В  Петербурге  на  конспиративной
квартире  его  ни  о  чем  не  расспра¬
шивали  и,  не  высказывая  ни  лас¬
ки,  ни  сочувствия,  сразу  перевезли
в  финский  городок  Або.  Какие-то
бородатые  финны  после  долгих  спо¬
ров  (о  чем  они  спорили,  Семашко
совершенно  не  понимал)  отвезли  его
в  порт,  провели  по  каким-то  зага¬
дочным  закоулкам  к  крану,  грузив¬
шему  уголь.  Вскоре  он  очутился
в  трюме  парохода,  на  куче  сырого
холодного  угля.
 И.  К  ы  ч  а  к  о  в
 Бесшумно  снялся  внутренний  за¬
пор,  дверь  приоткрылась.  Артемьев
скользнул  в  сени.
 В  грудь  ему  уперся  ствол  нагана.
Из  темноты  раздался  голос  Тункина:
 —  Это  он!
 —  Тункин  сказал  правду!  —  от¬
ветил  Артемьев.  —  Это  я!  Зачем,
однако,  шуметь?  И  убери  наган,
когда  его  вынимаешь  —  надо  стре¬
лять!
 Ф.  Шахмагонов
 ...По-прежнему  белый  след  с  не¬
постижимой  властностью  ведет  меня
за  собой,  и  я  иду  за  ним  скорей  из
чувства  обездоленности,  понятного
тем,  кто  вопреки  желанию  принуж¬
ден  остаться  на  земле,  не  испытав
ни  разу  упоения  самостоятельным
взлетом  в  небо.
 А.  Меркулов

библиотека

издательство  цк  влксм  -молодая

гвардия-
 москва  1969

Ответственные  за  издание
 О.  ПОПЦОВ,  В.  ТОКМАНЬ

...Тифлисский  полицмей¬
стер  бравый  подполков¬
ник  Балабанский  никог¬
да  не  верил  в  дурные
приметы  —  ни  в  черных
кошек,  ни  в  чертову  дю¬
жину.  Он  твердо  знал,
что  судьба  его  карьеры
зависит  от  него  самого,
и  действовал  уверенно,
весьма  преуспевая  по
службе.
 Утром  13  июня  1907  го¬
да  он  был  в  самом  рас¬
прекрасном  расположе¬
нии  духа.  Правда,  он  не
знал  некоторых  сущест¬
венных  деталей.
 Накануне  молодой  офи¬
цер-кавказец,  проходя  по
залу  городской  почты,
столкнулся  с  почтовым
чиновником  Гиго  Кас-
радзе.  Оба  рассыпались
в  извинениях,  причем
Гиго,  как  бы  между  про¬
чим,  бросил  одно  слово:
—  Завтра.
 Не  знал  полицмейстер  и
того,  что  утром,  когда  он
еще  нежился  в  постели,
группа  смельчаков  уже
стояла  на  Эриванской
площади  на  заранее  на¬
меченных  местах.
 Эри  ванская  площадь  —
центр  города:  торговые
ряды,  городская  управа,
штаб  Кавказского  воен¬
ного  округа,  полицей¬
ский  участок  —  место
бойкое.  А  в  двух  кварта¬
лах  возвышается  дворец
7

царского  наместника  графа  Воронцова-Даш¬
кова.
 Ясно,  что  полицмейстер  охранял  площадь  как
зеницу  ока  —  приставы  с  помощниками  и  нижними
чинами  несли  здесь  круглосуточное  дежурство,  то
и  дело  проезжали  казачьи  патрули,  у  входа  в  упра¬
ву  стояли  на  посту  семь  казаков.  Так  что  волновать¬
ся  об  охране  этого  участка  города  полицмейстеру
не  приходилось...
 В  10  часов,  когда  полицмейстер  побрился  и  сел
завтракать,  в  ресторан  «Тилипучури»  вошли  шесть
молодых  грузин  и  тоже  сели  за  стол  у  самого  окна.
 Насытившись,  полицмейстер  вышел  в  прихо¬
жую  и,  ожидая  коновода,  повертелся  у  зеркала,  на¬
певая  что-то  вроде  «тру-ля-ля».
 Когда  он  вскочил  в  седло,  чтобы  ехать  на  служ¬
бу,  молодая  грузинка  Пация  Галдава,  вынув  из  су¬
мочки  голубой  надушенный  платочек,  сделала  знак.
 Стоявший  у  одного  из  торговых  рядов  Бачуа  Ку-
прашвили,  развернув  газету,  начал  не  спеша  обхо¬
дить  площадь.
 Анета  Сулаквелидзе  кивнула  через  окно  сидя¬
щим  в  ресторане  молодым  людям,  и  они,  расплетясь
и  не  требуя  сдачи,  вышли  на  площадь.
 Ничего  особенно  странного  во  всем  этом,  пожа¬
луй,  и  не  было.
 Вот  только  несколько  молодых  людей  и  офицер-
кавказец,  подходя  к  группам,  толпящимся  на  пло¬
щади,  внушительно  говорили:  «Разбегайтесь,  если
не  хотите  попасть  в  беду.  Разбегайтесь!  Живо  раз¬
бегайтесь!»
 Слова  эти  произносились  так  серьезно,  что  люди
действительно  начали  расходиться  и  разбегаться.
 В  это  же  время  на  Лорис-Меликовской  улице  по¬
явился  отряд  верховых  казаков.  В  их  окружении
двигались  два  фаэтона  государственного  банка.
 Проехав  площадь,  головные  казаки  свернули  на
Сололакскую  улицу,  а  фаэтоны  поравнялись  с  подъ¬
ездом  штаба  военного  округа.
 Полицмейстер  в  это  время  подъезжал  к  дворцу
наместника  и,  разминая  спину,  игриво  покачивался
в  седле.
 И  тут  произошло...
 8

Впрочем,  что  произошло  конкретно,  потом  никто
не  мог  сказать.
 Четыре  взрыва  потрясли  воздух,  таких  взрыва,
что  в  домах  со  звоном  вылетели  стекла.
 Вся  площадь  окуталась  дымом.
 Но  лошади  первого  фаэтона  не  пострадали  и  по¬
несли  в  сторону  Армянского  базара.
 Бачуа  Купрашвили  кинулся  за  ними,  бросил
бомбу  и,  откинутый  взрывной  волной,  потерял  со¬
знание.
 Датико  Чиабришвили  схватил  из  фаэтона  мешок
с  деньгами  и  бросил  его  в  пролетку  подъехавшего
офицера-кавказца.  Тот  крикнул:  «По  местам!»,  вы¬
ехал  на  Дворцовую  улицу,  свернул  на  Головинский
проспект  и  тут,  недалеко  от  дворца  наместника,  по¬
встречался  с  полицмейстером.
 —  Стой!  —  грозно  крикнул  подполковник,  раз¬
махивая  маузером.  —  Что  в  мешке?
 Офицер  приподнялся  и  звонко  отрапортовал:
 —  Спасенные  деньги.  Спешите  на  площадь.  Там
нужна  помощь!
 Балабанский  сделал  маузером  торжествующий
жест  и,  пришпорив  коня,  помчался  на  площадь.
 Через  час  он  уже  докладывал  наместнику  о  про¬
исшествии.
 —  Нападение,  неслыханное  по  дерзости,  —  бод¬
ро  говорил  он.  —  Никто  из  очевидцев  не  в  состоянии
точно  определить  число  нападавших,  место,  откуда
брошены  бомбы,  и  направление,  по  которому  скры¬
лись  злоумышленники.
 —  А  что  же  охрана?
 —  Из  находившихся  на  площади  воинских  и
полицейских  чинов  только  один  солдат  произвел
выстрел.
 —  Вот  как?  Браво...  А  деньги?  Сколько  было
денег?
 —  Двести  пятьдесят  тысяч!  Слава  богу,  спасены.
Ваш  офицер  увез  их  в  пролетке  во  дворец.
 -  Какой  офицер?!
 —  Кавказец,  ваше  высокопревосходительство.
 ~  Да  вы  понимаете,  что  говорите?
 —  Так  точно!  Я  его  сам  встретил  у  вашего
дворца...
 9

Но  тут  диалог  был  прерван  звонкой  пощечиной,
от  которой  в  ушах  подполковника  зазвенели  похо¬
ронные  колокола.
 *  *  *
 В  то  время  как  по  всем  закоулкам  города  искали
офицера  в  пролетке,  мещанка  Маро  Бочоридзе,  вый¬
дя  из  своего  домика,  громко  звала  носильщика.
Прибежал  пожилой  армянин.  Недолго  поторговав¬
шись,  он  взвалил  на  спину  полосатый  тюфяк,  наби¬
тый  медной  и  глиняной  посудой,  и  они  зашагали
мимо  полицейских  к  сестре  Маро,  на  другой  конец
города.
 —  Вай,  вай,  какой  день,  какой  страшный
день!  —  то  и  дело  восклицал  носильщик,  выгляды¬
вая  из-под  тюфяка.  —  Понимаешь,  дорогая,  я  тоже
был  на  площади  и  чуть  не  сунул  голову  под  бомбу.
А  что  делать  семье  без  моей  головы?
 У  полицейского  участка  он  остановился  отдох¬
нуть.
 —  Скажи,  пожалуйста,  хозяйка,  можно  сесть
на  твой  тюфяк?
 —  Садись.  Только  недолго.  Я  тороплюсь.
 Проходивший  мимо  жандарм  сердито  пнул  по
тюфяку  —  посуда  загремела,  —  крякнул,  поведя
носком  сапога,  и  прошагал  дальше.
 —  И  чего  пинает  чайники  и  кастрюли!  —  недо¬
вольно  проговорил  носильщик.  —  Неужели  думает,
что  в  них  лежат  двести  пятьдесят  тысяч...  —
И,  покрутив  головой,  начал  взваливать  тюфяк  на
спину.
 Департамент  полиции,  ошеломленный  тифлисс¬
кой  историей,  лихорадочно  принимал  все  меры  к  вы¬
явлению  преступников.  Из  Петербурга  тотчас  были
командированы  два  чиновника,  мастера  сыскного
дела,  для  детального  изучения  всех  подробностей.
 Жандармскому  подполковнику  Бабушкину  было
поручено  установить,  не  замешаны  ли  в  деле  поли¬
тические  партии.
 А  Балабанскому  наместник  дал  неделю  на  ро¬
зыск  преступников,  и,  стремясь  спасти  свою  повис¬
шую  на  волоске  карьеру,  полицмейстер  старался  изо
10

всех  сил.  Он  бросил  на  розыски  всю  армию  филеров,
которые  вместе  с  полицейскими,  околоточными  и
дворниками  обшаривали  каждый  дом,  двор,  лазили
по  чердакам  и  подвалам,  осматривали  закоулки  и
тупики.
 Затем  появился  приказ  о  закрытии  всех  проход¬
ных  дворов  и  запрет  —  возить  деньги  не  в  фаэто¬
нах,  а  в  специальных  дрогах,  обшитых  толстым
железом.
 Всех  лиц,  не  имеющих  определенных  занятий,
свозили  в  Метехский  замок.  Составлялись  (секретно)
списки  самоубийц,  покончивших  с  собой  с  13  ию¬
ня,  —  полицмейстер  надеялся  по  подробным  изло¬
жениям  обстоятельств  и  причин  самоубийств  на¬
пасть  на  нужный  след.
 Следующий  же  день  порадовал  подполковника  —
в  управление  явилась  (сама!)  девица  Аделина  Меже-
бовская  и  заявила:
 —  Арестуйте  меня!
 На  первом  же  допросе  она  созналась  в  том,  что
бросила  бомбу  на  площади.  Балабанский,  еще  не
веря  своему  счастью,  сам  не  менее  восьми  часов  до¬
прашивал  девицу.  Четыре  писца  исписали  огром¬
ную  стопу  бумаги.
 Аделина  показалась  подполковнику  типичной
анархисткой  —  у  нее  лихорадочно  блестели  глаза,
говорила  она  быстро  и  часто  невнятно  (подполков¬
ника  ничуть  не  смущало  это  обстоятельство  —  он
понимал  ее  душевное  состояние),  перечислила  чуть
ли  не  сотню  адресов,  назвала  десятки  фамилий.
 Заканчивая  допрос,  подполковник  еще  раз  спро¬
сил:
 —  Итак,  вы  бросили  бомбу.  А  где  она  у  вас  на¬
ходилась?
 —  В  зонтике.
 —  Ах,  в  зонтике...  —  улыбнулся  полицмей¬
стер.  —  Любопытно.  —  И,  подумав,  кивнул  голо¬
вой.  —  Что  ж,  весьма  возможно.  Увести...
 Девица  с  восторгом  взглянула  на  полицмей¬
стера  и  встала.
 —  Я  буду  сидеть  в  одиночке?
 —  Безусловно.
 —  И  мне  поставят  граммофон?
 11

Подполковник  фыркнул.
 —  Именно  граммофон  с  набором  пластинок  гос¬
пожи  Вяльцевой.
 Аделина  радостно  всплеснула  руками,  и  ее  увели.
 Тут  же  усиленные  наряды  двинулись  по  узнан¬
ным  адресам,  а  подполковнику  уже  докладывали
о  новом  радостном  событии  —  явилась  некая  Вост¬
рикова,  прачка,  и  желает  дать  показания.
 —  Стираю  белье  в  разных  домах,  —  начала  она
и,  поведя  остреньким  носом,  хитро  подмигнула.
 —  Ну  и  что  из  этого  следует?
 —  Не  понимаете,  ваше  превосходительство?  —
сочувственно  спросила  прачка.  —  Так  я  же  вчера,
в  день  налета,  стирала  у  Гамбаровых.  А  их  дом  сто¬
ит  где?  На  площади!
 Полицмейстер  насторожился.
 —  А  за  неделю  до  этого  к  ним  из  столицы  при¬
ехали  студенты.
 —  Сколько?
 —  Точно  не  знаю.  Но  не  меньше  чертовой  дю¬
жины.
 От  этих  слов  у  Балабанского  запрыгало  веко.
 —  Ну,  а  точнее?
 Прачка,  закатив  глазки  под  лоб,  начала  считать
по  пальцам  и,  наконец,  объявила  —  четырнадцать.
 Балабанский  облегченно  вздохнул.
 —  Дальше.
 —  И  вот  гляжу,  они  все  шасть  да  шасть  на  чер¬
дак.  А  потом  взрыв.  Гляжу,  бегут  с  площади  пяте¬
ро,  и  с  ними  Василий  Титов.
 —  А  этот  кто?
 —  Так...  Слесаришка  местный.  Тут  у  меня  его
адресок  добрые  люди  записали...
 Она  положила  на  стол  измятую  бумажку.
 —  Ну,  а  где  теперь  студенты?
 Прачка  в  ухмылке  раздвинула  тонкие  губы.
 —  Что  ж  они,  дураки,  вас  дожидаться?  Уехали.
Опять  в  столицу.  Но  адреса  я  подслушала.  Накроете
их  как  миленьких.
 Полицмейстер  тут  же  приказал:  слесаря  Титова
арестовать,  за  домом  Гамбаровых  установить  наблю¬
дение,  а  Вострикову...  —  он  чуть  задумался,  бара¬
баня  пальцами  о  край  стола,  —  послать  в  Петербург
12

вместе  с  заведующим  сыскной  частью  Евтушевским.
 Вечером  16  июня  (это  была  суббота,  а  в  поне¬
дельник  подполковнику  предстояло  идти  на  доклад
к  наместнику)  в  его  кабинете  раздался  звонок:  на
нижней  площадке  подъезда  городской  управы  за¬
мечен  подозрительный  мешок.
 —  Мешок  не  трогать!  Здание  оцепить!  —  прика¬
зал  подполковник  и  помчался  в  городскую  управу.
 У  подъезда  в  нерешительности  топтались  и.  о.  го¬
родского  головы  Черкезов  и  чины  полиции.
 Балабанский,  ни  секунды  не  мешкая,  выяснил:
в  думской  зале  должно  было  проходить  заседание
армянского  драматического  общества.  Но,  заметив
подозрительный  мешок,  в  котором  не  иначе  как  на¬
ходятся  бомбы,  кружковцы  разбежались.
 —  Спокойно,  господа!  —  сказал  Балабанский  и
смело  открыл  массивную  дверь.
 Мешок,  наполненный  чем-то  загадочным,  дейст¬
вительно  стоял  в  уголке.
 Подходить  к  нему  было  опасно.
 Но  у  Балабанского  тотчас  созрел  смелый  план  —
вынести  мешок  на  середину  площади  и  там  взо¬
рвать.
 —  Неужели  среди  нас  нет  ни  одного  смельчака,
который  бы  вынес  мешок!  —  несколько  раз  вос¬
клицал  полицмейстер,  обращаясь  к  нижним  чинам.
 Наконец  один  из  них  осмелился,  тихонько  подо¬
шел  к  мешку  и  с  большими  трудностями,  боясь  по¬
скользнуться  на  ступенях  и  запнуться  на  пороге,
вынес  мешок.
 —  Дальше!  —  командовал  Балабанский.  —  Не¬
си  еще  дальше,  на  самую  середину.  Да  не  бросай.
А  поставь  тихо-онько.
 Его  приказ  был  выполнен  с  точностью.
 Но  что  делать  дальше?
 Кто-то  посоветовал  привязать  к  мешку  четыре
длинные  веревки  и,  ухватившись  за  них,  подергать
мешок.  Совет  выполнили,  но  мешок  не  взорвался.
Тогда  веревки  перекинули  через  стропила  строяще¬
гося  перед  управой  навеса,  мешок  подняли  вверх,
полицмейстер  скомандовал:  «Опу-скай!»  —  мешок
с  высоты  плюхнулся  на  мостовую.  Но  и  тут  взрыва
не  последовало.
 13

Тогда  один  из  жандармов  проткнул  мешок
шашкой.
 Все  так  и  ахнули  —  в  образовавшуюся  дыру  по¬
сыпалось  что-то  золотистое.
 —  Нашел!  —  радостно  воскликнул  Балабанский,
уверенный,  что  это  золото,  но  жандарм  нагнулся,
зачерпнул  золотистые  зерна  и,  сделав  ладонь  лодоч¬
кой,  строевым  шагом  подошел  к  полицмейстеру:
 —  Ячмень,  ваше  превосходительство!
 Всех  охватил  неудержимый  истерический  смех.
 Не  смеялись  лишь  двое  —  Балабанский  и  при¬
бежавший  откуда-то  ямщик  коджорских  дилижан¬
сов,  оказавшийся  владельцем  мешка.
 —  Зачем  ты  поставил  тут  свой  дурацкий  ме¬
шок?  —  спросил  Балабанский,  багровея.
 —  Прости,  начальник...  Думал,  целее  будет  —
в  управе  кто  возьмет?  Утром  коней  покормлю  —  и
в  дорогу...
 Балабанский  ощутил  легкое  головокружение  и
весь  обмяк,  даже  ударить  ямщика  ему  не  хотелось.
 В  управлении  его  ждали  два  извещения.
 Евтушевский  телеграфировал  с  дороги:  «Прачка
зпт  напившись  допьяна  зпт  начала  плакать  и  ка¬
яться  зпт  что  оговорила  своего  сожителя  Титова
за  любовную  измену  тчк  Никаких  студентов  не  зна¬
ет  зпт  а  решилась  поехать  только  из-за  корысти
тире  там  живет  ее  сестра  зпт  а  денег  на  проезд  нет
тчк  Жду  распоряжений  тчк».
 Второе  извещение  было  из  психолечебницы.
 «Нам  стало  известно,  —  писал  главный  врач,  —
что  у  вас  находится  Аделина  Межебовская.  Уведом¬
ляем,  что  она  страдает  тяжелой  формой  шизофре¬
нии  и  бежала  из  лечебницы  пять  дней  тому  назад».
 Строчки  и  слова  этих  сообщений  расплывались
перед  глазами  Балабанского,  потом  буквы  начали
расползаться  в  разные  стороны,  как  потревоженные
тараканы.
 Полицмейстер  тряхнул  головой,  пообещал:
 «Напьюсь!»  —  И  двое  суток  точно  исполнял
этот  свой  приказ.
 Утром  в  понедельник  в  кабинет  вошел  помощник,
сообщил,  что  граф  ждет  с  докладом  и  пролетка
у  подъезда.
 14

—  Не  надо,  —  промычал  полицмейстер,  грустно
качая  головой  и  не  моргая.  —  Ничего  не  надо.
Пшел  вон!
 Помощник  поспешно  выбежал  из  кабинета,  но  не
успел  закрыть  за  собой  дверь,  как  раздался  выстрел.
 Балабанский  лежал  у  стола  в  такой  неестествен¬
ной  позе,  словно  хотел  спрятать  свою  голову  под
кресло,  на  котором  только  что  восседал.
 ...Хоронили  его  через  два  дня  (правду  о  само¬
убийстве  скрыли,  говорили,  что  у  него  произошел
разрыв  сердца).
 У  переезда  через  железнодорожный  путь  похо¬
ронная  процессия  остановилась,  —  медленно  наби¬
рая  скорость,  шел  московский  поезд.
 У  окна  вагона  второго  класса  сидел  молодой
кавказец,  владелец  двух  чемоданов  и  картонной  ко¬
робки  из-под  шляп,  стоявшей  у  всех  на  виду.
 Увидев  гроб,  он  медленно  перекрестился.
 —  Вы  знали  полицмейстера?  —  учтиво  поинте¬
ресовался  чиновник,  сосед  по  купе.
 —  Еще  как  знал!  —  вздохнул  молодой  чело¬
век.  —  Ай,  как  хорошо  я  его  знал!  Какой  это  был
умный  человек!  Прямо  Соломон!  Да  будет  земля
ему  пухом...
 *  *  *
 Через  несколько  дней  после  тифлисских  событий
на  глухой  тропинке  близ  станции  Куоккала  встре¬
тились  двое  —  молодой  кавказец  и  пожилой  чело¬
век  в  соломенной  шляпе,  без  бороды,  с  подстрижен¬
ными  усами.
 Они  обнялись  по-братски  и,  шагая  по  тропинке,
ведущей  в  лесок,  весело  смеялись.
 —  Значит,  в  коробке  из-под  шляп?  —  спраши¬
вал  пожилой,  мягко  выговаривая  букву  «р».  —  Ве¬
ликолепно!
 Они  сошли  с  тропинки  и  долго  гуляли,  часто
останавливаясь  среди  деревьев.
 —  Но  знаете,  товарищ  Камо,  какой  крик  под¬
нимут  меньшевики!
 Камо  взглянул  на  собеседника,  потом  отвернул¬
ся  и  пнул  ногой  обломок  сухой  ветки.
 —  На  Кавказе  уже  подняли,  товарищ  Ленин.
15

Ругаются  страшно.  Меня  обзывают  самыми  нехоро¬
шими,  самыми  обидными  словами.  —  И,  покачав  го¬
ловой,  грустно  спросил:  —  Скажите,  как  понять:
живут  в  таком  краю  —  Кавказ,  горы,  природа,  та¬
кой  воздух!  А  они  —  слабые,  полицейских  боятся,
царя  боятся,  революции  боятся.  Ничего  не  понимаю...
 Ленин  взял  его  под  руку  и,  негромко  загово¬
рив,  повел  в  глубь  леса.
 Камо  слушал  своего  собеседника,  изредка  взгля¬
дывая  на  него,  слегка  прищуривая  поврежденный
правый  глаз.  Поразило  его  то,  что  Ленин  не  выказы¬
вал  ни  малейшей  растерянности.  Поражение?  Да,
поражение.  Причины  —  в  слабой  организации,
в  плохом  вооружении.  Даже  Москва  и  Питер  имели
плохую  связь.  Он  привел  пример  с  московской  ра¬
ботницей,  которая  с  печалью  в  голосе  благодарила
питерцев:  «Спасибо,  поддержали  —  казаков  при¬
слали».
 Камо  даже  остановился  —  женщина  с  печаль¬
ным  лицом  так  и  встала  перед  его  глазами.
 —  Но  что  теперь  делать,  товарищ  Ленин?
 —  Смотреть  прямо  в  лицо  действительности.
Прежде  всего  надо  усвоить  и  переработать  опыт  по¬
следних  форм  борьбы.  Собирать  новые,  прилегаю¬
щие  к  пролетариату  силы.  Приспосабливаться  к  вос¬
становленному  самодержавию.  И  всюду,  где  воз¬
можно  и  где  невозможно,  залезать  в  подполье.
Для  мещан,  для  меньшевиков  это  «сумасшедший
год»,  для  нас  —  учеба.
 —  Верно,  очень  верно  говорите!  —  воскликнул
Камо.  —  Вот  я  совсем  другим  стал,  многое  понял
и  знаю,  как  можно  более  успешно  применять  тогда¬
шние  методы.
 Теперь  Ленин  остановился,  посмотрел  на  Камо
внимательно  и  положил  ему  руку  на  плечо.
 —  Сказано  очень  верно,  товарищ  Камо.  Мы
именно  и  должны  научиться  применять  тогдашние
методы  более  успешно.
 Он  задумался,  тихо  покачивая  головой.
 —  Реакция  свирепствует.  Сотни  товарищей  то¬
мятся  в  тюрьмах.  Надо  организовывать  побеги.  Что¬
бы  движение  не  заглохло  —  создавать  нелегальные
типографии.  Вот  почему  деньги  нам  нужны  как  воз-
 16

дух.  И  пусть  меньшевики  ругают  вас,  вы  сделали
большое,  нужное  дело.
 Камо  покраснел  и  смущенно  кашлянул.
 —  У  нас  на  Кавказе,  —  тихо  сказал  он,  —  есть
загадка:  что  страшнее  всего?  —  И,  хитро  взглянув
на  собеседника,  быстро  ответил:  —  Пророк  с  лжи¬
выми  устами.  Как,  хорошо?
 —  Очень  хорошо!
 —  Ия,  товарищ  Ленин,  хочу  задать  эту  загад¬
ку  меньшевикам.  Можно?
 Они  долго  весело  смеялись.  Ильич  вынул  из  жи¬
летного  кармана  часы.
 —  Мы  заболтались.  А  на  «Квакале»  (так  он  шу¬
тя  называл  Куоккалу)  нас  ждут.  Надя  ждет.  Да  и
Елизавета  Васильевна  тоскует.  Скажу  по  секрету:
она  любит  вас,  как  сына.
 Камо  остановился,  широко  раскрыв  глаза,  цок¬
нул  губами  и  ударил  себя  кулаком  по  голове.
 —  Ай,  какой  я  глупый  человек!  Ничего  не  при¬
вез.  Даже  арбуза  на  этот  раз  не  привез.  Как  пойду?
 Ленин  засмеялся  и,  снова  беря  его  под  руку,
сказал:
 —  Ничего,  вас  любят  и  без  арбуза!
 *  *  *
 В  одной  из  камер  нижегородской  тюрьмы  на  на*
рах  метался  в  бреду  заключенный.  Иногда  он  вска¬
кивал  и  кричал:
 —  Смотрите,  обходят  слева!  Стреляйте  же,
стреляйте!
 Товарищи  укладывали  его,  а  он,  покорный,  непо¬
воротливый,  заходился  захлебывающимся  кашлем.
 —  Совсем  плох  наш  Семашко,  —  говорили
друзья,  —  чахотка,  выживет  ли...
 Лица  у  всех  были  темные,  глаза  глубоко  запа¬
ли  —  всех  их  ждала  каторга  или  виселица  за  уча¬
стие  в  баррикадных  боях  пятого  года.
 И  все-таки  никто  из  них  не  жалел  о  тех  горячих,
волнующих  душу  днях.  Весь  город  был  поднят  на
ноги,  губернатор  барон  Фридерикс  заперся  у  себя
во  дворце  и  ждал,  когда  «Семашко  придет  его  аре¬
стовывать».  По  улицам  с  песнями  не  спеша  дви¬
гались  многочисленные  демонстрации.  В  народном
 2  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  4
 17

доме  судили  полицейских  и  шпиков  —  судили  от¬
крыто  при  огромном  стечении  народа.  Те  каялись,
срывали  погоны,  плакали,  а  один,  насмерть  пере¬
пуганный  жандарм,  даже  упал  на  колени  и  вопил:
«Граждане!  Господа  хорошие!  Простите,  христа  ра¬
ди!  Я  для  народа  теперь  ни  одной  подлости  не  сде¬
лаю.  Помилуйте!»
 Народ  сурово  молчал.
 Квартира  доктора  Семашко  тогда  преврати¬
лась  в  настоящий  боевой  штаб  —  отсюда  уносили
листовки,  оружие,  медикаменты  для  боевых
дружин.
 Но,  увлекшись  агитацией,  восставшие  не  сдела¬
ли  главного:  не  захватили  арсеналы,  телеграф,
вокзал.
 Вскоре  прибыл  карательный  отряд  генерала  Мин-
ха  —  начались  тяжелые  баррикадные  бои.  И  хотя
боевая  дружина  была  обучена  заранее  и  каждый
дрался  за  троих,  силы  оказались  неравными.  Само¬
дельных  бомб  не  хватало,  единственная  пушка  пер¬
вые  два  дня  действовала  успешно,  но,  когда  карате¬
ли  подтянули  артиллерийский  дивизион,  пришлось
отступать.  Конец  боя  проходил  в  Сормове,  где  на
Большой  улице  удалось  построить  последнюю  бар¬
рикаду.  Рядом  стояло  каменное  здание  школы  —
в  нем  укрывали  раненых.
 И  вот  эти-то  последние  часы  все  время  бредились
Семашко,
 Отстреливаясь,  небольшими  группами  отходили
в  переулки,  растекались  по  дворам.  Семашко  ушел
с  баррикады  одним  из  последних.  Оглянувшись,  он
увидел  огромное  зарево  —  это  горела  школа.
 Тогда  Семашко  мог  бы  скрыться  —  он  не  полу¬
чил  в  боях  ни  одной  царапины.  Но  нужно  было  по¬
видать  жену  и  двух  совсем  крошечных  детишек.
 С  опаской  поглядывая  по  сторонам,  он  подошел
к  дому,  сжимая  в  кармане  ручку  револьвера,  углу¬
бился  в  подъезд  и  только  начал  подниматься  по
лестничным  ступеням,  как  его  схватили.  Четырна¬
дцать  разъяренных  жандармов,  а  он  —  один...
 —  Прощай,  дорогая!  —  крикнул  он,  надеясь,
что  жена  услышит  его  крик.  Но  ему  тут  же  заткну¬
ли  рот  пучком  пакли...
 18

В  тяжелом  бреду  он  снова  и  снова  переживал
события  последних  дней,  вскакивал,  и  кричал,  и
кашлял,  задыхаясь  от  удушья.
 Барон  Фридерикс  злобно  смотрел  в  полное  пот¬
ное  лицо  стоящего  перед  ним  полицмейстера.
 —  Когда  же,  наконец,  вы  начнете  суд  над  эти¬
ми  бунтовщиками?  Девять  месяцев  длится  следст¬
вие  —  не  много  ли?!
 —  Ваше  превосходительство,  —  лепетал  полиц¬
мейстер,  —  повесить  их  мы  всегда  успеем.  Глав¬
ное  —  выловить  всех,  до  единого.  Ведем  допросы.
 —  И  успешно?  —  перебил  губернатор.
 —  Кое-что  выясняется.  Головку  мы  ухватили,
но  ведь  они  как  дерево  —  ствол  один,  а  веток  и  не
перечтешь.  Вот  мы  и  стараемся...
 Барон  недовольно  поморщился  —  полицмейстер
в  эти  страшные  дни  выказал  себя  изрядным  тру¬
сом,  и  беседа  с  ним  была  неприятна.
 —  Ко  мне  приходил  этот...  —  барон  брезгли¬
во  пошевелил  губами,  —  адвокат  Серебренников.
Потом  еще  графиня  Панина.  И  знаете  о  ком  хлопо¬
чут?
 —  Не  могу  знать-с,  ваше  превосходительство.
 —  О  Семашко!  А  ведь  он  один  из  главарей.
Не  так  ли?
 —  Так  точно-с...
 —  Просят  отпустить  на  поруки.  Даже  выкуп
предлагают  —  три  тысячи.  Каково?
 Губернатор  говорил  все  это  с  явным  возмуще¬
нием,  но  полицмейстер,  сделав  шаг  вперед,  галантно
изогнулся.
 —  О  нем-то  я  и  хотел  доложить  вашему  пре¬
восходительству.  Видите  ли,  у  него  обострился  ту¬
беркулез,  и  я  полагаю,  что  до  суда  он  не  дотянет.
А  между  тем  его  присутствие  на  суде  крайне  необ¬
ходимо.
 —  И  что  вы  предлагаете?  —  насторожился  гу¬
бернатор.
 —  Полагаю,  что  на  поруки  с  выкупом  отпустить
его  можно.
 —  Как?  Выпустить  из  тюрьмы  главаря?!
 —  Ваше  превосходительство,  мы  его  обложим,
2* 	19

как  медведя,  от  нас  он  никуда  не  денется,  разве  что
только  на  небеса...  —  Полицмейстер  ухмыльнул¬
ся.  —  А  домашние  его  подлечат,  подкормят,  и  на
суде  он  предстанет  главной  фигурой.  А  если  умрет
в  тюрьме...  —  полицмейстер  коротко  развел  руки,  —
многие  важные  аспекты  и  детали  останутся  не
вскрытыми...
 Фридерикс  по  старой  своей  привычке  начал
шагать  по  ковровой  дорожке,  звонко  гремя  шпо¬
рами.
 —  Хорошо.  Я  согласен.
 Он  остановился  против  полицмейстера  и  зло  при¬
щурился.
 —  Но  смотрите  —  если  Семашко  убежит,  его
место  займете  вы!
 *  *  *
 В  квартире  дома  на  Большой  Покровке  насту¬
пила  радость  —  Семашко  вернулся  в  семью.  Он  был
так  истощен,  что  с  трудом  мог  передвигаться  по
комнате.  Приходили  знакомые  врачи,  выслушивали,
выстукивали,  грустно  покачивая  головами.
 —  Режим,  батенька,  питание,  чистый  воздух  и
крепкие  нервы,  —  таково  было  общее  заключение.
 Но  Семашко,  обмениваясь  с  женой  короткими
взглядами,  молчал.
 Что  тут  скажешь,  когда  на  лестнице  стоит  жан¬
дарм,  у  ворот  —  другой,  а  третий  день  и  ночь  про¬
гуливается  под  окнами.
 В  один  из  вечеров  пришел  человек  с  фибровым
чемоданчиком,  в  сером  плаще,  шляпе  и  больших
круглых  очках.
 —  Я  от  Владимирского,  —  быстро  заговорил  он
(Владимирский  был  старым  другом  Семашко,  боль¬
шевиком).  —  Вам  надо  немедленно  бежать.
 —  Куда?
 —  В  Петроград.
 —  Но  как?  Ведь  кругом  шпики.
 Человек  снял  очки,  лицо  его  сразу  стало  совсем
молодым,  в  синих  глазах  сверкнула  улыбка.
 —  Мне  придется  остаться  вместо  вас,  —  сказал
он  быстро  и  тут  же  добавил:  —  На  время...
А  вы...  —  он  улыбнулся,  —  наденете  мой  плащ,  эти
20

очки  (кстати,  в  оправу  вставлены  самые  простые
стекла),  а  в  руку  возьмете  чемоданчик.
 Все,  что  говорил  молодой  человек,  было  просто
и  в  то  же  время  убедительно.
 —  А  потом?
 —  Вам  придется  пешком  дойти  до  ближайшей
станции,  сядете  в  поезд,  а  в  Петербурге  придете  по
адресу...
 Он  тихо,  но  отчетливо  проговорил  адрес.
 —  Запомнили?
 Семашко  кивнул.
 —  Но  как  же  он  пойдет?  —  сказала  жена  дрожа¬
щим  от  волнения  голосом.  —  Ведь  он  так  слаб.
 —  Ну-у,  —  протянул  молодой  человек,  —  Се¬
машко  никто  никогда  не  считал  слабым.  Пойдет.
Это  надо.  Поймите.
 ...Все  шпики  и  жандармы  знали  Семашко  в  ли¬
цо  —  бородка  клинышком,  усы,  плотный,  без  очков.
И  когда  мимо  жандарма  прошел  человек  в  сером
плаще,  с  фибровым  чемоданчиком,  без  бороды  и
усов  и  в  очках,  он  даже  не  обратил  на  него  внима¬
ния  —  просто  посчитал,  что  это  один  из  очередных
врачей.
 Дорога,  по  которой  шел  Семашко,  показалась
нескончаемо  длинной  —  надо  было  пройти  весь  го¬
род,  выйти  на  тракт  и  по  обочине  шагать  и  шагать.
Но  сил  не  было.
 Выручил  мужичок  с  каурой  лошадкой.
 —  Чего  запинаисси?  —  крикнул  он.  —  Пьяный,
што  ль?
 —  Больной.,,  —  с  трудом  переводя  дыхание,
сказал  Семашко.
 —  Ну  тогда  садись.  Хворому  ходить  —  не  при¬
веди  господь...
 В  Петербурге  на  конспиративной  квартире  его
ни  о  чем  не  расспрашивали  и,  не  выказывая  ни  лас¬
ки,  ни  сочувствия,  сразу  перевезли  в  финский  горо¬
док  Або.  Какие-то  бородатые  финны  после  долгих
споров  (о  чем  они  спорили,  Семашко  совершенно
не  понимал)  отвезли  его  в  порт,  провели  по  каким-то
загадочным  закоулкам  к  крану,  грузившему  уголь.
Вскоре  он  очутился  в  трюме  парохода,  на  куче  сы¬
рого,  холодного  угля.
 21

Эта  ночь,  просквоженная  ветром,  морской  кач¬
кой  и  голодным  одиночеством,  запомнилась  на  всю
жизнь.  Новгород,  дети,  жена,  Россия  и  ее  необъят¬
ные  просторы  остались  где-то  позади,  а  впереди...
впереди  не  было  ничего  —  одна  неизвестность.
 Кто-то  тронул  его  за  плечо  —  жестами  ему  ве¬
лели  следовать  наверх,  на  палубу.  Перепачканный
углем,  он  всунулся  в  длинную  очередь  ’  выходящих
на  берег.  Его  сторонились,  отталкивали,  а  он  пони¬
мал  одно:  надо  скорее  сойти  на  берег  —  корабль
пришел  в  Копенгаген.
 Таможенный  чиновник,  которому  Семашко
предъявил  свой  нижегородский  паспорт  (других  до¬
кументов  у  него  не  было),  как-то  странно  дернулся,
хотел  подозвать  помощника,  но  сам  капитан  что-то
сказал  ему,  и  Семашко  пошел  по  скрипучим,  качаю¬
щимся  сходням.
 Все  качалось  —  сходни,  вода  у  причала,  небо  над
головой  и  тускло  освещенная  улица,  ведущая
в  город.
 ♦Куда  же  идти?  —  подумал  Семашко,  засовы¬
вая  руку  в  карман.  В  пальцах  захрустели  бумаж¬
ки  —  это  были  деньги;  кто  сунул  их  ему  в  послед¬
нюю  минуту,  он  не  знал.  В  грязном  портовом  кабач¬
ке  он  аппетитно  поел,  с  трудом  подсчитал  деньги
и  понял,  что  их  хватит  только  на  билет  до  Женевы.
 —  Скорее  на  вокзал!  —  приказал  он  себе  и,  пре¬
одолевая  сонную  одурь,  поплелся  к  вокзалу,  купил
билет,  но  кассирша  сказала  по-французски,  который
он  немного  знал,  что  поезд  пойдет  через  восемь  ча¬
сов.  Это  означало,  что  почти  всю  ночь  нужно  про¬
вести  на  вокзале.  Изнемогая  от  усталости,  он  ло¬
жился  в  укромных  уголках  скверов  на  скамейки  и
засыпал.  Полисмены  грубо  будили  его,  ругались,
принимая  его  за  пьяного  или  немого.  Он  охотно
играл  эту  навязанную  ему  роль:  очутиться  в  поли¬
цейском  участке  значило  провалить  все  дело.
 И  вот,  наконец,  Женева,  столовая  Лепешинских
(ее  адрес  ему  дали  еще  в  Петербурге),  друзья.  Даль¬
ше...  дальше  пошло  все  гораздо  веселее  —  сначала
баня,  потом  кровать  в  крохотной  комнатушке,  бес¬
пробудный  сон  и  еда...  много  еды  —  горячие  супы,
говядина,  фрукты,  соки.
 22

Сначала  он  ел  все,  что  приносили,  но  потом  серд¬
це  кольнула  догадка:  «Они  меня  кормят  за  счет
тех,  кто  голодает».  И  он  стал  отказываться  от  столь
обильного  рациона,  попробовал  встать,  ему  принес¬
ли  одежду  —  совсем  новую,  очевидно  купленную
только  что.
 «Они  так  заботятся  обо  мне,  тратят  на  меня  по¬
следние  гроши,  —  думал  Семашко,  краснея,  —
нет-нет,  надо  немедленно  подняться,  включиться
в  работу,  чтобы  не  быть  никому  обузой».
 И  вскоре  он  уже  совсем  поднялся,  просил  рабо¬
ты,  но  ее  не  было.  Ему,  физически  слабому,  можно
было  прокормиться  лишь  журналистикой  или  част¬
ной  врачебной  практикой.  Друзья  заказали  визит¬
ные  карточки,  но  клиентов  не  было.  И  тут  он  вспо¬
мнил  о  своем  дяде  Георгии  Валентиновиче  Пле¬
ханове.
 Плеханов!
 Когда  он  уехал  в  эмиграцию,  Коля  был  еще  со¬
всем  мал,  тетушки  говорили  о  нем  благоговейным
шепотом,  кто-то  из  родственников  имел  из-за  него
неприятности  по  службе.  И  у  Коли  как-то  само  со¬
бой  возникло  к  загадочному  далекому  дяде  чувство
острого  любопытства.
 Он  часто  расспрашивал,  какой  дядя  —  высокий
или  низенький,  толстый  или  тонкий.
 И  когда  однажды  мальчику  рассказали,  что,  при¬
езжая,  он  любил  бороться  с  отцом  и  тот  называл
его  «косматым  дьяволом»,  Коля  пришел  в  восторг.
 —  Значит,  он  сильный?
 —  Богатырь...  Твоего  отца  не  раз  под  себя  под¬
минал...
 И,  стремясь  хоть  в  чем-нибудь  походить  на  сво¬
его  дядю,  Коля  начал  частенько  бороться  с  сельски¬
ми  одногодками  и  радовался,  когда  одерживал  верх.
 В  гимназии  Семашко  узнал,  как  гордо  и  неза¬
висимо  ушел  дядя  с  Липецкого  съезда,  раз  и  навсе¬
гда  порвав  со  своими  друзьями  —  народовольцами.
Мысленно  переживая  этот  драматический  момент,
Коля  сочувствовал  дяде  и  гордился  им.
 В  университете  он  жадно  искал  у  товарищей  что-
нибудь  написанное  дядей.  Наконец  удалось  запо¬
лучить  брошюру  «Социализм  и  политическая  борь¬
23

ба».  И  именно  с  этого  момента  Семашко  стал  счи¬
тать  себя  марксистом,  пробовал  бросаться  в  дис¬
куссионные  драки  с  народниками,  но  получал
лишь  одни  синяки  да  шишки.  Просто  не  хватало
знаний.
 И  случилось  так,  что  товарищи  дали  ему  ленин¬
скую  работу  о  *  друзьях  народа».  Вместо  обещанно¬
го  одного  дня  он  продержал  ее  четыре  (на  ночь  пря¬
ча  в  отдушине  печи),  выписал  и  вызубрил  особенно
важные  места.  И,  расставаясь  с  рукописью,  сказал
себе:  «Вот  мое  настоящее  оружие!»
 Автора  этой  брошюры  удалось  увидеть  осенью
1895  года.
 Друзья  пригласили  Семашко  на  дискуссию,  в  ко¬
торой  должен  принять  участие  «один  замечатель¬
ный  марксист,  приехавший  из  Петербурга».
 Прячась  от  шпиков,  тайно  собрались  в  какой-то
барской  квартире.  Адвокат  Маклаков  нещадно  ру¬
гал  Бельтова.  Семашко  не  стал  слушать  либераль¬
ную  болтовню  —  он  искал  петербургского  гостя  и
нашел  его  в  одном  из  соседних  кабинетов.
 Сразу  запомнился  его  огромный  лоб,  тогда  еще
чуть  наметившаяся  лысинка,  мягкая  бородка  и  усы
и  взгляд  —  молодой,  задорный,  то  лукаво-насмеш¬
ливый,  то  горящий  неподдельной  страстью.  Правда,
немного  разочаровало  то,  что  гость,  тихонько  пого¬
ворив  с  друзьями,  так  же  тихонько  исчез,  не  желая
вступать  в  петушиный  бой  с  группой  Маклакова.
 «Так  вот  он  каков,  Тулин,  —  думал  Семашко,
переулками  возвращаясь  домой.  —  Но  когда  же,
когда  я  увижу,  наконец,  дядю?!»
 Потом  арест,  одиночная  сырая  камера  в  тюрьме
при  Пречистенском  полицейском  участке,  страшная
тюремная  тоска,  евангелие  на  французском,  помо¬
гавшее  улучшить  знание  этого  языка.
 И  тут  (благодаря  стараниям  друзей)  в  камеру
к  нему  пришел  дядя,  да,  да,  Плеханов,  но  только
под  фамилией  Бельтова  —  в  виде  книги  с  мудреным
названием  «К  развитию  монистического  взгляда  на
историю».  Читал  и  перечитывал,  целые  страницы
запоминал  наизусть.  Потом  принялся  за  «Капитал»,
за  «Логику»  Гегеля,  и  жить  стало  легче.  Теперь  уже
ничто  не  пугало:  ни  тюремная  одиночка,  ни  споры
24

с  идейными  противниками.  Распутье  кончилось  —
впереди  ждала  хотя  и  трудная,  но  четко  очерчен¬
ная  дорога.
 Потом,  после  бурного  Второго  съезда,  кто-то  из
друзей-студентов  рассказал  ему  о  стычке  между
Мартовым  и  Плехановым.
 Это  случилось,  когда  Ленин  выступал  с  докла¬
дом,  в  котором  подытоживал  все  разногласия.  Мар¬
тов,  не  помня  себя  от  злости,  кричал:  «Ложь!
Ложь!»  А  Плеханов  бросил  ему  ехидное:  «Юпитер,
ты  сердишься,  значит  ты  не  прав».
 И  Мартов  кинулся  к  нему,  тряся  кулаками  и
выкрикивая  оскорбления.
 И  как  же  поступил  дядюшка?
 «Если  вы  считаете  себя  оскорбленным,  —  спо¬
койно  сказал  он,  —  я  готов  с  вами  драться  на
дуэли,  но  не  опускайтесь  так  низко,  как  на  это  спо¬
собны  охотнорядские  московские  молодцы».
 Эту  фразу  Семашко  запомнил  крепко  —  она  по¬
догревала  далекий  образ  детства  и  делала  Плеха¬
нова  роднее  и  ближе.
 В  Женеве  Плеханов  жил  недалеко  от  озера,
в  доме  рядом  с  университетским  садом,  в  котором
он  любил  гулять  по  вечерам.  Его  жена  Розалия  Мар¬
ковна  пользовалась  репутацией  отличного  врача  и
имела  обширную  практику.
 Однажды  вечером  Семашко,  поднявшись  на  вы¬
сокое  крыльцо,  робко  нажал  кнопку  звонка.
 Георгий  Валентинович  встретил  его  по-родствен-
ному,  провел  в  свой  кабинет,  заставленный  шкафа¬
ми  с  книгами,  расспрашивал  о  России,  о  матери,
о  тетушках,  о  событиях  пятого  года  в  Сормове.
 Розалия  Марковна  щедро,  по-русски  угощала
племянника,  а  Плеханов  все  говорил  и  говорил,  ко¬
рил,  что  племянник  поддался  на  эту  «авантюру
с  восстанием»,  что  за  оружие  браться  не  следовало,
и,  прощаясь,  сказал:
 —  Я  знаю  —  вы  твердый  ленинец.  Что  ж,  раз¬
убеждать  вас  не  стану.  Но  помяните  мое  слово:
революцию  до  конца  доводить  будет  не  Ленин...
 *  *  *
 Встреча  с  дядюшкой,  несомненно,  сильно  взвол¬
новала  Семашко.  И,  отдавшись  первым  впечатлен  и¬
25

ям,  Николай  радовался  тому,  что  увидел  человека
страстного,  горячо  верящего  в  свою  правоту.
 И  все  же...  все  же  в  глубине  души  Семашко  был
разочарован,  и  не  кем-нибудь,  а  самим  собой.
 В  беседе  его  сразу  смутило  то,  что  отзывы  о  сво¬
их  идейных  противниках  (и  о  Ленине  в  частности)
дядя  высказывал  с  какой-то  подчеркнутой  презри¬
тельностью.  Ильич  никогда  не  позволял  себе  по¬
добного  тона  по  отношению  к  нему,  Плеха¬
нову,  наоборот,  он  всегда  отзывался  о  нем  с  ува¬
жением.
 И,  выслушивая  злые  реплики  Плеханова,  Семаш¬
ко  должен  был  активно  возражать  ему,  но  вел  себя
робко,  успокаиваясь  тем,  что  это  в  конце  концов
глубоко  частная  беседа.
 Сделав  первую  уступку,  он  сделал  и  вторую.
Он  не  сказал  дяде  о  его  последних  заблуждениях  —
о  его  сотрудничестве  в  петербургской  газетке  левых
эсеров  «Товарищ».
 Семашко  было  по-человечески  жаль  своего
дядю,  ему  казалось,  что  он  запутался  в  трех
соснах.
 Раздумывая  над  всем  этим,  Николай  вздыхал,
вспоминая  плехановское  высказывание  —  то,  что
ясно  и  давно  известно  одному,  может  быть  совсем
неизвестно  и  неясно  другому.
 Такова  жизнь...
 И  еще  насторожило  одно  с  виду  простое,  но
по  сути  своей  странное  обстоятельство.
 Плеханов,  расхваливая  его  статьи,  явно  толкал
его  на  путь  журналистики  и  науки.  Он  даже  по¬
советовал  написать  ему  книгу  о  Вирхове  и  Кохе.
Семашко  и  сам  давно  подумывал  об  этой  работе,
но  сейчас,  в  этот  трудный  для  партии  момент,  он
хотел  видеть  себя  прежде  всего  революционером,
а  уж  потом  журналистом.
 Вспоминая  детали  этого  разговора,  Николай  ни¬
как  не  мог  отделаться  от  горького  чувства  неудов¬
летворенности  собой.
 «Да-а,  —  с  иронией  думал  он  о  себе,  —  хоро¬
шо  иметь  такого  мудрого  дядюшку,  но  еще  лучше
иметь  собственный  сильный  характер».
 26

*  *  *
 Вскоре  к  Семашко  в  Женеву  приехала  жена,
они  поселились  с  детьми  в  небольшой  комнатке  не¬
далеко  от  полицейского  участка.  Жилось  голодно¬
вато,  пробивались  случайными  заработками,  но
здоровье  Николая  пошло  на  поправку.  Может  быть,
подействовали  климат  и  спокойная  дружеская  об¬
становка.
 В  самом  начале  августа  1907  года  Николай
прибежал  домой  радостный  —  «группа  содействия»
делегировала  его  на  Штутгартский  международный
социалистический  конгресс.
 —  Ты  представляешь,  дорогая,  —  говорил  он
жене,  —  там  я  увижу  всех  столпов  II  Интернацио¬
нала.  А  главное...  главное,  я  увижу  Ленина.  Ведь
я  не  видел  его  столько  лет!
 Конечно,  было  лестно  увидеть  и  послушать
«папашу»  Зингера,  Августа  Бебеля,  Карла  Каут¬
ского,  Карла  Либкнехта,  Розу  Люксембург  и  Кла¬
ру  Цеткин.  Но  главное,  что  волновало  Семашко,  —
встреча  с  Лениным.  Каким  он  стал  за  эти  двена¬
дцать  лет?  Как  сложатся  их  отношения?  Сразу  ли
поймут  друг  друга?  Не  растеряется  ли  он,  Семаш¬
ко,  так,  как  растерялся  при  встрече  с  Плехановым?
Все  эти  вопросы  беспокоили,  держали  в  нервном
напряжении.
 А  встреча  вышла  совсем  простой.
 —  Семашко?  —  спросил  Ленин,  подавая  ру¬
ку.  —  Много  слышал  о  вас.  Знаю,  как  бежали  за
границу.  В  трюме  парохода.  Не  так  ли?
 Семашко  кивнул  —  только  теперь  ему  стало  яс¬
но,  что  финские  товарищи,  устроившие  ему  побег,
действовали  не  без  ведома  Ленина.
 —  Ав  Питере  вы  нам  были  так  нужны,  —
продолжал  Ильич,  —  борьба  с  меньшевиками
кипела.
 —  Я  бы,  конечно,  сразу  включился  в  нее,  но
надо  было  торопиться  с  отъездом.
 Семашко  старался  говорить  так,  чтобы  в  голосе
не  было  неуверенных  ноток.
 —  Ну  ничего,  —  улыбнулся  Ленин.  —  У  вас
еще  все  впереди.  Так  что  засучивайте,  батенька,
рукава.
 27

—  Выступать  будете?  —  спросил  Семашко,  вни¬
мательно  приглядываясь  к  собеседнику.  Да,  годы
не  красят  —  постарел,  морщинки  у  глаз,  сбритая
бородка  только  начинает  отрастать,  но  глаза...  гла¬
за  все  те  же  —  удивительно  внимательные,  живые
и  такие  ясные,  что  каждая  мысль  тотчас  отражает¬
ся  в  них.
 Ленин  лукаво  улыбнулся  и  резко  мотнул  го¬
ловой.
 —  На  молчание  себя  не  обрекаю.  Если  эти
жонглеры  революционной  фразой  выведут  из  тер¬
пения,  может  быть,  и  выступлю.  Но  главное  для
нас  —  слушать  и  на  ус  мотать.
 Еще  мягче  улыбнувшись,  он  сжал  его  руку
чуть  выше  локтя  и  понизил  голос:
 —  Все  вопросы  будем  прорабатывать  в  нашей
группе.  Проведем  частное  совещание.  Но  фразе¬
ров...  боже  упаси  нас  от  них!
 Переложив  папку  из  одной  руки  в  другую,  он
начал  задавать  вопросы,  которых  Семашко  никак
не  ожидал,  —  как  живется,  как  с  заработком,  как
детишки?
 «Откуда  он  знает  о  моих  детях?»  —  подумал
Семашко  и  отвечал  бодро,  стараясь  сохранять  не¬
принужденную  улыбку.
 —  То,  что  вы  бодритесь,  —  сказал  Ленин  за¬
думчиво,  —  хорошо.  Бодрость  нам  сейчас  ой  как
нужна.  Но  еще  нужнее  самые  простые  обыкновен¬
ные  деньги.  Эмиграция  растет  с  каждым  днем.
Приезжают  товарищи  без  гроша  денег,  с  нервами,
истрепанными  в  лоск.  И  всем  надо  помочь...
 Мимо  не  спеша,  плавной,  уверенной  походкой
прошел  Плеханов.  Увидев  Семашко,  он  приветливо
кивнул  и  слегка  поднял  правую  руку.
 Раздался  звонок,  и  Ленин,  кивнув,  быстро  пошел
в  зал.
 Семашко  смотрел  ему  вслед  и  впервые  подумал:
какие  они  разные  —  Плеханов  и  Ленин.
 Дядя,  помнится,  при  встрече  подавил  его  своим
умом  и  остроумием,  он  всем  видом  своим  как  бы
поучал:  слушай  и  восторгайся.
 А  этот  прост  и  свободен,  с  ним  можно  шутить,
можно  спорить,  а  главное,  он  видит  перед  собой
28

человека,  видит  его  нужды,  его  желания,  умеет
сразу  понять  настроение.
 И  об  этом-то  человеке  меньшевики...
 Впрочем,  раздумывать  было  некогда  —  надо  бы¬
ло  идти  в  зал.
 ...Как-то  само  собой  получилось,  что  обедать  он
пошел  с  Мартовым,  Даном  и  Аксельродом.
 Они  окружили  его  плотной  стайкой.
 Близорукий  Мартов,  то  и  дело  наталкиваясь  на
рядом  идущих,  говорил  мало,  но  то,  что  произно¬
сил  он,  звучало  веско.  Подвижный  до  суетливости,
Аксельрод  часто  захлебывался  словами  и,  сделав
паузу,  начинал  всю  фразу  сначала.  Дан,  хитро
прищурившись,  посматривал  на  Семашко  чуть
искоса.
 Они  заняли  столик  в  каком-то  недорогом  кафе.
Аксельрод,  быстро  покопавшись  в  своем  изряд¬
но  раздутом  и  помятом  портфеле,  выбросил  на  стол
целую  пачку  газет.
 —  Читали?  О-о,  еще  нет?  Тогда  взгляните.
 В  газетах  под  кричащими  заголовками  рас¬
сказывалось  о  дерзком  нападении  в  Тифлисе  на
конвой,  сопровождавший  в  банк  крупную  сумму
денег.
 Семашко  удивленно  посмотрел  на  собеседников.
 —  Не  понимаете?  —  ухмыльнулся  Дан.  —
А  ведь  это  дело  рук  большевиков.
 —  Да,  да,  —  подхватил  Аксельрод,  —  вот  до  че¬
го  докатился  ваш  «генерал».  До  открытого  разбоя!
Это  неслыханно!  Это  кладет  пятно  на  всю  партию.
Не  так  ли?
 —  Кто  руководил  нападением?
 —  И  этого  вы  не  знаете?!  —  снова  воскликнул
Аксельрод.  —  Ну  воистину  невинная  душа.  —
И,  склонясь  над  столом,  шепнул:—Камо.  Разве
вы  о  нем  не  слышали?
 Резко  и  очень  быстро  заговорил  Мартов.
 —  После  Третьего  съезда  создал  боевую  дружи¬
ну,  оборонял  восставший  район  в  Тифлисе.  В  марте
шестого  года  совершил  ограбление  в  Кутаиси.
И  вот  теперь  —  здесь...
 Он  показал  глазами  на  газеты.
 —  Прав  Георгий  Валентинович,  когда  говорит,
29

что  пора  отказаться  от  этих  кличек:  к  меньшевики»,
«большевики».  Таковых  не  существует.  Есть  мы,
марксисты,  и  они  —  «твердокаменные»  —  блан¬
кисты.
 —  И  об  этом  нельзя  молчать.  —  Дан  нервно
тыкал  пальцем  в  газеты.  —  С  бандитами  и  грабите¬
лями  нам  не  по  пути.
 Заметив,  как  тяжело  повернулся  Семашко  на
своем  стуле,  он  живо  обернулся  к  нему.
 —  Вы  против?
 —  Но  партии  так  нужны  деньги.  Я  это  испытал
на  себе...
 —  Деньги,  но  не  грабежи!  —  воскликнул  Ак¬
сельрод.
 Улыбнувшись,  Семашко  сказал  просто:
 —  Я  знаю,  вы  твердо  уверены,  что  Ленин
губит  партию.  Но  скажите:  неужели  вы  действи¬
тельно  думаете,  что  один  человек  (слово  «один»
он  выделил  голосом)  может  погубить  целую  партию?
 Мартов  резким  движением  руки  поправил  оч¬
ки.  Аксельрод  дернулся  сначала  в  одну,  потом
в  другую  сторону,  а  Дан  даже  привскочил.
 —  Позвольте  мне  ответить,  —  сказал  он,  глядя
на  Мартова.  Тот  кивнул.
 —  Может  ли  один  человек  погубить  партию?  —
тихо  переспросил  Дан  и  тут  же  с  запальчивостью
воскликнул:  —Да!  Потому  что,  кроме  Ленина,  нет
другого  такого  человека,  который  бы  все  двадцать
четыре  часа  в  сутки  был  занят  революцией,  у  ко¬
торого  бы  не  было  других  мыслей,  кроме  мыслей
о  революции,  и  который  даже  во  сне  (я  в  этом  уве¬
рен!),  даже  во  сне,  видит  только  революцию.
 Он  замолчал  и,  осторожно  опускаясь  на  стул,
тихо  добавил:
 —  Подите-ка  справьтесь  с  таким...
 Семашко  сделал  усилие,  чтобы  не  улыбнуться,  —
слова  Дана  прозвучали  похвалой  Ленину.
 —  Вот  что...  —  сказал  Семашко,  поднимаясь.  —
Вам,  господа,  придется  обедать  без  меня.  Ваши
взгляды  я  не  разделяю.  И  говорить  в  таком  тоне
о  Ленине  не  могу.
 ...Со  смехом  слушала  жена,  когда  Николай,
 30

вернувшись,  рассказывал  ей  об  этой  яростной
атаке.
 —  Видела  бы  ты,  какие  у  них  были  лица.
А  Ленин...  что  ж,  он  и  на  конгрессе  сделал  доброе
дело  —  по  вопросу  о  милитаризме  вместе  с  Розой
внес  в  резолюцию  важную  поправку:  если  грянет
война,  превратить  ее  в  гражданскую.
 —  Очень  верная  мысль.  И  приняли?
 —  Приняли.  Только...  —  Семашко  шутливо  под¬
нял  палец,  —  с  большей  осторожностью  в  выраже¬
ниях.
 Жена  задумалась.
 —  Знаешь,  Коля,  а  ведь  они  тебе  этого  не  про¬
стят.  Теперь  можно  ждать  любых  сюрпризов.
 Семашко  слегка  наморщил  лоб  и,  покачав  го¬
ловой,  сказал  с  улыбкой:
 —  Что  ж,  на  каждый  чих,  говорят,  не  наздрав¬
ствуешься...
 *  *  *
 Рассказывая  жене  о  штутгартских  впечатле¬
ниях,  Семашко  деликатно  умолчал  о  своем  разгово¬
ре  с  Лениным.
 На  следующий  же  день  он  рассказал  Ильичу
о  том,  как  был  прижат  меньшевистской  «троицей»
и  постарался  отделаться  общей  фразой.  Он  полагал,
что  Ленин  оценит  его  «остроумный»  маневр,  но
тот  нахмурился.
 —  Скажу  прямо  —  на  этот  раз  вы  дали  маху.
Да,  да,  и,  пожалуйста,  не  улыбайтесь.  Я  сам  долго
раздумывал:  наплевать  ли  на  этих  интриганов
окончательно  или...  все  же  еще  попытаться.  Вы  знае¬
те,  что  они  хотят  поднять  против  над  настоящую
кампанию?  И  вот,  когда  я  вижу  социал-демокра¬
тов,  которые  гордо  заявляют:  мы  не  воры,  не  гра¬
бители,  мы,  видите  ли,  выше  этого,  я  спрашиваю:
понимают  ли  они,  что  говорят?  И  вы,  товарищ
Семашко,  должны,  обязаны  были  дать  им  бой.
Шутить  с  этой  публикой  опасно.
 Он  тут  же  рассказал,  что  убитый  тюремщиками
Николай  Шмидт  завещал  свое  состояние  большеви¬
кам.  Так  и  на  эти  средства  меньшевики  подняли
руку  —  требуют  свою  долю.
 31

—  И  что  же  вы  решили?
 Ленин  недовольно  пожал  плечом:
 —  Все  хитроумные  маневры  меньшевиков
разобьем  на  заседании  ЦК.  Лучшая  защита  —
нападение.  Не  так  ли?  Теперь  вам  ясна  ваша
ошибка?
 Краснея,  как  мальчишка,  Семашко  не  знал,  что
ответить,  и  только  часто  кивал  головой.
 —  Вы  полагаете,  они  не  понимают,  что  партия
не  может  существовать  без  денег?  Прекрасно  по¬
нимают!  Вспомните  историю.  Ведь  при  разделе
«Земли  и  воли»  капиталы  общества  оказались  в  ру¬
ках  вашего  дядюшки  Плеханова.  «Народной  воле»,
как  свидетельствует  Морозов,  не  досталось  ни  ко¬
пейки.  И  именно  эти  средства  помогли  Плеханову
по-настоящему  наладить  работу  группы  «Освобож¬
дение  труда».
 Ленин  выразительно  посмотрел  на  Семашко  и
с  горечью  закончил:
 —  И  вот  теперь,  когда  мы  делаем  отчаян¬
ные  усилия  поднять  партию,  сохранить  ее  нелегаль¬
ное  положение,  эти  люди  обзывают  нас  бланки¬
стами.
 Ну,  зигзаги  Мартова  и  Дана  понять  нетруд¬
но,  —  продолжал  он  после  паузы.  —  Но  Плеханов!
Со  мной  в  «Искре»  не  сработался,  кинулся  в  дру¬
гую  сторону,  «троица»  его  зажала,  терпел-терпел
и  не  выдержал  —  ушел,  отдав  «Искру»  им  на  от¬
куп.  Теперь  вместо  органа,  организующего  массы,
издает  собственный  «Дневник  социал-демократа».
Видели?  —  Семашко  нехотя  кивнул.  —  Какой  гру¬
стный  тон,  смирение  и  полная  покорность.  А  жаль,
по-человечески  жаль  старика!  Перед  отъездом
в  Россию  я  написал  ему  письмо,  звал  сотрудничать
в  газете,  зная,  что  революция  сама  сметет  наши
тактические  разногласия,  создаст  новую  почву,  на
которой  легче  будет  забыть  старое,  поможет  спеть¬
ся  на  живом  деле...
 Семашко  видел,  какая  глубокая  боль  затаилась
в  ленинских  глазах.
 —  И  что  же  он  ответил?
 —  Промолчал!  —  Ленин  резко  бросил  это  слово
и  отвернулся.  —  Сердится,  ругается  как  извозчик,
 32

а  зря...  —  Повернулся  и  вдруг  закончил  совсем
просто:  —А  ведь  хорошая  башка...
 И  это  простонародное  «башка»  ничуть  не
оскорбило  Семашко,  наоборот,  слово  прозвучало  те¬
пло  —  так  говорят  о  друге,  о  близком  человеке,
который  никак  не  может  уразуметь  простой  вещи...
 Прощаясь  с  Ильичем,  Семашко  чувствовал  себя
прескверно.
 Но  тот  вдруг  улыбнулся  и  легонько  дружески
толкнул  его  в  плечо.
 *  *  #
 ...Перед  самым  Новым  годом,  когда  Николай,
собираясь  ехать  в  столовку,  возился  на  веранде
с  велосипедом,  заявился  полисмен.
 —  Господин  Семашко,  —  сказал  он,  сияя  улыб¬
кой.  —  Вы  собрались  на  прогулку,  а  я  вынужден
пригласить  вас  к  комиссару.
 Николай,  распрямляясь,  внимательно  посмотрел
на  него.
 —  Но  это  так...  небольшие  уточнения  в  паспор¬
те.  Велосипед  можете  взять  с  собой.  Долго  мы  вас
не  задержим,  так  что  прямо  от  нас  поедете  по  сво¬
им  делам.
 —  Ну  что  ж,  я  к  вашим  услугам,  —  сказал  Се¬
машко,  обменявшись  с  женой  вопросительными
взглядами.
 Всю  дорогу  (а  идти  было  недалеко)  полицейский
доказывал,  что  русские  носят  бороды  для  того,  что¬
бы  предохранить  щеки  и  подбородок  от  мороза.
 Семашко  искренне  смеялся.
 —  Велосипед  оставьте  здесь,  —  сказал  полис¬
мен,  когда  они  вошли  в  коридор.  —  И  не  беспокой¬
тесь  —  его  не  похитят.  Прошу  вас...
 Он  учтиво  поклонился.
 Коридор  —  узкий  и  длинный  —  вывел  их  во
двор.
 Николай  оглянулся  —  высокие  каменные  стены,
сверху  ряды  колючей  проволоки,  у  ворот  часовые.
 —  Что  же  это...  —  начал  было  Семашко,  обо¬
рачиваясь  к  полисмену.
 Но  тот  уже  не  улыбался.
 3  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  4
 33

—  Молчать!  —  крикнул  он  и,  обернувшись
к  двум  дюжим  парням,  приказал:  —  В  одиннадца¬
тую  камеру!
 Семашко  сидел  в  камере  с  уголовными.  Это  бы¬
ли  воры,  мошенники,  шулера  и  торговцы  наркоти¬
ками.
 Они  сквернословили,  без  конца  рассказывали
самые  скабрезные  анекдоты,  дулись  в  карты  и  дра¬
лись  при  этом,  устраивали  «вечера  воспоминаний»,
делясь  такими  откровениями  о  своих  похождениях,
что  становилось  тошно.
 Протесты  —  перевести  в  камеру  к  политиче¬
ским  —  ничего  не  дали.  Они  лишь  еще  больше  озло¬
били  тюремную  публику,  пришлось  отвоевывать
свое  место  на  нарах  и  даже  вступать  с  сожителями
в  «кулачные  дискуссии».
 Вообще  поудивляться  пришлось  многому.
 В  царских  тюрьмах  Семашко  побывал  уже  три¬
жды,  но  здешние  порядки  показались  куда  страш¬
нее.  Грубые  окрики,  брань  —  это  еще  куда  ни  шло.
Но  муштра  была  невыносимой.  Надзиратели  с  аре¬
стантами  вообще  не  разговаривали.  Свисток  —  раз¬
девайся,  другой  —  клади  одежду  на  табурет,  тре¬
тий  —  выноси  табурет  в  коридор.  Чуть  замешкал¬
ся  —  удар  ножнами  шашки.  Кормили  отвратитель¬
но:  грязная  бурда  —  суп,  овсяная  жижа  —  кофе.
 Особенно  волновало  то,  что  прошел  уже  месяц,
а  на  допросы  не  вызывали.  И  «воля»  молчала.
Ни  одной  весточки,  ни  одной  передачи,  ни  одного
запроса.  Весь  мир,  казалось,  забыл  о  нем.
 Семашко  осунулся,  похудел,  борода  отросла  и
стала  окладистой,  как  у  старообрядца.
 Когда,  наконец,  его  вызвали  к  тюремному  сле¬
дователю,  он  прямо  спросил:
 —  В  чем  меня  обвиняют?
 Следователь  хотел  было  отделаться  какой-то
шуткой.
 Семашко  вспылил:
 —  Послушайте,  мы  же  умные,  культурные  лю¬
ди.  Так  просто  я  не  сдамся.  Давайте  говорить  на¬
чистоту.  В  чем  прежде  всего  меня  обвиняют?
 34

—  Ваше  пребывание  здесь  связано  с  ограблени¬
ем  банка  в  Тифлисе.
 Семашко,  не  веря  своим  ушам,  нервно  рас¬
смеялся.
 —  Но  к  этому  делу  я  не  имею  никакого  отно¬
шения.
 —  Возможно.
 —  Весь  год  я  жил  в  Женеве.
 —  Это  нам  известно.
 —  Так  в  чем  же  дело?
 —  Дело  в  том,  мосье  Семашко,  —  проговорил
следователь  с  расстановкой,  —  что  русское  прави¬
тельство  требует  выдать  вас.
 —  Но  я  политический  эмигрант,  и  Швейцария...
 Следователь  с  улыбкой  поднял  руку.
 —  ...требует  выдать  вас  не  как  политического,
а  как  уголовного  преступника.  Где-то  там  у  себя,
в  каком-то  городе  на  Волге,  вы  стреляли  в  войска.
Да  и  к  тифлисскому  делу  тоже  причастны.
 —  Каким  образом?
 —  Этого  я  не  знаю.  Это  вам  объяснят  в  России.
 —  И  меня  выдадут?
 —  Вероятно.
 Семашко  задумался  —  выдача  царским  вла¬
стям  грозила  ему  неминуемой  виселицей.
 —  Что  же  мне  делать?  —  невольно  вырвалось
у  него.
 Следователь  посмотрел  на  него  с  сочувствием.
 —  Да,  ваше  положение  скверно.  Вам  не  поза¬
видуешь.
 —  Подскажите,  что  делать?
 —  Прежде  всего  нужно  доказать,  что  вы  социал-
демократ,  а  не  грабитель.  Если  этого  сделать  не
удастся,  —  он  медленно  сцепил  пальцы,  —  вас
выдадут.  Ведь  наши  власти  рассуждают  так:  сего¬
дня  эти  головорезы  грабят  русского  царя,  а  завтра
за  нас  примутся.  И  тут  уж  снисхождения  нет.
 ...Семашко  был  искренне  благодарен  следовате¬
лю  —  теперь  ему  кое-что  стало  ясно.
 И  в  камере,  еще  раз  обдумав  свое  положение,  он
немного  успокоился.
 «Ничего,  —  думал  он,  —  наши  меня  не  дадут
в  обиду.  Они  уже,  конечно,  делают  все,  чтобы  спа-
3* 	35

сти  меня.  Да  и  дядя  поможет.  Наконец,  Мартов,
Аксельрод  и  Дан  —  не  откажутся  же  они  подтвер¬
дить,  что  мы  вместе  были  на  Штутгартском
конгрессе!  Но  почему  молчит  «воля»?  Почему?»
 На  этот  вопрос  он  никак  не  мог  найти  ответа.
 ❖  *  *
 А  департамент  полиции  не  дремал.
 Специальной  шифровкой  он  требовал  от  началь¬
ников  охранных  отделений  выяснить  с  помощью
своей  агентуры,  какая  организация  совершила  гра¬
беж.  Деньги  нужны  всем  партиям,  но  кто  именно
дерзнул?
 Отовсюду  летели  телеграммы:  Киев  —  «сведе¬
ний  нет»,  Харьков  и  Самара  —  тоже,  Одесса  —  «это
дашнакцаканы»,  Харьков—  «нет,  это  эсеры»,  Виль¬
но  —  «польские  социалисты».  А  Рига  сделала  сног¬
сшибательное  предположение  —  «грабеж  организо¬
ван  самими  чиновниками  банка».  Хитроумнее  всех
поступили  нижегородцы.  Боясь  ответственности  за
побег  Семашко,  они  решили  приплести  его  имя
к  этому  делу  —  авось  в  суматохе  и  не  заметят  под¬
делки.
 А  тут  поступило  еще  более  грозное  предписание:
агентура  доносит,  что  готовится  грандиозное  ограб¬
ление  банка,  но  какого  —  неизвестно.  Установлено,
что  грабители  намереваются  следить  за  выполне¬
нием  преступления  с  помощью  подзорной  трубы  с
горы  или  с  другого  возвышенного  пункта.
 «Вследствие  сего  Департамент  полиции  предла¬
гает  Вашему  Высокоблагородию  совершенно  секрет¬
но  выяснить  местность,  окружающую  Контору  гос¬
банка,  для  установления,  не  соответствует  ли  рас¬
положение  конторы  приведенным  выше  описаниям,
и  о  последующем  уведомить  в  самом  непродолжи¬
тельном  времени».
 В  охранных  отделениях  началась  суматоха.
 В  те  дни  во  многих  из  них  можно  было  наблю¬
дать  такую  картину:  вооружившись  подзорными
трубами,  а  за  неимением  таковых  —  биноклями,
начальники  в  сопровождении  нижних  чинов  выяс¬
няли  местность  вокруг  банков,  залезали  на  крыши
высоких  домов,  на  каланчи  и  колокольни.
 36

В  результате  многократных  и  многотрудных
опытов  Харьков  сделал  заключение:  «Подъезд  бан¬
ка  отлично  виден  и  без  подзорной  трубы,  а  простым
глазом  вследствие  близкого  расстояния».  Екатери-
нослав  и  Самара:  «Местность,  окружающая  банк,
не  представляется  удобной  для  наблюдения  при
помощи  подзорной  трубы».  Саратов:  «Естественных
возвышенностей  не  имеется,  но  с  пожарной  каланчи
можно  наблюдать  за  банком,  ввиду  чего  там  уста¬
новлен  двойной  круглосуточный  пост».
 Труднее  всех  пришлось  начальникам  донской  и
севастопольской  охранок.
 Первому  пришлось,  пыхтя  и  отдуваясь,  взбирать¬
ся  со  стороны  предместья  Темерника  на  большую
гору.  Наведя  раздобытую  у  грека-старьевщика  под¬
зорную  трубу  на  центр  города,  он  с  ликованием
увидел  часть  здания  банка,  но  подъезд,  как  ни
старался,  рассмотреть  не  мог  —  его  закрывал  купол
вновь  выстроенного  собора.
 Второй  обозревал  город  с  верхней  части  Мич¬
манского  бульвара  и  сделал  заключение,  что  банк
в  подзорную  трубу  разглядеть  можно,  но  для  этого
надо  влезать  на  стоящий  здесь  памятник.
 Начальник  туркестанской  охранки  смотрел  на
здание  банка  в  подзорную  трубу  со  всех  сторон,
с  ближнего  и  дальнего  расстояния,  даже  пробовал
повернуть  трубу  к  себе  другим  концом.  После  дли¬
тельного  раздумья  он  сообщил:  «Нет  никакой  воз¬
можности  видеть  даже  с  помощью  подзорной  тру¬
бы,  что  делается  внутри  здания».
 Проанализировав  эти  сообщения,  директор  де¬
партамента  полиции  Трусевич,  министр  внутренних
дел  Столыпин  и  министр  финансов  Коковцев,  чтобы
оставить  экспроприаторов  в  дураках,  решили  свезти
из  54  местных  банков  «разменный  капитал,  пре¬
вышающий  три  миллиона  рублей»,  в  Петербург.
 И  под  усиленной  охраной  мешки  с  банковскими
билетами  повезли  с  разных  концов  матушки  России
в  столицу...
 А  виновник  всех  этих  страхов  Камо  уже  побы¬
вал  в  Париже,  в  Льеже,  в  Берлине,  Вене,  Белграде.
Софии,  Цюрихе,  где  закупал  необходимое  партии
оружие.
 37

Вернувшись  в  Берлин,  он  поселился  на  Зльзас-
штрассе,  14  по  паспорту  австрийского  подданно¬
го,  страхового  агента  Дмитрия  Мирского.
 Но  тучи  начали  сгущаться  и  над  его  головой.
 Однако  плыли  они  вовсе  не  с  Кавказских  гор,
и  нс  восточный  ветер  принес  их...
 В  серый  октябрьский  день  на  Фридрих¬
штрассе  в  Берлине  торговец  папиросами  увидел
странную  картину.  В  толпе  прохожих  столкнулись
двое,  по  виду  иностранцы,  и  начали  радостно  об¬
ниматься,  целоваться  и  похлопывать  друг  друга
по  плечам.
 Третий  стоял  в  стороне  с  почтительной  улыбкой
на  полнощеком  лице.
 Потом  все  трое  вошли  в  ресторан.
 —  Знакомьтесь,  друзья,  —  сказал  Камо,  вы¬
двигая  стулья.  —  Это  мой  бакинский  товарищ,
большевик,  доктор  Сегаль.  А  это,  —  он  показал  на
полнощекого,  —  тоже  доктор,  мой  гувернер,  това¬
рищ  Житомирский.
 Два  доктора  пожали  друг  другу  руки.
 —  О  гувернере  я  сказал,  конечно,  шутя,  —
продолжал  Камо,  —  наш  друг,  —  он  положил  руку
на  плечо  Житомирскому,  —  давнишний  большевик,
устанавливал  партийные  связи  в  России,  был  на
Лондонском  съезде.
 —  Дорогой  Камо,  —  с  улыбкой  сказал  Жито¬
мирский,  —  не  довольно  ли  характеристик?
 —  Вот  видишь,  очень  обидчивый!  —  подхватил
Камо.  —  Чуть  что,  обижается,  как  девушка!
 И  громко  засмеялся.
 Обед  прошел  в  оживленной  беседе.
 —  Ай,  сколько  воды  утекло  с  последней  нашей
встречи!  —  восклицал  Камо.  —  Как  идут  дела
в  Баку?  Что  там  творят  меньшевики?
 Сегаль  подробно  рассказывал  о  делах,  гово¬
рили  о  старых  друзьях  —  обоим  было  что  вспом¬
нить.
 Житомирский  сидел  молча,  изредка  вставляя
шутливые  фразы.
 —  Завтра  я  еду  в  Париж,  —  сказал  Сегаль.
 38

—  Желаю  счастливой  дороги,  друг.
 Камо  поднялся  и  отошел  от  стола  —  ему  надо
было  позвонить  по  телефону.
 Житомирский,  кивнув  ему  вслед,  сказал  со
вздохом:
 —  Замечательный  человек,  но  сущий  ребенок.
Я  имею  поручение  помогать  ему  здесь,  в  Берлине.
И  знаете,  очень  волнуюсь.  Уж  слишком  он  блещет
своей  удалью.  Неосторожен,  иногда  даже  беспечен.
Боюсь,  не  случилось  бы  беды.
 —  Да,  Камо  есть  Камо,  —  кивнул  головой  Се¬
галь,  —  но  я  с  ним  поговорю.
 Когда  Камо  вернулся,  Сегаль  издалека  повел
разговор  о  необходимости  быть  крайне  осторожным.
Камо  насторожился.
 —  Э-э,  дорогой,  —  погрозил  он  пальцем,  —  в
кого  это  ты  метишь?  Уж  не  в  меня  ли?
 —  Ну  и  в  тебя,  конечно,  —  засмеялся  Сегаль.  —
Дай  мне  слово,  слово  друга,  что  без  надобности  не
станешь  рисковать.
 Камо  потупился,  медленно  поднял  глаза,  мед¬
ленно  протянул  руку.
 —  Держи,  кацо.  Чувствуешь  —  горячая?  Это
оттого,  что  подаю  ее  вместе  с  сердцем.
 *  *  *
 ...Второй  раз  Сегаль  встретил  Житомирского
в  Париже.
 —  Слышали  о  несчастье?  —  спросил  тот,  тре¬
вожно  оглядываясь.  —  Камо  арестован.
 -  Где?
 —  В  Берлине.  Почти  сразу  после  вашего  отъез¬
да.  У  него  нашли  чемодан  с  оружием,  динамит  и
взрывчатую  машину.
 —  Но  как  натолкнулись  на  квартиру?
 —  Набрели  случайно.  Какой-то  разиня  при
разгоне  сходки  потерял  адрес.  Бумажку  подобрали,
вот...
 —  Что  же  делать?  Если  его  выдадут,  виселицы
не  миновать.
 Житомирский,  грустно  покачивая  головой,  мол¬
чал.
 —  Моя  жена  осталась  в  Берлине,  —  сказал  он
39

тихо,  —  от  нее  мы  и  поручаем  информацию  о  деле
Камо...  —  Выпрямившись,  он  сказал  со  вздохом:  —
Ах,  если  бы  удалось  организовать  побег!..  Вы  сей¬
час  куда?
 —  В  Вену.
 —  Вот  что  —  я  напишу  вам  туда  письмо.
До  востребования.  А  пока...  прощайте!
 ...В  Вене  Сегаль  действительно  получил  письмо,
но  его  содержание  заставило  вздрогнуть.
 ♦Извините,  —  писал  Житомирский,  —  но  я  вы¬
нужден  сказать  правду:  Камо  вас  оговорил.  Поэто¬
му  в  Берлине  вам  не  следует  появляться».
 ♦Камо  оговорил»?
 Да  могло  ли  это  случиться,  чтоб  Камо,  верный
друг  и  первый  товарищ,  мог  оговорить  кого-то!  Ка¬
кая  чушь!
 Сегаль  тут  же  в  сердцах  сжег  письмо  и  пепел
растер  в  ладонях.
 Поостыв,  он  задумался:  кто  он,  этот  Житомир¬
ский?  Не  поделиться  ли  своими  подозрениями  с  то¬
варищами?  Да  нет,  не  может  быть  —  ведь  Жито¬
мирский  был  одним  из  главных  деятелей  Берлин¬
ской  группы  РСДРП,  его  хорошо  знали  все  —
Плеханов,  Меринг,  Каутский,  Бебель,  с  ним  бок
о  бок  работали  наши  товарищи.  Тут  просто  какое-
то  недоразумение...
 Промелькнувшие  мимолетно  подозрения  были
слишком  смутны,  а  слежка,  установленная  за  ним,
слишком  явной,  и,  боясь  новых  провалов,  Сегаль
срочно  уехал  на  Кавказ.
 *  ❖  *
 Деньги,  которые  привез  Камо  в  Петербург  в  кар¬
тонной  коробке,  деньги,  так  необходимые  партии,
были  в  мелких  и  крупных  купюрах.
 Мелкие  тотчас  пошли  в  дело,  а  крупные  (пяти¬
сотки)  нужно  было  разменять.  Их  зашили  в  жилет,
облачили  в  него  Лядова,  и  таким  образом  он  увез
их  за  границу.
 Но  охранка  во  все  страны  разослала  номера
и  серии  крупных  купюр  с  требованием  задержи¬
вать  лиц,  которые  предъявят  их.
 40

Первой  на  этом  попалась  в  Мюнхене  Ольга
Равич.
 На  допросе  она  заявила,  что  билет  ей  дал  какой-
то  мужчина,  и  от  дальнейших  показаний  отказа¬
лась.
 В  этот  же  день  при  размене  денег  схватили  двух
студентов  —  Тиграна  Богдасаряна  и  Миграна  Ход-
жамиряна,  а  в  Стокгольме  —  латыша  Яна  Ма¬
стера.
 Оказавшись  в  тюрьме,  Равич  прежде  всего  по¬
думала,  как  предупредить  товарищей,  и  через  над¬
зирателя  отправила  письмо  на  имя  Семашко,  пола¬
гая,  что  его,  доктора  по  образованию  и  человека
еще  нового  для  эмиграции,  полиция  не  успела
взять  на  учет.
 Именно  это  письмо,  перехваченное  женевской
полицией,  и  дало  повод  к  аресту  Семашко.
 Об  арестах  начали  кричать  почти  все  га¬
зеты.
 Но  самым  сенсационным  событием  для  них
явился  арест  в  Париже  Валлаха  (под  этой  фамили¬
ей  скрывался  Литвинов)  и  Фанни  Ямпольской.
У  Валлаха  при  обыске  нашли  12  пятисотенных
кредитных  билетов.
 *  *  *
 ...В  одном  из  цюрихских  кафе  в  углу  за  отдель¬
ным  столиком  сидели  Мартов  и  Аксельрод.
 —  Я  не  понимаю  тебя,  Юлий,  —  возбужденно
говорил  Аксельрод.  —  Как  ты  не  можешь  уяснить,
что  ситуацию,  в  которую  попали  большевики,  мы
должны  использовать  до  конца.
 —  Каким  образом?
 —  Мы  обязаны  показать  всему  миру,  что  они
именно  бланкисты  и  что  к  марксизму  не  имеют  ни¬
какого  отношения.
 —  Они  уже  и  так  наказали  себя,  —  медленно
проговорил  Мартов,  —  арестованы  Камо,  Семашко,
Равич,  наконец,  Литвинов.  И  я  уверен,  этим  дело  не
кончится,  аресты  будут  продолжаться.
 —  Ты  говоришь  сейчас  не  как  политик!  —
разозлясь,  воскликнул  Аксельрод.  —  Аресты  аре¬
стами,  а  дать  политическую  оценку  этому  грязному
делу  —  наша  задача.
 41

К  столику  быстро  подошел  Дан,  кивком  головы
поприветствовал  друзей  и  подал  пачку  газет.
 —  Французские...  —  мрачно  сказал  он,  —  по¬
здравляю  вас,  мосье.  Литвинов  и  его  спутница
на  свободе.
 Мартов  и  Аксельрод  начали  быстро  просматри¬
вать  газеты.
 —  Не  понимаю,  как  это  им  удалось,  —  про¬
говорил  Мартов,  медленно  протирая  платком
очки.
 —  Большевики!  —  воскликнул  Дан,  и  глаза  его
слегка  заблестели.  —  Натравили  «Юманите»,  Жан
Жорес  выступил  в  печати,  адвокат  Вильмс  явился
с  протестом  к  судье  Флори,  побывал  у  мини¬
стра  юстиции  Бриана,  а  тот  —  у  президента  Кле¬
мансо.
 —  Вот!  —  тыльной  стороной  ладони  Аксельрод
так  сильно  стукнул  по  столу,  что,  отдернув  руку,
потряс  ею  в  воздухе.  —  Мы  сидим  сложа  руки,
а  Ленин  действует.  Он  освободит  и  этого  разбойни¬
ка  Камо.  Да,  да,  вы  еще  увидите!  Он  уже  посылал
к  нему  Красина,  и  тот  добился  свидания.  Конечно,
они  обсудили  план  дальнейших  действий.
 —  А  Лядов?  —  Дан  слегка  прищурился.  —  Он
трется  около  Карла  Либкнехта.  Зачем  —  понятно
младенцу.  Через  Карла  они  будут  влиять  на
немецкую  печать,  а  адвокатом  выдвинули  Оскара
Кона  —  лучшего  адвоката  во  всей  Европе!
 Наступила  тягостная  пауза.
 —  Да,  да,  теперь  я  понимаю,  —  тихо  заговорил
Мартов,  пряча  в  карман  платок  и  надевая  очки.  —
Большевики  хотят  не  только  выйти  сухими  из  воды,
но  и  приобрести  кое-какой  авторитет.  Я  хорошо
знаю  бесстрашную  натуру  Ленина.  Заметьте,  он
совершенно  не  боится  гласности,  а,  наоборот,  тре¬
бует  ее.  И  я  не  сомневаюсь  в  том,  что  сейчас  он
начнет  привлекать  общественность  Франции...
 —  Он  уже  сделал  это,  —  подсказал  Дан.
 —  ...Германии,  Швеции,  —  одним  словом,  обра¬
тится  к  помощи  европейских  социалистических
партий.
 —  Наконец-то  ты  заговорил  как  надо,  Юлий!  —
42

обрадованно  воскликнул  Аксельрод.  —  Но  и  мы
не  должны  молчать.  Тем  более  что  у  нас  много  сто¬
ронников.
 Он  протянул  листовку.
 —  Наши  товарищи  на  Кавказе  опередили  нас.
Вот  что  они  пишут,  —  и,  торопясь,  захлебываясь
словами,  он  прочел:—«Товарищи!  Мы  заявляем,
что  к  тифлисскому  ограблению  не  имеем  никакого
отношения.  Мы  считаем,  что  такие  действия  нано¬
сят  огромный  вред  революции,  ведут  к  всеобщему
хищничеству,  всеобщему  разбою».
 —  И  французская  «Либерте»  за  нас,  —  под¬
хватил  Дан.  —  Она  прямо  называет  «твердокамен¬
ных»  рыцарями  бомбы  и  грабителями.  Нещадно
ругает  Клемансо  и  даже  в  заголовке  восклицает
«Да  здравствует  бомба!».  Так  неужели  мы  станем
молчать?
 Аксельрод  выразительно  посмотрел  на  Дана  и
одобрительно  кивнул  головой.
 —  Так  что  же  нам  делать?  —  поправляя  очки,
как  бы  про  себя,  спросил  Мартов.
 Аксельрод  тотчас  вскочил  и  нервными  пальца¬
ми  начал  укладывать  газеты  в  стопку.
 —  Я  уже  все  обдумал,  —  сказал  он  уверен¬
но.  —  Ты,  Юлий,  сегодня  же  напишешь  письмо  в
«Бернский  часовой»,  Дан  займется  обработкой  швей¬
царских  социал-демократов,  я  напишу  письмо
Жоржу.  И  пусть  он  попробует  не  поддержать  нас,
пусть!
 *  *
 Второе  свидание  со  следователем  не  на  шутку
взволновало  Семашко.
 —  Я  буду  с  вами  предельно  откровенен,  —  на¬
чал  следователь  скучным  голосом.  —  Прежде  все¬
го  прочтите  это...
 Он  протянул  свежий  номер  газеты  «Бернский
часовой».
 —  Там  отчеркнуто  красным  карандашом.
В  конце.
 Семашко  прочел  небольшую  заметку  и  по¬
бледнел.
 43

Не  веря  своим  глазам,  он  начал  читать  еще
раз,  уже  более  спокойно.
 «В  некоторых  газетах,  —  читал  он,  —  можно
было  прочесть,  что  д-р  Семашко,  недавно  аресто¬
ванный  в  Женеве,  был  делегатом  в  Штутгарте  от
женевской  группы  российских  социал-демократов.
В  опровержение  этого...»
 Семашко  вскочил  и  отшвырнул  газету.
 —  Да,  да,  —  закивал  следователь,  ловким  дви¬
жением  подхватывая  листок,  —  это  пишет  небезыз¬
вестный  в  ваших  кругах  Мартов.  Он  заявляет,  что
делегатского  мандата  вы  не  имели,  а  были  лишь
в  качестве  журналиста.  Из  этого  следует  один  вы¬
вод  —  вы  не  социал-демократ.
 —  Но  как  он  мог  поступить  так?  —  с  гневом
воскликнул  Семашко.  —  Мы  были  там  вместе,
беседовали.  Есть  ли  предел  человеческой  под¬
лости?
 Следователь  неохотно  улыбнулся.
 —  Этого,  по-моему,  сам  всевышний  не  знает.
И  еще...
 Он  начал  перебирать  бумаги  в  толстой  папке.
 —  На  наш  запрос  российский  департамент  от¬
ветил  следующее...  —  Держа  лист  в  вытянутой  ру¬
ке,  он  медленно  прочел:  —  «Тифлисским  прокуро¬
ром  Семашко  формально  привлечен  к  судебной  от¬
ветственности,  и  требование  о  его  выдаче  представ¬
лено  министерству  юстиции...»
 —  Та-ак,  —  горестно  протянул  Семашко,  —
значит...  значит,  петля  затягивается?
 Аккуратно  застегивая  папку  на  кнопки,  следо¬
ватель  сказал,  стараясь  придать  своему  голосу
успокоительные  нотки:
 —  Ну,  почему  сразу  и  петля?  Может,  все  обой¬
дется  просто  каторгой.
 *  *  *
 Когда  горничная  доложила,  что  в  приемной
ждет  госпожа  Семашко,  Георгий  Валентинович,
вздрогнув,  сказал:
 —  Просите!  —  и  нервно  забегал  по  кабинету.
 Он  усадил  молодую  женщину  с  заплаканным
лицом  в  кресло  и,  стараясь  не  встречаться  с  ее  го¬
рящим  взглядом,  быстро  заговорил:
 44

—  Вот  видите,  к  чему  приводят  политические
шалости!  Да,  да!  Николай  не  мальчик.  Должен  бы
понимать  простую  истину:  с  кем  поведешься...
 —  Георгий  Валентинович,  умоляю,  помогите.
Что  происходит  с  Колей,  я  не  знаю.  Свиданий  не
дают,  передач  не  принимают.
 —  Это  еще  почему?
 —  Он  же  сидит  в  камере  для  уголовных.
 —  Так...  —  Георгий  Валентинович  растерянно
пожал  плечами.  —  Уголовник!  Еще  не  хватало!
 Вскочив,  он  снова  забегал  по  кабинету.
 —  Погодите,  но  ведь  в  Тифлисе  он  никогда
не  был!
 —  Вот  именно...  —  Она  хотела  еще  что-то  ска¬
зать,  но  Плеханов  перебил  ее:
 —  И  потом,  он  социал-демократ.  А  это  извест¬
ная  в  Европе  партия!
 Гостья  вынула  из  сумочки  газету  и  подала  хо¬
зяину.
 Георгий  Валентинович  развернул  газету,  прочел
отчеркнутую  заметку  и  резко  повернулся  на
каблуках.
 Ему  очень  не  хотелось,  чтобы  молодая  женщина
видела  сейчас  выражение  его  лица.
 ♦Мартов...  —  думал  он,  сжимая  газету  в  кула¬
ке.  —  Вот,  оказывается,  кто  бросил  первый  камень.
Да,  да,  они  его  затопчут,  непременно  затопчут,  и
Маша  (он  подумал  о  матери  Николая,  своей  се¬
стре)...  Маша  никогда  не  простит  мне  этого...»
 Кое-как  справившись  с  волнением,  он  вернул
газету  и,  сказав,  что  это  «чистейшее  недоразуме¬
ние»,  обещал  помочь.
 Когда  гостья  ушла,  он  долго  еще  стоял  у  двери,
дергая  себя  за  ус.  Уж  кто-кто,  а  он,  Плеханов,
прекрасно  знал,  скольких,  иной  раз  самых  неверо¬
ятных,  самых  мучительных  жертв  требует  полити¬
ческая  борьба.  Но  вот  сейчас,  когда  надо  решать
вопрос  не  о  ком-то,  а  о  сыне  родной  сестры,  он
растерялся.
 «Да,  да,  —  думал  он,  —  конечно,  я  растерялся.
А  что  бы  делал  на  моем  месте  другой  человек?
Да,  я  простой  смертный,  и  ничто  человеческое,
в  том  числе  и  растерянность,  мне  не  чуждо».
 45

Он  подошел  к  столу.
 На  нем  лежал  номер  газеты  «Товарищ*,  где
черным  по  белому  были  напечатаны  строки,  на¬
писанные  его  рукой:
 «...Вообразите,  что  некоторые  из  нас,  будучи
ослеплены  плохо  понятым  «революционизмом»,
вздумали  бы  взяться  за  «экспроприации».  Как  дол¬
жны  были  бы  мы  отнестись  к  таким  удальцам?
Разумеется,  мы  должны  были  бы  принять  все  за¬
висящие  от  нас  меры  для  удаления  их  из  наших
рядов,  «Экспроприаторам»  в  них  не  место».
 И  вот  родной  человек,  племянник,  изволите  ви¬
деть,  оказался  одним  из  таких  «удальцов»!  И  как
же  прикажете  его  спасать?!  Выступить  в  печати  —
значит  опровергнуть  самого  себя.
 А  потом,  что  подумают  —  нет,  нет,  не  «больше¬
вистская  Марья  Алексеевна»,  а  его  единомышлен¬
ники  в  партии,  к  которым  он  только  что  обратился
со  статьей  «Слово  принадлежит  меньшевикам!»?
 В  ней  он  чуть  ли  не  умолял  защитить  его,  Пле¬
ханова,  от  нападок  большевиков,  не  молчать,  не
оставлять  его  «в  некотором  смысле  одиноким.  По¬
ложение  политически  одинокого  человека  тяжело».
 Да,  конечно,  ему  было  сейчас  очень  тяжело.
 В  партии  его  не  понимали.
 Ленин,  показавшийся  вначале  камушком  на
дороге,  вырос  о  огромную  глыбу,  которую  не  обой¬
дешь.
 Сколько  копий  сломал  он  в  борьбе  с  ним!
 Кличка  «меньшевик»  его  раздражала,  казалась
несправедливой  —  ведь,  наоборот,  не  он,  Плеханов,
а  Ленин  не  раз  оставался  в  меньшинстве!
 Как  только  не  пытался  он  сбросить  с  себя  этот
«ярлык»,  ничто  не  помогало!  Оказалось,  что  сло¬
ва,  как  и  книги,  имеют  свою  судьбу.
 Тогда  он  решил  действовать  их  же  оружием  —
они  называли  себя  твердыми  ленинцами,  и  к  слову
«твердые»  он  добавил  ироническое  —  «твердокамен¬
ные».  И  что  же?  Они  с  радостью  приняли  эту  клич¬
ку  и  даже  гордились  ею!
 Иронизируя,  он  говорил,  что  в  Ленине  пропал
прекрасный  адвокат,  но  защита  его  слаба,  так  как
слабо  само  дело.
 46

Но  не  прошло  и  двух  лет,  как  ему  же  пришлось
опровергать  себя.
 ♦Посмотрите  на  Ленина,  —  писал  он,  —  его
предали  суду  за  самое  несомненное  оклеветание
31  меньшевика.  И  что  же?  Пострадал  ли  он  от  это¬
го?  Как  бы  не  так!  Ни  крошечки  не  пострадал.
Даже  напротив.  Он  выглядит  теперь  много  весе¬
лее  и  здоровее,  чем  выглядел,  когда  под  судом
не  был».
 В  речи  по  аграрному  вопросу  он  прямо  заявил,
что  революцию  до  конца  доводить  будет  не  Ленин.
И  хотя  при  этом  воскликнул:  «Я  утверждаю!»,
восклицание  так  и  повисло  в  воздухе...
 Все  попытки  вывести  партию,  как  он  выражал¬
ся,  из  «заговорщицкого  подполья»  разбивались,  как
волны  о  мол.  А  «Письма  о  тактике  и  бестактности»
воспринимались  как  его  собственная  бестактность.
 Часто  наедине  с  собой  он  раздумывал:  а  нет
ли  в  его  отношениях  к  Ленину  чего-то  такого,  что
нельзя  объяснить  ни  одной  цитатой  из  Маркса?
 Может  быть,  этот  напористый,  часто  резкий
в  спорах  оппонент  неприятен  ему  просто  как  че¬
ловек?
 Ему  все  время  казалось,  что  Ленин  тянется'
к  «дирижерской  палочке».  И,  противясь  этому,  он
потихоньку  стремился  создать  «неудобства  для
ленинской  политики»,  лишить  его  не  только  дири¬
жерской  палочки,  но  и  отнять  у  него  полномочия.
Причем  все  время  опирался  на  свой  авторитет  и,
называя  слабость  в  политической  борьбе  преступ¬
лением,  требовал  от  своих  единомышленников  —
говорите  же,  говорите,  не  приспосабливайтесь
к  «ндраву»  Ленина.
 Но  и  это  не  пугало  строптивого  оппонента.
 Тогда  он  начал  применять  тактику  политической
насмешки  —  называл  его  «директором,  который
постыдно  промахнулся»,  «батюшкой»,  «отцом-благо¬
детелем».  Пробовал  язвить:  «Тэ-эк-с!  Правильно  из¬
волите  говорить,  почтеннейший.  Но  жаль  только,
что  сами-то  вы  плохо  «соображаетесь».
 Но  то,  что  ему  удавалось  как  оратору  и  вы¬
зывало  аплодисменты,  на  бумаге  (он  сам  это  чув¬
47

ствовал)  выходило  довольно  плоско,  малоубедитель¬
но,  а  жало  насмешки  оборачивалось  против  него
(так  было,  например,  когда  он,  желая  быть  язви¬
тельным,  назвал  себя  «не  служащим  дворянином
Тамбовской  губернии»).
 Разоблачая  теоретические,  как  ему  казалось,
ошибки  Ленина,  он  громогласно  обещал  развенчать
и  его  организационные  планы  и  забросить  палку,
которую  Ленин  перегнул,  в  кучу  старого  хлама.
 Но  «палка»  эта,  сколько  ни  швырял  он  ее,  по¬
добно  бумерангу,  возвращалась  и  вновь  оказыва¬
лась  в  ленинских  руках...
 И  вот  теперь,  когда  он  назвал  «Ленина  и  бра¬
тию»  бланкистами,  у  которых  «давно  уже  нет  ни
одного  атома  марксизма»,  возник  этот  нелепый
случай  с  племянником  —  изволь  ломать  голову,  как
поступить.
 А  может  быть,  именно  это  и  есть  тот  момент,
когда  надо  поступить  противоречиво?
 Он  сам  не  раз  с  удовольствием  напоминал
друзьям,  как  говаривал  старик  Гегель:  «Противо¬
речие  ведет  вперед...»
 ...В  дверь  постучали  —  горничная  принесла
письмо  от  Аксельрода.
 Георгий  Валентинович  со  страхом  смотрел  на
синий  конверт,  чувствуя,  что  это  еще  одна  неприят¬
ность.
 Он  искренне  уважал  и  даже  любил  этого  чело¬
века  и,  нечего  греха  таить,  поддерживал  его  во  всех
начинаниях  —  в  созыве  рабочего  съезда,  например...
 Но  что  он  предлагает  сейчас?
 Пробежав  глазами  первые  строки,  Георгий  Ва¬
лентинович  ужаснулся  —  опять  вопрос  об  «эксах»,
о  Камо,  о  Семашко  и  других.
 Оказывается,  уже  разработан  план  организован¬
ной  дискредитации  большевиков  в  глазах  ино¬
странцев.
 Ему,  Плеханову,  предлагается  написать  доклад
против  экспроприации,  доклад  этот  переведут  на
немецкий  и  французский  языки,  разошлют  Форш-
танду  (немецкому  партийному  правлению),  Адлеру,
Каутскому,  Интернациональному  бюро  и...
 13

Рука,  державшая  листок,  упала  на  стол,  издав
глухой  стук.
 ♦Что  же  делать?  —  лихорадочно  думал  Геор¬
гий  Валентинович.  —  Если  я  откажусь,  они  отка¬
жутся  от  меня,  и  я  останусь  один,  совсем  один.
Если  не  откажусь  и  напишу  этот  доклад...  то  Ни¬
коля...  бедный  Николя...  бедная  Маша...»
 Ухватясь  за  ручки  кресла,  он  громко  позвал:
 —  Розалия!
 И,  услышав  ее  шаги  и  скрип  открываемой  две¬
ри,  повалился  на  бок  и  захрипел:
 —  Воды...  скорее  воды...
 ...Дважды  приходила  госпожа  Семашко,  и  гор¬
ничная,  учтиво  улыбаясь,  с  сожалением  в  голосе
дважды  повторила,  что  хозяин,  увы,  болен...
 *  *  *
 Передачи  приносили  по  средам.
 Этого  дня  уголовники  ждали  с  вожделением.
 Наиболее  состоятельные,  получив  съестное  и
рассевшись  группами  по  углам,  начинали  объедать¬
ся  —  чавкали,  по-звериному  раздирая  колбасу  и
окорока,  резали  остро  пахнущий  сыр  огромными
ломтями  и,  рыгая,  заваливались  на  постели.
 Семашко,  страдая  от  вечного  голода,  в  такие
часы  старался  не  смотреть  на  них.
 Держась  за  прутья  оконной  решетки,  он  глядел
в  небо,  мысленно  спрягая  латинские  глаголы.
 На  этот  раз  он  так  увлекся,  спрягая  глагол
♦люблю»,  что,  сжав  зубы,  громко  шептал:  ♦Амо,
ама-аре,  амас,  амат,  амамус,  аматис,  аманд...»
 Кто-то  услышал  шепот  и  засмеялся.
 Раздался  шлепок  —  одноглазый  Фриц,  гроза
всей  камеры,  «угостил»  насмешника.  Уголовники,
узнав,  что  русский  привлечен  по  делу  ограбления
банка,  прониклись  к  нему  некоторым  уважением.
 И  тут  вошел  надзиратель.
 —  Семнадцатый!  —  властно  крикнул  он.  —
Передача!
 ♦Семнадцатый»  —  тюремный  номер  Семашко.
 Он  обернулся.
 Надзиратель  держал  на  ладони...  три  мандарина.
 —  Получи!
 4  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  4
 49

Семашко  протянул  руку,  и  вся  камера  грох¬
нула  смехом.
 Смеялся  и  надзиратель.
 Всем  казалось  ужасно  нелепым  и  смешным  по¬
лучить  после  стольких  дней  голодовки  три  ман¬
дарина.
 А  когда  Семашко,  взяв  мандарины,  учтиво  по¬
клонился  и  сказал:  «Мерси!»  —  началось  настоя¬
щее  веселье.
 Кто-то  кричал,  что  это  «райские  яблочки»,  кто-
то  сделал  предположение,  что  Семнадцатый  теперь
начнет  тренироваться  в  «жонглировании  с  петлей
на  шее».
 Но  Семашко  был  невозмутимо  спокоен.
 Подбросив  на  ладони  мандарин  (и  вызвав  этим
жестом  новый  взрыв  хохота),  он  с  важным  видом
ушел  в  свой  угол.
 «Что  же  это  такое?  —  думал  он,  любуясь  ярко-
желтыми,  довольно  крупными  шариками.  —  Кому
вздумалось  прислать  в  тюрьму  мандарины?»
 А  они  издавали  такой  запах,  что  даже  слегка
закружилась  голова.  И,  не  вытерпев,  он  вонзил  но¬
готь  большого  пальца  в  кожуру  мандарина.
 Не  спеша  вкладывал  он  в  рот  дольку  за  долькой
и,  зажмурившись  от  удовольствия,  жевал,  стараясь
подольше  подержать  во  рту  освежающую  влажную
мякоть.
 Последний  мандарин  хотел  было  оставить  на
вечер,  но  не  вытерпел  —  начал  отдирать  чуть  под¬
сохшую  кожуру  и  увидел  маленький,  сложенный
вчетверо  комочек  вощеной  бумаги.
 Сердце  так  и  заколотилось.
 Так  вот  почему  присланы  мандарины!
 Камера  утихомирилась,  многие  спали,  только
двое,  увлеченные  игрой  в  кости,  молча  гремели
кружкой.
 Осторожно  развернув  бумажку,  Николай  прочел:
 «Не  робей.  Приехал  Ленин.  Занялся  твоим
делом».
 Пальцами  скатав  бумажку  в  комочек,  он  тут
же  проглотил  ее  с  остатком  мандарина  и,  вскочив
с  нар,  радостно  забегал  от  двери  к  окну.
 «Приехал  Ленин!  Приехал  Ленин!  —  сту¬
50

чало  в  висках.  —  Не  робей!  Он  занялся  твоим
делом».
 Остановившись  у  окна,  Николай  отдышался  и
проговорил:
 —  Да,  да!  Только  не  робеть.  Не  унывать.  Не  под¬
даваться  панике.  Моим  делом  занялся  сам  Ленин.
 Он  не  мог  стоять  на  месте  и  снова  начал
ходить.
 —  Что  с  вами,  мосье?  —  спросил  старик  уголов¬
ник.  —  Вам  плохо  от  этих  мандаринов?
 —  Нет!  —  шепотом  воскликнул  Семашко.  —  Мне
очень  хорошо.  Это  прекрасные  мандарины!
 *  *  *
 И  еще  прошло  семь  томительных  для  Семашко
дней.
 А  человек,  о  котором  он  теперь  столько  думал
и  на  которого  так  надеялся,  сам  больше  года  нахо¬
дился  под  не  ослабевающим  ни  на  один  день  над¬
зором  царской  охранки.
 Куда  бы  он  ни  пошел  и  ни  поехал,  за  ним  всю¬
ду  следовали  шпики.
 Наконец  они  так  обложили  его  со  всех  сторон,
что  пришлось  выпрыгивать  на  ходу  из  поезда,  от
Або  до  острова  Драгсфиорд  добираться  на  лошадях,
потом  во  мгле  шагать  по  льду  Финского  залива.
 И  был  момент,  когда  показалось,  что  все  кон¬
чено,  —  лед,  треща  и  раскалываясь,  начал  уходить
из-под  ног...
 Несколько  секунд,  за  которые  промелькнула
вся  жизнь,  —  лицо  мамы,  Нади,  Маняши...  Еще  се¬
кунда,  и  все  могло  исчезнуть  навсегда.  Но  секунда
эта,  к  счастью,  не  наступила.
 В  Стокгольме  он  дождался  приезда  Нади.
 В  Берлине  хотели  пробыть  несколько  дней,  оста¬
новились  у  Розы,  и  сразу  же  чуть  не  попали  в  об¬
лаву,  и  7  января  1908  года  прикатили  в  Женеву.
 «Прикатили»  сказано  довольно  бодро  (в  письме
Горькому).  А  вообще-то,  если  говорить  начистоту,  —
приехали  (он  —  с  паспортом  финского  повара,  она  —
американской  гражданки)  с  грустным  настроением
(«точно  в  гроб  ложиться»).
 4* 	51

Женеву  насквозь  продувал  ветер  —  биза,  —  хо¬
лодный  и  резкий.
 Он  напоминал  ветер,  который  сквозил  во  всех
звеньях  партии,  расшатанных  и  разорванных  неуда¬
чей  пятого  года.
 Начался  второй  период  эмиграции.  И  как  он
трудно  начался  —  с  борьбы  за  товарищей,  томящих¬
ся  в  тюрьме.
 ...Приехали  вечером  —  и  сразу  же  за  дела.
 Надя  побывала  в  типографии,  где  когда-то  пе¬
чатали  газету  «Вперед»,  в  экспедиции  на  «Каруж-
ке»  (в  пригороде  Каруж),  заглянула  в  столовую
Лепешинских,  в  «Ландольку»  (так  шутя  называли
кафе  «Ландольт»).
 Владимир  Ильич  нанес  короткие  визиты  швей¬
царским  социал-демократам,  обошел  двух-трех  дру¬
зей,  на  улице  Юго  де  Зенг  зашел  к  Карпинскому  —
в  русскую  библиотеку.
 Больной  хозяин  хандрил  и  нервничал.
 Да  и  было  отчего  —  в  партии  идейный  развал,
появились  богоискатели,  богостроители,  меньшеви¬
ки  орут  о  ликвидации  партии  —  нелегальная  она,
видите  ли,  не  нужна  и  ведет  лишь  к  провалам.
 Ульянов  усмехнулся,  помахал  в  воздухе  паль¬
цами,  сложенными  в  дулю,  и  с  жаром  загово¬
рил  :
 —  Нас  недаром  зовут  твердокаменными  —  не
хандрить,  не  распускаться,  поставим  газету  «Про¬
летарий»,  наладим  работу  во  что  бы  то  ни  стало!
 А  что  касается  этих  «бого»  и  других  «искате¬
лей»,  что  ж...  примемся  и  за  них.  Уже  обдумываю
философскую  книгу.
 Карпинский  смотрел  на  Ленина  сначала  недовер¬
чиво,  потом  распрямился,  повеселел,  собственная
хандра  показалась  такой  жалкой.  Закрыв  дверь  за
гостем,  вздохнул  глубоко  и  облегченно.
 ...Сошлись  совсем  поздно  у  себя  «дома»  —  в  меб¬
лированной  комнатке,  в  квартале  часовщиков,  на
улице  Де  Пон,  17.
 —  Я  принесла  радость,  Володя!  —  сказала  На¬
дя,  протягивая  ему  обе  руки  (пальцы  и  острые  кос¬
точки  кистей  рук  были  холодны).  —  У  нас  есть
своя  наборная  машина.  Она  уцелела.  И  еще  —  узна¬
62

ла,  где  можно  купить  бумагу.  И  недорого.  Вот
только  где  найти  хорошего  экспедитора!
 Он  помог  ей  снять  пальто.
 —  Значит,  опять  за  старое?  Письма,  письма.
Разбирать,  проявлять,  расшифровывать,  переписы¬
вать.
 Она  засмеялась.
 —  Ничего  не  поделаешь  —  одни  глаголы;  по¬
том  написать  ответ,  зашифровать,  отправить...
 —  Да,  глаголы...  —  невесело  согласился  он.  —
И  самый  главный  из  них  —  бороться.
 Она  с  улыбкой  поправила:
 —  Жить!
 —  Ты  знаешь,  что  мне  заявили  местные  социал-
демократы,  когда  я  заговорил  о  помощи  товарищам,
попавшим  в  беду?  —  Он  засунул  большие  пальцы
за  вырезы  жилета  и  сказал,  подражая  кому-то:  —
«У  нас  самая  демократическая  страна,  и  поэтому
мы  не  можем  терпеть  на  своей  территории  лиц,  со¬
вершивших  преступления  против  собственности».
 Он  резко  сменил  позу  и  проговорил  тихо:
 —  Подлецы...  Говорить  так  сейчас,  когда  Камо
подвергается  неимоверным  пыткам...  Но  ничего,  мы
заставим  их  заговорить  в  нашу  пользу.  Заставим,
черт  возьми!
 Он  даже  стукнул  кулаком  о  спинку  стула.
 —  А  Мартов-то,  Мартов-то  каков!  Совершил  оче¬
редной  зигзаг  —  в  газете  допустил  подлую  выход¬
ку  против  Семашко,  против  большевика,  попавшего
в  беду!  Каков  фруктик,  а?
 —  Выдать  наших  товарищей  царю  —  значит
выдать  их  на  пытки,  —  тихо  сказала  Надя.  —
А  Мартынов  и  меньшевистская  группа  —  сволочи.
Да,  да,  Володя,  сволочи!  Я  не  хотела  говорить,  но
теперь  скажу  —  они  агитируют  за  то,  чтобы  Се¬
машко,  Равич  и  другим  не  давать  партийных  удо¬
стоверений.  А  адвокаты  приписывают  этим  удосто¬
верениям  решающее  значение.
 —  Да,  да,  —  с  жаром  продолжал  он,  —  нужен
толковый  адвокат.  Кажется,  я  уже  нашел  одного.
 —  Кто  же?
 Он  хитро  подмигнул.
 —  Это  пока  секрет.  Я  уже  послал  свое  офици¬
53

альное  заявление  как  представитель  РСДРП  в  Меж¬
дународное  бюро.  Сейчас  напишу  Горькому  и
в  «Бернский  часовой».  На  их  удар  мы  ответим  трой¬
ным  ударом!
 *
 ...Утром  Семашко  вызвали  к  следователю.
 Переступив  порог  кабинета,  он  остановился,  не
зная,  как  вести  себя.
 Владимир  Ильич,  совершенно  не  обращая  на  не¬
го  внимания,  что-то  весело  рассказывал  следовате¬
лю,  то  и  дело  касаясь  пальцем  начищенной  пугови¬
цы  на  его  мундире.
 Рядом  с  ним  стоял  высокий,  с  выхоленным  ли¬
цом  господин  и  громко  смеялся.
 —  Познакомьтесь,  Семашко,  ваш  адвокат,  —
быстро  проговорил  следователь,  продолжая  слушать
Ильича.
 Господин,  повернув  к  Николаю  круглое  от  улыб¬
ки  лицо,  сдержанно  поклонился.
 —  Вот  так  сей  господин  и  стал  президентом,  —
закончил  свой  рассказ  Владимир  Ильич.  —  Три
козыря  —  быстрота,  осмотрительность  и  подвиж¬
ность!
 Он  смешно  задвигал  плечами,  словно  старался
растолкать  толпу.
 Все  весело  засмеялись.
 —  И  вам,  уважаемый,  —  уже  совершенно  серь¬
езно  сказал  Ильич,  обращаясь  к  адвокату,  —  я  же¬
лаю  овладеть  этими  козырями.  Тогда  из  кандидата
в  президенты  вы  непременно  превратитесь  в  просто
президента.
 Он  важно  склонил  голову,  и  адвокат,  слегка  по¬
краснев,  тоже  поклонился.
 —  Что  ж,  господин  Семашко,  —  заговорил  ад¬
вокат  деловым  тоном,  —  прошу  садиться.
 Все  сели.
 —  Я  внимательно  изучил  ваше  дело  и  арест
считаю  совершенно  незаконным.  Заявление  Марто¬
ва  публично  опровергнуто  господином  Ульяновым.
Кроме  того,  получено  официальное  удостовере¬
ние.  —  Он  важно  помахал  в  воздухе  бумагами.
 54

—  Но  есть  протест  меньшевистской  группы,  —
осторожно  сказал  следователь.
 —  Это  недоразумение,  —  быстро  откликнулся
Ленин.  —  Господин  Семашко  —  племянник  Плеха¬
нова,  ему  можно  позвонить.  —  И  Владимир  Ильич
потянулся  к  телефону.
 —  Племянник  Плеханова?  —  переспросил  сле¬
дователь.  —  Ну,  это  меняет  все  дело.  И  звонить,
пожалуй,  излишне.
 —  Как  хотите...  —  равнодушно  сказал  Влади¬
мир  Ильич.
 Адвокат  снова  повернулся  к  Семашко.
 —  Из  полицейских  отметок  и  свидетельских  по¬
казаний  видно,  что  вы  весь  год  жили  в  Женеве.
Обыск  никаких  улик  не  дал.  И  я  не  понимаю,  на
каком  основании  вас  держат  в  тюрьме,  да  еще  в  ка¬
мере  с  уголовниками.
 Адвокат  медленно  повернул  голову  к  следова¬
телю  и  посмотрел  на  него  холодным  взглядом.  Сле¬
дователь  выдержал  взгляд  и  слегка  улыбнулся.
 —  На  основании  требования  тифлисского  проку¬
рора,  подтвержденного  русским  министерством
юстиции.
 —  Выдача,  или,  выражаясь  юридическим  язы¬
ком,  экстрадиция,  должна  проходить  на  основании
конвенции  1873  года,  —  сухо  сказал  Ленин.  —  За¬
прос  о  продлении  предварительного  заключения  вы
делали?
 —  Н-нет,  —  в  тоне  следователя  появилась  нот*
ка  замешательства.  —  Мы  ждали,  что  они  сами
пришлют  документы.
 —  Вот  тут-то  и  кроется  юридическая  ошиб¬
ка!  —  воскликнул  Ленин.  —  В  силу  статьи  деся¬
той  русско-швейцарской  экстрадиционной  конвенции
предварительный  арест  может  продолжаться  не
свыше  месяца.  А  вы,  господин  Семашко,  сколько
сидите?
 —  Третий  месяц.
 Владимир  Ильич  повернулся  к  следователю.
 —  И  постановления  о  продлении  заключения
у  вас  нет?
 —  Нет.
 —  Как  видите,  нарушение  конвенции  налицо!
 55

—  Да,  да!  —  воскликнул  адвокат.  —  Грубейшее
нарушение.  И  я  требую  немедленного  освобождения
своего  подзащитного.
 Следователь  встал  и  нажал  кнопку  звонка.
 В  дверях  появился  конвойный.
 —  Господин  Семашко,  вам  придется  вернуться
в  камеру.  Ваше  присутствие  здесь  не  обязательно.
 Семашко  поклонился  и  пошел  к  двери.
 ...А  через  день  он  уже  обнимал  у  ворот  тюрьмы
свою  жену.
 —  Ну  что  ты  плачешь,  дорогая?  —  говорил  он,
вытирая  пальцем  слезы  на  ее  щеках.
 —  Это  от  радости.  Идем  скорее  отсюда.  Идем.'
Ты  побываешь  в  бане,  переоденешься,  парикмахеры
приведут  тебя  в  порядок  и...  —  Она  с  загадочной
улыбкой  вздернула  подбородок.
 *  *  *
 ...В  столовой  Лепешинских  друзья  встретили  Се¬
машко  аплодисментами.
 —  Ну-с,  довольны  мандаринами?  —  спросил
Ленин,  крепко  пожимая  его  руку.
 —  Очень!
 —  А  адвокатом?
 Ленин  чуть  надул  щеки,  пытаясь  изобразить
адвоката.
 Семашко  весело  засмеялся.
 —  Он  же  кандидат  в  президенты,  —  сказал
Ильич,  шутливо-таинственно  понижая  голос.  —  Иг¬
рает  в  демократию  —  «быстрота,  осмотрительность
и  подвижность»!  Вот  почему  я  и  пригласил  именно
этого  господина.
 —  А  как  с  другими,  Владимир  Ильич?
 —  Других  тоже  освободим.  Не  сразу,  конечно,
но  освободим.  Вот  только  болит  душа  за  Камо.  Си¬
мулирует  сумасшествие.  Представляете,  как  ему
тяжко?
 Отведя  Ленина  к  окну,  Семашко  тихо  сказал:
 —  Владимир  Ильич,  в  газете  вы  аттестовали  ме¬
ня  как  члена  РСДРП  и  журналиста  партийной  пе¬
чати...  Так  дайте  же  конкретное  задание!
 Ильич  вскинул  голову,  в  глазах  сверкнули  быст¬
рые  огоньки.
 66

—  Ага,  подействовало?  Предметный  урок  по¬
шел  на  пользу?  Что  ж,  похвально...
 Склонив  голову,  он  задумался.
 —  Анархисты...  За  них  надо  взяться  —  дискус¬
сии  не  миновать.  А  что,  если  вы  подготовите  док¬
лад,  по  косточкам  разберете  учение  Кропоткина  и
докажете,  что  рабочему  классу  нужно  не  «безвла¬
стие»,  а  железная  диктатура?
 От  напряжения  у  Семашко  на  лбу  выступили  ка¬
пельки  пота.
 —  Но  сумею  ли  я?
 —  Сумеете,  —  уверенно  проговорил  Ленин,  —
еще  как  сумеете!  А  в  прениях  выступлю  я.  Догово¬
рились?
 Семашко  крепко  пожал  протянутую  руку.
 —  И  уж  после  такого  доклада  никто  не  рискнет
утверждать,  что  вы  не  социал-демократ!
 *  *
 Прошли  годы...
 В  мае  1920  года  нарком  здравоохранения  Семаш¬
ко  пришел  в  приемную  Ленина.
 —  Можно?  —  спросил  он  тихонько  у  секретаря.
 —  Что  вы!  Сегодня  такой  день  —  приехал  ко¬
миссар  золотого  эшелона.
 —  Ну  и  как,  все  хорошо?
 —  Отлично.  Тринадцать  вагонов  с  золотом,  укра¬
денным  Колчаком,  доставлены  в  Казань.  Сколько
трудностей  натерпелись  —  сами  строили  разрушен¬
ные  мосты,  чинили  путь...  Ильич  радуется  как  ре¬
бенок.
 Семашко  улыбнулся:  как  не  радоваться  —  более
четырехсот  миллионов,  огромная  поддержка  исстра¬
давшемуся  народу!
 Уставший  до  изнеможения  (работы  было  сверх
всякой  меры),  он  сел  в  кресло  в  углу  приемной  и
задумался.
 Деньги...  Они  всегда  были  нужны  партии  —  для
печатанья  газет,  листовок,  книг  и  брошюр,  для  на¬
лаживания  транспортировки,  для  закупки  оружия
и  просто  для  помощи  голодающим  (в  буквальном
смысле  этого  слова)  эмигрантам,  ссыльным  и  томя¬
щимся  в  тюрьмах  революционерам.
 57

И  сколько  было  споров  из-за  них,  из-за  этих  про¬
клятых  денег  с  меньшевиками!
 Когда  большевики  решили  выйти  из  Загранич¬
ного  бюро  ЦК  партии,  где  засели  меньшевики,  Се¬
машко,  исполнявший  обязанности  секретаря  и  кас¬
сира,  передал  партархив  и  деньги  членам  ЦК  —
большевикам.
 Боже  мой,  какой  крик  подняли  меньшевики!
 ♦Представляете,  —  вопили  они  на  всех  пере¬
крестках,  —  Семашко  увез  на  велосипеде  деньги,
принадлежащие  партии!»
 А  касса-то  тогда  была  ничтожна  —  она  состоя¬
ла  лишь  из  взносов  большевиков...
 Вспомнился  женевский  арест...
 На  этом,  в  сущности,  не  очень-то  значительном
факте  ярко  выписались  фигуры  всех  действующих
лиц.
 Плеханов...  Далекий  образ  детства  остался  в  ду¬
ше  навсегда.  И  когда  дядя  яро  и,  как  всегда,  ярко
выступил  против  ликвидаторов,  их  отношения  по¬
теплели.  Но  ненадолго.  Потом  Георгий  Валентино¬
вич  сполз  на  позиции  социал-патриотизма,  насту¬
пил  период  отчуждения,  и  до  самой  смерти  Пле¬
ханова  в  18-м  году  они  так  больше  и  не  встреча¬
лись.
 Сердце  сжалось  от  боли  —  пятнадцать  своих  по¬
следних  лет  этот  замечательный  трибун,  один  из  са¬
мых  образованных  людей  своего  времени,  теоретик
марксизма,  прожил  бесцветно  и  даже  (чего  греха
таить!)  тускло...
 И  наконец,  Дан.
 Как  ни  в  чем  не  бывало  однажды  он  пришел
к  Семашко.  Республику  заедали  вши.  И  Николай
Александрович  предложил  Дану,  врачу  по  специ¬
альности,  заняться  санитарной  инспекцией.  Тонкие
губы  его  скривились  в  ехидной  усмешке.
 И  все  же  этот  ловкач  от  политики  сумел  стать
членом  Исполкома  Петроградского  Совета  и  Прези¬
диума  ЦИК.  А  потом  стало  известно,  что  листовки,
которые  вдруг  появились  в  Питере,  призывающие
♦не  жить  по  большевистской  указке»,  сочинены  им,
Даном.
 Сколько  же  надо  было  иметь  неистребимой  зло¬
58

бы  к  большевикам,  чтобы  так  изворачиваться,  лов¬
чить  и  продолжать  свое  грязное,  растоптанное  самой
историей  дело!
 ...Семашко  потер  ладонью  лицо  и  встал,  чтобы
уйти,  но  тут  увидел,  что  секретаря  куда-то  вызвали,
и,  не  мешкая,  открыл  дверь  кабинета.
 —  A-а,  это  вы!  Входите,  входите,  дорогая  Се-
машка!  —  воскликнул  Ильич  и,  подойдя,  крепко
пожал  протянутую  руку.
 —  Опять  вы  меня  в  женском  роде...  —  прого¬
ворил  Николай  Александрович,  шутливо  надувая
губы.
 —  Вы  же  медицина.  Вот  потому  и  женский
род,  —  засмеялся  Ильич.  —  Слышали  новость?  Так
вот...  завтра  прошу  представить  список  —  в  чем
остро  нуждаются  больницы.  Да  не  скупитесь!  Кое-
какой  капиталец  у  нас  теперь  есть!
 И,  радостно  засмеявшись,  отошел  к  окну.
 —  А  помните  Камо  и  Тифлис?  —  осторожно
спросил  Семашко.
 —  Еще  бы!  —  Ильич,  потупив  голову,  задумал¬
ся.  —  Знаете,  кто  тогда  выдал  Камо?  —  Глаза  его
сузились  и  потускнели.  —  Житомирский!  Бывал  на
съездах,  входил  в  состав  Заграничного  бюро  и  все
эти  пятнадцать  лет  предавал  и  предавал!
 Ленин  отвернулся,  закинутые  назад  руки  сжа¬
лись  в  кулаки.
 Семашко  тихонько  вынул  из  кармана  три  ман¬
дарина,  взятых  из  посылки  с  фруктами,  любовно
обтер  ладонью  и  положил  на  стол.
 Владимир  Ильич  подошел  к  столу,  хотел  сесть
в  свое  кресло,  но,  увидев  мандарины,  остановился.
 —  Что  это?
 —  Мандарины.
 —  Вижу,  что  мандарины.  Но  кому  они?
 —  Вам.
 —  Э-э,  батенька,  сколько  раз  говорили:  никаких
посылок!  Все  отсылать  в  детские  дома.
 —  А  это  не  посылка...  Это  должок.  Помните?
 Владимир  Ильич  взглянул  на  Семашко  с  улыб¬
кой,  взял  мандарин  в  руку,  с  удовольствием  поню¬
хал  корочку  и,  подбросив  на  руке  оранжевый  ша¬
рик,  засмеялся.
 59

ШСХШЯО

1
 Рука  сама  потянулась
к  телефону.  Дзержин¬
ский  соединился  с  од¬
ним  из  руководителей
ВЧК,  с  Алексеем  Федо¬
ровичем  Дубровиным.
 — 	Алексей  Федоро¬
вич,  —  сказал  он,  не
вступая  в  объяснения,  —
немедленно  усилить
охрану  Кремля.  Предуп¬
редите  товарищей  об
опасности.  Выставить
охранение  Владимиру
Ильичу!
 Дубровин,  конечно,
спросил,  чем  вызвана  та¬
кая  тревога,  но  Дзер¬
жинский  перебил  его:
 — 	Потом  объяснимся!
Действуйте  без  промед¬
ления!
 Распорядившись,  Дзер¬
жинский  вернулся  к
встревожившей  его  ин¬
формации.
 В  информации  сообща¬
лось,  что  некто  Тункин,
спившийся  человек,  раз¬
говорился  спьяна  в  од¬
ном  из  тайных  притонов
на  Хитровке.  Слушали
его  и  расспрашивали
белые  офицеры  из  тех,
что  скрывались  в  мо¬
сковских  закоулках  или
пробрались  в  Москву  по
чужим  документам.  Тун¬
кин  похвалялся,  что  он
принадлежит  к  боевой
организации,  которая
 63

своим  выступлением  внесет  панику  в  ряды  больше¬
виков.  Тункин  намекнул,  что  на  убийстве  Урицко¬
го  и  Володарского  дело  не  кончено,  что  то  было
только  начало.
 К  информации  была  приложена  справка  отдела.
Тункин  лицо  реальное.  Бывший  учитель  фехтова¬
ния  и  стрельбы  из  пистолета  в  юнкерском  учили¬
ще.  Дворянин  по  происхождению.
 Конечно,  все  это  могло  оказаться  пьяной  болтов¬
ней,  бахвальством  ради  красного  словца  или  в  на¬
дежде  на  даровое  угощение.  Нелепость  цеплялась
за  нелепость.  Не  очень-то  подходящее  место  для  та¬
кой  беседы.  Притон...  Там  собирались  после  своего
беспокойного  дня  мошенники,  воры,  бандиты  и  бе¬
логвардейские  отщепенцы.  Болтливость  нелепая.
Наверное,  если  Тункин  не  врет,  в  такой  группе  долж¬
на  была  существовать  конспирация.  Люди  в  такую
группу  должны  были  бы  подбираться  с  оглядкой  и
с  осторожностью.  И  если  Тункин  намечался  на
роль  простого  исполнителя,  то  его  на  некоторое  вре¬
мя  могли  бы  и  припрятать,  чтобы  не  шатался  по
притонам...
 Сомнений  это  донесение  вызывало  множество,  но
и  отмахнуться  от  него  возможности  не  было.  В  те
дни  опасность  насытила  московский  воздух.  Она
давила  со  всех  сторон,  она  была  как  бы  зримой,  она
прослушивалась  в  ночной  тишине  города.  В  Москву
со  всех  сторон  стекались  белогвардейцы,  они  рас¬
сасывались  темной  ночью  по  московским  закоул¬
кам,  по  трущобным  лазам,  куда  еще  не  проникал
глаз  чекистов  и  милиции.  Кто  только  не  пролезал
в  Москву!  И  недобитые  заговорщики  из  Петрогра¬
да,  и  агентура  Деникина,  и  колчаковцы,  и  офицеры,
пробирающиеся  в  районы  расположения  белогвар¬
дейских  армий,  и  анархисты,  и  всякого  рода  иска¬
тели  приключений.  К  Москве  рвались  белогвардей¬
ские  генералы,  сужалось  кольцо  вокруг  Москвы,
огненное  кольцо  фронтов.  То  там,  то  здесь  ВЧК
врывалась  в  сеть  заговоров,  брала  заговорщиков,
на  допросах  они  держались  вызывающе.
 Опасность  зрела  как  нарыв.  Группы  заговорщи¬
ков  вырастали  как  грибы.  Террористы,  бандиты,  бе¬
лые  офицеры.  В  какую-то  группку  мог  затесаться  и
64

такой  болтун,  как  Тункин.  Немного  достоевщинки
в  истерическом  характере,  от  восторга  болтливость.
Сегодня  одна  группка,  завтра  другая,  но  где  их
центр?  Где?  Куда  наносить  главный  удар,  чтобы
в  корне  пресечь  эти  вылазки?
 Если  искать  корни,  Тункина  арестовывать
нельзя.
 Болтун,  пьяница...  Но  значит  ли  это,  что  он  сла¬
бый  человек,  что  он  нестойкий  человек?  Он  может
от  всего  отказаться.  Болтовня  —  это  еще  не  дока¬
зательства  для  дела.  И  что  могут  прибавить  доказа¬
тельства,  если  он  не  захочет  говорить  на  допросе?
Да  он  мог  и  далеко  не  все  знать!  Важнее  взять  и
обезвредить  всю  группу,  проникнуть  в  нее,  найти
направляющую  руку.  Но  на  это  нужно  время.
А  есть  ли  оно,  время?  Не  опасно  ли  затягивать
с  арестом  Тункина,  они  тоже  могут  поторопиться,
и  никто  пока  в  ВЧК  не  знает  их  окончательных
возможностей.  Оружие  нацелено,  наведено,  когда,
где,  в  какую  минуту  могут  нажать  на  спусковой
крючок?
 Нет,  надо  через  Тункина,  не  арестовывая  его,
раскрыть  группу,  взять  ее  под  наблюдение  и,  про¬
следив  линии  ее  связи,  выйти  на  их  центр.
 Кому  же  из  чекистов  поручить  это  дело?  Кому
по  силам  быстро  размотать  Тункина,  не  беря  его
под  арест,  раскрыть  группу  и  внедриться  в  эту  груп¬
пу?  В  чем  должны  состоять  личные,  особенные  ка¬
чества  такого  чекиста?
 Заставить  Тункина  разговориться  и  кое-что  вы¬
болтать,  видимо,  не  так-то  уж  трудно.  Но  это  будет
повторением  уже  полученного  сообщения.  Следую¬
щая  ступенька  —  это  те,  кто  руководит  Тункиным.
Там  могут  обнаружиться  фигуры  куда  посложнее.
Кто  там  может  быть?
 Кого  же  подставить  белогвардейцам?  Если  ста¬
вить  задачу  глубокого  внедрения,  то,  может  быть,
вот  так  сразу  это  сделать  и  невозможно.  Не  сразу
найдешь  подходящую  для  этого  фигуру.  Стало  быть,
требуется  другое.  Операция  должна  распадаться  на
два  этапа.  Сначала  выяснение  состава  группы.  Это
может  сделать  чекист  из  аппарата.
 Нужен  человек,  который  совершил  бы  первый
 5  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  4
65

шаг,  который  познакомился  бы  с  Тункиным,  побу¬
дил  бы  его  разговориться,  через  Тункина  вышел  бы
на  кого-то  из  группы.  Там  уже  можно  будет  смот¬
реть  и  дальше!
 Раздался  телефонный  звонок.  Дзержинский  же¬
стом  руки  остановил  Артемьева  и  снял  телефонную
трубку,  сделал  знак  рукой  Артемьеву,  чтобы  он  по¬
дошел  ближе.
 Артемьев  услышал  в  трубке  голос  Ленина:
 —  Феликс  Эдмундович!  Вы  искали  меня  —  я
вас  слушаю!  Что  за  тревога?  Почему  усилена
охрана?
 —  У  нас  есть  сведения,  Владимир  Ильич...  —
ответил  Дзержинский,  но  Ленин  его  перебил.
 —  Еще  один  заговор?  —  раздалось  с  другого
конца  провода.
 —  Еще  один  ко  многим  другим.  С  террористиче¬
ским  уклоном...
 —  Левые  эсеры  или  белогвардейцы?
 —  Пока  я  не  знаю.
 —  Если  белогвардейцы,  надо  узнать,  кто  их  на¬
правляет:  Колчак  или  Деникин?  Кто  расчищает  се¬
бе  дорогу  в  Москву?
 —  Обязательно  надо  узнать,  Владимир  Ильич...
 —  Если  что-нибудь  серьезное,  я  очень  прошу  вас
доложить  Центральному  Комитету!
 Ленин  попрощался  и  положил  трубку.  Дзержин¬
ский  вышел  из-за  стола  и  подошел  к  Артемьеву.
 —  Слышали,  Василий  Михайлович?
 2
 Итак,  некий  Тункин...
 Он  взят  под  наблюдение.  Его  проводили  из  при¬
тона  с  Хитровки.
 Он  медленно  побрел  в  Замоскворечье.  Походка
была  у  него  неустойчивой,  как  у  пьяного  и  больно¬
го  человека.
 Запасшись  бутылкой  чистого  спирта,  Артемьев
на  извозчике  проехал  к  дому  Тункина.
 Нет  тошнее  занятия,  чем  ждать  и  догонять.
Но  надо  ждать,  ждать,  когда  Тункина  потянет  к  по¬
хмелке.
 66

Ждать  и  ждать...  От  этого  слова  Артемьеву  ста¬
новилось  не  по  себе.  Пока  этот  пьяница  спит,  его
группа  может  действовать  и  без  него.  Спугнуть  его
со  сна?  А  как  спугнуть?
 Зимний  день  выдался  мрачным  и  сереньким.
Бежали  над  Москвой  снеговые  тучи,  вот-вот  должен
был  повалить  снег.  Стремительно  темнело.  Засвети¬
лись  огни  в  окнах.
 Артемьев  продумывал,  как  вспугнуть  Тункина,
но  он  и  сам  вышел.  Наблюдающий  указал  на  него
Артемьеву.
 Высокий,  худой,  подтянутый  господин.  Спортив¬
ная  фигура  и  спортивная  выправка.  Потертое  на
нем  пальто  с  бархатным  воротничком,  помятая  ка¬
ракулевая  шапка.
 Видимо,  он  отоспался.  Пошел  быстрым  и  уверен¬
ным  шагом.  Идти  за  ним  не  составляло  никакого
труда.  Не  сторожился,  не  оглядывался.
 Могло  и  так  статься,  что  направился  он  на  явоч¬
ную  квартиру,  поэтому  Артемьев  потребовал  от  на¬
блюдающих  крайней  осторожности.
 Но  очень  скоро  выявилось,  что  Тункин  взял  на¬
правление  к  притону  на  Хитровке.  В  притон,  опять
пить...
 Это  совпадало  с  наметкой  Артемьева,  как  при¬
ступить  к  Тункину.  Именно  помышляя  о  притоне,
он  и  прихватил  бутылку  спирта.
 Притон.  О  нем  были  уже  собраны  все  необходи¬
мые  сведения.  Если  бы  не  игра,  затеянная  с  Тун-
киным,  на  него  уже  произвели  бы  облаву.
 Бывшая  содержательница  дешевенького  публич¬
ного  дома  ускользнула  как-то  от  правосудия,  сняла
в  Кулаковке,  в  бывшей  Хитровской  ночлежке,  квар¬
тиру,  открыла  кабачок,  по  слухам,  там  шла  игра
в  карты.
 Женщина  энергичная,  до  наглости  смелая.  Она
и  сама  была  еще  не  в  летах,  могла  и  собственной
персоной  завлечь  клиента.
 Пускали  в  притон  далеко  не  каждого  встречного,
а  только  по  особой  рекомендации.  Существовали  да¬
же  для  входа  туда  пароль  и  отзыв.  Артемьев  имел
соответствующие  рекомендации.
 Прежде  чем  войти  туда  вслед  за  Тункиным,  Ар¬
5*
 67

темьев  и  его  помощники  оглядели  со  всех  сторон
флигелек,  изучили  проходные  дворы,  оба  выхода  из
полуподвальной  квартирки.
 Место  опасное,  с  подземными  коридорами,  с  тай¬
ными  лазами,  приспособленное  помещение  для  во¬
ровских  и  темных  дел.
 Артемьев  постучался.  Дверь  открылась.  Откры¬
ла  «сама».  Никому,  видимо,  не  доверяла  в  таком
деликатном  деле.  Хозяйка...
 Хозяйка  отступила  и  как-то  очень  подозрительно
посмотрела  на  Артемьева.  Был  он  одет  из  предосто¬
рожности  очень  разношерстно.  На  ногах  хромовые
офицерского  покроя  сапоги,  на  голове  солдатская
зимняя  шапка,  извозчичья  поддевка.
 Рекомендатель  был  надежный,  но  хозяйка  могла
и  упереться,  если  бы  у  нее  вдруг  возникло  подо¬
зрение.
 Артемьев  поторопился  сунуть  ей  деньги.
 Сумма  тоже  была  заранее  обусловлена.  Тут  пла¬
тили  по-разному,  в  зависимости  от  нужды.  Кому
нужно  посидеть  и  вечер  скоротать  со  своей  закус¬
кой  и  со  своей  выпивкой  —  одна  цена,  кому  нужно
было  выпить,  платил  еще  и  за  выпивку.  За  чай  пла¬
тили  все,  чай  подавался  с  сахарином,  и  уже  совсем
за  особые  деньги  —  с  сахаром.  Артемьев  подал  ей
деньги  только  за  возможность  посидеть  в  тепле,
а  это  было  не  так-то  уж  подозрительно.  Хозяйка
указала  ему  глазами  на  дверь  в  прихожую.
 Войти  сюда  сложно,  но  еще  труднее  выйти,  ес¬
ли  не  по  нраву  придешься  здешним  посетителям.
Об  этом  Артемьева  предупреждали.  Нашлись  бы
здесь  искусники  и  перо  в  бок  вставить  и  бесшумно
задушить.
 Кабак  размещался  в  двух  комнатах.  Все  как
в  настоящем  заведении.  Столики,  скатерти  на  сто¬
ликах,  стулья.  Под  потолком  сизый  дым.
 Собралось  уже  народу  порядочно.  Сдвинув  столи¬
ки,  в  первой  комнате  гуляло  фартовое  ворье.  Пили,
закусывали  разварной  картошкой.
 В  другой  комнате  народу  меньше.  В  одиночест¬
ве  за  столиком  сидел  Тункин,  в  другом  углу  —  свой
Артемьеву  человек  и  еще  двое  седых  с  военной  вы¬
правкой.
 68

Артемьев  выставил  из  кармана  штоф  со  спиртом
и  вынул  луковицу.  Устроился  человек  под  крышей
погреться,  выпить  и  закусить.  Налил  полстакана  и
разбавил  водой  из  графина.  Наливал  он  шумно,
спирт  булькал,  выливаясь  из  узкого  горлышка
в  стакан.  Артемьев  прислушивался  к  Тункину:  при¬
манка  заброшена,  почуяла  ли  дичь  приманку?
 Он  не  оглядывался,  но  услышал  движение  Тун-
кина.  У  спирта  запах  резкий.  И  на  это  у  Артемьева
был  свой  расчетец.
 Игра  начиналась  в  стремительном  темпе,  гораздо
стремительнее,  чем  он  рассчитывал.
 Артемьев  достал  осьмушку  черного  хлеба,  поню¬
хал  его  с  корки  и  отломил  кусок.
 Тункин  широким  жестом  подвинул  к  нему  обе
воблы.
 —  Угощайся!  Хлеб  не  закуска!
 Артемьев  опять  скосил  глаза  на  воблу  и,  вздох¬
нув,  мечтательно  проговорил:
 —  Богатство...  Откуда?  Неужели  здесь  есть?
 Тункин  презрительно  покачал  головой.
 —  На  рынке  на  одну  штуковину  выменял!  —
Указывая  глазами  на  штоф,  спросил:  —  Спирт?
 —  Спирт,  —  спокойно  ответил  Артемьев.
 Тункин  потянул  в  себя  воздух.
 —  Ставь  стакан!  —  предложил  Артемьев  и  по¬
тянул  к  себе  воблу.
 Тункин  схватил  свой  стакан,  подставил  его
к  штофу,  торопливо,  скороговоркой  проговорил:
 —  У  меня  еще  кое-что  найдется...  С  закуской
не  пропадем!
 Артемьев  налил  полстакана  и  потянулся  к  гра¬
фину  с  водой,  но  Тункин  прикрыл  ладонью  стакан,
с  осуждением  и  даже  с  упреком  взглянул  на  Ар¬
темьева.
 —  Зачем  же  добро  портить!
 Артемьев  взял  в  руки  воблу,  побил  ее  об  угол
стола.
 —  Добрый  у  нас  союз,  —  сказал  он,  —  как
у  русского  с  французом.  У  одного  есть,  что  пожрать,
у  другого  —  выпить...
 Тункин  поморщился.
 —  Что  за  жаргон?  Я  не  люблю  грубых  слов.
 69

—  Время  грубое!  —  ответил  Артемьев.
 Выпили.  Артемьев  очистил  воблу,  пососал  спин¬
ку,  налил  еще  по  полстакана.  Себе  разбавил,  Тун-
кину  не  разбавлял.
 Выпили.  Артемьев  перегнулся  через  стол  и  ше¬
потом  спросил:
 —  А  теперь  рассказывай!
 Тункин  недоуменно  уставился  на  Артемьева.
 —  Что  можешь,  что  умеешь?  Объясни!  —  про¬
должал  Артемьев.
 —  Откуда  спирт?  —  спросил  в  ответ  Тункин.
 Артемьев  небрежно  махнул  рукой.
 —  Этого  добра  не  занимать  стать...  Экспропри¬
ация!
 Тункин  хмыкнул  и  подставил  стакан.  Артемьев
отодвинул  штоф.
 —  Выпить  не  секрет!  —  твердо  сказал  он.  —
Выпьешь!  Как  дальше  наш  союз  крепить?  А?  Что
можешь,  что  умеешь?
 —  Все  умею!  —  откликнулся  на  этот  раз
Тункин.
 —  Это  хорошо!  —  одобрил  Артемьев.  —  Я  люб¬
лю,  когда  все  умеют...  Какая  такая  у  тебя  про¬
фессия?
 Тункин  тоже  перешел  на  шепот:
 —  Стрелять  умею...  В  копейку  попаду!
 —  В  копейку?  —  переспросил  Артемьев.  —  Не¬
велика  цель!
 —  Крупнее  цель  —  легче  стрелять!
 —  А  по  крупной  цели  какая  будет  цена?  —
спросил  совсем  едва  слышно  Артемьев,  прищурил¬
ся  и  откинулся  от  Тункина.
 Тункин  вздохнул  и  опять  покосился  на  штоф.
 Артемьев  плеснул  четверть  стакана.  Тункин
выпил.  Понюхал  хвост  от  воблы,  закусывать
не  стал.
 —  Бумажками  не  возьму!  —  сказал  он  тихо.
 —  Найдем  желтопузиков.
 Тункин  кивнул  головой.  Артемьев  сунул  штоф
в  карман  и  мигнул  Тункину  на  выход.
 Тункин  попятился,  но  Артемьев  притянул  его
к  себе  за  лацканы  пальто.
 —  Чего?  Чего  это?  О  чем?  —  растерянно  вопро¬
70

шал  Тункин,  пытаясь  вырваться,  но  Артемьев  креп¬
ко  его  держал,  даже  слегка  встряхнул.
 —  Обмишулят  тебя  твои-то,  —  продолжал  Ар¬
темьев.  —  Всунут  ассигнациями,  где  у  них  золо¬
ту  быть!
 —  Чека?  —  по-щенячьи  взвизгнул  Тункин.
 —  Тише!  Такие  слова  на  ночь  нельзя  кричать!
 И  в  темноте  Артемьев  чувствовал,  как  горят
у  Тункина  глаза.
 —  Ты  не  из  Чека?  —  спросил  он  как  бы  с  на¬
деждой.
 —  Да  нет  же!  Мне  про  тебя  говорили,  что  чело¬
век  ты  отчаянный  и  никак  тебе  здесь  нельзя  больше
держаться!  Плачу  золотом.  Сколько?
 —  Мне  дают  тысячу.
 Артемьев  отпустил  лацканы  пальто  и  при¬
свистнул.
 —  Только-то!  Там  тебе  предназначалось  больше!
Кто  перехватил?  А?  Этот...
 —  Шевров?  —  переспросил  Тункин.  —  Шевров!
Я  так  и  думал...  Сколько  для  меня  у  них?
 —  Две  тысячи  перехватили!
 —  А  ты  что  дашь?
 —  Завтра...  Встретимся  здесь!  Как  стемнеет...
В  семь  часов.
 Тункин  указал  рукой  на  карман  Артемьева:
 —  А  сейчас  давай  штоф!
 Артемьев  сунул  в  руки  Тункину  штоф  с  остат¬
ками  спирта.
 Приказал:
 —  Теперь  в  разные  стороны!  —  вытолкнул  Тун¬
кина  из  подворотни  в  переулок.
 8
 По  ночной  Москве  сквозь  метель  рысью  мчался
лихач.  Брызгала  снежная  ископыть.
 Снегопад  вдруг  перестал.  Сразу  посветлело,  вы¬
нырнула  на  мгновение  луна.  Под  полозьями  визжал
снег,  заметно  крепчал  мороз.
 Вот  уже  и  город  не  город.  Миновали  Сокольни¬
ческий  парк,  дорога  взяла  в  гору.  Перед  извозчиком
выросла  темная  фигура.
 —  Дальше  нельзя!  Спугнем!
 Артемьев  затаил  дыхание  и  приник  ухом  к  углу
71

оконного  наличника.  Не  всякое  слово  разоб¬
рать  можно,  но  все-таки  услышал.  Чей-то  бас  про¬
бубнил  :
 —  Хвостов  за  собой  не  привел?
 Потом  все  перешло  в  бормотанье,  и  вдруг  вскрик,
на  этот  раз  голос  Тункина:
 —  Обмишулить  меня  хотите?  Не  выйдет!  Мне
все  сказано!  Надоели  вы  мне  со  своим  Курбатовым.
Где  он?  Я  его  спрошу!
 Скрипнул  пол,  звук  как  будто  бы  от  удара,  что-
то  тяжело  рухнуло  на  пол,  и  опять  возглас  Тун¬
кина:
 —  Прочь,  купчишка!  Пристрелю  как  собаку!
Торжество  в  голосе  и  даже  какая-то  игра.
 —  Пристрелю  тебя,  лакейская  душонка!  Мне  те¬
перь  до  вас  нужды  нет!  У  меня  есть  люди!  Клади
деньги  и  убирайся.  Я  сам  теперь  все  могу!
 Но,  видимо,  слишком  уж  охватило  Тункина  тор¬
жество  победителя.  Раздался  вновь  короткий  удар,
металлический  стук  по  полу,  короткая  борьба.  Ви¬
димо,  тот,  с  кем  скандалил  Тункин,  выбил  у  него
из  рук  пистолет.
 Артемьев  в  один  прыжок  подскочил  к  крыльцу
и  постучал.  Три  коротких  удара,  пауза,  два  с  рас¬
тяжкой.  В  доме  затихли.  Долгая  стояла  тишина.
Артемьев  не  знал,  может  ли  он  еще  раз  постучать
или  повторным  стуком  нарушит  условленный  знак.
 Однако  они  могут  и  открыть.  Что  тогда?  Надо
знать,  что  он  ответит  на  вопрос,  кто  он  такой,  и
спрашивать  будет  не  обезумевший  от  хмеля  Тун¬
кин,  а  Шевров,  может  быть,  даже  тот  самый
Шевров...
 И  советоваться  не  с  кем  и  некогда!
 В  сенях  послышались  осторожные  шаги.  «В  ва¬
ленки  обут»,  —  отметил  для  себя  Артемьев.  Шаги
осторожные,  но  половицы  шаткие.  Звякнуло  пустое
ведро.  Конспираторы!
 Бесшумно  снялся  внутренний  запор,  дверь  при¬
открылась.  Артемьев  скользнул  в  сени.
 В  грудь  ему  уперся  ствол  нагана.  Из  темноты
раздался  голос  Тункина:
 —  Это  он!
 —  Тункин  сказал  правду!  —  ответил  Ар¬
72

темьев.  —  Это  я!  Зачем,  однако,  шуметь?  И  убери
наган,  когда  его  вынимаешь  —  надо  стрелять!
 Басок  ответил:
 —  И  выстрелит.
 —  Сейчас  не  выстрелит,  а  потому  убери!
 —  Это  почему  же  не  выстрелит?
 —  Пока  не  узнаешь,  кто  я  и  что  я,  стрелять
не  будешь.
 —  Из  Чека?
 —  Из  ВЧК!  —  ответил  Артемьев.
 Ответил  и  чуть  зажмурился.  Страшно  при  этом
ответе  только  первое  мгновение.  Сгоряча  могут  и
выстрелить,  но  только  сгоряча.  Выстрела  не  после¬
довало,  игра  выигрывалась!
 Теперь  можно  было  стремительно  переходить
в  наступление.
 Артемьев  отодвинул  плечом  темную  фигуру  и
шагнул  в  глубину  сеней.
 —  Этот  дурак,  —  сказал  он,  указывая  на  Тун¬
кина,  —  таскается  по  притонам  и  болтает...  Он  сам
все  разболтал!
 Указал  рукой  на  Тункина.
 —  У  него  оружие  есть?
 —  Нет!  Его  оружие  у  меня...
 —  Шевров?
 —  Шевров!  —  ответил  человек.
 —  Слушай,  Шевров!  Тункин  болтал  и  хвалился
в  притоне.  Чем  он  мог  хвалиться  —  ты  знаешь.  Наш
человек,  чекист,  слышал  его  похвальбу.  Записал.
Мне  это  дело  поручено  расследовать.  Случай  вас
спас,  что  ко  мне  это  дело  попало!  Ясно?  Или  еще
что-то  неясно?
 Шевров  с  наивным  видом  почесал  в  затылке.
 —  Ничего  не  ясно...  Пьяная  харя!  Что  он  мог
нагородить?
 —  Если  он  нагородил,  завтра  будет  облава  и
вас  загребут!  Такие  вы  мне  не  нужны!
 Шевров  прищурился.
 —  А  какие  тебе  нужны?
 Артемьев  огляделся.
 —  Так  вот  что,  Шевров,  —  начал,  словно  бы
в  раздумье,  Артемьев.  Поднял  глаза  на  собеседни¬
ка.  —  Сергей  Иванович  Шевров?
 73

—  Сергей  Иваныч.
 —  Отец  держал  бакалейную  торговлю  в  Мо¬
жайске?
 —  Держал.
 —  О  том,  что  тебя  наши  ищут,  известно?
 —  Известно!
 —  Что  думаешь  о  моем  приходе?
 Шевров  криво  усмехнулся.
 —  Что  думать?  Дом,  должно  быть,  оцеп¬
лен,  убью  тебя  —  меня  убьют...  Послушаю,  что
скажешь!
 Артемьев  стукнул  пальцами  по  столу.
 —  Умные  речи!  Жандармская  школа  для  тебя
даром  не  прошла!  О  том,  что  ты  у  жандармов
в  осведомителях  состоял,  тоже  известно.  Нашли
твое  дело  в  архиве...  Вот  такой-то  мне  человек
нужен!
 —  Зачем?
 —  А  как  ты  думаешь  зачем?
 —  Не  знаю...  Сперва  тебя  послушаю.
 —  Я  знаю,  зачем  ты  здесь!  Об  остальном  пого¬
ворим  позже...  Время  у  нас  будет  поговорить...
 —  Наверное,  будет...  —  согласился  Шевров.
 Он  как  будто  бы  задумался.  Встал,  прошел¬
ся  по  кухоньке,  остановился  у  двери.
 —  Бежать  надумал?  —  спросил  Артемьев.  —
Беги  сегодня,  завтра  поздно  будет!
 —  Я  далеко  не  побегу.  До  Лубянки,  а  там  все
доложу  о  нашей  беседе!
 —  А  откуда  ты  знаешь,  к  кому  ты  там  сегодня
придешь?  Может  быть,  как  раз  к  моим  людям  при¬
дешь?
 Шевров  крякнул,  вернулся  к  столу  и  сел  на  та¬
буретку.
 —  Слушаю  я  тебя  и  не  верю,  а  подумаю  —  де¬
ваться  некуда.  Давай!  Рискну.  Есть  еще  один.  Кур¬
батов,  офицерик  из  юнкеров...  Пострадать  за  идею
хочет...  Такие  страдальцы  самые  нужные!
 —  Идейный-то  стрелять  умеет?
 —  Умеет.
 —  Он  что  знает?
 Шевров  поморщился.
 —  Курбатов  должен  стрелять!  Тункина  я  дер¬
74

жал  для  Курбатова.  Курбатов  выстрелит,  Тункин
в  него...  На  допросе  Тункин  не  страшен!
 Артемьев  поднялся  с  лавки.
 —  Смотри,  Шевров!  Шутки  со  мной  не  шути!
 —  Не  до  шуток!  —  мрачно  ответил  Шевров.
Артемьева  он  проводил.  Запер  за  ним  дверь.
 4
 Артемьев  не  мог  уснуть,  хотя  и  был  перерыв  для
сна.  Загадал  сам  себе  загадку,  и  сон  не  шел.
 Очень  не  хотелось  Артемьеву  беспокоить  Дзер¬
жинского,  но  все  же  он  решился  с  ним  посовето¬
ваться.  Решил  настаивать  на  немедленном  аресте
известной  хотя  бы  части  группы.
 Все  же  есть  здесь  и  некоторая  неожиданность.
Нашелся  Шевров.  А  на  его  арест  давно  есть  санкция.
 Дзержинский  принял  его  незамедлительно.  Шел
третий  час  ночи.
 Артемьев  доложил  Дзержинскому  обстоятельст¬
ва  дела,  не  пропуская  ни  одной  мелочи.  Дзержин¬
ский  слушал  не  перебивая.
 Артемьев  закончил  свое  сообщение  предложени¬
ем  немедленно  арестовать  Тункина,  Шеврова  и  Кур¬
батова,  если  такой  найдется.
 Дзержинский  устало  опустил  голову  на  локоть,
задумался.
 —  Нет!  —  воскликнул  он,  отвергая  предложение
Артемьева.  —  Нет!  Рано!  Они  еще  только  готови¬
лись.  У  нас  есть  время  вклиниться  в  эту  группу  и
обнаружить  ее  связи.  У  меня  два  вопроса.  Вопрос
первый  —  это  вы  сейчас  же  можете  установить
у  тех,  кто  занимался  делом  Шевровых,  —  с  кем  из
работников  жандармерии  и  по  какому  отделу  был
связан  Шевров?  На  второй  вопрос  сейчас  мы  с  ва¬
ми  ответить  не  сможем.  Курбатов...  Фамилия  инте¬
ресная!  Я  много  читал  о  декабристах.  Известен  де¬
кабрист  Курбатов...  Я  читал  его  письмо  с  рудников.
Светлый,  высокой  души  человек.  Курбатов...
А  вдруг  он  сродни  декабристу  Курбатову?
 Артемьев  перебил  Дзержинского:
 —  Я  боюсь,  что  вообще  нет  никакого  Курба¬
това...
 Дзержинский  покачал  головой.
 75

—  Вас  сбивает,  Василий  Михайлович,  что  он
купчишка!  А  он  не  столько  купчишка,  сколько
жандармский  агент.  Если  к  тому  же  он  был  связан
с  людьми  умными,  они  его  могли  кое-чему  научить.
Допустим,  что  у  них  группа  несколько  шире,  чем
он  ее  обозначил.  Вслед  за  приходом  Тункина,  не¬
урочным  приходом,  раздается  стук  в  дверь.  У  них
мог  быть  обусловлен  стук  в  дверь  для  каждого  уча¬
стника  группы  особо.  Вы  постучались  точно  так
же,  как  постучался  Тункин.  Что  мог  предположить
Шевров?
 —  Вы  так  подвели,  Феликс  Эдмундович,  что  и
предполагать-то  ему  нечего.  Просто  уверен  был,  что
явилась  Чека!  Выследили  Тункина,  по  его  следам
и  пришли!
 —  Я  тоже  так  думаю,  Василий  Михайлович!
В  горячке  и  на  всякий  случай  он  вынул  наган!
Но  он  не  выстрелил!  Что  ему  мешало  выстрелить?
 —  Испугался,  что  я  не  один?
 Дзержинский  отрицательно  покачал  головой.
Вышел  из-за  стола  и  сел  в  кресло  напротив  Ар¬
темьева.
 —  Что  мог  в  его  положении  изменить  один  вы¬
стрел?  Шевров  не  истерик  и  не  мальчишка  в  этих
делах.  Он  отложил  стрельбу,  решил  разведать,
с  чем  пришли  и  нельзя  ли  выскочить  из  страшного
для  него  кольца.  Теперь  прикинем,  Василий  Михай¬
лович,  преступления  этой  известной  семейки.
Отец  —  активист  «Союза  русского  народа»,  зубато-
вец,  провокатор.  Сынок...  Самому  Шеврову  извест¬
ны  его  прегрешения.
 —  Тогда  непонятно,  почему  он  не  стрелял.
Я  как  дохожу  до  этого  места,  так  мне  блазнится,
что  поверил  он  мне...  Почему  ему  не  поверить?
 —  Теоретически  и  в  аппарате  ВЧК  могут  ока¬
заться  союзники  Шевровых.  Эсеровское  восстание
тому  пример!  Но  у  него  глаз  наметанный.  Не  из  ра¬
бочих  союзнички.  А  в  вас  он  сразу  признал  рабо¬
чего.  И  я,  посылая  вас,  и  не  примерял  на  то,  чтобы
вам  поверили.
 Артемьев  даже  кулаком  по  столу  ударил.
 —  Тогда  он  должен  был  стрелять!
 —  Нет!  Не  должен!  Он  рассчитывал  купить
у  нас  отпущение  грехов  и  начал  выдавать  своих.
Вот  на  что  он  рассчитывал!  Он  надеется  и  сейчас,
что  живой  он  нам  нужнее,  чем  мертвый!  Он  счита¬
ет,  что  нам  нужны  его  услуги,  а  не  суд  над  ним!
Ситуация,  я  сказал  бы,  обычная  в  работе  разведок
и  контрразведок.  Иногда  выгоднее  перевербовать
лазутчика,  чем  его  расстрелять!  Для  человека  ис¬
кушенного  в  жандармских  штучках  это  не  но¬
вость!  Вот  почему  он  выдал  Курбатова  и  сидит  до¬
ма.  Он  навязывается  нам,  чтобы  вырваться  из-под
наблюдения,  запутать  следы  и  уйти.  Вот  почему  он
не  стрелял.
 —  Что  же  с  ним  делать?
 —  Повторяю!  Посмотрим,  с  кем  он  был  связан
по  жандармскому  управлению.  Встретимся  с  Кур¬
батовым.  Если  выбирать  из  трех,  через  кого  вры¬
ваться  в  их  организацию,  то  Курбатов  мне  симпа¬
тичнее...  Ни  Шевров,  ни  Тункин  не  годятся.  Курба¬
това  увидим,  тогда  и  решим!
 5
 Владислав  Павлович  Курбатов  почти  месяц  жил
в  Москве,  жил  как  во  сне,  опаленный  страстным
желанием  послужить  России.
 Спроси  его  так  кто-нибудь,  наверно,  и  не  ответил
бы,  слов  не  хватило  бы  объять  все  свои  мысли.  Все
здесь  смешалось:  и  мечты,  и  надежды,  и  горечь  от
рухнувших  надежд,  и  семейка  березок  под  его  окном
в  далекой  тульской  деревеньке,  куда  он  ездил  на  ва¬
кации  к  своей  матушке.
 Отец  погиб  под  Порт-Артуром.  Был  он  героем,
кавалером  всех  степеней  «Георгия».
 Запомнил  Курбатов,  что  у  платформы  и  на  за¬
пасных  путях  стояли  длинные  составы  с  красными
вагончиками,  как  игрушечные.  Гремел  духовой  ор¬
кестр.  Какие-то  люди  говорили  речи  с  дощатого  по¬
моста,  потом  отвечал  его  отец.  Таким  и  запомнился
он  Курбатову.  В  военном  мундире,  тогда  еще  без
орденов.  Молодой,  красивый,  у  него  были  светлые
прямостойные  волосы  и  рыжие  усы.
 И  еще  глухо  рассказывала  мать,  что  восстание
на  Сенатской  площади  для  Алексея  Курбатова  при¬
несло  и  личную  беду.  Он,  спасая  доброе  имя  неве¬
77

сты  своей,  в  последнюю  минуту  отказался  от  нее.
Но  потом,  некоторое  время  спустя,  все  вдруг  верну¬
лось  у  них,  и  дед  его  до  сознательного  возраста
воспитывался  под  другим  именем,  Курбатовым  он
стал,  уже  вступив  на  военную  службу.  Он  имел  все
возможности  отказаться  от  имени  отца,  но  сам  его
востребовал.
 А  мать  у  Курбатова  была  польской  княгиней,  из
древнего  и  знаменитого  рода  Радзивиллов.
 А  в  тульской  деревеньке,  в  Тихих  Затонах,  поль¬
ская  княжна  скучала.  Но  изменить  своей  судьбы
после  гибели  мужа  не  смогла.
 От  нее  заразился  Курбатов  и  некоторым  стра¬
хом,  подозрительностью,  смешанной  с  брезгливостью
к  русскому  мужику.
 Но  вот  странность:  об  Алексее  Курбатове,  о  де¬
кабристе,  она  любила  говорить,  любила  о  нем  рас¬
сказывать,  и  в  ее  рассказах  рождался  образ  героя,
страдальца  за  народ,  за  тот  самый  народ,  которого
она  боялась,  рождался  образ  чуть  ли  не  Прометея,
который  нес  в  своих  руках  свет  разума  в  России.
 В  деревне  учиться  сыну  было  негде,  мать  опре¬
делила  его  в  кадетский  корпус,  а  затем  и  в  юнкер¬
ское  училище.  Она  полагала,  что  он  пойдет  доро¬
гой  чести,  как  и  его  отец.  И  не  ошиблась  в  сыне.
Он  учился  все  годы  одним  из  первых,  а  в  летние
вакации  много  читал,  и  круг  его  познаний  выходил
далеко  за  пределы  программы  военных  учебных  за¬
ведений.  Мать  не  любила  и  не  уважала  русского
царя,  в  ней  говорила  природная  полька,  и  она  не
стеснялась  в  присутствии  сына,  будущего  царского
офицера,  насмехаться  над  царем,  над  мистическим
влиянием  Распутина,  неграмотного  мужика,  жулика
и  мздоимца  в  царской  семье.
 Последние  годы,  перед  выходом  из  юнкерского
училища,  Курбатов  вдруг  зачитался  «Историей  Го¬
сударства  Российского»  Н.  М.  Карамзина,  потом
перешел  к  чтению  «Истории  России»  С.  М.  Соловье¬
ва,  зачитывался  этими  книгами,  как  романами,  и
начало  ему  казаться,  что  стала  доступной  его  пони¬
манию  душа  России,  ее  движение,  ее  исторически
предначертанная  судьба.  Когда  он  нашел  у  Достоев¬
ского  ответы  на  некоторые  родившиеся  у  него  во-
78

лросы,  Курбатов  утвердился  в  мнении,  что  именно
России  дано  спасти  европейскую  цивилизацию  от
ожесточенного  немецкого  рационализма.
 Когда  грянула  Февральская  революция,  Курба¬
това  нисколько  не  огорчило  изгнание  царя.  Он  счи¬
тал,  что  довершено  то  дело,  которое  начинал  его
прадед  на  Сенатской  площади.
 К  тому  же  он  был  сторонником  всяких  перемен,
ибо  в  смуте  событий  искал  выражения  и  для  себя,
искал  обстановку,  в  которой  он  мог  бы  совершить
национальный  подвиг.  Это  тоже,  наверное,  родилось
из  рассказов  матери  о  польской  старине,  о  роли,  ко¬
торую  играл  ее  род.  Он  с  детства  привык  считать,
что  ему  начертано  быть  участником  событий  обя¬
зательно  не  второстепенных.
 Но  время,  безжалостное  время  мешало,  как  ко¬
лоду  карт,  все  мечты  и  смывало  идеалы.
 В  среде  своих  товарищей  он,  конечно,  не  раскры¬
вал  всех  своих  мечтаний,  но  о  военной  диктатуре
говорил  много  и  охотно.
 Не  знал  и  не  ведал  юный  претендент  на  роль
Наполеона,  как  умели  эти  высокие  лица  играть  на
самолюбии  мальчишек,  не  знал  и  не  понимал  он
глубины  их  коварства.  Мальчик  жаждал  подвига,
его  осторожно  подводили  к  нужному  им  пониманию
подвига.
 Он  никогда  и  никому  не  признался  бы  про  Ар-
кольский  мост,  а  нашелся  человек,  который  в  тихой
задушевной  беседе  сам  заговорил  об  Аркольском
мосте,  с  какой-то  даже  тоской,  что  нет  теперь  воз¬
можности  сосредоточить  внимание,  скрестить  все
страсти  на  одном  герое,  ибо  нет  героя...
 Никто  его  никогда  не  называл  на  собраниях  ни
по  имени,  ни  по  фамилии.
 Однако  его  фигура  ни  особой  почтительности,  ни
восторга  у  Курбатова  не  вызывала.  Тогда  он  уже
рвался,  куда-то  летел  в  своем  воображении,  не  об¬
ращаясь  к  мелочам.  Почтительность,  даже  какую-то
искательность  вдруг  выразил  этот  человек  перед
Курбатовым,  чем  и  сразил  его.  И  Аркольский  мост,
и  Наполеон,  и  истерзанная  большевиками  Россия  —
все  слилось  в  какой-то  единый  образ,  как  бы  вдруг
обозначенный  этим  человеком.  Он  ничего  не  подска¬
79

зывал,  он  искусно  следовал  за  воображением  Кур¬
батова,  потому  его  вкрадчивый  голос  стал  как  бы
внутренним  голосом  Курбатова.
 В  Москве  ему  дали  явку  к  некоему  Шеврову.  Че¬
рез  Шеврова  —  связь  со  всей  организацией,  и  толь¬
ко  через  него.  Законы  конспирации.
 При  встрече  с  Шевровым  он  не  обратил  на  него
внимания.  Нужный  человек,  и  все,  пешка  в  схватке
тяжелых  фигур,  стрелочник,  соблюдающий  перевод
стрелок  перед  мчащимся  поездом.
 Шевров  поместил  Курбатова  на  квартире  и  при¬
казал  не  выходить  на  улицы  до  назначенного  часа.
 Но  предназначенный  час  откладывался,  оттяги¬
вался.  Нетерпение  Курбатова  возрастало.  Шевров
появлялся  в  три  дня  раз,  приносил  еду.  Приходил
всегда  в  один  и  тот  же  час,  рано  утром.
 Он  заверял  Курбатова,  что  все  готовится  по  за¬
ранее  намеченному  плану.  Собираются  люди  осто¬
рожно,  неторопливо,  выступление  же  скорее  всего
придется  на  весну,  когда  установится  дорога  для  на¬
ступательных  операций  армии.
 Курбатов  жаждал  деятельности.  Шевров  сдержи¬
вал  его,  запрещая  самому  ввязываться  в  дело.
 И  Курбатов  не  вынес  ожидания  и  одиночества.
Нарушив  запрет  Шеврова,  он  сам  начал  искать  лю¬
дей  и  связи,  надеясь  ускорить  своими  силами  пред¬
назначенный  час.
 Вечером  Курбатов  вышел  прогуляться.  На  Твер¬
ском  бульваре,  возле  памятника  Пушкину,  он  на¬
ткнулся  на  толпу.  Все  больше  молодежь,  весьма
разношерстная.  На  постамент  поднимались  юноши
♦со  взором  горящим»  и  читали  стихи.
 Падал  редкий  снег,  морозило,  ораторы  и  поэты,
выскакивавшие  на  гранитный  пьедестал  памятника,
утомились  и  замерзли.  Толпа  начала  расходиться,
но  самые  заядлые  любители  сговаривались  пойти
куда-то  и  к  кому-то  на  квартиру.
 Бойкая  и  восторженная  девушка  оживилась,  за¬
суетилась,  с  кем-то  перемолвилась  и  объявила  своей
подружке:
 —  Нас  приглашают!  Пойдем!
 И  тут  они  столкнулись  лицом  к  лицу  с  Курба¬
товым.
 80

По  своей  натуре  он  был  застенчив  и  никогда  не
решился  бы  на  уличное  знакомство,  если  бы  не  ста¬
вил  перед  собой,  как  он  тогда  считал,  высокой  цели.
 —  Простите!  —  сказал  он.  —  А  мне  нельзя
пойти  с  вами?
 Девушка  решительно  протянула  ему  руку  в  ва¬
режке  и  представилась:
 —  Эсмеральда!  Вы  поэт?  Или  художник?
 —  Художник!  —  ответил  Курбатов.  Так  ему  бы¬
ло  легче,  стихов  никогда  не  писал,  но  акварелью
пробовал  рисовать.
 Эсмеральда  была  высока  ростом,  худа,  но  не  те¬
рялась  от  этого  ее  женственность.  На  него  глядели
из-под  длинных  пушистых  ресниц  голубые  гл?.за.
 Она  сейчас  же  выставила  впереди  себя  свою  под¬
ружку,  представила  и  ее:
 —  Наташа  Вохрина!  Начинающая  художница!
 Он  взглянул  на  Наташу.
 Они  пришли  на  какую-то  квартиру.  Расселись,
окутанные  табачным  дымом,  кто  где  успел:  на
стульях,  на  диване,  на  подоконниках  и  даже  на
столах.  Это  было  импровизированное  чтение  поэтов
из  футуристического  кружка  «Центрифуга».
 Поэт,  не  замечая,  что  с  каждым  ритмическим
ударением,  взлохмаченные,  треплются  у  него  во¬
лосы,  кидал  в  душу  стихи,  в  открытую  душу,  где
они  прорезали  нерубцующиеся  раны.
 Может  статься  так,  может,  иначе,
Но  в  несчастный  некий  час
Духовенств  душней,  черней  иночеств
Постигает  безумье  нас.
 Курбатов  оглянулся  на  Наташу.
 Штопанная  на  локотках  шерстяная  кофточка.
Волосы  уложены  в  строгий  пробор,  по  спине  стека¬
ют  две  косы.  Что-то  от  вечернего  плача  над  лугом
в  ее  облике.  Как  стога  сена  в  сумерках.  Строгие  и
четкие.
 Эсмеральда  лукаво  и  ласково  поглядывала  на
них.  С  ним  она  сразу  стала  накоротке  и  несколько
покровительственна.
 У  нее  вообще  ни  в  чем  и  нигде  не  чувствовалось
границ,  а  здесь  что-то  нежное  проглядывало.
 6  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  4
 81

На  нее  Курбатов  удивлялся.  И  как  не  удивить¬
ся?  Одна  половина  платья  у  нее  ярко-зеленая,  дру¬
гая  желтая.  Волосы  седые,  а  губы  лиловые.  Разу¬
красила  себя  как  на  картине,  что  приметил  Курба¬
тов  на  стене  в  той  комнате,  где  читались  стихи.
 Он  проводил  их  до  дома,  куда-то  к  Яузским  во¬
ротам,  страшно  рискуя.  Достаточно  было  бы  на¬
ткнуться  на  первый  попавшийся  патруль...
 А  потом  в  пустой  квартире  на  Козихинском  мо¬
тался  в  растерянности  и  в  гневе  на  себя.
 Где  его  вера,  где  идея?  Тот  господин  с  бледным,
изможденным  лицом  и  усталым  голосом  учил  его,
что  нет  препятствий,  которые  не  мог  бы  преодолеть
человек  со  стальной  волей.
 А  он  сразу  же  и  оступился!
 Или  и  взаправду  он  полюбил?  А  имеет  ли  он
право,  он,  обреченный  на  подвиг,  любить?
 Невесту  его  прадеда  тоже  звали  Наташей.  Он
нашел  в  себе  силы  спасти  ее  от  своей  любви,  кото¬
рая  могла  принести  любимой  только  горе.
 Курбатов  усмехнулся.  Теперь  он  вырос,  теперь
он  не  мальчишка-кадет.  Тайком,  чтобы  никто  не
видел  и  не  осмеял  его,  он,  когда  приезжал  на  ва¬
кации  в  деревню,  вставал  во  фронт  перед  портретом
Алексея  Курбатова,  героя  батареи  Раевского  и
Сенатской  площади,  отдавал  ему  честь  и  каялся  во
всех  своих  мальчишеских  прегрешениях.
 Отказаться,  отодвинуть  чувство!  Иного  не  дано!
 Откуда  было  знать  Курбатову,  что  трагический
оттенок  только  усилит  его  чувство?
 А  оно  не  было  безответным.  Наташа  потянулась
к  нему,  и  Курбатов,  сам  себя  обманывая,  уверяя
себя,  что  видит  в  Эсмеральде  и  в  Наташе  помощни¬
ков  в  своем  деле,  приходил  к  ним  по  вечерам.  Они
уходили  с  Наташей  гулять.  Изъяснялся  он  с  ней
таинственно,  на  что-то  намекая,  но  не  договаривая,
толковал  о  долге,  чести,  о  своей  даже  обреченности,
не  замечая,  что  не  очень-то  Наташа  и  вникает
в  смысл  его  слов,  больше  слушая  его  голос.
 Каждое  утро,  каждый  час  долгого  дня  Курбатов
ждал  условленного  стука  в  дверь.  Он  метался  по
пустой  квартире,  взвинчивая  свое  нетерпение.
 Он  каждый  раз  вздрагивал,  когда  стучался  в  на-
 82

значенные  часы  Шевров,  прекрасно  зная,  что  в  эти
часы  ничего  не  может  случиться.
 Самыми  трудными  часами  были  утренние  ча¬
сы,  часы  до  полудня.  Самое  время,  как  он  считал.
 6
 Стук  в  дверь  поразил  его  как  гром.  Он  даже  не
сразу  сообразил,  что  постучали  условленно.  Три  ча¬
стых  удара  и  два  удара  пореже.
 Он  кинулся  к  двери  и  замер.  Свершилось!
Без  дела  Шевров  в  двенадцатом  часу  дня  не  мог
прийти!  Свершилось!  Наташа!  Он  ничего  не  успеет
ей  сказать.  А  что  сказать?  Сегодня  еще,  через  не¬
сколько  часов,  его  имя  прогремит  на  весь  мир!
 Курбатов  распахнул  дверь.
 И  никого  не  увидел.  Он  шагнул  на  лестнич¬
ную  площадку,  думая,  не  началась  ли  у  него  галлю¬
цинация.
 Из-за  двери  выступил  незнакомый  человек.
 Он  должен  был  сказать  пароль,  хотя  Курбатов
ни  о  чем  и  не  спрашивал.
 Пароль,  собственно,  был  уже  не  нужен.  Но  Ар¬
темьев  не  удержался  от  возможности  поиграть  с  про¬
тивником,  да  еще  с  таким  разгоряченным.
 —  Здесь  не  требуется  ремонт  канализации?  —
произнес  он  слова  пароля.
 Курбатов  с  недоумением  уставился  на  него  и
вдруг  торопливо  ответил:
 —  Канализация  исправна,  надо  починить  рамы.
Мы  едем?
 —  Едем!  —  ответил  Артемьев  и  двинулся
в  глубь  квартиры.
 —  Я  же  говорю,  что  я  здесь  один!  Один  я  здесь!
 Артемьев  оглядел  пустые  комнаты  и  при¬
казал  :
 —  Одевайтесь!
 Курбатов  накинул  шинель,  надел  солдатскую
шапку.
 Артемьев  даже  присвистнул.
 —  Ничему-то  вы,  господа,  не  научились!  —  ска¬
зал  он.
 —  Что  такое?  —  испугался  Курбатов,  испугал-
6*
 83

ся,  что  этот  мрачный  посланец  вдруг  все  почему-то
отменит.
 —  В  таком  наряде?  Хм!  —  Артемьев  вздох¬
нул.  —  Со  мной  сойдет,  однако!  У  вас  есть  оружие?
 —  Оружие?  Есть!  А  что  с  моим  оружием  мож¬
но  сделать?
 Курбатов  вынул  из  кармана  брюк  наган.
 Артемьев  взял  наган  из  рук  Курбатова.  Секун¬
ду,  казалось,  над  чем-то  раздумывал.
 —  Да...  Оружие,  прямо  скажем,  игрушечное...
не  в  оружии  дело.  Но  с  оружием  по  улицам  ходить
сейчас  опасно.  Пусть  пока  ваша  пушка  полежит
у  меня  в  кармане.  Так  надежнее...  Больше  ниче¬
го  нет?
 —  Нет!  Зачем  же?
 —  Я  должен  удостовериться.
 Артемьев  быстрым  движением  рук  ощупал  кар¬
маны  Курбатова.
 Курбатов  с  удивлением  следил  за  Артемьевым.
 —  Это  для  спокойствия...  —  пояснил  Артемь¬
ев.  —  Вы  знаете,  Курбатов,  что  вам  предстоит?
 —  Что?
 —  А  разве  Шевров  не  дал  указания?
 —  Я  его  не  видел  три  дня...
 Артемьев  вздохнул.  Под  усами  скользнуло  что-то
похожее  на  улыбку.
 Курбатов  вспыхнул.
 —  Я  предупреждаю!  Одиночный  выстрел  ниче¬
го  не  даст!  Наши  готовы  к  выступлению?
 —  Я  вас  повезу  к  человеку,  который  вам  все
объяснит!  —  ответил  Артемьев.
 Вышел  первым,  на  секунду  придержал  дверь,
как  будто  бы  осматривался  из  предосторожности.
 Они  вышли  в  переулок.  Артемьев  осмотрелся.
Могла  быть  и  слежка,  налаженная  Шевровым.  Свер¬
нули  в  подворотню,  прошли  двумя  проходными  дво¬
рами,  вышли  к  автомобилю.  Работал  на  малых  обо¬
ротах  мотор.  Артемьев  посторонился,  пропуская
к  подножке  Курбатова.
 На  хромированных  колпаках  колес  Курбатов
прочитал  название  автомобиля  —  «Pakkard».  За  ру¬
лем  сидел  шофер  в  кожаной  куртке.  Эта  кожаная
куртка  чуть  ли  не  порушила  начатую  Артемьевым
84

по  вдохновению  игру.  Курбатов  попятился.  Артемь¬
ев  уверенно  подтолкнул  его  под  локоть  и  тихо
сказал:
 —  Так  надо!  Я  сейчас  вас  доставлю  к  человеку,
который  все  устроит...
 Курбатов  внимательно  посмотрел  в  глаза  Ар¬
темьеву.
 Автомобиль  выскочил  из  переулка  на  Тверскую,
спустился  вниз,  повернул  у  Охотного  ряда  и  оста¬
новился  у  гостиницы  «Метрополь».
 Когда  выходили  из  машины,  Артемьев  сунул  на¬
ган  в  руки  Курбатову,  тот  заткнул  его  за  пояс.
 На  третьем  этаже  Артемьев  постучал  в  дверь
номера.  Дверь  открылась.  В  глубину  номера  отсту¬
пил  Дзержинский.  Артемьев  подтолкнул  Курбатова
и  молвил:
 —  Знакомьтесь,  Курбатов!  Это  и  есть  самый
нужный  вам  теперь  человек.
 Курбатов  стремительно  шагнул  вперед...  и  оста¬
новился.
 Нет,  его  сознание  не  могло  сразу  совместить
этого  человека  с  теми  фотографиями,  которые  ему
доводилось  видеть.
 Курбатов  резко  оглянулся  на  Артемьева  и  от¬
ступил  от  него  в  сторону.
 —  Что  это  значит?  —  спросил  он.
 Артемьев  лукаво  улыбнулся.
 —  Как  я  понимаю,  передо  мной  Дзержин¬
ский?  —  опять  спросил  Курбатов.
 —  Да,  я  Дзержинский!
 —  Я  арестован?
 —  Нет!  —  резко  ответил  Дзержинский.  —  Я  хо¬
тел  с  вами  поговорить...
 Курбатов  опять  оглянулся  на  Артемьева.  Ар¬
темьев  спокойно  выдержал  его  вопрошающий
взгляд.
 Дзержинский  с  любопытством  приглядывался
к  Курбатову.
 Курбатов  недоуменно,  но  с  оттенком  покорности
пожал  плечами.
 —  Вас  что-то  смущает?  —  спросил  Дзержин¬
ский.
 85

—  Странно...  —  ответил  Курбатов.  —  Я  никак
не  ожидал  такой  прямой  связи...
 В  автомобиле  у  Курбатова  возникли  вдруг  подо¬
зрения:  не  арестован  ли  он?  Но  ему  вернули  ору¬
жие.  Это  уже  не  похоже  на  арест.  На  прямой  во¬
прос,  арестован  ли  он,  Дзержинский  ответил,  что
не  арестован.  В  чем  же  дело?  Что  все  это  должно
означать?
 Теперь  мгновенное  недоумение  мелькнуло  в  гла¬
зах  Дзержинского,  но  тут  же  погасло.  Он  сам  задал
себе  вопрос  и  сам  же  на  него  и  ответил.  Он  обер¬
нулся  к  Артемьеву.
 —  Василий  Михайлович!  Я  не  люблю  играть
в  недоразумения.  Мне  кажется,  что  вы  сыграли  злую
шутку  с  Курбатовым.  Вы  объяснились  с  Курба¬
товым?
 Артемьев  подошел  к  Курбатову,  посмеиваясь
в  усы.
 —  Мне  нужно  было  удостовериться,  Феликс  Эд¬
мундович,  не  оговорили  ли  Курбатова?  И  Курбатов
так  торопился,  так  горячился,  что  и  не  потребовал
каких-либо  объяснений.  Он  слышал  и  видел  только
то,  что  хотел  слышать  и  хотел  видеть.
 —  Что  здесь  происходит?  —  воскликнул  Кур¬
батов.
 Дзержинский  спокойно  разъяснил:
 —  Садитесь,  Курбатов,  я  хотел  бы  с  вами  по¬
говорить...
 Курбатов  отступил  на  шаг,  рывком  выхватил
из-за  пояса  наган,  приставил  его  к  виску  и  спустил
курок.  Щелкнул  боек,  но  выстрела  не  последовало.
Курбатов  взглянул  на  наган.  В  барабане  зияли  пу¬
стые  гнезда.  Он  швырнул  наган  на  пол.
 —  Я  вам  все  равно  ничего  не  скажу!
 Курбатов  кинулся  к  окну,  Артемьев  удержал  его
за  руку.
 —  Что  с  вами?
 Курбатов  отступил  от  окна.
 —  Я  прошу  вас  о  милости,  господин  Дзержин¬
ский!  Дайте  мне  оружие!  Я  застрелюсь!
 —  Вы  боитесь  отвечать  за  свои  поступки?  Или,
может  быть,  вам  стыдно,  что  вы  бессильны  дока¬
зать  осмысленность  своих  действий?
 86

—  О  нет!  Напротив!
 Курбатова  всего  ломало,  он  прошелся  по  ковру,
расстеленному  по  полу.  Подошел  к  вешалке.
 —  Можно  раздеться?  Я  отвык  от  тепла!
 —  Разденьтесь!  —  разрешил  Дзержинский.
 Курбатов  устроил  на  вешалку  шапку  и  шинель.
Пока  он  раздевался,  Дзержинский  успел  перегля¬
нуться  с  Артемьевым.  Артемьев  понял,  что  Дзер¬
жинский  доволен  экспериментом.
 Курбатов  вернулся  к  столу.
 —  Шевров  арестован?
 —  Нет,  Шевров  не  арестован.  Пока  не  аресто¬
ван...  Он  выдал  вас,  надеясь  этим  купить  себе  сни¬
схождение.
 —  Это  неправда!
 Дзержинский  поморщился.
 —  Правда,  Курбатов!
 Курбатов  махнул  рукой.
 —  Мне  все  равно...  На  ваши  вопросы  я  отвечать
не  буду.  Следствию  ничем  не  помогу.  Верните  мне
оружие,  я  застрелюсь...  Если  вам  неудобно,  чтобы
это  случилось  здесь,  в  гостинице,  отвезите  меня  за
город,  заведите  в  подвал,  куда  угодно!  Я  прошу
у  вас  милосердия!
 Дзержинский  покачал  головой.
 —  Где  и  когда  мы  обещали  нашим  врагам  ми¬
лосердие?
 —  Может  быть,  и  не  обещали...  Неужели  вам
необходим  суд?  Мне  нестерпимо  разбирательство!
Результат  тот  же.  Я  сам...
 Курбатову  могло  показаться,  что  Дзержинский
задумался.  Он  прошелся  по  комнате,  остановился
возле  Артемьева.
 —  Василий  Михайлович,  у  вас  патроны  из  на¬
гана?
 Артемьев  вынул  из  кармана  горсть  патронов.
 —  Когда  мы  ехали  в  машине,  я  разрядил  наган.
Дзержинский  расставил  патроны  на  столе.
 —  Мы  должны  проверить,  какие  это  патроны.
 —  Пули  отравлены!  Можете  не  проверять!
 —  Верю,  Курбатов!  —  вдруг  гневно  воскликнул
Дзержинский.  —  Подлость  за  подлостью!  И  вы  еще
требуете  милосердия!
 87

—  Тогда  арестуйте  меня  и  обходитесь,  как
с  арестованным!
 —  Может  быть,  Курбатов,  придется  прибегнуть
к  этой  акции.  Пока  она  преждевременна.  Я  хотел
с  вами  говорить.
 —  Я  не  хочу!  Это  допрос?  Я  не  буду  отвечать
на  ваши  вопросы.
 —  Нет,  это  еще  не  допрос!  Я  хотел  бы  спросить
вас...  Вопрос  не  относится  к  кругу  интересов  след¬
ствия.  Вопрос  чисто  эстетический...
 —  Большевики  —  и  эстетика!  Хм!  —  усмехнул¬
ся  Курбатов.
 Дзержинский  не  обратил  внимания  на  усмешку.
 —  Мне  докладывали,  —  начал  он,  —  что  вы
дворянин,  Курбатов...
 —  Дворянин!  И  этим  горжусь!
 Дзержинский  остановил  его  предупреждающим
жестом  руки.
 —  Я  тоже  дворянин,  но  не  вижу  в  этом  предме¬
та  для  гордости.  Вы  дворянин,  офицер...  Скажите,
Курбатов,  как  вы  относитесь  к  жандармам?
 Курбатов  не  ожидал  такого  вопроса.
 Он  переспросил:
 —  К  жандармам?  Как  можно  относиться  к  жан¬
дармам?  Жандарм  —  это  несчастье  России...
 Дзержинский  обезоруживающе  улыбнулся.
 —  Я  рад,  что  у  нас  с  вами  совпадает  отноше¬
ние  к  жандармам.  Хотя  бы  на  один  из  вопросов
у  нас  с  вами  одна  точка  зрения...
 —  Неужели  вам  так  важно  мое  отношение
к  жандармам?
 —  Очень  важно,  Курбатов!  Мне  очень  интерес¬
но,  почему  вы,  офицер,  дворянин,  попали  в  компа¬
нию  жандармов?  Разве  может  исходить  что-либо
порядочное  из  их  рук?  Не  может,  Курбатов.  И  вы
в  этом  со  мной  согласились!
 —  При  чем  тут  жандармы?
 —  Шевров  —  жандарм.  Даже  хуже!  Тайный
жандармский  осведомитель.  Провокатор,  убийца...
 —  Но  он  всего  лишь  мой  связной.  Лицо  подчи¬
ненное.
 £8

Дзержинский  отрицательно  покачал  головой.
 —  Это  далеко  не  так!  Он  главная  скрипка  в  ва¬
шем  оркестре.  А  вас  держали  взаперти  для  какого-
то  темного  дела.  Какого?  Вы  знали,  для  какого
дела?
 —  Вы  можете  мне  доказать,  что  Шевров  жан¬
дармский  осведомитель?
 —  Это  очень  легко  сделать!  —  ответил  Дзер¬
жинский.
 Он  выдвинул  ящик  в  столе,  на  настольное  стек¬
ло  легла  папка  из  архива  жандармского  управ¬
ления.
 Фотографии  Шеврова  анфас,  в  профиль,  его  обя¬
зательство  доносить  в  жандармское  управление
о  всех  неблагонадежных,  потом  приказ  о  зачисле¬
нии  тайным  платным  агентом.
 Курбатов  брезгливо  захлопнул  папку.
 —  Вы  можете,  Курбатов,  —  предложил  Артемь¬
ев,  —  ознакомиться  с  содержанием  его  донесений.
 —  Не  надо...
 —  Курбатов...  —  тихо,  как  бы  в  раздумье,  про¬
изнес  Дзержинский.  —  Владислав  Павлович,  не
так  ли?
 —  Так.
 —  Вы  не  состоите  в  родстве  с  генералом  Павлом
Алексеевичем  Курбатовым?
 —  Я  его  сын.
 —  Сын?  Сын  героя  Порт-Артура?  Павел  Алек¬
сеевич  Курбатов  из  славной  семьи.  Это  же  всем  из¬
вестно!  Он  внук  декабриста  Курбатова!  Вы  правнук
декабриста  Алексея  Курбатова!  Я  не  ошибаюсь?
 —  Нет,  вы  не  ошибаетесь.
 —  Правнук  декабриста  и  —  жандармы...  Стран¬
ное,  дикое  сочетание,  противоестественное  соче¬
тание!
 —  Каждый  борется  за  свою  Россию,  господин
Дзержинский!
 —  За  Россию!  Высокое  имя,  высокая  честь!  Вы
правы,  Россия  для  каждого  своя!  За  какую  же  вы
Россию  намерены  бороться,  Курбатов?  Где  вы  бы¬
вали,  что  видели,  кроме  кадетского  корпуса  и  юн¬
керского  училища?  Где  вы  бывали,  кроме  Петро¬
града?
 89

—  В  имении.
 -  Где?
 —  В  Тульской  губернии.
 —  У  вас  было  большое  имение?
 —  Нет!  Маленькое  имение.
 —  Может  быть,  вас  обидело,  что  вы  потеряли
это  имение?
 —  Нисколько!  Моя  мать  едва  с  ним  управля¬
лась...
 —  Стало  быть,  я  могу  считать,  что  вы  лично
имущественных  материальных  претензий  к  больше¬
викам  не  имеете?
 —  Нет!  Не  имею.
 —  Итак,  вы  бывали  в  имении  матушки.  Учи¬
лись...  Какую  же  все-таки  Россию  вы  хотите  защи¬
щать?  Россию  дома  Романовых?
 —  Нет!  Что  вы!  —  воскликнул  Курбатов,  даже
с  ноткой  возмущения  в  голосе.
 —  Сколько  вам  лет?
 —  Двадцать  один  год.  Через  месяц  исполнится...
 —  Двадцать  один  год  —  это  и  мало  и  много.
У  нас  есть  красные  командиры,  которые  в  вашем
возрасте  командуют  армиями.  Вы  хотели  бороться
за  Россию,  даже,  вероятно,  спасти  Россию!  Какую
Россию?  На  этот  вопрос  у  вас  нет  ответа!
 Жизнь  свою  Курбатов  считал  конченой,  и  все,
что  с  ним  происходило  в  эту  минуту,  он  восприни¬
мал  почти  как  нереальность.  Он  даже  где-то  про
себя  отсчитывал,  сколько  ему  часов  осталось  жить.
Зачем  тогда,  к  чему  это  длинное  и  трудное  объяс¬
нение?  Чего  от  него  хотят?
 Там,  в  той  квартире  в  Петрограде,  не  проходило
вечера,  чтобы  не  сыпались  проклятия  на  большеви¬
ков.  Пришлось  наслышаться  всякого.  Но  человек
с  лицом,  обтянутым  бледной  и  мертвенной  кожей,
его  главный  наставник,  сказал  в  последний  вечер
перед  тем,  как  ему  сесть  на  поезд:
 —  Все,  что  говорилось  нашими  старичками,  за¬
быть!  Ни  глупости,  ни  убожества  у  большевиков
нет!  За  ними  стройная  и  страшная  логика  жизни.
Их  вожди  совсем  не  марионетки.  Ленин  —  значи¬
тельнейшее  лицо  современности.  Запомните:  это
90

сильный  человек,  умный,  образованный,  блистатель¬
ный  полемист.  Дзержинский...  Это  непосредствен¬
ный  ваш  противник!  По  странной  случайности  мне
довелось  с  ним  однажды  столкнуться.  Ни  одна  раз¬
ведка  мира  не  имела  такого  руководителя!  Страст¬
ная  убежденность  в  своей  идее.  Ум  философа,  спо¬
собности  ученого,  примененные  там,  где  они  нужны!
В  разведке.  Если  вдруг  вам  придется  с  ним  столк¬
нуться  —  лучше  смерть!  Вам  не  устоять!
 Человек  прохаживался,  нависая  длинной  тенью
над  Курбатовым.  После  молчания  добавил:
 —  Если  бы  я  был  моложе  и  мое  лицо  не  было
бы  известно  большевикам,  я  никому  не  доверил  бы
этой  миссии.  Только  на  минутку  поколебаться  вам,
Курбатов,  и  все  пропало,  он  не  оставит  камня  на
камне  от  ваших  убеждений,  от  вашей  мечты!
 Это  были  последние  слова  наставления.
 И  вот  все  идет  вперерез.  Его  предал  сообщник.
Они  обезоружили  его.  Он  не  смог  застрелиться,  его
втянули  в  объяснения,  и  выставленным  аргументам
ему  нечего  противопоставить.  Он  молчал,  ему  объ¬
яснили  его  же  самого  примером  с  Диодором  Диалек¬
тиком.  Перед  ним  противник?  Но  что  же  их  разде¬
ляет?  Вот  сейчас,  немедленно  Курбатов  никак  не
мог  подобрать  ответ  на  этот  вопрос.  А  Дзержинский
не  торопит,  он  дает  время  подумать...
 —  Вы  знали,  Курбатов,  на  какое  вас  готовили
дело?
 —  Это  вопрос  следствия!  Я  уже  сказал,  что  на
такие  вопросы  я  не  хочу  отвечать.
 Дзержинский  резко  разрубил  ладонью  воздух.
 —  И  на  этот  вопрос,  как  и  на  первый,  вы  не
сможете  ответить!  Одно  из  двух:  или  вам  стыдно  на
него  ответить,  или  вы  и  сами  не  знали,  на  что  вас
готовят!  Дворянин,  сын  героя  Порт-Артура,  правнук
декабриста,  русский  офицер...  Как  вы  сможете  при¬
знать,  что  из  вас  готовили  ординарного  убийцу?
 —  Нет!  Это  неправда!  —  вскричал  Курбатов.  —
Восстание  —  это  не  убийство!
 Дзержинский  поморщился.
 —  Восстание?  Кто  же  восставшие?  Жандарм¬
ский  осведомитель  Шевров,  спившийся  учитель
фехтования  из  офицерского  клуба,  два-три  еще  ка¬
91

ких-нибудь  проходимца  и  вы,  Курбатов?  Так  со¬
ставляются  террористические  группы,  но  никак  не
центры  восстания!  Кто  пойдет  на  восстание  за
жандармским  провокатором?
 —  Он  был  только  связным!
 —  Нет!  Он  не  был  связным,  он  руководитель
террористической  группы,  где  вам  отводилась  роль
исполнителя  и  палача.
 Дзержинский  встал.  Прошелся  по  номеру.  Подо¬
шел  к  Артемьеву.
 —  Василий  Михайлович!  Объясните  Курбатову,
какое  он  имеет  отношение  к  Тункину.
 Артемьев  сел,  подвинул  стул  поближе  к  Кур¬
батову.  Положил  на  стол  чистый  лист  бумаги,  вы¬
нул  из  кармана  огрызок  карандаша  и  нарисовал
кружок.  В  кружке  вывел  «Тункин».  Посмотрел
из-под  густых  бровей  на  Курбатова  и  ласково
усмехнулся.
 —  Сначала  мы  на  Хитровке,  в  притоне,  напали
на  след  Тункина.  Сей  Тункин  перед  воришками,
сутенерами  и  беглыми  офицерами  похвалялся,  что
он  спаситель  России...
 Курбатов  недобро  усмехнулся.
 —  Не  такие  уж  вы  беспомощные.  Мне  расска¬
зывали,  что  у  вас  на  допросе  и  мертвые  говорят.
 Артемьев  махнул  рукой.
 —  Белогвардейская  брехня.  Пытки  и  все  такое
прочее.  Не  верьте,  Курбатов.  Что  могут  дать  пытки
при  дознании?  Нам  нужно  знать  правду,  добраться
до  истины.  Под  пытками  человек  будет  говорить
все,  что  от  него  захочет  следователь.  А  следователь
даже  и  не  ведает,  что  спрашивать...  Пытка  —  это
гибель  для  следствия,  это  потеря  следа  и  правды!
 —  Английская  точка  зрения  на  дознание...
 —  Я  не  настолько  образован,  чтобы  знать,  ка¬
кая  это  точка  зрения!  Знаю,  что  не  от  русских  жан¬
дармов  она  пришла  и  не  от  белогвардейских  офице¬
ров,  которые  на  допросах  засекают  шомполами  на¬
ших  пленных!
 Курбатов  наметился  было  возразить,  но  Артемь¬
ев  перебил  его:
 —  Не  спешите.  И  про  шомпола  я  вам  докажу!
92

Вернемся  к  делу.  Арестовывать  Тункина  было  рано.
Я  прошел  в  притон,  сел  рядом  с  Тункиным,  поста¬
вил  штоф  спирта,  подпоил  его,  и  он  мне  все  выло¬
жил.  Я  спросил,  сколько  ему  назначили  за  выст¬
рел.  Он  назвал  сумму.  Я  надоумил  его,  что  он,  на¬
верное,  обманут  своими.  И  знаете,  что  он  сделал?
Тут  же  помчался  к  Шеврову  и  раскрыл  нам  его
явку.
 —  Провокация?
 —  Нет,  Курбатов!  —  воскликнул  Дзержинский.—
Провокация  —  это  выстрел  из-за  угла.  А  это  ра¬
бота.  И,  я  вам  доложу,  отличная  работа!
 Артемьев  начертил  на  бумаге  еще  один  кружок
и  вписал  в  него:  «Шевров».  От  первого  кружка  ко
второму  прочертил  пунктирную  линию.
 —  Теперь  нам  полегчало!  Есть  и  второй...  Уже
и  на  допросе  можно  сопоставить  показания.  Тункин
мне  назвал  фамилию  и  личность  определил.  Шев-
ровы  в  Можайске  держали  бакалейную  торговлю...
 —  Так  он  из  купцов?  —  как  бы  с  облегчением
воскликнул  Курбатов.
 Артемьев  понял,  чему  вдруг  обрадовался  Курба¬
тов:  все  еще  ищет  доказательств,  все  еще  не  хочет
верить  в  жандарма.
 Артемьев  пожал  плечами.
 —  Из  купцов,  но  это  ничего  не  меняет.  Его  па¬
пенька,  купец  не  из  последних,  был  черносотенцем.
Участвовал  и  даже  организовывал  еврейские  погро¬
мы.  Пограбил,  еще  богаче  стал.  А  сынок,  многих
он  на  каторгу  спровадил  и  под  виселицу  подвел.
 Курбатов  пожал  плечами,  но  равнодушия  изобра¬
зить  ему  не  удалось.  Его  увлекли  загадки  Ар¬
темьева.
 —  Тункин  к  нему  пришел!  После  такого  визита
Шевров  должен  был  тут  же  сняться  с  места!  А  там
у  них  скандал!  Тункин  требовал  денег  и  грозился
оружием.  Шевров  выбил  у  него  из  рук  пистолет,
драка  пошла.  Я  и  вошел  в  эту  минуту  к  ним.  Войти
было  не  секрет.  Объясняться  было  трудновато.
 Артемьев  умолк.  Расчетливо  подводил  он  к  это¬
му  моменту.  Теперь  должен  последовать  вопрос
Курбатова,  очень  важный  вопрос  для  дальнейших
целей.
 93

Секунду-вторую  длилась  пауза.  И  Курбатов  за¬
дал  тот  самый  вопрос,  который  был  необходим  Ар¬
темьеву.
 —  Вы,  надеюсь,  представились,  когда  вошли
к  ним?  Назвались,  предъявили  мандат?
 —  Назвался  и  предъявил  мандат...
 —  И  полномочия  на  арест?
 Тонкая  минутка.  Но  если  иметь  все  же  дальние
цели  на  Курбатова,  сочинительством  заниматься
нельзя.  Только  правдой  можно  обходиться  с  этим
человеком.  Но  в  спасительную  простотцу  сыграть
все  же  необходимо.
 —  У  меня  и  не  было  полномочий  на  арест.
И  арест  был  бы  преждевременным.  Я  прикинулся  их
сторонником.  Дело  Шеврова:  верить  или  не  верить,
что  к  нему  за  подмогой  прибежал  чекист.  Он  сделал
вид,  что  поверил...
 —  А  может  быть,  и  правда  поверил?  Вы  могли
убедительно  сыграть  свою  роль.
 Артемьев  засмеялся  и  отрицательно  покачал
головой.
 —  Нет!  Он  не  поверил...  Он  просто  решил,  что
может  от  меня  откупиться,  сообщив  ваш  адрес.  Он
и  адрес  мне  дал  на  Козихинский  и  пароль...  Про¬
дал,  короче,  вас,  Курбатов!
 Артемьев  написал  на  листке  бумаги:  «Курбатов»
и  обвел  написанное  кружочком.  Подвинул  лист  бу¬
маги  Курбатову.
 —  Вот  и  вся  ваша  группа...  Как  вы  полагаете,
Курбатов,  все  на  этом  и  заканчивается?
 7
 Курбатов  не  отвечал.  «Продан,  продан!»  —  би¬
лось  у  него  предположение,  и  горько  ему  было  и
стыдно.
 Артемьев  повторил  вопрос,  несколько  его  рас¬
ширив.
 Он  постучал  пальцем  по  листу  бумаги  и
спросил:
 —  Как  вы  полагаете,  Курбатов,  можем  мы  на
этих  трех  точках  оборвать  расследование?
 Курбатов  подвинул  к  себе  лист  бумаги,  поднял
глаза  на  Артемьева.
 94

—  Это  уже  вопрос  дознания...  Я  сказал  вам,  что
не  буду  отвечать  на  такие  вопросы.
 —  Я  вам  еще  таких  вопросов  не  ставлю,  Кур¬
батов.  И  наверное,  вам  их  и  бессмысленно  ставить!
Вы  ничего  не  знаете,  вы  были  исполнителем  воли
Шеврова.  Мы  Шеврову  будем  ставить  такие  во¬
просы...
 Дзержинский  вернулся  к  столу.  Слегка  прищу¬
рившись,  взглянул  на  Курбатова.
 —  Теперь  вам  ясно,  какое  вы  имеете  отношение
к  Тункину?
 Курбатов  промолчал.
 —  Как  это  увязывается  с  именем,  которое  вы
носите?
 —  Никак!  —  выдавил  из  себя  Курбатов.
 —  Что  же  нам  теперь  делать?
 —  Я  просил  вас  о  милости!
 Дзержинский  отмахнулся.
 —  Это  самое  простое!  А  как  же  быть  с  Россией,
за  которую  вы  решили  бороться?
 —  Как  же  я  теперь  могу  за  нее  бороться?
 —  Я  убежден,  что  вы  хотите  своей  отчизне  доб¬
ра...  Вы  просто  не  нашли  себя  в  этой  борьбе.  Какое
мы  должны  вместе  с  вами  принять  решение?  Хоти¬
те,  я  при  вас  спрошу,  как  я  должен  поступить
с  правнуком  декабриста,  у  Ленина?
 —  У  Ленина?  —  удивленно  переспросил  Кур¬
батов.
 —  Да!  Я  ему  должен  доложить  о  результатах
расследования  вашего  дела.
 Дзержинский  снял  трубку  с  телефонного  аппа¬
рата,  попросил  его  соединить  с  Лениным.
 —  Здравствуйте,  Владимир  Ильич,  —  начал
он.  —  Я  готов  выполнить  вашу  просьбу.  Террористи¬
ческая  группа,  о  которой  я  вам  вчера  докладывал,
обезврежена.  Остается  разрешить  некоторые  наши
интересы.  Произошла  досадная  случайность,  Влади¬
мир  Ильич!  Замешанным  в  группе  оказался  пра¬
внук  одного  из  декабристов.
 Дзержинский  умолк.  Видимо,  его  перебил  Ленин.
 —  Да,  это  установлено,  Владимир  Ильич.  Пра¬
внук  Курбатова.  Он  носит  ту  же  фамилию.  Да,  да!
Он  сын  генерала...
 ©5

Ленин  опять  о  чем-то  спросил  Дзержинского.
Дзержинский  ответил:
 —  По  неразумению,  Владимир  Ильич!  Он  сам
не  знал,  куда  его  вовлекли.  Я  предлагаю  оставить
деятельность  Курбатова  без  последствий.  Не  было
никакой  деятельности!
 После  паузы  Дзержинский  закончил  раз¬
говор  :
 —  Спасибо  за  совет,  Владимир  Ильич!
 Дзержинский  положил  трубку.
 —  Все  разрешилось,  Владислав  Павлович!  Вла¬
димир  Ильич  согласился  с  моим  предложением.  Вы
свободны!
 Курбатов  встал.
 —  То  есть  как  я  свободен!
 —  Вы  свободны!  Это  значит,  что  вы  можете  рас¬
полагать  самим  собой,  как  вам  это  будет  угодно!
 —  Не  означает  ли  это,  что  я  сейчас  могу  уйти?
 —  Можете  уйти!  Я  же  сказал,  что  вы  свободны...
Курбатов  недоверчиво  покосился  на  Артемьева.
Артемьев  посмеивался  в  усы.
 Курбатов  пожал  плечами,  направился  к  ве¬
шалке.
 Артемьев  принялся  складывать  бумаги  в  папку.
 У  вешалки  Курбатов  остановился.  Секунду  по¬
медлил  и  вдруг  вернулся  к  столу.
 —  Я  не  могу  так  уйти!
 —  Почему  же?  —  спросил  Дзержинский.
 —  С  кем  сегодня  был  бы  мой  отец?
 Дзержинский  задумался.
 —  Это  очень  трудный  вопрос,  Владислав  Пав¬
лович!  Он  был  патриотом  России,  он  был  талантли¬
вым  военачальником.  Это  все,  что  я  о  нем  знаю...
Тот,  кому  воистину  дорога  Россия,  не  станет  ее  по
клочкам  распродавать  европейским  авантюристам.
Брусилов  с  нами...  Царский  генерал  и  даже  очень
высокого  ранга  и  не  чета  по  таланту  всяким  там
колчакам  и  Деникиным!
 —  Я  буду  стрелять  в  тех,  кто  против  России!
 —  Как  мне  вас  понимать?
 —  Я  хочу  быть  с  вами...
 Дзержинский  остановил  Курбатова.
 96

—  Как  это  совместить  с  тем,  что  вы  думали  еще
вчера?  Не  поспешно  ли  вы  приняли  решение?
 —  Слова!  Что  скажешь  словами...
 —  Какую  же  вы  думаете  защищать  Россию?
 —  Россию,  о  которой  мечтал  мой  прадед!  Имен¬
но  об  этой  России  и  я  думал...  но  я  не  знал,  кто
с  ней  и  кто  против  нее.
 —  Хорошо!  Я  буду  просить  о  зачислении  вас
в  Красную  Армию.
 Курбатов  указал  на  листок  бумаги  с  карандаш¬
ными  кружочками  и  схемой,  нанесенными  Ар¬
темьевым.
 —  У  вас  здесь  неполная  схема...  Я  готов  ее  до¬
полнить.  Правда,  я  мало  что  знаю...
 Артемьев  положил  руку  на  плечо  Курбатову.
 —  В  нашем  деле,  Владислав  Павлович,  никогда
заранее  не  определишь,  что  окажется  малым,  а  что
большим.  Если  на  то  ваша  добрая  воля,  мы  можем
потолковать...
 8
 ...Артемьев  после  долгой  беседы  с  Курбатовым,
когда  они  вместе  просмотрели  всю  его  жизнь,  по¬
шел  на  доклад  к  Дзержинскому.  Дзержинский  тут
же  вызвал  Дубровина  и  устроил  маленькое  сове¬
щание.
 Курбатов  остался  в  приемной  председателя  ВЧК.
 Артемьев  порывался  докладывать,  но  Дзержин¬
ский  его  остановил.
 —  Вижу,  вижу,  что  ваш  подопечный  меняет
свои  взгляды.  Так  оно  и  должно  было  быть.  Мы
в  наследство  получили  человеческий  материал,  не
всегда  готовый  к  решению  наших  задач.  Наше  дело
обработать  этот  материал,  донести  до  каждого  цели
пролетарской  революции...  Я  хотел  бы  посовето¬
ваться  с  вами  об  одном  варианте,  связанном  с  Кур¬
батовым.  Невольно  мы  получаем  возможность...
 Дзержинский  сделал  паузу,  словно  бы  еще  раз
про  себя  продумывая  свое  предложение.
 —  Нет!  —  сказал  он.  —  Не  будем  торопиться...
Я  просил  навести  кое-какие  справки.  Курбатов  пра¬
внук  декабриста,  отец  его  боевой  генерал,  погиб
 7  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  4
 97

в  Порт-Артуре.  Генерал  боевой,  по  нашим  справкам
никогда  не  числился  в  махровых  реакционерах.
Семья  не  из  богатых,  но  мать  Курбатова...  Вот  здесь
начинается  удивительная  история.  По  нашим  справ¬
кам,  она  полька  из  старинного  аристократического
рода,  из  рода  польских  Радзивиллов.  Это  княжеская
семья.  Она,  правда,  не  от  основной,  не  от  главной
ветви,  но  род  Радзивиллов  в  Польше  —  это  видные
люди...  Она  жива,  сейчас  в  Петрограде.  Я  полагаю,
что  все  связи  с  ее  родней  у  нее  оборваны...
Об  этом  нам  подробнее  расскажет  сам  Курбатов.
Это  уточним!  Не  напрашивается  ли  в  этой  ситуа¬
ции  нечто  иное,  чем  служба  Курбатова  рядовым
бойцом  в  Красной  Армии?  Для  нас,  для  наших
задач?
 —  Группка  нам  эта  ясна,  Феликс  Эдмундович!
Для  этой  группки?  Стоит  ли?  —  спросил  Артемьев.
 —  Не  для  этой  группки!  Я  смотрю  дальше...
Кстати,  что  нам  ясно  в  этой  группе?  Вам  известно,
кто  направлял  Шеврова?
 —  На  допросе  расскажет!  —  ответил  Артемьев.
 —  Расскажет  то,  что  захочет  рассказать.  Мы
до  сих  пор  не  знаем,  кто  за  ним  стоит.  Курбатов
смог  это  объяснить?
 —  Нет,  не  смог.  Он  не  знает.  У  меня  сложилось
убеждение,  что  ему  до  конца  не  доверяли.  Молод,
горяч!
 Дубровин  притворно  вздохнул  и  спросил:
 —  Вы  предлагаете,  Феликс  Эдмундович,  еще  на
одного  человека  увеличить  дворянскую  прослойку
в  ВЧК?  Вы  сами  же  мне  за  это  пеняли...  Мне  ду¬
мается,  Курбатов  для  нас  фигура  неинтересная.
Мало  мы  его  знаем...
 —  А  чем  мы  рискуем,  Алексей  Федорович?  —
спросил  в  ответ  Дзержинский.  —  Одним  перебеж¬
чиком  больше,  одним  меньше,  что  это  изменит?
А  если  он  будет  работать  на  нас?  Вы  представляе¬
те  себе,  какие  открываются  через  Радзивиллов  воз¬
можности?  Мы  можем  попробовать  его  на  деле
с  Шевровым...
 —  Трудновато,  Феликс  Эдмундович!  Можем
упустить  Шеврова...
 —  Можем  и  упустить,  —  согласился  Дзержин¬
98

ский.  —  Но  подумайте  и  о  другом.  Если  мы  возьмем
Шеврова,  мы  будем  его  судить.  Расстреляем,  тогда
с  Курбатовым  перекрываются  все  комбинации.  Тог¬
да  отпускаем  его  в  Красную  Армию...  А  я  думаю
о  Радзивиллах.  Отовсюду  мы  получаем  сообщения,
что  силы  Антанты  кружат  над  Польшей.  Я  знаю
Пилсудского,  он  не  утерпит,  его  втравят  в  войну
с  нами.  Не  сегодня,  так  завтра...  А  это  будет  наш
человек  возле  Радзивиллов...  В  Польшу  сбегается
побитое  офицерье,  зачастили  в  Польшу  курьеры  из
Лондона  и  Парижа...  Курбатов  нам  там  нужен!
 —  Молод!
 —  Если  далеко  смотреть,  то  хорошо,  что  молод.
Шевров  сюда  больше  не  вернется!  И  сам  побоится,
и  не  пустят  его...  Второй  раз  по  одной  и  той  же
тропке  в  таких  делах  не  ходят...  Курбатов  у  Радзи¬
виллов  важнее  для  нас,  чем  расстрелянный  Шев¬
ров.  Вы  с  этим  можете  согласиться,  Василий  Михай¬
лович?
 —  Пожалуй,  что  так!
 —  Ваше  мнение,  Алексей  Федорович!
 —  Я  всегда  за  острые  комбинации...
 —  Вы  установили,  с  кем  был  связан  Шевров
по  жандармерии?
 —  Жандармский  ротмистр  Пальгунов...  Расстре¬
лян!  Шевров  работал  около  орехово-зуевских  тка¬
чей...  Но  странно!  Несколько  раз  выезжал  в  Фин¬
ляндию  и  там  успел  выдать  группу  социал-демокра¬
тов.  Провал  с  переброской  оружия  в  семнадцатом
году  тоже  относится  на  его  счет!
 Дзержинский  задумался.
 —  Плачет  по  нем  пуля!  заметил  Артемьев.
 —  Кто  был  начальником  у  ротмистра  Пальгуно-
ва?  —  спросил  Дзержинский.
 —  Полковник  Густав  Оскарович  Кольберг...  Где
он  сейчас,  установить  не  удалось.  Бежал...  На  по¬
верхности  нашей  бурной  жизни  пока  не  появился.
Может  быть,  он  и  за  границей.
 —  Кольберг?  Это  интересно!  —  ответил  Дзер¬
жинский.  —  Он  имел  касательство  и  к  моим  делам.
Помнится  даже,  что  как-то  присутствовал  на  моем
допросе...  Он  занимался  больше  окраинами  импе¬
рии:  Польшей,  Прибалтикой...
 7*
 99

—  Совершенно  точно!  —  подтвердил  Дубро¬
вин.  —  Господин  интересный.  Из  немцев...  И  недав¬
них!  Не  из  обрусевших  немцев...
 Дзержинский  встал  и  прошелся  по  кабинету.  По¬
смотрел  на  Артемьева.
 —  Что  вам  рассказал  нового  Курбатов?
 —  Кое-что  рассказал.  О  петроградской  явочной
квартире  рассказал...  Обрисовал  некоторые  лично¬
сти.  Откровенно  говоря,  не  знаю,  на  кого  думать.
«Союз  защиты  родины  и  свободы»?  Может  быть,
остатки  этой  организации?  Возможно,  что-то  и  но¬
вое.  Очень  уж  густое  офицерье...
 —  Приглашайте  Курбатова!  —  приказал  Дзер¬
жинский.  —  Без  него  мы  ничего  не  решим!
 Курбатов  вошел  в  кабинет.  Вошел  четкой  строе¬
вой  походкой  —  хорошо  учили  строю  в  юнкерском
училище.  Покосился  на  нового  для  него  человека,
на  Дубровина.  Бородка  клинышком,  очки  в  метал¬
лической  оправе,  шпак,  интеллигент,  так  он  совсем
недавно  охарактеризовал  бы  его  со  своими  однокаш¬
никами.  А  когда  услышал  его  фамилию  —  дрогнул.
Слыхивал  о  нем.  Командовал  Дубровин  армией  и
даже  фронт  держал,  а  рассказывали  о  нем  с  него¬
дованием  на  той  петроградской  квартире,  что  вышел
из  дворянской  семьи.  И  наставник,  рассказывая
о  ВЧК,  упомянул  о  нем  как  о  противнике  опасном
и  умном.
 Дзержинский  объявил  Курбатову,  что  по  просьбе
Ленина  ВЧК  прекращает  против  него  уголовное  де¬
ло,  что  он  свободный  гражданин,  что  его  просят
дать  показания  как  свидетеля.
 По  просьбе  Дзержинского  Курбатов  подробно
рассказал  о  встречах  на  петроградской  квартире,
рассказал,  кто  его  туда  ввел,  о  чем  там  шли  беседы
и,  наконец,  перешел  к  рассказу  о  наставнике.
 —  Ни  имен,  ни  фамилий,  и  адреса,  наверное,
тоже  уже  нет!  —  заключил  Дзержинский.  —  Квар¬
тиру  эту  надо  будет  проверить.  Свяжитесь,  Василий
Михайлович,  с  петроградцами.  А  теперь,  —  сказал
Дзержинский,  когда  Артемьев  вышел,  —  поговорим
подробнее  о  вашем,  как  вы  его  называете,  настав¬
нике.  Штатский...  Может  быть,  в  чем-то  обнаружи¬
валась  его  военная  выправка?
 100

—  Нет,  —  ответил  Курбатов.  —  Я  очень  им  ин¬
тересовался.  Спрашивать  о  нем  не  полагалось.  Но  он
очень  отличался  от  офицеров.  Он  штатский...
 —  Какие  отличительные  детали  костюма  вы
могли  бы  отметить?
 —  Всегда  в  черном...  При  галстуке...  Монокль...
 —  Монокль?  Это  уже  деталь!  —  подхватил  Дуб¬
ровин.
 —  Деталь,  —  согласился  Дзержинский.  —  Де¬
таль...  Еще  раз  опишите  его  лицо.
 —  Я  нарисую,  —  предложил  Курбатов.
 Перед  ним  легли  листок  бумаги  и  карандаш.
 Рисуя,  Курбатов  говорил:
 —  Череп,  обтянутый  кожей...  Гладко  выбрит.
Худое  лицо,  как  у  святых  на  греческих  иконах.
Сильный,  прямой,  обрубленный  подбородок.
 Дзержинский  встал  за  спиной  Курбатова,  глядя,
как  обрисовываются  черты  портрета.  Курбатов  кон¬
чил  рисовать.  Дзержинский  подвинул  листок  Дуб¬
ровину.
 —  Размножьте  и  срочно  перешлите  петроград¬
цам.  Перевернуть  весь  город,  но  найти!
 И  опять  обращаясь  к  Курбатову:
 —  Это  он  назвал  вам  Шеврова  и  дал  к  нему
явку?
 —  Он!
 Дзержинский  сел  за  стол,  озорно  взглянул  на
Дубровина.
 —  Вы  догадываетесь,  Алексей  Федорович,  кто
это  такой?
 —  Нет,  Феликс  Эдмундович,  но  по  вашему  виду
чувствую,  что  вы  знаете,  кто  это  такой.
 Дзержинский  придвинул  стул  ближе  к  Курба¬
тову.
 —  Вспомните,  Курбатов,  поворошите  свою  па¬
мять!  Это  очень  важно!  Это  стоит  многих  пулемет¬
ных  очередей  на  фронте...  Вспомните,  может  быть,
кто-нибудь  обмолвился,  может  быть,  косвенно,  не
по  отношению  к  нему  прозвучала  фамилия?  Имя!
Я  вам  назову  его.  Может  быть,  по  созвучию  что-то
похожее.
 Дзержинский  сделал  паузу.  Затем  раздельно  про¬
изнес  :
 101

—  Кольберг!
 Курбатов  закрыл  глаза,  несколько  раз  про  себя,
едва  слышно  повторил  эту  фамилию  и  покачал  го¬
ловой.
 —  Нет,  не  слышал...  Такое  в  ушах  не
звучит...
 Дзержинский  несколько  разочарованно  откач¬
нулся.
 —  В  его  речи  что-нибудь  похожее  на  немецкий
акцент  вы  не  уловили?
 —  Очень  четкая  речь,  медленно  выговаривает
слова...  Он  очень  правильно  говорил.
 Дзержинский  опять  приблизился  к  Курбатову.
 —  Теперь  я  назову  имя  и  отчество.  Может,  имя
прозвучало?  Густав  Оскарович!
 —  Густав!  —  схватился  Курбатов.  —  Да,  да,  это
я  помню.  Я  забыл...  Как-то  его  ждали...  Вошел  один
из...  Ну,  словом,  был  там  такой  офицер,  приходил
почти  всегда  пьяный.  Он  вошел  и  спросил:  ♦Густа¬
ва  нет  еще?»  От  него  отвернулись,  и  он  понял
оплошность.  А  может  быть,  никто  и  не  реагировал
на  это...  Он  больше  этого  имени  не  повторял.  А  не¬
много  позже  пришел  этот  человек...
 Дзержинский  встал.
 Курбатову  невольно  передалось  волнение  Дзер¬
жинского.
 —  Маловато,  Феликс  Эдмундович!  —  заметил
Дубровин.
 —  Достаточно!  —  ответил  Дзержинский,  указы¬
вая  на  рисунок  Курбатова.  —  Портрет  и  имя!  Густав
не  такое  уж  распространенное  имя.  Вы  хорошо  ри¬
суете,  Курбатов!  Вы  учились?
 —  Немного!  У  нас  в  кадетском  корпусе  был  хо¬
роший  учитель  рисования.
 Дзержинский  взял  рисунок  и  отошел  с  ним
к  окну.  Вернулся.  Усмешка  гуляла  у  него  под  уса¬
ми.  Дубровин  выжидательно  смотрел  на  него,  ждал
и  Курбатов.
 —  Кольберг  Густав  Оскарович!  Живой  его  порт¬
рет!  Вот  она,  ниточка,  за  которую  Шеврова  дерга¬
ли...  Жандармский  полковник  Кольберг!  Посылал
вас,  Владислав  Павлович,  жандарм,  направлял  жан¬
дармский  агент!  Если  бы  можно  было  найти,  как
102

они  связаны  с  Шевровым!  Очень  это  нам  важно!
Похоже,  что  «Тактический  центр»  в  Петрограде,
который  мы  ищем,  —  это  не  только  белые  офицеры.
Там  и  Кольберг  замешан,  а  это...  Это  может  далеко
увести!
 —  Надо  спросить  Шеврова!  —  сказал  Кур¬
батов.
 Дзержинский  резко  перед  ним  остановился.
 —  Как  спросить?  Он  нам  может  ничего  не  ска¬
зать!
 —  Мне  скажет!  —  ответил  Курбатов.  —  Я  по¬
требую  у  него  отчета!
 Дзержинский  наклонился  через  стол  к  Курба¬
тову.
 —  Как  я  вас  должен  понять,  Владислав  Пав¬
лович?
 —  Я  хочу  очиститься  от  жандармов.
 —  И  согласны  помочь  ВЧК?
 —  Да,  согласен!  Я  встречусь  с  Шевровым  и  спро¬
шу  его.  Я  ничего  ему  не  скажу  о  наших  разговорах.
Я  спрошу  его,  как  мне  связаться  с  Кольбергом.  Он
обязан  мне  будет  ответить!  Он  обязан  мне  дать
явку,  которой  пока  не  имею...
 —  Вы  отдаете  себе  отчет,  Курбатов,  в  какое  дело
вы  входите?
 —  Я  просил  зачислить  меня  в  Красную  Ар¬
мию...  Я  не  вижу  разницы,  с  чего  начинать.  Я  обя¬
зан  помочь  вам,  вы  мне  помогли  разобраться...  Это
опасные  люди!
 9
 Дубровин  объяснил  Курбатову,  что  ему  не  понра¬
вилось  в  варианте  с  домиком  в  Богородицком.  Там,
в  доме,  нельзя  было  бы  обеспечить  охрану  Курба¬
тову.  Это  главное.  Но  Дубровин  не  забывал  также,
что  Курбатов  еще  только  утром  целиком  был  в  ста¬
не  врагов.  Прочно  ли  и  надежно  ли  было  его  пре¬
вращение?  Не  было  ли  его  предложение  лазейкой,
чтобы  предупредить  Шеврова  и  попытаться  с  ним
бежать?
 Постепенно  выстраивалась  вся  операция.  Дубро¬
103

вин  призвал  на  помощь  Артемьева,  и  они,  наконец,
согласились,  что  можно  рискнуть.
 ...На  свидания  к  Наташе  Курбатов  обычно  яв¬
лялся  затемно.  Темноты  ждать  было  некогда.  Он
спустился  от  Лубянки  крутыми  переулками  к  Во¬
ронцову  полю.
 Ночной  мороз  к  концу  дня  истаял.  Переменился
ветер,  и  воздух  наполнился  влагой.  Падали  с  крыш
капели.  На  глазах  темнел  от  дыма  и  копоти  ноч¬
ной  белый  снег.  Радостно,  словно  бы  вняв  запахам
надвигающейся  весны,  метались  по  мостовой  во¬
робьи.
 Курбатов  шел  медленно,  глядя  в  землю  в  глубо¬
кой  задумчивости...
 Дверь  открыла  Эсмеральда.  Удивилась,  но  тут
же  и  впала  в  восторг.
 —  Когда  же?  Когда?  —  зашептала  она  ему
в  прихожей.
 —  Что  когда?  —  спросил  он  сдержанно.
 —  Не  скрывайтесь,  Курбатов!  У  вас  на  лице
написано,  что  вы  в  заговоре...  Когда?
 —  Сегодня!  —  ответил  шепотом  Курбатов.
 —  Наконец-то!  Наконец-то  проснется  Россия!
Я  в  вас  верю,  Курбатов!
 Она  подтолкнула  Курбатова  в  комнату.  Из  глу¬
бины  полузатемненной  занавесями  комнаты  подня¬
лась  навстречу  Наташа.
 —  Гость-то  какой  у  нас  сегодня!  Нежданный,  но
загаданный!  —  возгласила  Эсмеральда  с  порога.
 У  Наташи  на  плечах  ее  шубка,  голова  прикрыта
платком.  В  комнате  нетоплено,  мороз  плотно  затя¬
нул  узором  стекла.  Эсмеральда  куталась  в  меховую
расстегайку.
 —  Рассказывайте!  —  приказала  она.
 —  Я  сказал  вам,  сегодня!  Сегодня!  Я  пришел
к  вам  за  помощью...
 —  Связь?  Сигнал?  К  чему?
 Наташа  поморщилась.  Что-то  все-таки  вывела
Эсмеральда  из  ее  туманных  рассказов  о  Курбатове,
такое  вывела,  чего  она  и  не  рассказывала  и  не
предполагала.
 —  Не  нужно  столько  восторженности,  Эсмераль¬
да  Станиславовна!  Все  гораздо  будничнее  и  проще...
 104

Эсмеральда  чуть  склонила  голову  перед  Курба¬
товым.
 —  Я  все  поняла...  Откуда  новые  нотки  в  вашем
тоне?..  Откуда  такое  философское  спокойствие?  Вы
таким  мне,  Курбатов,  больше  нравитесь.
 —  Будет!  —  обрадованно  пообещал  Курбатов.
 Эсмеральда  подошла  к  столу,  взяла  листок  бума¬
ги  и  очиненный  карандаш.
 —  Я  слушаю  вас!  Адрес?
 —  Адрес  нельзя  записывать.  Придется  запом¬
нить!
 Курбатов  назвал  адрес.  Объяснил,  кого  надо
спросить.  Назвал  место  встречи:  Сокольники,  нача¬
ло  третьей  аллеи.
 Эсмеральда  вышла  в  другую  комнату,  переоде¬
лась  против  обычного  довольно  скромно  и  отбыла
в  Богородицкое.
 Курбатов  запер  за  ней  дверь  и  остановился  на
пороге  комнаты.
 Уходящий  зимний  день  вдруг  вспыхнул  перед
сумерками  холодным  солнцем  и  заиграл  в  мороз¬
ных  узорах,  в  чудовищных  переплетениях  ледяных
кристаллов.  Наташа  откинула  тяжелые  занавеси.
 —  Эсмеральда  любит  темноту!  —  сказала  На-'
таша.  —  А  я  люблю  свет...
 Курбатов  не  ответил.  Все  отошло,  все  отодвину¬
лось,  он  даже  забыл  о  Эсмеральде...  Все  стало  не¬
нужным  и  неважным,  он  стоял  как  бы  перед  по¬
летом  в  пропасть.  Он  знал,  что  должен  начать
с  тех  слов,  которые  написал  в  письме,  но  слова
стыли,  застревая  в  горле.
 Молчание  становилось  затруднительным  и  даже
невыносимым.
 —  Что  ты  задумал?  —  спросила  озабоченно  На¬
таша.  —  Куда  поехала  Эсмеральда?  Что  ты  от  нас
скрываешь?
 Курбатов  махнул  рукой.
 —  Пустое...  Теперь  все  встало  на  место...  Пусть
тебя  не  тревожит!  Я  много  наговорил  тебе  пустых
и  ненужных  слов!  Я  свободен  от  них!  Я  ото  всего
свободен,  я  пришел,  Наташа,  сегодня,  чтобы  сказать
тебе...
 Курбатов  шагнул  в  комнату  и  остановился.
105

На  секунду  он  решился  взглянуть  на  Наташу.  Толь¬
ко  на  секунду,  дольше  он  не  мог  выдержать  ее  на¬
стороженного  и  ожидающего  взгляда.
 Он  сделал  еще  несколько  шагов  и  опять  взгля¬
нул  на  Наташу.  Она,  все  так  же  широко  раскрыв
глаза,  смотрела  на  него.  В  ее  глаза  падал  яркий
свет,  они  сверкали,  как  янтарь,  и  зеленоватые  раз¬
бегались  по  янтарю  искорки.  Она  сама  ему  гово¬
рила  о  странном  свойстве  своих  глаз,  в  темноте  они
казались  карими,  на  свет  зеленоватыми.  Она  смир¬
но  и  тихо  ждала.
 —  Я  люблю  тебя,  Наташа!  —  произнес  он
почти  шепотом.  —  Люблю...
 Он  поднял  голову.  Она  стояла  все  в  той  же  позе,
опустив  руки.  Краска  медленно  заливала  ее  лицо
и  шею.
 —  Это  правда,  Наташа,  я  люблю  тебя,  я...
 Но  он  не  закончил  фразы,  он  быстро  шагнул
к  ней,  взял  ее  холодные  руки  и  прижал  к  своему
лицу.
 Ему  хотелось  встать  на  колени,  но  он  боялся
показаться  смешным,  он  решился  поцеловать  ее
руку.  И  когда  склонился  к  руке,  почувствовал  бы¬
стрый,  короткий  ее  поцелуй  на  лбу.  Он  поднес  к  гу¬
бам  обе  ее  руки.
 Он  обнял  ее  за  плечи,  поцеловал  в  глаза,
в  губы...
 Потом  они  долго  сидели,  обнявшись  и  прижав¬
шись  друг  к  другу,  на  диване.  Она  смотрела  ему
в  глаза  и  спрашивала:
 —  Это  правда?  Правда?
 Радовалась,  купалась  в  его  взгляде.  А  потом
вдруг  спросила:
 —  А  что  же  дальше?  Ты  обрек  себя  на  что-то
невозможное!
 Курбатов  весело  улыбался.
 —  То  было,  Наташа,  страшным  кошмаром!
Не  вспоминай!  Я  люблю  тебя,  и  этим  все  сказано!
Я  на  днях  уеду  на  фронт.  Идет  война,  я  человек
военный...
 —  На  днях?  Мы  ничего  не  успеем!  Я  думала,
что  ты  поедешь  к  моим  родным.
 —  Поедем!  Обязательно  поедем...
 106

10
 Эсмеральда  задержала  извозчика,  чтобы  с  ним
ехать  обратно,  остановила  его,  правда,  несколько
не  доезжая  до  дома,  где  скрывался  Шевров.  Посту¬
чала,  как  положено  было,  в  дверь.  Шевров  открыл
и,  ничего  не  спрашивая,  впустил  ее  сначала  в  сени,
потом  проводил  в  кухоньку.
 Эсмеральда  передала  ему  просьбу  Курбатова.
Он  спокойно  ее  выслушал,  пристально  всматриваясь
в  ее  лицо.
 —  Значит,  никак  не  желает  идти  обратно  на
квартиру?  —  спросил  он.
 —  Никак!  Говорит:  опасно!
 Шевров  крякнул.
 —  А  чего  же  ему  опасаться?
 Эсмеральду  раздирало  любопытство,  что  затеял
Курбатов,  что  у  него  был  за  заговор?  Но  она  никак
не  хотела  показать  Шеврову,  что  ничего  не  знает.
 —  Он  сегодня  какой-то  особенный!  —  пояснила
она.  —  То  все  в  тумане  бродил,  а  сегодня  не  сти¬
хами,  а  прозой  говорил.
 —  И  он  часто  этак  стихами  разговаривает?
 —  Все  больше  о  возвышенном,  в  стиле  восем¬
надцатого  века.  Все  державинскими  одами,  а  со¬
временность  требует  другого  языка.
 —  Позвольте  поинтересоваться,  какого  такого
языка?  Французского,  что  ли?
 —  Вы  не  в  курсе!  Это  и  понятно!
 Эсмеральда  критически  окинула  взором  кухонь¬
ку  с  поблекшими  и  обшарпанными  обоями.
 —  Мы  любим  катастрофы!  Все  гибнет!  Человек
меняет  кожу!  Никаких  законов,  все  на  слом...
Мы  верим  только  в  чудо!  Все  остальное  ползучая
проза.  Вы  будете  воевать  десятилетия,  а  мы  все  мо¬
жем  сломать  только  одним  чудом.  Пойдет  мужичок
гулять  с  топором  и  с  пучком  соломы  в  огне.  Огнем
Россия  умоется!
 —  Умылась  уже!  —  ответил  Шевров  и  сторожко
отодвинулся  от  Эсмеральды,  видимо  приняв  ее  за
сумасшедшую.  —  А  сегодня  что  же,  или  он  расска¬
зал,  что  делать  надо?
 Эсмеральда  вздохнула.
 107

—  Все-то  вы  в  секреты  играете!  А  секреты  все
у  него  на  лице  читаются!  Ладно,  встречайтесь!  Что
мне  передать?
 —  Ничего  не  передавать!  Нет  у  нас  никаких  се¬
кретов,  вы,  наверное,  спутали  что-то,  гражданочка!
Я  Курбатова  и  знать  не  знаю,  мне  было  просто
любопытно  с  вами  побеседовать!
 Эсмеральда  подмигнула  Шеврову,  встала  и  по¬
шла  к  двери.  Он  ее  молча  проводил  до  крыльца.
Вышел  на  крыльцо.  Постоял,  дождавшись,  пока
она  уйдет,  размялся  и  вошел  обратно  в  дом.
 К  Артемьеву  полетело  сообщение,  что  наведа¬
лась  к  Шеврову  молодая  девица,  что  он  вышел  ее
проводить,  постоял  на  крыльце,  подышал  в  сумер¬
ках  свежим  воздухом.
 Вышел  на  крыльцо.  Над  этим,  конечно,  стоило
задуматься.  Зачем?  Что  это?  Хотел  проверить,  одна
ли  приходила  к  нему  посланница  или  в  чьем-нибудь
сопровождении?  Или  проверял,  обложен  ли  дом?
Но  он  же  достаточно  сведущий  человек,  чтобы
знать,  что  дом  может  быть  так  обложен,  что  и  не
увидишь  обклада.
 Свидание  Курбатов  назначил  на  десять  часов
вечера  и  передал,  что  больше  на  квартиру  он  не
вернется.
 Что  он  должен  из  этого  вывести?  Прежде  всего
он  выведет,  что  к  Курбатову  приходили.  Приходи¬
ли,  но  не  арестовали.  Что  же  с  Курбатовым  про¬
изошло?  Наплевать  и  забыть!  Бежать?  А  как  он
там  будет  отчитываться?  Он  же  дал  адрес  Курба¬
това,  об  этом  могут  там  узнать.  Дал  адрес  чеки¬
стам...  Нет,  все  же  есть  вероятие,  что  придет  на
свидание,  придет  узнать,  чем  же  дело  кончилось.
Курбатова  не  арестовали,  значит,  входят  с  ними
в  игру,  значит,  он  может  на  что-то  рассчитывать
в  этой  игре,  а  для  этого  надо  повстречаться  с  Кур¬
батовым...
 В  Сокольники  Артемьев  выехал  со  своими  людь¬
ми  заблаговременно.  Надо  было  надежно  укрыть¬
ся,  выбрать  позицию,  чтобы  в  случае  беды  прийти
на  помощь  Курбатову.
 Вызвездило.  Повернуло  на  мороз.  Высокие  сос¬
108

ны  затемнили  аллею,  в  нескольких  шагах  стволы
тонули  в  темноте.
 Курбатов  пришел  минут  на  десять  раньше.  Он
стряхнул  рукавицей  со  скамейки  снег  и  сел.
 Около  десяти  часов  Артемьев  и  чекисты  приме¬
тили  темную  фигуру,  она  мелькала  от  сосны
к  сосне,  прикрываясь  в  тени  кустарников.  Шевров!
Он  шел,  волоча  ноги  по  снегу,  оттого  не  скрипел
у  него  под  ногами  снег.  Он  делал  остановки,  при¬
слушивался.  Опять  скользил  от  сосны  к  сосне.
Неподалеку  от  скамейки  остановился  и  прижался
к  стволу.  Он  остановился  буквально  в  четырех  ша¬
гах  от  Артемьева.  Глаза  у  Артемьева  привыкли
к  темноте,  и  он  мог  различить  каждый  жест  Шев¬
рова.  Все  как  будто  бы  складывалось  удачно.  Те¬
перь  Шевров  в  полной  досягаемости.  Уйти  —  не
уйдет!  И  к  Курбатову,  по  всей  видимости,  выйдет:
зачем  бы  ему  тогда  сюда  являться?
 Курбатов  посмотрел  на  часы.  Минутная  стрел¬
ка  отсчитала  пять  минут  одиннадцатого.
 Внезапно  его  прохватил  озноб,  хотя  и  не  очень-
то  было  морозно.  Охватила  ничем  не  объяснимая
тревога.  Он  встал,  прошелся  вдоль  скамейки,  повер¬
нулся.  Тревога  не  проходила,  она  сделалась  нестер¬
пимой,  он  вдруг  почувствовал  себя  на  виду  и  как
бы  под  прицелом.  Он  стремительно  упал  в  снег,  за
скамейку.  Падая,  услышал  звук  выстрела.  Раздал¬
ся  еще  один  глухой  выстрел,  как  будто  бы  стре¬
ляли  в  упор,  во  что-то  мягкое.
 Курбатов  кинулся  к  кустам  на  шум  борьбы,
услышал  этот  глухой  выстрел  и  увидел  в  кустах
бегущего  человека.  Но  он  уже  догадался,  что  Шев¬
ров  не  один,  что  с  ним  вступили  в  борьбу  чекисты.
Стрелять  по  мелькнувшей  фигуре  не  решился.  По¬
бежал  вслед,  но  тут  его  ослепила  яркая  вспышка
и  повалила  с  ног  взрывная  волна.  Рванулась  руч¬
ная  граната.  Он  не  был  ни  контужен,  ни  ранен.
Он  вскочил  и,  слегка  прихрамывая,  кинулся  в  ку¬
сты,  где  допрежь  слышался  шум  борьбы.  Наткнулся
на  лежащую  фигуру.  Наклонился.  Артемьев!
 По  лесу  раздавались  крики,  топот  бегущих,
гремели  выстрелы,  затем  еще  раз  громыхнула  гра¬
ната,  и  все  стихло.
 109

Курбатов  наклонился  над  Артемьевым.  Тот  ше¬
вельнулся,  пытаясь  приподняться.  Курбатов  подло¬
жил  ему  под  плечи  руки.  Рука  ощутила  что-то  лип¬
кое.  Кровь!
 Артемьев  застонал  и  попросил:
 —  Тихо,  браток!
 Уставился  ему  в  лицо.
 —  Курбатов?  Ранен?
 —  Нет!  Не  ранен?
 —  Живой!  —  с  облегчением  молвил  Артемьев
и  тяжело  поник.
 Курбатов  опустил  его  спиной  на  снег.  Стре¬
мительно  покрывалось  инеем  его  лицо,  индевели
волосы...
 11
 В  тот  час  ни  Дзержинского,  ни  Дубровина  не
случилось  на  месте,  а  горе  и  негодование  были
столь  велики,  что  начальник  отдела,  в  котором  со¬
стоял  Артемьев,  отдал  команду:  «Взять  всех!»
 Тункина  захватили  в  доме  в  Богородицком,
арестовали  Наташу  Вохрину  и  Эсмеральду.  Доста¬
вили  на  Лубянку  и  Курбатова.  Следователь  сразу
же  приступил  к  дознанию,  не  стесняясь,  что  в  его
кабинете  собрались  все  действующие  лица  одно¬
временно:  и  Курбатов,  и  Тункин,  и  Эсмеральда
с  Наташей.
 Следователь  поманил  к  столу  Эсмеральду.  Она
распахнула  шубку  и  вышла  на  свет.  Следователь
взглянул  на  нее  и  сейчас  же  опустил  глаза.  Его
поразил  ее  наряд  и  весь  вид.  Ее  арестовали  ночью,
подняли  с  постели,  она  оделась  как  для  решающе¬
го  выхода.  Была  на  ней  желтая  велюровая  кофта,
расчерченная  черными  зигзагами.  На  левой  щеке
она  нарисовала  синюю  рыбу,  пронзила  ее  красной
стрелой.  Брови  подвела  серебряной  краской,  губы
сделала  лиловыми.
 Следователь  спросил:
 —  Вы  художница?
 —  Нет,  я  возбудитель.
 —  Что  такое?  —  удивился  он.
 —  Возбудитель  катастроф  и  химер!
 110

Следователь  откашлялся  и  пожал  плечами.
 —  Вам  придется  объясниться  подробнее.
 Но  подробных  объяснений  не  последовало.
В  кабинет  стремительно  вошли  Дзержинский  и
Дубровин.
 Дзержинский  окинул  быстрым  взглядом  со¬
бравшихся  и  остановил  свой  взгляд  на  Эсмеральде.
 —  Что  это  за  маскарад?  —  спросил  он  резко
у  следователя.
 Следователь  встал  и  развел  руками.
 —  Я  не  разобрался  еще...  Гражданка  утвер¬
ждает,  что  работает  возбудителем...
 Дзержинский  поморщился,  но  сдержал  гнев.
Ему  стало  неловко  за  следователя.  Он  подошел
к  Эсмеральде  и  строго  спросил:
 — 	«Центрифуга»  или  «Долой  стыд»?
 — 	«Центрифуга»!  —  ответила  Эсмеральда.
 —  Это  вы  ездили  в  Богородицкое?
 —  Я  ездила.
 —  Вы  видели  там  некоего  Шеврова?
 —  Видела...
 —  Что  вы  ему  передали?
 —  Я  передала  просьбу  Курбатова  встретиться
с  ним  в  парке  на  третьей  аллее.
 Эсмеральда  обеспокоенно  оглянулась  на  Кур¬
батова.
 —  Вы  разговариваете  со  мной!  —  строго  ска¬
зал  Дзержинский.  —  Я  люблю,  чтобы  мой  собесед¬
ник  смотрел  на  меня.  Что  вы  еще  сказали  Шеврову?
 Эсмеральда  оробела.
 —  Ничего,  собственно...  Был  разговор.
 —  О  чем?
 —  Я  ему  объясняла  современность...
 —  Что  вы  ему  говорили  о  Курбатове?
 —  Говорила,  что  он  решился,  что  сегодня  он
особенный.
 Дзержинский,  прищурившись,  с  минуту  смотрел
на  Эсмеральду,  затем  обернулся  к  следователю.
 —  Девушек  из-под  стражи  освободить!  Вы,  —
Дзержинский  обратился  к  Эсмеральде,  —  запишите
все  дословно,  что  говорили  Шеврову...  Здесь  запи¬
шете.  Когда  запишете,  вас  отправят  домой.
 Остановился  перед  Тункиным.
 111

—  Учитель  фехтования?  И  трезвый  к  тому  же?
 Тункин  приосанился  и  капризно  произнес:
 —  Я  прошу  вас!  Я  дворянин!  Вы  обязаны  счи¬
таться!
 Дзержинский  презрительно  усмехнулся.
 Опять  вернулся  к  следователю.
 —  Тункина  допросить  как  следует.  А  это  кто?  —
спросил  он,  указывая  на  Курбатова.
 —  Это  Курбатов!  —  растерянно  ответил  следо¬
ватель.
 —  Курбатов?  —  переспросил  Дзержинский.  —
Курбатова  я  допрошу  сам!
 Дзержинский  указал  Курбатову  на  дверь,  про¬
пустил  его  впереди  себя.  Они  пошли  коридорами.
Вошли  в  кабинет  Дзержинского.
 Дзержинский  усадил  Курбатова  в  кресло.
 —  Я  прошу  извинения,  Владислав  Павлович,  за
скорое  и  бестолковое  дознание.  Следователь  ничего
не  знал  и  не  должен  знать.  Случай  такой!  Трагиче¬
ский  случай...  Как  же  все  это  получилось?
 —  Я  не  верил,  что  он  будет  в  меня  сразу  стре¬
лять...
 —  Это  предусмотреть  было  невозможно!  Поэто¬
му  я  и  выставил  охрану...  Как  же  с  Артемьевым  по¬
лучилось,  как  вообще  все  это  произошло?
 Курбатов  встал.  Дзержинский  сделал  знак  ру¬
кой,  чтобы  он  сидел.  Курбатов  начал  свое  первое
показание  о  свидании  с  Шевровым,  которое  сыгра¬
ло  решающую  роль  в  его  судьбе...
 Дзержинский  отошел  к  окну,  уставился  в  тем¬
ное  стекло.  От  окна  негромко  сказал:
 —  Явку  мы  не  получили,  Шевров  ушел...
 —  Вам  надо  быть  осторожным,  Курбатов,  —
сказал  Дубровин.  —  Шевров  на  свободе...  Правда,
вы  идете  на  фронт,  там  стреляют  вообще  без  пре¬
дупреждения,  но...
 —  Я  найду  Шеврова!  —  тихо  проговорил  Кур¬
батов.
 Дзержинский  резко  обернулся.
 —  Вы?  Зачем  он  вам  нужен?
 —  Теперь  он  мне  лично  нужен!  Я  не  прощу
ему  Артемьева.
 —  Как  вы  его  думаете  найти?
 112

—  Я  вернусь  в  Петроград  и  найду  тех,  кто  ме¬
ня  послал...  Найду!  Если  я  их  не  найду,  они  меня
найдут!
 Дзержинский  покачал  головой.
 —  Я  понимаю  ваши  чувства!  Но  прежде  чем
вы  найдете  Шеврова,  он  или  его  люди  найдут  вас
и  уберут!  За  ним  стоит  организация,  и  очень  могу¬
щественная!
 —  Помогите  мне!
 Дзержинский  сел  за  стол,  Курбатов  сел  в  кре¬
сло  возле  стола.  Дубровин  придвинулся  со  стулом
ближе.
 —  Это  серьезно?  —  спросил  Дзержинский.
 —  Очень  серьезно!
 —  Вы  отдаете  себе  отчет,  Курбатов,  к  кому  вы
обратились  с  такой  просьбой?  Вы  отдаете  себе  от¬
чет  в  последствиях?  ВЧК  оружие  партии,  а  вы  про¬
возглашали  себя  врагом  всяких  партий!
 Курбатов  вдруг  улыбнулся.
 —  Я  не  мог  отстоять  своих  взглядов.
 Улыбнулся  и  Дзержинский.
 —  Не  отчаивайтесь!  Эти  взгляды  на  партии  от¬
стоять  невозможно.  Итак,  вы  предлагаете  нам
союз...  Союз  на  время  или  навсегда?  В  деле  Шев-
рова  у  нас  совпадают  интересы...  А  дальше?
 —  И  дальше...  Так,  как  это  будет  нужно  по
делу.
 —  Правильно  ли  я  вас  понял,  Курбатов?  Вы  со¬
глашаетесь  сотрудничать  с  ВЧК?
 —  Я  многое  понял  за  эти  сутки,  Феликс  Эдмун¬
дович!  Я  думаю,  что  смогу  быть  полезным...
 —  Я  еще  раз  спрашиваю,  Курбатов,  вы  соглас¬
ны  сотрудничать  с  ВЧК?
 —  Согласен!
 Дзержинский  обратился  к  Дубровину:
 —  Ваше  мнение,  Алексей  Федорович?
 —  Я  —  за!
 Дзержинский  еще  раз  пристально  посмотрел  на
Курбатова.  Тот  спокойно  выдержал  его  взгляд.
 —  Я  готов,  Феликс  Эдмундович!
 —  Поскольку  вопрос  о  вашем  вступлении  в  ря¬
ды  чекистов  решен,  мы  должны  будем  договориться
о  некоторых  деталях.  Работа  в  разведке  требует
 8  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  4 	ИЗ

особых  правил  конспирации.  Нам  надо  вместе  по-
добрать  для  вас  другую  фамилию...  У  вас  есть  по
этому  поводу  какие-либо  соображения?
 —  Какая  в  этом  нужда?
 —  Вы  уезжаете  в  белый  тыл...  От  вас  мы  будем
получать  информации.  Они  будут  проходить  по  от¬
делам,  они  будут  изучаться...  Мы  вас  должны  обезо¬
пасить  от  случайностей.  Нельзя,  чтобы  эти  докумен¬
ты  проходили  под  вашим  именем.
 —  Тогда  у  меня  есть  просьба...  Можно  взять
псевдонимом  имя  Артемьева?
 12
 В  камеру  на  Лубянке  ввели  нового  арестован¬
ного.  Закрыли  за  ним  дверь.  Он  остановился,  пере¬
ступив  порог,  и  огляделся.  К  нему  вприпрыжку  из
темного  угла  подскочил  Тункин.
 —  Курбатов?  И  вы  здесь?
 Тункин  обернулся  в  глубь  камеры.
 —  Господа!  Это  я  вам  о  нем  рассказывал!  Его
увел  на  допрос  сам  Дзержинский!
 —  Дзержинский?  —  переспросил  начальствен¬
ный  бас  с  верхних  нар.
 Секунду  спустя  на  свет  вышел  приземистый,  не¬
молодой  военный.
 —  Ставцев!  —  представился  он.  —  Подполков¬
ник...  Вас  действительно  допрашивал  Дзержин¬
ский?
 Курбатов  в  знак  подтверждения  кивнул  го¬
ловой.
 —  Вы  по  какому  делу?  —  вновь  прогудел
Ставцев.
 Курбатов  настороженно  огляделся.
 Ставцев  предупреждающе  поднял  руки.
 —  Провокаторов  здесь  нет!  Будьте  покойны!
 —  По  нашему  делу!  —  высунулся  Тункин.  —
По  нашему...
 Ставцев  вопросительно  смотрел  на  Курбатова.
Явно  ждал  от  него  подтверждения.
 Курбатов  молча,  в  знак  подтверждения,  накло¬
нил  голову.
 Ставцев  подобрался,  ровно  бы  во  фронт  встал
перед  Курбатовым.  Тихо  и  проникновенно  сказал:
 114

—  За  всех  нас,  за  Россию,  за  русский  народ...  —
Коротко  поклонился  и  обернулся  к  нарам.  —
Поручик  Нагорцев,  капитан  Протасов,  прошу  вас!
 С  нар  сползли  еще  две  фигуры.  Ставцев  указал
им  глазами  на  Курбатова.
 —  Герой!
 Поручик  Нагорцев  —  молодой  человек,  лет  на
пять,  не  более,  постарше  Курбатова.  Небрит,  щеки
обросли  густой  щетиной.  Подошел  к  Курбатову.
 —  Суда  надо  мной  не  было!  —  объявил  Кур¬
батов.
 —  Не  было,  так  будет!  —  утешил  Нагорцев.  —
Курить  есть?
 —  Не  курю!  —  как  бы  даже  виновато  ответил
Курбатов.
 Нагорцев  лениво  вернулся  на  нары,  подвинулся,
освобождая  место  Курбатову.
 —  Меня  тоже,  —  начал  он,  —  не  судил  суд
присяжных...  Руководствуясь  революционной  закон¬
ностью!..  Такая  нынче  существует  формула.  Я  не
жалуюсь!  Я  сам  этих  «товарищей»  шомполами...
На  суках  вздергивал,  суки  выбирал  покрепче  и  по¬
выше!  Жалею,  что  мало!
 Свернул  цигарку.  Прикурил  от  теплющейся  па¬
пироски  у  Протасова.
 —  Ну  и  как  он,  Дзержинский?  Свиреп?
 —  Краток!  —  скупо  ответил  Курбатов.
 —  Всех  взяли?
 —  Один  ушел...  Гранатами  отбился!
 —  Это,  эт-то  молодец!  —  с  восторгом  восклик¬
нул  Нагорцев.
 —  Шевров  ушел?  —  снизу  спросил  голос  Тун¬
кина.
 —  Ушел!  —  ответил  Курбатов.
 Нагорцев  наклонился  к  Курбатову.
 —  Нас  за  город  повезут  на  расстрел...  —  зашеп¬
тал  он.  —  Неужели,  как  свиней,  на  убой?  На  убой?
А?  Если  руки  не  свяжут,  я  рвану  винтовку!
 Ставцев  прикрикнул  на  Нагорцева:
 —  Поручик,  вы  здесь  не  один!
 —  Провокаторов  среди  нас  нет,  Николай  Нико¬
лаевич!  Это  ваша  мысль!  Все  мы  здесь  одинаково
смертники...
 8* 	115

Ночью  в  камеру  вошли  конвоиры.  Приказали
выходить.  Грубовато,  нарочито  грубовато,  затолкали
в  фанерный  ящик,  закрепленный  в  кузове  грузового
автомобиля.  Арестованным  пришлось  сесть  на  пол.
Горел  фонарь  «летучая  мышь»  в  фанерном  ящи¬
ке.  Конвоиры,  двое,  встали  с  винтовками  сзади.
Третий  сел  рядом  с  шофером.  Автомобиль  тронулся.
 Нагорцев  толкнул  локтем  Курбатова.  Курбатов
наклонился  к  Нагорцеву.
 —  Надо  пробовать!  —  сказал  Нагорцев.  —  Пе¬
редай.
 Курбатов  шепнул  Ставцеву.  Голоса  их  надежно
заглушал  шум  мотора.
 —  Нагорцев  предлагает  бежать!
 Ставцев  прикрыл  глаза  и  тихо  сказал:
 —  Бросайтесь  на  конвоиров.  У  них  винтовки.
Я  подсеку  им  ноги...
 Нагорцев  торопил  Курбатова.  Курбатов  удер¬
живал  его,  предлагая  подождать,  когда  машина
подальше  уедет  от  страшной  Лубянки.
 Автомобиль  натуженно  гремел  и  скрипел,  на¬
дрывался  мотор.  С  трудом  брал  подъем  в  гору.
Буксовал  на  снегу.  И  вот  оно!  Автомобиль  сильно
вдруг  занесло,  удар!  Конвоиры  упали.  Курбатов
выхватил  винтовку  и  тут  же  сделал  два  выстрела
по  лежащим.
 Ему  было  известно,  что  винтовки  заряжены  хо¬
лостыми  патронами.  Вторую  винтовку  схватил  На¬
горцев.  Прикладами  вышибли  фанерную  дверь.
 Первым  выпрыгнул  Нагорцев.  Прогремел  вы¬
стрел.  Это  стрелял  конвоир,  что  сидел  рядом  с  шо¬
фером.  Нагорцев  выстрелил  в  него  из  винтовки.
Курбатов  подтолкнул  Нагорцева  и  Ставцева  к  выхо¬
ду.  Спрыгнул  сам.  Выпрыгнули  Тункин  и  Про¬
тасов.  В  стене  зиял  провал  ворот.  Сразу  бросились
туда.
 Курбатов  кинул  на  землю  винтовку  и  побежал
за  Ставцевым.  С  ними  бежал  и  Нагорцев,  не  выпу¬
ская  из  рук  винтовки.  Пробежали  проходным  дво¬
ром,  вышли  в  переулок.  Безлюдье.  Нагорцев  отбро¬
сил  винтовку  в  снег.
 —  Кому  и  куда?  —  спросил  он.
 —  Из  города  надо  выходить  пешком!  —  сказал
116

Ставцев.  —  И  поодиночке...  Надо  определить  ме¬
сто,  где  встретимся...
 Нагорцев  махнул  рукой.
 —  Мне  на  юг...
 —  Нам  не  по  дороге...  —  с  явным  облегчением
ответил  Ставцев.
 Нагорцев  приблизился  к  Курбатову,  обнял  его.
 —  Помните!  Нагорцев  добра  не  забывает!  Мо¬
жет,  и  приведется  встретиться!
 Шагнул  в  сторону  и  растворился  в  темноте.
 Затихли  его  шаги.
 —  Со  мной,  Курбатов!  —  приказал  Ставцев.
 Они  пересекли  переулок.  Вошли  еще  в  одну  под¬
воротню,  прошли  еще  одним  проходным  двором.
 Ставцев  прочитал  название  переулка.  Присви¬
стнул.
 —  А  везли-то  нас,  батенька  мой,  в  Бутырки...
На  краю  смерти  стояли!  Вам  куда?
 —  Мне  в  Петроград!  —  ответил  Курбатов.
 —  С  ума  сошли!  —  воскликнул  Ставцев.  —
С  ума  сошли!  Вас  тут  же  схватят!  Если  некуда,  бе¬
ру  вас  с  собой.  Вдвоем  легче  выбраться  из  этого
ада.  Но  надо  пересидеть...  Сейчас  пойдут  облавы  по
железным  дорогам.  У  вас  есть  надежные  адреса?
 —  Надежных  нет!  —  ответил  Курбатов.
 —  У  меня  есть...  Несколько  дней  пересидим...
А  там  думать  будем.
 Ночью  они  пересекли  почти  всю  Москву.  Хохлов¬
ский  переулок.  Постояли  возле  дома.  Огляделись.
Поднялись  на  третий  этаж.
 —  Квартира  пустая!  —  пояснил  Ставцев.  —  На¬
ша  квартира,  годится  нам,  а  как  войти?  Ключ  у  ме¬
ня  забрали...
 Отломали  от  окна  в  подъезде  шпингалет.  Долго
возились  с  дверью.  Наконец  замок  подался,  и  они
вошли.
 Пусто,  пахло  пылью,  стоял  подвальный  холод.
 18
 Ставцев  запер  дверь  на  железные  засовы,  на
ощупь  заложил  крюк.  Долго  стоял  вслушиваясь,
нет  ли  какого  шума  за  дверями.  Прикрыл  вторую
дверь.
 117

В  прихожей  было  темно.  Ставцев,  перебирая  ру¬
ками  по  стене,  прошел  вдоль  прихожей,  толкнул
ногой  дверь,  пошарил  на  полке,  в  руках  у  него  за¬
гремели  спички...
 Он  раскопал  где-то  в  комнатах  старые  оде¬
яла,  всякие  обноски.  Завернулись  в  них  для  тепла.
Но  холод  стоял  могильный...  Продремали  до  света.
 Утром  Курбатов  обошел  квартиру.  Четыре  про¬
сторные  пустующие  комнаты.  Огромный  кабинет.
По  стенам  книжные  полки,  под  серыми  от  пыли
стеклами  книги.  Тысячи  книг.  Тяжелый  дубовый
письменный  стол.  Слой  пыли  толщиной  в  палец.
Массивный  бронзовый  чернильный  прибор.  Теле¬
фонный  аппарат  на  столе  с  оборванным  шнуром.
 Ставцев  проснулся  больным,  расчихался,  у  него
слезились  глаза,  распух  и  покраснел  нос.
 Надо  было  топить  или  убегать  отсюда  хотя  бы
на  улицу.  Холод  стал  нестерпимым.  Ставцев  посо¬
ветовал  Курбатову  пройтись  по  переулку  и  погля¬
деть,  дымится  ли  труба.  Если  дымится,  то  топить.
 Ставцев  воспрянул  духом.  Они  наломали  дров
из  стульев,  Ставцев  набрал  пачку  книг.  В  спальне
затопили  печь.
 Ставцев  сел  у  затопа,  задумался,  Курбатов  при¬
сел  возле  него  на  ковер.  Можно  было  в  тепле,  в  по¬
лудреме  подумать.
 —  Деньги  у  нас  есть...  —  тихо  проговорил  Став¬
цев.  —  Всякие  деньги.
 И  замолчал.
 Курбатов  помешал  ножкой  от  стула  дрова
в  печке.
 —  Есть  у  меня  в  Москве  и  явки...  —  продолжал
Ставцев.  —  Но  на  эти  явки  сейчас  идти  —  смерти
подобно.  Меня  не  одного  взяли,  явки  могут  быть  из¬
вестны  в  Чека.  Уходить  надо  своими  силами,  а  как
уходить,  когда  у  меня  ноги  отнимаются?  На  поезд
садиться  в  Москве  и  на  ближних  станциях  никак
нельзя.  Неужели  у  вас  нет  ни  одного  адресочка  под
Москвой?  Нам  отсидеться  где-нибудь  в  тихой  де¬
ревеньке...  Надо  сил  набираться.  Бросок  предстоит
длинный,  сквозь  тиф,  сквозь  болыпевичков  и  Чека.
 —  Есть  один  адрес...  —  сказал  он,  как  бы  раз¬
думывая.  —  Не  явочный  адрес...
 118

-  Где?
 —  По  дороге  нам...  В  Рязанской  губернии.  Я  не
бывал  там,  Кирицы  —  село  называется.
 —  Кирицы?  —  переспросил  Ставцев.  —  Хм!  Там
только  одни  Кирицы,  имение  барона  фон  Дервиза.
Я  знавал  барона...  Привелось  как-то  там  побы¬
вать.  Завез  меня  к  нему  мой  старый  друг  Густав
Оскарович  Кольберг.  Он  тогда  очень  интересовался
обрусевшими  немцами.  Но  у  них  с  бароном  дружбы
не  наладилось.  Аристократ,  богач,  миллионер...
Где-то  он  сейчас?  Где?  Все  раскидано,  все  поруше¬
но!  Что  там  у  вас  в  Кирицах?
 Курбатов  смотрел  на  огонь,  как  он  листает
страницы  книг,  охватывая  их  желтыми  языками.
 Спокойствие.  Только  спокойствие.  Вот  оно!  На¬
чалось...
 Все  так  же,  тоном  раздумчивости,  неторопливо
Курбатов  пояснил:
 —  В  Кирицах  живут  родители  моей  невесты...
Я  думал,  что,  когда  все  кончится,  поеду  туда.  Обвен¬
чаемся...  Отсижусь...  Все  тогда,  конечно,  перемени¬
лось  бы!
 —  Ваша  невеста  там?
 —  Вчера  была  на  допросе...  Ее  тоже  взяли,  но
при  мне  Дзержинский  приказал  ее  отпустить.  Она
ровным  счетом  ничего  не  знала.
 —  А  они  знают,  что  она  ваша  невеста?
 —  Нет!  —  ответил,  помедлив,  Курбатов.  —  Ме¬
ня  спросили,  кто  она  такая.  Ответил:  знако¬
мая...  Нашими  с  ней  отношениями  не  интересо¬
вались.
 —  И  она  назвала  адрес?
 —  Назвала.  У  нее  не  было  резона  что-либо  скры¬
вать.
 —  Кто  там  у  нее?
 —  Отец  —  сельский  учитель.
 —  Это  не  адрес!  —  определил  Ставцев.  —  Не  ад¬
рес...  Туда  прежде  всего  и  кинутся  вас  искать...
 Курбатов  молчал.  Нельзя  было  торопиться.  Нуж¬
на  остановка,  чтобы  все  обдумать.  Конечно,  соблаз¬
нительно,  ох  как  соблазнительно  для  его  собствен¬
ных  целей  заехать  в  Кирицы  и  обвенчаться.  Когда-
то  теперь  он  вернется  в  эти  края,  когда-то  он  теперь
119

встретится  и  объяснится  с  Наташей?  Но  с  точки
зрения  Ставцева  это,  конечно,  небезопасный  адрес.
Но  он  же  все  объяснил  одним  словом:  «невеста».
Ставцеву  должно  быть  понятно  его  желание  перед
отъездом  встретиться  с  невестой.  А  для  него  это
не  только  желание.  Для  него  это  жизнь!
 Курбатов  все  так  же  медленно,  но  тем  не  менее
с  возрастающей  твердостью  проговорил:
 —  Дело  все  в  том,  Николай  Николаевич,  что
я  все  равно,  при  любых  обстоятельствах  заеду  в  Ки-
рицы...  Это  решение  мое  бесповоротно!  Я  должен
туда  заехать...
 —  Вы  сумасшедший!  Вам  там  устроят  засаду!
 —  Могут  устроить...
 —  Это  же  смерть!
 —  Двум  смертям  не  бывать,  а  одной  не  мино¬
вать!  Если  я  туда  не  заеду,  мне  и  жизнь  не  в  жизнь,
не  нужна  мне  тогда  жизнь!
 —  Мальчишка!  —  воскликнул  Ставцев,  но  тут
же  тихо  добавил:  —  Мальчишка...  Не  смею  вас
толкать  на  бесчестие...  Молчу...
 Огонь  в  печке  набирал  силу.  Курбатов  подбро¬
сил  туда  охапку  книг.  Комната  медленно  прогре¬
валась.  Курбатов  разломал  еще  один  стул.  Огонь
разгорался  жарче.
 Ставцев  встал  и  поманил  Курбатова  за  собой.
Они  прошли  в  библиотеку.
 Ставцев  остановился  перед  книжным  шкафом.
Вынул  сразу  три  тома  энциклопедии  Брокгауза  и
Ефрона.  Открылась  задняя  стенка  шкафа.  Ставцев
нажал  на  нее.  Выпала  дощечка,  открылась  стена.
Ставцев  тряхнул  девятый  том  энциклопедии,  из-за
корешка  выпал  ключ.  Он  вставил  ключ  в  отверстие
в  стене.  Щелкнул  замок.  Распахнулась  дверца  вму¬
рованного  в  стену  сейфа.
 Ставцев  опять  поманил  к  себе  Курбатова.  Кур¬
батов  заглянул  в  сейф.  Аккуратными  стопками  сло¬
жены  зеленые  банкноты.  Доллары.  Столбиками  —
золотые  монеты  царской  чеканки.
 —  Это  все  наше,  Курбатов!  Одному  мне  это  без
нужды...  Наше  с  вами!  Этого  надолго  хватит,  с  эти¬
ми  можно  куда  угодно  бежать...  Даже  через  фин¬
скую  границу...
 120

Ставцев  захлопнул  дверцу  сейфа.
 —  Но  бежать  я  не  собираюсь!  Я  военный  чело¬
век!  Я  вижу,  что  не  видно  гражданским  лицам.
Большевикам  скоро  конец!
 Ставцев  прошел  к  другому  шкафу.  Достал  карту
России,  расстелил  ее  на  столе.
 —  Идите  сюда,  юнкер!
 —  Поручик!  —  поправил  Курбатов.
 —  Для  меня  вы  еще  юнкер.  Настоящего  произ¬
водства  вы  не  имели.
 Ставцев  посторонился,  чтобы  Курбатов  мог  по¬
дойти  к  карте.
 —  Как  вы  полагаете,  юнкер,  почему  в  России
совершилась  революция,  почему  в  несколько  дней
рухнул  императорский  трон  и  в  несколько  часов  рас¬
сеялось  правительство  Керенского?  Мне  говорят:
восстал  народ!  Ерунда!  Любое  восстание  в  наше  вре¬
мя  подавляется  силами  одной  дивизии.  Тринадцати¬
миллионная  армия  прекратила  войну  и  кинулась
в  Россию.  Этот  ужас  парализовал  империю  и  снес
с  лица  земли  существовавшие  в  тот  час  режимы.
Перед  этой  силой  ничто  не  могло  устоять!  Но  три¬
надцать  миллионов  рассеялись,  рассыпались,  ее  по¬
глотили  российские  просторы.  Все  смешалось.  На¬
чался  ураган,  водоворот,  хаос...  В  этом  хаосе  обри¬
совалась  сила:  большевики.  Они  сумели  на  какое-то
время  вырвать  из  этого  смерча  какие-то  его  части,
организовать  их  и  даже  имели  некоторый  успех.
Но  вот  в  этот  хаос  вмешивается  еще  одна  сила,
оправившись  от  растерянности,  вызванной  револю¬
цией.  Деникин  на  юге,  Колчак  на  востоке,  Юденич
в  нескольких  переходах  от  Петрограда,  Миллер  на
севере,  на  западе  Польша,  с  занесенной  саблей  ка¬
валерия!  Большевики  имеют  против  себя  пять  фрон¬
тов.  Шестой  фронт  у  них  в  тылу!
 Ставцев  прочертил  пальцем  на  карте  кольцо  и
замкнул  его  вокруг  Москвы.
 —  Я  старый  штабной  работник,  я  умею  счи¬
тать...  Я  не  сумасшедший,  как  многие  наши.  В  мар¬
те  начнется  движение  армий  на  юге,  в  апреле  раз¬
вернет  наступление  Колчак.  У  него  четыреста  тысяч
штыков  и  сабель...  Встанут  дороги,  войдут  в  берега
121

реки,  и  пылью  займется  Подмосковье  от  миллион¬
ной  армии!  Все!  Поэтому  я  не  думаю  бежать,  Кур¬
батов!  Я  хочу  войти  с  оружием  в  руках  в  Белока¬
менную!
 Ставцев  чихал,  не  отнимал  лица  от  платка,  но
под  конец  не  выдержал,  вышел  из-за  стола  и  про¬
шелся  по  мягкому  ковру  кабинета  в  веселом  воз¬
буждении.
 Курбатов  промолчал,  стоя  над  картой.
 —  Потерпите,  Курбатов!  —  сказал  Ставцев.  —
Я  обещаю  вам,  к  осени  мы  вернемся  в  Москву.
От  Москвы  до  Кириц  край  недалекий.  Я  буду  ша¬
фером  на  вашей  свадьбе.  А  сейчас  надо  думать,  как
выбираться  из  Москвы.
 Курбатов,  не  поднимая  глаз,  покачал  головой.
 —  Николай  Николаевич!  Я  не  стал  бы  стрелять
в  конвоира  и  не  бежал  бы...  Я  готов  был  к  расстре¬
лу!  И  я  не  знаю,  как  принять  позор  за  провал  всего
дела...  Я  бежал,  чтобы  еще  раз  увидеть  Наташу!
 —  А  если  ее  отец  большевик  и  выдаст  вас  че¬
кистам?
 —  Я  буду  отстреливаться,  и  последняя  пу¬
ля  моя!
 Ставцев  протяжно  чихнул,  отерся  платком  и
махнул  рукой.
 —  Едем  в  Кирицы...  Дервиз  нас  тогда  плохо
принял,  мы  останавливались  у  местного  священни¬
ка.  Если  он  жив,  будет  и  мне  где  переждать...  Едем,
Курбатов!  Я  не  хочу  нарушать  целостности  вашего
характера!  Но  вы  запомните,  вы  не  ставили  меня
перед  выбором.  Оттуда  со  мной!  Такие  условия  при¬
емлемы?
 —  Приемлемы!  Если  выбирать,  я  выбрал  бы  ад¬
мирала!
 Ставцев  даже  несколько  удивленно  взглянул  на
Курбатова.
 —  А  вы  откуда  знаете  адмирала?
 *—  Я  его  не  знаю...  Я  слышал  о  нем!  Это  реши¬
тельный  человек.
 —  Вы,  юнкер,  заставляете  меня  поверить  в  на¬
шу  молодежь!  А  мне  говорят,  не  с  кем  нам  будет
создавать  новую  Россию!
 122

14
 В  вечерний  час,  запасшись  несколькими  золоты¬
ми  монетами,  Курбатов  отправился  за  провизией.  Он
переоделся.  Ставцев  нашел  потертое  пальтишко,  ко¬
ротковатое.  Но  время  было  такое,  люди  ходили
в  одежде  с  чужого  плеча,  необычного  в  этом  никто
не  увидел  бы.  Нашлись  и  брюки.  Для  большей  мас¬
кировки  Ставцев  перебинтовал  Курбатову  один
глаз.
 Курбатов  спустился  вниз,  вышел  на  знакомый
ему  уже  Старосадский  переулок,  осмотрелся  с  гор¬
ки  и  известным  ему  проходным  двором  вышел  на
Маросейку.  Темно  на  улице,  безлюдно.  С  Маросейки
свернул  в  Кривоколенный  переулок.  Здесь  квартира.
Нашел  дом,  поднялся  на  второй  этаж,  тихо  посту¬
чался.
 Дверь  открыл  невысокий,  плотный  и  коренастый
молодой  человек,  чем-то  отчасти  напомнивший  ему
Артемьева.  Он  приветливо  улыбнулся  Курбатову,
провел  в  комнаты.  Было  здесь  светло,  тепло,  на  сто¬
ле  стояли  самовар,  два  стакана,  лежал  хлеб.
 —  Заждался  я  вас!  —  сказал  встретивший.  —
Познакомимся.  Михаил  Иванович  Проворов!
 Проворов  вызвал  по  телефону  Дубровина.  Курба¬
тов  начал  рассказ.  Дошел  до  прибытия  на  квартиру
в  Хохловский  переулок.  Дубровин  посмотрел  на  ча¬
сы  и  досадливо  поморщился.
 —  Плохо!  —  воскликнул  он.  —  Поздно...  Нель¬
зя  сейчас  выяснить,  чья  это  квартира,  за  кем  она
числится.  Наблюдение  выставим!
 И  вот  главное.  Курбатов  слово  в  слово  повторил
рассказ  Ставцева  о  поездке  с  Кольбергом  в  Кирицы
к  барону  фон  Дервизу.  Дубровин  остановил  Курба¬
това.  Он  попросил  продиктовать  буквальные  слова
Ставцева.  Записал  их.  Затем  спросил:
 —  Вы  вспомните:  это  точно,  что  до  этой  мину¬
ты  вы  сами  не  назвали  этой  фамилии?
 Курбатов  подтвердил,  что  фамилии  Кольберга
не  называл.
 —  Вы  для  себя,  лично  для  себя  как-нибудь  вы¬
делили  это  сообщение  Ставцева?
 —  Очень  даже  выделил!  —  ответил  Курбатов.  —
123

Но  только  для  себя.  Я  сдержался,  я  даже  прики¬
нулся  равнодушным,  я  как  бы  пропустил  мимо
ушей  эти  слова!
 —  Это  очень  важно!  Вы  это  поняли?
 —  Понял!  —  ответил  Курбатов.
 —  Вы  знаете,  почему  я  это  спрашиваю?  —  спро¬
сил  Дубровин.
 —  След  Кольберга  обнаружился?
 —  Этой  фразой  Ставцев  раскрыл  нам  полдела!
Ох  как  она  еще  может  неожиданно  отозваться  и  на
вашей  судьбе,  Курбатов!
 Курбатов  продолжил  свой  рассказ.  Он  подошел
к  тому  месту,  когда  взял  на  себя  смелость  испы¬
тать,  сколь  он  необходим  Ставцеву.  И  замолк...
 Трудная  для  него  наступила  минута.  По  высшей
человеческой  совестливости  он  не  считал  себя  впра¬
ве  просить  о  чем-либо  этих  людей.  Как  решиться
просить  о  своем,  личном  в  такую  минуту,  когда
каждый  его  шаг  рассчитывается,  взвешивается,  про¬
сматривается  намного  вперед.  А  он  своей  просьбой
должен  смешать  расчеты,  внести  в  них  неудобство.
Но  вместе  с  тем  он  чувствовал,  что  откровенность
сейчас  дороже  совестливости,  он  не  должен  уходить
от  них,  чего-то  недосказав.
 К  тому  же  все  развернулось  столь  стремительно,
столь  все  смешалось,  что  новые  обстоятельства  в  его
отношениях  с  Наташей  возникли  уже  после  встречи
с  Дзержинским,  после  первого  разговора  в  ВЧК,  они
сошлись  во  времени  в  одной  точке.  И  Курбатов  рас¬
сказал  о  Наташе,  признался,  что,  заводя  разговор
с  Ставцевым  о  Кирицах,  втайне  надеялся,  что  удаст¬
ся  поехать  туда.  И  объяснил  зачем.  Рассказал  о  сей¬
фе  в  библиотеке,  о  разговоре  над  картой.  Золотые
лежали  на  столе.
 Дубровин  долго  молчал,  что-то  записывал  у  себя
в  блокноте.  И  вдруг  повеселел.
 —  А  вы  знаете,  я  не  против  Кириц!  Очень  даже
мне  нравится  эта  поездка!  Еще  и  еще  перед  оконча¬
тельным  прыжком  мы  сможем  выверить,  как  стро¬
ятся  ваши  отношения  с  Ставцевым.  Там,  у  Колчака,
нам  трудно  будет  что-то  скорректировать,  поправить,
Кирицы  доступнее.
 Дубровин  обернулся  к  Проворову.
 124

—  Михаил  Иванович,  где  сейчас  Наталья  Вох-
рина?
 —  Сегодня  утром  выехала  в  Рязань.
 —  Стало  быть,  в  Кирицы!  Все  сходится,  Влади¬
слав  Павлович!  Но  детали,  однако,  придется  тща¬
тельно  обдумать.  Я  вам  могу  объяснить,  почему  я  не
против  этой  поездки.
 И  Дубровин  раскрыл  перед  Курбатовым  следую¬
щий  этап  операции.
 Они  едут  в  Кирицы.  Там  он  приглядывается  и
примеривается  к  Ставцеву.  Михаил  Иванович  Про¬
воров  теперь  станет  его  постоянной  тенью,  его  охра¬
ной,  его  связью  с  центром,  его  вторым  «я».  Он  со¬
общает  ему  о  своих  взаимоотношениях  со  Ставце-
вым.  Если  будет  свадьба,  пусть  будет.  Если  отноше¬
ния  с  Ставцевым  сложатся  благоприятно,  они  под¬
нимутся  из  Кириц  и  поедут  сначала  на  Волгу,  от¬
туда  в  Сибирь.  Без  добрых  отношений  со  Ставцевым
в  Сибирь  ехать  нет  смысла.
 Что  же  делать  в  Сибири?
 Пока  они  будут  гостить  со  Ставцевым  в  Кири-
цах,  отсиживаться  и  набираться  сил  для  прыжка,
как  выразился  Ставцев,  здесь  будет  время  подрабо¬
тать  некоторые  еще  неясные  вопросы.  Может  быть,
теперь  что-то  прояснится  с  Кольбергом?  Колчак  —
это  тоже  всего  лишь  переходный  этап.  Впервые  Дуб¬
ровин  объявил  Курбатову,  что  ВЧК  рассчитывает  на
его  работу  в  Польше.  Там,  в  Польше,  создается  но¬
вый  кулак  для  удара  по  Советскому  государству,
выходит  на  мировую  арену  новое  лицо.  Оно  еще  не
вышло,  оно  еще  в  тени,  но  скоро  на  этой  фигуре
сосредоточатся  все  мировые  скрещения,  сгруппиру¬
ются  вокруг  нее  все  антисоветские  силы.  Речь  идет
о  маршале  Пилсудском.
 Почему  Колчак,  почему  прямо  не  двинуться
в  Польшу?
 Если  считать,  что  его  направил  в  Москву  Коль-
берг  —  а  это  все  же  установлено  с  помощью  его
рисунка,  если  Шевров  был  по  прежней  своей  осве¬
домительской  деятельности  связан  с  Кольбергом,  то
фигурой  первого  значения  встает  Кольберг.  Вопрос:
где  он?  Надо  сначала  убрать  из  своего  тыла  Шев¬
рова,  ибо,  пока  он  в  тылу,  пока  он  жив,  пока  не
125

установлено,  кто  его  направлял,  как  эти  направляю¬
щие  рассматривали  Курбатова,  до  тех  пор  глубокое
внедрение  и  невозможно  и  смертельно  опасно.  Шев¬
ров,  по  показаниям  Тункина,  имел  явку  в  Омске,
стало  быть,  все  сосредоточивается  у  Колчака.  Отту¬
да  прыжок  в  Польшу  нелегок,  но  он  обрастет  леген¬
дой,  легендой  проверенной,  достоверной,  подтвер¬
жденной  свидетелями.
 И  вот  он  теперь-то,  самый  сложный  вопрос.
Раскрыв  этапы  операции,  Дубровин  спросил:
 —  А  как  же  свадьба?  Как  Наташа?  Это  новое
обстоятельство.  Ваша  разлука  не  на  один  год!
 —  А  если  бы  я  ушел  на  фронт?  Разве  это  не
разлука?
 —  Это  близко,  это  под  рукой,  это  ясность...  —
ответил  Дубровин.  —  И  наконец,  эта  разлука  не
столь  длительная...  Вы  ничего  не  имеете  права  рас¬
сказать  Наташе  о  себе,  о  своей  судьбе,  о  своей  ра¬
боте.  Вы  не  были  в  ее  глазах  человеком,  сочувствую¬
щим  большевикам,  у  нее  в  голове  путаница,  она
сейчас  скорее  нейтральна...  Но  здесь  начнет  свой
поступательный  ход  история,  мы  будем  отвоевы¬
вать  души  у  старого  мира,  мы  будем  бороться  за
каждого  человека.  И  она  пусть  не  сразу,  но  перей¬
дет  в  наш  стан,  и  в  ее  представлении  вы  окажетесь
в  стане  враждебном.  Конечно,  когда  вы  вернетесь,
все  легко  будет  объяснить  и  поправить...  Но  сейчас,
на  ближайшее  время,  вы  останетесь  для  нее  заго¬
ворщиком,  белым,  должно  быть,  офицером...
 Курбатов  пожал  плечами.
 —  Что  я  вам  могу  сейчас  сказать?  Что?  Пока
война,  пока  люди  обречены  на  короткие  встречи,  все
откладывается  на  будущее.  Не  так  ли?
 —  Значит,  решение  твердо?
 —  Твердо!
 —  Если  вдруг  уже  в  пути  у  вас  дрогнет  душа,
вернитесь!  Вернитесь  с  полпути,  мы  это  поймем.
Не  надо  надрывов,  на  нашей  работе  надрыв  —  это
гибель!
 —  Хорошо!  Я  это  запомню!
 —  Ну,  а  в  дальнейшем  я  полностью  передаю  вас
на  попечение  Проворова.  Он  молод,  но  он  будет  вам
надежным  помощником...
 126

15
 Все  было  сделано  с  точным  расчетом.  Проворов
собрал  Курбатову  провизию.  Десяток  картофелин,
две  луковицы,  ломоть  сала.  Прикинул,  что  все  это
стоит  на  черном  рынке,  взял  на  эту  сумму  золотых,
сдал  сдачи.  Нашлась  бутылка  спирта.  Учли  и  ее
стоимость.  Не  нашлось  хлеба.  И  удалось  собрать
только  спичечный  коробок  соли.  К  следующему  ра¬
зу  Проворов  обещал  лучше  подготовиться.
 Курбатов,  попрощавшись  с  Дубровиным,  двинул¬
ся  в  Хохловский  переулок.  С  Проворовым  услови¬
лись  :  если  Ставцев  задумает  сразу  подняться  и
у  Курбатова  не  будет  возможности  зайти  на  квар¬
тиру,  он  должен  будет  на  окно  квартиры,  выходящее
во  двор,  выставить  бутылку  из-под  спирта.  Вече¬
ром  у  окна  чиркнуть  три  раза  спичкой.
 В  дверь  Курбатов  не  стучался,  а  тихо  поскреб
пальцами.  Ставцев  тут  же  открыл.  Курбатов  скольз¬
нул  в  прихожую.  Опять  заперлись  на  засовы.
 —  Что?  —  спросил  нетерпеливо  Ставцев.
 —  Все  есть,  что  надо!
 Ставцев  принял  у  Курбатова  из  рук  сверток.
Не  стал  дожидаться  утра.  Голод  истомил  его.  Нару¬
шая  в  некотором  роде  конспирацию,  растопил  печку
и  зажег  свечи  в  спальне,  прикрыв  окна  глухими
шторами.
 В  золе  испекли  картошку,  по  стаканам  разлили
спирт.
 Курбатов  вернул  сдачу.
 —  Оставьте  у  себя  в  кармане,  —  разрешил
Ставцев.
 Он  явно  приободрился.  Жадно  расспрашивал
Курбатова,  как  он  передвигался  по  городу,  не  обна¬
ружил  ли  за  собой  слежки,  нет  ли  на  улицах  уси¬
ленных  патрулей,  нет  ли  каких-либо  признаков,  что
их  ищут.
 Дубровин  дал  хороший  совет  Курбатову.  Он
предусмотрел  этот  вопрос,  и  Курбатов  воспользовал¬
ся  ответом,  подсказанным  Дубровиным.
 —  Николай  Николаевич!  —  спросил  он.  —  Вы
всерьез  думаете,  что  наш  побег  вызвал  большой  пе¬
реполох?
 127

—  Вы  забываете,  батенька  мой,  с  каким  вас  де¬
лом  взяли!
 —  Взяли...  Это  верно!  И  вас  взяли...  И  тоже
с  важным  делом.  Но  вы  сами  мне  обрисовали  коль¬
цо,  которым  окружена  Москва.  Неужели  еще  и  на
нас  тратить  силы?  А?  Все  как  было...  Тихо  на  ули¬
цах.  Патруль  стоит  у  Покровских  ворот.  Но  он  всег¬
да  там  стоял.
 —  А  это  мысль!  —  подхватил  Ставцев.  —  Вы
полагаете,  что  в  Кирицы  вас  искать  не  поедут?
А  ведь  могут  и  не  поехать!  Это  же  сумасшествие
скрываться  по  известному  им  адресу!  Не  поедут,
Курбатов!  Конечно,  не  поедут!  Они  же  знают,  что
я  с  вами.  Меня  они  не  могут  считать  плохим  кон¬
спиратором!  Два  дня  отогреться,  и  мы  поедем.
 Так  Курбатов  получил  возможность  еще  раз  сви¬
деться  с  Проворовым.  На  другой  вечер  он  опять  вы¬
шел  за  провизией.
 Сутки  спустя  Ставцев  вынул  из  сейфа  деньги,
разделил  их  поровну.  Ночью  двинулись  к  Москов¬
ской  заставе.  Ставцев  частенько  останавливался.
Мучила  его  болезнь,  ныли  ноги.  Только  к  рассвету
добрели  до  Кузьминок.  Объяснил  Курбатов,  что  че¬
рез  того  же  спекулянта,  который  продавал  продук¬
ты,  сговорился  о  лошади.  День  перебыли  в  избе  воз¬
чика,  ночью,  запрятав  гостей  в  сено  на  возу,  возчик
повез  их  в  Раменское.  В  Раменском  ночью  остано¬
вился  поезд.  Возчик  усадил,  пропихнул  их  в  вагон.
Днем  сошли  на  станции  Проня.
 Перебыли  в  лесу  день,  промерзли  изрядно,  как
стемнело,  пошли  в  Кирицы.
 В  село  вошли  задами.  Выли  и  подлаивали  собаки.
Безлюдье  полное,  окна  позадвинуты  изнутри  став¬
нями.  Время  тревожное,  с  темнотой  прятались  все
по  домам.
 У  учителя  в  доме  сквозь  занавески  свет.  Не  за¬
гораживается  ставнями.
 Курбатов,  таясь,  стараясь  не  шуметь,  подошел
к  окну.
 Затем  он  тихо,  одними  пальцами  постучал  по
стеклу.  Послышались  в  доме  тяжелые  шаги,  огром¬
ная  рука  отдернула  занавеску,  к  стеклу  приникла
высокая,  огромная  фигура.  Занавеска  упала,  послы-
 128

шалея  звук  снимаемых  запоров  на  двери,  выходя¬
щей  в  сад.
 Не  человек,  а  гора  надвинулась  на  Курбатова.
 —  Вы  ко  мне?
 —  К  вам,  наверное...  —  ответил  Курбатов.  —
Вы  учитель  Вохрин?
 Вохрин  подошел  ближе.  Взял  Курбатова  за  под¬
бородок  и  приподнял  его  лицо.
 —  Курбатов?  —  спросил  он  негромко.
 —  Курбатов...
 Вохрин  значительно  хмыкнул.  И  даже  обрадо¬
ванно  :
 —  Вы  мне,  Курбатов,  очень  нужны...  Пошли!
 Вохрин  поднялся  на  крылечко.  Курбатов  оста¬
новился  у  первого  порожка  на  лестницу.
 —  Я  не  один,  со  мной  товарищ,  и  он  болен,  —
сказал  Курбатов.
 —  Ведите  и  товарища...  —  ответил  Вохрин.
 На  лестничку  Ставцева  пришлось  подталкивать
под  руки.  Ослаб.  Вошел  в  тепло,  обессиленный,  сел
на  стул  и  закрыл  глаза.
 Курбатов  стоял  возле  Ставцева,  поглядывал  на
Вохрина,  тот  нависал  над  ними  огромной  глыбой.
Молчали.
 —  Вот  пришли...  —  сказал  растерянно  Кур¬
батов.
 —  В  Чека  я  вас  сдавать  не  собираюсь...  Но  объ¬
ясниться  придется!
 За  дверью  быстрые,  летучие  шаги,  дверь  в  залу
распахнулась,  и  Курбатов  почувствовал,  как  ему  на
плечи  легли  теплые  руки  Наташи...
 Ставцев  расхворался  всерьез.  Его  уложили  в  по¬
стель,  в  маленькой  горенке.  Напоили  горячим  моло¬
ком,  чаем  с  малиной,  дали  водки  с  перцем.
 В  большой  столовой  накрыли  стол.
 Курбатов  приободрился:  празднично  встре¬
чали.
 Наташа  села  рядом,  глаз  с  него  не  сводила,  не
стесняясь  своих.
 Вохрин  налил  себе  и  Курбатову  водки,  подста¬
вила  рюмку  и  Наташа.
 —  И  тебе  налить?  —  удивился  Вохрин.  —  Ты  же
никогда  и  не  пробовала  этого  зелья!
 9  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  4
 129

—  Сегодня  попробую!  —  ответила  твердо  На¬
таша.
 —  За  что  пить  будем?  —  спросил  Вохрин.
 Курбатов  встал.  Посмотрел  на  Наташу.
 —  Если  мне  разрешат,  —  сказал  негромко  и
сдерживая  волнение,  —  я  хочу  выпить  за  нашу
с  Наташей  жизнь.  Я  приехал  просить  у  вас,  Дмит¬
рий  Афанасьевич,  руки  вашей  дочери!
 Вохрин  фыркнул.
 —  Чего  же  у  меня  просить,  когда  сами  совер¬
шенно  сладились.  За  вашу  жизнь  выпьем!
 Выпили.  Курбатов  сел.  Вохрин  строго  прищу¬
рился.  Спросил:
 —  А  какая  такая  у  вас  жизнь?  Обрисуйте  нам,
Владислав  Павлович!
 —  Неужели  не  проживут?  —  заговорила  Вох-
рина.  —  Молодые,  у  обоих  руки  есть...
 Вохрин  встал,  поманил  Курбатова  к  темному
провалу  окна.
 —  Россия!  —  тихо  произнес  Вохрин.  —  Спит  и
не  спит...  Надвое  разломилась  Россия,  вот  и  хочу
знать,  куда  поведешь  Наташу?  В  гиль,  в  пустоту,  на
корабль  и  за  море  или  здесь  зацепишься?  Слышал
я  о  какой-то  там  истории  в  Москве...  Рассказывала
Наташа.  Что  за  история?
 —  Та  история,  —  ответил  твердо  Курбатов,  —
ни  меня,  ни  Наташи  не  касается.  Иначе  и  она  сюда
не  вернулась  бы  и  я  не  приехал  бы!
 —  Тихо!  —  остановил  его  Вохрин.  —  Я  тебя
в  большевистскую  веру  не  обращаю.  Я  и  сам  как
бык  на  льду...  Царя-батюшку  не  вернут,  это  я  по¬
нимаю,  а  что  там  большевики,  это  дело  еще  мне
неясное...  Вы  офицер,  Владислав  Павлович,  у  вас
в  руках  оружие.  В  кого  стрелять  это  оружие  будет?
В  наших  мужичков?  Так  знайте,  мы  не  дворянского
роду,  мы  из  этих  самых  мужичков...  Дед  мой  грамо¬
ты  вовсе  не  знал,  отец  коряво  расписывался.  В  ме¬
ня  стрелять?
 Курбатов  вздохнул  с  облегчением:  легенда  скла¬
дывалась  без  обмана.
 —  Мне  что  в  мужика  стрелять,  что  в  русского
дворянина,  —  ответил  Курбатов.  —  И  туда  и  туда
130
горько!  Только  за  русским  мужиком  земля  голая,
а  за  дворянином  сегодня  иностранные  войска  стоят.
А  по  ним  стрелять  для  всякого  русского  честь  и
долг.
 —  Значит,  в  Красную  Армию?
 —  Если  возьмут  —  туда!  Но  есть  у  меня  старый
долг.  Друга  не  друга,  а  своего  старого  учителя,  отца
командира,  должен  доставить  до  дома.  Он  уже  от¬
стрелялся...
 —  Офицер?
 —  Подполковник...  На  Волгу  отвезу,  и  тогда
свободный  у  меня  выбор.
 Нельзя  сказать,  чтобы  повеселел  или  успокоил¬
ся  Вохрин.  По-прежнему  лежали  тяжелым  раздумь¬
ем  складки  на  лбу.
 Тихо  вошел  в  залу  Ставцев.  Отлежался,  обогрел¬
ся.  Слышал  он  объяснения  Курбатова.  Так  и  услав-
ливались.  Но  не  выдержала  душа,  загорелась.
 —  Не  то,  не  то  лопочет  мой  юный  друг!  Никак
не  могу  уговорить  его...  Сейчас  самое  время  у  меня
отсидеться.  За  Волгой...  Большевикам  до  лета  жить,
а  дальше  все  опять  перемешается.
 Вохрин  подвинул  стул  Ставцеву.
 —  Вы  что  же,  монархист?
 Ставцев  рукой  махнул.
 —  У  русского  человека,  Дмитрий  Афанасьевич,
страсть  к  определениям!  И  чтобы  такое  определение
в  одно  слово  ложилось.  Слишком  много  у  нас  при¬
дают  значения  власти,  все  всерьез,  все  тяжко  и  без
юмора.  Я  долго  жил  в  Англии...  Современная  стра¬
на.  Король.  Парламент.  Король  для  ритуала,  парла¬
мент  для  власти.  Сегодня  один  премьер,  завтра  дру¬
гого  изберут.  В  Норвегии  король  ферму  держит  и
молоко  с  той  фермы  на  базар  возит.  И  все  с  юмор¬
ком.  Там  и  власть  судят  как  хочется,  а  от  такого
свободного  суждения  никто  со  злобой  и  не  судит...
А  у  нас  или  приемлют,  как  крестное  целование,
лбом  в  землю,  царя  за  бога  земного  и  небесного,
а  уж  отвергнут,  так  и  пикой  пихнут  в  негожее  ме¬
сто.  Я  не  за  монарха,  но  против  большевиков!
 Долго  думали,  как  быть.  Объявляться  на  селе
гостями  учителя  или  затаиться  в  его  доме?  Ставцев
9* 	131

стоял  за  то,  чтобы  таиться,  просил  недельку  на  по¬
правку,  а  потом  хоть  пешком  идти.  Курбатов  помал¬
кивал.  Вохрин  раскидывал  и  так  и  этак.  Опять  же
решила  все  Вохрина,  с  обычной  женской  осторож¬
ностью.  Кто,  дескать,  заставляет  или  торопит  объ¬
являться,  нет  в  том  никакой  нужды.  Увидят,  услы¬
шат,  тогда  и  объяснят.  А  венчаться  все  равно  на¬
до  тайно.  Теперь  к  этому  обряду  нет  никакого  почте¬
ния,  напротив,  могут  и  на  смех  поднять  и  историю
сделать.  Сама  ночью  задами  прошла  к  отцу  Савва-
тию,  священнику  местного  прихода,  договорилась
с  ним,  что  обвенчает  он  Курбатова  с  Наташей  у  се¬
бя  в  домашней  молельне.
 Прокричали  по  селу  вторые  петухи.  Глубокая
ночь  стыла  над  селом.  Горели  звезды.  Низко  припав
к  земле,  перемигивался  ковш  Большой  Медведицы.
 Неслышно,  задворками,  повела  Вохрина  моло¬
дых,  мужа  и  гостя  в  дом  к  священнику.
 Отец  Савватий  облачился  по  чину.  Варвара  Пав¬
ловна  Вохрина  утирала  платком  слезы.  Вохрин  сто¬
ял  смущенный  и  ироничный  от  своего  смущения.
Ставцев  за  шафера  —  сразу  и  у  невесты1  и  у  жениха.
 Слова  обряда  отец  Савватий  произнес  торопли¬
вым  и  не  очень-то  разборчивым  речитативом.  Мо¬
лодые  поцеловались.
 Отец  Савватий  снял  со  стены  Казанскую.  Пере¬
дал  ее  в  руки  Вохриной,  чтобы  благословила  моло¬
дых.  Жаром  горела  золоченая  риза,  глядели  на
Курбатова  ясные  и  большие  глаза  богородицы,  до
странности  напоминавшие  ему  Наташины  глаза.
 Обряд  закончен.
 Мужем  и  женой  вернулись  они  в  дом  Вохрина.
 —  Разве  такую  свадьбу  дочери  хотел  я  иг¬
рать...  —  с  тоской  говорил  Вохрин.  —  Единствен¬
ная  у  меня!  И  жизни  не  такой  для  нее  ожидалось...
 Бывают  же  и  неожиданности,  на  которые  никто
не  может  никогда  рассчитывать.  Наутро  явился  но¬
вый  гость  в  доме  Вохриных.  Скинул  в  сенях  бобро¬
вую  с  котиковым  верхом  шапку,  снял  на  хорько¬
вом  меху  шубу.  Загремел  в  доме  его  властный
голос.
 Наташа  шепнула  Курбатову,  вбежав  в  отведен¬
132

ную  им  светелку,  что  приехал  к  отцу  в  гости  барон
фон  Дервиз.
 —  Как  же  он  так,  не  скрываясь?  —  удивился
Курбатов.
 —  Чего  же  ему  скрываться?  —  ответила  Ната¬
ша.  —  Он  же  теперь  в  красных  ходит.  В  Рязани
в  учительском  институте  математику  читает.  По  рас¬
поряжению  самого  Ленина...
 Гость  засиделся,  да  и  некуда  ему  было  спешить,
приехал  с  ночевкой,  приглашал  Вохрина  покинуть
Кирицы  и  перебраться  в  город.  В  институте  не  хва¬
тало  учителей  и  знающих  математиков.  Специально
сманить  его  в  город  приехал.
 Перед  бароном  Вохрин  не  нашел  нужным  утаи¬
вать  своих  гостей.  Представили  Курбатова,  Ставце-
ва  не  успели  объявить.
 —  Николай  Николаевич!  —  воскликнул  ба¬
рон.  —  Откуда,  какими  судьбами?  Да  в  такой  уда¬
ленной  от  политических  пересечений  глуши?  Я  ду¬
мал,  по  крайней  мере  вы  полком  командуете  у  Де¬
никина  или  адмирала...  А  вы  наш?  Отрадно  видеть!
 Встретились,  словом,  как  старые  знакомые.  Вох¬
рин  оказался  избавленным  от  каких-либо  объяс¬
нений.
 За  столом  уже  Ставцев  зацепился  за  последнюю
фразу  Дервиза.
 —  Изволили  вы  сказать,  барон,  —  начал  Став¬
цев,  —  что  вам  отрадно  меня  здесь  видеть...
 Дервиз  сейчас  же  перебил  Ставцева:
 —  Простите,  Николай  Николаевич!  Ваше  обра¬
щение  несколько  устарело...  Я  больше  не  барон,  я
магистр  математики,  профессор  Рязанского  учитель¬
ского  института.
 Ставцев  поморщился,  прикрыл  лицо  платком,
чтобы  чихнуть.  Продолжал:
 —  Вы  выразились  в  том  духе,  что  я  ваш...  Я  ско¬
рее  ничей!  Но  коли  вы  так  выразились,  должен  ли
я  понять,  что  вы  в  одном  стане  с  большевиками?
 —  Николай  Николаевич!  Я  всегда  был  с  реаль¬
ными  людьми.  Я  строил  железные  дороги,  конные
заводы,  фарфоровые  и  стеклянные  фабрики.
 —  Где  эти  дороги,  где  ваши  замки,  где  ваши  за¬
воды?
 133

—  Железные  дороги,  —  спокойно  отвечал  Дер-
виз,  —  революция  объявила  народной  собственно¬
стью.  Я  просил  Председателя  Совета  Народных  Ко¬
миссаров  Ульянова-Ленина  прислать  комиссию  и
принять  у  меня  по  описи  заводы,  фабрики  и  замки.
 —  Жест,  конечно,  широкий,  —  язвительно  от¬
кликнулся  Ставцев.  —  Но  я  полагаю,  что  вы  пото¬
ропились...  У  вас  это  и  без  просьбы  все  отобрали  бы
товарищи  большевики,  все  отобрали  бы!
 —  Я  просил  также  у  Ленина  разрешения  пере¬
вести  все  мои  банковские  вклады  в  Швейцарии  и  во
Франции  на  счет  большевистского  правительства...
Я  рассказываю  это  вам  не  в  доказательство  своего
благородства  и  широты,  как  вы  изволили  выразить¬
ся,  а  для  констатации  факта  и  объяснения,  почему
я  обрадовался,  что  вы  с  нами.  Вы  не  с  нами?  Это
дело  совести,  Николай  Николаевич!
 —  Куда  уж  мне!  Есть  и  молодые,  у  кого  здо¬
ровье  покрепче.  На  большее,  чем  отсидеться  в  Сара¬
тове,  где  мои  жена  и  дочь,  я  не  рассчитываю.  А  там
видно  будет!
 Дервиз  укоризненно  вздохнул.
 —  Прошлого  своего  боитесь?  Не  стоит!  Я  имел
основания  для  большего  беспокойства  за  прошлое.
Капиталист,  один  из  самых  богатых  людей  России...
Никто  меня  еще  не  попрекнул  моим  прошлым.
 —  Я  будущего  боюсь!  —  пояснил  Ставцев.  —
Я  участник  ледового  похода  Корнилова...  Подпол¬
ковники  шли  в  рядовых.  Большевиков  засекали
шомполами  и  вешали  на  придорожных  деревьях.
Под  Екатеринославом  взяли  в  плен  поручика  Се¬
ребряной  роты  Семеновского  полка.  У  большевиков
он  командовал  ротой.  Я  видел,  как  его  казнили...
Согнули  две  березки,  привязали  его  за  ноги  к  ма¬
кушкам.  Березки  выпрямились,  но  не  разорвали...
Нарочно  подобрали  слабее.  Под  ним  развели  костер
и  варили  походную  похлебку.  Он  дышал  дымом,  но
молчал,  а  когда  подбросили  валежника  в  костер  и
волосы  у  него  занялись  огнем,  он  дико  закричал!
Так  и  горел,  медленно,  как  спичка...
 Курбатов  зажмурился.  Вот  на  что,  наверное,  на¬
мекал  Артемьев,  когда  говорил,  что  о  шомполах  до¬
ставит  свои  доказательства.  Об  этаком  и  в  такой  от¬
134

кровенности  он  слышал  впервые.  Оберегали  его
в  Петрограде  от  таких  разговорчиков.
 Вохрин  в  ярости  ударил  кулаком  по  столу.
 —  Ожесточение  —  это  еще  не  убежденность!
 Дервиз  горько  усмехнулся.
 —  Картинка  страшная,  Николай  Николаевич!
Сочувствую  вам,  что  довелось  все  это  видеть  своими
глазами...  Ну,  а  русского  мужика  куда  вы  это  в  сво¬
ем  страхе  дели?  А?
 Ставцев  не  сдавался.
 —  Вы  же  не  будете  отрицать,  что  очень  много
шансов  у  тех,  кто  сейчас  рвется  к  Москве  с  юга,
с  севера,  с  востока,  кто  подошел  к  ближним  подсту¬
пам  к  Петрограду...  Мы  можем  с  вами  тут  до  беско¬
нечности  разговаривать  о  мужицком  возмущении,
но  там  орудия,  там  снаряды,  там  воинский  порядок.
Это  не  времена  Степана  Разина,  велика  разница
в  вооружении  восставших  и  тех,  кто  идет  на  подав¬
ление  восстания.  Вот  поэтому  я  и  страшусь  будуще¬
го,  оно  сжимает,  как  железной  колодкой,  горло  Мо¬
сквы...
 —  И  не  сожмет!  —  добавил  Дервиз.  —  Разо¬
жмется,  как  в  дурном  кошмаре.  Вы  никак  не  хотите
понять,  Николай  Николаевич,  что  идут  все  эти  пол¬
ки  и  с  севера,  и  с  юга,  и  с  запада  без  знамени.  Это
только  агония  мести  и  досады...  Монархия  в  России
рухнула,  божественность  царской  власти  развеялась,
монарх  невозвратим.  На  кого  же  думают  опереться
в  становлении  власти,  в  военных  действиях  все  эти
генералы?  Есть,  на  мой  взгляд,  только  две  силы,  ко¬
торые  могут  править  Россией.  Дворянство  во  главе
с  царем  и  народ  —  пролетариат,  как  выражаются
марксисты...  Третьего  не  дано!
 —  Однако  и  вы,  Дервиз,  не  чурались  земельных
владений.  А  замок  ваш  или  дворец  и  отсюда  из
окошка  виден.  Стоят  красные  башенки,  готика
в  сердце  России.  Не  щемит  ли  сердце?
 —  Нет,  не  щемит!  Мы  присутствуем  при  инте¬
реснейшем  эксперименте.  Идеи  социального  равен¬
ства  и  социального  переустройства  давно  сотрясали
Европу,  в  России  прорвалось...  И  поверьте,  Николай
Николаевич,  не  будет  на  все  двадцатое  столетие  дви¬
жения  более  популярного.  Знамение  века  и  эпохи,
135

но,  конечно,  такая  ломка  не  может  идти  без  сопро¬
тивления,  но  сопротивления  обреченного.  В  Рос¬
сии  это  получилось  легче.  Помещики  помогли.
Не  хотели  добром  отдать  землю.  Теперь  нет  уже  си¬
лы,  чтобы  у  русского  крестьянина  отнять  землю.
Умные  люди  это  давно  видели.  Понимал  это  и  ваш
приятель  или  знакомый,  которого  вы  приезжали  мне
представить...  Кольберг.  Где  он,  кстати,  сейчас?
 Что-то  невероятное  происходило  на  глазах  у  Кур¬
батова.  Барон  фон  Дервиз!  Крупнейший  финансист
и  миллионщик.  Когда  подходили  к  Кирицам,  Став¬
цев  указал  Курбатову  на  замок,  обнесенный  кирпич¬
ной  стеной,  с  въездными  воротами,  как  у  дворцов,
с  плотиной  и  озерами  у  изножья.  Зубчатые  башни,
островерхие  и  круглые  с  турьими  бойницами.  И  сн
за  большевиков.  А  Ставцев?  Кем  был  Ставцев  в  том
старом  мире  в  сравнении  с  этим  человеком?
 Фон  Дервиз  спокоен  и  ровен,  а  Ставцев  кипит,
даже  и  не  очень  удается  ему  это  скрыть.  А  надо  бы!
Вохрин  уже  с  тревогой  поглядывает.
 Но  все  это  было  отвлеченным  спором,  и  вдруг  —
Кольберг.  Опять  всплыла  эта  зловещая  фигура.
 Ставцев  помедлил  с  ответом,  как  бы  пытаясь  что-
то  вспомнить.
 —  Нет,  пожалуй,  трудно  представить,  где  может
быть  Кольберг.  Если  не  убит,  то  скорее  всего  в  эми¬
грации.  Между  прочим,  он  занятный  человек.
 —  Очень!  —  быстро  согласился  Дервиз,  но  в  его
голосе  легко  улавливалась  ирония.  —  Очень  занят¬
ный!  Вы  знаете,  зачем  он  приезжал  ко  мне?  Или  он
вас  не  удосужился  посвятить  в  свои  планы?
 —  Отчасти...  Он  говорил,  что  его  очень  интере¬
суют  обрусевшие  немцы.
 —  И  только?
 —  Он  работал  в  жандармском  корпусе.  У  нас
было  не  принято  интересоваться  его  служебными
делами.
 Дервиз  нахмурился.
 —  По-моему,  он  этим  все  вам  объяснил.  Он  пред¬
лагал  союз  землячества.  Он  говорил  мне,  что  Рос¬
сия  —  это  колосс  на  глиняных  ногах,  что  очень  ско¬
ро  в  России  загорится  зарево  крестьянской  войны.
Все  рухнет.  Он  считал,  что  немцам  в  России  надо
136

объединиться  на  случай  смуты.  Открывал  мне  за¬
манчивые  перспективы  вложения  немецких  капита¬
лов  в  русскую  промышленность  и  установление  че¬
рез  подставных  лиц  такой  власти  в  стране,  которая
была  бы  послушна  немецкому  влиянию.  Я  счел  это
предложение  противоестественным  и  в  общем-то  не¬
осуществимым.  Поэтому  я  не  оставил  его  ночевать
в  замке...
 Вохрин  зло  рассмеялся.
 —  Наверное,  ему  нужны  были  бы  и  ваши
услуги?
 —  Наверное...  —  согласился  Дервиз.
 —  Война  нам  показала  силу  немецкого  земля¬
чества.  Это  имеет  и  несколько  иное  название...
Шпионаж!
 Ставцев  поморщился.
 —  Это  голословно.
 —  Нисколько!  —  воскликнул  Дервиз.  —  Влия¬
ние  такой  немецкой  партии  при  русском  правитель¬
стве,  о  котором  говорил  Кольберг,  лишило  бы  Рос¬
сию  национальной  самостоятельности...
 Ставцев  что-то  еще  пытался  сказать,  но  умолк
на  полуслове.  Он  воспользовался  тем,  что  Вохрин
разлил  по  рюмкам  водку,  выпил  и  уже  смиренно
закончил  спор:
 —  Вот  поэтому  я  и  ухожу  с  арены...  Пойдешь
направо  —  жизни  лишишься,  поедешь  налево  —
коня  серый  волк  съест.  Росстань  —  словом,  лучше
переждать  на  перекрестке.
 У  Дервиза  тоже  заметно  пропал  интерес  к  спо¬
ру.  Он  обернулся  к  Курбатову.
 —  А  вы,  молодой  человек,  тоже  предпочитаете
переждать  на  росстани,  на  распутье?
 —  Нет!  —  ответил  Курбатов.  —  Я  сделал  вы¬
бор...
 Дервиз  нахмурился.
 —  Романтика  мстителей,  белая  армия,  белые
одежды  святых?
 Курбатов  посмотрел  на  Ставцева.  Тот  сделал
едва  приметный  знак  движением  век:  молчать
надо!
 —  Нет!  Я  провожу  своего  друга  и  иду  в  Крас¬
ную  Армию...
 137

16
 Все  тихо  в  доме,  и  все  давно  уже  спят.  Разме¬
талась  во  сне  Наташа,  уронив  голову  на  его  руку.
В  темноте  смутны  черты  ее  лица,  но  Курбатов  ви¬
дит  каждую  его  черточку.  Он  не  спит,  сон  бежит  от
него...
 Трудно  вместить,  трудно  окинуть  все  с  ним  слу¬
чившееся,  понять,  оценить,  очертить  каким-то  опре¬
деленным  кругом.  Может  быть,  невольно  Ставцев
в  своем  притворстве  сказал  правду  о  росстани...
Как  легко  потеряться,  как  легко  можно  заблудиться
во  всей  этой  неразберихе,  в  этом  отчаянном  хаосе.
«Ледовые  мстители».  Из  Петрограда  смотрел  на  них
Курбатов  как  бы  даже  с  восторгом.  Ему  нравилась
романтика  неравного  боя.  Романтика!  Насмешка
над  романтикой!  А  если  они  придут  сюда?  Что  им
Наташа,  что  им  Вохрин,  что  им  этот  странный  ба¬
рон?  Виселица  и  шомпола...  И  нет  никаких  мстите¬
лей,  а  просто  жажда  власти,  которая  вырвана  как
жало,  но  которая  сладка  для  них  как  сахар!  И  этот
спокойный  человек  в  ВЧК.  Чему  он  так  заразитель¬
но  рассмеялся?  Над  бессилием  рассмеялся  тех,  кто
послал  его,  Курбатова.  Смех  над  обреченными.  А  об¬
реченные,  послушать  Ставцева,  кольцом  сжимают
Москву.  Московское  великое  княжество  и  то  было
обширнее  по  своей  территории,  чем  большевистская
Россия.  Где  взять  силы,  чтобы  отодвинуть  девятый
вал?  Значит,  есть  где-то  силы,  и  не  от  бессилия  ли
мечутся  там,  посылая  стрелять  из-за  угла?
 Но  это  же  страшно,  страшно  разлучаться  в  та¬
кое  время...  Курбатов  обнял  Наташу,  прижал  ее
к  себе,  глядя  сухими  глазами  в  глухую  темноту.
 Кольберг...  Немецкий  шпион.  Его  не  принял
в  своем  доме  барон,  и  тоже  немец.  Жандарм  и  шпи¬
он,  и  ему-то  служить,  за  него  Ставцев  голову  хочет
положить.  Где  для  них  Россия?  В  чем  она?  Плакать
хотелось  от  позора,  от  стыда,  а  слез  не  было.
 Проворов!  До  Проворова  бы  добраться!  Досталось
томиться  Курбатову  несколько  дней.  Видимо,  Про¬
воров  не  торопился.  Или,  может  быть,  ему  было
очень  трудно.
 Чем  помочь?
 138

Однажды,  когда  в  доме  все  уснули,  Курбатов
предложил  Наташе  пройтись  погулять  по  лесу.
 —  Опасно  в  лесу...  —  заметила  Наташа,  но  не
очень  уверенно.
 Курбатов  показал  ей  пистолет.  Они  оделись  и
неслышно  выскользнули  в  сад.
 Морозило.  Светила  в  полную  силу  луна,  раски¬
дывая  по  парку  причудливо  переплетенные  кроны
голых  лип  и  тополей.
 Наташа  с  радостью  вела  Курбатова  по  любимым
с  детства  местам,  она  провела  его  на  обрыв  за  пар¬
ком,  откуда,  как  она  не  раз  ему  говорила,  «плакать
хочется».
 —  Если  бы  днем...  Ты  вот  все  о  России.  Здесь
она,  Россия!  Когда  научусь,  напишу  красками  Оку
и  Проню...  Пронюшку...  Милая  моя  реченька...
 Луна  подсинила  размах  снежной  равнины,  сгла¬
дила,  убрала  все  изгибы  и  всхолмья.  Стыли  луга
под  ее  неверным  светом,  но  все  же  виднелись  резко
очерченные  головки  стогов.
 —  Люблю,  люблю...  —  говорила  Наташа,
прижимаясь,  заглядывая  ему  в  глаза.  —  Ты  вер¬
нешься?
 —  Вернусь...  Родная  моя,  вернусь!
 —  Я  буду  ждать...  Не  делай  глупостей!  Береги
себя...  Как  же  я  без  тебя-то  буду?!
 Морозило.  Они  пошли  обратно  аллеями  парка.
Скрипел  под  ногами  неотоптанный  снег.  И  вдруг  на
аллее,  прямо  перед  ними,  возникла  темная  фигура.
 Курбатов  сунул  руку  в  карман,  но  еще  несколь¬
ко  шагов,  и  он  узнал  Проворова.  Наташа  отпустила
руку.
 —  Ничего...  —  успокоил  ее  Курбатов.  —  Не  бой¬
ся  со  мной!
 Они  сходились.  Проворов  в  солдатской  шинели,
в  солдатской  шапке.  Подошел  и  просительно  прого¬
ворил  :
 —  Браток!  Нет  огонька?  Курить  есть  чего,  не¬
чем  разжечь!
 —  Спичек  нет!  Дойдем  до  дома,  вынесу...
 —  Вынеси!  Будь  человеком...
 Курбатов  вышел  на  крыльцо,  подал  Проворову
спички.  Вместе  с  коробком  спичек  —  бумажку,  на
139

которой  был  записан  разговор  Ставцева  с  Дервизом
о  Кольберге.  Спросил,  когда  трогаться.
 —  Днями...  —  пообещал  Проворов.  —  Будет
знак...
 Что  же  греха  таить,  не  от  нетерпения  спросил
Курбатов  у  Проворова,  «когда  трогаться».  Он  не
дни  —  часы  считал,  сколько  ему  еще  быть  рядом
с  Наташей.  А  там  разлука.  На  год,  на  два...  Если
бы  не  Наташа,  с  каким  легким  сердцем  он  сейчас
кинулся  бы  в  этот  круговорот,  в  эту  дикую  мельни¬
цу.  Наташа...
 Каким  бы  счастьем  были  напоены  эти  дни,  если
бы  время  не  отсчитывало  часы  и  секунды  неумоли¬
мой  разлуки!
 Они  все  время  вместе.  Ставцев  поправлялся  и  по¬
говаривал,  что  пора  уходить.  Вохрин  отмалчивался,
Варвара  Павловна  плакала.
 Курбатов,  как-то  перебирая  книги,  наткнулся  на
томик  Лермонтова.  Листая  страницу  за  страницей,
вдруг  остановился.  Прочитал  стихи.  Он  и  раньше
их  читал,  читал  Лермонтова  запоем,  а  вот  забыл
и  только  теперь  вспомнил.  Они  ожгли  его,  дочиты¬
вал  последние  строчки,  подавляя  подступавшие
слезы:
 Я,  матерь  божия,  ныне  с  молитвою
Пред  твоим  образом,  ярким  сиянием,
Не  о  спасении,  не  перед  битвою,
Не  с  благодарностью  иль  с  покаянием.
 Курбатова  никогда  не  волновали  религиозные
чувства.  В  кадетском  корпусе  и  в  юнкерском  учили¬
ще  выводили  на  молитвы,  но  давно  уже  он,  как  и
его  товарищи,  был  к  ним  равнодушен  и  смотрел  на
них  как  на  одно  из  бессмысленных  установлений.
Старушечье  дело,  и  конец  с  тем.  Если  бы  его  спро¬
сили,  верует  ли  он  в  бога,  Курбатов  удивился  бы.
Как-то  само  собой  отмерло,  без  извечных  вопросов,
какими  мучился  Достоевский  и  мучил  своих  геро¬
ев.  Наверное,  даже  излишне  мучил,  так  по  крайней
мере  казалось  Курбатову,  когда  он  вчитывался
в  строчки,  посвященные  Алеше  Карамазову.  И  сти¬
хи  Лермонтова  отнюдь  не  молитвенным  ритмом
поразили  его,  а  нежностью,  перекликающейся  с  его
ощущениями.
 140

Окружи  счастием  душу  достойную,
Дай  ей  сопутников,  полных  внимания,
Молодость  светлую,  старость  спокойную,
Сердцу  незлобному  мир  упования.
 Срок  ли  приблизится  часу  прощальному,
В  утро  ли  шумное,  в  ночь  ли  безгласную  —
Ты  восприять  пошли  к  ложу  печальному
Лучшего  ангела  душу  прекрасную.
 Это  все,  что  он  хотел  пожелать  Наташе,  уходя
в  неизвестность.
 Он  прочитал  ей  эти  стихи,  Наташа  плакала  всю
ночь.  Может  быть,  смутно  она  о  чем-то  догадыва¬
лась?  Курбатов  несколько  раз  ловил  себя  на  отчаян¬
ной  мысли  рассказать...  Все  рассказать  ей!
 Какая  же  может  быть  в  этом  опасность?  Неуже¬
ли  она  могла  бы  его  предать?  Нет!  Не  могло  этого
быть!  Не  могло!  Так  почему  же  ее  оставлять  в  не¬
ведении?  Он  уходит  в  Красную  Армию...  Но  это
же  доступно,  доступно  для  писем,  можно  подать
весточку;  оттуда,  куда  он  идет,  и  весточки  не
подашь!
 А  вдруг  в  отчаянии,  в  ожидании,  когда  уже
ждать  не  останется  сил,  и  не  то  что  проговорится»
а  искать  начнет...  Это  грозит  гибелью  и  ей,  и  ему,
и  всем  тем,  кто  будет  около  него.  Нет!  Молчать!  Он
обязан  молчать!
 И  вот  свершилось.
 Варвара  Павловна  пришла  днем  с  базара,  по¬
шепталась  о  чем-то  с  мужем.  Вохрин  вошел  в  ком¬
натку  к  Ставцеву  и  позвал  Курбатова.
 —  Спрашивали  сегодня  мою  хозяйку,  где  это
муженек  молодой  моей  дочки  скрывается.  Или
отъехал  куда?
 Ставцев  привскочил  с  кровати.
 —  Поп  разболтался!
 —  Не  знаю.  Но  если  вам,  Николай  Николаевич,
нет  желания  вступать  в  объяснение  с  властями...
Словом,  я  не  гоню.  Можно  и  объявиться.  Мои  го¬
сти  —  это  мои  гости.
 —  Нет!  Погостили,  пора  и  край  знать!  Сегодня
в  ночь  уходить!
 Курбатов  понял,  что  это  Проворов  знак  подает.
 141

На  ночь  Вохрин  запряг  лошадь.  Когда  заснуло
село,  задами  на  санях  повез  гостей.  Наташа  прово¬
жала  Курбатова.  Неподалеку  от  станции  в  лесочке
остановились.
 Вохрин  взял  Ставцева  под  руку,  они  отошли  от
молодых.  Наташа  заплакала.  Курбатов  обнял  ее.
Слов  не  находилось  для  утешения.  Самого  в  пору
утешать.
 Вохрин  отвел  Ставцева  подальше.  Тихо  сказал:
 —  Я  не  хотел  при  них  говорить...  Не  торговки
на  базаре  спугнули  меня.  В  село  приехали  чекисты.
Зачем  приехали,  я  не  знаю.  Похоже,  кого-то  ищут...
 —  Спасибо!  —  сказал  проникновенно  Ставцев.  —
Спасибо!
 —  Не  за  что!  Я  не  хотел,  чтобы  беда  случилась
в  моем  доме.  А  он,  Курбатов,  мой  зятек,  правда
в  Красную  Армию  идет?
 Ставцев  недобро  усмехнулся.  Вышло  у  него  это
без  наигрыша.
 —  Наверное...
 Вохрин  ничего  не  ответил.  Обернулся  к  своим.
 Наташа  плакала.  Курбатов  обнял  ее  в  послед¬
ний  раз  и  пошел.  Наташа  долго  следила  за  темны¬
ми  фигурками,  пока  они  не  скрылись  за  взгорком.
 —  Не  нравится  мне  этот  его  друг,  —  сказал  Вох¬
рин.  —  Слава  богу,  если  они  расстанутся...
 17
 Движение  поездов  было  похоже  на  кошмар.  Ни¬
какого  расписания.  Вагоны  забиты  до  отказа.
И  в  стужу  и  в  мороз  пассажиры  на  крышах  ваго¬
нов.  Внезапные  остановки  в  поле,  в  лесу.  На  боль¬
ших  станциях  вагоны  штурмовались  толпами.  Бы¬
ли  случаи,  когда  напор  толпы  переворачивал  ва¬
гоны.
 Кто  и  куда  ехал,  разобраться  не  было  никакой
возможности.  В  этом  месиве  нельзя  было  отлучать¬
ся  друг  от  друга  ни  на  шаг.  Оттеснят,  отдавят,  и
останешься  на  платформе,  отстанешь  от  поезда.
Нельзя  было  показывать  деньги  в  руках.  Когда  под¬
жидали  поезд  в  Пензе,  на  базаре  один  проезжий  вы¬
нул  из  кармана  пачку  денег,  чтобы  расплатиться  за
вареную  курицу,  деньги  у  него  выхватил  из  рук  ка¬
142

кой-то  бродяга.  Господин  бросился  к  бродяге,  на
глазах  у  толпы  бродяга  перекинул  деньги  своему
товарищу,  упал  под  ноги  господину,  опрокинул  его
и,  не  очень-то  торопясь,  скрылся  в  толпе.
 Слезы,  трагедии,  стоны,  проклятия...  Ехал  толь¬
ко  тот,  кто  мог  локтями  пробиться  в  вагон,  отбиться
от  тех,  кто  вис  на  полах  пальто  или  шинели.  Кур¬
батов  работал  кулаками,  пробивая  дорогу  Ставцеву,
однажды  даже  вынул  пистолет  и  стрелял  в  воздух.
 Станции...  Это  были  только  условные  обозначе¬
ния.  Окна  выбиты,  крыши  сорваны,  на  стенах  сле¬
ды  от  пуль,  иные  и  совсем  разбиты.  Пожарища,  оду¬
ревшие  от  людского  напора  железнодорожники.
Ни  о  каких  билетах  не  было  и  речи.  И  кто  бы  мог
проверить  билет  в  «максимках»,  в  товарных  ваго¬
нах,  куда  набивались  —  ладонь  не  протиснешь...
 Дальний  и  трудный  путь.
 Ставцев  ныл.  Сожалел,  что  подался  не  на  юг,
к  Деникину.  Все  же  близко...  Ругался.  Показывая
на  разруху,  убеждал  Курбатова.
 —  Барон  —  это  сумасшедший...  Но,  как  все  нем¬
цы,  упрям,  а  потому  и  глуп.  Поторопился,  отдал
добро  большевичкам!  Теперь,  наверное,  локти  куса¬
ет  от  досады!  Что  в  этой  стране  натворили  больше¬
вички?  Разве  они  могут  навести  порядок?  А  может
быть,  он  хитрый.  Отсижусь,  а  если  все  вернется,  мне
мои  заводы  вернут...  Черта  лысого  мы  ему  вернем!
Висеть  ему  на  березе!
 Где-то  на  узловой  станции  вышла  история.
С  поезда  красноармейская  команда  сняла  несколько
переодетых  офицеров.  На  них  указали  пассажиры
вагона.  Их  повели  под  конвоем.  Один  из  них  вдруг
побежал  и  начал  отстреливаться.  Убил  красноар¬
мейца.  Раздались  выстрелы.  Всех  взятых  постреля¬
ли  на  месте.
 —  Вот,  вот...  —  шипел  Ставцев,  не  смея  выска¬
зываться  шире.
 В  одном  месте  поездная  команда  и  красноармей¬
цы,  ехавшие  в  одном  из  вагонов,  приняли  бой  с  во¬
оруженной  бандой.  Еле  отбились.  Два  вагона  были
разбиты.
 Обессиленный  после  одной  из  безуспешных  по¬
пыток  прорваться  на  поезд,  Ставцев  предложил  ид¬
143

ти  до  следующей  станции  пешком.  Вышли  из  го¬
рода.
 До  станции  не  дошли.  Ставцев  притомился,  за¬
шли  в  кустарник  отдохнуть.
 Ставцев  мрачно  молчал.  Курбатов  видел,  что
у  него  подрагивают  губы,  а  в  глазах  стоят  слезы.
Встревоженно  спросил:
 —  Что  случилось,  Николай  Николаевич?
 —  Жить  не  хочется,  вот  что  случилось...  Устал!
 Курбатов  молчал.  Возразить  было  нечего.  Он  то¬
же  устал.  Путь  оказался  слишком  длинным  и  труд¬
ным.  И  что-то  стала  растрачиваться  по  мелочам  уве¬
ренность  в  необходимости  всей  затеи.  Там,  на  стан¬
ции,  где  расстреляли  переодетых  офицеров,  он  про¬
сто  испугался.  А  взяли  бы  их  с  Ставцевым?
 —  Я  думаю  о  вас,  юнкер,  —  вдруг  начал  Став¬
цев.  —  Я  виноват,  что  завел  вас  в  эти  дебри.  Навер¬
ное,  вам  было  бы  лучше  ехать  в  Петроград...  Там
хотя  бы  по  подворотням  можно  скрываться.  Пустых
квартир  полно...  А  здесь?  Здесь  просто  пропадешь
под  вагонами  поезда!
 Можно  было  бы,  конечно,  найти  какие-то  обод¬
ряющие  слова.  Но  слов  как-то  сразу  и  не  находи¬
лось,  а  может  быть,  и  не  надо  их  находить,  пусть
выговорится.
 —  Сорвал  я  вас  из  Кириц.  Один  вы  в  конце
концов  могли  бы  отсидеться  на  чердаке  или  в  подва¬
ле  у  этого  учителя...  Прощения  не  прошу!  Недели¬
катное  время!  Хотя  говорят,  что  Стендаль,  француз¬
ский  писатель,  а  тогда  офицер,  при  страшнейшей  и
кровавой  переправе  через  Березину,  не  изменяя  сво¬
ей  привычке,  успел  побриться.  Я  бриться  не  стану,
теперь  это  ни  к  чему.  Я  прощаюсь  с  вами,  юнкер!
Мне  остается  один  исход.  Пуля!  Деньги  вы  можете
взять,  я  их  вам  отдам.  Этого  хватит,  чтобы  куда-ни¬
будь  выбраться...  Хотя  бы  надеяться  выбраться!
 Курбатов  чуть  скосил  глаза  на  Ставцева.  Неуже¬
ли  вправду  задумал  стреляться?  С  чего  бы?  С  уста¬
лости?  Слезы  на  глазах...  Вот  оно  как  дается,  чтобы
въехать  на  белом  коне  под  малиновый  звон  колоко¬
лов  в  Белокаменную.  Всерьез  или  себя  жалко  ста¬
ло,  хочет,  чтобы  пожалел?  А  черт  с  ним!  Пусть
стреляется,  еще  его  беречь!
 144

Ставцев  вынул  из  кармана  пистолет.  Погладил
рукой  его  вороненую  сталь.  Курбатов  оробел.
А  вдруг  и  правда  застрелится?  Долго  ли?  Рванулся
вперед  и  выхватил  пистолет  из  рук  Ставцева.  Тот,
наверное,  этого  и  хотел.  Припал  к  земле,  рыдания
сотрясали  его  плечи.
 «Раскис»,  —  решил  Курбатов.  С  тоской  оглядел¬
ся  по  сторонам.  Брели  по  дороге  такие  же,  как  и
они,  несчастливцы,  все  те,  кто  не  сумел  сесть  на
поезд,  обгоняли  пеших  сани,  словно  вся  Россия
в  путь-дорогу  двинулась.
 Донесся  тяжелый  и  мерный  шум.  С  железнодо¬
рожного  полотна.  Бойкий  и  протяжный  гудок  паро¬
воза.  Над  придорожным  кустарником  потянулся  бе¬
лый  дым.  Шел  поезд,  шел  непохоже  на  то,  как  тя¬
нулись  поезда,  на  которых  им  приходилось  ехать.
Дрожала  насыпь,  нарастал  гром  утяжеленного  со¬
става.  Ставцев  привстал.  Странные  очертания  паро¬
воза.  Стволы  тяжелых  орудий,  пулеметы.  Шел  бро¬
непоезд.  На  бронированных  платформах  полевые
орудия.  Несколько  обычных  вагонов.  Двери  нарас¬
пашку.  Сквозь  шум  доносились  слова  бойкой  песни.
 Ах,  куда  ты,  паренек,
Ах,  куда  ты?
 Не  ходил  бы  ты,  Ванек,
Во  солдаты.
 Обрывок  песни,  обрывок  смеха,  улыбки.
 Ставцев  вдруг  вскочил  на  ноги,  резким  движени¬
ем  поправил  на  голове  шапку,  строго  бросил:
 —  Пошли!  Мы  еще  нужны,  нужны!  Видишь  —
гонят!  Мы  еще  поборемся!
 «Истерик»,  —  решил  Курбатов.  Тоже  нужное
наблюдение.
 Бронепоезд  смешал  все  движение.  На  ближай¬
шей  же  станции  застали  тот  поезд,  который  ушел  от
них  из  города.  Красноармейцы  выбивали  из  вагонов
пассажиров.  Выталкивали  мешочников,  всякую
иную  публику  не  щадили.  Тут  же  на  платформе
шла  проверка  документов.  Крик,  истерики...  Рас¬
трясли  весь  состав.  Опять  кого-то  повели  в  сторон¬
ку.  Грохнули  залпы.  Под  надзором  красноармейцев
началась  посадка.  Мало  кто  решился  идти  в  вагоны,
 Ю  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  4
 145

растеклись  от  беды  по  сторонам.  Бронепоезд  дал  гу¬
док  и,  тяжело  набирая  скорость,  пошел  от  платфор¬
мы.  За  ним  тут  же  ушел  пассажирский  состав.
Опять  давки  на  станции,  неистовство.
 —  Бог  спас!  —  сказал  Ставцев.  —  То-то  у  меня
так  ныло  сердце...  Верните,  юнкер,  пистолет!  Теперь
я  перемогся.  Спасибо,  что  не  дали  возобладать  ду¬
шевной  слабости.
 Так  продвигались.
 Курбатов  тосковал,  что  не  было  рядом,  хотя  бы
невдалеке,  Проворова.  Правда,  раза  два  на  пересад¬
ках  и  остановках  ему  казалось,  что  в  толпе  мелька¬
ла  знакомая  фигура.  Но  легко  обознаться,  кругом
полно  людей  в  серых  шинелях.
 Потолкались  на  станции.  Разговор  смутный,
почти  панический.  Разговор  о  том,  что  едет  из  Мо¬
сквы  какой-то  важный  комиссар,  на  дорогах  поряд¬
ки  наводит,  требует  к  себе  местные  власти,  беспо¬
щадно  карает  саботажников  и  ленивых,  облавы  на
белогвардейцев  и  на  «всякий  буржуазный  элемент».
И  вдруг  Курбатов  услышал  фамилию  комиссара:
Дубровин...
 Чуть  позже  промчался  мимо  полустанка  второй
бронепоезд,  с  прицепленным  к  нему  классным  ваго¬
ном,  было  уже  темно,  чуть  посвечивали  окна  этого
страшного  вагона.
 Проехал.  В  нескольких  шагах  Курбатов  стоял  от
промчавшегося  мимо  вагона.
 К  утру  вдруг  все  переменилось.  На  станции  по¬
явилась  охрана.  Подошел  «максимка».  Ни  боя,  ни
суеты...  Курбатов  купил  билеты.  Они  вошли  в  вагон.
Теснилась  толпа  на  станции.  Надо  бы  ехать,  а  бояз¬
но  стало.  Спекулянты  и  мешочники  не  решились
штурмовать  состав.
 Но  и  Курбатов  был  неспокоен.  Пока  при  посад¬
ке  проверили  только  билеты.  В  вагоне  просторно.
Могут  проверить  и  документы.  Ставцев  рукой  мах¬
нул,  что  так  погибать,  что  этак.  Но  Курбатов  никак
не  мог  избавиться  от  беспокойства.  И  вдруг...  Чуть
ли  не  чудо.  В  вагон  вскочил  и  протиснулся  в  уголок
Проворов.  Скользнул  равнодушным  взглядом  по  ли¬
цу  Курбатова  и  отвернулся.
 146

Поезда  пошли  живее,  наметилась  в  их  движении
какая-то  осмысленность.
 Но  как  же  в  такое  время  можно  обойтись  без  до¬
рожных  приключений?  Стал  поезд  в  лесу.  По  ваго¬
нам  бежал  помощник  машиниста.  Объявил,  что  кон¬
чилось  топливо.  Надо  пилить  и  рубить  дрова.  Пилы
и  топоры  получать  у  кондукторов.
 Ставцеву  и  Курбатову  кондуктор  сунул  в  руки
двуручную  пилу  и,  торопя  их,  приказал:
 —  Дубок  и  березку...  От  сосны  жару  нет!
 Проворов  получил  в  руки  топор.  Но  в  лес  не
торопился.  Нечего  еще  было  рубить,  сначала  надо
было  пильщикам  поработать.
 Ставцев  и  Курбатов  углубились  в  лес.  Курбатов
облюбовал  дубок  и  расчистил  у  комля  снег.
 —  Приступим,  Николай  Николаевич!
 Ставцев  скептически  поглядывал  по  сторонам.
 —  А  вы,  Владислав  Павлович,  когда-нибудь  ва¬
лили  лес?
 —  Видел,  как  валят...
 —  То-то  и  оно,  что  видели!  А  шинели  на  нас
солдатские.  Ну  скажите,  какой  солдат  не  валил  ле¬
са,  какой  не  пилил?  А  вы  что  за  пильщик!  Не  очень-
то  удачен  здесь  наш  машкерад!  Первый,  кто  к  нам
подойдет,  сначала  посмеется,  а  затем  догадается,
что  никакие  мы  с  вами  не  солдаты!  Барина  видно,
как  он  за  ручку  пилы  держится!
 Курбатов  воткнул  пилу  в  снег<
 —  Что  же  делать?  Пилу  дали  —  надо  пилить...
 —  Что  делать,  и  я  не  знаю,  но  надо  торопиться...
Надо  сходить  к  тем,  кому  топоры  дали.  Поласковее
обойдитесь!  Найдется  кто-нибудь...  Вы  помоложе  ме¬
ня,  слазайте  по  снегу.  И  поглядывать  надо  за
ухваткой!
 Курбатов  пошел  к  своему  вагону.  Проворов
здесь,  Проворов  поможет.  Вот  и  случай  словом
с  ним  перемолвиться.  Но  до  вагона  и  не  дошел.  На¬
встречу  к  нему  двинулся  Проворов.  Подмигнул
Курбатову.
 —  Догадались  взять  в  помощь?  Я  с  вас  глаз  не
спускал...  А  подойти  нельзя,  все  случая  не  было.
Все  хорошо,  хорошо  все  идет.  Не  вешайте  головы,
Курбатов!  Товарищ  Курбатов!
 10* 	147

К  Ставцеву  подошел  с  хитроватой  широкой
улыбкой  на  лице.
 —  Подсобить?  В  артель  принимаете?
 Ответа  не  дождался.  Остановился  под  дубом.
Глянул  на  макушку.  Взял  пилу,  провел  пальцем  по
зубьям.
 —  И  это  у  них  называется  струментом!  Хм!  То¬
пор  неточеный  —  что  конь  леченый,  а  пила  ту¬
пая  —  что  жена  глухая...
 Ставцев  подмигнул  Курбатову  через  голову  Про-
ворова,  вот,  дескать,  как  я  ловко  придумал.
 Проворов  неторопливо  отошел  в  сторонку,  вы¬
брал  осинку,  срубил  для  шеста.  Вернулся.  Сделал
надсечку  у  комля.  Шест  упер  в  ствол  дуба.
 —  Теперича  начинайте!  С  богом!  —  и  пере¬
крестился.
 Пошла  пила.  Без  песни  засмурыгала,  сбиваясь
с  надпила.
 Проворов  подошел  к  Ставцеву  и  отстранил  его
плечом.
 —  Ты,  дед,  посторонись...  У  нас  руки  помоложе.
 Курбатов  разогрелся,  шинель  сбросил.
 И  вот  затуманился  великан,  дрогнула  его  крона,
по  всему  телу  дрожь,  как  толчок,  прошла.
 —  Напирай  на  шест!  —  приказал  Проворов  и
прибавил  крепкое  слово.
 Ставцев  налег  на  шест.  Еще  несколько  движений
пилы,  и  великан  скрипнул.  Пошел,  пошел,  осыпая
снежную  пыль,  и  упал,  раскинув  волны  снега.
 Проворов  отер  со  лба  пот  и  мечтательно  прого¬
ворил  :
 —  Сейчас  бы  чарочку!  С  початием!
 Выжидательно  оглянулся  на  Ставцева.
 —  Ия  давно  такой  сладости  во  рту  не  дер¬
жал!  —  ответил  горестно  Ставцев.
 Проворов  непритворно  вздохнул,  положил  на
ствол  пилу.  Взялись  пилить  с  Курбатовым.
 На  раздышке  Проворов  спросил:
 —  Далече,  братки,  пробиваетесь?
 —  За  Волгу!  —  коротко  ответил  Ставцев.
 Проворов  покачал  головой.
 —  Э-вв-а!  За  Волгой  только  Россия,  по-нашему,
148

начинается...  А  мне  за  Омск!  Слыхали,  есть  такой
город?
 —  Слыхали...  —  осторожно  ответил  Ставцев.  —
Не  приходилось  бывать.
 —  В  деревню  я...  Отец  отписывал,  хозяйство
в  упадок  пришло.  Нас  у  него  было  шестеро  помощ¬
ников,  остался  я  один,  и  то  не  знаю,  как  добраться...
 —  Штык  в  землю,  чего  же  теперь  добираться?
 —  Не  скоро  еще  штык  в  землю!  С  остановками
уже  два  года  пробиваюсь.  То  здесь,  то  там,  а  под
ружье,  нет,  нет,  а  заметут...
 —  Помещика  выгнали?
 —  Помещика?  —  удивился  Проворов.  —  Какие
у  нас  могут  быть  помещики?  Мы  государевы  люди.
К  нам  ни  одного  помещика  не  заманишь.  Их  в  ссыл¬
ку  к  нам  пригоняли.  Ссыльные  больше  из  дворян.
Разбойников  не  присылали.
 —  С  документами  как?  —  поинтересовался
Ставцев.
 Проворов  поплевал  на  ладонь,  взялся  за  ручку
пилы.
 —  Две  руки,  две  ноги,  два  глаза...  А  у  тебя,
браток?
 Ставцев  рукой  махнул.
 —  То-то  и  оно,  —  понимающе  протянул  Прово¬
ров.  —  Ну  ежели  что,  в  мою  деревеньку  завсегда...
У  нас  тихо.  От  дома  до  дома  верст  с  десяток.  Живем
в  лесу,  ни  одна  душа  не  сыщет.
 —  А  где  деревенька?
 —  Да  верст  четыреста  на  пароходе...
 Ставцев  присвистнул.
 —  Хорошенькое  приглашение!
 —  По  реке  все...  На  баржу  сядешь,  тихо  этак
плывет,  вокруг  лес  дремучий.  Душа  богу  молится...
 Деревья  валили  дотемна.  Пилили,  кололи  дрова,
паровоз  развел  пары  только  к  рассвету.
 Двинулись  по  вагонам.  Проворов  прибился
к  Ставцеву  и  Курбатову.
 Курбатов,  отбившись  чуть  в  сторонку  от  Прово-
рова,  шепотом  выговаривал  Ставцеву:
 —  Николай  Николаевич!  Не  мне  вас  учить...  На¬
до  вам  молчать.  Никак  у  вас  не  получается  с  сол¬
149

датской  речью.  Ну  какой  же  это  солдат  скажет:
«хорошенькое  приглашение!»
 —  Он  сам  на  птичьих  правах.
 —  Хитер  русский  солдат,  Николай  Николаевич!
 —  Русского  солдата,  смею  вас  уверить,  юнкер,
я  знаю  лучше!
 С  Проворовым  сразу  стало  легче.  Он  без  нажима,
тихонько  взял  на  себя  хозяйственные  заботы.
На  станции  кипятка  раздобудет.  У  него  и  кружка
нашлась  в  вещевом  мешке.  И  на  базар  сбегает,  не
испугается  наглого  ворья.  Курбатов  дал  ему  для
расчетов  золотой  кружочек.  Проворов  разменял  его
на  ходовые  денежки.
 Ставцев  поинтересовался,  в  каких  частях  слу¬
жил  Проворов  в  германскую.  Тот  и  части  назвал,  и
об  офицерах  рассказал,  о  своей  денщиковой  службе
при  каком-то  полковнике.
 С  поезда  на  поезд  вошли  в  прифронтовую  поло¬
су.  Тут  все  уже  усложнилось.  И  охрана  усиленная,
и  проверка  документов.  Имя  Дубровина  не  сходило
с  уст  напуганных  пассажиров  и  обывателей.  «Ко¬
миссар  из  Москвы»  —  так  его  называли.  Он  твер¬
дой  рукой  наводил  порядки.
 Рассказывали,  что  вызывает  он  в  вагон  местных
властителей,  взыскивает  за  непорядки,  смещает,  за¬
меняет  новыми,  на  дороге  разгрузил  пробки,  поезда
пошли,  двинулись  на  восток  воинские  эшело¬
ны  с  красноармейцами.  Готовит  весеннее  наступ¬
ление.
 Ставцев  вознамерился  заняться  делом,  расспра¬
шивал  о  Дубровине  встречных,  вмешивался  в  раз¬
говоры  о  нем.  Проворов,  переглядываясь  с  Курбато¬
вым,  только  головой  покачивал,  с  трудом  в  иные
минуты  пряча  усмешку.  И  однажды  нашелся  слово¬
охотливый  старичок,  тоже  явно  из  бывших.
 —  Как  же,  как  же,  —  поспешил  он  ответить  на
вопрос  Ставцева  о  Дубровине.  —  Известен...  Перм¬
ский  дворянин...  Отец  его  еще  был  предводителем
дворянства.  С  молодых  лет  увлекся  цареубийством.
На  каторге  сидел,  по  ссылкам  его  гоняли...  А  потом,
по  слухам,  в  Швейцарии  отсиживался.  Близкий
Ленину  человек...  На  Севере  прославился,  теперь  на
Урал  прислали  порядки  наводить.
 150

И  непонятно  было:  осуждающе  говорил  старичок
или  даже  с  каким-то  восторгом.
 —  В  нашем  городке,  —  продолжал  он,  —  на
сутки  остановился.  Председателя  городской  власти,
самого  здесь  главного  большевика,  без  суда  и  след¬
ствия  к  утру  расстреляли.
 —  За  что  же  большевика?  —  спросил  Проворов.
 —  Бойкий  был  болыпевичок.  Как  вечер,  так
с  мадамками  на  автомобиле  по  городу  катать¬
ся.  Подарки  очень  любил.  За  подарки  любому
купцу  документы  выправлял.  Взятки,  точнее  выра¬
жаясь...
 Старичок  помолчал,  пошамкал  губами.
 —  Анархистов  тоже  не  жалует  и  разные  там
банды.  Разоружает.  Будет  к  весне  литься  кровушка.
Спроста  он  не  пропустит  сюда  господина  адмирала.
 Так  вот  и  ехали.
 Надо  было  бы  перед  последней  остановкой  сой¬
ти,  пешком  идти  в  обход  города.  Ставцев  заупрямил¬
ся.  Отказывались  ему  служить  ноги  в  пешем  пути.
И  натолкнулись...
 С  двух  сторон  в  вагон  протиснулись  люди  в  ко¬
жаных  куртках.  Раздались  требовательные  воз¬
гласы  :
 —  Документы!  Проверка  документов!
 Проворов  присел  на  пол,  словно  собираясь
скользнуть  под  скамейку.  Ставцев  покосился  на
Курбатова.  Курбатов  с  деланным  равнодушием  от¬
вернулся  к  окну.
 Раздвигая  пассажиров,  по  вагону  двигались  лю¬
ди  в  кожаных  черных  куртках.  Кто-то  уже  пустил
по  вагону:
 —  Чекисты...
 Ставцев  втиснулся  в  спинку  сиденья.
 Чекист  с  вислыми  черными  усами  строго  гово¬
рил  в  соседнем  купе,  громко,  чтобы  было  слышно:
 —  У  кого  нет  документов,  граждане,  предупреж¬
даю!  Дальше  без  документов  не  пустим.
 В  вагоне  притихли,  даже  шепотом  не  осмелива¬
лись  переговариваться.
 Уже  двоих  вывели  в  тамбур  для  дальнейшего  вы¬
яснения  личности.
 В  полной  тишине  голоса:
 151

—  Документы!
 —  Ваши  документы!
 Проворов  встал  и  вышел  к  проходу.
 Чекист  остановился  перед  ним.
 Проворов  протянул  какую-то  бумажку.
 —  Это  не  документ!  —  сказал  чекист.
 Проворов  полез  в  карманы,  долго  в  них  рылся.
К  чекисту  с  вислыми  усами  подошли  его  напарники.
 Проворов  вдруг  нырнул  между  ними  и  кинулся
к  выходу.  Но  где  там!  Его  перехватили,  он  вырвал¬
ся  из  рук.  На  него  бросились  все  три  вошедших  че¬
киста.  Он  отбивался,  кричал,  и  вдруг  у  него  из  кар¬
мана  выпал  наган.
 —  О,  голубчик!  —  воскликнул  чекист.  —  А  ты,
оказывается,  из  птичек  ястребок!
 Проворов  отбивался,  его  поволокли  из  вагона.
 Курбатов  оглянулся  на  Ставцева.  Мертвая  блед¬
ность  облила  его  лицо.
 В  тамбуре  Проворов  вдруг  тихо  сказал  чекисту:
 —  А  документы  у  меня,  браток,  в  порядке!
 —  Тебе  волк  браток!  —  ответил  усатый.  —  Мы
сейчас  разберемся,  станция  недалеко...
 18
 И  вот  наконец-то!
 Где-то  вдалеке  сотрясала  землю  прерывистая  и
ленивая  канонада.  В  застывшем  и  безветренном  ле¬
су  тишина.  Разносисто  стучит  дятел.
 Ставцев  снял  шапку  и  широко,  неторопливо  пе¬
рекрестился.
 —  Вышли!  —  объявил  он  торжественно.
 Порылся  в  кармане,  достал  тряпичный  сверто¬
чек.  Развернул.  Пенсне  с  золотыми  дужками.  На¬
дел  пенсне.
 —  Вот  и  я  теперь  все  вижу.  Свет  белый  вижу,
все  в  тумане  плавало,  а  пенсне  надеть  нельзя.  При¬
знак  классового  врага!  Вышли...  Вышли!  Ушли,
князь,  из  вражьего  стана!
 Тропкой  и  лесом  переход  еще  в  несколько  верст.
Впереди  дымы  над  хатами,  слышалось  в  деревне
движение.  Пригляделись:  казачьи  шапки,  лычки  и
даже  сверкнули  на  плечах  у  кого-то  погоны.
 Ставцев  даже  как-то  распрямился,  словно  сбро¬
152

сил  с  плеч  давившую  к  земле  тяжесть.  Двинулись
целиной,  полем  к  деревне.  Их  заметили,  на  околице
остановились  несколько  казаков.  Один  даже  снял
с  плеча  карабин.  Ждали.
 —  Кто  такие?  —  спросил  картинный,  как  с  пря¬
ничной  обертки,  казак.  Зауралец.
 —  Подполковник  Ставцев,  поручик  Курбатов...
 Казак  подтянулся.  Стал  во  фронт.
 —  Прошу  провести  в  штаб!  —  приказал
Ставцев.
 Казак  козырнул  и  торопко  пошел  впереди.
 Ставцев  оглянулся  на  Курбатова  и  радостно  под¬
мигнул.
 —  Порядок!  Порядок,  строй,  дисциплина!  А  вы
говорите,  поручик,  большевики!
 —  Я  ничего  не  говорю,  подполковник!
 —  Вы,  нет!  Вы,  нет,  а  вот  когда  в  Москву  вой¬
дем,  вашему  тестю  одно  спасение,  что  нас  укры¬
вал...
 Да,  Курбатов  имел  возможность  заметить,  что
порядок  здесь  был  несколько  иным.
 Чешские  вооруженные  патрули  на  станции.  Ни¬
каких  мешочников,  в  вагонах  стекла,  при  отправке
поезда  бьют  в  колокол,  при  станциях  обильные  ба¬
зары,  работают  вокзальные  буфеты.  Можно  выйти,
пообедать,  выпить,  были  бы  деньги.  А  деньги  были...
 —  Ну  что?  —  вопрошал  Ставцев.  —  В  другой
мир  попали?  Много  ли  вы  сроку  кладете  на  разлу¬
ку  с  молодой  женой?
 1»
 На  запасном  пути  стоял  вагон,  прицепленный
к  бронепоезду.  Близко  не  подойдешь,  военное  оцеп¬
ление.
 Чекист  с  вислыми  усами  предъявил  документы
и,  подталкивая  вперед  Проворова,  провел  его  к  ва¬
гону.  Пришлось  подождать.  Несколько  минут  стоя¬
ли  у  подножки  вагона.  Вот  открылась  дверца,  по¬
шатываясь,  бледный,  из  вагона  вывалился  человек
в  штатском.  Его  повели  в  сторонку  под  конвоем...
Ясно  было  Проворову,  зачем  повели.  А  чекист  объ¬
яснил  :
 —  Сволочь!  Разворовал  военный  склад,  крас¬
153

ноармейцев  тухлятиной  кормил...  Ему  сейчас  наве¬
дут  глянец!
 Чекист  подтолкнул  Проворова  в  вагон.  Вошли
в  салон.
 —  Ястребок,  товарищ  Дубровин!  Оказал  воору¬
женное  сопротивление.  Могли  бы  разобраться  и  са¬
ми,  говорит,  что  до  вас  имеется  что  сказать.
 —  До  меня?  —  удивленно  спросил  Дубровин.  —
Пожалуйста!  Оставьте  нас!
 Дубровин  запер  дверь  за  усатым  чекистом  и
обернулся  к  Проворову,  раскрыв  руки  для  объятий.
Обнялись,  расцеловались.
 —  Случай  или  с  расчетом  ко  мне?  —  спросил
Дубровин.
 —  Тут  и  расчет  и  случай...  Все  вместе,  Алексей
Федорович!  Другого  раза  не  случится  толком  пого¬
ворить...
 —  Где  ваши  подопечные?
 —  Ставцев  совсем  раскис...  Не  привыкло  его
благородие  к  революциям.
 —  Привыкнут!
 —  Надо  было  бы  сойти  в  прифронтовой  зоне,  не
сошел.  На  русское  авось  надеялся.  А  здесь  опергруп¬
па  наших...  Такая  мелочь,  и  все  сорвать  могла!
Прихватили  бы  их  без  документов,  как  тогда  вы¬
таскивать?  Я  на  себя  удар  принял,  зашумел.  Меня
повели,  как  опасного  преступника...
 •—  Всего,  Михаил  Иванович,  не  предусмотришь!
Путь-то  был  очень  трудным  и  далеким.  Такую  я
здесь  встретил  мерзость,  такое  запустение,  стыдно
сказать!  Так  где  же  ваши  подопечные?
 —  Теперь,  наверное,  пешком  пробираются  до  ли¬
нии  фронта.
 —  Как  себя  чувствует  Курбатов?
 —  Приуныл,  Алексей  Федорович!  Приуныл.
Приметно  этакое.  А  как  не  приуныть?  С  нами  свою
судьбишку  связал,  а  ежели  посмотреть  со  стороны,
да  к  тому  если  и  непонимающий,  то  какая  же  на¬
ша  здесь  перспектива  обрисовывается?  Разруха,  все
в  беде...  А  тот  все  жужжит  ему,  что  большевичкам
жизни  до  осени!
 —  Думаешь,  струсил?
 >—  Нет!  Не  струсил!  Он  не  трус!  Затосковал!
 154

—  Да,  картина  на  дорогах  безотрадная.  Товарищ
Ленин  меня  сюда  откомандировал.  Надо  готовить
тыл  для  весеннего  и  летнего  наступления.  Вы  жену
Курбатова  видели?
 —  Довелось...  Встретил  их  на  дороге,  прошли
рядом  по  парку.  Ночью.
 —  Любовь?
 —  Настоящая,  Алексей  Федорович!  Вы  успели
от  меня  посылку  получить?
 —  Успел!  Весь  вопрос:  где  Кольберг?  Теперь  мы
можем  считать,  что  в  деле  Курбатова  интересы  бе-
логвардейщины  смыкались  с  интересами...  Я  не  спе¬
шу  с  определением.  Но  без  иностранного  вмешатель¬
ства  здесь  не  обошлось.  Итак,  связь,  Михаил  Ивано¬
вич,  можно  держать  со  мной.  Это  ближе,  чем  до
Москвы.  Пока  я  здесь...  Курбатов  пусть  занимается
своими  делами.  Вы  можете  справиться  и  без  Кур¬
батова.  Мне  нужны  сроки  наступления  Колчака,
численность  штыков  и  сабель,  артиллерийский  парк.
Надо  знать,  сколько  он  держит  на  прикрытии
Дальнего  Востока.  Части,  названия  частей,  их
командование.  Если  будет  трудно  и  надо  будет  об¬
ратиться  за  помощью  к  Курбатову,  обратитесь.
Но  чтобы  он  добывал  сведения,  не  задавая  вопросов.
Он  должен  брать  пока  только  то,  что  само  плывет
в  руки.  Лишний  вопрос  в  его  положении  сейчас
смертельно  опасен.  Я  буду  заниматься  делами,  от
меня  вы  уйдете  ночью...
 20
 —  Мне  кажется,  —  говорил  с  расстановкой,  не¬
торопливо,  наслаждаясь  звуком  своего  голоса,  Став¬
цев,  —  мне  все  кажется  сном,  чудом!  Я  вернулся
из  ада,  я  прошел  все  дантовы  круги,  все  кружится,
кружится  в  кровавом  водовороте...  Россия  в  агонии!
Миллиарды  вшей  копошатся  на  ее  беспомощном  те¬
ле.  У  вас  тишина,  свет,  осколки  милой  сердцу
России!
 Речь  эту  Ставцев  держал,  сидя  за  изящно  серви¬
рованным  столом,  покрытым  белоснежной  ска¬
тертью.  Икра  всех  сортов,  балык,  заливная  осетри¬
на,  бутылки  французского  коньяка,  английского
виски,  испанский  вермут.
 155

Огромный  зал  с  лепными  потолками,  в  котором
тонул  этот  стол,  накрытый  на  несколько  персон,
приглушенный  свет  огромной  бронзовой  люстры  под
высоким  потолком.
 Ставцева  принимал  Кольберг.  Он  первым  полу¬
чил  известие  о  прибытии  Ставцева  и  его  друга.  Его
встретили  на  вокзале,  провезли  на  автомобиле  в  го¬
стиницу.  Номер  Ставцеву,  номер  Курбатову.  Ставцев
принял  ванну,  переоделся.  И  вот  они  вдвоем,  старые
друзья.  Ставцев  отрезал  кончик  сигары  и  откинул¬
ся  на  спинку  покойного  мягкого  кресла.
 Бледное,  изможденное  лицо  Кольберга  бесстраст¬
но  и  неподвижно.  Под  глазами  обозначились  си¬
ние  круги,  не  скрывает  синеву  и  толстый  слой
пудры.
 —  Я  не  верю,  Николай  Николаевич,  ни  в  сны,
ни  в  чудеса!  —  ответил  он  на  восторги  Ставцева.  —
Не  верю  ни  во  что,  чего  не  знаю.  Вам  может  верить¬
ся  и  не  вериться,  я  должен  знать.  Вы  вышли  отту¬
да,  откуда  никто  из  наших  не  выходил.  Я  вам  верю,
Николай  Николаевич,  как  себе,  но  я  должен  мыс¬
ленно  охватить  весь  ваш  путь,  рассмотреть  каждый
на  этом  пути  порожек...  Вы  бежали  с  Лубянки,  из
рук  Дзержинского.  Не  кажется  ли  вам,  что  здесь  на
вас  могут  смотреть  или  как  на  святого,  или  как  на
шарлатана?  Третьего  не  дано!
 Ставцев  протестующе  поднял  руку.
 —  Густав  Оскарович!
 Но  Кольберг  не  дал  договорить  Ставцеву.
 —  Николай  Николаевич!  Я  ваш  друг...  Я  знаю
вас  и  вашу  семью.  Мне  всегда  было  ласково  и  теп¬
ло  в  вашем  доме.  Неужели  вы  думаете,  что  я  сомне¬
ваюсь  в  правдивости  вашего  рассказа?  Я  хочу  толь¬
ко  уточнений,  чтобы  все  понять.  Это  моя  профессия,
наконец!
 Кольберг  придвинул  бутылку  виски,  вынул
пробку,  разлил  виски  по  рюмкам.
 —  Последнее  звено  не  так  необычно!  Линию
фронта  многие  переходят.  Здесь  у  меня  нет  вопро¬
сов.  Вас  задержали  в  Москве,  вот  откуда  начинают¬
ся  чудеса.  Вас  взяли  с  нелегального  собрания  вашей
боевой  группы.  Это  называется  взять  с  поличным.
 156

Они  знали,  зачем  вы  в  Москве,  зачем  вам  боевая
группа?
 —  Вопросы  следователя  были  точны.  Он  был
широко  осведомлен  о  деятельности  организации.
 Кольберг  пригубил  рюмку  и  поморщился.
 —  Кто-то  на  допросе  разговорился,  вот  все  и
посыпалось...  Я  не  об  этом!  Деникин  развивает  на¬
ступление,  Юденич  под  Петроградом,  вы  вербуете
офицеров  для  Колчака  и  переправляете  их  через  ли¬
нию  фронта.  Как  может  в  такой  обстановке  расце¬
ниваться  ваша  деятельность?  Руководствуясь  рево¬
люционной  законностью...  Так,  что  ли,  звучит  их
формула?  Расстрел!  За  чем  же  дело  стало?
 —  Не  знаю...  Мне  казалось,  что  следствие  закон¬
чено,  мы  ждали  суда.
 —  Почему  вас  сразу  не  перевели  в  тюрьму?
 —  Я  не  искушен  в  делах  контрразведки.  Я  не
придавал  значения  этой  детали.
 Кольберг  досадливо  щелкнул  крышкой  сигарно¬
го  ящика.  Закурил  сигару.
 —  Ах,  господа  офицеры,  господа  офицеры!  Ока¬
залось,  мы  с  вами  ни  к  чему  не  подготовлены.
В  делах  контрразведки  в  наше  время  необходимо
быть  искушенным!  Они  закончили  следствие  и  дер¬
жат  вас  на  Лубянке  во  внутренней  тюрьме?
 —  Не  только  меня!  И  Нагорцева,  и  Протасова,
и  Тункина.  Нагорцев  был  осужден!
 —  Осужден?
 —  И  Протасов  был  осужден!
 Кольберг  задумался.  Сделал  несколько  затяжек,
положил  сигару  на  край  серебряной  пепельницы.
 —  Не  спорю...  Может  быть,  у  них  и  не  разрабо¬
таны  правила  содержания  заключенных.  Но  вот
к  вам  в  камеру  вводят  двух  заключенных.  По  их  де¬
лу  следствие  не  закончено.  Тункина  сначала,  затем
Курбатова.  Они  проходят  по  одному  делу,  и  по  делу
особой  важности.  Как  же  это,  пока  не  окончено
следствие,  их  сводят  в  одной  камере?  Это  уже  стран¬
ный  знак!
 —  А  почему  вы  полагаете,  Густав  Оскарович,
что  по  их  делу  следствие  не  было  закончено?  Оно,
на  мой  взгляд,  даже  затянулось.  Наверное,  их  мог¬
ли  расстрелять  на  месте?
 157

Кольберг  снисходительно  усмехнулся.
 —  Выстрел  дело  пустое  и  последнее.  Им  многое
хотелось  бы  узнать  в  связи  с  этим  делом.  Кто  в  груп¬
пе,  например,  велика  ли  группа,  кто  ее  формировал,
кто  ее  направлял?
 —  Курбатов  мне  сказал,  что  его  поразила  осве¬
домленность  Дзержинского.  Он  сказал  мне,  что
Дзержинский  знал  больше,  нежели  он.
 —  Стоп!  —  воскликнул  Кольберг.  —  Это  де¬
таль...  Немаловажная  деталь!
 —  Человек  был  на  допросе  у  Дзержинского.  Он
был  для  нас  героем,  чудом.  А  чуда  не  было!  Они
все  знали...
 Кольберг  закрыл  глаза  и  провел  по  ним  паль¬
цами.
 Ставцев  сочувственно  вздохнул.
 —  Вы  устали,  Густав  Оскарович!  Отдохните,  час
поздний,  я  не  хочу  быть  вам  в  тягость!
 —  Сейчас  отдыхать?  Я  не  так  богат,  чтобы  в  та¬
кие  дни  спать  и  отдыхать!  А  вот  русские  люди  лю¬
бят  поспать  на  этом  свете.  Проспали,  продремали...
Итак,  меня  интересует,  Николай  Николаевич,  пер¬
вый  момент,  самая  первая  минута,  самые  первые
слова,  как  только  Курбатов  вошел  в  камеру.
 —  Тункин  нам  рассказал,  на  каком  его  взяли
деле,  как  взяли.  Он  сидел  на  явочной  квартире,
ждал  сигнала.  Постучали  в  дверь  условленным  сту¬
ком.  Он  открыл,  его  схватили,  вывернули  назад  ру¬
ки,  разоружили.  Был  обыск...  Его  на  извозчика  —
и  на  Лубянку.  На  Лубянке  провели  к  следователю.
Туда,  по  словам  того  же  Тункина,  привели  Курба¬
това  и  каких-то  двух  девиц,  знакомых  Курбатова.
Начали  их  допрашивать,  вошел  Дзержинский.  Де¬
виц  выгнали,  Дзержинский  увел  Курбатова  на  до¬
прос  к  себе...  И  вот  к  вечеру  ввели  Курбатова.  Мы
его  не  знали,  Тункин  сразу  к  нему  кинулся.
 —  Что  он  говорил?
 —  Курбатов  ничего  сначала  не  говорил.  Я  спро¬
сил,  каков  Дзержинский.  Он  ответил  «краток».
Я  спросил,  всех  ли  взяли.  Курбатов  ответил,  что
один  из  его  группы  ушел.  Отбился  гранатами.  По¬
том  уже,  на  нарах,  разговорились.  Он  сказал,  что
чекистам  о  его  группе  было  все  известно.  Все!
 158

—  Вы  говорили,  что  чекистам,  по  утверждению
Курбатова,  было  известно  больше,  чем  самому  Кур¬
батову.
 —  Так  точно!
 Кольберг  опять  задумался.
 —  Значит,  отбился  гранатами...  Интересно!
Вернемся,  однако,  к  побегу!
 Ставцев  перебил  Кольберга.
 —  Но  здесь-то,  здесь  все  произошло  на  моих  гла¬
зах.  Автомобиль  занесло,  он  врезался  в  фонарный
столб.
 —  И?
 —  Мы  бежали...
 —  Курбатов,  Ставцев,  Протасов,  Нагорцев  и  Тун-
кин...
 Кольберг,  произнося  фамилии,  загибал  для  сче¬
та  пальцы.
 —  Бежали  пятеро  смертников!  Зачем,  почему
бежали?
 Ставцев  беспомощно  уставился  на  Кольберга.
 —  Мы  бежали,  чтобы...
 —  Мотивы  вашего  побега  мне  ясны  и  не  вызы¬
вают  недоумения.  Зачем  нужно  было  руководству
ВЧК,  чтобы  вы  бежали?  Ради  кого  из  вашей  пятер¬
ки  устраивался  этот  побег?  Вот  в  чем  вопрос!
 Ставцев  встал,  у  него  от  возмущения  задрожали
щеки.
 —  Простите,  Густав  Оскарович!  Ваше  предполо¬
жение...  Это  странно!  Курбатов  на  моих  глазах  за¬
стрелил  чекиста,  Нагорцев  тут  же  застрелил  еще
Двух!
 Кольберг  беззвучно  рассмеялся.
 —  Николай  Николаевич!  Святая  душа!  Сколько
мы  таких  побегов  устраивали!  Дорого  они  заплати¬
ли  бы,  чтобы  узнать,  для  кого  мы  устраивали  такие
побеги.  Давний  прием  всех  контрразведок  мира.
И  беспощадный  прием.  Хорошо  устроенный  побег
невозможно  расшифровать.
 Ставцев  сел  в  кресло.  Он  еще  не  успокоился.
 —  Мысль  о  побеге  родилась  у  Нагорцева.  С  пер¬
вой  минуты,  как  я  его  увидел,  он  твердил  о  побеге.
Он  подговаривал  и  Курбатова.
 159

—  Нагорцев?  Почему  вы  мне  не  рассказывали
об  этом  раньше?
 —  Вы  и  меня  в  чем-то  подозреваете,  Густав  Ос¬
карович?
 Кольберг  сокрушенно  покачал  головой.
 —  Ничего-то  вы  не  поняли,  Николай  Николае¬
вич!  Вы  боевой  офицер,  и  я  вас  не  виню,  что  в  этой
игре  вы  не  знаете  правил.  Вас  поразила  тишина
в  этом  городе,  белая  скатерть  у  меня  на  столе,  оби¬
лие  закусок.  Вас  радует  призрачность  порядка,  при¬
зрачность  старого  порядка.  Нижние  чины  вам  отда¬
ют  честь,  сверкают  погоны.  Здесь  на  каждом  шагу
звучит  «ваше  высокоблагородие»,  «ваше  превосходи¬
тельство»...  Все  как  в  старое  доброе  время.  Не  так
ли?  Это  вас  умиляет?  Мы  с  вами  старые  друзья,
очень  старые...  С  вами  я  могу  быть  откровенным  до
конца!  И  только  вам  я  скажу!  Сегодня,  сейчас,  на
ближайшие  десяток  лет  мы  проиграли.  Большевики
победят  в  этой  войне!
 —  Что?  —  воскликнул  Ставцев.  —  Что  вы  гово¬
рите,  Густав  Оскарович?  В  военном  деле  я  кое-что
понимаю.  Вы  сами  выразились  в  том  духе,  что  я
строевой  офицер.  Они  стиснуты  со  всех  сторон,  я
проехал  сквозь  всю  Россию...  Развал,  падение.  Мы
этим  летом  войдем  в  Москву!
 —  На  белом  коне,  под  малиновый  трезвон  всех
колоколов!  Патетическая  соната!  Для  речи  на  офи¬
церском  собрании!
 Ставцев  не  унимался.  Он  встал  с  кресла,  пришел
в  возбуждение.
 —  В  Москве  голод...  Страшный  голод!  Им  нечем
кормить  войска.  Красная  Армия  —  это  сброд  анар¬
хистов.  Они  как  пауки  в  банке  грызутся.  Одно  лет¬
нее  наступление  —  и  им  конец!  Я  ни  во  что  не  ве¬
рю!  Я  верю  в  армейскую  дисциплину.  Здесь  она
есть,  там  нет.  Я  был  в  Москве.  Прожил  там  месяц...
 —  Я  тоже  был  в  Москве  и  в  Петрограде...  Я  не¬
давно  из  тех  мест.
 —  Вы?  —  удивился  Ставцев.
 —  Мне  интересно  было  увидеть  все  своими  гла¬
зами...  И  все-таки  я  утверждаю,  мы  проиграли!
Ленин  выиграл  эту  войну  одним  росчерком  пера:
в  крестьянской  стране  он  отдал  крестьянам  землю.
 160

Отдал  безвозмездно,  без  выкупа,  без  кабальных  ус¬
ловий.  Отдал  —  и  все  тут!  А  крестьянин  в  это  вре¬
мя  оказался  с  винтовкою  в  руках.  Так  с  какими  же
силами,  с  какими  лозунгами  прикажете  отобрать
обратно  землю  у  крестьянина?  Нужна  армия  в  пол¬
тора  десятка  миллионов  штыков!  И  еще  не  навер¬
ное  с  такой  армией  можно  отнять  землю  у  крестья¬
нина.  Где  эта  армия?
 Ставцев  налил  себе  виски  и  залпом  выпил
рюмку.
 —  Мы  еще  поспорим,  поспорим  с  вами!
 Кольберг  прикрыл  устало  глаза.
 —  Нет,  я  спорить  не  стану.  Для  меня  это  бес¬
спорно,  и  по  роду  своей  деятельности  я  должен  за¬
глядывать  вперед,  а  не  топтаться  на  месте.  У  меня,
Николай  Николаевич,  свой  личный  расчет.  Мы  осла¬
бим  сколь  можно  болыпевичков,  пустим  им  обиль¬
но  крови,  чтобы  подольше  им  зализывать  раны,  что¬
бы  успеть  нам  собраться  с  силами  к  реконкисте...
К  реконкисте  на  новых  условиях,  на  новых  основах.
Для  этой  грядущей  реконкисты  я  здесь,  а  не  в  Па¬
риже  или  еще  в  каком-либо  благословенном  евро¬
пейском  городе!  Вот  почему  меня  заинтриговала  ва¬
ша  история  с  неким  романтическим  оттенком...
 —  Что  же  в  этой  истории  романтического?
 —  Большевики  знают,  что  они  выиграли,  твер¬
до  знают!  И  если  раньше  их  контрразведка  только
оборонялась,  то  теперь  она  переходит  в  наступление.
Я  первый  это  почувствовал,  первый  угадал  и  нашел
признаки  этой  новости...  Они..,  они,  Николай  Нико¬
лаевич,  —  это  я  говорю  только  для  вас,  для  моего
друга,  для  близкого  друга,  —  засылают  к  нам  аген¬
туру  с  прицелом  на  десятилетия  вперед.  Ох  как  до¬
рог  мне,  лично  мне,  каждый  их  такой  вот  агент!
 —  Охота  захватывающая!  Однако  расстрел  не¬
скольких  лазутчиков  не  может  повлиять  на  исход
войны.
 —  Расстрел?  —  удивленно  переспросил  Коль¬
берг.  —  Помилуйте!  Я  всячески  готов  оберегать  та¬
ких  людей.  Таких  агентов  сейчас  не  расстрелива¬
ют  —  их  берегут!  Берегут,  конечно,  умные  люди...
Адмирал,  если  бы  узнал  о  таком  агенте,  расстре¬
лял  бы!
 И  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  4
 161

—  Наверное,  у  него  были  бы  для  этого  осно¬
вания?
 —  Только  глупость  и  самонадеянность!  Ни  у  ме¬
ня,  ни  у  вас  нет  вкладов  в  заграничных  банках,  нет
и  фамильных  бриллиантов.  Год-два  мы  еще  здесь
протянем.  А  дальше?  Кто  нас  будет  кормить  в  Ев¬
ропе?
 —  Если  заранее  думать  о  поражении...  Если
с  таким  настроением  воевать,  поражение  неизбежно!
 —  Я  знаю,  поверьте  мне,  я  знаю,  и  это  моя  про¬
фессия  знать,  с  каким  настроением  живет  белое
офицерство.  Прогулка  в  Москву,  перевешать  боль¬
шевиков,  вернуть  обратно  поместья  и  особняки.
Не  будет  этого,  Николай  Николаевич!  Не  будет!  Вы,
русские,  позорно  затянули  игру  в  самодержавие,  это
чудовище  само  себя  пожрало!  Европа!  Вот  место  на¬
шего  спасения.  На  какие  средства  мы  с  вами  будем
там  жить?  В  Европе  и  корочку  хлеба  не  выпросишь!
Вот  для  чего  я  собираю  товар,  свой  товар,  особен¬
ный  товар.  Большевистская  агентура  в  рядах  белой
эмиграции.  Я  буду  диктовать  цены  на  этот  товар.
Вот  почему,  Николай  Николаевич,  я  так  тщательно
копаюсь  в  вашей  романтической  истории  с  побегом.
Кого  они  к  нам  забросили?  Вот  что  я  должен  узнать,
прочитать  между  строк.  Вот  вы,  Николай  Николае¬
вич,  почему  вы  пробирались  в  этот  город?  С  таки¬
ми  нечеловеческими  трудностями...
 —  Здесь  адмирал,  я  ему  лично  известен,  я
для  него  вербовал  офицеров,  и  небезуспешно.
Здесь  вы...
 —  А  почему  пробивался  сюда  Курбатов?  Что
его  сюда  влекло?
 —  Курбатов  —  агент  большевиков?  Густав  Ос¬
карович,  это  смешно!
 —  Я  разве  сказал,  что  Курбатов  агент  ВЧК?
Нет,  я  только  анализирую.  Может  быть,  Протасов,
может  быть,  Нагорцев...
 —  Нагорцев?  Вы  с  ума  сошли!  Каратель,  корни¬
ловец!  У  него  руки  по  плечи  в  большевистской
крови.
 —  Значит,  Нагорцева  исключаете?
 —  Исключаю!  Его  без  суда  могут  убить,  стоит
162

лишь  встретиться  ему  с  теми,  кому  он  лично  изве¬
стен!
 —  Долой  Нагорцева,  остаются  Тункин,  Прота¬
сов,  Курбатов...  Как  вы  видите,  я  вас  исключаю  из
этого  списка.
 —  Нет  уж,  пожалуйста,  не  исключайте!  Все  мы
должны  пройти  это  чистилище  на  равных.
 —  Хорошо!  —  согласился  Кольберг.  —  Попол¬
ним  список.  Курбатов,  Ставцев,  Протасов  и  Тун¬
кин...  Тункина  я  исключаю.  Заранее  и  не  расследуя.
Он  алкоголик,  почти  на  грани  гибели...  Он  не  ну¬
жен,  никому  не  нужен.  Значит,  Курбатов,  Протасов,
Ставцев.
 —  Протасов!  —  ухватился  Ставцев.  —  Он  взят
всего  лишь  на  связи...
 —  Что  вы  можете  о  нем  рассказать,  Николай
Николаевич?
 —  Я  в  некотором  роде  лицо  подозреваемое...
 —  Только  по  вашему  настоянию.  Мы  тут  же
мысленно  зачеркнем  вашу  фамилию  жирной  чер¬
той.  Я  ваш  друг,  годами  испытана  наша  дружба.
Вы  могли  бы  шутя,  за  рюмкой  виски  рассказать,
что  вас  перевербовали  чекисты,  и  из  этого  ничего  не
последовало  бы!  Мы  включились  бы  через  вас  с  ни¬
ми  в  игру  и  еще  как  поиграли  бы!
 Ставцев  выпил  залпом  еще  рюмку  виски.  Заку¬
сил  лососиной.
 —  С  вами  трудно,  Густав  Оскарович!  Этак  мож¬
но  и  умереть  от  разрыва  сердца...
 —  Не  стоит,  Николай  Николаевич!  Из-за  таких-
то  пустяков  —  и  умирать!  Курбатов  или  Протасов!
Вот  в  чем  вопрос!
 —  Ничего  я  не  знаю  о  Протасове,  ничего  не  мо¬
гу  о  нем  сказать!  Протасов,  и  все!
 —  Нет,  не  все!  Протасовы  владели  имениями
в  Воронежской,  Калужской  и  в  Рязанской  губерни¬
ях.  Он  наследник  земельных  владений  в  несколько
тысяч  десятин...  Земельный  магнат!
 —  Знаю  я  еще  более  крупного  магната.  И  вы
его  знаете.  Дервиз!  Отдал  все  имущество  большеви¬
кам,  выпросил  у  Ленина  место  преподавателя  мате¬
матики  в  Рязанском  институте.
 —  Дервиз  —  немец,  Протасов  —  русский.  Нем¬
11*
 163

цы  более  реально  смотрят  на  вещи.  С  Протасовым
потом.  Мне  надо  будет  связаться  с  начальником
контрразведки  у  Деникина.  Остается  Курбатов...  За¬
чем  ему  понадобилось  ехать  в  наш  город?
 —  Это  я  его  об  этом  просил.
 —  Просили?  Давайте  разбираться!  Итак,  вы  вы¬
скочили  из  автомобиля.  Прошли  проходным  дво¬
ром...  Дальше?  Когда  вы  его  просили  ехать  с  вами?
 —  Там  я  не  просил.  Я  приказал  ему  идти  со
мной.  Я  старше  по  званию.  Я  уже  не  помню,  как
возник  разговор.  Я  его  спросил:  куда  он  теперь?
Он  ответил,  что  в  Петроград.  Я  высмеял  его  и  пред¬
ложил  идти  со  мной.  Просил  даже  со  мной,  ибо  од¬
ному  трудно...  Одному  трудно.  И  мне  было  трудно,
и  без  него  я  не  проделал  бы  этот  путь.
 —  Не  торопитесь,  не  торопитесь,  Николай  Нико¬
лаевич!  Будем  разбираться  в  каждой  мелочи.
 —  Нагорцев  сразу  заявил,  что  ему  на  юг.
И  ушел.  Я  приказал  Курбатову,  именно  приказал,
следовать  за  мной.  Потом  спросил,  куда  ему.  Он
ответил:  в  Петроград.  Можно  ли  ему  было  ехать
в  Петроград?  Его  перехватили  бы  на  дороге  или  на
улице.  Я  спросил  его,  имеет  ли  он  явочные  кварти¬
ры,  он  ответил,  что  надежных  явок  нет.  Я  повел  его
в  Хохловский  переулок.  Шли  ночью,  таились,  шли
проходными  дворами.
 Кольберг  задумался.
 —  Ну,  а  если  бы  вы  его  не  позвали,  он  куда
делся  бы?
 —  Не  знаю...  Наверное,  тут  же  вышел  бы  из
Москвы.
 —  Без  денег?
 —  А  что  было  делать?  Идти  под  пулю?
 Кольберг  вздохнул.
 —  Очень  мне  мешает  ваше  утверждение,  что  вы
пригласили  его  с  собой.
 —  Мешает  выстроенной  версии?
 —  О,  вы  уже  начали  изъясняться  нашим
языком.
 —  Ну  кто  же  не  читал  «Преступление  и  нака¬
зание»  господина  Достоевского!
 —  Итак,  отмечаем,  что  вы  его  пригласили  с  со¬
бой,  что  вы  даже  ему  приказали  следовать  за  собой.
 164

—  Да,,  и  просил  его  помочь  мне  добраться  до
места.  Деньги  показал,  денег  дал.  Тут  он  еще
о  свадьбе...
 —  О  свадьбе  потом!  Денег  дали.  Гм!
 —  Он  категорически  мне  заявил,  что  никуда  не
поедет,  не  побывав  в  Кирицах.  У  нас  чуть  ли  не  до
разрыва  дошло.  «Потерять  честь  —  это  для  меня  по¬
терять  все»,  —  заявил  он.  Я  боялся  этой  поездки,
считая  ее  безумием.  Уже  готов  был  отказаться  от
него.  Думал  добираться  своими  силами.  Если  бы  не
болели  ноги  и  не  простудился  бы  я  сильнейшим
образом,  я  отказался  бы  от  него.  Это  был,  если  хо¬
тите,  ультиматум.
 —  Ультиматум?  —  повторил  это  слово,  отчека¬
нивая  каждый  слог,  Кольберг.  —  Николай  Николае¬
вич,  этого  вы  знать  не  могли.  Но  сейчас  я  вам  могу
сказать.  У  Курбатова  была  явка...  Явка  сюда,
в  этот  город!
 Ставцев  ворошил  вилкой  в  горке  маслин.  Вилка
повисла  в  воздухе.  Он  тяжело  опустился  в  кресло.
 Ну  конечно,  Кольберг  мог  бы  не  подвергать  сво¬
его  друга  таким  испытаниям.  Герой  романтическо¬
го  побега,  преодолел  столько  испытаний  в  пути,
трясся  от  страха  быть  раскрытым  любым  патрулем,
и  вдруг...  Вдруг  подозрение.  Как  же  еще  мог  расце¬
нить  этот  пристальный,  настойчивый  допрос  Став¬
цев?  Он  же  знал,  как  ему  было  трудно  уговорить
Курбатова  ехать  в  Сибирь.  Он  это  доподлинно  знал.
Как  же  теперь  все  это  оборачивается?
 И  шея  и  лицо  налились  краской  у  Ставцева.  Он
кипел.
 —  Неужели  он  вам  этого  не  говорил?  —  спро¬
сил  Кольберг.  —  Мальчик  с  двойным  дном,  скрытый
мальчик!
 Ставцев  задыхался.
 —  Если  он  от  меня  мог  такое  скрыть...  О-о-о!
Я  сам  вместе  с  вами  его  допрошу!
 Кольберг  разлил  по  рюмкам  коньяк.  Поставил
рюмку  перед  Ставцевым.
 —  Коньяк  успокаивает!  Это  легче,  чем  виски.
 Выпили  по  рюмке.
 —  Вот  видите,  Николай  Николаевич,  —  начал
165

умиротворенно  Кольберг.  —  Мои  опасения,  выхо¬
дит,  не  напрасны...
 —  Кто  ему  давал  здесь  явку?  —  спросил
Ставцев.
 —  Я  дал  явку!
 —  Вы,  Кольберг?  Вы?  Лично  вы?
 —  Это  я  нашел  его  в  Петрограде.  Горел  мальчик
идеей  послужить  России,  пострадать,  горел  совер¬
шить  подвиг...  А  в  общем  скорее  это  честолюбивая
жажда  бонапартизма.  Аркольский  мост  и  прочее.
Романтика  личного  героизма,  слава  и  мечты,
мечты...
 —  О  чем  мечты?
 —  Я  его  там  разгадал.  Странное  сочетание.
В  роду  у  них  декабрист.  Страдалец!  Отец  генерал...
Что  же  остается  для  славы?  Одним  махом  взмет¬
нуться  до  неба,  и  надежда,  что  именно  он  тот  на¬
циональный  герой,  которого  недостает  России.  В  та¬
ком  запале  он  мог  быть  полезен.  Я  ему  подсказал,
в  чем  подвиг.
 —  Это  вы  организовали  их  группу?
 —  У  меня  под  рукой  случился  надежный  чело¬
век  для  такого  дела.  Жизнелюбец,  реалист,  хитрая
бестия.
 —  А  где  он  сейчас-то?
 —  Отбился  гранатами!  Следите?  Совпали  пока¬
зания...
 —  Он  здесь?
 Кольберг  вздохнул,  но  от  прямого  ответа  на  во¬
прос  ушел.
 —  Я  еще  кое-что  приберег  для  вас,  Николай  Ни¬
колаевич!
 Ставцев  снял  пенсне,  начал  тщательно  протирать
чистым  платком  стекла.
 —  Вам  Курбатов  рассказывал  что-нибудь  об
обстоятельствах  своего  ареста?
 —  Рассказывал...
 —  Что  же  он  вам  рассказывал?
 Ставцев  выпил  рюмку,  поймал  вилкой  мас¬
лину.
 —  Что  же  он  вам  рассказывал?  —  повторил
вкрадчиво  свой  вопрос  Кольберг.
 Ставцев  покачал  головой.
 166

—  Боюсь,  Густав  Оскарович,  вас  очень  сильно
огорчить.  Курбатову  понадобилось  встретиться  с  ва¬
шим  искусником.  Дело  затягивалось.  Он  почувство¬
вал  себя  в  опасности.  Он  вызвал  через  свою  невесту
и  ее  подругу  Шеврова  на  свидание.  Свидание  было
назначено  в  Сокольническом  парке.  Он  пришел  на
свидание.  Шевров  опаздывал.  Раздался  выстрел.
Стреляли  из  темноты.  Потом  раздалась  стрельба,
разрывы  гранат,  и  его  схватили  чекисты.  Кого-то
преследовали...  Дзержинский  на  допросе,  как  рас¬
сказывает  Курбатов,  утверждал,  что  стрелял  в  него
Шевров!  Он  застрелил  какого-то  очень  важного  че¬
киста.
 Настала  минута  удивиться  Кольбергу.  Он  не  по¬
считал  нужным  скрыть  от  Ставцева  удивление.
 —  Николай  Николаевич!  Вы  участник  ледового
похода,  вы  корниловец,  вы  святой  человек  в  нашем
движении.  Вам  полное  доверие!  Вы  точно  передае¬
те  рассказ  Курбатова?
 —  Точно,  Густав  Оскарович!  Мы  сделали  с  ним
долгий  и  трудный  путь!  Было  время  поговорить...
Не  совпадают  показания?
 —  В  том-то  и  дело,  что  очень  совпадают!  А  сов¬
падения  не  должно  быть!  В  одной  детали,  правда,
не  совпадают!
 Кольберг  встал,  прошелся  по  мягкому  ковру,  ко¬
торый  начисто  глушил  его  легкий,  крадущийся  ко¬
шачий  шаг.
 —  Задали  вы  мне  задачу,  Николай  Николаевич!
 И  Кольберг  очертил  рукой  в  воздухе  большой
знак  вопроса.
 21
 К  месту  назначения  Проворов  прибыл  сутки  спу¬
стя  после  Ставцева  и  Курбатова.  Он  так  их  и  не  до¬
гнал  до  перехода  через  линию  фронта.
 В  поезде  он  ехал  в  форме  прапорщика  по  надеж¬
ным  документам.  Но  сколь  они  ни  были  надежны
в  дороге,  в  адмиральском  логове  ими  пользоваться
было  бы  опасно.  Поэтому  надо  было  идти  на  явку
и  там  уже  выработать  план  действий  с  местными
людьми.
 167

Поезд  пришел  днем.  Проворов  легко  смешался
с  толпой  приехавших,  план  города  был  им  изучен
еще  в  Москве,  и  он,  не  расспрашивая,  нашел  нуж¬
ный  ему  адрес.
 Старик,  хозяин  дома,  был  лудильщиком.  В  зим¬
нее  время  дома  сидел,  летом  отправлялся  в  поход
по  окрестностям,  по  деревням,  по  селам  и  казачьим
станицам.  Старый  подпольщик,  большевик,  работал
в  подполье,  работал  на  связи.  Это  был  самый  на¬
дежный  адрес.
 Но  как  бы  ни  был  надежен,  Прохорыч,  так  зва¬
ли  старика,  сразу  сказал  Проворову,  что  денек  он
его  передержать  может,  на  большее  не  рискнет.
В  городе  тяжелый  и  строгий  режим.  Колчаковская
полиция  весь  город  перерыла,  среди  рабочих  идут
повальные  аресты,  работает  и  контрразведка,  делать
ей  больше  пока  нечего,  как  прочесывать  стальным
гребнем  штыков  весь  город.
 Форму  и  документы  тут  же  сожгли.  Даже  зака¬
пывать  в  землю  Прохорыч  не  пожелал,  хоть  и  доб¬
ротное  было  на  шинели  сукно.  У  Проворова  еще
в  Москве  были  выправлены  документы.  Это  были
документы  почти  подлинные,  на  его  имя.  Докумен¬
ты  проходившего  воинскую  службу  на  германском
фронте  солдата.  И  части  были  отмечены  правильно.
Здесь  не  было  нужды  вносить  путаницу  какой-либо
легендой.  Случайности  всякие  могли  быть.  Укажешь
часть,  а  вдруг  у  Колчака  служит  офицер  той  самой
части.
 В  легенду  входила  и  служба  в  Красной  Армии.
А  потом  дезертирство.
 Пробирается  к  своим,  в  свое  село.  Надоело  ша¬
гать  с  винтовкой.  Дезертиров  из  Красной  Армии
Колчак  подбирал.  Грозила  Проворову  принуди¬
тельная  мобилизация.  А  это  как  раз  и  нужно
было.
 Но  в  дороге  возникла  новая  ситуация.  Проворо¬
ву  удалось  на  повалке  леса  сойтись  со  Ставцевым.
Теперь  можно  было  попытаться  прибегнуть  к  его  по¬
кровительству.  Как  найти  Ставцева?  Прохорыч  по¬
советовал  переодеться  в  отрепье  и  выйти  просить
милостыню  на  билет  на  перекресток  неподалеку
168

от  штаба.  Ставцеву,  если  он  в  городе,  не  миновать
штаба.
 Проворов  перевязал  глаз  бинтом,  взял  костыль
и  вышел  к  перекрестку  с  раннего  утра.  Место
бойкое.
 Он  не  беспокоил  проходящих  офицеров,  высмат¬
ривал  Ставцева.  Должен  же  был  он  пройти  в  штаб.
Высмотрел.
 Шли  вдвоем  с  Курбатовым  уже  в  новеньких
формах.  Ставцев  в  форме  подполковника,  Курбатов
в  форме  поручика.
 Вот  она,  решающая  минутка.  Если  Курбатов
вел  двойную  игру,  то  игра  эта  уже  раскрыта.
Ну  что  ему  грозило,  если  бы  он  рассказал  всю  прав¬
ду  в  контрразведке?  Что?  Ровным  счетом  ничего.
В  крайнем  случае  его  заставили  бы  продолжать  иг¬
ру,  посмеялись  бы,  порадовались,  что  ловко  вы¬
скользнул  из  рук  ВЧК.  Сам  выскользнул,  Ставцева
выручил,  Нагорцева  и  Протасова...  Даже  за  подвиг
зачлось  бы.
 Страшна  только  первая  минута  встречи.  Если
признался  во  всем,  тут  же  его  и  задержат.  Если  кол¬
чаковская  контрразведка  пошла  на  игру,  сразу  не
задержит.  Сразу  не  задержит,  останется  возмож¬
ность  присмотреться,  определить,  ведется  ли  игра,
а  тогда  и  найдется  возможность  вовремя  скрыться.
 Ставцев  как  будто  и  помятый  и  грустный.  Кур¬
батов  бодро  вышагивает  строевым  шагом,  кокетни¬
чая  своей  отличной  выправкой.
 Ставцев  и  Курбатов  шли  прямо  на  него.  Прово¬
ров  отступил  на  шаг  от  забора  и  протянул  руку.
 —  Подайте  солдатику!  Домой  пробираюсь...
На  дорогу  нет  денег!
 Ставцев  было  посторонился,  Проворов  вдруг  от¬
бросил  костыль,  вытянулся  во  фронт  и  воскликнул:
 —  Ваше-ство!  Ваше  высокоблагородие!
 Ставцев,  удивленный  таким  превращением,  оста¬
новился.  Курбатов  растерялся.  Он  сразу  узнал
Проворова,  но  не  торопился  это  открыть.  По  наи¬
тию  решил,  что  лучше  будет,  если  узнает  его
Ставцев.
 Проворов  сорвал  повязку  с  глаза.
 169

—  Честь  имею!  Ваше  высокоблагородие!  Прости¬
те  за  ради  христа!
 Около  уже  собирались  любопытные.  Офицеры.
Они  тоже  видели  чудесное  превращение.
 —  Владислав  Павлович!  —  воскликнул  Став¬
цев.  —  Смотрите!  Наш  дровосек!
 И  строго  к  Проворову:
 —  Почему  такой  машкерад?
 Проворов  ел  глазами  Ставцева  и  молчал,  как  бы
изумленный  до  онемения.
 —  Почему  такой  машкерад?  —  возвысил  голос
Ставцев.
 —  Ваше  высокоблагородие!  Не  велите  казнить!
Не  знаю,  как  домой  добраться.  Ни  копейки...
 —  Хороший  ответ,  правдивый  ответ!  Домой,  сол¬
дат?  Не  время  солдату  домой!
 —  Так  точно!  —  ответил  Проворов.
 —  Служить  будешь?
 Проворов  замялся.
 —  Ну,  ну...  Я  добро  помню!  Отправлю  тебя  до¬
мой!  Но  мне  нужен  денщик,  верный  человек.
 —  Ваше  высокоблагородие!  Я...  Завсегда  готов!
Проворов  разыгрывал  простачка  с  хитринкой.
 —  Идем!  —  приказал  Ставцев.
 Лучшей  к  крыши»  и  желать  нечего.  И  Курбатов
близко.
 Связь...  Вот  больное  место.  К  Прохорычу  наве¬
дываться  —  это  засветить  его,  встречаться  с  ним  то¬
же  опасно,  довериться  пересыльным  в  такой  опера¬
ции  нельзя.  Дубровин  рекомендовал  пользоваться
тайниками.
 Офицерскому  денщику  нечего  делать  в  глухом  и
кривом  переулке,  где  жил  Прохорыч.  Проворов  под¬
бирал  тайник  поближе  от  гостиницы.  В  этом  городе
подворотню  или  проходной  двор,  каких  было  полно
в  Москве,  нелегко  найти.  Стояли  на  главной  улице
все  больше  купеческие  особнячки,  дворянские  до¬
ма.  Они  обнесены  заборами,  ворота  замкнуты  на  за¬
поры.  А  надо  выбрать  такое  место,  чтобы  не  прогля¬
дывалось  оно  сквозь  из  окон,  чтобы  нырнуть
к  нему  можно  было  непримеченным  и  чтобы  на
крайний  случай  можно  было  бы  дать  объяснение,
если  кто  застигнет  на  месте.
 170

Дважды  Проворов  прошел  вдоль  улицы,  интерес¬
нее  винной  лавочки  ничего  не  нашел.  Самое  попу¬
лярное  место.  Сюда  днем  и  ночью  найдется  предлог
прибежать.
 Лавочка  —  подвальчик,  вниз  четыре  деревянные
ступеньки,  площадка  и  дверь.  Ступеньки  на  лестни¬
це  протоптаны  и  подгнили.  Шатаются  под  ногами.
Дважды  Проворов  прошелся  по  ступенькам,  при¬
шлось  для  благовидности  выпить  стакан  вина  в  по¬
гребке.  И  вот  оно!
 Очень  все  просто  и  наглядно.  Вошел  с  улицы,
мгновенно  наклонился,  с  сапог  стряхнул  снег.  На¬
клонился  и  под  последнюю  ступеньку,  в  щель,  су¬
нул  пересылку.  И  за  вином:  выпить  или  бутылку
прихватить.  По  таким  делам  господа  офицеры  по¬
сылали  своих  денщиков.  Место  бойкое,  проскакива¬
ют  его  то  бегом,  то  покачиваясь.  Кому  придет  в  го¬
лову,  что  этакие  порожки,  по  которым  шмыгают
офицерские  сапоги  тысячу  раз  за  день,  можно  ис¬
пользовать  под  тайник?
 Прохорыч  не  стал  посвящать  Проворова  в  то,  ка¬
ким  образом  его  письма  будут  переправляться  через
линию  фронта.  Да  и  не  нужно  было  это  знать
Проворову.  Лишние  знания  иногда  бывают  обреме¬
нительны.
 В  присутствии  Ставцева  его  подопечный  держал¬
ся  надменно  и  сухо.  Так  и  надо,  возражений  не  име¬
лось.  Ставцев  как  бы  притаился.  Приглядывается,
прислушивается,  в  глаза  Курбатову  не  глядит.
И  ласковость  его  по  отношению  к  Курбатову  иссяк¬
ла.  Правда,  встречались  они  не  часто.  По  отрывоч¬
ным  фразам  Проворов  определил,  что  Курбатов  еще
не  получил  назначения.  Ставцев  определен  в  штаб,
в  оперативный  отдел.  С  Курбатовым  выходить  на  бе¬
седу  Проворов  пока  воздерживался.
 Однажды  ночью  услышал  шаги  в  коридоре.  Вы¬
глянул  из  своей  каморки.  Курбатов  торопливо  шел
вслед  за  Ставцевым  к  выходу.
 «Началось!»  —  решил  про  себя  Проворов.
А  что  началось,  Проворов  пока  терялся  в  предполо¬
жениях.
 171

22
 В  тот  же  час,  как  Ставцев  и  Курбатов  объяви¬
лись  на  передовых  постах  расположения  колчаков¬
ской  армии  и  о  них  было  доложено  Кольбергу,  он
отправил  Шеврова  из  города  якобы  по  неотложному
делу.  Он  мог  его  арестовать,  спрятать  во  внутренней
тюрьме,  но  этим  он  насторожил  бы  его.  Пока  требо¬
валось,  чтобы  Шевров  не  знал  о  прибытии  Курба¬
това.
 После  показаний  Ставцева,  пересказавшего  вер¬
сию  свидания  со  слов  Курбатова,  возникли  новые
обстоятельства.
 Шевров,  докладывая  Кольбергу  о  провале  опера¬
ции,  заявил,  что  Курбатов  был  перехвачен  чекиста¬
ми.  Как  он  был  перехвачен,  Шевров  не  показал.
Он  показал,  что  Курбатов  вызвал  его  на  свидание,
что  сидел  и  поджидал  его  на  скамейке.  Но  это  было
не  свидание,  а  засада.  Он,  Шевров,  отбился  граната¬
ми  и  бежал.  Курбатов,  по  его  показаниям,  несомнен¬
но,  был  арестован  раньше,  свидание  устроил  по  тре¬
бованию  чекистов.  Словом,  мальчишка  не  выдержал
допроса  с  пристрастием.  Показал  Шевров  также,  что
явка  сюда  была  им  Курбатову  передана.
 И  вдруг  такой  пассаж!  Является  арестованный
чекистами  Курбатов.  Было  над  чем  сразу  заду¬
маться.
 Итак,  новое  обстоятельство.  Незначительное,
но  очень  вместе  с  тем  существенное  разноречие  в  по¬
казаниях.  Почему  же  Шевров  не  показал,  что  он
стрелял  в  Курбатова?  Что  там  произошло?
 О  нет,  в  ту  минуту  Кольберг  нисколько  не  подо¬
зревал  Шеврова,  но  он  знал,  что  на  обман  его  агент
всегда  готов.  На  обман,  но  не  на  измену,  хотя  бы
потому  не  на  измену,  что  его  грехи  не  могли  бы
быть  прощены  большевиками.
 Кольберг  послал  вестовых  за  Шевровым,  чтобы
привезли  его,  не  спуская  с  него  глаз,  никуда  не  да¬
вая  заехать,  сразу  в  штаб.  Этим  объяснялись  неко¬
торые  задержки  в  определении  судьбы  Курбатова  и
перерыв  в  дознаниях.
 Ставцев  был  смущен  начавшимся  дознанием,  на¬
чавшимся  и  вдруг  прекратившимся.  Кольберг  про-
172

сил  его  ничего  не  рассказывать  Курбатову,  даже  не
упоминать  ничего  о  встрече  с  ним  и  не  называть
его  имени.  В  штабе  имя  Кольберга  не  называлось,
значился  под  псевдонимом:  полковник  Николаев.
В  ставке  Колчака  вообще  мало  кто  знал  его  настоя¬
щее  имя.  Именно  поэтому  в  ВЧК  и  недоумевали,
где  пребывает  Кольберг.  В  списке  колчаковских
контрразведчиков,  которым  располагали  в  ВЧК,  зна¬
чился  вместо  Кольберга  полковник  Николаев.  Мало
ли  было  полковников  со  столь  ординарной  фа¬
милией?
 Так  сложилась  обстановка  к  тому  моменту,  ко¬
гда  доставили  Шеврова  к  Кольбергу.
 У  Кольберга  было  время  проанализировать  все
детали  дела.
 Собственно,  он  спохватился  и  заинтересовался
всем  только  после  известия,  что  прибыл  Курбатов,
рассказ  Ставцева  о  побеге  навел  его  на  размышле¬
ния.
 Курбатов  был  арестован,  допрашивался  Дзер¬
жинским.  В  этом  необычного  еще  не  усматривалось.
Необычное  начиналось  с  побега.  Побег  сразу  насто¬
рожил  и  поманил  неожиданными  возможностями.
В  разговоре  со  Ставцевым  Кольберг  оставил  под  во¬
просом  одну  лишь  фигуру:  Курбатова.  Но  это  толь¬
ко  для  Ставцева.  Пасьянс  оказывался  гораздо  слож¬
нее.  И  сам  Ставцев  был  вполне  подходящей  фигу¬
рой  для  вербовки  чекистами.  Начисто  исключались
только  Тункин  и  Нагорцев.  Кольберг  знал  Нагорце-
ва,  знал  его  бешеный  нрав  и  прирожденную  тупость.
Не  польстятся!  Протасов?  Земельный  магнат.  Одна¬
ко  этот  земельный  магнат  достаточно  умен,  чтобы
понять  условность  своих  прав  на  землю.  Жизнь  до¬
роже  призрачных  землевладений.  Протасов  тоже
оставался  под  вопросом.
 Поражали  две  вещи,  связанные  с  Курбатовым.
Почему  Курбатов  скрыл  от  Ставцева  свою  явку  сю¬
да?  Что  за  этим  стояло?  И  эта  история  с  выстрелом
Шеврова.  Два  таких  разноречия  наводили  на  раз¬
мышление,  это  были  зацепки.  Мог  ли  Курбатов  пред¬
ставлять  интерес  для  ВЧК  как  возможный  агент?
Конечно,  мог.  В  случайность  побега  Кольберг  сразу
же  не  поверил.
 173

Итак,  Шевров.
 Его  привели  прямо  с  дороги.  Он  был  участником
карательной  экспедиции  в  партизанском  районе.  Он
весь  еще  дымился  от  возбуждения  и  крови.  Подер¬
гивались  его  широкие  ноздри,  мутноват  был  его
взгляд.  Тут-то  можно  было  быть  спокойным.  Тако¬
го  в  ВЧК  не  возьмут.
 Кольберг  усадил  перед  собой  в  кресло  Шеврова,
что  редко  случалось  во  время  их  встреч.
 Начинать  Кольберг  решил  издалека.  Множество
было  вариантов,  с  чего  начать  допрос.  Попросить
повторить  рассказ  о  последнем  свидании  с  Курба¬
товым?  Зачем  бы  ему,  Кольбергу,  это  понадобилось?
Это  сразу  насторожит  Шеврова,  подскажет,  что  воз¬
никли  какие-то  подозрения.  Не  годится.
 Уточнить,  давал  ли  он  явку  Курбатову?  Он  же
сказал  отчетливо,  что  явка  им  была  дана.  Повто¬
рение  пройденного?  Чем  это  вызвано?  Опять  Шев¬
ров  насторожился  бы.
 Шевров  упомянул,  а  через  Ставцева  получе¬
но  подтверждение,  что  им  убит  видный  че¬
кист.
 Здесь  двойная  выгода.  Во-первых,  чекист  дейст¬
вительно  убит.  Показание  Шеврова  оказалось  досто¬
верным,  стало  быть,  он,  Кольберг,  мог  этому  полу¬
чить  подтверждение  и  по  другим  каналам.  Естествен
интерес  у  контрразведки,  кто  убит.  Важность  фигу¬
ры,  сосредоточение  у  этой  фигуры  в  руках  связей  —
словом,  этот  вопрос  не  должен  вызвать  насторожен¬
ности  у  Шеврова.  Он  обычен,  носит  чисто  професси¬
ональный  характер.
 Так  рассуждал  в  своих  расчетах  Кольберг,  не
зная,  что  фигура  этого  чекиста  особенно  болезнен¬
на  для  Шеврова,  что  именно  из-за  визита  Артемье¬
ва  Шевров,  чтобы  навсегда  его  скрыть,  и  стрелял
в  Курбатова.
 Кольберг  спросил:
 —  Иван  Сергеевич,  мы  получили  интересное  со¬
общение  из  Москвы.  В  Москве  чекисты  хоронили
одного  из  своих  руководителей.  При  этом  произноси¬
лись  горестные  речи,  скорбели  о  большой  утрате.
Вы  не  могли  бы  уточнить,  кто  был  вами  застрелен
в  Сокольническом  парке?  Может  быть,  это  тот  са¬
174

мый  чекист,  о  котором  так  скорбели?  Вы  понимае¬
те,  нам  очень  важно  установить,  кого  вы  убили!
Это  же  нам  в  актив,  террористический  акт  в  Моск¬
ве!  Адмирал  может  извлечь  много  важного  из  этого
сообщения.  Не  может  быть,  чтобы  так  трогательно
хоронили  рядового  чекиста.
 О!  Шевров  имел  время  подумать,  прежде  чем
отвечать  на  вопрос  своего  давнего  шефа.  Он  же  дол¬
жен  вспомнить.  Вспомнить  —  это  работа  памяти.
Она  может  протекать  медленно.  Кольберг  не  торо¬
пил  его  с  ответом,  прекрасно  отдавая  себе  отчет,
что  Шевров  сейчас  обдумывает,  как  ответить,  чтобы
ничем  себе  не  навредить  и,  конечно  же,  чем-то  и
помочь.
 И  никак  Кольберг  не  думал,  что  вот  сейчас,  сию
минуту,  выпестованный  им  «искусник»  провокаци¬
онных  дел,  его  любимец,  подсечет  его  расчеты.
 Версия  о  заинтересованности  адмирала  террори¬
стическим  актом  звучала  убедительно.  Ни  на  мгно¬
вение  Шевров  не  почувствовал  какой-либо  угрозы
в  вопросе  шефа.  Но  он  отчетливо  понимал,  что  со¬
гласно  прежним  своим  показаниям  он  никак  не  мог
установить,  кого  он  убил.  Он  же  сам  рассказывал,
что  на  него  из  темноты  сразу  набросилось  несколько
человек.  Стрелял  в  темноте,  и  неизвестно,  в  кого
стрелял.  И  как  он  мог,  откуда  он  мог  знать,  в  кого
стрелял?  Почему  Кольберг  задает  столь  наивный
вопрос?  Похороны.  Ну  что  ж.  Это  могло  быть,  и
об  этом  здесь  могли  получить  сообщение.  Можно
было  сопоставить  день  похорон  с  указанной  им  да¬
той  схватки  в  Сокольниках.  Если  получено  сообще¬
ние  о  похоронах,  о  речах  на  похоронах,  то  неужели
там  нельзя  было  бы  узнать  и  фамилию  убитого?
Нет,  не  так-то  прост  вопрос  Кольберга.  А  вдруг  Ар¬
темьев  и  вправду  был  своим  для  Кольберга  чело¬
веком?
 —  Я  ничего  не  могу  ответить  на  этот  вопрос!  —
сказал  он.  —  Ничего!  Я  не  видел,  в  кого  стрелял,
никаких  имен  не  произносилось.  Вообще  все  это  про¬
изошло  мгновенно...
 Кольберг  листал  бумаги  на  столе.  На  Шеврова
не  смотрел.
 —  Еще  раз  расскажите,  как  это  произошло.
 175

Шевров  повторил  свой  прежний  рассказ.  Он  шел
на  свидание  с  Курбатовым,  но  сторожился.  Шел  ку¬
стами.  Когда  подошел  к  скамейке,  на  него  напали
из  темноты.  Все.
 Шевров  изучил  своего  шефа.  Сейчас  он  поднимет
глаза  и  посмотрит  словно  бы  отсутствующим  взгля¬
дом,  но  тяжелым,  как  свинец,  всепроникающим
взглядом,  жестоким  взглядом,  от  которого  мурашки
побегут  по  спине.
 Кольберг  поднял  глаза,  обведенные  снизу  сини¬
ми  полукольцами,  густо  припудренными,  запавшие
в  глазницах  резко  очерченного  черепа.
 Медленно  цедя  слова,  проговорил:
 —  Вам  придется  на  этот  раз,  Шевров,  записать
подробнейшим  образом  эти  показания.
 Кольберг  встал,  положил  перед  Шевровым  чи¬
стый  лист  бумаги,  подставил  ему  чернильницу  и
передал  ручку...
 Шевров  написал,  передал  Кольбергу.  Он  внима¬
тельно  прочитал  показания.  Встал.  Прошелся  по  ка¬
бинету.  Остановился  над  Шевровым.
 —  Еще  вопрос.  Как  вы  объясните  вызов  на  сви¬
дание?
 —  Предполагаю,  —  живо  ответил  Шевров,  —
его  взяли  в  Чека.  Допросили  с  пристрастием!  Там
могут...
 —  Тихо!  —  перебил  его  Кольберг.  —  Это  мы
пугаем  наших  пытками  в  ВЧК.  Там  пытки  не  при¬
меняются.  Это  я  знаю  доподлинно!
 —  Испугался  юнкер!  Вызвал  по  их  заданию,
чтобы  на  месте,  с  поличным.
 —  Зачем  вызывать?  Он  же  знал  ваш  адрес.
 —  В  лесу  легче  взять,  чем  по  адресу.  Курбатов
и  сам  не  знал,  что  у  меня  за  адрес.  Может  быть,
там  и  пулеметы  случились  бы.
 —  Чекисты  не  боялись  пулеметов  в  Трехсвяти¬
тельском  переулке!  Вас  мог  спугнуть  вызов,  вы
могли  не  идти  на  свидание,  могли  скрыться.  Вызов
был  тревогой.  Почему  вы  пошли  на  свидание?
 Не  мог  же  Шевров  ответить,  что  ему  надо  было
замести  следы  своего  предательства,  надо  было
убить  Курбатова,  убить,  коли  явился  к  нему  чекист,
посланный  им,  Шевровым.
 176

—  Я  не  мог  оставить  Курбатова  в  беде...
 —  В  какой  беде?  —  нажимал  своими  вопроса¬
ми  Кольберг.  —  У  него  были  деньги,  у  него  было
оружие,  у  него  была  явка  сюда!  Вы  дали  ему  сюда
явку?
 —  Конечно,  дал!  Я  у  него  по  два  раза  на  неде¬
ле  бывал  на  квартире.
 —  Это  вы  точно  помните,  что  вы  дали  ему  сюда
явку?
 —  Я  должен  был  это  сделать,  как  только
Курбатов  приедет  в  Москву.  Я  это  сразу  и
сделал...
 Не  объяснил  Шевров,  почему  он  не  дал  явку.  Он
не  дал  явку  лишь  для  того,  чтобы  крепче  держать
Курбатова.  На  всякий  случай.  Так  ему  подсказывал
опыт.
 —  Вы  не  откажетесь  от  своих  слов,  не  будете
ссылаться  на  забывчивость?
 Неосторожный  вопрос  задал  Кольберг,  недооце¬
нив  своего  воспитанника.  У  Шеврова  сразу  переме¬
нился  весь  ход  рассуждений.  Не  от  Курбатова  ли
весточка?  Но  почему,  откуда,  неужели  та  девица  —
агент  Кольберга?  Странная,  дикая,  просто  сумасшед¬
шая.  Но  среди  таких  и  вербовала  провокаторов
охранка.  Как  же  он  об  этом  не  подумал  раньше?
Но  Курбатова  нет,  а  стало  быть,  не  надо  отказывать¬
ся  от  прежних  показаний.  Один  раз  собьешься,  ни
в  чем  веры  не  будет.
 —  Помню!  —  ответил  Шевров.  —  Явка  была
дана...
 Кольберг,  опять  расслабленный,  вернулся  за
стол.  Он  нажал  кнопку  звонка  под  столом  и  прика¬
зал  дежурному  офицеру.
 —  Проводите  Шеврова  во  внутреннюю  тюрьму!
 Шевров  встал  ошеломленный  и  онемевший.  Так
сразу!  Что  же  случилось?
 Офицер  подошел  и  коротко  приказал:
 —  Оружие!
 Шевров  вынул  из  кармана  браунинг  и  лимонку.
 Руки  офицера  скользнули  по  карманам,  по  пид¬
жаку,  по  брюкам.  Кольберг  брезгливо  скривил
губы.  Офицер  торопливо  подтолкнул  к  выходу
Шеврова.
 12  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  4 	177

28
 Курбатов  лежал  на  кровати  в  номере  гостиницы.
Лежал,  не  раскрыв  постели,  в  гимнастерке,  свесив
ноги  на  ковер.  Как  прилег  в  сумерках,  так  и  не
вставал.  Смотрел  почти  неподвижным  взглядом  в  по¬
толок,  на  пробегающие  по  потолку  блики  от  улич¬
ных  фонарей,  вслушивался  в  свист  и  шум  сибир¬
ской  метели.
 Что  с  ним,  где  он  и  зачем  он  здесь?  Тоску  вызы¬
вало  это  раздумье,  томило  сердце,  отчего-то  было  не¬
спокойно,  отчего?
 Шли  пятые  сутки  пребывания  в  этом  далеком
от  всего,  что  близко  ему  в  этом  мире,  городе.
Ставцев  получил  назначение  в  штаб,  Курбатову
выдали  форму,  но  назначения  он  не  получил.
Ставцев  как  будто  бы  даже  отстранился  от  него,
во  всяком  случае,  здесь  сразу  дал  почувствовать  раз¬
деляющую  их  дистанцию  подполковника,  корнилов¬
ца,  и  его,  юнкера,  офицера  крайне  условного...
 И  вдруг  в  первом  часу  постучали  в  дверь.  Кур¬
батов  открыл.  Ставцев.
 Он  чуть  искоса,  как-то  неопределенно  взглянул,
сверкнул  дужками  пенсне  и  приказал:
 —  Пойдемте!  Нас  приглашает  один  мой  влия¬
тельный  друг...  На  чашку  чаю.
 Курбатов  надел  шинель,  они  вышли  из  гостини¬
цы.  У  подъезда  легкие  и  изящные  санки.  Лошадь
тронулась.  Возница  ее  едва  удерживал.  Отличный,
резвый  рысак.
 Вот  миновали  штаб  верховного,  свернули  за  угол,
остановились  возле  трехэтажного  особнячка.  Окна
не  светились.  Зашторены  глухими  шторами.
 В  подъезде  охрана.  Калмыки  с  карабинами  в  ру¬
ках,  дежурный  офицер.  «Не  к  адмиралу  ли  приеха¬
ли?  —  подумал  Курбатов.  —  Не  в  контрразведку
же  приглашают  на  чашку  чаю...»
 По  широкой  лестнице,  застеленной  пушистым
ковром,  поднялись  на  второй  этаж.  Ставцев  шел  уве¬
ренно,  как  к  себе  домой.
 Большой  зал  с  лепными  потолками,  огромные
пролеты  окон,  углы  и  стены  в  полутьме,  светлое
пятно  над  накрытым  столом.  Зал  пуст.  Никого.
 178

Потрескивали  березовые  дрова  в  камине.  От  их
огня  метались  по  стене  тени.
 Из  зала  приоткрытая  дверь  в  другое  поме¬
щение.
 —  Хозяина  нет!  —  сказал  Ставцев.  —  Навер¬
ное,  отвлекли  дела...  Проходите  к  столу,  Владислав
Павлович,  садитесь...  С  хозяином  мы  старые  дру¬
зья,  его  дом  —  мой  дом]
 Курбатов  подошел  к  камину  погреть  озябшие
руки.
 Приоткрытая  дверь  скрипнула.  Курбатов  услы¬
шал  мягкие  шаги  и  почувствовал,  что  кто-то  смот¬
рит  на  него.  Оглянулся.  К  нему  быстро  подходил
человек.  Кого  угодно,  но  только  не  этого  человека
ожидал  увидеть  Курбатов.  Подходил  его  петроград¬
ский  наставник,  человек  с  голым  черепом,  с  вва¬
лившимися  глазами.  Он  стал  как  будто  бы  еще
страшнее,  еще  мертвеннее  выглядело  его  лицо.  Он
улыбался,  но  улыбались  у  него  только  губы,  глаза
оставались  холодными.
 Готовил  себя  Курбатов  к  самым  неожиданным
встречам,  готовил  себя  к  схватке  в  контрразведке
с  любым  офицером,  но  к  встрече  с  этим  человеком
относился,  как  к  невозможности,  как  к  нереально¬
сти,  она  все  во  сто  крат  усложняла.  И  он  растерял¬
ся.  Растерялся,  и  удивился,  и  не  смог,  не  сумел
скрыть  ни  растерянности,  ни  удивления.  Некогда
было  даже  поразмыслить:  а  как  он  должен  был
реагировать  именно  на  такую  встречу?  И  если  бы
он  даже  и  решил  бы  разыграть  удивление  и  расте¬
рянность,  так  искренно  у  него  это  никогда  не  полу¬
чилось  бы.
 Кольберг  рассчитал  эту  встречу,  этот  первый
момент.  Если  Курбатов  заслан  чекистами,  рассуж¬
дал  Кольберг,  то  там  его  должны  были  предупре¬
дить  о  встрече  с  ним.  Внезапность  встречи  Кольбер-
гу  нужна  была,  чтобы  проверить  реакцию  Курбато¬
ва.  По  версии,  выстроенной  Кольбергом,  Курбатов
должен  был  изобразить  прибытие  сюда,  к  нему,
случайностью,  иначе  он  давно  уже  явился  бы  по
адресу,  который  ему  назвал  Шевров.  Не  явился.
Значит,  будет  утверждать,  что  явки  Шевров  ему
не  дал.  Значит,  встреча  для  него  должна  быть  не¬
12*
 179

ожиданностью.  Как  он  изобразит  эту  неожидан¬
ность,  как  ее  сыграет?  Он  же  еще  мальчишка  и  не
искушен  в  такой  сложной  актерской  игре,  где  он,
Кольберг,  научился  за  долгие  годы  улавливать
фальшь  моментально.
 Реакция  Курбатова,  его  растерянность,  его  удив¬
ление  прозвучали  для  Кельберга  без  тени  наигрыша
и  фальши.  Не  знал  Курбатов,  какую  он  задал  сразу
же  задачу  своему  многоопытному  и  искушенному
наставнику.
 —  Владислав  Павлович!  Дорогой  мой  юноша,
мой  герой,  как  я  рад  вас  видеть!  Мое  сердце  сжима¬
лось  болью  за  вас!  А  я  человек  не  жалостливый  и
не  сентиментальный!  Здравствуйте,  я  рад  вас  видеть
в  здравии  и  невредимым!  Моя  совесть  была  бы  не¬
чиста,  если  бы  с  вами  случилась  беда!
 Кольберг  взял  Курбатова  за  руки  и  повлек
к  свету.
 —  Дайте  мне  на  вас  посмотреть!  Вы  возмужали!
Мысли  и  думы  старят  человека!
 Из-под  бровей  смотрели  на  Курбатова  серые,
стального  оттенка  неживые  глаза.  Кольберг  сдер¬
жанным  жестом  указал  на  стол.
 —  Прошу  вас,  дорогие  гости.  Чем  богат,  тем  и
рад.  Простите  за  поздний  час.  Я  сегодня  задержался
у  адмирала.
 Изысканное  угощение  придумал  Кольберг.  Такое
действительно  устраивают  только  для  близких  дру¬
зей.  Редчайшие  вина,  о  которых  Курбатов  даже  и
не  слыхивал.  Белорыбий  балык,  что  на  языке  тает,
легкая,  розовая  лососина,  холодные  рябчики.
 Начали  с  водки.  Под  водку  шла  соленая  рыба.
После  водки  передохнули.  Кольберг  и  Ставцев  заку¬
рили  сигары.
 Кольберг  вздохнул.
 —  Не  так  я  хотел  чествовать  моего  героя...  Не  та¬
кая  ждала  бы  вас  встреча,  Владислав  Павлович!
Вся  Россия  склонила  бы  голову  перед  вашим  име¬
нем..,  Но  я  рад,  что  вижу  вас  живым,  у  нас!  Вы
опять  с  нами!
 Кружил,  кружил  Кольберг  и  опять  закончил  все
теми  же  словами.  Но  Кольберг  ли  это?  Вопрос  пока
оставался  без  ответа.
 180

Курбатов  замкнулся.  Он  с  удовольствием  выпил
водки.  Он  боялся,  что  напряжение  сделало  его  не¬
сколько  холодным,  а  водка  разгорячила  и  придала
блеск  его  глазам.  Вот  сейчас,  думал  он,  самое  глав¬
ное,  самое  важное  узнать:  Кольберг  ли  перед  ним?
Кольберг  ли?  И  держаться,  ни  одного  лишнего  же¬
ста,  ни  одного  движения.  Не  играть,  здесь  актерство
не  пройдет!
 А  Кольберг,  сам  того  не  желая,  все  еще  исходя
из  своей  ложной  предпосылки,  что  Курбатов  ехал
сюда  в  расчете  на  встречу  с  ним,  дал  Курбатову
время,  чтобы  прийти  в  себя  и  как-то  наметить  ли¬
нию  поведения.
 Кольберг  не  уставал  наполнять  рюмки.  Но  пил
и  сам,  не  пропускал.  Он  всячески  подчеркивал  ра¬
душие  и  радость,  ничем  и  никак  пока  что  не  омра¬
чая  встречи.
 «А  здесь  ли  Шевров?»  —  вот  о  чем  задумался
Курбатов.  Если  Шеврова  здесь  нет,  то  именно  так
и  должен  был  бы  его  встретить  этот  человек.
 Именно  так?  Разве?  Он  никогда  не  был  так  лас¬
ков  в  Петрограде  и  всегда  соблюдал  некоторую  дис¬
танцию  отчуждения.  Да,  но  Ставцев?  Старые  дру¬
зья.  Он  спаситель  Ставцева.  Может  быть,  поэтому
такая  приветливость,  такая  непринужденность?
И  почему,  кто  сказал,  что  должны  были  возникнуть
подозрения?  Стоп!  С  чего  же  начать?  Этот  милый  и
обворожительный  хозяин  с  лицом  мертвеца,  кажет¬
ся,  затянул  его  в  кольцо.  Они  уже  полчаса  пьют,
выпили  за  его,  Курбатова,  здоровье,  за  его  буду¬
щее,  а  он  не  знает  имени  своего  наставника.  Там,
в  Петрограде,  действовал  закон  конспирации,  а  что
здесь  может  помешать  назваться  полным  име¬
нем?  И  Курбатов  решился.  Он  поднял  наполненную
коньяком  рюмку  и,  взглянув  на  Кольберга,  ска¬
зал:
 —  Простите...  Мне  очень  неловко.  Я  до  сих  пор
не  знаю  вашего  имени,  а  мне  хотелось  бы  вас  по¬
благодарить.
 Кольберг  разыграл  удивление,  недоумение,  как
бы  за  помощью  обратился  к  Ставцеву.
 —  Что  случилось,  Николай  Николаевич?  Разве
вы  не  объяснили?
 181

—  Нет!  —  ответил  Ставцев.  —  Я  считал,  что  вы,
Густав  Оскарович,  сделаете  это  лучше,  чем  я!
 *  Густав  Оскарович!»  Сходится.  Курбатов  внут¬
ренне  похолодел.
 Кольберг  встал.  Поклонился  несколько  церемон¬
но,  с  некоторой  иронией.
 —  Кольберг  Густав  Оскарович!  Я  полагал,  что
вам  известно  мое  имя.
 —  Я  очень  хотел  знать  ваше  имя,  но  я  считал,
что  перед  отъездом  в  Москву  мне  лучше  его  не
знать.
 —  Похвальное  правило,  молодой  человек.
 —  Разрешите,  Густав  Оскарович,  предложить
тост.  За  вас,  за  моего  наставника  и  учителя!  Я  жа¬
лею  о  случившемся.  Но  я  сделал  все,  что  мог!
 —  Я  знаю!  Знаю,  что  вы  сделали  все,  что  могли,
все,  что  было  в  человеческих  силах!
 Курбатов  стоя  выпил.
 Кольберг  вышел  из-за  стола  и  подошел  к  нему.
Положил  руку  ему  на  плечо,  как  бы  обнял.
 —  Николай  Николаевич!  У  нас  любят  говорить,
что  наши  молодые  офицеры  ничего  не  стоят!  За  это¬
го  молодого  человека  я  отдам  батальон  корнилов¬
ских  офицеров!
 Помолчал  с  секунду  и  вдруг  спросил:
 —  А  почему  вы,  Владислав  Павлович,  не  яви¬
лись  по  адресу:  Торговая  улица,  дом  десять?
 Адрес  Кольберг  произнес  быстро  и  невнятно.
Курбатов  даже  не  до  конца  расслышал.
 И  опять  ему  не  надо  было  ничего  разыгрывать.
Он  не  знал  этого  адреса.
 —  Куда?  —  переспросил  он  Кольберга.
 И  на  этот  раз  сорвалось.  Кольберг  ждал  вопро¬
са,  где,  в  каком  городе  эта  Торговая.  А  произнес
он  слово  «Торговая»  так,  что  Курбатов  не  смог  бы
расслышать.
 —  Торговая,  десять!  —  произнес  он  на  этот  раз
внятно.
 —  Где  это,  Густав  Оскарович?
 —  Здесь.  В  этом  городе!
 —  Я  ничего  не  знал!  Вы  мне  в  Петрограде  явки
не  дали.  Ее  должны  были  дать  в  Москве.
 —  Именно  в  Москве!  —  воскликнул  Кольберг  и
182

отпрянул  от  Курбатова.  Удивление,  умилительное
удивление  разлилось  по  его  лицу.
 —  Разве  Шевров  вам  не  дал  явку?
 —  Нет!  Не  дал!  Из-за  этого  я  и  попал  на  Лу¬
бянку...
 —  Садитесь!  —  тяжело  сказал  Кольберг.  —  На¬
до  нам  в  чем-то  разобраться,  Владислав  Павлович.
 Сели.  Ставцев  поблескивал  стеклышками  пенс¬
не,  поглядывая  то  на  Кольберга,  то  на  Курбатова.
 —  Я  вам  не  мешаю?  —  спросил  он  у  Кольберга.
 —  Что  вы,  Николай  Николаевич!  Напротив!  Вы
нам  поможете!
 —  Вы  упомянули  Лубянку,  —  начал  Коль¬
берг.  —  Мне  Николай  Николаевич  рассказал,  что
вы  были  на  допросе  у  Дзержинского.  Это  крайне
интересно.  Вы  об  этом,  надеюсь,  расскажете.  Но  по¬
чему  вам  не  дал  Шевров  явки?
 —  Не  знаю...  Мне  нужно  было  немедленно
уехать,  я  пригласил  Шеврова  на  встречу.
 —  На  встречу?  Разве  у  вас  не  было  обусловле¬
но,  что  встреча  может  быть  только  на  квартире
Шеврова?
 —  Было  обусловлено.  Но  все  поломалось!
 —  Почему  же?  Что  с  вами  случилось?
 «Началось!*—  мелькнуло  у  Курбатова.  Но  тут-
то  он  был  подготовлен,  много  раз  этот  момент  про¬
игрывался  им  с  Дубровиным.
 —  Утром  ко  мне  постучали.  Я  открыл.  Вошел
человек  в  кожаной  куртке.  Произнес  пароль.  Па¬
роль  обозначал,  что  он  от  Шеврова,  что  настала  ми¬
нута.  Я  пошел  за  этим  человеком,  хотя  у  меня  сра¬
зу  же  родилось  подозрение,  что  это  чекист.  Но  я  счи¬
тал,  что  Шеврову  виднее.  Что  я  мог  знать,  что
я  мог  предпринять  без  Шеврова?  Этот  человек  уса¬
дил  меня  в  автомобиль.  За  рулем  сидел  такой  же,
как  и  он,  в  кожаной  куртке.  Через  плечо  ремень,  на
ремне  маузер.  Я  счел  за  благо  ничего  не  спраши¬
вать  и  ни  о  чем  не  говорить.  Этот  человек  привез
меня  в  гостиницу  «Метрополь»,  поместил  в  номер
и  переодел  меня  в  такую  же  кожаную  куртку.  Велел
ждать.  Сам  с  городом  сносился  по  телефону.  Ему
тоже  звонили.  Из  его  телефонных  переговоров  я
утвердился,  что  это  чекист.
 183

Кольберг  медленно  поднял  глаза  на  Курбатова,
холодные,  даже  затуманенные  глаза.  Курбатов  не
опустил  глаза  под  его  взглядом.  «Началось!  Нако¬
нец-то!  Передо  мной  жандарм,  убийца.  Чья  возь¬
мет?»  Курбатов  чувствовал,  как  он  ожесточается,
а  с  ожесточением  приходил  азарт.
 —  Из  его  разговоров  по  телефону  я  понял,  что
имя  этого  человека  Артемьев.  Из  тех  же  разговоров
можно  было  понять,  что  он  получает  сообщения
о  передвижениях  какого-то  человека.  Мы  ждали  не¬
сколько  часов.  Затем  Артемьев  мне  сказал,  что  се¬
годня  ничего  не  получается.  Он  вернул  мне  мою
одежду,  я  переоделся.  Мы  расстались,  он  обещал
прийти  за  мной  на  другой  день.
 Кольберг  опустил  глаза.
 —  Я  пошел  по  набережной,  вернулся  в  центр.
Я  оглядывался,  забивался  в  подворотнях.  Боялся,
что  за  мной  следят.  Я  спустился  переулками  к  Во¬
ронцову  полю,  там  ждали  мои  знакомые.  Одна  из
них  —  моя  невеста.  Я  решил,  что  с  чекистами
иметь  дело  опасно,  что  я  могу  выдать  всю  группу.
Подруга  моей  невесты  взялась  вызвать  Шеврова  ко
мне  на  встречу.  Они  ничего  не  знали  ни  о  моих  пла¬
нах  в  Москве,  ни  обо  мне,  ни  о  Шеврове.  Это  была
простая  любезность.  Я  боялся  идти  к  Шеврову,
боялся  привести  за  собой  чекистов.
 Кольберг  отпил  из  рюмки  коньяку,  положил
в  рот  лимонную  дольку,  и  нельзя  было  понять,  по¬
морщился  он  от  кислой  дольки  или  от  рассказа
Курбатова.  Ставцев  как  бы  даже  с  ужасом  смотрел
на  Курбатова.
 —  Я  пришел  на  свидание,  —  продолжал  Курба¬
тов.  —  По  моим  часам  Шевров  запаздывал  минут
на  десять.  Я  хотел  получить  от  него  явку  и  потре¬
бовать  объяснений,  кто  такой  Артемьев  и  почему  он
ему  доверил  мой  адрес?  В  парке  было  тихо.  Совер¬
шенно  тихо.  Мне  сделалось  жутко.  Я  даже  не  могу
вам  объяснить,  как  стало  жутко.  Почему?  Не  знаю.
Я  встал  со  скамейки,  прошелся,  вернулся  назад...
У  меня  явилось  ощущение,  что  кто-то  смотрит  на
меня  из  темноты.  Недобро  смотрит.  Я  упал.  Когда
падал,  услышал  выстрел,  пуля  свистнула  у  меня
над  головой.  В  кустах,  откуда  прогремел  выстрел,
184

послышалась  возня.  Еще  выстрел.  Я  побежал.  Рва¬
нула  граната.  Я  упал  оглушенный...  Стреляли,  еще
раз  рванула  граната.  Но  это  все  как  сквозь  сон.
 Курбатов  выпил  рюмку,  взял  лимонную  дольку.
 —  Вы  этого  мне  ничего  не  рассказывали!  —
воскликнул  Ставцев.  —  Это  ужасно!  Как  вас  нашли
чекисты?
 Кольберг  положил  руку  на  руку  Ставцева.  Оста¬
новил  его.
 —  Кого  застрелил  Шевров?
 —  Артемьева!  —  ответил  Курбатов.
 Лицо  Кольберга  было  бесстрастным.  Он  не  играл
больше  ни  в  удивление,  ни  в  какие-либо  иные  чувст¬
ва.  Он  даже  прикрыл  глаза.  Вдруг  усмехнулся  одни¬
ми  губами.  Наполнил  рюмки  коньяком.  Покачал  го¬
ловой.  Поднял  рюмку,  посматривая  на  ее  содержи¬
мое,  произнес:
 —  За  ваше  чудесное  избавление,  друзья  мои!
За  чудесное  избавление!  Я  не  верю  в  чекиста,  кото¬
рый  нам  помогал!
 Слово  «помогал»  Кольберг  произнес  с  издева¬
тельским  оттенком.
 —  Артемьев?  Имя  такого  помощника  мне  неиз¬
вестно!  Или  они  у  нас  научились  ставить  покуше¬
ния,  или?..
 Кольберг  оборвал  на  полуфразе  и  встал.
 —  За  ваше  избавление,  друзья!
 Кольберг  больше  не  сел.  Он  вышел  из-за  стола,
давая  понять,  что  ужин  закончен.
 —  Спасибо,  друзья,  что  навестили...  Мне  о  мно¬
гом  придется  подумать.  О  встрече  с  Дзержинским,
Владислав  Павлович,  вы  мне  еще  расскажете.  Се¬
годня  вы  мне  рассказали  очень  много  интересного...
До  скорой  встречи!
 24
 Утром  пошла  первая  информация  через  тайник
Прохорычу,  через  Прохорыча  на  поезд,  с  поезда
в  руки  тех,  кто  переправлял  такие  послания  через
линию  фронта,  оттуда  в  руки  Дубровина.
 В  этой  информации  Проворов  сообщал,  что  Коль¬
берг  найден,  что  в  контрразведке  Колчака  он  зани¬
мает  видное  положение,  числится  под  именем  пол¬
185

ковника  Николаева,  что  он  вызвал  к  себе  Курбато¬
ва,  признал  его  и  начал  расследование,  заподозрив,
что  побег  с  Лубянки  был  инсценирован.
 Кольберг,  как  только  вышли  из  здания  контрраз¬
ведки  Ставцев  и  Курбатов,  приказал  привести  к  не¬
му  Шеврова.
 Его  он  принял  не  в  зале  —  в  служебном  каби¬
нете.
 На  этот  раз  прием  был  менее  любезным.  Коль¬
берг  не  предложил  Шеврову  сесть.  Шевров  стоял
у  двери,  на  отдалении  от  Кольберга.  Кольберг  си¬
дел  за  столом.  Рядом  с  ним  стояли  два  зверского
вида  калмыка,  без  винтовок,  с  кинжалами  за  поя¬
сом,  с  нагайками  в  руках.
 После  встречи  с  Курбатовым  у  Кольберга  не
оставалось  сомнений  в  том,  что  Шевров  заврался.
 Побег  для  Кольберга  стал  еще  более  подозри¬
тельным.  Он  теперь  был  почти  уверен,  что  стоит  на
правильном  пути,  но  не  выбрал  еще  главной  фигу¬
ры.  Пока  его  сбивало  с  толку  искреннее  удивление
Курбатова.  Вносил  недоумение  и  рассказ  Курбато¬
ва  о  чекисте.  План  допроса  Шеврова  еще  не  сложил¬
ся.  Поэтому  Кольберг  томил  его  ожиданием.  У  него
были  бумаги,  над  которыми  надо  было  поработать.
Так,  держа  Шеврова  на  отдалении,  при  угрожаю¬
щих  калмыках,  о  назначении  которых  на  допросах
Шевров  был  отлично  осведомлен,  Кольберг  занимал¬
ся  довольно  долго  бумагами.  Потом  поднял  голову
и  поманил  рукой  Шеврова.  Остановил  его,  когда  тот
подошел  шага  на  три  к  столу.
 —  Я  имею  сообщение,  —  сказал  он.  —  Ковар¬
ный  и  страшный  вы  сделали  выстрел!  Вы  убили  на¬
шего  человека,  надежную  нашу  опору  в  Москве!
Этот  выстрел  адмирал  вам  не  простит.  Вы  убили
некоего  Артемьева.  Знаете,  кто  таков  Артемьев?
 Шевров  тоже  подготовился  к  допросу,  к  встрече
с  Кольбергом,  правда,  все  еще  недоумевая,  почему
его  взяли  под  арест.  Курбатова  нет  в  живых,  Тун-
кина  тоже.  Артемьев  убит,  некому  правды  восста¬
новить.  Если  только  кто-то  из  окружения  Артемье¬
ва  что-нибудь  передал...  Только  это.  Но  в  таком  со¬
общении  не  может  быть  подробностей,  и  доказать
никто  ничего  не  сможет.
 186

Держаться  ранее  сказанного.  С  таким  намерени¬
ем  пришел  Шевров.  Кольберг  произнес  фамилию,
ожидая,  что  Шевров  чем-нибудь  выдаст  себя.  Но  тот
спокойно  принял  вопрос.
 —  В  темноте,  когда  на  меня  набросились,  разве
я  мог  знать,  в  кого  стреляю?  Секунду  помедлил  бы,
не  стоял  бы  перед  вами,  а  допрашивали  бы  меня
в  подвалах  Лубянки.
 Кольбергу  все  стало  математически  ясным.
Не  тронули  Шеврова,  обманули,  получили  у  него
пароль  и  устроили  засаду.  И  засаду  можно  объяс¬
нить.  Они  ждали  дальнейшей  расшифровки  группы,
никак  не  веря,  что  вся  группа  состоит  из  трех  чело¬
век.  Кольберг  верил  показаниям  Курбатова.  До  из¬
вестного,  конечно,  предела.  Внешне,  его  канву  он
принял.  Все  так  и  должно  было  быть.  За  ним  при¬
шли.  Пришел  Артемьев,  провез  на  автомобиле  до
«Метрополя»,  Курбатов  прошел  к  Воронцову  полю.
Такие  подробности  говорили  прежде  всего  о  том,
что  это  была  правда.  Курбатов  и  его  наставники,
если  они  были,  должны  следовать  точной  версии
передвижений.  Никто  из  них  не  был  гарантирован
от  того,  что  за  Курбатовым  не  ведется  перекрестное
наблюдение.  Стало  быть,  Артемьев  был  у  него  и
как-то  получил  пароль.  Тункин  не  знал  ни  адреса
Курбатова,  ни  пароля.
 —  Раньше,  не  в  засаде,  не  в  парке,  вам  не  при¬
ходилось  встречаться  с  Артемьевым?
 —  Нет,  не  приходилось!
 —  Кому  вы  передали  явку  Курбатова  и  па¬
роль?
 Вот  он  вопрос,  главный  вопрос.  Убийственно
точный  вопрос.
 Но  Шевров  не  дрогнул.  Решение  было  твердым.
 —  Никому  и  никогда  я  не  сообщал  адреса  Кур¬
батова.  Его  не  знал  даже  Тункин.
 Кольберг  обернулся  на  калмыков.  Едва  заметное
движение  бровей.
 Этой  награды  за  свою  верную  службу  Шевров
никак  не  ожидал.
 Калмыки  неторопливо  подошли  к  нему,  схватили
его  под  руки,  тут  же  их  вывернули  за  спину.  Острая
боль  пронзила  плечи  и  позвоночник.  Его  кинули  на
187

пол.  Калмык  наступил  ему  ногой  на  крестец.  Из-
за  стола  раздался  тихий  голос  Кольберга:
 —  Говори  правду,  Шевров!  Одумайся!
 Калмык  поставил  вторую  ногу  на  позвоночник,
потянул  вверх  и  назад  руки.
 Шевров  знал:  еще  рывок,  и  сломается  позвоноч¬
ник.  Он  дико  закричал:
 —  Стой!
 Калмык  чуть  отпустил  руки.
 —  Готов  говорить  правду,  Шевров?  —  скрипел
сухой  голос  Кольберга.
 —  Готов!  —  ответил  Шевров.
 Кольберг  сделал  знак  калмыкам.  Они  отпустили
Шеврова.  Подняли  его  под  руки,  поставили  перед
Кольбергом,  удерживая  руки  на  изломе  сзади  за
спиной.
 Кольберг  медленно  поднял  глаза  на  Шеврова.
 —  Ну!
 Шевров  тяжело  дышал.  Он  не  поднимал  глаз  на
Кольберга,  но  чувствовал  его  холодный,  режущий
взгляд  на  лице.  И  он  понял  одно:  случилось  что-то
страшное,  непоправимо  страшное,  уж  ежели  Коль¬
берг  применил  к  нему  высшую  категорию  допроса.
 —  Писать?  —  спросил  Шевров.
 —  Если  правду,  пиши!  Но  правду!
 Шевров  сел  за  чистый  лист  бумаги  и,  ничего  не
утаивая,  изложил  все  до  мельчайших  деталей:  и
то,  как  в  притоне  разболтался  Тункин,  как  Тункин
привел  на  явку  в  Богородицкое  за  собой  Артемьева,
как  вошел  Артемьев,  как  предъявил  свой  мандат,
какие  слова  говорил,  как  получил  адрес  и  пароль
к  Курбатову.  Дошел  до  рокового  свидания,  дошел
до  той  минуты,  когда  выстрелил  в  Курбатова.  И  ос¬
тановился.  Здесь  конец,  здесь  если  писать  правду,
то  это  значило  бы  собственной  рукой  подписать  себе
смертную  казнь.  Кольберг  не  любил  расстреливать,
он  вешал.  Но  кто  же,  кто  же  может  доказать,  на
конец,  что  он,  именно  он,  стрелял  из  кустов  в  Кур¬
батова?  Это  же  и  сам  Курбатов  не  смог  бы  доказать.
Шевров  отчетливо  видел  всю  тогдашнюю  обстанов¬
ку.  Темень,  густые  кусты.  Выстрел  из  кустов.
Не  мог  Курбатов  видеть,  что  именно  он  стрелял,
для  этого  должен  воскреснуть  Артемьев  или  кто-
188

то  из  близкого  окружения  Артемьева  оказаться
здесь,  в  распоряжении  Кольберга.
 Шевров  остановился.
 —  Все?  —  спросил  Кольберг.
 —  Все!  —  ответил  Шевров  и  протянул  лист  бу¬
маги  Кольбергу.
 Кольберг  начал  читать.  Калмыки  стояли  над
Шевровым.
 С  кем  затеялся  играть  Шевров,  с  кем?  Кольберг
про  себя  усмехнулся,  эта  усмешка  отразилась  лишь
тем,  что  чуть  покривились  у  него  кончики  губ.  Он
отчетливо  представил  себе  всю  сцену  в  домике  в  Бо¬
городицком,  растерянность  и  метания  Шеврова  и
его  попытку  сторговаться  с  чекистами,  сторговаться
за  счет  Курбатова,  за  счет...  Он  же  мог  назвать  всю
цепочку,  спасая  свою  шкуру,  мог  все  раскрыть  и
его,  Кольберга,  назвать.  А  может  быть,  и  назвал?
Еще  раз  закинуть  ему  руки  за  спину?  Или  подо¬
ждать?  Подождать!  Подождать,  пока  не  выкристал¬
лизуется  в  его  представлении  линия  чекистов,  пока
не  обоснуется  каждый  их  шаг.  Стоило  подождать...
Стоило,  Шевров  опять  не  написал,  что  он  стрелял
в  Курбатова.  Именно  потому  и  не  написал,  что  это
было  бы  подтверждением  того,  что  он  вступил  в  игру
с  чекистами.
 И  Кольберг  похолодел  от  внезапной  догадки,  ко¬
торую  до  этого  высмеял  бы,  подскажи  ему  кто-ли¬
бо  другой!
 Отбился  гранатами,  отбился  от  засады,  в  которой
было  несколько  человек.  Отбился  и  ушел!  Тоже  по¬
бег!  И  чем  он  реальнее  побега  Ставцева  и  Курба¬
това?
 Кольберг  сделал  знак  калмыкам.  Шеврова
увели.
 Теперь  можно  подумать,  подумать  в  одиночестве
и  в  тишине.  Шел  шестой  час  утра.  За  окном  не  ути¬
хала  метель.
 Кольберг  глубоко  сел  в  кресло,  положил  ноги
на  мягкий  стульчик  и  закрыл  глаза.  Он  любил  та¬
кие  минуты,  перед  разгадкой,  перед  анализом  труд¬
ной  комбинации  погрузиться  как  бы  в  дремоту...
 Надо  заслать  человека  в  Москву,  чтобы  прошел¬
ся  по  определившимся  адресам.  Кто  приходил  с  вы¬
189

зовом  к  Шеврову?  Что  это  за  девица,  что  за  исто¬
рия  с  невестой  и  с  венчанием?  Вохрина  Натальяг
из  Кириц.  Ну  что  ж,  тому,  кто  принесет  ей  весточку
от  Курбатова,  она  назовет  адрес  подружки.  Не  из
ВЧК  ли  эта  подружка?  Почему  их  отпустили  так
легко  с  Лубянки?  Еще  одно  косвенное,  а  то  и  пря¬
мое  подтверждение.
 В  Кирицах  агент  повидает  Наташу...  Но  что  же,
все  ясно  и  опять  же  математически  точно.  Если
возьмут  на  этих  адресах  агента,  то  и  это  будет  кос¬
венным  свидетельством.  И  для  легенды  хорошо.
Надо  будет  выправить  для  этого  человека  докумен¬
ты  на  командира,  не  очень  высокого,  правда,  одной
из  частей  Красной  Армии...
 И  еще  что-то  беспокоило  Кольберга.  Весь  день
между  другими  занятиями  возвращался  к  этой  бес¬
покоящей  мысли.  Ах  вот  оно  что!  Откуда  взялся
денщик  у  Ставцева?  На  улице  подобрал.  В  дороге
где-то  пристал  к  ним,  помог,  бегал  за  кипятком,
с  проверкой  документов  какая-то  история.  И  этим
денщиком  стоило  заняться.
 25
 Дервиз  назвал  Кольберга  немецким  агентом,  да¬
же  употребил  более  определенное  слово:  «шпио¬
наж».  Это  слово  употреблено  сведущим  человеком,
но  частным  лицом,  имеющим  право  на  предположе¬
ния  и  обобщения.  В  информации  Курбатова  упоми¬
налось,  что  Кольберг  подбивал  Дервиза  на  создание
сильной  немецкой  партии  при  русском  правительст¬
ве,  не  обязательно  даже  монархической.  И  это  в  ка¬
нун  войны  с  Германией?  Кому  это  было  на  руку?
Но  была  ли  это  самодеятельность  немца  или  прямой
посыл?
 Дзержинский  поручил  сведущим  людям  порабо¬
тать  в  архивах,  изучить,  сколь  это  возможно,  Коль¬
берга.
 В  архиве  натолкнулись  на  интересные  указания.
Обнаружилась  косвенная  связь  с  одним  из  агентов
немецкой  военной  разведки,  разоблаченным  и  суди¬
мым  военно-полевым  судом  уже  во  время  войны
с  Германией.  Пошли  дальше.  Нашли  следователя,
который  вел  допрос  Альтшуллера,  немецкого  аген¬
190

та.  Следователь  работал  в  одном  из  советских  уч¬
реждений,  не  скрыв  своего  прошлого.  Он  дал
интереснейшие  показания  о  том,  как  по  прямому
указанию  из  жандармского  корпуса  изымались  не¬
которые  признания  Альтшуллера  и  бесследно  ис¬
чезали.  Эти  показания  вели  к  высокопоставленным
лицам  при  дворе,  следил  за  ходом  следствия  жан¬
дармский  полковник  Кольберг.
 Следователь  показал,  что  одно  из  признаний
Альтшуллера  он  не  решился  даже  занести  в  про¬
токол,  усматривая  в  этом  уже  опасность  и  лично
для  себя.  Слишком  большие  влиятельные  лица  втя¬
гивались  в  порочный  круг.  Альтшуллер  прямо  ука¬
зал  на  Кольберга  как  на  резидента  немецкой  воен¬
ной  разведки,  как  на  доверенное  лицо  полковника
Николаи  в  русском  жандармском  корпусе.
 Осторожно  опросили  Дервиза,  после  того  как
пришло  первое  сообщение  Проворова.  Дервиз  под¬
твердил  свой  рассказ  о  мотивах  визита  Кольберга
к  нему  в  имение  в  Кирицах  и  разъяснил,  что  это
предложение  подкреплялось  и  другими  такого  же
рода  предложениями  из  немецкой  военной  разведки*
Картина  деятельности  Кольберга  в  России  в  канун
войны  и  в  годы  войны  получила  некоторое  завер¬
шение.
 На  совещании  в  ВЧК  была  тщательнейшим  об¬
разом  рассмотрена  создавшаяся  ситуация.
 В  информации,  полученной  от  Проворова,  сооб¬
щалось  также,  что  Кольберг,  по  словам  Ставцева,
доверительно  сказанным  Курбатову,  ищет  агентур.,
ВЧК,  засылаемую  в  белую  эмиграцию.  Именно  это
место  в  информации  подверглось  всестороннему
анализу.
 «Вы  знаете,  кого  он  ищет?  Он  ищет  тех,  кто  за¬
брошен  большевиками  в  наш  лагерь...  Он  не  тронет
такого  человека,  напротив,  он  будет  ему  всячески
помогать,  чтобы  потом  в  белой  эмиграции,  в  Efltpone
знать  агентов  ВЧК.  Знать,  чтобы  за  это  иметь  день¬
ги.  Поэтому  он  так  и  копается,  ищет,  кого  же  забро¬
сили  чекисты».
 Из  всего  предыдущего  явствовало,  что  у  Ставце¬
ва  дружеские  отношения  с  Кольбергом  сложились
давно,  задолго  до  войны.  Возможно,  что  Кольберг
 191

имел  свои,  особые  интересы  к  этой  фигуре.  Ставцев
последние  годы  работал  в  генеральном  штабе  рус¬
ской  армии.  Во  время  войны  имел  отношение  к  пла¬
нированию  крупных  операций  на  германском
фронте.
 Три  причины  могли  обусловить  столь  неожидан¬
ную  откровенность  Кольберга  со  Ставцевым.
 Это  могла  быть  доверительность  в  дружеской
беседе.  Это  могло  быть  прощупывание  самого  Став¬
цева,  не  ценой  ли  согласия  сотрудничать  с  ВЧК  он
получил  возможность  бежать.
 Это  могло  быть  прощупыванием  Курбатова.  На¬
рочно  подкинутая  ему  подсказка,  как  себя  вести  на
расследовании.  Не  запираться.
 Означать  же  эта  фраза  могла  только  одно:  Коль¬
берг  ищет  возможные  кандидатуры  для  двойников.
 Какие  могла  дать  деньги  расшифровка  больше¬
вистского  агента  в  среде  белой  эмиграции?  Это  ска¬
зочка  для  Ставцева,  для  человека,  который,  подав¬
шись  в  эмиграцию,  оказался  бы  без  средств,  без
работы  в  Европе.  Кольберг  имеет  свой  кусок  хлеба,
и  даже  больше.  Кому  он  мог  выдать  или  продать
агента  ВЧК?  Эмигрантам?  Много  ли  ему  за  это  за¬
платили  бы?  Гроши,  а  то  и  вообще  ничего  не  запла¬
тили  бы.  Прямых  и  точных  доказательств  он  никог¬
да  не  имел  бы.  А  вот  возможность  перевербовать
сотрудника  ВЧК,  заставить  его  работать  на  немец¬
кую  разведку  не  сейчас,  конечно,  позже,  когда  не¬
мецкая  военщина  вновь  обретет  силу,  это  было  бы
для  Кольберга  большим  капиталом.  Он  ищет  двой¬
ника.  Он  ищет  страшное  оружие  для  своих  хозяев,
ушедших  в  силу  сложившихся  обстоятельств  в  глу¬
бокое  подполье,  и  надолго  к  тому  же.  Впрок,  впрок
готовит  свои  кадры.  Он  хочет  с  богатым  багажом
вернуться  в  Германию.
 Что  же  делать  в  этой  ситуации?
 Курбатов  рассматривался  лишь  как  человек,  ко¬
торый  мог  бы  проникнуть  в  высшие  сферы  в  окру¬
жении  Пилсудского,  готовившего  вторжение,  здесь
перед  Курбатовым  раскрывались  более  обширные
возможности.  Но  возникают  и  особые  трудности:
ему  придется  работать  под  пристальным  взглядом
Кольберга,  который  не  оставит  его  в  покое,  под
192

пристальным  наблюдением  немецкой  военной  раз¬
ведки.  Способен  ли  к  такой  миссии  Курбатов?  Вы¬
держит  ли  он  до  конца  такой  искус,  что  его  свя¬
зывает  с  судьбами  революции,  так  ли  дорога  ему
судьба  России,  чтобы  он  устоял  против  всех  соблаз¬
нов,  которыми  сумеет  его  окружить  Кольберг?
 Вопросы  поставлены.  Но  ответить  на  них  нет
никакой  возможности.  А  надо  решать.  Вступать  ли
в  игру  с  Кольбергом,  в  затяжную  игру,  рассчитан¬
ную  на  много  лет  вперед,  или  немедленно  выходить
из  этой  игры?
 Что  делать?
 Дзержинский  опять  на  этом  совещании  повторил
и  развил  свою  мысль,  что  прошлое  не  дало  никако¬
го  наследства,  что  из  этого  наследства,  оставленного
царской  Россией,  надо  создавать  новое  общество.
Где  же  искать  готовых  людей  хотя  бы  и  для  ост¬
рейших  операций  в  разведке?  Их  нет,  их  надо  ис¬
кать  в  окружающей  действительности,  даже  в  том
мусоре,  который  получен  в  наследство.
 Высокие  идеи  революции.  А  почему  бы  они  не
могли  стать  доступными  Курбатову?  Его  раскаяние,
переворот  в  его  сознании  были  искренними.  Надо
только  развить,  усилить  этот  переворот.  Сказать  ему
прямо,  что  его  ждет,  какие  перед  ним  встанут  труд¬
ности,  от  чего  он  должен  отречься  во  имя  интересов
революции  и  Родины,  ничего  от  него  не  скрывать,
сказать,  какие  тяготы  это  принесет  ему  в  личной
жизни.  Он  же  совсем  недавно  обвенчался.  Он  лю¬
бит,  и  его  любят.  Разлука  надолго.  К  чему  она  при¬
ведет?  Кто  это  может  предугадать?  Все  раскрыть
перед  ним  и  оставить  ему  право  выбора.  А  дальше?
Дальше  покажет  ход  дела.  Сейчас  все  рассчитать  и
учесть  невозможно.  Но  если  он  согласится,  поняв
всю  сложность  своей  миссии,  то  в  игру  вступать  не
колеблясь.
 Кольберг  ведет  расследование.  Ну  что  ж!  Может
быть,  это  отчасти  и  на  руку  всему  замыслу.  Это
первое  испытание  Курбатова.  Теперь  уже  ясно,  если
даже  Кольберг  получит  доказательства,  что  Курба¬
тов  связан  с  ВЧК,  то  он  его  не  тронет.  Курбатову
раскрытие  ничем  сейчас  не  грозит.  Это  и  будет  от¬
ветом  на  вопрос,  готов  ли  он  к  столь  сложной
 13  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  4
193

миссии.  Теперь  уже  ясно,  что  никак  он  не  сможет
отвести  подозрения  Кольберга.  Это  усложнит  для
него  обстановку,  но  это  и  даст  ему  поддержку  Коль¬
берга.  Чтобы  утвердиться  в  своих  подозрениях,
Кольберг  поможет  ему  получить  доступ  в  такие  сфе¬
ры,  о  которых  нельзя  было  бы  мечтать,  в  надежде,
что  когда-то  Курбатов  раскроется  и  даст  возмож¬
ность  вести  немецкой  разведке  сложную  двойную
игру.
 И  последнее.  Игра  предстоит  тяжелая,  рискован¬
ная,  полная  неожиданностей.  В  этой  игре  не  под¬
дающимся  учету  опасностям  подвергался  Проворов.
Да  тем  более  в  такой  неожиданно  сложившейся  для
него  роли,  в  роли  денщика  Ставцева.  Проворову
немедленно  уходить,  с  Курбатовым  установить  связь
с  помощью  ранее  данного  ему  пароля.
 На  рассвете  из  Москвы  вышел  поезд  специаль¬
ного  назначения.  Это  Дубровин  возвращался  на  во¬
сток  к  своим  обязанностям  уполномоченного  ВЧК.
Он  вез  с  собой  и  инструкции  по  операции,  связан¬
ной  с  Курбатовым.  С  ним  ехал  и  новый  человек  для
связи.
 26
 Кольберг  сам  себе  казался  полководцем,  обло¬
жившим  со  всех  сторон  неприступную  доселе  кре¬
пость.  С  чего  начать?
 Шевров  томится  неизвестностью...  Это  хорошо,
это  заставляет  человека  обежать  не  один  раз  все
закоулки  души,  и  чем  дольше  неизвестность,  тем
прочнее  входит  в  него  уверенность,  что  ничто  не
может  скрыться  от  глаз  следователя.
 Курбатову  надо  дать  некоторую  передышку  и
свободу.  А  вот  денщиком  Ставцева  самое  время
заняться.
 Установить  за  ним  слежку?  Кольберг  даже  по¬
морщился  от  такой  примитивной  затеи.
 Проворов!  Спаситель  Ставцева.  Еще  один  спаси¬
тель!  А  может  быть,  ради  него,  ради  этого  Прово-
рова,  и  затеяна  вся  комбинация  там,  в  Москве?  За¬
теян  побег,  чтобы  где-то  подвести  к  Ставцеву  этого
расторопного  солдатика,  на  все  руки  умельца.
 194

Про  воров  указал,  что  он  родился  в  местах,  под¬
властных  адмиралу.  Места  глухие  и  отдаленные.  Но¬
вая  администрация  туда  еще  и  не  добралась.  Трое
суток  верховой  езды.  Может  быть,  четверо  суток.
Раньше  проверка  Курбатова  и  не  обернется...  Четы¬
ре  дня  туда,  четыре  обратно,  там  денек.  Вот  и  срок,
похожий  на  что-то  реальное  для  проверки  Курбато¬
ва  через  Кирицы.
 Отличная  к  тому  же  сама  по  себе  плывет  в  руки
комбинация.
 Послать  проверить  Проворова,  проверить  точ¬
ность  его  показаний,  навести  справки  о  его  семье
можно  и  Курбатова.
 И  сразу,  сразу,  чтобы  не  было  случая  у  Курба¬
това  перемолвиться  с  Проворовым,  если  есть  между
ними  какая-то  связь.
 А  кроме  того,  обнаруживалась  возможность  ра¬
зыграть  легкий,  даже  изящный  психологиче¬
ский  этюд,  до  которых  Кольберг  был  тоже  люби¬
телем.
 Он  послал  нарочными  за  Курбатовым  двух  кал¬
мыков.  Им  было  приказано  взять  его  в  гостинице
осторожно,  чтобы  это  не  выглядело  арестом,  но  вме¬
сте  с  тем  чем-то  было  похоже  и  на  арест.  Привести
его  в  контрразведку,  не  отступая  от  него  на  улице
ни  на  шаг.  Психологическая  подготовка  к  встрече.
Загадка!  В  такую  минуту  человек  должен  к  чему-то
подготовиться,  у  него  напрягаются  нервы,  он  идет
на  поединок,  и  вдруг  широкая  улыбка,  обезоружи¬
вающее  доверие,  да  в  такой  еще  миссии!  Если  у  них
есть  с  Проворовым  связь  или  Проворов  здесь  для
связи,  многое  можно  прочитать  в  безмолвном  взгля¬
де  Курбатова.  А  если  нет  между  ними  связи,  но
Курбатов  все-таки  заброшен  сюда  Дзержинским?
Он  не  сможет  скрыть  внезапного  облегчения!  Прав¬
да,  облегчение  все-таки  наступить  должно  при  лю¬
бых  обстоятельствах,  даже  если  Курбатов  и  напрас¬
но  взят  на  подозрение.  Но  степень  облегчения,  сте¬
пень  разрядки  нервной  будет  различной.  Вот  опре¬
делить  эту  степень  и  входит  в  его  задачу.
 Кольберг  все  продумал  в  деталях,  отработал
каждый  свой  жест.
 Ввели  Курбатова.  Ему  надо  пройти  от  двери  до
13* 	195

стола.  Под  кабинет  Кольберг  выбрал  зал,  когда-то
предназначавшийся  в  этом  особняке  для  танцев.
 Кольберг  на  этот  раз  был  в  форме  полковника.
Курбатов  подошел  к  столу,  четко  печатая  шаг.
Остановился.
 —  Я  слушаю  вас,  господин  полковник!
 —  Садитесь!  —  мягко  произнес  Кольберг  и  ука¬
зал  рукой  на  кресло.
 Он  сделал  знак  пальцами,  и  калмыки  вышли
за  дверь.
 Курбатов  не  сел.
 «Сейчас  он  должен  высказать  недоумение,  —
рассуждал  Кольберг.  —  Если  он  чист,  то  недоуме¬
ния  достаточно  и  в  выражении  лица,  если  не  чист,
то  подчеркнет  его,  ибо  в  натуральном  его  возмуще¬
нии  не  должно  быть  переигрыша,  и  в  общем-то  нет
причин  для  особого  возмущения».
 Кольберг  пристально  посмотрел  в  глаза  Курба¬
тову,  приподняв  набрякшие  веки.
 Курбатов  молчал.
 —  Садитесь!  —  повторил  свое  приглашение
Кольберг.
 Курбатов  сел.
 «Если  это  актерская  игра,  то  талантливо,  —  ду¬
мал  Кольберг.  —  Актерское  мастерство,  талант
актера  для  разведчика  свойства  необходимые.
А  как  же  будет  теперь  с  внезапным  облегче¬
нием?»
 —  Я  пригласил  вас,  —  начал  Кольберг,  —  не¬
сколько  опередив  события.  Вам  еще  не  подписано
назначение  в  штабе,  я  хочу  вас  побеспокоить  по
своим  делам,  по  делам  контрразведки...
 Кольберг  опять  скользнул  по  лицу  Курбатова.
 Горят  румянцем  его  щеки,  в  серых  глазах  не¬
проницаемый  туман.  Надо,  видимо,  выразиться
яснее.
 —  Я  хочу  вас  попросить  выполнить  одно  наше
задание...  Как  вы  смотрите  на  далекое  путешествие
верхом?
 Спокойно,  без  всякого  перехода  к  облегчению,
как  нечто  само  собой  разумеющееся  воспринял  эти
слова  Курбатов.
 —  Верхом  ездить  обучен.
 196

Нет,  это  невозможно!  Не  может  быть,  чтобы  этот
мальчик  не  почувствовал  какого-то  облегчения!  Вы¬
зов  в  контрразведку  —  это  не  простой  вызов.  А  мо¬
жет  быть,  именно  в  этом  спокойствии  и  искать  от¬
вета?  Разыгранное,  искусно  разыгранное  спокой¬
ствие.
 —  У  Ставцева,  —  начал  с  расстановкой  Коль¬
берг,  —  состоит  в  денщиках  некий  Проворов...
 —  Состоит!  —  спокойно  подтвердил  Курбатов.  —
Он  прибился  к  нам  в  дороге.
 Кольберг  остановил  Курбатова.
 —  Я  все  это  знаю...  Я  хотел  бы,  чтобы  вы,  Вла¬
дислав  Павлович,  проехались  к  месту  рождения  Про-
ворова.  В  его  село  или  хутор.  Я  уж  не  знаю...  Уста¬
новить  надо:  кто  он  и  откуда,  чем  он  там  был  из¬
вестен?  Здесь  мы  и  сами  посмотрим  за  ним.  После¬
дим  за  его  встречами,  за  его  передвижением...
 Кольберг  опять  глядит  в  лицо  Курбатову.  Вот
оно!  Наконец-то!  Сквозь  туман  в  его  серых  глазах
что-то  прочертилось  ясно  обозначенной  тенью.  Чуть
расширились  и  опять  сузились  зрачки.
 Мало  этого,  конечно,  для  доказательства  такой
психологический  этюд  к  делу  не  пришьешь.  Все  это
пока  только  для  него,  для  Кольберга,  имеет  какое-
то  значение.  Но  фитилек  разгорелся.
 Кольберг  по-прежнему  ровным  голосом  разъяс¬
нял  суть  задачи  Курбатова,  но  сам  лихорадочно
рассчитывал  ходы  вперед.  Сейчас  есть  два  пути.
Первый  —  это  дать  отсрочку  Курбатову,  назначить
выезд  на  завтра,  дать  ему  возможность  встретиться
с  Проворовым  и  предупредить  его.  Тогда  с  отъездом
Курбатова  попробует  исчезнуть  и  Проворов.  И  его
задержать  в  побеге...  Или  сразу  же  отправить  Кур¬
батова.  Сразу  на  седло  и  в  путь  под  конвоем  двух
калмыков  и  трех  уссурийских  казаков.  Тогда  Про¬
воров  не  исчезнет,  а  лихорадочно  будет  искать,  куда
делся  Курбатов.  Этими  поисками  выдаст  себя.
 Оснований  для  беспокойства  у  Проворова  доста¬
точно.  Он  видел,  не  мог  не  видеть,  как  повели  Кур¬
батова  два  калмыка.  А  калмыки  числились  за  ка¬
рательными  отрядами  и  контрразведкой.
 Кольберг  выбрал  второй  путь.  Ему  более  со¬
197

блазнительными  показались  поиски  Проворова.  Ку¬
да  и  как  он  кинется?
 Курбатова  продержали  под  различными  предло¬
гами  в  контрразведке  до  вечера.  В  ночь  отправили.
Два  калмыка  сзади  и  четыре  казака.  По  две  лошади
у  каждого  для  подставы,  вещевые  мешки  с  доволь¬
ствием.
 Ну  конечно  же,  первым  запросом  о  Курбатове
должен  быть  запрос  Ставцева.  Этот  запрос,  собствен¬
но,  ничего  не  мог  означать.  Ровным  счетом  ни¬
чего...
 Ставцев  примчался  ночью.  Кольберг  разыграл
удивление  и  беспокойство.  О  калмыках  Ставцев  ни¬
чего  не  знал.  Это  обрадовало  Кольберга.  Значит,
будет  второй  запрос,  когда  Проворов  его  подтолк¬
нет,  тогда  уже  будет  вопрос  и  о  калмыках.
 Кольберг  заверил  Ставцева,  что  примет  все  меры
к  тому,  чтобы  разыскать  Курбатова.
 Но,  разыграв  удивление  и  недоумение,  Кольберг
недоучел,  что  тем  самым  что-то  подсказывает  Про-
ворову.
 Проворов  видел,  что  Курбатова  увели  калмыки.
Арестован!  Это  было  первой  его  догадкой.
 Вечером  он  вышел  из  гостиницы,  хотел  пройти
к  Прохорычу,  но  не  пошел,  добрался  только  до  вин¬
ной  лавки,  приметил  за  собой  наблюдение.
 Выпил  стакан  вина,  с  тоской  скосил  глаз  на  по¬
рожек,  там  ничего  не  было.
 Ставцев  к  ночи  поднял  тревогу.  Спросил  Провэ-
рова,  куда  девался  Курбатов.  Проворов  на  всякий
случай  ничего  не  сказал  о  калмыках,  прикинулся
вполне  равнодушным  к  Курбатову  и  к  его  передви¬
жениям.  Ставцев  сходил  к  Кольбергу.  Вернулся  еще
более  встревоженным.  Проворов  зашел  за  сапогами,
Ставцев  остановил  его.
 Он  сказал,  что  в  контрразведке  ничего  не  знают
о  Курбатове,  разыскивают  его.
 —  Что  это  могло  бы  быть?  —  спросил  он  Про¬
во  рова.
 —  Не  могу  знать!  —  ответил  Проворов,  холодея.
Кольберг  скрыл  арест,  значит,  началось  дознание
с  пристрастием.  Но  чем,  чем  он  мог  бы  сейчас  по¬
мочь  Курбатову?
 198

Кольбергу  донесли,  что  Проворов  не  проявляет
какого-либо  беспокойства,  что  ни  с  кем,  кроме  Став¬
цева,  не  общается,  забегает  частенько  пропустить
стаканчик  в  винный  погребок  и,  видимо,  любитель
выпить...
 А  Курбатова  между  тем  начинала  увлекать  игра
с  Кольбергом,  он  вдруг  почувствовал  вкус  к  этой
игре,  к  этому  поединку.  Он,  конечно,  без  труда  по¬
нял  Кольберга.  Если  у  того  сложилось  предположе¬
ние  о  возможности  связи  его,  Курбатова,  с  Прово-
ровым,  а  оно  должно  было  сложиться,  то  вся  серия
ходов  в  этой  игре  находила  простейшее  разъяс¬
нение.
 Подумать  об  этом  у  Курбатова  было  время.  До¬
рога  дальняя,  остановки  у  костров.  Тишина  лесного
и  дикого  края...
 Село  Третьяки.
 На  взгорке  деревянная,  покосившаяся  церквуш¬
ка.  Рядом  звонница.  Перекладины,  на  них  колоко¬
ла.  Десяток  домов,  рубленных  из  кедра.
 Все  правильно,  все  как  указал  Проворов.  Иван
Тимофеевич,  его  отец,  встретил  гостей  насторожен¬
но,  но  не  пугливо.  Обрадовался  неожиданной  весточ¬
ке,  что  сын  жив,  что  служит.  К  известию,  что  слу¬
жит  у  адмирала,  отнесся  равнодушно.
 Угостил  гостя  медовухой,  медвежатиной.  Сам
выпил.  Пустился  в  расспросы,  а  потом  и  разгово¬
рился.  Узнав,  что  Курбатов  недавно  был  в  Москве,
вдруг  спросил,  не  слыхал  ли  его  гость  про  Алексея
Федоровича  Дубровина.  Говорят,  дескать,  у  больше¬
виков  он  большим  человеком  проявился,  по  старым
временам  чуть  ли  не  генералом.
 Такой  неожиданный  вопрос  привел  Курбатова
в  смятение.  Он  даже  похолодел  от  ужаса,  что  вот
этак  старик  вдруг  может  спросить  и  вслед  за  ним
посланного  Кольбергом.  А  старик  рассказал,  что
лет  с  десяток  тому  назад  стоял  у  него  на  постое  цар¬
ский  ссыльный  Дубровин.  Отбывал  он  ссылку  за
«политику»,  вместе  с  ним  жила  здесь  и  его  жена
как  вольная.  Родила  она  даже  в  этих  краях.  И  не
было  в  селе  и  даже  поблизости  ни  фельдшера,  ни
повитухи.  И  сынишка,  Миша,  Михаил  Иванович
Проворов,  тогда  подросток,  повез  жену  ссыльного
199

по  тайге  в  соседнее  село,  верст  за  тридцать,  к  фельд¬
шеру.  Попали  в  пургу,  и  сынишка  родился  в  роз¬
вальнях.  Миша  и  помогал  роженице...  Урядник  за¬
претил  ссыльному  сопровождать  жену.
 Хорошо,  что  этот  разговор  шел  с  глазу  на  глаз,
казаки  да  калмыки  на  дворе  стояли,  не  повел  их
Курбатов  в  дом.
 Попросить  старика  помалкивать  об  этой  исто¬
рии?  Удержался  Курбатов.  Старик  помолчит,  уряд¬
ник  расскажет,  сельчане  не  умолчат.  Всплывет  имя
Дубровина.  А  связь-то  прямая...  Хоть  и  не  может
она  многого  обозначать,  но  в  создавшемся  положе¬
нии  все-таки  зацепочка  для  Кольберга.
 Переночевали,  утром  затемно  отправились  в  об¬
ратный  путь.
 Ничего  не  мог  придумать  Курбатов,  ничего.
Твердо  знал,  что  Кольберг  сразу  же  к  себе  призо¬
вет,  и  не  даст  встретиться  с  Проворовым,  и  к  стари¬
ку  зашлет  дополнительную  проверку.
 Не  мог  знать  Курбатов  и  тех  перемен,  что  про¬
изошли  за  десяток  дней,  когда  он  был  в  отъезде.
 Проворов  получил,  наконец,  весточку  из  Москвы,
извлек  из-под  порожка  конверт.  Сунул  его  в  карман
в  минуту,  когда  никого  не  случилось  на  лесенке.
Короткое  посланьице  с  безоговорочным  предписани¬
ем  немедленно  исчезнуть  из  города  и  вернуться
обратно,  не  вступая  в  связь  с  Курбатовым.
 Письмецо  Проворов  сжег,  ночью  вышел  из  го¬
стиницы  и  быстро  пошел  по  пустынной  улице.  Очень
скоро  он  заметил,  что  за  ним  следует  наблюдаю¬
щий.  Проворов  свернул  в  переулок,  наблюдающий
свернул  за  ним,  еще  поворот,  еще,  человек  не  от¬
ставал.  Проворов  свернул  еще  раз  и  затаился  за  уг¬
лом  в  темном  переулке.
 Шаги,  тяжелое  дыхание  бегущего,  и  вот  он  вы¬
нырнул  из-за  угла.  Удар  кастетом,  и  шпик  Коль¬
берга  завалился  в  снег.
 У  Прохорыча  переоделся,  Прохорыч  вывел  его
из  города.
 Кольбергу  доложили  о  происшествии  утром.
В  бешенстве  и  гневе,  он  внешне  оставался  всегда  хо¬
лоден.  Он  выслушал  доклад,  выслал  всех  из  кабине¬
та,  чтобы  не  мешали  думать.
 200

Впервые  он  засомневался  во  всех  своих  построе¬
ниях.  Он,  как  никто  другой,  знал,  что  в  разведке
иногда  на  поверхности  лежит  самое  простое  реше¬
ние,  самый  простой  ход,  без  сложных  комбинаций.
 Ну  как  ВЧК  может  довериться  Ставцеву  или
Курбатову?  Как?  Что  стоило  бы  им  признание
здесь?  Ничего...  Выпустили,  чтобы  привязать  к  ним
«благодетеля»  и  спасителя  Проворова,  в  нем  все  и
заключалось.  Военная  разведка  перед  весенним  на¬
ступлением.
 Так  все  просто...  И  для  этого  с  Лубянки  был  ор¬
ганизован  такой  побег?  Или  он  в  действительности
не  был  организован,  и  Проворов  в  пути  —  это  про¬
стая  случайность?  А  может  быть,  этот  мужичок  про¬
сто  испугался?  Или  вообще  дезертировал?
 Нет,  нет  и  нет!  Расхождения  в  показаниях  Кур¬
батова  и  Шеврова,  соприкосновение  Шеврова  и  Кур¬
батова  с  чекистом  Артемьевым,  огонек  в  глазах
у  Курбатова,  вспышка  искры,  когда  зашла  речь
о  подозрении  на  Проворова,  побег  Проворова...
 Вернулся  посланец  из  Москвы.
 Эсмеральда  Лебедева  существует,  ничего  о  Кур¬
батове  толком  не  знает,  считала,  что  он  в  заговоре
против  большевиков.  В  Кирицах  была  свадьба,  и
приезжали  в  Кирицы  чекисты  искать  Курбатова.
 Еще  один  узел.  Что  за  бессмыслица?  Неужели
пустили  бы  Курбатова  в  Кирицы,  если  бы  он  был
связан  с  чекистами?  Никак  не  пустили  бы.
 Из  поездки  Курбатов  вернулся  в  третьем  часу
ночи.
 Калмыки  точно  выполнили  указание  Кольберга,
отряд  проследовал  сразу  же  во  двор  контрразведки,
Курбатов  ни  с  кем  не  мог  встретиться.
 Кольберг  угощал  его,  расспрашивал  о  дороге,
о  краях,  что  ему  пришлось  повидать.  Осторожно
подвел  к  делу,  приглашая  проследовать  за  собой
в  кабинет.
 На  немой  вопрос,  когда  сели  в  кабинете,  Курба¬
тов  ответил  своим  вопросом:
 —  Где  Проворов?  Он  мне  нужен...  Я  при  вас
хотел  его  кое  о  чем  спросить.
 Кольберг  про  себя  усмехнулся.  Нельзя  резче  се¬
бя  выдать,  чем  этаким  вопросом.  Интересуется...
 201

—  Проворова  позвать  недолго...  У  вас  нет  опы¬
та,  Курбатов,  ставить  вопросы  на  следствии.  Давай¬
те  вместе  посоветуемся.  Подготовимся.  Тогда  я  по¬
шлю  за  Проворовым.
 —  Все,  что  он  указал,  правильно...  И  село  на
месте,  и  отец-старик  жив.
 —  Хм!  Однако...
 —  Но  есть  одно  маленькое  соображение.
 —  Какое  же?
 —  В  доме  Проворовых  два  года  жил  ссыльный
поселенец...  Большевик!
 —  Кто  же?  Вы  имя  большевика,  надеюсь,
узнали?
 —  Узнал!  Дубровин...  Алексей  Федорович!
 Долгая,  тщательная  тренировка  у  Кольберга.
Курбатов  мог  только  восхититься  этой  тренировкой
и  умением  владеть  собой.
 И  не  только  восхищаться  он  мог  этим  мастерст¬
вом,  но  и  учиться.  Ничто  не  обнаружило  ни  еди¬
ного  движения  души  у  Кольберга,  хотя  внезапен  и
страшен  был  удар.
 Кольберг  в  мгновение  мог  оценить  известие.  Все
его  построения  вдруг  зашатались,  готовые  вот-вот
рухнуть.  Все  скомкано  и  смято.  И  вопросом-то  сво¬
им  он  о  Проворове  как  будто  ничего  не  выдал,  если
привез  такое  известие,  и  значение  этого  известия
оценил,  и  искру  в  глазах,  огонек,  на  котором  столь¬
ко  строилось,  притушил,  стушевал,  и  логическое
объяснение  дано  случайности  встречи  с  Проворо¬
вым,  и  даже  преднамеренности  этой  встречи.  Посла¬
нец  Дубровина,  лично  ему  известный.  Ну  как  же  не
чекист!  И  уж  конечно,  если  бы  Курбатов  был  свя¬
зан  с  Проворовым,  не  назвал  бы  Дубровина...  Еще
до  того,  как  ввели  к  Кольбергу  Курбатова,  один  из
казаков,  переодетый  офицер  контрразведки,  доло¬
жил,  что  Курбатов  беседовал  со  стариком  Проворо¬
вым  один  на  один.  И  ничего  этот  офицер  не  доло¬
жил  о  Дубровине,  хотя  имел  встречу  с  урядником.
Урядник  сменился  ли,  или  офицер  не  придал  зна¬
чения  ссыльному  поселенцу?
 —  Вы  мне  понадобитесь,  —  сказал  Кольберг,
еще  не  объявляя  Курбатову,  что  Проворов  бежал.  —
202

Вы  устали  с  дороги,  можете  подремать.  Вас  отведут
в  комнату.  Но  я  потревожу  ваш  сон...
 Кольберг  приказал  привести  на  допрос  Шев¬
рова.
 Опять  два  калмыка  встали  за  его  спиной.
 —  Итак,  —  начал  Кольберг,  —  к  вам  в  дом  во¬
шел  Артемьев.  Он  постучал  условленным  стуком...
Но  вам  было  известно,  что  это  чужой.  Вы  спроси¬
ли,  не  из  Чека  ли,  он  ответил  —  из  Чека.  У  вас
с  Тункиным  было  в  руках  оружие,  у  вас  были  гра¬
наты,  стоял  пулемет.  Почему  там,  в  темноте,  на
окраине,  почему  там  не  стреляли,  почему  ты  стре¬
лял,  Шевров,  в  парке?
 —  Я  хотел  знать,  зачем  он  пришел.  Откуда  он
узнал  пароль?
 —  Пришел  чекист  и  на  прямой  вопрос  дал  пря¬
мой  ответ...  Примем  за  правду,  что  одолело  тебя,
Шевров,  любопытство.  Узнать.  Узнал!  И  тут  же  да¬
ешь  явку  к  Курбатову.  Зачем?
 —  Я  поверил  в  ту  минуту,  что  это  действитель¬
но  наш  человек,  что  он  хочет  нам  помочь...
 —  Так  и  поверил?  Хм!
 —  Были  эсеры,  были  всякие  люди...
 —  Ты  выдал  Курбатова.
 —  Надо  было  рискнуть...  Он  действительно  ока¬
зался  нашим.
 —  Нет!  Артемьев  не  наш  и  не  мог  быть  нашим,
а  ты  выдал  Курбатова.  Выдал,  а  потом  решил  за¬
мести  следы...  Не  в  тебя  открыли  огонь  чекисты
в  парке.  Ты  выстрелил  в  Курбатова,  и  тебе  дали
убежать!  Зачем  дали  тебе  убежать?  Это  что,  цена
предательства,  или  там,  ночью,  в  Богородицком,
у  вас  состоялось  с  Артемьевым  более  обширное  со¬
глашение?
 —  Было  темно,  в  меня  стреляли,  я  отстрели¬
вался...
 —  Было  темно...  Это  правда.  Курбатов  сидел
на  скамейке.  Ты  прокрался  к  нему  кустами.  Он
встал,  прошелся  вдоль  скамейки,  ты  прицелился  и
выстрелил.  Курбатов  упал.  И  тут  только  на  тебя  на¬
пали  чекисты.  Ты  выстрелил  в  Артемьева  и  побе¬
жал.  Тебе  дали  убежать...  Все,  Шевров!  Теперь  ты
объясни,  почему  ты  выдал  Курбатова  и  почему  ты
203

в  него  выстрелил,  а  не  в  чекистов,  которые  ждали
Курбатова  в  засаде?
 Чего  угодно,  но  только  не  этих  подробностей
ожидал  Шевров.  Даже  если  бы  Артемьев  был  у  них
своим  человеком,  то  и  тогда  не  могло  бы  дойти  сю¬
да  столь  подробного  рассказа.  Может  быть,  кто-то
из  артемьевских  людей?  Или  Курбатов?  Но  как  он
мог  здесь  оказаться,  это  же  совершенно  немыслимо,
он  выстрелил,  он  целился  в  голову,  Курбатов  упал...
 —  Ну!  —  приказал  грозно  Кольберг,  нисколько,
правда,  не  повышая  голоса.  Он  сделал  знак  рукой
калмыку,  калмык  вышел.
 Шевров  молчал.  Кольберг  больше  его  не  торо¬
пил,  он  смотрел  на  него  не  мигая.
 Скрипнула  сзади  дверь.  Раздались  шаги,  Шев¬
ров  обернулся.  К  нему  приближался  Курбатов.
 Шевров  попятился  от  него.  Курбатов  остано¬
вился.
 —  Ближе,  Курбатов!  —  приказал  Кольберг.  —
Ближе!  Я  слышал,  что  вы  очень  хотели  добиться
разъяснений,  почему  в  вас  стрелял  Шевров?  Те¬
перь  вы  об  этом  можете  спросить  сами!
 Строевым  шагом  Курбатов  подошел  к  столу.
 —  Да,  я  хотел  бы  знать,  почему  в  меня  стрелял
Шевров,  почему  в  лесу  оказалась  засада  чекистов
и  меня  арестовали?
 —  Я  не  стрелял  в  Курбатова!  —  ответил  Шев¬
ров.  —  Я  не  знаю,  кто  в  него  стрелял.  Я  сам  отби¬
вался  гранатами...  Вы  видели,  как  я  стрелял?
 —  Я  не  видел,  как  вы  стреляли,  Шевров!  Я  по¬
чувствовал  ужас,  я  испугался  и  упал,  и  вы  в  это
время  выстрелили.  Вас  пытался  задержать  чекист
Артемьев.  Вы  выстрелили  ему  в  живот.  Меня  не
интересует,  почему  вы  стреляли  в  чекиста,  меня  ин¬
тересует,  почему  вы  стреляли  в  меня?
 —  Что  еще  вас  интересует,  Курбатов?  —  спро¬
сил  Кольберг.
 —  Мне  интересно  было  бы  знать,  почему  Шев¬
ров  дал  мой  адрес  чекисту?  Адрес  и  пароль...
 Кольберг  перевел  взгляд  на  Шеврова.
 —  Почему  ты  стрелял  в  Курбатова?
 Шевров  молчал.
 Кольберг  сделал  знак  рукой  калмыкам.  Шеврова
204

схватили  за  руки,  вывернули  ему  руки  за  спину,
бросили  на  пол.  Калмык  встал  ему  ногой  на  кре¬
стец,  другою  чуть  повыше  поясницы,  потянул  руки
Шеврова  вверх  и  назад.  Тот  застонал,  сквозь  зубы
выдавил:
 —  Стрелял...
 Калмык  рывком  поднял  Шеврова.
 Крупные  капли  пота  катились  у  него  по  лбу,  сте¬
кали  на  щеки.
 —  Стрелял...  —  повторил  Шевров.
 —  Почему?  —  спросил  Кольберг.
 —  Я  считал,  что  Курбатов  продался  чекистам...
 —  Почему  же  ты  так  считал,  Шевров?
 —  Он  привел  с  собой  засаду.
 —  Кто  дал  адрес  Курбатова  чекистам?
 —  Я  дал.
 —  Где  смысл  в  твоих  словах,  Шевров?
 Кольберг  подошел  к  Курбатову.
 —  Идите  отдыхать,  поручик!  Если  нужно  будет,
я  вас  позову.  Мы,  видимо,  должны  серьезно  побе¬
седовать  с  Шевровым...
 Курбатов  вышел.
 Кольберг  приблизился  к  Шеврову.
 —  Последний  раз  я  задаю  вопросы.  Если  я  не
получу  на  эти  вопросы  ответа,  я  не  остановлю  каз¬
ни!  Тебя  сломают  и  выбросят  в  канаву!  Ты  понял?
 Шевров  начал  кое-что  понимать,  что-то  просвер¬
кивало,  что-то  приоткрывалось,  появление  Курбато¬
ва  многое  разъяснило.  Но  он  уже  все  сказал,  во
всем  признался.  Что  же  еще?  В  мыслях  своих  при¬
знаться?  Признаться,  что  затеялся  играть  с  Ар¬
темьевым,  затеялся  выкупить  себе  жизнь  преда¬
тельством,  что  готов  был  даже  и  на  службу,  и  за¬
прос  Артемьева  рассматривал  как  попытку  войти
в  связь  и  в  сговор?  Но  в  мыслях  он  подотчетен
только  себе,  и  никто  никогда  не  слыхал  этих  его
мыслей.  Он  молчал.  Кольберг  сел  в  кресло.  Не  то¬
ропил.
 Шевров  думал,  лихорадочно  искал:  в  чем  вы¬
ход,  что  хочет  Кольберг,  как  спастись?  И  догадал¬
ся.  Ну  конечно  же,  Кольберг  ищет,  кто  вошел  в  кон¬
такт  с  ВЧК:  он,  Шевров,  или  Курбатов,  кого  могли
завербовать  в  ВЧК?  Кольберг  подозревает,  что  он
205

вошел  в  сговор  и  завербован  Артемьевым.  Конечно
же,  это!  А  что,  если  признаться?  Так  Кольберг  того
и  ищет.  Он  ищет,  кого  определить  двойником,  тогда
он  будет  вдвойне  дороже  Кольбергу.  Сочинить  исто¬
рию,  жалостливую  к  тому  же,  что,  спасая  жизнь,
согласился  сотрудничать  с  ВЧК,  а  потом  страшно
было  признаться,  боялся...  Курбатова  пытался
убить,  чтобы  скрыть  следы.  Не  знал,  что  за  Курба¬
товым  слежка,  нарвался  на  засаду,  хотя  и  было  до¬
говорено,  что  дадут  бежать.  Слагалась  какая-то  ис¬
тория,  легенда,  похожая  на  те,  что  придумывались
им  вместе  с  Кольбергом.  Похожая...  Да  вот  беда,
в  суматохе  застрелил  чекиста.  Теперь  он  им  не  ну¬
жен,  теперь  он  для  них  опять  же  враг.  Потому  п
молчал,  что  пользы  не  видел  в  порванной  связи.
 Кольберг  сделал  знак  калмыкам.  Они  прибли¬
зились.  Но  Шевров  махнул  рукой.
 —  Не  надо!  Я  сам  все  расскажу...
 Невыразительно  лицо  у  Кольберга,  маска,  а  не
лицо,  но  Шевров  привык  к  чуть  заметным  оттенкам
на  этом  лице.  Он  говорил  и  чувствовал,  что  Коль¬
берг  доволен.
 Но  он  ошибался.  Кольберг  был  недоволен.  Пого¬
ня  оказалась  напрасной.  Признание  Шеврова  ничего
не  давало,  кроме  какого-то  объяснения  истории
с  Артемьевым  и  Курбатовым.  Шевров  в  двойники
не  годился.  Курбатов  как  возможный  объект  для
серьезной  игры  разведок  ускользал.
 Нелепость  побега  Курбатова  и  Ставцева  остава¬
лась  нелепостью.
 И  Кольберг  решился  на  крайнее  средство.  Он
вызвал  опять  Курбатова.  Теперь  он  брал  последние
аккорды  в  дознании.
 Он  объяснил  калмыкам,  что  он  от  них  хочет.
Вошел  Курбатов,  калмыки  встали  у  него  за  спи¬
ной,  как  перед  этим  стояли  за  спиной  Шеврова.
И  это  уже  намек  Курбатову,  хороший  намек  на  то,
что  с  ним  могут  так  же  обойтись,  как  и  с  Шев¬
ровым.
 Но  и  без  калмыков  Курбатов  понимал,  что  на¬
стала  решающая  минута.  Она  когда-то  должна  была
настать.  Вцепившись  причем  так  прочно  и  при¬
стально,  Кольберг  легко  не  отступит.
 206

Кольберг  пригласил  Курбатова  садиться.
 Окинул  его  долгим  взглядом.  Вздохнул.  Всем
своим  видом  он  показал,  что  знает  нечто  большее,
чем  ему  хочется  говорить.  Тихо  и  внятно  сказал:
 —  Проворов  бежал...
 Курбатову  не  надо  было  разыгрывать  удивления.
Он  даже  привстал.  Кольберг  сделал  успокоительный
жест  и  почти  прошептал:
 —  Бежал,  убив  человека,  приставленного  к  не¬
му.  Он  чекист.  Это  большевистский  комиссар  Дуб¬
ровин  заслал  его  к  нам  перед  наступлением.  Я  по¬
дозревал  его,  но  не  знал,  кто  стоит  за  ним,  и  никак
не  предполагал  такой  значительности...  Он  ушел,
это  очень  досадно.  Но  Шевров  не  ушел.  Прочтите
его  признания!
 Курбатов  читал  показания  Шеврова.  Кольберг
следил  за  ним  тяжелым  и  холодным  своим  взгля¬
дом,  под  которым  терялись  на  его  памяти  и  не  та¬
кие  молодцы.
 Вот  он  сейчас  прочтет.  Что  он  должен  спросить,
прочитав  этот  документ?  Наверное,  даже  и  не  в  фор¬
ме  вопроса  последует  его  реакция!  Если  он  связан
с  чекистами,  то  он  должен  выразить  крайнее  воз¬
мущение,  сейчас  он  будет  требовать  расправы  над
Шевровым.
 Когда  Курбатов  первый  раз  в  эту  ночь  вошел
в  кабинет  Кольберга,  его  клонило  ко  сну.  Долгая
дорога  на  морозе  утомила,  укачала.  Он  придремал.
Когда  его  второй  раз  вызвали  и  он  увидел  Шевро¬
ва,  сон  растаял,  он  понял,  что  сейчас,  сегодня,  все
решится.  А  теперь  сон  совсем  убежал.  Все  в  нем
собралось.  Нервы  напряглись,  и  Курбатов  следил
теперь  только  за  одним,  обучившись  кое-чему
у  Кольберга.  Он  следил  за  собой,  он  сдерживал  все
свои  чувства.  Полное  бесстрастие.  Что  бы  ни  случи¬
лось,  какая  бы  ни  предстала  неожиданность,  ника¬
кой  внешней  реакции.
 Шевров  писал  неразборчиво,  но  Курбатов  сразу
охватывал  страницу,  не  разбирая  даже  отдельных
слов,  улавливая  суть  дела.
 Правда  ли  это?  Вот  первый  вопрос,  который,
казалось  бы,  он  должен  был  поставить  перед  собой.
Для  этого  и  сунул  ему  этот  документ  Кольберг.
207

Хотел  этим  документом  расшатать  Курбатова,  а  на
деле  только  укрепил  его  и  невольно  дал  подсказку,
как  держать  себя,  что  на  это  ответить.
 Курбатов  откинул  брезгливо  листки.
 —  Все  это  чепуха!  —  воскликнул  он.  —  Шевров
лжет!  Он  спасает  свою  подленькую  жизнь.  Его  не
могли  завербовать!
 —  Откуда  вам  это  известно?
 —  Известно!  —  твердо  ответил  Курбатов.  —
Дзержинский  показал  мне  дело  Шеврова  по  жан¬
дармскому  корпусу.  Я  слышал,  как  при  мне  он  дал
указание  арестовать  Шеврова,  а  если  он  окажет
при  аресте  сопротивление,  стрелять  в  него...  Это
Шевров  хотел  продать  меня,  купить  себе  индуль¬
генцию  на  прощение  грехов.  И  он  меня  продал!
Но  никто  не  собирался  платить!
 —  А  почему  же  ему  дали  бежать?
 —  Он  отбился  гранатами!  Я  же  не  знал,  кто
в  меня  стрелял  в  ту  первую  минуту.  Я  кинулся  за
ним,  не  зная,  что  это  Шевров,  меня  отбросило
взрывной  волной.  Так  же  и  других.  А  тут  и  меня
им  надо  было  брать,  и  их  Артемьев  лежал  на  зем¬
ле...  Вот  и  убежал.  На  него  шли  облавы.  Никто  ему
не  давал  бежать!
 —  Два  таких  удачных  побега,  Владислав  Пав¬
лович?  И  вы  и  Шевров?
 —  В  Москве  голод,  Москва  как  пустой  улей  без
матки...  В  редком  районе  горит  свет,  ночью  оруду¬
ют  банды.  Притоны.  Это  распад!  Там  растерянность,
на  Дзержинском  лица  нет.  Он  не  спит,  но  сделать
они  ничего  не  могут!  Это  же  не  Петропавловская
крепость!
 —  К  кому  был  приставлен  Проворов,  с  кем  он
был  связан?
 —  Мне  никогда  не  нравился  этот  солдатик...
Он  сам  нас  нашел,  вышел  к  нам,  и  Николай  Нико¬
лаевич  так  устал  в  пути,  что  обрадовался  облегче¬
нию.  За  кипятком,  купить  что  на  рынке,  он  ловок
был.  И  следил,  я  думаю,  за  нами  с  самой  Москвы.
Мелькалась  мне  как  будто  бы  его  физиономия  на
всем  нашем  пути!
 —  Вы  хотите  сказать,  что  вам  дали  бежать,  что¬
бы  приставить  к  вам  Проворова?
 208

—  Все  может  быть,  Густав  Оскарович!  Все  мо¬
жет  быть,  если  вы  никак  не  верите,  что  побег  наш
не  случайность.  Удар  автомобиля,  упал  конвоир,
Нагорцев  и  я  схватили  винтовки.  Мы  стреляли
в  упор,  Нагорцев  пристрелил  одного  охранника  и
шофера.
 Все  рушилось,  все  построения  распадались.
Кольберг  никак  не  мог  примириться  с  этим.  Усколь'
знуло  что-то  неощутимое  из  рук.
 И  он  решился  на  отчаянный  шаг.  Он  вдруг
вспылил.  Это  на  будущее,  чтобы  потом  оправдаться
перед  Курбатовым.  Он  встал,  у  него  задрожали  ще¬
ки  и  осветились  вдруг  внутренним  огнем  глаза.
Всегда  мертвое  лицо  ожило.
 —  Я  не  верю,  что  Дзержинский  и  его  люди  та¬
кие  увальни.  Они  не  могли  так  промахнуться.  Кто-
то  сюда  заслан.  И  он  мне  нужен,  этот  засланный.
Если  это  офицер,  он  может  спокойно  признаться
в  своей  слабости.  Мы  с  ними  сыграем  в  игру,  в  от¬
личную  игру.  Я  не  жажду  крови,  я  ищу  человека...
И  этому  человеку  откроется  головокружительная
карьера  в  разведке.  Мне  надо  знать,  кого  они  за¬
вербовали?  Вас,  Ставцева  ли,  Нагорцева,  Проворо¬
ва?  Кого?  Я  все  прощу!  Мне  нужен  этот  человек,
он  будет  делать  вид,  что  работает  на  них,  но  будет
работать  за  свою  совесть,  за  честь  России.  Неужели
не  ясно,  почему  я  столько  времени  копаюсь  в  этой
истории?  Вы  боитесь,  Курбатов?  Вы  купили  себе
жизнь  согласием  работать  на  них?  Какая  на  них
работа?  Что  вас  с  ними  может  связывать?  А  здесь!
Здесь  перед  вами  такая  судьба!  Я  больше  вам  ска¬
жу.  Я  скажу  то  же,  что  говорил  моему  другу  Став-
цеву.  Мы  проиграли  большевикам.  Вы  говорите,
Москва  —  это  пустой  улей.  Неправда.  Россия  про¬
снулась,  и  ничто  ее  не  уложит  в  прежнюю  спячку.
А  для  нас  это  агония.  Большевики  победили,  а  я  се¬
годня,  сейчас  готовлю  реванш.  Не  на  сегодняшний
день  реванш,  сегодня  они  на  подъеме,  и  нет  силы,
которая  могла  бы  их  обуздать.  Через  десяток  лет
мы  вернемся  сюда,  но  для  этого  надо  работать.
И  человек,  которого  они  купили  ценой  его  жизни,
а  не  совести,  может  работать  со  мной.  И  не  здесь,
не  на  фронте,  а  в  Европе,  где  мы  копим  силы  для
 14  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  4
 209

реванша.  Вам  ясно?  Чего  же  вы  боитесь?  Почему  вы
не  хотите  признать,  что  минутная  слабость  побу¬
дила  вас  принять  их  предложение?  А?
 Курбатов  пожал  плечами.
 —  Я  ничего  не  боюсь!  Но  как  я  могу  признать
то,  чего  не  было!
 —  А-а!  —  закричал  Кольберг  и  ударил  кулаком
по  столу.  И  вдруг  щелкнул  пальцами  в  воздухе.
 Курбатов  почувствовал,  как  схватили  его  сзади
за  руки.  Острая  боль  мгновенно  пронизала  все
тело.  Его  опрокинули  —  рывок,  и  он  уткнулся  ли¬
цом  в  ковер.  На  крестец  наплыла  тяжесть,  руки
потянули  назад  и  вверх.  Медленно  потянули.  Боль
нарастала.  Курбатову  казалось,  что  он  почувство¬
вал  скрип  в  позвоночных  сочленениях.  Еще  секунда,
и  конец!  Но  он  стиснул  зубы.  Ненависть  к  этому
палачу  превозмогла  боль.  Он  так  в  эту  секунду  не¬
навидел  Кольберга,  ненавидел  свое  бессилие,  что
даже  не  вскрикнул.  Все  исчезло  в  мраке.
 27
 Он  очнулся  белым  днем  в  номере  у  себя  на  кро¬
вати.  Он  ничему  в  первое  мгновение  не  верил,
даже  тому,  что  он  в  гостинице,  а  не  в  контрраз¬
ведке.
 Пошевелился.  Спина  болела,  но  боль  была  тер¬
пимой.  Значит,  Кольберг  остановил  казнь.  Кружи¬
лась  и  голова.
 На  столике  стояла  бутылка  коньяка,  недопитая
ночью  у  Кольберга,  в  тарелках  закуска.  Лимон  на
блюдце.  Это  было  похоже  на  форму  извинения.
Он  все  же  офицер,  дворянин,  а  не  жандармский
осведомитель.  Это,  что  ли,  хотел  подчеркнуть  Коль¬
берг?
 Курбатов  встал.  Позвоночник  тихо  ныл.  Растя¬
нули,  видимо,  жилы,  и  только.  И  отпустили...  На¬
долго  ли?  И  что  теперь  делать?
 Идти  к  Ставцеву?  Зачем?  Что  это  изменит?
 Курбатов  встал,  налил  полный  стакан  коньяку,
выпил  единым  махом,  закусил  куском  рыбы  и,
раздевшись,  лег.  Заснуть,  чтобы  на  какой-то  срок
ни  о  чем  не  думать  и  быть  готовым  к  ночной  встре¬
210

че.  Курбатов  не  верил,  что  Кольберг  так  легко  от¬
ступился  после  всего,  что  было  им  проделано.
 Сон  долго  не  шел.  Мешали  мысли,  думы,  но
Курбатов  давил  их  счетом.  Он  начал  считать.  Где-то
на  трех  тысячах  задремал.
 И  коньяк,  и  усталость  с  дороги,  и  напряжение
у  Кольберга  на  допросе  сказались.
 Он  проснулся  от  головной  боли  и  ощущения,
что  в  комнате  кто-то  есть  и  пристально  смотрит  на
него.
 Было  уже  темно.  Светлели  проемы  окон.  Кур¬
батов  пригляделся.  У  кровати  стоял  стул,  на  стуле
сидел  человек,  вырисовывалась  его  фигура  на  свет¬
лых  пятнах  окон.  Недвижимо  сидел,  почти  не  дыша.
Но  дыхание  его  Курбатов  все  же  расслышал.
 Курбатов  привстал,  но  тут  же  ему  на  руку  легла
чужая  рука.
 —  Не  тревожьтесь!  —  раздался  тихий  и  вкрад¬
чивый  голос  Кольберга.  —  Это  я...  Я  пришел  по¬
просить  извинения!  Не  сдержался!  Но  и  вы  можете
понять  мое  состояние!  Я  думаю  о  будущем  нашего
дела,  а  не  о  настоящем.  И  я  верил  в  вас,  всегда
верил,  и  вдруг!  Такая  оплошность!  Вы  страдаете?
Пригласить  доктора?
 —  Нет...  Обошлось!
 —  Я  рад!  Оставим  все  вопросы.  Проворов  вам
помог...
 —  Мне?  Чем  он  мне  помог?
 —  Вовремя  бежал!  Все  подозрения  сходятся  на
него.  Неужели  вы  всерьез  могли  подумать,  что
я  поверил  признанию  Шеврова?
 —  Не  знаю!  Я  им  не  поверил!
 Кольберг  рассмеялся.
 —  Чехов,  кажется,  где-то  говорил,  писатель
Антон  Чехов,  если  зайца  бить  по  голове,  то  он
спички  научится  зажигать.  Я  не  хочу  от  вас  вы¬
нужденных  признаний.  Сегодня  мы  будем  считать,
что  ваш  побег  организован  ради  побега  Ставцева.
И  побег  Ставцева  организован,  чтобы  подвести
к  нему  Проворова.  А  Проворова,  сибиряка,  забро¬
сили  к  нам  для  военной  разведки  перед  весенним
наступлением.  На  этих  выводах  я  заканчиваю  след¬
ствие.  Вас  это  устраивает,  Владислав  Павлович?
 14*
 211

—  Вы  ведете  следствие,  вас  это  должно  устра¬
ивать  или  не  устраивать.
 —  Вы  еще  сердитесь...  Не  надо  сердиться.
Я  принес  вам  роскошный  подарок.  Вы  потомок
Радзивиллов!  Что  вам  делать  здесь,  в  Сибири?  Здесь
скоро  заговорят  орудия.  Сначала  наше  наступление
будет  разворачиваться  удачно,  но  отсутствие  целей
наступления,  растянутые  коммуникации  от  океана
приведут  к  своим  результатам.  Мы  вынуждены  бу¬
дем  уйти  отсюда.  Все,  чем  мы  располагаем  для
реванша,  сосредоточится  в  Польше.  Не  знаю,
этим  ли  летом  выступит  Польша  или  год  спустя.
Выступит!  Все  зависит  от  вас!  Я  помню  ваши  ду¬
шевные  устремления!  Вот  и  случай  пересесть  на
белого  коня  победителя!  Я  вас  и  Ставцева  отправлю
в  Польшу!  Это  акт  моего  извинения  за  невольную
грубость!  Завтра  вы  можете  собираться  в  отъезд.
Кружным  путем,  но  надежным!  На  Владивосток,
через  океан  —  в  Америку.  Оттуда  в  Европу.  Мы  с
вами  встретимся  в  Варшаве.
 Кольберг  пожал  вдруг  руку  Курбатову,  встал
и  почти  неслышно  вышел.
 Раздумывай  не  раздумывай,  а  деваться  было
некуда.  Некуда!  Бежать?  Безумие.  Ни  минуты  Кур¬
батов  не  верил,  что  Кольберг  снял  свои  подозре¬
ния.  Как  бежать?  Наверняка  за  ним  слежка,  он
в  кольце.
 На  сборы  ушло  два  дня.  К  поезду  им  был  по¬
дан  автомобиль  Кольберга.  На  вокзальной  площа¬
ди  —  внезапная  встреча.  На  площади  стояли  висе¬
лицы.  Здесь  контрразведка  Колчака  приводила
в  исполнение  приговоры.  На  этот  раз  только  один
повешенный.
 Курбатов  и  Ставцев  вышли  из  автомобиля  не¬
подалеку  от  крайней  виселицы.  Раскачиваясь  на
ветру,  постукивал  оледеневший  труп.  Курбатов  уз¬
нал  Шеврова.
 Ну  конечно!  Кольберг  заметает  следы.  Хочет
дать  знать,  что  он  согласился  на  версии  предатель¬
ства  Шеврова,  что  он,  Курбатов,  вне  подозрений.
Так,  и  только  так,  читалось  это  безмолвное  посла¬
ние  Кольберга,  его  прощальный  жест.
 Поезд  тронулся.
 212

И  на  этот  раз  путь  не  близкий,  но  путь  и  неиз¬
вестный,  конца  ему  не  видно.  Да,  настала  минута
подумать.  Дубровин  говорил,  что  он  вправе  в  лю¬
бую  минуту  остановиться  и  вернуться  назад.
На  большой  остановке  отстать  от  поезда.  Отделать¬
ся  от  слежки  и  —  в  лес,  в  тайгу.  Может  быть,
и  удалось  бы  выбраться.  А  как  оттуда,  из  Польши,
вернуться?  Наташа  ждет...  Какая  возможность
встречи  вероятнее?  А  можно  ли  вообще  раздумы¬
вать  о  вероятности  встречи,  пока  он  еще  нужен?
Нужен  ли?  Исчез  Проворов.  Правду  ли  сказал
Кольберг,  что  Проворов  бежал?  Все  это  задача  с  не¬
известными,  превышающими  возможность  ее  реше¬
ния.  Если  Проворов  действительно  ушел,  то  уход
его  был  своевремен.  А  ушел  ли?  Как  связаться
с  чекистами?  Как?  Связь  оборвана...
 В  вагонах  шла  пьянка,  офицеры  резались
в  карты,  шныряли  какие-то  купчишки.  Но  Курба¬
тов  был  уверен,  что  в  этой  разношерстной  толпе
пассажиров  едут  и  люди,  приставленные  к  нему
Кольбергом.  Он  был  крайне  осторожен.  Надежда,
что  его  найдет  связной,  побуждала  своей  логикой
к  общительности.  Чем  больше  встреч,  больше  до¬
рожных  разговоров,  тем  больше  шансов,  что  связ¬
ной  может  подойти  к  нему  с  меньшей  опаской.
 Где-то  уже  на  перегоне  к  Приморью,  рядом
с  ним  у  окна  остановился  офицер  в  чине  штабс-
капитана.  Курбатов  давно  приметил  его.  Он  ехал
в  том  же  вагоне.  Несколько  раз  встречались,  схо¬
дились  вот  так  же  у  окна,  расходились.  Штабс-
капитан  был  любителем  карточной  игры  и  пропа¬
дал  в  тех  купе,  где  завязывалась  партия  в  префе¬
ранс.
 Они  стояли  рядом  и  смотрели  в  окно  на  про¬
бегающие  мимо  заснеженные  сопки.  Перестук
колес,  клубы  черного  дыма  за  окном.  Обычная
дорожная  картина.
 И  вдруг  Курбатов  услышал  слова  пароля,  ко¬
торый  был  дан  ему  Дубровиным  для  связи.  Этот
пароль  был  неизвестен  Проворову.  Это  было  усло¬
вием  операции.
 Курбатов  произнес  отзыв,  штабс-капитан  закон¬
чил  пароль.  Не  меняя  позы  наблюдающего  за  до-
 213

рогои,  с  лицом  равнодушным,  с  лицом  скучающего
путешественника,  штабс-капитан  говорил:
 —  Мне  приказано  передать  вам,  что  вы  вправе
приостановить  операцию.  Алексей  Федорович  про¬
сил  вас  еще  и  еще  раз  подумать...  Если  вы  все  же
решили  продолжать  операцию,  в  Центре  считают,
что  вы  можете  сделать  много  полезного!  Куда  вы
едете?
 —  Через  Америку  в  Польшу!  Так  мне  сказано
Кольбергом.  Но  он  подозревает  меня.
 —  Это  сейчас  вам  ничем  не  грозит.  Это  вам
сейчас  только  помогает.  Кольберг  заботится  об  ин¬
тересах  немецкой  разведки.  Ее  интересы  —  сохра¬
нить  вас  на  будущее.  Нет  ли  у  Кольберга  данных,
подтверждающих  его  подозрение?
 —  Данных  нет!  Домысел  и  анализ...
 —  Без  данных  это  так  и  останется  домыслом.
Проворов  благополучно  ушел.  Это  был  приказ
Центра.  Мы  с  вами  обрываем  связь.  Мы  сами  вас
найдем,  сами  не  ищите  связи.  Это  опасно.  Пароль
будет  тот  же.  Я  передам,  что  вы  согласны  и  даль¬
ше  нам  помогать?
 —  Передайте,  что  согласен.
 —  У  меня  есть  для  вас  посылка.  Я  сойду  на
следующей  станции.  Вы  умеете  играть  в  пре¬
феранс?
 —  Умею.
 —  У  вас  в  купе  я  начну  игру.  Когда  я  сойду,
вы  займете  мое  место.  Я  забуду  несколько  книг  и
кое-какие  выписки  из  книг  и  архивов.  Те  выписки,
что  в  конверте,  для  вас.  Этот  материал  никак  не
может  вас  компрометировать.  Это  письма  из  ссылки
вашего  прадеда.  Они  уже  приводились  в  литературе
о  декабристах.  Вы  сможете  объяснить,  что  вас  за¬
интересовали  мои  бумаги,  что  в  этих  бумагах  вы
нашли  копии  с  этих  писем.  Но  я  думаю,  что  вам
пока  ничего  не  придется  объяснять.  Эти  копии
с  писем  переданы  Дзержинскому  для  вас.  Переданы
по  просьбе  Ленина.  Он  вспомнил  вас  и  просил  их
вручить  вам...
 Перестук  колес  заглушал  голоса.  Штабс-капитан
замолк.  Все  с  тем  же  скучающим  выражением  на
лице  отошел  от  окна.  Прошелся  вдоль  вагона.  По-
214

стоял  еще  кое  с  кем  у  окна.  Вошел  в  купе.  Очень
скоро  он  сколотил  новую  партию  в  преферанс.  Кур¬
батов  подошел  к  купе  и  встал  в  дверях,  словно  бы
заинтересовался  игрой.
 Проводник  прошел  по  вагону,  объявил  название
станции.
 Штабс-капитан  заторопился,  собрал  наскоро
чемодан  и  встал.  Растерянно  оглянулся,  ломалась
партия.  Курбатов  предложил  свои  услуги.  Произ¬
вели  расчет,  штабс-капитан  выложил  проигранное,
распрощался  и  вышел  к  проходу.  Курбатов  сел  на
его  место.
 Партия  затягивалась.  Курбатов  рисковал.  Росли
записи.  Он  прочно  осел  в  купе.  Перекладывая  по¬
душку,  обнаружил  под  ней  книги  и  пачку  бумаг.
Посетовали  на  рассеянность  штабс-капитана.  Книги
пошли  по  рукам.  Заглянули  в  бумаги.  Выписки  из
книг.  Выписки  никого  не  заинтересовали.  Курбатов,
уходя  из  купе,  забрал  бумаги  с  собой.  Ночью,  ле¬
жа  на  верхней  полке,  когда  все  уже  заснули  при
колеблющемся  свете  восковой  свечки  в  фонаре  над
потолком,  развернул  посылку.  В  пакете  оказались
перепечатанные  на  машинке  несколько  писем
Алексея  Курбатова  из  Ялуторовска,  помеченные
1832  годом,  1836  и  1841  годами.  Письма  сдержан¬
ные,  письма  как  повесть  о  жизни  людей,  оторван¬
ных  от  семьи,  от  жизни.  Ни  слова  жалобы,  да  жа¬
лобы  и  не  могли  проникнуть  сквозь  цензуру  Тре¬
тьего  отделения.
 А  вот  и  еще  одно  письмо:  «Родная  Наташа!»
Так  это  же  письмо  к  его  невесте,  к  Наталье
Михайловне  Вяземцевой.  Это  же  объяснение  той
романтической  истории,  о  которой  глухо  говорили
у  них  в  семье.
 «Родная  Наташа!  Простите  меня  за  смелость,
однако  мне  думается,  что  иное  обращение  и  невоз¬
можно.
 Сквозь  острожные  стены,  просторы  Сибири  про¬
несут  Вам  мой  единственный,  а  может  быть,  и  по¬
следний  подарок.  Когда  Вы  были  девочкой,  Вы
вынули  из  волос  цветок  ландыша  и  подарили  его
мне,  и  стал  он  знаком  моего  счастья  и  несчастья.
Я  отливал  цветок  ландыша  из  бронзы,  вспоминая
215

Вас.  Вся  жизнь  моя  шла  рядом  с  Вашей,  пока  не
оборвалось  все  известными  Вам  обстоятельствами.
 Я  люблю  Вас,  нас  разделяют  огромные  расстоя¬
ния,  но  сердце  мое  с  Вами,  и  мой  бронзовый  лан-
дыш  пусть  будет  для  Вас  напоминанием  короткого
нашего  счастья.  Ваш  Алексей  Курбатов».
 28
 Информация  пришла  окольными  путями,  листки
бумаги  пересекли  линию  фронта,  кто-то  бережно  их
пронес  сквозь  опасность,  рискуя  жизнью.  Бушева¬
ла  война  в  Белоруссии  и  на  Украине.  Красная  Ар¬
мия  начинала  развернутое  наступление  на  войска
пилсудчиков.  В  донесении  подробно  рассказывалось
об  обстановке,  сложившейся  в  штабе  Пилсудского.
В  одной  строчке  упоминалось,  что  Пилсудский  при¬
близил  к  себе  и  назначил  дежурным  адъютантом
нового  человека  из  белой  эмиграции,  находившегося
в  родственных  отношениях  с  аристократической
семьей  Радзивиллов.  Называлось  и  имя  нового
адъютанта  Пилсудского:  Курбатов  Владислав  Пав¬
лович.
 Дзержинский  обвел  эту  фразу  красным  каранда¬
шом  и  пригласил  к  себе  Дубровина,  пометив  на
документе:  «  Хранить  вечно  ».
 Дубровин  прочитал  донесение  и  взглянул  во¬
просительно  на  Дзержинского.
 —  Не  надо  торопиться!  —  сказал  Дзержин¬
ский.  —  Еще  не  время!
 216

В  ПУТЬ
ЗА  КОСЫМ
ДОХШЕМ
 повесть

Памяти  друга,
летчика-испытателя
Юрия  Гарнаева

РАЗВЕДЧИКИ  ПРИЗРАЧНЫХ  ОСТРОВОВ*
 ♦  Главы  из  повести.
 Да,  я  —  моряк!  Искатель
островов,
Скиталец  дерзкий  в  неоглядном
море,
Я  жажду  новых  стран,  иных
цветов,
Наречий  странных,  чуждых
плоскогорий.
В.  Брюсов
 Почему  Клещинский
ушел  в  дождь?  Он  пред¬
ставляется  мне  развед¬
чиком.  Тем  разведчиком,
в  глазах  которого  пря¬
чутся  облака.
 Я  знаю,  что  облака
вместе  с  летчиками  схо¬
дят  на  землю  и  продол¬
жают  стоять  у  них  в  гла¬
зах.  Я  замечал  у  них
этот  взгляд  —  сквозь
дома  и  вещи,  сквозь  су¬
толоку  дня  —  туда,  где
мы  с  вами  не  были.
 Клещинский  был  од¬
ним  из  первых,  кто  уви¬
дел  землю  такой,  какой
ее  тогда  еще  не  видели
другие,  —  сверху.  И  это
незабвенное  видение  во¬
шло  в  него  и  сделало
одержимым,  как  и  дру¬
гих  его  современников,
собратьев  по  профессии.
Разведчики  облачных  до¬
рог!  Мир  не  успел
опомниться,  как  вы  не¬
многим  больше  чем  в
полстолетие  подняли  его
в  пределы,  которые
прежде  были  доступны
только  мечте.
 Давно  уже  нет  Кле-
221

щинского,  и  я  не  надеюсь,  что,  даже  прочитав  этот
очерк,  кто-нибудь  пришлет  о  нем  новые  материалы.
Время  прошло,  а  из  его  сверстников  по  профессии
слишком  немногие  могли  бы  дожить  до  преклон¬
ных  лет.  Но  от  Клещинского  до  космонавтов  пролег
единый  путь  порыва  в  небо.
 *  ❖
 Клещинского  я  не  мог  видеть  живым.  Но  мно¬
гих  из  людей  его  профессии,  из  тех,  кто  сейчас  со¬
ставляет  славу  ее  и  цвет,  я  видел.
 В  памяти  моей  они  проходят  одним  суровым
рядом,  летчики-испытатели  наших  дней  —  Анохин,
Перелет,  Коккинаки,  Седов,  Рыбко,  Шиянов,  Грин-
чик,  Галлай,  Шелест,  Бахчиванджи,  Опадчий,  Юга-
нов,  Амет-Хан,  Верников,  Гарнаев,  Машковский,
Васин,  Якимов,  Алашеев,  Нефедов,  Ильюшин,  Мо¬
солов,  Гудков...
 Я  вижу  их  дома,  в  обычной  человеческой  про¬
стоте,  в  особенной  скромности  людей  большого  де¬
ла.  Я  вижу  их  там,  на  работе,  среди  племени  укро¬
щенных  ими  машин,  сама  форма  которых  говорит
о  рвущейся  в  небо  скорости.  Я  вижу  их,  рыцарей
нашего  века,  в  шлемах,  которые  не  так  давно  стали
широко  известны  по  фотографиям  в  газетах.
 Уже  не  все  из  них  живы.  С  первых  дней  борьбы
за  высоту  небо,  как  и  море,  стало  требовать  потерь.
В  старых  газетах  под  портретами  часто  писали  ря¬
дом  с  фамилией:  к  Жертва  авиации».  Но  это  невер¬
но.  Они  уходят  в  небо  бороться,  а  не  жертвовать
собой.  В  них  нет  легковесности  азарта,  и  погоня  за
рекордами  не  слишком  тревожит  их  нервы.  Это
люди  серьезной  и  тяжелой  работы,  знающие  ей
цену,  давно  уже  до  конца  отдавшие  себя  самоле¬
там.  Это  они  своим  трудом  много  лет  готовили
взлет  человека  в  космос.
 Еще  не  так  давно  в  газетах  появились  первые
сообщения  о  новых  реактивных  лайнерах,  которые
готовятся  выйти  на  трассы.  Теперь  по  всей  стране
эти  новые  корабли  современности  длинными  ряда¬
ми  стоят  на  аэродромах.  Они  вошли  в  наш  быт.
Сотни  людей  привыкли  передвигаться  на  высоте
222

в  десять  километров.  На  дальних  окраинах  жители
глухих  сел  узнают  самолет  раньше,  чем  увидят  пер¬
вый  поезд.  Корабли  эти  —  крестники  испытателей,
которые  первыми  выводили  их  в  небо.
 *  *  *
 Я  не  знаю,  сколько  книг  написано  о  море.  О  его
притягивающей  красоте  и  жестокой  силе.  Но  я
знаю,  что  о  небе,  которое  стало  полем  новых  дорог
и  надежд,  написано  меньше.
 Есть  на  далеком  обледенелом  Шпицбергене  де¬
ревянный  крест,  где  безымянные  суровые  поморы
когда-то  сделали  ножом  такую  надпись:  «Тот,  кто
бороздит  море,  вступает  в  союз  со  счастьем,  ему
принадлежит  мир,  и  он  жнет  не  сея,  ибо  море  есть
поле  надежды».
 Клещинский  был  разведчиком  поля  надежды.
Одним  из  первых  на  дорогах  неба.  Он  тоже  вступил
в  союз  со  счастьем:  в  те  первые  дни,  поднявшись
в  небо,  он  ощутил  отравляющую  власть  полета  и
увидел,  что  ему  принадлежит  мир  и  это  новое
поле  надежды.
 Я  хочу  представить  себе,  что  чувствовали  лю¬
ди,  впервые  сверху  увидевшие  облака,  эти  поля  и
айсберги  из  тумана,  даже  сейчас  знакомые  нам  все
же  меньше,  чем  морские  волны...
 Настало  время  всерьез  поговорить  про  облака.
Только  сейчас,  с  развитием  массовой  авиации,  мы
отвыкаем  смотреть  на  них  снизу  вверх,  как  смот¬
рели  веками.
 С  детских  лет  у  меня  сохранилась  привычка
в  трудные  минуты  жизни  повторять  про  себя  стро¬
ки,  когда-то  поразившие  своей  чистотой:
 Тучки  небесные,  вечные  странники!
 Степью  лазурною,  цепью  жемчужною...
 Я  люблю  их  за  ясность  и  за  то  пронизывающее
высшее  мастерство,  когда  нельзя  заменить  запятую.
По-моему,  никто  лучше  не  сказал  про  облака.
Но  сейчас  нет  Лермонтова,  чтобы  воспеть  их  сверху.
Опасно  подсказывать  эту  тему  поэтам,  потому  что
прежде  всех  за  нее  возьмутся  поэты  шустрые,  та¬
223

кие,  что  сразу  напишут  цикл  с  борта  ТУ-104,  а  вре¬
мя  и  облака  любят  иных  поэтов.  Но  почему  живо¬
писцы,  повторяя  облачный  пейзаж  с  «земной»  точки
зрения,  не  возьмутся  за  него  с  высоты?
 Облака  стали  доступны  всем.  Теперь  мы  «хо¬
дим»  по  ним.  Авиация  провозит  над  ними  не  только
художника,  но  и  бухгалтера  и  почтальона.  Про  об¬
лака,  глядя  сверху,  можно  так  же  много  писать,
как  о  траве  или  об  асфальте.
 В  комнатах  метеослужб  на  аэродромах  хранят¬
ся  в  альбомах  или  висят  по  стенам  портреты  раз¬
личных  облаков.  С  описанием  их  родословной,
повадок  и  характера,  с  латинскими  названиями,
звучными  и  образными,  —  это  целая  поэзия  из  ту¬
мана,  на  которую  здесь,  в  этой  комнате,  летчик
перед  вылетом  смотрит  только  строгими  глазами
дела,  которому  вся  эта  чертова  слякоть  может  по¬
мешать.
 Но  потом,  опять  на  земле,  когда  работа  кончена,
в  глазах  пилота  остается  их  многотонное  вели¬
чие  —  они,  кстати,  и  весят  тысячи  тонн,  —  причуд¬
ливость  небесных  айсбергов  и  неожиданность  их
оттенков,  которая  невольно,  как  и  на  море,  многих
закоренелых  практиков  делает  глубоко  замаскиро¬
ванными  поэтами.
 Как-то  в  Арктике  я  подружился  с  командиром
транспортного  корабля.  Я  летел  с  ним  в  кабине,  где
и  есть  настоящее  место  писателя,  не  потому,  что
фюзеляж  был  всего-навсего  обмерзшим,  до  отчая¬
ния  пустым  железным  сараем,  а  потому,  что  нигде
не  поговоришь  так  запросто  с  экипажем,  как  здесь
или  в  летной  гостинице,  если  жить  с  ними  в  одной
комнате.  Мы  жевали  бортпаек,  запивая  крепким
чаем  из  термоса,  и  говорили  о  всякой  всячине.
Командир  был  немолодой,  энергичный,  сухощавый,
чуть  горбоносый,  прожаренный  дотемна  арктиче¬
ским  солнцем,  подвижный  и  очень  серьезный,  он
даже  свой  экипаж  с  утра  до  вечера  воспитывал
и  следил,  что  читают.  Но  поэзии  он  не  признавал.
Не  прочел  ни  одной  строчки,  и  не  видно  было,  что¬
бы  раскаивался.
 Самолет  висел  над  облаками.  Этот  пейзаж  был
привычен  и  близок  летчикам;  отмечая  все  необхо-
 224

димое  для  работы,  они  в  то  же  время  вбирали  гла¬
зами  —  без  слов  и  так  же  естественно,  как  легкими
вбирают  воздух  для  дыхания,  —  тонкие  переливы
нежных  северных  красок  и  эту  бесконечную,  чуть
всхолмленную  равнину  облаков  под  нами,  похо¬
жую  на  волнистое  снежное  поле  России,  где  снег
не  бывает  так  плотен,  сбит  ветром  и  ровен,  как
в  Арктике,  и  дальние,  розовеющие  от  солнца  гряды
более  высоких  облаков,  подобные  вершинам  вели¬
чественных  гор,  на  которые  мы  шли,  повинуясь
маршруту.
 Связь  с  аэропортом  кончилась.  После  взлета
командир  должен  был,  как  обычно,  до  посадки  пе¬
редать  штурвал  второму  пилоту.  Но  он  не  сделал
этого.  Молча  и  прямо  смотрел  он  перед  собой  на
приближающуюся  гряду  облаков,  похожих  на  ле¬
дяные  вершины,  отсвечивающие  розовым  отблеском
скрывающегося  где-то  за  ними  солнца...  Безмятеж¬
ное  и  спокойное,  вставало  перед  нами  величие
мира,  чистота  природы,  такой  ясной,  какой  бывает
она,  наверное,  только  в  прозрачном  небе  весенней
Арктики.
 Высокие  облака  приблизились.  Первое  из  них
приняло  самолет  крутой  розовой  грудью.  Врезав¬
шись  в  эту  легкую  воздушную  массу,  мы  почувст¬
вовали  на  секунду  обманчивое  впечатление  стреми¬
тельного  приближения  горной  вершины;  потом  са¬
молет  нырнул  в  облака,  и  все  вокруг  потонуло
в  сероватом,  влажном  даже  на  взгляд  тумане;  где-
то  в  этой  серой  массе  прямо  перед  нами  обозначи¬
лось  тусклым  желтым  пятном  солнце;  мы  пробива¬
лись  прямо  на  него,  оно  наливалось  светом,  и  умень¬
шалось,  и  стало  нестерпимо  ярким,  —  мы  вышли
из  облака  и  опять  увидели  солнце  перед  собой
в  открытом  небе.  И  вновь  впереди  тянулась  гряда
похожих  на  снежные  горы  облаков.  Теперь  они  бы¬
ли  ниже,  чем  курс  самолета.  И  тогда  командир
чуть  отстранил  от  себя  штурвал,  машина  опусти¬
лась  —  и  снова  мы  понеслись  на  облако,  подобное
снежной  вершине,  и  врезались  в  него.  В  сером  ту¬
мане  опять  стало  накаляться  солнце,  пока  не
вспыхнуло  в  чистом  небе  по  ту  сторону  облачной
гряды...  Мы  шли,  как  бы  пронизывая  насквозь
 15  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  4
 225

одну  горную  цепь  за  другой.  В  интервалах  меж  об¬
лачными  вершинами  самолет  почти  скользил  по  по¬
верхности  туманного  поля,  и  сразу  становилась
заметной  скорость  в  триста  километров  в  час,  с  ко¬
торой  мы  стремились  к  следующей  гряде.  Все  это
было  похоже  на  странную  гонку  среди  фантасти¬
ческих  небесных  гор;  вокруг  нас,  с  обманчивым
впечатлением  подлинных  скал,  клубились  лощины,
и  тени  ложились  на  их  уступы  так  же,  как  это  бы¬
вает  в  горах,  но  все  это  было  текучим,  легким  и
призрачным,  и  только  в  секунду  встречи  с  новым
облаком  казалось,  что  за  ним  вдруг  встанет  прямо
по  курсу  твердая  и  беспощадная  скала...
 Когда  полет  сквозь  облачные  горы  кончился,
командир  взглянул  на  меня.  Я  заметил,  что  он  до¬
волен  вдвойне:  оттого,  что  показал  свое  небо  писа¬
телю,  и  оттого,  что  сам  был  снова  захвачен  этой
вечной  игрой  с  тем,  что  его  окружает  в  воздухе.
Я  подумал:  как  жаль,  что  глаза  моряков,  пилотов,
охотников  и  ученых  не  обладают  свойством  кине¬
матографа,  сами  глаза,  а  не  аппарат,  который  надо
настраивать  часто  не  в  лучший  момент!  Мы  могли
бы  тогда  хранить  великолепные  коллекции  красо¬
ты  —  того,  что  очищает  душу  и  делает  нас  выше
и  проще.  В  суматохе  больших  городов  мы  стали
меньше  думать  о  живой  природе.  Но  она  где-то
очень  глубоко  в  нас.  Потеря  чувства  природы  похо¬
жа  на  потерю  зрения.  Но  мы  вернемся  к  ней,  к  при¬
роде.  Иначе  мы  станем  хуже  видеть  самих  себя.
 Разведчики  призрачных  островов,  вы  счастли¬
вые  люди.  Открывая  новое  в  мире,  вы  первыми
вступите  на  новые  тропы,  которых  на  самой  земле
еще  так  много,  ведь  только  скептики  думают,  что
почти  все  дороги  исхожены  до  конца...  Наполняясь
этим  неведомым,  доступным  еще  не  всем,  еще  не
захватанным  снисходительным  любопытством  быва¬
лых  экскурсантов,  вы  станете  выше  и  таинственнее
нас.  Ведь  острое  ощущение  природы  дано  для  того,
чтобы  сильнее  любить  землю.
 У  летчиков,  хотя  они  мало  говорят  о  своих  чув¬
ствах,  это  ощущение  бывает  развито  особенно  остро.
Быть  может,  оттого,  что  им  доступна  красота  всех
стихий.  Лишенные  облаков,  они  тоскуют,  как  мо-
 226

ряк,  забытый  на  берегу  и  вдруг  почувствовавший
всю  силу  привычки  к  превратностям  моря  и  к  сво¬
ему  нелегкому  труду.
 *  *
 Клещинский  тоже  был  из  тех,  кто  одержим
облаками.
 Клещинский  тоже  был  испытателем.
 Но  такого  слова  еще  не  было.  Тогда  каждый,
кто  отправлялся  в  перелет,  испытывал  себя  и  ма¬
шину.  То  было  славное  время,  бурное  детство  авиа¬
ции,  промчавшееся  на  полотняных  крыльях,  на
самолетах,  которые  окрестили  «летающими  этажер¬
ками».  Теперь  «этажерки»  сданы  в  музей,  а  полот¬
няные  крылья  —  точнее,  перкалевые  —  возят
почту  на  короткие  расстояния.
 Детство  было  таким  же  опасным,  как  и  зрелость.
Разница  в  том,  что  тогда  авиация  была  редкостью,
а  теперь  к  ней  привыкли,  и  летчик  на  дальних  ли¬
ниях  стал  воздушным  шофером.
 В  Москве,  на  улице  Радио,  есть  Музей  Жуков¬
ского.  Там  можно  увидеть  вещи,  которые  трогают
сердце.  Там  висят  трепетные  крылья  Лилиенталя
из  тонких  планок  и  шелка.  Там  есть  примечатель¬
ный  снимок  тех  времен  —  первый  перелет  на  пла¬
нере  через  Москву-реку.  Его  совершил  молодой  член
кружка  любителей  воздухоплавания,  основанного
Жуковским,  —  Андрей  Николаевич  Туполев.  Ровес¬
ник  русской  авиации,  он  стоял  у  ее  колыбели,  и
сейчас,  в  дни  ее  зрелости,  создав  такую  машину,
как  турбовинтовая  ТУ-114,  он  в  пределах  жизни  од¬
ного  своего  поколения  определил  границы  целой
эпохи  воздухоплавания  от  шатких  аэропланов,  боя¬
щихся  ветра,  до  беспосадочного  перелета  Москва  —
Нью-Йорк.
 Но  тогда  перелеты  были  намного  скромнее,  хо¬
тя  встречали  авиаторов  с  не  меньшим  энтузиазмом.
А  жила  авиация  бедно.  Те  же  газеты  писали,  что
при  сборе  на  усиление  воздушного  флота  31  марта
1913  года  в  Москве  было  «выпущено  на  улицу»
три  тысячи  кружек,  и  сумма,  собранная  в  них,  ока¬
залась  «сравнительно  большой»,  что  «можно  объяс-
15* 	227

нить  исключительно  предпраздничным  временем».
Не  случайно  «бывший  офицер  г.  Алехнович  посту¬
пил  в  Петербургский  политехникум  и  летом  зара¬
батывает  полетами  на  зиму».
 ...Корреспондента  разбудили  ночью,  сказали,
куда  ехать.  Он  пошел,  сел  в  поезд  и  поехал.  Утром,
не  доезжая  станции  Тихонова  Пустынь,  стал  смот¬
реть  из  вагона.  Из  поезда  выглядывали.  Все  знали
о  154-й  версте.
 На  переезде  сторожиха  крикнула:
 —  Влево  смотрите!
 Корреспондент  записал:
 «Утро  теплое  и  туманное.  Широко  стелются
мокрые  поляны,  желтеют  перелески.  И  вот,  немного
не  доезжая  до  выросшей  на  косогоре  деревни  Вер¬
ховья,  пассажиры  начинают  креститься.  Саженях
в  десяти  от  дороги,  на  краю  неглубокой  лощины,
заросшей  черным  ракитником  и  веселой  зеленью
молодых  елок,  как  громадная  упавшая  на  землю
птица,  вырисовывается  серый  контур  погибшего
«ньюпора».  Стоит  он  хвостом  вверх,  зарывшись  но¬
сом  в  землю,  и  спереди  накрыт  мокрым  брезентом.
Вокруг  часовые  от  9-го  пехотного  Ингерманланд¬
ского  полка  стоят,  опершись  на  ружья,  и  около
пылающего  костра  расположилось  десятка  два  дон¬
ских  казаков,  командированных  сюда  из  Калуги...»
 С  этим  же  поездом  приехал  дядя  Клещинского,
капитан  стрелкового  Сибирского  батальона.  Он  мед¬
ленно  подходил  к  аэроплану,  скользя  по  мокрой
глине.
 У  аэроплана  уже  собралась  следственная  комис¬
сия  во  главе  с  штабс-капитаном  7-й  авиационной
роты  Н.  Боярогло  и  поручиком  Б.  Ивановым.  Во¬
круг  толпа,  крестьяне.  Перед  полетом  Клещинский
пробыл  в  деревне  Верховье  двое  суток,  и  крестьяне
смотрят  на  него  как  на  своего.  Корреспондент  запи¬
сывал:  «Они  так  и  говорят:  «Наш  поручик».
 Пытаются  отвести  дядю  покойного.  Он  тяжело
потрясен,  бледный,  отходит  и  машинально  возвра¬
щается  обратно.  Кто-то  сказал:
 —  Надо  отвести.  Вне  себя  человек.
 Офицер  из  следственной  комиссии  что-то  хотел
сказать,  но  сам  закрыл  лицо  руками.
 228

Только  оператор  кинематографической  фир¬
мы,  не  теряя  профессионального  хладнокровия,
кричал:
 —  Посторонитесь,  господа,  не  мешайте  снимать!
 Сняли  брезент.  Оставшийся  в  живых  второй  ме¬
ханик  Клещинского  ключом  отвертывает  гайки.
Боярогло  с  бледным,  бесстрастным  лицом  начинает
осмотр.  Показались  два  пробковых  желтых  шлема.
Авиаторы  лежат,  навалившись  друг  на  друга.  Офи¬
цер  внизу.  Рука  Клещинского  судорожно  вцепилась
в  рычаг  руля  глубины.  Подошвы  на  сапогах  согну¬
ты  от  сильного  нажима  на  педаль  в  предсмертный
момент.  Он  боролся  до  конца.  Серебряные  погоны.
Шерстяная  рубаха  коробится  от  черной  крови.
На  руке  идут  часы.  Их  сверяют.  Часы  не  останав¬
ливались.
 Раздается  голос  штабс-капитана  Боярогло:
 —  Контакт  включен!
 Это  значит,  что  «ныопор»  упал  с  работающим
мотором.  Удар  о  землю  был  очень  сильным.
 Механик  Антонюк  лежит  чистый  и  тихий.  Мерт¬
вое  белое  лицо.
 В  толпе  рассказывает  староста  деревни:
 —  Двое  суток  машину  поручика  нашего  карау¬
лили,  чтоб  не  сбаловал  кто  из  ребятишек.  Потом
держали,  как  он  лететь  собрался.  Сильная  машина,
страсть.  Ветер  от  нее  шапки  посшибал.  Вот  солдаты
его  все  спорили,  кому  лететь.  Этот  вот  выспорил.  —
И  староста  показал  на  Антонюка.
 —  Ступай  на  место,  борода,  —  говорит  часовой.
 Бабы  начинают  всхлипывать.  Корреспондент
записал  в  большом  блокноте:
 «И  плачет  безустанными  слезами  печальный
осенний  денек,  качаются  от  слабого  ветра  черные
мокрые  ракиты  около  ложбинки,  и  туман  застилает
серую  даль  над  поляной  и  деревней,  над  которыми
так  еще  недавно  трещал  пропеллер  и  неслась  гро¬
мадная  белая  птица,  еще  никогда  не  виданная  за¬
холустной  деревней».
 Все  отошли  от  «ньюпора»,  и  только  дядя,  пожи¬
лой  офицер,  стоит  один  под  дождем.
 Подходит  поезд.  Выгружают  два  металлических
гроба.  Под  руки  ведут  мать  Клещинского.
 229

Но  снова  в  золотом  тумане
Как  будто  —  неземной  аккорд...
Он  близок,  миг  рукоплесканий
И  жалкий  мировой  рекорд!
Все  ниже  спуск  винтообразный,
Все  круче  лопастей  извив,
И  вдруг...  нелепый,  безобразный
В  однообразьи  перерыв.
 И  зверь  с  умолкшими  винтами
Повис  пугающим  углом...
 Ищи  отцветшими  глазами
Опоры  в  воздухе...  пустом!
Уж  поздно:  на  траве  равнины
Крыла  измятая  дуга...
 В  сплетеньи  проволок  машины
Рука  —  мертвее  рычага...
 Так  писал  в  те  годы  Александр  Блок.
 Вокруг  Клещинского  —  документальная  темно¬
та.  Узнать  о  нем  можно  немного.  Но  я  не  хочу  ми¬
риться  с  этим.  Мне  хочется  домыслить,  представить
его  живым,  ощутить  силу  молодости  его  самого
и  авиационного  дела,  молодости,  которая  поднимала
тогда  первые  крылья,  не  боясь  опасности.  Мне  ма¬
ло  того,  что  написано  в  старых  газетах.  Я  хочу  раз¬
гадать  тайну  жизни,  стоящую  за  пожелтевшим  от
времени  газетным  листком.
 Мы  можем  представить  себе  обстановку  того
времени,  интересы  и  увлечения,  понять,  наконец,
то  великое  чувство,  которое  заставило  его  вылететь
в  дождь  и  заставляет  теперь  космонавта  войти  в
свою  ракету.
 В  те  дни  знаменитая  Ходынка  была  дальней
окраиной  Москвы.  Здесь  рождалась  и  крепла  наша
авиация.  Здесь  встречали  и  провожали  авиаторов,
шли  тренировки,  сдавали  экзамены  на  звание  пило¬
та,  здесь  стояла  беседка  членов  Московского  обще¬
ства  воздухоплавания,  которое  было  душою  дела.
Над  полем  трещали  пропеллеры  и  проносились  по¬
хожие  на  коробчатые  змеи  аппараты.  Авиация  уже
тогда  была  в  чести  у  прессы,  и  деятели  первых
фирм  русского  кинематографа,  ее  ровесника  и  близ¬
неца  по  бурному  развитию,  приезжали  сюда  со  свои¬
ми  громоздкими  ящиками.
 230

Ходынка  была  полна  событиями.  Вот  в  дождли¬
вый  июньский  день  аэродром  оживает  вместе  с  ре¬
стораном  «Авиация»,  где  уже  с  шести  часов  утра
накрывается  для  встречи  длинный  стол.  Ранним
утром  на  поле,  как  всегда,  проездка  лошадей  с  со¬
седнего  ипподрома.  Зажигают  сигнальный  костер,
и  столб  черного  дыма  тянется  к  небу,  и  уже  видна
фигура  крепкого,  плотного  старика  —  сам  Николай
Егорович  Жуковский  прибыл  в  ранний  час.  Собрав¬
шиеся  упорно  мокнут  посреди  поля.  Ждут  лейте¬
нанта  Дыбовского,  который  летит  через  Москву  из
Севастополя  в  Петербург.
 На  вопрос  корреспондента,  какое  значение  имеет
полет,  Жуковский  отвечает:
 —  Огромное.
 —  В  чем  оно  заключается?
 —  Пишите  просто:  огромное  значение.
 —  ?!
 —  Другой  бы,  —  объясняет  профессор,  —  ле¬
тел-летел  да  и  погиб,  либо  сел.  А  этот  —  ничего.
Все  благополучно.  Другой  летел-летел  и  аппарат
сломал.  А  у  этого  цел  вот  до  самого  конца,  и  без
замены  частей.
 Из-за  сплошного  тумана  Дыбовский  сел,  немно¬
го  не  долетев  до  Москвы,  и  там,  уже  на  лугу,  рас¬
сказал  подоспевшим  корреспондентам  о  трудностях
полета  через  Сиваш.
 Не  столько  катастрофы,  сколько  аварии  были
очень  часты  и  составляли  повседневные  события.
Тем  более  что  летчиков  было  мало,  и  все  хорошо
знали  друг  друга.
 Газеты  писали:  «Какой-то  злой  рок  преследует
М.  Г.  Лерхе  в  Вологде.  В  августе  прошлого  года
авиатор,  возвращаясь  с  фабрики  «Сокол»,  при  спу¬
ске  в  городе  упал  на  забор,  сломал  аппарат  и  по¬
страдал  сам.  Один  из  лучших  и  отважных  русских
авиаторов,  три  месяца  совершавший  полеты  над
осажденным  Адрианополем  под  турецкими  пулями,
под  выстрелами  разрушительных  крупповских  ору¬
дий,  изобретенных  для  борьбы  с  новым  воздушным
врагом,  где  не  только  во  время  падения,  но  во  вре¬
мя  самого  полета  авиатор  ежеминутно  рисковал
жизнью,  тот  же  самый  г.  Лерхе  упал  на  том  же
231

самом  аппарате  в  тихой  и  мирной  Вологде,  на  Во¬
логодском  беговом  ипподроме,  в  воскресенье
23  июня...»
 Но  аварии  были  в  порядке  вещей.  К  ним  при¬
выкли.  Гораздо  больше  тревожили  воображение  пе¬
релеты.  Такие  перелеты,  как  Дыбовского,  Поплав¬
ского,  Андреади,  Габер-Влынского  и  Самойло,  при¬
лет  французов  Брендежонна  и  Пегу  —  все  это  были
события,  близкие  профессиональной  жизни  Кле-
щинского.
 Как  всякий  авиатор,  особенно  тех  лет,  он  боль¬
шую  часть  времени  проводил  на  аэродроме  и  у  са¬
молета.  А  когда  был  свободен  от  службы,  его,  оче¬
видно,  манили  рекламы  кино  —  зрелища,  так  быст¬
ро  ставшего  популярным,  —  в  темном  зале  мягко
жужжит  лента  «синема»,  с  афиш  глядят  портреты
Веры  Холодной  и  Мозжухина...  Или  модная  грусть
Вертинского,  которую  приятно  послушать  вечером,
не  принимая  всерьез...  А  иногда  —  знаменитый  ре¬
сторан  «Яр»  недалеко  от  Ходынского  аэродрома.
 И  он  не  мог  не  знать  стихов  Блока,  только  что
написанных  в  1912  году,  тех  летящих  облачно
строк,  как  тугая  струна  натянутых  звенящей  силой
большого  таланта,  тех,  что  касались  профессии  са¬
мого  Клещинского  и  до  сих  пор  остаются  среди
лучших  стихов  об  авиации:
 Летун  отпущен  на  свободу.
 Качнув  две  лопасти  свои,
 Как  чудище  морское  в  воду,
Скользнул  в  воздушные  струи.
Его  винты  поют,  как  струны...
Смотри:  недрогнувший  пилот
К  слепому  солнцу  над  трибуной
Стремит  свой  винтовой  полет...
Уж  в  вышине  недостижимой
Сияет  двигателей  медь...
 Там,  еле  слышный  и  незримый,
Пропеллер  продолжает  петь.
 Потом  —  напрасно  ищет  око:
На  небе  не  найдешь  следа:
В  бинокле,  вскинутом  высоко,
Лишь  воздух  —  ясный,  как  вода...
А  здесь,  в  колеблющемся  зное,
В  курящейся  над  лугом  мгле,
Ангары,  люди,  все  земное  —
Как  бы  придавлено  к  земле...
 232

О  первые  дни  авиации,  ее  шумящие  крылья,  по¬
разившие  воображение  человека  уже  самым  фак¬
том  того,  что  он  может  летать,  а  не  жить  «придав¬
ленным  к  земле»!  О  первые  травяные  аэродромы,
которые  даже  в  будущие  дни  будут  вспоминаться
как  любовные  песни  древних  менестрелей!  Не  нуж¬
но  быть  провидцем,  чтобы  понять,  что  это  вы  отра¬
вили  душу  Клещинского  отравой  полета  и  сделали
его  счастливым  разведчиком  призрачных  островов,
которые  лежат  где-то  там...  за  облаками...
 Нам  так  легко  понять  все,  что  с  ним  произошло,
хотя  листы  старых  газет  молчат  о  многом!
 Клещинский  был  одним  из  самых  молодых  и,
значит,  особенно  восприимчивым.  Волнение  радости
сжимало  ему  горло,  когда,  наконец,  уже  дождливой
осенью  1913  года  он  получил  разрешение  и  стал  го¬
товиться  к  перелету...
 На  месте  гибели  Клещинского  корреспондент  по¬
дошел  к  поручику  Иванову  с  просьбой  разъяснить,
почему  произошла  катастрофа.  Поручик  Иванов
сказал:
 —  «Ньюпор»  всю  ночь  простоял  на  дожде.  Тя¬
жесть  его  увеличилась  от  впитанной  влаги.  Летел
поручик  Клещинский  на  дальнее  расстояние.  Бензи¬
на  и  масла  можно  добыть  не  везде,  приходилось
везти  с  собой  большой  его  груз.  Тяжесть  аппарата
была  от  этого  ненормальна.  Он  хотел  вернуться,  но
хвост  занесло,  и  вышел  «обратный  вираж»...
 —  Зачем  же  эти  опасные  перелеты  на  дальние
расстояния  в  ужасную  октябрьскую  погоду,  а  не
летом?
 Поручик  Иванов  впервые  взглянул  на  коррес¬
пондента.
 —  Мы  получили  разрешение  на  перелет  только
осенью.  Летом  были  маневры.  Но  мы  считаем,  —
сказал  он  медленно,  —  что  нам  нужно  приучиться
летать  в  самых  неблагоприятных  обстоятельствах.
Без  малейшей  дорожной  организации,  не  зная  ни
направления  ветра,  ни  условий  местности.  Оттого-
то,  сознавая  опасность  этого,  мы  и  летаем  в  осен¬
нюю  непогоду...
 233

Блок  писал:
 Зачем  ты  в  небе  был,  отважный,
В  свой  первый  и  последний  раз?
Чтоб  львице  светской  и  продажной
Поднять  к  тебе  фиалки  глаз?
Или  восторг  самозабвенья
Губительный  изведал  ты,
Безумно  возалкал  паденья
И  сам  остановил  винты?
 Иль  отравил  твой  мозг  несчастный
Грядущих  войн  ужасный  вид:
Ночной  летун,  во  мгле  ненастной
Земле  несущий  динамит?
 Но  все  было  проще.  Клещинский  сам  хотел  ле¬
теть  осенью,  и  он  полетел  в  дождь.  Он,  быть  может,
в  самом  деле  не  учел  лишний  груз  масла  и  бен¬
зина,  взятый  по  бедности  снабжения  авиации.  И  он
упал  на  поле  недалеко  от  Калуги,  где  жил  в  то
время  почти  безвестный  чудак-учитель,  по  форму¬
лам  которого  выходят  теперь  на  орбиту  ракетные
корабли.
 Он  недолго  жил,  Клещинский,  но  о  таких,  как
он,  сказал  в  те  дни  Джек  Лондон:  «В  короткие
мгновения  полета  он  живет  так,  как  никогда  не
жил  бы,  оставаясь  на  месте».  Ведь  он  летал,  когда
еще  так  мало  было  людей,  познавших  небо!
 *  *  *
 Я  начал  писать  о  Клещинском  потому,  что  он
не  долетел  до  конца.  Когда  мы  надеваем  венок  побе¬
дителю,  мы  часто  забываем,  что  на  одного  долетев¬
шего  приходятся  десять,  которые  шли  тем  же  пу¬
тем.  Слава  им,  которые  не  дошли  до  конца  и,  как
капитан  Скотт  и  Георгий  Седов,  замерзли  где-то
у  полюса!..  Большие  открытия  рождаются  только
усилиями  многих.
 Среди  пилотов  Клещинский  был  рядовым.
Он  был  еще  молод  и  не  успел  выдвинуться  до  роко¬
вого  своего  перелета.  Историки  авиации  забыли  его
имя.  Но  без  рядовых,  готовых  на  все,  не  бывает
армии,  способной  победить.
 Есть  темы,  о  которых  мы  забываем,  как  только
кончим  писать  или  читать,  но  есть  такие,  с  кото¬
рыми  никогда  не  расстанешься.  Я,  житель  земли,
234

уз  тех  многих,  которым  не  дано  познать  упоение
борьбой  за  высоту,  за  это  поле  надежды  нашего
века...  Но  образ  летчика  всегда  стоит  передо  мной
в  своем  высотном  шлеме,  немного  суровый  и  муже¬
ственно-простой,  напоминая  о  великом  мастерстве:
каждый  день  молча  и  без  хвастовства  искать  те
новые  острова,  которые  будут  служить  челове¬
честву.
 Эта  повесть  не  только  о  людях  авиации,  но  и
о  цене  мечты,  о  беспокойных  людях,  способных
изведать  к  губительный  восторг  самозабвенья»  и
совершать  открытия.
 Они  есть  всюду,  в  любом  деле,  но  в  географии,
которая  с  развитием  авиации  устремилась  вверх
от  земли,  их  характер  бывает  заметней.  Старый  мо¬
ряк  и  романтик  Джозеф  Конрад  говорил  в  свое  вре¬
мя,  что  «география,  единственная  из  всех  наук,
возникла  из  действия  и,  больше  того  —  отважного
действия,  которое  так  захватывает  людей  домаш¬
него  образа  жизни,  склонных  мечтать  о  суровых  и
неожиданных  испытаниях,  как  мечтают  узники  за
своими  решетками  обо  всех  опасностях  и  преврат¬
ностях  свободы,  столь  дорогой  сердцу  человека».
 Мир  не  может  жить  без  разведчиков.  Когда  на¬
стает  их  час,  мы  говорим:  чудаки  и  мечтатели,
неисправимые  романтики  и  фантазеры...  Разведчи¬
ки  еще  неведомых  нам  призрачных  островов...
Ведите  нас!  Мы  пойдем  за  вами.
 235

Я  ЛЮБЛЮ  ТЕБЯ,  ЗЕМЛЯ!
 Нет  ничего  прекрасней  правды,
кажущейся  неправдоподобной!
 Стефан  Цвейг
 По  весне,  когда  сходит  снег,  откроется  земля,
темная  и  влажно  пахнущая...  Тонким  рисунком
прочертились  на  фоне  неба  угловатые  линии  веток,
набухших  почками,  готовыми  выстрелить  из  себя
стрелки  бледно-зеленых  ростков,  неповторимые
в  детской  своей  нежности.  Прояснились  и  стали  не¬
обыкновенно  четкими,  как  бывает  только  весной,
все  контуры  и  дали:  чуть  голубеющие  в  дымке
близкие  леса  Подмосковья,  резкие  грани  зданий  го¬
рода,  ажурные  стрелы  кранов  над  местами  раски¬
нутых  повсюду  строек.  А  над  всем  этим  —  беско¬
нечно  уходящее  само  в  себя,  прозрачное,  как  ледя¬
ная  слеза,  весеннее  небо.  Такое  близкое  —  и  такое
далекое...
 На  пути  к  знакомым  воротам  аэродрома  Сергея
Анохина  много  лет  встречали  высокие  сосны  под¬
московного  леса,  и  я  представляю,  как  он,  сильный,
влюбленный  в  жизнь  человек,  смотрел  сквозь  их
ветви  на  светлое  небо,  остро  чувствуя  всю  свежесть
весеннего  дня.
 В  комнате  на  верхнем  этаже,  с  диванами  и  сто¬
лом  для  журналов  и  шахмат,  где  все  они  отдыхают,
ожидая  вызова,  —  в  этой  комнате  сквозь  огромные
окна  тоже  видно  небо.  Иногда  оно  становится  облач¬
ным,  и  это  может  быть  плохо.  Один  из  них  —
дежурный.  Раньше  всех  он  уходит  в  зону:  развед¬
чик  погоды.  Остальные  ждут.  Сначала  разговор  с  ве¬
дущим  инженером  —  все  должно  быть  предусмот¬
рено.  Потом  станет  поздно.  Заговорил  микрофон,
голос  диспетчера.  Все  готово.  Они  идут  в  другую
комнату  одеваться.  Там,  на  высоте,  человек  не  мо¬
жет  жить  без  приспособлений.
 Небольшой  автобус  довезет  его  к  бетонной  поло¬
се  —  как  это  все  знакомо:  утро,  начало  работы,
поле,  пахнущее  землей,  жизнью.  Большая  серая  по¬
лоса,  ведущая  так  далеко...  И  вот  она  снова  перед
236

ним,  его  машина,  одна  из  многих,  но  сейчас  —
единственная,  готовая  слиться  с  ним  в  стремитель¬
ном  порыве,  как  живая.  Смелые  резкие  контуры,
матовый,  приглушенный  блеск  белого  металла.  Вы¬
тянутое  острое  тело,  похожее  на  снаряд,  резко  от¬
брошенные  назад  небольшие  крылья.  Все  говорит
о  скорости,  которую  еще  не  так  давно  назвали  бы
безумной.  Конструкторы  вложили  в  эту  машину
мысль  и  опыт;  рабочие  завода  воплотили  в  металл,
в  точное  взаимодействие  электричества,  приборов,
огнедышащего  топлива,  гидравлических  бустеров,
заменяющих  человеческую  силу,  ставшую  недоста¬
точной  для  управления  на  таких  скоростях;  инже¬
неры  следят  за  ее  поведением  с  влюбленностью  тре¬
нера  ;  механики  готовят  ее  к  работе,  помня,  что
малейшая  их  ошибка  может  стоить  жизни...  Теперь
она  готова.  Она  ждет  только  его,  все  отдано  в  его
руки.
 Он  идет  к  ней  в  странном  своем  костюме  —  на
нем  плотно  облегающий  тело  зеленый  комбинезон  из
капрона,  исполосованный  стягивающейся  мгновен¬
но  шнуровкой;  там,  на  большой  высоте,  начиная
с  четырнадцати  тысяч  метров,  жить  нельзя:  в  раз¬
реженном  воздухе  «закипает»  кровь.  Из  нее  выде¬
ляется  азот,  и  наступает  аэроэмболия  —  «воздуш¬
ная  смерть».  Если  что-нибудь  случится  с  кабиной,
где  компрессор  поддерживает  давление,  обычное
для  поверхности  Земли,  костюм  искусственно  со¬
жмет  тело  и  сохранит  жизнь.  От  пояса  тянутся
резиновые  шланги  —  для  баллонов  сжатого  возду¬
ха,  кислорода.  На  лице  кислородная  маска.  Круг¬
лая  металлическая  каска  защищает  голову.
 Он  поднимается  в  машину,  садится  в  тяжелое
кресло,  которое  может  быть  выброшено  в  воздух
взрывом  специального  патрона.  В  кабине  больше
чем  полсотни  приборов  —  он  умеет  видеть  их  сразу,
замечая  малейшие  колебания  стрелок.  Десятки
тумблеров  —  электрических  выключателей,  управ¬
ляющих  всей  системой.  Рука  привычно  находит
каждый.  Он  об  этом  не  думает,  как  не  думает  пиа¬
нист  о  клавишах  рояля.  Прежде  чем  впервые  под¬
нять  машину,  он  долго  тренировался  на  земле.
 Он  слышит  в  наушниках  шлемофона  привычный
 237

голос  руководителя  полетов  —  и  пальцы  нажимают
нужную  кнопку,  и  за  спиной  взрывается  страшный
рев  двигателей,  огонь  длинной  струей  бьет  назад  из
сопла.  Почти  в  три  раза  быстрее,  чем  при  самой
бешеной  езде  на  автомобиле,  уходит  назад  бетонная
полоса.  Легкое  движение  штурвалом  —  и  вот  он
уже  в  воздухе.  Через  несколько  минут  земля  оста¬
нется  далеко  внизу.  Обычный  рабочий  день  начался.
 *  Я'-  *
 Дорога,  по  которой  стремится  летчик,  идет  теперь
беспредельно  высоко.  Покинув  аэродром,  он  прихо¬
дит  в  зону  испытаний.  На  колене  пристегнут  план¬
шет  с  очередным  заданием  —  проверить  машину,
дать  максимальные  нагрузки,  которые  ей  уже  не
придется  переносить  потом,  в  эксплуатации.  Высота
и  скорость,  управляемость,  поведение  в  полете,  до¬
стоинства  и  недостатки  конструкции  —  это  может
узнать  окончательно  только  он.  Иным  стал  облик
летчика:  новая  техника  требует  не  физической  си¬
лы,  а  выносливости,  знания  и  точного  мастерства.
Современный  испытатель  —  инженер,  чье  рабочее
место  в  небе.
 Движение  ручки  на  себя  —  набор  высоты.  Дале¬
ко  внизу  остаются  облака.  Здесь  уже  нет  погоды.
Темнеет  небо,  казавшееся  внизу  голубым.  Резкими
становятся  тени  —  машина  уходит  по  дороге,  ве¬
дущей  в  космос.  С  каждым  годом  он  поднимается
все  выше  и  выше.  Далеко  внизу  остается  земля  —
она  видна  отсюда  в  ясный  день,  чуть  подернутая
дымкой,  похожая  на  рельефную  карту.  Земля,  на
которой  он  родился  и  вырос...
 В  первых  самолетах,  как  рассказывают  старые
авиаторы,  на  приборной  доске  была  надпись:  «Лет¬
чик,  земля  твой  враг.  Бойся  ее.  Она  жесткая,  и
биться  об  нее  больно».  Он,  старый,  опытный  испы¬
татель,  не  верит  в  это  —  землю  надо  любить.
Мы  возвращаемся  к  земле,  которая  нас  родила.  Ра¬
бота  трудна  и  опасна,  но  он  должен  вернуться
к  тем,  кто  его  ждет.
 Пролетая  над  полями  Подмосковья,  вспоминает
он  город  юности  своей  —  Москву  двадцатых  годов.
238

Тверская,  извозчики,  в  переулках  сугробы  выше
роста,  котлы,  где  растапливали  снег,  около  котлов
грелись  беспризорники...  Парень,  только  что  окон¬
чивший  восемь  классов,  пережил  тогда  большое
разочарование:  медицинская  комиссия  не  приняла
в  летную  школу.  Он  был  не  похож  на  широкопле¬
чего  богатыря.
 К  летной  профессии  его  тянуло  с  детства:  он
ходил  в  музей  Аэрохима,  на  Ходынское  поле,  где
проводились  к  звездные  слеты».  До  сих  пор  он  по¬
мнит  высокое  мастерство  старого  летчика  Ивана
Ульяновича  Павлова  —  красного  военлета,  показав¬
шего  образцовый  пилотаж  на  небольшом  самолете
с  надписью  «За  ВКП(б)».
 Однажды  он  видел  катастрофу:  самолет  в  огне
упал  за  деревьями  парка.  Это  запомнилось  надолго,
и  он  почувствовал  не  страх,  а  уважение  к  профес¬
сии  летчика.
 Нелегко  тогда  было  найти  постоянную  работу.
Сначала  попал  на  строительство:  на  берегу  Москвы-
реки  создавался  большой  Парк  культуры  и  отдыха.
Потом  он  сажал  деревья  на  Ленинградском  шос¬
се  —  аллею  против  стадиона  «Динамо».  Был  чер¬
норабочим  Московско-Рязанской  железной  дороги.
Но  его  тянуло  к  технике.  Наконец  удалось
устроиться  смазчиком  в  автобусный  парк.  По  Моск¬
ве  ходили  высокие,  крутобокие,  как  арба,  красные
с  желтым  автобусы  английской  фирмы  «Лейланд».
Чтобы  наблюдать  за  работой  водителей,  он  стал
кондуктором.  Достал  учебники  автомобильного  дела.
Обучаться  практике  пришлось  у  частника.  Самым
страшным  испытанием  была  «Психотехническая
комиссия»  —  ни  на  одной  летной  комиссии  уже  ни¬
когда  ему  не  задавали  столь  каверзных  вопросов,
проверяя  находчивость.  Он  добился  своего  и  полу¬
чил  удостоверение  —  теперь  он  мог  водить  «лю¬
бые  виды  автомашин,  кроме  собственной».  Собствен¬
ная  облагалась  специальным  налогом.  Это  было
время  нэпа.
 Первая  линия,  по  которой  он  вел  автобус,  —  от
Тестовского  поселка  до  Каланчевской  площади,  —
называлась  «карантинная»:  для  молодых  водите¬
лей,  —  кроме  автобусов,  этим  путем  двигался  толь¬
239

ко  конный  транспорт.  Через  год  он  был  уже  одним
из  лучших  водителей  парка.  Первое  место  за  эко¬
номию  горючего,  седьмой  разряд.  Самый  молодой
шофер  автобуса  —  девятнадцать  лет.  Он  познако¬
мился  с  другим  шофером,  тоже  мечтавшим  об  авиа¬
ции,  —  Остряковым,  впоследствии  генералом,
командующим  военно-воздушными  силами  Черно¬
морского  флота.
 В  свободное  от  работы  время,  несмотря  на  уста¬
лость,  небольшая  группа  водителей  занималась
в  Московской  планерной  школе  —  строили  свой
планер.  Глядя  на  этот  планер,  он  думал:  вот  они,
первые  мои  крылья,  скоро  они  поднимут  меня  в  воз¬
дух.  Было  очень  трудно.  Не  хватало  времени.
Вместо  отпуска  выехали  в  Центральную  планерную
школу  в  Крым  —  в  Коктебель.  Там  слушали  лек¬
ции.  Конструктор  Антонов  читал  аэродинамику.
Учились  летать.  На  планерах  не  было  радио.  С  зем¬
ли  инструктор  показывал  жестами,  что  надо  делать
курсанту  в  воздухе.  Главное  было  в  упорстве,  на¬
стойчивости.  За  короткое  время  отпуска  он  успел
окончить  школу  и  получил  новую,  необычно  назы¬
вавшуюся  квалификацию  —  паритель  класса  «Б»,
имеющий  право  летать  на  всех  планерах,  в  том
числе  и  на  рекордных.  Он  уволился  из  автобусного
парка,  отказался  от  высокого  по  тем  временам  за¬
работка  водителя  и  остался  инструктором  в  планер¬
ной  школе.
 На  следующий  год  он  также  без  отрыва  от  основ¬
ной  работы  планериста  закончил  Центральную  шко¬
лу  Осоавиахима  —  это  дало  возможность  летать  на
самолетах.  Вместе  с  ним  сдавали  экзамены  старые
друзья  —  Остряков,  будущий  полярный  летчик
Москаленко.  В  то  же  время  он  начал  прыжки  с  па¬
рашютом.  Но  больше  всего  летал  на  планерах.
Воздушные  течения  от  горы  Узун-Сырт,  от  ослепи¬
тельно  синих  волн  теплого  моря  давали  опору  кры¬
льям.  Иногда  летали  целыми  днями.  Он  занял  одно
из  первых  мест  по  продолжительности  полета,
доставшееся  ценой  огромного  напряжения,  когда
однообразие  действий  тянуло  в  сон:  семьсот  метров
вдоль  горы  Узун-Сырт  и  обратно,  бесчисленные  раз¬
вороты;  он  провел  непрерывно  32  часа  в  воздухе.
 240

Он  испытывал  и  изучал  новые  планеры.  Шли  го¬
ды  —  соревнования,  рекорды...  Испытатель  плане¬
ров  в  совершенстве  овладел  техникой  полетов  на
аппарате  без  двигателя.  И  это  помогло  ему  по¬
том,  во  время  испытаний,  при  вынужденной  посадке
с  остановившимся  двигателем.  С  1932  года  ведет  он
стаж  своей  испытательной  работы.  Больше  тридца¬
ти  лет  имел  он  дело  с  новыми  конструкциями.  Глав¬
ное,  что  он  развивал  в  себе,  —  навыки  обращения
с  новой  машиной.  Он  считал  свою  работу  делом
высокого  искусства.  Долгая  практика  пригодилась
ему  особенно,  когда  в  годы  войны  он  начал  испыты¬
вать  самолеты  сначала  с  поршневыми  моторами,
а  затем  реактивные.
 *  я  *
 Вниз,  вниз,  вниз...  Стрелки  прибора  быстро  от¬
считывают  сотни  метров.  С  не  изведанной  никем,
кроме  летчиков,  высоты  —  вниз,  к  земле.  Но  толь¬
ко  не  слишком  близко.  Земля  растет,  надвигается,
становится  более  зримой  —  теперь  пора,  снова  дви¬
жение  ручки,  в  котором  самолет  и  человек  слиты
в  одно  тело,  как  сердце  и  крылья  орла,  —  машина
точно  выходит  в  горизонтальный  полет.  Земля  уже
хорошо  видна.  Проносятся  внизу  леса,  тронутые  кое-
где  первым,  весенней  свежести,  зеленым  цветом...
 Но  здесь,  невысоко  над  землей,  ему  предстоит
еще  одно  испытание,  более  серьезное,  чем  пикиро¬
вание  с  высоты.
 Реверс  элерона.  Два  слова,  заключающие  в  себе
очень  многое.  Реверс  —  это  действие  наоборот.  Бы¬
вает,  что  на  больших  скоростях  управление  новой
машины  начинает  действовать  наоборот:  привычное
летчику  движение  ручки  влево,  рассчитанное  на
левый  крен,  вдруг  бросает  машину  в  обратную  сто¬
рону  —  быстро  перевернувшись  на  спину,  она  па¬
дает  к  земле.  Узнать,  в  какую  секунду  это  начи¬
нается,  нарочно  довести  до  реверса,  чтобы  приборы-
самописцы  зафиксировали  его  возникновение  и  по¬
могли  внести  изменения  в  конструкцию,  устранить
эту  опасность  для  серийных  машин;  но  нельзя  дать
самолету  перевернуться,  надо  мгновенно  прекратить
 16  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  юм  4
 241

крен,  погасить  скорость,  удержать  его  в  нормаль¬
ном  полете.  Игра  на  грани  предельной  опасности,
потому  что  испытание  проводится  близко  к  земле,
где  большая  плотность  воздуха  дает  максимальную
нагрузку  на  конструкцию.  А  запас  высоты  так  не¬
велик,  что  в  случае  неудачи  летчик  не  сможет  ката¬
пультироваться.  Охота  за  секундой  нечеловеческого
напряжения,  когда  надо  намеренно  войти  в  опас¬
ность  и  сразу  выйти  из  нее.
 Все,  что  надо  сделать,  давно  рассчитано  и  про¬
думано  на  земле.  Дни  тренировки  на  мгновенную
координацию  необходимых  действий,  отчетливо  за¬
помнившиеся  цифры  расчетов,  настойчивая  мысль
о  предстоящем  трудном  полете,  которая  при  всем
внешнем  спокойствии  не  оставляла  его  ни  на  ми¬
нуту,  даже  во  время  отдыха,  обыкновенных,  незна¬
чащих  разговоров  дома,  в  семье,  или  по  дороге
к  аэродрому.
 Сегодня  она  пришла,  его  работа,  необходимая
для  других,  —  если  сейчас  не  проверить  машину
на  реверс,  то  потом  менее  опытный  летчик  попадет
в  такое  же  положение  неожиданно  и  не  сможет
удержаться  в  воздухе.  И  он  говорит  себе:  «Мне,
испытателю,  легче,  я  готов,  заранее  насторо¬
жен».
 На  небольшой  высоте  лучше  заметна  скорость  —
уходят  назад  зазеленевшие  заново  леса.  Где-то  там,
под  ним,  на  земле,  рвутся  к  жизни  молодые  клей¬
кие  листья...  В  определенной  точке  горизонталь¬
ного  полета  пора  начинать  работу.  Движение  руч¬
ки,  увеличение  газа  и  скорости  —  резкий  толчок
прижимает  к  креслу,  машина  вдруг  рванулась  впе¬
ред,  как  скаковая  лошадь  от  удара  хлыста;  каж¬
дой  клеткой  тела  он  ощущает  теперь  нарастание
скорости;  после  того  как  грозно,  на  полную  мощ¬
ность,  взвыли  двигатели  —  быстрый  взгляд  на
стрелки  приборов:  все  стоит  на  пределе  —  число
оборотов,  температура  газа,  давление  топлива...
Двигатели  ревут  на  полной  тяге...
 Он  ждет  той  смертельно  опасной  секунды  —
едва  начавшийся  крен,  машину  повалило  на  крыло,
и  в  то  же  мгновение  убран  газ,  погашена  скорость,
выпущены  тормозные  щитки;  самолет,  выравни¬
242

ваясь,  как  бы  осаженный  на  ходу,  бешено  встряхи¬
вает  его  на  ремнях,  пристегивающих  к  пилотскому
креслу.
 Все  кончено.  В  момент  начавшегося  реверса
хладнокровные  прибопы-самописцы  записали  все,
что  нужно.  Испытатель  разворачивается  над  лесом
к  аэродрому.  Там  его  снова  встретит  земля,  но  уже
не  страшная,  а  полная  жизни,  любви,  света,  неудер¬
жимого  весеннего  цветения.
 *  *  *
 Столько  самолетов  прошло  через  его  руки,  что
он  не  любит  рассказывать  об  отдельных  эпизо¬
дах,  —  слишком  много.  Он  летал  на  машинах  всех
известных  конструкторов:  на  тяжелых  гигантах
Туполева  и  на  стремительных  сверхзвуковых  маши¬
нах  Микояна,  Яковлева,  Ильюшина,  Лавочкина.
Часто  ли  во  время  работы  приходит  внезапная  опас¬
ность?  Бывало  всякое,  иногда  надо  рисковать.  Те¬
перь  уже  не  сразу  припомнишь,  когда  пришлось
особенно  трудно:  в  тот  раз,  когда  началась  вибра¬
ция,  флаттер,  и  он  с  трудом  успел  покинуть  поте¬
рявшую  управление  машину,  или  в  тот  раз,  когда
на  еще  не  знакомом  ему  самолете  разрушился  эле¬
рон  и  он,  лишенный  возможности  лететь  по  прямой,
привел  его  кругами  на  аэродром  и  виртуозно  по¬
садил  без  аварии.
 Говорить  о  себе  он  не  любит.  Он  вообще  молча¬
лив,  сдержан.  Сухое,  аскетическое  лицо.  Большая
внутренняя  сила  скрывается  под  привычным  выра¬
жением  бесстрастия.  Это  выражение  ненаигранно;
таким  он  бывает  в  воздухе.  Однажды  в  кабине  его
самолета  установили  автоматический  киноаппарат.
На  больших  скоростях  изменение  режима  полета
вызывает  значительную  перегрузку  —  самолет  и
летчик  испытывают  большое  давление,  их  вес  уве¬
личивается  в  несколько  раз.  Пленка  показала  лицо
испытателя  во  время  работы.  Эти  кадры  нельзя
смотреть  равнодушно.  От  действия  перегрузки  его
лицо  вдруг  стало  отекать,  веки  закрылись  сами,  от
собственной  тяжести.  Но  руки  не  выпустили  управ¬
ления.  Самолет  выровнялся,  перегрузка  кончилась.
15*
 243

По-прежнему  спокойный,  он  взглянул  на  горизонт:
все  в  порядке.  Машина  идет  правильно.  Только
тогда  он  позволил  себе  вздохнуть,  и  то  чуть-чуть,
как  бы  украдкой;  и  снова  перевел  пристальный
взгляд  на  приборы  —  работа  продолжается.
 Испытывает  ли  он  чувство  страха?  Вопрос  вы¬
зывает  на  его  неподвижном  лице  легкую,  чуть  озор¬
ную  усмешку:  сказать  по  правде?  Не  поверите...
Почти  нет.  За  долгие  годы  работы  оно  атрофиро¬
валось,  заменилось  выдержкой,  точным  расчетом,
быстротой  соображения.  И  вдруг,  оживляясь,  он
начинает  рассказывать,  как  воспитывал  в  себе  при¬
вычку  к  высоте;  еще  в  молодости  поднимался  по
фабричной  трубе,  потом,  уже  став  летчиком,  пры¬
гал  с  пятиметровой  крыши  ангара  или,  зацепив¬
шись  ногами  за  карниз  четырехэтажного  дома,  све¬
шивался  над  землей,  как  будто  на  шведской  стенке
в  гимнастическом  зале,  однажды  даже  висел  на  од¬
ной  руке  посреди  моста  через  реку  Пахру...  Но  для
этого  нужна  тренировка  нервов.
 Я  смотрю  на  него,  отдыхающего  после  напряже¬
ния  рабочего  дня,  спокойно  сидящего  дома  в  кресле,
не  в  том  стальном  кресле,  которое  весит  почти  сто
килограммов  и  может  быть  при  аварии  выстрелено
катапультой  вместе  с  ним  из  самолета,  а  в  обыкно¬
венном  кресле  в  обыкновенной  квартире.  Уютный
свет  лампы.  Вечерние  сумерки  Москвы  за  окном...
Его  лицо  может  показаться  неприметным  —  про¬
стое  русское  лицо,  каких  много  встречаем  мы  каж¬
дый  день.  Но  это  только  кажется.  Я  думаю  о  том,
что  воплотилось  в  этом  скромном  человеке,  челове¬
ке  из  другого  мира,  огромных  высот  и  скоростей,
готовом  в  нужную  секунду  распрямить,  как  пру¬
жину,  все  свои  знания  и  способности,  добившемся
этого  упорной  тренировкой  воли,  ума  и  тела...  Жи¬
вой  заряд  непобедимой  человеческой  энергии,  всту¬
пивший  в  борьбу  со  стихией  высот.
 Его  безупречное  мастерство  вызывает  общее  вос¬
хищение.  Товарищи  любовно  зовут  его  «летчиком
номер  один».  И  если  он  промолчит,  то  другие  рас¬
скажут  о  его  беспредельной  смелости,  выдержке,
высоком  искусстве,  человеческой  простоте  и  скром¬
ности.
 244

Таков  невыдуманный  Герой  Нашего  Времени,
один  из  первых  летчиков  страны  —  Герой  Совет¬
ского  Союза,  лауреат  Государственной  премии  пол¬
ковник  Сергей  Николаевич  Анохин.
 *  *  *
 До  самого  предельного  возраста,  53  лет,  он  упор¬
но  не  хотел  уходить  на  пенсию,  по-прежнему  летая
на  всем,  что  летать  может,  и  когда,  наконец,  ему
все  же  пришлось  покинуть  испытательный  аэро¬
дром,  он  оставил  за  собой  воспоминания  друзей
о  многих  и  многих  образцах  своей  работы  —  то,
что  служит  теперь  примером  для  молодых,  кому
старшее  поколение  передает  штурвал.
 И  летчики  еще  долго  будут  рассказывать  друг
другу,  как  он  попал  во  флаттер  —  внезапную,  на¬
растающую  вибрацию,  способную  вдруг  разрушить
самолет.  Он  только  успел  передать  на  аэродром,
в  чем  дело,  с  трудом  удерживая  управление.  Маши¬
ну  трясло  так,  что  приборы  вышли  из  своих  гнезд
и  в  оборванных  проводах  замелькали  электрические
искры.  Каждую  секунду  она  могла  развалиться  или
взорваться.  Надо  было  уходить.  Перед  ним  висело
кольцо:  если  потянуть  его  наполовину,  то  слетит
фонарь  из  плексигласа  и  откроется  дорога  в  воздух;
выдернув  кольцо  до  конца,  он  должен  был  вклю¬
чить  катапульту.  Он  потянул  кольцо,  но  фонарь  не
слетел,  а  только  на  одну  треть  открылся.  От  вибра¬
ции  его  заело  в  пазах.  И  нельзя  было  катапульти¬
роваться,  пробивая  его  головой.  Он  решил  отказать¬
ся  от  катапульты,  по  возможности  убавил  скорость,
расстегнул  на  себе  ремни  и  попробовал  вылезти  из
кабины,  но  щель,  открытая  фонарем,  оказалась
слишком  узкой.  Он  был  заперт  в  самолете,  который
терял  высоту  и  должен  был  вот-вот  развалиться.
Когда  я  спросил  его:  «Как  же  вы  выбрались  то¬
гда?»,  он  ответил:  «Я  сел  и  подумал.  У  меня  еще
было  три  секунды.  Решил  снова  взяться  за  коль¬
цо  —  выдернуть  его  еще  раз  до  половины».  Теперь
это  было  труднее  потому,  что  машину  трясло  все
больше  и  при  неверном  движении  могла  сразу  вы¬
стрелить  катапульта  под  креслом  и  убить  его  о  фо¬
245

нарь.  Все  же  он  добился  своего.  Фонарь  вдруг  со¬
рвался  и  улетел.  Путь  из  машины  был  открыт.
Он  стал  переваливаться  через  борт,  зная,  что
в  определенном  положении  его  вытащит  из  кабины
встречным  потоком,  а  остальное  будет  просто.
Но  просто  не  было.  Он  все  же  *  несколько  заторо¬
пился»,  как  говорит  он  сам,  и  зацепился  парашю¬
том  за  сиденье.  Потоком  воздуха  его  сложило  попо¬
лам,  как  перочинный  нож,  прижав  руки  и  верх¬
нюю  половину  тела  к  наружному  борту  злополуч¬
ной  машины.  И  землю  он  видел  уже  достаточно
близко,  но,  не  теряя  хладнокровия,  завел  руку  за
спину  и  отцепился.  После  этого  его  вырвало  пото¬
ком  из  кабины,  а  дальше  действительно  для  него
было  просто...
 В  другой  раз,  когда  он  сумел  проползти  по  фю¬
зеляжу  большой  машины,  пока  не  миновал  ее
крыльев  с  двигателями,  его  товарищей  поразило
даже  не  это,  а  то,  как  он  помог  сначала  второму
пилоту  покинуть  без  ошибок  самолет,  а  затем,  остав¬
шись  один,  не  забыл  отцепить  карабин  тросика,  при¬
крепленного  к  кольцу  парашюта,  чтобы  кольцо  са¬
мо  выдернулось  при  катапультировании.  Катапуль¬
та  у  Анохина  отказала,  и  тросик  выдернул  бы
парашют  не  вовремя,  едва  испытатель  выбрался  бы
на  фюзеляж.  Но  он  и  об  этом  не  забыл  и  не  зато¬
ропился  в  этот  раз,  хотя  счет  шел  на  секунды.
А  потом,  на  аэродроме,  он  рассказывал  не  столько
о  себе  и  своих  переживаниях,  сколько  о  поразив¬
шем  его  странном  положении,  создавшемся  в  те
годы  в  рязанской  деревне,  около  которой  он  призем¬
лился  после  аварии...  Земля  волновала  его  всегда  —
он  любит  ее  сильно  и  сдержанно,  не  признаваясь
в  этом  посторонним.
 Врачи  заставили  его  покинуть,  наконец,  испыта¬
тельный  аэродром,  но  не  могли  воспретить  ему  дав¬
нюю  страсть  к  планерному  и  парашютному  спорту.
Заслуженный  мастер-парашютист,  он  имеет  на  сче¬
ту  более  двухсот  прыжков,  из  них  только  несколь¬
ко  аварийных...  Когда  совсем  больному  Качалову
врачи  окончательно  запретили  выступать  на  сцене,
он  их  спросил:  «Ну,  а  вспоминать  об  этом  можно?»
Если  спросить  Анохина,  о  чем  он  теперь  мечтает,
246

он  ответит,  что  не  верит  в  предел  возможностей
парашютного  и  планерного  спорта,  потому  что  пред¬
видит  то  время,  когда  с  парашютом  будут  призем¬
ляться  из  стратосферы  и  с  высоких  орбит,  а  плане¬
ры  будут  буксировать  за  ракетой.
 По  той  тропе,  которую  проложил  Анохин,  те¬
перь  стремительно  взлетают  его  ученики,  летчики
и  космонавты.
 Ясным  весенним  днем  в  безоблачном  небе  мы
вдруг  замечаем  с  улиц  Москвы  белый,  как  бы  пе¬
нистый,  след  инверсии  —  бегучее  длинное  облач¬
ко,  рожденное  от  соприкосновения  холодного  воз¬
духа  высот  с  горячим  двигателем...  Оно  быстро
вытягивается  вперед,  вот  чуть  блеснула  на  солнце
металлическая  точка  и  пропала  в  бездонной  голу¬
бизне.  Многим,  наверное,  вспомнится:
 Все  выше,
 и  выше,
 и  выше
стремим  мы  полет  наших  птиц...
 Голубой  дорогой  в  новый,  еще  неведомый  океан
уходит  испытатель  —  один  из  Колумбов  века...
Расплывется,  растает  в  небе  белая  тропа,  проложен¬
ная  самолетом.  И,  глядя  вслед,  мы  скажем,  как
говорили  в  старину  вслед  отплывающим  в  таинст¬
венную  даль  кораблям:
 —  Счастливого  плавания!
 247

ТРОПОЙ  ОРЛОВ
 Когда  вдали  угаснет  свет  дневной
И  в  черной  мгле,  склоняющейся
к  хатам,
Все  небо  заиграет  надо  мной,
Как  колоссальный  движущийся
 атом,  —
 В  который  раз  томит  меня  мечта,
 Что  где-то  там,  в  другом  углу  вселенной,
Такой  же  сад,  и  та  же  темнота,
И  те  же  звезды  в  красоте
нетленной...
 Н.  Заболоцкий
 Иногда  ярче,  иногда  более  смутно  в  нас  живет
недоступное  машине  осознанное  стремление  к  твор¬
честву,  к  бесконечному  совершенству  в  нем.
 Мне  рассказывали  про  одного  человека,  который
всю  жизнь  был  в  Арктике  авиационным  механи¬
ком:  несчитанно  много  раз  он  принимал  и  отправ¬
лял  самолеты,  и  начал  он  это  делать,  еще  когда
самолет  был  похож  на  большую  модель  сверчка  —
с  хрупким  и  гордым  отчаянием  его  тень  впервые
скользила  над  равнодушным  безмолвием  льдов.
Он  принимал  их  в  пургу  и  в  стужу,  когда  ветер
стремился  сорвать  машину  и  унести  по  ровной,  бес¬
конечной  тундре.  В  мотор  не  везде  удобно  пролезть
с  отверткой,  и  тогда  механик,  послюнив  палец,  при¬
мораживал  его  к  гайке  и  наживлял  ее,  и  от  этого
концы  пальцев  у  него  навсегда  потрескались,  но
чуткости  их  мог  бы  позавидовать  часовщик.  От  не¬
го  зависела  жизнь  самолета  и  всех,  кто  взлетит  над
краем,  где  даже  самая  небольшая  небрежность  мо¬
жет  быть  смертельна.  Он  так  привык  ко  всему
этому,  что  в  отпуске,  на  сверкающем  огнями  кон¬
тиненте,  скоро  начинал  скучать.  Он  был  одинок,
и  его  уже  не  слишком  сильно  тянуло  на  Большую
землю.  Через  его  руки  прошли  десятки  машин,  на
которых  совершили  знаменитые  перелеты,  и  его
тоже  награждали  орденами,  но  в  газетах  о  нем
писать  забывали  —  мало  ли  механиков  встречало
самолет,  когда  за  ним  следит  весь  мир  на  всем
пути  борьбы  и  славы?  К  старости  работать  стало
труднее.  Но  уходить  он  не  хотел.
 248

Настал  день,  когда  его  с  большим  трудом  уго¬
ворили  уйти  на  пенсию  и  вернуться  к  соблазнам
цивилизации.  Он  прилетел  в  Москву  с  большими
деньгами  —  до  сих  пор  их  негде  было  тратить,  —  со
своим  заслуженным  почетом,  которого  сам  не  за¬
мечал,  и  с  наивными  представлениями  о  сложном
быте  большого  города.  Он  попросил  квартиру,  и  его
сразу  поставили  на  первую  очередь,  но  дать  могли
только  через  полгода.  Он  не  захотел  идти  в  гости¬
ницу,  купил  себе  автомобиль  и  начал  новую  жизнь
в  столице:  с  утра  приезжал  к  приятелю,  но  ноче¬
вать  не  оставался,  а  шел  в  машину  —  «зимовать»:
одна  наивная  девушка  даже  спросила,  очень  ли
трудно  так  жить,  и  он  ответил,  что  ничего,  совсем
хорошо,  в  Арктике  приходилось  ночевать  у  само¬
лета  в  «куропачьем  чуме»  —  зарывшись  в  снег.
Но  долго  он  так  не  выдержал:  он  уже  объехал
всех  друзей,  и  разговоры  стали  повторяться.  И  вот
тогда  он  явился  на  аэродром,  откуда  начиналась
полярная  трасса.  Он  приезжал  с  утра,  точно,  как
на  работу,  и  шел  к  самолетам,  и  начинал  крутить
гайки,  что  умел  делать  с  великим  совершенством.
Его  нельзя  было  прогнать  на  заслуженный  отдых  —
кругом  были  его  ученики,  —  и  начальство  из  чув¬
ства  неудобства  опять  назначило  упрямому  добро¬
вольцу  зарплату.  Так  шло  до  тех  пор,  пока  он  не
стал  уже  плохо  видеть,  —  ученики  незаметно  про¬
веряли  все,  что  он  сделал,  —  а  он  уже  начал  на¬
девать  сапог  вместо  левой  ноги  на  правую  и  жало¬
вался,  что  жмет...  К  тому  времени  он  попривык
к  городской  жизни,  получил  квартиру,  и  его  с  боль¬
шим  почетом  окончательно  проводили  на  пенсию.
Но  мне  все  кажется,  что  он  до  сих  пор  летит  над
ожившей  современной  Арктикой  —  вместе  с  каж¬
дым  штурманом  и  пилотом,  —  и  его  потемневшие
пальцы,  искалеченные  превосходной  работой,  чер¬
тят  по  карте  великих  безмолвий  линии  легендарных
трасс...
 Стремление  к  совершенству  —  вот  что  вечно  го¬
нит  нас  в  творчестве,  в  любой  работе,  в  любом  де¬
ле,  и  нет  такого  человека,  который  хотя  бы  раз  не
захотел  похвастаться,  что  это  он  сделал  лучше  дру¬
гого.
 249

Помню,  было  мне  как-то  очень  трудно,  все  не
писалось,  в  издательствах  не  ладилось,  и  день  был,
как  всегда  в  городе,  торопливый  и  суматошный,  на
троллейбусных  остановках  тянулись  очереди,  ули¬
ца  толкалась,  шумела  и  торопилась  в  разные  сто¬
роны,  а  над  домами  в  небе  был  виден  протянувший¬
ся  прямо,  как  светлый  клинок,  очень  узкий  и  очень
длинный  след  самолета,  на  который  только  случай¬
но  и  изредка  взглядывали  торопившиеся  прохожие...
И  я  вдруг  подумал  —  ведь  ему  там  тоже  трудно
и,  быть  может,  сейчас  что-нибудь  не  дается  сразу.
Может  быть,  это  кто-то  из  моих  друзей  вышел  в  не¬
легкий  свой  путь,  а  видно  его  с  улиц  города  только
потому,  что  он  так  высоко.  Этот  след  был  красив
и  легок,  как  пушистая  серебряная  канитель  с  но¬
вогодней  елки,  если  глядеть  с  земли.  Но  это  был
след  работы.
 Иногда  мне  приходит  в  голову:  почему  я  не
летчик?  В  самом  деле,  почему  я  не  летчик?  Навер¬
ное,  каждый  из  нас  иногда  думает:  почему  он  не
кто-нибудь  другой?  Когда  меня  спрашивают,  был
ли  я  летчиком,  я  всегда  чувствую  себя  виноватым.
Приходится  отвечать,  что  и  близко  не  подходил  ни
к  каким  особенным  '  самолетам,  кроме  обычных
гражданских,  хотя  на  них  летал  достаточно,  на
разных  и  в  разных  местах,  всегда  только  пасса¬
жиром.
 Но  почему-то  даже  в  тихой  комнате  я  часто
слышу  ветер.  Иногда  я  слышу  его  таким,  каким
бывает  он  на  дальних  Командорских  островах  или
в  Арктике,  и  я  вижу,  как  он  движется  —  то  ли  мор¬
щит  тихие  реки,  то  ли  гонит  верховой  пожар  в  тай¬
ге,  то  ли  гнет  волной  созревшее  поле  и  продувает
насквозь  деревья.  В  городе  он  вдруг  вырывается
из  переулков,  напоминая,  что  мы  не  сумели  еще
совсем  отгородиться  от  всей  живой,  обнаженной
природы.  Ночами  я  слышу  за  окном,  как  сосны
гудят  с  напряжением  окрыленных  мачт,  как  будто
целый  флот  сорвался  из  гавани  и  двинулся
борт  к  борту  искать  неведомую  страну  за  гори¬
зонтом.
 И  ветер  всегда  свистит  вокруг  самолета  —  еще
с  тех  времен,  когда  самолет  был  открыт  и  весь
250

дрожал  на  ветру,  как  парусная  лодка,  до  наших
дней,  когда  встречный  поток  стал  смертельным
и  его  силу  на  сверхзвуковых  скоростях  нельзя  ис¬
пытать  на  себе  в  полной  мере  и  остаться  живым.
Ветер  по-прежнему  поддерживает  наши  крылья,  вся
земля,  так  или  иначе,  купается  в  воздушном
потоке.
 Ветер  несет  в  себе  беспокойство.  Ведь  это  он  зо¬
вет  нас  в  путь.  Каждому  из  нас  иногда  вдруг  хо¬
чется  куда-нибудь  уехать,  а  уж  если  улететь  —
так  это  только  держи...
 *  *
 В  те  дни,  когда  произошла  история,  о  которой
я  хочу  здесь  рассказать,  грибы  пошли  довольно
рано,  и  в  темной  прохладе  леса  среди  густого  на¬
стоя  разомлевшей  сухой  и  жаркой  хвои  их  было
легко  искать.  А  по  утрам,  на  рассвете,  шли  ино¬
гда  задумчивые  тихие  дожди,  лес  становился
влажным  и  шепчущим,  и  это  спасло  его  от  пожара.
Грибы  мешали  солдатам.  Они  отвлекали  внимание.
Когда  люди  густой  цепочкой  медленно  продвигались
метр  за  метром  в  сумрачной  чаще,  они  принимали
иногда  цветной  мазок  грибной  шляпки  за  отблеск
металла,  прихваченного  сильным  огнем.  Они  уста¬
ли,  и  глаза  их  от  напряжения  принимали  за  отблеск
металла  даже  легкое  движение  света  и  тени  среди
резных  листьев  папоротника.  Казалось,  что  солда¬
ты  ищут  клад  —  скупой  блеск  драгоценного  камня,
странным  образом  притаившегося  в  листве.  Так
они  дошли  до  просеки  и  не  нашли  ничего,  а  даль¬
ше  в  лесу  начиналась  полоса  обожженной  травы
и  линия  срезанных  одним  ударом  вековых  деревь¬
ев.  В  конце  просеки  темнела  яма  величиной
с  большую  комнату.  Здесь  все  обгорело,  было  рас¬
щеплено  и  вырвано  с  корнем.  Казалось,  что  земля
еще  пахнет  дымом.  И  было  много  металла  —  оскол¬
ки,  перемешанные  с  песком,  и  куски  расплавлен¬
ного  плексигласа...  Над  ними  печально  кричала
сойка,  встревоженная  приходом  людей  в  эту  лес¬
ную  глушь.
 Солдаты  принялись  просеивать  землю,  собирая
 251

осколки,  разлетевшиеся  веером  в  радиусе  больше
ста  метров.  Четверо  в  штатском  наблюдали  за  ни¬
ми.  Это  были  инженеры.
 —  В  лесу  ничего  не  нашли,  —  сказал  один  из
них.  Он  вдруг  нагнулся  и  стал  пристально  всмат¬
риваться  в  землю.  —  Нет,  не  прибор.  Пока¬
залось.
 —  Могли  просмотреть,  —  сказал  другой,  высо¬
кий  и  сгорбленный.  И  добавил:  —Он  шел  под  не¬
большим  углом.
 Они  внимательно  осматривали  просеку,  потом
решили  замерить  угол,  под  которым  были  срезаны
ветви  и  стволы.  Косой  след  вел  по  деревьям  сквозь
прорубленную  чащу  —  прямо  с  тихого  ясного  неба
к  обгорелой  яме...
 Потом  они  вернулись  в  деревню  и  долго  рас¬
спрашивали  пастуха.
 —  Ты  видел  огонь?  —  настойчиво  спрашива¬
ли  они.
 Пастух  теперь  ничего  не  мог  припомнить.  Сна¬
чала  он  говорил,  что  видел,  но  вскоре  понял,  что
ничего  не  успел  заметить,  а  то,  что  он  сначала  воз¬
бужденно  врал  соседям,  может  только  помешать
этим  серьезным  и  настойчивым  людям.  И  он  сказал
им  честно:
 —  А  черт  его  знает.  Свисту  было  много,  а  по¬
том  уже  как  грохнет,  и  тогда  в  лесу  вроде  был
огонь.  Я  напугался,  и  вроде  мне  паморки  отшибло.
До  сих  пор,  где  кепку  обронил,  не  вспомню.  Где
уж  тут.
 Тогда  они  уехали  на  аэродром  и  снова  приня¬
лись  за  осколки  —  все,  что  удалось  собрать
в  лесу.
 Утром  они  вызвали  летчика.
 Он  вошел,  растерянный  и  непривычно  для  воен¬
ного  притихший  и  встревоженный,  как  школьник
на  экзамене.
 Он  старался  отвечать  очень  точно,  и  ему  все  ка¬
залось,  что  никто  все  равно  не  верит.  Сам  того  не
замечая,  он  теребил  руками  суконную  скатерть  на
канцелярском  столе.  Ведь  его  руки  остались  без
дела,  без  штурвала,  —  он  был  отстранен  от  полё-
252

тов.  Все,  что  случилось,  имело  только  одно  объяс¬
нение:  грубая  ошибка  летчика.  В  части  уже  готовы
были  сделать  из  этого  выводы.
 Сам  он  помнил  только,  что  не  сделал  ни  одной
ошибки,  когда  машина  вдруг  рванулась  у  него
в  руках  и  пошла  вниз,  не  слушаясь  управления,
резко  встряхивая  его  на  ремнях,  прикрепленных
к  креслу;  он  помнил,  как,  двигая  ручку,  делал  все,
что  положено,  но  самолет  не  слушался,  земля
росла,  и  через  несколько  секунд  он  понял,  что  ни¬
чего  не  может  изменить,  и  тогда  он  вспомнил  про
катапульту  и  выбросился  из  машины  в  самый  по¬
следний  момент.  Он  был  один  и  никому  теперь  не
может  доказать,  что  не  сделал  ошибки.  А  маши¬
ны  нет.
 Когда  он  отвечал,  утреннее  солнце  попало  ему
прямо  в  глаза,  потому  что,  войдя  в  комнату,  он
сел  неловко  и  неудобно.  Теперь  он  часто  моргал  —
и  от  этого  казался  еще  более  растерявшимся  и  не
уверенным  в  словах.
 Один  из  тех,  кто  спрашивал,  был  не  только  ин¬
женером,  но  и  летчиком  гораздо  более  опытным,
чем  пилот,  который  теперь  сидел  перед  ним.  Оправ¬
дываясь,  молодой  пилот  не  знал,  что  приезжим
специалистам  из  аварийной  комиссии  вовсе  не
нужна  его  вина.  Проще  было  бы  все  свалить  на
ошибку  летчика  и  закрыть  это  дело.  Но  им  нужна
была  причина.
 И  вот  они  снова  взялись  за  свою  игру  —  часа¬
ми  рассматривали  осколки,  сотни  осколков,  несколь¬
ко  тонн  металла,  раскинутых  взрывом  в  глухом
лесу.
 А  летчик  в  это  время  ждал  своей  судьбы.
 Когда  они,  все  четверо,  сошлись  снова  для  под¬
робного  разговора,  у  каждого  уже  была  своя  вер¬
сия,  и  каждый  исходил  из  своих  знаний  и  опыта
и  старался  быть  очень  добросовестным  в  этом
сложном  деле.  Но  внешне  все  это  выглядело  как
обыкновенный  разговор,  очередное  совещание  среди
обычного  дня.  Они  сидели  в  светлой  и  пустоватой
комнате  за  канцелярским  столом,  покрытым  су¬
конной  скатертью.  Сквозь  окна  был  виден  аэро¬
253

дром.  Шли  обычные  полковые  учения,  и  самолеты
то  садились,  то  снова  взлетали,  уходя  куда-то  за
темнеющий  лес  и  пропадая  в  легком  и  светлом
небе.
 —  Огонь  мог  вывести  управление  из  строя,  —
сказал  высокий  инженер,  у  которого  была  привыч¬
ка  горбиться  и  смотреть  вниз,  приобретенная  от
работы  с  чертежами.  —  Однако  мы  еще  не  нашли
следов  пожара  до  удара  в  землю.
 Другой,  тоже  высокий  и  по  привычке  всегда
смотревший  вверх  —  у  него  была  манера  во  время
раздумья  искать  ответа  под  потолком,  —  сказал,
растягивая  слова:
 —  Возможно,  что  в  управление  попал  посторон¬
ний  предмет.  Может  быть,  отвернулась  плохо  за¬
винченная  гайка.
 Он  разбирался  во  многих  сложностях  аэродина¬
мики  и  хорошо  представлял  себе,  как  странно
может  вести  себя  машина  при  неожиданно  откло¬
ненных  и  заклиненных  рулях.
 Третий,  коренастый,  решительный,  сказал  очень
быстро  и  веско:
 —  Мы  не  нашли  следов  пожара.  И  ничего  уже
не  найдем.  Здесь  была  просто  грубая  ошибка
пилота.
 И  тогда  четвертый,  тот,  который  сам  был  лет¬
чиком,  посмотрел  сквозь  окно  на  аэродром.  Там,
у  машин  и  людей,  продолжался  обычный  день  —
взлет,  посадка,  взлет,  посадка...  Чуть  склонив  го¬
лову  и  прищурившись,  —  так  его  часто  фотографи¬
ровали,  в  летном  шлеме  и  костюме,  который  делал
его  похожим  на  марсианина,  —  он  как  будто  при¬
слушивался  к  самому  себе.  Привыкший  к  реши¬
тельным  и  мгновенным  действиям,  он  не  был  скло¬
нен  сейчас  быстро  принимать  решение.  Опытный
испытатель,  знавший  эту  машину  еще  с  пеленок,
с  самого  ее  рождения,  он  обычно  доверял  своему
чутью,  столько  раз  помогавшему  там,  где  не  с  кем
и  некогда  было  посоветоваться.
 Он  снова  посмотрел  в  окно.  И  на  минуту  перед
ним,  в  его  памяти,  встали,  качаясь  и  наплывая,
многие  аэродромы,  которые  принимали  его  в  кон¬
254

де  пути,  и  то,  без  чего  не  мог  обойтись:  взлет,  по¬
садка  и  снова  взлёт...  Их  было  много,  больших
и  маленьких  машин,  с  прямыми  и  треуголь¬
ными  крыльями,  непослушных,  и  загадочных,  и
таких,  которые  приходилось  доводить,  когда  они
уже  начинали  жить...  Но  он  не  мог  обойтись
без  них.
 Он  думал  о  том,  что  так  устроен  каждый,  кто
понимает  толк  и  вкус  в  своей  работе.  В  том  числе
и  этот  молодой  парень,  у  которого  сейчас  временно
отняли  штурвал.  Это  несправедливо,  —  думал
он.  —  Мы  ничего  не  нашли.  И  можно  допустить
вину  пилота.  Просто  потому,  что  нет  других  осно¬
ваний.  Но  если  что-то  случилось  в  машине  не  по
его  вине,  то  может  и  повториться.  Просто  мы  еще
ничего  не  знаем.  А  время  идет,  и  пора  делать  вы¬
воды.
 И,  слушая  инженеров,  он  говорил  себе:  «Я  ему
верю.  Такие  ошибки  может  делать  только  сумасшед¬
ший.  Даже  на  простой  автомашине  нельзя  без
причины  вдруг  свернуть  в  забор».
 —  Я  ему  верю.  Дело  не  в  летчике,  —  сказал
испытатель.
 Ну  да,  —  думал  он,  —  они  тоже  по-своему  пра¬
вы.  Если  ничего  не  найдено,  приходится  думать
об  ошибке  летчика.  Они  не  могут  взять  на  себя
задержку  в  серийном  производстве  машин.  Чтобы
улучшить  конструкцию,  надо  знать,  в  чем  дело,
а  мы  еще  не  знаем.  Разница  в  том,  что  я  пони¬
маю  пилота,  а  они  нет.  Парень  мог  погибнуть  при
такой  неожиданности,  а  он  больше  всего  пережива¬
ет,  что  сейчас  ему  не  дают  летать.  Я  не  верю  во
всякие  такие  громкие  слова,  но  верю  в  дело,  кото¬
рому  служишь.  И  в  тех,  кто  служит  с  любовью
к  делу.  Парень  не  врет.  Надо  искать...
 И  снова  они  принялись  за  осколки  —  четверо
одержимых,  которым  во  что  бы  то  ни  стало
надо  восстановить  и  понять  то,  что  сгорело
в  мгновенном  и  грозном  взрыве,  оставив  от  маши¬
ны  брызги  металла  и  трагическую  тропу  в  лесу  —
она  вела  прямо  с  неба  через  верхушки  порублен¬
ных  деревьев  наискось  к  молчаливой  и  разворочен¬
ной  яме.
 255

Солдат  пришел  уже  к  вечеру.  Он  явился  с  по¬
винной,  смущенный  и  неловкий.  Его  послали  по
делу,  а  вместо  этого  он  свернул  в  лес  и  стал  искать
грибы  —  просто  так...  И  вот  что  нашел.  Он  поло¬
жил  на  стол  перед  ними  то,  что  когда-то  было
деталью.  Может  быть,  это  важно.
 Они  склонились  над  темным  осколком,  как
склоняются  над  источником,  и  вот  для  них,  по¬
священных  в  тайны  конструкции,  осколок  загово¬
рил.  Им  сразу  многое  стало  ясно  из  того,  что  слу¬
чилось  и  что  придется  делать  теперь.  И  будет  снова
большая  работа  и  дополнительные  полеты  на
заводе,  где  испытателю  придется  намеренно  вызы¬
вать  на  себя  опасность.  Ну  что  ж,  он  к  этому
привык.  Главное,  что  они  постигли  тайну.
 И  снова  испытатель  вспомнил  о  молодом  пило¬
те  —  он  сам  не  любил  красивых  сравнений,  но  этот
парень  показался  ему  большой  измученной  птицей
с  поврежденным  крылом  —  то  же  недоумение  и  тот
же  тоскливый  взгляд  за  горизонт,  который  еще
вчера  был  привычно  доступным...  Сравнение  рож¬
далось  сходством  привычек,  незабываемых  для  тех,
кто  хоть  раз  взлетал  самостоятельно.
 Уже  поздно  вечером  молодой  пилот  вышел  из
дома  и  долго  смотрел  на  темный  лес,  над  которым
снова  взлетит  он  завтра.  Вечерняя  звезда  над
дальним  строем  деревьев  показалась  ему  знакомой
и  близкой...  Ему  опять  доверили  машину,  на  кото¬
рой  он  так  внезапно  попал  в  аварию.  Завтра  он
снова  пойдет  в  полет,  потому  что  испытатель  ему
поверил.
 Человек  начал  летать  из-за  непреодолимой  за¬
висти  к  птицам.  Когда-то,  поднявшись  на  вершины
гор,  он  ощутил  опьянение  свободой,  которая  от¬
крывается  с  большой  высоты.  Когда  ты  видишь,
как  большой,  темного  пера  орел  бросает  вниз
с  горного  склона  свое  сильное  и  точное  тело  и  мед¬
ленно  плывет  над  широкой  равниной,  свободный,
и  недоступный,  и  легкий,  как  ясный  горный  воздух
под  его  тугими  крыльями,  ты  вспоминаешь  с  не¬
вольным  уважением,  что  орел  даже  самолету  не
уступает  дороги;  натуралисты  пишут  о  надменном
 256

вызове,  который  таится  в  его  пристальном  и  ост¬
ром,  немигающем  взгляде.  Полет  дает  ему  четкое
ощущение  независимости.  Когда  беркут  в  степях
воспитывает  своих  птенцов,  он  поднимает  их  на
крыло,  все  выше  и  выше,  зная,  что  только  так  они
научатся  летать.  И  мощное,  безжалостное  и  твер¬
дое  крыло  его  —  доверие  к  их  будущему.  Ему  не
нужны  птенцы,  которые  по  слабости  могут  раз¬
биться.
 17  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  4
 257

ТАМ,  ГДЕ  Я  НЕ  БЫЛ
 Не  облатками  желтыми
путь  наш  усеян,  а  облаками.
 Не  больничным  уйдем  коридором,
а  Млечным  Путем.
 Ярослав  Смеля  ков
 Как  часто  я  смотрел  на  небо  с  тайной  завистью!
В  ясный  день,  когда  нет  ни  ветра,  ни  принесенных
им  облаков,  оно  кажется  таким  бездонным;  вдруг
тонкая  белая  полоса  разрежет  высь,  как  твердым
росчерком,  проведенным  по  линейке.  Я  вижу  опять:
сверкающий  под  солнцем  след  протянется  за  бы¬
стро  передвигающейся  почти  невидимой  точкой...
Он  снова  там  —  и  это  не  дает  мне  покоя.
 Быть  может,  мне  легче  было  бы  думать,  как
думали  еще  в  прошлом  веке,  что  высота  недоступ¬
на  и  кто  мечтает  о  ней  —  извечный  безумец,  стре¬
мящийся  прочь  от  твердой  земли,  к  такой  же
зыбкой  и  смутной,  как  облака,  фантазии?  Но  каж¬
дый  вечер,  когда  я  работаю  в  тишине,  ровный  гул,
нарастая,  опять  уверенно  проносится  в  темноте,
тень  крыльев  скользит  по  звездам,  и,  глядя  на  этот
маленький  мир  полусонных  пассажиров,  украшен¬
ный  трехцветными  бортовыми  огнями  или  искри¬
стой  рубиновой  вспышкой  опознавательного  про¬
блеска,  внизу  говорят:  «Пролетел  самолет»  —  и
смотрят  равнодушней  и  безразличней,  чем  если  бы
проехала  в  запряжке  лошадь.  Как  раз  над  нами
проходит  трасса.  Путь  к  причалу,  который  по  зем¬
ле  еще  далек,  а  для  него  —  уже  заход  на  посадку.
И  небо  над  нами  так  велико  и  просторно,  что  каж¬
дый  день  поднявшийся  где-то  маленький,  свирепый
в  своем  стремлении  вверх  истребитель  виден  нам
так  же,  как  и  сотне  окрестных  сел,  —  пока  не
исчезнет  в  крутом  наборе  высоты...
 Каждый  день  я  слежу  за  его  инверсией:  иногда
мне  кажется,  что,  стоит  только  за  нее  схватиться,
она  унесет  с  собой  в  тревожный  мир  других  изме¬
рений  и  невесомости;  этот  белый  след  изменчив,
258

как  все  живое,  —  полосой  конденсации  пара  за  ра¬
зогретым  двигателем  каждый  день  самолет  чертит
над  нами  новые  штрихи  пейзажа,  такие  же  вырази¬
тельные,  как  угловатые  фигуры  электропередач.
Почерк  века.  Его  инициалы.
 Над  ближним  лугом  было  много  возможностей
изучать  с  земли  инверсию,  которую  не  так  уж  ча¬
сто  замечаешь  в  городе,  и  вспоминать,  что  все
начиналось  на  таких  вот  простых  травяных  аэро¬
дромах.  Среди  высоких  луговых  цветов,  качавших¬
ся  на  ветру,  все  казалось  особенно  тихим  и  веч¬
ным,  как  до  авиации.  Но  часто  над  нами  пролетали
самолеты.
 По  тропам  населенного  неба  они  пробирались
каждый  по  своему  делу  и  своей  дорогой  —  в  них
никогда  не  было  бесцельности.  Ведь  самолеты  не
летают  просто  так.  И  мы  привыкли  к  тому,  что
крылатое  рыцарство  теперь  пролетает  над  нами
с  постоянством  поездов,  с  размеренностью  смен
обычного  завода.
 Мы  узнаем  их  теперь  с  тем  же  ленивым  равно¬
душием,  с  каким  в  приречных  селах  судят  по  гуд¬
ку  о  пароходе,  прежде  чем  он  покажется  из-за
мыса.  Свистящий  звук  отставал  от  ТУ-104,  когда
он,  делая  разворот,  безмолвно,  как  видение,  плыл
в  закатном  небе  над  лесом  на  посадку,  и  было  уже
видно  выпущенное  переднее  колесо,  с  нетерпением
путника  перед  привалом  протянутое  навстречу
невидимому  нам  аэродрому;  прямой  и  резкий  на
фоне  аспидного  облака  крест  крыльев  означал
ИЛ-18.  Уходя,  они  ложились  на  курс,  и  тогда  дол¬
го  и  прямо  летели  в  тающей  голубизне,  —  малень¬
кие,  но  точно  очерченные  птицы,  белые  ослепи¬
тельной  четкостью  металла,  пока  не  растворялись
незаметно  в  необъятности  своего  расширенного  го¬
ризонта...  Точно,  в  один  и  тот  же  час,  откуда-то
из-за  сплошной  облачной  пелены  приближался
медленный  давящий  гул,  звенели  стекла  —  где-то
вверху  надвигался  на  наш  тихий  поселок  ТУ-114
и  проходил  походкой  мамонта,  оставляя  над  пе¬
чальным  свистом  диких  уток  в  маленьком  сонном
озерке  впечатление  своего  величия...  Над  самым
лесом  шли  тропы  поменьше:  старенький  ЯК-12
П* 	259

иногда  уютно  тарахтел  по  своим  сельскохозяйствен¬
ным  делам;  жужжа,  быстро,  как  жаворонок,  пе¬
ресекала  небо  чешская  «морава»  с  двумя  винтами;
или  сверчком,  со  своей  мелькающей  от  костлявых
длинных  лопастей  тенью,  проходил  вертолет,  к
странной  форме  которого  я  никак  не  мог  при¬
выкнуть...  Откуда-то  из-за  леса  выше  всех  подни¬
мался  истребитель  —  и  белая  нитка,  как  с  катушки
змея,  быстро  разматывалась  за  ним.  Он  был  всегда
прекрасен,  этот  белый  след,  вносящий  в  клубящую¬
ся  ленивую  стихию  облаков  властный  росчерк
человека.  Я  наблюдал  его  изгибы  —  сначала  ли¬
нию,  прямую,  как  выстрел,  потом  плавные  петли
разворотов  или  вьющийся  след  пилотажа.  Его  осве¬
щение  —  остросверкающее  под  солнцем,  или  жем¬
чужно-серое,  от  тучи  к  туче,  или  черное,  уже
ночью,  как  дымный  след,  на  фоне  луны  и  кипя¬
щих  бледным  светом  облаков.  Его  колеблющееся
отражение  в  реке  и  его  расплывы  в  небе,  когда  он
вплетается  в  облако,  медленно  тая  и  размы¬
ваясь,  —  последний  отблеск  движения  уже  ушедше¬
го  самолета.  Его  бесконечные  пересечения  —  с  об¬
лаками,  дальним  дымчатым  лесом,  старинной
колокольней  или  радугой.  Осенью,  в  хрустальной
синеве,  инверсия  самолета  сливалась  с  тонкой  бле¬
стящей  ниткой  проводов  над  лугом  и  казалась
паутинкой  бабьего  лета  —  такой  хрупкой  и  такой
живой,  в  дрожащем  холодном  небе.  И  день  ото  дня
я  по-прежнему  вижу  белый  след  над  лесом.  Он  сно¬
ва  там  —  и  это  не  дает  мне  покоя...
 Два  бешеных  винта,  два  трепета  земли,
Два  грозных  грохота,  две  ярости,  две  бури,
Сливая  лопасти  с  блистанием  лазури,
Влекли  меня  вперед.  Гремели  и  влекли  *.
 В  начале  всего  было  небо.  Голубое,  каким  мы
его  видим  днем,  или  вечноночное,  черное  в  звез¬
дах,  —  за  пределами  атмосферы.  Оно  было  раньше
Земли  и  пребудет  вовеки.  И  было  желание  взлететь,
естественное  для  человека  с  его  беспокойством  и
стремлением  за  пределы  собственного  мира.
 *  Н.  Заболоцкий.
 260

На  испытательном  аэродроме  Сергей  Анохин
больше  всех  был  известен  своей  неутомимой  склон¬
ностью  летать  на  всем,  что  только  летать  может.
Узнав  однажды,  что  есть  самолет,  на  котором  ни¬
кто  даже  взлететь  не  хочет,  Анохин  взялся  за  это
дело.  Когда  он,  примериваясь,  сидел  высоко
в  кабине,  приятели  его  спросили:
 —  Взлетишь,  Сергей?
 —  А  может  быть,  и  взлечу,  —  ответил  *он  до¬
вольно  флегматично  и  через  несколько  дней  взле¬
тел.  Самолет  оказался  неудачным,  как  и  предпо¬
лагали,  но  старый  испытатель  не  мог  отказать  себе
в  попытке.
 Все  начинается  с  желания.  Желание  —  это  вели¬
кая  вещь,  говорил  Пастер.  Ибо  за  Желанием  всегда
следуют  Действие  и  Труд,  а  Труд  почти  всегда  при¬
водит  к  Успеху.
 Когда  мы  пишем  об  испытателях,  то  иногда  по¬
чему-то  больше  говорим  о  риске,  чем  о  творчестве,
которое  важнее  всего  в  этой  самостоятельной  —
особенно  в  минуты  напряженного  единоборства
в  воздухе  —  экспериментальной  по  всем  задачам
профессии.
 Лучше  всего  я  запомнил  и  понял  Щербакова
в  тот  тревожный  вечер,  когда  внезапно,  как  это
у  них  бывает,  ему  пришлось  испытать  и  холод
опасности  —  она  прошла  близко,  как  темная  тень
чужого  крыла,  предвещающая  все  превратности
боя,  —  и  радость  сбывающейся  надежды...
 Мне  он  показался  непривычно  рассеянным  и
слишком  спокойным,  как  будто  ничего  не  случи¬
лось...  Мы  встретились  и  пошли  к  знакомым
смотреть  альбом,  где  были  самые  разные  репродук¬
ции,  —  одни  очень  хороши  по  цвету,  а  в  других
ни  черта  не  поймешь,  и  все  это  было  в  общем  лю¬
бопытно:  альбом  только  что  привезли  из  Венеции,
с  выставки  живописи...  Потом  мы  пили  чай,  по¬
прощались  и  пошли.  На  бульваре  было  уже  темно,
духота  городского  дня  отступила,  притаилась
в  каменных  подворотнях,  и  под  широкой  листвой
261

густых  деревьев  стало  совсем  прохладно.  Сначала
мы  молчали,  потом  я  спросил:
 —  Ну  как  некролог?
 —  Спасибо.  Завтра  будет.  —  Перед  этим  Щер¬
баков  позвонил  мне  и  спросил  телефоны  редак¬
ций.  —  Ты  знаешь...  Ведь  Паршин  разбился  на
моей  машине...
 И  в  голосе  его  чуть  прорвалось,  наконец,  сдер¬
жанное  напряжение.
 В  тот  день  утром,  после  многих  месяцев  ожида¬
ния,  ему,  наконец,  сказали,  что  он  может  заменить
заболевшего  пилота  на  новом  опытном  истребите¬
ле  —  до  сих  пор  приходилось  летать  только  на
киносъемку,  с  его  машины  снимали,  как  работают
другие.  И  много  раз  он  летал  на  съемку.  Его  ма¬
шина  давно  не  считалась  новой.  Их  было  трое:  пи¬
лот,  радист  и  кинооператор.  И  вот  в  этот  день
утром  он  пошел  к  истребителю,  волнуясь,  хотя  это¬
го  не  было  видно,  оттого,  что  первый  раз  подни¬
мается  на  новой  машине,  пусть  еще  в  самый  про¬
стой  полет.  Значит,  его  допустили.  Значит,  он  те¬
перь  будет  к  ней  привыкать,  а  потом  получит  свою
программу.  Он  был  очень  внимателен  и  собран,
и,  кончив  полет,  почувствовал,  что  все  прошло  пра¬
вильно  и  теперь  можно  надеяться  на  будущее.
 На  земле,  все  еще  полный  своим  полетом,  он
узнал,  что  только  что  разбился  Паршин.
 Паршин  был  опытный  летчик,  дважды  Герой,
он  заменил  Щербакова  на  киносъемке,  машина  бы¬
ла  из  тех,  что  давно  уже  испытаны,  —  и  вот,  под¬
нявшись  над  аэродромом,  она  перевернулась  и  ста¬
ла  падать;  Паршин  пробовал  ее  выровнять,  но
земля  оказалась  слишком  близко,  от  удара  двига¬
тели  вылетели  на  двести  метров,  а  от  троих  людей
нашли  только  билет  в  театр  на  сегодняшний  вечер.
Баки  были  полны  горючим,  и  взрыв  выбил  в  зем¬
ле  большую  воронку.
 —  Мы  толковали  с  Володей  Ильюшиным  на¬
счет  того,  что  могло  быть,  —  сказал  он  слишком
спокойно,  как  будто  речь  шла  не  о  его  самолете,
с  которым  не  смог  сегодня  справиться  старый  ма¬
стер,  ветеран  воздушной  войны.
 Он  начал  перечислять  возможные  варианты.
262

Я  понял,  что  в  нем  говорит  не  только  человек,  глу¬
боко  потрясенный  тем,  что  его  машина  погибла
в  руках  более  опытного  летчика,  а  он  по  случай¬
ности  остался  жив,  вечером  идет  смотреть  каталог
живописи  и  завтра  будет  хоронить  Паршина  и  свой
экипаж.  В  нем  говорил  настоящий  инженер:  стис¬
нет  зубы,  но  не  отступит,  пока  не  узнает  все,  что
машина  еще  прячет.
 Это  было  вступление  в  строй.  Пришло  его  вре¬
мя,  его  зрелость,  его  возможность  помериться  си¬
лами  с  тем,  чего  никто  еще  не  знает  и  будут  знать
только  после  его  полетов...
 Его  представления  о  романтике  были  с  юности,
с  дней  войны,  связаны  с  авиацией.  Но  в  летном
училище,  куда  он  попал,  для  романтики  не  было
ни  места,  ни  времени.  Маленький  старый  город  на
Клязьме,  тоскливый  и  тихий.  Учились  плохо  и
наспех.  Ускоренный  выпуск.  Год  вместо  трех.  Кор¬
мили  не  так,  как  обычно  летчиков,  хотя  все  же
лучше,  чем  в  пехоте.  Для  полетов  имелись  одни
унты  на  двоих.
 Все,  что  он  знал  до  тех  пор,  —  это  полет  пас¬
сажиром  на  открытом  ПО-2,  удививший  своей  мед¬
лительностью.  Самолет  просто  висел  в  воздухе  и
почти  не  двигался  вперед.
 Их  начинали  учить  на  старом  истребителе  И-16,
потом,  как  только  освоятся,  сразу  пересаживали  на
ЛА-5,  без  «спарки»,  без  двойного  управления;  кур¬
сант  оказывался  без  инструктора  и  вынужден  был
выжимать  из  себя  все  способности.  За  сотни  кило¬
метров  к  западу,  как  пружина  боевого  спуска,
беспощадно  разворачивалась  война,  и  тень  ее  до¬
ходила  до  каждого  городка...  В  тихие  Вязники  на
Клязьме  тоже  стали  прибывать  колонны  пленных
немцев  из-под  Сталинграда  —  их  было  так  мно¬
го,  что  пришлось  размещать  по  разным  местам
России.
 День  был  целиком  загружен  полетными  зада¬
ниями  и  учебой.  Надо  было  не  только  осваиваться
в  воздухе,  но  и  успевать  заучивать  довольно  слож¬
ную  с  непривычки  материальную  часть.  Зима.  Чер¬
ные  голые  ветви  деревьев  в  старых  садах.  Тоска
263

воины,  когда  сам  еще  не  воюешь,  а  только  думаешь,
что  на  фронте  будет  интересней.
 Он  решил  стойко  сносить  всю  рутину  учебной
казармы  —  ведь  где-то  там,  впереди,  его  ждет  за¬
видная  самостоятельность  летчика.  Но  однажды
инструктор  вдруг  проворчал:  «Сегодня  полетишь  са¬
мостоятельно».  Он  растерялся  —  совсем  еще  не  чув¬
ствовал  себя  готовым.  «Ладно,  я  тебя  лучше
знаю»,  —  сказал  инструктор.  В  полете  пришла  уве¬
ренность,  он  ощутил  послушность  машины,  и  это
понравилось.  Теперь  он  был  один,  как  хотел,  сам  от¬
вечал  за  себя.  И  он  вспомнил,  что  было  время,
когда  даже  радио  не  могло  помочь  и  с  земли  только
показывали  руками,  что  делать,  считая,  что  настоя¬
щий  летчик  в  любом  случае  справится  сам.  Для  это¬
го  только  надо  быть  настоящим  летчиком.
 Потом  наступил  перерыв  в  полетах,  и  он  все
забыл  и  начал  делать  ошибки  на  взлете  и  при  по¬
садке,  так  что  инструктор,  отличный  летчик,  его
однофамилец  Щербаков,  хотел  уже  отчислить  его
в  бомбардировочную  школу,  но  раздумал,  потому
что  Саша  хорошо  и  уверенно  делал  высший
пилотаж.  Они  летали  над  большими  лесами  и
над  болотами,  где  поневоле  приходилось  учиться
хорошо  ориентироваться,  чтобы  вернуться  на
аэродром.
 Когда  их  стали  распределять,  многие  попали
под  Орел  и  Белгород,  немало  из  них  погибло  в  боль¬
ших  боях,  а  Сашу  Щербакова  направили  в  ПВО
Москвы,  где  боев  уже  не  было.  Сам  москвич,  он
хорошо  представлял  первые  дни  воздушных  сра¬
жений  над  темным  городом,  дни  мужества  и  ма¬
стерства,  когда  с  неравными  силами  летчики  за¬
крыли  Москву  собой.  По  ночам  в  притихшую  сто¬
лицу,  у  пригородов  которой  стояла  чужая  армия,
шли  эшелоны  машин,  грузных  от  бомб,  надрывно
завывающих,  и  опытные  экипажи,  тренированные
над  Европой,  отлично  владеющие  прицельным  пи¬
кированием,  каждый  раз  по  планшету  с  подробной
картой  делали  безошибочный  расчет,  готовясь  осве¬
тить  темные  провалы  улиц  подвешенным  на  пара¬
шюте  бакетом  с  холодным  белым  светом  зловеще
опускающейся  звезды;  они  знали  свое  дело  и  пш
264

самоуверенно,  тяжелым  гудящим  стадом,  упорные
и  настойчивые.  Город  поднимал  к  ним  навстречу
тонкие  бледные  руки  прожекторов,  ловил  их,  за¬
слоняясь,  глухо  хлопали  зенитки,  и  все  ожидали
воющего  свиста  приближающейся  бомбы,  но  снова
что-то  происходило  в  небе,  высоко  и  тонко  гудел
истребитель,  казавшийся  таким  одиноким,  и  строй
распадался  у  окраин,  тяжелые  машины  отворачи¬
вали,  и  флагман  чертил  через  небо  горящий  огнен¬
ный  след,  а  остальные  где-то  вдали  поспешно
сбрасывали  бомбы,  и  бывало,  что  один  из  наших
истребителей,  израсходовав  боекомплект,  шел  на
таран...
 Здесь  сражался  испытатель  Супрун.  Здесь  по¬
ловина  летчиков  стала  мастерами  высшего  класса,
и  Саше  оставалось  только  остро  чувствовать  свою
летную  неполноценность.  В  январе  1945  года  ему
удалось  выпроситься  на  фронт.
 Он  попал  ведомым  к  своему  учителю  и  однофа¬
мильцу  —  инструктору  Ивану  Щербакову.  В  дейст¬
вующей  армии,  под  Демблином  у  Варшавы,  он
опять  ощутил  разочарование  —  газетная  романтика
снова  не  вязалась  с  жизнью.  Боев  не  было.  Жили
в  тихой  деревне,  ходили  в  гости  к  леснику,  на  охо¬
ту.  На  фронте  стояло  затишье  —  готовились  к  на¬
ступлению.
 Когда  начались  бои,  война,  наконец,  вошла
в  сознание  —  прежде  всего  постоянным  невозвраще¬
нием  друзей.  Они  уходили  так  реально  и  живо,
но  на  другой  день  становились  воспоминанием.
Не  вернулся  с  задания  друг,  цыган  Бачило.
Каждый  день  теперь  на  их  аэродроме  кто-то  не  воз¬
вращался.
 Однажды  его  разбудил  сержант:  у  самой  их
землянки,  едва  ее  не  задев,  тяжело  свалился  на
поле  весь  простреленный  наш  бомбардировщик  из
другой  части  и  замер  бессильно  после  пробега.
Экипаж  бросился  к  задней  кабине,  где  сидел  спас¬
ший  их  в  бою  стрелок,  молоденький  паренек,  даже
не  в  летной  куртке,  а  в  простой  армейской  шине¬
ли;  белый,  как  воск,  он  смотрел  застывшим  взгля¬
дом,  как  будто  видел  сквозь  прицел  заходящий
с  хвоста  истребитель.  Он  был  прикрыт  стальным
265

щитом,  но  руки  приходилось  держать  на  пулемете
впереди  щита,  и  бывало,  что  стрелки  инстинктивно
убирали  руки  за  щит,  увидев  слишком  близко  пе¬
ред  собой  истребитель...  Этот  парень  держал  руки
впереди  щита,  не  слыша,  как  его  окликают.  Когда
его  вынимали  из  кабины,  руки  отвалились  на¬
прочь  —  они  были  отстрелены  последней  очередью
сбитого  им  истребителя.  Это  была  война.
 Уже  много  лет  спустя,  однажды,  после  тяже¬
лых  полетов,  Саша  прилег  отдохнуть  на  диван
в  летной  комнате  с  большими  окнами,  и  сквозь
зыбкий  сон  ему  отчетливо  послышался  едкий  запах
пороха  в  кабине,  как  после  отстрела  пушечной  оче¬
реди.  С  усилием  он  проснулся.  Вдали  над  взлетной
полосой  шел  черный  дым,  горела  чья-то  машина,
и  ему  снова  вспомнилась  война:  по  утрам,  уже
перед  рассветом,  мучительное  настороженное  ожи¬
дание  вызова,  когда  его  все  время  будило  частое
случайное  звяканье  полевого  телефона  и  сразу  от¬
четливо  ощущался  щиплющий  пороховой  дым.  Это
был  мгновенный  рефлекс  —  в  первые  дни  на  фронте
он  стеснялся  признаться  в  этом  старшим  товари¬
щам,  пока  не  узнал,  что  они  так  же  мучаются  во
сне,  только  внешне  держатся  спокойней...
 Он  долго  ждал  первого  боя  и  думал  с  обидой,
что  его  ведущий  с  ним  хитрит:  на  сложные  зада¬
ния,  на  свободную  охоту  он  брал  ведомым  более
опытного  летчика.  Первый  бой  он  встретил  уже  над
самым  Берлином  —  армия  теперь  двигалась  бы¬
стро,  и  самолеты  все  перебазировались,  пока  не  по¬
пали  на  аэродром  в  узком  коридоре  наших  войск,
пробившихся  к  городу  с  востока.  Поднялись  вдво¬
ем.  Видимость  была  смутной,  весь  горизонт  застлан
дымкой  пожаров,  облака  висели  низко.  Внизу  под
ними  догорала  Германия.  Вдруг  он  заметил  «мес¬
сершмитт»  и  крикнул  по  радио  Ивану.  На  стабили¬
заторе  немца  они  увидели  подкос  —  это  был  старый
самолет  серии  «ф»,  и  стало  ясно,  что  тому  не  уйти,
потому  что  скорость  у  них  была  выше.  Глядя  толь¬
ко  на  «мессершмитт»,  возбужденный  первой  встре¬
чей  в  воздухе,  Саша  уже  не  мог  следить  за  направ¬
лением  полета  и  ориентирами.  Иван  догнал  и  дал
очередь  —  было  видно,  как  у  того  над  капотом  под¬
266

нялся  пар  от  пробитого  радиатора,  —  и  сам  резко
отвернул,  уходя  в  сторону.  Но  «мессершмитт»,  ка¬
залось,  все  не  падал,  и  тогда  Саша,  догоняя  его,
чтобы  добить,  отчетливо  заметил  на  фюзеляже  чу¬
жой  машины  разрывы  своих  снарядов.  Перевернув¬
шись,  немец  раскинулся  крестом  —  на  фоне  крыши
какого-то  многоэтажного  здания.  И  тут  сквозь
дымку  Саша  увидел  под  собой  огромный  город
в  черных  рубцах  войны,  и  он  перестал  следить  за
немцем  и  понял,  что  потерял  из  виду  ведущего
и  уже  не  сможет  восстановить  ориентировку  на
свой  аэродром.  Горючего  оставалось  только  на  два¬
дцать  минут  при  экономной  крейсерской  скорости.
Он  заблудился  среди  всей  этой  огромной  войны
в  первом  же  бою  над  самым  Берлином.  Здесь  даже
железные  дороги  с  их  густой  перепутанной  сетью  не
могли  быть  ориентиром.  Тогда  он  вспомнил  про  пре¬
дыдущий  их  аэродром,  расположенный  на  берегу
Одера,  и  пошел  на  восток  на  небольшой  высоте  из-
за  низкой  облачности,  а  снизу  непрерывно  били
зенитки,  свои  и  чужие,  —  слишком  быстро  и  низко
он  появлялся  над  ними,  чтобы  успеть  разобраться,
кто  летит.  Ему  казалось  отчетливо  и  ясно,  как  это
бывает  видно  летчику  при  обстреле  с  земли,  что  ни¬
ти  трассирующих  снарядов  тянутся  прямо  к  нему.
И,  ощущая  всю  прямоту  направленного  выстрела,
он  все  же  каждый  раз  успевал  проскочить,  возник¬
нув  над  батареями  слишком  неожиданно.  И  только
вид  зловещей  трассы  позволял  отличить,  где  свои,
где  чужие:  наши  били  цветным  светящимся  пункти¬
ром,  а  немцы  дымным  следом...  Чувствуя  себя  ди¬
чью,  за  которой  свирепо  и  по  праву  охотится  весь
участок  фронта,  он  пересек,  наконец,  всю  зону,  уви¬
дел  Одер  и  здесь  нашел  аэродром.
 В  этом  бою  Иван  Щербаков  сбил  пятнадцатый
самолет,  что  давало  право  на  звание  Героя.  А  Саша
снова  остро  ощутил  свое  летное  несовершенство  —
так  легко  заблудился  над  чужой  территорией,  а  ведь
не  всегда  знакомые  аэродромы  найдутся  на  берегу
большой  реки,  и  только  одно  могло  спасти  на  бу¬
дущее:  настойчивое  желание  скорей  стать  классным
летчиком.
 И  это  чувство,  когда  до  конца  уже  отдан  делу,
267

но  сознаешь  свою  молодую  беспомощность  перед
настоящими  мастерами,  особенно  если  ты  их  зна¬
ешь,  любишь  и  даже  видишь  рядом,  это  чувство
заставляло  его  напрягаться  до  предела,  чтобы  не
оказаться  последним  в  полку.  А  полк  был  особым.
Он  состоял  из  асов  и  был  на  отличном  счету,  до¬
бившись  особого  положения  не  благосклонным  при¬
казом,  а  в  боях.  Обычно  молодой  ведомый,  подучив¬
шись,  становится  ведущим  и  учит  следующего,  но
у  них  часто  бывало  и  так,  что  по  три  года  летали
в  одной  паре,  ведомый  и  ведущий,  оба  Герои,  как
Александрюк  и  Васько.  И  это  было  большой  не¬
ожиданностью  для  встречных  немцев.  Из  полка  не
соглашались  уходить  даже  на  высшие  должности.
Они  занимались  свободной  охотой  —  парами  уходи¬
ли  за  линию  фронта  искать  встреч.  Под  Берлином
полк  охотников  нес  потерь  в  два  раза  меньше  дру¬
гих.  Здесь  было  у  кого  поучиться.  Сначала  коман¬
диром  был  Шестаков,  погибший  у  Проскурова  слу¬
чайно,  от  взрыва  сбитого  им  бомбардировщика,
потом  Чупиков,  который  пришел  на  полк  с  коман¬
дования  дивизией,  а  заместителем  был  Кожедуб.
Их  корпусом  командовал  Савицкий  —  он  как-то  сел
к  ним,  только  что  сбив  по  пути  самолет.  Саша  уви¬
дел  его  впервые,  когда  генерал,  стоя  у  своей  маши¬
ны,  показывал  руками,  как  делают  все  летчики,  как
проходил  воздушный  бой...  Сейчас  Савицкий  —
единственный  в  мире  маршал,  который  в  пятьдесят
с  лишним  лет  сам  летает  на  реактивных.
 В  их  полк  в  первую  очередь  приходила  новая
техника,  и  они  первые  проверяли  ее  в  бою.  Здесь
в  землянках  в  свободное  время  Саша  впервые  услы¬
шал  рассказы  о  самых  высоких  мастерах  полета  —
испытателях,  о  том  же  Супруне,  который  яростно  и
умело  бился  над  Москвой,  об  испытательной  работе
Громова  и  Чкалова.  Однажды,  еще  в  московской
ПВО,  Саша  видел  севшего  на  их  аэродром  испыта¬
теля  Шиянова,  спокойного,  уверенного,  с  крутыми
плечами,  как-то  особенно  твердо  стоявшего  на  зем¬
ле  у  своего  самолета.  А  сам  он  по-прежнему  был  но¬
вичком,  не  умевшим  даже  хорошо  ориентироваться
при  слабых  тогда  средствах  аэронавигации,  и  ему
грозил  не  только  воздушный  бой;  он  знал,  что  один
268

летчик,  заблудившись,  сел  вынужденно  на  незна¬
комую  площадку,  опрокинулся,  врылся  в  мокрый
грунт  и  трое  суток  замерзал  под  самолетом...  И  он
не  нашел  романтики  на  войне,  где  вместо  нее  глав¬
ным  была  необходимость:  война  была  навязана  и
теперь  шла  к  концу,  от  черных  ночей  Москвы  к  го¬
рячим  ночам  Берлина.  Летчикам  почти  не  прихо¬
дилось  видеть  трупы.  И  только  однажды,  сев  на
только  что  занятый  пехотой  аэродром,  они  увидели
еще  не  убранных  мертвых,  сложенных  штабелями.
Это  была  война,  но  не  романтика  авиации  с  ее  пе¬
релетами  через  полюс  и  покорением  высоты...  В  пол¬
ку  военных  асов  Саша  осваивал  летное  мастерство,
но  было  еще  неясно,  где  придется  применить  его
вскоре,  потому  что  война  уже  кончалась.
 И  он  пошел  в  инженерную  академию.  Какое-то
предчувствие  говорило  ему,  что  теоретическая  гра¬
мотность  и  понимание  аэродинамики  могут  оказать¬
ся  для  него  нужнее  строевой  подготовки  в  военных
частях  мирного  времени.  Война  началась  и  прошла
на  поршневых  моторах,  но  в  начале  ее  у  нас  и
в  Германии  были  испытаны  на  взлете  первые  реак¬
тивные  самолеты,  а  к  концу  войны  аэродинамики
столкнулись  с  необходимостью  создания  опытных
машин  для  полетов  у  границ  звукового  барьера,
к  которым  уже  подходили  боевые  истребители  во
время  пикирования.  Летчики  принесли  лаборатори¬
ям  первые  вести  об  этой  преграде,  которая  считалась
при  старых  моторах  предельной  и  непреодолимой.
Но  реактивный  двигатель  открывал  возможности  по¬
чти  безграничных  скоростей  —  если  выдержит  са¬
молет.
 Странно  было  ему  сначала  в  академии,  где,  как
и  во  всей  авиации  мира,  еще  по  привычке  счита¬
лось,  что  летчик  и  инженер  —  это  две  разные  про¬
фессии.  Еще  казалось,  что  выполнение  полетов
больше  зависит  от  физических  и  спортивных  талан¬
тов  пилота,  а  данные  для  науки  точнее  принесут
приборы,  если  летчик  достигнет  заданного  режима.
Приборы  одевали  в  бронированные  колпаки  и  при
аварии  говорили:  «Сам  еле  жив,  а  калоши  целы».
269

Но  уже  контуры  будущей  авиации  были  видны,  и
в  академии  он  встретил  единомышленников  —  Сте¬
пана  Микояна,  Сергея  Дедуха,  Виталия  Алтухова.
В  их  кружке  были  также  Георгий  Баевский,  Игорь
Емельянов  и  Владимир  Ильюшин.  Почти  все  они
стали  потом  испытателями.  Профессор  Борис  Тимо¬
феевич  Горощенко,  преподававший  динамику  поле¬
та,  аэродинамический  расчет  и  методику  летных
испытаний,  организовал  этот  кружок  для  тех,  кто
хочет  стать  летчиком  с  инженерной  подготовкой
или  инженером  с  практикой  пилота.  Вскоре  они  до¬
бились  для  себя  дополнительной  практики  —
летной.
 Диплом  Щербаков  защищал  под  руководством
конструктора  Ильюшина,  и  на  всю  жизнь  запомнил¬
ся  строгий,  требовательный  подход,  суровая  целе¬
устремленность  в  деле:  конструктор  был  всегда  за¬
нят  работой  —  тогда  он  только  что  создал  один  из
первых  в  мире  реактивных  бомбардировщиков
ИЛ-28,  —  жестко  ценил  время,  вся  жизнь  была
расписана  по  контурам  будущих  самолетов,  как
у  Бальзака,  который  говорил,  что  все  его  время  рас¬
считано  на  много  романов  вперед...  Но  Саша  успел
показать  ему  свой  придирчивый,  дотошный  харак¬
тер,  вступая  в  споры.  Приглядевшись,  Ильюшин  про¬
стил  ему  споры  и  даже  дал  пропуск  в  свое  ОКБ.
Саша  знал,  что  хочет  стать  испытателем,  но  не  знал
еще  толком  как.  Ильюшин  не  подтверждал  тогда
определенно,  что  испытатель  должен  стать  инжене¬
ром,  но  у  него  было  особое,  крайне  бережное  отно¬
шение  к  летчикам,  которое  сказалось  в  том,  что  за
все  тридцать  лет  работы  с  Коккинаки  у  них  на
«фирме»,  единственной  в  мире,  не  было  ни  одной
катастрофы  и  гибели  летчика  —  рекорд  безопас¬
ности.
 Авиация  переживала  второе  рождение.  Новые
возможности  скоростей  и  высот,  околозвуковых  по¬
летов  на  стреловидных  крыльях  казались  будущим
испытателям  такими  же  манящими  и  призывными,
как  казались  когда-то  волнующе-недоступными  по¬
пытки  первых  взлетов  на  полотняных  крыльях,
теперь  отданных  в  основном  спортивным  самолетам
и  планерам...  Но  Щербаков  уже  знал  —  все,  что  ка-
270

жегся  таким  романтичным,  будет  где-то  далеко  впе¬
реди,  а  пока  надо  учиться  и  еще  много  лет  учиться.
 После  академии  он  стал  работать  на  испытани¬
ях,  как  и  хотел,  но  не  самых  новых  и  необычных
машин,  а  легкомоторных  и  спортивных.  Он  провел
госиспытания  модификации  ЯК-18  —  учебной  ма¬
шины.  После  этого  конструктор  Ильюшин  помог  пе¬
рейти  в  только  что  созданную  впервые  по  инициа¬
тиве  Громова  школу  летчиков-испытателей.
У  школы  была  тесная  связь  с  ЛИИ  —  летно-испыта¬
тельным  институтом,  центром  всей  научной  экспери¬
ментальной  работы  в  воздухе.  Школу  кончали  мно¬
гие  из  будущих  ведущих  летчиков.  Здесь  учились
будущие  рекордсмены  —  Владимир  Ильюшин  и  Ге¬
оргий  Мосолов.  Юрий  Гарнаев  занимался  в  ней,  уже
будучи  испытателем,  и  сам  обучал  других  новому
делу  пилотирования  вертолетов.
 То  было  время,  когда  теоретикам  для  изучения
новых  сложных  явлений  уже  не  хватало  аэродина¬
мических  труб  и  оставалось  создавать  скоростные
экспериментальные  самолеты  с  самопишущими  при¬
борами  на  борту  и  направлять  их  в  огромную  лабо¬
раторию  неба.  Другие  летчики  уже  проходили  и,  на¬
конец,  прошли  звуковой  барьер,  за  таинственной  и
опасной  преградой  которого  открылись  перспекти¬
вы,  восходящие  к  космическим...
 На  аэродроме  ЛИИ,  после  школы,  разрешая  при¬
глядываться  к  работе  ведущих  испытателей,  таких
закаленных  бойцов  с  небом,  как  Анохин,  Шиянов,
Седов,  больших  заданий  Щербакову  еще  не  давали.
В  день  гибели  Паршина  он  подсчитал:  в  сущности,
десять  лет  предварительной  учебы  и  тренировки,
включая  училище  и  фронт.  А  на  сколько  лет  будет
работы?  Что  ждет  его  завтра?  Если  профессия  не
всегда  ведет  к  долголетию,  то  почти  никогда  она  не
ведет  к  сложным  полетам  до  преклонных  лет:  не¬
большой  перебой  в  организме  —  и  летчика  уже  пе¬
реводят  на  пенсию  или  ограничение.
 О  работе  испытателя  еще  немало  неточных  пред¬
ставлений.  Одни  не  понимают,  почему,  если  это
опасно,  почти  как  на  войне,  находятся  одержимые,
которые  добиваются  этой  профессии  так  упорно.
В  них  склонны  видеть  иногда  искателей  приключе¬
271

ний,  любителей  ощущений,  острых,  как  смертная
судорога,  или,  наоборот,  железных  роботов,  лишен¬
ных  вовсе  естественного  чувства  страха,  как  можно
быть  лишенным  музыкального  слуха...  Искусство
уже  не  раз  поддавалось  соблазну  изображать  их  как
профессию  самоубийц,  рано  или  поздно  обреченных
на  катастрофу.
 Но  бывает  и  так,  что  вместо  излишнего  драма¬
тизма  впадают  в  другую  крайность:  хотят  видеть
испытательную  работу  совсем  без  опасности  и  лет¬
ных  происшествий,  отнимая  у  летчика  право  на  му¬
жество,  на  борьбу,  на  риск  и  даже  гибель  во  имя
дела.  «К  сожалению,  все  эти  опасности  невозможно
предвидеть  заранее,  —  сдержанно  пишет  об  испы¬
тательной  работе  Громов.  —  какими  бы  достовер¬
ными  научными  данными  ни  располагали  талантли¬
вые  конструкторы...»  И  летчик-испытатель  по  при¬
роде  своей  всегда  останется  исследователем  и
борцом.
 ...Рано  утром  зимний  день  бывал  еще  смутным,  и
трудно  было  понять,  как  установится  погода.  Как
всегда,  он  долго  и  тщательно  делал  гимнастику
с  гирями  и  эспандером  и  полоскал  горло  водой  с  йо¬
дом  и  солью:  он  все  боялся  ангины,  которой  одно
время  был  подвержен,  хуже  всего  заболеть  не  во¬
время.  Потом  он  завтракал  —  основательно,  но
с  расчетом,  —  при  постоянной  физической  нагруз¬
ке  ему  было  трудно  есть  слишком  мало,  но  и  нель¬
зя  прибавить  в  весе,  и  вот  он  рассчитывал  внима¬
тельно,  как  боксер,  всегда  оставаясь  немного  голод¬
ным.  На  улице  еще  горели  фонари.  Снег  под  ногами
был  уже  притоптан  —  и  город  весь  шуршал  шагами
и  шевелился  смутно.  Местами,  у  троллейбусных
остановок,  чернели  проталины  около  сугробов  на
набережной,  пока  Щербаков  шел  в  одно  и  то  же  свое
время  к  гаражу,  где,  прогрев  мотор,  не  спеша  выво¬
дил  машину,  вливаясь  в  городской  поток,  уже  одно¬
образно  шелестевший  шинами  по  желтым,  разъез¬
женным  в  снегу  колеям...  Ездить  каждый  день  при¬
ходилось  далеко  за  город.  Машина  была  необходи¬
мостью.  Шоссе  выбиралось  за  город,  и  начинались
 272

белые  поля,  с  лесом,  черневшим  вдали,  и  темными
смутными  грудами  строений,  которые  почти  непре¬
рывно  разбросаны  вдоль  пути  на  сто  километров  от
города...  Он  ехал,  как  всегда,  очень  хорошо,  но  не¬
быстро,  —  не  любил  лихой  езды  без  надобности,
острых  ощущений  ему  и  так  хватало.  Ему  приходи¬
лось  в  эти  дни  ждать  работы  слишком  долго  и  каж¬
дый  день  готовиться  к  ней  заново.  И  он  вниматель¬
но  следил  за  дорогой:  в  тот  день,  когда  с  Володей
Ильюшиным  случилась  беда,  они  как  раз  шли  друг
за  другом,  а  навстречу,  делая  двойной  обгон,  на
узком  шоссе  выскочила  машина  с  пьяным  за  рулем,
свернуть  Ильюшину  уже  было  некуда,  и  летчик,  ни
разу  не  доводивший  самолет  до  аварии,  почти  год
пролежал  в  гипсе.
 Думая  о  том,  что  предстоит  сегодня,  Щербаков
искал  на  горизонте  признаки  прояснения  —  день
светлел,  и  яркая  желтая  полоса  над  лесом  разгоня¬
ла  дымку...  И  он  уже  не  думал  больше  о  том,  что
предстоит,  а  только  вглядывался  издали  в  такие
знакомые,  все  приближающиеся  стрельчатые  и  тон¬
кие  очертания  старинной  церкви  у  дороги.  Каждая
веха  на  пути  вдоль  шоссе  была  давно  знакома  и
приближала  к  цели.  К  проходной  аэродрома  с  утра
сплошным  потоком  двигались  люди,  и  он  вошел  вме¬
сте  со  всеми,  чувствуя  себя  особенно  свежим  и  бод¬
рым,  готовым  к  делу.  В  летной  комнате  он  продол¬
жал  ждать  погоды  —  все  было  готово:  и  самолет
готов  и  он  сам,  —  но  погоды  все  еще  не  было.  Один
из  них  —  дежурный  разведчик  погоды  —  с  утра
слетал  в  зону,  но  ничего  определенного  сказать  не
мог:  повсюду  были  видны  надвигавшиеся  зимние
облака,  и  так  шла  вот  уже  неделя  с  лишним.  Дру¬
гие  летали,  а  он  смотрел  в  надежде  и  ожидании
сквозь  большое  окно  на  взлетную  полосу:  ему  нуж¬
на  была  полная  ясность,  чтобы  хорошо  различать
приближающуюся  землю...  И  день  прошел,  а  вече¬
ром,  возвращаясь  по  темнеющему  среди  белых  по¬
лей  шоссе,  он  думал,  что  устал  больше,  чем  от
дела.
 На  другой  день,  как  обычно,  он  встал  очень  ра¬
но  и  долго  делал  свою  зарядку  с  гирями  и  эспанде¬
ром,  потом  полоскал  горло  водой  с  йодом  и  солью
 18  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  4
 273

и  не  спеша  позавтракал.  На  улице  еще  горели  фо¬
нари.  Машину  он  поставил  на  профилактику  и  по¬
этому  вышел  раньше.  Город  уже  весь  шуршал  шага¬
ми,  и  снег  был  притоптан,  и  кое-где  уже  чернели
проталины,  когда  он  проходил  вдоль  сугробов
к  станции  метро.  Раскачиваясь  в  желтом  и  ярком
вагоне,  среди  сутолоки  спешивших  на  работу  лю¬
дей,  он  думал  о  том,  что  предстоит,  а  потом  стал
вспоминать  старую  книгу  «Государственные  преступ¬
ники  Англии»,  которую  достал  недавно,  —  там  бы¬
ло  про  всех,  кто  сидел  когда-то  в  мрачных  башнях
Тауэра,  и  о  том,  как  отрубили  голову  королеве  Ма¬
рии  Стюарт,  и  о  превратной  судьбе  сэра  Вальтера
Ралея,  пирата,  упрямого  открывателя  земель,  поэта,
философа  и  друга  Шекспира  и  Френсиса  Бэкона...
На  вокзале  циферблат  часов  еще  ярко  светился  в  су¬
мерках  начинающегося  утра,  а  стрелка,  вздрагивая,
прыгала  вперед  каждую  минуту,  —  в  этот  день  ча¬
сы  шли  почему-то  на  минуту  вперед,  хотя  иногда
отставали:  вокзал  не  отличался  точностью.  В  поез¬
де  было  тесно,  и  он  смотрел  в  окно  на  белые  поля
с  красноватыми  прутьями  голых  кустов,  на  темный
лес,  лиловый  издали,  и  на  смутные  контуры  зданий,
разбросанных  вдоль  всей  дороги.  Вдали  над  лесом
вставала  желто-золотистая  полоса  яркого  рассвета,
разгоняя  утреннюю  дымку...  Среди  высоких  темных
сосен  он  шел  потом  в  сплошном  потоке  спешивших
к  аэродрому,  чувствуя  себя  достаточно  бодрым  и
свежим  и,  как  всегда,  готовым  к  делу.  В  летной
комнате  он  ждал  погоды.  Но  для  него  вот  уже  две
недели  погоды  не  было.  Вечером,  возвращаясь  до¬
мой,  снова  молча  смотрел  в  темнеющие,  зыбкие
окна  вагона,  и  дома  жена  опять  была  недовольна
тем,  что  каждый  вечер  он,  почти  не  разговаривая,
брался  за  книгу  и  читал  про  государственных  пре¬
ступников  Англии,  пока  не  засыпал  здоровым  сном
человека,  привыкшего  к  режиму.
 И  снова  ранним  утром  он  выходил  из  дома  —  на
этот  раз  за  ним  должен  был  заехать  Анохин.  И  он,
ожидая,  стоял  у  края  тротуара,  где  на  длинные  не¬
высокие  сугробы  падал  мягкий  редкий  снег,  покры¬
вая  их  свежей  белизной.  Было  похоже,  что  начи¬
нается  метель.  Анохин  вел  машину  спокойно  и  ров¬
274

но,  лучше  многих,  хотя  ему  разрешили  водить
машину  только  потому,  что  он  был  испытателем  и
уже  много  лет  с  одним  глазом  водил  самолеты  всех
типов  и  систем,  которые  только  успели  выдумать...
За  городом  на  шоссе  они  увидели,  что  снег  пере¬
стал  идти  и  впереди  были  голубые  просветы.
 —  Может,  разойдется,  —  сказал  Анохин.
 —  Может  быть.
 —  Ты  полетишь  без  противоштопорных  ракет?
 —  Они  не  готовы.  Без  них  не  придется  делать
нового.  Будет  просто  повторение  полета.
 —  А  кто  летал  до  тебя?
 —  На  заводских  испытаниях.  Пока  еще  нет  ра¬
кет,  повторим  то,  что  у  них  было,  чтобы  не  тянуть,
а  там  возьмемся  за  новое.
 На  шоссе  дальше  от  города  стало  просторно.  Они
легко  обогнали  большой  фургон  с  мороженой  рыбой,
закрывший  на  минуту  горизонт.  Вдали,  где-то  над
аэродромом,  освобождалось  голубое  небо,  которого
так  ждали  не  только  летчик,  но  и  тысячи  людей,  го¬
товивших  самолет,  —  все,  кому  его  принимать,  ко¬
му  строить  его  и  кому  летать  на  нем,  когда,  нако¬
нец,  после  неизбежных  задержек  он  будет  передан
в  серию...
 Проехали  прямо  на  аэродром  и,  как  всегда,  про¬
шли  в  летную  комнату.  Полетный  лист  давно  был
заполнен.  Саша  знал  все  задание  наизусть  и  каж¬
дый  день  перечитывал  заново.  Нужно  было  только
ясное  небо,  чтобы  хорошо  видеть  быстрое  вращение
Земли  под  собой,  потому  что  ни  один  из  приборов,
показывающих  горизонт,  в  штопоре  не  работает  и
самописцы  отмечают  только  косвенные  показатели,
угловые  скорости.  И  ясное  небо  нужно  было  ему
еще  для  возможной  посадки  без  двигателя  —  при¬
дется  работать  у  самого  аэродрома  и  быть  готовым
ко  всему,  если  двигатель  остановится  и  не  сразу
удастся  его  запустить.  День  за  днем  он  с  вечера
интересовался  погодой,  зная,  как  сжаты  на  испы¬
таниях  сроки  и  что  машина  без  проверки  на  штопор
еще  не  готова  к  сдаче.  Каждый  день  он  был  в  на¬
пряженном  дежурстве,  ничего  не  забывал,  не  позво¬
ляя  себе  даже  в  гости  пойти  накануне,  и  вот  не¬
ожиданно  открылось  небо,  остатки  облаков  медлен¬
Г8*
 275

но  уходили,  оставляя  над  землей  ослепительно-яс¬
ный  зимний  день...  Но  ему  вдруг  сказали,  что  ма¬
шина  не  готова:  погоды  не  было  давно,  еще  вчера
прогноз  был  безнадежно  глухим,  поэтому  сегодня  на
машине  решили  проверить  и  поставить  дополнитель¬
ное  оборудование.  И  снова  ему  пришлось  делать
другие,  несложные  полеты,  еще  не  зная,  когда,  на¬
конец,  разрядится  это  долгое,  слишком  долгое  на¬
пряжение.
 После  десяти  лет  его  учебы  прошло  уже  почти
десять  лет  работы,  и  теперь  он  чувствовал  себя  по¬
жилым  испытателем  среди  молодых,  пришедших  не¬
давно.  Ему  еще  рано  было  говорить  о  старости,  но
знал,  что  уже  некоторых  сверстников  его  выпуска
небольшой  срыв  здоровья  ограничил  в  работе  и  при¬
близил  к  пенсии.  Три  лишних  килограмма  веса  мог¬
ли  снять  и  его  с  истребителей.  И  он  следил  за  собой
с  железной  выдержкой  хорошего  спортсмена.  За  де¬
сять  лет  он  пережил  и  сделал  многое,  слишком  мно¬
гое,  чтобы  все  рассказать.
 Он  проводил  испытания  разных  машин  по  раз¬
ным  поводам:  на  устойчивость,  и  управляемость,  и
на  расширение  летных  ограничений  для  серийного
выпуска  —  когда  надо  входить  в  опасность,  чтобы
точней  определить  ее  границы  и  не  связывать  из¬
лишне  подвижность  самолета;  на  расследование  за¬
гадочных,  немых,  как  в  криминалистике,  летных
происшествий  —  когда  приходится  поднимать  в  воз¬
дух  опасный  груз  специально  вызванных  дефектов,
чтобы  узнать,  какой  из  них  может  стать  настоящим
преступником  в  эксплуатации:  на  новую  автомати¬
зацию  управления,  когда  не  прирученная  еще  авто¬
матика  может  вдруг  взбеситься  и  доставить  летчику
немало  тяжелых  минут,  так  что  на  земле  очумев¬
шим  от  поисков  неисправности  механикам  и  инже¬
нерам  иногда  кажется,  что  манекен,  сидящий
в  задней  кабине  как  языческий  бог,  со  зловещей
усмешкой  своей  негнущейся  лапой  нарочно  пере¬
ставляет  тумблеры  и  рвет  провода;  и  десять  машин
он  уже  испытывал  на  штопор,  когда  шел  к  земле
в  стремительном  падении,  похожем  на  колеблю¬
щийся  полет  сорванного  листа...  Его  задача  была
в  том,  чтобы  ввести  самолет  в  самый  худший  и  тя-
276

желыи  штопор  и  наити  в  нем  неожиданное,  пока
приборы  хладнокровно  не  запишут  все  и  не  помогут
разгадать  и  улучшить  поведение  конструкции.  В  ру¬
ках  его  бывали  самолеты  особенно  «резвые»,  склон¬
ные  к  «злому»  штопору,  и  тогда  его  трясло  и  вра¬
щало  в  кабине  вместе  с  самолетом  так,  что  привяз¬
ные  ремни  едва  выдерживали  и  трудно  было  даже
взяться  за  нужный  тумблер  —  однажды  он  едва
сумел  попасть  рукой  по  нескольким  тумблерам  сра¬
зу...  И  каждый  раз,  подготовившись  к  штопору,  как
на  репетиции,  мысленно  представив  все,  что  может
быть,  он  еще  подолгу  ждал  ясной  погоды,  чтобы  ви¬
деть  естественный  горизонт,  единственную  возмож¬
ность  точно  ощутить  свое  положение  в  пространст¬
ве  во  время  кружащегося  падения  камнем  к  земле
со  скоростью  не  меньше  ста  метров  в  секунду.
 Штопор  —  это  крутящееся  падение,  обычно  бес¬
полезное  в  пилотаже,  хотя  первоклассный  летчик,
умеющий  из  этого  положения  выйти,  сумел  бы  его
неожиданно  использовать  и  в  бою.  При  штопоре  са¬
молет  вперед  движется  медленно,  а  вниз  провали¬
вается  быстро  —  ведь  он  устойчив  только  на  боль¬
шой  скорости,  потеря  которой  лишает  крылья  их
несущей  силы.  И  нос  сверхзвукового  самолета  мед¬
ленно  описывает  нисходящие  витки,  продвигаясь
по  ним  со  скоростью  самых  старых  почтовых  тихо¬
ходов  и  одновременно  быстро  проваливаясь  вниз,
на  что  совсем  не  рассчитаны  его  небольшие  рули,
малейшее  отклонение  которых  при  нормальном,
стремительном  и  прямом  сверхзвуковом  полете
в  мощном  встречном  потоке  воздуха  сразу  чувст¬
вуется  машиной...  Серийные  скоростные  машины
срываются  в  штопор  не  по  желанию  летчика,  а  по
его  ошибке  или  при  определенных  режимах,  кото¬
рых  надо  избежать.  Действия  рулями,  чтобы  выйти
из  штопора,  при  небольшой  скорости  поступатель¬
ного  движения  малоэффективны,  и  надо  падать,
вращаясь,  и  ждать,  когда  они  скажутся,  —  так  ка¬
питаны  огромных  океанских  лайнеров  вынуждены,
глядя  на  айсберг,  томительно  ждать,  когда  корабль
подчинится  крутому  повороту  руля,  —  но  бывает,
что  ничего  уже  не  помогает,  и  тогда  остается  только
выброситься  из  крутящейся  машины...  Испытатель
277

намеренно  входит  в  штопор,  чтобы  определить  его
границы,  особенности  поведения  в  нем  каждой  ма¬
шины.  Это  делают  не  слишком  низко,  но  и  не  слиш¬
ком  высоко,  при  плотности  воздуха,  достаточной
для  действия  рулей.  Проходят  секунды  и  вместе
с  ними  сотни  метров  высоты,  пока  испытатель  ждет
результата,  надо  проверить  различные  методы  выво¬
да,  не  ограничиваясь  одной  попыткой,  а  ведь  ему
еще  нужен  запас  высоты,  чтобы  выйти  из  неизбеж¬
ного  после  штопора  пикирования  и  на  запуск  двига¬
теля,  если  он  при  штопоре  остановился,  и  еще  кри-
тически-предельный  километр  до  земли,  чтобы  ус¬
петь  выброситься  из  машины,  если  ничего  не  полу¬
чилось...
 В  тот  день,  когда,  наконец,  все  совпало,  он
быстро,  буквально  в  пять  минут,  успел  сходить
к  врачу  и  получить  медицинское  разрешение  на  вы¬
лет.  Самолет  ждал,  и  небо  тоже  ждало.  Все  было
готово,  и  он  устроился  в  кабине  и  закрепил  ремни
катапультного  кресла,  попросив  затянуть  их  как
можно  туже...  Привязываясь  к  сиденью  ремнями,
Саша  заметил  среди  механиков  рослого  парня
с  большими  руками  —  как  говорится,  кулак  с  мед¬
ную  кружку  —  и  попросил  его  изо  всех  сил  затя¬
нуть  еще  раз  привязные  ремни:  он  не  боялся  не¬
удобств  оттого,  что  его  крепко  стянут,  тем  более  что
привык  к  высотному  костюму  с  его  беспощадной
шнуровкой,  а  в  штопоре,  когда  начнет  мотать,  ремни
все  равно  ослабнут.  В  кабине  перед  ним  среди  сотни
приборов  и  электрических  переключателей  были
видны  очень  удобно  установленные  тумблеры  для
включения  противоштопорных  ракет,  резким  толч¬
ком  помогающих  в  аварийной  ситуации,  —  он  сам
примеривался,  как  лучше  установить  эти  тумбле¬
ры,  —  но  ракет  на  самолете  еще  не  было.  Их  гото¬
вили  к  следующему  полету,  а  сегодня  нужно  повто¬
рить  и  проверить  лишь  то,  что  уже  было  на  завод¬
ских  испытаниях.  Прозрачный  колпак  опустился
над  ним,  прикрыв  от  мира,  —  теперь  он  был,  на¬
конец,  один  на  один  со  своей  работой.  Он  стал
выруливать  на  старт,  круто  взлетел  и  набрал
высоту.
 День  был  голубым  и  прекрасным  —  видимость
278

«миллион  на  миллион».  Земля  виднелась  далеко
внизу,  но  совершенно  отчетливо,  —  земля,  на  кото¬
рую  он  вернется  после  нескольких  минут  разрядив¬
шегося  напряжения,  так  хорошо  ему  знакомого:
в  общей  сложности  на  разных  самолетах  он  уже
сделал  больше  тысячи  штопоров.  Только  он  знал,
что  к  этому  все  равно  до  конца  не  привыкнешь,  как
к  войне.  И  любил  повторять,  не  веря  в  болтовню  об
отсутствии  нормального  страха,  а  веря  только  в  его
преодоление:  эмоции  до  конца  не  отключишь...
 Он  зорко  видел  землю  под  собой,  примериваясь
к  ней  тем  острым  и  твердым  взглядом,  который  пос¬
ле  длинного  падения  успеет  еще  определить  рас¬
стояние,  —  он  помнил  все  подходы  к  аэродрому  на
случай  необходимости,  когда,  крутясь,  перед  ним
вздыбится  горизонт,  земля  в  глазах  будет  сменяться
небом,  а  он  будет  успевать  еще  замечать  все  цифер¬
блаты  и  делать  все,  что  надо,  ориентируясь  уже
только  по  видимой  крутящейся  земле  —  единствен¬
ной  надежной  примете;  вывод  из  штопора  по  при¬
борам,  вслепую,  пробовали  делать  лишь  раз  как  ис¬
ключение  он  и  Анохин,  вдвоем,  тренированные
летчики,  на  освоенном  самолете,  —  ведь  в  штопоре,
если  не  быть  напряженно-внимательным,  так  легко
потерять  себя  в  мелькающем  пространстве,  легче
даже,  чем  потерял  он  себя  когда-то  в  молодости  сре¬
ди  огромной  войны  над  дымящимся  Берлином...
 На  заданной  высоте  и  в  заданной  точке  он  сва¬
лил  машину  в  штопор,  привычно  чувствуя,  как  она
охотно  начала  свое  зловещее  вращение,  все  больше
втягиваясь  в  него  и,  как  к  огромному  магниту,  стре¬
мясь  к  земле...  Вариометр  показывал  скорость  вер¬
тикального  снижения,  но  он  и  так  знал  ее  заранее,
по  времени.  Виток  за  четыре  секунды  и  четыре
витка  на  полный  вход  в  штопор  —  уже  два  кило¬
метра.  Пока  он  ставил  рули  на  выход,  прошло  еще
пять  секунд.  Потом  пятнадцать  секунд  он  ждал,  как
ответит  машина...  Земля  кружилась,  как  при  брос¬
кой  киносъемке  в  современном  фильме,  но  все  па¬
дение  было  строго  заполнено  действием,  и  не  было
резерва  на  ошибки  и  действия  неправильные.  Вдруг
он  почувствовал,  что  штопор  неожиданно  получает¬
ся  непредвиденный,  не  совсем  обычный  и  сложный,
279

и  тогда  он  испытал  чувство  радости  оттого,  что  уда¬
лось  ввести  машину  в  неизвестный  еще  режим,  в  ко¬
торый  самолет  до  сих  пор  не  вводился,  а  это  было
главное,  что  нужно  для  науки,  —  он  знал,  что
в  это  время  приборы-самописцы,  полностью  отклю¬
ченные  от  всяких  эмоций,  спокойно  делают  свое
дело,  фиксируя  все  сложности  характера  новой  ма¬
шины...  Но  радость  быстро  сменилась  тревогой:  при
первой  попытке  самолет  не  вышел  из  штопора,  как
предполагалось  по  расчету.
 И  снова  он  сделал  попытку  вывести  машину,
а  запас  высоты  уже  подошел  к  той  черте,  о  которой
в  полетном  листе  было  сказано,  что  пора  выводить
ракетами,  —  и  тогда  он  с  сожалением  быстро  взгля¬
нул  на  такие  удобные  кнопки  включения  противо-
штопорных  ракет,  которые  украшали  его  кабину.
Где-то  глубоко  в  подсознании  шевельнулись  не  пол¬
ностью  отключившиеся  эмоции,  прислушиваться
к  которым  все  равно  было  некогда,  так  как  время
по-прежнему  было  страшно  заполнено  точным  дейст¬
вием  —  и  было  оно  предельно  кратким,  непред  ста  в-
ляемо  малым.  Его  уже  бросало  по  кабине  так,  что
плечами  он  сломал  небольшие  тумблерчики,  когда
сделал  третью  попытку  вывода,  —  и  высота  уже
подходила  к  той,  о  которой  в  полетном  листе  сказа¬
но,  что  пора  покидать  самолет.  Теперь  приглушен¬
ные  эмоции  кричали  тоскливо  и  грозно,  как  кричит
при  тревоге  сирена,  —  сквозь  качающееся  враще¬
ние  приближающейся  земли:  она  росла  не  в  дета¬
лях,  а  вся  целиком,  с  крутящимися  и  идущими  на
него  полями,  поселками,  лесом  и  тонкой  ниткой  бе¬
тонной  полосы  аэродрома;  и  снова  он  сделал  еще
одну,  упорную,  четвертую  попытку  вывода,  и  снова
ждал  пятнадцать  мучительных  секунд,  пока  не  уло¬
вил  с  усталым  облегчением  слабые  признаки  вывода
из  штопора,  которые  смог  подсказать  ему  только
весь  его  большой  опыт...  И,  выйдя  из  штопора  и
все  еще  падая  к  земле,  до  запуска  двигателя,  а  по¬
том  еще  выходя  из  пике,  он  увидел  землю  слишком
близко.  Только  теперь  настала  возможность  и  время
говорить,  и  он  сказал  по  радио,  что  машину  вывел,
закончил  режим  и  задание  прекратил  —  его  нельзя
было  продолжать  без  ракет.
 280

Три  дня  после  этого  приборы-самописцы  давали
свои  показания,  как  самые  бесстрастные  свидетели,
подтверждая  правильность  отчета  летчика,  который
не  мог  быть  полным  без  осмысленного  риска;  а  лет¬
чик  тем  временем  готовился  к  следующему  полету,
уже  с  ракетами,  и  снова  ждал  погоды,  пока  неожи¬
данно,  остерегаясь  ангины,  не  заболел  не  вовремя
гриппом,  —  тогда  лететь  пришлось  самому  Анохи¬
ну,  и  он  после  сказал,  что  с  трудом  вывел  машину
только  с  помощью  ракет,  которые  к  тому  времени
были  поставлены.
 Как  часто  просил  я  Щербакова  дать  мне  хоть
некоторое  представление  о  трудностях  работы  со¬
временного  испытателя,  и  о  том,  что  к  ней  влечет,  и
о  романтике  этого  сложного  дела,  как  он  ее  теперь
сам  понимает;  мне  казалось,  что  если  долго  рас¬
спрашивать  его  и  внимательно  слушать,  я  смогу,
хоть  мысленно,  вступить  на  белый  след  и  ощутить
то  мгновение,  когда  виток  за  витком  земля  пойдет
все  ближе,  и  представить,  как  это  бывает,  когда  чув¬
ствуешь  себя  «верхом  на  пуле»  и  все  равно  не  ду¬
маешь  об  этом,  а  только  точно  и  выдержанно  дела¬
ешь  свое  дело,  пока  самолет  идет  вниз.  Но  пол¬
ностью  и  по-настоящему  все  это  по-прежнему
неощутимо  для  нас,  тех,  кто  остается  на  земле  и
умеет  мерить  время  в  лучшем  случае  в  минутах,
а  не  в  секундах...
 С  тех  самых  пор,  как  Щербаков  впервые  получил
сложный  самолет  вместо  более  простого,  на  котором
в  тот  давний  день  так  трагически  разбился  Георгий
Паршин,  —  весь  его  опыт  направлен  прямо  и  точ¬
но  к  единственно  правильному  действию.  Щербаков
сам  говорит,  что  сначала  не  замечал  в  себе  каких-
то  особых  летных  талантов,  но  упорная  настойчи¬
вость  и  долгая  учеба  у  настоящих  мастеров  помогли
выработать  характер  и  умение  истинного  испытате¬
ля.  И  в  этом  двигатель  нашего  сознания,  всегда
стремящегося  к  совершенству,  к  тому,  чтобы  делать
работу  лучше,  если  в  ней  ты  видишь  ясный  смысл
и  высшее  напряжение  жизни...
 Я  не  был  в  штопоре,  как  полковник  Щербаков.
281

И  даже  мысленно  не  смог  все  это  достаточно  ярко
представить.  И  он  по-прежнему  каждый  день  взле¬
тает  в  небо,  а  я  остаюсь  на  земле,  где  счет  времени
не  приближен  так  остро  к  космическим  скоростям  и
где  писателю  пережить  можно  многое,  —  ведь  пере¬
жил  Бальзак  смерть  отца  Горио  настолько,  что  дру¬
зья  хотели  срочно  звать  врача,  —  здесь,  на  земле,
писателю  мысленно  пережить  дано  почти  все.  Кро¬
ме  таких  предельно  обостренных  секунд,  как  паде¬
ние  в  штопоре.
 282

ТОМЛЕНИЕ  ВЕКА
 День  прожит.  Солнце  с  вышины
уходит  прочь,  в  другие  страны.
Зачем  мне  крылья  не  даны
с  ним  вровень  мчаться  неустанно?
 Гёте,  «Ф  а  у  с  т»
 Было  бы  очень  наивно  спрашивать  у  испытателя,
который  давно  уже  определил  свой  жизненный  ин¬
терес,  почему  он  занимается  этим  нелегким  и  опас¬
ным  делом  и  никак  не  хочет  уходить  на  пенсию.
О  том,  какие  ощущения  дает  им  работа,  чем  притя¬
гательно  чувство  полета,  они  говорят  с  великой
сдержанностью  —  так  же,  как  о  своем  отношении
к  новым  машинам  или  к  романтике.  Эта  профес¬
сиональная  замкнутость  сразу  дает  вам  понять,  что
есть  вещи,  о  которых  надо  говорить  не  слишком  ча¬
сто  и  достаточно  бережно.
 Но  искусство  бывает  не  в  силах  удержаться  от
соблазна  показать  работу  испытателя  как  роковую
пляску  на  грани  смерти.
 ...Вечером,  в  тревожном  свете  аэродромных  про¬
жекторов,  хозяин,  отвечая  корреспондентам,  стоит
у  своего  скоростного  самолета,  которому  предстоит
летать  на  рекорд.  Бортмеханику  пора  уже  отпра¬
виться  за  летчиком,  знаменитым  Джимми  Лэй¬
ном,  —  он  находит  его  в  гостиничном  номере  с  по¬
лупьяными  девочками;  сунув  голову  под  кран,
Джимми  готов  к  полету.  Эффектный  взлет  —  на
фоне  темных  деревьев  ближнего  леса  мелькнули
крылья.  Вот  уже  светло.  Джимми  все  еще  в  возду¬
хе.  Он  достает  бутерброд  —  в  это  время  в  лицо  ему
начинает  бить  масло.  Мотор  испорчен,  летчик  совер¬
шает  посадку  среди  тихих  полей  у  фермы.
 В  ожидании  механика,  верного  Джо,  который
починит  самолет,  летчик  остается  на  ферме.  После
бурной  жизни  рекордсмена  наступает  тишина,  как
на  островво  Добрые  хозяева,  взрослая  дочь,  наивная
деревенская  девочка,  которая  всю  жизнь  мечтала,
283

что  за  ней  прилетит  принц  из  сказки.  Ее  жених
с  соседней  фермы,  в  неуклюжем  черном  костюме,
явно  недоволен  свалившимся  с  неба  принцем,  кото¬
рый  водит  его  невесту  на  аттракционы  и  поднимает
впервые  в  жизни  в  воздух  на  прокатном  спортивном
самолете.  Приезжает  механик,  но  летчик  улетать
не  торопится.  Кажется,  что  жизнь  остановилась
в  тишине,  вместе  с  фильмом,  и  только  обаяние  круп¬
нейших  драматических  актеров  Америки  —  Кларк
Гэйбл  в  роли  летчика,  а  бортмеханика  играет  Спен¬
сер  Трэйси  —  удерживает  внимание  зрителя  в  этой
нарочно  затянутой  для  контраста  экспозиции.  Само¬
лет  починен,  пора  расстаться.  Вся  деревня  собралась
провожать  у  околицы,  и  Джимми  Лэйн  взлетает,
простившись  с  Энн,  —  ветер  от  винта  срывает  слезы
с  ее  ресниц.  Шум  мотора  удаляется,  стихая  над  ле¬
сом,  и  нарастает  снова:  Джимми  возвращается,  как
будто  что-то  забыл.  Не  выключая  мотора,  он  втас¬
кивает  Энн  в  кабину  и  улетает  снова  —  бортмеханик
с  досады  только  махнул  рукой...
 Хозяин  выгоняет  Лэйна  —  вместо  рекорда  он
привез  жену.  У  беспечного  летчика  нет  денег.  Он
снимает  в  кредит  комнату  и  на  последний  доллар
покупает  свадебный  подарок  —  ночную  рубашку
жене,  которую  примеряет  на  верном  Джо.  Энн  на¬
строена  беззаботно:  ее  муж  в  состоянии  заработать
на  жизнь,  выиграв  большой  приз  на  спортивном  со¬
стязании.  Впереди  —  крылатая  слава  и  венки  побе¬
дителя  в  воздухе.
 Перед  состязанием  Лэйн  встречает  друга  с  же¬
ной  и  тремя  детьми  —  тот  тоже  будет  претендовать
на  венок  и  приз  в  десять  тысяч  долларов.  На  ста¬
дионе  по  краям  поля  поставлены  четыре  высокие
мачты:  в  мрачной  тишине  самолеты  начинают  по¬
парно  ходить  кругами,  —  стремясь  обойти  друг
друга,  как  гонщики  на  треке,  они  невольно  близко
прижимаются  к  мачтам,  едва  не  задевая  крылом.
Энн  смотрит  с  трибуны  вместе  с  угрюмым  бортме¬
хаником.  Виток  за  витком  вокруг  мачт  —  Лэйн  вы¬
играл,  он  первый  прошел  заданное  число  кругов,
ему  надевают  венок  победителя.  В  это  время  раз¬
дается  глухой  удар  —  и  черная  карета  с  судорож¬
ным  воем  сирены  пересекает  поле.  Друг  Лэйна  по¬
284

гиб.  Хрустит  крыло,  ударившись  о  землю,  вдребезги
разлетается  центроплан,  —  это  не  макеты,  как  ду¬
мали  сначала  на  «Мосфильме»,  испытатели  объяс¬
нили  нам,  что  взлетел  в  предыдущем  кадре  один
самолет,  а  разбился  другой,  похожий,  —  это  под¬
линные  кадры  из  американской  спортивной  кино¬
хроники...  За  черной  каретой  бежит  по  полю  жеьь
щина,  ее  останавливают  —  смотреть  уже  не  на
что.  Энн  на  трибуне  закрыла  лицо  руками:  толь¬
ко  теперь  она  поняла,  что  вышла  замуж  за
летчика.
 На  грандиозной  попойке,  мрачной,  как  пир  в  аду,
летчики  отводят  душу  и  бьют  по  лицу  босса,  при¬
шедшего  их  поздравить.  Лэйн  пропивает  половину
приза,  а  другую,  о  чем  никто  не  знает,  он  отдает
вдове  погибшего  друга.  Напившись,  Лэйн  даже
не  узнает  своей  жены  и  пытается  заново  с  ней
познакомиться.  На  следующий  день  бортмеханик
с  трудом  находит  Лэйна  в  гостинице  в  другом
городе.
 После  этого  Лэйн,  не  говоря  жене,  соглашается
на  испытательную  работу  в  военной  фирме  прежнего
своего  хозяина  —  работу,  от  которой  отказываются
другие.
 Как  Джимми  Коллинз,  талантливый  летчик,  про¬
рочески  описавший  свою  собственную  трагическую
гибель  в  прекрасной  книге  рассказов,  ставших  теперь
библиографической  редкостью,  Лэйн  занимается
тем,  что  пикирует,  пока  не  сломаются  крылья,  что¬
бы  установить  предел  их  прочности.  Однажды  Энн
приезжает  на  аэродром  и  видит,  как  он  падает  к  зем¬
ле.  Лэйн,  прежде  чем  выброситься  с  парашютом,
лихорадочно  выламывает  из  самолета  нужный  при¬
бор,  —  на  земле  его  поздравляет  генерал,  а  жену
он  находит,  как  условились,  в  баре...  Энн  стала
пить.
 В  парке,  где  вертятся  на  штангах  ерундовые  ка¬
русельные  самолеты,  напивается  терпеливый  борт-
механик.  Он  повторяет:  есть  две  слепые  дороги  —
в  небо  навсегда  или  в  землю  —  выхода  нет.
Над  всем  этим  мрачным  весельем  —  тень  сломан¬
ных  крыльев.  Ночью  Энн  просыпается  от  удара  ма¬
шины  в  землю  —  Лэйн  спокойно  спит  рядом,  но
285

часы  стучат:  «Пока  еще  жив,  пока  еще  жив...»  Она
требует,  чтобы  он  выбрал  ее  или  испытания.  Если
он  не  решит,  она  не  хочет  детей.  Но  Лэйн  уже  не
может  без  испытаний.
 Энн  провожает  мужа  и  бортмеханика  к  огром¬
ному  бомбардировщику  —  галантный  генерал  целу¬
ет  ей  ручку,  и  они  говорят  о  пустяках...  В  бомбар¬
дировщик  вносят  балласт,  мешки  с  песком,  надо
с  полным  грузом  подняться  на  предельную  высоту.
Вдруг  Джо,  бортмеханик,  в  слепой  ярости  бьет  ле¬
нивого  рабочего  —  тот  плохо  закрепил  мешки  с  пес¬
ком.  И,  закрывая  дверь,  Джо  выплюнул  резинку,
которую  обычно  жует  для  невозмутимости  и  перед
полетом  всегда  прилепляет  на  фюзеляж  —  на  сча¬
стье.  Бомбардировщик  еле  удерживается  на  высоте.
Тяжелая  машина  срывается  в  штопор.  Это  страш¬
ное  зрелище  —  вращаясь,  она  идет  к  земле,  мешки
с  песком  тронулись  с  мест  и  ползут  на  летчиков.
Лэйн  выбрасывает  их  в  люк,  освободившись,  хва¬
тается  за  штурвал  и  выводит  машину  из  штопора
над  самым  лесом.  Огромные  крылья  врубаются
в  сосны,  летят  подрезанные  деревья,  крылья  отры¬
ваются,  а  горящий  фюзеляж  длинной  сигарой  пол¬
зет  еще,  судорожно  дергаясь,  меж  стволов,  —  и  это
тоже  съемка  с  натуры...  Из  машины  Лэйн  вытаски¬
вает  придавленного  мешками  бортмеханика  —  Джо
умирает,  взяв  с  Лэйна  слово  больше  без  него  не  ле¬
тать.  У  Лэйна  сломана  рука.  Он  приходит  к  Энн
с  рукой,  уже  замотанной  в  гипс,  но  она  кричит,  что¬
бы  он  ушел  от  нее  совсем,  оставил  в  покое...  Тогда
он  врывается  к  хозяину  и  снова  требует  самолет  —
это  мужская  истерика...  В  последних  кадрах  армада
огромных  крыльев  собирается  в  полет,  и  Лэйн  на¬
путствует  учеников  —  он  теперь  инструктор  на  зем¬
ле,  но  летать  сам  больше  не  может.  У  Энн  на  руках
сын.  Лэйн  с  завистью  смотрит,  как  без  него  уходят
в  воздух  самолеты...
 Американский  фильм  «Летчик-испытатель»  был
одним  из  первых.  Затем  вышел  английский  фильм
«Звуковой  барьер»,  в  основу  которого  легла  подлин¬
ная  история,  когда  испытатель  Джеффри  де  Хэви-
ленд,  сын  фабриканта,  разбился  на  машине  фирмы
своего  отца,  —  в  фильме  его  сделали  женихом  доче¬
286

ри  фабриканта,  чтобы  ввести  женскую  роль.
В  1957  году  вышел  фильм  «Цель  его  жизни»,  о  ко¬
тором  мне  трудно  говорить  подробно,  —  он  постав¬
лен  по  моим  рассказам,  и  в  него  вошло  не  все,
что  хотелось.  Но  это  была  сознательная  наша  по¬
пытка,  так  же  как  и  в  довоенном  советском  фильме
«Летчики»,  где  так  неповторимо  играл  Щукин,  здра¬
во  и  без  излишнего  пессимизма  взглянуть  на  летную
профессию.  Этим  своим  фильмом  мы  обязаны  пре¬
жде  всего  самим  испытателям.  Судьба  Кострова  —
его  играл  Всеволод  Сафонов,  сам  увлекавшийся
авиацией  и  поступавший  раньше  в  летное  учили¬
ще,  —  привлекала  нас  не  контрастами  подчеркну¬
тых  ужасов,  а  упорным  стремлением  к  суровому  ма¬
стерству,  азартом  борьбы,  а  не  надрывом  обречен¬
ности.  В  кино  нелегко  уйти  от  соблазна  вымотать
душу  у  зрителя  —  и  нам  предлагали  для  этого
хотя  бы  погубить  героя.  Но  перед  теми,  кому  посвя¬
щен  был  фильм,  мы  не  могли  продешевиться  на
сенсацию.  Фильм  помогали  делать  летчики,  нам
подсказывали  решения  испытатели  Анохин,  Шия¬
нов,  Седов,  Рыбко,  Амет-Хан,  Гарнаев,  Щербаков,
Капрэлян,  Юганов,  Эйнис,  Владимир  Ильюшин,  не
говоря  уже  о  соавторе  сценария  летчике  Вадиме
Иванове  и  консультантах  Галлае  и  Грацианском.
Гризодубова  и  Громов  первыми  пришли  на  просмот¬
ры,  которых  было  потом  немало  для  многих  испы¬
тателей  и  инженеров,  —  перед  выпуском  на  экран.
Живой  герой  все  время  стоял  перед  нами,  не  позво¬
ляя  сделать  из  себя  фанатичного  смертника,  вроде
японского  камикадзе,  —  вместо  сознательного  ис¬
следователя  опасной,  но  манящей  высоты...
 Позже  я  узнал  о  новом  американском  фильме
«Один  в  бескрайнем  небе»,  поставленном  по  извест¬
ной  книге  испытателя  Бриджмена.  Говорят,  что  он
великолепно  решен  режиссерски:  от  группы  людей
на  дне  высохшего  озера,  где  расположен  испыта¬
тельный  аэродром  базы  Эдвардс,  в  оранжевой  пусты¬
не  с  кактусами,  как  на  заброшенной  планете,  отде¬
ляется  одинокий  человек  в  летных  доспехах  и  шле¬
ме,  —  он  идет  к  самолету,  и  больше  в  фильме  нет
других  актеров,  а  только  полет  на  огненных  струях,
протянувшихся  за  экспериментальной  машиной,  и
287

даже  летчик  не  разжимает  губ,  а  только  голос  его
за  экраном  на  фоне  головокружительных  испыта¬
ний  рассказывает  всю  его  историю,  и  мы  узнаем  об
усилиях  людей,  создавших  это  сверхвысотное  чудо¬
вище...  Но  книга  Бриджмена,  несмотря  на  все  опас¬
ности,  сложилась  благополучно,  как  и  его  собствен¬
ная  судьба:  после  успешной  работы  испытатель  на
свои  сбережения  даже  открыл  бар  на  Гавайских
островах,  где  воевал  когда-то.  А  фильм  опять  кон¬
чается  трагично:  у  самолета  плавятся  крылья,  и  он
уходит  от  нас  под  надпись:  «Один  в  бескрайнем
небе...»  И  превосходные  натурные  съемки  только
подчеркивают  горечь  судьбы  летчика.
 А  вот  другой  современный  советский  фильм  об
испытателях:  «Им  покоряется  небо»,  —  это  действи¬
тельно  правдивый  рассказ,  в  основном  посвященный
судьбе  известного  испытателя  Гринчика,  рассказ  не
о  подвигах  и  неизбежном  трагизме  опасной  профес¬
сии,  а  о  работе.  Здесь  нет  исключительных  одино¬
чек,  гордо  шествующих  к  небывалым  рекордам.
В  этом  фильме  также  есть  хроникальные  кадры:
взлет  Бахчиванджи  на  первом  самолете  с  реактив¬
ным  двигателем  еще  в  1942  году.  Голос  диктора  со¬
общает,  что  этот  летчик  разобьется  не  сейчас,  а  на
седьмом  полете...  Но  это  история.  Это  счет  нелегких
ступеней  в  небо.
 *
 Я  люблю  перелистывать  пожелтевшие  страницы
старых  газет,  ставшие  теперь  такими  же  хрупкими,
какими  казались  крылья  первых  авиаторов.
 Встречаясь  с  летчиками  или  листая  старые  газе¬
ты,  где  так  подробно  и  живо  писали  о  первых  днях
авиации,  я  думал  о  том,  что  вызывает  переходящее
в  потребность  желание  летать,  такое  же  стойкое,  как
злая  привычка  к  табаку,  и  что  ты  чувствуешь,  когда
тебе  доступно  самому  сделать  то  легкое  движение
ручки,  которым  незаметно  и  почти  неуловимо  от¬
деляются  от  земли,  когда  крылья  уже  сами  рвутся
на  подъем,  как  только  машина  в  прямом  разбеге  на¬
брала  скорость...
 Я  знаю,  что  летчики  не  любят  сравнивать  себя
 288

с  птицами.  Их  отучили  от  этого  те  журналисты,  ко¬
торые,  не  видав  ни  разу  в  полете  ни  орла,  ни  пило¬
та,  слишком  часто  и  без  крайней  надобности  упо¬
требляют  высокопарные  слова.
 Но  я  знаю,  что  сравнение  с  орлом  или  соколом
пришло  не  случайно.  Острый  взгляд  птицы,  привык¬
шей  проходить  в  свободном  одиночестве  на  большой
высоте,  привыкшей  к  рекордным  высотным  полетам
и  скоростному  пикированию,  поражает  своей  при¬
стальной  сосредоточенностью,  позволяющей  рассчи¬
тывать  расстояния,  —  когда  после  длинного  свистя¬
щего  крутого  спуска  камнем,  с  шелестом  сложен¬
ных  крыльев  за  спиной,  надо  точно  определить  по¬
следние  сантиметры  до  земли,  как  и  летчику  при
посадке,  и  промахнувшийся  по  голубю  сокол  на¬
смерть  и  сразу  бьется  грудью,  не  успевая  выйти  из
пике.  И  летчики  так  же,  как  и  все  люди,  отличаясь
во  многом  друг  от  друга,  сохраняют  надолго  одну
общую  им  всем  способность:  вдруг,  если  надо,  быст¬
ро  и  точно  взглянуть  на  тебя  с  откровенной  яс¬
ностью  прицела,  оценивающего  расстояния  и  вели¬
чины  такими,  как  они  есть.  Пытаясь  постичь  их
тайны,  принесенные  с  высоты,  я  часто  ходил
к  птичьим  клеткам,  чтобы  посмотреть  орлам  в  гла¬
за.  В  неволе  они  сидят  неподвижно  и  полусонно,
подняв  угловатые  плечи  и  нахохлившись,  не  слыша
ни  ветра,  ни  шороха  осенних  листьев,  мятущихся
по  дорожкам  зоопарка;  но  если  долго  стоять  и  смот¬
реть  на  них,  они  вдруг  быстро  и  бестрепетно  взгля¬
дывают  тебе  навстречу  и  снова  отворачиваются,
за  долю  секунды  составив  о  тебе  представ¬
ление.
 Я  перелистываю  книги  —  рассказы  о  пти¬
цах,  написанные  точно,  с  любовью  и  знанием
дела.
 Этот  белоголовый  орел  казался  Джиму  Хорнеру
воплощением  невысказанных  дум  горы  и  озера,
дум  величавой  одинокой  вершины  с  гранитным  греб¬
нем  и  глубокого  одинокого  озера  у  ее  подошвы.
И,  вспомнив  холодный  вызов  в  желтых  глазах  пти¬
цы,  он  внезапно  решил,  что  ему  необходимо  уви¬
деть  это  орлиное  гнездо...  Чего-то  не  хватало  в  вели¬
чии  и  красоте  этой  пустынной  страны.  Но  вдруг
 Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  4
 289

прямо  над  собой  Хорнер  услышал  шумные  взмахи
широких  крыльев  и,  взглянув  вверх,  увидел  орла,
пролетавшего  над  ним,  и  притом  так  низко,  что  он
мог  уловить  суровый,  гордый  взгляд  его  неподвиж¬
ных  глаз  с  желтой  полосой  над  бровями,  устремлен¬
ных  на  него  с  выражением  загадочного  вызова...
Орлы  бесстрашно  рассматривали  его  неподвижными
желтыми  глазами  из-под  плоских  нахмуренных  бро¬
вей.  И  часто,  среди  дня,  он  посылал  свой  привет
огромной  гордой  птице  с  белоснежной  головой,  кру¬
жившей  в  далекой  синеве  или  устремлявшей  с  высо¬
кой  сосны,  которая  служила  ей  сторожевой  баш¬
ней,  пристальный  взгляд  на  солнце...  (Чарльз  Ро¬
бертс,  «Созерцатель  солнца».)
 Я  перелистываю  книги  —  и  снова  вспоминаю
о  пристальной  сосредоточенности,  свойственной
взгляду  летчика...  Говорят,  что  орлы  живут  очень
долго.  И  мне  иногда  приходит  в  голову:  как  выгля¬
дит  авиация,  с  ее  стремительным  развитием  за  пол¬
века,  с  точки  зрения  одного  пристально  наблюдаю¬
щего  за  ней  орла?
 Я  тянусь,  как  на  буксире,  за  инверсией  —  за
белым  следом,  который  ведет  так  высоко...  Стефан
Цвейг  в  предисловии  к  «Подвигу  Магеллана»,  гово¬
ря  о  том,  что  психологическая  потребность  в  процес¬
се  писания  уяснить  себе  людей  и  события  может
быть  причиной  книги,  добавил,  что  в  великих  дея¬
ниях  человечества  именно  потому,  что  они  так  вы¬
соко  возносятся  над  обычными  земными  делами,  за¬
ключено  нечто  непостижимое:  но  только  в  том  не¬
вероятном,  что  оно  свершило,  человечество  снова
обретает  веру  в  себя.
 То,  что  сказано  об  открытиях  моря,  относится
и  к  открытиям  неба.
 Естественное  чувство  самосохранения  стоит  за
спиной  даже  самого  выдержанного  летчика,  заслу¬
ги  которого  не  были  бы  так  велики,  если  бы  все  да¬
валось  ему  легко.  Слабости,  как  и  страх,  отступают
в  преодолении,  и  чувство  долга  существует  не  само
по  себе,  а  побеждая  неумолимой  привычкой  к  вы¬
держке  и  дисциплине  в  воздухе.  И  нравственная  си¬
290

ла  каждого  зреет  в  круговой  поруке  стойкости,  рож¬
денной  в  коллективе  людей  одной  цели,  —  там,  на
беспощадной  высоте,  где  одинокий  человек  никогда
не  сможет  добиться  победы...
 Обычно  бывает,  что  пишешь  только  о  том,  что
видел,  хотя  иногда  приходится  писать  и  о  том,  чего
видеть  не  мог,  как  это  случается  с  авторами  истори¬
ческих  романов.  Но  от  того,  о  чем  пишу  в  этой  кни¬
ге,  я  отделен  не  временем,  а  пространством.  Ведь
еще  не  скоро  каждый  сможет  подняться  так  высоко,
туда,  где  нет  привычного  голубого  цвета  над  голо¬
вой,  веками  дразнившего  и  пленявшего  людей.
По-прежнему  белый  след  с  непостижимой  властно¬
стью  ведет  меня  за  собой,  и  я  иду  за  ним  скорей  из
чувства  обездоленности,  понятного  тем,  кто  вопреки
желанию  принужден  остаться  на  земле,  не  испы¬
тав  ни  разу  упоения  самостоятельным  взлетом
в  небо.
 Книги  продлевают  нашу  жизнь.  Отпущенный
нам  природой  короткий  срок  мы  охотно  дополняем
воображением,  и  в  этом  одна  из  причин  интереса
к  литературе.  Но  не  мертвая  магия  высокопарных
слов  влечет  меня  —  слова,  как  и  артисты  в  балете,
не  могут  все  время  стоять  на  пуантах,  и,  встав  на
цыпочки,  не  становишься  выше,  —  не  мертвая  ма¬
гия  слов,  а  вечное  любопытство  к  тому,  чего  я.  так
и  не  увидел  близко,  ведет  меня  по  белому  следу  —
по  живым  страницам  тех  архивов,  которые  еще
только  копит  сегодняшний  день  о  людях  большой
высоты.
 Я  люблю  перелистывать  страницы  старых  га¬
зет  —  они  полны  наивной  непосредственности  тех
первых  дней  авиации,  которые  неповторимы,  как
детство.
 «В  воскресенье,  21  апреля,  состоялся  перелет
Москва  —  Подольск  —  Серпухов  —  Москва.  Летели
А.  М.  Габер-Влынский  на  «ньюпоре»  с  пассажиром,
своим  механиком  г.  Плотниковым,  и  поручик
Б.  А.  Наугольников  на  «фармане»...  Утром  был  рез¬
кий  ветер,  и  поднявшийся  в  7  ч.  50  м.  с  московско¬
го  аэродрома  военный  летчик  Б.  А.  Наугольников
был  сначала  отнесен  далеко  в  сторону  от  пути  сле¬
дования.  Справившись  с  направлением  и  взяв  доро¬
19*
 291

гу  по  Серпуховскому  шоссе,  авиатор  заметил,  что  от
холода  у  него  лопнули  обе  масляные  трубки  и  по¬
портился  амортизатор.  Приходилось  спускаться,  и
он,  пробыв  в  воздухе  около  двух  часов,  спланировал
в  4  верстах  от  шоссе,  неподалеку  от  ст.  «Бутово»
Курской  жел.  дороги.  По  исправлении  аэроплана  он
снова  поднялся  и  благополучно  прилетел  в  По¬
дольск...  Вылетев  из  Подольска  в  4  часа,  оба  летчи¬
ка  прибыли  в  Серпухов,  причем  А.  М.  Габер-Влын-
ский  пролетел  почти  шестидесятиверстное  расстоя¬
ние  между  обоими  городами  в  29  минут,  а  поручик
Б.  А.  Наугольников  —  в  43  минуты...  В  6  ч.  10  м.
«ньюпор»  снялся  с  спортивного  плаца  и  полетел  по
направлению  к  Москве.  Энтузиазм  зрителей  достиг
того,  что  они,  прорвав  канаты  и  цепь  казаков  и  го¬
родовых,  высыпали  на  плац  и  с  криками  «ура!»
окружили  собравшегося  лететь  вслед  за  А.  М.  Га-
бер-Влынским  поручика  Б.  А.  Наугольникова.
С  трудом  удалось  восстановить  порядок,  и  «фарман»
красиво  взял  высоту  и  понесся  вдоль  Серпуховско¬
го  шоссе  к  Москве...  Один  за  другим  неслись  над
ровным  Серпуховским  шоссе  аэропланы.  Все  мест¬
ное  население  вышло  из  домов  и  провожало  летчи¬
ков  криками  «ура!»,  хотя  те,  конечно,  ничего  не
слыхали,  так  как  летели  на  высоте  свыше  800.  Вся
дорога  почти  до  самой  Москвы  представляла  собой
удивительное  зрелище,  какое  можно  наблюдать  на
московских  улицах  во  время  торжественных  приез¬
дов.  Всюду  стояли  и  сидели  на  травке  группы  кре¬
стьян  и  рабочих  из  окрестных  деревень  и  фабрик.
Кое-где  горели  костры,  стояли  посты  из  членов  клу¬
ба  мотоциклистов,  остановившиеся  свадебные  поез¬
да,  а  в  синем  небе  со  страшной  быстротой  неслись
громадные  белые  воздушные  корабли,  постепенно
исчезая  в  синей  дали.  За  ними  по  шоссе  мчались
в  облаках  пыли  сопровождающие  их  автомобили  и
мотоциклетки  с  прикрепленными  к  ним  пассажир¬
скими  тележками...  Первым  прилетел  «ньюпор»
А.  М.  Габер-Влынского.  С  поручиком  Б.  А.  Науголь-
никовым,  прилетевшим  несколько  позднее,  вышел
небольшой  курьез.  Еще  в  Серпухове,  во  время  отды¬
ха  в  помещении  местного  спортивного  клуба,  он  го¬
ворил,  что  у  него  есть  предчувствие,  что  его  «фар-
292

ман»  сядет  на  вершине  леса.  И  вот  около  самой  Хо¬
дынки,  уже  пролетев  Ваганьковское  кладбище,  он
вдруг  увидел,  что  у  него  перестает  работать  мотор.
Удостоверившись,  что  у  него  догорел  весь  бензин,
поручик  В.  А.  Наугольников  спланировал,  и  «фар-
ман»  его  плавно  спустился  без  малейших  повреж¬
дений  на  деревья  питомника  Фомкина*.  К  счастью,
его  уже  заметили  с  вышки  аэродрома,  и  на  место
тотчас  же  примчался  на  автомобиле  подполковник
генерального  штаба  Квятинцкий.  Тогда  Б.  А.  На¬
угольников  спустился  с  «фармана»  и,  поручив  его
охране  городового,  уехал  на  аэродром,  где  его  ожи¬
дала  самая  сочувственная  встреча  со  стороны  чле¬
нов  Общества  воздухоплавания  и  товарищей  —  воен¬
ных  летчиков.  На  аэродроме  почему-то  царила  уве¬
ренность,  что  молодой  пилот  не  долетит:  дальность
расстояния,  ветер  и  слабая  машина  «фармана»
должны  были,  по  общему  мнению,  сломить  энергию
малоопытного  летчика.  И  тем  сильнее  была  радость,
когда  увидели,  что  он  поборол  все  трудности  и  со¬
вершил  великолепный  перелет.  Летел  он  все  время
на  громадной  высоте,  любуясь,  по  его  словам,  див¬
ным  зрелищем  с  птичьего  полета».
 Теперь,  когда  полет  стал  повседневным  делом^
мы  можем,  подводя  итоги,  сказать,  что  авиация  —
одно  из  самых  прекрасных  видений  человечества.
Ведь  в  прошлом  веке  мир  только  еще  начал  привы¬
кать  к  воздухоплаванию,  в  начале  нашего  воздуш¬
ный  шар  преобразился  в  управляемый  дирижабль,
и  первые  самолеты  вышли  на  штурм  своих  первых
рекордов,  исчисляемых  в  метрах.  В  1909  году  пио¬
нер  французской  авиации  инженер  Луи  Блерио  су¬
мел,  наконец,  поднять  в  воздух  свою  машину,  один¬
надцатую  по  счету,  и  тогда,  не  теряя  времени,  в  том
же  году  с  великолепной  решимостью  он  направил
свой  хрупкий  ящик  через  Ла-Манш:  это  были  пер¬
вые  полчаса  настоящего  перелета  —  над  морем
в  сплошном  тумане.
 Полет  Наугольникова  в  Серпухов  состоялся  все¬
го  через  четыре  года  после  прыжка  через  Ла-Манш,
но  к  этому  времени  русская  авиация  уже  вошла
в  рассказы  и  очерки  таких  литераторов,  как  Гиля¬
ровский  и  Куприн,  хотя  в  1912  году  во  всей  русской
293

армии  было  всего  тридцать  летчиков.  Откройте  га¬
зеты  того  времени  —  и  вы  увидите  почти  в  каждом
номере  живую  летопись  первых  шагов  над  землей.
Еще  в  1911  году  Алехнович  пролетел  сто  километ¬
ров  по  прямой  со  скоростью  92  километра  в  час,
а  в  1913-м  перелет  совершался  за  перелетом:  штабс-
капитан  П.  А.  Самойло  летит  из  Петербурга  в  Мо¬
скву,  лейтенант  В.  В.  Дыбовский  —  из  Севастополя
в  Москву,  пройдя  над  бурным  Сивашем;  поручик
В.  С.  Поплавко  —  из  Москвы  в  Петербург  за  один
день,  тот  же  Габер-Влынский  —  из  Москвы  в  Орехо¬
во,  в  мороз,  на  самолете,  открытом  всем  ветрам.
В  одном  из  таких  перелетов  погиб  молодой  Клещин-
ский  —  погиб  во  имя  разведки  новых  дорог  для  бу¬
дущего.  В  следующем  году  Нестеров,  уже  знамени¬
тый  автор  мертвой  петли,  за  пять  часов  пролетел
без  посадки  более  600  километров  —  из  Москвы
в  Петербург...  Душой  воздухоплавания,  его  патриар¬
хом,  был  профессор  Жуковский,  и  тогда  уже  входи¬
ли  в  историю  летного  дела  его  ученики,  такие,  как
А.  Н.  Туполев.
 Недалеко  от  столицы  была  основана  в  Гатчине
одна  из  первых  русских  летных  школ,  и  Куприн,
живший  в  этом  тихом  городке,  подружился  с
летчиками,  не  скрывая  своего  восхищения  перед
ними.
 «Они  жили  и  раньше,  во  всех  веках,  среди  всех
народов,  —  писал  он  о  летчиках  этой  школы,  —  но,
еще  бескрылые,  проходили  в  жизни  незаметно,  тос¬
куя  смутно  по  неведомым  воздушным  сферам,  или
в  судорожных  попытках  умирали  безвестно  осмеян¬
ные  безумцы,  поруганные,  голодные  изобретатели...
В  самом  деле,  в  них  много  чего-то  от  свободных  и
сильных  птиц  —  в  этих  смелых,  живых  и  гордых
людях.  Мне  кажется,  что  у  них  и  сердце  горячее,
и  кровь  краснее,  и  легкие  шире,  чем  у  их  земных
братьев.  Их  глаза,  привыкшие  глядеть  на  солнце,  и
сквозь  метель,  и  в  пустые  глаза  смерти,  —  широки,
выпуклы,  блестящи  и  пристальны.  В  движениях  —
уверенная  стремительность  вперед...  Я  люблю  их
общество.  Приятно  созерцать  эту  молодость,  не
знающую  ни  оглядки  на  прошлое,  ни  страха  за  бу¬
дущее,  ни  разочарований,  ни  спасительного  благо¬
294

разумия.  Радостен  вид  цветущего,  могучего  здо¬
ровья,  прошедшего  через  самый  взыскательный  ме¬
дицинский  контроль.  Постоянный  риск,  ежедневная
возможность  разбиться,  искалечиться,  умереть,  лю¬
бимый  и  опасный  труд  на  свежем  воздухе,  вечная
напряженность  внимания,  недоступные  большинству
людей  ощущения  страшной  высоты,  глубины  и  упои¬
тельной  легкости  дыхания,  собственная  невесомость
и  чудовищная  быстрота  —  все  это  как  бы  выжига¬
ет,  вытравляет  из  души  настоящего  летчика  обыч¬
ные  низменные  чувства  —  зависть,  скупость,  тру¬
сость,  мелочность,  сварливость,  хвастовство,  ложь,  —
и  в  ней  остается  чистое  золото.  Беседа  летчиков  все¬
гда  жива,  непринужденна  и  увлекательна,  разговор
редко  о  себе,  никогда  о  своих  личных  подвигах.
Нет  и  тени  презрения  к  низшему  роду  оружия,  как
раньше  это  было  в  кавалерии,  в  гвардии  и  во  флоте,
хотя  перевод  в  «земную»  армию  страшит  летчика
в  сотни  раз  более,  чем  смерть.  Нет  насмешки  по  от¬
ношению  к  слабому,  неспособному,  к  неудачнику.
Наивысшее  развитие  чувства  товарищества.  Умили¬
тельная  преданность  ученика  учителю.  И  как  пре¬
красна  в  этих  сверхъестественных  людях-птицах,
дерзко  попирающих  всемирные  законы  самосохра¬
нения  и  земного  тяготения,  как  живописна  в
них  беспечная  и  благородная,  страстная  и  весе¬
лая,  какая-то  солнечная  и  воздушная  любовь
к  жизни!»
 И  он  приводит  слова  Блерио,  сказанные  однаж¬
ды  своему  ученику,  русскому  пилоту,  после  первого
же  совместного  полета:  «Месье,  с  этого  дня  летайте
самостоятельно,  я  сегодня  же  выдам  вам  ваш  дип¬
лом.  Вы  родились  птицей».
 В  1910  году  организаторы  «недели  авиации»
в  Милане  предложили  желающим  из  летчиков  впер¬
вые  перелететь  из  Швейцарии  в  Италию  над  Альпа¬
ми,  через  Симплонский  перевал.  Участникам  даже
был  роздан  для  примерной  ориентировки  маршрут,
которым  в  196  году  нашей  эры  прошел  через  эти
горы  с  войсками  римский  император  Септимий  Се¬
вер.  В  отеле  по  пути  был  организован  пункт  «Скорой
помощи»  и  оборудовано  двенадцать  сигнальных  по¬
стов.  Привязные  аэростаты  должны  были  указывать
295

летчикам  направление  ветра.  К  началу  перелета  из
восьми  участников  согласились  только  двое,  а  поле<
тел  один.  Еще  никто  не  летал  тогда  среди  гор  и
в  ущельях  на  слишком  хрупких  крыльях.  В  первый
раз  летчик  Гео  Чавес  —  в  старых  книгах  его  фами¬
лия  писалась  как  «Шавёз»,  —  встретив  мощные  по¬
рывы  ветра,  вынужден  был  вернуться.  И  все  же  че¬
рез  несколько  дней,  уже  ясно  представляя  себе  всю
опасность  полета,  он  снова  вылетел  в  горы.  Впервые
он  увидел  вблизи  с  высоты  горы  нагромождение
скал  и  ледяные  обрывы,  испытал  то  ощущение  не¬
поколебимого  величия  гор,  которое  на  борту  самоле¬
та  волнует  гораздо  сильнее,  чем  при  взгляде  на  них
из  долины  или  с  соседнего  хребта,  впервые  пролетел
через  ущелье  в  Италию,  —  но  крылья  машины,
утомленной  ударами  ветра,  вдруг  не  выдержали  и
на  глазах  у  встречающих  сложились  в  20  метрах
над  землей.  Чавес  первым  прошел  через  Альпы  и
умер  через  четыре  дня  в  больнице.  «Хоронили  его
в  Италии,  —  писал  в  1918  году  в  одной  из  своих
популярных  книг  известный  народный  просвети¬
тель  Н.  А.  Рубакин.  —  И  тоже  с  таким  почетом,
словно  короля  какого.  Даже  и  почище,  чем  короля,
потому  что  давно  уже  от  королей  не  видали  таких
славных  и  смелых  поступков.  Кроме  того,  королей
торжественно  хоронят  вроде  как  по  обязанности.
А  таких  героев,  как  Шавёз,  —  по  доброй  воле,  от
чистого  сердца».
 А  через  несколько  месяцев  швейцарец  Бидер  по
более  сложному  пути,  над  вершинами,  пролетел  че¬
рез  Альпы  с  пассажиром  и  благополучно  сел  на
том  месте,  где  разбился  Чавес.  К  обжитым  трассам
мы  приходим  по  следам  тех,  кого  считают  сначала
безумцами.
 Быть  может,  одна  из  самых  характерных  черт
XX  века  —  любовь  к  машине:  она  отчасти  пришла
на  смену  долговечной  любви  человека  к  лошади.
Любовь  к  машине,  которая,  став  доступной  для
пользования,  раздвинула  границы  пространства,  вре¬
мени  и  наших  представлений.  Автомобиль,  самолет
и  любительская  фотография  родились  вместе  с  ве¬
296

ком  и  сделали  путешествие  возможным  для  многих.
В  самой  машине  заключено  таинственное  обаяние  —
недаром  Джозеф  Конрад  говорил,  что  моряков  боль¬
ше  одолевает  любовь  к  кораблям,  а  не  к  морю,  ко¬
торое  слишком  часто  бывает  для  них  сурово,  и  не¬
даром  в  трудные  минуты  летчики  разговаривают  со
своим  самолетом,  как  с  живым...  И  только  тогда
понимаешь,  что  машина  не  подведет,  когда  знаешь
ее,  как  знают  лишь  самых  близких.  Без  этого  нель¬
зя  заставить  ее  открыть  все  свои  возможности,  да¬
же  такие,  о  которых  еще  мог  не  знать  и  сам  конст¬
руктор.
 В  первые  дни  авиации  каждый  летчик  был  ис¬
пытателем.  И  это  превосходное  знание  пусть  еще  не¬
совершенных  машин  позволило  Нестерову  впервые
в  истории  полетов  поднять  самолет  в  мертвую  пет¬
лю,  а  позже,  уже  в  дни  первой  мировой  войны,  це¬
ной  собственной  жизни  совершить  первый  таран...
Невольно  в  первые  дни  другой  большой  войны  мы
вспоминали  о  своих  неукротимых  предках,  о  тех
строителях  и  летунах,  которые  уже  тогда  своим  ге¬
роизмом  на  полотняных  крыльях  предрекли  славу
будущего.  И  снимки  в  старых  газетах  теперь  особен¬
но  весомы,  как  знак  пророчества.
 Первая  мировая  война  прервала  энтузиазм  еже¬
годных  перелетов,  но  после  нее  нужды  мирной  поч¬
ты  и  нормальных  пассажирских  рейсов  снова
призвали  пилотов  к  освоению  новых  дальних
трасс.
 В  1919  году  англичане  О  л  кок  и  Уиттен-Браун
с  огромными  трудностями  впервые  пересекли  Атлан¬
тику  с  острова  Ньюфаундленд.  В  полете  Браун,  ле¬
тевший  механиком,  пять  раз  ночью  вылезал  из  ка¬
бины  на  нижнее  крыло  и,  едва  удерживаясь  в  вихре
от  пропеллера,  соскабливал  лед  с  карбюратора;
впервые  самолет  без  посадки  пересек  океан  за  шест¬
надцать  часов  вместо  двухсот,  необходимых  тогда
пароходу.  Но  постоянную  воздушную  линию  над
Атлантикой  удалось  открыть  только  через  семна¬
дцать  лет.  В  1924  году  самолет  впервые  пролетел
вокруг  света,  а  в  1927  году  американец  Чарлз
Линдберг  в  одиночку,  без  посадки  из  Нью-Йорка
пересек  океан  и  сел  в  Париже.
 297

*  *  *
 Два  летчика  этих  лет  вошли  навсегда  не  только
в  историю  авиации,  но  и  в  литературу.  Судьба  обо¬
их  была  во  многом  сходной  —  талант  пилота  и
писателя  сделал  их  известными.  Сент-Экзюпери  стал
известен  у  нас  сравнительно  недавно.  Джимми  Кол¬
линз  прославился  уже  перед  войной  маленькой
книжкой  рассказов,  которую  теперь  почти  забыли
только  из-за  того,  что  давно  не  было  ее  переиздания.
Оба  сумели  принести  на  землю  переживания  тех,
кто  работает  в  небе,  причем  в  такой  живой  и  яркой
литературной  форме,  что  это  поставило  их
в  список  самых  современных  писателей  нашего
века.
 Они  были  людьми  одной  эпохи  и  одной  судьбы.
Когда  Сент-Экзюпери  осваивал  африканские  трассы
и  полеты  над  Кордильерами,  Коллинз  пересекал  Се¬
верную  Америку  и  испытывал  прочность  самолетов,
пикируя  к  земле,  пока  выдержат  крылья.  Когда  Эк¬
зюпери  в  конце  двадцатых  годов  стал  издавать  пер¬
вые  свои  повести,  Коллинз  начал  печатать  в  амери¬
канских  газетах  краткие,  полные  мужества  и  сдер¬
жанного  юмора  заметки  из  жизни  пилота,  мечтая
о  литературном  творчестве  всерьез.  Настоящий  лет¬
чик-писатель  —  такая  же  редкость,  как  писатель-
моряк,  которых  не  так  уж  много  на  всю  историю  мо¬
реплавания...  Француз  и  американец  —  оба  они
шли  в  жизни  и  литературе  сходным  курсом,  прихо¬
дя  к  утверждению  гуманизма  и  необходимости  борь¬
бы  за  настоящую  демократию  современного  общест¬
ва.  Экзюпери,  лет  на  десять  переживший  Коллинза,
погиб  в  конце  войны  как  боец  с  фашизмом.  Кол¬
линз  сознательно  пришел  к  коммунизму:  начав
с  увлечения  корреспонденциями  Вальтера  Дюранти
из  Москвы,  он  создал  первый  в  Америке  профсоюз
летчиков,  который  потом  носил  его  имя,  и  в  1936  го¬
ду  послал  приветственную  телеграмму  пилотам,
сражавшимся  с  фашизмом  в  небе  Испании.
 Есть  много  сходного  в  их  литературной  мане¬
ре  —  неброский  лиризм,  точное  и  доступное  вооб¬
ражению  каждого  читателя  описание  летного  дела,
неожиданная  по  красочной  емкости  фраза,  как  бы
298

навеянная  богатством  пейзажа,  открывающегося
только  тем,  кто  поднялся  над  облаками.  Рассказы
Коллинза  трагичны,  но  трагизм  этот  не  был  в  харак¬
тере  самого  писателя  —  он  был  в  характере  окру¬
жающей  его  жизни,  заставившей  пойти  ради  семьи
на  испытания,  равные  самоубийству.  Он  сам  описал
свою  смерть  перед  тем,  как  крылья  его  самолета,  не
выдержав,  действительно  разрушились  однажды,
оборвав  способности  пилота  в  самом  расцвете,  а  ли¬
тератора  —  в  самом  начале.  Ведь  ему  было  немно¬
гим  больше  тридцати  лет.
 При  всем  оптимизме  своего  великолепного  муже¬
ства  Джимми  Коллинз  не  мог  быть  не  трагичным  —
он  видел,  как  на  все  подвиги  в  небе  неизбежно  ло¬
жится  черная  тень  безумия  чужого  ему  мира,  безу¬
мия  кризиса,  безработицы,  равнодушия  богачей,
у  которых  ему  приходилось  служить  воздушным  шо¬
фером.  Не  случайно  рассказ  о  бедном  мексиканском
пастушке  он  кончает  превосходной  фразой:  «Чужой
мир  раскинул  над  ним  смятые  черные  крылья  смер¬
ти».  Небольшая  книжка  Джимми  Коллинза  —  это
собранные  его  друзьями  заметки  в  газетах,  оскол¬
ки  недописанной  им  повести  о  своей  яркой  и
драматической  жизни,  светлый  отблеск  старых
крыльев.
 Вот  что  говорит  в  послесловии  к  новой  публика¬
ции  рассказов  Коллинза  заслуженный  летчик-испы¬
татель  СССР  генерал-майор  Степан  Микоян:
 —  Тридцатые  годы  были  расцветом  славы  авиа¬
ции:  большинство  взрослых  и  молодежь  находились
под  влиянием  гремевших  на  весь  мир  событий,  так
или  иначе  связанных  с  ней.  Мое  поколение  не  могло
тогда  не  восхищаться  летчиками.  Казалось,  воздух
вокруг  нас  был  насыщен  их  славой.  Легендарное
спасение  челюскинцев  со  льдины  на  самолетах,  ре¬
кордные  полеты  экипажей  Громова,  Чкалова,  кок-
кинаки,  Полины  Осипенко.  Необыкновенно  радост¬
ные  и  впечатляющие  ежегодные  воздушные  празд¬
ники.  Массовое  увлечение  парашютизмом  —  как
сейчас  вижу  перед  собой  голубое  тушинское  небо,
усеянное  разноцветными  куполами.  Героические
подвиги  наших  летчиков  в  боях  на  Халхин-Голе,  в  Ис¬
пании.  Первые  дважды  Герои  —  Грицевец,  Смуш-
299

кевич,  Рычагов,  Серов.  Слава  известных  летчиков-
испытателей  Коккинаки,  Супруна,  Евсеева,  Степан-
чонка,  Стефановского...Мы  находились  под  влиянием
успехов  нашей  авиации,  но,  кроме  того,  мы  вос¬
хищались  успехами  знаменитых  летчиков  за  гра¬
ницей  —  известного  полярного  пилота  Вилли  Поста,
летавшего,  несмотря  на  отсутствие  одного  глаза,
или  национального  героя  Америки  Чарлза  Линдбе¬
рга,  первым  перелетевшего  Атлантический  океан.
И  как  я  вспоминаю,  наряду  со  всем  этим  на  нас,
на  моего  друга  Тимура  Фрунзе  и  на  меня,  большое
и,  может  быть,  определяющее  влияние  оказали  две
переводные  книги  —  довольно  большая,  снабжен¬
ная  остроумными  и  веселыми  поясняющими  рисун¬
ками  (что  тогда  было  новостью)  книга  американско¬
го  инженера  и  летчика  Ассена  Джорданова  «Ваши
крылья»  и  совсем  маленькая  книжка  другого  амери¬
канского  летчика  и  писателя  —  Джимми  Коллинза.
Я  уверен,  что  она  осталась  в  памяти  многих  тогдаш¬
них  мальчишек,  посвятивших  затем  свою  жизнь
авиации...  Сейчас  нельзя  без  улыбки  вспомнить,  что
на  заре  авиации  полет  на  высоте  нескольких  метров
и  на  расстоянии  нескольких  километров  считался  —
и  действительно  был  —  необычайным  достижением.
Сравнение  современных  самолетов  с  самолетами  да¬
же  тридцатых  годов  поражает  воображение.  Мне
довелось  летать  в  1941  году  на  самом  современном
самолете-истребителе  середины  тридцатых  годов,  и,
когда  вспоминаешь  об  этом,  кажется  невероятным,
что  всего  лишь  четверть  века  назад  самолеты  так
сильно  отличались  от  нынешних.  Трудно  поверить
даже  самому  себе,  что  эти  машины  казались  нам
очень  сложной  и  совершенной  техникой...
 Степан  Микоян,  летчик  одного  со  Щербаковым
поколения,  сам  хорошо  помнит  не  столь  уж  давние
времена,  когда  убирающееся  шасси  только  появи¬
лось  и  считалось  смелым  новшеством.  Специальное
оборудование  сводилось  к  небольшому  количеству
простейших  приборов,  маломощной  радиостанции,
для  навигации  использовался  только  обычный  маг¬
нитный  компас.  На  истребителях  радиостанции  за¬
частую  снимали  вовсе  для  уменьшения  веса.  Летчик
в  кабине  сидел  открытый,  защищенный  от  потока
300

воздуха  только  одним  козырьком.  Рули  были  связа¬
ны  с  ручкой  управления  тросами,  и  летчик  управ¬
лял  ею  только  силой  своих  мускулов.  Электричество
играло  столь  незначительную  роль,  что  отказ  электро¬
питания  даже  не  приводил  к  задержке  полета.  В  на¬
ше  время  даже  истребитель  весь  начинен  прибора¬
ми  и  электронными  устройствами.  Почти  все  управ¬
ляется  электричеством  —  без  него  полет  на  совре¬
менном  самолете  практически  невозможен,  отказ
приводит  к  вынужденной  посадке.  Немыслим  взлет
без  радиосвязи  и  исправной  работы  электронного  и
электрического  оборудования.  На  самолетах  есть
счетно-решающие  устройства  и  даже  цифровые  вы¬
числительные  машины  для  решения  логических  за¬
дач  с  целью  облегчения  работы  летчика,  которая
становится  все  более  сложной.  Всю  эту  стремитель¬
но  растущую  технику  вводят  в  строй  испытатели  —
такие,  как  В.  Г.  Иванов,  С.  Г.  Дедух,  М.  И.  Бобро*
вицкий,  И.  И.  Лесников,  В.  Н.  Баранов,  Г.  Ф.  Бу¬
тенко...  Теперь  истребители  отрываются  на  взлете
на  скорости,  превышающей  максимальную  скорость
многих  самолетов  тридцатых  годов,  и  садятся
на  скорости,  с  какой  обычно  летали  самолеты
тех  лет...
 И  тем  не  менее,  говорит  Микоян,  летать  в  те  да¬
лекие  годы  было  не  легче,  чем  сейчас.  Летчик  управ¬
ляет  самолетом,  как  всадник  лошадью,  и  самолет
тоже  бывает  норовистым,  особенно  при  испытаниях,
как  и  необъезженная  молодая  лошадь.  И  хотя  те¬
перь  у  летчика  много  других  забот,  связанных  со
сложным  оборудованием,  управление  самолетом  все¬
гда  было  главной  задачей  —  в  нем  проявляется  ис¬
кусство  пилота  и  опасность  его  профессии.  Многое
из  того,  что  делает  человек  на  земле,  связано  с  рис¬
ком.  Человек  рискует  и  занимаясь  некоторыми  ви¬
дами  спорта,  и  просто  плавая  в  реке,  и  при  езде  на
мотоцикле.  Этот  риск  связан  прежде  всего  с  тем,
что  человек  не  машина  —  он  может  ошибиться.  Ме¬
ханизмы,  которыми  он  пользуется,  могут  иногда  не¬
ожиданно  отказать.  Чем  сложнее  механизм  или  ма¬
шина,  тем  больше  вероятность  отказа  и  более  слож¬
ная  работа  требуется  от  человека,  а  чем  больше  эмо¬
ционального  напряжения,  тем  больше  вероятность
301

ошибки.  В  мирное  время  риск,  с  которым  встречают¬
ся  летчики,  особенно  военные,  значительно  превос¬
ходит  риск,  которому  подвержено  большинство  дру¬
гих  людей.  Среди  всей  массы  летчиков,  которых  те¬
перь  много  на  земном  шаре,  с  большей  степенью
риска  работают  летчики-истребители,  которых  не
так  уж  много  —  всего  несколько  десятков  тысяч.
Летчиков-испытателей  еще  меньше  —  возможно,
всего  несколько  сот  человек.  Это  они  принимают
или  отвергают  новые  самолеты,  никогда  не  летав¬
шие  до  этого.  Они  обладают  мастерством,  крепкими
нервами  и  сообразительностью,  достаточными  для
этой  работы.  Эти  люди  работают  с  наибольшим  рис¬
ком,  борясь  с  теми  же  неизменными  законами  слу¬
чая,  механического  отказа  и  силы  тяжести.  Испыта¬
тели  подвержены  большему  риску,  чем  другие,  не
только  потому,  что  летают  на  еще  не  испытанных
никем  самолетах  —  таких  полетов  не  так  уж  мно¬
го  среди  всей  испытательной  работы,  —  но  также  и
потому,  что  они  часто  летают  на  режимах  и  задани¬
ях,  которые  выходят  за  пределы  обычных,  разре¬
шенных  для  других  летчиков.  Именно  испытатели
должны  определить  границы  допустимых  режимов,
определить  возможности  и  особенности  поведения
самолетов  на  этих  крайних  режимах,  чтобы
можно  было  разумно  установить  возможные  пре¬
делы  применения  самолетов  в  повседневной  прак¬
тике...
 В  наше  время  испытательная  этика  не  позволяет
заставлять  летчика  создавать  перегрузки,  при  кото¬
рых  самолет  может  разрушиться,  если  есть  хоть  ка¬
кая-нибудь  возможность  этого  избежать.  Но  почему
бы  частной  американской  компании  не  сделать  это¬
го,  если  это  проще  и  если  был  летчик,  очень  нуж¬
дающийся  в  деньгах  и  готовый  ради  того,  чтобы
прокормить  семью,  пойти  на  риск?  Разрушение  са¬
молета  —  наиболее  страшная  опасность,  подстере¬
гающая  летчика  в  полете.  Внезапный  бросок  само¬
лета,  почти  неизбежный  удар  головой  о  кабину,  и
только  доли  секунды,  отпущенные  на  то,  чтобы  по¬
нять,  что  происходит,  и  предпринять  попытки  к  спа¬
сению.  Конечно,  скорость  самолета  тогда  была  зна¬
чительно  меньше,  но  зато  не  было  катапультируемо¬
302

го  сиденья,  и  летчик  должен  был  выбираться  из
самолета  сам,  надеясь  на  силу  своих  мускулов  и
думая  о  том,  что,  если  повезет,  он,  может  быть,  не
ударится  о  хвост  самолета  или  об  его  обломки.
И  вот  однажды  ему  не  повезло...  Коллинз  успел  до
своей  трагической  гибели  описать  только  некоторые
случаи  из  жизни  летчиков-испытателей.  Но  его  та¬
лантливые  рассказы,  основанные  на  собственном
опыте,  —  один  из  самых  ярких  вкладов  в  литерату¬
ру,  посвященную  авиации...
 Отблеск  первых  полетов  над  океаном  и  конти¬
нентами  до  нас  донес  другой  пилот,  ставший  теперь
одним  из  самых  популярных  писателей  современ¬
ности.  Надо  было  родиться  вдвойне  мечтателем  —
поэтом  и  летчиком  сразу,  чтобы  так  бережно  и  ярко,
как  тающий  лед  в  ладонях,  принести  нам  мир,  ле¬
жащий  между  землей  и  звездами  и  доступный  толь¬
ко  летчику  в  его  шатком,  открытом  самолете.
 Мы  узнали  о  нем  уже  после  войны  —  помню,
как-то,  включив  случайно  радио,  я  услышал  слова:
«Но  покоя  нет...  Не  могут  раз  навсегда  прибыть  все
почтовые  самолеты...»  Потом  вместе  с  Володей  Анд¬
реевым,  авиационным  инженером,  приверженцем
романтики  и  талантливым  кибернетиком,  мы  читали
в  каком-то  сборнике  о  том,  как  Гийоме  блуждал
в  снежных  Андах,  до  конца  стремясь  вернуться
к  людям.  «Ночной  полет»  и  «Земля  людей»  откры¬
ли  нам  не  только  нового  писателя,  но  и  новый  мир,
о  котором  до  сих  пор  мы  знали  слишком  глухо  и
скупо.  В  ею  книгах  есть  нечто  полностью  созвуч¬
ное  нашему  веку:  романтика  влюбленного  в  маши¬
ну,  но  не  преклоняющегося  слепо  перед  ней.  Он
понял  мятущуюся  и  трепетную  душу  века,  скры¬
тую  глубоко  за  внешним  хладнокровием,  как
за  щитком  с  бледным  светом  равнодушных  при¬
боров.
 Чтобы  так  воссоздать  весь  колорит  авиации  тех
лет,  надо  было  самому  ощутить  впервые  блуждаю¬
щий  курс  на  Сиснерос,  посадки  в  песках  на  побе¬
режье  Рио-де-Оро  среди  воинствующих  кочевников,
первые  шаги  на  тропинках  через  Южную  Атланти¬
303

ку,  которую  его  друг  Мермоз  впервые  пересек
в  1929  году,  первые  ночные  рейсы  над  Кордилье¬
рами,  когда  суровые  ночи  Ривьера  становятся  силь¬
нее  отчаяния  Фабьена,  заблудившегося  среди
звезд...  И,  как  призыв  Земли,  великой  прежде  все¬
го  творчеством,  а  не  разрушением,  звучит  над  его
книгами  основной  мотив:  не  войны,  а  ночная  почта
способна  прежде  всего  развивать  авиацию.
 *  *  *
 Едва  окрепнув,  авиация  взяла  курс  на  ледяные
просторы,  изборожденные  торосами,  где  так  нелегко
выбрать  место  для  посадки,  на  недоступные  области
сплошных  туманов,  способных,  так  же  как  и  неиз¬
бежное  у  полюсов  отклонение  магнитной  стрелки
компаса,  увести  с  курса  навсегда  в  этой  однообраз¬
ной  стране,  где  нет  видимых  ориентиров...
 Впервые  этот  курс  проложил  на  рубеже  столе¬
тия,  перед  самым  появлением  самолетов,  шведский
инженер  Андре  на  воздушном  шаре  «Орел».  Но  он
пропал  без  вести,  и  его  судьба  стала  известна  миру
только  в  1930  году,  —  уже  после  того,  как  самолет
впервые  пролетел  над  полюсом,  когда  промысловое
судно  нашло  на  острове  Белый  следы  экспедиции  и
останки  ее  участников.
 Северный  полюс  в  1926  году  пролетел  на  са¬
молете  американец  Ричард  Бэрд  и  почти  одно¬
временно  с  ним  —  Амундсен  на  дирижабле  «Нор¬
вегия».
 Не  мрачные  неудачники  и  не  искатели  золотых
самородков  первыми  шли  в  воздушном  походе  на
полюс,  а  люди,  раз  и  навсегда  «заболевшие»  Арк¬
тикой.
 Элсуэрт,  сын  миллионера  и  сподвижник  Амунд¬
сена,  австралиец  Уилкинс  с  пилотом  Беном  Эйелсо-
ном,  первыми  высадившиеся  на  самолете  у  «полюса
недоступности»,  итальянский  исследователь  Умбер¬
то  Нобиле  —  в  бессонные  ночи  на  материке  они
чертили  на  карте  свои  маршруты  через  белое  про¬
странство,  затем  с  великим  трудом  добывали  обору¬
дование,  чаще  всего  старые,  списанные  самолеты,
уговаривали  различные  общества  и  правительства  —
 304

все  для  того,  чтобы  вылететь  на  Север  с  риском  не
вернуться.  Однажды  Эйелсон  и  Уилкинс  взлетали
на  Шпицбергене,  самолет  никак  не  мог  оторваться
от  временной,  наспех  расширенной  дорожки  среди
снега  и  льдов,  тогда  Уилкинс,  выбравшись  из  само¬
лета,  стал  раскачивать  его  за  хвост,  пытаясь  потом
вскочить  в  кабину  уже  на  ходу;  трижды  Эйелсон
возвращался  за  товарищем,  который  оставался  на
льду  и  даже  чуть  не  улетел  в  воздух  без  перчаток,
на  фюзеляже,  —  пока  Уилкинсу  не  удалось  попасть
в  кабину  при  разбеге.  Эйелсон,  как  и  Амундсен,
черту  своей  жизни  подвел  во  льдах;  только  через
год  после  последнего  полета  его  тело  нашли  на  Чу¬
котке  наши  летчики.
 В  1928  году  весь  мир  опять  заговорил  об  Аркти¬
ке.  Юный  архангельский  радиолюбитель  вдруг
услышал  призыв  о  помощи:  говорил  экипаж  попав¬
шего  в  беду  дирижабля  «Италия».  Работы  по  спасе¬
нию  начались  с  небывалым  тогда  для  Арктики
оживлением  —  в  них  приняли  участие  шведы,  нор¬
вежцы,  французы  и  итальянцы.  Поиски  стоили
жизни  Амундсену.  И  вот  тогда  мир  узнал,  что  у
русских  есть  летчики  с  большим  полярным  опытом,
закаленные  в  Арктике:  на  борту  ледоколов  «Кра¬
син»  и  «Малыгин»  спасать  экспедицию  Нобиле  от¬
правились  пилоты  Бабушкин  и  Чухновский.  Наша
авиация  уже  имела  опыт  промысловой  разведки  во
льдах,  и  Чухновский  первым  обнаружил  отправив¬
шихся  к  земле  итальянцев  Цаппи  и  Мариано.
 В  тот  же  год  Ричард  Бэрд  отправился  с  большой
экспедицией  в  Антарктиду,  основал  там  лагерь
«Литл-Америка»  и  пролетел  впервые  над  Южным
полюсом.  С  тех  пор  тридцать  лет  своей  жизни  Бэрд
отдал  исследованиям  шестого  континента  и  почти
половину  своей  энергии  —  добыче  денег  для  экспе¬
диций  и  войне  с  кредиторами.  Он  даже  вынужден
был  называть  вновь  открытые  плато  и  горы  имена¬
ми  Рокфеллера,  внука  Форда,  нью-йоркских  пивова¬
ров  и  фабрикантов  сгущенного  молока,  у  которых
удалось  выпросить  денег  на  экспедицию.  В  своем
дневнике  он  писал:  «Добыча  денег  на  полярные
исследования  всегда  будет  самой  трудной  за¬
дачей».
 2)  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  4
 305

В  1931  году,  несмотря  на  катастрофу  с  «Итали¬
ей»,  к  Северной  Земле  отправился  дирижабль  «Граф
Цеппелин».  Экспедиция  была  организована  Между¬
народным  обществом  по  исследованию  Арктики
воздушными  средствами.  Ее  научным  руководите¬
лем  был  назначен  известный  советский  ученый  про¬
фессор  Р.  Самойлович,  руководивший  спасением
Нобиле.  Дирижабль  прошел  над  островами  Северной
Земли,  когда  там  работала,  занимаясь  маршрутной
съемкой  на  огромной  территории,  почти  в  27  тысяч
квадратных  километров,  экспедиция  Г.  Ушакова,
Н.  Урванцева,  С.  Журавлева  и  В.  Ходова.
 В  1934  году  в  Чукотском  море  был  раздавлен
льдами  пароход  «Челюскин»,  и  104  человека,  в  том
числе  десять  женщин  и  двое  детей,  очутились  на
льдине.  Их  спасение  превратилось  в  ледовую  эпо¬
пею:  за  ним  следили  весь  мир  и  вся  страна.  Летчи¬
ки  Н.  Каманин,  М.  Слепнев,  И.  Доронин,  В.  Моло¬
ков,  М.  Водопьянов,  С.  Леваневский  и  А.  Ляпидев¬
ский,  которые  вывезли  людей  на  землю,  были  впервые
удостоены  специально  установленного  звания
Героя  Советского  Союза.  Там,  в  ледовом  лагере
Шмидта,  возник  план  создать  на  самом  полюсе
дрейфующую  станцию  для  научных  работ,  доставив
ее  туда  самолетами.  Этой  идее  полярный  летчик
М.  Водопьянов  посвятил  свою  книгу  «Мечта  пи¬
лота».
 Через  три  года  Арктике  пришлось  признать  себя
побежденной.  Там,  куда  раньше  ценой  отчаянных
усилий  могли  прорваться  только  одиночки,  были  по¬
ставлены  палатки  папанинского  лагеря,  самолеты
доставили  десятки  тонн  снаряжения,  которое  просто
невозможно  было  дотащить  сюда  на  собаках.
А  меньше  чем  через  месяц  Чкалов  пролетел  через
полюс  в  Америку.  За  шестьдесят  три  с  половиной
часа  он  прошел  почти  до  Сан-Франциско,  но  повер¬
нул  из-за  облачности  и  сел  недалеко  от  города  Порт¬
ленда.  В  следующем  месяце  тем  же  путем  прошел
самолет  Громова  —  за  Лос-Анджелесом  его  не  смог
принять  из-за  тумана  аэродром  Сан-Диего,  дальше
уже  была  граница  Мексики,  но  у  Громова  не  ока¬
залось  ее  карт  и  визы,  поэтому  он  повернул,  пересек
Североамериканскую  пустыню  и  сел  у  города  Сан-
306

Джасинто.  Еще  через  месяц  над  полюсом  прошла
тяжелая  четырехмоторная  машина  Леваневского,  ко¬
торый  потом  вдруг  сообщил,  что  один  мотор  вышел
из  строя,  и  после  этого  замолчал  навсегда.  Тридцать
самолетов,  наших  и  иностранных,  в  течение  года
искали  пропавший  экипаж  —  он  исчез  так  же  бес¬
следно,  как  Амундсен:  Арктика  получила  одну  из
последних  своих  жертв.
 Теперь  борьба  за  достижение  полюсов  на  само¬
лете  стала  воспоминанием.  На  Северном  полюсе
каждый  год  возобновляются  на  новой  льдине  дрей¬
фующие  станции,  и  сотни  машин  ежегодно  облеты¬
вают  тысячи  километров  бывшего  «вечного  безмол¬
вия».  Теперь  пассажир  в  удобном  кресле  глядит
в  иллюминатор  с  обычным  дорожным  спокойствием
на  те  таинственные  пейзажи,  которые  наполняли
души  первых  путешественников  «восторгом  и  ужа¬
сом».  Огромный  опыт  полярных  летчиков,  привык¬
ших  летать  в  любых  условиях  и  без  видимых  ориен¬
тиров,  давно  стал  достоянием  нашей  гражданской
авиации,  а  новые  приборы  страхуют  летчиков  от
ошибок.  Наука  прочно  высадила  свои  десанты  в  Ант¬
арктиде,  где  победивший  воздушный  транспорт  —
по-прежнему  в  очень  трудных  условиях  —  работает
почти  без  летных  происшествий.
 И  все  же  сам  полярный  край  остался  таким  же
суровым  и  беспощадным,  просто  человек  к  нему
приспособился  и  лучше  вооружен  для  борьбы  за  свое
существование.  С  природой  здесь  не  шутят.  Я  до¬
брался  от  Москвы  до  станции  СП-7  за  два  дня  с  по¬
садками  на  обыкновенном  самолете,  завозившем
очередные  грузы.  Был  конец  апреля  —  оживленное
время  в  Арктике.  Над  полюсом  сутками  стояло  солн¬
це,  и  окна  на  «ночь»  задергивали  черными  шторка¬
ми  и  зажигали  лампы,  чтобы  не  нарушать  нормаль¬
ных  людских  привычек.  Весь  поселок  выглядел
очень  мирно  и  благоустроенно,  но  трудно  было  все
же  забыть,  что  только  толщина  льда  меньше  чем
в  два  метра  отделяет  его  от  трехкилометровой  глу¬
бины  океана.  В  небывало  ясном  и  чистом  небе,  ни¬
когда  не  знавшем  пыли,  застыли  вокруг  лагеря  вы¬
сокие  ледяные  торосы.  И  казалось,  ничто  вокруг
уже  не  напоминает  о  том  неистовстве,  с  которым
20* 	307

стремились  сюда  беспокойные  души,  —  Арктика  не
хранит  следов.  Но  их  хранит  наша  память.
 Весь  путь  авиации  до  наших  дней,  когда  окреп¬
шие  крылья  вторглись  и  в  самые  глухие  места
всех  континентов,  —  торжество  человеческого  опти¬
мизма.
 Профессия  сама  формирует  нас.  Летный  харак¬
тер  не  будет  подлинным  без  большой  энергии  и  бы¬
строй  готовности  к  действию.  Иначе  было  бы  нель¬
зя  летать.  Летчик-испытатель  —  это  прежде  всего
летчик-исследователь  в  не  меньшей  степени,  чем  от¬
крыватели  полюсов,  и  если  Амундсен  был  обречен
на  что-либо,  то  прежде  всего  на  страсть  к  исследо¬
ваниям,  так  же  как  и  Скотт,  который  погиб  на  сем¬
надцать  лет  раньше.
 У  Коллинза  есть  превосходная  новелла  об  уны¬
лом  летчике,  над  которым  он  посмеивается  с  добро¬
душной  иронией,  свойственной  их  профессии.
 «Глуми  Гас»  —  мрачный  малый  —  прозвали
его  в  начальной  военной  летной  школе  Брукского
аэродрома.  Он  всегда  ждал,  что  его  вот-вот  выгонят
из  школы.  Окончив  ее,  он  считал,  что  это  чистая
случайность  и  что  ему  и  трех  недель  не  продержать¬
ся  в  школе  высшего  пилотажа  в  Келли.  Когда  он
все-таки  окончил  Келли  с  репутацией  лучшего  лет¬
чика  в  классе,  он  был  уверен,  что  никогда  не  най¬
дет  себе  работы  в  гражданской  авиации,  что  неза¬
чем  было,  собственно,  кончать.
 Несколько  месяцев  спустя  я  встретил  его  в  Чи¬
каго.  Он  летал  на  одном  из  лучших  перегонов  за¬
падного  участка  воздушной  почтовой  линии.  Он  был
твердо  убежден  в  том,  что  он  много  не  налетает.
 —  В  самом  ближайшем  будущем,  —  сказал
он,  —  мне  не  миновать  разбиться  во  время  ночного
полета.  Что  же  хорошего  в  такой  работе,  если  после
нее  останешься  инвалидом  на  всю  жизнь?
 Спустя  несколько  лет  я  увидел  его  снова.  Он  ле¬
тал  над  Аллеганскими  горами.  Он  не  понимал,
на  что  ему  больше  жаловаться,  раз  уж  он  мертвец.
Ведь  все  хорошие  летчики  разбиваются  в  этих
горах...
 Он  взял  отпуск  и  на  время  зачислился  в  армию.
 308

Я  встретил  его  на  аэродроме  Митчелл.  Он  сказал,
что  ему  захотелось  полетать  на  военных  самолетах,
чтобы  отдохнуть  и  поразвлечься  во  время  отпуска.
 —  Но  знаешь,  мне  не  следовало  этого  делать,  —
добавил  он,  —  я  слишком  долго  летал  прямо  и  го¬
ризонтально.  Сегодня  утром  я  чуть  не  сбил  одного
в  строю.  Вряд  ли  я  доживу  до  того,  чтобы  вернуться
на  почтовую  линию.
 Я  вскоре  увидел  его  снова,  после  того  как  он  воз¬
вратился  на  свой  участок.
 —  Как  дела,  Глуми?  —  приветствовал  я  его.
 —  Ах,  —  сказал  он,  —  полеты  на  военных  ма¬
шинах  сделали  меня  неосторожным.  Сегодня  утром
я  чуть  не  налетел  на  радиомачту.  Как  ты  знаешь,
неосторожность  губит  старых  летчиков.
 —  Гас,  —  сказал  я,  —  ты  бы  чувствовал  себя
несчастливым,  если  бы  тебе  не  о  чем  было  беспоко¬
иться.  Ты,  наверное,  доживешь  до  таких  лет,  когда
у  тебя  вырастет  длинная  и  белая  борода,  и  тогда  ты
по  целым  дням  будешь  терзаться  мыслью  о  том,
как  бы  тебе  не  наступить  себе  на  бороду  и  не  сло¬
мать  шею.
 Только  слабый  огонек  улыбки  мелькнул  в  его
мрачных  глазах.
 Биография  авиации  и  воздухоплавания  —  этот
великолепный  подбор  томов  для  серии  «Жизнь  заме¬
чательных  людей»  —  складывалась  так  стремитель¬
но,  что  по  ее  страницам  легче  не  пройти,  а  проле¬
теть.  Первая  четверть  века,  с  тех  пор  как  люди  обрели
крылья,  промелькнула,  если  пользоваться  слова¬
ми,  привычными  для  самих  летчиков,  в  крутом  на¬
боре  высоты.
 Это  была  поистине  героическая  эпоха,  и  мое  по¬
коление  росло  вместе  с  ней,  дышало  ее  воздухом  и
мужало  вместе  с  ней.  Я  помню  взлет  стратостата
Прокофьева,  похороны  Федосеенко,  Басенко  и  Усыс-
кина,  встречи  папанинцев  и  Чкалова  и  даже  «Цеп¬
пелин»  над  Москвой,  когда  он,  как  желтая  рыба,
освещенная  солнцем,  стремительно  уплывал  к  Се¬
верной  Земле,  разворачиваясь  над  колокольнями
древней  русской  столицы...  Я  помню  сухой  треск
309

пропеллеров  на  бывшем  Ходынском  поле  на  Ленин¬
градском  шоссе,  где  был  центральный  аэродром,  —
их  страстные  песни,  в  которых  так  ясно  слышалось
томление  беспокойного  века,  заворожили  навсегда
многих  мальчишек  за  высоким  забором  вокруг  лет¬
ного  поля,  и  один  из  них,  когда  добился  своего,  стал
крупнейшим  летчиком  своего  времени,  полковником
Анохиным,  без  которого  история  авиации  не  может
быть  полной...
 О  наше  детство,  мелькнувшее  на  крыльях  неист¬
ребимой  мечты!  Мне  кажется,  что  многие  из  нас,  те,
что  по-прежнему  легки  на  подъем,  так  и  не  расста¬
лись  с  ним.
 310

ФОРПОСТ  В  НЕБЕ
 И  вечный  бой!  Покой  нам  только  снится...
 А.  Блок
 Ты  помнишь,  как  авиация  снова  вошла  в  нашу
жизнь,  когда  началась  война  в  Испании,  и  мы  сле¬
дили  по  карте  за  боями  над  Мадридом  и  все  гово¬
рили,  что  там  сражаются  добровольцами  наши  лет¬
чики,  хотя  никто  еще  не  знал,  что  Родриго  Матео  —
это  Серов,  будущий  дважды  Герой  Советского  Сою¬
за,  один  из  первых  принявший  ночной  бой  именно
в  те  дни  над  столицей  осажденной  фашизмом  рес¬
публики...  Над  картой  Испании,  как  и  над  картами
полярных  трасс,  уже  тогда  мужали  характеры  на¬
шего  поколения.
 Мы  были  с  тобой  не  из  самых  прилежных  уче¬
ников  в  школе,  страдая  излишним  нетерпением,  но
разве  в  то  время  мы  умели  думать,  загадывая  впе¬
ред  надолго?  Лишь  бы  кончить  со  школой,  а  там  все
казалось  возможным  и  доступным...  Для  моего  по¬
коления  авиация  всегда  была  рядом,  даже  если  ты
сам  не  мог  летать.  Нам  были  близки  Громов  и  Чка¬
лов,  Раскова,  Гризодубова  и  Осипенко.  В  Политехни¬
ческом  музее  фантазеры  из  инженеров  уже  читали
лекции  о  полетах  в  космос,  и  мы  были  уверены,
что  все  это  сбудется,  только  не  надеялись,  что  бук¬
вально  на  наших  глазах.  Мы  не  заметили  сами,  как
авиация  прочно  срослась  со  всей  нашей  жизнью,  из
чуда  стала  необходимостью.  И  в  том,  что  десять  лет
своей  творческой  жизни  посвятил  потом  дружбе
с  летчиками,  я  вижу  знамение  времени,  для  которо¬
го  характерным  признаком  стали  эмблемы  с  крыль¬
ями.  И  то,  что  в  семье  есть  летчики,  было  уже  нор¬
мально.
 Нас  волновали  тогда  значки  Осоавиахима  —
учись  метко  стрелять,  ездить  верхом,  летать  на  пла¬
нере  и  самолете.  И  вот  однажды  Осоавиахим  пришел
к  нам  в  школу:  двое,  крепкие,  уверенные  в  себе,
загорелые,  на  их  петлицах  светилось  небо,  —  они
311

как  будто  поиграли  на  волшебной  дудочке  и  увели
за  собой  ребят.
 Дорога  в  небо  начинается  в  аэроклубах.  О  них
вспоминают  тепло  и  ветераны  Арктики  и  космонав¬
ты.  Если  ты  хочешь  по-настоящему  испытать  вдох¬
новение  скорости  и  свободы  движения  —  ты  най¬
дешь  их  в  спорте,  в  аэроклубе,  хотя  учебный  полет
«по  коробочке»,  как  писал  конструктор  Олег  Анто¬
нов,  безопасней  лихой  езды  на  мотоцикле.  Смелость
с  юных  лет  закаляется  в  спорте,  а  не  в  бесцельной
гоньбе  и  бессмысленном  риске.  Полет  на  спортивном
самолете  —  это  подлинное  чувство  свободы,  не  обре¬
мененное  тщеславием  собственности.  Самолет  не  на¬
до  приобретать  и  прятать  на  дворе  в  большой  «соба¬
чий»  ящик,  терзаясь  по  ночам  бессонницей,  а  днем
путешествуя  на  ногах  в  поисках  запасных  частей.
Дорога  в  космос  тоже  начиналась  в  аэроклубе.  Сре¬
ди  тысяч  писем,  которые  присылают  космонавтам
с  вопросом,  как  стать  пилотом  космоса,  самые  дель¬
ные  те,  где  спрашивают,  как  научиться  летать.  Уже
в  аэроклубе  зарождается  прочное  чувство,  которое
делает  романтиков  фанатиками  летного  дела,  —  лю¬
бовь  к  машине:  от  самой  первой,  с  полотняными
крыльями,  до  той,  что  еще  ждет  тебя,  если  ты  на¬
всегда  выбрал  дорогу  в  небо,  —  с  острым  профи¬
лем  пули  и  маленькими  крыльями,  откинутыми,
как  руки  перед  прыжком...  И  Лида  Пяткова,  спортс¬
менка  из  Барнаула,  недаром  писала  Юрию  Гарнае-
ву:  «Я  не  знаю,  кто  привил  мне  такую  любовь
к  авиации.  Я  летаю  на  послушных  ЯК-18.  Славный
маленький  самолет!  Как  хорошо  взлететь  самой  и
уйти  в  зону!  Как  хорошо,  когда  он  слушается  твоей
руки!  Только  коснешься  посадочной  полосы  —  и
снова  хочется  лететь».
 Как  я  завидовал  тебе,  когда  ты,  не  колеблясь,
записался  в  аэроклуб  и  сразу  перестал  быть  просто
школьником;  у  тебя  появились  другие  заботы,  и  я
провожал  тебя  по  вечерам  на  занятия  до  тех  завет¬
ных  дверей,  куда  брали  только  здоровых.  Ты  терпе¬
ливо  объяснял  мне  управление  самолетом  и  с  не¬
обычайным  прилежанием  чертил  на  школьной  доске
схему  посадки  или  рассказывал,  как  вы  уже  трени¬
руетесь  в  настоящей  кабине,  поставленной  в  учеб¬
312

ной  комнате:  ручку  на  себя  —  и  нос  самолета  дол¬
жен  подниматься,  отрываясь  от  земли,  когда  встреч¬
ный  поток  при  разбеге  ударится  в  подставленные
ему  крылья.  Или  говорил,  что  инструктор  все  время
повторяет:  «Главное  —  сообразительность!»,  а  уж
у  тебя  ее  всегда  было  хоть  отбавляй...
 Нам  казалось  тогда,  что  ты  тоже  при  отличном
здоровье,  легко  пройдя  медицинскую  комиссию,
только  по  особому  счастью  попал  в  аэроклуб.  Мы
думали,  что  летчик  обязательно  должен  быть  очень
рослым,  как  будто  он  на  плечах  своих  поднимет
весь  небесный  свод,  и  только  через  много  лет  я
узнал,  что  худощавый  и  легкий  Сергей  Анохин  луч¬
ше  переносит  перегрузки,  чем  люди  более  крупные.
Ты  был  тоже  невысокого  роста,  темный,  как  цыган,
с  характером  живым  и  неспокойным.
 Неожиданно  зимой  начались  полеты.  Вас  сразу
стали  приучать  —  как  только  вы  освоили  взлет,
посадку  и  полет  «по  коробочке»  над  аэродромом  —
летать  в  открытом  самолете  в  суровых  зимних  усло¬
виях,  и  ты  приходил  теперь  в  школу  обветренный,
как  те  пилоты  из  Осоавиахима,  что  предложили  те¬
бе  поступить  в  аэроклуб.  В  Европе  уже  шла  война  —
над  ней  нависли  самолеты  со  свастикой  на
крыльях...
 Летом  вы  жили  прямо  у  аэродрома,  и  можно
было  приезжать  к  тебе,  надо  было  только  спросить
тебя,  учлета  Колю  Федорова,  чтобы  пройти  на  поле
и  увидеть,  как  выстроились  в  длинный  ряд  легкие
учебные  машины.  Теперь  тебе  была  открыта  дорога
в  авиационное  училище,  после  которого  любитель-
спортсмен  мог  стать  даже  настоящим  классным  ист¬
ребителем,  мастером  высшего  пилотажа  и  воздуш¬
ного  боя.  А  мне  оставалось  только  следить  с  откро¬
венной  завистью,  как  ты  приучаешься  быть  пило¬
том.  Но  ты  обещал,  что  всю  жизнь  будешь  летать
за  двоих  и  перед  выпуском  добьешься  разрешения
поднять  меня  хоть  раз  на  самолете  —  это  было  ска¬
зано  с  великодушием  истинного  авиатора.  Ты  был
тогда  в  упоении  от  того,  что  открылось  над  землей,
и  все  пытался  мне  рассказать,  что  чувствуешь,  ко¬
гда  машина  послушно  поворачивается  в  руках  и  те¬
бя  небольно  охватывает  чувство  свободы,  от  которо¬
313

го  так  хорошо  живется  птицам...  И  ты  верил  в  свое
будущее  —  ведь  сам  знаменитый  Осадчий,  приехав¬
ший  с  комиссией  в  аэроклуб,  сказал  при  тебе,  как
когда-то  Блерио  своему  ученику:  «Из  парня  выйдет
толк.  Он  родился  летчиком».
 Большая  война  —  теперь  она  приходит  для
всех,  никого  не  оставляя  в  стороне,  и  сразу  забыва¬
ются  наивные  заботы  о  мирных,  но  дорогих  тебе
пустяках  и  остается  только  то  большое,  общее,  ко¬
торое  гнетет  каждого,  пока  война  тасует  наши  судь¬
бы...  В  тот  воскресный  день,  когда  репродукторы
остановили  всех  на  улице,  казармы  к  вечеру  уже
были  полны  штатскими  людьми,  еще  не  успевшими
получить  гимнастерки.  Настало  время,  когда  авиа
ция  оказалась  для  Москвы  болью,  гневом  и  на¬
деждой,  —  чужие  самолеты  вскоре  пришли  в  наше
небо  в  медленно  густевших  сумерках,  истошно  завы¬
ли  сирены,  и  мы  запомнили  отчетливо  и  навсегда
прерывистый,  воющий  звук  моторов  «юнкерса»,  ко¬
торый  крадется  в  темноте,  где-то  над  нами...
 Начались  глухие  ночи  бомбежек,  и  город,  в  ко¬
тором  все  меньше  оставалось  здоровых  мужчин,  —
на  всех  вокзалах,  у  воинских  эшелонов,  каждый
день  плакали  женщины,  запомнив  навсегда  пронзи¬
тельно-ясные  огни  семафоров,  открытых  перед  по¬
ездом,  уходящим  к  фронту,  —  город  все  больше
втягивался  в  извечную  солдатскую  работу:  рыл  зем¬
лю  для  бомбоубежищ,  оборонительных  рубежей.
И  надолбы  у  окраин,  косо  вкопанные  в  землю  рель¬
сы  противотанковых  «ежей»  уже  красноречиво  го¬
ворили  о  возможной  и  близкой  осаде.  А  по  ночам
Москва  стерегла  свои  крыши.  Брезентовые  рукави¬
цы,  щипцы  для  того,  чтобы  схватить  зажигатель¬
ную  бомбу,  ящики  с  песком  —  все  это  немудреное
оборудование,  с  которым  так  быстро  освоились  ста¬
рики  и  подростки,  не  дало  их  самолетам  жечь  наши
дома.  И  только  тоскливое  чувство  беспомощности,
когда  вместо  легких  «зажигалок»  вдруг  разрывал
небо  тошнотворный  вой  падающей  фугасной  бомбы,
сразу  властно  напоминало  о  жестокой  силе  чужих
эскадрилий,  регулярно  появлявшихся  теперь  над
городом.
 314

Но  случилось  чудо.  У  них  было  все:  преимуще¬
ство  в  технике,  в  летных  кадрах,  уже  обученных  на
войне  над  Европой,  но  они  не  могли  пройти.  За  ме¬
сяц  из  почти  двух  тысяч  самолетов  прорвались
меньше  трех  десятков  —  и  эти  не  все  ушли  обрат¬
но,  по  утрам  их  желтые  скореженные  обломки  вы¬
ставляли  на  площадях.  В  окнах  витрин,  заклеенных
крест-накрест  полосками  бумаги,  мы  впервые  уви¬
дели  портреты  наших  летчиков,  тех,  кто  закрыл
собой  Москву.  Мы  узнали  о  Талалихине.  Вместе
с  таким  опытным  испытателем,  как  Супрун,  бились
за  наше  небо  совсем  молодые  ребята,  почти  что
паши  сверстники,  еще  не  так  давно  уходившие  со
школьной  скамьи  в  аэроклуб,  а  затем  в  летное  учи¬
лище...  Мы  узнали  про  Гастелло,  и  слово  «таран»
стало  вскоре  синонимом  ожесточения  в  справедли¬
вом  бою.
 Я  работал  тогда  на  авиационном  заводе,  мы
делали  стойки  для  самолетных  шасси  и  сутками  не
уходили  из  цеха,  а  спали  во  время  бомбежек,  ко¬
гда  выключался  ток,  прямо  за  станком,  на  метал¬
лических  стружках,  под  глухое  хлопанье  зениток,
сквозь  которое  иногда  вдруг  нарастал  над  нашим
заводом  резкий  свист,  как  будто  с  неба  рушился
поезд,  и  стены  дрожали  от  близкого  взрыва  бомбы.
 Я  остался  в  Москве  потому,  что  единственный
из  всех  в  нашем  школьном  выпуске  не  мог  быть
призван  в  армию  и  пошел  на  завод.  Ты  тоже  все  еще
не  был  призван.  Как  выпускник  аэроклуба,  ты  был
оставлен  в  распоряжении  ВВС,  но  даже  в  летных
училищах  не  хватало  мест,  а  на  фронте  не  хватало
самолетов.  Мы  вместе  пробыли  в  Москве  весь  ко¬
нец  первого  года  войны,  которая  оказалась  совсем
не  такой  занимательной  и  быстро  победоносной,  как
в  известной  тогда  книге  Павленко  «На  востоке»...
Нелегкий  быт  войны  сразу  пригнул  пожилых  —  го¬
рестными  заботами  о  близких,  ушедших  на  фронт,
холодом  и  постоянным  недоеданием,  от  которого
у  стариков  уже  развивалась  дистрофия.  В  притих¬
шем  и  сильно  опустевшем  городе  заметно  сократи¬
лось  движение,  у  булочных  и  магазинов  постоянно
тянулись  долгие  очереди,  где  подслеповатые  старухи
путались  дрожащими  пальцами  в  цветной  лап¬
315

ше  всяких  карточек  и  талонов.  А  в  домах  то
и  дело  лопались  трубы  и  отопление  выходило  из
строя.  Лимит  был  введен  на  все  —  на  хлеб  и  на
свет.
 Теперь  уже  не  знаю  точно  когда,  помню  только,
что  день  был  весь  какой-то  серый  и  пасмурный,  —
хотя  и  солнечные  ясные  дни  не  оставили  от  того
времени  светлых  воспоминаний,  все  слилось  в  одно
постоянное  чувство  растущей  тревоги,  потому  что
сводки  сообщали  глухо  о  том,  как  фронт  неожидан¬
но  быстро  приближается  к  Москве,  —  мы  пришли
с  тобой  днем  в  Музей  авиации,  где  в  сумрачных  ти¬
хих  комнатах,  кроме  красных  деревянных  пропел¬
леров,  чье  изображение  пересекало  известную  всем
эмблему  Осоавиахима,  стояли  образцы  самолетов:
старый  зеленый  разведчик  «P-пятый»  и  красиво
раскрашенный  в  белое  с  красным  тот  самый  учебно¬
тренировочный,  на  котором  ты  летал  в  аэроклубе.
В  темноватых  залах  никого  не  было,  кроме  нас,
и  даже  никто  не  следил,  чтобы  самолеты  руками
не  трогали,  —  казалось,  что  все  здесь  медленно
покрывается  пылью,  а  про  музей  этот  просто
забыли,  и  он  терпеливо  ждет  со  дня  на  день,
когда  его  закроют  совсем  по  случаю  военного
времени.
 Мы  остановились  около  учебной  машины,  и  ты
спросил  меня:
 —  Помнишь  Батракова?
 —  Еще  бы.
 Мы  были  слишком  молоды,  чтобы  быстро  забы¬
вать  о  таких  впечатлениях.  И  впервые  увидели
тогда  смерть,  как  это  выглядит  не  в  книге,  а  после
удара  машины  в  большое  дерево.
 —  На  ней  мы  летали,  на  ней  он  и  разбился.
Хотя  сам  повторял  нам,  что  машина  неустой¬
чива.
 Батраков  был  инструктором  и  получил  разреше¬
ние  тренироваться  для  спортивного  перелета,  но
однажды  вечером,  после  напряженного  и  утомитель¬
ного  дня  занятий,  он  возвращался  из  зоны  полетов
над  лесом  на  небольшой  высоте,  в  паре  со  своей
женой,  тоже  инструктором,  и  вдруг  сорвался  в  што¬
пор.  Жена  одна  вернулась  на  аэродром,  и,  когда  за
316

ним  приехали  и  стали  снимать  разбитый  самолет
с  дерева,  оказалось,  что  приборная  доска  глубоко
врезалась  ему  в  грудь,  а  спинкой  сиденья  снесло
сзади  полчерепа.  Во  время  похорон  в  клубе,  куда
мы  пришли  с  тобой  вместе,  жена  все  время  поправ¬
ляла  в  гробу  подушку  —  ей  все  казалось,  что  виден
разбитый  затылок.
 После  похорон  начальник  аэроклуба,  старый
летчик,  выстроил  вас  всех  и  сказал:
 —  Видели,  что  бывает  в  нашем  деле?  Достаточ¬
но  одной  ошибки.  Кто  не  боится  авиации,  не  обяза¬
тельно  разобьется.  А  кто  боится  —  обязательно.
На  тех,  кто  сам  уйдет,  обиды  нет.  Так  будет  лучше.
Летчики,  шаг  вперед!
 Ты  шагнул  вперед  и  увидел,  что  строй  разделил¬
ся  на  летчиков  по  призванию  и  на  тех,  кто  просто
увлекся  внешней  романтикой  летного  дела...
 Теперь,  в  пустынном  зале  музея,  ты  снова  вспом¬
нил  об  этом.  Временно  ты  устроился  на  работу  и
все  ходил  в  военкомат,  но  там  по-прежнему  гово¬
рили  —  ждите.  Война  росла,  и  даже  мужчинам
среднего  возраста  уже  нельзя  было  избежать  ар¬
мии,  а  тебе  все  говорили  —  ждите.  И  ты  вдруг
спросил  у  меня  тихо:
 —  А  если  так  и  не  возьмут  в  авиацию?  Просто
не  успеют?
 Мы  помолчали.  Отвлеченное  понятие  «фриц»
теперь  стало  таким  же  реальным,  как  смерть  Бат¬
ракова,  —  один  за  другим  в  сводках  назывались
оставленные  города.  Они  были  теперь  совсем  уже
близко.
 Однажды  мы  услышали  тяжелый  гул,  в  наших
переулках  задрожали  заклеенные  стекла.  Мы  вы¬
шли  на  Садовую  и  увидели  большие  танки.  Длин¬
ной  колонной  выходили  они  через  Москву  на  те
шоссе,  где  уже  начинался  фронт.  Откинув  люки,
танкисты  стояли  в  машинах  и,  как  в  последний  раз,
глядели  на  провожающий  их  город,  —  они  знали,
что  немногим  доведется  вернуться,  —  ас  тротуаров
молча  смотрели  на  проходившие  танки  старики
и  дети.
 Теперь  война  пришла  в  дачное  Подмосковье,
317

казалось,  до  нее  можно  доехать  на  электричке,  —
знакомые  назвали  «Руза»,  «Дорохове»,  «Клин»
звучали  жестко  и  страшно,  и  даже  ходили  слухи,
что  в  самой  Москве  уже  организовано  подполье,  и
было  действительно  страшно,  потому  что  никто  не
представлял  себе,  куда  в  этой  войне  можно  отсту¬
пать  дальше  Москвы.  Немцы  запасались  белыми
перчатками  для  парада  на  Красной  площади,  где
еще  в  мае  проходила  ровными  рядами  знаменитая
Пролетарская  дивизия  в  своих  круглых  стальных
касках.  Тяжелой  и  смутной  была  эта  первая  зима
войны,  и  тем,  кто  пережил  ее,  никогда  не  вынуть  ее
из  памяти.
 Эта  самая  тревожная  зима  прошла  как  тяжелая
болезнь,  и  весной  мне  просто  еще  не  верилось,  что
не  минуло  даже  года  с  тех  пор,  как  мы  кончили
школу  и  всю  ночь  ходили  вокруг  кремлевской  сте¬
ны,  —  и  вот  я  стою  у  околицы  села  Петрищева
близ  Вереи,  куда  меня  прислали  как  начинающего
корреспондента  областного  радио,  и  смотрю  на  бе¬
резу,  где  на  ясном  и  тихом  фоне  весеннего  голубого
неба  отчетливо  видна  истлевшая  веревка:  после
казни  Зои  Космодемьянской  немцы  запретили  хо¬
дить  вечером  между  селами  и  однажды,  поймав
двух  мальчишек,  пробиравшихся  к  тетке  за  хлебом,
повесили  их  тут  же,  у  дороги.  Но  не  только  веревка
напоминала  о  минувшей  зиме:  в  лесах  Подмосковья,
через  которые  я  прошел,  лощины  были  забиты  за¬
вязнувшими  здесь  тупорылыми  машинами,  и  весь
апрель  из-под  снега  выходили  трупы  в  темно¬
зеленой  тусклой  форме  и  вместе  с  ледоходом  плы¬
ли  по  Москве-реке  —  весенние  следы  зимнего  раз¬
грома.
 И  были  еще  тревожные  зимы,  но  с  каждым  го¬
дом  весна  становилась  легче.  Жизнь  начиналась
снова.  В  тесноватом  вестибюле  издательства  «Моло¬
дая  гвардия»  опять  читали  лирические  стихи:  сюда
приходили  на  литературное  объединение  в  своих  об¬
трепанных  шинелях,  с  полосками,  нашитыми  за
ранение,  Семен  Гудзенко,  Сергей  Наровчатов,  Коля
Старшинов,  Наум  Коржавин,  Юлия  Друнина  и  Вик¬
тор  Гончаров;  и  снова  строки  Луговского,  Твардов¬
ского  и  Пастернака  вызывали  у  нас  великие  споры,
318

звучавшие  как  предвестие  мирных  дней...  «А  ночь
войдет  в  мой  мезонин  и,  высунувшись  в  сени,  меня
наполнит,  как  кувшин,  водою  и  сиренью...»  И  од¬
нажды  я  увидел  опять,  как  Москва  снова  вышла  на
Садовую  —  теперь  по  ней  прошли  не  танки,  а  не¬
скончаемая  колонна  пленных,  немецкие  летчики,
награжденные  крестами  еще  за  те  самые  первые
дни,  удивлялись,  что  в  городе  нет  следов  их  работы,
и  принимали  за  жертву  бомбежки  недостроенный
театр  против  Лихова  переулка.  Жизнь  начиналась
снова,  и  в  сорок  четвертом  году  я  получил  от  отца
письмо  о  том,  что  он  только  что  занимался  как
художник  аэросъемкой  освобожденного  Севастополя
с  дирижабля  «Победа»  и  с  самолетов,  которые  ему
выхлопотал  младший  брат,  инженер-полковник  и
начальник  ремонтных  мастерских  авиации  Черно¬
морского  флота,  —  теперь  эти  съемки  были  нужны
для  будущего  восстановления  памятников  города...
Победа  пришла  окончательно  уже  на  будущий  год
в  мае,  вместе  с  весной,  и  армия  встречала  ее
в  Европе,  на  развалинах  столицы  самого  зловещего
нашествия.
 Но  ты  не  дожил  до  этого  дня  и  даже  до  первой
робкой  весны  Подмосковья...  В  январе  все  еще  не
хватало  самолетов,  и  тебя  призвали  в  морскую  пе¬
хоту  —  в  казарме  у  Хамовнического  плаца  тебе  да¬
ли  черный  бушлат  и  пояс  с  морской  пряжкой,  мы
простились  с  тобой  у  казарменных  ворот,  в  послед¬
ний  раз  по  очереди  затянулись  махоркой,  пока  га¬
зета  не  прижгла  нам  пальцы;  тебя  сразу  отправили
на  Ленинградский  фронт,  и  вскоре  мать  получила
извещение,  а  потом  письмо  из  части,  где  ей  на¬
писали,  как  ты  погиб  в  атаке.  Ия  —  который  уже
год!  —  ловлю  себя  на  том,  что  обращаюсь  к  тебе
как  к  живому.  Когда  я  вижу  белый  след  за  само¬
летом,  мне  все  кажется,  что  с  тобой  можно  говорить
по-прежнему:  война  перепутала  все,  и  мне  самому
не  придется  за  тебя  летать,  как  ты  хотел  это  сде¬
лать  за  меня,  но  каждый  раз,  когда  я  опять  берусь
за  новую  книгу,  за  мной  стоят  твои  несбывшиеся
крылья.
 319

❖  ❖
 После  войны  авиация  взяла  рубеж,  преодоление
которого  по  своему  значению  можно  сравнить  с  ве¬
ликими  попытками  самых  первых  взлетов.
 В  дни  войны  конструкторы  разных  стран  вплот¬
ную  столкнулись  с  тем,  что  при  пикировании  ис¬
требитель  с  поршневым  мотором  достигает  скоро¬
сти,  близкой  к  таинственному  барьеру  звука.  Новые
двигатели  с  их  неограниченными  возможностями
могли  позволить  развить  такую  скорость  и  при  гори¬
зонтальном  движении...  Рождалась  новая,  реактив¬
ная  авиация,  принципиально  отличавшаяся  от
прежней.
 В  1942  году,  в  самое  тяжкое  время,  летчиком
Бахчиванджи  у  нас  был  испытан  впервые  самолет
с  реактивным  двигателем.
 За  этой  попыткой  создать  для  самолета  новый
двигатель  стояла  целая  школа  русских  ракетчи¬
ков  —  как  воплощение  дерзкой  мысли  поднять  че¬
ловека  гораздо  выше,  чем  на  крыльях,  за  пределы
земного  тяготения.  Здесь  говорил  уже  разум  века,
с  его  неуклонной  поступью  в  мировое  пространство.
И  каждый  шаг  здесь  был  отмечен  истинной  поэзи¬
ей  творчества  —  мы  видим  отчетливо  прежде  всего
чистоту  и  величие  первых  дерзостных  замыслов,
бескорыстный  порыв  мечтателей,  безудержных  ро¬
мантиков  и  фантазеров,  вдруг  оказавшихся  проро¬
ками  уже  для  современников.
 Создатели  первых  проектов  ракет  связывали
покорение  космоса  не  только  с  техническим  подви¬
гом,  но  и  с  необходимостью  переустройства  всего
общества,  и  у  истоков  ракетного  дела  стояла  муче¬
ническая  тень  народовольца  Кибальчича.  Сквозь
глухие  стены  каземата,  до  конца  не  думая  о  жизни
своей  и  помиловании,  он  стремился  донести  до
сведения  ученых  изобретение,  сулившее  великое
будущее  России.  Последние  свои  формулы  он  писал
на  железной  тюремной  двери,  сам  не  зная,  когда
они  смогут  выйти  на  простор.
 Его  проект  погребли  в  жандармском  архиве,  но
мысль  о  полетах  настойчиво  искала  выхода:  вскоре
после  того,  как  молодой  учитель  физики  Жуков-
 320

ский  стал  создавать  основы  аэродинамики  и  теории
полета,  другой  школьный  учитель,  в  Калуге,  совсем
еще  безвестный,  начал  на  собственные  средства  вы¬
пускать  книгу  за  книгой,  на  обложках  которых
предлагал  всем  желающим  принять  участие  в  со¬
здании  летательных  и  межпланетных  аппаратов...
Недаром  основатель  немецкого  ракетного  дела  Гер¬
ман  Оберт  писал  потом  Циолковскому  из  Герма¬
нии:  «Вы  зажгли  этот  огонь,  и  мы  не  дадим  ему
погаснуть».
 Влияние  идей  Циолковского  с  ранних  лет  испы¬
тали  на  себе  многие  будущие  практики  и  пропаган¬
дисты  реактивного  движения  —  Ф.  Цандер,  ученик
Жуковского  профессор  Н.  Рынин,  К).  Кондратюк.
В  первые  годы  Советской  власти  им  помогали  круп¬
нейшие  теоретики  авиации  —  Ветчинкин,  Стечкин...
То  было  время  контрастов  и  взлета  освободившейся
от  рутины  беспокойной  мечты:  в  заснеженной  Мо¬
скве,  где  по  кривой  Тверской  на  санках  еще  про¬
бирались  извозчики,  уже  тогда  устраивались  вы¬
ставки  межпланетных  аппаратов  и  читались  —
с  огромным  успехом!  —  лекции  о  полетах  в  другие
миры...  Вышедший  тогда  роман  Алексея  Толстого
«Аэлита»  зорко  подметил  этот  контраст  голодной
еще  действительности  с  размахом  молодой  рево¬
люционной  фантазии,  за  которую  Герберт  Уэллс
назвал  Ленина  «кремлевским  мечтателем».  По  сло¬
вам  самого  Цандера,  Ленин  обещал  ему  поддержку.
Ленин  отнесся  к  ракетному  делу  не  скептически,
как  это  делали  обыватели,  прозвавшие  первых
энтузиастов  «лунатиками».  На  Садово-Спасской  в  до¬
ме  №  19  «лунатики»  уже  отыскали  подвал,  где
устроили  свои  первые  мастерские  ГИРДа  —  секции
Осоавиахима,  занимавшейся  постройкой  ракет.
Из  этого  кружка  вышел  генеральный  конструктор
космических  кораблей  Сергей  Павлович  Королев.
Они  не  жалели  себя,  годами  проводя  ночи  в  бессон¬
нице,  и  в  1933  году  Цандер,  выехавший,  наконец,
отдыхать  в  Кисловодск,  скоропостижно  скончался
там  от  тифа,  так  и  не  увидев  взлета  их  первой
ракеты.
 В  тридцатые  годы  вместе  с  ракетчиками  стали
работать  артиллеристы,  и  за  ходом  работ  следил
 21  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  4
 321

Тухачевский,  как  это  раньше  делал  Фрунзе,  лично
занимавшийся  авиацией.  В  боях  под  Халхин-Голом
первые  огненные  струи  реактивных  снарядов  сорва¬
лись  с  крыльев  наших  истребителей,  а  14  июля
1941  года  первые  залпы  реактивных  минометов  сме¬
ли  переправу  и  остановили  наступление  немцев  под
Оршей.
 Теперь  мы  уже  привыкли  к  тому,  что  каждый
год  приносит  новости,  которые  раньше  составили
бы  гордость  целого  десятилетия.  Пусть  люди  на¬
шего  возраста  в  большинстве  своем  останутся  зри¬
телями,  но  для  молодых  уже  не  так  далеко  время
массового  проникновения  человечества  на  орбиту,
постройки  там  «дрейфующих»  межпланетных  стан¬
ций,  космических  заводов  и  городов,  на  которых
профессия  инженера-космонавта  станет  такой  ж£
частой,  какой  сейчас  стала  специальность  авиаме¬
ханика...
 ❖  ❖
 В  тот  день  меня  позвали  на  именины.  Приятель,
с  которым  вместе  провел  я  детство,  стал  теперь
авиационным  инженером,  —  в  тот  день  он  пригла*
сил  меня  и  своих  друзей  с  работы.  «Тебе  интересно
познакомиться»,  —  сказал  он.  Мне  было  интересно,
но  еще  за  час  до  встречи  я  и  не  думал,  что  буду
писать  рассказы  об  авиации,  которую  мне  все  равно
не  видеть  близко,  не  испытать  по-настоящему  всех
ее  волнений.
 Помню  старый  интеллигентский  уют  давно  зна¬
комой  мне  квартиры  Глеба  Георгиевского:  изящный
фарфор,  потрескавшийся  от  переездов,  от  жизни,
не  приспособленной  для  фарфора,  все  эти  тарелочки
по  стенам,  картина  Клевера  в  тяжелой  раме,  изо¬
бражавшая  зимний  темно-красный  закат  в  лесу,  все
так  мило,  по-семейному,  —  но  именин  не  было,
и  уюта  тоже  больше  не  было.  Говорили  очень  сбив¬
чиво,  возбужденно,  под  ярким  впечатлением  только
что  обрушившегося  события.  Погиб  Алексей  Пере¬
лет.  И  было  так  отчетливо  и  беспощадно  ясно,  как
он  погиб.  Мне  все  казалось,  что  вдруг  разбились
окончательно  все  тарелочки  и  стало  сразу  видно,  как
322

ненадежна  в  этом  мире  старенькая  гнутая  мебель
с  ее  привычным  уютом,  как  все  это  не  может  нас
прикрыть  от  мощного  ветра  жизни,  от  века.  Я  все
видел  одинокую  фигуру  в  пилотском  кресле,  боль¬
шом,  тяжелом,  где-то  там,  сквозь  весь  длинный  фю¬
зеляж,  в  прозрачной  своей  кабине,  за  штурвалом
до  конца.
 И  тогда  для  меня  настало  беспощадное  ощуще¬
ние,  что  не  рассказать  о  них,  об  испытателях,  нель¬
зя.  Вся  авиация  проходила  через  их  руки:  большая
и  малая,  военная  и  мирная,  скоростная  и  даль¬
няя,  —  они  прикасались  к  ней  первыми  и  жили  на
много  лет  вперед,  испытывая  то,  что  даже  для
других  летчиков  показалось  бы  чудом.  И  каждый
самолет,  в  который  мы  теперь  поднимаемся  по  тра¬
пу  так  же  просто,  как  в  прошлом  веке  садились
в  кибитку,  обязан  своим  существованием  испыта¬
телю  —  это  он  дает  ему  серебряную  ложку  на  сча¬
стье  в  будущей  жизни  и  вместе  с  ним  переживает
все  первые  трудности  роста.
 Теперь  на  стенде  у  большой  туполевской  маши¬
ны  на  Выставке  достижений  народного  хозяйства
среди  портретов  создателей  самолета,  лауреатов
Ленинской  премии,  вы  можете  увидеть  фотографию
Алексея  Перелета,  которому  было  присвоено  это
звание  уже  посмертно.
 День,  когда  Алексей  Перелет  с  утра  пришел  на
аэродром  для  одного  из  последних  полетов  перед
тем,  как  уже  сдать  машину,  был  для  него  обычным
днем.  И  он,  как  всегда,  заполнял  полетный  лист,
ходил,  как  положено,  к  врачу,  шутил  с  экипажем  —
задание  не  было  сложным,  и  в  машину  вместе  с  ни¬
ми  поднялись  инженеры:  они  и  летели  только  для
того,  чтобы  можно  было  проследить  за  работой  при¬
боров.  Но  в  новорожденной  авиации  беда  приходит,
когда  ее  не  ждут,  и  там,  где  все  кажется  спокой¬
ным.  На  обратном  пути  в  большой  машине  вдруг
возник  пожар  двигателя  —  в  сложном  переплетении
патрубков  что-то  случилось,  а  противопожарное
устройство  не  помогло.  Но  летчик,  как  сдержанно
говорят  они  сами,  неохотно  покидает  свой  самолет,
тот,  что  знал  еще  в  чертежах,  в  течение  долгих  ме¬
сяцев  следил  за  всем  его  производством,  впервые
21*
 323

отрывал  от  земли  и  отрабатывал  его  будущую  без¬
опасность  во  многих  других,  гораздо  более  сложных
полетах;  тот  доверенный  ему  единственный  экземп¬
ляр  еще  неведомой  миру,  небывалой  машины,  потеря
которого  может  вызвать  задержку  на  долгий  срок...
И  Перелет  привел  ее  домой,  на  аэродром,  но  поса¬
дить  ее  здесь  уже  не  удалось,  и  он  пошел  тогда
подальше  от  жилья  и  поселков,  а  экипаж  и  инже¬
неры  один  за  другим  покидали  самолет;  он  ждал
своей,  последней  очереди,  один,  как  бывает  в  та¬
кие  минуты,  не  покидая  управления  до  конца;  он
был  за  штурвалом  все  время,  когда  самый  молодой
из  его  спутников,  впервые  попавший  в  напряжен¬
ную  обстановку  катастрофы,  почти  потеряв  созна¬
ние,  не  мог  сразу  прыгнуть  с  парашютом,  а  Перелет
все  ждал;  потом  он  увидел  луг  около  деревни  —
он  шел  уже  низко,  и  не  было  у  него  дальнего  обзора
с  высоты,  —  но  сказал  по  радио:  «Посадка  небезо¬
пасна  для  жителей».  Он  знал,  что  может  быть,  если
самолет  взорвется  при  посадке  близко  от  домов.
И  он  взорвался  за  деревней  над  лесом  с  яркостью
падучей  звезды,  и  взрыв  раскидал  обломки  на  ог¬
ромном  пространстве.
 Это  было  давно,  но  пассажиры  дальних  трасс
уже  много  лет  обязаны  своим  спокойствием  в  уют¬
ных  салонах  многолетнему  и  безотказному  труду
Перелета.  Первые  годы  освоения  реактивной  техни¬
ки  были  нелегкими  для  всей  авиации  мира  —  и  те¬
перь  не  все  уже  помнят,  что  не  только  военная
авиация,  но  и  будущая  высокая  безопасность  пас¬
сажирских  лайнеров  требовала  выполнения  летчи¬
ком  долга  до  конца...
 Двадцатый  век  со  своей  небывалой  насыщенно¬
стью  событиями  и  взлетом  техники  приучает  нас
удивляться  все  меньше  —  мне  как-то  даже  не
верится,  что  немногим  больше  чем  десять  лет  назад
новые  реактивные  лайнеры  и  первые  вертолеты
только  еще  выходили  на  трассы,  а  испытатели,
о  которых  почти  ничего  не  писали,  работали  в  ти¬
шине,  как  за  звуковым  барьером;  и  мир  еще  не
знал  о  том,  что  человек  способен  выйти  в  космос,
хотя  к  этому  уже  прилагались  все  усилия...  Еще
только  наступало  время,  когда  география  великих
324

открытии  в  пространстве  вдруг  резко  переместится
по  вертикали:  если  раньше  стратостаты  Пикара  и
Прокофьева  годами  боролись  за  каждый  километр
высоты  над  землей,  то  последнее  десятилетие  рва¬
нулось  вверх  с  неудержимой  ракетной  скоростью.
Рождалось  новое  племя  —  небопроходцы,  —  которо¬
му  дел  предстоит  не  на  одно  поколение.  Еще  только
вскрыты,  но  не  освоены  высоты  от  потолка  совре¬
менных  самолетов  до  орбиты,  по  которой  уже  про¬
ходили  космонавты,  еще  создаются  и  испытываются
сотни  устройств,  необходимых  для  жизни  на  вы¬
соте.  И  прежде  чем  космонавт  входит  в  лифт,  ко¬
торый  поднимет  его  в  кабину  корабля,  все  оборудо¬
вание  для  его  полета  испытано  летчиками,  парашю¬
тистами,  врачами,  специалистами  по  двигателям
и  электронике...
 Юности  свойственны  стремление  к  идеалу,  ко
всему  необычному,  тоска  по  крыльям.  В  лучах  рас¬
света  нам  кажется,  что  весь  мир  вырвется  сейчас
из  клетки  меридианов  и  любая  дорога  ведет  так
далеко  —  за  горизонт...  Теперь  весна  покойно  стоит
над  городом,  и  нет  войны,  и  там,  где  мотались  по
ветру  аэростаты  воздушного  заграждения,  безмя¬
тежно  рисуются  на  дымке  вечерней  зари  силуэты
высотных  зданий.  Но  так  же,  как  и  в  дни  нашей
молодости,  тот,  кто  уходит  навстречу  жизни,  решает
по  праву  юности  главное  для  себя,  независимо  от
выбора  профессии,  —  не  кем  быть,  а  каким
быть.
 Когда  в  большом  парке  над  рекой  я  вижу  пря¬
мые  аллеи  разросшихся  деревьев,  я  вспоминаю  о  том,
кто  их  сажал.  Он  не  мечтал  стать  Героем  Советско¬
го  Союза,  лауреатом  Государственной  премии,  пол¬
ковником,  он  просто  хотел  летать  и  жить  не  мог  без
полетов.  Он  этого  добился  и  сейчас  уверенно  может
сказать:  никто  не  привел  его  в  авиацию  за  руку.
Он  сам  захотел  и  пришел.  Жизнь  Сергея  Анохина
стала  уроком  целеустремленности.
 В  дни  войны  он  испытывал  десантный  танк
с  крыльями  планера  —  тяжелая  машина,  по  форме
далекая  от  аэродинамики,  с  узкой,  без  всякого  об¬
325

зора,  смотровой  щелью,  поднималась  в  воздух  на
буксире  за  бомбардировщиком.  Потом  в  очень  слож¬
ных  условиях  он  вывозил  на  планере  из  тыла  про¬
тивника  раненых  партизан.  В  мае  1945  года,  едва
кончилась  война,  он  испытывал  истребитель,  но
внезапно  при  пикировании  у  самолета  отломилось
крыло,  началось  беспорядочное  падение,  при  кото¬
ром  летчика  сильно  ударило  о  кабину.  Он  призем¬
лился  на  парашюте  со  сломанной  рукой  и  сильным
ушибом  головы.  Как  видно,  война  для  него  так  и
не  кончилась  —  после  этой  аварии  ему  удалили  ле¬
вый  глаз.  Казалось,  летная  работа  потеряна  на¬
всегда.  Но  сразу  же  после  больницы,  с  первого  дня
в  крымском  санатории,  на  той  земле,  где  он  начи¬
нал  когда-то  планеристом  свой  путь  летчика,  он
стал  упорно  тренироваться  для  возвращения  в
строй;  целыми  днями  подбрасывал  и  ловил  камуш¬
ки,  как  в  детской  игре,  только  чтобы  вернуть  себе
нормальное  глубинное  зрение,  столь  необходимое
при  посадке,  и  в  конце  концов  научился  снова  ви¬
деть  одним  глазом,  как  двумя.  Весь  сложный  пере¬
ход  к  послевоенной  реактивной  технике,  нелегко
доставшийся  даже  абсолютно  здоровым  людям,  он
совершил  уже  с  одним  глазом  и  вопреки  всем  труд¬
ностям  в  числе  самых  первых  испытателей  начал
летать  на  всех  возможных  типах  новых,  необычных
самолетов.
 Он  много  сделал  для  авиации  —  сотни  всевоз¬
можных  машин  прошли  через  его  недрогнувшие
руки,  и  он  летал  на  всех  типах  самолетов  до  ре¬
кордно  предельного  возраста  —  пятидесяти  трех
лет.  И  для  молодой  космонавтики,  тренируя  первых
космонавтов  на  невесомость.  И  для  пассажирского
транспорта  —  проверяя  безопасность  ТУ-104  и  до¬
казав,  что  эта  большая  машина  не  имеет  склонно¬
сти  входить  в  штопор  и  даже  сама  выходит  из
него:  он  испытывал  ее  тогда  без  катапульты,  кото¬
рой  она  не  была  оборудована,  и  в  случае  необхо¬
димости  должен  был  выпустить  шасси  —  временное
устройство  подтянуло  бы  кресло  пилота  к  люку,
откуда  пришлось  бы  выбираться  своими  силами.
 Его  необычайно  долгая  летная  жизнь  насыщена
многими  сильными  впечатлениями,  но  в  своей  не¬
326

большой  книге  «Путь  в  небо»  он  очень  скупо  и  ко¬
ротко  говорит  о  себе  и  много  —  о  своих  товарищах
по  работе.  О  том,  как  Георгий  Михайлович  Шиянов,
теперь  уже  сам  испытавший  больше  сотни  самоле¬
тов,  учился  у  старейшего  испытателя  Козлова,  ле¬
тавшего  с  1917  года,  первого  года  революции;  о  том,
как  Валентин  Васин  внезапно  остался  на  большой
высоте  без  подачи  кислорода  и  вынужден  был,  за¬
дыхаясь,  пикировать  вниз,  туда,  где  можно  сбросить
фонарь  с  кабины  самолета  и  дышать  обычным
воздухом;  или  о  том,  как  Григорий  Александрович
Седов,  спасая  машину,  садился  на  опытном  скорост¬
ном  реактивном  истребителе  с  разрушенными  руля¬
ми  высоты;  Амет-Хан  пикировал  до  звуковой  скоро¬
сти  на  планере,  а  Николай  Нуждин  по  заданию
ученых  прошел  через  центр  грозового  облака...
 Когда  я  вижу  в  безмятежно-ясном  небе  их  бе¬
лый  след,  я  всегда  вспоминаю  о  том,  что  эта  хруп¬
кая  седая  нитка  —  лишь  случайный  эффектный
штрих,  как  тающий  след  за  кормой  корабля,  на
долгом  пути  нелегкого  труда...  Как  и  все,  по  утрам
они  выходят  на  работу.  И  в  метро  их  не  отличишь
от  остальных  москвичей  —  если  бы  они  носили
каждый  день  все  свои  ордена,  летная  комната  была
бы  похожа  не  на  рабочее  место,  а  на  Парад  Побе¬
ды.  Но  для  них  это  просто  цех,  отсюда,  из  больших
окон,  видна  взлетная  полоса  и  стоящие  на  поле  их
крылатые  станки.
 Анохин,  Перелет,  Коккинаки,  Седов,  Шиянов,
Рыбко,  Шелест,  Осадчий,  Юганов,  Амет-Хан,  Пар¬
шин,  Верников,  Гарнаев,  Машковский,  Алашеев,
Нефедов,  Степан  Микоян,  Владимир  Ильюшин  или
Олег  Гудков  —  все  они  приходили  в  испытательную
авиацию  своими  путями,  каждый  со  своим  харак¬
тером,  но  профессия  неизбежно  вырабатывает  у  них
общий  комплекс  поведения,  необходимый  испыта¬
телю.  Они  привыкли  к  долгому  изнурительному
ожиданию  опасности  и  к  осторожности  наверняка  —
в  таком  серьезном  деле  всегда  делают  только  не¬
большой,  постепенный  шаг  вперед.  Они  привыкли
к  своим  летным  будням,  но  испытательный  полет
все  равно  сам  по  себе  никогда  не  станет  буднич¬
ным,  слишком  велико  напряжение.  Чувство  опасно¬
327

сти  со  временем  все  больше  поддается  контролю,  но
оно  все  равно  не  доставляет  большого  удовольствия,
как  и  физические  перегрузки,  несмотря  на  привыч¬
ку  к  ним;  а  нервные  перегрузки  иногда  вдруг  ска¬
зываются  в  быту  неожиданной  рассеянностью:
однажды  Гарнаев,  который  ничего  не  забывал  в  по¬
лете,  оставив  на  улице  свой  автомобиль,  положил
ключи  на  его  крышу,  а  потом  долго  искал  их  до¬
ма,  и  это  естественно,  потому  что,  по  его  собствен¬
ным  словам,  круглые  сутки  самолет  продолжает
идти  за  летчиком  неотвязно,  как  тень...  Они  отправ¬
ляются  в  полет  задолго  до  того,  как  застегнут  на
себе  ремни  в  машине,  —  так  шел  Анохин  на  испы¬
тание  реверса  элерона,  так  шел  Ильюшин  на  дости¬
жение  мирового  рекорда  высоты  или  Мосолов  на
рекорд  скорости.
 Разные  пути  ведут  в  испытатели.  У  Шиянова
был  дядя,  улан,  ставший  затем  пилотом.  В  то  время
в  летчики  охотно  брали  желающих  из  кавалерии,
как  наиболее  тренированных  для  быстрых  реакций.
И  это  яркое  воспоминание  детства  об  улане,  охот¬
но  оседлавшем  аэроплан,  помогло  самому  Шиянову,
работавшему  авиамехаником  в  ЦАГИ,  решиться
просить  старейшего  испытателя  Ивана  Фроловича
Козлова  взять  Шиянова  в  ученики.  Анохин  сначала
был  планеристом,  Гарнаев  —  истребителем  и  люби¬
телем  парашютного  спорта,  Юганов  —  воспитанни¬
ком  авиационного  полка,  Ильюшин  —  выпускником
инженерной  академии,  Перелет  —  военным  летчи¬
ком,  знающим  тяжелые  машины  разных  типов.
Важнее  всего,  очевидно,  то,  что  дало  название  на¬
шему  фильму,  —  цель  жизни.  «Нет  иной  свободы,
кроме  свободы  человека,  стремящегося  к  какой-
либо  цели»,  —  сказал  Сент-Экзюпери.
 Если  ты  стремишься  к  цели,  ты  обретешь  свобо¬
ду,  но,  если  ты  предпочтешь  стоять  на  месте,  ты
обретешь  безопасность...  Они  предпочли  свободу.
Иным  она  раньше  времени  стоила  жизни  —  так  или
иначе,  они  уходят  от  нас  не  больничным  коридором,
а  Млечным  Путем.  Преждевременная  смерть  на
боевом  посту  в  испытательной  авиации  —  это  не
328

символ  профессиональной  обреченности,  а  ступени
героической  лестницы  в  небо,  не  гибель  армии,
а  неизбежные  потери  при  штурме.  Доблесть  их  шра¬
мов  и  потерь  означает  только  то,  что  война  с  небом
для  них  продолжается,  и  слава  им,  не  знавшим
мира  в  борьбе  за  будущее!  Они  уходят  в  свое  небо
как  зачарованные  навсегда,  как  в  детстве  мечтали
уйти  в  путь  за  косым  дождем,  а  ведь  косой  дождь
бывает  только  при  сильном  ветре...
 И  снова  я  вспоминаю  о  нашей  юности  и  о  тебе,
как  будто  ты  по-прежнему  жив,  а  не  погиб  в  самом
начале  войны  в  морской  пехоте,  —  ты  тоже  всегда
стремился  в  путь  за  косым  дождем,  в  погоне  за
ветром,  все  выше  в  небо,  вслед  свободным  птицам
и  дальше  их...  И  я  не  знаю,  кем  пришлось  бы  тебе
быть  в  теперешнем  нашем  возрасте,  но  дорога
в  истребители,  а  затем  в  испытатели  была  твоей
дорогой...
 Я  часто  думаю  о  том  братстве  по  духу,  в  кото¬
ром,  как  я  убежден,  единственно  вечно  продолжает¬
ся  жизнь,  —  на  кого  из  наших  летчиков,  тех,  что
после  всех  боев  остались  живы,  ты  больше  всего
был  похож?
 329

ФАНАТИК  ГРОЗНЫХ  ВЫСОТ
 И  увидел  я:  на  шлеме  след
оставила  звезда...
 Н.  Тихонов
 Техника  приучает  нас  к  придирчивой  дотошно¬
сти,  мы  стали  особенно  любить  детали  и  переносим
эту  склонность,  уместную  для  радиосхемы,  даже  на
литературу  —  иной  читатель  требует,  чтобы  проза
за  каждым  своим  образом  имела  в  виду  одного  кон¬
кретного  Ивана  Ивановича  со  всеми  его  приметами
или  конкретный  город,  где  даже  будку  нельзя  пере¬
ставить  без  разрешения  горсовета.  Но  век  наш  со¬
ткан  из  противоречий,  и,  несмотря  на  пристрастие
все  разбирать  с  помощью  отвертки,  над  миром  по-
прежнему,  а  может  быть,  даже  больше  чем  когда-
либо  —  и  это  хорошо  понимал  Сент-Экзюпери,  —
бродят  фантазии  и  легенды.
 Когда-то  на  Севере  старожилы  рассказывали,  что
будто  бы  при  поисках  Нобиле  вдруг  был  услышан
сигнал  от  шести  улетевших  в  неизвестность  на  иска¬
леченном  дирижабле  «Италия»,  —  им  удалось  нала¬
дить  связь  и  крикнуть  «SOS!»,  но  после,  когда  они
узнали,  что  мир  бьется  над  спасением  их  товарищей
и  что  в  поисках  уже  погиб  Амундсен,  они  вдруг
сказали:  «Простите,  что  мы  еще  живы»,  и  замолча¬
ли  навсегда...  Все  это  не  так,  связи  у  них  не  было,
они  пропали  сразу,  как  потом  Леваневский,  и  через
три  года  экспедиция  на  дирижабле  «Цеппелин»,
приземлившись  на  Земле  Франца-Иосифа,  увидела
на  встречавшей  их  шлюпке  с  ледокола  «Малыгин»,
самого  Нобиле,  который  (вопреки  травле,  устроенной
ему  Муссолини  с  жестокой  неблагодарностью  дикта¬
тора)  все  еще  продолжал  искать  своих  шестерых
товарищей...  Но  легенда  бывает  сильнее  факта:
в  этом  вымысле  о  сигнале  от  погибавших  жила  стой¬
кая  вера  старых  добровольцев  полярников  в  поступ¬
ки,  свойственные  людям  их  склада.
 И  эти  же  слова  в  других  обстоятельствах  сказал
ззо

много  позже  Юрий  Гарнаев,  обращаясь  к  вдовам
своих  друзей:  «Простите,  что  мы  еще  живы».
 Те  из  летчиков,  кому  раньше  времени  не  повез¬
ло,  могли  бы  ответить  ему  словами,  которые  мы  ча¬
сто  повторяли  после  войны:
 И  никто  перед  нами
Из  живых  не  в  долгу,
Кто  из  рук  наших  знамя
Подхватил  на  бегу...
 Ведь  в  бою,  кроме  всех  других  возможностей,
нужна  удача,  и  счастливые  стечения  обстоятельств
западают  нам  в  память  отчетливее,  чем  то  вдохно¬
венное  нервное  напряжение,  которое  вдруг  помогло
быстро  и  точно  их  использовать.  Пусть  фаталиста
у  Лермонтова  случайно  пощадил  пистолет  и  так  же
случайно  настигла  потом  сабля  пьяного  казака,  но
даже  современные  летчики,  посмеиваясь  над  суе¬
верием  стариков,  иногда  кидают  гривенники  в  Бай¬
кал,  «чтобы  пропустил»,  так  же  как  в  американском
фильме  «Летчик-испытатель»  молчаливый  бортмеха¬
ник  всегда  прилеплял  к  фюзеляжу  перед  полетом
жевательную  резинку  на  счастье.  Дело  здесь  даже
не  в  настоящем  суеверии:  просто  летчики  не  любят
шутить  с  погодой,  которая  над  Байкалом  может
вдруг  сделать  надежный  и  удобный  самолет  таким
беспомощным  и  неустойчивым,  а  старый  обряд  лиш¬
ний  раз  напоминает  им  об  осторожности.  И  пусть
наша  вера  в  удачу  не  более  чем  привычный  и  удоб¬
ный  предрассудок  в  этом  сложном  мире  пересечения
неумолимых  высших  закономерностей,  но  путешест¬
венник  и  солдат  не  могут  обойтись  без  нее  в  долгом
своем  пути  к  покинутому  дому.
 ❖  *
 Первой  удачей  Гарнаева,  очевидно,  было  то,  что
он  родился  в  маленьком  городе  Балашове,  в  бедной
семье  и,  явно  не  страдая  от  лишних  забот  гувер¬
нанток  и  попечителей,  сразу  начал  жить  здоровой
жизнью,  неразлучной  с  самой  природой  широких
русских  полей,  которые  приучали  смотреть  далеко,
за  горизонт.  С  самого  детства  он  купался  в  Хопре
331

уже  вместе  с  ледоходом,  и  неизменное  здоровье,
не  подверженное  городской  неврастении  —  достоя¬
ние  нормального  человека,  —  осталось  с  ним  почти
до  пятидесяти  лет,  которые  он  после  всех  бурных
превратностей  своей  судьбы  готовился  встретить  по-
прежнему  за  штурвалом  очередного  нового  само¬
лета...
 Он  родился  в  год  Октября,  и  жизнь  его  во
многом  кажется  мне  символичной  для  того  поко¬
ления,  которое  росло  вместе  с  судьбами  всей
страны.
 С  детства  он  зачитывался  романами  Жюля  Вер¬
на,  мечтая  о  путешествиях  и  полетах  на  самые  не¬
доступные  миры,  и  был  очень  удивлен,  когда  позже
узнал,  что  великий  фантаст  создавал  свои  произве¬
дения,  почти  не  выходя  из  квартиры.  И  он  не  мог
предположить,  что  самому  ему  придется  писать,  не
выходя  из  самолета.  Пока  его  руки,  по  выражению
Чкалова,  могли  держать  штурвал,  а  глаза  видеть
землю,  он  не  оставил  летной  работы,  но  иногда,
в  более  простых  полетах  с  учениками,  он  писал  на
обычном  наколенном  планшете  пилота  заметки
о  своем  пути  —  ровесника  Октября  не  только  по
возрасту,  но  и  по  ясности  убеждений,  —  и  я  знал,
что  в  них  он  расскажет  о  себе  лучше,  проще  и  от¬
кровеннее,  чем  это  сделают  теперь  за  него  другие.
В  набросках  своей  книги  он  говорил  о  том,  как  еще
в  школе  писал  стихи  и  мечтал  о  чем-то  возвышен¬
ном,  хотя  время  было  очень  трудное  и,  по  собствен¬
ному  его  признанию,  он  первый  раз  наелся  досыта,
когда  уже  попал  в  летное  училище...
 Он  навсегда  запомнил  первый  аэроплан,  кото¬
рый  прилетал  на  час  в  их  сонный  Балашов,  где  по¬
том  была  организована  известная  школа  пилотов  и
авиамехаников.  Ее  первый  начальник,  Скворцов,  обе¬
щал  покатать  Гарнаева  на  самолете,  но  самолета
сначала  просто  не  было  —  он  все  не  прилетал  из
соседнего  Борисоглебска.  Скворцову  надоело,  и  он
запретил  мальчишке  торчать  у  штаба.  Когда  само¬
лет  вдруг  прилетел,  Юра  был  тут  как  тут,  и  Сквор¬
цов  сказал:  «Ишь,  пионерия!  Все-таки  укараулил...»
Уже  самое  первое  знакомство  с  самолетом  не  далось
легко,  без  настойчивости.
 332

Он  упорно  искал  своей  дороги  —  в  измученной
долгой  разрухой  стране,  где  трудно  было  не  только
учиться,  но  и  просто  найти  работу.  Через  биржу
труда  он,  наконец,  попал  в  школу  речных  пароход¬
ных  механиков,  стипендии  не  хватало  даже  на  про¬
питание,  пока  не  сложились  в  общую  коммуну.
Но  общежитие  школы  случайно  сгорело,  а  сам  он
впервые  получил  ожоги.
 Авиация  казалась  такой  недоступной...
 Он  стал  учеником  токаря  на  московском  заводе,
одновременно  учился  в  индустриальном  техникуме...
Сейчас  мы  часто  называем  летчиков  звонкими  кры¬
латыми  именами,  но  слова  стираются  от  частого
употребления,  и  лишь  человеческое  деяние  остает¬
ся.  Мы  узнаем  об  испытателе  уже  после  выдающе¬
гося  события,  но  подвиг  летчика  —  это  вся  его
жизнь,  до  конца,  в  беззаветном  труде  отданная  са¬
молетам.  И  если  бы  спросили  у  Гарнаева,  кем  он
себя  считает,  он  ответил  бы,  что  всю  жизнь  считал
себя  рабочим.  В  буднях  пилота  не  меньше  обыкно¬
венного  труда,  чем  у  станка,  и  летчик  —  это  мастер
высокой  квалификации,  чье  рабочее  место  в  небе.
Не  из  встреч  с  цветами,  а  из  однообразных  летных
часов,  трудных  тренировок  и  режима  складывается
их  день,  и  Гарнаев  привык  к  строгой  дисциплине
каждого  рабочего  дня  с  первых  шагов  самостоятель¬
ной  жизни.
 Газеты  по-прежнему  взахлеб  приносили  вести
с  неба  одну  за  другой.  Рекорды  планеристов  и  па¬
рашютистов,  когда  Гарнаев  впервые  услышал  имя
Анохина,  высадка  на  полюсе,  перелеты  в  Америку...
Нетрудно  представить,  с  каким  вниманием  рабочие
слушали  Чкалова,  Байдукова  и  Белякова  после  по¬
лета  в  Америку.  И  нет  ничего  удивительного  в  том,
что,  когда  в  стране  прозвучал  призыв  «Комсомол,
на  самолет!»,  Гарнаев  пошел  в  аэроклуб  одним  из
первых  на  своем  заводе.  Это  было  нелегко:  с  шести
утра  выходить  к  станку,  учиться  в  техникуме  и  еще
ездить  на  электричке  на  аэродром.
 Когда  впервые,  не  предупредив  ученика,  инструк¬
тор  Малахов  ввел  учебный  самолет  в  штопор,  Гар¬
наев  вдруг  понял,  что  никогда  не  будет  летчиком.
В  своих  набросках  для  книги  он  не  случайно  очень
ззз

подробно  и  точно  говорил  о  чувстве  страха  и  его  пре¬
одолении,  что  неизбежно  связано  с  работой  в  авиа¬
ции.  Он  вспоминал,  что  Анохин,  за  которым  неда¬
ром  даже  на  самом  испытательном  аэродроме  бро¬
дило  прозвище  «Человек-птица»,  ответил  однажды,
что  чувство  страха  у  него  атрофировалось  вовсе  и
полностью  заменилось  чувством  точного  расчета
в  воздухе.  Но  сам  Гарнаев  считал,  что  никто,  кроме
Анохина,  не  решился  бы  произнести  таких  слов.
Вспоминая  не  только  свои  первые  впечатления  от
штопора  и  парашютных  прыжков,  Гарнаев  говорил
о  неизбежности  инстинкта  самосохранения,  который
воля  летчика  должна  при  необходимости  преодо¬
леть,  но  не  всегда  может,  иначе  не  было  бы  аварий,
просчетов,  недостаточно  четко  выполненных  зада¬
ний.  Как-то  Щербаков  перед  очередной  тренировкой
с  парашютом  спросил  у  Федора  Моисеевича  Морозо¬
ва,  уже  проделавшего  сотни  сложных  испытатель¬
ных  прыжков:  перед  каким  по  счету  прыжком  про¬
ходит  естественный  для  всякого  человека  «манд¬
раж»  высоты?  И  Морозов  с  усмешкой  ответил:  «Ты
знаешь,  Саша,  за  сорок  лет  так  и  не  проходит...»
Они  не  любят  легковесного  героизма  на  бумаге,  ког¬
да,  описывая  их  нелегкую  работу,  забывают  сказать
о  преодолении  самых  естественных  чувств,  каких
может  быть  лишен  только  кожаный  манекен:  нелов¬
ко  приземлившись  с  парашютом,  даже  выбив  собой
яму  в  земле,  он  способен  улыбаться  по-прежнему
ясной  улыбкой,  которую  изобразили  углем  шутники
из  механиков...
 При  первом  учебном  полете  в  штопоре  Гарнаеву
показалось,  что  летчиком  быть  все  же  слишком
трудно.  И  не  успел  он  еще  научиться  сдерживать
свои  чувства,  как  вскоре  инструктор  вдруг  сказал:
«Теперь  полетишь  один.  Смотри  у  меня!»  —  и  от¬
вернулся  вовсе  от  самолета,  погрозив  на  прощанье
пальцем...  Вместо  инструктора  на  втором  сиденье,
чтобы  уравновесить  самолет  для  неопытного  еще
учлета,  поместили  мешок  с  песком.  Навсегда  Гар-
наеву  запомнились  тревоги  первого  самостоятельного
взлета  и  необычно  сильное,  восторженное  чувство
свободы,  когда  он  впервые  оказался  в  воздухе  один...
А  к  празднику  авиации,  перед  выпуском,  Малахов
334

взял  его  с  собой  в  самолет  при  демонстрации  выс¬
шего  пилотажа  перед  всеми  рабочими,  и  после,  в  за¬
водской  газете,  по  ошибке,  как  водится,  написали,
что  «наш  токарь  Гарнаев  блестяще  исполнил  в  воз¬
духе  каскад  фигур».  Было  чем  гордиться,  если  бы
не  чувство  стыда  перед  Малаховым,  пилотировав¬
шим  самолет.
 Потом  было  авиационное  училище,  приволжские
степи,  Сибирь,  Монголия  и  Дальний  Восток,  —  те¬
перь  он  испытал  всю  цыганскую  неприкаянность  ко¬
чевой  летной  жизни,  во  время  которой  сам  продол¬
жал  учиться  и  учил  других.
 Круг  его  интересов,  как  у  большинства  испыта¬
телей,  всегда  был  намного  шире  летного  дела,  ко¬
торое  он  так  неизменно  любил.  И  он  не  часто  вспо¬
минал  свои  стихи,  он  писал  их  в  молодости,  быть
может,  как  сильный  человек  другой  профессии,  не¬
сколько  стесняясь  их  и  считая  проявлением  свойст¬
венной  возрасту  слабости...  Но  в  трудные  минуты
жизни  я  всегда  читал  сам  себе  эти  врубившиеся
в  память  летящие  строки,  написанные  рукой,  что
так  твердо  держала  штурвал.  Мир  его  был  полон
тепла  и  красок.  Война,  как  и  для  всех  застигнутых
ею,  прошла  по  его  сердцу  неизгладимой  памятью.
И  он  нашел  простые  и  твердые  слова,  чтобы  вло¬
жить  в  них  свое  чувство.  Так  же  как  и  в  полетах,
в  стихах  Гарнаева  —  его  характер,  его  долгая  моло¬
дость.  И  я  храню  их  бережно,  как  искру,  упавшую
к  нам  с  неба.
 В  лирике  его,  хотя  ему,  отданному  целиком
полетам,  никогда  не  хватало  времени  работать
над  ней  для  печати,  всегда  отчетливо  звучало
ощущение  близкого  знакомства  с  большой  вы¬
сотой.
 Быть  может,  стихи  вместе  с  верой  в  жизнь  и
стойким  терпением  летчика  помогли  ему  выжить  и
сохранить  себя  в  трудные  годы.  Там,  на  обрывках
пакетов,  в  которых  носят  на  стройке  цемент,  он  пи¬
сал,  зашифровав  даже  эти  строки  от  лишних  сви¬
детелей  :
 Я  верю  в  человеческое  счастье,
как  верю  в  то,  что  завтра  будет  день...
 335

Я  верю  сердцем,  разумом  и  болью
в  идею,  что  зовется  коммунизм.
 Как  будто  вижу  я  —  как  в  небе  кровью
написано  большое  слово  Жизнь.
 Война,  годы,  полные  превратностей  судьбы,  зака¬
лившие  характер,  воспитали  в  нем  выдержку,  столь
необходимую  при  испытаниях.  Он  был  одним  из
первых,  кто  опробовал  на  себе  катапульту.  В  мос¬
ковских  редакциях  как-то  смотрели  старые  техни¬
ческие  фильмы  —  я  видел  их  еще  раньше,  работая
для  «Мосфильма»,  —  те  самые  фильмы,  где  Гарна-
ев  впервые  катапультируется,  выбрасывается  с  па¬
рашютом  из  вертолета,  когда  специальным  устройст¬
вом  взорваны  и  отброшены  в  сторону  лопасти,  ме¬
шавшие  прежде  летчику  благополучно  выбраться
из  этой  машины...  Многие  журналисты  помнят  эти
кадры  до  сих  пор.  Но  прошло  время,  и  уже  больше
сотни  вертолетов,  винтокрылов  и  самых  разных  са¬
молетов  побывало  в  его  руках,  включая  и  такой  не¬
обычный  аппарат,  как  турболет,  предвестник  кос¬
мической  техники  —  сооружение  без  крыльев,
управляемое  только  воздушными  струями...  Я  уже
много  и  подробно  писал  о  его  полетах,  но  так
и  не  смог  привыкнуть  спокойно  слушать  о  них,
хотя  мне  он  рассказывал  об  этом  уже  значительно
позже.
 Гарнаев  был  из  тех,  кто  в  первом  ряду  штурму¬
ет  небо,  кто  подготовил  бросок  к  орбите.  Из  тех,  кто
каждый  день  выходил  на  работу  как  на  бой.  Из  тех,
кто  целиком  служил  делу  —  упорный  и  неистовый
пахарь  высот.  И  доброй  оказалась  его  жатва  в  небе,
если  ему  были  одновременно  присвоены  два  высоких
звания  —  Героя  Советского  Союза  и  заслуженного
летчика-испытателя  СССР.
 Он  выглядел  намного  моложе  своих  лет...  Я  по¬
мню,  как  встретили  его  студенты  института,  пригла¬
сившие  на  диспут  о  романтике.  В  штатском  костюме
он  не  казался  недоступно  отдаленным  от  них  чет¬
вертью  века  летной  жизни  —  он  пришел  старшим
товарищем  поделиться  своей  непреходящей  юностью
 336

с  юностью  новой.  Он  говорил  им:  «Романтика  на¬
ших  дней  в  труде.  26  лет  я  пролетал,  последний  по¬
лет  сделал  пять  часов  назад,  и  все  равно  для  меня
это  романтика...  Но  в  нашем  возрасте  мы  уже  не
романтики,  а  фанатики  своего  дела,  мы  его  любим
и  не  променяем  ни  на  что.  Ежедневно  летчик-испы¬
татель  сталкивается  с  новыми  задачами,  исследова¬
ниям  нет  предела.  До  войны  испытателям  приходи¬
лось  преодолевать  много  различных  «барьеров»,
штопоров,  вибраций.  Потом  авиация  подошла  к  ско¬
рости  звука.  Это  был  нелегкий  период.  Немцы  в  кон¬
це  войны  хотели  взять  реванш  и  вовсе  не  считались
с  жизнью  летчиков,  когда  построили  реактивный  са¬
молет.  Но  у  нас  было  иначе.  Были  созданы  модели,
которые  помогли  раскрыть  тайну  звукового  барьера.
А  сейчас  мы  уже  подошли  к  трем  скоростям  зву¬
ка  —  рекорд  Мосолова.  Серьезным  делом  была  под¬
готовка  к  запуску  космонавтов.  Это  огромная  рабо¬
та,  и  не  случайно  наши  космонавты  с  успехом  вы¬
полнили  свои  задачи.  В  эту  работу  был  вложен
большой  труд  конструкторов,  инженеров,  летчиков.
В  области  авиации  еще  много  всяких  тайн  и  много
еще  будет  различных  барьеров.  Если  мы  достигли
высоты  в  35  километров  (этот  рекорд  принадлежит
Мосолову),  то  космонавты  летают  на  высоте  больше
200.  Область  между  этими  высотами  остается  еще
малоисследованной  —  значит,  будут  новые  самоле¬
ты,  ракетопланы,  они  уйдут  туда,  сделают  свое  де¬
ло,  вернутся  успешно  и  на  землю  сядут.  Это  будет
обязательно.
 У  нас  работа  организована  так,  что  участвует  все
время  большой  коллектив,  мы  чувствуем  всегда  ло¬
коть  товарища.  Мы  не  испытываем  в  воздухе  тра¬
гического  одиночества.  Талантливый  американский
летчик  Бриджмен  написал  книгу  с  очень  пессими¬
стическим  названием  —  «Один  в  бескрайнем  небе».
Когда  читаешь,  все  время  чувствуешь,  что  он  был
в  полетах  один,  поддержки,  к  которой  мы  привык¬
ли,  не  было,  и  летчик  с  горечью  сам  говорит  об  этом.
Нам  всегда  помогает  чувство  локтя.  Наша  роман¬
тика  —  коллективная.  В  работе  испытателя  действи¬
тельно  немало  тяжелых  минут.  Надо  учить  летать
машину  и  самому  учиться  летать  на  ней,  после  это-
 22  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  4
 337

го  сделать  ее  доступной  любому  летчику.  Чтобы  ис¬
ключить  неприятности,  приходится  заранее  самому
создавать  аварийные  ситуации  и  потом  искать  вы¬
ход.  Например,  штопор,  отказ  двигателя,  пожар,  по¬
садка  без  двигателя.  Все  это,  конечно,  приходится
выполнять,  но  мы  ведь  сами  готовимся  к  трудным
делам  заранее.  Хотя  мы  поднимаемся  очень  высоко,
все  мы  очень  любим  землю  и  всегда  о  ней  помним.
Земля  никогда  не  оставляет  нас  в  полете,  и  поэтому
мы  не  чувствуем  в  воздухе  одиночества...»
 Так  говорил  Гарнаев.
 ♦  *  ♦
 Есть  самый  лучший  кинематограф  —  кинемато¬
граф  жизни.
 Душа  разведчика  всегда  загадочна,  как  каждая
человеческая  душа.  Но  одно  я  знаю  твердо:  в  ней
не  может  быть  пессимизма.  Иначе  ничего  не  откро¬
ешь,  кроме  того,  что  в  тебе  самом  лежит  дохлая
кошка.
 Когда  мы  делали  фильм  «Цель  его  жизни»,  нам
важно  было  понять:  как  испытатели  относятся
к  своей  профессии,  которая,  по  их  собственному  вы¬
ражению,  «не  всегда  ведет  к  долголетию».
 Спрашивать  об  этом  трудно.  Гораздо  реже,  чем
принято  думать,  человек  склонен  говорить,  тем  бо¬
лее  журналисту,  о  том,  что  считает  действительно
для  себя  важным  в  своем  характере;  говорить  не
общими  словами,  а  так,  чтобы  передать  себя.  Этого
не  говорят  потому,  что  боятся  увидеть  в  слишком
упрощенном  виде  то,  что  тебе  дорого.
 Но  по  мере  того  как  наша  работа  над
фильмом  шла,  летчики  все  больше  проявляли  к  нам
интерес.
 И  тогда  я  спросил  у  Юрия  Гарнаева,  испытате¬
ля,  у  которого  за  плечами  было  уже  немало  серьез¬
ных  дел,  не  считает  ли  он,  что  летчик,  подобно  иг¬
року,  отравлен  желанием  испытывать  судьбу  на  по¬
ле  риска.
 —  Игрок  тешит  сам  себя,  —  сказал  Гарнаев.  —
А  мы  работаем.  Для  нас  это  значит  жить.  Жить  во
что  бы  то  ни  стало!  Это  делает  твою  волю  напря¬
338

женной  и  острой.  Ты  начинаешь  соображать  быст¬
рей,  чем  это  кажется  возможным.  Не  думаешь
о  смерти.  Не  веришь  в  нее.  До  самой  последней  се¬
кунды.  И  ты  будешь  жить,  если  не  сделаешь  ни  од¬
ной  ошибки.  В  этом  вся  трудность  —  не  сделать
ошибки.  Обижаться  на  опасность  не  приходится.  Та¬
кая  профессия.  Сам  добивался  ее  и  выбрал  потому,
что  хочешь  жить.  А  смысл  жизни  там,  где  борьба
и  победа  —  над  сложностью  работы,  над  скоростью
и  высотой.  Ты  выходишь  навстречу  опасности.  По¬
тому  что  хочешь  по-настоящему  жить,  не  допустив
просчета  в  работе.  Не  покинув  в  трудную  минуту  ма¬
шину  на  произвол  судьбы.  Жить  —  это  значит  при¬
вести  ее  на  аэродром.  Даже  если  она  не  в  порядке.
И  посадить.  И  спасти  себя  и  ее,  выполнив  до  конца,
за  что  взялся.  Вот  что  такое  жить  в  воздухе.
 Глядя  на  него,  я  думал,  что  только  жизнь  умеет
написать  самый  лучший  сценарий  —  проще  и  силь¬
нее,  чем  сочиняем  мы,  профессионалы  кино.
 ...Примерно  1950  год.  Во  всех  конструкторских
бюро  мира,  занимающихся  авиацией,  склоняются
над  чертежами  устройства,  обеспечивающего  летчи¬
ку  спасение  на  больших  скоростях  и  высотах.
 В  авиации  революция:  создание  реактивного
двигателя  неизмеримо  расширило  возможности  по¬
летов.  Уже  недостаточен  парашют.  Скорость  встреч¬
ного  потока  прижимает  к  машине,  калечит  при  по¬
пытке  выброситься,  на  большой  высоте  почти  нет
кислорода,  достаточного  для  дыхания,  —  необходи¬
мо  высотное  оборудование.
 В  самолетах  начинают  ставить  катапульту.
 Трудность  состоит  не  в  том,  чтобы  придумать
стальное  кресло,  скользящее  по  пазам  и  снабженное
патроном,  способным  при  опытах  на  земле  забро¬
сить  груз  в  двести  килограммов  на  высоту  в  не¬
сколько  десятков  метров,  —  трудность  в  том,  чтобы
человек,  сидящий  в  таком  пилотском  кресле,  остал¬
ся  жив  и  вернулся  на  землю.
 Так  начинается  одна  из  интереснейших  страниц
в  истории  современной  авиации  —  создание  ката¬
пульты,  которой  оборудованы  теперь  скоростные
самолеты  для  спасения  экипажей  при  аварии.
 Сначала  еще  не  чувствуешь  нервного  напряже¬
22*
 339

ния  —  даже  если  видишь  первые  кадры  этой  рабо¬
ты  в  специальном  техническом  фильме.  Это  еще
только  кадры  испытаний  на  земле  —  кресла  с  мане¬
кенами  или  опыты  с  животными  на  перегрузки,  мак¬
симально  доступные  организму  при  сильном  толчке
и  внезапной  встрече  с  потоком  воздуха.
 Затем  испытывают  в  воздухе  само  кресло.  Оно
отделяется  от  самолета,  оно  уже  отрегулировано,
чтобы  не  удариться  о  хвостовое  оперение  и  с  помо¬
щью  небольших  тормозных  парашютов  остановить
свое  вращение  в  воздухе;  после  того  как  кресло  ми¬
нует  самолет,  его  ремйи  расстегиваются,  и  манекен
спускается  на  парашюте...  Большего  манекен  до¬
биться  не  может.  Он  не  может  рассказать  о  своих
впечатлениях.  В  кресло  должен  сесть  человек.
 Такие  случаи  уже  были,  но  они  пока  что  неуте¬
шительны.  В  конце  войны  немцы  катапультировали
русских  военнопленных.  Все  они  были  убиты  встреч¬
ным  потоком  воздуха.
 Спешить  в  таком  деле  нельзя.  Тот,  кто  одним  из
первых  в  мире  испытывает  на  себе  катапульту,  долго
тренируется  и  готовится  к  этому.  В  прошлом  Гарна¬
ев  уже  занимался  делом,  имеющим  большое  значе¬
ние  для  жизни  летчиков,  —  испытанием  различных
средств  спасения,  главным  образом  новых  парашю¬
тов.  Кроме  того,  он  сам  летчик  со  стажем.  Ведь  он
должен  знать  многое  о  далекой  области  высот,  что¬
бы  впервые  совершить  головокружительный  пры¬
жок  —  выстрелить  себя  из  самолета.  Самое  труд¬
ное  —  в  первый  раз.  Как  первый  взлет  на  новом
самолете,  когда  неизвестно,  способна  ли  эта  машина
вообще  взлететь.
 Испытатель  катапульты  знает,  что  его  может
ждать,  и  тщательно  готовится  на  земле,  взвешивая
всевозможные  варианты.  Его  опыт  и  логика  рабо¬
тают  на  то,  чтобы  исключить  смерть.  Сначала  надо
точно  продумать  положение  в  кресле,  где  может
руки  сорвать  с  подлокотников.  Выдержать  первый
напор,  потом,  когда  кресло  будет  не  нужно  и  ско¬
рость  погасится,  надо  освободиться  от  него  и  удер¬
жаться  в  воздухе  в  положении  прыгающего  плов¬
ца;  человека,  как  и  самолет,  может  затянуть  в  што¬
пор,  и  тогда  не  открыть  парашют.
 340

Управлять  своим  телом  в  воздухе  нелегко.  Осо¬
бенно  когда  одет  в  надутый  резиновый  костюм  напо¬
добие  водолазного  скафандра,  изолирующий
от  внешней  среды.  Испытатель  долго  тренируется  и
продумывает  свою  будущую  работу...
 Наступает  решительный  день.  Ночь  он  не  спал,
несмотря  на  хорошее  здоровье  и  тренированные  нер¬
вы,  —  мысль  все  время  возвращалась  к  предстоя¬
щему.  Жена  знает  о  том,  что  ему  предстоит,  но,  ка¬
жется,  не  знает,  что  это  будет  сегодня.  Хороший,  яс¬
ный  день.  Воробьям  на  аэродроме  нет  никакого  де¬
ла  до  людских  забот.
 Вот  уже  самолет  набирает  высоту.  Весна  остает¬
ся  внизу.  Неожиданно  выясняется  новая,  непредви¬
денная  трудность:  на  высоте  обмерзают  стекла  ска¬
фандра.  Почти  ничего  не  видно.  Трудно  будет  ори¬
ентироваться  в  воздухе.
 Первый  раз  он  так  и  катапультируется  —  в  шле¬
ме  с  обмерзшими  стеклами,  посеребренный  первым
предвестием  космического  холода  больших  высот.
 Стучат  часы.  Кажется,  что  они  стучат  все  гром¬
че.  Он  смотрит  на  них  —  время  остановить  нельзя,
но  он  готов,  весь  напряжен  для  серьезного  дела.  Ру¬
ка  сжимает  нужный  рычаг.  Из  самолета  выбра¬
сывается  этот  снаряд,  созданный  человеком  для  спа¬
сения  человека...  Первый  удар  воздухом.  Гарнаев
говорил  мне,  что  никогда  не  забудет  это  первое,  са¬
мое  страшное  физическое  напряжение  —  три  секун¬
ды,  пока  гасится  скорость.  Кресло  вылетело,  не  за¬
цепившись  за  самолет,  и  теперь,  выдержав  первую
встречу  с  потоком,  чувствуя,  как  гаснет  скорость,
летчик  освобождает  ремни.  Кресло  уходит  вниз.
«Специалист  падения»,  он  входит  в  нужное  поло¬
жение,  осваивая  движение  в  скафандре.  Он  начина¬
ет  считать  секунды  —  для  определения  длины
прыжка.  Привычный  толчок  открывшегося  па¬
рашюта.
 На  аэродроме,  сняв  шлем,  Гарнаев  долго  смотрит
на  ясный  дневной  свет,  чувствуя,  как  спадает  ог¬
ромное  напряжение  самого  трудного,  первого  шага
в  воздухе...  Он  знает,  что  главное  сделано.  Трудно
всегда  в  первый  раз.  Вскоре  его  работа  будет  осво¬
ена  многими.  Еще  один  призрачный  остров  стал  из¬
341

вестей.  Теперь  его  можно  наносить  на  карту  и  уточ¬
нять  берега.
 С  этого  дня  он  продолжает  работать  все  более
уверенно.  В  разных  типах  самолетов  катапульта
«опрыгивается»  с  разных  мест  экипажа.  Наконец
однажды  ему  приходится  прыгать  близко  к  скоро¬
сти  звука  —  свыше  девятисот  километров  в  час.  Все
проходит  благополучно.  Но  в  новом  деле  бывают  не¬
ожиданности,  к  ним  надо  быть  готовым.
 Однажды  он  выстреливает  не  себя,  а  манекен,
сидящий  впереди  него;  что-то  случилось  с  креслом,
оно  не  выходит  до  конца  из  пазов  и,  попав  в  поток
воздуха,  опрокидывается  мгновенно  на  фонарь  пи¬
лотской  кабины;  в  эту  секунду  летчик  вспоминает
случай,  когда  перед  прыжком  фонарь,  вместо  того
чтобы  сорвать,  вогнало  в  самолет;  острые  края
плексигласа,  окаймленного  металлом,  просвистели
тогда  бритвой  вокруг  летчика,  прорубив  местами  об¬
шивку  машины.  С  креслом  этого  не  случилось,  за¬
то  оно  прочно  застряло  в  самолете,  почти  закрыв  об¬
зор  из  кабины  и  лишив  возможности  катапультиро¬
ваться.  Он  понял,  что  теперь  его  не  сорвать  даже
пикированием  —  слишком  рискованно.  С  креслом
«на  голове»  он  приходит  на  аэродром  и  сажает  ма¬
шину.  Кресло  с  трудом  вытаскивают  краном.
 В  другой  раз  после  прыжка  с  катапультой,  когда
он  уже  освободился  от  кресла,  от  резкого  толчка
рвется  парашют,  —  взглянув  вверх,  он  видит  толь¬
ко  рваные  ленты  от  купола.  Одни  тряпки.  К  новым
скоростям  не  сразу  удается  приноровиться.  Рас¬
считав  очень  тщательно  и  напряженно,  он  открыва¬
ет  запасной  парашют  —  последний  шанс.  Его  по¬
несло  на  железную  дорогу,  где  виден  поезд.  Остатки
основного  парашюта  не  дают  управлять  стропами.
Его  несет  прямо  на  рельсы.  Обидно  спастись  в  воз¬
духе  и  попасть  под  поезд...  Он  приземляется  у  са¬
мой  насыпи.  Купол,  по  счастью,  не  затянуло  под
колеса,  мимо  пролетает  паровоз,  и  он  видит  расте¬
рянное  лицо  машиниста,  принявшего  его,  очевидно,
за  «марсианский  десант»  —  человек  в  ярком  ком¬
бинезоне  и  странном  шлеме,  спрыгнувший  с  неба
к  поезду...
 В  один  из  дней  его  работа  кончилась.  Катапуль¬
342

та  готова  вступить  в  строй.  Теперь  то,  что  он  делал,
называется  «катапультирование  при  отработанных
средствах».
 Он  ждет  новую  работу...
 Все  чаще  среди  тех,  кто  занимается  авиацией,
слышится  слово,  которое  еще  недавно  означало  пре¬
дел  фантастики  или  очень  отдаленное  будущее.
В  него  еще  не  открыли  входа  для  людей,  но  мысль
науки  уже  давно  работает  для  полета  в  космос.
 Заранее  известно,  что  там,  на  огромных  высотах,
где  почти  нет  воздуха,  не  могут  действовать  обыч¬
ные  рули  управления.  Там  пригодны  только  реак¬
тивные  принципы  —  нужно  отталкиваться  от  про¬
странства,  нужно  газовое  управление.  Новый  прин¬
цип  полета  —  совсем  без  крыльев,  прообраз  косми¬
ческой  техники.
 Снова  ясный  апрельский  день.  На  аэродроме  от¬
менены  все  полеты  —  предстоит  событие  чрезвычай¬
ного  значения.  Посреди  бетонной  площадки  стоит
странное  сооружение.  Оно  уже  ничем  не  похоже  на
летательный  аппарат.  Нет  киля,  нет  крыльев.  Одни
только  двигатели,  сопла  которых  смотрят  в  землю.
Это  турболет,  аппарат,  который  должен  подняться
по  принципу  ракеты.
 К  нему  подходит  Гарнаев.  Его  провожают  к  этой
странной  машине  друзья  и  знакомые.  Видно,  что
его  самого  беспокоит  общая  мысль:  как  эта  штука
будет  летать?
 Гарнаев  спрашивает  у  одного  из  представителей
науки,  разрабатывавших  этот  странный  аппарат:
 —  Как  же  все-таки  он  будет  летать?
 Тот  отвечает  с  упрямством  ученого:
 —  Очень  просто.  Сила  тяги  против  веса.
 Ничего  нового  он  не  сказал.
 Гарнаев  поднимается  в  стеклянную  кабину,  при¬
мостившуюся  сбоку  аппарата,  как  у  башенного  кра¬
на.  Если  увидеть  его  лицо,  можно  понять,  что  он
переживает  минуты  страшного  напряжения.  Рука
ложится  на  сектор  газа.  Еще  секунда  —  и  струи
взрывов  ударят  в  землю.  Он  включает  газ.  Пламя
вырывается  из  аппарата.  Несколько  тысяч  лошади¬
ных  сил  рванули  вверх  неуклюжее  сооружение,
к*  всякий  случай,  для  первой  попытки,  привязанное
343

к  земле  на  тросах.  Турболет  оторвался  от  взлетной
площадки  —  и  сразу  его,  накренив,  повело  в  сто¬
рону...  В  ту  же  секунду  летчик  овладел  им  снова.
«Струйные  рули»  могут  действовать.  Аппарат  по  во¬
ле  летчика  идет  влево,  вправо...  Все  в  порядке.  Мож¬
но  сажать  машину.
 Из  кабины  друзья  выносят  его  на  руках.  Когда
стихло  восхищение,  взволнованный  представитель
науки  спрашивает  у  летчика:
 —  Как  же  вы  все-таки  взлетели?
 —  Очень  просто.  Сила  тяги  против  веса,  —  от¬
вечает  Гарнаев.
 Оба  смеются.  Теперь  им  можно  смеяться.
 Через  несколько  месяцев  Гарнаев  уже  показы¬
вает  взлет  этой  машины  на  авиационном  параде
в  Тушине...
 Профессия  испытателя  —  это  дело  героя  и
борца.  Это  серьезная  работа,  построенная  на  проду¬
манном  риске  и  ведущая  к  открытию  новых  миров,
неизведанной  высоты  и  скорости.  В  науке  испыта¬
тель  занимает  место  знаменосца  при  атаке,  идуще¬
го  впереди  всех  навстречу  опасности.  Он  не  подвер¬
жен  гипнозу  страха,  потому  что  знает,  во  имя  чего
борется.  Он  верит  в  свою  победу.
 Они  называют  себя  акушерами  новой  техники:
они  помогают  ей  родиться.  Они  обеспечивают  безо¬
пасность  тем,  кто  будет  потом  летать  на  серийных
машинах.  Но  и  об  их  безопасности  все  время  дума¬
ют  создатели  самолета.  Однажды  Гарнаев  снова  под¬
нимается  в  воздух.  И  опять  все  продумано  до  мело¬
чей:  в  случае  неудачи  пострадает  не  он,  а  его  на¬
парник,  сидящий  в  соседнем  кресле.  Испытатель
поглядывает  на  него  —  тот  остается  уверенно-спо¬
коен.  Гарнаев  выпрыгивает.  Раскрыв  парашют,  он
видит,  как  вслед  за  ним  из  кабины  выбрасывается
вторая  фигура  и  тоже  повисает  на  парашюте.  На¬
парник  приземлился  и  остался  лежать  на  земле.
Случайные  свидетели  —  заблудившиеся  охотники,
вышедшие  из  леса,  —  боятся  подойти  к  неподвиж¬
ной  фигуре,  наполовину  скрытой  парашютом.  Но
Гарнаев  не  переживает  никаких  волнений.  Этому
все  сойдет.  Он  ведь  был  весь  из  желтой  кожи,  из
которой  делают  седла.  Странное,  по  фигуре  почти
344

точное  подобие  человека  с  плоским  лицом,  без  носа
и  губ,  на  котором  озорные  механики  перед  полетом
изобразили  углем  дурацкую  оптимистическую  улыб¬
ку,  которую  мы  видим  иногда  на  лицах  героев  в
плохих  кинофильмах.  С  этим  молчаливым  соседом
Гарнаев  шел  в  полет,  время  от  времени  поглядывая
на  его  самодовольную  фигуру.  Ему  он  передал  в
этот  раз  опасность  работы.  Но  он  не  завидовал  ко¬
жаному  спокойствию.
 Вертолет  при  испытаниях  был  особенно  опа¬
сен  тем,  что  при  аварии  летчик  даже  не  мог  его
покинуть:  лопасти  винта  настигали  его  в  воздухе.
Гарнаев  испытал  впервые  отстрел  лопастей,  когда
специальное  устройство  с  помощью  взрыва  отбрасы¬
вало  их  в  сторону,  открывая  экипажу  путь  к  спа¬
сению.
 Если  о  Гарнаеве  сделать  фильм,  он  будет  смот¬
реться  с  напряжением.  Но  без  надрыва.  Немало  эф¬
фектных  кадров  могут  придумать  способные  кине¬
матографисты,  но  жизнь  богаче  —  в  ней  не  трагизм
обреченности,  а  подлинный  высокий  драматизм
борьбы,  за  успехами  которой  следит  мир.  Борьбы  за
дороги  в  космос.
 *  *  *
 Теперь,  как  ни  тяжело,  я  должен  сказать  о  том,
что  остановило  эту  книгу  уже  перед  самой  сдачей
в  производство  —  остановило  так,  что  все  мы  по¬
чувствовали  вдруг  толчок,  как  бывает,  когда  с  раз¬
бега  наткнешься  на  безжалостную  глухую  стену.
Я  до  сих  пор  не  могу  поверить,  как  не  мог  поверить
в  первые  сообщения  и  даже  в  безнадежные  уже
окончательно  строки  газет...  Он  был  так  стреми¬
тельно  полон  жизни,  и  все,  что  здесь  о  нем  написа¬
но,  было  сказано  о  живом,  которого  так  ждали
в  ближайшие  дни.
 Он  улетал  поистине  в  расцвете  планов  и  надежд,
он  был  далек  от  фатализма  и,  зная,  что  все-таки
все  может  случиться,  был  уверен  в  себе  и  в  том,  что
вернется.  И  сила  жизни  в  нем  была  настолько  не¬
исчерпаема  —  он  заражал  всех  нас  своим  оптимиз¬
мом  и  верой:  после  всего  пережитого  им  уже  ниче¬
го  не  должно  случиться...  Мы  ждали  его  вот-вот,
345

на  днях,  с  нетерпением,  два  месяца  разлуки  в  этот
раз  показались  особенно  долгими  —  и  вдруг  снача¬
ла  в  «Известиях»  в  небольшой  черной  рамке,  шриф¬
том,  буквы  которого  показались  огромными  всем,
кто  его  знал,  —  «...с  прискорбием  извещают  о  гибе¬
ли  членов  экипажа  вертолета  МИ-6:  Героя  Совет¬
ского  Союза  заслуженного  летчика-испытателя
СССР  Ю.  А.  Гарнаева...»
 Я  мог  бы  сказать,  что  показалось  вдруг,  как  вме¬
сте  с  ним  обрушилось  что-то,  так  внезапно  и  страш¬
но  оборвались  какие-то  свои,  сокровенные,  дорогие
связи  с  жизнью,  но  это  было  только  в  первые  мину¬
ты;  и  вот  до  сих  пор,  когда  сейчас  пишу  о  нем,  а  он
уже  прочесть  не  сможет,  я  не  в  силах,  несмотря  на
всю  тяжесть  недели  вокруг  похорон,  представить  его
неживым.  Даже  если  бы  все  видел  сам,  я  не  мог  бы
избавиться  от  ясного  ощущения,  что  он  по-прежне¬
му  говорит  с  нами.
 Еще  так  недавно  последний  раз  в  поздней  тиши¬
не  четко  захлопнулась  под  окнами  дверца  его  ма¬
шины,  и,  как  всегда,  спокойно  и  плавно,  и  сразу,
он  легко  тронулся  с  места,  подфарники  мелькнули
в  ночном  переулке  —  ему  еще  надо  было  ехать
по  шоссе  к  дому,  а  завтра  он  уже  улетал  во  Фран¬
цию.  В  тот  вечер  мы  долго  не  могли  расстаться  пос¬
ле  напряженного  дня:  он  был,  как  всегда,  неутомим
и  перед  самым  вылетом  нашел  время  записаться
на  радиостанции  «Юность»,  куда  мы  смогли  с  ним
приехать  только  после  окончания  его  полетов  и  еще
ждали,  когда  освободится  студия.
 В  тот  вечер  он  много  рассказывал,  и,  как  всегда,
больше  не  о  себе.  Помню,  как  он  разговорился
об  Амет-Хане  с  большой  теплотой  и  дружеской  неж¬
ностью  к  этому  легендарному  летчику,  старому  бо¬
евому  товарищу.  И  он  рассказывал,  как  был  послан
за  океан,  встречался  с  конструктором  Сикорским,
который  признался,  что  ему  в  Америке  помогла
не  слава  создателя  огромного  самолета  «Илья  Муро¬
мец»,  а  доброжелательное  отношение  композитора
Рахманинова,  который  дал  деньги  для  фирмы  и  сде¬
лал  рекламу.  Мы  говорили  в  этот  вечер  и  о  фата¬
лизме  —  Гарнаев  рассказал  нам  английский  фильм
об  игроке,  который  сумел  подделать  матрицы  на
346

фабрике,  так  что  вся  партия  карт  в  казино  Монте-
Карло  оказалась  крапленой.  Но  самого  Гарнаева
не  столько  забавлял  остроумный  сюжет,  сколько  за¬
помнилась  сцена,  когда  игрок  под  угрозой  смерти
был  вынужден  взять  обычную  колоду,  но  и  тут  по¬
шел  до  конца,  и  снова  вдруг  выиграл,  сбив  всех
со  следа.  И,  став  серьезным,  Гарнаев  снова  повто¬
рил  мне  свои  слова:  «Игрок  тешит  себя,  а  мы  рабо¬
таем.  У  нас  ставки  больше.  Мы  не  играем,  а  риску¬
ем  очень  продуманно.  Игрок  ставит  сам  на  себя  и
для  себя  выигрывает,  а  мы  ставим  на  будущее  для
всех  и  выигрываем  для  всех».
 От  этого  последнего  вечера  на  своей  земле  нам
остался  его  голос,  записанный  на  пленку  радиостан¬
цией  «Юность»,  —  его  рассказ  о  своей  молодости,
о  первом  своем  учебном  полете...
 Трех  месяцев  не  прошло,  как  я  снова  был  на
студии,  —  записывали  главу  из  этой  книги  о  Гар-
наеве,  впервые  читали  его  собственные  стихи.  Я  си¬
дел  и  слушал,  как  у  опытного  актера  прерывался
голос  и  он  перечитывал  по  нескольку  раз  —  ведь
он  готовился  читать  о  живом  и  только  что  узнал
о  катастрофе.  А  мне  в  это  время  все  приходилось
исправлять  на  ходу  текст:  «был,  летал,  писал,  лю¬
бил...»  —  все  в  прошедшем  времени.  Два  дня  про¬
шли  в  некрологах  —  все,  что  печаталось  о  нем,  при¬
шлось  остановить  так  же  внезапно,  как  рухнула  на
землю  его  27-тонная  машина...
 Полет  своей  жизни  он  прервал  в  тот  момент  зре¬
лого  творческого  расцвета,  когда  к  нему  пришло
второе  дыхание,  второе  открытие  себя.  С  юности  его
тянуло  не  только  в  авиацию,  но  и  к  искусству.  Он
любил  стихи,  музыку,  подмостки  сцены.  Отданный
целиком  самолетам,  перед  самым  своим  пятидеся¬
тилетием  он  почувствовал  неодолимую  потребность
рассказать  миру  о  том,  что  пережил  и  видел,  а  ви¬
дел  он  и  пережил  немало.  В  относительно  спокой¬
ные  минуты,  на  лету,  в  несложных  полетах,  на
планшете,  в  кратких  дневниках,  которые  он  иногда
вел  по  привычке  штурмана,  он  начал  набрасывать
то,  что  переполняло  его  память.  Это  было  открытие
второго  таланта  в  себе,  о  чем  он,  кстати,  сам  знал
давно,  но  не  давал  ему  разгореться,  чтобы  ни  с  чем
347

всерьез  не  делить  полеты.  И  это  сразу  поняли  в  ре¬
дакциях,  куда  его  удалось,  наконец,  вытащить.
С  его  стремительным  порывом  во  всем,  он  был  уве¬
рен,  что  в  этом  году  в  основном  уже  закончит  свою
первую  книгу.
 Ему  не  случайно  принесли  венок  от  издательства
и  журнала  —  не  только  как  летчику,  но  и  как  без¬
временно  погибшему  писателю,  так  и  не  успевшему
рассказать  нам  о  покорении  больших  высот.
 Франция  знала  его  еще  только  как  бойца  с  ог¬
нем,  летчика,  о  каждом  полете  которого  писали  га¬
зеты.  Ему  посвятили  последнее  слово  французское
правительство,  ЦК  Компартии  Франции,  но  они  еще
не  знали,  как  близок  он  был  к  тому  пилоту,  имя  ко¬
торого  означает  гордость  их  страны  и  нашего  века,
и  как  близок  он  был  к  тому  фантасту,  чье  имя  вос¬
хищает  всех,  кто  сейчас  уходит  в  космос  или  в  глу¬
бины  океана:  Гарнаев  вырос  на  книгах  Жюля  Вер¬
на  и  гордился  тем,  что  взлетает  с  того  же  аэродро¬
ма,  с  которого  взлетал  Экзюпери,  и  он  разыскал
на  этом  аэродроме  тех,  кто  еще  помнил  о  последних
полетах  «Сент-Экса».
 Я  разбираю  сейчас  все,  что  он  мне  оставил,  —
заметки,  письма,  дневник  прошлогоднего  полета
над  Европой,  первые  главы  его  воспоминаний,  жур¬
налы  и  фотографии  с  его  надписью...  Вот  «Совет¬
ский  воин»  с  первым  очерком  о  нем  и  другой,  бо¬
лее  поздний  номер,  с  его  стихами  и  такой  солнеч¬
ной,  неповторимой  фотографией:  он  идет  по  опуш¬
ке,  по  колено  в  траве,  сразу  после  приземления,
в  руках  каска,  комбинезон  расстегнут,  он,  улыба¬
ясь,  глядит  на  солнце,  на  мир,  который  его  встре¬
тил,  на  небо,  откуда  он  только  что  опять  вернулся.
Вот  он  другой,  более  суровый,  в  шлеме,  с  обложки
«Огонька»,  или  из  польского  журнала,  где  даны  так¬
же  снимки  испытания  отстрела  лопастей  вертолета.
Вот  он  в  Париже,  вместе  с  Гагариным,  они  дру¬
жили...
 И  только  теперь  стало  видно,  как  много  людей
его  знало  и  сколько  таких,  кто  с  первой  встречи
не  мог  забыть  его  обаяния.
 В  1967  году  в  Каире  он  передавал  Египту  граж¬
348

данские  вертолеты  и  обучал  арабских  летчиков  пи¬
лотировать  их.  Здесь  же,  в  Каире,  он  встретился
с  Леонидом  Ждановым,  который  ставил  «Бахчиса¬
райский  фонтан».  Их  сразу  сблизило  родство  в  ха¬
рактере.  Жданов  тоже  романтик  «второго  дыха¬
ния»  :  уходя  со  сцены,  он  стал  одним  из  лучших  ма¬
стеров  художественной  фотографии.  И  первое,  что
я  услышал  от  Леонида,  когда  он  вернулся,  —  вдох¬
новенные  слова  о  Юре  Гарнаеве.
 По  запутанным  коридорам  издательства  «Моло¬
дая  гвардия»  Гарнаев  прошел  как  живой  ветер
с  аэродрома.  Он  приезжал  сюда  в  перерывах  между
двумя  полетами,  пока  снова  готовили  его  машину,
рассказывал,  как  вертолет  в  три  минуты  берет  две¬
надцать  тонн  воды,  как  его  уже  покрасили  в  ярко-
красный  цвет  и  это  очень  красиво  в  воздухе,  —  и
снова  уезжал  на  аэродром,  а  в  редакционных  ком¬
натах  как  бы  оставался  такой  же  след,  какой  мы
видим  с  земли  в  высоком  небе.
 Однажды  меня  спросили:  а  не  обидятся  ли  дру¬
гие  летчики,  что  в  этой  книге  так  много  о  Гарнаеве?
Я  рассказал  об  этом  Щербакову,  и  он  ответил  сра¬
зу:  «Скажи  им,  что  для  всей  нашей  летной  комна¬
ты,  и  для  молодых  в  особенности,  Гарнаев  —  обра¬
зец  противоборства  с  судьбой  и  человек  фанатичной
преданности  самолетам».
 Его  ученики,  молодые  испытатели,  приняли
гроб  с  его  прахом,  доставленный  с  французской  зем¬
ли  на  одном  из  испытанных  им  же  гражданских  са¬
молетов.  Иначе  и  быть  не  могло  —  все,  на  чем  ле¬
таем  мы,  пассажиры,  проходило  через  его  руки.
В  последний  раз  Гарнаев  пролетал  знакомым  путем
к  городу,  где  он  жил  и  так  много  работал.  И  гово¬
рили  о  нем  так,  будто  он  мог  еще  услышать,  —  как
о  живом.  «Мы  прилетели  днем,  —  рассказывал
Олег  Гудков.  —  Низко  прошли  над  площадью,  кач¬
нули  крыльями,  и  все  поняли,  что  мы  его  привез¬
ли.  И  до  ночи  нельзя  было  остановить  поток  при¬
шедших  проститься  с  ним  в  Дом  культуры,  где  еще
совсем  недавно  он  выступал  в  пьесе  Чехова...»
 Потом  были  похороны  в  Москве,  прощание
в  авиационном  клубе,  космонавты  у  гроба,  дорога
349

на  кладбище,  вечером  встреча  друзей,  посвященная
его  памяти,  все  как  в  бреду.  В  небольшом  клубе
сразу  стало  тесно  от  семи  гробов  и  от  людей,  иду¬
щих  сплошным  потоком.  На  улицах  вокруг  пере¬
крыли  движение,  вся  Москва  остановилась,  когда
длинный  эшелон  автобусов  и  машин  пересек  ее,  мед¬
ленно  направляясь  к  Новодевичьему  кладбищу.
Сухие  хвойные  венки  кололи  руки,  и  было  много
венков  из  Франции,  несли  ордена  на  красном  барха¬
те,  портрет  удивительной  ясности  с  чуть  заметной
в  углах  губ  непобедимой  его  улыбкой,  затем  резкий
обрыв  трех  залпов,  как  последнее  многоточие,  когда
Олег  Гудков  не  выдержал,  бросая  на  него  сухую,
сыпучую  землю;  и  качающийся  временный  обелиск,
вот  уже  встающий  в  изголовье  с  такой  четкой,  бес¬
пощадно  черной  табличкой,  на  которой  резала  глаза
последняя  дата—«6  августа  1967года»;  и  упорное
ощущение  «не  может  быть!»,  все  это  только  приви¬
делось,  ненастоящее,  это  все-таки  опечатка  в  газете,
завтра  он  снова  войдет,  заряженный  жизнью  на  мно¬
гих,  надолго,  на  много  лет  вперед...  Гора  венков  рос¬
ла,  как  в  старину  росли  курганы  над  воинами.
На  кладбище  и  потом  сказаны  были  точные,  верные
слова:  «Мы  потеряли  лучшего  вертолетчика,  безот¬
казного  испытателя,  товарища  до  конца,  рыцаря  без
страха  и  упрека...»  Но  было  еще  больней  и  еще
глубже:  потеряла  не  только  авиация,  мир  потерял
светлого  человека.
 Одним  дыханием,  без  запятых,  без  точек,
прожить  всю  жизнь,  как  падает  звезда,
пускаясь  в  путь,  едва  услышишь  ночью,
как  журавлями  кличут  поезда,
и  снова  в  путь,  с  восхода  до  захода,
и  снова  —  молодость,  звенящая,  как  медь,
чтоб  годы  были  птицы,  а  не  годы,
чтоб  сто  преград  в  пути  преодолеть,
навстречу  им  волной  пройти  с  разгона,
и,  если  камни  вздыбятся,  —  смести,
и  ни  следа  усталости,  ни  стона,
тупую  ржавь  ломая  на  пути,
забыть  обиды,  мелочность  и  скуку,
чтоб  целый  мир  —  как  яблоня  в  цвету,
о,  если  бы  мне  жизнь,  как  скорость  звука
и  смерть  звезды  —  однажды  на  лету!
 350

Не  думал  я,  давно  написав  эти  строки,  что  они
для  меня  самого  теперь  так  ясно  выразят,  что  боль¬
ше  всего  я  знал  и  любил  в  Гарнаеве...
 Я  пробую  представить,  как  это  было,  хотя  истин¬
ная  причина  может  навсегда  остаться  загадкой,  как
это  случается  при  таких  катастрофах,  тем  более
в  другой  стране.  Не  первый  раз  работал  он  на  ту¬
шении  пожаров  во  Франции  и  знал,  что  это  очень
трудно.  Не  просто  демонстрация  —  трудное  испыта¬
ние  вертолета  на  борьбе  с  огнем  в  сложных  услови¬
ях.  Французы  тушат  лесные  пожары  с  американ¬
ских  летающих  лодок  «каталина»,  есть  и  у  нас
в  лесной  авиации  самолеты  такого  типа.  Но  их  не¬
достаток  в  том,  как  объяснял  мне  Гарнаев,  что  при
усилившемся  ветре  и  волне  на  водоеме  самолет  уже
не  может  сесть  или  на  лету  забрать  воду,  а  боль¬
шие  лесные  пожары  реже  случаются  при  безветрии.
Вертолет  МИ-6  может  брать  воду  почти  в  любых  ус¬
ловиях  и  свои  двенадцать  тонн  вылить  на  огонь
с  прицельной  точностью.  Он  может  по  трапу  спу¬
стить  десант  и  взять  его  обратно.  Гарнаев  и  Коло-
шенко  уже  показывали  свой  вертолет  в  работе
на  южном  берегу  французского  Средиземноморья,
которое  особенно  страдает  от  пожаров  в  горных  ле¬
сах,  где  огонь  к  тому  же  постоянно  раздувает  зна¬
менитый  мистраль...
 Сразу  после  участия  в  авиационном  салоне  на
Ле-Бурже  Гарнаев  вылетел  в  Марсель.  Условия  ра¬
боты  были  особенно  трудными.  В  последнем  письме
от  3  августа  он  писал  нам,  в  издательство  «Моло¬
дая  гвардия»:  «С  берегов  далекого  Средиземного
моря  шлю  я  Вам  и  всем  товарищам,  кто  меня  зна¬
ет,  свой  дружеский  привет!  Высоко  в  Альпах,  на
Средиземноморском  побережье,  тушим  мы  сейчас
с  нашего  советского  вертолета  часто  возникающие
здесь  лесные  пожары.  Летаем  иногда  по  6—7  часов
в  день.  Жара  страшная,  но  прохлада  моря  компен¬
сирует  ее.  Стоим  прямо  на  берегу  Средиземного  мо¬
ря,  живем  как  робинзоны.  Ходим  полуголые,  в  сво¬
бодное  время  ловим  рыбу  и  жарим  ее  на  вертеле.
Загорели  все  страшно.  Сюда  мы  летели  из  Ле-Бур¬
351

же,  после  Парижского  салона.  Французы  довольны
нашей  работой.  За  месяц  погасили  10  больших  по¬
жаров.  В  свободные  минуты,  которых  не  так  много,
пишу.  Правда,  дело  подвигается  медленно,  но  ста¬
раюсь  вовсю...  Задержусь  я  здесь,  очевидно,  до  кон¬
ца  сентября,  французы  нас  не  хотят  отпускать  —
хорошо  помогаем  в  тушении  пожаров.  Так  что  те¬
перь  я  знатный  пожарник  Франции.  Да,  чего  только
не  приходится  делать  летчику-испытателю...»  И  ес¬
ли  Гарнаев  с  его  огромным  опытом  и  мгновенной
реакцией  в  аварийной  обстановке  не  успел  предот¬
вратить  внезапное  падение  машины  —  значит,  вы¬
хода  не  было,  даже  если  летчик  сделал  все,  что
смог.  Это  было  то  трагическое  положение,  когда  ис¬
пытатель,  остро  понимая  ситуацию,  в  последние  се¬
кунды  ощущает  свою  беспомощность,  бессилен  изме¬
нить  ход  событий.  И  я  могу  теперь  только  с  болью
представить,  как  огромная  красная  машина,  кото¬
рой  он  так  гордился,  оборвав  полет,  падала  в  про¬
пасть,  на  близкую  уже  землю...
 Я  не  был  с  Гарнаевым  в  его  испытательных  по¬
летах,  но  нам  не  раз  приходилось  вместе  выступать,
когда  он  показывал  свои  технические  фильмы  —
как  он  впервые  катапультировался  и  как  испыты¬
вал  отстрел  лопастей  у  вертолета.  Если  даже  ли¬
шить  эти  фильмы  всяких  комментариев,  они  доста¬
точно  выразительны,  чтобы  рассказать  о  человеке,
который  верил  в  борьбу  до  конца.  Его  особенно  бес¬
покоило,  насколько  полно  дадут  ему  в  своей  книге
сказать  о  том,  что  он  называл  «вторым  своим  взле¬
том».  Не  только  небо,  бывало,  что  и  земля  обходи¬
лась  с  ним  круто.  Его  соратник  по  вертолетам  из¬
вестный  летчик  Василий  Колошенко  сказал  на  стра¬
ницах  «Недели»  после  его  гибели:  «Даже  в  самые
трудные  годы,  когда  сурово  и  незаслуженно  обиде¬
ли  Гарнаева,  не  ушел  с  аэродрома.  Опытный  лет¬
чик,  он  согласился  работать  мотористом,  потом  на¬
чальником  клуба  в  авиагородке.  Лишь  бы  пахло  са¬
молетами».  После  войны  по  злобному  навету  Гар¬
наев  три  года  отбыл  в  лагерях  —  и  это  там,  на  об¬
рывках  пакетов  из-под  цемента,  он  писал  стихи
о  вере  в  жизнь,  о  коммунизме,  о  торжестве  спра¬
ведливости.  И  только  выдержка  и  страстное  тяго-
 352

тение  к  самолету  помогли  Юрию  преодолеть  все
земные  препятствия  и  снова  добиться  штурвала.
У  него  всегда,  до  крайней  остроты,  было  развито
чувство  справедливости.  И  его  работа  во  Франции
была  продолжением  борьбы  за  справедливость:  он
был  бойцом  против  пожаров  по  убеждению,  не  выно¬
сил,  когда  горит  земля,  которую  он  любил,  горит
лес,  который  чаще  всего  зажигает  не  молния,  а  лю¬
ди  —  за  брошенным  окурком  тянутся  дымящиеся
гектары  живого  леса.  Мы  не  раз  говорили  с  ним
о  том,  как  горит  тайга,  и  я  помню,  как  он  негодо¬
вал,  когда  узнал,  что  однажды  чуть  не  сгорел  поч¬
ти  весь  лесистый  остров  Ньюфаундленд...  Он  любил
жизнь  и  не  любил  пожары  —  еще  в  юности  он  сам
впервые  получил  ожоги,  спасая  товарища  из  огня.
Он  всегда  был  таким.  И  он  погиб  на  благородном
деле  —  на  испытании  во  имя  мира.
 Юра  Гарнаев  был  человеком,  который  имел  пра¬
во  сказать  молодым,  что  к  своему  пятидесятилетию
он  прожил  по  интенсивности  три  обычные  жизни.
При  его  характере  ему  действительно  каждый  год
можно  засчитать  за  три,  и  он  не  завидовал  иным
осторожным,  высидевшим  свое  долголетие  под  лав¬
кой...  Сила  его  была  в  том,  что  он  всегда  чувствовал
себя  «активным,  боевым  куском  человечества».  Па¬
мять  о  нем  принадлежит  всем,  потому  что  он  лю¬
бил  людей,  и  большинство  людей,  которых  он  знал,
его  любили.  Он  был  наделен  от  природы  чуткостью
и  особым,  внутренним  тактом  по  отношению  к  дру¬
зьям,  к  товарищам,  к  людям.  Многие  при  первом
знакомстве  удивлялись  его  внимательности  и  отзыв¬
чивости  на  каждое  искреннее,  душевное  движение,
а  он  шутя  говорил,  что  внимательность  обязатель¬
на  для  испытателя.  Он  весь  был  как  чуткий  лока¬
тор,  каким-то  чудом  успевая  слышать  все,  даже
сквозь  гром  своих  самолетов.  И  все  потому,  что  он
ценил  людей,  ценил  их  сплоченность  и  верил  в  си¬
лу  настоящего  коллектива,  который  помогает  ле¬
тать  и  жить.
 После  долгих  лет  дружбы  я  многое  знаю  о  Гар-
наеве,  и  я  убежден,  что  вторая  наша  потеря  —  бу¬
дущего  писателя,  быть  может,  не  меньше  первой  —
 23  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  4
 353

известного  зрелого  летчика.  В  нем  были  те  задат¬
ки,  которые  обеспечили  романтическую  популяр¬
ность  Экзюпери  —  одну  из  самых  высоких  в  наше
время  грамотных  и  чутких  читателей.  В  нем  было
то,  чего  не  успел  также  осуществить  полностью  дру¬
гой  летчик-испытатель,  Джимми  Коллинз,  который
тоже  взялся  за  перо  раньше,  чем  решил  оставить
штурвал.  В  литературе  Гарнаев  легко  схватывал
на  лету,  с  реакцией  прирожденного  испытателя,  то,
что  другим  дается  годами.  У  него  был  настоящий
литературный  слух,  а  уж  опыта  жизни  не  у  нас  ему
занимать.  Я  убежден,  что  мы  потеряли  и  писателя
самого  современного,  так  необходимого  современ¬
ности...  Но  человечество  лечит  раны  тем,  что  идет
по  дорогам,  которые  проложили  безумцы  от  роман¬
тики.  Пришло  время  космоса,  и  художники  научат¬
ся  чувствовать  пейзаж  иных  высот,  а  время  найдет
писателя  из  тех,  кто  сам  летает,  —  так  же  как  на¬
шло  оно  в  авиации  Экзюпери,  Джимми  Коллинза
или  Гарнаева.
 Авиация  —  прежде  всего  счет  больших  побед,
хотя  неизбежны  и  потери.
 В  профессии  испытателя  фатальность  —  вера
в  предопределение  судьбы  —  ни  при  чем:  здесь
просто  слишком  высок  процент  опасных  случайно¬
стей.  Гарнаев  не  дописал  своей  собственной  книги,
но  последние  ее  страницы  он  дописал  своей  жизнью.
Недаром  эпиграфом  к  ней  он  брал  слова  из  романа
Николая  Островского  «Как  закалялась  сталь».  Он
дописал  свою  книгу  жизнью,  и  пусть  эти  огненные
строки  станут  заветом  того,  кто  свой  яркий  век  про¬
вел  в  борьбе,  его  последним  словом  к  молодым,  ко¬
му  хотел  он  посвятить  записки  о  своем  жизненном
пути  и  своих  товарищах  по  работе,  —  заветом  че¬
ловека,  который  в  памяти  нашей  останется  на  дол¬
гое  бессмертие.
 Гарнаев  оставил  большое  наследство,  и  прежде
всего  даже  не  в  машинах,  тех  машинах,  которые
еще  не  вышли  на  трассы  и  долго  будут  обязаны
ему  своей  жизнью,  —  прежде  всего  наследство  его
в  живых  людях.  Он  любил  учить  тех,  кто  моложе.
Одно  из  последних  писем  из  Франции  он  послал
Олегу  Гудкову,  испытателю,  в  работе  которого  и
354

в  характере,  как  он  говорил,  он  видел  «много  се¬
бя».  И  в  своей  последней  записи  для  радиостанции
«Юность»  он  говорил  о  нем.  Гарнаеву  нравилось,  как
Олег  упорно  добивался  права  стать  испытателем,
отказываясь  от  всего,  преодолев,  наконец,  все  пре¬
грады.  Ему  нравилось,  как  быстро  Гудков  схватыва¬
ет  суть  дела  в  работе,  и  как  ведет  себя  в  самые
трудные  минуты  в  воздухе,  и  то,  что  в  жизни  они
легко  понимали  друг  друга,  и  то,  что  Олег  любит
стихи  Есенина,  Василия  Федорова...  И  не  он  один  —
среди  молодых  испытателей  немало  таких,  которые
носят  в  себе  Гарнаева:  Юрий  Шевяков,  Леонид  Ры-
биков...  От  него  зажигались,  как  от  огня.
 И  я  опять  вспоминаю  о  тебе,  вечный  друг  моей
юности  Коля  Федоров,  —  сложись  все  иначе,  я  мог
бы  встретить  тебя  теперь  среди  них...  Жизнь  про¬
должается,  она  передает  свое  главное  наследство
не  у  нотариуса,  а  там,  где  человек  неистово  работал
и  оставил  себя  целиком.
 В  наше  время,  когда  порой  кажется,  что  черес¬
чур  удобное  мяуканье  заплечного  транзистора  гото¬
во  заглушить  мудрый  голос  невянущей  классики,
я  все  же  предпочитаю  в  трудную  минуту  вспомнить
осмысленное.  Учитель  Пушкина,  поэт  Жуковский,
писал  в  свое  время:
 О  милых  спутниках,  которые  наш  свет
Своим  сопутствием  для  нас  животворили,
Не  говори  с  тоской:  их  нет.
Но  с  благодарности!©:  были.
 Гарнаев  был.  И  такие,  как  он,  у  нас  есть  и  бу¬
дут,  и,  зная  это,  я  всегда  с  твердой  надеждой  гля¬
жу  вперед.
 Наше  будущее  неизбежно  устремилось  в  высо¬
ту  —  за  неполные  три  четверти  века  человечество
прошло  путь  от  Земли  до  орбиты.  Романтика  космо¬
са  влечет  теперь  молодых,  как  нас  в  свое  время
влекли  полюса  Земли.  Гарнаев  был  тренером  космо¬
навтов.  Он  дружил  с  Комаровым,  Гагариным,  Лео¬
новым.  Его,  всегда  живого,  и  его  заветы  не  за¬
будут  и  там,  на  высокой  орбите,  о  которой  он  сам
мечтал.  Потому  что  он  был  настоящим  фанатиком
покорения  грозных  высот,  что  открываются  нам  те¬
перь  беспредельно.
 2:»
 355

*  *  ❖
 Мы  увидим  волшебное  время  —  уже  не  как
наследство,  доступное  только  пртомкам.
 Эта  краткая  повесть  не  о  технике,  а  о  людях,  ра¬
ботающих  на  переднем  крае,  и  мы  знаем,  что  тех¬
ника  будет  надежной,  потому  что  сами  эти  люди
надежны.
 Когда  самих  их  спрашиваешь  о  биографии,  они
отвечают  в  двух  словах,  кратких,  как  послужной
список,  —  когда  начал  летать  и  сколько  часов  нале¬
тал,  —  с  лаконизмом  Стендаля,  который  подвел
итог  своей  жизни  в  предельно  краткой  эпитафии:
«Жил,  писал,  любил».
 И  я  знаю,  что,  написав  о  них  эту  повесть,  тоже
сказал  еще  только  два  слова.
 Каждый  из  нас  выходит  утром  своим  путем,  и
многие,  как  с  детства  ГарнаеЬ,  который  навсегда
отправился  за  своим  косым  дождем,  вместе  с  ним
гонимый  ветром,  всегда  в  пути,  среди  тревог,  по¬
тому  что  в  природе  тоже  нет  покоя,  тем  более  для
тех,  кто  его  не  ищет...  А  там,  где  нет  привычных
нам  дождей  и  облаков,  будут  другие  дожди,  звезд¬
ные.  Нам  еще  трудно  представить  полностью,  что
ждет  за  пределами  ореола  Земли  —  лунная  пыль,
которой  пока  не  обнаружили,  загадки  каналов  Мар¬
са  или  бесконечные  дожди  Венеры,  —  но  мы  зна¬
ем,  что  теперь  нас  ждет  вся  вселенная,  дверь  в  бес¬
конечность  которой  только  еще  приоткрыли.
 И  как  бесценный  завет  Зеьри  мы  должны  взять
с  собой,  кроме  снаряжения  и  припасов,  то,  что  все¬
гда  вмещалось  в  самые  простые  слова  —  знание  и
честность,  верность  и  дружба^  любовь,  бескорыстие
и  мужество.  Те  слова,  в  которых  люди  сумели  вы¬
разить  главное  свое  достояние  на  долгом  пути  от
костра  пещер  к  космическому  свету.
 И  снова  кого-то  зовут  в  дальний  путь  косые
дожди  —  они  всегда  ждут  тех,  кто  их  ищет.  Так
пусть  же  не  пропустят  свой  звездный  дождь  мо¬
лодые!
 356

♦  *  *
 В  свободное  время  Гарнаев  любил  со  своего  бе¬
тонного  аэродрома  зайти  на  небольшой  соседний,  где
пахнет  травой  и  живой  землей  и  где  молодые  то¬
кари,  служащие  илй  студенты,  как  и  он  когда-то,
обучаются  летному  делу  в  аэроклубе,  часто  мечтая
втайне  тоже  стать  когда-нибудь  испытателями.
Он  любил  потолковать  здесь  с  учлетом,  сказать  не¬
навязчиво  пару  точных  и  теплых  слов,  которые
пригодятся  на  будущее.
 Мне  кажется,  что  вас  было  бы  трудно  отличить
друг  от  друга,  если,  конечно,  не  говорить  о  разнице
в  возрасте,  а  тем  более  о  том,  что  вы  уже  не  встре¬
титесь  никогда...
 Однажды  в  обыкновенной  московской  бане  к  че¬
ловеку,  татуированному  буквально  с  ног  до  головы,
подошел  мальчишка  и  сказал,  что  в  другом  углу
моется  точно  такой  же  синий,  —  так  после  многих
лет  разлуки  вдруг  неожиданно  увиделись  два  коче¬
гара  с  броненосца  «Потемкин»;  когда  корабль  после
восстания  уходил  интернироваться  в  Румынию,  все
в  кочегарке  с  горя  разрисовали  себя,  чтобы  когда-
нибудь  узнать  при  встрече.  Вы  оба  были  схожи,  как
два  потемкинца,  —  если  бы  все  сложилось  иначе,
простое  имя  Коли  Федорова  могло  бы  стать  таким
же  известным  и  веским,  как  и  простое  русское  имя
Юры  Гарнаева.  Выйдя  из  обычной  рабочей  семьи,
вы  оба  привыкли  с  детства  во  всем  рассчитывать
прежде  всего  на  себя.
 Когда  эта  книга  сдавалась  в  набор,  в  ней  было
написано:  «Я  говорю  прежде  всего  о  Гарнаеве  по¬
тому,  что  в  летной  комнате  он  стал  образцом  для
молодых  не  только  как  испытатель,  но  и  как
бесстрашный  боец  с  судьбой,  —  недаром  после  са¬
мых  трудных  лет  жизни  он  хранил  подаренную
другом  зажигалку  с  надписью:  «Не  покоряйся
судьбе,  а  выходи  навстречу».  Для  молодых  космо¬
навтов  он  стал  легендой  —  человек,  который  уходил
из  самых  тяжких  ситуаций,  дважды  выпрыгивал
из-под  вращающихся  лопастей  вертолета,  рвал
грудью  провода  при  приземлении  с  парашютом.
В  минуты  опасности  он  не  терял  воли  к  жизни,  энер¬
гии,  упрямого  мужского  оптимизма.  Настоящий
357

рабочий  неба,  он  навсегда  был  слит  с  любимым  сво¬
им  делом,  его  никто  не  видел  даже  за  таким  безо¬
бидным,  но  пустым  занятием,  как  игра  в  домино.
Меня  пленяет  широта  его  таланта  —  он  выступал
на  клубной  сцене,  писал  стихц.  Известный  летчик
и  парашютист,  он  прошел  через  десятки  городов  и
стран  —  побывал  в  Америке  у  конструктора  Игоря
Сикорского,  обучал  в  Каире  арабских  пилотов,  —  он
много  учил  других  и  всегда  учился  сам,  не  потеряв
ни  разу  главного  в  жизни:  преданного  интереса
к  своей  работе,  острого  сознания  всего  ее  значения
для  расцвета  техники  нашего  века».
 Теперь,  перечитав  эти  строки,  невольно  ставшие
моим  прощальным  словом,  я  думаю,  как  мы  еще  ча¬
сто  бываем  недостаточно  щедры  к  живым,  если
приходится  доказывать,  как  мало  еще  знаем  мы  тех,
кто  несет  на  себе  небесный  свод,  как  атланты  в  из¬
вестной  песне;  кто  своей  ежедневной  работой  на
опасном,  переднем  краю  рвущецся  в  небо  техники
каждый  день  готов  закрыть  собой  нашу  землю  от
всех  пожаров...
 Я  знаю,  что  даже  писать  мне  теперь  будет  труд¬
но  —  одному  крылу  без  другого.  Каждый,  кто  с  чи¬
стой  совестью  пережил  войну,  не  может  не  сказать
перед  теми,  кто  погиб,  —  в  морской  или  в  самой
обычной  пехоте:  простите,  что  мы  еще  живы  и
судьба  тогда  пощадила  нас.  Но  время  проходит,
и  кто-то  снова  будет  опять  с  детства  стремиться
вслед  за  своим  косым  дождем,  куда-то  за  горизонт,
и  кто-то  должен  опять  позвать  их  в  этот  путь,  как
звали  нас  в  свое  время  те  дорогие  нам  имена,  что
после  себя  оставляют  огонь,  а,  не  пепел.
 1957—1967  гг.
 358

ОБ  АВТОРАХ
 ИВАН  СПИРИДОНОВИЧ  КЫЧАКОВ  родился  в  1921  году
в  Забайкалье.  Зима  сорок  первого  застала  двадцатилетнего
юношу  в  рядах  защитников  Москвы.  Отсюда  берут  начало
его  фронтовые  дороги.  Рядовой,  командир  отделения,  коман¬
дир  взвода,  он  в  эти  годы,  ставшие  для  него  порой  возмужа¬
ния,  овладел  не  только  винтовкой  и  автоматом,  но  и  другим
видом  оружия  —  пером.  Очерки  в  дивизионных  и  армейских
газетах,  под  которыми  стояла  подпись  военкора  И.  Кычакова»
тоже  работали  на  победу.
 После  весенних  салютов  1945  года,  возвратившись  на  Ро¬
дину,  демобилизованный  воин  уже  не  расстается  с  журналист¬
ским  блокнотом,  сотрудничает  в  сибирских  газетах.  В  эти  же
годы  он  начинает  публиковать  стихи,  которые  писал  с  детст¬
ва.  Стихи,  светлую,  весеннюю  окрашенность  которых  не  стер
даже  дым  войны,  прочно  въевшийся  не  только  в  кирпич  ру¬
ин,  но  и  в  души  людские.  Сами  названия  его  первых  сборни¬
ков:  «Гонцы  весны»,  «Весенние  зори»,  «Зеленый  улус»  —  го¬
ворят  о  незамутненности  поэтического  взгляда  их  автора.
Весна,  ее  потаенная  работа  по  обновлению  мира  —  эта  тема
будет  сопутствовать  И.  Кычакову  на  всем  дальнейшем  творче¬
ском  пути.  А  путь  этот  имеет  множество  поворотов.  Искания
привели  писателя  к  изучению  близкого  ему  хакасского  фольк¬
лора,  к  переводу  хакасского  героического  сказания  «Албын-
жи».  В  пятидесятые  годы  писатель  обращается  к  драматургии.
Постановка  спектакля  «Птица  счастья»  по  первой  пьесе
И.  Кычакова  не  раз  возобновлялась  на  сцене  Хакасского  об¬
ластного  театра.
 С  1952  года  начинается  увлечение  драматурга  образом,
который  в  настоящее  время  является  главным  в  его  творче¬
стве.  Это  образ  Ленина.  Несколько  лет  посвятил  писатель
изучению  материалов,  связанных  с  жизнью  Владимира  Ильича
в  период  основания  им  «Союза  борьбы  за  освобождение  рабо¬
чего  класса»,  в  период  сибирской  ссылки.  Родился  замысел
драматической  трилогии.  Пьесы  «Сквозь  грозы»,  «Гонцы  вес¬
ны»,  «Минькино  счастье»  опубликованы  в  альманахах  и  по¬
ставлены  в  ряде  театров  страны.
 Не  случайно,  что  для  второй  пьесы  трилогии  автор  взял
название  одной  из  своих  поэтических  книг  —  «Гонцы  весны».
Ранняя  деятельность  Владимира  Ульянова  и  его  ближайшего
окружения  воспринимается  художником  как  ранняя  весна,
чья  потаенная  работа  по  обновлению  мира  становится  все
ощутимее.
 359

В  1964  году  И.  Кычаков  окончил  высшие  литературные
курсы  Союза  писателей  СССР.  В  настоящее  время  живет
в  Москве.
 Короткая,  со  стремительно  развивающимся  сюжетом  по¬
весть  «Мандарины  для  семнадцатого»,  публикуемая  в  настоя¬
щем  томе,  несколько  необычна  как  для  творческой  манеры
самого  автора,  так  и  по  художественному  решению  темы.
 Действительно,  образ  Ленина  не  так  уж  часто  становился
центральным  в  произведениях  приключенческого  жанра.  Меж¬
ду  тем  приключения  сопутствовали  величайшему  революцио¬
неру  с  юных  лет.  В  повести  И.  Кычакова  Ленин  на  первый
взгляд  стоит  вроде  бы  в  ряду  второстепенных  героев.  Но  это
лишь  на  первый  взгляд.  Ведь  все  повороты  судьбы  Семашко,
Камо,  все  злоключения  и  хлопоты  департамента  полиции  —
это  результат  ленинской  воли,  во  всем  чувствуется  его  на¬
правляющая  рука.  Тифлис,  Швейцария,  Финляндия  —  весь
мир  начинает  ощущать  потаенную  работу  «гонцов  весны»  —
первых  деятелей  партии  пролетариата.  Ленин  предстает  перед
нами  как  проповедник  активного  действия.  Действия  с  уче¬
том  реальной  обстановки.  Этого  не  хотят  и  не  могут  понять
меньшевики,  предлагая  пассивные,  парламентские  формы
борьбы  в  стране,  где,  по  сути  дела,  нет  парламента,  а  есть  все
и  вся  давящее  самодержавие.  История  подтвердила  правоту
и  необходимость  пути,  по  которому  пошли  большевики  во
главе  с  В.  И.  Лениным.
 В  настоящее  время  Иван  Кычаков  закончил  работу  над
новой  повестью  «Невский  лед»  —  о  петербургском  периоде
деятельности  В.  И.  Ленина.
 ФЕДОР  ФЕДОРОВИЧ  ШАХМАГОНОВ,  советский  писатель,
кинодраматург,  родился  в  городе  Калуге  в  1923  году  в  семье
школьного  учителя.  Его  дед,  белоруеский  крестьянин,  пришел
в  Москву  пешком.  Привез  на  санках  лечиться  слепую  жену.
Так  и  остался  в  Москве.  Работал  стрелочником  на  железной
дороге.
 Учился  Федор  Шахмагонов  на  историческом  факультете
Московского  университета  и  одновременно  в  Литературном  ин¬
ституте  имени  Горького,  который  и  окончил  в  1943  году.
 В  1947  году  Федор  Шахмагонов  окончил  Высшую  дипло¬
матическую  школу  Министерства  иностранных  дел  СССР.  Не¬
сколько  лет  он  отдает  работе  в  международном  отделе  газеты
«Известия».  Выступает  с  международными,  обзорами,  с  очер¬
ками  и  критическими  статьями.  В  1951  году  переходит  на
360

творческую  работу  и  уезжает  на  жительство  в  тульскую  де¬
ревню.  В  1954  году  вышел  в  свет  его  первый  роман  «Тихие
затоны»,  посвященный  жизни  послевоенной  деревни.
 Тогда  же  Федор  Шахмагонов  сблизился  с  Михаилом  Шо¬
лоховым,  что  во  многом  предопределило  его  писательскую
судьбу.  Федор  Шахмагонов  приступает  к  экранизации  шоло¬
ховских  произведений.  В  соавторстве  с  шолоховедом  Юрием
Лукиным  они  пишут  сценарий  «Судьба  человека»,  затем  сце¬
нарий  трехсерийного  фильма  «Поднятая  целина».
 Фильм  «Судьба  человека»  получил  международное  призна¬
ние,  он  был  удостоен  высших  международных  премий,  де¬
монстрировался  почти  во  всех  странах  мира  и  прочно  вошел
в  советскую  классику  кино.
 Всем  памятно  обращение  Михаила  Шолохова  к  писателям,
особенно  к  молодым  писателям,  расширить  свое  познание  жиз¬
ни  не  творческими  командировками,  не  наездами,  а  пожив
рядом  с  героями  своих  книг.  Шолохов  приглашал  писателей
окунуться  в  жизнь  советского  села,  чтобы  понять  чаяния
сельских  тружеников,  их  задумки,  чтобы  оценить  те  трудно¬
сти,  которые  они  преодолевают  в  общем  деле  строительства
коммунизма.  Федор  Шахмагонов  покидает  Москву  и  переез¬
жает  в  один  из  рязанских  колхозов.
 Он  принимает  активное  участие  в  общественной  жизни
колхоза,  вникает  в  его  хозяйственные  нужды,  становится  хо¬
доком  за  колхозные  интересы.  Но  жизнь  в  деревне  не  само¬
цель  для  писателя,  а  прежде  всего  поле  для  наблюдений,  ме¬
сто  творческой  работы.
 В  рязанской  деревне  Шахмагонов  создает  роман  «Лихова
Пустынь»,  роман  о  жизни  колхозников  и  сельских  коммуни¬
стов,  повесть  «Встреча  с  совестью»  и  начинает  разработку
новой  для  него  темы,  темы  приключенческой,  основанной  на
материалах  чекистской  деятельности,  на  материалах  советской
разведки.  Так  появляется  сначала  повесть  «Вам  лучше
уехать...»,  а  затем  «INVICTA».
 Если  прочитать  повести  «Вам  лучше  уехать...»  и  «Встреча
с  совестью»,  то  не  может  не  броситься  в  глаза  одна  деталь.
И  в  той  и  в  другой  повести  встречается  один  и  тот  же  герой,
Владислав  Павлович  Артемьев.  Так  начинается  работа  над
циклом  повестей  со  сквозным  героем.  «Встреча  с  совестью»  —
это  страстное  выступление  писателя  за  чуткое  отношение
к  человеку.  Один  из  героев  повести  говорит:  «Человек  дан
человеку,  чтобы  украсиЯь  жизнь.  Не  калечить,  не  топтать,
а  украсить!»
 361

Артемьев  в  повести  «Встреча  с  совестью»  —  советник
юстиции,  работник  союзной  прокуратуры,  стоящий  на  страже
советской  законности.  И  только  по  легкому  намеку  читатель
может  догадываться  о  его  прошлом  разведчика.
 В  повести  «Вам  лучше  уехать...»  мы  вновь  встречаемся
с  Артемьевым.  По  времени  это  как  бы  отступление  в  прошлое.
Здесь  показана  деятельность  Артемьева  в  годы  второй  ми¬
ровой  войны.  Он  в  глубоком  фашистском  тылу  собирает  силы
сопротивления  фашизму,  антифашистские  силы,  поднимает
слабых  духом  и  растерянных  на  борьбу.  На  вопрос  одного  из
персонажей  повести,  коммунист  ли  он,  Артемьев  отвечает,
что  он  еще  не  прожил  жизнь,  что  только  в  конце  жизни,  оце¬
нив  ее  беспристрастно  и  строго,  он  сможет  ответить  на  этот
вопрос.
 В  этой  книге  мы  представляем  читателю  третью  повесть
из  цикла  повестей  о  советском  разведчике,  о  нелегкой,  но
увлекательной  его  борьбе  на  невидимом  фронте  за  интересы
пролетарской  революции.  «Адъютант  Пилсудского».  Это  рас¬
сказ  о  том,  как  Артемьев  пришел  в  ВЧК,  это  рассказ  о  том,
как  Феликс  Эдмундович  Дзержинский  умел  зажигать  ду¬
ши  людей,  как  он  умел  превращать  врагов  в  союзников  Со¬
ветской  власти,  в  людей,  преданных  революции.  Так,  бывший
юнкер  Курбатов  становится  чекистом  Артемьевым.  Это  нача¬
ло  его  пути.  Сложнейший  поединок  с  опытным  противником.
Дорога  борьбы.  Мы  видели  Артемьева  в  годы  второй  мировой
войны  участником  и  организатором  антифашистского  под¬
полья,  в  мирные  послевоенные  годы  защитником  законности.
Наверное,  на  этом  цикл  повестей  о  нем  не  заканчивается.
Мы  можем  ожидать  от  автора  рассказа  о  деятельности  со¬
ветского  разведчика  в  предвоенные  годы,  в  годы,  когда  Гит¬
лер  готовил  нападение  на  нашу  Родину.
 Обратившись  к  приключенческой  теме,  Федор  Шахмагонов
выступает  в  периодической  печати  и  с  критическими  статьями,
пишет  о  работах  советских  художников.  В  издательстве  «Со¬
ветская  Россия»  выходит  его  книга,  посвященная  творчеству
выдающегося  советского  скульптора,  народного  художника
СССР,  Героя  Социалистического  Труда  Евгения  Вучетича.  Это
творческий  портрет  художника,  рассказ  о  его  работах,  стра¬
стное,  взволнованное  выступление  писателя,  отстаивающего
позиции  социалистического  реализма  в  искусстве.  Готовится
к  печати  и  книга  очерков  Федора  Шахмагонова  о  русском
искусстве,  о  памятниках  старины,  о  живописи  древних  масте¬
ров:  Андрея  Рублева,  Феофана  Грека  и  других.  Эпиграфом
362

к  книге  о  русском  искусстве  автор  взял  известные  слова
А.  С.  Пушкина:  «И  долго  буду  тем  любезен  я  народу,  что  чув¬
ства  добрые  я  лирой  пробуждал*.  Это  главное,  что  заложено
в  традиции  русского  искусства  и  русской  литературы.  Это  и
позиция  писателя.
 АНДРЕЙ  ГЕОРГИЕВИЧ  МЕРКУЛОВ  родился  в  1924  году.
Его  дед  был  известным  в  России  врачом,  участником  револю¬
ционной  борьбы,  а  после  революции  работал  заместителем
наркома  здравоохранения  Семашко.  Отец  —  Юрий
Александрович  —  основатель  советской  мультипликации.  Из¬
вестным  ныне  художником-северянином  стал  и  брат  отца,
Александр  Александрович.
 Детство  писателя  прошло  в  атмосфере  постоянного  твор¬
чества,  художественных  споров,  увлекательных  рассказов
о  путешествиях  в  далекие  края,  к  замечательным  людям.
Все  это,  разумеется,  не  могло  не  оказать  решающего
влияния  на  формирование  характера  будущего  прозаика,  на
его  мировоззрение.
 Школу  он  заканчивает  в  год  начала  Великой  Отечествен¬
ной  войны.  По  состоянию  здоровья  Меркулова  не  взя¬
ли  в  армию,  и  тогда  он  идет  работать  на  авиационный  за¬
вод.  Вероятно,  эти  первые  его  встречи  с  авиацией,  с  самоле¬
тами,  которые  собирались  его  собственными  руками,  также
сыграли  роль  в  выборе  тем  и  героев  будущих  рассказов  и  по¬
вестей.
 С  1942  года  Меркулов  —  участник  литературного  объеди¬
нения  в  «Молодой  гвардии»,  пишет  стихи,  работает  в  райко¬
ме  ВЛКСМ  и  в  комиссии  по  сбору  материалов  о  героях  Оте¬
чественной  войны.  В  конце  войны  Меркулов  уходит  в  журна¬
листику.  Он  работает  в  газетах  «Московская  правда»,  «Мос¬
ковский  комсомолец»,  журнале  «Молодой  коммунист»,  закан¬
чивает  газетные  курсы  при  ЦК  КПСС  и  Центральную  комсо¬
мольскую  школу.  Занимаясь  профессиональной  журналисти¬
кой,  Меркулов  много  ездит  по  стране,  набирается  впечатлений,
которые  позже  дадут  ему  огромный  материал  для  его  книг
о  летчиках,  землепроходцах,  моряках,  геологах  —  людях  су¬
ровых  романтических  профессий.
 В  1954  году,  после  окончания  заочного  отделения  Литера¬
турного  института  имени  Горького,  Меркулов  переходит  на
писательскую  работу.  Печатается  в  журналах  «Огонек»,  «Ок¬
тябрь»,  «Молодой  колхозник».  Большую  роль  в  становлении
его  как  профессионального  писателя  сыграли  Шолохов,  Овеч¬
363

кин,  Антонов  и  Паустовский,  на  семинаре  которого  учился
Меркулов  в  Литинституте.  Последние  трое  дали  ему  рекомен¬
дации  для  вступления  в  Союз  писателей  СССР*
 Большим  другом,  любимым  писателем  и  основным  учите¬
лем  Андрея  Меркулова  на  долгие  годы  стал  Валентин  Овеч¬
кин.  Это  он  научил  и  первым  натолкнул  Меркулова  на  мысль
написать  документальную  книгу  о  летчиках.  Он  часто  повто¬
рял:  «В  жизни  бывает  много  трудностей,  но  мужество  всегда
имеет  свою  цену».  Эти  слова  его  стали  постоянным  девизом
Меркулова,  относилось  ли  это  к  человеческому  характеру,
к  жизни  или  писательскому  труду.
 Первая  книга  Меркулова  «Крылья  земли»  выходит  в  свет
в  1954  году.  Это  рассказы  о  летчиках-испытателях.  В  1957  го¬
ду  по  этой  книге  был  поставлен  фильм  «Цель  его  жизни».
И  хотя  книга  и  фильм  получили  хорошие  отклики  в  прессе,
для  Меркулова  это  оказалось,  по  существу,  первым  подхо¬
дом  к  теме  авиации.  И  в  дальнейшем  эта  тема  становится
едва  ли  не  основной  в  творчестве.  Герои  книги,  летчики-ис¬
пытатели,  люди  необычайных  судеб  и  редкого  мужества,
долго  не  находили  себе  места  в  литературе.  Это  было  связано
в  значительной  степени  и  с  секретностью  их  работы  и,  разу¬
меется,  с  той  трудностью  изображения  их  характеров,  перед
которой  останавливались  многие  авторы.  В  противополож¬
ность  обширной  литературе  об  авиации  вообще  книги  о  лет¬
чиках-испытателях  можно  буквально  пересчитать  по  паль¬
цам.  Вероятно,  поэтому  нередко  бытует  не  совсем  верное  пред¬
ставление  об  этой  профессии  и  ее  людях.  Одни  склонны  ви¬
деть  в  испытателях  любителей  острых  ощущений,  искателей
опасных  приключений,  другие  считают  эту  профессию  обыч¬
ной  и  тем  самым  готовы  отнять  у  летчика  право  на  риск
и  даже  гибель  во  имя  любимого  дела.  В  «Крыльях  земли»
Андрей  Меркулов  нащупывает  свой  взгляд,  свой  подход
к  людям  этой  замечательной  профессии.
 В  романтическом  ключе  написана  и  следующая  книга
Меркулова  —  «Дорога  под  парусами»,  вышедшая  в  1963  году.
Это  повесть  о  современных  буднях  нашего  флота.
 Капитан  большого  теплохода  прокладывает  через  узкий
пролив  новый  курс.  Для  большинства  пассажиров  оказывает¬
ся  полной  неожиданностью,  когда  теплоход  сворачивает  в  тес¬
ный  проход  между  скал,  и  они  по-разному  относятся  к  сме¬
лости  капитана.  Повесть  написана  в  традициях  романтиче¬
ской  морской  литературы  и  представляет  собой  как  бы  ле
гекду  о  мужестве  современных  первопроходцев.
 364

В  том  же  году  выходит  из  печати  еще  одна  книга  Андрея
Меркулова  —  «Разведчики  призрачных  островов».  Эта  книга
очерков  явилась  результатом  длительной  поездки  писателя
в  Арктику  и  на  Северный  полюс,  на  Камчатку  и  Командор¬
ские  острова,  в  Саяны  и  Забайкальскую  тайгу.  Герои  очер¬
ков  —  геологи,  рыбаки,  летчики,  полярники  —  люди,  близкие
писателю,  духу  его  творчества.
 Огромный  человеческий  материал,  собранный  писателем
в  этой  поездке,  послужил  основой  для  создания  большого
художественного  полотна  —  романа  «Поход  на  рубеж  земли»
(1966  г.).  Своих  героев,  путешествующих  по  Дальнему  Восто¬
ку,  автор  ставит  порой  в  совершенно  исключительные  обстоя¬
тельства,  проверяя  тем  самым  их  человеческую  крепость,  ду¬
ховную  ценность  и  богатство.  Журналист,  художник,  моряк
и  работник  библиотеки  —  главные  герои  книги.  Люди  они  на
первый  взгляд  ничем  не  примечательные,  не  знаменитые.
Их  характеры  вырисовываются  во  время  землетрясения,  в  мо¬
мент  встречи  с  бандитами,  в  личных  взаимоотношениях.
Автор  не  дает  готовых  характеристик,  он  медленно  подводит
читателей  к  выводу  о  том,  что  же  самое  ценное  в  человеке.
Приключенческий  сюжет,  романтический  антураж  романа,
яркая  живописная  природа  Приморья  служат  единой  цели  —
утверждению  героизма  и  романтики  обыденной  жизни,  рас¬
крытию  мужественных  образов  людей,  осваивающих  богатства
дальних  суровых  краев  нашей  страны.
 «В  путь  за  косым  дождем»  —  пятая  книга  писателя.  Ока
вышла  в  свет  в  1968  году.  Автор  назвал  ее  повестью  о  тех,
кто  уходит  в  небо.  Это  книга  публицистических  раздумий  о
героизме  и  романтике  нашего  века,  о  мужестве  первопррход-
цев,  «о  живых  и  павших  на  том  поле  брани,  где  линий  око¬
пов  проходит  по  золотящейся  солнечным  светом  канве  обла¬
ков».  Построение  этой  книги  необычно.  Здесь  нет  четкого
сюжета,  подробного  развития  действия.  Герои  этой  книги  —
Джимми  Коллинз  и  Сент-Экзюпери,  Сергей  Анохин  и  Юрий
Гарнаев,  Александр  Щербаков  и  Коля  Федоров,  десятки  дру¬
гих  знаменитых  и  почти  неизвестных  нам  рыцарей  неба,  лет¬
чиков-испытателей.
 Автор  документален,  как  и  в  самой  первой  своей  книге.
Созданию  ее  помогли  Юрий  Гарнаев,  Сергей  Анохин,  Алек¬
сандр  Щербаков,  дружба  с  которыми,  в  сущности,  и  явилась
поводом  появления  повести.  Следуя  за  автором,  читатели  ста¬
новятся  очевидцами  сегодняшних  событий  в  авиации,  совер¬
шают  глубокие  экскурсы  в  историю,  ворошат  пожелтевшие
365

страницы  забытых  газет  и  книг,  устремляются  в  фантастиче¬
ское  будущее.  Все  это  на  первый  взгляд  беспорядочное  совме¬
щение  эпох,  событий,  сухих  протокольных  сообщений  и  газет¬
ной  информации,  лирических  зарисовок,  дневниковых  заметок
служит  единой  цели:  создать  образ  героя-современника.
Строго  документальный  материал  книги  автор  перемежает
отступлениями  и  философскими  раздумьями,  главная  задача
которых  —  исследование  психологических  мотивов  подвига.
 Искренне  влюбленный  в  авиацию  Андрей  Меркулов  в  лю¬
дях  этой  профессии  видит  «живой  прообраз  героев  книг
о  светлом  будущем».  Однако  он  постоянно  подчеркивает,  что
высокая  духовная  чистота,  мужественность,  беспредельная
вера  в  правоту  и  необходимость  своего  дела,  обостренное
чувство  справедливости  и  коллективизма,  то  есть  черты  харак¬
тера  людей  светлого  будущего,  в  равной  степени  присущи  и
его  героям.
 Во  многих  книгах  Андрея  Меркулова  встречается  такое
выражение:  «призрачные  острова».  Для  автора  это  всего
лишь  красивое  название  вполне  реальных,  земных  дел.  Гово¬
рит  ли  он  о  геологах,  моряках,  полярниках,  художниках,
табунщиках  или  летчиках-испытателях  —  всюду  подвиг  че¬
ловека,  «разведчика  призрачных  островов»,  приобретает  для
Меркулова  значение  некоего  результата  длительного  кропот¬
ливого  труда,  необыкновенной  подготовленности  и  уверенно¬
сти  в  правоте  своего  дела.
 «Самый  сложный  и  дерзновенный  полет,  —  говорит  он
устами  своего  героя,  летчика-испытателя,  —  при  особенно  тща¬
тельной  подготовке  может  уже  показаться  летчику  обычным,
будничным;  если  же  летчик  чувствует,  что  он  идет  на  по¬
двиг,  —  значит,  он  к  полету  еще  не  готов...»
 Через  пять  десятилетий  авиации,  через  глубокую  преем¬
ственность  человеческих  поколений  ведет  нас  автор  вслед  за
истинными  романтиками  и  заключает  его  путешествие  тре¬
мя  фразами  из  выступления  Юрия  Гарнаева  на  молодежном
диспуте.  Того  знаменитого  летчика-испытателя,  памяти  кото¬
рого  посвящены  многие  страницы  и  вся  книга  в  целом.
 «Романтика  наших  дней  —  в  труде.  Двадцать  шесть  лет
я  пролетал,  последний  полет  сделал  пять  часов  назад,  и  все
равно  для  меня  это  романтика...  Но  в  нашем  возрасте  мы
уже  не  романтики,  а  фанатики  своего  дела,  мы  его  любим  и
не  променяем  ни  на  что».
 Шестая  книга  Меркулова,  «Белый  след»,  увидела  свет  так¬
же  в  1968  году.  Ее  герои  тоже  летчики.  По  существу,  это
366

повесть,  сложившаяся  на  основе  первых  рассказов  Меркуло¬
ва  о  судьбах  нескольких  летных  поколений.  Для  одних  мир¬
ный  труд  —  поле  испытательного  аэродрома,  для  других  —
незаметная  работа  почтового  летчика,  для  третьих  —  искус¬
ство.  Один  из  его  героев  говорит  о  своей  работе  летчика-ис¬
пытателя:  «Наша  профессия  не  всегда  ведет  к  долголетию».
Уходит  из  жизни  испытатель,  но  на  его  место  обязательно
приходит  другой  и  снова  поднимает  машину,  чтобы  там,  в  не¬
бе,  один  на  один  с  ней  проверить  ее  в  самых  сложных  усло¬
виях  полета,  научить  машину  летать».
 В  предисловии  к  этой  книге  известный  советский  летчик-
испытатель  Герой  Советского  Союза  Сергей  Николаевич  Ано¬
хин  пишет:
 «Рассказы  Меркулова,  по  существу,  документальны  —  они
основаны  на  фактах  и  деталях,  которые  писатель  мог  узнать
только  от  самих  летчиков.  Теперь  все  это  уже  история  про¬
шлых  лет,  но  в  эпизодах  сборника  мы  узнаем  то,  что  могло
случиться  только  с  конкретным  летчиком  в  обстановке,  когда
он  один,  без  свидетелей,  боролся  в  воздухе  за  свою  машину.
Писатель  как  бы  переносит  читателей  с  земли  в  те  ситуации,
в  которых  приходилось  бывать  испытателям,  в  том  числе  и
мне  лично».
 Поездка  писателя  в  Арктику,  к  полярникам,  помимо  очер¬
ков  в  книге  «Разведчики  призрачных  островов»,  дала  обшир¬
ный  материал  для  повести  «Ледовая  свадьба»,  которая  в  на¬
стоящее  время  уже  сдана  в  производство.  Подготовлена  так¬
же  книга  о  коневодах  «Ветер  в  гриве».  Это  произведение
явилось  результатом  многолетней  жизни  и  наблюдений  Мер¬
кулова  на  конном  заводе  под  Москвой,  возле  которого  посто¬
янно  живет  и  работает  автор.
 Последние  несколько  лет  Андрей  Меркулов  тщательно  изу¬
чал  жизнь  замечательного  советского  полководца  Михаила
Васильевича  Фрунзе.  Писатель  много  ездил  по  следам  Фрун¬
зе,  собрал  богатый  архивный  материал  и  сейчас  работает
над  книгой  о  Михаиле  Васильевиче.
 Книги  Андрея  Меркулова  издавались  за  рубежом.  Они  пе¬
реведены  на  английский,  французский,  немецкий,  испанский,
корейский  и  польский  языки.
 Сейчас  Андрей  Георгиевич  находится  в  расцвете  творче¬
ских  сил,  и  читатели,  особенно  молодые,  те,  кто  выбирает
свой  путь  в  жизни,  вправе  ждать  от  него  много  новых  про¬
изведений,  прославляющих  истинных  романтиков  нашей  зем¬
ли,  нашего  века.
 367

СОДЕРЖАНИЕ
 И.  Кычаков.
 Мандарины  для  семнадцатого.
 Повесть.  .. 	. 	5
 Ф.  Шахмагонов.
 Адъютант  Пилсудского.
 Повесть 	 61
 А.  Меркулов.
 В  путь  за  косым  дождем.
 Повесть  .  .  .  . 	219
 Об  авторах  .  .  . 	359
 ПРИЛОЖЕНИЕ  К  ЖУРНАЛУ  «СЕЛЬСКАЯ
 '«Молодая  гвардия».  1969
стр.  368
 Редактор-составитель  Р.  Винонен
 Обложка  И.  Ушакова
 Рисунки  И.  Ушакова,  О.  Кандаурова,  В.  Карасева
 Оформление  А.  Шипова
 Художественный  редактор  В.  Михайлов
 Технический  редактор  Л.  Коноплева
 МОЛОДЕЖЬ»,  том  4,  М.,
 Сдано  в  набор  10/VIII  1969  г.  Подписано  к  печати  16/IV  1970  г.  А02576.
Формат  84Х108,/з2.  Бумага  №  1.  Печ.  л.  11,5  (усл.  19,32).  Уч.-изд.  л.  18,1.
Тираж  580  000  эка.  Цена  59  коп.  Заказ  1342.
 Типография  издательства  ЦК  ВЛКСМ  «Молодая  гвардия».  Москва,  А-30,
Сущевская,  21.

Читайте  в  пятом  томе  приложения  «Под¬
виг»  произведения  советских  писателей:
 повесть  Ф.  Наседкина  «КРАСНЫЙ  ЧЕР¬
 НОЗЕМ»;
 повесть  М.  Спектора  и  Н.  Коротеева
 «В  ЛОГОВЕ  МАХНО».