, будто во всех зданиях вдоль рельсового полотна
и под пролетами эстакад поселилось одно огромное се-
мейство.
Я уже знаю кое-какие квартиры возле некоторых стан-
ций. Такое чувство, будто я не однажды заходил туда в гос-
ти, мне кажется даже, я узнаю голоса, манеру говорить,
I ювадки и жесты тамошних обитателей. У всех у них чуть-
чуть шумно на душе от вечного грохота и тряски, и они
совершенно нелюбопытны, ибо привыкли, что бессчет-
ное множество людских судеб проносится мимо них еже-
минутно, стремительно и не оставляя следа.
Между ними и окружающим миром как будто некая
незримая, но непроницаемая завеса. Они давно не заме-
чают, не осознают, что все их дела, их дни и ночи, сны
и мечты заполнены шумом. Этот звуковой фон образо-
вал некий осадок на дне их сознания, и без этого осадка
немыслимо, невозможно ни одно впечатление или пе-
реживание.
В числе моих давних знакомцев, есть, к примеру, один
балкон с железными решетками перил, он вывешивает-
ся из дома, словно клетка, и всю весну и все лето напро-
лет всегда на одном и том же месте, будто неумолимым
пятном масляной краски на картине, что в грозу, что под
безмятежным солнцем, на нем выложена красная подуш-
ка. Есть и двор, весь воздух которого, кажется, исчерчен
множеством бельевых веревок, словно некий сказоч-
ный, допотопный и гигантский паук в незапамятные
времена протянул здесь от стены к стене свою густую
паутину. И там неизменно болтается на ветру один и тот
же синий передник в крупный белый горошек.
За время своих поездок я успел подружиться и с ребен-
ком, это белокурая девчушка. Она сидит у распахнутого
окна и пересыпает песок из игрушечных тарелочек
в красноватый глиняный цветочный горшок. За истек-
ший срок она, должно быть, заполнила песком горшков
пятьсот, не меньше. А еще я знаю некоего пожилого гос-
145
подина, который все время читает. Он, похоже, прочел
уже все библиотеки мира. Есть и мальчик, который всег-
да слушает граммофон, что громоздится перед ним на
столе и, кажется, вот-вот его проглотит огромной ворон-
кой своей трубы. Я даже успеваю услышать на ходу и при-
хватить с собой расплывчатый обрывок звучания.
Оторванный от остальной мелодии, этот фрагмент фраг-
мента потом еще долго звучит во мне, отдельный и бес-
смысленный, абсурдно и несправедливо сопрягаясь в па-
мяти с обликом слушающего мальчика.
Зато тех, кто ничего не делает, кто просто сидит и гла-
зеет на проходящие поезда, - таких совсем мало. По ним
сразу видно, до чего тосклива жизнь, когда человеку не-
чем заняться. Вот почему почти каждый придумывает
себе дело со смыслом и целью, и даже природный мир
употребляется здесь к некоей пользе. Всякий куст сирени
в колодце двора сгибается под ношей сохнущего на нем
белья. Именно это и есть самое скорбное в облике город-
ских задворков: дерево, которое только цветет, не имея
иной цели, кроме как ждать дождя и солнца, блаженно
приемля и то, и другое, простирая к небу белые или си-
реневые кисти своих соцветий, - такое дерево здесь не-
позволительная редкость.
Берлинер Бёрзен-Курир, 23.04.1922
Воскресший для повой жизни
Полвека в застенках
В конце главной улицы Руммельсбурга1, где уже радует
глаз зелень, не ведающая фабричного дыма, стоит бер-
линский городской дом престарелых. Там, как известно,
обитают старые люди. Они сбросили с себя груз прошло-
го, как тяжкую ношу, которую приходилось тащить до
самого конца жизненного пути, а теперь, слава Богу, мож-
1 Окраинный район на северо-востоке Берлина.
146
но от нее избавиться. Ибо короткий переход от богадель-
ни до кладбища - это уже не в счет.
Вообще-то многие из этих стариков на склоне дней
всего лишь возвращаются в попечительное заведение.
Они уже смолоду побывали в казенном доме, как принято
говорить, па исправлении, затем их выпустили в большую
жизнь, которая их подхватила, помытарила, чтобы в кон-
це концов бросить туда же, откуда они вышли и где наби-
рались ума-разума. Теперь дивными вечерочками эти
старики сидят на скамейках в большом парке и рассказы-
вают друг дружке о дальних странах, о Мексике, об
Испании и о бессчетных Мысах Доброй Надежды, кото-
рых так много в этом мире, правда, не в географическом
атласе, а в жизни, где ты рвешься к ним на всех парусах,
чтобы о них же и разбиться. Дом престарелых - это судь-
ба. Сколько бы ни носило человека по свету, рано или
поздно он окажется в Руммельсбурге. Жизненные пути,
полные самых головокружительных приключений, кон-
чаются здесь. От судьбы по имени Руммельсбург никуда
не уйдешь.
В руммельсбургском доме престарелых живет человек,
у которого за плечами полвека смерти. Что для прочих
здешних обитателей конец, для него только начало. Дом
престарелых - это, так сказать, его подростковый интер-
нат. Пятьдесят лет спустя он, семидесятилетний, стоит
на пороге новой жизни.
Человека этого зовут Ieopr Б., и пятьдесят один год назад
за пособничество в разбойном убийстве он был приговорен к по-
жизненному тюремному заключению. Совсем недавно благо-
даря внезапной милости благосклонных властей он был
помилован и отпущен на руммельсбергскую свободу.
И впервые за пятьдесят один год снова побывал в одной
из мировых столиц - Берлине.
Да будет здесь описано это воскрешение к новой жиз-
ни, ибо редкостность самого «казуса» хотя и не переве-
шивает неприглядного прошлого нашего героя, однако
поневоле отодвигает его на задний план. Злодеяние его
но юридическим меркам искуплено, а неповторимость
147
его судьбы без этого искупления, как и без искупленных
грехов, вряд ли была бы возможна.
Ieopr Б. знал Берлин, каким он его запомнил пятьдесят
лет назад. Не раз и не два за долгие годы тюремного за-
точения ему вспоминался этот город, и перед мысленным
взором вставали булыжные мостовые, по которым гро-
хочут запряженные битюгами подводы, и именно с этим
грохотом связывалось для него представление о шуме
большого города, окраина которого начиналась где-то
в районе Потсдамской площади. Пятьдесят лет он хранил
в своей памяти образ этого города именно таким. А еже-
ли случалось ему дерзнуть поразмышлять о возможностях
прогресса, ежели украдкой подобранный, неведомо как
залетевший в застенки клочок газеты наталкивал его на
домыслы о новомодных технических изобретениях, то
в воображении вместо трехэтажных домов вздымались
четырехэтажные, а внутреннему оку, лишенному возмож-
ности лицезреть переменчивую действительность, в ка-
честве совсем уж диковинного чуда из чудес рисовалась,
быть может, самодвижущаяся повозка. Да и то это была
колымага, предельно мыслимая скорость которой не пре-
восходила скорости конного экипажа, запряженного
четверкой, ну, от силы шестеркой лошадей. Ибо за что
еще могло цепляться его воображение, как не за привыч-
ные, доступные уму мерки? Гужевой транспорт - вот с чем
было для него связано представление о скорости, он ни-
когда в жизни не видел и вообразить себе не мог, что че-
ловек способен передвигаться шустрее зайца, оленя
и даже газели.
А тут вдруг Б. вышел из вагона городской железной дороги
и очутился в двадцатом столетии. В двадцатом? Да куда
там - как минимум в сороковом! Стрелой, нет, пулей,
словно вылетевшие из ствола, по улицам на сверкающих
металлом тарахтящих двухколесных таратайках взад-впе-
ред носились молодые люди с пачками газет под мышкой.
Поблескивая черным и коричневым лаком, по мостовым
сами собой и почти бесшумно скользили шикарные эки-
пажи, огромные и совсем крохотные. На возвышении
148
сидел водитель и крутил штурвал, словно капитан кораб-
ля. А из глоток этих повозок со всех сторон доносились
странные, то писклявые и басовитые, то пронзительные
и благозвучные, то грозные, жалобные и умоляющие, то
осипшие и полные ненависти звуки. О чем они кричат?
Такими истошными и непонятными голосами? Что пы-
таются приказать пешеходам? И все их понимают - один
только Б. нет. За время его отсутствия в мире появился
совершенно новый язык, средство взаимопонимания,
столь же само собой разумеющееся, как и его родной не-
мецкий, состоящий, однако, из душераздирающих, жут-
ких звуков, словно извлеченных из третичного периода,
из младенческих времен человечества, из непролазных
первобытных дебрей. Все подчинялось каким-то непо-
стижимым правилам и законам: один зачем-то останав-
ливается, тогда как другой, ухватившись за рога рычащей
машины и приникнув к ней, словно пытаясь уберечь на
собственной груди собственную жизнь, мчится вдоль по
гладко вымощенной набережной. Потсдамская площадь
из окраины города превратилась в его центр. Жалобный
сигнал рожка из уст полицейского на перекрестке прика-
зывал одним стоять, другим идти или ехать, целое скопи-
ще трамваев и машин, плотно уткнувшись и едва ли не
подталкивая друг дружку, являло собой ошеломляющую,
пронзительную, умопомрачительную какофонию цветов
и звуков, красных, желтых, фиолетовых...
А тут еще эта сеть проводов над головой, вдоль и попе-
рек испещренное черными нитями небо, словно некий
сумасшедший инженер расчертил на ватмане эфира свои
безумные планы. Приложи ухо к металлической мачте,
и услышишь в ней гул множества непонятных, жутких го-
лосов, словно где-то в далекой Африке целое племя дика-
рей то ли в кровавом, то ли в молитвенном трансе издает
душераздирающие вопли, а здесь, в Берлине, их слышно.
Георг Б. приобрел билет в подземку и, не успев опом-
ниться, подхваченный толпой других пассажиров, очутил-
ся на перроне, был втиснут в поезд, - и вот тут-то решил,
что, не иначе, сама преисподняя свихнулась. Да неужто
149
мертвецы способны спать в таком грохоте? Неужто не со-
трясаются в гробах их бренные косточки? Неужто этот
громоподобный рев не нарушает их вечную тишину? Да
и верхний, наземный мир - как он от всего этого адского
шума не проваливается в тартарары? Почему всякий раз
над проносящимся под землей поездом не проламывается
асфальт, увлекая в разверзающиеся бездны тысячи людей,
моторных и конных повозок, хитросплетения проводов
и все прочие диковинные премудрости нового времени?
Ieopr Б., семидесятилетний старик, шагает по жизни
зеленым юнцом. Он хотел бы работать. Энергия, полвека
дремавшая в его теле, жаждет применения и выхода.
Только кто же ему поверит? Но закоснеть в таком вот дет-
ском неведении тоже не годится. Выходит, его ждет
смерть? Он стоит на краю могилы? Небывалое испыта-
ние, выпавшее на его долю, кажется издевкой над всеми
привычными человеческими мерками. Это испытание -
победа над смертью. Освоив мир современного города,
Георг Б. теперь должен освоить мир работы. Человек,
заброшенный в мир машин, и сам должен стать машиной.
Гальванизирующие токи семидесяти втуне прожитых лет
пронизывают и сотрясают его дрожью нетерпения: Б.
должен работать!
Нойе Берлипер Цайтунг, 24.02.1923
Пассажиры с негабаритной кладью
Пассажирам с так называемой негабаритной кладью
отведены специальные отсеки в последних вагонах беско-
нечной вереницы состава, вплотную к «пассажирам с со-
баками», а также «тяжело раненным и инвалидам войны».
Последний вагон трясет и болтает сильнее прочих, двери
в нем закрываются плохо, щелястые окна кое-где и вовсе
разбиты и заклеены коричневой упаковочной бумагой.
Пассажиром с негабаритной кладью нельзя стать волею
случая, но только по велению судьбы. Тяжело раненным
150
или инвалидом войны человека может сделать граната,
чей свирепый разрыв не нес в себе целенаправленного
коварства, а лишь жестокость войны, столь же бессмыс-
ленную, сколь и ужасную. Везти или не везти с собой соба-
ку - дело и прихоть хозяина. А вот пассажир с негабарит-
ной кладью - это участь. Он и без багажа все равно оста-
нется пассажиром с негабаритной кладью. Он принадлежит
к особой категории людей, и надпись на дверях его купе
в последнем вагоне не только указывает ему его место в по-
езде, это, если угодно, философская дефиниция.
Воздух в купе с негабаритной кладью всегда тяжелый,
спертый, это тоже в своем роде физический курьез, явля-
ющий собой, так сказать, атмосферу в вязком агрегатном
состоянии. Здесь стоит неистребимый запах прогорклого
трубочного табака, сырой древесины, палой листвы и пре-
лого осеннего леса. Этот дух остался от вязанок хвороста,
которые втащили сюда прямо из леса, от двустволок и са-
пог неутомимых охотников, продрогших до костей и про-
мокших до нитки. Мшистая прозелень осела на их одежде,
как на древних стенах. У них грубые, растрескавшиеся
руки, пальцы стариков искорежены подагрой и напоми-
нают коренья. В редких седых волосенках старушек застря-
ли сухие листья, словно сама смерть шутки ради вздумала
до срока их увенчать. В нечесаных, спутанных бородах
стариков запросто могли бы гнездиться ласточки...
Пассажиры с негабаритной кладью не выпускают их рук
свою лесную ношу, даже когда садятся в поезд. Видимо,
вскидывать на горб сырую вязанку дров после того, как ты
подарил спине полчаса отдохновения и блаженства, пока-
завшегося вечностью, куда тяжелей, чем тащить на себе
целый ельник. Хорошо помню: мы, солдаты, когда после
многочасового марша командиры объявляли привал, не
скидывали с плеч ранцы, а продолжали влачить их на себе
как неизбывную беду, ненавистную, но родную. Так и эти
горе-дровосеки сидят со своими вязанками, уже не пасса-
жиры с кладью, а кладь с пассажирами. И здесь тоже обна-
жается судьба-кручина всякого несущего на себе тяжкий
груз, ибо переносить грузы - это не работа, не деятель-
151
ность, а страдание. О чем говорят эти люди-лесовики? Они
лишь изредка перекидываются обрывками фраз, обглод-
ками слов, они молчаливы, и это не молчание умных,
а молчание бедности, они отвечают неуверенно, робко,
ибо их мозг работает медленно, мысли рождаются в нем
с трудом и, едва родившись, чахнут и гибнут под спудом
неведомых недугов. В лесах, где они промышляют, царс-
твует великое безмолвие, которое негоже нарушать бес-
смысленной перекличкой вопросов и ответов; дятел дол-
бит по стволу - вот тебе и все лесные звуки. В лесах учишь-
ся понимать, что слова бесполезны и потребны лишь
бездельникам для пустого времяпрепровождения.
Но в полуфразах, которыми обмениваются эти люди,
сгустились, кажется, все беды и страдания нашего мира.
Они только скажут: «масло» - и сразу понимаешь, что мас-
ло для них - нечто очень далекое, совершенно недостижи-
мое, не продукт питания, который ножом намазывают на
хлеб, а дар небес, где, как в витрине, выложены и всячес-
кие другие деликатесы. Они говорят: «Лето нынче ран-
нее» - и это значит, что уже пора ехать в лес за подснеж-
никами, что детишкам можно вылезти из постелей и вый-
ти наконец на улицу, что до осени можно не топить печки.
Актерам, привыкшим произносить со сцены множес-
тво красивых слов и только так умеющим выразить стра-
дание, сопровождая свои монологи цветастыми жестами
и закатыванием глаз, надо бы поездить в купе для пасса-
жиров с негабаритной кладью, чтобы усвоить: безмолвно
полураскрытая ладонь способна воплотить невзгоды всех
времен, а одно смаргивание ресниц потрясает сильнее,
нежели реки слез на целый вечер. Может, актерам вооб-
ще следовало бы учиться своему ремеслу не в школах-сту-
диях, а в лесу, заготавливая дровишки, чтобы понять - их
задача не в произнесении текста, а в умении промолчать,
не в многословных, а в неизреченных признаниях.
Вечереет, под потолком тусклым, маслянистым светом
разгорается лампа, она мерцает в нимбе спертого возду-
ха, словно звезда в тумане. За окнами мелькают огни рек-
лам, там пролетает мимо мир без нош и кладей, в черно-
152
те неба вспыхивают и гаснут ликующие гимны туалетно-
му мылу, сигарам, гуталину и обувным шнуркам. Повсюду
в этот час городская публика направляется в театр, дабы
за немалые деньги пережить разыгрываемые на сцене
превратности людских судеб, а в это же время вот в этом
поезде мимо них проносятся самые грандиозные траге-
дии и самые трагикомические несуразицы наших дней, -
пассажиры с негабаритной кладью.
Из всех оборотов административной речи, среди всех
надписей, уведомлений и указателей, анекдотических цир-
куляров и предписаний, долженствующих регулировать
суматошную жизнь большого города, сообщать сведения
и отдавать приказы, помогать советом и призывать к по-
рядку, из всех безличных распоряжений и объявлений на
железнодорожных станциях, в залах ожидания и иных
средоточиях общественной жизни - единственный этот
указатель трогает человечностью, лаконизмом и глубиной
творческого проникновения в суть людей и вещей, тая
в себе и раскрывая собой неизъяснимые бездны.
Добросовестный служака-железнодорожник, изобрет-
ший сугубо для практических целей обозначение «пасса-
жиры с негабаритной кладью», сам того не ведая, приду-
мал название для великой трагедии.
Вот так и возникают литературные шедевры.
Берлинер Бёрзен-курир, 04.03.1923
Любвеобильная охрана порядка
Вот что гласит одна газетная заметка:
«На сегодня считается доказанным, что служащий по-
лиции Шустер в нескольких эпизодах, неся патрульную
службу в ночное время, учинял насилие над молодыми
женщинами и девушками, предварительно отделив их от
сопровождающего их лица. Приблизившись к любовной
парочке, он приказывал девушке следовать за ним в учас-
153
ток, а сопровождающему молодому человеку угрожал
оружием. Данная угроза действовала на кавалеров, пос-
кольку им хорошо известно, что, к сожалению, полицейс-
кому дано право по собственному усмотрению отделять жен-
щин от сопровождающих их лиц мужского пола».
После трудов праведных я не знаю досуга слаще, неже-
ли изучение берлинской городской прессы. Благодаря ей
я к вечеру черным по белому читаю то, что в течение дня
лишь смутно предчувствовал, и непреложность сообща-
емого факта прямо глядит на меня гримасой жути, от
которой, впрочем, и так никуда не деться на любом улич-
ном перекрестке. Отправляясь на прогулку с девушкой
в намерении насладиться красотами берлинской приро-
ды, я всегда испытываю некоторую тревогу, ибо хорошо
знаю: мы оба рискуем оказаться под радетельной опекой
государства, а я лично предпочитаю отдать грабителю
свой бумажник, нежели доверить предмет своей любви
попечению властей. Больше того, я почти рад повстре-
чать разбойника с большой дороги, ведь соседство с ним
исключает всякое приближение к вам полицейского, ко-
торый в любую секунду может вас задержать, побить или,
в лучшем случае, занести в реестр нарушителей.
Сами судите, насколько я прав в своих опасениях: ведь
вот же, прописано в газете - полицейский имеет право
«по собственному усмотрению» отделять женщин от со-
провождающих их лиц мужского пола. «К сожалению»,
горестно добавляет редакция, выражая подобным обра-
зом нечто вроде общественного мнения. Общественного
мнения, которое ведь и состоит в том числе и из «сопро-
вождающих лиц мужского пола», не говоря уж об отде-
ленных от этих лиц девушках и даже женщинах, и ничего,
кроме «к сожалению», это мнение у нас в стране пикнуть
не смеет, что равносильно словесному пожатию плеч.
Между тем газета, в которой помещена эта заметка, напе-
чатана тиражом около ста тысяч экземпляров, следова-
тельно, не меньше полумиллиона человек ее прочли. На
подобную дикость полмиллиона сопровождающих лиц
мужского пола, а также отделенных от них женщин ни-
154
чем, кроме пожатия плеч, отозваться не могут. Между тем
каждому из этих читателей и читательниц уже завтра мо-
жет посчастливиться безоружными оказаться во власти
блюстителя закона. Ибо я далек от мысли, что все они
следуют моему принципу - лучше не встречаться с поли-
цией на узенькой дорожке. И тем не менее они передер-
гивают плечами и говорят «к сожалению». Они позволя-
ют себя запугать, потому что уже давно и заранее запуга-
ны - этими нравами, этой властью, этим правопорядком.
А коли так, то и поделом им, пусть полицейский и дальше
разделяет то, что соединили Бог и чудо.
Сыщись среди иностранных корреспондентов случай-
но хоть один достаточно смышленый, чтобы просто те-
лефонировать в свою газету вот эту заметку из раздела
местных новостей, вместо того, чтобы выслушивать речи
и мнения наших политических олухов - как бы мы тогда
выглядели? Будь у нас цензура - а где еще, спрашивается,
уместна цензура, как не в государстве, один из служителей
которого, полицейский по фамилии Шустер, оказывает
гражданам, а вернее гражданкам, подобные любовные
услуги? - будь у нас цензура, она эту заметку о полицейс-
ком Шустере должна была бы запретить. Заметка эта
опаснее всех сообщений о замаскированном рейхсвере1.
Впрочем, доказать, что наша полиция не в состоянии во-
евать против Франции - это легче легкого. Зато доказать,
что полиция, которой дозволено «по собственному ус-
мотрению» отделять женщин от мужчин, являет собой
институт безопасности суверенного и достойного чело-
веческого сообщества, мы не сможем ни за что на свете.
Кто поручится, что среди патрульных полицейских не
найдется еще сколько-то Шустеров? Кто? Полицейское
начальство? Офицеры? В таком случае они должны осво-
1 Рейхсвер - вооруженные силы Германии в 1919-1935, ограничен-
ные по составу и численности условиями Версальского мирного до-
говора 1919 года. Однако уже вскоре после подписания договора
Германия явочным порядком стала нарушать его условия, в частнос-
ти, и за счет увеличения численного состава полиции, на что и наме-
кает автор.
155
ить азы психиатрии. И до тех пор, пока каждый полицей-
ский добровольно не согласится пройти доскональное
обследование у Магнуса Хиршфельда1, я не готов дове-
риться нравственным «усмотрениям» ни единого поли-
цейского. И было бы куда правильней выдать каждому
лицу мужского пола, сопровождающему любящую жен-
щину, по табельному пистолету, нежели навязывать отде-
ленным от своих спутников женщинам покровительство
и сомнительную защиту не в меру шустрых ревнителей
правопорядка, чья нравственность сродни их фамилии.
Полицейский Шустер оправдывается весьма своеоб-
разно, уверяя, что «его тело, возможно, участвовало в содеян-
ном, но его разум -нив коем случае!» Второй части этой кон-
статации я охотно верю. Ибо разве не замечаю я очевид-
ную нехватку разума даже у тех блюстителей закона,
которые, в порядке исключения, пока что не отделяют
женщин от сопровождающих их мужчин? Разве не заме-
чаю я оную нехватку и в пресловутом циркуляре, дозво-
ляющем шустерам «но собственному усмотрению» про-
изводить сей - хорошо, если только административный -
акт?! Разве не замечаю я нехватку разума и у самих жертв,
позволяющих запугивать себя до такой степени? Да ко-
нечно! Конечно же, разум во всем этом ни в коем случае
не участвовал! Он не участвовал даже в написании газет-
ной заметки в разделе местных новостей, где вся соль,
вся ирония ограничивается писком «к сожалению»!
Я даже этому не удивляюсь. И не удивлюсь, даже если шус-
трый Шустер появится в моей спальне, дабы отделить
меня от моей спутницы в наказание за то, что я написал
эти строки. Впрочем, это имело бы следствием, что разум
(в моем лице) впервыепосетил бы полицейский участок,
направивший ко мне Шустера с целью меня «запугать»...
ДерДрахе, 24. 03. 1925
1 Хиршфельд, Магнус (1868-1935) - известный немецкий врач ев-
рейского происхождения, сексолог, исследователь человеческой
сексуальности, в частности гомосексуальности и защитник прав сек-
суальных меньшинств.
156
Один час в весеннем балагане
Берлинская весна как сезон развлечений (или, как
здесь принято говаривать на берлинском французском -
«амюземанда») становится настоящей сенсацией лишь
с открытием самой большой балаганной площади, име-
нуемой «Лупа-парком», что вздымается сразу за
Халензейским мостом этаким апострофом, что постав-
лен божеством сенсаций в конце аллеи Курфюрстендамм,
которая, кажется, сама нескончаемостью своего пробе-
га воплотила томительное обещание сенсаций. Здесь
мир развлечений усугублен до абсурда, самый абсурд
возведен в гиперболу, а безобидная забава утомляет
иной раз почище тяжкой работы. Есть поистине адские
машины, на которых с тебя семь потов сойдет, прежде
чем ты испытаешь вожделенное удовольствие, этакие
пирамиды бессмыслицы, пытающиеся к тому же, так
сказать, превзойти собственные вершины. Бездумное
веселье достигает здесь карикатурных масштабов. Ну
разве не чудно, когда некий солидный господин, возже-
лав позабавиться, взбирается на «Танцевальную стремян-
ку» и, вскарабкавшись до середины, в полной беспомощ-
ности вцепляется в заплясавшие под ним ступеньки,
становясь всеобщим посмешищем вместо того, чтобы
смеяться самому!?
Единственная цель этой гротескной машины - выста-
вить человека, который ей доверился, во всей его тра-
гикомической несообразности. Такова же цель и всех ос-
тальных аттракционов. Горе тому, кто по неведению
отважится ступить на самый край «Дьявольской карусели».
Он, наивный, с благодушной улыбкой входит на круглую
площадку. Но тут вдруг раздается сигнал, все прочное
становится подвижным, все незыблемое - шатким, пол
под ногами начинает вращаться, одушевленные и неоду-
шевленные тела раскачиваются, сталкиваются, расто-
пыренные руки тщетно ищут, за что бы ухватиться
в этом обезумевшем мире неостановимого вращения,
ты в отчаянии цепляешься за бортик - но вращается
157
и он, пиджак ближнего летит по кругу, трость, уткнув-
шись в ненадежную опору, выпадает из трясущейся дла-
ни, ветерок ужаса свистит в ушах, отбрасывая тебя на
столетия назад - в дремучую первобытную зависимость
от неведомых стихий. Еще никогда стремительность
движения так не замедляла ход времени. Все летит -
только время замерло. Вращению все нет и нет конца.
Когда же карусель наконец останавливается, человек,
не помня себя, забывает и о том, что заплатил вообще-то
за удовольствие, а поплатился смертным страхом. Он
рад, что еще дешево отделался.
Только взгляните на «Стальноеморе»!Его металличес-
кие валы, не зная устали, катят и катят, где-то внизу, под
полом, рычаги и подъемные механизмы заставляют вол-
ны вздыматься и опускаться, образуя гребни и впадины.
Ты садишься в челн и в простоте душевной уповаешь,
что и тебя сейчас подхватит этот плавный, мирный, ука-
чивающий ритм. Не тут-то было! Под тобой уже вскиды-
вается вал - и не думает опускаться! Ты гребешь изо всех
сил - но тщетно, покуда рядом с тобой искушенный лу-
напарковый мореход не догадывается могучим толчком
просто сдвинуть челн с места. А ведь твоих затрат энер-
гии вполне хватило бы, чтобы выдержать настоящий
шторм в открытом море.
Вот кто-то пытается с расстояния разбросать шесть
твердых резиновых дисков по круглой площадке так,
чтобы покрыть ее полностью, не оставив ни пяди сво-
бодного места. Он бросает блин за блином, очень уж ему
хочется выиграть часы. Жажда наживы движет его ру-
кой, страх проигрыша эту же руку сдерживает, и между
желанием бросить и боязливой дрожью руки, которая
оказывается вместилищем жадности и азарта одновре-
менно, мечется его воспаленное сознание. А ведь без
всякого труда и в любом киоске он мог бы купить точно
такие же «настоящие швейцарские часы с гарантией» -
причем за те же деньги.
Изюминка этого аттракциона - в насмешке над чело-
веческой старательностью. Но вот я вижу в «Посудной
158
лавке» мужчину, который в упоении колошматит чашки
и тарелки твердыми мячиками. Он не понимает, что
звон осколков только распаляет в нем инстинкт уничто-
жения, он швыряет и швыряет мячик за мячиком, он не
замечает, сколько людей собралось вокруг. А у тех, быть
может, впервые открылись глаза, и страшный вопрос -
неужто разрушение и впрямь может стать смыслом жиз-
ни - застывает у них на губах...
Франкфуртер Цайтунг, 16.05.1924
В канцеляриях
Если мне захотелось поехать за границу, надо отправ-
ляться по канцеляриям, а их много, этих серых зданий,
серо-белых кабинетов, где за письменными столами или
за окошечками сидят служащие, это мужчины в потер-
тых костюмах, с кислыми физиономиями, усатые или
плешивые, с пробором или в очках, с синими каранда-
шами в нагрудных карманах, - у них бедный вид, у этих
мужчин и у этих канцелярий. Я торчу возле чиновничь-
их письменных столов, вижу красные, синие, фиолето-
вые штемпельные подушечки, обгрызенные перьевые
ручки, следы прикуса на коричневых канцелярских ка-
рандашах, старые фотографии, отрывные календари
с ошметками минувших дней, этими клочками бумаги,
махрящимися в жестяном переплете обглодками, остав-
ленными зубьями времени, которое каждое утро, на за-
втрак, съедает очередную дату. Я бреду по коридорам,
неправдоподобно нескончаемым, словно во сне, мимо
ожидающих посетителей, - кто опирается на зонтик,
кто читает газету. Иногда открывается дверь, и мой
взгляд успевает на секунду проникнуть в кабинет, где си-
дит господин чиновник, стоит письменный стол, висит
календарь, в точности, как в том кабинете, куда я вско-
рости войду, хотя на двери этого красуется номер 24,
а на том уже 64. Две мухи жужжат в окне, снова и снова
159
с ожесточением бьются в стекло своими черными тель-
цами, а третья уселась на чернильнице и трет тонкими
лапками себе носик. В чернильнице густеют чернила,
покрываясь по краям черно-синей корочкой, - это слов-
но высохшие цифры, повестки, уведомления, акты...
Ближе к двери сидит чиновник помоложе, в глубине
кабинета - пожилой. Тот, что помоложе, - почти беле-
сый блондин, с симпатичными, задорными вихрами,
которые ни за что не хотят укладываться в пробор, нос
пуговичкой, подбородок ямочкой, ротик бантиком, сов-
сем как у девушки. С лица его еще не вполне сошло де-
тское выражение, добрые голубые глаза силятся изоб-
ражать строгость, как у мальчишек, когда они играют
в войну или в «казаков-разбойников». И пальчики у него
совсем еще детские, пухлые, немужественные, но на од-
ном уже обручальное кольцо. И жилетка заметно округ-
лилась, порукой будущей карьеры выдавая под собой
животик. Портфель у него еще новый, нежные руки мо-
лодой жены заботливо уложили туда обеденные бутер-
броды, на губах его еще играет полусонная утренняя
нега, он любезен, деловит, мягок, даже отпускает милую,
вполне деликатную остроту, явно побуждая меня, «посе-
тителя», вступить с ним в шуточный диалог. Он - чело-
век за барьером. Эта разделяющая нас перегородка сей-
час как бы исчезла, разрушена, и он смотрит на меня
с тоской человека на необитаемом острове, благодар-
ный мне от всего сердца. Он - словно вошедший в при-
сказки начальник станции, мимо которого каждый день
с грохотом проносится курьерский, я для него такая же
таинственная диковина, как этот курьерский поезд, ни-
когда не останавливающийся на его полустанке. Этот
молодой служивый очень хотел бы меня еще задержать,
ему так охота разузнать, каково живется во всех тех стра-
нах, где я уже побывал и куда опять направляюсь. Но он
желал бы узнать не только о странах. Еще молодой че-
ловек, он просто хочет поговорить по душам, он еще
мой сородич, он еще вполне несчастлив за этим посты-
лым канцелярским столом, еще не начал жевать каран-
160
даши и еще предается самым дерзким мечтаниям. Он
еще не утратил святую веру в невозможное и полон ре-
шимости рано или поздно навсегда покинуть стены это-
го кабинета, и, наконец-то при деньгах, вальяжно путе-
шествовать в курьерских и даже повидать Фудзияму.
Но когда я лет двадцать спустя войду в этот же каби-
нет, он встретит меня вон тем пожилым господином,
который сидит в глубине комнаты и изучает меня недо-
верчивым взглядом поверх очков, - пожилым господи-
ном с неухоженной лысиной, с которой шелушится на
плечи перхоть. Новые чернила по краям чернильницы
покроются корочкой, и двухсотое поколение мух, жуж-
жа, будет биться в те же стекла. И он, - даже подумать
страшно, - будет жевать карандаш.
Прагер Тагблатт, 20.07.1924
Людвиг Хардт читает Франца Кафку1
В берлинском Мастерском зале знаменитый чтец
Людвиг Хардт почтил своим искусством Франца Кафку,
художника, скончавшегося столь же тихо, как невероят-
но тихо он жил. Хардт назвал этот свой вечер поминка-
ми по Кафке. Каких-то других поминок по этому писа-
телю я теперь даже помыслить не могу. Тончайший сти-
лист - хотя этим определением значение его творчества
далеко не исчерпывается - Кафка не требует «интерпре-
тации», перенесения своего искусства из письменной
речи в устную, из напечатанного в сказанное, из види-
мого в слышимое. Всякое такое «преобразование» было
бы дешевой популяризацией. Это только поэт сугубо
мелодический нуждается в посредничестве декламато-
1 Среди многочисленных откликов Рота на события берлинской
культурной жизни мы выбрали именно этот, чтобы показать меру его
художественной проницательности в оценке творчества своего ве-
ликого, но в ту пору почти безвестного современника.
161
pa, как бы певца. Что до Кафки, то его мелодия кроется
в архитектуре фразы, сливается с ней, даже как будто
меняется с ней местами, и надо обладать очень тонким
слухом, чтобы уловить это виртуозное, потаенное, пол-
ное скрытого юмора пение. Попытайся декламатор пе-
редать только мелодию фразы - это было бы лишь пол-
дела. Тот, кто читает Кафку, должен как бы строить и му-
зицировать одновременно. Он должен достичь
выразительности до такой степени пластичной, чтобы
всякому повороту слова и мысли сообщить звучание -
как иной раз один лишь вид собора побуждает нас слы-
шать незримые, лишь воображаемые колокола. Но к это-
му у Кафки добавляется еще и третья трудность - глубо-
ко потаенный, тщательно встроенный в его лапидарный
слог интеллектуальный пуант, тончайшая и отточенная
игра мысли, да еще и в драгоценной оболочке благозвуч-
ной, нежно и гармонично завершенной формы.
Идеальный декламатор должен показать все пуанты
в полном блеске, не повредив оболочки, в которой они
упрятаны. Кафка и для читателя-то непростой автор.
А уж для чтеца это очень своенравный оселок, требую-
щий крайней бережности, почтительной любви и бла-
гоговейного, трепетного внимания. Хардт обладает
всеми качествами и предпосылками, необходимыми для
Кафки: критическим интеллектом, различающим архи-
тектонику зрением, улавливающим мелодику слухом.
Однако ему не всегда удается избежать - к примеру, при
чтении Рильке - легкого налета театральности, когда он
позволяет увлечь себя соблазном внешней мелодии стиха.
Но у Кафки внешней мелодии нет в принципе. Будь он
жив, он с радостью бы услышал в голосе чтеца свой соб-
ственный. К сожалению, он безвременно умер в беднос-
ти и в одиночестве. В Германии его знают лишь немно-
гие. Познакомить с его творчеством многих - вот, как
мне кажется, призвание, достойное Людвига Хардта.
Франкфуртер Цайтунг, 08.11.1924
162
Обращение грешника в Берлинском дворце Уфа1
Не только в газетах, но и на сотнях афиш - броских,
пестрых, кричащих - нам обещали самый смешной
фильм Америки, гарантируя картине небывалый успех,
а зрителю - смех до упада. На улице, перед тремя высо-
кими гостеприимными порталами, возвышается при-
вратник в золотых позументах, висят непонятные объ-
явления и смотрит со стены очень знакомое клоунское
лицо в красно-желтом гриме. Солидная толпа жизнера-
достных граждан штурмует окошки кассы, раскупая би-
леты. Ничто не предвещало глубины и серьезности пе-
реживаний, ожидавших меня в зале, я и понятия не имел
о потрясениях, уготованных там моей нечестивой душе.
Я давно уже отучил себя от привычки в каждой берлин-
ской мечети видеть мусульманский храм. Я давно усвоил,
что мечети здесь стали кинотеатрами, а восток - чем-то
вроде фильма. Когда-то, много лет назад, в далекой моло-
дости, я захотел зайти на утреннюю службу. Я вошел
в церковь - но это оказался вокзал. Со временем я познал,
что архитектурный облик еще ничего не значит и что
в уродливых складских бараках красного кирпича с гро-
моотводами на крыше вполне могут располагаться алтари
и звучать слово Божье...
На сей раз все было иначе...
Я сидел в третьем ряду перед занавесом зеленого бар-
хата. Внезапно в зале стемнело, занавес торжественно
раздвинулся, и таинственный свет, сотворить какой не по
силам самому Богу, а природе не создать и за тысячелетия,
мягкими потоками полился на посеребренные стены зала
и на авансцену. Казалось, средних размеров водопад, ко-
торый долгие годы приручали для домохозяйственных
нужд и теперь вот пустили течь по стенам этого дворца,
бережно, цивилизованно отдает свои воды на службу че-
ловечеству, сделавшись вразумленной силой природы, так
сказать, стихией с хорошими манерами. В этом освеще-
1 Крупнейший киноконцерн Германии, основан в 1917 г.
163
нии было все: рассветные сумерки и закатный багрянец,
чистота небес и чад адского пламени, мглистое марево
города и зелень леса, лунное и полярное сияние. Все, что
природа являет нам в скучной череде медленных перемен
и на больших расстояниях, здесь было спрессовано на
одном клочке пространства и в отрезке одной минуты.
И сразу стало ясно, что тут то ли в шутку, то ли в всерьез
в дело или в игру вступили силы неведомого и всемогуще-
ственного божества. Падать ниц было неловко, слишком
тесно и узко в проходах. Но, если позволителен такой об-
раз: колени сами были готовы подломиться...
Вокруг, если только можно по лицам судить о конфес-
сии, сидели представители самых разных верований.
Включая вероотступников и вообще безбожников. Но все
были потрясены и захвачены. А когда молодой черноко-
жий заиграл нечто молитвенное на органе и мощные
аккорды божественного инструмента хлынули в раскры-
тые сердца собравшихся, в зале и вовсе стало настолько
тихо, что под его сводами слышно было только дыхание
публики - ну, как в кабинете у врача после команды «А те-
перь глубокий вдох!»...
Потом зазвенел серебряный колокольчик, я по при-
вычке склонил голову, но исподтишка, как всегда делал
это мальчишкой, продолжал подглядывать. И увидел, как
обе половинки занавеса разделились, и из проемов по
ступенькам сцены вниз горошинами посыпались черно-
кожие молодые люди, с инструментами. А под конец, как
учитель в класс, в оркестровую яму спрыгнул щупленький
очкарик, и его пышная шевелюра развевалась на сквоз-
няке, который, казалось, он сам и вызывал стремитель-
ностью своей пробежки.
Это был дирижер...
А уж какое упоение было наблюдать, как он павлиньим
хвостом раскидывает руки, как, словно рапирой, фехтует
своей шустрой палочкой против всего оркестра, щекочет
скрипки, вызывает гневный вопль у баса, сотрясает шку-
ру барабана, извлекает серебряные трели из флейт - и все
это был Оффенбах.
164
В зависимости от серьезности или легкости мелодий
свет юпитеров с синего менялся на красный или жел-
тый, музыканты смахивали на призраков, а локоны ди-
рижера иногда вспыхивали священным пламенем, обра-
зуя нимб. Домашний водопад все еще струил свои воды.
Пока, наконец, наше благоговение не излилось в бурных
аплодисментах, причем вероотступники хлопали гром-
че всех. Все прониклись всемогуществом неземных сил,
чудесами метафизической кинодирекции и богоизбран-
ного кинематографического ремесла.
Потом киномеханик начал торжественную мессу по-
каза фильма Гарольда Ллойда1. Только кто же осмелится
тут смеяться. Меня не пронимала ни одна шутка. Я думал
о смерти, о могиле, о потустороннем. И пока знамени-
тый комик воплощал на экране свою замечательную
задумку, я решил посвятить свою жизнь Богу и стать от-
шельником.
По окончании сеанса я незамедлительно направил
стопы в глухой и дремучий лес, который с тех пор и не
покидаю...
Франкфуртер Цайтунг, 19.11.1925
Поездка с прекрасной незнакомкой
Прекрасная незнакомка вошла в купе, где я уже сидел,
в ожидании отправления листая газеты. Она бросила
взгляд на газеты, на меня, после чего приказала носиль-
щику водрузить на багажную полку большой кожаный
чемодан с серебристыми нашлепками, а сама села и при-
нялась искать для носильщика мелочь. Поиски затягива-
лись, возникла напряженная пауза, заполненная нервным
молчанием носильщика, который явно торопился. Его
1 Ллойд, Гарольд (1893-1971) - знаменитый американский кино-
актер-комик, пик его популярности приходится как раз на двадцатые
годы.
165
желание как-то выразить свое нетерпение, досаду и даже
гнев ощущалось почти физически. Но поскольку выра-
жать все это носильщику не положено, он изо всех сил
источал молчание, которое было красноречивей иных
проклятий. Тут во мне стала закипать злость на мою по-
путчицу. Недавний безмятежный покой, приятно отте-
ненный увлекательным газетным чтивом, сменился ли-
хорадочными раздумьями о том, как бы побыстрее и не
теряя лица найти выход из создавшегося неловкого по-
ложения. Другие мужчины в подобных случаях исхитря-
ются блеснуть остроумием, которое дарит им и благо-
склонность дам, и симпатии носильщиков. Я же своим
промедлением уже рисковал снискать презрение одной
и насмешку другого. Поэтому я без обиняков спросил:
- Сколько вам причитается? - и, получив ответ, распла-
тился, присовокупив чаевые, за которые носильщик пос-
читал нужным отблагодарить меня куда громче, чем мне
бы хотелось.
Дама все еще искала мелочь, наконец нашла крупную
купюру и, не поднимая глаз, спросила, не смогу ли я раз-
менять.
- Нет! - отрезал я, и дама продолжила поиски. Очевид-
но, она была сильно смущена; про себя я решил, что буду
ей сочувствовать, но у меня ничего не получалось, ибо
весь запас сочувствия мне пока что пришлось употребить
на самого себя. Может, надо было сказать: «Я в восторге
от того, что у меня теперь такая очаровательная должни-
ца»? Каков комплимент! Но не будет ли сочтена назойли-
востью моя попытка столь банальной шуткой, смахиваю-
щей к тому же на дешевый способ завязать знакомство,
отвлечь даму от ее поисков? Смотреть, как дама роется
в сумочке, было никак невозможно, в ее судорожном ше-
баршении ощущалось столько таинственной, даже ин-
тимной сокровенности, что даже мимолетный взгляд в ее
сторону, на содержимое сумочки и тем паче в ее нутро,
был бы чудовищной бестактностью. Но и вернуть себе
душевное спокойствие, чтобы снова углубиться в чтение,
я тоже был не в состоянии. Так что пришлось глазеть
166
в окно, изучая пролетающие мимо рекламные щиты, до-
мики железнодорожных смотрителей, платформы, теле-
графные столбы, хотя вообще-то подобные «картины
природы» меня интересуют мало. Четверть часа спустя
дама отыскала, наконец, мелочь, протянула мне, сказав
«спасибо», после чего, как и я, принялась смотреть
в окно. Я снова схватился за газету. Но тут прекрасная
незнакомка встала и потянулась было за чемоданом на
полке, а не достав, с немой мольбой закатила глаза. Я был
вынужден подняться, стянуть тяжеленный чемодан с пол-
ки, вдобавок делая вид, что мускулы у меня стальные, а ее
здоровенный кофр легче пушинки. Хотя кровь ударила
мне в голову, но худо-бедно, пряча побагровевшее лицо
и тайком отирая пот, я все это проделал и с элегантным
поклоном даже пропыхтел: «Прошу!» Дама раскрыла че-
модан, позволив тому испустить из своих недр ароматы
духов, мыла и пудры, извлекла три книги и, судя по всему,
никак не могла найти четвертую. Я же сидел, ни жив, ни
мертв, делая вид, будто читаю газету, а на самом деле
с ужасом думая, как мне закинуть этот неподъемный че-
модан обратно на полку. Ибо никаких сомнений в том,
что именно я обречен водворять его на место, у меня не
оставалось. Именно мне предстояло с элегантной непри-
нужденностью, не багровея лицом, вскинуть над головой
предмет, вес которого, вне всяких сомнений, превосхо-
дил мой собственный. Я тайком напрягал мускулы, соби-
раясь с силами и тщетно пытаясь умерить сердцебиение.
Дама тем временем нашла наконец четвертую книгу, за-
крыла чемодан и попыталась его поднять.
Эта ее попытка меня возмутила. Зачем она прикидыва-
ется, будто не рассчитывает на мою помощь? Почему бы
ей просто, без затей, не попросить меня об одолжении,
к которому меня так и так обязывают общественные ус-
ловности, приобретшие едва ли не силу закона? Зачем
она вообще путешествует с таким тяжеленным чемода-
ном? И уж если без него никак нельзя, почему сразу не
положить эти злосчастные книги в сумку? Зачем ей вооб-
ще читать, когда и так ясно, что ей куда приятнее немед-
167
ленно затеять со мной разговор, вместо того, чтобы вна-
чале, приличия ради, целый час уделить чтению? Почему
она столь прекрасна, что кажется вдесятеро беспомощ-
ней, чем это есть на самом деле? Почему вообще в одном
купе со мной оказалась именно дама, а не какой-нибудь
приятный господин, боксер, спортсмен, который сам,
играючи, забрасывал бы свой чемодан на багажную пол-
ку? Но все мое негодование нисколько мне не помогло,
мне пришлось встать, сказать «Позвольте» и с нечелове-
ческим усилием поднять чемодан. Я стоял на сиденье,
чемодан раскачивался над моей головой, норовя в любую
секунду вырваться из рук и пришибить свою обладатель-
ницу насмерть. Возможно, у меня потом были бы даже
неприятности, но угрызений совести - никаких. Наконец,
чемодан нехотя водрузился на полку, а я в полном изне-
можении рухнул на свое место.
Дама поблагодарила и углубилась в чтение. С этой се-
кунды я ни о чем больше не думал, кроме одного: как бы
мне под благовидным предлогом как можно скорее поки-
нуть купе, а вместе с ним и прекрасную незнакомку.
Разумеется, еще час назад я позавидовал бы всякому муж-
чине, которому выпало счастье быть попутчиком столь
ослепительной красавицы. Но поскольку таковым попут-
чиком оказался я сам, самому себе я нисколько не завидо-
вал. С неподдельной тревогой я размышлял о множестве
предметов, которые еще могут находиться в чемодане
и понадобиться моей спутнице. Газета меня больше не
интересовала. Проносящийся за окнами ландшафт ниче-
го, кроме отвращения, во мне не вызывал. К счастью, тут
в купе вошел новый пассажир, молодой и очень уверен-
ный в себе, явно спортивного вида господин, вне всяких
сомнений гораздо глупее меня. Дама перестала читать.
Еще через четверть часа господин отпустил идиотскую
остроту, и дама рассмеялась. Он был напорист, общите-
лен и находчив, знал, как развлечь собеседницу и, веро-
ятно, даже мог поднять чемодан. Его ничто не тревожи-
ло, он отважно завоевывал сердце прекрасной незнаком-
ки и торжествовал надо мной. Я же, напротив, вновь
168
обрел душевное спокойствие, равнодушно поглядывал на
чемодан, покачивающийся на багажной полке, сердце
мое больше не колотилось, и я уже благосклонно следил
за грациозными телодвижениями прекрасной попутчи-
цы и за развитием зарождающейся интрижки. Я был счас-
тлив наслаждаться компанией симпатичных людей, втай-
не меня проклинающих, ибо я, несомненно, был им в тя-
гость. Для натур вроде меня это самое приятное общество.
Франкфуртер Цайтунг, 19.09.1926
Совсем большой магазин
Вообще-то большие магазины в городе уже имелись.
Но всегда находятся люди, которым не хватает совсем
большого магазина. Этим неуемным энтузиастам казалось
обидным, что в здании магазина всего лишь четыре, пять,
ну, от силы шесть этажей, и в своих дерзновенных амби-
циях они посягали грезить о магазине в десять, двенад-
цать и даже пятнадцать этажей. И помышляли при этом
вовсе не о том, чтобы, допустим, подобраться поближе
к самому Господу - что, кстати, было бы совершенно тщет-
ной затеей, ибо судя по тому, что мы знаем, к Нему нельзя
приблизиться, поднимаясь как можно выше в облака,
а напротив, лишь пресмыкаясь во прахе, из коего все мы
сотворены. Отнюдь! Людям, мечтавшим о совсем боль-
шом магазине, хотелось всего лишь возвыситься над ма-
газинами поменьше, наподобие бегунов наших дней,
которые бегут не куда-то, а лишь затем, чтобы раньше
соперников достичь финишной ленточки, неважно, где
ее протянули. Энтузиастам совсем большого магазина
грезился магазин-небоскреб. И вот в один прекрасный
день такой магазин был построен, и весь народ туда дви-
нулся, и я вместе с народом...
Прежние, всего лишь просто большие магазины рядом
с этим гигантом торговли выглядят мелкими лавочками,
хотя по существу совсем большой магазин от просто боль-
1(59
ших почти ничем не отличается. В нем только больше
товаров, лифтов, покупателей, лестниц, эскалаторов,
касс, продавцов, ливрей, витрин, ящиков и картонных
коробок. Правда, товары кажутся более дешевыми. Ибо
когда их сразу столько, и все они утрамбованы, как сельди
в бочке, они сами теряют уверенность в своей стоимости.
Они падают в собственных глазах и сами сбивают на себя
цену, обрекая себя на унижение, ибо что есть дешевизна
товара, как не его унижение? Но поскольку покупателей
тоже полно и они тоже теснятся, как сельди в бочке, то-
вары и к покупателям не слишком взыскательны, тем
самым подвергая унижению и их. Так что если поначалу
совсем большой магазин представлялся плодом гордыни
и греховной заносчивости человеческого гения, то со
временем начинаешь понимать, что это всего лишь гран-
диозное вместилище мелкой человеческой заурядности,
выставка и впечатляющее доказательство всемирной
и всемерной дешевизны.
Едва ли не самым красноречивым примером тому мне
представляется эскалатор. Это лестница, по которой че-
ловек не взбирается сам, а которая, напротив, поднима-
ется вместе с ним. Точнее, даже не поднимается, а едет.
Каждая ступенька торопится втащить покупателя наверх,
словно боится, что тот вдруг раздумает и повернет назад.
Она спешит доставить покупателя к товарам, взбираться
к которым по обычной лестнице он, вероятно, ни за что
не стал бы. А что, в самом деле, если подумать: спускать
ли товары по самодвижущейся лестнице до ожидающего
внизу покупателя или по той же самодвижущейся лестни-
це поднимать покупателя до ожидающих его наверху то-
варов, - по сути-то разницы никакой.
Правда, в совсем большом магазине имеются и обыч-
ные лестницы. Но они всегда «свеже натерты» и всякий,
кто отважится на них ступить, должен считаться с непри-
ятной возможностью, как предупреждает объявление,
поскользнуться «на свой страх и риск». Вообще-то от
обычных лестниц, этих примитивных, неудобных и опас-
ных устройств, что рядом с лифтами и эскалаторами вы-
170
глядят чуть ли не садовой стремянкой, с превеликой ра-
достью и вовсе бы отказались. А чтобы придать им еще
более устрашающий вид, их снова и снова наващивают.
Пустынные, безлюдные, они уныло поблескивают свои-
ми почти не хожеными, слишком гладкими ступеньками -
убогий пережиток былых времен, когда наивное челове-
чество еще любопытствовало заходить в полуразрушен-
ные замки и просто большие магазины, ведать не ведая
о существовании магазинов совсем больших.
Вероятно, совсем большой магазин выстроили бы еще
выше, не возникни у кого-то идея, что здание его должно
быть увенчано террасой, на которой покупатели смогут
поесть, выпить, насладиться с высоты окружающим ви-
дом, послушать музыку, но при этом ни в коем случае не
замерзнуть. Однако подобная идея возникла, хотя вообще-
то человеческой натуре вроде бы не так уж свойственна
потребность после покупки белья, кухонной посуды или
спортивной утвари всенепременно выпить чашечку кофе,
съесть пирожное и послушать музыку. Вероятно, впрочем,
было решено, что оные потребности присущи исконной
первоприроде человека, и вот с оглядкой на них и соору-
дили на самой верхотуре так называемый «сад^геррасу».
С утра до вечера там прохлаждаются, едят и пьют покупа-
тели, и хотя странно предположить, что они делают это
без аппетита, вид у них такой, будто они потребляют яст-
ва и напитки по обязанности, лишь бы доказать правомер-
ность существования ресторана-террасы. Сдается, даже
сам их аппетит носит несколько показной, демонстратив-
ный характер. И если в залах магазина, пока плавные лен-
ты эскалаторов возносили их с этажа на этаж, они, пусть
частично ограниченные в своей подвижности, все-таки
еще походили на покупателей, то здесь, на ресторанной
террасе, в своей экспонатной пассивности они достигают
полного и разительного сходства с товарами. И хотя они
вроде бы платят за еду и напитки, впечатление такое, буд-
то за нахождение здесь заплатили им самим.
Их доблестную неподвижность услаждает музыкой пре-
восходный оркестр. Их взгляд скользит по далеким баш-
171
ням, смутным газгольдерам и мглистым горизонтам.
Небывалые удовольствия предлагаются столь многим и с
такой неутомимой настоятельностью, что ощущение не-
бывалости пропадает. И так же, как в залах магазина изо-
билие товаров и покупателей сообщало и тем, и другим
налет заурядности, так и здесь, на террасе, заурядными
становятся удовольствия. Все достижимо всем и каждому.
Каждому и всем все доступно.
Вот почему не стоит считать совсем большой магазин
греховным воплощением человеческой гордыни наподо-
бие Вавилонской башни. Он, напротив, являет собой
лишь доказательство неспособности современного чело-
вечества проявлять в своей натуре умеренность. Ему по
силам воздвигнуть даже небоскреб - итогом будет отнюдь
не потоп, а всего лишь сделка...
Мюпхнер Нойесте Нахрихтен, 08.09.1929
Куклы
Мои первые волнующие встречи с миром любви про-
текали в давно минувшую эру, когда я еще был ребенком,
перед витринами парикмахерских. За стеклами этих вит-
рин, тогда еще не столь огромных, как ныне, и еще не
источавших холода зеркал, мерцали восковые бюсты
женщин в окружении склянок с натираниями, бальзама-
ми для волос и коробочками пудры различных марок,
чьи имена преданиями первобытных косметических
эпох давно канули в Лету. Люди еще были покрыты рас-
тительностью, как страны, в которых они обитали, бе-
локурые, черные, как смоль, светло и темно-русые леса
буйными зарослями обрамляли лица особей мужеского
пола. Женский пол тоже еще обладал определенными
признаками и бережно их лелеял. Моей фантазии, неус-
танно порождавшей эротические видения, способной
даже в словах «пеньюар» или «распущенные волосы», не
говоря уж о метафорическом «волосяном покрове», ощу-
172
тить обжигающий соблазн сокрытой наготы женского
тела, эти витрины распахивали всю жаркую, сладостраст-
ную темень спален. Белокурые и черноволосые парики
неимоверной длины вьющимися волнами омывали бело-
розовую порочную невинность восковых ликов. Плечи
и груди, нагота которых обрывалась ровно на тех местах,
где они, быть может, как раз переставали бы пробуждать
любовный пыл, терялись в пышных складках винно-бор-
довой, темно-синей или изумрудно-зеленой плюшевой
драпировки. Недостающие детали женственности, та-
ким образом, все равно присутствовали, пусть и остава-
ясь сокрытыми от глаз. Убивающих все иллюзии выпук-
лых окончаний этих полых восковых женских грудей
было не видно. Все куклы были на одно лицо. Они раз-
личались лишь цветом волос, то белокурых, то смоля-
нисто-черных, и радужками зрачков, то почти нестерпи-
мо голубых, то столь же недвусмысленно черных, при-
чем - по неведомым, но трогательным в своей наивности
канонам понимания человеческой природы - блондин-
кам неизменно доставались голубые глаза, брюнетки же
буравили прохожих угольками черных. Однако иной раз,
по недоразумению или чьей-то рассеянности, возникали
будоражащие вариации. И тогда вдруг голубые фарфо-
ровые очи под сенью черного парика приобретали де-
монический фиолетово-свинцовый отблеск грозового
неба, а черные зрачки, по недосмотру ощутив над собой
привычно-безмятежную лучезарность белокурых локо-
нов, начинали поблескивать добрыми золотистыми ис-
корками. В остальном же все куклы были неотличимо
похожи, оставаясь представительницами женского пола
вообще, неисчислимыми существами одного вида - жен-
щины как таковой, созданной из нашего ребра и с этого
божественного мгновения неизбывно пребывающей
в нашем сердце. Маленький накрашенный ротик пылал
алым бутоном любви и порока. А плечи, хотя и лишен-
ные рук, загадочным образом не утрачивали способнос-
ти к объятиям. Хоть и вылепленные из воска, они своим
теплым мерцанием до того правдоподобно создавали
173
видимость натуральной женской телесности, что теряв-
шаяся в волнах драпировки грудь, чем дольше ты на нее
смотрел, тем явственнее начинала вздыматься и опус-
каться. Живое дыхание безжизненной куклы заполняло
собой всю витрину, сообщая легкий трепет складкам не-
подвижной материи. И чудилось вдруг, что волосы не
были завиты давным-давно, а только сейчас начали вить-
ся. Застывшие, постоянно распахнутые глаза, казалось,
только-только раскрылись. И это были не просто откры-
тые глаза. Это было мановение ресниц, увековеченное
и сладостное.
Куклы эти, как ни прискорбно, давно и бесследно ис-
чезли. И виной тому не червоточины времени, ибо воск -
весьма долговечный материал, а женская молодость и кра-
сота тоже из разряда тех субстанций, из которых когда-то
заказывали себе свою нетленную оболочку богини. Но вот
червоточинам моды куклы противостоять не могли. И по-
гибли, разбились с сухим, прозаическим треском, обна-
жая пористую восковую изнанку своих пленительных
округлостей и полушарий, да, их пустили на слом, хотя
куда почтительней было бы переплавить их на свечи и ста-
вить в храмах во спасение утраченной красоты. Да-да,
утраченной! Ибо куклы нашего времени, которых я иног-
да разглядываю в пустынной темноте ночных улиц, хотя
и выглядят куда более утонченными созданиями и тоже
стараются казаться соблазнительными, к тому же пред-
ставляют собой не одни только бюсты, а предъявляют
зрителю весь набор необходимых анатомических подроб-
ностей, невзирая на все это, увы, прекрасными я никак
назвать не могу. «Взаправдашний» реализм скромных вос-
ковых бюстов моего детства был убедительным именно
в своей наивности. Они воплощали не тип женщины,
а скорее чаяние о женщине, и хотя отливались тысячами
и сотнями тысяч в одних и тех же формовочных трафа-
ретах, каждая была по-своему особенной для себя и по-
своему прекрасной для нас. Каждая являла собой не жен-
щину, а косметический миф о женщине.
174
Но когда эра готового платья, гигиены и парикмахер-
ских салонов начала выставлять в витринах пугающе на-
туральные куклы различных «типов современной женщи-
ны», на смену поэзии мифа пришло уныло доскональное,
поддающееся проверке копирование, тем паче, что и воз-
можность самой проверки значительно упростилась.
Изменились и материалы. В дело теперь пошел уже не
воск, а дерево, принимающее очертания посеребренных,
никелированных, позолоченных женских ликов, плати-
новых плеч, коленей и лодыжек, туго обтянутых искусст-
венным шелком. Надменность металла, высокомерие
нержавеющей стали намертво впечатались в смышленую
деловитость этих личиков, излучающих нешуточную осве-
домленность в марках автомобилей и новостях большого
спорта. Самоуверенны, победоносны, жестки, как все
наше время, они, сами типичное порождение этого вре-
мени, красуются в его витринах. Их соблазнительные
и вместе с тем неприступные позы, вся их бронированная
чувственность, прикрытая ужимками то ли роскошной
содержанки, то ли парламентской амазонки, - всего лишь
уродливый гибрид, в той же мере воспроизводящий ре-
альность наших дней, в какой добрые милые восковые
бюсты моего детства превосходили реальность дней ми-
нувших. Больше того, эти куклы, кажется, не только ко-
пируют действительность, они, похоже, вбирают ее в себя
из жизни, из суеты улиц, из всего нашего общества. Они
эту жизнь в себя всасывают. Ночью, когда оригинальные
особи давно уже почивают в постелях, их копии за стек-
лами витрин произрастают с такой жизненной натураль-
ностью, что в существовании самих оригиналов поневоле
начинаешь сомневаться. Кажется, что всех этих дам в их
красных лакированных автомобильчиках не домой отвез-
ли, а водворили в Зазеркалье витрин, чтобы выставить
напоказ во всей их хромированной красе. Их фигуры дав-
но уже не теряются манящей тайной в коконах драпиро-
вок, а складками ткани то ли подчеркивают, то ли обна-
жают свою наготу. Но даже попытайся они укрыть от на-
ших взоров свои тела, дабы тлеющим пламенем тайны
175
затеплить фитилек нашей фантазии, - им бы это не уда-
лось. Ибо уже на их лицах написано, что сердца у них из
легированной стали, а ноги обтянуты нитроглицерином,
из которого, как известно, производится не только искус-
ственный шелк - но и ядовитый газ...
Мюнхнер Hörnerne Нахрихтен, 13.10.1929
Архитектура
Признаюсь, мне не раз случалось спутать здание каба-
ре с крематорием и, напротив, проходя мимо иных со-
оружений, предназначенных, как выясняется, для обще-
ственного увеселения, ощутить холодок ужаса, какой
пробирает нас обычно при виде похоронных принадлеж-
ностей. В прежние времена подобные недоразумения
были совершенно исключены. Тогда, по крайней мере,
еще можно было окольными путями простых умозаклю-
чений всему отвратительному, неуклюжему, аляповатому
подыскать те прекрасные, изящные и соразмерные соот-
ветствия, от которых все эти уродства произошли.
Здание, облик коего вызывал отдаленное, хотя и болез-
ненное напоминание о классическом храме, несомненно
было театром оперетты. То, что выглядело кафедраль-
ным собором, наверняка скрывало в себе главный вокзал.
Противно, но удобно. Постигнув закономерности подме-
ны, ты безошибочно изобличал обман и смело распозна-
вал за видимостью сущность. Узрев мрамор, ты автома-
тически отмечал про себя, что это гипс. Но с тех пор, как
людям взбрела в голову идея считать, что нынешнее «но-
вое» время требует нового стиля, все прежние навыки
и правила, с помощью коих я худо-бедно привык хоть как-
то ориентироваться, ни к черту не годятся. Такое чувство,
будто нелепый словарный запас некоего диковинного
диалекта, который ты с превеликим трудом вызубрил,
вдруг одним махом упразднили. К примеру, раньше, когда
в предотъездной спешке надо было срочно отыскать в ма-
176
лознакомом городе вокзал, я осматривался по сторонам
в поисках кинотеатра. Этот метод теперь не работает!
То, что я прежде путем несложных умозаключений вы-
числял как вокзал, теперь оказывается чайным павильо-
ном в здании дворца спорта! Словом, фасады «нового»
времени сбивают меня с толку.
В еще большие затруднения повергает меня архитек-
тура интерьеров. К тому, что сияющие стерильной бе-
лизной операционные палаты - это на самом деле кон-
дитерские, я уже как-то попривык. Хотя длинные стек-
лянные палочки по стенам все еще ошибочно принимаю
за термометры. Оказывается, это лампы, или, как нынче
принято «грамотно» говорить, «светильники».
Столешница толстого стекла предназначена вовсе не
для того, как подсказывает здравый смысл, чтобы посе-
тителю во время еды легче было разглядывать под сто-
лом собственные штиблеты, а лишь для производства
душераздирающего скрипа посредством передвижения
но стеклу металлической пепельницы. Посверкивающие
лаковой белизной предметы причудливой формы, сра-
ботанные из массивных деревянных панелей, но полые
внутри, с глубокой выемкой посередке и без ножек, вне-
шним видом более всего напоминают ящики. На этих
предметах нынче, оказывается, сидят. Правда, называ-
ются они не стульями и не креслами, а «посадочным
местом». Впрочем, спутать можно и одушевленные пред-
меты, которые теперь принято обозначать собиратель-
ным понятием «персонал». Девушку в красных шарова-
рах, синем сюртуке с золотыми пуговицами и в феске на
голове я, полагая себя все-таки уже достаточно искушен-
ным в подвохах современной стилистики, всенепремен-
но принял бы за мужчину, но по глупости посчитал бы
каким-нибудь лейб-гвардейцем из костюмированного
фильма, - на деле же она оказывается гардеробщицей,
попутно торгующей сигаретами и долговязыми шелко-
выми куклами, что болтающимися макаронинами конеч-
ностей и разухабистой ухмылкой более всего напомина-
ют жизнерадостные трупы висельников.
177
Серьезными опасностями чревата внутренняя архи-
тектура частных апартаментов. Не без ностальгии при-
поминаю я мягкую, убаюкивающую пурпурно-плюшевую
безвкусицу, среди которой человечество бездумно про-
зябало в своих квартирах каких-нибудь двадцать лет на-
зад. При полной антисанитарии, в стылой сырости
и темноте, к тому же, вероятно, среди кишмя кишащих
бацилл, но до чего же уютно! А скопище мелких, бес-
смысленных, дешевых и легко бьющихся, но тем тща-
тельнее оберегаемых безделушек на комоде одним сво-
им видом тотчас вызывало у гостя привычное раздраже-
ние, мгновенно помогая почувствовать себя как дома.
Наперекор садистским требованиям медицины окна
были закрыты и наглухо законопачены, так что надоед-
ливый уличный шум не нарушал праздной, никчемной
и уютной семейной беседы. Пушистые ковры, тая в де-
брях своего ворса разносчиков и зародышей всевозмож-
ной заразы, сообщали жизни прелесть, помогая легче
переносить даже недуги, по вечерам же аляповатые люс-
тры источали на обитателей мягкий приветливый свет,
а вместе с ним, казалось, и само счастье.
Вот до чего безвкусно жили наши родители. Зато дети
и внуки ведут ныне удручающе здоровый образ жизни.
Столько света и воздуха, сколько предоставляется оби-
тателям нынешних новых домов, едва ли бывает даже
на природе. Ателье почти сплошь из стекла - это теперь
спальня. Откушивать принято в спортивных залах.
Чертоги, где впору оборудовать теннисный корт, служат
библиотеками и музыкальными гостиными. Вода течет
по тысячам труб. В гигантских аквариумах занимаются
гимнастикой. На белых операционных столах отдыхают
после обеда. А по вечерам тщательно упрятанные от глаз
стеклянные трубочки освещают помещение настолько
равномерно, что освещения не замечаешь вовсе. Это
уже не комната, а бассейн, где можно купаться в свете.
Мюнхпер Иллюстрирте Прессе, 27.10.1929
178
Как рецензируются книги
В редакции газет книги поступают центнерами и скла-
дываются в наименее используемом помещении штабе-
лями. Должно быть, вот так же выглядели мертвецкие во
времена чумы. Тлен мертвечины охватывает книги преж-
де, чем кто-то успевает их разрезать и раскрыть: это кра-
сивые, солидные покойники в гробах дорогих перепле-
тов. Постепенно покрываясь прахом соседей, они и сами
начинают распадаться в прах. А ведь каждый день прино-
сит новые книги.
Тем не менее едва ли не каждый день приходят и рецен-
зенты или иные молодые и пожилые люди, предполагаю-
щие в себе призвание книги рецензировать. Среди всех
способов зарабатывать гонорарами в газете именно писа-
ние рецензий представляется наиболее доступной воз-
можностью. Для репортажа или статьи как-никак требу-
ется хотя бы фантазия. Чтобы узнать сколько-нибудь зна-
чимую политическую новость, нужны хоть какие-то связи,
пронырливость и немного удачи. Стихи, для изготовле-
ния которых связи ни к чему, а счастье так и вовсе неже-
лательно, печатаются лишь на Пасху и Рождество. Статьи
о культуре, философии и прочей муре вообще никому не
нужны, к тому же заранее заказаны и даже оплачены по-
стоянным авторам. А передовицы уже лет тридцать как
пишут именитые журналистские ассы, чье слово нетлен-
но, бессмертие гарантировано, а мнение сомнению не
подлежит. Театральные критики тоже строго оберегают
занятые рубежи и живут долго. И только рецензенты книг
смертны, заменимы и на твердом жаловании не состоят.
Вообще-то книг на свете столько, что, возьмись газеты
нее их рецензировать, на эти гонорары могла бы прокор-
миться треть народонаселения. Однако рецензируется
лишь малая толика поступивших в редакцию книг.
Впрочем, и из этой толики некоторая часть книг рецензи-
руется лишь потому, что некоторой части населения, кро-
ме рецензий, кормиться больше нечем. Число предлагаю-
щих свои услуги рецензентов намного превышает число
179
существующих на свете авторов. Способность писать
о книгах чувствуют в себе как те, кто пишет книги сам, так
и те, кто никаких книг не пишет. Редактор, отвечающий
за отдел литературы, ведет отчаянную оборонительную
войну на два фронта: против полчищ книг и против пол-
чищ рецензентов. Вся его деятельность сводится зачастую
лишь к стратегическим отступлениям. Многие из рецен-
зентов, чьи опусы публикуются в газете, - это, так сказать,
сданные редактором оборонительные рубежи. Особо от-
личившиеся в наступлении бойцы противника иногда ис-
хитряются отхватить по десять-двадцать книг за раз - осо-
бенно перед Рождеством, когда ураганный огонь изда-
тельств полностью парализует волю редактора
к сопротивлению. Он-то, бедняга, тешит себя мыслью, что
избавился от лишней обузы. Наивный самообман! Вместо
двадцати книг он получит теперь двадцать рецензий.
Между тем, поместить двадцать книг в кладовку куда про-
ще, чем поместить двадцать рецензий на страницах газе-
ты. Большинство рецензентов пребывают в опасном за-
блуждении, что писать о книгах «легче», потому что сама
книга - это ведь что-то уже написанное! И, казалось бы,
«чего проще» изложить триста страниц в десяти строках!
То есть вообще-то совсем недурственно написать вместо
десяти строк двадцать. Однако искушенный рецензент
знает: чем пространнее он напишет об одной книге, тем
меньше книг дадут ему в следующий раз. А книги ему нуж-
ны. И не только ради того, чтобы писать на них рецензии,
но и для пополнения собственной библиотеки. Ибо по
древней и свято соблюдаемой традиции отрецензирован-
ные книги раз и навсегда переходят в собственность ре-
цензента. Вот почему в квартирах окололитературных
людей так много книг. Хотя доходы у них мизерные. Они
кормятся со строки, а книги копят сотнями.
У них нет ни времени, ни денег, ни места, чтобы пи-
сать - одни библиотеки. И если такой рецензент иногда
в порядке исключения даже знает, что следует сказать
о той или иной книге, он понятия не имеет, как сказать
это кратко, а где уместно остановиться на подробностях.
180
Вот и получается, что в одном из крупнейших литературных
журналов Германии некая книга удостаивается такой, к при-
меру, похвалы: «Здесь звучит язык действительно нового,
молодого поколения, которое желает признавать лишь
голые, точные факты и твердо решило за них не выходить.
Оно... обладает способностью фривольно подпархивать над
обстоятельствами, судьбинная жизнь для него и вправду су-
щая ерунда» и т.д.
Какова похвала! А ведь автор, о котором идет речь - из
наших лучших писателей, зато рецензент, видимо, из са-
мых торопливых. Нет, какова похвала! «Фривольно под-
пархивать над обстоятельствами». («1Ъп-ля, мы живем!»)1
Ничего себе достоинство в живописании удела челове-
ческого: «Судьбинная жизнь для него сущая ерунда»!
Какая мешанина фактов и слов! И впрямь - сущая ерунда!
В одной из крупнейших газет Германии читаем: «...это
книга разочарований, выступающая заступницей всех ра-
зочарованных. А таковых ходит ныне вокруг нас такое не-
сметное скопище...» «Это книга нечто вроде воплощения
эротического кризиса наших дней, выплеснутого до самого
дна...» «Она обнажает фундаменты человеческого бытия».
«Подсознательное всплывает в ней на поверхность и ис-
кажает гладь отражения...»
В одном из ведущих социал-демократических изданий
находим такие строки: «И тут происходит нечто стран-
ное». А именно: «С.... называют человеком настроения...
и брезгливо морщат над ним нос...»
Примеры можно множить до бесконечности. Остается
только в один голос с процитированным рецензентом во-
зопить: «Это всплывает на поверхность и искажает гладь
отражения» ! Да если бы в этом отражении была хоть какая-
то гладь! Ведь рецензенты, начиная от самых простецких
и трогательных, (изъясняющихся примерно так: «Передо
мной на столе лежат три книги...») - до самых претенци-
1 Название популярной в 20-е годы драмы немецкого экспрессио-
ниста Эрнста Толлера (1893-1939).
181
озных и заумных, (позволяющих себе, пренебрегая прави-
лами грамматики, вещать примерно вот этак: «Буйная
сила, преисполненная многосложного изображения») -
все они, все поголовно «искажают гладь отражения».
Мюнхнер Нойесте Нахрихтен, 10.11.1929
Новая стиральная машина
На берлинской Курфюрстендамм - а где же еще? - с не-
давних пор можно видеть магазин, где покупателю пред-
лагается новая, сверхпрактичная стиральная машина. Обе
витрины магазина призваны убедить в этом прохожих.
Средства убеждения на сей раз избраны без привычных
в таких случаях поучительных обращений к эпизодам все-
мирной истории, поставленной на службу рекламе и со-
стоящей, если верить, исключительно из достижений
прогресса. В соответствии с этим идеалистическим миро-
воззрением новых времен преимущества всякого нового
изобретения, которое надобно поскорей и повыгодней
сбыть, доводятся до нашего сознания таким образом, что
в одной из витрин конкретизируются убогая нищета и му-
чения, с которыми прежде была сопряжена стирка, зато
в другой демонстрируется блаженство, дарованное нам
нашей эпохой и новой стиральной машиной. То бишь яв-
лено наглядное доказательство истинного высвобожде-
ния, которое принесло человечеству новое патентованное
чудо современной техники. Многие прохожие, потрясен-
ные масштабом сопоставления, надолго замирают перед
двумя витринами, и нет никакого сомнения, что большин-
ство снова пускаются в путь, унося с собой продуктивную
идею немедленно начать экономить, дабы уже вскорости
приобрести, наконец, новую стиральную машину.
Это желание утверждается в сознании прохожих тем
сильнее, чем явственнее в оформлении витрины подчер-
кивается неразрывная связь новой стиральной машины
с современным бытовым комфортом вообще; тогда как,
182
в соответствии с той же логикой, примитивное, чудовищ-
ное обыкновение «по старинке» тереть белье на грубой
стиральной доске в жестяном корыте с очевидностью
влечет за собой погрязание в бедняцком, неудобном и не-
здоровом образе жизни. Ибо в витрине, демонстрирую-
щей прежний, примитивный и, в сущности, недостойный
человека способ освобождения белья от грязи, можно
увидеть не только деревянную бадью, замшелую и чуть ли
не покрытую плесенью, - нет! В этой допотопной пра-
чечной все омерзительно! Ядовитая ржа разъедает же-
лезные обручи, которые из последних сил удерживают
в своих чахоточных объятьях трухлявые доски. На за-
днем плане разрисованная декорация показывает нам
в высшей степени негигиеничную кухонную утварь, ко-
торую явно моют и чистят редко и неправильно, да и раз-
вешена она на искусно изображенных ржавых гвоздях
с таким устрашающим уродством, что вред ее для здоро-
вья несомненен. Шаткий, неудобный, кособокий стул
примостился возле угловатого стирального столика на
хотя и чугунных, но расползающихся, кривых и рахитич-
ных ножках. Вы только гляньте! Вот как в прежние вре-
мена, до изобретения новой стиральной машины, прозя-
бало несчастное человечество: денно и нощно горбилось
оно над своими жестяными корытами, заскорузлыми ру-
ками тщетно оттирая грязь со своего нечистого белья.
А если случалось горемычной прачке на минутку при-
сесть, то только на такой вот убогий стул, грозивший
ежесекундно развалиться даже под тщедушным весом ее
и без того отощавшего тела. И все это наши дурни предки
называли жизнью! По утрам плеснув на свои измученные
лица пригоршню кишащей бактериями колодезной воды
из убогого умывальника, что еле-еле держится на вон том
разболтанном умывальном столике, они ходили вечно
грязные и в конце концов умирали от бубонной чумы, чьи
бациллы гнездились и размножались в их допотопных
бадьях и корытах.
Зато сегодня - с тех пор, как изобретена новая сти-
ральная машина - как нетрудно убедиться, все стало сов-
183
сем по-другому: кастрюли сияют серебристым алюмини-
ем, светлая кухонная мебель и плита поражают удоб-
ством и чистотой, человек здесь уже не сгибается в три
погибели, а гордо стоит в полный рост возле сияющего
аппарата из нержавеющей стали, управляемого одним
грациозным движением руки, одним поворотом послуш-
ного рычага, этот человек принимает душ в фарфорово-
белоснежной ванне, по три раза на дню меняет чистые
рубашки и умирает в конце концов в преклонном воз-
расте просто от старческой немощи, хотя и этой причи-
не смерти осталось жить от силы несколько десятиле-
тий, ибо современная медицина, несомненно, победит
и ее. Земная жизнь возле современной стиральной ма-
шины сравнима разве что с существованием в раю, ко-
торое в связи с этим, за ненадобностью, вообще стало
весьма сомнительным. Неужели нужны еще какие-то
доказательства? Что ж, современная коммерция готова
предоставить и их. Опасение, что бытовой реквизит
и размалеванные декорации не окажут на прохожих
должного воздействия, породило в коммерческих голо-
вах гениальную в своей простоте и несомненно амери-
канскую идею поместить в витрине рядом с предметами
и муляжами живых людей. Ведь, по счастью, антисани-
тарные старушки времен допотопных стиральных ко-
рыт еще не все вымерли. Вот одну такую бабусю и наня-
ли, запихнули в витрину как некую трижды проклятую
данаиду1 и приказали за скудную поденную плату впус-
тую стирать грязные рубашки. Зато в современную вит-
рину определили ее внучку, живую, молоденькую, хоро-
шенькую, беспрерывно манипулирующую кнопками
и рычагами стиральную гёрл, в кокетливом колпачке,
чулочках искусственного шелка и с маникюром.
И теперь ежедневно, ближе к вечеру, на Курфюрстен-
дамм можно наблюдать этот захватывающий, возвышен-
1 Данаиды - дочери ливийского царя Даная. В наказание за совер-
шенные злодеяния были обречены вечно наполнять водой бездонные
сосуды.
184
ный спектакль - видимо, до тех пор, пока все потенци-
альные покупатели не обзаведутся новой стиральной
машиной. И ни градостроительный надзор, ни полиция
нравов ничего против подобной рекламы не имеют. Это
в чистом виде манифестация американского рекламного
идеализма, который мало-помалу начинает воодушевлять
и Европу и, само собой, отвоевывает себе плацдарм и в
Берлине, на Курфюрстендамм, этой столбовой дороге
цивилизации. Полагаю, за отдельную плату он готов, чего
доброго, показать нам даже кончину несчастной старуш-
ки над ее убогим корытом, а стиральную гёрл заставить
исполнять победный танец над трупом родимой бабушки.
Это было бы вполне в духе нашего времени и современ-
ных способов стирки.
Послесловие:
Когда эти строки уже были написаны, они, к сожале-
нию, утратили наглядность: стиральная гёрл и ее бабушка
из витрин на Курфюрстендамм исчезли - скорее всего,
лишь на время. Вфоятно, они выступают теперь в витри-
нах других магазинов. Ибо предположить, что в современ-
ной коммерции происходит улучшение вкусов, невозмож-
но. Улучшаются в наши дни только стиральные машины.
Мюнхнер Нойесте Нахрихтен, 17.11.1929
Королева красоты
Вот и снова подошло время выбирать королеву красо-
ты - как давно мы были лишены этого счастья! Газеты
сообщают, что уже образован «выборный комитет». По
аналогичным примерам мы хорошо знаем, как проходят
подобные мероприятия: комитет изучает и отбирает при-
сланные фотографии соискательниц, потом отбирает
еще раз, потом еще, покуда не остается одна-единственная
счастливица. Ее-то и провозглашают королевой красоты.
Ее чествуют, интервьюируют и фотографируют снова,
185
будто на прежних, присланных на конкурс фотографиях,
она выглядела еще не вполне королевой. Пронырливые
журналисты жаждут разузнать всю подноготную о самой
героине и ее семье, так что если даже она родом из глухой
и несусветно далекой провинции, они все равно не пре-
минут навестить ее отчий дом. Так уж повелось, что коро-
лева обычно происходит из среды людей скромных, но
порядочных. В качестве отцов королевы особым предпо-
чтением пользуются ремесленники, поскольку их чест-
ность почему-то подвергается сомнению в наименьшей
степени. «Общественность» (постепенно, заметим в скоб-
ках, начинающая заменять у нас человечество), которую
нисколько не волнует трудная доля «маленьких людей»,
с тем большим пылом готова растрогаться до слез при
виде счастливой участи, которая иной раз выпадает их
детям. Кстати, ремесленники способны растрогать нас
хотя бы потому, что вымирают с той же стремительно-
стью, с какой их дочери отчаливают в Голливуд. Ведь не-
спроста роскошная идея выбирать королев красоты при-
шла к нам именно оттуда (а вовсе не от древних, красивых
обычаев разных народов и племен, как некоторые оши-
бочно полагают). Потому как главная цель тут вовсе не
в том, чтобы отобрать определенное количество наибо-
лее красивых особей женского пола, а в том, чтобы обес-
печить массовое «пополнение» армии хорошеньких деву-
шек, из рядов которой затем можно вербовать «див» для
будущих фильмов. И нечему удивляться, что в наше время,
когда о красоте и силе трубят столько, что человеческое
достоинство поневоле отступает на задний план, колони-
альные народы Европы из кожи вон лезут, лишь бы про-
демонстрировать баям американского кино, какой отмен-
ный, породистый материал они способны поставлять.
Женщинам же, которые лишь совсем недавно доказали
миру свое право быть парламентариями, адвокатами, при-
сяжными, время от времени почему-то представляется
особенно важным вернуть к жизни стародавний обычай,
согласно которому большинство из них в древности по-
просту выставлялось на торги на рынках. (Что вместо
186
«рабынь» и «невольниц» их сегодня именуют «королева-
ми красоты» - всего лишь дань изменившимся социаль-
ным условностям.) Таков еще один парадокс нашего мира,
и без того кишащего противоречиями, которые он тщет-
но пытается скрыть, то и дело ссылаясь на «переходное
состояние», в коем якобы пребывает.
Тем не менее даже в наши дни европейские нации, по
крайней мере по различным политическим поводам, вы-
казывают столь ревностное внимание к вопросам наци-
онального достоинства, что остается только изумляться
единодушному энтузиазму, с каким, по обыкновению, вы-
боры очередной королевы красоты освещаются газетами
всех политических направлений. Как будто это всего
лишь очередное «событие общественной жизни», а не
симптом чудовищного варварства, когда любое, кем и как
угодно организованное сборище швейников, модельеров
и обозревателей светской хроники присваивает себе пра-
во, во-первых, судить и даже определять первенство
в вопросах женской красоты, а, во-вторых, выявлять те
или иные «национальные типы» этой красоты и даже эк-
спортировать их в Америку! После чего бедные избран-
ницы в кадрах еженедельной кинохроники всех стран
мира с жалкой улыбкой демонстрируют себя, «представ-
ляя», чтобы не сказать «посрамляя» свои народы. А в ог-
ромном кабинете, обставленном с подчеркнутой - теперь
это снова в моде - деловитостью, восседает директор ко-
нечно же «совместной», конечно же «международной»
американо-европейской кинокомпании, этакий король
киноиндустрии, причем король самый взаправдашний,
рядом с которым любая королева красоты просто пига-
лица, ноль без палочки, и, прищурив один глаз, другим
лениво, но придирчиво изучает россыпь национальных
«королев», услужливо разложенную перед ним из объ-
емистой картотеки.
- Вот эту как звать? - спросит он внезапно, ткнув пух-
лым пальцем в номер Р.И.767.
- Мицци Моосхубер! - выпалит секретарь. (Ибо волей
случая эта королева родом из Корнойбурга под Веной.)
187
- Ну и имечко! - буркнет директор. - Вызовите ее, толь-
ко имя поменяйте.
- Аделина Грей1.
- Ну, пусть хоть так.
И новоиспеченная Аделина Грей получает шанс - воз-
можно, ее теперь «сделают».
Не то чтобы я считаю, будто стать кинодивой зазорнее,
нежели продавщицей в магазине. Постыдна сама эта сов-
ременная вариация классического предания, позволяю-
щая киноагенту разыгрывать из себя Париса, прельщая
несмышленых девушек божественным уделом будущей
Афродиты. Постыдна сама эта машинерия, где перемеша-
ны мифология и мода и где сотни королев, словно мухи,
обречены погибнуть в полной безвестности, чтобы одна
«подошла» на какую-нибудь роль. Из всех королев красо-
ты, выбранных за последние три года, слава ни одной не
продержалась дольше нескольких недель. А из всех бор-
зописцев, что после каждого конкурса сочиняют о побе-
дительнице чуть ли не романы, суля ей блистательный
взлет из анонимной «нищеты предместий» к вершинам
славы, хоть один удосужился поинтересоваться дальней-
шей судьбой своей героини? Сумела ли хоть одна из этих
королев сделать карьеру? Или все так и остались бедными
статистками? Променяв анонимную «нищету предмес-
тий» на анонимную заурадность в «коллективе»? Заняты
ли хотя бы в эпизодах? Вышли замуж? Или статистками
кордебалета танцуют в ревю? Красивы ли еще? Живут ли
в Голливуде? Или вернулись к своим отцам-ремесленни-
кам? Увы, ни об одной мы никогда не прочтем больше ни
строчки, они канули в безвестность, утонули в сонме дру-
гих, столь же ладно сложенных красавиц, которых с оди-
наковым успехом производят на свет все нации и корону-
ют лишь затем, чтобы потом не отличать одну от другой...
Мюнхнер Нойесте Нахрихтен, 14.02.1930
1 Английское «grey» означает «серый» во всех смысловых оттенках
этого понятия.
188
Гёрлз
Гёрлз выступали между двумя «полными» номерами, так
сказать, в полуантракте, во время которого иные из зри-
телей, - очевидно, те, кто уже в прошлые визиты успел
пресытиться их плясками, - отправились либо в буфет на
втором этаже, либо на улицу выкурить сигаретку. Хотя
гёрлз уже начали демонстрировать свое искусство, про-
давщица шоколада, ничуть не смущаясь, оглашала зал сво-
ими зычными посулами - для нее, похоже, эти шестнад-
цать полуголых девушек просто заменяли занавес. Даже
сидя в первом ряду партера, невозможно было отличить
эти шестнадцать созданий одно от другого, а различные
оттенки в цвете их волос или кожи казались режиссерс-
кой задумкой, торопливо исполненной за кулисами рукой
гримера перед самым выходом на сцену - и вовсе не для
того, допустим, чтобы, девушек, не дай бог, можно было
друг от дружки отличать, а лишь ради придания всему зре-
лищу оптического разнообразия и, так сказать, эффекта
большей жизненности. Шестнадцать танцующих груднич-
ков и то легче было бы различать, чем этих «гёрлиц», чей
возраст, кстати, тоже даже приблизительному определе-
нию не поддается. Казалось, все они в равной мере наде-
лены беззаботным нравом хорошеньких девчушек и теле-
сными статями отборных особей женского пола. Природе
не пришлось особенно трудиться, производя их на свет:
достаточно было взять из своего необъятного резервуара
некоторое количество мальчиково-девичьего очарования
(тип «американская амазонка»), разделить их на шестнад-
цать равных частей - и гёрлз готовы. Потом они с самого
раннего детства, пританцовывая, прямым, как беговая
дорожка, путем продвигались к совершенству силы и кра-
соты, а у финиша уже стояло наше жизнерадостное сто-
летие, дабы принять в свои объятия гигантскую армию
мускулов и конечностей, заряженных поистине всесокру-
шающим оптимизмом. Там, куда вступит эта армия, уже
не растут сорняки скепсиса, - только витамины. Питаемые
ими, эти шестнадцать девушек вступают в ту как бы вовсе
189
без возраста пору юности, которая, должно быть, и име-
нуется «герлячеством». Взрослеть они уже точно больше
не будут. Свои годы они будут откладывать в некую далеко
упрятанную копилку, так что время, само тем временем
разительно преображенное, ничего с этими гёрлз поде-
лать не в силах, если потребует мода, они будут танцевать
хоть тысячу лет - и все только ради заполнения пауз.
По тридцать две штуки, по шестнадцать пар абсолютно
одинаковых ног и рук вскидываются в воздух, как одна, -
девушки словно исполняют парадный марш нашей слав-
ной мирной послевоенной эпохи. А кроме этого ровным
счетом ничего и не происходит, девушки иногда берутся
за руки, как в хороводе, но круг не образуют, остаются
в шеренге. Потом руки размыкаются, и юницы с новой
силой продолжают выстукивать каблучками по подмост-
кам сцены. По краям их цепи, там, где широкий сереб-
ристый луч прожектора обрезает полотнище тьмы, на
самой границе черноты и света можно видеть белую клу-
бистую круговерть пылинок - на самом деле это пудра,
крохотными танцующими молекулами отделившаяся от
девичьих тел, это отколовшиеся частицы их танцующей
красоты. Но отнюдь не только красоты! Ибо иной раз
кажется, что зрителю, дабы убедиться в реальности деву-
шек, обязательно нужны подобные, хоть самые ничтож-
ные, доказательства их телесности, пусть даже в виде
пылинок пудры, которые, в сопоставлении с неправдо-
подобной, нечеловеческой синхронностью их дрессиров-
ки, все-таки выглядят крохотными проявлениями чело-
вечности. Познание того, что так называемое «подспорье
красоты» вроде пудры всего лишь косметическая добав-
ка, а не сущностная часть их самих, позволяет нам наде-
яться, что сами девушки, возможно, все же сотворены из
некоей женственной субстанции. Хотя поневоле закра-
дывается мысль, что они всего лишь своего рода нимфы
для варьете, порожденные американским политеизмом -
будто специально созданные для конкурсов красоты до-
чери Артемиды (обитающей, разумеется, в Голливуде),
пышущие здоровьем и дважды в неделю проходящие ос-
190
мотр у дантиста. Позже, уже после представления, волею
благоприятно подвернувшегося случая, я встретился с де-
вушками еще раз. Они возвращались домой, строем, по-
парно, как ученицы лицея, отправляющиеся на торжест-
ва по случаю национального праздника. За ними на низ-
ких, так называемых гигиеничных каблуках, какими
беспощадно вытаптывается реакционные мужские иллю-
зии относительно грациозности женской походки, вы-
шагивала танцмейстер, строгая дама в роговых очках.
Они выглядели невероятно благопристойно, эти гёрлз,
числом шестнадцать, уже в одиннадцать вечера отправ-
ляющиеся в свои гостиничные кроватки. И бравый пури-
танизм, осенявший их благочинное возвращение, был
кровным братом той бесполой муштры, результаты кото-
рой они, полуголые, одинаковые, неразличимые, в два
притопа три прихлопа без тени женской прелести де-
монстрировали из антракта в антракт, являя собой обра-
зец той нравственной чистоты, какой одержимы девушки
в американских фильмах и американские законодатели
в пылу борьбы за сухой закон. Довольно жуткое это было
зрелище: созерцать добродетель в точно такой же наготе,
в какой обычно, покуда еще был жив, представал только
порок. Но теперь порок мертв! Бездыханный, лежит он
на путях победного марша красоты и силы, растоптан-
ный целомудрием, которое, впрочем, тоже давно уже не
считается добродетелью.
Дас Тагебух, 05.04.1930
Роберт Музиль
Афоризмы1
Замешки2
К понятию гения. Не следовало бы говорить: гений на
столетие опередил свое время. Людям такое очень не-
приятно слышать, это заведомо настраивало их против
всего гениального. И плодило все новых дураков, укреп-
ляя их в их самомнении. К тому же это ведь еще и неправ-
да, по меньшей мере отчасти: ибо именно в гениальных
личностях воплощается дух их времени - пусть и против
их воли, без их ведома. Вероятно, правильней, да и более
педагогично было бы говорить, что средний человек на
столетие от своего времени отстает.
Новый дух явился? Не так давно подобное утверждение
было всего лишь лозунгом отдельных художественных
групп; сегодня оно - предмет гордости марширующих
масс. Как тут не сказать: дух-то всегда, пусть и во всей
своей противоречивости, один и тот же - просто в сов-
ременниках его у кого больше, у кого меньше!
Герою, дабы проявить себя, позарез нужны злосчастья.
Беда и герой столь же неразлучны, как болезнь и жар.
1 Здесь помещены - за исключением немногочисленных очевид-
ных повторов - три подборки афоризмов, опубликованных Робертом
Музилем при жизни в австрийской и швейцарской прессе 30-х гг.
'-' Опубликовано в швейцарской газете « Национал ь Цайтунг»
(Базель) 17.11.1935.
192
Много говоришь о себе считается признаком глупости.
Однако человечество весьма своеобразно обходит этот
запрет - благодаря поэтам!
Человечество вообще любит в порядке исключения позво-
лять себе то, что само же и запрещает. Так, например,
когда один человек восхваляет самого себя, это счита-
ется признаком дурного тона, если не глупости; однако
стоит людям объединиться в массу, партию, религиоз-
ную общину, нацию или еще во что-то, они принимают-
ся восхвалять себя с полнейшим бесстыдством. Они
начинают восхвалять себя, как только вместо «я» могут
сказать «мы». Дескать, только мы стоим за правое дело,
осенены Божьей милостью или призваны историей, - это
еще самое скромное из того, на что они горазды; и счи-
тают, что это не только позволительно, но еще и добрый
знак!
Примечательно, что во времена возобладания подоб-
ных настроений поэты оказываются либо вообще не
нужны, либо считаются презренными слабаками.
Весьма своеобразная шкала ценностей вот какая: когда го-
ворят «Он человек дельный» - это считается безуслов-
ной похвалой. «Он человек добрый» тоже считается
похвалой, но иногда уже как бы с некоторой оговоркой
в том смысле, что добрый - он же и глупый. Тогда как
дефиниция «он человек интеллигентный» - что вообще-
то означает всего лишь: деликатный, тактичный, внима-
тельный - в определенных кругах считалась подозри-
тельной еще задолго до появления формулы «интелли-
гентская бестия» -смотри, например, «интеллигентишка»
и «западник» у Достоевского. Таким образом, по нашей
оценке: лучше плохой, чем глупый, но лучше добрый,
чем интеллигентный. К сему следовало бы еще добавить,
что эта ниже всех поставленная интеллигентность как
раз и представляет собой тот тип ума, который предпоч-
тет скорее считаться плохим, чем глупым. Одним сло-
вом, как говорится, тяжелый случай.
193
Солнечный писатель: он восхваляет не сам себя, он про-
славляет доброту Господа, его сотворившую. Это его
форма тщеславия.
Молодость склонна переоценивать все самое новое,
ибо чувствует себя с ним ровесницей. Вот почему несчас-
тье вдвойне, ежели это новое оказывается еще и плохим.
Успех у публики: Принято думать, что гораздо труднее
распознать истинно значительное, нежели, даже распоз-
нав его, суметь отличить от него незначительное. Опыт
искусства, как, наверное, и всеобщий опыт, снова и сно-
ва учит нас обратному: гораздо легче убедить определен-
ное число людей в значительности чего-то, нежели удер-
жать их от того, чтобы они при первой же возможности
не путали его с незначительным.
В «Метафизике музыки» у Шопенгауэра сказано, что
в музыке нам еще раз явлен целый мир. Все можно ска-
зать через музыку, этот «...всеобщий язык, отчетливость
которого превосходит даже отчетливость видимого
мира». Только на этом языке возможно полное взаимо-
понимание между людьми. - Если бы этот великий, в дан-
ном - исключительном - случае к тому же оптимистичес-
кий пессимист еще и до кино дожил! Вот бы интересно
было послушать, как он объяснит, по какому такому не-
доразумению его аргументы с той же неопровержимой
легкостью распространяются и на кино!
К мужскому и женскому вопросу. Конечно, отнюдь не бес-
спорно рассуждать о душе или о «психологии» мужчины
и женщины так, словно это две разных души и две разных
психологии. Однако в жизни и в самом деле нет более
существенного, более принципиального различия, не-
жели различие между более грубым и более нежным ти-
пом конституции. В конце концов, мы произошли от
животного вида, где самка, пусть и в ограниченной мере,
господствует почти во всех видах деятельности самца-
194
мужчины, - а душа созвучна деятельности. По этой же
причине следует заключить, что вместе с характером
деятельностеи меняется и душа, а это значит, что душа
женщины должна была измениться больше, чем душа
мужчины; но поскольку душа никогда не меняется пол-
ностью и ни с чем не расстается всецело, нас не должно
удивлять, что женщина сохранила в себе естественную,
природно-исконную психологию наряду с той, что выпа-
ла на ее долю позднее, - чуть было не сказал: сохранила
подлинную свою сущность наряду с мнимой. К примеру,
вид женщины, изрыгающей проклятия, считается оттал-
кивающим; но иногда он может быть и трогательно ес-
тественным - а именно, когда она думает, что за ней ник-
то не наблюдает, что она наедине со своим Создателем.
Всяческие неясности1
Народ переводчиков. Мы прославляли себя открытым
народом, потому что мы так рьяно переводим, а перево-
ды занимают столь важное место в нашей национальной
литературе. Зачастую из этого факта выводили даже
весьма причудливую психологему, которая выглядела
примерно так: поскольку мы, немцы, географически про-
живаем в центре Европы, нам самой судьбой назначено
быть носителями европейского духа. В связи с чем мы
все ужасно гордились, как будто нет иного, куда более
прозаического объяснения, которое сейчас снова под-
тверждается: немецкая литература никогда не знала не-
достатка в своих значительных писателях, но их снова
и снова затирали и затаптывали всякие другие писатели,
тоже свои, но другие. В последний раз - лет этак трид-
цать-сорок назад - немецкая литература оправилась уже
с трудом, по необходимости опираясь на русскую, скан-
динавскую, французскую литературу, потому как сама
напрочь была заполонена родными сорняками, которых
1 Опубликовано в австрийской газете «Дер Винер Таг» 31.05.1936.
195
ее естественная, невыкорчеванная почва неизменно
производит в куда большем количестве, нежели культур-
ных растений. Кого-то внуки наши будут переводить?
Что говоритЛихтенберг? «Мне кажется, немец особен-
но силен в тех оригинальных произведениях, где до него
уже как следует поработал какой-нибудь другой чудак;
или, иными словами, немец в совершенстве владеет ис-
кусством оказываться оригинальным в подражании.»
Почти полтора века прошло с тех пор, как это написано!
Но ведь это означает: не раса, а судьба!
Никакой ошибки. В собрании автографов один из поэ-
тов оставил такое вот изречение: «Высшее искусство:
самые глубокие вещи говорить гладко.» Но гладко - это
ровно, плоско, то есть тут, очевидно, описка - или все же
нечаянная правда? Ибо сочетание глубины замысла
с гладкостью исполнения издавна считается у немцев кри-
терием истинной поэзии. Об этом еще много всего мож-
но было бы написать; но не трудись понапрасну: то, что
«гладко» наряду с «ровно» и «плоско» имеет еще и второе,
чреватое подобными вот двусмысленностями значение
в смысле: «просто», «ясно», «понятно», «не ухабисто»,
«близко к земле» - всё это выражено в самом слове!
Забывчивость жизни. Еще и сегодня есть немало людей,
живших в одно время с Шопегауэром и все еще живущих
в наши дни, радом с нами. Шопенгауэр же обменивался
письмами с Гете по поводу его учения о цвете. Многое
вытерпел от Фихте. Вагнер посылал ему свое «Кольцо
Нибелунгов». Ницше посвятил ему целый гимн - гимн
Шопенгауэру как воспитателю. И родился он еще до
Великой Французской революции. Все эти густые пере-
плетения сегодня - как разорванная ткань. И парочка,
выходящая из кино с вопросом: «Чему еще мы посвятим
этот вечер?» - разве не достойна того же почитания, что
и наши библейские прародители?
196
Успех мужчины у женщины начинается с того, что он,
к ее восхищению, оказывается в состоянии съесть три
куска торта, или рассмешить ее тем, что, когда другие
мужчины с пеной у рта спорят, спокойно заявляет: «Мне
по этому поводу сказать нечего».
Из жизни общества. Что можно ответить, когда женщи-
на говорит: «Раньше я в Азию всегда хотела, а теперь мне
Африка больше нравится!»?
Из черновой тетради1
Невинность твари. Где кончается невинность твари?
Там, где врожденный для всего данного животного вида
способ действования начинает допускать и выказывать
индивидуальные отклонения; то есть с первыми же про-
блесками свободы, ответственности и разумности!
Начало и конец. То, что с течением десятилетий умное
начинание оборачивается глупостью, как это случается
в любом народе, повредило немецкому духу куда меньше,
чем то, что благодаря его трудолюбию иное глупое начи-
нание со временем худо-бедно умнело. Слишком уж твер-
до мы убеждены, что так оно всегда и будет.
Литература. О несущественности в литературе, ее не-
плодотворности и о корнях этого недуга написано, хотя
и по совсем другому поводу, еще у Фомы Кемпийского
в его «Imitatio Christi»2 в главе о том, как избегать лишних
слов: «Но отчего мы так любим говорить и рассказывать
друг другу, ежели, впадая в молчание, мы столь редко не
1 Опубликовано в ежегодном австрийском альманахе «Ди Рапнен»
(Вена, 1937).
2 Фома Кемпийский ( 1379-1471 ) - немецкий монах и католический
писатель, «Imitatio Christi» («О подражании Христу», лат.) - его на-
иболее известный трактат (1427).
197
тревожим нашу совесть? Мы оттого так любим погово-
рить, что уповаем взаимными речами утешить друг друга,
желая облегчить наше сердце, утомленное всякими мыс-
лями. А паче других любим мы говорить и думать о тех
вещах, которые любим очень, к которым вожделеем, или
о тех, которые противны нам. Но увы! Как же часто на-
прасны и тщетны наши речи. Ибо сие внешнее утешение
есть немалый вред утешению внутреннему, божествен-
ному.» Все это вполне приложимо и сегодня к литерату-
ре подлинной и литературе мнимой, хотя о них тут ни
слова не сказано.
Жестокость. Не учит ли нас жизнь, что жестокость че-
ловечества возрастает в той же мере, в какой жестокость
отдельного человека идет на убыль? Мы долгое время
превратно истолковывали жестокость диких народов;
теперь известно, что жестокость эта по большей части
коренится в их религиозных представлениях или суеве-
риях. Однако тем необъяснимей оказывается куда более
свирепая жестокость на стадии цивилизации. Может,
настоящая-то жестокость благодаря окультуриванию
и цивилизации только и возникает? Дикий зверь не жес-
ток, он действует целесообразно, он убивает, когда голо-
ден или когда чувствует угрозу, а в своих боевых действи-
ях заходит дальше необходимого лишь в той мере, кото-
рую можно объяснить возбуждением. И лишь когда
инстинкт перестает служить нужде, он разворачивается
во всей своей необузданности и возрастает неимоверно.
Самая свирепая жестокость - у сытой кошки, самая сви-
репая злоба - у собаки за забором.
Бывает ли глупая музыка ? Вопрос о том, бывает ли глу-
пая музыка, всю свою щекотливость обнаруживает лишь
в отрыве от того, что в этой музыке поддается изучению
и заучиванию. Одному этот вопрос представляется впол-
не естественным: почему нет, ведь бывает же музыка
глубокая, даже глубокомысленная; другому, однако, он
кажется совершенно невозможным, поскольку бессмыс-
198
ленно прилагать определение «глупый» к форме и чувс-
тву. Обоим можно порекомендовать маленький и безо-
бидный фокус - перевернуть вопрос и спросить себя:
а может, сама глупость музыкальна? Бесконечные повто-
ры, своенравное упрямство, с которым талдычится один
и тот же мотив, раздувание собственных находок, дви-
жение по кругу, весьма ограниченные отклонения от
однажды постигнутого, пафос и энергия вместо духов-
ного озарения - глупость без ложной скромности могла
бы заявить, что все это - излюбленные свойства и ее на-
туры! Однако, чтобы завершить дело миром, скажем так:
вопрос о том, боится ли великая богиня щекотки под
мышкой - это вопрос не для праздных любопытствую-
щих, а только для пылкого поклонника.
Эклектика и историческая справедливость. То, что эклек-
тика, эта вторичность вкуса, играет в искусстве столь
заметную роль, кажется почти ребусом, если поставить
вопрос следующим образом: «Отчего так получается, что
плохие художники любой эпохи в качестве образцов для
подражания из предыдущей эпохи неизменно избирают
хороших художников, а не плохих?» Ребус этот, похоже,
легко разгадывается, если подметить, что в этой форму-
ле вместо слова «хороших» могло бы стоять и другое
слово: «признанных». Ибо эклектик прежде всего зави-
сим от всеобщего признания, больше того - он сам есть
выражение этого признания. Однако основной вопрос
тем самым отнюдь не решен, поскольку эклектика поми-
мо этой зависимости безусловно содержит в себе еще
и компонент избранности. Ибо то, чему подражает эк-
лектик, должно быть не только признанным, но и хоро-
шим искусством. Таким образом, вопрос об эклектике
с неизбежностью приводит нас к другому. Как получает-
ся, что успех после жизни выпадает только на долю дейс-
твительно значительных художников?
Как получается, что переоцененные липовые мастера
с обновлением времени теряют свою притягательность,
а естественный соблазн, которым посредственность
199
привлекает посредственность, вдруг преодолевается
чем-то другим? Это прямо-таки вынуждает нас предполо-
жить, что дурной вкус изменяется раньше хорошего.
Более того: вынуждает предположить, что он делает это
сам по себе, примерно так же, как проступает на небе
свет звёзд после захода ослепительно яркого солнца, на
чем так часто зиждились набожные упования человечес-
тва. Короче говоря: это так называемая историческая
справедливость, которая должна установиться потом,
в конечном счете.
Так значит, она есть? Отчасти, конечно, она всего
лишь изобретение историков, которые пугали ею тира-
нов, выдавая всемирную историю за всемирный суд - по
крайней мере во времена, когда тираны еще сами не ста-
новились писателями. В те добрые, древние времена
политика и культура еще стояли друг к другу в оппози-
ции. С другой же стороны, не приходится сомневаться
и в том, что некий постоянно действующий процесс про-
яснения происходит во времени - его-то в определенной
мере и можно назвать исторической справедливостью
и поумнением.
И на обычное истолкование этого процесса, -дескать,
причину тут следует искать в «удаленности от собы-
тий», - тоже вроде бы возразить нечего. Всякий знает,
что это такое - посмотреть на одно и то же дело с разных
сторон, из разных времен, из разных настроений и жиз-
ненных ситуаций: суждения наши при этом утрачивают
скоропалительность, обретают некоторую зрелость. По
образцу этого опыта и образовано это представление об
удаленности, дистанции, с помощью которого мы пред-
полагаем в наших потомках зрелость суждения. Однако
здесь, при перенесении личного опыта в сферу всеобще-
го, следует помнить об одном маленьком различии. Ибо
это вовсе не некий абстрактный дух, в котором зреет
верность суждений, но люди духа, которые способствуют
их формированию; а историческая дистанция означает
лишь то, что им у нас обычно дозволяется сесть за стол
лишь после того, как все живущие уже наелись.
200
Следовательно, историческая справедливость устанав-
ливается главным образом за счет того, что здоровых,
живых людей не волнуют мертвецы и их прошлые дела.
Именно этим мы и обязаны той свободной деловитости,
с которой искусство вычленяет из времени свои шедев-
ры; пожалуй, можно даже сказать, что в нетленных, вне-
временных творениях культуры выражено вовсе не их
время, а то, до чего это время своими злободневными
вожделениями не досягнуло, - они несут в себе забывчи-
вость своего времени, его рассеянность.
В таком случае эклектику следовало бы определить как
нечто среднее и посредничающее между духом и вожде-
лением.
(1935-1937)
Стефан Цвейг
Америго
Повесть об одной исторической ошибке
Америго
Почему, в честь кого Америка зовется Америкой?
На вопрос этот без запинки ответит любой школьник:
конечно, в честь Америго Веспуччи!
Однако следующий вопрос, затруднит, пожалуй,
и многих взрослых: а за какие такие заслуги имя Америго
Веспуччи присвоено целому континенту? Уж не потому
ли, что Веспуччи Америку открыл? Да отродясь он ее не
открывал! Может, он первым вступил не на окружающие
Америку острова, а на большую землю? И этого не было,
вовсе не Веспуччи первым высадился на континент,
а Колумб и Себастьян Кабот. Тогда, может, этот человек
обманом присвоил себе лавры первооткрывателя? Нет,
никогда и ни перед какой инстанцией Веспуччи не заяв-
лял подобных притязаний. Или, может, он из тщеславия
предложил дать новооткрытой земле свое имя, ловко
воспользовавшись своим авторитетом ученого и карто-
графа? Да нет же, не делал он ничего подобного, он при
жизни, скорей всего, вообще ни сном ни духом не ведал,
что Америке присвоено его имя. В таком случае, с какой
стати именно ему, раз он ничего подобного не совершал,
выпала честь увековечить свое имя в названии целого
континента? Почему Америка зовется именно Америкой,
а не Колумбией?
Чтобы понять, почему так вышло, придется распутать
поистине невероятный клубок случайностей, ошибок,
недоразумений, мало-помалу выясняя историю гранди-
202
озной славы, свалившейся на человека благодаря путе-
шествию, которого тот никогда не совершал ни на деле,
ни даже на словах и благодаря которому его именем на-
речена теперь четвертая часть света на нашей планете.
Вот уже четыре столетия мир дивится и негодует по по-
воду нелепости этого наименования. Америго Веспуччи
снова и снова обвиняют в темных делишках и нечистоп-
лотных махинациях, с помощью которых тот якобы ко-
варно присвоил себе лавры первооткрывателя; все но-
вые и новые ученые форумы дискутируют на этом не-
скончаемом судебном разбирательстве по делу
о мошенничестве путем распространения заведомо лож-
ных сведений. В прениях сторон одни ораторы Америго
Веспуччи полностью оправдывали, другие пригвождали
к позорному столбу, и чем решительней настаивали за-
щитники на полной его невиновности, тем яростней
неистовствовали обвинители, на все лады уличавшие
его в подлогах, плагиате и всяческой лжи. В наше время
материалы этой полемики со всеми ее гипотезами, до-
казательствами и опровержениями способны составить
целую библиотеку; одним авторам крестный отец
Америки представляется amplificator mundi1, великим
ученым мужем, мореплавателем и певооткрывателем,
раздвинувшим мировые горизонты, другие видят в нем
лишь наглого проходимца и шарлатана, обманом впи-
савшего свое имя в героическую историю славных гео-
графических открытий.
Так на чьей же стороне истина? Или, скажем осторож-
нее, на чьей стороне она вероятнее всего?
В наше время так называемое дело Веспуччи давно
уже перестало быть проблемой сугубо историко-геогра-
фической или филологической. Это своего рода умс-
твенная головоломка, в которой может попробовать
силы всякий, кому охота потешить свою любознатель-
ность, это нечто вроде шахматной задачи, на первый
взгляд даже не слишком сложной, ведь фигур-то совсем
1 Человеком, расширившим мировые горизонты (лат.).
203
немного - пресловутый литературный опус Веспуччи
вместе со всеми приложениями и документами занима-
ет страниц сорок-пятьдесят, не более. Вот почему я ре-
шил, что и мне не зазорно расставить фигуры и еще раз,
ход за ходом, повторить знаменитейшую шахматную
партию, сыгранную когда-то историей, со всеми ее гран-
диозными озарениями и фатальными промахами.
Единственное, чего потребует от читателя знакомство
с моим сочинением, - это постараться забыть все свои
географические познания, а первым делом напрочь вы-
бросить из головы внутренний образ, картографический
контур Америки и даже саму мысль о существовании ее
как континента. Лишь тот, кто способен душою погру-
зиться в неведение и мрак давно минувших столетий,
сможет ощутить изумление и энтузиазм тех поколений
человечества, на глазах у которых из безбрежных океан-
ских хлябей начали проступать контуры негаданной до-
селе суши.
А как только человечество узнает нечто новое, оно
первым делом спешит дать ему имя. Ощущаемый душою
восторг требует излить себя, сорваться с губ в ликующем
кличе. И вот, в один из таких счастливых дней, ветер слу-
чая подкинул восторгу звучное имя, а восторг, не вникая
в тонкости авторского права, радостно и нетерпеливо
его подхватил, приветствуя новый свет его новым, те-
перь уже вечным именем - Америка.
Историческая обстановка
Год 1000-й. Тупой, свинцовый сон окутал западные
страны - так называемый мир заката. Трудно размежить
веки, чтобы глянуть вокруг осознанно, чувства слишком
истощены, чтобы проявлять любопытство. Дух челове-
ческий обессилел, словно после смертельного недуга,
и ничего не желает знать об окружающем мире. Еще уди-
вительней другое: даже прежние свои знания человечес-
тво непостижимым образом запамятовало. Люди разу-
204
чились читать, писать, считать, даже короли и импера-
торы закатного мира не в состоянии поставить свою
подпись на пергаменте. Науки иссохли, превратившись
в теологические мумии, человеческие руки утратили
способность запечатлевать в рисунке и скульптуре чело-
веческое тело. Во всем и везде до самых горизонтов -
непроницаемый сплошной туман. Люди перестали пу-
тешествовать и ничего не ведают о дальних странах; они
попрятались за стенами городов и замков, опасаясь на-
шествий диких орд, что снова и снова накатывают на
Европу с Востока. Люди живут в тесноте, в темноте и не-
вежестве, живут в страхе - тупой, свинцовый сон окутал
мир заката.
Нет-нет да мелькнет сквозь эту тяжкую, одуряющую
дрему смутное воспоминание: ведь был же когда-то этот
мир совсем иным - просторнее, одухотвореннее, кра-
сочней, светлее, он полнился приключениями и собы-
тиями. Разве не пролегали когда-то через все эти страны
твердые дороги, разве не шагали по ним римские леги-
оны, а за ними ликторы, эти стражи порядка и носители
права? Разве не жил некогда великий муж по имени
Цезарь, покоривший земли от Британии до Египта, раз-
ве не уходили грозные триремы1 в бесконечную даль
Средиземного моря, к берегам тех стран, куда теперь,
опасаясь пиратского разбоя, не отваживается выйти ни
одно судно? Разве великий царь Александр не совершил
когда-то поход до самой легендарной Индии и не воз-
вратился через Персию? Разве не было прежде мудре-
цов, умевших читать по звездам и все ведавших про ус-
тройство земли и тайну человека? Хорошо бы прочесть
об этом в книгах. Но книг больше нет. Хорошо бы от-
правиться в странствие, повидать дальние края. Но нет
больше дорог. Все в прошлом. Да и само прошлое, быть
может, всего лишь сон.
1 Трирема - боевое гребное судно древних римлян с тремя рядами
вёсел, расположенных одно над другим в шахматном порядке.
205
Да и потом: к чему все это? Зачем стараться, когда все-
му и вся неминуемо придет конец? Возвещено же: в 1000
году жизнь оборвется, настанет конец света. Господь
покарает человечество за премногие грехи его, так про-
поведуют священники с кафедр во всех церквях, и пер-
вый же день нового тысячелетия будет днем Страшного
суда; обезумевший от страха простой люд, в рубищах
и лохмотьях, со свечами в руках, сбивается в грандиоз-
ные процессии. Крестьяне бросают свои земли, богачи
распродают и транжирят свое добро. Ведь уже завтра
нагрянут они, грозные всадники Апокалипсиса на своих
бледных конях, ибо грядет Судный день. В церквях не-
сметные тысячи молящихся не встают с колен в эту пос-
леднюю ночь, ожидая прихода совсем иной, вечной
тьмы.
Год 1100-й. Нет, мир не погиб. Господь снова явил роду
человеческому свою милость. Пусть живет, славя Его,
Господа, доброту и величие. Да вознесется благодарение
Господу за милость сию. Вознесется к небу, аки воздетая
в молитве рука, и вот уже вздымаются в небо шпили хра-
мов, соборов и церквей, эти каменные подпоры молит-
вы. И давно пора доказать Христу-искупителю, посред-
нику милости Божьей на земле, свою любовь. Доколе
терпеть, что место, где Сын Божий принял крестные
муки, и даже самый гроб Господень по сию пору в нечес-
тивых руках язычников? Вставайте, рыцари страны за-
ката, поднимайтесь, все люди веры - вперед, вперед
в страну Востока! Разве не слышите вы зов: «Так угодно
Господу!»? Бросайте свои замки, деревни, города, и всем
миром - в крестовый поход, за моря и горы, в страну
Востока!
Год 1200-й. Святой гроб Господень отвоеван у невер-
ных и снова утрачен. Крестовый поход оказался напрас-
ным, но все же не совсем. Поход этот пробудил Европу.
Она вновь ощутила в себе силу, проверила крепость
своего духа, а кроме того - вновь с изумлением обнару-
206
жила, сколько всего нового и иного находит себе роди-
ну и обиталище под Господним кровом: под иными не-
бесами и жизнь совсем иная - иные города и дома, злаки
и фрукты, материалы и ткани, люди и животные, обы-
чаи и нравы. Побывав в стране Востока, рыцари, их
крестьяне и слуги, с изумлением, а то и со стыдом пони-
мали, какую убогую, затхлую жизнь ведут они в своем
западном захолустье, и насколько богато, широко, утон-
ченно живут сарацины. Эти язычники, которых они
в своей западной глуши так презирали, носят блестя-
щие, прохладные, мягкие одеяния из индийских шел-
ков, ступают дома по пушистому ворсу цветастых ковров
из Бухары, у них есть пряности, травы и благовония,
которые будят страсть и окрыляют чувства. Их корабли
торят морские пути в самые дальние страны, возвраща-
ясь с грузом невольников, жемчуга и драгоценных ме-
таллов, их караваны без боязни уходят за тридевять зе-
мель в многомесячные путешествия; нет, это отнюдь не
дикари, как принято было думать, они знают мир и мно-
гие его тайны. У них карты и таблицы, на которых обоз-
начено, записано и расчислено все на свете. У них муд-
рецы, которым ведомы пути звезд и законы их движе-
ния. Им покоряется море и суша, им все дается
легко - богатства, торговля, радости жизни, хотя на
поле брани они ничуть не лучше немецкого или фран-
цузского рыцарства.
Как же они всего этого достигли? Они учились. У них
есть школы, а в школах письмена с древними предани-
ями, где все объяснено и истолковано. Им ведомы пре-
мудрости ученых закатного мира, которые они смогли
сохранить, приумножив их новыми познаниями. Значит,
чтобы подчинить себе мир, надо учиться. Не губить по-
пусту силы в рыцарских турнирах, распутстве и кутежах,
но обогащать свой дух, оттачивать ум, чтобы они обре-
тали остроту, гибкость и разящую стремительность то-
ледского клинка. Итак - учиться, размышлять, наблю-
дать, исследовать! Наперегонки друг с другом один за
другим возникают университеты - в Сиене и Саламанке,
207
в Оксфорде и Тулузе, каждая из европейских стран то-
ропится завладеть науками; после многовековой апатии
европеец снова жаждет проникнуть в тайны Земли,
неба, человека.
Год 1300-й. Европа сорвала с себя клобук богословия,
который, словно шоры, ограничивал ее кругозор. Какой
прок вечно философствовать о Боге, какой прок снова
и снова перетолковывать и обсуждать схоластические
трактования древних текстов? Бог - творец всего суще-
го, и раз он сотворил человека по своему образу и подо-
бию, значит, ему угодно и в человеке видеть творца. Во
всех искусствах, во всех науках еще сохранились вели-
кие образцы, оставленные древними - греками, римля-
нами; так почему не попробовать сравняться с ними,
почему не повторить достижения древних? А может,
удастся и превзойти их? Закатный мир охвачен новым
порывом дерзания. Снова слагаются стихи и проза, пи-
шутся картины, создаются философские труды. И смот-
рите-ка - дело пошло! И прекрасно пошло! Откуда ни
возьмись, появляются и Данте, и Роджер Бэкон1, и зод-
чие соборов. Освобожденный дух человеческий, едва
шевельнув отвыкшими от полета крылами, уже воспаря-
ет навстречу высям и далям.
Но почему земля под ним так мала? Почему этот зем-
ной, этот географический мир так ограничен? Куда ни
глянь - повсюду только моря, моря, обступающие вся-
кий берег своей нескончаемостью, а значит, и неизвес-
тностью, неприступностью, - о, этот необозримый оке-
ан, «ultra nemo seit quid contineatur»2, никто не знает,
что в нем, что за ним. Только на юг, через Египет, разве-
дана дорога в обетованные земли Индии, но путь этот
отрезан язычниками. А меж Геркулесовых столбов, че-
1 Бэкон, Роджер (1214-1292) - английский естествоиспытатель,
монах-францисканец, один из первых больших ученых средневеко-
вой Европы.
2 «Никому неведомо, что лежит за ним» (лат.).
208
рез пучину Гибралтарского пролива, не отважился прой-
ти ни один смертный. Эта пучина будет вечно, по слову
Данте, пределом всякому дерзанию:
...quella foce stretta
Ov'Ercole segnö li suoi riguardi
Acciocchè Tuom più oltre non si metta.1
Увы, нет пути в «mare tenebrosum»2, и ни один корабль,
рискнувший бросить вызов этой свинцовой водной пус-
тыне, из нее не вернется. Видно, человеку навсегда суж-
дено жить в пространстве, очертаний которого он не
ведает; он пленник в мире, чей образ и пределы так и ос-
танутся для него загадкой.
Год 1298-й. Двое бородатых старцев, сопровождаемые
молодым человеком, очевидно, сыном одного из них,
сходят с корабля в Венеции. Одеты они престранно: ни-
когда не видывали на Риальто таких длинных камзолов
толстого сукна, отороченных мехом, да еще и бахромой.
Но еще удивительнее другое: все трое чужеземцев гово-
рят на чистейшем венецианском наречье и уверяют, буд-
то они венецианцы: дескать, фамилия их Поло, младший
же зовет себя Марко Поло. А уж рассказывают и вовсе
небылицы. Будто больше двадцати лет назад они покину-
ли Венецию и через царство Московию, а потом через
Армению и Туркестан добрались до Манги, до самого
Китая, и жили там при дворе одного из самых могущест-
венных на Земле владык - великого Кубла-Хана3. И якобы
1 «... в том дальнем месте света,
Где Геркулес воздвиг свои межи,
Чтобы пловец не преступал запрета».
(Данте Алигьери, «Божественная комедия», «Ад», XXVI, 108-111,
Перевод М.Лозинского).
- Море мрака (лат.).
Л Кубла-хан (Хубилай) (1216-1294) - внук Чингис-хана, монгольский
император, с которого начинается в Китае монгольская династия
Юань. Марко Поло пробыл при дворе Кубла-хана с 1275 по 1292 г.
209
обошли все его огромное царство, по сравнению с кото-
рым Италия - все равно что гвоздика рядом с могучим
дубом, и добрались до самого края света, где, оказывает-
ся, тоже океан. А когда после многолетней службы вели-
кий хан отпустил их с миром, щедро наградив на проща-
нье богатыми дарами, они по этому океану вернулись на
родину, мимо королевства Зипанг1 и «островов прянос-
тей», потом мимо большого острова Тапробан (Цейлон)
и вдоль побережья Персидского залива, пока через
Трапезунд2 благополучно не вернулись в Венецию.
Венецианцы, слушая этих чудаков, только хохочут. Ну
и сильны же пришлецы байки рассказывать! Да никто
в христианском мире слыхом не слыхивал, а тем более
не бывал ни на другом океане, ни на диковинных остро-
вах Зипанг и Тапробан. Быть такого не может! Но братья
Поло приглашают к себе в дом гостей, показывают бога-
тые дары, драгоценные каменья, и скоропалительные
насмешники и маловеры начинают понимать: их земляки
совершили самое невероятное открытие своего времени!
Слава о братьях Поло разносится по всему закатному
миру и вновь окрыляет мечтателей: значит, наверно,
можно и до Индии добраться. Отыскать это богатейшее
на земле царство, а уж оттуда и до другого края света ру-
кой подать.
Год 1400-й. Достигнуть Индии - это стало мечтой сто-
летия. И мечтой всей жизни одного человека, принца
Португалии Энрике, более известного в истории под име-
нем Генриха Мореплавателя, хотя сам он в дальних оке-
анских плаваниях никогда не бывал. Но вся жизнь
Энрике, все его устремления подчинены одной-един-
ственной мечте - добраться до индийских островов, до
Молукков, где произрастают корица, перец, имбирь, -
вожделенные пряности, ценившиеся в ту пору у итальян-
ских и фландрских купцов на вес золота. Однако оттома-
1 Древнее название Японии.
2 Древнее название турецкого города Трабзон.
210
ны отрезали для «руни», как они именуют неверных,
проход к Красному морю, этот самый близкий путь, и за-
владели монополией на прибыльную торговлю. Разве не
будет христианнейшим крестоносным деянием, а заодно
и доходным делом, нанести нечестивым врагам закатно-
го мира удар с тыла? Нельзя ли, к примеру, обогнув на
кораблях Африку, доплыть до заветных «островов пря-
ностей»? Ведь есть же в древних книгах удивительная
история о корабле финикийцев, который много веков
назад, выйдя в Красное море, после двухлетнего плава-
ния, обойдя вокруг всей Африки, вернулся в Карфаген.
Почему бы не попытаться повторить этот удивительный
подвиг?
Принц Энрике призывает ко двору ученых. В самой
западной точке страны, на мысе Сагриш, где бескрайние
воды Атлантики обрушивают на прибрежные скалы свои
пенистые валы, Энрике построил дом, где он собирает
карты и сведения по навигации; то и дело призывает он
к себе астрономов и кормчих. Ученые старой школы как
один утверждают, что морской путь через экватор невоз-
можен. Они ссылаются на авторитеты Аристотеля,
Страбона1, Птоломея, этих великих мудрецов древности.
На подходе к Тропику, который не зря зовется
Поворотным кругом, морские воды сгущаются, становят-
ся «mare pigrim»2, а в отвесных лучах палящего солнца
корабли просто сгорят. В тех краях не выжить, ни чело-
веку, ни дереву, ни травинке, мореходов ждет там неми-
нуемая погибель - на воде от зноя и от голода на суше.
Но есть другие ученые, из арабов, из иудеев, и они воз-
ражают. Они говорят, можно дерзнуть. А страшные не-
былицы нарочно распускают мавританские купцы, чтобы
отпугнуть христиан. Дескать, великий географ Идриси3
уже давно установил, что на юге лежит плодородная стра-
1 Страбон (63/64 до н.э. - 23/24 н.э.) - древнегреческий географ
и историк.
-' «Ленивое море» (лат.).
Л аль-Идриси (иногда Эдриси) Абу Абдаллах Мухаммед ибн
Мухаммед (ок. 1100-1165) - мавританский географ.
211
на Билад Гана (Гвинея), откуда мавры караванным путем
через пустыню издавна доставляют себе черных неволь-
ников. Они, эти ученые, якобы своими глазами видели
карты, арабские карты, с начертанным на них морским
путем вокруг Африки. Можно дерзнуть пойти по морю
вдоль побережья, ведь теперь есть новые приборы, поз-
воляющие определять широту, и хитроумная магнитная
игла из Китая, всегда указывающая, в какой стороне по-
люс. Да, дерзнуть можно, особенно если построить боль-
шие корабли, с оснасткой для дальнего плавания. Принц
Энрике отдает приказ. И начинается эпопея великого
дерзания.
Год 1450-й. Итак, эпопея великого дерзания, бессмер-
тный португальский подвиг. В 1419 году открыта - вер-
нее, вновь открыта, - Мадейра, а в 1435 обнаруживаются
и давно разыскиваемые «insulae fortunatae» древних1.
Почти каждый год приносит новые открытия. Уже обой-
ден Зеленый Мыс, в 1445 году португальцы высаживают-
ся на Сенегале, и смотрите-ка, там люди, кругом пальмы,
невиданные фрукты. Наконец-то новое время знает
о Земле больше, чем мудрецы древности, и Нуньо
Триштан2, рапортуя о своей экспедиции, с нескрываемым
торжеством может заявить, что «с дозволения его милос-
ти Птоломея» открыл плодородную страну там, где вели-
кий грек исключал всякую возможность существования
жизни. Впервые за целое тысячелетие истории морепла-
вания мореход отваживается подшутить над авторитетом
величайшего географа древности. Новые герои, один за
другим, торопятся превзойти друг друга, Дьогу Кам
и Диниш Диаш, Кадамосто3 и Нуньо Триштан, каждый
1 «Счастливые острова» (лат.). Имеются в виду Канарские острова.
- Триштан, Нуньо (ум. 1447) - португальский мореплаватель,
в 1443 г. обогнул мыс Бланко (Белый Мыс), а в 1447 г. высадился
в Африке (где и погиб) напротив острова Бисагуш.
:* Кам или Кан, Дьогу - португальский мореплаватель, в середине
XV века открыл огромный участок африканского континента с устьем
реки Конго; Диаш, Диниш - португальский мореплаватель, в 1445 г.
открыл Зеленый Мыс (мыс. Верде). Вошел в устье Сенегала; Кадамосто
212
спешит водрузить на дотоле недоступный берег гордый
памятный знак присоединения новой земли к португаль-
ским владениям - каменный столб с португальским крес-
том. Человечество во все глаза следит за дерзновением
маленького народа, прокладывающего путь в неизвест-
ность, в одиночку «свершая небывалое» - «feito nunca
feito».
Год 1486-й! Триумф! Обогнута Африка! Бартоломеу
Диаш1 обходит мыс Торментоза (мыс Доброй Надежды).
Двигаться дальше на юг никому и в голову не приходит.
Только на восток, пересекая океан с добрым попутным
муссоном, путем, который уже известен по картам, - кар-
ты эти доставила португальскому королю экспедиция
двух иудеев, которых он посылал к христианскому царю
Абиссинии пресвитеру Иоанну, - ведь там, на востоке,
обетованная Индия. Однако команда Бартоломеу Диаша
измождена и не дает ему возможности совершить подвиг,
который позже прославит Васко да Гаму. На этот раз до-
статочно! Главное сделано - путь найден. Теперь
Португалию никто уже не опередит.
Год 1492. Как бы не так! Португалию все-таки опереди-
ли! Это просто невероятно. Какой-то то ли Колон, то ли
Колом, то ли Коломбо - «Christophorus quidam Colonus
vir Ligurus»2, как повествует Петрус Мартир3 - «личность
никому не известная» («una persona que ninguna persona
conocia»), как сказано уже в другом источнике, - под ис-
панским флагом вышел в открытый океан, но не на вос-
ток, минуя Африку, а прямо на запад, и - о чудо из чудес! -
Альвизе (или Альвизе да Моста, ок. 1432-1488) - мореплаватель-вене-
цианец, на службе у португальской короны, совершил несколько путе-
шествий вдоль побережья Африки южнее Зеленого Мыса, заходя по
рекам в глубь континента.
1 Диаш, Бартоломеу (ок. 1450-1500) - португальский мореплава-
тель, первым обогнул африканский континент с юга.
2 Некто Кристофор Колон, лигуриец (лат.) - то есть генуэзец.
■ч Точнее Петрус Мартир Англериус - латинская транскрипция име-
ни Пьетро Мартире д'Ангиера, итальянского писателя-гуманиста
XV века.
213
этим кратчайшим путем («brevissimo cammino»), если
верить его словам, достиг Индии! Правда, никакого
Кубла-хана, о коем поведал Марко Поло, он по пути не
встретил, однако утверждает, что высадился сперва на
острове Зипанг (Япония), а потом и в Манги (Китай).
Еще несколько дней - и он непременно вошел бы в устье
Ганга.
Европа потрясена. Этот Колумб вернулся из плавания,
доставив на борту диковинных краснокожих индусов,
попугаев и прочую невиданную живность, а главное - он
без конца рассказывает невероятные истории о тамош-
нем золоте. Странно, странно: значит, земной шар все-
таки меньше, чем полагали прежде, и Тосканелли1 был
прав? Всего три недели плавания от испанских или пор-
тугальских берегов на запад - и ты уже в Китае или
Японии, откуда до «Островов пряностей» рукой подать.
Дурни-португальцы по полгода тащатся вокруг Африки,
а Индия со всеми ее сокровищами, оказывается, вот она,
рядышком, чуть ли не у Испании под боком! Поэтому
первое, что делают испанцы - они заручаются папской
буллой, которая закрепляет за испанской короной и но-
вый морской путь на запад, и все земли, открытые на этом
пути.
Год 1493-й. Колумб - теперь уже не просто «некто»
(«quidam»), а главный адмирал ее королевского величес-
тва и вице-король всех новооткрытых земель - отправля-
ется во вторую экспедицию в Индию. Он везет с собой
послания своей королевы великому хану, с которым на
сей раз твердо намерен в Китае встретиться; он везет
с собой полторы тысячи человек команды - воинов, мат-
росов, будущих поселенцев и даже музыкантов, которым
предстоит «развлекать местных жителей», а кроме того,
он везет с собой окованные железом лари для золота
и драгоценных камней, богатый запас коих надеется до-
ставить домой из Зипанга и Каликута.
1 Тосканелли, Паоло (1397-1482) - известный флорентийский уче-
ный в области астрономии, медицины, географии и математики.
214
Год 1497-й. Другой мореплаватель, Себастьян Кабот,
тоже выходит в открытый океан, уже от берегов Англии.
Как ни удивительно, он тоже открывает новые земли.
Может, это древний «Винланд», о котором известно еще
от викингов? Или это Китай? В любом случае это замеча-
тельно: океан, бывшее «море мрака» («mare tenebrosum»),
теперь покорен и мало-помалу вынужден открывать храб-
рецам свои тайны.
Год 1499-й. Ликование в Португалии, сенсация
в Европе! Васко да Гама вернулся из Индии, обогнув ко-
варный мыс Доброй Надежды. Он не последовал «крат-
чайшим путем» Колумба, предпочтя более далекий и тя-
желый маршрут, зато он и в самом деле высадился
в Каликуте, побывал у сказочно богатых «заморимов»,
и не на каких-то там островах и в отдаленной глуши, как
Колумб, а в самом сердце Индии и в ее сокровищницах.
Уже снаряжается новая экспедиция, под командованием
Кабрала. Испания и Португалия вступили в отчаянную
гонку за обладание Индией.
Год 1500-й. Новая сенсация. Огибая Африку, Кабрал
слишком отклонился на запад - и тоже открыл новую зем-
лю, только на юге, как Кабот на севере. Может, это остров
Антилия - загадочная земля на древних картах? Или тоже
Индия?
Год 1502-й. Событий столько, что просто в голове не
укладывается: за какие-то десять лет открытий сделано
больше, чем за все предыдущее тысячелетие. Корабли,
один за другим, выходят в открытый океан, и каждый
возвращается домой с невероятными известиями. Над
человечеством будто вдруг разорвали колдовскую пелену:
повсюду - на севере, на юге - выплывают из тумана новые
земли, какой бы корабль ни направил курс на запад - он
непременно встретит на пути неведомый остров; в свят-
цах уже не хватает имен для новых названий! Один адми-
рал Колумб утверждает, что открыл больше тысячи но-
вых земель и своими глазами видел реки, текущие прямо
из рая. Однако же странно, очень странно. Как объяс-
нить, что все эти острова, все диковинные страны на
215
побережье Индии оставались неизвестны ни древним,
ни арабам? Почему не упоминает о них Марко Поло, и как
не похожи его рассказы о Зипанге и Зайтуне1 на те земли,
что открыл адмирал. Все настолько путано, противоре-
чиво и загадочно - даже не знаешь, чему верить и что
думать об этих островах на западе. Может, и вправду люди
уже обошли вокруг земного шара, неужели Колумб, плы-
вя на запад, если он и вправду был так близко от Ганга,
как утверждает, мог повстречаться с Ваской да Гамой, ко-
торый шел с востока? Этот круг, опоясывающий землю -
он меньше или больше, чем полагали прежде?
Книги стали теперь куда доступнее, чем раньше - спа-
сибо немецким книгопечатникам. Но когда же наконец
найдется умник, который про все это напишет и все разъ-
яснит? Этого с нетерпением ждут ученые и мореходы,
купцы и монархи, - вся Европа этого ждет! После столь-
ких невероятных открытий человечество жаждет, нако-
нец, узнать - что же оно такое открыло? Решающее де-
яние столетия, так чувствует каждый, совершено, однако
ему не найдено пока ни толкования, ни смысла.
За тридцать две страницы - бессмертие
В 1503 году почти одновременно в разных городах -
в Париже, во Флоренции, точно неизвестно, где рань-
ше, - появляется трактат, напечатанный на нескольких
(где на четырех, где на шести), страницах и озаглавлен-
ный «Mundus Novus»2. Вскоре становится известен и ав-
тор этого на латыни изданного сочинения - это некий
Альберикус Веспуциус или Веспутиус. В форме письма,
обращенного к Лаурентиусу Петрусу Францискусу де
Медичи, он повествует о путешествии, которое совершил
в неведомые страны по повелению португальского коро-
1 Зайтун - средневековое название (упоминается у Марко Поло)
китайского побережья напротив острова Тайвань.
2 «Новый свет» (лат.).
216
ля. Подобные письменные послания о новых открытиях
в те времена - отнюдь не редкость. Все крупнейшие тор-
говые дома Германии, Голландии и Италии - Вельзеры,
Фуггеры, Медичи, а кроме того, еще и Синьория
Венеции, - из делового интереса держат в Лиссабоне
и Севилье своих корреспондентов, дабы иметь скорей-
шие отчеты обо всякой удачной экспедиции в Индию; эти
отчеты торговых атташе пользуются невиданным спро-
сом, поскольку по сути содержат сведения о коммерчес-
ких тайнах, и их списки, то есть рукописные копии, на-
равне с картами-портоланами1, считаются большой цен-
ностью. Бывает, что подобная бумага попадает в руки
предприимчивому печатнику, а тот немедля размножает
ее на своем печатном станке. И эти оттиснутые на печат-
ном прессе прокламации, заменяющие, поскольку сооб-
щают самые интересные новости, для широкой публики
еще не вошедшие в обиход газеты, продаются на ярмар-
ках наряду с индульгенциями и медицинскими рецепта-
ми. В переписке тех лет их принято прикладывать к пос-
ланиям или посылкам друзьям и знакомым, поэтому иной
раз сугубо приватное письмо делового агента своему хо-
зяину, став достоянием гласности, приобретает значение
печатной книги.
Из всех подобных прокламаций того времени, после
первого послания Колумба 1493 года, в котором тот ра-
портовал о высадке на островах «неподалеку от Ганга»,
ни одна не вызывала столь всеобщего интереса и столь
бурных последствий, как эти четыре листка дотоле со-
вершенно безвестного Альберикуса. Уже заявленная
в нем тема предвещала сенсацию. Письмо якобы переве-
дено «ex italica in latinam linguam» (с итальянского на
латинский), «дабы все образованные люди удостоверить-
ся могли, сколько на сегодняшний день неизведанных
1 Портоланы (или портуланы) - морские компасные навигацион-
ные карты, употреблявшиеся с 13 по 16 вв. в связи с торговым море-
плаванием. Береговая полоса показывалась на иортоланах подробно,
указывалось много географических наименований; внутренние части
суши обычно оставлялись пустыми.
217
земель открыто («quam multa miranda in dies reperiantur
quanto a tanto tempore quo mundus cepit ignota sit vastitas
terrae») и чем оные богаты (et quod continetur in ea)».
Один этот подзаголовок, крикливый, словно посулы ры-
ночного зазывалы, сам по себе уже отменная приманка
для жаждущей новостей публики, и не мудрено, что ма-
ленькую прокламацию буквально сметают с прилавков.
Ее неоднократно перепечатывают и допечатывают в са-
мых отдаленных городах и городишках, переводят на
немецкий, голландский, французский, итальянский и не-
медленно включают в каждый альманах с описаниями
путешествий, какие начинают выходить теперь на всех
языках; это, можно считать, важная веха, если не краеу-
гольный камень новейшей географии для всего - столь
пока что несведущего - человечества.
Невероятный успех крохотной книжонки вполне по-
нятен. Этот безвестный Веспуциус - первый из морепла-
вателей, кто умеет по-настоящему интересно рассказы-
вать. Обычно-то на кораблях, уходящих на поиски риско-
ванных заморских приключений, известно какая публика
собирается: безграмотные бродяги, солдаты-наемники,
моряки, одно слово - отребье, которое и подпись свою
толком поставить не умеет, ну, а если и попадется среди
этого сброда грамотей-«ехспЬапо», то разве лишь какой-
нибудь сухарь-юрист, который только и умеет, что нудный
перечень событий накропать или кормчий, у которого
одна забота - долготу да широту записывать. Таким обра-
зом, широкой публике на рубеже веков еще совершенно
неизвестно, что, собственно, в этих заокеанских краях
открыто. И вдруг появляется вполне достоверный рас-
сказчик, к тому же ученый муж, который, ничего не пре-
увеличивая и не сочиняя, добросовестно повествует, как
14 мая 1501 года по повелению португальского короля он
вышел в открытый океан и провел в плавании два месяца
и два дня под одним только грозовым небом, настолько
сумрачным, что не видно ни солнца, ни луны. Он застав-
ляет читателя пережить все испытанные им в пути ужасы,
рассказывая, как они утратили всякую надежду когда-ни-
218
будь снова увидеть сушу на своих утлых кораблях, исто-
ченных за время плавания червями, и только благодаря
его искушенности космографа 7 августа 1501 года - в пос-
ледующих его сочинениях будет указываться другая дата,
но к подобным неточностям рассеянного ученого чита-
телям вообще придется привыкать - они, наконец, узре-
ли землю, да еще сколь благословенную землю! Людям
там неведомы страдания и нет нужды в тяжком труде.
Деревья не требуют никакого ухода, они и без того щедро
плодоносят; реки и родники дарят чистую, вкусную воду;
море кишит всяческой рыбой, земля необычайно плодо-
родна и буквально изобилует невиданными плодами
и фруктами, очень сочными и восхитительными на вкус;
свежие ветры ласково овевают эти благодатные земли,
а густые леса сулят отдохновение и прохладу даже в самые
жаркие дни. Здесь водится несметное количество всякой
живности и птицы, о существовании коих Птоломей и по-
нятия не имел. Люди пребывают еще в состоянии полной
невинности, кожа у них красноватого оттенка, и это по-
тому, поясняет рассказчик, что они от рождения до самой
смерти ходят нагишом, а значит, кожа их загорает на сол-
нце; они не знают ни одежды, ни украшений, ни собствен-
ности. Здесь всем владеют сообща, в том числе и женщи-
нами, о страстности и благосклонной доступности коих
в любое время ученый автор сообщает весьма пикантные
подробности. Стыд и нравственные заповеди совершен-
но неведомы этим чадам природы, отец спит с дочерью,
брат с сестрой, сын с матерью, все это без стеснений и ка-
ких-либо эдиповых комплексов, и при этом иные из них
доживают до ста пятидесяти лет, если, конечно, - и это
единственное прискорбное их свойство, - не будут пре-
жде по-каннибальски съедены другими туземцами.
Словом, «ежели и есть где-то на свете земной рай, то сов-
сем неподалеку от этих мест». А прежде чем окончатель-
но распрощаться с Бразилией, - именно она и есть опи-
сываемое Веспуциусом преддверье рая, - автор не упус-
кает случая вдохновенно поведать о красоте заокеанских
звезд, которые образуют совершенно иные созвездия
219
и знаки на тамошнем благословенном небосводе, и обе-
щает впоследствии подробно рассказать еще много всего,
как об этом, так и о других своих путешествиях в книге,
дабы «оставить о себе память в грядущих поколениях»
(ut mei recordatio apud posteras vivat) и «утвердить среди
людей знания о дивных деяниях Господних и в этой, до-
толе неведомой части сотворенной им Земли».
Легко понять интерес, вызванный у современников
столь живым и красочным повествованием. Ибо рассказ
этот не только удовлетворяет и одновременно будоражит
любопытство публики к новооткрытым неведомым зем-
лям; как бы невзначай, одной своей вскользь оброненной
фразой о земном рае, который, «ежели и есть где-то на
свете, то совсем неподалеку от этих мест», этот Веспуциус
коснулся самых заветных чаяний своего времени. С не-
запамятных пор отцы церкви, в особенности греческие
богословы, выдвигают тезис о том, что Господь Бог после
грехопадения Адама не разрушил рай, а только перенес
его на «противоположную землю», в некие пределы, не-
досягаемые для людей. Согласно этой мифической тео-
логии, «противоположная земля» должна находиться по
ту сторону океана, то есть по ту сторону непреодолимого
для смертных водного пространства. Но отныне, когда
благодаря дерзанию первопроходцев прежде непреодо-
лимый океан пройден и взгляду открылась полусфера
небосвода с совсем иными звездами, - может, теперь-то
и сбудется древняя мечта человечества о новообретен-
ном рае? Не удивительно, что живописуемые очевидцем
Веспуциусом картины невинной жизни на безгрешной
земле, столь разительно напоминающие библейский мир
до грехопадения, донельзя волнуют эпоху, которая, напо-
добие нынешней, живет среди сплошных потрясений
и катастроф. В Германии самостийно возникают объеди-
нения крестьян, не желающих долее выносить тягло бар-
щины, в Испании лютует инквизиция, не давая покоя
даже самым благонамеренным и правоверным христиа-
нам, Италию и Францию сотрясают войны. Тысячами,
220
сотнями тысяч люди, устав от бремени повседневных
бедствий, спешат укрыться от враждебной мирской суеты
в монастыри; нигде нет мира, покоя, отдохновения обыч-
ному «простому человеку», которому ничего не нужно от
жизни, кроме возможности укромного, бестревожного
существования. И вдруг из города в город на крыльях не-
скольких бумажных листков перелетает благая весть:
достойный человек, не какой-то проходимец, не сказоч-
ник Синбад, не враль, а настоящий ученый муж, которо-
го послал в путешествие сам король Португалии, в несу-
светной дали, за морями-океанами, открыл страну, где,
оказывается, еще можно найти благодатный мир для че-
ловечества. Где души людские не смущены стяжанием
денег, имущества, власти. Где нет князей, королей, кро-
вопийц-вассалов, изводящих крестьянина барщиной, где
ради хлеба насущного не надо изнурять себя работой до
кровавых мозолей, где земля-матушка добра к людям
и сама их кормит, а человек человеку - не извечный за-
клятый враг. Своим посланием этот неизвестный
Веспуциус разжигает стародавние религиозные верова-
ния людей, едва ли не древнейшую мессианскую их на-
дежду, будоражит самые заветные их чаяния - мечты
о свободе и избавлении от власти устоев и денег, закона
и владения, неутолимую тягу к жизни без натуги и неволи,
что дремлет во всякой душе человеческой, словно смут-
ное воспоминание об утерянном рае.
Видимо, и это прихотливое обстоятельство тоже при-
дало совершенно особую значимость нескольким плохо
оттиснутым листкам, какая и не снилась всем другим,
включая даже колумбовы, сообщениям о новых землях.
Однако подлинное бессмертие и поистине историческое
значение крохотной этой книжонки зиждутся все же не
в самом послании, в ней напечатанном, и не во всеобщем
воодушевлении, которое оно вызвало у современников.
Подлинно судьбоносным событием стало название про-
кламации, всего два слова, четыре латинских слога -
«Mundus Novus», которые и произвели истинную рево-
221
люцию в представлении человечества о мироздании.
Прежде, до этого знаменательного часа, величайшим
географическим событием эпохи Европа считала ново-
открытие Индии, страны сокровищ и пряностей, до ко-
торой за одно десятилетие удалось добраться даже двумя
путями: Васко да Гаме, двигаясь к востоку вокруг Африки,
и Кристофору Колумбу, пересекшему прежде непреодо-
лимый океан. Все восхищались драгоценностями, кото-
рые Васка да Гама привез из дворцов Каликута, и с любо-
пытством слушали рассказы о премногих островах, кото-
рые, как считал первый адмирал испанской короны,
Кристофор Колумб, обнаружены им на подходах к побе-
режью Китая. Судя по его восторженным реляциям, он
тоже достиг страны великого хана, о которой поведал
Марко Поло. Получалось, что земной шар наконец-то
опоясан и легендарная Индия, недоступная целое тыся-
челетие, достигнута теперь с двух сторон.
И вдруг появляется другой мореход, некий загадочный
Альберикус, и сообщает вещи куда более удивительные.
Берег, которого он достиг в своем плавании на запад, ока-
зывается, вовсе никакая не Индия, а совершенно новая,
неведомая земля между Азией и Европой, то есть попрос-
ту новая часть света. Этот Веспуций так дословно и пи-
шет: дескать, края, которые велением португальского
короля он открыл, можно с уверенностью именовать
«Новым Светом», «Novum Mundum appellare licet», и об-
стоятельно это свое утверждение обосновывает: «Ибо
никто из предков наших ни о землях, кои мы видывали,
ни о том, чем богаты они, никакого сведения не имел;
и нынешние познания наши все, что ведали предки, да-
леко превзошли. Потому как большинство из них полага-
ли, будто южнее экватора никакой суши вовсе нету, а толь-
ко бесконечные воды, которые они называли Атлантикой,
но даже и те из них, которые считали возможным нахож-
дение там материковой земли, по различным причинам
придерживались суждения, что земля эта необитаема.
Плаванье мое доказывает, что суждения эти ошибочны
и прямо противоречат истине, ибо южнее экватора я от-
222
крыл континент, который на иных своих равнинах засе-
лен людьми и животными куда более обильно, чем наша
Европа, а также Азия и Африка, и в остальном во многих
отношениях куца более приятный и мягкий климат имеет,
нежели иные части света, нам известные».
Эти немногие, но весомые строки делают «Mundus
Novus» знаменательнейшим документом в истории чело-
вечества; по сути они первая, - за двести семьдесят лет
до общеизвестной, - Декларация американской незави-
симости. Колумб, до самой смерти своей упорствовавший
в безумном заблуждении, что, вступив на Гуанахани
и Кубу, он тем самым якобы высадился в Индии, своим
безумством, по сути, обкрадывал современников, умень-
шая, суживая для них образ окружающего мироздания;
и лишь Веспуччи, разрушив гипотезу, будто новооткры-
тые земли являются Индией и со всей непреложностью
утверждая, что на самом деле это именно Новый Свет,
задает картине мира новые, и поныне действующие из-
мерения. Веспуччи разрывает пелену, что заволакивала
от взора великого первооткрывателя истинные масшта-
бы его открытия, и хотя сам он даже отдаленно не пред-
ставляет себе, сколь грандиозными окажутся размеры
нового континента, он осознает географическую само-
стоятельность по меньшей мере южной его части. В этом
смысле Веспуччи и в самом деле завершает, доводит до
логического конца открытие Америки, ибо всякое откры-
тие, всякое изобретение становится самим собой не толь-
ко благодаря тому, кто его осуществил, но и благодаря
тому, кто полностью и до конца познает его суть, назна-
чение и истинную силу воздействия; так что если Колумбу
принадлежит заслуга деяния, то Веспуччи благодаря этим
своим словам навсегда оставляет за собой заслугу истори-
ческого истолкования. Он, словно толкователь снов, по-
могает сновидцу узреть истинный смыл своего сновиде-
ния.
Неслыханная новость, объявленная неким дотоле без-
вестным Веспуциусом, вызывает всеобщее изумление
и ликование, оно до самых основ потрясает мироощуще-
223
ние современников, оказав и на них, и на потомков воз-
действие даже более сильное, чем открытие генуэзца.
Открытие нового пути в Индию, возможность, пройдя
по морю из Испании, достичь земель, давно описанных
Марко Поло, - все это было важной коммерческой ново-
стью и в этом качестве занимало сравнительно неболь-
шой круг людей, в данном открытии непосредственно
заинтересованных, то бишь купцов, торговцев в Ант-
верпене, Аугсбурге и Венеции, которые уже лихорадочно
подсчитывали и прикидывали, по какому пути - на вос-
ток, как Васко да Гама, или на запад, как Колумб, - дешев-
ле будет отправлять корабли за вожделенными прянос-
тями, корицей и перцем. Однако заявление этого
Альберика - что посреди океана будто бы открыта целая
новая часть света - воздействует на воображение масс
поистине с необоримой силой. Уж не легендарную ли
Атлантиду, о которой писали древние, открыл этот
Веспуциус? Или это острова Алкионы, край вечного бла-
женства? Земля оказалась гораздо обширнее и таит в себе
больше неожиданностей, чем предполагали даже мудрей-
шие из мужей древности, что вызывает в сердцах совре-
менников чувство гордости за свою эпоху и радостные
надежды, что именно им, людям нынешних поколений,
представится возможность раскрыть последние тайны
нашей планеты. Понятно, с каким нетерпением ждет те-
перь весь просвещенный мир, - ученые, географы, кос-
мографы, печатники, а за их спинами несметные толпы
читателей, - когда же этот таинственный Альберикус ис-
полнит свое обещание и продолжит рассказ о своих пу-
тешествиях и исследованиях, впервые открывших людям
глаза на истинные размеры земного шара.
Их нетерпение подвергалось испытанию не слишком
долго. Два или три года спустя некий флорентийский
печатник, - имя свое он благоразумно предпочел утаить,
и мы еще поймем, почему, - издает тоненькую брошюрку:
шестнадцать листков, тридцать две странички на италь-
янском языке. Называется она «Lettera di Amerigo
224
Vespucci délie isole nuovamente trovate in quattro suoi
viaggi» («Письмо Америго Веспуччи об островах, откры-
тых им в четырех его путешествиях»). В конце опуса про-
ставлена дата: «Data in Lisbona a di 4 septembre 1504.
Servitore Amerigo Vespucci in Lisbona».1
Что ж, уже из одного названия мир наконец-то узнает
хоть немного больше о таинственном незнакомце. Во-
первых, его зовут Америго, а не Альберико, и фамилия
его Веспуччи, а не Веспуциус. А из вводной заметки, об-
ращенной к влиятельному покровителю, проясняются
и еще кое-какие обстоятельства жизни автора. Веспуччи
сообщает, что родился он во Флоренции, а в Испанию
подался «по торговой части» (per tractare mercantie).
Купеческим ремеслом промышлял четыре года, успев за
сей срок убедиться «в переменчивости фортуны, которая
свои преходящие и непостоянные милости распределяет
среди людей неравно, в иной день вознося человека на
самые вершины, дабы в следующий его оттуда сбросить
и все на время одолженные милости сызнова жестоко
отобрать». И вот, вдоволь наглядевшись, сколько опас-
ностей и лиха в этой охоте за барышами кроется, решил-
ся он торговое дело оставить и посвятить себя цели более
высокой и благородной, а именно - изведыванию мира
и чудес его (mi disposi d'andare a vedere parte del mondo
e le sue maraviglie). Для коей цели представилась ему бла-
гоприятная возможность, ибо как раз в ту пору король
Кастилии снарядил четыре корабля, коим надлежало по
его королевскому велению открыть на западе новые зем-
ли, и ему, Веспуччи, дозволено было с сим флотом отпра-
виться в путешествие, чтобы оным открытиям споспе-
шествовать («per aiutare a discoprire»). Но Веспуччи по-
вествует не только об этом первом плавании, но и о трех
других (среди них и о том, что описано в «Mundus
Novus»). И совершил он эти путешествия - хронология
тут важна:
1 Писано в Лиссабоне, 4 сентября 1504. Америго Веспуччи, рабо-
тающим в Лиссабоне (итал.).
225
первое с 10 мая 1497 по 15 октября 1498 года под ис-
панским флагом;
второе с 16 мая 1499 года по 8 сентября 1500 года тоже
на службе у короля Кастилии;
третье («Mundus Novus») с 10 мая 1501 года по 15 ок-
тября 1502 года под португальским флагом;
четвертое с 10 мая 1503 года по 18 июня 1504 года, тоже
на службе у португальцев.
Благодаря четырем этим путешествиям безвестный
купец и вошел в ряды великих мореплавателей и перво-
открывателей своего времени.
Кому именно адресован «Lettera», этот отчет о четы-
рех плаваниях, в первом издании не сказано; лишь в пос-
ледующих будет сообщено, что направлено оно было
гонфалоньеру Пьетро Содерини1 - тогдашнему верхов-
ному правителю Флоренции, чему, однако, и поныне нет
сколько-нибудь достоверного подтверждения, - впро-
чем, это отнюдь не последняя неясность, которая вско-
ре обнаружится в опусах Веспуччи. За исключением
нескольких пустопорожних формул благодарности во
введении, повествование ведется автором столь же не-
принужденно, увлекательно и разнообразно, как и в
«Mundus Novus». Веспуччи сообщает не только новые
подробности об «эпикурейском образе жизни» новоот-
крытых народов, но и ярко живописует битвы, кораб-
лекрушения, а также драматические эпизоды встреч
с каннибалами и гигантскими змеями; первыми сведе-
ниями о многих животных, а также предметах обихода
(например, о гамаке) история культуры обязана именно
его, Веспуччи, трактатам. Географы, астрономы, купцы
находят на его страницах ценные указания, ученые - ряд
тезисов, которые интересно обсуждать и истолковы-
вать, да и любопытству широкой публики здесь тоже
предоставляется богатая пища. А в заключении Веспуччи
снова сулит в будущем подарить читателю свой главный
1 Гонфалоньер - верховный правитель Флорентийской респуб-
лики.
226
труд, большую книгу о новых мирах, которую надеется
завершить, когда выдастся возможность спокойно по-
работать в родном городе.
Однако труд этот, как и дневники Веспуччи, так никог-
да и не будет написан или не дойдет до нас. Таким обра-
зом, тридцать две страницы (включая описание третьего
путешествия, которое всего лишь вариация «Mundus
Novus») - это и есть все литературное наследие Америго
Веспуччи, мелковатый и не слишком весомый багаж для
пути в бессмертие. Не боясь преувеличений, можно сме-
ло сказать: столь шумной славы со столь скромным спис-
ком публикаций не удостаивался еще ни один из пишу-
щих; потребовалось невероятное сцепление случайнос-
тей, поразительное нагромождение недоразумений, дабы
сочинения эти настолько вознеслись над своей эпохой,
что даже нынешнее время не может не помнить имя ав-
тора, гордо взмывающее до самых звезд вместе со звезд-
но-полосатым стягом.
Первая же случайность и одновременно первое недо-
разумение уже вскоре приходят на помощь этим, по боль-
шому счету, скорее пустяковым тридцати двум странич-
кам. Расторопный итальянский печатник, уже в 1504 году
почуяв, откуда дует ветер выгоды, смекнул: сейчас самое
время издавать альманахи о путешествиях. Этот венеци-
анец Альбертино Верчеллезе первым издает все доступ-
ные ему повествования о недавних морских походах,
объединив их под одним переплетом. «Libretto de tutta la
navigazione del Rè de Spagna e terreni nuovamente trovati» l -
книга, включившая в себя рассказы о заморских путешес-
твиях Кадамосто, Васко да Гамы, а также о первом плава-
нии Колумба, пользуется столь широким спросом, что
уже в 1507 году некий печатник из Виченцы решается
издать еще более объемистую (целых 126 страниц) анто-
логию (под попечительством Дзордзи и Монтальбодо),
1 «Книжка обо всех мореплаваниях именем короля Испании и но-
вооткрытых землях» (итпал.).
227
в которую вошли описания португальских экспедиций
Кадамосто, Васко да Гамы, Кабрала, первых трех море-
плаваний Колумба, а также «Mundus Novus» Веспуччи.
Волей рокового случая издатель не находит для книги
лучшего названия, чем «Mondo novo е paesi nuovamente
retrovati da Alberico Vesputio florentino» (Альберико
Веспуччи из Флоренции: «Новый Свет и новооткрытые
страны»). И тем самым полагает начало грандиозной ко-
медии ошибок. Ибо заглавие книги таит в себе опасную
грамматическую двусмысленность, легко позволяя допус-
тить, что Веспуччи не только додумался назвать все ново-
открытые земли «Новым Светом», но и сам этот Новый
Свет открыл; всякий, кто бросит на титульный лист лишь
беглый взгляд, почти неминуемо впадет в подобное за-
блуждение. А книга между тем переиздается снова и сно-
ва, проходит через тысячи рук, с опасной быстротой
распространяя по свету сущую неправду: дескать, именно
Веспуччи и есть первооткрыватель новых земель. Мелкое
недоразумение, глупейшая промашка простофили-печат-
ника из Виченцы, в святой наивности тиснувшего на об-
ложке антологии имя Веспуччи вместо имени Колумба,
приносит ничего не подозревающему Веспуччи славу,
о которой тот ни сном ни духом не ведает, а самого его,
тоже невольно и без его ведома, превращает в самозван-
ца, узурпатора чужих свершений.
Разумеется, одной этой ошибки самой по себе было бы
еще недостаточно для порождения столь чудовищного
и столь долговечного недоразумения. Однако в нашей
комедии ошибок это лишь первый акт, вернее даже -
только пролог. Еще не одной случайности предстоит цеп-
ко ухватиться за другую, прежде чем грандиозная паутина
исторического заблуждения сплетется до конца.
Поразительным образом именно теперь, с написанием
скудных тридцати двух страничек, когда литературный
труд всей жизни Веспуччи окончательно завершен, начи-
нается его восхождение к вершинам бессмертия, пожа-
луй, самое гротескное из всех, какие знает история чело-
веческой славы. И начинается оно в совсем других краях,
228
в месте, где Веспуччи и не бывал никогда, о самом сущес-
твовании которого он, купец и мореход из Севильи, ве-
роятней всего, даже представления не имел - в городке
под названием Сан-Дье.
Новый Свет обретает имя
Если вам не случалось слышать название городишки
Сан-Дье, не спешите упрекать себя в географическом не-
вежестве; даже ученым мужам понадобилось более двух
столетий, чтобы выяснить, где же, собственно, находил-
ся этот загадочный «Sancti Deodati oppidum»1, сыграв-
ший столь решающую роль в поименовании Америки.
Затерявшийся в глуши Вогезов, входивший в давно ис-
чезнувшее с карт герцогство Лотарингское, городишко
этот ничем особенным, что могло бы привлечь к себе
внимание любопытствующего человечества, в истории
не отмечен. Правивший там в те годы Рене II, хоть и но-
сил, как и его знаменитый предок Рене Добрый, титулы
короля Иерусалима и Сицилии и графа Прованса, наделе
оставался всего лишь герцогом на крохотном клочке ло-
тарингской земли, коим добросовестно и управлял, питая
особую приверженность к наукам и искусствам. Странным
образом - история любит игру подобных мелких анало-
гий - городок и прежде успел отличиться выпуском кни-
ги, что сыграла определенную роль в открытии Америки:
именно здесь епископ д'Айи опубликовал свой опус
«Imago mundi»2, который, наряду с письмом Тосканелли,
окончательно подвигнул Колумба искать Индию, прокла-
дывая пути на запад; эта книга до самой смерти была для
адмирала путеводной, сопровождала его во всех плавани-
ях, ее сохранившийся экземпляр сплошь испещрен по-
метками на полях, отчеркнутыми его рукой. Иными сло-
вами, определенная, еще доколумбова связь между
1 «Город Святого Деодата» (лат.).
2 «Образ мира» (лат.).
229
Америкой и Сан-Дье неоспорима. Однако лишь при гер-
цоге Рене там произошел столь же странный, сколь и зна-
менательный случай, которому Америка на все времена
обязана своим наименованием. Под покровительством
Рене, а вероятно, и при его финансовой поддержке,
в крохотном Сан-Дье при участиии нескольких гуманис-
тов образуется нечто вроде коллегии, которая называет-
ся Gymnasium Vosgianum1 и целью своей имеет распро-
странение научных знаний «путем наущения либо печа-
тания ценных ученых книг». В миниатюрной этой
академии тщание о судьбах культуры свело вместе людей
светских и лиц духовного звания, о чьих высокоумных
диспутах мир, возможно, так никогда бы ничего и не уз-
нал, не надумай некий печатник Готье Люд - было это
в 1507 году - установить в городке печатный станок и на-
чать печатать книги. Надо признать, место было выбрано
удачно, ибо в здешней маленькой академии оказались под
рукой все подходящие для книгоиздания люди - состави-
тели, переводчики, корректоры, иллюстраторы, да
и Страсбург с его университетом и учеными мужами тоже
был недалеко; а если и великодушный герцог обещает
свое покровительство, то в тихом, богом забытом горо-
дишке вполне можно рискнуть затеять большое дело.
Вот только какое? С тех пор, как познания человечен
тва, что ни год, обогащаются новыми открытиями, вся
любознательность современников обращена к геогра-
фии. Пока что в науке этой известен лишь один класси-
ческий труд - «Cosmographia»2 Птоломея, чьи пояснения
и карты из века в век служили ученым мужам Европы не-
погрешимым и непререкаемым образцом. С1475 года сей
труд благодаря латинскому переводу стал доступен и на-
сущно необходим всем просвещенным людям в качестве
фундаментального свода научных познаний о Земле; все,
изложенное Птоломеем или начертанное в его картах,
1 Вогезский гимназиум (лат.).
2 «Космография» (лат.).
230
благодаря одному только авторитету его имени считалось
доказанным. Однако именно за последнюю четверть века
познания о мироздании обогатились гораздо шире, чем
за многие предыдущие столетия, и того, кто еще тысяче-
летия назад изведал о мире больше, нежели все космог-
рафы и географы последующих времен, вдруг во многих
его постулатах стали опровергать и обгонять отважные
мореплаватели-первопроходцы. Так что если и издавать
теперь «Космографию», то только в исправленном и до-
полненном виде, внеся в древние карты очертания новых
побережий и островов, открытых на Западе.
Практический опыт должен подправить научную тради-
цию, а скромные эти поправки только укрепят доверие
и почтение к классическому труду, вернув ему в глазах
современников прежнюю безупречность, дабы Птоломей
и впредь оставался всемудрым, а книга его - непререкае-
мой. Готье Люд был первым, кому пришла в голову идея
снова довести до совершенства птоломееев труд, на вре-
мя оное совершенство утративший. Это необычайно от-
ветственное, но вместе с тем и весьма многообещающее
начинание, вполне достойно, а потому и приемлемо для
ученого сообщества, собравшегося во имя высоких свер-
шений.
Готье Люд, - не просто какой-то там печатник, он еще
и секретарь герцога, и капеллан, а вдобавок и человек
состоятельный, - окинув мысленным взором свое окру-
жение, с удовлетворением отмечает, что всё складывает-
ся как нельзя лучше. Для рисования и гравирования карт
у него имеется превосходный молодой математик и гео-
граф Мартин Вальдзеемюллер, который, в соответствии
с веяниями времени, подписывает свои ученые труды на
греческий лад - «Хилакомилус». Двадцатисемилетний
выученик университета в Брайсгау, свежесть и отвагу мо-
лодости он сочетает с добротными знаниями и незауряд-
ными дарованиями рисовальщика, которое на десятиле-
тия обеспечит ему исключительное положение в исто-
рии картографии. К его услугам и молодой поэт Маттиас
Рингман, именующий себя Филезиусом, вполне способ-
231
ный предварить научный труд поэтическими виршами
и со вкусом навести глянец на латинские тексты. Нет нуж-
ды искать и дельного переводчика, он уже найден в лице
Жана Базена, который, как истинный гуманист, не толь-
ко в древних, но и в современных языках умудрен. С по-
добной гильдией ученых мужей можно смело браться за
пересмотр знаменитого труда Птоломея. Только вот где
раздобыть материалы для описания новооткрытых зе-
мель? Кажется, некто Веспуций был первым, кто загово-
рил о «Новом Свете»? Похоже, именно Маттиас Рингман,
который еще в 1505 году опубликовал в Страсбурге
«Mundus Novus» под названием «De Ora Antarctica»1, по-
дает идею в качестве естественного дополнения присо-
вокупить к труду Птоломея итальянскую «Lettera», к тому
времени в Германии еще не известную, переведя ее на
латинский язык.
Само по себе такое начинание было бы делом вполне
похвальным и благородным, однако тщеславие издателей
сыграет с Америго дурную шутку, вследствие чего затяги-
вается уже второй узелок той удавки, которую благодар-
ные потомки сплетут для ничего не подозревающего
Веспуччи. Вместо того, чтобы честно объявить, что они
просто перевели с итальянского на латинский преслову-
тую «Lettera», содержащую повествование Веспуччи о че-
тырех его путешествиях, в том самом виде, в каком она
опубликована во Флоренции, гуманисты из Сан-Дье, от-
части стремясь привлечь к своей публикации больше
внимания, отчасти желая почтить перед всем просвещен-
ным миром своего мецената герцога Рене, наводят ро-
мантическую тень на прозаический плетень, изобретая
целую историю. Они намерены внушить читающей пуб-
лике, будто Америкус Веспуциус, сей прославленный гео-
граф и первооткрыватель новых земель, почитая их гер-
цога и состоя с ним в особой дружбе, послал свою
«Lettera» непосредственно ему в Лотарингию, так что
книга, которую держит в руках читатель, является первой
1 «Об Антарктическом поясе» (лат.).
232
публикацией оного сочинения. Какой почет для их пра-
вителя! Величайший ученый своего времени, мировая
знаменитость посылает свой опус, помимо короля
Испании, еще только одному государю - правителю их
лоскутного княжества! Для подкрепления бесхитрост-
ной фальсификации в посвящении, обращенном в ита-
льянском оригинале к «Magnificenza»1, вместо этого впи-
сывается «Illustrissimus rex Renatus»2, а чтобы окончатель-
но затушевать тот факт, что перед читателем всего лишь
перевод уже опубликованного итальянского первоисточ-
ника, добавлено примечание: дескать, Веспуччи прислал
свое сочинение на французском, и только insignis poeta3
Иоганнес Базинус (то бишь попросту Жан Базен) пере-
ложил его «ex gallico» (с галльского, то есть с французс-
кого) на изящную латынь (qua pollet elegantia latina
interpretavit). Впрочем, при ближайшем рассмотрении
белые нитки, которыми шит сей тщеславный обман, то
и дело бросаются в глаза, поскольку insignis poeta, то ли
в спешке, то ли по небрежности не удосужился затуше-
вать все места, которые явно указывают на итальянское
происхождение текста. Так, он зачем-то позволяет
Веспуччи рассказывать лотарингскому «королю Ренатусу»
вещи, которые могли иметь интерес разве что для
Медичи или Содерини, к примеру, о том, как оба они учи-
лись во Флоренции у его дяди, Антонио Веспуччи. Или
упоминать о Данте как о «poeta nostro», «нашем поэте»,
что, разумеется, возможно лишь при общении между дву-
мя итальянцами. Но пройдут еще столетия, прежде чем
этот обман - в котором сам Веспуччи неповинен, как и во
всех прочих - будет раскрыт. И в сотнях сочинений
(вплоть до самого последнего времени) четыре путевых
повествования Веспучии будут трактоваться как и вправ-
ду адресованные герцогу Лотарингскому; вся слава и весь
позор Веспуччи зиждутся на постаменте этой, одной-
1 «Величество» (итал.).
- Светлейший государь Рене (лат.).
* знаменитый поэт (лат.).
233
единственной книги, напечатанной без его ведома где-то
в глуши Вогезов.
Однако все эти подоплеки и хитросплетения деловых
соображений современникам неизвестны. Зато в один
прекрасный день, 25 апреля 1507 года, книгопродавцы
и ученые, коммерсанты и князья обнаруживают на при-
лавках книжной ярмарки некий опус о пятидесяти двух
страницах с обстоятельным названием на титульном лис-
те: «Cosmographiae Introductio. Cum quibusdam geome-
triae ac astronomiae principiis ad eam rem necessariis.
Insuper quatuor Americi Vespucii navigationes. Universalis
cosmographiae descriptio tarn in solido quam piano eis etiam
insertis quae in Ptolemeo ignota a nuperis reperta sunt».
(Введение в космографию. Вкупе с необходимыми для
оной основами географии и астрономии. Включая четы-
ре мореплавания Америго Веспуччи. А также описание
(карта) земли как в плоском виде, так и в уподоблении
глобусу, а именно всех тех частей света, о коих не ведал
Птолемей и кои в новейшее время открыты.)
На всякого, кто раскроет эту маленькую книжонку, пер-
вым делом изливается тщеславие издателей, которые
спешат поразить мир своими писательскими талантами:
тут и краткое посвящение в латинских виршах, сочинен-
ных Маттиасом Рингманом и адресованных императору
Максимилиану1, и предисловие Вальдзеемюллера-
Хилакомилуса, также обращенное к кайзеру, к чьим сто-
пам он всепокорнейше слагает данную книгу; и лишь
после того, как оба гуманиста вволю потешили собствен-
ное авторское тщеславие, начинается многомудрый текст
Птоломея, к которому, после краткого уведомления, при-
мыкают четыре описания путешествий Веспуччи.
Таким образом, публикация в Сан-Дье возносит имя
Америго Веспуччи на новую небывалую высоту, однако
пик славы еще не достигнут. Если в итальянской антоло-
1 Максимилиан I Габсбург (1459-1519) - император (1493-1519)
Священной Римской империи.
234
гии «Paesi nuovamente retrovati»1 его имя фигурирует на
титульном листе в двусмысленной грамматической фор-
ме, позволяющей именно Веспуччи считать первоот-
крывателем, однако в самом тексте книги описания его
путешествий всего лишь дополняют путевые отчеты
Колумба и других мореплавателей, то в «Cosmographiae
Introductio» имя Колумба уже не упоминается вовсе.
Скорей всего, это случайность, обусловленная попросту
невежеством вогезских гуманистов, но случайность по-
истине роковая. Ибо все почести и все лучезарные оре-
олы славы щедро и безраздельно осеняют теперь только
чело Веспуччи и никого более. Во второй главе при опи-
сании мира, каким он был известен по Птоломею, ска-
зано, что, хотя пределы этого мира были раздвинуты
усилиями и других мореплавателей, однако лишь
Веспуциус довел до сведения человечества истинный
смысл этих свершений (nuper vero ab Americo Vesputio
latius illustratiam)2. В пятой главе его уже без околичнос-
тей называют первооткрывателем новых земель «et
maxima pars Terrae semper incognitae nuper ab Americo
Vesputio repertae»3. И наконец, в седьмой главе, будто по
наитию, авторов осеняет идея, которой суждено утвер-
диться в веках. Упоминая о «четвертой части света»
(«quarta orbis pars»), Вальдзеемюллер от себя лично до-
бавляет: «quam quia Americus invenit Amerigem quasi
Americi terram, sive Américain nuncupare licet» - «кото-
рую, коли уж Америкус ее открыл, можно было бы от-
ныне именовать Землей Америко или Америкой».
Эти строчки и есть, по сути, свидетельство о креще-
нии и поименовании Америки. На небольшой, в четвер-
тную долю листа, страничке это название впервые от-
лито в литерах и оттиснуто на печатном станке. Так что
1 «Новооткрытые земли» (итал.).
2 «И лишь недавно Америкус Веспуциус осветил сие для рода люд-
ского» (лат.).
3 «И большая часть Земли, прежде неведомая и недавно открытая
Америкусом Веспуциусом» (лат.).
235
если 12 октября 1492 года, когда с палубы «Санта Марии»
Колумб различил выплывающие из мглы берега
Гуанахани, можно считать днем рождения нового конти-
нента, то 25 апреля 1507 года, когда «Cosmorgaphiae
Introductio» вышла из-под пресса печатников, следует
считать его крестинами. Пусть пока это всего лишь пред-
ложение, высказанное безвестным двадцатисемилетним
гуманистом в богом забытом городишке, однако собс-
твенная идея настолько вдохновляет автора, что он ре-
шается повторить ее еще раз, куда более настоятельно.
В девятой главе Вальдзеемюллер отводит ей уже целый
абзац. «Ныне, - пишет он, - эти части света (Европа,
Африка и Азия) уже совершенно исследованы, а четвер-
тая часть открыта Америго Веспуччи. И поскольку про-
чим уже присвоены женские имена, я не вижу причин,
почему бы и новую часть света не назвать Землей Америго
или Америкой, по имени ученого мужа, ее открывшего».
Или, в оригинальной латинской версии: «Nunc vero et
hae partes sunt latius lustratae et alia quarta pars per
Americum Vesputium (ut in sequentibus audietur) inventa
est, quam non video cur quis iure vet et ab Americo inventore
sagacis ingenii viro Amerigem quasi Americi terram sive
Americam dicendam: cum et Europa et Asia a mulieribus sua
sortita sunt nomina». Вдобавок Вальдзеемюллер распоря-
жается напечатать слово «Америка» в этом месте на по-
лях и вписать его в приложенную к книге карту мира.
Отныне, сам того не ведая, простой смертный Америго
Веспуччи обретает ореол бессмертия; ибо с этой минуты
Америка впервые названа Америкой и будет так называть-
ся во веки веков.
«Но ведь это же бред!» - воскликнет иной возмущен-
ный читатель. Какой-то двадцатисемилетний провинци-
ал-географ имеет наглость оказывать столь непомерную
честь человеку, который Америки отродясь не открывал
и всего-навсего опубликовал тридцать две страницы весь-
ма сомнительного сочинения, - по какому праву смеет он
присваивать имя этого человека целому огромному кон-
236
тиненту? Однако дать волю подобному возмущению - зна-
чит впасть в анахронизм и смотреть на события сегод-
няшними глазами, а не с исторической точки зрения. Ибо
мы, люди сегодняшнего дня, произнося слово «Америка»,
невольно представляем себе огромный континент, про-
тянувшийся с севера на юг от Аляски до Патагонии, и тем
самым немедленно впадаем в историческую ошибку.
Тогда, в 1507 году, о столь неимоверной протяженности
только что открытого «Mundus Novus» не имел ни малей-
шего представления ни добрый малый Вальдзеемюллер,
ни кто-либо еще из смертных. Одного взгляда на геогра-
фические карты начала шестнадцатого столетия доста-
точно, чтобы понять, каким виделся тогдашней «космог-
рафии» этот самый «Новый Свет». В мутном вареве ми-
рового океана мы узрим несколько плавающих там
невразумительных ломтей суши, лишь слегка надкусан-
ных по краям неуемной любознательностью первооткры-
вателей. Крохотный ошметок Северной Америки, где
высадились Кабот и Кортериал, пока еще лепится к Азии,
так что, по тогдашним понятиям, от Бостона до Пекина
всего несколько часов езды. Флорида крупным островом
разлеглась рядом с Кубой и Гаити, а на месте Панамского
перешейка, связующего Южную Америку с Северной,
безбрежно раскинулись океанские просторы. К югу от
них - та самая новая неведомая земля (нынешняя
Бразилия), огромный округлый остров наподобие совре-
менной Австралии, именуемая на картах то «Terra Santa
Cruris»1, то «Mundus Novus», то «Terra dos Papagaios»2 -
все какие-то несуразные, неблагозвучные названия.
И хотя Веспуччи был не первым, кто открыл эти новые
берега, но первым, как ошибочно полагает гуманист из
Сан-Дье, кто их описал и ознакомил с ними европейцев,
Вальдзеемюллер всего лишь следует заведенному обык-
новению, предлагая присвоить новооткрытой земле имя
Америго. Ведь названы же Бермуды в честь Хуана Бер-
1 «Земля Святого Креста» (исп.).
2 «Земля Попугаев» (порт.).
237
мудеса, Тасмания - в честь Тасмана, Фернандо-По - в честь
Фернандо По1 - так почему не назвать новую землю по
имени, так сказать, ее первого популяризатора? Это все-
го лишь жест вежливости и признательности по отноше-
нию к ученому мужу, который первым - и в этом действи-
тельно историческая заслуга Веспуччи - выдвинул тезис,
что новооткрытая земля не относится к Азии, а являет
собой «quarta pars mundi», то бишь, четвертую, новую
часть света. О том, что этим широким жестом он «жалу-
ет» Веспуччи не какой-то там невнятный, толком не из-
вестный географии архипелаг, загадочную «Землю
Святого Креста», а целый континент от Лабрадора на
севере и дальше вниз до самой Патагонии, о том, что тем
самым он попросту обкрадывает Колумба, истинного пер-
вооткрывателя этого континента, отнимая у него лавры
заслуженной славы, - обо всем этом Вальдзеемюллер,
святая простота, ни сном ни духом не ведает. Да и как ему
об этом догадаться, ежели сам Колумб понятия об этом
не имеет и с пеной у рта доказывает, что Куба - это Китай,
а Гаити - это Япония? Поименование Америки, таким
образом, вплетает еще одну ошибочную нить в клубок
вызревающего заблуждения, и без того уже изрядно запу-
танный; пока что всякий, кто, пусть даже с самыми доб-
рыми намерениями, прикасается к проблеме Веспуччи,
только завязывает в ней очередной узелок, усугубляя пу-
таницу все больше.
Итак, Америка зовется Америкой лишь по недоразуме-
нию, благодаря двойному сцеплению случайностей. Ибо,
не вздумай «славный поэт» Жан Базен, переводя на ла-
тынь имя Америго, озвучить его как Америкус вместо
Альберикуса, как это делали до него другие, Нью-Йорк
и Вашингтон находились бы сегодня не в Америке, а в
Альберике. Но вот название Америка впервые состави-
1 Бермудес, Хуан (ум. 1570), По , Фернандо (Фернан ду По, XV век) -
португальские мореплаватели, Янсон, Тасман Абель (1603-1659) -
нидерландский мореплаватель.
238
лось в литеры, семь букв на веки вечные слились в слово,
а слово пошло гулять из книги в книгу, из уст в уста, не-
удержимо и теперь уже незабываемо. Оно найдено, рож-
дено, оно живет своей жизнью, это новое слово, и живет
не только благодаря случайному наитию Вал ьдзеемюллера,
внутренней логике или алогизму этого наития, его пра-
воте или неправоте, но прежде всего благодаря присущей
ему фонетической притягательности. Америка - это сло-
во открывается взлетом и завершается ниспадением са-
мого полнозвучного гласного звука человеческой речи,
непринужденно и разнообразно сочетая его с другими
звуками. И для восторженного возгласа оно годится, и за-
поминается легко - энергичное, слитное, мужественное
слово, столь подходящее для молодой страны и ее силь-
ного, поднимающегося народа; сам того не осознавая,
мелкий провинциальный георгаф своей исторической
промашкой совершил нечто донельзя осмысленное, по-
добрав для вздымающегося из мрака неизвестности кон-
тинента имя, по-братски роднящее его с Азией, Европой
и Африкой.
Кроме того, это покоряющее имя. В нем звучит необо-
римая сила, шутя сметающая все прочие наименования:
проходит всего несколько лет после публикации
«Cosmographiae Introductio», и оно стирает с лица земли
(а заодно и с географических карт) всех своих конкурен-
тов - «Terra dos Papagaios», «Isla de Santa Cruz», «Brazzil»,
«Indias Occidentales»1. Слово-покоритель: год за годом
оно присваивает себе в тысячи, в сотни тысяч раз больше
владений, чем мог вообразить себе добрый малый
Мартин Вальдзеемюллер в самых смелых своих мечтани-
ях. В 1507 году под этим названием подразумевается толь-
ко северное побережье Бразилии, все, что южнее (ны-
нешяя Аргентина), пока что именуется «Brasilia Inferior»2.
Останься все так, сохранись наименоване Америка, как,
1 «Земля попугаев», «Остров Святого Креста», «Бразилия», «За-
падные Индии» (ткфт., исп.).
- «Нижняя Бразилия» (лат.).
239
собственно, и имел в виду Вальдзеемюллер, только для
обозначения этого побережья, которое Веспуччи дейс-
твительно описал, или пусть даже для всей Бразилии,
никому бы и в голову не пришло обвинять его потом в чу-
довищной ошибке. Но проходит всего несколько лет,
и название «Америка» покрывает уже все бразильское
побережье, а также Аргентину и Чили, то есть земли, до
которых флорентиец не добирался, которых он в глаза
не видал. А дальше - где бы что ни открыли, справа и сле-
ва, выше и ниже - все превращается в землю Веспуччи.
Покуда, наконец, - всего примерно полтора десятилетия
спустя после выхода книги Вальдзеемюллера, -
«Америкой» не называется уже вся Южная Америка. Все
великие картографы мира - и Симон Гринеус1 в своем
«Orbis Novus»2, и Себастьян Мюнстер3 в своих картах
мира - вынуждены капитулировать перед волеизъявле-
нием скромного учителя из Сан-Дье. Но это еще не окон-
чательный триумф. Грандиозная комедия ошибок все еще
не может остановиться. На картах мира Северная
Америка пока что все еще отрезана от Южной как некая
самостоятельная часть света, современники по невежес-
тву то относят ее к Азии, то отделяют от континента
Америго воображаемым проливом. Пока, наконец, наука
не осознает, что континент этот являет собой единое це-
лое, протянувшееся от северных до южных ледовитых
морей, и ему положено единое общее имя. Вот тогда-то
и вздымается во всей своей победительной красе гордое,
несокрушимое слово, этот бастард правды и заблужде-
ния, чтобы раз и навсегда захапать свою добычу. Уже
в 1515 году нюрнбергский географ Иоганнес Шёнер в ма-
ленькой книжонке, выпущенной приложением к его гло-
бусу, во всеуслышанье провозглашает Americam sive
Amerigem4 четвертой частью света - ...novum Mundum
1 Гринеус, Симон ( 1493-1541) - швейцарский ученый-гуманист
2 «Новый мир» (лат.).
Л Мюнстер, Себастьян (1489-1522) - немецкий ученый-гуманист,
автор «Всеобщей космографии».
4 Америку или Америгу (лат.).
240
et quartam orbis partem...1. A в 1538 году Меркатор2, при-
знанный король картографов, наносит на карту мира
новый континент таким, каким его знаем мы, и вписыва-
ет название Америка на обеих его частях: AME над
Северной, Р И К А - над Южной. И с тех пор у континен-
та нет иных имен, только это, одно-единственное. Вот
так за каких-нибудь тридцать лет Веспуччи завоевал для
себя, для своей посмертной славы четвертую часть света.
Подобное крещение без ведома и согласия крестного -
поистине беспримерный эпизод в истории мирской сла-
вы. Два слова «Mundus Novus» принесли человеку все-
мирную известность, а три строчки безвестного провин-
циального географа его обессмертили; пожалуй, никогда
прежде случаю и заблуждению не удавалась сочинить ко-
медию столь лихую и вздорную. Однако в этой комедии
ошибок история, по части трагедий мастерица столь же
грандиозная, сколь озорна и остроумна она по части юмо-
ресок, вдобавок ко всему исхитряется изобрести особен-
но изящный дополнительный пуант. Идея
Вальдзеемюллера, едва она становится достоянием обще-
ственности, повсеместно воспринята с воодушевлением.
Издания выходят одно за другим, каждый новый геогра-
фический опус радостно подхватывает наименование
«Америка» в честь ее inventons3 Америго Веспуччи,
а пуще всех стараются рисовальщики, с готовностью
и усердием вписывая его в новые карты. Новое название
«Америка» можно встретить теперь повсюду, на каждом
глобусе и на всякой гравюре, в любой книге и во всяком
письме - кроме одной-единственной карты, что выходит
в свет в 1513 году, то есть через шесть лет после первой
карты Вальдзеемюллера, на которой появилось название
«Америка». Да кто же этот строптивый географ, столь
сердито выступающий против повсеместно принятого
1 «Новым миром или четвертой частью света».
2 Меркатор, Герхард (1512-1594) - знаменитый фламандский гео-
граф и картограф.
:< Открывателя (лат.).
241
наименования? Парадоксальным образом это не кто
иной, как сам его изобретатель, сам Вальдзеемюллер. То
ли он испугался, подобно герою гетевской баллады
«Ученик чародея», который одним словом заклинания
превратил тощую метлу в неистовое, бесноватое сущест-
во, а другое слово, способное укротить вызванный кол-
довскими чарами дух, позабыл? То ли кто-то - возможно,
что и сам Веспуччи - ему указал, что он совершил неспра-
ведливость по отношению к Колумбу, приписав его де-
яние тому, кто лишь осознал все значение этого деяния?
Мы об этом не знаем. И никогда не узнаем, почему имен-
но Вальдзеемюллер вознамерился отобрать у нового кон-
тинента имя, которое сам же для него придумал. Однако
уже поздно, время для поправок безнадежно упущено.
Истине редко когда удается нагнать легенду. Слово, вы-
пущенное в мир, обретает в этом мире самостоятельную
силу и живет само по себе, независимо от того, кто вызвал
его к жизни. И пусть маленький человек, первым вымол-
вивший слово «Америка», в одиночку стыдливо пытается
вернуть его обратно, заставить умолкнуть - все тщетно,
слово уже парит в воздухе, перепархивает от литеры к ли-
тере, из книги в книгу, из уст в уста, оно реет над страна-
ми и эпохами, неодолимое и бессмертное, поскольку
в нем, в этом слове, слились воедино мысль и действи-
тельность, идея и жизнь.
Великий спор начат
1512 год. В сопровождении скромной процессии от
севильской церкви к погосту несут гроб. Погребение не
пышное, хоронят явно не богача и не аристократа. В пос-
ледний путь отправляется королевский служащий, piloto
mayor de Casa de Contratacion1, некто Деспучи или
Веспуче. И никому в этом чужом для покойника городе
невдомек, что хоронят того самого человека, чьим име-
1 Старший управляющий торговой палаты (исп.).
242
нем будет наречена четвертая часть света, и ни один ле-
тописец, ни один хронист ни словом не упомянет в своих
записях эту неприметную кончину; еще и тридцать лет
спустя в иных исторических опусах можно будет про-
честь, будто Америго Веспуччи умер в 1534 году на Азорах.
Крестный отец Америки уходит в мир иной совершенно
незаметно, и точно так же тихо в 1506 году в Вальядолиде
обретет место последнего упокоения сам Adelantado1,
главный адмирал Новой Индии Кристофоро Коломбо,
и за гробом его не пойдет ни король, ни знатная свита,
и точно также ни один современный летописец не сочтет
его смерть событием, достойным быть увековеченным
в памяти потомков.
Две скромных могилы - одна в Севилье, другая
в Вальядолиде. Могилы двоих современников, при жизни
часто встречавшихся, не избегая друг друга и не питая
друг к другу вражды. Двоих людей, обуреваемых при жиз-
ни одной и той же творческой жаждой познания, чест-
ных и открытых соратников, не раз помогавших друг
другу на нелегком пути. Однако над их могилами уже
вздымается ожесточенная распря. Слава каждого из них
без их ведома и участия вступит в битву со славой другого,
заблуждения, неразумие, исследовательский пыл и лич-
ные амбиции потомков снова и снова будут разжигать
посмертное соперничество двух великих мореплавате-
лей, при жизни никогда не враждовавших. Однако их
самих эти склоки и пересуды затронут ничуть не больше,
чем невнятный шелест ветерка над их могилами.
В этом гротескном состязании посмертной славы
Колумб поначалу явно в проигрыше. Он умирает побеж-
денным, униженным, полузабытым. Человек, одержи-
мый одной идеей, одним свершением, он пережил свой
миг бессмертия в тот час, когда его идея воплотилась
в его свершении, в час, когда «Санта Мария» пристанет
к берегу Гуанахани, и будет пересечен прежде непреодо-
лимый Атлантический океан. До этой минуты мир считал
1 Губернатор вновь завоеванных владений (исп.).
243
великого генуэзца чудаком, фантастом, прожектером
и вздорным мечтателем, но после нее он становится чу-
даком и мечтателем вдвойне. Ибо он не в силах избавить-
ся от обуявшей его безумной идеи. Когда он впервые ра-
портует, что «открыл богатейшее царство на земле»,
когда сулит привезти из достигнутой им Индии золото,
жемчуг и пряности, ему поначалу оказывают доверие.
Снаряжается могучая армада, множество людей соперни-
чают за честь отправиться в числе полутора тысяч счас-
тливцев в обетованные края Офир и Эльдорадо1, кото-
рые Колумб якобы видел своими глазами, королева вру-
чает ему в дорогу завернутыве в шелк послания
к «великому хану» в «Кинсае»2 - он же, возвратившись из
этого великого плавания, привозит с собой несколько
сотен полуголодных рабов, которых благочестивая коро-
лева даже не решается продать. А кроме рабов он приво-
зит только свою навязчивую, безумную идею, что побы-
вал в Индии и в Японии. И эта идея по мере того, как она
все менее подтверждается, становится в глазах окружаю-
щих все более безумной и сумасбродной. На Кубе он со-
зывает своих людей и в присутствии escribano (нотариу-
са) под угрозой покарать несогласных сотней палочных
ударов заставляет всех клятвенно присягнуть, что Куба
не остров, а китайский материк. Бесправные экспедици-
онеры, дивясь очередному дурачеству своего адмирала,
подписывают, что приказано, однако один из них, Хуан
де Коса3, плюя на подневольную присягу, невозмутимо
наносит очертания острова Куба на свою карту. А Колумб
между тем снова и снова пишет королеве, что «только
узкий пролив отделяет его от птоломеева Золотого
1 Офир (библ.) - страна, где царь Соломон добывал золото, слоно-
вую кость и прочие драгоценности, Эльдорадо (от исп. - dorado -
«золотистый», «роскошный») - легендарная страна золота, которую
мечтали найти в Америке конкистадоры.
- Кинсай - один из крупнейших городов средневекового Китая,
описанный Марко Поло.
3 Де Коса, Хуан (ок. 1460-1510) - испанский мореплаватель, корм-
чий в путешествиях Колумба 1492 и 1493 гг.
244
Херсонеса» (то есть полуострова Малакка), что «от
Панамы до Ганга не далее, чем от Пизы до Генуи». При
дворе поначалу только улыбаются столь безумным посу-
лам, но постепенно растет и недовольство. Экспедиции
стоят уйму денег, а какой от них прок? Вместо обещанно-
14) золота - немощные, истощенные от голода рабы, вмес-
то пряностей - сифилис. Острова, доверенные Колумбу
короной в управление, превращаются в арены резни, они
опустошены и усеяны трупами. На одном только острове
Гаити за десятилетие погибает миллион туземцев, обо-
сновавшиеся там переселенцы нищают и бунтуют, каждое
письмо, как и каждый из колонистов, бежавших домой
из обещанного «земного рая», приносят жуткие вести
о чудовищных злодеяниях. Вскоре в Испании осознают:
этот безумный фантазер способен только мечтать, но уж
никак не править. Первое, что увидит с борта своего ко-
рабля присланный на смену Колумбу новый губернатор
Бобадилья, будут виселицы, а на них - раскачиваемые
ветром трупы соотечественников. Колумба с двумя его
братьями отправляют домой в кандалах, и даже после
того, как ему с извинениями и почестями вернут свободу,
будут восстановлены лишь его титулы и честь, а вот оре-
ол его славы померкнет в Испании безвозвратно.
Когда он сходит на берег, его корабль уже не встречают
восторженные толпы. Он просит аудиенции при дворе -
и получает уклончивые ответы, так что в итоге он, ста-
рый человек, открывший Америку, вынужден подавать
слезную петицию с просьбой предоставить ему лошака,
чтобы добраться до дома. И при этом не перестает сыпать
обещаниями, суля самые невероятные вещи. Уже в следу-
ющей экспедиции, клянется он королеве, а заодно и папе,
он непременно откроет «рай», а еще он готов проложить
новый, кратчайший путь для крестового похода, дабы
«освободить Иерусалим». В своей «Книге пророчеств»
он предрекает грешному человечеству конец света через
полтораста лет. В конце концов «старого болтуна»
(fallador) и его «imaginacöes com su Ilha Cipangu» («бред-
ни об острове Зипанг») просто перестают слушать.
245
Купцы, потерявшие из-за него деньги, ученые, презира-
ющие его географический вздор, колонисты, обманутые
его обещаниями, чиновники, не прощающие ему высо-
кой должности, постепенно сколачивают сомкнутый
фронт против «адмирала москитных болот»; старика все
решительнее оттесняют в угол, да и сам он покаянно
признается: «Я говорил, что обнаружил богатейшие
царства. Рассказывал о золоте, жемчугах, драгоценных
каменьях и пряностях, а когда все это не подтвердилось
тотчас же, я был подвергнут позору». Уже примерно
к 1500 году Кристофоро Коломбо в Испании человек
конченый, а в год его смерти в 1506 - и вовсе почти за-
бытый.
О нем и в последующие десятилетия мало кто вспоми-
нает: слишком уж скоротечна эта эпоха. Каждый год при-
носит вести о новых подвигах, новых открытиях, новых
именах и новых триумфах, в такие времена вчерашние
достижения забываются быстрее обычного. Вот возвра-
щаются из Индии Васко да Гама и Кабрал, и привозят
в трюмах не только голых рабов и невнятные обещания,
а все сокровища Востока; благодаря этой добыче из
Каликутты и Малакки португальский король Мануэль,
прозванный Счастливым (el Fortunado), становится бо-
гатейшим монархом Европы. Но тем временем уже от-
крыта Бразилия, а Нуньес де Бальбоа первым из европей-
цев смотрит на Тихий океан с горных вершин Панамы.
Кортес покоряет Мексику, Писарро завоевывает Перу:
наконец-то золото в королевские сокровищницы потечет
рекой. Магеллан огибает Америку и после трехлетнего
плавания - величайший мореходный подвиг, подвиг на
все времена - его флагманский корабль «Виктория»,
обойдя вокруг всего земного шара, возвращается
в Севилью. В 1545 году в Потоси найдены серебряные
копи, и теперь тяжело груженные флотилии берут отсю-
да курс на Европу из года в год. Все моря изведаны, все
или почти все части света обогнуты за каких-нибудь пол-
столетия: что может значить такая малость, как судьба
и подвиг одного человека, в этом поистине гомеровском
246
эпосе!? Еще не написаны книги о жизни Колумба, о тра-
гизме и одиночестве его предвидения, его плавания уже
вскоре числятся рядовыми в славной череде подвигов
новых аргонавтов, а поскольку осязаемой добычи ему
досталось меньше других, то эпоха, которая, как и всякая
иная, мерит все своей, а не исторической меркой, не оце-
нит его свершений и предаст их забвению.
Во всю мощь разрастается между тем слава Америго
Веспуччи. Покуда все слепо торкались в потемках безум-
ного заблуждения, будто на Западе открыта Индия, он
первым распознал истину, что на самом деле это Mundus
Novus, Новый Свет, другой континент. И вообще он всег-
да говорил правду: не сулил ни золота, ни драгоценных
каменьев, а скромно повествовал, дескать, хотя местные
жители и рассказывают, будто в тех землях находят золо-
то, он, аки святой Фома неверующий, в подобных чаяни-
ях осторожен - время покажет. И в дальний путь он, в от-
личие от других, пустился не ради злата и денег, а только
из бескорыстной жажды открыть новые края. Он, не
в пример остальным головорезам конкистадорам, не ис-
тязал людей, не сокрушал государства, а как истинный
ученый, без хулы и хвалы только наблюдал и описывал
жизнь чужеземных народов; мудрый ученик Птоломея
и великих философов, он стремился раскрыть чудеса
и тайны мироздания, следя за передвижениями новых
звезд на небе, изучая неведомые моря и страны. И был
движим не слепым случаем, а строгостью наук - астроно-
мии и математики. Воистину, он нашего племени, - вос-
торгаются ученые, - вот кто homo humanus, вот кто под-
линный гуманист! И пером владеет, и латынью, един-
ственным языком, который, по их убеждению, духовным
предметам подобает; он один постоял за честь науки, слу-
жа только ей, а не барышам и чистогану. Каждый из сов-
ременных ему историков - и Петрус Мартир, и Рамузио1,
1 Рамузио, Джованни Батиста (1485-1557) - итальянский историк
и географ.
247
и Овьедо1, -упоминая имя Веспуччи, непременно сопро-
вождает его уважительными реверансами; а поскольку
ученых мужей, которые пользовались авторитетом у эпо-
хи, было в ту пору не больше дюжины, Веспуччи уже вско-
ре обретает славу величайшего мореплавателя своего
времени.
Столь неимоверно ярким ореолом в ученом мире
Веспуччи в конечном счете обязан тому, скорее случай-
ному, обстоятельству, что обе его, ах, до чего же тонень-
кие и сомнительные, книжицы опубликованы были на
тогдашнем языке научного сообщества - на латыни; и в
первую очередь, это, конечно, издание «Cosmographiae
Introductio» - именно оно обеспечивает Веспуччи огром-
ный, подавляющий авторитет в глазах других коллег.
Только потому, что он первым описал новую часть света,
ученые, для которых слово пока что важнее деяния, не
раздумывая, прославляют его как первооткрывателя этих
новых земель. Первым, расставляя все по местам, выска-
зывается Шонер: Колумб, дескать, открыл лишь несколь-
ко островов, целиком же Новый Свет открыл Веспуччи.
Каких-нибудь десять лет спустя это утверждение, много-
кратно повторенное изустно и письменно, уже считается
аксиомой: именно Веспуччи открыл новую часть света,
а значит, Америка зовется Америкой по праву.
Эта ошибочная, незаслуженная, нечаянная слава
Веспуччи, слава первооткрывателя Нового Света, ярко
и неопровержимо сияет на протяжении всего шестнад-
цатого столетия. Лишь однажды ее пытается опроверг-
нуть робкий голос протеста. Голос этот принадлежит
странному человеку по имени Мигель Сервет2, которому
впоследствии выпадет трагическая честь стать первой
жертвой протестантской инквизиции: в Женеве сам
1 Овьедои-Вальдес, Гонсало Фернадес де (1478-1557), испанский
хронист эпохи конкистадоров.
2 Сервет, Мигель (1510-1553) - испанский ученый-гуманист, врач
и философ.
248
Кальвин отправит его на костер. В духовной истории че-
ловечества Сервет - фигура причудливая, наполовину
гений, наполовину шут, несносный и вечно во всем сом-
невающийся скептик, вечно всем недовольный ворчун,
считающий необходимым иметь и отстаивать свое осо-
бое мнение в любых отраслях науки, причем неизменно
в самой резкой форме. Сам по себе человек скорее не
творческий, не созидатель, он обладает удивительным
чутьем на коренные проблемы в самых разных областях
знания. В медицине он, по сути, предвосхищает теорию
кровообращения, окончательно сформулированную поз-
днее Гарвеем1, в теологии он нащупывает самый уязви-
мый пункт в построениях Кальвина, словно некая таинс-
твенная сила помогает ему если не раскрывать тайны, то,
по крайней мере, на них указывать. Вот и в географии он
безошибочно выявляет самую насущную проблему.
Отлученный от церкви, он из Испании бежит в Лион, где
под вымышленным именем занимается врачевательс-
твом и между делом выпускает там же в 1535 году новое
издание Птоломея, сопроводив его собственным коммен-
тарием. К изданию этому приложены те же карты, что
и к изданию Лаурента Фризиуса 1522 года, в которых,
вторя Вальдзеемюллеру, южная часть нового континента
названа «Америкой». Но если в издании 1522 года автор
предисловия и редактор книги Томас Анкупариус поет
хвалебный гимн Веспуччи, не считая нужным о Колумбе
даже упомянуть, то Сервет первым решается высказать
некоторые возражения против всеобщего преувеличе-
ния заслуг Веспуччи и предложенного наименования
новой части света. В конце концов, замечает он, Веспуччи
путешествовал всего лишь как купец («ut merces suas
comutaret»), к тому же много позднее Колумба («multo
post Columbum»). Пока что это еще весьма осторожное
высказывание, нечто вроде скептического покашлива-
ния; Сервет вовсе и не помышляет срывать с Веспуччи
1 Гарвей, Уильям (1578-1657) - английский ученый, медик и естес-
твоиспытатель.
249
лавры первооткрывателя, он только не хотел бы, чтобы
незаслуженно забывали Колумба. Это еще отнюдь не ан-
титеза Колумб гили Веспуччи, спор о приоритете пока
даже не начат; но по справедливости надо бы говорить
о Веспуччи и Колумбе - вот единственное, на что Сервет
намекает. Однако, не имея на руках серьезных доказа-
тельств, не зная в точности исторических обстоятельств,
человек этот, руководствуясь исключительно своей инс-
тинктивной сварливой подозрительностью, своим даром
чуять ошибки и подходить к любой проблеме с самой не-
ожиданной стороны, первым подмечает, что с неимовер-
ной славой Веспуччи, обрушившейся на мир с неодоли-
мостью лавины, дело не вполне чисто.
Впрочем, решающее, аргументированное возражение
вряд ли можно высказать, сидя, как Сервет, в Лионе
и опираясь лишь на книги и невнятные сведения, - тут
нужно обладать надежным знанием реальных историчес-
ких фактов. И уже вскоре такой человек найдется, и го-
лос, который он возвысит против чрезмерной славы
Веспуччи, столь влиятелен, что перед ним вынуждены
склоняться даже короли и императоры, а слово его спас-
ло миллионы измученных истязаниями людей: это голос
великого епископа Лас Касаса1, который с такой силой
описал зверства конкистадоров против местного населе-
ния, что свидетельства его и по сей день нельзя читать
без содрогания сердца. Лас Касас, доживший до девянос-
та лет, был живым современником всей эпохи первоот-
крытий, к тому же страстным правдолюбцем, видевшим
свой долг священнослужителя прежде всего в беспри-
страстности, что и делает поистине бесценными его сви-
детельства: его великая книга, «Historia general de las
Indias»2, которую он начал писать в 1559 году, на восемь-
1 Лас Касас, Бартоломео (1474-1566) - испанский священник, био-
граф Колумба. Первым выступил против варварского истребления
индейцев европейскими колонизаторами.
2 «Всеобщая история Индий» (исп.).
250
десят пятом году жизни, в монастыре в Вальядолиде, и по
сей день не утратила своего значения основополагающе-
го, наиболее фундаментального труда в летописании той
эпохи. Родившись в 1474 году, он в 1502 году, то есть еще
во времена Колумба, прибыл в Эспаньолу (на Гаити), где
и оставался сперва священником, а потом епископом поч-
ти все время (если не считать многократных поездок
в Испанию), проведя большую часть жизни (до семиде-
сяти трех лет) в новой части света; кто, как не он, пови-
нуясь призванию и чувству долга, имел право и возмож-
ность достоверно и без прикрас поведать о событиях
эпохи открытий?
В одном из своих плаваний, возвращаясь из Nuevas
Indias1 в Испанию, Лас Касас, видимо, и натолкнулся на
одну из новых карт или книг, в которых новооткрытые
земли именовались Америкой. И, вероятно, с тем же не-
доумением, что и мы сегодня, задался вопросом: «А поче-
му, собственно, Америка?» Полученный же ответ, - де-
скать, потому, что ее открыл Америго Веспуччи, - разу-
меется, наверняка поверг епископа в негодование, уж
кто-кто, а он-то был в курсе. Не кто-нибудь, а его родной
отец сопровождал Колумба в его втором плавании, и с
его слов он лично готов засвидетельствовать, что именно
«Колумб первым отворил врата того океана, что на про-
тяжении стольких столетий оставались на замке». По
какому праву этот Веспуччи славит себя или прославля-
ется другими как первооткрыватель Нового Света? По
всей видимости, в ответ он услышал обычное для тех вре-
мен возражение: дескать, Колумб открыл только Антилы,
первые острова на пути в Америку, тогда как Веспуччи -
настоящую большую землю, и потому заслуженно почи-
тается первооткрывателем всего континента.
Услышав такое, Лас Касас, вообще-то человек добрей-
ший, приходит просто в ярость. Если Веспуччи утверж-
дает нечто подобное, то он лжец. Не кто иной, как имен-
но адмирал Колумб в 1498 году во время второго своего
1 «Новых Индий» (исп.).
251
путешествия, войдя в залив Парнас1, первым вступил на
землю туземцев: сие засвидетельствовано, помимо всего
прочего, клятвенными показаниями под присягой, кото-
рые дал Алонсо де Охеда2 во время судебного процесса,
затеянного в 1516 году государственной казной против
наследников Колумба. Да и среди прочих свидетелей на
том процессе, а их набралось больше сотни, ни один не
отважился сей факт оспаривать. Так что по праву, закону
и правилу страна должна называться «Колумбией» и ни-
как иначе. Как же смеет Веспуччи «узурпировать честь
и славу, что по праву подобает адмиралу-губернатору, при-
писывая все заслуги исключительно себе?» Где и когда,
с какой экспедицией Веспуччи вступил на американский
материк прежде адмирала?
Лас Касас с пристрастием изучает повествование
Веспуччи, напечатанное в «Cosmographiae Introductio»,
в твердом намерении опровергнуть его беспочвенные
притязания на лавры первооткрывателя. И тут в комедии
ошибок нас поджидает новый гротескный поворот, ко-
торый подталкивает и без того изрядно запутанный клу-
бок заблуждений в сторону нового, совсем уж нелепого
недоразумения. В первом, оригинальном итальянском
издании с описанием первого плавания Веспуччи 1497
года говорится, что он высадился в некоем месте под на-
званием «Лариаб». То ли по ошибке наборщика, но ско-
рее вследствие своевольной редактуры издателей из Сан-
Дье, в латинском издании вместо «Лариаба» указывается
место под названием «Парнас», из чего создается впечат-
ление, будто Веспуччи сам утверждает, что побывал
в Парнас еще в 1797 году и, следовательно, вступил на
американский континент на год раньше Колумба. А раз
так, для Лас Касаса Веспуччи, несомненно, фальсифика-
тор и обманщик, который уже после смерти адмирала
1 Парнас - залив между островом Тринидад и южноамериканским
материком, открытый Колумбом. Название это в первое время упот-
реблялось иногда для обозначения Нового Света.
2 Охеда, Алонсо де (ок. 1468 - ок. 1516) - испанский мореплаватель,
конкистадор, соратник Колумба.
252
ловко воспользовался случаем, дабы в «заграничных кни-
гах» (в Испании^го его бы в два счета изобличили) выста-
вить себя первооткрывателем Нового Света. Лас Касас
доказывает: на самом деле Веспуччи путешествовал
в Америку не в 1497, а в 1499 году, и неспроста умалчива-
ет имя Охеда, капитана своей экспедиции. «Америго пи-
сал, - негодует честный Лас Касас, - дабы себя просла-
вить и исподтишка присвоить себе честь открытия»,
причем делал это умышленно, из чего следует, что он об-
манщик.
Возмущение Лас Касаса по поводу якобы умышленного
обмана вызвано, по сути, всего лишь одной опечаткой
или опиской в латинском издании, где вместо названия
«Лариаб» значится «Париас». Однако, сам того не желая,
Лас Касас затронул весьма щекотливое свойство всех пи-
саний Веспуччи: все, что касается задач и реально достиг-
нутых целей его путешествий, в его текстах неизменно
окутано туманом загадочности. Веспуччи никогда с пол-
ной определенностью не называет имен капитанов фло-
тилий, приводимые им даты в разных текстах расходят-
ся, указываемые координаты неверны; как только описа-
ния его путешествий стали подвергать проверке на
историческую достоверность, у каждого из проверяющих
волей-неволей возникало подозрение, что по каким-то
причинам - мы ими еще займемся - все ясные и простые
факты в текстах Веспуччи намеренно затушеваны.
Именно в этом пункте мы впервые приближаемся к самой
таинственной загадке Веспуччи, которая на протяжении
многих веков занимала ученых всего мира: что в текстах
Веспуччи правда, а что вымысел (если не сказать резче:
обман)?
Наибольшие подозрения вызывает первое из описан-
ных Веспуччи путешествий, начатое якобы 10 мая 1497
года, в котором усомнился еще Лас Касас и которое, ока-
жись оно правдой, действительно могло бы пожаловать
Веспуччи некоторый приоритет первооткрывателя но-
вого континента. Однако оно не упоминается более ни
253
в одном историческом источнике, а некоторые его под-
робности, несомненно, позаимствованы из второго пла-
вания с Охедой. Даже самые фанатичные сторонники
Веспуччи не могут обеспечить ему здесь алиби, предъ-
явив доказательства путешествия, совершенного кем-ли-
бо именно в этот год, и вынуждены довольствоваться
гипотезами, лишь бы придать этому тексту тень досто-
верности. Даже краткое изложение доказательств и опро-
вержений одной только этой нескончаемой и ожесточен-
ной полемики историков и географов могло бы запол-
нить собой целую книгу; поэтому достаточно будет
указать, что три четверти из участников спора первое
путешествие вообще категорически отрицают, объявляя
его вымыслом, а остальные, даже будучи завзятыми за-
щитниками Веспуччи, расходятся во мнениях относи-
тельно маршрута: одни уверяют, будто Веспуччи открыл
тогда Флориду, другие - что Амазонку. Но поскольку вся
неимоверная слава Веспуччи по большей части зиждется
именно на этом, первом, - весьма сомнительном, - путе-
шествии, то и вся Вавилонская башня его славы, нагро-
можденная из ошибок, случайностей и безграмотной
посмертной хвалы, угрожающе пошатнулась, едва ее ос-
нования коснулась секира филологического анализа.
Этот решающий удар в 1601 году нанес Эррера1 в своей
«Historia de las Indias Occidentales»2. Испанскому летопис-
цу не понадобилось долго искать аргументы, благо он
имел доступ к книге Лас Касаса, тогда еще не опублико-
ванной, так что в известном смысле в его лице против
Веспуччи все еще выступает непримиримый Лас Касас.
Подхватывая доводы Лас Касаса, Эррера во всеуслыша-
нье заявляет и доказывает, что датировки в «Quatuor
Navigationes»3 неверны, что на самом деле Веспуччи вы-
1 Эррера, Антонио де (1559-1625) - испанский летописец-хронист,
придворный историограф Филиппа II.
2 «История западных Индий» (исп.).
* «Четыре плавания» (лат.).
254
шел в плавание с Охедой не в 1497 году, а в 1499, и на этом
основании приходит к выводу, - тем паче, что сам обви-
няемый уже вступиться за себя не может, - что Америго
Веспуччи «хитроумно и злоумышленно писания свои под-
делал в намерении честь и славу истинного первооткры-
ваетля Америки у Колумба похитить».
Эхо этого разоблачения оказывается необычайно
громким. Как? - потрясены ученые, - Веспуччи не пер-
вооткрыватель Америки? Этот умудренный муж, чьей
сдержанно скромной манерой все так восхищались, ста-
вя ее в пример другим, оказывается, обманщик, прохо-
димец, один из новоявленных мошенников вроде Мен-
деша Пинту1? Если он солгал про одно путешествие - где
порука, что об остальных он говорит правду? Какой по-
зор: новый Птоломей на поверку не кто иной, как мер-
зкий Герострат, коварной хитростью прокравшийся
в пантеон славы, вознамерившись купить себе бессмер-
тие ценой преступного обмана! Какой стыд для всего
ученого сообщества: поверить столь лживой похвальбе
и даже назвать именем враля новую часть света! Не при-
шло ли время исправить сию позорную ошибку? И вот
уже в 1627 году ученый монах Педро Симон всерьез
предлагает «запретить пользование всякой картой
и всяким географическим опусом, в коих название Аме-
рика встретить можно».
Маятник качнулся в другую сторону. Теперь уже
Веспуччи конченый человек, зато над всем семнадцатым
столетием в осиянном ореоле славы снова восходит по-
лузабытое имя Колумба. Образ его предстает в небыва-
лом величии - подстать открытому им континенту. Из
всех свершений славно лишь одно его свершение, ибо
дворцы Монтесумы разграблены и разрушены, сокро-
вищницы Перу расхищены, все деяния и злодеяния кон-
1 Мендеш Пинту, Фернандо - португальский путешественник, аван-
тюрист, пират, автор книги «Странствия» о путешествии в Китай
и Индию, долгое время (несправедливо) считавшейся недостовер-
ной.
255
кистадоров давно забыты, и только Америка, она одна
есть непреложная данность, перл и пуп земли, прибежи-
ще для всех гонимых и преследуемых, страна новизны,
страна будущего! Какая жестокая несправедливость по
отношению к столь доблестному мужу, несправедливость
при жизни и в посмертные времена! Колумб становится
образцовым героем, всякая недооценка, все былые недо-
статки и тени с его облика поспешно стираются, никто
уже не вспоминает о его никудышнем губернаторстве,
о его религиозных бреднях, его жизнь теперь - объект
безоглядной идеализации. Все трудности на его пути дра-
матически преувеличиваются: вот его матросы бунтуют,
а он силой принуждает их плыть дальше, вот подлый не-
годяй везет его в кандалах на родину, где он со своим уми-
рающим от голода ребенком вынужден просить приста-
нища в монастыре Рабида - все, что в прославлении
Колумба было упущено прежде, теперь, благодаря извеч-
ной потребности человечества в героизации, навёрсты-
вается с лихвой и даже сверх всякой меры.
Однако по исконному закону драмы, а тем более мелод-
рамы, всякому героизированному образу нужен противо-
вес и противообраз, как свету - тень, Богу - Дьявол,
Ахиллу - Терсит, а витающему в мечтах чудаку Дон
Кихоту- практичный и до мозга костей здравомыслящий
Санчо Панса. Дабы ярче запечатлеть гениальность, надо
пригвоздить к позорному столбу все, что ей противосто-
ит и препятствует: косность мирскую, низменные силы
глупости и невежества, зависти и предательства. А коли
так, все прижизненные противники Колумба - честный,
справедливый, хотя и незначительный чиновник
Бобадилья, кардинал Фонсека, прямодушный и добросо-
вестный казначей, - предстают теперь отъявленными
негодяями. Однако истинный супостат наконец-то счас-
тливо обретен в лице Америго Веспуччи, а значит, в про-
тивовес легенде о Колумбе возникает и легенда
о Веспуччи. Где-то в Севилье затаилась ядовитая гнида,
вся налившаяся желчью зависти и злобы, этакий жалкий
мелкий купчишко, возмечтавший прослыть ученым му-
256
жем, великим географом. Однако он слишком труслив,
чтобы самому взойти на корабль. Он сидит дома и из свое-
го обывательского окошка, скрежеща зубами от зависти,
наблюдает, как восторженная толпа встречает возвратив-
шегося из плавания Колумба. Вот бы украсть такую славу!
Присвоить себе! И покуда в годину позора благородного
адмирала в цепях везут домой, он, хитренько нахватав
понемногу сведений из разных книжек, сочиняет себе
путешествия. А как только Колумба похоронят, как толь-
ко великий адмирал утратит возможность защищаться,
эта алкающая славы гиена начинает строчить всем силь-
ным мира сего льстивые письма: дескать, истинный пер-
вооткрыватель Нового Света - это он, и пропечатывать
эти послания на латыни, да еще, что особенно хитро и пре-
дусмотрительно, за границей. Находит где-то на краю зем-
ли несведущих ученых, пресмыкается перед ними, клян-
чит, лишь бы назвали новую часть света его именем.
Втирается в доверие к своему собрату по зависти, заклято-
му врагу Колумба, епископу Фонсеке, исхитряясь добиться
для себя, сухопутной крысы, места старшего кормчего Casa
de la Contrataciön1, лишь бы заполучить в свои лапы гео-
графические карты. И тем самым обеспечить себе возмож-
ность творить грандиозный обман (трудно поверить, но
Веспуччи без всяких шуток приписывали подобные мер-
зости): своекорыстно и бесконтрольно используя полно-
мочия старшего управляющего, в чьи обязанности входит
заказ для палаты географических карт, он распоряжается
везде и всюду, на всех картах и глобусах, обозначать новый
континент только своим нечестивым именем - Америка,
Америка, Америка. Вот так благородный Колумб, которо-
го еще при жизни незаслуженно заковывали в цепи, был
и посмертно обворован и обесчещен гнусным гением об-
мана: не его имя, а грязное имя ворюги красуется теперь
в названии новой части света.
Таким предстает образ Веспуччи в семнадцатом столе-
тии: самозванец и наветчик, мошенник и фальсифика-
1 Торговой палаты (исп.).
257
тор. Еще недавно гордый орел, отважным взором окиды-
вавший всемирные просторы, он в мгновение ока пре-
вратился в мерзкого крота-трупоеда, осквернителя чужих
могил и чужой славы. Картина, что и говорить, непри-
глядная и несправедливая, но она угодна времени и ужи-
вается в нем. На десятилетия, на века имя Веспуччи об-
речено утопать в грязи; безжалостно пнуть его гроб не
упускают случая Бейль и Вольтер, а историю его славы,
добытой ценою подлого обмана, спешит поведать детиш-
кам любой учебник. И даже столь умудренный и взвешен-
ный в своих суждениях человек, как Ральф Уолдо
Эмерсон, три столетия спустя (в 1856) под влиянием все
той же легенды напишет: «Strange that broad America must
wear the name of a thief. Amerigo Vespucci the pickledealer
at Seville, whose highest naval rank was boatswain's mate in
an expedition that never sailed, managed in this lying world
to supplant Columbus and baptize half the earth with his own
dishonest name».1
Слово берут документы
Итак, в семнадцатом веке уже Веспуччи - человек кон-
ченый. Споры вокруг его имени, о его деяниях или зло-
деяниях, казалось бы, прекращены раз и навсегда. Он
развенчан, изобличен во лжи и - не носи Америка его
имени - приговорен к позорному забвению. Однако на-
чинается новое, совсем иное столетие, которое не хочет
больше верить на слово, не желает довольствоваться
россказнями современников и сплетнями, передавае-
мыми из уст в уста. Историография постепенно из про-
стого летописания превращается в строгую, критичес-
кую науку, полагающую своей задачей проверять все
1 «Примечательно, что свободная Америка обречена носить имя
вора и негодяя. Америго Веспуччи, никогда не выходивший в море
приказчик из Севильи, чей высший морской ранг равен помощнику
боцмана в экспедиции, в этом лживом мире сумел протиснуться на
место Колумба и окрестить половину земного шара своим нечести-
вым именем» (англ.).
258
факты, перепроверять все свидетельства, поэтому из
всех архивов извлекаются документы, их изучают, со-
поставляют, а коли так, то и старинный, казалось бы,
давно завершившийся приговором судебный процесс -
Колумб против Веспуччи - возобновляется с неумоли-
мой неизбежностью.
Первыми затевают новый спор земляки Веспуччи. Не
желая смириться с тем, что имя флорентийца, столь дол-
го делавшее честь их городу, славившее его на весь мир,
теперь пригвозжено к позорному столбу, они для начала
требуют провести основательное и беспристрастное рас-
следование. В 1745 году аббат Анджело Мария Бандини
выпускает в свет первую биографию флорентийского
мореплавателя, «Vita е lettere di Amerigo Vespucci»1. Ему
удается раздобыть и опубликовать ряд документов. В1789
году к нему присоединяется Франческо Бертолоцци, из-
дав свое «Ricerche istorico-critiche»2, и плоды его разыска-
ний настолько ободряют флорентийцев в надежде реа-
билитировать земляка, что в одной из академий священ-
ник Станиславо Кановани произносит «Elogio d'Amerigo
Vespucci»3, торжественную хвалебную речь в защиту ок-
леветанного «celebro navigator» - прославленного море-
плавателя. Примерно в то же время начинаются разыс-
кания в испанских и португальских архивах, и чем боль-
ше от этих поисков архивной пыли, тем меньше ясности.
Самыми скудными оказались португальские архивы.
Ни слова о двух экспедициях, в которых якобы принимал
участие Веспуччи. Нет этого имени и в расходных книгах.
Ни намека на пресловутые «zibaldone»4, путевые заметки,
которые Веспуччи, если верить его словам, вручил коро-
лю Мануэлю Португальскому. Вообще ничего. Ни строки,
ни словечка. Один из самых заклятых противников
1 «Жизнь и писания Америго Веспуччи» (шпал.).
2 «Историкокритическое исследование» (итал.).
s «Хвала Америго Веспуччи» (итал.).
4 заметки, всякая всячина (итал.).
259
Веспуччи незамедлительно объявляет таковое отсутствие
каких-либо следов весомым доказательством того, что
Америго, следовательно, оба своих путешествия, совер-
шенных якобы «auspiciis et stipendio Portugallensium» -
«при поддержке и субсидировании Португалии», - поп-
росту выдумал. Однако это слишком уж шаткий аргумент:
о каком-то одном человеке, который к тому же не снаря-
жал экспедицию и не командовал ею, триста лет спустя
вовсе не обязательно должны сыскаться документы.
Великий португальский поэт, гордость и слава нации,
Луиш де Камоэнс шестнадцать лет состоял на службе
у португальского короля, был ранен, а о нем тоже не най-
ти ни строки. В Индии он был арестован, брошен в тюрь-
му, а куда подевались протоколы, документы, да что доку-
менты - хотя бы упоминания о судебном процессе? О его
путешествиях тоже не сохранилось ни единой докумен-
тальной записи. Даже дневник Пигафетты, летописца
куда более прославленного и достопамятного плавания
Магеллана, - и тот исчез без следа. Так что, даже если
документальные свидетельства о жизни Веспуччи
в Лиссабоне, наиболее значительном периоде его био-
графии, равны нулю, стоит напомнить: это ровно столь-
ко же, сколько сообщают нам архивы об африканских
походах Сервантеса, о многолетних странствиях Данте,
о театральной эпохе Шекспира. А ведь Сервантес, несом-
ненно, действительно воевал, Данте и вправду исходил
много стран, а Шекспир не одну сотню раз ступал на под-
мостки сцены. И уж если даже сохранившиеся документы
не всегда оказываются бесспорным доказательством, то
отсутствие таковых - тем более.
Флорентийские источники принесли куда более сущес-
твенную добычу. Бандини и Берталоцци разыскали в го-
сударственном архиве три послания Веспуччи к Лоренцо
де Медичи. Правда, это не оригиналы, а более поздние
списки из коллекции документов, собранных неким
Валиенти, который собственноручно переписывал или
заказывал переписать все сообщения о новых путешест-
виях и открытиях, аккуратно располагая их в хронологи-
260
ческой последовательности. Одно из этих писем написа-
но сразу по возвращении из третьего - и первого по по-
ручению короля Португалии - плавания Веспуччи,
экспедиции на Кап Верде, к южной оконечности Африки.
Во втором письме содержится более подробный отчет
об этом, так называемом третьем плавании, то есть дело-
вая квинтэссенция того, что впоследствии было опубли-
ковано в «Mundus Novus», только без некоторых, весьма
сомнительных литературных прикрас. Казалось бы, вот
оно - блестящее доказательство несомненной правдивос-
ти Веспуччи: по крайней мере третье его путешествие,
то самое, благодаря которому он поначалу и прославился
своим «Mundus Novus», - теперь подтверждено бесспор-
но, а значит, и автора можно воспевать и почитать как
невинную жертву беспочвенных наветов. Однако наряду
с этими двумя письмами, как уже было сказано, сыскива-
ется еще и третье послание Лоренцо ди Медичи, в кото-
ром Веспуччи - все-таки чертовски неудачливый чело-
век! - описывает свое путешествие 1499 года, выдавая его
за плавание 1497 года, то есть оставляет документальное
подтверждение именно тому, в чем его и уличали все не-
други: что в печатной прокламации он перенес дату свое-
го путешествия на два года раньше. Это его собственно-
ручное письмо неоспоримо доказывает, что не кто-либо
иной, а именно он, Веспуччи, из одного путешествия
сфабриковал два, и что все его притязания на то, что он
будто бы первым ступил на американский материк - прос-
то наглое, к тому же неуклюжее мошенство. Теперь-то уж
суровые подозрения Лас Касаса подтверждены, казалось
бы, неопровержимо. И у тех, кто вознамерился спасти
честь Веспуччи как человека безупречно правдивого, ос-
тается только один, самый последний и отчаянный вы-
ход: объявить это третье письмо позднейшей фальсифи-
кацией, злонамеренной подделкой.
Таким образом, флорентийские источники сызнова
дарят нам уже знакомый двойной портрет Веспуччи в об-
разе вечной двуликой изменчивости: в частных письмах
это человек честный, который в своей деловой коррес-
261
понденции правдиво и с надлежащей скромностью изла-
гает своему хозяину Лоренцо ди Медичи истинное поло-
жение вещей. Но есть и другой Веспуччи, автор печатных
книжонок, герой грандиозной славы и столь же гранди-
озных скандальных разоблачений, лживо похваляющий-
ся открытиями, которых никогда не совершал, и благо-
даря этой похвальбе навязавший свое имя целому конти-
ненту. Чем дольше катится сквозь время клубок
заблуждений, тем больше он запутывается.
И вот ведь что странно: такую же, ну просто в точнос-
ти такую же двойственную картину дают нам и испанские
документы. Из них мы узнаем, что в 1492 году Веспуччи
прибыл в Севилью вовсе не знаменитым ученым и быва-
лым морским волком, а мелкой служивой сошкой торго-
вого дома Хуаното Беральди, который был своего рода
филиалом флорентийского банка Медичи, где он - по
сути в должности делопроизводителя-подрядчика - зани-
мался главным образом снаряжением кораблей и денеж-
ным снабжением экспедиций. Все это поначалу совсем
не вяжется с образом прославленного морехода, под
чьим водительством уже в 1497 году из Испании якобы
отправится в неведомое опасное плавание целая экспе-
диция. Хуже того: об этом якобы состоявшемся первом
путешествии, в котором Веспуччи будто бы и опередил
Колумба в открытии американского материка, ни в од-
ном документе не находится ни малейшего следа, что
почти наверняка позволяет сказать: в 1497 году Веспуччи
отнюдь не исследовал побережья Америки, как об этом
увлекательно повествуется в его «Четырех плаваниях»,
а усердным купчишкой сидел в своей севильской конторе.
Казалось бы, и здесь документы неумолимо подтверж-
дают все обвинения против Веспуччи. Но вот что стран-
но - в испанских источниках опять-таки обнаруживаются
документы двоякого свойства: одни убедительно под-
тверждают безупречную порядочность Веспуччи, другие
безусловно уличают его в бессовестной лжи. Вот доку-
мент о принятии подданства от 24 апреля 1505 года, объ-
262
являющий Америго де Веспуччи испанским подданным
«за добрую службу, которую он сослужил и еще сослужит
короне». Вот приказ от 22 марта 1508 года о назначении
Веспуччи «piloto mayor» в Casa de Contratatiön, то есть
руководителем всей навигационной службы Испании,
предписывающий ему «обучать рулевых обхождению
с измерительными приборами, астролябией и квадран-
том, и проверять их умение сочетать познания в теории
с практическим навыком». Вот королевский рескрипт,
повелевающий изготовить «padrön real»1, то есть карту
мира, которая «окончательным образом» обозначала бы
все новооткрытые побережья и которую карту ему,
Веспуччи, надлежит дополнять и уточнять постоянно.
Мыслимое ли дело, чтобы испанская корона, на службе
у которой состояли лучшие мореходы своего времени,
призвала на столь ответственный пост жалкого хвасту-
нишку, чьи россказни и книжонки о вымышленных пла-
ваниях заведомо лишают его персону всякой моральной
благонадежности? Возможно ли допустить, чтобы порту-
гальский король личным распоряжением приглашал
в свою страну человека и дважды поручал ему сопровож-
дать флотилии в Южную Америку, не пользуйся этот че-
ловек уже заслуженной славой искусного навигатора?
И разве не свидетельствует о порядочности Веспуччи тот
факт, что Хуаното Бертальди, под чьим началом тот про-
служил не один год и в человеческой надежности кото-
рого он, следовательно, не сомневался, на смертном одре
именно его, Веспуччи, назначил своим душеприказчи-
ком, поручив ему ликвидацию своей фирмы? В который
раз перед нами все тот же разлад: всякий документ, сви-
детельствующий о жизни Веспуччи, прославляет его как
честнейшего, надежного, знающего свое дело человека.
А стоит взять в руки любую его печатную продукцию, как
перед нами завиралыцина, хвастовство, небылицы.
Впрочем, разве нельзя быть в одном лице и искушен-
ным мореходом, и завзятым любителем хвастать и приви-
1 «Королевскую морскую карту» (исп.).
263
рать без удержу? Разве невозможно быть отменным кар-
тографом и в то же время завистником? Как будто склон-
ность к небывальщине не слывет исстари слабостью всех
мореходов, а болезненная ревность к успехам собратьев -
профессиональным пороком едва ли не всех ученых!
Таким образом, даже самые безупречные документальные
свидетельства не смогли бы обеспечить Веспуччи алиби
против обвинений в том, что он коварным обманом по-
хитил у великого адмирала Колумба пальму первенства.
Но тут из могильного небытия до нас доносится голос,
желающий свидетельствовать в пользу Веспуччи, в защи-
ту его порядочности. И свидетелем на великом процессе
«Колумб против Веспуччи» намерен выступить тот, кого
меньше всего ожидаешь увидеть в числе защитников: не
кто иной, как Христофор Колумб собственной персоной.
5 февраля 1505 года, совсем незадолго до своей кончины,
то есть в ту пору, когда «Mundus Novus» наверняка уже
был в Испании широко известен, адмирал, который
и прежде в одном из писем называл Веспуччи своим дру-
гом, пишет своему сыну Диего:
5 февраля 1505
Дорогой мой сын,
Диего Мендес1 выехал отсюда в понедельник, третьего числа
сего месяца. Уже после его отъезда я успел переговорить с Америго
Веспуччи, который отправляется ко двору, куда его призывают
дать пояснения и советы касательно мореходства. Он неизмен-
но выказывал желание явить мне свою благосклонность (él
siempre tuvo deseo de me hacer placer), это достойнейший человек
(mucho hombre de bien). Фортуна не благоволила ему, как и мно-
гим другим. Его труды не принесли ему благ, на которые он
вправе был рассчитывать. Он направляется туда, (ко двору)
с живейшим желанием, при удобном случае, если это будет в его
власти (si a sus manos esta), как-то посодействовать и мне (que
1 Один из верных соратников Колумба, участник его четвертого
плавания.
264
redonde a mi bien). Отсюда я ne имею возможности точнее из-
ложить ему, чем и как он мог бы быть нам полезен, ибо не знаю,
чего от него при дворе ожидают. Но он исполнен решимости
предпринять к моей выгоде все, что будет в его силах.
Это письмо - одна из самых ошеломляющих сцен в на-
шей комедии ошибок. Двое доблестных мужей, на протя-
жении трех столетий представлявшихся человеческому
неразумию только в образе заклятых врагов, ожесточен-
но соперничающих за право присвоить новооткрытой
земле свое имя, на самом деле были добрыми друзьями!
Колумб, чья врожденная недоверчивость рассорила его
почти со всеми современниками, отзывается о Веспуччи
как о своем многолетнем сподвижнике, делает его своим
ходатаем при дворе! Таким образом, эти двое - и уж это
несомненный исторический факт - ни сном ни духом не
чаяли, что десять поколений историков и географов бу-
дут стравливать их призрачные тени в схватке за призрак
одного названия, что им в комедии ошибок уготованы
роли непримиримых протагонистов, одному - безупреч-
ного гения, другому - коварного злодея, оного гения под-
ло обкрадывающего. Конечно же, им обоим неведомо
даже само слово «Америка», вокруг которого будет сло-
мано столько копий, ни Колумб, открывший острова, ни
Веспуччи, ступивший на берег Бразилии, даже отдаленно
не представляли себе масштабов континента, раскинув-
шегося за горизонтами их открытий. Люди одного ремес-
ла, оба не слишком избалованные удачей, оба понятия не
имеющие о своей грандиозной грядущей славе, они ла-
дили друг с другом куда лучше, нежели большинство их
будущих биографов, которые, пренебрегая исторической
и психологической достоверностью, приписывали им
совершенно невозможное прижизненное осознание
собственных свершений: правда жизни, как это часто
случается, и в этот раз вдребезги разбивает легенду.
Итак, документы заговорили. Однако именно по мере
их обнаружения и толкования великая полемика вокруг
265
Веспуччи разгорается еще ожесточеннее, никогда еще
тридцать две странички текста не изучались столь же
дотошно с психологической, географической, картогра-
фической, полиграфической точек зрения, как эти путе-
вые заметки. Поражает итог этих споров: географы
с одинаковой уверенностью, каждый со своими неопро-
вержимыми доказательствами в руках, утверждают
и «да», и «нет», «черное» и «белое», «первооткрыватель»
и «мошенник». Вкратце, лишь забавы ради, составляю
здесь перечень основных тезисов, высказанных различ-
ными авторитетами о Веспуччи за последнее столетие.
Он совершил первое плавание с Пинсоном. Он совер-
шил первое плавание с Лепе. Он совершил первое пла-
вание с неизвестной экспедицией. Он вообще не совер-
шал первого плавания, это просто выдумки и враки.
В первом плавании он открыл Флориду. Он ничего не
открыл, потому что этого плавания просто не было. Он
первым увидел воды Амазонки. Он увидел их лишь в тре-
тьем своем плавании, причем сперва спутал с водами
Ориноко. Он обошел по морю и наименовал все части
побережья Бразилии чуть ли не до Магелланова пролива.
Он обошел лишь малую толику этого побережья, а назва-
ния были даны задолго до него. Он был великим море-
ходом. Да нет же, он никогда не командовал ни флоти-
лией, ни даже кораблем. Он был великим астрономом.
Да ни в коем случае! Все его писания о звездном небе -
полная чушь. Приводимые им датировки верны. Нет,
они неверны. Он был искушенным штурманом. Он был
всего лишь поставщиком провианта и вдобавок невежей.
Его сообщения достоверны. Да он просто профессио-
нальный мошенник, жулик и враль. После Колумба он
лучший мореплаватель и первооткрыватель своего вре-
мени. Он гордость науки - да нет же, он ее позор. Все эти
тезисы в пользу Веспуччи и против него заявлены с оди-
наковым пылом и подкреплены несметным числом так
называемых доказательств. В итоге же мы, как и триста
лет назад, в недоумении стоим перед все тем же старо-
давним вопросом: «Так кем же был Америго Веспуччи?
266
Что он совершил, чего не совершал?» Найдется ли ответ?
Разрешима ли великая загадка?
Кем был Веспуччи?
Итак, мы попытались для начала в хронологической
последовательности пересказать великую комедию оши-
бок, что разыгрывалась вокруг личности и биографии
Америго Веспуччи на протяжении трех столетий и при-
вела, в конечном счете, к тому, что его именем была на-
речена новая часть света. Человек стал знаменит, а никто
толком даже не знает, чем? По праву он знаменит или
безосновательно, по заслугам или ценой плутовства - ока-
зывается, отвечать можно и так, и этак, и вообще как
угодно. Ведь слава Веспуччи - это даже и не слава вовсе,
а скорее некий нимб, возникший вокруг его чела не столь-
ко вследствие свершенных им деяний, сколько по причи-
не ошибочной их оценки.
Первая ошибка - и первый акт нашей комедии - это
указание имени Веспуччи в названии книги «Paesi
retrovati», вследствие чего, из-за грамматического недора-
зумения, читатели могли заключить, будто новые земли
открыл не Колумб, а именно Веспуччи. Вторая ошибка -
и второй акт - это опечатка, вкравшаяся в латинское изда-
ние, где вместо «Лариаб» появилось «Парнас», по причи-
не которой стало возможным заключить, будто не Колумб,
а Веспуччи первым ступил на американский материк.
Третья ошибка - и третий акт - это заблуждение скромно-
го провинциального географа, который, опираясь на трид-
цать две странички прокламации Веспуччи, предлагает
назвать Америку его именем. До конца третьего акта, как
и положено в добротной плутовской комедии, Америго
Веспуччи предстает в идеальном образе, он царит на сцене
как истинный герой, этакий рыцарь без страха и упрека.
В четвертом акте у зрителя закрадываются первые подоз-
рения, мы уже толком не знаем, действительно ли перед
нами герой или просто авантюрист и мошенник. Пятый,
267
заключительный акт, разыгрывающийся уже в нашем сто-
летии, по всем канонам жанра, должен принести новые
неожиданности, дабы изощренные хитросплетения ин-
триги наконец расплелись и ко всеобщему удовольствию
завершились счастливой развязкой.
По счастью, история и вправду отменный драматург,
умеющий припасти блистательный финал как для траге-
дий, так и для комедий. Итак, по ходу четвертого акта мы
узнаем, что Веспуччи Америку не открывал, на американ-
ский материк первым не ступал и вообще не совершал
того пресловутого первого плавания, из-за которого он
долго считался соперником Колумба. Но пока ученые на
сцене все еще с пеной у рта спорят, сколько из остальных
путешествий, описанных в книге Веспуччи, он совершил
на самом деле, а сколько нет, на сцену является новый
персонаж и приносит ошеломляющее известие: дескать,
даже злополучные тридцать две странички, какими они
до нас дошли, написаны вовсе не Веспуччи, эти опусы,
столь переполошившие весь свет, не что иное, как чья-то
грубая, безответственная компиляция, в которой руко-
писные материалы Веспуччи использованы самым бес-
пардонным образом, перевраны и искажены. Этот deus
ex machina1 - зовут его профессор Маньяги2, - ставит воп-
рос с головы на ноги, но чтобы сделать это, сперва снова
решительно переворачивает его вниз головой. Если все
его предшественники как нечто само собой разумеюще-
еся признавали тот факт, что по меньшей мере книги,
вышедшие под именем Веспуччи, действительно прина-
длежат его перу, и лишь сомневались, вправду ли он со-
вершил все описанные там плавания, то Маньяги утверж-
дает нечто принципиально иное: плавания Веспуччи и в
1 Букв, «бог из машины» (лат.) - развязка вследствие непредвиден-
ного обстоятельства, в роли которого в античной трагедии часто
выступало божество, внезапно появлявшееся при помощи механи-
ческого приспособления (машины).
2 Маньяги, Альберто (1874-1945) - итальянский географ и исто-
рик, автор биографий великих мореплавателей, в том числе и био-
грфии Веспуччи (1926).
268
самом деле совершал, а вот авторство его книг в их до-
шедшем до нас виде весьма сомнительно. Иными слова-
ми, это не Веспуччи похвалялся вымышленными подви-
гами; под его именем все эти безобразия сотворил кто-то
иной. Вот почему, если мы хотим судить о Веспуччи спра-
ведливо, то первым делом надобно его знаменитые опу-
сы, две его напечатанные книжицы, «Mundus Novus»
и «Quatuor Navigationes», отложить в сторонку, а занять-
ся исключительно списками с трех его оригинальных
писем, которые адепты Веспуччи без всяких к тому осно-
ваний объявили подделкой.
Этот тезис - мол, нельзя в полной мере возлагать на
Веспуччи ответственность за опусы, получившие хожде-
ние под его именем - поначалу озадачивает. Что останет-
ся от всей славы Веспуччи, если даже его книги не им
написаны? Однако при более пристальном рассмотрении
выясняется, что тезис Маньяги вовсе не так уж нов.
Оказывается, подозрение, что Веспуччи не сам фальси-
фицировал свое плавание, а кто-то иной сделал это от его
имени и ему во вред, столь же старо, как и само обвине-
ние в фальсификации. Вспомним: это епископ Лас Касас
первым уличил Веспуччи в том, что тот свое первое пу-
тешествие просто сочинил и ценой этой лжи присвоил
Америке свое имя. Епископ обвинял Веспуччи в «подлей-
шей низости», «изощренной лжи» и вопиющей неспра-
ведливости. Однако при более внимательном прочтении
его писаний мы заметим, что все эти обвинения неизмен-
но сопровождаются reservatio mentalis1. Да, Лас Касас
клеймит обман, но неспроста предусмотрительности
ради оговаривается: обман, который «совершил Веспуччи
или те, кто опубликовал его „Quatuor Navigationes"».
Значит, он допускал возможность, что сам Веспуччи не
причастен к взлету своей незаслуженной, дутой славы.
Вот и Александр Гумбольдт2, который, в отличие от иных
1 Мысленной оговоркой (лат.).
2 Гумбольдт, Александр (1769-1859) - знаменитый немецкий гео-
граф, путешественник и естествоиспытатель.
269
кабинетных ученых, не считал всякую напечатанную кни-
гу непогрешимым евангелием, истиной в последней ин-
станции, явственно высказывал сомнение: не угодил ли
Веспуччи во всю эту передрягу как Пилат в «Credo»1.
«Быть может, - вопрошал он, - этот подлог без ведома
Веспуччи совершили собиратели рассказов о путешест-
виях и плаваниях, либо это просто следствие путаницы
и недоразумений?»
Таким образом, ключ к проблеме уже был подобран,
а Маньяги оставалось только отворить дверцу к новому
ее пониманию. С точки зрения логики его версия пред-
ставляется мне наиболее убедительной, ибо только она
одна дает совершенно естественное разъяснение всем
противоречиям и неувязкам, которые на протяжении
трех веков не давали утихнуть яростным спорам. С са-
мого начала абсолютно неправдоподобным с психоло-
гической точки зрения представлялся тот факт, что
один и тот же человек, описывая одно и то же путешес-
твие, в книге датировал бы его 1497 годом, а в рукопис-
ном послании передвинул бы эту дату на два года позже,
или что он, адресуя письма во Флоренцию двум персо-
нам одного, достаточно узкого общественного круга, где
подобные послания передавались из рук в руки наподо-
бие газет, живописал бы одно и то же путешествие, про-
тивореча сам себе в датах и подробностях. Еще менее
вероятно допустить, чтобы человек, живя в Лиссабоне,
слал отчеты о своих путешествиях какому-то мелкому
князьку в Лотарингию и позволил печатать свой опус
в столь отдаленном, богом забытом городишке, как Сан-
Дье. К тому же, издавай он свои сочинения сам, по сво-
ей воле, он бы не поленился до imprimatur2, по крайней
мере, устранить из рукописи хотя бы самые нелепые,
режущие глаз несообразности. Мыслимо ли, к примеру,
чтобы сам Веспуччи в своем «Mundus Novus» в весьма
1 «Верую» (лат.)- христианский символ веры, в котором упомина-
ется имя Понтия Пилата.
2 Напечатания (лат.).
270
напыщенном тоне - столь разительно отличающемся от
деловых интонаций его писем - объяснял Лоренцо ди
Медичи, почему он называет описываемое путешествие
третьим: «поскольку прежде я уже совершал два плава-
ния на запад по воле Его Величества короля Испании»
(«Vostra Magnifîcenza saprà come per commissione de
questo Rè d'Ispagna mi parti»)1. Ибо кому, спрашивается,
он сообщает сию ошеломляющую новость о двух своих
предыдущих плаваниях? Своему хозяину, главе торгово-
го дома, служащим и корреспондентом которого он,
Веспуччи, десять лет состоял, то есть тому, кто по роду
занятий просто обязан с точностью до дня и часа знать,
когда, куда и с какой целью отправляются в многолетние
путешествия его служащие, тому, у кого в конторских
книгах все расходы на подобные экспедиции, равно как
и полученные от них прибыли посчитаны до гроша.
В подобном уведомлении не больше смысла, чем если
бы автор, десятилетиями печатавшийся у одного изда-
теля, регулярно получавший у этого издателя гонорары,
отправляя тому бандероль с очередной рукописью, оше-
ломлял бы своего многолетнего работодателя извести-
ем, что это, мол, не его литературный дебют, у него
и прежде выходили книги.
Между тем, подобные нелепости и противоречия
встречаются в напечатанных текстах Веспуччи чуть ли
не на каждой странице, и просто невозможно допустить,
чтобы все эти несообразности и неувязки исходили от
самого автора. Таким образом, наиболее убедительной
представляется гипотеза Маньяги, согласно которой три
рукописных послания Веспуччи, обнаруженные в архи-
вах и именно адептами Веспуччи прежде отклонявшиеся
как подделки, на самом деле единственные надежные
свидетельства, оставленные его рукой, в то время как
знаменитые его «произведения» - «Mundus Novus»
и «Четыре плавания» - ввиду многочисленных чужерод-
1 «Да будет известно Вашему Величеству, что я путешествовал по
поручению короля Испании» (итал.).
271
ных вкраплений, поправок и искажений, следует при-
знать публикациями весьма сомнительными.
Однако напрочь отметать на этом основании «Четыре
плавания», объявляя их подделкой, было бы опять же
недопустимой крайностью, ибо в основу книги, несом-
ненно, положены подлинные материалы Веспуччи.
Неизвестный издатель проделал с этими материалами
примерно то же, что делают в антикварных лавках, когда
из одного подлинного комода эпохи ренессанс за счет
вставок, добавлений и искусной имитации изготовляется
два или три комода, а то и целый гарнитур, вследствие
чего всякий, кто уверен в подлинности подобной мебели,
будет не прав точно так же, как и тот, кто объявит ее под-
делкой. Флорентийскому книгопечатнику, предусмотри-
тельно не указавшему на титульном листе свое имя, не-
сомненно, попали в руки письма Веспуччи торговому
дому Медичи - как те три письма, что нам известны, так,
возможно, и другие, до нас не дошедшие. Книгопечатник,
безусловно, не мог не знать о поразительном успехе, ко-
торый снискало знаменитое письмо Веспуччи о его тре-
тьем плавании, о «Mundus Novus», выдержавшее за не-
сколько лет двадцать три издания на самых разных язы-
ках. А коли так, нет ничего сверхъестественного в том,
что он, знавший в оригиналах или списках и другие пос-
лания Веспуччи, просто не мог не соблазниться мыслью
издать новый томик «Собрания всех путешествий»
Веспуччи. Однако, чтобы противопоставить четырем
плаваниям Колумба четыре плавания Веспуччи, имеюще-
гося материала было маловато, а посему анонимный из-
датель решил попросту его «растянуть»! Первым делом
он разделил известный нам отчет о путешествии 1499,
соорудив из него два, одно 1497, второе 1499 года, даже
отдаленно не представляя себе, что из-за этой невинной
уловки Веспуччи на целых три столетия будет заклеймен
лгуном и мошенником. Кроме того, он нахватал красоч-
ных подробностей из писем и сообщений других море-
плавателей, вкрапил их текст и в итоге к полному своему
удовольствию изготовил mixtum composition - прихотли-
272
вую смесь правды и лжи, на столетия одарив головной
болью поколения ученых, а Америку- ее географическим
названием.
Возможно, иной читатель, усомнившись в подобной
гипотезе, захочет возразить: мол, правдоподобно ли во-
обще допускать столь дерзкий произвол, когда без ведома
автора сочинения его дополняются всевозможными вы-
мыслами и небылицами? Волею случая мы имеем возмож-
ность тотчас же предъявить пример столь бесцеремон-
ного обхождения, причем как раз в отношении Веспуччи.
Дело в том, что лишь годом позже, в 1508 году, некий гол-
ландский книгопечатник издаст поддельное «пятое путе-
шествие» Веспуччи, причем на сей раз это будет просто
откровенная и грубая фальшивка. Если безвестный изда-
тель «Четырех плаваний» использовал для фабрикации
книги попавшие ему в руки письма самого Веспуччи, то
голландский книгопечатник для этой же цели пустил
в дело путевые заметки некоего тирольца, Бальтазара
Шпренгера, ходившие по рукам в списках. Всюду, где
в оригинале значится «Ego, Balthasar Sprenger»1, он, не
мудрствуя лукаво, печатает «ick, Alberigus», («я,
Альберико»), лишь бы убедить читающую публику, что
перед ней и в самом деле описание нового путешествия
Веспуччи. И не без успеха: еще и четыреста лет спустя
столь грубая подделка одурачила целое правление лон-
донского Географического общества, в 1892 году с вели-
кой помпой возвестившего миру о том, что найдено опи-
сание пятого плавания Веспуччи.
Таким образом, почти не оставляет места для сомне-
ний - и весьма проясняет положение дел, дотоле крайне
запутанное - гипотеза, что пресловутое вымышленное
первое плавание, равно как и все прочие несообразнос-
ти, из-за которых Веспуччи столько лет обвиняли в умыш-
ленном обмане, не следует относить на его счет, а только
на счет бесцеремонных издателей и книгопечатников,
которые, не спросясь у автора, использовали его частную
1 Я, Бальтазар Ширенгер (лат.).
273
деловую корреспонденцию и, обильно уснащая ее всячес-
кими измышленными добавками, пускали в таком виде
в печать. Однако против этой гипотезы, казалось бы, все
расставляющей по своим местам, недруги Веспуччи вы-
двигают еще один, самый последний аргумент. Почему,
вопрошают они, сам Веспуччи, умерший в 1512 году и,
следовательно, наверняка хотя бы слышавший о книгах,
где под его именем живописуются путешествия, коих он
никогда не совершал, ни разу публично не выступил про-
тив столь наглого подлога? Разве не было его долгом,
вопрошают все те же оппоненты, решительно заявить:
«Нет, я не открывал Америку, эту страну совершенно на-
прасно называют моим именем!» И разве тот, кто не пре-
пятствует обману, благо обман ему на пользу, не становит-
ся сам соучастником обмана?
Возражения, на первый взгляд, вполне убедительные.
Однако спросим себя: как, где мог Веспуччи выступить
с протестом? В какие инстанции обратиться? В те време-
на понятия авторского права еще не существовало; все
написанное и напечатанное принадлежало всем, и любой
человек мог распорядиться чужим именем и чужим про-
изведением, как заблагорассудится. Где мог Альбрехт
Дюрер заявить протест против того, что десятки граве-
ров ставили его столь популярную подпись «А.Д.» на сво-
их аляповатых поделках? Кому могли пожаловаться без-
вестные авторы первых версий «Короля Лира» или
«Гамлета», чьи тексты по своему усмотрению переделы-
вал Шекспир? К кому мог обратиться сам Шекспир, под
чьим именем печатались чужие пьесы? Кому, уже гораздо
позднее, мог подавать жалобы Вольтер, под чьим всемир-
но известным именем всяк, кому не лень, тискал свои
бездарные атеистические или философские памфлеты,
желая, чтобы они были прочитаны? Каким образом, спра-
шивается, мог Веспуччи бороться с десятками и сотнями
сборников, которые против его воли, всякий раз с новы-
ми искажениями текстов, растаскивали по миру его не-
чаянную и незаслуженную славу? Единственное, что он
мог поделать, это объявлять о своей непричастности
274
изустно, в кругу людей, с которыми он непосредственно
общался.
Он, несомненно, так и поступал. Уже в 1508, самое поз-
днее в 1509 году по крайней мере отдельные экземпляры
его книг должны были дойти и до Испании. Невозможно
вообразить, чтобы весьма важную должность старшего
кормчего, ответственного за обучение штурманов коро-
левского флота, за составление точных донесений, ко-
роль поручил злосчастному писаке лживых сочинений
о вымышленных открытиях, если не допустить, что пред-
варительно, в личной беседе человек этот очистил себя
от всяческих подозрений. Скажем больше: документаль-
но подтверждено, что одним из первых обладателей кни-
ги «Cosmographiae Introductio» в Испании был не кто-
нибудь, а Фернандо Колумб1, сын адмирала (экземпляр
книги с его собственноручными пометками сохранился
до наших дней). Книгу, в которой вопреки истине утверж-
дается, будто Веспуччи первым, раньше Колумба, ступил
на материк, ту самую книгу, в которой впервые предло-
жено именовать новую часть света Америкой, Колумб-
младший не только прочел, но и оставил на ней свои
пометки. Но вот ведь странность: в своей книге об отце,
заклеймив множество людей отцовскими недругами и за-
вистниками, он не поминает Веспуччи ни единым дур-
ным словом. Этому молчанию дивился еще Лас Касас.
«Поразительно, - писал он, - что дон Эрнандо Колон,
сын адмирала, человек здравых суждений, располагаю-
щий, сколько мне известно, книгой Веспуччи
„Navigationes"2, никак не отнесся к вопиющей несправед-
ливости и узурпации, кои Веспуччи в отношении его бла-
городного отца содеял». Между тем, ничто не свидетель-
ствует о невиновности Веспуччи красноречивее, чем
молчание сына Колумба о злосчастной фальшивке, от-
1 Колумб (Коломбо), Фернандо (Эрнандо Колон) (1488-1539) - не-
законнорожденный сын Колумба и его спутник в четвертом плава-
нии. Написанные им заметки по истории Индий и биография отца
утрачены. Фрагменты из них цитирует в своей книге Лас Касас.
2 «Плавания» (лат.) - имеется в виду «Четыре плавания».
275
нявшей у Колумба заслуженную славу, почести и право
увековечить свое имя в названии нового континента: уж
он-то наверняка знал, что все это случилось без ведома
Веспуччи и помимо его воли.
Итак, здесь была предпринята попытка с максимально
возможной объективностью, в хронологической после-
довательности, со всеми ее этапами и во всех поворотах
и последствиях, поведать историю «causa Vespucci»1.
Главная трудность, которую предстояло преодолеть, за-
ключалась в необычном противоречии между человеком
и его славой, между человеком - и его именем, его репу-
тацией. Ибо реальные деяния Веспуччи не соответству-
ют, как мы теперь знаем, его славе, а его слава не соответ-
свует его деяниям. Между человеком, каким он был, и об-
разом, в каком он предстал всему свету, возникла столь
разительная несхожесть, что оба его портрета - биогра-
фический и литературный - оказались попросту несо-
вместимы. Лишь уяснив для себя, что слава его сфабри-
кована силою посторонних вмешательств и прихотливых
случайностей, мы сможем взглянуть на его действитель-
ные свершения и реальную жизнь как на нечто целост-
ное, в естественном ходе вещей и неискаженном свете.
Тут-то и выясняется, что непомерной славой увенчаны
свершения весьма скромные, что жизнь человека, кото-
рому, как мало кому еще, выпало снискать и восхищение,
и негодование человечества, на самом деле не была ни
великой, ни драматической. Это биография не героя и не
мошенника, а всего лишь комедия случайностей, в кото-
рую он угодил ненароком, сам того не желая. Америго
Веспуччи родился во Флоренции третьим сыном в семье
нотариуса Черностазио Веспуччи 9 мая 1451 года, то есть
сто тридцать лет спустя после смерти Данте. Он рос
в почтенной, хотя и обедневшей семье, и получил обыч-
ное для своего круга гуманистическое образование в духе
раннего Возрождения. Изучал латынь, но никогда не вла-
1 «Дело Веспуччи» (лат.).
276
дел ею настолько, чтобы писать литературные произве-
дения, а некоторые научные познания в математике и ас-
трономии он почерпнул у своего дяди, фра Джорджио
Веспуччи, доминиканского монаха из Сан-Марко. Ничто
не выдает в молодом человеке ни особых дарований, ни
чрезмерных амбиций. Если братья его идут учиться в уни-
верситет, то он довольствуется скромной должностью
в банкирском доме Медичи, возглавляемом в то время
Лоренцо Пьетро ди Медичи (которого не следует путать
с его отцом Лоренцо Великолепным). Иными словами,
во Флоренции Америго Веспуччи вовсе не слыл великим
человеком и тем паче выдающимся ученым. Сохранились
его письма к друзьям, они полны мелких забот и частных
интересов, характерных для человека вполне заурядного.
Да и по части коммерции он в доме Медичи, судя по все-
му, звезд с неба не хватал, и только волею случая оказался
в Испании. Медичи, как и крупные немецкие и фламанд-
ские коммерсанты, - Вельзеры, Фуггеры, - держат
в Испании и Лиссабоне свои филиалы. Они снаряжают
там экспедиции в неведомые новые страны и собирают
деловую информацию, прежде всего с целью повыгоднее
вложить деньги туда, где они нужнее всего и, значит, при-
несут самые большие барыши. Но вот в Севильском фи-
лиале дома Медичи один из служащих заподозрен в мел-
ких денежных махинациях, а поскольку хозяева считают
Веспуччи - как, впрочем, и все, с кем ему приходилось
иметь дело на своем веку, - человеком предельно добро-
совестным и надежным, то они и направляют своего мел-
кого служащего в Испанию, где он 14 мая 1491 года пос-
тупает в торговый дом Хуаното Беральди, филиал фирмы
Медичи. Впрочем, и Беральди, который занят в основ-
ном снаряжением кораблей, определяет Веспуччи на
должность вполне незначительную. Хотя тот в своих
письмах и подписывается «mercante florentino»1, на са-
мом деле он вовсе не самостоятельный купец с собствен-
ным капиталом и клиентурой, а всего лишь «фактор», то
1 Флорентийский купец (итал.).
277
есть посредник, агент своего хозяина Беральди, кото-
рый, в свою очередь, тоже только посредник своего хо-
зяина Медичи. Однако, пусть и не на крупной должности,
Веспуччи тем не менее удостаивается личного доверия
и даже дружбы патрона. В 1495 году, на смертном одре,
тот в своем завещании именно Веспуччи назначает своим
душеприказчиком, на долю которого после смерти
Беральди выпадает вся нелегкая работа по ликвидации
его фирмы.
Так, внезапно, уже почти на пороге пятидесятилетия,
Америго Веспуччи вновь остается ни с чем. Судя по всему,
ему недостает либо капитала, либо желания продолжить
дело Беральди самостоятельно. Чем он занимался
в Севилье в последующие два года, с 1497 по 1498, нам
доподлинно неизвестно, никаких документов об этом
периоде его жизни не сохранилось. В любом случае, жи-
лось ему, видимо, отнюдь не сладко, что подтверждает
и позднейшее письмо Колумба, и этими невзгодами, ве-
роятно, объясняется внезапный крутой поворот в его
жизни. Двадцать, нет, почти тридцать лет жизни смыш-
леный и прилежный флорентиец угробил, крутясь мел-
ким служащим и добывая барыши для своих хозяев. Не
обзавелся ни домом, ни женой, ни детьми. И вот на скло-
не лет он один, как перст, без помощи и опоры. Однако
эпоха открытий предоставляет всякому смельчаку, гото-
вому рискнуть даже жизнью, поистине уникальную воз-
можность одним махом завоевать и славу, и богатство; это
время авантюристов и приключений, каких прежде, по-
жалуй, не знала история. И вот, подобно сотням и тыся-
чам других отпетых неудачников, наш бывший мелкий,
и, вероятней всего, вконец разорившийся коммерсант
Америго Веспуччи решает испытать судьбу и счастье, от-
правившись в плавание в Новую Индию. Когда в мае 1499
года Алонсо Охеда по поручению кардинала Фонсеки
снаряжает флотилию для заморского плавания, на борт
одного из кораблей всходит и Америго Веспуччи.
В каком качестве берет его с собой Алонсо Охеда, не
вполне ясно. Несомненно одно: служа в торговом доме
278
Беральди, что специализировался на снаряжении кораб-
лей, Веспуччи в повседневном деловом общении с капи-
танами, кораблестроителями, поставщиками накопил
богатый опыт и разнообразные познания. В устройстве
корабля он разбирается досконально - от киля до верхуш-
ки мачты, кроме того, этот сведущий и смышленый фло-
рентиец, судя по всему, на голову превосходящий своих
попутчиков уровнем культуры и образования, когда-то
успел освоить азы навигационного дела. Теперь он учит-
ся пользоваться астролябией, новым методам исчисле-
ния долготы, основам астрономии, пробует силы в со-
ставлении карт, так что вернее всего будет предположить,
что он принят в состав экспедиции не простым снабжен-
цем, а скорее штурманом или астрономом.
Но даже если он участвовал в этой экспедиции не штур-
маном, а заурядным мелким торговцем, все равно: из мно-
гомесячного плавания он возвратился гораздо более уме-
лым и знающим человеком. Толковая голова, опытный
счетовод, приметчивый наблюдатель, умелый рисоваль-
щик карт, он за время пути, должно быть, смог выделить-
ся этими или другими своими качествами, благодаря чему
стал в кругу мореходов заметной фигурой. И когда король
Португалии начинает готовить новую экспедицию к зем-
лям Бразилии, недавно открытым Кабралом, вдоль север-
ного побережья которых в плавании с Охедой проходил
и Веспуччи, его величество именно к нему, Веспуччи, об-
ращается с предложением сопровождать новую экспеди-
цию в должности штурмана, астронома и картографа.
Одно то, что король соседней страны, где уж в ком в ком,
а в собственных опытных штурманах и мореходах точно
не было недостатка, специально вызывает к себе
Веспуччи, неопровержимо свидетельствует об особом
авторитете этого, дотоле совершенно неизвестного че-
ловека.
Веспуччи долго не раздумывал. Путешествие с Охедой
не принесло ему желанного достатка. Из лишений и тяж-
ких испытаний многомесячного плавания он вышел та-
ким же бедняком, каким садился на корабль в Севилье.
279
За душой у него по-прежнему ни места, ни ремесла, ни
налаженного дела, ни состояния; а коли так, он нисколь-
ко не нарушит верность испанской короне, последовав
почетному приглашению от коронованной особы другой
страны.
Однако и новое путешествие не приносит ему ни бо-
гатства, ни славы. В документах об этой экспедиции его
имя упоминается столь же редко, как имя командующего
флотилией. Предписанное задание этого разведыватель-
ного плавания состояло в том, чтобы продвинуться вдоль
побережья как можно дальше на юг, дабы отыскать, на-
конец, проход к вожделенным «Островам пряностей».
Ибо современники все еще одержимы навязчивой идеей,
что «Земля Святого Креста», которую обнаружил Кабрал,
всего лишь средней руки остров, за которым, стоит бла-
гополучно его обойти, тут же откроются Молукки - эта
сокровищница всех богатств и кладовая всех пряностей.
Историческое значение экспедиции, в которой участво-
вал Веспуччи, состояло как раз в том, что она первой оп-
ровергла сие наивное заблуждение. Португальцы идут
вдоль побережья, опускаясь до тридцатой, сороковой, до
пятидесятой широты. А земля все не кончается. Они дав-
но уже миновали теплые края, погоды все холоднее и хо-
лоднее, и в конце концов они вынуждены расстаться
с надеждой обойти эту огромную полосу земли, что пере-
городила путь в Индию, словно гигантское нескончаемое
бревно. Но из этого плавания, которое было и остается
одним из самых отчаянных мореходных предприятий
своего времени, из плавания, о котором Веспуччи позд-
нее с гордостью скажет, что именно оно измерило новую,
четвертую часть света, он, доселе совершенно безвест-
ный человек, привозит Европе поистине бесценное по-
знание: новооткрытая земля - это не Индия и не остров,
a «Mundus Novus» - новый континент, Новый Свет.
И следующее путешествие Веспуччи, предпринятое
опять-таки по заданию португальского короля с той же
целью найти восточный путь в Индию и, следовательно,
совершить подвиг, который лишь позднее окажется по
280
плечу Магеллану, тоже не приносит успеха. Флотилии
хоть и удается на сей раз продвинуться еще глубже на юг,
опустившись, судя по всему, много ниже устья Ла-Платы,
однако там, встреченная неистовыми штормами, она вы-
нуждена повернуть. Снова, теперь уже на пятьдесят чет-
вертом году жизни, Веспуччи возвращается в Лиссабон
все тем же разочарованным в своих чаяниях бедняком,
к тому же, как ему мнится, человеком совершенно безвес-
тным, - короче, одним из несметного множества неудач-
ников, искавших в Новой Индии счастья, да так его и не
нашедших.
Однако за время его отсутствия происходит нечто,
о чем он, бороздя моря под другими звездами, на другом
полушарии, ни сном ни духом знать не мог: он, безвест-
ный бедняк, безымянный штурман, переполошил все
ученые умы Европы. Возвращаясь из очередного путе-
шествия, он всякий раз честно и преданно писал посла-
ния своему бывшему работодателю и личному другу
Лоренцо ди Медичи, отчитываясь обо всем, что увидел
в заморских странах. Кроме того, он вел дневники, кото-
рые вручил королю Португалии и которые, как и письма,
в качестве сугубо приватных документов предназнача-
лись для конфиденциальной политической и деловой
информации. Ему и в голову не приходило разыгрывать
из себя писателя, а тем паче ученого, расценивать эти
письма как литературные произведения или научные
трактаты. Более чем красноречива его скромная оговор-
ка, что во всем, им написанном, di tanto mal sapore1, что
он никогда бы не решился опубликовать эти наброски
в нынешнем черновом виде, а когда упоминает о замысле
написать книгу, тут же добавляет, что издать ее намерен
только «при помощи ученых мужей». Да и то это дело
неясного будущего, когда он «отойдет на покой» (quando
sarô de reposo)2, - вот тогда, при помощи ученых мужей,
он попытается написать книгу о своих путешествиях,
1 Так мало вкуса (итал.).
- Когда придет время отдыхать (итал.).
281
дабы после смерти оставить по себе «толику славы»
(qualche fama). А слава великого писателя и ученого гео-
графа, между тем, оказывается, уже ждала, уже подстере-
гала его «из-за угла», пока он, ни о чем таком не догады-
ваясь, долгие месяцы бороздил чужие моря. Под назва-
нием «Mundus Novus», в весьма свободной литературной
обработке, с претензией на некоторую ученость слога,
да еще и в переводе на латинский язык, было опублико-
вано его письмо к Лоренцо ди Медичи о третьем путе-
шествии, и, едва выйдя из-под книжного пресса, произ-
вело невероятную сенсацию. С того мгновения, как эти
четыре печатных листочка выпорхнули в мир, во всех
городах и гаванях людям теперь известно, что новоот-
крытые земли вовсе не Индия, как полагает Колумб,
а «Новый Свет», и первым провозгласил эту удивитель-
ную истину не кто иной, как Альберикус Веспуциус. А че-
ловек этот, коего вся Европа почитает мудрейшим из
ученых и отважнейшим из мореходов, о своей славе ве-
дать не ведает и мечтает только об одном: наконец-то
найти хоть какую-нибудь должность, которая обеспечит
ему возможность вести скромную, тихую жизнь. Он не
так давно, уже в солидном возрасте, наконец-то женился,
и вполне устал от дел, приключений и странствий. И тут,
наконец-то, на пятьдесят седьмом году, его желание вдруг
исполняется. Он достигает того, к чему стремился всю
жизнь: мирного существования обывателя на должности
главного кормчего Тоговой палаты с положенным жало-
ванием поначалу в пятьдесят, а потом и семьдесят пять
тысяч мараведи1. С тех пор наш новоявленный Птоломей
всего лишь один из многих почтенных чиновников коро-
левской службы, не более, но и не менее того.
Знал ли Веспуччи в эту закатную пору своей жизни
о том, сколько славы, сколько недоразумений и ошибок
нагромождается между тем вокруг его имени? Мог ли
хотя бы предполагать, что новую далекую землю, про-
1 Золотая монета, чеканившаяся в Испании и Португалии в сред-
ние века.
282
стершуюся по ту сторону океана, уже собираются наречь
его именем? Пытался ли против этой незаслуженной сла-
вы протестовать, или просто посмеивался, или в кругу
немногих друзей, негромко, в обычной скромной своей
манере изредка сообщал, что на самом деле все обстоит
не совсем так, как пропечатано в тех прокламациях?
Доподлинно нам известно лишь одно: невероятная слава,
что ураганом гуляет над городами и весями, морями и до-
лами, странами и наречиями, уже вот-вот готовясь пере-
кинуться и на недавно открытый Новый Свет, на жизни
самого Веспуччи никак не скажется и ему лично ни ма-
лейшей сколь-нибудь осязаемой выгоды не принесет. Он
остается так же беден, как и в первый день своего приез-
да в Испанию, беден настолько, что после его кончины,
22 февраля 1512 года, его вдове придется подавать слез-
ные прошения, умоляя назначить ей самое скудное пен-
сионное содержание - десять тысяч мараведи в год.
Единственная ценность, после него оставшаяся, - днев-
ники его путешествий, которые только и могли бы рас-
крыть нам всю правду, - после его смерти отходят пле-
мяннику, который, однако, отнесся к ним настолько не-
брежно, что они, - как и многие другие бесценные
свидетельства эпохи великих открытий, - бесследно за-
терялись. От трудов и тщаний этой скромной, даже
скрытной жизни не осталось ничего, кроме неуместно
громкой, сомнительной и не вполне заслуженной славы.
Одно ясно: человек, на четыре столетия загадавший
потомкам столь мудреные загадки, сам-то вел жизнь со-
вершенно несложную, без особых претензий. О нем,
пожалуй, довольно будет сказать и так: Веспуччи был не
более чем самым обычным, средним человеком. Отнюдь
не первооткрыватель Америки, не amplificator orbis
terrarum1, но, с другой стороны, вовсе и не лжец, не мо-
шенник, каковым охулила его посмертная молва.
Отнюдь не великий писатель, он и не воображал, будто
таковым является. Отнюдь не светоч науки, не много-
1 Расширитель земных пределов (лат.).
283
мудрый философ, не астроном, не Коперник и не Тихо
Браге1; да и ставить его в ряды первых мореплавателей
своего времени тоже, пожалуй, как-то неловко. Ведь не-
любезная фортуна так и не подарила ему возможности
проявить себя самостоятельно. В отличие от Колумба
и Магеллана, ему никогда не поручали командование
флотилией, всегда, во всех своих делах и начинаниях,
он был человеком подчиненным, зависимым от началь-
ства, лишенным права повелевать и командовать, само-
стоятельно что-либо предпринимать, изобретать, де-
рзать. Человек второго ряда, всегда в чьей-то тени.
И если, невзирая на все сказанное, светозарный луч сла-
вы высветил именно его, то в этом нет ни особой его
заслуги, ни тем паче вины, но лишь воля судьбы, а еще
случай и недоразумение; с тем же успехом этот луч мог
пасть на любого другого корреспондента, писавшего
в тех плаваниях письма, или на штурмана другого кораб-
ля. Но с историей не поспоришь, она избрала именно
его, и ее решения, пусть даже ошибочные, несправедли-
вые, обжалованию не подлежат. Два слова - «Mundus
Novus», которыми либо сам Веспуччи, либо его неизвест-
ный издатель озаглавил свои письма, а еще «Четыре
плавания» - совершил он их все четыре или нет - опре-
делили его путь в гавань бессмертия. Имя его уже не
стереть из анналов человеческой славы, хотя суть его
заслуг в истории познания мира человечеством точнее
всего, пожалуй, определяется парадоксом: Колумб
Америку открыл, но не осознал своего открытия,
а Веспуччи Америку не открывал, но первым осознал,
что это Америка, новый континент. И эта единственная
заслуга теперь уже навсегда связана с его именем, с его
жизнью. Ибо мало свершить деяние - важно еще осоз-
нать его значение и смысл. И тот, кто способен о деянии
поведать, растолковать его смысл, подчас значит для
потомков больше, чем сам вершитель, ибо в непредска-
1 Браге, Тихо (1546-1601 ) - датский астроном чьи астрономические
исчисления позволили Кеплеру вывести законы движения планет.
284
зуемой игре исторических сил подчас и самый малый
толчок вызывает грандиозные последствия. А ждать от
истории справедливости - значит, требовать от нее
большего, чем она склонна давать: зачастую самому
обыкновенному, заурядному человеку она дарует бес-
смертие, а самых достойных, отважных и мудрых роня-
ет во мрак безвестности.
И все же Америке не следует стыдиться имени своего
крестного. Это имя человека честного и мужественного,
не убоявшегося и в пятьдесят с лишним лет трижды пус-
титься в плавание навстречу неведомому, на утлом суде-
нышке через грозный океан, имя одного из тех «неизвес-
тных матросов», что сотнями рисковали тогда жизнью
в поисках приключений, а то и смертельного риска. И,
быть может, как раз имя такого среднего человека, имя
человека из толпы безымянных смельчаков, больше по-
добает подлинно демократической стране, нежели имя
одного из королей или знаменитых конкистадоров, и уж
конечно, оно куда более справедливо и уместно, чем если
бы Америка звалась, допустим, Вест-Индией или Новой
Англией, Новой Испанией или Землей Святого Креста.
Это смертное имя перенесено в бессмертие не по воле
какого-то одного человека, но волею самой судьбы, кото-
рая права и справедлива всегда, даже в кажущейся своей
несправедливости. И там, где явлена эта высшая воля,
нам следует покориться. Вот почему мы и сегодня, как
чем-то само собой разумеющимся, единственно возмож-
ным и мыслимым, пользуемся словом, изобретенным
всего лишь игрою слепого случая, - упругим, летящим
словом «Америка».
(1942)
Шахматная новелла
На океанском лайнере, что в полночь отходил из Нью-
Йорка в Буэнос-Айрес, царили суета и смятение послед-
него часа, какие обыкновенно сопутствуют отплытию.
Спеша попрощаться, протискивались через толпу про-
вожающие, мальчишки-телеграфисты в съехавших на-
бекрень фуражках, выкрикивая фамилии адресатов, как
угорелые, носились по всему кораблю, кому-то несли цве-
ты, кому-то багаж, возбужденная детвора сновала вверх-
вниз по лестницам, и только корабельный оркестр на
верхней палубе невозмутимо наяривал марш. Чуть по-
одаль от всей этой суматохи, я беседовал с приятелем на
прогулочной палубе, когда совсем рядом два-три раза
ослепительно полыхнули фотовспышки - должно быть,
это в последние минуты перед отплытием репортеры
интервьюировали и спешили запечатлеть очередную
знаменитость. Приятель мой глянул в ту сторону и улыб-
нулся.
- Да у вас на борту редкая птица, сам Сентович. -
И подметив мою недоуменную физиономию, пояснил: -
Мирко Сентович, чемпион мира по шахматам. Он толь-
ко что всю Америку вдоль и поперек с гастролями объ-
ездил, теперь, должно быть, в Аргентину направляется,
новые лавры пожинать.
Только услышав имя и фамилию молодого шахматного
гения, я припомнил, что, конечно же, кое-что слышал
и о нем самом, и о его удивительной карьере, яркой и не-
286
удержимой, точно взлет ракеты. Приятель же мой, куда
более истовый любитель газетного чтения, нежели
я сам, немедленно обогатил мои познания ворохом за-
нятных подробностей. Сентович примерно год назад
вошел, нет, ворвался в когорту признанных корифеев
шахматного искусства, встав в один ряд с выдающимися
гроссмейстерами, такими как Алехин, Капабланка,
Тартаковер, Ласкер и Боголюбов. После Нью-Йоркского
турнира 1922 года, когда всех поразил семилетний вун-
деркинд Решевский, ни одно вторжение в шахматный
мир новой, прежде совершенно не известной звезды, не
вызывало столь живого и всеобщего интереса. Дело
в том, что интеллектуальный уровень Сентовича, каза-
лось бы, вовсе не сулил ему столь блестящей карьеры.
Уже вскоре просочились слухи, что в обычной жизни сей
шахматный принц не в силах без орфографических оши-
бок написать ни единого предложения ни на одном язы-
ке мира, и, как ядовито пошутил один из его раздосадо-
ванных коллег-соперников, «невежество его во всех об-
ластях одинаково всеобъемлюще». В богом забытой
дунайской деревушке он рос сыном нищего лодочника,
чью утлую барку однажды ночью попросту подмяла под
себя и потопила баржа с зерном, а двенадцатилетнего
мальчишку после гибели отца из милосердия взял на по-
печение приходской священник, который, добрая душа,
честно старался домашними занятиями наверстать все,
что его воспитанник, сонный увалень и твердолобый
тупица, не успевал усвоить на уроках.
Однако все его усилия были тщетны. Мирко с неиз-
менным тупым изумлением таращился на буквы и числа,
объясняемые ему в сотый раз, и удержать в памяти даже
простейшие азы школьной премудрости его дремлющий
разум был просто не в силах. Если возникала надобность
что-то сосчитать, он и в четырнадцать лет делал это на
пальцах, а прочесть страницу книги или газету для под-
ростка по-прежнему оставалось трудом почти непосиль-
ным. При этом назвать Мирко лентяем или упрямцем
было никак нельзя. Он послушно делал все, что прика-
287
жут: таскал воду, колол дрова, работал с крестьянами
в поле, убирал кухню и вообще вполне добросовестно,
хотя и с раздражающей медлительностью, справлял вся-
кое порученное ему дело. Но более всего добряка-свя-
щенника огорчала и даже сердила в малохольном под-
ростке полнейшая его безучастность. Сам, без посторон-
ней просьбы, он не предпринимал ровным счетом
ничего: вопросов не задавал никогда, с другими ребята-
ми не играл и вообще не искал для себя занятий, ежели
ему таковые не поручались; закончив дела по хозяйству,
Мирко тупо сидел в комнате, уставившись в пространс-
тво мутным взглядом овцы на выпасе, и никакого иного
участия в событиях окружающей жизни не принимал.
И вечерами, покуда священник, попыхивая длинной
крестьянской трубкой, играл с жандармским вахмистром
три обычных партии в шахматишки, белобрысый парень
безмолвно сидел рядом, сонно и, как казалось, безучаст-
но глазея из под тяжелых век на черно-белые поля шах-
матной доски.
Однажды зимним вечером, когда давние партнеры
только-только углубились в очередную партию, с дере-
венской улицы послышался тревожный и все быстрее
приближающийся перезвон колокольчика на чьих-то
санях. Еще через секунду в избу ввалился мужик в запо-
рошенной снегом шапке и выпалил с порога, что у него,
мол, старуха-мать помирает, и пусть уж батюшка поторо-
пится, а то как бы с последним причастием не опоздать.
Священник немедля последовал за ним. Жандармский
вахмистр, даже не успев допить кружку пива, раскурил
напоследок новую трубочку и уже приготовился натяги-
вать тяжеленные высокие сапоги, как вдруг заметил, что
Мирко все еще, словно завороженный, смотрит на доску
с незаконченной партией.
- Что, может, доиграть охота? - шутки ради спросил
вахмистр в твердой уверенности, что этот сонный полу-
дурок ни одного шахматного хода не знает. Парень, од-
нако, боязливо поднял глаза, робко кивнул и сел на мес-
то священника. Четырнадцать ходов спустя вахмистр
288
сдался и вдобавок вынужден был признаться себе, что
проиграл он отнюдь не из-за какой-то собственной неле-
пой промашки. Вторая партия завершилась тем же исхо-
дом.
- Валаамова ослица! - в радостном изумлении вскри-
чал вернувшийся батюшка, растолковав не слишком-то
сведущему в библии вахмистру, что имеет в виду похожее
чудо, случившееся примерно две тысячи лет назад, когда
бессловесной твари вот так же ниспослан был дар речи
вместе с Божественной премудростью1. Невзирая на поз-
дний час, священник тоже не удержался от соблазна вы-
звать на шахматный поединок своего неуча-питомца.
Мирко и его разгромил без малейших затруднений.
Играл он неспешно, целеустремленно и совершенно не-
возмутимо, ни разу не оторвав от доски низко склонен-
ную, набыченную голову. Играл с поразительной уверен-
ностью: в последующие дни ни вахмистру, ни священни-
ку так и не удалось ни разу у него выиграть. Батюшку,
лучше других способного судить об отсталости своего
воспитанника по всем прочим предметам, всерьез раз-
бирало любопытство: как далеко может развиться, какие
испытания способно выдержать столь странное однобо-
кое дарование? Для начала решив придать своему обол-
тусу хоть сколько-нибудь приличный вид, он отвел
Мирко к деревенскому цирюльнику и велел обкорнать
белобрысые патлы, после чего, усадив парня в сани, по-
вез в соседний городишко, где в кафе на главной площа-
ди собирались завзятые шахматисты, тягаться с которы-
ми, уж он-то по опыту хорошо знал, ему лично было не
по плечу. Появление священника с пятнадцатилетним
подростком, белобрысым краснощеким увальнем в по-
тертом, овчиною внутрь, тулупе и тяжеленных сапожи-
щах, не вызвало в кругу завсегдатаев ни малейшего инте-
реса, благо тот, потупив глаза, боязливо остался стоять
в углу, покуда его не подозвали к доске. Первую партию
Мирко проиграл, поскольку понятия не имел о сицили-
1 Ветхий завет, Числа, 22 (21-33).
289
анской защите: батюшка, святая простота, такого дебю-
та отродясь не знал. Однако вторую партию, причем
против сильнейшего игрока, он уже свел вничью. А на-
чиная с третьей он бил всех подряд, одного за другим,
без разбору.
В захолустном балканском городишке крайне редко
происходит нечто из ряда вон выходящее, так что три-
умфальный дебют лапотного чемпиона незамедлительно
стал для местной элиты настоящей сенсацией. Едино-
душно было решено, что сельский вундеркинд непремен-
но должен остаться в городе до завтра, дабы созвать
и остальных членов шахматного клуба, а прежде всего
оповестить престарелого графа Симшича, истинного
фанатика древней игры, обитавшего неподалеку в родо-
вом замке. Священник, сияя от гордости за своего пи-
томца, однако не забывая за новоявленными триумфами
о всегдашнем долге воскресной обедни, согласился оста-
вить Мирко в городе для новых испытаний. Юного
Сентовича за счет шахматного клуба определили на ноч-
лег в гостиницу, где он в тот вечер впервые в жизни узрел
ватерклозет. На следующий день после обеда шахматная
зала была забита битком. Мирко, четыре часа подряд не
вставая от доски, не говоря ни слова и даже не поднимая
на соперников глаз, одолел их всех, одного за другим.
Под конец ему предложили сеанс одновременной игры.
Тут, впрочем, понадобилось некоторое время, дабы рас-
толковать самородку смысл предложения: дескать, ему
придется в одиночку играть против нескольких против-
ников одновременно. Однако, едва Мирко сообразил,
что от него требуется, он быстро освоился с новой ролью
и, неторопливо прохаживаясь в своих тяжелых, скрипу-
чих сапогах от столика к столику, выиграл в итоге семь
партий из восьми.
После чего и состоялся всеобщий шахматный совет.
Хотя в строгом смысле новый чемпион не являлся жите-
лем городка, местный патриотизм разгорелся не на шут-
ку. Как знать, быть может, их маленький городишко,
о самом существовании коего на географической карте
290
прежде мало кто догадывался, впервые удостаивается
чести подарить миру настоящую знаменитость. Мелкий
торговый агент по фамилии Колер, именовавший себя,
впрочем, импресарио и обеспечивавший прежде анга-
жементом разве что шансонеток да певичек для местно-
го гарнизонного кабаре, изъявил готовность, ежели бу-
дет собрана надлежащая сумма, на год определить юное
дарование в Вену, где его по всем правилам обучит искус-
ству древней игры некий не слишком известный, но яко-
бы очень сильный шахматный мастер. Граф Симшич,
которому за все шестьдесят лет каждодневных шахмат-
ных баталий не доводилось встречаться со столь само-
бытным противником, выписал чек немедленно. С этого
дня и началась удивительная карьера сына простого ду-
найского лодочника.
Через полгода Мирко овладел всеми секретами шах-
матной техники, за одним, правда, исключением, кото-
рое впоследствии неоднократно подмечалось и даже
высмеивалось в шахматных кругах. Он так никогда и не
научился играть по памяти, без доски, или, как говорят
шахматисты, «вслепую». Иначе говоря, он был начисто
лишен способности представить шахматную доску в без-
граничном пространстве человеческой фантазии.
Шестьдесят четыре квадрата черных и белых полей ему
всегда нужно было видеть наяву, тридцать две шахмат-
ных фигуры постоянно иметь, что называется, под ру-
кой; даже в пору своей всемирной славы он неизменно
и повсюду таскал с собою портативные карманные шах-
маты, чтобы, если понадобится разобрать знаменитую
партию или проанализировать позицию, можно было
наглядно воспроизвести их на доске. Этот изъян, сам по
себе не столь уж значительный, свидетельствовал, одна-
ко, о недостающей силе воображения, а потому обсуж-
дался в кругах специалистов с такой же заинтересован-
ностью, как если бы знаменитый музыкант, виртуоз-ис-
полнитель или дирижер, обнаружил неспособность
играть или дирижировать, не имея перед глазами рас-
крытой партитуры. Впрочем, странность эта нисколько
291
не помешала Мирко в его поразительном восхождении.
К семнадцати годам он уже выиграл с дюжину турниров,
в восемнадцать стал чемпионом Венгрии, а в двадцать
завоевал и звание чемпиона мира. Испытаннейшие тур-
нирные бойцы, истинные шахматные корифеи, каждый
из которых безмерно превосходил новоявленного чем-
пиона и творческой одаренностью, и силой ума, и де-
рзостью фантазии, оказывались бессильны перед буль-
дожьей хваткой его холодной, неумолимой логики и про-
игрывали ему, как Наполеон - неповоротливому тугодуму
Кутузову, а Ганнибал - Фабию Кунктатору1, чья флегма-
тичность, по свидетельству Ливия, граничила со слабо-
умием и бросалась в глаза с раннего детства. Вот так
и вышло, что в блистательную когорту шахматных грос-
смейстеров, объединившую в своих рядах самые разно-
образные примеры совершенства человеческого разу-
ма - философскую глубину и математический расчет,
богатство фантазии и творческую интуицию, - в этот
интеллектуальный заповедник впервые ворвался, можно
сказать, абсолютный варвар, нелюдимый и косноязыч-
ный деревенский олух, добиться от которого хоть пары
связных, сколько-нибудь пригодных для публикации
слов не могли даже самые отпетые журналистские писа-
ки. Впрочем, обделив газеты возможностью печатать от
его имени гладкие, безупречно отшлифованные сентен-
ции, новоявленный чемпион с лихвой вознаградил их за
это множеством курьезов и анекдотов из собственной
жизни. Ибо как только Сентович вставал из-за шахмат-
ной доски, где ему действительно не было равных, он
в ту же секунду превращался в гротескный персонаж,
едва ли не в посмешище, ибо, невзирая на шикарный
черный костюм, на роскошный галстук с чересчур круп-
ной булавкой-жемчужиной, на ухоженные маникюром
1 Фабий Максим Кунктатор, Квинт (ум. 203 до н.э.) - римский пол-
ководец и государственный деятель, особо прославился победами
над Ганнибалом, в войне против которого избрал тактику осторож-
ного преследования, за что и снискал прозвище Кунктатор
(Медлитель).
292
пальцы, он во всех своих манерах и повадках оставался
прежним деревенским увальнем, еще недавно подметав-
шим полы в убогой горнице приходского священника.
С неуклюжей мужицкой прямотой, с поистине бесстыд-
ной, мелочной, а то и просто пугающей жадностью он,
к досаде и на потеху всей шахматной братии, принялся
выколачивать из своего таланта и оглушительной славы
деньги - везде и сколько можно. Он колесил по городам
и весям, неизменно останавливаясь только в дешевых
гостиницах, соглашался давать сеансы даже в самых пар-
шивых клубах, лишь бы платили гонорар, продал свое
фото для рекламы мыла и, презрев издевки соперников,
прекрасно знавших, что он и трех фраз связно написать
не в состоянии, без раздумий позволил выпустить под
своим именем книгу «Философия шахмат», которую по
заказу одного ретивого издателя накрапал за него безвес-
тный галицийский студентишка. Как и все твердолобые
натуры, он был напрочь лишен чувства юмора; став чем-
пионом мира, он решил, что он теперь и вправду пуп
земли - сознание того, что он обыграл всех этих «куль-
турненьких» умников и говорунов, писак и грамотеев на
их же поле, а прежде всего тот неоспоримый факт, что
он больше их зарабатывает, превратили прежнюю его
неуверенность в холодную и, как правило, беззастенчиво
выставляемую напоказ надменность.
- Да и как столь скоропалительной славе не вскружить
столь пустую голову? - заключил мой приятель, приведя
напоследок несколько красноречивых примеров поис-
тине мальчишеской заносчивости Сентовича. - Как де-
ревенскому парню из балканской глубинки не сойти с ума
от мании величия, если он, всего лишь передвигая какие-
то фишки на деревянной доске, за неделю получает денег
больше, чем вся его родная деревня зарабатывает за год,
убиваясь на лесоповале или изнуряя себя в поле? А по-
том, это ведь чертовски легко - возомнить себя великим
человеком, если ум твой не отягощен даже тенью подо-
зрения, что до тебя на свете жили Рембрандт и Бетховен,
Данте и Наполеон. Этот парень своей убогой мужицкой
293
смекалкой постиг только одно: вот уже много месяцев
подряд он не проиграл ни единой партии, а поскольку
он понятия не имеет, что на земле, помимо шахмат и де-
нег, существуют еще какие-то ценности, у него есть все
основания пребывать в полном восторге от собственной
персоны.
Рассказы приятеля не преминули пробудить во мне
совершенно особое любопытство. Люди, одержимые,
словно манией, какой-то одной идеей, необъяснимо
притягивали меня всю жизнь, ибо чем больше человек
себя ограничивает, тем выше он из этой своей ограни-
ченности поднимается к бесконечному; как раз такие,
на первый взгляд начисто отрешенные от мира индиви-
дуумы, подобно термитам, строят из особой материи
своего духа поразительные и поистине уникальные мо-
дели мироздания. Вот почему я не стал делать тайны из
своего намерения во время двенадцатидневного плава-
ния до Рио посвятить себя пристальному наблюдению
за столь ярким феноменом человеческой односторон-
ности.
Приятель, однако, поспешил охладить мой пыл.
- С ним вам не слишком-то повезет, - предупредил он
меня. - Сколько я знаю, еще никому не удалось извлечь
из Сентовича хоть крупицу материала, достойную инте-
реса психолога. При всей своей бездонной ограничен-
ности этот ушлый крестьянин накрепко усвоил одну
великую мудрость: никому не показывать свои слабости.
А добивается он этого весьма простым способом: ни
с кем, кроме земляков-крестьян, людей своего круга,
с которыми он встречается в деревенских корчмах, он
ни в какие разговоры не вступает. Стоит ему учуять в со-
беседнике культурного человека, как он, словно улитка,
прячется в свою раковину; зато никто не может похвас-
таться, что имел возможность лично измерить якобы
бездонные глубины его невежества или своими ушами
слышал, как Сентович сморозил глупость.
Похоже, приятель мой и в самом деле знал, что гово-
рит. В первые дни путешествия всякая попытка прибли-
294
зиться к Сентовичу, не проявляя откровенно грубой
назойливости, - качества, признаюсь, вообще-то мне не
свойственного, - оказалась делом совершенно невоз-
можным. Он, правда, иногда появлялся на прогулочной
палубе, но неизменно расхаживал по ней в одиночку,
заложив руки за спину и всем видом выказывая крайнюю
сосредоточенность и гордую неприступность, совсем
как Наполеон на известной картине; к тому же само это
передвижение - всегда по периметру палубы, широким
и резким шагом, - совершалось с такой стремитель-
ностью, что всякому, кто вздумал бы заговорить с Сен-
товичем в такие минуты, волей-неволей пришлось бы
семенить рядом с ним рысцой. В местах же обществен-
ных - в баре, в курительной комнате - он не показывал-
ся никогда; как сообщил мне стюард, у которого я дове-
рительно навел справки, большую часть дня Сентович
проводил у себя в каюте, разучивая на огромной шах-
матной доске сыгранные партии или разбирая особо
сложные позиции.
Дня через три меня и вправду стало не на шутку злить,
что его сугубо оборонительная тактика явно превосхо-
дит мой наступательный порыв. А мне за всю жизнь так
ни разу и не выпадала удача свести знакомство с кем-то
из шахматных гроссмейстеров, и чем больше старался
я сейчас вообразить себе, что это вообще за люди, тем
менее правдоподобной представлялась мне умственная
деятельность, сосредоточенная на протяжении всей
жизни исключительно вокруг квадрата пространства
в шестьдесят четыре черно-белых поля. Я, впрочем, по
собственному опыту знал о великой магии этой «коро-
левской игры», единственной из игр, изобретенных
человечеством, которая не подчиняет себя диктату слу-
чая, отдавая пальму первенства исключительно превос-
ходству ума, а вернее, совершенно определенной форме
некой умственной одаренности. Впрочем, не оскорби-
тельно ли для шахмат уже само это, заведомо узкое оп-
ределение в разряд игр? Разве шахматы вместе с тем не
наука, не искусство, разве не парят они между тремя эти-
295
ми стихиями, словно гроб Магомета между небом и зем-
лей, образуя уникальное единство всех мыслимых и не-
мыслимых противоположностей; древние и вечно юные,
механические в способе применения, но движимые ис-
ключительно силою фантазии, ограниченные строгой
геометрией пространства и при этом совершенно без-
граничные числом и разнообразием комбинаций, пос-
тоянно пребывающие в развитии, но стерильно неиз-
менные в правилах; мышление без обязательности вы-
водов, математика без корысти расчетов, искусство без
непреложности творений, архитектура без материи
строительства, - и тем не менее, как это очевидно и не-
оспоримо доказывается историей шахмат и их совре-
менностью, - они в своем бытии и бытовании долговеч-
нее книг и шедевров, это единственная игра, ставшая
достоянием всех времен и народов, и никому не ведомо
имя божества, что подарило ее людям, дабы избавлять
их от скуки, шлифуя остроту их ума и поддерживая силу
их духа. Где начала ее и где концы? Любому ребенку до-
ступно запомнить первые ее ходы, всякий тупица может
попробовать в ней свои силы, однако на ограниченном
пространстве небольшого, клетками расчерченного
квадрата выявляются таланты и мастерство совершенно
особого рода, предстают миру люди сугубо специфичес-
кой, шахматной одаренности, своеобразные гении твор-
ческой интуиции, терпеливого расчета и виртуозной
техники, счастливо и действенно сочетающие в себе эти
редкостные качества, подобно тому, как сочетают их
в себе, только в иных пропорциях, констелляциях и вза-
имосвязях, выдающиеся математики, музыканты, поэ-
ты. В прежние времена повального увлечения физио-
гномистикой какой-нибудь Галль1 с превеликой радос-
тью подверг бы вскрытию мозг любого шахматного
1 Галль, Франц-Йозеф (1758-1828) - немецкий врач и естествоис-
пытатель, занимавшийся изучением взаимосвязей между характером,
способностями и наклонностями человека и особенностями строе-
ния его черепа.
296
гения с целью отыскать в сером веществе его мозга со-
вершенно особую извилину, нечто вроде «шахматного
мускула» или «шахматного бугра», выраженного интен-
сивнее, чем в мозгу прочих смертных. И уж тем более
многообещающей виделась бы ему подобная операция
в случае с Сентовичем, в чьей голове специфический
шахматный дар, похоже, был вкраплен в абсолютную
интеллектуальную целину, как золотоносная жила, что
искристой молнией прорезает каменную твердь пустой
породы. Вообще-то мне и так давно было ясно, что игра
столь своеобразная и гениальная, конечно же, должна
рождать и совершенно неповторимых исполнителей,
однако насколько же сложно, почти невозможно пред-
ставить себе жизнь вот такого деятеля умственного тру-
да, для которого весь свет сошелся клином на бесконеч-
ной дорожке черно-белых полей, все счастья и несчас-
тья зависят от перемещений туда-сюда тридцати двух
фигур, человека, для которого изобретение дебютной
новинки - какой-нибудь ход конем вместо пешки - уже
означает великое свершение и свой уголок бессмертия
в мелких строчках шахматного справочника, человека,
причем человека мыслящего, который способен, не впа-
дая от этого в безумие, двадцать, тридцать, сорок лет
подряд употреблять все силы и ухищрения своего разу-
ма на достижение одной единственной смехотворной
цели - заматовать деревянного короля в углу деревянной
доски!
И вот такой феномен, то ли непостижимый гений, то
ли гениальный болван, впервые в жизни оказался в зем-
ном пространстве совсем рядом со мной, на одном ко-
рабле, всего в шестой от меня каюте, а я, горемыка не-
счастный, для кого любопытство к тайнам духовного
мира давно переросло в нездоровую страсть, оказыва-
ется, не способен даже свести с ним знакомство! Я уже
начал изобретать самые нелепые ухищрения: сыграть,
допустим, на его тщеславии, прикинувшись корреспон-
дентом важной газеты и попросив об интервью, или,
пробудить его жадность, пригласив на весьма выгодный
297
турнир в Шотландии, организатором которого я будто
бы являюсь. Но в конце концов я вспомнил, что самая
надежная уловка охотников - это приманить глухаря,
подражая его токованию; что вернее привлечет грос-
смейстера, как не игра в шахматы?
Беда в том, что сам я серьезным игроком отродясь не
был, причем по одной простой причине: я предпочитаю
«баловаться» шахматами ради собственного удовольс-
твия; если и сажусь на часик за доску, то отнюдь не ради
концентрации всех умственных сил, а наоборот, чтобы
развеяться и снять умственное напряжение. Я «играю»
в шахматы в самом буквальном смысле этого слова, в то
время как другие, настоящие игроки за доской воистину
священнодействуют, если позволительно употребить
такой образ. К тому же в шахматах, как и в любви, необ-
ходим партнер, а я пока что понятия не имел, сыщутся
ли на борту другие любители шахмат. Дабы оных при-
манить, я, как птицелов, подстроил в курительном сало-
не весьма примитивную ловушку, а именно: уселся за
шахматный столик вместе с женой, хотя она играет еще
слабее меня. И в самом деле: не успели мы сделать и шес-
ти ходов, как один из пассажиров возле нас приостано-
вился, а еще через минуту другой попросил разрешения
последить за игрой; в конце концов объявился и желан-
ный партнер, предложивший мне сыграть с ним пар-
тию. Им оказался некто Мак-Коннер, шотландский гор-
ный инженер, сколотивший, как я мельком слышал,
солидное состояние на бурении нефтяных скважин
в Калифорнии, господин весьма крепкого сложения,
с массивным, чуть ли не квадратным подбородком, креп-
кими зубами и сытым цветом лица, чрезмерный румянец
которого, по крайней мере в некоторых физиономичес-
ких чертах, свидетельствовал о несомненном пристрас-
тии к виски. Могучие плечи и атлетическая осанка, к со-
жалению, явственным образом сказывались и на его
повадках шахматиста, выдавая в мистере Мак-Коннере
тот сорт самоуверенных, нахрапистых и успешных дель-
цов, для кого поражение пусть даже в самой пустячной
298
игре означает чувствительный удар по самолюбию.
Привыкший идти по жизни напролом и весьма избало-
ванный на этом пути успехами, которых он действитель-
но добивался своими силами, этот здоровяк был на-
столько несокрушимо убежден в собственном превос-
ходстве, что всякое внешнее противодействие этой
своей убежденности воспринимал чуть ли не как оскор-
бление. Проиграв первую партию, он заметно помрач-
нел и обстоятельно, менторским тоном принялся рас-
толковывать мне, что это недоразумение - всего лишь
следствие случайной промашки; поражение в третьей
он списал на шум в соседней зале, и, как вскоре выясни-
лось, вообще не мог смириться ни с каким проигрышем,
всякий раз требуя немедленного реванша. Поначалу
столь ранимое и ожесточенное тщеславие соперника
слегка меня забавляло и озадачивало, но в конце концов
я стал относиться к нему как к неизбежной издержке
собственного замысла во что бы то ни стало подманить
к нашему столику чемпиона мира.
На третий день затея моя наконец-то удалась, но уда-
лась, увы, лишь наполовину. То ли Сентович, прогулива-
ясь по палубе, случайно увидел нас за шахматным столи-
ком в окно каюты, то ли он просто, повинуясь мгновен-
ной прихоти, решил почтить своим присутствием
курительный салон, - как бы там ни было, но, едва заме-
тив нас, непосвященных дилетантов, азартно предаю-
щихся его искусству, он невольно сделал шаг в нашу сто-
рону и с этой, весьма отдаленной дистанции бросил на
доску всего лишь один проницательный взгляд. Ход был
как раз за Мак-Коннером. И, похоже, одного этого хода
ему, Сентовичу, оказалось более чем достаточно, чтобы
уяснить, сколь мало заслуживают наши дилетантские
потуги его чемпионского внимания. С тем же непереда-
ваемо пренебрежительным жестом, с каким наш брат
откладывает в сторону предложенный продавцом буль-
варный детектив, даже не удосуживаясь перелистать
книжонку, он отошел от нашего столика и немедленно
покинул курительную залу. «Глянул и не удостоил», - гю-
299
думал я, слегка раздосадованный этим холодным, пре-
зрительным взглядом, и, чтобы как-то выместить раз-
дражение, решил поддеть Мак-Коннера:
- Судя по всему, чемпиона ваш ход не особенно впечат-
лил.
- Какого чемпиона?
Я объяснил, что господин, только что удостоивший
пренебрежительным взглядом нашу партию, не кто
иной, как чемпион мира Сентович. Что ж, добавил я,
презрение знаменитости, полагаю, мы оба как-нибудь
переживем, в конце концов, сытый голодного не пони-
мает, а гусь свинье не товарищ. Однако, к моему удивле-
нию, мое вскользь брошенное замечание произвело на
Мак-Коннера действие совершенно неожиданное. Он
чрезвычайно взволновался, тотчас забыл о нашей пар-
тии, и я почти услышал, как неутоленное тщеславие за-
кипает у него в груди. Он, оказывается, и понятия не
имел, что вместе с нами на борту сам Сентович, и уж
с ним-то он непременно должен сразиться. Против чем-
пиона мира он в жизни не играл, если не считать партии
в сеансе одновременной игры на сорока досках; но даже
и та партия была совершенно незабываема, он ее почти
выиграл. Знаком ли я с чемпионом лично? Нет, не зна-
ком. Не могу ли я заговорить с ним и пригласить к наше-
му столику? Я ответил вежливым отказом, сославшись
на то, что Сентович, сколько мне известно, не слишком-
то расположен заводить новые знакомства. А кроме того,
какой интерес ему, чемпиону мира, тратить время на ка-
ких-то третьеразрядных игроков?
Насчет третьеразрядных игроков - этого, пожалуй,
учитывая обостренное самолюбие Мак-Коннера, мне
говорить не стоило. Неприязненно откинувшись на
спинку стула, он с неожиданной резкостью возразил, что
со своей стороны решительно отказывается верить, буд-
то Сентович способен отклонить вежливый джентльмен-
ский вызов, уж об этом-то он позаботится. Он попросил
меня вкратце описать внешние приметы чемпиона и се-
кунду спустя, сгорая от нетерпения и в мгновение ока
300
позабыв о нашей недоигранной партии, ринулся на про-
гулочную палубу. Я снова отметил про себя, что облада-
теля столь могучих плеч, если уж он направил свою волю
на какое-то дело, остановить ничто не способно.
Не без интереса ждал я его возвращения. Он вернулся
минут через десять, и вид у него, как мне показалось, был
не слишком веселый.
- Ну как? - поинтересовался я.
- Вы были правы, - ответил он с некоторой досадой. -
Не слишком-то приятный господин. Я ему представился,
рассказал, кто я и чем занимаюсь. Он даже руки мне не
подал. Я попытался объяснить ему, какая честь была бы
для всех нас, пассажиров, если он согласится дать сеанс
одновременной игры на борту корабля. Но он с прежней
надменностью ответил мне, что, к сожалению, у него
твердые контрактные обязательства перед агентом, в со-
ответствии с которыми он на протяжении всего турне
не имеет права играть без гонорара. А минимальная его
ставка - двести пятьдесят долларов за партию.
Я рассмеялся.
- Вот уж никогда бы не подумал, что перемещение фи-
гур с белых полей на черные можно превратить в столь
доходный промысел. Что ж, полагаю, вы столь же любез-
но откланялись.
Но Мак-Коннер был совершенно не расположен шу-
тить.
- Партия назначена на завтра на три часа пополудни.
Здесь, в курительном салоне. Надеюсь, мы не позволим
разгромить себя, как мальчишек.
- Как? Вы согласились заплатить ему двести пятьдесят
долларов? - вскричал я вне себя от изумления.
- А почему нет? C'est son métier1. Если бы у меня раз-
болелся зуб, а на борту оказался зубной врач, мне бы и в
голову не пришло требовать, чтобы тот лечил меня бес-
платно. Этот господин совершенно прав, запрашивая за
свои услуги солидную цену: настоящий мастер своего
1 Это его работа (франц.).
301
дела - он всегда и коммерсант превосходный. А что до
меня, чем яснее сделка, тем лучше. Я предпочту выло-
жить наличные, чем позволять какому-то господину
Сентовичу делать мне одолжение, за которое мне потом
еще в благодарностях перед ним рассыпаться. В конце
концов, у себя в клубе мне случалось за вечер и побольше
двух с половиной сотен просадить, причем вовсе не чем-
пиону мира. Самому Сентовичу продуть - это не позор,
а уж для третьеразрядного игрока и подавно.
Втайне меня позабавило, что самолюбие Мак-Коннера
все еще до такой степени задето моим безобидным,
в сущности, замечанием. Но поскольку за собственное
удовольствие он готов был платить немалую цену, я ни-
чего против его уязвленного тщеславия не имел, тем
паче, что благодаря этому наконец-то получал возмож-
ность познакомиться с интересующим меня субъектом.
Мы в спешном порядке оповестили о предстоящем со-
бытии еще человек пять-шесть, успевших заявить о сво-
ем пристрастии к шахматам, и, во избежание помех со
стороны остальных праздно прогуливающихся пассажи-
ров, зарезервировали на время матча не только наш сто-
лик, но и несколько соседних.
На следующий день к назначенному часу вся наша ком-
пания в полном составе была в сборе. Центральное крес-
ло напротив чемпиона было, разумеется, предоставлено
Мак-Коннеру, который тщетно пытался совладать с не-
рвами, раскуривая одну толстенную сигару за другой
и беспокойно поглядывая на часы. Однако чемпион
мира - я, после рассказов приятеля, что-то в этом роде
даже предчувствовал - заставил себя ждать добрых де-
сять минут, обеспечив тем самым еще больший эффект
своему появлению. Он вошел как ни в чем не бывало и с
невозмутимым видом направился к нашему столику. Не
представляясь, - вы, мол, и так знаете, кто я, а кто вы
такие, меня совершенно не интересует, - он сухим тоном
принялся отдавать деловые распоряжения. Поскольку
организовать на борту сеанс одновременной игры ввиду
отсутствия нужного количества шахматных досок не
302
представляется возможным, он предлагает нам играть
против него одного всем вместе. После каждого хода он,
чтобы не мешать нам совещаться, будет удаляться к свое-
му столику в другой конец залы. Мы же, сделав ход, за
отсутствием, к сожалению, настольного колокольчика
будем просто стучать по стакану ложечкой. На каждый
ход он предлагает, если с нашей стороны не будет возра-
жений, отвести не более десяти минут. Мы, словно роб-
кие школяры, разумеется, согласились со всеми его усло-
виями. При выборе цвета Сентовичу достались черные;
даже не присаживаясь, он сделал первый ответный ход
и незамедлительно направился к отведенному для себя
месту, где, вальяжно устроившись в кресле, принялся
листать иллюстрированный журнал.
Вряд ли имеет смысл описывать ход самой партии.
Она завершилась, как и должна была завершиться - пол-
ным нашим поражением, причем уже на двадцать чет-
вертом ходу. В том, что чемпион мира одной левой сти-
рает в порошок полдюжины средних, если не плохонь-
ких дилетантов, вообще-то ничего удивительного не
было; чрезвычайно обидной показалась сама манера,
в которой Сентович более чем ясно дал нам почувство-
вать, что разделывается с нами именно одной левой.
Перед каждым ходом, бросив лишь один нарочито скуч-
ливый взгляд на доску, он с откровенным пренебрежени-
ем смотрел куда-то мимо нас, словно мы для него - всего
лишь деревянные болванчики, еще менее достойные
внимания, чем шахматные фигуры: во всей его повадке
сквозила смесь хамства и невольной брезгливости - вот
так же, не глядя, швыряют корку хлеба шелудивому псу.
Обладай он хоть толикой душевной деликатности, он
мог бы, думалось мне, тактично указать нам на какую-то
нашу ошибку или просто ободрить дружеским словом.
Но и после окончания партии этот бездушный шахмат-
ный автомат не издал ни звука, он неподвижно замер
возле столика, словно прислушиваясь к эху только что
произнесенного слова «мат» и выжидая, не предложат
ли ему сыграть вторую партию. С чувством беспомощ-
303
ности, какое всегда испытываешь, нарвавшись на бес-
пардонную грубость, я уже встал, намереваясь жестом
дать понять, что завершением оговоренной долларовой
сделки удовольствие нашего знакомства, по крайней
мере, с моей стороны, вполне исчерпано, как вдруг, к не-
малой моей досаде, стоявший подле меня Мак-Коннор
осипшим от волнения голосом выдавил:
- Реванш!
Меня прямо-таки напугал вызывающий тон, каким это
было сказано; и в самом деле, Мак-Коннор в это мгнове-
ние гораздо больше напоминал боксера, готового ки-
нуться на соперника с кулаками, нежели учтивого джент-
льмена. Неприятное ли обхождение, с каким столь явно
отнесся к нам Сентович, было тому причиной, или прос-
то патологически неуемное самолюбие - как бы там ни
было, но весь облик Мак-Коннора преобразился до неуз-
наваемости. Он заметно вспотел, побагровел до корней
волос, он сопел раздувшимися от волнения ноздрями,
а глубокая бороздка, проступившая вдруг под прикушен-
ной нижней губой, угрюмо подчеркивала стенобитную
мощь грозно выставленного подбородка. Не без тревоги
заметил я в его глазах мерцание необузданной страсти,
какая охватывает, пожалуй, только игроков в рулетку,
когда ставки удваивались уже раз шесть или семь, а нуж-
ный цвет все никак не выпадает. И тогда я понял: этот
одержимый честолюбец готов рискнуть всем своим со-
стоянием, но он будет играть против Сентовича снова
и снова, хоть по простой, хоть по удвоенной ставке, до
тех пор, пока не выиграет хотя бы одну партию. И если
у Сентовича хватит терпения, он в лице Мак-Коннора
считай что уже обрел золотое дно и тысячами может ха-
пать с этого дна свои доллары хоть до самого Буэнос-
Айреса.
Сентович, между тем, даже бровью не повел.
- Извольте, - проронил он учтиво. - Господа теперь
играют черными.
И вторая партия мало чем отличалась от первой, раз-
ве что кружок наш не только пополнился несколькими
304
любопытствующими, но и вести себя стал непринужден-
ней. Мак-Коннер не сводил глаз с доски, словно вознаме-
рившись загипнотизировать шахматные фигуры своей
волей к победе; я нутром чувствовал - он сейчас, не заду-
мываясь, готов и тысячу долларов выложить, лишь бы
бросить ликующий клич «Мат!» прямо в надменную фи-
зиономию противника. Каким-то непостижимым обра-
зом это его ожесточенное возбуждение отчасти неволь-
но передалось и нам. Теперь каждый новый ход обсуж-
дался несравненно более страстно, и в самый последний
миг мы все чаще удерживали друг друга, прежде чем сой-
тись, наконец, в своем решении и подать Сентовичу сиг-
нал, подзывавший того к нашему столику. Сами того не
заметив, мы продержались уже до семнадцатого хода,
и тут с изумлением обнаружили, что возникшая на доске
позиция выглядит для нас ошеломляюще выгодной: пеш-
ку по линии «с» нам удалось каким-то образом продви-
нуть до предпоследней горизонтали, и следующим же
ходом на поле «cl» она превращалась во второго ферзя.
Не сказать, чтобы мы возрадовались при виде столь яв-
ного, столь очевидно выигрышного шанса, наоборот, мы
единодушно заподозрили в этом якобы добытом нами
преимуществе скрытый подвох, - не иначе Сентович, не
в пример нам видевший позицию на много ходов вперед,
умышленно заманивал нас в эту ловушку. Однако, невзи-
рая на все отчаянные совместные раздумья и ожесточен-
ные споры, разгадать смысл его маневра мы не могли.
Наконец, уже на исходе отведенного времени, мы все же
решили рискнуть. Мак-Коннор уже взялся за пешку, что-
бы передвинуть ее на последнюю горизонталь, как вдруг
кто-то схватил его за руку и он услышал над ухом взвол-
нованный шепот:
- Ради бога! Только не это!
Все мы невольно обернулись. Господин лет сорока
пяти, чье узкое, изможденное лицо уже и прежде броса-
лось мне в глаза на прогулочной палубе, запомнившись
заостренными чертами и крайней, почти мертвенной
бледностью, очевидно, подошел к нашему кружку совсем
305
недавно, чего мы, углубившись в обсуждение злополуч-
ного хода, даже не заметили. Почувствовав на себе наши
недоуменные взгляды, он быстрым шепотом принялся
объяснять:
- Если вы сейчас проведете ферзя, он побьет его сло-
ном на cl. И хотя вы возьмете слона конем, он тем вре-
менем продвинет пешку на d7 с одновременным нападе-
нием на ладью, и даже если вы объявите конем шах, вы
все равно неминуемо проиграете, ходов через девять-
десять. В 1922 году на гроссмейстерском турнире
в Пиштиане1 Алехин заманил Боголюбова почти в такую
же позиционную ловушку.
Мак-Коннор оторопело оторвал пальцы от пешки и с
не меньшим изумлением, чем все мы, воззрился на этого
ангела спасения, ниспосланного нам в последнюю секун-
ду. Человек, способный предвидеть мат за девять ходов,
был, несомненно, шахматистом первого ранга, вероят-
но, даже конкурентом Сентовича в борьбе за чемпион-
ское звание, и ехал, возможно, на тот же самый турнир,
а в его внезапном появлении и столь же поразительном
вмешательстве в самый критический миг поистине было
что-то почти сверхъестественное. Первым опомнился
Мак-Коннор.
- Так что же вы нам посоветуете? - взволнованно про-
шептал он.
- Ферзя проводить не сразу, сперва защититься.
Прежде всего спрятать короля с опасной восьмой гори-
зонтали на поле h7. Тогда, вероятно, ваш противник пе-
ренесет атаку на другой фланг. Но вы парируете этот
выпад ходом ладьи с с8 на с4. На этом он потеряет два
темпа, пешку и все свое преимущество. Против его про-
ходной у вас останется своя проходная, и если будете
правильно защищаться, добьетесь ничьей. Большего из
этой позиции все равно не выжать.
Мы оторопели пуще прежнего. Точность и быстрота
его расчетов просто ошеломили нас: он как будто читал
1 Австро-венгерское наименазвание словацкого курорта Пиштаны.
306
все ходы по книге. Как бы там ни было, забрезжившая
благодаря его вмешательству надежда нечаянно негадан-
но свести вничью партию против самого чемпиона мира
казалась сном наяву. Как по команде, мы все посторони-
лись, чтобы он мог лучше видеть доску. Мак-Коннор сно-
ва спросил:
- Так что же - король g8 на h7?
- Конечно! Сперва защититься!
Мак-Коннор послушно передвинул короля, и мы звяк-
нули ложечкой. С обычной своей вальяжной ленцой
Сентович приблизился к нашему столику, одним беглым
взглядом оценив сделанный нами ход. После чего двинул
вперед пешку королевского фланга с h2 на h4, в точнос-
ти, как и предсказывал наш нежданный помощник. А тот
уже возбужденно шептал:
- Ладью с8 вперед на с4, ему тогда придется защищать
пешку. Но ему это не поможет! Потому что вы, не обра-
щая внимания на его проходную, побьете конем сЗ на d5
и восстановите материальное равенство. А уж потом впе-
ред, лучшая оборона - это атака!
Мы не понимали, что он говорит. Для нас это была
китайская грамота. Впрочем, однажды ему доверившись,
Мак-Коннор, уже не раздумывая, пошел как сказано. Мы
снова звякнули ложечкой по стакану, подзывая
Сентовича. Тот впервые принял решение не сразу, а за-
думался, напряженно глядя на доску. Потом сделал в точ-
ности тот самый ход, который и предсказывал незнако-
мец, и повернулся, собираясь направиться к своему крес-
лу. И тут произошло нечто новое и совершенно
неожиданное: прежде чем двинуться с места, он поднял
глаза и пристальным взглядом обвел всю нашу компанию.
Очевидно, хотел выяснить, кому именно он обязан столь
внезапным и энергичным сопротивлением.
Начиная с этой минуты волнение наше возросло без-
мерно. Если прежде мы играли без сколько-нибудь серь-
езной веры в успех, то теперь надежда сломить холодное
чемпионское высокомерие Сентовича обдала нас жаром
азарта, заставляя гулко биться наши сердца. Но друг наш
307
уже подсказал следующий ход, и мы снова - у меня явс-
твенно дрожали пальцы, когда я поднес ложечку к стака-
ну - вызвали Сентовича к доске. Он подошел, и тут на-
ступил наш первый триумф. Сентович, который до этого
делал каждый ход стоя, подумал-подумал и вдруг присел.
Он опускался в кресло медленно и как-то неуклюже,
и едва он сел, прежняя диспозиция, позволявшая ему
смотреть на нас сверху вниз, хотя бы чисто физически
переменилась. Итак, мы вынудили его хотя бы внешне
опуститься с нами на один уровень. На сей раз он заду-
мался надолго, устремив неподвижный взгляд на доску;
зрачки под приспущенными веками замерли и казалось,
вовсе исчезли, от напряженного раздумья у него даже
слегка приоткрылся рот, придавая округлой физионо-
мии неожиданно простецкое выражение. Сентович раз-
мышлял несколько минут, потом сделал ход и встал.
А наш друг уже зашептал снова:
- Отвлекающий маневр! Ловко придумано! Но мы на
это не поддадимся! Надо форсировать размен, только
размен, тогда ничья гарантирована, и никакой бог ему
не поможет!
Мак-Коннор подчинился. Следующими ходами про-
тивники - мы, все остальные, давно уже превратились
в безропотных статистов - производили совершенно
непонятные для нас маневры. Ходов через семь Сентович
после долгого раздумья поднял глаза и произнес:
- Ничья?
На секунду воцарилась мертвая тишина. Мы вдруг ус-
лышали плеск волн за бортом и джазовую музыку по ра-
дио из соседнего салона, каждый шаг пассажиров на про-
гулочной палубе и даже тихий, тоненький посвист ветра
в зазорах оконной рамы. Мы боялись пошелохнуться,
даже вздохнуть, мы были почти напуганы невероятьем
только что случившегося: какой-то незнакомец сумел на-
вязать свою волю чемпиону мира, переломив ход прак-
тически проигранной партии. Наконец Мак-Коннор рез-
ким движением откинулся в кресле, испустил долго сдер-
живаемый вздох, вместе с которым с губ его сорвалось
308
ликующее: «Ara!» Я снова перевел взгляд на Сентовича.
Мне показалось, что на завершающей стадии партии он
слегка побледнел. Но теперь он снова уже вполне овладел
собой. Сохраняя полную невозмутимость, он небрежным
движением сдвинул с доски оставшиеся фигуры и все тем
же равнодушным голосом спросил:
- Желают ли господа сыграть третью партию?
Вопрос был задан спокойно, подчеркнуто деловым
тоном. Но вот что странно: смотрел он при этом вовсе
не на Мак-Коннора. Цепким, неотрывным взглядом он
впился в нашего спасителя. Как скаковая лошадь по уве-
ренной посадке чувствует нового, более опытного жо-
кея, так и он по последним ходам нашей партии распоз-
нал теперь своего истинного, своего настоящего против-
ника. Невольно проследив за его взглядом, все мы
с интересом воззрились на незнакомца. Однако прежде,
чем тот успел опомниться, а уж тем паче ответить, рас-
паленный азартом Мак-Коннор, обращаясь к нему, тор-
жествующе вскричал:
- Разумеется! Но теперь вы сыграете с ним один на
один! Один на один против Сентовича!
Тут, однако, случилось нечто совершенно непредви-
денное. Незнакомец, все еще не сводивший напряжен-
ного взгляда с опустевшей доски, при звуках его востор-
женного голоса вдруг вздрогнул, казалось, только сейчас
заметив устремленные на себя взоры собравшихся. Он
заметно смутился.
- Ни в коем случае, господа, - пробормотал он в неко-
тором замешательстве. - Это совершенно исключено...
Нет-нет, на меня не рассчитывайте, я уже двадцать пять
лет за доску не садился... Только сейчас я понимаю, до
какой степени неучтиво себя повел, без спроса вмешав-
шись в вашу партию... Прошу простить мне это вторже-
ние... Не смею больше вам мешать.
И не успели мы опомниться от изумления, как он быс-
трым шагом покинул салон.
- Но это же совершенно невозможно! - в сердцах
вскричал Мак-Коннор, от избытка чувств даже пристук-
309
нув кулаком по столу. - Невозможно поверить, чтобы
этот человек двадцать пять лет к шахматам не притраги-
вался! Ведь он каждый ход, каждый ответ на пять-шесть
ходов вперед просчитывает! Это вам не рукавом трях-
нуть и кролика оттуда вытащить! Такое ведь совершенно
исключено - не правда ли?
С последним вопросом Мак-Коннор невольно адресо-
вался к Сентовичу. Но чемпион мира по-прежнему хра-
нил ледяное спокойствие:
- Не могу судить. Как бы там ни было, господин этот
играл несколько странно, хотя и небезынтересно; имен-
но поэтому я намеренно и предоставил ему некоторые
шансы.
Степенно поднимаясь с кресла, он все тем же деловым
тоном добавил:
- Если господин или господа пожелают сыграть еще
одну партию, завтра с трех часов я к вашим услугам.
Мы не смогли удержаться от улыбки. Каждый из нас
прекрасно осознавал: не тот человек Сентович, чтобы
великодушно предоставлять хоть какие-то шансы наше-
му помощнику-незнакомцу, это была всего лишь неловкая
попытка оправдать свою очевидную неудачу. Тем сильнее
разгоралось в нас желание жестоко посрамить столь не-
сокрушимое высокомерие. Ни с того, ни с сего всех нас,
мирных, праздных пассажиров на борту океанского суд-
на, обуял дикий, неистовый боевой азарт, ибо мысль, что
именно здесь, на нашем корабле, у чемпиона мира будет
публично вырвана из рук пальма первенства - сенсация,
о которой молнией сообщат все ведущие мировые теле-
графные агентства, - была почти нестерпима в своей
притягательности и завладела нами всецело. К ней при-
мешивался и неодолимый соблазн тайны, окутывавшей
облик загадочного спасителя, столь внезапно пришед-
шего нам на помощь в решающую минуту, и необъясни-
мый контраст между его почти пугливой застенчивостью
в общении и железной профессиональной уверенностью
за шахматной доской. Кто он таков, этот незнакомец?
Может, нам случайно повстречался неведомый миру шах-
810
матный гений? Или это знаменитый гроссмейстер, по
непонятным причинам скрывающий свое имя? Мы живо
обсуждали между собой все эти возможности, не боясь
высказывать самые головокружительные предположе-
ния, лишь бы хоть как-то увязать друг с другом, с одной
стороны, загадочную робость и странные признания не-
знакомца, с другой же - его несомненное мастерство
шахматиста. При всех разнотолках, впрочем, мы в одном
отношении были неколебимо единодушны: ни в коем
случае не упустить возможность повторения столь гран-
диозного поединка! Мы твердо решили сделать все, что
в наших силах, лишь бы упросить нашего помощника
назавтра сыграть с Сентовичем еще одну партию, обес-
печение которой с финансовой стороны, разумеется,
брал на себя Мак-Коннор. Поскольку путем расспросов
удалось выведать у стюарда, что незнакомец - австриец,
мне как земляку было поручено изложить ему нашу об-
щую просьбу.
Выйдя на прогулочную палубу, я довольно скоро отыс-
кал нашего столь поспешно скрывшегося беглеца. Лежа
в шезлонге, он читал. Прежде чем подойти, я восполь-
зовался случаем пристальнее к нему приглядеться.
Остро очерченная голова в легком утомлении была от-
кинута на подушку; мне снова бросилась в глаза необыч-
ная бледность еще сравнительно молодого лица с посе-
ребренными ранней сединой висками; сам не знаю,
почему, но у меня создалось впечатление, что человек
этот постарел внезапно. Как только я приблизился
к нему, он учтиво поднялся и представился, назвав фа-
милию, которую я, конечно же, знал: это была одна из
самых известных и уважаемых фамилий в недавней авс-
трийской империи. Я припомнил, что один из облада-
телей этой фамилии принадлежал к числу самых близ-
ких друзей Шуберта, да и один из лейб-медиков нашего
старого кайзера тоже ее носил. Когда я передал доктору
Б. нашу общую просьбу принять назавтра вызов Сен-
товича, он заметно растерялся. Оказывается, он и поня-
тия не имел, что успешно противостоял самому чемпи-
311
ону мира, причем действующему чемпиону, что называ-
ется, шахматному королю в зените славы. По какой-то
причине эта новость, казалось, произвела на него совер-
шенно особое впечатление, он снова и снова переспра-
шивал, точно ли я уверен, что противником его был
настоящий чемпион мира. Я быстро сообразил, что сие
обстоятельство облегчает мне мою миссию, однако счел
за благо, предчувствуя крайнюю щепетильность собе-
седника в подобных вопросах, умолчать от него, что
финансовые риски в случае его поражения несет Мак-
Коннор. В конце концов, после довольно продолжитель-
ных колебаний, доктор Б. дал согласие на поединок, не
преминув, однако, еще раз настоятельно уведомить всех
господ, что просит чрезмерных надежд на его шахмат-
ные умения не возлагать.
- Видите ли, - добавил он с неподражаемо рассеянной
улыбкой, - я и вправду не знаю, способен ли сейчас сыг-
рать, как полагается, всю партию от начала до конца.
Поверьте, когда я говорил, что не притрагивался к шах-
матам с гимназической поры, то есть более двадцати лет,
это вовсе не была ложная скромность. Да и в те времена
я особо одаренным игроком не считался.
Он произнес все это столь естественным тоном, что
у меня не возникло ни малейших сомнений в правдивос-
ти его слов. С тем большей искренностью и я дал волю
своему удивлению: ведь он с точностью до хода помнит
комбинации разных выдающихся мастеров, видимо, он
по меньшей мере шахматной теорией длительное время
занимался.
Доктор Б. снова улыбнулся своей странной мечтатель-
ной улыбкой.
- Длительное время! Видит бог, можно сказать и так:
да, я длительное время занимался шахматами. Однако
занимался в совершенно особых, поистине исключи-
тельных обстоятельствах. Вообще-то это довольно при-
чудливая история, и она тоже добавляет свою краску
в премилую картину нашей неповторимой эпохи. Ежели
вы располагаете терпением и получасом времени...
312
И он указал на соседний шезлонг. Я с готовностью по-
следовал его приглашению. Рядом с нами не было ни
души. Доктор Б. снял очки, в которых читал, отложил их
в сторонку и начал свой рассказ.
- Вы были столь любезны заметить, что, будучи вен-
цем, без труда припомнили мою фамилию. Однако, по-
лагаю, вам никогда не доводилось слышать об адвокат-
ской конторе, которую я возглавлял поначалу совместно
с отцом, а впоследствии в одиночку, ибо громких дел,
о которых так любят писать газеты, мы не вели, да и но-
вых клиентов из принципа не заводили. По правде гово-
ря, адвокатской практикой в собственном смысле слова
мы давно не занимались, ограничиваясь лишь юридичес-
кими консультациями, а в первую голову управлением
имущества крупных монастырей, тесные связи с которы-
ми поддерживал мой отец, бывший депутат от клерикаль-
ной партии. Кроме того - сейчас, когда монархия наша
стала историей, об этом можно говорить - нам было до-
верено управление капиталами некоторых членов импе-
раторского дома. Тесные связи с двором и верховным
клиром - один мой дядя был придворным врачом импе-
ратора, другой настоятелем в Зайтенштеттене1 - тяну-
лись уже через третье поколение; нам надлежало лишь
сохранять их, и эта тихая, я бы сказал, бесшумная де-
ятельность, выпавшая нам благодаря унаследованному
доверию, в сущности, почти ничего не требовала от нас,
кроме строжайшей конфиденциальности и надежности,
двух качеств, коими мой покойный отец обладал в пол-
ной мере; благодаря умению и осмотрительности ему
действительно удалось, как в годы инфляции, так и в ли-
хую годину переворота, сохранить для наших клиентов
большую часть их состояния. Когда Гитлер в Германии
пришел к кормилу власти и начал свои грабительские
набеги на владения церкви и монастырей, оттуда ради
спасения от конфискации хотя бы движимого имущест-
1 Аббатство бенедиктинцев в Нижней Австрии, существует с XII
века.
313
ва были, разумеется, предприняты определенные меры
и трансакции, осуществлявшиеся через наши руки, в ито-
ге чего о некоторых тайных политических переговорах
курии и императорского дома мы с отцом знали гораздо
больше, чем когда-либо станет известно общественнос-
ти. Однако именно полнейшая дискретность нашей кон-
торы - у нас ведь даже вывески на дверях не было - рав-
но как и осторожность, с какой мы оба категорически
избегали публичного общения в любых монархистских
кругах, обеспечивала нам самую надежную защиту от лю-
бопытства непрошеных дознавателей. Все эти годы фак-
тически ни одна официальная инстанция австрийских
властей даже не подозревала, что тайные курьеры импе-
раторского дома всю свою самую важную почту получают
и отправляют именно в нашей неприметной конторе на
пятом этаже.
А вот национал-социалисты за много лет до того, как
направить свои армии против всего остального мира,
начали сколачивать в соседних с Германией странах сов-
сем иную, столь же опасную и отменно обученную ар-
мию - своеобразное ополчение униженных и оскорблен-
ных, отверженных и обиженных жизнью. В каждом уч-
реждении, на любом предприятии они внедряли свои
так называемые «ячейки», во всякой инстанции, вплоть
до личных резиденций Дольфуса и Шушнига1, сидели их
слухачи и шпионы. И даже в нашей столь невзрачной
конторе, как я, к сожалению, слишком поздно выяснил,
у них оказался свой человек. Правда, это был всего лишь
жалкий и бездарный канцелярист, нанятый мною по ре-
комендации какого-то священника исключительно ради
1 Дольфус, Энгельберт (1892-1934) - австрийский политический
деятель, лидер Христианско-Социальной Партии, канцлер Австрии
в 1932-1934 гг. Был убит во время февральского фашистского путча
1934 г. На посту канцлера Дольфуса сменил его заместитель и поли-
тический соратник Курт фон Шушниг (1897-1977), пробывший кан-
цлером с 1934 по 1938 г. вплоть до «аншлюса», после которого он был
смещен гитлеровцами, а впоследствии и заключен в концлагерь
(1941-1945).
314
того, чтобы придать конторе хотя бы внешнюю види-
мость нормально работающего учреждения; никаких
сколько-нибудь серьезных дел мы ему не доверяли, ис-
пользуя лишь для пустячных курьерских поручений, де-
журства на телефоне и разборки документации, но, ра-
зумеется, документации только самой никчемной и бе-
зобидной. Вскрывать почту ему не разрешалось ни в коем
случае, все важные письма я печатал на машинке собс-
твенноручно, без копирки, в единственном экземпляре,
всякий сколько-нибудь важный документ забирал с собой
домой, а все конфиденциальные переговоры и обсужде-
ния проводил либо в монастырских покоях, либо в при-
емной врачебного кабинета своего дядюшки. Благодаря
всем этим мерам предосторожности соглядатай наш ко
всем существенным делам не имел ни малейшего досту-
па, покуда из-за какой-то нелепой случайности этот про-
нырливый гаденыш не учуял, что мы ему не доверяем
и что все самое интересное происходит у него за спиной.
То ли в мое отсутствие кто-то из курьеров по неосторож-
ности упомянул «его Величество» вместо того, чтобы,
как было условлено, говорить о «бароне Берне»; то ли
этот мерзавец осмелился самочинно вскрывать письма -
как бы там ни было, прежде чем я что-либо успел запо-
дозрить, он уже получил из Берлина или из Мюнхена
секретное указание неусыпно за нами следить. Лишь
много позже, уже после ареста, я припомнил, что его
первоначальная леность на службе в последние месяцы
сменилась вдруг поистине неуемным рвением: он неод-
нократно и почти назойливо предлагал мне отнести на
почту мои письма. Следовательно, я тоже не вправе от-
вести от себя обвинение в некоторой утрате бдительнос-
ти, однако, в конце концов, своим коварством Гитлер
перехитрил не только меня, но и самых выдающихся
дипломатов и полководцев, разве не так? Сколь долго,
любовно и досконально гестапо одаривало меня своим
вниманием, с прискорбной очевидностью выяснилось
в тот же самый вечер, когда Шушниг объявил о своей
отставке: эсэсовцы арестовали меня немедленно, то есть
315
еще за день до того, как Гитлер вошел в Вену. По счастью,
едва дослушав по радио прощальное заявление Шушнига,
я самые важные бумаги успел сжечь, а оставшуюся, не
подлежащую уничтожению документацию, включая фи-
нансовые и нотариальные подтверждения размещенных
за границей ценных бумаг и авуаров нескольких монас-
тырей, а также капиталов двух эрцгерцогов, со своей
верной старухой-экономкой исхитрился в бельевой кор-
зине переправить к моему дядюшке буквально за несколь-
ко минут до того, как ко мне вломились эти молодчики.
Доктор Б. прервался, чтобы раскурить сигару. В зыб-
ком мерцании догорающей спички я увидел, что правый
угол рта у него слегка подергивается, и вспомнил, что
заметил за ним этот нервный тик еще раньше, едва ли
не с первого раза. Подергивание было мимолетное, едва
различимое, но повторялось чуть ли не ежеминутно,
придавая всему лицу выражение легкой странности
и внутреннего беспокойства.
- Вы, вероятно, ждете теперь рассказа об ужасах конц-
лагеря, куда были брошены все, кто сохранил верность
нашей доброй старой Австрии, об унижениях, истязани-
ях и пытках, которые я перенес. Так вот - со мной ничего
подобного не случилось. Я пошел по другому разряду.
Меня отделили от тех несчастных, на которых нацисты
физическими и моральными унижениями вымещали го-
дами копившиеся обиды за собственную неполноцен-
ность; меня отнесли к иной, весьма малочисленной груп-
пе лиц, из которых они надеялись выбить либо деньги,
либо важную информацию. Сама по себе моя скромная
персона не представляла для гестапо ни малейшего ин-
тереса. Но они, видимо, разведали или учуяли, что мы
доверенные лица и посредники самого заклятого их вра-
га, и рассчитывали выжать из меня конфиденциальную
информацию о наших клиентах, дабы использовать ее
против церковных властей, уличив оные в финансовых
махинациях, и против императорского дома, а также про-
тив всех, кто продолжал в Австрии самоотверженно бо-
роться за идеалы монархии. Они подозревали, - и, по
316
правде говоря, не без оснований, - что в финансовых
оборотах нашей конторы таятся капиталы, до которых
еще не дотянулись их бандитские лапы; потому-то меня
и забрали в первый же день, рассчитывая испытанными
средствами вытрясти из меня все секреты. И по той же
причине людей, проходивших по данной категории, то
есть тех, из кого предполагалось выбить деньги или важ-
ные сведения, не отправляли в концлагерь, а подвергали
обработке совершенно особого рода. Вы, вероятно, пом-
ните, что ни нашего канцлера, ни, к примеру, барона
Ротшильда, из родственников которого они надеялись
выкачать миллионы, гитлеровцы отнюдь не бросили за
колючую проволоку, напротив, вместо концлагеря каж-
дому из них - якобы в виде особой привилегии - предо-
ставили отдельный номер в отеле, в том самом отеле
«Метрополь», который одновременно был венской штаб-
квартирой гестапо. Вот и я, казалось бы, самый обыкно-
венный человек, был удостоен подобного же отличия.
Отдельный номер в гостинице - казалось бы, какая
гуманность, не так ли? Но поверьте, вовсе не о гуманнос-
ти, а об особо изощренном способе пытки помышляли
наши мучители, когда каждого из нас, «привилегирован-
ных лиц», вместо того, чтобы запихивать по двадцать
человек в клетушки заледенелых бараков, помещали во
вполне сносно отапливаемый, да еще к тому же отдель-
ный гостиничный номер. Способ, посредством которо-
го из нас намеревались выжать нужный материал, пред-
полагал не вульгарные истязания и побои, а только пол-
ную, невообразимо изощренную изоляцию. Нам ничего
не делали - но именно это «ничего» и было самое страш-
ное: ибо, как известно, ничто не оказывает на челове-
ческую душу большего давления, нежели абсолютная
пустота. Заключив нас в полнейший вакуум, полностью
изолировав наши комнаты от внешнего мира, они рас-
считывали, что гнет одинокой психики, распирающий
душу изнутри, подействует вернее физических мучений
от холода и пыток и рано или поздно заставит узников
заговорить. На первый взгляд, выделенный мне номер
317
даже не казался неуютным. Дверь, кровать, стул, умы-
вальник, забранное решеткой окно. Но дверь день
и ночь оставалась запертой, на столе запрещалось дер-
жать что бы то ни было - ни книг, ни газет, ни каранда-
ша, ни листка бумаги; окно глазело на голые кирпичи
брандмауэра; вокруг моего «я» и даже вокруг моего тела
была соткана плотная оболочка пустоты. У меня отоб-
рали все личные вещи: часы, чтобы я не мог определять
время; карандаш, чтобы я не мог писать; перочинный
нож, чтобы я не вздумал вскрыть себе вены; даже в ми-
нутной отрешенности, какую дарит сигарета, и то мне
было отказано. Я не слышал звуков человеческого голо-
са и не видел ни единого человеческого лица, кроме
физиономии надзирателя, не произносившего ни слова
и не отвечавшего на вопросы; с утра до ночи, с ночи до
утра ни зрение, ни слух, ни другие органы моих чувств
не получали никакой пищи извне, я оставался в беспро-
светном одиночестве, только наедине с собой, со своим
телом и с неодушевленными предметами - стол, стул,
кровать, умывальник; я жил, как водолаз в воздушном
колоколе, посреди черного океана безмолвия, даже
хуже - как водолаз, смутно подозревающий, что канат,
который связывал его с надводным миром, давно обор-
ван и никто и никогда уже не извлечет его из этих глухих
водных толщ. Мне было нечем заняться, нечего видеть
и слышать, повсюду и сплошь вокруг меня была одна
пустота, пустота без меры и срока. Оставалось лишь хо-
дить взад-вперед, и вместе с тобой вот так же, взад-впе-
ред, в голове толклись одни и те же мысли, вперед-назад,
снова и снова. Но даже мыслям, сколь бы бесплотной
субстанцией они ни казались, нужна некая точка опоры,
иначе они начинают блуждать и кружить без смысла
и цели - они тоже, знаете ли, не выносят пустоты. И вот
ты ждешь чего-то, с утра до ночи, с ночи до утра, а ни-
чего не происходит. Ты ждешь снова и снова. И по-пре-
жнему ничего. Ты ждешь, ждешь, ждешь без конца, и так
же без конца думаешь, думаешь, до боли в висках. И ни-
чего не происходит. И ты всегда один. Один-одинешенек.
318
Так продолжалось две недели - я провел их вне време-
ни и вне жизни. Разразись в эти дни война - я не узнал
бы об этом; весь мой мир свелся к четырем стенам, двери
и окну, а между ними - стол, стул, кровать, умывальник,
да еще обои на стенах, на которые я беспрерывно глазел;
я столько на них таращился, что, казалось, каждый виток
этого зигзагообразного узора превращается в стальной
резец, готовый проникнуть в любую извилину моего моз-
га, в самую потаенную его клеточку. Потом, наконец,
начались допросы. Вызывали всегда внезапно, и ты шел,
не зная толком, день сейчас или ночь. Вызывали и вели
по коридорам, а ты даже не знал, куда; потом приходи-
лось долго ждать, и ты не знал, сколько, пока вдруг не
оказывался перед столом, за которым сидели двое в мун-
дирах. На столе стопки бумаг, и ты ведать не ведаешь,
что в этих бумагах, какие там документы, а тебе уже за-
дают вопросы, по делу и без дела, простые и с подвохом,
отвлекающие и с ловушкой, а пока ты отвечаешь, казен-
ные злые пальцы ворошат бумаги, содержание коих тебе
неизвестно, казенные злые пальцы что-то записывают
в протокол, а что они там записывают - тебе знать не
положено. Но самым страшным в этих допросах для
меня лично было другое: я никогда не мог догадаться
и вычислить в точности, что этим аспидам про дела в на-
шей конторе известно доподлинно, а что они еще только
намереваются выведать. Как я вам уже говорил, самые
опасные документы я в последнюю секунду успел с нашей
экономкой передать дядюшке. Но успел ли он их полу-
чить? А если не получил? И что конкретно разнюхал тот
гаденыш-канцелярист? Сколько писем они успели пере-
хватить здесь, сколько выманить обманом у иных недо-
теп-священников в немецких монастырях, чьи интересы
мы представляли? А они все расспрашивали и расспра-
шивали. Какие ценные бумаги я приобрел для такого-то
монастыря, с какими банками вел переписку, знаю ли
я господина такого-то или нет, получал ли письма из
Швейцарии, а еще из замка Стеноккерцель в Брабанте?
И поскольку я никогда не мог вычислить, что именно
319
они уже выведали, каждый ответ был связан с огромным
риском, причем не только и не столько для меня. Стоило
мне признаться в чем-то, чего они не знали, и я понап-
расну подставлял бы кого-то под удар. Отрицая же все
подряд, я, безусловно, вредил бы себе.
Но допросы - это было еще не самое страшное.
Страшнее всего было возвращение после допросов
в проклятую пустоту, все в ту же комнату с тем же столом,
той же кроватью, тем же умывальником и ненавистными
обоями. Едва оставшись один на один с собой, я прини-
мался восстанавливать в памяти ход допроса, прикиды-
вая, где и на что я мог бы ответить умнее и что надо будет
сказать в следующий раз, дабы отвести подозрение, ко-
торое я, возможно, своим необдуманным замечанием
пробудил. Я вспоминал все до последних мелочей, пере-
бирал, оценивал и взвешивал каждое слово своих пока-
заний, заново воспроизводил в памяти каждый вопрос
следователя, каждый свой ответ, силился предположить,
что и как из этих ответов было запротоколировано, умом
прекрасно понимая: этого мне никогда в жизни не узнать
и не вычислить. Но мысли, однажды придя в движение
в пустом пространстве, продолжали свое непрестанное
вращение в гулкой темнице головы, всплывая снова
и снова, всякий раз в новых сочетаниях и вариациях,
и так продолжалась до тех пор, пока я не засну. После
каждого свидания с гестаповцами мои собственные мыс-
ли добровольно продолжали миссию моих палачей, с не
меньшим ожесточением истязая меня пытками вопро-
сов, догадок и сомнений, хуже того - многократно усу-
губляя эти пытки, ибо допросы в гестапо заканчивались
примерно через час, а допросы в голове, из-за адской
тоски моего одиночества, не кончались никогда. И все
время вокруг тебя только стол, шкаф, кровать, обои,
окно, и отвлечься не на что: ни книги, ни газеты, ни че-
ловеческого лица, ни карандаша, чтобы хоть что-то за-
писать, ни даже спички, чтобы хотя бы повертеть ее
в пальцах - ничего, ровным счетом ничего! Только тогда
я начал понимать, насколько изуверски хитро изобрете-
320
на, насколько психологически убийственно точно про-
думана эта система гостиничных номеров-одиночек.
В концлагере, возможно, мне пришлось бы, сбивая
в кровь руки, отмораживая ноги, возить на тачке камни,
а после смены, едва живому, ночевать вповалку с десят-
ками других арестантов в стылом холоде и барачной
вони. Но я бы видел человеческие лица, мог бы смотреть
вокруг, видеть поле, тачку, дерево, звезду, да что угодно,
на чем можно остановить взгляд, в то время как здесь
перед глазами стояло все время одно и то же, всегда и не-
изменно вечное и омерзительное одно и то же. И ниче-
го, что могло бы отвлечь от назойливых мыслей, от на-
вязчивого бреда, от мучительно-бессильных воспомина-
ний. А именно этого и добивались мои палачи - меня
должны душить мои собственные мысли, душить до тех
пор, пока я, вконец задыхаясь, не в силах больше выдер-
жать, не выкину их из головы все до единой вместе с бле-
вотиной признания, пока не расскажу и не подпишу все,
что они захотят, пока не выдам все - и людей, и секреты.
Я чувствовал, мало-помалу нервы мои под этим жутким
гнетом пустоты начинают сдавать, и тогда, рискуя свих-
нуться от умственного напряжения, я стал искать и изоб-
ретать способы хоть как-то отвлечься. Пытаясь себя за-
нять, я силился восстановить в памяти все, что когда-
либо учил наизусть: национальный гимн и считалочки
детских лет, Гомера, которого проходили в гимназии,
параграфы Гражданского кодекса. Потом стал считать,
складывать и вычитать первые попавшиеся числа, одна-
ко просто так, вхолостую, память моя в этой пустоте ра-
ботала плохо. Я ни на чем не мог сосредоточиться. То
и дело в голове вспыхивала и начинала тревожно пуль-
сировать мысль: «Что они знают? Что я говорил вчера
и что надо будет сказать в следующий раз?»
Так продолжалось - передать это словами все равно
невозможно - четыре месяца. Четыре месяца - в скобках
прописью четыре. Записать, впрочем, ничего не стоит,
всего шесть букв! И сказать легко: четыре месяца, шесть
слогов. Секунды не пройдет, а вы их уже произнесете,
321
эти шесть слогов: четыре месяца. Но никто не в силах
описать, измерить, изобразить во всей жуткой нагляд-
ности - ни себе, ни кому-либо другому, - как долго, сколь
бесконечно долго тянутся минуты, часы, сутки в безвре-
менье и вне пространства, и никому не объяснишь, как
пожирает и разрушает тебя изнутри эта пустота, это нич-
то, принявшее форму стола, кровати, умывальника, обо-
ев, и вечное безмолвие, и вечно один и тот же надзира-
тель, который, не глядя, сует тебе твою порцию еды,
и вечно одни и те же мысли, что кружат и кружат в пус-
тоте, доводя тебя до умопомрачения. По кое-каким мел-
ким признакам я с тревогой стал замечать, что с головой
у меня не все в порядке. В первые недели я сохранял на
допросах ясность мысли, давал показания спокойно и об-
думанно, и двойная бухгалтерия в мозгу - что надо гово-
рить, а что нет - функционировала бесперебойно. Теперь
же я был не в состоянии внятно, без запинки, сформули-
ровать даже самое простое предложение: отвечая на
вопрос, я, как завороженный, не сводил глаз с пера, про-
токолирующего мои показания на бумаге, я как будто
норовил эти слова, уже сказанные, догнать, проверить
и вернуть назад. Я чувствовал, силы мои иссякают, и все
ближе мгновение, когда я, лишь бы спасти свою шкуру,
выложу все, что мне известно, и даже сверх того, когда
я, не в силах больше выдержать эту удавку пустоты, вы-
дам всех двенадцать человек со всеми их тайнами, - и не
дорогой ценой, а лишь за секунду передышки. И однаж-
ды вечером такой миг действительно настал: надзира-
тель как раз принес мне еду, когда я, вдруг не выдержав,
заорал ему вслед:
- Ведите меня на допрос! Я все скажу! Я дам показания!
Скажу, где все документы, где деньги! Я все скажу, все!
По счастью, он меня не услышал. А может, не захотел
услышать.
И тут, когда я действительно дошел до крайности, слу-
чилось нечто непредвиденное и принесло спасение,
хотя бы на время. Было это в конце июля, день выдался
пасмурный, хмурый, дождливый. Мне хорошо это запом-
322
нилось, дождь барабанил в окна коридора, по которому
меня вели на допрос. В прихожей перед кабинетом сле-
дователя пришлось ждать. Ждать приходилось всегда,
очевидно, это предусматривалось самой системой допро-
са. Сперва тебя шибанут по нервам внезапным вызовом,
побудкой среди ночи, выводом в коридор, а потом, когда
ты уже худо-бедно опомнился, собрался, мобилизовал на
борьбу волю и разум, тебя заставляют ждать, бессмыс-
ленно и долго, час, два, три, лишь бы измотать твои силы
и твой дух. В тот четверг, 27 июля, меня промурыжили
в приемной особенно долго, битых два часа и, разумеет-
ся, на ногах; я, кстати, и дату только потому так хорошо
запомнил, что в приемной этой, где мне, конечно же,
садиться не дозволялось и где я два часа проторчал стол-
бом, на стене висел отрывной календарь, и я вам пере-
дать не могу, что я испытывал, пожирая глазами это чис-
ло, 27 июля, и немногие слова на календарной страни-
це, - настолько я изголодался по всякому написанному
или напечатанному слову, настолько жаждал впитать эти
знаки в свой мозг. Ну, а потом потянулось бесконечное
ожидание, и неотрывное глазение на дверь, когда же та,
наконец, откроется, и лихорадочные прикидки в уме,
о чем мои инквизиторы на сей раз меня спросят, хотя
я прекрасно знал: все равно они спросят о чем-то совсем
другом, а не о том, к чему я внутренне готовился. И все
же, несмотря ни на что, мука ожидания и даже усталость
в затекших ногах были блаженством и величайшей ра-
достью, ведь я находился в другом помещении, не в сво-
ей ненавистной одиночке, здесь было целых два окна
вместо одного, здесь не было ни кровати, ни умывальни-
ка, ни трещины на подоконнике, которую я уже просто
видеть не мог, до того она мне обрыдла. Здесь дверь была
совсем другой покраски, у стены стоял совсем другой
стул, а еще слева был канцелярский шкаф с папками, и ве-
шалка с крючками, на которых висели три-четыре мок-
рых шинели, униформа моих палачей. Я разглядывал на
этих шинелях каждую складочку, стараясь запомнить лю-
бую мелочь - например, капельку, что набухала на уголке
323
мокрого воротника, и пусть вам это покажется смешным,
но я с замиранием сердца, с безумным волнением следил
за судьбой этой капли: стечет ли она по желобку сукон-
ной складки или, противясь силе тяготения, все-таки
удержится - да-да, я, затаив дыхание, несколько минут
неотрывно глазел на эту каплю, словно вся моя жизнь от
нее зависит. Потом, когда она все-таки капнула и скати-
лась вниз, я принялся считать пуговицы на шинелях,
восемь на одной, восемь на другой, десять на третьей, а,
покончив с пуговицами, принялся сравнивать знаки раз-
личия на погонах, рукавах и лацканах, и мои изголодав-
шиеся глаза хватали, ощупывали и обтискивали все эти
смехотворные, блестящие финтифлюшки с такой жад-
ностью, что и передать нельзя. И вдруг мой взгляд замер,
наткнувшись на нечто неожиданное. Карман одной из
шинелей странно оттопыривался. Я подошел чуть ближе
и по прямоугольным очертаниям распиравшего карман
предмета догадался, что, по всей вероятности, это книга.
У меня затряслись коленки. КНИГА! Я четыре месяца
книг в руках не держал, и один только образ книги,
всплывший вдруг из забытья в моем воображении, эти
убористые дорожки слов, ряды строчек, страницы, лис-
ты, складывающиеся в книгу, из которой можно почерп-
нуть чьи-то чужие, новые мысли, способные отвлечь
тебя от собственных, захватить и повести за собой, про-
никнуть в твой мозг и обжиться в нем, - уже один только
этот образ ошеломил мое сознание. Как завороженные,
глаза мои вперились в припухлую выпуклость материи,
скрывавшую под собой книгу, и уже не могли от нее отор-
ваться - казалось, еще немного, и они просто прожгут
в кармане дыру. В конце концов я не смог совладать
с вожделением: словно магнитом, меня потянуло к ши-
нели еще ближе. Соблазн прикоснуться к книге, погла-
дить ее хотя бы сквозь шинельное сукно пронизывал мне
пальцы до кончиков ногтей. Почти теряя сознание,
я подступал к шинели все ближе. По счастью, конвоир
на мои более чем странные перемещения внимания не
обращал, а может, посчитал вполне объяснимым, что
324
человека, два часа простоявшего на ногах, потянуло слег-
ка прислониться к стенке. И вот я уже стою к вешалке
почти вплотную, как бы невзначай заложив руки за спи-
ну, чтобы иметь возможность незаметно прикоснуться
к шинели. Я осторожно ощупал материю и действитель-
но ощутил под рукой прямоугольный предмет, не слиш-
ком твердый, скорее даже податливый, слегка гнущийся
и похрустывающий - это и вправду книга! Книга! И тут
же, молнией, меня пронзила мысль: «Укради! Укради эту
книгу! Если получится, ты припрячешь ее в камере и смо-
жешь читать, читать, читать, наконец-то снова читать!»
Мысль, едва проникнув в мое сознание, подействовала
не хуже яда: в голове у меня загудело, сердце бешено за-
колотилось, руки вмиг похолодели и перестали слушать-
ся. Однако, едва этот приступ дурноты миновал, я при-
льнул к шинели еще ближе и совсем уж исподтишка, не
спуская с конвоира глаз, спрятанными за спиной руками
начал помаленьку, снизу вверх, выталкивать книгу из
кармана. А потом - хвать, и в тот же миг маленькая, удоб-
ная, не слишком объемистая книжица оказалась у меня
в руке. И только тут, вполне осознав, что я натворил,
я по-настоящему перепугался. Однако пути назад уже не
было. Но куда спрятать? По-прежнему держа руки за спи-
ной, я засунул добычу в брюки под ремень, а потом по-
тихоньку передвинул поближе к боку, чтобы на ходу, де-
ржа, как положено, руки по швам, и ее тоже слегка при-
держивать. Теперь надо было попробовать, что из этой
затеи выйдет. Я отступил от вешалки на шаг, потом еще
на шаг, и еще. Получается! Можно идти, придерживая
книгу на ходу, только руку к поясу прижимать покрепче.
Потом был допрос. Он потребовал от меня куда боль-
шего напряжения, чем обычно, потому что, отвечая на
вопросы, мне приходилось изо всех сил следить не столь-
ко за собственными словами, сколько прежде всего за
книгой - как бы невзначай ее не выронить. По счастью,
допрос в этот раз оказался недолгий, и в итоге я благо-
получно, в целости и сохранности, донес книгу до своей
одиночки - не стану докучать вам всеми подробностями
325
этой опасной транспортировки, скажу лишь, что однаж-
ды, как раз в середине коридора, книжка чуть не высколь-
знула у меня из штанов, и мне пришлось изобразить при-
ступ неодолимого кашля, чтобы, согнувшись в три поги-
бели, кое-как снова затолкнуть ее под ремень. Но зато
что это было за мгновение, когда я вместе со своим дра-
гоценным трофеем переступил порог своего маленького
ада, наконец-то один - но теперь уже не один!
Вы, наверно, думаете, будто я тотчас же схватился за
книгу, кинулся ее рассматривать, начал читать. Ничего
подобного! Поначалу я хотел насладиться самим пред-
вкушением, вполне осознать тот факт, что книга уже
стала моей, искусственно продлить предчувствие востор-
га, которое так упоительно будоражило мои нервы, по-
мечтать-погадать, какую именно книгу я больше всего
хотел бы получить ценой столь отчаянной кражи: во-пер-
вых, с мелким-мелким убористым шрифтом, чтобы было
как можно больше букв, и бумага чтобы тоненькая-пре-
тоненькая, много-много тончайших страниц, которые
можно читать долго-долго. Ну и конечно, я жаждал, что-
бы это оказалось произведение, требующее от читателя
работы ума и души, не какое-нибудь поверхностное, лег-
кое чтиво, а что-то серьезное, на чем можно учиться, что
можно заучивать наизусть, поэзия, стихи, а лучше бы
всего, - о, сколь несбыточная, дерзостная мечта! - Гёте
или Гомер. Но в конце концов я устал испытывать соб-
ственное нетерпение и распаленное любопытство.
Растянувшись на кровати, чтобы надзиратель, если он
вдруг распахнет дверь, не застиг меня врасплох, я, дрожа
от страха, осторожно вытащил из-за пояса свою добычу.
При первом же взгляде на обложку меня обдало холо-
дом разочарования, даже горечью досады: ценою такого
риска добытая, со столь жгучим вожделением ожидае-
мая книга оказалась всего-навсего шахматным пособи-
ем, сборником ста пятидесяти шахматных партий. Не
будь я заперт на все замки и засовы, я в порыве гнева тут
же вышвырнул бы свой трофей в окно, ибо на что мне,
к чему мне подобная белиберда? Мальчишкой в гимна-
326
зии я, как и большинство сверстников, время от време-
ни, скорее от скуки, конечно, пробовал силы за шахмат-
ной доской. Но к чему мне эта теоретическая дребедень?
В шахматы одному играть нельзя, а тем более без фигур,
без доски. С угрюмой неприязнью перелистывал я стра-
ницу за страницей в надежде обнаружить хоть что-то,
что можно прочесть - предисловие, комментарии, но
не находил ничего, кроме сухих квадратов диаграмм,
а под ними - какие-то обозначения, поначалу совершен-
но для меня не понятные: а2 - аЗ, Kfl - g3, и так далее.
В целом все это сильно смахивало на что-то вроде алгеб-
ры, только с какой-то своей системой, к которой я никак
не мог подобрать ключи. Потом, мало-помалу, я стал до-
гадываться, что буквами а, Ь, с и так далее обозначаются
вертикальные ряды шахматных полей, а цифрами от 1
до 8 - горизонтали, что позволяет обозначать, так ска-
зать, координаты расположения на доске каждой фигу-
ры, и благодаря этой моей догадке безжизненные квад-
ратики диаграмм сразу обрели дар речи. А что, размыш-
лял я, если попробовать соорудить в моей одиночке
некое подобие шахматной доски, я смогу тогда заново
разыгрывать эти партии; тут же, словно дар небес, на
глаза мне попалось покрывало, которым укрыта моя кро-
вать - оно было в крупную, аляповатую клетку. После
нескольких тщетных попыток удалось, наконец, сло-
жить его так, чтобы получилось шестьдесят четыре
поля. Тогда, от греха подальше, я припрятал книгу под
матрас, предварительно вырвав из нее первую страницу.
И, потихоньку отщипывая от своей пайки хлебные
крошки, начал одну за другой лепить - разумеется, до-
нельзя примитивные - шахматные фигуры: короля, фер-
зя и так далее. После нескольких дней трудов я смог,
наконец, воспроизвести на клетчатом покрывале одну
из запечатленных на диаграмме позиций. Однако когда
я попробовал разыграть партию от начала до конца, пе-
редвигая неуклюжие хлебные фигурки, половину из ко-
торых, чтобы отличить белых от черных, я вымазал
пылью, меня поджидала полная неудача. В первые дни
327
я постоянно сбивался и путался; снова и снова, пять,
десять, двадцать раз, мне приходилось сызнова начи-
нать одну и ту же партию. Но у кого еще на всем белом
свете столько же пустого, бесполезного времени, сколь-
ко у меня, пленника пустоты и безвременья, кому еще
предоставлялись столь же безграничные возможности
проявить безмерное терпение и дать волю своему без-
мерному любопытству? На шестой день я уже смог без
сучка без задоринки разыграть от начала до конца всю
партию, еще через восемь дней мне, чтобы оценить по-
зицию на доске, уже не требовались хлебные фигурки,
а еще через неделю отпала надобность и в клетчатом
покрывале: сугубо абстрактные поначалу значки шах-
матной нотации, все эти al и а2, с7 и с8, теперь автома-
тически, сами собой, складывались у меня в голове в от-
четливо видимые перемены шахматной позиции.
Переход свершился полностью: шахматная доска со все-
ми фигурами переместилась в мое сознание, и теперь,
читая одни только условные обозначения, я без малей-
шего труда способен был видеть и оценивать любую по-
зицию - точно так же, как опытному музыканту доволь-
но одного взгляда на партитуру, чтобы услышать все ее
голоса по отдельности и в общем созвучии. Еще через
две недели я уже без труда мог разыграть любую партию
из книги на память или, как это называется у шахматис-
тов, «вслепую»; и только тут я начал осознавать, какой
бесценно щедрый дар преподнес я себе своей дерзкой
кражей. Ибо у меня теперь появилось занятие, пусть на
первый взгляд бессмысленное, бесцельное, однако впол-
не способное заполнить окружающую меня пустоту: эти
сто пятьдесят гроссмейстерских партий оказались по-
истине чудодейственным оружием против гнетущего
однообразия моего времени и пространства. Чтобы рас-
тянуть удовольствие подольше и не отбить охоту к нему
злоупотреблением, я отныне на каждый день ввел твер-
дый распорядок: две партии с утра, две после обеда,
а вечером, уже наскоро, повторение пройденного.
Благодаря чему день мой, прежде напоминавший бес-
328
форменный студень, оказался заполнен, я был занят, но
не уставал, ибо шахматы обладают удивительным досто-
инством, сосредотачивая вашу умственную энергию на
узком, ограниченном участке пространства, даже пре-
дельно напряженной работой мысли не утомлять ваш
мозг, а напротив, только развивать гибкость, предпри-
имчивость и силу мышления. Послушное, школярское
воспроизведение великих партий мало-помалу стало
пробуждать во мне вкус понимания и радость проник-
новения в тайны шахматного искусства. Я научился це-
нить тонкости маневра, мощь и риск атаки, стойкость
и хитрости обороны, я постигал трудную науку предви-
дения, красоту острых комбинаций, азарт и убийствен-
ную силу контрудара, я уже вскоре узнавал неповтори-
мую манеру игры каждого из великих мастеров столь же
безошибочно, как по нескольким стихотворным стро-
кам угадываешь поэта; то, что поначалу представлялось
мне лишь способом убить время, превратилось в наслаж-
дение, и великие образы шахматных корифеев: Алехин,
Ласкер, Боголюбов, Тартаковер верными товарищами
переступили порог моей камеры и разделили со мной
тяготы моего одиночества. Перемены, бесконечные
и каждодневные перемены вдохнули жизнь в мое неког-
да столь унылое узилище, причем именно регулярность
занятий вернула моей голове прежнюю, совсем было
подорванную уверенность в собственных умственных
способностях; я чувствовал, как посвежел, как весело
заработал мой мозг, обретая благодаря строгой дисцип-
лине тренировок новую, неведомую прежде силу и энер-
гичность. Я мыслил теперь куда более ясно и сосредото-
ченно, что сразу же сказалось на ходе допросов: за во-
ображаемой шахматной доской я, сам того не осознавая,
научился различать скрытые ловушки, ложные и дейс-
твительные угрозы; теперь я уже не давал на допросах
слабину, и, как мне показалось, даже гестаповцы стали
относиться ко мне с определенным уважением. Быть
может, они в глубине души дивились: из каких таких та-
инственных источников я один черпаю силы для неко-
329
лебимого сопротивления, когда все остальные давно
сломлены.
Эта моя самая счастливая пора, когда день за днем
я систематически разыгрывал и разучивал сто пятьдесят
партий шахматного пособия, продолжалась месяца два
с половиной, от силы три. А потом я неожиданно оказал-
ся в тупике. Передо мною снова воздвиглась стена пусто-
ты. Дело в том, что, разыграв одну и ту же партию раз
двадцать-тридцать, я терял к ней интерес: она утрачива-
ла обаяние новизны и неожиданности, вся сила ее вол-
нующего, бодрящего воздействия на ум вдруг иссякала.
Какой прок снова и снова воспроизводить перипетии
партии, если каждый ход ее ты давно выучил назубок?
После первого же выступа пешкой или конем все даль-
нейшее течение шахматной баталии разворачивалось
перед моим мысленным взором само собой, совершенно
автоматически, не тая в себе ни сюрпризов, ни трудно-
стей, ни загадок. Чтобы как-то занять себя, чтобы вер-
нуть себе радость умственной работы, без которой я те-
перь уже не мог обойтись, мне, в сущности, нужно было
раздобыть новую книгу с новыми партиями. Поскольку
такое было совершенно исключено, на этой развилке
у меня оставался лишь один, заведомо сомнительный
путь: изобретать новые партии самостоятельно. Иначе
говоря, нужно было научиться играть с самим собой,
вернее, против самого себя.
Не знаю, в какой мере вы лично задумывались о свое-
образии этой поистине королевской игры. Но даже бег-
лого размышления довольно, чтобы осознать: в шахма-
тах, этой сугубо интеллектуальной игре, где роль случай-
ности сведена к минимуму, играть против самого себя
невозможно - это заведомый абсурд. Вся прелесть шах-
мат как раз в том и состоит, что стратегический замысел
партии каждый из двух игроков строит по-своему, что
в этом состязании умов черные не знают, что замышляют
белые, и норовят разгадать и заранее опровергнуть их
уловки, но и белые, в свою очередь, стремятся раскрыть
и свести на нет потаенные ухищрения черных. Если же
330
белых и черных объединить в лице одного человека, воз-
никнет совершенная бессмыслица, ибо одна и та же го-
лова должна одновременно и знать, и не знать, должна
уметь, делая ход за белых, как по команде забыть обо
всем, что она имела в виду минуту назад, когда делала ход
за черных. Подобное двустороннее мышление предпо-
лагает, по сути, полное раздвоение сознания, способ-
ность в любой момент по своему усмотрению переклю-
чать собственные мыслительные функции, как если бы
вместо головы у вас был механический аппарат. Иными
словами, играть против самого себя в шахматы - затея
столь же невозможная и парадоксальная, как пытаться
перепрыгнуть через собственную тень.
Так вот, без долгих слов: именно эту абсурдную, невоз-
можную вещь я в полном отчаянии пытался проделать
месяцами. У меня не было иного выбора, только этот
заведомый вздор, лишь бы не впасть в окончательное
безумие и полнейший душевный маразм. Всей безысход-
ностью своего положения я был вынужден по крайней
мере попытаться осуществить раздвоение своего «Я» на
черных и белых - иначе прежняя жуткая пустота неми-
нуемо стерла бы меня в порошок.
Доктор Б. откинулся в шезлонге и на минуту прикрыл
глаза. Казалось, он из последних сил пытается прогнать
нахлынувшие воспоминания. Легкое подергивание угол-
ка губ, с которым он не в силах был совладать, мучитель-
но исказило его лицо. Потом он снова выпрямился.
- Так вот, пока что, надеюсь, я излагал все достаточно
вразумительно. К сожалению, я отнюдь не уверен, что
смогу хотя бы с той же отчетливостью живописать вам
все дальнейшее. Ибо затеянное мною новое предпри-
ятие потребовало от моего мозга напряжения столь не-
имоверного, что одновременно хоть как-то контролиро-
вать его, отдавать себе отчет в его деятельности стало
совершенно невозможно. Как уже было сказано, я счи-
таю, что играть против самого себя в шахматы - полней-
шая бессмыслица; тем не менее даже этот абсурд можно
хоть как-то себе вообразить, имея перед собой реальную
331
шахматную доску: это осязаемый предмет, он создает
между вами и процессом игры определенную дистанцию,
обеспечивает, если угодно, самой игре некоторую экс-
территориальность. Перед настоящей шахматной до-
ской с настоящими фигурами можно заставлять себя
делать мыслительные паузы, можно чисто физически
становиться то по одну, то по другую сторону столика,
оценивая позицию то с точки зрения черных, то с точки
зрения белых. Но когда вы вынуждены, как был вынуж-
ден я, сражаться против самого себя или, если угодно,
с самим собой только в воображаемом пространстве
собственной головы, то вам волей-неволей приходится
всякий раз после очередного хода не только фиксиро-
вать в памяти сиюминутное положение всех фигур на
шестидесяти четырех полях, но и продумывать последу-
ющие ходы за каждого из противников, причем - я по-
нимаю, это отдает полным безумием - просчитывать
позицию по два-три, да нет, по шесть, восемь, по двенад-
цать раз, думая за каждого из двух играющих «Я» на пять-
шесть ходов вперед. Мне приходилось, - вы уж извините,
что я утруждаю вашу голову, заставляя воспроизводить
за собой весь этот бред, - разыгрывая шахматную пар-
тию в абстрактном пространстве собственной фантазии,
на пять-шесть ходов вперед оценивать позицию, допус-
тим, за белых, потом на столько же ходов за черных, то
есть прикидывая в уме, а вернее, в этом-то вся и штука,
сразу в двух умах, в уме за черных и в уме за белых, все
возникающие варианты и комбинации. Но даже подоб-
ное раздвоение собственного «Я» было еще не самое
страшное; хуже всего в этом безумном эксперименте над
собой оказалось то, что я, постоянно измышляя все но-
вые шахматные партии, терял почву под ногами и как
бы повисал над бездной. Простое повторение гроссмей-
стерских партий, которым я тешил себя в предыдущие
месяцы, было всего лишь репродуктивной деятельно-
стью, чистым воспроизведением однажды уже созданно-
го и явленного нам в реальности и само по себе оказалось
в конце концов делом ничуть не более трудным, чем за-
332
учивать наизусть стихи или запоминать параграфы зако-
на; это была деятельность в строго очерченных грани-
цах, дисциплинирующая мысль и потому отменное ехег-
citium mentale1. Две партии, что я разыгрывал утром,
еще две после обеда, это была ежедневная квота, с кото-
рой я справлялся без особого труда, не утомляя мозг чрез-
мерным возбуждением; они обеспечивали мне нормаль-
ное занятие, а кроме того, если я вдруг сбивался или за-
путывался, у меня под рукой была книга. Собственно, вся
эта деятельность только потому и сказалась столь благо-
творно на моих расшатанных нервах, что, разыгрывая
чужие партии, сам я ни в какую игру втянут не был; по-
бедят ли черные, одержат ли верх белые, было мне со-
вершенно безразлично, ведь это не я, это Алехин
с Боголюбовым сражались за лавровый венок чемпиона
мира, что же до моей персоны, то она услаждала ум и сер-
дце созерцанием перипетий и красот этих бессмертных
партий лишь в качестве зрителя и знатока. С того же
часа, когда я попытался играть против самого себя, я вся-
кий раз неосознанно самому себе бросал вызов. Каждое
из обоих моих «Я», «Я» за черных и «Я» за белых, состя-
зались теперь друг с дружкой, причем вполне ожесточен-
но, у каждого проявился свой боевой дух, свое тщесла-
вие, своя воля к победе; мое «Я» за черных тряслось от
волнения, ожидая, какой ответный ход сделает мое «Я»
за белых. Каждое из этих «Я» ликовало, стоило соперни-
ку допустить ошибку, и впадало в отчаяние от собствен-
ной промашки.
Все это кажется бредом, да и в самом деле - у нормаль-
ного человека в нормальном состоянии вызвать подоб-
ную искусственную шизофрению, с настоящим расщеп-
лением сознания, к тому же усугубленным нездоровым
возбуждением, представляется вещью совершенно не-
мыслимой. Но не забывайте: безвинно заточенный уз-
ник, вот уже много месяцев подвергаемый изощренной
пытке одиночеством, человек, готовый на что угодно
1 Упражнение ума (лат.).
333
направить ярость, которая столь долго в нем накаплива-
лась, я был насильственно вырван из всякой нормаль-
ности. И поскольку ничего иного, кроме этой абсурдной
игры против самого себя, у меня не было, весь мой гнев,
вся моя жажда отмщения выместились в такие вот ум-
ственные ристалища. Что-то внутри меня властно тре-
бовало торжества справедливости, а тут вдруг появляет-
ся некое второе«Я», с которым ты можешь сразиться - не
удивительно, что во время игры меня охватывало дикое,
на грани безумия, возбуждение. Поначалу-то я старался
играть спокойно и обдуманно, между партиями делал
перерывы, понимая, что надо снять напряжение; но ма-
ло-помалу мои взбудораженные нервы перестали дозво-
лять мне подобные передышки. Не успевало одно мое
«Я» сделать ход за белых, как «Я» за черных уже лихора-
дочно делало ответный; едва заканчивалась одна партия,
как я тотчас сам себя вызывал на следующую, ибо во мне
всякий раз бушевало проигравшее «Я», требуя немедлен-
ного реванша. Теперь, задним числом, мне даже прибли-
зительно не подсчитать, сколько партий, уступая собс-
твенной безумной ненасытности, сыграл я против само-
го себя за эти несколько месяцев - может, тысячу, может,
больше. Это было как наваждение, которому человек не
в силах противиться; с утра до ночи в голове у меня рои-
лись только пешки и слоны, ладьи и ферзи, вертикали
и горизонтали, шахи и рокировки, все существо мое
и само мое существование сосредоточилось на клетча-
том квадрате шахматной доски. Радость игры сменилась
азартом, азарт - наваждением, манией, какой-то неисто-
вой одержимостью, которая не только целиком запол-
нила часы бодрствования, но постепенно проникла и в
мои сны. Ни о чем, кроме шахмат, я думать не мог, любое
движение представлялось мне теперь шахматным ходом,
всякая трудность обретала черты шахматной позиции;
иногда, просыпаясь среди ночи и проведя рукой по
взмокшему от пота лбу, я осознавал, что и во сне продол-
жаю играть в шахматы, и если мне снятся люди, то пере-
двигаются они исключительно ходами шахматных фи-
334
гур: диагональными пробегами слонов, продольными
или поперечными шествованиями ладей, кособокими -
вперед и в сторону - скачками шахматных коней. Даже
на допросах я утратил способность сосредоточивать
мысли только на своей ответственности за себя и людей;
по-моему, на последних встречах со следователями я изъ-
яснялся уже настолько путано, что они стали как-то
странно переглядываться. А все дело было в том, что
пока они меня расспрашивали и о чем-то друг с дружкой
совещались, я с лютым нетерпением думал только об од-
ном: ну когда же меня отведут обратно в камеру, когда же
я смогу продолжить игру, начать новую головоломную
партию, а потом еще одну, и еще... Всякий вынужденный
перерыв безумно меня раздражал: пятнадцать минут, ко-
торые требовались надзирателю на уборку моей комна-
ты, две минуты, когда он подавал мне еду, становились
для моего жгучего нетерпения сущей пыткой; иной раз
моя миска с обедом простаивала нетронутой до вечера,
в азарте игры я просто забывал поесть. Единственным
физическим ощущением, которое я еще испытывал,
была страшная жажда, - видимо, это жар постоянного
умственного напряжения и азарт игры сжигали меня из-
нутри; бутылку воды я осушал в два глотка и тут же тре-
бовал у надзирателя новую, но и после нее через какую-то
минуту во рту у меня совершенно пересыхало. В конце
концов мое возбуждение от игры - а я с утра до ночи ни-
чем больше и не занимался - возросло до такой степени,
что я уже не мог спокойно усидеть на месте; обдумывая
очередной ход, я беспрерывно бегал по комнате, взад-
вперед, туда и обратно, и все быстрей и быстрей, взад-
вперед, и тем стремительнее, чем неумолимее прибли-
жалась к развязке очередная партия. Жажда добиться
перелома, победы, одолеть самого себя мало-помалу до-
водила меня чуть ли не до бешенства, от горячки нетер-
пения меня всего колотило, ведь какое-то из моих
шахматных«Я» постоянно пребывало в ярости от медли-
тельности другого, и они, разумеется, то и дело друг друга
подхлестывали. Вероятно, вам это покажется смешным,
335
но я стал сам на себя кричать и ругаться; «быстрей же,
быстрей!», «ну же, вперед, смелее!» - подгонял я самого
себя, если кто-то из моих внутренних дуэлянтов медлил
с ответом. Разумеется, сегодня-то мне совершенно ясно:
тогдашнее мое состояние являло собой крайнюю, пато-
логическую форму душевного срыва, для которого я не
подберу иного названия, кроме одного, медицине пока
что не известного: «помешательство вследствие шахмат-
ной интоксикации». Разумеется, эта мономания, не до-
вольствуясь терзанием ума и души, добралась и до моего
тела. Я исхудал, спал беспокойно и урывками, зато про-
сыпался крайне тяжело, с превеликим трудом размыкая
свинцовые веки; иногда на меня накатывала такая сла-
бость, что я с трудом мог поднести к губам стакан, - руки
у меня ходили ходуном. Но стоило возобновить игру, как
я испытывал невероятный прилив энергии: опять начи-
нал бегать по комнате, сжимая кулаки, и сквозь красно-
ватую пелену до меня иногда доносился мой собствен-
ный, хриплый и ожесточенный голос, яростно выкри-
кивающий «Шах!» или «Мат!»
Когда и как это мое чудовищное, неописуемое состоя-
ние разрешилось кризисом, сам я сказать не могу. Помню
только одно: просыпаюсь однажды утром, и это совсем
иное пробуждение, чем обычно. Тело мое как будто су-
ществует отдельно от меня, и ему приятно, легко и по-
койно. Веки мои смежает блаженная теплая усталость,
какой я не испытывал много месяцев, и мне настолько
хорошо, что я долго не отваживаюсь открыть глаза.
Несколько минут я, уже проснувшись, лежал неподвиж-
но, с упоением всеми фибрами души и тела впитывая
в себя эту отдохновенную истому. Потом мне показалось,
что где-то вдали я слышу голоса, живые человеческие
голоса, и они произносят слова - вы даже представить
себе не можете, какой это был восторг, ведь я месяцами,
почти год, никаких других слов не слышал, кроме зло-
бных, резких, лающих вопросов моих следователей. «Это
сон, - сказал я себе. - Ты спишь и видишь сон. Только не
открывай глаза! Пусть сновидение продлится еще немно-
го
го, иначе ты опять увидишь проклятую камеру, стул
и умывальник, стол и обои с навеки впечатанным в них
узором. Ты спишь - вот и спи дальше».
Однако любопытство все же пересилило. Медленно,
осторожно я приоткрыл глаза. О чудо: я очутился в дру-
гой комнате, более светлой, более просторной, чем мой
ненавистный гостиничный номер. На окне не было ре-
шетки, и через него в комнату беспрепятственно лился
свет дня, а вместо глухой пожарной стены в нем откры-
вался вид на деревья, чьи густые зеленые купы мягко
колыхались на ветру. Стены вокруг меня отсвечивали
матовой белизной, высокий потолок радовал глаз свеже-
стью побелки, - я и вправду оказался в другом месте, ле-
жал в другой постели, а где-то позади - и это был не сон! -
тихо, но явственно перешептывались человеческие го-
лоса. Должно быть, я от изумления слишком резко
вскинулся, ибо тут же услышал звук приближающихся
шагов. Но это была легкая, женская походка, и в самом
деле, ко мне подходила женщина в белом чепчике мед-
сестры или сиделки. Дрожь экстаза пробежала по всему
моему телу: я целый год не видел женщины. Я смотрел
на это небесное создание, и, вероятно, глаза мои сияли
необузданным восторгом, потому что она, приближаясь,
уже мягко увещевала меня:
- Только спокойно! Лежите спокойно!
А я ничего, кроме ее голоса, вообще не слышал, - не-
ужели это и вправду человеческий голос? Неужели на
свете остались люди, которые не кричат, не допрашива-
ют, не пытают? И к тому же - непостижимое чудо - спо-
собны говорить столь мягким, теплым, да что там - поч-
ти ласковым женским голосом? Не веря себе, я с жаднос-
тью уставился на ее губы, ведь за этот адский год я успел
вполне отвыкнуть от мысли, что человек может обра-
щаться к человеку доброжелательно. И тут она мне улыб-
нулась - да-да, она улыбнулась, оказывается, еще есть
люди, способные приветливо улыбаться, - а потом с шут-
ливой строгостью приложила палец к губам и бесшумно
удалилась. Но я не в силах был повиноваться ее немому
337
приказу. Ведь я еще не успел вдоволь насмотреться на
это чудо. Резким рывком я попытался приподняться,
сесть, посмотреть ей вслед, убедиться, что это видение
женственной доброты в человеческом обличье и вправ-
ду явилось мне не во сне. Я собрался было облокотиться
на край кровати, но понял, что не могу. Там, где у меня
прежде была рука, локоть, запястье, пальцы, я увидел
только толстое неуклюжее марлевое полено: оказалось,
вся рука у меня перебинтована. Я долго с недоумением
взирал на этот огромный, толстый, белый свиток, пос-
тепенно начиная понимать, где я нахожусь, и пытаясь
сообразить, что же все-таки со мной случилось. Должно
быть, меня ранило, или я каким-то образом умудрился
сам повредить руку. Одно ясно - я в больнице.
Ближе к обеду пришел врач, симпатичный пожилой
добряк. Фамилия моя оказалась ему знакома, и он с таким
уважением упомянул моего дядюшку, лейб-медика при дво-
ре его императорского величества, что мне сразу показа-
лось: он настроен ко мне весьма благожелательно. Затем
он задал мне несколько вопросов, один из которых изряд-
но меня удивил: он поинтересовался, кто я по профессии -
математик или химик? Я ответил, что ни то, ни другое.
- Странно, - пробормотал он. - В бреду вы все время
выкрикивали какие-то непонятые формулы: сЗ, с4. Мы
все ничего разобрать не могли.
Я спросил его, что со мной случилось. В ответ он как-
то криво усмехнулся.
- Ничего серьезного. Острое расстройство нервной
системы. - И, опасливо оглянувшись по сторонам, тихо
добавил: - В конце концов, картина-то вполне ясная.
Ведь это у вас после 13 марта, не так ли?1
Я кивнул.
1 11-12 марта 1938 года гитлеровские войска вошли в Австрию,
а 13 марта, вместо запланированного всенародного референдума, на
котором предполагалось подтвердить государственный суверенитет
Австрийской республики, совет министров страны своим постанов-
лением фактически узаконил аннексию Австрии гитлеровским рей-
хом (т. наз. «аншлюс»).
338
- Что ж удивляться, при таких-то методах, - буркнул
он. - Вы не первый. Но не тревожьтесь.
Доброжелательный тон, каким он прошептал послед-
ние слова, и ободряющий взгляд вполне убедили меня:
здесь я в безопасности.
Дня через два добряк-доктор без особых околичнос-
тей сам поведал мне, что именно со мной произошло.
Надзиратель услышал из моей камеры нечеловеческие
крики и сперва даже решил, что кто-то ко мне вломился,
напал на меня, а я сопротивляюсь. Но едва он показался
на пороге, как я с дикими воплями набросился на него,
выкрикивая что-то вроде «Да ходи же наконец, гнида,
трус несчастный!», начал его душить и вообще повел
себя настолько опасно, что ему пришлось позвать на по-
мощь. Меня скрутили, повели к врачу, но в коридоре
я умудрился вырваться и попытался выскочить в окно,
при этом сильно порезав руку выбитым стеклом - види-
те, вот тут у меня до сих пор глубокий шрам. Первые
ночи в больнице я провел в состоянии сильнейшего бре-
да, подозревали даже воспаление мозга, но теперь он
находит мое самочувствие вполне удовлетворительным.
- Впрочем, -добавил он негромко, - полагаю, об этом
мне докладывать не обязательно, иначе вас опять забе-
рут. Положитесь на меня, я сделаю все, что в моих силах.
Что уж там спаситель-доктор порассказал моим цербе-
рам о моем диагнозе, мне до сих пор неведомо. Как бы
там ни было, своей цели он достиг: меня освободили. То
ли это он убедил гестаповцев в моей невменяемости, то
ли сам я как заключенный утратил для них былую важ-
ность, - ведь Гитлер тем временем оккупировал Чехию,
и Австрия перестала так уж сильно его интересовать.
Словом, от меня потребовалось лишь подписать обяза-
тельство в течение двух недель покинуть страну, нашу
с вами родину, а уж сами эти две недели оказались до та-
кой степени заполнены хлопотами и бюрократическими
формальностями, которые нынче наш брат, бывший
гражданин мира, обязан улаживать ради собственного
отъезда, - воинский учет, полиция, налоговая служба,
339
паспорт, визы, медицинская справка, - что времени на
долгие размышления обо всем происшедшем у меня поп-
росту не было. Да и в мозгу у нас, судя по всему, заложены
некие защитные механизмы, которые сами собой отклю-
чают воспоминания, небезопасные и тягостные для
души, ибо всякий раз, едва я возвращался мыслями ко
временам своего заточения, в голове у меня, условно вы-
ражаясь, гаснул свет, и лишь много недель спустя, по
сути, только здесь, на корабле, я нашел в себе мужество
воскресить в памяти происшедшее.
Теперь, полагаю, вам понятно, отчего я столь неучти-
во, да и странно повел себя с вашими друзьями. Без вся-
кой цели, случайно проходил я через курительный са-
лон, как вдруг увидел группу людей, собравшихся вокруг
шахматного столика, и в тот же миг оторопь узнавания
и ужаса буквально пригвоздила меня к полу. Ведь я на-
чисто забыл, что в шахматы можно играть вот так - за
настоящей доской, настоящими фигурами, забыл, что
в этой игре могут, а по сути, даже должны, участвовать
двое противников, два разных человека, живьем и во
плоти сидящие друг против друга. Мне действительно
понадобилось несколько минут, чтобы вспомнить и со-
образить, что занятие, которому посвящают свой досуг
эти люди, в сущности та же самая игра, которой я столь
неистово предавался месяцами, спасаясь от беспомощ-
ности и одиночества. Формулы шахматной нотации,
которыми я только и оперировал в ходе ожесточенных
шахматных битв, разыгрывая их в собственном вообра-
жении, на самом-то деле были лишь символами, услов-
ными обозначениями этих вот костяных фигур, осязае-
мых и увесистых. Осознав, что передвижения фигур на
доске и огненные траектории ходов, молниями проно-
сившиеся в моей фантазии, по сути одно и то же, я ис-
пытал примерно такое же изумление, какое охватывает
астронома, путем сложнейших математических расче-
тов вычислившего на бумаге новую звезду, а потом вдруг
узревшего ее на небе, в окулярах телескопа - далекую,
бледную, едва мерцающую, но настоящую. Как заворо-
340
женный смотрел я на доску и видел на ней свои диаграм-
мы, ожившие в вещественности резных фигур - коня,
ладьи, короля, ферзя и пешек; чтобы оценить позицию,
мне невольно приходилось совершать над собой умс-
твенное усилие, перенося эти фигуры из материального
мира в сферу абстрактного воображения и обратно.
Постепенно созерцание реальной игры между двумя
взаправдашними соперниками захватило меня. Тут-то
и случился со мной ужасный ляпсус, когда я, позабыв
обо всех приличиях, встрял в вашу партию. Но тот заве-
домо ошибочный ход вашего приятеля - он меня как по
сердцу полоснул. Я удержал его руку чисто инстинктив-
но - как хватаешь ребенка, перегнувшегося через пери-
ла. И лишь потом осознал всю неуместность своего не-
прошеного вторжения.
Я поспешил заверить доктора Б., что все мы чрезвы-
чайно рады столь счастливому, хотя и случайному стече-
нию обстоятельств, подарившему нам удовольствие зна-
комства с ним, и что теперь, особенно после всего, что
он поверил мне лично, мне будет вдвойне интересно по-
наблюдать за его игрой в завтрашнем импровизирован-
ном матче. Доктор Б. беспокойно встрепенулся.
- О нет, не ждите от меня слишком многого. Для меня
это будет всего лишь проверка... проверка, могу ли я...
способен ли я вообще сыграть нормальную шахматную
партию, на настоящей доске настоящими фигурами про-
тив реального соперника из плоти и крови... Видите ли,
я и по сей день не вполне уверен, действительно ли те
сотни, а может, и тысячи партий, что я сыграл в уме,
были настоящими шахматами, а не шахматным бредом,
шахматной лихорадкой, шахматным сном, в котором,
как это часто бывает во сне, многие промежуточные ста-
дии попросту выпадают. Надеюсь, вы не рассчитываете
всерьез, что я и вправду способен на равных противо-
стоять гроссмейстеру, а уж тем паче самому чемпиону
мира? Единственное, что меня в этом поединке волнует
и увлекает, так это возможность задним числом убедить-
ся: что это было там, в камере, - настоящие шахматы или
341
уже безумие, находился я тогда, так сказать, еще на грани
или уже за гранью?
В эту секунду с корабельной кормы ударил гонг, созы-
вавший пассажиров к ужину. Оказалось, наша беседа с до-
ктором Б. затянулась часа на два, ибо он рассказывал все
гораздо подробнее, чем я здесь излагаю. Я еще раз сер-
дечно поблагодарил его, и мы раскланялись. Но не успел
я сойти с палубы, как он снова нагнал меня и с явным
волнением, даже слегка заикаясь, заговорил:
- Вот еще что... Соблаговолите передать остальным
господам заранее, чтобы меня потом не упрекали в не-
учтивости: я сыграю только одну партию, одну-единс-
твенную. Так сказать, подведу черту. Это будет оконча-
тельный расчет, а ни в коем случае не новое начало...
Я вовсе не желаю снова заболеть шахматной лихорадкой,
о которой не могу вспоминать без ужаса. К тому же...
К тому же и врач еще тогда меня предостерег, настоя-
тельно предостерег. Человек, подверженный мании,
остается зависим от нее всю жизнь, так что с моей шах-
матной интоксикацией - даже излеченной - к шахмат-
ной доске лучше не приближаться... Словом, не обессудь-
те: только одна партия, для проверки, и на этом все.
На следующий день точно к назначенному сроку, в три
часа, все мы собрались в курительном салоне. Компания
наша пополнилась еще двумя любителями королевской
игры: пришли два корабельных офицера, специально
ради такого случая испросившие освобождения от вах-
тенной службы, так им хотелось воочию понаблюдать за
поединком. На сей раз и Сентович, не в пример вчераш-
нему, ждать себя не заставил. Соперники разыграли цвет,
и знаменательная партия - homo obscurissimus1 против
чемпиона мира - наконец, началась. Мне искренне жаль,
что разыграна она была лишь при нас, откровенных шах-
матных профанах, и что содержание ее утеряно для ан-
налов шахматного искусства столь же безвозвратно, как
фортепьянные импровизации Бетховена для истории
1 Неизвестный (лат.).
342
музыки. Мы, правда, в последующие дни несколько раз
пытались совместными усилиями воспроизвести ее пе-
рипетии по памяти, но тщетно: видимо, во время самого
поединка мы были слишком захвачены не столько собы-
тиями на доске, сколько поведением соперников. И в
самом деле, контраст в их манере держаться становился
по ходу игры все более заметным и пластически вырази-
тельным. Сентович, испытанный турнирный боец, всю
партию оставался незыблем, как скала, и не отрывал глаз
от доски; казалось, раздумье над каждым решением тре-
бует от него чисто физических усилий и концентрации
всех органов восприятия. Доктор Б., напротив, был сама
непринужденность и раскованность. Как истинный ди-
летант в лучшем смысле этого слова, то есть как человек,
которому радость - diletto - доставляет только сама игра,
он, казалось, каждой клеточкой своего тела источал удо-
вольствие и расслабленность: в паузах между первыми
ходами оживленно беседовал с нами, давал пояснения,
легко и изящно закуривал сигарету, а когда наступала его
очередь ходить, смотрел на доску не долее минуты. При
этом всякий раз создавалось впечатление, что ход про-
тивника нисколько его не озадачивает, что он этот ход
заранее предвидел.
Первые, общеизвестные дебютные ходы делались до-
вольно быстро. Только после седьмого или восьмого
в игре соперников проступили первые контуры страте-
гического плана. Сентович стал задумываться над хода-
ми все дольше, и мы поняли, что теперь-то и начинается
настоящая борьба за инициативу. Однако, говоря начис-
тоту, неспешное развитие событий на доске, как и во
всякой партии истинных шахматных корифеев, нас, про-
фанов, скорее разочаровывало. Ибо чем мудренее скла-
дывался прихотливый, хитросплетенный орнамент рас-
положения черных и белых фигур, тем непроницаемей
делалось для нас, непосвященных, истинное соотноше-
ние сил. Мы не могли оценить масштабы и глубину за-
мыслов ни того, ни другого соперника, а следовательно,
и понять, на чьей стороне преимущество. Видно было
343
только, что отдельные фигуры глубоко проникли в не-
приятельский лагерь и расположились там, как рычаги,
готовые взломать вражескую оборону, но распознать в их
сложных маневрах, - а у столь искусных, столь безмерно
превосходящих нас мастеров каждый маневр просчитан
на много ходов вперед, - тактические ухищрения и стра-
тегические цели было нам не по плечу. Вдобавок ко все-
му, нас одолевала усталость, в которой, несомненно,
прежде всего повинен был Сентович, задумывавшийся
над ходами все дольше, чем, кстати, и нашего друга из-
рядно выводил из равновесия. С тревогой следил я за
тем, как он, чем дольше тянется партия, тем беспокой-
ней ерзает в своем кресле, то закуривая одну за одной
сигареты, то хватаясь за карандаш и что-то второпях за-
писывая. А потом вдруг стал заказывать минеральную
воду, и пить стакан за стаканом; было совершенно оче-
видно, что он анализирует позицию во сто раз быстрее
Сентовича. Всякий раз, когда тот после бесконечного
раздумья тяжелой рукой двигал фигуру, друг наш улыбал-
ся, словно видя нечто давно предугаданное, и в ту же
секунду делал ответный ход. Похоже, своим стремитель-
но работающим умом он успевал просчитать варианты
и за себя, и за своего противника; поэтому, чем дольше
вызревало в голове Сентовича очередное решение, тем
горячее становилось нетерпение нашего друга, а на губах
его непроизвольно подрагивала неприязненная, почти
враждебная усмешка. Но Сентович и не думал торопить-
ся. Он замирал над доской в каменной неподвижности,
углубляясь в раздумье тем дольше, чем меньше остава-
лось на доске фигур. На сорок втором ходу, когда третий
битый час шахматного сражения близился к концу, все
мы сидели вокруг шахматного столика уже почти безу-
частно, изнемогая от усталости. Один из корабельных
офицеров не выдержал и ушел, другой углубился в книгу,
лишь на секунду отрываясь от чтения при перемене по-
зиции. И тут вдруг - ход был за Сентовичем - произошло
нечто неожиданное. Как только доктор Б. заметил, что
Сентович взялся за коня, он разом весь подобрался, как
344
кошка перед прыжком. Казалось, он буквально задрожал
всем телом, и едва Сентович этим конем пошел, он рез-
ким рывком продвинул вперед ферзя и торжествующе
воскликнул:
- Вот так! Песенка спета!
После чего откинулся на спинку кресла, скрестил руки
на груди и вызывающим взором вперился в Сентовича.
Нехороший, зловещий огонек мерцал в его глазах.
Все мы невольно подались вперед, в надежде оценить
этот решающий, столь торжественно объявленный ход.
Однако, на первый взгляд, никакой явной угрозы видно
не было. Судя по всему, возглас нашего друга относился
к некоему событию на доске, которого мы, недальновид-
ные дилетанты, просчитать не могли. Единственным
человеком, на которого дерзкий выкрик доктора Б. не
произвел, казалось, ровным счетом никакого впечатле-
ния, был Сентович: он даже бровью не повел, как будто
обидное «Песенка спета!» не к нему относится, как будто
он его и не услышал вовсе. Он сидел, как ни в чем не
бывало, сохраняя полнейшую невозмутимость. Стало так
тихо, что все мы, невольно затаив дыхание, услышали
мерное тиканье часов, установленных на столике для
контроля времени. Прошло три минуты, семь, восемь -
Сентович оставался недвижим, но мне почудилось, что
от неимоверного внутреннего напряжения, а может, и от
гнева, даже его ноздри, и без того достаточно мясистые,
раздуваются еще шире. Безмолвное ожидание тянулось
невыносимо долго - не только для нас, но, похоже, и для
нашего друга. Он рывком поднялся с места и принялся
расхаживать по курительному салону взад-вперед, пона-
чалу неспешно, потом все быстрей и быстрей. Мы все
следили за ним с некоторым удивлением, а я так просто
с беспокойством, мне бросилось в глаза, что он не ходит,
а по сути, уже мечется, и не по всему залу, а на сравни-
тельно небольшом участке пола, словно в просторном
помещении курительного салона кто-то воздвиг вокруг
него незримые преграды. И тут я с ужасом понял, что его
все более стремительные шаги автоматически промеря-
345
ют пространство его бывшего узилища: наверно, вот так
же, словно зверь в клетке, он сновал из конца в конец
в своей камере, и точно так же сцеплял руки за спиной
и вжимал голову в плечи; да, именно так, и никак иначе
метался он от стены к стене, туда и обратно, тысячи, де-
сятки тысяч раз, и те же красноватые огоньки безумия
мерцали в его горячечном взоре. Впрочем, мыслил он
пока что вроде бы совершенно ясно, только время от
времени нетерпеливо оборачивался к столику, желая
убедиться, пошел Сентович или все еще нет. Миновало
девять минут, потянулась десятая. И тут случилось нечто,
чего никто из нас не ожидал. Тяжелая рука Сентовича
оторвалась, наконец, от столика и нависла над доской.
Мы все замерли в ожидании очередного хода. Однако
вместо хода он медленным, но решительным движением
тыльной стороны ладони смел с доски оставшиеся фигу-
ры. Лишь секунду спустя до нас дошло: Сентович сдал
партию! Предпочел капитулировать заблаговременно,
лишь бы мы не увидели, как ему объявляют мат. Итак,
нечто невероятное, о чем никто из нас и мечтать не мог,
все же свершилось: чемпион мира, победитель множес-
тва гроссмейстерских турниров выбросил белый флаг
перед инкогнито, перед человеком, который двадцать,
нет, двадцать пять лет не притрагивался к шахматам!
Наш друг, аноним, совершеннейший ноль в шахматном
мире, в очном поединке одолел сильнейшего шахматис-
та планеты!
От волнения мы сами не заметили, как повскакали
с мест. Каждому хотелось как-то выразить свои чувства,
эту странную смесь радости и почти испуга. Единствен-
ным, кто по-прежнему хранил невозмутимость, оставал-
ся Сентович. Выдержав некоторую паузу, он вскинул на
нашего друга каменный взгляд:
- Еще одну партию? - спросил он.
- Разумеется! - с энтузиазмом, от которого мне тотчас
же сделалось не по себе, откликнулся доктор Б., и пре-
жде, чем я успел напомнить ему о его намерении больше
одной партии не играть, уже уселся за столик, с лихора-
346
дочной быстротой расставляя фигуры. Он так торопил-
ся, что дважды выронил пешку - дрожащие пальцы пло-
хо его слушались. При виде столь крайнего его возбуж-
дения прежнее беспокойство сменилось во мне чуть ли
не страхом. Этот еще недавно столь спокойный, даже
тихий человек пребывал в состоянии очевидной экзаль-
тации; уже знакомое нервное подергивание все чаще
заставляло странно кривиться его губы, да и сам он, слов-
но в приступе лихорадки, трясся всем телом.
- Не надо! - прошептал я ему. - Только не сейчас!
Довольно на сегодня! Для вас это слишком утомительно.
- Утомительно?! Ха-ха! - отозвался он со злым сме-
хом. - Да за то время, что я тут без дела прогуливался,
я партий семнадцать успел бы сыграть! При таком темпе
единственное, что меня утомляет, это страх ненароком
заснуть! - Ну же! Начинайте, наконец!
Последние слова со всей резкостью, едва ли не грубос-
тью их тона обращены были к Сентовичу. Тот в ответ
только смерил противника взглядом, но взгляд это был
словно каменный кулак. И все вдруг ощутили, как мгно-
венно переменились отношения соперников: казалось,
токи высокого напряжения и лютой ненависти физичес-
ки ощутимы в воздухе. Перед нами были уже не партне-
ры, пожелавшие дружески померяться силами в искусст-
ве великой игры, а заклятые враги, готовые друг друга
уничтожить.
Сентович долго раздумывал, прежде чем сделать пер-
вый ход, и я вдруг ясно почувствовал, что медлит он
неспроста. Опытный турнирный волк, он, видимо, уже
раскусил, что именно своей неторопливостью выводит
из равновесия, а значит, и изматывает своего противни-
ка. А коли так, он выждал не меньше четырех минут,
прежде чем начать партию самым традиционным, на-
иболее распространенном из всех дебютных ходов, дви-
нув королевскую пешку на два поля вперед. Наш друг
ответил немедленно, и тоже выступом от короля на два
поля, однако Сентович снова взял длиннейшую, почти
невыносимо долгую паузу: повисла тишина, как после
347
вспышки молнии, когда с замиранием сердца ждешь гро-
мового раската, а его все нет и нет. Сентович сидел со-
вершенно неподвижно. Он обдумывал ход обстоятель-
но, неторопливо, медленно, и - теперь я знал это навер-
няка - он медлил умышленно, злостно. Впрочем, тем
больше давал он мне времени понаблюдать за доктором
Б. Тот только что опорожнил третий стакан воды, и я
невольно вспомнил о приступах жажды в тюремной ка-
мере, про которые он мне рассказывал. Все симптомы
чрезвычайного нервного возбуждения были налицо:
я видел, как поблескивают бисеринки пота у него на лбу,
как багровеет, проступая все отчетливее, шрам на руке.
Но он все еще владел собой. Лишь на четвертом ходу,
когда Сентович снова погрузился в нескончаемое разду-
мье, выдержка покинула его и он внезапно буквально
зашипел на соперника:
- Да играйте же вы наконец!
Сентович поднял на него холодный взгляд.
- Сколько мне помнится, у нас установлен десятими-
нутный регламент. Изменять его я не стану из принципа.
Доктор Б. прикусил губу; я заметил, как нервно, все
быстрей и быстрей, покачивается под столом мысок его
ботинка, и при виде этого неспокойного движения меня
охватило нехорошее, гнетущее предчувствие какой-то
беды и нелепицы. И действительно, уже на восьмом ходу
произошел новый инцидент. В ожидании очередного
хода соперника доктор Б. уже не смог сдержать нетерпе-
ние: он заерзал в кресле и неосознанно начал барабанить
пальцами по столу. Сентович тяжело поднял свою мощ-
ную, мужицкую голову.
- Сделайте милость, не могли бы вы прекратить бара-
банить? Мне это мешает. Этак ведь невозможно играть.
- Ха! - язвительно усмехнулся доктор Б. - Оно и видно,
что невозможно!
Лоб Сентовича явственно побагровел.
- Что вы хотели этим сказать? - резко, с угрозой спро-
сил он.
Доктор Б. вновь как-то нехорошо, злобно усмехнулся.
348
- Да ничего, кроме того, что вы заметно нервничаете.
Сентович ничего не ответил и вновь склонился над
доской.
Следующий ход он сделал лишь через семь минут, и в
подобном убийственно медленном темпе партия потя-
нулась дальше. Сентович прямо на глазах каменел все
больше; в конце концов он над каждым ходом стал раз-
думывать все отведенное по регламенту время, и с каж-
дой из этих пауз поведение нашего друга становилось все
более странным. Со стороны казалось, будто сама партия
занимает его все меньше, он явно был погружен в какие-
то другие размышления. Правда, он зато прекратил бес-
покойно бегать по зале и теперь вроде бы спокойно си-
дел на своем месте. Устремив напряженный взгляд куда-
то в пустоту, он, однако, беспрерывно бормотал про себя
что-то невразумительное: то ли перебирал варианты ка-
кой-то немыслимо запутанной комбинации, то ли - с за-
таенным страхом я все больше склонялся именно к этому
предположению - разыгрывал в уме совсем другую пар-
тию, потому что всякий раз, когда Сентович, наконец,
делал ход, друг наш в своей отрешенности отнюдь не
сразу это замечал. А когда замечал, ему потом еще требо-
валось несколько минут, чтобы оценить позицию на до-
ске; в душу мне все больше закрадывалось подозрение,
что он давно позабыл и Сентовича, и всех нас и в тихой
форме уже впал в свое прежнее помешательство, кото-
рое вот-вот обернется каким-нибудь приступом. И в са-
мом деле, на девятнадцатом ходу наступила развязка.
Едва Сентович сделал очередной ход, доктор Б., даже
толком не взглянув на доску, передвинул слона на три
поля вперед и громко, так что все мы от неожиданности
вздрогнули, воскликнул:
- Шах! Шах королю!
Желая оценить столь громогласно объявленный ход,
все мы, понятное дело, воззрились на доску. Но пример-
но через минуту произошло нечто совсем уж непредви-
денное. Сентович медленно, донельзя медленно поднял
голову и - впервые за все время - одного за другим обвел
349
глазами всех присутствующих. Казалось, он испытывает
поистине неизъяснимое, дьявольское наслаждение: зло-
радная, откровенно издевательская ухмылка проступила
на его губах. Лишь до конца испив чашу своего торжес-
тва, причины которого пока что оставались для нас за-
гадкой, он с наигранной учтивостью обратился ко всей
нашей компании:
- Весьма сожалею, но я не вижу никакого шаха. Может,
кто-нибудь из господ видит, где тут шах моему королю?
Все сначала уставились на доску, потом в тревожном
недоумении на доктора Б. Короля Сентовича - это и ре-
бенку было ясно - от удара слона защищала пешка, и объ-
явить шах слоном он в этой позиции никак не мог. Мы
ничего не понимали. Может, наш друг по горячности
ненароком какую-нибудь фигуру задел, передвинув ее на
другое поле? Обеспокоенный нашим молчанием, теперь
и сам доктор Б. глянул на доску и вдруг возбужденно за-
лепетал:
- Но позвольте, король ведь должен стоять на f7, он
не там стоит, совершенно не там! Вы неверно пошли! Да
тут все неправильно, вся позиция... пешка должна быть
на g5, а не на g4... Это вообще не та партия... Это...
Внезапно он запнулся. Это я так сильно схватил, а вер-
нее, просто ущипнул его за руку, что он, уже совсем не
в себе, все-таки мою хватку почувствовал. Он обернулся
и уставился на меня взглядом сомнамбулы.
- Что такое... Что вам угодно?
Я - по-английски - произнес одно только слово:
- Remember!1 - и одновременно провел пальцем по
шраму на его руке. Он невольно проследил за моим дви-
жением, и его невидящий взгляд уставился на кроваво-
красный рубец. Потом он вздрогнул, а через секунду
задрожал всем телом.
- Бог ты мой, - прошептал он побелевшими губами. -
Я что-нибудь сказал, натворил что-нибудь? Неужто
я снова...?
1 Вспомните! (англ.).
350
- Нет, - тихо шепнул я ему. - Но вам следует немедлен-
но прекратить эту партию. Поверьте, самое время.
Вспомните, что говорил вам врач.
Доктор Б. резко поднялся с места.
- Прошу простить мне эту глупую промашку, - сказал
он своим прежним, учтивым голосом, вежливо покло-
нившись Сентовичу. - Все, что я тут наговорил, разуме-
ется, чистейший вздор. А партия эта, безусловно, за
вами. - Затем обратился ко всем нам. - И вас, господа,
прошу меня простить. Но я ведь предупреждал: не следу-
ет ожидать от меня слишком многого. Извините, что так
опозорился. Сегодня я играл в шахматы последний раз
в жизни.
Он галантно откланялся и вышел, стремительно и как-
то незаметно, с тем же скромным и загадочным видом,
с каким впервые появился среди нас. Лишь я, я один
знал, почему этот человек никогда больше не притронет-
ся к шахматным фигурам, остальные же смотрели ему
след с чувством недоумения и смутной тревоги, как будто
только что чудом избежали столкновения с чем-то неве-
домым и жутким. И только Сентович, последним подняв-
шись со своего кресла, еще раз бросил взгляд на доску
с недоигранной партией.
- Жаль, - произнес он с неожиданной искренностью
в голосе. - Очень недурственная могла получиться атака.
Для любителя господин этот, безусловно, необычайно
одаренный шахматист.
(1942)
Генрих Бёлль
Хлеб ранних лет1
Повесть
I
Я помню день, когда приехала Хедвиг, это был поне-
дельник, и в то утро, пока хозяйка не подсунула под мою
дверь отцовское письмо, я, едва проснувшись, собрался
снова с головой нырнуть под одеяло, совсем как прежде,
когда жил в интернате, где частенько начинал понедель-
ники именно так.
Но хозяйка из коридора крикнула:
- Вам письмо! Из дома!
И едва она протолкнула письмо под дверь, едва бело-
снежный прямоугольник с тихим шелестом скользнул
в серую муть комнаты, я сразу разглядел на конверте тре-
вожный овал штемпеля - письмо было срочное.
Отец ненавидит телеграммы, и за все семь лет моей са-
мостоятельной городской жизни он лишь дважды присы-
лал срочные депеши с овальным штемпелем: в первой
сообщал о смерти мамы, во второй - о несчастье с ним
самим, когда он сломал обе ноги, и вот теперь третье пись-
мо. Я надорвал конверт, и, только дочитав до конца, пе-
ревел дух. «Надеюсь, ты не забыл, - писал отец, - что доч-
ка Муллеров Хедвиг, для которой ты подыскивал комнату,
приезжает сегодня, поезд будет у вас в 11.47. Постарайся
ее встретить, цветов купи и вообще будь с ней понривет-
1 „Das Brot der frühen Jahre" by Heinrich Brill
©1955, 1980, 2006, Verlag Kiepenheuer 8c Witsch GmbH & Co. KG,
Cologne/Germany.
352
ливей. Представь, каково у нее на душе: девочка первый
раз едет в город совсем одна, не знает ни улицы, где будет
жить, ни как добраться, вокруг одни чужие лица, а в пол-
день на вокзале всегда толкучка, она там вконец растеря-
ется. Сам посуди: ей всего двадцать, она хочет стать учи-
тельницей и вот приехала в незнакомый город учиться.
Жаль, что ты не можешь больше навещать меня каждое
воскресенье, очень жаль. Искренне твой, отец».
Я потом часто размышлял, как бы все обернулось, не
встреть я тогда Хедвиг на вокзале: я угодил бы в иную,
совсем иную жизнь, как по ошибке садишься не в свой
поезд, - в жизнь, которая прежде, до встречи с Хедвиг,
казалась мне «вполне терпимой». Так, по крайней мере,
я мысленно ее называл, эту жизнь, что стояла для меня
наготове, как поезд по другую сторону платформы, в ко-
торый я чуть было не вскочил, - это сейчас, снова и сно-
ва прокручивая ее в воображении, я понимаю, что жизнь,
казавшаяся мне «вполне терпимой», была бы сущим
адом; я вижу себя в этой жизни, вижу свою неприкаянную
улыбку, слышу свой голос - так порой видишь во сне бра-
та-близнеца, которого у тебя никогда не было, хоть ты
и знаешь его улыбку, слышишь его голос - улыбку и голос
того, кто жил за долю секунды до тебя и всего лишь миг,
пока семя, несшее в себе его жизнь, не пропало втуне.
Помню, я еще удивился, с чего вдруг отец именно это
письмо вздумал отправить срочной почтой, и даже не
знал, смогу ли выкроить время, чтобы встретить эту са-
мую Хедвиг, ведь с тех пор, как я работаю техником по
ремонту и профилактике стиральных машин, выходные
и понедельник у меня самые бойкие дни. Потому что как
раз по субботам и воскресеньям отцы семейств торчат
дома и обожают повозиться со стиральными машинами,
дабы удостовериться в отменном качестве и безотказнос-
ти новоприобретенной модной и дорогой игрушки; - ну,
а мне остается только сидеть на телефоне и ждать вызо-
вов, по которым приходится порой тащиться бог весть
куда, на самую окраину, а то и в пригород. Едва зайдя
в дом, я уже с порога чую вонь пережженных контактов
353
и паленой резины или обнаруживаю на кухне пышные
сугробы мыльной пены, что ползет из пасти агрегата,
словно в мультфильме, я застаю затравленных мужчин
и рыдающих женщин, которые из нескольких кнопок,
что им полагалось нажать, одну нажать забыли либо, на-
оборот, нажали два раза, и тогда я упиваюсь собственной
вальяжностью, неспешной деловитостью, с какой до-
стаю из сумки инструменты, упиваюсь своим сосредото-
ченным видом, когда, хмуря лоб и для важности слегка
выпятив губы, сперва тщательно выискиваю, а затем ус-
траняю неисправность, колдуя над ручками и кнопками,
проводами и контактами, упиваюсь ровной любезностью
своей улыбки, с которой, залив воду и строго по инструк-
ции насыпав нужную дозу стирального порошка, вклю-
чаю машину и снова объясняю хозяевам порядок всех
операций, а после, уже моя руки, снисходительно выслу-
шиваю дилетантский лепет главы семейства, который
счастлив, что его технические познания, оказывается,
кто-то принимает всерьез. И, разумеется, он обычно уже
не слишком вникает в такие мелочи, как время работы
и километраж проезда, проставленные мной в квитан-
ции, а я все с тем же невозмутимым видом сажусь в ма-
шину и качу к месту очередной домашней катастрофы.
И так по двенадцать часов в сутки, без выходных,
и лишь от случая к случаю вечерок в кафе Иооса вместе
с Вольфом и Уллой; а по воскресеньям вечерняя месса, на
которую я обычно опаздывал, и, войдя, первым делом
я испуганно смотрел на священника, стараясь по его жес-
там угадать, началось причащение или еще нет, и облег-
ченный вздох, если причащение еще не началось, и уста-
лость, что необоримо влекла меня на ближайшую скамью,
где я порой тут же засыпал, пробуждаясь лишь от звона
колокольчика, которым причетник извещал о конце служ-
бы. В иные часы я ненавидел себя, свою работу, свои руки.
В тот понедельник усталость навалилась прямо с утра,
от воскресенья оставалось еще шесть вызовов, и я слышал,
как хозяйка в прихожей говорит кому-то по телефону:
354
- Да-да, я обязательно ему передам.
Я сел на кровати, закурил и стал думать об отце.
Я видел, как у нас, в Кнохте, он тащится вечером через
весь город на вокзал, чтобы отправить письмо с десяти-
часовым поездом; видел, как он бредет по площади мимо
церкви, мимо дома Муллеров, потом узкой аллеей вдоль
истерзанных, покалеченных деревьев; как после, чтобы
срезать путь, он отпирает тяжелые ворота гимназии и,
ступив под темные своды арки, входит на школьный
двор, и взгляд его, привычно скользнув по желтой шту-
катурке стен, сразу отыскивает окна его, отцовского,
класса; как он обходит дерево посреди двора, ствол ко-
торого провонял мочой - его исправно метит собака
школьного смотрителя; я видел, как отец отпирает своим
ключом заднюю калитку, открытую обычно лишь от без
пяти восемь до восьми специально для приезжих учени-
ков, что спешат в школу с вокзала, а Хоншайд, наш смот-
ритель, стоя возле калитки на страже, бдительно следит,
дабы свои, местные, не воспользовались льготой для
приезжих, - к примеру, Альфред Груз, сын начальника
станции, которому приходилось ежедневно делать длин-
ный, нудный крюк, огибая целый квартал, только пото-
му, что он был «из местных».
Летними вечерами закатное солнце алым заревом раз-
ливалось в незрячих окнах школы. В последний год, что
я жил в Кнохте, мы с отцом часто ходили этой дорогой
на вокзал отправить матери письмо или посылку с поез-
дом, который идет в противоположную сторону и в по-
ловине одиннадцатого прибывает в Брохен, где мать
тогда лежала в больнице.
И обратно отец обычно вел меня той же дорогой через
школьный двор, это сокращало путь минуты на четыре,
к тому же не надо было обходить унылый жилой квартал
с его безобразной казенной застройкой, а кроме того,
отцу, как правило, нужно было прихватить из школы кни-
гу или стопку тетрадей. При воспоминании о тех летних
воскресных вечерах в пустой гимназии на меня до сих
пор накатывает тоска: серый полумрак коридоров, неле-
355
пые, сиротливые гимназические фуражки, позабытые
на вешалках возле классных дверей, поблескивающий
свежей мастикой пол, тусклое мерцание бронзовой по-
золоты на памятнике павшим гимназистам, над ним бе-
лоснежным пятном - зияющий прямоугольник на стене,
где прежде висел портрет Гитлера, а возле учительской
кроваво-красным бликом отсвечивает ворот мундира на
портрете Шарнхорста1.
Однажды я решил стащить заготовленный, уже с пе-
чатью, бланк гимназического аттестата, что лежал на
столе в учительской, но бланк оказался таким неподат-
ливо жестким и так зашуршал, когда я попробовал сунуть
его под рубашку, что отец - он стоял возле книжного шка-
фа - обернулся, гневно выхватил глянцевитый лист
у меня из рук и бросил на место. Он не стал его расправ-
лять, разглаживать и не попрекнул меня ни словом, но
с того раза мне полагалось ждать в коридоре один на
один с кроваво-красным воротником Шарнхорста, один
на один с алыми губами Ифигении2 на картине возле две-
рей старшего класса, на мою долю было оставлено лишь
ожидание, темно-серый полумрак коридора да еще из-
редка, для разнообразия, взгляд через глазок в унылую
пустоту классной комнаты. Как-то раз я нашел на свеже-
натертом полу червонного туза - того же алого цвета,
что и губы Ифигении, что и воротник Шарнхорста,
а сквозь резкий запах мастики слабо пробивался дразня-
щий аромат буфета, школьных завтраков. Возле каждой
двери на линолеуме был ясно различим круглый след от
огромной суповой кастрюли, и запах горячего супа, одна
только мысль об этой кастрюле, которую в понедельник
принесут и поставят у дверей нашего класса, будили во
мне такой голод, что ни кровавый воротник Шарнхорста,
1 Шарнхорст, Герхард (1755-1813) - прусский генерал, участник ос-
вободительной войны 1813 г. против Наполеона, в которой и погиб.
2 Ифигения - дочь царя Агамемнона, который ради дарования
греческому флоту попутного ветра согласился принести ее в жертву
богине Артемиде. Один из классических сюжетов мировой литера-
туры (Гете, «Ифигения в Тавриде»).
356
ни алые уста Ифигении, ни красное сердечко червонно-
го туза не могли его заглушить. И когда мы отправлялись
домой, я всякий раз начинал упрашивать отца заглянуть
к Фундалю, владельцу пекарни, просто заглянуть - и все,
сказать «добрый вечер» и как бы невзначай спросить, не
осталось ли у него буханки хлеба или куска темно-серой
коврижки с прослойкой повидла посередке, красного,
как воротник Шарнхорста. И пока мы темными, глухими
переулками брели к дому, я проговаривал отцу весь диа-
лог, который следует провести с Фундалем, дабы придать
нашему визиту налет случайности. Я сам дивился своей
изобретательности, и чем ближе подходили мы к лавке
Фундаля, тем настойчивее были мои мольбы и тем не-
принужденнее звучал воображаемый диалог, который
отцу надлежало провести с Фундалем. Отец только энер-
гично тряс головой, сын булочника учился в его классе,
и учился плохо, но когда мы подходили к дому Фундаля,
он в нерешительности останавливался. Я знал, как ему
противно, но упрямо твердил свое, и отец всякий раз,
словно солдатик в кинокомедии, как-то залихватски, по-
строевому, всем корпусом поворачивался и, подойдя
к двери, нажимал кнопку звонка, - это в воскресенье,
в десять вечера; дальше неизменно разыгрывалась одна
и та же сцена: кто-то из домочадцев Фундаля, но сам он -
никогда, открывал дверь, отец смущенно мялся, от вол-
нения забывал даже сказать «добрый вечер», и сын
Фундаля, дочь либо супруга, - словом, тот, кто стоял пе-
ред нами в дверях, кричал куда-то назад, в темную глуби-
ну прихожей:
- Отец! Господин учитель...
И отец безропотно ждал на пороге, а я, стоя у него за
спиной, по запахам старался определить, что у Фундалей
сегодня на ужин, - из дома неслись ароматы тушеного
мяса, жареного сала, а если была открыта дверь в подвал,
пахло хлебом. Потом показывался сам Фундаль, нетороп-
ливо шел в лавку, выносил буханку, которую никогда не
заворачивал в бумагу, протягивал хлеб отцу, и отец брал
молча, ни слова не говоря. В первый раз у нас не было
357
с собой ни портфеля, ни бумаги, и отец до самого дома
так и нес буханку под мышкой, а я молча шел рядом и ук-
радкой следил за выражением его лица: это было, как
всегда, веселое и даже гордое лицо независимого чело-
века, и со стороны никто не смог бы догадаться, как
скверно у отца на душе. Я хотел было забрать у него хлеб,
но он только мягко покачал головой, и впредь, всякий
раз, когда мы воскресным вечером отправлялись на вок-
зал к поезду отправить маме письмо или посылку, я нахо-
дил предлог захватить с собой портфель. В иные, осо-
бенно голодные месяцы я, помню, уже со вторника на-
чинал предвкушать эту вожделенную внеурочную
буханку, пока однажды не наступило то роковое воскре-
сенье, когда дверь распахнул сам Фундаль и по его лицу
я сразу понял, что хлеба нам больше не видать: непод-
вижные темные глаза смотрели сурово, тяжелый подбо-
родок окаменел, как у статуи, и он процедил, едва шеве-
ля губами:
- Хлеб я отпускаю только по карточкам, но даже по
карточкам только в рабочее время, а не по воскресеньям
на ночь глядя.
И захлопнул у нас перед носом дверь, ту самую, что
сейчас стала дверью его кафе, в котором по воскресень-
ям проводит свои вечера местный джаз-клуб. Я сам видел
афишу: на кроваво-красном фоне ослепительной черно-
ты негры прижимают к губам золотистые мундштуки
своих тромбонов.
Ну, а тогда минуло несколько секунд, прежде чем мы
пришли в себя и отправились восвояси, я - с никчемным
портфелем, непривычно легким и сконфуженно обмяк-
шим, будто это и не портфель вовсе, а заурядная хозяйс-
твенная сумка. Но лицо у отца было, как всегда, веселое
и даже чуточку гордое. Он обронил:
- Пришлось вчера его сыну кол влепить.
Я слышал, как хозяйка мелет на кухне кофе, как она
ласковым тихим голосом уговаривает дочурку не шуметь,
и мне все еще хотелось снова нырнуть в постель и с го-
358
ловой укрыться одеялом; уж я-то помню, какое это бла-
женство, в интернате я бесподобно умел прикидываться
больным, и так жалостливо кривил рот, изображая стра-
дание, что наш наставник, капеллан Дерихс, тотчас же
распоряжался подать мне в постель чай и грелку, а я, дож-
давшись, пока все уйдут завтракать, снова проваливался
в сон и продирал глаза только около одиннадцати, когда
в нашу спальню приходила уборщица. Фамилия уборщи-
цы была Вицель, и я до смерти боялся пронзительного
взгляда ее холодных голубых глаз, боялся проворности
ее ловких, неутомимых рук, и пока она заправляла про-
стыни, складывала одеяла, обходя мою койку, словно одр
прокаженного, ее уста вновь и вновь изрекали одну и ту
же зловещую присказку, которая и поныне угрозой зву-
чит у меня в ушах: «Нет, человека из тебя не выйдет! Не
выйдет из тебя человека! » - а ее сострадание, когда умер-
ла мама и все меня жалели, было даже невыносимей ее
угроз. Но когда после смерти мамы я снова надумал сме-
нить будущую профессию и дни напролет торчал в ин-
тернате, покуда сердобольный капеллан подыскивал для
меня новое место, а я тем временем чистил на кухне кар-
тошку либо слонялся со шваброй по коридорам, - от ее
сострадания не осталось и следа, и, едва завидев меня,
она исторгала свое мрачное пророчество: «Нет, челове-
ка из тебя не выйдет! Не выйдет из тебя человека!»
Я страшился этих слов, словно скрипучего клекота хищ-
ной птицы, и спасался бегством на кухню, где под защи-
той старшей кухарки, добрейшей госпожи Фехтер, чувс-
твовал себя в относительной безопасности: там я помо-
гал шинковать капусту на засолку и в награду за труды мог
даже рассчитывать иногда на порцию пудинга, - подкла-
дывая белые кочаны под неутомимую сечку, я сладко за-
дремывал под тихие песни молоденьких поварих.
Отдельные куплеты или строчки, которые госпожа
Фехтер считала «безнравственными» - вроде «И ночь
глухую напролет они друг с другом миловались», - девуш-
кам полагалось пропускать, напевая только мелодию. Но
горка капустных кочанов на полу кухни таяла куда быст-
359
рей, чем мне того хотелось, и вскоре наступили два кош-
марных дня, которые мне надлежало провести со шваб-
рой в руках под командованием нашей злюки Вицель.
А уж потом капеллан Дерихс подыскал для меня место
у Виквебера, и, побывав до того учеником в банке, в ма-
газине, в столярной мастерской, я начал обучаться
у Виквебера на электрика.
Совсем недавно, это уже через семь лет после интер-
ната, проезжая по улице, я вдруг увидел злюку Вицель на
трамвайной остановке, сразу же затормозил, вышел из
машины и предложил подвезти ее в город. Она согласи-
лась, но потом, уже выходя из машины возле своего дома,
ласково так, по-доброму мне сказала:
- Спасибо, конечно. Только купить машину еще вовсе
не значит стать человеком.
Я не нырнул с головой под одеяло и не стал утруждать
себя размышлениями, права Вицель или не права, пото-
му что вышел из меня человек или нет - мне было реши-
тельно все равно.
Когда хозяйка вошла ко мне с завтраком, я все еще си-
дел на кровати. Я протянул ей отцовское письмо, и пока
наливал себе кофе и намазывал бутерброд, она пробежа-
ла его глазами.
- Ну, конечно, вам надо съездить, - сказала она, кладя
письмо на поднос рядом с сахарницей. - Встретить, а по-
том и обедать пригласить. Учтите, эти молоденькие де-
вушки обычно голодные, просто вида не подают.
Она вышла, потому что телефон опять зазвонил, и я
слышал, как она снова говорит: «Да-да, я ему передам
обязательно» - а вернувшись, сообщила:
- Женщина звонила с Курбельштрассе, плачет, что-то
у нее с машиной. Умоляет приехать срочно.
- Не могу, - ответил я. - У меня еще вчерашние вызо-
вы.
Хозяйка пожала плечами и вышла, а я покончил с за-
втраком, умылся и все время думал о дочке Муллеров,
которую, в общем-то, совсем не знаю. Она должна была
360
приехать еще в феврале, и я вволю посмеялся над пись-
мами ее папаши, над его почерком, который помню по
отметкам и замечаниям на моих плачевных работах по
английскому, а особенно над стилем.
«Моя дочь Хедвиг, - писал тогда Муллер, - в феврале
намерена переехать в город, дабы приступить к заняти-
ям в Педагогической академии. Был бы весьма Вам при-
знателен, если бы Вы согласились оказать мне услугу,
I юдыскав для нее жилище. Вы, разумеется, вряд ли хоро-
шо меня помните: я директор школы им. Гофмана фон
Фаллерслебена, где Вы на протяжении ряда лет прохо-
дили общеобразовательный курс», - столь многозначи-
тельным оборотом Муллер описывал тот факт моей био-
графии, что в шестнадцать лет, вторично оставшись на
второй год, я бесславно покинул школу недоучкой.
«Однако, быть может, Вы все же не совсем меня запамя-
товали, - продолжал Муллер в том же духе, - и, смею на-
деяться, скромная просьба моя не обременит Вас чрез-
мерными хлопотами. Комнату для дочери следует подоб-
рать не слишком шикарную, но и не бедную, хорошо бы
неподалеку от Педагогической академии, однако, - если,
конечно, это возможно, - не в окраинном и тем паче не
в пригородном районе, а самое главное, - это обстоятель-
ство я подчеркиваю особо, - комнату желательно снять
недорого». Я читал это послание, и Муллер представал
в нем совсем не тем человеком, каким он остался у меня
в памяти: тот запомнился мне скорее мягким, рассеян-
ным и даже слегка неряшливым чудаком, а тут передо
мной был зануда и выжига, и два этих разных его обличья
никак не могли ужиться в моем сознании.
Одного словечка «недорого» хватило за глаза, чтобы
я, прежде вовсе не считавший Муллера достойным нена-
висти, тут же его возненавидел, ибо я ненавижу слово
«недорого». Отец мой тоже любит поразглагольствовать
о былых временах, когда полкило масла стоило марку,
а меблированная комната с завтраком - десять, когда
с тридцатью пфеннигами в кармане можно было пригла-
сить девушку на танцы, и в рассказах об этих временах
361
словечко «недорого» неизменно произносилось с уко-
ризненным придыханием, будто именно тот, к кому ад-
ресуется рассказчик, и повинен в том, что масло нынче
стоит вчетверо дороже. Мне-то все на свете цены при-
шлось изведать не понаслышке, и я хорошо их усвоил,
потому что ни по одной не мог расплатиться, когда в шес-
тнадцать годков один как перст оказался в городе: ценам
меня обучил голод; при мысли о свежеиспеченном хлебе
у меня просто мутилось в голове, и по вечерам, бывало,
я часами бродил по городу, думая только об одном: хлеба!
Глаза мои горели, колени подгибались от слабости, и я
чувствовал, как во мне пробуждается что-то волчье.
Хлеба! Я бредил хлебом, как морфинист бредит морфи-
ем. Я боялся самого себя и все время напоминал челове-
ка, который однажды читал нам в интернате лекцию
о полярной экспедиции и показывал диафильмы: он го-
ворил, что люди на Северном полюсе ели сырую рыбу,
ловили и ели тут же почти живьем, раздирая рыбину на
куски. Еще и сейчас, когда я, получив жалованье и рассо-
вав по карманам купюры и мелочь, слоняюсь по городу,
на меня накатывает порой воспоминание о волчьем стра-
хе тех дней, и тогда я накупаю хлеба, я покупаю хлеб всю-
ду, где он выставлен в витрине, свежий, теплый, благо-
уханный, - сперва две самых красивых буханки в одной
булочной, потом еще одну в следующей, и много-много
булочек, золотистых, с поджаристой хрустящей короч-
кой, я их потом оставляю на кухне у хозяйки, потому что
и четверти купленного хлеба мне одному не осилить,
а при мысли, что хлеб зачерствеет и пропадет, меня ох-
ватывает ужас.
Тяжелее всего мне пришлось в первые месяцы после
смерти мамы: учиться на электрика не хотелось, но я уже
столько всего перепробовал - был учеником в банке, в ма-
газине, в столярной мастерской, и всякий раз меня хва-
тало ровно на два месяца, я возненавидел и эту новую
профессию, а своего нового хозяина возненавидел так,
что вечерами, когда в переполненном трамвае возвра-
щался в интернат, меня просто тошнило от ненависти;
362
но я выдержал и доучился, потому что твердо решил -
я им всем докажу. Четыре раза в неделю можно было хо-
дить в госпиталь св. Винцента, где дальняя родственница
матери работала на кухне: там давали суп, иногда с хле-
бом, и всякий раз на скамейке перед окошком раздачи
я заставал четверых, а то и пятерых алчущих, таких же
голодных, как я; по большей части это были старики,
и едва окошко распахивалось, как только в нем показы-
вались полные округлые локти сестры Клары, их трясу-
щиеся руки, как по команде, тянулись к ней, да я и сам
с трудом сдерживался, чтобы не вырвать миску с супом
у нее из ладоней. Раздача супа происходила поздно вече-
ром, когда больные уже спали, - вероятно, дабы понап-
расну не смущать их души подозрениями, будто больнич-
ная благотворительность осуществляется за их счет, - и в
приемной, где мы дожидались еды, горели только две
тусклые лампочки по пятнадцать ватт, они^го и освещали
нашу трапезу. Иногда наше дружное чавканье прерыва-
лось новым стуком окошечка - сестра Клара выставляла
тарелки с пудингом; пудинг был всегда красный, такой же
пронзительно красный, как леденцовые палочки, что
продают с лотков на ярмарках, мы скопом кидались его
расхватывать, а сестра Клара, глядя на нас из окошечка,
только жалостливо качала головой и вздыхала, с трудом
сдерживая слезы. Потом говорила: «Погодите», снова
исчезала в недрах кухни и возвращалась с кастрюлькой
соуса - ядовито-желтого, как сера или как солнце на аля-
поватых картинах тех горе-художников, что сбывают
свою мазню на воскресных базарах. Мы съедали суп, съе-
дали пудинг, съедали соус, втайне с замиранием сердца
прислушиваясь, не хлопнет ли окошечко снова, - иногда
нам доставалось еще по ломтю хлеба, а раз в месяц сестра
Клара раздавала свой табачный рацион и каждый получал
по одной, а то и по две драгоценных белоснежных сига-
реты, но обычно она открывала окошечко только для
того, чтобы горестно сообщить: «Больше ничего нету».
Каждый месяц группы, кормившиеся от щедрот сестры
Клары, менялись днями, одна ходила три, другая - четы-
363
ре раза в неделю, и этот четвертый день был воскресенье,
а по воскресеньям иногда давали картошку с мясной под-
ливкой, и я целый месяц страстно ждал этого перевода
в «воскресную» смену, - наверно, с таким же вот нетерпе-
нием заключенный, ждет в тюрьме конца срока.
С тех самых пор я и ненавижу словечко «недорого»,
слишком часто я слышал его из уст своего хозяина:
Виквебер, вероятно, уже тогда принадлежал к числу тех,
кого принято называть «порядочными», - прилежен,
в деле знает толк и на свой лад даже незлобив. Мне еще
шестнадцати не было, когда я попал к нему в обучение.
В штате у него тогда было двое подмастерьев и четверо
учеников, это не считая мастера, - тот, правда, большей
частью пропадал на маленькой фабрике, которую
Виквебер тогда как раз налаживал. Он солидный чело-
век, наш Виквебер, основательный, пышет здоровьем
и жизнелюбием, и даже набожность его не лишена из-
вестной искренности. В первые дни он мне просто не
нравился, но два месяца спустя я уже люто его ненавидел
из-за одних только запахов, что доносились с его кухни,
оттуда пахло яствами, которых я в жизни не едал: домаш-
ними пирогами, тушеным мясом, поджаристым салом,
а зверюга-голод, поселившийся у меня в кишках, подоб-
ных запахов просто не выносил, он ворочался и урчал,
вздымая в моем нутре что-то горячее и кислое, и я начи-
нал ненавидеть Виквебера пуще прежнего, ведь сам-то
я ехал по утрам на работу, прихватив с собой только два
ломтя хлеба, склеенных красным повидлом, и судок хо-
лодного супа, который по идее можно было разогреть
в обеденный перерыв на соседней стройке и который
я обычно даже не успевал донести до мастерской, жадно
вылакав по дороге. Так я и приходил на работу, гремя
пустой посудиной в сумке с инструментом и уповая на то,
что какая-нибудь сердобольная клиентка предложит мне
кусок хлеба и тарелку супа, все равно что - лишь бы пож-
рать. И, как правило, мне действительно кое-что пере-
падало. Парень я был тогда застенчивый, очень тихий,
рослый, худой, и, похоже, ни одна душа не подозревала,
364
даже не догадывалась о волке, которого я ношу в своем
чреве. Однажды я случайно услыхал, как женщина, - она
не знала, что я ее слышу, - меня расхваливала, а под ко-
нец даже сказала: «И вообще - у него такой благородный
вид...». «Отлично, - подумал я, -у тебя, значит, благород-
ный вид». И стал пристальнее изучать себя в зеркале, что
висело у нас в интернатской умывальной комнате, я вгля-
дывался в свою бледную, продолговатую физиономию,
выпячивал и снова поджимал губы и думал: вот, значит,
как выглядит тот, у кого благородный вид. И громко про-
износил прямо в лицо своему отражению там в зеркале:
«Мне бы чего-нибудь пожрать...»
Отец тогда все писал, что обязательно приедет пос-
мотреть, как я устроился, но так и не приехал. А когда
я его навещал, он расспрашивал про городскую жизнь,
ну, я и рассказывал - про черный рынок, про интернат,
про свою работу; он только беспомощно тряс головой,
а стоило мне заикнуться о голодухе, - я редко об этом
заговаривал, но иногда само вырывалось, - он бежал на
кухню и притаскивал все, что было в доме съестного, -
яблоки, хлеб, маргарин, а иной раз становился к плите
и кружочками торопливо резал на сковородку вареные
картофелины, дабы накормить меня жареной карто-
шкой; однажды он вернулся совсем растерянный с коча-
ном капусты в руках и сказал:
- Больше ничего нет, но, наверно, из этого можно сде-
лать салат.
Только не в радость мне было отцовское угощение. Все
время казалось, будто я, рассказывая про жизнь в городе,
поступаю нехорошо, неправильно или, может, выража-
юсь неточно, - словом, будто я говорю неправду. А ведь
я и цены называл - на хлеб, на масло, на уголь, и отец
всякий раз приходил в ужас, но потом, похоже, всякий
раз снова забывал о ценах, хоть и переводил мне иногда
деньги, написав на квитке: «Купи себе хлеба!» - и я, полу-
чив перевод, прямо с почты шел на черный рынок, поку-
пал большую, на килограмм, а то и на полтора, буханку,
свежую, только что из пекарни, и, устроившись побли-
365
зости на скамейке или где-нибудь в развалинах, разламы-
вал хлеб пополам и ел, грязными пальцами впиваясь в по-
датливый мякиш и запихивая в рот кусок за куском; иног-
да хлеб почти дышал, внутри был еще совсем теплый,
и мгновениями мне чудилось, будто в руках у меня живое
существо, а я рву его на части, и тогда мне вспоминался
человек, читавший нам лекцию о полярной экспедиции,
про то, как люди на полюсе раздирали на куски пойман-
ную рыбу и ели ее живьем. Случалось, я решал оставить
часть буханки на потом, заворачивал в газету и засовывал
в сумку с инструментами, но, не пройдя и ста шагов, сно-
ва останавливался, извлекал хлеб из сумки, разворачивал
и прямо так, стоя посреди тротуара, доедал все до послед-
ней крошки. Если буханка была на полтора килограмма,
я наедался так, что в интернате великодушно уступал ко-
му-нибудь свой ужин, а сам тут же заваливался на койку;
я лежал, укутавшись в одеяло, блаженно, всем нутром
впитывая в себя сладость свежего хлеба и соловея от сы-
тости. Было еще только восемь вечера, и впереди меня
ждали целых одиннадцать часов сна, а сна мне тоже ни-
когда не хватало вдосталь. Вероятно, отец в ту пору ни
о чем, кроме маминой болезни, думать не мог; я, во вся-
ком случае, бывая дома, изо всех сил старался избегать
и самого слова «голод», и любых намеков на свои невзго-
ды, потому что знал - да и видел, - что сам-то он живет
куда голодней меня; он пожелтел с лица, отощал, и вид
у него был какой-то отрешенный. Потом мы ехали наве-
щать маму, и она тоже, пока я сидел возле ее койки, все
время уговаривала меня покушать, - она специально для
меня всегда приберегала «что-нибудь вкусненькое» из
своего больничного рациона или из передач других по-
сетителей: фрукты, бутылку молока, пирожное, - но я не
мог есть, я ведь знал, что у мамы плохо с легкими и ей
самой нужно усиленное питание. А она настаивала, уве-
ряла, что иначе все пропадет, отец же только горестно
причитал:
- Клэр, тебе обязательно надо кушать, тебе обязатель-
но нужно выздороветь!
866
Мама плакала, отвернув лицо к стене, а я все равно не
мог проглотить ни куска из припасенного мамой угоще-
ния. На соседней койке лежала женщина, в ее глазах
я узнавал глаза своего волка, и знал: она-то хоть сейчас
готова съесть все, что мама оставила, и чувствовал жар
маминой ладони, когда она притрагивалась к моей руке,
и видел в маминых глазах страх перед алчным взглядом
соседки. Мама смотрела умоляюще, просила:
- Сыночек, родной, поешь, я же знаю, ты у меня голо-
дный, я-то знаю, каково жить в городе.
Но я лишь тряс головой, отвечал на прикосновения
маминых рук, крепко сжимая ее ладони в своих, и взгля-
дом, только взглядом молил ее меня не упрашивать, -
и тогда она улыбалась, больше о еде не заговаривала, и я
знал, что она меня поняла. Я бормотал:
- Может, тебе лучше дома? Может, хочешь в другую
палату?
На что мама всегда отвечала:
- В других палатах мест нет, а домой меня никто не
отпустит, я ведь заразная.
А потом мы, отец и я, шли говорить с врачом, и я не-
навидел врача за его казенное равнодушие; беседуя
с нами, он всегда думал о чем-то своем, на вопросы отца
отвечал скучно, поглядывая то на дверь, то в окно, и в
ленивых движениях его красных, сытых, припухлых губ
я читал одно: мама все равно умрет. Но женщина, что
лежала на соседней койке, умерла раньше. Как-то мы
пришли в воскресенье днем, и оказалось, что ночью она
умерла, койка была пуста, а муж, которого, очевидно,
только что известили, вошел в палату и стал рыться
в тумбочке, торопясь забрать ее нехитрые больничные
пожитки: шпильки, пудреницу, нижнее белье, коробку
спичек; он проделал все это молча, деловито, даже не
кивнув нам. Низенький, тощий, он чем-то походил на
щуку: кожа темная, глазки маленькие, круглые, а когда
вошла медсестра, он разорался на нее из-за банки тушен-
ки, которой почему-то в тумбочке не оказалось.
367
- Где тушенка?! - завопил он, едва сестра появилась на
пороге. - Я ее только вчера принес, вчера вечером, в де-
сять, после работы! Не могла она ее съесть, коли ночью
померла! - В ярости потрясая шпильками жены у сестры
перед самым носом, брызжа слюной, что желтоватыми
комочками скапливалась в уголках губ, он почти виз-
жал: - Где тушенка?! Тушенку сюда! Или вы сейчас же
вернете мне консервы, или я разнесу всю вашу лавочку
к чертям собачьим!
Сестра побагровела, тоже начала кричать, и по лицу
ее я понял, что, наверно, тушенку прибрала к рукам имен-
но она. Но мозгляк не унимался, в ярости он побросал
вещи на иол и, топча их ногами, орал:
- Тушенку мне, слышите! У-у, сволочи! Жулье! Ворюги!
Убийцы!
Это продолжалось недолго, отец выбежал в коридор
звать на подмогу персонал, а я вклинился между медсес-
трой и мужчиной, который теперь от слов норовил пе-
рейти к рукоприкладству, но он был меньше и куда про-
ворней меня и все равно изловчился несколько раз уда-
рить сестру в грудь своими сухонькими коричневыми
кулачками. И тут я увидел, что сквозь гримасу злобы лицо
его ухмыляется, а зубы ощерены, как у крысы, - да, точно
такой же оскал был у дохлых крыс, когда наша кухарка
в интернате извлекала их из крысоловки.
- Отдай тушенку, потаскуха! - визжал он. - Где моя ту-
шенка?
Но тут подоспел отец в сопровождении двух дюжих
санитаров, которые живо скрутили скандалиста и выво-
локли в коридор, однако из-за закрытых дверей мы еще
несколько раз слышали его истошный вопль:
- Верните консервы! У-у, ворюги!
Когда наконец в коридоре стихло и мы переглянулись,
мама спокойно проговорила:
- Всякий раз, как он приходил, у них начиналась ру-
гань из-за денег. Она давала ему деньги на продукты. Он
все время на нее орал, доказывал, что цены опять под-
скочили, а она не верила. Они такое друг другу говорили,
368
просто ужас, а потом она давала ему денег на следующий
раз. - Мама помолчала, глянула на опустевшую койку
и тихо добавила: - Двадцать лет женаты, а сын, он у них
один был, на войне погиб. Она фотокарточку под подуш-
кой держала, достанет иногда и плачет. Карточка и сей-
час там лежит, и деньги тоже. Он их не нашел. А тушен-
ку, - закончила она совсем тихо, - тушенку она сама успе-
ла съесть.
Я попробовал представить эту жуткую картину: среди
ночи, совсем рядом с мамой, соседка, эта мрачная жен-
щина с волчьим взглядом, уже при смерти, с угрюмой
жадностью доедает мясо прямо из консервной банки.
В те годы, после смерти мамы, письма от отца прихо-
дили все чаще и становились все длинней. Обычно он
писал, что скоро обязательно выберется посмотреть, как
я устроился, но так и не выбрался; семь лет я прожил
в городе один. Тогда, после маминой смерти, он предла-
гал мне переехать обратно в Кнохту, даже подыскать для
меня подходящее место, но я не хотел уезжать из города,
я уже помаленьку вставал на ноги, начал кое-что кумекать
в делишках Виквебера и твердо решил у него доучиться.
К тому же у меня появилась своя девушка, ослепительная
блондинка, звали ее Вероникой, она работала
у Виквебера в конторе, и мы часто с ней встречались:
летними вечерами ходили гулять к Рейну, ели мороженое
в кафе, целовались в темноте, сидя у самой реки на синем
гранитном парапете набережной и свесив в воду босые
ноги. А в светлые ночи, когда можно было разглядеть
даже другой берег, добирались вплавь до середины реки,
где ржавела на отмели полуразвалившаяся баржа, и са-
дились на железную скамью, на которой когда-то, долж-
но быть, коротал вечера старик шкипер со своей стару-
хой женой, - рубку, что служила им жильем, давно раста-
щили на доски, на ее месте торчала только железная
мачта, к которой можно было прислониться. Внизу, под
палубой, хлюпая и урча, перекатывалась вода. Потом,
когда в контору Виквебера пришла работать его дочь
Улла, а Веронику уволили, мы стали видеться все реже.
369
А еще через год она вышла замуж - за пожилого вдовца,
хозяина молочной лавки, что совсем неподалеку от моей
нынешней квартиры. Когда машина в ремонте и мне при-
ходится ездить на трамвае, я часто проезжаю мимо их
магазина и почти всегда вижу там Веронику: она по-пре-
жнему блондинка и по-прежнему ослепительна, но семь
лет, что миновали с той поры, оставили свой след на ее
лице. Она пополнела, как-то вся раздалась, во дворе у нее
сушится на веревке детское бельишко, голубое и розо-
вое, розовое, наверно, дочкино, а голубое - это сыниш-
ки. Однажды, когда дверь в магазин была открыта, я уви-
дел Веронику в глубине за прилавком: своими щедрыми,
красивыми, белыми руками она разливала молоко. Мне
она прежде, бывало, приносила хлеба - ее двоюродный
брат работал на хлебозаводе - и очень любила кормить
меня из рук; с тех пор я запомнил эти руки, нежно под-
носящие кусочек хлеба к моим губам. Но однажды я по-
казал ей мамино колечко и заметил в ее глазах тот же
хищный желтоватый блеск, что мерцал в неподвижном
взгляде маминой соседки по больничной палате.
Да, за эти семь лет я слишком хорошо усвоил все цены,
чтобы спокойно слышать словечко «недорого»; недоро-
гих цен не бывает, а на хлеб они вообще всегда чуть
выше, чем следует.
Что ж, я встал на ноги - или как там это еще называет-
ся; я настолько хорошо овладел ремеслом, что Виквебер
давно уже не рискует оплачивать мой труд «недорого»,
как делал это в первые три года. У меня машина, хоть
и малолитражка, но своя, за которую я даже сполна все
выплатил, и уже отложена приличная сумма на лицен-
зию, которую я очень хочу выкупить, чтобы в любой мо-
мент иметь возможность уйти от Виквебера и стать его
конкурентом. Большинство людей, с которыми я имею
дело, относятся ко мне хорошо, и я стараюсь относиться
к ним так же. В общем, все вполне терпимо. Я знаю цену
себе, своим рукам, своим техническим навыкам, опыту
и любезному обхождению с клиентами, которые напере-
370
бой расхваливают мое обаяние и безупречные манеры, -
все это как нельзя кстати, потому что я ведь теперь не
просто техник по ремонту стиральных машин, которые
могу собирать и разбирать хоть с завязанными глазами,
я ещё и рекламный агент по их продаже, - да, я знаю себе
цену и знаю, что могу набивать эту цену еще и еще, так
что у меня все в полном ажуре, а цены на хлеб тем вре-
менем, как принято говорить, «выровнялись». Я работал
по двенадцать, спал по восемь часов в сутки, еще целых
четыре часа мне оставались на то, что принято называть
«досугом», - в часы досуга я встречался с Уллой, дочерью
моего хозяина, с которой хоть и не был помолвлен, во
всяком случае, в той форме, которую принято считать
официальной, но негласно само собой подразумевалось,
что я на ней женюсь.
Но лишь к сестре Кларе из госпиталя св. Винцента,
к той, что давала мне суп, хлеб, ядовито-красный пудинг
с желтым, как сера, соусом, к той, что подарила мне в об-
щей сложности штук двадцать сигарет, - пудинг, который
я сегодня в рот бы не взял, сигареты, которые я сегодня
бы побрезговал курить, - к сестре Кларе, что давно по-
коится в земле, за городом, в тиши монастырского клад-
бища, - к ней одной мое сердце питает куда больше не-
жности и тепла, чем ко всем прочим женщинам, с кото-
рыми я познакомился просто так, бывая где-то с Уллой:
я смотрел им в глаза, я смотрел на их руки и ясно видел
цену, которую придется заплатить, и тогда с меня мигом
слетал весь мой хваленый шарм, а с них - весь их маска-
рад, все благоуханные ароматы, весь их безупречный
лоск, цену которому я слишком хорошо знаю, - и я будил
в себе волка, что все еще дремлет во мне, будил свой го-
лод, который обучил меня ценам, - нежно склоняясь
в танце над девичьей шеей, я слышал утробный рык и ви-
дел, как прелестная ручка в моей ладони или у меня на
плече превращается вдруг в когтистую лапку, готовую
вырвать у меня хлеб. Лишь очень немногие одаривали
меня просто так: отец, мать да еще иногда девчонки
с фабрики...
371
II
Я обтер бритву гигиенической салфеткой - у меня воз-
ле умывальника висит целая пачка таких салфеток, мне
их дарит агент парфюмерной фирмы; на каждом листоч-
ке отпечатаны алые женские губки, а под алыми губками
надпись: «Пожалуйста, не стирайте вашу помаду поло-
тенцем!» Есть у меня и другие салфетки, на них изобра-
жена мужская рука с бритвой, разрезающей полотенце,
там и надпись другая: «Пожалуйста, вытирайте вашу
бритву только нашими салфетками!» - но я предпочитаю
эти, с алыми женскими губками, а те, с бритвой, дарю
детям хозяйки.
Я забрал моток кабеля, который Вольф занес мне вче-
ра вечером, сгреб деньги с письменного стола, куда я их
обычно бросаю накануне, придя с работы и вывернув все
карманы, - и, уже выходя из комнаты, услышал телефон-
ный звонок. Хозяйка снова сказала:
- Да, я обязательно ему передам, - а потом посмотрела
на меня и молча протянула трубку. Я покачал головой,
но она кивнула, и глаза у нее были такие серьезные, что
я подошел. Женский голос что-то лепетал сквозь рыда-
ния, я сумел разобрать только:
- Курбелыитрассе, пожалуйста, приезжайте, прошу
вас!
Я сказал:
- Хорошо, приеду.
Но женский голос продолжал всхлипывать и причи-
тать, я понял только:
- Муж... мы поругались... пожалуйста, приезжайте пос-
корее...
Я повторил:
- Хорошо, я приеду, - и повесил трубку.
- Не забудьте про цветы, - напомнила хозяйка. - И при-
гласите ее поесть. Будет как раз обеденное время.
Про цветы я забыл, на вокзал пришлось ехать с самой
окраины, хотя совсем рядом у меня оставался еще один
заказ, за который спокойненько можно было вписать
372
в квитанцию липовый километраж плюс время проезда.
Ехал я быстро, было уже полдвенадцатого, а поезд
в 11.47. Я знаю этот поезд, по понедельникам часто на
нем возвращался, когда ездил на воскресенье к отцу.
И пока ехал к вокзалу, все пытался представить, как вы-
глядит эта девушка, дочка Муллера.
Семь лет назад, в тот последний год, когда я жил дома,
мне случалось ее видеть; в доме Муллеров я в тот год был
ровно двенадцать раз - по одному разу в месяц, когда от-
носил пачку тетрадок по иностранному языку, которые
отец регулярно обязан был просматривать. На послед-
ней странице каждой тетрадки в самом низу красовались
аккуратные подписи всех троих преподавателей иност-
ранных языков: My - это был Муллер, Цбк - это Цубанек,
и Фен - это уже подпись отца, от которого я унаследовал
фамилию Фендрих.
Отчетливей всего в доме Муллера мне запомнились
почему-то темные пятна на стенах: до самых окон второ-
го этажа светлую зелень штукатурки омрачали темные
облачка сырости, что ползла от земли; фантастические
эти разводы напоминали карты из какого-то таинствен-
ного атласа - летом они обсыхали по краям, отчего на
пятнах появлялись белесые ободки, похожие на струпья
проказы, но и в самую жару облачка никогда не испаря-
лись до конца, упорно храня свою темно-серую влажную
сердцевину. Осенью же и зимой сырость снова распол-
залась, легко преодолевая белесые струпья ободков
и расплываясь, как чернильная клякса на промокашке -
безнадежно и неудержимо. Хорошо помнилась мне и не-
ряшливость Муллера, вялое шарканье его шлепанцев по
полу, его длинная трубка, кожаные переплеты на книж-
ных полках и фотография в прихожей, на которой кра-
совался сам Муллер - еще молодой, в пестрой студенчес-
кой шапочке, а под фотографией вензелями и завитуш-
ками выведено «Тевтония»1 или еще какая-то «...ония».
1 Тевтония - латинское название Германии, которым часто имено-
вались студенческие корпорации.
373
Иногда я видел и сына Муллера, он на два года моложе
меня, когда-то мы учились в одном классе, но в ту пору
я уже безнадежно от него отстал. Коренастый, крепко
сбитый, с короткой стрижкой, похожий на молоденько-
го буйволенка, он старался, исключительно по доброте
душевной, не обременять меня своим обществом долее
одной минуты, очевидно, ему было тягостно со мной
разговаривать, потому что приходилось следить за ин-
тонациями, вытравляя из них все, что, как он считал,
может меня обидеть: сочувствие, снисходительность
и наигранную фамильярность. Поэтому, встречая меня,
он ограничивался натужно-бодрым приветствием и сра-
зу же вел к отцу в кабинет. И только два раза я видел доч-
ку Муллера - щупленькую девчонку лет двенадцати или
тринадцати: в первый раз она играла в саду с пустыми
цветочными горшками - возле темно-зеленой замшелой
стены она выстроила из этих веселых, красноватых гор-
шков что-то вроде пирамиды и испуганно вздрогнула,
когда женский голос вдруг позвал: «Хедвиг!» - казалось,
ее испуг передался и всей ненадежной конструкции, по-
тому что горшок, увенчавший вершину пирамиды, вдруг
покачнулся, зашатался и скатился вниз, разбившись
о темный влажный цемент садовой дорожки.
В другой раз я увидел ее в коридоре возле кабинета
Муллера: в корзине для белья она устроила колыбель для
своей куклы; светлые волосы, ниспадающие на хрупкую
детскую шею, казались в полумраке прихожей почти
зеленоватыми, и я услышал, как она, склонившись над
куклой - самой куклы было не видно - тихо напевает
загадочную мелодию, время от времени вставляя в нее
совершенно непонятное слово, а может, имя: Зувейя-зу-
зу-зувейя; а когда я проходил мимо, она подняла глаза
и на меня глянуло худенькое, бледное личико в обрамле-
нии длинных, тонких прядей золотистых волос.
Выходит, эта девчушка и есть та самая Хедвиг, для кото-
рой я теперь подыскал комнату.
Надо заметить, что комнату, какую заказал мне Муллер,
ищут в нашем городе, наверное, тысяч двадцать желаю-
374
щих; а комнат таких на весь город, пожалуй, от силы две,
а то и вообще одна, и сдает такую комнату разве что некий
безвестный ангел, чудом затесавшийся среди прочих
смертных, - мне-то повезло, у меня как раз такая комната,
я нашел ее в ту пору, когда упросил отца забрать меня из
интерната. Комната просторная, небогато, но удобно об-
ставленная, и все четыре года, что я в ней живу, длятся
как один миг бесконечного блаженства; при мне здесь
родились дети хозяйки, младшему я даже стал крестным
отцом, потому что именно я среди ночи вызвал акушерку.
В первые месяцы - я в ту пору все равно вставал ни свет
ни заря - я согревал Роберту молоко и кормил его из бу-
тылочки, потому что сама хозяйка, вымотавшись за ночь,
но утрам крепко спала и у меня не хватало духу ее будить.
Муж у нее - один из тех лодырей, что выдает себя за «ху-
дожника по призванию», чей талант сломлен превратнос-
тями судьбы и незаслуженно обойден славой: он готов
часами оплакивать свою утраченную юность, якобы за-
губленную войной.
- Нас обманули, - сетует он, - украли у нас лучшие годы
жизни, самый расцвет, от двадцати до двадцати восьми...
Прикрываясь этой своей украденной юностью, он за-
нимается всяческой ерундой, а жена не только смотрит
на это сквозь пальцы, но даже поощряет и финансирует
его причуды, - он, видите ли, пишет картины, проекти-
рует дома, сочиняет музыку... Ни того, ни другого, ни
третьего, - по крайней мере на мой взгляд, - он толком
не умеет, хотя время от времени кое-какие заработки ему
перепадают. По всей квартире на стенах красуются его
эскизы: «Вилла писателя в Альпах», «Вилла скульптора»
и так далее, и на всех этих эскизах полным-полно акку-
ратных, искусственных деревьев, как их рисуют архитек-
торы, а я ненавижу эти архитектурные деревья, потому
что вот уже пятый год любуюсь на них изо дня в день.
Советы его я принимаю молча, как микстуру, которую
выписал по дружбе знакомый врач.
- У нас в городе, - начинает он издалека, - в ваши годы,
когда я тоже еще гулял холостяком, мне пришлось прой-
375
ти через такое, чего я врагу не пожелаю, а тем более
вам, - и я должен смекнуть, что он имеет в виду квартал
проституток.
Вообще-то муж моей хозяйки по-своему очень даже ми-
лый человек, но, на мой взгляд, полный болван, един-
ственная одаренность которого проявилась в умении
сохранить любовь своей жены и наплодить с ней очаро-
вательных детишек. Хозяйка же у меня - высокая, бело-
курая красавица, в которую я одно время был влюблен до
беспамятства: тайком целовал ее передник, ее перчатки,
а от ревности к ее болвану-мужу не мог заснуть по ночам.
Однако она любит его, так что, выходит, мужчине вовсе
не обязательно быть работящим и вообще преуспевать,
чтобы пользоваться любовью такой женщины, - женщи-
ны, которой я до сих пор восхищаюсь. Иногда он стреля-
ет у меня немного деньжат, чтобы сходить в одно из так
называемых артистических кафе, щегольнуть там аляпо-
ватым галстуком и нечесаной шевелюрой, вылакав целую
бутылку дешевого шнапса, - и я даю ему эти несколько
марок, потому что боюсь обидеть его жену, унизив его
отказом. А он знает об этом и пользуется, потому что на-
делен той хитростью, без которой все лентяи подохли
бы с голода. Он и есть лентяй, но из тех, кто всем видом
старается показать, будто его жизнь - сплошная импро-
визация, а он, мол, по части импровизации большой мас-
так, хотя я-то уверен, что даже этого он толком не умеет.
Мне всегда казалось, что второй такой комнаты, как
у меня, не сыскать, - тем сильнее было мое изумление,
когда я нашел для дочки Муллера почти такую же в самом
центре, в старом городе, в доме, где салон-прачечная,
куда я регулярно наведываюсь по службе - проверяю, не
износились ли резиновые прокладки, меняю обветша-
лую проводку, чтобы не закоротило, подкручиваю для
профилактики слабые болты. Я люблю старый город,
эти уютные кварталы, что за последние полвека меняли
своих жителей и домовладельцев словно почтенный ста-
рый фрак, - бог весть когда надетый однажды к свадьбе,
он потом переходит к обедневшему дядюшке, который
376
в свободное время не брезговал приработками музыкан-
та, а после, заложенный, да так и не выкупленный род-
ней этого умершего дядюшки, фрак из ломбарда попада-
ет на аукцион и перекочевывает в руки костюмера, а тот
по умеренной цене сдает его напрокат обнищавшим
аристократам, внезапно приглашенным на прием к пос-
лу некоего зарубежного государства, местонахождение
которого они тщетно пытаются разыскать в географи-
ческом атласе своего младшего сына.
Именно там, в доме, где салон-прачечная, я и подыскал
для дочки Муллера комнату, почти полностью удовлет-
ворявшую запросам ее папаши: просторную, со скром-
ной, но вполне приличной меблировкой и большим ок-
ном, из которого открывался вид на старый, еще арис-
тократических времен, господский сад; хоть и самый
центр - а после пяти вечера здесь покой и благодать.
Комнату я снял с первого февраля. А потом началась
морока, потому что в конце января Муллер вдруг напи-
сал, что дочь заболела и сможет приехать только в сере-
дине марта, а посему нельзя ли устроить так, чтобы ком-
нату за дочерью оставить, но плату за проживание не
взимать. Прочитав такое, я разразился яростным посла-
нием, в котором очень доходчиво ему объяснил, как об-
стоит в городе с жильем, и, признаюсь, был потом при-
стыжен смиренным ответом старика, немедленно согла-
сившегося оплатить эти злосчастные полтора месяца.
О самой девушке я за все это время вообще не успел
подумать, - только удостоверился, прислал ли Муллер
деньги, как обещал. Он их прислал, и когда я об этом ос-
ведомился, хозяйка задала мне вопрос, который уже за-
давала в первый день, когда я смотрел комнату:
- Это не ваша девушка? Это точно не ваша девушка?
- Господи, - ответил я со злостью, - я же сказал: я ее
вообще не знаю.
- Учтите, я не потерплю, чтобы... - начала она, но я ее
перебил.
- Знаю, знаю, чего вы не потерпите, но я вам еще раз
повторяю: мы даже не знакомы.
377
- Допустим, - ухмыльнулась она, и за одну эту ухмылку
я ее возненавидел. - Я ведь только потому спрашиваю,
что для помолвленных я иногда делаю исключение.
- О, господи, - простонал я, - только помолвки мне
недоставало. Да успокойтесь вы, ради бога.
Но она, похоже, не очень-то успокоилась.
На вокзал я опоздал минут на пять, и, бросая в прорезь
автомата монетку и дожидаясь, пока автомат выдаст пер-
ронный билет, все пытался припомнить девчушку, кото-
рая тогда возле дверей муллеровского кабинета, куда
я пробирался в потемках с очередной стопкой тетрадок
по иностранному языку, тянула свое загадочное «Зувейя».
Я встал на виду, перед лестницей, что ведет с перрона,
и твердил себе: блондинка, двадцать лет, будущая учи-
тельница, - но, вглядываясь в людской поток, устремив-
шийся мимо меня к выходу, вскоре убедился, что на све-
те, очевидно, полным-полно двадцатилетних блонди-
нок, - столько их сошло с этого поезда, и у каждой был
в руках чемодан, и каждая, судя по выражению лица,
вполне могла в будущем стать учительницей. А еще я по-
нял, что нет у меня ни сил, ни охоты приставать хоть
к одной из них с расспросами, и тогда, сунув в рот сига-
рету, я закурил и отошел в сторонку, - и тут возле перрон-
ной ограды заметил одинокую фигурку: примостившись
на чемодане, девушка, видимо, уже довольно давно сиде-
ла у меня за спиной; волосы у нее были темные, а пальто -
зеленое, цвета первой травы, что пробилась теплой дож-
дливой ночью, оно было такое зеленое, что, казалось,
я прямо слышу запах этой первой муравы; а волосы были
темные, как шиферная крыша после дождя, и белое, уди-
вительно белое лицо, почти как свежая побелка стен,
сквозь которую тепло просвечивает охра. Я даже решил,
что она так накрасилась, но она вовсе не была накраше-
на. Я смотрел на это ярко-зеленое пальто, на это лицо,
и внезапно ощутил страх, тот страх, который, должно
быть, испытывают первооткрыватели, ступая на новую
землю и зная, что другая экспедиция тоже в пути и, воз-
можно, уже водрузила на этой земле свой флаг, объявив
378
ее своим владением, - страх первооткрывателя, который
чувствует, что все муки, все тяготы и невзгоды, весь смер-
тельный риск долгого и опасного путешествия могут
оказаться напрасными. Это лицо вошло в меня сразу
и врезалось до самой сердцевины, как тяжелый чекан,
что, опустившись вместо упругого серебра на податли-
вый воск, расплющивает и прошибает его напрочь, -
меня будто пронзило насквозь, но рана почему-то не
кровоточила, и на какой-то безумный миг мною овладело
желание немедленно это лицо разрушить - так художник
вдребезги разбивает граверную доску, сняв с нее один-
единственный оттиск.
Я выронил сигарету и побежал, хоть нас и разделяло
всего шесть шагов. Но едва я очутился перед ней, страх
исчез. Я спросил:
- Я могу чем-нибудь вам помочь?
Она улыбнулась и кивнула:
- Можете, если знаете, как попасть на Юденгассе.
- Юденгассе? - переспросил я, не веря своим ушам:
так бывает во сне, когда слышишь свое имя и никак не
можешь сообразить, что зовут именно тебя. Да, я был не
в себе и, кажется, впервые в жизни понимал, что это зна-
чит - быть не в себе. - Юденгассе? - повторил я еще раз. -
Ах, Юденгассе! Ну конечно! Пойдемте!
Словно завороженный, я смотрел, как она встает, с не-
которым удивлением взглянув на меня, сама берет тяже-
лый чемодан, и даже не подумал ей помочь, - я настоль-
ко оторопел, что напрочь забыл о всякой там вежливос-
ти. От мысли, которая в тот миг еще не вполне дошла до
моего сознания, - что она и есть Хедвиг Муллер, хотя
это первое, что должно было прийти мне в голову, едва
девушка произнесла название улицы, - от этой мысли
я чуть не ошалел. Нет, тут что-то не так, тут какая-то пу-
таница: я был настолько убежден что дочь Муллера -
блондинка, одна из тех бессчетных блондинок с лицами
будущих учительниц, которые совсем недавно проходи-
ли перед моим взором, что просто не мог признать в ней
дочку Муллера, и даже сегодня меня иной раз одолевают
379
сомнения, действительно ли ее так зовут, и я не без ро-
бости произношу ее имя, ибо мне-то кажется, что насто-
ящее ее имя мне еще только предстоит отыскать.
- Да-да, - сказал я в ответ на ее вопрошающий взгляд, -
пойдемте, пойдемте же, - и пропустил ее с тяжелым че-
моданом вперед, а сам последовал за ней к турникету.
И в те минуты, идя за ней следом, понял, что буду вла-
деть ею и ради того, чтобы владеть ею, готов сокрушить
все, что встанет у меня на пути. Я видел, как крушу сти-
ральные машины, как вдребезги разбиваю их тяжелен-
ным молотом. Я смотрел на спину Хедвиг, на ее шею, на
ее руки, смотрел на костяшки пальцев, побелевшие от
тяжелой ноши. Я ревновал ее к контролеру, что посмел
на секунду коснуться ее руки, когда она протянула ему
билет, ревновал к асфальту перрона, по которому ступа-
ли ее ноги, и только почти у самого выхода сообразил,
что надо взять у нее чемодан.
- Простите, - пробормотал я, подскочив к ней и заби-
рая чемодан.
- Очень мило с вашей стороны, что вы пришли меня
встретить, - сказала она.
- Как? - изумился я. - Разве вы меня знаете?
- Ну конечно, - она засмеялась. - Ведь ваша фотокар-
точка всегда стоит на письменном столе у вашего отца.
- Вы знаете моего отца?
- Еще бы, - ответила она. - Он же у нас преподавал.
Я сунул чемодан на заднее сиденье, поставил рядом ее
сумку и помог ей сесть в машину, - так я впервые прикос-
нулся к ее ладони, к ее локтю: округлый и крепкий ло-
коть, большая, но удивительно легкая ладонь, легкая,
прохладная и сухая, - а когда я обходил машину, чтобы
сесть за руль, я вдруг остановился перед радиатором и от-
крыл капот, сделав вид, будто мне надо что-то посмот-
реть в моторе, но смотрел только на нее, замершую там,
в машине, за ветровым стеклом, и внезапно ощутил
страх, но уже не тот, прежний страх, что ее может от-
крыть и завоевать кто-то другой, тот страх исчез, ибо
я знал, что отныне не отойду от нее ни на шаг, ни в этот
380
день, ни в дни, которые будут после, во все те дни, сумма
которых зовется жизнью. Нет, то был совсем новый
страх, страх перед тем, что теперь неминуемо должно
случиться: поезд, в который я собирался сесть, был готов
к отправлению, стоял под парами, пассажиры заняли
свои места, семафор открыт, кондуктор в красной фу-
ражке поднял свою лопаточку, и все ждут только меня,
а я уже вскочил на подножку, все ждут, когда я наконец
войду в вагон, - но в этот самый миг я спрыгнул. Я думал
о бесконечных разговорах по душам, которые мне пред-
стоит выдержать, и понял вдруг, что всегда ненавидел
разговоры по душам, всю эту нескончаемую и бессмыс-
ленную болтовню, унылые, бесплодные препирательс-
тва - кто виноват, а кто нет, попреки, скандалы, телефон-
ные звонки, письма, вину, которую мне придется на себя
взвалить, - вину, которая уже на мне. Я видел свою пре-
жнюю, вполне «терпимую» жизнь - она работала на хо-
лостом ходу, как какая-то удивительно сложная машина,
при которой не было механика; меня при ней не было;
движок пошел вразнос, расшатывались болты, поршни
раскалились докрасна, уже летели в воздух какие-то же-
лезяки и воняло гарью.
Я давно закрыл капот и, опершись локтями на нос ма-
шины, просто смотрел сквозь ветровое стекло на ее
лицо, разделенное косой полоской «дворника» на нерав-
ные части: мне казалось непостижимой загадкой, как это
ни один мужчина до сих пор не заметил, до чего она пре-
красна, почему еще ни один не распознал ее красоту, -
или, быть может, эта красота явилась на свет лишь в тот
миг, когда я узрел ее?
Она взглянула на меня, когда я влез в машину и уселся
за руль, и в глазах у нее я прочел страх, что я сейчас что-
нибудь скажу или, не дай бог, сделаю, но я ни слова не
сказал, молча тронул машину с места, и мы поехали в го-
род; лишь иногда, делая правый поворот, я краем глаза
видел ее профиль и заметил, что она тоже искоса на меня
поглядывает. Я въехал на Юденгассе и уже сбавил ско-
рость, чтобы остановиться перед домом, где ей предсто-
381
яло жить, но я понятия не имел, что мне делать, когда
мы остановимся, вылезем из машины и войдем в дом, и,
рванув дальше, проехал всю Юденгассе, потом прокатил
ее чуть ли не по всему городу, снова вывернул на вокзал,
с вокзала той же дорогой вернулся на Юденгассе и толь-
ко теперь остановил машину.
Я не сказал ни слова, помогая ей выйти из машины
и снова почувствовал в своей левой руке ее легкую сухую
ладонь и крепкий округлый локоть. Я взял ее чемодан,
подошел к парадному, позвонил и даже не позволил себе
на нее оглянуться, зная, что она, прихватив сумку, идет
за мной следом. Я первым, с чемоданом, вошел в дом,
взбежал наверх, поставил чемодан перед дверью и, уже
спускаясь вниз, встретил Хедвиг: с сумкой в руках, она
медленно поднималась по лестнице. Я не знал, как к ней
обратиться, Хедвиг - неудобно, по фамилии - тем более,
поэтому я просто сказал:
- Через полчаса я заеду, и мы поедем обедать, хорошо?
Она только кивнула, глядя куда-то мимо, и лицо у нее
было такое, будто она что-то глотает и никак не может
проглотить. Больше я ничего не стал говорить, сбежал
вниз, сел в машину и поехал, сам не знаю куда. Я не пом-
ню, по каким улицам ехал, о чем думал, помню только,
что почувствовал себя бесконечно одиноко в машине, на
которой прежде почти всегда ездил один, лишь изредка
вдвоем с Уллой, и я все пытался вспомнить, вообразить,
как же это было час назад, когда я - еще без Хедвиг - ехал
к вокзалу.
Но я не мог, не мог вспомнить, как это было: да, я ви-
дел самого себя в своей машине, видел, как я один еду
к вокзалу, но это был как бы и не я вовсе, а мой брат-близ-
нец, с которым мы хоть и похожи как две капли воды, но
только внешне, а так - ничего общего. Опомнился я,
только поняв, что прямиком рулю к цветочному магази-
ну, - я остановил машину, вошел. Меня обдало прохладой
и сладковатым цветочным дурманом, в магазине было
пусто. «Нужны зеленые розы, - думал я, - да, розы с зе-
леными лепестками», и тут увидел себя в зеркале, увидел,
382
как достаю из кармана бумажник и вынимаю деньги;
я даже не сразу себя узнал и тут же покраснел, поняв, что
бормочу вслух - «зеленые розы», - и испугавшись, что
меня кто-нибудь услышит; я и узнал-то себя только тогда,
когда понял, что краснею, и подумал: «Так это, значит,
и вправду ты, это у тебя такой благородный вид». Откуда-
то из глубины выплыла пожилая продавщица, еще изда-
ли пытаясь ослепить меня сиянием свой улыбки и ров-
ных искусственных зубов: видимо, она только что доела
свой завтрак и, проглотив последний кусок, тут же натя-
нула на лицо свою заученную улыбку, но мне показалось,
что этот последний кусок ей все еще мешает и улыбка
никак не натягивается. По лицу ее я сразу понял, что
мысленно она уже зачислила меня в разряд «алая роза»,
и она, сияя улыбкой, действительно тотчас направилась
к огромному букету красных роз, что стояли в серебря-
ном ведерке. Ее пальцы уже ласково и умело перебирали
цветы, но была в этих движениях какая-то непристой-
ность, напомнившая мне про бордели, от которых
Бротих, муж хозяйки, меня так рьяно предостерегал, и я
вдруг понял, отчего мне так противно: тут все, как в бор-
деле, я это точно знал, хоть никогда в жизни в борделе
не был.
- Прелесть, правда? - спросила продавщица.
Но я не хотел красные, я их вообще не люблю.
- Белые, - прохрипел я, и она с улыбкой подошла к дру-
гому бронзовому ведерку, где стояли белые розы.
- Ах, вам на свадьбу, - понимающе сказала она.
- Да, - ответил я, - мне на свадьбу. - Из кармана пид-
жака я вынул все, что было, - две купюры и мелочь, - вы-
ложил все это на прилавок и сказал, как в детстве, когда,
протягивая продавцу медяки, просил: «Конфет на все». -
Белых роз на все... Только зелени побольше.
Продавщица взяла купюры, кончиками пальцев ловко
перебрала мелочь, потом на листе оберточной бумаги
быстренько вычислила, сколько роз мне причитается.
Пересчитывая деньги, она перестала улыбаться, но едва
направилась к бронзовому ведерку, улыбка тотчас же
383
вернулась на ее лицо, непроизвольно, как икота.
Сладковатый, удушливый дурман, заполнивший все вок-
руг, вдруг ударил мне в голову, точно смертельный яд, -
я в два прыжка оказался у прилавка, сгреб свои деньги
и выбежал вон.
Я вскочил в машину- и одновременно, точно откуда-то
из несусветной дали, я видел, как вскакиваю в машину,
словно бандит, только что ограбивший магазинную кас-
су, - рванул с места, а когда увидел перед собой вокзал,
мне почудилось, что с тех пор, как я встретил Хедвиг,
я вижу его уже тысячу лет по тысяче раз на дню, - но
стрелки вокзальных часов показывали лишь десять ми-
нут первого, а когда я бросал монету в автомат, было без
четверти двенадцать: я все еще слышал жужжание, с ко-
торым автомат проглотил монету, а потом легкий изде-
вательский щелчок, когда он выплюнул билетик, - но за
эти минуты я успел напрочь забыть, кто я такой, как вы-
гляжу и чем в жизни занимаюсь.
Я объехал вокруг вокзала, остановился у цветочного
киоска возле ремесленного банка и на три марки попро-
сил желтых тюльпанов - мне выдали десять штук, я про-
тянул продавщице еще три марки и получил еще десять,
Я отнес цветы в машину, бросил их на заднее сиденье
рядом с чемоданчиком для инструментов, после чего,
снова пройдя мимо цветочного киоска, вошел в ремес-
ленный банк и тут, доставая из внутреннего кармана
пиджака книжку и неспешно направляясь к стойке кас-
сы, сам себе показался немножко смешным, слишком
торжественным, что ли, а еще мне было страшно - вдруг
мне не выдадут мои деньги? На зеленой обложке чеко-
вой книжки у меня была записана сумма моих сбереже-
ний - 1710 марок 80 пфеннигов, и я медленно заполнил
чек, выведя число 1700 в квадратике в правом углу, а вни-
зу, в графе «сумма прописью» - «одна тысяча семьсот
марок». И когда внизу, справа, поставил свою подпись -
Вальтер Фендрих, - вдруг почувствовал себя мошенни-
ком, подделывающим подпись под чужим чеком. И все
еще боялся разоблачения, когда протянул чек девушке-
384
контролеру, но она, даже не взглянув на меня, взяла чек,
бросила его на ленту транспортера и дала мне желтый
картонный номерок. Я подошел к окошечку кассы, уви-
дел, как по ленте транспортера рядком ползут чеки,
вскоре приполз и мой, тем не менее я удивился, услы-
шав, как кассир выкрикивает мой номер, положил на
белую мраморную доску номерок и тут же получил де-
ньги: десять сотенных и четырнадцать бумажек по пять-
десят.
Странное чувство владело мной, когда, с деньгами
в кармане, я выходил из банка: да, это были мои деньги,
я честно их скопил, честно и даже без особых усилий,
потому что неплохо зарабатываю, и тем не менее все
вокруг - белые мраморные колонны, тяжелая дверь в по-
золоте, через которую я вышел на улицу, суровое и не-
приступное лицо швейцара - все вокруг внушало мне
чувство, будто я свои собственные деньги украл.
Однако, сев за руль, я рассмеялся и весело покатил
обратно на Юденгассе.
Я позвонил в квартиру госпожи Грольты, спиной от-
крыл дверь, услышав щелчок замка, устало и обреченно
поднялся по лестнице; я боялся того, что неминуемо
должно случиться. Букет я тащил цветами вниз, словно
авоську с картошкой. Я шел, как заведенный, - только
вперед, не оглядываясь по сторонам. Не помню, какое
лицо было у хозяйки, когда она меня встретила, - я на
нее даже не взглянул.
Хедвиг сидела с книжкой у окна, но я сразу понял, что
книгу она держит только для вида: я тихо-тихо прокрал-
ся по коридору до двери ее комнаты и дверь отворил
бесшумно, как вор, - я никогда раньше так не делал и сам
не знаю, где этому научился. Она сразу же захлопнула
книгу, и стремительность этого ее жеста навсегда вреза-
лась мне в память, как и ее улыбка, - я и сегодня слышу,
как с треском захлопываются обе половинки переплета,
а железнодорожный билет, который она вложила в кни-
гу вместо закладки, описав дугу, спикировал на пол, и ни
один из нас, ни она, ни я, не подумал его поднять.
385
Остановившись в дверях, я смотрел на старые деревья
в саду, на платья Хедвиг, распакованные и в беспорядке
разбросанные на столе и спинках стульев, на серую об-
ложку книги, по которой красными буквами отчетливо
было вытиснено: «Учебник педагогики». Хедвиг, заме-
рев, стояла между кроватью и окном, руки опущены, но
ладони почти сжаты в кулачки, словно у барабанщика,
который собрался барабанить, только почему-то забыл
взять палочки. Я смотрел на нее, но думал вовсе не о ней;
думал я о рассказах одного парня, он был подмастерьем
у Виквебера, и в первый год моего обучения мы почти
всегда работали вместе. Звали его Грёммиг, это был то-
щий верзила, левый бицепс у него весь изгрызен шра-
мами от осколков ручной гранаты. Так вот этот Грёммиг
обожал рассказывать мне, сколько он за войну поимел
женщин и как иногда «за этим делом» закрывал им лица
полотенцем, - я сам удивлялся, почему его рассказы поч-
ти не вызывали у меня омерзения. И только сейчас,
шесть лет спустя, стоя перед Хедвиг с цветами в руках,
я вдруг ужаснулся, вспомнив об этом, - казалось, ничего
более отвратительного я в жизни не слышал. А ведь дру-
гие подмастерья тоже рассказывали всякие гнусности,
но ни один из них не додумался закрывать женское лицо
полотенцем, и поэтому все они, все, кто до этого не до-
думался, казались мне теперь невинными, как дети.
Лицо Хедвиг - больше я ни о чем думать не мог.
- Уходите! - сказала она. - Сейчас же уходите!
- Да, - отозвался я. - Сейчас ухожу, - но и не думал
уходить; то, что я хотел сейчас с нею сделать, я не делал
еще ни с одной женщиной; есть много слов, много вы-
ражений, которыми это обозначается, и я почти все их
знаю, обучился в интернате и среди однокашников
в техникуме, но ни одно из них не подходило к тому, что
я хотел с нею сделать, - слово это я до сих пор ищу.
«Любовь» тоже не совсем то слово, оно выражает не все,
хотя, вероятно, ближе других к сути дела.
В лице Хедвиг я читал все, что было написано на моем
лице: ужас и страх, и ни намека на то, что обычно зовет-
386
ся «желанием», - но вместе с тем и все то, о чем расска-
зывали мне другие мужчины, все, что они искали и ни-
как не могли отыскать в женских лицах, - и тут вдруг
я понял, что даже Грёммиг не исключение: закрывая
женское лицо полотенцем, он тоже на свой лад искал
красоту, не догадываясь, что надо бы - так мне казалось -
просто убрать полотенце. С лица Хедвиг медленно схо-
дила тень, брошенная на него моим лицом, - лицо ее как
бы всплывало из этой тени, лицо, пронзившее меня до
самой сердцевины.
- А теперь уходите, - сказала она.
- Вам цветы нравятся? - спросил я.
-Да.
Как были, прямо в бумаге, я положил цветы на кро-
вать и теперь смотрел, как она развертывает бумагу, пе-
ребирает бутоны, ласково расправляет длинные зеле-
ные листья. И все это с таким видом, будто цветы ей
дарят каждый божий день.
- Дайте мне, пожалуйста, вазу, - попросила она, и я
принес ей вазу, что стояла неподалеку от меня на полу
у комода; она шагнула мне навстречу, и, передавая ей
вазу, я на миг коснулся ее руки, и в этот миг в голове
у меня пронеслось все, что я мог бы попытаться сейчас
сделать, - притянуть ее к себе, поцеловать и уже не вы-
пускать из объятий, - но я ничего такого не сделал, не
попытался, просто отошел на прежнее место и, присло-
нясь спиной к двери, продолжал наблюдать, как она на-
ливает в вазу воду из кувшина, а потом ставит туда цветы;
ваза была керамическая, темно-красная, - на подокон-
нике, куда Хедвиг их поставила, цветы в этой вазе были
очень красивы.
- Уходите, - повторила она, и я, ни слова не говоря,
повернулся, распахнул дверь и вышел. В коридоре было
темно, только где-то впереди тусклым молочным пятном
серело матовое окошко над входной дверью. Мне очень
хотелось, чтобы она выбежала за мной, окликнула, но
она ничего такого не сделала, - тогда я вышел из квар-
тиры и спустился по лестнице.
387
Внизу, в парадном, я остановился, закурил, посмотрел
на залитую солнцем улицу и стал изучать таблички с фа-
милиями жильцов: Хюнерт, Шмиц, Стефанидес, Кролль,
наконец обнаружил фамилию хозяйки, Грольта, а потом
и напечатанную типографским шрифтом табличку
«Флинк - прием в стирку», это и была прачечная.
Не докурив сигарету, я перешел на другую сторону
улицы и встал напротив дома, стараясь не спускать глаз
с подъезда. Поэтому и испугался, когда услышал совсем
рядом голос госпожи Флинк, владелицы прачечного са-
лона: как была, в белом халате, она, видимо, специально
ради меня перешла улицу, а я и не заметил.
-Ах, господин Фендрих, - воскликнула она, - вас пря-
мо бог послал. У меня одна машина греется. Наверно,
девушка что-то напутала.
- Так отключите, - посоветовал я, даже не взглянув на
госпожу Флинк. Я не сводил глаз с подъезда.
- Как, а вы разве не можете взглянуть?
- Нет, - отрезал я. - Не могу.
- Но вы же все равно тут стоите!
- Да, - ответил я. - Я тут стою. Но машину посмотреть
не могу. Именно потому, что стою тут.
- Нет, это неслыханно, - возмутилась госпожа
Флинк. - Стоит тут, и не может посмотреть машину!
Краем глаза я видел, как разозленная Флинк ретиро-
валась на другую сторону улицы, а минутой позже в две-
рях салона стайкой появились девушки, работницы пра-
чечной, все четверо или пятеро, в белых халатах. Я слы-
шал, как они хихикают, но мне было наплевать.
«Наверно, - подумал я, - так бывает, когда тонешь:
кругом одна серая муть, ты в ней захлебываешься, ниче-
го не видишь, ничего не слышишь, только мерный гул
в ушах, а ты все глотаешь эту серую, пресную жижу, ко-
торая почему-то кажется сладкой на вкус».
Мозг мой лихорадочно работал сам по себе, словно
машина, которую позабыли отключить: внезапно я на-
шел решение алгебраического примера, который два
388
года назад не смог решить на экзамене в техникуме,
и ощутил при этом прилив такого несказанного счастья,
какое испытываешь, когда в голову приходит наконец
забытое имя или слово, которое ты долго и мучительно
пытался припомнить.
Английские слова, которых я не знал на уроках девять
лет назад, теперь всплывали в сознании сами собой -
я вдруг вспомнил, что «спички» называются «matches».
«Тед принес отцу спички, и отец закурил свою трубку.
Огонь пылал в камине, и отец, прежде чем начать свои
рассказы об Индии, подбросил в камин несколько све-
жих поленьев». Полено по-английски «log», я теперь
смог бы перевести эту фразу, которую тогда никто из
нас - даже первый ученик - не сумел осилить. Я был как
во сне, и как во сне кто-то нашептывал мне слова, кото-
рых я никогда не учил, не читал, не слышал. Но глаза
мои цепко держали на прицеле только одну мишень -
дверь, из которой рано или поздно выйдет Хедвиг: это
была новенькая, лоснящаяся свежей коричневой по-
краской дверь, и казалось, ничего важнее этой двери на
свете нет, и ничего, кроме нее, я в жизни не видел.
Не знаю, страдал ли я: темно-серые толщи вод сомк-
нулись надо мной, и в то же время голова у меня была
ясная, как никогда, - я успел подумать, что теперь при-
дется извиниться перед госпожой Флинк, она всегда
была так добра ко мне, это она подыскала комнату для
Хедвиг, а иной раз, когда у меня был усталый вид, вари-
ла мне кофе. «Когда-нибудь, - думал я, - придется перед
ней извиниться». Еще многое, многое мне придется сде-
лать, и я думал обо всем этом, даже о той женщине
с Курбелынтрассе, которая рыдала сегодня в телефон
и все еще, наверное, меня ждет.
Теперь я точно знал то, что знал всегда, - просто все
эти шесть лет боялся признаться: я ненавижу эту работу,
как ненавидел и все прочие работы, которым пробовал
обучиться. Я ненавижу стиральные машины, меня тош-
нит от запаха мыльной воды, и это не просто физичес-
кая тошнота, а нечто большее. Я теперь знал, что всегда
389
любил в своей работе только деньги, и деньги у меня
есть; я сунул руку в карман - да, деньги тут.
Я снова закурил, но и это проделал машинально: до-
стал пачку из кармана, щелчком вытолкнул из нее сига-
рету, дверь подъезда на мгновение озарилась краснова-
тым пламенем зажигалки, а потом, тоже на миг, утонула
в сизом облачке табачного дыма, - но сигарета не пошла,
показалась невкусной, и я, не докурив, бросил ее в сточ-
ную канаву. А потом, когда захотел закурить еще одну, по
весу пачки почувствовал, что сигареты кончились, - от-
правил туда же и пустую пачку.
И даже голод и легкое чувство дурноты, что поднима-
лось откуда-то снизу, как жидкость в реторте, - все это
было как бы не со мной, помимо меня, отдельно. Я ни-
когда не умел петь, но сейчас, стоя перед дверью, из ко-
торой рано или поздно обязательно выйдет Хедвиг, я го-
тов был запеть и знал: у меня получится.
Я всегда знал, что Виквебер жулик, хоть у него и все
«по закону», но только сейчас, здесь, на шероховатом
гранитном бруске тротуарного бордюра, глядя на эту
дверь, я разгадал секрет жульничества: два года я работал
у него на фабрике, а потом отвечал за технический кон-
троль и сбыт электроприборов, которые там изготовля-
лись, приборов, цену на которые мы с Виквебером
и Уллой вычисляли и устанавливали сами. Сырье у нас
было дешевое, дешевое и добротное, то же сырье шло
на оборудование самолетов и подводных лодок,
и Виквебер получал его вагонами, так что цену на бойле-
ры они скалькулировали по 90 марок за штуку: в ту пору
это была цена трех буханок хлеба, если рынок был, как
у них это называлось, «насыщен», и двух буханок, если
он был, как у них это называлось, «жидковат». И я сам,
лично, проверял каждый бойлер в каморке над книжной
лавкой и на каждом отштамповывал свое клеймо с бук-
вой «Ф» и датой проверки, после чего ученик оттаскивал
бойлеры на склад, где их запаковывали в промасленную
бумагу, - а год назад я купил такой бойлер для отца,
Виквебер отпустил мне его по себестоимости, и кладов-
390
щик провел меня на склад, чтобы я сам выбрал, какой
мне понравится. Я сунул бойлер в машину, отвез отцу,
а когда устанавливал, обнаружил на корпусе свое личное
клеймо с буквой «Ф» и дату - 19.02.47, - и уже тогда смут-
но почувствовал неладное, какая-то тут была закавыка,
как в уравнении с одним неизвестным, но только сейчас,
на тротуарном бордюре, перед дверью, откуда должна
появиться Хедвиг, меня осенило, и вся схема жульничес-
тва стала мне ясна, как дважды два, без всяких там неиз-
вестных: бойлер, стоивший в ту пору три буханки хлеба,
теперь стоит двести буханок, и даже мне, пайщику, кото-
рый исправно получает свои проценты, покупка бойлера
по «себестоимости» обошлась примерно в сто тридцать
буханок, - помню, я сам ужасно удивился, осознав цену
этого одного неизвестного, и сразу подумал обо всех утю-
гах, бойлерах, кипятильниках и электроплитках, на ко-
торых целых два года штамповал свою букву «Ф».
И почему-то тут же вспомнил свое возмущение - давно,
еще в детстве, когда как-то зимой родители свозили меня
в Альпы. Отец сфотографировал маму на фоне заснежен-
ных горных вершин, а я как сейчас вижу ее темные во-
лосы и светлое пальто. Я стоял рядом с отцом, когда он
делал снимок: все вокруг белым-бело, и на этом белом -
темное пятно маминых волос; но когда дома отец показал
мне негатив, все оказалось наоборот: на фоне угольных
куч стояла белокурая негритянка. Я был возмущен до глу-
бины души, и все объяснения химических процессов -
в них, кстати, не было ничего особенно хитрого - меня
не удовлетворили. Мне с тех пор всегда казалось, каза-
лось всю жизнь, вот до этой самой минуты, что с помо-
щью химических формул всяких там солей и растворов
объяснить это невозможно, зато, помню, меня буквально
заворожило слово «проявитель»; потом, чтобы хоть как-
то меня успокоить, отец специально повез нас за город
и сфотографировал маму в черном пальто на фоне уголь-
ного склада, и тогда на негативе я увидел ту же белокурую
негритянку в белом пальто на фоне высоченных снеж-
ных гор; черное опять стало белым, но теперь это было
391
только мамино лицо, зато ее черное пальто и груды угля
сияли такой нестерпимой, такой праздничной белизной,
что казалось, будто мама и вправду улыбается, очутив-
шись в сказочном снежном царстве.
После этого второго снимка возмущение мое ничуть
не убавилось, и с тех пор фотокарточки сами по себе ни-
когда меня не интересовали, я вообще не понимал, зачем
их печатать, ведь это заведомая неправда: я хотел видеть
негативы, меня магнитом тянуло в темную комнату, где
отец в красноватом полумраке опускал белые прямо-
угольники в таинственные ванночки с «проявителем»
и они плавали до тех пор, пока снег не становился сне-
гом, а уголь - углем, но то был не взаправдашний снег
и не взаправдашний уголь, вот снег на негативе казался
мне настоящим снегом, и уголь на негативе - настоящим
углем. Отец пытался меня успокоить, объясняя, что
единственно верный снимок со всего, что есть на свете,
хранится лишь в одном месте, нам, смертным, недоступ-
ном, - в темной комнате у Господа Бога, но и это объяс-
нение казалось мне в ту пору слишком простым, потому
что Бог - это всего лишь такое важное слово, которым
взрослые норовят отделаться от всех непонятных вещей.
Но здесь, на этом тротуаре, я, кажется, понял отца:
я знал, что с меня, стоящего вот тут, сейчас делается сни-
мок, что образ мой - одинокая фигурка где-то там, глубо-
ко, под толщами серых вод - уже запечатлен, и мне до
смерти хотелось этот свой образ узреть. Если бы сейчас
со мной заговорили по-английски, я бы запросто по-анг-
лийски ответил, и только сейчас, здесь, на этом тротуа-
ре, перед домом Хедвиг, мне стало ясно то, что я всегда
страшился себе уяснить и в чем по застенчивости нико-
му еще не отважился признаться: мне важно, бесконечно
важно прийти к мессе до причащения и не менее важно
потом, когда церковь опустеет, посидеть там одному, не-
множко, а иногда и долго, до тех пор, пока причетник не
начнет так же демонстративно позвякивать связкой клю-
чей, как официант демонстративно составляет стулья на
столы, давая понять засидевшемуся посетителю, что за-
392
ведение закрывается, и печаль, с которой этот посети-
тель отправляется восвояси, очень даже сродни той пе-
чали, которую испытываю я, когда меня таким вот обра-
зом выставляют из церкви, хоть я и пришел к самому
концу службы. Казалось, теперь я понимаю то, что пре-
жде было совершенно недоступно моему пониманию:
что Виквебер, хоть он и пройдоха, при этом и в самом
деле человек набожный, и что и то и другое - и набож-
ность, и пройдошливость - в нем подлинно, и моя нена-
висть к нему вмиг улетучилась, как улетучивается из рук
ребенка воздушный шарик, который он весь день крепко-
накрепко держал за ниточку в кулачке, а тут вдруг выпус-
тил и, задрав голову, смотрит, как шарик, взлетая в ве-
чернее небо, становится все меньше, меньше, пока сов-
сем не исчезнет из глаз. Я даже слышал собственный
легкий вздох, когда моя ненависть к Виквеберу внезапно
улетучилась.
«Лети с Богом», - подумал я и на миг упустил из вида
дверь, пытаясь проследить за своим отлетевшим вздо-
хом, - и именно в этот миг ощутил в себе легкую пустоту
там, где раньше была ненависть, пустоту, которая тянет
меня куда-то вверх, как воздушный пузырь рыбу, но то
был только миг, а потом это место заполняла свинцовая
тяжесть, смертельный груз безразличия. А еще я время
от времени поглядывал на часы, но не на часовую стрел-
ку и не на минутную, а только на крошечный кружочек,
как бы невзначай размещенный над цифрой шесть -
только в этот кружочек убегало от меня время, только
эта шустрая стрелка-побегунья еще способна была меня
тронуть, большие же, неповоротливые и медлитель-
ные, - ничуть, зато эта, маленькая, неугомонная, труди-
лась вовсю, она бежала очень быстро, эта ловкая и очень
точная машинка, и с каждым тактом она словно открам-
сывала ломтик от чего-то незримого, от времени, и с
каждым оборотом все глубже и глубже вгрызалась, ввин-
чивалась в пустоту, и пыль, которую она высверливала
из этой пустоты, оседала на мне волшебным порошком,
превращая меня в заколдованное изваяние.
393
Я видел, как девушки из салона-прачечной стайкой
пошли обедать, потом видел, как они вернулись. Видел
госпожу Флинк, застывшую в дверях салона, видел, как
она покачивает головой. У меня за спиной проходили
люди, люди проходили и по тротуару напротив, мимо
двери, из которой рано или поздно выйдет Хедвиг, и,
проходя, они на секунду заслоняли дверь, а я думал обо
всем, что мне еще надо бы сделать: пять адресов, имена
пяти клиентов были записаны на листочке, который ос-
тался в машине, а на шесть у меня назначено свидание
с Уллой в кафе Иооса, но на Улле мысль почему-то не за-
держивалась, все время проскакивала мимо.
Был понедельник, четырнадцатое марта, а Хедвиг все
не выходила. Я приложил часы к левому уху и услышал
издевательский, неутомимый стрекот маленькой стрел-
ки, что выгрызала кружочки из пустоты, темные, акку-
ратные кружочки, которые вдруг пошли плясать у меня
перед глазами, роем завертелись вокруг двери и снова
растворились, исчезли в бледном белесом небе, как мо-
нетки, брошенные в воду; а потом, на какой-то миг, они
снова застили мне взгляд дырчатым ситом, похожим на
жестяной лист, из которого я на фабрике у Виквебера
штамповал прямоугольные таблички, и в каждом из этих
окошечек я видел дверь, одну и ту же дверь, крохотную,
но точь-в-точь как настоящую, множество маленьких две-
рок, разделенных отрывными дырочками, как почтовые
марки на большом фабричном листе: стократно воспро-
изведенная физиономия изобретателя свеч зажигания.
Я беспомощно рылся в карманах, ища сигареты, хоть
и знал, что сигареты кончились; правда, в машине вроде
бы должна быть еще одна пачка, но машина стояла спра-
ва, метрах в двадцати от двери, и расстояние это каза-
лось неодолимым, как океан. Я снова вспомнил о жен-
щине с Курбелыытрассе, что рыдала сегодня в телефон,
как могут рыдать только женщины, когда они не в ладах
с бытовой техникой, и неожиданно понял, что бесполез-
но гнать от себя мысли об Улле, а раз так, я стал думать
о ней: я решился на это, как решаешься включить нако-
394
нец свет в комнате умершего, - потемки еще скрывают
его кончину, позволяют думать, что он всего лишь уснул,
можно даже попытаться убедить себя, что ты слышишь,
как он дышит, даже видишь, как мерно вздымается его
грудь, - но вот пронзительно яркий свет заливает комна-
гу, и ты обнаруживаешь, что все уже готово к похоронам:
расставлены в массивных подсвечниках свечи, внесены
кадки с комнатными пальмами, - а где-то слева, в ногах
у покойного, замечаешь странную, угловатую неров-
ность, взбугрившую тяжелое черное покрывало: это слу-
жащий похоронного бюро заранее припрятал молоток,
которым завтра забьет два гвоздя в крышку гроба, и ты
уже сейчас слышишь то, что должен бы услышать только
завтра, - короткие, злые, тявкающие удары, в которых
ни ритма, ни мелодии, одна только неотвратимость.
Оттого, что сама Улла еще ничего не знает, думать
о ней было вдвойне тяжко: ведь ничего уже нельзя изме-
нить, ничего нельзя поправить, как нельзя вытащить
гвозди, загнанные в крышку гроба, - а она еще этого не
знает.
Я размышлял о том, какая у нас с ней могла бы сло-
житься жизнь; Улла все время смотрела на меня, как пог-
лядывают на ручную гранату, из которой сделали пепель-
ницу и поставили на пианино: по воскресеньям, после
кофе, в нее беззаботно стряхивают пепел, по понедель-
никам из нее выбрасывают окурки, и всякий раз, выбра-
сывая окурки, испытываешь одну и ту же нервическую
щекотку: столь опасный предмет - а теперь такое невин-
ное, мирное приспособление, тем более, что остряк-уме-
лец, изготовивший из гранаты пепельницу, весьма ори-
гинально использовал даже запал: стоит нажать на белую
фарфоровую кнопочку, - точно такую же, как кнопочки
выключателей на настольных лампах, - так вот, стоит
нажать на эту кнопочку, как включается вмонтированная
в корпус пепельницы батарейка, накаляя две тоненьких
проволочки, и от этого огонька можно прикуривать:
просто прелестное приспособление, и такое мирное,
хотя изначально изготовлено отнюдь не для мирных це-
395
лей, - девятьсот девяносто девять раз ты нажимаешь на
белую кнопочку, и все в полном порядке, но никто не
поручится, что в тысячный раз не сработает некий тай-
ный механизм и прелестная безделушка не взорвется.
Правда, ничего особенно страшного не произойдет, - ну,
просвистят два-три осколка, но не в самое сердце, а, по
счастью, мимо, ты перепугаешься и впредь будешь обра-
щаться с игрушкой поосторожнее.
Так и с Уллой, ничего страшного с ней не произойдет,
в самое сердце ее это не поразит, хотя все, что помимо
сердца, будет уязвлено и задето. Она будет говорить, и го-
ворить долго, а я точно знал, что она скажет; она захочет
быть правой, не ради чего-то, а просто так, вообще, и она
будет права, и еще, я знал, она будет слегка торжество-
вать, а я всегда ненавидел людей, которые всегда правы
и торжествуют, когда их правота подтверждается, - такие
люди напоминают мне подписчиков, которые исправно
получают только одну газету, но никогда не удосуживают-
ся взглянуть на строчки внизу, где что-то говорится
о «компетенции вышестоящих инстанций», - а когда
в одно прекрасное утро им газету не приносят, они впа-
дают в неописуемую ярость, хотя им всего-навсего надо
было, как в страховом полисе, не на заголовки глазеть,
а повнимательнее читать то, что пропечатано мелким
шрифтом.
Только потеряв из виду дверь, я вспомнил, зачем здесь
стою: я ждал Хедвиг. А двери было не видно, ее заслонил
большой темно-красный фургон, знакомый мне слиш-
ком хорошо: кремовыми буквами по фургону протяну-
лась надпись - «Санитарная служба Виквебера», - при-
шлось перейти на другую сторону улицы, чтобы было
видно дверь. Я перешел медленно, как под водой,
и вздохнул так же глубоко и жадно, как вздохнул бы тот,
кто, медленно продравшись сквозь чащобы водорослей
и наросты ракушек, прошествовав мимо изумленных
рыб и с трудом, как по скалистому обрыву, вскарабкав-
шись по крутому дну, вдруг вышел на берег и испугался,
ощутив плечами и затылком не тупую тяжесть водной
396
толщи, а легкость атмосферного давления, которое мы
и давлением-то не считаем.
Я обошел грузовик и, снова увидев дверь, уже знал:
Хедвиг не выйдет, она там, наверху, у себя в комнате, ле-
жит на кровати, покрытая с ног до головы незримой пы-
лью, которую секундная стрелка все высверливает и вы-
сверливает из пустоты.
И я был рад, что она меня прогнала, когда я пришел
с цветами, рад, что она сразу поняла все, что я хотел с ней
сделать, и боялся того мига, когда она уже не захочет меня
прогнать, мига, который все равно настанет, еще сегод-
ня, в этот день, в этот нескончаемый понедельник.
Дверь меня больше не интересовала, глазеть на нее,
как я, было, конечно, несусветной глупостью, почти та-
кой же глупостью, как тайком целовать передник хозяй-
ки. Я пошел к машине, открыл дверцу, достал из правого
багажника пачку сигарет, - она лежала под блоком кви-
танций, куда я вписывал километраж проезда и часы ра-
боты, - закурил и снова закрыл машину, не зная, что
предпринять: то ли подняться к Хедвиг в комнату, то ли
ехать к женщине на Курбелыытрассе, которая так рыда-
ла в телефонную трубку.
Внезапно рука Вольфа легла мне на плечо: я ощутив ее
тяжесть, как недавно ощущал тяжесть водных толщ,
и краем глаза, покосившись налево, увидел эту руку,
столько раз дававшую мне сигареты, столько раз брав-
шую сигареты у меня, честную, трудолюбивую руку, и за-
метил, как поблескивает на ней в лучах мартовского сол-
нца обручальное кольцо. По слабому, едва ощутимому
подрагиванию этой руки я понял, что Вольф смеется -
своим тихим, почти беззвучным, каким-то булькающим
смехом, который запомнился мне еще с техникума, когда
учитель потешал нас своими прибаутками, и тут, не успел
я обернуться, на меня накатила тоска, точно такая же,
как в тот вечер, когда отец уговорил меня сходить на
встречу бывших одноклассников: как сейчас помню, вот
они, сидят, те, с кем ты разделил годы жизни, с одними
397
три, с другими четыре, с иными шесть, а то и все де-
вять, - вы вместе спасались в бомбоубежище, вздрагивая
от глухих разрывов, плечом к плечу выстаивали в битвах,
которые именовались контрольными работами, вместе
тушили загоревшуюся школу, перевязывали латиниста,
когда того ранило, и вместе несли его на носилках, а кое
с кем вместе оставались на второй год, - казалось, эти
общие испытания свяжут вас навеки, однако они никого
ни с кем не связали, а уж навеки и подавно, и единствен-
ное, что осталось в памяти, - горький вкус первой тай-
ком выкуренной сигареты, вот почему так хотелось тро-
нуть за руку официантку, разносившую пиво, только ее,
которую ты и видел-то впервые в жизни, но которая ка-
залась давней знакомой, чуть ли не родной, почти мате-
рью в сравнении с этими чужими людьми, чья житейская
мудрость лишь в том, что они утратили идеалы, которых
у них никогда не было, идеалы которые начинаешь лю-
бить только за то, что они их утратили, - болваны несчас-
тные, которые все как один малость привирают, стоит
спросить об их месячном жалованье, - и ты внезапно
осознаешь, что единственный друг, который у тебя был,
это тот, кто умер во втором классе: Юрген Броласки, тот,
с кем ты за все время и словом не перемолвился, слиш-
ком он казался нескладным, слишком угрюмым, - а он
возьми да и утони как-то летним вечером во время купа-
нья, затащило под плот, это там, вниз по реке, возле ле-
сопилки, где зеленый ивняк пробился даже сквозь синий
гранит набережной и где можно было в одних плавках
кататься на роликовых коньках по бетонным скатам, по
которым вытягивали на берег бревна, - так, на роликах,
и летишь прямо в воду; заросшая бурьяном брусчатка
набережной и беспомощные увещевания - «Кончайте,
ребята, да кончайте же!» - ночного сторожа, что собирал
хворост для своей печурки. У тощего, нескладного
Броласки не было своих роликов, зато у него были ярко-
розовые плавки, мать скроила ему плавки из своей ниж-
ней юбки, и я иногда думал, что он, наверно, потому из
воды не вылезает, чтобы мы не слишком на его плавки
398
глазели: а если вылезет - так ненадолго, взберется на
плот, сядет, обхватив руками колени, спиной к нам, ли-
цом к Рейну, и неотрывно смотрит в темно-зеленую тень
моста, которая к вечеру доползла до лесопилки; никто
не видел, как он в последний раз нырнул, никто его не
хватился, пока вечером мать не побежала по улицам от
дома к дому, сквозь слезы вопрошая:
- Ты Юргена, сыночка моего, не видал?
-Нет.
А его отец стоял над могилой в мундире, ефрейтор без
орденов, и, слегка вздрогнув, задумчиво поднял голову,
когда мы затянули: «До срока, брат, до срока в могилу ты
сошел...»
Вот только о нем, о Броласки, я и смог думать на той
школьной вечеринке, а еще о белой, красивой руке офи-
циантки, до которой мне так хотелось дотронуться; о яр-
ко-розовых плавках, скроенных из материной нижней
юбки, с продернутой через них широкой чулочной ре-
зинкой; он исчез, Юрген Броласки, канул в темно-зеле-
ную тень моста...
До срока, брат, до срока в могилу ты сошел...
Я медленно повернулся к Вольфу, взглянул в его доб-
рое, честное лицо, которое знаю уже семь лет, и мне ста-
ло немного стыдно - как в тот раз, когда отец застукал
меня за кражей аттестата.
- Мне нужна твоя помощь, - сказал Вольф. - Не могу
найти дефект. Прошу тебя, пойдем. - Он потянул меня
за руку, но осторожно, как слепого, и медленно повел
к прачечной. В нос ударил запах, который я нюхаю каж-
дый день: запах грязного белья, - я увидел знакомые
желто-серые груды, увидел девушек, увидел госпожу
Флинк, все в белых халатах, и все возникли перед моим
взором, как после взрыва, когда постепенно оседает
пыль и появляются лица людей, которых ты уже не чаял
видеть в живых.
- Греются, - донеслось до меня, как сквозь сон, - три
раза запускали, каждый раз одно и то же, и если бы одна,
а то все.
399
- Ты фильтры проверил? - спросил я Вольфа.
- Проверил, забиты, я их вычистил, снова поставил -
все равно греются.
- Я теряю лучшего клиента, - причитала Флинк, -
Хунненхофа! Это же мой лучший клиент, если белье не
будет готово к вечеру, я потеряю Хунненхофа!
- Шланги отсоедини, - скомандовал я, а сам наблюдал,
как Вольф отвинчивает шланги со всех четырех машин,
и краем уха слушал болтовню девушек о постельном бе-
лье - излюбленная тема их сплетен с гостиничными гор-
ничными; не раз они торжествующе демонстрировали
мне заляпанные губной помадой простыни, на которых
соизволил переночевать какой-нибудь министр или ак-
тер, совали простыни мне прямо в нос, дабы я сам убе-
дился, какими духами душится очередная любовница
известного партийного босса, и меня это даже не коро-
било, напротив, но теперь я вдруг понял, что мне глубо-
ко наплевать на министров и партийных боссов, меня
совершенно не интересует их личная жизнь, а уж интим-
ные подробности этой жизни и подавно, - там, куда эти
тайны уносит грязная мыльная вода, им самое место.
И мне опять захотелось уйти, прочь отсюда, ненавижу
машины, ненавижу тухлый запах мыльной воды...
Девушки, хихикая, пустили по рукам простыню извес-
тного своими похождениями киноактера.
Вольф отвинтил все патрубки и теперь смотрел на
меня: вид у него был малость глуповатый.
- Водопровод чинили? - спросил я у Флинк, даже не
взглянув в ее сторону.
- Да, - ответила она. - Вчера на Корбмахергассе весь
день копали, это как раз наша линия.
- Точно, - сказал Вольф, пуская воду. - Вода-то грязная,
ржавчина одна.
- Пусть стечет, а когда чистая пойдет, привернешь
шланги, и порядок. Не потеряете вы вашего клиента, -
сказал я госпоже Флинк, - будет ему к вечеру белье в луч-
шем виде, - и вышел вон, очутившись на улице, как во
сне вдруг попадаешь из одного места совсем в другое.
400
Я сел на подножку виквеберовского фургона, но на
дверь больше не смотрел; я закрыл глаза и на миг погру-
зился в полную тьму, откуда, как проявляющийся фото-
снимок, постепенно проступило лицо того единственно-
го человека, который, я это знаю точно, никогда не ру-
гался, в жизни ни на кого не орал, единственного, чья
набожность не вызывала у меня подозрений, - я увидел
отца. Перед ним ящичек с «памятками», голубая деревян-
ная коробочка, в которой когда-то хранились костяшки
домино. Ящичек всегда битком набит «памятками» - это
такие записочки одинакового формата, которые отец
вырезает из любых клочков бумаги, бумага - это единс-
твенное, что он скаредно бережет. Из писем, которые
он начал, но так и оборвал на полуслове, из школьных
тетрадей, расточительно не исписанных до конца, из
пригласительных и траурных открыток, извещающих
о помолвках и смертях, - отовсюду он вырезает белые
прямоугольники чистой бумаги, а уж разнообразная ти-
пографская продукция - торжественные, напечатанные
на вощеной бумаге приглашения принять участие в оче-
редной манифестации или еще более пышные, сияющие
плотным глянцем воззвания, требующие от граждан не-
медленно внести свой вклад в дело свободы, - эта про-
дукция наполняет душу отца поистине детским востор-
гом, ибо из каждой такой бумаженции можно вырезать
минимум шесть белоснежных листочков, которые он
с особой бережностью, как драгоценность, тут же поме-
щает в старую коробочку из-под домино. «Памятки» - это
отцовская страсть, они топорщатся из его книг, ими же
забит его бумажник, любые свои мысли - и важные, и су-
щую ерунду - он поверяет этим записочкам. Раньше, ког-
да я еще жил дома, я натыкался на них повсюду. «Пуговицу
к кальсонам» - было написано на одной, на другой -
«Моцарт», на третьей - «pilageuse - pilage»1, а как-то раз
попалась и такая: «Лицо в трамвае - как у Христа в пред-
смертной агонии». Собираясь за покупками, он первым
1 «растирающая - растирание» (фр.).
401
делом достает свои «памятки», тасует их, словно карты
перед игрой, а потом, как в пасьянсе, сортирует записки
по степени важности, раскладывая их в кучки: тузы, ко-
роли, дамы, валеты...
Изо всех его книг высовываются длинные бумажные
язычки этих «памяток» - большинство поистрепались,
замызганы, в желтоватых пятнах, потому что книги
обычно месяцами валяются где попало, прежде чем отец
снова доберется до своих заметок. Зато на каникулы он
собирает все в кучу, перечитывает места, привлекшие
его внимание, и сортирует «памятки», на которых обыч-
но записаны английские и французские слова, выраже-
ния, синтаксические конструкции, смысл которых окон-
чательно проясняется для него лишь после того, как они
повстречались ему два-три раза. Он ведет обширную пе-
реписку, делясь своими открытиями с коллегами, сверя-
ясь с их мнением, выписывает толстенные словари и до-
нимает вежливыми, но неотступно въедливыми запро-
сами составителей справочников и энциклопедий.
А одну «памятку», в знак особой важности написанную
красными чернилами, он постоянно носит в бумажнике;
после каждого моего приезда этот листочек уничтожа-
ется, но вскоре заменяется новым, точно таким же, и на-
писано на нем всегда одно: «Поговорить с мальчиком!»
Я вспомнил, как был изумлен, открыв в себе ту же от-
цовскую въедливость, когда начал учиться в техникуме:
то, что я уже знал и постиг, привлекало меня куда меньше
того, чего я еще не постиг и не знаю, - и я не успокаивал-
ся, пока не осваивал очередную машину так, что мог ра-
зобрать и собрать ее хоть во сне; но эта моя любознатель-
ность накрепко срослась с другим стремлением - я любил
знания, потому что они приносят деньги, - стремлением,
которое совершенно неведомо и непонятно отцу. Он и не
подумает подсчитать, во сколько ему порой обходится
одно-единственное словечко, ради которого он тратится
на пересылку туда-сюда множества книг, а иной раз и на
поездки, - он любит эти свои новооткрытые слова, как
зоолог любит открытый им новый подвид животного,
402
и ему даже в голову не придет, что за открытие можно
получить деньги, - он бы и не взял их никогда.
Снова рука Вольфа легла на мое плечо, и я понял, что
уже не сижу на подножке, а стою возле своей машины
и сквозь стекло смотрю на сиденье, где сегодня сидела
Хедвиг, - без нее оно казалось таким пустым и ненужным...
- Что с тобой? - спросил Вольф. - И что ты сделал
с доброй старушкой Флинк? Она же сама не своя.
Я молчал; Вольф убрал руку с моего плеча и мягко по-
вел меня прочь от машины куда-то в сторону Корбмахер-
гассе.
- Она мне позвонила, - продолжал Вольф, - и у нее
что-то такое было с голосом, что я сразу приехал, потому
что понял: это не только из-за машин.
Я молчал.
- Пошли, - сказал Вольф. - Чашка кофе сейчас тебе
совсем не повредит. - Я стряхнул его руку со своего пле-
ча и, не оглядываясь, двинулся прямиком на Корбмахер-
гассе, где знаю одно маленькое кафе.
Когда мы вошли, молодая женщина как раз вытряхну-
ла на витрину свежие булочки из белого полотняного
мешочка: булочки горкой уткнулись в стекло, я видел их
гладкие коричневатые брюшки, их поджаристые спинки
со светлыми полосками там, где пекарь сделал надрез;
булочки были словно живые, они еще шевелились, когда
женщина уже отошла к стойке, и на миг показались мне
рыбами, толстыми тупоносыми карасями, которых
плюхнули в витрину-аквариум.
- Сюда? - удивился Вольф.
- Сюда, - подтвердил я.
Покачивая головой, он вошел первым, но одобритель-
но улыбнулся, когда я провел его в маленькую комнату за
стойкой, где не было ни души.
- А что, совсем неплохо, - сказал он, садясь за столик.
- Да, - подтвердил я. - Совсем неплохо.
- Ну, - изрек он, - по тебе сразу видно, что с тобой
стряслось.
403
- Что же со мной стряслось? - спросил я.
- Да так, - он ухмыльнулся, - ничего особенного.
Просто у тебя вид человека, покончившего счеты с жиз-
нью. И похоже, сегодня уже бесполезно на тебя рассчи-
тывать.
Молодая женщина принесла кофе, который Вольф
успел заказать, проходя мимо стойки.
- Отец вне себя, - сообщил Вольф. - Телефон все утро
надрывается, тебя нигде нет, ни по одному телефону,
даже по тому номеру, который ты оставил хозяйке, гос-
поже Бротих. Ты не слишком^го его раздражай, - посо-
ветовал Вольф, - он и так на тебя разозлился. Ты же зна-
ешь, в делах он шуток не любит.
- Да, - согласился я. - В делах он шуток не любит.
Глотнув кофе, я встал, вышел к стойке и попросил три
булочки; женщина протянула мне тарелку и предложила
нож, но я только покачал головой. Положив булочки на
тарелку, я вернулся в комнату, сел к столу и разломил пер-
вую булочку, вернее, как бы вскрыл ее, погрузив оба боль-
ших пальца в белый надрез на спинке и вывернув хлеб-
ное тельце мякишем наружу; лишь проглотив первый
кусок, я почувствовал, как дурнота, кружившая во мне,
улеглась.
- Господи, - пробормотал Вольф, - ты что, так и бу-
дешь есть хлеб всухомятку?
- Да, - сказал я. - Так и буду есть хлеб всухомятку.
- Нет, сегодня с тобой не поговоришь.
- Нет, - отозвался я. - Сегодня со мной не поговоришь.
Иди.
- Ладно, - согласился он. - Может, завтра ты придешь
в норму.
Посмеиваясь, он встал, позвал женщину из-за стойки,
расплатился за две чашки кофе и три булочки, но когда
попытался дать две монетки на чай, женщина только
улыбнулась и вложила монетки обратно в его чистую,
прилежную ладонь, и он, покачав головой, сунул монет-
ки обратно в кошелек. Я тем временем разодрал вторую
булочку, чувствуя на себе взгляд Вольфа - он скользнул
404
по моему затылку, волосам, ощупал лицо и застыл на
моих руках.
- Кстати, - сказал он, - дельце сладилось. - Я вопроси-
тельно поднял на него глаза. - Разве Улла тебе вчера не
говорила о заказе для «Тритонии»?
- Говорила, - тихо подтвердил я. - Она мне вчера об
этом говорила.
- Так вот, заказ теперь наш, - сияя, сообщил Вольф. -
Сегодня утром они окончательно подтвердили свое ре-
шение. Так что, надеюсь, к пятнице, когда мы начнем
работу, ты все-таки придешь в себя. А что отцу сказать?
Что вообще ему говорить?! В такой ярости я его еще не
видел - разве что тогда, после той дурацкой истории.
Я отложил булочку и встал.
- После какой истории? - спросил я. По его лицу было
видно: он жалеет, что заикнулся об этом, но он заикнулся;
я расстегнул задний карман брюк, где были припрятаны
мои денежки, уже вытащил купюры и только тогда сооб-
разил, что у меня там одни сотни и полусотенные, - я су-
нул деньги обратно, застегнул пуговицу и полез в карман
пиджака, там ведь тоже были деньги, те, что я сгреб
с прилавка цветочного магазина. Я отлистнул двадцатку,
выискал монету в две марки и еще одну - в пятьдесят
пфеннигов, схватил правую руку Вольфа, разжал ладонь
и сунул ему все это в горсть. - Это за ту историю, - сказал
я. - Конфорки, что я тогда стащил, шли по две двадцать
пять за штуку. Отдашь эти деньги отцу, тут ровно за де-
сять конфорок. Этой истории, - тихо добавил я, - навер-
но, уже лет шесть, а вы все забыть не можете. Я рад, что
ты мне об этом напомнил.
- Мне очень жаль, - сказал Вольф, - что я об этом упо-
мянул.
- Но ты ее упомянул, только что, вот на этом самом
месте, - изволь, вот тебе деньги, отдашь отцу.
- Забери их, - попросил Вольф. - Так не делают.
- Почему же? - возразил я спокойно. - Я тогда стащил,
а теперь плачу за то, что стащил. Или за мной еще какой
должок?
405
Он не ответил, и мне стало его жалко, он ведь не знал,
куда девать эти деньги, так и держал в ладони, и я увидел,
как в этой ладони образуются капельки пота, и на лице
тоже, а лицо у Вольфа такое, какое бывало раньше, толь-
ко когда на него орали рабочие или рассказывали при
нем похабные анекдоты.
- Когда случилась эта история, нам обоим было по
шестнадцать, - сказал я, - и мы вместе только начинали
учиться; а сейчас тебе двадцать три, и ты все забыть не
можешь. Ладно, давай сюда деньги, раз уж они тебя так
жгут. Могу и по почте послать.
Я снова разжал его ладонь, она была горячая и вся мок-
рая от пота, и сунул мелочь и бумажку в карман пиджака.
- А теперь иди, - тихо сказал я, но он не двинулся с мес-
та, только смотрел на меня так же, как смотрел в тот раз,
когда меня изобличили: он ведь не верил, что это я ста-
щил конфорки, и защищал меня своим тоненьким, воз-
мущенным мальчишечьим голоском, - мне тогда каза-
лось, хоть мы с ним ровесники, даже в одном месяце
родились, что он мой младший братишка, причем намно-
го меня моложе, и берет на себя мою вину и причитаю-
щиеся мне побои; старик сперва на него орал, а под ко-
нец и пощечину влепил, и я готов был отдать тысячу
буханок хлеба, лишь бы не признаваться в воровстве. Но
пришлось признаваться - прямо там, во дворе мастерс-
кой, которой уже и видно не было в подслеповатом све-
те пятнадцатисвечовой лампочки, что беспомощно бол-
талась в заржавелом патроне на ноябрьском ветру.
Тоненький протестующий голосок Вольфа сразу осекся,
убитый моим коротким «да» в ответ на вопрос хозяина,
и они оба - отец и сын - молча пошли через двор к дому.
В глубине своей детской души Вольф всегда считал меня,
что называется, «отличным парнем», и ему наверно,
было очень тяжело лишить меня этого почетного зва-
ния. Я же чувствовал себя глупо и жалко, возвращаясь на
трамвае в общежитие: я не испытывал ни малейших уг-
рызений совести из-за этих украденных конфорок, кото-
рые обменял на хлеб и сигареты, ведь я уже тогда начал
406
задумываться о ценах. Мне было решительно все равно,
считает ли Вольф меня отличным парнем, но то, что
у него на глазах меня лишили этого звания незаслуженно,
несправедливо, почему-то было мне уже не так безраз-
лично.
На следующее утро хозяин вызвал меня к себе в кон-
тору, Веронику куда-то отослал, нервно мял сигарету сво-
ими темными загрубелыми пальцами, потом - чего обыч-
но никогда не делал - стащил с головы зеленую фетровую
шляпу и сказал:
- Я вчера звонил капеллану Дерихсу. У тебя, оказыва-
ется, недавно мать умерла. Я не знал. Так что мы об этом
забудем и никогда, слышишь, никогда не будем вспоми-
нать. А теперь иди.
Я и пошел, а вернувшись в мастерскую, все никак не
мог сообразить: о чем мы не будем вспоминать? Что мама
умерла? И с той минуты возненавидел Виквебера пуще
прежнего, не очень даже понимая, за что именно, но
точно зная, что причина для ненависти у меня есть. С тех
пор об этой истории действительно не вспоминали ни
разу, а я больше ни разу не крал, но не потому, что раска-
ялся и понял, что красть нехорошо, - просто боялся, что
меня снова захотят простить из-за маминой смерти.
- А теперь иди, - сказал я Вольфу. - Иди.
- Мне оченьжаль, - пробормотал он. -Я... мне... - Глаза
у него были такие, словно он до сих пор верит в «отлич-
ных парней», так что пришлось мне ему сказать:
- Ладно, все в порядке, не думай об этом. Иди.
Выглядел он сейчас лет на сорок, вернее, как мужчина,
растерявший к сорока годам то, что принято называть
идеалами: мешковатый, слегка расплывшийся добряк,
про которого в прошлом тоже, наверно, говорили: «от-
личный парень».
- Так что отцу сказать?
- Это он тебя прислал?
- Нет, - ответил он. - Я только знаю, что он зол как
черт, повсюду тебя ищет и не может найти: хочет обго-
ворить с тобой этот заказ для «Тритонии».
407
- Скажи, что я пока ничего про себя не знаю.
- Ты и в самом деле не знаешь?
- Да, - ответил я. - И в самом деле не знаю.
- А правда то, что мне девчонки у Флинк сказали? Что
ты за какой-то девушкой увязался?
- Да, - ответил я. - Девчонки сказали тебе сущую прав-
ду, я увязался за девушкой.
- Господи, - вздохнул он. - Не надо бы оставлять тебя
одного с такой кучей денег в кармане.
- Надо. И даже необходимо, - сказал я тихо. - А теперь
иди и, пожалуйста, - добавил я еще тише, - не спрашивай
больше, что сказать отцу.
И он ушел, я видел его силуэт в витрине: голова свеси-
лась, руки безвольно опущены, - словно боксер перед
безнадежным поединком. Я выждал, пока он завернет за
угол, потом подошел к открытой двери кафе и, выглянув
на улицу, убедился, что фургон Виквебера удаляется в сто-
рону вокзала. Тогда я вернулся в комнатку, стоя допил
кофе и сунул третью булочку в карман. Посмотрел на
часы, но не на секундную стрелку, а на большие, которые
двигают время медленно и бесшумно, - было всего четы-
ре, а я-то надеялся, что уже шесть или на худой конец
полшестого. Я сказал женщине за стойкой «до свидания»
и пошел к машине, еще издали завидев через щель между
передними сиденьями белый уголок бумажки, на которой
сегодня утром записал адреса и имена клиентов - всех их
я сегодня должен был обслужить. Я открыл дверцу, достал
бумажку, разорвал в клочки, а клочки выбросил в сточную
канаву. Больше всего мне хотелось снова оказаться на
другой стороне улицы и снова с головой, глубоко-глубоко,
уйти под воду, но при мысли об этом я покраснел, подо-
шел к двери дома, где теперь жила Хедвиг, и нажал на
кнопку звонка; нажал раз, другой, третий, потом еще раз,
и все ждал жужжания зуммера, извещающего о том, что
дверь открыта, но зуммер молчал, и я еще два раза нажал
на кнопку, однако зуммер по-прежнему безмолвствовал,
и вот тогда на меня накатил страх, тот прежний страх,
что был со мной неразлучен, пока я не шагнул, не подбе-
408
жал к Хедвиг на вокзале, - но тут я услышал шаги, и то
была не тяжелая походка хозяйки, госпожи Грольты,
а легкие, торопливые шаги сперва вниз по лестнице, по-
том по коридору, - дверь открыла Хедвиг; она оказалась
выше, чем я ее запомнил, почти одного роста со мной,
и мы оба перепугались оттого, что стоим так близко друг
к другу. Она отпрянула на шаг, но дверь не отпустила, при-
держивала, а я-то знаю, какая это тугая, неподатливая
дверь, сам держал, когда мы вносили машины в салон гос-
пожи Флинк, пока она не вышла и не закрепила створку,
набросив на стену крюк.
- Там есть крюк, - сказал я.
-Где?
- Да где-то тут, - сказал я, похлопав ладонью по вне-
шней стороне двери; левая рука и лицо Хедвиг на не-
сколько секунд исчезли в темноте, потом появились сно-
ва. Яркий свет с улицы бил ей в глаза, а я смотрел на нее
в упор, хотя и знал, что это ужасно неприятно, когда на
тебя так вот глазеют, словно на картину, но она выдержа-
ла мой взгляд, только нижняя губа чуть дрогнула, она
смотрела на меня так же неотрывно, как я на нее, и тут
я почувствовал, что страх во мне исчез. Зато снова ощу-
тил боль - ее лицо опять вошло в меня глубоко-глубоко,
до самой сердцевины.
- Тогда, - сказал я, - у вас были светлые волосы.
- Когда - тогда? - спросила она.
- Ну, семь лет назад, незадолго до того, как я уехал.
- А-а, - улыбнулась она. - Да, у меня были светлые во-
лосы, а еще у меня было малокровие.
- Вот я на вокзале и высматривал блондинок, - пояс-
нил я, - а вы, оказывается, все это время позади меня на
чемодане сидели.
- Совсем недолго, - поспешно заверила она. - Я толь-
ко села, тут как раз и вы пришли. Я вас сразу узнала, толь-
ко заговорить не решилась. - Она снова улыбнулась.
- Почему?
- Потому что лицо у вас было злющее, а вид ужасно
взрослый и важный, я таких важных людей побаиваюсь.
409
- И что же вы подумали?
- Да так, ничего, - сказала она. - Подумала: это, значит,
и есть молодой Фендрих; на фотокарточке, ну, у вашего
отца, вы куда моложе. И говорят про вас всякое. Один
человек даже сказал, что вас поймали на воровстве. - Тут
она покраснела, и я убедился, что малокровие ей больше
не грозит: она побагровела так, что на нее больно было
смотреть.
- Не надо, - тихо попросил я, - не надо краснеть.
Я действительно украл, но это было шесть лет назад, и к
тому же... я бы и сегодня поступил точно так же. Кто вам
рассказал?
- Брат, - ответила она. - Вообще-то он хороший ма-
лый.
- Да, - подтвердил я. - Вообще-то он хороший малый.
И сегодня, когда я ушел, вы об этом думали - о том, что
я украл.
- Да, - призналась она, - думала, но недолго.
- Недолго - это сколько?
- Не помню уже, - она снова улыбнулась. - Я о разном
думала. А потом есть очень захотелось, но я боялась спус-
титься, знала, что вы тут стоите.
Я достал из кармана булочку, она с улыбкой взяла ее
и быстро разломила - я увидел, как ее сильный и нежный
большой палец глубоко вонзается в хлебную мякоть,
словно в подушку. Она проглотила первый кусочек, но
прежде чем отправила в рот второй, я спросил:
- А вы случайно не знаете, кто рассказал вашему брату
о моем воровстве?
- Вам это так важно?
- Да, - кивнул я. - Очень.
- Видимо, те люди, у которых вы... - она опять покрас-
нела, - ну, у которых вы это сделали. Брат так и сказал:
«Мне это известно из первых рук». - Она съела еще ку-
сочек и, глядя куда-то мимо, тихо добавила: - Мне очень
жаль, что я вас прогнала, просто я очень напугалась. Но
вовсе не из-за того случая, про который мне брат расска-
зал.
410
- Я уже начинаю жалеть, что и в самом деле не вор, -
сказал я. - Но в том-то и глупость, что это была просто
промашка. Молодой был, робкий, сегодня я провернул
бы все это куда ловчей.
- Похоже, вы ничуть не раскаиваетесь, верно? - спро-
сила она, отправляя в рот новый кусочек хлеба.
- Ничуть, - подтвердил я. - Жаль только, что попался,
очень мерзко было, да и сказать нечего. А они меня про-
стили. Знаете, как это замечательно, когда тебе проща-
ют, а ты не чувствуешь за собой вины?
- Нет, не знаю, - сказала она, - но догадываюсь, что
это, наверно, очень противно. А у вас случайно, - она
улыбнулась, - еще хлеба в кармане не найдется? Зачем
вы его с собой носите? Кормите птиц? Или боитесь го-
лодной смерти?
- Я всегда боюсь голодной смерти, - признался я. -
Хотите еще хлеба?
-Хочу.
- Пойдемте, - сказал я,-я куплю вам хлеба.
- Прямо как в пустыне, - пожаловалась она. - Семь
часов ни крошки хлеба, ни глотка воды.
- Пойдемте, - повторил я.
Она молчала и уже не улыбалась.
- Я с вами пойду, - вымолвила она наконец, - но толь-
ко если вы пообещаете не врываться больше ко мне
в комнату так внезапно и с такой охапкой цветов.
- Обещаю, - сказал я.
Она наклонилась, снова на миг исчезнув за дверью,
и сбросила крюк - я услышал, как он звякнул об стенку.
- Это рядом, - пояснил я, - два шага, сразу за углом,
пойдемте. - Но она не тронулась с места; прислонясь
к двери, она придерживала ее спиной и ждала, чтобы
я прошел первым. Так мы и пошли, я чуть впереди, она
следом, я иногда оглядывался, и только тут заметил, что
она прихватила с собой сумочку.
За стойкой в кафе теперь стоял мужчина, длинным
ножом он разрезал свежий яблочный пирог: проделывал
он это с величайшей осторожностью, дабы не повредить
411
подрумянившуюся решетку из теста поверх зеленоватой
яблочной начинки. Мы молча стояли у стойки, любуясь
его виртуозной работой.
- Еще здесь дают куриный бульон и суп-гуляш, - тихо
сказал я Хедвиг.
- Точно, - подтвердил мужчина, не отрываясь от свое-
го занятия. - Дают.
Его черные густые волосы выбились из-под белого
колпака, и весь он пропах хлебом, как крестьянка моло-
ком.
- Нет, - сказала Хедвиг, - не надо супа. Лучше пирога.
- Сколько? - спросил мужчина; он как раз отрезал пос-
ледний кусок, мягким рывком вытянул нож из теста и те-
перь с улыбкой созерцал дело рук своих. - Спорим, - ска-
зал он вдруг, и его смуглое, худое лицо едва не раствори-
лось в ослепительно веселой улыбке, - спорим, что все
куски одинаковые, и по величине, и по весу. От силы, -
он отложил нож, - два-три грамма разницы, но это уж не
в счет. Так спорим?
- Нет, - я улыбнулся. - Лучше не надо. Я же все равно
проиграю.
Пирог был похож на круглое узорчатое окно, какие
бывают только в соборах.
- Ясное дело, - с удовольствием согласился мужчина, -
ясное дело, вы проиграете. Так сколько вам?
Я вопросительно глянул на Хедвиг. Она смущенно
улыбнулась.
- Одного куска мало, а двух много.
- Значит, полтора? - определил мужчина.
- А так можно? - удивилась Хедвиг.
- Почему же нет, - ответил он, берясь за нож и разре-
зая один из кусков точнехонько на две половинки.
- Значит, на каждого по полтора, - сказал я, - и кофе.
На столике, за которым мы сидели с Вольфом, еще
остались наши чашки, тут же стояла и моя тарелка
с крошками от булочки. Хедвиг уселась на тот стул, на
котором еще недавно сидел Вольф, я вытащил из карма-
на сигареты и предложил ей.
412
- Нет, спасибо, - отказалась она. - Может, потом.
- Еще кое о чем, - сказал я, садясь за столик, - еще кое
о чем мне надо у вас спросить. Я всегда хотел спросить
об этом вашего отца, да как-то стеснялся.
- О чем же?
- Как это вышло, что ваша фамилия Муллер, а не
Мюллер?
- Ой, - сказала она, - это дурацкая история, я до сих
пор из-за нее злюсь.
- Что за история?
- У моего деда еще была нормальная фамилия Мюллер,
но у него было много денег, а фамилия казалась ему слиш-
ком простецкой, и он угрохал кучу денег на то, чтобы
заменить «ю» на «у». Никогда ему не прощу.
- Почему?
- Потому что лучше жить под фамилией Мюллер, но
с деньгами, которые он ухлопал на изничтожение ни
в чем не повинной буквы. Будь у меня сейчас эти деньги,
мне не пришлось бы становиться учительницей.
- А вы что, не хотите?
- Не то чтобы не хочу, - замялась она, - но и не слиш-
ком-то рвусь. Но отец говорит - надо, иначе себя не про-
кормишь.
- Если вы согласитесь, - сказал я тихо, - я готов вас
прокормить.
Она покраснела, но я был рад, что наконец сказал об
этом, и сказал именно так. А еще я был рад, что наконец-
то подошел мужчина и подал кофе. Он поставил кофей-
ник на стол, убрал грязную посуду и спросил:
- Вам сливок к пирогу дать?
- Да, - отозвался я. - Сливок, да, пожалуйста.
Он отошел, и Хедвиг разлила кофе по чашкам; она все
еще краснела, и я отвел глаза, уставившись на картинку
у нее над головой: это была фотография статуи какой-то
женщины, памятник был знакомый, я часто мимо него
проезжал, но так и не знал, кого он изображает, а теперь
обрадовался, прочитав под фотографией надпись:
413
«Памятник императрице Августе» - значит, вот кто это
такая.
Мужчина принес пирог. Я плеснул себе в кофе молока,
размешал, ложечкой отломил кусок пирога, и обрадовал-
ся, когда Хедвиг тоже принялась за еду. Она уже переста-
ла краснеть и, не поднимая глаз от тарелки, проговорила:
- Тоже мне пропитание, нечего сказать: охапка цветов
и одна булочка всухомятку, да и то на ходу.
- Зато потом, - возразил я, - яблочный пирог со слив-
ками и кофе. Но уж вечером непременно что-нибудь та-
кое, что моя мама называла «нормальной едой».
- Да, - откликнулась она, - моя мама тоже говорила:
хоть раз в день обязательно надо поесть нормально.
- Значит, часов в семь?
- Сегодня? - спросила она.
И я ответил:
- Сегодня.
- Нет, сегодня вечером я никак не могу. Надо навес-
тить папину знакомую, она за городом живет, и ей давно
не терпится взять надо мной шефство.
- Вам очень хочется туда ехать?
- Нет, - ответила она. - Она из тех женщин, которые,
придя в гости, с порога определяют, когда хозяева в пос-
ледний раз стирали шторы, и что самое ужасное: она
никогда не ошибается. Если бы она нас сейчас увидела,
она сразу бы сказала: он хочет тебя соблазнить.
- Она бы и тут не ошиблась, - подтвердил я. - Я хочу
вас соблазнить.
- Я не знаю, - сказала Хедвиг. - Нет, мне совсем не
хочется к ней ехать.
- Так не ездите, - посоветовал я. - Как было бы хорошо
увидеться с вами еще раз уже вечером. А к людям, кото-
рые не нравятся, просто не надо ходить.
- Ладно, - сказала она, - я не поеду, только если я не
поеду, она ведь сама заявится и утащит меня к себе. У нее
своя машина, и она ужасно энергичная особа, нет, даже
не так, отец всегда говорит: очень волевая.
- Ненавижу волевых людей, - сказал я.
414
- Я тоже, - заметила она. Она доела пирог и теперь
ложечкой добирала с тарелки остатки сливок.
- А я все никак не решусь пойти туда, где должен быть
к шести, - признался я. - У меня свидание с девушкой, на
которой я когда-то хотел жениться, и я собирался ей ска-
зать, что жениться на ней не хочу.
Хедвиг как раз взяла кофейник, чтобы подлить себе
кофе, - рука ее замерла на полпути.
- А скажете вы ей об этом сегодня или нет, зависит от
меня, да? - спросила она.
- Нет, - ответил я. - Это только от меня зависит, и ска-
зать все равно надо.
- Тогда идите и скажите. А кто она?
- Она как раз дочь того, кого я обокрал, и, вероятно,
именно она проболталась тому, кто потом рассказал об
этом вашему брату.
- Вот оно что, - заметила она. - Тогда вам, наверно,
легче.
- Легче легкого, - согласился я. - Все равно что отка-
заться от подписки: жалко не самой газеты, жалко поч-
тальоншу, которая лишится твоих ежемесячных чаевых.
- Тогда идите, - сказала она, - а я не поеду к папиной
знакомой. Когда вам надо уходить?
- Ближе к шести, - ответил я. - Еще нет пяти.
- Оставьте меня одну, - попросила она. - Поищите пис-
чебумажный магазин и купите мне открытку: я обещала
своим каждый день писать домой.
- Хотите еще кофе? - спросил я.
- Нет, - сказала она. - Дайте мне сигарету.
Я протянул ей пачку, она взяла сигарету. Я дал ей при-
курить и потом, уже стоя у стойки и расплачиваясь, смот-
рел, как она сидит и курит, сразу было видно, что курит
она редко - сигарету держит неумело и дым выпускает,
почти не затягиваясь, но когда я снова вернулся в комна-
ту за стойкой, она подняла на меня глаза и проговорила:
- Идите же, - и я снова вышел, успев увидеть только,
как она открывает сумочку: подкладка у сумочки была
такого же зеленого цвета, как и ее пальто.
415
Я прошел всю Корбмахергассе, потом завернул за угол
на Нетцмахергассе; стало прохладно, некоторые витри-
ны уже зажглись. Я и всю Нетцмахергассе прошел, пока
не набрел наконец на писчебумажный магазин.
В магазинчике на старомодных стеллажах в беспорад-
ке теснились всевозможные канцтовары, на прилавке
валялась колода карт - кто-то ее смотрел, но брать не
стал, обнаружив дефекты, бракованные карты были вы-
ложены рядом с надорванной упаковкой: бубновый туз
с выцветшим красным ромбом в центре и девятка пик
с надломленным уголком. Тут же лежали и шариковые
ручки рядом с блокнотом, на котором пробовали, как они
пишут. Опершись локтями на прилавок, я стал изучать
блокнот. Тут были и прихотливые завитушки, и немысли-
мые каракули, а кто-то написал «Бруноштрассе», но боль-
шинство покупателей предпочитали отрабатывать на
блокноте свою подпись, причем первые буквы выводили
с особым нажимом: вот ясным, уверенным округлым по-
черком написано «Мария Кэлиш», а рядом кто-то еще,
словно заика, справился со своей фамилией только с тре-
тьего раза: «Роберт Б - Роберт Бр - Роберт Брах», причем
и почерк был угловатый, старомодный и какой-то трога-
тельный, я сразу решил, что писал, должно быть, старик.
Кто-то подписался просто «Генрих» и тут же рядом, тем
же почерком, вывел «незабудка», а еще кто-то перьевой
авторучкой жирно и напористо начертал: «развалюха».
Наконец вышла молоденькая продавщица, приветли-
во кивнула мне и сунула колоду с обеими бракованными
картами обратно в упаковку.
Я сперва попросил открытки, пять штук, и из стопки,
которую она мне предложила, выбрал первые пять -
с парками, соборами и еще с каким-то памятником, ко-
торый я раньше никогда не видел: назывался он
«Памятник Нольдеволю» и в бронзе запечатлел некоего
мужчину во фраке и с рулоном бумаги в руках, который
он зачем-то разворачивал.
- А кто такой этот Нольдеволь? - спросил я продавщи-
цу, отдавая ей открытку, которую она положила в кон-
416
верт к остальным. У нее было очень милое румяное лицо,
черные волосы, разделенные строгим пробором, и вид
женщины, которая хочет уйти в монастырь.
- Нольдеволь, - объяснила она, - строил наш Северный
район.
Я знаю наш Северный район. Высоченные доходные
дома, которые с 1910 года и по сей день все пыжатся, пы-
таясь выглядеть солидными и респектабельными буржуаз-
ными жилищами; по улицам ползают старинные трамваи,
их зеленые крутобокие вагончики пробуждают во мне те
же романтические чувства, какие в 1910 году испытывал,
должно быть, мой отец при виде почтовой кареты.
- Спасибо, - сказал я, а сам подумал: вот, значит, за что
раньше ставили памятники.
- Еще что-нибудь желаете? - спросила продавщица, и я
ответил:
- Да, пожалуйста, дайте мне пачку почтовой бумаги,
вон ту, большую, в зеленой коробке.
Продавщица открыла витрину, достала коробку и сду-
ла с нее пыль.
Я наблюдал, как она отрывает лист оберточной бумаги
от рулона, что висел на стене у нее за спиной, любовался
ее красивыми руками, маленькими, нежными и очень
белыми, а потом вдруг ни с того ни с сего достал из кар-
мана авторучку, отвинтил колпачок и запечатлел свой
автограф под именем Марии Кэлиш на блокноте. Не
знаю, зачем я это сделал - слишком велик был соблазн
увековечить свое имя на этом белом листке.
- О, - спохватилась продавщица, - может, вы хотите
заправить авторучку?
- Нет, - ответил я, чувствуя, что краснею, - нет, спаси-
бо, я недавно ее заправил.
Она улыбнулась, и на миг мне почудилось, что она раз-
гадала мое побуждение.
Я положил деньги на прилавок, потом достал из кар-
мана чековую книжку, здесь же, на прилавке заполнил
чек на двадцать две марки пятьдесят пфеннигов, по диа-
гонали через весь чек написал: «Погашение задолжен-
417
ности», взял конверт, в котором продавщица подала мне
открытки, открытки сунул в карман просто так, а чек
вложил в конверт. Конверт был простенький, из самых
дешевых, в таких присылают извещения из налоговой
инспекции и из полиции. Едва я надписал конверт, адрес
Виквебера тут же расползся на шершавой бумаге, я его
зачеркнул и написал снова, медленно и разборчиво.
Из сдачи, что подала мне продавщица, я выудил моне-
ту в одну марку, подвинул ее обратно к продавщице и поп-
росил:
- Дайте мне, пожалуйста, марки: одну за десять пфен-
нигов и еще одну - «В помощь нуждающимся».
Она выдвинула ящичек, извлекла марки из тетрадки
и подала мне, а я наклеил обе марки на конверт.
Мне хотелось купить еще что-нибудь, и я медлил брать
сдачу с прилавка, шаря взглядом по стеллажам; тут были
и толстые общие тетради, в техникуме мы записывали
в таких лекции - я выбрал одну, в пухлой обложке из зе-
леной кожи, и протянул продавщице через прилавок;
она снова зашуршала рулоном с оберточной бумагой,
а я, беря в руки аккуратный сверток, почему-то твердо
знал, что в этой тетради Хедвиг никогда не будет запи-
сывать лекции.
Я шел обратно по Нетцмахергассе, и мне казалось, что
этот день никогда не кончится: лишь окна витрин свети-
лись чуть ярче, чем прежде. Я бы с удовольствием еще
что-нибудь купил, но ни в одной из витрин ничто мне не
приглянулось; я, правда, постоял немного перед витри-
ной похоронного бюро, разглядывая темно-коричневые
и черные гробы, высвеченные приглушенным светом,
потом пошел дальше и, уже заворачивая на Корбма-
хергассе, подумал об Улле. С ней все будет не так легко,
как мне только что представлялось; она давно меня зна-
ет, и знает как облупленного, но и я ее знаю, - когда я ее
целовал, сквозь черты ее красивого гладкого девичьего
лица мне порой мерещился оскаленный череп, в кото-
рый превратится когда-нибудь голова ее папаши: пустые
глазницы и зеленая фетровая шляпа.
418
Это с ней, с ней заодно я облапошивал старика
Виквебера, причем куда более изощренным и доходным
способом, чем прежде, когда я попался на конфорках;
мы надували его куда серьезней, и зашибали немалые
деньги на так называемом металлоломе; под моим руко-
водством сколотили целую бригаду рабочих, которая
разбирала развалины, предназначенные на снос, а мы
с выгодой толкали налево все, что годилось в дело; иные
квартиры, до которых мы добирались по высоченным
приставным лестницам, стояли совершенно нетронуты-
ми, и мы находили кухни и ванные комнаты, где все - от
кухонной плиты до газовой колонки, от раковины до
последнего болтика в унитазе, - все было как новенькое,
даже эмалированные крючки, на которых иной раз еще
висели полотенца, даже стеклянные полочки в ванной,
где еще лежали рядышком губная помада и бритвенный
прибор, и сама ванна с застоявшейся водой, мыльная
пена известковыми хлопьями осела на дно, а вода совер-
шенно прозрачная, и в ней еще плавают резиновые зве-
ри, которыми играли дети, что потом задохнулись в под-
вале, и я смотрел в зеркала, еще хранившие взгляды тех,
кто смотрелся в них за несколько минут до кончины, зер-
кала, в которых я с бешенством и отвращением крушил
молотком собственное лицо, - серебристые осколки сы-
пались на бритвенный прибор и губную помаду; и я вы-
таскивал затычку из ванны, и вода струей падала вниз
с четвертого этажа, а резиновые звери плавно опуска-
лись на дно, в известковые хлопья.
Где-то, помню, стояла швейная машина, ее игла вгрыз-
лась в кусок коричневой ткани, который не успел пре-
вратиться в детские штанишки, и никто меня не понял
и не одобрил, когда я, минуя лестницу, швырнул машину
в дверной проем и она вдребезги разбилась о каменные
глыбы и обломки рухнувших стен; но больше всего я лю-
бил колошматить собственное лицо в зеркалах, когда мы
их находили, - серебристые осколки летели вниз озор-
ными каскадами звонких брызг. Пока Виквебер не начал
удивляться - почему, мол, в нашем «вторсырье» никогда
419
зеркала не попадаются? - и не передал руководство бри-
гадой по разработке руин другому подмастерью.
Однако именно меня они послали на место происшес-
твия, когда разбился тот мальчишка-ученик - ночью он
забрался в разрушенный дом, хотел вытащить электри-
ческую стиральную машину; никто не мог объяснить, как
он вскарабкался на третий этаж, но он вскарабкался
и уже начал спускать машину, огромную, как комод, на
канате, - тут-то и сорвался. Когда мы пришли, его тачка
еще мирно стояла тут же, возле дома, во дворе, на сол-
нышке. Уже суетилась полиция, и еще кто-то с рулеткой
замерял длину каната, качал головой и поглядывал на-
верх, где видна была распахнутая дверь кухни, и даже
веник, прислоненный к голубой штукатурке стены.
Стиральная машина раскололась, как орех, барабан вы-
катился, но сам мальчонка лежал, как живой, он свалил-
ся на груду полуистлевших матрацев, и казалось, утонул
и запутался в водорослях, и даже горькая складка у рта
была такая же, как всегда, - в ней была горечь голодного,
который не верит в справедливость этого мира. Звали
его Алоис Фруклар, и проработал он у Виквебера всего
три дня. Когда я нес его в машину, присланную из морга,
какая-то женщина на улице спросила:
- Это что же, ваш брат?
И я ответил:
- Да, это мой брат, - а после обеда увидел, как Улла,
обмакнув ручку в пузырек с красными чернилами, ров-
ненько, по линеечке вычеркивает его фамилию из пла-
тежной ведомости: линия получилась аккуратная, отчет-
ливая и красная, как кровь, красная, как воротник
Шарнхорста, как губы Ифигении, как сердечко червон-
ного туза.
Хедвиг сидела, оперев голову на руки, рукава зеленого
свитера подернулись, и ее тугие белые руки возвышались
над поверхностью стола, как две бутылки, между горлыш-
ками которых покоилось ее лицо, - сужения горлышек
обрамляли его плавный овал, - глаза были с теплым, поч-
ти цвета меда, золотистым отливом, и я увидел, как моя
420
тень отразилась в этих глазах. Но она меня не заметила,
она смотрела мимо меня, куда-то вдаль, в полумрак той
прихожей, куда я входил ровно двенадцать раз, неся в ру-
ках стопку тетрадок по иностранным языкам, и которая
лишь смутно запечатлелась у меня в памяти: темно-крас-
ные обои, - впрочем, может, и кофейно-коричневые, там
всегда было темновато, - фотография отца в студенчес-
кой шапочке и витиеватая надпись «...ония», запах таба-
ка и мятного чая, а еще полочка для нотных тетрадей, на
самой верхней я однажды успел прочесть: Григ, «Танец
Анитры».
Мне ужасно захотелось знать эту прихожую так же хо-
рошо, как знает ее Хедвиг, и я лихорадочно искал в па-
мяти хоть какие-нибудь зацепки, которые, возможно,
помогли бы восстановить забытую картину: я шарил
в своей памяти, как шарят во вспоротой подкладке, пы-
таясь извлечь завалившуюся туда монету, - монету, кото-
рая в нужде оказалась целым состоянием, потому что она
единственная и последняя; на нее можно купить две бу-
лочки, одну сигарету или стеклянную трубочку мятных
таблеток, белых, похожих на облатки кружочков, кото-
рые так хорошо отбивают голод, наполняя желудок терп-
кой сладостью, словно воздухом, накачанным в безжиз-
ненно опавшие легкие.
И ты шаришь по подкладке, пальцы твои в поисках
монетки перебирают пыль и сбившиеся в комочек вор-
синки, - ты даже начинаешь надеяться: вдруг это не де-
сять пфеннигов, а целая марка. Но нет, это были только
десять пфеннигов, я их достал, и все равно им не было
цены: над входом висел образ Христа Спасителя и горе-
ла лампада, я всегда успевал взглянуть на него, лишь ког-
да уходил из церкви.
- Идите, - сказала Хедвиг, - я вас здесь подожду. Это
надолго? - Она спросила, не взглянув на меня.
- В этом кафе, - ответил я, - закрывают в семь.
- А вы придете позже?
- Нет, - сказал я. - Точно нет. Так вы будете здесь?
- Буду, - ответила она. - Я буду здесь. Идите.
421
Я положил открытки на стол, рядом положил марки
и пошел обратно на Юденгассе, сел в машину, бросил
оба пакета с подарками для Хедвиг на заднее сиденье.
Я знал, что все это время боялся своей машины ничуть
не меньше, чем своей работы, но сейчас даже с машиной
у меня все ладилось, как прежде ладилось с сигаретами,
когда я стоял на другой стороне улицы и глазел на дверь
подъезда, -ладилось само собой, автоматически. Нажать
педаль, нажать кнопку, отпустить педаль, отпустить
кнопку, ручной тормоз на себя, рычаг скоростей от
себя... Машину я вел как во сне - все шло гладко, без суч-
ка без задоринки, и мне казалось, что я еду совершенно
один в совершенно бесшумном мире.
Я выехал на перекресток Юденгассе с Корбмахер-
штрассе и уже собрался повернуть в сторону Рент-
генплатц, но тут где-то в самом конце Корбмахергассе,
в меркнущей перспективе улочки мелькнул зеленый сви-
тер Хедвиг, мелькнул и исчез, - я круто развернулся пря-
мо посреди перекрестка и направил машину туда. Хедвиг
бежала, потом окликнула мужчину, что переходил улицу
с буханкой хлеба под мышкой. Я притормозил, потому
что оказался слишком уж близко, и увидел, как мужчина
что-то ей объясняет и машет куда-то рукой. Она побежа-
ла дальше, ая медленно поехал следом по Нетцмахергассе,
пока Хедвиг, поравнявшись с витриной того самого ма-
газинчика, где я покупал открытки, не свернула за угол
в узкий и темный проулок, которого я раньше не знал.
Теперь она уже не бежала, черная сумочка мерно пока-
чивалась на руке, а я, поскольку улочка не просматрива-
лась, включил дальний свет и в тот же миг залился крас-
кой стыда: столбы света со всего маху уперлись в портал
скромной церквушки, куда как раз входила Хедвиг. Я ис-
пытал ту же неловкость, какую, должно быть, испыты-
вает кинооператор во время ночных съемок, когда свет
его прожектора ненароком выхватывает из темноты об-
нявшуюся парочку.
422
Ill
Я поспешил объехать церковь, и уже за ней повернул
в сторону Рентгенплатц. Туда я добрался ровно к шести
и, уже выворачивая на площадь с Чандлерштрассе, изда-
ли заметил Уллу - она ждала меня возле мясной лавки;
я все время ее видел, пока, зажатый со всех сторон дру-
гими машинами, медленно описывал круг по площади,
прежде чем мне удалось наконец вырулить в переулок.
Улла была в красном плаще и черной шляпке, и я вдруг
вспомнил, что когда-то, кажется, говорил ей, что в этом
красном плаще она мне особенно нравится. Я приткнул
машину к тротуару, а когда подбежал к Улле, она первым
делом сказала:
- Там нельзя стоять. Это обойдется тебе в двадцатку.
Сразу было видно, что она уже поговорила с Вольфом:
на розовую гладкость лица легли черные тени. У нее за
спиной, в витрине мясной лавки между двух глыб белого
сала, среди цветочных ваз на мраморных подставках вы-
строилась пирамида консервных банок, на этикетках
которых пронзительно красными буквами повторялась
одна и та же надпись: «Тушенка говяжья».
- Бог с ней, с машиной, - сказал я. - У нас мало време-
ни.
- Глупости, - возразила она. - Давай ключи, вон место
освободилось.
Я протянул ей ключи, а сам наблюдал, как она садится
в мою машину, как ловко перегоняет ее с запрещенного
места к другому тротуару, откуда только что отъехал чей-
то лимузин. Я подошел к почтовому ящику на углу и бро-
сил в него письмо, адресованное ее отцу.
- Глупость какая, - сказала она, подходя ко мне и отда-
вая ключи. - Можно подумать, у тебя деньги краденые.
Я вздохнул и подумал о бесконечности долгого, пожиз-
ненного брака, в который чуть было с ней не пустился;
об упреках, которые тридцать, а то и все сорок лет пада-
ли бы в меня, словно камни в колодец; о том, как бы она
удивлялась, что эхо от падающих камней становится все
423
тише, все короче, все глуше, пока вообще не прекратит-
ся, зато над гладью воды вырастет горка камней, и этот
образ забитого камнями колодца неотвязно преследовал
меня, пока мы с Уллой заворачивали за угол, направляясь
в кафе Йооса. Я спросил:
- Вольф тебе уже все сказал?
И она ответила:
-Да.
Мы стояли у входа в кафе, и я, придержав ее за локоть,
спросил:
- Так, может, нам не о чем говорить?
- Э-э, нет, - возразила она. - Нам есть о чем погово-
рить.
Она решительно увлекла меня за собой, и, отодвигая
плюшевую портьеру, я понял, почему ей так важно поси-
деть со мной именно здесь: мы так часто бывали здесь
с ней и Вольфом - еще в ту пору, когда я и Вольф вместе
учились на вечерних курсах, и потом, когда уже сдали
экзамены и больше не ходили в техникум, кафе Иооса
оставалось неизменным местом наших встреч: сколько
чашек кофе здесь выпито, сколько порций мороженого
съедено, и по улыбке Уллы, которая сейчас, стоя возле
меня, высматривала свободный столик, я догадался - она
думает, что заманила меня в ловушку, потому что все
здесь - стены, столики, стулья, запахи, даже лица офи-
цианток, - все было на ее стороне; здесь она будет играть
со мной на своем поле, в родных стенах, при своих зри-
телях, но одного она не знает - что все эти годы, кажет-
ся три или четыре, теперь вычеркнуты из моей памяти,
хотя еще только вчера мы с ней здесь сидели. Я просто
их выбросил, эти годы, как выбрасывают безделушку,
которую долго хранишь на память о чем-то, казавшемся
прежде дорогим и важным: камешек, подобранный на
вершине Монблана, где ты когда-то стоял, а теперь вдруг
понял, что ничего особенного не было, только голова
с непривычки кружилась от высоты, а камешек самый
обыкновенный, серый, величиной со спичечный коро-
бок, и выглядит ничуть не лучше, чем миллиарды тонн
424
других камней на этой земле, - и ты бросаешь его из окна
поезда на железнодорожное полотно, где он смешивает-
ся с такой же серой и унылой щебенкой.
Еще вчера вечером мы сидели здесь допоздна: Улла
притащила меня сюда после вечерней мессы; вон там,
в туалетной комнате, я вымыл руки, грязные после цело-
го дня работы, потом съел порцию паштета, выпил вина,
а где-то в кармане брюк, среди смятых купюр, должно
быть, еще завалялся счет, выписанный мне вчера офи-
цианткой. Я и сумму помню, шесть марок пятьдесят во-
семь пфеннигов, кажется, а вон и сама официантка, в глу-
бине зала раскладывает газеты на газетницу.
- Присядем? - спросила Улла.
- Ладно, - ответил я. - Присядем.
Сама госпожа Йоос стояла за стойкой, серебряной ло-
паточкой раскладывая шоколадные конфеты по хрусталь-
ным вазам. Я надеялся ускользнуть от ее неизменного
приветствия, которому она придает особое значение,
поскольку, если верить ее словам, «неравнодушна к моло-
дежи», - но она уже выскочила из-за стойки, протянула
руки, схватила меня за запястья, благо руки у меня были
заняты шляпой и ключами от машины, и воскликнула:
- Как я рада снова видеть вас!
И я почувствовал, что краснею, смущенно глядя в ее
красивые миндалевидные глаза, в которых ясно можно
было прочесть, до чего я нравлюсь женщинам. Главным
делом госпожи Иоос были шоколадные конфеты, и еже-
дневное это занятие не прошло для нее бесследно; она
и сама похожа на конфетку - сладенькая, чистенькая,
аппетитная, а ее нежные пальчики от постоянного обра-
щения с серебряной лопаточкой по привычке всегда
чуть-чуть оттопырены. Маленького росточка, она не хо-
дит, а скорее подпрыгивает, как пташка, и белые прядки
ее волос, зачесанные от висков к затылку, неизменно на-
поминают мне полоски марципана на шоколадных кон-
фетах - есть такой сорт; зато в головке у нее, в этом узком
яйцеобразном вместилище, хранится поистине необъ-
ятная информация о шоколадно-конфетной топографии
425
нашего города: она досконально помнит, кто из дам ка-
кие конфеты предпочитает, кого и чем можно особенно
порадовать, - и потому совершенно незаменима как со-
ветчица всех галантных кавалеров и консультантка всех
солидных фирм, которые по праздникам рассылают по-
дарки женам особо важных своих клиентов. Какая суп-
ружеская измена свершилась, а какая еще только гото-
вится, ей известно по излюбленным сочетаниям и сор-
там конфет - сама она, кстати, большая мастерица по
изобретению новых сортов и сочетаний, которые очень
ловко умеет пускать в оборот.
Она протянула руки Улле, одарила ее улыбкой; я тем
временем успел сунуть ключи от машины в карман, после
чего она, оторвавшись от Уллы, снова подала руку мне.
Я пристально глянул в эти красивые глаза и попытался
представить, как бы она со мной заговорила, зайди
я сюда семь лет назад попросить хлеба, - и тут же увидел,
как эти миндалевидные глазки сужаются в злые щелки
со зрачками, неподвижными и тупыми, как у гусыни, уви-
дел, как эти нежные, томно оттопыренные пальчики
превращаются в когти, а мягкая, ухоженная рука усыхает
и желтеет, скрюченная судорогой жадности, и так пос-
пешно выдернул свою ладонь из ее лапок, что бедняжка
испуганно вздрогнула и, покачивая головкой, вернулась
за стойку с обиженным лицом, которое теперь напоми-
нало конфету, брошенную в грязную лужу, конфету, из
которой медленно вытекает тягучая начинка, причем не
сладкая, а какая-то кислая.
Улла потащила меня дальше, и мы пошли сквозь строй
занятых столиков по ржаво-красной ковровой дорожке
в глубину зала, где она углядела два свободных места.
Свободных столиков не было, только эти два стула у сто-
лика на три персоны. Третий стул занимал мужчина, он
читал газету, попыхивая сигарой, - сизые облачка дыма
вылетали из сигары, как из трубы, и крошечные крупин-
ки пепла плавно оседали на его темный костюм.
- Сюда? - спросил я.
- Других мест нет, - ответила Улла.
426
- Вот я и думаю, - сказал я, - не пойти ли нам лучше
в другое кафе.
Она бросила на мужчину яростный взгляд, потом ста-
ла оглядываться по сторонам, и я увидел, каким торжес-
твом вспыхнули ее глаза, когда в дальнем углу из-за сто-
лика поднялся мужчина и подал своей даме ее светло-
голубое пальто. Для Уллы - я снова почувствовал это, идя
за ней следом, - было несказанно важно провести объ-
яснение со мною именно здесь. Она бросила свою сумоч-
ку на стол, где еще лежала обувная коробка, и дама в свет-
ло-голубом пальто, осуждающе покачав головой, подхва-
тила коробку и направилась к своему спутнику, который
уже стоял в проходе между столиками и расплачивался
с официанткой.
Улла сдвинула в сторону грязную посуду и села на стул
в уголок. Я присел на соседний стул, достал из кармана
сигареты, предложил ей; она взяла сигарету, я дал ей
огня, закурил сам и уставился на грязные тарелки с ос-
татками сливочного крема, вишневыми косточками, на
молочно-серую гущу в кофейной чашке.
- Надо было мне раньше думать, - сказала она, - еще
когда я на фабрике за тобой следила, сидела за стеклянной
перегородкой у себя в бухгалтерии и все на тебя погляды-
вала. Как ты этих девчонок, работниц наших, обхаживал,
лишь бы они с тобой завтраком поделились; особенно
одну, она обмотчицей работала, маленькая такая, чахлая,
рахит у нее был, что ли, лицо мучнистое, все в прыщах -
зато всегда отдавала тебе половину своего бутерброда с по-
видлом, а я глядела, как ты его уписываешь.
- Ты еще не все знаешь. Ты не знаешь, что я с ней даже
целовался, и в кино ходил, и в темноте за ручку держал;
и что она умерла как раз в те дни, когда я экзамен сдавал.
И что я все свое недельное жалованье на цветы истратил,
которые ей на могилу отнес. Надеюсь, она мне простила
эти бутерброды с повидлом.
Улла смотрела на меня молча, потом отодвинула гряз-
ную посуду еще дальше, но я пододвинул посуду обратно,
потому что одна из тарелок чуть не свалилась на пол.
427
- А вы, - продолжал я, - даже не сочли нужным послать
венок ей на похороны, даже открытку с соболезновани-
ями родителям черкнуть; полагаю, ты аккуратненько, по
линеечке, красными чернилами вычеркнула ее фамилию
из платежной ведомости - и все дела.
Подошла официантка, собрала грязные тарелки
и чашки на поднос, спросила:
- Как всегда, кофе?
- Нет, - ответил я, - спасибо, мне не нужно.
- А мне дайте, - сказала Улла.
- А что для вас? - поинтересовалась девушка.
- Что угодно, - устало ответил я.
- Принесите господину Фендриху мятного чая, - поп-
росила Улла.
- Да, - согласился я, - принесите мне мятного.
- Но у нас нет мятного, - огорчилась девушка, - только
простой чай.
- Тогда простого, - сказал я, и девушка удалилась.
Я посмотрел на Уллу и уже не в первый раз подивился,
как разительно превращаются ее полные, красивые губы
в узенькую злую полоску - словно красная черта, прове-
денная по линейке.
Я снял с руки часы и положил перед собой на стол;
было десять минут седьмого, а без четверти семь, и ни
минутой позже, я уйду.
- Я не пожалел бы двадцатку на штраф, чтобы погово-
рить с тобой на две минуты дольше, я с удовольствием
подарил бы тебе эти две минуты на прощанье, как два
роскошных цветка, - но ты сама лишила себя подарка.
Мне-то за эти две минуты двадцатки не жалко.
- Еще бы, - съязвила Улла, - ты теперь благородный
господин, готов раздаривать цветы по десять марок за
штуку.
- Да, - заметил я, - я считаю, подарки того стоят, мы-то
друг другу никогда ничего не дарили. Ведь верно?
- Верно, - согласилась она, - мы друг другу ничего не
дарили. Мне с детства вдолбили, что подарок сперва
надо заслужить, а ты, как мне казалось, ни одного не за-
428
служил, как, впрочем, и я - я тоже ни одного подарка не
заслужила.
- Верно, - подтвердил я, - а единственный, который
я хотел тебе подарить, пусть ты его и не заслужила, ты
не взяла. А когда ходили в ресторан, - добавил я тихо, -
мы никогда не забывали попросить счет на случай нало-
говой инспекции, и брали по очереди, один счет вы
с Вольфом, другой я. А если бы и на поцелуи выдавали
счета, они все у тебя были бы подшиты.
- Есть счета и на поцелуи, - возразила она. - И в свое
время они будут тебе предъявлены.
Официантка принесла Улле кофе, мне чай, и пока она
все это подавала, мне казалось, что церемонии сервиров-
ки не будет конца: тарелочки, чашечки, молочники, са-
харница, розетка для пакетика с чаем на ниточке, а как
венец всему еще и особая маленькая тарелочка с крохот-
ными серебряными щипчиками, в челюстях которых
хищно зажат тонюсенький ломтик лимона.
Улла молчала, и я боялся, что она закричит - однажды
я слышал, как она кричит: она потребовала своей доли
участия в делах фирмы, а отец отказал. Время застыло
на месте: всего тринадцать минут седьмого.
- Черт возьми! - прошипела Улла. - Может, ты хоть
часы уберешь?
Я прикрыл часы картой меню.
Мне казалось, что все это я уже бессчетное число раз
видел, слышал, даже нюхал - как пластинку, которую верх-
ние соседи каждый вечер крутят в одно и то же время,
как фильм, который тебе показывают в аду, всегда один
и тот же, и этот запах, неотвязный запах кофе и пота,
духов, ликеров и сигарет, и мои слова, и слова Уллы - все
это уже бессчетное число раз говорилось и все равно
было неправдой, слова отдавали ложью даже на вкус, и я
чувствовал этот вкус во рту: вот так же было, когда я рас-
сказывал отцу о черном рынке и о голодухе - слова, едва
изреченные, уже становились неправдой, - и тут вдруг
я вспомнил, как Лена Френкель отдавала мне свой бутер-
брод с повидлом, отчетливо ощутил даже вкус этого по-
429
видла, красного, самого дешевого сорта, и меня страстно
потянуло к Хедвиг, а еще - в темно-зеленую тень моста,
под которым навсегда исчез, сгинул Юрген Броласки.
- До конца, - сказала Улла, - я этого все равно не пой-
му, потому что не пойму, как это ты способен что-то де-
лать не ради денег, - или у нее есть деньги?
- Нет, - ответил я, - денег у нее нет, зато она знает, что
я украл; кто-то из вас разболтал, и это дошло до ее брата.
Да и Вольф только что еще раз мне припомнил.
- И очень хорошо сделал, - заметила она. - А то ты
у нас такой благородный стал, что, похоже, начал забы-
вать, как конфорки таскал, чтобы мелочью на сигареты
разжиться.
- И на хлеб, - сказал я, - на хлеб, которого ни ты, ни
отец мне не давали, только Вольф иногда делился. Хоть
и не знал, что такое голод, но когда мы на пару работали,
он всегда меня угощал, и знаешь, - добавил я совсем
тихо, - если бы ты тогда хоть разочек дала мне хлеба, мы
бы с тобой сейчас тут не сидели и я бы не смог так с тобой
разговаривать.
- Мы всегда платили сверх тарифа, и каждый, кто у нас
работал, имел паек, а на обед суп без всяких карточек.
- Да, - подтвердил я, - вы всегда платили сверх тари-
фа, и каждый, кто у вас работал, имел паек, а на обед суп
без всяких карточек.
- Скотина! - выдохнула она. - Скотина неблагодарная!
Я убрал меню с часов, но стрелка еще не доползла даже
до половины седьмого - я снова накрыл часы.
- Лучше просмотри еще раз платежные ведомости,
которые ты вела, - сказал я, - но как следует просмотри,
прочти все имена и фамилии, прочти вслух, громко
и благоговейно, как литанию, и после каждого имени
произнеси: «Прости нам!» - потом сложи все имена
и помножь их число на тысячу хлебов, а результат пом-
ножь еще на тысячу, - вот тогда ты, пожалуй, подсчита-
ешь, сколько проклятий на лицевом счету у твоего отца.
А единицей измерения пусть будет хлеб, хлеб наших ран-
них лет, что остались в моей памяти как в густом тумане,
430
хлеб, а не суп, который нам подавали от хозяйских щед-
рот, - этот суп тяжело бултыхался у нас в желудках, под-
нимаясь к горлу горячей и кислой волной, когда мы ве-
чером разъезжались по домам в трясучих трамваях: это
была отрыжка бессилия, и единственной радостью, ка-
кую мы знали в жизни, была ненависть, ненависть, кото-
рая, - добавил я тихо, - давно прошла, отлетела вместе
с отрыжкой, что комом сжимала мне все нутро. Господи,
Улла, - сказал я тихо и в первый раз за все это время
взглянул ей прямо в глаза, - неужели ты и вправду наде-
ешься меня убедить, что тарелкой супа и мизерной при-
бавкой к жалованью все можно загладить? Неужели ты
сама этому веришь? Вспомни хотя бы все эти рулоны
промасленной бумаги...
Она помешала ложечкой кофе, снова подняла на меня
глаза, потом протянула мне сигареты; я взял одну, дал ей
прикурить, закурил сам.
- Мне даже наплевать, что вы рассказывали об этой
моей баснословной краже другим людям, но неужели ты
всерьез думаешь меня убедить, что все мы, все, кто чис-
лился у вас в платежных ведомостях, не заслужили от
вас - хоть иногда - лишний ломоть хлеба?
Она все еще молчала, смотрела куда-то мимо меня, и я
сказал:
- Ведь я тогда, приезжая домой, воровал у отца книги,
чтобы купить себе хлеба, книги, которые он любит, ко-
торые он всю жизнь собирал, ради которых он голодал
в студенческие годы; книги, за которые он в свое время
платил ценой двадцати буханок хлеба, я сбывал за пол-
буханки, - прикинь сама, какие проценты тут набегают:
от минус двухсот до минус бесконечности...
- Нам тоже, - произнесла Улла, - нам тоже приходится
расплачиваться по процентам, да по таким, - добавила
она еще тише, - о каких ты и понятия не имеешь.
- Да, - ответил я, - вы расплачиваетесь, даже не зная
толком, какую вам положили процентную ставку, а она
очень высока, - но я-то хватал книги без разбора, вернее,
хватал те, что потолще; у отца этих книг столько было, что
431
я думал, он и не заметит, - только потом я узнал, что он
каждую помнит, как родную, помнит, как пастух овец
в своем стаде, а одну, тонюсенькую, ветхую, дрянную,
я отдал вообще за гроши, можно считать за коробку спи-
чек, и только после узнал, что она стоила целый вагон
хлеба. Это уж потом отец меня попросил, - и еще покрас-
нел при этом! - доверить продажу книг ему, и с тех пор
продавал книги сам, посылал мне деньги, а я покупал на
них хлеба...
Она вздрогнула при слове «хлеб», и тут мне стало ее
жалко.
- Ударь меня, если хочешь, - сказала она, - плесни мне
чаем в физиономию, и говори, говори, ты ведь никогда
со мной не говорил, но умоляю, не произноси больше
слова «хлеб», я не могу этого слышать... пожалуйста, -
добавила она, и я тихо сказал:
- Извини, больше не буду.
Я снова взглянул на нее и испугался: Улла, что сидела
сейчас рядом со мной, менялась на глазах, от одних моих
слов, а еще - от неутомимого вращения крохотной стре-
лочки, что под картой меню буравила и буравила время:
это была уже другая Улла, совсем не та, которой предна-
значались мои слова. Я-то думал, что она будет говорить,
и говорить долго, и будет права - не ради чего-то, а прос-
то так, вообще, - вышло же все наоборот: это я долго
говорил и я был прав, не ради чего-то, а просто так, во-
обще.
Она смотрела на меня, и я уже знал, что после, когда
она по садовой дорожке мимо темной мастерской подой-
дет к отцовскому дому и остановится под кустами бузины,
с ней случится то, чего я меньше всего от нее ожидал: она
заплачет, - а Уллы, способной плакать, я раньше не знал.
Я-то думал, она будет торжествовать, но торжествовал
на сей раз я, и это я изведал, что у торжества кисловатый
привкус.
Она не притронулась к кофе, только все помешивала
его ложечкой, и я испугался ее голоса, когда она загово-
рила снова:
432
- Я бы с радостью вручила тебе открытый чек, чтобы
ты списал с нашего лицевого счета все те проклятья.
Думаешь, приятно узнавать, что все эти годы ты думал
только об одном, только проклятья подсчитывал, а мне
ничего не говорил...
- Ничего такого я все эти годы не думал, - сказал я. -
Это иначе: только сегодня, быть может, только сейчас,
здесь, мне все в голову пришло. Это как с подземными
водами: сыплешь красную краску в источник, чтобы уз-
нать, с какими родниками он связан, но иной раз про-
ходят годы, прежде чем где-нибудь в совсем неожидан-
ном месте вдруг набредешь на красный ручеек. Сегодня
все ручьи обагрились, и лишь сегодня я узнал, где мои
истоки.
- Что ж, может, ты и прав, - проговорила Улла. - Я ведь
тоже только сегодня, вот сейчас поняла, что деньги мне
безразличны. Мне ничего не стоило бы выписать тебе
и второй открытый чек, к тому же с доверенностью на
право распоряжаться вкладом, ты бы мог снять со счета
сколько угодно, и мне было бы нисколечко не жалко,
а я-то думала, что будет жалко. Возможно, ты и прав, но
теперь все равно уже поздно.
- Да, - ответил я, - уже поздно: хоть и видишь, как ло-
шадь, на которую чуть было не поставил тысячу, прихо-
дит первой, и даже держишь в руке заполненный бланк,
этот белый талончик, который мог бы принести целое
состояние, - ты не сделал ставку, и талончик теперь все-
го лишь бесполезный клочок бумаги, который даже нет
смысла хранить на память.
- И остаешься просто при своей тысяче, - сказала
она. - Хотя ты, наверно, и тысячу выбросил бы в канаву
вместе с бумажкой.
- Да, - согласился я. - Наверное, я бы так и сделал.
Я плеснул молока в остывший чай, выжал туда же ли-
мон и теперь смотрел, как молоко, сворачиваясь, желто-
вато-серыми хлопьями оседает на дно стакана. Потом
протянул Улле сигареты, но она покачала головой, мне
тоже курить не хотелось, и я сунул пачку обратно. Я слег-
433
ка приподнял меню, украдкой взглянул на часы, увидел,
что уже без десяти семь, и моментально прикрыл часы
снова, но она все равно заметила и сказала:
- Иди уж, а я еще посижу.
- Может, отвезти тебя домой? - спросил я.
- Не надо, - ответила она. - Я еще посижу. Иди же.
Но я все еще сидел, и она попросила:
- Дай-ка мне руку.
Я протянул ей руку. Какое-то мгновенье Улла, не глядя,
подержала мою ладонь в своей, а потом, прежде чем я ус-
пел сообразить что к чему, вдруг резко ее выпустила, - от
неожиданности я ударился рукой о край стола.
- Прости, - вздохнула она, - этого я не хотела, нет.
И хотя ударился я сильно, я ей поверил: она не нароч-
но.
- Я часто смотрела на твои руки, как ты держишь инс-
трументы, как берешься за любой электроприбор и схо-
ду его раскручиваешь, и потом, поняв, как он работает,
собираешь снова. Сразу было видно, что ты просто со-
здан для этой работы и любишь ее, так что куда лучше
было дать тебе возможность самому зарабатывать себе
на хлеб, чем давать его даром.
- Я не люблю свою работу, - отчеканил я.-Я ее нена-
вижу, как боксер бокс.
- А теперь иди, - попросила она, - иди!
И я ушел, ни слова не говоря, даже не оглянувшись:
дошел почти до самой стойки и только там резко повер-
нул, чтобы подойти к официантке и, стоя в проходе меж-
ду столиками, расплатиться за кофе и чай.
IV
Уже стемнело, и все еще был понедельник, когда я сно-
ва выехал на Юденгассе; я очень спешил. Но было уже
семь, а у меня начисто вылетело из головы, что после
семи проезд на Нудельбрайте закрывают, - пришлось
объезжать, в отчаянии тыркаться по соседним, темным
434
и незастроенным улицам, пока я снова не вырулил к цер-
квушке, возле которой последний раз видел Хедвиг.
Тут я почему-то вспомнил, что обе они - Хедвиг
и Улла - говорили мне: «Иди, иди же!»
Я снова проехал мимо канцелярского магазина, мимо
похоронного бюро на Корбмахергассе, и едва не оцепе-
нел от ужаса, когда увидел, что в кафе уже погашен свет.
Я почти проскочил, хотел опять ехать на Юденгассе, но
в последний момент краем глаза заметил зеленый свитер
Хедвиг в дверях кафе, и так резко затормозил, что маши-
ну занесло и бросило в сторону - прямо на глинистую
рытвину, где мостовую разобрали, а потом снова засыпа-
ли, и я стукнулся рукой, насей раз левой, о ручку дверцы.
Теперь у меня болели обе руки; я вылез из машины и в
темноте двинулся к Хедвиг; она стояла в дверях точно
также, как стоят девицы, которые, случалось, окликали
меня из подъездов, когда я вечером шел по темным улоч-
кам: без пальто, в ярко-зеленом свитере, белое лицо
в рамке темных волос, но еще белей - нестерпимо бе-
лой - была ее шея в узком, как лепесток, вырезе свитера,
а рот выделялся на белом лице черным пятном, словно
намалеванный тушью.
Она стояла неподвижно, молча, устремив взгляд в сто-
рону, и я, ни слова не говоря, схватил ее за руку и пота-
щил к машине.
Вокруг уже появились люди - визг моих тормозов вспо-
лошил всю улицу, и я быстро распахнул дверцу, почти
впихнул Хедвиг в машину, перебежал на свою сторону,
прыгнул за руль и рванул с места. Лишь минуту спустя -
мы давно уже миновали вокзал - я мало-помалу пришел
в себя и решился на нее взглянуть. Смертельно бледная,
она сидела рядом, прямая и неподвижная, как изваяние.
Я подъехал к первому же фонарю и остановился. Мы
оказались на темной улице, свет от фонаря, падая в парк,
вырезал из темноты полукружье аккуратно подстрижен-
ного газона; стояла мертвая тишина.
- Какой-то мужчина со мной заговорил, - произнесла
Хедвиг, и я даже вздрогнул: она все еще сидела, как изва-
435
яние, глядя прямо перед собой. - Да, какой-то мужчина.
Хотел меня увести или со мной пойти, не знаю; на вид
очень милый, с папкой под мышкой, и зубы желтоватые,
прокуренные: пожилой уже, лет тридцать пять, но очень
милый.
- Хедвиг! - позвал я, но она по-прежнему смотрела
в одну точку, и только когда я схватил ее за руку, повер-
нула голову и тихо сказала:
- Отвези меня домой, - и меня потрясла естествен-
ность, с какой она перешла вдруг на «ты».
- Я отвезу тебя домой, - ответил я. - О, господи...
- Нет, постой еще минутку, - попросила она. И нако-
нец посмотрела на меня, она смотрела внимательно,
пристально, неотрывно, так же, как я смотрел на нее
днем, но теперь уже я боялся поднять на нее глаза. Меня
бросило в пот, и обе руки у меня болели, а этот день, этот
понедельник, показался мне вдруг нескончаемо долгим
для одних суток, и я понял: не надо мне было тогда ухо-
дить из ее комнаты - я открыл свою землю, но все еще
не водрузил на ней флаг. Это была прекрасная, удиви-
тельная земля, но чужая, столь же чужая, сколь и пре-
красная.
- О, господи, - тихо заговорила она, - я так рада, что
ты все-таки милей, чем он. Гораздо милей, а вот хозяин
кафе совсем не такой милый, как показался поначалу.
Ровно в семь он меня выставил. Нельзя тебе было опаз-
дывать. А теперь поехали, - сказала она.
Я ехал медленно, и темные улицы, которыми мы про-
езжали, казались мне зыбкими тропками среди трясины,
где машину в любую секунду может засосать; я ехал осто-
рожно, словно с грузом взрывчатки, я слушал голос
Хедвиг, ощущал ее руку на своем плече и чувствовал себя
почти так же, как тот, кто прошел горнило испытаний
в день Страшного суда.
- Я ведь чуть было с ним не пошла, - говорила Хедвиг. -
Не знаю, сколько еще ему надо было продержаться, но
он не продержался. Жениться на мне хотел, говорил,
что разведется, а у него дети, - нет, очень милый; но убе-
436
жал, как только фары твоей машины осветили улицу.
Лишь минуту около меня постоял, пока все это нашеп-
тывал, торопливо так, будто ему очень некогда, - навер-
но, и было некогда, - а я за эту минуту целую жизнь с ним
прожила: представила себя в его объятиях, узнала, какой
он после объятий, рожала от него детей, штопала ему
носки, а вечером, когда он приходил с работы, целовала
его в дверях и забирала у него из рук папку; радовалась
вместе с ним, когда ему сделали новую вставную челюсть,
а когда ему повысили жалованье, мы устроили маленький
пир - с тортом, и мы потом в кино пошли, а он купил мне
новую шляпку, красную, как вишневое повидло; и он де-
лал со мною то, что хотел со мною сделать ты, и мне даже
нравились его неумелые ласки; я помнила его костюмы,
и как он их менял: когда парадный костюм терял лоск,
он становился костюмом на каждый день, а «на выход»
мы покупали новый, а потом и этот новый тоже снаши-
вался, и мы покупали следующий, а детишки у нас под-
растали, ходили в шапочках, красных, как вишневое
повидло, и я запрещала им то, что всегда запрещали мне:
гулять в дождь. И запрещала по той же причине, по какой
запрещали мне: потому что от дождя одежда портится...
Потом я стала его вдовой и получила соболезнование от
фирмы. Он работал калькулятором на шоколадной фаб-
рике и как-то раз вечером выдал мне секрет, какие деньги
загребает его фирма на шоколадных наборах «Юсупов», -
несусветные барыши, но он заклинал меня об этом по-
малкивать, а я конечно же проболталась, на следующее
же утро в молочной лавке рассказала, сколько его фирма
загребает на шоколадных наборах «Юсупов». Ему бы еще
минутку-другую продержаться, но он не смог, убежал, уд-
рал, как заяц, едва твоя машина вывернула из-за угла.
А еще он мне сказал: «Вы не думайте, девушка, я не какой-
нибудь недоучка...»
Я поехал еще медленнее, - левая рука у меня уже силь-
но побаливала, а правая стала понемногу опухать; на
Юденгассе я въехал почти ползком, словно на мост, ко-
торый вот-вот должен рухнуть.
437
- Зачем ты сюда? - спросила Хедвиг. - Ты что, хочешь
здесь остановиться?
Я только покосился на нее, - наверно, так же затрав-
ленно, как тот мужчина.
- Ко мне мы не можем подняться, - сказала она, - там
Хильда Каменц, она меня ждет. Я видела свет у себя
в комнате, и ее машина стоит у подъезда.
Я медленно проехал мимо подъезда, мимо коричневой
двери парадного, которая всегда будет стоять у меня пе-
ред глазами, словно фотоснимок, проступающий из крас-
новатой полутьмы: множество снимков, и на всех одна
и та же дверь, как на большом блоке почтовых марок,
только что с типографского станка.
Возле парадного действительно стояла машина, виш-
нево-красного цвета.
Я посмотрел на Хедвиг, не зная как быть.
- Хильда Каменц - это та самая знакомая моего отца, -
пояснила она. - Поезжай за угол; там на соседней улице
между домами есть пустырь, я видела из своего окошка:
темная мостовая, а посреди рытвина, мне даже помере-
щилось там твое распростертое тело, - так я боялась, что
ты совсем не придешь.
Я повернул и въехал на Корбмахергассе, все еще еле-
еле, - казалось, я уже никогда в жизни не смогу ездить
быстро. В нескольких домах от булочной и правда обна-
ружился небольшой пустырь, откуда была видна задняя
стена дома Хедвиг; часть ее пряталась за густыми, разве-
систыми кронами, но один столбец окон просматривал-
ся целиком: на первом этаже было темно, на втором го-
рел свет, на третьем - тоже.
- Мое окно, - сказала Хедвиг, - а если она подойдет,
мы сможем полюбоваться ее силуэтом, так что ты влетел
бы к ней, как муха в паутину, и она, конечно, потащила
бы нас к себе, показывать свою замечательную квартиру,
где все ужасно красиво, хотя и как бы ненароком, но ты
с первого взгляда видишь, что вся эта ненарошливость
очень ловко подстроена, и сразу чувствуешь себя, как
после кино, когда фильм тебя потряс, а на выходе кто-то
438
рядом вдруг скажет: «Да, фильм ничего, только вот му-
зыка подкачала...»
Я оторвал глаза от Хедвиг и, взглянув на ее окно, уви-
дел там женский силуэт в шляпке, и хоть я не мог разгля-
деть глаза этой дамы, но почувствовал, как она смотрит
на машину, прямо на нас бдительным и цепким взглядом
женщины, которая обожает наводить порядок в личной
жизни своих знакомых.
- Поедем, - сказала Хедвиг, - поедем к тебе, я так бо-
юсь, что она меня разглядит, а если уж мы попадемся ей
в руки, то это на весь вечер: придется сидеть в ее превос-
ходной квартире, пить превосходный чай без всякой
надежды даже на то, что дети проснутся и хотя бы нена-
долго отвлекут мамашу, потому что дети у нее тоже вос-
питаны превосходно и спят, как положено, с семи вечера
до семи утра. Поехали, - и даже мужа ее не будет: он в отъ-
езде, где-нибудь за гонорар оборудует чужие квартиры,
чтобы в них тоже все было ужасно красиво и как бы не-
нароком. Поехали!
И я поехал, сперва по Корбмахергассе, потом по
Нетцмахергассе, медленно пересек Нудельбрайте, описал
круг по Рентгенплатц, бросив взгляд на витрину мясной
лавки, где все так же красовалась пирамида из тушенки,
и снова подумал об Улле и годах, проведенных с ней; годы
эти вдруг как-то разом съежились, словно рубашка, что
села после первой же стирки, за то время после полудня,
после приезда Хедвиг, - это было уже совсем иное время.
Я устал, глаза у меня болели, а пока я катил вниз по
длинной и прямой, как стрела, Мюнхнерштрассе, почти
один по своей стороне, навстречу нам, теснясь и обгоняя
друг дружку, заглушая все и вся ликующими гудками, по-
током неслись машины: видимо, на стадионе только что
закончился боксерский матч или велогонки, - я ехал поч-
ти наугад, ослепленный фарами встречных машин, этот
яркий свет настырно бил мне в глаза вспышками боли,
от которой я иногда даже постанывал, чувствуя, что меня
будто гонят сквозь строй, сквозь бесконечный строй
длинных, светящихся копий, и каждое вонзалось в меня
439
всей нестерпимой мукой своего сияния. Меня словно
бичевали светом - и я думал о годах, когда каждое утро,
просыпаясь и еще не разлепив веки, заранее ненавидел
свет: битых два года я, как одержимый, повышал свою
квалификацию, каждое утро поднимался в полшестого,
проглатывая чашку крепкого горького чая и садился зуб-
рить формулы или шел вниз, в подвал, где у меня была
маленькая мастерская, орудовал напильником и паяль-
ником, испытывая новые схемы и подвергая электросеть
таким перегрузкам, что временами перегорали пробки,
и тогда я слышал сверху возмущенные крики жильцов,
которым почему-то не нравилось варить кофе в кромеш-
ной тьме. Рядом со мной на письменном столе или вер-
стаке стоял будильник, он звонил ровно в восемь, а я по
звонку поднимался наверх, принимал душ и шел на кухню
забрать свой завтрак - к тому времени, когда все нормаль-
ные люди еще только начинали завтракать, я успевал уже
два с половиной часа провести в трудах. Я ненавидел эти
два с половиной часа работы спозаранку, хотя иногда
и любил, однако не было дня, чтобы я позволил себе их
пропустить. Но именно в ту пору, завтракая в своей сол-
нечной комнате, я и познал эту пытку, это бичевание
светом, которому подвергся и сейчас.
Она очень длинная, эта Мюнхнерштрассе, и я с облег-
чением вздохнул, когда мы наконец миновали стадион.
Хедвиг замешкалась, лишь на миг замешкалась в нере-
шительности, когда мы остановились; я открыл ей двер-
цу, подал руку и, слегка пошатываясь, пошел впереди нее
по лестнице.
Было, полвосьмого, и казалось, этот понедельник
длится целую вечность: а ведь не прошло и одиннадцати
часов, как я вышел из дому.
В коридоре я прислушался, услышал смех хозяйкиных
детей за ужином и только теперь понял, почему, когда
поднимался по лестнице, едва волочил ноги: на ботин-
ках комьями налипла глина, и туфли Хедвиг тоже были
все в грязи - это от той рытвины на мостовой на Корб-
махергассе.
440
- Я не буду зажигать свет, - шепнул я ей, когда мы вош-
ли в комнату. Глаза у меня болели нестерпимо.
- Хорошо, - шепнула Хедвиг в ответ, - не зажигай.
И я прикрыл за ней дверь.
Слабый полусвет падал в комнату из окон дома напро-
тив, и в его мерцании я смог разглядеть листочки бумаги
на письменном столе - госпожа Бротих, как всегда, запи-
сала вызовы на завтра. Для пущей надежности записки
были придавлены камнем; я взял этот камень, взвесил на
руке, как гранату, и швырнул в сад; я слышал, как в тем-
ноте он шмякнулся на газон и, покатившись по траве,
стукнулся о мусорное ведро. Оставив окно открытым,
я взял со стола записки и пересчитал в темноте: их было
семь, я разорвал их и бросил клочки в корзину для бумаг.
- Где у тебя мыло? - услышал я голос Хедвиг за спи-
ной. - Хочу руки помыть, а то у меня в комнате вода ка-
кая-то грязная была, одна ржавчина.
- Мыло слева, на нижней полочке, - сказал я.
Я вынул сигарету из пачки, закурил, а когда повернул-
ся, чтобы загасить спичку и бросить в пепельницу, я уви-
дел лицо Хедвиг в зеркале: ее рот выделялся на сереб-
ристом прямоугольнике в точности как женский ротик
на бумажных салфетках, которыми я обтираю бритву, -
журчала вода, она мыла руки; я слышал, как она их трет
друг о дружку. Я чего-то ждал, и понял чего, когда в дверь
тихо постучали. Это была хозяйка, и я, быстро подойдя
к двери и приоткрыв ее наполовину, прошмыгнул в при-
хожую.
Она только что сняла передник и теперь его склады-
вала, а я, глядя на нее, только сейчас, проживя у нее це-
лых четыре года, вдруг заметил, что она похожа на гос-
пожу Вицель, слегка, но похожа. А еще - и тоже только
сейчас - я заметил, сколько ей лет: все сорок. Она стояла
передо мной с сигаретой во рту и смущенно встряхивала
передник, проверяя, не загремят ли в кармане спички:
спичек не было, и я тоже тщетно охлопывал себя по кар-
манам, мои спички остались в комнате, поэтому я дал ей
свою сигарету, она прикурила от нее, жадно сделала пер-
441
вую затяжку, после чего вернула мне сигарету; курит она
как-то по-мужски, глубоко и самозабвенными затяжками.
- Ну и денек был, - проговорила она. - Под конец я и
записывать перестала, какой смысл, когда вас все равно
нигде нет. Как же вы забыли про эту женщину
с Курбельштрассе?
Я пожал плечами, в упор глядя в ее серые, слегка рас-
косые глаза.
- Про цветы хоть не забыли?
- Забыл, - сказал я. - И про цветы забыл.
Она помолчала, смущенно вертя в руке сигарету, при-
слонилась к стене, и я знал, как трудно ей сказать то, что
она хочет. И хотел ей помочь, но слов не было; левой
рукой она потерла лоб и сказала:
- Ваша еда на кухне.
Но она всегда оставляла мне ужин на кухне, и я отве-
тил:
- Спасибо, - а потом, глядя мимо нее, не сводя глаз
с узора на обоях, тихо добавил: - Ну, говорите же.
- Не по мне это, - произнесла она, - совсем не по мне,
и ужасно неудобно, что я вам это говорю, но мне не нра-
вится - не нравится, что эта девушка остается у вас на
ночь.
- Вы ее видели? - спросил я.
- Нет, - ответила она. - Но я слышала вас обоих, было
так тихо, а потом - ну, и я все сразу поняла. Так она оста-
нется?
- Да, - сказал я. - Она... это моя жена.
- Где же вы успели обвенчаться? - Она не улыбалась,
а я не сводил глаз с узора на обоях, с этих оранжевых
треугольников. Я молчал. - О господи, - проговорила она
тихо, - вы же знаете, как неприятно мне это говорить,
но я таких вещей просто не терплю. Не терплю, и вы-
нуждена сказать вам об этом, и не только сказать, я...
- Но бывают ведь и срочные свадьбы, - сказал я. - Как
и срочные крестины.
- Знаю, - ответила она, - знаю я все эти уловки. Не
в пустыне живем и не в джунглях, где нет священников.
442
- Мы, - сказал я, - мы двое именно что в пустыне, имен-
но что в джунглях, и что-то я не вижу священника, кото-
рый мог бы нас обвенчать.
И закрыл глаза, потому что они все еще болели от ис-
тязания светом, и я устал, смертельно устал, к тому же
руки у меня тоже болели. Перед глазами у меня поплыли
оранжевые треугольники.
- Или, - спросил я, - вы знаете такого священника?
- Нет, - ответила она. - Не знаю.
Я взял пепельницу, что стояла на стуле около телефо-
на, придавил в ней свою сигарету и протянул пепельни-
цу хозяйке; она стряхнула туда пепел и забрала пепель-
ницу у меня из рук.
Никогда в жизни я так не уставал. Оранжевые треу-
гольники настырно лезли в глаза, как шипы, и я ненави-
дел ее мужа, который способен покупать такие обои
только потому, что это, видите ли, современный стиль.
- Вы бы хоть об отце немного подумали. Ведь вы его
любите.
- Да, - ответил я, - люблю, и как раз сегодня очень
много о нем думал. - И снова вспомнил отца, увидел, как
он кроваво-красными чернилами пишет очередную, са-
мую главную свою памятку: «Поговорить с мальчиком».
Хедвиг я заметил сперва в глазах хозяйки: темный про-
мельк в приветливых серых зрачках. Я не обернулся
к ней, почувствовал ее руку у себя на плече, услышал сов-
сем рядом ее дыхание и по запаху понял, что она подкра-
сила губы: сладковатый аромат губной помады.
- Это госпожа Бротих, - сказал я. - А это Хедвиг.
Хедвиг протянула хозяйке руку, и я опять поразился,
какая крупная и сильная у нее ладонь, белая и щедрая;
рука госпожи Бротих почти утонула в ней.
Мы все трое молчали, и я слышал, как капает на кухне
водопроводный кран, слышал мужские шаги на улице,
слышал даже радостную легкость этой походки - труд-
ный день позади, и я все еще улыбался, улыбался, сам не
знаю как: слишком я устал, чтобы слегка раздвинуть губы
в улыбке.
443
Госпожа Бротих поставила пепельницу обратно на
стул возле телефона, бросила на спинку передник, из
пепельницы взметнулось облачко пепла и серой пудрой
осыпалось на синий коврик дорожки. Она прикурила от
горящей сигареты новую и сказала:
- Я иногда забываю, какой вы еще молоденький. Но
теперь уходите, не вынуждайте меня гнать вас, уходите.
Я повернулся, схватил Хедвиг за руку и потащил за со-
бой в комнату; там, в темноте, я долго искал ключи от
машины, наконец нашарил их на письменном столе,
и мы, шлепая грязной обувью, снова спустились вниз по
лестнице; хорошо, что я не успел загнать машину в га-
раж, оставил на улице. Левая рука у меня почти онемела
и слегка опухла, да и правая болела изрядно, видно,
я сильно ее ушиб о мраморный столик в кафе. Усталый,
голодный, я медленно поехал обратно в город; Хедвиг
хранила молчание, держала в руках маленькое зеркаль-
це, и я видел, что она придирчиво рассматривает только
свои губы, - потом она достала из сумочки помаду и мед-
ленно, с нажимом, снова их обвела.
Нудельбрайте все еще была перекрыта, и еще не было
даже восьми, когда я, снова миновав церковь, завернул
на Нетцмахергассе, потом въехал на Корбмахергассе
и остановился напротив пустыря за булочной.
В окне Хедвиг по-прежнему горел свет, я проехал чуть
дальше, увидел вишнево-красную машину у подъезда
и тогда, обогнув весь квартал, снова остановился на том
же пустыре. Было тихо и темно; мы оба молчали; голод
во мне то просыпался, то замирал, потом возникал снова
и снова проходил, - толчками, как волны землетрясения.
В голове пронеслось, что чек, который я послал
Виквеберу, теперь, пожалуй, уже не покроет мои долги,
а еще я подумал о том, что Хедвиг так и не спросила меня
о моей работе и даже не знает моего имени, только фа-
милию. Руки у меня ныли все сильней, и стоило мне на
секунду закрыть истерзанные светом глаза, как я тут же
проваливался в бездонную вечность пляшущих оранже-
вых треугольников.
444
Но свет в окне Хедвиг все равно погаснет, сегодня,
в этот понедельник, которому осталось всего четыре
часа сроку; и рокот мотора вишнево-красной машины
все равно затихнет вдали, мне казалось, я уже слышу, как
этот рокот вгрызается в ночь и тонет в ней, оставляя
после себя темноту и безмолвие. И мы взойдем по лест-
нице, будем тихо отворять двери и тихо закрывать их за
собой. Хедвиг снова глянула в зеркальце на свои губы,
снова медленно, уверенно, с нажимом обвела их пома-
дой, словно они все еще недостаточно алы, и я уже сей-
час знал то, что мне еще только предстояло узнать.
Никогда прежде я ведать не ведал, что бессмертен -
и так подвластен смерти: я слышал плач младенцев, уби-
енных в Вифлееме, и с этим плачем сливался предсмерт-
ный крик Фруклара, крик, которого не услыхал никто,
но который теперь долетел до моего слуха; я чувствовал
смрадное дыхание львов, что терзали великомучени-
ков1, и львиные когти шипами вонзались в плоть мою;
я вкушал соленую горечь моря, горчайшие капли из са-
мых бездонных глубин, и я вглядывался в картины, что
выходили из своих рам, как выходят из берегов воды, -
пейзажи, которых я никогда не видывал, лица, которых
я никогда не встречал, и сквозь эти картины я все падал
и падал куда-то вниз, к запрокинутому лицу Хедвиг, и,
падая, налетал на Броласки, на Елену Френкель, на
Фруклара, и сквозь их лица проваливался все глубже
и глубже, к лицу Хедвиг, зная, что только это лицо и есть
непреложность, зная, что обязательно увижу ее снова,
под покрывалом, которое она отринет внезапно, чтобы
открыть свое лицо Грёммигу, - лицо Хедвиг, которое не
могли различить мои глаза, ибо кругом была беспросвет-
ная ночь, но мне уже не нужны глаза, чтобы ее увидеть.
Картины, образы, лица наплывали из темноты, про-
являясь, как фотографии: я видел самого себя - но со
стороны, я был чужаком, что склонился сейчас над
1 Вид казни, распространенный во времена преследований ранних
христиан и частый мотив в жизнеописаниях святых.
445
Хедвиг, и ревновал ее к этому чужаку, ревновал к самому
себе; я видел мужчину, что заговорил с ней, видел его
желтоватые, прокуренные зубы, его папку под мышкой,
видел Моцарта, что улыбается, поглядывая с портрета
на нашу соседку фройляйн Клонтик, учительницу музы-
ки, и во все картины неизменно вторгался плач той жен-
щины с Курбельштрассе, и все еще был понедельник, и я
твердо знал, что не хочу больше пробиваться вперед,
хочу обратно, куда - я и сам не знал, но твердо знал, что
обратно.
(1955)
Почему я пишу рассказы
как Якоб Мария Гермес и Генрих Кнехт1
Вот уже тридцать два года я пытаюсь дописать до конца
историю, начало которой прочел тогда в «Листке ново-
стей общины Бокельмунден», а обещанного продолжения
так и не дождался, ибо этот скромный печатный орган по
причинам, доподлинно мне не известным, но, надо пола-
гать, политическим - шел 1933 год, - внезапно прекратил
свое существование. Имя сочинителя этой истории неиз-
гладимо врезалось мне в память, его звали Якоб Мария
Гермес, и все эти тридцать два года я тщетно разыскивал,
но так и не нашел каких-либо иных его творений; ни в од-
ном литературном справочнике, ни в одном членском
списке всевозможных авторских объединений, ни даже
в уцелевшем до наших дней поименном регистре жителей
общины Бокельмунден таковое имя не значится, так что,
думаю, придется мне окончательно смириться с мыслью,
что Якоб Мария Гермес - это псевдоним. Последним «рас-
порядителем», то есть, по-сегодняшнему говоря, редакто-
ром, «Листка новостей общины Бокельмунден» был некто
Фердинанд Шмиц, пенсионер, а в прошлом директор мес-
тной школы, но едва я сей факт обнаружил, меня сверх
всякой меры отвлекли и задержали предвоенные, воен-
1 „Warum ich kurze Prosa wie Jacob Maria Hermes und Heinrich
Knecht schreibe" by Heinrich Böll. In: Werke. Kölner Ausgabe. Bd. 15.
1966-1968. Hrsg. von Werner Jung, in Zusammenarbeit mit Sarah Troost
© 1966,2005, Verlag Kiepenheuer & Witsch GmbH 8c Co. Kg, Cologne/
Germany.
447
ные и послевоенные события, так что когда я в 1947 году
наконец-то снова ступил на родную землю отечества,
Фердинанд Шмиц только что мирно скончался в возрасте
восьмидесяти восьми лет. Не стану скрывать - я явился
незваным гостем на его похороны не только ради того,
чтобы отдать последний долг человеку, под началом кото-
рого был опубликован, пусть лишь наполовину, лучший
из рассказов, читанных мною в жизни, и не только затем,
чтобы от родных и близких покойного поподробнее ра-
зузнать о Якобе Марии Гермесе, - но и потому, что в 1947
году участие в сельском погребальном обряде наверняка
сулило сытное угощение. Бокельмунден - очень славная
и пригожая деревушка: старые деревья, тенистые склоны,
добротные, еще на франкский манер1, крестьянские дво-
ры. В тот летний день посреди одного из таких прямо-
угольных дворов были накрыты столы с обильной мясной
закуской из домашней коптильни семейства Шмиц, пода-
вали и пиво, и зелень, и овощи, а потом и кофе с пирож-
ными - всем этим потчевали гостей две миловидные офи-
циантки из местного трактирного заведения некоего
Неллесена; церковный хор затянул обязательную на по-
хоронах директора сельской школы песню «С достоинс-
твом и мудростью ты школой управлял». Звенели трубы,
колыхались над головами флажки певческого ферейна
(нелегально, разумеется, в ту пору подобные вольности
еще были запрещены); когда шутки стали позабористей
и у гостей, как принято это называть в таких случаях, от-
легло от души, я начал подсаживаться ко всем подряд и как
бы невзначай расспрашивать о редакторском наследии
покойного. Ответы были единодушны и убийственны; то
ли пять, то ли шесть, то ли семь картонок (лишь относи-
тельно их числа сообщения расходились), содержавших
1 Франкония - историческая область Германии, в средние века -
территория расселения части франков. Позднейшее население
Франконии занималось в основном сельским хозяйством. Франкские
(или франконские) постройки отличаются основательностью, про-
стотой, отсутствием украшений и т.п.
448
весь архив и всю корреспонденцию «Листка новостей
общины Бокельмунден», в последние дни войны были
сожжены «ввиду приближения неприятеля». Хоть и до-
сыта наевшись и даже слегка под хмельком, но так ничего
и не разузнав о Якобе Марии Гермесе, я возвращался до-
мой с тем чувством разочарования, которое ведомо вся-
кому, кто хоть раз в жизни пробовал поймать одним сач-
ком сразу двух бабочек, но накрыл лишь одну, гораздо
менее ценную, тогда как другая, заветная, ослепительная
красавица, коварно упорхнула.
Ничуть не впадая в уныние, я посвятил и последующие
восемнадцать лет тому же, чему посвятил четырнадцать
предыдущих: пытался дописать до конца лучшую из чи-
танных мною коротких историй, но все мои старания
были тщетны, тщетны по одной простой причине: я не
мог открыть седьмой чемоданчик!
Тут, к сожалению, мне придется углубиться в еще более
отдаленное прошлое: не тридцать два, а целых тридцать
пять лет назад я выудил из «грошового ящика» букинис-
тической лавки, что в кёльнском Старом городе, не-
взрачную брошюрку под названием «Тайна седьмого
чемоданчика, или Как я сочиняю рассказы». Удиви-
тельная эта публикация была скромна по объему, всего
два печатных листа, автора звали Генрих Кнехт, и сам он
счел нужным сообщить о себе лишь то, что «в настоящее
время несет (недобровольную) службу в кирасирах1, что
стоят в Дойце». Вышла брошюрка в 1913 году в «изда-
тельском и печатном дворе Ульриха Неллесена, Кёльн,
угол Тевтобургской и улицы Матернуса». Под выходны-
ми данными было помещено мелко набранное примеча-
ние: «Там же можно застать и сочинителя в его (скупо
отмеренное) свободное время».
Конечно, вряд ли можно было всерьез рассчитывать,
что в 1930 году кто-то все еще «несет недобровольную
1 Кирасиры - род тяжелой кавалерии, к началу XX в. упраздненной
в большинстве армий, название осталось по традиции за отдельными
полками.
449
службу в кирасирах» там же, где он нес ее в 1913 году, ибо
хоть я и не знал (да и по сей день не знаю), кто такие ки-
расиры, но знал зато, что та часть нашей республики, где
мне выпало жить, слава Богу, избавлена от военного при-
сутствия1 (увы, не навсегда, как это в первый раз выясни-
лось пять, а во второй - двадцать пять лет спустя)2, но был
все же крохотный шанс, что, может, хоть «издательский
и печатный двор» на том углу уцелел, - я и по сей день
испытываю странное чувство умиления, вспоминая себя,
тринадцатилетнего мальчишку, который тут же вскакива-
ет на велосипед и с западной окраины Кёльна мчится
в Дойц:\ на южную окраину, чтобы обнаружить, что обе
упомянутые улицы друг с другом не пересекаются и, сле-
довательно, никакого угла не образуют. Я и сегодня вос-
хищаюсь тогдашним моим упорством, которое заставило
меня от северного входа в Парк Римлян, где оканчивалась
застройка правой стороны улицы Матернуса, доехать до
Тевтобургской, что уже на подступах к западному входу
в тот же парк самым постыдным образом обрывалась
(и поныне обрывается), оттуда - в контору транспортно-
го бюро, где на вывешенном плане города, вооружившись
карандашом и воровато озираясь, я продолжил правую
сторону улицы Матернуса и левую Тевтобургской, дабы
выяснить, что обе эти улицы, имей они общий угол, обра-
зовали бы его в водах Рейна, аккурат на самой его середи-
не. Получалось, что Генрих Кнехт, если он хоть сколько-
нибудь честный малый, обитал где-то в пятидесяти метрах
севернее прибрежного верстового столба, что отмечает
1 В 1919 году по условиям Версальского мирного договора с целью
в будущем затруднить Германии нападение на Францию вдоль Рейна
была установлена т. н. «Рейнская демилитаризованная зона», где
Германии запрещалось размещать войска, возводить военные укреп-
ления, проводить маневры и т.д.
2 В 1936 году в нарушение условий Версальского мирного договора
Гитлер ввел в Рейнскую область войска. В 1956 г. правительство ФРГ,
также в нарушение послевоенных соглашений, взяло решительный
курс на ремилитаризацию и укрепление бундесвера.
3 Дойц - правобережный район Кёльна.
450
686-й километр от истоков Рейна, на самом дне, в воздуш-
ном колоколе под толщей рейнских вод, и, чтобы добрать-
ся до своей кирасирской казармы, ему приходилось каж-
дое утро преодолевать целых два километра вплавь вниз
по течению. Сегодня, кстати, я вовсе не исключаю, что он
и в самом деле там жил, а может, и по сию пору живет -
беглый кирасир цвета рейнской волны, с зеленой боро-
дой, в окружении заботливых и нежных русалок, живет,
недать не ведая о том, что тут, наверху, для дезертиров
по-прежнему нелегкие времена. Но тогда я был до того
потрясен этой чудовищной мистификацией, что на пос-
ледние десять пфеннигов купил себе первые в жизни три
сигареты, и первая же пришлась мне по вкусу - с тех пор
я и сделался заядлым курильщиком. Разумеется, о печат-
ном дворе Неллесена тоже никто ничего не слыхал.
Отыскать же самого Кнехта я поначалу даже и не пытал-
ся - хотя, может, и стоило раздобыть лодку, отгрести на
полсотни метров к северу от упомянутого верстового
столба и, нырнув поглубже, ухватить этого Генриха Кнехта
за его зеленый чуб. Тогда подобная мысль как-то не пришла
мне в голову, а сегодня, боюсь, уже поздно: слишком много
я с тех пор выкурил сигарет, чтобы на такой нырок отва-
житься, а все по вине Кнехта. Полагаю, не стоит особо
упоминать, что сочинение Кнехта я уже вскоре знал на-
изусть, я носил его с собой и на себе, в мирные и в воен-
ные годы, но в войну оно у меня пропало вместе с солдат-
ским вещмешком и всем его содержимым, куда входили
также (заранее прошу пощады у всех воинствующих ате-
истов!) Новый Завет, томик стихов Тракля, половина рас-
сказа Гермеса, четыре незаполненных бланка отпускных
предписаний, две запасных солдатских книжки, ротная
армейская печать, немного хлеба, немного смальца, пачка
хорошего табака и папиросная бумага. Причина пропажи:
приближение неприятеля.
Сегодня, обогащенный и, можно сказать, почти пре-
сыщенный литературными познаниями и житейским
опытом, я стал несколько прозорливей, чем прежде,
и для меня не составило бы труда предположить, что
451
Кнехт и Гермес наверняка друг о друге знали или - и это
даже более вероятно - что оба эти имени всего лишь
псевдонимы Фердинанда Шмица, ведь промелькнувшая
в обоих случаях фамилия Неллесен запросто могла бы
навести меня на эту догадку. Но эти суетные и даже не-
честивые подозрения - всего лишь пагубные плоды на-
вязанного мне образования, а прислушаться к ним - зна-
чит предать того милого, доверчивого мальчишку, что,
взмокший, катит по летней жаре на велосипеде из одно-
го конца Кёльна в другой, дабы отыскать угол двух улиц,
которого нет. Лишь много позже, а по совести - только
сейчас, когда я пишу эти строки, мне стало, вернее, ста-
новится ясно, что имена, любые имена - Кнехт, Гермес,
Неллесен - это пустой звук, а важно лишь одно: кто-то,
некто, действительно написал половину той истории,
действительно написал и «Седьмой чемоданчик», так
что если меня спросить, кто стоит у истоков моего твор-
чества и под чьим влиянием это творчество развива-
лось, то пожалуйста, вот имена: Якоб Мария Гермес
и Генрих Кнехт. Историю, сочиненную Гермесом, я, к со-
жалению, дословно воспроизвести не могу. Могу лишь
вкратце изложить, что там происходило. Главным дейс-
твующим лицом была девятилетняя девочка, которую
на школьном дворе под сенью раскидистых кленов не-
кая очень милая монахиня, хотя малость не в своем уме,
то ли уговорами, то ли хитростью, а может, и силой
убеждает или даже принуждает вступить в таинственное
братство, члены коего обязались по воскресеньям не
один, а целых два раза присутствовать на святой мессе,
да еще «с благоговением». Во всем рассказе было одно-
единственное слабое место, которое мне - промахи соб-
ратьев по перу почему-то удерживаются в памяти лучше
всего - запомнилось дословно: «Сестра Адехильда вне-
запно осознала нелепость своего бытия». Во-первых,
я твердо убежден, что тут опечатка: вместо «нелепость»
должно стоять совсем другое слово - «телесность» (мне,
во всяком случае, стараниями редакторов, корректоров
и наборщиков уже трижды переделывали «телесность»
452
то в «нелепость», то в «небесность», а последний раз
даже в «нелестность»); во-вторых, подобное сугубо абс-
трактное, даже метафизическое соображение начисто
выпадает из конкретной, точной и строгой гермесовс-
кой прозы, сухой, как цветы бессмертника. Строкой
раньше у него упоминается пятнышко школьного какао
на голубой блузке девочки - так что, конечно, там было
написано «телесность». Готов поклясться чем и на чем
угодно - человек такого масштаба, как Якоб Мария
Гермес, просто не мог считать существование монахинь
«нелепостью», а уж монахиня, снедаемая странными
психологическими комплексами по поводу целесообраз-
ности своего существования, - это и подавно, как гово-
рится, не из его репертуара, тем более что на иссушен-
ных, прямо-таки выжженных, как степь, пространствах
его прозы уже тремя абзацами ниже маленькая девчуш-
ка вырастает в четырнадцатилетнюю барышню, не ис-
пытав при этом ни комплексов, ни внутренних конф-
ликтов, ни душевных срывов, хотя в церковь по воскрес-
ным дням она иногда не ходила вовсе, а чаще всего
ходила один раз и лишь в одно-единственное воскресе-
нье сходила дважды. В наши дни не нужно даже быть
в курсе современных церковных раздоров, достаточно
просто каждый вечер смотреть телевизор, чтобы по-
нять: два этих слова - «телесность» и «нелепость» - при-
менительно к монашескому существованию прямиком
приведут нас в самое пекло новомодных теологических
диспутов1, откуда мы тут же пулей вылетим обратно, ибо
одни святые отцы за употребление во внутреннем мо-
нологе монахини слова «нелепость» в адрес своего слу-
жения немедленно и яростно на нас ополчатся, другие
же, напротив, с тем же пылом возьмут нас под защиту,
и конечно же, в данном случае вовсе не нападки обви-
нителей, а как раз рвение непрошеных защитников до-
ставило бы автору куда больше хлопот и неприятнос-
1 Намек на закончившийся недавно (рассказ написан в 1966 году)
Второй Ватиканский Собор (1962-1965), проходивший в Риме.
453
тей - пришлось бы объяснять, что его, автора, попутал
опечаточный бес, предъявлять нотариально заверен-
ный экземпляр рукописи, но никакие оправдания, ни-
какие ссылки на типографских бесов тут бы не помогли,
автора все равно обвинили бы в трусости и лжи, утверж-
дая, что он «всадил нож в спину прогрессу». Само собой
понятно, что Гермес вовсе не имел намерений кому-либо
или чему-либо всаживать нож в спину, равно как не горел
желанием подставлять кому-либо или чему-либо свою
собственную. Я же столь многим ему обязан, что готов
хоть сейчас держать ответ за него и вместо него, смело
подставив - и не спину, а открытую грудь - всем реакци-
онерам и прогрессистам, ибо прекрасно осознаю: про-
изведение, где фигурирует некое братство, члены кото-
рого обязались по воскресеньям не один, а целых два
раза ходить к святой мессе, - такое произведение для
обеих партий в высшей степени подозрительно.
Развязку этой истории я вынашиваю в себе вот уже
тридцать два года, и то, что радует меня как современ-
ника, мешает мне как автору: я знаю (нет, я чувствую),
что та женщина еще жива, и, наверное, именно поэтому
седьмой чемоданчик никак не открывается.
Тут, полагаю, самое время и место наконец-то разъяс-
нить, что это за седьмой чемоданчик, придуманный
Кнехтом. Сперва, однако, мне придется наскоро уделить
несколько слов другим, весьма многочисленным, произ-
ведениям, ни одно из которых, правда, не способно тя-
гаться с кнехтовским, хотя многие, безусловно, заслужи-
вают всяческого уважения. Речь вот о чем: у нас разве-
лось столько пособий по написанию рассказов, что
я просто диву даюсь, почему удач в этом жанре в послед-
нее время все меньше и меньше. Взять, к примеру, хотя
бы пособия Карла Дорна, Эдуарда фон Гляйхена или
Ганса Кибеля, в которых всякому новичку просто и ясно,
без лишних премудростей растолковано, как хорошо
и складно сочинить такую историю, чтобы любому вы-
пускающему редактору воскресных приложений она не
доставила ни малейших неудобств, то есть объемом не
454
более ста машинописных строк, иначе говоря - но это,
разумеется, в переносном смысле - такую же компакт-
ную, как самый миниатюрный в мире транзисторный
радиоприемник. Таких пособий очень много, во всяком
случае, гораздо больше, чем я здесь упомянул, и, если
верить тому, что в них говорится, достаточно их про-
честь и потом всего лишь только (и в этих четырех пустяч-
ных словечках спрятана вся тайна рождения рассказа) -
и потом всего лишь только записать, если бы, да, если бы
не самое последнее наставление Кнехта, которое гласит:
«А уж из последнего, седьмого чемоданчика, живой
и шустрый, как мышь, выскочит готовый рассказ, как
только чемоданчик сам откроется».
Это последнее наставление всегда напоминало мне
о странном поверье, дошедшем до меня от одной из моих
прабабок, - сдается мне, ее фамилия тоже была Неллесен,
так что она, по-видимому, уже третья в этом союзе одно-
фамильцев. «Брось, - так утверждала моя прабабка, -
в картонку или ящик несколько черствых хлебных корок
и немного старого тряпья, крепко-накрепко перевяжи
веревкой, а потом не позже чем через полтора месяца
открой - и оттуда повыскакивают живые мыши».
Так что мораль данного сочинения весьма проста:
надо изучить брошюрку Кнехта, прочесть половину исто-
рии Якоба Марии Гермеса и иметь суеверную прабабку,
а потом всего лишь только записать свой первый в жизни
рассказ. Конечно, потребуется еще немножко материала,
но действительно немного, совсем чуть-чуть: девятилет-
няя девчушка с пятном школьного какао на голубой блуз-
ке, несколько монахинь, милых, но малость не в своем
уме, несколько тенистых кленов вокруг школьного дво-
ра - и семь чемоданов. Однако, прежде чем пылкий чи-
татель, одержимый идеей писать рассказы, кинется в ма-
газин покупать чемоданы, спешу пояснить, что слово
«чемодан», конечно же, не следует понимать буквально:
седьмым «чемоданчиком», к примеру, вполне может пос-
лужить столь совершенный по форме предмет, как фут-
ляр электробритвы, или коробка из-под сигар, пустая
455
сумочка под косметику для этого тоже сгодится; важно
только - Кнехт считал это условие непременным, - что-
бы каждый следующий «чемодан» был меньше предыду-
щего, потому что первый иногда бывает огромным, прос-
то несусветной величины. И в самом деле, куда прикаже-
те автору на первой стадии, которую Кнехт именовал
«заготовочной», упихнуть вокзал или школу, мост через
Рейн или целый квартал новостроек? Тут впору арендо-
вать заброшенные фабричные склады, покуда - но на это
иной раз уходят годы - от моста же останется только ко-
лер покраски, от школы - запахи, и все это автор уложит
во второй чемодан, где у него, впрочем, вероятно, уже
хранятся лошадь и грузовик, казарма и аббатство, от ко-
торых он, когда настанет черед третьего чемодана, возь-
мет только волосок из гривы и визг тормозов, эхо команд
и рефрены литании, поскольку и в третьем чемодане
дожидаются своего часа старое шерстяное одеяло и си-
гаретные «бычки», пустые бутылки и несколько ломбард-
ных квитанций. Эти последние, очевидно, были излюб-
ленными документами Кнехта, ибо я хорошо запомнил
такую его фразу: «Зачем, собрат сочинитель, таскать с со-
бою громоздкие предметы, когда есть учреждения, кото-
рые не только снимут с тебя заботу об их сохранности,
но еще и дадут за это деньги, кои ты даже не обязан воз-
вращать, если по истечении срока залога сам предмет
тебе уже нисколько не дорог? Так что пользуйся услугами
учреждений, облегчающих нам хранение багажа». Об
остальном рассказать и вовсе немудрено, ибо остальное
гласит: и так далее. Конечно, - ибо я действительно хо-
тел бы избежать любых недоразумений - пятый или шес-
той чемоданы вам сможет заменить любая компактная
емкость - размером, скажем, с упаковку хозяйственных
спичек, а седьмой - жестянка, в которой когда-то храни-
лось печенье, важно одно: седьмой чемоданчик обяза-
тельно надо запереть, пусть хотя бы перетянув его обык-
новенной аптечной резинкой, а вот открыться он дол-
жен сам, без посторонней помощи. Остается еще один
вопрос, который, полагаю, не дает покоя доверчивому
456
читателю: как быть с живыми людьми, ежели таковые
для короткой истории все же понадобятся? Их ведь не-
льзя ни запереть - да еще, чего доброго, лет на двадцать,
ибо порой именно столько, а то и больше времени рас-
сказ, хороший рассказ, вылеживается в седьмом чемо-
данчике, дожидаясь своего пробуждения, - итак, живых
людей нельзя ни запереть, ни сдать в ломбард. Так как
же с ними быть? Ответ: а они сами, живьем, и не нужны,
можно ведь выдернуть у них волосок или вытянуть шну-
рок из ботинка или, к примеру, оставить след их губной
помады на листке папиросной бумаги, - этого достаточ-
но, ибо - и тут я вновь вынужден настоятельно сослаться
на свою прабабку по фамилии Неллесен: не надо запихи-
вать в картонку или ящик живую жизнь, жизнь сама долж-
на там возникнуть и сама оттуда выскочить. И так далее -
ну, а уж потом всего лишь только все это записать.
(1966)
Адольф Myinr
Тихая обитель,
или Несостоявшееся соседства
Когда я впервые объявился в этих местах, она страш-
но меня изругала. Так, во всяком случае, я ее понял.
Откуда бы я ни заходил, стоило мне приблизиться
к дому, она была тут как тут - словно из-под земли вырас-
тала она либо перед своей обшарпанной дверью, либо
с другой стороны, у парадного крыльца, - и принима-
лась честить меня на чем свет стоит. Прямо чертовщина
какая-то: она все время угадывала, откуда я подойду, как
будто только меня и ждала. Меня неотвязно преследо-
вала мысль, что, прокрадись я и в три часа ночи к этому
дому, облепленному сараюшками и ветхими пристрой-
ками, и тогда из кромешной тьмы меня встретит ее уг-
рожающий говор. Едва я перешагивал незримую грани-
цу, очертившую только ей одной известные пределы ее
владений - быть может, когда-то они и впрямь были ее
собственностью или просто здесь играл ее давно вырос-
ший внучатый племянник, - как из дряблой шеи, кото-
рую я успел приметить мельком и не без отвращения,
исторгался гневный, хотя и негромкий клекот протеста.
Или мне только чудился протест? Ибо разобрать, что
лопочет старуха, было невозможно. Долгий и невнят-
ный поток непрожеванных звуков лился с ее тонких губ,
1 „Zweitsitz oder Unterlassene Anwesenheit" from: Adolf Muschg, Leib
und Leben. Erzählungen.
©Suhrkamp Verlag, Frankfurt am Main, 1982.
458
которые, если вглядеться - для чего, впрочем, тоже тре-
бовалось известное усилие, - вовсе не казались старчес-
кими, скорее, наоборот, на них играла моложавая изде-
вательская усмешка.
При случае я осведомился, и мне сказали, что старуха
глухонемая. И впрямь, ни мои приветствия, ни оклики
издалека не производили на нее ни малейшего действия;
она просто не спускала с меня светлого, удивительно шус-
трого взгляда, который сообщал ее лицу выражение ка-
кого-то злорадного озорства. Но стоило мне ступить за
незримый рубеж, как из нутра ее прорывалось нечто, -
то ли пение, то ли речь, - и я слышал в этих звуках угро-
зу и чувствовал себя злодеем, замыслившим бог весть
какое непотребство. С натужной улыбкой проходя мимо
нее к дому, который я хотел приобрести, я казался себе
вражеским лазутчиком, а когда мне отперли дверь, что
вела в верхнюю, ту, что продавалась, часть дома, старуха
запричитала еще сильней - казалось, нажатием дверной
ручки мы причинили ей боль.
А ведь я пришел с владельцем, молодым еще парнем,
рабочим-литейщиком, который из-за несчастного случая
в цеху почти совсем ослеп и поэтому отказался от намере-
ния отремонтировать завещанную ему по наследству
часть дома и жить здесь; на старуху он не обращал ни
малейшего внимания, словно она только предмет обста-
новки, вроде шкафа или стола. Тогда еще и речи не было
о том, что ее крохотная каморка с отдельным входом
тоже продается, так что в нашей беседе, и без того не
слишком вразумительной из-за странностей местного
диалекта, он упомянул о старухе как бы между прочим.
Тихая, мол, бабка, совсем безвредная, живет одна, мухи
не обидит; видимо, он заметил мою неприязнь, а терять
покупателя не хотелось. Меня и в самом деле огорчала
перспектива обитать под одной крышей с этой юроди-
вой, пусть даже всего несколько недель в году, на кото-
рые я мог вырваться сюда со службы; жить без всякого
человеческого общения, даже без возможностей к тако-
вому - и все же в столь близком соседстве, на которое
459
старуха - неважно, глухонемая она или только прикиды-
вается - так чувствительно реагирует. Мне-то хотелось
соседства совсем иного, приятного, но ни к чему не обя-
зывающего, хотелось оставаться чужаком, но так, чтобы
никого не обидеть; а эта карга, просидевшая тут безвы-
лазно семьдесят, а то и все восемьдесят лет, от одного
моего вида впадает в болезненное беспокойство.
Такие вот невеселые мысли начали омрачать любовь,
которую с первого взгляда внушил мне этот древний,
хотя и отлично сохранившийся дом; большая его часть,
за исключением каморки, где ютилась старуха, пустовала
уже много лет, и при виде просторной горницы на вто-
ром этаже, где в гордом одиночестве красовалась старин-
ная круглая печь с выбитой вверху датой 1637, на меня
дохнуло первозданным покоем и чем-то еще, что я в мыс-
лях называл «тоской по дому». А теперь выяснялось, что
в пяти шагах от печи и, как я планировал, письменного
стола, у стены, где я собирался разместить свое ложе,
я окажусь впритык к таинственным владениям этой ведь-
мы. И однажды, когда я, раздираемый между соблазном
покоя, исходившего от просторных стен, от мощных
лиственничных балок, и неприязнью к глухонемой со-
седке, решил подняться в горницу и проверить, действи-
тельно ли она такая тихоня, из-за стены донеслось копо-
шение, шорохи, какая-то возня, и от этих звуков у меня
перехватило дыхание. Либо это крысы, либо старуха;
я тщетно гнал от себя мысль, что она, отделенная от
меня только стеной, если не сию секунду, то как-нибудь
ночью непременно подпалит дом.
Зато днем, когда я приходил взглянуть на свое будущее
жилище, во мне, словно наперекор этим страхам, ожи-
вали мои сны. Ибо ночью, в ближайшем мотеле, где
я проводил уже вторые сутки мучительных сомнений -
покупать дом, а точнее, часть дома или нет? - старуха или
некий ее образ, являлась мне в ореоле приветливой умуд-
ренности, и мне чудилось, будто я вжимаюсь головой
в цветочный узор на темном подоле ее платья, вдыхаю
сладостный запах рождественских яслей и слышу глухие,
460
но отчетливые, как ход часов, удары собственного, еще
не рожденного сердца.
Среди крестьян, которых я осторожно выспрашивал,
как бы ненароком, вдруг объявился и ее внучатый пле-
мянник, тоже, кстати, инвалид, пострадавший на фаб-
рике, изувеченная нога позволила ему со спокойной
совестью вернуться к полупраздному существованию
деревенского дурачка; он вызвался меня проводить и на
подходе к дому окликнул старуху, которая вновь безоши-
бочно выбрала сторожевой пост в темных недрах крыль-
ца, где, похоже, дожидалась нас уже несколько часов
кряду и теперь заступила нам дорогу. Он явно хотел мне
показать, что со старухой можно говорить, и делал вид,
будто ее понимает. Хотя их голоса - только наполовину
вразумительные реплики немолодого уже внука на мест-
ном диалекте и мелодичные булькающие рулады стару-
хи - вторили друг другу с кажущейся осмысленностью,
на общение все это было совсем не похоже. Он, по сути,
только слушал, а потом переводил мне, как он полагал,
на литературный немецкий, то, что якобы уразумел из
ответов старухи: бабушка, мол, как раз отдыхала, здоро-
вье ее хорошее и она рада, что я пришел. Каждая из этих
фраз на мой слух была неправдой, поскольку они не вы-
ражали ничего, кроме общих формул вежливости да
еще, пожалуй, любопытства племянника, но прежде все-
го потому, что они вообще были фразами. Если эта жен-
щина и изъяснялась, то уж, во всяком случае, не закон-
ченными предложениями, а совсем другим языком, -
языком интонаций и ударений, языком каких-то своих
певучих звуков, которые никто ни разу так и не удосу-
жился расшифровать, да и она, судя по всему, давным-
давно перестала надеяться, что кто-нибудь возьмет на
себя такой труд. Она и не прислушивалась к тому, как
внук переводит, как он перетолковывает ее сообще-
ния, - она только следила за их действием по лицу не-
знакомца, по моему лицу, но следила столь пытливо,
с такой живостью и мукой во взгляде, что я поневоле
усомнился в ее глухоте и немоте, а уж тем более в ее сла-
461
боумии. Тут было что-то совсем иное: мне показалось
вдруг, что отсутствие речи и слуха открывает очень удоб-
ный доступ к неведомому, но подлинно человеческому
общению; и с этим даром старуха (она, кстати, так и не
была замужем) весь свой долгий век прожила одна-оди-
нешенька.
Я все же по порядку сообщил о себе самое необходи-
мое: что я адвокат, служу в Базеле в конторе, подыскиваю
сейчас дом за городом, где можно было бы спокойно ра-
ботать, желательно тихое место, но чтобы не очень да-
леко, семьи у меня уже нет, вот я и решил начать новую
жизнь, и так далее. Тем временем показался мой хозяин,
совладелец дома. Несмотря на подслеповатость, двигал-
ся он довольно резво, был суетлив и услужлив, поздоро-
вался с племянником, выждал паузу и, ничуть не смуща-
ясь присутствием старухи, заговорил о том, что «жисть
у нее тут несладкая», да и в годах она уже, так что, видать,
протянет недолго. Как я понял, он напоминал племян-
нику о каком-то прежнем их разговоре, намекая, что я,
конечно же, не прочь купить весь дом. Тот словно бы и не
догадался, но кивнул, пристально глянув мне в лицо, ско-
рее даже на мои губы - здесь все почему-то смотрят че-
ловеку не в глаза, а куда-то в рот. Я, наверно, тоже кивнул
в ответ и только потом обмер от стыда: ясный, все пони-
мающий взгляд старухи был устремлен прямо на меня.
Я отвернулся и поспешил вслед за двумя инвалидами,
которые, сменяя друг друга во главе нашей процессии,
уже вели меня очередной, четвертый или пятый раз,
смотреть пустую половину дома. Огромная комната с пе-
чью вся светилась каким-то особым светом, более теп-
лым и родным, чем сияние солнца в аккуратном ряду
оконных проемов; бревенчатые стены не давили, от них
веяло духом никем не потревоженной старины.
Последние хозяева, семья дальнего родственника, ниче-
го не меняли, да у них и денег-то не было на переделки.
Мой хозяин, видимо, не хотел показаться человеком
чересчур предприимчивым, а то и просто бессердечным
и потому то и дело приговаривал, что старуха «покамест
462
пускай себе живет, она, мол, мешать не будет, а что я кры-
шу собираюсь подновить - так ей же от этого только луч-
ше. Сама она больше не показывалась и ничем не обна-
руживала своего присутствия, пока мы бродили вокруг
дома, осматривая многочисленные сараи и пристройки,
забитые пыльной, наполовину негодной хозяйственной
утварью, которая, по уговору, тоже переходила в мои
руки. И ценные старинные вещи -лари, инструмент руч-
ной ковки, винные бочки - я тоже, как заверили меня
мои спутники, могу забрать, коли есть надобность. В их
глазах, видимо, все старое было без надобности, не име-
ло никакой цены, и все же я сгорал от стыда, наблюдая,
как подслеповатый, уже отказавшись от «всей этой рух-
ляди», наклонился и вплотную приблизил лицо к одному
из ларей, пытаясь разобрать вырезанную на крышке дату,
а потом недоверчиво провел пальцами по старому дере-
ву, то ли признавая, что так и так не имеет права на все
это добро, только что ему принадлежавшее, то ли, наобо-
рот, впервые с изумлением вспомнив какую-то частицу
самого себя в этой, теперь уже безвозвратно утраченной
вещи. Только когда мы приблизились к хлеву, запертому
на маленький висячий замок, старуха снова преградила
нам путь - хотя нет, вовсе не преградила, это я сам, все
время ждавший от нее подвоха, запнулся от испуга. Она
же только на шаг выступила из полутьмы, выступила
тихо, вовсе не желая нас задержать, наоборот, с покор-
ным видом жертвы, которая понимает, что участь ее ре-
шена. И даже еще более робко - она всего лишь напом-
нила о своем присутствии, хотя и знала, что ничего от
этого не изменится. Мы, трое поглощенных делами муж-
чин, прошли мимо.
Во время этой нашей инспекции мне удалось краеш-
ком глаза заглянуть в ее каморку - а может, это была толь-
ко прихожая? И там было полным-полно всякого хлама:
ящики с пестрыми наклейками, старые кастрюли, стоп-
ки угольных брикетов; порядка здесь было немного, но
пыли не было вовсе; худо ли, бедно ли, но все это старье
использовалось по хозяйству, помогало жить. Когда мы
463
проходили мимо нее по узкому коридорчику, старуха,
прижав локти к бокам, оправляла юбки. Напротив двери
была пристроенная к хлеву будка - уборная, которую
племянник с ухмылкой назвал «скворечником». Мог и не
объяснять, это было и так видно, да и слышно по запаху -
какой-то дряблый, неживой, старческий запах.
На следующий день я снова был у дома - собственно
говоря, я пришел попрощаться. Машину я оставил возле
водопада, который, когда я впервые его увидел, так пле-
нил меня своим тихим, мерным шелестом, и, раздвигая
мокрые, почти в человеческий рост, заросли полыни,
побрел к калитке. За ночь погода переменилась, дождя,
правда, не было, но небо насупилось совсем не по-летне-
му. Двор будто вымер; ничто не шелохнулось под рас-
христанными черепичными крышами, которые мне уже
не нужно будет перекладывать. И все же на участок я про-
скользнул словно тать, озираясь по сторонам: за каждым
углом мне мерещилась застывшая, как изваяние, фигура
старухи. Холодный туман окутал деревню, которая тоже
казалась нежилой; ключ, который моя рука невольно
стиснула в кармане, вдруг показался мне оружием. Но на
сей раз старухи нигде не было видно.
Взойдя на высокое крыльцо, я остановился, чтобы из-
под выреза козырька напоследок полюбоваться изящ-
ной соразмерностью черепичных скатов, их серой, раз-
ных оттенков, замшелостью, от которой веяло покоем
и возрастом; вот, значит, где я не буду жить. А ведь на
днях я представлял себе даже уютный дымок от моего
камина вон из той миниатюрной, совсем не как в наших
краях, печной трубы. В ту же секунду я обмер от ужаса,
вся правая сторона лица вдруг будто онемела: совсем
рядом, почти вплотную ко мне - я даже побоялся взгля-
нуть - что-то зашебуршилось. Это была глухонемая: пос-
реди кучи дров - когда-то, должно быть, сложенных
аккуратной поленницей, но давно развалившихся - она
восседала в старом автомобильном кресле. Все в тех же
темных юбках, в блеклом сиренево-сером фартуке, на
голове косынка из той же, что и фартук, материи - она
464
сидела покойно, почти уютно, но чуть подавшись впе-
ред. И к тому же предостерегающе подняв руку - правда,
не требовательно и не властно, а как бы желая что-то
мне объяснить. Пока я, силясь перебороть ужас, на нее
таращился, она боязливо следила за выражением моего
лица; и только когда я немного пришел в себя, губы ее
дрогнули, а потом раздвинулись, обнажив десны. Я смот-
рел на этот рот - нет, то был не оскал ярости, то была
улыбка; глаза старухи светились теплом, она мне улыба-
лась. И тут она заговорила, вернее, заворковала, замела,
выводя переливчатые рулады, при этом губы ее, не пре-
ставая производить звуки, пытались удержать и улыбку,
улыбка расплывалась по всему лицу, захватывая не толь-
ко впалые щеки, но и ясный, еще почти без морщин лоб.
Она кивала мне, и не только головой, все ее грузное тело
превратилось вдруг как бы в жест приглашения, да и па-
лец, все еще воздетый, начал манить, показывая на дом,
на ее дом, и лишь взгляд, испытующе направленный на
меня, по-прежнему лучился теплом и спокойствием. Не
знаю, как это вышло, возможно, всему виной был испуг,
но я вдруг тоже стал издавать звуки на этом непостижи-
мом языке. В первые мгновенья меня еще сковывал
стыд - ведь со стороны могло показаться, будто я пере-
дразниваю ее убожество, издеваюсь над чужой бедой.
Но за нами никто не наблюдал, а она сама ничуть не оби-
делась. Наоборот, едва я перебил ее, глаза старухи
вспыхнули от радости, все лицо просияло от удовольс-
твия и одновременно выразило одобрение: наконец-то,
мол, я понял, что к чему. Меня она, правда, не слушала -
во всяком случае, сперва, - она лопотала, гукала и урча-
ла что-то свое, подбадривая тем самым меня, призывая
не останавливаться, ни в коем случае не тушеваться,
и вот мы вдвоем, глядя друг на друга, упоенно вякали,
блеяли, мычали, верещали, для постороннего, наверно,
зрелище было дикое - двое полоумных, - но мы были
одни, только я и старуха, одни на целом свете, и мы упо-
енно токовали на дровяной куче, исполняя наш удиви-
тельный дуэт.
465
И странно: сколь невразумительны были для меня от-
дельные реплики этого диалога, столь же ясно я ухваты-
вал теперь целое - то главное, что она хотела мне ска-
зать. Она говорила, что мы совсем одни на свете, я и она,
она и я, но что теперь мы совсем не одни, потому что
будем жить вместе под этой вот крышей, и ничуть не бу-
дем друг другу мешать, наоборот, нам будет очень весе-
ло, - вот о чем она мне пела прямо глаза в глаза, но не
только об этом. Иногда мучительная работа ее лица пе-
ресиливала улыбку, напрочь вытесняла ее, глаза широко
раскрывались, и в них угадывалась тревога, детский
страх, что я, новенький, захочу здесь не только жить, но
и властвовать, а то и, чего доброго, вздумаю ее прогнать.
Она заклинала меня - это я очень хорошо понял - не де-
лать этого, призывая самому убедиться, как легко, как
славно мне будет житься с ней рядом, у нее под крылыш-
ком, а еще она говорила, что умереть хочет в своем, в на-
шем доме. Сам не знаю, как это случилось, но мой голос
помимо воли зазвучал увещевательно и ласково, почти
зазывно и убаюкивающе, стал чуть ли не колыбельной
песней. И она меня поняла, захотела меня услышать, го-
лос ее стал стихать, в нем звучали теперь скулящие нот-
ки робкой жалобы, а еще боли, в которой теперь, когда
боль почти прошла, не стыдно было признаться. Ей
очень хотелось верить, что я, чужак, приехал сюда из
дальних мест вовсе не для того, чтобы силой своей влас-
ти ее прогнать, и потому она все чаще умолкала, прислу-
шиваясь к голосу, который силился ее успокоить, разубе-
дить и принадлежал мне.
Деваться было некуда, теперь мне придется купить
дом, и я куплю его с радостью, ибо отныне это дряхлое
существо всегда будет под моей защитой, да и сам я зага-
дочным образом окажусь под его покровительством.
Старуха уже не скрывала облегчения, ее губы и гортань
не пытались удержать радостных звуков, что складыва-
лись в туманное подобие слов и даже фраз. Без стеснения
и страха она мурлыкала какую-то свою, тихую и блажен-
ную мелодию, даже слегка раскачивалась в такт, а я уве-
466
ренно и твердо эту мелодию поддержал. Так мы обрели
язык, в котором не было лишних слов, способных омра-
чить гармонию нашего согласия. И когда я наконец из-
влек из кармана ключ и показал в сторону двери, испра-
шивая разрешения пройти, она кивнула; по щекам ее
катились слезы, и она не поднимала сложенных на коле-
нях рук, чтобы эти слезы отереть. Прежде чем двинуться
с места, я склонился над ней, взял эти морщинистые руки
и долго удерживал в своих, ладонями осязая липкую го-
рячую влагу.
В тот же день я вместе с подслеповатым поехал в го-
род, чтобы оформить купчую и запустить в дело необхо-
димые бумаги - в здешних местах все это именовалось
«актом о продаже». Когда мой продавец снова завел речь
о старухиной части, которая, мол, тоже вскорости осво-
бодится, потому что той уже под девяносто и «недолго
осталось», я резко его оборвал. Он поспешил заверить,
что старуха совсем безобидная, хоть местная ребятня ее
и побаивается, а потому изводит проделками. Братьев
и сестер у нее не осталось, кто в Америку подался или
еще куда «за рубеж», но большинство просто померли,
и уже давно, еще сравнительно молодыми, здесь такое
не редкость. Сколько же их было? Десять, а то и один-
надцать, он не помнил точно. Все они ютились в той
части дома, да, тринадцать человек в одной комнате, ну,
правда, еще кухня есть, в кухне дети спали, там теплее.
А теперь вот одна живет, места у нее достаточно,
хозяйствует помаленьку, пока силы есть. Конечно, но
закону ей не вся половина принадлежит, а только ее
доля, шестая или седьмая часть, там ведь из родни еще
шесть или семь наследников, так уж водится в их краях,
и всегда так было, сколько он себя помнит, потому и эмиг-
рация. Но те родственники ни на что вроде не претен-
дуют, каждый своим домом живет, в общем, так он выра-
зился, «крепко на ноги встали». За теткой они не пригля-
дывают, вот только племянник внучатый да еще две
замужние племянницы поблизости остались. В том и вы-
года от больших семей, кто-нибудь да сыщется, чтобы
467
позаботиться о стариках, иначе ведь пропадут, да и не
по-христиански это.
Инвалид явно огорчился, узнав, что я снова приеду
не раньше ноября - мне предстояло несколько важных
процессов. Да, он так и подумал, что я, наверно, адво-
кат, вон как я с нотариусом разговаривал. Ученого че-
ловека, который при книгах, сразу видно, что тут гово-
рить. Для деревни это большая честь, что такой чело-
век будет у них отдыхать, вообще почитай что
обоснуется, от этого, глядишь, и польза будет - взаим-
ная, разумеется. А в ноябре у них обычно еще очень
сухо, да ремонт и зимой начать не поздно, даже лучше
зимой, в поле работы нет, ремесленники тоже сидят
без дела, от приработка никто не откажется. И мне те-
перь спокойнее, дом уже мой, «никуда от меня не уй-
дет», дело это, правда, хлопотное, как говорится - на
любителя, но стоит того. Он бы и сам ни за что не про-
дал, если бы не глаза, но с его здоровьем такой дом не
потянуть, так что он желает мне удачи.
Я вернулся в конце октября. Поставив машину у водо-
пада, который шумел теперь громче и как-то сердито,
я полюбовался своим домом издалека и только потом,
наслаждаясь каждым шагом по мягкому ковру пожухлой
полыни, неспешно двинулся к цели, созерцая столь ми-
лые моему сердцу контуры серой крыши, проступавшие
сквозь пестроцветье осенней листвы. У крыльца все
в той же куче дров стояло запыленное автомобильное
кресло. Дом был какой-то нежилой, все ставни, в том
числе и зеленые на окнах старухи, наглухо закрыты. Я не
рискнул войти, что-то меня остановило. Обойдя вокруг
дома, я решил сперва навестить подслеповатого. Идти
было недалеко, но на тропинке мне повстречался пле-
мянник - похоже, он меня поджидал.
- Она умерла? - спросил я.
- Да нет, ей там хорошо, - поспешно ответил он. - Мы
ее в дом престарелых отвезли, там как раз место освобо-
дилось.
- Зачем? - Я остановился.
468
- Да все равно ей недолго уже. А когда вы весь дом
купите, где же ей жить?
- Кто вам сказал, что я куплю весь дом? - чуть не крик-
нул я.
- Да вы же сами хотели. На что он вам иначе. А так все
будет ваше, и недорого, я и с родней уже столковался,
всего-то шесть тысяч, и подвал у вас будет, вы же там ван-
ную хотели устроить.
Да, это были мои слова, я говорил это в самый первый
день, когда еще не знал о старухе, не давал ей никаких
обещаний.
- Это потом, позднее, - робко возразил я. - Вы же зна-
ете, я ни в коем случае не хотел выселять вашу бабушку.
- Так ведь место освободилось, - терпеливо объяснил
он еще раз. -А место там не каждый день бывает. Мы уже
и вещи ее убрали. И деньжат немного ей тоже не поме-
шает на старости лет.
Я смотрел на него с ужасом, но он был невозмутим, он
был свято уверен в том, что правильно разгадал мои по-
таенные инстинкты собственника, а показное возмуще-
ние считал не более как данью вежливости.
- А она что сказала? - спросил я тихо.
- Опекун ее согласился, - ответил он. - Мы взяли ее
покататься, - (значит, он купил машину), - по пути заеха-
ли в ресторан, выпили с ней кофейку, потом отвезли, ну
и оставили. Ей там хорошо, палата всего на четверых,
печку топить не надо, кормят каждый день, с ней ничего
не случится, да и сама ничего не натворит.
- Я этого не хотел, - бросил я и медленно пошел даль-
ше. Он двинулся за мной.
- А это и не ваша забота, - сказал он. - Ведь это нам
надо было за ней присматривать, а у жены вон и так ноги
больные, это только со стороны все легко.
- С чего вы взяли, что ей там хорошо?
- Мы с ней говорили. Она, правда, все еще думает, что,
мол, вернется, но теперь куда уж там.
Он был спокоен, говорил на ходу, не останавливаясь,
и в отличие от меня не старался смотреть в глаза. Совесть
469
его не мучила. Только упомянув о том, что старуха все еще
надеется вернуться, он искоса и как-то нехорошо на меня
глянул, будто с упреком, но упрек предназначался не мне
лично и не кому-то еще, а, скорее, вообще ходу жизни, от
которого все впадает в запустение, а супротив этого ни-
чего поделать нельзя, особенно тут, в их деревне.
- А случись с ней что-нибудь, что тогда? Вы ведь не
всякий день здесь будете, да и мы тоже. Она, конечно,
вроде и безвредная, но в последнее время малость уже
не в себе была, а с печкой, известное дело, шутки плохи,
моя-то, конечно, последние две зимы ей топила, но у нее
с ногами плохо.
«Моя-то» - это была его жена.
Он и сам прихрамывал, говоря все это на ходу, и пос-
певал за мной с трудом, хоть мы и не торопились. Да
и куда торопиться, куда я вообще иду? Ясно было одно:
мне, чужаку, который приезжает и уезжает когда забла-
горассудится, нечего соваться в их дела со своими мер-
ками человечности. Я был любителем замшелой чере-
пицы, старинной печки с цифрами наверху, а если уж
мне так приспичило проявлять человечность, то пожа-
луйста: плати, не торгуясь, сколько запросили, благо
цена божеская.
- Ей там хорошо, - снова повторил он напоследок.
Я купил оставшуюся часть дома, заплатив цену, которая
более чем устроила разрозненную старухину родню.
Ремонт и перестройка обошлись куда дороже, чем я рас-
считывал. Теперь уже не было никакого смысла отказы-
вать себе в привычном комфорте, так что в бывшем
старухином подвале я оборудовал ванную. Крышу при-
шлось перекрыть зеленой черепицей, серую больше не
производят, а скупать или собирать поштучно на разва-
линах снесенных домов слишком хлопотно, да и наклад-
но. В остальном я все оставил как есть, и комнату стару-
хи тоже. Это единственное стилистически не выдержан-
ное, а если начистоту, то просто уродливое помещение
в доме. Чтобы утеплить комнату, кто-то обшил листвен-
ничные бревна омерзительными лакированными пане-
470
лями светлого дерева, а возле стены поставил круглую
железную печь. Тогда, в октябре, из нее уже выгребли
золу, убогую старухину мебель племянник тоже вынес -
что-то забрал себе, а остальное расколол на дрова, сло-
жив у сарая на поленницу, чем оказал мне немалую услу-
гу, ибо моя печь семнадцатого века не выдерживает
топки углем. Потолок комнаты, где когда-то ютилась се-
мья из двенадцати, а то и тринадцати человек, по дав-
нишнему крестьянскому обычаю покрашен зеленой
цинковой краской. Я поставил туда металлическую кро-
вать с хромированными набалдашниками и называю эту
комнату гостевыми апартаментами; вообще же она мне
практически не нужна, я туда и не захожу почти. О пре-
жней хозяйке там напоминают только почерневшие
обрывки тряпья, которыми она, видимо, спасаясь от
сквозняков, законопатила снаружи щель между стеной
и дверным косяком. На противоположной стене висит
теперь репродукция известной картины Магритта:
ствол дерева с приоткрытой в нем дверцей, за которой
в ночной мгле виднеется далекий домишко с освещен-
ными окнами. Круглую печурку-«душегрейку», которая
стояла здесь раньше, племянник, или еще кто-то, забро-
сил в ручей чуть пониже водопада: воду она не загрязня-
ет, а что касается правил охраны водоемов и тому подоб-
ных предписаний, то они здесь не слишком строги да
и не очень-то соблюдаются. Так что теперь мой дом сто-
ит у всех на виду, красуясь мощью темного бревенчатого
сруба, аккуратной вереницей сверкающих окон, гордой
черепичной крышей, - в своем роде это единственный
здесь объект, достойный считаться памятником архи-
тектуры.
(1982)
Петушок па башне1
«Записывать стоит лишь то, о чем ни с одной живой
душой поговорить нельзя». Это была фраза знаменитого
своей безжалостной, но захватывающей точностью соб-
рата по перу, и Р. вертел ее в голове так и эдак, покуда
вел машину.
Этой дорогой вдоль Рейна он проезжал за последние
недели, наверное, уже в двадцатый раз, направляясь на
местный курорт, где принимал серные ванны от болей
в спине. Однажды утром, чуть не свалившись со стула,
он решил положить конец бесплодному скособоченному
сидению за столом, унылому созерцанию никчемной
ручки на чистом листе бумаги и поплелся в ванную ком-
нату. Присел на край ванны и вдруг понял, что раздеться
просто нет сил. Само намерение средь бела дня, лезть
в ванну и топить в ней свои надежды на творческую со-
стоятельность показалось смешным и нелепым до край-
ности. Дети были в школе, жена недавно поступила на
работу в неврологическую клинику неподалёку - помо-
гала пациентам избавляться во взаимном общении от
безотчетных страхов. Р., понятно, был далек от мысли,
что она уходит из дому ради него. Все, что делается ради
него, делается вовсе не в угоду ему - был у них такой весь-
ма храбрый уговор. Недавно на какой-то вечеринке они
1 „Der Turmhahn" from: Adolf Muschg, Der Turmhahn. Erzählungen
© Suhrkamp Verlag, Frankfurt am Main, 1987
472
встретились с женой своего бывшего приятеля, страдав-
шего от депрессии и давно уже умершего актера. Говоря
о муже, она заметила:
- Брось я его лет десять назад, он, наверно, еще сумел
бы встать на ноги.
С тех пор они наперебой повторяли друг другу эту фразу,
дабы лишний раз увериться в ее непреложной истинности.
Отсутствие жены надо было понимать как величайшую лю-
безность: жалости и пощады он не просил, вот ему и пре-
доставлена возможность самому встать на ноги, полная
свобода передвижения, которую, впрочем, и так никто
вроде бы не стеснял. Передвигаться, несмотря на боли
в спине, он вполне мог и сам, это всего лишь противно,
только, весь вопрос в том, куда передвигаться. Поскольку
медицина в его поясничных позвонках ничего подозри-
тельного не обнаружила, всему виной был, видимо, имен-
но этот вопрос - наверно, это он не давал ему спокойно
сидеть, а под конец и просто усидеть за письменным сто-
лом. Сам Р. для пущей краткости весьма приблизительно
именовал свое состояние болью, по сути же это была все-
го лишь тоска, сделавшийся, так сказать, физически ощу-
тимым осадок отчаяния/ что охватывало его при виде
чистого листа бумаги. Но против этого отчаяния - тут,
вероятно, жена совершенно права - нет иного средства,
кроме хорошей эмоциональной встряски, а если дело сов-
сем худо, то и серьезной перемены всей жизни.
В то утро, часов в одиннадцать, вид заполняемой ванны
показался ему вдруг чем-то непристойным. Если уж ванна,
то почему не поехать на воды, как в старые добрые време-
ни, когда ванны еще «принимали»; вероятно, все дело
было в самом слове, оно^го его и подкупило. Значит, одно-
го слова по-прежнему достаточно, чтобы сдвинуть его
с места, поднять на ноги? Может, это как раз знак надеж-
ды - или совсем наоборот? Но какую же надо иметь силу
духа - на глазах у немощных стариков, что, блаженно крях-
тя и постанывая, лелеют свои болячки, лезть в вонючую
жижу, целебное действие которой, и без того весьма сом-
нительное, должно окончательно сойти на нет от одной
473
только неловкости: при виде стольких жаждущих исцеле-
ния... Вместе с испарениями серы и хлорки он почти фи-
зически ощутил флюиды таинственных недугов и исступ-
ленных, вопреки всему, упований на выздоровление, что
окутывали эти стыдливые и тщедушные тела. Слишком все
это претило его вкусу, чувству собственного достоинства -
унизительные курортные предписания, правила, пре-
дупреждения, во власть которых ты отдан всецело, чтобы
изредка с тайным злорадством нарушать их разве что
грешком чревоугодия. Но поездка на курорт с дурацким
названием какая никакая, а все-таки поездка.
Так что он оставил жене и детям записку, известив
о своем отъезде, но не указав его причин, и выехал навстре-
чу предвесеннему дню, кричаще ослепительному, как вот
сегодняшний. Но чем дальше он ехал, тем тише звучал
вокруг ликующий крик весны и тем спокойнее становил-
ся он сам при виде дорожных указателей с названиями
деревень, что попадались ему на пути. Даже неприятное
чувство пустоты в позвоночнике как-то умолкло, словно
обескураженное свежей зеленью палисадников, наивной
желтизной чайных роз, мягкой окраской холмов на фоне
прозрачных далей переменчивого, подвижного пейзажа.
И вот он снова едет той же дорогой, но на сей раз дер-
жит путь дальше. Грушевые деревья отцвели, яблоневый
цвет подернулся розоватой пеной, зелень лесов уже ок-
репла и приятно потемнела. Теперь Р. никакой курорт
не нужен и желание подбирать слова прошло. Мучитель-
ная боль в спине занимает его мысли лишь мельком. Она
переползла теперь выше и изредка подергивает нерв где-
то под левым плечом, но послушно затихает, стоит осла-
бить хватку руки на руле, - значит, наверное, все-таки не
сердце.
Развилка. Да, вот здесь он и сворачивал на курорт, ко-
торый и отсюда, издали, проглядывает сквозь кроны
деревьев горсткой старинных крыш, чью древность но-
вомодные пристройки в шведском стиле только подчер-
кивают, стараясь приманить проезжающих соблазном
родного патриархального уюта. Сама процедура купания
474
оказалась куда менее обстоятельной, чем он по боязни
предполагал: достаточно взять ключ от кабинки и ку-
пальную шапочку, раздеться, принять душ и, отодвинув
шторку из жесткого пластика, спуститься в дымящиеся
воды бассейна. После чего, повиснув на поручнях и с
просветленным лицом глазея на окаймляющие бассейн
простодушные крокусы, подставляешь сильной, упругой
подводной струе сперва подошвы, потом щиколотки,
потом икры и колени - и так, снизу вверх, последователь-
но все тело. Для желающих «обработать» еще и плечевой
пояс имелась сваренная из гнутых железных прутьев «ро-
тонда» под искусственным водопадом: стоя по колено
в воде и незаметно, но упорно оттирая других жаждущих
целебного обливания, здесь приходилось бороться за
удобное место под струей, покуда сосредоточенное и без-
молвное это соперничество не разряжалось шуткой,
и тогда, устроившись подле какого-нибудь незнакомца,
ты ощущал вдруг уют курортного братства. Да, видимо,
примерно так и называли это чувство курортники про-
шлых столетий, нынешние же предпочитали не коммен-
тировать происходящее. В большинстве мужчины его
же лет, они молча укладывались на бортик бассейна
и позволяли делать себе массаж, со стыдливо-отсутству-
ющим взором указывая вызвавшемуся добровольцу, что
и как массировать. Можно было слушать их бодрые, но
безличные беседы и даже участвовать в них, вовсе не
стремясь показаться умней и значительней, чем ты есть
на самом деле. Потом с чувством приятной бодрости во
всем теле вылезаешь из воды, чтобы на полчасика отдать-
ся блаженной дреме в соседнем сарае, перестроенном
под застекленный солярий. Лежа на узком топчане, уку-
тавшись в заранее подогретую махровую простыню,
которая удивительно долго все отдавала и отдавала свое
нескончаемое тепло, можно было сквозь голые еще вер-
хушки ясеней и лип смотреть на белесую, подернутую
торопливыми облачками парусину неба.
Ландшафт как бы раздвигался во все стороны, давая
почувствовать близость большой реки. Р. с благодарнос-
475
тью ощутил, что сегодня восприятие его ничем не омра-
чено и не нарушено. Даже тем - теперь уже давним - вос-
поминанием, что среди облаков, которые тянулись над
застекленной крышей солярия, проплыло тогда то са-
мое, незримое и смертоносное. В испуганной тишине
оно, не отбросив даже тени, накрыло всю округу, внешне
ни на йоту ничего вокруг не изменив; но с тех пор у лю-
дей иное выражение глаз, которым трудно свыкнуться
с мыслью, что угроза бывает незримой. Курорт в те дни
не закрывался, но почти обезлюдел - ведь было не реко-
мендовано выходить на улицу. У немцев, по ту сторону
границы, о мерах предосторожности трубили куда гром-
че, решительней, почти с нотками отчаяния, тогда как
в родной Швейцарии, видимо, цеплялись за безумную,
в сущности, мысль о надежности государственной гра-
ницы, которая выстоит против любого, в том числе и та-
кого, посягательства. Для Р. эта всеобъемлющая дискре-
дитация зримого мира не таила в себе никакой не-
ожиданности. Он почти с облегчением воспринял этот
новый, обыденно жутковатый облик земной поверхнос-
ти, и, судя по всему, многие пожилые курортники ощу-
щали то же самое. Казалось, все они ждут еще какого-то
события, которое положит окончательный срок окружа-
ющему бытию, повергнув вселенную в то же растерянное
недоумение, в каком - невзирая на добряческие при-
словья - давно пребывают они сами. Р. даже стало легче
вступать с ними в беседу, а когда они вместе подставляли
шеи и затылки низвергающимся и, возможно, уже зара-
женным струям, в их замкнутых лицах ему чудилось уми-
ротворенное злорадство.
Сейчас Р. ехал в Марктготтенау, по ту сторону немец-
кой границы, на чтение «из новейших произведений».
Вообще-то он, пожалуй, любил такие чтения, даже те-
перь, окончательно уверившись, что никогда больше не
сможет писать. Голос его как бы воплощал старое доброе
отношение к литературе - в нем слышалось годами выра-
ботанное долготерпение в работе над словом. Что ж, по
крайней мере это не было ложью. Нередко ему казалось,
476
будто истинная глубина фразы раскрывается только во
время чтения, словно прежде он и сам не вполне понимал
смысл им же написанного. По ту сторону границы эту его
манеру ценили куда больше, чем в родном отечестве. Там
писатели еще не научились разбрасываться громкими
словами. Кроме того, он заранее знал, что интересно
и важно лишь само выступление перед читателями, тогда
как последующее сидение в «узком кругу» ему, скорее,
в тягость - он в нетерпении считал минуты, когда можно
будет удалиться от «посвященных» благожелателей в ти-
шину гостиничного номера, словно актер, никого не до-
пускающий после спектакля к себе в гримерную. Он сты-
дился их уважительного понимания, зная, что это недо-
разумение, но знать об этом полагалось лишь ему
одному - таков уж привычный удел его среднекалиберной,
все еще весьма жидковатой писательской славы, которую
он презирал и в которой одновременно остро нуждался.
Ласковое, еще неяркое солнце освещало нехитрые
придорожные постройки, мимо которых он проезжал.
Двойное затемнение - ветрового стекла и солнечных
очков - окрашивало непритязательные путевые картины
в теплые, приветливые тона; над высоченными трубами
химических заводов не курилось ни дымка. Густо засе-
ленная местность тщилась выглядеть понаряднее, вы-
ставляя напоказ мелкие знаки уюта и обжитости. Эту
обманчивую идиллию, казалось, ничуть не смущает, что
мимо едет писатель, который давно перестал писать.
Судя по всему, граница уже совсем близко.
Он выехал на день раньше. У соседей за границей он
хотел приобрести электрическую пишущую машинку
с полной немецкой клавиатурой, с заглавными Ü, Ö и Ä,
с точкой и запятой на отдельной клавише - почему-то
этот знак препинания был ему совершенно необходим
и одновременно казался как бы приговором всему его
нерешительному писанию, - а заодно и с чисто немецкой
буквой ß, заменять которую двойным s он так до конца
и не привык. Хотелось проверить себя: ощутит ли он
радость новой покупки или по крайней мере предвкуше-
477
ние этой радости и вдохнет ли оно в его душу желание
немедленно сесть за машинку, поиграться с ней? С вла-
делицей книжного магазина в Марктготтенау он по те-
лефону условился, чтобы номер в гостинице ему заказа-
ли на сутки раньше, но попросил ни о чем не беспоко-
иться: просто ему надо немного поработать. Судя по
всему, желание поработать было встречено на том конце
провода с почтительностью. Почему-то ему захотелось
показаться маститым автором, который избрал городиш-
ко Марктготтенау местом возможного творческого оза-
рения и вообще всегда готов к встрече с неожиданным.
Хорошо, тогда она закажет ему в «Короне» номер надвое
суток; его предложение за первые сутки, понятное дело,
расплатиться самому она отклонила; тут между ними на-
чалось небольшое состязание в благородстве, победите-
лем из которого, как ему казалось, вышел все же он.
И сейчас, глядя на зеленые воды Рейна, лениво ползуще-
го вдоль шоссе, он почти всерьез верил, что этот пого-
жий, умытый майский день сулит ему поистине безгра-
ничные возможности.
На швейцарской стороне поста таможенников вообще
не было видно, по ту сторону границы оказалось доста-
точно протянуть в приоткрытое окно паспорт. Ни его
машина, ни полуспортивный костюм подозрений в при-
надлежности к преступной группировке не вызывали.
На первой же немецкой бензоколонке он справился
о ближайшем фирменном магазине, где можно купить
машинку нужной ему марки. Впрочем, не заметить мага-
зин было бы мудрено: проехав сквозь сонный средневе-
ковый городишко, он еще издали углядел на крыше од-
ного из домов яркую, крупными буквами вывеску извес-
тной итальянской фирмы.
Не было еще и трех часов, когда лихорадочное волне-
ние, охватывавшее его всякий раз при сколько-нибудь
солидной покупке, благополучно миновало и машинка,
надежно упакованная в фабричный пенопласт, была вод-
ружена в багажник. В гостинице придется ее распако-
вать, чтобы на обратном пути предъявить таможенникам
478
как необходимую принадлежность писательского труда -
ясное дело, не облагаемую пошлиной. Продавец почему-
то называл машинку «системой». Это был пухлявый
и уже слегка оплывший молодой человек, демонстриро-
вавший свою компетентность на бойком специальном
жаргоне, который плохо вязался с его швабским диалек-
том. Разумеется, он предпочел бы продавать что-то более
современное, допустим компьютер, который не просто
облегчает, а, можно сказать, берет на себя весь труд пи-
сательства, ибо напичкан всевозможными готовыми
формулировками, которые избавляют клиента от мучи-
тельной необходимости что-либо формулировать само-
му. Продавец исходил из того (а он, похоже, всегда из
чего-нибудь да исходил), что все предложения уже сущес-
твуют в готовом виде, надо их только заложить в элект-
ронную память, а потом извлекать, дополнять и пере-
ставлять по усмотрению, чтобы в конце концов, нажав
на «воспроизведение», спокойно идти гулять. Но если Р.
устраивает обычная, традиционная «система», в кото-
рой, впрочем, тоже есть небольшая электронная память,
да и клавиша «воспроизведение» имеется, - ради бога.
Р. удалось никак не обнаружить, что он писатель.
Местность, по которой он ехал, на глазах приобретала
все более немецкий вид. Те же, в сущности, пейзажи, что
и дома, но сдвинулась вся система знаков. Желтый цвет
дорожных указателей, готический шрифт магазинных
вывесок, зазывные формулы рекламных объявлений
в витринах - все иное; об ощутимости границы именно
в таких мелочах он последний раз подробно распростра-
нялся во время недавней их семейной поездки
в Шварцвальд. Земля здесь, впрочем, еще более пустын-
ная и голая, люди селятся не так густо, зато тем ожесто-
ченнее отдраивают свои дома до полного блеска, чтобы
придать им вожделенный вид «собственного жилища»,
о котором они мечтали, подписывая договор на ипотеч-
ную ссуду. Скульптурные фигурки косуль и гномов в са-
дах, казалось, бесстрашно соревнуются друг с другом
в пошловатой миловидности. В той семейной поездке
479
он, помнится, был очень доволен собой, когда назвал
здешние дома «унылыми», хотя любая мелочь, наоборот,
как бы говорила об уюте и сердечности. Но кое-где, впро-
чем, попадался и солидный, еще дедовской постройки
особняк или просто старая стена, сохраненная для кра-
соты и экзотики; во всем этом он с первого взгляда рас-
познавал нечто чисто немецкое - следы недавней бед-
ности на новоявленном богатстве, остатки древнего,
уходящего в безвозвратное прошлое жизненного уклада.
В чистом поле он увидел крестьянина на тракторе, тот
запахивал капусту, вывороченные кочаны беспомощно
и тяжело лежали в черных, жирных бороздах. Да, вот
оно, теперь уже не забудется.
Зеленая, богом забытая луговина - от нее повеяло без-
надежной заброшенностью и такой звенящей тишиной,
что, казалось, ее слышно даже сквозь легкий посвист
встречного ветра. Единственная примета цивилизации -
ржавое полотно узкоколейки, заросшее коровяком и по-
лынью; на железнодорожную насыпь уверенно вскараб-
кались кусты бузины и шиповника. Серая ровная лента
шоссе тоже приподнялась - судя по кваканью лягушек,
началась заболоченная местность. Под сочным ковром
пушицы поблескивала черная вода, проясняясь трога-
тельно-чистой голубизной вокруг серебристых ив.
Желтый дорожный указатель известил, что до Маркт-
готтенау всего четыре километра.
На краю луговины показалась площадка для отдыха,
Р. сбавил скорость, свернул, вылез, огляделся но сторо-
нам. Облегчения пришлось ждать довольно долго.
Огромный темно-красный валун вообще-то заслонял его
от посторонних глаз, тем не менее Р. стыдливо прислу-
шивался - не едет ли кто? Раньше вот и мочиться было
проще. В шершавую глыбу валуна была вправлена брон-
зовая табличка, увековечившая заслуги некоего Готтлиба
Клёклера, скончавшегося в 1962 году, - он, оказывается,
оборудовал эту площадку для отдыха. Уже снова в маши-
не Р. вдруг вспомнил, что фамилия владелицы книжного
магазина, кажется, тоже Клёклер, и потянулся к прозрач-
480
ной полиэтиленовой папке, чтобы удостовериться. Она
прислала ему отпечатанный в типографии пригласитель-
ный билет на его встречу с читателями, рекламный про-
спект «соборного города Марктготтенау» и небольшую
туристскую схему города, в которой желтым фломасте-
ром был прочерчен маршрут до гостиницы «Корона».
Да, вот и ее подпись ясным, с каллиграфическими зави-
тушками почерком: «Ваша Ингеборг Клёклер».
Вообще-то они, можно считать, состоят в переписке,
хоть и недолгой: ведь они уже дважды писали друг другу
по поводу этой читательской встречи. Первое предло-
жение он, пребывая тогда в состоянии крайней раздра-
жительности, отклонил почти с хамской лаконичнос-
тью, чтобы потом, раскаявшись, извиниться столь сер-
дечно, что в следующем письме госпожа Клёклер уже
сочла себя обязанной подписаться «Ваша». Но и на сей
раз стиль ее остался безлично-вежливым, скудным на,
как ему показалось, тщательно подобранные обороты,
среди которых, впрочем, попадались и вполне литера-
турные. «Три раза надо попросить», - процитировала
она «Фауста», на что Р., не устояв перед соблазном шут-
ки, ответил, что он все-таки не черт. Однако увертки по-
добного рода в конечном счете вели уже только к согла-
сию, которое она ему несколько облегчила, упомянув
в постскриптуме о гонораре в тысячу марок («Вас это
устроит?»). Отнюдь не все организаторы подобных
встреч ценили его талант столь же высоко. Как бы там
ни было, а половина суммы, уплаченной за игрушку, что
лежит сейчас у него в багажнике, таким образом уже
возмещена. Должно быть, владелица книжного магазина
состояла в каком-нибудь родстве с ревнителем природы,
обустроившим площадку для отдыха, а уж тот-то навер-
няка не нищенствовал.
Р. распахнул настежь обе дверцы машины и на прият-
ном, почти летнем сквознячке принялся изучать пест-
рый рекламный проспект, приглашавший посетить «со-
борный город Марктготтенау». Все, что в этой стране
спешило наименовать себя «городом гвельфов», «горо-
481
дом доктора Фауста» или на худой конец просто «универ-
ситетским городом», при ближайшем рассмотрении обо-
рачивалось безнадежной провинцией, но, как наглядно
свидетельствовали фотографии, провинцией чистень-
кой, тщательно отреставрированной и ухоженной. Что
до этого городка, то в нем, хоть он и расположен всего
лишь в тридцати километрах от швейцарской границы,
Р. в первый и последний раз был в детстве, когда их со
школой возили на «экскурсию за рубеж». Они тогда как
раз проходили первобытных пещерных людей, а непо-
далеку от Марктготтенау имелись доисторические пеще-
ры, в самом же городишке был музей с наконечниками
кремневых стрел и настоящими человеческими костями.
Германия в ту пору еще представлялась ему страной бес-
крайней и неуютной, музей оказался замшелым закутком
в подвале ветхого и угрюмого дома, а сам городок - скоп-
лением унылых башен, отмеченных печатью бедности
и недавней войны. А теперь, значит, это «соборный го-
род» . С тем же успехом мог бы именоваться и «пещерным
городом». Гостиница «Корона», где его разместили,
тоже, видимо, не сулит ничего хорошего. В ней, если
верить проспекту, есть так называемая «свадебная ком-
ната», в которой еще Парацельс соизволил переночевать.
Все остальное, несомненно, тоже обставлено и отделано
под доморощенный ренессанс: латунные перила на лес-
тницах, подлинные гравюры в коридоре и толстые, под
старину, желтые стекла в «трактирном зале» с мудрыми,
выведенными готическим шрифтом изречениями по
стенам - уж там-то наверняка потчуют так называемыми
«домашними блюдами» или, еще того хлестче, изобиль-
ными «народными кушаньями». Впрочем, соборный го-
род Марктготтенау в аккуратных и стыдливых выраже-
ниях давал понять, что и ночному гостю он тоже готов
предоставить соответствующие развлечения.
Так что Р. уже не удивился, когда, снова тронувшись
в путь, то и дело стал замечать по сторонам дороги из-
вестного сорта «сельские хижины» на уютных полянах
и перед каждой - чинный рядок автомашин со швейцар-
482
скими номерами. Вскоре впереди обозначились башни
соборного города, но на какое-то время снова исчезли,
как декорация, внезапно заслоненная строем супермарке-
тов, многоэтажных гаражей, складских и промышлен-
ных зданий - Р. миновал целый лес флагштоков с вымпе-
лами фирм, коммерческие стяги окантованы жестким
каркасом, так что знак фирмы можно прочесть при лю-
бом ветре. Над группой очень солидных зданий снова
красовалась надпись «Клёклер» - похоже, в соборном
городе эти Клёклеры жутко важные птицы. Почему-то
ему сразу вспомнились орлы, наверно, из-за слова «клё-
кот», ну да, клёкот орлов, орлы вообще кровожадны от
природы. Вот и городская черта, торжественно извеща-
ющее об этом панно должно свидетельствовать о про-
цветании соборного города; еще одна контора Клёклера
расположилась в квартале фешенебельных вилл, стро-
гий мелкий шрифт вывески на секунду пробудил в Р. чувс-
тво гордости за графическую культуру, пришедшую сюда
из Швейцарии: старый добрый шрифт, добротная фор-
ма, старые добрые надежды его студенческих лет. К со-
жалению, здесь тоже утвердилась мода на новые, более
практичные окна со сплошными стеклами, без перепле-
та. Он ехал мимо солидных особняков конца прошлого
века, и они глядели на него этими мертвыми окнами-глаз-
ницами, похожими на пустые витрины. «У нас, в Швейца-
рии, - подумал он, - хоть имитацию реек на стекла на-
клеивают». Тем временем соборный город, самый центр
его, придвинулся столь близко, что его башни снова ис-
чезли из виду. Р. подъехал к огромным средневековым
воротам, бывший вал превратился в каштановую аллею,
в крепостном рву мирно паслись косули. Дорожные зна-
ки уведомляли о том, что дальше проезд закрыт, пеше-
ходная зона, но рисунок госпожи Клёклер на схеме ясно
показывал, что сворачивать налево, к общей автостоян-
ке, ни в коем случае не следует, поскольку ему, как посто-
яльцу «Короны», можно въехать прямо в городские во-
рота, что он и сделал, нырнув в их грозную, ощетинив-
шуюся деревянными зубьями пасть. И сразу очутился на
483
Рыночной площади, в шумной и пестрой людской тол-
чее. Медленно, черепашьим шагом, он ехал по чисто
выметенной мостовой, испещренной подрагивающими
тенями окрепшей листвы, ехал с застывшей улыбкой,
жестами извиняясь, когда радиатор машины почти уты-
кался в очередной пухлый пакет с покупками. Протянутые
над узкой улочкой транспаранты приглашали на окруж-
ной праздник стрелков, на выставку-продажу крупного
рогатого скота пятнистой породы, на вернисаж местных
литографов. А вот и аптека, где ему надо свернуть налево,
чтобы миновать перекресток Мясницкого и Еврейского
переулков; он был и рад миновать, но посреди перекрес-
тка сидит кошка и вовсе не намерена уступать дорогу; ну
ничего, ему не к спеху. Хорошо хоть переулок мясников
зовется просто Мясницким, а не каким-нибудь Убойным
или, допустим, Резничим. Из питейных погребков вмес-
те с винным духом в машину долетают обрывки весьма
энергичных высказываний, но, слава богу, вроде не
о нем. Он не без труда сохранял на лице мину полноправ-
ного постояльца, стремящегося к месту назначения, и,
лишь завидев большую букву «Р» - знак гостиничной сто-
янки, - облегченно вздохнул. Въехал во двор, где под
сенью раскидистой липы была расчерчена стоянка на
пять автомашин, одно место, под самым стволом, было
еще свободно.
Р. вылез, вручил швейцару свою нехитрую поклажу -
дешевый пластиковый пакет, по которому никак нельзя
догадаться, что приобретен он в Китае, пишущую машин-
ку из багажника - и запер машину. Вход в гостиницу - тот,
что со двора, - был простенький, без прикрас, но само
желтое здание дышало солидностью и стариной. Р. мыс-
ленно приготовился совсем к другому - к тесному и мрач-
ному вестибюлю, облицованному тяжелым, лоснящимся
деревом, к обоям в цветочек и тяжелой, аляповатой и не-
уклюжей мебели. Вошел же он в светлый, элегантный
холл и словно по мановению волшебной палочки пере-
несся в собственную молодость, показавшуюся вдруг
даже не столь уж далекой. Стройные стулья в стиле «ба-
484
ухаус», стойка портье с плавными корабельными скруг-
лениями по углам, датские светильники, штофные обои
бледно-серебристого тона, могучий стебель кервеля в ка-
менной вазе - словно сквозь какую-то щель во времени
Р. снова проскользнул в конец пятидесятых. Словно кто-
то специально для него оборудовал этот уголок отдохно-
вения, о котором он так мечтал в ту пору, некий эстети-
ческий оплот, защиту от смутных и загадочных страхов
детства, от экзаменационной лихорадки школьной юно-
сти. Да, именно так ему и хотелось жить в студенческие
годы, если б тогда знать, где раздобыть на это деньги.
Когда же им было милостиво разрешено въехать в роди-
тельский дом жены, пришлось жить там среди чужой,
родительской мебели, отдать, а тем более продать кото-
рую было бы равносильно святотатству. И мало-помалу,
по мере пользования и порчи, эта подержанная мебель
превратилась в их собственность. Так она и стояла на
фоне холодной побелки стен, напоминая то ли сиротли-
вые выставочные экспонаты, то ли, что вернее, посколь-
ку ироническое отношение новых владельцев не шло ей
на пользу, лавку старьевщика или благотворительный
базар Армии спасения.
Здесь же все имело новенький, неподержанный вид.
Над стойкой огромный, ясный и чистый, как луна, круг-
лый плафон. За стойкой молодой человек, не отрывая
глаз от маленького экрана монитора, вводит в компьютер
какие-то данные, отстукивая их на клавиатуре. Он вовсе
не торопился уделять Р. повышенное внимание. Вежливо,
но мельком поздоровавшись, он протянул гостю регист-
рационный листок и, пока Р. заносил в формуляр
необходимые сведения: имя, фамилия, по профессии пи-
сатель, путешествует один, выехать намерен послезавт-
ра, - придвинул ему ключ. Не предложил поднести багаж
в комнату, только скупым жестом указал в сторону лифта -
солидного сооружения фирмы «Хаусхан», рассчитанного
на шесть человек и обитого той же серебристой тканью.
И верхний этаж, куда адресовал его номерок на бирке
ключа, выказывал такой же безупречный вкус, а уж ком-
485
ната № 413 покорила его, можно сказать, с порога: ман-
сардные скосы стен, пожалуй, скорее, подчеркивали
щедрые просторы этого помещения, придавая ему до-
полнительный уют; перед распахнутым окном и вправду
стоял письменный стол мореного дуба - простой, без
всяких завитушек, но зато темно-зеленый. Того же темно-
зеленого дуба огромный комод с красивыми утопленны-
ми ручками и подстать ему две ночные тумбочки по обе
стороны двуспальной французской кровати, схваченной
в изголовье благородным изгибом простой металличес-
кой рамы. Пожалуй, он напрасно обидел соборный го-
род, а уж госпожа Клёклер, безусловно, заслуживает пох-
валы: она знает, как принять писателя, которому вздума-
лось поработать на новом месте. На стеклянном столике
перед двумя креслами и диваном черной кожи - блюдо
с фруктами, рядом с которым в вазе благоухал букет бе-
лой сирени; к вазе аккуратно прислонен небольшой се-
рый конверт, который Р., разложив свой скромный ба-
гаж, тут же вскрыл. На обороте своей визитной карточки
госпожа Клёклер приветствовала гостя по случаю при-
езда все тем же ровным, размашистым почерком. Оттиск
на карточке был точно такой же, что и на вывеске фаб-
рики Клёклера, мимо которой он проезжал; если память
ему не изменяет, это была фабрика по переработке дре-
весины - что ж, видимо, в лесах Шварцвальда в сухостое
недостатка нет. Не исключено, что этот Клёклер
и «Корону» обставил мебелью своего производства.
Пенопластовая упаковка смотрелась на темно-зеленой
столешнице совсем уж нелепо, пришлось для создания
иллюзии рабочего места срочно распаковать машинку.
Он развернул проспект, в котором отель расписывал
постояльцам свои достоинства и многочисленные услуги,
прочел про башню, про петушка на башне, упомянутого
в одном из стихотворений Юстинуса Кернера1. Само сти-
хотворение, исполненное глубокомысленной меланхо-
1 Кернер, Юстинус (1786-1862) - известный немецкий лирик поз-
днего романтизма.
486
лии, разумеется, тоже воспроизводилось - лишь тут ему
пришло в голову, что не худо бы подойти к окну и осмот-
реться. Он окинул взглядом двор: смотри-ка, дерево, под
которым он поставил машину, оказывается, вовсе не
липа, а серебристая ива, ее могучая крона закрыла собой
чуть ли не весь прямоугольник двора, дотянувшись одной
из пышных веток почти до его окна - окна соседних но-
меров, похоже, выходят на другую сторону. Он тщетно
попытался представить себе схему расположения гости-
ничных комнат и коридоров. Солидное здание гостиницы
отбрасывало плотную тень на внутренний двор, и лишь
стройная круглая башня по левую руку, увенчанная харак-
терным византийским куполом, выступала из тени на
солнце, а на маковке ее, врезаясь в синеву неба, и вправду
торчал петушок, совершенно черный, несмотря на столь
яркое освещение. Чего в этом петушке точно не было,
так это натуралистического правдоподобия - скорее это
был изящный набросок, смело прорисованный в пустоте.
Комната Р., видимо, выходит на восток, солнце не загля-
нет сюда раньше утра; подумав об этом, он решил заказать
завтрак в номер.
Он сбросил ботинки, снял с руки часы. Улегся на кро-
вать, почувствовав, как у него при этом почему-то тревож-
но захолонуло сердце. И отсюда, с кровати, петушок тоже
прекрасно виден, Р. еще раз продекламировал строфу из
стихотворения Кернера. Потом стал прикидывать, смо-
жет - и хочет ли? - сейчас, сразу же заснуть, но странное
беспокойство во всем теле говорило об обратном. Он
сходил за яблоком, очистил его в постели - все эти дни
он остерегался есть неочищенные фрукты - и потянулся
за газетой, которую заметил на ночной тумбочке. Газета
была сегодняшняя - судя по всему, в «Короне» умеют ра-
довать постояльцев мелкими знаками внимания. Он ото-
ропел от испуга, наткнувшись на первой же странице
«Вестника Марктготтенау» на свою фамилию. Потом -
как того требовал жирно набранный анонс - он развер-
нул газету на седьмой странице и оторопел вторично, ибо
там он был запечатлен в полный рост во всю газетную
487
полосу: он стоял за лекторским пультом, держа в правой
руке одну из своих книг, а левой красноречиво жестику-
лировал, являя миру идиотски любезную ухмылку, кото-
рой позавидовали бы и евангельские девы неразумные;
одному богу известно, где владелица книжного магазина
смогла раздобыть этот дурацкий моментальный снимок.
Да, госпожа Клёклер явно перестаралась, ее подпись сто-
яла под сопроводительным текстом, который среди про-
чего уведомлял читателей, что «после неоднократных
попыток» известного писателя «наконец-то удалось запо-
лучить» в Марктготтенау. Фраза эта настолько отдавала
дешевой рекламой, что поначалу не на шутку его разозли-
ла, но потом он прочел заметку до конца - в ней содержа-
лась краткая характеристика его творчества, написанная,
в общем-то, весьма традиционно, но со знанием дела
и тактичной проницательностью. К тому же сквозь пох-
валы в ней можно было расслышать и сочувствие.
Нет, гостеприимная хозяйка определенно начинала
его занимать, он-то представлял ее совсем иначе - не-
взрачной, провинциальной и немолодой уже особой
с морщинками наивной задумчивости вокруг усталых
голубых глаз и робкой улыбкой на бледном лице. Завтра
же утром он решил заглянуть к ней в магазин, но не пред-
ставляясь, а просто как рядовой покупатель. К тому же
именно завтра, как сообщал «Вестник», в городе будет
ярмарка, сулившая веселый, полный пестрых впечатле-
ний свободный день. В раздумьях о том, как бы получше
этот день провести, он, видимо, и заснул. А когда - с тя-
желой головой - проснулся, тень на башне заметно пе-
реползла вверх, а солнце светило неласково и как-то
слишком уж резко; чего доброго, еще будет гроза. Он за-
претил себе смотреть на часы, которые - такая у него
была привычка - снимал всегда, как только заходил
в комнату; сейчас они лежали на письменном столе, вот
пусть там и лежат. Было еще достаточно светло, чтобы
снова полистать «Вестник». Его портрет на седьмой стра-
нице сильно помялся, и мысль о том, что он заснул на
самом себе, изрядно его повеселила.
488
На оборотной стороне культурного раздела газета по-
местила объявления своей «Службы знакомств». Майда,
Шанталь, Розалинда и Иванна, каждая на свой манер
отрекомендовавшись то «породистой красавицей», то
«изощренной подругой», предлагали свои услуги мужчи-
нам «с любыми запросами», суля «упоительное свида-
ние» в интимней атмосфере у себя на дому или где угод-
но, куда они готовы прибыть по первому же звонку. Тут
же сообщался номер телефона и часы работы, адрес,
очевидно, не требовался. Р. принял к сведению, что «об-
ворожительные и безупречно воспитанные спутницы»
готовы сопровождать желающего также и на любые свет-
ские мероприятия. Его немало развлекла перспектива
явиться вместе с известной всему городу шлюхой - дру-
гих в таком городишке, видимо, и не сыщешь - на
собственную встречу с читателями. Наряду с весьма ла-
коничными объявлениями попадались и изобретатель-
ные. Так, «две очаровательные сиамские кошечки» жда-
ли «тепла и ласки на часок-другой», а «преданная рабы-
ня» обещала своему будущему господину исполнение
«самых затаенных его прихотей», тогда как некая «пан-
тера», и не откуда-нибудь, а прямо из Кении, клялась об-
речь свою жертву на «адские терзания». Вообще в собор-
ном городе отнюдь не ощущалось недостатка в педагоги-
ческой строгости. Суровые «воспитательницы»
и «укротительницы в коже» готовы были в любую мину-
ту «проучить непослушных мальчиков» бичом, хлыстом
или плеткой. В родном городе Р. имелись заведения, где
пределом мечтаний начальственных посетителей было
с корзинкой в зубах отправиться за покупками, дабы за-
тем «получить а-та-та», если они приносили своей хозяй-
ке «совсем не то». А директорам банков там предлагалась
специфическая услуга - их пеленали, как младенцев, при-
чем за дополнительную плату клиенту разрешалось
и описаться.
Страничка «Службы знакомств» все еще занимала Р.,
читать эти объявления было куда увлекательней, чем
еще раз проглядывать текст, с которым ему завтра пред-
489
стояло выступить. «СМУГЛЯНКА», - прочел он следую-
щую строку объявления, а под ней: «Freedom's just an-
other word for nothing left to lose»1 - ax да, это же песен-
ка, причем довольно старая, и певица уже успела
умереть, но СМУГЛЯНКА этим не ограничилась. «Лишь
безвозвратно потеряв себя, ты найдешь во мне то, что
ищешь». Почему-то и эта строчка показалась ему смутно
знакомой. СМУГЛЯНКА, похоже, знает свое ремесло,
Р. с неприятным изумлением ощутил, как в его теле
вздымается своя, инстинктивная жизнь. Он перевернул-
ся на спину, закинул руки за голову и стал смотреть на
башенного петушка. Петушиный наскок - еще одна ду-
рацкая мысль, вовсе не остужающая порывы, сколь бы
ни пытался он сохранить холодную самоиронию. Текст
СМУГЛЯНКИ смахивал на литературную пародию
и словно специально целил в него, привередливого кли-
ента-сноба, именно его рассчитывая разозлить.
Французская кровать простиралась под ним во всей не-
пристойной зазывности своего двуспального ложа.
И почему она так странно себя назвала - СМУГЛЯНКА?
«Твой крик давно умолк», - мысленно процитировал он
стихотворение о петушке на башне, но на самом-то деле
это он, Р., давно умолк, зато крик его плоти был сейчас
слышен явственно.
СМУГЛЯНКА тоже, конечно, сообщала номер своего
телефона, но часы работы не указывала. Интересно, ко-
торый все-таки час? Сквозь приспущенные веки он уста-
вился на башенного петушка, вернее, в пустоту за ним,
пустоту своих потерь. Он видел все эти потери с такой
отчетливостью, что каждую без труда мог бы назвать по-
именно. Это ж надо додуматься - когда все газеты только
и пишут об утратах, сулить кому-то потерю себя,
использовать потерю как приманку. Однако его плоть не
желала внимать этому страху. Он всегда мечтал пере-
спать с негритянкой, всем заповедям вопреки, в том чис-
ле и заповеди политкорректности, - тем сильнее разго-
1 Свобода - это всего лишь когда нечего терять (англ.).
490
ралось в нем вожделение, тем неодолимей влекла непри-
стойность. У какого-то утонченного поэта, от которого
он, признаться, ничего подобного не ожидал, он читал
о негритянках: сокровенные створки их плоти того же
пепельно-розового цвета, что их ладони и подошвы.
Неужто он еще похлестче тех начальствующих посети-
телей борделей, что бегают на четвереньках с корзинкой
в зубах? «Прерви, Господь, прерви все наши муки!»1 - это
что же, вместо молитвы? Но нет, Господь ему здесь не
помощник. Остается одно - набрать номер. Когда он кру-
танул ноль, чтобы соединиться с городом, душа его со-
дрогнулась до самых глубин.
Что ему, собственно, нужно? Да, пожалуй, уже ничего,
но, раз уж на том конце провода прорезались длинные
гудки, он хочет услышать голос СМУГЛЯНКИ. Лишь
в этот миг ему пришло в голову, что СМУГЛЯНКА вовсе
не обязательно должна быть НЕГРИТЯНКОЙ, но теперь
уже было поздно.
- Да? - отозвался тонкий, сдавленный женский голос.
Он решил сперва набрать в грудь воздуха, ибо не на
шутку боялся задохнуться.
- Да? - спросил голос еще раз, теперь тише.
«Ничего, - подумал он. - Меня здесь нет». Но вместо
этого вдруг произнес:
- Ты сейчас свободна?
Теперь ему показалось, что у женщины на том конце
провода тоже перехватило дыхание. Сейчас она спросит:
«Как тебя зовут?»
- Где ты? - спросила она.
- В «Короне», - ответил он. - Номер четыреста три-
надцать.
- Через полчаса, - бросила она и тут же положила труб-
ку. Теперь он подошел к столу и посмотрел на часы.
Полвосьмого. Он этого не хотел, честное слово, все вы-
шло само собой.
1 Строка из стихотворения известного немецкого поэта XVIII в.
Пауля Герхардта.
491
За полчаса можно много всего успеть: принять ванну,
стараясь ни на что не смотреть, особенно на свое лицо
в зеркале, когда всякий раз спешишь проскользнуть
мимо него, как вор. Можно выкурить первую за три ме-
сяца сигарету, раз уж в кармане пиджака случайно зава-
лялась давняя початая пачка, выкурить автоматически
и даже не почувствовать вкуса.
Можно злиться на себя за то, что тебе недостает свет-
ского лоска, и за то, что не подумал купить дезодорант
для рта. Можно, впрочем, надеяться, что, почистив зубы
и прополоскав рот, добьешься необходимого эффекта.
Но и после троекратного полоскания неприятный при-
вкус во рту почему-то не исчезает. Но он, понятное дело,
и не подумает лезть целоваться, к тому же проститутки
и не целуются никогда. Можно поаккуратнее расставить
в комнате свой нехитрый багаж, хотя лучше было бы сра-
зу его распаковать, но теперь, видно, уже поздно разби-
рать вещи. Кому же охота быть застигнутым посреди
комнаты с кальсонами в руках? Можно с некоторым за-
позданием спохватиться, что в номере ведь есть мини-
бар, в котором, слава богу, даже стоят две небольшие бу-
тылочки, и не какого-нибудь игристого, а настоящего
шампанского. Можно задаться вопросом: подходит ли
настоящее шампанское для такого случая? Можно испы-
тать легкое разочарование по поводу того, что СМУГ-
ЛЯНКА, судя по голосу, такая же негритянка, как он - ки-
тайский император, чтобы потом решить, что немного
разочарования придает всему делу не такой чудовищный
оборот. Во всяком случае, избавляет от непомерных обя-
зательств. И лишь после этого можно спросить себя: как
этой особе вообще пришло в голову зазывать клиентов
столь дешевыми литературными трюками?
Можно посмотреть на себя со стороны, не без любо-
пытства отметив, как шалая идея сперва перерастает
в твердый замысел, потом чуть ли не в обязанность,
а после сменяется тягостной досадой, но и в этом непри-
ятном чувстве можно спокойно отдать себе отчет, ибо
всякий покой - благо и позволяет снова уверовать в до-
492
пустимость происходящего. Можно посмеяться над со-
бой, но при мысли о дурной болезни вмиг поперхнуться
смехом. Можно, правда, тут же сказать себе, что обычно
все делается «с резиной», поняв, что само словечко от-
бивает последние остатки первоначального желания.
Можно и этому усмехнуться и, услышав собственный
смешок, не узнать свой голос в этих странных хрипло-
ватых и скрипучих звуках.
Можно, наконец, утешить себя: мол, достаточно будет
заплатить деньги, а потом просто немножко поболтать.
Но от одного словечка «поболтать» вмиг делается дурно,
а выглядеть сейчас еще и бледным вовсе не хочется.
Значит, бежишь к крану подставить лицо под струю хо-
лодной воды, а распрямившись, что есть силы натыка-
ешься на кран лбом. Это, конечно, уметь надо - в кровь
рассадить себе лоб в собственном гостиничном номере;
особенно сейчас, когда полчаса уже позади, это самое
подходящее, что можно было с собой учинить. Ну ниче-
го, дама явно не будет разочарована, если он просто
предложит ей денег, а от услуг откажется. Ей, наверно,
не привыкать к причудам швейцарских клиентов. Не
исключено, что они успеют при этом хотя бы познакоми-
ться и немного поговорить. Только не стоит вспоми-
нать, что много лет назад, во время своего писательско-
го турне по Южному Тиролю, он это однажды уже про-
бовал, чтобы потом, когда беседа приняла почти
задушевный оборот, снова попытать счастья и, разуме-
ется, оплошать. Счастья? Какое, к черту, счастье?!
Идиотское испытание мужественности! Что за бред -
в его-то годы все еще вкладывать в подобную коммер-
ческую сделку чуть ли не ожидание чуда?
Можно, конечно, благо полчаса долгий срок, попытать-
ся представить, каким ты выглядишь в глазах посторонней
шлюхи: истерзанное напряжением потрепанное лицо муж-
чины под пятьдесят, который изо всех сил старается изоб-
разить гримасу самоуверенной бодрости. И брюки тоже
потрепанные, а на желтой рубашке, вон, пятно. Полчаса -
долгий срок, даже если коротать его, то и дело без толку,
493
как дурак, глазея в окно или присаживаясь к письменному
столу, - нет, новую машинку можно оставить, она-то вида
не испортит. Вот пусть и сослужит свою первую службу.
Можно сосредоточиться на вопросе, хватит ли времени
еще разок почистить зубы, или просто сходить в туалет,
хотя позывы мочевого пузыря - это, видимо, чисто не-
рвное, а кроме того, кому же охота быть застигнутым имен-
но за этим делом. Но почему, собственно, «застигнутым»?
Что за детские страхи - неужто он так постарел?
Когда в дверь и вправду постучали, стук поверг его
в панику, несмотря на все приготовления и доводы разу-
ма, который тут же ему отказал, - за секунду до этого он
как раз внушал себе, что она вряд ли придет просто так,
сперва позвонит портье, наведет справки, чтобы не ока-
заться жертвой дурацкого розыгрыша или, не дай бог,
маньяка, а позвонив, быть может, к такому клиенту ре-
шит не приходить вовсе.
Но вот в дверь постучали - робко и тихо, словно ноч-
ная птица задела дверь неосторожным крылом.
Горничные так не стучат, а молодой человек за стойкой,
занятый своим компьютером, видимо, давно привык
к подобным визитам. Р. подобрался, наспех заправил
рубашку в брюки и отворил дверь.
Смуглянка. Перед ним стояла особа в черном, строй-
ная, высокая, белое от пудры лицо вровень с его глазами,
но глаза как будто разной величины, и в них читается
растерянность. Да, скорее, смущенное лицо в обрамле-
нии смоляных волос, челкой прикрывших лоб и длин-
ными струистыми прядями ниспадающих на слегка угло-
ватые, почти мужские плечи. Верхняя губа с глубокой
впадинкой, чуть не разделившей ее пополам, рот малень-
кий, а вот подбородок длинный и, пожалуй, тяжеловат.
Платье, насколько он успел украдкой разглядеть, про-
стое, строгого покроя, но линия бедер скрыта пышными
складками. Зато ее грудь не заметить никак нельзя. Туфли
без каблуков - иначе она была бы еще выше ростом.
Дама, безусловно, со вкусом, к тому же застенчивая и тре-
петная - бог мой, такого он просто не ожидал. Она не
494
улыбнулась, лишь слегка наклонила голову, когда он пос-
торонился, и решительным шагом прошла мимо него
в комнату. Он бесшумно прикрыл дверь, нет, повернуть
ключ он не решился. И вот она уже в его номере, огляде-
лась, подошла к окну и молча стоит перед ним. Они все
еще не сказали друг другу ни слова.
- Очень даже мило, - произнесла она. - Тебе тут нра-
вится?
Да, это ее голос, высокий и чуть прерывистый, словно
сдерживаемое волнение не дает ей говорить в полную
силу. Она так и сказала - «очень даже мило».
Похоже, профессиональное «ты» дается ей не без тру-
да. Или ему показалось?
- Так тебе нравится? Башня? Глицинии?
Никаких глициний он вроде бы не видел, хотя смотри-
ка, башня и вправду почти до половины утонула в буйных
зарослях, среди которых кое-где все еще проглядывают
отдельные цветки.
- Да, это глициния, - вымолвил он, лишь бы что-нибудь
сказать, хотя реплика была явно дурацкая.
- У нее цветы появляются раньше листьев, - заметила
она.
- Не всегда, - возразил он. - Только если подрезать
правильно.
- О, да вы разбираетесь, - то ли удивилась, то ли спро-
сила она, снова переходя на «вы». (А почему, собственно,
«снова»?) И в первый раз засмеялась, поймав себя на
этой оплошности, но смех был какой-то напряженный,
словно внезапная судорога передернула ее лицо, которое
сбоку, в профиль, казалось более молодым и нежным,
даже хрупким, чем анфас. Да, подбородок тяжеловат,
а линия очень тонкого, прямого носа переходит в лоб
без малейшей ложбинки.
- И петушок на башне, - сказала она. - Очень впечат-
ляюще.
Она что, издевается? Но над чем? Однако он ведь явс-
твенно расслышал иронию в ее голосе, который теперь,
совладав с дыханием, лился свободнее и звучал глубже.
495
- Итак, ты знаешь толк в глициниях, - продолжила
она, - они растут у тебя в саду, и ты даже умеешь их под-
резать.
А это было уже утверждение, но вместе с тем и попыт-
ка поддержать разговор любой ценой. Что ж, он в ответ
рассказал что-то про беседку у себя в саду и будто со сто-
роны слушал свой голос, который сообщал: из трех гли-
циний цветет лишь одна, самая чахлая. Две другие он,
наверно, слишком коротко обрезал. Листьев выпускают
уйму, а вот цвести никак не научатся.
- Но ты-то их научил, - спросила она, - или ждешь
чуда?
Она все еще не поднимала на него глаз и, как ему по-
казалось, специально давала ему возможность без помех
себя рассматривать. Было во всей ее повадке что-то гор-
дое и одновременно униженное.
Нет, ответил он, никаких чудес он не ждет и давно ре-
шил при случае эти две глицинии просто выдрать. Но уж
больно они разрослись, пока он собирался, теперь надо
корчевать. И в конце концов, он же не дрессировщик
растений, добавил он.
- Дрессировщик растений, - повторила она, слабо
улыбнувшись, - это ты мило сказал.
Теперь ему уже стоило труда не расслышать в ее тоне
насмешливые нотки. Но он предпочел думать, что это все
от волнения - и напускная снисходительность, и стран-
ные модуляции голоса, в которых слышится нервная
дрожь. Энергичная линия скул, наспех очертив щеки,
почти без скругления переходит в подбородок; губы она
тщательно накрасила, и они живут на этом лице какой-то
своей, таинственной и трепетной, жизнью. Худое тело
кажется почти изможденным, и тем неожиданней конт-
растирует с ним пышная грудь, которая сейчас, в про-
филь, вырисовывается еще рельефней, и это при том,
что гостья вовсе не стремится ее выставлять, она, напро-
тив, чуть ссутулилась и даже слегка опустила плечи.
- Выпьешь что-нибудь? - предложил он.
- Воды, - ответила она.
496
- Вообще-то шампанское есть, - заметил он.
Она обернулась и наконец взглянула на него в упор -
правда, мельком; да, левый глаз у нее отчетливо больше
правого, как-то шире раскрыт, она и улыбнулась одним
этим левым глазом - губам улыбка не передалась.
- Мне - воды, - повторила она. - Но это не значит, что
ты тоже должен пить воду.
Теперь он тоже улыбнулся, все еще ощущая неловкость
от этого ее «ты». Отвел глаза, благо, судя по всему, можно
было не торопиться, хоть он и чувствовал, склоняясь над
холодильником, что она за ним наблюдает. Да, в такой
позе ни один пятидесятилетний мужчина не смотрится
юношей.
- Ты тут работаешь? - спросила она, пока он возился
с открывалкой. Стоя у стола, она кончиком пальца про-
вела по клавишам машинки. Он налил ей минеральной,
а себе сухого белого вина, да, в этих краях белое вино
называют «сухим».
- Да нет, - ответил он. - Только что купил. Даже не
знаю толком, как с ней обращаться.
Подходящий случай отпустить какую-нибудь шуточку
на свой счет, но, как назло, ничего остроумного в голову
не приходит.
- А занимаешься чем? - поинтересовалась она.
- Пишу, - сказал он просто. - Иногда.
И, запинаясь, вдруг стал объяснять ей, какая это тяж-
кая для него работа - писать. Просто каторга. Он попы-
тался обойтись без высокопарностей и красивых слов.
Внезапно это показалось ему вполне естественным - го-
ворить со своей гостьей примерно так же, как он гово-
рил бы с самим собой. И улыбка, похоже, больше не тре-
бовалась. Она смотрела на него и слушала вроде бы вни-
мательно, ловя каждое слово и ни одному слову не
удивляясь.
- Что это ты с собой учинил? - спросила она, указывая
на его лоб.
- Да это кран, - отмахнулся он.
- Ах вон что, - проронила она.
497
Она теперь села в одно из кожаных кресел, и он тоже
сел напротив, чуть наискосок. Она не закинула ногу на
ногу, нет, в своем черном платье сидела, как гимназистка,
вполоборота. И прижимала ко лбу запотевший бокал -
словно в раздумье или желая остудить лицо. Пожалуй,
этот необычный жест был единственной странностью,
которая отличала ситуацию от вполне светской. Еще
чуть-чуть - и можно начать разговор о литературе или
о Дженис Джоплин. Но ничто, ни одна фальшивая нота
не нарушила их молчания. Была в этом молчании своя
тяжесть, которую оба вынесли. Невозможно помыслить,
что эти тесно сжатые колени способны раздвинуться, -
но ведь помыслил же.
- Сколько? - спросил он.
- Тысячу, - ответила дама без колебаний и не поднимая
глаз.
Он испугался. Попробовал засмеяться, но смех за-
стрял в горле.
- Нет у меня таких денег, - отрезал он грубо.
Она молчала. Раскрыв бумажник, он тупо смотрел на
оставшиеся голубые купюры. Наконец она сказала:
- Тогда дай, сколько можешь.
Он через стол протянул ей три сотенных. И смотрел,
как они исчезли в нутре ее сумочки, которую она медли-
ла закрыть. Потом взгляды их скрестились. Она посмот-
рела на него, приоткрыла губы и медленно провела ру-
кой по своим длинным волосам...
Испуг - это всего лишь слово. Она убрала свои волосы,
убрала не только со лба. Все это пышное великолепие
оказалось париком, который она, стянув с головы, поло-
жила перед собой на стол. Его взгляду открылся малень-
кий, голый, бугристый череп восковой белизны - белиз-
ны даже более пронзительной, чем ее лицо. Над усталы-
ми веками как-то сразу округлилась лысая выпуклость
лба, гладкая, как горб, и нависла над глазницами, над уз-
кими прочерками бровей непомерной тяжестью, будто
именно она и есть главная причина усталости. Эта голо-
ва была безобразна, но не безобразием уродства, а своей
498
обнаженностью - казалось, ни одно тело не может быть
обнажено до такой степени. Р. и не подумал стыдливо
отводить глаза. Он видел, как дрожат ее губы. Плоть его
вздыбилась и запульсировала горячими, тугими ударами,
как свежий нарыв.
Женщина встала. Начала раздеваться - тщательно, но
без нарочитой медлительности. Она довершала свою
наготу. Скрывать ей было нечего, так что она уже не об-
нажалась. Груди сами сбросили с себя бюстгальтер, и под
одной из них Р. узрел шрам, протянувшийся почти до
подмышки. Это тело уже штопали. Она аккуратно скла-
дывала одежду на кресло, не пытаясь скрыть от его взгля-
да ни свой уже не упругий живот, ни тронутые дряблос-
тью ляжки и ягодицы. Сбоку на шее у нее Р. заметил
красноватое пятно, сбегавшее по ключице до подмышки,
и тотчас понял, что это не от загара. Он знал: надо до-
смотреть до конца и лишь после обнажиться самому.
Когда с одеждой было покончено, ее тело замерло в не-
подвижном ожидании. Он был неловок, но от него не
требовалось ни спешки, ни красоты движений. Когда он
снимал кальсоны, набухшая плоть запуталась в них и тя-
жело уткнулась ему в живот; он увидел, как женщина
сглотнула, но и слабая тень улыбки пробежала по ее лицу.
Он-то собирался первым делом снять очки. Но, конечно,
забыл, и теперь вот, и так коротконогий, стоял перед ней
еще и в длинных носках.
В эту секунду в дверь постучали.
- Потом! - крикнул он, и, намного погодя, для вернос-
ти, еще раз: - Потом!
К нему неожиданно вернулся его прежний голос.
Она легла; она лежала почти бездыханно и предоста-
вила ему полную свободу действий, сама никак в них не
участвуя. Руки раскинула в стороны, но ему и нет дела до
ее рук. Стараясь не задеть больное место на ее плече, он
бережно придерживал ее голову и прижимал к себе, - не
сильно, но с нежностью, и это тянулось долго, бесконеч-
но, неизмеримо во времени. Это время не умещалось
в его мыслях, и он просто держал ее голову в своих ладо-
499
нях. Они, конечно, старались вслушиваться друг в друга,
но слух перестал быть отдельным, особым чувством.
Бивший их озноб слился в одну трепетную дрожь, но
даже эта слитность не исчерпывала полноты их соития.
В миг определенности, зная, что ему хорошо, она впи-
лась зубами ему в плечо и замотала головой, которую он
выпустил из ладоней, благо ее не нужно было поддержи-
вать. Его пронзила боль. Вскинувшись, он привстал на
локтях и вдруг увидел в окне петушка на башне. Когда
неведомая сила раздернула ему глаза и рот, прозрачное
небо над крышами внезапно залилось чернотой, но он
продолжал кричать, давая этой силе охватить и ее тоже,
покуда оба они не рухнули куда-то в пустоту, в бездну и,
раскинув руки, не вцепились друг в друга сплетенными
пальцами в знак того, что они все-таки еще живы. Голова
его лежала теперь на ее обожженном плече, а когда он
это заметил, она его удержала.
До задушевных близостей дело не дошло. Они по оче-
реди приняли душ, и незачем было узнавать, как кого
зовут. В душ он пропустил ее первой. И даже не имел
возможности с ней попрощаться. Когда, с полотенцем
вокруг бедер, он вернулся из ванной в комнату, гостья
уже ушла.
Лишь потом, посреди этого вечера, который он, не
зажигая света, скоротал в постели, ему то ли вспомни-
лось, то ли пригрезилось, что она его спросила:
«Напишешь мне как-нибудь письмецо?», на что он вроде
бы даже согласно кивнул. Но воспоминание было смут-
ным, его уже изрядно стерли сумерки и полудрема, а кро-
ме того, он ведь не знает ее адреса. Когда разразилась
гроза, он слабо слышал ее сквозь сон.
Назавтра, вопреки метеорологическим предсказани-
ям «Вестника», день выдался пасмурный и хмурый.
Насупленное небо придавило к земле и башенного петуш-
ка, и серебристую иву. После завтрака в номере он вдруг
испытал желание что-нибудь написать - неважно что,
само сочинится. Но даже не подумал обновить по такому
случаю пишущую машинку. Желание, впрочем, вскоре
500
остыло, но его это ничуть не расстроило. Ничто и нику-
да теперь от него не убежит. Впервые за долгие годы он
снова спал как ребенок. Правда, часто просыпался, но
не от страхов, и с тем большей радостью снова провали-
вался в сон.
Он решил, что в книжный магазин все-таки не пойдет.
Но позвонил туда, дал знать, что приехал и гостиницей
вполне доволен. С облегчением выслушал в ответ, что
госпожи Клёклер сейчас нет на работе, и как должное
принял к сведению, что и она, и ее супруг, и все сотруд-
ники магазина с радостью ждут предстоящей встречи,
после которой в доме Клёклеров состоится небольшой
прием. Он заглянул на рынок, попробовал было отыскать
и подвал, в котором некогда хранились кости и кремне-
вые наконечники, но тот куда-то запропастился. Стал
расспрашивать и выяснил, что музей с доисторическими
экспонатами переехал в новое здание неподалеку от пе-
щер. Нет, туда его нисколько не тянет. В здании еще ста-
рой постройки, переоборудованном под супермаркет,
он накупил себе всякой снеди и с полиэтиленовым паке-
том в руках возвратился к себе в номер, которому расто-
ропные руки горничной успели вернуть прежний нетро-
нутый вид. Свежий номер «Вестника» уже не сообщал
о его приезде, зато поместил вполне общедоступную ста-
тью о последствиях Чернобыля. Радиоактивного йода
можно больше не опасаться, а вот цезий и стронций
в ближайшие десятилетия доставят нам немало бед,
хотя, как предполагал автор, это и не найдет должного
отражения в статистических сводках смертности.
Газета, которую он, лежа на кровати, успел закапать
персиком, и сегодня давала страничку «Службы зна-
комств», но объявления СМУГЛЯНКИ он не обнаружил.
В теле была необычная легкость, безоглядность вчераш-
него приключения все еще отдавалась в нем изумленным
восторгом. Тревожной тенью, правда, промелькнула
мысль, что он не «предохранялся», однако он решил не
придавать ей значения. С куда большими основаниями
можно опасаться вот этого персика у него в руке, хотя,
501
наверно, персик привозной, здешние вряд ли поспевают
так рано.
Кроме газеты, никакого другого чтения у него не
было, и в конце концов он взялся за тексты, с которыми
намеревался выступать вечером. Сегодня просматривать
эти неопрятные, потрепанные листки было совсем не
противно; человек, когда-то их написавший, был ему
слишком далек. И все же отдельные места, несомненно,
трогали. Он схватил ручку и стал вычеркивать.
Захотелось оставить лишь те фразы, которые говорили
бы сами за себя; и все же в некоторых местах он, как
казалось, явственно слышал некий ритм, давнее свиде-
тельство признаков жизни. Кое-где он пробовал вписать
новое предложение, ничуть, впрочем, не огорчаясь, что
это не удастся, - он был готов признать и свое бессилие.
Бессилие не отрицало новизны, которую он еще не уме-
ет выразить.
Он перелистывал первый свой роман, описание пери-
петий тяжелого, мучительного брака, сейчас ему чуди-
лось в этой книге некое теологическое начало, в свое
время не замеченное доброжелательными критиками, -
видимо, на нем-то молодой автор и надорвался. «Ну, ни-
чего, ничего, -утешил он себя, давнишнего. - Высказать
столько, сколько ты попытался в тридцать лет, всей жиз-
ни не хватит».
Внезапно он покраснел. Он прочел: «Безвозвратно
потерянное - вот что он стремился в ней найти». Да это
же объявление СМУГЛЯНКИ! И пусть сейчас он собрал-
ся вычеркнуть эту фразу, показавшуюся ему слишком
выспренной, - выходит, это он сам двадцать лет назад
написал такое! Женщина, позвавшая его вчера с газет-
ной полосы, позвала его, по сути, его же собственными
словами. Его потаенное желание она превратила в свой
приказ.
Он вдруг почувствовал, как тяжелеет, вдавливаясь
в кровать, все тело, приступ удушья обручем перехватил
горло. Так, значит, он переспал с читательницей? И,
надо понимать, сегодня вечером увидится с ней еще раз.
502
Собственно, он и так уже все понял. Она же, если и за-
метила его появление, никак этого не обнаружила. Мог-
ла, впрочем, и действительно не заметить. Ведь он, уви-
дев в витрине свои книги и присланный из издательства
портрет, вошел почти застенчиво, стараясь не привле-
кать к себе внимания. Она стояла в дальнем конце зала,
беседуя с пожилым господином, который, судя по ее об-
хождению, был не кто иной, как господин Клёклер собс-
твенной персоной. Продавцы - две девушки и молодой
человек - расставляли стулья в импровизированной ау-
дитории, выгороженной книжными стеллажами. Р. при-
близился. Тогда она подошла к нему, непринужденно
протянула руку и тут же поспешила представить своего
мужа. Ее супруг был одет с подобающей случаю умерен-
ной торжественностью - надо понимать, в знак уважения
к искусствам. Госпожа Клёклер предоставила ему развле-
кать гостя беседой, сама же удалилась под предлогом пос-
ледних организационных приготовлений. Клёклер был
отечески вежлив, но немногословен. Впрочем, в этой
сдержанности фабриканта по отношению к человеку ис-
кусства не чувствовалось никакой провинциальной ро-
бости. Скорее, это был способ тем выгодней подчеркнуть
значительность собственных познаний.
В ходе беседы Р. выяснил, что Клёклер действительно
владеет всей местной деревообрабатывающей
промышленностью и, кстати, приходится племянником
тому ревнителю природы, что оборудовал возле шоссе
площадку для отдыха. Клёклер осведомился у гостя, уют-
но ли того разместили в «Короне», которая, как Р.
и предполагал, тоже оказалась его собственностью.
О «Короне» гость мог поведать одно хорошее. С особой
похвалой он отозвался об изысканном оформлении
и удивленно вскинул брови, когда Клёклер с легкой улыб-
кой сообщил, что эту похвалу надо адресовать его жене.
Она ведь изучала архитектуру интерьера и была очень
рада случаю снова окунуться в родную стихию, посколь-
ку, будучи его женой, разумеется, не имела возможности
реализовать свои профессиональные задатки. Правда,
503
потом она оформила для себя еще и этот магазин -
и очень гордится тем, что именитые авторы оказывают
ей честь подобными посещениями.
Клёклер говорил без малейшей снисходительности,
и, поскольку они все еще были предоставлены друг другу,
Р. решил было расспросить хозяина о тонкостях и хит-
росплетениях его бизнеса. Но тот сдержанно ответил,
что не хочет утомлять гостя скучными материями эко-
номики. Он протянул Р. бокал шампанского и время от
времени оглядывался на жену, которая сосредоточенно
устанавливала микрофон за лекторским пультом. Они
чокнулись, Клёклер и его гость, который, дабы подде-
ржать разговор, выказал удивление: как это гостеприим-
ный хозяин при всех его делах еще находит удовольствие
в посещении литературных вечеров? Клёклер приподнял
бокал и поинтересовался, над чем Р. сейчас работает. Р.
не без удивления услышал свой голос, отвечающий, что
в данное время работа не очень-то спорится. Ему вдруг
показалось, будто он говорит о себе в точности теми же
словами, что и вчера, и он покраснел. Клёклер кивнул -
со сдержанным уважением. Нет, он и не подумал утешать
гостя рассуждениями о «творческой паузе» и прочей по-
добной ерундой. Он только решительно возразил против
того, чтобы его называли «хозяином». Этот магазин
исключительно и только дело рук его жены. Он всегда
обнаруживает здесь что-то для себя поучительное, доба-
вил он со всей серьезностью. А вот наконец и Ингеборг.
Но она приблизилась лишь для того, чтобы тут же уда-
литься снова, - с микрофоном, похоже, все еще что-то
неладно. Р. слушал ее голос, тихий, но теперь, когда она,
склонясь над пультом, почти шептала в микрофон «один,
два, три», внятно разносившийся по всему помещению.
Потом она снова куда-то убежала и вскоре вернулась
с подносом, на котором стояла бутылка минеральной во-
ды, - того же сорта, что и вчера, - поставила поднос ря-
дом с пультом на столик, наполнила стакан, огляделась
по сторонам, приветливо поздоровалась с первыми
гостями, уже появившимися в дверях, и только после
504
этого наконец робко приблизилась снова, позволила
мужу уверенно, по-хозяйски взять себя под руку и приня-
ла от него бокал шампанского.
Теперь они чокнулись снова, уже втроем. К ним по-
дошел некий бодрый господин лет сорока, был представ-
лен как здешний бургомистр, тоже получил свой бокал
шампанского и, откашлявшись, с важным видом заметил:
- Так-так, вы, значит, и есть господин Л.
Р. потупился, поскольку фамилию его переврали, по-
висла пауза, грозившая затянуться, но официальное лицо
уверенно нарушило молчание, переведя разговор на тему
Чернобыля, порассуждало о несходстве реакций в Герма-
нии и Швейцарии, об отчаянии немецких крестьян -
в этом месте и Р. сумел вступить, поведав о запаханной
капусте. Сама катастрофа, ее освещение на телевидении
и в прессе, ее последствия - все это дало более чем до-
статочную пищу для разговора, покуда магазин мало-по-
малу не заполнился народом.
А заполнился он чуть ли не до отказа. Тем, кому не
досталось стульев, пришлось довольствоваться
импровизированными посадочными местами, что снова
дало госпоже Клёклер повод заняться делом. Сегодня на
ней был бирюзовый костюм - юбка-брюки и блуза сво-
бодного покроя, она хлопотала на равных со своими
подчиненными, да и с гостями держалась скорее как ра-
ботница книжного магазина, нежели как светская дама, -
ни с кем подолгу не разговаривала, всем видом давая
почувствовать, что сейчас главная ее забота - все как сле-
дует организовать. Те недолгие мгновения, что она про-
вела подле Р., запомнились слабым и каким-то незнако-
мым благоуханием. Вчера она приходила к нему ненаду-
шенная. И вообще она показалась ему сегодня как-то
невесомей, моложе. Костюм был с вырезом на спине, но
спереди наглухо закрыт и прятал под собой ее рану.
Теперь пришел его черед, и его дело - забыть о себе
ради публики, которая уже мало-помалу прекратила шу-
шукаться, и ублажить ее тем, чего ей хочется. Подобные
встречи - неотъемлемая часть его ремесла, не слишком
505
любимая, но привычная. Он приготовил тексты, на эф-
фект которых можно положиться, их он и прочтет, не-
взирая на все свои страхи и сомнения.
Так что он сел за стол и сказал несколько вводных
слов - первых же, что пришли на ум в эту напряженную
минуту. Ему было даже приятно под выжидательными
взглядами публики выхватывать эти слова как бы из воз-
духа. Он поблагодарил госпожу Клёклер и ее сотрудни-
ков за радушный прием, в том числе, и за приятный сюр-
приз во вчерашней газете. Упомянул о своей школьной
экскурсии в местные пещеры и о петушке на башне.
Потом начал читать. Голосом он умело округлял фразы,
чтобы они казались отшлифованными; какое-то время
он ощущал присутствие госпожи Клёклер, которая сиде-
ла в первом ряду, но где-то совсем сбоку, ощущал, даже
не глядя в ее сторону. Просто это была некая точка, би-
рюзовое пятно, которое его вдохновляло. Пусть сквозь
всю его мастеровитость, истинная цена которой ей те-
перь известна, пусть она почувствует, что все это - лишь
послесловие, эпилог, его зашифрованная благодарность
ей. Но вскоре чтение увлекло его, и он забыл и о ней, и о
своей благодарности.
Она, кстати, даже его не представила, просто попро-
сила начать. А теперь вот слушает, что он намерен пове-
дать о сложностях незадавшегося брака. Когда он кончил
и стихли аплодисменты, она встала, поблагодарила ав-
тора и известила аудиторию о его готовности ответить
на вопросы, если таковые имеются. Какой-то миг каза-
лось, что таковых не имеется. Но потом, может просто
из вежливости, желающие нашлись, и госпожа Клёклер
снова села, поскольку Р. в ее помощи больше не нуждал-
ся - с этим он вполне справится и сам. Что он и сделал,
вполне достойно ответив и на бестолковые, и на дерзкие
вопросы, достойно и все же - уж ей ли не знать -
с преувеличенным достоинством. Ему-то давно знакомо
то стыдливое чувство неловкости, возникающее оттого,
что его подчеркнутая скромность нравится аудитории
куда больше, чем его отделанная проза: когда его ответы
506
на вопросы становятся, по сути, кульминацией его вы-
ступления. Теперь, как они полагали, он наконец-то рас-
крылся им как человек. Что ж, ради бога, слова сами
слетают с губ - те самые, в которых вчера не было нужды.
Пусть слушатели истолкуют их как его объяснение в люб-
ви, воспламененной их вниманием. Даже если им при
этом станет немного не по себе. Вот они все перед ним -
и бледные, и красивые, и загорелые лица - и с упоением
внимают его интимным признаниям, ибо уж он-то сумеет
показать товар лицом, единственный свой товар - крик
опустошенной души, привыкшей выворачиваться наиз-
нанку.
И лишь та, которой его откровенности уже были не
нужны, сидела где-то слева, совсем с краю, погруженная
в себя, с трудом сохраняя на лице выражение заинтере-
сованности и удовлетворения своим начинанием, кото-
рое ей все же удалось осуществить - с третьей попытки.
Три недели спустя писатель Р. получил от промыш-
ленника А.Клёклера написанное от руки письмо следую-
щего содержания: вчера они похоронили Ингу - без пыш-
ных траурных торжеств, тихо, скромно, согласно воле
покойной. Поскольку она была человеком очень
застенчивым, Р., конечно, не догадывается, как много
значили для нее его книги. Они сопровождали ее до са-
мых последних дней. Чтобы самой провести тот литера-
турный вечер, она после своей последней операции бук-
вально собрала все оставшиеся силы. И даже подготови-
ла но этому случаю небольшую речь, но он, пишущий эти
строки, был бы чрезвычайно удивлен, если бы она и в
самом деле решилась ее произнести; она даже не позво-
лила ему выслать эту речь Р. на память, рассудив, напро-
тив, что писателю если чем и можно услужить, так это
чистой бумагой. Посему он позволил себе одновременно
с этим письмом послать Р. в подарок партию его, клёкле-
ровской, фирменной бумаги, которая в открытую про-
дажу не поступает. Кроме того, Инга вспомнила одну из
повестей Р., действие которой происходит в XVIII сто-
507
летии, - в ней особую роль играют срезанный женский
локон и связанные с ним забавные недоразумения. И вот
он решил - думается, Инга не стала бы возражать, - вло-
жить в письмо этот локон как скромный знак памяти
о ней, ибо Инга всегда чуть-чуть гордилась своими пыш-
ными волосами, а когда человек не пишет книг, волосы -
это единственное, что остается от него более или менее
нетленным. Автор письма выражал далее сожаление по
поводу того, что дружеский прием у них дома, намечен-
ный тогда как завершение вечера, не состоялся из-за
внезапного приступа болей у Инги, разумеется, он счи-
тает теперь делом чести продолжать вести книжный
магазин в том же духе, что и она, и поэтому выражает на-
дежду когда-нибудь иметь возможность снова принять Р.
в Марктготтенау.
В конце была приписка, в которой Клёклер просил Р.
сообщить свои банковские координаты: поскольку в бух-
галтерских книгах Инги не обнаружилось на сей счет
сколько-нибудь определенных записей, он опасается, что
задолжал Р. заранее обусловленный гонорар за его вы-
ступление - тысячу триста марок.
(1987)
Содержание1
M. Рудницкий. Встречи без разлук 5
Генрих Гейне
"Sie liebten sich beide, doch keiner... " 8
* «Они друг друга любили...» 9
Friederike 10
*Фридерика 11
Райнер Мария Рильке
Einsamkeit 12
Одиночество 13
"Einmal nahm ich zwischen meine Hände... " 14
«В горькой глубине моих ладоней...» 15
Эрнст Теодор Амадей Гофман
Принцесса Бландина. Романтическое представление . . . 16
Франц Кафка
Созерцание 60
*Дети на дороге 60
*Раскусил пройдоху 64
* Внезапная прогулка 66
Решения 67
* Вылазка в горы 68
* Удел холостяка 68
* Торговый человек 69
Рассеянным взором 71
Переводы, отмеченные *, публикуются впервые.
509
По дороге домой 71
^Встречные 72
Пассажир 73
* Платья 73
Отказ 74
В назидание наездникам 75
Окно на улицу 76
Желание стать индейцем 76
* Деревья 77
^Злосчастье 77
Приговор 82
Кочегар 95
*В прошении отказано 128
Йозеф Рот
Берлинские очерки 135
Все взаимосвязано 135
Миллионер на час 137
Небоскреб 140
Проносясь над этажами 143
Воскресший для новой жизни 146
Пассажиры с негабаритной кладью 150
Любвеобильная охрана порядка 153
Один час в весеннем балагане 157
В канцеляриях 159
Людвиг Хардт читает Франца Кафку 161
Обращение грешника в Берлинском дворце Уфа 163
Поездка с прекрасной незнакомкой 165
Совсем большой магазин 169
Куклы 172
Архитектура 176
Как рецензируются книги 179
Новая стиральная машина 182
Королева красоты 185
Гёрлз 189
Роберт Музиль
Афоризмы 192
Стефан Цвейг
Америго. Повесть об одной исторической ошибке 202
Шахматная новелла 286
510
Генрих Бёлль
Хлеб ранних лет 352
Почему я пишу рассказы
как Якоб Мария Гермес и Генрих Кнехт 447
Адольф Мушг
Тихая обитель, или Несостоявшееся соседство. . 458
Петушок на башне 472
Литературно-художественное издание 16+
Встречные
Произведения австрийских,
немецких и швейцарских писателей
в переводах Михаила Рудницкого
Выпускающий редактор
Г. С. Чередов
Младший редактор
А. С. Куняев
Художественный редактор
С.А. Виноградова
Оператор компьютерной верстки
Л. Г. Иванова
Оператор компьютерной верстки
переплета
В.М. Драновский
Технолог
M. С. Кырбаш
ООО «Центр книги Рудомино»
109189, Москва, ул. Николоямская, д. 1
Отдел реализации издательства: (495) 915-31-00
e-mail: synkova@libfl.ru, amin@libfl.ru
http://www.facebook.com/CentreBook
Допсчатная подготовка ООО «Ьослен»
(499) 270-09-59, (495) 971-89-09
http://www.boslcn.ru
Подписано в печать 29.12.2014
Формат 84x108/32
Тираж 2000 экз.
Заказ № НИ
Отпечатано с готовых файлов заказчика
в ОАО «Первая Образцовая типография»,
филиал «Ульяновский Дом печати»
432980 г. Ульяновск, ул. Гончарова, д. 14
Эта книга неспроста называется «Встречные».
Разумеется, образ дороги приложим
к каждой человеческой жизни, но к жизни
переводчика приложим в особой мере.
Внедряясь в тайны переводимой книги,
он, конечно, более других подобен
путешественнику, перемещающемуся
в иные миры и эпохи, да и всякий новый
автор, с которым его сводит судьба, -
это новый встречный на жизненном пути.
Встречный, которому суждено стать
попутчиком, причем уже до последних
твоих дней - ведь вы породнились узами
сотворчества. Разлук тут не бывает.
Михаил Рудницкий