У[ .
Стр&йте,
МЕС«
«шиша!!
ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО

ПОЛИТИЧЕСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

Москва • 1961

2
Р14
7. RAGAUSKAS

ITE, MISSA ESTl
Словами «Ступайте, месса окончена!» — заключительной

формулой католического богослужения — завершил свою цер¬

ковную карьеру наставник и профессор Каунасской духовной

семинарии Ионас Рагаускас. Лучшие годы своей жизни он от¬

дал служению католической церкви, искренне веря в свое «вы¬

сокое призвание доброго пастыря», добросовестно выполняя все

обязанности священника. Но чем глубже вникал ксендз Ионас

в смысл священного писания и богословских наук, тем больше

сомнений в истинности их он испытывал. Сравнивая религиоз¬

ное и научное объяснение многих возникавших у него вопросов,

Рагаускас пришел к выводу, что единственно правильное реше¬

ние всех вопросов может дать лишь материалистическое миро¬

понимание.
12 сентября 1948 г. И. Рагаускас отрекся от священни¬

ческого сана, чтобы начать новую, трудовую жизнь.
Книга И. Рагаускаса «Ступайте, месса окончена!» — это

повесть о нелегком пути человека от религиозного мировоззре¬

ния к материалистическому, через сомнения, колебания, угры¬

зения совести, страх перед неизвестным будущим. Она читается

с захватывающим интересом.
Книга Рагаускаса выдержала уже два издания на литов¬

ском языке и пользуется большим успехом. На русский язык

переведена впервые.
Авторизованный

сокращенный перевод с литовского

Ф. Д е кт о р а и И. Р у д ас а

Дитя

ПЕРВЫЕ ВЕСНЫ
Воспоминания детства — весны моей жизни — связаны с

весенней природой. Возвращаясь мысленно к тем далеким

временам, я вновь вижу милые сердцу картины.
...Солнечное утро. Во дворе роются в куче щепок куры,

на березах посвистывают скворцы. Стайка желтых гусят

щиплет на гумне нежную молодую травку. Мама, пригляды¬

вая за гусятами, что-то шьет, я играю рядом. Неожиданно

отложив шитье, мама нагибается, берет меня на колени и,

легонько хлопая по моим ногам, нараспев приговаривает:
—	Будут бегать эти ножки,
Будут прыгать по дорожке,
По двору топ-топ-топ,
По полю хлоп-хлоп-хлоп.
...Родные поля щедро залиты солнцем, в небесной лазури

заливаются жаворонки, а я, простоволосый и босой, бегаю по

влажной, еще не просохшей земле, срываю на мочажинах

желтые одуванчики или робко иду по просеке в глубь леса,

начинающегося сразу за отцовской усадьбой. Деловито сту¬

чит дятел, заливисто хохочет какая-то зеленая птица — и мне

становится страшно. Но вот доносится ласковая трель лесного

жаворонка — и мне снова хорошо, спокойно.
Правда, я еще не знал тогда, как зовут певца, но щебет

птички очаровывал меня, пробуждая в детской душе стран¬

ную, непонятную грусть. Подобное чувство я испытывал и

тихими весенними вечерами, когда бродил в одиночестве по

просеке и слушал, как «отбивает серебряную косу» пеночка

или как на верхушке ели печалится о чем-то желтая овсянка,

повторяя свой незамысловатый мотив.

„.Вижу себя вместе с отцом. Мы идем по дальнему «бар¬

скому» лесу, куда я сам не осмеливался заходить. Здесь все

удивительно, необыкновенно. Качаются на ветру высокие ели,

таинственно шумят их мохнатые лапы, веет живительной про¬

хладой. А какое эхо в этом лесу! Аукнешь — и оно отзывается

откуда-то из неведомой чащобы.
Вот вспугнутая нами белка, недовольно цокая, стремглав

взлетает на дерево и, высунув из-за ствола мордочку, с лю¬

бопытством поглядывает на нас большими темными глазами.

Резко вскрикивает сойка — я вздрагиваю и хватаюсь за руку

отца. Воркует голубь; перелетая с дерева на дерево, все даль¬

ше от нас, покряхтывает пугливый сизоворонок, поблески¬

вающий чудесным сине-зеленым оперением.
Краски... Они приводили меня в восторг, буквально гип¬

нотизировали, особенно зеленый, синий и фиолетовый цвета.

Сколько радости доставляли мне яркие лепестки!..
Детство, пожалуй, тем и замечательно, что ребенка, еще

не знающего забот о хлебе насущном, все интересует и пора¬

жает. То, что для взрослого уже привычно, банально, даже

скучно, для малыша — необычайно увлекательно, удиви¬

тельно. А природа так богата и так прекрасна! Сколько но¬

вого, еще незнакомого, невиданного и неслыханного, непо¬

стижимого и таинственного обнаруживает любознательная

душа ребенка вокруг себя и в себе!
О неповторимое, невозвратное детство, время, когда мир,

который мы, взрослые, нередко в сердцах клянем, был для

нас увлекательной сказкой! Какое счастье, что ты, мое дет¬

ство, сохранилось хоть в воспоминаниях!..
ДВЕ СИЛЫ
Природа — могущественная сила. Она владеет нами. И это

не удивительно: ведь мы сами—творение природы, ее

частица. Поэтому мы радуемся источнику жизни — солн¬

цу, его свету и теплу и не любим туманов, заслоняющих све¬

тило; поэтому нам нужны воздух, пища, вода, труд и

отдых. Всю нашу жизнь, каждое ее мгновение обусловли¬

вают закономерности природы — начиная с зарождения

и появления на свет, кончая смертью и разложением орга¬

низма.
Но существует и другая сила, которая вот уже много сто¬

летий — пусть не абсолютно на всех людей и не обязательно
ь

на протяжении всей их жизни — оказывает огромное влия¬

ние на человечество. Имя ей — религия.
Сила эта выдумана людьми, порождена их неверными

представлениями о природе и обществе. Но, овладев чело¬

веком с колыбели, она нередко тяготеет над ним до гробовой

доски.
Плод фантазии человека, религия стала казаться ему

чем-то таинственным, более могущественным, чем он сам,

его роком, его судьбой, его вечным счастьем или мукой. Так

предрассудок превратился в философию, начал формировать

сознание, диктовать нравственные нормы.
На протяжении тысячелетий религия играла людьми, то

устрашая, то увлекая и радуя, то толкая на тягчайшие пре¬

ступления.
Я тоже не избежал воздействия этой силы.
Веру обычно прививает человек, которого ребенок выде¬

ляет из всех и больше всех любит в своем маленьком мирке,—

мать. И вероятно, именно поэтому религия так глубоко запе-

чатляется в душе ребенка.
Моя мать была очень набожна. И не только она — вся

семья была такой. Дома царил твердо установленный поря¬

док: каждое утро и каждый вечер все молились, стоя на ко¬

ленях; по воскресеньям и в праздники одни отправлялись в

костел, а другие примерно в одиннадцать часов, то есть во

время обедни, читали дома молитвы по четкам или повторяли

службу по молитвеннику.
Зимой, на досуге, предавались делам веры с особым рве¬

нием: вечерами, бывало, пели «Карунку», утром по воскре¬

сеньям— молитвы по четкам, в рождественский и великий

посты — «Гадзинки». Мать и сестра Люда знали тексты всех

песнопений наизусть, а я подтягивал им по молитвеннику

или «Кантичке» К
Страстный любитель чтения, я охотно участвовал в этих

занятиях — тропари давали богатую пищу воображению.

Сестра Люда тоже была охотницей до книг, правда, лишь

духовного содержания; она получала их во множестве от

своих подруг, столь же усердных богомолок. Немало подоб¬

ной литературы приносила в наш дом и мамина сестра Кот-

рина, увечная женщина, которая не вышла замуж и искала
1	«Карунка», <гГадзинки» — бытующие в народе названия католиче- -

ских богослужебных книг «Венца» и «Часослова»; *Кантичка* — сборник

духовных песнопении.
7 "

утешения в религии. Моя мать с трудом разбирала буквы, но

очень любила слушать чтение. И вот мне осенью и зимой,

когда мать и сестра сидели за прялкой, приходилось читать

вслух сочинения, даже названия большинства которых уже

забылись. Помню только «Страсти Иисуса Христа» и жития

святых, «Видения святой Екатерины», пухлый том медита¬

ций *, целый ряд книг о деве Марии и мессах2.
Одни из этих произведений были сухими, нудными; их я

читал лишь по обязанности. Другие, например жития свя¬

тых, описания всевозможных чудес и видений, захватывали

и очаровывали воображение, и я упивался ими.
От семи до двенадцати лет я одолел немало религиоз¬

ного чтива. Эта литература вместе с упомянутыми религиоз¬

ными занятиями сильно действовала на мое пробуждающееся

сознание: я с малолетства был набожен, любил создателя,

святых праведников, ангелов, живо представлял себе муки

ада, чистилище и райскую благодать; мысли и образы, на¬

веянные религией, не шли у меня из головы.
Правда, у родителей было несколько других книг: «Мне¬

ния Гарбениса, его родичей и приятелей» Герутиса, «Три ле¬

генды о младенце Иисусе» Сельмы Лагерлеф и другие. Они

тоже были религиозного содержания, но в нашем доме счи¬

тались неподходящими для духовного чтения, поэтому я зна¬

комился с ними в одиночку. Особенно нравились мне легенды

С. Лагерлеф с их увлекательной фантастикой и светлым на¬

строением. Хранилось у нас немало старых календарей, ко¬

торые я охотно перечитывал из года в год.
Но особенно богатую пищу воображению давала толстая,

напечатанная мелким шрифтом книга «Тысяча и одна ночь» —

сборник известных арабских сказок, изданный на литовском

языке в Америке. Такие сказки, как «Синдбад-мореход»,

«Али-Баба и сорок разбойников», «Волшебная лампа Алла-

дина», были настоящим праздником для моей фантазии.
ХРАМ И СВЯЩЕННИК
Хорошо помню, как меня впервые повезли в костел.
' Был погожий весенний вечер. Белая пыльная дорога ве¬

село петляла меж цветущих лугов и волнующейся озими. Все

казалось необычайно красивым: и наш Гнедко, который не¬
1	Медитация — духовное упражнение, размышление на заданную тему.
2	Месса — богослужение в католической церкви.
8 .

утомимо гнался за собственной тенью и все не мог ее догнать,

и постепенно выраставшая пашня вешинтского костела.
В местечке мне все было вновинку: множество домов, бу¬

лыжная мостовая, лавки, кладбище, густо утыканное кре¬

стами. Но все затмила громада костела, башня которого

упиралась в самое небо.
Когда мы ехали по местечку, зазвонили колокола. Я так

и обмер от удивления и восторга.
Отец привязал лошадь, бросил ей сена, и мы отправились

в костел. Служили «детскую вечерню».
Когда я вошел в храм, мне показалось, что я попал прямо

в рай: «Так вот где живет боженька! Вот какой дом у него!..»
Здесь все не так, как в домах у людей: высокие своды,

огромные стрельчатые окна, колонны, алтари, хоругви, све¬

тильники, витражи... Я даже не знал, как все это называется.
Родители нашли свободное место у скамеечек для колено¬

преклонений, откуда я мог хорошенько осмотреться.
Меня поразил не только костел. Я еще никогда не видел

столько празднично одетых людей, принаряженных ребяти¬

шек. Сидя у матери на коленях или держась за юбку, ма¬

лыши плакали, кричали, наполняя огромное здание звонкими

голосами.
Мать шепотом объясняла мне что к чему, одновременно

поучая, что в костеле не подобает глазеть по сторонам, а

особенно не следует поворачиваться спиной к алтарю, где

находится сам боженька.
Но вот причетник в стихаре зажег на жертвеннике свечи,

резко прозвенел колокольчик, полились могучие звуки ор¬

гана, появился в сверкающем золотом и серебром облачении

ксендз — и началась служба.
Как зачарованный, смотрел я на священника. Он казался

мне не человеком, а сверхъестественным существом — анге¬

лом. Как чудесно он поет, как торжественно поднимается.по

ступеням алтаря, курит ладаном!
Священник взошел на амвон. Все взоры обратились к нему.

Затихли приглушенные голоса, кашель, смолк орган. Люди

вслед за ксендзом перекрестились и принялись слушать про¬

поведь. Хотя я ничегошеньки не понял из того, что говори¬

лось, мне приятно было слушать спокойный, мягкий голос,

мощные раскатьи которого звучали под сводами, словно не¬

бесный гром.
—	Сам боженька говорит его устами,— сказала мне

мать, и эти простые слова все объяснили. Так вот почему

у священника такой удивительный, берущий за сердце голос,

вот почему люди слушают его с таким уважением!..
Со временем я стал чаще бывать в костеле: сначала меня

водили туда родители, а когда подрос — сестра Люда. Я по¬

видал не только вешинтский, но и субачский, и трошкунский

костелы. Все они разные: у вешинтского одна башня, у су-

бачского — две, трошкунский совсем без башни, колокольня

высится сбоку; но внутреннее убранство каждого храма про¬

изводило одинаково «райское» впечатление. В костеле я ощу¬

щал всю свою ничтожность, но вместе с тем мне казалось,

будто какая-то неведомая сила возносит меня над землей.

Причина такого состояния была мне ясна: костел — святое

место, божий дом.
Каждая поездка в костел по утрам, каждое посещение

храма, каждое возвращение домой ярко запечатлелись в

моей памяти. И в центре этих воспоминаний — священник.

Он казался мне необыкновенной, особенной личностью, не¬

земным существом.
Первая исповедь, первое причастие еще больше увеличили

мое уважение к духовенству.
«Какое счастье быть священником!» — думал я, не сводя

глаз с ксендза, служил ли он обедню, раздавал ли святые

дары или произносил проповедь.
Однажды я спросил:
—	Мама, а откуда берутся ксендзы?
Мне казалось, что священников каким-то чудесным спо¬

собом посылает на землю господь.
—	Ксендзов, сынок, сам боженька избирает из простых

людей. Если мальчик хороший, прилежный, боженька при¬

зывает его в священники. Тогда он поступает в такую школу,

где учат на ксендза, и епископ — главный над духовными

лицами — посвящает его в ксендзы.
—	А я могу стать ксендзом?
—	Сан священнослужителя — великая божья милость.

Редкого мальчика бог избирает в ксендзы. Но если ты будешь

послушным, будешь очень любить боженьку, то, как знать,—

может, и тебя призовет... может, и ты станешь...
—	Я очень-очень люблю боженьку! Я буду очень хоро¬

шим, мамочка! — горячо обещал я, глядя маме в глаза и не

понимая, почему по ее щекам катятся слезы...
10 '

БРАТ
И все-таки не могу сказать, что родители с малых лет

прочили меня в ксендзы. Больше того, меня вообще не соби¬

рались учить. В те времена о народном просвещении никто не

заботился. Поблизости от нашей деревни не было никакого

учебного заведения. Только незадолго до первой мировой

войны в Вешинтае открыли двухклассную школу.
В семье я был младшим, и, видимо, поэтому все меня лю¬

били. Все, за исключением старшего брата — Раполаса, для

которого я был нежелательным сонаследником отцовского

хозяйства: делить пополам четырнадцать гектаров скудной

земли не имело смысла, а выплатить мою долю деньгами он

не смог бы.
Мне казалось, что брат ненавидит меня — он почти ни¬

когда не разговаривал со мной.
Но у этого замкнутого, медлительного человека было доб¬

рое сердце. Как он любил лошадей, собак, кошек, деревья!

Как любил пчел! Он никогда ни в чем не отказывал соседям.
И вполне естественно, что вскоре его неприязнь была по¬

беждена чувством братской любви. Постепенно он стал раз¬

говорчивей со мной, не гнал прочь, когда я смотрел, как он

трудится у верстака, ставит забор, косит, пашет и т. д.
Со временем взаимная симпатия переросла в глубокую,

крепкую привязанность, и я уже никогда больше не чув¬

ствовал отчужденности между нами, не слыхал от брата ни

одного грубого слова. Когда я начал учиться, отец был уже

болен и вскоре скончался. Брат самоотверженно доказывал

мне свою любовь: в любую погоду возил меня по раскисшим

осенним и весенним дорогам за 20—30 километров в школу,

каждые две недели доставлял мне туда продукты и дрова,

заботился об одежде, обуви, помогал и деньгами.
СЕСТРА
Люду я мог бы назвать своей второй матерью — так она

любила меня, такое большое влияние на меня оказала. У нее

были благородное сердце, чутко воспринимавшее красоту

природы, недюжинный ум; она обладала способностью по¬

нять каждого человека, любила книгу. Получи сестра обра¬

зование, она, возможно, стала бы писательницей или поэтес¬

сой. К сожалению, этому многообещающему бутону так и не
il

суждено было расцвести. Хуже того, жизнь сестры сложилась

трагически...
Огромное воздействие оказали на Люду книги, которых

она в 16—17 лет прочитала уйму. В этом возрасте девушка

начинает тосковать о том, кому могла бы открыть свое пер¬

вое чувство. Приходит пора любви. И чем благороднее юное

сердце, тем более возвышенный идеал влечет его. Не находя

такого идеала в действительности, девушка ищет его в мире

грез.
Сестра поддалась очарованию заманчивого для молодой

души образа «небесного жениха» — Христа. Перед ним

блекли любые земные нареченные, и Люда загорелась жела¬

нием уйти от мира. Мать воспротивилась:
—	Не отпущу в монастырь, и все!
Было много слез, но тщетно: мать не уступила, а Люда

не решилась пойти наперекор материнской воле. Она оста¬

лась дома, но замуж так и не вышла, отвадила всех сватов.
Нечего и говорить, что Люда, страстно любившая бога,

старалась привить это же чувство младшему брату. Сестра

умела интересно, образно и увлеченно говорить об ангелах,

о рае, рассказывать религиозные легенды; она обучила меня

множеству песнопений, катехизису, готовила к первой испо¬

веди и причастию, водила в костел и т. д.
Несомненно, ее влияние в значительной степени опреде¬

лило мою дальнейшую судьбу.
ДОМАШНИЕ ОБРЯДЫ
Зимой наша семья отправляла религиозные обряды осо¬

бенно усердно. Летом, естественно, молились мало: дни про¬

бегали в работе, когда уж тут перебирать четки! Зато долгие

осенние и зимние вечера заполнить было нечем. В деревне

крестьяне могли хотя бы заглянуть к соседу, потолковать о

том о сем, выкурить трубку, поиграть в карты, молодежь

собиралась попеть, затевала всевозможные игры. Мама

рассказывала, что зимой в ее родной деревне женщины

каждый вечер приходили к кому-нибудь с прялками на поси¬

делки.
Хуторяне же меньше общались между собой, отдельные

семьи жили замкнуто, и нередко у них только и было раз¬

влечения зимой что читать молитвы да петь тропари. Ведь

в'избах не. было ни газет, ни радио.
12

В нашем доме общие моления начинались в октябре. По

вечерам вся семья, став на колени, вслух читала молитвы

по четкам; отец заводил литанию Марии, а мы подпевали.

Затем следовали «Карунки» и прочие песнопения.
В моей памяти хорошо сохранилась картина зимнего

воскресного утра в нашей семье.
Я спал с матерью, но не чувствовал, когда она встает.

А поднималась вся семья довольно рано: ведь до рассвета

нужно и печь истопить, и сготовить, покормить скотину —

словом, управиться по хозяйству. Я слышал сквозь сон, как

потрескивают дрова, гремит кочерга, стучат горшки, но это

не мешало мне нежиться в теплой постели, досматривать

сны. По избе разносился запах блинов, под печкой зычно

кукарекал петух, кудахтали куры...
Но вот раздается голос отца:
—	Звездою утренней горишь,
Веселье миру ты даришь...
Протерев глаза, вижу отца в очках, сползших на кончик

носа. Он сидит на своем обычном месте, у лампы, держа в

вытянутой руке молитвенник. Мама хлопочет у печи, Люда

чистит картошку, и обе подтягивают гимн Марии.
Ко всем этим бесконечным восхвалениям бога я, разу¬

меется, относился почтительно, но в то же время недолюбли¬

вал их. Они угнетали меня своей мрачностью и однообра¬

зием. Стоило матери перекреститься перед молитвой или пес¬

нопением, и сразу становилось суровым ее светлое лицо, тут

же смолкали разговоры и смех. Это, конечно, придает молитве

подобающую торжественность, но уж очень подавляет чело¬

века, особенно ребенка.
К тому же я сызмальства испытывал отвращение к дол¬

гим молитвам. Мне всегда казалось, что богу претит много¬

словие; однако родители и сестра молились подолгу, и я

должен был тянуться за ними или прибегать к невинному, но

в глазах старших святотатственному обману: прочитав коро¬

тенькую молитву, я еще некоторое время стоял на коленях,

чтобы угодить матери или сестре и избежать неприятных заме¬

чаний.
Особенно маялся я по воскресеньям, когда домашние,

кто не ушел в костел, читали от начала до конца все молитвы

по четкам. Мне разрешалось ограничиться первой третью, но

и этой нормы хватало сполна.
'13

Четки были для меня настоящей мукой, и даже впослед¬

ствии, будучи уже вполне сознательным католиком, я не мог

понять, какое удовольствие доставляют господу или Марии

эти надоедливые повторения «Богородице дево, радуйся».

Я становился вместе со всеми домашними на колени, делая

вид, что молюсь, а сам то и дело поглядывал на ходики: не

пора ли закругляться?
ПЕРВЫЕ СОМНЕНИЯ
Множество прочитанных в детском возрасте книг духов¬

ного содержания и соответствующее воспитание привили мне

глубокую веру в бога. Но все-таки иногда возникали сомне¬

ния.
Читая жития святых, я обратил внимание на одно стран¬

ное обстоятельство. Значительная часть этих «биографий»

заполнена рассказами о содеянных мучениками чудесах.

Чаще всего повторяется примерно такая история: враги

хватают христианина, требуют отречься от веры, он, конечно,

стоит на своем, и бедного святого подвергают жестоким пыт¬

кам. Чудеса сыплются как из рога изобилия: мгновенно за¬

живают раны, смерть отступает от праведника; его отдают

на растерзание хищникам — звери не трогают его, бросают

в воду — он не тонет, погружают в котел с кипящим маслом —

его не удается сварить, даже пламя и то расступается, не

дает сгореть христианскому мученику.
Но финал в таких случаях обычно один и тот же: выве¬

денные из терпения палачи отрубают своей жертве голову,

и на этом биография мученика обрывается — отрубленная

голова никогда не прирастает к телу.
Тут-то у меня и возник вопрос: почему бог, который являл

всяческие чудеса, спасая святых от смерти, никогда не ожив¬

лял обезглавленных? Ведь господь, как пишут в книгах, при¬

живлял отрубленные руки и ноги, отрезанные груди — почему

же он никогда не приживлял голову? Я не мог допустить

мысли о бессилии всевышнего, так что подобная тактика

бога оставалась для меня непонятной.
Было и другое недоумение, носившее, пожалуй, философ¬

ский характер.
В одной из книг медитаций, названия которой не помню,

приводилось размышление о райском блаженстве. Там было

сказано, что после смерти душа, лицезреющая бога, абсо¬
14

лютно счастлива и не имеет никаких желаний. А в рассуж¬

дении о последнем суде говорилось, что тела, восстав из

мертвых и соединившись с обитающими на небесах душами,

приобретут свойство в мгновение ока переноситься из одного

места в другое, проникать сквозь самые прочные стены, де¬

латься в зависимости от желания видимыми или невидимыми

и т. д.
Это мне понравилось. Я мечтал о великом блаженстве

летать с одной звезды на другую, проникать через запертые

двери. Это куда лучше крылатого коня или волшебной лампы

Алладина из «Тысячи и одной ночи».
Но тут-то и возникла загвоздка: коль скоро человек абсо¬

лютно счастлив от лицезрения бога, ему не нужны никакие

путешествия. В таком случае зачем вообще говорить о них?

К тому же я никак не мог согласиться с мыслью, что, даже

попав в рай, не захочу полетать по вселенной.
Кстати, я тогда не обнаружил еще одной неувязки: как

может идти речь о проникновении через толстые стены и пу¬

тешествиях по вселенной после светопреставления?
Возможно, подобные рассуждения покажутся наивными,

но ведь это были рассуждения ребенка. Столкнувшись с явной

нелепостью, я пытался найти ей какое-то объяснение, и мой

детский разум неизбежно становился в тупик.
Однако религия и тут подсказывала спасительный выход!

все выяснится само собой, когда умру и попаду в рай.
БЕЗБОЖНИКИ
Несмотря на такого рода сомнения, вернее сказать, неяс¬

ности, моя вера была крепка. Иначе и быть не могло. Суще¬

ствование невидимого потустороннего мира казалось мне

непреложной истиной.
Но вскоре мне довелось познакомиться с людьми, которые

не признают бога, считают смешным и глупым то, что свято

для верующих.
Двое из моих дядей со стороны матери получили кое-какое

образование и жили в Петербурге. Они время от времени при¬

езжали к нам в гости. Дядья слыли безбожниками, хотя были,

пожалуй, не столько вольнодумцами, сколько людьми равно¬

душными к религии. Правда, младший, Клеменсас, любил

иной раз поспорить с моей матерью по вопросам вероучения,

посмеивался над ее слепой верой.
15

Однажды он выкинул штуку, которая произвела на меня

необычайно сильное впечатление.
Было воскресенье—-день, когда в нашей семье осмелива¬

лись заниматься только самым необходимым. Дядя Кле-

менсас встал довольно поздно и, потягиваясь, неожиданно

заявил:
—	Эх, дровишки поколоть, что ли...
—	Побойся бога — сегодня праздник,— одернула его мама.
—	Работать не грех. Грех бездельничать да лодыря гонять.
С этими словами дядя подошел к ручной мельнице и при¬

нялся крутить жернова.
—	Встав ото сна, нужно молитву сотворить, а не за работу

хвататься. Да ты уж небось и «Отче наш» забыл,— покачала

головой мама.
—	Как забыл? Помню! Пожалуйста:
Отче наш...— Я не ваш!
Иже еси...— Не голоси.
Не видал ли жеребенка? — Убежал он за избенку...—
тараторил дядя, бешено вращая жернова.
Было мне тогда лет шесть, не больше, но сцена эта глубоко

врезалась в память. Выходка дяди казалась страшным свято¬

татством. Я выбежал из сеней во двор, ожидая, что господь

на месте поразит его громом...
Но ничего страшного не случилось, и я долго дивился тер¬

пению боженьки.
Была у мамы и сестра Уршуле, с которой она спорила по

религиозным вопросам едва ли не больше, чем с братом Кле-

менсасом. Я не очень-то разбирался в этих спорах. Помню,

что тетка называла крестики, четки, молитвы и вообще веру

забобонами1, а ксендзов — дармоедами.
Как-то раз зашла речь о чудесах. Тетя заявила, что

чудес не бывает, а мама возмутилась и напомнила о Лурде,

где исцеляются самые тяжелые больные.
Лурдские чудеса описывались в имевшейся у нас кни¬

жонке, кажется, сборнике духовного чтения к майским бого¬

служениям.
—	Все эти ваши лурдские чудеса — сказки! — отмахнулась

тетя Уршуле.
—	Как это сказки? — возразила мама.— Об этих чудесах

в книгах пишут!
1 От польского «zabobon» — «предрассудок».
16

Тете Уршуле в эту минуту попалась под руку «Тысяча и

одна ночь».
—	Смотри, какая толстая книга! Неужели ты и этим сказ¬

кам веришь только потому, что они напечатаны в книге?
Конечно, подобные проявления свободомыслия не подо¬

рвали основ моей детской веры. Я лишь не мог взять в толк,

откуда берутся на свете заблудшие люди, и от души их жалел,

даже молился господу, чтобы он дал безбожникам веру. В то

же время мне было непонятно, почему такие хорошие все-таки

люди, как дядя Клеменсас или тетя Уршуле, должны после

смерти отправиться в ад и терпеть там вечные муки...
ОБЛАСТЬ ТАЙН
Религиозные представления соответствуют детской психо¬

логии; в вере много фантастического, а живому воображению

ребенка только подавай образный вымысел, фантастику.

И вот перед малышом открывается целый мир сверхъесте¬

ственного— с восхитительным раем и жутким адом, с могу¬

щественным богом, добрыми ангелами, злыми чертями, за¬

гробной жизнью, воскресением из мертвых и т. д.
Необычайное привлекает ребенка, а таинственное вызы¬

вает уважение и трепет. Он охотно слушает «священные»

россказни и верит в их правдивость так же твердо, как в

существование гномов и волшебников. Постепенно у него

складывается представление, что все связанное с религией —

таинственно, свято, чудесно, хоть и похоже на окружающий

мир, но вместе с тем и отличается от него.
Допустим, четырех-пятилетний ребенок уже знает молитву

«Отче наш» и ежедневно твердит ее наизусть. Значит, молитва

становится чем-то повседневным, привычкой. Но привычка

эта особенная, она отличается религиозной спецификой, при¬

учает ребенка руководствоваться верой, внушает сознание,

что религия — область тайн.
Как и многие другие дети, я долго не понимал, что

означают такие выражения, как «благословенный плод

чрева твоего», «зачала от духа святого», «рожден девой

Марией».
А мессы, которые служат на латинском языке? В них все

непонятно: и форма и содержание. Христианин должен верить,

что перед ним невидимо свершается величайшая драма искуп¬

ления мира — бескровная жертва сына божьего, во время
2	И. Рагаускас
17

которой хлеб и вино претворяются в подлинную плоть и кровь

Христа.
А символика обрядов? И опять тайны, опять вера.
Когда ребенок спрашивает о непонятных явлениях при¬

роды и быта, родители обычно дают ему более или менее

правильные и понятные ответы. Совсем иное дело с вероуче¬

нием: тут родители чаще всего сами не понимают того, чем

интересуется ребенок, и потому он слышит ответы, которые

пресекают его стремление мыслить: «Это таинство веры», «Тут

нечего понимать — надо верить», «Наш разум не в силах

постичь это» и т. п.
Даже мама, неплохо знавшая священное писание, не могла

объяснить, что значит постоянно повторяющееся в «Часах»

слово «антипона» (антифон). Еще более меня занимало вы¬

ражение: «Имя твое, о Мария, разлитое масло» *. О каком

масле говорится? Кто и почему пролил его? Какую связь

имеет оно с именем божьей матери? Ответы на эти вопросы

я получил только в духовной семинарии. Смысл сравнения

в том, что имя девы Марии доставляет человеку такое же

удовольствие, как запах мироблаговонного масла, употреб¬

лявшегося в древности для умащиваний.
Непонятные и потому бессмысленные слова, вроде «анти¬

пона», «кирие элейсон», «аминь», придавали еще больше

таинственности вере, вызывали у меня, как, вероятно, и у дру¬

гих верующих, еще большее уважение к религии.
Кстати, некоторые «неясности» в молитвах были основаны

на чистом недоразумении. Например, слушая, как поют «Ка-

рунки», я только диву давался:
—	Страдала Мария от боли пятой,
Когда смердел Иисус распятый...
Я уже знал, что покойник начинает смердеть не сразу,

а тут выходило, будто Христос, не успев скончаться на кресте,

уже засмердел.
Все выяснилось, когда я собственными глазами прочел

это место в «Кантичке» и убедился, что Иисус не смердел,

а отходил 2.
1 Миро переводится на литовский язык как масло.
* В крестьянском произношении слово «merdeti» — «испускать дух»,

«отходить» превратилось в «smirdeti» — «смердеть» (лит.).
18

ЗНАКОМСТВО С СЕМИНАРИСТАМИ
Мне шел седьмой год. Ветреным весенним днем мы с со¬

седской девочкой Эмилией пасли гусей на опушке леса. Чтобы

не продуло уши, мама обвязала меня платком; не желая ро¬

нять свое мужское достоинство, я натянул сверху шапку.
Сын крестьянина из соседней деревни Повилас Балтрунас,

семинарист, приехавший на пасхальные каникулы, прогули¬

вался с приятелем по ельнику вдоль нашего поля.
Я не знал, кто это, и закричал, чтобы они не ходили «по

нашечу лесу».
Семинаристы остановились и со смехом подозвали меня,

Я смело подошел.
—	Ты кто? Девочка или мальчик?
—	Мальчик.
—	А как тебя звать?
—	Ионукас.
—	А фамилия?
Я сказал фамилию.
—	Славный парень! А гусака не боишься?
Я смущенно сознался, что гусак уже два раза сильно

пощипал меня.
Тем временем один из семинаристов достал из кармана

пачку открыток-образков, выбрал одну и подал мне, спросив:
—	Может быть, ты и читать умеешь?
—	Умею! — похвалился я.
—	Ну-ка прочти, что тут написано.
Взяв открытку, на которой был изображен юноша в белом

стихаре и с крестом в руке, я прочел: «Святой Иоанн Берк-

ман».
Семинаристы удивленно переглянулись; тот, кто дал мне

образок, объяснил:
—	Видишь, Ионукас, этого святого зовут так же, как тебя.

Он сейчас на небе и молится за тебя, своего тезку, чтобы ты

вырос хорошим человеком и, может быть, тоже стал священ¬

ником, как этот святой. Возьми образок в подарок от меня.
От радости я даже забыл поблагодарить.
Второй семинарист тоже выбрал открытку и подал мне

со словами:
—	А это отнеси в подарок своей маме. Прочти-ка, что тут

написано.
На картинке была изображена какая-то белая птица

(я тогда не знал, что это пеликан, якобы питающий птенцов
2*
19

собственной кровью), которую обступили птички поменьше,

видимо птенцы, щипавшие клювами зоб матери, а под картин¬

кой стояло изречение: «И в радости будете почерпать воду

из источников спасения. И скажете в тот день: славьте гос¬

пода, призывайте имя его; возвещайте в народах дела его;

напоминайте, что велико имя его».
Я складно прочел весь текст, не поняв только одного слова,

которое по ошибке произнес «почерпать».
—	Смотри, как чешет! — подивились семинаристы.
Они стали подзывать Эмилию, с любопытством смотрев¬

шую на нас издали, но девочка вместо того, чтобы подойти,

отбежала подальше. Семинаристы дали мне образок для нее

и попрощались, пообещав когда-нибудь заглянуть к нам

в гости.
Я вприпрыжку помчался домой.
—	Мама! Мама! Смотри, что мне господа дали!—закри¬

чал я, завидев мать.
—	Какие господа?
—	Молодые такие, красивые, в длинном черном платье.

Да вон они идут за кустами,— показал я на юношей, которые

удалялись, помахивая тросточками.
—	Это семинаристы, сынок, а не господа. Должно быть,

попиляйский Балтруненок со своим дружком,— сказала она.
Мне стало страшно, что я столь дерзко и непочтительно

разговаривали с такими особами.
«Семинаристы! Будущие священники! Так вот почему они

такие добрые,— думал я.— Какие они славные, как любезно

разговаривали со мной... Образки подарили. Сказали, что,

может, и я буду ксендзом!»
В тот вечер я долго молился, жарко просил боженьку,

чтобы он призвал меня в ксендзы.
ВОИНА
Несмотря на растущее уважение к духовному сану, я был

далек от окончательного и бесповоротного решения стать

ксендзом. Мое раннее детство ничем не отличалось от детства

других ребятишек нашей округи: летом я пас, зимой щипал

перья, плел кнуты, сучил фитили.
О школе я не думал —жил, не тревожась о будущем, до¬

вольствуясь играми, погруженный в заботы сегодняшнего дня.

Тем более не помышлял я о духовной семинарии. Если иногда
20

и возникало желание стать ксендзом, то это был только мгно¬

венный порыв, не оставлявший глубоких следов в сознании.
Между тем в мире происходили важные события. Стояла

ранняя осень 1914 года. Отец приносил иногда газеты, в кото¬

рых крупными буквами было набрано слово «ВОИНА». Оно

и сейчас еще стоит перед моими глазами — черное, грозное.

Отдаленный гул канонады вскоре полностью подтвердил

страшный смысл этого слова. Выгоняя скотину на пастбище,

я долго вслушивался, приложив ухо к земле, в мощный грохот

пушек, от которого колебалась почва. И это на таком рас¬

стоянии! Ведь я знал, что стреляют далеко, дальше чем за

сотню верст. Какой же страшный голос должен быть у орудий,

если его отзвуки здесь сотрясают землю!
Я принялся просить бога отвести от нас войну.
Вскоре пушки замолкли: «Русские отбили немца». Значит,

господь услышал мои молитвы! Но настало лето 1915 года,

и снова все громче и громче гремела канонада. Пушки загово¬

рили от Трошкуная до Субачюса — по всей округе с юго-

запада на северо-запад. Я снова горячо молился, чтобы война

миновала нас. Отца вместе с другими крестьянами угнали на

несколько недель прокладывать железную дорогу. Вернув¬

шись, он рассказал о последней новинке техники того вре¬

мени— «раплане», который ему довелось видеть в небе над

Ионавой. Вскоре и мы увидели самолет, который со скоростью

черепахи (с точки зрения современной авиации) пророкотал

над нашей деревней.
Несмотря на мои жаркие молитвы, говор орудий нарастал

уже не по дням, а буквально по часам. И наконец они загро¬

мыхали так оглушительно, что у меня от страха разболелся

живот. Вскоре послышались винтовочные выстрелы и треск

пулемета. Отец и брат принялись рыть убежище.
Ночью что-то произошло — немцы неожиданно отступили.

Уже не слышно было перестрелки, да и гул орудий день ото

дня отдалялся. Люди повеселели: слава богу, русские опять

отбили немца. И я снова радовался, что господь внял моим

молитвам.
Но радость была недолгой. Через несколько недель кано¬

нада опять приблизилась к нам вплотную. Было это в разгаре

жатвы, стояли жаркие солнечные дни.
И вот однажды после полудня немцы прорвали фронт.

Русская армия стала отступать — не разбирая дорог, прямо

по лугам, по несжатым яровым. Непрерывная вереница обо¬

зов тянулась мимо нашей усадьбы, прямо через поле, засеян¬
21

ное пшеницей и овсом, оставляя три колеи: среднюю, пошире,

проторили одноконные упряжки, боковые — пехотинцы.
Это красноречивее всего говорило о том, что война дей¬

ствительно дело нешуточное. Я хорошо знал, как надо беречь

хлеба: не только что бродить по посевам — ступить на хлеб¬

ное поле нельзя было. Даже спелый колосок ржи или стручок

гороха разрешалось сорвать только со своей, упаси бог не с

соседской, полоски!
А тут солдаты шагают и едут по яровым, будто по чистым

парам...
Удивленно и испуганно смотрел я на солдат. Они были

такие усталые, потные, пропыленные, что даже мне, ребенку,

стало ясно, какой страшный бич для людей война.
Среди отступавших были раненые с забинтованными рука¬

ми и головами; сквозь повязки у некоторых сочилась кровь...

Одни из них шли, других везли на повозках.
На следующий день русские артиллеристы, поставив возле

нашего надела несколько пушек, открыли стрельбу по неви¬

димой нам цели. Другая батарея посылала снаряды издалека,

и они с жутким воем пролетали над нашей усадьбой.
Нервы домашних не выдержали: было решено отступать

вместе с русской армией. Наскоро запрягли лошадь, погру¬

зили на телегу скарб, привязали к задку корову. Отец решил

остаться стеречь дом, а мы все, попрощавшись с ним, отпра¬

вились на восток.
Не успели отъехать, как встретили какого-то литовца —

солдата русской армии, который принялся нас убеждать, что¬

бы мы не бежали.
—	Куда вы денетесь в чужом краю, среди чужих людей?..

Оставайтесь дома. Ваш дом авось не сожгут: ведь хутор в

стороне от больших дорог. Боев-то здесь не будет. Ну, при¬

дут немцы, ну, будет нелегко. А все-таки дома, на своей

земле, среди своих людей, бог даст, не пропадете. Возвращай¬

тесь!
Брат завернул лошадь, все приободрились. Все, кроме

меня. Я был еще настолько глуп, что относился к нашему бег¬

ству как к увеселительной поездке, сулящей интереснейшие

приключения, и очень разозлился на солдата, из-за которого

путешествию не было суждено состояться...
Земляк оказался прав: поблизости от нас боев не было.

Всю следующую ночь мимо дома' тарахтели отступающие

обозы. К рассвету все стихло. А потом мы увидели первых

немцев.
22

ПЕРВОЕ ЗНАКОМСТВО
Было раннее утро, когда к нам во двор въехало пятеро

немецких разведчиков-самокатчиков, Первыми их словами

были:
—	Матка! Млеко, шпек, айер, бутер...
Мама принесла им крынку молока, которую они мигом

осушили, оделила всех яйцами, которые были тут же выпиты.
Подкрепившись, немцы начали расспрашивать, показывая

на соседние дворы и лес:
—	Рус нема?
Я смотрел на них как на выходцев из другого мира. Все

у них было иное: и форма, и ранцы не такие, как у русских

солдат, даже лица. И каски какие-то чудные — с острым ки¬

вером, будто с рогом. И говорят-то смешно, картавят.
Один из немцев, посасывая трубку, жестами попросил

огня. Я стремглав вбежал в избу, схватил спички и принес

солдату. Тот флегматично взял коробок, раскурил трубку,

пустил несколько густых клубов дыма, а спички вместо того,

чтобы вернуть мне, сунул в карман.
С удивлением и возмущением смотрел я на солдата, кото¬

рый так странно отблагодарил за услугу, но тот не обращал

на меня ни малейшего внимания.
—	Черти рогатые! — только и сказал брат, глядя вслед

кайзеровским солдатам, когда они, оседлав велосипеды, пока¬

тили дальше на восток.
НОВЫЕ ХОЗЯЕВА
Первое знакомство с завоевателями ясно показало, что

они чувствуют себя на нашей земле полными хозяевами.

С первых же дней начался грабеж, продолжавшийся в тече¬

ние всей оккупации. Вначале грабили в индивидуальном по¬

рядке, без системы, а впоследствии, когда был введен строгий

оккупационный режим, началось организованное и система¬

тическое ограбление захваченного края.
Мародеры в мундирах небольшими группами или пооди¬

ночке ходили со двора во двор, производя настоящие обыски:

ворошили, мяли, переворачивали все вверх дном, вынюхивали,

забирали, что понравится.
А как они приставали к сестре! Мне тогда еще было непо¬

нятно, почему они не лезут к брату, к отцу или к маме, но все,
23

точно сговорившись, бросаются к сестре, пытаясь обнять и по¬

целовать ее. Сестра, завидя солдат, пряталась или мазала

лицо сажей, надевала грязное рванье, притворялась больной.
Передовые части реквизировали у населения скот, оставив

только по одной корове, свинье и т. д. Взамен выдавали ка¬

кие-то талоны, уверяя, будто впоследствии власти выкупят

эти бумажки. Вскоре выяснилось, что квитанции не имели

никакой цены: оккупанты, глумясь над простыми людьми, пи¬

сали на бумажках непристойные, издевательские слова.
С установлением оккупационного режима в волостях воца¬

рилась всемогущая жандармерия. Обязанности жандармов

нередко исполняли онемеченные литовцы Клайпедского края.

Впрочем, и чистокровные немцы старались побыстрее овла¬

деть литовским языком, чтобы распекать наших людей на

понятном им языке. Особенно прославился этим некий Вайтка

(возможно, Вайткус), живший в Вешинтае. Этот жандарм так

насолил крестьянам, что его долго не могли забыть. Еще дол¬

гое время после оккупации в окрестностях Вешинтая собак

называли не иначе как «вайтками».
Жестокость и бессердечие оккупантов я объяснял тем, что

они не католики, следовательно, люди далекие от «истинной

веры», а потому и нехорошие, бесчестные.
МОЯ ЛИЧНЫЙ ВРАГ
Кто он? Это солдат, который ударил мою мать.
Однажды ввалилась к нам ватага оккупантов и учинила

настоящий разбой. Награбленное добро свалили в телегу.

Когда какой-то солдат схватил лучшее наше одеяло, мама

принялась умолять:
—	Барин, барин, не трогай это. Возьми лучше другое, оно

тоже красивое и хорошее, оставь это!
Солдат осатанел. Что-то истерично выкрикивая, он сорвал

с плеча винтовку, приставил дуло к груди матери и лязгнул

затвором. Я обомлел. Но солдат выстрелил вверх, а когда п

это не устрашило маму, он с размаху ударил ее по лицу.

Мама упала навзничь посреди двора, а мародер швырнул

одеяло на повозку.
Вспоминая об этом негодяе, я утешаю себя мыслью, что

его, по-видимому, давно уже нет в живых.
24

МАЙРОНИС
В годы оккупации помещение Каунасской духовной семи¬

нарии было занято для нужд армии. Семинаристам пришлось

искать приют. И случилось так, что их временно поместили

в имении Вашокенай, километрах в двух-трех от нашего

хутора. Домашние зачастили туда. Нередко брали и меня

в вашокенский костел, который окрестные жители особенно

полюбили: людей привлекали не только семинаристы, их об¬

щие молитвы и хор, но и присутствие множества ксендзов,

профессоров семинарии.
Жил в Вашокенае и Майронис, бывший тогда ректором

и профессором Каунасской духовной семинарии. Вся округа

тотчас узнала, что это и есть выдающийся литовский поэт;

по рукам пошел сборник его стихов «Голоса весны». Моло¬

дежь стала петь «Там, где течет Шешупе», «За Расейняй, над

Дубисой», «Уж славяне восстали» и другие песни на слова

Майрониса.
Я с удивлением взирал на священнодействующего Майро¬

ниса, осененного для меня двойным ореолом — ксендза и

поэта. Я читал «Весенние голоса», упивался звонкими стро¬

фами. Умение слагать стихи казалось мне особой благодатью.
—	Как научиться писать стихи? — спрашивал я маму,

И она отвечала:
—	Это дар божий!
«Значит,— рассуждал я,— все прекрасное, необыкновен¬

ное, хорошее — божий дар. Ксендзы во время литургии соб¬

ственноручно касаются самого господа — и вот он оделяет их

своими милостями больше, чем других людей. Потому-то свя¬

щенники так красиво поют, говорят проникновенные пропо¬

веди и даже сочиняют стихи».
ПОТЕРЯННЫЙ НАПИЛЬНИК
Мне шел уже одиннадцатый год, когда дома решили, что я

должен учиться.
Эта новость не обрадовала меня. Наоборот, я забеспо¬

коился. Ближайшая школа находилась в Вешинтае, примерно

в шести километрах от нас. Как можно оставить дом, рас¬

статься с мамой и всеми домашними, жить у чужих людей?

Да и сама наука немного пугала: ведь учиться — это не ско¬

тину пасти!
25

Выручила Люда. Сестра вызвалась вместе со мной жить

в местечке и заботиться обо мне. На том и порешили.
Но везти меня в школу не торопились. Ведь я не был круг¬

лым неучем, к тому же школы тогда не походили на нынешние

учебные заведения с квалифицированными преподавателями

и твердой программой. Зима уже вступила в свои права, когда

мама, захватив круг сыра и ком масла, отправиладь наконец

к учителю договариваться, чтобы меня взяли в школу.
Так завершился первый этап моей жизни.
Поездка в Вешинтай связана для меня с особыми воспо¬

минаниями. Еще летом я потерял напильник, который тайком

взял у брата, чтобы смастерить самопал. Сколько я ни искал,

найти напильник мне не удалось.
Это было для меня большим испытанием. Я считал свои

проступок тяжким грехом и сознавал, что непременно должен

покаяться брату — только так я смогу очистить совесть. Брат,

конечно, рассердится, отругает; мне это будет очень неприят¬

но, но ничего не поделаешь — надо понести заслуженную кару.
Однако я никак не мог заставить себя выполнить это ре¬

шение, со дня на день откладывая минуту страшного призна¬

ния. И чем дальше, тем больше страшился гнева брата.
Разнесчастный напильник стал мне сниться по ночам: вот

я иду на гумно, ищу, ищу — ив конце концов нахожу пропажу!

От радости просыпаюсь, а в руке... в руке ничего нет.
Я десятки раз назначал последний срок, до которого дол¬

жен окончательно собраться с духом и сознаться. Кончилось

это тем, что я почти разуверился в себе, начал думать, что

уже никогда не смогу пересилить свою трусость.
Близился день отъезда.
«Вот поедем с братом в школу, и по дороге признаюсь ему!

Новую жизнь надо начинать со спокойным сердцем и чистой

совестью»,— решил я накануне расставания.
Родные, конечно, замечали, что я хожу сам не свой, но

думали, что я так тяжело переживаю предстоящую разлуку

с домом.
Наступил роковой день. Я чувствовал себя словно приго¬

воренный к смерти.
Едва забрезжило утро, мы с братом сели в сани и пока¬

тили. Люда еще накануне отправилась в Вешинтай пешком —

подготовить мне жилье.
Сани легко скользили по свежему поскрипывающему снегу,

кругом стояло спокойное белое безмолвие, а душа моя тер¬

залась.
26

Снова началась пытка, продолжавшаяся уже несколько

месяцев.
«Вот доедем до того дерева, и я обязательно скажу»,—

уговаривал я себя.
Дерево неумолимо приближалось, а мои губы словно

нечистая сила замкнула...
«Вот выедем из лесу...»
Лес оставался позади, а невысказанное слово по-прежнему

лежало на сердце тяжким камнем.
«До того овина...»
«У той усадьбы...»
Мы въехали на ровное, как блюдо, замерзшее озеро.

Я опять за свое:
«Последний рубеж — тот берег...»
А сам радовался, что до него еще далеко.
Но радость была недолгой — берег ужасающе быстро при¬

ближался.
Вот мы и на том берегу. Поднимаемся в гору. Уже вид¬

неется башня вешинтского костела. Я не свожу с нее глаз.
Который раз твержу про себя «Отче наш» и «Богородице

дево», умоляю всевышнего, ангела-хранителя и небесных

заступников придать мне силы — все тщетно!
Башня костела все ближе и ближе...
Я уже перестал устанавливать «последние рубежи», не в

силах оторвать глаз от вырастающей, надвигающейся, все

яснее вырисовывающейся башни.
«Господи Иисусе, иже еси в этом храме, сжалься надо

мной,— горячо молюсь я.— Иисусе добрый, выслушай меня,

дай мне силы признаться...»
И вот — ну, не чудо ли?! — я слышу кажущийся чужим

собственный голос:
—	Раполюк, я летом потерял на гумне напильник и не смог

найти...
Со страхом смотрю брату в лицо, ожидая гневного взгля¬

да, а он, вместо того чтобы грозно посмотреть на меня и

выбранить, ласково улыбается и говорит:
—	Напильник потерял? Невелика беда!
—	А я уж так боялся сказать тебе...
—	Ха-ха-ха! — добродушно хохочет брат.
И на душе у меня становится так легко, так весело,— хоть

плачь от счастья! Меня внезапно охватывает пламенное

желание учиться, работать, жить!..

Б классах

и аудиториях

НАЧАЛЬНАЯ ШКОЛА
Началась подготовка к жизни, как обычно называется уче¬

ние. У меня этот период продолжался восемнадцать лет. Срок

немалый! Пожалуй, за столько лет и в самом деле можно не¬

плохо подготовиться к встрече с действительностью. Но хоть

я и получил аттестат зрелости и диплом об окончании выс¬

шего учебного заведения, хоть мне тогда и казалось, что я

достиг вершин премудрости, однако в жизнь я вышел совсем

зеленым.
С первым учебным заведением я управился в несколько ме¬

сяцев: в декабре поступил в начальную школу, в апреле окон¬

чил. Сказать по чести, она не многому научила меня. Я еще

дома умел читать и писать, знал все четыре арифметических

действия, так что в школе считался башковитым мальчонкой.
Занятия вел один учитель. Впереди сидели первокласс¬

ники, позади — ученики второго, и среди них несколько уса¬

тых юнцов. Пока малыши разучивали стишки из «Жюпсня-

лиса» *, великовозрастные второклассники строчили записочки

школьным красавицам.
Изредка появлялся строгий седой настоятель вешинтского

костела — преподаватель катехизиса. Его сочный, мягкий бас

казался мне истинно «священническим» голосом, однако о чем

он говорил, чему учил — ничегошеньки не помню.
Изучали мы и немецкий язык. Однажды из Купишкиса,

тогдашнего «крейсштата», пожаловал высокий костлявый не¬

мец в военном мундире. Нас заранее подготовили, и не успел

он войти в класс, как мы хором прокричали: «Гутентаг гершу-
1 Учебник для начальной школы.
31

лин спектор!» !. «Спектор» долго бормотал что-то по-немецки,

чего никто толком не понял, в том числе, кажется, и учитель,

который так и не перевел его слов. Тем не менее речь нам

очень понравилась, мы «слушали» с восторгом, и когда гость

откланялся, мы, на этот раз уже по собственной инициативе,

вскочили и снова выпалили хором все, что знали: «Гутентаг

гершулин спектор!». Учитель, конечно, обозвал нас потом ос¬

лами.
Из начальной школы нас выпустили без экзаменов и без ка¬

кого-либо свидетельства. Весной, когда сошел снег, мы распи¬

лили и покололи дрова, заготовленные зимой для учителя, и

он распустил нас по домам, даже не сказав, нужно ли возвра¬

щаться осенью.
Родители решили, что хватит мне сидеть на «азах» — пора

думать о прогимназии. Нашли репетитора, который взялся за

четыре недели подготовить «башковитого мальчонку» к всту¬

пительным экзаменам сразу во второй класс.
Так я в середине мая очутился в Купишкисе.
«HOMO ECCLESIASTICUS» — «ЦЕРКОВНЫЙ ЧЕЛОВЕК»
Купишкис показался мне огромным городом. Меня пора¬

зили длинные улицы, каменные дома и специфический местеч¬

ковый запах. Но особенное впечатление произвел костел. Вот

это громадина! Раньше я и не представлял, что на свете бы¬

вают здания выше субачского костела. После небольшого ве-

шинтского костела купишкиский храм подавлял своими ги¬

гантскими размерами.
Но и только. Во всех прочих отношениях этот храм ничем

не привлекал. Я был разочарован, когда вместо мощных зву¬

ков органа услыхал переливы фисгармонии, жидкий голо¬

сишко, которой пугливо терялся в огромном пространстве бо¬

жьего дома. Да и священник здесь как-то пропадал, казался

малюсеньким, не то что в вешинтском костеле. К этому еще

надо прибавить следы войны: в стенах и сводах зияло не¬

сколько пробоин, почти все стекла вылетели, окна были затя¬

нуты соломенными циновками. Колокольня тоже сильно

пострадала, и ребятишки превратили ее в отхожее место;

каменная ограда была разрушена.
1 «Guten Tag, Herr Schulinspektor!» (нем.)—«Здравствуйте, господин

школьный инспектор!»
32

Но я постепенно свыкся с этим, тем более что костельный

двор больше двух лет являлся для меня ареной ежедневных

игр, а храм — местом службы. Именно здесь, в Купишкисе, я

стал «homo ecclesiasticus» — «церковным человеком».
Моя мать была родом из Купишкиса. Здесь в доме причта

жила ее родственница Дачулите, присматривавшая за садом

настоятеля. У этой доброй, болезненной пожилой женщины,

ревностной богомолки, меня и поселили. Дачулите заботилась

обо мне, как о собственном сыне. В одной комнатушке со

мной жило еще шестеро учеников, и все, за исключением од¬

ного, были родственники! Как мы там помещались — ума

теперь не приложу! Правда, все вместе собирались разве что

за едой; готовить уроки ходили в школу или к соседу-органи-

сту, который позволял пользоваться электричеством (в нашей

комнатушке его не было). Спали на чердаке.
Дачулите бдительно следила, чтобы я не уклонялся от

исполнения религиозных обязанностей, внушала страх перед

богом и любовь к нему. Вскоре я уже считался «своим» не

только у причта, но и в доме настоятеля, и в костеле. А затеи

стал «клапчукасом» — ежедневно прислуживал ксендзу во

время мессы, иной раз даже замещал причетника. Когда он

отправлялся с викарием «христославить», ключи от ризницы

оставались в моем ведении.
ЗЕМЛЯ И НЕБО
Испытания во второй класс я выдержал успешно. «Успех»

этот отчасти предрешило то обстоятельство, что прогимназия

только формировалась, а готовил меня учитель, который вхо¬

дил в комиссию и сам экзаменовал по некоторым пред¬

метам.
Так или иначе, четыре недели спустя я уже был учеником

второго класса. В Купишкис пришла Люда, и мы с ней отпра¬

вились пешком домой — на летние каникулы.
Это был один из самых чудесных дней в моей жизни. Яс¬

нее теплое весеннее утро. Кругом зелень, цветы и песни жаво¬

ронков, а на душе неудержимая радость оттого, что испыта¬

ния позади и я возвращаюсь в родную деревню, по которой

так соскучился. Путь для детских ног не близкий — километ¬

ров двадцать с гаком. Шли мы чуть не весь день, каждые че-

тыре-пять километров устраивая привал. Все было интересно,

ново и несказанно мило. Я радовался солнцу, его живитель-
3	И. Рагаускас
33

ному свету и теплу, цветущим лугам, зеленеющим кустам, го¬

лосу кукушки и трелям жаворонков!
Любовь к природе во мне пробудила сестра. Люда часто

брала меня с собой в поле. Тихими праздничными вечерами

мы выходили на живописный пригорок, где читали какую-

нибудь книгу, собирали цветы, плели венки.
Прогулки возбуждали религиозное настроение. Казалось,

в воскресные дни и солнце светит по-иному, и птицы поют

стройнее, и ветерок ласковей гладит лицо,— словом, природа

тоже празднует господень день !, воздает хвалу и молится

богу. А тут еще Люда возьмет да скажет:
—	Видишь, Ионук, до чего славно! А ведь это только

бледная тень небесного блаженства... Боженька научил нас

радоваться красе земли, чтобы мы еще больше тосковали по

небесному счастью.
И мне вспоминались хорошо знакомые по книгам слова:

«Не видел того глаз, не слышало ухо, и не приходило то на

сердце человеку, что приготовил бог любящим его!» Я пы¬

тался представить себе, как чудесно будет в раю, и клялся в

душе горячо любить бога, страстно молиться, лишь бы отпра¬

виться на небо, где мне уготованы радости вечные...
СЛУЖКА
Однажды меня вызвал причетник:
—	Вот что, сынок, не хочешь ли учиться прислуживать?
Я так и обомлел: как же не хотеть! Я уже давно завидовал

мальчуганам, которые, проворно снуя по пресвитерской, помо¬

гали ксендзу священнодействовать. Я присмотрелся, когда

вносят служебник, когда звонят колокольчиком, умел по ходу

мессы находить в молитвеннике нужные места и мечтал когда-

нибудь удостоиться чести прислуживать. И вот мои чаяния

сбываются!
Причетник дал мне текст чинодействия, и я принялся тща¬

тельно изучать его. Через неделю причетник решил проверить

мои знания. И тут выяснилось странное обстоятельство: я хо¬

рошо запомнил текст, но не смог выговорить ни слова на чу¬

жом, непонятном языке. Я учил не вслух, а про себя, как уроки

или стихи. А когда нужно было произнести слова, да к тому

же быстро, язык не повиновался.
1 Так церковь именует воскресенье.
34

Причетник разбранил меня и велел заниматься прилежнее.

Я стал зубрить вслух... Но так и не успел выучить. Однажды

утром прибежала Дачулите:
—	Беги в костел: причетник с ксендженькой уехали и слу¬

жек никого нет... А настоятелю пора начинать—иди-ка при¬

служивать.
С бьющимся сердцем я помчался в ризницу, облачился в

стихарь, дрожащей рукой потянул за ленту колокольчика,

вместе с ксендзом взошел на ступени алтаря, а в голове не¬

отступная мысль: как бы не сбиться.
Но, как говорится, голь на выдумки хитра. Я громко и от¬

четливо произносил первые слова, потом вполголоса бормотал

что-то похожее на латынь, а к концу предложения снова воз¬

вышал голос. Все сошло гладко. После мессы ксендз даже по¬

благодарил меня и похвалил за усердие.
Потом выяснилось, что мое изобретение далеко не ориги¬

нально: большинство прислуживающих и даже кое-кто из свя¬

щенников прибегают к тому же методу. Многие органисты

и некоторые ксендзы точно так же служат панихиды и ве¬

черни, связывая первые и последние слова строчек бессмые*

ленным речитативом, мычанием или неразборчивым бормота

нием. Верующие не замечают этого, а бог молчит.
Я был усердным служкой. Каждый день вставал чуть свет

и спешил в храм — «на службу». Правда, это была добро¬

вольная, так сказать, почетная служба. «Свои» ксендзы за нее

ничего не давали, разве что перед рождеством или пасхой

раскошеливались на мелочь. Поэтому мы рвались прислужи¬

вать «чужим», то есть ксендзам из соседних приходов, приез*

жавшим на престольный праздник или по другому поводу.

Эти всегда вознаграждали служек, так что перед праздником

объявлялись даже те из нас, кто в обычные дни не приходил.

Составляли график или тянули жребий, кому какой ксендз

достанется: «чужие» тоже были не все одинаково щедры и мы

хорошо знали, с кем из них выгоднее иметь дело.
Как-то раз, на вознесение, служил обедню ксендз Лялис.

Нас явилось четверо. В таких случаях заранее договарива¬

ются, кто будет «у служебника», кто «у вина», а кто «у коло¬

кольчика». На этот раз мне с приятелем досталось звонить.

Мы дважды ошиблись, но не особенно волновались: звонок

невпопад был не таким уж редким явлением.
После обедни священник достал бумажник и спросил:
—	Кто звонил?
Рассчитывая на хорошее вознаграждение, мы выступили
3*
35

вперед. Ксендз оделил монетами двух наших товарищей,

спрятал бумажник в карман и обратился к причетнику:
—	А этих двух разинь положи на часок крестом перед

большим алтарем!
Нас словно холодной водой окатили, аж в глазах потем¬

нело.
«Господи, господи! Что же теперь будет?» — думал я, пе¬

репуганный насмерть. Ведь по случаю престольного дня при¬

ехала мама, а мне придется у нее на глазах целый час проле¬

жать ничком перед алтарем...
Мы с товарищем по несчастью испытывали почти адские

муки. После проповеди, во время перерыва перед вечерней,

стали поглядывать, как бы задать стрекача из ризницы.
Когда причетник вышел, мы, как зайцы, шмыгнули прочь.

У ограды костела я раздал нищим весь дневной заработок —

сорок копеек, моля бога, чтобы пономарь не стал разыскивать

меня дома. Пускай накажет в другой раз. Только не сегодня,

только не при маме!
Велико же было мое удивление, когда причетник не при¬

шел за мной и на следующий день, и позже даже не заик¬

нулся о наказании, наложенном Лялисом! Как я был благо¬

дарен ему!
Но еще больше благодарил я всевышнего: я ничуть не

сомневался, что он внял моей молитве и моя искупительная

жертва — милостыня была угодна господу.
Тем не менее с того дня я пуще огня боялся ксендза Ля-

лиса и никогда больше не осмеливался прислуживать ему;
СТАНОВЛЮСЬ «СОЗНАТЕЛЬНЫМ» КАТОЛИКОМ
Тем временем в политической жизни страны происходили

большие перемены. Немцы проиграли войну и оставили окку¬

пированные районы. В Купишкисе установилась советская

власть.
Мне было тогда лет двенадцать, и эти события почти не

затронули моего сознания. Я был под сильным влиянием и

наблюдением ревнителей веры и не мог сблизиться с носите¬

лями враждебной им идеологии. Я уже твердо знал, что без¬

божие — великий грех, а большевики — враги бога и церкви

и потому дурные, опасные люди.
Один из учеников четвертого класса дал мне пачку бро¬

шюр, на первой странице которых стоял призыв: «Пролета¬
36

рии всех стран, соединяйтесь!» Увидев их, Дачулите испуганно

всплеснула руками:
—	Дитятко! Откуда у тебя такие книжки? Это же больше¬

вистские письмена. Сожги их!
И я бросил брошюры в огонь.
По вечерам в школе часто митинговали. Собиралось много

людей, они долго и горячо обсуждали что-то. А я с прияте¬

лями играл во дворе школы или на берегу реки Купы. Мы

жили своей беззаботной детской жизнью, и события бежали

мимо нас.
В пасхальные каникулы 1919 года начались бои; буржуаз¬

ные националисты с помощью немцев теснили малочисленные

и плохо вооруженные отряды Красной Армии из Литвы.

Школа закрылась, и нас перевели в следующий класс без оце¬

нок за последнюю четверть. Мы, конечно, только радовались

этому.
На последнем году учебы в Купишкисе я поселился у дру¬

гой родственницы матери, тоже истовой богомолки,— Буке-

найте. Еще в третьем классе я записался в ячейку атейтинин-

ков *. Эта организация объединяла учащихся-католиков, в

моем представлении — порядочных людей. Я сознательно

сторонился вольнодумцев, ничуть не сомневаясь, что правда

на стороне верующих, а неверующие — заблудшие и идут по

гибельному пути. Порой мне становилось жаль их, а иногда

я загорался ненавистью к своим идейным врагам.
ИЗ КУПИШКИСА В ПАНЕВЕЖИС
Получив свидетельство об окончании четырех классов, я

не знал, что делать дальше. Ближайшая гимназия находилась

в Паневежисе, в сорока километрах от нашей деревни! Мое

житье в Купишкисе ничего не стоило домашним (если не счи¬

тать хлопот брата, который привозил продукты), а учеба в

Паневежисе требовала значительных расходов. Тем не менее

было решено определить меня в пятый класс. Увы, в Паневеж-

ской мужской гимназии не оказалось мест.
Тогда я подал прошение в формировавшуюся Паневежскую

учительскую семинарию и незамедлительно был зачислен на

первый курс.
1	Клерикальная общественная организация.
37

С приближением учебного года я забеспокоился: профес¬

сия учителя не привлекала меня. Было странно и даже боязно

представить, что я, еще совсем ребенок, через четыре года

буду преподавать в прогимназии, а то и в гимназии!
Я остался дома. В семье были недовольны этим, а соседи,

когда я выгонял скот, смеялись:
—	Ну как, уже выучился на пастуха?
На следующий год в гимназии опять не оказалось мест.
Тогда решили отвезти меня в Паневежис, чтобы я брал

частные уроки и весной сдал экстерном за пять классов.
Занимался я после длительного перерыва с необычайным

воодушевлением. Я прочел множество книг из городской биб¬

лиотеки, а по вечерам еще оставалось время вдоволь наиг¬

раться с местными пацанами.
Экзамены были сданы успешно, но, читая на доске объяв¬

лений сообщение о результатах испытаний, я не поверил соб¬

ственным глазам: «Принят в шестой класс»! Ведь я даже не

просил, чтобы меня зачислили, полагая, что с поступлением в

гимназию будет еще немало хлопот.
Влетаю в канцелярию:
—	Правда, я принят в шестой класс?
—	Фамилия?
Называю.
—	Читать не умеешь? Написано ведь, что принят, значит,

принят.
Присутствовавший при этом учитель Линде-Добилас улы¬

баясь объяснил мне:
—	Приняли потому, что хорошо сдал экзамены.
Моей радости мог бы позавидовать счастливейший человек

в мире!
«ОСТАНОВИСЬ, МГНОВЕНЬЕ...»
Наступила едва ли не самая прекрасная пора моей

жизни — пора возмужания, мечтаний, первой любви. Каждый

молодой человек по-своему переживает, по-своему ощущает

все то, что тысячами поэтов вложено в чарующую музыку

слов, что вплетено народом в его лирическое творчество.
На чьих глазах никогда не выступали слезы радости при

виде первой фиалки, кому никогда не кружил голову запах

распустившихся берез, кто никогда не бродил теплыми лун¬

ными ночами по окутанным туманной дымкой полям, кто ни¬

когда не уносился на крыльях мечты в неведомые края, в не¬
38

достижимые дали, кто никогда не ощущал глубокой потреб¬

ности делиться переполняющим сердце счастьем со всеми лю¬

дьми— тот никогда не был молод! Тот так и умрет, не поняв,

почему Шиллер пел:
«О, dass sie ewig grünen bliebe,
Die schöne Zeit der jungen Liebe!» 1
Для того навеки останутся загадкой слова Гете, вложен¬

ные в уста Фауста:
«Verweile doch, du bist so schön!»2
Жажда трудиться на благо общества, восторг любви де¬

лают жизнь человека прекрасной и осмысленной, дают ему те

мгновения счастья, которые хочется остановить или продлить

до бесконечности.
Берега Невежиса, Кайзерлингский лес, Савитишкская

роща, Пинява, Паистрис, Берчунай — чуть не все поля и леса

в окрестностях Паневежиса были свидетелями моих уединен¬

ных прогулок. Я бродил там в снегопад и когда распускались

цветы, на утренней заре и поздним вечером, при свете луны.

Бродил не потому, что не находил себе места, а потому, что

был молод, переживал собственный период «Sturm und

Drang» 3.
Я горел желанием свершить что-нибудь особенное, выдаю¬

щееся. Миллионы людей прошли по земле, и почти обо всех

можно сказать: они появлялись на свет, ели, умирали. И ни¬

чего больше, ничего, что отличало бы их от массы! Правда,

все они трудились, но только для того, чтобы заработать на

пропитание. А мне так хотелось выделиться из «серой толпы»!
Все эти мечты переплетались с молитвой: я обращался к

богу, живое присутствие которого в себе я явственно ощущал,

давал обет не сходить с заповеданного им пути и просил не

оставлять меня без поддержки.
Увы, мечты мои были слишком абстрактны: я жаждал вер¬

шить большие дела, но какие именно — не знал, собирался

делать людям добро, но что именно— не ведал.
«Выполнять заветы господа,— думал я,— обязанность всех

людей. Все верующие выполняют их в меру своего умения и
1	«О, если б, вечно расцветая,
Сияла нам пора златая!»
(«Песнь о колоколе»).
2	«Остановись, мгновенье, ты прекрасно!»
3	«Буря и натиск» (нем.).
39

понимания, но от этого жизнь человечества не становится

легче. А я хочу уменьшить горе и нищету. Как же подняться

над рядовыми верующими, как добиться, чтобы мечты не

пошли прахом?»
Не давала ответа на эти вопросы и организация атейти-

нинков, членом которой я был все годы учебы. «Все обновить

во Христе!» — кажется, прекрасный, возвышенный лозунг, но

до чего же он расплывчив! Что следует делать, чтобы все об¬

новить во Христе?
Разумеется, в гимназии я еще витал в облаках, не понимая

всей беспочвенности своих грез. Впоследствии, надеялся я,

сам собою выявится путь, на котором я достигну исполнения

всех мечтаний и желаний.
ЧАРЫ РЕЛИГИИ
За все время учебы в Паневежисе я не прочел ни одной

книги прогрессивного содержания. О материализме, социа¬

лизме, коммунизме, атеизме знал ровно столько, сколько сооб¬

щал нам капеллан и писали христианские авторы.
На меня, как и на многих гимназистов, большое влияние

оказал преподаватель литературы ксендз И. Линде-Добилас.

Он не носил сутану, не занимался так называемой пастырской

деятельностью, однако ежевоскресно служил мессы в школь¬

ной часовне. Мы находились под обаянием незаурядной лич¬

ности наставника и под влиянием его взглядов — далеких от

мракобесия, но, в сущности, идеалистических.
Линде-Добилас был ярым почитателем А. Венажиндиса.

С необычайной любовью рассказывал он на уроках об этом

поэте-священнике, жизнь которого была трагически изуродо¬

вана обетом вечного безбрачия. Но Линде никогда ни словом

не выразил осуждения абсурдному установлению католиче¬

ской церкви, обрекающему ксендзов на муки одиночества и

безвольное хныканье либо превращающему их в лицемерных

тартюфов. Как для Венажиндиса, так и для Линде-Добиласа

целибат 1 был непреложным, священным каноном, на который

можно посетовать, но против которого ни в коем случае

нельзя восставать и протестовать.
1 Безбрачие католических священников, установленное папством

в XI в.
40

Религиозную теорию я тесно увязывал с практикой: не

только прилежно посещал костел, часто исповедовался и ис¬

полнял обряды, но и был активным атейтининком. В седьмом

классе я возглавил ячейку, в восьмом стал председателем

всех атейтининков Паневежиса — учащихся двух гимназий и

учительской семинарии. Кроме того, я был членом секций ев-

харистов и общественников. Евхаристы не реже раза в месяц

ходили к исповеди и собирались на еженедельные духовные

чтения у капеллана. Общественники «решали» всевозможные

социальные проблемы.
Благодаря этим обстоятельствам я избежал кризиса миро¬

воззрения, нередкого у молодых людей. Мне не пришлось из¬

ведать серьезных сомнений—любая неясность немедленно об¬

волакивалась мистикой; ответ отыскивался в церковных кни¬

гах, молитвах и т. п.
Со мной училось несколько вольнодумцев, любивших вы¬

зывать капеллана на спор. Для нас, верующих, эти «диспуты»

стали своего рода развлечением — было интересно видеть, как

нервничает преподаватель закона божьего. Но в сущность

разногласий мы не вдавались.
В седьмом классе наши безбожники затронули дело Га¬

лилея. Священник уделил этой теме несколько уроков, вся¬

чески стараясь доказать правоту церкви. Желающим подроб¬

нее ознакомиться с вопросом он предложил взять у него лите¬

ратуру. Я, должно быть, оказался единственным «желающим»

и получил пухлый том, целиком посвященный процессу Гали¬

лея. Книги я так и не одолел: она показалась мне скучной

Однако шум, поднятый в классе вокруг судьбы этого ученого,

вызвал смутное подозрение, что тут не все чисто: если церковь

прилагает так много усилий, чтобы обелить себя, она, веро¬

ятно, не совсем права. Но у меня не было желания углуб¬

ляться в существо вопроса. Зачем? Разве не ясно: враги веры

как всегда, так и в этом случае используют какой-нибудь не¬

значительный предлог для резких нападок на религию.
КЕМ БЫТЬ?
Учеба подходила к концу, и с каждым днем все острее

вставал вопрос: кем быть? Я все чаще спрашивал себя: не

поступить ли в духовную семинарию? Я внимательно читал

соответствующую литературу, искал в себе «приметы» духов¬

ного призвания и все не был уверен, есть оно у меня или нет.
41

Иногда я обрадованно устанавливал, что отмечен печатью

божьей, а порой думал, что совершенно не гожусь в ксендзы,

и радовался возвращению в столь милый сердцу каждого

юноши мир.
Нашему капеллану я почему-то не слишком доверял, по¬

жалуй, даже недолюбливал его, поэтому обратился за сове¬

том к Балтрунасу.
Читатель, наверное, помнит семинариста, подарившего мне

образок. Теперь он был настоятелем большого прихода. Его

брат Пятрас, уклоняясь от призыва в царскую армию, уехал

в Америку, потом вернулся, но не осел в Литве, а учился в

различных духовных учебных заведениях Европы. Приезжая

в родные края, он захаживал к нам в гости. Повидавший свет,

остроумный, энергичный и набожный, он очаровал всех, и в

первую очередь меня.
Кто же мог быть лучшим советником? Раздобыв адрес, я

написал ему и вскоре получил ответ. В своем пространном

письме Балтрунас, отнюдь не подстрекая меня очертя голову

избрать духовное поприще, советовал взвесить все «за» и

«против», но отметил, что желания стать священником уже

достаточно для поступления в семинарию, где вопрос о при¬

звании выяснится окончательно.
Автор послания, конечно, не поскупился на прекрасные

слова, чтобы нарисовать идеал служителя церкви. «Tu es

nihil et omnia» («ты ничто и все»),— сказано о пастыре: ничто,

ибо ты человек; все, ибо ты священник — мост между все¬

вышним и людьми, сопровождаешь человека на его жизнен¬

ном пути от материнского лона до лона земли, напутствуя его

в вечное блаженство.
Я много раз перечитывал письмо, много думал над ним и

все-таки не решился избрать духовную карьеру: а вдруг я не¬

достоин быть ксендзом? Литература взяла верх над священст¬

вом, а может быть, Линде-Добилас над Балтрунасом.
Кстати, мама, как ни желала видеть меня ксенздом, ни

единым словом не обмолвилась об этом, никогда ни прямо, ни

косвенно не побуждала меня к поступлению в семинарию.

(Отец умер, когда я еще учился в Купишкисе.) Такой же

строжайший нейтралитет соблюдала и Люда.
42

ФУКС
Поступив на философское отделение теолого-философ-

ского факультета Каунасского университета, я намеревался

изучать литовскую литературу, философию и педагогику.

Вначале все лекции казались интересными. К тому же не

нужно было больше заниматься предметами, к которым не

лежит душа. На факультете царил столь близкий моему

сердцу религиозный дух, почти все коллеги входили в органи¬

зацию атейтининков. Я слушал лекции профессоров, к чьим

именам проникся глубоким уважением еще на школьной ска¬

мье: П. Довидайтиса, В. Миколайтиса-Путинаса, П. Курай-

тиса, С. Шалкаускиса.
Каунасский университет, по примеру высших учебных за¬

ведений Западной Европы, пользовался так называемой авто¬

номией. Ежегодно тайным голосованием избирался студенче¬

ский сейм, состоявший из представителей различных сту¬

денческих объединений. Было множество корпораций, и у

каждой — своя форма, знамена, уставы, традиции. Корпоран-

тов-первокурсников называли «фуксами»; на второй год сту¬

денческой жизни они переводились в «сеньоры» или «бурши».

Польза от всех этих представительств и студенческих «пар¬

тий» была более чем сомнительна. Это был своего рода мас¬

карад, который занимал часть студентов куда больше, чем не¬

посредственная цель — наука.
Наиболее многочисленным был союз атейтининков, в ко¬

торый входили отдельные корпорации. Я, разумеется, гор¬

дился тем, что принадлежу к самой «могущественной» орга¬

низации университета и состою в корпорации абстинентов \

члены которой, разделяя идеологию атейтининков, кроме того,

не должны были употреблять хмельного и курить. Группа

была весьма немногочисленной, но мы считали себя «слив¬

ками» движения атейтининков, «избранными», лучшими из

лучших. К членам корпорации атейтининков «Кестутис», на

сходках которой, как правило, спиртное лилось рекой, мы от¬

носились неприязненно.
Абстиненты поддерживали связь с католическим общест¬

вом трезвости. Члены нашей корпорации ездили проверять

деятельность местных отделений общества, читали лекции
1 Абстинент — трезвенник.
43

и публиковали в католических газетах статьи о вреде алко¬

голя.
Я с рвением включился в эту деятельность, рассчитывая

свернуть горы.
СТУДЕНЧЕСКИЕ ГОДЫ
Если литературу я полюбил еще в гимназии, то теперь заин¬

тересовался философией. Особенно увлекался лекциями про¬

фессора С. Шалкаускиса, его строго последовательной схолас¬

тической логикой. Тогда мне и в голову не приходило усом¬

ниться в основах его философии. Мое собственное мышление

прочно стояло на рельсах схоластики, догматы веры были для

меня непреложными истинами.
Профессор Шалкаускис применял своеобразный синтетиче¬

ский метод (близкий к методу Гегеля). Каждую философскую

проблему он укладывал в одну и ту же заданную схему: те¬

зис— антитезис — синтез. Вначале излагались противореча¬

щие друг другу положения, а затем выводилась теория, заим¬

ствующая «истинное» и отбрасывающая «ложное» из крайних

точек зрения.
Скажем, материалистическая философия утверждает, что

человеческому мышлению доступно все (тезис); агностицизм

начисто отрицает возможность познания истины (антитезис).

«Верная» схоластическая теория говорит о частичном позна¬

нии истины, доказывает, что человеку дано познать лишь от¬

носительную, но не абсолютную истину (синтез). Или другой

пример. Пантеизм отождествляет природу с богом (тезис);

материализм полностью отрицает бога, признавая только ма¬

терию (антитезис). Схоластика же утверждает, что все су¬

щее якобы содержит одновременно и материю и дух (синтез).

Примерно так же решается вопрос о собственности. Капита¬

лизм защищает право неограниченной частной собственности

(тезис); социализм отрицает частную собственность (антите¬

зис). Между тем истина-де находится, как обычно, посе¬

редине: основой общественного строя должна быть ограни¬

ченная частная собственность (синтез) *.
1 Несколько отклоняясь в частностях от традиционной церковной ли¬

нии, профессор С. Шалкаускис в основном оставался на чисто идеалисти¬

ческих позициях. Его философию можно по праву называть неосхола-

стической. Величайшим авторитетом для него был Фома Аквинский

(Прим. автора).
44

Этот метод мышления — «по Шалкаускису» — покорил

меня, и я долго считал его единственно правильным способом

решения всех проблем.
Лекции некоторых профессоров мне не нравились. Черес¬

чур упрощенно, легковесно излагал психологию епископ

М. Рейнис; философию очень сухо и скучно читал профессор

П. Курайтис; ксендз А. Маляускас преподавал этику и естест¬

венное богословие студентам, словно детям. К тому же его

лекции изобиловали демагогическими выпадами против ма¬

териализма, социализма и лично против И. Шлюпаса, кото¬

рый выступал в то время перед студентами с публичными

атеистическими лекциями.
Кстати, я разделял возмущение А. Маляускаса. Высказы¬

вания И. Шлюпаса были слишком уж демагогичны, слишком

уж резко нападал лектор на ксендзов и верующих, высмеивая

и оскорбляя их. Религиозный человек не мог его спокойно

слушать, и я сомневаюсь, вывел ли он из догматического за¬

стоя разум хотя бы одного студента-атейтининка.
Вообще И. Шлюпас казался мне антиподом А. Маляу¬

скаса: оба одинаково фанатичны, у обоих те же методы

борьбы с враждебной идеологией. Только один поносил рели¬

гию и верующих, а другой — материализм, безбожников и

коммунистов.
Так или иначе, но пребывание на теологическом факуль¬

тете еще больше укрепило меня в религиозном мировоззрении,

уберегло от влияния других идеологий.
ПЕРВЫЕ РАЗОЧАРОВАНИЯ
В гимназии студенты были для меня высшими существами.

Меня привлекали их независимые, веселые манеры, энтузиазм.

Особенно боготворил я, разумеется, атейтининков. Они каза¬

лись мне воплощением здравомыслящей юности, идеалом

нравственности. Иногда из каунасского центра атейтининков

в Паневежис приезжал какой-нибудь студент. Как волно¬

вали меня их доклады и выступления на собраниях наших

групп! Величайшей моей' мечтой в то время было уподо¬

биться им.
И вот мечта сбылась: я ношу красную фуражку, на лац¬

кане пиджака корпорантская ленточка. Участвую в собраниях

Союза студентов-атейтининков и корпорации абстинентов, ак¬

тивно занимаюсь делами корпорации. Какая радость!
45

Но вскоре к ней примешалась капля горечи.
Как-то зимним вечером меня, фукса, пригласил пройтись

Повилас Пакарклис, один из учредителей корпорации абсти¬

нентов. Он еще носил красную фуражку атейтининка, но под

нею уже зрели бунтарские мысли.
Добрый час гуляли мы по бульвару, рассуждая на полити¬

ческие и идеологические темы. Вернее, говорил он, а я только

слушал, изредка перебивая вопросом или возгласом удивле¬

ния.
В первый же год студенчества Повилас Пакарклис близко

столкнулся с лидерами и видными деятелями партии христи¬

анских демократов. Ему довелось участвовать в политической

деятельности клерикалов. Однако он был слишком принципи¬

ален, чтобы равнодушно взирать на их корыстолюбие и гнус¬

ное лицемерие. Как человек, имевший возможность узнать

истинное лицо ксендза Крупавичуса, Пурицкиса, Карвялиса

и иных столпов партии христианских демократов, Пакарклис

с глубоким возмущением говорил о моральном банкротстве

клерикализма.
—	Знал бы ты, брат, в какой грязи, в скольких преступле¬

ниях замешаны прославленные «мужи нации»! — говорил

он.— Это гнусные спекулянты, которые, прикрываясь именем

бога, любовью к ближнему, пекутся только о собственном

кармане и своей партийной лавочке.
Он привел множество фактов и ярких примеров.
Я слушал, а по спине пробегала дрожь. Мне бы в голову

не пришло усомниться в благородстве известных церковных

и политических деятелей! А теперь... Но я уже неплохо знал

Пакарклиса, имел основания верить ему. Страсть и гнев прия¬

теля лучше всего свидетельствовали о справедливости его

слов.
После этого разговора я стал критичнее относиться к атей-

тининкам, меня уже не умиляли их взаимоотношения. Между

отдельными корпорациями чувствовались трения, члены каж¬

дого объединения считали себя умнее, лучше других, свысока

относились к членам прочих корпораций. Особенно много яз¬

вительных реплик приходилось выслушивать нам, абстинен¬

там. Остальные атейтининки называли нас «сухарями», при¬

творно выражали нам сочувствие, иронически осведомлялись,

требует ли устав группы воздерживаться только от вина,

водки и табака или от женщин тоже.
Конечно, на такие мелочи можно было бы не обращать

внимания. Хуже другое: корпорации раздирались внутрен¬
46

ними противоречиями. Были распри и среди абстинентов.

Л самое скверное было то, что абсолютное большинство чле¬

нов организации ничуть не интересовалось «благородными»

идеалами движения атейтининков. Многие были самыми зау¬

рядными повесами, а то и нравственными уродами.
Хорошо помню одно из наших собраний. Когда разгорелись

личные страсти, я попросил слова. В пространной речи я из¬

ложил свое разочарование, упрекал коллег в забвении ло¬

зунга «Все обновить во Христе». Я говорил и видел: слова не

производят на слушателей впечатления, а некоторые смотрят

на меня с плохо скрытой насмешкой. Когда я кончил, один

из главарей корпорации заметил:
—	Выступил, как приготовишка...
И мы продолжали действовать по-старому, «все обновляя

во Христе»: вели пропаганду, обзавелись роскошным знаме¬

нем, бронзовыми, серебряными и золотыми почетными знач¬

ками, которыми награждали друг друга «за особые заслуги

перед богом и отечеством», устраивали пышные торжества,

на которые приглашали гостей из Латвии и Эстонии, и в свою

очередь ездили к ним.
Откуда брались средства? Это особая история.
50 ООО
Корпорация студентов-атейтининков была учреждена в

пору, когда у кормила государства в Литве стояла христиан-

ско-демократическая партия. Абстиненты обратились к «сво¬

ему» правительству с просьбой выделить пособие на нужды

пропаганды трезвости. Клерикалы согласились предоставить

50 ООО литов, но с условием, что студенты израсходуют только

половину этих денег, а остальную сумму передадут, если по¬

надобится, католической газете «Ритас». Конечно, в докумен¬

тах условие не фиксировалось — имелась только устная дого¬

воренность. Деньги внесли в банк Вайлокайтиса под хорошие

проценты, которые почти покрывали расходы на текущие

нужды корпорации.
До поры до времени христианских демократов не интере¬

совали «мелкие» суммы. Но вот после фашистского перево¬

рота 1926 года таутининки 1 оттеснили клерикалов от власти,

а тем самым и от государственного кошеля. Для газеты
1	Реакционная националистическая партия.
47

«Ритас» наступили тяжелые дни: продержаться на подписке

она не могла, а привычные подачки казны прекратились.
Тут-то христианские демократы вспомнили об уговоре и

потребовали вернуть «одолженные» деньги. Но корпорацией

уже руководили другие люди (председателем, или, как его

именовали, вождем, был студент Растянис, ставший впослед¬

ствии генеральным секретарем партии таутининков). Они зая¬

вили, что знать не знают о тайных условиях, и отказались пе¬

ревести деньги «Ритасу».
Спор продолжался более двух лет. Мне однажды пришлось

принять в нем участие. Я и еще один член правления корпо¬

рации твердо держались своего, остальные колебались, но в

душе одобряли нашу установку — не давать. Церковники

всеми способами старались выудить денежки. Мы мотивиро¬

вали свое упорство тем, что по официальному документу все

50 000 литов предназначены на пропаганду трезвости, и по¬

тому израсходовать половину этой суммы на другие цели бу¬

дет неправильно и бесчестно.
Договорились решить вопрос в принципе на заседании

правления корпорации с участием представителя церкви. По¬

средником избрали профессора П. Курайтиса. Он долго изла¬

гал нам принципы нравственного богословия, доказывая, что

как христианская пропаганда трезвости, так и католическая

печать согласованно стремятся к обновлению лика земли в

духе учения Христа. А в современных условиях печать имеет

гораздо большее значение, чем пропаганда трезвости, ибо она

заботится о всех сторонах нравственной жизни.
После речи профессора и прений состоялось голосование.

В заседании участвовало пять членов правления. Результаты:

два —за, два — против, один— воздержался. Значит, все уси¬

лия пошли прахом — вопрос остался открытым.
Но христианские демократы не оставили абстинентов в по¬

кое. Пришлось пойти на компромисс. Спорные 25 000 литов

были использованы на строительство дома атейтининков в

Каунасе.
Дело о 25000 литов глубоко возмутило меня. Требование

«хрисдемов», как и выторгованное условие предоставления им

пособия, я считал нечестным. Я ясно представлял, как бескон¬

трольно транжирили христианские демократы казенные

деньги на нужды своей партии, пока стояли у власти. 25 000

литов были лишь каплей в море мошеннических проделок и

преступлений клерикалов. Еще более понятным стало для

меня возмущение Повиласа Пакарклиса.
48

ПЛАМЕНЬ НЕ ПОГАС...
В университете я не переставал переписываться с Пятра-

сом Балтрунасом. Мы встречались во время летних каникул,

разъезжали на велосипедах по округе, навещали знакомых,

собирали грибы, орехи.
Возможно, если бы я постоянно общался с Балтрунасом,

он оказал бы на меня меньшее влияние: я разглядел бы в нем

простого, заурядного человека. Но так как мы встречались

лишь изредка и ненадолго, после того, как я успевал очень

соскучиться по нем, развитой, энергичный, веселый, видящий

перед собой ясную цель и все отдающий для ее достижения,

Пятрас казался мне идеалом.
Однажды летом Балтрунас вернулся из-за границы руко¬

положенным в ксендзы. С какой завистью смотрел я на него,

когда он служил в субачском костеле первую мессу! В тот

день я раскаивался, что не пошел в духовную семинарию...
Балтрунас был намного старше, развитее и опытнее меня,

и потому я полностью попал под его влияние. В этой дружбе

я был берущей, а он — дающей стороной. Он понимал это и

сознательно опекал меня. Он использовал свое обаяние, чтобы

укрепить мое религиозное мировоззрение. Но идти в семина¬

рию Балтрунас не советовал. Он хотел, вероятно, помочь мне

стать твердым в вере интеллигентом —и только. Однако сама

его личность была для меня лучшей агитацией в пользу свя¬

щенства. Сейчас я не сомневаюсь, что именно знакомство с

Пятрасом определило мое решение стать ксендзом.
БЕЗ РУЛЯ
Я был мечтателем. Мечтал дать людям больше, чем взять

от них. Но будущее рисовалось мне в мрачных тонах. Ну, до¬

пустим, кончу университет, буду учителем гимназии, как все

мои товарищи, которые получили диплом, осели в провинции,

женились и тем самым поставили крест на юношеских мес¬

тах, стали серенькими, слились с толпой, забыли о вчерашних

идеалах, начали пить, распутничать...
Неужто все разговоры о человеколюбии, о самопожертво¬

вании ради блага ближнего — лишь звук пустой? Неужто

пропаганда трезвости, деятельность атейтининков — лишь

игра гимназистиков? Неужто мне суждено собственными
4	И. Рагаускас
49

ногами растоптать осколки своих прекраснодушных заблуж¬

дений?
Я нередко слышал разговоры о том, что наш рабочий класс

все более «краснеет», что в Литве усиливается «коммунисти¬

ческая опасность». Соседство Советского Союза оказывало

определенное влияние на людей. В гимназии я входил в сек¬

цию атейтининков-общественников, задачей которой было

изучение актуальных социальных проблем. Мы пытались даже

знакомиться с основными положениями марксистской полити¬

ческой экономии. Однако единственной целью «исследова¬

ний» было опровержение домыслов безбожников, и, конечно

же, мы без особого труда «справлялись» с этим. Основным

руководством для нас была книга епископа Палтарокаса «Со¬

циальный вопрос».
Признаться, на меня, как и на прочих «общественников»,

«исследования» навевали скуку, и мы, даже не вдаваясь в

суть дела, забросили их. Помню все же, что марксистская

теория прибавочной стоимости даже в епископском пересказе

показалась мне довольно убедительной, а ее критика —

весьма слабой.
В жизни человека большую роль играет предвзятость. Это

величайший враг беспристрастного суждения и самокритики

и одновременно лучший друг фанатизма. Предвзятость не

научный вывод, не результат исследования, объективного под¬

хода к действительности, а некритично усвоенное мнение,

чаще всего привитое воспитателями.
Очевидно, наиболее глубоко сидит предвзятость в верую¬

щих. Почему последователи всех религий мира считают, что

их вера — единственно истинная? Да потому, что они с моло¬

ком матери впитали определенные представления, догматику

и мораль. Я сталкивался с представителями различных веро¬

ваний, и все они были убеждены в истинности только той ре¬

лигии, которую они исповедуют. Сталкиваясь с научными

взглядами, они в своем предубеждении видят правду только

па стороне религии.
Так было с моим отношением к социализму. С детства в

моем сознании глубоко засели постоянно повторяемые ут¬

верждения, что социализм и коммунизм — безбожные теории,

осужденные церковью, что советская власть противна воле

всевышнего, а потому несправедлива и плоха; это, мол, дья¬

вольская власть, которая не только принесла сплошные не¬

счастья России, но намеревается во всем мире разрушить

установленный богом порядок.
50

Все мои размышления о социализме и Советском Союзе

были проникнуты предвзятостью. Мог ли я правильно судить

о теориях и фактах, если смотрел на них сквозь черные очки

предубеждения? Христианская религия и католическая цер¬

ковь были для меня единственными носителями и глашатаями

абсолютной истины. Поэтому к революционному коммунисти¬

ческому движению я относился как к явлению, враждебному

богу, церкви и человечеству.
сВОСКРЕСЕНИЕ»
Покидая гимназию, я распрощался с мечтами о духовном

призвании. Этот вопрос считался решенным окончательно и

бесповоротно.
Но вот подошла пасха 1931 года. Я не поехал домой, на¬

мереваясь провести праздник в Каунасе. В страстную субботу

я побывал в нескольких храмах, чтобы посмотреть на так

называемый гроб господень. Красочное убранство алтарей,

иллюминация, цветы — все это в сочетании с уверенностью,

что в высоко поднятой дарохранительнице въяве присутствует

сам бог, оказывает сильнейшее воздействие на душу верую¬

щего.
Особенно в этом отношении славился костел иезуитов.

Здесь можно было услышать самую лучшую церковную му¬

зыку и пение, увидеть великолепную религиозно-театральную

бутафорию, а службы проводились организованней, чем где

бы то ни было. Не удивительно поэтому, что католическая ин¬

теллигенция Каунаса предпочитала именно этот храм.
В то весеннее утро я пришел в костел одним из первых.

Выслушав мою исповедь, конфессарий1 обратился ко мне со

следующими словами:
—	Благословенный юноша! Сбросив ледяные оковы, при¬

рода пробуждается к новой жизни. Вместе с ее торжеством

мы празднуем сегодня радостное воскресение Христа и попра¬

ние всего греховного, суетного, тленного. Разве это ничего не

говорит твоему сердцу? Разве дух твой не стремится, поправ

рутину жизни, вознестись в мир идеального? Не слышишь ли

ты гласа в душе твоей: «Ad majora natus sum»2? Прислушайся,
1	Конфессарий — священник, выслушивающий исповедь.
2	«Рожден для большего» (лат.).
4*	51

юноша: это глас Христа, призывающего тебя к новой

жизни!
Кратко, но поразительно сильно! Слова ксендза я счел

внушением всевышнего. Да ведь это несомненное чудо! Гос¬

подь совершенно ясно повелевает мне стать его слугой! Словно

молния в ночи озарила сознание мысль: еще не поздно, я еще

могу быть ксендзом.
«Вот где мой истинный путь! — думал я.— Вот почему я

так долго метался, тосковал, тяготился выбором. Бог пред¬

назначил меня к священству, а я чуть было не проглядел при¬

звания. Но господь милостив: видя мои искания, сомнения

и нерешительность, он сотворил чудо, обратившись ко мне

устами исповедника».
Теперь мне стало ясно, почему я разочаровался в деятель¬

ности атейтининков. Ведь все обновить во Христе в силах

только апостол — избранник и помазанник божий; недаром

его называют «alter Christus» — «второй Христос».
Я вспомнил слова Балтрунаса: ксендз — ничто и все. Да,

одиночка — ничто, но если человек объединяет свои усилия со

всевышним, его действия приобретают божественную силу, он

становится всем. Атейтининки — миряне, потому и безуспешны

их попытки обновить мир во Христе; духовное лицо, стремясь

к той же цели, прибегает к таинствам и прямому общению

со вседержителем, пользуется его непосредственной помощью

и руководством. Только став ксендзом, я буду вознесен над

серой толпой, словно небесный светоч, озаряющий людям путь

в страну вечного блаженства. Ведь Христос сказал своим апо^

столам и их наследникам — священникам: «Я с вами во все

дни до скончания века».
Эти мысли переполняли меня. Я чувствовал себя, как Мои¬

сей после лицезрения бога на горе Синай. В ушах у меня

звучала небесная музыка. Никогда раньше не ощущал я та¬

кого священного трепета, как в то утро, когда весь костел сог¬

ласно выводил:
—	Аллилуйя, аллилуйя, аллилуйя!
Все мое существо ликовало.
Наконец-то определен жизненный путь, сам бог указует

мне прекрасное призвание!
Кто никогда не был верующим, тому, наверное, не понять,

какие сильные переживания способна вызвать религия, на ка¬

кие героические или, вернее сказать, фанатические поступки
52

может вдохновить она человека! Тому кажутся невероятными

аскетические самоистязания в древности и средневековье, когда

человек в состоянии религиозной экзальтации замуровывал

себя в каменной стене, десятками лет жил на столпе,

давал обет вечно молчать, не мыть тела, не поднимать глаз от

земли...
Шли недели и месяцы, а чувство душевного подъема не

покидало меня. Друзья обратили внимание на мое состояние,

хотя и не знали его причины: я ни с кем не делился своими

замыслами. Я стал необычайно оживленным, затевал ве¬

селые проделки, буквально искрился остроумием. Кое-кто из

приятелей предположил, что я опьянен любовными удачами.
Не откладывая дела в долгий ящик, я собрал нужные до¬

кументы и отнес в семинарию прошение, которое вручил лично

ректору прелату Майронису. Он оглядел меня с головы до ног

(на мне были студенческая фуражка и брюки гольф) и с сом¬

нением покачал головой:
—	Бог весть, есть ли у тебя призвание?
—	Еще какое! — задорно ответил я.
Вскоре меня известили о зачислении в духовную семина¬

рию.
ПРОЩАНИЕ С МИРОМ
Когда священник слагает сан, люди обычно говорят: «Из-за

женщины». Если же человек поступаете духовную семинарию,

особенно если это совершается в довольно зрелом возрасте,

принято опять же валить вину на бедных женщин: «Вот до

чего доводит несчастная любовь!».
Возможно, услышав обо мне, студенте, заканчивавшем

университет и вдруг ни с того ни с сего вздумавшем пойти в

ксендзы, кое-кто подумал: «Не иначе как тут замешана жен¬

щина...».
Так могло показаться со стороны.
Молодой человек не может жить без любви, как расте¬

ние — без солнечного света. Я тоже не был исключением, по¬

свящал девушкам стихи, но ни одной еще не признался в

своих чувствах. Правда, тайну сердца можно открыть не

только словами; существует не менее выразительный язык

взглядов. Но так уж водится: если ты объяснялся лишь взгля¬

дами, а вслух роковое слово не произнес — считай, что ничего

не было.
53

Моя юность так и прошла без «рокового слова». Очевидно,

не хватало смелости. А может быть, до поры до времени меня

удовлетворяла любовь без взаимности? Стоило мне занемочь

этой милой хворью молодости, как я бежал к природе — в

поля, леса, на берег речки, туда, где цветы, птицы, где так

много солнца. Я мечтал, тосковал — и был счастлив в своем

уединении, не понимая, что и запах цветов, и пение птиц сла¬

достнее во сто крат, и солнце более щедро расточает свои

лучи, если рядом с тобой подруга.
Так было до тех пор, пока я не собрался одеть сутану.

После пасхи, в разгар необычайного подъема чувств, я не¬

ожиданно стал смелее с девушками: принялся больше шутить

и флиртовать с ними, в полной уверенности, что мою реши¬

мость пойти в семинарию ничто не поколеблет, а пока я свобо¬

ден — почему не радоваться жизни?
Среди знакомых девушек я стал особенно отличать одну.

Зачем я это делал?
Сейчас я осуждаю себя за это. Ведь с моей стороны это

была только игра, легкомысленная игра. Решив поступить в

семинарию, я уже, конечно, не думал создавать семью и не

собирался вступать с девушками в такие отношения, которые

хогь как-то связали бы меня, наложили какие-то обязатель¬

ства. Но сердце было переполнено радостью жизни, нерастра¬

ченной силой молодости, и я пустился в любовную игру, не

задумываясь над тем, как это отзовется на другом чело¬

веке...
Время бежало быстро, и с каждым днем Бируте все больше

тянулась ко мне. Была весна, на неманских кручах цвела

черемуха, луга побелели от одуванчиков. Мы бегали босиком,

ловили мотыльков, играли в камешки, слушали гудение пчел.
Для меня эта идиллия была прощанием с миром.
Правда, Бируте нравилась мне, я охотно уделял ей внима¬

ние и время, но идея священства слишком прочно владела

мной, чтобы мое теплое отношение к девушке вылилось в

настоящую любовь.
Однажды в воскресенье я пригласил Бируте прогуляться к

речушке Еся. В те времена это был изумительный нетронутый

уголок природы.
...Мы сидели на крутом обрыве. Под нами петляла в гу¬

стом кустарнике речушка, в боярышнике возле форта1 куко¬

вала кукушка, в лучах заходящего солнца толклись комары.
1 Каунас окружен системой старых военных укреплений.
54

Мы долго молчали. Бируте о чем-то мечтала; возможно,

она видела перед собой счастливое будущее, извилистый, как

русло Еси, жизненный путь, который ей суждено пройти рука

об руку с любимым человеком.
—	Как прекрасна жизнь! — вымолвила она.
Я молчал.
—	И как иной раз немного нужно человеку для счастья,—

добавила Бируте, легонько прижимаясь к моему плечу.
Я машинально отодвинулся.
—	А, пустое! — вдруг нервно бросила она.— Es ist zu

schön um wahr zu sein!1 Еще как знать, чего в жизни больше:

счастья или страдания? Лишь в мечтах все выглядит прекрас¬

ным, а в действительности — столько грязи и крови... Не

правда ли? — она посмотрела на меня и удивилась:—Что с

тобой? Что-нибудь случилось?
Большие светло-зеленые глаза Бируте глядели на меня с

тревогой.
—	Жизнь велика своим трагизмом,— издалека завел я,

не зная, как подойти к неприятному признанию. Мелькнула

утешительная мысль: возможно, Бируте вовсе не влюблена

в меня. Скажем, я с удовольствием встречаюсь с ней, бесе¬

дую, гуляю, но ведь это не вскружило мне голову. Очевидно,

то же самое и у нее...
Мне даже стало на мгновение стыдно. Как это я мог вооб¬

разить, будто она любит?
—	Знаешь, Буруте, я скажу тебе то, чего не говорил еще

никому. Я поступил в духовную семинарию.
Девушка смертельно побледнела. Закрывшись руками,

она уткнула лицо в колени и долго-долго не шевелилась. На¬

конец Бируте выпрямилась, тоскливо взглянула на меня.
—	Ну что ж, Ионас,— вздохнула она.— Ты волен посту¬

пать, как хочешь. Мы не связаны никакими обязательствами...

Тебе не нужно извиняться передо мной. Но скажи, ты не жа¬

леешь о своем шаге?
—	Жалею только, что слишком поздно решился.
Бируте сорвала травинку, надкусила ее.
—	Церковь ия — неравные силы...— заговорила она после

долгой паузы.— Капитулирую. Не буду становиться у тебя на

пути, но боюсь, милый, ты можешь ошибиться. Будешь ли ты

счастлив?. Мне кажется, я бы так любила тебя, была бы такой

верной, хорошей женой...
1 «Это слишком прекрасно, чтобы быть действительностью!» (нем.)
55

—	Ad majora natus sum!
Я не понимал тогда, что был просто груб с Бируте..,
Мы опять долго молчали. Наконец она встала:
—	Пора домой!
Через несколько дней я поехал на родину — сообщить до¬

машним радостную весть.
Бируте сдержала слово: она тихо исчезла с моего гори¬

зонта. Вскоре девушка ушла в монастырь, а затем уехала в

Америку.

„Рожденный
ДЛЯ БОЛЬШЕГО-

«ФАБРИКА КСЕНДЗОВ»
Духовная семинария—это учреждение с разработанной

до тонкостей системой психологического воздействия на юно¬

шество, учреждение, формировавшееся веками и ставящее

перед собой ясную цель — выпестовать будущего служителя

католической церкви. Молодым людям преподают там все¬

возможные схоластические и теологические дисциплины, од¬

нако главное не учеба, а воспитание.
Семинария во многом похожа на прочие учебные и воспи¬

тательные заведения закрытого типа — общежития, казармы,

тюрьмы. Здесь царит суровая дисциплина. Но как религиоз¬

ное учреждение семинария отличается специфическими мето¬

дами воспитания, в которые входят духовные упражнения:

молитвы, реколлекции *, испытания совести, исповеди и т. д.
В семинарию попадают в основном наиболее религиозные

юноши, принявшие решение посвятить себя служению богу.

За пять, а то и семь лет это «сырье» превращают в почти со¬

вершенный конечный продукт — в ксендзов, священников ка¬

толической церкви.
Этой цели помогает и строгий отбор. Часть молодежи, по¬

знакомившись с семинарией, ее режимом, получив более пол¬

ное представление о сущности духовного сана, сама бежит

оттуда. Часть отчисляется руководством семинарии после

тщательного изучения характера и поведения каждого семи¬

нариста. Этот двойной отбор продолжается годами и приво¬

дит к отсеиванию значительного процента, едва ли не поло¬

вины, всех поступающих в духовную семинарию.
На одну из таких «фабрик ксендзов» — в Каунасскую ду¬

ховную семинарию — попал и я, находясь в твердой уверен¬

ности, что выполняю волю всевышнего.
1 Реколлекции — говенье.
69

ДВЕРЬ ЗАХЛОПНУЛАСЬ...
После летних каникул семинаристы первым делом броса¬

ются к доске объявлений. Каждый спешит узнать, в каком

корпусе, на каком этаже, в какой комнате и с кем из товари¬

щей суждено ему жить в новом учебном году. Сложив чемо¬

даны и кошелки с продуктами, юноши спешат на сеновал се¬

минарии, набивают соломой сенники, зашивают и несут их в

свое новое жилище, приводят в порядок книжные полки, уби¬

рают в комнатах, умываются. Поговорить бы с товарищами,

поделиться впечатлениями!.. Но времени мало: вот-вот уда¬

рит колокол к ужину.
Старшекурсники облачены в сутаны, чувствуют себя в се¬

минарии как дома. Робко и неловко пробираются разношерст¬

ные новички, выделяясь своим пестрым одеянием среди одно¬

образной массы черных сутан. Им все незнакомо и чуждо, они

слоняются по коридорам как неприкаянные. Но появляется

опекун первокурсников — препозит, он быстро собирает юно¬

шей, объясняет, что они должны делать. И вот уже но¬

венькие вместе со всеми принимаются деловито набивать сен¬

ники...
Войдя на территорию семинарии, я живо ощутил, что по¬

кидаю мир на целых четыре года, подвергаю себя доброволь¬

ному заточению. Но даже вернувшись, я уже буду иным —че¬

ловеком не от мира сего. Ведь священник не мирянин: он лицо

духовное. Все его мысли, чувства и внимание должны быть

посвящены богу. Он выходит из духовной семинарии не для

того, чтобы слиться с массой мирян, раствориться в ней, а для

того, чтобы, став пастырем, наставлять людей, вести по жизни,

учить их. Да и живет священник не так, как остальные:

ксендз — человек без семьи, каждый его шаг, каждое движе¬

ние души принадлежат только церкви.
С такими мыслями вошел я в семинарию. И когда двери

захлопнулись за мной, я невольно подумал: «Рубикон перей¬

ден!» Хотя на самом деле обратный путь оставался еще от¬

крытым — до посвящения в иподиаконы я мог в любой момент

вернуться в мир,— но у меня не было ни малейшего сомнения

в том, что я выйду из этих стен лишь ксендзом.
...Итак, дверь захлопнулась. Бодрой поступью направился

я навстречу новому этапу своей жизни.
60

ГЛАЗАМИ ВЛЮБЛЕННОГО
Маленький мальчик потерял в толпе маму и плакал-
—	Какая она, твоя мама? — спрашивали люди.
—	Моя мама—самая красивая на свете...
Есть ли такой ребенок, для которого мать не самая кра¬

сивая? И есть ли влюбленный, для которого его миЛая не са¬

мая очаровательная на свете девушка?
Сила любви поразительна! Она наделяет предмет наших

чувств прекраснейшими качествами; даже недостойный объект

подчас представляется любящему идеалом совершенства. Не¬

которые говорят, что любовь слепа. Нет, любовь не слепа, она

видит чересчур хорошо. Видит нередко то, чего нет в действи¬

тельности.
Поступая в семинарию, я был влюблен в найденное мной

призвание. Это было подлинно глубокое, страстное чувство,

в сравнении с которым мои прежние увлечения казались блед¬

ной тенью. Все, что имело хотя бы отдаленную связь с духов¬

ным призванием, было для меня свято.
Все в семинарии было любо моему сердцу. Семинаристы

казались симпатичными, славными, красивыми юношами. Их

бледные лица, оттененные черными сутанами, представля¬

лись мне одухотворенными. Мрачное, выдержанное в средне¬

вековом стиле помещение соответствовало настроению отре¬

шенности от мирских соблазнов, которым прониклось все мое

существо. За годы учебы здесь я ни разу не поднялся до кри¬

тичного отношения к профессорам и лекциям: все богослов¬

ские науки и их преподаватели были для меня святы. Даже

духовный наставник, чьи беседы и проповеди большинство

семинаристов считало нудными, примитивными и шаблонными,

был для меня выше всякой критики: каждое его слово я счи¬

тал божественным откровением и покорно внимал ему.
МАШИНА ПУЩЕНА В ХОД
Раздались три резких удара колокола: звонили к ужину.

Колеса «фабрики ксендзов» завертелись...
Из комнат, со двора, из сада семинаристы потянулись

к центральному зданию, где расположены кухня и трапез¬

ная.
Трапезная, как и все помещения семинарии, выдержана в

средневековом стиле: здесь чувствуешь себя, как в мрачном
61

подземелье. Девять больших столов поставлены тремя ря¬

дами, возле них — длинные скамьи. Семинаристы бесшумно

и быстро выстраиваются по курсам вдоль столов и обращают

взоры к стене, на которой висит большое, в натуральную ве¬

личину, изображение распятого на кресте спасителя. Кажется,

будто из ладоней Христа каплет на пол густая кровь, стра¬

дальчески свесилась голова в терновом венце, скорбный

взгляд устремлен к сводчатому потолку...
Семинаристы молча крестятся. Все стоят, чего-то ждут.

Слышно, как подходят опоздавшие, занимают свои места. По¬

немногу шорохи смолкают, двести семинаристов стоят так

тихо, что становится не по себе. Но вот впереди, возле страш¬

ного распятия, раздается гнусавый голос:
—	Oculi omnium...1
И сразу же согласно отзывается вся масса, скандируя:
—	...на тебя, господи, уповают, и ты дашь им пищу во бла¬

говремении...
Молитвенный диалог длится довольно долго. Наконец

юноши снова крестятся и садятся за столы. Перед каждым

кружка, нож и булочка. Посреди зала, у стены, кафедра;

взойдя на нее, один из семинаристов зачитывает список: кому

на этой неделе дежурить по трапезной, кому прислуживать

духовнику и профессорам во время мессы и т. д. Девять юно¬

шей тотчас же встают, надевают фартуки и принимаются за

дело: открыв кухонное окошко, ловко подхватывают по не¬

скольку тарелок с манной кашей, потом разливают из огром¬

ных чайников чай. Семинарист на кафедре собирается при¬

ступить к чтению, но расхаживающий по залу пожилой ксендз

(это префект, один из правящей здесь троицы, в которую

кроме него входят ректор и вице-ректор) произносит:
—	Deo gratias!
—	Deo gratias! (Благодарение господу!) — гулким эхом

откликается зал. Юноша спускается с кафедры и садится за

стол: префект дал знак не читать сегодня во время еды, так

что семинаристы могут свободно переговариваться.
Настроение приподнятое; после каникул все полны энер¬

гии, весело болтают, шутят; даже странно, что в этих людях,

одетых в строгие священнические одежды, столько юно¬

шеского пыла.
Я занял место рядом со старым приятелем, с которым

учился еще в Купишкисе. Мы не столько ели, сколько разго-
1 «Очи всех...» (лат.)
62

варивали, то вспоминая давние времена, то возвращаясь к

началу моей новой жизни.
Постепенно звяканье ложек и мисок стихает, смолкает гул

голосов. Тогда от стола старшекурсников доносится постуки¬

вание ножа по тарелке — декан велит кончать ужин. Семина¬

ристы встают и снова творят благодарственную молитву.

Затем все молча направляются по длинному коридору в при¬

мыкающий к тому же зданию костел, чтобы почтить «святая

святых».
Первый ужин в семинарии позади. Когда-то наступит моя

последняя вечеря, после которой выйду я помазанником

божьим в Христов виноградник спасать гибнущих, наставлять

неразумных, руководить заблудшими?.«
РЕКОЛЛЕКЦИИ
Быстро бежит время от ужина до вечерней молитвы. Семи¬

наристы стараются использовать каждую секунду, чтобы на¬

говориться на целых три дня вперед: вечерняя молитва пред¬

варяет трехдневную реколлекцию, в течение которой тре¬

буется соблюдать молчание.
С последним ударом колокола, призывающего к молитве,

смолкают разговоры во дворе и в саду, воспитанники благо¬

дарят друг друга за совместную прогулку, желают спокойной

ночи и тихо, как тени, проскальзывают в тесную пасть двери,

постепенно проглатывающую черный поток.
В гимназии тоже ежегодно устраивалась трехдневная

предпасхальная реколлекция, но по сравнению с семинар¬

скими реколлекциями это была детская забава. Мы, бывало,

собирались в костел,, выслушивали две-три проповеди, потом

исповедовались, причащались — и дело с концом. Нам,

правда, рекомендовалось воздерживаться от суесловия, не чи¬

тать романов, не проказничать, не смеяться. Но никто обычно

не принимал эти наставления всерьез.
В семинарии по-другому. Здесь реколлекции состоят из

уймы духовных упражнений: ежедневно по три размышления,

одна беседа, два духовных чтения, два испытания совести, об¬

ход крестного пути, а в промежутках лицезрение «святая

святых», подготовка к исповеди, чтение религиозных книг.

И все это помимо обычных утренних и вечерних молитв, бого¬

служений. Реколлекция обязывает к silentium strictum —

строжайшему молчанию; во время коротеньких передышек
63

семинаристы в одиночку прогуливаются по саду и

двору.
Продолжительность реколлекций различна: в начале учеб¬

ного года — трехдневная, перед рождественскими канику¬

лами— однодневная, перед пасхой — трехдневная, перед лет¬

ними каникулами—одно- или двухдневная. Кроме того,

перед малыми посвящениями семинарист должен пройти

трехдневные, а перед посвящением в иподиаконы, диаконы и

ксендзы — шестидневные реколлекции.
Моя первая реколлекция в семинарии навсегда осталась в

памяти, вероятно, из-за резкого контраста между приволь¬

ной, веселой студенческой жизнью и затворничеством семи¬

нарии, первым настоящим духовным упражнением. Впрочем,

все это отвечало моему душевному состоянию.
Реколлекция началась с громогласного пения гимна

«Veni, creator spiritus!» *. Огромный зал полнился мощным гу¬

дением молодых голосов, непривычные латинские слова зву¬

чали особенно строго и даже сурово, навевая неведомое

прежде настроение. Казалось, я влился в могучие ряды цер¬

ковного воинства, над которыми простер крылья, сойдя с не¬

бес, сам святой дух. Казалось, я уже, полноправный член

божьей армии, перед которой отступают не только земная

скверна, но и силы самого ада.
Духовный наставник начал вступительную беседу на тему

«Суета сует и все суета, исключая любовь к богу и служение

ему одному». Я слушал, как духовный отец развивает эту

мысль, и диву давался: какая глубокая истина! Двадцать че¬

тыре года прожил я в миру, но все время был чем-то озабо¬

чен, неудовлетворен, тосковал, что-то искал и не мог найти.
—	Ради себя сотворил ты меня, господи, и потому мечется

душа моя, пока не найдет упокоения в тебе,— пересказывает

духовный отец слова святого Августина.
«Да ведь это же голос моей собственной души!»— изум-

ляюсь я.
И снова:
—	Суетно влечение к преходящим ценностям и соблазн

их. Суетна жажда славы и величия. Суетно потакание плот¬

ским страстям и удовлетворение их, за что впоследствии при¬

дется тяжко страдать. Суетно стремление к долголетию и заб¬

вение жизни благой. Суетна любовь к бренному и боязнь по

спешить туда, где пребывает радость извечная.
1 «Прийдн, дух святой!» (лат.)
64

«Вот где подлинная мудрость!» — думаю я, впивая каж¬

дое слово. А духовник, словно древний пророк, продолжает.
—	Святой Августин, который самые цветущие годы жизни

погрязал во грехе и мирской суете, нашел наконец истинный

путь. Став служителем католической церкви, он со слезами

радости на глазах каялся вседержителю: «Поздно возлюбил

тебя, господи, поздно возлюбил тебя!..». Может, и к тебе,

юный левит, оставивший за этими стенами погрязший во гре¬

хах мир, относятся слова великого мужа церкви: «Поздно

возлюбил тебя, гбсподи!».
Я был поражен: все, что я слышал, удивительно соответ¬

ствовало моему душевному состоянию! Не оставалось ника¬

ких сомнений, что сам всевышний явил чудо, приведя меня в

семинарию, и теперь устами наставника глаголет прямо

моему сердцу.
Я был счастлив не только за себя, но и. за всех этих юно¬

шей в сутанах, которые вместе со мною слушали духовника.

Сколь благородно, сколь возвышенно призвание священника!
Знал бы я в тот час, что пятнадцать лет спустя стану ду¬

ховным наставником семинаристов и буду с горечью думать

о юношах, молящихся в этом же зале:
«Как вы несчастны, молодые люди! Сейчас мы, учителя,

морочим вас, затем вы сами будете обманывать других. Вы

будете несчастны, если осознаете свою роль и еще более не¬

счастны, если не поймете ее...»
ДВА БЕГЛЕЦА ИЗ МИРА
Вместе со мной ушел от мира учитель Альбертас Буткус,

окончивший несколько лет назад Каунасский университет.

Ходили слухи, что он был обручен, но вдруг вернул невесте

кольцо и поступил в духовную семинарию.
Буткус уже успел прославиться своей деятельностью по

пропаганде трезвости. Его неожиданный шаг явился в каком-

то смысле сенсацией.
Волевой, настойчивый человек, не обладавший, правда,

широким кругозором, Буткус тщательно изучил риторику и

мастерски применял ее на практике — был отличным орато^

ром, что называется «златоустом».
К Альбертасу, так же как и ко мне, с удивлением и уваже¬

нием относились не только семинаристы, но и профессора.

Духовные руководители считали нас «сознательными» бегле¬
б И. Рагау нас
65

цами из мира, самыми серьезными кандидатами в ксендзы.

В виде исключения нас приняли сразу на четвертый курс и

поселили в одной комнате. Когда непосредственному началь¬

нику курса — препозиту приходилось чему-либо поучить нас,

он делал это с явным смущением. Многие старшекурсники

искали случая поговорить с нами, сблизиться.
И мы оправдывали доверие: отличались прилежанием,

ревностно блюли устав. Товарищи избирали то Буткуса, то

меня старостой курса, так называемым «сеньором», а ректор

поручал нам ответственные должности — вице-декана, декана

и настоятеля семинаристов.
Для меня исключительное положение в семинарии слу¬

жило поводом для борьбы с честолюбием. Я постоянно ощу¬

щал потребность быть начеку, дабы не возгордиться, не во¬

зомнить о себе. Вместе с тем это означало, что я на верном

пути, что я нашел истинное свое призвание.
УСТАВ
Только в семинарии я понял, как много значит для чело¬

века свобода. Все живое стремится развиваться и действовать

в соответствии со своими склонностями. Любой внешний фак¬

тор, расходящийся с внутренней потребностью, живое суще¬

ство воспринимает как своего рода препятствие, которое

должно быть преодолено. В противном случае оно стесняет

самобытное развитие существа, лишает его свободы.
Это, конечно, не означает возведения неограниченной сво¬

боды в некий высочайший принцип, характерный для самого

махрового эгоизма: плевать на всех, было бы мне хорошо!

Человек, как член общества, должен соблюдать определен¬

ный modus vivendi1, сочетать свои личные интересы с инте¬

ресами окружающих. Такое ограничение свободы в конечном

счете идет на пользу самому человеку, который живет в об¬

ществе, в коллективе и неизбежно зависит от него.
Но так или иначе, любое ограничение воспринимается с

неудовольствием. Ходить в школу, вовремя вставать, делать

ту, а не иную работу — чаще всего неприятно.
Я поступил в семинарию без всякого принуждения, видел

в ней корабль, который, подобрав меня в гибельной пучине
1 Образ жизни (лат.).
66

жизненного моря, несет к обетованной пристани, и все-таки

чувствовал себя здесь как птица в клетке.
В первые дни, когда я выходил перед утренней молитвой

в сад подышать свежим воздухом и видел за оградой зеленые

берега Немана, глаза невольно наполнялись слезами. Совсем

недавно я свободно бродил по этим кручам, радовался поле¬

вым цветам, пению соловья, а теперь стал узником, отделен¬

ным от мира высоким каменным забором семинарии и китай¬

ской стеной устава.
Суровые правила урезывают и без того куцую свободу се¬

минариста. Устав запрещает выходить без разрешения в го¬

род, видеться с друзьями и знакомыми. Согласно уставу

контролируется всякая переписка. Устав регламентирует всю

жизнь семинариста, каждый его шаг. За неукоснительным вы¬

полнением устава бдительно следит префект. Мало того,

семинаристы сами обязаны контролировать себя: ежедневное

испытание совести является средством, при помощи которого

молодых людей принуждают ревностно блюсти устав.
А семинарский колокол! Его размеренные удары неумо¬

лимо напоминают, что ты затворник, безвольный автомат, ко¬

торому положено ложиться и вставать, работать и отдыхать,

говорить и молчать, ходить и сидеть, молиться и петь не тогда,

когда хочется, а только в установленные часы. Колокол пре¬

вращает семинарию в подобие театра марионеток, где фи¬

гурки движутся по мановению руки звонаря-кукловода.
Особенно ненавистен был первый звонок, будивший от

сна. Весной, когда ночи коротки, еще полбеды: за окном

светло, поэтому и вставать веселее. Но осенью и зимой в по¬

ловине шестого самый сладкий сон. Вскочишь, бывало, с по¬

стели, еще не разобравшись, где ты, что с тобой, шаришь ру¬

кой по стене, отыскивая выключатель, а когда комнату зальет

свет, голова туманится еще сильнее. Присесть бы на кровать,

прийти немного в себя... Но медлить нельзя: тебе дано непол¬

ных полчаса, чтобы застелить постель, подмести комнату,

побриться, умыться да хотя бы минут на пять выбежать во

двор, вдохнуть свежего утреннего воздуха.
Сколько раз, поднятый чуть свет, я с ужасом думал:
—	О господи, снова предстоит бесконечный день нелегких

трудов! Как далеко до последнего вечернего удара колокола,

который положит конец всему и возвестит покой!..
И тут же успокаивал себя:
—	Все бренно... Минет и этот день. Приношу его, Иисусе,

на твой алтарь...
6*
67

Эта мысль утешала. Думалось, сам бог придает мне силу

и выдержку. Я не понимал, что желанная цель позволяет че¬

ловеку преодолевать самые большие трудности.
«СВЯТЫЕ НАУКИ»
Теологию церковь называет святой — theologia sacra, и я

относился к богословским дисциплинам со священным тре¬

петом. Преподаватели этих «наук» не были ни учеными, ни,

как я установил впоследствии, святыми. Но для меня это не

играло роли. Я усердно старался усвоить все, чем пичкали

семинаристов, считая это высшей премудростью.
В семинарии в то время подобрался сильный состав пре¬

подавателей. Там читали лекции И. Мачулис-Майронис, гене¬

ральный викарий архиепархии К. Шаулис, Б. Чеснис,

П. Малакаускис, С. Груодис и другие. Каунасская духовная

семинария пользовалась правами высшего учебного заведе¬

ния, и последние четыре курса именовались теологическим

факультетом университета. Однако уровень преподавания и

требования, предъявляемые к семинаристам, были гораздо

ниже, чем, скажем, на философском отделении того же фа¬

культета, где я недавно учился.
Профессора читали курс прямо по книге или слово в слово

пересказывали ее текст. Так преподавал нравственное бого¬

словие Майронис, дословно пересказывая труд Танкерея,

Б. Чеснис преподносил нам перевод немецкого руковод¬

ства по догматическому богословию, составленного Ди-

кампом.
Но больше всего поразили меня экзамены. Оказалось,

сдать экзамен в нашем «высшем учебном заведении» легче,

чем в гимназии ответить урок. Почти все профессора посту¬

пали так: складывали в алфавитном порядке зачетные книж¬

ки, открывали первую и велели владельцу рассказывать курс

семестра с начала. Пока семинарист отвечал, преподаватель

неспеша расписывался в зачетке, брал другую и просил про¬

должать следующего. Третьему не нужно было и говорить: он

сам начинал с того абзаца, на котором остановился предыду¬

щий семинарист. Профессор не задавал никаких вопросов и

почти не делал замечаний, разве что студент начинал нести

явную околесицу.
Подготовка к экзамену шла тут же. Семинаристы заранее

рассчитывали, кому какая тема достанется, пробегали кон¬

спекты (собственные или позаимствованные у соседа) и,
68

когда подходил черед, выкладывали свежие знания. Случа¬

лось, что кто-нибудь рассказывал больше, чем предполагалось.

Тогда следующий, ничтоже сумняшеся, повторял ответ това¬

рища, и все сходило гладко. Семинариста, который не решал¬

ся на такой маневр и продолжал дальше, путая карты готовя¬

щимся к ответу, ожидало единодушное осуждение коллег.
Весь курс отвечал в течение часа или двух: все получали

отметки не ниже пятерки или четверки. Так «экзаменовали»

архиепископ И. Сквирецкас, Б. Чеснис, М. Моркялис, И. Меш-

каускас и другие. Но и те профессора, которые не придер¬

живались привычного метода, как правило, не проваливали

ни одного семинариста.
При подобных требованиях не могло быть и речи о

сколько-нибудь серьезных занятиях. Все зависело от нашей

доброй воли. Если юноша серьезно относится к священству,

он учится прилежно. Но если его не интересуют науки, он и

так получит диплом об окончании высшего учебного заведе¬

ния почти без усилий. На нашем курсе был студент, окончив¬

ший семинарию, совершенно не занимаясь. Мне довелось год

жить с ним в одной комнате. Ссылаясь на слабое здоровье,

он выхлопотал себе различные льготы, в том числе разреше¬

ние заниматься лежа в постели. Этим позволением он поль¬

зовался весьма усердно: постоянно валялся на боку, почиты¬

вая романы или отсыпаясь. Экзамены за него сдавал более

способный и смекалистый приятель, который, сидя за спиной

лентяя, подсказывал все, что нужно. Профессора то ли не за¬

мечали «дружеской помощи», то ли притворялись невидя¬

щими.
TRANSEAT...
В большом ходу у нас было словечко «transeat», что при¬

мерно соответствует русскому «обойдется».
Допустим, семинаристу нужно в город. Он отпрашивается

у вице-ректора, но «вице» сегодня не в духе и отказывает. Что

делать? Спорить? Идти к ректору?
—	Transeat... — думает юноша и смиряется. Ведь для чело¬

века, пожелавшего стать священником, очень важно быть по¬

слушным и покорным или по крайней- мере казаться таким в

глазах начальства. Любое противоречие, малейшее недоволь¬

ство расцениваются как signum malum — дурной знак, ставя¬

щий под сомнение достоинства будущего священника. Лучше

махни рукой: обойдется...
69

Или, допустим, церемониарий назначил тебя прислуживать

вне очереди. Лучше не петушись, брат, смолчи, ибо в против¬

ном случае он доложит кому следует о твоей несговорчивости.

Transeat...
Не по этой ли самой причине семинаристы обычно не за¬

дают вопросов, особенно таких, которые связаны с основами

вероучения и могут насторожить профессора: уж не пахнет ли

здесь крамольным «критицизмом»? Как в нравственном бого¬

словии, так и в догматическом, как во введении в священное

писание, так и в других «святых дисциплинах» полным-полно

положений, вызывающих сомнение даже у глубоко верующих

семинаристов. Казалось бы, только на лекциях и рассеять эти

сомнения, только в духовном учебном заведении и разобраться

досконально во всех проблемах вероучения. Но нет! Не стоит

затрагивать таких вопросов. Начнешь высказывать свое мне¬

ние, станешь выяснять темные места — обратишь на себя

внимание начальства. Тобой заинтересуются, но не как иска¬

телем истины, а как нетвердым в вере семинаристом, челове¬

ком критического склада ума и, следовательно, неподходящим

кандидатом в ксендзы.
Так что, коль возникнет сомнение, думай сам, выясняй соб¬

ственными силами, а еще лучше — вовсе не думай, молись,

дабы господь укрепил тебя в вере. Это самый надежный путь

к священству, а иные дорожки скользки и рискованны. Махни

рукой: обойдется...
Правда, помню один-единственный случай, когда семина¬

рист все-таки осмелился задать вопрос и, мало того, вступил

в спор — да еще с кем! — с самим вице-ректором! Было это

так. Вице-ректор каноник С. Иокубаускис любил время от вре¬

мени поучать нас сверх программы. Чаще всего он давал нам

уроки благочестия, «хорошего тона»: указывал, где и когда

семинарист, встретив самого ректора семинарии, не только

может, но и должен не заметить его и не поздороваться;

объяснял, что именно духовному лицу не подобает делать пра¬

вой рукой, которой он причащает верующих, прикасается к

телу Иисуса Христа. Каноник строго наказывал, чтобы брюки

ни в коем случае не выглядывали из-под сутаны и не вызывали

суетных мыслей у богомолок (поэтому мы заправляли шта¬

нины в носки).
Однажды Иокубаускис вздумал растолковать нам отноше¬

ние церкви к смертной казни. Он доказывал, будто католиче¬

ская церковь имела все основания признать в средние века за

государством право сжигать на костре грешников, осужден¬
70

ных инквизицией, а в наше время справедливо признает за

властями право карать смертью опасных преступников и ре¬

волюционеров. Семинарист Антанас Иокубайтис принялся

возражать канонику и выразил глубокое возмущение тем, что

церковь, проповедуя божью заповедь «не убивай», сама же

грубо попирает ее.
Тогда вице-ректор снова пустился в пространные рассужде¬

ния: дескать, в некоторых случаях не только можно, но и дол¬

жно физически уничтожить преступника, отсечь его, как гнию¬

щий член, чтобы он не заразил весь общественный организм.

Проговорив добрых полчаса и исчерпав все доводы, каноник

сделал многозначительную паузу и спросил:
—	Теперь, надеюсь, все ясно?
—	Ясно, да непонятно! — громко ответил Антанас.
Его бунтарство, сказать по правде, недорого стоило: Иоку¬

байтис уже прошел посвящение в иподиаконы и его не могли

выгнать из семинарии.
ОБЛАЧЕНИЕ
Первое значительное событие в жизни семинариста — обла¬

чение в сутану. До праздника всех святых, то есть до первого

ноября, новички ходят в своей одежде. Пока семинарист еще

не ознакомился как следует с уставом, распорядком и обыча¬

ями новой жизни, его считают недостойным носить форму ка¬

толического священнослужителя. И хотя для меня семинария

с первых же дней стала родным домом — все мне здесь нра¬

вилось, я охотно и ревностно соблюдал устав,— тем не менее,

пока на мне была обычная одежда, я ощущал себя чужаком.

Должно быть, так же чувствует себя солдат в казарме, пока

ему не выдадут обмундирование.
Поэтому все новички с нетерпением ждут облачения.
Некоторые, уверенные в своем призвании юноши привозят

готовую сутану, другие — таких большинство—шьют ее в се¬

минарии, кое-кто покупает одеяние у исключенных из семина¬

рии или бросивших ее.
Процесс облачения не сложен. В канун праздника всех

святых новички после ужина приходят в костел с сутаной в

руках. Духовник произносит краткую проповедь и кропит оде¬

яние святой водой, творя соответствующую моЛитву. Вот и

все. К вечерне новички являются еще в мирском платье; лишь

на следующий день они надевают сутаны и окончательно сли¬

ваются с черной массой питомцев семинарии.
71

Правда, поначалу непривычное одеяние стесняет: сутана

мешает ходить, в ней неудобно преклонять колени, а еще

труднее вставать: непременно наступишь на подол. Новичок

спотыкается, краснеет, а «старички» знай посмеиваются! Но

это продолжается недолго: семинарист вскоре свыкается с но¬

вой одеждой.
Для меня день облачения стал памятным. И не только по¬

тому, что я наконец почувствовал себя полноправным питом¬

цем семинарии, а скорее из-за церемоний, которыми обстав¬

ляется это событие.
Прежде всего старшие семинаристы поздравляют новых

братьев, желая им божьего благоволения и счастливого дости¬

жения цели — священнического сана. За приветственными

словами следуют рукопожатия, поцелуи; новооблаченным да¬

рят в память об этом дне образок или религиозную книгу с

соответствующей надписью.
Затем все новооблаченные отправляются с коллективным

поздравлением к руководящей троице. Тут один из семинари¬

стов произносит речь о решимости, чаяниях и надеждах

юных левитов, начальственное лицо выступает с ответным

словом. Помню, ректор говорил, что с нынешнего дня священ¬

ническое одеяние отчасти уравнивает нас со всеми иерар¬

хами. И хоть мы еще миряне, сутана превращает нас в глазах

людей в священников, а посему нам самим надлежит чувство¬

вать себя принятыми в достославное духовное сословие.
После чего молодых людей угощают печеньем, фруктами,

конфетами.
Все это еще более подогревает торжественное настроение

новичков.
Признаюсь, что, несмотря на все уважение к сутане, она

все-таки с первого же дня превратилась для меня в миниа¬

тюрную тюрьму. Ведь это одеяние стесняет не столько физи¬

ческие движения, сколько духовную свободу. Я был в рас¬

цвете юности, а молодость хочет бегать, прыгать, куролесить.

Студентом я, не стесняясь, перемахивал через изгороди, бро¬

дил где заблагорассудится. А новое одеяние наложило запрет

даже на эти, казалось бы, совсем невинные порывы. Скакать

через забор, подобрав сутану, неприлично и смешно. Пу¬

стишься, не разбирая дороги, с песней через поля — сразу

привлечешь внимание всей округи: «С чего бы это ксендз при¬

нялся горланить?.. Уж не нализался ли?».
Словом, сутана постоянно напоминает о благолепии, при¬

личествующем духовной особе.
72

Что же это, как не своеобразная тюрьма, из которой вы¬

свобождаешься лишь перед сном?
Тем не менее я исправно отбывал «заключение» со дня

первого облачения до последнего года войны, когда литов

ские ксендзы, словно по уговору, перестали носить сутаны.

Даже на каникулах, в родной деревне, я привычно влезал в

черную кутузку. И только на последних курсах, следуя при¬

меру других семинаристов, изредка осмеливался в будни на¬

рушить это правило.
КАНИКУЛЫ
Отдыхали мы в рождественские, пасхальные и летние ка¬

никулы. Напутствуя нас перед отъездом домой, воспитатели

настоятельно подчеркивали, что в духовной жизни никогда

не должно быть перерывов, что режим следует соблюдать и

во время каникул: читать все положенные утренние и вечер¬

ние молитвы, каждое утро погружаться в душеспасительные

размышления, по вечерам заниматься духовным чтением и ис¬

пытанием совести, по воскресеньям и в праздники, а тем, кто

живет поблизости от костела, ежедневно присутствовать на

богослужении, каждые две недели исповедоваться и т. д.
На время каникул контроль за семинаристами переходит к

настоятелям приходов: они должны следить, чтобы юноши

соблюдали благочиние. Осенью семинаристы представляют

начальству в запечатанном конверте testimonium honestatis —

свидетельство настоятеля о поведении.
...Дома все встретило меня, как старого друга: и родные

поля, и извилистая тропинка, бегущая по лугу, и милая изба,

и глинобитный пол, и пес, который прыгал вокруг меня, но¬

ровя лизнуть в лицо. Все было таким же, как несколько ме¬

сяцев назад, кроме самого дорогого — отношения домашних.
В первый же день я почувствовал: что-то изменилось, что-

то не так. Конечно, любовь матери, сестры и брата не только

не уменьшилась, а (если это было возможно) стала большей.

Но теперь она дополнялась уважением к духовному лицу.

А это уже создавало определенное расстояние между мной и

домашними, чего не было прежде и что было для меня и сейчас

нежелательно и неприятно. Раньше я был здесь Ибнукасом, а

теперь *— «ксендженька». Раньше я помогал в хозяйственных

работах, и если сам «не догадывался», мать просила, а то и

велела мне браться за вилы. Теперь же родные избегали моих

услуг. Сколько страха натерпелись домашние, когда я, сняв
73

«священное одеяние», вызвался разбрасывать по полю навоз:

не дай бог, соседи увидят!
Так между мной и дорогими мне людьми встало священ¬

ство и сразу же вызвало отчуждение, которое не удалось

растопить даже впоследствии, когда я оставил духовное со¬

словие.
АЛТАРЬ ВБЛИЗИ
В католических храмах большой алтарь отделен от осталь¬

ного помещения оградой. Здесь, в так называемой пресвитер¬

ской, имеют право находиться только ксендзы и прислужива¬

ющие; миряне допускаются сюда лишь в исключительных слу¬

чаях. Значит, сама церковь отделяет их барьером от духо¬

венства и «святая святых» (так в Ветхом завете именуется

главная часть молельни). Это, безусловно, делается с целью

повысить авторитет священника в глазах прихожан, придать

обрядам, вершащимся в пресвитерской, мистическую таинст¬

венность. Одновременно ограда не дает мирянам возможности

разглядеть некоторые детали, украшающие религию так же,

как прыщи лицо.
Семинарист—гражданин пресвитерской. На каникулах он

прислуживает ксендзу, а после посвящения в диаконы сам

выполняет некоторые обряды. Так что у него есть возмож¬

ность узреть вблизи алтаря кое-что недоступное мирянам.
Правда, оборотную сторону медали видят так же причет¬

ники и служки, но они чаще всего не имеют представления о

том, как должно быть «по правилам». А семинарист уже раз¬

бирается в литургических правилах и замечает, насколько они

соблюдаются.
Во время первых летних каникул многое неприятно уди¬

вило и огорчило меня.
Настоятеля нашего прихода Юозенаса прихожане любили

за простой, негордый нрав, за гостеприимство. Правда, кое-

кому не нравилось, что он чересчур быстро служит мессы и

требы, произносит слишком короткие проповеди, не дает каю¬

щимся мешкать у исповедальни. Но другие и в этом усматри¬

вали положительную сторону:
—	По крайней мере, не томит людей.
Ксендз должен ежедневно читать бревиарий1. Со вре¬

менем эта обязанность становится страшной обузой. Тем не
1 Бревиарий — специальный молитвенник для католических священ¬

ников.
74

менее церковь строго требует, чтобы священник ежедневно

прочитывал все положенные молитвы, не пропуская ни одной.
Ксендз легко может скрыть от посторонних глаз упущения

по этой части: миряне не заметят, читает он бревиарий или

нет. Но от семинариста такого греха не утаишь! Воспитанник

духовного учебного заведения, которому также положено чи¬

тать бревиарий, легко обнаружит, сколь ревностно священ¬

ник исполняет свой долг.
Первое же знакомство с закулисной жизнью ксендзов по¬

трясло меня, Непреклонного в исполнении правил семина¬

риста: настоятель не читает бревиария! Золотообрезная книга

всю неделю пылится в ризнице и извлекается оттуда только

к воскресной вечерне, когда без нее нельзя обойтись.
Это был для меня тяжелый удар. Я уже поднаторел в бо¬

гословии настолько, чтобы разобраться в положении. Ксендз,

не читающий бревиария, берет на свою совесть тяжкий грех.

А грешник не имеет права совершать религиозные обряды,

ибо это новый тяжкий грех! У меня волосы встали дыбом: на

моих глазах ежевоскресно творится кощунство на кощунстве,

святотатство на святотатстве!
Между тем я не замечал, чтобы ксендз Юозенас был оза¬

бочен этим обстоятельством. Напротив, он выполнял все об¬

ряды без всякого почтения к священным предметам церков¬

ного обихода и без малейшего душевного подъема. Он почти

не скрывал нетерпения, желания как можно быстрее отде¬

латься от своих обязанностей и улизнуть из храма.
У меня набралось немало фактов, свидетельствовавших о

небрежении настоятеля. Скатерти на алтаре грязны, облатки 1

черствеют месяцами, хотя по правилам их следует менять каж¬

дые две недели. Часть их отсырела, заплесневела и накрепко

пристала к ковчегу, так, что их надо было отковыривать ног¬

тем. Согласно канонам, в таких случаях в облатках уже бог не

пребывает, следовательно, священник причащал верующих не

мистическим телом Христа, а обыкновеннейшими пресными

лепешками...
Мало того. Один из знакомых ксендзов выслушал в пре¬

стольный праздник исповедь экономки Юозенаса и выболтал

мне ее тайну.
Еще один удар...
Невольно возник вопрос: а верит ли вообще настоятель

Юозенас? Если да, то почему поступает как безбожник?
1 Облатки — пресные лепешки, которыми католический священник при¬

чащает верующих.
75

А если нет, почему не отречется от сана? Разве не лучше быть

бухгалтером в любом учреждении, чем священником-лицеме-

ром?
Я долго и безуспешно ломал голову над этой проблемой.

В конце концов примирился с мыслью, что такие явления не¬

понятны, но неизбежны, подобно предательству апостола

Иуды.
«Господь ведает, что творит,— успокаивал я себя.— Нам

остается только дивиться тому, как «непостижимы судьбы его

и неисследимы пути его»!»
«Не стану ли и я когда-нибудь таким же, как этот лжепа-

стырь?» — иногда вопрошал я себя. И уйеренно отвечал:

«Нет!» Я не сомневался, что Юозенас избрал священство либо

из соображений корысти, либо по принуждению родителей.

Он пошел в ксендзы без призвания, вот и все. Но тот, кто ста¬

новится левитом по призванию, не может быть плохим ксенд¬

зом. Правда, в семинарии говорили, что можно якобы утра¬

тить призвание, но мне это казалось невероятным.
Иногда бывает трудно найти призвание (как случилось,

скажем, со мной), но утратить его? — это уж слишком неве¬

роятно. Если человек, преодолев все препятствия, наконец на¬

ходит истинный путь, как же он может потом сбиться с него,

столь дорогого и желанного? Тем более, когда речь идет о

ксендзе, который так близко общается с богом! Ведь господь

через таинство священства беспрестанно сообщает ему благо¬

дать. Иначе говоря, сам всевышний постоянно опекает своего

избранника, помогая ему быть достойным пастырем!
Так что, хоть я и стал свидетелем непонятной душевной

трагедии, будущее представлялось мне только в светлых то¬

нах. «Si deus nobiscum — quis contra nos?» 1 — доверчиво по¬

вторял я слова духовника, учившего во всем полагаться на

бога, который всегда приходит на помощь человеку, когда тот

приступает к благородному святому делу.
поэзия И МУЗЫКА
Религия стремится подчинить себе в первую очередь чув¬

ства верующих. Она добивается эмоционального воздействия

на человека. Различные, религии выработали целую систему

разжигания религиозных страстей. Большая роль при этом от¬

водится искусству. Можно с уверенностью сказать, что, если
1 «Если бог с нами — кто против нас?» (лат.)
76

бы в семинарии, этом физическом и духовном узилище, пол¬

ностью отсутствовали поэзия, музыка, не многие выдержали

бы строгость режима.
Взять хотя бы Библию. В целом она слишком наивна и

скучна для современного человека. Но сколькр в ней образ¬

ных, действующих на воображение преданий, сильных, устра¬

шающих пророчеств; сколько в этой книге удивительной фан¬

тастики, перлов фольклора, сколько искренней лирики! Даже

неверующий с интересом читает Библию. Что же говорить о

тех, для кого о\’а — священное писание, завет самого господа

бога! На верующего человека ее литературные красоты дей¬

ствуют во сто крат сильнее. Начни он читать Библию подряд,

это занятие утомило бы и отвратило его от книги. Но когда

ему преподносятся тщательно подобранные выдержки—эф¬

фект совершенно иной.
Пройдут тысячи лет, человечество давно забудет о рели¬

гии, но псалмы Давида, например, навсегда сохранятся, как

прекраснейший образец поэзии, как изумительный памятник

творчества древних израильтян.
Нет, недаром церковь включила псалмы в бревиарий. Она

знала, что делает! В течение недели ксендз прочитывает

150 псалмов, а самые замечательные из них повторяет еже¬

дневно. Правда, слова, которые не сходят с уст, постепенно

тускнеют, теряют свежесть. Поэтому священники со временем

уже не замечают поэтичности стихов, но зато заучивают их

наизусть и ловко вставляют в проповеди и беседы.
Много прелести придает псалмам звучный латинский язык.

Разумеется, когда их исполняет приходский органист, кото¬

рый в спешке коверкает слова и перевирает мелодию, вместо

произведения искусства получается жалкая пародия. Но ко¬

гда поет слаженный хор семинаристов, не опуская ни слова,

ни слога, не нарушая тона, когда внимает человек, знающий

язык,— вот тогда-то и выявляется вся прелесть псалмов.
Церковные торжества начинаются ранней вечерней.
Представьте себе Каунасскую базилику чудесным май¬

ским вечером, в канун праздника тела господня *. Алтарь укра¬

шен живыми цветами, иллюминирован множеством свечей и

электрических лампочек, в узкие окна льются косые лучи за¬

ходящего солнца, от алтаря исходит благоухание цветов и

ладана. Друг против друга на скамьях пресвитерской сидят
1	Католический церковный праздник, посвященный таинству причаще¬

ния. Установлен в XIII в. папой Урбаном IV. Отмечается в первый четверг

после недели св. троицы.
77

семинаристы в белых стихарях. В сопровождении могучей му¬

зыки органа они заводят 147-й псалом: «Хвали, Иерусалим,

господа; хвали, Сион, бога твоего...»
Эти стихи призывают израильтян славить господа, кото¬

рый явил так много добра своему избранному народу. Като¬

лическая религия дает псалму переносное толкование* мол,

пророк Давид призывает церковь восславить бога, который не

скупится на милости для нее.
Семинарист, поющий этот псалом, не только находится под

воздействием прекрасной мелодии, но и переживает каждое

слово: он чувствует себя тем молодым левитом, которого все¬

вышний призвал в слуги свои и руками которого собирается

в недалеком будущем оделять людей благодатью.
Если лишить костелы музыки органа и хорового пения,

если заставить ксендзов творить молитвы не вслух, а про

себя, молча совершать обряды,— какими мрачными и скуч¬

ными станут службы, насколько меньше будет посетителей в

храмах!
Значительная часть обрядов сопровождается пением, музы¬

кой— и не какой-нибудь, а самой лучшей. Моцарт, Гендель,

Гуно, Бах* Бетховен и многие другие великие композиторы

создали для церкви бессмертные шедевры, которые не пере¬

станут звучать в концертных залах и после того, как на свете

не останется ни одного священника и ни одного верующего.
Чем более развит человек, тем восприимчивее он к музыке,

тем лучше понимает ее. Семинаристы в той или иной степени

развитые люди. Поэтому церковная музыка и пение играют

важную воспитательную роль в духовных семинариях и в

то же время доставляют будущим пастырям огромное эстети¬

ческое наслаждение.
Среди семинаристов всегда есть несколько способных пиа¬

нистов. Их назначают регентами и органистами. Со мной

учился П. Ясас. Он свободно исполнял сложные творения из¬

вестных композиторов, а иногда осмеливался «осквернить»

орган «профаническими» произведениями. Каноны требуют,

чтобы в храме исполнялась только церковная музыка. Но наш

духовник не отличался изощренным слухом, и Ясасу такое

самочинство сходило с рук. Я был верен всем установлениям,

но в этом случае не считал грехом восхищаться светской му¬

зыкой и хвалил Ясаса за прекрасное исполнение. Особенно

прелестно звучали на органе «Грезы» Шумана, «Баркаролла»

из оперы Оффенбаха «Сказки Гофмана» и «Серенада» Шу¬

берта.
78

КУЛЬТ ДЕВЫ МАРИИ
Когда наш хор впервые запел при мне литанию деве Ма¬

рии, я почувствовал себя на седьмом небе. Слезы неудержимо

полились из глаз, а по спине прошел приятный* холодок.

Я стоял на коленях, устремив взор на прекрасный образ Ма¬

рии, и не чуял земли под ногами: казалось, я бесплотным ду¬

хом возношусь в молитвенном экстазе.
В тот вечер я записал в дневнике:
«За единый миг такого неземного блаженства можно от¬

дать половину жизни...»
Майские молебны являются как бы некоторой компенса¬

цией за то, что лучшее время года—весну — семинаристам

приходится проводить взаперти.
Богомольные женщины круглый год украшают алтарь, а

в мае он буквально утопает в цветах и зелени. Тонкий аромат,

смешанный с запахом мерцающих восковых свечей и ладана,

навевает настроение, хорошо знакомое ксендзам и семина¬

ристам, ежедневно пребывающим вблизи алтаря.
' В семинарии я ещё не понимал, что поэтизация богома¬

тери начала особенно усиливаться с введением целибата, но

для меня не было тайной присутствие в культе девы Марии

эротического элемента. Если женщин культ приснодевы при¬

влекает лишь эстетическо-поэтической стороной, то мужчи¬

нам, особенно ксендзам, он доставляет также эротическое на¬

слаждение. Кстати, католическая церковь не запрещает своим

служителям предаваться ему. Мне довелось читать произве¬

дение одного аскета, который утверждает, что любовь к Ма¬

рии, не заключает в себе ничего греховного и предосудитель¬

ного. Напротив, дескать, чувство к чистейшей и целомудрен¬

нейшей деве-матери облагораживает, ибо ксендз восторгается

не земной женщиной, а обобщенным идеалом, тем, что Гете

назвал «вечно женственным», что возносит человека к богу.

Не удивительно, что во многих приходах в спальнях ксенд¬

зов можно видеть копии мадонн кисти Рафаэля, Мурильо

и других выдающихся художников, изображения правед¬

ниц.
В мое время в семинарии была очень популярна святая

Тереза — французская монашенка, незадолго до того канони¬

зированная церковью. Рано умершая святая была красавицей,

и образки, сделанные по ее фотографии, получили широкое

распространение; чуть ли не у каждого семинариста висел над

кроватью портрет этой девушки.
79

Почитание святой Терезы по сути ничем не отличается от

почитания девы Марии: это все та же тяга к «вечно женствен¬

ному».
Один из профессоров семинарии — иезуит — так распрост¬

ранялся на эту тему:
—	Целибат ничуть не ущемляет меня: ведь есть Мария.

Она всегда в моем сердце, часто беседую я с ней. Скажем,

надо подготовить проповедь. Я закуриваю папиросу, сажусь

перед образом приснодевы, говорю: «Мария, помоги мне!» —

и начинаю импрозизировать, представляя, что предо мной не

картина, а сама богоматерь, которая слушает меня и дает со¬

веты, указания, замечания...
По словам иезуита выходило, что ксендз якобы находится

в лучшем положении, чем мирянин. Последний имеет дело с

простыми дочерьми земли, грешными евами, которые достав¬

ляют возлюбленным не только радость, но и разочарова¬

ния, страдания, муки ревности. А избранница священника —

непорочная дева Мария — всегда верна, всегда любит,

всегда с ним, как истинное воплощение «вечно женствен¬

ного».
Кстати, впоследствии, став профессором духовной семина¬

рии, я узнал иезуита поближе и выяснил, что вечно женст¬

венной Мариц ему все-таки не хватало. В погоне за преходя¬

щей женственностью он охотно заглядывал ко многим каунас¬

ским дамам...
МОЯ ЛЮБОВЬ
Может ли юноша не любить? Нет, не может! Ему непре¬

менно нужен объект грез и томления.
Если при поступлении в семинарию я был влюблен в

идеал священства, то теперь мое чувство конкретизировалось:

я отдал сердце святой Терезе.
Терезушка (будем называть ее так, как принято у ксенд¬

зов) росла в очень набожной семье. Она была младшей из

пяти сестер. Старшие сестры ушли в монастырь, и Терезушка

тоже с малых лет мечтала последовать их примеру. Когда де¬

вушке исполнилось шестнадцать, она ушла в монастырь кар¬

мелиток, славившийся строгим уставом. Суровый режим бы¬

стро надломил здоровье Христовой невесты, и она умерла

двадцати четырех лет от роду.
Терезушка обладала несомненным поэтическим даром. Всю

страсть юного сердца она посвятила, если так можно выра¬
80

зиться, «вечно мужественному» — богочеловеку Иисусу

Христу.
Ее автобиографию, под названием «История одной души»,

подарила мне на прощание Бируте. «История^ одной души»

стала для меня в семинарии настольной книгой, второй Биб¬

лией. Изящный, поистине французский стиль, а главное —

поразительный религиозный энтузиазм, необычайная сила

любви Терезушки к идеальному образу Иисуса Христа произ¬

вели на меня очень сильное впечатление.
Чтобы понравиться «небесному жениху», Терезушка само¬

забвенно воспитывала в себе христианские добродетели:

самоуничижение и покорность, вела строго аскетическую

жизнь.
Терезушка была очарована Иисусом, а я увлекся ею и, в

свою очередь, старался понравиться святой, следуя ее при¬

меру. Я тщательно контролировал все свои действия, речи и

помыслы, чтобы наилучшим образом усвоить христианские

добродетели.
Поскольку Терезушка, желая побыстрее утвердить во всем

^ире учение Христа, особенно усердно хлопотала перед богом

за проповедников католической веры — миссионеров (за что

церковь объявила ее святой покровительницей миссионеров и

ксендзов), я старательно готовился к пастырской деятель¬

ности, рассчитывая тем самым завоевать ее благосклонность.
Тот, кто сам не переболел религией, вероятно, не поймет

меня: все это может показаться слишком наивным, даже

глупым. Но ничего не поделаешь. Вера нередко доводит и до

больших глупостей. И то, что людям, чуждым предрассудков,

кажется несусветной чушью и бессмыслицей, представляет

собой величайшую силу религии. С этой силой нельзя не счи¬

таться, а успешно бороться с ней можно, только хорошо по¬

няв и оценив ее.
ВОСПИТАНИЕ ЦЕЛОМУДРИЯ
Христианство, как и все современные религии, презирает

женщину, считает ее существом низшего порядка, наделен¬

ным особым умением совращать и сбивать мужчин с пути

истинного. Ведь согласно Библии, дьявол не сумел собствен¬

ными силами ввести во грех первого человека, мужчину по

имени Адам. Тогда нечистый использовал в качестве орудия

первую женщину — Еву — и добился цели.
6	И. Рагаускас
81

Согласно христианскому учению, все зло в мире идет от

женщины, в то время как все величайшие милости бога до¬

стаются человечеству через мужчин — Христа и священников.
С введением для католических ксендзов целибата нена¬

висть церкви к прекрасному полу усилилась, ибо женщина

превратилась в губительницу духовного призвания. Поэтому

в семинариях особенно стараются привить воспитанникам

такую добродетель, как целомудрие. «Закалять» семинари¬

стов помогают все наставники, но особое усердие проявляют

духовники. На медитациях, беседах и реколлекциях они то и

дело восхваляют целомудрие и всячески стараются отвратить

юношей от дочерей Евы — опаснейшего врага духовенства.
Ввиду отсутствия каких-либо разумных аргументов в

пользу вечного целомудрия прибегают обычно к более чем

сомнительному средству: говорить о женщине только с пре¬

зрением и ненавистью, вселять в сердца семинаристов страх

перед женским полом. Наш духовный наставник, грубоватый

монах-марианец \ поучая нас, называл женщин евами, исча¬

дием сатаны, а того чаще — козами. Некоторые семинаристы

даже возмущались этим:
—	Неужели у него нет ни сестер, ни матери?!
Один остряк однажды заявил: — Наш духовник, очевидно,

без пупа... (По мнению некоторых христианских писателей,

наши прародители Адам и Ева не обладали пупами: ведь они

не рождены женщиной, а собственноручно созданы богом.)
Подобная тактика воспитателей служила семинаристам

постоянной мишенью для острот. Так, подходит дежурный к

одному из своих коллег и торжественно возглашает:
—	Gaudium magnum annuntio tibi, frater dilectissimel2

Поспеши в приемную — к тебе приехала кирпичина!
Товарищи, стоявшие поблизости, покатились со смеху.

«Кирпичина» на семинарском жаргоне обозначало «девушка».

А пошло это вот откуда. Духовник однажды поучал нас:
—	Будьте совершенно холодны к девицам. Взирайте на

них с таким же равнодушием, как, допустим, на...— тут ксендз

в поисках подходящего предмета для сравнения глянул в

окно и, увидев кирпич, закончил —... как на кирпичину.
С того дня мы называли девушек не иначе как «кирпи¬

чинами».
1	То есть член ордена марнан. Цель ордена — миссионерская деятель¬

ность среди различных слоев населения.
2	«Великую радость сообщаю тебе, возлюбленный брат!» (лат.)у
82

Мне, как и другим семинаристам, были непонятны нескры¬

ваемое презрение и ненависть наставника к женщинам. Лишь

впоследствии, когда я стал священником и познакомился со

многими представителями этой профессии, мне стало ясно, по¬

чему ксендзы так дружно поносят супругу Адама.
НАШИ ОРГАНИЗАЦИИ
В семинарии существуют свои организация, так называе¬

мые религиозные братства: «Почитатели святых тайн», «Апо¬

стольство молитвы» и другие. Пожалуй, самым популярным

среди них является «Братство живых четок».
Моление по четкам состоит из трех разделов, по пяти

«тайн» каждый. В «тайну» входят одна молитва «Отче наш»

и десять «Богородице дево, радуйся». «Тайной» такая группа

называется потому, что верующий во избежание скуки, неиз¬

бежно сопутствующей однообразному повторению молитв,

обязан размышлять о соответствующем событии из жизни

Христа или богоматери, например о рождении и страстях спа¬

сителя, вознесении Марии и пр.
Несмотря на такое искусственное «самовзбадривание»,

перебирание костяшек остается все-таки чрезвычайно нудным

занятием. Механическое повторение одних и тех же слов спо¬

собно, вероятно, вывести из терпения самого господа бога, не

говоря уже о молящихся. Поэтому придуман еще один способ

разнообразить моление. Собирается группа из пятнадцати

человек — «венок», и каждому на неделю или месяц пору¬

чается по одной «тайне», так что в сумме получаются полные

четки. Проходит установленный срок, и участники группы

меняются «тайнами».
Подобная «рационализация» дает церкви возможность

убить сразу двух зайцев: поддержать религиозный дух верую¬

щих, а главное — укрепить чувство солидарности католиков и

покорность духовным руководителям, что называется «sentire

una' cum ecclesia» — «чувствовать воедино с церковью». Ксен¬

дзы стараются всемерно упрочить тесную связь верующих

с церковью, контролируя совместные чтения и руководя

ими.
«Братства живых четок» весьма распространены среди се¬

минаристов, почти каждый из них входит в такое содруже¬

ство. Однако то, что получает всеобъемлющий характер, те¬

ряет исключительность. А ведь любая организация стремится
6*
83

прежде всего сплотить людей, выделяющихся своей сознатель¬

ностью, дисциплиной и решимостью к действию. Превратив-

шись в массовое объединение, «Братство живых четок»

утратило свою эффективность.
Изведав за два года глубины семинарской жизни, я стал

тосковать по подлинному апостольскому духу. Истинно на¬

божными, несокрушимыми в вере, серьезными, преданными

всем сердцем идее священства оказались лишь отдельные

юноши. Большинство же были далеко не такими, какими хо¬

телось бы видеть питомцев духовного учебного заведения —

избранных и призванных богом наставников и руководителей

человечества, будущих офицеров католической церкви.
Я много размышлял об этом на каникулах и пришел к вы¬

воду: нужно создать общество, пусть даже небольшую группу,

которое более ревностно заботилось бы о своей духовной куль¬

туре и со всем тщанием готовилось к священству. Я обдумал

даже устав такого товарищества, его структуру и т. д.
По возвращении в Каунас я намеревался тотчас же взяться

за исполнение своего замысла. Но однажды один из воспитан¬

ников последнего курса пригласил меня на прогулку и, взяв

с меня слово сохранить наш разговор в строжайшей тайне,

заявил:
—	Думаю, для вас не секрет, что наша альма 1 основа¬

тельно заражена скверной: большинство питомцев всего

лишь кавалеры в сутанах и мало заботятся о делах церкви.

С другой стороны, и начальство вместо отеческой опеки ис¬

пользует казарменные методы...
Мое сердце учащенно забилось.
—	Значит, семинаристам необходимо прибегнуть к соот¬

ветствующим мерам самовоспитания...— продолжал диакон.
—	Вы предвосхитили мои мысли,— перебил я.— Я тоже

пришел к выводу о необходимости учредить кружок самовос¬

питания.
—	Учреждать такой кружок нет нужды,— улыбаясь отве¬

тил собеседник,— он давно существует.
Я в полном недоумении уставился на коллегу.
—	Да, да! Существует! И не со вчерашнего дня —уже не¬

сколько десятилетий!
—	Что вы говорите?! — воскликнул я.
—	Кружок был основан в царское время, кажется, Адома-

сом Якштасом-Дамбраускасом... Вначале его цели были иные:
1 Так семинаристы называют свое учебное заведение.
84

сплочение литовцев и борьба с польским засилием. Когда

Литва обрела государственность, группа не распалась, но

цели ее изменились. Кружок превратился в организацию

нравственного воспитания семинаристов.
Я жадно внимал словам приятеля.
—	Самое главное,— продолжал он,— общество функцио¬

нирует в полной тайне — нашему начальству ничего не изве¬

стно.
—	А разве никто из нынешних руководителей семинарии

не был членом кружка? — поинтересовался я.
Собеседник немного смутился.
—	Так или иначе, общество не поддерживает с ними ни¬

каких контактов, действует строго конспиративно. В кружок

принимают только того, чью кандидатуру единогласно поддер¬

живают все члены, и то лишь после взятия с него честного

слова никому не проговориться. Разумеется,— продолжал

старшекурсник,— если я вам рассказываю об этом, значит, об¬

щество уже единогласно одобрило вашу кандидатуру. Вам

предлагается войти в нашу группу.
Я с жаром потряс руку приятеля. Он продолжал:
—	Количество участников организации строго ограниченно:

всего пятнадцать человек. В начале каждого учебного года

принимается ровно столько новых членов, сколько выбывает

весной, после посвящения в ксендзы. Общество малочисленно

потому, что расширение состава неизбежно вносит в органи¬

зацию вялость, подрывает ее внутреннюю силу и ударную

мощь. К тому же число «пятнадцать» очень удобно для конспи¬

рации: кружок официально действует под видом одного из

«венков» «живых четок». Это позволяет нам открыто прово¬

дить свои собрания. Никому и в голову не приходит, что

«цветы» «венка» являются членами тайной организации,

штурмовиками семинарии. Наш покровитель — сам Иисус

Христос, Bonus Pastor1, поэтому мы называем себя пастори-

стами.
Я поинтересовался, кто входит в общество. Диакон при¬

нялся перечислять фамилии, а я только диву давался: он упо¬

мянул почти всех семинаристов, которых я предполагал во¬

влечь в свою группу. Показалось только странным, почему он

обошел Альбертаса Буткуса, которого уж никак нельзя было

не причислить к самым серьезным воспитанникам. Может,

его только сейчас будут вовлекать в кружок?
1 Добрый пастырь (лат.).
85

—	Ты прав, Буткус — усердный, прилежный семинарист,

но... его кандидатура не прошла,— пояснил приятель.— Боль¬

шинство побоялось допустить его в кружок. Альбертас абсо¬

лютно не считается с чужим мнением. Наша организация дей¬

ствует, так сказать, на демократических началах, а с Бутку-

сом мы бы скоро дошли до диктатуры...
В обществе действительно царил славный товарищеский,

я бы даже сказал, братский дух. Как приятно бывало встре¬

тить в толпе семинаристов члена кружка, обменяться с ним

многозначительным взглядом, ласковым словом. Пастористы

основное внимание уделяли воспитанию характера, шлифовке

его острых углов.
В ходу была дружеская критика. Председатель дает наказ

в течение двух недель наблюдать, скажем, за поведением X.:

как он ведет себя во время молитвы, в костеле, в трапезной, на

досуге, как работает, каковы его взаимоотношения с колле¬

гами. X. даже не предполагает, что товарищи неотступно сле¬

дят за ним, и потому ведет себя совершенно естественно.

Когда проходит назначенный срок, пастористы записывают

свои наблюдения, выводы и советы. Председатель, собрав от¬

четы, вручает их X., и тот с величайшим интересом присту¬

пает к чтению. Надо признать, что этот метод дружеской кри¬

тики был очень действенным: замечания товарищей поражали

меткостью и заставляли обращать внимание на такие недо¬

статки, которых сам за собой никогда бы не приметил.
Вместе с тем пастористы пытались воздействовать и на ос¬

тальных воспитанников, тактично предупреждая их при слу¬

чае, давая дружеские наставления.
Увы, уже тот факт, что кружок существовал много десяти¬

летий, а скверны в семинарии не поубавилось, убедительно

свидетельствовал: влияние общества на будущих священников

сводится к нулю.
Не прошло и двух месяцев с моего избрания в пастори¬

сты, как Альбертас Буткус вызвал меня однажды вечером на

прогулку и торжественно заявил:
—	Ксендз Ионас, назрела необходимость учредить органи¬

зацию, которая помогала бы руководству семинарии в подго¬

товке семинаристов к пастырской деятельности. Ты сам ви¬

дишь: большинство семинаристов — ни рыба ни мясо! Смот¬

ришь на них и не ведаешь, чьими апостолами они готовятся

стать — то ли Христа, то ли Вельзевула?..
—	Святая истина! — согласился я.
—	Я все лето размышлял об этом и решил объединить
86

всех прилежных семинаристов в одну небольшую организа¬

цию. В единстве — сила! Мы поможем друг другу блюсти

устав и попытаемся воздействовать на остальных. Я уже гово¬

рил по этому поводу с ректором, он поддерживает мой замы¬

сел. Нужно только, чтобы остальные питомцы не знали о ее

образовании. Как ты» относишься к этому, ксендз Ионас?
—	В принципе — положительно. Только стоит ли? Ведь

существует же «Братство живых четок»...
—	Если мы, как старые бабы, удовольствуемся лишь пере-

бирйЯием четок — толку не жди. Действовать надо! Наша

организация поначалу будет немногочисленной: хватит две¬

надцати человек. Ведь и Христос, учреждая свою церковь,

ограничился двенадцатью апостолами.
—	А кого ты наметил вовлечь?
Буткус принялся перечислять кандидатов, и я едва удер¬

жался от улыбки: он назвал почти всех пастористов...
Мне было неудобно отказываться от предложения, другим

приятелям — тоже. Все мы согласились войти в организацию

Буткуса. Он написал по-латыни устав на двадцати с лишним

машинописных листах. Покровителем кружка был избран ве¬

ликий богослов Фома Аквинский, и потому члены организации

назывались томистами !.
Было интересно наблюдать, как мы, пастористы, разой¬

дясь со своего собрания, снова «конспиративно» собирались,

на сей раз уже в качестве томистов, и, с трудом скрывая

улыбки, принимались совещаться заново.
Как и предполагалось, Буткус повел себя настоящим дик¬

татором. Поэтому «томизм» существовал только до тех пор,

пока Альбертас не окончил семинарию.
С ЗАКРЫТЫМИ ГЛАЗАМИ
Многих, вероятно, интересует, как относилось семинарское

начальство к социалистической революции, к укреплению со¬

ветской власти в СССР, к распространению коммунистиче¬

ских идей в Литве и во всем мире. Какие меры принимались,

чтобы превратить будущих священников в активных борцов

против социализма?
Казалось бы, эта актуальная проблема должна была

особенно заботить иерархов церкви, однако наше обучение
1	От «Томас» — «Фома».
87

и воспитание, по-видимому, велось так же, как полвека назад,

разве что вместо польского в семинарии повсеместно употреб¬

лялся литовский язык.
Конечно, близкое соседство Советского Союза и «комму¬

нистическая опасность» вызывали беспокойство католического

духовенства. Но, пожалуй, ни один из наших наставников не

верил, что в Литве может произойти социалистическая рево¬

люция и республика войдет в состав Советского Союза.
А коли так, зачем говорить семинаристам о социализме,

о коммунизме? К чему изучать мировоззрение, давно осуж¬

денное папами и идеологами христианства? Социализм враж¬

дебен вере и церкви, а советская власть—бич божий для

православного русского народа, бич, удары которого Литве,

как стране католической, не придется испытать. И потом, не

надо забывать утешительных слов Христа о католической

церкви, которая столь сильна и могуча, что пред нею не

устоят даже адовы врата!
Социологию мы не изучали, а преподаватели богословских

дисциплин не позволяли себе никаких отклонений от пред¬

мета. Духовный наставник ограничивался разговорами о

«сверхъестественном моменте», о божьей милости. Содержа¬

ние медитаций и проповедей состояло из изучения христиан¬

ских добродетелей и пропаганды средств спасения души —

молитв, таинств, умерщвления плоти. Ведущая мысль совмест¬

ных реколлекций всегда была одна и та же. Ее можно выра¬

зить в следующих вопросах и ответах:
1.	«Кто ты, человек?» — «Путник».
2.	«Откуда идешь?» — «От бога».
3.	«Куда идешь?» — «К богу».
На специальных реколлекциях говорилось о тех или иных

посвящениях, о пастырской миссии и добродетелях духовен¬

ства.
Периодической печати почти никто из нас не видел в глаза,

читальни, где бы можно было получить газету или журнал,

как невероятно это ни покажется, в семинарии не было. Лишь

некоторые старшекурсники с особого дозволения начальства

выписывали какой-нибудь католический еженедельник или

газету.
Иногда семинарию посещал какой-нибудь новопосвящен¬

ный ксендз, которому позволялось прочитать нам доклад. Но

во время этих исключительно редких выступлений молодой

пресвитер обычно делился с нами своими впечатлениями о

пастырской деятельности.
80

Мне только однажды довелось услышать в семинарии док¬

лад о Советском Союзе. Было это, если не ошибаюсь, в 1934

году. Группа литовских журналистов побывала тогда в СССР.

Один из инструкторов литовского центра «Католического

действия», принимавший участие в поездке, кое о чем расска¬

зал семинаристам. Его доклад, разумеется, был тенденциоз¬

ным: больше всего он говорил о том, как в стране Советов

«преследуют» религию и верующих. Однако заключительная

часть выступления была очень любопытна:
—	Мы несколько недель ездили по Советскому Союзу,

много повидали. Признаюсь, общее впечатление — ошеломля¬

юще! Страна так огромна, а размах и темпы ее материаль¬

ного и культурного прогресса столь велики!.. Наше «Католи¬

ческое действие» в сравнении с тем, что происходит тут же, у

нас под боком, кажется более чем смешным. Так лягушка

пыжится перед волом. Я вернулся из СССР в унынии. Грядет

день—возможно, он уже близок,— когда дохнет ветер с Во¬

стока и здание, которое мы так старательно возводим, рухнет,

словно карточный домик...
Семинарское начальство, надо полагать, не похвалило

докладчика за такой вывод...
БЛАГОТВОРИТЕЛЬНОСТЬ
Распространение передовых идей в Литве заставляло на¬

ших воспитателей порою напоминать нам, что в нынешние

времена особенно важна пастырская деятельность среди ра¬

бочих: если на фабричных не обращать внимания, их «перема¬

нят» коммунисты. Надо идти в лачугу и бараки, беседовать с

рабочими, распространять среди них католическую печать,

обучать катехизису детей, оказывать хоть какую-нибудь ма¬

териальную поддержку.
Семинаристы надумали установить контакт с каунасской

беднотой, ютившейся в заброшенных фортах, окружающих

город. Полем деятельности было избрано укрепление за

аэродромом. Группа семинаристов стала навещать форт, зна*

комиться с условиями жизни его обитателей.
Картина была ужасающей: невероятная нищета, грязь,

сырость, насекомые, спертый воздух, болезненные лица...

Вряд ли тут жили семьи рабочих; скорее, деклассированный

элемент, люмпен-пролетарии. Мужчин мы почти не видели:

днем здссь оставались только женщины и дети.
89

Чем мы могли помочь несчастным? Семинаристы чувство¬

вали свое полное бессилие. Мне было неловко и стыдно: я

стеснялся моей приличной одежды, холеных рук, того, что я

сыт и здоров. Положение было глупейшее: барчуки в черных

сутанах, по сути, ничем не могли помочь голодным (денег у

нас у самих не водилось).
Мы стали приносить еду. На завтрак и ужин семинаристам

выдавали булочку или по две баранки. Добровольные попе¬

чители вызвались время от времени оставлять одну баранку

или полбулочки. Мы набивали портфели милостыней и отно¬

сили в форт.
Занимаясь христианской благотворительностью, я убе¬

дился, что доброхотные даяния не меняют положения. Наши

посещения, булочки, баранки и душеспасительные беседы не

вывели бедняков из форта, не убавили числа нищих и обездо¬

ленных.
Но мы не долго бились над этой проблемой. Зачем? Хри¬

стос ведь недаром сказал: «Нищих всегда имеете с собою».

Значит, такова божья воля, такой порядок установил на

земле господь: одни должны жить в богатстве, другие — в

бедности.
БРАТЬЯ ВО ХРИСТЕ
Христианская религия выдает себя за глашатая равен¬

ства. В Послании к галатам говорится: «Все вы сыны божии

по вере во Христа Иисуса... Нет уже иудея, ни язычника; нет

раба, ни свободного; нет мужеского пола, ни женского: ибо

все вы одно во Христе Иисусе». В посланиях апостола Павла

постоянно употребляется обращение «братья». Священники

нередко называют верующих «братьями и сестрами во Хри¬

сте».
Мне казалось, будто христианство и в самом деле объеди¬

няет верующих на основе полного равенства, связывает их

узами не только дружбы, но и духовного родства. Еще более

сердечные и прочные узы должны были, на мой взгляд, объе¬

динять представителей духовенства. Ведь все ксендзы отме¬

чены одной печатью великого таинства священства, все они —

истинные «сыны божии».
Подтверждение своим взглядам я поначалу находил во

взаимоотношениях семинаристов: все они дружелюбны, ус¬

лужливы^ вежливы, любезны. Но вскоре я начал примечать и

другое. Оказалось, очень важную роль играют степени посвя¬
90

щения. Рядовые семинаристы ни за что не назовут друг друга

по имени, обязательно добавят ксендз Ионас, ксендз Пятрас.

А если юноша прошел первое высокое посвящение, его начи¬

нают величать иподиаконом. Обратиться к коллеге, рукопо¬

ложенному в иподиаконы, будь он даже товарищем по ком¬

нате, без титула — нетактично и оскорбительно. А когда он

становится диаконом, его только так и следует именовать.
Вроде бы мелочь. Но она задела меня, отравила ядом сом¬

нения мечты о всеобщем равенстве духовенства. Ведь братья,

не чинясь, зовут друг друга по именам. Постоянное напоми¬

нание о звании подчеркивает дистанцию, разделяющую лю¬

дей. Впрочем, это не мешало мне по-прежнему переоценивать

значение духовного родства священников, их «братства во

Христе». Правда, не все мы равны по положению, но ведь ду¬

ховный начальник только primus inter pares1. Так я думал до

одного памятного происшествия.
Не помню, чем был занят наш курс с утра, но первая лек¬

ция не могла состояться. По расписанию ее должен был чи¬

тать архиепископ митрополит И. Сквирецкас. И вот, видим, он

взбирается по лестнице на второй этаж и направляется в про¬

фессорскую. Я, староста курса, кинулся к нему, но в дверях

меня опередил вице-ректор С. Иокубаускис. До смерти пере¬

пуганный каноник подбежал к Сквирецкасу, рухнул на колени
и,	осыпая поцелуями руки высокого иерарха, чуть не со сле¬

зами стал извиняться за то, что забыл предупредить об отмене

лекции.
Я с удивлением наблюдал неприятную сцену, ожидая, что

Сквирецкас рассмеется, дружески обнимет старичка и подни¬

мет с колен. Однако мне пришлось удивиться еще больше.
—	Надеюсь, сударь, такого ротозейства больше не повто¬

рится! — прерывающимся от злости голосом процедил архие¬

пископ.
Вице-ректор снова принялся целовать руки князя церкви

(так духовенство называет епископов), а я, сам не свой, про¬

скользнул в дверь.
Понятно, любому на месте Сквирецкаса было бы досадно.

Но реагировать подобным образом на униженное извинение —

разве это по-христиански?
Я был оскорблен разыгравшейся сценой. Что ни говори,

каноник вряд ли моложе Сквирецкаса. А самое главное —

ведь оба они священники! И тем не менее подобное обраще-
1 Первый среди равных (лат.).
91

нне было для них, по-вндимому, в порядке вещей, чем-то само

собой разумеющимся и обязательным... Но ведь это же

взаимоотношения раба и рабовладельца, а не братьев во

Христе!
Тут-то я, пожалуй, впервые задумался, почему церковь

учит: «Все люди равны перед богом». Значит, она признает

только равенство людей in ordine supernaturali \ а не in ordine

naturali2. Иначе говоря, церковь на деле признает неравен¬

ство людей и собственным примером иллюстрирует это, вся¬

чески подчеркивая иерархические различия среди духовенства.

Тем самым она оправдывает и защищает классовый эксплуа¬

таторский строй.
НАКАНУНЕ ПОСВЯЩЕНИЯ
Близился решающий день — посвящение в иподиаконы.

Это событие происходит на предпоследнем курсе накануне

пасхи. На первом и втором курсах семинаристы проходят два

малых посвящения, которые еще не налагают особых обяза¬

тельств, потому что не дают никаких прав,— это, собственно,

литургическая формальность. После четырех малых посвяще¬

ний воспитанник еще может оставить семинарию и снова стать

мирянином; безбрачие для него не обязательно. Потому и го¬

ворится: «Qiiattuor minores ducunt uxores» — «Четыре малых

посвященья не помеха обрученью».
Иподиакон — дело другое. Существуют три важнейших

особенности этого сана: иподиакон не волен покинуть семи¬

нарию— он должен пройти остальные посвящения; для него

обязательны целибат и чтение бревиария. Поэтому обычно

посвящение в иподиаконы более значительно и важно для

семинариста, чем рукоположение в ксендзы.
Для тех, кто колеблется, кто еще не определил, есть ли у

него призвание, начинаются мучительные реколлекции. Семи¬

наристы становятся особенно тихими, задумчивыми, некото¬

рые подолгу стоят на коленях и усердно молятся в часы до¬

суга. В день посвящения кое-кто внезапно превращается в

зрителя — отделяется от кандидатов и вместе с младшекур¬

сниками отправляется на скамьи пресвитерской. Беглецы», как

правило, покидают семинарию или, помучившись на распутье,

наконец принимают сан.
1	В потустороннем отношении (лат.).
2	В естественном отношении (лат.).
92

КОРОЛЬ ПРЕФЕРАНСА
Один диакон, весельчак и шутник, успокаивал нас:
—	Не бойтесь, братцы: diabolus non tarn niger quam piir-

gitur1. Рукоположение в иподиаконы не смертная казнь и не

пожизненная каторга. Живут же ксендзы, и еще как! Расска¬

жу-ка я вам лучше одну забавную историю. Хотите?
И он поведал нам об очень странном случае, в истинность

которого мы тогда не поверили, хотя рассказчик клялся и бо¬

жился, что не врет.
—	Прошлым летом,— начал он,— настоятель соседнего

прихода пригласил меня на престольный праздник святой

Анны. Приехал я с вечера. В доме настоятеля уже собралось

несколько ксендзов. После ужина все засели за преферанс,

а я отправился в комнату викария и вмиг заснул сном пра¬

ведника. В полночь просыпаюсь от зычного хохота. Прислу¬

шиваюсь. За стеной ксендзы, кончив пульку, укладываются

на покой в гостиной.
—	Ей-богу же, научился играть в ночь перед посвяще¬

нием...
Я узнал голос настоятеля папевского костела, пожилого,

но еще крепкого, веселого ксендза, известного среди священ¬

ников округи под кличкой Король преферанса.
—	Будет болтать, так мы тебе и поверили! — возразил

кто-то.
—	Хотите — верьте, хотите — нет, но вот вам святая

правда: в ту страшную ночь прощания с миром я стал пре¬

ферансистом.
—	Рассказывай своей бабушке!
—	Моя бабушка уже давно в раю молитвы с ангелочками

тянет... Если кому неинтересно...
—	Расскажи, расскажи, Король!—закричали ксендзы по¬

моложе.— Как знать, может, оттого ему и везет, что приоб¬

щился к картам в канун рукоположения...
Настоятель продолжал:
—	Признаться, fratres2, я пошел в семинарию не по доброй

воле, а по просьбе мамуси (да будет ей земля пухом). Почи¬

тать и слушаться родителей сам бог велел... Семинарист я был

серенький — не самый лучший, не самый плохой. Особыми

добродетелями не отличался, но и большим свинством не
1	Не так страшен черт, как его малюют (лат.).
2	Братья (лат.).
93

прославился, так что начальство считало меня вполне достой¬

ным материалом для ксендза. Но чем меньше оставалось до

посвящения, тем сильнее дрожали у меня поджилки: больно

уж не хотелось лезть в ксендзовский хомут.
—	А влез все-таки,— насмешливо заметили за стеной.
—	Нет, не влез — хомут сам на шею взобрался,— отрезал

Король.—Слушайте, я все по порядку, как на духу... На по¬

следнем курсе было у меня несколько дружков диаконов.

Пошел я советоваться с ними: как быть? А диаконы говорят:

«Главное — не будь ослом! Не хочешь — не надо. Хватит

ксендзов и без тебя».
Я знай отсиживаю реколлекцию, размышляю да с прияте¬

лями консультируюсь. И вот уже канун рукоположения. Ис¬

поведался на всякий случай во всех грехах. Вечером, когда

все легли, снова потопал к своим диаконам. «Так как,

братья,— говорю,— обойдетесь без меня? Не обижу ли я нашу

святую мать-церковь, увильнув от посвящения?» — «Ладно

уж,— говорят диаконы,— постараемся отработать за тебя в

винограднике Христовом. А ты исправно работай за нас на

благо отчизны: поставляй бравых солдат!»
—	То-то я слыхал, самые бравые солдаты — дети ксенд¬

зов...— снова перебили старика.
—	Да уймись ты наконец!..— накинулись на насмешника

остальные.
—	«Ладно,— говорю,— завтра буду дрыхнуть до зав¬

трака!»— «Нет,— заявляют дружки,— до завтрака не пова¬

ляешься— все равно санитары1 поднимут. Ты уж придумай

что-нибудь похлеще... Знаешь что? Сделай так: утром обла¬

чись к посвящению, вместе со всеми пади ниц читать литанию

всех святых, а когда епископ сделает паузу перед решающим

крестным знамением, ты и задашь стрекача из пресвитерской!

Оригинально и впечатляюще! Потом долго будут вспоминать

о тебе».
Предложение пришлось мне по душе. Так тому и быть, ре¬

шил я. Все повеселели. Спать не хотелось. А чем заниматься

целую ночь напролет? «Сыгранем-ка в преферанс!» Я го¬

ворю, что не умею. «Тем лучше: выучим! По крайней мере,

вынесешь из семинарии что-нибудь полезное!»
Тотчас завесили окно одеялом, чтобы со двора не был ви¬

ден свет, зажгли две свечи и взялись за дело.
1 Дежурные семинаристы, которые каждое утро обходят комнаты, про¬

веряя, нет ли больных.
94

Ночь пролетела как минута, а к концу последней пульки

ученик уже обыгрывал учителей. Я вернулся к себе перед са¬

мым подъемом и сказал соседям по комнате, что всю ночь

простоял на коленях в часовне, усердно молясь в ожидании

решающего часа.
—	Ничего не понимаю. Какого же черта ты все-таки сде¬

лался иподиаконом?! — прервал рассказчика все тот же голос.
—	Я же и говорю, carissime1: не я сделался, а меня сде¬

лали... Все шло по плану. После заключительной медитации

облачился я вместе со всеми в подризник, взял на руку ту¬

нику, двинулся к алтарю. После краткой церемонии послы¬

шалось: «Кирие элейсон!» — вступительные слова литании

всех святых,— и мы пали ниц. Я ткнулся лицом в чьи-то ноги.

Чувствую — дрожат. «Эге, братец,— думаю,— твои грешные

поджилки трясутся! А мои уже нет!» Я и впрямь был удиви¬

тельно спокоен. С легким сердцем ждал конца литании, когда

епископ обернется к нам и троекратно осенит крестным знаме¬

нием. Сами знаете, литания всех святых длиннющая: пока

перечислят всех яебожителей, проходит немало времени.

Я ждал, ждал конца... вдруг чувствую — семинаристы задви¬

гались. Поднимаю голову, смотрю: все встают с пола, ути¬

рают вспотевшие лбы. Что за наваждение?! Гляжу и глазам

не верю! Оказывается, литании конец, и мы уже посвящены...

Проспал! Бессонная ночь дала себя знать. Выходит, я иподиа¬

кон! Смотрю на дружков, с которыми ночью играл, а они с

меня глаз не сводят...
—	На все божья воля!—вздохнул один из слушателей.
—	Так я и вошел в священство с картами в руках...
—	...и надо признать, не посрамил благородного искусства

ксенздов,— добавил кто-то.
—	...как и духовное сословие! Ревностно тружусь в Хри¬

стовом винограднике, дожил до седых волос и надеюсь лечь

в гроб не только с тузом треф в руках, но и с крестом кано¬

ника на груди,— закончил Король преферанса.
ИСПОВЕДИ
Несмотря на такие успокоительные рассказы, на душе у

меня было тревожно. Страшило не столько само посвящение,

сколько генеральная исповедь после реколлекции. Правда,
1 Дражайший (лат.).
95

грехи у семинариста не бог весть какие, но треволнении было

достаточно. Тут влияет чисто субъективное ощущение: при¬

знаваться в проступках очень неприятно. Кстати, исповедник,

как правило, ничему не удивляется, а порою то, что кажется

кающемуся ужасным грехом, вызывает у ксендза только

улыбку.
Припоминаю анекдотический случай из пастырской дея¬

тельности Манрониса, который он рассказал на одной из лек¬

ций нравственного богословия. Он исповедовал маленького

мальчика, долго не осмеливавшегося признаться в каком-то

«страшном-престрашном» грехе. Наконец, кое-как поборов

смущение, малыш выдавил:
—	Когда вы в прошлое воскресенье взбирались на амвон,

я подумал: небось опять этот старый хрыч наложит какой-

нибудь пост...
Исповедям в семинарии уделяется большое внимание.

Воспитанникам рекомендуется избирать постоянного исповед¬

ника, чтобы тот успешнее направлял духовную жизнь буду¬

щего священника. Я исповедовался нашему духовному на¬

ставнику, но особенной пользы это мне не принесло: он ока¬

зался никудышным руководителем моей духовной жизни. Вы¬

слушав грехи, произносил шаблонное поучение, накладывал

покаяние — и все.
Иногда я «пробовал» других исповедников, но и они были

ничем не лучше. Самой памятной осталась исповедь у Ю. Ту-

маса-Вайжгантаса !. Когда я кончил выкладывать грехи, он

заговорил, растягивая слова на восточнолитовский манер:
—	Иишь тыыы... Люди читают литанию Марии, чтоб вос¬

славить богоматерь. Да нешто это молитва? Тоже мне моли-

иитва! Ни богу свечка, ни черту кочерга. «Мати такая, мати

сякая, мати разэдакая!» Знай лается, будто пастух, похаб¬

щину несет. И ты небось тоже этак поносишь Марию?
—	Вроде того,— признался я, сдерживая смех.
—	В покаяние прочитай-ка разок литанию Марии, только

внимательно, обдумывая каждый слог. Разрешаю тебя от

грехов!
Кстати, сам Ю. Тумас-Вайжгантас отбарабанивал службы

в костеле Витаутаса с необыкновенной быстротой, без всякой

мысли и чувства, хуже любого из ксендзов...
Наконец началась шестидневная реколлекция перед по¬

священием. Тотчас мы почувствовали, что товарищи с других
1	Ю. Тумас-Вайжгантас — литовский писатель.
96

курсов смотрят на нас как-то странно: не то как на счастлив¬

чиков, не то как на обреченных. Все стали с нами вежливее,

услужливее и предупредительнее, чем обычно.
Увы, во время этой реколлекции мы не услышали ничего

нового: те же вечные истины о грехе, смерти, аде и рае, о доб¬

родетелях и обязанностях священника.
Но мое отношение к этим религиозным испытаниям оста¬

валось таким же, как в первые дни пребывания в семинарии.

Монотонный голос духовного наставника, третий год подряд

ежедневно читавшего нам нравоучения, все еще звучал для

меня божественным откровением. Я по-прежнему со священ¬

ным трепетом ловил каждое его слово, как завет самого

всевышнего.
Генеральная исповедь прошла «гладко». Она ничем не от¬

личалась от прочих, страшно было до тех пор, пока не подо¬

шла моя очередь. Помню радостное чувство облегчения, охва¬

тившее меня после исповеди. То же испытывали, видимо, мои

однокурсники: все были веселы и нервно возбуждены, доста¬

точно было малейшего повода, и мы принимались безудержно

хохотать.
Что ж, это понятно: духовники всем разрешили со спокой¬

ной совестью принять сан и тем самым как бы открыли дверь

к желанному священству.
«СУПРУГА» КСЕНДЗА
Так у духовенства в шутку называется бревиарий. Став

иподиаконом, семинарист на всю жизнь связывает себя с этим

молитвенником. Он должен каждый день «беседовать» с «суп¬

ругой»; ни дома, ни в храме, ни в дороге, ни в гостях — до са¬

мой гробовой доски не расставаться с ней.
Как молодой жених тоскует по суженой, так и ревностный

семинарист мечтает о бревиарии. Он завидует иподиаконам

и диаконам, которые, прогуливаясь по саду, листают зо¬

лотообрезный молитвенник, перебирая разноцветные за¬

кладки.
Церковь окружила бревиарий своеобразной мистикой. Счи¬

тается, что ксендз читает по этой книге не столько личную,

сколько официальную молитву от имени всей церкви. Так что

это занятие — одно из важнейших и священнейших для като¬

лического духовенства, его officium divinum — божественная

обязанность. Ксендзу положено исполнять ее ежедневно, не
7	П. Рагаускас
97

опуская ни одной молитвы. А их немало: с непривычки семи¬

нарист тратит на бревиарий не менее полутора—двух часов.

Встречаются и такие флегматики или святоши, которые в пер*

вые годы проводят за чтением его часа по три.
Со временем вырабатывается соответствующий навык, и

бревиарий отнимает уже меньше времени. Но церковь — бди¬

тельная мать паствы и пастырей. Оберегая священников от

соблазна разделаться с молитвами за полчаса, она создала

непреодолимое препятствие, которое не позволяет ксендзу,

даже знающему все разделы наизусть, пробежать их быстрее

чем за час: молитвы бревиария нельзя читать про себя — их

надлежит произносить, выговаривая, пусть даже беззвучно,

только шевеля губами, каждое слово. Если бы не это строгое

правило, нашлись бы мастера разделываться с книгой в не¬

сколько минут.
Вначале я тоже радовался бревиарию, как малое дитя но¬

вой игрушке. Бревиарий — красивая книга: отличнейшая тон¬

кая бумага, четкий шрифт, изящные заставки, шагреневый пе¬

реплет, цветные закладки, роскошный футляр — приятно взять

в руки. Однако найти нужное место — задача довольно слож¬

ная, некоторое время приходится учиться читать бревиарий;

это тоже по-своему увлекает.
Теперь немного математики. В среднем эта обязанность

отнимает у ксендза не менее часа в день. За пятьдесят лет

священник убивает на бревиарий 18 250 часов, или 2280 вось¬

мичасовых рабочих дней (без праздников и выходных). Не¬

легкое бремя! В чем же его смысл? Пока я был семинаристом,

мне было совершенно ясно: чтение бревиария является моле-

наем, а молитва куда важнее любой работы.
Но есть в этом чтении и другой смысл. На последней лек¬

ции по литургике профессор наставлял нас:
—	Возможно, некоторые из вас споткнутся на пастырском

пути, разочаруются в призвании. Но запомните раз и на¬

всегда: пока вы ежедневно читаете бревиарий, вашему свя¬

щенству еще ничего не угрожает — вы по духу ксендзы; но

если забросите бревиарий — священству конец! Кто не читает

бревиария, тот в душе уже не ксендз.
Это правило врезалось в память, но в его истинности я убе¬

дился лишь много лет спустя.
98

ДОЛОЙ МАСКИ!
После рукоположения можно наблюдать характерное яв¬

ление: часть новонареченных иподиаконов тотчас меняется,

будто их вывернули наизнанку: мало молятся, болтают во

время silentium’a *, не боятся префекта, пропуская мимо ушей

его замечания.
Учился на нашем курсе юноша, большой охотник до саль¬

ных двусмысленностей, у которого, на мой взгляд, полностью

отсутствовало призвание священнослужителя. Однако чем

ближе было посвящение, тем он становился усердней, сдер¬

жанней, покладистей. Я даже заколебался: может, он и в са¬

мом деле образумился? Но как только парень стал иподиако¬

ном, он вмиг сбросил лицемерную маску и без стеснения

принялся наверстывать упущенное.
Такие типы отлично сознают, что начальство, допустив се¬

минариста к рукоположению, становится бессильным: иподиа¬

кона не выставишь за ворота — хочешь не хочешь, а придется

произвести его в священники.
Впрочем, бывают исключения. На моей памяти один из

новонареченных иподиаконов так распоясался, что ректорат

по договоренности с епископом на страх всем прочим изгнал

из семинарии «недопеченного» ксендза — ни священника, ни

мирянина. По установлениям церкви, он остается на всю

жизнь иподиаконом, не может жениться без специального раз¬

решения и должен каждый день читать бревиарий.
Этот устрашающий пример стоял перед глазами моих одно¬

курсников, и они, разумеется, избегали далеко выходить за

рамки дозволенного. Но всем было ясно: исключения исклю¬

чениями, а правило остается правилом. О печальном случае

вскоре забыли.
я ОПЕРЯЮСЬ
Новонареченные иподиаконы похожи на оперяющихся

птенцов, которым недолго осталось сидеть в гнезде. Кончилась

пора колебаний, сомнений, страха — пройдя высокое посвя¬

щение, семинаристы чувствуют себя с каждым днем все более

уверенно и смело. Вскоре они взмахнут окрепшими крыльями

и вылетят из альмы.
После посвящения эволюция семинариста протекает весьма

бурно. Если в течение нескольких лет юноша, невзирая на
1 Молчания (лат.).
7*
99

тонзуру1 и малые посвящения, больше мирянин, чем духовное

лицо, то теперь он в ускоренном темпе устремляется к желан¬

ному финишу — священству: за год с небольшим превра¬

щается из воспитанника духовного учебного заведения в за¬

конченного ксендза.
Иподиакон чувствует себя гостем в семинарии, постепенно

теряет связи с ней. Он уже не так строго соблюдает режим,

да и начальство не столь бдительно следит за ним.
Быстро пробежали для меня эти месяцы. Перед послед¬

ними каникулами я был рукоположен в диаконы и, вернув¬

шись на лето домой, целыми днями пропадал в костеле.
Диакону дается немалая власть: он имеет право прича¬

щать, произносить проповеди, крестить, отпевать, служить ве¬

черни и т. д. Настоятели охотно уступают ему свои обязанно¬

сти, а диакон рад возможности взвалить на себя часть работы

священника, чтобы пройти, так сказать, «производственную

практику». Верующие тоже любят пользоваться услугами мо¬

лодого «ксендженьки».
РАЗБИТЫЕ ОЧКИ
И вот последняя реколлекция. Она, как и первая, запечат¬

лелась в моей памяти. Но если первая реколлекция восхитила

и ошеломила меня, то последняя произвела совершенно обрат¬

ное впечатление.
Прежде всего, это духовное упражнение выполняют только

диаконы. У остальных семинаристов идут обычные занятия.

Кругом стоит шум, гам. Где уж тут задуматься, сосредото¬

читься! Да и сами кандидаты в ксендзы относятся к своей

обязанности спустя рукава: не соблюдают тишину, перегова¬

риваются, шутят. Во время реколлекции положено читать бре¬

виарий сообща. Но даже чтение in choro2 просто карикатура:

диаконы спешат, гудят каждый на свой лад, а кое-кто нарочно

старается выкинуть какое-нибудь коленце посмешнее. Во

время размышлений и духовных чтений большинство откро¬

венно скучает, а то и спит. В перерывах диаконы заняты лич¬

ными делами, приводят в порядок и упаковывают имущество,
1	Тонзура — выбритое место на макушке у католических духовных

лиц. Тонзура выбривается одновременно с посвящением в низший духов¬

ный сан и является символом отречения от мирских интересов.
2	Хором (лат.).
100

потому что сразу после посвящения мы разъедемся по

домам.
Для меня последняя реколлекция была настоящей мукой.

Так хотелось напоследок сосредоточиться, мысленно окинуть

взором годы учебы, помечтать о близком священстве!

И больно было видеть, как часть завтрашних ксендзов сгова¬

ривается выступить в день посвящения с коллективным про¬

тестом против того, что одному диакону, серьезно преступив¬

шему устав, велели пройти рукоположение не с курсом, а от¬

дельно— у своего епископа. Мне было непонятно, как моло¬

дые пресвитеры могут осмелиться на такой шаг после торже¬

ственной клятвы послушания епископу, а через него — всему

духовному начальству!
Словом, в последние дни пребывания в семинарии я уже

не мог тешить себя прекрасными иллюзиями. Розовые очки,

которые я не снимал с глаз целых четыре года, разбились.
«ТЫ — священник...»
И все же само посвящение в ксендзы было очень впечат¬

ляющим.
Надо признать, церковь мастерски умеет воздействовать на

чувства. Служители всех культов выработали сложные об¬

ряды для улавливания сердец, но католическая церковь зани¬

мает в этом отношении едва ли не первое место.
Любая религиозная церемония — не что иное, как пред¬

ставление, причем не для бога, а для верующих. Но в театре

зрители знают, что перед ними спектакль. А в храме верую¬

щие думают, что на их глазах и впрямь свершаются сверхъ¬

естественные Явления, в которых участвуют не только священ¬

ник, но и господь бог, ангелы, святые. Даже обычный спек¬

такль зачастую глубоко волнует зал, а что говорить о цер¬

ковном представлении, обращенном к живой вере публики!
Рукоположение происходит во время торжественной мессы,

которую служит епископ. В то же время это как бы первая

самостоятельная месса молодых ксендзов: каждый посвящае¬

мый вместе с епископом читает все положенные молитвы и

мысленно выполняет соответствующие действия.
Не раз и не два присутствуя при. посвящении, я все думал:

когда же наконец мне самому доведется быть не зрителем,

а одним из главных участников и действующих лиц этого ве¬

ликолепного обряда!
101

И вот пробил долгожданный час! Вместе с другими диако¬

нами я стою перед алтарем базилики, а ректор, исполняющий

обязанности архидиакона, провозглашает:
—	Accédant, qui ordinandi sunt ad ordinum presbyteratus!1
Все делают шаг вперед. Диаконов вызывают по фамилии,
и каждый откликается:
—	Adsum!2
Архидиакон обращается к епископу с просьбой рукополо¬

жить нас в ксендзы. Епископ вопрошает:
—	Scis illos esse dignos? 3
Так начинается долгожданное, взлелеянное в мечтах руко¬

положение.
Обрядовых действий при посвящении много, все они по-

своему привлекательны и значительны для юношей, готовых

стать священниками, но некоторые особенно трогают сердце.
Меня, например, глубоко взволновал гимн «Veni, creator

spiritus»4, который запел епископ после нашего облачения

в ризы. Этот гимн обычно сопровождает венчание. Сочетая

неразрывными узами жизнь и судьбу молодоженов, церковь

просит святого духа о милости и помощи новобрачным. То же

и здесь. Юноша навечно соединяет свою судьбу с церковью,

как бы венчается с ней, потому и звучит во время посвящения

в ксендзы торжественное песнопение брачного обряда.
Большое впечатление производит «связывание рук»: епи¬

скоп обвязывает платочком молитвенно сложенные ладони,

подчеркивая, что с этого часа руки юноши уже не свободны,

а принадлежат церкви, должны служить богу.
Чем ближе к концу, тем обряды внушительнее. Вот семи¬

наристы завершают свою первую коллективную мессу, впер¬

вые силой священного слова самостоятельно пресуществляют

хлеб и вино в тело и кровь Иисуса, причаща'ются. Юноши

погружаются в экстаз задушевной беседы со спасителем и

богом... А хор уже торжественно заводит хватающую за

сердце мелодию, и каждый посвящаемый вместе с епископом

произносит:
—	Iam non dicam vos servos, sed amicos meos...5
С этими словами Христос обратился к апостолам на по¬

следней вечере.
1	«Подойдите, посвящаемые в сан пресвитеров!» (лат.)
2	«Здесь!» (лат.)
3	«Достойны ли они?» (лат.)
4	«Прийди, дух святой!» (лат.)
6 «Я уже не называю вас рабами, но я назвал вас друзьями» (лат.).
102

—	Вы — друзья мои, если исполняете то, что я заповедую

вам,— продолжают певчие, и мало кто из нас в силах удер¬

жать подступающие слезы...
Месса и посвящение близятся к концу. Юным левитам уже

дано все могущество священника. Остается лишь заключи¬

тельный обряд.
Епископ восседает на троне на ступенях алтаря, а моло¬

дые пресвитеры один за другим преклоняют перед ним ко¬

лени... Приходит и мой черед.
С дрожыо в теле падаю я на колени перед духовным кня¬

зем, простираю к нему молитвенно сложенные ладони. Епи¬

скоп крепко сжимает их своими руками и...
Ничего больше не вижу, кроме синих глаз иерарха, кото¬

рые кажутся моему затуманенному слезами взору странно

светящимися, колышущимися, словно вода в озере летним

утром... Ничего больше не слышу, кроме голоса, гремящего,

будто глас Иеговы с высот Синая:
—	Promittis mihi et succesoribus meis reverentiam et oboe-

dientiam? 1
Я не узнаю собственного голоса, когда мои трясущиеся

губы выговаривают:
—	Promitto! — Клянусь!..
Епископ обнимает и целует меня со словами:
—	Pax domini sit semper tecum! 2
—	Аминь! — словно печать накладываю я заключитель¬

ную формулу ритуала.
Дальнейшее чинодействие, словно музыкальное декре¬

щендо, сопровождается отливом чувств, которые постепенно

успокаиваются, приводя взбудораженную душу в умиротво¬

ренное состояние.
Словно откуда-то издали доносится последнее поучение

епископа. Он указывает, какие благодарственные молитвы

надо прочитать, напутствует новонареченных:
—	...et omnipotentem deum etiam pro me orate3.
Будто сквозь туман вижу, как епископ снимает литургиче¬

ские одежды и, прочитав короткую молитву, уходит из пре¬

свитерской. Тут моя личность словно раздваивается, и я

слежу за собой со стороны: вижу, как иду в ризницу, как меня

поздравляют товарищи, как пожимают руки и целуют, желая
1	«Клянешься ли в послушании и почитании мне и моим наследни¬

кам?» (лат.)
2	«Мир господень да пребудет с тобой всегда!» (лат.)
3	«...помолитесь и за меня* всемогущему богу» (лат.).
103

всех благ. Чувствую себя не таким, как прежде: будто вы¬

росли крылья и я, широко раскинув их, парю в поднебесье.

А в ушах звучат слова вечерней молитвы из бревиария:
—	Angelis suis mandavit de te, ut custodiant omnes vias

tuas!1
A после — торжественный обед в семинарии, назидатель¬

ные речи, благодарственные прощальные визиты руководству

семинарии, поздравления и скромные подарки товарищей. Все

это кажется ненужным, не соответствует моему возвышен¬

ному, сосредоточенному настроению. Закрыться бы в своей

комнатке, побыть наедине с собой, со своим только что обре¬

тенным священством! Шумный поток праздничной суеты,

сколько бы ни было в нем искренности и дружеского распо¬

ложения, способен лишь спугнуть, замутить мое настроение.
Я с нетерпением ожидал вечера. Увы, когда я наконец

уединился в своей каморке и в коридоре постепенно затихли

шаги, голоса товарищей, это настроение уже увяло, поникло,

как цветок с оборванными лепестками... Сидя на краю по¬

стели, я не ощущал за плечами ангельских крыльев, унося¬

щих меня в заоблачные выси. Чувства, заполнившие мое

сердце в базилике, бесповоротно рассеялись.
Но сон не шел.
«...СВЯЩЕННИК ВОВЕК!»
Последняя ночь!
Еще жива в памяти первая, та, которую я провел в этих

стенах почти четыре года назад. В тот раз я тоже долго не

смыкал век, чувствуя себя на пороге таинственного лаби¬

ринта, за которым меня ждало нечто необычайно возвышен¬

ное, изумительно прекрасное и бесконечно дорогое — мое свя¬

щенство! И вот уже позади все повороты и разветвления ла¬

биринта. Я — ксендз. Sacerdos in eternum — священник вовек!

Ксендз в раю или... в аду. Как много говорилось на эту тему

во время духовных упражнений!
Что ждет меня впереди? Сколько суждено мне прожить?

Десятки лет или несколько месяцев? Умирают и новонаречен¬

ные пресвитеры... Где я поселюсь? В каком приходе буду слу¬

жить? Сколько душ препровожу на небо? И не подтолкну ли

кого-нибудь к вечной гибели?! Всегда ли буду добрым пасты¬

рем? Сколько в мире священников-пьяниц, опустившихся,
1 «Ангелам своим заповедает о тебе сохранить тебя!» (лат.)
104

охладевших, сбившихся с пути на окольных тропках жизни!

Сколько угасших и чадящих светильников...
«О господи, неужели я когда-нибудь уподоблюсь нм? Не¬

ужели через пять, через десять, через пятнадцать лет отре¬

кусь от сана?»
Нет! Как не сомневался я в бытии бога, так и не допускал

мысли, что когда-нибудь утрачу веру, откажусь служить

господу или стану скверным пастырем.
«Но есть же отступники! Они, правда, не верят в бога. Но

как может священник потерять веру? Если господь сам при¬

зывает человека к священству, как допускает он, чтобы ею

избранник перестал верить?»
Свобода воли?
Нет, тут что-то не так. Разве может человек по собственной

воле отказаться от высшего блаженства? Ведь в жизни так

не бывает! Никто не обменивает золотой на медяк, каждый

соображает, что лит в сто раз дороже цента
«Почему же все-таки происходят такие трагедии? Что это:

затмение разума, извращение человеческой природы? Зачем

всевышний допускает, чтобы его твари столь пагубно заблуж¬

дались?»
—	Нет, тут что-то не так, что-то не так...— твердил я.

смутно угадывая какую-то ошибку в своих рассуждениях.—

Свобода воли... Вот где неразрешимая проблема!
Много раз думал я о ней, беседовал с «философами»-семи-

наристами, но никак не мог добиться ясности.
С одной стороны, вроде все в порядке. Свободная воля —

причина греховности и добродетельности, основание для при

влечения человека к ответственности за его действия. Но, с

другой стороны, если бог — творец всего сущего, а конечная

цель и высшее блаженство его созданий — сам творец, где же

свобода действий? Ведь магнит неизменно притягивает же¬

лезо; при этом не может быть и речи о свободной воле ме¬

талла. Неужели притягательная сила бога слабее силы маг¬

нетического притяжения? Допустить это — значит признать*

что господь не всемогущ...
Тогда, в преддверии новой жизни, мне казалось совер¬

шенно невероятным, чтобы я когда-нибудь мог утратить веру

и любовь к всевышнему.
«Разве только если бога не существует... Разве что он

вымысел, мираж...» — мелькнуло в голове. Кощунственная
1 Лит, цент — денежные единицы в буржуазной Лигве.
105

мысль — конечно же, ее нашептал лукавый! — повергла меня

в трепет, и я испуганно прогнал ее прочь.
—	О господи, до каких глупостей доходит человек, когда

принимается думать! — прошептал я и подошел к открытому

окну.
Пахло сиренью. За Неманом, на Алексотских холмах, за¬

ливался соловей. На необозримом небосводе мерцали мириады

бледных звезд. Там, где сливаются Неман и Нерис, опускался

розовый месяц. И я всем существом ощутил присутствие

бога... Он — в аромате цветов, в трелях ночного певца, в бес¬

крайних просторах неба, в тесной каморке и моем собствен¬

ном сердце — необъятный, таинственный, всемогущий, альфа

и омега всего бывшего, сущего и грядущего...
Пробили часы на башне ратуши. В окно дохнуло предрас¬

светной прохладой. Почувствовав приятную усталость и лег¬

кое головокружение, я в последний раз лег на скрипучую же¬

лезную семинарскую койку и погрузился в пучину сна.

В виноградникЕ

Христовом

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ
ALTER CHRISTUS-ВТОРОЙ ХРИСТОС
Почти каждый юноша, вступая после учебы на поприще,

к которому долго и прилежно готовился, чувствует себя могу¬

чим богатырем. Но с кем сравнить молодого, только выпущен¬

ного из семинарии священника?
Церковь именует его alter Christus — второй Христос, по¬

тому что учитель и пастырь людей так же всеведущ и всемо¬

гущ, как спаситель.
Он знает, откуда взялись земля и человек, где и как жили

первые люди, знает, как их звали. Ему доподлинно известны

толщина слоя воды, покрывавшего землю в дни всемирного

потопа, и точные размеры Ноева ковчега, на котором спаслись

праведная семья и все виды живых существ. Ему ведомы не

только скрытые от науки события далекого прошлого, но и

то, что произойдет через тысячи лет: конец света, восстание

из мертвых всех обитателей земли и последний, страшный

суд над ними в Иосафатской долине.
Кроме того, пастырь знает все, что относится к существо¬

ванию, назначению и устройству рая, ада, чистилища; ему до¬

сконально известно, какие муки терпят души грешников; он

может точно перечислить все категории и функции ангелов;

он не сомневается, что Илья и Мария взяты на небо во плоти

и что Иисус Христос сидит именно справа, а не слева от бога-

отца; он прекрасно осведомлен, что все люди рождены во

грехе, а дева Мария зачала непорочно...
Всего, чем умудрен ксендз, не перечесть. Да и не нужно —

он знает решительно все! Научный багаж седовласого уче¬

ного — ничто в сравнении со сведениями новонареченного

«ксендженьки»!
109

А что по силам юному пресвитеру?
Он может изгнать диавола из новорожденного, окрестив

младенца; ему ничего не стоит освятить дом, мост, фабрику,

железную дорогу, самолет, чтобы те дольше простояли, не

рухнули, не сгорели, были застрахованы от несчастных слу¬

чаев, перевозили пассажиров в полной безопасности. Он готов

освятить и оружие воинов, чтобы было убито как можно

больше врагов. Он может отпустить грехи, и всевышний про¬

стит их, но он же может не дать разрешения — тогда и гос¬

подь не простит грехов. Ксендз в силах смягчить божью кару,

точно указав размер покаяния; дать полное отпущение умер¬

шим и выбучить душу из чистилища; на всю жизнь соединить

молодоженов. Священник в определенном смысле даже могу¬

щественнее вседержителя, который слушается его повелений:

стоит ксендзу произнести во время литургии определенные

слова, как хлеб и вино превращаются в тело и кровь Иисуса

Христа, то есть сам бог немедленно нисходит с небес на ал¬

тарь; священник раздает бога в виде причастия. Такой силой

не облечены даже ангелы!
Итак, ксендз не только всеведущ, но и всемогущ. Что зна¬

чит могущество земных властелинов или сила атомной энергии

перед могуществом и силон слов, которые произносит ксендз:

«Exi ab ео, immunde spiritus» или «Hic est enim corpus meum!» 1
A миссия пастыря!?
Сам Христос повелел священнику учить людей, оделять

божественной благодатью и карать проклятьем небес! Весь

мир подвластен ксендзу: он стоит над всеми и пред ним скло¬

няются все — даже венценосные властители земных царств!
Попробуй теперь, читатель, представить себе самочувствие

молодого ксендза, который все знает а все может! Преиспол¬

ненный чувства собственного достоинства, шествует он к ал¬

тарю, чтоб торжественно отслужить свою первую мессу.
Обычно для первой мессы избирают день престольного

праздника в родном приходе новонареченного. Католические

организации либо сами прихожане воздвигают в его честь

арку, его сопровождает в костел сельский ход с певчими, пе¬

ред юношей рассыпают цветы.
На первой мессе ему прислуживает сам настоятель при¬

хода. В пресвитерской на почетных местах — родные и това¬

рищи новонареченного. В честь молодого священника произ¬
1 «Изыди, нечистый дух!» (формула изгнания беса из младенца

во время крещения); «Это тело мое!» (молитва освящения даров).
110

носится проповедь. После мессы он благословляет всех при¬

сутствующих: они стоят на коленях, а ксендз, читая специаль¬

ную молитву, касается их голов своими святыми руками. Ве¬

рующие, в том числе и родители священника, почтительно

целуют его руки, чтобы получить за это отпущение грехов.
После торжественного богослужения в честь молодого

ксендза устраивают банкет, на котором не смолкают прочув¬

ствованные речи, звучат наилучшие пожелания, вручаются

подношения от родни и соседей.
Все это сильно кружит голову каждому новичку, он и в

самом деле начинает считать себя человеком необыкновенным.
В таком настроении я прибыл в Гульбиненский приход.
ПЕРВЫЕ ШАГИ
Я приехал в Гульбиненай уже за полночь. На вокзале меня

встретил работник настоятеля, который доставил на место мои

скромные пожитки, отпер дом и показал отведенную мне ком¬

нату, где была приготовлена постель. Все спали. Мне остава¬

лось только лечь.
Утром меня разбудил веселый луч солнца, заглянувший в

окно, а во дворе встретил кудлатый пес. Недоверчиво обнюхав

незнакомца, пес дружелюбно повилял хвостом и проводил

меня до костела.
Гульбиненский «храм» — небольшое строение из трухля¬

вых бревен — был неказист на вид. Не лучше выглядел костел

и внутри: безвкусно украшенные алтари, аляповатые полотна,

статуи. Неприглядную картину дополнял старый, разбитый

орган.
Я преклонил колено перед большим алтарем и вздохнул:
—	Бедно живешь ты здесь, господи...
Была первая пятница после недели тела господня. В этот

день служат торжественные молебны в честь сладчайшего

сердца Иисуса, в костел стекается множество людей. Причет¬

ник указал мне исповедальню. Тотчас с обеих сторон вытяну¬

лись длинные очереди грешников.
Служба кончилась поздно. Лысоватый, краснолицый на¬

стоятель с длинным крючковатым носом и трехдневной щети¬

ной на щеках пригласил меня к завтраку. Он не скрывал ра¬

дости по случаю получения заместителя: в Гульбиненае уже

несколько лет не было викария.
Что ж, для начала неплохо. Хуже, когда настоятель

косится с первой встречи. Значит, трений не предвидится.
Ill

О прихожанах и говорить нечего: они всегда-рады свежему

«ксендженьке».
Настоятель Кишкис оказался человеком словоохотливым,

но, как видно, не высокой культуры. Книг у него не водилось,

если не считать подшивки «Путь истины», жизнеописания свя¬

того Джованни Боско и нескольких брошюр. На досуге он

предпочитал следить за строительством приходского зала и

работниками, занятыми в его хозяйстве.
Вначале мы подолгу прогуливались вечерами, беседовали

о политике, философствовали, но вскоре эти разговоры при¬

елись.
Бывает, что первое впечатление при знакомстве с челове¬

ком со временем не только не рассеивается, но еще более уси¬

ливается. Так было и здесь. На первых же порах одна мелочь

буквально огорошила меня. Болтая после обеда с гульбинен-

ским настоятелем, я обратил внимание на ползущее по полу

странное насекомое. Нагнувшись, я увидел крупную зеленую

муху без крыльев. Заметив мое удивление, Кишкис объяснил:
—	Это я с ней расправился! Ха-ха-ха!
Глянув на его лицо, я ужаснулся: до того грубым, тупым,

бездушным показалось оно мне в ту минуту.
Потом я уже нередко замечал на лице настоятеля это вы¬

ражение и не был удивлен, когда Кишкис однажды похва¬

стался, что иной раз «учит» причетника — запирает беднягу

в ризнице и дерет за уши...
В ИСПОВЕДАЛЬНЕ
В семинарии я постоянно завидовал духовникам, вообра¬

жал, что выслушивать исповеди — страшно увлекательное за¬

нятие, и намеревался чуть ли не чудеса творить с помощью

божественной благодати. Мне представлялось, как я буду ана¬

лизировать духовное состояние кающихся, умело расспраши¬

вать их, применяя знание психологии и педагогики, вынесен¬

ное из университета и семннарии, как стану мудро поучать

заблудших.
Надо признать, что исповедь — могучее средство воздей¬

ствия и контроля в руках церкви. Индивидуальное, основан¬

ное на обоюдном доверии общение священника с прихожани¬

ном — великое изобретение духовенства. И тем не менее на

практике оно далеко не столь эффективно, как кажется.

В этом я вскоре убедился.
112

Молодой духовник пользуется большим успехом. К его ис¬

поведальне, как мухи на мед, липнут женщины и девушки:

они знают, что «ксендженька» не поленится выслушать их и

не поскупится на трогательное поучение. Впрочем, мужчины

тоже охотней идут к «свежему» ксендзу.
Я, как и все новонареченные, с энтузиазмом принялся ис¬

поведовать: внимательно выслушивал кающихся, задавал про¬

думанные вопросы, не скупился на советы, стараясь приспо¬

собиться к уровню развития крестьян. Покаяния накладывал

с учетом не только тяжести греха, но и возраста, образова¬

ния, положения кающегося и т. д. Я торжественно произно¬

сил целиком всю длинную формулу разрешения, хотя при

большом наплыве кающихся дозволено прибегать к сокращен¬

ному варианту.
Однако практика быстро приучает следовать примеру бы¬

валых ксендзов, которые, по их собственным словам, не слиш¬

ком церемонятся с прихожанами.
Когда во время престольных праздников надо выслушать

сто, двести, а то и больше исповедей, приходится отказы¬

ваться от витиеватых поучений, пускать в ход сокращенные

формулы. Если ксендз уделит каждому кающемуся даже не

пять, а хотя бы две-три минуты, то и в этом случае ему при¬

дется убить на исповеди чуть ли не весь день! Тут уж волей-

неволей перейдешь на скороговорку.
К тому же я скоро убедился, что чистосердечные усилия

священника воздействовать на паству наставлениями — на¬

прасный труд.
Обычно по воскресеньям и пятницам исповедуются самые

набожные — святоши мужского и женского пола. У всех одни

и те же грехи: упущения в молитвах, оговоры соседей, мелкие

происки и прочие проступки против любви к ближнему. Мо¬

жешь хоть из кожи вон лезть, пытаясь пронять их мудрыми

советами и прочувствованными поучениями, можешь приду¬

мывать самые что ни на есть распедагогические методы —

ровно через две недели твои прихожане явятся к исповедальне

с теми же грехами. Рвением добьешься только того, что свя¬

тоши захотят каяться непременно тебе, а не другому священ¬

нику, которому лень или недосуг долго возиться с ними. Число

постоянных клиентов будет возрастать, но личных достоинств

у кающихся не прибавится — они останутся такими же, ка¬

кими были: не то чтобы негодяями, но и не праведниками.
Люди, которые исповедуются раз в год, относятся к этой

обязанности как к необходимой формальности: церковь тре-
ß И. Рагаускас
113

бует, они выполняют. Характерно, что такие прихожане пере¬

числяют, как правило, меньше грехов, чем постоянные посе¬

тители. По их мнению, ничего существенного, о чем стоило бы

рассказать ксендзу, не совершено, но коль скоро требуется

что-то говорить, они «признаются»: бранился, мол, с домаш¬

ними, не всегда читал молитвы. Некоторые еще добав¬

ляют:
—	Больше сказать нечего. Ничего не украл, никого не

убил...
Не учить же их в этот момент катехизису! С такими людьми

ксендз не находит общего языка: слишком уж рознятся

взгляды его и их на грех и добродетель. Священнику остается

в свою очередь выполнить формальность: наложить шаблон¬

ное покаяние и дать разрешение, мысленно простившись с

прихожанином до следующей пасхи.
Есть и среднее между упомянутыми крайностями — те, кто

ходят к исповеди несколько раз в год. Это, пожалуй, наибо¬

лее «сознательные» верующие. Но и тут влияние исповеди

длится не более одного дня; возвратясь домой, к прежним

делам и заботам, люди повторяют те же грехи. Как и прочие,

они на каждой исповеди выкладывают одно и то же, несмотря

на все усилия священника и даже их собственное желание

добиться хоть каких-нибудь сдвигов в духовном самоусовер¬

шенствовании.
Все это вместе взятое полностью подтверждает принцип

опытных духовников, метко выраженный народной присказ¬

кой: «Выше пупа не прыгнешь». Недаром большинство моло¬

дых ксендзов вначале пытаются свернуть горы, а к концу пер¬

вого же года служения всевышнему начинают успешно состя¬

заться со стариками, пропуская за час по сорок—пятьдесят

кающихся.
Конечно, полностью отрицать влияние исповеди на верую¬

щих нельзя; как уже говорилось, она является важным ору¬

дием религиозного воздействия. Но воздействие это достигло

некоего уровня, превысить который невозможно.
Я не упомянул еще одного рода кающихся — «типов».

С ними мне пришлось встречаться преимущественно в первые

годы священства. «Типы» особенно льнут к молодым ксендзам,

их привлекает неопытность священника. Ксендзы постарше

вмиг расправляются с такими грешниками: дают отпущение

или прогоняют от исповедальни. А юные ксендзы чистосер¬

дечно стараются помочь грешникам, которые к тому же вызы¬

вают иногда нездоровое любопытство*
114

Я имею в виду людей, склонных к половым извращениям.

Чаще всего это стареющие девы. Одиночество патологически

воздействует на их психику. Не находя естественного выхода

своим страстям, человек нередко цепляется за религиозные

иллюзии. Многие перезрелые девы принимаются грезить о не¬

бесном женихе, склонны влюбляться в юного «ксендженьку»,

с которым можно во время исповеди поговорить на интимные

темы.
СТОЛКНОВЕНИЕ
Однажды осенью кто-то сильно постучал в дверь.
—	Слава Иисусу Христу, черт бы тебя побрал!
На пороге вырос мой университетский товарищ Балис.

В Каунасе мы несколько лет жили вместе, однако после моего

поступления в семинарию не встречались.
—	Случайно узнал, что ты в Гульбиненае, решил посмот¬

реть, как ты выглядишь в юбке... Ну и комедиант же ты,

Иднас! Вот уж не думал не гадал, что отмочишь эдакую

штуку, черт тебя побери!
Фыркая от смеха, Балис вертел меня во все стороны.
Мне стало не по себе. Но сердиться на Балиса невозможно:

меня всегда обезоруживали веселый нрав приятеля и его сер¬

дечность. И вот уже завязалась беседа.
Балис с места в карьер бросился в атаку:
—	Мамаше твой выбор, должно быть, по нраву, но я не

могу взять в толк, как человек с университетским образова¬

нием мог свалять такого дурака... Ну в самом деле,«Ионас,

неужели ты не мог придумать ничего умнее? Не понравилось

быть учителем — избрал бы медицину, технику, право, а то

и лесоводство, как я. Существует к тому же военное учи¬

лище, ветеринарная академия на худой конец. Жил бы нор¬

мальной жизнью, занимался бы общественно полезным

делом...
—	По-твоему, деятельность священника не приносит

пользы обществу?
—	Молчи уж, молчи, Ионас! Без вас на деревне хватаёт

мракобесия и нищеты, а тут еще ты примешься морочить го¬

лову мужикам, набивать мошну центами, которые они зара¬

ботали тяжким трудом...
Я только диву давался. Давно ли Балис был ярым атей-

тининком, а теперь, глянь-ка, вольнодумцем заделался! Чего

доброго, еще в коммунисты запишется...
8
115

—	Значит, религия, по-твоему, чепуха? Разве ты уже не

веришь в бога?
—	А ты твердо веришь?
—	Верую!
—	И всегда будешь верить?
—	Всегда.
Балис закурил папиросу, немного подумал и сказал:
—	Знаешь, брат, бог и религия — очень уж туманные вещи,

их не пощупаешь. Я не умею абстрактно рассуждать, вроде

тебя. У меня простая философия: наблюдаю за людьми, за

жизнью, за событиями, анализирую факты и делаю выводы.
—	Совершенно верно, так и следует.
—	Но что получается? Возьмем священников, так назы¬

ваемых посредников между богом и людьми, апостолов веры,

раздатчиков божьей благодати — словом, называй как хо¬

чешь. Если сам бог избрал их руководить человечеством, то

они должны быть людьми глубоко нравственными, святыми.
—	Не обязательно. Ведь и среди двенадцати апостолов

Христа нашелся Иуда.
—	Будь Иудой только каждый двенадцатый священник,

я бы ничего не сказал — черт с вами, с духовенством! Но ведь

на деле-го наоборот: среди двенадцати ксендзов вряд ли най¬

дется хоть один порядочный человек.
—	Ты перебарщиваешь, Балис! — вспылил я.
—	Хочешь пари? Если за десять лет твои убеждения оста¬

нутся прежними, я согласен исповедаться во всех грехах и

обратиться к господу! Но только я заранее знаю: не пройдет

и пяти влет, как твое мнение о духовных особах изменится.

Помяни мое слово!
—	Да тебе-то откуда знать ксендзов?!
—	Как откуда? У меня дядя настоятель. Он и образование

мне дал. На каникулах я жил у него. Так-то, братец мой,

почти все воспитанники и подопечные священников становятся

вольнодумцами, безбожниками. Ведь это факт! А почему они

теряют веру? Казалось бы, наоборот: наглядевшись на пра-

ведников-ксендзов, на их святую жизнь, молодые люди

должны бегом бежать в духовную семинарию или по крайней

мере быть добрыми католиками. В том-то и беда, что мы

слишком хорошо знаем вашего брата. Вот, погляди...
Балис протянул руки.
Я уже давно обратил внимание на его узловатые, скрю¬

ченные пальцы. Думал, что это следствие какой-то бо¬

лезни.
116

—	На всю жизнь память о дядюшке! Я еще ребенком был,

едва начал учиться, когда дядя принялся вколачивать в меня

линейкой основы католической веры и нравственности... Но

в конце концов перебитые пальцы — не самое страшное. Я на¬

смотрелся и наслушался там такого... Да ты и сам скоро уви¬

дишь закулисную жизнь ксендзов, тогда другое запоешь.
Помолчав, Балис продолжал:
—	Мою веру растоптали сами ксендзы. Их скаредность,

развращенность и прочие «добродетели» заставили меня

прийти к выводу, что бога нет. Ведь ясно, как дважды два:

те, кто стоят ближе всех к всевышнему, должны быть осо¬

бенно набожными и нравственными людьми. А если все об¬

стоит наоборот, значит, религия — не что иное, как дурман,

если не сказать сильнее.
—	Нельзя отмахиваться от великого дела только потому,

что его представители ничтожны,— пустил я в ход шаблонное

оправдание.
—	А на кой черт нужны мне представители бога? Почему

бы ему самому не навести порядок в своих делах? Зачем ему

непременно понадобились брюханы-посредники? Допустим,

я согрешил перед господом, так ведь это же наше с богом

дело! При чем тут посредник, которому я обязан покаяться

и попросить прощения? Впрочем, ладно! Оставлю ваше сосло¬

вие в покое. Только не могу согласиться с твоими словами,

что религия — великое дело!
—	Не будем касаться религии вообще, поговорим о като¬

лицизме. Ты же сам утверждаешь, что любишь конкретные

факты!
—	Вот и превосходно, Ионас! Будем говорить именно о

христианстве, о католической церкви. Выкладывай факты!
—	Слава богу, мы живем в двадцатом веке. Две тысячи

лет — вполне достаточный срок, чтобы католическая церковь

доказала свою святость и божественное происхождение, за

две тысячи лет фактов накопилось предостаточно.
—	Говоришь, доказала свое божественное происхождение?

А чем же, хотелось бы знать? И где это изобилие фактов?

Подавай-ка их сюда!
—	Прежде всего, чудотворная внутренняя сила церкви, ее

живучесть—разве это пустой звук? Жестокие гонения не

только не сломили церковь, но, как известно, кровь, пролитая

первыми христианами, породила новые толпы верующих. Мно¬

гочисленные ереси первых веков не только не истребили ис¬

тинной веры, но послужили расцвету католического богосло¬
117

вия. Далее. Разве ни о чем не говорит удивительно быстрое

распространение христианства по всей Европе?
—	А еще? — с усмешкой бросил Балис.
—	С меня хватает перечисленных фактов, но, если хочешь,

пожалуйста, приведу еще.
—	Например?
—	Например, начиная с поставленного Христом первосвя¬

щенника— апостола Петра единая цепь его преемников тя¬

нется до наших дней. Пий XI — такой, же наместник бога на

земле, как и самый первый папа.
—	Нет ли еще каких-либо веских доказательств? — не уни¬

мался Балис.
—	Истинность веры и святость католической церкви дока¬

заны благородством принципов, провозглашаемых этой рели¬

гией, самопожертвованием, самоотречением и высокой добро¬

детелью миссионеров, монахов, множества канонизированных

и неканонпзированных святых. Никакая другая религия не

имеет таких заслуг перед наукой, образованием, искусством...
—	Все?
—	А сколько же требуется доказательств? Для доказа¬

тельства истины достаточно одного убедительного аргумента.

Я же привел целый ряд таковых, и каждый из них в отдель¬

ности является непреложным свидетельством божественного

происхождения церкви.
—	Для тебя, но не для меня! У меня в запасе побольше

аргументов, каждый из которых в отдельности является непре¬

ложным свидетельством того, что католическая церковь — за¬

уряднейшая контора корыстолюбцев, компания дельцов.
—	Примеры?
—	Крестовые войны, инквизиция, охота на «ведьм» и уче¬

ных, разврат и политические интриги в средние века.
Признаться, Балис сразу попал в самое уязвимое, на мой

взгляд, место: я никогда не мог оправдать крестовые походы

и инквизицию, считая это ошибкой церкви. Не скрыл своего

мнения и от товарища.
—	Будучи гимназистом,— ответил Балис,— я тоже считал

это ошибкой. Но теперь вижу: не ошибка, а проявление истин¬

ной сущности церкви, сущности отнюдь не божественной и

даже не человеческой, а скорее звериной.
—	Неужели ты действительно не видишь в церкви печати

божественности?
—	Божественность! Чем больше смотрю, тем меньше вижу

ее! Упомянутая тобой живучесть, внутренняя сила церкви
lid

объясняется ее союзом с государством. Как только католиче¬

ское духовенство стакнулось с правителями Рима, появилась

«внутренняя», а на самом деле — чисто внешняя сила церкви.

Опираясь на законы государства, церковь подавила ереси, пу¬

стила корни по всей Европе, сжигала на костре «ведьм» и уче-

ьых. Превратившись сама в могучее государство, она при

поддержке всей христианской Европы устраивала крестовые

походы, грабила и опустошала земли язычников, истребила

прусов — родственное литовцам племя. Самопожертвование

миссионеров, монахов и святых — обыкновенный фанатизм,

который в такой же степени присущ последователям любой

религии. Говоришь, со времен апостола Петра до наших дней

тянется непрерывная цепь наместников Христа? Но ведь тебе

должно быть не хуже моего известно, что было время, когда

одновременно существовало несколько пап и каждый считал

именно себя истинным преемником Петра. Я как раз интере¬

совался этим периодом истории и хочу задать тебе один во¬

прос. С 1410 по 1415 год было три папы сразу — Григорий XII,

Бенедикт XIII и Иоанн XXIII. Скажи на милость, кто же из

них был истинным первосвященником?
—	Я специально не изучал историю этого периода и по¬

тому не смогу ответить. Но один из них несомненно был ис¬

тинный папа.
—	Тогда я тебе отвечу: правомерно занял апостольский

престол Иоанн XXIII. Но в 1415 голу вселенский собор в Кон¬

станце дал отставку всем трем папам и вместо них избрал

нового — Мартина V. Тем самым церковь положила конец ве¬

ликому расколу, но попала в еще более неприятный переплет.
—	Какой еще переплет?
—	А вот какой. Поскольку Иоанн XXIII был законным

папой, его, как наместника Христа на земле, нельзя было низ¬

ложить: ведь он сам носитель высшей церковной власти. Мар¬

тин мог стать настоящим папой только в том случае, если и

Иоанн XXIII, и оба его конкурента были лжепапами. Но это

означало бы, что с 1410 по 1415 год мир обходился без на¬

следника апостола Петра. Вот тебе и «непрерывная цепь»! —

расхохотался Балис.— Заварив эту кашу, церковь до сих пор

не может расхлебать ее. В течение пяти с лишним веков ни

один первосвященник не осмеливается назвать себя Иоанном

или Мартином *.
1 Нынешний папа римский (избран в 1958 г.) принял имя Иоанна XXIII,

как бы желая этим показать, что он не считается с такого рода традициями.
119

—	Дело вкуса,—пожал я плечами.
—	Нет, не вкуса, а церковной политики! — энергично вос¬

противился приятель.— Наречешь себя Иоанном XXIV — при¬

знаешь тем самым, что Иоанн XXIII был настоящим папой,

а его низложение — незаконно. Назовешься вторично Иоан¬

ном XXIII —тогда выходит, первый-то Иоанн XXIII был лже-

папой и никакой непрерывной цепи наследников нет. То же

с именем Мартин. Осталось два аргумента. Я все записал на

папиросной коробке,— улыбнулся Балис.— «Истинность веры

и святость католической церкви доказаны благородством

принципов христианства». Да ведь то же самое слово в слово

утверждают последователи любой религии. Будь ты попом,

ты считал бы самой благородной религией православие, а ка¬

толиков обзывал бы еретиками... И последнее: заслуги перед

наукой... Признаюсь, Ионас, я был о тебе лучшего мнения,

думал, ты более объективен. Ведь, кажется, так нетрудно убе¬

диться, что именно во времена безраздельного могущества

церкви — в средние века — в науке был страшный застой.

Расцвет наук начинается с Возрождения, когда люди стали

освобождаться от засилья церкви...
Мы спорили долго и страстно. Я убедился, что на неверую¬

щего человека не действуют богословские доводы, что к его

душе нужно подбирать не логические, а психологические

ключи, как нас и предупреждали в семинарии.
Вместе с тем разговор со всей очевидностью показал, сколь

ничтожен мой арсенал аргументов и как слабо это оружие.

Все мои утверждения Балис легко опровергал и, что хуже

всего, зачастую обращал против меня же. Поэтому я возна¬

мерился «повысить свою религиозную квалификацию» — по¬

читать, поглубже разобраться в истории церкви и апологетике.

Наверное, мне не раз придется сталкиваться с людьми, кото¬

рые заражены вольнодумством, превратно толкуют некоторые

догматы. С нынешними познаниями я, оказалось, еще нику¬

дышный защитник церкви.
Странно! А ведь считалось, что я отлично подготовлен к

пастырской деятельности: в университете несколько лет изу¬

чал католическую философию, в семинарии усердно штудиро¬

вал теологию, неустанно молился о ниспослании благодати,

завершающей подготовку к священству, и был уверен, что

легко положу на лопатки самого рьяного врага веры! Но вот

встретил рядового интеллигента, молодого лесничего, и он

враз обезоружил меня...
120

На лекциях по богословию мы, кажется, внимательно ра¬

зобрали все objectiones 1, рассмотрели все казусы, все, к чему

могут придраться враги веры. Но почему же нам не приво¬

дили примеров, которые вывалил сегодня передо мной Балис?

Выходит, мы готовились к священству абстрактно, в отрыве

от жизни. Громили ложные философские теории и системы,

не оставляя от них камня на камне, но оказалось, простые

люди не любят абстрактных рассусоливаний. Они берут факты

действительности и приходят к собственным реальным выво¬

дам. А мы, дипломированные ксендзы двадцатого столетия,

не в силах опровергнуть их.
Нет! Нужно самому внимательно наблюдать жизнь, изу¬

чать факты, чтобы в них черпать религиозную силу. Ведь мир

должен отражать мудрость, доброту и могущество творца.

Это удивительная книга, раскрывающая величие ее божест¬

венного создателя. Нужно только научиться читать ее.
И я стал «повышать духовную квалификацию», чтобы пе¬

рестроиться и перевооружиться, бить врагов религии их же

оружием — аргументами, подсказанными жизнью.
ВИКАРИЯ И НАСТОЯТЕЛЬ
Церковь точно определяет, как настоятель и викарий

должны делиться доходами.
Две трети всех поступлений причитаются настоятелю, одна

треть — викарию. Настоятель, правда, обязан предоставить

викарию жилье (одну-две комнаты с обстановкой в своем

доме) и стол. Зато все доходы от бенефиций, то есть от зе¬

мельных угодий, принадлежащих церкви, достаются настоя¬

телю.
А как обстоит дело с разделением обязанностей?
Обычно оба ксендза служат мессы и читают проповеди

попеременно: если один служит, другой произносит проповедь,

а в следующий раз — наоборот. Требы отправляют сообща.

Особая договоренность существует насчет начальных школ.
Кишкис приятно удивил меня, предложив мне опекать

школу в местечке. Сам он вызвался ездить в две дальние дере¬

венские школы.
—	У вас нет ни лошади, ни иного средства передвижения,

вам будет трудно.
1 Придирки (лат.).
121

Я от души поблагодарил настоятеля. Но вскоре подоплека

его благородства выплыла наружу. Настоятель вставал по¬

раньше, завтракал, велел закладывать бричку и уезжал, остав¬

ляя на меня основную работу — исповеди, панихиды, допол¬

нительные молебны. Кое-как управившись с делами в костеле,

я наспех закусывал и спешил в школу, но не успеешь, бывало,

начать урок, причетник тут как тут:
—	К больному кличут, ксендженька!
Приходится все бросать и мчаться к умирающему.
Я воочию убедился в существовании неписаного закона

о разделении обязанностей между настоятелем и викарием.

По воскресеньям «ксендженьке» не приходится нежиться в

постели: он, разумеется, первым отправляется в костел. На¬

стоятель появляется в храме, когда викарий уже кончает ис¬

поведовать.
После службы настоятель заседает с приходским комите¬

том, занимается с членами религиозных братств. Но даже

если он ничем не занят, причетник все равно зовет не его, а

викария крестить, венчать, отпевать. Если от больного яв¬

ляются ночью — отправляется тот же викарий.
Если учесть все это, станет ясно, что обязанности распре¬

делялись обратно пропорционально доходам: две трети дел

ложились на меня, одна треть — на Кишкиса.
Надо сказать, что настоятель, хоть и отлынивал от при¬

ходской деятельности, в общем относился ко мне сносно.

А ведь сплошь и рядом попадались настоятели, которые плохо

кормили викариев, предоставляли им скверное жилье, вмеши¬

вались в их личную жизнь, шпионили за ними, всячески пре¬

следовали, за мнимые проступки писали жалобы на них де¬

кану 1 и епископу.
В соседнем с нами Палепяйском приходе викарием был

Антанас Иокубайтис, исполнительный, трудолюбивый и вме¬

сте с тем очень впечатлительный, гордый юноша, не умевший

кривить душой. Тамошнему настоятелю не мог угодить ни

один викарий. Молодых ксендзов он называл «умниками»,

«выскочками», «стихоплетами», «кавалерами», «фертиками»,

«сапожниками», «мистиками», «девственниками», «молокосо¬

сами».
Иокубайтис, чуть не плача, жаловался:
—	Человеческого слова не слышу, вечно он меня шпыняет,
1 Декан— глава нескольких приходов (парафин); осуществляет связь

между настоятелями приходов и епископом.
122

травит, обращается, как с батраком. С горя приобрел я пиа¬

нино, думал, вроде Венажиндиса, излить тоску в музыке...

Изольешь, как же! Теперь настоятель меня иначе как Бетхо¬

веном и не называет. И добро бы, произносил по-человечески!

А то тянет на своем диалекте: «Бе-ет-овен! Бе-е-е, овен!»...

И все это со сладенькой улыбочкой!
За нескольько лет палепяйский настоятель сумел-таки

доконать Иокубайтиса. Когда мы с Антанасом встретились,

я буквально не узнал некогда доброго, отзывчивого семина¬

риста.
ГУЛЬБИНЕНСКИЙ АЛТАРИСТ
Кроме нас с Кишкисом в Гульбиненае жил еще алтарист

Каршис.
Алтарист — это нечто вроде ксендза-пенсионера. При не¬

которых приходах имеются алтарии—домик с огородом или

садиком. Здесь живут престарелые священники. Они не уча¬

ствуют в приходских делах, разве что изредка помогут испо¬

ведовать или отслужат мессу. Источник их существования —

плата за мессы, крохотный надел и доброхотные подаяния

верующих, которые кладут продукты возле отведенного ста¬

ричку алтаря в костеле. Отсюда и название — алтарист.
Мне следовало нанести визит Каршису, и мы с настояте¬

лем направились в ветхий деревянный домик неподалеку от

костела.
—	Пожалуйте, пожалуйте, дорогие гости,— встретила нас

пожилая экономка. Она поцеловала руку настоятелю и мне.—

Только, наверное, дремлет мой старичок. Любит поспать в

жару.
Но Каршис еще бодрствовал.
—	In saecula saeculorum1,— ответил хозяин на наше при¬

ветствие, с трудом ворочая языком.
Алтарист обнял меня и, тычась губами в плечо, залепетал:
—	Весьма взволнован, ксендз... ксендз...
—	...Ионас,— представил настоятель.
—	...ксендз Ионас, вашим благосклонным вниманием. Спа¬

сибо, чтр не забыли старого пузана. Хм, так-то... Присаживай¬

тесь, fratres... Салюте, доставай быстрей брагу, угостим до¬

сточтимых гостей.
1 «Во веки веков» (лат.).
123

Салюте принесла кувшин доброго домашнего пива. Мы с

настоятелем выпили по одному, алтарнст — три стакан¬

чика.
Теперь язык Каршнса ворочался еще медленней. Старичок

что-то бормотал себе под нос, невнятно, как тетерев. Мы по¬

спешили распрощаться. Алтаристу был явно необходим по¬

слеобеденный отдых.
Позже я узнал, что старик оживлялся только в те дни,

когда, оседлав «тарахтелку» — ржавый велосипед с моторчи¬

ком, отправлялся «христославить» по приходу. Возвращался

Каршис с кошелкой овощей на багажнике, мотком шерсти,

куском сала, бруском масла.
Глядишь, на следующее воскресенье после очередной вы¬

лазки кто-нибудь из сердобольных прихожан привезет в алта-

рию еще и бочонок пива.
Наблюдая за тем, как Каршис завершает свою священную

миссию на этом свете, я попытался представить собственную

старость. Картина рисовалась мало утешительная.
Естественно и приятно старику видеть вокруг себя внуков,

рассказывать им сказки, играть с малышами, смешить их, по¬

зволяя тянуть себя за седые усы... Тогда и окружающие ви¬

дят: он еще на что-то годен, и сам он чувствует связь с

людьми.
Старик ксендз живет, словно одинокий волк — без близких,

без веселого окружения щебечущей детворы. И становится

как-то неловко за него. Ясно представляешь себе ненужность,

бесполезность алтариста, и, что хуже всего, он сам это отлично

сознает! Какими долгими, должно быть, кажутся старому

ксендзу дни, какие темные v него ночи...
В Купишкисе мне довелось наблюдать другого алтариста,

Каросаса. Какое-то время он брал у меня книги. Но вскоре

стал слаб глазами и уже не мог читать. Тогда осталось по¬

следнее развлечение — винт.
Каждый вечер он медленно вползал в дом настоятеля и

терпеливо выжидал, пока соберется «кворум»: врач, агроном,

начальник полицейского участка или кто-либо еще из заядлых

картежников.
Игроки не любили старика: он все реже утирал вечную

каплю на кончике носа, все с большим трудом различал

карты, все чаще ошибался, раздражая партнера и противни¬

ков. Но ни у кого не хватало мужества отвадить его от ком¬

пании. Все терпеливо ждали, пока косая сама избавит их от

надоевшего компаньона.
124

ЗА КУЛИСАМИ
Еще в семинарии я принял решение исповедоваться не

реже одного раза в две недели и неукоснительно соблюдал это

правило. Каялся я настоятелю или алтаристу. Однако ни Киш-

кис, ни Каршис ко мне с подобной просьбой не обращались,

и я не видел, чтобы они исповедовали друг друга. Неужели

они безгрешны?
Мне не терпелось выслушать хоть одну исповедь ксендза.
И вот он наконец, мой первый кающийся в сутане! Знако¬

мый молодой священник из соседнего прихода прибегнул во

время престольного праздника к моим услугам.
После этой исповеди мои щеки горели, как после оплеухи...

Меня не столько поразили сами грехи, сколько то обстоятель¬

ство, что о своих тяжких преступлениях contra sextum1

ксендз рассказывал, ничуть не волнуясь и не стесняясь, словно

признавался в том, что выкурил сигарету. Даже тон исповеди,

которую он закончил привычным: «Больше ничего не помню,

каюсь, прошу разрешения»,— яснее ясного свидетельствовал

о том, что выполняется обычная формальность. Уста глаго¬

лят, а сердце и разум немы...
Какое-то время я тешил себя мыслью, что это «один из

двенадцати», неизбежное исключение, как и среди Христовых

апостолов. Кроме того, я знал этого ксендза еще по семина¬

рии. Он уже в то время не отличался ни набожностью, ни до¬

стойным поведением. Я тогда еще подумал, что у него нет

призвания.
Но однажды попросился ко мне на исповедь ксендз, поль¬

зовавшийся в округе славой истинного апостола, живого свя¬

того. Я давно восхищался этим человеком, исповедовать кото¬

рого считал незаслуженной честью для себя, «недостойного

развязывать ремень у обуви его»... С душевным трепетом сел

я в исповедальню, снедаемый гордостью и любопытством:

какие же грехи преподнесет мне сей ангел во плоти?
По окончании исповеди я упал на колени перед алтарем

и горько зарыдал... Мой идеал оказался зауряднейшим греш¬

ником, которого Библия нарекла именем Онан...
Хотелось как-нибудь смягчить удар, добиться признания,

что это лишь случайное падение.
—	Давно ли вы одержимы этим недугом?—спросил я.
—	Со времени окончания духовной семинарии.
1 Против шестой заповеди («не прелюбодействуй») (лат.).
125

И началось!
Чем больше ксендзов обращалось ко мне, тем сильнее ста¬

новилась уверенность: то, что я принимал за исключение, яв¬

ляется правилом. Вначале я пытался поучать ксендзов, давать

им советы, как прочим кающимся, но однажды получил рез¬

кую отповедь. Один священник грубо прервал мои нази¬

дания:
—	Ксендз, нравственное богословие я знаю не хуже ва¬

шего! Я обратился к вам не за возвышенным поучением, а за

разрешением от грехов!
Чем дальше, тем больше угнетала меня мысль: почему бог

терпит такое положение? Ксендзы бессильны против своего

естества, это мне уже ясно. Но ведь господь-то всемогущ!

Как же он допускает подобное зло? Почему он дозволил па¬

пам учредить противный людской природе целибат? В чем

смысл безбрачия?
Оставалось единственное объяснение: беспредельно терпе¬

ние божье! Но ведь такое долготерпение граничит с глупо¬

стью... Быть в силах исправить неестественное состояние и не

делать этого — это уж чересчур непонятно.
«ХРИСТОСЛАВЛЕНЬЕ»
Раз в году ксендз обязан побывать на дому у каждого из

прихожан. Цель посещения — «воспитание веры в прихожа¬

нах, поиски заблудших овец» К
Народ недаром назвал эти вылазки колядованием: истин¬

ная цель поездок — побирушество, сбор денег и прочего добра

для церкви и священников.
Для причта колядование — желанное времяпрепровожде¬

ние. «Христославы» добывают много зерна и денег, вволю

едят, напиваются допьяна.
Есть и священники — любители «христославить», но для

меня эта обязанность была обузой.
Часов с одиннадцати утра обоз из пяти-шести телег от¬

правляется в путь... За день предстоит объехать 30—40 дво¬

ров. Значит, на каждый двор можно уделить не больше 15—

20 минут, включая время, которое нужно, чтоб добраться до

хутора. Хорошо еще, если устоялся санный путь, замерзли

болота и речушки. Тогда можно облететь усадьбы, располо-
1	«Первый синод Паневежской епархии», Паневежис, 1936, § 271.
126

женные даже в самых непролазных местах. Но если дорогу

развезло и хлещет дождь...
«Христославы» должны обладать недюжинным желудком.

Прихожане состязаются: кто лучше накормит ксендза? Едва

встав из-за стола в одном доме, садишься за уставленный

яствами стол в другом. Приходится не только выгадывать

время, но и растягивать до бесконечности желудок: нельзя же

обидеть хозяев, не притронувшись к еде.
Вот и получается, что во многих дворах никак нельзя за¬

держаться дольше двух-трех минут. А ведь за это время

нужно выполнить религиозные церемонии, переписать жите¬

лей, выпросить или вытребовать церковный сбор, подписать

хозяев на католические газеты, поговорить с детишками, оде¬

лить их конфетами, поздороваться и проститься с каждым.
Возвращаешься домой поздно вечером, разбитый, больной

от обильной пищи. Торопливо прочитываешь бревиарий и ва¬

лишься в постель, чтоб на следующий день начать все снова.

Некогда просмотреть газеты, послушать радио, почитать

книгу, подготовиться к воскресной проповеди, пока не объез¬

дишь весь приход.
Остается утешаться мыслью, что эти дни не только изнури¬

тельны, но и прибыльны. Обидно лишь отдавать в общий ко¬

тел, кроме зерна и денег, рукодельные вещички, которыми

деревенские девушки охотно одаряют молодого ксендза. Их

тоже полагается делить в установленной пропорции: две трети

настоятелю, одна — викарию.
Ксендз обязан посетить всех прихожан, «за исключением

конкубинариев \ явных грешников и тому подобных зло¬

деев»2. Прежде эта мера была наказанием для прихожан, не

соблюдавших церковных установлений. Тех, к кому ксендз не

заехал «пославить Христа», срамил весь приход. Теперь же

наказание потеряло смысл, и священники нынче склонны не

делать ни для кого исключения, чтобы попытаться наладить

связи даже с теми, кто сторонится церкви.
В те времена, когда я «христославил», почти не попадалось

дворов, которые следовало бы объезжать стороной. Но иногда

бывало так: хозяйка с детьми, стоя по обычаю на коленях,

встречает ксендза, а муж, сидя в стороне, демонстративно

плетет лапти или чинит башмаки.
1	Конкубинарии — лица, живущие в незаконном браке, то есть не вен¬

чавшиеся в костеле.
2	«Первый синод Паневежской епархин», § 262.
127

Однажды я не выдержал, предложил такому упрямцу по¬

целовать крест. Крестьянин молча отвернулся.
—	Что ж ты так? — спрашиваю.
—	А что проку целовать деревяшку?
—	Бога почтишь...
—	За что же мне его чтить?
—	Он наш отец небесный.
—	Ежели отец не заботится о детях, его не уважают!
—	Бог равно печется о всех своих чадах.
—	И вы и я — оба мы божьи дети. Так, что ли? — прищу-

рясь, смотрит он на меня.
—	Разумеется.
—	Почему же вы, ксендз, ходите в ладных сапогах с га¬

лошами, а я,— тут крестьянин поднял ногу,— в лаптях раз¬

гуливаю? Лапотник я, хоть работаю побольше вашего...
—	Уймись, Балтрус! Не боишься господа гневить, так хоть

к ксендженьке приставать постыдился бы,— накинулась на

мужа богобоязненная жена.
—	Не я разговор затеял...
Хозяин сердито поплевал на ладонь и снова принялся су¬

чить дратву.
«Славя Христа», я насмотрелся на всякое. Видел ухожен¬

ные усадьбы, просторные светлые горницы, хозяев в чистой

богатой одежде. Но куда чаще встречались покосившиеся

избенки, с заткнутыми тряпьем окнами, оклеенными газетами

стенами, заледеневшими изнутри дверями. Какой спертый воз¬

дух в этих убогих лачугах, как бледны лица ребятишек! Как

дрожат руки у взрослых, когда задубевшими от работы паль¬

цами люди неловко развязывают грязный платок, чтобы до¬

стать тусклую монету — дань церкви и священнику...
И как совестно бывало мне, когда я, сытый, тепло одетый,

являлся в сопровождении целой своры прислужников к вла¬

дельцу двух-трех гектаров тощей земли с единственной

целью — сделать его еще более нищим. Ведь этим скоротеч¬

ным визитом, по сути, ограничивается все общение пастыря

с бедными прихожанами: они не могут выставить угощение,

не умеют поддерживать беседу; ксендзу и в голову не придет

пригласить их к себе и посадить за стол. Куда охотнее задер¬

живается он у людей зажиточных, обладающих- поэтому со¬

знанием собственного достоинства. Этим есть чем похвалиться,

чем угостить, они могут позволить себе держаться с пастырем

на равной ноге. Широким жестом достают они из кармана

бумажник или непринужденно, совсем «по-интеллигентному»,
128

подают в заранее приготовленном конверте крупный взнос.

Таких толстосумов ксендзы охотно приглашают к себе рас¬

пить бутылочку коньяка, побеседовать о политике.
А ведь и те и другие — дети единого бога! Душа каж¬

дого— бедного и богатого — одинаково дорога всевышнему.

Почему же мы, священники, расцениваем прихожан по коли¬

честву гектаров, по толщине мошны? Ведь мы должны прежде

г«сего заботиться о самых неимущих! Иисус Христос был бед¬

няком, а не богачом. Почему же мы, именующие себя вторыми

Христами, не следуем по его стопам?
ПОСТЫ
Много беды было с постами. Является, скажем, на испо¬

ведь крестьянин. Можно заранее предугадать все его грехи:
—	Утром и вечером не молился, обругал жену, на детей

гневался, был пьян, бранился... Больше, отец, не упомню.
Я уже знаю, на какой клавиш нажать:
—	По пятницам ешь скоромное?
—	Ем...
—	Почему?
—	Жена варит с мясом...
Значит, «я ни при чем: ева виновата!».
Если исповедуется женщина, она обвиняет работников*

которые требуют мяса и по пятницам. А готовить одним

постное, другим скоромное—не получается...
Значит, «я ни при чем: пастух, батрачка виноваты».
—	А вы им тоже не давайте по пятницам мясного,— сове¬

тую.
—	Ого, ксендженька! Разве нынче сговоришься с батра¬

ками? Мы, говорят, день и ночь работаем, так и поесть

должны плотно. А не дашь, мол, хозяйка, мяса — уйдем! Раз¬

баловались люди, большевиками заделались...
Как быть? Человек явно не раскаивается, собирается и

впредь нарушать посты. Не дашь отпущения — пойдет небось

к настоятелю, и тот разрешит от всех грехов... Приходится

выполнять формальность.
—	Раскаиваешься в грехах? — спрашиваю.
—	Каюсь,— отвечает.
—	Обещаешь исправиться?
—	Обещаю.
Значит, все в порядке! Если человек заявляет, что рас¬
9 И. Рагаускас
129

каивается, и обещает исправиться, ему можно и должно дать

отпущение.
Но ведь это же комедия! Не было случая, чтоб на послед¬

ние два вопроса ответили отрицательно, хотя и кающийся и

ксендз прекрасно знают: «не нами заведено, не нами и кон¬

чится». На следующей исповеди будут перечисляться те же

грехи, последуют те же вопросы и те же ответы...
Между прочим, я обратил внимание на одно любопытное

обстоятельство. Оказалось, зажиточные хозяева меньше счи¬

таются с установлениями церкви, чем бедняки. Бывало, по¬

интересуешься у того, кто не соблюдает постов:
—	Сколько земли имеешь?
Ответ: пятнадцать, двадцать, тридцать гектаров.
А те, кто постятся, чаще всего отвечают: десять, пять гек¬

таров...
Это выводило меня из себя. Богачи, как правило, считали

себя добрыми католиками, ходили в костел, охотно водили

знакомство со священниками, приглашали их в гости. Но

сплошь и рядом вели себя так, что трудно было понять: то ли

имеешь дело с недоразвитым сознанием религиозного долга,

то ли со злонамеренным нарушением требований церкви.
Однажды зажиточный прихожанин Авижа устроил по ка¬

кому-то поводу вечеринку. Она пришлась на пятницу, и нужно

было испросить у настоятеля освобождение от поста, но

Авижа этого не сделал. Я не сомневался, что хозяин угостит

нас скоромным — устроить вегетарианский пир, пожалуй, не¬

мыслимо.
Так оно и вышло. Стол, за которым собралась местечковая

буржуазия — всё добрые католики,— ломился от мясных заку¬

сок. Винегрет был единственным постным блюдом, за которое

я и принялся.
—	Чем это он так понравился вам?—удивилась хозяйка.
—	Не ем скоромного по пятницам,— объяснил я.
Авижа и гости несколько смутились, но вскоре инцидент
был забыт и пиршество продолжалось.
Печально было видеть такое «практичное» христианство...

Несколько десятков верующих преспокойно совершали тягчай¬

ший грех на глазах у своего пастыря.
Когда гости подвыпили, сидевший напротив меня кругло¬

лицый, пучеглазый офицер запаса, подкрутив усы, произнес

похвальное слово религии:
—	Вера — лучшее украшение человека! Без религии он не

человек, а черт знает кто... Ежели который отрекается от свя¬
130

той веры, так тот мерзавец, большевик! Я вот до седых волос

дожил, а никогда не отрекался от церкви и не отрекусь по

гроб жизни, хоть убей. Нательный крест завсегда при мне.

А ну, скажи,— обратился он к соседу,— есть на тебе крест?

Нету? Ты кто: католик или коммунист? Вы думаете, и у меня

креста нет? Сейчас покажу! — и толстяк принялся расстеги¬

вать мундир...
Но, защищая святую веру, бравый усач не забывал уписы¬

вать холодец так, что за ушами трещало.
ШИЛУВЛ
На втором году пребывания в Гульбиненае я надумал по¬

вести прихожан в Шилуву, где пышно отмечалось рождество

пресвятой богородицы. В дорогу двинулось человек двести.

Мы наняли несколько товарных вагонов и с ближайшей стан¬

ции отправились в Титувенай. Оттуда богомольцы, представ¬

ляя «живые четки», с хоругвями и светильниками шли две¬

надцать километров пешком.
Все дороги и тропинки были запружены людьми. Многие

женщины ползли на коленях. Вокруг звучали песнопения,

слышались молитвы. Чем ближе к Шилуве, тем сильнее энту¬

зиазм молящихся: громче поются гимны в честь богородицы,

ярче сверкают глаза.
Очутившись в гуще наэлектризованной толпы, я и сам

ощутил в груди неземную силу. Меня захлестнула волна та¬

кого религиозного восторга, что я был готов немедленно

принять величайшие муки во славу господню.
Когда мы приблизились к часовне Шилувской богоматери,

у всех текли слезы; многие, распростершись ниц, целовали

землю. Я чувствовал себя среди своих прихожан, как ротный

командир во время успешной атаки. В такой момент пере¬

стаешь замечать грань между землей и небом. Все земное

представляется прахом, ощущаешь только дыхание веч¬

ности.
Нескончаемые ряды нищих вдоль заборов и стен, их мо¬

литвы, песни, переборы гармоник, столики с крестиками и об¬

разками, ларьки с баранками, булочками, конфетами, фигля¬

ры и попрошайки — все это казалось нереальным, не остав¬

ляло следа в сознании. Душа была настроена воспринимать

только возвышенное, божественное, непосредственно связан¬

ное с потусторонним миром.
9*
131

Два дня в Шилуве пробежали словно сон, словно единый

миг. Я возродился духовно, укрепился в вере, был полом

энергии и горел желанием действовать на благо церкви, как

после самой впечатляющей реколлекции.
Сердце заливало гордое сознание того, что я — служитель

церкви! Ведь это нашими руками небеса оделяют людей бла¬

годатью! Чем была Шилува без ксендзов, без часовни бого¬

матери? Унылым песчаным бугром, поросшим убогими сосен¬

ками.
Земля без священника — живого моста между богом и че¬

ловеком лишь юдоль слез, где люди бродят словно тени, не

понимая, в чем смысл жизни, какова цель земных скитаний.

Пастырь — глашатай вечных истин, он руководит людьми на

пути к порогу всевышнего. Даже землю, место временной

ссылки бренных тел, он превращает в райский уголок. Где

священник, где храм — там успокоение, духовное очищение,

спасение. Недаром дева Мария, явившись пастушкам в Ши¬

луве, прежде всего повелела восстановить здесь разрушенный

костел и призвать ксендзов! Священник — учитель, настав¬

ник, облагораживающий человечество. Он, словно ангел, ше¬

ствует по земле, творя добро, утирая слезы с морщинистых

щек страждущих...
Я и уехал бы из Шилувы в таком возвышенном настрое¬

нии, если бы не последний день.
Теплый, мглистый осенний вечер. Я сижу в исповедальне:

очень уж хочется еще раз воспользоваться своей неземной

силой, чтобы возвратить еще нескольким людям утраченный

душевный покой.
Казалось, сам святой дух глаголет моими устами. Одним,

кого обуяла гордыня и суетная погоня за благами земными,

напоминаю грозные слова Иоанна Крестителя; других утешаю

изречениями Франциска Салезского. Одних сурово предосте¬

регаю, других отечески журю, третьих успокаиваю.
Незаметно летят минуты и часы.
Когда совсем стемнело и только сквозь ветви кленов

бледно мерцали электрические лампочки, к оконцу испове¬

дальни приблизилась девушка.
«О, лучше бы мне совсем не ездить в Шилуву!» — не раз

думал я потом, вспоминая эту исповедь...
—	Мои родители небогаты, а я очень хотела учиться.

Меня отдали в гимназию, но потом не хватило средств... Тут

предложил нам помощь один ксендз. Он увидел, что я способ¬

ная, взялся дать мне образование, и я переселилась к нему.
132

Когда я подросла, ксендз начал уделять мне усиленное вни¬

мание, потом пытался соблазнить. А когда я воспротивилась,

пригрозил, что не будет больше платить за учебу и выгонит

на улицу... Я долго боролась, но в конце концов не устояла...

И теперь я беременна, отец...
Вот уже четверть века прошло с того вечера, а у меня

до сих пор стоит в ушах ее шепот:
—	Как мне теперь быть, отец? Ксендз велит сделать аборт,

обещает все уладить, оплатить. Говорит, никто ничего не

узнает... Но ведь я уже мать, мне жаль ребенка! Я его каж¬

дую ночь вижу во сне...
Да, она уже мать — шестнадцатилетняя девочка, гимна¬

зистка седьмого класса! И в самом деле: что же ей теперь

делать?
Горько рыдала юная грешница, плакал и я, ее духов¬

ник...
О, куда девалось пламенное красноречие, только что по¬

могавшее мне поучать людей? Почему умолк- святой дух,

вещавший моими устами? Почему затмился разум, иссякли

родники души, почему я не нахожу ни одного подходящего

слова, столь нужного сейчас?..
—	Уповай на господа бога, он не оставит тебя!
Вот и все, что я мог посоветовать, вот и все, что мог пред¬

ложить разбитому, оплеванному сердцу...
Как остро почувствовал я в тот день свое бессилие перед

слезами девочки-матери!..
Мысленно я призывал тысячи проклятий на голову' сла¬

столюбца. Но что толку? Он не слышал этих проклятий, как

не слышал и стонов своей жертвы.
Сейчас, двадцать пять лет спустя, тот ксендз, пожалуй,

даже не вспоминает случайного эпизода в своей жизни. Воз¬

можно, он сегодня уважаемый сановник — каноник или пре¬

лат. А если умер, то великолепное, дорогое надгробие воз¬

вещает верующим, что под ним покоится, завершив святую

миссию на земле, почтенный слуга церкви, благодетель рода

человеческого. Между тем все его благодеяния не стоят од-

ной-единственной слезы, скатившейся по щеке девочки, кото¬

рую он сломал, как игрушку.
Исповедь подавила меня. Исчез душевный подъем, вы¬

званный праздником. И что значат все молитвы и стихиры,

все однообразно повторяющиеся в сотый и тысячный раз

мессы, шествия и «триумфы веры» перед трагедией неизвест¬

ной гимназистки?
133

Где же сила Шилувской богоматери? Несметные толпы не¬

делю подряд распевали перед образом Марии:
— ...Яви свою силу,
Спаси и помилуй,
Заступница наша пред богом!
А она, всемогущая богородица, не удосужилась ответить

на вопрос соблазненной ксендзом девочки: «Как же мне те¬

перь быть?». И вся церковная шумиха не в силах заглушить

ее тихой жалобы...
Пришла бедняжка гимназистка из дальнего уголка Литвы

в прославленную Шилуву, чтобы найти ответ на свой страш¬

ный вопрос, пришла, уповая на чудо, которое освободило бы

ее от гнетущего день и ночь кошмара.
Тщетно!
Шилувская богоматерь осталась нема...
Почему же господь так немилосерден порой к своим де¬

тям? Почему он так тяжко испытывает их? Пожалуй, даже

чересчур тяжко!
Кто знает, не разочаруется ли теперь девочка в богоро¬

дице и всевышнем, как разочаровалась в божьем слуге? Не

будет ли она шептать побелевшими от боли губами небес¬

ной «заступнице нашей перед богом»:
«Часовни усеяли землю до края,
И в каждой — твой скорбный волнующий лик,
Но я ни о чем не молю, не взываю —
Твой взор ко всему притерпелся, привык...»1
Может быть, стоя на коленях перед чудотворной статуей

Шилувской божьей матери, несчастная окончательно увери¬

лась в том, что
«Их сотни таких отливают из гипса,
Но сердце из гипса — мертво, холодно...»
Я сам служил мессы перед этой статуей, твердо веря в ее

божественную силу, видел тысячи фанатичных глаз, устрем¬

ленных на нее, слышал серебряный звон непрерывного дождя

монет, падающих на ковер...
У каждого богомольца свои беды и горести. Они привели

его сюда, к чудотворному камню. Здесь, в Шилуве, происхо¬

дит какая-то мена между людьми и богом, но Мена очень не¬

равная! После долгого, утомительного пути люди приносят

сюда глубокую веру, молитвы, тропари, деньги. А что дает

бог? Только надежду! Всего-навсего зыбкую надежду, что ко¬
1	Стихи неизвестной поэтессы.
134

гда-нибудь, in tempore opportuno \ то ли в сей жизни, то ли

в иной — воздаст за все сторицей.
Та исповедь окончательно развеяла живший во мне крис¬

тально чистый образ священника. Ксендз — благодетель че¬

ловечества? Его наставник? Он облагораживает людей, ути¬

рает слезы страждущих? Как иронически звучали теперь гром¬

кие титулы, которыми я сам так недавно наделял ксендзов!
Если девочка горько плачет, обиженная и брошенная бес¬

сердечным юношей, мы называем его подлецом. Но как на¬

звать божьего слугу, поступающего так же? Нет, люди еще

не придумали подходящего слова!
Допустим, этот моральный урод — единственный среди

всех священников Литвы. Неважно! Его подлость ложится

грязным пятном на все духовенство. И без того бывало не¬

приятно, когда верующие целовали мне, молодому ксендзу,

руку, но с этого дня будет еще неприятней, потому что я каж¬

дый раз буду вспоминать неизвестного собрата, опозорившего

все наше сословие.
А ведь я знаю: он не исключение. Мне приходилось слы¬

шать о подобных историях... Правда, с тем, что часто повто¬

ряется, свыкаешься. Но когда сталкиваешься с таким слу¬

чаем воочию, убеждаешься: это не пустой анекдот, а подлин¬

ная трагедия, где злодеем выступает помазанник божий,

двойник Христа...
Возвращаясь из Шилувы, я все время слышу всхлипыва¬

ния девочки под оконцем исповедальни... И думаю, думаю...

Пробую представить себя на месте бога. Позволил бы я

разыграться такой трагедии? Допустил бы, чтобы избран¬

ный мной служитель совершил такой отвратительный посту¬

пок? Даже ставить такой вопрос — величайшая глупость: ни

один порядочный человек не позволил бы свершиться под¬

лости!
А господь позволяет...
—	Боже мой,— мысленно вопрошал я,— кто же ты в

конце концов?-Что ты за странное, противоречивое, загадоч¬

ное существо! Ты всемудрый, но в твоих поступках нет муд¬

рости; всеблагий, но твои действия обвиняют тебя самого. Ты

всемогущий, а в мире творятся такие дела, словно тебя вовсе

нет... Мы, люди, ищем тебя, порой нам кажется, что нашли,

но не успеваем оглянуться, как ты снова скрылся «по ту сто¬

рону пространства и времени»...
1 В ссотЕегствующее время (лат ).
135

ПРЕСТОЛЬНЫЕ ПРАЗДНИКИ, КАРТЫ И КОЕ-ЧТО ЕЩЕ
В каждом приходе ежегодно бывает несколько праздников

местного характера, престольных дней. По утверждению като¬

лической церкви, стоит верующему побывать в эти дни в ко¬

стеле и причаститься, как бог сделает ему большую скидку.

Поэтому во время праздников в храме значительно больше

народу, чем в обычное воскресенье. Настоятели приглашают

ксендзов из соседних приходов, чтобы они помогли исповедо¬

вать и участвовали в торжественной службе. Часть помощ¬

ников обычно приезжает с вечера, потому что престольные

торжества начинаются ранней вечерней в канун празднич¬

ного дня.
Пока я еще не был ксендзом, я не знал, чем занимаются

собравшиеся священники. Думал, болтают о политике, по¬

шучивают, иногда вступают в серьезные споры. Оказалось,

что не совсем так. Главное их занятие — преферанс. С вечера,

как правило, являются самые заядлые игроки. Как только

сходятся три или четыре ксендза, начинается «работа», кото¬

рая затягивается зачастую далеко за полночь.
Перед праздником настоятель непременно должен позабо¬

титься о картах. Одной колодой пользуются всего раз-другоп.

Если пачкается «рубашка» или загибается уголок, распеча¬

тывают новую колоду.
Помню, однажды явился какой-то человек и попросил у

меня карты.
—	Я ведь не торгую ими!—удивленно пожал я плечами.
—	Я и не прошу продать. Я вам зайца принес.
Тут я вконец растерялся.
—	Причем здесь еще заяц?..
—	Вы дадите мне две-три колоды, а я вам зайца или па¬

рочку...
Дело было во время немецкой оккупации, в магазине карт

было не достать.
—	Как же вы зайца добудете? Ведь хранить ружье запре¬

щено...
—	А я, отец, без ружья... Силками...
—	Да нет у меня никаких карт!
—	Ну чего там отговариваться, я же хорошо знаю, что у

пастоятеля водятся карты... Какие-нибудь истрепанные, не¬

нужные всегда найдутся. Я сам не раз брал у него. Экономки

нигде нет, вот и пришел к вам... Два зайца за две колоды!

Ей-богу, отец, хорошая цена. Никто больше не даст!
13э

Я не совсем вежливо выпроводил просителя, потом отпра¬

вился к экономке и поинтересовался, в чем дело. Она только

улыбнулась, пошла на кухню и вскоре вернулась с ведром,

наполненным картами. Карты были почти новые, только чуть-

чуть потертые...
Как правило, в компании преферансистов всегда находится

один особенно азартный игрок. Он постоянно подозревает

других в мошенничестве, часто вызывает спор, который пре¬

вращается в перебранку. Слышатся нелестные эпитеты, раз¬

дается стук по столу... А виноват чаще всего зачинщик, ко¬

торый по пустякам придирается к партнерам или, хуже того,

сам жульничает.
Этим особенно отличался настоятель Симашка. Когда он

входил в азарт, было жутко смотреть: одутловатое лицо сн-

нело, глаза выкатывались, на губах выступала пена. В такие

мгновения не верилось, что это тот самый ксендз, которым

я восхищался когда-то в гимназии. В те годы он был одним

из викариев паневежского костела и читал короткие, но очень

проникновенные проповеди. А какой у него был голос, как

чудесно он пел во время служб!
Как-то в один из престольных праздников я решил испо¬

ведаться перед уроками. Встал довольно рано, костел еще

был заперт. Едва открыли двери, я поспешил к исповедальне

Симашки. Меня опередило несколько женщин, которые, ви¬

димо, тоже хотели во что бы то ни стало исповедаться только

у него. Проходит полчаса, час. Явились другие ксендзы, но я

терпеливо жду «своего».
Вот наконец и Симашка. Моя очередь уже близка, но...

ксендз отправился облачаться в ризницу. Я думал, что он от¬

служит мессу и вернется. Увы, после мессы Симашка тороп¬

ливо ушел из костела. До начала уроков оставалось всего

полчаса, и я как ужаленный помчался завтракать, чтобы не

опоздать в школу...
Тогда я не осмеливался в чем-либо обвинять Симашку.

Возможно, ксендз нездоров, может, у него есть более важные

дела. Только впоследствии, узнав его поближе, я понял, по¬

чему он тогда так долго спал и не смог меня исповедовать:

провел ночь за зеленым столом.
Церковный устав запрещает ксендзам употреблять в празд¬

ники алкогольные напитки. Формально этот принцип соблю¬

дается, за столом настоятель не потчует спиртным. Но... есть

выход. Во время обеда открывается дверь, в столовой появ¬

ляется экономка и говорит:
137

—	Какой-то человек хочет поговорить с рагувским настоя¬

телем...
Тот встает из-за стола и спешит «на переговоры».
По его возвращении экономка вызывает, допустим, ве-

шинтского настоятеля, потом субачского и прочих любителей

подобных душеспасительных бесед.
И волки сыты, и овцы целы...
Иногда, после праздника, графин ставится на стол безо

всяких околичностей. Чего стесняться? В конце концов все

свои!
Но помню такой случай. Меня пригласили в дальний при¬

ход читать проповеди во время трехдневной реколлекции. За

столом настоятеля царил «сухой закон». Только в последний

день он достал из буфета вожделенный графинчик. Я не осо¬

бенно жаловал спиртное и прикладывался к рюмке лишь для

вида. Каково же было мое удивление, когда остальные ксенд¬

зы тоже отказались пить.
После обеда настоятель сказал:
—	Эх, ксендз Ионас, испортил ты мне всю обедню!
—	А что такое?
—	Ты же видел: все, как девчонки, ломаются, чинятся...

И знаешь почему?
—	Понятия не имею...
—	Потому что ты не стал пить!
—	Вот тебе и на...
—	Знаешь, что они сказали? «Руководитель реколлекции

не пьет. Живет он в Паневежисе, под боком у епископа. Еще,

чего доброго, нажалуется!» Я их успокаиваю: «Ручаюсь, мол,

за него, как за себя...» А они: «Осторожность не грех...»
Нередко за такими обедами священники принимаются

рассказывать «ксендзовские» анекдоты. Их содержание —

полнейшая порнография. Слушая сальные остроты, я ужа¬

сался: все они сегодня служили мессы, причащали, разре¬

шали от грехов. То же будут они делать завтра, послезавтра...

А чем же занимается братия сейчас? Слышали бы верующие

их похабные россказни и жеребячий гогот!..
СВЯТОЙ ОБМАН
Примчался ко мне однажды испуганный причетник:
—	Поезжайте быстрее к больному, ксендженька. В Ме-

динае Сенвайтис страшно избил жену... Говорят, отдает богу

душу, ксендза зовет.
138

Тотчас бегу в костел, беру дароносицу, елей для соборо¬

вания, сажусь в телегу и спешу в Мединайч
Во дворе Сенвайтисов огромная толпа. Крестьяне взволт

нованны, сердито кричат, ругают хозяина, который,, виновато

опустив голову, сидит на лавочке возле избы. Завидеа меня,

люди становятся на колени, затягивают «Приидите покло¬

ниться»...
Вхожу в комнату. На кровати лежит растрепанная, еще не

старая женщина — Сенвайтене и слабо охает. Возле нее за¬

плаканная дочь, несколько женщин обкладывают пострадав¬

шую полотенцами и примочками. Осенив больную крестом,

спрашиваю, узнает ли меня, понимает ли, эачем я здесь, мо¬

жет ли говорить. 'Сенвайтене, приподняв голову, внимательно

оглядывает избу, убеждается, что, кроме нас двоих, никого

нет, и говорит:
—	Я, ксендженька, помирать-то еще не собираюсь...
—	Как так не собираешься?! Тебя же муж до полусмерти

избил...
—	Ничего страшного, ксендженька. Бывало, и не так до¬

ставалось. Да я надумала припугнуть его, вот и прикинулась

умирающей...
«Вот те и на! Мне-то как теперь быть?» — озабоченно ду¬

маю я.
—	Ну, могла прикинуться, будто тебе очень худо, да меня-

то зачем было тревожить?
—	Не поверил бы. А вот как начала кликать ксендза, он,

нечистый, небось испугался!
Ничего не возразишь против женской логики, но все-таки...
—	Все-таки,— говорю,— ты поступила нехорошо. Святые

дары нельзя использовать для обмана. Христос установил

таинство причащения и завещал свое тело и кровь во спасе¬

ние нашей души, а не для защиты греховного тела, не для

лжи. Вот и меня, священника, ты превращаешь в сообщника.

Я, конечно, вхожу в твое положение, понимаю, как нехорошо,

когда муж бьет жену... Но нужно искать другие способы

устранения зла. Наверно, ты отчасти и сама виновата,

без нужды гневишь мужа. Вот он и не может совладать с

собой...
Я был наслышан о Сенвайтисе как о грубом, неотесанном

человеке, но поговаривали, что и Сенвайтене того же поля

ягода.
—	Что мне теперь с тобой делать? — спрашиваю.—Не

причащать же тебя. Здоровый человек имеет право вкушать
139

святые дары только, если с полуночи не ел... Возьму вот и

скажу собравшимся, что ты притворяешься,— пригрозил я.
—	Ради бога, ксендженька, не делайте этого. Тогда меня,

проклятый, взаправду убьет... Ксендженька, дорогой, не вы¬

давайте меня! — женщина кинулась целовать мне руку.
—	Но и ты таких штук больше не вытворяй! На этот раз

ладно, обойдется. Будет ему впредь наука,— усмехнулся я,

почувствовав своеобразное удовольствие от положения заго¬

ворщика.
Распахнув двери, я позвал Сенвайтиса. Тот, боязливо по¬

глядывая на супругу, которая снова принялась метаться и

стонать, приблизился.
—	Ваша жена в таком состоянии, что не могу приобщить

ее святых даров,— внушительно заявил я.— Обещай пред

лицом всевышнего никогда больше не поднимать на нее

руку!
—	Пусть только господь убережет ее от смерти, а уж я,

ксендженька, пока жив буду, пальцем ее не трону.
Когда я собрался уезжать, Сенвайтис спросил:
—	Не позвать ли, ксендженька, врача?
—	С врачом погодите. Пока вашей супруге нужен покой.

Думаю, завтра ей полегчает и она поправится без врача...
Я понимал, сколь неубедительна моя ложь или, как гово¬

рят теологи, умолчание правды: играл я скверно. Но авто¬

ритет священника, почтение к святым дарам сделали свое: ни

Сенвайтис, ни соседи не поняли, в чем дело. Когда я уезжал,

деревенские женщины снова обступили драчуна и взяли его

в работу:
—	Бесстыжие твои глаза! Убить мать своих детей! Коли

бога не боишься, хоть людей постыдись!
А я, сидя в тряской телеге, размышлял, правильно ли я

поступил. Нашел ли лучший выход из создавшегося положе¬

ния? Может, надо было выполнить все формальности: выслу¬

шать исповедь, причастить и соборовать женщину? Нет! Та¬

кой вариант решительно не годится. Это было бы использо¬

ванием таинства не по назначению и при отсутствии указан¬

ных церковью обстоятельств. Но ведь избранный мной путь

тоже не совсем безгрешен! Ксендз стал сообщником обмана:

не только не разоблачил лукавую женщину, но поддержал

ее выдумку! Судя по моему поведению, люди думают, будто

супруг в самом деле до смерти избил Сенвайтене и она, ли¬

шившись сознания, не может ни исповедаться, ни прича¬

ститься.
140

Неужели надо было все рассказать мужу и соседям?

С формальной точки зрения, именно так и следовало посту¬

пить, но я все-таки без колебаний избрал другой выход. Мне

стало жаль бедную, забитую женщину: господь, надеялся я.

простит мне «святую ложь».
Но была и другая сторона проблемы.
Христос завещал нам таинства вовсе не для достижения

земных целей. В данном же случае бог и священник были

использованы именно из таких соображений. И тем не ме¬

нее— что самое странное и удивительное!—такое использо¬

вание религии будет, по всей вероятности, эффективным, хотя

даст результаты, не имеющие ничего общего с духовными

делами! Сенвайтене действительно напугала мужа, восста¬

новила против него соседей, чего она, собственно, и добива¬

лась. Очевидно, теперь Сенвайтис будет остерегаться колотить

супругу чем попало. Значит, ее хитрость удалась, коварный

маневр, совершенный под прикрытием религии, принес ожи¬

даемый результат.
Возникает резонный вопрос: что же в данном случае дей¬

ствует: божья благодать или людская хитрость^ Нет никакого

сомнения, что мы имели дело не с благодатью, а с чисто

человеческими качествами: изворотливостью, ложью, при¬

творством. Но здесь потребовалось использовать ксендза,

его авторитет, таинства, обряды, веру. Без помощи религии

такой трюк не прошел бы.
Значит, подчас можно и без помощи бога достичь сред¬

ствами культа желаемых результатов! Иначе говоря, в рели¬

гии нужно различать начало человеческое и начало божест¬

венное. Иногда они действуют сообща, скажем в литургии,

посвящениях, освящениях, но порой, как в данном случае,

присутствует исключительно человеческий элемент. Тем не

менее это дает желаемый результат.
Как же установить, где кончается человеческое и начи¬

нается божественное, то есть излияние господней благо¬

дати?
Разумеется, тогда я был далек от предположения, что в

религии вообще нет никакого «божественного начала», при¬

сутствует лишь «человеческое начало», что в культе нет ни¬

чего сверхъестественного. Но даже и такой анализ явился

положительным началом. Я, так сказать, уловил конец нити,

который уже не выпускал, пока постепенно не распутал весь

клубок.
141

ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ КОНФЕРЕНЦИИ
В каждом церковном округе трижды в год положено созы¬

вать конференции. Это мероприятие проводится для того,

чтобы ксендзы не слишком забывали богословие. Попутно об¬

суждаются различные вопросы пастырской деятельности, те¬

кущие дела. На конференциях читается по два доклада, от

подготовки к которым освобождаются только те, кому пере¬

валило за семьдесят. В особых случаях может также освобо¬

дить епископ.
Но на деле эти строгие правила часто обходятся.

Во-первых, больше одной-двух конференций в году не бы¬

вает. Во-вторых, декану не так-то просто заставить своих под¬

чиненных написать реферат. Молодые ксендзы куда ни шло —

стараются, зато с пожилыми прямо беда. Некоторые из них

уже давно не держали в руках пера, у других, глядишь, нет

способностей, третьи просто отлынивают. Многие уговаривают

молодого собрата написать за них доклад, но чаще всего при¬

бегают к уверткам, отговоркам либо вовсе не являются на

конференцию — «по болезни».
Мне нередко доводилось участвовать в таких съездах, и я

заметил характерное явление: они проходят очень пассивно.

Большинство настоятелей «слушает», низко свесив голову

на грудь; иногда раздается глубокий вздох, громкое похра¬

пывание... Критических замечаний, как правило, не бывает

(по принципу: я тебя не трону — ты меня не тронь). Если

кто-либо и решается выступить, то отзывается о реферате

только положительно.
Зато вторая часть конференции проходит весьма ожив¬

ленно. Тут-то, при обсуждении денежных вопросов, особен¬

ную активность проявляют именно старики, те, кто недавно

клевал носом. Вспыхивают бурные споры, голоса повы¬

шаются, жесты становятся резкими. Ничего не попишешь: за¬

тронуто самое чувствительное место — карман.
Досыта наговорившись и наругавшись, ксендзы завер¬

шают конференцию молитвой и отправляются в костел, где

декан благословляет свое воинство. Все возносят смирен¬

ную молитву за усопших собратьев и, вернувшись в дом

настоятеля, садятся за обед, за который тут же рассчи¬

тываются в складчину. Подкрепившись духовно и телесно,

укрепив себя в богословских науках и в вере, разъез¬

жаются.
142

ЭКЗАМЕНЫ ДЛЯ ВИКАРИЕВ
Спустя два года после окончания семинарии ксендз дол¬

жен в течение трех лет ежегодно сдавать экзамены по основ¬

ным богословским дисциплинам и истории церкви. Капелланы

от этой обязанности освобождаются, поэтому испытания фак¬

тически проводятся для викариев.
Знания проверяют высокие сановники, знатоки соответ¬

ствующих дисциплин, назначенные курией.
Экзамены как экзамены: ждать их труднее, нежели сда¬

вать. Это скорее формальность, чем серьезное испытание.

Но недоразумения бывают и здесь. При мне случился ка¬

зус с уже знакомым нам палепяйским викарием Иокубайти-

сом.
Сдавали догматическое богословие. Экзаменовал стари¬

чок — официал курии прелат П. Стракшас. Обычно спраши¬

вали минут 10—15, а тут прошло добрых полчаса — Иокубай¬

тис все еще торчит в кабинете.
—	Нашла коса на камень! — смеялись мы в прихожей.
Примерно через час вывалился наконец Иокубайтис —
злой, красный как рак.
—	Выпер, старый черт,— буркнул он, утирая пот.— Велел

в следующем году пересдать. Но, даст бог, протянет дед ноги.

А то еще раз схватимся.
—	Так вы в самом деле поспорили?
—	А как же! Все из-за проклятой троицы! Я ему выложил

все, что положено, прямо по Дикампу, Танкерею и прочей

дьявольщине. А потом не утерпел и добавил: «Вот и вся бо¬

жественная математика по этому вопросу!» Тут старик сразу

вскинулся: «Какая такая математика? Это догматика, а не

математика!» Я и говорю: «У людей математика простая:

один равен одному, три равно трем. А в божественной ма¬

тематике все не так: один равен трем, а три — одному». Как

взялся мой старикан! «Ты что,— кричит,— еретиком заде¬

лался? Бога не боишься? Над святой троицей издеваешься?

Богословие высмеиваешь? Может, ты и «Вольную мысль»

выписываешь? Бревиарня не читаешь?!» Тут меня опять черт

дернул за язык: «Читаю или нет — это касается моего испо¬

ведника, а не вас, досточтимый прелат!» Ну он и взбеле¬

нился: «Ах, так?! Это всей курии касается, а не только меня!

Хватит с нас супостатов-отступников! Как запрем на год в

монастырь, найдешь время поразмыслить о «божественной

математике»!»...
143

Набранившись досыта, старикан устал, поутих, трясущей¬

ся рукой налил стакан воды, выпил. «Неужели, сыне, ты не

признаешь догму о триедином боге?» — уже отечески спра¬

шивает он. Понимаю — пора и мне уступать, меняю тон.

«Признаю, досточтимейший прелат, только не понимаю...» —

«А зачем понимать? Ты что, мудрее святого Августина? Он

тоже не понимал этой догмы, но верил. Молиться нужно

больше, сын мой, а не рассуждать. Кто много думает, тому

черт голову заморочит. Scientia inflat!1 Так сказано в священ¬

ном писании! Этими словами господь предупреждает нас,

своих ничтожных тварей. Гордыня пагубна, унижение спаси¬

тельно: «Nisi efficiamini sicut parvuli, non intrabitis in reg-

num caelorum!» 2». В общем, распрекрасную и проникновенную

проповедь прочитал. Меня даже пот прошиб. Расстались по-

доброму, но в следующем году придется еще раз явиться,

чтоб ему пусто! Боюсь только, что в следующий раз опять

сцепимся...
—	Не думай, браток, так дешево отделаться. Олимпий¬

цы 3 не любят ниспровергателей. Ты еще попомнишь этот

день...— пророчествовали друзья.
СОМНЕНИЯ
У меня тоже накопилось немало вопросов, которые не да¬

вали покоя, настойчиво требовали разрешения. Одни из них

носили философский, другие социальный, третьи текстологи¬

ческий характер.
Еще в семинарии меня мучили некоторые неясности, свя¬

занные с земной жизнью Христа.
Согласно евангелиям, во время смерти спасителя солнце

затмилось и три часа всю землю окутывала тьма. Естествен¬

но, возникает недоумение: почему об этом столь продолжи¬

тельном затмении сообщает только священное писание. Ведь

затмения солнца вызывали в старину суеверный ужас у неве¬

жественных людей. Не приходится сомневаться, что необыкно¬

венно длительное затмение, сопровождавшее смерть Христа,

должны были бы пространно описать все тогдашние лите¬

раторы и историки. Больше того, отголоски этого чудесного
1	«Знание порождает гордыню!» (лат.)
2	«Если не будете как дети, не войдете в царство небесное!» (лат.)
• Имеется в виду высшее духовенство.
144

явления дошли бы до нас в легендах и преданиях всех на¬

родов.
Но коль этого нет, упоминаемое евангелиями затмение —

миф, а не исторический факт.
Как же согласовать божественное происхождение священ¬

ного писания с такой крупной неувязкой? Ведь евангелия —

боговдохновенные сочинения! Какую цель преследует всевыш¬

ний, вводя нас в заблуждение?
Еще более необъяснимо то обстоятельство, что Христос

не оставил после себя ни одного письменного документа.
Миссия сына божьего заключалась не только в искуплении

грехов человечества. Он принес в мир новую веру, новые за¬

коны нравственности. В качестве самого мудрого существа

бог должен был выбрать самое действенное средство для

достижения своей цели. Христос три года ходил по Пале¬

стине, проповедуя, поучая людей. Не умей он писать, живое

слово, несомненно, было бы лучшим способом распростране¬

ния учения. (Правда, и в этом случае куда лучше, если б

Христос продиктовал свои заветы грамотным людям.) Но

заподозрить бога в безграмотности — сущая чепуха. И тут

снова возникает вопрос: почему же Христос не изложил свое

учение в письменном виде? Доказывать преимущество доку¬

мента перед живым словом не приходится, оно несомненно.

Так почему же спаситель отказался от самого эффективного

.способа передачи мыслей? Чем вызван этот неоправданный

каприз Иисуса?
Если бы он собственноручно записал свои законы с под¬

линно божественной последовательностью, неумолимой логи¬

кой, без неясностей и противоречий, которым так часто гре¬

шат евангелия,— что за удивительный был бы* эффект!

Составленный Христом документ остался бы в веках не¬

сравненным божьим творением. Кстати, кроме всего прочего,

эта книга была бы лучшим доказательством истинности хри¬

стианской религии и факта существования Христа.
Много неясностей и в таинстве причащения.
Согласно учению церкви, священники, произнося опреде¬

ленные слова, превращают облатки из пшеничной муки в

плоть Христа. Эта догма выходит за пределы и разума, и

веры.
Вряд ли отыщется здравомыслящий современный человек,

который поверил бы в подобное явление, если бы нас не при¬

учали к этой «истине» с малых лет. Как и все прочие рели¬

гиозные догмы, причащение — нечто вроде бородавки, с
10 И. Рагаускас
145

которой свыкаешься, и потом уже не хочется ее выжигать: что

ни говори, а все-таки свое, кровное...
Но даже верующего, если только он задумывается над

догмами, часто озадачивает их странность (поначалу он не

осмеливается употребить слово «нелепость»).
Я каждодневно был связан со святыми дарами — служил

мессы, причащал, соборовал больных — и волей-неволей за¬

думывался над чудесами причащения.
Прежде всего и тут вызывала недоумение «божественная

математика». Догматическое богословие утверждает, что в

каждом храме, где есть святые дары, пребывает Христос —

не только в виде бога-сына, второго члена троицы, но и в ка¬

честве человека во всем земном обличье. А так как в мире

тысячи костелов, значит, существуют и тысячи Христов!
Мало того, сотни Христов присутствуют в каждом храме,

потому что в ковчеге — сосуде, где содержатся священные

дары,— бывает по нескольку сот облаток. Стоит переломить

облатку пополам, как один человеческий организм Христа

превращается в два; переломишь на четыре части — полу¬

чишь четыре Христа, на десять — десять и т. д. Если отделить

даже невидимую глазом частичку облатки, появляется обо¬

собленный организм Христа...
Скажем, ксендз причащает верующих. При этом мелкие

крошки облаток неизбежно падают на одежду, на землю. Ни

священник, ни верующие не замечают их. Но как подумаешь,

что несколько десятков Христов валяются на полу храма, что

их попирают ногами, выметают вместе с мусором,— стано¬

вится не по себе...
Церковь настолько почитает святые дары, что к дарохра¬

нительнице дозволено прикасаться только священникам; про¬

ходя мимо большого алтаря, каждый должен преклонять ко¬

лени. А между тем того же самого Христа ксендзы и верую¬

щие что ни день выносят из храма, втаптывают в грязь и пыль

улицы...
Если довести догмы вероучения до логического конца,

неизбежно приходишь к ошеломляющим выводам. Богобояз¬

ненные люди, додумавшись до них, стараются побыстрее от¬

делаться от подобных мыслей, больше не возвращаться к

ним. Так поступают и священники. Я тоже не был исключе¬

нием: страшась итогов подобных рассуждений, я ставил мно¬

готочие и принимался горячо молиться, чтобы господь изба¬

вил меня от желания вникать в его тайны.
Католическую церковь я считал божественным учрежде¬
146

нием, которым управляет сам Христос. Поэтому авторитет

ее был для меня непререкаем, ее решения — неоспоримы и

окончательны. Упование на непогрешимость церкви поначалу

удерживало от критического подхода к религиозным догмам.

Спохватившись, что я захожу в каком-нибудь вопросе слиш¬

ком далеко, я немедленно останавливался и возвращался к

исходному пункту — на путь, указанный церковью.
Держаться на должной «высоте духовного призвания»

мне помогало членство в обществах «Piae unionis» и «Sacer-

dotum adoratorum» *, a также строгое выполнение уставов.

Каждый день я усердно занимался испытанием совести, от¬

мечая результаты в своего рода анкете, которую ежемесячно

посылал начальнику объединения епископу Бучису. Тот, про¬

смотрев анкеты, возвращал их с замечаниями и советами.

Важнейшей обязанностью «почитателей» было по часу в не¬

делю размышлять и молиться над святыми дарами.
Это помогало мне постоянно контролировать свое поведе¬

ние, согласовывать его с установлениями церкви, поддержи¬

вало во мне набожный дух, который охраняет священника от

обмирщения.
симония?
В книге «Деяния святых апостолов» сообщается, что некий

Симон хотел купить у апостолов силу оделять людей благо¬

датью, но получил суровую отповедь: божий дар не отпу¬

скается за деньги.
Теоретически церковь признает этот принцип и называет

торговлю божьими милостями симонией, считая ее тяжким

грехом. Но, как известно, практически она сама совершает

симонию. Священники взимают деньги за мессы, заказанные

верующими, за похороны, венчание, крещение и прочие об¬

ряды.
Разве это не симония? Любой здравомыслящий человек

ответит на этот вопрос: да! А церковь отвечает: нет, не си¬

мония!
Как же доказывается это утверждение? Доказательства

вовсе не нужны: достаточно слово «плата» заменить словом

«пожертвование» — и все в порядке. Значит, никакой симо¬

нии, никакой религиозной торговли нет, налицо лишь добро¬

вольная мена ксендза с верующими: он жертвует им мессу,
1 «Набожное объединение» и «Ксендзы-почитатели».
10*
147

а они жертвуют ему... деньги. Или того лучше — ксендз вен-

чаёт даром, а брачащиеся жертвуют ему деньги...
Даже будучи ревностным слугой церкви, я не мог не до¬

садовать на такое лицемерие.
В том, что священник имеет право на содержание от ве¬

рующих, я не сомневался, ибо и в священном писании ска¬

зано: «Трудящийся достоин награды за труды свои». Но мне

не нравилась применявшаяся на практике система обеспече¬

ния ксендзов. Ведь когда священник берет установленную

плату, он не только совершает зауряднейшую симонию, но к

тому же сам ставит себя в положение нищего, который мо¬

лится и поет только за подаяние. Нищий, получив больше де¬

нег или больший кусок сала, дольше молится и громче поет;

ксендз тоже, в зависимости от прейскуранта, регулирует

количество и качество духовных ценностей, передаваемых

верующим.
Если за венчание платят по минимальной таксе, обряд

протекает по возможности проще. Чем дороже плата, тем

пышнее венчание: зажигаются свечи на алтаре, расстилается

ковер, брачащимся дозволяется на время обедни остаться в

пресвитерской и т. д.
То же с другими требами: чем больше денег, тем больше

обрядов, тем они пышнее. Если за похороны платят мало,

ксендз отбарабанивает над покойником самые необходимые

молитвы в костеле и даже не сопровождает гроб на кладбище.
В зависимости от вознаграждения установлена довольно

широкая шкала религиозных услуг. В обряд погребения, на¬

пример, могут входить мессы с пением и без пения, панихида,

катафалк, хоругви, встреча усопшего ксендзом за пределами

местечка, проводы на кладбище и т. д.
Само собой ясно: пышность доступна только богатым, в

то время как беднякам приходится довольствоваться самыми

простыми обрядами.
Однажды, когда я пожаловался гульбиненскому настоя¬

телю, что мне неприятно идти встречать покойника, Кишкис

посоветовал:
—	А ты думай по дороге о тех десяти литах, которые мы

получим,— приятней станет...
Но ведь дело не кончается торжественной встречей гроба!

Если родственники умершего богаты, они заказывают пани¬

хиду в день похорон, потом заупокойные мессы, которые слу¬

жатся на третий, седьмой, тридцатый день, в годовщину смерти

и т. д.
148

Всех этих благ лишена душа бедняка.
И все-таки мне было не ясно, извлечет ли душа усопшего

пользу из дополнительных обрядов? Ксендз, органист, при¬

четник, хоругвеносцы стараются на совесть: звучат соответ¬

ствующие песнопения, звонят колокола. Облегчатся от этого

шума муки покойного в чистилище или нет? Если нет, значит,

вся эта пышность нужна лишь ближним усопшего, чтобы до¬

ставить себе удовольствие, да нам, ксендзам,— чтобы запо¬

лучить десять литов. Если муки в чистилище облегчаются,

тогда еще хуже: значит, за десять литов можно купить божью

милость; значит, положение покойника на том свете зависит

от его материальных возможностей на земле: если он был

богат, ему и после смерти придется меньше страдать, если

беден, ему и на том свете худо... Значит, опять то же самое:

деньги всесильны не только на этом, но и на том свете! Это

было слишком несправедливо, и я скорее склонялся к мысли,

что от дополнительных молитв душа не выигрывает, а мы,

ксендзы, торгуем святынями ради корысти. Впрочем, и то не¬

хорошо, и это скверно. Так я и не решил проблемы.
«ХВАЛИТЕ ГОСПОДА...»
Богословие утверждает, что всевышний пребывает в со¬

вершенном и неизменном блаженстве. Ничто не в состоянии

сделать его еще более счастливым, ни одна из его тварей не

может хотя бы на волосок восполнить или умалить его бла¬

женство, доставить ему радость или печаль. Если в Библии

говорится о божьем гневе, радости, печали, это всего лишь

антропоморфизм: господу приписываются человеческие чув¬

ства, которых у него нет и быть не может.
Но коли так, зачем же восхвалять вседержителя? Кому

нужна литургическая жертва? Для чего понадобилась господу

искупительная смерть сына на кресте? Не противоречит ли

она самой сущности бога?
Если Христос своими муками и смертью за грехи людские

повлиял на бога, заставил его отказаться от мести всему

человечеству, значит, жертва, которую господь сам себе при¬

нес, что-то изменила в нем: Христос убедил отца, возместил

ему ущерб, нанесенный нашими прародителями в раю, где

они съели запретный плод.
Этого противоречия я тоже не смог разрешить.
Толпы верующих идут в костел, падают на колени, чи¬

тают молитвы, поют гимны, возвеличивают, прославляют, вос-
149

кваляют творца, приносят ему жертвы... А богу все это не

нужно! Такой вывод следует из теологии, в этом убеждает

нас здравый смысл. Если бы господь нуждался в хвале, он

не был бы богом, ибо молитвы и жертвы доставляли бы ему

удовольствие, увеличивали его блаженство. Таким образом,

можно прийти к выводу, что одинокий бог не чувствовал бла¬

женства и потому создал людей, которые своими восхвале¬

ниями сделали его более счастливым, то есть доставили ему

то, чего он был лишен до сотворения человека. Это же явная

бессмыслица!
Итак, всевышнему не нужны ни молитвы, ни жертвы.
Так кому же они нужны? Людям? Однако всякий рели¬

гиозный культ обращен к богу; люди для того и молятся,

чтобы замолить перед всевидящим свои грехи, извиниться

перед ним, воздать ему должное, выпросить милость — иначе

говоря, как-то повлиять на того, кто в качестве божества

должен быть неизменен, не подвержен никаким воздействиям.
«Просите, и дано будет вам»,— сказал Христос. Следова¬

тельно, если человек ничего не просит у вездесущего, он ни¬

чего не получает, а если просит, получает. Значит, бог в

своих действиях зависит от людей, от их ритуальных слов и

жертв.
Выходит, религиозный культ в самой своей основе проти¬

воречит понятию и сущности бога, совершенно не нужен богу.

Но тем самым он не нужен и людям!
Подобных проблем возникало у меня великое множество,

но мое мировоззрение не было пока еще поколеблено. Как

уже говорилось, я не осмеливался доводить рассуждения до

конца: спохватившись, что зашел слишком далеко, я преры¬

вал размышления...

РАЗДЕЛ ВТОРОЙ
В РОДНОЙ ПРОГИМНАЗИИ
Пробыв не многим более двух лет викарием в Гульбиненае.

я получил назначение на должность капеллана в купишкскую

прогимназию, которая со временем должна была превра¬

титься в гимназию.
Назначение обрадовало меня. Нести учащимся слово

божье, воспитывать молодежь, повседневно общаться с ней —

эта работа была мне по сердцу. К тому же Купишкис — горо¬

док, в котором начиналась моя учеба. Мне знаком там каждый

камень мостовой, любы сердцу берега речушек Купы и Левуо.

В прогимназии стояли те же парты, за которыми я протирал

локти много лет назад. И деревянное здание оставалось таким

же серым, привычным, только оно как будто уменьшилось,

съежилось, обветшало...
Когда я впервые вступал в прогимназию — уже не учени¬

ком, а в качестве наставника,— в окнах виднелись ребячьи

лица, десятки пар любопытных глаз критически оценивали

нового капеллана. Я не слишком надеялся на их симпатию,

зная, что ученики любили моего предшественника, с грустью

расстались с ним. Однако я не сомневался, что со временем

сумею привлечь к себе юные сердца и души.
И в самом деле, вскоре я убедился, как легко добиться

привязанности ребят, если любишь их. Несколько лет, прове¬

денных в Купишкисе, оставили много светлых воспоминаний.
Я вкладывал в исполнение обязанностей законоучителя

всю душу и умение, стараясь формировать и укреплять рели¬

гиозное мировоззрение учащихся. Для этого я углублял свои

познания, читал соответствующую литературу, тщательно го¬

товился к урокам.
Купишкис слыл краем вольнодумцев. Здесь у них было

даже собственное кладбище. Но, как ни странно, в прогимназии
151

почти не было воспитанников, уклонявшихся от выполне¬

ния религиозных обязанностей. Даже дети свободомыслящих

родителей ходили в костел, исповедовались, усердно готови¬

лись к урокам закона божьего. Было, правда, несколько неве¬

рующих старшеклассников, но и они вели себя вполне кор¬

ректно: не задавали каверзных вопросов, не спорили со мной.

Почему? Наверно, потому, что я был снисходителен к ним:

не распекал за непосещение храма, не оскорблял безбожни¬

ков.
КАМЕНЬ ПРЕТКНОВЕНИЯ
Несмотря на безусловную преданность церкви, мне было

неприятно рассказывать ученикам о некоторых фактах из ее

истории.
Я прощал церкви превращение в светское политическое го¬

сударство, прощал обмирщение пап, их моральное падение,

торговлю индульгенциями, прощал множество других челове¬

ческих слабостей, но никак не мог оправдать той кровожад¬

ности и жестокости, того безудержного фанатизма, которые

проявились в крестовых походах и инквизиции.
Я не понимал, как мог господь дозволить духовенству на

протяжении целых столетий обагрять руки кровью людей. Тем

труднее было понять это, что я знал похвальбу церкви: «Eccle¬

sia abhorret a sanguine» — «Церковь против кровопролития!»
Обратил я внимание и на другое подозрительное обстоя¬

тельство. Теологические доказательства бытия бога опираются

на закон причинности. Схема аргументов такова: материя, по¬

рядок, совершенство, гармония, благо сами по себе не могут

быть причиной собственного существования, они должны быть

чем-то вызваны; такой первопричиной всего сущего является

бог. Для него не требуется отыскивать первооснову существо¬

вания, ибо он заключает ее в себе.
Разговорился я однажды на эту тему с одним учителем,

изложил ему основное доказательство бытия бога. Преподава¬

тель оказался неплохо подкованным в этом вопросе.
—	Мне известно,— ответил он,— утверждение церкви: мир

состоит из отдельных существ и явлений, происхождение ко¬

торых нельзя объяснить без существования бога как абсо¬

люта. Верно?
—	Да.
—	Возьмем материю. Богословы рассуждают так: Земля

оторвалась от Солнца, Солнце от Галактики, Галактика от
152

какой-нибудь другой массы материи. Но ведь цепь не может

быть бесконечной? Да или нет?
—	Совершенно справедливо.
—	А почему совершенно справедливо? — переспросил учи¬

тель.
—	Материя не может быть бесконечной,— повторил я.
—	Да почему же ей не быть бесконечной? Утверждение

богословов надо еще доказать!
Я удивился. До сих пор я считал бесспорным, что понятие

бесконечности приложимо лишь к духовному существу, но не¬

применимо к материи.
Учитель продолжал припирать меня к стене.
—	Математика оперирует бесконечными величинами, а

ведь математика не богословие, это одна из точнейших естест¬

венных наук! Понятие числа возникло на материальной ос¬

нове, иначе говоря, число обозначает прежде всего материаль¬

ные предметы и только по аналогии может быть применено к

духовным существам.
Слова математика потрясли меня, я растерялся. А он про¬

должал:
—	Математика вполне правомерно оперирует бесконеч¬

ными величинами. Значит, вовсе не бессмысленно утверждать

бесконечность материального мира. Напротив, нелепо искать

пределы вселенной. Что ее ограничивает? Пустое простран¬

ство? Но ведь пространство без материи не существует, не

так ли?
Да, богословие согласно с тем, что пространство и время

являются функциями материи. Поскольку духовное существе

не занимает якобы места, потусторонний мир не имеет измере¬

ний, не связан с пространством.
—	Так-то, милый капеллан, надо еще доказать, будто ма¬

терия непременно должна где-то заканчиваться. А сделать это

невозможно, ибо в действительности она бесконечна...
Тут он нанес мне еще один сокрушительный удар:
—	...А будучи бесконечной, материя одновременно явля¬

ется и вечной!
После этого разговора я долго не мог прийти в себя.
А где-то подспудно мысль уже работала дальше. Теология

признает в лице бога наличие вечного, никем не созданного

существа. Наука же утверждает, что свойством вечности обла¬

дает материя, которую тоже нельзя ни уничтожить, ни соз¬

дать из ничего. Выходит, религия не разрешает вопроса о воз¬

никновении мира, она лишь переносит его в сферу небесного.
153

Л так как все богословские доказательства бытия создателя

составлены по той же схеме, то и цена им та же. Если права

наука, если материя вечна, то вечны совершенство, порядок,

гармония и т. д. При этом бог — творец всего сущего и его

законов — становится совершенно ненужным, так как наряду

с ним существуют никем не созданные закономерности, кра¬

сота, благо и пр.
В то время я еще не решался согласиться с подобными вы¬

водами— это означало бы отказаться от веры, и я разрешал

неясности, как истый фанатик: догматы веры установлены

всевышним — значит, они истинны! Я неустанно повторял

мысль, которую мне вдолбили еще в семинарии: вера потому

и есть вера, что в ней имеются неясности. Если бы в религии

все было понятно, вера перестала бы быть верой и доброде¬

телью— она превратилась бы в знание. Credo, quia absur¬

dum est! 1
ИНТЕЛЛИГЕНТЫ-КАТОЛИКИ
Мне часто приходилось общаться с учителями, врачами,

чиновниками, которые именовали себя верующими, по воскре¬

сеньям ходили в костел, на пасху исповедовались, украшали

стены своих квартир крестами, картинами религиозного содер¬

жания. Знакомство с этихми людьми открыло мне глаза на

неприятные, опечалившие меня как ксендза факты.
Прежде всего, большинство интеллигентов очень плохо раз¬

биралось в религии. Им не хватало самых элементарных све¬

дений, попросту говоря, они не знали катехизиса! Рядовой

верующий из крестьян мог заткнуть за пояс любого их них.

Большинство интеллигентов весьма смутно представляют, что

такое чистилище, когда и как нужно поститься, перезабыли

молитвы, даже такие, как «Верую». Они не любят слушать

проповедей, не читают религиозной литературы. Заученное

когда-то на уроках закона божьего давно улетучилось из па¬

мяти. Рядовой верующий относится к ксендзу почтительно; он

не уйдет из костела во время проповеди, он убежден в пользе

духовного чтения, потому и разбирается в делах веры лучше

образованных католиков.
Меня ужасало отрицание интеллигентами отдельных догм,

особенно догмы ада.
1 Верю, ибо это бессмысленно! (лат.}
154

—	Извините, капеллан,— сказал мне как-то один врач,—•

но в ад я верить не могу. Эта догма противоречит понятию

бога. Ведь бог беспредельно добр. Если же он наказывает

грешников вечными муками в аду, то он в то же время и бес¬

конечно жесток. Признайтесь же, что доброта и жестокость —

взаимно исключающие свойства; никто не может быть одно¬

временно и добрым и жестоким.
—	То, что вы называете жестокостью, является божьей

справедливостью,— возразил я.
—	Название не меняет сути дела. Душе ничуть не легче

от того, что ей приходится вечно мучиться в аду ради божьей

справедливости. В таком случае справедливость всевышнего

очень жестока. Душа является в свет не по собственному же¬

ланию, она создана богом. Если творец всеблаг, он не должен

был создавать душу, которую затем приходилось бы карать

адскими муками. Ведь бог еще до появления человека на свет

знает, куда тот пойдет: в рай или в ад.
—	Всеведение бога не исключает свободной воли человека!
—	Какая ерунда! Неужели вы, капеллан, не заметили, что

принцип свободы человеческой воли также противоречит по¬

нятию божества?
—	Каким образом?
—	Очень просто. Пока арестант сидит в тюрьме, у него

нет свободы воли, он не может выйти за стены камеры.

И только выйдя оттуда, он может проявить свою волю: делать,

что найдет нужным. По отношению к богу каждый из нас —

арестант, все наши действия предрешает всевышний. Человек

может делать только то, что дозволено господом, в противном

случае он не зависел бы от бога и тем самым возвысился бы

над ним. Но только тогда мы и обладали бы свободой воли.

А так как божья тварь не может быть выше самого всевыш¬

него, получается, что человек полностью зависим от создателя и

воля его по отношению к богу не свободна!
Я не смог ничего противопоставить этой аргументации.

А собеседник подвел итог своим рассуждениям:
—	Таким образом, догма ада противоречит не только без¬

граничной доброте всевышнего, но и сущности человека как

божьей твари. Ведь человек — марионетка в руках созда¬

теля...
—	А мир — всего лишь кукольный театр?..— с иронией

спросил я.
—	Знаете, капеллан, а ведь так оно и есть! —подхватил

врач.— Недаром сказано: без божьей воли даже волос не
155

упадет с головы человека. Где уж тут проявлять свободу воли

по отношению к всевышнему!..
—	Так, может, по-вашему, и бога нет?
—	Бог, капеллан, это дело темное... В бога я, пожалуй,

верю, но богословию— нет уж, увольте!
Мысли теснились в моей голове, как муравьи в разворо¬

шенном муравейнике. Сколько сомнений возникло разом, хотя

разговор, казалось бы, не открыл мне ничего нового: на это

противоречие я и сам обратил внимание еще в семинарии.

Прогуливаясь по семинарскому саду, мы с товарищами не раз

спорили о свободе воли. Но я всегда в таких случаях начинал

уговаривать себя, что ложкой моря не вычерпать — ничтож¬

ный человеческий разум не в силах охватить божественной

премудрости. Буря в душе постепенно успокаивалась, и все

снова становилось «ясно, да непонятно», как заявил когда-то

вице-ректору Иокубайтис.
На сей раз я тоже попытался успокоить себя, но афоризм

о ложке и море вызвал только раздражение. В душу закра¬

лось подозрение: не хотят ли утверждением о ничтожности че¬

ловеческого разума удержать верующего от самостоятельного

мышления? Не прикрывает ли церковь щитом таинственности

различного рода нелепости?
Возьмем, к примеру, догму божественной троицы. Если по¬

дойти к ней с меркой непредубежденного человека, она ока¬

жется совершенной бессмыслицей: бог предстает в трех раз¬

ных обличьях и тем не менее он — един! Церковь же именует

эту догму величайшей тайной веры. Может, и в самом деле,

чем нелепее утверждение религии, тем более неприкосновен¬

ной тайной объявляют его? Значит, стоп, человек! Не рассуж¬

дать! Тебе все равно не дано уразуметь всей мудрости пред¬

вечного... Иными словами: Христа ради перестань думать,

дабы не убедиться, что тайны веры — несуразица...
Словом, беседы с интеллигентами не шли на пользу моей

религиозности, пробуждали и усиливали мои собственные

сомнения.
Что же касается самих интеллигентов, то я все больше

разочаровывался в них, пока окончательно не убедился — их

связывают с церковью преимущественно традиции. Религия

для них не столько потребность души, сколько мода, привычка.

Это крещеные язычники, люди равнодушные к делам веры или

еретики. В средние века инквизиторы жгли таких на кострах,

а теперь ксендзы радуются, что они не забывают дорогу в

костел и числятся верующими...
156

ХРИСТИАНСКАЯ СЕМЬЯ
Жили в Купишкисе некие Алекны— муж, жена и трое де¬

тей. Семья была состоятельной/владела в местечке домом и

земельным участком, а в деревне — именьицем, которое сда¬

валось в аренду; кроме того, Алекна служил чиновником в ка-

ком-то ведомстве. Словом, у них имелось все для счастья, но

его, словно нарочно, не было. Супруги вечно ругались и дра¬

лись, хотя оба были добрыми католиками, активными членами

религиозных организаций. Особенной набожностью отлича¬

лась Алекиене.
Женщина избрала меня духовником и опекуном семьи,

часто приходила жаловаться на мужа, спросить совета. У нее

пошаливали нервы: случались истерики, бывали приступы гал¬

люцинаций, во время которых ей чудились богородица и свя¬

тые.
Захаживал ко мне и Алекна. Он, в свою очередь, жало¬

вался на супругу, спрашивал, как жить дальше. Состояние его

нервов также оставляло желать лучшего.
После каждого серьезного столкновения Алекнене прибе¬

гала ко мне и просила помирить ее с мужем. Я отправлялся к

ним домой. Супруги сначала наперебой обвиняли друг друга

во всех смертных грехах, потом понемногу сбавляли тон, начи¬

нали улыбаться и, наконец, обменивались поцелуем в знак

примирения. Добросовестно выполнив свою миссию, я ухо¬

дил... до нового приглашения.
Одна из стычек едва не стала роковой: Алекна выстрелил

в жену. Оправившись от тяжелого ранения, она возбудила

дело, но на суде помирилась с мужем.
Затем последовало мое очередное посещение, на сей раз

для свершения торжественной церемонии. Облачившись в сти¬

харь и епитрахиль, я зачитал перед изображением сердца

Иисусова акт, по которому семья Алекны препоручала себя

покровительству сладчайшего сердца спасителя. После соот¬

ветствующих молитв и освящения дома свечи были погашены

и состоялось пиршество.
Мы распрощались, а вскоре заплаканная Алекнене снова

явилась ко мне. Нужно было найти какой-то выход. Все эти

непомерно частые исповеди и подкрепленные религиозными

обрядами церемонии примирения — пустой фарс. Я решился

дать Алекнене самый разумный, на мой взгляд, совет:
—	Нужно расходиться! Правда, церковь не разрывает

брачных уз, но в подобных случаях дозволяет супругам жить
157

врозь. Почему бы не прибегнуть к этому? У вас дом в го¬

роде и хозяйство в деревне. Один может остаться здесь, дру¬

гой— жить там. Зачем непременно быть вместе, коль вы

ненавидите друг друга? Со временем нервы успокоятся, вы со¬

скучитесь и сможете снова жить вместе — без ссор и скан¬

далов.
Увы, этот визит Алекнене был последним. Мало того, она

избрала другого духовника: по всей вероятности, оскорби¬

лась, разочаровалась во мне. Как это я, ксендз, осмелился

подать такой совет?! Обязанность ксендза — охранять семей¬

ные устои, а не подрывать их.
Того же мнения придерживался и муж. Надо думать, со¬

вместная жизнь не только превратила их в истериков, но и

выработала у них своеобразную «взаимопривязанность». Оба

не могли жить друг без друга и без того, чтобы изо дня в день

не ругать, бить, изводить, тиранить друг друга, а затем про¬

сить прощения, мириться и снова ссориться.
Алекнене все не могла забыть прежнего викария Винкшну,

который не только охотно мирил супругов, но и частенько за¬

ходил к ним поболтать за стаканом чаю или рюмкой коньяку.

Семейным дрязгам эти визиты не мешали, но хозяева, осо¬

бенно Алекнене, были очень довольны священником.
—	Вот это ксендз был! — повторяла она.— Обходитель¬

ный, простой, веселый. И поговорит с тобой, и пошутит. Ни¬

когда, бывало, не пройдет мимо, непременно справится, как

живем, здоровы ли... Такого пастыря поискать...
Винкшна и в самом деле любил ходить по гостям. Только

у него почему-то не хватало времени на всех прихожан: он

проведовал й справлялся о здоровье лишь тех, кто побогаче.

Там можно было вкусно поесть и попить, провести приятно

время, поболтать с хозяйкой и ее дочерьми.
Между прочим, Винкшна в свое время полушутя-полу¬

серьезно наставлял меня: «С богомолками живи в мире, не

отталкивай их от себя, иначе прогадаешь...».
Перед таким ксендзом не возникает проблем, он всегда

доволен собой и жизнью. А у меня взаимоотношения в семье

Алекны вызывали недоумение. Почему бог позволяет этим

людям играть религией?
Оба, муж и жена, люди набожные, часто слушают мессы,

причащаются, общаются со священниками, денно и нощно

просят у бога благоволения, охотно выражают готовность

жить в любви и согласии друг с другом и тем не менее по¬

стоянно ссорятся, дерутся, изводят себя и детей.
158

Я, как всегда в таких случаях, ставил себя на место бога

и спрашивал: поступил ли бы я так, как он? И отвечал: нет!

Мои действия были бы намного разумнее, справедливее!
Я бы не позволил супругам ссориться, тем более что они

сами умоляют всевышнего помочь им жить в мире. Почему

бы не выполнить столь скромную просьбу?..
Религия в таких случаях ссылается на свободную волю:

дескать, человек сам не подчиняется божьим заветам, совер¬

шает дурные поступки, а господь «снисходит» к его воле. Если

бы бог обуздывал людей, человек был бы не разумным суще¬

ством, а слепым автоматом в руках всевышнего.
Так изворачиваются богословы, играя на человеческом са¬

молюбии.
Будь я на месте бога, я не позволил бы своим созданиям

пользоваться такой свободой воли, которая вела бы к преступ¬

ным действиям.
Так, наблюдая за жизнью, я стал замечать недостаток

мудрости и последовательности в божьих делах. Если господь

хочет согласия в семье Алекны, почему бы не позволить им

жить в мире? А если не хочет, то зачем он позволяет именем

религии покрывать ненормальные, дурные отношения между

людьми?
Анализируя факты, я убеждался, что бог постоянно

сам себе противоречит. В чем же смысл этих противоречий?

Ведь смысл-то должен быть?! Дела господа не могут быть

бессмысленными, не направленными к какой-то разумной

цели!..
Но докопаться до этого «смысла» я не мог...
«ЧТО БОГ СОЧЕТАЛ...»
...Крестьянин женится. Вскоре после свадьбы жена сооб¬

щает, что у них будет ребенок. Но роды начались намного

раньше положенного срока, и муж выгоняет мать вместе с чу¬

жим ребенком из дому. Все усилия помирить их тщетны. Кре¬

стьянин просит разрешения на расторжение брака, но курия

признает его союз с неверной женой нерушимым.
«Женатый вдовец» забросил хозяйство, опустился, за¬

пил. Однажды вывалился, пьяный, из саней и замерз в су¬

гробе...
...Человек, состоящий в браке, но несчастный в своей

семейной жизни, влюбляется в молодую учительницу. Она
159

отвечает ему взаимностью, но старается подавить свое чув¬

ство, зная, что церковь не расторгнет его первый брак.

А сойтись и жить с ним без венца она, как верующая, не

может.
Боясь стать причиной развала чужой семьи и соучастни¬

цей страшного преступления перед богом и обществом, учи¬

тельница решилась выйти замуж за нелюбимого человека,

который давно сватался к ней. Она думала со временем за¬

быть сердечную привязанность, привыкнуть к мужу и полю¬

бить его. Но надежды не оправдались. Грубый эгоист, муж

вскоре начал поколачивать учительницу. Она отказалась

жить с ним под одним кровом. И осталась молодая женщина

ни вдовой, ни мужней женой. А возлюбленный, узнав о ее

замужестве, застрелился...
...Воспитанная в религиозном духе девушка, начитавшись

и наслушавшись поучений о том, сколь похвально самопо¬

жертвование ради спасения ближнего, решается «спасти»

некоего юношу, попавшего в дурную компанию. Она выходит

за него замуж, уверенная, что силой самоотверженной любви

и с божьей помощью вырвет мужа из-под влияния недостой¬

ных товарищей и сделает его порядочным семьянином. Но тот

и после свадьбы не прекращает кутежей с прежними прияте¬

лями и приятельницами, помыкает супругой, как служанкой.

На ее робкие упреки отвечает бранью, побоями и в конце

концов выгоняет жену из дому. Она оказалась в страшной

нищете, а церковь и буржуазное государство, разумеется, ни¬

чем не помогли ей...
Это лишь несколько фактов, хорошо известных лично мне;

слышать же приходилось гораздо больше. Такие примеры за¬

ставляли усомниться в преимуществах нерасторжимого хри¬

стианского брака перед гражданским, который признает и в

определенных случаях допускает развод.
Если бы человек обладал божьей прозорливостью, он

бы заранее знал, с кем сможет прожить весь век в ладу,

а с кем не следует связывать себя брачными узами. Ведь

бывают случаи, когда не известные ранее черты характера

супругов или их непредвиденные поступки не только губят

любовь, но и делают невозможной совместную жизнь. Зна¬

чит, неразумно и даже бесчестно связывать таких людей нера¬

сторжимыми узами брака, в некоторых случаях лучше разо¬

рвать союз и дать им возможность создать новую семью.
Человек не обладает даром предвидения. Но ведь ксендз

венчает молодых именем бога! Значит, автором вечных брач¬
160

ных уз является не человек, а всеведущий господь, который

не может ошибаться. Почему же он — сравнительно не так

уж редко — ошибается? Зачем соединяет пары, которые не

могут жить в мире и согласии?
Сочетая молодых, я нередко думал: «Как-то сложится

ваша жизнь? Вечно ли вы будете любить, навсегда ли оста¬

нетесь верны и не покинете один другого, как торжественно

клянетесь ныне перед лицом бога? Может, пройдет несколько

лет, и у вас возникнет желание выцарапать друг другу глаза,

те самые глаза, в которые с такой любовью смотрите сейчас.

Знай вы это заранее, вы так же были бы полны решимости

пожениться?.. Вы венчаетесь, ибо будущее сокрыто от вас.

Оно ведомо только богу, который привел вас к алтарю и со¬

единяет вечными узами...».
В своей оценке достоинств и недостатков брака я приме¬

нил упомянутый ранее метод профессора С. Шалкаускиса.

Позиции католической церкви и сторонников свободной любви

казались мне двумя крайностями, как бы тезисом и антитези¬

сом: церковь стоит за нерасторжимый брак, сторонники сво¬

бодной любви вообще не признают постоянного брака. Я счи¬

тал, что крайности всегда ошибочны, а истина находится

посередине. Значит, справедливее всего было бы признать от¬

носительное постоянство, то есть в исключительных случаях,

при наличии действительно важных причин, нужно давать

развод и предоставлять бывшим супругам право создать

новую семью. О прочности брачных уз, любви, согласии и вер¬

ности супругов следовало бы заботиться лицам, которые про¬

свещали бы и воспитывали людей, воздействовали на их соз¬

нание, прививая разумные правила жизни, а не руководство¬

вались драконовским церковным законом, основанным на

известном евангельском изречении «Что бог сочетал, того че¬

ловек да не разлучает». Если практика показывает, что все¬

вышний плохо справляется со своими обязанностями храни¬

теля семейных устоев, человек должен сам искать лучший

выход.
Знакомый ксендз, с которым я разговорился на эту тему,

посмеялся над моей наивностью.
—	Церковь недаром так упорно отстаивает нерасторжи¬

мость брака. Это ей выгодно.
—	Если уж гнаться за выгодой, она только выиграла бы

от разводов,— усомнился я.— Мы бы чаще венчали, и у церк¬

ви было бы больше доходов.
11 И. Рагаускас
161

—	Ничего подобного! — заявил мой приятель.— Мы зара¬

батываем гораздо больше именно теперь.
И чтобы не быть голословным, мой собеседник рассказал

мне следующее.
Господь услыша л!..
Отобедав, ксендз Смильгяле удобно устроился в мягком

кожаном кресле, взял в руки «Подражание Христу» и, борясь

с дремотой, попытался прочесть раздел о полном самоотрече¬

нии и презрении суетного мира. На дворе стояла палящая

жара, но в просторной гостиной было прохладно. Окна, уви¬

тые снаружи густым плющом, а изнутри затянутые плотными

шторами, пропускали мало тепла и света. В столовой чуть

слышно тикали стенные часы, монотонно гудел шмель, тщетно

пытаясь вырваться из-за оконного стекла на волю.
Было покойно и уютно.
Голова Смильгяле давно склонилась к плечу, с отвисшей

нижней губы спустилась на грудь прозрачная ниточка слюны,

прядь седых волос свесилась на лоб, а живот мерно колы¬

хался, вздымая выпавшее из сложенных рук «Подражание

Христу».
Дверь гостиной бесшумно приоткрылась, показалась го¬

лова экономки.
—	Отец настоятель! Батюшка! — вполголоса позвала жен¬

щина, опасаясь напугать вздремнувшего Смильгяле.— Каво-

люнас пришел. Небось мессу заказать хочет.
Смильгяле громко всхрапнул, вздохнул и удивленно гля¬

нул на экономку:
—	Чего тебе?
—	Каволюнас, говорю, ждет...
Настоятель с трудом выбрался из глубокого кресла, не¬

чаянно задел ногой упавшую книгу, покряхтывая и посапы¬

вая, поднял ее, поцеловал и положил на столик; Выставив

похожий на копну живот, Смильгяле засеменил в канце¬

лярию.
Там настоятеля встретил низкими поклонами лысый, вы¬

сохший старичок. Желтое лицо посетителя сияло радостью.
—	Во веки веков, сын мой! Что хорошего? Святую мессу

закажешь?..— настоятель сел за письменный стол и придви¬

нул к себе регистрационный журнал.
—	Мессу, досточтимый отец. Только на этот раз не такую,

как всегда... Великую милость явил мне господь! Пожалел
162

недостойного слугу, услышал мои молитвы. Да святится имя

его во веки веков...
Слезы мешали Каволюнасу говорить. Достав красный, про¬

пахший табаком платок, старик отвернулся в угол и долго

сморкался.
—	Что случилось, сын мой, чем ты так взволнован? При¬

сядь на скамью, успокойся. Может, от жены добрую весть

получил?
—	Ага... Услышал господь мои молитвы. Mo... моя...—

Каволюнас всхлипнул: — вернулась! — Слезы лились по мор¬

щинистому лицу старика и капали на его посконные штаны.
Сонные глазки Смильгяле расширились.
—	Жена вернулась?! Видишь, Каволюнас, не я ли гово¬

рил тебе: не теряй надежду? Неизмеримо милосердие божье...

Вернулась! Ах ты, мати святая богородица! Благодарение

тебе и святому Иосифу, покровителю христианской семьи!

Вняли на небеси молитвам нашим!
Казалось, еще минута, и по пухлым щекам настоятеля

тоже заструятся благодарные слезы.
—	Как сейчас помню,— начал, немного успокоившись,

Каволюнас.— На второй месяц после свадьбы сбежала моя

Катрюте. Пришел я к нашему благодетелю,— тут старик по¬

тянулся к руке Смильгяле,— вы, отец, еще только-только при¬

ехали тогда в наш приход... Пришел спросить совета. А вы —

да воздаст вам господь! — сказали: «Молись и уповай на

всевышнего! Молись и уповай!» — так и сказали, как сегодня

помню. И еще из священного писания привели... Когда, испы¬

тывая праведного мужа Иова, бог тяжко карал его десницей

своей — умерли дети, слуги, сгорел дом, все богатство пошло

прахом и сам он тяжело заболел,— богобоязненный Иов не

роптал на господа, а уничиженно повторял: «Бог дал, бог

взял... Пусть свершится его святая воля!». И господь не оста¬

вил Иова: вернул ему здоровье, народились у него новые

детки, и бог сторицей умножил его богатства. «Так и ты,—

сказали вы мне тогда (тут Каволюнас снова чмокнул руку на¬

стоятеля),— молись и уповай. Неисповедимы пути господни,

но велика его доброта. Он не оставляет своих ничтожных

слуг...» Складно говорили, отец настоятель, я даже не все

понял, только вышел успокоенный. А придя домой, дал обет

господу: каждый день прочитывать все молитвы по четкам

и каждый месяц заказывать святые мессы за Катрюте, чтобы

бог вдохнул в нее душу святую...
—	Похвально поступил, сын мои...
11*
163

—	Тридцать годочков минуло с тех пор. Тридцать' лет

испытывал господь мою веру и терпенье... Жена сошлась с

другим, а я молился и молился... Тридцать лет уповал на

господа! Одиннадцать тысяч раз четки перебрал, почти четы¬

реста святых месс откупил. А сколько на хлеб святого Анто¬

ния, разным миссиям да монастырям пожертвовал — и не

сосчитать... Да что тут говорить! Вы и сами хорошо знаете.

Я не пьяница, не распутник, а богатства — нет как нет, хоть

землицы, слава богу, 20 десятин с гаком. Что ни сниму — все

отдавал церкви. Облысел, постарел, но надежды не утратил...

И пожалел меня, грешного, господь, услышал мои молитвы!
—	Господь снисходит к каждой своей твари. В соответ¬

ствующее время, сын мой, в соответствующее время. Пришел

и твой час, Каволюнас!
—	Пришел, право слово, пришел! Давеча гляжу и глазам

не верю: Катрюте! Как кинется мне в ноги, как зальется,

вроде Магдалины, слезами — не знал, как и успокаивать. Я ее

поднять хочу, а она свое: «Ругай меня, говорит, бей, но не

оттолкни, прими как блудное дитя. Нет у меня, говорит,

ближе тебя никого, только ты один». Знали бы вы, отец, как

она меня растрогала. Уж так растрогала! «А где же, говорю,

этот, ну, как его там?..» Не хочу, отец настоятель, даже имени

его упоминать, господь с ним! «Умер, говорит, тот, с которым

я жила во грехе. А сын женился, выгнал меня из дому, по¬

следними словами выругал, бесстыдник, бог ему правый су¬

дия...»
—	Верно, сыне, один господь наш судия. Только ему дано

судить и карать наших обидчиков, а мы должны молиться

и от чистого сердца прощать должникам нашим: молиться и

уповать на господа своего...
—	Вот и я говорю, отец...
—	Значит, живете в согласии?
—	Как голубки! Такой мир, такая любовь, прямо лучше

некуда. Дай бог, чтоб все в таком согласии жили, как мы с

Катрюте...
—	Благодарение богу! Каждый человек должен заслужить

свое счастье горем и муками. Не будешь страдать — не ви¬

дать тебе спасения. Ибо сказано: кого бог любит, того нака¬

зывает. Сначала накажет, а потом пожалеет. Не следует

только забывать его ни в беде, ни в радости. Отблагодарить

его надо, сын мой!
—	Я* отец настоятель,— Каволюнас снова приложился к

руке ксендза,— за этим и пришел. Я такой обет давал: ежели
164

господь внемлет моим молитвам, я и дальше до самой смерти

каждый месяц буду заказывать мессы. Вы уж, пожалуйста,

отслужите в первую пятницу торжественную мессу у сладчай¬

шего сердца Иисуса с пением «Тедамус ляудамус» *. Мы в

этот день приедем в костел. Катрюте хочет исповедаться

вам, отец, во всех грехах...
С этими словами Каволюнас достал из кармана потрепан¬

ный кошелек в платке и протянул настоятелю пачку ассигна¬

ций, которые Смильгяле, надев очки, тщательно пересчитал.
Пятьдесят литов! Заперев деньги в ящик стола, ксендз

раскрыл журнал, обмакнул перо и занес сумму в соответ¬

ствующую графу.
«Первая пятница следующего месяца... Так-так... Ладно,

мессу членов общества святого Франциска перенесу на дру¬

гой день. Они и дали-то всего тридцатку. А тут такое собы¬

тие! Надо, надо торжественно возблагодарить господа, кото¬

рый обратил взор на своего слугу и выслушал наши молитвы».
Настоятель встал, протянул Каволюнасу руку для поцелуя

и произнес отеческое наставление:
—	Не забывай, сын мой, церкви, и господь не оставит

тебя, как не оставлял до сих пор. Ну, прощай, ступай с миром.

Да пребудет с тобой господь. Так-то, так-то, сын мой... Разве

это не чудо, что бог внял нашим молитвам! И водятся же

такие охальники, которые говорят: нету, мол, бога! Его не

видят только те, кто не верит в него, а верующему человеку

господь является на каждом шагу.
—	Святая правда, на каждом шагу! — повторял Каволю¬

нас, покидая дом настоятеля.
Смильгяле взял со стола толстый, замусоленный бревиа-

рий, вышел по желтой песчаной дорожке в сад, привычно

перекрестился, глядя на плывущую меж белых облаков

башню костела, и открыл книгу.
...В назначенный день ксендз беспокойно выглядывал из

исповедальни, поджидая чету «голубков».
—	Заспались, обормоты, не иначе,— решил он.
Когда Смильгяле уже облачался в ризнице к службе, по¬

явился Каволюнас, еще более изможденный и сгорбленный,

чем обычно.
—	Опаздываете, уважаемые,— недовольно пробурчал

ксендз.— Ну, становись на колени, исповедуйся. А где же
1	«Те deum laudamus»— «Хвала тебе, господи» (лат.); крестьянин на

сбой лад произносит непонятные ему слова благодарственного гимна.
165

супруга? Пусть и она зайдет в ризницу, так и быть, выслу¬

шаю вас здесь.
—	Отец мой...— проводя рукой по взмокшей лысине, мялся

Каволюнас.— Катрюте... дома осталась...
—	Как так дома? Она же хотела покаяться во всех гре¬

хах? Еще не сосчитала, что ли?
—	Совестно признаться, отец. Никак, снова господь ис¬

пытывает мою веру и терпение,— захныкал старик.— Не могу

сговориться со своей Катрюте, уж больно большой барыней

заделалась. Все злится, все бранит меня, поганкой обзывает...
—	Ну, сын мой,— прервал Каволюнаса настоятель.— Сей¬

час недосуг говорить, заходи после обедни. А мессу буду слу¬

жить, как всегда: чтоб господь вразумил твою бабу. Юргис,—

обратился он к пономарю,— сегодня «Laudamus» петь не

будем.
Началась обычная месса по заказу Каволюнаса...
АРМЕЙСКИЙ КАПЕЛЛАН
В Купишкисе были расквартированы батальон пехотного

полка и артиллерийская батарея. Армейскому капеллану не

приходилось жаловаться на обилие работы: несколько раз в

месяц занятия законом божьим с новобранцами и по воскре¬

сеньям богослужение для военнослужащих. Солдаты моли¬

лись вместе с учащимися, так что каждое второе воскресенье

я подменял коллегу. Словом, числиться духовным отцом во¬

инства было не слишком обременительно, и некоторые

ксендзы прямо-таки мечтали заполучить эту должность.
Мой бывший однокурсник Балтрушайтис даже поплатился

sa это. Он до того осточертел всем разговорами о своем же¬

лании заделаться армейским капелланом, что приятели ре¬

шили проучить его. Когда во время престольного праздника

ксендзы собрались у настоятеля, один из викариев сбегал на

почту и от имени начальника канцелярии курии вызвал к

телефону Балтрушайтиса.
—	Вам, ксендз, надлежит срочно явиться в курию в связи

с вашим предполагаемым назначением на должность армей¬

ского капеллана! — сообщил он онемевшему от радости свя¬

щеннику.
Кто страстно желает чего-либо, тот становится чересчур

легковерным. Повесив трубку, Балтрушайтис обрел дар речи

и, задыхаясь от счастья, объявил присутствующим:
166

—	Можете поздравить меня! Получаю место капеллана.

«Барин» 1 вызывает к себе!
Ксендзы, едва удерживаясь от хохота, бросились поздрав¬

лять Балтрушайтиса с долгожданным назначением, пожелали

ему всяческих успехов на новом поприще. Провозгласили

тост, спели «Многая лета».
На следующее утро «счастливчик» помчался в Паневежис.

Епископ принял ксендза, усадил и осведомился, какое дело

привело его сюда.
—	Так ведь то самое, по которому ваше преосвященство

приказали мне явиться.
—	А все-таки?
—	Насчет моего назначения на должность армейского ка¬

пеллана,— одним духом выпалил Балтрушайтис.
О том, как проходил их дальнейший разговор, история

умалчивает...
На меня же эта «божья милость» свалилась совершенно

неожиданно. На втором году моего пребывания в Купишкисе

армейского капеллана куда-то перевели, а его обязанности

возложили на меня. Работы почти не прибавилось: два-три

занятия с солдатами — сущие пустяки. Общения с офицерами

я избегал, не играл с ними в карты, не флиртовал с их женами

и даже не обзавелся мундиром. С батальонным начальством

у меня сложились сугубо официальные отношения, так что

вскоре я почувствовал себя в «офицерской семье» persona

ingrata2. В офицерское собрание являлся лишь на встречу

нового года и для освящения пасхального стола; святить пас¬

хальные столы в офицерских домах меня не приглашали.
Откровенно говоря, с солдатами я тоже занимался фор¬

мально. На уроках многие спали, молитвы и катехизис знали

слабо, а поговорить с каждым в отдельности не было ни вре¬

мени, ни возможности. Солдат относился к капеллану, как к

командиру, и отвечал по уставу: «Так точно, господин капел¬

лан!», «Никак нет, господин капеллан!», «Слушаюсь, господин

капеллан!» — вот и весь сказ.
А поскольку обязанности армейского капеллана я испол¬

нял по совместительству, то не слишком усердствовал. Основ¬

ное внимание уделял учащимся, с которыми легко находил

общий, не регламентированный никакими уставами язык.
1	«Барином» ксендзы П'аневежской епархии называли в своем кругу

епископа К. Палтарокаса.
2	Нежелательным лицом (лат.).
167

ПОХОД НА ... УТЯНУ
В 1938—1939 годах ясно чувствовалось приближение

войны. Гитлер окончательно распоясался; наступила пора

ультиматумов и аншлюсов.
В августе 1939 года в Пажайслисе проходили реколлекции

капелланов. По окончании их один из видных деятелей пар¬

тии христианских демократов — Л. Бистрас — выступил перед

нами с обзором международного положения. Помню его за¬

ключительные слова:
—	Легко вступить в войну, но трудно выйти из нее. Не

было еще такого полководца, который, начав войну в удобный

для себя момент, мог закончить ее по своему желанию. Воз¬

можно, Гитлер считает настоящий момент самым подходящим

для захвата слабых государств, возможно, он и приступит к

этому. Но кончать войну будет уже не Гитлер!..
Правда, ни Бистрас, ни мы не думали тогда, что решающее

слово в войне, развязанной фашистской Германией, скажет

Советский Союз...
Через неделю разразилась война. Польша была разгром¬

лена гитлеровцами молниеносно. Когда Советский Союз про¬

тянул руку братской помощи брошенным на произвол судьбы

народам Западной Белоруссии и Западной Украины, литов¬

ское буржуазное правительство поспешно объявило всеобщую

мобилизацию, дабы «отразить большевистское вторжение».
В Купишкисе началось формирование десятого пехотного

полка. Мои второстепенные до этого армейские обязанности

неожиданно превратились в основные. Я облачился в воен¬

ную форму и в составе хозяйственной роты полка, в самом

хвосте длиннющего обоза, выступил в поход.
По пути в Вешинтай нам повстречался шимонский настоя¬

тель Мартиненас. Выпрямившись во весь рост в бричке и

выпятив огромное брюхо, обтянутое засаленной сутаной, он

неустанно крестил ездовых, слезливо приговаривая:
—	Во имя бога — отца, и сына, и святого духа. Аминь!

Да хранит вас небесная заступница! Защитите нашу святую

литовскую землю от большевиков-супостатов! Во имя бога-

отца...
Со стороны мы, должно быть, и впрямь производили вну¬

шительное впечатление: вереницы солдат, полевая артилле¬

рия, пулеметы, обозы, растянувшиеся по пыльному большаку

на несколько километров,— рать невиданная со времен пер¬

вой мировой войны!
168

Когда у какой-нибудь повозки соскакивало колесо и в ров

скатывался ящик с амуницией или кони застревали в вязкой

глине, «рать» останавливалась. Передние части отрывались,

интервалы увеличивались, и мы, пытаясь их сократить, на¬

хлестывали лошадей.
В общем, было интересно и весело.
Однако к исходу второго и особенно на третий день было

уже не до веселья. Все больше сказывалась усталость, непри¬

вычная обувь натирала ноги, многие солдаты хромали, пыта¬

лись устроиться на телегах обоза. Верховые офицеры бранили

усталых и больных людей, а командир полка, размахивая

пистолетом, грозился на месте пристрелить «симулянтов».
Появились первые жертвы. Одного солдата лягнула ло¬

шадь, другому свалившимся ящиком придавило ногу, третий

жаловался на отравление старыми консервами... А тут еще

нарастающая нервозность, неуверенность в исходе нашего

марша. А вдруг и в самом деле придется сразиться с больше¬

виками? Мы были не особенно высокого мнения о Красной

Армии, но слишком хорошо видели полное бессилие собствен¬

ного воинства. Достаточно двух-трех самолетов, чтобы пре¬

вратить нашу «могучую рать» в кашу...
На третий день добрались до Утяны и стали, ожидая даль¬

нейших событий. Вскоре узнали, что части Красной Армии,

вступившие в Вильнюсский край, дошли до демаркационной

линии, вежливо поздоровались с нашими пограничниками и

остановились, не выказывая намерений двигаться дальше.
Некоторые горячие головы тогда сожалели, что мы сами

не перешли эту линию и не заняли Вильнюс. Ведь Советский

Союз давно признал за Литвой нашу древнюю столицу, а по¬

ляки на сей раз не оказали бы сопротивления.
В Утяне мы простояли почти две недели. Все эти дни в

штабе полка кипела работа. Делались попытки навести хоть

мало-мальский порядок. Полк в Купишкисе был сформирован

за один день, но зато как! Многие пехотинцы попали в артил¬

леристы, артиллеристы — в санитары, санитары — в связисты

пли пулеметчики. У начальников мобилизационных пунктов

не было анкет установленной формы. Списки составлялись на

вырванных из тетрадей листках, которые спешно разграф¬

лялись на месте.
Еще большая путаница возникла, когда полк вернулся из

похода и началось расформирование. Сколько было споров и

ругани, пока крестьяне разобрали, вернее сказать, поделили

мобилизованных у них лошадей, телеги и сбрую!
169

СОВЕТСКАЯ ЛИТВА
В международной жизни события следовали за событиями.

Гитлер молниеносными ударами громил страны Европы.

Ни для кого не было секретом, что все это лишь прелюдия к

«дранг’у нах Остен».
В Литве также назревали большие перемены. Вскоре была

восстановлена советская власть, и республика вошла в

состав СССР.
К этим переменам я отнесся, как должно католическому

священнику. Советская власть была для меня врагом религии,

и я был настроен к ней враждебно.
Но в то же время Советский Союз все больше и больше

интересовал меня. Я хорошо помнил первые дни после Ок¬

тябрьской революции, когда многие пророчили близкий конец

советской власти. И вот прошло уже больше двадцати лет,

а она не только существует, но и крепнет. Когда через Купиш-

кис двинулись танки и колонны красноармейцев, я не мог не

дивиться военной мощи социалистического государства. Было

ясно, что страна, которая за двадцать лет сумела создать та¬

кую армию, достаточно сильна и в экономическом отношении.

А раз так, значит, советская власть и большевизм несут в себе

какое-то положительное начало.
Эта мысль, возникшая в сознании еще до войны и посте¬

пенно крепнувшая, невзирая на предубеждение против социа¬

лизма, была, вероятно, моим первым правильным суждением

о Советском Союзе.
К тому же я с малых лет питал уважение и симпатию к

простому человеку, и потому, когда над Купишкисом взвились

красные знамена, я отнесся к новой власти не только как к

представительству ненавистных большевиков, но и как к вла¬

сти людей труда.
Мне казалось, что большевизм и советская власть яв¬

ляются естественной реакцией униженных и оскорбленных на

социальную несправедливость и одновременно божьей карой

богачам.
Эти мысли, пусть и далекие от правильного понимания

классовой борьбы, были все-таки первыми проблесками здра¬

вого рассудка. Они росли, ширились и постепенно привели

меня к полной переоценке всего христианского мировоззрения.
170

«СВОБОДА»!
Когда гитлеровцы напали на Советский Союз, я, как и все

ксендзы, радовался, что при них религия будет восстанов¬

лена в своих правах.
Решив на время боев отсидеться в родной деревне, я от¬

правился в путь хорошо знакомыми тропинками через рощи

и поля. Нигде не было видно ни солдат, ни военных машин,

только в поднебесье кружили самолеты с черными крестами.
Как отличалась вторая мировая война от первой! Тогда

нарастающий гул канонады медленно приближался с запада,

аэроплан был редкостной птицей, а теперь неумолчно ревут

самолеты, со всех сторон доносится грохот бомбежки, весь

горизонт заволокло густым черным дымом!
День в деревне прошел спокойно, а наутро я разглядел в

бинокль грузовики вермахта, мчащиеся по большаку от Су-

бачуса на Вешинтай.
Значит, для меня путь открыт!.. Я немедля оседлал велоси¬

пед и поспешил в Купишкис.
По дороге пылят моторизованные колонны. Я пропускаю

их, машу рукой, офицеры отвечают, прикладывая руки к фу¬

ражкам с высокими тульями. На лицах солдат самоуверен¬

ность победителей. Кажется, война для них всего-навсего

парадный марш.
—	Nach Moskau!1 — кричат они стоящим у обочин мест¬

ным жителям, показывают рукой вперед и горделиво улы¬

баются.
Подъезжая к Купишкису, я замечаю в кювете искорежен¬

ный мотоцикл: видно, угодил под грузовик или танк. Связной

унтер, проклиная все на свете, возится с мотором. Рядом

стоят несколько гимназисток. Одна из них бросается ко мне

с распростертыми объятиями:
—	Капеллан, свобода! — и, обняв, крепко целует меня в

губы.
—	Ваш велосипед! — слышу я вдруг. Смотрю, унтер ухва¬

тился за руль моего велосипеда.
—	Как так? — удивленно спрашиваю я.
—	Скорее, скорее, человек! — нетерпеливо подгоняет унтер.
—	Но ведь он ксендз! Наш капеллан! — втолковывает ему

гимназистка.
1 «На Москву!» (нем.)
171

«— Ксендз? Тогда желаю вам приятного путешествия per

pedes apostolorum ■,— заявляет связной, оседлав мой новень¬

кий, недавно купленный велосипед.
—	До скорого свидания! — не скрывая досады, отвечаю я.
—	Заткни глотку, господин ксендз! — бросает на проща¬

ние герой, поняв злой смысл моего пожелания.
В Купишкис я вступаю, как подобает истинному апос¬

толу,— пешком.
Утешаюсь мыслью, что свобода требует жертв.
«и МИЛОСТЬ ЕГО В РОДЫ РОДОВ...»
Фашисты не замедлили показать свое звериное лицо.

Правда, мы, ксендзы, могли беспрепятственно возносить мо¬

литвы за избавление от «красного террора»; могли, кому была

охота, бичевать и проклинать большевиков, благо они нас уже

не слышали; радовались, что в школах снова вводится препо¬

давание закона божьего. Но день ото дня становилось все

яснее, что ждет литовский народ и родную землю в случае

полной победы гитлеровцев: начавшиеся с первых же дней ок¬

купации массовые расстрелы красноречиво свидетельствовали

о стремлении гитлеровцев расширять свое «жизненное прост¬

ранство», не останавливаясь перед самыми жестокими мерами.
Кстати, в окончательное торжество Германии я не верил

ни в первый год войны, ни тем более после того, как Гитлер

напал на Советский Союз. Кое-кто был твердо убежден, что

фашисты через две недели займут Москву, но мне это казалось

невозможным. А когда я сразу после победоносного марша

вермахта по Литве стал упорно утверждать, что спустя не¬

которое время гитлеровцы в столь же быстром темпе пока¬

тятся назад nach Vaterland2, меня сочли едва ли не сумас¬

шедшим. Но видя, как фашисты истребляют людей, в их по¬

беде начали сомневаться многие. Всем было ясно: у каж¬

дого убитого остаются сотни родственников, друзей, соотече¬

ственников, которые превращаются в ярых врагов гитлеризма.

Как тут могло не подтвердиться правило: кто роет другому

яму, сам в нее упадет?
Жестокость оккупантов явилась еще одним ударом по

моему религиозному сознанию. Жизнь заставляла мыслить
1	Апостольскими ногами (лат.).
2	В отчизну (нем.).
172

конкретно, проверять «на практике» основные догмы рели¬

гии, иначе говоря, критически взглянуть на соответствие поло¬

жений веры и реальных фактов.
До сих пор мое мировоззрение носило исключительно тео¬

ретический, абстрактный характер, было оторвано от жизни,

как и сама религия, лежавшая в его основе.
Так, например, существует утверждение, что бог — вели¬

чайшее благо. Я воспринял его как аксиому, не требующую

доказательств, и восторженно носился с этим не критически

воспринятым положением, чисто схоластически анализировал

его, расцвечивал соответствующими библейскими изрече¬

ниями.
Если подчас и возникали какие-либо неясности, сомнения,

то они носили в основном тоже философский характер, и,

страшась крамольных мыслей, я спешил попросту отмах¬

нуться от них.
Но в годы гитлеровской оккупации события вынудили меня

рассуждать диалектически, не парить в заоблачных высях

богословия, а спуститься на землю, избрав объектом размыш¬

ления не положения религии, а факты действительности,

чтобы разобраться, соответствуют ли они утверждениям ре¬

лигии.
В Купишкисе, как и по всей Литве, как и на всех захва¬

ченных землях, фашисты уничтожали всех «большевиков», то

есть людей, заподозренных в сочувствии коммунистической

идеологии, и евреев. То, что представители любой идеологии

враждебно относятся к представителям противного мировоз¬

зрения, было понятно, и расстрелы коммунистов меня не

удивляли. Но чем объяснить истребление еврейского народа?

Неужели неполноценностью семитской расы? Нет, подобные

аргументы «арийцев» не убеждали меня.
Я как католический ксендз нашел другое «объяснение».

Согласно евангелию, евреи, требуя от Пилата смертного при¬

говора Христу, кричали: «Да будет распят... кровь его на

нас и на детях наших!». Следовательно, они сами накликали

на свой народ кару божью. А с господом шутки плохи!

«Бог терпелив, да не забывчив»,— говорит народная посло¬

вица.
Но в бревиарии, в гимне деве Марии «Magnificat» я еже¬

дневно читал другие слова: «И милость его в роды родов к

боящимся его».
Этими словами господь (ведь священное писание — божье

слово!) возвещает людям свое безграничное милосердие.
173

Правда, милосердие обещано тем, кто боится всевышнего.

Но разве евреи не верят в бога и не страшатся его? Католики

югли бы поучиться у них тому, как блюсти свою веру.
Но ведь евреи отвергли и распяли посланного им мессию,

они не чтут истинного бога!
Да, евреи ошибаются, но разве справедливо карать за

добросовестное заблуждение? Евреи считают свою веру истин¬

ной, а этого, согласно учению церкви, уже достаточно, чтобы

человек был спасен. Так что бог должен быть снисходителен

и к еврейскому народу, должен и ему являть свою милость

«в роды родов». Между тем, он поступает как раз наоборот:

из поколения в поколение карает этот народ. И, что самое

плохое, карает не за нынешние прегрешения, которых у евреев

не больше, чем у других народов, а за преступление, совер¬

шенное две тысячи лет назад толпой в несколько сот человек!
Да и толпа тут ни при чем: за несколько дней до того эти

же люди кричали Христу «осанна!» и устилали его путь паль¬

мовыми ветвями и своими одеждами... Не следует руковод¬

ствоваться настроением толпы. Истинные виновники осужде¬

ния Христа — первосвященники еврейского народа, всего не¬

сколько человек, которые из ненависти к Христу натравили

на него простых, неразумных людей. Но спустя тысячи лет

наказывать весь народ за преступление, совершенное несколь¬

кими людьми,— это уже не лезет ни в какие ворота! Очень

неумно, слишком жестоко, не говоря уже о том, что в таком

поведении нет ни грана справедливости.
В басне Крылова голодный волк ищет «законное основа¬

ние», чтобы сожрать свою жертву, и находит его в том, что

якобы какой-то дальний родич ягненка некогда обидел хищ¬

ника. «Но я чем виноват?» — спрашивает бедняга. «Молчи!

Устал я слушать... Ты виноват уж тем, что хочется мне ку¬

пать!» — заявляет волк.
«Не этой ли волчьей логикой руководствуется бог в отно-

иении еврейского народа? — подумал я, когда стал биться

над религиозным решением этой проблемы.— Ведь в его по¬

ведении отсутствует логика здравого смысла!»
Но дело не только в евреях. От войны страдают все народы

земного шара. Почему же миллионы людей гибнут или ста¬

новятся калеками на фронтах и в тылу? Почему отнимают

возлюбленных у невест, мужей — у жен, родителей и кормиль¬

цев— у детей? Почему наша планета тонет в море крови и

слез?
Все из-за той же волчьей логики...
174

Согласно христианскому учению, страдания, болезни и

смерть, войны и социальная несправедливость — словом, все

беды, гнетущие человечество уже много тысячелетий, будут

сопровождать его до конца света в качестве божьей кары за

грех прародителей, совершенный в раю. Не съешь Адам и Ева

запретного плода, люди не терпели бы никаких мук, не знали

бы болезней и смерти и вечно бы жили в благословенном раю.

Женщина в муках рожает детей, ребенок, едва родившись,

принимается плакать, люди должны в поте лица своего до¬

бывать хлеб, миллионы бедняков вынуждены голодать и ни¬

щенствовать, в мире свирепствуют болезни, войны, всевоз¬

можные напасти... И все это — божье возмездие за одно¬

единственное яблочко, съеденное первыми людьми!
Волчья логика...
А я обязан ежедневно хвалить господа бога: «И милость

его в роды родов...»
Хищник в басне Крылова по крайней мере не требует,

чтобы ягненок славил его...
«ОТЧЕ НАШ»
Первое время фашисты уничтожали жителей Купишкиса

на еврейском кладбище, но вскоре там уже негде было копать

ркы. Тогда оккупанты избрали местом массовых убийств

кладбище вольнодумцев, расположенное неподалеку от ко¬

стела.
Расстреливали рано утром и поздно вечером.
Особенно жутко было по утрам. Выстрелы будили меня,

возвращали от сна к жизни и одновременно обрывали жизнь

несчастных, обрекая их на «вечный покой» в кладбищенском

рву. А ведь те, чьей жаркой кровью пропитывалась земля,

так хотели жить, были здоровы и молоды!
Я отправлялся в костел, служил мессы, причащал верую¬

щих, собственноручно раздавая им бога, и никак не мог пода¬

вить в душе упрек:
—	Господи, почто допускаешь ты в мире такое зло?!
После обеда я уходил на курган и там, под сенью молодых

деревьев, принимался за чтение. Далеко на востоке глухо гре¬

мели орудия, а я пытался убедить себя, что это гром...
Но старания забыться были напрасны: кладбище находи¬

лось в нескольких сотнях метров от моего убежища. Похорон¬

ная команда уже рыла новый длинный ров — братскую мо¬

гилу для тех, у кого истекали последние минуты жизни.
175

Могильщики — советские военнопленные — работали мол¬

ча: то ли часовые не разрешали переговариваться, то ли

им самим было не до разговоров — в таких случаях молчание

в сотни раз красноречивее слов. Может быть, не один из тех,

кого заставили копать яму, сегодня вечером упадет в нее с

пулей в груди...
Слышно лишь, как звякают лопаты о камни.
Я читаю, читаю и ничего не могу понять. Откладываю ро¬

ман, берусь за бревиарий.
—	Отче наш, сущий на небесах!..— шепчу я и не замечаю,

как молитва прерывается.
Ловлю себя на том, что, уставившись на ров и военно¬

пленных, я как заведенный повторяю: — Отче наш... Отче

наш...	#
Заставляю себя продолжать:
—	Да святится имя твое; да приидет царствие твое...
И снова взываю к богу: «Вот уже скоро две тысячи лет

миллионы христиан во всем мире тщетно просят изо дня в

день: «Да приидет царствие твое!». Зачем же, о господи, по¬

велел ты просить о том, чего не даешь?!»
—	Да приидет царствие твое, да будет воля твоя и на

земле, как на небе...
И опять думаю: «Об этом-то тебя совсем не следует про¬

сить: и без того все в мире свершается только по воле бога.

Все по воле бога: и изрыгающие смерть орудия, и бомбарди¬

ровщики, и танки, и каждая смертоносная пуля, каждая раз¬

рывающая людские тела граната — все это только проявления

твоей воли, господи! И когда сегодня вечером пьяные полицаи

направят винтовки на плачущих женщин и детей, будет свер¬

шаться воля твоя, господи!..»
—	Хлеб наш насущный подавай нам на каждый день...
«Те, для кого копают ров, уже могут пропустить эту
фразу...»
—	И прости нам грехи наши, ибо и мы прощаем всякому

должнику нашему...
«Не слишком ли много требуешь от нас ты, господи? Хо¬

чешь, чтобы мы простили Гитлеру страшные преступления?

Хочешь, чтобы смертники молились за своих палачей? Так

поступать можешь разве только ты, всеблагий, но не мы,

люди! Впрочем, и ты, боже, не можешь забыть яблока, съеден¬

ного прародителями в раю...»
—	И не введи нас в искушение, но избавь нас от лука¬

вого.
176

«Значит, ты сам искушаешь нас, а когда мы поддаемся

соблазнам, караешь. Хочешь, чтобы мы просили тебя об из¬

бавлении от скверны, но не внемлешь нам! Если даже все

христиане Купишкиса весь день будут умолять тебя: «Избавь

нас от лукавого!» — все равно вечером будут расстреляны все,

чьи фамилии комендант Леве отметил в списке красным кре¬

стиком...»
—	Господи, какие грешные мысли! — спохватываюсь я.—

Но ведь я не могу думать иначе. Сами факты заставляют меня

так мыслить, сами факты обвиняют тебя, боже!
Дни массового уничтожения людей в Купишкисе явились

тяжелым испытанием для моей веры. Сегодня, мысленно огля¬

дываясь на прошлое, я могу сказать:
—	Там, на купишкиском кладбище, вместе с сотнями жен¬

щин, детей и стариков была расстреляна — и если не убита,

то, во всяком случае, смертельно ранена — моя вера. В те дни

я впервые осмелился бросить обвинение богу, впервые усом¬

нился в его существовании.
Мои приятели-ксендзы старались ничего не замечать. Они

и мне советовали:
—	Закрой окно, включи радио!
А я, подстрекаемый каким-то сатанинским любопытством,

нарочно выходил во двор костела именно тогда, когда прибли¬

жалось время расстрела. Я хотел, чтобы жуткие впечатления

как можно глубже врезались в память. А может, это был свое¬

образный протест, мой маленький бунт против неумолимой

божьей воли?
Лето в том году стояло чудесное. Удивительные вечера!..

Золотое солнце медленно опускалось за горизонт, мягкий

багрянец окрашивал облака, беззаботно стрекотали кузнечики

в саду, беззвучно носились в закатных сумерках летучие

мыши, а в отдалении, у кургана, слышался скрипучий голос

коростеля. Казалось, вся природа сосредоточенно молится

творцу, восхваляя его мудрость и доброту, казалось, каждое

существо на свой лад радуется жизни...
Но вот мимо костела проносится грузовик, набитый полу¬

одетыми людьми. Они, возможно, тоже взывают к богу. Но ом

глух к мольбам.
Напрасно вы просите чуда: божественная справедливость

требует крови, которая неизбежно должна сейчас пролиться —

да сбудется его святая воля! Да свершится грозный приговор

небесного суда!
Воистину «страшно впасть в руки бога живого»! Разве
12 И. Рагаускас
177

не знаете бы слова священного писания: «...Я посмеюсь вашей

погибели; порадуюсь, когда придет на вас ужас; когда придет

на вас ужас, как буря, и беда, как вихрь, принесется на вас;

когда постигнет вас скорбь и теснота. Тогда будут звать меня,

и я не услышу...»!
Не спрашивай, седой старик: «Боже, чем же я виноват?»;

не спрашивай, мать: «Чем провинилось пред тобой мое дитя?»;

не обращайтесь к всевышнему с такими вопросами, не то еще

дождетесь ответа: «Молчи! Устал я слушать...»
...Грузовик останавливается. Путь обреченных — послед¬

ний путь! — окончен. Слышно, как солдаты с грохотом опу¬

скают борта машины.
—	Быстрей, быстрей! Пошевеливайтесь, сукины дети! —■

подгоняют палачи.
Напрягая все внимание, я представляю, что творится

там — в вечерней мгле.
Вот убийцы, обступив тесным полукругом свои жертвы,

подталкивают их все ближе ко рву. Доносится гнусная брань.

Медленно ползут секунды.
Звучит команда:
—	Наза-ад! На изготовку! Раз, два...
Последнего слова не слышно. Его заглушает дружный

залп. После короткого перерыва, во время которого солдаты

перезаряжают винтовки, начинается беспорядочная пальба.

Потом глухо гремят отдельные выстрелы: добивают раненых.

Странно: у зверей еще сохранилось какое-то чувство состра¬

дания: они не бросают в ров живых...
Расстреливали отдельно мужчин, отдельно женщин и де¬

тей. Мужчины угрюмо молчали, но женщины и дети после

команды «Назад!» поднимали такой страшный крик, что даль¬

нейших слов офицера нельзя было разобрать, и только гром

выстрелов покрывал вопли несчастных, вопли, которые по сен

день звучат у меня в ушах.
Закончив «дело», фашисты оставляют у ямы часовых, са¬

дятся в грузовик и с веселой песней спешат за очередной пар¬

тией смертников.
Я стою, потрясенный до глубины души, шевелю одереве¬

невшими губами:
—	Боже, как все это постичь?!
Однажды после обеда в настоятельский дом вбежала мо¬

лодая еврейка. Она смотрела прямо перед собой расширен¬

ными от ужаса глазами и, казалось, ничего не видела. Припав

к руке ксендза, девушка стала целовать ее, умоляя;
178

—	Господин настоятель, спасите меня! Я получила приказ

явиться в гестапо... меня хотят расстрелять!
Заметив меня, она оставила настоятеля и подбежала ко

мне:
—	Дорогой ксендженька, что же мне теперь делать? Пой¬

дите, ксендженька, заступитесь за меня, бедную еврейку! Я же

никому не сделала зла...
Впервые в жизни увидел я тогда в глазах человека ужас

близкой смерти.
В тот вечер я особенно чутко прислушивался к казни,

живо представлял, как, ступая босыми ногами, идет к яме

группа осужденных и среди них молодая еврейка. Мне каза¬

лось, я вижу ее смертельно бледное лицо, широко раскрытые

глаза, увлажненные холодным потом пряди волос, белые руки,

прижатые к обнаженной груди...
—	Зачем ты, всемогущий, зажег в ней искру жизни и вдох¬

нул великую жажду жить, если решил отнять у нее этот бес¬

ценный дар, позволяя своим озверелым сынам кровожадно

убить ее? — вопрошал я бога. Но господь по-прежнему оста¬

вался нем.
Загремели выстрелы «сострадания»: приканчивали тех,

кто еще шевелился и бескровными губами шептал слова мо¬

литвы или проклятия.
—	Hier noch ein junges Mädchen... Ab! 1 — слышу я голос

германского офицера и явственно вижу в воображении, как ее

окровавленное тело сбрасывают в яму...
Так начал накапливаться в моем сознании грозный обви¬

нительный материал против бога и религии.
НОВЫЕ РАЗМЫШЛЕНИЯ
С момента поступления в семинарию я выполнил сотни,

тысячи медитаций. Темой благочестивых размышлений были

бог и его свойства: доброта, мудрость, терпение, милосердие,

справедливость и т. д. Это была религиозная философия, бо¬

гословие— словом, голое теоретизирование. После столкнове¬

ния с Балисом я решил совмещать теорию с практикой или,

вернее сказать, увязывать положения религии с жизнью.
Принялся искать бога в окружающей среде^ в природе и

быту. Я черпал материал в неживой и живой природе, и
1	«Тут еще одна молодая девушка... Долой!» (нем.)

12*	179

поначалу все шло довольно гладко. Законы природы, заклю¬

ченные в ней гармония, порядок, красота, казалось, красноре¬

чиво свидетельствовали о бытии творца и распорядителя —

бога.
Но вскоре появились камни преткновения. В религиозной

литературе много говорится о целесообразности в природе,

что должно свидетельствовать о безграничной мудрости

творца. Инстинкты и защитная окраска живых существ, прият¬

ный запах и яркие лепестки цветов — все эти и подобные явле¬

ния якобы неопровержимо доказывают наличие мудрого и

предусмотрительного божества.
Однако, заинтересовавшись естественными науками, я об¬

наружил и другую сторону медали. Оказалось, в природе

вовсе нет пресловутой целесообразности! Инстинкты живот¬

ных автоматичны, слепы; защитная окраска птиц, зверей п

насекомых возникла в результате естественного отбора.

Особи, окраска которых резко отличалась от среды, были унич¬

тожены, сохранялись лишь те, которые не привлекали внима¬

ния хищников. Точно так обстоит дело и с растениями. Блед¬

ные цветы, не обладающие запахом, не привлекают насекомых,

остаются неоплодотворенными и гибнут.
Можно дивиться целесообразности строения цветка, пока

не обратишь внимание на следующее обстоятельство. Дли

оплодотворения достаточно одного пыльцевого зерна. Однако

растение производит сотни тысяч и миллионы таких зерен.

Возникает вопрос: для чего производится столько ненужной

пыльцы?
Теолог, разумеется, ответит, что все зерна необходимы, ибо

не известно, которое из них случайно попадет на пестик и

оплодотворит цветок. Но если так, то мы имеем дело не с це¬

лесообразностью, а со случайностью! Говорить о целесообраз¬

ности в этом случае так же невозможно, как не пристало бы

говорить о целесообразности действий охотника, который при¬

хватил миллион патронов и принялся, не целясь, палить во

все стороны, рассчитывая хоть одним выстрелом убить слу¬

чайно подвернувшегося зайца.
Верующим хорошо известен евангельский пример: «Взгля¬

ните на птиц небесных: они ни сеют, ни жнут, ни собирают в

житницы; и отец ваш небссный питает их». На первый взгляд

и впрямь может показаться, что птицы лишь беззаботно пор¬

хают, играют, щебечут, а тем не менее сыты! Однако есте¬

ствовед, да и любой мало-мальски внимательный наблюда¬

тель, отлично знает, какую жестокую борьбу за существова¬
ло

нис ведут пернатые. Ласточки и стрижи с утра до позднего

вечера носятся в поднебесье не от безделья, а чтобы добыть

пищу для себя и птенцов. Жаворонки, соловьи и прочие пев¬

чие птицы поют не для того, чтобы воздать хвалу богу, но

чтобы возвестить остальным особям того же вида, что терри¬

тория занята и посторонним на ней нечего делать.
И, наконец, может ли идти речь о мудрости и доброте бога,

который якобы питает беспечных пташек, если поддержание

жизни одной пташки в течение дня стоит жизни сотням и ты¬

сячам насекомых и червей, не говоря уже о хищных птицах,

промышляющих охотой на своих собратьев?
Словом, отыскивая в природе следы мудрого и доброго

творца и хозяина, я все чаще натыкался на факты отсутствия

божественной мудрости и любви.
Особенно большой и содержательный материал для моих

размышлений доставила вторая мировая война. Правда, темы

рассуждений были все те же: бог и его свойства. Однако их

материал был совсем не тот, что в религиозной литературе.

Иными были и выводы.
Все свойства всевышнего можно разделить на три группы:

мудрость, доброта и могущество. Как все божественное, эти

свойства безграничны: господь бесконечно мудр, всеблаги все¬

силен. Поскольку, как гласит известный принцип схоластики,

«действие соответствует действующему лицу», все деяния бога

должны быть безгранично мудры, добры и совершенны.
Во время войны многие верующие начали сомневаться в

существовании бога. И все, как сговорившись, приводили один

и тот же довод:
—	Если бы был бог, неужто он допустил бы в мире такое

зло, какое творится сейчас?
Кстати, это рассуждение очень напоминает ход мыслей того

пролетария, который необычайно просто объяснял свое не¬

верие:
—	Бога нет: если бы он был, не было бы меня.
Иначе говоря, если бы бог существовал, он не позволил бы

дармоедам обездоливать трудовой люд.
Что я должен был отвечать усомнившимся?
Contra factum non datur argumentum — против факта не

дано аргумента! Я — ксендз и обязан рассеять их сомнения,

укрепить людей в вере, но как это сделать?
—	Бог ведает, что творит...— было моим «сильнейшими

аргументом. Слыша это, прихожане лишь грустно качали го¬

ловой.
ldi

Нарекания верующих вынуждали задумываться и меня.
И я размышлял.
Допустим, у родителей появился на свет дефективный ре¬

бенок: слепой, глухой, с недоразвитой нервной системой, идиот,

душевнобольной. Зачем же бог создал его?
Человек не производит брака намеренно: архитектор ста¬

рается построить самый благоустроенный дом, писатель —

создать самое лучшее произведение, художник — нарисовать

самую прекрасную картину. Несовершенство наших творений

зависит от того, что мы либо не знаем, как и что нужно сде¬

лать, либо не в состоянии осуществить свой замысел. А уж

если кто-нибудь знает и может создать нечто действительно

ценное, но не делает этого или нарочно работает плохо — тот

дрянной человек.
Все это неприменимо к богу, ибо, как утверждает религия,

он — самое мудрое, всеблагое и всемогущее существо. Следо¬

вательно, все его творения должны быть совершенны. Но, увы,

с этой точки зрения у каждой «твари божьей» немало серьез¬

ных претензий к всевышнему...
Религия учит, что у каждого человека есть два отца: один

земной, другой небесный, то есть бог. Разница между ними

огромная. Небесный отец несравненно умнее и лучше земного

родителя. Согласно Библии (а Библия — слово самого бога!),

господь любит каждого человека больше, чем мать свое дитя.

Вот что там говорится: «Забудет ли женщина грудное дитя

свое... Но если бы и она забыла, то я не забуду тебя».
Это в теории. А на практике?
В действительности наоборот: земной отец оказывается

несравненно добрей небесного. Земной родитель всячески за¬

ботится о своем дитяти, опекает его, оберегает от зла, между

тем как небесный стремится навредить тому же ребенку. Если

даже младенец родился здоровым, то потом все равно хворает

корью, коклюшем, гриппом, а то еще и воспаление легких под¬

хватит или, чего доброго, чахотку... Начав ходить и бегать,

малыш падает, расшибается до крови, иногда получает увечье:

ломает ногу, остается без глаза.
Откуда все эти болезни и напасти? От бога, от нашего

небесного отца: ведь все свершается только по воле всевыш¬

него!
Значит, между небесным и земным отцами идет постоян¬

ная борьба: первый старается принести своему чаду как

можно больше зла, а второй изо всех сил старается побороть

это зло и исправить то, что напорчено богом.
182

Чего же стоят библейские и теологические славословия

мудрости и доброте господа перед лицом действительности?

Правда, знал я и другое место в Библии, где говорится:

«...Кого любит господь, того наказывает». Я настолько свыкся

с этим высказыванием, что не замечал его вздорности. Но в

годы войны я начал подумывать, что тут тоже не все ладно.

Ведь если верить этим словам, то бог любит и чертей, и греш¬

ников, мающихся в аду: ведь он их наказывает!
Нет, начав сравнивать любовь всевышнего к своим чадам

с родительской любовью, я не нашел между ними ни сходства,

ни соответствия.
Но это заставило меня обратить внимание на то, чего я

раньше не замечал. Я убедился, что при научном подходе к

проблеме ее можно правильно решить.
Возьмем тот же вопрос о недоразвитых, болезненных де¬

тях. Ученые в состоянии выяснить причины появления на свет

недоразвитого ребенка. Возможно, у матери во время бере¬

менности не было надлежащих условий, она плохо питалась,

выполняла тяжелую, изнурительную работу; возможно, уда¬

рилась или как-нибудь иначе повредила плод; возможно, она

сама или отец нездоровы. Выявление этих причин одновре¬

менно учит, какие надо принимать меры, чтобы рождались

хорошо развитые, здоровые дети.
Совсем иное дело, если решать проблему в религиозной

плоскости, в отрыве от конкретных обстоятельств, обусловив¬

ших развитие младенца. Вопрос, сформулированный не

научно, а с точки зрения религии, звучит так: почему бог со¬

здает нездоровых детей? Но при такой постановке вопроса

невозможно найти разумный и правильный ответ. Конечно,

религия вынуждена давать ответы и на такие вопросы, но

чего они стоят! «Ребенок родился нездоровым потому, что

его родители, деды, прадеды... согрешили, провинились перед

богом». Совсем как в басне Крылова о волке и ягненке...
«Бог ведает, что творит». Но ведь это не ответ! Это при¬

знание того, что всевышний руководствуется совершенно иной

логикой, чем мы, люди. А коли так, надо указать верующим,

что законы божественной мудрости совершенно отличны от

правил нашего мышления. Но тогда рушится вся религиозная

философия. Если мы не знаем, что бог считает добром, а что

злом, что для него правда, а что ложь, что красиво, а что от¬

вратительно,— лишается смысла все богословие! Ведь оно

толкует о творце, руководствуясь именно человеческой ло¬

гикой.
183

Это открытие было для меня чрезвычайно важно, оно по¬

дорвало веру в теологов и повысило авторитет ученых. Я на¬

чал отличать богословие и схоластику от подлинной науки.

Будучи твердо убежден, что одни и те же законы логики дей¬

ствуют как в действительном мире, так и в потустороннем,

я стал критически оценивать хорошо известные, привычные

для меня положения религии, начал интересоваться, совпа¬

дают ли они с несомненными научными истинами, соответ¬

ствуют ли действительности.
Основные религиозные догмы я еще не посмел отбросить.

Рассуждая о том, что несовершенство мира не увязывается с

совершенством всевышнего, я еще не решался отказаться от

догмы бытия бога. В сознании еще только зарождались про¬

блемы, которые не существовали для меня, пока я не начал

мыслить критически. Я все внимательней присматривался к

противоречиям между религией и наукой, но время отка¬

заться от веры для меня еще не настало.
БИБЛИЯ
Верующему трудно разобраться в богословских нелепо¬

стях, поскольку теология ловко подгоняет мышление под ре¬

лигиозные догмы, которые принимаются за истины, высказан¬

ные самим богом. Оперируя довольно точными логическими

силлогизмами, богословие производит весьма наукообразное

впечатление.
Куда легче простому верующему заметить библейские ляп¬

сусы. Они сами бросаются в глаза.
С Библией у церкви все прибавляется хлопот. И это по¬

нятно: жизнь не стоит на месте, общество развивается. В ка¬

кой-то степени эволюционирует и религия, волей-неволей при¬

спосабливаясь к достижениям науки и меняющемуся сознанию

людей. Между тем Библия по-прежнему считается богодух-

новенной книгой, где якобы собраны вечные истины веры.
Такой взгляд на Библию еще можно было оправдать ты¬

сячи лет назад. Но шли века — и все более явными станови¬

лись абсурдные противоречия и многочисленные расхождения

этого произведения с действительностью и наукой. Положения

Библии все больше отстают от уровня мышления общества.

То, что когда-то казалось правильным, нравственным и свя¬

тым, сейчас нередко коробит и возмущает даже набожных

христиан.
184

Поэтому церковь уже давно стала прибегать к аллегори¬

ческому толкованию Библии. Она утверждает, что тот или

иной текст из священного писания надо понимать не в бук¬

вальном, а в переносном смысле, выискивая скрытое богом

истинное его значение. Разумеется, «истинный» смысл знает

и разъясняет только церкозь устами духовенства и богосло¬

вов.
Я долго соглашался с этим, но все-таки наступило время

критической переоценки и для Библии.
Меня начал неотступно преследовать вопрос: зачем богу

скрывать свои истинные взгляды под образами и аллего¬

риями? Почему он не выразил свои мысли прямо, без оби¬

няков?
Церковь говорит, что бог предназначал Библию не для

ученых мужей, а для простого люда, так сказать, для массо¬

вого читателя. А простому читателю или слушателю, дескать,

образный, аллегорический язык доступнее, чем научное изло¬

жение.
Но ведь в Библии не излагаются какие-то сложные науч¬

ные теории, в ней возвещаются обычные практические пра¬

вила поведения. Их совсем нетрудно высказать прямо. В дан¬

ном случае именно аллегории затрудняют их понимание и

сбивают с толку.
Возьмем пример из Ветхого завета.
В третьей Книге царств читаем: «Когда царь Давид соста¬

рился, вошел в преклонные лета, то покрывали его одеждами,

но не мог он согреться. И сказали ему слуги его: пусть поищут

для господина нашего, царя, молодую девицу, чтоб она пред¬

стояла царю, и ходила за ним, и лежала с ним,— и будет

тепло господину нашему, царю. И искали красивой девицы

во всех пределах израильских, и нашли Ависагу Сунамитянку,

и привели ее к царю. Девица была очень красива, и ходила

она за царем, и прислуживала ему».
Один из отцов церкви, св. Иероним, утверждает, что Ави-

сага — это аллегория мудрости и библейский рассказ надо по¬

нимать так: «Мудрость — подруга старца».
Спрашивается, почему же бог не высказал эту мысль

прямо? Неужели простые люди не поняли бы фразу

«Мудрость — подруга старца» или «Старые люди мудры»?

Неужели, читая «образный» рассказ о юной утехе дряхлого

царя, люди быстрее уразумеют мысль господа? Надо думать,

пока Иероним не «проник» в божественную мудрость, все, кто

встречался с этим текстом священного писания, понимали его
185

не так, как следует. Но даже читатель, знающий толкование

Иеронима, вряд ли доверяет ему...
Постепенно я все более склонялся к мысли, что если бы

Библия была божественным откровением, в ней обо всем го¬

ворилось бы прямо. Аллегорическое толкование отнимает силу

у божьего слова: оно не соответствует выражаемому поня¬

тию. Получается, что всемудрый думает одно, а говорит

другое! Думает о мудрости, а говорит о юной красивой

девице.
А если необязательно понимать Библию в прямом смысле,

значит, она написана непонятным нам языком, который обя¬

зательно требует «перевода» на человеческий язык. За таких

переводчиков выдают себя экзегеты — толкователи Библии.

Но кто поручится, что они сами правильно понимают «божий

язык»? Откуда им известны доподлинные мысли всевышнего?
Словом, стоит отнестись к Библии критически, как посып¬

лются словно из худого мешка всякие неясности, немедленно

выявится множество нелепостей.
Так, в первой главе Бытия говорится, что бог, создав чело¬

века, обрадовался: «И увидел бог все, что он создал, и вот,

хорошо весьма». Но чуть дальше Библия утверждает, что гос¬

подь пожалел о сотворении человека. Как же было в действи¬

тельности: сожалел бог или не сожалел? Бог неизменен, счи¬

тает теология, то есть он не может сначала радоваться

чему-либо, потом сожалеть о том же. Но если так, почему же

в священном писании сказано, что он жалел? Выходит, это

ложь! А если бог не жалел, почему же он решил погубить

весь род людской, что он, согласно Библии, и сделал, оставив

на развод всего одну семью?
Бог спас только семью Ноя. Почему? Потому что Ной был

праведником, человеком нравственным, и господь позволил

ему дать начало новому человеческому роду. Но ведь и обнов¬

ленное человечество, согласно утверждению той же Библии,

оказалось ничем не лучше прежнего: еще много раз богу при¬

ходилось страшно карать за грехи даже свой избранный из¬

раильский народ.
Но если так, вряд ли стоило спасать семейство Ноя или

не следовало уничтожать прежнее человеческое общество, по¬

тому что ни тем, ни другим всевышний не достиг цели: не ис¬

коренил в мире скверны. А если его цель была только излить

досаду на грешников, то совместимо ли это с божеским мило¬

сердием или неизменностью?
Другой пример.
186

Как известно, христианская религия монотеистична.

Правда, у христианского бога есть сын, но он неотделим от

отца и святого духа, все три ипостаси составляют одного бога.

Но дело не в этом. В данном случае важно, что, согласно свя¬

щенному писанию, у бога всего один сын.
Однако в шестой главе Бытия написано: «Когда люди на¬

чали умножаться на земле, и родились у них дочери; тогда

сыны божии увидели дочерей человеческих, что они красивы,

и брали их себе в жены, какую кто избрал... В то время были

на земле исполины, особенно же с того времени, как сыны бо¬

жии стали входить к дочерям человеческим, и они стали

рождать им: это сильные, издревле славные люди».
Не лучше ли было бы церкви опустить этот абзац? Ведь

тут несомненный отголосок политеистических языческих веро¬

ваний, вкравшийся в христианское священное писание. Это

место Библии в корне противоречит христианской догме еди¬

ного бога и его единственного сына. Если говорится о «сынах

божиих», значит, у бога много сыновей, и все они должны быть

богами!
К тому же интересно, куда потом девались потомки все¬

вышнего? Почему о них упоминается только в начале Библии

и ничегошеньки не говорится впоследствии? Какая судьба по¬

стигла всех отпрысков сынов божиих, славных исполинов,

рожденных от брака с человеческими дочерьми?
Христианская церковь ничего не говорит на этот счет, она

молчит.
Католики скрупулезно сохраняют текст Библии, не ре¬

шаясь хоть сколько-нибудь изменить его. Во вторую книгу

Паралипоменон когда-то, видимо еще до того, как был утверж¬

ден канонический текст Библии, так называемой Вульгаты,

вкралась «опечатка», которая переходит из одного издания в

другое, давно превратившись в «истинное слово божие»:

иудейский царь Иорам умер сорока лет от роду и сразу после

него воцарился его младший сын, Охозия, которому было...

сорок два года! Примечательно, что в православной Библии

этот слишком уж явный просчет исправлен.
Священное писание состоит из двух заветов. Христианство

основывает свое учение преимущественно на Новом завете.

А как же с Ветхим: он еще действителен или нет?
Толкователи Библии заявляют, будто Христос отменил

многие ветхозаветные установления. Например, сын божий

заявил: «Вы слышали, что сказано: «око за око, и зуб за зуб».

А я говорю вам: не противься злому».
187

Но как же тогда понять его слова, записанные в том же

разделе евангелия: «Не думайте, что я пришел нарушить за¬

кон или пророков: не нарушить пришел я, но исполнить. Ибо

истинно говорю вам: доколе не прейдет небо и земля, ни одна

йота или ни одна черта не прейдет из закона». А раз так —

не может быть и речи об отмене Ветхого завета или хотя бы

его малейшей части.
Вот что получилось, когда я преодолел слепую веру в Биб¬

лию! Я упомянул лишь несколько противоречий и явных неле¬

постей, а ведь их там тьма-тьмущая...
ЗДРАВЫЙ СМЫСЛ
Среди ксендзов бытует поговорка «Sacra scriptura ad

omnia utilis!» !. Очень верно подмечено! В Библии легко найти

обоснование любой мысли. А если для какого-нибудь утверж¬

дения не отыщется соответствующей цитаты, можно прибег¬

нуть к аллегорическому толкованию, и тогда уже наверняка

«докажешь» все, что заблагорассудится.
Так же обстоят дела и с богословием, которое «разъяс¬

няет» различные религиозные догмы. Теология — своеобраз¬

ная умственная гимнастика, отвлекающая от научных поисков

объективной истины, приучающая мыслить тенденциозно. Тео¬

лог, привыкший относиться к утверждениям религии как к

богодухновенным аксиомам, неоспоримым истинам, готов

«обосновать» любые положения веры.
Отсюда — всего один шаг до оправдания любого деяния.

Мне довелось сталкиваться с ксендзами, совершенно спокойно

оправдывающими не только мелкие прегрешения против соб¬

ственной совести, но и серьезные проступки.
Формированию «резиновой совести» содействуют также

принцип нравственного богословия «ecclesia supplet»2 и пра¬

вило «руководствуйся здравым смыслом!».
В тех случаях, когда ксендз по недосмотру опускает какой-

либо обряд или чинодействие, его оплошность наверстывает

церковь. Значит, священник может быть спокоен: нечаянно

пропущенный сбряд не мешает излиянию божьей благодати.

Таким образом, ксендз нередко покрывает не только свои про¬

махи, но и сознательные упущения.
1	«Священное писание для всего пригодно!» (лат.)
2	«Церковь восполняет» (лат.).
1S8

С этим церковным принципом тесно связано положение о

«здравом смысле». Профессора семинарии рекомендовали нам

при решении казусов нравственного богословия, с которыми

приходится сталкиваться духовнику, руководствоваться здра¬

вым смыслом, если не можешь точно вспомнить теоретические

правила, применимые к данному случаю.
Совет дельный. Однако и тут имеется свое «но». «Здравый

смысл»—довольно растяжимое, чисто субъективное понятие!

Человек нередко считает самым удачным решение, продикто¬

ванное отнюдь не здравым смыслом, а вздорными или без¬

нравственными мотивами.
Между тем ксендзы сравнительно часто руководствуются

здравым смыслом, порой оправдывая им непростительные по¬

ступки.
Например, священники никогда не слушают проповедей,

которые читает прихожанам их собрат. Как специалисты в

делах веры, они считают себя свободными от этой обязан¬

ности. А ведь с точки зрения религии ксендзу было бы не

вредно послушать проповедь коллеги и заодно подать добрый

пример мирянам.
Мне приходилось видеть, как засидевшиеся в гостях

ксендзы выпивали и закусывали после полуночи, хотя церков¬

ный устав запрещает священникам после двенадцати есть и

пить, если утром предстоит служить мессу. Нарушители оправ¬

дывали свое поведение тем, что они, мол, живут не по москов¬

скому, а ло среднеевропейскому времени, которое распростра¬

нялось на Литву до советской власти. И это тоже «здравый

смысл>1
Я знавал священников, оправдывавших «здравым смыс¬

лом» свои тайные грехи против шестой заповеди. Современ¬

ной медициной, дескать, установлено, что мужчина не может

полностью отказаться от половой жизни. Следовательно, сред¬

невековые моралисты церкви, навязавшие ксендзам вечное це¬

ломудрие, исходили из ошибочных взглядов на физиологию...
А сколько я слышал анекдотов из жизни духовенства, рас¬

сказывающих о том, как ксендзы мастерски разрешали раз¬

личные казусы, руководствуясь «здравым смыслом»! Вот не¬

которые из них.
Первый кающийся
Ксендз Бумша всего несколько дней назад вернулся из

семинарии в родную деревню Мелдайкяй. До первой своей

литургии он свободен — будет отдыхать, навещать родню.
189

А потом, получив направление епископа, отправится на место

назначения. Сейчас он катит на праздник в соседний приход.

Весеннее утро отвечает его хорошему настроению.
«Хорошо все-таки быть ксендзом! — думает Бумша, энер¬

гично нажимая на педали.— Люди тебя любят, уважают, кла¬

няются тебе, целуют руку. Дядя еще в прошлом году подарил

мне в честь посвящения в диаконы велосипед, а сколько по¬

дарков я получу в день первой мессы!..
Правда,— рассуждает он,— я понимаю, что люди уважают

и любят меня не из-за личных качеств. Я — представитель

всевышнего на земле, проповедник священного писания, рев¬

нитель нравственности, пророк... Крестьяне чтут в моем

лице самого бога, и я от его имени по праву принимаю уваже¬

ние...»
—	Благодарю тебя, господи, за призвание! — набожно

шепчет новонареченный священник.
И все-таки душу Бумши гнетет забота: сегодня ему впер¬

вые предстоит сесть в исповедальню.
Бумша уже окрестил немало младенцев, причастил тысячи

верующих и произнес несколько проповедей. Но сегодня перед

ним, членом духовного трибунала, опустятся на колени каю¬

щиеся грешники, а он именем Христа будет поучать и су¬

дить их.
Впрочем, Бумша не отчаивается. Будущих ксендзов учили

в семинарии, что в сложных случаях правильное решение

всегда подскажет здравый смысл.
Так, размышляя, молодой священник доехал до Кишкуная.

Его радушно встретил настоятель Даугела, пожилой ксендз

с коротким ежиком седеющих волос и маленькими, глубоко

сидящими под кустистыми бровями глазками.
—	А вот и ксендз Казимерас почтил мой приход! — ска¬

зал настоятель, одной рукой вынимая из гнилых зубов мунд¬

штук, а другую протягивая Бумше.— Рад, весьма рад... Не¬

бось запарились на велосипеде? Пожалуйста, присаживай¬

тесь, отдохните. Должно быть, без завтрака, а? Так вот, помо¬

лясь, поешьте, а затем, ксендз Казимерас, уж пожалуйте на

помощь. Сегодня дел по горло — видите, как стекается паства

за божьей благодатью,— показал он на костел.
—	Охотно, отец настоятель. Только помощник-то из меня

слабый... Боязно садиться в исповедальню...
—	Боязно, говорите? Хе-хе... Ничего страшного. Сами уви¬

дите... Ну, чувствуйте себя как дома — я считаю вас своим

человеком, ксендз Казимерас. А теперь извините, нужно по¬
190

смотреть, как вертятся колеса нашей машины, все ли складно

идет в костеле.
Настоятель выбил в вазон с фикусом окурок из мундштука

и ушел.
К великому удивлению Бумши, исповеди не произвели на

него особого впечатления. И главное — никаких казусов!
Правда, первый кающийся был во всех отношениях достоин

внимания. Бритая, лоснящаяся голова, мясистое, одутловатое

лицо. Воздав хвалу Христу, он дохнул на Бумшу табачищем

и признался, что последний раз исповедовался перед пасхой,

а с тех пор часто ссорился с женой, по нескольку раз в день

сквернословил, по пятницам ел скоромное, прикарманил ка¬

зенные деньги, напивался и грешил с чужой женой. Больше

грехов не помнит.
Бумша начал исполнять функцию божественного следова¬

теля и судьи.
—	Почему едите по пятницам скоромное?
—	Жена подает, ксендз.
—	Велите ей готовить постное.
—	Не слушается...
Бумша на мгновение задумался. «Жена не слушается...

Так... значит, грех не его, а жены».
—	Сколько раз были пьяны?
—	Много...
—	Почему пьете?
—	Что, что?
—	Почему пьянствуете?
«— Я не пьянствую, ксендз, но, как бы это сказать... без

рюмочки иногда не обойтись. Уж такая служба, часто прихо¬

дится встречаться с разными людьми. У нас там всякие дела...

завернешь в бар и... и не заметишь, как перебрал. А вообще-то

я не пьянствую!
—	Дальше тоже так будет?
—	Нет, ксендз, постараюсь больше не напиваться.
«Где уж тебе стараться: будешь лакать, как лакал,— поду¬

мал Бумша.— Но с формальной стороны все в порядке —

кающийся обещает не пить».
—	Сколько растратили казенных денег?
—	Немного, ксендз... То ли пятьдесят, то ли сто литов —

точно не упомню... Но я наведу порядок в этом деле, право

слово.
Бумша снова успокоился. «Как все складно выходит!» —

подумал он.
191

—	Сколько раз прелюбодействовали?
—	Два... нег, три раза. А может, больше..,
Бумша призадумался, как бы покрепче воздействовать на

психологию грешника.
—	Скажите, а ваша жена вам верна?
—	Моя-то?— удивился толстяк.— А кто ж ее знает: она

мне не исповедуется. Может, и верна.
—	Видите, нехорошо получается! Жена вам верна, а вы

обманываете ее. Да еще чужую семью разрушаете.
—	Конечно, нехорошо, отец.
—	Больше не будете так делать?
—	Не буду!
—	Каетесь в грехах?
—	Каюсь.
—	Обещаете исправиться?
—	Обещаю.
—	В покаяние... (пауза)... прочитайте треть молитв по

четкам.
—	Забыл я четки-то...
—	Молитвенник есть?
—	Есть.
—	Тогда прочитайте один раз литанию всех святых. Даю

разрешение.
Бумша, подняв правую руку, проговорил формулу отпуще¬

ния грехов и постучал по исповедальне, давая знак, что каю¬

щийся свободен.
«Как все просто! — подивился он.— Впрочем, это стреля¬

ный воробей — знает технику исповеди...»
Бумша просидел в исповедальне до конца обедни. К нему

подходили исключительно женщины и девушки, бывшие пос¬

ледний раз у исповеди недели две или, самое большее, месяц

назад. Среди таких кающихся не бывает «крупных рыб».
Началась проповедь, и Даугела послал причетника выру¬

чать молодого священника.
—	Ну, спасибо, ксендз Казимерас, хватит с вас. Все равно

со всех баб грехи до вечера не снимете,— сказал настоятель.—

А теперь, юный собрат, пожалуйте ко мне — отдохнуть. Если

будете столь любезны, попрошу вас в завершение нашего

праздника отслужить вечерню.
—	Непременно, отец настоятель. Благодарю за честь!
Возвращаясь в дом причта, юноша думал о соблюдении
тайны исповеди. Церковь требует от ксендза свято хранить

се. Что бы ни услышал священник от кающегося, это должно
192

навечно остаться в тайне от всех. «Разве я баба, чтобы бол¬

тать?» — думал Бумша, гордясь, что теперь и у него есть

тайны, которые он обязан хранить.
В доме настоятеля собрались почти все ксендзы, приехав¬

шие на праздник: настоятель Микенского прихода Лапялис,

сухой, резкий в движениях человек, известный скряга и заяд¬

лый картежник; алтарист-мансионарист, в шутку титулуемый

'монсеньером1,— еще нестарый, но наполовину парализован¬

ный ксендз, из-за чего его лицо перекошено, а левый глаз плу¬

товато прищурен; подвижной келмучский настоятель Варнас,

прозванный Варненасом2 и Говоруном за бойкий нрав и болт¬

ливость. Он тотчас же принялся за Бумшу:
—	Мы, старые ксендзы, люди пропащие. Нас никакими

проповедями не проймешь, потому мы их и не слушаем. Но

вы, ксендженька Казимерас,— покачал головой Говорун,—

и вы уже бежите с проповеди!
—	Ксендз является проповедником, значит, обязан чи¬

тать проповеди, а не слушать их,— не растерявшись, париро¬

вал Бумша.
—	Браво! Брависсимо, ксендз Казимерас! Предрекаю

вам великое будущее. Склоняю свою неседеющую и нелысею¬

щую голову пред вашим гением3! — театрально поклонился

Говорун.
Его перебил ксендз Даугела:
—	Ну как, ксендз Казимерас? Не слишком ли темными

показались вам закоулки душ наших верующих? Устраши¬

лись небось? Содом и Гоморра?..
—	Напротив, отец настоятель. Если бы не самый первый

мой клиент, который, словно нарочно, оказался пьяницей,

вором и распутником, я бы сказал, что все ваши прихожане

живыми на небо просятся.
Тут Скворец шепотом справился у микенского настоятеля:

«А вы, часом, не разглядели, что за фрукт явился к нему пер¬

вым?».
—	Это не прихожане. Это святоши и ханжи со всех со¬

седних приходов. Они, как мухи на мед, липнут к священнику

помоложе. А тут им досталась настоящая свежатинка,— заме¬

тил алтарист.
1	Монсеньер — преосвященство, титул епископа.
2	Варнас (лит.) — вором, варненас (лит.) — гкворец.
8 Парафраза литовской пословицы «Дурная голова не лысеет и не се¬

деет».
13 И. Рагаускас	193

Взяв юношу под руку и состроив таинственную мину, Го¬

ворун серьезно начал:
—	Хоть ремесло советчика неблагодарно, я все-таки дам

вам очень важный совет: любите святош.
Ксендзы хором рассмеялись, а Бумша вопросительно по¬

смотрел на Скворца.
—	Любить, конечно, надобно всех овечек, но больше

всего — святош,— продолжал Г оворун.— Умоляю, будьте с

ними терпеливы и нежны, когда выслушиваете их унылые

исповеди. Не ленитесь повозиться с ними. Шпарьте задушев¬

ные поучения, советуйте что-нибудь с важным видом. А если

еще заговорите с бабами возле костела, назовете каждую по

имени—больше ничегошеньки не нужно. Тогда они как

пчелки понесут вам в дом мед и молоко, торты и рукоделия —

перчатки, полотенца, скатерти, расшитые подушечки, коврики,

дорожки... Будете обеспечены вареньями, соленьями, соками,

квасом, вином, наливками и настойками. Приезжайте когда-

нибудь ко мне, увидите, как живет добросердечный ксендз.

А сколько месс будут вам заказывать! Золото так и потечет

в карман. Верьте старому волку! — ударил себя в грудь на¬

стоятель.— А коль милостью господа бога и волею нашего

«барина» доведется стать капелланом — чего желаю вам от

чистого сердца,— всегда будете обеспечены грегорианскими

мессами да еще заслужите в приходе и далеко за его преде¬

лами репутацию святого ксендза. Но...— предостерегающе

поднял палец Говорун.
—	...любя всех святош, не возлюби одну из них,— вставил

алтарист.
—	Святая правда, монсеньер! Золотые слова, illustrissime1.

Только вы несколько забежали вперед. Я прежде хотел ска¬

зать другое: если ксендз воротит нос от святош и высоко за¬

дирает его, он сам обрекает себя на унылое прозябание без

материальной и моральной поддержки богобоязненных душ.

Сказано: «Deus superbis resistit, humilibus aulem dat gra-

tiam»2. Но ей-же-ей, ксендз Казимерас, лучше не любить ни

одной святоши, чем любить одну. Любовь к одной набожной

душе — гроб для ксендза, конец его карьеры. Alias3, конец

его духовного призвания. Если возлюбишь одну-единствен-

ную, то только одна будет видеть в тебе священнические до¬

бродетели и восхищаться ими, а все прочие примутся самозаб¬
1	Светлейший (лат.).
2	«Бог гордым противится, а смиренным дает благодать» (лат.).
3	Иначе говоря (лат.).
194

венно считать твои пороки. И не только сосчитают все твои

грехи, но и раструбят о них так громко, что эхо донесется до

святой курии. А этого, ксендз Казимерас, бойтесь пуще всего

на свете. Dixi *.
—	Ну, зачем так, Говорун? — пожурил микенский настоя¬

тель.— Юнец только из семинарии, еще первой мессы не слу¬

жил, а ты уж развращаешь его.
—	Вполне естественно! Теория окончена, начинается прак¬

тика. Вслед за посвящением в ксендзы надо посвятить его и

во все тайны нашей жизни.
Бумша был совершенно удовлетворен — не столько сове¬

тами Говоруна, которые не явились откровением для него,

сколько тем, что стал центром внимания собравшихся.
В дверях гостиной появилась полная, ладно сложенная,

краснощекая экономка.
—	Извините, ксендженька, может, чаю выпьете? — обра¬

тилась она к молодому священнику.
—	Стакан чаю перед вечерней не повредит,— согла¬

сился тот.
К женщине подскочил Говорун:
—	Как поживаете, Помидорчик?.. Простите, дорогая,

стоит мне увидеть вас, как тотчас выскакивает из головы

ваше имя...
—	А зачем вам, настоятель, мое имя? Обойдемся и без

имени,— отрезала экономка и пошла наливать Бумше чаю.
—	Получил по носу от Магдуте! — рассмеялись ксендзы
—	А красивое имя — Магдуте! — мечтательно закатил

глаза Скворец.— Напоминает о святой Магдалине, о которой

господь наш Иисус сказал: «Прощаются грехи ее многие за то,

что она возлюбила много!». Как считаешь, уважаемый отче,—

вполголоса обратился Говорун к алтаристу,— произнося эти

слова, не имел ли в виду случайно Христос Помидорчика?
Снова грянул хохот, а алтарист от восторга хлопнул Го¬

воруна по спине.
Зазвонили колокола: кончилась проповедь. Из дверей ко¬

стела повалил народ, запрудил как весенний поток всю пло¬

щадь перед храмом. В открытые окна ворвался веселый шум

толпы. До вечерни оставалось добрых полчаса.
—	А вот и премьер нашей волости движется сюда за рю¬

мочкой,— сказал настоятель Даугела, выглянув в окно, и на¬

правился встречать гостя.
1 Я сказал (лат.).
13*
195

. — Не могу, отец настоятель, не поздравить вас с престоль¬

ным праздником,— послышался сиплый бас.— Ну, и погодку

дал бог, видно, по протекции святого Антония... Ого, сколько

уважаемого духовенства съехалось к нам!
Гость под руку с хозяином вошел в гостиную.
Увидев его, Бумша почувствовал, как краска заливает его

щеки: это же давешний толстяк!
—	Будьте знакомы,— представил гостя настоятель,— во¬

лостной старшина господин Гярве, наша, так сказать, свет¬

ская власть. Примерный католик, столп церкви, член приход¬

ского комитета. А это — прошу любить и жаловать — ксендз

Бумша, новонареченный, свежеиспеченный, многообещающий

левит. Оказал честь нашему храму, где впервые в жизни сел

в исповедальню.
—	Значит, я особенно счастлив, так как имел честь быть

первым кающимся у ксендженьки,— просиял старшина и

крепко пожал руку оторопевшему Бумше.
Говорун нарочито закашлялся и подтолкнул микенского

настоятеля.
—	По такому поводу надо непременно выпить,— провоз¬

гласил Даугела, подмигивая Скворцу, и направился к бу¬

фету.
Вор, пьяница, прелюбодей, примерный католик и столп

церкви в одном лице — старшина Кишкунской волости госпо¬

дин Гярве, ничего не подозревая, солидно беседовал с ксенд¬

зами. Он знал себе цену и старался, чтобы другие тоже чувст¬

вовали, чего он стоит. Священники не скупились на компли¬

менты господину старшине, превозносили его заслуги перед

церковью и отечеством. Даже Говорун усилием воли удержал

себя от двусмысленных намеков, которые так и вертелись у

него на языке. Только Бумша быстро ушел, сославшись на

необходимость читать бревиарий...
Молодой священник долго не мог прийти в себя. Во время

вечерни он запутался и сбил с толку органиста, вместо «Do¬

minus vobiscum» затянул «Benedicamus domino»*, Домой

ю»ноша возвращался в подавленном настроении.
—	Вот тебе и казус, чтоб ему пусто! И кто мог предви¬

деть? Ни в каких учебниках ничего подобного не найдешь,—

отплевывался он и сердито нажимал на педали велосипеда.—

Разгласил тайну исповеди, разоблачил своего первого кающе¬

гося. Да еще кого — самого старшину Кишкунской волости1
1 Вместо «Господь с вами» — «Восславим господа».
196

Дома новонареченный понемногу пришел в себя. Как че¬

ловек «здравомыслящий», он принялся подыскивать оправда¬

ние своему промаху.
—	При чем тут я? — рассуждал Бумша, лежа в постели.—

Ну отметил, что первым мне попался пьяница, вор и прелю¬

бодей— что ж такого? Разве это разглашение тайны? Ие

явись пузан к настоятелю, не похвались он, что первым подо¬

шел к моей испоьедальне, комар бы носу не подточил. Нечего

ему было хвастаться! Хвастовство — грех. Не успел испове¬

даться, как опять за старое... Нечего таскаться к настоятелю!

Ишь ты, приспичило ему поздравить духовенство с престоль¬

ным праздником... Не настоятель ему нужен, а его крупник1.

Пьяница был, пьяницей и остался. Таких христианских фа¬

рисеев нужно выводить на чистую воду!
В конце концов,— подвел он итог,— для всей волости, на¬

верно, не секрет, что старшина — любитель заложить за гал¬

стук, пройдоха и срамник.
У Бумши словно камень с души свалился.
—	Это не разглашение тайны исповеди, а божий перст,

кара всевышнего возгордившемуся прощелыге.
Повернувшись на другой бок, Бумша пробормотал:
—	Вот что значит руководствоваться здравым смыслом!
Заочное отпущение
Бумше часто приходилось ездить со святыми дарами к

больным. Настоятели стараются поелико возможно перело¬

жить эту неприятную обязанность на викариев. Люди чаще

всего умирают весной и осенью, когда идут дожди и на про¬

селках стоит непролазная грязь. Видно, самый лучший путьма

небо устанавливается тогда, когда развозит дороги на земле.
Бумше скоро надоели посещения больных. Но что поде¬

лаешь? Нужно, так нужно. «Сейчас настоятель гоняет меня.

Зато, когда я сам стану настоятелем, отыграюсь на своем ви¬

карии»,— утешал себя молодой ксендз.
На этот раз выдался особенно промозглый осенний день,

дул пронизывающий ветер, а ехать было далеко, в самый ко¬

нец прихода. Сидя в простой крестьянской телеге, которую

с трудом волокла худая кляча, Бумша размышлял о том, что

исповедовать умирающего совсем не сложно. У смертного одра

ксендз наделен особыми полномочиями и может разрешать
1 Сладкая водка.
197

от любых грехов, без каких-либо ограничений. Кроме того,

покидая мир, грешники становятся необычайно покладисты,

соглашаются на все, что требует ксендз. Если во время обыч¬

ной исповеди кающиеся порой упорствуют в заблуждениях,

то перед лицом смерти они куда сговорчивее!
—	Если только выздоровею, ксендженька, не стану свя¬

зываться с плохими друзьями, брошу любовницу, до послед¬

него гроша возмещу всем ущерб...
Словом, чуя последний час, больной обещает все что

угодно. Правда, с одним условием: «Если выздоровею!».
С формальной точки зрения для отпущения этого доста¬

точно. Важно, что человек обещает. А если он умрет, не успев

сдержать слова, не его вина: видно, такова божья воля.
...Вот и убогая, покосившаяся избенка. Нищетой веет от

потрескавшихся стекол, подгнивших углов, прохудившейся

крыши. Земляной пол посыпан сухим песком, в лачуге наку¬

рено хвоей, чтобы меньше чувствовался тяжелый запах боль¬

ного.
Больной — старик с седой взлохмаченной головой и об¬

росшим щетиной лицом. Щеки впали, нос вытянулся, руки —

кости, обтянутые желтой кожей. Бумша внимательно смот¬

рит на этот живой труп. Неужели он когда-то был сильным

мужчиной, бойким юношей, веселым ребенком? Неужели он

мечтал, любил, ходил по деревне, залихватски заломив

шапку, и на него заглядывались девчата?..
—	В молодости, ксендженька, всякое бывало... Да простит

мне господь... тяжкие мои грехи. И выпить любил, и по¬

драться... И против шестой божьей заповеди...— с трудом го¬

ворит старик, словно выталкивая слова из изношенных легких.
—	Всю жизнь мучил меня один страшный грех,— передох¬

нув, снова заводит больной.— Я никогда не исповедовался до

конца...
Бумша насторожился. «Вот те и раз! Казус?!»
—	Это, надо полагать, твоя последняя исповедь. Вскоре

предстанешь перед всевышним. Откройся во всем, покайся...
—	Служил я у пана... Злыдень был, девять шкур с людей

драл. Натерпелся я от него, ксендженька, несказанно... И та¬

кой лютой злобой загорелось мое сердце! Хотел ухлопать его

как собаку, живьем разорвать... Ох! — у больного перехва¬

тило дыхание.
—	Ты убил его? — всполошился Бумша.
—	Где уж мне, ксендженька. Не убил... Красного петуха

подпустил в ригу. Все по ветру пошло, дотла сгорело... А при¬
1%

знаться ксендзу побоялся. Наш духовный отец всегда учил

уважать панов. Грозился не дать разрешения от грехов тому,

кто не возместит ущерба ближнему. А чем я, бедный человек,

могу возместить? Вот и боялся... Всю жизнь исповедовался,

а до конца не каялся. Что же мне делать, ксендженька? Про¬

стит ли мне бог такой грех?
Бумшу бросило в жар. Тут не до смеха: столько лет чело¬

век погрязал в грехе. Призвав на помощь всю свою богослов¬

скую эрудицию, священник принялся допрашивать умираю¬

щего:
—	Сколько лет тебе было тогда?
—	Двадцать пять.
—	А теперь?
—	Восьмой десяток на исходе
Значит, около пятидесяти лет прожито in statu peccati *.
—	Часто ходил к исповеди?
—	Раза три-четыре в год.
Бумша быстренько прикинул: пятьдесят на четыре — две¬

сти святотатственных исповедей и причащений!
Ксендз спросил, какие еще тяжкие грехи совершал боль¬

ной, поинтересовался, соблюдал ли он посты, бывал ли в ко¬

стеле, выпивал ли, в каких отношениях был с женщинами.

И снова вернулся к главной теме.
—	В какое время года поджег ригу?
—	Осенью, только хлеба с полей свезли, ксендженька.
«Так. На смертном одре достаточно признания в грехе и
раскаяния. Возмещение убытка невозможно, и это разрешает

казус»,— удовлетворенно решил Бумша.
«А вдруг старик выздоровеет? Что тогда? Хозяина, на¬

верно, давно нет в живых, неизвестно, где его наследники,

кому возмещать убыток... А самое главное — какая вообще

может быть речь о возмещении?! Чем расплатиться этому ни¬

щему крестьянину, который едва перебивается с хлеба на

квас?..
Впрочем, все это ерунда. Старик явно на ладан дышит;

где ему поправиться!..» — подумал Бумша, глядя на больного.
Он вздохнул с облегчением и принялся говорить о много-

терпении и милосердии божьем, о заступничестве Христа и

девы Марии.
—	Всю жизнь ступал ты по самому краю погибели, еже¬

минутно мог быть ввергнут в геенну огненную. Но бог мило-
1 Во грехе (лат.).
199

стив: он дал тебе исповедаться перед смертью, вдохнул сме¬

лость признаться, покаяться в тяжком грехе. Теперь же, при¬

общившись святых тайн, предстанешь пред очи отца небес¬

ного невинным, как младенец после крещения.
Бумша видел, что нужно спешить. Старик, должно быть

от волнения, разевал рот, хватая воздух губами, как выбро¬

шенная на берег рыба, на лбу у него выступили крупные

капли пота.
Напутствовав в последний путь, причастив и соборовав

больного, ксендз отправился домой.
Сидя после ужина в своей комнатке возле теплой печи и

покуривая папиросу, Бумша предавался размышлениям о

благородстве духовного призвания.
Взять хотя бы сегодняшний случай. Где-то в дальнем

конце прихода умирает человек. Тяжкие грехи обременяют

душу больного. Единственный его спаситель — духовник, ко¬

торый, невзирая на осенний дождь и отвратительную дорогу,

является к грешнику, исповедует его и примиряет с богом,

именем Христа отпу...
Руки молодого священника задрожали. Ужасная мысль

потрясла его.
—	Я ведь забыл отпустить ему грехи! Господи Иисусе, что

я натворил?! Что теперь будет?!
Бумша вспомнил совершенно явственно: увидев, что ста¬

рику внезапно стало хуже, он торопливо велел ему прочитать

один раз «Радуйся, благодатная Мария!», открыл двери,

чтобы впустить соседей, которые пели в сенях литании, при¬

частил и соборовал больного. Все сделал, но забыл самое важ¬

ное— разрешить его от грехов... А если отпущения не дано,

все остальные таинства идут насмарку. Тут уж не вывезет

принцип «церковь восполняет». Пропустить такой важный

обряд — значит совершить непоправимую ошибку. «Если ста¬

рик теперь преставится, его душа по моей вине отправится в

ад!» — подумал Бумша.
—	Господи Иисусе! — повторял несчастный, мечась по

комнате.— Что же мне делать?
Пойти к настоятелю и во всем признаться? Нет! Стыд-то

какой! Что он подумает? «Так вот какого викария мы запо¬

лучили,— скажет он.— И как только семинария выпускает

таких, извиняюсь, олухов? Как таких оболтусов рукополагают

в ксендзы?..» Нет, нет! Настоятелю ничего нельзя говорить.

Надо самому найти выход.
Бумша выпил воды, сел в кресло, снова закурил.
200

—	Надо завтра после мессы снова съездить к старику.

Но где взять лошадь? Попросить у настоятеля? Не сказать

для чего — нельзя, а врать — грешно. Пешком в такую даль

не отправишься. Не будь грязи, выручил бы велосипед: ехал,

дескать, мимо, вот и заглянул проведать больного, справиться

о здоровье... Поговорил бы с ним и под видом благословения

дал бы отпущение.
Нет, никакой возможности повидаться завтра с больным

не видно. А тут, чего доброго, старик ночью преставится...

А может, уже помер? Может, именно в этот момент отхо¬

дит?
Холодный пот прошиб Бумшу.
Вот это казус! Такого не только что вчерашний семина¬

рист, но и ни один из прославленных казуистов не решит!
—	Но что же все-таки говорится в богословии об отпуще¬

нии грехов? — принялся он лихорадочно рыться в памяти.
Профессор литургики, помнится, учил, что делать, если

кающийся отойдет от исповедальни раньше, чем ксендз успеет

дать разрешение. В этом случае нет нужды звать его назад.

Можно произнести соответствующую формулу, пока человек

не ушел из костела.
Но одно дело, когда ксендз и кающийся находятся в храме,

и совсем другое, когда священник сидит дома, а грешник ле¬

жит на смертном одре в десяти километрах от него.
Бумша снова заметался по комнате.
Но ведь из слов профессора следует, что кающийся не обя¬

зательно должен находиться под рукой у духовника. Их мо¬

жет разделять расстояние. Дистанция! Вот что важно! А ка¬

ким может быть это расстояние? Если священник принимает

исповедь в храме, оба — ксендз и грешник — должны нахо¬

диться в пределах костела, это ясно. Ну, а если духовник ис¬

поведует вне храма, как тогда? "
Сердце юноши радостно забилось. Выход найден! Само

собой разумеется: если исповедь принимается не в костеле,

расстояние между ксендзом и кающимся может быть... Да со¬

вершенно неважно каким--километр, два, десять... оба они

находятся вне храма.
Бумша почувствовал себя Архимедом, решившим каверз¬

ную задачу. Оставалось воскликнуть: «Эврика!». Юноша был

уверен, что не иначе как сам дух святой осенил его.
«Ксендз отпускает грехи именем самого господа,— поду¬

мал он.—А ведь богу расстояние неважно. Для него не су¬

ществует ни пространства, ни расстояния!»
201

Бумша, подняв руку, торжественно произнес нужную фор¬

мулу, разрешив от всех грехов человека, умиравшего в десяти

километрах от него.
Увы, отпущение запоздало. На другой день Бумша узнал,

что больной умер тотчас после его отъезда. Но решить новый

казус уже не составляло труда. Ведь для бога не существует

не только пространства, но и времени, для него нет ни прош¬

лого, ни будущего — только вечное настоящее.
«Богу совершенно безразлично, когда я разрешил старика

от грехов — перед смертью или после нее,— размышлял

Бумша.— Напрасно я вчера волновался».
Вот как выручает иногда ксендзов «здравый смысл».
МОГУЩЕСТВО БАБКИ
Как-то раз в день поминовения усопших сидели мы с ку~

пишкским викарием Римшей в настоятельском саду.
Ксендз Римша был славный малый, отзывчивый и добрый

товарищ, человек в достаточной степени здравомыслящий, с

чувством юмора и любитель безобидных проделок. В этом от¬

ношении мы с ним хорошо понимали и дополняли друг друга.
Так вот. Сидим мы с ним в день поминовения усопших в

настоятельском саду, неподалеку от входа в костел. Разгова¬

риваем. И вдруг замечаем, что в дверях храма то и дело появ¬

ляется какая-то старушонка. Не успеет выйти, как тут же по¬

ворачивается и семенит обратно.
Мы стали с интересом следить за ней. Через некоторое

время Римшу осенило:
—	Да она ведь души из чистилища выручает!..
Есть такое церковное правило: в день поминовения усоп¬

ших можно получить полное отпущение грехов столько раз,

сколько побываешь в костеле, если каждый раз произнести

семь определенных молитв. А заслужить полное отпущение

грехов в такой день — значит освободить одну душу из чисти¬

лища!
И как быстро работает шустрая бабка!
Мы засекли по часам. Оказалось, на освобождение каж¬

дой души у нее не уходит и двух минут... За это время стару¬

шенция произносит семь молитв, доходит примерно до сере¬

дины костела, возвращается, выходит за дверь и чуть не бе¬

гом пускается обратно!
Прямо заводной механизм: ни мысли, ни чувства. Тем не

менее формальная сторона дела в порядке, все условия выпол-
202

ияются: заходит в костел, прочитывает семь молитв, выходит

из храма. Затем следует новое посещение костела, еще семь

молитв — и еще одна душа возносится к небесному бла¬

женству.
Добрый час просидели мы с Римшей на скамейке. За это

время из чистилища на небо переселилось не менее тридцати

душ.
—	Знаешь что, брат,— говорю я приятелю,— не очень-то

красиво с нашей стороны. Бабка мучается, трудится, в поте

лица выполняет просьбу церкви выручать несчастные души из

чистилища. А мы, ксендзы, сидим и глазеем на нее... Пойдем-

ка поможем старушке! Втроем мы вместо тридцати переселим

на небо девяносто душ в час, а ежели хорошенько поднажмем,

то, пожалуй, и до сотни догоним!
—	А-ууу!—зевает Римша, состроив смешную гримасу, и

сладко потягивается.— Я еще бревиария не читал...
—	«Deus, in adiutorium meum intende, domine, ad adiuvan-

dum me festina!» 1— перекрестился приятель, раскрывая молит¬

венник.
Мне ничего не оставалось, как тоже извлечь из футляра

бревиарий и начать славить бога, призывая для этого его са¬

мого на помощь...
Вечером, отдыхая в своей комнате, я снова вернулся

мыслью к дневному происшествию.
«Забавно... Судьба души в бабкиной воле. Посетит она ко¬

стел и отчитает семь молитв — душа попадет на небо.

Но если старушенция не сделает этого — душе придется не¬

мало лет отмаяться в чистилище. Три десятка старушечьих

шажков и две минуты шевеления губами заменяют долгие

годы страшных мук! Странная пропорция...
Правда, церковь говорит, что душа освобождается из чи¬

стилища ради заслуг Христа. Но если бабка не прочтет мо¬

литв, заслуги недействительны. Следовательно, заслугами

Христа ведает бабка, и именно она — никто другой — является

истинной спасительницей души из чистилища.
Ну, а ксендзы? Почему они не вы-ручают души в дни по¬

миновения усопших? Старушки трудятся, молятся, а мы зе¬

ваем! Ведь, сказать по правде, это прямая обязанность па¬

стыря— спасать души! Это наше призвание, наше ремесло».
Пытаюсь представить, как я вместе с бабками бегаю в
1 «Поспеши, боже, избавить меня, поспеши, господи, на помощь мне»

(лат.)—так начинаются молнтвы бревиария.
203

костел и обратно, шепча молитвы. Да, пожалуй, мне было бы

совестно заниматься этим...
Но почему же? Что тут зазорного? Нет, конечно, ничего

дурного, но ведь другие ксендзы не делают этого! А выде¬

ляться не хочется.
Почему же все-таки ксендзы не делают того, чему учат ве¬

рующих? Ответ может быть лишь один: они верят меньше

простых людей...
Почему?
Возможно, потому, что слишком свыклись с религией.

А может быть, постоянно взимая плату за отправление религи¬

озных функций, священники подходят к вере с коммерческой

точки зрения и уже не видят в ней ничего сверхъестествен¬

ного? А может, они больше разбираются в религии, чем ми¬

ряне?
Скорее всего, тут действует все вместе.
В ПАНЕВЕЖИС
На втором году гитлеровской оккупации меня перевели в

Паневежис на должность капеллана мужской гимназии. Узнав

о назначении, я пошутил:
—	Видно, так уж мне на роду написано: учить других там,

где сам учился. Сначала Купишкис, теперь — Паневежис...

Ой, чует сердце, придется мне отправиться в Каунасскую се¬

минарию. А там, очевидно, наступит конец моей духовной

карьере — либо помру, либо сложу с себя сан...
Говорилось это, разумеется, шутки ради. Мысль об отре¬

чении еще не приходила мне в голову в Паневежисе. Я и не

подозревал тогда, что моя шутка окажется пророческой.
Паневежские гимназисты во многом отличались от ку-

пишкских. Горожане были значительно подвижнее, озорнее,

чем местечковые жители, считали себя, не в пример «провин¬

циалам», людьми с размахом. Отчасти, вероятно, сказывалось

и то обстоятельство, что в Купишкисе мальчики и девочки

обучались совместно, а здесь была мужская гимназия. Так

или иначе, женский элемент несколько обуздывает мужскую

натуру, которая, будучи предоставлена сама себе, нередко

проявляется в слишком грубых формах.
Тем временем гитлеровцы покатились назад. По мере при¬

ближения фронта Паневежис превращался в лазарет. Все но¬

вые и новые помещения отводились под госпитали, и наша

гимназия кочевала с места на место. В конце концов классы
104

оказались разбросанными в трех-четырех местах, а занятия

проводились в две, а то и в три смены. Некоторые классы вес¬

ной 1944 года пришлось распустить на летние каникулы

раньше срока.
По ночам все чаще слышался гул советских самолетов.

С каждым днем все активнее действовали партизаны: то и

дело взрывались мины на железной дороге, на заводах; уча¬

щались налеты на гитлеровцев и их пособников — буржуаз¬

ных националистов. Жители часто находили по утрам ли¬

стовки, разбросанные советскими самолетами или расклеен¬

ные партизанами.
А меня все больше занимал вопрос: что же такое больше¬

визм? Что такое советский строй? Неужели это действительно

власть, основанная, как постоянно трубила наша печать, на

угнетении и подавлении всех без исключения граждан обще¬

ства?
Когда Гитлер напал на Советский Союз, многие были

убеждены, что в то лето с большевизмом будет покончено. Но

вот уже третий год войны, а фашисты со своей прославленной

военной техникой не только не заняли Москвы, Ленинграда,

Сталинграда, но в панике отступают.
Кое-кто объяснял победы Красной Армии только по¬

мощью Соединенных Штатов Америки. Но мне было ясно,

что помощь — это всего лишь помощь, а основной силой в

войне является СССР, его армия. Если Советский Союз не

только не рухнул под ударами германского вермахта, но день

ото дня все больше берет верх над фашизмом, значит, в совет¬

ском строе имеется что-то здоровое, жизнеспособное, имеется

правильный принцип.
Не буду отрицать, долгое время я смотрел на советский

строй сквозь религиозные очки, думал, что большевизм, как

враждебная богу идеология,— явление предосудительное.

«Бог терпит советскую власть,— рассуждал я, и это было не

оригинальное мнение,— осуществляя какие-то особенные,

только ему известные, непонятные нам планы».
Но когда авторитет всевышнего в моих глазах заколебался,

я стал подумывать, что ни бог, ни дьявол не имеют отношения

к советскому строю. Я начал понимать, что социализм и ком¬

мунизм — абсолютно естественное явление.
«Советская власть,— рассудил я,— несомненное следствие

протеста угнетенных трудящихся против эксплуататоров». Но

неясно было другое: действительно ли она прогрессивнее ка¬

питализма?
205

Антисоветская пропаганда, с которой я повседневно стал¬

кивался, неизбежно действовала на меня. И потребовалось

немало времени, чтобы первые, слабые ростки нового миро¬

воззрения пустили корни в моем сознании, стали крепнуть,

расти, разветвляться, пока не заглушили со временем преж¬

ние взгляды.
КАЛНЕНСКИЕ КАНИКУЛЫ
На лето я отправился в Калненай— живописный уголок

Литвы, где уже несколько лет был настоятелем мой бывший

однокашник Клумбис, а вторым ксендзом — наш старый прия¬

тель Иокубайтис, которого почему-то назначили туда вика¬

рием, хотя семинарию он окончил раньше, чем мы.
Оба священника встретили меня с распростертыми объя¬

тиями и сразу же заявили, что отпустят не скоро.
—	Здесь настоящий курорт. Поживешь у нас до конца от¬

пуска, попасешь своего «брата осла» \ а заодно подлечишь нас

от скуки. Живем мы как у Христа за пазухой: тишь да гладь,

да божья благодать. Чужаки сюда даже носа не кажут...
Я добрался до Калненая поздним вечером, так что полю¬

боваться окрестностями в этот день мне не довелось — сразу

после ужина легли спать. Зато на следующее утро, выйдя в сад

читать бревиарий, я не столько молился, сколько восторгался

этим поистине райским уголком. Костел и настоятельский

дом стояли на крутом холме, у подножья которого раскину¬

лось озеро. По другую сторону озера высились холмы, порос¬

шие темно-зелеными соснами. В саду насвистывали иволги,

в поднебесье заливались жаворонки.
После завтрака мы втроем отправились к озеру. Старые

знакомые, мы не могли наговориться после долгой разлуки.
Иокубайтис удивил меня. До чего же он изменился: поста¬

рел, облысел, ссутулился. Но еще больше поражала в Анта-

насе внутренняя перемена. Это был уже совсем не тот скром¬

ный, стеснительный мальчик, каким я помнил его по гимназии,

и не тот энергичный, полный энтузиазма юноша, каким зна¬

вал я его в семинарии и в первые годы священства. Иокубай¬

тис стал каким-то чудаковатым циником...
Несколько дней он оставался для меня тайной за семью

печатями. Но постепенно я начал понимать, что с ним про¬

изошло...
1	«Братом ослом» св. Франциск Ассизский называл тело, которое пе¬

сет на себе «хозяина» — душу.
206

Вся комната викария была завалена книгами на немец¬

ком, польском, русском, английском, французском, испанском,

португальском языках.
—	Неужели ты все это читаешь?
—	Я еще не столько языков выучу, пока протяну ноги! —

отрезал Иокубайтнс.
Оказалось, он поступает так: купив учебник иностранного

языка и словарь, полгода только тем и занимается, что зуб¬

рит днем и ночью, оставляя для сна пять-шесть часов. За

полгода Антанас усваивает язык настолько, что может без

особого труда читать. Тогда берется за другой язык, через

полгода — за следующий и т. д.
—	Но зачем тебе это?
—	А какого же черта мне еще делать? — зло блеснул

стеклами очков Иокубайтис, словно я был повинен в том, что

ему нечем заняться.— Сам видишь, старая перечница не на¬

значает меня настоятелем, придется, видно, весь век ходить в

викариях, пока в алтаристы не попаду. Работы в приходе не¬

много, ответственности никакой... Можно с ума сойти, если не

придумать себе какое-нибудь занятие, пусть даже самое бес¬

смысленное!
—	А пианино где? — спросил я.
—	Продал! Еще в Палепяе продал. На кой черт оно мне?

Наигрался!
—	Но ведь было время, когда ты так любил музыку, Ан¬

танас...
—	Было, да сплыло! Любил бы и теперь, будь я единст¬

венным слушателем. А то появится желание играть, а у кого-

нибудь— за стеной, или во дворе, или в саду — нет, видите ли,

настроения слушать твои сонаты, и ты играешь у него на нер¬

вах... Выгрыз из моей души музыку своими золотыми зубами

палепяйский настоятель, чтоб черти в пекле вечно играли на

его жилах!
Я пробыл в Калненае две недели. Мы много беседовали с

Иокубайтисом, исходили все окрестности, не раз переправля¬

лись на лодке через озеро, две-три ночи напролет просидели

у костра.
Каких только тем не касались мы, какие только вопросы

и проблемы не рассматривали! Обо всем у Иокубайтиса было

свое оригинальное, порой ошарашивающее парадоксаль¬

ностью мнение.
Многие доводы Антанаса глубоко засели в моем созна¬

нии.
207

ПОЧЕМУ БОГ СКРЫВАЕТСЯ
—	Помнишь ли ты, Ионас, катехизис? — спросил Иокубай¬

тис во время одной из наших прогулок.— С какою целью гос¬

подь сотворил человека?
—	Чтобы тот знал, любил, почитал бога, верно служил

ему и тем заслужил жизнь вечную,— выпалил я.
—	Прекрасно! Этому нас научили в детстве, а как ты сам

думаешь?
—	Так и думаю.
—	Нет, Ионас, довольствоваться таким ответом — значит

не думать! Да, да, не думать! А вот, если хочешь, давай по¬

размыслим!
—	Ну что ж, давай.
—	Итак, главная, конечная цель жизни человека — сам

бог. Ведь нам в семинарии на каждой реколлекции вдалбли¬

вали, что человек вышел из бога и возвращается к нему. Пом¬

нишь?
—	Как не помнить...
—	Но если человек — творение бога, а бог — цель чело¬

века, то что же этот господь бог сделал с нами, людьми? Ведь

он отколол бессовестную штуку: устроил нашу природу так,

чтобы мы не попали к нему, не достигли цели своей

жизни!
—	Что за околесицу ты несешь? — возмутился я.
—	«Небеса — наша истинная отчизна,— а земля лишь

место временного пребывания, место ссылки»,— говорит свя¬

тая вера. А боженька устроил нас так, что мы изо всех сил

цепляемся за место ссылки. Все наши ощущения, все способ¬

ности, все инстинкты направлены к земному, служат тому,

чтобы мы как можно лучше устроились в сей юдоли слез и

как можно дольше пробыли здесь. А поскольку нам все-таки

предстоит помереть, боженька наделил нас сильнейшим поло¬

вым инстинктом, который заставляет людей оставлять после

себя целую кучу детишек. Правда, святая мать церковь поза¬

ботилась, чтобы хоть мы, ксендзы, не разводили потомства.

Но... бог все-таки милостивее римских пап, не так ли? Даже

тех, кто отмечен им и призван к священству, он награждает

тем же половым инстинктом. И пока папа не подкрепит закон

целомудрия законом о кастрации, род ксендзовский на земле

не переведется... Ну, а поскольку всевышний создал человека

именно таким и не иным, человек выполняет волю божью:

даже самая рьяная богомолка старается как можно дольше
208

прожить в этой юдоли слез и как можно позже приобщиться

к небесной благодати. Захворав, она просит у бога здоровья,

дает обеты, вызывает врача, принимает лекарства... Нет, чело¬

век создан по принципу: «Все — земному бытию»! Укажи мне,

Ионас, хоть одно свойство человека, которое вело бы его к

окончательной цели жизни — к богу!
—	Разум!
—	Разум?! — Иокубайтис расхохотался.— Где разум —

там наука, а наука — враг веры!
—	Разве богословие не наука?
—	Вся научность теологии и демонологии начинается и

заканчивается их названиями, которые действительно звучат

наукообразно. Но ведь это звук пустой! За ним мыльный пу¬

зырь. Наука — это знания, а что мы знаем о боге или черте?

Ничегошеньки! Ни один богослов не может сказать: «Я знаю,

что бог есть». Он может только заявить: «Я верю в бытие

бога». А вера не область науки. Да ведь богословы и сами го¬

ворят: бог настолько превосходит возможности нашего позна¬

ния, что мы не только не в состоянии охарактеризовать его, но

даже имя дать ему не можем. Между тем о боге и его свой¬

ствах понаписаны горы книг.
То же самое и с девой Марией. Что мы знаем о богоро¬

дице? Ничего. В евангелии всего в нескольких местах очень

кратко упомянуто о ней. Может, она и вправду мифическое,

выдуманное существо, как утверждают историки. И тем не

менее существует «наука» мариология! Целые библиотеки за¬

биты сочинениями о пресвятой деве. И все, что написано в

этих произведениях, богословы высосали из пальца. Мы поем:

«Post partum virgo inviolata permansisti!» 1 На каком основа¬

нии богословы уверяют, будто Мария после родов осталась

девственницей со всеми соответствующими физиологическими

признаками? Да ведь заявлять такое можно лишь на основа¬

нии официального, не вызывающего сомнений документа о

медицинском освидетельствовании! Чего стоит подобное заяв¬

ление без доказательств? Этак, брат, можно черт знает до ка¬

ких наук додуматься... Протрубить на весь мир, что мадам

Помпадур после всех своих любовных похождений осталась

непорочной девицей — вот тебе и новая наука, помпадуро-

логия.
—	Мы отклонились от темы. Ты, кажется, хотел доказать,

будто бог, создавая человека, извратил его природу.
1 «В рождестве девство сохранила!» (лат.)
14 И. Рагаускас
•209

—	Да ведь все уже сказано. Посуди сам: конечная цель

человека — бог. Однако бог сбивает человека с пути, ибо че¬

ловек по своей натуре устремлен не к небу, а к земле. Разум¬

ный, добрый и справедливый бог устроил бы человека так,

чтобы он всем существом стремился отсюда, из места ссылки,

к истинной родине — небу...
Тут мне полагалось бы подать реплику о свободной воле,

но я уже заранее знал, как легко опровергнуть этот аргумент,

и промолчал.
А Иокубайтис продолжал:
—	И вообще, почему бог скрывается от людей? Покажись

он, засияй как солнце — никто бы не усомнился в существо¬

вании всевышнего; мы так и рвались бы, обгоняя друг друга,

к этому солнцу, к цели нашей жизни. И богу больше чести, и

людям польза! А так наша жизнь что твоя игра в жмурки.

«Ку-ку!» — раздается чей-то голос, вроде бы божий. Мы с за¬

вязанными глазами стремглав бросаемся на него, хвать, а

там уже никого нет — пустота1 И снова «ку-ку!» — с другой

стороны. Мы туда — опять никого! В этой вечной погоне мы то

и дело спотыкаемся, падаем в грязь, набиваем шишки на

лбу...
Но ведь религия утверждает, что это не игра: жмурки ре¬

шают нашу судьбу на веки веков. Случайно настигнешь неви¬

димого и неведомого бога — попадешь в рай. Не поймаешь —

вечно будешь жариться в пекле,— закончил Иокубайтис.
КУКИШ В КАРМАНЕ
В другой раз зашла речь о морали. Я, защищая позицию

церкви, говорил, что религия очищает и облагораживает чело¬

века, а Иокубайтис раздраженно твердил свое:
—	Разве ты забыл, Ионас, то место в евангелии, где Хри¬

стос обращается к злодею, распятому вместе с ним: «Истинно

говорю тебе, ныне же будешь со мною в раю»? Разве это хо¬

роший пример для людей? Всю жизнь этот головорез убивал,

грабил, распутничал, но достаточно было ему перед смертью

обратиться к Христу с просьбой: «Помяни меня, господи,

когда приидешь в царствие твое!» — и сразу же новый про¬

хвост... прошу прощения, я хотел сказать — новый праведник

отправился в рай! С этого пройдохи взяли пример многие лов¬

качи времен раннего христианства. Они примыкали к после¬

дователям Иисуса, но нарочно не крестились, пока не забо-
210

леют или не доживут до старости, чтобы одним выстрелом

убить двух зайцев: вволю насладиться радостями жизни сей,

а после смерти приобщиться к небесному блаженству...
—	Нельзя описанный в евангелии случай возводить в пра¬

вило; бог может и не дать человеку благодати перед смертью.

Тот, кто дурно живет, обычно плохо кончает,— пытался я воз¬

разить.
—	Значит, «spiritus ubi vult spirat» К «Кого хочет, ми¬

лует; а кого хочет, ожесточает»? Ведь так сказано в Посла¬

нии к римлянам. Следовательно, бог играет людьми, как

сытый кот мышью! «Хочу — к сердцу прижму, хочу —

к черту пошлю!» Да ведь это самодурство и только. Возьмем,

к примеру, меня: с каким священным трепетом принял я сан,

как рьяно взялся за дело в первый год священства! Но, ви¬

димо, я еще до рождения был включен господом богом в чер¬

ный список; он так устроил мою жизнь, что от юношеских

идеалов остались жалкие ошметки...
При этих словах Антанаса предо мной вдруг возникла кар¬

тина еще такого, казалось бы, недавнего прошлого. Празд¬

нично убранный костел переполнен людьми — идет первая

месса новонареченного пресвитера Иокубайтиса. Я, тогда еще

диакон, прислуживаю ему. Поставив чашу на алтарь, спу¬

скаюсь по ступеням туда, где стоит на коленях юный ксендз.

Все вместе со священнодействующим крестятся, и он дрожа¬

щим от волнения голосом возглашает:
—	Introibo ad altare dei!2
—	Ad deum, qui laetificat juventutem meam 3,— подхваты¬

вает причт.
Дальнейших слов молодой священник не может произ¬

нести: он начинает всхлипывать, как ребенок. Крупные слезы

катятся по его лицу и капают на ступени алтаря.
Я хорошо понимал его состояние: то, о чем он так долго

и страстно мечтал, к чему ревностно готовился столько лет, те¬

перь стало действительностью — он впервые приблизился к

алтарю в качестве ксендза!
Прошло несколько минут, пока Иокубайтис успокоился и

с моей подсказкой (он вдруг забыл слова службы) смог про¬

должить мессу...
И вот передо мной — преждевременно состарившийся, над¬
1	«Дух дышит, где хочет» (лат.).
2	«Вниду к жертвеннику божью!» (лат.у
3	«К богу, который веселит юность мою» (лат.).
14*
211

ломленный Иокубайтис, с горькой иронией и злой насмеш¬

кой говорящий о священстве...
Мне стало вдруг очень жаль его.
—	Не надо отчаиваться, Антанас... Ведь у тебя еще вся

жизнь впереди; может, все еще уладится и ты увидишь воп¬

лощение своих идеалов...
—	Нет, Ионас! Я давно плюнул на все идеалы, на свое

священство и на самого господа бога!
Каким жутким было его лицо при этих словах!
—	Так почему же ты не отречешься от сана? — вырвалось

у меня.
—	Не отрекся и, как видно, не отрекусь! Хватит того, что

я сделал глупость, когда пошел в ксендзы. Неужели я дол¬

жен делать еще одну глупость, сложив сан? Не хочу, не могу

быть убийцей родной матери: мое отречение свело бы ее в

могилу. Только ради нее я должен носить сутану, играть ко¬

медию, которая в глазах мамы — святая мистерия. А когда

она умрет, если я сам не подохну раньше, то буду уже слиш¬

ком стар, чтобы бросить все это. Ты ведь видишь, я уже и

сейчас седая, плешивая развалина.
—	Но ведь тебе, должно быть, страшно трудно?
—	Ни черта! Я всем доволен! Даже испытываю удоволь¬

ствие от этой игры.
—	Ничего не понимаю!
—	А что тут непонятного? Ведь то, что я не отрекаюсь,—

мой величайший протест священству, вере, церкви и, если

хочешь, самому богу! Скажем, бревиария я больше не читаю,

но каждый день ношу его в костел, перелистываю... Пускай

святоши любуются, как ксендз восхваляет господа. Выхожу

служить обедню — ну, тут уж настоящее лицедейство! И ко¬

стюмы, и святые сосуды, и коленопреклонение. А как затяну

ектению — бабы в рев, сами не зная отчего! Сажусь в испове¬

дальню, выслушиваю всякий вздор, вижу, как кающиеся бьют

себя в грудь, клянутся больше не грешить,— а сам отлично

знаю, что некоторое время спустя нм опять приспичит облег¬

читься духовно. Недаром Гейне назвал исповедальню духов¬

ным сортиром верующих! Выполняя обряды, я в душе плюю

на них. Что, Ионас? Чем не протест?
—	Да ведь это нечестно! Это же сознательный обман ве¬

рующих!
—	Понятие чести, так же как и добра, красоты, доброде¬

тели, относительно. Что грязно для одного, может быть чи¬

стым для другого; что нечестно сегодня, может быть честным
212

завтра. Ведь мое религиозное лицедейство верующие прини¬

мают за чистую монету, и для них я честен. А вот если бы я

отрекся... По-твоему, я бы поступил честно, не так ли? А все

верующие сочли бы мой шаг бесчестнейшим поступком. Тогда

они возненавидели бы меня, а сейчас уважают и любят. Выхо¬

дит, оставаясь ксендзом, я делаю вдвойне доброе дело: убла¬

жаю и верующих, и себя.
—	Но ведь ты обманываешь людей! Как ты можешь брать

у них деньги за мессы и требы?
—	Vulgus vult decipi, decipiatur! 1 Допустим, я обманщик.

А ты, Ионас, нет? Ведь и ты служишь мессы, выслушиваешь

исповеди, отправляешь требы!
—	Я делаю это по убеждению, а ты без веры; тут-то и

кроется вся разница.
—	Никакой разницы нет! Люди так же уважительно слу¬

шают меня, как и тебя. Ты полагаешь, будто поступаешь

правильно, а я то же самое думаю о себе! Поэтому мне ни¬

чуть не совестно'брать деньги. Ведь верующий за свои де¬

нежки получает от меня все, что ему хочется. Ты да я — оба

мы торгаши духовными ценностями. Я тут ни при чем — цер¬

ковь сама завела такой порядок.
—	А все-таки, Антанас, такая философия не по мне. Если

бы я разочаровался в вере, я бы не мог больше оставаться

ксендзом!
—	Уважаю тебя и желаю, чтобы это как можно скорее

свершилось! Я тебя знаю не первый день, поэтому и разоткро¬

венничался: ты не из тех псов, которые кусают исподтишка.

Вернувшись в Паневежис, ты не помчишься к «барину» до¬

кладывать о нашем разговоре, как сделали бы на твоем месте

многие.
—	Спасибо на добром слове, но ты не ответил на упрек.
—	Не нравится тебе моя философия, говоришь? Что же,

о вкусах не спорят. Тебе не нравится, а мне нравится!
—	Но разве тебе не жаль верующих, которых ты обма¬

нываешь?
—	Ну, знаешь ли, Ионас, неужели ты не в состоянии по¬

нять такие простые вещи? Ведь я их не обманываю! Прихо¬

дит человек, говорит: «Окрести, ксендженька, младенца».

Я крещу. Где ж тут обман?
Тут у меня возник новый, несколько своеобразный во¬

прос:
1 «Чернь хочет обманываться, пусть обманывается!» (лат.)
213

—	А скажи-ка мне, точно ли ты выполняешь обряды, пре¬

дусмотренные чином? Допустим, произносишь ли ты всю фор¬

мулу освящения даров? Ведь тут тебя никто не в силах про¬

контролировать. Ты можешь, например, только прикоснуться

к облатке и затем вознести ее, не произнеся положенных

слов.
—	Выполняю все до тонкости!
—	Зачем же? Ведь ты не веришь в силу этих слов!
—	В их сверхъестественную силу не верю, это правда. Но

я отношусь к обрядам как к товару, который верующие поку¬

пают у меня. Вот если бы я не выполнял досконально все

церемонии, тогда уж точно обманывал бы верующих, подсовы¬

вал гнилой товар. В моей скрупулезности и проявляется про¬

тест против религии: уж если я вынужден выполнять опре¬

деленные обряды, в которые не верю, то я их совершаю, но в

то же время издеваюсь над ними! Так я последовательно до¬

вожу веру до абсурда. Неужто ты все еще не понял этого?
—	А как же с бревиарнем? Ты не читаешь его, значит,

ты все-таки непоследователен в своей философии и обманы¬

ваешь людей. Носишь молитвенник, перелистываешь стра¬

ницы, делаешь вид, будто молишься, а в действительности это

не так!
—	Бревиарий, как тебе известно, частное дело ксендза.

Верующий никогда не обращается к священнику с просьбой

наставить его по бревиарию, как просят отслужить мессу или

выслушать исповедь. Верующие возмутились бы только в том

случае, если бы заметили, что ксендз пренебрегает своими

обязанностями. Вот я и демонстрирую им молитвенник, при¬

творяюсь, будто читаю его.
Выходит, Иокубайтис и тут прав!
—	Раз уж мы так откровенно разговорились, скажи, как

с исповедью? Исповедуешься?
—	Надо исповедоваться! Нельзя иначе: не пойдешь к испо¬

веди— обратишь на себя внимание; дойдет до курии — дадут

взбучку.
—	И как ты чувствуешь себя?
—	Прекрасно. После каждой исповеди радуюсь, что нанес

новый удар церкви, которая сделала священство необрати¬

мым таинством, опутала ксендзов стальными оковами, пре¬

вратила их в черных рабов. Ведь если бы не этот глупый за¬

кон, разочаровавшийся священник тихо, мирно, без скандала,

не навлекая на себя ни проклятий начальства, ни осуждения

прихожан, занялся бы другим делом, и все в порядке. Церковь
214

заточила ксендза в священство пожизненно, словно в тюрьму,

где суждено оставаться до самой смерти, как бы тебе ни

хотелось вырваться. Так что же остается делать? Или идти

на скандал, стать негодяем в глазах верующих, или прими¬

риться с судьбой и... показывать церкви кукиш в кармане...
—	Тут ты сказал истинную правду. Весь твой протест про¬

тив религии только кукиш в кармане. Церкви от этого ни хо¬

лодно, ни жарко. Она использует тебя так, как ей нужно, а все

остальное не имеет значения. Нет, брат, нужен более силь¬

ный протест,— заявил я, не сообразив, что рассуждаю с пози¬

ции Иокубайтиса.
—	Как знать, может, и придумаю что-нибудь похлеще!

Священства не брошу, это уж точно. Но после моей смерти

могут остаться дневники или что-нибудь в этом роде...
—	...которые другие ксендзы сожгут, и твой протест обра¬

тится в пепел!
—	Для того чтобы мои дневники не сожгли, я могу перед

кончиной, разумеется если меня не убьет молнией или не по¬

стигнет какая-нибудь другая-скоропостижная смерть, пере¬

дать их хотя бы тебе... Ведь, надеюсь, к тому времени ты уже

отречешься от сана? — подмигнул Иокубайтис.
—	Ты моложе меня.
—	Но куда больше состарился...
ЕЩЕ ОДИН ПАРАДОКС
Поскольку мы с Иокубайтисом отклонились от вопроса о

роли религии в воспитании нравственности, я на следующий

день вернулся к этой теме.
—	Вот ты, Антанас, считаешь веру деморализующим,

а не облагораживающим фактором в жизни людей. Ты не¬

прав. Религия — основа моральных устоев человека. Вера в

бога, который не только воздает за добрые дела, но и карает

за грехи, удерживает от многих преступлений.
—	Иными словами, если бы бога не было, его следовало

бы выдумать, как сказал приснопамятный Вольтер? Кстати,

роль главного жандарма вовсе незаслуженно отводится гос¬

поду богу, жандарм из него неважный. Рядового полицей¬

ского человек боится куда больше.
—	Не шути, Антанас...
—	Разве я шучу? Скажи-ка, пожалуйста, когда ксендз за¬

водит шашни с какой-нибудь дамочкой, чего он больше всего

страшится?

—	Что-то я тебя не очень понимаю...
—	Сразу видно, ты полный профан в этом деле...— оскла¬

бился Иокубайтис.— Что ж, отвечу за тебя: ухлестывая за

замужней женщиной, священник больше всего боится ее

мужа! Он боится также, чтобы о его подвигах не пронюхали

святоши-богомолки. Ну, может быть, остерегается подхватить

известную болезнь... И уж меньше всего ксендз боится в таких

случаях вездесущего всевышнего, не правда ли?
Я молчал, не зная, что ответить.
—	Я взял священника для примера. Он ближе к богу и

ежедневно общается с ним. Поэтому он должен быть самым

богобоязненным среди верующих. Между тем ксендзы, пре¬

жде чем согрешить, хорошенько озираются, не смотрят ли

люди, а всевидящее око бога отнюдь не стесняет их. Точно

так же поступают и миряне. А какой вывод должны мы сде¬

лать из этого? Вывод такой. Вера не удерживает от дурных

поступков и преступлений. Человек в своей практической дея¬

тельности считается прежде всего с реальными, а не с аб¬

страктными, потусторонними силами.
—	Вчера ты довольно цинично отозвался об исповедальне.

Неужто ты и за исповедью не признаешь воспитательного зна¬

чения?— спросил я.
—	А как тебе, Ионас, кажется: если бы бабы, которые ис¬

поведуются каждые две недели, начали бывать у духовника

только раз в год — их нравственность поколебалась бы?

А если бы они совсем перестали исповедоваться, думаешь,

стали бы больше грешить?
—	Такие предположения ничего не доказывают.
—	Давай говорить конкретно. Вспомни кого-нибудь из

своих постоянных посетителей. Скажи, наметился ли хоть ка-

кой-нибудь сдвиг в его духовной жизни? Ведь ты не хуже мо¬

его знаешь, что к каждой исповеди кающийся является с тем

же самым багажом. Если бы каждая исповедь удерживала

хоть от одного греха, то спустя некоторое время исповеди

стали бы ненужными, ибо человек перестал бы грешить. Но

таких чудес что-то не наблюдается. Мало того, у исповеди

есть еще одна, худшая сторона,— продолжал Иокубайтис.—

Представь, что государство отменяет все уголовные законы и

вместо них провозглашает один-единственный закон, звуча¬

щий примерно так: «Все граждане не реже раза в год должны

являться в участок и откровенно признаваться дежурному

полицейскому во всех преступлениях, присовокупляя слова:

«Сожалею о содеянном и твердо обещаю больше так не по¬
216

ступать». При этом государство гарантирует, что полиция бу¬

дет хранить признание в строжайшей тайне и преступников

не постигнет кара, им только будет велено отчитать молитвы

по четкам или литанию, и все немедленно простится». Скажи,

Ионас,. разве верующие не возмутились бы подобным зако¬

ном? Или ты думаешь, они сказали бы: «Наконец-то государ¬

ство опомнилось и поступило чрезвычайно мудро — теперь

благонравие начнет расти как на дрожжах»... Нет, милый

ксендз, сами верующие назвали бы этот закон поощряющим

преступления и до идиотизма глупым. К счастью, никто не из¬

давал такого смехотворного закона, за исключением христиан¬

ской церкви. Но почему же ни один верующий не осмели¬

вается назвать этот церковный закон глупостью?
Иокубайтис сразил меня этим своим новым парадоксом.
Но разве это всего лишь парадокс?
ЧТО ДОЗВОЛЕНО ЮПИТЕРУ. ЗАПРЕЩЕНО БЫКУ
На одной из прогулок ксендз Иокубайтис достал из кар¬

мана Новый завет и, открыв четырнадцатую главу святого

благовествования от Марка, прочел:
«И когда они возлежали и ели, Иисус сказал: истинно го¬

ворю вам, один из вас, ядущий со мною, предаст меня. Они

опечалились и стали говорить ему один за другим: не я ли?..

Он же сказал им в ответ: один из двенадцати, обмакивающий

со мною в блюдо... Лучше было бы тому человеку не ро¬

диться».
—	Вот место, которое больше всего нравится мне в свя¬

щенном писании! — воскликнул Антанас.— Буквально шедевр!

Эти несколько фраз повергают во прах все нравственное бо¬

гословие!
Сказать по правде, я уже давно приметил это место, но

все избегал поставить точки над «и», старался не думать об

этом. Теперь Иокубайтис заставил меня пораскинуть моз¬

гами.
—	Кто отвечает за рождение человека? Он сам? Как ни

философствуй, но в акте рождения ни в один богословский

микроскоп не разглядишь «свободной воли». Человек зачат и

рожден не по своей воле, в его появлении на свет повинны

отец и мать. Но родители только орудие господа, а подлин¬

ный создатель человека — бог. Следовательно, слова Христа

«Лучше было бы тому человеку не родиться» надо понимать
217

так: «Лучше было бы тому человеку, если бы бог не сотворил

его». Иначе говоря, Христос, будучи богом, сам признает, что

он, сотворив апостола Иуду, допустил ошибку. Логично я

рассуждаю?
—	Логично.
—	Пойдем же дальше за логикой. Если я нарисую похаб¬

ную картинку, кто должен отвечать за это: я или картинка?
—	Конечно, ты, если сознательно, без принуждения нари¬

совал ее.
—	Правильно. Ну, а бог, создавая Иуду, знал, что тот пре¬

даст Христа, или нет? Знал! Заставлял его кто-нибудь созда¬

вать Иуду или не заставлял? Никто не заставлял! Следова¬

тельно, за сотворение Иуды, как и любого человека, целиком

ответственен бог. Не так ли?
—	Так...
—	Почему же бог, признавая, что поступил нехорошо, со¬

здав Иуду, не принимает на себя ответственности? Почему он

за свою вину карает Иуду? Что ты молчишь, Ионас? Коль ве¬

ришь в бога — защищай его! Всевышнего обвиняет само еван¬

гелие, так хоть ты защити господа, если можешь! — Иокубай¬

тис зло усмехнулся.
Потом снова раскрыл евангелие и прочел: «Впрочем сын

человеческий идет, как писано о нем; но горе тому человеку,

которым сын человеческий предается...»
—	О трижды благословенная божественная справедли¬

вость! Когда человек съедает одно запретное яблоко, ты, гос¬

поди, караешь смертью на кресте собственного сына, а когда

поступаешь дурно сам, обрекаешь за это на вечные муки чело¬

века...
Жутко было слушать еретические слова Антанаса, но в то

же время интересно!
А Иокубайтис, сердито буравя меня близорукими глазами,

словно я и есть Танкерей, святой Альфонс Лигуори либо иной

знаменитый церковный моралист, кричал:
—	Чего стоит перед этими словами Христа все нравствен¬

ное богословие?! К чему разговоры о свободе воли, кому

нужны трактаты «De actibus humanis», «De justitia et jure»1?

«Сын человеческий идет, как писано о нем», «Один из вас пре¬

даст меня». Значит, все в мире свершается строго по плану,

намеченному богом. Так где же она, свобода воли? Ее у чело¬
1	«О человеческих действиях», «О справедливости и праве» — разделы

нравственного богословия.
218

века ничуть не больше, чем у точного часового механизма.

Но если часы останавливаются или начинают врать, мы ведь

не бьем их, а заводим или отдаем в починку. Так почему же

бог за свои собственные странные капризы или ошибки так

жестоко карает человека?
—	Quod licet Jovi, non licet bovi не удержался я от из¬

вестного выражения, так и просившегося на язык.
—	Что, Ионас, и ты не защищаешь господа бога?! Может,

и тебе было бы лучше не появляться на свет? Кстати, эта рим¬

ская пословица очень любопытна. Она свидетельствует о том,

что все боги одинаковы: к себе применяют одни моральные

принципы, к людям—другие. А особенно любят они бичевать

своих рабов за собственные грехи. Отыщем еще одно класси¬

ческое место в евангелии на этот счет:
«На другой день, когда они вышли из Вифании, он взал¬

кал. И увидев издалека смоковницу, покрытую листьями, по¬

шел, не найдет ли чего на ней; но, придя к ней, ничего не

нашел, кроме листьев... И сказал ей Иисус: отныне да не

вкушает никто от тебя плода вовек! И слышали то ученики

его... Поутру, проходя мимо, увидели, что смоковница засохла

до корня».
—	Помнишь, Ионас, в семинарии духовник часто повторял

слова святого Августина: «Sero te amavi, domine»2? Тогда

мы действительно жалели, что слишком поздно возлюбили

господа, что, будучи гимназистами, мы вместо того, чтобы чи¬

тать молитвы по четкам, бегали по танцулькам, влюблялись...

А сейчас я жалею, что так поздно разглядел все ^ти

нелепости! Ведь они столь явны, а мы так долго не обра¬

щали на них внимания! Заметили, когда уже было слишком

поздно...
Вот хотя бы только что прочитанное место,— продолжал

Иокубайтис,— какая ерунда! Иисус Христос, не найдя на смо¬

ковнице плодов, проклял дерево. Бог за свои собственные

действия карает не только людей, но и растения! Но ведь за

деревьями, кажется, еще ни один, даже самый дубиноголо¬

вый, богослов не отважился признать свободу воли. Деревья,

как и все неразумные создания, согласно теологии, выполняют

только волю бога. Иисусу почему-то загорелось отведать

смоквы именно в то время, когда по плану господа бога пола¬

галось быть только завязям. И вот, не найдя плодов, он
1	«Что дозволено Юпитеру, то запрещено быку» (лат.).
2	«Поздно возлюбил тебя, господи» (лат.).
219

проклинает несчастное дерево, сушит его... Ионас, Ионас, где

были наши глаза?!
—	Почему ты говоришь, что Христос искал плоды не во¬

время? — удивился я.
—	В самом деле, ксендз Ионас, где же твои глаза, если,

читая евангелие, не видишь написанного? А может, ты уже не

читаешь священное писание? Напрасно. Читай, ксендз! Ско¬

рее перестанешь верить! Вот же, смотри,— протянул Иоку¬

байтис книгу.— Видишь, черным по белому: «ибо еще не

время было собирания смокв». Теперь ясно?
—	«Ясно, да непонятно»...— ответил я.
Иокубайтис глянул на меня и улыбнулся. Мы поняли друг

друга: приятель вспомнил реплику, которую он бросил вице¬

ректору семинарии, когда тот доказывал право властей ка¬

рать смертью людей, особенно опасных для общественного

порядка.
«ЧТО БУДЕТ НАМ ЗА ЭТО?*
Мы с Иокубайтисом стали неразлучными друзьями.

Настоятель Клумбис только диву давался: что нас так свя¬

зало?
—	Хочу обратить ксендза Антанаса в истинную веру,—

отшучивался я.
—	Стараюсь ознакомить ксендза Ионаса с новейшими ере¬

сями,—смеялся Иокубайтис.
Иногда мы отправлялись купаться или загорать втроем.
Принимая солнечные ванны, мы с Иокубайтисом обратили

внимание на округлившийся животик Клумбиса.
—	Никак в каноники метишь, ксендз-настоятель? — спро¬

сил я, хлопнув его по жирной складке.
—	Si quis episcopatum desiderat, bonum opus desiderat! 1 —

отозвался тот.
—	Ого, аж в епископы?
—	Не сразу: первая ступенечка — каноник. Ну, а ежели

не дотяну до епископа, с меня и этого хватит...
—	Точно! Нам, отрекшимся от всего ради вящей славы

Христова имени, не чужд дух самопожертвования,— заметил

Иокубайтис.— Вся наша жизнь — сплошная жертва богу, по¬

стоянное забвение себя и мира. Каждый из нас, ксендзов,

Бслед за апостолом Петром может заявить господу: «Вот мы
1 «Если кто епископства желает, доброго дела желает!» (лат.)
220

оставили все и последовали за тобой!». Так, кажется, сказана

у святого Матфея?
Достав из кармана брюк потрепанное евангелие, Антанас

прочитал:
«Тогда Петр, отвечая, сказал ему: вот, мы оставили все и

последовали за тобою».
—	Спасибо вам, святые апостолы, что показали нам при¬

мер, как надо от всего отрекаться и почему надо это делать,—

ухмыльнулся Иокубайтис и снова уткнулся в книгу:
«...оставили все и последовали за тобою; что же будет нам

(за это)? Иисус же сказал им: истинно говорю вам, что вы,

последовавшие за мною,— в пакибытии, когда сядет сын че¬

ловеческий на престоле славы своей, сядете и вы на двена¬

дцати престолах судить двенадцать колен Израилевых. И вся¬

кий, кто оставит домы, или братьев, или сестер, или отца, или

мать, или жену, или детей, или земли, ради имени моего, по¬

лучит во сто крат и наследует жизнь вечную».
Иокубайтис набожно поцеловал евангелие и отложил его.

Устроившись поудобнее, он продолжал:
—	Получить сто жен вместо одной оставленной — это еще

неплохая сделка с богом, но заиметь сотню тещ! Гм, не много¬

вато ли? Как вы на это смотрите?
—	Ты же знаешь, Антанас, священное писание надо тол¬

ковать аллегорически,— заметил Клумбис.
—	Правда, я совсем забыл! Аллегорически! Так как же

теперь? Ага! Когда Иисус сказал Петру, что ближнему надо

прощать семьдесят раз по семи, это означало, что ближнему

следует прощать бесконечное число раз. Значит, и слово «сто¬

рицей» надо понимать — безмерно... Гм!
—	Шутки шутками, ксендз Антанас, но религия — пред¬

мет священный. Она связывает человека с богом,— почувство¬

вал я необходимость хотя бы в присутствии настоятеля всту¬

питься за веру, которую снова норовил атаковать Иокубайтис.
—	Да, да, согласен. Вера связывает человека с богом свя¬

щенными торговыми отношениями. Религия — это же чистая

торговля: do, ut des {. Даю тебе, боже, чтоб получить от тебя,

но получить непременно во сто крат больше! Ведь торговля

должна приносить прибыль, иначе она теряет смысл. Я отре¬

каюсь от чего-то, могу отказаться от всего, но что мне будет

за это? Только выяснив этот вопрос, человек соглашается по¬

жертвовать что-нибудь богу, на худой конец — самого себя.
1 Даю, чтобы получить (лат.).
221

Пожертвовать!..— повторил Иокубайтис.— Ха-ха-ха! Все име¬

нуемое в религии жертвой есть не что иное, как торговля.
—	Заговариваешься, брат...
—	А хоть бы и так! Но скажите мне, что же такое литур¬

гическая жертва, если не торговля?
—	То есть как? — удивились мы.
—	Разве вы позабыли догматическое богословие? Пожа¬

луйста, напомню. Догматику я теперь знаю неплохо: прелат

Стракшас позаботился об этом... Так вот, литургия — это бес¬

кровное повторение жертвы Христа, которую он принес отцу

своей смертью на кресте. А для чего понадобилось ему стра¬

дать и умирать? Чтобы искупить грехи человечества! Вот

ведь какой коммерческий термин употребляется в богосло¬

вии, когда речь заходит о кровавой и бескровной жертве

Христа. Значит, Христос своей жертвой что-то выкупил? Что

же? Человечество — у сатаны! Пока Христос не умер на кре¬

сте, человечество было в полной власти дьявола, в его соб¬

ственности. А когда Христос принес себя в жертву, он ценою

(ведь так и говорится!) крови выкупил человечество из власти

дьявола, приобретя для него взамен право отправляться к

богу в рай. Таким образом, обедня есть товар, за который по¬

купаются у господа определенные ценности, именуемые в бо¬

гословии божьими дарами. Пока не отслужишь мессу, не по¬

лучишь соответствующих благ, а отслужил — получай боже¬

ственный товар. Вот и все!
Я со все возрастающим страхом убеждался, что Иокубай¬

тис рассуждает совершенно правильно! А он продолжал:
—	Религиозная торговля выгодна человеку. За свои то¬

вары он обретает в сто раз больше. Однако и бог, надо ду¬

мать, торгует не в убыток, ибо в противном случае какой ра¬

счет ему заниматься коммерческими операциями? Ведь гос¬

подь скареднее американского миллионера: он до сих пор не

забыл убытка, причиненного ему нашими прародителями —

яблока, украденного из райского сада... Если бы всевышний

был в этой сделке незаинтересованной стороной, если бы он,

забыв о своих интересах, пожелал делать людям добро, он бы

отдал людям все свои блага даром, ничего не требуя взамен.

Тогда не понадобились бы молитвы: господь и сам знает

нужды людей. А пока что налицо торговля! Хочешь, чтобы я

освободил душу твоей бабушки из чистилища,— купи-ка, по¬

чтеннейший, мессу у ксендза. Хочешь моей помощи в деле —

воздай мне хвалу по четкам! Хочешь, чтобы рожь хорошо уро¬

дила,— опять плати за мессу, читай молитвы по четкам. Хо¬
222

чешь исцелиться — прогуляйся в Шилуву к чудотворной иконе;

хочешь, чтобы я помог тебе ухлопать на фронте много вра¬

гов,— отслужи мне молебен, пособлю. Дашь мне требуемое —

дам и я, что тебе нужно от меня. Не дашь — накось, выкуси,

и сам не получишь. Что же это, братья ксендзы, как не тор¬

говля, в которой одинаково заинтересованы и бог и человек?
—	Но ведь есть же бескорыстное самопожертвование —

миссионеры, монахи...
—	Да ничуть не бескорыстнее евангельских апостолов.

Они приносят жертву, хорошо зная, что получат за это воз¬

даяние сторицей и вечную жизнь.
—	Неужели и святая Тереза заботилась о воздаянии сто¬

рицей?
—	А как же иначе? Читал и я в семинарии «Историю од¬

ной души». Помнишь ее собственные слова: «T’aimer, Jésus,

quelle perte féconde/» *? Ничего не попишешь, даже Тереза,

в сущности, всего-навсего зауряднейшая лавочница. Она тор¬

говалась с боженькой, с bien-aimé2, со своим divin époux3,

как она называла Христа... Самые гнусные барышники — это

мы, священники! — продолжал Иокубайтис.— Мы сбываем

божественные товары людишкам, присваивая их деньги и до¬

стояние, а сами, согласно евангелию, получаем божьи милости

даром. Продаем, хотя Христос наказывал: «Даром получили,

даром давайте». Бог безвозмездно предоставил нам силу при¬

общать к таинствам, а мы чем занимаемся? За крещение бе¬

рем плату, за венчание дерем три шкуры, а за плоть и кровь

Христову, литургическую жертву, взимаем с верующих, как

за величайшее сокровище! Что же это, если не спекуляция, за

которую простых смертных карает суд, а нам, левитам, ве¬

рующие целуют руки?
Настоятелю Клумбису, по-видимому, стало не по себе от

святотатственных речей викария, и он предложил искупаться.
ЦЕЛИБАТ
—	Как думаешь, Антанас, для чего церкви нужен цели¬

бат?— спросил я однажды Иокубайтиса.
—	А почему богатые хозяева предпочитают холостых ба¬

траков? — вопросом на вопрос ответил тот.—Ведь с неженатым
1	«Тебя, Иисусе, любить — какой доходный убыток!» (фр.)
2	Возлюбленным (фр.).
3	Божественным супругом (фр.).
223

работником легче справиться, а главное — из него можно

побольше выжать. Мы, ксендзы, являемся батраками папы,

батраками епископа, батраками настоятеля.
—	Вечно ты, Антанас, выворачиваешь все наизнанку...
—	А что такое «изнанка»? У барана шкура шерстью на¬

ружу, а человек одевает ту же шкуру шерстью внутрь. Следо¬

вательно, что для овцы лицевая сторона, то для человека из¬

нанка. То же и с целибатом. Пока не ввели безбрачие, для

ксендза считалось нормальным иметь жену и детей. Ну,

а после введения целибата сношения с женщинами превра¬

тились для ксендзов в «изнанку», которую надо таить от люд¬

ских глаз.
—	Но неужели папы могли исходить из таких низменных

побуждений? Неужели они действительно видят в ксендзах

своих батраков?
—	Допустим, что нет. Допустим, церковь смотрит на ксенд¬

зов как на слуг божьих, призванных наилучшим образом по¬

служить богу, то есть опять же побатрачить на господа. Ну,

а жена и дети отвлекают от службы... Ergo1, побуждения

весьма возвышенны, а результат тот же: с ксендзами посту¬

пают как с батраками — безразлично, батраками церкви или

бога.
—	Тогда скажи, Антанас, почему нам в семинарии так

тенденциозно объясняли роль и значение целибата? Разве не

мог духовник более или менее откровенно потолковать с

нами о целомудрии, сказать правду?
—	Не надо путать совершенно разные вещи — целибат и

целомудрие. Целибат — это есть безбрачие, а целомудрием

называется добродетель, которую церковь именует ангельской.

Кстати, эпитет весьма удачный. Целомудрие воистину ан¬

гельская добродетель, присущая только бесплотным духам...

Целомудрие, как правило, вовсе не обязательно для холо¬

стяка. Помнишь, наш духовник обзывал девиц козами, ов¬

цами, коровами? Да ведь это верный признак того, что он по

меньшей мере онанист! Истинно целомудренный, высоко¬

нравственный мужчина никогда не может так ненавидеть жен¬

щин, как преподобный отец. По-моему, чем сильнее мужчина

ненавидит женщину, чем больше чернит ее, тем больший он

развратник; неважно, грешит ли он с женщинами или без

них, в действительности или только в помыслах. По-моему,

целомудренный мужчина должен с уважением относиться к

прекрасному полу.
1 Следовательно (лат.)\
224

ПРИЗРАКИ
Однажды вечером мы с Антанасом далеко забрели по пес¬

чаному берегу озера, поросшему редкими сосенками. Увлек¬

шись беседой, мы не заметили, как настала ночь. Возвра¬

щаться домой не хотелось.
. — Разведем костер, чтобы отогнать комаров и призра¬

ков,— предложил приятель.
Вскоре уже весело полыхало яркое пламя, потрескивали

искры, а мы долго молча смотрели на огонь и слушали до¬

носившиеся издали трели соловья.
—	В такую чудесную ночь вряд ли явится привидение,—

заметил я.
—	Бывает! — уверенно ответил Иокубайтис.— Призракам

не мешает поэзия ночи, им важен мрак.
—	Ты их видел когда-нибудь?
—	Нет! Таких, как я, привидения недолюбливают; они

разборчивы: приходят только к тем, кто подвержен болезни,

именуемой в медицине «drogatio podgilcorum» 1. Людям не из

робкого десятка не выпадает счастье познакомиться с призра¬

ками.
—	Значит, они плод суеверного страха?
—	Само собой разумеется.
—	Вообще-то я с тобой согласен. Но все-таки... Вот, ска¬

жем, домовые...
—	Какие домовые? — подскочил Иокубайтис.— Ты, Ионас,

всерьез или смеешься?
—	Почти серьезно. Только и слышишь: у того-то, мол,

в доме по ночам что-то стучит, ходит, посуда падает, переле¬

тает с места на место, словно ею швыряются.
—	Ты сам это видел и слышал?
—	Нет, люди рассказывают.
—	Будешь верить всему, что говорят, святым станешь,—

съязвил Антанас.
—	Но есть люди, которые утверждают, будто сами были

свидетелями подобных вещей.
—	Знаешь что, дружок, давай-ка мы, как дипломирован¬

ные мужи, попытаемся рассмотреть эту проблему по суще¬

ству.
1 Иокубайтис в шутку переделывает на латинский лад выражение

«дрожь в поджилках».
16 И. Рагаускас
225

—	Именно этого я и хочу.
—	Кто верит в призраков, тот верит в существование мира

духов. Духовное начало, как утверждают все его сторонники,

выше материального, то есть дух первичен, а материя вто¬

рична. Иначе говоря, материя создана духом либо духами,

которые теперь по собственному усмотрению управляют ма¬

териальным миром, хозяйничают в нем. Так?
—	Вроде бы так,— отвечаю.
—	Возьмем католическую религию. Согласно учению

церкви, творцом и хозяином мира является только бог. Он —

высшее духовное существо. Ему непосредственно подчинены

не только материальный мир, но и все духи — ангелы и черти...
—	К чему ты повторяешь мне общеизвестные истины?
—	Мы договорились по-научному рассмотреть вопрос о

призраках, так что помолчи. Слушай дальше. Если существует

более совершенный, чем материя, мир духов, то каждое про¬

явление духа должно свидетельствовать о его превосходстве

над материей: дух должен быть мудрым, свободным, незави¬

симым от материи, ее свойств и законов. Согласен?
—	Полностью.
—	Раз согласен, значит, наша проблема уже решена! Яв¬

ления призраков не соответствуют ни одному упомянутому

требованию. Скажи, много ли мудрости в их действиях? Ни

на грош! Когда они начинают шляться по ночам и пугать лю¬

дей, когда по воздуху носятся ложки, горшки, поленья и кар¬

тошка, вряд ли поймешь, с чего духи бесятся, чего хотят,

чего добиваются. Если б человек вел себя подобным образом,

мы бы сказали, что он спятнл. Но ведь каждый, самый ни¬

чтожный дух, согласно нашей святой вере, намного разумнее

самого мудрого из людей. Так почему же привидения валяют

дурака, словно пьяные хулиганы? Где их пресловутое могу¬

щество, независимость от материи? Все выходки домовых —

это не действия мудрых и всемогущих духов, а, я бы сказал,

беспомощное барахтанье курицы, запутавшейся в пакле.

Кстати, нет на свете места, где призраки являлись бы по¬

стоянно или хотя бы до тех пор, пока не добьются какой-то

необычайно разумной цели. Нет, бессмысленно пометав¬

шись некоторое время, они, ничего не достигнув, раз и на¬

всегда утихомириваются. Значит, не они господствуют над

материей и временем, а наоборот, материя и время побеж¬

дают их. Наконец, даже тогда, когда призраки крепко дер¬

жатся за насиженное место, они тем не менее являются там в

течение всего нескольких часов — от полуночи до первых пе¬
226

тухов! Так что любая собака или кошка в этом отношении бо¬

лее могущественны, чем неземные существа: собака лает, кот

ловит мышей всю ночь напролет, животные вовсе не связаны

несколькими ночными часами, как призраки... Вот тебе и пре¬

восходство мира духов над материей! Надо лишь чуть-чуть

пошевелить мозгами, и всякая вера в призраки рассыплется

в прах...
Беседовать с Иокубайтисом — одно удовольствие: Анта¬

нас моментально разбирает на составные части любой во¬

прос, отсеивает лишнее, и вот он — очищенный плод диалекти¬

ческого мышления.
—	Да, твой вывод логичен и убедителен. Но все-таки чем

же объяснить ночные стуки и прочие штучки, которые припи¬

сывают привидениям? — поинтересовался я.
—	Во-первых, мы чаще всего имеем дело со вздорными

слухами и легковерием невежественных людей. Завозится

ночью крыса, завоет в трубе или стукнет ставней ветер, а тру¬

соватого хозяина спросонок бросает в дрожь, и он бьет тре¬

вогу: злые духи напали! Во-вторых, в каждом случае нужно

на месте разобраться что к чему. Результат при этом, как из¬

вестно, всегда один: духи, испугавшись расследования, непре¬

менно разбегаются и больше не кажут носа. Почему, ду¬

маешь, неземные существа избегают дневного света? Приви¬

дения являются по ночам, спириты вызывают своих духов

тоже в ночное время. Тут-то, брат, и зарыта собака, в этом

ключ проблемы! Зрение —наиболее развитое у человека чув¬

ство, и на него мы больше всего полагаемся. Но для зрения

нужен свет. Днем, при солнце, человек видит отлично, по¬

этому чувствует себя уверенно, смело. Но как только стем¬

неет, он начинает хуже видеть. Обоняние, слух, осязание не

могут полностью заменить зрения. А спутник бессилия, сла¬

бости— страх, у которого, по пословице, глаза велики: он ви¬

дит то, чего нет. Человек не ночная, а дневная «птица»; с яв¬

лениями дня он неплохо знаком и свыкся. Ночью идет другая

жизнь: вылезают из своих тайных убежищ ночные насеко¬

мые, звери и птицы, которых человеку почти не приходится

видеть днем; светятся в темноте глаза кошек и волков, блуж¬

дают огоньки, ухают совы, филины, по-другому восприни¬

маются голоса животных... Словом, ночью человек сталки¬

вается с непривычными, незнакомыми явлениями. Будь у него

глаза совы, призраки являлись бы ему не по ночам,

а днем.
—	Есть люди, которым мерещится и днем,— заметил я.
227

—	Да, конечно, есть такие, что уже с утра пьяны,— отре¬

зал Иокубайтис.— Абсолютное большинство людей за весь

свой век не видит ни одного призрака; это — нормальные, здо¬

ровые, смелые люди. Но есть и больные — неврастеники,

истерики, эпилептики и прочие, отмеченные, как говаривали

в старину, божьим перстом; они галлюцинируют не только

ночью, но и днем. Мы еще не отрешились от древней, унасле¬

дованной от первобытного человека привычки: все естествен¬

ное, здоровое, понятное считаем заурядным, недостойным ни

внимания, ни уважения; зато неясное, болезненное, ненор¬

мальное, глупое мы спешим назвать потусторонним, святым,

таинственным, божественным. Мы как наши праотцы: в не¬

истовом бреде пифий ищем отзвуки неземного мира, боже¬

ственной мудрости. Эту человеческую слабость — плохое зна¬

ние самих себя и стремление увидеть в блажи проявление

духовного начала — нередко использовали всевозможные

шарлатаны, чтобы обмануть доверчивых, поживиться на их

счет и вдобавок посмеяться над ними.
—	Неужели все разговоры о призраках, о выходцах с того

света, о том, что покойники или умирающие являются их

близким во сне, только вымысел, обман? Неужели в них нет

ни на йоту правды?
—	Мир и человек слишком сложны, чтобы все было пре¬

дельно ясно. Существуют явления неизученные. По нам нужно

раз и навсегда отделаться от своего первородного греха —

видеть сверхъестественное в непонятном. Разве нам недоста¬

точно уроков прошлого? Ведь наука свергает один за другим

кумиры суеверия и темноты, а мы по-прежнему не можем без

них обойтись, творим и почитаем новых идолов.
—	Послушай, и тебе и мне известны такие явления, кото¬

рые не объяснить естественными законами,— не сдавался я.—

Возьми, например, стигмы. Разве пять ран Христа, открываю¬

щиеся на руках, ногах и груди некоторых особенно набожных

людей, не проявление потусторонних сил?
—	Для современной медицины это не проблема: стигма —

вполне естественное явление.
—	Трудно поверить.;.
—	Разве, будучи гимназистом или студентом, ты не крас¬

нел, встречая свою симпатию? — с улыбкой поинтересовался

Иокубайтис.
—	Как и ты,— ответил я.
—	И сердце небось норовило выпрыгнуть из груди?
—	Что же тут особенного?
228

—	Разумеется, ничего особенного. Вполне естественно.

Психические явления вызывают определенные физиологиче¬

ские реакции: ускоряют или замедляют биение сердца, расши¬

ряют или сужают кровеносные сосуды. Стигма, по сути, то

же, что румянец радости или краска стыда. Разница лишь в

степени. Встретив возлюбленную, юноша вспыхивает, но кровь

не выступает на коже; а у стигматика кровь пробивается

сквозь поры кожи на поверхность тела — вот и все чудо!
—	От стыда краснеет лицо, а у стигматиков кровоточат

именно те места, где были раны у распятого Христа. Как объ¬

яснить это обстоятельство?
—	Прости меня, Ионас, но этими словами ты выказы¬

ваешь свое невежество. В последнее время физиологи при¬

знают все большую роль за центральной нервной системой.

Она управляет всеми отправлениями организма, в ней кроется

причина многих заболеваний и исцелений, ей подчинено кро¬

вообращение, а следовательно, появление бледности, румянца

да и стигмы!
—	Но почему же ни я, ни ты не можем усилием воли вы¬

звать раны у себя на ладони или стопе? Почему это случается

только с необычайно набожными людьми?
—	В твоем последнем вопросе заключен и ответ на него,—

заметил Антанас.— Совершенно верно, у безбожника никогда

не появятся стигмы, и вовсе не потому, что он недостоин

их, а по совершенно иной причине. Нужно, прежде всего,

страстно верить в Христа и любить его (неважно, существо¬

вал он или нет!), постоянно думать о муках сына божьего,

живо представлять себе страсти Христовы, его страдания на

кресте; нужно, наконец, чтобы эти размышления длились дол¬

гое время — много, много лет. Если человек год за годом, изо

дня в день будет рисовать себе одну и ту же картину — пять

ран Христа, если его воображение будет постоянно питаться

этой пищей, на его теле неизбежно, закономерно произойдут

в соответствующих местах органические изменения, вызван¬

ные продолжительным, постоянным раздражением централь¬

ной нервной системы. Капля камень долбит! Так и психиче¬

ские переживания, если они длительны и интенсивны, вызы¬

вают соответствующие изменения в организме.
—	О Терезе Нейман писали в газетах, что она не ест, не

пьет...
—	...а в уборную все-таки ходит, да еще в весе прибав¬

ляет?— ухмыльнулся Иокубайтис.— Разве ты не знаешь, как

быстро люди приукрашивают факты собственными домыс¬
229

лами, которые зачастую затемняют истину? Надо уметь про¬

веивать россказни, отделять зерно от плевел, факты от вы¬

мысла. Говоря о Нейман, нужно признать, что ее стигмы —

факт, который наука легко объясняет, как естественное явле¬

ние. Но болтовня о десятилетнем посте Терезы не стоит вы¬

еденного яйца.
—	Откуда нам знать?
—	Представь себе — из католической печати. К примеру,

«Наша газета» в 1937 году сообщала, что к семье Нейман

несколько раз обращались с просьбой разрешить медицин¬

ское освидетельствование Терезы, дабы выяснить, полностью

ли она воздерживается от пищи. Но отец святой не по¬

зволил. Почему? Ответ, по-моему, ясен! В газете капуцинов

«Лурд» в 1938 году писалось, что церковь отказывается су¬

дить о стигмах при жизни Терезы. Только после смерти Ней¬

ман церковь собирается высказать авторитетное мнение по

этому вопросу. Кажется, комментарии излишни? Пока чело¬

век жив, его не разрешают подвергнуть научному обследова¬

нию, а когда он умрет, церковь сможет плести о нем любые

небылицы: проверять будет поздно,— закончил Иокубайтис.
На ближнем хуторе пропел петух. Истек час призраков и

прочей чертовщины, и мы с Иокубайтисом, оставив тлеющие

угли, двинулись по росистой траве в Калненай.
ПРОБЛЕМА СТРАДАНИЙ
В разговорах с Антанасом я не мог не коснуться такой

важной темы, как проблема страданий.
—	Это, пожалуй, самое слабое место нашей религии, хотя

страданиями устлана дорога в рай,— заметил Иокубайтис.
—	Трудно сказать... Кто знает, не самое ли сильное? Ведь

страдания играют такую большую роль в жизни. Потому-то

христианство как религия мученичества и находит широкий

отклик у людей,— рассуждал я.
—	А я скажу другое: чем больше религия разглаголь¬

ствует о чем-либо, тем слабее этот ее пунктик. О том, что при¬

суще человеку, соответствует его природе, нечего толковать.

Почему никто не доказывает необходимость дышать, есть,

пить, спать? Потому, что это естественно и ясно всем без раз¬

говоров. А почему надо уговаривать людей терпеть муки, лю¬

бить врагов, прощать обиды и оскорбления? Потому, что это

противно природе человека, не идет ему на пользу!
230

Приятель вновь обескуражил меня своей логикой.
—	Что такое боль? — продолжал мой Сократ.— Это сиг¬

нал плоти — в организме что-то не в порядке, надо устранить

причину, вызывающую боль. Если я сяду на острый камен¬

ный выступ, боль в известной части тела даст мне знать, что

нужно изменить положение, ибо сидение на острие вредно для

моего организма. Если я по недосмотру наткнулся на гвоздь,

боль будет постоянно напоминать: оберегай проколотое место

от прикосновений, создай условия для заживления раны.
—	Но существует не только физическая боль...
—	То же и с моральными переживаниями. Если бы ты ок¬

леветал меня или назвал идиотом, мне было бы неприятно,

я ощутил бы душевную боль. Она тоже была бы сигналом

разлада в наших отношениях, напоминала бы мне о твоем

скверном поступке. Человеческим отношениям не хватает

справедливости и гуманности — в этом причина всех нрав¬

ственных страданий. Они свидетельствуют, что общество

плохо устроено, следовательно, надо устранить причины, вы¬

зывающие душевные муки.
Мне уже стало ясно, куда клонит Антанас.
—	По-твоему, это и есть решение проблемы страданий?
—	А как же? Католическая церковь, придавая мучениче¬

ству сверхъестественный смысл, гнусно извращает самую суть

страданий. Они — заурядное, но ненормальное явление в

жизни человека...
—	Не только человека,— вставил я,— страдают и низшие

существа. Весь, животный мир!
—	А кто тебе сказал, будто они страдают?—возразил

Иокубайтис.
—	Наступи кошке на хвост, она своим воплем подтвердит

мои слова.
—	Ни черта она не страдает!
—	Что за новую ересь ты проповедуешь? — с возмуще¬

нием спросил я.
—	Все новое объявляется ересью. Когда люди узнали о

вращении Земли, для большинства это также вначале была

ересь. Приходится просто удивляться, почему люди так долго

не понимают простейшей, казалось бы, истины: страдание

есть продукт сознания!
—	То есть как?!
—	Где нет сознания, там нет и страдания. Только чело¬

век — сознательное существо, следовательно, только человек

страдает, а все неразумные существа не могут страдать!
231

—	Но ведь они точно так же реагируют на боль, как люди:

кричат, пищат, защищаются, убегают от мучителей...
—	Они реагируют на причины, которые вывели организм

из равновесия, но не на боль, которая является осознанием

нарушенного равновесия организма.
Я покачал головой.
—	Нужны доказательства? Пожалуйста! Казалось бы, на

причины, вызывающие «боль», должны одинаково реагиро¬

вать и взрослый и ребенок. Но скажи, помнишь ли ты боль,

которая заставляла тебя проливать слезы, когда ты был не¬

разумным младенцем? Не помнишь! А почему? Да потому,

что помнить нечего: до того, как развился твой мозг, ты не

осознавал боли, а значит, не страдал.
Я все еще мотал головой.
—	Возьмем более наглядное доказательство. Допустим,

вечером у тебя болит голова, ты долго маешься, пока заснешь.

Но как только уснул, боль проходит. Во сне ты не страдаешь,

твое сознание в это время спит. Проснулся — голова болит

снова. Как известно, организм человека отправляет свои

функции и во сне: сердце бьется, гонит по жилам кровь, лег¬

кие дышат, идет пищеварение и г. д. Если уколоть руку спя¬

щего, он тотчас отдернет ее, если осветить лицо электриче¬

ской лампочкой, он начнет морщиться, отвернется. Следова¬

тельно, человек реагирует во сне на нарушения равновесия

организма точно так же, как и в бодрствующем состоянии,

только бодрствуя он осознает нарушение равновесия, а во

сне — нет.
Я перестал качать головой.
—	Примерно то же происходит во всех случаях, когда че¬

ловек теряет сознание: во время обморока, опьянения, нар¬

коза. Словом, как только боль не осознается — она исчезает.

Недаром же. когда умирающий теряет сознание, близкие об¬

легченно вздыхают: «Слава богу, отмучился, бедняжка, теперь

он хоть боли не чувствует...». Так что, Ионас, можешь быть

уверен — животные не страдают в том смысле, как понимают

это слово люди. Само собой разумеется, низшим существам

не известны и нравственные страдания, которые являются

неоспоримым продуктом сознания и исключительной приви¬

легией человека. Неразумные существа реагируют на наруше¬

ние биологического равновесия автоматически, примерно как

организм спящего человека. Поскольку низшие существа не

могут разумно воспринимать эти нарушения, природа изба-

иила их от необходимости страдать. Между тем человек в со¬
232

стоянии принять разумные меры для устранения нарушений,

поэтому сознание извещает его о них болью.
Из всей этой философии следует один вывод: боль — не¬

нормальное явление, поэтому человек должен бороться с вы¬

зывающими ее причинами, а не мириться с ними, как учит

христианство.
—	А как бороться? С физической болью человек более или

менее успешно сражается средствами медицины, но что де¬

лать с нравственными страданиями, социальными пороками?
—	Средства и тут те же самые: наука, человеческий ра¬

зум. Надо думать! Нужно определить причину пороков, тогда

выяснится и способ их устранения.
—	Но ведь этих причин великое множество! Поэтому

люди и не могут разобраться в них.
—	А мне кажется, ларчик открывается довольно просто.

А ну, скажи, из-за чего в семьях чаще всего возникают раз¬

доры, тяжбы между родителями и детьми, между братьями

и сестрами? Не догадываешься?
Подумав, я ответил:
—	Наверно, из-за имущества?
—	Ну, видишь?! Конечно, из-за имущества! Вот причина

и известна; теперь можно изыскивать способ устранения этих

раздоров.
—	Интересно, интересно...
—	Если в семьях часто возникают споры из-за имущества,

значит, нужно как-то иначе решить вопрос о владении иму¬

ществом.
—	Допустим, но как?
—	А тебе не кажется, что этот вопрос уже решен?
—	Где? Как?
—	Эх, Ионас, ты вроде языческих идолов, упоминаемых

в Библии: «Oculos habent et non videbunt, aures habent et non

audient» !. Разве ты не заметил: большевики, которых мы про¬

клинаем, уже решили этот вопрос?..
Я смотрел на него во все глаза.
—	Отмена частной собственности — вот где ключ про¬

блемы! Уничтожь частную собственность на землю — кре¬

стьянину незачем будет грызться, драться из-за нее, таскаться

по судам!
—	Выходит, в колхозах спасение?
1 «Есть у них глаза, но не видят; есть у них уши, но не слышат»

(лат.).
233

—	Мы привыкли клеветать на колхозы, потому и судим

о них необъективно. А ведь именно в сельскохозяйственных

кооперативах и есть, как ты выразился, спасение земледель¬

цев. Сообща всегда можно сделать больше и лучше, чем в

одиночку. А главное, там люди не заражены безумным, тлет¬

ворным духом стяжательства, не знающего ни меры, ни гра¬

ниц, что является величайшим бедствием человечества.
—	Может, и твоя правда... Но как быть с войнами, как ре¬

шить эту проблему?
—	Из-за чего воюют государства?
—	Из-за территории, из-за полезных ископаемых...
—	Следовательно, из-за имущества! До тех пор, пока

бразды правления будут находиться в руках частных собст¬

венников, жаждущих заграбастать как можно больше добра,

будут возникать войны между отдельными странами и граж¬

дан будут заставлять убивать друг друга ради интересов де¬

нежных тузов. А когда все богатства повсюду перейдут в ве¬

дение государства — какой людям тогда интерес воевать?
—	Вряд ли это так.
—	Почему?
—	Потому что государство не изменит своей сути от того,

что избавится от частных собственников: само государство

все-таки захочет обладать большим количеством земли, боль¬

шими богатствами.
—	То-то и оно, что государство изменится! Все дело в соб¬

ственности. Если она частная, собственники непременно зави¬

дуют друг другу и стараются побольше урвать один у дру¬

гого. Но если собственность общая, некому завидовать. Если

в семье заведен порядок, при котором все добытчики расхо¬

дуют заработок сообща, то каждый прилежно трудится, по¬

могает брату да еще радуется его достижениям, как своим

собственным. Колхозы не дерутся за землю, потому что все

колхозы как бы члены одной семьи; достижения одного — это

достижения всех остальных, всего государства. При такой си¬

стеме собственности вместо зависти и грабежа царит дух со¬

трудничества. То же и с государствами. Если бы все они были

основаны на таком принципе, не было бы раздоров между

отдельными странами, потому что интересы всех государств

и их граждан совпадали бы. Тогда все государства мира не

воевали бы, а сотрудничали. Впрочем, при этом в значитель¬

ной степени изменился бы сам характер государства, отпала

бы, например, необходимость в нынешних границах и та¬

можнях.
234

—	Начали мы с христианской проблемы страданий, а за¬

кончили политэкономией и политикой,— заметил я.
—	Да, но от основной темы не отклонились. Католическая

церковь последовательна, когда горячо защищает частную

собственность. Тем самым она пропагандирует страдание, ибо

частная собственность — это и есть основной источник со¬

циальных пороков, нищеты, бесправия, физической и мораль¬

ной боли. А пропагандируя страдания, христианство застав¬

ляет считать величайшим благом в мире то, что противо¬

естественно, чего следует избегать. «Per crucem ad lucem, per

aspera ad astra» !... Тьфу! — плюнул Иокубайтис.— «Не про¬

тивьтесь злу»! «Если тебя ударили по одной щеке, подставь

другую»! Что мы, священники, делаем? Вместо того чтобы

стараться облегчить людям жизнь, вместо того чтобы бо¬

роться с нищетой, болями и страданиями, мы произносим про¬

поведи о пользе страданий и нагуливаем себе животы. Встре¬

тив нищего, мы швыряем ему медяк и этой мелкой монетой

покупаем спокойствие своей совести...
Тут я невольно вспомнил дымные нищие лачуги, куда я

приходил еще викарием славить Христа или соборовать боль¬

ных. Я давал этим бедным людям по 5 литов «на лекарства»

и считал себя бог весть каким благодетелем. Дешево же я

откупался от жестокой действительности, по недорогой цене

покупал самоуспокоение!
—	Мы умиляем народ красноречивыми проповедями о рас¬

пятом спасителе, о любви к святому кресту, но пора, давно

пора, чтобы те, кого мы морочим, распяли нас самих! — го¬

рестно закончил Антанас.
МОП КАЛНЕНСКИЙ БАГАЖ
Пребывание в Калненае было для меня своего рода рекол¬

лекцией. Я вернулся домой с новыми мыслями, в которых сле¬

довало тщательно разобраться.
Прежде всего, на меня произвела глубокое впечатление

перемена, произошедшая с Иокубайтисом. Я со страхом ду¬

мал, что может сделать с человеком священство.
Я знал его с малых лет, когда он, еще совсем малыш,

с красными пухлыми щечками, бегал по утрам в школу.

Я к тому времени уже заканчивал гимназию, а он был еще
1 «С креста к свету, по терниям к звездам» (лат.).
235

мальчик — симпатичный, прилежный, без тени коварства, гля¬

девший на божий мир детски доверчивыми синими глазен¬

ками...
Потом я видел его семинаристом — уже зрелым юношей,

но по-прежнему отзывчивым и искренним. С неуемной энер¬

гией, энтузиазмом стремился он к вожделенному священству.
Я знал его викарием, всей душой отдававшимся пастыр¬

ской деятельности. Чуткий и самолюбивый, он не устоял пе¬

ред грубым эгоизмом, низкой духовной культурой настоятеля,

который ел его поедом, издевался над ним, жаловался на него

декану и епископу. Начались трения с курией и «ба¬

рином».
Результат всего этого — недоверие начальства, непрестан¬

ные переводы из прихода в приход и приговор на вечное пре¬

бывание в викариях...
И вот Иокубайтис — конченый человек... Без идеалов, без

веры в жизнь и лучшее будущее. Благородный и щепетиль¬

ный по натуре, он превратился в циника, нигилиста, критика,

для которого нет ничего святого. Хорошо еще, что его цинизм

не признак морального разложения, а своеобразный протест

души против «свинской действительности», отмщение за раз¬

битые идеалы.
Боясь отречься от сана, мирясь со своим положением,

ксендз Антанас стал живым трупом.
Кто же повинен в этом? Сам Иокубайтис? Ни в коем слу¬

чае! У него имелись все данные стать хорошим ксендзом: и

глубокая вера, и искреннее желание быть достойным священ¬

ства, и бескорыстная преданность делу церкви.
Что же обратило его в живой труп?
Только священство! Избери Антанас другую профессию,

он не очутился бы в таком безвыходном положении. Уже

одно то обстоятельство, что у него была бы семья, не позво¬

лило бы ему так опуститься. Жена, дети, их воспитание,

заботы об их будущем — глядишь, жизнь и наполнилась бы

каким-то смыслом. Если бы ему и довелось столкнуться

с трудностями, он все-таки никогда не оказался бы в поло¬

жении одинокого, затравленного волка.
Но как объяснить этот случай с религиозной точки зре¬

ния? Почему бог позволяет так складываться человеческой

судьбе?
Пробую представить себя на месте бога и вижу, что я

никогда не мог бы поступить так, как он по отношению

к Иокубайтису. Я никогда не позволил бы Антанасу дока-
236

тмться до полного разрушения личности. Это слишком же¬

стоко!
Ну, допустим, Иокубайтис каким-то чудом, благодаря осо¬

бой милости всевышнего, выкарабкается из бессмысленного

и безнадежного положения — для бога нет невозможного!

Все равно это не решит вопроса, все равно останется неяс¬

ным, зачем потребовалось так терзать человека. Зачем пона¬

добилось господу мучить Иова, навлекая на него напасть за

напастью? Чтобы испытать библейского праведника? Чтобы

выиграть пари, заключенное с сатаной? Ой, как неубеди¬

тельно!
Но ведь бог с тысячами и миллионами людей поступает,

как с Иовом. И это люди, которые, веря в него, любят его,

послушны ему... Если так обращается с людьми человек, мы

называем это садизмом! Как же назвать поведение всевыш¬

него? Ведь в его поступках нет ни божественной доброты,

ни любви, ни мудрости, ни справедливости — какое же поды¬

скать этому название?
Если отец измывается над своими детьми, суд лишает его

отцовских прав. Почему же бог позволяет себе самодурство¬

вать? Потому, что над ним нет никого, кто мог бы покарать

за это?..
На месте бога я бы сам страдал, видя мучения Иокубай-

тиса; я бы сжалился над ним и положил конец создавшемуся

положению, если по какому-либо недоразумению допустил бы

его. Между тем господь ведет себя по-другому. Опять выхо¬

дит, что для него существуют совершенно иные законы логики

и совершенно иные нравственные нормы... Но коли так, почему

мы называем свои богословские науки священными?..
Личная трагедия Иокубайтиса снова живо напомнила мне

ужасы войны. Зачем богу бессмысленная бойня? Я уже не

мог удовольствоваться утверждением христианской религии,

что война, жестокость, страдания — дело самих людей, след¬

ствие греховности человека. Это положение явно противоре¬

чит понятию божества. Я даже удивился, почему так долго я

не мог разглядеть его абсурдность. Свалить все пороки на

злую волю человека — значит согласиться с бессилием бога

перед этой волей.
—	Господи, ты настоящий сфинкс! Как причудливы твои

планы, как странны твои поступки! Так и кажется, что ты сам

издеваешься над делом рук своих. Ты объявил себя нашей

целью, но нас самих и всю нашу жизнь устроил так, чтобы

сделать как можно труднее дорогу к тебе. Мириады живых
237

существ создаешь ты ежедневно, в каждое вдыхаешь вели¬

чайшую жажду жизни, а сам устроил все так, что каждая

тварь живет лишь за счет других: чем больше она уничтожает

живых существ, тем дольше живет сама. Ведь все живые

существа, кроме растений, питаются органическими веще¬

ствами— мясом и растениями! А человек в этом отношении

опережает всех. Свою божественную силу — разум — он по¬

стоянно использует для того, чтобы придумать более совер¬

шенные и могучие средства уничтожения жизни. Вот и сей¬

час, во время войны, все способности человека направлены

только на убийство... Можно ли назвать это божественным

порядком? Можно ли после этого считать разум прекрасней¬

шим даром божьим?
Er nennt’s Vernunft und braucht’s allein,
Nur tierischer als jedes Tier zu sein! 1
Эти слова Гете тоже обвинение господу, который дал чело¬

веку разум и позволяет злоупотреблять им.
КСЕНДЗ И ЖЕНЩИНА
Один священник, несколько лет живший в Каунасе и лучше

меня знавший нравы духовенства, так охарактеризовал нашу

братию:
—	Есть две категории ксендзов: одни любят многих жен-,

щин, другие— только одну. Для первых целибат не представ¬

ляет никакой проблемы, их связи с женщинами кратковре¬

менны. Увлекаясь многими, они ни в кого не влюбляются по-

настоящему и потому легко избегают скандалов, не привле¬

кают внимания общественности и начальства, тем более что

выбирают женщин, руководствующихся в жизни такими же

принципами.
Ксендзы второго рода — самые несчастные. Полюбив, они

страдают, переживают большую трагедию. Они чувствуют

ответственность перед любимой, не хотят отказаться от нее,

но не решаются отречься от сана и жениться. Такого рода

любовь очень быстро становится явной, люди начинают воз¬

мущаться, доносят курии, и на беднягу сыплются новые

неприятности.
1 Он эту искру разумом зовет

И с этой искрой скот скотом живет!
(Перевод Б. Пастернака}'.
238

—	Интересно, каких же больше?—спросил я.
—	Трудно сказать... Вполне возможно, что среди молодькх

священников преобладает второй тип, а среди пожилых —

первый. Но я знаю немало юных ксендзов с весьма «любве¬

обильным» сердцем...
Сам я отметил еще одну разновидность. К ней относился

наш бывший духовный наставник. Для таких священников

женщина — исчадие ада. Они боятся и ненавидят ее. Почему?

Нетрудно понять: их враждебное отношение — результат без¬

надежной борьбы с половым влечением, которое не дает им

покоя, днем — в мыслях, ночью — в снах..«
Со временем такой человек становится болезненно чувст¬

венным. Мне довелось не раз видеть, как некоторые ксендзы,

попадая в женское общество, чувствуют себя словно на игол¬

ках, все их поведение неестественно. Один священник никак

не мог простить себе, что согласился в воскресный день

отправиться на загородную прогулку в «смешанной компа¬

нии».
—	Что же это была за компания? — полюбопытствовал я.
—	Местный аптекарь с женой!
—	Не так уж страшно,— заметил я.
—	То есть как? — вскинулся мой собеседник.— А что

могли подумать люди при виде ксендза, вышагивающего ря¬

дом с женщиной?!
Разумеется, никто не подумал бы о нем ничего плохого,

но ведь человек судит о других по себе...
Меряя всех на собственный аршин, этот священник был

необычайно подозрителен по отношению к другим ксендзам.

Какое-то время мы с ним жили под одной крышей. И каждый

раз, когда ко мне приходила гостья или гостьи, сосед под

любым предлогом немедленно входил в мою комнату, чтобы

удостовериться, кто и зачем явился, о чем мы говорим, чем

занимаемся.
БРАТСКОЕ ПРЕДОСТЕРЕЖЕНИЕ
Однажды ко мне постучала экономка настоятеля.
—	Отец капеллан, хочу поговорить с вами по очень важ¬

ному и секретному делу.
Вижу, женщина сама не своя: лицо горит, руки дрожат.
—	Посоветуйте, как быть. Наша Онуте... по ночам ходит

к канонику...
239

Я едва не расхохотался. Онуте была новая служанка,

недавно появившаяся в доме настоятеля.
—	Так-таки и ходит? — переспросил я.
—	И часто, капеллан; по два, по три часа проводит

у него... Я уже которую ночь не сплю...
—	Может, она не к канонику...
—	Ныне ночью я проследила за ней и своими глазами

видела, как она вошла в комнату настоятеля! Вы человек

серьезный, побеседуйте с каноником...
У меня так и вертелся на языке вопрос: «А почему это

тебя так волнует? Ревнуешь?». Но, разумеется, вместо этого

я сказал:
—	Каноник не дитя, он сам знает, что делает, и не нам

учить его или заботиться о его нравственности.
—	Я этого так не оставлю! Я не могу видеть Онуте в

глаза, она мне противна! Не хочу сидеть с ней за одним

столом!
Явные симптомы ревности!
—	Если вы, капеллан, не поговорите с каноником, я пойду

к епископу!
—	Не советую...
Экономка вышла от меня в еше более расстроенных чув¬

ствах. Но меры она, по-видимому, приняла, потому что недели

две спустя настоятель рассчитал обеих и нанял новую при¬

слугу.
Вскоре после этого случая каноник заглянул ко мне во

время утреннего чаепития и, надевая пальто, как бы между

прочим сказал:
—	Да, капеллан, вам часто приходят письма, адрес всегда

написан одним и тем же почерком. Удалось установить и кор¬

респондента: это некая учительница N-ской гимназии. Сами

понимаете, капеллан, я не могу удержаться от fraterna сог-

reptio1. Такие связи порочат духовный сан и недозволены!

Поэтому я конфиденциально советую вам немедленно пре¬

рвать их!
С этими словами каноник отправился служить мессу...
1 Братского предостережения (лат У.
240

«ПЛЕНИЛА ТЫ СЕРДЦЕ МОЕ...» 1
Да, я переписывался с учительницей N-ской гимназии.

Мало того, я любил ее! И уже долгое время мучительно

решал вопрос, почему это чувство запретно для ксендза.
Еще в самом начале наших отношений я горячо молил

бога не допустить, чтобы любовь разгорелась в моем сердце,

и старался подавить ее. Но тшетно, чувство крепло, разгора¬

лось, несмотря на все мои молитвы.
Почему же? Почему господь отворачивается от нас именно

тогда, когда его помошь нужнее всего? Почему он наделил

нас таким могучим инстинктом? Почему облек такой чарую¬

щей поэзией чувство, с которым церковь велит нам, ксендзам,

бороться собственными ничтожными силами? Почему запрет¬

ный для нашего сословия плод воспет такими прекрасными

стихами в священном писании, в восхитительной Песне

Песней?
Вот сколько новых «почему», сколько новых вопросов

вызвала у меня любовь, вопросов, на которые я снова пытался

ответить с религиозных позиций и не мог этого сделать.
Моей возлюбленной, как и сестре Люде, в юности вскру¬

жили голову мысли об ангельской чистоте, о необходимости

посвятить жизнь христианству, отказавшись от личного сча¬

стья. Я, ее бывший законоучитель, старался стать для девушки

опорой и наставником на этом пути, одно время я даже угова¬

ривал ее уйти в монастырь.
Мы не преступали заветов церкви. В часы редких и корот¬

ких встреч мы были счастливы уж тем, что находимся вместе.

Доверчиво прижавшаяся к моему плечу девушка была для

меня сьята и неприкосновенна.
И все-таки как трудно ждать обещанной религией лучшей

жизни, когда наши души смогут общаться без боязни сбиться

с истинного пути!
Почему церковь постоянно велит терпеть и страдать, отка¬

зываться от радостей бытия? Почему она с фанатическим

упорством превращает прекрасную земную жизнь в юдоль

слез, превознося лишь счастье загробной жизни? Ведь чело¬

век хочет радоваться здесь, на земле, здесь он хочет быть

счастливым.
Еще труднее бывало мне, когда я оставался один. Сколько

раз я хотел положить конец всему! Ведь если ксендзу запре-
1 Из Песни Песней.
16 И. Рагаускас

Шено любить — хотя и непонятно, почему,— значит, я не имею

права переписываться и встречаться с любимой! Сколько раз

я сжигал ее письма, такие дорогие для меня, что я не про¬

менял бы их ни на какие сокровища... Сжигал и просил

подругу не писать мне больше.
Можно понять, как глубоко уязвило меня наглое, бесце¬

ремонное вмешательство каноника.
Он словно плюнул мне в душу! Словно наступил на сердце

грязным башмаком, тем самым, которым много раз топтал

сердца женщин! (О его отношениях с прекрасным полом я

был наслышан не только от экономки.)
«Так вот что такое целибат! — думал я.— Для тех, кто

относится к женщине с подобающим уважением, греховны

самые чистые чувства. Зато тем, кто видит в женщине лишь

объект похоти, целибат создает прекрасные условия: они

могут распутничать, не связывая себя семейными узами, не

обременяя себя никакими обязательствами».
Любовь раскрыла передо мной terra incognita 1 — глубины

женского сердца.
О женщинах я уже наслышался всякого, начиная с предо¬

стережений семинарского духовника против таящейся в каж¬

дой из них искусительницы и кончая столь излюбленными в

духовной среде «солдатскими» анекдотами. Во всем этом

отражается освященный религией взгляд на женщину как на

низшее существо, ненависть и презрение людей, связанных

целибатом, к «греховному сосуду».
Что знают эти духовные кастраты о женщине! Они даже

не подозревают, что такое истинная любовь — взаимная, само¬

забвенная любовь, направленная к пробуждению и пестова¬

нию новой жизни. Своих матерей и сестер они забыли; отор¬

ванные от нормальных взаимоотношений с другой половиной

общества, они разучились видеть в женщине человека и мать.
Уже сотни лет понятие «экономка ксендза» является по¬

зорным клеймом для женщины. Сколько язвительности,

сколько злого смеха вложило общество в анекдоты об эко¬

номках! И сколь часто для самих священников экономки

являются только тем, за кого выдают их в анекдотах — пре¬

зренными любовницами. На них клевещут, над ними издева¬

ются, и нет никого, кто вступился бы за них, понял, какая

глубокая драма разыгрывается подчас в душе этих осмеян¬

ных, облитых грязью женщин.
1 Землю неведомую (лат.}.
242

Многие экономки приходят в настоятельский дом юными,

еше не знающими жизни девушками. Многие из них искренне

влюбляются в ксендзов. А любовь свята! Смеяться над ней.

издеваться, плевать на нее не позволено никому! Кто посту¬

пает так, тот, по меньшей мере, не имеет никакого понятия

о благородных чувствах.
Каждая из этих девушек имела право любить, быть счаст¬

ливой. Почему же они стали персонажами похабных анекдо¬

тов, почему слуги религии отняли у них право быть почтен¬

ными женами и матерями? Почему они должны день и ночь

лить слезы, делать аборты или. осужденные обществом и

церковью, растить «несчастный плод греховной любви»?
Кто виноват во всем этом?
Церковь!
Один росчерк пера папы, подписавшего противный чело¬

веческой природе закон о целибате,— и посыпались неисчис¬

лимые беды. У папства было 800 лет, чтобы в достаточной

степени убедиться, чего стоит этог закон. Но нет! Церкви еще

мало слез, пролитых девушками и женщинами, ей еще недо¬

статочно разбитых молодых сердец, поломанных жизней...

Ногами нравственных уродов она по-прежнему попирает са¬

мое прекрасное, тонкое и сложное создание природы — жен¬

щину!
Виноваты в этом не только церковь, но и религия. Именно

она вводит в заблуждение молодых людей, которые, очаро¬

ванные миражами веры, становятся ксендзами, монахами или

монахинями, а потом бессмысленно страдают всю жизнь.
Особая вина ложится на религию за распространение пре¬

зрительного эксплуататорского отношения к женщине: «Не

муж создан для жены, но жена для мужа». Церковь объяв¬

ляет женщину существом низшего порядка, считает материн¬

ство карой божьей за первородный грех.
ЕЩЕ ОДИН ШАГ
Католическая церковь запрещает верующим читать и хра-г

нить книги, опасные для веры и религиозной морали. Такие

произведения включаются в специальный список — индекс.

Согласно канонам, католик, читающий такую литературу,

совершает тяжкий грех, карающийся отлучением от церкви.
Начав критически анализировать религиозное мировоззре¬

ние, я заинтересовался индексированными книгами. Правда,
16*
243

у меня не было самого списка, так что я даже не знал навер¬

няка, какие произведения признаны запретными, к тому же

было нелегко достать подобную литературу, но у меня была

возможность получить некоторые произведения Гольбаха,

Вольтера.
Я обратился в курию с официальной просьбой дозволить

мне, как капеллану, чтение индексированных книг и получил

разрешение сроком на три года. Больше всего меня заинте¬

ресовала «Галерея святых»: разоблачение христианских муче¬

ников, критика священного писания дали богатый материал

для еретических размышлений. Некоторые афоризмы Голь¬

баха глубоко засели в моем сознании.
«Дайте мученику власть, и он станет мучителем... у кого

хватает слепого энтузиазма жертвовать собой, когда он слаб,

тот не колеблясь пожертвует другими, когда сила будет на его

стороне... Мало людей умерло ради истины, много людей пало

жертвами лжи».
Очень понравилась мне также книга В. Глязенаппа «Die

Sünden Roms»1, которая показывает подлинное лицо папства.

И тем не менее я должен еще раз подчеркнуть — в те времена

я по-прежнему оставался ревностным ксендзом: добросовестно

выполнял обязанности капеллана, старательно готовился к

проповедям. Колебания между религиозным и материалисти¬

ческим мировоззрением доставляли мне немало мучений.

Всем существом своим я жаждал стать человеком твердых

христианских убеждений и добрым пастырем; однако против

воли у меня накапливалось все больше сомнений, проблем,

вопросов.
Чем все это кончится, было неясно. Я не смел предполо¬

жить, что дойду до полного разрыва с церковью. Надеялся,

что все уладится само собой. Может быть, бог искушает меня,

испытывает мою веру? Пройдет немного времени, думал я,

и господь рассеет мои сомнения, успокоит мою душу.,.
НОВОЕ НАЗНАЧЕНИЕ
Исход битвы на востоке складывался явно не в пользу

гитлеровцев. Прошли три дня траура после разгрома их под

Сталинградом, началось «сокращение» и «выравнивание»

линии фронта «по стратегическим соображениям», а в конце
1 «Грехи Рима» (нем.).
244

июня 1944 года вновь послышалась быстро нараставшая

канонада. Не прошло и месяца, как от фашистов в Паневе-

жисе духа не осталось.
Когда в Литве была восстановлена советская власть, я,

разумеется, снова остался не у дел. Школы больше не нужда¬

лись в капелланах... Временно я был назначен викарием в

один из паневежских приходов. Но вскоре меня вызвал

епископ.
—	Многие ксендзы,— сказал он,— покинули Литву вместе

с германскими войсками. Среди них— часть профессоров Кау¬

насской семинарии. Урон надо быстро восполнить. Мне нужно

подобрать для семинарии духовника...
Услыхав это, я содрогнулся: сбывалось шутливое пророче¬

ство!
—	Ия намечаю на эту должность вас!
Я молчал.
Епископ продолжал:
—	Не боги горшки обжигают, как говорит пословица.

Я слыхал многие ваши проповеди и убедился, что вы vir non

ex libro doctus1. Ничего, с божьей помощью будете добрым

наставником семинаристов.
Похвала епископа звучала для меня укором... Если бы он

знал о моих колебаниях! Если бы знал, как нужен мне самому

хороший наставник, который укрепил бы меня в вере! А он

предлагает мне формировать души будущих священников...

Каких только курьезов не бывает на свете!
—	От души благодарен, ваше преосвященство, за доброе

мнение обо мне, но, простите, я не могу возложить на себя

многотрудные обязанности духовника семинаристов.
—	Почему?
—	Считаю себя непригодным к исполнению столь серьез¬

ной обязанности!
«Барин» распрощался со мной довольно холодно.
Два-три дня предложение не шло y- меня из головы. Вна¬

чале я решил, что поступил разумно, но потом расценил свой

отказ иначе.
«Ну, а если бы я согласился? Ведь стать духовным настав¬

ником семинаристов — значит получить прекрасную возмож¬

ность тщательно продумать все вопросы веры. Ежедневно го¬

товиться к беседам, руководить реколлекциями и размышле¬

ниями, читать проповеди — могут ли быть лучшие условия
1 Не начетчик (лат.).
17 И. Рагаускас
245

для того, чтобы утвердиться в своем мировоззрении?! За год,

за два я тщательно исследую все догмы вероучения, обдумаю

все волнующие меня вопросы, уясню все темные места, развею

сомнения. В Каунасе собран цвет католического духовенства

Литвы. Я познакомлюсь со многими достойными людьми и в

тесном общении с ними вновь обрету прежний дух. Может,

предложение епископа — знамение того, что бог внял моим

молитвам и протягивает мне руку помощи?»
Чем больше я думал, тем более убеждался: так оно и

есть — надо соглашаться, да поскорее, чтобы не опоздать!
Я решительно направился в курию.
«И если работа в духовной семинарии не спасет мою веру,

так, по крайней мере, быстрее уничтожит ее! — думал я, входя

к «барину».— Все лучше, чем мои нынешние колебания и

муки. Либо вера, либо сознательный атеизм!»
Епископ встретил меня несколько удивленным взглядом.
—	Ваше преосвященство! Я одумался! Если моя кандида¬

тура еще не снята, я согласен возложить на себя обязанности

духовника семинарии!
Епископ не скрывал удовлетворения.
—	Ваш давешний отказ явился для меня еще одним под¬

тверждением правильности моего выбора,— улыбаясь, ска¬

зал он.
Пришел мой черед удивиться.
—	Если человек считает себя непригодным к должности,

значит, именно он и достоин ее,— объяснил епископ.
На следующий же день я получил missionem canonicam1,

быстро собрался и, погрузив свои немногочисленные пожитки

на машину, отправился в Каунас.
1 Каноническое назначение (лат.).

РАЗДЕЛ ТРЕТИЙ
СНОВА В СЕМИНАРИИ
Получив назначение, я подумал:
«А ведь действительно странно: Купишкис — Паневежис —

Каунас! В этих городах я учился сам, здесь учу других. За¬

бавное совпадение... Неужели семинария и впрямь станет для

меня роковым поворотным пунктом, как я некогда в шутку

предположил?»
Разумеется, я не верил ни в приметы, ни в судьбу, но все-

таки отметил это случайное совпадение.
Здание Каунасской духовной семинарии оказалось занято

для нужд армии, поэтому воспитанники размещались в двух

местах: в доме иезуитов и в доме марианцев, в центре города.

Духовником старшекурсников был иезуит Дамбраускас,

а моей опеке препоручили младших.
Семинаристы часто кочевали из одного помещения в дру¬

гое, и я вместе с ними. Одно время мы жили в старом здании

семинарии, и мне довелось проводить духовные упражнения

и служить мессы в том же костеле, где я в свое время слушал

поучения и молился.
Я с большим рвением взялся за дело, вкладывал всю душу

в подготовку к размышлениям, беседам, проповедям, рекол¬

лекциям и исповедям семинаристов.
Первые впечатления были отрадными. Совместные утрен¬

ние и вечерние молитвы юношей, их слаженное пение, даже

колокол, постоянно напоминающий о строгом режиме,— все

живо воскрешало в моей памяти давние, приятные сердцу

картины тех времен, когда я сам был молодым кандидатом

в священники. Хорошее настроение усиливалось уважением,

с которым относились ко мне мои питомцы.
Когда-то я с энтузиазмом готовил себя к священству, а те¬

перь помогаю постичь великое призвание новому поколению
17*
247

левитов. Может, провидение действительно устроило так,

чтобы я смог оживить свою веру и навсегда утвердиться в

религиозном мировоззрении.
Я старался слиться с вверенным мне коллективом семина¬

ристов. Поселившись в отведенной мне при общежитии ком¬

натке, я вместе с воспитанниками вставал, молился, шел зав¬

тракать, обедать и ужинать в дом иезуитов, ложился спать в

одно время с ними.
Приступая к новым обязанностям, я поставил перед собой

цель помочь юношам в понимании задач священства, ознако¬

мить их с реальными условиями жизни и деятельности

ксендза. Старался говорить с ними по душам, без уверток,

пытаясь дать ответ на все вопросы, даже на те, что замалчи¬

вались или объяснялись тенденциозно в мою бытность семи¬

наристом.
Я неукоснительно проводил в жизнь свое намерение, ста¬

рался не вводить молодых людей в заблуждение прекрасно¬

душными иллюзиями, не кружить им головы громкими фра¬

зами. За девять лет священства я неплохо ознакомился

с истинным положением ксендза, задачами и возможностями

пастырской деятельности в современных условиях. Поэтому

я не столько углублялся в вопросы аскетики, сколько разъ¬

яснял, каким должен быть ксендз в конкретных условиях и

какие опасности подстерегают его в жизни, какие пороки,

дурные привычки характерны для священников в наши дни.

Я неустанно повторял одно из своих правил:
—	Хочешь знать, какой из тебя получится ксендз?

Такой же, каким семинаристом являешься ты сейчас, только

немного похуже.
Если семинарист прилежен, трудолюбив, богомолен, то,

став ксендзом, он будет таким же добросовестным, хоть и не

столь ревностным. Петому что в стенах альмы ему помогают

строгий режим и вся атмосфера семинарии, здесь он нахо¬

дится под бдительным присмотром наставников и воспитате¬

лей, в то время как священник предоставлен самому себе и

даже при желании не может удержаться на том духовном

уровне, которого достиг в учебном заведении. А если юноша

уже сейчас зарекомендовал себя лентяем и разгильдяем, если

он не противится порокам и дурным наклонностям, то он будет

очень плохим пастырем.
Я никогда не толкал юношей к священству, а, напротив,

при каждом удобном случае подчеркивал: кому не нравится

священство во время подготовки к пастырской деятельности,
248

тому не быть настоящим ксендзом; так что лучше остаться

добрым мирянином, чем стать дурным священником.
Я понимал, что мой голос нередко звучит диссонансом в

общем хоре, но я не дорожил местом, не цеплялся за долж¬

ность духовника и довольно смело высказывал свои взгляды

перед юными питомцами, руководствуясь искренним жела-

лием помочь им хорошо подготовиться к священству. Я был

твердо убежден, что в делах духовных главное не количество,

ci качество: пусть будет меньше священников, но они должны

быть добрыми пастырями.
Однако первое отрадное впечатление быстро тускнело, я

стал замечать то, чего не видел в первые дни и недели. Была

осень 1944 года, шла война, и духовная семинария стала

прибежищем для тех, кто хотел укрыться от мобилизации.

Все эти лоботрясы-симулянты учились на младших курсах —

в моем «приходе». Они чувствовали себя гостями, с нетерпе¬

нием ждали конца войны, чтобы быстрее покинуть семинарию.

Священство их ничуть не интересовало, духовные упражнения

и вообще весь наш устав были им чужды. Они не только сами

были балластом, но и разлагали своим поведением тех, кто

действительно хотел посвятить себя служению церкви.
Духовное начальство относилось к этим проходимцам

снисходительно, смотрело на их проделки сквозь пальцы: не

выгонять же из альмы доброго католика, не желающего слу¬

жить в Советской Армии!
Освоившись на новом месте, я начал обращать внимание

на те мелкие, но частые нарушения устава, из-за которых я

сокрушался некогда, а еще больше переживал теперь, когда

чувствовал ответственность за поведение вверенных моему

попечению юношей. Несоблюдение молчания, храп на меди¬

тациях, проказы во время молитв все более раздражали меня,

выводили из терпения.
Таков уж мой характер: не выношу непоследовательности!

Конечно, невозможно требовать от всех такой строгой после¬

довательности, которая нравится мне: ведь каждый чело¬

век— это обособленный мир. Но я все-таки не мог смириться

с тем, что юноша, добровольно поступивший в семинарию,

ясно осознающий особенности духовного призвания и соби¬

рающийся стать ксендзом, относится к своим обязанностям

спустя рукава.
Хочешь быть слугой церкви, готовься к этому как подо¬

бает, не мило тебе священство — ступай на все четыре сто¬

роны. Зачем тогда носить сутану?
249

Немало огорчений доставляли мне исповеди, особенно тех,

кто был излишне подвержен сексуальной чувственности или

одержим некоторыми пороками, которые являются серьезным

препятствием к посвящению.
Кажется, дело ясное: если такова твоя природа и ты не в

силах справиться с ней, оставь семинарию. Но где там!

Несмотря на то что юноша на каждой исповеди признается в

одних и тех же грехах, ни на шаг не продвигается в духовной

жизни, он все-таки не оставляет семинарию, почему-то рвется

наперекор всему к священству...
Таких людей я никогда не мог понять и оправдать.
СХОЛАСТИКА
Преподавателей в семинарии не хватало, и мне вскоре

поручили читать космологию. Это оказалось более сложным,

чем обязанности духовного наставника. Но один из профес¬

соров дал мне практический совет:
—	Послушай меня. Я на этом деле собаку съел. Открою

тебе, как стать хорошим преподавателем. Не надо широко

замахиваться и стараться охватить сразу все. Возьми какой-

нибудь обстоятельный труд и попросту перескажи его на лек¬

циях. Делай так весь первый год. К следующему году твои

знания углубятся; самому будет интересно подчитать кое-что

по отдельным вопросам, познакомиться с другими произведе¬

ниями. Понемногу станешь на ноги, выработаешь собствен¬

ную методику, а может быть, даже систему преподавания.

Если же сразу начнешь пользоваться несколькими трудами —

пропадешь!
Я воспользовался этим советом и убедился в правоте про¬

фессора.
Понемногу я втянулся в преподавательскую работу: начал

читать кроме космологии курс рациональной психологии, вве¬

дение в философию и другие предметы.
Преподавательская работа углубила мои знания. Исполняя

обязанности духовника, я подробно разобрался в догматике,

в вопросах христианской морали и аскетики, а преподавание

богословских дисциплин дало мне возможность досконально

изучить философские основы христианского мировоззрения.
Правда, эти «науки» были давно знакомы мне по универ¬

ситету и семинарии. Но тогда их изучение было делом памяти,

а не разума. Считая профессоров непоколебимыми авторите¬
250

тами, я свято верил каждому слову и некритично усваивал

преподносившиеся ими истины. Я был похож на пассажира,

которому кажется интересным каждый новый предмет на пути,

каждый поворот дороги, каждый пейзаж, открывающийся

взору. Новые знания я добавлял к уже имеющимся, но не был

в силах окинуть взглядом всю систему, составить цельную

картину христианского мировоззрения.
Теперь же я чувствовал себя путником, взобравшимся на

высокую гору, откуда открываются широкие горизонты. Огля¬

дывая окрестности, он видит, что знакомые холмы, речки,

леса, озера, дороги и тропинки составляют единое целое. Запе¬

чатлев общий вид, он начинает обращать внимание на отдель¬

ные, еще неизвестные, неисследованные места. Возникает

желание, спустившись вниз, осмотреть их вблизи, чтобы общая

картина стала более четкой и осмысленной.
Христианское мировоззрение лежало передо мной целиком,

но в нем было немало отдельных мест, которые портили

общую картину, не гармонировали с целым. Поэтому я охот¬

но пользовался любой возможностью еще раз внимательно

приглядеться вблизи к местам, вызывавшим у меня сомне¬

ния.
Тенденция исканий была вполне определенной: я страстно

желал сохранить и укрепить веру, но одновременно мне хоте¬

лось добраться до истины, какой бы она ни была — религи¬

озной или антирелигиозной.
До сих пор схоластика производила на меня большое впе¬

чатление своим математически точным стилем. Труды по схо¬

ластике обычно облечены в строгую логическую форму. В за¬

ботливо подобранных звучных латинских формулировках,

кажется, нет ни одного лишнего слова, не может содержаться

ни малейшей ошибки.
Но теперь, при тщательном разборе их, я начал замечать

то, что раньше ускользало от моего внимания.
Прежде всего, меня смутил своеобразный метод, приме¬

няемый схоластикой. Разбор любого вопроса всегда начи¬

нается с разъяснения и деления исследуемого понятия на

составные части; затем провозглашается тезис (утвержде¬

ние), приводятся доводы в его пользу и опровергаются аргу¬

менты противников.
Казалось бы, протестовать против разъяснения понятия,

по существу, не стоит. Но, разделяя каждое понятие на пункты,

теологи буквально делают из мухи слона, искусственно соз¬

дают множество значений одного понятия и тем самым откры¬
251

вают широкие возможности для произвольных толкований.

Так схоластика отрывается от действительности. Начинается

логический спорт, жонглирование надуманными значениями

понятий.
Этот характер схоластики выявляется, как я убедился

позже, еще ярче, когда идут в ход нереальные, потусторон¬

ние понятия: бог с его свойствами, ангелы, благодать, чудеса.
Постепенно для меня стало ясно и другое. Провозглашая

в самом начале исследования тезис и только потом доказывая

его, схоластика поступает в противовес науке, которая сна¬

чала анализирует, исследует, уясняет, находит отдельные

истины и только потом обобщает их, составляя тезисы,

утверждения. Иначе и быть не может: все познание человека,

все развитие науки шло и идет именно этим путем. Между

тем в схоластике все движется в противоположном направле¬

нии— от готовой истины к доказательствам.
Откуда же черпает схоластика свои тезисы? Из религии!

Все ее положения являются либо религиозными догмами,

либо утверждениями, вытекающими из них.
Я давно знал, что религиозные догмы противоречат науч¬

ным истинам. Теперь мне хотелось окончательно выяснить,

на чьей стороне правда. Поэтому я принялся углубленно шту¬

дировать те дисциплины, которые мне пришлось преподавать.

Это и подорвало в моих глазах авторитет схоластики как

науки.
Готовясь к лекциям по космологии, я обратил, между про¬

чим, внимание на одно незначительное на первый взгляд

обстоятельство. Один из авторов, Д. Барбдетт, замечает: до

представления о сотворении мира люди додумались не сами;

оно является богоданным, ибо без помощи бога, собственным

разумом, философы, скорее всего, «не дошли бы до этого

понятия».
Что это означает? А то, что понятие о сотворении мира

не является научным. Наука, разъясняя вопрос о происхож¬

дении вселенной, находит достаточное основание для решения

этой проблемы в действительности. Вселенная, говорит она,

как и составляющая ее материя, вечна, и потому незачем

привносить в нее фантастического творца мира. Религиозные

гипотезы или догмы науке совершенно не нужны, она обхо¬

дится в своих объяснениях без них. Значит, вовсе не бес¬

смысленно утверждать, что мир существует без божьей

помощи. Наоборот, с научной точки зрения, бессмысленно

полагать, будто причиной сотворения и существования мира
252

является бог — существо, по утверждению того же схоласта,

недоступное науке и недоказуемое.
Следовательно, религиозная догма о сотворении мира —

не что иное, как неразумная и совершенно ненужная попытка

теологов протащить в область науки положение, никакого

отношения к науке не имеющее, по косвенному признанию

самих же схоластов. А коли так, то и все прочие умозаклю¬

чения теологов о сотворении мира не научны, потому что

противоречат логическому принципу достаточного основа¬

ния.
Таких примеров набралось немало, а вскоре я оконча¬

тельно убедился, что все «священные» церковные науки одним

миром мазаны, все они — логическая акробатика, жонглиро¬

вание пустыми, надуманными понятиями и направлены на то,

чтобы затуманить разум, сковать мышление человека канда¬

лами религиозных догм.
ТЩЕТНЫЕ МОЛИТВЫ
Такое мнение о схоластике и богословии сложилось у меня,

конечно, не сразу. Но уже во время подготовки семинаристов

к медитациям и другим духовным упражнениям я все подо¬

зрительней относился к религиозным истинам и добродетелям,

с беспокойством отмечал, что все чаще я сам не согласен

с тем, в чем убеждаю воспитанников.
Вначале я страшился происходивших в моем сознании

перемен. Так или иначе, я был еще набожным ксендзом, и

постоянно усиливающиеся сомнения пугали меня. Мало при¬

ятного для священника лишиться веры! Приходится созна¬

ваться, что долгое время вводил в заблуждение себя и, того

хуже, обманывал других.
А как быть потерявшему веру ксендзу? Оставаться свя¬

щенником? Каждый день ломать комедию перед людьми и

собою? Смириться с бесчестным положением лжеца?
Нет! Это было бы ужасно!
Оставить служение богу? Следуя изменившемуся миро¬

воззрению, ксендз неизбежно приходит к такому выводу. Но

как это неприятно!.. Снять сутану — значит навлечь на себя

ненависть, презрение и осуждение многих близких, друзей,

всех верующих.
Отрекающийся от сана доподлинно чувствует справедли¬

вость слов «Tu es sacerdos in aeternum!»1. Пройдут месяцы,
1 «Ты священник вовек!» (лат.)
253

годы и десятилетия, а верующие так и не перестанет тыкать

в тебя пальцем; они до конца дней будут считать отступника

ксендзом, только дурным ксендзом, подлым человеком, иудой.

Не раз услышишь ты издевательское «Ксендз!», «Настоя¬

тель!», «Духовный отец!». И, что больнее всего, осуждать

тебя будут люди, даже незнакомые с тобой, не знающие,

каков ты на самом деле, какую ведешь жизнь. Некоторые из

них, сойдясь с тобой поближе, вероятно, изменят свое мнение,

может, даже начнут уважать, но сколько наберется таких?

Раз, два — и обчелся. А масса верующих, доколе ты жив,

будет презирать тебя.
И потому, совершенно естественно, я был очень осторо¬

жен — боялся сделать ложный шаг. Если религия и в самом

деле предрассудок, тогда конфликт с верующими не страшен:

«Amicus mihi Plato, sed magis arnica veritas!»1. Но если

правда на стороне религии? Тогда я, порвав со своим сосло¬

вием и церковью, стану сторонником кривды и верующие осу¬

дят меня совершенно справедливо.
Это страшно угнетало меня, и потому я не только старался

как можно тщательнее разобраться в каждой догме, но и

усердно молился, дабы господь не дал мне сбиться с пути.
Я жил в Каунасе неподалеку от маленького костела мона-

хов-марианцев и не раз в вечерних сумерках приходил сюда.

Укрывшись от людских глаз, опускался на колени перед боль¬

шим алтарем и просил:
—	Господи Иисусе, если ты воистину пребываешь здесь,

услышь меня. Вот я, твой служитель, обращаюсь к тебе в

труднейший час жизни... Ты видишь, сколь искренне я ищу

истину, но не знаю, где она. Ты, боже, дал мне разум.

Почему же прекрасный твой дар уводит меня все дальше от

тебя? Ведь чем больше я размышляю, тем больше отрываюсь

от веры, от тебя, о господи... Но я не могу не думать! Сама

жизнь заставляет меня рассуждать.
Не хочу ошибиться! Не хочу стать дурным человеком, тем

более — дурным ксендзом! Не хочу, чтобы служение богу,

которое было для меня величайшей мечтой в юности и вели¬

чайшей отрадой Е первые дни священства, стало несчастьем

всей моей жизни, моим осуждением и гибелью! Не хочу пойти

по стопам апостола Иуды! Так спаси же меня, Иисусе! Про¬

тяни руку, как тонущему апостолу Петру! Ты не можешь
1	«Платон мне друг, но еще больший друг истина!» (лат.)
254

остаться глухим, если сам избрал меня из тысяч юношей и

призвал служить себе...
Долго просил я, умолял, требовал, чтобы бог услышал

меня, пожалел, спас мою веру и меня.
Наверно, тот, кто никогда страстно не молился, не поймет

меня. Ему покажутся странными слезы, обильно струившиеся

по моим шекам. Ведь у алтаря стоял на коленях, молился

и плакал не ребенок, не юноша, а сорокалетний мужчина...
Однако верующий, тот, кто сам не раз со слезами обра¬

щался к богу в трудную минуту жизни, поймет меня. В тех

случаях, когда религиозный человек чувствует себя страшно

одиноким, когда он оказывается в положении, из которого

никто не может или не хочет его выручить, он падает на

колени и просит о помощи небесного отца, жалуется, со сле¬

зами говорит ему о своей душевной боли... И это приносит

облегчение!
Словно дождь сухую пашню,
Освежает нас молитва...
Освежала сна и меня. Я уходил из костела умиротворен¬

ный, обнадеженный, с верой, что господь как дым рассеет

сомнения, устранит раздвоение души, разногласия между

разумом и верой. Успокоенный, я ложился отдыхать... Но уже

на следующий день, готовясь к очередной медитации, читая

труды теологов, делая выборки из священного писания, я

чувствовал, как опять подступают вчерашние сомнения,

ведя за собой новые, еще более тяжкие, еще более неотступ¬

ные...
Вечером я снова отправлялся в костел, снова преклонял

колени перед алтарем, снова молился — и опять успокаивался,

возвращался, убежденный, что бог услышит и пожалеет меня.

Приведены же в евангелии слова Христа: «Просите, и дано

будет вам; стучите, и отворят вам!». Не может господь быть

таким безжалостным, таким нечувствительным к молитвам

и слезам, не может не выполнить собственный завет!
Но через некоторое время умиротворенность улетучива¬

лась, покой исчезал и меня вновь одолевали сомнения. Так

продолжалось изо дня в день, из месяца в месяц. Сколько

времени это могло тянуться?!
Волей-неволей я начал подумывать, что покой и радужное

настроение, которые следовали за жаркими молитвами,

не божья благодать, не отклик господа на мои причитания,

а обычное психологическое явление. Всем известно, что, когда

человек выплачется, ему становится легче, будто открыли
255

какой-то клапан, через который вырывается наружу скопив¬

шаяся в душе боль. Не знаю, как объясняют это физиологи

и психологи, но для меня несомненно, что здесь мы имеем

дело с изобретенным самой природой способом уменьшать

предельное нервное напряжение.
Молитва, по-видимому, выполняет ту же роль.
Молясь, человек возбуждает в себе надежду, сам себе

внушает, что бог непременно снизойдет к его просьбе. Отсюда

ясно: облегчение, которое доставляет молитва, и даже улуч¬

шение состояния здоровья больного после молитвы наступают

в полном соответствии с законами природы, в них нет ничего

сверхъестественного, идущего от бога.
Так я стал объяснять временное успокоение, следующее за

молитвой. Я жаждал укрепиться в вере, окончательно рас¬

сеять сомнения, а вместо этого начал критически анализиро¬

вать молитвенное состояние, и вера еще больше ослабла.
То, что бог не услышал моей молитвы, было для меня еще

одним веским доказательством его небытия.
Ничуть не сомневаюсь, что, если бы мои просьбы слышал

человек, способный помочь мне, он бы сжалился надо мной.

Я уверен, что, если бы верующие, которые осуждают меня

нынче за отступничество, слушали мои страстные мольбы в

марианском костеле, видели, сколько слез я там пролил, они

отнеслись бы ко мне гораздо милосерднее божества и были бы

другого мнения обо мне. Неужели же бог, это всеблагое и

всемогущее, как утверждает религия, существо, мог быть

хуже, бессердечнее людей?
Нет! Вывод напрашивался только один: я молился не гос¬

поду, а глыбе мрамора. Святая святых была пуста...
Должен сразу заметить: хотя я не впервые приходил к та¬

кому заключению, окончательно признаться себе—бога

нет! — я еще не решался. Догмат бытия всевышнего удержи¬

вался в моем сознании дольше всех других. Понятно, чем

больше накапливалось материала, отрицающего существова¬

ние господа, тем сильнее изменялось мое представление о все¬

вышнем. Я стал думать, что бог вовсе не таков, каким его

изображают различные религии; если он и существует, то

не вмешивается в людские дела так назойливо, как доказы¬

вает христианская религия, уверяющая, будто без божьей

воли даже волос не упадет с головы человека.
Думаю, взгляды всех верующих изменяются в том же по¬

рядке: человек отметает одну за другой отдельные «второсте¬

пенные» догмы, но вера в бога удерживается дольше всего.
256

Это естественно. Вначале нужно разрушить божий престол,

то есть гносеологические основы, на которых зиждется вера,

а уж потом рухнет сам бог. Если попытаться отбросить веру,

не разрушив престола, вместо свергнутого божества на пре¬

стол взгромоздится новое, которого одни называют судьбой,

другие — провидением, третьи — первопричиной и т. д.
Нередко бывает и так: верующий отказывается от несколь¬

ких догм и на этом процесс изменения его взглядов преры¬

вается. Он вообще-то еще верит, но имеет «собственное мне¬

ние» по некоторым вопросам религии. Таких людей очень

много; можно даже сказать, редкий верующий безоговорочно

принимает все религиозные догмы.
Я же все реже и реже видел в религии проявление незем¬

ного начала, все больше убеждался: то, к чему меня с детства

приучили относиться со священным трепетом, не имеет ника¬

кого отношения к божеству. И в повседневной действитель¬

ности, и в культе выступает и присутствует только человек:

с одной стороны — со своими способностями, чувствами, бес¬

смертными произведениями живописи, музыки, поэзии, логи¬

кой мышления, философией, с другой — со своими слабостями,

страхами, суевериями, заблуждениями, жестокостью, фана¬

тизмом.
Человек. Но не бог!
ЦЕРКОВНЫЙ АРТИСТ
Альгиса Бальчунаса я хорошо знал еще по Паневежису.

Подвижной, бойкий, необычайно способный и к тому же кра¬

савец, он учился на круглые пятерки в гимназии, а затем и в

семинарии. По правде говоря, парень даже не занимался.

Достаточно ему было послушать преподавателя или профес¬

сора, чтобы он мог ответить урок и выдержать экзамен лучше

любого зубрилы. Природа наделила Альгиса красивым соч¬

ным баритоном; юноша неплохо играл на пианино, так что в

семинарии его сразу назначили органистом и регентом.
Детские годы этого неизменного любимца однокашников и

профессоров прошли в Америке, откуда его родители вернулись

в Литву незадолго до второй мировой войны.
В Каунасе Альгис частенько навещал меня — своего быв¬

шего капеллана, выкладывал все новости семинарской жизни,

давал меткие, образные характеристики приятелей и профес¬

соров. Со мной он ничуть не стеснялся, считал меня своим
257

другом, а не начальником. Нередко мы играли с ним в шах¬

маты или в «тысячу»1.
Я пользовался каждым случаем, чтобы отговорить Альгиса

от священства. Мне живо представлялось, какое прекрасное

будущее ждет его, если он поступит в консерваторию. Вдоба¬

вок, юноша отнюдь не отличался ксендзовскими добродете¬

лями, не выделялся ни набожностью, ни готовностью внимать

духовному начальству, зато умел подлаживаться и лице¬

мерить.
Однако все мои усилия ни к чему не привели. Явно пони¬

мая мои намеки, Альгис только отшучивался. Это было для

меня загадкой: я никак не мог сообразить, чего он добивается,

стремясь к духовной карьере.
Но однажды все прояснилось...
Я отлично помню этот разговор. Когда мы обсудили все

злободневные вопросы и вдоволь поболтали о семинаристах

и профессорах, я снова завел свое:
—	Когда же ты, Альгис, продашь сутану?
—	Да никто не покупает. Ведь здесь семинаристы ходят

без сутаны. Не только в Каунасе, но и по всей Литве теперь

духовные лица разгуливают mit kurcibus2.
—	Не в облачении дело... Важно призвание.
—	Я стараюсь следовать ему!
—	И ты твердо уверен в своем призвании?
—	Бог глаголет устами семинарского начальства — так

говорили нам до сих пор наставники. А начальство, насколько

мне известно, не сомневается в моем призвании.
Я не на шутку рассердился:
—	Слушай, Альгис, брось валять дурака! Я. говорю

серьезно. Таким, как ты, идти в священники—это преступле¬

ние перед обществом!
В больших, красивых глазах юноши заиграли лукавые

огоньки.
Я продолжал:
—	Сам знаешь, что твое призвание — консерватория.

Только там ты сможешь полностью, проявить способности.

Тебе суждено стать известным музыкантом или певцом. Нам

так нужны новые петраускасы, Чюрлёнисы, саснаускасы3. Ли¬

товский народ невелик, нам дорог каждый талант, мы не в
1	«Тысяча» — карточная игра.
2	В кургузом платье (ксендзовскии жаргон).
3	Известные литовские музыкальные деятели.
258

праве бездумно швыряться ими. А что толку, если ты станешь

ксендзом? Ни музыканта, ни певца, ни артиста из тебя уже

не выйдет. Избрав священство, ты погубишь талант.
—	О нет, отец,— с улыбкой ответил мой воспитанник.—

Я своего таланта не угроблю. Я буду артистом.
—	О чем ты, Альгис?..
—	Отец мой,— посерьезнел Бальчунас,— будем говорить

начистоту. Думаю, вы не подставите мне ножку. Вы меня

знаете уже давно; знаете, что я американец, а американцы —

люди практичные. Я тоже деловой человек. У меня есть спо¬

собности, допустим, даже талант. Но вместе с тем — и это вам

тоже прекрасно известно — я величайший лентяй. В консерва¬

тории я бы столкнулся с сильной конкуренцией. Там десятки,

сотни таких, и все способные и талантливые. Чтобы пробиться,

стать знаменитостью или хотя бы обеспечить себе приличное

существование, придется много трудиться. А работать,— тут

Альгис потянулся,— я ужасно не люблю... Быть же зауряд¬

ным оркестрантом или хористом — какой смысл? Невыгодно!
Я слушал с вытянувшимся лицом. А мой питомец продол¬

жал:
—	Другое дело, если я окончу семинарию. Конкурентов у

меня не будет. Среди ксендзов не много талантливых музы»

кантов. Ergo место профессора музыки и пения в семина¬

рии мне, можно сказать, гарантировано! Работы мало, а до¬

ход порядочный!—потер кончики пальцев Бальчунас.
—	Чисто по-американски! Но ведь ты сказал, что будешь

артистом? Как это понять?
—	А что тут непонятного?—состроил невинную мину

Альгис.— Быть хорошим ксендзом — значит быть хорошим

артистом. Разве не так, духовный отец?—шутовски вздернув

бровь, спросил Бальчунас.— Чем ксендз не артист? Лицедей в

костеле и в жизни... А что до меня, вы знаете: у меня актер¬

ских данных предостаточно... Кривить душой, если на то

пошло, тоже умею...
—	Ну, милый, коли так, капитулирую... До сих пор я ис¬

кренне старался отговорить тебя, а теперь... нет, ты уже не

дитя! Если ты так «по-американски» относишься к священ¬

ству, если уже в семинарии не питаешь никаких иллюзий на

этот счет — что ж... в добрый час! Можешь быть спокоен:

«ножку не подставлю»... Но погоди,— спохватился я.— А как

же с целибатом?
1 Следовательно (лат.).
259

Альгис прищурился, медленно отчеканивая каждое слово,

сказал:
—	За глупые законы пусть отвечают те, кто их учреждает!

Но церковь не глупа. Она хорошо знает, чего добивается. Це¬

либат запрещает ксендзу иметь законную жену и законных

детей. Церкви это выгодно, это ее бизнес. Я соглашаюсь

участвовать в этом бизнесе, но не больше! Отказываюсь от

семьи, но... не от женщин! — подмигнул юноша, совсем как

оборотистый заокеанский делец.
—	Да, Альгис, ты меня сегодня поражаешь,— признался

я.— Но позволь задать тебе еще один, на сей раз последний

вопрос. Скажи, братец, гробя, как ты выражаешься, свой та¬

лант, ты не чувствуешь ответственности перед обществом?
—	О какой ответственности может идти речь? — равно¬

душно пожал плечами Альгис.— Разве талантом наделило

меня общество, чтобы я отчитывался перед ним?
—	Ты последователен. Это тоже чисто по-американски.
—	О’кэй!— ответил семинарист, и мы молча согласились,

что тема исчерпана.
ВИТЛС
В духовной семинарии занимался еще один мой бывший

гимназист, Витас. Он всегда был усердным и добрым пай-

мальчиком.
Родители прочили его в ксендзы, вернее сказать, сделали

из сына своего рода козла отпущения. Отец когда-то сам

учился в семинарии, но... влюбился в девушку. Да не в какую-

нибудь, а в послушницу! На беду или к счастью, чувство было

взаимным; он оставил семинарию, она ушла из обители, и

молодые люди поженились. А так как богобоязненные супруги

чувствовали за собой вину, им хотелось успокоить свою со¬

весть, умилостивить всевышнего.
Нужда и любовь — великие изобретатели. Религиозные де¬

зертиры нашли неплохой выход: возместить церкви убыток

за счет своих будущих детей.
—	Если дашь нам, господи, сына, он будет ксендзом, если

дочь — монахиней!
Богу эта мысль, видимо, понравилась: вначале у беглецов

родился сын, потом — дочь.
Мальчика с малых лет воспитывали как будущего священ¬

ника; ему настойчиво прививали мысль о духовном призвании,

и Витукас свыкся с этим. Когда я прибыл в Каунас, юноша
260

очень обрадовался: он давно привык считать меня своим ду¬

ховным наставником. В семинарии Витас оставался таким же

старательным и славным пареньком, как в гимназии. Но мне,

его постоянному исповеднику, было нетрудно убедиться,^ что

у него нет никакого влёчения служить богу. Я начал угова¬

ривать юношу покинуть семинарию, избрать другую профес¬

сию. Он легко поддавался внушению, и мне было нетрудно

достичь цели. Во время пасхальных каникул Витас объявил

матери о своем решении.
Та немедленно прибежала ко мне.
—	Что вы сделали с Витасом, духовный отец?! — со сле¬

зами накинулась она на меня.— Был такой хороший мальчик,

так рвался служить богу, да вдруг ни с того ни с сего: «Не

хочу быть ксендзом! Духовный наставник советует мне уйти

из семинарии!». Что он сделал плохого, мой Витукас?!
—	Ничего плохого, сударыня. Но я глубоко убежден, что

у него нет призвания.
—	О чем вы говорите, отец? У Витукаса нет призвания?!

Если уж у Витукаса нет призвания, то, мне бы хотелось знать,

у кого оно есть? Для вас ведь не секрет, духовный отец, что

Витукас еще до рождения посвящен богу и деве Марии!
—	Это-то хуже всего. Каждый человек волен сам решать

свою судьбу.
—	Судьбу человека предопределяет божественный промы¬

сел. Не сомневаюсь, что сам бог судил Витукасу быть священ¬

ником. Ведь мы дали обет: родится сын — быть ему ксендзом!

Господь услышал наши молитвы, значит, он хочет, чтобы мой

сын стал священником. Это справедливая дань всевышнему

за то, что у нас не хватило святой решимости...
—	Не впутывайте в свои личные счеты с богом сына.

У него имеется собственный счет.
—	Богу угодна жертва матери, посвящающей ему плод

чрева своего!
И тут женщина назвала нескольких видных деятелей

церкви, которые стали святыми именно потому, что матери

еще до рождения посвятили их богу.
—	Но представьте, сударыня, что ваш сын будет плохим

ксендзом...
—	Мой Витукас — плохой ксендз? Что вы говорите!

Никогда этому не бывать! — вспыхнула мать.
—	Я не кончил мысли, уважаемая. Представьте, ваш Ви¬

тукас— именно ваш Витукас! — будет не только плохим

ксендзом, но и отречется от сана... Не лучше ли теперь преду¬
18 и. Рагаускас
261

предить такую возможность, позволив ему покинуть семина¬

рию?
—	Зачем вы запугиваете меня всякими предположениями?

Мой Витукас такой хороший мальчик, как же он может быть

дурным ксендзом? Я поручила сына опеке девы Марин, и она

не оставит его!
—	Припомните те дни, когда вы влюбились в семинариста

Пранаса, ведь ни вы, ни он не смогли устоять перед могучим

чувством! К счастью, вы еще не были связаны вечными обе¬

тами.. А что будет, если сердце Витаса воспылает такой же

любовью, когда он будет ксендзом? Окажется ли он сильнее

родителей? А если он и не оставит священства, будет ли ваш

сын счастливым человеком?
—	Никто в жизни сей не счастлив, все мы только путники

в страну блаженства, а ксендзу легче достигнуть вечного

счастья, чем мирянину.
Вот и делай что хочешь с женским упрямством! Пускаю

в ход еще один довод:
—	До рукоположения в иподиаконы Витасу остается еще

два года. Если он оставит семинарию перед посвящением, вам

не будет жаль этих понапрасну утраченных лет? Ведь два

года так много значат в жизни человека, особенно молодого.

За это время он мог бы прослушать почти половину курса в

высшем учебном заведении.
—	Ни один день, проведенный в семинарии, не теряется

понапрасну, как вы изволили выразиться. Здесь крепнут вера

и нравственность, зреют убеждения. А если через два года

Витукас все-таки захочет уйти из семинарии, тогда я буду

твердо знать, что у него и впрямь нет призвания. Но если он

сделает это теперь, я до самой смерти буду каяться...
Мне оставалось только сдаться.
—	Ну что ж,— сказал я,— Витас не мой сын, а ваш. Посту¬

пайте, как вам угодно. С нынешнего дня я придерживаюсь

строжайшего нейтралитета.
Лицо женщины просияло. Она с жаром принялась благо¬

дарить меня, не сдерживая радостных слез.
После ее ухода меня охватило злое желание, чтобы Витас

стал священником: пусть эта женщина убедится, что «ее Ви¬

тукас» может быть дурным пастырем...
Я передал Витасу содержание нашего разговора и попро¬

сил его избрать своим духовником другого ксендза.
262

СВЯТОЙ ГЕОРГИЙ
Однажды за ужином кто-то из коллег шутливо спросил у

профессора семинарии:
—	Как там было, отец прелат, со святым Георгием? Жил

на свете такой рыцарь, или мы почитаем только миф?..
Профессор промолчал и с виноватой улыбкой уткнулся в

тарелку.
Признаюсь, до того дня я не особенно интересовался попу¬

лярным святым; читая бревиарий, повторял его «биографию»,

служил в его честь молебны — и все. Но насмешливый вопрос

коллеги и странная реакция прелата заставили меня насторо¬

житься. Я разговорился с семинарскими ксендзами, и мне все

объяснили:
—	Помнишь, как изображен Георгий в большом алтаре на¬

шего костела? Бравый рыцарь на борзом коне пронзает копьем

страшного дракона, изрыгающего огонь и дым, а рядом стоит

красавица царевна, освобожденная храбрым воином. Это же

иллюстрация к известной сказке! А мы этого сказочного героя

возвели в сан святого...
Так был нанесен еще один удар по моей и без того дыша¬

щей на ладан вере! Разочарование в культе Георгия было осо¬

бенно тяжелым потому, что костел Каунасской духовной семи¬

нарии, как назло, посвящен именно этому святому. Хорошо

помню времена, когда я ежедневно молился перед большим

алтарем с образом святого Георгия. Здесь каждый год 23 ап¬

реля служились торжественные молебны, произносились про¬

поведи, в которых превозносились добродетели праведного

рыцаря. Мы, семинаристы, молились ему, просили заступниче¬

ства и были убеждены, что небесный патрон помогает нам...
По церковным законам, в алтаре храма, посвященного ка-

кому-нибудь святому, непременно должны храниться его ре¬

ликвии. Значит, в большом алтаре духовной семинарии нахо¬

дятся мощи святого Георгия! Того самого Георгия, который

никогда не жил на свете...
Священными реликвиями ведает высшее духовенство. Оно

рассылает их по костелам после предварительной «тщатель¬

ной проверки», подтверждая «подлинность» печатью.
Возникает вопрос: чьи же кости церковь предлагает почи¬

тать верующим под видом мощей святого Георгия? Может

быть, здесь, в костеле Каунасской духовной семинарии, мы

почитали останки какого-нибудь бродяги, пьяницы или пре¬

ступника? Кто знает, являются ли вообще мощи святоро^Геор-
18*
263

гия человеческими костями? Может, мы поклоняемся костям

лошади, коровы, собаки или другого животного? Вот несом¬

ненный, творящийся на глазах обман! А сколько в Литве хра¬

мов святого Георгия: в Шауляе, Кедайняе, Вилькии, Скирсня-

муне, Эржвилкасе, Куркляе, Вижонае, Таурагнае, Смильгяе!..

Еще больше в наших костелах алтарей святого Георгия, где

тоже хранятся его реликвии.
Этот святой исстари популярен на Литве. В Юрьев день от¬

пускали и нанимали батраков, небогатые крестьяне арендо¬

вали у кулаков и помещиков землю «с Юрия на Юрия»:

традиционный срок платы за нее тоже был 23 апреля.
Это обстоятельство вызывает подозрение, не ведет ли свя¬

той свою родословную от какого-нибудь языческого божества

плодородия. Имя святого еще больше увеличивает это по¬

дозрение. Георгий — слово греческого происхождения, корень

которого означает «земля» либо «земледелие».
Долгое время я считал напраслиной разговоры о том, что

мы, священники, морочим верующих. И вот наступил день,

когда пришлось признать: да, мы обманщики! Чем же мы

отличаемся от базарных шулеров, которые карточными фоку¬

сами выуживают деньги у доверчивых простаков?
Какие горы яиц приносили богобоязненные женщины в

семинарский костел в канун Юрьева дня! Еще долго после

праздников мы — двести семинаристов! — уплетали яичницы

во славу святого Георгия... А денежные пожертвования верую¬

щих, а плата за мессы, отслуженные в Юрьев день?
Какой стыд!..
Некоторые ксендзы, наверно, сами не знают правды о свя¬

том Георгии; ведь долгое время и я был в неведении! А те,

кто знают, видно, придерживаются* принципа, выраженного

одним из моих коллег:
—	Эка важность! Нет этого Георгия, так мало ли на небе

других, неизвестных нам Георгиев и безымянных святых! Они

там как-нибудь разберутся в наших молитвах, поделятся...
Но разве только святой Георгий— вымышленная личность?

Историки отрицают существование апостолов, столь торжест¬

венно почитаемых церковью и реликвии которых тоже в пре¬

достаточном количестве хранятся в храмах. Мало того, уче¬

ные уверены, что не было ни девы Марии, ни Христа... Если

раньше я считал такое утверждение необоснованным, то после

правды о святом Георгии потерял доверие даже к звездам пер¬

вой величины христианского неба.
2G4

СОВЕСТЬ СЕМИНАРИСТА
Школьники, как известно, не считают зазорным списывать

друг у друга, подсказывать. Когда дети вырастают и сами

становятся преподавателями, они борются с недобросовест¬

ностью нового поколения учеников, а те в свою очередь обма¬

нывают их. Так и вращается вечный круг.
Мне было интересно проверить, насколько добросовестны

семинаристы: ведь они стремятся к духовному совершенству,

значит, их мораль должна быть гораздо выше морали школя¬

ров. Поэтому, задав одному курсу работу по философии, я

обратился к слушателям:
—	Вы не только студенты, но и семинаристы — будущие

ксендзы. Ваше призвание — исправлять нравы, насаждать

среди людей добродетель. Пишите, не забывая этого обстоя¬

тельства: не пользуйтесь конспектами, не прибегайте к помощи

товарищей. Я полностью доверяю вам. Контролировать вас,

подозревать в обмане считаю оскорбительным и полагаюсь на

вашу совесть.
Я думал, что таким торжественным призывом к совести

я обезоружил даже самых отъявленных лодырей и задуман¬

ный мною эксперимент произведет ошеломляющий эффект.
Пока семинаристы строчили, я, не обращая на них внима¬

ния, читал книгу, предоставляя им полную возможность проя¬

вить свое джентльменство. В аудитории было тихо, только

шелестела бумага и скрипели перья.
Когда-то профессор С. Шалкаускис проделал то же самое

с нами, студентами университета. Полагаясь на нашу созна¬

тельность, он совершенно не контролировал аудиторию.

Помню, я заранее запасся «пособиями», но после того, как

профессор великодушно апеллировал к нашей чести, я писал

добросовестно, не пользуясь ни конспектами, ни учебниками.

Не знаю, как тогда поступили мои коллеги, но уверен, что и

они не обманули доверия профессора.
...Время истекло. Я собрал контрольные, заранее радуясь

высоким нравственным достоинствам, украшающим юных ле¬

витов.
Результаты эксперимента были действительно ошеломляю¬

щими: все, за исключением нескольких способных и прилеж¬

ных питомцев, списали свои работы.
Переживал ли я из-за этого? Ничуть! Напротив — даже

остался доволен итогом опыта. По правде говоря, я испыты¬

вал не семинаристов, а религию. Мне нужно было проверить,
265

насколько она способствует нравственному очищению чело¬

века.
Семинаристы часто молятся, предаются благочестивым

размышлениям, испытывают совесть, исповедуются, причаща¬

ются, постоянно контролируют свои поступки. Духовные

упражнения так не вяжутся с лицемерием, неприглядными

поступками, обманом своего наставника! Больше того, со¬

гласно учению церкви, все эти мероприятия суть каналы, по

которым бог сообщает человеку силу для одоления пороков,

слабостей, укрепления в добродетели.
И вот я наглядно убедился, чего стоят духовные упражне¬

ния и обильные милости бога. Они не придают человеку даже

столько силы, сколько требуется для того, чтобы добросо¬

вестно написать одну контрольную работу. Что уж говорить

о более важных случаях, когда этим людям придется подверг¬

нуться значительно более сложным испытаниям нравствен¬

ности?
А конечный вывод: так называемое сверхъестественное

начало в религии — мыльный пузырь! Ничего неземного в

ней нет, и божья благодать, о которой так много кричит духо¬

венство,— пустой вымысел.
Если бы в самом деле существовала потусторонняя сила,

если бы бог через причастие, молитву приобщал людей к бла¬

годати, оказывал им помощь в достижении цели жизни,

ксендзы непременно отличались бы от мирян особыми добро¬

детелями, особенно высокими моральными качествами. Духов¬

ное призвание и таинство священства непременно должны

были бы возвысить их над простыми людьми. Между тем на

деле священники ничем не отличаются от мирян: они подвер¬

жены всем человеческим слабостям и не более других устой¬

чивы перед искушением. Если среди ксендзов и попадаются

отдельные высоконравственные индивидуумы, то что в этом

особенного? Такие личности встречаются и среди мирян. Доб¬

родетельность— результат влияния окружающей среды, вос¬

питания и самовоспитания.
Наблюдая за ксендзами в повседневном быту, не скажешь,

что они отличаются от прочих людей. Правда, священник вы¬

деляется походкой, чертами лица или манерами, характер¬

ными для духовной особы. Но это не печать божественной

благодати, это следствие навыков и привычек: ксендз еже¬

дневно носит сутану; выполняя религиозные обряды, отправляя

требы, он привыкает к определенным жестам, движениям, со¬

ответствующему выражению лица. Ничего необыкновенного,
266

ничего неземного тут нет. Индийские факиры усилием воли и

физическими упражнениями достигают куда более порази¬

тельных результатов, чем христианские священники обеднями,

причастиями, исповедями, молитвами. Даже цирковые артисты

упорным трудом добиваются таких достижений, которые с

куда большим основанием можно называть сверхъестествен¬

ными, нежели ксендзовские добродетели.
ПЕРСПЕКТИВЫ...
Кончилась война, но у духовенства еще долго не угасала

надежда, что американцы вскоре «заставят русских покинуть

Литву». Как адвентисты, нетерпеливо ожидающие второго

пришествия Христа, устанавливают все новые даты его явле¬

ния, так и буржуазные националисты называли «точные»

сроки «изгнания Советов». Особый успех эти незадачливые

пророки имели, конечно, у священников, большинство кото¬

рых мечтало о старых добрых порядках.
Однажды зимой привязался ко мне некий настоятель, док¬

тор теологических наук, имевший влияние в Каунасском

архиепископстве, с просьбой провести предпасхальные рекол¬

лекции со школьниками.
Мои убеждения к тому времени уже настолько изменились,

что у меня не было никакой охоты руководить духовными

упражнениями. Я все отказывался от этой чести. Стараясь

уговорить меня, настоятель подыскивал наиболее убедитель¬

ные мотивы. Прежде всего он ухватился за самый серьезный,

по его мнению, аргумент и завел речь о прошлом:
—	Насколько мне известно, вы любите молодежь. Вам

нравится работа капеллана... Когда будет наведен порядок,

из-за границы вернутся профессора духовной семинарии, при¬

дется уступить им место. Тогда, несомненно, вы снова захо¬

тите стать капелланом. Не так ли?
—	Улита едет, когда-то будет...
—	Нет, любезный отец, в жизни нужна перспектива, ны¬

нешнее положение не вечно. Русские, по слухам, уже сидят на

чемоданах.. Жизнь придет в норму. А тогда я смогу вам быть

полезным. Словечко, замолвленное епископу, кое-что да зна¬

чит!
Было противно слушать его.
Узнав, что мне нужны книги по рациональной психологии,

настоятель обрадовался:
267

—	У меня есть чудесное пособие, могу одолжить, но с

условием — проведите реколлекции с учащимися...
—	Кто же покупает кота в мешке, ксендз-доктор! Нужно

сначала взглянуть на это пособие.
—	Нечего смотреть — отличная книга, вышла перед самой

войной. Купил на днях у одного книголюба. Целых три сотни

выложил!
Я настаивал, и он повел меня к себе.
—	Я хлама не держу,— хвалился доктор, доставая с полки

том, импонирующий своим объемом.— Пожалуйста! Одолжу,

но с упомянутым условием!
Бросив взгляд на хваленую книгу, я сказал:
—	Очень жаль, ксендз-доктор, но я физиологией не инте¬

ресуюсь: мне нужны произведения по рациональной психо¬

логии.
—	А это что? Ведь это же и есть психология!
—	Это, насколько я понимаю, «Physiologie», а не «Psycho¬

logie»...
Только тут доктор богословия убедился, что купил совер¬

шенно не то, что нужно.
Спустя некоторое время, перед самой пасхой, настоятель

еще раз обратился ко мне:
—	Так как, любезный отец, проведете реколлекцию?
—	Нет.
—	Тогда пеняйте на себя. Не бывать вам капелланом. Уж

я позабочусь об этом, когда времена изменятся.
—	Для начала вам придется, ксендз-доктор, позаботиться,

чтобы времена изменились...— не удержался я от шпильки.
«ТАК С НАМИ ЕЩЕ НИКТО НЕ ГОВОРИЛ...»
По мере того как менялись мои воззрения, я все чаще

старался помочь семинаристам разобраться в сущности рели¬

гии. В первую очередь я попытался обратить их внимание на

явные нелепости в священном писании.
Например, в размышлении о приходе трех волхвов в Виф¬

леем я выделил то место священного писания, где говорится:

«И се звезда, которую видели они на востоке, шла перед ними,

как наконец пришла и остановилась над местом, где был мла¬

денец». К этому я присовокупил слова архиепископа И. Скви-

рецкаса, так комментирующего евангельский текст: «Звезда

явилась раньше волхвов и ждала их, остановившись над до¬

мами».
268

Кажется, ясно — тут плетется явная небылица: звезда

спускается с неба, движется, останавливается, ждет волхвов,

словно живое разумное существо. Две тысячи лет назад та¬

кие сказки, может, были убедительны, но в наши дни, когда

каждому ребенку известно, что звезды в миллионы раз больше

Земли, что они неуклонно движутся по своим орбитам, про¬

сто невозможно верить в чушь, которую евангелие выдает за

истину...
Чтобы заострить внимание семинаристов на абсурдности

подобного утверждения, я, будто бы разъясняя текст, за¬

явил:— Это было необыкновенное чудо, потому что стоявшую

над самыми крышами звезду видели только волхвы. И никто

больше ее не заметил: ни царь Ирод, ни его посланцы, ни жи¬

тели Вифлеема...
При этих словах я внимательно следил за лицами семи¬

наристов: не мелькнет ли хоть одна улыбка? Увы! Мои уси¬

лия не дали ожидаемого эффекта: лентяи спали, а прилеж¬

ные семинаристы усердно скрипели перьями, накапливая

материал для будущих проповедей.
В Евангелии от Иоанна сообщается, что Христос обра¬

тился однажды к всевышнему со словами: «Отче! прославь

имя твое. Тогда пришел с неба глас: и прославил и еще

прославлю. Народ, стоявший и слышавший то, говорил:

это гром». Процитировав текст, я привел семинаристам и

другие места священного писания, рассказывающие о явле¬

нии бога-отца людям. Во всех этих случаях гремел гром и

сверкала молния. Самым интересным в этом отношении яв¬

ляется свидетельство Библии о том, как господь провозгласил

десять заповедей.
Моисей приводит израильский народ, насчитывавший при¬

мерно три миллиона человек (!) к горе Синай, которую оку¬

тывает густое облако. Моисей запрещает толпе прибли¬

жаться к горе. На вершину он взбирается один и без сви¬

детелей, с глазу на глаз, беседует с богом. Тем временем

народ лишь слышит гром и видит молнии. Потом «сошел

Моисей к народу и пересказал ему» все слова и заповеди все¬

вышнего.
Кажется, достаточно хоть чуть-чуть пошевелить мозгами,

чтобы понять: в тексте Библии отражены древние верования

людей, полагавших, будто гром — божий глас с неба. Свя¬

щенники, жрецы, колдуны, пророки в течение тысячи лет

использовали этот предрассудок для того, чтобы выдать за

божью волю свои собственные установления, так сказать.
269

перевести язык небес на общепонятный: «Вы слышали гром?

Это говорил сам бог, и вот что он вам повелел...»
Я старался, насколько возможно, раскрыть семинаристам

наивность многих мест Библии, подчеркнуть все благоглупо¬

сти; при каждом удобном случае я указывал на опасности ду¬

ховного призвания, говорил о скверне, заразившей ксендзов,—

пристрастии к картам, скаредности, забвении простого чело¬

века, нарушениях целибата и т. д.
Самой удобной возможностью для достижения своей цели

я считал реколлекции, когда семинаристы сосредоточенны,

созерцательно настроены; особенно реколлекции перед по¬

священиями.
Однажды я избрал для беседы такую тему: «Что важнее

для священника: ум или воля?». Вот ее краткая разра¬

ботка.
Ксендз не первооткрыватель, а исполнитель. Церковь дает

ему готовые догмы, которые он должен проповедовать, ничего

не добавляя и не отнимая; церковь предоставляет священ¬

нику готовые принципы христианской морали, которые он обя¬

зан провозглашать и неукоснительно соблюдать. Церковь

установила обряды и официальные тексты молитв и богослу¬

жений, которых ксендз должен скрупулезно придерживаться.

Чтобы добросовестно исполнять свои обязанности, ему следует

обладать твердой волей, но отказаться от оригинальности.

Самостоятельность здесь не нужна и даже пагубна, ибо она

таит в себе возможность отклонения от церковной линии,

опасность впасть в ересь. Ксендзу незачем искать новые пути,

церковь проложила для него дорогу, по которой он обязан

двигаться, не сворачивая в сторону. Свернуть с проторенного

пути, выйти из колеи — означает для священника катастрофу!

Ксендз должен отказаться от собственного мнения в вопросах

веры и нравственности. Его дело — провозглашать раз и на¬

всегда установленные истины, причем истины, которые вы¬

ражают исключительное мнение римской апостолической

церкви. Поэтому ксендза можно смело назвать человеком без

собственного мнения.
Кто обладает живым, критическим умом, тот не годится

в священники. У него может сложиться собственное мнение

по вопросам, на которые церковь уже давно сформулировала

ответы. Такой человек должен избрать деятельность в обла¬

сти науки, а не религии.
Ксендз провозглашает не научные знания, а догматы

веры, и ему не нужен аналитический ум, зато ему чрезвычайно
270

необходима сильная воля, чтобы фанатично придерживаться

в своей деятельности линии церкви.
После этой беседы один семинарист подошел ко мне и с

улыбкой сказал:
—	С нами еще никто так не говорил!..
—	Боюсь, никто больше и не будет так говорить,— отве¬

тил я.
На реколлекции, предшествующей рукоположению в ипо¬

диаконы, я заявил юношам, готовящимся дать обет без¬

брачия:
—	Абсолютное большинство ксендзов так или иначе нару¬

шает целибат. Не думайте, будто вы будете исключением.

Большинство из вас со временем преступит канон. Говорю:

большинство, но возможно — все! Не верите? Тем хуже для

вас. Убедитесь, когда заговорит ваша собственная природа,

но тогда будет уже слишком поздно...
Далее я открыл семинаристам истинные мотивы, которыми

руководствовалась церковь, вводя целибат: холостые католи¬

ческие священники могут больше сделать для блага церкви,

чем обремененные семьями служители других религий; цели¬

бат объединяет и замыкает ксендзов в своеобразную холо¬

стяцкую касту и тем самым возвышает их в глазах верующих,

окружая ореолом неземной святости; целибат приносит церкви

и материальную выгоду, так как после смерти ксендза иму¬

щество его полностью или частично переходит в собственность

церкви и религиозных учреждений.
Семинаристы очень внимательно, некоторые даже взвол¬

нованно слушали меня, но помогли ли им мои слова уразу¬

меть подлинный смысл священства и религии, принесли ли им

какую-нибудь пользу, трудно сказать. Возможно, кое-кого я

заставил задуматься, но вряд ли мои речи содействовали

тому, чтобы хоть один юноша оставил семинарию. Общий дух

альмы воздействует на воспитанников гораздо сильнее, чем

несколько случайно услышанных необычных мыслей, тем бо¬

лее что и эти мысли я безопасности ради облекал в соответ¬

ствующую форму, дабы не привлечь внимания коллег и на¬

чальства.
Вскоре после моего отречения меня посетил один юноша,

недавно рукоположенный в ксендзы. На вопрос, не замечали

ли семинаристы что-нибудь подозрительное в духовных

упражнениях, которые я проводил, он ответил:
—	В ваших размышлениях, беседах и проповедях недоста¬

вало божественного момента. Вы меньше всего говорили о
271

благодати, ко всему подходили с рациональной оценкой. Но

так как вы проводили упражнения довольно интересно, ваши

слова нас не очень возмущали...
Вот как! Значит, семинаристов «не очень возмущали» мои

попытки помочь им найти правду...
РЕЛИГИОЗНАЯ ОПТИКА
—	Вообразите, что вам пришлось столкнуться с дарвини¬

стом, который проповедует теорию естественного постепенного

развития человека из низших существ без божьей помощи,—

обратился я однажды к некоему лиценциату теологических

наук.— Как вы докажете ему, что господь сразу создал чело¬

века в его настоящем виде до появления всей прочей жизни

на Земле, как свидетельствует священное писание во второй

главе Начал.
Богослов, немного подумав, ответил:
—	Сказать по-чести, материалиста в этом не убедишь.

Главным и единственным доказательством этой, как и всех

других догм веры, является Библия. Однако для неверую¬

щего священное писание не имеет божественного авторитета,

и он не принимает во внимание доводы, которые для людей

религиозных являются наиболее вескими.
—	Так для чего же существует богословие?
—	Богословие помогает верующему привести свои мысли

в соответствие с догматами веры, иначе говоря, одолеть со¬

мнения, которые неизбежно появляются у каждого чело¬

века.
—	Значит, теология нужна и полезна только верующему,

а безбожнику она ничем не поможет?
—	И да и нет.
—	Как прикажете это понимать?
—	Нелегко провести четкую границу между верой и

неверием, между людьми набожными и безбожниками.

Трудно найти верующего, у которого не было бы ни малейших

сомнений, но так же трудно найти материалиста, которому

все было бы предельно ясно, у которого, так сказать, не было

бы сомнений в материалистической вере. В силу этих неясно¬

стей и образуется благодатная почва для теологии: равно как

верующему богословие помогает одолеть или заглушить сом¬

нения в вере, так помогает оно умножить и увеличить сом¬

нения безбожника, внушить ему мысль, будто за гранью ма¬
272

териалистического мировоззрения, среди непостигнутых тайн,

скрывается трансцендентное существо — бог.
—	Например?
—	К примеру, проблема жизни. Невзирая на триумф со¬

временной эволюционной теории, наука еще не раскрыла до

конца самые сокровенные тайны жизни; они еще остаются за¬

гадкой для человека. И пока ученые не создадут лаборатор¬

ным путем живое существо из неорганической материи, в ру¬

ках теологии будет крупный козырь: творец жизни — бог. Та¬

ким образом, богословие оказывает влияние не только на

верующего, но и в некотором смысле на человека, придержи¬

вающегося материалистического мировоззрения.
Ну, а если наука откроет тайну возникновения жизни и

сможет искусственно создать живое существо из неорганиче¬

ской материи, останется ли тогда в сознании человека место

для веры в бога?
Да, останется, ибо человек сможет сказать: «Жизнь воз¬

никла и развилась из неживой материи в соответствии с

божьей волей по установленным им законам».
Этот разговор помог мне понять, что религия паразити¬

рует на нерешенных проблемах науки. Когда же ученые нахо¬

дят объяснение того, что ранее было непонятно, религия не

сдается на милость победителя, она отступает на следующий

рубеж, пытаясь закрепиться в очередной не изученной наукой

области.
Некоторые интеллигенты, воспитанные в религиозном духе,

с малых лет впитавшие веру отцов, даже получив высшее об¬

разование, остаются верны религии потому, что с расширением

их знаний вера в бога находит почву в тех уголках их созна¬

ния, которые еще не озарены светом науки.
В конечном же счете мировоззрение таких людей опреде¬

ляется не проблемами, требующими научного решения, а ины¬

ми, ничего общего с наукой не имеющими мотивами. Чтобы

утвердиться в научно-материалистическом мировоззрении, нет

никакой необходимости знать и понимать абсолютно все, для

этого достаточно усвоить основные, ключевые положения.

Сделать же это некоторым людям мешают воспитание, связи

с определенными лицами, давние привычки, традиции, некри¬

тически воспринятая вера в истинность религиозного миро¬

воззрения, предубеждение против иной идеологии и множе¬

ство других обстоятельств.
Чем больше человек постигает и подчиняет себе природу,

тем меньше в его сознании площадь опоры для религии.
273

Развитие науки, практическая деятельность еще больше упро¬

чивают материалистическое мировоззрение, и человек, оконча¬

тельно убедившись в ложности религиозно-идеалистических

взглядов, в конце концов откажется от них.
Опираясь на мнимую способность религии давать ответы

на еще не решенные наукой вопросы, богословы утверждают,

будто вера стоит выше науки. По их образному сравнению,

наука — это невооруженный глаз, а религия — подзорная

труба, которая якобы дает возможность видеть то, чего без

нее не увидишь.
Набожному человеку такое сравнение, конечно, понра¬

вится. Оно льстит его самолюбию: «Хоть я и не шибко гра¬

мотный, зато верующий и смыслю побольше всякого уче¬

ного!..».
Что ж, сравнение можно принять. Только не надо

забывать, что у подзорной трубы два конца. Смотришь

с одного конца — она приближает и делает ясно видимыми

плохо различимые невооруженным глазом предметы, а

посмотришь с другого — изображение удаляется, умень¬

шается.
Вот через такую, перевернутую подзорную трубу религия

и показывает мир — действительность становится едва замет¬

ной, сходит на нет.
ЧТО ДЕЛАТЬ?
В Каунасе мне довелось разговориться по душам с не¬

сколькими священниками, которые тяготились своим саном.

Один из них — назовем его ксендзом Пятрасом — признался,

что не исповедуется и не читает бревиария. Значит, он гото¬

вый кандидат в отступники.
—	Чего же ты ждешь? — спросил я.
—	Подходящего случая. Вот придут американцы, и тогда

будет самый удобный момент: внимание общественности бу¬

дет отвлечено крупными политическими событиями и мой раз¬

рыв с церковью не вызовет обычного скандала. Кроме того,

появится много вакантных мест в учреждениях, можно будет

легко подыскать хорошую службу и приличную квартиру в

любом городе: в Каунасе, Вильнюсе — словом, где захо¬

чется.
—	По-моему, ждать не стоит.
—	Ну, кажется, теперь уже недолго.
274

—	А что ты станешь делать, если подходящий момент не

наступит еще лет пять?
Ксендз Пятрас, немного озадаченный моим вопросом, при¬

знался, что не думал об этом. Он уверен в скором и благо¬

приятном для него исходе войны.
Я сделал вывод, что мой собеседник еще далек от оконча¬

тельного решения отречься от сана. Это был человек совсем

другого склада, чем я. Он любил компании, охотно гостил у

приятелей и знакомых и принимал их у себя, волочился за

представительницами прекрасного пола. У Пятраса были не¬

плохие' источники доходов, и он не видел нужды «пускаться

в авантюру».
Примерно так же рассуждал и другой ксендз, назовем его

Повиласом.
—	Надо ждать,— говорил он.— Теперь такие времена —

не знаешь, что тебя ждет завтра... Впрочем, хуже не будет,

а лучше может быть. Слагать сан сейчас самое неподходящее

время: не делаться же «красным»! А не станешь «красным»,

как жить? Не получишь ни приличной работы, ни сносного

жилья...
—	Разве так уж страшно стать «красным»?
—	Об этом и речи быть не может. Тогда братья-ксендзы

назовут тебя отступником, предателем, выродком. Нельзя за¬

бывать, с кем жить придется. А наше окружение тебе хорошо

известно.
—	Ну и что же! Ведь они в любом случае осудят отступ¬

ника.
—	Осуждение осуждению рознь. Отрекись, но сиди смирно,

не выступай против веры — и никто тебя не осудит, никто не

обозлится на тебя. «Не он первый, не он последний»,— ска¬

жут о таком человеке и вскоре забудут о нем. Но попробуй

написать антирелигиозную статью или прочитать лекцию —

узнаешь тогда, почем фунт лиха! Ты же сам видишь, некото¬

рые верующие ставят знак равенства между религией и

литовской нацией. Для них, кто католик, тот и литовец-

патриот *.
—	Но сложить сан и молчать, поджав хвост, тем бо¬

лее недостойно. Будешь чувствовать себя нашкодившим ко¬

том...
—	Знаешь, Ионас, принципы — дело хорошее, но только в

теории. В жизни на них далеко не уедешь.
1 Так титуловали себя буржуазные националисты.
275

—	Надо быть хотя бы последовательным! Если мое

мировоззрение радикально изменится, я, ни на что невзи¬

рая, оставлю священство и не буду скрывать свои новые

взгляды. Мне обидно видеть бездну зла в церкви и рели¬

гии, но священнику невозможно публично осудить его. А по¬

рвав с церковью, я получу наконец возможность выска¬

заться.
—	Так мы смотрели на жизнь, когда были гимназистами.

Слава богу, мы уже не дети,— не без иронии ответил ксендз

Повилас. А потом добавил: — К тому же, уважаемый, знай —

бывшему ксендзу не так-то легко угодить новым друзьям.

Уж как Каулакис старался примазаться к «красным» —

и что же? Расчехвостили в газетах, а потом освободили от

обязанностей учителя. Что ему теперь делать? В дворники

идти...
—	Каулакис, кажется, протаскивал на уроках буржуазно¬

националистические идеи...
—	В этом его обвинили, а как там было на самом деле —

не поймешь. Скорее всего, не понравилась кому-нибудь его

физиономия — и все. Не только враги, но и «друзья» не спус¬

кают глаз с бывшего ксендза... Не думай, будто все до единого

«товарищи» встретят тебя с распростертыми объятиями,—

найдется немало таких, которые посчитают тебя карьеристом,

переметной сумой или, по меньшей мере, подозрительной лич¬

ностью. Словом, любителей копаться в грязи всегда хватает,

а, хочешь не хочешь, запачкаешься ты, братец, обязательно.

Или сам сядешь в лужу, или другие обольют тебя грязью с

ног до головы...
—	Значит, вывод один,— улыбнулся я,— в настоящий мо¬

мент отрекаться не стоит?
—	Честное слово, не стоит!
—	Что же делать?
—	Ешь пирог с грибами и держи язык за зубами. Не суйся

в политику, не водись с разными «патриотами», храни бог, не

связывайся с «лесовиками»1. Служи себе мессы, исповедуй ба¬

бенок, трогай сердца прочувствованными проповедями. А коль

ты духовник семинаристов, знай тверди им о вечном цело¬

мудрии — и будешь себе жить-поживать в спокойствии и до¬

вольстве, как у Христа за пазухой, при любой власти, даже

советской. А, даст бог, времена изменятся, тогда посмотрим.
1	Члены буржуазно-националистических банд террористов.
276

Важно не горячиться. «Festina lente»1,— говаривали римляне,

а у русских в ходу пословица «Поспешность нужна только

при ловле блох!».
И Пятрас, и Повилас, как многие другие ксендзы, говорили

о советской власти с усмешкой. Если раньше и я относился

к ней неодобрительно, то за последнее время мои взгляды на¬

чали изменяться. Мне пришлась по душе активность и энергия

партийных и беспартийных советских работников, их обшир¬

ные замыслы переустройства жизни. Деловой размах и энту¬

зиазм свидетельствовали о том, что это люди, воодушевлен¬

ные большой общественной целью, ради которой они готовы

на любые жертвы. За это их можно только уважать. Стремле¬

ние к большой цели увлекало даже такого «постороннего» че¬

ловека, каким был я, заставляло интересоваться творцами

новой жизни, их идеологией, внимательнее присматриваться

к явлениям окружающей действительности.
Так постепенно рассеивались моя прежняя враждебность

к советской власти и недоверие к Коммунистической партии,
КАУНАССКОЕ ДУХОВЕНСТВО
Перебравшись в Каунас, я надеялся почерпнуть у про¬

фессоров семинарии твердость религиозных убеждений, найти

среди здешних ксендзов чистые души, отличающиеся высо¬

кими моральными качествами,— словом, найти священников,

которые импонировали бы мне своей личностью, как некогда

Балтрунас.
Увы, я не обнаружил среди каунасского духовенства че¬

ловека, достойного восхищения.
Ректоры семинарии менялись чуть не ежегодно. Какое-то

время ректорствовал ксендз, исполнявший в бытность мою

семинаристом обязанности префекта. В то время я восхищался

им, как и большинством воспитателей, к которым относился,

по правде говоря, весьма нетребовательно, приписывая им

качества, которыми они не обладали или, вернее, не стреми¬

лись обладать. По-жемайтийски2 упрямый префект казался

мне человеком, безраздельно преданным делу церкви, настоя¬

щим аскетом. Правда, я немного разочаровался, когда узнал,

что он курит.
1	«Поспешай медленно» (лат.).
2	Жемайтия — один из этнографических районов Литвы.
277

Но за все четыре года учебы я ни разу не видел его с

папиросой — так умело скрывал он свою слабость! Когда

приятели сообщили мне об этом, я подумал, не клевещут ли

они на нелюбимого префекта. Но потом убедился в их пра¬

воте, и мне стало грустно... Грустно не оттого, что префект ку¬

рит, а потому, что он скрывает свою привычку от нас, укра¬

шает себя несуществующими добродетелями. Ведь стремление

казаться лучше, чем ты есть,— это лицемерие! По-моему,

меньшее зло — курить, нежели лицемерить, скрывая свою

слабость.
Став ректором семинарии, он, конечно, перестал таить от

коллег свои привычки. Теперь я увидел его таким, каким

он был на самом деле: милым, добрым человеком, обладаю¬

щим чувством юмора, но в нравственном отношении ничуть

не возвышающимся над средним уровнем. Я узнал и о другой

его слабости, пожалуй, даже не слабости, а пороке — хрони¬

ческом алкоголизме. Из-за этого он был вынужден вскоре

оставить высокий пост.
Однажды произошел такой курьезный случай. Ректор жил

далеко от семинарии и часто не являлся в трапезную к обеду

и ужину. Питался он дома, а служебные дела нередко вершил

письменно: курьер чуть не ежедневно вручал вице-ректору

записки с предписаниями начальства.
Однажды, получив очередное послание, вице-ректор рас¬

хохотался и пожал плечами:
—	Ничего не понимаю! Объясните, досточтимые, что ему

угодно от меня?
Он подал нам письмо, в котором содержалось следующее:
«Душенька!
Не сердитесь, что вчера не зашел,— очень болела голова.

Как только почувствую себя в соответствующей форме, тот¬

час верну вам долг, только смотрите, чтобы и вы отдали мне

свой...
Цел..!
Жемайтис».
—	А что тут непонятного? — сказал я.— Он перепутал

адреса: тебе отправил записку к «душеньке», а «душеньке» —

ту, что предназначалась тебе.
Наш разговор прервал запыхавшийся курьер. Он вручил

вице-ректору другое послание и забрал то, что попало в наши

руки по ошибке...
Ничем не выделялись и мои коллеги-профессора. Было не¬

сколько узких знатоков своего предмета, которые только и
278

мечтали, как бы побыстрее отслужить мессу, прочитать лек¬

цию и запереться среди книг в своей комнате.
Большинство были люди как люди: не чурались общества,

поигрывали в преферанс, а то и в простенькую «тысячу», не

отказывались от рюмки, любили отпускать двусмысленные

шуточки и говорить галантные комплименты дамам.
Был, правда, один профессор, человек очень острого ума,

незаурядный богослов, довольно обходительный с коллегами,

но редкий фанатик, придерживавшийся крайне строгих взгля¬

дов на мораль. За это его следовало бы уважать, но на меня

производили отталкивающее впечатление его грубые, цинич¬

ные выражения, которых он не стеснялся, едва заходила речь

о нарушении целибата. Особенно часто употреблял он в таких

случаях выражения:
—	Это не ксендз, а самец!
—	В нем уже проснулся самец!
—	Этому самцу, видно, понадобилась самка! —так харак¬

теризовал он ксендзов курии и семинаристов...
Встречался я и со священниками каунасских приходов,

преимущественно моими бывшими однокашниками, которые

к тому времени стали настоятелями или ректорами костелов.

С одним из них, ксендзом Юозасом, я сошелся довольно

близко. Нередко заглядывал к нему домой, где обычно уже

сидели несколько каунасских священников или parochus ru-

ralis 1, приехавший из провинции по делам и завернувший про¬

ведать старого знакомого.
В те времена ксендзы почти не носили сутаны, и было

странно видеть этих молодых, элегантно одетых, отпускающих

сальности мужчин, в которых не было ничего от духовных

особ — ни в речах, ни в поступках, ни в одежде.
Однажды Юозас затащил меня к себе, чтобы научить иг¬

рать в бридж. Вскоре стали собираться остальные завсегда¬

таи этого дома. Каждый давал о себе знать условным звон¬

ком: один короткий, два длинных — ксендз Костас; один длин¬

ный, два коротких — ксендз Альгис; короткий, длинный, ко¬

роткий— доктор и т. д.
Пришло человек шесть — восемь, среди них и наш бывший

соученик Винцас, недавно отрекшийся от сана. За него тот¬

час взялся несдержанный на язык ксендз Матас, разбитной, о

насмешливыми, нахальными глазами:
1 Сельский пастырь (лат.}.
27?

—	Напрасно ты стал отступником, Винцас, все равно без

нашей компании тебе не обойтись... А может, уже одумался?

Тут у нас начальник канцелярии курии, пропоем псалом «Mi¬

serere», изгоним из тебя диавола, прочитаешь «Professionem

fidei»— и по-прежнему будешь sacerdos in aeternum Ч
—	И рада бы душа в рай, да грехи не пускают... Куда ему

супругу девать? — заметил ксендз Альгис.
—	А в монастырь! Выберем ей красивое имя, скажем се¬

стра Innocenta или сестра Immaculata 2...
—	Оставьте в покое мою жену, лучше приглядывайте за

своими дульцинеями! — отрезал Винцас.
—	Смех смехом, но ты, Винцас, все-таки бесчестный че¬

ловек: нарушил клятву, данную церкви! Не понимаю твоей

жены: ведь ты будешь изменять ей направо и налево! Кто

нарушил верность церкви, тот обманет и супругу,— изощрялся

ксендз Матас.— А мы боремся за прочную, нерушимую

семью.
—	Знаем мы, как вы боретесь...— хмыкнул Винцас.
—	Кто без греха?.. «Homines sumus»3...— признался

ксендз Матас.
—	Бог и тот заимел сына, что уж говорить о нас, его ни¬

чтожных слугах...— поддержал ксендз Юозас.
—	...у которых даже не сын, а всего-навсего дочурка...—

вставил ксендз Костас, подмигивая Юозасу, у которого, как

все знали, подрастала в Каунасе дочь.
Поиграв несколько часов в карты, ксендз Матас заявил

хозяину:
—	Что-то в глотке пересохло, пока мы тут мусолили кар¬

ты. Угости-ка нас, если не по-жемайтийски, так, на худой ко¬

нец, по-дзукийски 4.
—	Чем же отличается одно угощение от другого?
—	Какой-то путешественник так говорил о литовском го¬

степриимстве: жемайтиец навалит на стол всевозможные

божьи дары — сало, ветчину, масло, сыры, яйца — и буркнет

гостю: «Жри, коль хошь!». Дзукиец, бедолага, расстарается

на жиденькую гречневую кашу, заварит чай чебрецом и, лю¬

бовно обняв пришельца, приговаривает: «Ешь, дорогой го¬
1	«Помилуй», «Символ веры», священник вовек (лат.).
2	Непорочная, незапятнанная (лат.).
3	«Мы — люди» (лат.).
4	Дзукия и упоминаемая далее Сувалькия — этнографические районы

Литвы.
280

стюшка, кушай, не обижай! Ешь, пей вволю — не стесняйся!».

А сувалькиец тот и на стол ничего не подаст, и упрашивать

не станет...
—	Тогда уж лучше по-сувалькийски,— решил хозяин.—

Угощу-ка я вас божественным напитком: кофе из обжарен¬

ного гороха — превосходное лекарство от запора; оберегает

также от нечистых мыслей. Словом, «potus sacerdotalis» *.
—	Мы, доктор, сядем рядышком,— обнял ксендз Матас

нашего бывшего приятеля, ушедшего с шестого курса семи¬

нарии, перед самым посвящением в иподиаконы.— Ведь мы

коллеги: ты исцеляешь тело, я — душу. Знай, возлюбленный

брат мой, я — твой верный друг: то, что ты напортачишь, я

прикрою землей.
Кофе, разумеется, был отличным. Ему вполне соответст¬

вовало и содержимое графина. Матас, выпив, поцеловал до¬

нышко рюмки:
—	Восхитительно! Cantica Canticorum2. Как ты, Юозас,

достаешь такой нектар?
—	По милости ксендза-прокуратора. Он не только цер¬

ковным вином торгует...
Опустошили два-три графина; как из рога изобилия посы¬

пались скабрезные анекдоты, скоромные шуточки — словом,

началась «духовная» беседа. Первую скрипку играл, ко¬

нечно, Матас.
—	Жаль, что Распутин был православный: его непременно

следовало бы провозгласить католическим святым и небес¬

ным покровителем священников! Ведь он преподал нам отлич¬

ный урок, как достичь царства небесного,— практически при¬

держивался слов Христа: «Если не покаетесь, все также по¬

гибнете!». Не согрешишь — не покаешься, а не покаешься —

не спасешься. Значит, без греха нет спасения.
—	Грех греху рознь!..
—	Все дороги ведут в Рим, а все грехи — в рай. Распутин

и тут нам пример; он, мерзавец, видно, назубок знал священ¬

ное писание, не забывал, что грех пришел в мир через жен¬

щину. Значит, через женщину пришло к людям и спасение.

Не согреши Ева — прозябали бы мы сейчас в райском саду,

как учит святое богословие. А теперь благодаря прамаме

у нас есть возможность попасть на небо, где душу ждут
1	«Священнический напиток» (лат).
2	Песнь Песней (лат.).
19 И. Рагаускас	28J

поистине божественные радости. Из всех литургических слов

мне больше всего нравятся те, которые торжественно поются в

страстную субботу: «О felix culpa!» 1. Я их ежегодно повто¬

ряю с величайшим удовольствием.
—	Раз так, выпьем за женщину и грех! — предложил хо¬

зяин.
—	Вот я и говорю,— опрокинув рюмку, продолжал разви¬

вать свою мысль ксендз Матас.— Самая удобная и широкая

дорога на небо ведет через женщин. Поэтому святая мать-

церковь устроила так, чтобы ксендз не связывался с одной,

как, скажем, наш приятель Винцас... Наше призвание — лю¬

бить не одну, а всех!
Тут я не выдержал и посоветовал Матасу лучше последо¬

вать примеру Винцаса.
—	Духовный наставник, что я слышу?!—вытаращил он

свои покрасневшие глаза.— Неужто ты и семинаристов учишь

не уважать священство?! Нет, ксендз Ионас, я не дурак, чтобы

отказаться от такой доходной профессии... К тому же пред--

почитаю иметь дело с любой приглянувшейся мне вертихвост¬

кой, чем еженощно спать с одной и той же!
...Раньше я не мог спокойно наблюдать такое поношение

священства и религии, переживал, страдал, возмущался. Но

теперь я даже не морщился, только чувствовал, как крепнет

моя решимость навсегда распрощаться с «честной братией».
ЛЮБИТЕЛЬ ПРИРОДЫ
По мере того как во мне увеличивалось неудовлетворение

религией и церковью, возрастал и мой интерес к жизни

советского общества, этого нового для меня мира. Я стал за¬

мечать в советской действительности все больше положитель¬

ных сторон, которых раньше не видел, все сильнее станови¬

лось желание самому включиться в созидательный труд на¬

рода.
Семинарские дела тем временем разворачивались в же¬

лательном для меня направлении: отпала надобность в двух

духовниках, и я занялся исключительно преподавательской

работой.
Функции духовных наставников снова перешли в руки мо¬

нахов. Когда умер Дамбраускас, был назначен другой иезу¬
1 «О благословенный грех!» (лат.)
282

ит — И. Паукштис, тот самый Паукштис, который показал

свое истинное лицо еще в годы буржуазного владычества.

В 1937 году, организовав паломничество в Шилуву, он уса¬

дил на один грузовик слишком много богомольцев. Когда

шофер отказался вести машину, Паукштис выдал ему рас¬

писку в том, что всю ответственность он берет на себя. Неда¬

леко от Вилькии перегруженная машина перевернулась: около

сорока человек было ранено, восемнадцать из них — тяжело,

двое погибли. Шофер предъявил бумажку, полученную от

иезуита; тогда Паукштис в газете «Летувос жинёс» (№ 217)

поместил такое объяснение:
«Никакие расписки частных лиц не освобождают техни¬

ческий персонал грузовика от ответственности за небрежное,

нерадивое исполнение своих профессиональных обязанно¬

стей».
Словом, ксендз повел себя чисто по-иезуитски: обманул

шофера, выдав ему ничего не стоящую расписку, а когда

случилось несчастье, умыл свои святые руки. Вот такому че¬

ловеку и было поручено наставлять семинаристов, формиро¬

вать нравственность будущих ксендзов...
Я наметил программу собственных занятий: ежедневно

одна-две лекции, по субботам — исповедование семинаристов,

по воскресеньям — месса в костеле иезуитов и короткая про¬

поведь. Все остальное время оставалось в моем распоря¬

жении.
Мне становилось все труднее завтракать, обедать и ужи¬

нать вместе со всеми профессорами. Чем больше я симпати¬

зировал рабоче-крестьянской власти, тем отчужденнее чувст¬

вовал себя среди коллег, которые часто высмеивали новые

порядки.
Нередко в трапезную заглядывал кто-нибудь из бывших

деятелей партии христианских демократов, приносивший по¬

литические «новости» — всевозможные слухи и сплетни; на¬

чинались конфиденциальные разговоры, сыпались антисовет¬

ские анекдоты и шуточки.
Легко представить мое положение: чтобы не обратить на

себя внимание коллег, не выделяться на общем фоне, я волей-

неволей должен был участвовать в разговорах, как это ни

было мне противно.
Но вскоре я нашел выход: договорился с деканом факуль¬

тета, чтоб мои лекции шли по расписанию первыми; проведя

занятия, я садился на велосипед и уезжал на весь день куда-

нибудь в лес. Я тогда увлекался Бремом, а окрестности
19*
283

Каунаса, особенно весной, были отличным местом не только

для чтения Брема, но и для наблюдений за пернатыми и насе¬

комыми.
Так я сделался в глазах семинарского начальства люби¬

телем природы. Обо мне сложилось мнение как о замкнутом

человеке; все свыклись с моими экскурсиями и не пеняли мне

на то, что я мало общаюсь с коллегами.
КОНЕЦ
Я еще бывал у исповеди, но с каждым разом все неохот¬

ней; в чем мне было каяться, в чем признаваться? Само мое

представление о грехе изменилось. Я уже не боялся сомне¬

ваться в догмах, читать индексированные книги без разре¬

шения епископа, есть по пятницам скоромное и т. д.
Одновременно менялось и мое отношение к исповеди. Если

я в чем-нибудь провинился перед богом, перед самим собой

или другим человеком — скажем, я ленюсь, бранюсь, лгу,—

это мое личное дело, мое преступление против бога или дру¬

гого человека. Но при чем тут совершенно посторонняя лич¬

ность— священник? Почему я обязан каяться ему? И чем по¬

могут мне несколько сакраментальных слов, которые он про¬

изнесет?
Прошел месяц, другой, пошел и третий со дня моей послед¬

ней исповеди, а я никак не мог заставить себя преклонить

колени перед духовником.
Бревиарий я еще листал, но тоже все чаще спрашивал

себя: кому это нужно? Богу? Если он и существует, то ему

от моего чтения ни холодно, ни жарко. Так, может быть, нам,

священникам, нужен бревиарий?
Я припомнил напутственные слова нашего профессора ли-

тургики:
—	Пока вы читаете бревиарий, вы по духу еще ксендзы.

Но если забросите бревиарий — священству конец!
Профессор говорил чистую правду. Я убедился, что чте¬

ние бревиария — это пульс священства: пока ксендз читает

свой молитвенник, он еще священник в душе, чувствует внут¬

реннюю потребность регулярно выполнять эту обязанность.

Если же ксендз разочаровался в своем священстве, он не ви¬

дит никакого смысла в чтении бревиария. Когда дух священ¬

ства угасает, ксендз начинает меньше церемониться с бревиа-

рием. Наконец наступает момент, когда он перестает читать
284

свой молитвенник. И это верный знак, что призвание опосты¬

лело ему.
Все это я сам перечувствовал и пережил. Усомнившись,

нужны ли молитвы богу, я все же не мог отрицать, что они

нужны ксендзу: ведь это обязанность, возложенная на меня

церковью! Значит, в то время я еще почитал не только бога,

но и церковь, и свое священство. Однако разум постепенно

подтачивал веру, невзирая на все мои старания сохранить и

спасти ее. В церкви я видел все меньше божественного; ре¬

лигия из мира священных догм и таинств все больше превра¬

щалась в мешанину нелепых утверждений, противных науке.

Заодно все отчетливей становилась мысль, что чтение бре-

виария — пустая трата времени.
Когда церковь перестала быть для меня божественным

учреждением Христа на земле, остановился пульс моего свя¬

щенства: я почувствовал себя просто человеком, а не sacerdos

in aeternum.
Точно помню день и час, когда, кончив читать «completo-

rium» 1, я захлопнул бревиарий и к слову «аминь» добавил:
—	Конец! Конец моему священству!..
Был ли это какой-то особенный момент в моей жизни?

Кажется, нет. Ведь четкой грани между священником и миря¬

нином нет и не может быть; процесс разочарования в призва

нии происходит очень медленно, едва заметно, подобно тому

как исподволь занимается заря и ночь сменяется днем.
В тот памятный день прервалось последнее дыхание моего

священства, лопнула внутренняя нить, связывавшая меня с

ним. А процесс изменения моих взглядов шел дальше, пере¬

растая в решимость порвать и внешние связи с церковью.

Хоть это решение является всего лишь практическим следст¬

вием утраты внутренней связи с духовным сословием, выпол¬

нить его обычно значительно труднее, чем понять, что в душе

ты уже не священник.
СМЕРТЬ МАТЕРИ
Я получил от родных телеграмму, которой со страхом ожи¬

дал со дня на день: мать при смерти.
...В изголовье, в цветочных горшках, наполненных зерном,

потрескивая и оплывая, горят две свечи, освещая милое,

ставшее восково-желтым лицо.
1	сДополнение» (лат.) — вечерние молитвы бревиария.
285

В сложенных на груди пожелтевших руках — образок, на

котором изображен пеликан, кормящий птенцов своей

кровью...
Это та самая открытка, которую мне, шестилетнему маль¬

чику, подарил семинарист Балтрунас. В колеблющемся свете

свечей вижу надпись, которую читал впервые тридцать лет

назад, сжимая картинку дрожащими от волнения ручонками:

«И в радости будете почерпать воду из источников спасения.

И скажете в тот день: славьте господа, призывайте имя его;

возвещайте в народах дела его; напоминайте, что велико имя

его».
«Почерпать воду... почерпать...» — живо припомнил я, как

неправильно поставил ударение на первом слоге.
Как давно это было! Сколько событий, переживаний, пере¬

мен встало между тем далеким днем и нынешней ночью.

А открытка все та же... В тех же самых пальцах, которые

взяли ее тогда из моих слабых рук... Тогда я впервые встре¬

тил семинаристов, они очаровали меня, и я впервые попросил

в тот вечер боженьку, чтобы он призвал меня в ксендзы.
И что же, боженька услышал молитвы: я — священник...
Я и сам уже раздал немало святых образков. Кто знает,

сколько детей смотрело на меня со священным трепетом, как

на неземное существо; может быть, многие из них хранят мой

дар в своем молитвеннике; может, не одну из открыток бу¬

дут держать их матери в застывших пальцах.
Гляжу на восковые ладони, на худые пальцы и вспоми¬

наю, как когда-то эти руки похлопывали по моим голым

ножонкам:
— Будут бегать эти ножки,
Будут прыгать по дорожке...
«Мама, а откуда берутся ксендзы?» — слышу я свой собст¬

венный голос.
«А я могу быть ксендзом?..»
«Я очень-очень люблю боженьку, мамочка...»
—	Иисусе, сын Давида, смилуйся над душами! — моно¬

тонно перебирают четки сидящие вокруг стола соседи.
Чувствую, как по моим щекам катятся слезы...
К окровавленной груди пеликана приникли птенчики...
Я смотрю на ее умиротворенное лицо и еще раз — по¬

следний раз! — благодарю за жизнь, которую она мне дала,

за кровь ее сердца, текущую в моих жилах, за любовь, за

светлую память, навсегда оставшуюся в моей душе...
Но отчего мне как-то не по себе? Почему я чувствую себя
286

как бы провинившимся перед кем-то? Почему невысказанные

слова теснят мне грудь?
Нет, перед матерью я не виноват!
Я не омрачил ее закатных дней, не прибавил к ним горечи:

она умерла, даже не подозревая о том, что творится в моей

душе. До последнего мгновения я был ее радостью и великой

надеждой, заступником перед богом. У своего сына она испо¬

ведалась в последний раз, из его рук в последний раз приняла

святые дары.
—	Я могу умереть спокойно. Господь будет судить меня

милостиво, если призвал сына к священству... Если дал тебе,

детка, приготовить меня в последний путь,— шептали ее за¬

пекшиеся губы.
А я, целуя исхудалые руки, думал:
«Ах, мама, мамочка! Если бы ты знала мои мысли, если б

могла заглянуть в душу! Ведь я не верю в таинства, к кото¬

рым только что приобщил тебя, все больше ненавижу священ¬

ство, о котором мечтал с детства, к которому стремился, как

путник к роднику... С каждым днем крепнет моя решимость

сложить сан!
Так вот что такое религия,— думал я.— Величайший са¬

мообман и ложь... Я лгу своей матери, которую так люблю!

Но ведь именно потому я и обманываю ее, что люблю. Скажи

я: «Мама, я не верю в эти обряды! Не верю в церковь, не верю

в священство, не верю в загробную жизнь!» — это было бы

для нее таким страшным ударом, которого бы она не пере¬

несла, который отравил бы ее последние часы. И потому я,

словно врач, впрыснул маме религиозный морфий, избавил

ее от лишних мучений и облегчил ей расставание с

жизнью».
Может, я поступил непорядочно? Может, следовало от¬

крыть матери душу и заставить ее сердце облиться кровью?

На этот вопрос пусть ответит читатель. Хорошо ли, плохо ли

я поступил — не знаю; знаю лишь, что иначе не мог..,
Я не творил над покойной молитвы — в силу их я уже не

верил. Слишком много моих молитв бог не услышал, молитв,

от которых зависела моя вера, мое священство, моя даль¬

нейшая жизнь.
Нет, я не молился. Я размышлял.
Мой жизненный путь! С раннего детства он тесно связан

с церковью, с религией.
Религия... Она была чарующей сказкой в детстве, великой

мечтой, содержанием всей жизни в юности и... величайшим
287

самообманом в зрелом возрасте. Понадобилось пройти через

мучительные переживания и раздумья, чтобы понять: рели¬

гия — сладкий дурман, питающий сознание прекраснодуш¬

ными иллюзиями, мешающий трезво взглянуть на вещи, тор¬

мозящий мышление.
Моя мать выросла и состарилась, не повидав ничего, кроме

своей деревни и еще нескольких сел и местечек. Она с тру¬

дом читала молитвенник, едва умела писать. Вся жизнь была

сосредоточена для нее в клочке земли, который нужно обраба¬

тывать в поте лица, чтоб добыть хлеб свой насущный и

одежду для прикрьпия наготы истомленного тяжким трудом

тела.
Мать нуждалась в религии как осмыслении и оправдании

убогой действительности. Религия предлагала матери гото¬

вые ответы на все возникавшие в быту вопросы: «Так судил

бог», «На то его святая воля», «Бог правду видит, да не

скоро скажет», «Когда умрем — отдохнем»... Ксендз был для

нее наместником бога на земле, величайшим авторитетом и

благодетелем.
«Я не виню тебя, матушка, за то, что ты глубоко вдохнула

в мою душу веру— чем сама жила, то и мне дала. Но не вини

и ты меня, мама, что мне мало религии; если бы тебе при¬

шлось пройти мой путь, тебя тоже не удовлетворили бы от¬

веты, которые дает религия, тоже было бы мало утешения и

надежды, которую она вселяет.
Все изменилось по сравнению с теми условиями, которые

сформировали твое сознание и мировоззрение. Я живу в век

радио, телевидения, атомной энергии. У нынешней жизни со¬

вершенно иной темп; другие вопросы и проблемы ставит она

перед нами. Если ты, матушка, не могла на закате своих

дней искать новые решения и новые пути, довольствуясь от¬

ветами, предложенными религией, то нам их уже недоста¬

точно. Люди стали слишком могущественны, чтобы верить в

свою греховность и ничтожество. Слишком ясно видим мы

социальное зло, гнетущее человечество, чтобы можно было

оправдать его божьей волей.
Современный человек все явственней ощущает собствен¬

ную силу, все лучше понимает значимость своего труда и

потому все меньше молится, все больше работает. А работа

дает обильную пищу для размышлений. И чем больше чело¬

век думает, тем отчетливее видит ошибочность религиозных

взглядов, тем скорее находит научные ответы на волнующие

его вопросы. Он все больше убеждается, что религия — это
288

духовный наркотик, к которому толкают нищета, темнота,

убожество.
Я не любитель дурмана. Еще школьником я был в числе

абстинентов — не только сам не употреблял алкогольных на¬

питков, но и другим разъяснял их вред. Поняв, что религия

хуже сивухи, я стал религиозным абстинентом — не только

перестал верить сам, ио захотел и другим разъяснить вред ду¬

ховного дурмана.
Правда, если б я не стал ксендзом, я бы, возможно, до

сих пор оставался верующим, только священство позволило

мне всесторонне изучить религию. Так уж водится: фальши¬

вую побрякушку можно распознать лишь вблизи...
Завтра я провожу тело матери на кладбище. У ее могилы

мой жизненный путь должен сделать решительный поворот!

Я еще раз взвесил свои убеждения и вижу, что окончательно

потерял какую бы то ни было идейную связь с церковью и ре¬

лигией. Я — атеист!..»
Взгляд еще раз останавливается на окровавленной груди

пеликана. Этот образок в материнских руках становится для

меня символом моего священства: с него оно началось, им

же кончается.
СЕСТРА ЛЮДА
Да, завтра я похороню мать... Но... у меня ведь есть вто¬

рая мать — сестра Люда! Она теперь единственное препятст¬

вие на моем пути к новой жизни...
Читатель, верно, помнит, что в ранней юности Люда хотела

уйти в монастырь. Когда мать воспротивилась этому, девушка

осталась дома, но отказалась выйти замуж. Она была выве¬

дена из нормального психического состояния, постоянно чув¬

ствовала свою неприкаянность.
С течением времени это настолько повлияло на ее нервную

систему, что Люда стала недомогать и наконец слегла. Если

бы она не захотела уйти в монастырь, начитавшись книг об

ангельской добродетели, то вышла бы замуж, создала семью

и нервная болезнь, скорее всего, не развилась бы.
Теперь же у нее незавидная жизнь. Быть прикованной к

постели, чувствовать себя обузой для домашних, которые дол¬

жны заботиться и ухаживать за тобой,— всегда и для всех

страшно! Тем печальнее очутиться в подобном положении

такому человеку, как Люда,— умному, чуткому, доброму.
Что же мне делать?
289

Если отрекусь от сана, я нанесу страшную рану душе

Люды! Ведь я — ее любимый брат. Мое служение богу —

единственная отрада ее унылого существования. Сестра в

мыслях постоянно со мной: каждое утро она представляет

себе, как я служу мессу, и спешит открыть молитвенник, что¬

бы наши молитвы одновременно возносились к престолу все¬

вышнего.
И вот я должен безжалостно отнять у больного человека

последнюю утеху; не только отнять, но и превратить ее в муку.

Как перенесет Люда мое отречение? Как переживет весть

о том, что я не только вышел из духовного сословия, но и

читаю антирелигиозные лекции, выступаю со статьями, под¬

рывающими веру,— словом, борюсь против бога, любить ко¬

торого она меня учила?..
Ну, а если только ради сестры не оставлю священства?

Тогда я избавлю ее от скорби и боли, но что станется со мной?

Я буду вынужден изо дня в день притворяться, играть перед

верующими религиозные спектакли, лгать словом и делом.

И все это — с полным сознанием того, что я прививаю и рас¬

пространяю темные предрассудки, ввожу людей в заблужде¬

ние. Принимать как должное незаслуженное уважение, день¬

ги, подарки. Знать, что передовая общественность смотрит

на меня как на паразита, как на неизбежное зло... Сознавать,

что презрение и ненависть ко мне заслуженны!
Легко было не обращать внимания на это, пока я был ве¬

рующим: я с гордостью смотрел в глаза своим идеологическим

противникам, считая себя правым, терпящим во имя Христа!

Но куда девать глаза теперь, когда я понимаю, что меня

справедливо осуждают как обманщика и эксплуататора?

И так жить изо дня в день, из года в год, жертвуя собой

ради сестры?.,
Благородно это или подло? Возвышенно или безнравст¬

венно? Оправданно или неоправданно?
Допустим, через двадцать лет сестра умрет, и я, уже ста¬

рый человек, сниму сутану. Разве я буду тогда прав? Про¬

стит ли мне передовая общественность двадцать лет созна¬

тельного обмана и эксплуатации народа? Прощу ли я себе

сам?
Разум подсказывал: нет!
Значит, нужно незамедлительно слагать сан.
Но ведь так жалко Люду!
«Общественное благо выше личного блага»,— вспомнил я

принцип нравственного богословия. Правильный принцип!
290

У меня есть определенные обязанности и по отношению к

сестре, и по отношению к обществу. Если эти обязанности

несовместимы — приходится жертвовать личным ради обще¬

ства. Это жестоко, но справедливо. Больно, но необходимо...
«Впрочем, кто знает,— размышлял я,— не подтвердится

ли в данном случае пословица «Нет худа без добра»? Мой

уход из духовного сословия может стать для Люды не только

мукой, но, возможно, и опорой в жизни. Любить-то меня се¬

стра не перестанет! Мало того, она будет любить меня еще

больше — как любит мать увечного, несчастного ребенка... Спа¬

сение моей заблудшей души станет для сестры оправданием

и смыслом ее неудавшейся жизни.
Кто повинен в том, что я должен так безжалостно посту¬

пить с Людой? Я не верю сказке о божьем промысле, о неис¬

поведимых путях господних. Причина лежит не в потусторон¬

нем мире, она где-то здесь, в человеческом обществе. В чем же

она?
Найти виновника нетрудно — католическая церковь. Она

провозгласила священство необратимым таинством и в тече¬

ние долгих веков вбивала верующим в голову, будто отре¬

чение от сана — величайший грех, омерзительный поступок.

Если бы священнику дозволялось при желании отказаться от

духовных обязанностей, мой отход от церкви не был бы тра¬

гедией для сестры.
Установив необратимость священства, римские папы пре¬

вратили ксендзов в своего рода смертников, которым нет пути

назад и остается идти только вперед, волей-неволей рабо¬

тая на церковь. Но ведь это грубейший произвол по отноше¬

нию к человеческой личности. Необратимостью священства,

точно так же как целибатом, церковь наносит большой вред

обществу. И я не сомневаюсь, что наступит время, когда об¬

щество скажет свое решающее слово в этом вопросе.
Церковь повинна в том, что заставляет ксендзов лицеме¬

рить, притворяться священниками и тогда, когда они ста¬

новятся чуждыми ей по духу. Церковь калечит жизнь моло¬

дых людей, превращая многообещающих юношей в живые

трупы, в достойных жалости иокубайтисов! Церковь повинна

в том, что верующие проклинают и оплевывают человека, ко¬

торого новые убеждения заставляют перестроить свою жизнь,

отказаться быть лицедеем у алтаря...
291

ЛЖЕПАТРИОТЫ
Становилось все труднее принимать уважение, которое

оказывали мне домашние, как духовной особе. Но родные ме¬

ста неудержимо влекли меня к себе, и я ежегодно приезжал

сюда на несколько недель.
Это были беспокойные времена. По ночам часто гремели

выстрелы, направленные в недавних батраков и безземель¬

ных; то здесь, то там взвивались красные языки пламени, воз¬

вещая о кровавом пире буржуазных националистов.
В один из моих приездов, на второй или на третий день,

разнеслась ужасная весть: в совхозе «Вашокенай», непода¬

леку от нашей деревни, бандиты убили двадцать три чело¬

века! Почему? За что? В чем провинились перед «патриота¬

ми» рабочие совхоза? Ночью явились «лесовики», подняли

всех мужчин, женщин, детей, согнали их в одну избу и рас¬

стреляли.
Собравшиеся утром люди вытащили из окровавленной

груды мертвецов еще живую девочку лет пяти-шести с пере¬

битой ножкой.
—	Мама! Мама! Где моя мамочка?—зарыдала, очнув¬

шись, малышка.
В следующую пятницу я исповедовал в сурдягском ко¬

стеле. Один кающийся привлек мое внимание: он был

явно из тех, кто по ночам осуществляет «литовское право¬

судие».
—	Кто тебя уполномочил быть человеческим судией? —

спросил я.
Парень не понял вопроса.
«Не стоит даже пускаться в философию!» — подумал я.
—	Знаешь ли ты слова Христа: «Взявшие меч, от меча

погибнут»?
Это до него дошло. Парень ответил:
—	Мне нет пути назад!
—	Неправда: путь назад есть! А вот вперед тебе и твоим

друзьям действительно не пойти...
Я постарался не терять его из виду. Бандит преклонял ко¬

лени перед божьим престолом, причащался, а из-под пиджака

выглядывала кобура пистолета...
«Несколько дней назад он расстреливал рабочих в «Вашо-

кенае»...— с горечью подумал я.— Скорей, скорей прочь от

зверей, которые во все времена вершили свои подлые дела
292

именем бога и прикрывали омерзительнейшие преступления

религией! Скорее прочь из церкви, где убийцы женщин и де¬

тей чувствуют себя как дома!..»
Это была моя последняя поездка на родину.
ОБВИНИТЕЛЬНОЕ ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Очевидно, епископ К. Палтарокас был прав, охарактери¬

зовав меня в свое время как «virum non ex libro doctum»1. Я

никогда не был любителем абстрактного философствования,

мне всегда хотелось наблюдать живую действительность, ана¬

лизировать ее явления, не отрываться от фактов. Руководст¬

вуясь идеалистическим религиозным мировоззрением, я, разу¬

меется, подходил к фактам с религиозной точки зрения, но

и тут, однако, старался делать упор на естественный, а не

сверхъестественный момент, полагаясь на здравый смысл

больше, чем на богословские мудрствования.
Эта постоянная связь с землей, с жизнью, должно быть,

и обусловила то, что я, пусть с опозданием, но все-таки об¬

наружил несоответствие религиозных положений действитель¬

ности, их враждебность разуму.
Я уже упоминал о своем, можно сказать, педантичном

пристрастии к последовательности. Это моя «болезнь». Меня

злит и удручает путаница в рассуждениях и непоследователь¬

ность в действиях как своих собственных, так и окружающих.

Последовательность привела меня в духовную семинарию,

когда я пришел к выводу, что только через священнический

сан я смогу наилучшим образом достигнуть цели жизни, ко¬

торую указует человеку религия, выполнить задачу, возло¬

женную на меня богом. Соображениями материальной выго¬

ды я при этом не руководствовался, в противном случае вряд

ли я разочаровался бы в свяшепстве.
Однако та же последовательность заставила меня обра¬

тить внимание и на множество противоречий, нелепостей в

священном писании и богословии. Об этом уже говорилось

в других разделах книги. Замечу только, что меня в первую

очередь стала раздражать непоследовательность всевышнего.

Ведь, согласно религии, бог любит человека, одновременно

карая его за грехи, которые сам же позволяет людям совер¬

шать. Бог абсолютно непоследователен и несправедлив при

выборе наказания, он буквально выходит из себя, как истерик,
1 «Не начетчика» (лат.}.
293

не могущий совладать со своими нервами. Сколько таких

примеров божеской истерики можно найти в Ветхом за¬

вете, где описывается, как господь за ничтожное преступле¬

ние, подчас за простую неосмотрительность одного человека,

уничтожает десятки тысяч невинных людей. Или взять перво¬

родный грех Адама и Евы, за который бог до сих пор мстит все¬

му человечеству и будет мстить до «последнего судного дня»...
К сожалению, до момента своего отречения я не усвоил

марксистского взгляда на религию. Это, несомненно, тормо¬

зило процесс изменения моих взглядов, он развивался сти¬

хийно, бессистемно, был мучительно долог и труден. Явления

действительности, их анализ влекли мое сознание к мате¬

риалистическому учению, но я долгое время цеплялся за свя¬

щенство, за впитанные с детства религиозные представления.

Жизнь оказалась сильнее надуманных построений религиоз¬

ного мировоззрения; она против моей воли выбивала и дро¬

била его отдельные кирпичи — догмы. И наконец, я сам убе¬

дился в шаткости этого сооружения, принялся разрушать и

возводить на месте развалин здание научного мировоззрения.
Обвинительный материал против религии и бога накап¬

ливался в моем сознании несколько лет. На втором году ра¬

боты в духовной семинарии я обнаружил, что стою на мате¬

риалистических позициях. Христианство, как и любая другая

религия, потеряло для меня сверхъестественный характер; я

убедился, что оно является суеверием.
А бог все еще держался! Как ни странно, дело обстояло

именно так: религию я уже не признавал, но в бога еще ве¬

рил. Правда, мое представление о боге тоже менялось. Посте¬

пенно от него остался только знак вопроса. И все же этот

знак беспокоил меня: должна же существовать, думал я

(пусть неизвестная и неуловимая), первопричина бытия.
Но и это продолжалось недолго. Настал день, когда я на¬

конец согласился с тем, что вечность материи исключает бо¬

га. Кстати, утверждение науки о вечности материи было мне

давно известно, но я долго не признавал его. Объясняется

это чисто психологически: ведь мне с малых лет вбили в го¬

лову, что «мир создал боженька». Эта догма — первооснова

религии. Недаром же Библия открывается стихом: «Вначале

сотворил бог небо и землю», а символ веры начинается сло¬

вами: «Верую в бога-отца, творца неба и земли». У меня,

как, очевидно, и у большинства бывших христиан, эта перво¬

основа веры удерживалась в сознании дольше всех других

ее положений.

Последние
мессы

ТРИ ПЯТИЛЕТИЯ
—	Первые пять лет после рукоположения,— полушутя-по¬

лусерьезно говорили нам наставники в духовной семинарии,—

ксендз является ревностным слугой бога и церкви. Он, можно

сказать, скачет на сатане — обуздывает лукавого, не под¬

дается искушениям.
Во второе пятилетие священства ксендз идет в ногу с

дьяволом — заводит с ним дружбу, уступает соблазнам.
С третьего пятилетия и до гробовой доски черт скачет

на священнике: ксендз сживается с дурными привычками и

пороками, от его истовости не остается и следа.
Надо признать, что воспитатели говорили это со знанием

дела. Чаще всего так и бывает. Новонареченный ксендз, пока

священство для него вновинку, и в самом деле ревностно при¬

держивается установленного церковью порядка, ежедневно

выполняет духовные упражнения, часто исповедуется, чурает¬

ся мирских развлечений — театра, кино, спорта и пр.
Но постепенно он все больше свыкается со своими обязан¬

ностями, однообразные обряды начинают приедаться, тускнеет

энтузиазм, которым, как правило, пылает чуть не каж¬

дый молодой пресвитер. Ксендз все неохотнее предается ут¬

ренним размышлениям и вечерним испытаниям совести,

забрасывает духовное чтение, все реже исповедуется, все пос¬

пешнее отправляет требы, без прежнего терпения выслуши¬

вает кающихся, все менее сосредоточенно и набожно служит

мессы; со временем он становится записным картежником,

любителем выпить. Словом, от прежнего священника остается

только сутана... Ксендза, доброго пастыря, слуги бога, живу¬

щего напряженной духовной жизнью, уже нет!
20 И. Рагаускас
297

Это — частое, можно сказать, заурядное явление. И оно

свидетельствует о том, что священство чуждо природе чело¬

века. Только постоянно пересиливая себя, принуждая соблю¬

дать определенный режим, ксендз сохраняет дух, выделяю¬

щий его из среды мирян; но человеческое естество, загнанное

в рамки сана, бьется, как птица в клетке, и рвется на свободу.

Невзирая на все выработанные установления, невзирая на

церковное «искусственное дыхание», человеческая натура

упорно ищет выхода, пытается сбросить оковы священства и

в конце концов отыскивает какой-нибудь выход: одни ксендзы

обмирщаются, другие становятся лицемерами, третьи — ду¬

ховно надломленными иокубайтисами.
Конечно, эта схема условна. Бывает, ксендз обмирщается

чуть ли не в первый год священства, случается, правда значи¬

тельно реже, что он на всю жизнь остается благочестивым и

усердным священником.
Что касается меня, то моя жизнь соответствовала выше¬

приведенной схеме: «добрым пастырем» я был только первые

пять лет священства. Во втором пятилетии, совпавшем со вто¬

рой мировой войной, началось изменение моих взглядов.

Внешне это почти не проявлялось. Я не был подвержен

«ксендзовским» порокам, не предавался «греховным» усла¬

дам. Моя карьера свидетельствует, что я пользовался дове¬

рием высоких церковных кругов, причем оно было завоевано

не лицемерием и угодничеством, а честным отношением к

делу.
Борьба двух начал в моем сознании завершилась в

третьем пятилетии полной победой материалистического миро¬

воззрения.
Среди духовенства немало людей, разочаровавшихся в

призвании, но процент отрекающихся от сана сравнительно

невелик.
Могу смело утверждать, что большинство моих знакомых

ксендзов, прослуживших церкви пять — десять лет, не хотело

бы уже быть священниками. Разумеется, этого слишком ма¬

ло, чтоб заставить их сложить сан. Но если бы случилось чу¬

до и мои знакомые вновь вернулись к годам поступления в

семинарию, они несомненно избрали бы другую про¬

фессию.
От отречения удерживают различные соображения. Глав¬

ное— не хочется отказываться от доходного ремесла. Но,

кроме того, сказываются и пожилой возраст, и боязнь

осуждения со стороны верующих, и, наконец, мировоззрение.
298

Ведь взгляды большинства из тех, кто уже не хотят быть

священниками, остаются идеалистическими. Многие, даже

сняв сутану, продолжают верить в бога. В нашей республике

что ни год — один-два ксендза слагают сан. Но многие ли из

них становятся защитниками материалистического мировоз¬

зрения, включаются в антирелигиозную пропаганду? Нет,

они преимущественно стараются подыскать «более спокой¬

ное» занятие.
Ксендзы в общем верующие люди и искренне проповедуют

религию. Неправы те, кто говорят, будто ксендзы сознательно

дурманят народ (хотя есть, конечно, и такие) или что в ду¬

ховных семинариях готовят заведомых обманщиков трудя¬

щихся, сознательных слуг эксплуататорских классов. Такой

упрощенный взгляд на духовенство, возможно, кому-нибудь

и кажется исключительно «боевым», но на деле бьет мимо

цели и ничего, кроме вреда, научно-атеистической пропаганде

не приносит.
Несомненно, взгляды ксендзов подвержены изменениям,

священники перестают верить в некоторые догмы, но в целом

их мировоззрение остается религиозно-идеалистическим.
ХРИСТОВА ЦЕРКОВЬ БЕЗ ХРИСТА
Верующие считают, что я ненавижу бога.
Нет, я не испытываю ненависти к несуществующему все¬

вышнему, но религиозные предрассудки и церковь я действи¬

тельно ненавижу. Особенно церковь, воплощенную в лице

высшего духовенства и богословов! Этих раскормленных гос¬

под, украшающих свои холеные телеса шелковыми лентами,

золотыми перстнями и бриллиантовыми крестами, этих коры¬

столюбивых лицемеров, проповедующих народу одни нравст¬

венные нормы и применяющих к себе другие,— их я дейст¬

вительно ненавижу! Кстати, среди верующих немало людей,

которых коробит превращение нынешнего духовенства в класс

господ, его отказ от евангельской простоты и скромности.

Конечно, неправы те, кто утверждают, будто Христос был

первым коммунистом, а евангельское христианство — подлин¬

ный коммунизм. Такие принципы христианства, как «Не

противьтесь злому», «Любите врагов ваших», «Не заботь¬

тесь и не говорите: что нам есть или во что одеться?»,

решительно противоречат коммунистической идеологии и мо¬

рали.
20*
29Э

Но правы верующие, недовольные современной христиан¬

ской церковью, которая за две тысячи лет сильно изменилась.

Во что превратился с течением времени наместник Христа на

земле? В возгордившегося земного царя! Папскому двору

может позавидовать любой светский госудЯрь.
Предположим, Христос в самом деле жил, основал цер¬

ковь и поручил папам руководить ею. Как убого выглядел бы

сегодня евангельский Христос рядом со своим наместником!

Он не мог бы сравниться даже с самым захудалым еписко¬

пом, который повторяет бескровную жертву Иисуса — слу¬

жит мессы, восседая на пышном троне. Во время понтифи-

кальных месс князю церкви оказывается больше внимания и

почета, чем богу. Перед епископом становятся на колени,

ему земно кланяются, ему кадят ладаном; прислужники по¬

чтительно несут за ним шлейф литургического одеяния дли¬

ною в несколько метров...
А ведь это всего-навсего епископ!
Какие же почести оказываются епископу епископов —

папе? Его называют «святым», «святейшим», «святейшест¬

вом», носят на руках. Приветствуя папу, верующие обязаны

опуститься на колени и поцеловать его туфлю!
Папа живет в Ватиканском дворце в окружении так на¬

зываемой семьи — «familia pontificalis», состоящей из мно¬

жества высоких сановников церкви. Все члены этой «семьи»

утопают в безумной роскоши.
С Ватикана берут пример, стараясь хотя бы отдаленно

походить на папский двор, курии епархий всего мира.
Каждый владыка, каждый высокий сановник церкви полу¬

чает крупные денежные суммы из Рима и от курий. В годы

буржуазного владычества в Литве архиепископ-митрополит

ежемесячно получал только из государственной казны 2500

литов, епископ—1200, генеральный викарий — 900, офици¬

ал — 800, вице-официал — 600 литов и т. д.
Как далеко ушла современная католическая церковь от

первых дней христианства! Там — евангельская простота,

бедность, здесь — пышность, богатство, роскошь. Недаром

Достоевский писал в «Братьях Карамазовых», что, явись Хри¬

стос снова, он был бы нежелательным лицом для высшего

духовенства. Попытайся спаситель в наши дни проповедовать

свое учение, сами священники, сами служители христианской

религии распяли бы его еще раз.
300

САМЫЕ ТРУДНЫЕ ДНИ
Для меня наступили самые трудные дни. Я оконча¬

тельно решил отречься от сана, но некоторое время должен

был еще оставаться ксендзом, пока не устрою свою жизнь по-

новому.
Я не пожелаю таких дней даже врагам, за исключением

разве тех, кто не может простить мне «отступничества». Не¬

плохо бы им на собственном опыте узнать, что значит быть

неверующим ксендзом. Тогда бы они, вероятно, поняли, что

не следует осуждать бывшего божьего слугу за отречение от

сана.
Еще можно понять тех, кто укоряет священника в небре¬

жении к делам веры, которое привело к потере религиозного

чувства. Но ко мне этот упрек не относится. Напротив, чита¬

тель уже знает, как старался я сохранить свою веру. Не я

«искушал бога», а он меня. Бог так сурово испытывал мою

веру, что у меня не хватило сил противостоять «искушению»,

а поддержки и помощи, о которой я молил, господь мне не

дал.
Так выглядит процесс моего отхода от религии с точки

зрения верующего человека. О том, как он проходил на са¬

мом деле, говорилось выше.
Легко, приятно было служить богу, пока я верил в него.

На каждом шагу меня поддерживало убеждение, что я иду

по пути, указанному всевышним, исполняю его святую волю,

тружусь ради благородного дела спасения душ. Я терпеливо

сносил все превратности, связанные с пастырской деятель¬

ностью. Меня не смущало презрение безбожников, которое

священнику приходилось порой чувствовать; я не краснел от

нелестных кличек «долгополый», «черносотенец», «обман¬

щик»...
«Ibant apostoli gaudentes, quoniam digni habiti sunt pro

nomine Iesu contumeliam pati» — «Пошли (апостолы) радуясь,

что за имя господа Иисуса удостоились принять бесчестие»,—

мысленно повторял я в таких случаях слова евангелия. Прой¬

ти через трудности, пострадать за религию, за Христа я счи¬

тал честью. Мне бывало даже радостно от того, что я могу

приобщить свои унижения к жертве Христа.
Но немыслимо тяжкими стали оковы священства, когда

я перестал верить! Ведь вся, абсолютно вся деятельность

ксендза связана с религией. Служит ли он мессы, читает ли

проповеди, исповедует, крестит, отпевает, дает для целования
301

руку — все эти действия могут быть оправданы лишь в том

случае, если священник верит в бога.
А если нет? Как тогда должен чувствовать себя ксендз,

выполняя религиозные обряды? Ведь вся его деятельность те¬

ряет для него всякий смысл. Впрочем, будь его деятельность

просто бессмысленной — это было бы еще полбеды! Но ведь

она приобретает подлый, безнравственный характер—ста¬

новится сознательным обманом. Неверующий священник вы¬

нужден постоянно заставлять себя ломать перед народом

комедию.
Прошло уже много лет с моей последней мессы, а я еще

до сих пор пробуждаюсь порой по ночам от кошмарного сна:

вижу себя, уже неверующего ксендза, священнодействующим!

Мне так страшна эта игра, что, даже очнувшись, я не сразу

могу сообразить, во сне все это или наяву. И чувствую вели¬

чайшее облегчение, когда вспоминаю, что я уже не свя¬

щенник.
А как бывало больно ловить насмешливые, а то и осуж¬

дающие взгляды здравомыслящих людей, видевших во мне

только священника...
Иду, бывало, по городу, вижу сотни, тысячи мужчин и

женщин. Одни спешат на работу, другие возвращаются до¬

мой, к семье, третьи идут отдыхать, развлекаться.
«У всех этих людей осмысленная жизнь, все они честным

трудом зарабатывают свой хлеб, только я, словно трутень,

живу на их деньги, ем их хлеб,— думалось мне.— Быстрее

бы пришел день, когда я смогу присоединиться к ним!»
ЗАНИМАЕТСЯ РАССВЕТ НОВОГО ДНЯ
Наконец этот долгожданный день наступил. Я возвра¬

щаюсь из города, где договорился насчет грузовика, чтобы

на следующее утро переселиться в квартиру, которую полу¬

чил в Каунасе. Курьер вручает мне письмо: ректор просит и

уполномочивает меня остаться на следующий учебный год

духовником семинаристов.
Значит, полное доверие... Тем лучше для меня, тем хуже

для церкви!
Потом бывшие мои коллеги и начальники сокрушались:
—	Сами виноваты... Прошляпили! Надо было вовремя

спохватиться. Мы бы уличили его в недозволенных связях с

определенными личностями, освободили от обязанностей про¬
302

фессора духовной семинарии, сослали бы из Каунаса, ском¬

прометировали, запретили служить — тогда и отрекайся от

сана! Это не произвело бы тогда того эффекта, который вы¬

звал неожиданный скандал.
В то время проходили реколлекции. В день, когда я го¬

товился уехать, должен был прибыть для рукоположения

семинаристов епископ К. Палтарокас. Мне, как ксендзу его

епархии, следовало отправиться за ним в Паневежис, а по¬

том проводить обратно. К великому удивлению коллег и ру¬

ководства семинарии, я отказался ехать в Паневежис.
До глубокой ночи приводил я в порядок свои вещи, потом

лег, но сон не шел ко мне.
Казалось, так недавно я, новонареченный ксендз, провел

свою последнюю ночь в семинарии. Какие большие надежды

возлагал я тогда на свое священство! С каким уважением

я относился к нему! Как радовался я, что стал слугою

церкви!
И вот тринадцать лет спустя я разочарованно отшвыри¬

ваю сан. В ничто обратились мои надежды. Духовное при¬

звание, некогда светившее мне, словно весеннее солнце, ока¬

залось обманчивым миражем.
Одну-единственную заслугу должен я признать за свя¬

щенством: оно открыло мне глаза и позволило изнутри уви¬

деть церковь и религию. Но я заплатил за урок слишком до¬

рогой ценой — тринадцатью лучшими годами жизни, не счи¬

тая четырех лет учебы в духовной семинарии! Человеческий

век слишком короток, чтобы так безоглядно разбрасываться

временем. Поэтому я не могу быть благодарен церкви за то,

что она, вскружив мне в юности голову религиозными идеа¬

лами, заманила в свои сети. Если бы не христианское влия¬

ние, окружавшее меня с самой колыбели, я бы быстрее и

легче разобрался в сущности религии, не ошибался бы так

долго сам и не вводил бы в заблуждение других.
Прощаясь со священством, я не ощущал никакого ко¬

лебания, моя решимость была тверда. Я не чувствовал себя

дезертиром—уходил от церкви и религии с высоко поднятой

головой, сознавая свое превосходство над теми, кто

остается.
Меня не одолевали никакие «сомнения в вере», потому что

во мне не было уже самой веры. На все главные вопросы я

уже нашел научные ответы, и религиозное объяснение смысла

жизни, без которого не могут обойтись многие люди, стало

для меня лишним.	/
303

Ведь на деле религия, провозглашая принцип «Чем хуже

тебе на земле, тем лучше будет на небе», не делает жизнь ос¬

мысленной, а примиряет человека со злом, утешает его

ложью, вводит в заблуждение!
Человек — творение природы, и смысл его существования

можно найти только в земной жизни. Если человек прибе¬

гает к религии, когда ему недостает собственных сил, если

он не может сам удовлетворить свои потребности, это озна¬

чает, что ему нужно соответствующим образом перестроить

личную и общественную жизнь, и тогда появится смысл суще¬

ствования!
Величайшее благо — это сама жизнь. Каждое существо

жаждет прожить как можно дольше и как можно лучше.

Удовлетворение этого стремления решает вопрос о смысле

жизни.
Порывая с церковью, я не страшился будущего: мы жи¬

вем не в средние века и не в Испании, а в Советской Литве!

Я был уверен, что советские люди помогут мне найти место в

обществе.
Одно воспоминание тяжелым камнем лежало у меня на

сердце: Бируте! Перед ней я чувствовал огромную вину. Мой

уход в семинарию обошелся слишком дорого не только мне,

но и ей... Когда я избрал священство, она поспешила уйти в

монастырь, чтобы не стать помехой на моем пути к духовной

карьере.
Счастлива ли она сейчас?
Скорее всего, жизнь в монастыре для нее величайшая

мука, единственным оправданием которой могло быть только

мое служение богу. Но чем станет для нее обитель, когда я от¬

рекусь от сана, когда выяснится, что она напрасно пожертво¬

вала собой ради моего призвания!
Вот и еще один близкий, любивший меня — а может, и лю¬

бящий? — человек, которого я горько обидел, уверовав в

свое мнимое призвание... Ведь если бы не моя решимость

стать ксендзом, я, пожалуй, не подружился бы с Бируте или...

или женился бы на ней. Так или иначе, ей не пришлось бы

жертвовать собой ради меня.
Ночь напролет не смыкал я глаз, но время бежало бы¬

стро. Незаметно пролетела последняя — теперь уж наверня¬

ка последняя! — ночь в духовной семинарии, и занялась заря

первого дня моей новой жизни.
304

«ITE, MISSA EST!»
И вновь я мысленно сравниваю настоящее с прошлым:

припоминаю, с каким настроением служил я первые мессы,

и вижу себя как бы со стороны во время последней мессы.

Как некогда я горел желанием быстрее приступить к жерт¬

веннику божию, так теперь я хочу скорее развязаться с на¬

доевшим спектаклем. В последний раз к алтарю и — по¬

быстрее!
Некоторые священники довольно торжественно обставля¬

ют свое отречение: служат последнюю мессу, произносят

последнюю проповедь, а затем на глазах у верующих сбрасы¬

вают литургическое одеяние, снимают сутану и публично объ¬

являют о своем решении сложить сан.
Может, это и неплохая форма разрыва с церковью, но

мне она не по нраву — слишком уж театрально. Я никогда не

любил внешних эффектов и старался, чтобы мое отречение

тоже прошло без громких фраз и броских жестов.
Как обычно, я в урочный час пошел в костел, облачился,

взял чашу и вышел к алтарю, тихо радуясь близости финала

моего священства.
В день первой мессы я остро переживал каждое слово, каж¬

дый обряд, а теперь сердце мое молчало. Вот еще одно дока¬

зательство тому, что в религии нет ничего сверхъестествен¬

ного, что все'■здесь зависит исключительно от самого чело¬

века: с каким чувством он относится к обряду, то и пережи¬

вает. Если месса кажется ему повторением жертвы Иисуса —

он представляет и страстно переживает все действия Христа,

причем в обычном проявлении чувств видит сверхъестествен¬

ное воздействие божьей благодати. Но если человек не

верит в сверхъестественность своих действий, в его представ¬

лении не возникает соответствующей картины и ничто не воз¬

буждает в нем религиозного чувства.
Порой актер, вжившись в роль, плачет настоящими сле¬

зами.
Эта сила воображения и самовнушения в религии играет

очень важную роль. Верующие и священнодействующие не¬

редко доводят себя до слез, думая, будто это сам бог застав¬

ляет их плакать, а на самом деле их заставляет прослезиться

лишь собственное воображение, возбужденное до экстаза.
Веры у меня уже не было, не было той силы, которая вдох¬

новляет набожного человека. Все мои действия — поклоны,

коленопреклонения, жестикуляция, молитвы и слова мессы —
305

потеряли для меня смысл. Во время последней службы из го¬

ловы не шла единственная мысль: все это нужно еще раз вы¬

полнить, еще раз произнести — и с притворством будет по¬

кончено навсегда.
Но один-единственный обряд, одна-единственная фраза

имели для меня в тот день глубочайший смысл!
Месса подходила к концу. Я преложил хлеб и вино, при¬

частился, приобщил благочестивых женщин, которые каж¬

дый день спозаранку толпились у престола, прочитал по¬

следнюю молитву, закрыл служебник, поцеловал жертвенник,

повернулся с возгласом «Dominus vobiscum»1 и, глядя на

коленопреклоненных людей, медленно, четко проговорил:
—	Ite, missa est!
«Ступайте, месса окончена!» — эти слова шли от чистого

сердца. Ступайте, верующие, моя служба окончена! Я уже

больше не буду обманывать вас, не стану разыгрывать пред¬

ставлений у алтаря. Сегодня я навсегда сбрасываю маску

священства, скрывающую мое истинное человеческое обличье.
И исполненным особого смысла показался мне ответ

служки от имени молящихся:
—	Deo gratias!2
Слава богу, пришел конец моим мучениям. Слава богу,

самое трудное позади. «Слава богу!»— благодарят меня, сами

того не понимая, верующие за то, что я больше не буду их

обманывать и эксплуатировать.
СЛОВО НАШЕЙ МОЛОДЕЖИ
Эта книга продиктована искренним желанием предосте¬

речь молодое поколение от долгих блужданий по окольным

тропинкам жизни.
Школа жизни — дело хорошее: она испытывает человека,

проверяет его убеждения. И если они оказываются ложны-*

ми — не оставляет от них камня на камне.
Так было со мной. Действительность перемолола мои ре¬

лигиозные взгляды и подвела меня к основам подлинно на¬

учного мировоззрения. Я благодарен ей за суровую школу.

Лучше поздно, чем никогда. Лучше хоть остаток жизни прой¬

ти правильным путем, чем весь век плутать самому и вводить

в заблуждение других.
1	«Господь с вами» (лат.)\
2	«Слава богу!» (лат.)
306

Но такой урок обходится слишком дорого! У меня он от¬

нял самые лучшие годы. Окончив школу жизни, я увидел на

пороге старость...
Поэтому, признавая всю пользу такой науки, я должен

сказать: несравненно лучше выходить в путь с готовым ма¬

териалистическим мировоззрением, которое жизнь не только

не опровергнет, но постоянно будет укреплять.
Так пусть же эта книга—одиссея моей жизни — послу¬

жит серьезным предостережением молодому поколению строи¬

телей коммунизма.

СОДЕРЖАН И Е
дитя
Первые весны , . , . 		5
Две силы	6
Храм и священник	8
Брат . 			11
Сестра			—
Домашние обряды	12
Первые сомнения 		14
Безбожники	15
Область тайн	17
Знакомство с семинаристами 		19
Война	20
Первое знакомство	23
Новые хозяева ........ 	—
Мой личный враг 		,24
Майронис . , *	25
Потерянный напильник	—
В КЛАССАХ И АУДИТОРИЯХ
Начальная школа . . • . 				31
«Homo ecclesiasticus» — «церковный человек» ....	32
Земля и небо		33
Служка . 		34
Становлюсь «сознательным» католиком	36
Из Купишкиса в Паневежис	37
«Остановись, мгновенье...»	38
Чары религии , ч	40
Кем быть? , л »	41
Фукс . . 		43
Студенческие годы	44
Первые разочарования			45
308

50 ООО	47
Пламень не погас	49
Без руля	—
«Воскресение»	51
Прощание с миром	.53
«РОЖДЕННЫЙ ДЛЯ БОЛЬШЕГО...»
«Фабрика ксендзов» 		* .	59
Дверь захлопнулась	60
Глазами влюбленного	61
Машина пущена в ход	—
Реколлекции	63
Два беглеца из мира	65
Устав	66
«Святые науки»	68
Transeat... 		69
Облачение . 		71
Каникулы . . . 		73
Алтарь вблизи 		74
Поэзия и музыка	76
Культ девы Марии	79
Моя любовь	80
Воспитание целомудрия	81
Наши организации	83
С закрытыми глазами	87
Благотворительность 		89
Братья во Христе	90
Накануне посвящения	92
Король преферанса	93
Исповеди	95
«Супруга» ксендза	97
Долой маски!	99
Я оперяюсь . s	—
Разбитые очки	100
«Ты — священник...»	101
«...Священник вовек!»	104
В ВИНОГРАДНИКЕ ХРИСТОВОМ
Раздел первый
Alter Christus — второй Христос 		109
Первые шаги	111
В исповедальне	112
309

Столкновение 			 .	115
Викарий и настоятель	121
Гульбиненский алтарист . . 		123
За кулисами	125
«Христославленье»	126
Посты	129
Шилува	131
Престольные праздники, карты и кое-что еще ....	136
Святой обман 		138
Теоретические конференции *	142
Экзамены для викариев			143
Сомнения . 				144
Симония? . 				147
«Хвалите господа...»	149
Раздел второй
В родной прогимназии .... 	 151
Камень преткновения 	 152
Интеллигенты-католики	154
Христианская семья		 157
«Что бог сочетал...» 		159
Господь услышал!	» . . 162
Армейский капеллан			166
Поход на ... Утяну	168
Советская Литва			170
«Свобода»!	171
«И милость его в роды родов...»	172
«Отче наш»	175
Новые размышления	179
Библия . . 		184
Здравый смысл 		188
Первый кающийся . 			189
Заочное отпущение	197
Могущество бабки	202
В Паневежис 		204
Калненские каникулы . 		206
Почему бог скрывается	208
Кукиш в кармане . 		210
Еще один парадокс	215
Что дозволено Юпитеру, запрещено быку	217
«Что будет нам за это?»	220
Целибат	223
Призраки , , * . . 		225
310

Проблема страданий	230
Мой калненский багаж	« . . 235
Ксендз и женщина 		238
Братское предостережение	239
«Пленила ты сердце мое...»	241
Еще один шаг , .	243
Новое назначение . 		244
Раздел третий
Снова в семинарии		247
Схоластика	250
Тщетные молитвы	253
Церковный артист	257
Витас		260
Святой Георгий 		263
Совесть семинариста * 		265
Перспективы	267
«Так с нами еще никто не говорил...»	268
Религиозная оптика	«	272
Что делать?	Ä	274
Каунасское духовенство	277
Любитель природы	282
Конец . . . . 		284
Смерть матери	285
Сестра Люда , 		289
Лжепатриоты 		292
Обвинительное заключение 		293
ПОСЛЕДНИЕ МЕССЫ
Три пятилетия		297
Христова церковь без Христа . 			 299
Самые трудные дни	301
Занимается рассвет нового дня	302
«Ite, missa est!»	305
Слово нашей молодежи 		306

Рагаускас Ионас.
СТУПАЙТЕ, МЕССА ОКОНЧЕНА! Авториз. сокр. пер. с литов. Ф. Дектора

и И. Рудаса.	М., Госполитиздат, 1961.
312 C«	2
Редактор Т. Панфилова

Художники Г. Семиреченко, Б. Резникович

Художественный редактор Н. Симагин

Технический редактор А. Данилина

Ответственные корректоры А. Абовьян и Э. Володина
Сдано в набор 28 декабря I960 г. Подписано в печать 12 апреля 1961 г.
Формат 60 X 84Vie. Физ. печ. л. \9Ча. Условн. печ. л. 17,745. Учетно-изд. л. 16,52.

Тираж 50 тыс. экз. А 03874. Заказ № 2272. Цена 51 коп.
Госполитиздат, Москва, А-47, Миусская пл., 7.
Типография «Красный пролетарий» Госполитиздата Министерства культуры СССР.

Москва, Краснопролетарская, 16.