«На  меня  пахнуло  романти¬
кой  этой  работы,  и  я  почув¬
ствовал,  что  мне  будет  неудоб¬
но  дальше  расспрашивать
этих  людей,  пока  я  хотя  бы
один  раз  не  испробую  на  соб¬
ственной  шкуре  то,  что  пере¬
живают  они.
 Я  сказал  Визгину,  что  хотел
бы  сходить  с  разведчиками
в  одну  из  операций.  Он  сперва
пожал  плечами,  а  потом  ска¬
зал:
 —  Ну  что  ж,  я  думаю,  это
можно  будет  устроить.
 Я  хорошо  запомнил  атмо¬
сферу  этого  вечера  —  друже¬
скую  и  чуть-чуть  взвинченную
и  из-за  отсутствия  людей,
ушедших  в  разведку,  и  из-за
присутствия  людей,  только  что
вырвавшихся  из  смертельной
опасности».
 К.  С  и  м  о  н  ов
 «В  слабом,  неровном  свете
лампы,  забранной  металличе¬
ской  сеткой,  лицо  сокамерника
показалось  Исаеву  отдаленно
знакомым,  но  расспрашивать
он  его  ни  о  чем  не  стал,  пони¬
мая,  что  к  нему  этого  человека
подсадили  неспроста:  Неуманн
затеял  серьезную  игру,  и  ба¬
ловать  «подопечного»  соседом
просто  так  в  его  задачу,  веро¬
ятно,  не  входило.
 «Посмотрим,  как  работают
здешние  наседки,  —  подумал
Исаев,  укрываясь  одеялом,  —
это  тоже  интересно».
 Ю.  Семенов

библиотека
 приложение  к  журналу
сельская  молодежь”

издательство  цк  влксм  -молодая

in  готмг
 К  UoWlujI
 Ж
 Jum
 та  т
 YY'
 Ж  Ik
 OJl
 хШШШ
 гвардия”
 москва  1972

ОТ  АВТОРА
 Все,  о  чем  рассказано  в  этих
записках,  было  очень  давно.
 Мне  было  двадцать  шестц  когда
я  на  второй  год  войны  по  своим
блокнотам  и  по  памяти  продиктовал
их  в  том  виде,  в  каком  они  у  меня
с  тех  пор  сохранились.  А  когда  я
улетал  в  ту  первую  командировку
на  Север,  которая  в  них  описана^  мне
было  двадцать  пять.  Вот  почему  я
назвал  их  «записками  молодого  че¬
ловека».
 За  четыре  года  войны  редакция
«Красной  звезды»,  где  я  работал,
около  тридцати  раз  посылала  меня
и  в  длинные  и  в  короткие  команди¬
ровки  на  фронт.  Первая  из  них  была
под  Могилев,  последняя  —  под  Бер¬
лин.  В  этой  тетради  записок  пойдет
речь  о  тех  командировках,  что  были
в  первую  военную  осень  и  зиму,
когда  упрямо  жившая  в  нашей  душе
вера  в  то,  что  мы  выстоим,  нашла
себе  подтверждение  в  первых  труд¬
ных  победах  над  немцами.
 Я  исключил  некоторые  длинноты,
главным  образом  связанные  с  раз¬
ными  подробностями  нашей  коррес¬
пондентской  жизни.  А  в  остальном,
не  желая  вторгаться  задним  числом
в  свои  тогдашние  мысли  и  наблюде¬
ния  ограничился  исправлением  сти¬
листических  погрешностей.  Такого  же
принципа  я  придерживался  и  рань¬
ше,  когда  в  последний  год  войны
печатал  некоторые  страницы  этих
записок.
 КОНСТАНТИН  СИМОНОВ
1969

В  предписании  и  у  меня,
и  у  летевшего  со  мной  Мишки
Бернштейна  было  сказано:
 «С  получением  сего  Вам  надле¬
жит  отправиться  в  Действующую
Северную  армию  и  Северный  Мор¬
ской  флот  для  выполнения  задания
редакции».
 После  возвращения  из  Крыма
я  приехал  в  редакцию  «Красной
звезды»  сдавать  свой  последний
очерк  о  боях  на  юге  и  столкнулся
там  с  Мишкой,  которого  не  видел
с  Халхин-Гола.  Он  был  недавно  ра¬
нен,  но  уже  поправился,  встретил
меня  с  шумом  и  объятиями  и  взял
с  меня  слово  ехать  в  следующий
раз  на  фронт  вместе.
 Как  раз  в  тот  момент,  когда  ме¬
ня  вызвали  к  редактору  «Красной
звезды»  Ортенбергу,  ему  принесли
сообщение  ТАСС  о  том,  что  в  боях
на  Карельском  фронте  принимают
участие  английские  летчики.  Ортен-
берг  сразу  же  загорелся  и  сказал,
что  надо  послать  туда  человека.
Ну  а  поскольку  именно  я  находил¬
ся  в  этот  момент  в  его  кабинете,
естественным  продолжением  его
мысли  было  послать  туда  меня.
Я  ответил,  что  ехать  готов,  но  на¬
помнил,  что  в  Крыму  моего  возвра¬
щения  ждет  член  Военного  совета
Николаев.
 —  Ничего,  —  сказал  Ортен-
берг.  —  Подлетишь  на  недельку,
вернешься  и  поедешь  обратно
в  Крым.
 Я  предложил,  чтобы  как  фото¬
корреспондента  со  мною  послали
Бернштейна,  и  наша  поездка  была
решена.  Сразу  же  вслед  за  этим  на¬
чались  звонки  по  телефонам  —
Ортенберг  добывал  самолет.
 7

Из  Москвы  до  Вологды  мы  долетели  на  Р-5,  а  там,  после
четырех  суток  нелетной  погоды  и  ожидания,  пересели  на  двух¬
моторный  ТБ-1,  который  шел  до  Архангельска.
 Четверо  суток  в  Вологде  прошли  нудно  и  бесцельно.  Мне  хо¬
телось  поскорее  впрячься  в  работу,  и  эта  задержка  меня  очень
расстроила.
 Вологда  в  эти  дни  выглядела  абсолютно  по-тыловому.
У  ресторанов  стояли  толпы,  кого-то  били,  швыряли  на  землю,
порой  пахло  поножовщиной,  случались  драки  и  между  военно¬
служащими.  Все  это  удручало  меня.  Иногда  вдруг  мерещилось,
что  попал  куда-то  в  третий  или  четвертый  год  первой  мировой
войны.  Какие-то  люди  в  военной  форме,  приехавшие  в  коман¬
дировки  откуда-то  из  АХО  или  продотделов,  толкали,  брали  за
грудки  других  людей  и  вопили:  «Мы,  фронтовики...»  —  чего,
судя  по  моим  наблюдениям,  действительные  фронтовики  обычно
себе  не  позволяют.
 А  сам  город  был  осенний,  дождливый,  весь  в  деревянных
мостках  со  скрипящими  досками,  с  низкими  серыми  домами
и  с  крылечками,  похожими  на  те,  какие  писал  на  своих  кар¬
тинах  Рерих.  От  самого  города  у  меня  осталось  хорошее  вос¬
поминание.  Именно  там,  в  эту  поездку,  у  меня  родилось  пер¬
вое  ощущение  Севера,  которое  потом,  почти  без  изменения,
повторилось  и  в  Архангельске.  Там,  в  Вологде,  я  написал  пер¬
вые  строфы  стихотворения  «В  домотканом  деревянном  город¬
ке...»,  которое  дописал  уже  позже.
 Вылетев  из  Вологды,  мы  примерно  через  два  с  половиной
часа  сели  напротив  Архангельска  на  острове  Выг.  В  Архан¬
гельск  оттуда  надо  было  переправляться  водой.  Все  кругом  бы¬
ло  низко  и  плоско:  серое  море,  серый,  широко  раскинувшийся
северный  город.  Много  простора,  много  дерева,  холодно  и
красиво.
 Сидя  у  дежурного  по  аэропорту  в  надежде  перекусить  —
о  чем  с  присущей  ему  энергией  уже  хлопотал  Мишка,  —
я  прочел  в  местной  газете,  что  сегодня  в  Архангельском  драма¬
тическом  театре  идет  пьеса  «Парень  из  нашего  города».
 Самолет  на  Мурманск  шел  утром,  ночевать  на  аэродро¬
ме  было  скучно,  и  я  выпросил  у  дежурного  катер  до  Архан¬
гельска.
 Архангельск  казался  совершенно  мирным  городом.  На  ули¬
цах  было  много  народу,  кое-где  в  толпе  сновали  английские
матросы.  Глядя  на  других  людей,  мы  вдруг  заметили,  насколь¬
ко  мы  не  бриты  и  не  мыты,  и,  прежде  чем  являться  в  театр,
почистили  сапоги  и  зашли  в  парикмахерскую.
 В  театре  мы  познакомились  с  его  директором  Андреевым,
8

бородатым,  уютным,  умным  русским  человеком,  и  с  художе¬
ственным  руководителем  Простовым,  сибиряком,  хитроватым  и
не  лишенным  юмора.
 После  спектакля  пили  у  него  чай,  который  нам  разливала
его  мама,  сибирячка,  с  гладко  зачесанными  назад  волосами,
иконописным,  как  из  камня  вырезанным,  лицом  и  спокойно
льющимся  голосом.
 А  потом  нас  уложили  спать  на  заботливо  застеленных
театральных  диванчиках  в  задней  комнатке  за  директорской
ложей.
 На  рассвете,  через  еще  не  проснувшийся  город,  пошли
к  пристани.  Там  в  ожидании  рейсового  пароходика  я  вдруг
заметил  двух  интендантов  —  одного  сухопутного,  а  другого
морского.  Лицо  сухопутного  интенданта  мне  показалось  очень
знакомым,  и,  вглядевшись,  я  узнал  Юрия  Германа.  Морским
интендантом  оказался  корреспондент  «Северной  вахты»  Коно¬
валов,  белобрысый  молодой  человек  ленинградского  типа,  кор¬
ректный  и  язвительный.
 Герман  жаловался,  что  он  уже  пятый  день  не  может  до¬
браться  до  Мурманска:  два  раза  вылетал  и  два  раза  возвра¬
щался  из-за  непогоды.
 По  дороге,  пока  плыли  на  пароходике  на  Выг-остров,  Гер¬
ман  рассказал,  что  здесь,  в  Архангельске,  дожидаясь  отправки
в  Мурманск,  сидят  еще  и  Александр  Жаров,  и  фотокорреспон¬
дент  «Известий»  Зельма.
 Добравшись  до  аэродрома,  мы  узнали  у  дежурного,  что  все
места  в  самолете  уже  расписаны.  Почувствовав,  что  если  я  не
улечу  сегодня,  то  просижу  здесь  столько  же,  сколько  уже  про¬
сидел  в  Вологде,  я  начал  напирать  на  дежурного.  Кроме  коман¬
дировочного  предписания  «Красной  звезды»,  у  меня  была  еще
бумага  из  ПУРа,  подписанная  самим  Мехлисом.  В  результате
в  списках  пассажиров  чьи-то  две  фамилии  были  зачеркнуты,
а  наши  две  вставлены,  и  нам  было  сказано,  чтобы  мы  быстрее
шли  к  самолету.
 Все  это  произошло  на  глазах  у  растерявшихся  Юрия  Гер¬
мана  и  Коновалова;  они,  в  свою  очередь,  нажали  на  дежурного,
но  уже  ничего  не  смогли  поделать,  —  их  оставили  до  следую¬
щего  самолета.
 На  мое  несчастье,  я  оказался  без  вины  виноватым.  Как  вы¬
яснилось  уже  потом,  в  Мурманске,  две  вычеркнутые  дежурным
фамилии  оказались  фамилиями  двух  других  военных  коррес¬
пондентов,  а  именно  Германа  и  Коновалова.  Боюсь,  что  они  мне
так  потом  и  не  простили  этого,  хотя,  клянусь  богом,  я  узнал
об  этом  только  несколько  дней  спустя.
 9

Через  пять  минут  мы  погрузились  в  самолет  и  вылетели.
Было  адски  холодно.  Самолет  шел  над  морем,  а  потом  над
безлюдными  пространствами  восточной  оконечности  Кольского
полуострова.  Делалось  все  холоднее  и  холоднее.
 Над  самым  Кольским  полуостровом  мы  летели  часа  полтора.
Делать  было  нечего,  и  я  все  время  смотрел  вниз.  Но  сколь¬
ко  ни  смотрел,  не  увидел  там  под  нами  ни  одного  людского
жилья.
 В  двенадцать  часов  дня  мы  приземлились.
 Кругом  лежал  снег  —  Север  уже  окончательно  вступил
в  свои  права:  картина  знакомая  по  1938  году,  когда  я  в  пер¬
вый  раз  был  в  этих  краях.
 Дожидаясь  машины,  которая  довезла  бы  нас  до  города,
мы  просидели  два  часа  в  штабе  авиадивизии.  Летчики  рас¬
спрашивали  меня  о  том,  как  дела  на  юге.  Почему-то  это  их
интересовало  больше  всего  другого.  Может  быть,  по  закону
контраста.
 Мы  доехали  до  Мурманска  на  разбитой  полуторке.  За  те
три  с  половиной  года,  что  я  в  нем  не  был,  город  заметно
отстроился.  Вместо  единичных  каменных  домов  в  нем  уже  бы¬
ли  две  или  три  сплошь  каменные  улицы  и  большой  пятиэтаж¬
ный  проспект  Сталина.
 Заехав  в  редакцию  армейской  газеты  и  побывав  в  этот  же
вечер  на  командном  пункте  14-й  армии,  расположившемся  за
городом  в  неприметном,  глухом  месте  между  сопок,  мы  к  ночи
добрались  до  гостиницы  «Арктика»,  в  которой,  на  наше  сча¬
стье,  оказался  свободный  номер,  да  притом  еще,  как  это  обычно
называют  в  провинциальных  гостиницах,  «правительственный».
В  номере  было  две  комнаты,  так  называемая  «люксовая  ме¬
бель»  и  неработавшая  ванна,  которую  потом  мои  коллеги  —
фотокорреспонденты  сделали  своей  лабораторией.
 После  всех  перелетов  и  переездов  этого  дня  —  по  морю,  по
воздуху  и  по  суше  —  мы  заснули  как  мертвые.
 Два  следующих  дня  ушли  на  знакомство  с  людьми  и  вы¬
яснение,  как,  с  кем  и  с  чьего  разрешения  можно  съездить
к  английским  летчикам,  чтобы  сделать  о  них  очерк.  Тем  вре¬
менем  из  Архангельска  прилетел  Юрий  Герман,  и  мы  вместе
с  работником  политотдела  армии  Развиловским  поехали  к  англи¬
чанам.
 Поездка  началась  с  того,  что  мы  направились  в  Грязное,  на
командный  пункт  командующего  морской  авиацией  генерал-
майора  Кузнецова.  Английские  летчики  находились  в  его  не¬
посредственном  подчинении,  и  от  него  зависело  разрешение
посетить  англичан.
 10

Командный  пункт  Кузнецова  был  устроен  под  землей,
врезан  в  холм  и  оборудован,  я  бы  сказал,  по  корабельному
принципу:  с  отсеками,  с  каютами,  с  иллюминаторами.  Чисто
и  уютно.  Сам  генерал  Кузнецов  был  красивый  мужчина,  из-за
своей  седины  казавшийся,  по  крайней  мере,  сорокалетним,
но  к*гда  я  поближе  пригляделся  к  нему,  то  понял,  что  ему
едва  ли  перевалило  за  тридцать.  Он  говорил  с  нами  сдержанно,
с  достоинством  и  с  той,  ставшей  уже  традиционной  для  всех
имеющих  отношение  к  флоту,  привычкой  несколько  акценти¬
ровать  эту  свою  принадлежность  и  подчеркивать  превосходство
всего  морского  над  сухопутным.  Хотя,  вообще-то  говоря,  и  сам
генерал  Кузнецов,  и  все  его  летчики-истребители  были  воспи¬
таны  на  сухопутье  и  отличались  от  других  здешних  летчи¬
ков-истребителей  главным  образом  тем,  что  ходили  в  морской
форме.
 Кузнецов  рассказывал  нам,  что  в  его  руках  объединили  и
истребительную  авиацию,  и  зенитную  оборону  и  что  благодаря
этому  он  имеет  возможность  более  планомерно  отражать  воздуш¬
ные  атаки  немцев.
 От  Кузнецова  мы  поехали  к  англичанам.  Нас  встретил  заве¬
дующий  хозяйством  этого  английского  авиационного  крыла  —
мистер  Ходсон.  Это  был  маленький,  плотный,  краснолицый  че¬
ловек,  очень  предупредительный  и  вежливый,  но  с  проскальзы¬
вавшими  иногда  металлическими  нотами  в  голосе.  До  револю¬
ции  он  подолгу  жил  в  России:  во  время  интервенции,  как  он
сам  рассказывал,  был  в  Архангельске  и  Мурманске,  а  потом,
по  его  словам,  в  течение  последних  двадцати  лет  служил
в  английском  туристском  бюро.  Два  или  три  раза  за  это
время  приезжал  в  СССР,  но  главным  образом  специали¬
зировался  по  Германии  и  знал  ее,  как  он  выразился,  доско¬
нально.
 С  начала  войны  и  до  поездки  к  нам,  в  Мурманск,  он  рабо¬
тал  в  министерстве  авиации.  Как  он  нам  объяснил,  территория
Англии  разделена  на  несколько  десятков  округов,  в  каждом
из  которых  имеется  свой  шеф-переводчик,  он  же,  как  я  понял,
контрразведчик,  который  на  территории  своего  района  допра¬
шивает  всех  сбитых  и  попавших  в  плен  немецких  летчиков.
Такая  система,  по  словам  мистера  Ходсона,  обеспечивала  пла¬
номерность  этой  работы  и  создавала  кадры  опытных  в  своем
деле  людей.
 Судя  по  пронзительному  взгляду  мистера  Ходсона  и  по
его  манере  держать  себя,  он  и  сам  был  человеком  опытным.
Надо  думать,  за  двадцать  лет  работы  в  туристском  бюро
11

он  основательно  изучил  и  Германию  и  немцев  и,  наверно,
хорошо  умел  их  допрашивать...
 Он  казался  мне  похожим  на  управляющего  каким-нибудь
крупным  имением,  а  моментами  даже  чудилось,  что  это  не
англичанин,  а  русский  эмигрант.  Очевидно,  все  же  это  было
не  так,  но  он  совершенно  изумительно  говорил  по-русски.
На  груди  у  мистера  Ходсона  красовалась  целая  радужная
полоса  —  ленточки  английских  и  французских  орденов,  кото¬
рыми  он  был  награжден  в  первую  мировую  войну.
 Он  любезно  взялся  сопровождать  нас  в  течение  всего  вре¬
мени  нашего  пребывания  у  англичан.
 Стоявшая  под  Мурманском  английская  авиационная  часть
называлась  «крылом».  Крыло  —  это  основная  единица  в  бри¬
танских  воздушных  силах.  Она  бывает  и  меньше  и  больше  по
своему  составу.  В  одних  случаях  почти  соответствует  нашей  ди¬
визии,  а  в  других  —  немножко  превышает  по  количеству  машин
наш  полнокомплектный  авиационный  полк.
 Что  меня  удивило  и  что  показалось  заслуживающим  вни¬
мания,  так  это  то,  как  мало  у  англичан  лишних  людей  в  их
штабном  аппарате.  Весь  штаб  крыла  состоял  из  подполков¬
ника  —  командира  крыла,  из  офицера  Интеллидженс  сер¬
вис  —  он  же  начальник  штаба  и  начальник  разведки  в  чине
капитана,  из  мистера  Ходсона  —  заведующего  административ¬
ной  частью,  и  трех  унтер-офицеров  —  клерков  штаба.  Все  осталь¬
ное  —  только  летный  и  технический  состав.
 На  знакомство  с  англичанами  у  меня  ушло  два  дня.  С  осо¬
бой  тщательностью  и  подробностью  мистер  Ходсон  показывал
нам  хозяйственную  сторону  дела.  Англичане  приехали,  не  соби¬
раясь  расставаться  со  своими  домашними  привычками,  и  при¬
везли  с  собой  множество  отечественных  бытовых  и  хозяйствен¬
ных  предметов.  В  жилых  комнатах  летчиков  мистер  Ходсон
показывал  нам  все  то  снаряжение,  которое  возит  с  собой
английский  офицер.  Оно  благоразумно  подобрано  и  при  этом
относительно  портативно.  Разумеется,  при  условии  сидения  на
одном  месте.  Всего  уже  и  не  упомню,  а  в  частности,  каждому
офицеру  полагается  иметь  пять  одеял,  из  которых  может  быть
сооружена  кровать,  а  в  случае  надобности  —  палатка.  Кроме
того,  с  собой  возится  небольшая  брезентовая  ванна  и  ведро,  ибо
предполагается,  что  уважающий  себя  англичанин  без  ванны  не
проживет.
 Мистер  Ходсон  водил  нас  по  разным  комнатам  штаба,  и
в  одной  из  них  произошел  забавный  разговор.
 —  А  вот  это  наш  шифровальный  аппарат,  —  сказал  Ход¬
12

сон,  показывая  мне  какую-то  крутящуюся  штуку.  Перед  ней
сидел  человек,  а  самой  этой  штуки  я  отродясь  не  видел.
 Мы  с  Германом  кивнули  головами  с  понимающим  видом.
После  этого  Ходсон  небрежно  сказал:
 —  А  хотя  вам,  наверное,  не  впервые  это  видеть.  У  вас
ведь  такие  же  аппараты?
 Мы  промолчали.
 Переждав  это  молчание,  он  повторил:
 —  Какие  у  вас  аппараты,  такие  же  круглые,  да?
 Юрий  Герман  сказал,  что,  очевидно,  да.  Впрочем  он  не
знает  точно.
 —  Но  у  вас  же  не  руками  шифруют,  —  настойчиво  сказал
Ходсон.  —  Ведь  верно?  У  вас  же  все-таки  на  аппарате  шиф¬
руется?
 На  этот  раз  Юрий  Герман  промолчал,  а  я  сказал,  что,  оче¬
видно,  не  руками,  но  я  лично  вижу  шифровальный  аппарат
впервые  в  своей  жизни.
 Хотя  это  была  святая  правда,  но  по  лицу  Ходсона  я  уви¬
дел,  что  он  мне,  видимо,  не  поверил.  Счел,  что  мы  осторож¬
ничаем  с  ним  и  уклоняемся  от  истины.
 После  осмотра  штабных  помещений  мы  отправились  на
аэродром.  Шел  мелкий  снежок,  и  было  довольно  холодно.
Кругом  нас  сновали  английские  солдаты.  Все  они  ходили  на¬
легке  —  серые  штаны,  шерстяная  куртка,  на  голове  —  пилотка,
а  в  руке  или  у  пояса  неизменная  каска,  по  форме  больше  всего
похожая  на  перевернутую  тарелку.
 Когда  я  спросил  Ходсона,  зачем  они  носят  с  собой  эти
каски,  он  сказал,  что  таков  приказ  по  армии:  ни  при  каких
обстоятельствах  не  расставаться  с  каской.  Что  офицеры  еще
иногда  позволяют  себе  в  этом  смысле  вольности,  но  солдатам
это  категорически  не  разрешается,  и  один  из  них  недавно  даже
попал  за  это  под  суд.
 При  встрече  англичане  неизменно  козыряли,  но  делалось
это  как-то  небрежно,  я  бы  сказал  —  слегка.  Солдатской  вы¬
правки  в  обычном  понимании  этого  слова  не  было.  А  в  то  же
время  за  этим  чувствовалась  какая-то  иная,  своя  форма  дис¬
циплины.
 Как  и  все  здешние  северные  аэродромы,  аэродром  пред¬
ставлял  собой  довольно  большое  зигзагообразное  поле,  искус¬
ственно  выравненное,  очищенное  от  валунов  и  со  всех  сторон
окруженное  скалами.  Все  самолеты,  кроме  дежурных,  стояли
по  краям  поля,  в  небольших,  замаскированных  сверху  укры¬
тиях.  Несколько  англичан  играли  в  футбол  посреди  снежного
летного  поля.
 13

Мы  подъехали  на  машине  к  командному  пункту  крыла  и
взобрались  на  скалу,  на  которой  он  находился.
 В  помещении  командного  пункта  сидел  подполковник
Ишервуд,  красивый  человек  небольшого  роста,  с  тяжелой,
начинающей  седеть  головой  и  умным  лицом.  Рядом  с  ним
сидел  капитан  —  офицер  Иптеллидженс  сервис,  неплохо  гово¬
ривший  по-русски  и  производивший  впечатление,  совершенно
обратное  тому,  какое  производил  подполковник.  Подполковник
был,  несомненно,  солдат,  в  то  время  как  капитан  был,  несом¬
ненно,  разведчик.  Чего  он,  впрочем,  и  не  скрывал.
 Особенно  длинного  разговора  не  получилось.  Мы  немножко
поговорили  с  Ишервудом  с  помощью  нашего  представителя
при  англичанах  •>—  капитана  морской  авиации  Андрюшина,
потом  постояли  на  наблюдательном  пункте  и  двинулись  в  блин¬
дажи,  расположенные  по  краям  летного  поля.
 В  этих  блиндажах  сидели  и  дежурили  летчики.  Сначала
мы  заехали  в  блиндаж  эскадрильи  майора  Рука.  Майор  Рук
был  высокий  мужчина  лет  тридцати  или  тридцати  с  неболь¬
шим,  черноволосый,  с  веселыми  глазами  и  черными  усиками.
Если  майор  Рук  был  очень  высок,  то  его  брат,  капитан  Рук,
отличался  и  вовсе  гигантским  ростом.  Кстати,  это  было  запе¬
чатлено  на  висевшей  в  блиндаже  карикатуре  —  капитан  Рук
летел  в  бой,  сидя  верхом  на  своем  «харрикейне»  и  свесив  ноги
от  неба  до  земли.  По  словам  Ходсона,  Рук  и  его  брат  происхо¬
дили  из  «хорошей»,  как  он  выразился,  семьи.
 В  своем  хотя  и  низком,  но  довольно  просторном  блиндаже
англичане  сделали  все,  чтобы  возможно  веселее  отбывать  вре¬
мя  дежурств.  В  блиндаже  стоял  патефон  с  танцевальными
пластинками  и  было  несколько  игр:  бильбоке,  китайский
бильярд  и  пробковый  круг,  в  который,  как  в  мишень,  по  этому
же  принципу,  бросают  металлические  стрелки  со  стабилиза¬
торами  из  перышек.  Эта  простая  на  вид  игра  требует  для  успеха
довольно  длительной  тренировки,  для  которой,  впрочем,  в  усло¬
виях  здешних  северных  непогод  у  англичан  было  вполне  доста¬
точно  времени.
 Из  досок  и  набитых  сеном  матрасов  англичане  устроили
у  себя  в  дежурке  низкие  самодельные  кресла,  на  которых
можно  сидеть  развалясь  и  даже  дремать.  Меня  приятно  пора¬
зило  по  контрасту  с  тем,  что  я  иногда  видел  у  нас,  это  отсут¬
ствие  у  англичан  серьезности  и  официальности  там,  где  ни  то,
ни  другое  вовсе  не  требуется.  У  нас  в  авиационном  полку  при¬
шлось  бы,  пожалуй,  сначала  убеждать  соответствующее  коман¬
дование,  что  это  никого  не  размагнитит  и  никого  и  ни  от  чего
не  отвлечет  и  что  вообще  ничего  не  будет  плохого,  если
14

в  блиндаже,  где  дежурят  летчики,  появятся  вот  такие  игры
или  патефон  с  пластинками.  Есть  у  нас,  у  русских,  этот  грех.
Какая-то  мрачная  отрешенность:  на  реку  —  так  на  реку;
воевать  —  так  воевать;  дежурить  —  так  дежурить,  мрачно
сложив  руки  на  животе.  А  между  тем  это  отнюдь  не  улуч¬
шает  настроения,  скорее  наоборот.
 В  блиндаже  у  англичан  царила  веселая  непринужденность,
а  в  быту,  в  личном  общении,  они  обходились  друг  с  другом
по-товарищески,  легко  и  свободно,  в  этом  смысле  очень  напо¬
миная  наших  летчиков.
 Бернштейн  долго  мучил  терпеливых  англичан.  Сначала
снимал  в  блиндаже,  потом  вытащил  на  мороз  и  снимал  у  само¬
лета,  слева  и  справа,  в  кабине,  в  летных  шлемах,  без  шлемов
и  основательно  проморозил  их.  Но  они  крепились,  старались  не
стучать  зубами  и  делали  бодрые,  фотогеничные  лица.
 Нам  представилась  возможность  убедиться  на  практике
в  правильности  слухов  о  том,  что  англичане  и  американцы  —
большие  любители  сувениров.  У  многих  английских  летчиков
были  приколоты  к  мундирам  наши  звездочки,  у  некоторых
привинчены  «шпалы»,  у  других  пришиты  наши  форменные
пуговицы.  Нам  тоже  пришлось  вывернуть  карманы  и  отдать
все,  что  нашлось.
 В  эту  ночь,  перед  нашей  следующей  поездкой  к  англичанам,
Юрий  Герман  сидел  на  кокке  в  номере  гостиницы  и,  положив
на  колени  казавшийся  ему  уже  ненужным  в  силу  атмосферных
условий  плащ,  одну  за  другой  терпеливо  спарывал  с  него  пуго¬
вицы  в  предвидении  новой  встречи  с  союзниками.
 В  этот  и  на  следующий  день  мы  познакомились  с  несколь¬
кими  английскими  летчиками,  в  том  числе  с  маленьким  Россом.
Это,  как  нам  сказали,  был  очень  хороший  летчик,  представлен¬
ный  в  Англии  к  высшему  авиационному  ордену.  Он  сбил
над  Лондоном  двенадцать  немецких  самолетов,  но  здесь,  в  Мур¬
манске,  ему  не  везло.  Ему  за  все  время  еще  не  удалось  сбить
ни  одного  самолета,  в  то  время  как  длинный  капитан  Рук
сбил  уже  трех  немцев.
 А  вообще  англичане  сбили  здесь  уже  не  то  шестнадцать,
не  то  семнадцать  самолетов.  Причем  тринадцать  или  четыр¬
надцать  сбила  эскадрилья  майора  Рука,  а  вторая  эскадрилья  —
майора  Миллера  —  всего-навсего  три.
 Майор  Миллер,  тоже  как  и  Рук,  высокий  детина,  но  не¬
сколько  постарше  его,  рыжий,  с  лысеющей  головой  и  густыми
рыжими  усами,  почему-то  напомнил  мне  портреты  рыцарей
в  латах,  но  без  шлемов,  на  страницах  читанных  в  детстве
«Всеобщих  историй».  Майор  Миллер  был  похож  на  предводи¬
15

теля  ландскнехтов,  а  эскадрилья  его  занималась  главным  обра¬
зом  передачей  нашим  летчикам  прибывших  из  Англии  с  транс¬
портами  истребителей  «харрикейн».  Этим  он  и  объяснял,  что
его  ребята  сбили  пока  так  мало  самолетов,  но,  несмотря  на
логические  объяснения,  сам  этот  факт  явно  расстраивал
Миллера.
 Когда  англичане  пригласили  нас,  корреспондентов,  пообе¬
дать,  за  столом  выяснилось,  что  они  тоже  не  лыком  шиты:
один  из  клерков,  служивший  в  штабе  крыла,  одновременно
являлся  корреспондентом  крупной  лондонской  газеты,  одетым
в  унтер-офицерскую  форму.
 Из  офицерской  столовой  мы  пошли  посмотреть  солдатскую.
Там,  рядом  с  кухней,  прямо  на  земле  стояли  глиняные  бутылки
с  ромом.  Рацион  рома  состоял  из  одного  металлического  ста¬
канчика  вместимостью  граммов  в  семьдесят,  но  его  разбавляли
водой.  Неразбавленный  ром  пить  воспрещалось.
 Уже  вечером,  перед  отъездом,  мы  зашли  в  жилые  помеще¬
ния  летного  состава.  Вернувшиеся  с  дежурства  летчики  собра¬
лись  в  большой  комнате  с  самодельными  низкими  диванами.
Там  висел  такой  же  пробковый  круг,  как  в  дежурке,  и  несколько
летчиков  беспрерывно  бросали  в  него  стрелы.  Двое  или
трое  читали  журналы,  остальные  болтали,  развалясь  на  ди¬
ванах.
 По  комнате  ходил  унтер-офицер,  обносивший  всех  желаю¬
щих  виски  и  содовой.  У  англичан  своя  система  выпивки,
диаметрально  противоположная  нашей.  Они  наливают  на  дно
стакана  микроскопическое  количество  виски  и  по  нескольку  раз
доливают  его  водой.  Каждая  порция  не  превышает  тридцати
граммов,  но  пьют  они  целый  вечер.
 Вдруг  обнаружилась  смешная  для  меня  подробность.
У  разносившего  виски  унтер-офицера  была  с  собой  книжечка,
в  которой  расписывался  каждый,  кому  наливалось  виски.
Когда  мы  удивленно  спросили  Ходсона,  что  это  означает,  он
объяснил,  что  офицерам,  так  же  как  солдатам,  в  качестве
бесплатного  рациона  полагается  ром,  а  виски  —  это  их  лич¬
ный  расход.  Поэтому  каждый  и  расписывался  за  свою  порцию.
Вообще-то  это  понятно,  но  меня  вдруг  рассмешило,  когда  я
представил  себе  на  минуту  наших  собравшихся  на  отдых  лет¬
чиков,  которых  обносят  рюмками  с  налитыми  в  них  тридцатью
граммами  водки  и  заставляют  каждый  раз  расписываться  за
каждые  тридцать  граммов.
 От  англичан  мы  снова  вернулись  в  Грязное  и,  переночевав
там,  во  второй  раз  пошли  к  Кузнецову.  После  англичан  было
решено  съездить  в  стоявшие  тут  же  неподалеку  наши  авиа¬
16

эскадрильи.  Советуя,  куда  именно  поехать,  Кузнецов  отзывался
о  своих  летчиках  с  понравившимся  мне  чувством  собственного
достоинства  и  умной  сдержанностью,  которая  не  всегда  у  нас
встречается.  Слишком  часто  начальники  говорят  у  нас  о  своих
подчиненных  взахлеб,  толком  не  зная  всех  обстоятельств  и
подробностей  и  не  слишком  дорожа  своими  словами,  не  до
конца  отвечая  за  каждое  из  них.
 Самого  известного  тогда,  да  и  потом,  здесь,  на  Севере,  лет¬
чика  капитана  Сафонова  нам  повидать  не  удалось.  Мы  разъ¬
ехались  с  ним  —  оказывается,  он  поехал  к  англичанам.
Но  вместо  него  мы  увидели  нескольких  других  хороших  людей,
в  том  числе  командира  эскадрильи  капитана  Туманова  и
старшего  лейтенанта  Коваленко,  о  котором  я  написал  потом
очерк  «Истребитель  истребителей».
 К  ночи  мы  вернулись  в  Мурманск.  В  нашем  номере  при¬
бавился  третий  жилец  —  фотокорреспондент  «Известий»  Гриша
Зельма,  а  Юрий  Герман  переночевал  и  утром  уехал  в  Полярное.
Мы  договорились  с  ним,  что  не  будем  посылать  материал  об
англичанах  отсюда,  а  отправим  его,  когда  вернемся  в  Архан¬
гельск,  предварительно  согласовав,  чтобы  не  повторять  друг
Друга.
 За  ночь  я  написал  очерк  об  англичанах  —  «Общий  язык»,
а  утром,  открыв  газеты,  с  огорчением  увидел,  что  в  «Изве¬
стиях»  за  5  октября  уже  напечатана  корреспонденция  Склез-
нова  об  этих  же  самых  англичанах.  Корреспонденция,  на  мой
взгляд,  была  не  такая  уж  хорошая,  но,  так  или  иначе,  этот
материал  на  ближайшее  время  был  исчерпан,  и  я,  перечи¬
тав  свой  написанный  за  ночь  очерк,  положил  его  в  полевую
сумку.
 Выходило,  что  главное,  из-за  чего  мы  приехали,  с  точки
зрения  материала  в  газете,  не  состоялось.  Вставал  вопрос:  что
дальше?  Настроение  было  поганое.  Из  Москвы  начали  идти
тревожные  известия  о  том,  что  немцы  прорвали  фронт  и
наступают.  Первое  желание  было  —  бросить  все  и  вернуться!
 Но,  с  другой  стороны,  нельзя  было  делать  такой  огром¬
ный  конец  впустую.  Вдобавок  меня  тревожило,  что  в  период
отступления  —  я  это  уже  хорошо  знал  по  своему  опыту  —
ценный  для  газеты  материал  получить  почти  невозможно,  и,
значит,  газета  сидит  голодная.  Именно  в  такие  дни,  как  ни¬
когда,  нужны  материалы  с  других,  устойчивых  участков
фронта.
 А  еще,  кроме  всего  прочего,  мне  очень  хотелось  после
Одессы  —  самой  южной  точки  фронта  —  побывать  на  Ры¬
2  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  4
 17

бачьем  полуострове,  на  самой  северной  его  точке.  Но  на  море
были  шторма,  и  на  Рыбачий  ни  сегодня,  ни  завтра  не  было
надежды  выбраться.  А  газета  не  ждала!
 Поэтому  я  занялся  делом,  которое  меньше  всего  люблю,  —
стал  собирать  с  чужих  слов  материал  для  того,  чтобы  немед¬
ленно  передать  какой-нибудь  очерк.
 Впрочем,  на  этот  раз  мне  повезло,  и  я  познакомился  со
многими  людьми,  которые  стали  потом  моими  фронтовыми
друзьями.
 В  морской  разведке  я  познакомился  с  ее  начальником  —
капитаном  второго  ранга  Визгиным  —  плотным,  веселым  че¬
ловеком,  добродушным,  хотя  и  несколько  резковатым  в  обра¬
щении,  —  и  с  его  заместителями.  Один  из  них  был  сдержанный,
невозмутимый  подполковник  Добротин.  Когда-то  он  начинал
свою  судьбу  в  Конармии,  потом  много  ездил  по  белу  свету,  уж
не  знаю  в  качестве  кого,  хорошо  владел  языками,  был  очень
вежлив  и  обязателен  —  словом,  являл  собой  тот  тип  высокооб¬
разованного  военного  профессионала,  с  которым  не  каждый  день
встретишься.
 Он  довольно  подробно  рассказал  мне  о  работе  морской  раз¬
ведки,  прохаживаясь  по  комнате  и  слегка  волоча  ногу,  еще  не
зажившую  после  недавнего  ранения  во  время  одной  из  наших
диверсий  против  немцев  в  Норвегии.
 Познакомился  я  и  со  вторым  помощником  Визгпна,  майором
Люденом,  о  котором  потом  упоминал  в  очерке  «В  празднич¬
ную  ночь».
 Люден  был  полной  противоположностью  Добротина.  Это  был
своего  рода  еврейский  гусар  —  среднего  роста,  толстеющий,
лысеющий  человек,  в  толстых  очках,  блестевших  своими  каки¬
ми-то  восьмигранными  стеклами.  У  него  были  шумные  повадки
одессита  и  привычка  вечно  напевать  какие-то  арии  и  ариозо.
Судя  по  всему,  у  него,  как  и  у  Добротина,  был  порядочный
опыт  за  спиной  и  заграничные  командировки,  но  при  этом
страшная  любовь  ко  всему  таинственному  и  романтическому.
Говорил  он  об  этом  шумно,  с  азартом,  и  хотя,  по  сути,  не  вы¬
балтывал  ничего  лишнего,  то  есть  вовсе  не  был  трепачом
в  отношении  действительных  секретов,  в  его  манере  обращения
и  в  его  разговорах  присутствовал  оттенок  чего-то  немножко
несерьезного,  трепаческого.  За  ним  утвердилась  кличка  «Дивер¬
сант»,  которая  ему  самому  очень  нравилась.
 По  своим  поступкам  это  был  боевой  командир,  ходивший
уже  шесть  или  семь  раз  в  глубокие  разведки  в  тыл  к  нем¬
цам,  но,  видимо,  его  служебной  карьере  вредило  то,  что  он
18

такой  шумный  и  веселый  —  то  сыплет  анекдотами,  то  делает
таинственный  вид.
 Таким  людям,  как  он,  у  нас  трудно.  Когда  человек  шумит
и  рассказывает  анекдоты,  это  подчас  кому-то  кажется  достаточ¬
ным  поводом  для  того,  чтобы  не  повышать  его  по  службе
независимо  от  его  реальных  достоинств.
 За  день  до  моего  прихода  в  морскую  разведку  туда  вер¬
нулся  с  диверсии  небольшой  отряд,  которым  командовал  лей¬
тенант  Карпов.  Мы  с  ним  долго  разговаривали.  Это  был
крепкий,  коренастый,  серьезный  парень.  Лицо  его  производило
несколько  странное  впечатление,  оттого  что  он  в  предпоследней
разведке  получил  редкое  ранение  —  пуля  насквозь  пробила  ему
нос,  и  теперь  казалось,  что  у  него  по  обеим  сторонам  носа
посажены  две  черные  мушки.
 Рассказывал  он  мне  деловито  и  сдержанно,  и  то,  что  он
рассказал,  послужило  мне  главным  материалом  для  первого,
посланного  отсюда,  с  Севера,  в  газету  очерка  —  «Дальние
разведчики».
 По  профессии  гидрограф,  Карпов,  когда  у  него  убили  брата,
попросился  в  морскую  разведку  и  стал  работать  в  ней.  Потом,
уже  в  ноябре,  мы  отправились  одновременно  с  ним  в  две
разведывательные  операции.  Люден  меня  взял  в  одну,  а  Кар¬
пов  пошел  в  другую.  Из  этой  операции  он  уже  не  вернулся!
был  убит  наповал  из  парабеллума  во  время  ночного  боя  в  не¬
мецком  блиндаже.
 Кроме  Карпова,  я  познакомился  с  разведчиком,  старшиной
Мотовилиным,  и  довольно  много  записал  с  его  слов.  Но  для
газеты  это  сделать  не  успел  —  все  осталось  только  в  блок¬
ноте.
 Мотовилин  представлял  собой  интересный  тип  парня  не
больно-то  дисциплинированного  в  прошлом;  он  нашел  себя  вэ
время  войны  именно  в  качестве  разведчика,  смелого,  реши¬
тельного,  великолепного  ходока  —  и  вообще  человека,  словно
специально  приспособленного  ко  всяким  жизненным  случай¬
ностям,  связанным  с  работой  разведчика.
 При  этом  было  любопытно,  что  он,  с  увлечением  отдаваясь
своей  работе,  был  совершенно  лишен  честолюбия.  Не  думал
о  командирском  звании,  не  хотел  учиться  на  командира  и  не
собирался  оставаться  после  войны  в  армии.  Его  интересовали
охота,  рыболовство,  и  в  его  собственном  отношении  к  ра¬
боте  разведчика  было,  пожалуй,  больше  от  охотника,  чем  от
солдата.
 После  разговора  с  Карповым  и  Мотовилиным  разведчики
неожиданно  пригласили  меня  вниз,  в  свою  кают-компанию.
2*
 19

Выяснилось,  что  я  случайно  угодил  на  их  маленькое,  как  они
выражались,  «семейное  торжество».  Они  устраивали  товарище¬
ский  ужин  после  возвращения  из  разведки  одной  из  своих
групп.
 8а  столом  было  больше  двадцати  человек  —  Мотовилин,
Карпов,  Люден,  Добротин,  Визгин,  военфельдшер  отряда  Ольга
Параева,  крепко  скроенная  девушка,  коротко  стриженная,
с  хорошим  русским  лицом;  она  уже  ходила  в  несколько  раз¬
ведок.
 Я  как-то  особенно  остро  запомнил  этот  вечер  в  бревенчатом
доме  на  окраине  Мурманска.  За  окнами  была  метель,  непогода,
а  в  доме  было  жарко  натоплено.  Все  выпили  и  говорили  не¬
множко  громче,  чем  это  было  нужно  для  того,  чтобы  их  услы¬
шали.  Были  тосты  за  возвратившихся,  и  в  память  погибших,
и  за  тех,  кто  сейчас  находится  там,  в  тылу.
 На  меня  пахнуло  романтикой  этой  работы,  и  я  почувствовал,
что  мне  будет  неудобно  дальше  расспрашивать  этих  людей,
пока  я  хотя  бы  один  раз  не  испробую  на  собственной  шкуре  то,
что  переживают  они.
 Я  сказал  Визгину,  что  хотел  бы  сходить  с  разведчи¬
ками  в  одну  из  операций.  Он  сперва  пожал  плечами,  а  потом
сказал:
 —  Ну  что  ж,  я  думаю,  это  можно  будет  устроить.
 Я  хорошо  запомнил  атмосферу  этого  вечера  —  дружескую
и  чуть-чуть  взвинченную  и  из-са  отсутствия  людей,  ушедших
в  разведку,  и  из-за  присутствия  других  людей,  только  что
вырвавшихся  из  смертельной  опасности.
 На  другой  день  я  познакомился  с  капитаном  государствен¬
ной  безопасности  Свистуновым.  Это  был  сдержанный  и  кор¬
ректный  ленинградец,  человек  твердый  в  своих  обещаниях.
Он  вызвал  для  разговора  со  мной  недавно  бежавшего  из
немецкого  плена  красноармейца  по  фамилии  Компанеец,  со  слов
которого  я  написал  потом  очерк  «Человек,  вернувшийся  оттуда»,
в  редакции  его  почему-то  переименовали,  назвав  «В  лапах  фа¬
шистского  зверя».
 Я  выспрашивал  его  несколько  часов  подряд,  и  рассказ  его
показался  мне  страшным.  Страшным  не  потому,  что  он  рас¬
сказывал  о  каких-либо  особых  зверствах  —  как  раз  этого
в  данном  случае  не  было,  —  но  за  его  спокойным  рассказом
вырастала  целая  система  мелкого  садизма,  гнусного  отношения
к  людской  судьбе,  спокойного  и  неторопливого  убийства  чело¬
века,  который  попадает  в  плен.  Рассказ  этот,  со  всеми  его
мелкими  подробностями  —  с  костями,  из-за  которых  дрались
20

пленные,  с  мордобоем,  с  холодом,  с  голодом,  —  был  еще  страш¬
нее  и  реальнее  в  своей  типичности,  чем  рассказы  о  вырезы¬
вании  звезд  на  спине,  о  выжигании  глаз  и  других  звер¬
ствах.
 В  эти  же  дни  я  познакомился  с  полковым  комиссаром  Ру-
зовым.  Рузов  оказался  очень  интересным  человеком.  До  Па¬
панина  он  был  два  года  начальником  зимовки  на  мысе
Челюскин  и  написал  об  этом  книгу.  Все  его  товарищи  за  помощь
при  спасении  челюскинцев  получили  ордена,  а  он  нет,  потому
что,  приняв  по  радио  какую-то  бюрократическую  директиву  от
своего  начальника  из  Севморпути,  радировал  ему  матерный
ответ  —  в  буквальном  смысле  этого  слова.  В  Москве,  удивив¬
шись,  затребовали  подтверждение.  Рузов  подтвердил.
 В  первую  мировую  войну  он  был  разведчиком  из  вольно¬
определяющихся,  имел  солдатский  «Георгий».  В  гражданскую
войну  служил  в  кавалерии,  а  в  эту  войну  его  по  причине
знания  иностранных  языков  законопатили  сюда,  хотя,  как  мне
казалось,  ему  больше  бы  пришлась  по  душе  работа  в  разведке.
Он  был  человек  смелый  в  своих  суждениях,  остроумный,  зано¬
зистый,  любитель  и  выпить,  и  поухаживать  за  женщинами,  и
пошуметь,  и  рассказать  забавную  историю.  Словом,  веселый,
шумный  человек,  у  которого  есть  и  ум,  и  сердце,  и  собствен¬
ные  мысли  в  голове.  Во  всем,  что  касалось  непосредственно
служебных  дел,  он  был  абсолютно  деловым  и  самоотверженным
человеком.
 Я  познакомился  с  Рузовым  в  маленькой  комнатке,  где  он
допрашивал  пленного  немецкого  летчика,  красивого  парня,
начинавшего  обрастать  бородой.  Было  холодно.  Немец  зябну  л
п  кутался.  Хотя  в  печке  трещали  дрова,  но  ее  только  что
оагопили.
 Рузов,  допрашивая  немца,  бегал  по  комнате,  время  от  вре¬
мени  подбегая  к  печке  и  на  бегу  протягивая  к  ней  руки.
Он  был  маленький,  совершенно  седой,  с  острым  носом  и  устрем¬
ленным  вперед  лицом.  На  груди  у  него  были  орден  и  две
медали.
 Встретил  он  меня  весьма  недружелюбно  и  лишь  потом,
к  вечеру,  сменил  гнев  на  милость.  Причиной  его  первоначаль¬
ного  недружелюбия,  как  потом  оказалось,  был  один  мой  кол¬
лега,  который,  взяв  у  него  интересный  документальный  мате¬
риал,  потом  переврал  все,  как  сумел.
 Я  ходил  к  Рузову  три  дня  подряд  в  ожидании,  когда
улучшится  погода  и  пойдет  наконец  мотобот  на  Рыбачий
полуостров.
 21

Семнадцатого  октября,  когда  уже  стало  известно,  что  погода
улучшилась  и  один  из  мотоботов  сегодня  в  три  часа  дня
отправится  на  полуостров  Рыбачий,  уходивший  в  город  Мишка
Бернштейн  вернулся  красный  и  взволнованный.  Оказывается,
сегодня  в  Москву  летели  двое  корреспондентов  «Сталинского
сокола»,  которые  предлагали  Мишке  лететь  вместе  с  ними.
А  кроме  того,  в  Мурманск  прилетел  кто-то  из  газетчиков,
вылетевший  из  Москвы  накануне,  и  он  рассказал  Мишке
некоторые  подробности  происходившего  в  тот  день...  Те¬
перь  было  уже  ясно,  что  немцы  угрожают  непосредственно
Москве.
 До  прихода  Мишки  было  точно  договорено,  что  я  и  Зельма
плывем  сегодня  на  Рыбачий,  а  Бернштейн,  который  не  пере¬
носил  качки,  тем  временем  едет  посуху  в  52-ю  дивизию,
к  генералу  Вещезерскому.  А  потом,  когда  мы  вернемся  и
съедемся  в  Мурманске,  Зельма  и  Бернштейн  взаимно  поделят¬
ся  своими  снимками.
 Но  теперь  Мишка  стал  шуметь,  что  нас  командировали
всего  на  десять  дней  и  что  он  дольше  здесь  не  может  оста¬
ваться,  а  должен  лететь  со  всеми  теми  снимками,  которые
он  уже  сделал,  прямо  в  Москву,  что  здесь,  на  Севере,
ему  уже  больше  нечего  делать,  а  в  Москве  невозможно  не
быть.
 Я  разделял  его  чувство;  мне  самсму  было  почти  неперено¬
симо  думать  о  том,  что  происходит  там,  под  Москвой,  и
к  этому  —  что  греха  таить  —  примешивались  еще  и  личные
чувства.  В  Москве  оставались  и  мать,  и  отец,  и  все  другие
близкие  мне  люди.  Но,  с  другой  стороны,  газетное  чутье  по-
прежнему  подсказывало  мне,  что  именно  сейчас  газете  необ¬
ходимы  корреспонденции  отсюда,  со  стабильного  фронта,  где
не  отступают,  где  все  в  порядке  и  что  это  по  закону  контра¬
ста  в  такие  дни  особенно  хорошо  прозвучит  в  газете.  Поколе¬
бавшись  и  преодолев  первое  желание  —  немедленно  лететь
в  Москву,  я  уговорил  Мишку  отправить  снятые  пленки  с  фото¬
корреспондентами  из  «Сталинского  сокола»,  а  самому  ехать,
как  мы  раньше  условились,  на  фронт  к  Вещезерскому.
 К  двум  часам  дня  мы  с  Зельмой  пришли  на  лесную
пристань  и  увидели  судно,  на  котором  нам  предстояло  плыть.
Это  был  небольшой,  до  крайности  грязный  мотобот  «Таймень»,
очень  маленькое  суденышко,  на  котором  числилось  всего  восемь
человек  штатской  команды,  включая  сюда  капитана,  и  глав¬
ного  механика,  и  буфетчицу.
 22

На  этот  раз  «Таймень»  был  гружен  дровами,  которые
в  ожидании  зимних,  еще  более  свирепых  штормов  спешили
заранее  доставить  на  Рыбачий  и  Средний  полуострова.
 Мы  влезли  на  мотобот,  он  отвалил,  и  мы  часа  два  медлен¬
но  шли  по  Кольскому  заливу,  еще  долго  продолжая  видеть
Мурманск.  Погода  была  хорошая.  Немцы  совершали  очередной
налет  на  Мурманск.  Над  головами,  над  заливом  крутились
самолеты,  шел  воздушный  бой,  а  где-то  сзади  бомбили.
 Капитан,  долговязый  немолодой  человек,  в  ватнике  и
в  красной  выцветшей  фуфайке,  вовсю  дымя  махоркой,  расска¬
зывал  нам,  как  в  прошлый  рейс,  когда  он  ходил  в  гавань  Эйна,
его  обстреляла  немецкая  батарея  и  сделала  ему  несколько
небольших  пробоин.  Он  рассказывал  нам  эту  историю  на  все
лады  и  очень  громко,  как  глухим.  Из  этого  я  уразумел,  что,
как  видно,  он  в  предыдущий  рейс  возил  на  Рыбачий  не  только
дрова,  но  и  водку,  и  это  не  осталось  без  последствий.  Впрочем,
сам  капитан  развивал  другой  вариант.  Он  с  увлечением  любую¬
щегося  собственной  ложью  человека  рассказывал  о  каком-то
мифическом  полковнике,  который  был  хороший  человек,  очень
хороший  человек,  прекрасный  человек,  и  оставил  ему  целую
бутыль  водки:  «Во!»  —  капитан  в  несколько  приемов,  посте¬
пенно  все  шире  и  шире  разводя  руками,  показывал,  какая  это
бутыль.  «На  тебе,  Петруша!  Пей,  дорогой  моряк.  Пей,  пока
живой!»  —  так  звучали  слова  полковника  в  изложении  ка¬
питана,  которого  с  этой  минуты  мы  стали  звать  между  собой
Петрушей.
 В  начале  пятого  спустились  сумерки,  и  уже  мимо  Грязного
мы  шли  в  полной  темноте.  На  море  свежело.  Петруша  выска¬
зывал  опасение,  что  «Мотка,  —  так  он  по-моряцки  называл
Мотозский  залив,  —  Мотка,  она,  стерва,  помотает  сегодня.
Ох  и  мотать  будет!»  —  говорил  он  с  пьяной  улыбкой  и  таким
довольным  видом,  словно  его  прогнозы  могут  доставить  нам
одно  только  удовольствие.
 Потом  мы  по  приглашению  Петруши  спустились  в  его  каю¬
ту.  Это  была  крошечная  клетушка  с  крошечным  столиком  и
двумя  койками,  одна  над  другой.  Я  завалился  на  верхнюю,
а  Зельма  на  нижнюю.  К  этому  времени  мы  уже  вышли  в  Мо-
товский  залив,  и  нас  действительно  начало  качать.
 Часа  через  полтора  в  каюту  пришел  сменившийся  с  вахты
Петруша.  По-прежнему  вспоминая  добрыми  словами  полков¬
ника,  он  вытащил  из-под  койки  действительно  изрядных  раз¬
меров  бутыль  с  водкой  и  налил  в  чайные  стаканы  —  себе  и
нам.  Мы  выпили.  Стало  тепло  и  хорошо,  и  даже  начало  казать¬
ся,  что  меньше  качает.
 23

К  этому  времени  в  каюту  Петруши  явился  пароходный  ме¬
ханик,  человек  с  угрюмым  характером  и,  как  сразу  же  выяс¬
нилось,  с  весьма  мрачными  взглядами  на  жизнь.  Он  был
недоволен  сразу  всем:  Петрушей  в  качестве  капитана,  тонна¬
жем  своего  мотобота,  плохим  состоянием  машины,  наличием
войны  между  Германией  и  СССР.  Но  больше  всего  тем,  что
немцы  обстреливают  залив.  Чувствовалось,  что  это  его  очень
волновало  даже  в  таком  пьяном  виде,  в  каком  он  появился
в  каюте  у  Петруши.  Очевидно,  добродетельный  полковник  снаб¬
дил  водкой  не  только  Петрушу,  но  и  механика.  И  я  начал
уже  опасаться,  как  бы  мы  из-за  доброты  полковника  не  попали
вместо  гавани  Эйна  на  мыс  Пикшуев,  к  немцам.
 Между  механиком  и  Петрушей  произошел  длинный  спор,
в  котором  оба  они  апеллировали  к  нам.  Негодование  механика
не  утихало  часа  полтора  или  два.  Он  вспоминал  разные  горе¬
стные  эпизоды  из  своей  жизни  и  укорял  нас  тем,  что  мы  вот
плывем  и  даже  не  знаем,  с  каким  трудом  он,  механик,  везет
нас  на  этом  паршивом  мотоботе,  на  котором  такая  невозмож¬
ная  машина.  Он  упрекал  Петрушу  в  том,  что  тот  ушел  с  вах¬
ты,  а  немцы  тем  временем  могут  нас  обстрелять.  Но  когда
задетый  этими  словами  Петруша  решил  раньше  времени  вер¬
нуться  на  вахту,  механик  стал  обижаться:  «На  кого  же  ты
меня  оставляешь,  Петруша?»  Петруша  остался.
 На  исходе  второго  часа  беседы  механик  наконец  уснул,
положив  голову  на  стол,  а  Петруша  все  же  отправился  на
вахту.
 Прошло  несколько  часов.  Хотя  довольно  сильно  шторми¬
ло  —  было  пять  или  шесть  баллов,  —  но  ветер  оказался  по¬
путным,  и  мы  пришли  в  Эйну  раньше,  чем  предполагали,
глубокой  ночью.  Ежась  от  холода,  мы  вылезли  на  палубу  и  по
сходне  перебежали  на  берег.
 Влево  и  вправо  уходили  берега  Рыбачьего  полуострова,  ска¬
листые,  покрытые  снегом.  И  рядом  с  этим  снегом  окаймлявшее
его  море  казалось  почти  черным.
 Справа  от  того  места,  где  мы  пристали,  поднимались  мачты
недавно  затопленного  здесь,  а  когда-то  раньше  известного  всей
стране  гидрографического  судна  «Персей».  Подальше  торчали
мачты  и  трубы  еще  двух  затопленных  судов.
 После  того  как  немцы  в  первые  же  три  дня  войны  своим
маршем  на  восток,  к  реке  Западная  Лица,  отрезали  Рыбачий
и  Средний  от  материка,  они  лишили  гарнизон  полуостровов
всякого  сухопутного  сообщения.  Теперь,  пытаясь  нарушить
единственную  оставшуюся  коммуникацию  —  морскую,  немцы
зверски  бомбили  и  маленькую  гавань  Озерки  нз  Среднем  полу¬
24

острове,  и  гавань  Эйну  на  Рыбачьем.  И  на  причалах,  и  в  их
окрестностях  не  было  буквально  ни  одного  живого  места,  все
было  в  занесенных  снегом  воронках.
 Мы  вылезли  на  берег  и  пошли  искать  начальство.
 Ночь  была  студеная  и  ветреная.  Мела  метель,  под  ногами
крутилась  поземка.  Проваливаясь  в  снегу,  мы  с  Зельмой  за¬
брались  на  какую-то  гору,  но  никого  там  не  нашли,  вернулись
на  пристань,  пошли  снова,  но  уже  в  другую  сторону,  и  нако¬
нец  по  легкому  дымку  нашли  пещеру,  в  которой  грелся
дежурный  патруль.  Красноармеец  проводил  нас  к  коменданту.
Его  землянка,  в  километре  от  гавани,  была  врезана  в  один  из
каменистых  холмов.
 В  этой  довольно  просторной  землянке  с  четырьмя  койками,
за  сбитым  из  досок  столом  сидел  комендант  гавани  Эйна
старший  лейтенант  Гинзбург,  как  выяснилось,  одессит  по  рож¬
дению,  убеждению  и  образованию.  Пока  что  за  время  войны
здесь,  на  Рыбачьем,  у  него  был  только  один  корреспондент,
и  комендант  очень  обрадовался  нам.
 Мы  сразу  стали  спрашивать  его,  как  добраться  до  штаба
укрепленного  района.  Он  сказал,  что  быстро  добраться  туда
нечего  и  думать.  Днем  из  Эйны  в  Озерки  морем  не  пройдешь,
потому  что  все  последние  дни  немецкая  батарея  с  Пикшуева
простреливает  насквозь  залив,  а  посуху  надо  ехать  сорок  ки¬
лометров.  Но  сейчас  дорога,  соединяющая  Эйну  с  Озерками,
занесена  так,  что  несколько  десятков  грузовиков  с  продоволь¬
ствием  вот  уже  двенадцать  часов  стоят  в  снегу,  и  водители
только  и  делают,  что  разгребают  снег,  чтобы  грузовики  окон¬
чательно  не  занесло.
 Услышав  это,  мы  попросили  у  коменданта  разрешения  до¬
спать  у  него  ночь,  и  он,  по  законам  северного  гостеприимства
угостив  нас  водкой,  чтоб  согрелись,  предложил  нам  укла¬
дываться.
 Под  утро  меня  разбудил  могучий  кашель  и  кряхтение.
В  землянку  с  разгрузки  дров  вернулся  подполковник  Собчак,
старый  вояка,  на  вид  лет  за  пятьдесят,  с  седыми  усами  и
зычным  голосом  лейб-гвардии  фельдфебеля.  Оживленно  обсуж¬
дая  с  комендантом  результаты  погрузки  и  разгрузки,  он  крях¬
тел,  кашлял,  хмыкал,  заполняя  могучими  трубными  звуками
все  помещение  землянки.  Наконец  Собчак  с  Гинзбургом  засну¬
ли,  и  я  тоже.
 Прошло  еще  полчаса  или  час.  Я  сквозь  сон  услышал,  как
комендант  разговаривает  с  кем-то  по  телефону.  Потом  опять
кто-то  пришел  в  землянку,  и  начался  служебный  разговор
в  резком  тоне,  причем,  как  я,  даже  спросонок,  сразу  сообразил,
25

одним  из  собеседников  была  явно  женщина.  Когда  я  открыл
глаза,  то  увидел  стоявшую  перед  Гинзбургом  официально,  на¬
вытяжку,  девушку  в  набекрень  надетой  ушанке,  в  полушубке,
бриджах  и  щеголеватых  сапожках.  Она  говорила  с  ним  очень
громко  и  очень  официально.
 —  Товарищ  старший  лейтенант,  —  говорила  она,  —  если  вы
не  обеспечите  мне  транспорт  для  срочной  доставки  раненых
с  пункта  медпомощи  на  пристань,  то  я  подам  рапорт  по
команде.
 Она  говорила  четко,  соблюдая  все  периоды  и  все  запятые.
Гинзбург  устало,  спросонок  сидел  за  столом  и  отвечал  ей  миро¬
любиво  и  тихо:
 —  Таисия  Ивановна,  ну  зачем  же  рапорт?  Я  вам  и  так  все
сделаю.  И  почему  вы  сейчас  пришли?  У  меня  тут  люди  спят,
журналисты  приехали.  Ну  зачем  вы  с  вашим  рапортом  людей
будите?
 Но  Таисия  Ивановна  со  всей  гневной  и  непреклонной  офи¬
циальностью  своих  девятнадцати  лет  требовала  выполнения
каких-то  параграфов,  которые  обязан  был  выполнить  комендант
гавани  Эйна.
 —  Вы  комендант  или  не  комендант,  товарищ  старший  лей¬
тенант?  —  спрашивала  она.
 Гинзбург  по-прежнему  миролюбиво  соглашался  с  тем,  что
он  комендант.
 —  Так  в  чем  же  дело?!  —  непреклонно  спрашивала  Таи¬
сия  Ивановна.
 Комендант  сказал  еще  несколько  миролюбивых  фраз,  кло¬
нившихся  к  тому,  что  он  выполнит  требования  Таисии  Иванов¬
ны,  после  чего  она  наконец  ушла,  кинув  на  нас,  грешных,
высокомерный  взгляд.
 Когда  я  проснулся  в  следующий  раз,  сквозь  крошечное  окон¬
це  пробивалось  чуточку  белесоватого  света.  Зельма  вскочил,
схватил  аппарат  и  отправился  шастать  по  гавани,  спеша  снять
все,  что  тут  можно  снять  в  светлое  время.  А  я  остался  в  блин¬
даже  ждать  куда-то  ушедшего  Гинзбурга.  Вскоре  он  вернулся,
и  мы  сели  завтракать.
 За  завтраком  он  немедленно  начал  расспрашивать  меня  об
Одессе.  Первый  вопрос  был,  конечно,  —  как  там,  в  Одессе,
оперный  театр?  Когда  я  сказал,  что  в  оперный  театр  попали
два  снаряда  и  немножко  повредили  фронтон,  Гинзбург  стал
ахать,  как,  впрочем,  ахали  при  этом  рассказе  и  другие  одесси¬
ты,  и  долго  сокрушался,  говоря  о  том,  какой  это  был  изуми¬
тельный  театр  и  как  ему  жалко,  что  в  него  попали  снаряды.
26

Он  так  горевал,  что  могло  показаться:  разбитый  фронтон  одес¬
ского  театра  чуть  ли  не  главная  наша  потеря  за  время
войны.
 Ответив  ему  на  все  вопросы  об  Одессе,  я  все-таки  стал  вы¬
яснять,  как  нам  добраться  в  Озерки.  Выяснилось,  что  мотоботы
туда  пока  не  пойдут,  а  машины  тоже  пойдут  не  раньше  чем
через  сутки-двое:  метель  все  еще  продолжается.  А  пробовать
ехать  туда  верхами  комендант  не  советовал.
 —  В  такую  метель,  как  сейчас,  извините  за  выражение,  —
добавил  он  деликатно,  —  мы  и  в  уборную-то  по  веревке  ходим.
Натянем  и  ходим,  а  то  заблудиться  можно.
 Я  попросил  его  созвониться  со  штабом  укрепленного  района
и  попросить,  чтобы  за  нами  будущей  ночью  прислали  из  Озер¬
ков  моторку.  Комендант  одобрил  мой  план  и  приказал  телефо¬
нисту  дозвониться  туда.  Тогда  я  спросил,  чем  можно  заняться
здесь  в  течение  этого  дня.  Он*  ответил,  что  ничего  особенного
тут  у  них  нет,  что  Зельма,  которого  он  встретил  на  улице,
пошел  снимать  зенитчиков.  Но  они  еще  не  проявили  себя
здесь  в  такой  мере,  чтобы  о  них  стоило  писать.
 Потом  мы  разговорились.  Он  стал  вспоминать  жену  и  дочь,
оставленных  им  в  Одессе,  сказал,  что  тоскует  по  югу,  и  шутя
заметил,  что  если  Кольский  полуостров  —  нос  Европейского
материка,  то  Рыбачий  полуостров  —  это  бородавка  на  носу,
и,  стало  быть,  он  здесь  не  что  иное,  как  комендант  бородавки,
только  и  всего.
 Потом  пришла  Таисия  Ивановна.  Она  не  показалась  мне
такой  грозной,  как  ночью,  и  разговаривала  теперь  с  комендан¬
том  уже  менее  сурово.  Выяснилось,  что  она  военфельдшер,
начальник  эвакопункта  в  гавани  Эйна,  единственное  лицо  сред¬
него  командного  состава  женского  пола  в  пределах  всего  Ры¬
бачьего  полуострова.  Видимо,  это  обстоятельство  и  обязывало
ее  к  такому  строго  официальному  и  суровому  обращению
с  лицами  командного  состава  мужского  пола.  А  то,  что  ей
было  всего  девятнадцать  лет,  заставляло  ее  вдобавок  требовать,
чтобы  в  тех  случаях,  когда  к  ней  обращаются  не  по  званию,
ее  называли  только  полным  именем  и  отчеством  —  Таисией
Ивановной.
 Гинзбург  вскоре  ушел,  а  мы  с  Таисией  Ивановной  остались
сидеть  в  землянке.  Когда  мы  разговорились,  когда  она  сняла
ушанку,  под  которой  обнаружились  короткие,  по-мальчишески
стриженные  волосы,  Таисия  Ивановна  превратилась  в  девушку
Таю  из  Ленинграда,  с  папой,  мамой,  с  сестрами  и  братьями.
Сюда,  на  Рыбачий  полуостров,  ее  занесло  уже  шесть  месяцев
назад,  и  здесь  у  нее  под  началом  было  шесть  женщин  —  сани¬
27

тарок  и  прачек,  которымп  ока  командовала  со  всей  строгостью,
присущей  ее  возрасту.
 Кроме  того,  здесь,  на  Рыбачьем,  было  человек  тридцать
командиров,  многие  из  которых  поначалу  сочли  своей  прямой
и  приятной  обязанностью  ухаживать  за  Таисией  Ивановной,
Удивляться  этому  не  приходилось:  большинство  людей  сидело
здесь,  в  этом  укрепленном  районе,  уже  давно,  со  времени  заклю¬
чения  мира  с  Финляндией  —  с  марта  сорокового  года.
 А  между  тем  девушка  была  командиром  и  должна  была
выполнять  свои  служебные  обязанности  и  вступать  при  этом
в  пререкания  с  другими  начальниками  из-за  транспорта,  из-за
питания,  из-за  медикаментов  и  из-за  многого  другого.  Уже  сло¬
жились  официальные  отношения,  которыми  она  не  могла  пре¬
небрегать.  От  этого-то  и  родилось  ее  постоянно  напряженное
состояние,  ее  подчеркнутая  официальность  и  даже  требование,
чтобы  ее  звали  только  по  имени  и  отчеству.  В  условиях,  когда
кругом  нее  были  только  мужчины,  малейшая  фамильярность,
одна  улыбка  кому-то  из  них  уже  не  дали  бы  ей  возможности
работать  дальше  так,  как  она  хотела  и  считала  нужным.
 Все  это  напомнило  мне  чем-то  рассказ  Горького  «Два¬
дцать  шесть  и  одна»  и  ту  опасность,  которая  угрожала  там  ге¬
роине...
 Днем  я  вместе  с  комендантом  ходил  в  блиндаж  к  женщи¬
нам;  политрук  гарнизона  проводил  там  комсомольское  со¬
брание.
 К  чему  только  не  привыкаешь  на  войне!  Но  сейчас,  когда
я  вновь  вспоминаю  этот  крохотный  блиндаж  с  длинными
сплошными  нарами,  эту  земляночку,  в  которой  заперты  семь
женщин,  на  самом  краю  света,  на  холме  над  гаванью,  кото¬
рую  все  время  бомбят;  вспоминаю  тамошние  страшные  ветры
и  постоянные  метели,  мне  начинает  казаться,  что  я  никогда
не  забуду  тех,  как  будто  бы  ничем  не  примечательных  минут,
что  я  пробыл  там.
 На  собрании  женщины  сидели  устало,  клевали  носами,  не
в  силах  преодолеть  желания  спать.  Потому  что  как  раз  днем
они  обычно  и  спали,  а  по  ночам  работали.  В  прачечной  сти¬
рали  белье  только  в  темное  время,  когда  идущий  из  трубы  дым
не  демаскировал  паше  расположение.  И  при  таком  распорядке
работы  получалось,  что  даже  сейчас,  когда  полярная  ночь  еще
не  началась,  эти  женщины  по  целым  неделям  не  видели  днев¬
ного  света.
 К  вечеру  Гинзбург  наконец  дозвонился,  и  ему  обещали,
если  хоть  мало-мальски  позволит  погода,  прислать  за  нами
из  Озерков  моторку.  А  метель  все  продолжалась.
 28

Ближе  к  ночи  пришел  подполковник  Собчак.  Он  устало  по¬
валился  на  койку,  свернул  цигарку  и  вдруг  стал  рассказывать
о  финской  кампании  и  о  том,  как  он  мучился  тогда  с  оленьим
транспортом,  будь  он  проклят!
 —  Уж  слишком  неприхотливые  животные  олени,  —  сердито
говорил  он.  —  Такие  неприхотливые,  что  ничего,  кроме  своего
ягеля,  не  жрут.  А  где  его  возьмешь,  этот  ягель?  Дашь  ему  се¬
на  —  головой  мотает,  дашь  ему  хлеба  —  головой  мотает.
Дай  ему  только  ягеля!  А  ягеля  нет.  Так  я  и  воевал  с  ними,
с  оленями.  Я  на  себе  вместо  них  грузы  таскал,  а  они  ходили  и
свой  ягель  искали.
 Собчак  стал  одну  за  другой  выкладывать  разные  адми¬
нистративно-хозяйственные  истории,  связанные  со  службой  на
Севере.  Запомнить  я  их  не  запомнил,  но  понять  хорошо  понял:
здесь,  на  Рыбачьем,  все  перевозки,  все  виды  снабжения  —  и
топливо  и  еда  —  все  достается  горбом!
 За  этот  день,  что  мы  пробыли  в  Эйне,  ее  два  раза  бомбили,
и  один  раз  прямо  над  головами  начался  воздушный  бой,  ушед¬
ший  потом  куда-то  за  облака.
 Теперь,  ночью,  говорили  об  этих  бомбежках  лениво,  привыч¬
но  обсуждая,  где  и  когда  падали  бомбы,  где  сегодня,  где
в  прошлый  раз.  Собчак  сказал,  что  если  бы  собрать  все  железо,
сброшенное  на  несколько  домов,  составлявших  раньше  поселок
Эйна,  то  из  одного  этого  железа  можно  было  бы  выстроить
три  таких  поселка.
 Про  бомбежки  говорили  долго,  наверно,  часа  полтора.  И  я  по¬
нял,  что  как  ни  крепись,  а  сидеть  здесь  уже  полтора  года
людям  безмерно  скучно,  и  бомбы,  падающие  в  разных  местах  —
сегодня  здесь,  а  завтра  там,  —  пожалуй,  вносят  в  их  жизнь
некое,  хотя  и  жутковатое,  разнообразие  и  именно  поэтому
являются  главной  темой  ночных  бесед.  Не  потому,  что  люди
придают  такое  уж  особенное  значение  этим  бомбежкам,  а  просто
потому,  что  здесь  уже  больше  не  о  чем  говорить.
 Ночью  по  телефону  позвонили,  что  моторка  пришла.
 Простившись  с  комендантом,  подполковником  и  Таисией
Ивановной,  мы  с  Зельмой  взвалили  на  плечи  вещевые  мешки  и
двинулись  под  гору,  к  гавани.
 Моторка  стояла  у  одного  из  разбитых  причалов.  В  ней  было
двое  —  моторист  и  пулеметчик.  Мы  спрыгнули  в  лодку,  и  она
сразу  тронулась.  В  самой  гавани  было  сравнительно  тихо,  но
едва  мы  вышли  в  Мотовский  залив  и  пошли  вдоль  берега,
как  стало  сильно  мотать.  Выло  пять-шесть  баллов.  Лодку  швы¬
29

ряло  то  вверх,  то  вниз;  она  зарывалась  в  воду,  и  хотя  я  был
одет  поверх  ватника  еще  в  кожаное  пальто,  но  все  равно  про¬
мок  до  нитки.  Нам  предстояло  идти  примерно  часа  полтора,
но  лодку  с  самого  начала  стало  заливать  водой.  Моторист  сидел
за  рулем,  а  пулеметчик,  сняв  пулемет  со  стойки,  в  обнимку
с  ним  лежал  под  брезентом  па  носу.
 Один  раз  с  нашего  берега  нас  окликнул  часовой.  Здесь  по
скалам  ходили  патрули,  потому  что  от  немцев  до  нас  напрямик
через  залив  было  всего  два  с  половиной,  а  местами  два  кило¬
метра.  Мы  шли  близко  под  нашим  берегом,  чтобы  нас  не  было
видно  на  фоне  скал.  Ночь  была  хотя  и  бурная,  но  не  особенно
темная.  Вдруг  слева  от  нас,  ближе  к  немецкому  берегу,  пока¬
залась  тень.  Моторист  закричал  пулеметчику.
 —  Волков,  готовь  пулемет  к  бою!
 Пулеметчик  молча  вылез  из-под  брезента,  установил  пулемет
на  стойку  и  приготовился  стрелять.  Слева  от  нас  прошел  не¬
большой  баркас  —  наш,  видимо  за  ночь  решивший  проскочить
в  Озерки  и  возвращавшийся  оттуда.
 —  Отставить  пулемет,  —  сказал  моторист,  и  пулеметчик,
молча  сняв  пулемет,  залез  с  ним  под  брезент.
 Мы  прошли  еще  минут  двадцать.  Теперь,  по  нашим  расче¬
там,  было  уже  недалеко  до  Озерков.  Но  лодку  швыряло  все
сильнее,  и  мне  иногда  казалось,  что  она  нырнет  и  уже  больше
не  вынырнет  обратно.  На  дне  прибавилось  воды.  Пулеметчик,
теперь  лежавший  в  воде,  сказал  спокойно:
 —  Воды  —  больше  некуда.
 —  Сколько  до  картера?  —  спросил  моторист.
 —  Два  пальца,  —  ответил  пулеметчик.
 —  Ну,  тогда  дойдем,  —  сказал  моторист,  но  на  всякий  слу¬
чай  подался  еще  ближе  к  берегу.
 Лодку  уже  совсем  захлестывало,  когда  наконец  началась
тихая  вода  гавани.
 Мы  пристали  в  Озерках  к  таким  же  разбитым  в  щепу  при¬
чалам,  какие  были  в  Эйне,  и  по  скользкому  берегу  взобра¬
лись  наверх.  На  причалах  громоздились  мешки,  ящики,  бочки,
и  их  грузили  в  темноте  на  машины.  Очевидно,  это  было
продовольствие,  пришедшее  в  Озерки  на  встреченном  нами
баркасе.
 Пока  мы  шли  в  Озерки,  моторист  все  время  торопился,
потому  что,  как  он  нам  объяснил,  на  этой  же  моторке  после
нашего  прихода  должна  уйти  на  немецкий  берег  разведка.
Через  несколько  минут  после  того,  как  мы  вышли  на  берег,
мы  встретили  эту  разведку.  К  причалам  шли  пять  или  шесть
 80

человек  в  белых  маскхалатах  с  автоматами.  Как  я  узнал  на
следующий  день,  они  в  эту  ночь  выбрались  на  проходившую
здесь  близко  к  морю  Петсамскую  дорогу,  одного  немца  убили,
а  другого  взяли  в  качестве  «языка».
 Мы  добрались  до  землянки  пограничников  и  связались  из
нее  со  штабом.  За  нами  обещали  прислать  машину.  Но  машина
что-то  не  шла  и  не  шла,  и  мы  минут  сорок,  дрожа  на  холодном
ветру,  ждали  ее  у  бывшего  здания  почты.
 До  войны  Озерки  были  небольшим,  наспех  построенным
городком,  с  клубом,  школой,  почтою  и  несколькими  рядами
двухэтажных  и  одноэтажных  домов.  Сейчас  все  это  было  вдре¬
безги  разбито.  Из  снега  торчали  щепки,  бревна  валялись  по¬
перек  дороги.  Уже  четыре  месяца  поселок  беспрерывно  бом¬
били  и  обстреливали  артиллерийским  огнем,  хотя  в  нем  уже
давно  никто  не  жил  и  ничего  не  было.  Все  ушло  под  землю,
и  лишь  по  ночам  на  причалах  суетились  люди,  спеша  разгру¬
зить  затемно  пришедшие  мотоботы  и  баркасы.
 Наконец  машина  все  же  пришла.  Она  дважды  застревала
по  дороге,  и  мы,  вытащив  ее  на  своих  плечах,  все-таки  забра¬
лись  на  гору,  а  потом  съехали  в  какой-то  овраг,  белый  и
пустой,  в  котором  не  было  ни  малейшего  признака  присутствия
людей.  На  часового  мы  наткнулись  буквально  в  упор,  в  двух
шагах.  В  своей  маскировочной  куртке  и  штанах  он  на  фоне
снега  был  почти  незаметен.  Часовой  сперва  довел  нас  до
политотдела,  а  потом  оттуда  проводил  в  блиндаж  комиссара
Шабунина.  Вход  в  блиндаж  был  завешен  белым  полотнищем;
новый  часовой  вырос  тоже  в  двух  шагах  от  нас,  из  ниоткуда.
Чувствовался  порядок.
 В  блиндаже,  в  который  мы  вошли,  все  было  устроено  по-
хозяйски.  Он  был  сколочен  из  толстых  бревен  и  обшит  изнутри
досками.  Койки  были  утоплены  по  сторонам  в  ниши.  Это  было
постоянное,  прочное  жилье  людей,  которые  уже  давно  живут
здесь  и  собираются  еще  долго  жить.
 Сам  Шабунин  был  такой  же  плотный  и  уютный,  как  его
блиндаж.  Ему  было  за  пятьдесят,  и  он  сидел  тут  комиссаром
уже  добрых  полтора  года  и  знал,  как  он  выражался,  на  обоих
полуостровах  каждую  дырку,  но,  заболев  здесь,  на  Севере,
астмой,  в  последнее  время  сравнительно  мало  вылезал  из  блин¬
дажа,  не  в  пример  начальнику  гарнизона,  беспокойному
полковнику  Красильникову,  которого  и  сейчас  не  было  на
месте.
 Шабунин  встретил  нас  очень  радушно  и  угостил  чаем,  ко¬
торый  к  нашему  приходу  уже  кипел  на  круглой  гофрированной
финской  плитке.  Зельма  ушел  ночевать  в  политотдел,  а  я  остал¬
31

ся  ночевать  у  Шабунина.  Забрался  на  койку  в  верхней  нише  и
лег,  раздевшись  догола,  потому  что  абсолютно  все,  что  на  мне
было,  оказалось  мокрым  до  последней  нитки,  и  пришлось
мне  все  это  развесить  на  ночь  сушиться  вокруг  железной
печки.
 Утром  я  вылез  на  воздух,  хорошенько  умылся  снегом  и
с  интересом  огляделся.  Метель  к  утру  стихла,  стояла  ясная,
тихая  погода.  Как  выяснилось  при  дневном  свете,  командный
пункт  размещался  в  узком  ущелье  между  двумя  невысокими
каменистыми  холмами,  сейчас,  в  середине  октября,  уже  сплошь
покрытыми  снегом.  В  расщелинах  между  камней  кое-где  рос
мелкий,  цепкий,  узловатый  кустарник  —  единственная  расти¬
тельность  на  обоих  полуостровах.  Более  холодную  и  неприют¬
ную  землю  трудно  было  себе  представить.  Сейчас,  при  дневном
свете,  если  внимательно  вглядеться,  можно  было  увидеть  в  ска¬
лах,  и  выше  и  ниже,  отверстия  блиндажей,  завешанные  белы¬
ми  полотнищами.  Но  с  воздуха,  вне  всякого  сомнения,  их  было
совершенно  невозможно  увидеть,  и  мне  теперь  становилось  по¬
нятно,  почему  немецкая  авиация  столько  месяцев  подряд  бом¬
бит  давно  опустевшие  Озерки.  У  немцев  есть  только  две  воз¬
можности:  или  бомбить  эти  Озерки  —  единственный  хорошо
различимый  с  воздуха  пункт  на  поверхности  Среднего  полу¬
острова,  или,  ничего  не  видя,  бомбить  весь  полуостров  наугад,
по  площадям.  Бидимо,  немцы  все  же  предпочитали  бомбить
опустевшие  дома,  от  которых  хоть  щепки  летят.
 Когда  пришел  Зельма,  то,  к  его  несчастью,  оказалось,  что
Шабунин  —  сам  пламенный  фотолюбитель.  Он  сразу  же  потре¬
бовал  от  Зельмы,  чтобы  все,  что  здесь  будет  снято,  было  здесь
же  проявлено  и  здесь  же  отпечатано,  объяснив,  что  у  него
в  хозяйстве  все  найдется:  и  фотобумага,  и  реактивы,  и  увели¬
читель.
 —  Вы  не  думайте,  —  сказал  Шабунин,  —  что  если  вы  на
край  света  заехали,  так  здесь  уже  ничего  и  нет.  Здесь-то  как
раз  все  и  есть!
 Зельма  понял,  что  ему  не  отвертеться  и  придется  не  толь¬
ко  снимать,  что  фотокорреспонденты  очень  любят,  но  и  про¬
являть,  что  они  не  особенно  любят,  и  печатать,  что  они  уже
просто-напросто  ненавидят.  Понял  и  смирился.  Тем  более  что
во  всем  остальном  Шабунин  оказался  очень  славным  чело¬
веком.
 Он  подробно  рассказывал  нам  в  то  утро  о  положении  на
полуострове  и  о  тех  событиях,  с  которых  началась  тут  война
и  в  результате  которых  оба  полуострова  —  и  Средний  и  Рыба¬
чий  —  оказались  кусочками  земли,  отрезанными  от  всего
82

остального  фронта.  То  есть,  в  сущности,  почти  с  начала  войны
остались  как  бы  на  положении  Одессы,  окруженной  с  суши
и  имеющей  подвоз  только  с  моря.
 В  тот  день  в  разговоре  с  Шабуниным,  а  впоследствии  в  раз¬
говоре  с  полковником  Красильниковым  и  другими  командирами
я  примерно  восстановил  для  себя  картину  того,  что  произошло
здесь  в  первые  дни  войны.
 Судя  по  тому,  что  я  услышал,  дело  обстояло  так.  В  первый
день  боев  немцы  силами  трех  горноегерских  бригад  навали-
лись  на  части  нашей  стрелковой  дивизии,  занимавшие  позиции
у  самой  границы;  не  выдержав  неожиданного  нападения,  они
отступили,  а  командир  дивизии  погиб.
 Немцы  в  первые  же  двое  суток  прошли  вдоль  берега  три¬
дцать  километров,  заняли  Титовку  и  оставили  у  себя  в  тылу
перешеек,  который  соединял  Средний  полуостров  с  материком.
На  следующий  день,  решив  захватить  с  ходу  и  полуостров»
немцы  повернули  одну  из  своих  бригад  на  перешеек  и  начали
переваливать  через  горный  хребет  Муста-Тунтури.  Перевалив
хребет,  они  могли  потом  разлиться  по  всему  полуострову  и
очень  стремились  к  этому.  Стремление  вполне  понятное,  особен¬
но  если  учесть,  что  если  бы  даже  немцы  по  суше  вплотную
придвинулись  к  Мурманску,  подошли  к  Кольскому  заливу,  вез
равно  до  тех  пор  пока  в  их  руках  не  оказались  бы  Средний  и
Рыбачий  полуострова,  они  не  могли  бы  поддерживать  свои
операции  с  моря.  Тот,  у  кого  в  руках  оставались  Средний  и
Рыбачий,  все  равно  контролировал  весь  этот  морской  район  —
от  Мурманска  на  востоке  до  Петсамо  на  западе.
 Но  как  раз  потому,  что  с  Рыбачьего  и  Среднего  контроли¬
ровались  морские  пути,  оказалось  очень  трудным  оборонять  их
с  суши,  со  стороны  перешейка.  Здесь  все  орудия,  все  батареи
были  установлены  так,  чтобы  отражать  атаки  с  моря.  А  неко¬
торые  орудия  вообще  стояли  на  неподвижных  тумбах  и  под¬
давались  перемещению  с  величайшим  трудом.  На  самый  пере¬
шеек  к  началу  войны  у  нас  не  было  направлено  ни  одного
орудийного  ствола.  Сухопутная  линия  обороны  проходила  не  по
перешейку,  а  по  материку,  дальше,  западней  перешейка.  Никак
не  предполагалось,  что  немцы  могут  дойти  до  перешейка  по
суше.
 В  течение  суток  на  полуостровах  все  было  поднято  на  ноги.
За  ночь  на  руках  через  скалы  артиллеристы  перетащили
тяжелые  орудия  на  такие  позиции,  с  которых  они  могли  бить
по  перешейку.
 Это  была  титаническая  работа.  Легко  задним  числом  гово¬
рить  о  ней,  но  трудно  понять,  как  она  была  сделана,  когда
3  пР  иложепие  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  4.
 83

смотришь  на  эти  скалы  и  на  те  позиции,  на  которых  теперь
расположена  артиллерия.
 Утром  немцы,  сбивая  на  Муста-Тунтури  наше  слабое  охране¬
ние,  стали  скатываться  с  хребта  вниз,  устремляясь  на  полу¬
остров.  Вот  здесь-то,  на  скатах  хребта,  их  и  встретила  огневым
валом  артиллерия.  В  том  числе  и  тяжелая.  Вся,  которая  уже
была  повернута  к  этому  времени.  Остальную  продолжали  по¬
вертывать.
 Полковник  Красильников,  забрав  с  Рыбачьего  полуострова
полк  охраны,  по  частям  перетаскивал  его  на  Средний  и  бросал
в  бой.  Он  вытащил  на  передний  край  все,  какие  только  были
здесь,  пулеметы.  На  перешейке  к  середине  дня  было  сосредо¬
точено  так  много  артиллерийского  и  пулеметного  огня,  что
немцы,  уже  перевалив  через  хребет,  и  не  смогли  с  него  спустить¬
ся.  Скаты  хребта,  обращенные  в  нашу  сторону,  стали  местом
большого  кровопролития.
 Линия  обороны  так  и  проходит  по  этому  хребту,  по  тем  его
местам,  где  были  остановлены  немцы.  И  с  тех  пор  все,  что
происходит  на  Среднем  полуострове,  —  это  ежедневные  крова¬
вые  схватки  боевых  охранений,  поимка  «языков»  и  постоян¬
ные  глубокие  разведки  в  немецкий  тыл.  Иногда  большими
группами.
 Там,  где  были  остановлены  немцы,  теперь  перед  нашими
позициями  проволочные  заграждения  и  минные  поля.
Но  все  это  саперы  сделали  уже  потом,  под  немецким  огнем.
А  в  первые  дни  боев  на  перешейке  не  было  ровным  счетом
никаких  укреплений.
 Однако  вернусь  к  рассказу.
 В  этот  первый  день  мы  решили  поехать  на  самый  краешек
Среднего  полуострова,  в  бывшее  финское  курортное  местечко,
откуда  хорошо  виден  Петсамский  залив,  а  в  ясные  дни,  гово¬
рят,  видно  даже  и  побережье  Норвегии,  до  которого  отсюда
всего  несколько  десятков  миль.
 Меня  в  этой  поездке  интересовали  главным  образом  наши
торпедные  катера,  которые  стояли  надежно  спрятанные  в  одной
из  бухточек  полуострова  и  совершали  оттуда  вылазки  к  Пет-
само  и  к  берегам  Норвегии.
 Шабунин  решил  поехать  вместе  с  нами  и  на  случай  встречи
с  зайцами,  которых,  как  он  говорил,  здесь  великое  множество,
взял  с  собой  двустволку.
 Мы  доехали  на  машине  до  второго  перешейка,  который
соединял  Средний  полуостров  с  Рыбачьим.  В  свое  время  там
собирались  прорывать  канал,  который  позволил  бы  судам  не
84

огибать  Рыбачий,  а  проходить,  если  можно  так  выразиться,
сквозь  него,  на  сотню  с  лишним  миль  сокращая  путь  между
Мурманском  и  норвежскими  портами.  Теперь,  во  время  войны,
конечно,  об  этом  канале  все  забыли.  Вышло  даже  к  лучшему,
что  он  так  и  не  был  прорыт.
 На  перешейке  в  сложенных  из  камня  землянках  стоял  сапер¬
ный  батальон.  Нам  пришлось  оставить  здесь  машину:  дальше
на  ней  в  том  направлении,  куда  мы  должны  были  добраться,
проехать  было  нельзя  —  и  мы  стали  ждать,  когда  нам  дадут
лошадь  и  сани.
 Комиссар  саперного  батальона  сначала  сам  рассказывал
нам  о  том,  как  его  ребята  под  огнем  укрепляли  перешеек,
а  потом  позвал  одного  из  своих  лучших  саперов,  казаха  по
национальности.  Это  был  среднего  роста,  щеголеватый  парень
лет  двадцати  пяти,  с  красивым  раскосым  девичьим  лицом.
Он  ходил  в  легких,  до  блеска  начищенных  сапожках,  в  гим-
настерке  с  портупеей  и  без  верхней  одежды.  Когда  его  спра¬
шивали,  не  холодно  ли  ему,  отвечал:  «Ни  в  коем  случае».
Он  говорил  по-русски  с  сильным  акцентом  и,  рассказывая
о  своем  участии  в  боях,  почему-то  особенно  напирал  на  то,
как  важно  в  боевых  условиях  быть  легко  одетым,  лазить  по
скалам  не  в  шинели,  а  в  фуфайке.  Слово  «фуфайка»,  он  произ¬
носил  как  «пупайка»,  а  о  себе  говорил  во  множественном  чис-
ле:  «приказали»,  «пошли»,  «выполнили  приказ».  Он  был
хороший,  храбрый  парень,  и  все,  что  он  рассказывал,  совер¬
шенно  явно  было  чистой  правдой,  но  я  несколько  раз  еле
удерживался  от  улыбки  из-за  этой  его  «пупайки»  и  употребле¬
ния  глаголов  во  множественном  числе.
 После  разговора  в  землянке  у  саперов  мы  сели  в  сани  и
поехали  дальше.  Дорога  шла  в  гору,  но  лошадь  бежала  доволь¬
но  резво.  Своеобразие  дорог  здесь  в  том,  что  они  одновременно
и  русла  ручьев.  В  зимнее  время  их  то  заносит  снегом,  то  опять
обнажает  ветрами  их  каменное  дно,  по  которому  деревянные
полозья  саней  тащатся  со  скрипом  и  скрежетом.
 Мы  ехали  то  по  камням,  то  по  мелкой  воде,  то  снова  по
камням.  Два  раза  нам  приходилось  вылезать  из  саней  и  с  ходу
протаскивать  их  через  быстрые  горные  ручьи.  Мороз  крепчал,
и  мы  то  и  дело  вылезали  из  саней,  чтобы  побегать  и  отогреть
замерзшие,  промокшие  во  время  переправ  ноги.
 Здесь,  немного  повыше,  на  скалах,  уже  не  было  никакой
растительности.  О  том,  как  сурова  здесь  природа,  может  дать
представление  одна  подробность.  Вдоль  дороги  шла  постоянная
телефонная  линия  на  столбах.  Чтобы  здешние  ветры  не  вырва¬
3*
 8»

ли  и  не  сломали  столбы,  они  ровно  до  половины  своей  вышины
обложены  пирамидами  камней.
 Изрядно  замерзшие  и  усталые,  мы  добрались  до  места  уже
перед  самым  вечером.  На  то,  чтобы  проехать  всего  двена¬
дцать-тринадцать  километров,  ушел  почти  целый  день.
 Бывший  финский  курортный  поселок  представлял  собой
живописное  зрелище,  которое  запомнилось  мне  по  контрасту
со  всем  остальным,  что  я  видел  на  полуостровах.  Вода  темно¬
серая,  почти  черная.  И  на  этой  черной  воде  у  маленького  при¬
чала  —  стального  цвета  торпедные  катера.  Где-то  далеко-дале¬
ко  над  черной  водой  виднеется  финский  берег.  А  сзади,  когда
обернешься,  на  полуострове  всюду  —  абсолютно  белые  горы,
покрытые  снегом.  И  среди  этого  снежного  пейзажа  —  два  де¬
сятка  чистеньких,  нарядных,  похожих  друг  на  друга  финских
домиков  ярко-кирпичного  цвета,  с  белыми  наличниками  рам  и
дверей.  Аккуратные,  маленькие,  похожие  на  игрушечные
домики.
 До  финской  войны  сюда  приезжали  отдохнуть,  посмотреть
на  северное  сияние,  порыбачить  и  поохотиться  на  зайцев.
Теперь  это  крошечное  курортное  местечко  было  самой  крайней
северной  точкой  гигантского  фронта.  И  в  одном  из  этих  доми¬
ков  помещался  штаб  отряда  торпедных  катеров.
 Операциями  катеров  руководил  здесь  представитель  штаба
флота  старший  лейтенант  Моль,  веселый  и  вместе  с  тем  сдер¬
жанный,  умный,  интеллигентный  человек.
 Моль  и  другие  моряки  рассказали  нам  о  последних  опера¬
циях  катеров,  когда  они  потопили  на  выходе  из  Петсам-
ского  залива  и  в  самом  заливе  несколько  немецких  транс¬
портов.
 Я  потом  написал  обо  всем  этом  в  очерке  «На  «ты»  с  Ба¬
ренцевым  морем»,  который  в  редакции  переименовали  в  «Дер¬
зание».  Кстати,  первоначальное  название  очерка  родилось  у  ме¬
ня  как  раз  в  разговоре  с  Молем.
 Главным  врагом  катерников  здесь  были  не  столько  немцы
и  финны,  сколько  отчаянная  погода,  почти  круглый  год  стоя¬
щая  в  этих  местах.  Погода,  при  которой  такие  утлые  суде¬
нышки,  как  торпедные  катера,  иногда  почти  невозможно  вы¬
пустить  из  гавани  в  открытое  море.
 —  Но  мы  все-таки  выпускаем,  —  сказал  мне  Моль.  —
Хотя  Баренцево  море  и  требует,  чтобы  с  ним  обращались
на  «вы»,  а  мы  все-таки  иногда  рискуем  говорить  с  ним
на  «ты».
 В  тот  вечер  я  оценил  прочное  устройство  финского  домика.
Снаружи  все  сильнее  разыгрывался  ветер,  на  море  отчаянно
36

штормило,  а  в  домике  было  тепло  и  уютно.  Радист,  сидевший
за  пультом,  то  и  дело  передавал  позывные,  и  все,  кто  был
в  комнате,  тревожились:  какой-то  катер  вышел  со  специальным
заданием,  и  за  него  беспокоились  из-за  этой  бурной  погоды»
Я  спросил  у  Моля,  пойдут  ли  сегодня  еще  катера.  Он  сказал,
что  один  пойдет.  И  я  спросил,  нельзя  ли  мне  будет  сходить
с  ними  один  раз  на  операцию.  Он  ответил,  что  вообще  почему
бы  нет,  но  сегодня  как  раз  этот  катер  пойдет  в  такое  место,
что  мне  нельзя  идти  с  ними.  Я  начал  спрашивать,  почему  ■
как,  но  по  уклончивым  ответам  Моля  понял,  что,  видимо,  катер
пойдет  на  специальное  задание,  связанное  с  дальней  разведкой,
и  больше  расспрашивать  не  стал.
 Заглянув  потом  в  соседнюю  комнату,  я  понял,  что  не  ошиб»
ся.  Там  сидели  пять  разведчиков  из  морской  разведки,  и  среди
них  Мотовилин.  Потом  в  комнату  вошел  огромного  роста  чело¬
век  в  лейтенантской  форме,  в  котором  я  узнал  одного  из  штат¬
ских  людей,  заходивших  в  свое  время  при  мне  в  Мурманске
в  помещение  разведки.
 Разведчики  ели  и  отдыхали  перед  походом.  Моль  уточнял
с  радистом  последние  данные.  Потом  один  из  морских  коман¬
диров  сказал:  «Ну,  пора»,  —  натянул  на  себя  огромный  ко¬
жаный  шлем  торпедиста,  плотно  застегнул  реглан  и  вместе
с  лейтенантом  из  разведки  и  пятью  разведчиками  вышел  в  ночь.
Моль  и  другие  моряки  остались.
 Вскоре  подъехал  командир  стоявшего  неподалеку  морского
артиллерийского  дивизиона,  капитан,  которого  все  стали  поздрав¬
лять  с  только  что  полученным  им  орденом  Красного  Знамени.
А  получил  он  этот  орден  за  то,  что  во  время  беспрерывной
бомбежки  немцев,  которые  засекли  его  батарею  и  бомби¬
ли  именно  в  то  время,  когда  мимо  нее  пытались  проскочить
в  Петсамский  залив  немецкие  суда,  он  ни  на  минуту  не
прекратил  огня,  установив  своеобразную  очередь:  пока  расчет
одного  орудия  стрелял,  расчеты  всех  остальных  орудий  ле¬
жали  в  щелях;  затем  стрелял  расчет  следующего  орудия  и
так  далее.
 После  прихода  капитана  на  столе  появились  разбавленный
спирт  и  шпроты  в  еще  не  виданном  мною  количестве.  Не  бан¬
ка  шпрот  и  не  тарелка  со  шпротами,  а  целое  блюдо  величиной
с  треть  стола.  Когда  мы  справились  со  шпротами,  нас  напоили
еще  и  какао.  И  мы  долго  сидели  и  разговаривали.
 Была  уже  глухая  ночь,  когда  я  вышел  на  крыльцо.  Все  кру¬
гом  было  черным-черно.  На  море  ревел  чудовищный  ветер,
и  я  невольно  подумал  о  разведчиках,  два  часа  назад  вышед¬
ших  в  море  на  катере.  Теперь  на  море  было  не  меньше  восьми
37

баллов,  а  пошли  они,  наверное,  далеко  —  должно  быть,  в  Нор¬
вегию.  Так  потом  и  оказалось.
 Мы  заночевали  у  моряков  и  утром,  проснувшись,  с  удивле¬
нием  обнаружили,  что  за  ночь  население  нашей  комнаты
удвоилось.  Промокшие,  измученные,  четыре  часа  промаявшись
в  напрасных  попытках  отойти  от  берега,  разведчики  вернулись
обратно  и  спали  как  мертвые.
 В  середине  дня,  поговорив  еще  с  Молем,  мы  двинулись
в  обратный  путь  и,  проделав  ту  же  дорогу,  добрались  к  вечеру
до  командного  пункта  укрепрайона.
 Радио  из-за  атмосферных  условий  работало  очень  плохо,
но  все-таки  в  политотделе  поймали  обрывки  сводки,  в  которой
сообщались  разные  новые  тревожные  известия  о  Москве.  Было
томительное  ощущение  страшной  оторванности  и  невозможности
принять  участие  в  том,  что  там  происходит.  И  это  ощущение
было  не  только  у  меня,  а  у  всех,  кто  находился  здесь.  Тут  то¬
же  была  война,  фронт,  но  казалось,  что  в  эти  дни,  когда
Москва  в  опасности,  все  мы,  кто  сейчас  не  там,  не  под  Моск¬
вой,  занимаемся  не  самым  настоящим  делом.
 Я  залег  под  потолок  на  свою  верхнюю  койку  и  в  том  пе¬
чальном  ощущении  оторванности  от  Москвы,  которое  у  меня
было  в  этот  вечер,  написал  стихи,  которые  о  Красная  звезда»
потом  напечатала  под  заголовком  «Голос  далеких  сыновей».
Они  совершили  очень  долгий  путь,  прежде  чем  дошли  до  ре¬
дакции.  Сначала  их  переправили  в  пакете  на  моторный  катер,
потом  на  этом  моторном  катере  довезли  до  Мурманска,  там  от¬
несли  на  военный  телеграф,  и  только  на  третий  или  четвертый
день,  переданные  по  телеграфу,  они  очутились  в  Москве.
 Я  кончил  писать  стихи  уже  глубокой  ночью  и  вышел  на
мороз  погулять.  Был  сильный  ветер,  холод  пронизывал  до
костей,  но  уходить  обратно  в  блиндаж  не  хотелось.  Над  голо¬
вой  стояло  северное  сияние.  Верней,  не  стояло,  а  перебегало  по
всему  горизонту,  иногда  становясь  похожим  на  сплошной  не¬
бесный  мост.
 Я  еще  долго  бродил,  проваливаясь  в  снегу  и  стараясь  ото¬
гнать  от  себя  разные  тоскливые  мысли,  от  которых  весь  ве¬
чер  после  получения  сводки  никак  не  мог  отделаться.
 Утром,  приведя  в  порядок  свои  записи,  я  дозвонился  по  те¬
лефону  до  Моля,  и  он  сказал  мне,  что  сегодня,  если  к  середине
дня  улучшится  погода,  глядя  на  ночь  пойдут  на  операцию,  в  ко¬
торую  можно  взять  и  меня.
 Я  ждал  до  трех  часов  звонка  от  моряков,  но  в  три  часа
они  позвонили  и  сказали,  что  погода  и  сегодня  не  позволит
выйти  в  море.
 38

Вскоре  после  этого  к  Шабунину  приехал  местный  старожил,
комиссар  тяжелого  артиллерийского  полка  Дмитрий  Иванович
Еремин.  Впоследствии  мы  с  ним  сдружились,  хотя,  надо  при¬
знаться,  в  первую  минуту  он  мне  не  понравился.  Едва  он  за¬
шел  к  Шабунину,  как  я  понял,  что  эти  люди,  давно  живущие
рядом,  до  тонкости  знают  не  только  свои,  но  и  все  чужие  хозяй¬
ственные  дела,  все  недостатки  и  погрешности.
 За  их  разговором  чувствовалась  скука  долгой  жизни  на
краю  света,  которую  даже  война  не  в  силах  была  преодолеть  до
конца.  Они  оба  были  любопытные  и  своеобразные  люди,  но  гово¬
рили  друг  с  другом  все  о  том  же  самом,  наверное,  уже  в  деся¬
тый  раз.
 Поговорив  с  Шабуниным,  Еремин  предложил  нам  с  Зельмой
отправиться  к  нему  в  полк,  с  тем  чтобы  сегодня  побеседовать,
а  завтра  съездить  на  огневые  позиции  артиллерии.
 Мы  быстро  собрались  и  спустились  вместе  с  Ереминым
в  овраг,  где  его  ждала  машина.  Водителем  машины,  к  моему
удивлению,  оказался  сын  Еремина.
 —  Понимаете,  какое  дело,  —  кивнув  на  сына,  сказал  Ере¬
мин,  когда  мы  уже  сели  в  машину  и  поехали.  —  Приходится
все  время  его  откомандировывать.  Как  водку  привезут  на  мото¬
боте,  пока  на  машины  погрузят,  смотришь  —  уже  не  вся!
Теперь,  как  только  приходит  для  полка  пайковая  водка,  посылаю
самого  надежного  в  этом  случае  человека  —  сына.  Он  ее  заби¬
рает  и,  представьте  себе,  довозит  до  складов  без  единой  течи
в  бочках!
 Минут  через  двадцать  мы  съехали  вниз,  к  самому  берегу
моря,  и  по  узкой  лестничке  спустились  в  ереминский  блиндаж.
Это  был  не  просто  блиндаж,  а  большое  двухкомнатное  помеще¬
ние.  Первая  комната  была  обставлена  в  канцелярском  стиле  —
рабочими  столами  с  лампами  под  зелеными  абажурами.  А  вто¬
рая  комната  была  совершенно  жилая,  и  стояли  в  ней  две
кровати  и  большой  кожаный  диван,  неожиданно  для  себя  по¬
павший  под  землю.
 Мы  немного  поговорили  с  Ереминым  о  событиях,  происхо¬
дивших  в  полку  за  первые  четыре  месяца  войны,  а  потом,  на
мою  удачу,  к  нему  явился  рапортовать  о  прибытии  только  что
вернувшийся  из  госпиталя  сержант  Данилов,  звукометрист,
разведчик,  детина  колоссального  роста,  буквально  упиравшийся
головой  в  потолок  довольно  высокого  блиндажа.  У  него  было
круглое  детское  лицо  и  руки,  в  которых  небольшой  арбуз,  на¬
верное,  выглядел  бы  как  яблоко.
 Когда  я  разговаривал  с  ним,  он  стал  рассказывать  о  почти
невероятных  вещах  с  таким  удивительным  спокойствием  и
39

с  такой  детской  уверенностью  в  том,  что  все  это  иначе  и  быть
не  могло,  что  я  ему  поверил  так,  как,  может  быть,  не  поверил
бы  никому  другому.  Много  месяцев  спустя,  под  Сталинградом,
слушая  на  митинге  выступление  полковника  Утвенко,  я,  когда
Утвенко  сказал,  что  у  гвардейцев  нервы  должны  быть  толщиною
в  палец,  невольно  вспомнил  этого  Данилова.
 Вскоре  после  ухода  Данилова  к  Еремину  тоже  с  рапортом
явился  сержант  Букин,  «поэт  Рыбачьего  полуострова»,  как
отрекомендовал  мне  его  Еремин.  Это  был  бойкий  паренек,  види¬
мо  кончивший  десятилетку,  много  читавший.  Он  держался
с  той  подчеркнутей  строевой  подтянутостью  и  даже  некоторой
щеголеватостью,  отличающей  людей,  которым  строевая  под¬
готовка  еще  не  вошла  в  плоть  и  кровь  и  которые  все  время
помнят  о  том,  что  они  должны  вести  себя  по-строевому.
 Мы  поговорили  с  ним.  Потом  Букин  о  чем-то  пошептался
в  углу  с  Ереминым  и  ушел.  А  Еремин  после  его  ухода  стал
жаловаться  мне,  что  Шабунин  хочет  забрать  у  него  этого
Букина.
 —  А  Букин  наш,  —  говорил  он,  —  зачем  его  отдавать?
 Из  дальнейшего  разговора  выяснилось,  что  артиллерийский
полк  был,  если  можно  так  выразиться,  старожилом  этих  мест.
У  него  было  все  свое.  Своя  типография,  своя  газета,  свой  поэт,
свой  фотограф,  свой  клуб  и  даже  свое  подсобное  хозяйство  —
корова  и  поросята.  Теперь  на  полуострове  шла  титаническая
борьба:  Еремин  делал  отчаянные  попытки  удержать  все  полко¬
вое  имущество  в  своих  полковых  руках,  а  Шабунин  стремился
к  тому,  чтобы  кое-что  из  артиллерийских  богатств  перешло
в  общее  владение.
 С  этой  точки  зрения,  в  частности,  рассматривался  и  Букин.
Еремин  говорил  о  нем,  что  это  «наш  артиллерийский  поэт»,
а  Шабунин  хотел  дать  ему  звание  политрука  и  забрать  к  себе
в  политотдел.
 А  шептались  Букин  с  Ереминым,  оказывается,  потому,  что
у  них  возникла  идея  собраться  с  моим  участием  в  редакции
полковой  газеты  и  побеседовать  с  начинающими  поэтами  Ры¬
бачьего  и  Среднего  полуостровов,  из  которых  Букин  был  уже
самым  маститым.  Я,  конечно,  согласился,  и  Еремин  немедлен¬
но  посадил  телефониста  вызывать  с  разных  точек  обоих  полу¬
островов  артиллеристов,  причастных  к  поэзии.
 Мы  заночевали  в  блиндаже,  а  перед  сном  Еремин  еще
долго  ворочался  и  сокрушался,  что  я  не  был  у  них  здесь  рань¬
ше.  Какой  у  них  тут  клуб  был!  Его  теперь  бомбами  разбило
в  щепки.  Как  там  все  оборудовано  было!  Какой  зал  на  три¬
ста  мест!
 40

Командир  полка  майор  Рыклис,  которого  мы  ждали,  так  и
не  вернулся  ночевать  с  наблюдательного  пункта,  а  начальник
штаба  капитан  Тюрин  пришел  глубокой  ночью  и  улегся  на  свою
высокую  с  двумя  перинами  кровать,  про  которую  Еремин  на¬
смешливо  говорил,  что  хотя  дом  у  Тюрина  начисто  разбом¬
било,  но  жизненно  необходимое  для  себя  он  спас:  обе  перины
тут,  в  блиндаже.
 Мы  встали  в  восемь  утра.  Было  еще  совсем  темно.  Еремин
вызвал  своего  ординарца  и  сказал  ему,  что  хорошо  бы  к  вечеру,
как  он  выразился,  «сообразить  поросеночка».  После  этого  мы
отправились  в  дорогу.
 У  меня  с  утра  отчаянно  разболелся  зуб,  который  потом  так
и  продолжал  мучить  меня  до  самого  конца  этой  поездки.  Я  по¬
полоскал  зуб  водкой,  и  мы  двинулись  с  Ереминым  на  артил¬
лерийские  позиции.  Ехали  на  трехосном  грузовике,  но  даже  и
на  этой  машине  дорога  была  почти  непроходимой.
 Мы  переехали  по  перешейку  на  Рыбачий  полуостров;  там
каменистая  дорога  пошла  через  большие  промоины.  В  одну  из
таких  промоин  мы  вскочили  с  полного  хода,  и  она  оказалась
такой  глубокой,  что  вода  покрыла  колеса  грузовика,  залитый
водой  мотор  заглох,  и  мы  оказались  в  кузове,  как  на  острове.
Через  полчаса  нас  кое-как  вытащили  задним  ходом  при  помо¬
щи  трактора.
 Еремин  сказал,  что  дальше,  видимо,  все  же  придется  доби¬
раться  уже  не  на  грузовике,  а  на  моторке,  и  мы  пошли  в  под¬
земный  полевой  госпиталь,  который  был  расположен  тут  же,
поблизости.  Пока  Еремин  звонил,  вызывая  моторную  лодку,
мы  с  врачом  обошли  одну  за  другой  все  палаты.
 Надо  отдать  должное  и  саперам  и  медикам.  Все  здесь  было
устроено  очень  прочно  и  хорошо.  Стены  и  перекрытия  были
срублены  из  добротного  леса,  а  это  уже  само  по  себе  было
подвигом,  если  учесть,  что  на  Рыбачьем  не  растет  ни  одного
дерева.  А  сверху  все  было  обложено  камнями  и  замаскировано
так,  что  не  только  с  воздуха,  но  и  с  земли,  в  каких-нибудь
тридцати  метрах,  госпиталь  был  совершенно  не  виден.  Прием¬
ный  покой,  перевязочная,  операционная  и  палата  для  тяжело¬
раненых  были  связаны  общим  подземным  коридором.  Так  что
все,  что  надо  было  делать  с  тяжелоранеными,  можно  было  де¬
лать,  не  вынося  их  на  воздух.
 Пожалуй,  по  своему  устройству  этот  госпиталь  был  един¬
ственным  в  своем  роде  здесь,  на  Севере.  Эвакуация  с  Рыбачьего
и  Среднего  и  возвращение  с  Большой  земли  сюда  были  сопря¬
жены  с  такими  трудностями,  да  и  отнимали  столько  времени
и  сил,  особенно  осенью  и  зимой,  когда  из-за  непогоды  связи
41

с  материком  не  бывало  по  целым  неделям,  что  тут  не  в  при¬
мер  другим  госпиталям  оставляли  всех,  кто  впоследствии  мог
вернуться  в  строй.  Даже  таких,  для  кого  требовалось  трехмесяч¬
ное  лечение.  Из-за  этого  госпиталь,  обслуживавший  не  такой
уж  большой  гарнизон,  был  рассчитан  на  двести  постоян¬
ных  коек.
 Водивший  меня  врач,  с  гордостью  показывая  одно  за  другим
помещения  госпиталя,  наконец  вернулся  со  мной  в  приемный
покой  и  сказал:
 —  Вот  сейчас  мы  посмотрим  здесь  интересную  вещь.
 Он  открыл  дощечку,  закрывавшую  стеклянное  окошечко,  и
предложил  мне  посмотреть  в  него.  Я  в  первую  секунду  даже
отшатнулся  и  только  потом  понял,  что  окно  выходило  в  опера¬
ционную  и  как  раз  на  уровне  его  находился  операционный
стол.  А  то,  что  я  увидел  совсем  близко  за  стеклом,  было  чело¬
веческой  ногой,  кровоточащей,  разодранной  от  колена  и  почти
до  паха.
 Глядя  на  эту  ногу,  врач  с  удовольствием  сказал:
 —  Сейчас  делают  перевязку.  Редкий  случай.  Чудом  спасли
эту  ногу.  Посмотрите,  в  каком  она  сейчас  хорошем  виде.
 От  еЛгого  «хорошего  вида»  с  непривычки  мороз  подирал  по
коже,  но  врач,  показывая  мне  эту  ногу,  лежавшую  на  опера¬
ционном  столе,  с  упоением  говорил:
 —  Вот  видите,  какая  она  сейчас  —  вся  розовая.  А  когда
привезли,  была  вся  черная.  Розовая  —  значит,  будет  в  поряд¬
ке.  Пресекли  нагноение.  Очень  интересный  случай.  Посмотрите,
как  она  сейчас  прекрасно  выглядит.
 Он  говорил  об  этой  ноге,  как  о  произведении  искусства,  и
в  его  словах  была  такая  покоряющая  профессиональная  увле¬
ченность,  что  я,  преодолев  первое  чувство,  долго  смотрел  на  эту
«великолепную»  ногу.
 Обход  на  этом  закончился,  и  тут  меня  черт  дернул  пожа¬
ловаться  на  мой  больной  зуб.  Еремин  и  Зельма  с  тем  легко¬
мыслием,  которое  отличает  людей,  когда  зубы  болят  не  у  них
самих,  а  у  кого-то  другого,  посоветовали  мне  сейчас  же,  здесь
же  обратиться  к  зубному  врачу.  Пришлось  обратиться.
 Очевидно,  у  меня  все-таки  есть  интуиция,  потому  что,  узи-
дев  хорошенькую  двадцатилетнюю  девушку,  которую  мне  отре¬
комендовали  как  зубного  врача,  я  дрогнул.  Мне  не  понрави¬
лось,  что  на  ее  лице  были  написаны  явная  нерешительность  и
застенчивость,  прямо  противопоказанные  ее  профессии.
 Девушка  привела  меня  в  маленькую  комнатку,  отгорожен¬
ную  от  приемного  покоя  только  занавеской,  посадила  на  табу¬
42

рет  и  позвала  санитара,  который  пришел,  держа  в  руках  керо¬
синовую  лампу.
 Через  минуту  после  того,  как  я  открыл  рот,  выяснилось,
что  мой  больной  зуб  требуется  вырвать,  и  девушка,  выбрач
соответствующие  щипцы,  приготовилась  действовать.  Теперь
в  ее  глазах  вместе  с  нерешительностью  было  выражение  от¬
чаяния  и  готовности  ко  всему.  Щипцы  лязгнули,  и  половина
зуба  была  отломана.  Они  лязгнули  еще  раз,  и  вторая  половина
зуба  была  тоже  отломана.  Таким  образом,  полдела  было  уже
сделано:  верхняя  часть  моего  зуба  была  в  ее  руках,  остава¬
лось  лишь  достать  из  меня  вторую,  нижнюю,  часть,  или,  как
она  выразилась,  «корни».  Сначала  она  пробовала  вынуть  их
с  помощью  щипцов,  а  потом  достала  какой-то  инструмент,  напо¬
минающий  ручку  железного  молотка,  предназначенную  для
выдергивания  гвоздей.  И  я  почувствовал,  что  дело  мое  плохо,
и  посмотрел  на  часы.  Было  ровно  десять  утра.  Это  оказалось
не  лишним,  ибо  встал  я  с  этого  табурета  ровно  в  одинна¬
дцать.
 Если  бы  я  до  этого  не  осматривал  госпиталь  в  качестве  кор¬
респондента  «Красной  звезды»,  то,  наверное,  или  завопил  бы,
или  убежал.  Но  теперь  медперсонал  госпиталя  там,  за  занавес¬
кой,  в  приемном  покое,  с  интересом  прислушивался  к  тому,  что
здесь  происходило,  и  убегать  было  уже  поздно,  а  кричать  —
несовместимо  с  достоинством  «нашего  собственного  корреспон¬
дента».
 В  двадцать  минут  одиннадцатого  я  увидел,  как  дрогнула
лампа  в  руке  видавшего  виды  санитара.  Очевидно,  не  в  силах
наблюдать  мои  страдания,  он  отвернулся  от  меня  к  сте¬
не.  В  половине  одиннадцатого  девушка  уперлась  коленом  мне
в  живот  и,  выломав  из  меня  кусок  кости,  тут  же  показала
его  мне:
 —  Вот  он,  ваш  корень.
 —  Все?  —  спросил  я,  облегченно  вздохнув.
 —  Нет,  —  сказала  она,  —  это  один  корень,  а  у  вас  там
еще  один.
 —  Ладно,  —  сказал  я.  —  Даю  вам  еще  полчаса.  Если
вы  его  за  полчаса  не  вынете,  бог  с  ним,  пусть  уже  остается
у  меня.
 Без  пяти  одиннадцать  она  опять  взялась  за  щипцы  и,  от¬
хватив  мне  полдесны,  сказала,  что  щипцами  тут  не  возьмешь,
и  снова  схватилась  за  ту  штуку,  которой  можно  выдергивать
гвозди.
 Ровно  в  одиннадцать  она,  по-моему  теперь  уже  просто  на¬
угад,  еще  раз  с  треском  повернула  эту  штуку  у  меня  во  рту  и,
43

так  и  не  вырвав  второго  корня,  обессиленная,  опустилась  на
табуретку  рядом  со  мной,  прислонившись  головой  к  стене.
Лицо  ее  было  бледно,  а  глаза  полузакрыты.  Испугавшись,  что
ей  плохо,  я  взял  из  рук  санитара  стакан  воды  и  дал  ей.  Она
выпила  и  поблагодарила.
 —  Ну  как?  —  встретили  меня  Еремин  и  Зельма,  когда
я  вышел.
 Я  сказал,  что  ничего.  Но,  должно  быть,  выражение  моего
лица  никак  не  соответствовало  моему  ответу,  потому  что  Ере¬
мин,  как  и  большинство  северян,  знавший  ог  всех  бед  одно
лекарство,  сразу  потащил  меня  в  комнатку  к  главврачу  и  налил
мне  спирта.  И  на  первые  несколько  минут  это  действительно
помогло.
 В  это  время  по  телефону  позвонили,  что  моторка  выслана,
и  мы  двинулись  в  дальнейший  путь.
 На  Рыбачьем  бывают  приливы  и  отливы.  Когда  мы  вышли
из  госпиталя,  прилив  только  начинал  подниматься;  торчавшие
из-под  воды  каменистые  гряды  мешали  моторке  подойти  к  то¬
му  месту,  до  которого  мы  добрались.  Матросы  спустили  шлюп¬
ку,  но  и  шлюпка  не  смогла  подойти  к  самому  берегу.  Она  по¬
дошла  лишь  к  оконечности  длинной  каменистой  косы,  далеко
выдававшейся  в  море  и  еще  не  залитой  приливом.  Идти  по
ней  до  лодки  нужно  было  метров  пятьсот.  Косу  уже  начинало
понемногу  заливать  водой,  но  на  ней  повсюду  торчали  камни,
и  до  лодки  можно  было  добраться,  перепрыгивая  с  камня  на
камень.
 Однако  через  сто  метров  выяснилось,  что  мы  не  учли
стремительности  прилива,  и  половину  косы  мы,  как  Иисус  Хри¬
стос,  шли  уже  прямо  по  морю,  глядя  под  ноги  и  нащупывая
подошвами  очередной  камень.  Наконец,  с  величайшим  тру¬
дом  и  совершенно  промокшие,  мы  все  же  добрались  до
лодки.
 Лодку  колотило  о  камни  приливом;  она  то  свободно  плыла,
то  вновь  застревала  среди  камней.  И  теперь  снова  и  снова
приходилось  вылезать  и,  стоя  уже  по  пояс  в  воде,  вытаскивать
ее  на  глубину.  С  лодки  мы  перебрались  на  моторку,  а  на  мо¬
торке  до  того  места  на  берегу,  откуда  посуху  было  ближе  всего
идти  к  огневым  позициям  артиллерии.
 Мы  прошли  с  километр,  перепрыгивая  с  камня  на  камень,
иногда  проваливаясь  в  снег.  Пушки  стояли  за  обратным  скатом
высокой  каменной  горы,  с  вершины  которой  видны  были  все
немецкие  позиции  не  только  на  перешейке  между  Средним
полуостровом  и  материком,  но  и  намного  глубже,  вплоть  до
самой  Титовки.  Как  выяснилось,  именно  эти  батареи  благодаря
44

точному  наблюдению  с  вершины  горы  разбили  недавно  два
немецких  гидроплана,  сидевших  за  двенадцать  километров  от¬
сюда  на  воде,  в  Титовском  заливе.
 После  того  как  Еремин  принял  обычные  рапорты,  батарея
получила  сверху,  с  наблюдательного  пункта,  приказание  вести
огонь,  и  тяжелые  152-миллиметровые  орудия  начали  бить  ря¬
дом  с  нами.
 Артиллеристы  привыкают  к  этому  грохоту,  а  я  в  пятнадца¬
ти-двадцати  метрах  от  пушек  каждый  раз  вздрагивал  при
выстреле,  а  потом  было  такое  ощущение,  что  мне  наглухо
заткнули  ватой  уши.
 Зельма  немножко  поснимал,  и  мы  пошли  наверх,  на  на¬
блюдательный  пункт.  По  воображаемой  прямой  это  было  не
так  уж  далеко  и  высоко,  но  по  той  единственной  тропинке,
по  которой  можно  было  двигаться,  длина  этого  пути  составляла
около  пяти  километров  в  гору.
 Отойдя  на  полкилометра  от  батареи,  я  обернулся.  Орудия
были  замаскированы  так  хорошо,  что,  несмотря  на  солидную
величину,  их  можно  было  разглядеть  отсюда  с  большим
трудом,  да  и  то  заранее  точно  зная,  где  именно  они  распо¬
ложены.
 Кругом  был  угрюмый  дикий  пейзаж,  нагромождение  камней
при  полном  отсутствии  дорог.  И,  глядя  на  этот  пейзаж,  я  лиш¬
ний  раз  вспомнил  о  той  ночи,  когда  вот  эти  самые  тяжелые
системы  перетаскивали  по  горам  с  одних  позиций  на  другие
всеми  видами  транспорта,  а  больше  всего  на  руках,  и  этим
спасли  оба  полуострова.
 Эти  пять  километров  мы  поднимались  больше  двух  часов.
Местами  тропинка  почти  совсем  терялась.  Лезть  в  гору  было
очень  трудно,  и  мне  вскоре  стало  жарко  идти  в  моей  кожанке.
Однако  нет  худа  без  добра:  по  крайней  мере,  мы  на  полдороге
уже  забыли  о  том,  что  совершенно  промокли,  и  нам  даже
стало  казаться,  что  все  надетое  на  нас  начинает  на  нас  же
и  сохнуть.
 Нам  несколько  раз  казалось,  что  мы  уже  долезли  до  самой
вершины,  но  после  этого  за  ней  открывалась  еще  одна,  новая
вершина,  пока  наконец  мы  добрались  до  командного  пункта.
Это  было  небольшое  плато  на  самом  верху  горы.  Гладко,  почти
как  стол,  срезанная  каменная  площадка  примерно  сто  на  сто
метров.  На  этом  каменном  столе  местами  лежали  естественные
нагромождения  камней,  их  было  трудно  отличить  от  двух
искусственных  —  от  командного  и  наблюдательного  пунктов,
тоже  спрятанных  в  камнях.  Командный  пункт  размещался  чуть
45

пониже,  а  наблюдательный  —  в  ста  метрах  от  командного,  на
самом  краю  скалы,  за  небольшим  каменным  бруствером.
 Сначала  мы  зашли  на  командный  пункт,  где  нам  сказали,
что  командир  дивизиона  старший  лейтенант  Скробов  находится
на  наблюдательном.  На  несколько  метров  выше  командного
пункта  все  уже  начинало  просматриваться  с  немецкой  стороны,
и  мы,  прежде  чем  идти  дальше,  надели  на  себя  белые  халаты,
белые  варежки,  белые  капюшоны,  а  пунктуальный  начальник
штаба  дивизиона  не  забыл  заставить  нас  спрятать  под  халаты
и  бинокли  и  фотоаппараты.  Чувствовалось  по  всему,  что  маски¬
ровочная  дисциплина  стоит  здесь  на  должной  высоте.
 Кстати  сказать,  с  этим  у  нас  далеко  не  всюду  благополучно.
Не  потому,  что  люди  не  понимают  значения  маскировочной
дисциплины,  а  потому,  что  ложное  представление  о  храбрости
заставляет  порой  людей  пренебрегать  маскировкой  из  боязни,  как
бы  их  осторожность  не  была  принята  за  трусость.  Но  здесь,
в  дивизионе  у  Скробова,  видимо,  презирали  эти  ухарские  сооб¬
ражения  и  маскировались  самым  добросовестным  образом,  не
желая  ни  при  каких  обстоятельствах  оказаться  вынужден¬
ными  менять  этот  лучший  в  окрестностях  наблюдательный
пункт.
 Когда  мы  добрались  до  него,  то  увидели,  что  это,  как  чаще
всего  здесь  бывает,  не  вырытая  в  земле,  а  воздвигнутая  из
камней  над  землей  крошечная  земляночка  с  двумя  отверстия¬
ми:  для  стереотрубы  и  бинокля.  Нас  встретил  в  ней  старший
лейтенант  Скробов  —  рослый  человек  с  грубоватым  умным
солдатским  лицом  и  пристальными  глазами.  Он  отрапортовал
Еремину  и  стал  подробно  докладывать  ему  события  дня.  Он  со¬
общил  все  замеченное  за  этот  день,  каждое  мельчайшее  пере¬
движение  немцев,  и  за  словами  его  чувствовался  охотничий
азарт  человека,  изучившего  здесь  каждый  вершок  земли  и  уже
так  давно  и  так  повседневно  охотящегося  за  немцами,  что  это
превратилось  у  него  не  только  в  привычку,  но  и  в  потребность.
 Оказалось,  что,  когда  мы  были  там,  внизу,  у  орудий,  бата¬
рея  била  по  одной  из  лощин,  через  которые  шла  дорога,  ответв¬
лявшаяся  с  Петсамского  шоссе  к  перешейку.  В  этой  лощине
у  немцев  скопилось  несколько  машин  и  два  или  три  десятка
конных.  Их-то  и  накрыл  огонь  дивизиона  с  первого  же  залпа,
ибо,  как  это  часто  бывает  в  позиционной  войне,  лощина  была
совершенно  точно  пристреляна  с  поправками  на  атмосферные
условия.
 Скробов  показал  в  стереотрубу  засеченные  им  точки  распо¬
ложения  немцев.  Потом  он  показал  нам  эту  только  что  обстре¬
лянную  лощину.  Оставалось  лишь  удивляться  тому,  как  он
46

точно  знает  весь  этот  однообразный  угрюмый  пейзаж,  как  отли¬
чает  одну  крошечную  лощину  от  другой,  один  кустарничек  от
другого  там,  где,  казалось  бы,  невозможно  отличить  это  чело¬
веческим  глазом.  Но  он  все  это  видел  и  даже  показывал  чер¬
невшие  на  снегу  пятнышки  убитых  лошадей  и  людей,  которых
немцы  еще  не  успели  вытащить  из  лощины.  У  меня  зрение
не  отличается  особой  остротой,  и  я  этих  пятнышек  не  разгля¬
дел,  но  Еремин,  а  вслед  за  ним  и  Зельма  подтвердили  точность
наблюдений  Скробова.
 Скробов  понравился  мне.  Он  докладывал  комиссару  полка
очень  спокойно,  по-деловому.  В  нем  не  было  никакого  иска¬
тельства  перед  Ереминым.  Чувствовалось,  что  этот  человек  все¬
цело  отвечает  за  порученное  ему  дело  и  именно  поэтому  совер¬
шенно  спокоен  перед  лицом  начальства.
 После  того  как  Скробов  рассказал  мне  о  действиях  своего
дивизиона  и  немножко  о  себе  и  я  записал  все  это  в  блокног,
он  стал  разговаривать  с  Ереминым  о  разных  деталях  служеб¬
ного  свойства.  А  я  на  минутку  присел  на  чехле  от  стереотрубы.
Зубная  боль  впервые  за  все  это  время  вдруг  отпустила  меня,
и  начало  так  клонить  ко  сну,  что  я  задремал,  прислонившись
к  ледяным  камням,  холодный  и  голодный,  но  счастливый
тем,  что  меня  никто  не  трогает  и  я  могу  несколько  минут
поспать.
 С  наблюдательного  пункта  мы  вернулись  на  командный.
Там  нас  угостили  из  котелков  обедом,  который  принесли  сюда
снизу,  из-под  горы,  тем  же  путем,  каким  мы  поднимались,  —
в  термосах  за  плечами.  Сегодня,  в  более  или  менее  сносную
погоду,  это  было  еще  ничего,  но  в  бурю  и  в  метель  это  до¬
вольно  тяжелое  занятие.  А  таких  дней,  когда  буря  и  метели,
здесь  насчитывают  примерно  двести  в  году.
 Пообедав,  мы  поговорили  еще  немного  со  Скробовым,  кото¬
рый  показал  нам  свою  артиллерийскую  документацию,  в  усло¬
виях  такой  землянки  сделанную  с  неслыханной  тщательностью,
чуть  ли  не  на  ватманской  бумаге  цветными  карандашами  и
тушью.  Коротко  и  точно  ответив  на  все  наши  вопросы,  он  по¬
просил  у  Еремина  разрешения  вернуться  на  наблюдательный
пункт.
 Это  был  несомненный  самородок,  выходец  из  рядовых  крас¬
ноармейцев,  ставший  к  тому  времени,  когда  мы  у  него  были,
старшим  лейтенантом.  В  нем  было  большое  чувство  собствен¬
ного  достоинства,  не  удивительное  у  человека,  который  абсо¬
лютно  все  в  своей  жизни  сделал  собственными  руками.
Он  экстерном  сдавал  за  десятилетку  и  потом  за  военную  школу.
Голова  у  него  была  большая,  лобастая,  с  внимательными  мед¬
47

ленными  глазами.  Я  подумал  тогда,  что  такие  люди  всегда
пробивают  себе  дорогу.  Именно  такого  типа  люди,  даже  в  ста¬
рое  время,  даже  из  кантонистов,  случалось,  выходили  в  ге¬
нералы.
 После  ухода  Скробова  мы  перед  дорогой,  отогреваясь,  по¬
сидели  еще  с  полчаса  в  землянке,  и  Зельма  заставил  меня
прочитать  собравшимся  в  землянке  артиллеристам  несколько
стихотворений,  в  том  числе  и  «Жди  меня».
 Под  гору  спускались  меньше  часа.  Только  внизу,  когда  уже
стемнело  и  усилился  ветер  с  моря,  мы  почувствовали,  до  какой
степени  продрогли.  У  меня  не  попадал  зуб  на  зуб,  ноги  были
чугунные,  их  жгло  холодом,  а  промерзшее  белье  коробилось.
Но  Дмитрий  Иванович  Еремин  вдруг  повернулся  ко  мне  и
сказал:
 —  Поросеночек.
 —  Что  поросеночек?  —  с  недоумением  спросил  я.
 —  Там  у  нас  будет  поросеночек.  С  корочкой.  Как  вспом¬
нишь,  так  вроде  и  не  так  уж  холодно,  верно?
 Я  невольно  рассмеялся  и  согласился,  что  верно.
 До  берега  добрались  в  полной  тьме.  Долго  шли  по  камням,
спотыкаясь  и  падая,  и,  наконец,  свистом  и  криками  вызвали
лодку.  Меньше  чем  через  час  после  этого  мы  были  снова  на
Среднем  полуострове,  в  землянке  Еремина.  И  на  столе  там
действительно  стоял  поросенок  с  корочкой.  Мне  даже  на  мину¬
ту  показалось,  что  у  меня  перестал  болеть  зуб.
 На  следующий  день  мы  с  Зельмой  с  утра  перебрались  от
Еремина  к  пограничникам.  Штаб  пограничников  размещался
внизу,  у  самого  моря.  Здесь  был  наносный  грунт,  мягче,  чем
повсюду  на  полуострове,  и  пограничники  зарылись  в  землю.
Они  еще  накануне  отправили  на  передний  край,  на  пере¬
шеек,  большую  разведывательную  партию,  и  сегодня  ночью  она
должна  была  проходить  через  наши  позиции  в  тыл  к  нем¬
цам.
 В  штабе  отряда  мы  познакомились  с  комиссаром  отряда
Филатовым.  А  чуть  позже  и  с  командиром  майором  Каленико-
вым;  и  раньше  и  позже  мне  редко  приходилось  встречать  людей,
похожих  на  этого  своеобычного  человека.  Очень  большой,
грузный,  уже  немолодой,  лет  сорока  пяти  с  виду,  седеющий
человек  с  большими  руками,  с  большим  и  широким  загорелым
лицом.  Обычно  он  мало  передвигался  и  сидел  на  одном  месте,
у  себя  за  рабочим  столом.
 Он  был  очень  гостеприимен,  но  совсем  по-особому.  На  сто¬
ле  у  него  всегда  лежало  несколько  пачек  папирос,  на  полке
стоять  бутыль  со  спиртом.  И  невозможно  было  отказаться
 48

закурить  или  выпить,  так  настойчиво,  с  таким  добродушием  п
хлебосольством  он  угощал.  Разливал  спирт  он  сам,  своей  хозяй¬
ской  рукой  по  кружкам,  а  себе  ставил  самую  большую,  синюю,
эмалированную.  Но  когда  потом  начинали  чокаться,  выяснялось,
что  майор  чокается  молоком,  потому  что  сам  ничего  другого
не  пьет.  Да  вдобавок  и  не  курит.
 Это  был  веселый  человек,  хороший  рассказчик  и  обаятель¬
ный  собеседник  за  столом.  Всегда  ровный  —  и  во  время  друже¬
ских  бесед,  и  во  время  служебных  разговоров  с  подчиненны¬
ми,  и,  как  мне  говорили,  во  время  боевых  операций,  —  он  со
своим  твердым  спокойствием,  сердечностью  и  какой-то  особен¬
ной  хозяйственной  неторопливостью  был  любимцем  всего  отря¬
да.  Должно  быть,  такой  характер,  как  у  него,  сложился  на  за¬
ставах,  где  он  прослужил  чуть  ли  не  двадцать  лет  подряд,  на
польской  и  румынской  границах,  а  потом  здесь,  на  Крайнем
Севере.  Жизнь  в  замкнутом  кругу  маленького  гарнизона  с  по¬
стоянными  поимками  нарушителей,  с  повседневной  напряжен¬
ной  нервной  работой  —  наверно,  именно  она  сделала  его  та¬
ким  спокойным,  неторопливым,  казалось,  ко  всему  привыкшим
и  ничему  не  удивляющимся.  А  уж  веселый  нрав,  видно,  был
дан  ему  от  природы.
 Только  уже  уезжая,  я  случайно  узнал  от  комиссара  отря¬
да,  что  у  майора  Каленикова  в  начале  войны  на  Украине  по¬
гибла  семья.  Но  он  сам  никогда  ни  одним  словом  ни  в  одном
разговоре  не  обмолвился  об  этом.
 У  пограничников  мы  с  Зельмой  провели  два  или  три  дня.
В  смысле  военном  никаких  примечательных  событий  по  сосед¬
ству  с  нами  за  эти  дни  не  происходило.  Кроме  одной  сильной
бомбежки,  которая,  к  несчастью,  пришлась  как  раз  на  то  вре¬
мя,  когда  на  пристани  разгружали  привезенные  ночью  продук¬
ты.  Во  время  нее  было  убито  и  ранено  около  двадцати  человек,
Бомбы  ложились  совсем  рядом  с  землянками  пограничников.
Две  из  них  —  к  счастью,  в  это  время  пустых  —  развалились
от  прямых  попаданий.
 Землянка,  в  которой  мы  жили,  ходила  ходуном,  из-под  бре¬
вен  сыпалась  земля.  Все  это  продолжалось  минут  двадцать,
а  потом  в  отряде  снова  пошла  привычная  жизнь.
 Мы  ожидали  возвращения  ушедших  в  тыл  к  немцам  пар¬
тий.  Но  в  первые  же  сутки  ночью  произошло  событие,  немнож¬
ко  отвлекшее  меня  от  этого  ожидания.
 К  Рыбачьему  полуострову  пристала  лодка,  на  которой  при¬
плыли  из  Норвегии  двое  норвежских  партизан.  Их  переправили
к  пограничникам.  Мне  захотелось  поговорить  с  ними,  и  я  по¬
просил  об  этом  Каленикова.
 4  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  <.
 49

Сначала  в  землянку  пришел  только  один  из  двух.  Это  был,
как  тут  называют,  «русский  норвежец»,  молодой  парень  лет
двадцати  шести.  Его  родным  языком  был  норвежский,  но,  так
же  как  его  отец  и  дед,  он  жил  в  России,  на  Вайде-Губе,  на
крайней  северо-западной  оконечности  Рыбачьего.  Он  служил
у  нас  на  флоте  и  был  переправлен  в  Норвегию  вместе  с  не¬
большой  группой  в  пять-шесть  человек  наших  морских  развед¬
чиков.  О  том,  что  произошло  с  ним  за  последние  две  недели,
он  рассказал  мне  и  Каленикову  на  довольно  хорошем  русском
языке,  хотя  и  с  сильным  акцентом.
 Одна  из  наших  диверсионных  групп  действовала  против  нем¬
цев  между  Нарвиком  и  Киркенесом.  Она  имела  радиостанцию,
была  связана  с  норвежскими  партизанами  и  занималась  не
столько  диверсионной,  сколько  разведывательной  работой.  Три
дня  назад  эта  группа  вместе  с  несколькими  норвежцами  —
в  их  числе  было  двое  рыбаков  и  старый  учитель,  участник  обо¬
роны  Нарвика,  —  была  застигнута  немцами  в  маленьком  доме
на  берегу  океана.  После  короткого  рукопашного  боя  три  чело¬
века,  в  их  числе  командир  группы,  погибли,  а  остальные  ушли
обратно  в  горы.  Туда,  где  у  них  оставалась  рация.
 После  этого  рассказчик  вместе  со  стариком  учителем  про¬
брался  в  рыбачий  поселок,  взял  там  лодку  и  в  страшную  бурю,
содрав  до  крови  руки,  сделав  шестьдесят  миль  на  веслах,  доб¬
рался  до  Рыбачьего  полуострова.
 Рассказывал  он  об  этом  обо  всем  с  подробностями,  врезав¬
шимися  в  память.  Вроде  того,  например,  что  у  командира  отря¬
да  была  лысая  голова  и  отросшая  за  неделю  скитаний  рыжая
борода  и  что  по  этим  приметам  его  и  узнали  потом  пришедшие
на  место  боя  рыбаки.
 Рассказчик  и  старый  учитель  переправились  на  Рыбачий
полуостров  вдвоем,  с  тем  чтобы  сообщить  сюда  все  полученные
за  последние  две  недели  сведения  о  передвижении  немецких
транспортов,  войсковых  частей  и  о  базировании  немецких  са¬
молетов.  То,  что  они  по  такому  бурному  морю  проплыли
в  шлюпке  на  веслах  шестьдесят  миль,  и  не  потонули,  и  добра¬
лись,  следовало  считать  чудом.  Правда,  надо  добавить,  что  они
оба  были  норвежцы,  то  есть  прирожденные  моряки.
 У  меня  так  до  сих  пор  и  стоит  в  ушах  весь  этот  его  рас¬
сказ  со  всеми  подробностями  и  мелочами.  И  его  голос,  и  его
совершенно  особая  манера  речи,  когда  он,  сидя  в  своей  старой
просоленной  фуфайке,  поджав  ноги,  на  койке  Каленикова,  го¬
ворил  все  это  со  своим  сильнейшим  норвежским  акцентом,  поч¬
ти  после  каждой  фразы  повторяя  очень  забавно  звучавшую
в  его  устах  присказку:  «Едрит  его  в  корень».
 60

Мне  не  хочется  записывать  еще  раз  весь  ход  его  повество¬
вания  в  тот  вечер,  потому  что  все  это  почти  с  абсолютной  точ¬
ностью  уже  изложено  мною  в  рассказе  «В  скалах  Норвегии».
Помню,  как  я  жалел,  когда  писал  этот  рассказ,  что  мне  прихо¬
дится  сознательно  зашифровывать  в  нем  кое-какие  вещи,  да
и  называть  его  рассказом,  потому  что  вся  эта  история  выгля¬
дела  бы  куда  интереснее,  если  бы  читатель  мог  знать,  что  в  ней
нет  выдумки.
 Когда  мы  поговорили  с  этим  парнем,  он  ушел  и  вернулся
уже  вдвоем  со  старым  норвежцем,  школьным  учителем.  Это
был  невысокий  старик,  на  первый  взгляд,  казалось,  несильного
телосложения,  а  на  самом  деле  весь  подобранный,  крепко  сби¬
тый,  коренастый.  Он  был  в  старых  железных  очках  и  говорил
неторопливо,  спокойно  и  охотно.  Рассказывал  о  последних  днях
независимости  Норвегии,  о  том,  как  они  сражались  в  Нарвике
и  как  они,  будь  на  то  их  воля,  не  ушли  бы  оттуда.  Он  много
говорил  о  норвежском  короле,  которого  он  откуда-то  лично
знал.  А  еще  больше  —  о  пасторах,  которые,  по  его  словам,
были  одним  из  главных  оплотов  антигерманского  движения
в  стране.
 В  этом  старом  школьном  учителе,  в  его  уважении  к  королю,
к  пасторам,  к  национальному  укладу  жизни  чувствовалась  вся
патриархальность  этой  северной  страны,  вся  прочность  ее  при¬
вычек  и  пристрастий.
 Помню,  тогда,  когда  я  его  слушал,  мне  показалось,  что
именно  для  них,  для  этих,  казалось  бы,  невоинственных  людей
присутствие  немцев  нетерпимо,  что  они  никогда  не  перенесут
этого  присутствия  и  что  вся  их  жизнь  питается  только  верой
в  то,  что  все  это  прекратится,  что  где-то  в  Англии  есть  король
и  есть  армия,  что  оттуда  уже  переплыли  и  продолжают  пере¬
плывать  норвежские  офицеры  и  что  скоро  настанет  час  освобож¬
дения  Норвегии.  И  нам,  русским,  этот  старик  душевно  очень
симпатизировал  именно  потому,  что  считал,  что  мы  непремен¬
но  будем  причастны  к  освобождению  его  Норвегии.
 Мы  проговорили  с  норвежцами  весь  вечер.  Несмотря  на  то
что  по  внешности  все  было  очень  обычно  и  просто,  на  меня
дохнуло  романтикой,  что  на  войне  не  так-то  часто  бывает.
Причиной  были  и  сами  эти  люди,  и  их  рассказ,  и  то,  что  раз¬
говор  этот  происходил  на  краю  света.  Снаружи,  за  стенами
землянки,  одновременно  бушевали  и  буря,  и  снежная  метель,
и  все  это,  вместе  взятое,  было  так  бесконечно  далеко  от
Москвы...
 Весь  следующий  день  прошел  в  разговорах  е  людьми  о  про¬
шлых  походах  здешних  разведчиков.  Я  расспрашивал  об  этих
4*
 61

боевых  действиях,  а  сам  имел  вид  далеко  не  боевой.  Зубная
боль  не  отпускала  меня  ни  на  минуту,  и  заботливый  Кале-
ников  вручил  мне  из  своих  запасов,  оставшихся  еще  с  финской
войны,  химическую  грелку.  Заливая  эту  грелку  водой,  чтобы
она  не  остывала,  я  весь  день  так  и  держал  ее  привязанной
к  щеке.
 Ближе  к  ночи  атмосфера  в  блиндаже  становилась  все  тре¬
вожнее.  Калеников  и  Филатов  с  нетерпением  ждали  сведений
о  своей  переправившейся  в  тыл  к  немцам  роте.  Если  там,
в  тылу  у  немцев,  все  прошло  благополучно,  пограничники  долж¬
ны  были  сегодня  к  часу  ночи  выйти  обратно  к  нашим  по¬
зициям.
 Я  сидел  напротив  Каленикова,  который  поглядывал  на  теле¬
фон,  пил  свое  неизменное  молоко,  когда  ровно  в  два  часа  ночи
раздался  звонок.  С  переднего  края  через  промежуточную  станцию
передали,  что  разведчики  вышли  обратно  на  линию  фронта.
 Через  полтора  часа,  замерзшие,  батровые  от  мороза,  приехали
на  конях  двое  командиров  возвратившегося  отряда.  Калеников
сразу  же  налил  им  по  стакану  водки  и  лишь  после  этого  стал
слушать  их  рассказ.  Водка  была  кстати,  потому  что  они  оба
обмерзли  почти  до  потери  сознания.  Они  рассказывали  горячо,
перебивая  друг  друга,  но  в  общем  толково  и  подробно,  а  глав¬
ное,  не  теряя  за  подробностями  сути.
 Надо  сказать,  что  рассказы  об  этой  разведывательной  опера¬
ции  были  для  меня,  как  для  корреспондента,  пробным  камнем.
По  ним  можно  было  проследить,  как  люди  рассказывают  о  пере¬
житом  ими  сразу  же,  через  час,  через  несколько  часов,  через
сутки.  В  течение  этой  ночи  и  всего  следующего  дня  я  провел
кропотливую  работу,  расспросил  около  тридцати  участников  это¬
го  рейда  по  немецким  тылам  о  том,  как  все  это  происходило.
Мною  было  записано  с  их  слов  примерно  страниц  восемьдесят,
которые  послужили  материалом  для  очерка  «По  дороге  на
Петсамо».
 Но  дело  не  в  том,  как  я  сумел  использовать  эти  рассказы
в  очерке,  а  в  том,  что  на  этот  раз  я  мог  проследить,  как  видо¬
изменяется  сам  рассказ  об  одном  и  том  же  событии.  Видоизме¬
няется  без  всякого  злого  умысла,  просто  по  закону  психологии.
Начиная  с  рассказа  людей,  только  что  приехавших  с  первым  до¬
несением,  еще  обмерзших,  еще  дрожавших  от  волнения,  и  кончая
рассказами  людей  через  сутки  после  их  возвращения,  людей  уже
выспавшихся,  помывшихся  в  бане,  а  главное,  подробно  погово¬
ривших  между  собой  и  как-то  невольно  усвоивших  уже  общую
точку  зрения  на  происходившее.
 Помню,  я  впервые  это  тогда  так  остро  почувствовал,  а  потом
52

взял  себе  на  заметку  для  будущего,  что  рассказы,  которые  тебе
удается  слушать  непосредственно  по  горячим  следам,  сразу  после
событий,  отличаются  не  только  большей  достоверностью,  но  и
большим  количеством  живых,  непридуманных  деталей.  Когда
я  наталкиваюсь  на  такой  рассказ,  то  потом  стараюсь  почти  сте¬
нографически  передать  все  то,  что  мне  рассказал  человек.  В  та¬
ких  случаях  ничего  не  нужно  придумывать;  надо  только  суметь
расположить  тот  материал,  который  услышал.
 Возвращаюсь  к  рассказу.
 Оба  командира,  едва  успев  донести  о  результатах  рейда,
о  том,  что  он  прошел  благополучно,  что  мост  взорван  и  при
этом  потеряно  два  человека,  повалились  на  лавки  и  заснули
мертвым  сном.  Всего  два  человека  погибших  —  немного  для  та¬
кой  операции,  но  Калеников  в  эгу  ночь  очень  сокрушался  о  них.
Он,  что  вообще  характерно  для  пограничного  командира,  знал
обоих  по  именам  и  отчествам,  знал  их  в  лицо  и,  говоря  о  них,
напоминал  недавно  пришедшему  в  отряд  комиссару,  какие  они
были  с  виду:  «Да  этот  вот,  такой  рыжеватый,  с  веснушками.
А  этот  —  высокий  черный  парень,  у  него  дисциплина,
помнишь,  хромала...»
 Слова  Каленикова  навели  меня  на  размышления  о  том,  по¬
чему  пограничники  с  самого  начала  войны  так  хорошо  и  стой¬
ко  дрались.  Думается,  в  значительной  мере  потому,  что  имен¬
но  в  пограничных  частях  командиры  отлично  знали  своих
бойцов.  Человек  знал,  что  он  для  своего  командира  не  только
боец  такой-то  роты,  но  еще  и  Трофим  Иванович  Иванов,  'что
если  он  погибнет,  то  командир  будет  знать,  что  в  роте  погиб
Трофим  Иванович  Иванов,  и  будет  помнить,  какой  он  был  и
о  чем  они  с  ним  разговаривали.  Это  существенный  момент,
порождающий  ответное  чувство  —  любовь  и  доверие  к  коман¬
диру.
 Весь  следующий  день  я  записывал  рассказы  участников  рей¬
да  и  к  концу  дня  устал  как  собака.  Рука  у  меня  просто  не  ра¬
ботала  —  столько  пришлось  записывать.
 Приближалось  время  нашего  возвращения  с  Рыбачьего  на
материк.  Оставалось  съездить  на  день  в  расположение  полка,
стоявшего  на  самом  хребте  Муста-Тунтури.  Мы  выехали  туда
рано  утром  на  следующий  день  вместе  с  Филатовым,  который
должен  был  встретить  там  остальных,  еще  не  вернувшихся
пограничников.  Нам  заложили  санки,  и  пара  довольно  бойких
лошадей  повезла  нас  по  санной  дороге  в  полк.
 Погода  ио  нормам  Рыбачьего  стояла  удачная,  только  слег¬
ка  порошил  мелкий  снег.  К  тому  же  нам  еще  и  повезло,  что
немцы,  на  нескольких  участках  просматривавшие  и  обстреливав¬
53

шие  эту  дорогу,  на  этот  раз  так  и  не  выпустили  ни  одного
снаряда.
 До  полка  добрались  за  два  часа.  Командный  и  наблюдатель¬
ный  пункты  полка  были  расположены  на  скатах  каменистого
холма.  Был  обычный  день.  Шла  редкая  артиллерийская  пере¬
стрелка,  иногда  стреляли  пулеметы.  Наиболее  активные  действия,
при  этом  довольно  кровопролитные,  происходили  по  ночам
в  сторожевых  охранениях.  Там  и  наши  и  немцы  лежали  друг
от  друга  на  расстоянии  гранатного  броска,  и  всякую  ночь  вспы¬
хивали  стычки.
 А  вообще  говоря,  не  только  здесь,  на  перешейке,  но  и  на
других  крайних  северных  участках  фронта  все  наиболее  актив¬
ные  операции  были  связаны  в  то  время  с  действиями  дальних
разведывательных  партий.  В  дни  затишья  именно  они  наносили
немцам  наиболее  чувствительный  урон.  По  крайней  мере,  такое
впечатление  сложилось  у  меня.
 Здесь,  в  полку,  я  записал  несколько  любопытных  рассказов
о  ночных  действиях  в  скалах  Муста-Тунтури.  В  частности,  я
встретился  с  интересным  человеком  —  сержантом  Даниловым,
подробно  записанный  рассказ  которого  вместе  с  рассказом
его  однофамильца  Данилова  из  ереминского  полка  впослед¬
ствии  вошел  в  очерк  «Однофамильцы».  А  точнее,  весь  очерк,
в  сущности,  составился  из  этих  двух  сводных  стено¬
графических  записей  плюс  некоторые  описания  природы  от
автора.
 Пришлось  мне  поговорить  и  с  комиссаром  полка.  Это  было
любопытно  по  сочетанию  крайностей:  Рыбачий  полуостров,
Муста-Тунтури  —  крайняя  северная  точка  фронта  —  и  назна¬
ченный  недавно  комиссаром  полка  казах,  старый  кавалерист
Кужухметов  —  человек  явно  южный,  бронзовый  от  загара,
со  смешным  и  трогательным  акцентом  объяснявшийся  по-
русски.
 Обратно  из  полка  возвращались  уже  затемно.  Когда  верну¬
лись  в  отряд  к  Каленикову,  выяснилось,  что  днем  в  заливе
произошла  целая  драма.  Морские  разведчики,  которым  было
приказано  как  можно  быстрее  вывезти  на  материк  норвежцев,
доставивших  важные  сведения,  пришли  в  Озерки  на  своем  боте,
не  дожидаясь  полной  темноты.  Немецкая  артиллерия  с  мыса
Пикшуев  заметила  и  стала  гвоздить  по  ним.  Деться  было  неку¬
да,  оставалось  только  идти  вперед.  Они  и  шли,  пока  в  них  не
попало  несколько  снарядов.  Выбросились  на  камни.  Капитан
мотобота  был  убит,  несколько  человек  ранено.  Кое-как  по  кам¬
ням  перебрались  на  берег.
 54

Тяжелая  батарея  с  Рыбачьего  открыла  огонь  по  Пикшуеву
мысу  и  подавила  немецкую  артиллерию,  но  поздно.
 В  эту  ночь  на  материк  отплывал  мотобот,  и  нам  с  Зельмой
предстояло  на  нем  возвращаться.
 Прощальный  вечер  начался  для  нас  неудачно.  Еремин  ре¬
шил,  что  мы  с  Зельмой  должны  помыться  перед  дорогой,  и
мы  помылись  у  него  в  баньке,  после  чего  отправились  по¬
греться  к  нему  в  блиндаж.  Мы  оставили  в  предбаннике  веще¬
вой  мешок  с  тем  бельем,  которое  сняли  с  себя;  его  обещали
потом  прихватить.  Но  больше  этого  белья  мы  так  и  не  ви¬
дели.  Пока  мы  обогревались  у  Еремина,  налетели  немецкие
бомбардировщики,  разбомбили  баню  и  предбанник.  Жалкие
остатки  моего  очень  пригодившегося  мне  здесь,  на  Севере,
шерстяного  белья,  как  на  смех,  закинуло  на  телеграфные
провода.
 Осталось  утешаться  тем,  что  все  же  нам  повезло,  что  мы
не  задержались  в  бане  еще  минут  на  пятнадцать.
 Перед  отъездом  мы  собрались  в  блиндаже  у  Каленикова,
чтобы  поужинать  на  прощание.  Кроме  Каленикова  и  Фила¬
това,  были  Еремин  и  командир  артиллерийского  полка  майор
Рыклис.  Вышло  так,  что  я  впервые  познакомился  с  Рыклисом
только  в  этот  последний  вечер.
 Именно  в  тот  вечер  он  и  рассказал  мне  историю,  проис¬
шедшую  с  ним  и  с  одним  из  его  подчиненных  —  сыном  его
старого  друга,  —  историю,  которую  потом  я  положил  в  основу
поэмы  «Сын  артиллериста».
 Рыклис  оказался  отличным  рассказчиком,  Калеников  тоже
разошелся,  рассказывая  разные  истории  из  пограничной  жизни.
Мы  с  Зельмой  не  остались  в  долгу.  В  общем,  к  двум  часам
ночи,  когда  нам  предстояло  выходить  в  метель  и  грузиться
на  бот,  нам  уже  было  все  нипочем.  Филатов  проводил  нас  до
пристани;  мы  втиснулись  в  маленькую  кают-компанию  бота  —
она  же  кубрик,  она  же  все  на  свете.  Зельма  устроился  внизу,
а  я,  еще  раз  подлив  воды  в  свою  химическую  грелку  и  улег¬
шись  на  нее  щекой,  примостился  на  верхней  полке  под  потол¬
ком  каюты.
 На  этот  раз  в  море  сильно  мотало.  Шторм  доходил  до
восьми  баллов.  Людей  на  мотоботе  выворачивало  наизнанку,
но  у  меня  так  болели  зубы,  что  мне  было  не  до  этого.  И  я,  так
и  не  сомкнув  глаз  и  забыв  о  всяких  морских  болезнях,  только
считал  часы  и  минуты  до  возвращения  в  Мурманск.
 В  Мурманске  мы  выгрузились  вечером  следующего  дня,  и
я  прямо  с  пристани  направился  в  поликлинику  к  зубному
врачу,  который  наконец  вырвал  мой  проклятый  корень.
 65

Так  закончилась  наша  поездка  на  Рыбачий  и  Средний
полуострова.
 На  другой  день  после  приезда  я  пошел  в  морскую  разведку
к  майору  Людену.  Он,  как  всегда,  занимался  одновременно
двумя  делами:  вполголоса,  но  со  всеми  фиоритурами  пел
арию  Гремина  и  писал  третий  по  счету  рапорт  о  переводе  его
в  пехоту  на  Западный  фронт.  Как  и  многие  люди  на  Севере,
он  глубоко  переживал  октябрьские  и  ноябрьские  события  под
Москвой  и  буквально  не  находил  себе  места.
 Немножко  отведя  душу  разговорами  на  московские  темы,
Люден  сказал  мне,  что  завтра  в  тыл  к  немцам  идут  сразу  две
разведывательные  партии.  Одну  из  них  поведет  он,  а  другую  —
Карпов.  Карпов  должен  был  уйти  на  неделю  или  полторы,
а  Люден  —  на  одни  сутки.  Предстояла  короткая  операция  на
Пикшуевом  мысу,  где  немцы  держали  пару  пушчонок,  из  ко¬
торых  они  палили  по  заливу,  не  давая  в  светлое  время  нашим
мотоботам  проходить  в  Озерки.  Тот  бот,  который  перед  нашим
отъездом  с  Рыбачьего  выбросился  на  камни,  был  обстрелян  как
раз  этими  пушками.
 По  словам  Людена,  во  время  операции  предстояло  выяснить,
есть  ли  на  Пикшуевом  гарнизон,  и  если  он  есть,  то  уничтожить
его,  а  также  узнать,  исправны  ли  там  немецкие  пушки  после
того,  как  по  ним  два  дня  долбила  наша  артиллерия.  И  если
они  исправны,  то  и  их  уничтожить.
 Люден  считал,  что  все  это  будет  делом  одной  ночи,  и  это
меня  сразу  соблазнило,  и  я  сказал  Людену,  что  прошу  его  взять
меня  с  собой.
 Я  без  особых  колебаний  подумал,  что,  наверное,  Мишка
Бернштейн  не  будет  возражать  против  того,  чтобы  пойти  в  эту
операцию,  и  попросил  взять  и  его.  Люден  посоветовался  с  на¬
чальником  разведки  Визгиным,  тот  согласился,  и  я  уже  через
полчаса  был  в  гостинице,  где  Бернштейн  и  Зельма  проявляли
свои  снимки.
 Когда  я  сказал  Мишке,  что  нам  предстоит  с  ним  пойги
в  эту  разведку,  единственным,  что  он  спросил,  было:  долго
ли  придется  плыть  морем?  По  правде  говоря,  я  не  знал
этого  в  точности,  но,  чтобы  успокоить  его,  сказал,  что  нет,
недолго.
 —  Ну  если  недолю,  —  сказал  Мишка,  —  тогда  ладно.
 После  этого  мы  отправились  к  разведчикам,  которые  обе¬
щали  выдать  нам  кое-какое  обмундирование.  Но  Мишкины
толстые  икры  не  влезали  ни  в  одни  валенки.  В  конце  концов
валенки  пришлось  обрезать.  Я  же  решил  идти  в  сапогах.
 56

Нам  выдали  по  ватнику  и  по  паре  ватных  штанов.  А  вообще
предполагалось,  что  мы  должны  были  идти  налегке,  потому  что
от  места  высадки  до  Пикшуева  нам  предстояло  сделать  две¬
надцать  или  пятнадцать  километров  по  скалам.
 Я  не  предложил  Зельме  принять  участие  в  этом  деле,
потому  что  не  знал,  какие  у  него  планы.  И  в  то  же  время,
зная  его  характер,  понимал,  что  если  я  ему  не  предложу  это,  то
он  все  равно  пойдет,  даже  если  это  совершенно  не  входит  в  его
намерения.  Потом  оказалось,  что  он  обиделся  на  меня  за  то,
что  я  ему  этого  не  предложил,  и  несколько  дней  молчал  и
злился.
 На  следующее  утро  мы  пришли  в  разведку  уже  вполне
экипированные,  в  шерстяных  свитерах,  в  фуфайках  и  в  ватных
штанах.  Мишка  со  своим  наганом,  и  я  с  парабеллумом.  Словом,
вид  у  нас  был  достаточно  воинственный.
 Визгин  сказал,  чтобы  мы  не  только  сдали  все  документы,
по  и  на  всякий  случай  записали  домашние  адреса,  а  кроме
того,  если  хотим,  написали  на  всякий  случай  записки  своим
близким.  Все  это  прозвучало  довольно  мрачно.  Но,  как  и  вэ
многом  мрачном  на  войне,  во  всем  этом  была  и  своя  смешная
сторона.  Когда  я  поспешил  суеверно  отказаться  не  только
писать  записки,  но  и  оставлять  адрес,  Визгин  недовольно
сказал  мне:
 —  Все-таки  неправильно  вы  это  делаете.  У  нас  из-за  этого
уже  хлопоты  были.  Убило  тут,  понимаете,  одного  лейтенанта,
а  адреса  он  не  оставил.  Возились-возились,  так  и  не  смогли
отыскать,  куда  все  это  переслать.
 В  его  словах  чувствовалось  не  столько  огорчение  от  того,
что  убило  лейтенанта  —  случай  на  войне  достаточно  обыч¬
ный,  —  сколько  досада  из-за  того,  что  до  сих  пор  никто  так
и  не  знает,  куда  отправить  оставшиеся  после  убитого  лейте¬
нанта  вещи.
 Я  невольно  рассмеялся.
 Мы  сдали  документы,  получили  свертки  с  маскировочными
куртками,  штанами,  капюшонами,  перчатками  и  стали  терпе¬
ливо  ждать.
 В  заливе  были  снежные  заряды,  бушевала  метель,  и  на
отплытие  катера  в  Полярное  все  не  давали  и  не  давали  «доб¬
ро».  Однако  по-прежнему  оставалась  надежда,  что  погода  все-
таки  исправится  и  «добро»  дадут,  и  мы  сидели  в  разведке,  сна¬
чала  с  восьми  до  двенадцати  —  до  флотского  обеда,  а  потом,
после  обеда,  —  до  тех  пор,  пока  окончательно  не  выяснилось,
что  «добро»  не  будет.
 57

Теперь  начиналась  смешная  сторона  торжественной  сдачи
документов.  Нам  нужно  было  возвращаться  в  гостиницу,  следо¬
вательно,  нам  нужны  были  документы.  Кроме  того,  нам  нужно
было  есть  и  пить,  следовательно,  нам  могли  пригодиться  и
деньги.  Пришлось  забрать  и  то  и  другое.
 В  гостинице  нас  встретил  ухмыляющийся  Зельма.  Он  и
Мишка  стали  проявлять  свои  снимки,  я  взялся  за  стихи.  Напи¬
сал  в  этот  вечер  стихотворение  «Мне  хочется  назвать  тебя
женой».
 На  следующее  утро  повторилась  та  же  самая  процедура,
что  и  накануне.  Мы  обмундировались,  надели  свитера,  фуфай¬
ки,  вооружились,  явились  в  морскую  разведку,  сдали  докумен¬
ты,  получили  свертки  с  маскхалатами.  Погода  на  улице  как
будто  была  ясная,  и  ничто  не  предвещало  новой  задержки.
Однако  после  того  как  мы  прождали  часа  четыре,  выяснилось,
что  здесь,  в  Мурманске,  погода  хорошая,  но  в  Полярное  мы
сегодня  не  пойдем.  На  этот  раз  не  дают  «добро»  там,  в  Поляр¬
ном,  на  выход  из  Полярного  в  открытое  море.
 Мы  пообедали,  взяли  обратно  документы  и  деньги  и  отпра¬
вились  к  себе  в  гостиницу,  где  нас,  так  же  как  и  вчера,  встре¬
тил  усмехающийся  Зельма.
 В  этот  вечер  Мишка  отозвал  меня  в  сторону  и  тихо  сказал,
что  ему  надоело  сидеть  в  Мурманске  и  ни  черта  не  делать,  что
это  может  продолжаться  бесконечно  и  что,  честно  говоря,  даже
если  он  и  пойдет  в  эту  разведку,  то  снимать  ему  все  равно  вряд
ли  что  придется.  С  этим  можно  было  согласиться,  потому  что
ночи  стояли  довольно  темные,  и  даже  странно  было,  как  мне
это  не  пришло  в  голову  раньше.
 У  меня  и  у  самого  было  скверное  чувство  на  душе  оттого,
что  мы  уже  два  дня  готовились,  сдавали  и  брали  обратно  доку¬
менты.  А  главное,  я  каждое  утро  вставал  с  чувством,  что  вот
сегодня  ночью  мы  пойдем  в  тыл  врага,  значит  —  пан  или  про¬
пал,  но,  во  всяком  случае,  к  следующему  утру  все  уже  будет
ясно.  Нетрудно  было  мгновенно  решиться  и  пойти  в  разведку,
но  когда  она  все  оттягивалась  со  дня  на  день  и  каждое  утро
заново  приходилось  готовить  себя  к  ней,  то  это  становилось  труд¬
ным,  особенно  с  непривычки:  выдержки  не  хватало.
 В  общем,  я  согласился  с  доводами  Мишки,  что  ему  действи¬
тельно  нет  смысла  идти.
 —  А  может,  и  ты  не  пойдешь?  —  спросил  он.
 Меня  тоже  теперь  тянуло  на  это  куда  меньше,  чем  в  первый
день,  но  я  еще  месяц  назад  пил  с  разведчиками  за  то,  что  когда-
нибудь  отправлюсь  вместе  с  ними.  Теперь,  когда  такая  возмож¬
68

ность  представилась,  нельзя  было  ее  упустить,  хотя  бы  просто
из  самолюбия.
 На  третий  день  Зельма  и  Бернштейн  поехали  куда-то  сни¬
мать  оленьи  упряжки,  которые  использовала  наша  санитарная
служба,  а  я  снова  обмундировался,  снова  сдал  документы,  снова
просидел  шесть  часов  в  разведке,  съел  флотский  обед,  выпил
флотскую  водку,  узнал,  что  на  выход  в  море  опять  не  дали
«добро»,  снова  забрал  документы  обратно  и  вернулся  в  гости*
ницу,  где  на  этот  раз  были  уже  две  ухмыляющиеся  физиономии
вместо  одной.
 То  же  самое  повторилось  и  на  четвертый  день.  И  я  поклялся
себе,  что  если  завтра,  6  ноября,  все  снова  отменится,  то  я  не
пойду  вообще.  Ожидание  измотало  меня:  казалось,  что  мне  уже
никуда  не  хочется  идти.
 Но  6  ноября  днем  нам  сказали,  что  наконец  получено  «доб¬
ро»  на  выход  в  океан.
 Был  теплый  ноябрьский  день.  Несмотря  на  мокрую  пургу,
видимость  была  приличная.  По  дороге  на  пристань  я  заехал
в  гостиницу,  где  не  нашел  ни  Зельмы,  ни  Бернштейна.  Они
уехали  снимать  зенитчиков,  и  я  оставил  им  записку.  Внизу
нетерпеливо  гудела  машина;  через  пять  минут  мы  были  уже
на  пристани.  Шли  в  Полярное  на  маленьком,  принадлежавшем
разведке  катерке.  На  палубе  задувало  снегом,  и  мы  с  Визгиным
и  Люденом  спустились  вниз,  в  уютную  теплую  каюту,  и  стали
забивать  «козла».
 Надо  отдать  должное  морякам:  когда  играет  заядлая  йор-
ская  компания,  го  кости  выкладываются  на  стол  с  такой
яростью  и  грохотом,  что  издали  это  похоже  по  звукам  на  сред¬
них  масштабов  артиллерийскую  подготовку.
 Выгрузившись  в  Полярном,  мы  пошли  в  подводный  экипаж,
где  жили  моряки  из  диверсионных  групп,  по  большей  части
состоявших  из  добровольцев-подводников.  Там  под  руководством
капитан-лейтенанта  Инзарцева  —  одного  из  лучших  и  самых
опытных  разведчиков,  угрюмого,  мрачноватого  и,  по-моему,  су¬
рового  человека  —  моряки  готовили  оружие.  Распихивали  по
карманам  фуфаек  или  привязывали  на  поясные  ремни  гранаты,
щелкая  затворами,  проверяли  винтовки,  запасались  сигнальны¬
ми  ракетами,  упаковывали  сухой  паек,  который,  несмотря  на  то
что  операция  должна  была  продлиться  всего  одну  ночь,  был  рас¬
считан  на  трое  суток.  Радист  проверял  на  слышимость  свою
рацию.
 Продолжалось  все  это  около  часа.  Потом,  когда  уже  было
совсем  темно,  мы  собрались  и  построились  во  дворе  подводного
 69

экипажа,  одетые  кто  в  маскхалаты,  кто  в  маскировочные  курт¬
ки  и  брюки.
 Здесь,  против  моих  ожиданий,  никто  никому  не  сказал  ни¬
каких  прочувствованных  слов;  не  то  они  были  сказаны  уже
когда-то  раньше,  не  то  были  бы  странны  в  такую  минуту  для
людей,  избравших  разведку  своим  ремеслом.  Нас  построили,
разделили  на  две  группы,  и  мы  отправились  на  причал.
 Еще  когда  мы  стояли  во  дворе  подводного  экипажа  и  в  ти¬
шине  строились  там  в  своих  маскхалатах,  я  вдруг  подумал,  что
вот  мы  всего  через  несколько  часов  будем  там,  у  немцев,  а  ни¬
кто  ни  в  Керкенесе,  ни  в  Петсамо  не  знает,  что  здесь,  во  дворе,
в  эту  минуту  построился  отряд,  который  будет  действовать  там,
у  них  в  тылу.
 Узенький  трап  уходил  с  очень  высокого  причала  вниз,  на
очень  маленькое  суденышко  и  выглядел  так,  словно  он  уходит
куда-то  в  тартарары,  под  воду.  Я  с  грехом  пополам  спустился
по  этому  трапу  и  ступил  на  борт  «морского  охотника».  Инзар-
цев  шел  на  другом  «охотнике»,  а  на  этом,  кроме  двадцати  раз¬
ведчиков,  было  трое  —  Люден,  Визгин,  решивший  сам  пойти
в  эту  операцию,  и,  как  говорится,  третий  лишний  —  я.  Мы
отвалили  от  причала,  развернулись  и  пошли  к  выходу  из  Коль¬
ского  залива.
 Погода,  как  назло,  разгулялась,  и  Люден,  посматривая  на
часы,  ворчал,  что  надо  было  отложить  эту  экспедицию  до  тех
пор,  пока  луна  не  пойдет  снова  на  ущерб.  Действительно,  ночь
выдалась  чудовищно  светлая.  Я  еще  никогда  не  видал  здесь
такой  светлой  ночи.  Луна  светила  так,  что  можно  было  раз¬
личить  человека  на  снегу  за  двести  шагов.  Но,  мало  того,  кроме
луны,  еще  весь  горизонт  занимало  переливающееся  северное
сияние.
 Я  пожалел  об  отсутствии  Мишки,  которому  в  такую  уди¬
вительно  светлую  ночь,  может,  и  удалось  бы  что-нибудь
снять.
 «Морской  охотник»  —  очень  небольшой  кораблик,  и  когда
на  него  садится  еще  двадцать  человек,  кроме  экипажа,  то  куда
их  ни  засунь,  все  равно  будет  тесно.
 Мы  шли  на  порядочной  волне.  Она  перехлестывала  через
борт,  было  недолго  и  промокнуть.  Большинство  разведчиков
спустились  в  кубрик  и  залегли  там,  К  концу  пути  многих  из
них  укачало.  Должно  быть,  виной  была  не  только  волна,  но  и
нехватка  свежего  воздуха.
 Я  вслед  за  Визгиным  и  Люденом  постепенно,  бочком-боч¬
ком  вылез  на  капитанский  мостик.  Визгин  так  и  не  уходил
60

все  время  оттуда,  боясь,  что  если  спустится  вниз,  в  духоту,  ему
будет  еще  хуже.  Его  «травило»  при  малейшей  качке,  и  здесь
каждый  выход  в  капризное  Баренцево  море  был  для  него
насилием  над  собственной  натурой.  Впрочем,  он  крепился  и  не
подавал  виду.
 Мы  стояли  рядом  с  Люденом.  Он  жаловался  на  луну,  по¬
смеивался  над  своими  уже  немолодыми  годами,  что  в  прежние
бы  годы  он  радовался  луне,  а  теперь  ругает  ее  старой  хрычов¬
кой.  Словом,  болтал  о  чем  угодно,  кроме  предстоящего  дела.
И  я  был  рад  этому,  потому  что  сам  не  люблю  заранее  говорить
о  том,  что  и  как  будет.
 Волны  фосфоресцировали,  качка  усиливалась.  Когда  мы
вошли  в  Мотовский  залив,  она  достигла  четырех-пяти  баллов.
Для  такого  суденышка,  как  «морской  охотник»,  это  еще  не  опас¬
но,  но  уже  очень  чувствительно.  Шли  мы  часа  четыре  и  около
десяти  подошли  близко  к  немецкому  берегу.  Где-то  далеко,  на¬
право  от  нас  было  Петсамо,  налево  —  река  Западная  Лица
и  наши  передовые  позиции,  а  в  двенадцати  километрах  от  нас
на  фоне  черной  воды  вырисовывался  контур  мыса  Пикшуев,
куда  нам  предстояло  добираться.  За  спиной  у  нас  оставался
Рыбачий,  на  котором  нет-нет  да  и  мелькал  вдруг  свет  подфар¬
ника  проходившей  где-то  далеко  машины.
 Вплотную  подойти  к  немецкому  берегу  мы  не  могли:  было
слишком  мелко,  и  из  воды  повсюду  торчали  камни.  На  воду
спустили  лодочку  «тузик»,  один  трап  спустили  с  борта  «охот¬
ника»  на  «тузик»,  а  второй  трап  перебросили  с  «тузика»  на
прибрежные  камни.  В  самом  «тузике»,  в  этой  зыбкой  переда¬
точной  инстанции,  стоял  Визгин.  Двое  моряков  из  команды
«охотника»,  увидев,  как  один  из  разведчиков,  перебираясь
с  качавшегося  «тузика»  на  второй  трап,  плюхнулся  в  воду,  ре¬
шили  помочь  остальным.  Они  встали  по  пояс  в  ледяной  воде
по  обеим  сторонам  трапа  и  начали  одного  за  другим  принимать
на  руки  тех,  кто  слезал.  Принимали  и  доводили  до  конца  тра¬
па.  Дальнейшее  было  делом  собственной  ловкости.  Кто  прыгал
лучше,  тот  мочил  ноги  до  колен,  а  тот,  кому  это  не  удавалось,
проваливался  в  воду  и  выше  колен,  и  по  пояс.  Я,  к  сожалению,
тоже  оказался  не  из  ловких.  Перспектива  шагать  по  горам,  по
снегу,  в  мороз  двенадцать  или  пятнадцать  километров  в  мокрых
сапогах  и  штанах  была  не  особенно  заманчивой,  но  ничего  не
оставалось  делать.
 Первые  из  высадившихся  пошли  и  в  глубь  и  вдоль  пустын¬
ного  берега  дозорами.  Все  остальные  высаживались  уже  под
их  прикрытием.  Несмотря  на  маскхалаты,  людей  было  хорошо
61

видно  даже  издали,  такой  светлой  оказалась  эта  ночь.  Я  с  тре¬
вогой  подумал,  что,  если  не  удастся  незаметно  подобраться
к  Пикшуеву  мысу,  нас  могут  в  такую  ночь  перестрелять,  как
куропаток.  Всего  нас  вылезло  на  берег  около  сорока  человек.
По  агентурным  сведениям,  на  мысе  Пикшуев  должно  было  стоять
не  больше  полуроты  немцев,  то  есть  человек  шестьдесят-семь¬
десят.  При  соблюдении  неожиданности  шансы  на  успех  были
на  нашей  стороне.  Но  при  отсутствии  неожиданности  дело  могло
обернуться  худо.
 Едва  мы  вылезли  на  берег,  «морские  охотники»  отчалили
и  пошли  болтаться  в  море,  поближе  к  берегам  Рыбачьего.
С  нами  были  ракеты;  после  окончания  операции  мы  должны
были  вызвать  этими  ракетами  катера.  А  кроме  того,  с  нами
шел  радист  для  дублирования  ракет  и  передачи  условных
сигналов  о  помощи,  если  бы  с  нами  случилось  что-нибудь
худое.
 Мы  вылезли  и  пошли.  Впереди  шел  прирожденный  разведчик
Мотовилин,  за  ним  шли  еще  двое,  за  ними  Люден,  за  Люденом
я,  дальше  цепочкой  тянулись  все  остальные.  Инзарцев,  по-мое¬
му,  шел  замыкающим.
 Мы  с  небольшими  остановками  шли  эти  двенадцать  кило¬
метров  около  трех  часов.  Двигались  быстро,  особенно  если
учесть,  что  мы  шли  над  самым  берегом  по  крутым  скатам  при¬
брежных  скал.  Кое-где  приходилось  перепрыгивать  со  скалы  на
скалу,  с  камня  на  камень.  И  это  еще  было  ничего.  Хуже  было
там,  где  попадались  расщелины  между  скалами.  Они  были  заме¬
тены  снегом  и  обдуты  ветрами  и  превратились  в  абсолютно
гладкие  и  твердые,  как  кость,  снежные  откосы  с  очень  крутым
градусом  наклона.  Переходить  такие  места  было  особенно  труд¬
но.  Несколько  человек  ссыпались  вниз.  Им  помогли  подняться.
По  счастью,  обошлось  без  увечий.  Потом  ссыпался  шедший
впереди  меня  Люден.  Его  бросился  выручать  один  из  развед¬
чиков  и  пролетел  по  откосу  еще  метров  на  пятнадцать  ни¬
же  его.
 На  втором  привале,  лежа  на  снегу  за  скалой  и  потихоньку
покуривая  в  рукава,  мы  вдруг  вспомнили,  что  ведь  сегодня
праздничная  ночь  —  с  6  на  7  ноября.
 Среди  оказавшихся  около  меня  на  этом  привале  людей  было
несколько  украинцев.  Пошли  разговоры  о  Днепропетровщине  и
Харьковщине,  о  том,  куда  делись  их  семьи.  От  разговоров  этил
веяло  грустью  и  огромностью  расстояния,  отделявшего  нас  от
всего  того,  что  мы  любили.
 Мы  шли  так  быстро  и  так  уставали  от  постоянного  переле-
 62

зания  и  переползания,  что  ни  у  кого  не  замерзли  ноги,  хотя
почти  у  всех  они  были  мокрые.  Больше  раздражало  то,  что  на¬
мокшие  в  воде  маскировочные  халаты,  штаны  и  куртки  застыли
и  коробились  при  ходьбе  с  таким  шумом,  который  нам  из-за
стоявшей  кругом  тишины  казался  почти  грохотом.  Ветер  с  мо¬
ря  набивался  в  эти  стоявшие  колом  маскировочные  одежды,  как
в  паруса,  и  тоже  мешал  идти.
 Примерно  на  середине  пути,  у  обледенелого  устья  ручья,
передовые  разведчики  заметили  следы.  Все  насторожились.  Сле¬
ды  были  похожи  и  не  похожи  на  человеческие.  При  том  ветре,
который  сейчас  дул,  следы  могли  остаться  только  от  того,  кто
прошел  здесь  совсем  недавно.  Через  несколько  секунд  кто-то
сообразил  и  сказал:
 —  Это  же  росомаха.
 Все  рассмеялись.
 Выйдя  наверх,  на  плоскогорье,  мы  наткнулись  на  шедшиэ
под  снегом  провода.  Видимо,  это  была  линия,  соединявшая  пе¬
редовые  позиции  со  штабом  немецкой  дивизии.  Рассчитав,  что
нам  осталось  идти  уже  очень  мало,  всего  каких-нибудь  пятна¬
дцать  минут,  и  твердо  зная,  что  немцы  все  равно  до  утра  на
обрыв  линии  выйти  не  рискнут,  разведчики  стали  резать  линию
сразу  во  многих  местах.  Выбирали  из-под  снега  провода,  зака¬
тывали  их  в  клубки  и  зарывали  эти  клубки  в  стороне  в  снег.
Вскоре  линия  была  уничтожена  на  протяжении  целого  кило¬
метра.
 Наконец  Мотовилин  указал  на  высившиеся  впереди  две  или
три  сопки,  на  которых  чернели  гряды  камней.
 —  Вот  и  Пикшуев,  —  сказал  он.  —  Подходим.
 Все  притихли.  Было  светло  почти  как  днем.  У  меня  по¬
явилось  неприятное  ощущение  в  спине;  казалось,  что  кто-то
невидимый  без  труда  может  нас  всех  откуда-то  пере¬
стрелять.
 Отряд  разделился,  и  мы  пошли  в  обход  сопок.  Держали
оружие  наготове  —  считалось  маловероятным,  что  немцы  нас
так  до  сих  пор  и  не  увидели.  Несмотря  на  все  принятые  предо¬
сторожности,  они  все-таки  должны  были  нас  заметить  в  такую
ночь.
 Однако,  когда  мы  вплотную  подползли  к  ближайшей  соп¬
ке,  на  которой  чернели  пятна  землянок,  мы  не  услышали  отту¬
да  ни  окрика,  ни  выстрела.  Мы  бросились  к  землянкам.  Когда
долбанули  дверь  в  первой  из  землянок,  она  со  скрипом  откры¬
лась.  В  землянке  никого  не  было.  Я  вошел  туда  вслед  за  Люде-
ном  и  посветил  фонарем.  По  всему  чувствовалось,  что  землянка
63

не  брошена,  что  в  ней  жили  и,  очевидно,  собираются  жить.
Йа  столе  стояла  лампа  с  исправным  фитилем,  стояли  котелки,
чугунки.
 Вторая  и  третья  землянки  были  тоже  пусты.
 Другая  группа,  обходившая  сопки,  тоже  так  и  не  наткну¬
лась  на  немцев.
 Через  полчаса  нам  уже  стало  ясно,  что  на  Пикшуеве  мысе,
во  всяком  случае  здесь,  где  мы  были,  или  вообще  никого  нет,
или  есть  немецкий  дозор,  который  при  нашем  появлении  спря¬
тался  и  боится  себя  обнаружить.
 Впоследствии,  по  агентурным  сведениям,  оказалось,  что  имен¬
но  в  это  время  немецкая  полурота,  стоявшая  на  Пикшуеве  мысе,
сменилась.  Одна  полурота  ушла  отсюда,  а  другая,  которой  пред¬
стояло  ее  сменить,  еще  не  пришла  сюда.  Надо  думать,  что  не¬
мецкий  патруль  все-таки  оставался  здесь,  но  он  сам  стрелять
по  нас  не  решился,  а  мы  его  не  нашли.
 То,  что  немцы  не  собирались  уходить  с  Пикшуева  мыса,
было  ясно  с  первого  взгляда.  Землянки  были  в  полном  поряд¬
ке;  в  них  оставались  разные  бытовые  вещи.  В  двух  сараях  и
в  небольшом  домике  были  устроены  склады  продовольствия.
Не  бог  весть  какие,  но  все  же  склады:  бочки  с  яичным  порош¬
ком,  мешки  с  мукой,  с  галетами,  мешки  с  кофе,  запас  консер¬
вов  и  еще  что-то,  уже  не  помню  что.  В  одном  из  сараев  были
сложены  баллоны.  Мы  сначала  сочли  их  немецкими,  но  потом
увидели,  что  это  баллоны  с  ацетиленом  для  освещения  маяка,  —
вапас,  оставшийся  еще  с  мирного  времени.
 Поодаль  от  землянок  мы  нашли  два  изуродованных  орудий¬
ных  лафета  и  один,  тоже  изуродованный,  ствол  горного  орудия.
Второй  ствол  немцы,  очевидно,  увезли  с  собой.  Судя  по  всему,
наша  артиллерия  как  следует  накрыла  эту  горную  батарею.
 Все  запасы  доставлялись  сюда  с  неимоверным  трудом,  на
вьюках,  и  было  очевидно,  что,  уничтожив  все,  что  здесь  оста¬
лось,  мы  тем  самым  затрудним  положение  немцев,  которые  не
нынче-завтра  вернутся  сюда,  на  Пикшуев,  и  им  придется  все
ваново  завозить.  Так,  кстати  сказать,  потом  оно  и  полу¬
чилось.
 Взломав  двери  складов  и  разобрав  часть  досок,  мы  стали
обкладывать  все  немецкие  запасы  досками  и  фанерой  и  всем,
чтэ  попадалось  под  руки,  для  того  чтобы  поджечь.
 Сигнальных  ракет  было  решено  не  давать.  Радист  вызвал
наших  «охотников»  по  радио.  В  стоявшей  кругом  тишине  были
отчетливо  слышны  его  точки  и  гире.
 Вскоре  к  берегу,  немного  западнее  самого  Пикшуева,  подо-
 64

шли  оба  «морских  охотника».  С  одного  из  них  слез  Визгин,
который  захотел  почему-то  сам  принять  участие  в  поджоге  не¬
мецких  складов.  Всех,  за  исключением  пятерых  человек,  пере¬
правили  на  «морские  охотники»;  последними  остались  Визгин,
Люден,  Мотовилин,  еще  один  разведчик  и  я.  Прихваченная
с  собой  бутыль  с  горючей  жидкостью  хотя  и  разбилась,  но  по¬
чему-то  не  загорелась.  Но  бензин  сделал  свое  дело.  Мы  облили
доски  и  фанеру  и  зажгли  оба  склада  и  дом.  Сначала  пламя
разгоралось  слабо,  а  потом  все  сильнее  и  сильнее,  и  когда  мы
перебрались  на  «морской  охотник»,  уже  было  видно,  как  и
в  доме,  и  на  складах  сквозь  двери  и  ставни  прорываются  изнут¬
ри  красные  языки  пламени.
 Оба  «морских  охотника»  отчалили;  я  пошел  вниз,  в  кубрик,
и  завалился  на  койку.  На  обратном  пути  качало  сильней,  чем
по  дороге  сюда.  Было  около  шести  баллов.  Через  полчаса  после
того,  как  мы  отошли  от  берега,  Люден  прислал  за  мной  красно¬
флотца,  чтобы  я  вышел  на  палубу.  Я  поднялся.
 Сзади  нас  над  мысом  Пикшуевом  стоял  огромный  столб
пламени,  то  падавший,  то  снова  поднимавшийся  в  небо.  Взры¬
вы  отсюда  уже  не  были  слышны,  но  по  промежуткам,  с  кото¬
рыми  то  падало,  то  вновь  поднималось  пламя,  было  ясно,  что
там  что-то  рвется.  Может  быть,  это  был  ацетилен,  а  может  быть,
и  не  замеченный  нами  запас  снарядов.  Я  простоял  на  борту
«охотника»  минут  пятнадцать,  глядя  на  зрелище,  а  потом  снова
спустился  в  кубрик.
 В  семь  часов  утра,  когда  кругом  стояла  все  та  же  свет¬
лая  северная  ночь,  мы  вернулись  в  Полярное,  и  Визгин  с  Лю-
деном  сразу  отправились  докладывать  по  начальству.  А  я,  узнав
от  кого-то,  что  здесь,  в  Полярном,  сейчас  живет  Александр
Жаров,  пошел  к  нему  и  вскоре  был  уже  на  четвертом  этаже
в  знаменитом  циркульном  доме  —  гордости  Полярного.  Этот  дом
стоит  на  горе,  и  его  большая,  геометрически  правильная  дуга
видна  с  моря.
 Не  забуду  того  радушия,  с  которым  меня  встретил  Жаров.
Был  заварен  крепкий  чай,  на  столе  стояли  рюмки  спирта  и
на  закуску  —  колбаса.  Это  было  верхом  блаженства,  особенно
если  учесть,  что  я  был  по  пояс  мокрый,  и,  как  только  я  во¬
шел  в  теплую  комнату,  мое  заледеневшее  обмундирование  нача¬
ло  стремительно  оттаивать.  Выпив  сначала  спирт,  а  потом  чаю,
я  разделся  и  лег  на  диване  в  комнате  у  Жарова.
 Проспал  я  всего  два  часа.  Меня  разбудило  радио.  Гово¬
рила  Москва.  Уже  не  помню  сейчас,  была  ли  это  запись  на  пла¬
стинку  речи  Сталина  на  параде,  или  это  было  повторение  речи
 5  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  4.
 65

диктором,  но,  во  всяком  случае,  это  была  та  самая  речь,
которую  Сталин  произнес  в  то  утро,  7  ноября,  на  Красной  пло¬
щади.
 Трудно  сказать,  что  с  нами  делалось.  Эта  традиционность,
этот  парад  на  площади,  когда  немцы  находились  в  шестидеся¬
ти-семидесяти  километрах  от  Москвы,  —  все  это  потрясало
сердце.  Казалось,  что  теперь,  после  этого,  все  будет  в  порядке
вообще  и  в  частности  —  с  Москвой.  Как  я  потом  выяснил,  даже
в  наиболее  критические  моменты  в  самой  Москве  было  гораздо
больше  уверенности  в  этом,  чем  у  людей,  которые  могли  следить
за  этим  издали  и  не  знали  живых  подробностей.
 Через  час  катер  отходил  из  Полярного  в  Мурманск.  Я  знал,
что  Зельма  и  Бернштейн  собирались  из  Мурманска  сюда,  в  По¬
лярное,  но  у  меня  уже  не  было  времени  узнавать,  приехали
они  или  не  приехали.  Журналистский  долг  требовал  немедлен¬
ного  отъезда  в  Мурманск,  надо  было  поскорей  написать  о  том,
что  я  видел,  и  успеть  отправить  так,  чтобы  корреспонденция  по
возможности  попала  в  номер  8  ноября.
 Замерзший  и  усталый,  я  добрался  до  Мурманска.  В  нашем
номере  в  гостинице  было  пусто.  Ребята  действительно  уехали
в  Полярное.
 Я  пошел  в  морскую  разведку  и  продиктовал  там  машинист¬
ке  подвал  о  высадке  на  Пикшуеве  мысе,  назвав  его  «В  празд¬
ничную  ночь».  Главный  смысл  корреспонденции  был,  конечно,
в  том,  чтобы  напечатать  ее  именно  8  ноября  —  сразу  же,
в  праздник.  Но  с  этим  в  первый  и  единственный  раз  на  Севере
мне  не  повезло.  На  телеграфе  что-то  перепутали,  и  мой  очерк
пришел  в  Москву  только  через  две  недели.  Но  хотя  злободнев¬
ность  его  отпала,  Ортенберг  все-таки  напечатал  его  25  ноября,
поставив  на  нем  пометку  «Задержано  доставкой»  и  проявив  тем
самым  редакторский  такт  по  отношению  к  своему  корреспонден¬
ту.  Мне  было  бы,  честно  говоря,  обидно,  если  бы  именно  этот
очерк  остался  ненапечатанным.
 Следующие  три  дня,  дожидаясь  возвращения  ребят  из  По¬
лярного,  я  жил  в  Мурманске  один  и  сделал  за  это  время  кор¬
респонденцию  по  материалам  особого  отдела.
 У  меня  была  в  эти  дни  любопытная  встреча  с  одним  плен¬
ным.  Это  был  необыкновенно  словоохотливый  австриец,  христи¬
анский  социалист,  бесконечно  и  без  умолку  болтавший  и  по
собственной  инициативе  писавший  десятки  показаний,  одно  дру¬
гого  многословнее  и  запутаннее.  Он  перешел  к  нам  добровольно,
и  вначале  его  подозревали  в  том,  что  он  засланный  к  нам
66

шпион,  притом  крупного  полета.  Но  потом  выяснилось,  что  на
самом  деле  это  типичный  Хлестаков,  что  сдался  он  просто-на¬
просто  из  трусости,  а  наболтать  мог  сорок  бочек  арестантов
в  любую  минуту  и  по  любому  поводу.  Ему  доставляло  огромное
удовольствие,  что  с  ним  так  много  разговаривают  и  что  радуют¬
ся,  когда  он  исписывает  целые  тетради  все  новыми  и  новыми
показаниями.  Это  был  небольшого  роста  человек  с  быстрыми
бегающими  глазами  и  с  пулеметной  скороговоркой.  Я  слушал
его  много  часов  и  использовал  для  корреспонденции  выборки  из
его  показаний.
 На  мой  взгляд,  это  был  интересный  материал,  но  он  поче¬
му-то  так  и  не  пошел  в  «Красной  звезде».  Не  только  не  пошел,
а  вообще  куда-то  пропал,  и  я  так  потом  и  не  нашел  никаких
следов  его  в  редакции.
 В  эти  дни  в  Мурманском  театре  сыграли  премьеру  «Парня
из  нашего  города»,  и  я  был  на  ней.  Декорации  были  бедные
н  трогательные,  но  женщина-режиссер  Савина,  поставившая
спектакль,  сделала  это  умно  и  тактично,  а  главное,  самого
«парня»  прекрасно  играл  актер  Филиппов.
 Наконец,  12  ноября  вернулись  из  Полярного  Зельма  и  Берн¬
штейн,  задержавшиеся  там  из-за  того,  что  опять  не  было  пого¬
ды;  два  дня  не  давали  «добро»  катеру,  на  котором  они  должны
были  добираться  до  Мурманска.
 Забыл  сказать,  что  еще  5-го  числа,  накануне  похода  на
Пикшуев,  я  получил  по  военному  проводу  телеграмму  от
Ортенберга  о  выезде  в  Москву  —  моем  и  Бернштейна.  Но  тогда
мне  было  обидно  не  кончить  начатое  дело,  и  я  сделал  вид,  что
телеграмма  меня  уже  не  застала.  Теперь,  когда  очерк  «В  празд¬
ничную  ночь»  уже  ушел  в  редакцию,  совесть  моя  была  чиста,
и,  как  только  ребята  вернулись,  мы  тронулись  в  путь.
 Стояла  такая  непогода,  что  в  эти  дни  не  приходилось  и  ду¬
мать  о  том,  чтобы  лететь  самолетом.  Мы  решили,  что  лучше
будет  двигаться  медленно,  но  верно,  и  сели  на  поезд,  который
должен  был  довезти  нас  до  Кандалакши.  Оттуда,  по  нашим  све¬
дениям,  должен  был  уходить  один  из  последних  в  эту  навига¬
цию  пароходов  в  Архангельск,  а  из  Архангельска  мы  могли
самолетом  или  поездом  добраться  до  Москвы.
 Я  был  рад  вызову.  Меня  тянуло  в  Москву,  а  кроме  того,
я  томился  полной  неизвестностью,  где  теперь  мои  старики  и
вообще  все  мои  близкие.
 Мы  рассчитывали,  что  поезд  до  Кандалакши  пройдет  сутки,
оттуда  сутки  с  небольшим  пароходом  до  Архангельска  и  четве-
ро-пятеро  суток  поездом  до  Москвы.  На  самый  худой  конец  мы
б*
 67

собирались  потратить  на  эту  поездку  неделю.  Но  в  жизни  вышло
все  по-другому:  вместо  недели  мы  ехали  три.  Ночью  мы  сели
в  поезд,  отходивший  на  Кандалакшу.  В  полной  тьме  влезли
в  уже  набитую  доверху  теплушку,  где  люди  сидели  в  три  этажа,
а  посредине  вагона  стояла  пышущая  жаром  печка.  До  Канда¬
лакши  ехали,  как  и  думали,  сутки.  На  станции  Мишка  Берн¬
штейн  пошептался  о  чем-то  на  тарабарском  языке  автомобили¬
стов  с  водителями  санитарной  машины,  и  он  довез  нас  в  кузове
до  Кандалакшской  присаани.
 Морской  комендант  сначала  обрадовал  нас  тем,  что  пароход
«Спартак»,  на  котором  мы  собирались  плыть,  уже  стоит  у  при¬
чала,  а  потом  добавил,  что  когда  пойдет  этот  «Спартак»,  пока
никому  не  известно.  Оказывается,  этим  пароходом  должны  были
возвращаться  в  Архангельск  полторы  тысячи  человек  архан¬
гельских  жителей,  занятых  на  оборонных  работах  Карельского
фронта.  Но  в  связи  с  разными  военными  перевозками  из  не¬
скольких  эшелонов,  которыми  должны  были  прибыть  все  эти
люди  в  Кандалакшу  с  разных  участков  Карельского  фронта,
пока  прибыл  только  один  эшелон  —  четыреста  человек,  —
а  остальные  были  еще  в  пути  и  ожидались  со  дня  на
день.
 Видимо,  умудренный  горьким  опытом,  комендант  произнес
это  «со  дня  на  день»  иронически  и  добавил,  что  дай  бог,  чтобы
«Спартак»  поспел  в  Архангельск  к  концу  навигации.
 —  А  когда  будет  конец  навигации?  —  спросил  я.
 —  А  кто  его  знает,  —  сказал  морской  комендант.  —  Как
мороз  хватит,  так  и  конец.  Может,  через  день,  а  может,  и  через
неделю.
 После  этого  невеселого  заявления  мы  в  ожидании  отплытия
все  таки  к  ночи  переселились  на  пароход  «Спартак».  Кроме  нас
троих,  этим  пароходом  в  Архангельск  отправлялись  еще  мор¬
ской  полковой  комиссар  со  своим  адъютантом  и  старенький
капитан  второго  ранга.  Полковой  комиссар  устроился  в  каюте
у  капитана,  а  мы  кто  где.  Зельма  пристроился  на  коротенькой
лавке  в  каюте  у  пароходного  механика.  Это  имело  два  неудоб¬
ства.  Во-первых,  лавка  была  очень  уж  короткой,  а  во-вторых,
главный  механик,  сварливый  старый  моряк  лет  пятидесяти  пяти,
служака  и  педант,  терпеть  не  мог  молодого  капитана  и  все  вре¬
мя,  свободное  от  сна  и  вахты,  неутомимо  посвящал  Зельму
в  разные  отрицательные  подробности  капитанской  жизни.  Впро¬
чем,  Зельма  с  присущим  ему  хладнокровием  находил  в  этом
хорошую  сторону  и  говорил,  что  теперь  он,  как  никто,  знает
быт  корабельных  механиков  и  может  написать  хронику  внутри-
корабельных  отношений.
 68

Капитан  второго  ранга,  я  и  Мишка  устроились  в  кают-ком¬
пании:  капитан  и  Мишка  —  вдвоем  на  диване,  а  я  —  в  углу
на  полу,  на  полушубке.
 Наш  быт  на  корабле  был  бытом  людей,  неожиданно  зази¬
мовавших  во  льдах.  Мы  сели  на  пароход  15  ноября,  а  сошли
с  него  только  28-го.  Первые  пять  дней  мы  жили  в  ожидании
того,  когда  наконец  подойдут  все  эшелоны  с  людьми.  Жизнь
наша  состояла  из  сна,  по  принципу  чем  дольше,  тем  лучше,
из  еды,  весьма  умеренной,  и  из  развлечений  трех  видов:  игра
в  «козла»,  чтение  изящной  литературы  и  слушание  патефона.
Патефон  этот  почти  беспрерывно  играл  в  находившейся  по  со¬
седству  с  кают-компанией  комнатке  буфетчицы  и  корабельной
докторши.  У  них  было  всего  шесть  пластинок,  но  зато  они  заво¬
дили  их  беспрерывно.  Буфетчице  Нине  особенно  нравилась  пла¬
стинка  «Лимон-Лимонейро»,  а  докторша  Клава  предпочитала
«Прощай,  мой  табор».  Впрочем,  иногда  они  заводили  и  осталь¬
ные  четыре  пластинки,  которые  мне  тоже  удалось  заучить  на¬
изусть.
 Довольствие  мы  получали  на  суше;  перевести  нас  на  кора¬
бельное  обещали,  когда  отчалим.
 Однако  запасливый  Зельма  все-таки,  на  наше  счастье,  заста¬
вил  ленивого  Мишку  пойти  вместе  с  ним  куда-то  в  АХО  за  су¬
хим  пайком.  Они  принесли  несколько  буханок  хлеба,  чай  и
сахар.  Никто  из  нас  даже  не  предполагал,  как  это  нас  вы¬
ручит.
 На  четвертые  сутки  на  пароход  начали  грузить  людей,  воз¬
вращавшихся  с  оборонных  работ.  Их  грузили  весь  четвертый  и
весь  пятый  день.  Несмотря  на  протесты  распоряжавшегося  по¬
грузкой  капитана,  на  него  погрузили  вместо  полутора  две  с  по¬
ловиной  тысячи  человек,  надеясь  на  то,  что  наш  пароход  не
застрянет  в  пути  и  дойдет  до  Архангельска  всего  за  тридцать
часов.
 «Спартак»  был  лесовозом.  Две  тысячи  человек  разместились
в  трюмах,  а  пятьсот  —  прямо  на  палубе,  в  надежде  на  то,  что
переход  продлится  немногим  больше  суток  и  это  время  как-ни¬
будь  можно  и  перетерпеть.  Люди  не  хотели  ждать  никаких  дру¬
гих  вариантов  отправки.  Все  это  были  архангельские  жители,
пробывшие  по  два  —  два  с  половиной  месяца  на  тяжелых  зем¬
ляных  работах,  оторванные  от  семей,  не  слишком  сытно  питав¬
шиеся  все  это  время  и,  конечно,  отчаянно  скучавшие  по  дому.
Все  они  хотели  любой  ценой  хотя  бы  на  день  раньше  вернуться
в  Архангельск.  Всем  им  выдали  на  всякий  случай  трехсуточ¬
ный  паек  —  хлеб,  сахар,  чай,  по  две  селедки,  —  но  погрузка
продолжалась  два  дня,  и  у  тех,  кто  получил  этот  сухой  паек
69

с  самого  начала,  он  был  к  то&у  времени,  когда  мы  отплыли,
уже  почти  съеден.
 Большого  мороза  не  было,  стояло  два-четыре  градуса,  но
и  в  этих  условиях  перспектива  просидеть  около  суток  на  откры¬
той  палубе  была  не  слишком-то  веселой.
 Кандалакшский  залив  тем  временем  затянуло  льдом;  мела
поземка,  и  минутами  казалось,  что  мы  стоим  вмерзшие  в  лед
где-нибудь  в  Арктике.
 Наконец,  два  маленьких  полуледокольного  типа  буксирчика,
трепыхаясь  вокруг  нас,  стали  проделывать  нам  во  льду  до¬
рожку.  Но  это  оказалось  не  так-то  легко.  Пятьдесят  или  шесть¬
десят  километров,  которые  нам  пришлось  идти  по  Кандалакш¬
скому  заливу  до  выхода  в  Белое  море,  стоили  нам  двух  с  лиш¬
ним  суток  пути.  Дул  ветер,  и  было  нестерпимо  смотреть  на  лю¬
дей,  ютившихся  на  палубе.  Для  них  натянули  навесы,  поили  их
несколько  раз  кипятком,  но  все  равно  я  впервые  за  время  войны
почувствовал  себя  так  отвратительно  —  человеком,  который  си¬
дит  в  этой  кают-компании,  как  в  стеклянной  банке,  из  которой
все  видно,  но  помочь  ничем  нельзя.  Мы  жили  в  этой  кают-
компании,  выходившей  иллюминаторами  на  палубу,  ели,  прав¬
да  скудный,  но  все-таки  обед;  я  спал  на  полу,  но  в  тепле.
А  за  стенкой  кают-компании  люди  стояли  в  очередях  за  кипят¬
ком  и  спали  на  голой  палубе,  просыпаясь  от  холода.  Мы  были
бессильны  чем-нибудь  помочь,  потому  что  кают-компания  тоже
была  теперь  набита  до  отказа.  Но  чувство  все  равно  было
ужасное.
 На  вторые  сутки  после  нашего  выхода  из  Кандалакши
у  многих  кончился  запас  продовольствия,  но  люди  терпели,
надеясь,  что  теперь  через  сутки  уже  будут  в  Архангельске.
Мы  наконец  вышли  в  открытое  море,  и  теперь  действительно
казалось,  что  еще  сутки  —  и  все.  У  кромки  льда  перед  устьем
Северной  Двины  на  тот  случай,  если  бы  ледовые  условия  не
позволили  пройти  нам  самим,  нас  должен  был  встретить  ледо¬
кол.  Войдя  в  открытое  море,  все  воспрянули  духом.
 Что  до  меня,  то  я  все  эти  дни,  чтобы  меньше  думать  о  про¬
исходившем  кругом,  забирался  в  каюту  третьего  помощника,
когда  он  был  на  вахте,  и  писал  там  стихи.  Я  написал  за  эти
дни  семь  или  восемь  стихотворений.  В  том  числе  «Ты  помнишь,
Алеша,  дороги  Смоленщины...»  и  «Словно  смотришь  в  бинокль
перевернутый...».  А  что  еще  было  делать,  кроме  писания  стихов?
На  душе  было  скверно,  а  в  животе  пусто.  И  все  это  вместе
взятое  делало  меня  злым  и  работящим.
 К  концу  четвертых  суток  мы  дошли  до  кромки  льда
у  устья  Северной  Двины.  Сначала  в  заливе  лед  был  нетвердый,
70

а  дальше,  в  реке,  стояло  густое,  толстое,  сплошное  сало.  Через
три  часа  хода  выяснилось,  что  мы  двигаемся  с  максимальной
скоростью  двести-триста  метров  в  час.  Но  и  для  того  чтобы
сделать  эти  двести-триста  метров,  приходилось  все  время
форсировать  машину,  давать  задний  и  передний  ход,  опять
задний,  опять  передний,  а  толку  не  выходило  почти  ника¬
кого.
 Впереди  с  обеих  сторон  уже  были  видны  берега.  Судя  по
тому,  что  застряли  не  одни  мы,  а  еще  несколько  пароходов,
пришедших  раньше  нас,  ледокол  уже  давно  ожидали.  Мы  ду¬
мали  (потом  это  подтвердилось),  что  как  раз  в  это  время  при¬
шел  караван  английских  судов  с  военными  грузами,  и  ему
пробивали  путь  все  наличные  ледоколы.
 Наш  капитан  дал  радиограмму  начальству,  что  он  ждет
ледокол  этой  ночью.  Учитывая,  что  у  него  две  с  половиной  ты¬
сячи  людей  на  борту,  он  был  уверен,  что  ледокол  пришлют.
Настроение  в  этот  вечер  у  всех  было  лучше.  Никто  из  ехавших
на  пароходе  не  хотел  верить,  что  мы  можем  застрять  теперь
здесь,  в  виду  самого  Архангельска.  Но  на  следующие,  пятые,
сутки  ледокол  не  появился.  Мы  продолжали  медленно  двигать¬
ся  во  льдах.  Многие  люди  на  борту  уже  явно  голодали.  Появи¬
лись  больные.  Докторша  Клава  приходила  в  кают-компанию  и
рыдала  навзрыд,  говоря,  что  она  не  может  больше  ходить  по
трюмам  и  видеть,  что  там  происходит.
 Капитан  послал  вторую  радиограмму.
 На  шестые  сутки  мы  продолжали  по-прежнему  толочься  во
льдах,  а  в  общем,  за  последние  двое  суток  продвинулись  всего
на  двадцать  километров.  Оставалось  еще  километров  тридцать
пять.  Берега  теперь  были  совсем  близко:  на  левом  виднелось
даже  какое-то  селение.  Если  бы  был  твердый  лед,  то  можно
было  бы  спустить  людей  на  берег  по  льду.  Но  кругом  кораб¬
ля  —  сало.  Невозможно  было  ни  пройти  пешко'М,  ни  проехать
на  лодке.
 Вечером  на  шестые  сутки  появился  первый  покойник.  Его
вынесли  из  трюма  и  прямо  на  носилках  положили  на  палубе,
накрыв  брезентом.
 Поздно  ночью,  когда  на  корабле  все  спали,  Зельма  увидел,
как  к  этому  трупу,  озираясь,  подошел  какой-то  человек,  быстро
сунул  руку  под  брезент  и,  вытащив  оттуда  краюху  хлеба,  спря¬
тал  ее  за  пазухой.  Видимо,  он  боялся,  что  другие  уже  начав¬
шие  голодать  люди  заставят  его  поделиться  этой  краюхой,  и
спрятал  днем  хлеб  под  брезент  рядом  с  трупом,  где  никому  бы
и  в  голову  не  пришло  его  искать.
 71

В  эту  ночь  несколько  пассажиров,  решив,  что  команда  пря¬
чет  у  себя  на  камбузе  запас  продовольствия,  взломали  камбуз.
На  самом  деле  на  камбузе  почти  ничего  не  было.  Команда
тоже  сидела  на  голодном  пайке.  Мы  второй  день  ели  только
хлеб  и  пили  кипяток.  Но  самый  факт  взлома  камбуза  говорил
о  серьезности  положения.
 Весь  седьмой  день  пароход  представлял  собой  странное  зре¬
лище.  Все,  кто  только  мог,  толпились  на  том  борту,  откуда  был
виден  архангельский  берег.  Толпились  и  упорно  ближе  к  цели.
Это  было  невольное,  но  сильное  общее  чувство,  почти  психоз,
который  очень  трудно  было  преодолеть.
 Пароход,  как  мне  потихоньку  сказал  капитан,  в  этот  день
уже  не  двигался  ни  взад,  ни  вперед.  Но  чтобы  поддержать
настроение  измученных  людей,  капитан  гонял  машину  все  вре¬
мя  взад  и  вперед.  Пароход  отходил  назад,  потом  снова  поры¬
вался  вперед,  опять  назад,  опять  вперед...
 Вечером  капитан  вызвал  к  себе  полкового  комиссара  и  меня
и  сказал,  что  люди  измучились,  потеряли  терпение,  и  поставил
перед  нами  вопрос:  что  делать?  Перебирая  все  возможности,
вспомнили,  что  на  корабле  среди  других  грузов  есть  несколько
бочек  сушеных  тресковых  голов.  Их  везли  из  Кандалакши
в  Архангельск  на  завод  для  изготовления  клея.  Головы  были
сухие  и  почти  несъедобные,  но  я  посоветовал  капитану  заря¬
дить  на  ночь  камбуз,  распарить  в  котлах,  в  кипятке,  эти  головы
и  раздать  всем  находившимся  на  пароходе.
 Так  как  на  пароходе  к  этому  времени  насчитывалось  уже
около  трехсот  пятидесяти  больных,  мы  решили  сообща  послать
закрытую  телеграмму  в  Военный  совет  Беломорской  флотилии.
Текст  был  примерно  такой:  «Терпим  бедствие  положение  угро¬
жающее  на  борту  две  с  половиной  тысячи  человек  несколько
дней  без  еды  есть  смертный  случай  триста  больных  немедленно
необходим  ледокол  во  избежание  несчастья».  Эта  радиограмма
была  отправлена  среди  ночи.
 В  камбузе  всю  эту  ночь  обваривали  тресковые  головы  и
утром  роздали  всем  по  куску.
 Мы  ждали  ответа,  но  ответа  все  не  было  и  не  было.  К  кон¬
цу  дня  течение  сблизило  нас  с  застрявшим,  как  и  мы,  во  льдах
тральщиком,  с  которого  после  наших  сигналов  о  бедствии  ухит¬
рились  переправить  нам  два  мешка  сухарей.  Большего  они  не
могли  нам  дать,  потому  что  тоже  давно  стояли  здесь  и  тоже
были  голодны.  Получив  эти  мешки,  раздали  пассажирам  по
кусочку  сухаря.
 Наш  лесовоз  по-прежнему  давал  то  передний,  то  задний
72

ход,  все  еще  пытаясь  создать  иллюзию,  что  мы  как-то  дви¬
гаемся.
 После  раздачи  тресковых  голов  и  сухарей  день  прошел
сравнительно  спокойно.  Наступила  ночь.  Никогда  не  забуду
этой  картины.  Почти  черное  небо,  еле-еле  выглядывающая  из-за
облаков  луна,  а  со  всех  сторон  на  порядочном  расстоянии  друг
от  друга  дюжина  вмерзших  в  лед  больших  и  малых  судов.
И  вдруг  среди  ночи  впереди  —  огни  ледокола  «Сталин».  Они
медленно,  но  верно  приближались  к  нам.  Весь  пароход  про¬
снулся.  Люди  толпились  на  палубе.  Ледокол  подходил  все  ближе.
Наконец  уже  оказалось  возможным  переговариваться  с  ним
в  рупор.  Ледокол  стал  разворачиваться  так,  чтобы  пробить  лед
и  дать  нам  возможность  пройти  в  кильватере.
 Среди  ночи  на  всех  судах  зажглись  бортовые  огни.  Все  они
пришли  в  движение.  Каждое  судно  стремилось  поскорее  при¬
близиться  к  этой  пробитой  ледоколом  дорожке,  чтобы  поближе
к  ледоколу  войти  в  состав  кильватерной  колонны.  Нам  удалось
пристроиться  за  ледоколом  первыми.
 Пассажиры  так  густо  толпились  на  палубе,  что  мешали
работать  матросам.  Несмотря  на  все  пережитое  до  этого,  после
появления  ледокола  людьми  овладело  праздничное  настроение.
Я  стоял  наверху,  в  рулевой  рубке,  и  наблюдал  за  всей  этой
картиной:  за  движением  во  льдах,  за  сигнальными  красными
и  зелеными  огнями.  Слушал  хруст  льда  и  голоса  перекликаю¬
щихся  в  рупоры  капитанов.  После  часового  маневрирования
мы  пристроились  за  ледоколом  и  тихо  двинулись.
 На  следующий  день,  в  три  часа  дня,  мы  сошли  со  «Спар¬
така»  на  пристань  Соломбала,  на  окраине  Архангельска.
 Вечером,  устроившись  в  одном  из  голых  номеров  только
еще  начинавшей  оборудоваться  гостиницы,  я  вспомнил,  что
сегодня  28  ноября  —  мой  день  рождения.  В  гостинице  не  было
ни  ресторана,  ни  столовой,  но  одна  комната  была  отведена
под  буфет,  и  мы  после  голодовки,  достав  там  бутылку  спирта  и
закуску,  выпили  у  себя  в  номере  за  мое  здоровье.
 Ночью  из  кабинета  директора  гостиницы  я,  к  собственному
удивлению,  дозвонился  до  Москвы.  Телефон  в  коммунальной
квартире,  где  жили  мои  старики,  вдруг  ответил:  к  нему  подо¬
шла  сестра  отца  —  тетя  Варя,  и  от  нее  я  узнал,  что  и  отец,
и  мать,  и  все  другие  близкие  мне  люди  уехали  из  Москвы  в  эва¬
куацию  еще  в  конце  октября.
 Мы  задержались  в  Архангельске,  пробуя  улететь  в  Москву
самолетом.  Мы  предпочитали  самолет,  потому  что,  по  нашим
73

тогдашним  соображениям,  это  было  надежнее.  Самолет  так
или  иначе  мог  сесть  в  Москве,  а  Северная  дорога  за  эти
дни,  пока  мы  станем  добираться,  могла  оказаться  перере¬
занной.
 Забыл  сказать,  что  вдогонку  за  первой  телеграммой,  вызы¬
вавшей  меня  в  Москву,  Ортенберг  прислал  в  Мурманск  вторую,
в  которой  требовал,  чтобы  я  перед  выездом  сделал  для  газеты
материал  об  английских  и  американских  пароходах,  приходя¬
щих  с  грузами  в  наши  порты.  В  Мурманске  этого  сделать  было
нельзя  —  в  те  дни  туда  приходили  только  английские  воен¬
ные  суда,  —  а  в  Архангельске  в  ожидании  самолета  я  попро¬
бовал  это  сделать.
 Ребята  поехали  фотографировать  летчиков,  а  я,  выпросив
у  моряков  переводчицу,  очень  молоденькую  и  старавшуюся
быть  именно  поэтому  особенно  солидной,  которую  я  за  ее
солидность  называл  не  иначе  как  «товарищ  техник-интендант
второго  ранга  Тамара  Платонна»,  поехал  на  Вторую  Бакрицу,
к  месту  предполагаемой  стоянки  каравана.  Однако,  когда  мы
туда  приехали,  нам  сказали,  что  английские  корабли,  которые
должны  прийти  сюда,  еще  не  пришли.  Люди,  пославшие  нас
сюда,  оказались  оптимистами,  не  учитывающими  состояние
льдов  в  Северной  Двине.
 Из-за  ожидания  самолета  мы  пропустили  один  поезд,  но  я
за  это  время  сделал  три  дела.  Узнав  о  награждении  английских
летчиков,  четверо  из  которых  упоминались  в  моем  очерке
«Общий  язык»,  отправил  этот  так  и  не  отправленный  в  свое
время  из  Мурманска  очерк  по  военному  проводу  в  Москву,
написал  за  одни  сутки  поэму  «Сын  артиллериста»,  а  на  другой
день  закончил  книжку  стихов  «С  тобой  и  без  тебя»,  дописав
последние  строчки  стихотворения  «Я,  перебрав  весь  год,
не  вижу...».
 У  меня  тогда  было  смутное  чувство.  Было  неясно,  как  все
обернется  в  моей  личной  жизни,  да  и  ехал  я  в  Москву,  пред¬
ставляя  себе  сложившееся  там  положение  еще  более  тяжелым,
чем  оно  было  на  самом  деле.  В  общем,  не  зная,  что  там  со
мною  будет  дальше,  я  хотел,  чтобы  эта  только  что  законченная
книжка  стихов  не  пропала,  и  при  помощи  украинского  писа¬
теля  Холыша,  симпатичного  редактора  военной  окружной  газе¬
ты,  я  за  один  день  перепечатал  и  даже  переплел  в  типографии
три  экземпляра  этой  книжечки  и  один  из  них  на  всякий  случай
оставил  в  Архангельске  у  Андреева  —  директора  Архангель¬
ского  театра.
 А  самолеты  все  не  вылетали  и  не  вылетали,  и  мы,  про¬
пустив  еще  один  поезд,  решили  все-таки  ехать  следующим,  не
74

дожидаясь  погоды.  Утром  2  декабря  мы  сели  в  поезд,  отходив¬
ший  из  Архангельска  в  Москву.
 Накануне  отъезда  Зельма  получил  телеграмму  из  редакции
«Известий».  В  телеграмме  требовали,  чтобы  он  ехал  из  Архан¬
гельска  не  в  Москву,  а  прямо  в  Тихвин,  где,  очевидно,  разыгры¬
вались  события.  Настроение  в  эти  дни  немножко  улучшилось,
были  получены  первые  хорошие  сведения  из-под  Ростова.
Но  в  отношении  самой  Москвы  по-прежнему  не  было  слышно
ничего  успокоительного.
 Зельма  по  дороге  загрустил:  ему  хотелось  ехать  до  Москвы
вместе  с  нами.-  Во  время  стоянки  в  Вологде,  где  он  должен
был  слезать,  мы  разделили  с  ним  остатки  сухого  пайка,  он
навьючил  на  плечи  вещевой  мешок,  и  мы  проводили  его  до
конца  перрона.  И  я  долго  смотрел  ему  вслед.  Было  как-то  груст¬
но  и  тревожно  расставаться  с  ним.  Предчувствие  потом  оправ¬
далось.  Не  доехав  до  Тихвина,  Зельма  попал  под  бомбежку,  был
контужен  и  несколько  недель  пролежал  в  госпитале.  И  я  уви¬
дел  его  снова  только  спустя  полгода.
 Против  ожидания,  мы  ехали  быстрей,  чем  думали,  и  чет¬
вертого  днем  были  уже  во  Всполье.  Название  этой  станции  вол¬
новало  меня  еще  задолго  до  нашего  прибытия  на  нее.  Именно
здесь  должно  было  выясниться,  пойдет  ли  поезд  через  Яро¬
славль  прямо  на  Москву,  или,  если  это  будет  уже  невозможно,
его  передадут  со  Всполья  на  восток,  на  Вятку,  и  дальше  по¬
шлют  кружным  путем.
 Простояв  во  Всполье  несколько  часов,  мы,  к  нашему  душев¬
ному  облегчению,  двинулись  прямо  на  Москву.  Пятого  утром
мы  были  в  Александрове;  до  Москвы  оставалось  сто  километ¬
ров.  Но  когда  мы  простояли  в  Александрове  пять  часов,  нас  сно¬
ва  охватила  тревога:  почему  такая  длинная  остановка,  неужели
мы  не  поедем  прямо  в  Москву?
 Наконец  мы  все-таки  выехали  из  Александрова  и  черепа¬
шьим  шагом  стали  приближаться  к  Москве.  За  окнами  пошли
знакомые  подмосковные  станции,  дачи,  переезды,  платформы.
На  запасных  путях  стояло  много  разбитых  и  сожженных  ваго¬
нов,  были  заметны  следы  бомбежки.
 Мне  и  раньше  во  многих  знакомых  до  войны  местах  казалось
странным,  когда  к  этим  знакомым  местам  вдруг  приближалась
война.  Но,  пожалуй,  нигде  это  не  казалось  таким  странным,
как  здесь,  в  подмосковной  дачной  местности.
 В  десять  тридцать  вечера  поезд  остановился  у  перрона
Ярославского  вокзала.  К  Москве  в  поезде  осталось  совсем
мало  народа.  В  нашем  вагоне,  кроме  нас,  ехали  всего  три  че¬
ловека.
 75

В  Москве  было  холодно.  По  гулкому  мерзлому  перрону  мы
прошли  внутрь  вокзала.  Вокзал  был  холоден,  чист  и  пуст.
Не  было  ни  мешков,  ни  мешочников,  ни  кричащих  женщин,
ни  детей  —  никого.  В  вестибюле  дежурили  одни  милицио¬
неры.
 Из  Архангельска  я  никак  не  мог  дозвониться  в  редакцию.
Все  ее  телефоны  —  и  на  Малой  Дмитровке  в  старом  помеще¬
нии,  и  в  ее  последнем  помещении,  откуда  я  уезжал,  в  подвалах
Театра  Красной  Армии  —  не  отвечали.  Только  здесь,  в  Москве,
позвонив  с  вокзала  в  «Правду»,  мы  узнали,  что  редакция  «Крас¬
ной  звезды»  теперь  находится  в  том  же  здании,  что  и  «Правда».
Мишка  дозвонился  до  технического  секретаря  редакции,  и  тот
сказал,  что  через  двадцать  минут  пришлет  машину.
 Нет,  пожалуй,  это  было  не  в  десять  тридцать,  а  в  девять
тридцать  вечера,  потому  что  по  Москве  еще  ходили  трамваи.
Й  нам  было  удивительно,  что  по  Москве,  совершенно  темной
и  пустой,  по-прежнему  идут,  хотя  и  темные,  без  света,  но  все-
таки  трамваи.
 Забыл  сказать  об  одной  смешной  детали,  которая,  впрочем,
тогда  вовсе  не  казалась  нам  смешной.  Когда  до  Москвы  остава¬
лось  километров  десять,  мы,  нетерпеливо  глядя  в  окна  вагона,
вдруг  в  абсолютной  темноте  в  том  направлении,  где  была
Москва,  увидели  вспышки.  Мы  не  могли  найти  им  другого  объ¬
яснения,  кроме  того,  что,  очевидно,  это  наша  артиллерия  бьет
с  окраин  Москвы  по  немцам.
 Наша  артиллерия  действительно  била  в  те  дни  по  немцам
с  дальних  окраин  Москвы,  но  мы  все-таки  видели  не  вспышки
выстрелов.  Только  выйдя  на  черную  Комсомольскую  площадь,
я  понял,  что,  наверное,  издалека,  в  полной  тьме,  мы  заметили
вспышки  трамвайных  дуг.
 Машина  из  «Красной  звезды»  действительно  пришла  на  вок¬
зал  через  двадцать  минут.  Уже  не  помню,  кто  из  редакционных
водителей  вез  нас  в  тот  вечер,  но  помню,  как  мы  его  расспра¬
шивали  о  Москве.  Что  делается,  насколько  близко  немцы,  спо¬
койно  ли  в  Москве?  Как  часто  ее  бомбят?  Все  ли  живы  в  редак¬
ции?  На  все  эти  вопросы  он  давал  нам  гораздо  более  успокаи¬
вающие  ответы,  чем  мы  могли  ожидать.
 По  дороге  в  редакцию  я  на  минутку  заехал  на  Петровку
к  тете  Варе.  Она  меня  расцеловала,  сунула  мне  в  руки  письма
матери,  и  я,  оставив  там  вещевой  мешок  и  обещая  приехать
спать,  поехал  в  редакцию.
 В  начале  одиннадцатого  мы  взобрались  на  четвертый  этаж
«Правды»,  где  в  нескольких  комнатках  ютилась  тогда  вся
«Красная  звезда».  Ее  московская  редакция  состояла  тогда  че¬
76

ловек  из  двенадцати:  Ортенберг,  Карпов,  Копылев,  Вистенец-
кий,  заведующий  корреспондентской  сетью  Бейлинсон,  началь¬
ник  АХО  —  кормилец  и  поилец  редакции  Одецков,  две  стено¬
графистки  и  две  машинистки.  Кроме  того,  было  еще  несколько
корреспондентов,  ежедневно  ездивших  из  редакции  за  мате¬
риалами  на  фронт.  В  их  числе  Хирен  и  Милецкий.  А  вся
редакция  занимала  всего  шесть  комнат  в  одном  крыле.
 Только  здесь  впервые  за  все  время  я  почувствовал  всю  ту
меру  оторванности  от  Москвы,  в  состоянии  которой  я  находился
последнее  время  на  Севере.  Ребята  поили  и  кормили  нас
с  Мишкой,  о  чем-то  спрашивали,  хвалили  за  некоторые  очерки,
говорили  какие-то  хорошие,  теплые  слова,  а  я  все  время  чув¬
ствовал  только  одно:  наконец  в  Москве,  наконец  в  Москве,  на¬
конец  в  Москве.  Я  все  никак  не  мог  свыкнуться  с  этой  мыслью.
В  тот  день  я,  наверное,  впервые  понял,  до  какой  степени,  боль¬
ше  всего  на  свете  люблю  этот  город.
 Среди  ночи  появился  Ортенберг.  Я  пошел  к  нему,  и  он
стал  расспрашивать  меня  о  поездке.  Я  тут  же,  с  места  в  карьер,
прочел  ему  вслух  «Сына  артиллериста»,  и  поэма  сразу  пошла
в  номер.
 Наговорившись  досыта,  часа  в  два  ночи,  останавливаемый
на  каждом  перекрестке  патрулями,  я  все-таки  добрался  до  Пет¬
ровки.  Тетка  поила  меня  кофе  и  рассказывала  разные  обстоя¬
тельства  московской  жизни  за  время  моего  отсутствия.  Только
здесь  я  смог  спокойно  прочитать  письма  матери.
 Мать  —  это  было  так  похоже  на  нее  —  в  своих  письмах
больше  всего  беспокоилась  о  том,  чтобы  я  не  подумал,  что  она
уехала  из  Москвы,  чего-то  убоявшись.  Она  писала,  что  един¬
ственной  причиной  отъезда  было  опасение  оказаться  отрезанной
от  меня.  Зная  ее  характер,  этому  нетрудно  было  поверить.
 В  день  приезда  меня  радостно  поразило  и  в  редакции  и
вообще  в  Москве  общее  чувство,  что  Москву  не  отдадут.  Было
ощущение  сжавшейся  до  предела  стальной  пружины,  которая
уже  дальше  сжиматься  не  может,  а  может  только  разжаться  и
ударить.  В  эти  дни,  когда  люди,  чем  дальше  они  были  от
Москвы,  тем  больше  тревожились  за  ее  судьбу,  в  самой  Моск¬
ве  было  спокойно  и  уверенно.  Пробыв  в  ней  всего  час,  я  уже
почувствовал,  что  ее  действительно  никогда  не  отдадут.
 Шестого  утром  я  сдал  в  редакцию  еще  один  северный  очерк.
С  утра  у  всех  было  хорошее  настроение:  уже  поступали  пер¬
вые  сведения  о  том,  что  наши  войска  перешли  в  наступ¬
ление.
 Вечером,  когда  мой  подвал  о  действиях  торпедных  катеров
на  Баренцевом  море  уже  был  набран,  выправлен  и  стоял  в  поло¬
77

се,  я  узнал,  что  в  Москву  вернулись  с  фронта  Трошкин  и  Кри¬
гер,  и,  созвонившись,  поехал  повидаться  с  ними  на  квартиру
к  Кригеру.  В  квартире  было  холодно  и  неуютно,  но  все  равно
как-то  по-домашнему  хорошо  после  всех  поездок  и  скитаний
последнего  времени.
 Не  знаю,  может  быть,  когда-нибудь  это  еще  повторится  со
мной,  но  те  декабрьские  дни  в  Москве  мне  до  сих  пор  кажутся
какими-то  особенными.  Фронт  был  еще  так  близко,  что  все
корреспонденты  были,  что  называется,  прицеплены  к  телефону.
В  любые  пятнадцать  минут  за  любым  из  нас  могли  прислать
машину,  и  он,  надев  полушубок,  мог  уже  через  два  часа  ока¬
заться  на  фронте.  Кстати,  и  полушубки,  и  валенки,  и  оружие,
и  вообще  все,  что  могло  понадобиться  в  поездке,  —  все  это  по
возможности  постоянно  находилось  под  рукой  в  редакционных
«эмках».
 Казарменное  положение  стало  тогда  не  только  необходимо¬
стью,  но  и  привычкой.  Жить  и  спать,  пить  и  есть  там  же,  где
ты  работал.  И  все  старались  держаться  как-то  потеснее  друг
к  другу;  одиночество  было  противопоказано  всем.
 И  от  близости  фронта,  и  от  того,  что  утром  можно  было
уехать,  а  к  концу  дня  вернуться,  а  следующим  утром  снова
уехать  и  снова  вернуться,  создавалось  ощущение  какой-то  ско¬
ротечности  жизни,  некоторой  рискованности  и  нежелания  ниче¬
го  откладывать  до  завтрашнего  дня.  Было  суматошно,  непо¬
нятно  и  хорошо.  Все,  что  имели,  делили  по-братски,  и  никому
не  приходило  в  голову  составлять  далеко  идущие  планы,  рас¬
считывать  свою  жизнь  или  свои  отношения  с  людьми  хотя
бы  на  неделю  вперед.  Все  начиналось  сегодня  и  кончалось
завтра.
 В  тот  вечер,  просидев  и  проговорив  несколько  часов  за  сто¬
лом,  мы  все  тут  же,  у  Кригера,  улеглись  спать.  А  наутро  при¬
ехавший  за  Трошкиным  и  Кригером  водитель  вошел  со  словами,
что  Япония  объявила  войну  Америке  и  Англии.
 Я  совершенно  не  предполагал  тогда,  что  дела  повернутся  так,
как  они  повернулись:  мне  казалось,  что,  очевидно,  не  сегодня,
так  завтра  и  у  нас  тоже  начнется  война  с  Японией.  Мы  все
были  взволнованы;  Кригер  и  Трошкин  сразу  поехали  к  себе
в  «Известия»,  а  меня  водитель  отвез  в  «Правду».  По  дороге
мне  мерещились  халхин-гольские  степи,  и  казалось,  что  я  опять
попаду  на  Дальний  Восток.
 Но  когда  я  явился  к  Ортенбергу,  он  сказал,  что  мои  пред¬
положения  неосновательны  и  вряд  ли  на  Дальнем  Востоке  сле¬
дует  ожидать  каких-либо  особых  событий.  По  крайней  мере,
в  ближайшее  время.
 78

В  этот  день  я  написал  и  сдал  еще  один  очерк  о  Севере,
а  вечером  вместе  с  Трошкиным,  Кригером  и  Женей  Петро¬
вым  мы  поехали  в  совершенно  пустой  в  это  время  Клуб  писа¬
телей.
 Надо  сказать,  что  в  эти  декабрьские  дни  писателей  в  самой
Москве  оставалось  мало.  В  «Известиях»  работали  Петров  и
Лидин,  в  «Правде»  —  Ставский,  писал  в  газеты  никуда  не  дви¬
гавшийся  из  Москвы  старик  Новиков-Прибой,  а  почти  все
остальные  или  были  на  разных  фронтах,  или  в  эва¬
куации.
 В  клубе  в  эту  зимнюю  ночь  было  совершенно  пусто,  никого
кроме  нас.  Нам  выдали  роскошный  по  тому  времени  харч  с  вы¬
пивкой,  и  мы  просидели  за  столом  до  утра.
 Женя  Петров,  когда  на  него  находил  стих,  мог  целыми
часами  не  вставать  из-за  рояля.  У  него  был  чудесный  слух
и  замечательная  музыкальная  память.  Он  играл  на  рояле
то  обрывки  каких-то  мелодий,  то  танцы,  то  музыкальные
шутки.
 Это  была  шумная  и  хорошая  ночь,  которой  придавал  отте¬
нок  некоторой  мрачности  только  огромный,  совершенно  пустой
дом.  Мы  разошлись,  когда  уже  светало.  Было  морозно,  иней
обсыпал  деревья,  и  улица  Воровского  казалась  аллеей  из  про¬
читанных  в  детстве  сказок.  Я  еще  никогда  не  видел  такого
сплошного,  такого  красивого  инея  на  всем:  на  домах,  на  де¬
ревьях,  на  проводах.
 Накануне  редакция  забронировала  мне  номер  в  гостинице
«Москва».  Я  пришел  в  него  рано  утром,  в  большой  и  пустой.
Не  могу  вспомнить  другого  такого  тоскливого  утра.  В  редакции
все  еще  спали  после  выхода  газеты.  Я  позвонил  туда,  думал
поработать,  но  машинисток  не  было  на  месте.  Кроме  тех  своих
товарищей,  с  которыми  я  провел  эту  ночь,  у  меня  в  Москве  не
было  ни  одной  знакомой  души,  которой  можно  было  бы  позво¬
нить.  Сурков  и  Слободской  вместе  с  поездом  своей  фронтовой
газеты  очутились  в  эти  дни  на  несколько  десятков  километров
восточнее  Москвы,  в  Обираловке.  По  игре  случая,  из-за  того,
что  эта  газета  базировалась  в  поезде,  а  поезд  поставили  в  Оби¬
раловке,  четыре  центральных  газеты  оказались  именно  в  эти  дни
ближе  к  передовой,  чем  газета  Западного  фронта.
 Впрочем,  говорили,  что  со  дня  на  день  ее  редакция  должна
была  переехать  в  Москву.
 Мне  было  дано  еще  два  дня,  чтобы  окончательно  отписать¬
ся  за  поездку  на  Север.  Я  начал  писать  очерк  «Однофамильцы»
и  на  следующий  день,  не  выдержав  гостиничной  жизни,  вернулся
в  редакцию.
 79

Мне  отвели  комнату,  в  которой  стояли  шкафы  картотеки,
и  поставили  туда  диван  и  стол.
 Положение  на  фронте  прояснилось,  наступление  разверты¬
валось,  и  в  Москву  стали  одного  за  другим  вызывать  людей,
по  приказу  редактора  выехавших  до  этого  в  Казань,  где  была
наготове  вторая  редакция  «Красной  звезды»,  дублировавшая
московскую.  Приехал  Габрилович,  за  ним  —  Павленко.
 По-моему,  9  декабря  я  узнал,  что  Сурков  и  Слободской
вместе  со  своей  редакцией  «Красноармейской  правды»  пере¬
ехали  из  Обираловки  в  помещение  «Гудка».
 Как  раз  в  этот  день  у  меня  было  назначено  выступление
на  радио.  Я  должен  был  прочесть  несколько  военных  стихо¬
творений,  и  в  их  числе  еще  не  напечатанное  тогда  «Жди  меня».
Перед  тем  как  ехать  на  радио,  я  заскочил  на  машине  в  «Крас¬
ноармейскую  правду».  Там  в  маленькой  комнатке  я  застал
Верейского,  Слободского  и  Суркова,  которого  в  первую  минуту
даже  не  узнал,  —  такие  у  него  были  бравые  пшеничные,
с  подпалинами,  чапаевские  усы.  Расцеловавшись,  мы  посидели
минут  десять,  расспрашивая  друг  друга  о  событиях,  происшед¬
ших  с  нами  за  те  несколько  месяцев,  что  мы  не  виделись  после
Западного  фронта.  Потом  я  прочитал  Алеше  посвященное  ему
стихотворение  «Ты  помнишь,  Алеша,  дороги  Смоленщины...»,
старик  расчувствовался,  я  тоже.  Из-под  койки  была  вытащена
бутылка  спирта,  который  мы  и  распили  без  всякой  закуски,
потому  что  закуски  не  было.
 Ровно  в  восемь,  впервые  взглянув  на  часы,  я  с  ужасом
увидел,  что  именно  в  эту  минуту  должно  было  начаться  мое
выступление  на  радио.
 Проскочив  на  студию  мимо  ошеломленного  вахтера,  я  за¬
стал  диктора  читающим  уже  третье  из  четырех  моих  отобран¬
ных  для  этой  передачи  стихотворений.  Ему  осталось  прочесть
только  последнее  из  них  —  «Жди  меня».  Но  мне  хотелось  обя¬
зательно  прочесть  хотя  бы  одно  стихотворение  самому,  в  осо¬
бенности  это.  Выступление  по  радио  значило,  что  человек  имен¬
но  сегодня,  в  эту  минуту  жив  и  здоров,  и  об  этом  будут  знать
те,  кто  находится  очень  далеко  от  него.  Я  показал  диктору
жестами,  что  дальше  буду  читать  сам,  встал  с  ним  рядом,  по¬
тянул  у  него  из  рук  лист  со  «Жди  меня»,  и  ему  ничего  не
оставалось,  как  объявить,  что  стихотворение  «Жди  меня»  будет
читать  автор.
 Сам  не  помню,  как  я  тогда  прочел  его.
 На  следующий  день  ко  мне  в  «картотеку»  пришли  Сурков,
 80

Слободской  и  Борис  Рунин.  Я  прочел  им  всю  книжку  стихов
«С  тобой  и  без  тебя»,  от  начала  и  до  конца,  и  они,  так  же
как  и  я,  уверенные,  что  до  конца  войны  ее  нельзя  будет  напе¬
чатать,  в  то  же  время  похвалили  меня;  им  понравилось,  что
я  написал  книгу  стихов  о  любви.
 Это  был  очень  важный  для  меня  вечер.  Я  сильно  волновал¬
ся,  перед  тем  как  прочесть  ребятам  целиком  эту  книжку,  ко¬
торую,  в  сущности,  вот  так,  подряд,  всю  никому  еще  до  сих
пор  не  читал.
 В  этот  вечер  пришло  сообщение  о  взятии  Ельца  частями
Юго-Западного  фронта.  Я  вызвался  туда  лететь.  Нам  обещали
дать  два  самолета  У-2,  и  на  следующее  утро  туда,  под  Елец,
должны  были  вылететь  вчетвером  —  Высокоостровский,  я  и
два  фотокорреспондента  —  Бернштейн  и  Темин.
 Однако  утром  на  аэродроме,  как  водится,  сначала  не  были
готовы  У-2,  потом  задержался  где-то  кто-то  из  летчиков,  потом
не  было  погоды,  потом  в  снегу  никак  не  могли  сдвинуться
с  места  лыжи,  на  которых  стояли  самолеты,  но  все-таки  нако¬
нец  мы  поднялись  и  при  довольно  сильном  ветре,  качаясь
над  самыми  крышами  московских  домов,  полетели.
 Мы  летели  через  Рязань  и  попали  туда  только  к  трем  часам
дня.  Пока  машины  заправлялись  горючим,  а  летчики  обедали,
выяснилось,  что  сегодня  вылетать  на  Елец  уже  поздно.  После
обеда,  поговорив  на  аэродроме  с  командиром  и  комисса¬
ром  БАО,  мы  легли  отдыхать.  Вылет  предполагался  ранний.
 Летчики  тоже  легли  спать,  не  позаботившись  перед  этим
проверить,  как  поставлены  и  закреплены  наши  самолеты  на
аэродроме.  За  ночь  разыгралась  чудовищная  метель,  а  утром,
когда  летчики  пошли  на  летное  поле,  самолетов  там  не  ока¬
залось.  Летчики  бегали,  искали  их  и,  наконец,  вернулись  в  пол¬
ной  панике,  заявив,  что  кто-то  угнал  наши  самолеты.  Как  бы¬
вает  в  таких  случаях,  появились  даже  различные  версии,  что
кто-то  видел,  как  какие-то  самолеты  поднимались  в  воздух,  и
так  далее,  и  тому  подобное.
 Будучи  от  природы  Фомой  неверующим,  я  взял  бензозаправ¬
ку  и  поехал  по  аэродрому.  После  недолгих  поисков  километрах
в  двух  от  того  места,  где  мы  вчера  сели  и  оставили  самолеты,
на  самой  окраине  аэродрома,  незаметно  уходившей  под  уклон,
я  обнаружил  оба  пропавших  самолета.  Они  стояли  недалеко
один  от  другого.  У  одного  было  поломано  шасси,  а  у  другого  —
костыль.
 Когда  наши  летчики  были  приведены  к  найденным  само¬
летам,  то  оказалось,  что  для  ремонта  теперь  нужен  один  или
два  дня.
 6  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  4.
 81

Как  попали  самолеты  на  другой  конец  аэродрома?  Очевид¬
но,  это  можно  было  объяснить  только  одним  —  была  очень
сильная  метель  с  ветром,  поле  аэродрома  шло  наклонно  в  сто¬
рону  того  оврага,  на  краю  которого  в  конце  концов  оказались
самолеты,  самолеты  стояли  на  лыжах  и  были  не  закреплены.
Вероятно,  они  сорвались  с  места  и  поехали.
 А  в  общем,  как  там  ни  объясняй,  а  в  ближайшие  два  дня,
пока  их  не  отремонтируют,  лететь  на  них  дальше  нельзя.
Из-за  глупейшей  истории  мы  не  могли  попасть  теперь  в  Елец
без  вынужденного  двухсуточного  сидения  в  Рязани.  Что  было
делать?
 В  экстренном  утреннем  сообщении  говорилось,  что  вчера
вечером  нашими  войсками  освобожден  город  Михайлов.  Михай¬
лов  в  каких-нибудь  ста  километрах  от  Рязани,  и  я,  посовето¬
вавшись  с  ребятами,  решил,  что  чем  нам  сидеть  здесь,  лучше
поехать  в  Михайлов,  сделать  хоть  какой-нибудь  материал,  а  там
будет  видно.  На  том  и  порешили.
 Командир  БАО  одолжил  нам  полуторку  и  два  одеяла.
Мороз  был  градусов  тридцать  пять.  Мы  погрузились  в  полу¬
торку  —  один  в  кабину,  остальные  в  кузов.  Иногда  меняясь
местами,  но  все  равно  сильно  замерзнув,  мы  километров  за
семьдесят  от  Рязани  застряли  посреди  дороги.  У  полуторки
полетело  сцепление,  и  идти  дальше  она  не  могла.  Она  и  так
плохо  шла  с  самого  начала,  много  раз  останавливалась,  и  ко
времени  этой  последней  остановки  наступил  вечер.  К  нашей
удаче,  сцепление  полетело  как  раз  на  въезде  в  деревню.  Мы  на
руках  откатили  полуторку  на  обочину  и  пошли  к  ближайшей
избе.  Хозяином  ее  оказался  старик,  руководитель  местной  по¬
жарной  команды,  судя  по  его  словам,  активный  общественный
деятель,  а  судя  по  виду  —  порядочный  хитрец.  Он  предложил
нам  заночевать  у  него.  Избушка  была  крохотная,  на  курьих
ножках,  а  из-за  перегородки  то  и  дело  высовывалась  голова
недовольно  ворчавшей  бабки.
 —  Вот  нелюбезная  она  у  меня,  —  говорил  старик.  —  Не¬
любезная,  и  все  тут.  Я  человек  гостеприимный,  ко  мне  кто
ни  приходит,  я  всегда  рад.  Водочка-то  у  вас  есть?
 Мы  ответили,  что  водочки  нет,  но  есть  спирт.
 —  Ну  спиртик,  —  бодро  отозвался  старик,  —  а  у  меня  саль¬
це  есть.  Может,  и  картошечки  найдем.  Старуха  моя  нелюбез¬
ная,  но  это  оттого,  что  тут  одни  были,  она  им  и  сальца  и  кар¬
тошечки  выставила,  а  они  уехали  и  не  рассчитались.  Вот  она
меня  теперь  все  пилит  и  пилит.  А  мне  что,  военные  люди  —
свои  люди;  не  дали  и  не  дали.  А  старухе  обидно.
 Из  этих  слов  старика  нам  стало  ясно,  что  он  великолепно
82

знает,  что  почем,  и  если  мы  намекнем  ему,  что  ни  в  коем  слу¬
чае  не  поступим  так,  как  те  мифические  военные,  вызвавшие
гнев  бабки,  а  тем  более  если  угостим  его  спиртом,  то  у  нас
будет  все,  что  нам  надо,  —  и  сало  и  картошка.
 Так  оно  и  вышло.  Старуха  сварила  нам  котел  картошки
с  салом,  мы  достали  спирт  и,  сильно  намерзшись  за  день,
с  большим  вкусом  пообедали.  Старик  бодро  выпил  сначала
одну  рюмку,  потом  другую,  причем  пил  как-то  украдкой,
косясь  за  перегородку  и  пришептывая:  «Как  бы  бабка  не
увидела».
 —  А  что?  —  спросили  мы  его.
 —  Ругается,  не  дает  употреблять.
 Когда  он  выпил  третью  рюмку,  бабка  его  все-таки  за¬
стукала.  Она  подошла  к  столу,  обвела  нас  долгим  вопроситель¬
ным  взглядом  и  сказала:
 —  Что  же  вы,  его  потчуете,  а  меня  нет,  хозяйку-то?
 Тут  мы  сообразили,  что  старик  просто-напросто  хотел  обез¬
долить  свою  старуху,  скрыв  от  нее,  что  мы  его  угощаем
спиртом.  Бабушка  выпила  с  нами  и  сразу  перестала
бубнить.
 Однако  как  ни  хороша  была  картошка  с  салом,  но  надо  бы¬
ло  попробовать  дозвониться  до  БА  О,  чтобы  вызвать  на  помощь
другую  машину.  Мы  решили,  что  сами  доберемся  с  утра  до
Михайлова  на  какой-нибудь  попутной,  но  с  этой  машиной  все-
таки  надо  было  что-то  делать.
 Сначала  мы  пошли  в  сельсовет.  Там  было  пусто.  Стекла  вы¬
биты,  внутри  стоял  густой  морозный  пар.  Это  была  последняя
деревня,  до  которой  во  время  своего  наступления  южнее  Моск¬
вы  несколько  дней  назад  дошла  немецкая  разведка.  Она  за¬
скочила  в  эту  деревню,  убила  двух  милиционеров  и  уехала.
Телефон  в  сельсовете  стоял,  но  провода  были  оборваны.
 Из  сельсовета  мы  пошли  в  сельскую  больницу.  В  ней  был
промежуточный  пункт  для  раненых  и  дежурили  две  медсестры,
совсем  еще  молодые  девушки,  предложившие  нам  всем  зано¬
чевать  в  домике  при  больнице.  Они  напоили  нас  чаем,  завели
старый  граммофон  с  трубой,  и  мы  часа  два  посидели,  радуясь
таким  простым  вещам,  как  горячий  чай,  граммофонная  музыка
и  теплая  комната.  А  после  этого  улеглись  спать  вповалку  на
полу  на  нескольких  сенниках,  взятых  из  больницы.
 Утром  водитель  отправился  в  соседнюю  деревню  звонить
к  себе  в  Б  АО,  а  мы  забрались  в  попутный  грузовик  и  через
два  часа  доехали  до  Михайлова.
 Михайлов  был  первым  городом,  взятым  на  этом  направ¬
лении  10-й  армией  генерала  Голикова.  Командование  армии  на
6*
 83

рассвете  уехало  вперед,  к  Епифани,  которая,  по  слухам,  была
взята  вчера  вечером,  а  здесь  оставались  только  политотдел  и
часть  штаба.
 Никогда  не  забуду  того  радостного  чувства,  с  которым
я  въезжал  в  Михайлов.  Этот  город,  такой,  каким  он  был  в  то
утро,  стал  для  меня  первым  явным  свидетелем  разгрома  нем¬
цев.  Маленький  городок  был  буквально  забит  машинами,  тан¬
ками  и  броневиками,  целыми  и  изуродованными.  Грузовики,
штабные  машины,  автобусы  стояли  в  каждом  дворе.  Мотоциклы
и  велосипеды  валялись  сотнями.  У  дорог  и  в  снежных  полях
вокруг  города  торчали  десятки  брошенных  орудий.  А  машин,
пожалуй,  было  не  меньше  тысячи.
 Город  был  сильно  побит  артиллерией,  многие  дома  сожже¬
ны  или  разрушены  бомбежкой.  Михайлов,  как  нам  сказали,
был  обойден  с  двух  сторон  и  взят  в  жестоком  бою.  Именно
этим  и  объяснялось  такое  большое  количество  брошенной  немец¬
кой  техники.
 Мы  с  Высокоостровским  пошли  искать  политотдел,  а  фото¬
корреспонденты,  сговорившись  встретиться  с  нами  через  час,
двинулись  снимать  город.  В  политотделе  сказали,  что  сейчас
несколько  машин  пойдет  вдогонку  за  командующим.  Мы  с  Вы¬
сокоостровским  договорились,  чтобы  нас  взяли.
 Высокоостровского  пристроили  в  ЗИС  к  начальнику
штаба,  а  меня  посадили  к  адъютанту  в  открытую  «бан-
тамку».
 К  этому  времени  прошло  уже  больше  часа,  а  наши  фото¬
корреспонденты  все  не  появлялись.  Я  оставил  им  в  политотделе
записку,  чтобы  они  ехали  вслед  за  нами  на  машине,  которая
повезет  газеты,  и  мы  двинулись.  Уже  на  выезде,  на  пере¬
крестке,  мы  увидели  толпу  жителей,  которых  снимали  Берн¬
штейн  и  Темин.  Но  машины  были  чужие,  задерживаться  мы
не  могли,  и  я  успел  только  крикнуть  ребятам,  чтобы  они  ехали
вдогонку  за  нами.
 Мы  двигались  из  Михайлова  по  зимней  дороге  вслед  за
наступающей  армией.  Армия  Голикова  в  эти  дни  проходила  по
пятнадцать-двадцать  километров  в  сутки,  и  дорога  представ¬
ляла  собой  незабываемое  зрелище:  она  была  буквально  запру¬
жена  брошенными  немецкими  машинами,  орудиями,  танками,
броневиками.  Особенно  много  было  транспортных  машин,  на  ко¬
торых  ездила  немецкая  мотопехота.  Стояли  сильные  холода,
у  немцев  замерзала  вода,  и  они  бросали  машины  посреди
дороги.
 Жители,  которые  были  этому  свидетелями,  рассказывали
мне,  какие  свалки  разыгрывались  на  дороге  из-за  мест  в  маши¬
84

нах.  Немецкие  пехотинцы  заставляли  танкистов  переливать  бен¬
зин  из  танков  в  транспортные  машины,  чтобы  на  них  могло
уехать  как  можно  больше  людей.  В  плен  наши  бойцы  тогда
брали  неохотно.  Да  и  трудно  было  их  за  это  упрекать:  войска
шли  через  деревни,  сплошь  дотла  сожженные  немцами.  По  сто¬
ронам  от  дороги  была  обгоревшая  черная  пустыня,  только  тру¬
бы  да  печи  да  изредка  одинокие  полуразрушенные  дома.  В  де¬
ревнях  стояли  виселицы,  с  которых  всего  несколько  часов
назад  сняли  повешенных  немцами  людей.
 Хотя  сами  по  себе  те  немцы,  которых  все  же  брали  в  плен,
имели  в  этот  день  жалкий  вид  и  лично  во  мне  не  вызывали
чувства  ненависти,  но  воспринимать  их  просто  как  жалких,
замерзших  людей  отторженно  от  всего  остального,  было  невоз¬
можно.  Они  воспринимались  нашим  сознанием  в  сочетании  со
всем  окружающим,  в  сочетании  с  этими  пепелищами,  которые
они  оставили  на  нашем  пути.  И  все  это,  вместе  взятое,  вызы¬
вало  жгучую  ненависть  у  всех  нас  —  от  первого  и  до
последнего.
 Не  доезжая  до  Епифани,  мы  догнали  полковника  Немуд-
рова  —  офицера  для  особых  поручений  при  командующем
армией.  У  него  сломалась  машина,  и  его  подсадили  к  началь¬
нику  штаба,  а  Высокоостровского  высадили  и  оставили  на  до¬
роге  ждать  какой-нибудь  другой  машины.
 К  вечеру  мы  проехали  через  Епифань.  Город  был  почти
целиком  сожжен  и  еще  дымился  и  тлел.  Так  же  как  и  Михай¬
лов,  он  был  забит  брошенными  немецкими  машинами,  главным
образом  транспортными.
 В  Епифани  командующего  армией  не  оказалось.  Он  был  уже
где-то  впереди,  под  Богородицком,  где  шел  бой.
 Мы  ехали  все  дальше  и  дальше,  пробираясь  среди  обломков
и  остовов  брошенных  и  сожженных  машин.  Наконец  мы  оста¬
новились  в  какой-то  деревне,  из  которой  немцы  ушли  четыре
часа  назад.  Она  еще  догорала,  и  со  всех  сторон  над  снегом
плясали  языки  пламени.  Мы  зашли  чуть  ли  не  в  единственную
уцелевшую  избу.  Там  грелись  уже  несколько  человек.
 Хозяйка  избы  со  всхлипываниями  стала  рассказывать,  как
немцы  выгнали  всех  на  мороз,  и  как  зажгли  деревню,  и  как
убили  ее  соседа,  который  хотел  потушить  свой  дом.  Говоря  все
это,  она  скоблила  ножом  стол,  за  который  мы  хотели  присесть,
чтобы  перекусить.
 —  Не  садитесь,  погодите,  они  тут  на  столе  спали,  —  гово¬
рила  она.  —  Погано  тут,  погано!
 Она  все  говорила,  и  всхлипывала,  и  металась  от  стола  к  печ¬
ке,  где  варилась  картошка.
 85

—  Вот  все  варю  и  варю,  все  идут  и  идут  наши,  —  говорила
она,  продолжая  всхлипывать.  —  Всю  картошку  сварю,  пока  все
не  пройдут.
 Пробыв  в  этой  деревне  полчаса  и  узнав  от  командиров,  что
командующий  поехал  дальше  вперед,  мы  двинулись  вслед
за  ним.
 Был  сильный  ветер.  Все  вокруг  заметало  снегом.  Сквозь
снег  уже  недалеко  виднелось  зарево.  Это  горел  Богородицк.
Слева  и  справа  по  всему  горизонту  было  видно  еще  несколько
зарев,  не  таких  больших.  Немцы,  уходя,  сжигали  вокруг  все,
что  успевали  сжечь.
 Еще  через  час,  то  садясь  в  машину,  то  вылезая  из  нее,  мы
добрались  до  какой-то  деревни,  которая  тоже  была  вся  в  дого¬
равших  развалинах.  Посреди  нее  стоял  чудом  уцелевший  дом,
как  потом  оказалось  —  сельсовет.  Возле  этого  дома,  красный
от  мороза,  в  сбитой  набок  шапке  и  расстегнутом  полушубке,
стоял  командующий  10-й  армией  генерал  Голиков  и  разносил
какого-то  командира,  который  спрашивал,  куда  ему  вести  свою
роту  и  где  находится  его  полк.
 —  В  Вогородицке  ваш  полк!  —  кричал  генерал.  —  В  Бо-
городицке!
 —  А  куда  же  идти?  —  спрашивал  командир.
 —  А  вот  зарево.  Там  бой  идет.  Туда  и  идите.
 —  А  по  какой  дороге?
 —  Ни  по  какой  дороге!  —  кричал  Голиков.  —  А  просто
идите  на  зарево,  и  дойдете.  Бой  там  идет!  Поняли?
 И  люди  шли  мимо  него  и  уходили  куда-то  в  метель,  в  сто¬
рону  зарева.
 Начальник  штаба  армии  генерал  Дронов,  обратившись  к  Го¬
ликову,  спросил  его,  какие  части  там,  впереди.
 —  Все,  что  впереди,  в  Богородицке,  —  сказал  Голиков.
 —  А  ведь  полк,  —  Дронов  назвал  номер  полка,  —  еще  не
подошел  сюда.  Сейчас  здесь  впереди  вас  ничего  нет,  товарищ
командующий.
 —  Разведка  есть!  —  сказал  Голиков.  —  С  меня  довольно.
Разведка  впереди.  Поняли?
 Он  увидел  приехавшего  с  нами  полковника  Немудрова  и
сказал  ему:
 —  Немудрое,  мне  то  сообщают,  что  уже  взяли  Богородицк,
то  сообщают,  что  еще  не  взяли.  Ничего  не  понимаю.  Скорей
всего  еще  не  взяли.  Так  вот,  отправляйтесь  и  берите.  Тут  до
него  километров  восемь.  Двигайтесь.
 86

Немудрое  откозырял  и  пошел,  но  вернулся  с  дороги.
 —  Товарищ  командующий,  какой  пропуск?
 —  Пропуск?  —  переспросил  Голиков.  —  Богородицк!  Сего¬
дня  пропуск  —  Богородицк.  Идите!
 Несмотря  на  все  то  мрачное,  что  мы  видели  за  этот  день  —
сожженные  и  полусожженные  города,  зарево  горящих  кругом
деревень,  несмотря  на  лютый  мороз  и  буран,  все-таки  во  всем
этом  было  что-то  яростное  и  веселое.  Мы  наступали,  наконец-
то  наступали!  Об  этом  говорили  и  оставляемые  немцами  пожа¬
рища,  и  их  валявшиеся  повсюду  машины.  Это  чувствовалось  и
в  голосе  генерала,  и  даже  в  той  неразберихе,  которая  твори¬
лась  кругом.
 Выбрав  минуту,  я  подошел  к  Голикову  и  представился  как
корреспондент  «Красной  звезды».
 —  Очень  хорошо.  Посмотрите,  как  мы  тут  воюем,  —  ска¬
зал  он.
 Начавшийся  было  разговор  прервал  какой-то  командир,  ко¬
торый  привел  только  что  пойманных  на  окраине  этой  деревни
двух  немцев.  Видимо,  они  отстали  от  своих  и,  обледеневшие,
со  зла  стали  в  темноте  поджигать  какую-то  из  еще  оставшихся
целыми  изб.
 Генерал  подошел  к  пленным.  Они  были  в  ботинках  и  шине¬
лях,  в  натянутых  на  уши  пилотках.
 —  Из  какой  дивизии?  —  спросил  генерал.
 Ему  ответили.
 —  Что,  поджигали?  —  спросил  Голиков.
 Подтвердили,  что  поджигали.
 Поджигателей  было  приказано  расстрелять.
 Их  куда-то  увели,  а  генерал  ушел  в  дом.  Дом  состоял  из
двух  частей;  одна,  кажется,  была  жилая,  а  другая  представ¬
ляла  собой  что-то  вроде  огромного  сарая  с  печью  внутри.  Там  на
земляном  полу  уже  лежали  вповалку  несколько  командиров.
А  из  печи  торчали  два  бревна;  по  мере  того  как  они  прогорали,
их  подсовывали  все  глубже  и  глубже  туда,  в  печь.  На  дворе
было  не  меньше  тридцати  градусов.  Двери  сарая  были  сорваны
с  петель,  окна  выбиты,  но  все  же,  по  крайней  мере,  сверху  не
сыпал  снег  и  меньше  задувал  ветер.
 У  меня  не  было  с  собой  ни  сухаря,  ни  крошечки  хлеба,  вооб¬
ще  ничего.  Я  лег  поближе  к  печке,  примостившись  так,  чтобы,
поворачиваясь,  можно  было  греть  то  спину,  то  грудь.  Кто-то
из  соседей  поделился  со  мной  замерзшим  куском  хлеба.  Засу¬
нув  в  печь  ведро,  в  нем  топили  снег  и  пили  из  ведра  чуть  теп¬
лую,  грязную,  с  плавающей  в  ней  соломой  воду.  Я  так  устал
87

и  намерзся  за  день,  что  все-таки  уснул,  иногда  сквозь  сон  пере¬
ворачиваясь.
 Когда  я  проснулся  через  три  часа,  уже  рассвело.  Я  встал
и  пошел  по  деревне.  От  нее  почти  ничего  не  осталось.  Не  сгоре¬
ли  только  три  избы.  За  ночь  люди  наскоро  завалили  сверху
обгорелыми  бревнами  и  соломой  подполы,  чтобы  там  можно
было  ютиться  и  спать.  Сюда,  в  эту  деревню,  сошлись  люди  еще
из  нескольких  окрестных  деревень,  сожженных  совсем  дотла.
Но  в  трех  оставшихся  избах  было  так  мало  места,  что  туда
устроили  греться  лишь  женщин  с  детьми,  а  все  остальные  толь¬
ко  заходили  по  очереди  погреться  с  краешку  и  снова  выходили
на  мороз.
 Я  минут  пятнадцать  походил  по  деревне,  еще  не  решив,  что
же  мне  теперь  делать  и  как  добираться  до  Богородицка.  В  это
время  из  избы  вышел  Голиков.  Он  был  с  утра  начисто,  досиня
выбрит.  Вместе  с  ним  вышел  начальник  штаба,  с  которым
я  вчера  ехал.  О  Богородицке  все  еще  не  было  окончатель¬
ных  сведений.  По  одним  слухам,  он  был  взят,  по  другим  —
еще  нет.
 —  Поезжайте,  —  сказал  Голиков  генералу  Дронову.  —  Если
Богородицк  взят,  сообщите  мне,  а  если  еще  не  взят  —  возь¬
мите.
 Я  попросил  у  него  разрешения  поехать  с  начальником
штаба.
 —  Поезжайте,  поезжайте,  —  сказал  он  торопливо.
 Метель  так  замела  все  дороги  и  все  еще  продолжала  мести
с  такою  силою,  что  ехать  дальше  на  машине  не  было  никакой
возможности.  Появились  какие-то  санки,  и  мы  втроем  —  Дронов,
его  адъютант  и  я  —  поехали  по  направлению  к  Богородицку.
Адъютант  правил  лошадью,  а  мы  сидели  за  его  спиной  в  санях.
Все  кругом  замело  сплошной  белой  пеленой.  Сани  мотало  из  сто¬
роны  в  сторону  и  заваливало  то  в  один,  то  в  другой  кювет.
На  дороге  стояли  взорванные  немецкие  броневики.  Сквозь  метель
брели  вперед  небольшие  группы  бойцов  —  то  ли  пополнение,  то
ли  отставшие.  Метель  не  утихала.  Проселочная  дорога  петляла
во  все  стороны.  Проехав  часа  полтора  и  уже  приближаясь  к  Бо¬
городицку,  мы  встретили  ехавшие  нам  навстречу  сани.  В  них
сидел  бурый  от  мороза  полковник  Немудров  —  тот  самый,
которого  командующий  накануне  отправил  брать  Богоро¬
дицк.
 —  Ну  как?  —  спросил  его  генерал.
 —  Взяли.  Ночью.  И  еще  километров  на  восемь  отогнали  даль¬
ше.  Бой  идет,  —  сказал  Немудров.  —  Я  четыре  донесения  послал
вам  с  пешими.
 88

—  Ни  одного  не  дошло,  —  сказал  Дронов.
 —  Наверно,  заблудились  связные,  а  может,  замерзли,  —  ска¬
зал  полковник.  —  А  вы  куда?
 —  Хотели  туда.  А  теперь  поедем  обратно,  —  сказал  Дро¬
нов.
 Мы  завернули  сани  и  поехали  обратно  вслед  за  полковни¬
ком.  Через  полтора  часа  мы  вернулись  в  штаб.  Там  я  наконец
зашел  во  вторую,  теплую,  половину  сельсовета  погреть  окоченев¬
шие  руки,  и  мы  с  Немудровым,  который  тоже  вторые  сутки
ничего  не  ел,  разодрали  пополам  остатки  перезрелой  ку¬
рицы.
 Я  колебался,  что  мне  делать:  то  ли  оставаться  здесь,  то  ли
со  своими  первыми  впечатлениями,  пока  они  интересны  для  га¬
зеты,  срочно  добираться  до  Москвы.  В  этот  момент  случилось
сразу  два  события:  наконец  приехал  на  каком-то  попутном  гру¬
зовике  Высокоостровский  и  прилетел  и  сел  у  окраины  деревни
летчик  с  пакетом  из  штаба  ВВС  армии.  Голиков  сидел  за  столом
и  писал  донесение,  чтобы  отправить  его  с  летчиком.  Я  решился
и,  подойдя  к  члену  Военного  совета  армии,  попросил  его  выса¬
дить  из  самолета  бортмеханика  и  посадить  в  самолет  меня,  что¬
бы  я  мог  сегодня  же  попасть  в  Москву  и  сделать  корреспонден¬
цию  для  газеты.  Он  с  минуту  колебался,  но  потом,  видимо  пони¬
мая,  что  такое  газетная  спешка,  решительно  сказал:
 —  Ладно,  снимем  бортмеханика.
 Летчик,  выслушав  это  приказание,  поморщился,  посмотрел  на
меня  и  сказал:
 —  Хорошо.  Только  имейте  в  виду,  вчера  у  меня  уже  один
самолет  сожгли,  больше  не  хочу!  Так  что  хоть  голову  себе  от¬
верните,  а  когда  полетите,  сразу  смотрите  во  все  стороны.
 Голикову  не  терпелось  ехать  вперед,  и  он  приказал  передис¬
лоцировать  командный  пункт  в  Богородицк.  На  деревенской
улице  стала  строиться  колонна  уходивших  туда  машин.  Высоко¬
островский  остался  у  Голикова;  он  хотел  сделать  для  газеты
статью  обо  всей  операции.  Я  было  уже  двинулся  вслед  за  лет¬
чиком,  как  вдруг  в  дверь  избы  вместе  с  ворвавшимся  па¬
ром  вошел  человек  в  черной  кожанке,  с  очень  знакомым
лицом.
 —  Комиссар  штаба  такой-то  дивизии!  —  громко  отрапор¬
товал  он.
 Его,  видимо,  ждали,  и  он  сразу  прошел  к  Голикову.
 Я  силился  вспомнить,  кто  же  это,  но  вспомнил  только  через
минуту,  когда  он,  уже  возвращаясь,  снова  прошел  мимо  меня.
Да  ведь  это  же  Балашов,  старший  политрук,  комиссар  того
89

полка,  в  котором  я  был  в  Одессе  вместе  с  Халипом!  Я  узнал
Балашова,  а  он  меня.
 —  Как  ты  сюда  попал?  —  спросил  я  его.
 Он  ответил,  что  был  в  четвертый  раз  ранен  и  эвакуирован  из
Одессы,  а  потом,  после  госпиталя,  попал  сюда.
 —  Заезжай  к  нам  в  дивизию,  —  торопясь,  говорил  он  на
ходу:  его  уже  ждала  машина.
 Я  вспомнил,  в  каком  аду  он  был  под  Одессой,  и  порадовался,
что  он  уцелел,  выжил  и  вот  воюет  теперь  здесь,  под  Мо¬
сквой.
 Машины  со  штабом  начали  выезжать  из  деревни.  Мы  с  лет¬
чиком  шли  по  заметенному  снегом  картофельному  полю  к  само¬
лету.  На  задах,  у  плетня,  я  увидел  двух  расстрелянных  вчера
поджигателей.  Они  лежали,  неуклюже  поджав  под  себя  ноги.
Женщины  равнодушно  проходили  мимо  них.
 Мы  сели  в  самолет  и  поднялись.  Видимо,  жители  этих  мест
сильно  натерпелись  от  немецкой  авиации,  потому  что  наш  У-2,
летевший  со  страшным  примусным  шумом  на  высоте  десятка
метров,  заставлял  шедших  по  дороге  с  узлами,  с  котомками
и  санками  женщин  разбегаться  и  ложиться  в  снег.  И  лишь  по¬
том,  когда  мы  уже  пролетали  у  них  над  самыми  головами,  они
узнавали  своих,  вскакивали  и  начинали  радостно  махать  нам
руками.
 В  первый  раз  мы  сели  у  Епифани,  где  летчику  надо  было
взять  еще  один  пакет.  Я  полчаса  прождал  его,  приплясывая
у  самолета,  а  он,  вернувшись  и,  очевидно,  опять  вспомнив,  как
его  вчера  подожгли,  снова  сказал  мне,  чтобы  я  как  следует
смотрел  по  сторонам.  Я,  разумеется,  так  и  делал.
 Примерно  через  час  мы  сели  в  Михайлове.  Как  выяснилось,
летчик,  с  которым  я  прилетел,  дальше  лететь  был  не  намерен
и  не  имел  на  это  приказания.  Одновременно  с  нами  на  другом
У-2  прилетел  и  сел  рядом  какой-то  рослый  летчик,  немолодой
и  начальственного  вида.  К  его  У-2  подъехала  «эмка»,  и  я,
увидев  это,  попросил  его  подвезти  меня  до  ВВС  армии.  Не  туда
ли  он  едет?  Летчик  согласился  меня  подвезти  и  сказал,  что
едет  именно  туда,  что,  впрочем,  было  не  удивительно,  ибо  он
оказался  командующим  ВВС  10-й  армии  генерал-майором  Бого-
родецким.
 Штаб  ВВС  размещался  в  Михайлове,  в  большой  комнате
одного  из  не  тронутых  ни  обстрелом,  ни  бомбежками  домов.
В  комнате  стоял  обеденный  стол,  буфет  и  несколько  фикусов.
Я  попросил  Богородецкого,  чтобы  он  дал  мне  самолет  до  Ряза¬
ни,  где  я  смог  бы  снова  пересесть  на  один  из  двух  стоявших
у  нас  там  самолетов.  Но  он  сказал,  что  сегодня  уж,  пожалуй,
90

по  запасу  светлого  времени  не  успеть  подготовить  самолет  и
вылететь,  а  завтра,  прямо  на  рассвете,  он  даст  мне  У-2,  и  я  за
час  с  четвертью  долечу  до  Рязани.  Я  рассчитал,  что  даже  если
за  вечер  и  ночь  доберусь  на  какой-нибудь  попутной  машине,
то  все  равно  ничего  не  выгадаю,  и  решил  ночевать  в  Михай¬
лове.
 В  этот  вечер  мы  долго  сидели  с  Богородецким.  Не  знаю  его
биографии,  но  мне  после  этого  разговора  показалось,  что  он
не  только  старый  и  опытный  летчик,  но  и  опытный  командир  и
воспитатель.  Это  был  образованный,  вежливый,  сдержанный
человек  с  очень  широким  кругом  интересов.  И  мне  было  ра¬
достно  видеть  на  посту  командующего  ВВС  армии  опытного
авиационного  командира,  а  не  просто  храброго  истребителя,
рубаху-парня,  который  за  пределами  воздушного  боя  не  может
связать  и  двух  слов,  но  при  этом  почему-то  носит  генеральские
петлицы.
 С  Богородецким  и  его  комиссаром,  тоже  умным  и  симпатич¬
ным  человеком,  мы  проговорили  до  ночи,  а  утром  на  рассвете
я  уже  был  на  аэродроме  около  Михайлова.  После  некоторых
задержек,  связанных  с  выяснением  маршрута:  куда  приказано
лететь  сначала  и  куда  потом,  —  мы  сели  с  летчиком  в  самолет
и  поднялись.
 Погода  была  отвратительная.  Машину  качало  вкривь  и  вкось.
Сквозь  метель  почти  ничего  не  было  видно.  Но  через  час  с  не¬
большим  мы  благополучно  сели  на  аэродром  в  Рязани.
 Я  боялся,  что  наши  самолеты  уже  улетели  отсюда,  потому
что  как-никак  мы  отсутствовали  уже  четвертый  день.  Но  выяс¬
нилось,  что  один  из  самолетов  еще  так  и  не  починили,  летчик
поехал  в  Рязань  за  какими-то  запасными  частями,  а  второй
самолет  был  исправлен,  и  летчик  сидел  и  ждал  нас.  Мы  по¬
завтракали  вместе  с  ним,  и  он  отправился  готовить  машину
к  полету.  К  двум  часам  дня  у  него  все  было  готово,  но  нас
стали  уговаривать  не  лететь.  Метель  превратилась  в  буран.  Само¬
лет  раскачивало  ветром  даже  на  земле.  Но  теперь  мне  уже  было
просто  необходимо  попасть  в  Москву  без  новых  проволочек,  ина¬
че  я  опаздывал  со  своей  корреспонденцией,  и  вся  эта  поездка
теряла  для  газеты  всякий  смысл.  У  летчика,  видимо,  тоже
имелись  свои  соображения,  по  которым  он  хотел  именно  сегодня
же  до  вечера  попасть  в  Москву,  и  он  тоже  желал  лететь  во
что  бы  то  ни  стало.  В  общем,  мы  залезли  в  самолет  и  по¬
летели.
 Хотя  У-2  —  машина,  на  которой  обычно  чувствуешь  себя
спокойно,  в  данном  случае  я  не  могу  сказать  этого  о  себе.  Ви¬
димость  была  такая  отвратительная,  что,  боясь  зацепиться  за
91

что-нибудь,  мы  летели  выше,  чем  обычно.  Нас  трепало  в  возду¬
хе,  как  щепку.  А  когда  мы  шли  над  лесом,  качка  становилась
прямо  океанской.  Когда  мы  пролетали  над  Коломной,  над  тру¬
бами  ее  заводов,  были  такие  дикие  порывы  ветра,  что  мне  ка¬
залось,  что  мы  сейчас  плюхаемся  на  какую-нибудь  крышу.
Было  очень  холодно,  и  в  довершение  всего  как  раз  над  Колом¬
ной  с  меня  сорвало  ушанку.  Остаток  пути  пришлось  лететь
с  непокрытой  головой,  и  я  тер  и  бил  себя  кулаками  по  лицу
и  голове,  чтобы  не  обморозиться  окончательно.
 В  пятом  часу  дня  мы  сели  под  Москвой  на  заметенный
снегом  аэродром  около  бывшего  авиазавода,  на  котором  я  когда-
то  работал.  Я  попрощался  с  летчиком  и  пошел  в  штаб  авиа¬
отряда  звонить  в  редакцию.  Вид  у  меня  был  довольно  глупый:
в  полном  обмундировании  и  без  шапки.  Машину  прислали  без
проволочки,  и  через  час  я  уже  был  в  редакции.  Материал,
разумеется,  как  всегда,  был  срочно  необходим,  и  я  диктовал
его  до  глубокой  ночи.  Очерк  «Дорога  на  Запад»  был  не  больно
складно  написан,  но  все  же  он  был  одним  из  первых  газетных
материалов,  в  которых  рассказывалось  о  разгроме  немцев  под
Москвой.
 Я  сдал  очерк  в  номер  в  два  часа  ночи,  и  едва  успел  это
сделать,  как  редактор  вызвал  меня  и  сказал,  что,  по  только
что  полученным  сведениям,  наши  войска  ворвались  в  Калинин,
сейчас  город,  очевидно,  уже  занят  и  надо  срочно  дать  об  этом
материал  в  газету.  Он  тут  же  стал  звонить  по  телефонам,  и  ему
обещали  дать  для  полета  в  Калинин  Р-5.  Он  приказал,  чтобы  я
вылетел  утром  и  во  что  бы  то  ни  стало  завтра  же  к  вечеру
вернулся  с  материалом  в  номер.  Я  должен  был  лететь  вдвоем
с  фотокорреспондентом  Сашей  Капустянским.
 Я  поспал  четыре  часа,  и  в  семь  утра  мы  выехали  на  аэро¬
дром.
 Задержки  начались  уже  по  дороге.  Сначала  застряла  наша
«эмка»,  и  нам  пришлось  два  километра  топать  по  сугробам.
Потом,  когда  мы  сели  в  самолет,  оказалось,  что  у  него  неиспра¬
вен  мотор;  начали  искать  летчика  с  другого  самолета.  А  когда
он  появился,  то  выяснилось,  что  его  машина  еще  не  заправлена.
Когда  приказали  заправить  машину,  то  по  дороге  застряла
в  снегу  бензозаправка.  Наконец  вытащили  бензозаправку  и  за¬
правили  бензином  самолет;  оставалось  только  сесть  в  него.
Но  перед  этим  летчик  спросил  меня,  умею  ли  я  стрелять  из  пу¬
лемета.  Я  признался,  что  не  умею.  Летчик  потратил  пять  минут
на  то,  чтобы  обучить  меня  тому,  как  наводить,  как  поворачи¬
92

вать  и  где  нажимать.  Из  всего  этого  мне  больше  всего  понра¬
вилось,  как  поворачивалась  турель:  очень  мягко  и  с  приятным
шумом.  Затем  нам  дали  сигнальные  ракеты,  и  мы,  прежде  чем
влезть  в  самолет,  обсудили,  где  будем  садиться.  Пункты,  где
находились  штабы  обеих  армий,  наступавших  на  Калинин,  нам
были  известны,  но  пока  бы  мы  туда  прилетели,  дошли  от  само¬
лета  до  штаба,  узнали,  что  нам  дальше  делать,  вернулись  к  са¬
молету  и  полетели  в  Калинин,  пока  бы  все  это  происходило,  мы,
конечно,  не  смогли  бы  успеть  побывать  в  Калинине  и  вернуться
к  вечеру  в  Москву.  Газета  осталась  бы  без  материала.
 Хотя  точных  известий  о  Калинине  еще  не  было,  было  еще
неизвестно,  как  далеко  за  Калинин  отогнали  немцев  и  где
можно  и  нельзя  садиться  самолету,  но  мы  все  же  решили  са¬
диться  прямо  в  Калинине.  Подлететь  к  городу,  пустить  две  сиг¬
нальные  ракеты  на  всякий  случай,  чтобы  нас  не  обстреляли
свои,  и  садиться.  Я  договорился  с  летчиком,  что  он  перед  Ка¬
линином  опустится  пониже  и  постарается  разобраться  в  обста¬
новке  по  идущим  машинам.  А  кроме  того,  логически  рассуждая,
решили  подлететь  к  Калинину  с  востока  —  с  той  стороны,  отку¬
да,  видимо,  наступали  на  него  наши.
 Самолет  Р-5  двухместный,  а  нас  было  трое.  Капустянский
лежал  внизу,  в  фюзеляже,  лицом  ко  мне,  а  я  сидел  за  турелью
и  глядел  во  все  стороны,  от  души  желая  и  самому  себе,  и  своим
спутникам  обойтись  без  всяких  воздушных  встреч.
 Интересно  было  смотреть  сверху,  как  проходило  немецкое
отступление.  Внизу  перемежались  куски  —  сожженные  и  целые;
деревни,  выгоревшие  дотла,  и  деревни,  в  которых  были  целы
почти  все  дома.  Пролетая  над  Клином,  мы  на  всякий  случай  пу¬
стили  пару  сигнальных  ракет,  хорошо  помня  старую  авиацион¬
ную  шутку,  что  никто  так  удачно  не  сбивает  самолеты,  как
собственные  зенитчики.
 Через  полтора  часа  мы  уже  подлетали  к  Калинину.  Капустян¬
ский  нацарапал  мне  записку,  прося  меня  снять  через  борт  па¬
нораму  города.  Мороз  стоял  около  тридцати  градусов.  Как  толь¬
ко  я  стаскивал  рукавицу  и  высовывал  руку  с  фотоаппаратом  за
борт,  ее  словно  обжигало,  и  она  переставала  что-нибудь  чувство¬
вать.  Капустянский  дергал  меня  за  ногу,  чтобы  я  снимал,  а  лет¬
чик,  повернувшись  ко  мне,  делал  знаки,  чтобы  я  пускал  сиг¬
нальные  ракеты.  Я  несколько  раз  щелкнул  аппаратом,  потом
онемевшими  пальцами  нажал  спуск  и  выпустил  красную  ракету.
Теперь  нужно  было  выпустить  еще  и  зеленую,  но  проклятая
ракета  никак  не  влезала  в  пистолет,  как  я  ее  туда  ни  пихал.
В  общем,  второй  ракеты  я  так  и  не  выпустил,  а  на  моих  сним¬
ках,  как  впоследствии  выяснилось,  получился  не  Калинин,
93

а  близлежащий  лес,  потому  что  я,  снимая,  не  учел  наклона
самолета  при  вираже.
 Сделав  полукруг,  мы  стали  спускаться  на  Волгу.  Теперь  мы
уже  летели  довольно  низко,  и  я,  к  своему  удивлению,  не  видел
никаких  машин.  На  окраинных  улицах  были  видны  люди,  до¬
вольно  много,  и  я  решил,  что  раз  в  городе  такое  оживление,
значит,  немцев  наверняка  выгнали,  и  махнул  летчику,  чтобы
он  садился.  Мы  сели  на  Волгу  у  правого  берега.  И  едва  сели,
как  мотор  заглох.  Я  повернулся  направо  и  сквозь  поднятую
самолетом  пелену  снега  увидел,  как  какие-то  люди  стаскивают
на  руках  с  откоса  пушку,  а  в  наступившей  вдруг  тишине  ясно
услышал  дорогие  в  эту  минуту  моему  сердцу  трехэтажные
русские  слова,  относившиеся  к  пушке,  к  богу  и  к  родителям.
Тут  уж  не  могло  быть  никаких  сомнений,  что  все  в  порядке  —
прилетели  к  нашим.
 Оставив  летчика  у  самолета,  мы  с  Капустянским  пристрои¬
лись  на  какой-то  санитарный  автобус  и  добрались  на  нем  до
штаба  дивизии,  бравшей  сегодня  ночью  Калинин  с  восточной
стороны.
 Мы  зашли  к  командиру  дивизии  и  к  комиссару;  они  расска¬
зали  о  ходе  событий,  в  которых  участвовала  их  дивизия,  потом
мы  попросили  полуторку  и  поехали  по  калининским  улицам
снимать  и  разговаривать  с  людьми.  Кэпустянский  снял  прохо¬
дившие  войска,  снял  панораму  разрушений,  снял  взорванный
мост  через  Волгу,  немецкое  кладбище  в  центре  города.  Жен¬
щины  уже  тащили  с  этого  кладбища  березовые  кресты  на
дрова.
 Помнится,  что,  глядя  картину  «Разгром  немцев  под  Мо¬
сквой»,  в  которой,  если  я  не  ошибаюсь,  есть  такой  кадр  —  жен¬
щина,  вытаскивающая  из  земли  немецкий  крест,  —  некоторые
считали  это  инсценировкой.  А  между  тем  я  свидетель:  это  так
и  было  на  самом  деле.  И  делалось  это  не  столько  из  ненависти
к  немцам,  сколько  из  хозяйственных  потребностей.  Женщина
относилась  к  этим  кладбищам  как  к  чему-то  такому,  что  про¬
сто-напросто  не  имеет  никаких  причин  оставаться  существовать
на  нашей  земле.
 Пока  Капустянский  снимал,  я  пошел  по  улице  и  стал  раз¬
говаривать  с  людьми.  Многие  женщины  плакали.  В  сердцах
парила  какая-то  радостная  растерянность.  Еще  до  вчерашнего
дня  люди  до  конца  не  верили  в  то,  что  немцев  смогут  так  скоро
разбить,  выгнать  отсюда.  Между  прочим,  когда  думаешь  о  на¬
строениях,  об  ощущениях  и  мыслях  людей  там,  в  занятых  нем¬
цами  городах,  то  часто  не  учитываешь  одного  простого  обстоя¬
тельства:  что  с  первого  и  до  последнего  дня  пребывания  немцев
 94

огромное  большинство  людей  вынуждено  питаться  только  немец¬
кой  дезинформацией.  Иногда  к  ним  попадают  наши  листовки,
почти  никогда  не  попадают  наши  газеты,  но  зато  вместо  всего
этого  существуют  немецкие  бюллетени,  немецкое  радио,  немец¬
кие  газеты.  И  если  для  собственного,  немецкого,  читателя  немцы
в  масштабах  лжи  еще  придерживаются  здравого  смысла,  то
в  своих  газетах  для  оккупированного  населения  они  абсолютно
не  стесняются  и  пишут  совершенно  небывалые  вещи.  И  как  бы
ни  были  нелепы  эти  вещи,  но  когда  они  повторяются  день  за
днем,  они  все-таки  угнетают  людей  и  заставляют  их  думать:
а  вдруг  это  правда?
 Один  из  характерных  примеров  такой  пропаганды:  в  сентяб¬
ре  и  октябре  немцы  во  всех  своих  русских  газетках  писали,  что
немецкие  войска  вышли  на  Волгу.  И  формально  это  была  прав¬
да,  потому  что  в  верховьях  Волги,  на  Северо-Западном  и  Кали¬
нинском  фронтах,  они  кое-где  действительно  вышли  на  Волгу.
Но  они  писали  об  этом  так,  что  люди,  привыкшие  всю  жизнь
представлять  себе  Волгу  совершенно  по-другому,  могли  поду¬
мать,  что  заняты,  по  крайней  мере,  Саратов  и  Куйбышев.
И  именно  на  такое  впечатление  и  были  рассчитаны  заголовки
в  газетах.
 ...На  лицах  людей  была  радостная  растерянность.  Высыпав
на  улицу,  они  разговаривали  друг  с  другом,  женщины  всхлипы¬
вали,  мальчишки  висли  на  военных  машинах.
 Нельзя  сказать,  чтобы  город  был  сильно  разбит.  В  нем
было  сожжено  порядочно  домов,  много  домов  пострадало  и  сго¬
рело  от  бомбежек,  но  в  общем  город  производил  такое  впе¬
чатление,  что  верилось:  через  месяц-два  он  уже  начнет  оправ¬
ляться  после  всего  им  пережитого.
 Брошенной  немецкой  техники  и  на  улицах  и  на  выездах
из  города  было  сравнительно  мало,  и  у  меня  создалось  впечат¬
ление,  что,  вынужденные  к  отступлению  нашим  движением
с  юга  и  с  севера,  немцы  из  самого  города  отступили,  очевидно,
по  приказу,  во  всяком  случае  —  не  ведя  в  самом  городе  осо¬
бенно  ожесточенных  боев,  а  лишь  прикрывая  боями  свое  отступ¬
ление.  Словом,  в  этом  смысле  Калинин  представлял  собой  иную
картину,  чем  Михайлов.  Там  чувствовался  разгром,  здесь  —  от¬
ступление.
 Через  два  часа  мы  вернулись  на  командный  пункт  дивизии,
чтобы  кое  о  чем  еще  дополнительно  расспросить.  Командир
дивизии  по  первому  впечатлению  показался  мне  человеком  угрю¬
мым,  но  тут,  давая  нам  дополнительные  данные  о  действиях
своей  дивизии,  он  оживился,  привел  несколько  подробностей,
потом  вспомнил,  что  дивизия  представлена  к  званию  гвардейской,
95

и,  наконец,  стал  говорить,  что  именно  их  дивизия  в  большей
мере,  чем  другая  дивизия,  наступавшая  с  другой  стороны,  сыг¬
рала  роль  при  взятии  города.  Он  утверждал  это  тем  более
решительно,  что,  кроме  всего  прочего,  дивизии  были  в  составе
разных  армий.
 Мы  уже  собрались  отправляться  к  самолету,  но  генерал
вдруг  помахал  рукой  адъютанту,  на  столе  появилась  бутылка
бесцветной  жидкости,  оказавшейся  спиртом,  и  мы  вместе
с  командиром  дивизии  и  комиссаром  выпили  перед  дорогой  по
чарке.  Настроение  у  всех  было  хорошее:  так  или  иначе,  этой
ли  дивизией  или  другой,  неизвестно,  какой  больше,  но  Калинин
был  общими  усилиями  взят.  И  мы  выпили  за  то,  что  он  взят,
и  за  то,  что  его  все-таки  главным  образом  брала  именно  эта
дивизия,  и  за  то,  чтобы  она  стала  гвардейской.
 Сев  в  полуторку,  мы  поспешили  к  самолету  и  через  пять
минут  после  того,  как  подъехали  к  нему,  были  уже  в  воздухе.
Летчик  сделал  два  круга  над  Калинином,  и  мы  взяли  курс  на
Москву.
 Прилетели  туда  уже  в  полной  темноте  и  сели  не  слишком
удачно,  подломив  у  самолета  одну  «ногу».  Впрочем,  несмотря
на  это,  все  обошлось  благополучно,  и  в  восьмом  часу  вечера  я
уже  был  в  редакции  и  корпел  над  очерком  «Вчера  в  Калинине»,
который,  по  совести  говоря,  получился  плохо.  Хуже,  чем  тот
очерк,  который  я  написал  накануне  о  Михайлове.  Наверное,  это
произошло  и  потому,  что  первые  впечатления  были  сильнее,  и
потому,  что  трудно  два  дня  подряд  писать  очерки,  в  сущности,
о  том  же  самом.
 После  Калинина  редактор  два  или  три  дня  выдерживал  меня
в  Москве.  Сколько-нибудь  крупных  городов  в  эти  дни  пока  не
освобождали;  он  выжидал  выхода  наших  войск  к  Калуге  и  со¬
бирался  отправить  меня  туда.
 Перед  отъездом  в  Тулу,  откуда  потом  мне  предстояло  выез¬
жать  под  Калугу,  я,  проходя  по  одной  из  московских  улиц,
вдруг  с  удивлением  увидел  на  стене  афишу,  на  которой  было
написано,  что  Московский  драматический  театр  имени  Ленсо¬
вета  открывает  сезон  спектаклем  «Парень  из  нашего  города».
Попросив  в  редакции  разрешения  задержаться  на  один  день,  я
пошел  смотреть  спектакль.
 Спектакли  начинались  в  два  часа  дня.  Театр  играл  в  холод¬
ном  помещении  на  Ордынке,  зрители  сидели  в  полушубках  и
шапках,  Бурмина  играл  перешедший  сюда  из  Театра  имени  Ле¬
нинского  комсомола  Плятт,  а  Васнецова  —  Фрелих.  Все  осталь¬
ные  актеры  были  новые.
 96

Было  как-то  странно  сидеть  здесь  в  театре,  в  Москве,  на
этой  своей  довоенной  пьесе.  Да  и  вообще  последнее  время
в  Москве  было  как-то  странно  представить  себе,  что  в  ней
по-прежнему  существуют  театры  и  в  них  по-прежнему  идут
пьесы.
 На  следующий  день  на  рассвете,  а  вернее,  еще  затемно  я
уехал  на  машине  в  Тулу.  Там  размещался  штаб  50-й  армии
генерала  Болдина,  передовые  части  которой  подходили  в  это  вре¬
мя  к  Калуге.  Как  тогда  шутили  между  собой  корреспонден¬
ты,  у  меня  было  редакционное  задание:  взять  Калугу  и  вер¬
нуться.
 Я  ехал  по  этой  знакомой  дороге  на  Тулу  с  каким-то  удив¬
лением  в  душе.  Прошло  всего  четыре  с  половиной  месяца  с  тех
пор,  как  мы  втроем  с  Халипом  и  Демьяновым  ехали  по  этой  же
самой  дороге  через  Тулу  на  Южный  фронт,  в  Одессу.  Теперь
Тула  была  городом,  только  что  избавившимся  от  угрозы  захвата
ее  немцами,  а  дальше  все  дороги,  лежавшие  на  Орел,  Курск  и
Харьков,  были  для  нас  пока  непроезжие  —  там  всюду  были
немцы.
 Через  пять  часов  мы  доехали  до  Тулы.  Город  было  трудно
узнать.  Он  был  весь  перегорожен  баррикадами  и  рогатками.
Многие  баррикады  были  сложены  из  обломков  железа,  из  прес¬
сованной  металлической  стружки,  вообще  из  всего,  что  только
нашлось  на  старых  заводских  дворах.  В  то  же  время  Тула  не
производила  впечатления  города,  сильно  побитого  войной.  Были
поврежденные  и  разбитые  дома,  были  дома  с  разбитыми  стек¬
лами,  но  в  общем  город  остался  цел.
 По  дороге  в  Тулу,  километрах  в  тридцати  или  сорока  от
нее,  виднелось  несколько  подбитых  немецких  танков,  остатки
грузовиков  и  повозок.  Это  было  то  самое  место,  где  несколько
немецких  танков  одной  из  передовых  частей  Гудериана,  обойдя
Тулу  с  юго-востока  и  завернув  на  север,  вышли  на  дорогу  между
Тулой  и  Серпуховом,  пытаясь  таким  образом  довершить  окру¬
жение  Тулы.  Именно  в  тот  день,  на  несколько  часов  опередив
эти  прорвавшиеся  к  дороге  немецкие  танки,  генерал  Болдин,  на
мой  взгляд,  спас  Тулу  тем,  что,  приняв  командование  50-й  ар¬
мией,  вместе  со  своим  штабом  въехал  внутрь  намечавшегося
немецкого  окружения,  решив  рвать  его  изнутри.
 Около  часа  у  меня  ушло  на  поиски  штаба,  который,  как  и
многие  другие  наши  штабы,  вполне  благоразумно  размещался
в  маленьких,  одноэтажных,  незаметных  деревянных  домишках
на  окраине  города.  Мне  предстояло  первым  делом  разыскать
 7  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  4.
 97

нашего  постоянного  корреспондента  «Красной  звезды»  при
50-й  армии  Пашу  Трояновского,  которого  я  обнаружил  у  комис¬
сара  штаба  армии.  Получив  там  последнюю  армейскую  инфор¬
мацию,  мы  договорились  с  Трояновским  ехать  завтра  под  Ка¬
лугу,  а  пока  что  пошли  ночевать  к  нему  в  комнату,  где  он
жил  вместе  с  корреспондентом  «Правды»  Булгаковым.
 Вечером  в  этот  же  день  я  вместе  с  Трояновским  пошел
к  командующему  армией  генералу  Болдину.  Мне  надо  было
с  ним  поговорить,  потому  что  одним  из  заданий,  полученных
мной  от  редакции,  было  задание  написать  рассказ  или  очерк
о  генерале.  Считалось,  что  Болдин  был  для  этого  одной  из
самых  подходящих  фигур.  Трояновский,  который  знал
в  армии  всех  и  которого  все  знали,  потому  что  он  был  здесь
с  самого  начала  боев  за  Тулу,  прошел  к  генералу  и  попросил
его  о  свидании.  Болдин  назначил  время,  когда  он  меня
примет.
 Б  ожидании,  чтобы  не  тратить  зря  времени,  я  подсел
к  адъютанту  генерала,  который  побывал  с  ним  в  двух  окруже¬
ниях  и  так  же,  как  и  сам  Болдин,  был  два  раза  ранен,  и  стал
расспрашивать  его  о  командующем.  Адъютант  говорил  о  Болди¬
не  с  увлечением,  и  мне  показалось,  что  им  владело  искреннее
и  глубокое  чувство.  Впрочем,  это  было  не  удивительно.  Во  вре¬
мя  первого  окружения  на  Смоленщине  Болдин,  взвалив  на  пле-
чп>  вытащил  своего  адъютанта  из  боя,  в  котором  тот  был
ранен.
 Ровно  в  назначенный  час  генерал  вызвал  адъютанта  к  себе
в  кабинет,  и  тот,  вернувшись,  сказал  мне,  что  генерал  просит
извинения  —  его  задерживают  дела,  —  и  он  примет  меня  через
десять  минут.  Мы  продолжали  беседовать  с  адъютантом.  Ровно
через  десять  минут  его  снова  вызвали,  он  снова  вернулся  и
снова  сказал:
 —  Генерал  просит  извинения:  он  все  еще  на  проводе
с  Москвой.  Но  через  пять  минут  он  вас  примет.
 Ровно  через  пять  минут  меня  пригласили  в  кабинет  к  Бол¬
дину.  Я  почему-то  думал,  что  Болдин  гораздо  старше.  На  самом
деле  ему  было  пятьдесят,  а  выглядел  он  лет  на  сорок  пять.
Это  был  огромный  человек,  с  длинными  руками,  с  широкими,
немного  сутулыми  плечами,  богатырской  грудью  и  большой  го¬
ловой.  Он  начинал  лысеть  и  носил  аккуратные  солдатские  усы.
 Начальство  в  то  время,  как,  пожалуй,  и  сейчас,  щеголяло
на  фронте  отсутствием  единообразия  в  форме.  Генералы  ходили
в  полушубках,  и  в  кожанках,  и  в  бекешах,  и  в  парашютно-де¬
сантных  куртках  —  кто  в  чем.  Болдин  был  одет  строго  по  фор¬
ме  и,  как  потом  выяснилось,  ходил  исключительно  в  шинели  со
98

всеми  положенными  ремнями  и  полевой  сумкой.  Словом,  являл
собой  пример  подтянутости.
 Он  сначала  рассказал  мне  о  том,  что  происходило  на  фронте
его  армии,  а  потом,  когда  я  начал  расспрашивать  его  о  нем  са¬
мом,  кратко  рассказал  мне  свою  жизнь.  Это  была  солдатская
жизнь  человека,  с  молодых  лет  и  навсегда  связавшего  свою
судьбу  с  армией.  Всю  первую  мировую  войну  генерал  провел
на  Кавказском  фронте,  начал  солдатом,  а  кончил  фельдфебелем.
Причем  в  его  роте  было  много  земляков,  из  той  деревни,  где
родился  он  сам,  и  из  соседних  деревень.
 У  Болдина  были  хорошие,  умные  глаза,  спокойная  улыбка,
внимательная  приглядка,  юмор  и  отсутствие  крепких  выражений
в  разговоре.  Когда  я  записал  все,  что  он  мне  рассказал  о  своей
жизни,  получилось  страниц  пятнадцать  на  машинке  довольно
любопытного,  как  мне  кажется,  материала,  хотя  очерка  о  Бол¬
дине  для  «Красной  звезды»  я  так  и  не  написал.
 Как  я  понял  из  слов  генерала  и  из  дополнительных  объяс¬
нений  Трояновского,  в  те  дни  под  Калугой  складывалась  доволь¬
но  сложная  ситуация.  Немцы  с  двух  сторон  оставались  еще
очень  близко  от  Тулы.  Но  наша  ударная  группа  прорвалась
вглубь  по  Калужской  дороге  и  дошла  до  самого  города.  Бой
шел  за  предместья  Калуги.  Прорыв  был  совершен  на  большую
глубину,  но  по  обеим  сторонам  узкой  кишки-прорыва  по-преж¬
нему  были  немцы.  Они  в  нескольких  местах  от  времени  до
времени  перерезали  этот  коридор,  так  что  от  штаба  армии  до
командного  пункта  наступавшей  на  Калугу  группы  войск  было
почти  невозможно  добраться.  А  командующий  этой  группой,
в  свою  очередь,  не  мог  добраться  до  своих  передовых  частей,
над  которыми  временно  принял  командование  один  из  команди¬
ров  дивизий.
 Словом,  переплет  был  сложный,  но  Болдин  действовал  в  этих
условиях  смело  и  решительно.  Учитывая  психологическое  со¬
стояние  немцев  в  те  дни,  очевидно,  так  и  следовало  действовать.
То  есть  поступать  с  немцами  так,  как  всего  каких-нибудь  два
месяца  назад  они  поступали  с  нами.
 В  этой  обстановке  добраться  до  Калуги  было  трудно,  но  по¬
пытаться  все  же  следовало.  Вернувшись  от  Болдина,  мы  реши¬
ли  ехать  в  сторону  Калуги  на  двух  машинах  —  так  на  всякий
случай  было  надежнее.
 Всю  ночь  мела  метель,  к  утру  она  вроде  бы  затихла,  но
потом,  когда  мы  были  уже  в  дороге,  возобновилась  с  новой  си¬
лой.  Дорогу  все  сильней  переметало,  вокруг  были  заносы,  мно¬
жество  машин  стояло  в  пути.  Мы  проткнулись  через  несколько
пробок,  но  в  конце  концов,  проехав  за  пять  часов  тридцать  ки¬
7*
 99

лометров,  окончательно  застряли  в  одной  пробке  и  поняли,  что
нам  на  своих  «эмках»  вряд  ли  в  ближайшие  день-два  удастся
прорваться  вперед  по  этой  дороге.
 Мы  прочно  засели  в  середине  пробки,  спереди  и  сзади  были
машины,  а  по  сторонам  дороги  горы  снега.  В  конце  концов,  мы
одну  за  другой  перетащили  обе  «эмки»  через  кювет  на  поле,  где
был  твердый,  слежавшийся  наст,  объехали  по  этому  насту
заносы,  снова  перетащили  машины  через  кювет  и  выехали  на
дорогу  позади  пробки.  Через  девять  часов,  голодные  и  холодные,
мы  бесславно  вернулись  в  Тулу.
 Я  дозвонился  до  «Красной  звезды»  и,  поведав  Ортенбергу
о  нашей  неудаче,  сказал  ему,  что,  если  редакция  хочет,  чтобы
мы  сделали  материал  о  Калуге  и  не  только  доехали  туда,  но  и
вовремя  вернулись  с  материалом,  нам  нужен  У-2.  Выслушав
меня,  он  обещал  прислать  этот  У-2.
 На  следующий  день  У-2  не  пришел:  не  было  погоды,  но
в  редакции  сказали,  чтобы  мы  ждали,  что  на  следующий  день
У-2  придет  обязательно.
 Генерал  Болдин,  который  прошлой  ночью  выехал  на  везде¬
ходе  вперед,  к  командующему  группой  Попову,  добирался
туда  уже  вторые  сутки,  и  в  штабе  не  было  даже  толком  извест¬
но,  где  он  находится.  Я  еще  не  оставил  идеи  написать  очерк
о  Болдине  и,  чтобы  не  терять  времени,  в  этот  день  два  часа
разговаривал  с  его  начальником  штаба  полковником  Аргуно¬
вым.  Из  разговора  выяснилось  любопытное  и,  по-моему,  поло¬
жительное  для  Болдина  обстоятельство,  а  именно,  что  это  был
генерал,  который  ценил  штаб  и  считал  его  своим  необходимым
инструментом.  Он  сам  подбирал  штабных  офицеров,  возился
с  ними,  держал  в  курсе  своих  решений  и  вообще,  по  сло¬
вам  Аргунова,  заставлял  их  чувствовать  себя  ответственными
за  ход  сражения,  чувствовать  себя  офицерами,  а  не  пеш¬
ками.
 В  эти  дни  единственная  связь,  которая  поддерживалась  с  на¬
ступающими  на  Калугу  частями,  осуществлялась  при  помощи
самолетов.
 Под  Калугу  ежедневно  вылетал  утром  и  возвращался  оттуда
вечером  офицер  связи  капитан  Арапов  —  маленький,  красно¬
носый  человек,  утопавший  в  большом  полушубке.  Он  каждый
раз  долетал,  каждый  раз  находил  все,  что  требовалось,  и  каж¬
дый  раз  возвращался.  Его  У-2  за  эти  дни  стал  чуть  ли  не  един¬
ственным,  который  остался  еще  в  распоряжении  штаба  армии.
Все  остальные  были  сожжены  немцами  или  покалечены  при
вынужденных  посадках  во  время  последних  метелей.  А  он  вся¬
кий  раз  благополучно  добирался  туда  и  обратно.
 100

Помню,  как  я  первый  раз  увидел  капитана.  Было  это  после
того,  как  уже  сутки  не  получали  никаких  известий  из-под  Калу¬
ги.  В  дверь  вбежал  маленький  запыхавшийся  человек  в  полу¬
шубке  и  столкнулся  в  той  комнате,  где  я  сидел,  с  комиссаром
штаба.
 —  Был?  —  спросил  комиссар  штаба.
 —  Был,  —  радостно  ответил  капитан.
 —  Ну,  значит,  поздравляю  с  орденом  Красного  Зна¬
мени.  У  командующего  слово  твердое.  Раз  добрался,  значит,
все.
 —  Командующий  у  себя?  —  спросил  капитан,  видимо  до
того  уставший,  что  на  него  даже  не  произвели  впечатления
эти  слова  об  ордене.
 Комиссар  сказал,  что  командующий  у  себя,  и  сам  повел
капитана  к  Болдину.  Через  три  минуты  капитан  вышел  из  ка¬
бинета,  и  оттуда  донесся  голос  Болдина:
 —  Вы  там  посмотрите,  чтобы  его  накормили,  напоили  и  обо¬
грели  как  следует!
 Но  капитан  шел  через  комнату  такой  тяжелой,  шатающей¬
ся  походкой,  что  было  совершенно  ясно,  что  с  ним  теперь  мож¬
но  сделать  только  одно:  немедленно  уложить  этого  смертельно
уставшего  человека  спать.
 Итак,  наш  самолет  из  Москвы  не  пришел  и  на  второй  день.
Стали  ждать  его  на  третий.  К  вечеру,  когда  еще  сильнее  разыг¬
ралась  метель  и  оставалось  совсем  мало  надежды  на  то,  что
самолет  придет  сегодня,  с  аэродрома  в  штаб  позвонил  Темин.
Редактор  прислал  его  вместе  с  самолетом.
 Вскоре  в  тесную  комнату,  где  мы  жили  с  Трояновским,
ввалились  Темин  и  корреспонденты  «Известий»  Гурарий  и  Бе¬
ликов.  Оказывается,  очи  прилетели  двумя  самолетами.  Утром
решено  было  лететь  всем  вместе.
 За  ужином  один  из  братьев  корреспондентов  с  большим  па¬
фосом  стал  громить  всех  эвакуировавшихся  из  Москвы.
 Надо  сказать,  что  в  те  дни  у  многих  оставшихся  в  Москве
было  кисловатое  отношение  к  тем,  кто  уехал  из  нее  в  октябре.
Слишком  уж  много  народу  уехало  в  то  время,  в  сущности,  без
приказаний  и  распоряжений,  под  тем  или  иным  соусом.
Но  я  лично,  во-первых,  трезво  делил  всех  уехавших  —  на
уехавших  по  приказанию  и  уехавших  в  качестве,  если  так  мож¬
но  выразиться,  «добровольцев»,  а  во-вторых,  думая  об  этих  по¬
следних,  понимал,  что  как  бы  и  кто  бы  из  нас  ни  метал  гром
и  молнии  на  их  головы  сегодня,  через  пять  дней  после  того,
как  они  вернутся,  это  будет  забыто  в  силу  прирожденных
свойств  нашей  русской  натуры.
 101

Но  наш  разгорячившийся  товарищ  придерживался  другого
мнения.  Он  говорил  об  эвакуировавшихся  из  Москвы  и  остав¬
шихся  в  Москве  так,  словно  16  октября  пролегла  некая  черта
всемирно-исторического  значения:  пропасть,  бездна  между  мо¬
сквичами  и  так  называемыми  «куйбышевцами».  Он  говорил  об
этом  то  с  гневом,  то  с  сарказмом:  что  мы  им  этого  не  простим,
что  им  этого  не  простит  сама  история;  что  они  потом  попро¬
буют  вернуться  как  ни  в  чем  не  бывало,  в  то  время  как  мы  тут
в  самые  тяжелые  дни...  и  так  далее  и  тому  подобное!
 Не  стал  бы  приводить  этот  разговор,  если  бы  он  не  остался
в  моей  памяти  до  такой  степени  отчетливо.  А  запомнился  он
потому,  что  был  всего  лишь  наиболее  откровенным  и  забавным
из  целой  серии  похожих  на  него,  вспыхивавших  в  ту  зиму
в  Москве.  Смешная  сторона  таких  разговоров  состояла  в  том,
что  люди,  любившие  поговорить  на  эту  тему,  в  душе  считали
свое  присутствие  в  Москве  чуть  ли  не  подвигом  и  именно  с  этих
самоутверждающих  позиций  клеймили  уехавших.
 Порой  даже  те,  кто  остался  чисто  случайно  —  или  потому,
что  им  не  досталось  места  в  поезде,  или  потому,  что  они  опо¬
здали,  или  потому,  что  о  них  просто-напросто  забыли  в  момент
эвакуации,  —  совершенно  забыв  это,  вполне  искренне  и  всерьез
привыкли  считать  себя  людьми,  оставшимися  из  глубоко  прин¬
ципиальных  соображений.
 Я  говорю  это,  конечно,  вообще  о  подобном  направлении  мыс¬
лей,  а  не  о  самом  нашем  собеседнике,  который,  в  сущности,  был
милым  и  хорошим  парнем,  только,  пожалуй,  несколько  преуве¬
личивавшим  в  тот  вечер  размеры  своего  исторического  под¬
вига.
 Рано  утром  мы  пошли  с  Трояновским  в  штаб  узнавать  си¬
туацию  под  Калугой.  На  самолетах  под  Калугу  надо  было  лететь
с  таким  расчетом,  чтобы  утром  долететь  туда,  собрать  там  ма¬
териал  о  ее  взятии  и  к  вечеру  прилететь  обратно  в  Тулу.  Доле¬
теть  до  Калуги  и  отправить  самолеты  обратно,  а  самим  остаться
там  значило  рисковать  отрезать  себе  все  возможности  своевре¬
менной  доставки  материалов  о  взятии  города.
 В  шгабе  нам  сказали,  что  большая  часть  Калуги  пока  что
по-прежнему  в  руках  немцев,  идут  только  ожесточенные  бон
на  ее  окраине.  Одновременно  мы  узнали,  что  южней  конный
корпус  Белова,  как  об  этом  только  что  сообщили,  сегодня  ночью
ворвался  в  Одоев.  У  меня  возникла  идея  полететь  в  Одоев,  вер¬
нуться  оттуда,  передать  материал,  а  на  следующий  день,  если
выяснится  ситуация,  лететь  в  Калугу.
 Кстати  сказать,  тут  у  нас  в  Туле  оказалось  сразу  два  фото¬
102

корреспондента  «Красной  звезды»  —  присланный  редактором
Темин  и  сидевший  тут  в  Туле  Кнорринг.  Оба  хотели  лететь  со
мной,  и  мне  пришлось  принимать  соломоново  решение:  сначала
слетать  в  Одоев  с  Кноррингом,  а  потом  взять  с  собой  под  Калугу
Темина.
 Через  час  мы  вчетвером  —  яс  Кноррингом  и  известинцы  —
двинулись  на  аэродром.  Немного  мело,  но  погода  была  сносная,
лететь  было  можно.  Летчики  проверили  моторы,  и  мы  подня¬
лись.,  Оба  летчика  не  слишком  хорошо  знали  этот  район,  и  по¬
началу  вместо  Одоева  мы  сели  во  взятом  два  дня  назад  городке
Крапивпе.  Быстро  выяснив  ошибку  при  помощи  окружившей
самолеты  стаи  ребят,  мы  поднялись  и  полетели  дальше.  Еще
минут  через  пятьдесят  мы  сели  в  рощице  на  полянке  у  окраины
Одоева.  У  таких  же  своих  осведомителей  —  ребятишек  —  мы
узнали,  во-первых,  что  город  этот  действительно  Одоев,  что  нем¬
цы  ночью  удрали  отсюда  и  что  через  город  все  утро  идет  ка¬
валерия.  Мы  подтащили  самолеты  поближе  к  опушке,  так,  чтоб
хоть  их  фюзеляжи  оказались  под  соснами,  и,  оставив  там,  дви¬
нулись  в  город.
 Город  представлял  собой  невеселое  зрелище.  Он  был  сильно
побит,  очевидно,  не  только  немецкими,  но  и  нашими  бомбеж¬
ками.  Кроме  того,  немцы,  уходя,  успели  кое-что  поджечь.
Во  всем  городе  были  разбиты  все  окна.  Население  на  три  чет¬
верти  разбежалось  по  окрестностям  и  только  сейчас  начинало
собираться.  По  улицам  шли  растерянные  люди:  они  загляды¬
вали  в  дома,  в  пустые  окна  и  горестно  пожимали  плечами.
Врезалось  в  память  несколько  подробностей:  вывески  частных
парикмахеров  с  надписями  на  русском  и  немецком  языках  «Для
господ  немецких  офицеров»,  вывески  различных  учреждений
местной  магистратуры  тоже  с  надписями  и  по-немецки  и  по-
русски.
 Гурарий  и  Кнорринг  снимали  разрушения,  брошенные  немец¬
кие  орудия,  а  мы  с  Беликовым,  походив  по  городу,  столкнулись
с  председателем  райисполкома,  который  последние  три  часа  осу¬
ществлял  в  городе  местную  власть.  Это  был  немолодой  человек,
плохо,  не  по-зимнему  одетый,  зябко  потиравший  руки  и,  види¬
мо,  невольно  растерявшийся  при  виде  всех  разрушений  и  бед¬
ствий,  постигших  его  город.  Мы  зашли  вместе  с  ним  в  большую
комнату  какого-то  дома.  Здесь  уже  залатали  фанерой  несколько
выбитых  стекол;  одна  женщина  мыла  пол,  а  другая  растапли¬
вала  печку.  В  комнате  не  было  еще  ничего,  ни  одного  стула,
только  кривоногий  стол.  Но  в  соседней  уже  толпились  первые
посетители.  Среди  них  был  начальник  местного  коммунального
хозяйства,  инженер,  который  при  немцах  восстановил  здесь
103

разрушенный  водопровод.  Об  этом  нам  сказал  председатель  рай¬
исполкома.
 —  Сейчас  будем  с  ним  говорить,  —  сказал  он.
 Помню,  как,  независимо  от  данного  случая,  мне  тогда  в  го¬
лову  пришла  мысль,  что  в  городе,  который  занят  немцами  и
в  котором  остались  жители,  возникает  много  сложных  чело¬
веческих  проблем.  Скажем,  хотя  бы  эта  проблема:  вот  инже¬
нер,  коммунальник;  он  застрял  в  городе,  по  какой-то  причине
не  успев  уйти  с  нашими  войсками.  Предположим,  что  это
честный  советский  человек.  Но  его  вызывают  немцы  и  гово¬
рят,  что  вот  в  этом  городе  живут  ваши  русские  жители,
а  взорванный  водопровод  не  работает,  наладьте  его.  Спраши¬
вается,  что  он  должен  делать?  С  одной  стороны,  плохо  идти
на  службу  к  немцам,  а  с  другой  стороны,  плохо  оставлять  го¬
рода  без  водопровода.
 Эта  ситуация  более  сложная.  А  вот  более  простая,  о  кото¬
рой  мне  пришлось  говорить  тут  же,  в  Одоеве.  Немцы  живут
в  городе  второй  месяц.  Это  не  деревня,  где  у  жителей  есть
какие-то  запасы  продовольствия  и  где  они  могут  отсидеться,
иногда  даже  не  уходя  далеко  от  избы,  а  лишь  выкапывая  из
земли  то,  что  припрятано.  Это  город  с  пекарней  и  булочной,
с  магазинами,  где  раньше  люди  покупали  продукты.  Приходят
немцы,  назначают  городскую  голову,  приказывают  организовать
вновь,  пусть  по  самым  нищенским  нормам,  какое-то  снабжение,
открыть  пекарни  и  магазины.  В  городе  живут  женщины  с  деть¬
ми,  дети  хотят  есть,  а  снабжение  могут  получить  только  те,
кто  работает  или  служит.  И  вот  мать  троих  детей  —  именно
такой  случай  был  в  Одоеве  —  идет  работать  при  немцах  в  го¬
родской  магистрат  машинисткой.  Не  потому,  что  она  любит
немцев,  и  не  потому,  что  хочет  быть  изменницей  своей  Родине,
а  просто  потому,  что  ее  детям  нечего  есть,  а  если  она  будет
работать  машинисткой,  то  получит  свои  триста  или  двести  пять¬
десят  граммов  хлеба.
 Все  эти  мысли  возникли  у  меня  в  Одоеве,  когда  я  говорил
там  с  людьми.  Безусловно,  нам  придется,  да  уже  и  приходится,
при  освобождении  своей  земли  сталкиваться  с  великим  множе¬
ством  проблем  подобного  рода  и  разбираться  с  ними  в  каждом
отдельном  случае.  В  Одоеве,  где  немцы  были  немножко  боль¬
ше  месяца,  уже  возникла  масса  таких  проблем.  А  сколько
же  их  должно  возникнуть  в  Киеве,  где  немцы  уже  давно
и  где  оставшимся  р  городе  людям  как-то  надо  существовать,
потому  что  никто  не  может  прожить  долго  на  подножном
корму?
 Иногда,  находясь  на  войне,  забываешь  о  том,  что  быт
104

остается  бытом,  хлебный  паек  —  хлебным  пайком,  коммуналь¬
ное  хозяйство  —  коммунальным  хозяйством,  а  дети  —  детьми.
И,  скажем,  фигура  такого  человека,  как  Грузинов  —  городской
голова  Феодосии,  которого  я  потом  в  январе  допрашивал,  —
фигура  этого  отъявленного  мерзавца  и  предателя  несравненно
менее  важная  проблема  для  пера  писателя,  чем  проблема
вот  такой  машинистки  городского  магистрата,  матери  троих
детей.
 Через  город  на  запад,  подтягиваясь,  шла  кавалерия.  Над  го¬
родом  прошло  несколько  «юнкерсов»,  которые  вдруг  выныри¬
вали  из  облаков  и  бомбили  город  и  проходившие  через  него
части.  Но  у  нас  вышло  как  раз  так,  что,  когда  «юнкерсы»  бом¬
били  одну  окраину,  мы  были  на  другой,  и  наоборот.  Оба  раза
бомбежка  была  далеко  от  нас.  Зато  когда  мы  вернулись  к  са¬
молетам  и  уже  хотели  вытащить  их  на  поляну,  чтобы  садиться,
над  самыми  нашими  головами  с  ревом  прошел  сначала  один,
потом  второй,  потом  третий  «юнкере».  Первый  из  них  развер¬
нулся  и  снова  низко  прошел  над  нашими  головами.  Должно
быть,  он  заметил  самолеты.  А  верней,  не  самолеты,  а  детей,
потому  что,  замаскировав  самолеты  в  рощице,  мы  не  учли,  что
человек  двести  ребят  окружили  их  огромным  черным  полуколь¬
цом.  Дети  бросились  врассыпную,  мы  укрылись  за  деревьями
на  опушке,  а  «юнкере»  спикировал  метрах  в  сорока  и  обстре¬
лял  из  пулеметов  то  место,  где  только  что  стояли  и  дети  и  мы.
По  счастью,  никто  не  был  ни  убит,  ни  ранен,  хотя  пули  про¬
чертили  по  всей  поляне  длинные  снежные  дорожки.
 Выждав  пять  минут,  мы  сели  в  самолеты  и  полетели  обрат¬
но.  Взлетев  и  развернувшись,  мы  снова  увидели  шедшие  курсом
мимо  нас  «юнкерсы».  Однако  они  нас  не  преследовали:  или  не
заметили,  или  им  было  не  до  нас.  Потом,  уже  отлетев  подаль¬
ше  от  Одоева,  мы  увидели  еще  один  «юнкере».  Но  тут  оба
наших  У-2  нырнулй  к  самой  земле  и  полетели  вдоль  русла
реки,  петляя  между  берегами.
 Вообще  здесь  в  этот  день  свирепствовала  немецкая  авиация.
Как  мне  потом  сказали,  в  связи  с  тем  что  здесь  замело  все
окрестные  аэродромы,  «юнкерсы»  летали  сюда  чуть  ли  не  из-
под  Варшавы.  Болдину,  который  в  этот  день  двигался  по  до¬
роге  на  Калугу,  пришлось  чуть  не  двенадцать  раз  вылезать  из
машины  и  пережидать  то  бомбежку,  то  штурмовку.  Немцы  не
хотели  отдавать  Калугу  и  делали  на  наших  коммуникациях
все,  что  могли.
 Через  полтора  часа  полета,  уже  в  полутьме,  мы  вернулись
в  Тулу.  Мы  изрядно  замерзли.  Забравшись  в  комнате  у  Троя¬
новского  с  ногами  на  койку  и  немножко  отогревшись,  я  написал
105

корреспонденцию  об  Одоеве.  Она  была  передана  по  телеграфу,  но
там  у  нас,  в  «Красной  звезде»,  ее  признали  слишком  «штат¬
ской»,  то  есть  недостаточно  изобилующей  военными  событиями,
и  в  результате  она  так  и  не  пошла.
 Корреспонденция  и  правда  была  неважная,  hg  все  же  мне
было  обидно,  что  ее  не  напечатали^  Вышло  так,  что  с  точки
зрения  интересов  газеты  я  зря  летал  в  Одоев.
 А  у  Кнорринга  все  получилось  еще  хуже.  Когда  он  ночью
с  попутной  машиной  отправлял  проявленные  кадры  Одоева,  то
у  пас  как  раз  шел  разговор  о  том,  что,  согласно  последним
известиям,  сейчас  идут  бои  за  Белев  и  к  утру  его,  очевидно,
возьмут.  И  Кнорринг,  слушая  эти  разговоры,  по  рассеянности,
а  может,  и  просто  от  усталости  написал  на  конверте  с  кадра¬
ми,  на  которых  был  снят  Одоев:  «Белев».
 Ортенберг,  больше  всего  на  свете  любивший  оперативность,
даже  не  удивился,  как  молниеносно  был  снят  Белев  —  чуть  ли
не  раньше,  чем  он  был  взят,  —  наоборот,  был  очень  доволен,
что  эти  снимки  появятся  в  газете  в  то  же  утро,  что  и  сообще¬
ние  Информбюро  о  взятии  Белева.
 Ни  в  Одоеве,  ни  в  Белеве  никто,  кроме  нас,  из  редакции
не  был,  и  поэтому  никто  не  обнаружил,  что  эти  разрушенные
дома  на  фотографиях  сняты  в  Одоеве,  а  не  в  Белеве.  Кнорринг
потом,  увидев  свои  фотографии  в  газете,  в  отчаянии  схватился
за  голову.  Но  события  нагромождались  одно  на  другое,  и,  ка¬
жется,  никто  так  и  не  узнал  тогда  об  этой  невольной  его
ошибке.
 На  следующее  утро  мы,  на  этот  раз  уже  с  Теминым,  реши¬
ли  лететь  под  Калугу;  взята  она  или  не  взята,  но,  во  всяком
случае,  посмотреть,  что  там  делается.  Если  взята,  то  потом
лететь  с  материалом  о  ее  взятии  в  Москву,  а  если  не  взята  —
вернуться  в  Тулу,  дать  предварительный  материал,  а  потом  сле¬
тать  еще  раз.
 На  рассвете  Беликов,  Гурарий,  Темин  и  я  с  трудом  влезли
вчетвером  в  своем  зимнем  обмундировании  в  машину  и  поеха¬
ли  на  аэродром.  Я  занял  переднее  сиденье,  а  Темин,  Гурарий
и  Беликов  устроились  сзади.
 Под  тряску  машины  я  слышал,  как  Темин  и  Гурарий  лениво
переругивались  сзади  меня  —  сводили  свои  фотографические
счеты,  как  вдруг  за  моей  спиной  раздалась  автоматная  оче¬
редь.  Машина  встала.  Темин  выскочил  из  нее  первым  и,
очевидно,  «с  переляку»  совершенно  официально  отрапортовал
мне:
 —  Товарищ  Симонов,  Гурарий  хотел  меня  убить!
 Гурарий,  который  до  этого  все  время  цацкался  и  возил¬
505

ся  со  своим  ППД,  сейчас  держал  автомат  в  руках  и  растерян¬
но  смотрел  то  на  него,  то  на  простреленную  крышу  машины.
 —  Интересно,  как  это  получилось?  —  растерянно  гово¬
рил  он.
 —  Над  самым  ухом  просвистела!  —  кричал  взволнован¬
ный  Темин.  И,  судя  по  дыркам  в  крыше,  это  была  чистая
правда.
 Машина  застряла  в  глубоком  снегу  и  дальше  не  по¬
шла.  Оставшиеся  четыре  километра  до  самолета  мы  шли
пешком.
 На  аэродроме  стояли  несколько  У-2,  готовившихся  к  вылету.
У  одних  прогревали  моторы,  в  другие  заливали  бензин.  Мало
того  что  была  сильная  метель,  вдобавок  над  аэродромом  буше¬
вали  вихри  снега,  поднятые  уже  заведенными  моторами.  Сне¬
жинки  сыпались  прямо  в  лейки  с  бензином.  Летчики  ворчали,
что  достаточно  и  куда  меньшего  количества  снега  в  бензине,
чтобы  моторы  заглохли,  но,  несмотря  на  это  ворчание,  все  рав¬
но  готовили  машины  к  вылету.  Один  из  наших  двух  самолетов
сначала  не  могли  завести,  потом  выяснилось,  что  нельзя  ле¬
теть  без  обогревательной  лампы:  а  вдруг  где-нибудь  зано¬
чуем!  —  наконец  достали  эту  лампу  с  какого-то  другого  само¬
лета.
 Тем  временем  связные  У-2  стали  один  за  другим  подниматься
в  воздух.  Первым  вылетел  капитан  Арапов.
 Мы,  как  могли,  торопили  наших  «извозчиков»,  чтобы  они
вылетели  впритык  за  ним,  но,  пока  они  добывали  лампу,  он  уже
улетел.  Успели  улететь  и  другие.  Теперь  нам  предстояло  лететь,
надеясь  только  на  собственную  ориентацию.  Был  сильный  ветер
и  сплошная  метель.  К  тому  же  довольно  холодно.  Темин  и  Гу-
рарий  не  захотели  расставаться  друг  с  другом,  чтобы  не  вы¬
шло  так,  что,  попав  в  разные  самолеты,  один  из  них  долетит
и  снимет,  а  другой  не  попадет  и  не  снимет.  Мы  с  Беликовым
сели  во  второй  У-2..
 Надо  сказать,  что  У-2  у  нас  были  разные.  Один  открытый,
а  второй,  в  который  сели  мы  с  Беликовым,  несколько  утяжелен¬
ного  типа,  с  закрывающимися  кабинками.  Поначалу  из-за
холода  нас  это  радовало,  а  потом  именно  это  и  вышло  нам
боком.  Мы  полетели  над  Тулой,  обогнули  ее  и  целиком  ввери¬
лись  летчикам.
 Летели  мы  уже  около  полутора  часов  и  по  времени  должны
были  оказаться  где-то  под  Калугой.  Во  все  стороны  почти  ни
черта  не  было  видно.  В  сплошном  снегопаде  и  болтанке  меня
не  покидало  противное  ощущение,  что  наши  летчики  толком
не  знают,  каким  маршрутом  они  летят.  Во  всяком  случае,  мы
107

что-то  излишне  часто,  даже  для  У-2,  кружили  и  поворачивали
в  разные  стороны.  Я  почувствовал,  что  мы  заблудились,  и,
как  потом  оказалось,  почувствовал  правильно.  Пометавшись  и
покрутившись,  мы  наконец  сели  на  какой-то  поляне.  Кругом
был  лес,  вдалеке,  в  нескольких  километрах,  чернела  деревня.
 Когда  мы  вылезли,  выяснилось,  что  летчики  не  имеют  ни¬
какого  представления  о  том,  где  мы  находимся.  Они  из-за  метели
уже  давно  сбились  с  дороги,  служившей  им  ориентиром  в  поле¬
те  на  Калугу,  и  считали,  что  мы  теперь  находимся  где-то
между  Калугой  и  Тулой,  но  где  —  этого  они  не  могли  сказать.
Как  в  эту  метель  добраться  теперь  до  Калуги,  они  судить  не
брались.
 Положение  было  скучное.  Мы  насквозь  промерзли.  Метель
переходила  в  буран.  А  кроме  того,  если  учесть,  что  коридор,
по  которому  прорвались  наши  войска  из  Тулы  в  Калугу,  судя
по  картам,  был  шириной  в  шесть-десять  километров,  трудно
было  поручиться,  что  мы  не  сидим  сейчас  на  территории,  за¬
нятой  немцами.  Посовещавшись,  мы  решили,  что  другого  вы¬
хода,  как  пробовать  добираться  обратно  в  Тулу  и  признать
сегодняшний  свой  полет  неудачным,  нет.
 На  поляне,  на  которую  мы  сели,  лежал  глубокий  снег.  Само¬
летные  лыжи  проваливались  в  нем,  и  как  ни  форсировали  мо¬
торы  наши  летчики,  самолеты  не  трогались  с  места.  Наконец,
более  легкий  по  весу  самолет,  на  котором  летели  Гурарий  и
Темин,  оторвался  от  поляны.  А  нам  это  все  не  удавалось  и  не
удавалось.  Тогда  наш  летчик  сел  в  кабину,  а  мы  с  Беликовым
встали  под  крыльями  и,  упершись  в  них,  начали  раскачивать
самолет.  Но  каждый  раз,  как  только  мы,  раскачав  самолет,
начинали  лезть  в  кабину,  лыжи  опять  утопали  в  снегу,  и  само¬
лет  не  двигался.  Нужно  было,  раскачав  его,  садиться  в  кабину
уже  на  ходу  —  другого  выхода  не  оставалось.
 Второй  самолет  ходил  над  нами,  наблюдая  наши  старания,
а  мы  с  Беликовым  все  пытались  оторваться  от  грешной  земли.
Когда  мотор  давал  обороты,  сила  ветра  ударяла  нам  прямо
в  глотки  и  мешала  вовремя  вскочить  в  уже  двигавшийся  само¬
лет.  А  если  самолет  начинал  двигаться  медленно  и  мы  успе¬
вали  в  него  вскочить,  то  он  после  этого  останавливался,  и  нам
снова  приходилось  начинать  все  сначала.  Это  было  тяжелое  за¬
нятие  —  каждый  раз  раскачивать,  бежать,  вскакивать,  опять
раскачивать.  Все  «крепкие»  слова,  какие  только  есть  в  русском
языке,  уже  были  сказаны.  Наконец,  изо  всех  сил  поднатужив¬
шись  и  раскачав  крылья,  мы  все-таки  вскочили  в  самолет,  и  он
на  этот  раз  пошел,  его  не  заело.
 Я  еле  дышал  и,  перевалившись  через  край  кабины,  оконча¬
108

тельно  втиснулся  в  нее  уже  на  лету.  Я  так  взмок,  что  не  мог
остыть  до  самой  Тулы,  куда  мы  прилетели  уже  в  полной
темноте  и  с  трудом  сели,  чуть  не  обрубив  телеграфные  про¬
вода.
 Как  выяснилось  назавтра,  в  тот  день  погода  подкузьмила
почти  всех  летчиков.  Из  шести  вылетевших  из  Тулы  самоле¬
тов  все-таки  долетел  до  Калуги  и  вернулся  обратно  только  один
Арапов.  Наши  два  самолета  вернулись  благополучно.  У  четвер¬
того  самолета  в  мотор  попало  .слишком  много  снега,  мотор
встал,  и  самолет  шлепнулся,  но,  к  счастью,  обошлось  без  жертв.
Пятый  самолет  разбился  в  шестидесяти  километрах  от  Ка¬
луги,  а  шестой  так  и  не  нашли.  Очевидно,  он  сел  где-то
у  немцев.
 Когда  после  этого  неудачного  полета  мы  вернулись  в  теп¬
лую  комнату  Трояновского  и  я  лег  на  койку  и  вытянул  ноги,
а  потом,  подремав  минут  пятнадцать,  захотел  встать,  то  почув¬
ствовал,  что  не  могу  ни  согнуться,  ни  разогнуться.  Очевидно,
я  надорвался,  ворочая  самолет.  Боль  в  животе  была  такая,
словно  там  что-то  перерезали  ножом.  Всю  ночь  я  не  спал,
а  утром,  скрюченный,  пошел  к  врачу.  Ребята  в  этот  день  не
полетели,  так  как  погода  была  уже  совершенно  стервозная,
еще  хуже,  чем  вчера.  Врач  потрогал  меня,  пощупал,  сначала
сказал  что-то  ученое,  а  потом  объяснил,  что  у  меня  сильное
растяжение  какой-то  мышцы.  Мне  от  этого  было  не  легче,
и  я  едва  доковылял  обратно  до  Трояновского.
 Положение  мое  было  самое  идиотское.  Никакого  дела  я  так
и  не  сделал;  корреспонденция  об  Одоеве  не  пошла,  до  Калуги
я  не  добрался.  Вообще,  это  была  пока  что,  пожалуй,  самая  без¬
дарная  моя  поездка  за  время  войны.
 Посоветовавшись  с  Трояновским,  мы  решили,  что  валяться
несколько  дней  на  койке  здесь,  в  Туле,  бессмысленно.  Взяв
его  машину  и  вытянувшись  в  ней  наискосок,  я  поехал  в  Моск¬
ву.  На  дороге  были  снежные  заносы.  Мы  застряли  в  одном  из
них,  я  вылез,  стал  толкать  машину,  но  почувствовал  такую  не¬
выносимую  боль,  что  вынужден  был  бросить  это  занятие.  Шо¬
фер,  действуя  своими  силами,  порвал  сцепление;  машина  без¬
надежно  встала.  Пришлось  вылезти  из  нее,  «проголосовать».
Какие-то  работники  НКВД  подсадили  меня  в  «эмку»  и  довезли
обратно  до  Трояновского.
 Мы  достали  грузовик,  который  должен  был  дотянуть  на  бук¬
сире  нашу  застрявшую  машину,  а  я  после  этих  перипетий  в  кон¬
це  концов  уже  ночью  пристроился  на  попутную  «эмку»  и  к  утру
все-таки  добрался  до  Москвы.
 Кое-как  поднявшись  на  четвертый  этаж  и  доложившись  ре¬
109

дактору,  я  завалился  на  диван  к  себе  в  «картотеку»  и  два  дня
не  вставал.  Так  закончилась  моя  нескладная  во  всех  отноше¬
ниях  поездка  под  Калугу.
 Я  лежал  и  стыдился  того,  что  не  могу  дать  в  газету  ни¬
чего  хорошего.  В  конце  концов  в  памяти  стали  возникать  раз¬
ные  воспоминания  пережитого  за  эти  полгода,  и,  охваченный
ими,  я  за  несколько  часов,  не  отрываясь,  продиктовал  маши¬
нистке  большой  очерк  «Июнь  —  декабрь»,  как  мне  кажется,
один  из  лучших,  которые  мне  удалось  написать.  Его,  с  моим
участием,  сократили  в  полтора  раза,  и  он  пошел  потом  двумя
подвалами  в  новогодних  номерах  «Красной  звезды».
 Следующий  день  —  30  декабря  сорок  первого  года  —  хоро¬
шо  запомнился  мне  по  ряду  существенных,  лично  для  меня,
обстоятельств.  Мне  было  уже  немного  лучше,  и  я,  хотя  и  кри¬
вясь,  кое-как  бродил  по  редакции.  Ночью  пришел  к  Ортенбергу,
чтобы  внести  некоторые  поправки  в  свой  шедший  в  номере
«Июнь  —  декабрь»,  и  вдруг  неожиданно  для  самого  себя  по¬
просил  у  него  разрешения  завтра,  31-го  утром,  вылететь  на  два
дня  в  Свердловск,  к  своим  близким,  с  тем  чтобы  2-го  или
в  крайнем  случае  3-го  вернуться  обратно  в  Москву.  Ортенберг
согласился  на  это,  выписал  командировку  и  приказал  добыть
мне  место  на  летевшем  туда  завтра  самолете.
 Казалось,  все  было  решено  и  все  было  в  порядке.  Я  уже
представлял,  как  завтра  вечером  окажусь  в  Свердловске.  Внеся
поправки  в  очерк,  я  остался  в  кабинете  редактора,  он  попросил
меня  посмотреть  шедший  в  следующий  номер  рассказ  Гроссма¬
на.  Я  должен  был  найти  там  двадцать  строк  для  сокращения,
а  кроме  того,  редактор  интересовался:  кажется  ли  мне  психо¬
логически  правдоподобной  рассказанная  там  история?
 А  история,  помнится,  была  такая:  часть,  в  которой  служит
поваром  герой  рассказа,  неожиданно  оказалась  в  пятнадцати
километрах  от  деревни,  где  живет  жена  повара,  которую  он  не
видел  уже  полгода.  Повар  давно  тяготится  своей  профессией
и  просит,  чтобы  его  послали  в  разведчики.  Но  командир  все
не  удовлетворяет  и  не  удовлетворяет  его  просьбы.  Назавтра  ве¬
чером  часть  должна  двигаться  дальше.  Командир  разрешает
повару  на  ночь  глядя  сходить  в  деревню  повидать  жену  и
к  вечеру  следующего  дня  вернуться.  Он  уже  готовится  к  этому,
как  вдруг  его  вызывают  к  командиру  полка,  и  командир  полка
наконец  удовлетворяет  его  просьбу:  посылает  его  в  эту  же
ночь  вместе  с  разведывательной  партией  в  тыл  к  немцам.  Воз¬
никает  борьба  между  чувством  и  долгом,  и  повар,  несмотря
110

на  всю  силу  соблазна  встречи  с  женой,  все-таки  отправляется
в  разведку.
 На  вопрос  редактора  я  ответил,  что  ситуация,  может  быть,
и  не  слишком  жизненная,  но  психологически  правдоподобная.
Если  уж  сюжетно  допустить  такую  возможность,  то  психоло¬
гически,  наверно,  каждый  из  нас  поступил  бы  примерно  так,
как  герой  этого  рассказа.
 Я  сократил  в  рассказе  Гроссмана  двадцать  строк  и  продол¬
жал  говорить  с  Ортенбергом  о  чем-то  другом,  как  вдруг  часа
в  два  ночи  пришло  сообщение  о  начале  нашей  десантной  опе¬
рации  в  Керчи  и  Феодосии.
 Ортенберг  поделился  со  мной  тем,  что  он  услышал  по  теле¬
фону  об  этих  десантах,  и  сказал,  что  туда  нужно  будет  послать
человека.  Честно  признаться,  я  на  этот  раз  не  вызвался  лететь
туда.  Редактор  тоже  делал  вид,  что  вопрос  со  мной  для  него
уже  решен,  и  даже  разговаривал  при  мне  о  том,  кого  послать,  —
Павленко  или  еще  кого-то  из  корреспондентов.  Потом  он  по¬
звонил  и  вызвал  к  себе  Павленко.  А  я  пошел  в  буфет
пить  чай.
 Прошло,  наверно,  минут  пятнадцать.  Я  успел  выпить  не¬
сколько  стаканов  чаю,  как  туда,  в  буфет,  позвонил  Ортен¬
берг.
 —  Слушай,  Симонов,  зайди  ко  мне.  Я  хочу  все-таки  послать
в  Крым  тебя.  Больше  некого.  Павленко  заболел.
 Когда  я  зашел,  на  редакторском  столе  еще  лежал  сокра¬
щенный  мною  рассказ  Гроссмана.
 —  Так  вот,  —  сказал  Ортенберг,  —  выходит,  некого  по¬
слать.  В  крайнем  случае  я  могу  еще  кого-нибудь  найти  —  не
Павленко  и  не  тебя,  —  но  мне  не  хочется.  Но  я  тебя  не  за¬
ставляю.  Как  ты  решишь,  так  и  будет.  Я  не  беру  своих  слов
обратно,  можешь  легеть  в  Свердловск.  Ну?  —  Он  нетерпеливо
посмотрел  на  меня.
 Я  задумался.  Очень  уж  я  был,  как  говорится,  одной  ногой
в  Свердловске.  Потом  мы  посмотрели  друг  на  друга,  наши  гла¬
за  сошлись  все  на  том  же  рассказе  Гроссмана,  и  мы  невольно
оба  улыбнулись.
 —  Ну  что  ж,  —  сказал  я,  —  раз  это  психологически  прав¬
доподобная  ситуация,  то  придется  ехать.  Только,  если  можешь,
соедини  меня  перед  этим  по  телефону  со  Свердловском.
 Ортенберг  сначала  позвонил  авиаторам  и  достал  мне  место
на  самолете,  шедшем  завтра  утром  до  Краснодара.  Потом  по¬
звонил  в  Наркомат  связи,  сказав,  чю  ему  лично  необходимо
в  течение  пятнадцати  минут  поговорить  со  Свердловском.  Через
десять  минут  ему  дали  Свердловск.
 111

Забрав  под  Мышку  папку  со  своими  редакторскими  делами,
он  вышел  из  кабинета  и  закрыл  за  собой  дверь.  А  я  остался
объясняться  по  телефону  со  своими  близкими.  По  разным  при¬
чинам  разговор  получился  невеселый,  и  я  вышел  из  кабинета
со  скучной  рожей.  Ортенберг  это  тут  же  заметил  и  спросил  ме¬
ня,  в  чем  дело.  Я  отговорился,  что  ничего  особенного,  и  по¬
шел  к  себе,  чтобы  успеть  хотя  бы  два  часа  поспать.  Но  не
успел  я  заснуть,  как  раздался  звонок  —  меня  срочно  требовали
к  редактору.
 Оказалось,  что,  увидев  мою  скучную  физиономию,  он  по
собственной  инициативе  еще  раз  добился  Свердловска  и  снова
вышел  из  кабинета,  когда  я  во  второй  раз  разговаривал  по
телефону.
 Второй  разговор  вышел  не  лучше  первого,  но  я  никогда  не
забуду  Ортенбергу  этого  доброго  поступка.
 У  меня  в  «картотеке»  спал  Капустянский.  У  ног  его  стояли
огромные  валенки.  А  мои  валенки  были  тесные,  и  я  боялся
лететь  в  них  в  дальнюю  дорогу  и  впервые  в  жизни  пошел  на
подлог:  вынул  из  валенок  Капустянского  портянки,  взял  эти
валенки  себе,  а  на  их  место  поставил  свои,  аккуратно  вложив
в  них  портянки.
 По  дороге  на  аэродром  мы  засадили  машину  в  снег,  и,
вытаскивая  ее,  я  снова  надорвал  себе  мышцу.  В  конце  концов
мы  приехали  —  в  тот  момент,  когда  наш  самолет  уже  вырули¬
вал  и  катился  по  полю,  собираясь  взлететь.
 Когда  я  спросил  у  дежурного  по  аэродрому,  где  самолет,
который  идет  в  Краснодар,  он  показал:  «А  вот  он»,  —  на  уже
катившуюся  далеко  по  полю  машину.
 Было  глупо  и  стыдно.  Вдобавок  могло  создаться  впечат¬
ление,  что  не  улетел  нарочно.  Я  даже  не  знал,  что  делать.
В  руках  у  меня  был  чемоданчик,  и  я  растерянно  стоял  с  ним
на  аэродроме.  Вдруг  самолет,  который  до  этого  катился  по
аэродрому,  застопорил.  Он  попал  колесами  в  сугроб  и  буксовал.
Мы  с  дежурным  побежали  к  самолету  и,  задыхаясь,  добежали
до  него  в  тот  момент,  когда  он,  погазовав,  уже  выбрался  из
сугроба  и  собирался  взлететь.
 Оказалось,  что  на  мое  место  уже  взяли  второго  пассажира,
одного  засунули  в  фюзеляж,  а  второй  сидел  впереди,  в  штур¬
манской  кабине.  Самолет  был  СБ,  и  лишних  мест  в  самолете
не  было.  Но  летчик,  ругаясь,  все  же  согласился  взять  меня,
и  буквально  в  последнюю  минуту  меня  вместе  с  моим  чемодан¬
чиком  подняли  на  вытянутых  руках  и  впихнули  в  штурман¬
скую  кабину.
 112

Для  того  чтобы  представить  себе  дальнейшее,  нужно  опи¬
сать  кабину.  На  штурманском  месте  в  ней  уже  сидел  пасса¬
жир,  а  в  лобовом  целлулоидном  щите,  в  специально  сделанных
прорезях,  стояли  спаренные  пулеметы.  Меня  впихнули  и  за¬
щелкнули  снизу  люк.  Самолет  рвануло,  и  он  стал  взлетать*  Сесть
было  некуда,  и  я  устроился  полусидя,  вкось,  на  рукоятках
пулеметов.  В  этой  тесноте  я  почти  не  мог  пошевельнуться,  труд¬
но  было  даже  двинуть  рукой,  чтобы  вытереть  лицо  или  по¬
править  на  голове  шапку.
 Погода  была  скверная.  Мы  обходили  какие-то  бураны,  нас
качало  и  трясло.  Из  пулеметных  прорезей  врывался  холод¬
ный  воздух,  а  мороз  в  этот  день  был  больше  тридцати  гра:
дусов.
 За  все  свои  полеты  на  У-2  я  еще  ни  разу  и  в  пятую  долю
не  замерзал  так,  как  теперь.
 Когда  мы  примерно  через  четыре  часа  полета  сели  вблизи
Каменска,  где  тогда  размещался  штаб  Южного  фронта,  я  вылез
из  самолета  полуживой.  Лица  не  чувствовал,  рук  —  тоже,  ноги
почти  не  отзывались  на  боль.  Я  трясся  от  холода,  но  это  как
раз  легче  всего  было  поправить.  В  столовой  у  летчиков
я  выпил  триста  граммов  водки,  внутри  мне  стало  тепло,  но
как  я  ни  растирал  снегом  лицо  и  руки,  они  продолжали
белеть.
 Вдобавок  ко  всему  выяснилось,  что  сегодня  мы  дальше  не
полетим.
 Узнав,  что  здесь  поблизости  стоит  штаб  Южного  фронта,
я  вспомнил,  что  во  фронтовой  газете  работают  знакомые  ребя¬
та,  в  том  числе  Коля  Кружков.  Мне  удалось  по  телефону  со¬
единиться  с  газетой  и  поймать  там  Кружкова.
 Через  полчаса  на  попутном  грузовике  я  уже  ехал  в  Каменск,
с  тем  чтобы  вернуться  завтра  к  восьми  утра,  ко  времени  вылета
самолета.  Редакцию  удалось  найти  без  особого  труда.  Я  радо¬
стно  встретился  там  с  Колей  Кружковым  и  познакомился  с  кор¬
респондентом  «Правды»  Мержановым,  которого  раньше  не  знал
и  который  оказался  моим  неожиданным  попутчиком  до  Крас¬
нодара,  а  потом  и  до  Феодосии.  Я  лег  на  койку  и,  минут  пят¬
надцать  поотвечав  Кружкову  на  его  вопросы  о  Москве,  заснул
мертвым  сном.
 Проснулся  я  от  какого-то  звяканья.  В  комнате  стояли  Круж¬
ков  и  еще  кто-то  незнакомый  мне,  и  Коля,  звякая  бутылками,
извлекал  из  ящика  стола  запас  спиртных  напитков.  Я  спу  э-
сил,  который  час.  Оказалось,  что  был  уже  второй  час  нс  и.
Я  так  и  проспал  Новый  год.
 Бутылка,  которую  вытащил  из  ящика  Кружков,  почему-то
 8  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь>,  том  4.
 113

оказалась  «Шато-Икемом».  Мы  выпили  по  чайному  стакану
этого  «Шато-Икема»,  Коля  и  его  спутник  ушли  из  комнаты,
а  я,  пощупав  свою  обмороженную  физиономию,  снова  завалился
спать.  Утром,  посмотрев  в  осколок  зеркала,  я  увидел,  как  ще¬
ки,  подбородок  и  лоб  покрыты  у  меня  густыми  багровыми  пят¬
нами,  на  которых  местами  запеклась  черная  корка.  В  таких  же
пятнах  были  и  руки.  А  ноги  так  распухли,  что  я  с  трудом  влез
даже  в  валенки  Капустянского.
 Но  делать  было  нечего:  надо  было  ехать  дальше.  Пришлось
по  дороге  заехать  в  госпиталь,  где  мне  намазали  чем-то  лицо  и
руки.  Руки  забинтовали,  а  на  лицо  наложили  почти  полную
повязку,  оставив  только  нос,  рот  и  глаза.
 Один  из  моих  вчерашних  попутчиков  —  офицер  связи,  за¬
ехавший  за  мной,  как  мы  уговорились  с  ним  накануне,  сказал,
что  мы  теперь  вылетаем  с  другого  аэродрома  и  не  на  той  ма¬
шине,  на  которой  летели,  а  на  другой.  Так  что  чемодан,  кото¬
рый  у  меня  остался  там  с  водкой,  сапогами  и  ватником,  можно
было  теперь  считать  пропавшим.
 Мы  с  офицером  связи  и  с  Мержановым  поехали  на  другой
аэродром  и  после  некоторых  препирательств  с  пилотом  Скрык-
никовым,  лихим,  но  заносчивым  парнишкой,  все-таки  уселись
в  его  самолет,  на  этот  раз  системы  «Вульти».  Когда-то  мы  хо¬
тели  взять  у  какой-то  американской  фирмы  лицензию  на  по¬
стройку  этих  легких  пикирующих  бомбардировщиков,  но  потом
это  намерение  не  осуществилось,  а  десяток  таких  пробных  ма¬
шин  остался  работать  у  нас  в  армии.  Машина  вообще  была  удоб¬
ная;  у  нее  была  отодвигающаяся  крыша  и  кабина,  в  которой
можно  было  по-человечески  сидеть.  Но  при  хорошей  маневрен¬
ности  и  скорости  до  трехсот  километров  недостаток  этих  «вуль-
ти»  заключался  в  том,  что  их  было  всего  несколько  на  всю
страну,  контуры  их  не  значились  ни  в  одном  справочнике,  и
некоторые  наши  зенитчики  и  летчики  то  и  дело  норовили  сбить
эти  бедные  машины.
 Мы  сели  в  «вульти»  и  часам  к  двум  дня  оказались  над  крас¬
нодарским  аэродромом.  Внизу  было  столпотворение  вавилонскоз.
В  Краснодаре  выпал  небывалый,  чуть  не  полутораметровый
снег;  все  машины,  стоявшие  на  аэродроме,  были  занесены  им,
а  по  краям  аэродрома  валялось  несколько  разбитых  самолетов.
От  снега  пока  что  была  расчищена  только  одна  летная  дорож¬
ка,  на  которой  скопилось  целое  стадо  машин.  С  воздуха  было
1  идно,  что  на  аэродроме  копошатся  и  работают  сотни  людей,  но
с  лдиться  было  буквально  некуда.  Садиться  в  снег  значило  ска-
I.  этировать,  а  на  дорожке  не  хватало  свободного  места,  учиты¬
вая  изрядный  пробег  нашего  «вульти».
 114

Скрынникову  минут  сорок  не  давали  знака  на  посадку,  и
он  почти  до  полного  расхода  горючего  все  кружился  и  кружил¬
ся  над  аэродромом.
 Наконец,  решив,  что  так  или  иначе  ему  все  равно  надо  са¬
диться,  потому  что  дальше  летать  не  на  чем,  он  лихо  призем¬
лился,  маневрируя  между  самолетами.
 Было  около  трех  часов  дня  1  января.  Пока  что  мы  оказа¬
лись  в  Краснодаре.  Теперь  отсюда  предстояло  добираться  или
в  Керчь,  или  в  Феодосию,  по  нашему  усмотрению.
 Дороги  с  аэродрома  в  город  были  переметены,  и  машины  не
ходили,  но  трамвай,  по  слухам,  ходил.  Мы  прошли  километра
полтора  пешком,  сели  на  трамвай  и  доехали  до  города.  Сюда
шесть  или  семь  дней  назад  к  началу  операции  перебралась
часть  штаба  Закавказского  фронта  во  главе  с  его  командую¬
щим  Козловым  и  членом  Военного  совета  Шаманиным.  Осталь¬
ная  часть  штаба  оставалась  еще  на  прежнем  месте,  в  Тби¬
лиси.
 Кроме  задания  побывать  в  Керчи  или  в  Феодосии,  мне  было
дано  еще  второе  задание:  сделать  для  газеты  так  называемую
«авторскую»  статью  генерала  Козлова  об  этой  операции,  ко¬
торую  проводил  его  фронт.
 Отдохнув  часок  на  диване  у  адъютанта,  я  попал  к  коман¬
дующему.  Козлову  было  лет  за  пятьдесят.  Это  был  человек
с  двумя  орденами  за  гражданскую,  довольно  плотный,  седею¬
щий,  с  обрюзгшим  недовольным  лицом.  Был  он  чем-то  непохож
на  многих  других  генералов,  которых  я  уже  видел  на  войне.
Видимо,  непохож  тем,  что  для  них  война  уже  давно  была
в  разгаре,  а  для  него  она  была  еще  в  новинку,  и  он  еще  пси¬
хологически  не  до  конца  перешел  с  положения  мирного  вре¬
мени  на  военное  положение.  Как  мне  кажется,  Иранский  поход
был  для  Закавказского  фронта  своего  рода  психологическим
несчастьем,  потому  что  у  людей,  которые  до  начала  этого  по¬
хода  еще  не  участвовали  в  нынешней  войне,  создалось  совер¬
шенно  превратное  первое  впечатление  о  том,  что  такое  воен¬
ные  действия  И  некоторые  из  них  потом  расплачивались  за
это  в  Крыму.
 Козлов  рассказал  мне  о  ходе  операции,  я  записал  и  попро¬
сил  у  него  разрешения  подготовить  по  этим  записям  статью.
Он  дал  согласие.  Кроме  того,  я  попросил  его  завтра  утром  дать
мне  У-2  для  полета  в  Керчь  и  написать  мне  записку,  чтобы
после  возвращения  оттуда  меня  вместе  с  материалами  первым
же  самолетом  отправили  бы  обратно  в  Москву.  Все  это  было
мне  обещано,  и  я  пошел  в  оперативцый  отдел  брать  дополни¬
тельную,  нужную  для  статьи  информацию.  В  течение  ночи
8*
 115

я  получил  ее,  но  написать  статью  за  эту  ночь,  конечно,  не
успел  и  решил  сделать  это  по  возвращении  из  Керчи.
 Мержанов  оказался  в  ту  ночь  более  оперативным,  чем
я.  К  утру  он  успел  уже  передать  первую  информацию
в  Москву.
 Кстати  сказать,  постоянный  корреспондент  «Правды»  по
Закавказскому  фронту  Козырев  перебрался  в  Краснодар  из  Тби¬
лиси  только  в  этот  день.  Как  я  понял,  именно  из-за  его  не¬
расторопности  сюда  перебросили  с  Южного  фронта  Мер¬
жанова.
 Бспоминаю  об  этом  не  к  тому,  чтобы  кого-то  помянуть  дур¬
ным  словом,  а  потому,  что  это  вообще  больной  вопрос,  в  кото¬
ром  трудно  найти  правильную  линию.  Корреспондент,  сидящий
в  штабе  фронта,  имея  под  рукой  и  ВЧ,  и  телеграф,  и  телефон,
в  состоянии  передать  информацию  наиболее  оперативно  и  мол¬
ниеносно,  раньше  всех  других.  Корреспондент,  сидящий  в  шта¬
бе  армии,  особенно  во  время  наступления,  уже  в  значительной
мере  лишен  этой  возможности;  он  может  передать  только  очень
короткие  телеграммы  или  иногда  буквально  несколько  слов
по  ВЧ.  Если  же  говорить  о  корреспонденте,  который  оказывает¬
ся  в  дивизии  или  забирается  еще  дальше,  то  ему  приходится
передавать  информацию,  лишь  вернувшись  оттуда.
 Таким  образом,  часто  выходит,  что  тот,  кто  видел  все  са¬
молично,  в  итоге  передает  информацию  позже  всех.  Этот  во¬
прос  всегда  был  и  остается  острым.
 Труднее  всего  в  этом  смысле,  конечно,  рядовым  корреспон¬
дентам,  которым  одновременно  вменено  в  обязанности  и  видеть
все  происходящее  своими  глазами,  и  передавать  своевременно
и  оперативно  информацию,  передать  которую  можно  только  из
штабов.  Рядовым  корреспондентам  в  «Красной  звезде»  не  про¬
щали  того,  что  иногда  прощали  мне,  как  писателю,  —  задержку
той  или  иной  статьи  на  один  или  два  дня  на  том  основании,
что  она  написана  лучше,  чем  другие  статьи,  появившиеся  рань¬
ше  ее.
 Утром  2  января  мы  с  Мержановым  отправились  на  аэрод¬
ром,  где  стояли  У-2.  Один  из  них  было  приказано  дать  нам  для
полета  в  Керчь.  С  утра  была  метель  с  сильным  ветром.  Первые
километры  до  аэродрома  мы  ехали  больше  часа,  потом  машина
застряла.  Оставалось  еще  три  километра.  Мы  прошли  уже  пол¬
дороги,  когда  встретили  возвращавшегося  с  аэродрома  летчика,
который  тоже  должен  был  лететь  сегодня  на  своем  У-2  в  Керчь.
Он  вполне  официально  заявил  нам,  что  на  сегодня  все  полеты
отменены,  и  когда  мы  потом,  вернувшись,  проверили  его  слова
еще  и  по  телефону,  оказалось,  что  все  так  и  есть.  Пришлось  от-
116

дожить  полет  до  завтра.  С  одной  стороны,  это  было  скверно,
а  с  другой  —  хорошо.  Теперь  я  мог  подготовить  и  отправить
в  редакцию  статью  Козлова  и  лететь  завтра  дальше,  в  Керчь,
уже  со  спокойной  душой.
 Получив  еще  утренние  дополнительные  сведения  в  оператив¬
ном  отделе,  я  подготовил  статью  и  передал  ее  для  чтения  Коз¬
лову.  Мне  до  ночи  так  и  не  удалось  увидеть  его,  и  я  про  себя,
может  быть  и  несправедливо,  подумал,  что,  наверное,  нет  на
свете  более  занятого  человека,  чем  еще  не  привыкший  воевать
генерал.
 Я  связался  по  ВЧ  с  редактором  и  доложил  ему,  что  сегодня
вылететь  в  Керчь  не  удалось,  вылечу  туда  завтра,  а  до  этого
утром  надеюсь  передать  по  проводу  ту  статью  Козлова,  которую
от  меня  требовали.
 —  Скорей  сделай  и  прилетай,  —  сказал  редактор.  —  Одна
нога  там,  другая  здесь.  Главное  —  быстро  сделать  и  вернуться.
Понятно?
 Ночью  мы  с  Мержановым  зашли  к  члену  Военного  совета
фронта  Шаманину.  У  него  оказались  какие-то  служебные  сче¬
ты  с  Андреем  Семеновичем  Николаевым,  который  сейчас  по-
прежнему  был  членом  Военного  совета  51-й  армии.  Я  имел
несчастье  радостно  отозваться  об  этом  прекрасном  человеке,  и
Шаманин  немедленно  начал  его  честить.  Оказывается,  когда-то
он  был  подчиненным  у  Николаева,  а  лягнуть  ногой  свое  быв¬
шее  начальство  —  большая  радость  для  всякого  недоброго  че¬
ловека.  Шаманин  долго  и  дурно  ругал  Николаева;  он  сидел,
а  мы  с  Мержановым  стояли  перед  ним.  Беседа  продолжалась
около  двух  часов,  а  мы  все  стояли  и  стояли.
 Я  всегда  считал  своим  долгом  в  подобных  случаях  прежде
всего  помнить,  что  я  человек,  одетый  в  военную  форму,  а  по¬
том  уже  писатель.  Раз  начальство  не  предлагает  сесть,  стало
быть,  надо  стоять.  Но  на  этот  раз,  когда  такое  состояние  про¬
должалось  почти  два  часа,  я  под  конец  смотрел  на  Шаманина
уже  с  любопытством:  додумается  он  все-таки  посадить  нас  или
не  додумается?  Он  так  и  не  додумался.  Если  он  сознательно
хотел  этим  поставить  на  свое  место  корреспондентов  —  еще
так-сяк!  Гораздо  хуже,  если  он  сделал  это  просто  так,  не¬
чаянно  —  тогда  это  значило,  что  он  так  поступает  со  всеми...
 Этой  же  ночью  мою  статью  показали  Козлову.  Он  прочел
ее,  сказал,  что  в  ней  в  общем  правильно  отражены  события,
но  нужно  еще  посоветоваться  с  начальником  штаба.  Поздней
ночью  я  побывал  у  начальника  штаба.  Он  тоже  прочел  статью
и  не  имел  возражений,  но  сказал,  что  надо  посоветоваться
с  моряками.
 11Т

Представителем  моряков  в  штабе  фронта  был  пожилой  вице-
адмирал  из  старых  морских  офицеров,  человек  очень  высокого
роста,  стриженный  ежиком  и  своим  видом  напоминавший  мне
фотографии  времен  первой  мировой  войны.
 Вице-адмирал  сидел  на  диване  напротив  меня,  подперев
голову  рукой,  и  смотрел  статью,  полузакрыв  веки.  Казалось,  что
он  спит.  О  том,  что  он  читает,  свидетельствовала  только  его
рука,  мерно  перевертывавшая  страницы.  Наконец  он  поднял  на
меня  усталые  глаза,  с  полминуты  разглядывал  меня,  как  ка¬
кую-то  непонятно  зачем  к  нему  попавшую  букашку,  и,  сказав
равнодушным  голосом:  «Я  возражений  не  имею»,  —  поднялся
и  ушел.
 Ночью  статья  была  снова  отдана  адъютанту  Козлова,  и  мы
с  Мержановым  остались  ночевать  в  штабе  на  диванах.
 С  утра  опять  шла  метель,  самолеты  опять  не  летели.  А  меж¬
ду  тем  было  уже  третье  число.  Тогда  мы  решили  изменить  свой
план  и  двухчасовым  поездом  двинуться  в  Новороссийск,  чтобы
оттуда  добираться  до  Крыма  морем.  В  Керчь  или  в  Феодосию  —
в  зависимости  от  того,  куда  пойдет  ближайший  корабль.
 Утро  ушло  на  ожидание  того,  когда  Козлов  даст  «добро»
и  можно  будет  отправить  статью.  Это  произошло  за  двадцать
минут  до  нашего  отъезда,  и  я  уже  в  последний  момент  попро¬
сил  других  корреспондентов,  в  порядке  товарищеского  одолже¬
ния,  передать  ее  по  телеграфу.  В  Москву  статья  попала,  но  по
ряду  причин  в  газете  не  пошла.  Впрочем,  может,  и  к  лучшему,
что  эта  статья,  повествовавшая  об  операции,  начавшейся  столь
блестяще  и  кончившейся  столь  плачевно,  так  и  не  появилась
в  печати.
 Мы  добрались  до  вокзала  по  заваленным  снегом  краснодар¬
ским  улицам  и  сели  в  поезд  дачного  типа,  который  через
шесть  часов  довез  нас  до  Новороссийска.  Мы  шли  в  темноте
под  какими-то  арками,  погом  через  какой-то  туннель  и  нако¬
нец,  через  полчаса  ходьбы  добрались  до  набережной,  где  в  не¬
большом  двухэтажном  доме  помещался  штаб  Черноморского
флота.  Я  надеялся  застать  там  знакомого  мне  по  Одессе  члена
Военного  совета  флота  Азарова,  но  его  не  было,  и  пришлось
обратиться  к  комиссару  тыла,  который  посетовал,  что,  прибудь
мы  всего  на  полчаса  раньше,  мы  бы  еще  поспели  на  крейсер
«Красный  Кавказ»,  который  ровно  две  минуты  назад  —  комис¬
сар  тыла  при  этом  посмотрел  на  часы  —  отвалил  от  стенки
и  пошел  в  Феодосию.
 Не  очень-то  доверяя  такой  слишком  уже  картинной  точ¬
ности,  я  попросил  комиссара  все  же  позвонить  в  порт,  —  мо¬
жет,  крейсер  еще  не  отвалил.  Он  ответил,  что  зэ  флоте  точ¬
118

ность  —  это  действительно  точность.  Но  я  все-таки  попросил
его  еще  раз  позвонить.
 Когда  он  позвонил,  выяснилось,  что  крейсер  еще  здесь,  но
должен  отвалить  с  минуты  на  минуту.  Мы  взяли  у  комиссара
записку  и,  как  угорелые  выскочив  из  штаба,  в  сопровожде¬
нии  краснофлотца  понеслись  по  набережной  на  дальний  причал,
у  которого  стоял  крейсер.  Все  причалы  были  полны  судов.
Стояла  морозная  погода,  и  шел  снег.  Над  морем  и  над  набереж¬
ной  курился  густой  белый  пар.  Гулко  шагали  краенофлстские
патрули.  Минут  через  двадцать  бега  мы  добрались  до  крейсера,
который  еще  и  не  думал  отваливать.  На  него  догружали  ору¬
дия,  ящики  с  боеприпасами,  автомашины  и  многое  другое.  Кро¬
ме  грузов,  на  крейсере  шли  в  Крым  штабные  работники
44-й  армии,  командование  которой  уже  находилось  в  Фео¬
досии.
 Моряки  по  зимнему  времени  имели  на  крейсере  не  столь
щеголеватый  вид,  как  обычно.  Они  ходили  в  полушубках,  от¬
личаясь  только  своими  черными  морскими  шапками.
 Прошел  еще  час,  прежде  чем  мы  отвалили.  Двое  моряков
рассказывали  о  первом  дне  высадки,  но  мне  так  хотелось  спать,
что  я  не  выдержал  и  заснул.
 В  Феодосию  мы  пришли  в  четыре  часа  утра.  Пришвартова¬
лись  и  начали  выгрузку.
 Мы  с  Мержановым,  по  своей  корреспондентской  торопливо¬
сти,  выбрались  на  берег  чуть  ли  не  первыми.  Все  причалы,
весь  берег  были  загромождены  ящиками  с  боеприпасами,  еще
какими-то  ящиками  и  машинами.  Поодаль  виднелись  фантасти¬
ческие  очертания  вдребезги  разбитых  складов,  взорванного  же¬
леза,  изогнутых  и  вздыбленных  в  небо  крыш.  У  низкой  порто¬
вой  стенки,  которую  я  помнил  в  Феодосии  с  детства,  с  двадцать
четвертого  года,  валялись  скрюченные  трупы  немцев.
 Немного  поблуждав  среди  всего  этого  лабиринта  развалин
и  обломков  —  результата  обстрела  нашей  артиллерии  в  ночь
высадки  и  последовавших  за  нашей  высадкой  немецких  бом¬
бежек,  —  мы  выбрались  из  пределов  порта.
 Город  поднимался  вверх  большой  подковой.  Он  был  в  этот
час  черным  и  пустынным.  Стоял  мороз  —  девятнадцать  граду¬
сов,  —  а  на  юге  мороз  всегда  кажется  более  злым,  чем  на
севере.  С  моря  дул  сильный  шквалистый  ветер.  Дома  зияли
пустыми,  разбитыми  окнами.  Многие  были  разрушены.  То  не
было  половины  стены,  то  прямо  в  стене  была  дыра  от  снаряда.
Открытые  настежь  двери  со  стуком  хлопали  на  ветру,  дребез¬
жали  и  сыпались  вниз  разбитые  стекла,  а  перегоревшие  желез¬
ные  листы  спускались  с  крыш  выгоревших  домов,  точно
110

знамена,  и  при  сильных  порывах  ветра  с  лязгом  били  по
стенам.
 Чем  выше  поднимались  в  гору,  тем  больше  попадалось  нам
брошенных  немецких  машин  —  и  грузовых  и  легковых.  Кое-
где  на  тротуарах  и  на  мостовой  еще  валялись  трупы  немцев.
Их  еще  не  везде  убрали.  Город  был  взят  врасплох.  Весь  авто¬
транспорт,  который  и  в  гаражах  и  на  улицах  из-за  морозов
стоял  у  немцев  со  спущенной  водой,  так  и  остался  там,  где
он  был  оставлен  на  ночь.
 По  виду  и  по  количеству  машин  нетрудно  было  определить,
что  и  где  размещалось  у  немцев.  Валявшиеся  на  улицах  трупы
иногда  были  полуголые:  немцы,  застигнутые  врасплох,  часто
выскакивали  из  домов  в  чем  попало,  а  многих  убили  прямо
в  домах.
 Все  это  происходило  перед  Новым  годом.  В  квартиры,  где
жили  немецкие  офицеры,  да  и  солдаты,  было  натаскано  к  Но¬
вому  году  съестное  со  всего  Европейского  континента.  Француз¬
ское  шампанское  и  коньяк,  датское  сало,  голландский  сыр,  нор¬
вежские  селедки  и  так  далее  и  тому  подобное.
 Начинало  светать.  Мы  с  Мержановым,  бродя  по  городу,
заглянули  в  особый  отдел,  где  нам  посоветовали  зайти  немного
попозже,  обещали,  что  будет  для  нас  интересный  материал.
Продолжая  бродить  по  улицам,  мы  зашли  в  какой-то  дом,  где
в  двух  соседних  комнатах  были  расположены  зубоврачебный
кабинет  и  немецкая  аптека.  Стекла  были  выбиты.  Снег  лежал
прямо  на  зубоврачебном  кресле,  а  кругом  валялись  какие-то
банки,  склянки,  пузырьки,  патентованные  лекарства,  таблетки,
пилюли.  Все  это  было  в  полном  разгроме.  Не  то  немцы,  убегая
отсюда,  в  последний  момент  все  это  побили  и  перевернули,
не  то  наши,  попав  сюда,  переворошили  все  это  просто  так,
дабы  нарушить  немецкий  порядок.  Русский  человек  в  таких
случаях  не  в  состоянии  отказать  себе  в  удовольствии
перевернуть  и  поставить  вверх  дном  все,  что  попадется  под
руку.
 С  началом  светлого  времени  началась  и  бомбежка.  Наши  зе¬
нитные  орудия  беспомощно  стояли  на  площадях  и  перекрестках
Феодосии.  Их  было  переправлено  сюда  уже  довольно  много,
но  вся  беда  заключалась  в  том,  что  немцы  вчера  потопили
транспорт,  который  шел  сюда  со  снарядами  для  зениток.
Зенитчики,  как  им  и  полагалось  по  долгу  службы,  находились
возле  своих  орудий,  но  стрелять  не  могли.  Все,  вместе  взятое,
было  достаточно  драматично.
 Немцы  налетали  на  Феодосию  не  особенно  большими  груп¬
пами,  по  девять,  по  шесть,  а  иногда  по  три,  даже  по  два  само¬
120

лета.  Но  зато  почти  беспрерывно,  как  по  конвейеру.  Каждые
пять  минут  то  в  одном,  то  в  другом  конце  города  слышались
взрывы.  Если  мы  проходили  по  какой-то  улице,  а  потом  воз¬
вращались  через  полчаса  обратно  тем  же  путем,  мы  обычно
встречали  на  дороге  новые  воронки,  которых  не  было,  когда  мы
шли  в  ту  сторону.
 У  меня  был  с  собой  фотоаппарат,  и,  помня  о  необходимости
снять  что-нибудь  для  газеты,  я  щелкнул  несколько  кадров:
разрушенные  дома,  стоящие  на  перекрестках  зенитки.  Я  не
обнаружил  при  этом  особой  изобретательности  и  даже  не  ре¬
шился  сделать  какую-нибудь  инсценировку,  как  это  водится
среди  фотокорреспондентов.  Когда  мне  приходится  снимать,
я  почему-то  всегда  испытываю  чувство  неловкости  перед  людь¬
ми,  которых  снимаю,  и  заставить  их  сделать  что-то  специаль¬
ное,  как-то  по-другому  встать  —  свыше  моих  сил.  После  несколь¬
ких  снятых  кадров  моя  «лейка»  перестала  щелкать,  —  очевидно,
замерзла.
 Часа  через  полтора  в  подворотне  какого-то  дома  на  одной
из  центральных  улиц  мы  нашли  двоих  ребят  из  армейской  га¬
зеты  44-й  армии.  Они  потащили  нас  к  себе,  кое-что  рассказали
о  происходивших  здесь,  в  Феодосии,  событиях,  а  потом  угово¬
рили  позавтракать  с  ними.
 Ребята  из  редакции  были  в  подавленном  настроении.  Пол¬
часа  назад  на  соседней  улице  убило  одного  из  их  товарищей
корреспондентов.  Насколько  я  понял  из  их  рассказа,  его  ранило
осколком  бомбы,  но  на  поясе  у  него  висели  гранаты  с  кап¬
сюлями,  и,  упав  и  ударившись  о  стенку,  он  вдобавок  взорвался
на  гранатах.  Услышав  от  нас,  что  мы  пробудем  здесь  максимум
сутки  и  отплывем  обратно  с  одним  из  первых  пароходов,  ребя¬
та  написали  записки  в  свою  редакцию,  пока  оставшуюся  в  Но¬
вороссийске,  и  попросили,  чтобы  мы  на  обратном  пути  обяза¬
тельно  завезли  их.  В  этих  записках  они  извещали  и  о  смерти
товарища.
 Пока  мы  завтракали,  в  типографию,  где  мы  сидели,  пришел
старик  наборщик  —  один  из  двух  или  трех  евреев,  которые,
по  его  словам,  уцелели  во  всей  Феодосии.  По  тяжелому  пред¬
чувствию,  он  не  пошел  в  немецкую  комендатуру,  когда  там  бы¬
ла  объявлена  регистрация  и  сбор  всех  живших  в  городе
евреев,  а  после  этого  спрятался  и  таким  образом  остался  жив
до  нашего  прихода,  а  все,  кто  явился  —  а  их  было  около  ты¬
сячи  человек,  —  погибли.
 Забегая  вперед,  хочу  сказать,  что  я,  наверное,  никогда  не
забуду,  как  ко  мне  уже  потом,  в  феврале,  в  Москве  пришла
женщина,  еврейка  по  национальности,  —  не  могу  сейчас  вспом¬
121

нить  ее  фамилию.  Узнав,  что  я  недавно  вернулся  из  Феодосии
и  снова  собираюсь  туда,  в  Крым,  на  Керченский  полуостров,
она  стала  расспрашивать  меня  про  Феодосию  и  про  то,  могли
ли,  по  моему  мнению,  остаться  там  в  живых  ее  старики  роди¬
тели  и  ее  сын,  которого  она  имела  несчастье  в  самом  начале
войны  отправить  именно  в  Феодосию,  как  в  тихое  место,  к  сво¬
им  старикам.  Ну  что  я  ей  мог  сказать  в  ответ  на  это?  Она
смотрела  на  меня  с  надеждой,  а  я  вспоминал  того  старого
наборщика,  который  дрожащим  голосом  рассказывал  мне,  как
все  это  произошло  в  Феодосии,  и  перебирал  по  пальцам  фами¬
лии  нескольких  людей,  оставшихся  в  живых.
 Из  типографии  Мержанов  пошел  в  особый  отдел,  а  я  —  в  га¬
раж  Союзтранса.  По  слухам,  там  стояло  несколько  сот  немец¬
ких  машин,  и  мне  хотелось  их  сфотографировать.
 На  улицах  уже  не  было  чувства  той  ночной  тревоги,  кото¬
рая  рождалась  от  темноты,  от  звона  стекол,  грохота  распахну¬
тых  дверей  и  далеких  редких  автоматных  очередей.  Но  было
другое.  Было  тяжелое  беспомощное  чувство  оттого,  что  немцы
все  это  время  безнаказанно  бомбили  город.  До  гаража  был  всего
километр,  но  пока  я  дошел  туда,  мне  пришлось  два  раза  растя¬
гиваться  посреди  улицы  и  ждать,  помилует  бог  или  нет.
 Стоял  холодный,  на  редкость  ясный  зимний  день.  По  старой
привычке,  ложась,  я  повертывал  голову  и  смотрел  вверх  и  ви¬
дел,  как  падают  бомбы,  черными  каплями  отваливаясь  от  само¬
летов.
 В  гаражэ  было  действительно  чудовищное  скопление  машин.
«Мерседесы»,  «опели»,  грузовики,  огромные  штабные  автобусы.
В  сторожке,  пристроенной  к  гаражу,  я  нашел  техника-лейтенан¬
та,  который  рассказал  мне,  что  именно  он  со  своими  красноар¬
мейцами  брал  этот  гараж  и  так  и  остался  тут  за  начальника.
 Мы  походили  с  ним  по  двору  гаража.  Моя  «лейка»  вроде  бы
отогрелась,  и  я  сделал  несколько  снимков.  Уже  прощаясь,  мы
остановились  с  техником-лейтенантом  около  сторожки.
 —  Здоровый  гараж,  —  сказал  он.  —  Столько  барахла  нава¬
лено!  Разве  за  всем  усмотришь?  И  двор  глядите  какой  огромный.
Сараи,  закоулки,  черт  его  знает!  Мы  за  вчерашний  день  четве¬
рых  немцев  поймали,  прятались  здесь  среди  машин.  Стреляли
по  нас  и  одного  у  меня  ранили.  И  сегодня  еще  одного  поймали.
Он  в  автобусе  сидел.  Забрался  под  сиденье,  провертел  себе  дыр¬
ку  и  стрелял  через  нее.  А  они  ведь  как  стреляют?  Когда  бом¬
бежка  начинается,  под  прикрытием  грохота  они  стреляют.  А  ко¬
гда  тишина  —  и  у  них  тишина.  Трудно  их  изловить.  Но,  кажет¬
ся,  всех  изловили.  За  одним  долго  по  всем  сараям  гонялись,
а  все-таки  тоже  поймали.
 122

Как  раз  в  это  время  развернулись  очередные  три  «юнкерса»
и  стали  пикировать.  Мы  прижались  к  стене.  За  гаражом  на
улице  раздался  грохот  взрывов.  И  вдруг  я  не  услышал,  а  уви¬
дел,  как  рядом  с  нами  по  стене  струйкой  посыпался  кирпич.
Это  было  похоже  на  то,  как  когда-то  на  Арабатской  стрелке  пули
струйками  бороздили  песок.  Только  теперь  эта  струйка  прошла
по  стене.  Мы  отскочили  за  угол.
 —  Вот  черт,  —  спокойно  сказал  техник.  —  Еще  один  где-то
прячется.  Зайдем  в  помещение,  а  то  еще  пристрелит  дуриком.
 Мы  вошли  в  сторожку.  Грохот  бомбежки  стих.
 —  Теперь  пойдем  на  волю,  —  сказал  техник-лейтенант.  —  Те¬
перь,  в  тишине,  уже  стрелять  не  будет.  Это  точно.
 Было  странно,  что  только  что  откуда-то  стрелял  по  нас  авто¬
матчик.
 Техник-лейтенант  вызвал  двух  бойцов  и  приказал  им  еще  раз
обыскать  все  сараи.  Я  взял  в  полевую  сумку  несколько  валяв¬
шихся  в  гараже  иллюстрированных  немецких  журналов.  На  од¬
ном  из  них  громоздился  толстый,  с  благостным  лицом  Геринг,
на  другом  —  Лей,  почтительно  изогнувшись,  пожимал  руку  Гит¬
леру.
 Из  гаража  я  пошел  в  дом,  где,  как  мне  сказали,  размеща¬
лась  сейчас  местная  власть.  По  дороге  пришлось  еще  раз  ложить¬
ся  и  пережидать  бомбежку.  На  память  вдруг  пришло  то  ощу¬
щение  усталости  и  отупения,  почти  равнодушия,  которое  у  ме¬
ня  было  когда-то  во  время  бомбежки  в  первые  дни  войны  на
Западном  фронте.
 Местная  власть  помещалась  в  маленьком  доме,  уцелевшем
посреди  наполовину  разрушенной  улицы.  Представителем  мест¬
ной  власти  оказался  лейтенант  государственной  безопасности,
среднего  роста,  усталый,  видимо  замученный  бесконечным  ко¬
личеством  своих  новых  обязанностей  человек,  который  сказал
мне,  что  никакая  другая  власть  в  город  еще  не  прибыла,  так
что  он  пока  тут  один  за  всех  —  и  за  председателя  горсовета,
и  за  начальника  НКВД,  и  за  начальника  милиции.  И  швец,  и
жнец,  и  на  дуде  игрец.
 —  Никогда  я  не  думал,  что  в  городе  столько  сволочи,  —  ска¬
зал  он.
 —  А  много?  —  спросил  я.
 —  Много.  Черт  их  знает,  откуда  их  столько  набралось!
 По  его  тону  я  понял,  что  эти  слова  о  том,  что  страшно  много
сволочи,  не  результат  служебного  рвения  или  профессиональной
подозрительности,  а  грустные  слова  действительно  удивленного
человека.
 123

Я  невольно  вспомнил  один  рассказ,  который  я  еще  до  войны
хотел  написать  про  Ялту,  но  так  и  не  написал,  только  придумал
название:  «Город  брошенных  женщин».  Это  должен  был  быть
рассказ  о  курортном  городе,  куда  люди  приезжают  всего  на  ме¬
сяц;  первого  числа  начинают  здесь  свою  жизнь,  а  тридцатого
кончают,  где  приезжие  чувствуют  себя  гостями  и  где  все  —  лю¬
бовь  и  привязанности—чаще  всего  завязывается  ровно  на  месяц.
И  перед  глазами  тех,  кто  живет  в  этом  городе  постоянно,  вечно
проходит  калейдоскоп  людей,  которые  приехали  сюда  ненадолго
и  которым  здесь  не  много  нужно.
 Пожалуй,  это  воспоминание  не  имело  прямого  отношения
к  тому,  что  говорил  мне  лейтенант,  но  мне  подумалось  тогда,
что  именно  в  таких  курортных  городках  и  должно  было  ока¬
заться  много  всяких  людей  из  прошлого,  спрятавшихся,  скрыв¬
шихся,  тихо  живших,  чего-то  ждавших,  недовольных,  а  порой
ненавидящих  не  только  власть,  но  и  всех  тех,  кто  приезжает
сюда  на  время,  этих  гостей  из  другой  жизни.
 Я  сказал  лейтенанту,  что  хотел  бы  поговорить  с  некоторыми
из  арестованных  за  сотрудничество  с  немцами.  Он  ответил,  что
едва  ли  это  удастся  сегодня,  потому  что  раньше  ночи  он  никого
не  будет  допрашивать,  а  никаких  помощников  у  него  под  рукой
нет,  и  вообще  он  один.
 —  Ну  ладно,  —  сказал  он.  —  Вот  бургомистр  Грузинов,  от¬
петая  сволочь.  Или  начальник  полиции  —  все  понятно!  Но  вот
вы  мне  объясните,  товарищ.  Здесь  немцы  две  недели  назад,
к  Новому  году,  открыли  откровенную  вербовку  в  публичный  дом.
Просто  предложили  добровольно  туда  записываться.  Так  вот
здесь  у  меня  документы  из  магистратуры  есть.  Оказались  та¬
кие  женщины,  которые  подали  туда  заявления.  Ну  что  с  ними
теперь  делать?  Публичный  дом  немцы  не  успели  открыть,  по¬
мешали  им  мы.  А  заявления  у  меня.  Ну  что  теперь  делать
с  этими  бабами?  Откуда  они  взялись?  Пострелять  их  за  это  нель¬
зя,  не  за  что,  а  посадить...  Ну,  допустим,  посадишь,  а  что  потом
с  ними  делать?
 Я  спросил  его,  где  находится  бургомистр.
 —  Бургомистра  я  передал  в  особый  огдел  армии,  он  там
сидит.
 Я  пошел  в  особый  отдел.  Там  мне  сказали  примерно  то  же,
что  говорил  лейтенант:  что  допрашивать  пока  некому  и  некогда.
Я  стал  настаивать.  Тогда  мне  ответили,  что  им  это  делать  неко¬
гда,  но  если  я  желаю  допрашивать  бургомистра  Грузинова,  то
они  ничего  не  имеют  против  этого  —  сейчас  его  приведут.
 Минут  десять  я  сидел  в  комнате  один  и  ждал.  Продолжалась
бомбежка,  и  дом  почти  непрерывно  трясся.  Наконец  в  комнату
124

вошел  красноармеец,  а  за  ним  —  высокий  человек  в  кожаной
тужурке,  в  галифе,  в  порыжелых  сапогах,  в  кубанке.  На  вид  ему
было  под  пятьдесят.  У  него  было  крепкое,  еще  не  старое  лицо,
с  крючковатым  носом  и  твердо  сжатыми  губами.
 Очень  отчетливо  помню  то  первое  ощущение,  которое  я  ис¬
пытал  при  виде  его.  Он  был  похож  по  своему  типу  на  началь¬
ника  какого-то  хозяйственного  учреждения,  рачительного  хозяи¬
на,  тихого  с  начальством,  грозного  с  подчиненными  и  ухажо-
ристого  со  всеми  попадающими  от  него  в  зависимость  женщи¬
нами.
 Потом  я  написал  в  «Красной  звезде»  очерк  «Предатель»,
в  котором  довольно  подробно  описал  свой  разговор  с  Грузино¬
вым,  но,  естественно,  в  газетном  подвале  не  опишешь  всех
чувств,  которые  возникают  у  тебя  во  время  такого  раз¬
говора.  Поэтому  постараюсь  кое-что  дополнить  здесь,  в  запис¬
ках.
 Этот  человек  был  мне  отвратителен.  Отвратителен  в  гораз¬
до  большей  степени,  чем  любой  пленный  немец.  В  силе  этого
чувства  играли  роль  два  момента:  во-первых,  он  служил  нем¬
цам,  то  есть  был  предателем.  А  во-вторых,  может  быть,  я  все
же  испытывал  бы  к  нему  меньшее  физическое  отвращение,  если
бы  его  можно  было  хотя  бы  считать  принципиальным  нашим
врагом,  убежденным,  что  Россия  должна  быть  не  такой,  какая
она  есть,  и  что  лучше  отдать  немцам  часть  ее  территории,  что¬
бы  на  оставшейся  восстановить  буржуазное  или  самодержавное
государство,  восстановить  любой  ценой,  только  бы  не  жить  при
Советской  власти.
 Но  у  этого  человека  явно  не  было  никаких  принципов,  даже
таких.  Ему  не  было  никакого  дела  до  судеб  России.  Его  инте¬
ресовал  только  он  сам,  его  собственная  судьба,  его  собственное
благосостояние.  Он  был  для  меня  символом  всего  того  спокой¬
ного  и  удовлетворенного  и  собой  и  окружающими  в  условиях
удачного  стяжательства;  всего  того  мещанского,  уныло-жадного,
что  я  ненавидел  с  детства.  Как-то,  помню,  я  прочел  у  Хлебнико¬
ва  замечательные  слова  о  том,  что  отныне  млечный  путь  чело¬
вечества  разделился  на  млечный  путь  изобретателей  и  млечный
путь  приобретателей.  Так  вот,  передо  мной  была  частичка  с
млечного  пути  приобретателей.
 Несколько  лет  назад  этот  человек  пролез  в  кандидаты  пар¬
тии.  Он  был  директором  какого-то  плодовинного  хозяйства,  но,
очевидно,  его  главной  мечтой  в  жизни  было  стать  хозяином,
а  не  просто  директором.  Надо  думать,  что  он  и  при  Советской
власти  в  меру  сил  старался  быть  именно  таким  хозяином,  то
есть  крал  и  хищничал.  Но,  ожидая  прихода  немцев,  он  чутьем
125

знал,  что  при  них  его  желания  могут  исполниться  до  конца.
А  то  печальное  для  него  теперь  обстоятельство,  что  он  стал
в  свое  время  кандидатом  партии,  уравновешивалось  другим,  ра¬
достным  обстоятельством  —  тем,  что  его  жена  удачно  оказалась
немкой  из  Поволжья  и  знала  немецкий  язык.  Очевидно,  он  счи¬
тал,  что  при  наличии  жены-немки  ему  простят  его  бывшую  пар¬
тийную  принадлежность.  В  дни  всеобщей  эвакуации  он  каким-то
хитроумным  путем  выписал  ее  с  Кавказа  к  себе,  в  Феодосию.
А  свою  новую  карьеру  начал  с  того,  что,  отправив  вперед  в  эва¬
куацию  всех  своих  сотрудников,  сам  остался  на  месте  якобы  не
то  взрывать,  не  то  поджигать  склады  и  погреба.  А  на  самом
деле  запер,  запечатал  их  и  спрятался,  пережидая  бои.
 Когда  по^ле  боев  он  снова  появился  на  божий  свет,  немец¬
кие  солдаты  начали  тащить  из  этих  погребов  все,  что  им  попа¬
далось.  Тогда  он  сделал  ловкий  ход:  пошел  и  пожаловался  не¬
мецкому  коменданту,  заявив,  что  сохранил  эти  подвалы  для
того,  чтобы  ими  планомерно  пользовалось  немецкое  командова¬
ние,  а  не  для  того,  чтобы  сюда  приходил  и  брал  кто  попало.
Довольный  старательностью  этого  жлоба,  немецкий  комендант
сразу  назначил  его  управляющим  подвалами  и  приказал  ему
давать  вино  только  по  запискам  из  комендатуры.  Вскоре  в  ход
пошла  и  жена-немка,  устроившаяся  работать  в  магистратуре,
а  потом  Грузинова  назначили  городским  головой.
 И  его  психология,  и  причины  его  поступков  в  течение  всего
полуторачасового  разговора  с  ним  казались  мне  совершенно
ясными.  И  только  двух  вещей  я  никак  не  мог  понять.  Во-пер¬
вых,  он  все  еще  надеялся  на  что-то  и  явно  еще  не  понимал,
что  никакого  другого  конца,  кроме  расстрела,  ему  ждать  не  при¬
ходится.  А  во-вторых,  он  очень  боялся  бомбежки,  которая  шла
в  городе.  Очень  боялся  за  свою  жизнь.  Очевидно,  оба  эти  чув¬
ства  были  связаны  одно  с  другим.  Именно  потому,  что  он  все
еще  не  верил  в  безнадежность  своего  положения,  он  и  боялся  бом¬
бежки.  Он  несколько  раз  повторял,  что  он  «еще  заслужит»,  и  в
разговоре  со  мной  оправдывался  самым  глупейшим  образом.
Когда  я  спрашивал  его,  он  ли  составлял  списки  на  расстрелы
евреев  и  караимов,  он  отвечал,  что  нет,  не  он.  Когда  я  стал
спрашивать,  где  же  они  составлялись,  он  ответил,  что  в  маги¬
стратуре.
 —  Но  вы  же  были  бургомистром!
 —  Да,  был.
 —  Так  вы  писали  эти  списки?
 —  Нет,  я  их  не  писал.
 —  А  кто  же  их  писал?
 —  Писали  работники.
 126

Потом  я  стал  расспрашивать  его  о  тех  свидетельствах  о  бла¬
гонадежности,  которые  он  одним  давал,  а  другим  не  давал.
Он  отвечал  на  это,  что  сам  он  никого  не  выдал  немцам  и  ни
о  ком  не  говорил  плохо.
 —  А  кто  же  говорил?
 —  Когда  немцы  меня  спрашивали,  тогда  я  им  говорил.  А  ес¬
ли  не  спрашивали,  я  не  говорил.
 —  Значит,  вы  говорили  о  людях  плохое  только  тогда,  когда
немцы  вас  спрашивали  о  них?
 -  Да.
 И  то,  что  он  выдавал  немцам  людей  только  после  того,  как
немцы  спрашивали  его  об  этих  людях,  видимо,  казалось  ему
сильно  смягчающим  его  вину  обстоятельством.  Во  всяком  слу¬
чае,  он  повторил  это  несколько  раз.
 Во  время  нашего  разговора  с  ним  на  улице  упали  две  се¬
рии  бомб.  Оба  раза  он  при  первых  звуках  бомбежки  начинал
ерзать  на  стуле,  а  потом  пытался  сползти  с  него  и  лечь  на  пол.
В  первый  раз  я  удержался,  но  во  второй  раз  крикнул  на
него:
 —  Неужели  вы  не  понимаете,  что  вас  все  равно  расстреля¬
ют?  Ну  чего  вы  лезете  на  пол?
 Он  с  видимым  трудом,  дрожа,  поднялся  с  пола,  сел  обратно
на  стул  и  сказал:
 —  Я  еще  надеюсь,  что  я  оправдаю  доверие.
 Трудно  поверить,  что  человек  в  такой  обстановке  мог  вы¬
говорить  такую  фразу,  но  он  ее  выговорил.  И  после  этих  слов
к  концу  допроса  у  меня  даже  не  осталось  чувства  ненависти
к  нему  —  были  только  омерзение  и  гадливость,  доходившие  до
того,  что  мне  было  бы  трудно  дотронуться  до  него.  Это  был  уже
не  человек,  а  какая-то  медуза.
 Когда  потом  замечательный  актер  Асланов  в  Московском
театре  драмы  сыграл  в  «Русских  людях»  предателя  Харитонова,
он,  с  его  удивительным  актерским  чутьем,  не  ходил  по  сцене,
а  буквально  расползался  по  ней  и  очень  напоминал  мне  этим
Грузинова,  хотя  и  не  был  похож  на  него  физически.
 Кстати  сказать,  Харитонов  таким,  каким  он  вышел  в  «Рус¬
ских  людях»,  сложился  у  меня  из  двух  первоначальных  впе¬
чатлений:  из  одной  услышанной  мною  эвакуационной  фразы:
«Мои  вещи  без  меня  —  всегда  вещи,  а  я  без  моих  вещей  —
дерьмо»,  фразы,  которую  сказал  на  вокзале  в  минуты  эвакуа¬
ции  муж  жене,  и  из  моих  воспоминаний  о  Грузинове  —  таком,
каким  я  увидел  его  в  тот  день  в  Феодосии.
 После  разговора  с  Грузиновым  я  встретился  в  типографии
с  Мартыном  Мержановым,  и  мы  пошли  с  ним  говорить  с  моря¬
127

ками,  которые  первыми  высаживались  здесь  с  десантом.  Они,
как  мы  узнали,  продолжали  находиться  здесь,  в  городе,  весь  их
отряд  состоял  при  комендатуре.
 Комендатура  помещалась  на  одной  из  нижних  феодосийских
улиц  недалеко  от  гавани.  Она  словно  в  воображаемый,  геомет¬
рически  точный  круг  была  вписана  в  несколько  воронок  от
бомб,  разорвавшихся  в  этот  день  и  накануне.  Все  стекла  были
побиты  и  заткнуты  мешками,  а  внутри  комендатуры  горели  коп¬
тилки.  Внутри  было  тесно,  входили  и  выходили  люди.  В  городе
в  качестве  комендантской  роты  властвовали  те  самые  морячки
из  отряда  Айдинова,  которые  остались  живы  и  не  ранены
после  того,  как  в  первую  ночь  десанта  первыми  зацепились  за
берег.
 В  комендатуре  я  несколько  часов  разговаривал  с  команди¬
ром  отряда  Айдиновым,  с  комиссаром  Пономаревым  и  с  не¬
сколькими  бойцами.  В  этих  людях  еще  не  остыл  веселый  задор
после  удачного  десанта,  но  в  то  же  время  они  очень  устали  за
эти  дни  и  были  обозлены  бомбежкой,  которая  все  не  прекра¬
щалась  и,  казалось,  никогда  не  прекратится.
 Думаю,  что  я  не  преувеличу,  если  скажу,  что  из-за  этой
злости  и  беспомощности  перед  лицом  непрекращающейся  бом¬
бежки  почти  у  всех  людей  в  городе  было  в  тот  день  нервное
настроение.  И,  пожалуй,  именно  поэтому,  стараясь  преодолеть
свой  страх  и  желание,  сделав  дело,  живым  и  здоровым  уехать
отсюда  восвояси,  я  расспрашивал  людей  особенно  дотошно  и  не¬
торопливо.  Потом  мне  это  сослужило  хорошую  службу.  Я  их
расспросил  о  десанте  во  всех  деталях,  и  именно  поэтому  очерк
под  названием  «Последняя  ночь»,  напечатанный  потом  в  «Крас¬
ной  звезде»,  кажется,  получился  неплохим.
 В  шесть  часов  вечера,  когда  уже  стемнело,  а  я  кончил  свои
разговоры,  нам  с  Мержановым  сказали,  что  вскоре  должен
сняться  с  якоря  и  уйти  в  Новороссийск  какой-то  пароход,  уже
забыл  его  название.  Мы  пошли  на  пристань.  Только  что  выгру¬
зившееся  пополнение  шло  по  улицам,  оглядываясь  на  хлопаю¬
щие  двери  и  громыхающее  от  ветра  железо.
 Мы  с  Мержановым  не  дошли  до  пристани  примерно  метров
триста,  как  вдруг  впереди  грохнуло  несколько  сильных  взрывов,
поднялся  столб  пламени,  и  когда  мы  подошли  еще  ближе,  вы¬
яснилось,  что  пароход,  на  котором  мы  собирались  отплыть,  не
пойдет.  Услышанные  нами  взрывы  были  результатом  того,  что
одна  из  бомб  попала  ему  в  корму.
 Немного  постояв  на  пристани  в  малоприятном  соседстве  со
128

штабелями  выгруженных  на  нее  боеприпасов,  мы  вернулись  об¬
ратно  в  комендатуру,  чтобы  узнать  там,  не  пойдет  ли  сегодня
что-нибудь  еще.
 В  комендатуре  глядя  на  ночь  стало  совсем  тесно:  люди
спали  вповалку  на  полу  и  на  диванах.  В  ожидании  коменданта
я  тоже  прикорнул,  подложив  под  голову  диванный  валик,  и,
как  потом  оказалось,  проспал  целый  час.  Вернувшись,  комен¬
дант  нацарапал  нам  на  бумажке  несколько  слов  и  сказал,  что
где-то  у  мола  —  где  точно,  он  не  знал  —  стоит  «морской  охот¬
ник»,  который  через  час  или  полтора  должен  сняться  и  пойти
прямым  ходом  в  Новороссийск.
 Мы  снова  двинулись  на  пристань.  Хотя  с  точки  зрения  ре¬
альной  опасности  за  время  войны  бывали  часы  и  дни  гораздо
более  страшные,  но  я,  наверно,  долго  не  забуду  этой  ночи.  То
ли  у  меня  расходились  нервы,  то  ли  я  устал  после  всех  поез¬
док  последнего  времени,  то  ли  слишком  много  думал  о  том,  что
женщина,  которую  я  очень  хотел  увидеть,  должна  со  дня  на
день  оказаться  в  Москве,  и  эта  ночь,  может  быть,  была  по¬
следней  опасностью,  которая  отделяла  меня  от  этой  встречи,
а  в  общем,  наверное,  от  всего  этого,  вместе  взятого,  я  испытывал
в  ту  ночь  гораздо  большую  боязнь  и  даже  страх,  чем  со  мной
обычно  бывало.
 Когда  мы  во  второй  раз  вышли  из  комендатуры,  было  совер¬
шенно  темно,  ни  зги.  Мы  дошли  до  пристаней,  недалеко  от  ко¬
торых,  словно  два  маяка,  продолжали  гореть  два  разбитых  бом¬
бами  парохода.  Правее,  на  другом  конце  пристаней,  виднелись
еще  два  зарева  повыше  —  это  были  зажженные  бомбами  дома.
Феодосийская  гавань  была  как  бы  в  полукольце  этих  маяков,
ориентируясь  на  которые  немцы  беспрерывно  бомбили.
 Мы  брели  вдоль  пристаней.  Все  было  загромождено  облом¬
ками,  ломаным  и  рваным  железом,  мятыми,  изуродованными
нефтяными  и  бензиновыми  баками,  сорванными  железными  кры¬
шами  пакгаузов.  Во  тьме  мы  каждую  минуту  проваливались
в  какие-то  дыры,  наступали  на  железо,  падали.  Мы  бродили  по
этой  части  пристани  около  часа,  так  и  не  обнаружив  тут  ни¬
чего  похожего  на  «морской  охотник».
 Наконец,  перебравшись  на  левую  сторону  гавани,  мы  пошли
вдоль  портовой  стенки.  Вдруг  прямо  над  нами  загорелась  осве¬
тительная  ракета.  Она  горела  ослепительным  белым  светом,
и  я,  догадываясь  по  опыту,  что  будет  дальше,  крикнул  Мержа¬
нову:  «Ложись!»  —  и  сам  лег  там,  где  стоял.  Слева  и  справа  от
меня  было  что-то  вроде  укрытия;  по  обеим  сторонам  высились
какие-то  ящики.  Ракета  продолжала  светить,  но  бомбы  еще  не
падали.  Я  перевернулся  лицом  вверх.  Все  вокруг  было  залито
9  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  4.
 129

белым  светом.  Было  неестественно  светло,  как  в  маленькой  ком¬
нате,  в  которую  засунули  огромную  электрическую  лампу.
Я  оглянулся  направо  и  налево,  чтобы  разглядеть,  где  я  лежу.
 Сейчас  я  вспоминаю  об  этом  со  смехом,  но  тогда  мне  было
не  до  шуток.  Я  лежал  между  двумя  аккуратными  штабелями
ящиков  с  желтыми  полосками  и  с  черными  надписями  «мины».
В  соседнем  проходе  между  этими  же  ящиками,  в  той  же  по¬
зиции,  что  и  я,  лежал  Мержанов.  Едва  мы  успели  удостоверить¬
ся,  что  лежим  между  минами,  как  бахнули  подряд  три  или  че¬
тыре  бомбы.  На  наше  счастье,  они  упали  сравнительно  далеко  —
метрах  в  трехстах,  а  может,  и  дальше.  Где-то  невдалеке  что-то
рвануло  от  детонации,  но  наши  минные  ящики  остались  целы,
а  заодно  с  ними  и  мы.
 Ракета  погасла.  Мы  двинулись  дальше.  Искали  катер  еще
час,  но  его  нигде  не  было.  Тогда,  по  детским  воспоминаниям
восстановив  мысленно  вид  Феодосийской  бухты,  я  сказал  Мер¬
жанову,  что,  должно  быть,  комендант  имел  в  виду  тот  мол  с
маяком,  который  выдается  далеко  в  море  с  правой  стороны  бух¬
ты,  и  мы  ищем  «морской  охотник»  совсем  не  там,  где  он  дол¬
жен  стоять.
 Теперь  мы  двинулись  с  левого  края  бухты  на  правый;  ста¬
раясь  сократить  себе  путь,  шли  вдоль  самого  берега.
 Бомбежка  стихла.  Немцы  прилетали  по  одному,  но  каждый
самолет,  сбросив  бомбы,  потом  еще  долго  жужжал  в  воздухе,
пока  на  смену  ему  не  приходил  следующий.  Бомбы  падали  на
город  с  интервалами  в  десять-пятнадцать  минут.
 Идя  вдоль  пристаней,  мы  увидели,  что  против  того  места,
где  мы  недавно  лежали,  швартуется  какое-то  судно.  Мы  подо¬
шли  к  нему.  Это  был  лесовоз  «Серов»,  который  только  что  при¬
шел  из  Новороссийска  и  наконец  разгружал  в  Феодосии  долго¬
жданные  снаряды  к  зениткам,  грузовые  машины  и  баллоны
со  сжатым  воздухом,  запас  которых  был  необходим  для  того,
чтобы  посадить  здесь,  в  Феодосии,  наши  истребители.
 Мы  спросили  на  всякий  случай,  когда  пойдет  обратно  этот
пароход.  Нам  сказали,  что  часа  через  четыре,  как  только  раз¬
грузится.  Мы  пошли  дальше.  В  одном  месте,  на  пристани,  про¬
должали  гореть  остатки  складов,  и  вообще  было  такое  нагро¬
мождение  обломков,  что  пройти  там  ночью  было  почти  невоз¬
можно.  Тогда  мы  поднялись  повыше  в  город  и  стали  проби¬
раться  дальше,  уже  за  чертой  портовой  стенки,  по  нижним
улицам.
 В  это  время  снова  началась  сильная  бомбежка.  Мы  ложи¬
лись,  наверное,  раз  десять  или  пятнадцать.  Немцы  стали  бро¬
сать  тяжелые  фугаски,  от  которых  все  вокруг  еще  долго  стонало
130

и  ныло  уже  после  разрыва.  Осколки,  жужжа,  пролетали  в  воз¬
духе,  хлопались  о  крыши,  соскакивали  с  них.
 Улицы  поблизости  от  порта  были  завалены  мертвыми  немца¬
ми.  Одни  из  них  лежали,  другие  почему-то  сидели,  и  нам  не¬
сколько  раз  пришлось  падать  рядом  с  ними.
 Наконец  мы  все-таки  добрались  до  мола  и  пошли  по  нему.
Но  «морского  охотника»  здесь  не  было.
 Теперь  нам  оставалось  только  грузиться  на  лесовоз  «Серов»,
но  для  этого  требовалось  пройти  обратно  вдоль  всех  при¬
станей.
 Бомбежка  продолжалась.  Когда  мы  уже  почти  добрались  до
лесовоза,  раздался  близкий  страшный  свист:  мы  легли,  при¬
жались  к  низкой  южной  стенке.  Раздался  такой  грохот,  что  я
еще  несколько  секунд  лежал  неподвижно.  Вся  левая  часть  те¬
ла  —  голова,  рука,  нога  —  все  было  какое-то  чужое,  ватное,  ка¬
залось,  кто-то  силой  напихал  в  меня  это  чужое.
 Мержанов  лежал  позади  меня;  я,  не  оборачиваясь,  тронул
его  ногой  и  спросил,  жив  ли  он.  Он  не  ответил.  Я  снова  спро¬
сил.  Он  молчал.  И  только  на  третий  раз,  когда  я  уже  заорал
во  весь  голос,  он  ответил,  что  жив,  но  даже  если  бы  он  умер,
все  равно  не  надо  пинать  его  ногами  в  голову.
 Встав,  мы  увидели,  что  перекрестка,  к  которому  мы  подхо¬
дили  только  что,  уже  не  существует.  Бомба  упала  в  самый
центр  перекрестка  и  вкось  обвалила  все  четыре  дома,  стоявшие
по  четырем  углам.  Воронка  была  такая,  что  нам  пришлось
обойти  кругом  через  другой  квартал,  чтобы  продолжить  свой
путь.  Это  была  последняя  бомба.  После  нее  два  часа  было  со¬
вершенно  тихо.
 Мы  добрались  до  лесовоза,  предъявили  документы  и  влезли
в  него.  Кто-то  повел  нас  в  кают-компанию,  и  мы,  смертельно
усталые,  уселись  там  в  ожидании  окончания  разгрузки  и  от¬
плытия.  Мержанов  попробовал  читать,  а  я,  по  своему  обыкно¬
вению,  решил  переспать  неприятные  минуты  и  все-таки  заставил
себя  заснуть.
 Проснулся  я  от  удара.  Меня  швырнуло  с  дивана  и  с  маху
ударило  об  стенку,  а  потом  об  стол.  Когда  я  поднялся,  дверь
каюты  была  раскрыта  настежь  —  все  уже  выбежали.  Оказалось,
что  большая  бомба  упала  недалеко  от  парохода,  вызвала  дето¬
нацию,  взорвалось  какое-то  количество  снарядов,  и  пароход  то¬
же  здорово  тряхнуло.  Как  потом  выяснилось,  этот  взрыв  образо¬
вал  трещину  в  корпусе,  и  наш  лесовоз  еле-еле  дополз  до  Ново¬
российска.
 Бомбежка  возобновилась  с  новой  силой,  но  пароход  продол¬
жал  разгружаться.
 9*
 131

Когда  я  вернулся  с  палубы  в  кают-компанию,  там  сидели
трое  моряков  и  разговаривали  с  помощником  капитана.  Это  были
моряки  с  соседнего,  продолжавшего  еще  гореть  парохода.  Они
рассказывали,  как  в  их  пароход  попала  бомба,  как  оторвало
ногу  их  буфетчице,  еще  что-то  и  еще  что-то.  Они  сильно  за¬
мерзли,  и  здесь,  на  лесовозе,  их  немножко  согрели  водкой.
Но  выпивка  не  помогла.  Они  были  грустны,  и  один  из  них  все
время  выходил  на  палубу,  и,  посмотрев  на  свой  пароход,  воз¬
вращался  и  повторял:
 —  Все  горит.
 В  конце  концов  я  все-таки  заснул  под  их  разговор  и  про¬
снулся  в  восемь  утра.  Мы  шли  в  открытом  море  курсом  на
Новороссийск.
 У  меня  болела  вся  левая  часть  головы,  рука  и  нога.  Улег¬
шись  на  эту  левую  сторону,  чтобы  меньше  чувствовать  боль,
я  стал  читать  «Войну  и  мир»;  книга,  на  мое  счастье,  оказалась
в  судовой  библиотеке.
 Потом  днем  я  довольно  долго  говорил  с  несколькими  моря¬
ками  нашего  лесовоза.  Не  берусь  судить  с  точки  зрения  военно-
морской  стратегии,  но  из  этого  разговора,  так  же  как  и  из  не¬
которых  личных  впечатлений,  я  вынес  ощущение,  что  мы  на
Черном  море  поначалу  недостаточно  берегли  свой  торговый  флот,
недостаточно  прикрывали  своим  военным  флотом  торговые  суда
и,  поставив  на  них  по  две-три  пушки,  порой  пускали  их  на
произвол  судьбы  в  опасные  рейсы.  Так  получилось,  в  частности,
и  в  Феодосии,  где  после  великолепной  высадки  десанта,  потом
при  подброске  подкреплений  и  боеприпасов  многие  пароходы
шли  вразброд,  без  конвоя,  и  немцы  потопили  четыре  или  пять
из  них.
 Не  знаю,  быть  может,  все  это  и  не  совсем  правильно  и  точ¬
но,  но  тогда  на  лесовозе  у  меня  возникло  именно  такое  ощу¬
щение.  А  что  до  торговых  моряков,  с  которыми  я  говорил
в  тот  день,  то  это  были  храбрые  ребята,  но  в  их  душах  при¬
сутствовало  горькое  чувство  обиды  и  даже  некоторой  обречен¬
ности:  ну,  что  ж,  может  быть,  они  сделают  еще  один  рейс,
может  быть,  еще  один,  а  там...  Наверно,  в  тот  день  на  них  по¬
влияло  то,  что  на  их  глазах,  только  что,  рядом  с  ними,  в  Фео¬
досийской  гавани  потопили  два  парохода.  А  может,  повлияло
и  то,  что  их  самих  целых  два  часа  подряд  бомбили,  пока  они
шли  без  всякого  прикрытия  в  Феодосию...
 Я  долго  думал  об  этом  горьком  разговоре  и,  когда  позже
прочел  Указ  о  награждении  моряков  торгового  флота,  вспомнил
этих  моряков  с  «Серова»  и  порадовался  за  них.
 Мы  высадились  в  Новороссийске  вечером  и  прямо  с  паро¬
132

хода  зашли  на  ФКП,  где  я  на  этот  раз  застал  Азарова.  Узнав,
что  я  только  что  вернулся  из  Феодосии,  и,  очевидно  вспомнив,
что  когда-то,  в  начале  войны,  я  ходил  на  подводной  лодке,  он
сказал:
 —  Вот,  товарищ  Симонов,  приехали  бы  вы  на  час  раньше...
 —  А  что?
 —  Отправили  десанты  в  разные  пункты,  в  частности  один
на  подводной  лодке.  Вам  было  бы  интересно.  —  Помолчав,  он
добавил:—Жаль,  жаль,  что  вас  не  было  хотя  бы  час  назад.
Я  бы  вас  устроил.
 В  ту  минуту  у  меня  было  ощущение,  что  мне  не  повезло,
но,  как  впоследствии  выяснилось,  это  опоздание  на  час  для  меня
лично  обернулось  к  лучшему.  Десант,  о  котором  шла  речь,
в  смысле  высадки  прошел  благополучно,  высадившиеся  автомат¬
чики  даже  взяли  Коктебель,  но  потом  продвижение  наших  войск
по  берегу  задержалось,  с  десантниками  никто  не  соеди¬
нился,  и  их  дальнейшая  судьба  и  по  сей  день  остается  неиз¬
вестной.
 Глухой  ночью  мы  добрались  до  редакции  армейской  газеты
44-й  армии,  той  самой  газеты,  в  чьей  выездной  редакции  мы
были  в  Феодосии.  В  редакции  нас  радушно  встретили,  и  мы
еще  долго  сидели  и  разговаривали.
 Привезенное  нами  известие  о  смерти  товарища  вызвало  у  ре¬
бят  из  редакции  ту  особого  рода  грусть,  которая  бывает  у  лю¬
дей,  которым  очень  жаль  друг  друга,  но  которые  в  то
же  время  привыкли  считаться  и  с  возможностью  собственной
смерти.
 Наконец  нас  уложили  спать:  Мержанова  в  кабинет  к  редак¬
тору,  а  меня  в  соседнюю  комнату,  где  спали  машинистки.  Бед¬
ных  девчат  потеснили  на  одну  койку,  а  мне  отдали  другую.
Я  заснул  как  убитый  и  утром  спросонья  услышал  рядом  с  собой
шепчущиеся  женские  голоса.  Открыв  на  секунду  глаза,  я  вспо¬
мнил  все  сразу  и  отвернулся  к  стенке,  чтобы  дать  им  одеться.
А  потом,  когда  они  ушли,  оделся  сам.
 Оказалось,  что  ближайший  поезд  на  Краснодар  мы  уже  про¬
спали,  и  нам  предстояло  уезжать  теперь  только  во  второй  поло¬
вине  дня.
 Девушки,  рядом  с  которыми  я  спал  в  комнате,  узнав  о  ги¬
бели  того  парня  в  Феодосии,  о  котором  мы  привезли  это
печальное  известие,  очень  расстроились,  и,  когда  я  снова  зашел
в  их  комнату,  я  застал  их  обеих  плачущими.  Одна  скоро  успо¬
коилась,  а  другая  все  еще  ходила  со  вспухшими  от  слез  гла¬
зами,  и  та,  которая  перестала  плакать,  обращалась  с  ней  как
с  больной.  Когда  плакавшая  девушка  ушла,  я  потихоньку  спро¬
133

сил  у  другой,  в  чем  дело.  И  она,  задыхаясь  от  волнения,  рас*
сказала  мне  печальную  историю  о  том,  что  вот  эта  девушка
которая  так  плачет,  и  тот  парень,  которого  убили,  —  они  люби¬
ли  друг  друга  и  хотели  пожениться.  А  перед  этим  он  поехал
в  Феодосию,  и  они  договорились  встретиться  здесь  или  там,
в  Феодосии,  и  пожениться,  и  все  это  уже  было  договорено  меж¬
ду  ними,  и,  конечно,  все  это  ей  очень  грустно,  и  она,  бедная,
плачет.
 Я,  конечно,  посочувствовал  этой  печальной  истории  и,  уви¬
дев  еще  через  полчаса  редактора,  упрекнул  его:  зачем  же  ей
так,  без  подготовки  бухнули?  Девушка  любила,  собиралась  вы¬
ходить  замуж;  надо  было  все-таки  как-нибудь  подготовить  ее,  а
то  она  теперь  рыдает.
 —  Какая  девушка?  Кто  рыдает?  Кто?  Что?  —  недоумевал
редактор.
 Я  рассказал.
 —  Все  неправда,  —  сказал  редактор.  —  Они  почти  не  знали
друг  друга.  Он  был  очень  хороший  парень,  но  я  точно  знаю,  что
это  не  так.  Ну,  может  быть,  нравился  ей  немного,  ничего  боль¬
ше.  Уверен,  ручаюсь,  иначе  бы  не  сказал.  Все  это  фантазия.
Им  грустно,  вот  они  и  нафантазировали.
 И  когда  редактор  сказал  мне  это,  я  поверил,  что  он  говорит
правду,  и  представил  себе,  что  девушкам,  должно  быть,  все-
таки  очень  тяжело  на  войне,  и  тоскливо,  и  ужасно  хочется  кра¬
сивой  любви  и  красивой  фантазии,  и  вот  представился  случай.
Им  и  правда  было  очень  жаль  того  парня,  но,  кроме  того,  им
хотелось  придумать  вот  такую  романтическую  историю.  Это  бы¬
ло  душевно  им  необходимо,  и  история  родилась.
 Я  хотел  даже  написать  об  этом  стихотворение,  но  оно  не
вышло,  а  потом,  сев  писать  пьесу  «Русские  люди»,  я  почти  це¬
ликом  вставил  в  нее  эту  подслушанную  в  жизни  историю.
 Вечером  мы  уехали  в  Краснодар,  попав  в  один  вагон  с  азер¬
байджанской  делегацией,  которая  везла  подарки  на  фронт  под
Москву.
 Утром  прямо  с  поезда  я  пошел  в  Краснодаре  в  редакцию
краевой  газеты,  к  секретарю  редакции  Капиту  —  толстому  весе¬
лому  человеку  из  числа  тех  провинциальных  журналистов,  ко¬
торые  все  и  всех  знают,  у  которых  в  редакции  обязательно  есть
стул,  на  котором  сидел  Маяковский,  у  которых  все  бывали,  все
выступали,  все  что-нибудь  печатали  и  которые  сами  душевно
любят  литературу  и  людей,  имеющих  к  ней  хотя  бы  какое-
нибудь  отношение.
 Капит  помог  мне  с  машинисткой,  и  я  с  ходу  продиктовал
статью  «Последняя  ночь»  —  о  взятии  Феодосии.  Вечером  пере¬
134

дал  статью  по  прямому  проводу  и  сразу  же  ночью  сел  писать
вторую  —  «Предатель»  —  о  Грузинове.
 Этой  же  ночью,  пока  я  еще  писал  статью,  мне  удалось  свя¬
заться  по  ВЧ  с  редактором,  и  он  сказал  мне,  что  одна  статья
уже  получена  и  чтобы  со  второй  я  вылетел  прямо  в  Москву
немедленно,  при  первой  возможности.
 Дописав  на  следующее  утро  статью,  я,  на  мое  счастье,  встре¬
тил  в  бюро  пропусков  штаба  знакомого  летчика  Тужилина,  ко¬
торый  когда-то  уже  один  раз  возил  меня  на  своем  СБ  из  Рос¬
това  в  Москву.
 Он  завтра  летел  в  Москву,  и  я  был  уверен,  что  мы  завтра
же  там  и  окажемся.  Тужилин  был  из  тех  ребят,  которые,  какая
бы  ни  была  погода,  не  любят  ночевать  в  дороге.
 На  следующий  день,  в  пятом  часу,  перед  заходом  солнца,
мы  сели  в  Москве  на  том  же  аэродроме,  с  которого  я  вылетал
на  юг  в  канун  Нового  года.
 1942

Декрет  Совета
Народных  Комиссаров
 Об  учреждении  Государственного
хранилища  ценностей  республики
 СОВЕТ  НАРОДНЫХ  КОМИССАРОВ
ПОСТАНОВИЛ:
 Для  концентрации,  хранения  и  уче¬
та  всех  принадлежащих  РСФСР  цен¬
ностей,  состоящих  из  золота,  плати¬
ны,  серебра  в  слитках  и  изделий  из
них,  бриллиантов,  цветных  драгоцен¬
ных  камней  и  жемчуга,  при  цент¬
ральном  бюджетно-расчетном  управ¬
лении  учреждается  в  Москве  Госу¬
дарственное  хранилище  ценностей
РСФСР  (Гохран)...
 ПРЕДСЕДАТЕЛЬ  СОВЕТА  НАРОДНЫХ
КОМИССАРОВ  В.  И.  ЛЕНИН
УПРАВЛЯЮЩИЙ  ДЕЛАМИ  СОВЕТА
НАРОДНЫХ  КОМИССАРОВ
В.  Д.  БОНЧ-БРУЕВИЧ
СЕКРЕТАРЬ  С.  БРИЧКИНА

МОСКВА,  АПРЕЛЬ  21  го
 —  А  кто  там,  в  углу?  —  спро¬
сил  француз.
 Миша  Ерошин,  проводивший  с
журналистом  из  Парижа  Бленером
все  дни,  ответил,  поморщившись:
 —  Художник...  Я  забыл  его  фа¬
милию.  Он  продался  большевикам.
 —  Талантлив?
 —  Бездарь.
 —  А  рядом  с  ним  кто?
 —  Тоже  художник.  Работает  на
Луначарского,  лижет  сапоги  комис¬
сарам.
 —  Здесь  собираются  только  жи¬
вописцы?
 —  Почему?  Вон  Клюев.  Ря¬
дом  —  Мариенгоф.  Тоже  сволочи.
Трусливо  молчат,  а  комиссары  их
подкармливают.
 Француз  чуть  улыбнулся:
 —  У  меня  создается  впечатле¬
ние,  что  ругать  друг  друга  —  типич¬
но  московская  манера.  Это  было
всегда  или  началось  после  перево¬
рота?
 Миша  не  успел  ответить:  к  их
столику  подошел  театральный  кри¬
тик  Старицкий.
 —  У  вас  свободно?  —  спросил  он.
 —  Пожалуйста,  —  ответил  Бле-
нер,  —  мы  никого  не  ждем.
 Здесь,  в  маленьком  полуподвале
на  Кропоткинской,  недавно  откры¬
лась  столовая,  где  давали  чай  и  ко¬
фе,  —  по  пропускам,  выданным  Це-
кубу,  —  ученым  и  творческой  интел¬
лигенции  столицы.  Поэтому  толпи¬
лись  здесь  люди,  знавшие  друг  дру¬
га  —  если  даже  и  не  лично,  то  уж
понаслышке,  во  всяком  случае.
 —  Кто  это?  —  бесцеремонно
139

спросил  Старицкий,  разглядывая  в  упор  француза.  —  Кого  ты
притащил,  Миша?
 Ерошин,  испытывавший  традиционную  почтительность  к  ино¬
странцам,  заерзал  на  стуле,  но  француз  добро  улыбнулся  и  про¬
тянул  Старицкому  свою  визитную  карточку.
 Критик  сунул  карточку  в  карман  и  спросил:
 —  Коминтерновец?
 —  Скорее  антантовец.
 —  Тогда  бойтесь  Мишу  —  он  тайный  агент  ВЧК.
 —  Какая  ты  скотина,  —  попробовал  улыбнуться  Миша,  —
вечно  несешь  вздор...
 —  Какой  же  это  вздор?  Я  от  каждого  буржуя  шарахаюсь  —
даже  своего,  доморощенного,  а  уж  к  чужому  подойти  —  спаси
господь,  сохрани  и  помилуй!  Ничего,  ничего,  когда  вся  галиматья
кончится,  мы  тебя,  Миша,  казним.  Из  соображений  санитарии  и
гигиены.
 —  Вы  думаете,  что  «галиматья»  все  же  кончится?  —  спросил
Бленер.
 —  Мир  живет  по  законам  логики  и  долго  терпеть  безумие  не
сможет.  И  дело  тут  не  в  личностях,  а  в  некой  надмирной  систе¬
ме,  управляющей  нами  по  своим,  непознанным  законам.
 —  Всякие  изменения  в  этом  мире  определяются  личностя¬
ми,  —  заметил  француз.  —  Упования  на  заданную,  надмирную
схему  —  своего  рода  гражданское  дезертирство.
 —  А  что  ж,  мне  наган  в  руки  брать  прикажете?
 —  Отнюдь...  Просто  я  стараюсь  вывести  для  себя  ясную  кар¬
тину  происходящего...
 —  В  России  ясной  картины  не  было  и  не  будет:  у  нас  —
каждый  сам  себе  Клемансо.  А  потом  —  ясную  картину  только
лазутчики  хотят  получить.  Вы  лазутчик?
 —  Всякий  журналист  —  в  определенной  мере  лазутчик.
 —  Значит,  интересует  ясность...  —  вздохнул  Старицкий  и  про¬
декламировал:  —  «Нет  смерти  почетнее,  как  смерть  на  благо  ро¬
дины,  и  она  не  может  испугать  честного  и  истинного  граждани¬
на».  Александр  Ульянов.  Брат  Ленина.  Вот  это  и  придет  вскоро¬
сти  в  несчастную  и  замученную  Россию,  которая  поднялась  —
брат  против  брата.
 —  Вы  предпочитаете  цитировать  Ульянова...  Жертвенность
смертников  не  очень  вам  симпатична  —  в  личном  плане?
 —  А  по  какому  праву  вы  так  со  мной  говорите?
 —  Как?  —  не  понял  француз.  —  Я  спрашиваю.  Я  не  пони¬
маю,  как  может  быть  обиден  вопрос,  если  у  вас  есть  возможность
ответить.
 Бленера  стали  раздражать  собеседники.  Они  строили  фантасти¬
140

ческие  планы,  таинственно  на  что-то  намекали  и  сулили  скорые
перемены;  при  этом  никто  из  них  не  говорил  доброго  слова  ни
о  ком  из  тех,  с  кем  минуту  назад  дружески  здоровался,  а  порой
и  целовался.  Поначалу  Бленер  был  потрясен  этими  беседами  и
уже  выстроил  точную  концепцию  своих  будущих  статей:  «Россия
на  грани  взрыва».  Но,  встретившись  с  Литвиновым,  который,  оста¬
ваясь  послом  в  Эстонии,  был  одновременно  утвержден  заместите¬
лем  наркома  по  иностранным  делам,  француз  вынужден  был  эту
свою  концепцию  развалить.
 —  Вы  спрашиваете  о  так  называемой  творческой  оппози¬
ции?  —  спросил  Литвинов.  —  Есть  оппозиция,  смешно  ей  не
быть.  Чехов  утверждал:  «Кто  больше  говорит,  чем  пишет,  тот
исписывается,  не  написав  ничего  толком».  С  нами  Горький,  Блок,
Серафимович,  Брюсов,  великолепная  молодая  поросль:  Маяков¬
ский,  Пастернак,  Асеев,  за  нас  Тимирязев,  Шокальский,  Обручев,
Графтио,  Губкин;  с  нами  Коненков,  Кончаловский,  Петров-Вод¬
кин,  Нестеров,  Кандинский,  Кустодиев...  Им  приходится  порой
трудновато  —  как  и  всюду,  у  нас  есть  свои  идиоты  в  учрежде¬
ниях,  занимающихся  культпросветом.  Но  ни  в  одной  другой  стра¬
не  искусство  не  получает  той  громадной,  заинтересованной  ауди¬
тории,  которая  появилась  в  России  после  революции...
 Литвинов  порылся  у  себя  в  столе,  бросил  французу  газету:
 —  Это  ваша.  Поль  Надо  —  быть  может,  вы  его  знаете?
Он  из  Парижа,  тоже,  —  Литвинов  усмехнулся,  —  журналист.
Вот  почитайте,  что  он  пишет  о  нашей  оппозиции,  причем  не  бол¬
тающей  за  чаем,  но  серьезной  —  об  эсерах  и  кадетах.  Он  с  ними
в  Бутырской  тюрьме  посидел.
 Бленер  взял  газету  и  сразу  же  увидел  отчеркнутые  абзацы:
«Вся  камера  с  великой  торжественностью  обсуждала  проблемы
внутреннего  порядка,  как,  например,  назначение  дневальных.  Дет¬
ская  мания  парламентаризма,  обрушившаяся  на  всю  Россию,  про¬
являлась  в  бесконечных  пустых  речах  в  нашей  камере.  Под  ру¬
ководством  председателя  поправки  сменялись  контрпоправками,
те,  в  свою  очередь,  —  предложениями,  а  их  уж  сменяли  контр¬
предложения.  Участники  этого  жуткого  тюремного  турнира  при¬
меняли  методы,  которые  были  бы  нелишними  в  Вестминстерском
дворце.  Через  три  дня  в  камеру  доставляли  для  членов  партии
с.-р.  корзины  с  продуктами  с  воли.  Те  без  стеснения  стали  упле¬
тать  за  обе  щеки.  Остальные  арестанты  молча  отворачивались,
чтобы  не  очень  страдать.  Но  староста  не  выдержал,  поднялся
и  сказал:  «Я  предлагаю  обсудить  в  заседании  вопрос  о  социали¬
зации  всех  съестных  припасов».  Наступило  молчание.  Слыша¬
лось  лишь  хрустение  челюстей  товарищей  с.-p.,  которые  приня¬
лись  жевать  быстрее.  Наконец  один  из  них  сладким  го¬
141

лосом  произнес:  «Конечно,  коллеги,  эта  идея  нам  сим¬
патична,  так  как  прямо  вытекает  из  наших  партий¬
ных  принципов.  Но  рассудим!  Намерены  ли  мы  посягать  на  сво¬
боду  совести?  Здесь  многие  не  разделяют  наших  идей,  —  доба¬
вил  оратор,  указав  на  старого  голодного  полковника,  на  помещи¬
ка  с  пустым  желудком  и  знаменитого  московского  адвоката,  до¬
веденного  голодом  до  бешенства.  —  Заставим  ли  мы  этих  господ
стать  социалистами  помимо  их  воли?  Нет,  товарищи!  Я  утверж¬
даю,  что  дальнейшее  обсуждение  этого  вопроса  должно  быть  от¬
ложено».  И  оратор  поспешил  энергично  наверстать  потерянное
время  усиленным  уничтожением  пищи».
 —  Каково?  —  спросил  Литвинов.  —  Если  бы  писал  больше¬
вик,  а  то  ведь  —  ваш  брат,  буржуй...  Нас  терпеть  не  может,  но
и  он  сказал  —  после  освобождения:  «Лучше  уж  с  вами,  вы  хоть
конкретны,  а  те  —  как  медузы  перед  штормом,  —  неохватны  и
Зыбки».
 И  теперь,  встречаясь  с  русскими  в  этом  маленьком  полупод¬
вале,  Бленер  не  мог  заставить  себя  разговаривать  с  ними  непред¬
взято:  перед  глазами  стояла  статья  Надо.  Он  знал  его  —  это  был
серьезный  человек,  которого  легче  было  убить,  чем  заставить  го¬
ворить  неправду.
 Когда  Старицкий  отошел  от  них,  Бленер  спросил:
 —  Он  написал  что-либо?
 —  Он  не  способен  написать  и  двух  строк!  Болтун.  А  уж  если
кто  и  есть  агент  ЧК  —  так  это  он,  уверяю  вас.
 ...Писатель  Никандров  —  высокий,  жилистый,  заметный  —
вошел  в  полуподвальчик,  когда  стемнело.
 —  Кто  это?  —  сразу  же  спросил  француз.
 —  Леонид  Никандров,  литератор.
 —  Тоже  бездарь?
 —  Как  вам  сказать...  Эссе,  повести  из  древней  истории,  иссле¬
дования  о  Петре  Великом...  Не  борец,  совсем  не  борец.
 Француз  представился  Никандрову  сам,  попросив  дать  корот¬
кое  интервью.
 —  Садитесь,  —  хмуро  согласился  Никандров,  —  только  пусть
спутник  ваш  обождет  за  другим  столом.
 —  Он  знает  город,  лишь  поэтому  я  пользуюсь  его  услугами,  —
ответил  Бленер  и,  чуть  обернувшись,  громко  сказал:  —  Миша,
спасибо,  я  вас  на  сегодня  не  задерживаю.
 Миша  угодливо  раскланялся  с  французом  и  подсел  за  другой
столик:  там  громко  шумели  поэты.
 —  У  меня  к  вам  несколько  вопросов,  гражданин  Никандров.
Мне  хотелось  бы  узнать,  кто,  по  вашему  мнению,  сейчас  наибо¬
142

лее  талантлив  в  России  —  в  литературе,  живописи,  в  театре?
 —  В  литературе  —  я,  —  улыбнулся  Никандров.  Улыбка  сде¬
лала  его  жилистое,  напряженное  лицо  совершенно  иным  —  ка¬
ким-то  неуклюже-добродушным,  открытым.  —  Это  если  по  прав¬
де.  В  принципе  я  должен  ответить:  Бунин,  Горький,  Блок.
 —  Бунин  в  Париже,  а  меня  интересует  Россия.
 —  Бунин  может  быть  хоть  в  Африке  —  он  принадлежит  толь¬
ко  России.
 —  Думаете,  Бунин  хочет  принадлежать  этой  России?
 —  А  вы  убеждены,  что  эта  Россия  навсегда  останется  этой?
 —  Я  не  готов  к  ответу,  хотя  бы  потому,  что  сочинения  Буни¬
на  не  читал  и  знаю  о  нем  лишь  понаслышке.
 —  Значит,  вы  интересуетесь  российскими  литераторами  лишь
как  фигурами  в  политической  структуре?  Тогда  у  нас  разговора
не  получится.
 —  Я  бы  солгал  вам,  сказав,  что  меня  не  интересует  полити¬
ческая  структура.  Но  я  живо  интересуюсь  и  беллетристикой.
 —  Ля  беллетристикой  не  интересуюсь.  Я  принадлежу  лите¬
ратуре.
 —  Где  я  могу  купить  ваши  книги?
 —  Меня  не  очень-то  издают  здесь...
 —  Я  готов  помочь  вам  с  изданием  в  Париже.
 Никандров  внимательно  посмотрел  на  француза  и  ответил:
 —  За  это  спасибо,  коли  серьезно  говорите.
 —  Я  говорю  серьезно...  Прежде  чем  мы  обратимся  к  вашему
творчеству,  хотелось  бы  спросить  о  том,  кого  вы  здесь  цените
из  живописцев?
 —  Талантов  у  нас  много.  Лентулов,  Сарьян,  Кончаловский,
Малявин...  Да  не  перечтешь  всех...  А  Коровин,  Нестеров?!
 —  Я  благодарю  бога,  —  широко  улыбнулся  француз,  —  вы
первый  русский,  который  сказал,  что  в  Москве  есть  таланты.
 —  С  кем  же  вы  тут  встречались?  С  этой  мелюзгой,  —  Ни¬
кандров  кивнул  головой  на  посетителей  столовой,  —  смысла  нет
говорить.  Скорпионы  в  банке.  Хуже  комиссаров  —  те  хоть  знают
свое  дело,  а  эти  только  повизгивают  из  подворотни.  Цыкни  на
них  —  хвосты  подожмут  и  в  кусты.  Но  говорят  —  «талантов
здесь  нет»...
 —  Талантам  трудно  здесь?
 —  А  где  таланту  легко?  Конечно,  таланту  сложно,  ибо  он
хочет  искать  свою  правду,  а  она  —  всегда  в  нем,  в  его  мирови-
дении.
 —  Вы  не  согласны  с  Марксом  —  «человек  не  свободен  от
общества»?
 —  Не  согласен.  Человек  рожден  свободным:  никто  ведь  не
143

забирал  у  него  права  распоряжаться  жизнью  по  собственному
усмотрению.
 —  Определенные  ограничения  введены  и  на  этот  счет:  как
мне  сказали,  самоубийц  у  вас  хоронят  вне  кладбищ...
 —  После  меня  хоть  потоп.
 —  Мне  казалось,  что  литератор  прежде  всего  думает  о  сограж¬
данах.
 —  Пусть  литератор  думает  о  себе.  Но  до  конца  честно.  Это
будет  хорошим  назиданием  для  сограждан.
 —  Вам  трудно  жить  здесь  с  такими  настроениями?
 —  Мне  трудно  здесь  жить.  Но  не  от  настроений.
 —  Собираетесь  покинуть  Россию?
 —  Да.  Я  хлопочу  о  паспорте.
 —  Если  вы  дадите  мне  свои  рукописи,  возможно,  к  вашему
приезду  будет  готова  книга.
 Никандров  поднялся:
 —  Пойдемте  из  этого  борделя...
 На  улице  дул  студеный  ветер.
 —  Ни  в  одной  столице  мира  нет  такого  уютного  и  красивого
Лобного  места,  как  в  Москве.  Знаете,  что  такое  Лобное  место?
Здесь  рубили  головы.  Заметьте:  о  жестокостях  в  истории  Россий¬
ского  государства  написаны  тома,  но  за  все  время  правлений
Иоанна  Грозного  и  Петра  Великого  народу  было  казнено  значи¬
тельно  меньше,  чем  вы  у  себя  в  Париже  перекокошили  гугенотов
в  одну  лишь  ночь.  Мы  жестокостями  пугаем,  а  на  самом  деле
добры.  Вы,  просвещенные  европейцы,  о  жестокостях  помалки¬
ваете,  но  ведь  жестоки  были  —  отсюда  и  пришли  к  демократии.
Это  ж  только  в  России  было  возможно,  чтобы  Засулич  стреляла
в  генерала  полиции,  а  ее  бы  оправдывал  государев  суд...  Мы  —
евразийцы!  Сначала  с  нас  татарва  брала  дань  и  насильничала
наших  матерей  —  отсюда  у  нас  столько  татарских  фамилий:  Бас-
какевы,  Ямщиковы,  Ясаковы;  отсюда  и  наш  матерный  перезвон,
столь  импонирующий  Западу,  который  выше  поминания  задницы
во  гневе  не  поднимается.  А  потом  этим  великим  народом,  ходив¬
шим  из  варяг  в  греки,  стали  править  немецкие  царьки.  Ни  один
народ  в  мире  так  не  незлобив  в  оценке  своей  истории,
как  мой:  глядите,  Бородин  пишет  оперу  «Князь  Игорь»,  где
оккупант  Кончак  выведен  человеком,  полным  благородства,  доб¬
роты  и  силы.  И  это  не  умаляет  духовной  красоты  Игоря,  а  наобо¬
рот!  Или  Пушкина  возьмите...  На  государя  эпиграммы  писал,  хо¬
дил  под  неусыпным  контролем  жандармов,  с  декабристами  бра¬
тался,  а  первым  восславил  подавление  революционного  восстания
поляков...  Отчего?  Оттого,  что  каждый  у  нас  —  сфинкс,  и  пред¬
угадать,  куда  дело  пойдет  дальше,  —  невозможно  и  опасно.
 144

—  Почему  опасно?
 —  Потому  что  каждое  угадывание  предполагает  создание
встречной  концепции.  А  ну  —  не  совпадет?  А  концепция  уже  вы¬
строена?  А  Россия  очередной  финт  выкинула?  Тогда  что?  Тогда
вы  сразу  за  свои  цеппелины,  большие  Берты  и  газы,  будьте  вы
трижды  неладны...
 —  Я  понимаю  вашу  ненависть  к  своему  народу  —  это  бывает,
но  при  чем  здесь  мы?  Отчего  вы  и  нас  проклинаете?
 —  Ну  вот  видите,  как  нам  трудно  говорить...  Я  свой  народ
люблю  и  за  него  готов  жизнь  отдать.  А  вас  я  не  проклинаю:
это  идиом  у  нас  такой  —  фразеологический,  эмоциональный,  ка¬
кой  хотите  —  но  лишь  идиом.  Русский  интеллигент  Париж  ценит
больше  француза,  да  и  Рабле  с  Бальзаком  знает  куда  как  луч¬
ше,  чем  ваш  интеллигент.
 —  Действительно,  понять  вас  трудно.  Но  с  другой  стороны  —
Тургенева  мы  понимали.  Не  сердитесь:  может  быть,  уровень  по¬
нимания  литератора  возрастает  соответственно  таланту?
 —  Тогда  отчего  же  вы  в  Пушкине  ни  бельмеса?  В  Лермонто¬
ве?  В  Лескове?  Мне  кажется,  Европа  эгоистически  выборочна  в
оценке  российских  талантов:  то,  что  влазит  в  ваши  привычные
мерки,  —  поражает  вас.  «Глядите,  что  могут  эти  русские!»  Я  вре¬
менами  боялся  и  думать:  «А  ну  родись  Федор  Достоевский  не
в  России  —  его  б  мир  и  не  узнал  вовсе».  А  вот  Пушкин  в  ваши
мерки  не  влазит.  Только  его  запихнешь  в  рамки  революционера,
он  выступает  царедворцем;  только-только  управишься  с  высокой
его  любовью  к  Натали  —  так  нет  же,  нате  вам,  пожалуйста,  —
лезет  строчка  в  дневнике  об  Анне  Керн...
 —  А  не  кажется  ли  вам,  что  большевики  замахнулись  не
столько  на  социальный,  сколько  на  национальный  уклад?
 —  Это  вы  к  тому,  что  среди  комиссаров  много  жидовни?
 —  По-моему,  комиссаров  возглавляет  русский  Ленин...
 —  Пардон,  вы  сами-то...
 —  Француз,  француз...  Нос  горбат  не  по  причине  вкрапления
иудейской  крови;  просто  я  из  Гаскони...  Мы  там  все  тяготеем  к
путешествиям  и  политике.
 —  Если  вы  политик,  то  ответьте  мне:  когда  ваши  лидеры
помогут  России?
 —  Вы  имеете  в  виду  белых  эмигрантов  и  внутреннюю  оппо¬
зицию?  Им  помогать  не  станут  —  помогают  только  реальной  силе.
 —  Значит,  никаких  надежд?
 —  Почему...  Политике  чужды  категорические  меры;  это  не
любовь,  где  возможен  полный  разрыв.
 —  В  таком  случае  политика  представляется  мне  браком  двух
заклятых  врагов.
 Ю  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  4.
 145

—  Вы  близки  к  истине...  И  дело  не  в  нашей  капитуляции  пе¬
ред  большевиками:  просто-напросто  мир  мал,  а  Россия  так  ве¬
лика,  что  без  нее  нормальная  жизнедеятельность  планеты  невоз¬
можна.
 —  Вы  сочувствуете  большевизму?
 —  Большевики  лишили  мою  семью  средств  к  существованию,
аннулировав  долги  царской  администрации.  Мой  брат,  отец  трех
детей,  застрелился  —  он  вложил  все  свои  сбережения  в  русский
заем...  Но  я  ненавижу  не  большевиков;  я  ненавижу  слепцов  в
политике.
 —  Погодите,  милый  француз,  вернем  мы  вам  долги.  Народ
прозреет,  и  все  станет  на  свои  места...
 —  А  как  быть  с  народом,  который  безмолвствует?..
 —  Народ  безмолвствует  до  тех  пор,  пока  он  не  выдвинул  вож¬
дя,  который  имеет  знамя.
 —  Под  чье  же  знамя  может  стать  народ?  Под  знамя  того,
который  провозгласит:  «Вернем  французскому  буржую  его  мил¬
лиарды?  »
 Никандров  вдруг  остановился  и  тихо  проговорил:
 —  Пропади  все  пропадом,  господи...  Я  всегда  знал  —  чего
не  хочу,  а  чего  желаю.  Скорей  бы  вырваться  отсюда...  К  чер¬
ту  на  кулички!  Куда  угодно!  Только  б  поскорей...  Ну,  вот  мой
подъезд.  Пошли,  я  поставлю  чаю  и  покажу  вам  рукописи...
 Поднимаясь  по  лестнице,  Бленер  сказал:
 —  Вы  первый  абстрактный  спорщик,  которого  я  встретил  в
Москве.  Все  остальные  лишь  бранят  друг  друга.  А  вы  не  оста¬
навливаетесь  на  частностях...
 —  Так  вы  иностранец.  Вас  частности  более  всего  интере¬
суют,  общее  у  вас  свое...  Буду  я  вам  частность  открывать!
Я  мою  землю,  кто  бы  ею  ни  правил,  люблю  и  грязное  белье
выворачивать  вам  на  потребу  не  стану.  Я  есть  я,  интересую
я  вас  —  милости  прошу,  а  нет  —  стукнемся  задницами,  и  адье...
 Чичерин  зябко  поежился  и  накинул  на  плечи  короткую
заячью  безрукавку.  Левый  висок  тянуло  долгой,  нудной  болью:
долго  сидел  над  документами  —  дипкурьеры  только  что  привез¬
ли  последнюю  почту  из  Берлина  и  Лондона.
 Иоффе  в  своем  подробном  донесении  из  Берлина  писал:
«Канцлер  заявил  мне,  что  он  считает  русско-германское  сотруд¬
ничество  барьером  на  пути  политического  экспансионизма  Фран¬
ции  и  экономического  натиска  Англии.  Он  считает,  что  главным
препятствием  в  осуществлении  плана  экономического  и  культур¬
ного  обмена  будут  не  столько  внешние  силы,  сколько  внутренняя
146

оппозиция  со  стороны  мощного  рурского  капитала.  Ратенау  под¬
черкнул,  что  безответственная  жестокость  контрибуции,  наложен¬
ной  Версальским  договором  на  Германию,  позволяет  сейчас  изо¬
лировать  крайний  экстремизм  германского  капитала,  ибо  про¬
изводители  —  рабочие  и  крестьяне,  а  также  патриотически
настроенная  интеллигенция  будут,  безусловно,  поддерживать  ка¬
бинет  в  его  попытках  наладить  равноправные  отношения  с  ве¬
ликой  державой  —  пусть  даже  этой  державой  окажется  комму¬
нистическая  Россия...»
 Красин  сообщал  из  Лондона  о  том,  как  протекали  его  послед¬
ние  беседы  с  представителями  трех  ведущих  сталелитейных  фирм
и  с  секретарем  Ллойд-Джорджа.
 «Англичане  так  уверены  в  своем  могуществе,  что  не  нахо¬
дят  нужным  скрывать  узловые  моменты,  представляющие  для
них  стратегический  интерес,  —  писал  Красин.  —  Мистер  Энрайт,
в  частности,  прямо  спросил  меня:  «В  какой  мере  французский
капитал  будет  ограничен  вами  не  только  в  России,  но  и  в  сопре¬
дельных  странах,  и  как  вы  думаете  помогать  британским  пред¬
принимателям  в  создании  барьера  против  возможного  возрожде¬
ния  германской  промышленной  мощи?»  В  отличие  от  прошлых
бесед  заметна  узкая  конкретность  в  постановке  вопросов,  что
свидетельствует  о  «серьезных  намерениях»  контрагентов».
 Чичерин  отошел  к  кафельной  печке,  прижался  спиной,  ощу¬
тил  медленное  тепло  и  закрыл  глаза.  Улыбнулся.
 «Засуетились,  —  подумал  он.  —  Поняли,  наконец,  что  пра¬
вительство  Ленина  через  три  недели  не  «рухнет  окончательно  и
навсегда».
 Чичерин  вернулся  к  столу,  поднял  трубку  телефона,  вызвал
Карахана.
 —  Как  у  нас  дела  с  краткосрочными  курсами  французского
и  английского  языка?  —  спросил  он.  —  Пожалуйста,  возьмите
это  дело  под  свой  строжайший  контроль.  Нас  всегда  подводят
досадные  мелочи:  признать  нас  уже  признают,  а  вот  диплома¬
тов,  которые  это  наше  признание  смогут  неуклонно  обращать
на  пользу  делу,  у  нас,  увы,  раз-два  и  обчелся.
 765.  651.  216.  854.  922.  519...  648.  726.  569.  433...  113.  578
723.  944...  137.  649  523.  966.  483...  465.  282.  697.  193  1...  662...
 1 	Дзержинскому.  Источники,  близкие  к  министерству  финан¬
сов,  утверждают,  что  в  России  существует  подпольная  организа¬
ция,  занимающаяся  хищением  бриллиантов  и  золота.  Ценности
эти  переправляются  —  или  должны  быть  переправлены  —  в  Ре¬
вель  и  Антверпен.
 2 	66  —  кодовое  обозначение  «Романа»  —  советского  резиден¬
та  в  Ревеле.
 10* 	147

«Дорогой  Огюст!  Рад,  что  могу  с  помощью  друзей  переслать
тебе  весточку.  Совсем  ты  забыл  нас.  Как  тетя  Роза?  У  вас,  на¬
верное,  расцветает,  а  здесь  совсем  замерзла  —  наш  климат  не
для  нее.  Игорек  занимается  с  утра  до  ночи:  в  вуз  поступить
ему  довольно  трудно,  поскольку  нет  необходимого  сейчас  в  рес¬
публике  трудового  стажа,  однако  мальчик  он  талантливый,  и  мы
все  надеемся,  что  он  станет  истинным  инженером-путейцем.  Его
прежнее  увлечение  геологией  проходит:  никто,  кроме  дяди
Ивана,  не  может  консультировать  его  в  полезных  ископаемых
Сибири,  а  дядя  Иван  так  занят  своими  делами,  что  ему  не  хва¬
тает  времени  для  нормального  сна.  У  него  к  тому  же  скачет
кровяное  давление  от  150  до  190.  И  здешние  доктора  с  этим
пока  ничего  не  могут  поделать.  Лечим  его  грибной  диетой  —
говорят,  это  сейчас  в  новинку.  Насушили  за  лето  две  связки  по
50  и  300  штук.  Хватит  этого  на  всю  зиму,  но  поможет  ли  это
Ивану  —  боюсь  и  подумать.  Если  сможешь  —  вызови  к  себе  в
Париж  Лелечку  на  два-три  месяца.  Паспорт  ей  дадут  наверня¬
ка,  если  ты  проявишь  настойчивость  и  докажешь  необходимость
ее  пребывания  у  тебя  не  только  как  родственницы,  но  как  че¬
ловека,  в  совершенстве  знающего  твою  манеру  писать  сольфед¬
жио  на  слух,  без  нот.  Почаще  ругай  Игорька  —  это,  говорят,
студенческая  примета:  чем  больше  ругают,  тем  легче  сдать  все
экзамены  на  отличные  баллы.  Если  сможешь  —  перешли  мне
с  оказией  несколько  банок  какао.  Жду  твоих  писем  Ч
 Любящий  тебя  дядя1  2»
 25.  67.  41.  5982.  6.  3519.  4.  69.  416.  5.  8893.  14.  9.  6421.3
 1 	«Директору  фирмы  Маршан,  Париж.  Цена,  утвержденная
Наркомфином  на  бриллианты  в  карат  и  полтора  карата,  —
1500  рублей.  Жемчуга  в  нитках  некруглые  —  от  50  до  300  руб¬
лей  золотом.  Жемчуга  парные,  круглые,  а  также  в  нитках  —
от  50  рублей  до  200  рублей  карат.  Платина  оценивается  по
80  рублей  за  золотник.  Золото  —  по  32  рубля  за  золотник  девя¬
носто  шестой  пробы.  Отказывайтесь  покупать  у  большевиков  дра¬
гоценности  по  их  ценам;  они  ситуации  в  нашем  деле  не  знают.
Нас  же  здесь  всего  двое:  Пожамчи  и  я.  Срывайте  их  торговые
операции:  единственно  это  сможет  вывести  нас  на  прямые  кон¬
такты  с  вами.  В  случае,  если  большевики,  поняв  невозможность
реализации  бриллиантов,  выпустят  нас  в  Ригу  или  Ревель,  мы
привезем  с  собой  достаточное  количество  товара.  Иного  пути  в
наст,  время  не  вижу».
 2 	«Любящий  дя  дя»  —  псевдоним  главного  оценщика
бриллиантов  Гохрана  РСФСР  Шелехеса  Якова  Савельевича.
 3 	«Чичерину,  Крестинскому.  Переговоры  с  представителями
торговых  фирм  Шомэ,  Маршан  и  Тарлин  окончились  провалом.
Предлагают  мизерные  суммы  за  бриллианты,  сапфиры  и  изумруд.
Ганецкий,  посол  РСФСР  в  Риге».
 148

«Я,  агент  Угро  Можайского  уезда  Московской  губернии  Воло¬
буев  Р.  Р.,  составил  настоящий  акт  на  задержание  гр.  Белова  Гри¬
гория  Сергеевича.  Обстоятельства  задержания:  гр.  Белов  Г.  С.
прибыл  на  поезде  из  Москвы  и  стал  приискивать  себе  извозчи¬
ка,  чтобы  ехать  в  деревню  Воздвиженку.  Все  извозчики  были
уже  разобраны  трудящимися,  однако  Белов,  находясь  в  состоя¬
нии  некоторого  опьянения,  достал  из  портфеля  золотые  часы  лу¬
ковицей  системы  «бр.  Буре»  и  предложил  извозчику  Кузоргину
Африкану  Абрамовичу  ихнюю  крышку  чистого  золота,  если  он
скинет  своих  ездоков  и  доставит  его,  гр.  Белова,  в  деревню.
На  основании  этого  гр.  Белов  был  мною  задержан  и  доставлен  в
отделение  ж/д  милиции».
 —  Подпишитесь,  —  предложил  Волобуев,  —  вот  тут,  в
уголку.
 —  Не  в  уголку,  а  в  уголке,  —  поправил  его  Белов,  —  пред¬
ставитель  власти  должен  грамотно  выражаться.  А  подписывать
я  вам  ничего  не  стану.
 —  Это  как  же  так?
 —  А  вот  так.
 —  Если  с  чем  не  согласный  вы  —  так  измените,  мы  еще  раз
перепишем,  а  подписать  положено,  у  нас  все  подписуются,  когда
мы  забираем.
 —  На  каком  основании  вы  меня  забрали?
 —  А  зачем  часы  портить?  Так  часы  бандюги  суют,  у  кото¬
рых  законных  денег  нет,  а  только  краденое  народное  барахло
трудящихся!
 —  Я  —  ответственный  работник,  ясно?  Лучше  вы  сейчас
меня  отпустите  —  тихо  и  по-хорошему,  иначе  я  через  Москву
большие  вам  неприятности  устрою...
 —  У  меня  на  испуг  нерв  крученый!  Пугать  не  надо...
 Дверь  милиции  растворилась,  и  в  маленькую,  насквозь  про¬
куренную  комнату  милиционер  ввел  двух  женщин-нищенок  с
грудными  детьми.  Мальчишка  и  девочка  лет  пяти  держались  за
юбки  женщин.  А  паренек  лет  десяти  молча  вырывался  из  мили-
ционеровой  сухой  крестьянской  руки  и  грязно,  с  вывертом  ма¬
терился.
 —  Ну  чего?  —  спросил  Волобуев.  —  Что  случилось,  Лапшин?
 —  С  Поволжья  оне,  а  мальчишка  по  карманам  шарит...
 —  Сади  их  в  камеру,  там  разберемся...
 —  Ах,  гадюка,  гадюка,  —  горько  сказала  одна  из  женщин,
черная,  простоволосая,  —  сам  небось  хлеб  жрешь,  а  у  меня
в  цицке  молока  нет,  вон  дитя  угасает...  А  Христа  ради  тряпки
подают  —  у  самих  хлеба  нет,  а  за  тряпку  кто  ж  денег  ноне
149

даст?  Вот  Николашка  и  шарит  за  бумажками-то,  братьев  своих
да  сестер  спасаючи.
 —  Пусти  мальчонку,  Лапшин...
 —  Так  кусается  он,  товарищ  Волобуев...
 —  Значит,  жить  будет,  —  хмуро  усмехнулся  Волобуев,  —
раз  зубы  не  шатаются.
 Он  выдвинул  ящик  стола,  достал  черствый  ломоть  хлеба,  раз¬
ломал  его  пополам,  одну  часть  оставил  себе,  а  осьмушку  протя¬
нул  мальчишке:
 —  На.
 Тот  взял  хлеб  и,  разделив  его,  в  свою  очередь,  на  две  поло¬
винки,  протянул  женщинам.
 Волобуев  засопел  носом  и  отдал  парню  тот  кусок,  что  решил
было  сохранить  для  себя...
 —  Идите,  —  сказал  он.  —  Пусти  их,  Лапшин...
 Когда  женщины  ушли,  Белов  сказал:
 —  Жулика  пускаете,  а  честного  человека...  Мужик  и  есть
мужик,  хоть  и  в  форме...
 Волобуев  тяжело  посмотрел  на  румяное,  юное,  безусое  еще
лицо  этого  красивого,  по-старорежимному  одетого  юноши,  заскреб
ногтями  по  кобуре,  вытащил  наган  и  взвел  курок.  Он  бы  при¬
стрелил  этого  сытого,  розовенького  Белова,  но  тот  закричал  так
страшно  и  пронзительно,  что  Волобуев  враз  отрезвел  и  пелена
спала  с  глаз,  только  челюсть  занемела  и  руки  ходили  как  в
пляске.
 —  Все  скажу!  —  кричал  Белов.  —  Не  стреляйте!  Здесь  они!
В  портфеле!  Тут!  Не  стреляйте,  дяденька!
 Волобуев  долго  сидел,  закрыв  глаза,  потом  спрятал  наган  в
кобуру,  подошел  к  Белову,  взял  у  него  из  рук  портфель  и,  открыв
замки,  высыпал  содержимое  на  стол.  Выросла  горка  золота:  три
портсигара,  двенадцать  штук  часов,  пятнадцать  колец  с  брилли¬
антами,  четыре  десятирублевые  царские  монеты.
 Волобуев  сидел  возле  этой  горки  золота  и  медленно  трогал
каждый  предмет  руками...  Потом  —  неожиданно  для  себя  само¬
го  —  уронил  голову  на  это  тусклое,  холодное  золото  и  завыл  —
на  одной  ноте,  страшно,  по-бабьи...
 —  Хочешь  —  все  забери,  только  меня  —  Христом  богом  мо¬
лю  —  выпусти,  —  услышал  он  у  себя  за  спиной  голос  Белова.  —
Бери,  никто  и  не  узнает,  я  как  могила  немой,  я  слова  не  про¬
роню,  дяденька...
 Волобуев  вытер  слезы,  высморкался  в  тряпочку  и  сказал:
 —  За  слабость  простите,  а  предложение  взятки,  конечно,  в
особый  протокол  выделим,  и  карманы  валяйте  навыворот  —
все,  что  есть,  ложите  на  стол.
 160

В  карманах  у  Белова  оказалось  сто  пятьдесят  тысяч  рублей»
удостоверение  работника  Гохрана  РСФСР  и  письмо  без  адреса
следующего  содержания:
 «Гриша,  я  вынужден  написать  тебе  это  письмо,  потому  что
от  личных  встреч  ты  постоянно  уклоняешься,  а  это  мне  горько  —
и  по-человечески,  и  по-дружески  (прости  меня,  но  я  по-преж¬
нему  считаю  тебя  другом,  а  не  случайным  сожителем  по  ко¬
мнате).
 Когда  мы  встретились  с  тобой,  помнишь,  ты  ж  был  одним
из  лучших  людей,  каких  я  только  знал,  —  ты  последнюю  рубаху
мог  отдать  другу.
 А  что  ж  стало  с  тобой  сейчас,  Григорий?  Неужели  власть
золота  и  жемчугов  для  тебя  важней  великой  власти  мужской
дружбы?  Если  так  —  изволь  передать  мне  третью  часть  из  того,
что  получаешь  у  себя  в  Гохране.  В  случае,  если  ты  откажешься
выполнить  эту  просьбу,  я  донесу  властям  о  твоей  деятельности
на  службе  —  не  открытой,  за  которую  ты  получаешь  деньги  от
правительства  нашей  трудовой  республики,  а  тайной,  которая
наносит  ущерб  несчастным  голодающим  пролетариям.  Следова¬
тельно,  если  к  завтрашнему  дню,  к  утру  ты  не  придешь  на  нашу
квартиру  и  не  выделишь  мне  драгоценностей  на  сумму  r
1  (один)  миллион  рублей,  то  я  сразу  же  сделаю  заявление  в  ВЧК.
Твой  бывший  друг,  а  ныне  знакомый  Кузьма  Туманов».
 —  Где  Туманов  проживает?  —  спросил  Волобуев.
 —  На  Палихе.
 —  Палиха  —  это  что  такое?
 —  Улица  это  в  Москве.
 —  Значит,  надо  говорить,  улица  такая-то,  дом  такой-то.
 —  Дом  двенадцать,  квартира  шесть-а.
 —  Это  как  так  «шесть-a»?  Пять  —  есть  пять,  шесть  —  будет
шесть,  а  если  семь  —  так  и  надо  говорить.
 —  Быдло  проклятое!  —  закричал  Белов.  —  За  что  ж  ты  мне
попался  в  жизни?!  Темень  перекатная!  Не  буду  я  тебе  ничего  го¬
ворить!  Не  стану,  понял!  Не  стану!  —  и  тут  Белов  бросился  на
агента  Угро,  но  бросился  он  неумело,  парнишка  был  изнеженный,
поэтому  Волобуев  легко  толкнул  его  кулаком  в  плечо.  Белов  упал
и  начал  биться  головой  о  грязный,  заплеванный  пол.
 —  Не  допрос  у  нас  с  тобой,  —  заметил  Волобуев,  отходя  к
двери,  —  а  взаимная  истерика.  Только  если  когда  я  вою  —  так
я  по  голодающим  вою,  а  ты  звереешь  по  своим  часам  да  моне¬
там,  сука  поганая.
 Он  распахнул  дверь  и  закричал:
 —  Лапшин!  Эй,  кто-нибудь,  там  Лапшина  найдите,  пущай
151

он  понятых  пригласит  и  сюда  топает,  тут  у  меня  буржуй  пол
слюнявит  и  пятками  зад  молотит.
 В  тот  же  день  МЧК  забрала  Белова  к  себе.  Находился  он  в
состоянии  прострации,  вопросы  понимал  плохо.  Вызванный  доктор
констатировал  сильный  нервный  шок  и  дал  задержанному  успо¬
каивающее  лекарство,  предписав  на  допросы  его  в  течение  бли¬
жайших  пяти  дней  не  водить.
 Председатель  МЧК  Мессинг  наложил  резолюцию:  «Нач.  тюрь¬
мы.  Просьба  выполнить  предписания  врача».
 Всё  поиски  Туманова  ни  к  чему  не  приводили:  он  исчез,  как
в  воду  канул.  Оперативная  группа  МЧК  выезжала  в  деревню
Аверкино,  где  жил  отец  Белова  —  Сергей  Мокеевич.  Раньше  он
имел  три  трактира,  но  все  они  были  конфискованы  новой  властью
в  девятнадцатом  году.  Обыск  в  доме  старика  Белова  ничего
не  дал.
 Через  неделю  доктор  увидел  в  заключенном  разительную
перемену.  Тот  жадно  заглядывал  в  его  глаза  и  шепотом  спра¬
шивал  :
 —  Доктор,  а  если  я  чистосердечно  —  не  постреляют?
 —  Я,  голубчик,  врач,  и  тонкостей  этих,  право,  не  знаю...  Ну-
те-ка,  ножку  на  ножку...
 —  Да,  господи,  при  чем  здесь  ножка?  Я  на  следующую  ночь,
как  вы  уехали,  проснулся  —  весь  в  поту.  Все  глаза  боялся
открыть  —  думал,  вот  бы  сон  это  был,  вот  бы  сон...  Лежал  так,
лежал,  а  потом  один  глаз  открыл  —  а  тут  потолок  серый  и  лам¬
почка  в  решетке.  И  так  я  плакал,  доктор,  всю  ночь  плакал.  А  и
плакать  сладостно:  сколько  мне  еще  раз  в  жизни  плакать?  И  боль
чувствовать  в  руке,  словно  током  пронзило  —  отлежал  на  на¬
рах,  —  все  равно  приятно...  И  в  парашу  пописать  —  тоже  сла¬
достно  так,  нежно...
 —  А  раньше  о  чем  думали?  —  спросил  доктор.  —  Когда  на¬
чинали  все  это?
 —  Вы  пьяный,  о  чем  думаете?
 —  Я  уж,  милейший,  забыл,  когда  пьяным  был...
 —  А  я  пьяный  —  дурной.  За  девицу  черт  знает  что  могу
натворить.  Меня,  когда  пьян,  кураж  разбирает.  Наутро  совещусь
в  зеркало  смотреть  —  плюнул  бы  в  рожу-то,  а  хмельной  сам  се¬
бе  так  нравлюсь,  сильный  я  тогда,  весь  в  презрении,  а  девицам
это  очень  загадочно.
 —  Вы  как  в  смысле  секса?
 —  Секс  —  это  половой  акт?
 —  Почти,  —  доктор  не  смог  сдержать  улыбки.
 —  Могу,  только  если  пьяный.  Когда  трезвый,  я  с  девицами
цепенею  и  слова  не  могу  сказать,  не  то  что  секс.
 152

—  В  роду  у  вас  больных  падучей  не  было?
 —  Не  псих  я,  доктор,  не  псих...  Я  все  отчетливо  понимаю,  что
вокруг  происходит,  где  я  сижу  и  что  может  быть...
 Доктор  выписал  новую  порцию  успокаивающих  средств,  хотя
в  беседе  с  начальником  тюрьмы  высказал  предположение,  что
арестованный  вполне  вменяем.
 Той  же  ночью  Белов  написал  письмо  Дзержинскому  с  прось¬
бой  вызвать  его  на  допрос.  Когда  ему  в  допросе  отказали,  он
объявил  голодовку.  От  молодого  парня  этого  не  ожидали.  В  тюрь¬
му  приехал  председатель  МЧК  Мессинг.
 —  Какие  у  вас  претензии?  —  спросил  он  Белова.  —  Почему
голодовка?
 —  Потому  что  меня  не  допрашивают.
 —  Вы  не  в  том  состоянии,  чтобы  вас  допрашивать.
 —  Мне  каждый  день  в  неведении  —  как  смерть...  Я  на  себя
руки  наложу!
 —  В  отношении  наложить  на  себя  руки  —  мы  этого  поста¬
раемся  не  допустить.  —  Мессинг  полуобернулся  к  начальнику
тюрьмы  и  попросил:  —  Если  будет  замечен  в  подобного  рода
фокусах  —  посадите  в  карцер.
 —  Ясно,  товарищ  Мессинг.
 —  Еще  имеете  что-нибудь  заявить,  Белов?
 —  А  вы  мне  что  имеете  заявить?
 —  Не  паясничайте!
 —  Я  не  паясничаю.  Каждый  человек  имеет  свою  манеру  обра¬
щения...  Я  хочу  знать,  что  меня  ждет,  если  я  принесу  пока¬
яние?
 —  Чистосердечное  покаяние  приносят,  когда  человек  без  это¬
го  не  может,  если  он  себя  хочет  очистить...  А  если  он  торгует¬
ся  —  «вы  мне  за  покаяние  булку»,  —  тут  у  нас  разговора  не
будет...
 —  Я  не  булку  прошу,  а  жизнь...
 —  Пока  ставите  условия  —  разговора  у  нас  не  получится.
И  с  голодовкой  прекратите,  несерьезно  это.  Выдержите  дня  два,
а  потом  заскулите.  Не  выдержать  вам  —  кишка  тонка,  да  и  за
ваши  принципы  не  голодают...
 —  Почему  вы  так  жестоко  со  мной  говорите?
 —  Скажите  спасибо,  что  я  с  вами  говорю,  Белов.  Мне  очень
хочется  вас  расстрелять  —  прямо  здесь,  не  сходя  с  места...  Лад¬
но-ладно!  Москва  слезам  не  верит!..  За  те  драгоценности,  кото¬
рые  у  вас  отобрали,  можно  завод  накормить!
 —  Но  мне  же  двадцать  лет!  Двадцать  всего!  —  закричал  Бе¬
лов  и  начал  хрустко  ломать  пальцы.  —  Я  жить  хочу!  Мне  на¬
добно  жить  —  я  ведь  молодой,  глупый!
 153

—  Свою  голову  надо  иметь  в  двадцать  лет...  Мне  —  двадцать
шесть,  кстати  говоря.  Хотите  —  напишите  все  подробно  на  мое
имя:  и  про  то,  как  убили  Кузьму  Туманова,  и  про  то,  где  обо¬
рудовали  тайник,  —  неторопливо  говорил  Мессинг,  замечая,  как
расширяются  зрачки  Белова  и  как  он  медленно  подается  назад,  —
и  чем  подробнее  напишете  —  тем  будет  лучше...
 —  Для  меня?
 —  Больше,  конечно,  для  нас,  —  усмехнулся  Мессинг,  —
но,  глядишь,  трибунал  учтет  ваши  глупые  годы,  глядишь  —  до¬
кажете,  что  не  вы  похищали,  а  другие,  а  вы  только  были  пере¬
даточным  звеном...
 «Молчи,  кругом  молчи,  —  вспомнил  Белов  отчетливо  и  до  жу¬
ти  явно  лицо  Ивана  Ивановича  во  время  их  последней  встречи.  —
Как  бы  ни  было  тебе  страшно  и  плохо  —  молчи.  Это  я  не  пу¬
гаю  тебя,  это  я  тебе  свою  тайну  открываю.  Ты  гляди:  амнистии
каждый  год  —  на  Первомай  и  в  Октябрьские.  Раз.  Потом  —  не
долги  они,  их  голод  сломит.  Два.  Мы  своих  в  обиду  не  даем,  у
нас  тоже  руки  длинные,  мы  из  таких  передряг  выходили  —  что
ты...  это  третье  будет.  И  помни  —  время  всегда  на  того  рабо¬
тает,  кто  смел  и  тверд.  Кто  раскис  —  того  время  сразу  в  расход
списывает».
 —  Ничего  я  писать  не  буду,  —  сказал  Белов  наконец.  —
Можете  и  не  допрашивать:  под  лежачий  камень  вода  не  течет.
Не  хотели  по-хорошему  —  и  не  надо.
 —  От  мерзавец,  —  удивленно  протянул  Мессинг,  —  ну.  каков
же  мерзавец,  а?  Ладно,  идите  в  камеру.  И  запомните,  больше
я  с  вами  говорить  не  стану,  как  ни  просите.  Это  мое  послед¬
нее  слово.
 Об  аресте  Белова  Мессинг  поставил  в  известность  замнарком-
фина  Альского,  попросив  его  об  этом  никому  больше  не  сооб¬
щать.
 —  Я  бы  даже  попросил  вас  сообщить  в  Гохран,  что  Белов
откомандирован  в  Тобольск.
 —  Такие  фокусы  мне  не  очень-то  нравятся,  —  ответил  Аль-
ский,  —  но,  если  вам  кажется  это  целесообразным,  я  пойду  вам
навстречу  —  в  виде  исключения.
 —  Товарищ  Альский,  исключение  здесь  ни  при  чем,  просто
Белов  похитил  драгоценностей  на  миллион.
 —  Сколько?!  —  ахнул  Альский.  —  Не  может  быть!
 —  Знаете,  у  меня  от  правды  голова  трещит,  так  что  выду¬
мывать  сил  нет,  да  и  профессия  мне  этого  не  позволяет.
 —  Кто  оценивал?
 —  Мы  возили  цацки  в  Петроград,  чтобы  не  подключать  к  де¬
лу  ваших  гохранщиков.
 154

—  Из-за  одного  негодяя  ставите  под  сомнение  коллектив?
 —  Где  вы  там  видели  коллектив?
 —  А  Шелехес?  Пожамчи?  Александров?  Левицкий,  наконец,
старый  спец,  который  прекрасно  работает?
 —  Помимо  названных  товарищей,  там  трудится  еще  много  на¬
рода.  И  у  меня  есть  к  вам  просьба:  было  бы  целесообразно  вве¬
сти  трех  наших  людей  к  вам  —  под  видом  рабочих.  Как  вы  к
этому  отнесетесь?
 —  Отрицательно,  —  ответил  Альский.  —  Неужели  вы  не  ве¬
рите,  что  мы  сами  сможем  навести  там  порядок?  Я  назначу
ревизию,  брошу  настоящих  специалистов  —  зачем  же  делать  из
Гохрана  какой-то  притон?
 —  Глядите...  Я  не  имею  права  вторгаться  в  ваши  прерогати¬
вы,  но  Феликсу  Эдмундовичу  я  об  этом  деле  доложу.
 НАЧАЛО  НАЧАЛ
 Когда  в  приемной  ВЧК  рано  утром  раздался  звонок  и  некто
с  хрипловатым  голосом  и  нерусским  акцентом  спросил  прямой
телефон  начальника  контрразведки  и  когда  выяснилось,  что  зво¬
нил  к  чекистам  поляк  Стеф-Стопанский,  досье  на  которого  было
весьма  пухлым  (Стопанский  был  сотрудником  второго  отдела
польского  генштаба),  беседовать  с  ним  член  коллегии  ВЧК  Кед¬
ров  отправил  —  по  совету  Дзержинского  —  помначинотдела  Все¬
волода  Владимирова.
 —  Всеволод,  с  его  блеском,  —  сказал  Феликс  Эдмундович,  —
в  беседе  со  шляхтичем  будет  незаменим.  Молодость  Всеволода,
его  изящество  и  мягкость  позволят  нам  точно  понять  Стопанско¬
го:  з}бр,  видимо,  решит  поиграть  с  нашим  юношей.  Всякая  игра
рано  или  поздно  открывает  разведчика,  его  истинные  намерения.
А  отказываться  от  контакта  со  Стопанским  неразумно:  у  него
есть  выходы  на  Лондон,  Париж  и  на  Берлин.
 Встретился  Всеволод  со  Стопанским  в  табачной  лавке  на
Третьей  Мещанской.  Цепко  оглядев  собеседника,  поляк  сказал:
 —  Мне  приятно  увидаться  с  вами,  и  я  понимаю,  где  мы  с
вами  сейчас  находимся.  Однако  я  просил  бы  пристрелочную
часть  разговора  провести  на  улице,  где  нас  никто  не  будет  слы¬
шать.  Если  мы  верно  поймем  друг  друга  на  воле,  —  он  усмех¬
нулся,  —  кажется,  так  у  вас  говорят  о  «не  тюрьме»,  тогда  мы
продолжим  беседу  здесь,  где,  как  я  догадываюсь,  каждое  мое
слово  будет  слышно  еще  по  крайней  мере  двум  вашим  сослу¬
живцам.
 155

Всеволод  весело  посмотрел  на  Стопанского,  взял  его  под  руку
и  сказал:
 —  Не  скрою,  я  чертовски  устал,  поэтому  прогулка  мне  не  по¬
мешает  —  особенно  с  таким  интересным  собеседником.
 ...Выезжая  на  встречу  с  поляком,  он  уже  знал  от  службы  на¬
ружного  наблюдения,  что  Стопанский  идет  один.  На  всякий  слу¬
чай,  правда,  он  надел  дымчатые  очки  с  нулевой  диоптрией  —
он  относился  к  тому  типу  людей,  которых  очки  очень  сильно
меняли.
 Они  шли  по  булыжному  тротуару,  сквозь  который  уже  просту¬
пала  свежая,  словно  бы  подстриженная  на  английский  манер
трава,  мимо  маленьких  домиков,  и  со  стороны  казалось,  что
прогуливаются  два  товарища.
 —  Так  что  же  вас  привело  ко  мне?  —  спросил  Всеволод.
 —  К  вам  меня  ничто  не  приводило.  Я  пришел  в  ЧК.
 —  Похвально.  Я  как  индивид  и  мы  как  коллектив  любим,
когда  к  нам  приходят  интересные  люди...
 —  Представляться  мне  надо?
 —  То  есть?
 —  Звание,  операции,  связи?
 —  Вообще-то  мы  знаем  вас.
 —  Вы  знаете,  что  я  подполковник  польской  разведки?
 —  Детали,  думаю,  мы  лучше  запомним,  если  они  будут  изло¬
жены  в  письменном  виде?  Нет?
 —  Вы  думаете,  я  стану  писать?
 —  Станете.  Если  вы  затеяли  что-то  против  нас  —  вам  при¬
дется  играть.  А  если  вас  привело  к  нам  истинное  намерение
сотрудничать,  вы  захотите  убедить  нас  в  своей  искренности  и
начнете  делать  это  с  мелочей,  а  именно:  с  фамилий  ваших  дру¬
зей,  близких  и  родных.  Разве  нет?
 —  Браво!
 Взгляды  их  встретились.  Всеволод  улыбался,  и  в  глазах  у  не¬
го  не  было  той  жестокости  и  чувства  превосходства,  которое  так
боялся  увидеть  Стеф-Стопанский.
 В  свою  очередь,  Всеволод  отметил,  что  поляк  небрит,  рубаш¬
ка  у  него  измятая,  ботинки  не  чищены,  пальто  испачкано,  на
левом  плече  несколько  пушинок,  а  пальцы  покрыты  тем  серова¬
тым  налетом  грязи,  который  особенно  заметен  на  ухоженных  и
полных  руках.
 —  Браво!  —  повторил  Стопанский.  —  Вы  четко  мыслите,  мо¬
лодой  человек...
 —  Иначе  не  стоит.
 —  Я  не  хотел  обидеть,  упомянув  про  вашу  молодость...
 —  Этим  нельзя  обидеть.  Наоборот...
 156

—  Я  не  знаю,  —  сказал  Стопанский,  начавший  отчего-то
злиться,  —  приходилось  ли  вам  иметь  дело  с  серьезными  аген¬
тами  из  иностранных  разведслужб,  но  хочу  заметить:  польский
генштаб  сейчас  находится  в  средоточии  интересов  всех  европей¬
ских  стран.  Я,  в  частности,  имею  контакты  с  французами  и
англичанами.
 —  Помните  имена  ваших  людей  в  Париже  и  Лондоне?
 —  Естественно.
 —  Операции?
 —  Старые?
 —  Новые  тоже.
 —  Те,  которые  собирается  проводить  Лондон  и  Париж,
я  не  знаю.  Но  их  операции  меня  не  минуют  —  я  считаюсь  спет
циалистом  по  Совдепии...  простите,  по  РСФСР.
 —  А  что  вы  за  «Совдепию»  извиняетесь?  Ничего  обидного.
 —  Когда  вы  доложите  начальству  об  этой  беседе?  Можете
вы  пригласить  кого-либо  из  ваших  ответственных  руководителей?
 —  Это  мы  устроим,  —  пообещал  Всеволод.
 —  Когда?
 —  Дней  через  семь.  Устроит?
 —  Это  невозможно...
 —  Ну,  что  ж  делать...
 После  долгой  паузы  Всеволод  спросил:
 —  Когда  вас  обокрали?
 Он  не  знал  наверняка  и  не  мог  знать  этого.  Просто  его
мозг  —  мозг  аналитика,  человека  смелого  и  веселого,  человека,
привыкшего  работать  «под  Дзержинским»,  который  требовал  от
своих  сотрудников  фантазии  и  логики,  осторожности  и  смело¬
сти,  —  мозг  его  автоматически  проанализировал  те  факты,  кото¬
рые  ему  удалось  получить.
 Из  всей  массы  полученной  информации  Всеволод  отобрал  для
себя  следующую:  во-первых,  поляк  голоден,  ибо  он  несколько
раз  смотрел  на  вывески  трактиров  и  принюхивался  к  запахам
жареной  колбасы,  доносившимся  оттуда;  во-вторых,  он  хочет  ку¬
рить,  но  курева  у  него  нет;  в-третьих,  Стеф-Стопанский  слыл
щеголем,  и  одежда  его  всегда  отличалась  отменным  вкусом,  а  сей¬
час  он  был  неряшлив  и  грязен;  в-четвертых,  он  всячески  подчер¬
кивал  свою  значимость,  а  это  обычно  бывает  с  людьми,  которые
вынуждены  в  силу  каких-то  обстоятельств  больше  уповать  на
прошлое,  чем  верить  в  спасительное  будущее.
 «Если  бы,  —  думал  Всеволод,  —  он  сейчас  играл  легенду
униженности,  то  он  не  мог  не  допустить  нескольких  проколов.
Он  бы  обязательно  педалировал  на  «грязные  руки»,  а  он  их  тща¬
тельно  прячет  в  карманы;  он  бы  старался  быть  более  унижен-
157

кым,  а  он  все  время  фанаберится  и  старается  надувать  грудь;
он  бы  попросил  у  меня  закурить,  а  он  мучается,  но  курить  не
просит.  Если  я  не  прав,  тогда  он  гениальный  разведчик,  а  я
первую  партию  в  нашем  турнире  наверняка  проиграл».
 Стеф-Стопанский  брезгливо  поморщился:
 —  Ваша  работа?
 —  Разве  друзья  в  посольстве  не  могли  вам  помочь?  —  не
отвечая  на  его  вопрос,  продолжал  Всеволод.
 —  В  Европе  вы  не  жили?
 —  Жил.
 —  Видимо,  в  среде  эмиграции...  Взаимовыручка,  товарище¬
ство  и  так  далее...  Молодой  че...  Простите...
 —  Да  нет,  господь  с  вами,  пожалуйста,  пожалуйста...  Мы
ведь  чины  не  возрастом  выслуживаем.
 —  Деловыми  качествами?
 —  Именно.
 —  Кто  в  Европе  «просто  так»  дает  деньги?
 —  Заявите,  что  вас  обворовала  ЧК...  Неужели  на  обратную
дорогу  не  воспомоществуют?
 —  Браво!  А  в  Варшаве  что  делать?!
 «Оп!  —  сказал  себе  Всеволод.  —  Мышка  попалась!  Там  ему
будет  нечего  кусать,  потому  что  прогонят  из  разведки,  ибо  он
что-то  важное  тащил  в  портмоне  или  слишком  много  денег.
Видимо,  он  к  нам  прет  вчистую».
 —  Закуривайте,  —  предложил  Всеволод.
 По  тому,  как  жадно  затянулся  Стопанский,  норовя  при  этом
держать  папиросу  так,  чтобы  не  показывать  свои  грязные  паль
цы,  Владимиров  до  конца  уверовал  в  то,  что  его  версия  точна  и
правильна.
 —  Зайдем  в  трактир?  —  улыбнулся  Всеволод.  —  А?
 Заказав  Стопанскому  извозчичьей  колбасы,  холодца  и  пива,
он  сказал:
 —  В  ресторан,  видимо,  идти  нет  смысла;  там  могут  быть  ва¬
ши  знакомые.
 Стопанский  молча  кивнул,  потому  что  рта  открыть  не  мог  —
колбаса  была  горячая,  но,  как  всякий  голодный  человек,  он  отре¬
зал  себе  слишком  большой  кусок  и  сейчас  осторожно  втягивал
воздух,  чтобы  как-то  остудить  шипучее,  грубое,  прекрасное  мясо...
 После  обеда  Стеф-Стопанский  закрыл  глаза  и  сказал:
 —  А  теперь  за  час  сна  —  полжизни.
 —  Пошли  ко  мне:  там  все  обговорим,  и  можете  лечь  поспать,
пока  вам  приготовят  номер  в  гостинице.  У  меня  еще  несколько
вопросов  к  вам.
 —  Пожалуйста...
 168

—  Вам  фамилия  Бечковский  ничего  не  говорит?
 —  Нет.
 —  А  Кряковяцкий?
 —  Нет.
 —  Леснобродский?
 —  Полковник  Леснобродский?  По-моему,  он  курирует  ваше
представительство  в  Варшаве.
 НОТА  ПОЛНОМОЧНОГО  ПРЕДСТАВИТЕЛЯ  РСФСР
В  ПОЛЬШЕ  МИНИСТРУ  ИНОСТРАННЫХ  ДЕЛ  ПОЛЬШИ
СКИРМУНТУ
 В  течение  последних  недель  в  Российское  полномочное  пред¬
ставительство  несколько  раз  являлось  неизвестное  лицо,  впослед¬
ствии  оказавшееся  агентом  II  отдела  польского  генерального
штаба  полковником  Леснобродским,  с  предложением  доставлять
Российскому  правительству  официальные  секретные  документы  из
Польского  генерального  штаба.  В  Российском  полномочном  пред¬
ставительстве  он  встречал  неизменный  отказ  воспользоваться  его
предложением.  Тем  не  менее  10  октября  поздно  вечером  полков¬
ник  Леснобродский  явился  в  Российское  полномочное  представи¬
тельство,  и  принес  с  собой  разнообразные  документы  и  целое  се¬
кретное  дело  о  польском  шпионаже  в  Германии  с  многочислен¬
ными  печатями,  подписями,  штемпелями  II  отдела,  с  картой  и
фотографиями  якобы  польских  шпионов  в  Германии,  и  предложил
купить  у  него  за  500  000  марок  все  эти  документы.  Как  только
мне  было  об  этом  доложено,  я  сейчас  же  позвонил  вице-министру
г.  Домбскому  и  просил  его  немедленно  командировать  в  полномоч¬
ное  представительство  чиновника  министерства  иностранных  дел
совместно  с  представителями  других  властей  для  составления  про¬
токола  и  ареста  полковника  Леснобродского.  Вице-министр
г.  Домбский  за  поздним  временем,  к  сожалению,  не  мог  команди¬
ровать  представителя  министерства  иностранных  дел.  В  полномоч¬
ное  представительство  были  командированы  лишь  представители
общей  и  сыскной  полиции,  которые  арестовали  полковника  Лес¬
нобродского,  но  отказались  допросить  его.  Отсутствие  в  деле  пер¬
вого  показания  г.  Леснобродского  в  самом  полномочном  предста¬
вительстве  является  существенным  ущербом  для  нормального
следствия,  который  может  отразиться  на  дальнейшем  ходе  его.
Во  время  ожидания  представителей  польских  властей  полковник
Леснобродский  сознался,  что  ему  в  качестве  агента  II  отдела
генерального  штаба  поручено  было  непосредственным  начальни¬
ком,  майором  Кешковским,  войти  в  доверие  полномочного  пред¬
ставительства  с  провокационной  целью  и  что  доставленные  им
документы  являются  фальсификацией,  изготовленной  II  отделом
и  врученной  ему  майором  Кешковским  для  продажи  Российскому
полномочному  представительству...
 Случай  с  полковником  Леснобродским  с  очевидностью  устанав¬
ливает,  что  против  Российского  полномочного  представительства
ведется  широко  задуманная  провокационная  работа,  руководимая
Польским  генеральным  штабом.
 Представляя  при  сем  1)  одну  копию  протокола,  составленно¬
го  10  октября  в  Российском  полномочном  представительстве,
159

2)  удостоверение  полковника  Леснобродского  за  №  3835,  выдан¬
ное  II  отделом  Польского  генерального  штаба,  за  подписью  майо¬
ра  Кешковского,  3)  все  документы,  доставленные  в  Российское
полномочное  представительство  для  продажи  по  поручению  II  от¬
дела  того  же  штаба  г.  Леснобродским,  имею  честь  просить  вас,
господин  министр,  предпринять  шаги,  которые  вы  найдете  нуж¬
ными,  к  пресечению  провокационной  работы  II  отдела  Польского
генерального  штаба,  которая  ставит  своей  целью  осложнение  от¬
ношений  между  Россией  и  Польшей.
 Примите,  господин  министр,  уверение  в  совершенном  моем
уважении.
 К  а  р  а  х  а  н
 Ноту  эту  Стопанскому  показали  ночью,  сразу  после  того,  как
Всеволод  сообщил  Кедрову  о  данных,  связанных  с  Лесноброд¬
ским:  поляк  дал  много  интересных  подробностей.  Ноту  в  целом
Стопанский  одобрил  и  даже  шутливо  завизировал  ее.
 Наутро  он  начал  давать  показания.  Наиболее  серьезным  было
то,  что,  по  его  данным,  в  Ревеле  среди  сотрудников  русского  по¬
сольства  есть  человек,  работающий  на  чужую  разведку.
 —  На  какую  именно  разведку  он  работает,  не  знаю,  но  факт
сам  по  себе  бесспорен.  Из  обрывков  разговоров  могу  предполо¬
жить,  что  готовила  этого  человека  к  вербовке  эмиграция.
 Всеволод  запросил  данные  на  ревельскую  эмиграцию.  Ему  при¬
несли  список  имен  наиболее  сильных  личностей  в  Ревеле  из  раз¬
ных  лагерей:  от  крайне  правого  монархиста  Воронцова  до  ле¬
вого  эсера  Вахта,  редактировавшего  газету  «Народное  дело»;  он
назвал  Стопанскому  фамилии  лидеров  комитета  содействия  эми¬
грантам  и  беженцам  Вырубова,  Львова,  Зеелера,  Оболенского,  ре¬
дакторов  кадетских  «Последних  известий»  Ратке  и  Ляхницкого
в  надежде,  что  поляк  вспомнит  кого-либо  конкретно,  но  Стопан¬
ский  категорически  утверждал,  что  хотя  имена  эти  он  и  слышал,
но  протянуть  какую-либо  связь  к  русскому  дипломату  он  не  ре¬
шается.
 Сказал  он  также,  что  в  Москве  существует  глубоко  законспи¬
рированное  подполье,  имеющее  в  своем  распоряжении  громадные
запасы  бриллиантов,  золота  и  платины.  Подполье  это  сторонится
всяких  аспектов  политической  борьбы  и  преследует  лишь  своеко¬
рыстные  цели  личного  обогащения.  Кое-кто  из  этих  людей  под¬
держивает  контакты  с  представителями  здешних  дипломатиче¬
ских  кругов,  которые  не  только  скупают  драгоценности,  но  в  ря¬
де  случаев  являются  передаточным  звеном:  драгоценности  уходят
в  Париж  и  в  Лондон,  где  реализуются,  а  после  подставные  макле¬
ры  играют  на  бирже,  причем  на  понижении  акций  тех  фирм,  ко¬
торые  начинают  торговые  сделки  с  Россией.
 —  Мне  сдается,  что  один  из  моих  здешних  друзей  —  их  име¬
160

на»  как  вы  понимаете,  я  не  называю  и  не  стану  называть
впредь,  —  сказал  Стопанский,  —  связан  с  этим  московским  под¬
польем,  но  в  корыстных,  личных  целях  —  он  покупает  драгоцен¬
ности  для  себя,  и  у  меня,  кстати,  похитили  принадлежащие  его
семье  деньги  —  две  тысячи  долларов,  —  об  этом  разговор  впе¬
реди...
 —  А  если  мы  своими  возможностями  найдем  этого  человека?
 —  Вы  вольны  делать  все,  что  угодно,  это  ваш  долг.  Важно,
чтобы  я  не  испытывал  угрызений  совести.  Кстати,  в  подполье
Москвы  нам  известно  имя  богатейшей  старухи  —  фрейлина  Ста¬
хович,  Елена  Августовна...
 Через  три  дня,  после  очередной  беседы  со  Стопанским,  член
коллегии  ВЧК  Глеб  Иванович  Бокий  вызвал  начальника  МЧК
Мессинга,  старшего  помощника  начальника  спецотдела  Буднико¬
ва  и  Владимирова.
 Поначалу,  еще  до  этого  совещания,  Бокий  был  у  Дзержинско¬
го  и  Уншлихта:  он  предлагал  установить  за  валютчиками  более
пристальное  наблюдение,  но  Уншлихт  круто  возражал:
 —  Это  вам  не  эсер  или  кадет,  который  токует,  как  тетерев.
«Аполитичные»  валютчики  куда  как  осторожнее  и  мудрее.  Каж¬
дый  час  чреват  тем,  что  драгоценности  могут  уйти  из  России.
Надо  брать  всех.  Тщательнейшие  обыски,  точно  разработанные
допросы:  в  данном  случае  временный  риск  не  оправдан,  это
вам,  —  он  усмехнулся,  —  не  контрреволюционный  заговор,  к
тем  мы  можем  присматриваться  не  торопясь...
 Бокий  не  соглашался  с  Уншлихтом.
 —  Мы  возьмем  десять,  двадцать  человек,  а  два  уйдут.  Или
один.  Если  уж  рубить  —  так  сразу,  по  всем!
 —  Сдается  мне,  вы  не  правы,  Глеб,  —  негромко  сказал
Дзержинский.  —  Время,  когда  мы  из  золота  станем  строить  обще¬
ственные  нужники,  Ильич  обозначил  абсолютно  точно:  комму¬
низм...  Проклятие  золотого  тельца  —  штука  разительная.  Когда
потребность  будет  соответствовать  способности  —  а  это  возможно,
лишь  когда  лавки  будут  ломиться  от  товаров,  здесь  все  взаимо¬
увязано,  —  тогда  только  золото  станет  обычным  металлом  —
тусклого  цвета,  без  вкуса  и  запаха.  До  тех  пор  пока  золото  дает
возможность  его  обладателю  иметь  хлеба  —  я  нарочито  огруб¬
ляю  —  больше,  чем  всем  остальным,  до  этой  поры  арестом  и  рек¬
визицией  власть  золота  не  сломать.  Словом,  я  за  то,  чтобы  сего¬
дня  же  провести  операцию.  Сейчас  действительно  каждый  час
дорог.  В  ближайшем  будущем  нэп  даст  нам  возможность  выка¬
чивать  золото  здесь,  дома.
 ■Ц  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  4.
 191

Облаву  на  подпольные  «золотые  центры»  проводила  МЧК  во
главе  с  Мессингом.  Операция  прошла  на  редкость  тихо:  ни  пе¬
рестрелок,  ни  попыток  бегства.  Люди  попались  все  больше  пожи¬
лые,  респектабельные.  Держались  они  с  достоинством,  только
сильно  бледнели  и  не  могли  подолгу  стоять  —  просили  стул,  но¬
ги  не  держали.  А  стоять  им  приходилось  довольно  долго  —  пока
агенты  МЧК  делали  опись  захваченных  драгоценностей.
 Особенно  много  драгоценностей  было  изъято  у  бывшей  фрей¬
лины  Елены  Августовны  Стахович.  Немка  —  по-русски  она  гово¬
рила  довольно  слабо,  и  поэтому  допросить  ее  на  родном  языке
Бокий  попросил  Всеволода.  Владимирову,  впрочем,  казалось,  что
допросов  он  вести  не  умеет,  да  и  его  работа  в  политической  раз¬
ведке  предполагала  совсем  иную  деятельность  —  то  он  семь  ме¬
сяцев  служил  в  пресс-группе  Колчака  вместе  с  известным  писа¬
телем  Ванюшиным,  который  после  разгрома  адмирала  ждал
«штабс-капитана  Максима  Исаева»  в  Харбине,  то  выезжал  в  Лон¬
дон,  то  появлялся  в  Варшаве.
 Однако  сейчас  дело  было  горячее;  три  переводчика,  служив¬
шие  в  ВЧК,  разъехались  по  командировкам,  а  ждать  их  возвра¬
щения  было,  понятно,  нецелесообразно.
 —  Добрый  вечер,  —  сказал  Владимиров,  предлагая  фрейли¬
не  сесть,  —  у  меня  к  вам  вопросы.
 —  Вы  —  немец?
 —  Русский.
 —  Здесь  работаете  добровольно?
 —  Вполне.
 Старуха  держалась  удивительно  достойно,  и  это  нравилось
Владимирову.  Ему  приходилось  видеть  людей,  которые  ползали
по  полу,  рвали  на  себе  волосы,  норовили  поцеловать  драные  че¬
кистские  сапоги,  вымаливая  пощаду,  а  эта  старуха  сидела
спокойно,  пристально,  изучающе  вглядываясь  в  лицо  собе¬
седника.
 —  Итак,  первое:  откуда  у  вас  эти  драгоценности?
 —  Это  фамильные  драгоценности.  Я  не  несу  за  них  ответ¬
ственности,  они  перешли  ко  мне  от  моих  предков  —  российских
дворян...
 —  Тогда  извольте  отвечать  на  мои  вопросы  по-русски,  —  рез¬
ко  заметил  Владимиров.  —  Для  вас  понятие  «русский»  сугубо
абстрактно,  как,  впрочем,  и  для  ваших  предков.
 —  Вы  не  смеете  говорить  так  фрейлине  русской  государыни.
 —  Смею.  Если  бы  для  вас  «русский»  было  сутью,  жизнью,
болью  —  вы  бы  подумали  о  том,  сколько  миллионов  русских
 162

мрет  от  голода!  А  на  ваши  камушки  можно  прокормить  волость!
 —  Не  мы  этот  голод  принесли  в  Россию...
 —  Мы?
 —  Вы.  И  та  банда,  которой  вы  служите.
 Владимиров  тяжело  посмотрел  на  женщину,  на  ее  спокойное,
надменное  лицо  и  сказал:
 —  «Банда»  в  соответствии  с  нормами  уголовных  законополо¬
жений  есть  группа  преступников,  похищающих  чужое  имущество
с  помощью  грабежей  и  подкупов.
 —  Верно.
 —  А  теперь  я  спрошу  вас,  гражданка  Стахович:  отчего  вы
мне  врете?
 —  Если  вы  посмеете  продолжать  в  таком  тоне,  я  откажусь
отвечать.  Я  прожила  свое,  и  смертью  вы  меня  не  запугаете.
 —  Смертью  я  вас  пугать  не  собираюсь.  Более  того:  мы  вас
завтра  же  отпустим...  Но  мы  найдем  возможность  сказать  лю¬
дям  —  за  нашей  прессой  следят  и  в  Париже  и  в  Лондоне,  —
как  вы,  подкупив  известного  нам  человека,  получили  неделю
назад  в  бывшем  Купеческом  банке  по  фиктивной  справке  драго¬
ценности  адъютанта  великого  князя  Сергея  Александровича  и
сейчас  тщитесь  эти  драгоценности  выдать  за  свои,  фамильные,
доставшиеся  вам  в  наследство  от  ваших  дворянских  предков.
 —  Нет!  Нет!  —  вдруг  зашептала  Стахович.  —  Нет!  Нет!
 Каждое  слово,  произнесенное  сейчас  Владимировым,  было
правдой.
 Наблюдение,  установленное  за  Стахович  после  показаний  Стеф-
Стопанского,  дало  поразительные  результаты:  старуху  увидели
входящей  в  дом  поздним  вечером  с  чемоданчиком.  Извозчик  на
допросе  сказал,  что  старуха  наняла  его  возле  Купеческого  банка,
откуда  она  вышла  с  мужчиной.  Тот  пешком  ушел  в  переулок,
а  старуха  вернулась  домой,  как  сказал  извозчик,  «на  мне».  Ста¬
руху  взяли  сразу  же  —  она  даже  не  успела  спрятать  драгоцен¬
ности.  Владимиров  не  знал  лишь  фамилии  ее  спутника,  поэтому
оп  и  сказал  так  —  «подкупив  известного  нам  человека»,  рассчи¬
тывая,  что  после  такого  сокрушительного  удара  старуха  должна
будет  открыться  до  конца.
 —  Да!  —  повторил  он.  —  Да,  да!  И  теперь  оставим  эмоции.
Перейдем  к  делу.  Дайте  адрес  вашего  попутчика:  вы  с  ним  вче¬
ра  вышли  из  Купеческого  банка...
 Директор  Купеческого  банка  сообщил  чекистам,  что  на  рабо¬
ту  не  вышел  замзав  отделом  драгоценностей  Михаил  Михайло¬
вич  Крутов  —  тот  самый,  который,  как  выяснилось,  выдал  Ста-
 16?
 11

хович  драгоценности  великого  князя  по  липовой  справке  Нарком¬
фина.  Наряд  МЧК,  отправленный  к  нему  на  квартиру,  сообщил,
что  Крутов  сегодня  утром  выписался  и  сказал,  что  срочно  выез¬
жает  в  Киев  к  заболевшей  сестре.  По  наведенным  справкам,  в
Киеве  у  Крутова  никаких  родственников  не  было.
 Крутов  поселился  в  Павловом  Посаде  у  Олега  —  брата  на¬
летчика  и  бандита  Фаддейки.  Олег  третью  неделю  мучился  за¬
поем.  Работал  он  по  сейфам  артистично,  он  их  как  орехи  щел¬
кал.  Сейчас,  правда,  Олег  работал  мало,  больше  пил,  спрятав¬
шись  на  маленькой  дачке.  Место  здесь  было  тихое.
 Фаддейка  приехал  к  брату  под  вечер  —  днем  он  по  городу
не  ходил:  ЧК  свирепствовала  вовсю.
 —  Вот  что,  —  сказал  ему  Крутов,  помешивая  ножом  чай  в
алюминиевой  кружке,  —  тактику  будем,  друг  мой,  ломать.
Не  от  мужчин  станем  идти  к  бабам,  а  наоборот...
 —  Ты  ясней  говори,  —  попросил  Фаддейка,  —  а  то  мудришь
сверх  меры,  я  и  понять  не  могу  ни  хрена.
 —  Сейчас,  когда  ЧК  всех  старичков  с  камнями  хлопнула,
оставшиеся  немедленно  уйдут  на  нелегалку.  А  ведь  «все  мое  но¬
шу  с  собой»  —  понял?  Все  камушки  они  станут  в  карманах
носить.  У  тебя,  говорил,  есть  сутенеры?
 —  Есть.
 —  Что  у  них  за  бабы?
 —  Ничего  бабки,  —  хмыкнул  Фаддейка,  —  сисястые.
 —  Сисястых  ты  себе  оставь.  Нам  нужны  худые,  молодень¬
кие  —  желательно  из  аристократок.  На  таких  клюнут.  Ничего
не  понял?
 —  Ничего,  —  ответил  Фаддейка,  засмеявшись.
 —  Ладно.  Завтра  сведи  меня  со  своими  сутенерами  —  я  им
сам  директивы  дам...
 т.  Дзержинский!  К  вопросу  о  высылке  за  границу  писателей
и  профессоров,  помогающих  контрреволюции.
 Надо  это  подготовить  тщательнее.  Без  подготовки  мы  наглу¬
пим.  Прошу  обсудить  такие  меры  подготовки.
 Собрать  совещание  Мессинга,  Манцева  и  еще  кое-кого  в
Москве.
 Обязать  членов  Политбюро  уделять  2—3  часа  в  неделю  на
просмотр  ряда  изданий  и  книг,  проверяя  исполнение,  тре¬
буя  письменных  отзывов  и  добиваясь  присылки  в  Моск¬
ву  без  проволочек  всех  некоммунистических  изданий.
 Добавить  отзывы  ряда  литераторов-коммунистов  (Стеклова,
Ольминского,  Скворцова,  Бухарина  и  т.  д.).
 164

Собрать  систематические  сведения  о  политическом
стаже»  работе  и  литературной  деятельности  профессоров  и  писа¬
телей.
 Поручить  все  это  толковому»  образованному  и  аккуратному  че¬
ловеку  в  Г  П  У.
 Мои  отзывы  о  питерских  двух  изданиях:
 «Новая  Россия»  №  2.  Закрыта  питерскими  товарищами.
 Не  рано  ли  закрыта?  Надо  разослать  ее  членам  П  о  л  и  т  б  ю  -
рои  обсудить  внимательнее.  Кто  такой  ее  редактор  Леж¬
нев?  Из  «Дня»?  Нельзя  ли  о  нем  собрать  сведения?  Конечно»
не  все  сотрудники  этого  журнала  кандидаты  на  высылку  за
границу.
 Вот  другое  дело  питерский  журнал  «Экономист»»  изд.  XI  от¬
дела  Русского  технического  общества.  Это,  по-моему,  явный  центр
белогвардейцев.  В  №  3  (только  третьем!!!  это  note  bene!)  напеча¬
тан  на  обложке  список  сотрудников.  Это,  я  думаю,  почти
все  —  законнейшие  кандидаты  на  высылку  за  границу.
 Все  это  явные  контрреволюционеры,  пособники  Антанты,
организация  ее  слуг  и  шпионов  и  растлителей  учащейся  молоде¬
жи.  Надо  поставить  дело  так,  чтобы  этих  «военных  шпионов»
изловить  и  излавливать  постоянно  и  систематически  высылать  за
границу.
 Прошу  показать  это  секретно,  не  размножая,  членам  П  о  -
литбюро,  с  возвратом  вам  и  мне,  и  сообщить  мне  их
отзывы  и  ваше  заключение.
 ЛЕНИН
 РЕВЕЛЬСКОЕ  ИНТЕРМЕЦЦО
 Никандров  затаил  дыхание,  когда  пограничник  начал  второй
раз  листать  его  новенький,  пахнущий  клеенкой  паспорт.
 —  По  профессии  вы  кем  будете?
 —  Литератор.
 —  Чего  ж  уезжаете?
 «Неужели  они  со  мной  поиграли?  —  мелькнуло  зло  и  уста¬
ло.  —  Ну  что  им  от  меня  надо?!  Неужели  завернут  в  Москву?
У,  рожа-то  какая:  с  веснушками  и  ноздри  белые.  Мальчишка  —
а  уже  истерик».
 Но  пограничник,  повертев  паспорт,  вернул  его  Никандрову,
еще  раз  подозрительно  оглядел  его  с  ног  до  головы  и  вышел  из
купе.
 Никандров  закрыл  глаза  и  откинулся  на  плюшевую,  жесткую
спинку  дивана.
 «Прощай,  немытая  Россия,  страна  рабов,  страна  господ»,  —
прочитал  он  про  себя  Лермонтова  и  сглотнул  слезы.  —  Они  ме¬
ня  слезливым  сделали,  комиссары  проклятые.  Правы  были  рим¬
ляне  —  нет  ничего  страшнее  восставших  рабов:  их  свобода  ти¬
ранична  и  слепа,  а  идеалы  проникнуты  варварством  и  жестоко¬
стью,  потому  что  проповедуют  они  всеобщую  доброту,  а  всеобще¬
го  нет  ничего,  кроме  рождения  и  смерти»,  —  думал  он,  прислу¬
166

шиваясь  к  тому,  как  пограничник  стучал  в  соседнее  купе,  где  из
Москвы  ехал  таинственный  комиссар,  сопровождаемый  двумя  че¬
кистами  в  коже  и  с  маузерами.
 Никандров  вышел  в  коридор.  Поначалу  он  решил  закрыться  в
купе  и  сидеть  здесь  до  тех  пор,  пока  состав  не  уйдет  за  грани¬
цу,  но  потом  брезгливо  подумал:  «Неужели  они  меня  сделали
таким  жалким  трусом,  что  я  боюсь  даже  их  соседствующего  при¬
сутствия?  Совестно,  гражданин  Никандров,  совестно».  И  он  под¬
нялся,  по-солдатски  одернул  пиджак  и,  задержавшись  взглядом
на  седеющем  сорокалетием  человеке,  криво  улыбавшемся  в  зерка¬
ле,  резко  отворил  дверь.
 Вагон  был  полупустым.
 В  соседнем  купе  командир  пограничного  наряда  и  чекисты  в
кожанках  прощались  с  таинственным,  приземистым  человеком:
глаза-маслины,  касторовое  пальто  и  тупорылые  —  по  послед¬
ней  американской  моде  —  штиблеты.
 —  Желаем  счастливого  пути,  —  сказал  один  из  чекистов,  по¬
жимая  руку  своему  подопечному,  —  и  скорейшего  благополуч¬
ного  возвращения,  товарищ  Пожамчи.
 Пограничники  и  чекисты  ушли,  паровоз  прогудел,  лязгнули
буфера,  продзенькали  графины  в  медных  держалках,  и  поезд  мед¬
ленно  ушел  из  России  в  Эстонию.
 Пожамчи  стоял  возле  окна,  не  снимая  пальто,  несмотря  на
то,  что  в  вагоне  было  жарко  натоплено.
 Поплыли  крестьянские  коттеджи  —  дома  крыты  черепицей,
кладка  каменная,  большие  окна.
 Никандров  вспомнил  Россию:  подслеповатые  оконца,  света
нет,  разорение,  грязь,  нищета...
 —  И  не  совестно  вам,  комиссар?  —  спросил  Никандров.
 —  Простите?  Вы  мне?  —  улыбнулся  Пожамчи.
 —  Кому  же  еще!  Штиблеты  комиссар  носит  малиновые,  а
несчастный  мужик  как  жил  в  зверстве,  так  и  живет.  На  что  за¬
махнулись?  Ни  одна  страна  в  мире  не  приходила  в  другую  стра¬
ну  с  униженной  просьбой  —  «владейте  нами,  земля  наша  обиль¬
на,  а  порядка  нет!».  Россия  —  приходила.  А  вы  ее  —  в  передо¬
вую  революцию  —  носом,  носом!  А  она  к  революции  готова,
как  я  —  к  деторождению!
 —  Да  вы  не  волнуйтесь,  —  попросил  Пожамчи.  —  Может,  я...
 —  Что  вы?!  Что?!  Нет  революций!  Честолюбцы  есть!  Сколько
ж  вы  миллионов  людей  обманули,  а?!  Куда  ей  —  грязной  и  ни¬
щей  России  —  социальную  революцию  совершать?!  Им,  —  Никанд¬
ров  яростно  кивнул  головой  на  проплывавший  эстонский  пей¬
заж,  —  следовало  начинать,  а  не  нас  с  голой  задницей  и  горя¬
чечными  татарскими  инстинктами!
 166

Никандров  чувствовал,  что  сейчас  он  выглядит  смешно  и  жал¬
ко,  выкрикивая  то,  что  наболело,  но  он  не  мог  остановить  себя.
Он  видел,  что  его  попутчик  хочет  что-то  возразить,  но  это  бесило
его  еще  более.
 —  Я  знаю  ваши  возражения!  Страна  безграмотных  рабов
тщится  предложить  новый  путь  миру!  Мы,  не  ведающие,  что  та¬
кое  метрополитен  и  аэроплан,  замахиваемся  на  мощь  Северо-
Американских  Штатов!  Пьяное  мужичье,  сжигающее  картины
только  потому,  что  они  висели  в  помещичьем  доме,  собирается
переделать  мир!  Революция  —  верх  логического  развития!  Рево¬
люция  обязана  сделать  жизнь  лучше  той,  которую  она  отвергла!
А  что  ваша  революция  принесла?!  Голод!  Разруху!  Власть  быдла,
которое  мне  диктует,  что  надо,  а  чего  не  надо  писать!
 Чем  яростнее  выкрикивал  Никандров,  тем  улыбчивее  дела¬
лось  лицо  Пожамчи,  и  он  уже  не  прижимал  к  груди  так  напу-
ганно  толстый,  свиной  кожи  портфель.
 —  Что  же  смеетесь-то  вы?!  —  спросил  Никандров  с  болью.  —
Над  собой  не  пришлось  бы  вам  посмеяться.  Зло  мстительно,
только  оно  и  во  втором  колене  мстить  будет,  и  в  третьем.  О  се¬
бе  забыли,  упиваясь  минутой  власти,  так  о  детях  бы  подумали!
Не  простит  вам  Россия  того,  что  вы  с  ней  вытворили,  —  никогда
не  простит,  и  путь  ее  назад,  к  разуму,  будет  кровавым,  и  кровь
этих  лет  не  пойдет  ни  в  какое  сравнение  с  той  кровью,  которая
грядет  вам  за  грехи  ваши...
 —  Вы  напрасно  так  изволите  гневаться,  —  усмехнувшись,
сказал  Пожамчи,  воспользовавшись  тем,  что  Никандров  раскури¬
вал  трубку.  —  Я,  с  вашего  позволения,  думаю  так  же,  как  и
вы,  и  не  собираюсь  возвращаться  в  Совдепию...
 —  Что?!
 —  Да  вот  то  самое,  —  как-то  злорадно  ответил  Пожамчи,  —
только,  судя  по  всему,  вам  это  было  легче  —  «адье,  Россия!»,  а
вот  мне  уехать  больших  трудов  стоило  и  пребольшого  риска,  ми¬
лостивый  государь.
 И,  взглянув  еще  раз  на  расписание  остановок,  Пожамчи  не
спеша  направился  к  выходу:  поезд  останавливался  на  какой-то
маленькой  станции.  Возле  вокзального  здания  Никандров  увидел
несколько  саней  и  черный,  звероподобный  автомобиль  —  скорее
всего  немецкий  —  с  номером,  заляпанным  коричневой  грязью.
 И  вдруг  Никандров  рассмеялся.  Он  приседал,  хлопал  себя
большими,  сухими  ладонями,  иссеченными  резкими  линиями,  по
коленям,  задыхаясь  от  смеха,  а  потом  снова  почувствовал  со¬
леные  слезы  в  горле.  «Господи,  —  думал  он,  —  свободен!  Он  —
как  крыса  с  тонущего  корабля;  я  —  гордо!  Я  домой  вернусь
как  победитель,  а  он  —  никогда!»
 167

Проводник,  протерев  тряпочкой  медный  поручень,  сказал  По¬
жамчи:
 —  Тут  мы  всего  пять  минут,  не  отстаньте,  товарищ.  Они  ведь
по-русскому  не  лопочут,  все  по-своему...
 —  Спасибо,  —  ответил  Пожамчи  и,  не  по  годам  легко  спрыг¬
нув  на  перрон,  затрусил  в  вокзал.
 За  столиком  в  маленьком,  чистеньком  буфете  сидело  три  че¬
ловека.  Они  мельком  глянули  на  вошедшего  и  продолжали  мол¬
ча  сосать  пиво  из  больших  глиняных  кружек.
 —  Милейший,  —  обратился  Пожамчи  к  буфетчику,  —  кого
здесь  можно  подрядить  до  Ревеля?
 —  Поезд  идет,  —  ответил  буфетчик  на  чистом  русском,  —
зачем  же  лошадки?
 Пожамчи  угодливо  засмеялся.
 —  Я  чтобы  в  саночках.  Ну-ка,  стопочку  мне  и  рыбки.
 —  Какой  рыбки?
 —  А  вот  этой,  красненькой.  У  красных  с  красненькой  рыбкой
плохо!  —  снова  посмеялся  он,  доставая  из  внутреннего  кармана
пальто  бумажник.
 —  Не  надо  вам  пить,  —  услышал  он  голос  сзади  и  почув¬
ствовал  на  своем  плече  руку.
 Стало  ему  сразу  легко-легко,  и  ноги  ослабли,  сделавшись  враз
ледяными  и  влажными.  Он  обернулся.  Те  трое,  что  сидели  за  сто¬
ликом  возле  окна,  теперь  были  у  него  за  спиной:  двое  быстро
ощупали  карманы  —  нет  ли  оружия,  а  третий,  видимо  главный,
по-прежнему  держал  руку  на  его  плече.
 —  Вы  кто?  —  спросил  Пожамчи,  не  узнавая  своего  голоса.
 —  Пить  вам  не  следует,  а  то  посол  запах  водки  учует,  у  то¬
варища  Литвинова  нюх  отменный,  и  будут  вам  после  неприят¬
ности  в  Наркомфине  у  Николай  Николаича,  у  товарища  Крестин¬
ского.
 —  Так  вы  наши  будете?
 —  Наши,  —  ответил  старший  и  подтолкнул  его  к  выходу.  —
Посольские  должны  вас  на  следующей  станции  встречать?
 —  А  что?
 —  Вы  мне  вопросами  не  егозите,  —  сказал  старший,  беря
его  под  руку,  —  вы  отвечайте.
 —  На  следующей...  А  вы  —  вот  они,  даже  пораньше,  —  за¬
лепетал  Пожамчи,  —  и  слава  богу,  а  то  я  весь  в  страхе,  поэтому
и  решил  себе  позволить  для  храбрости.
 —  Ну  и  хорошо...  Мы  сейчас  к  вам  в  купе  зайдем  —  вы
один  ведь  следуете?
 —  Именно  так.
 168

—  Ну  и  хорошо,  —  порторил  старший,  помогая  Пожамчи  под¬
няться  в  вагон.
 «Господи,  —  пронеслось  в  мозгу  холодно  и  стремительно,  —
а  я  ведь  литератору  брякнул,  что  в  Совдепию  вертаться  не  хочу!
Господи,  неужели  пропал?  К  полиции  брошусь  в  Ревеле,  кри¬
чать  стану,  отобьют...»
 Трое  завели  Пожамчи  в  купе  —  Никандрова  в  коридоре  не
было,  —  затворили  дверь  и  сели  на  плюшевые  сиденья,  только
старший  остался  стоять,  чуть  склонившись  над  испуганным  че¬
ловеком  в  касторовом  пальто,  с  зажатым  в  правой  руке  желтым
портфелем.
 —  Сколько  у  вас  сейчас  бриллиантов?
 —  Если  по  долларовому  курсу  —  то...  Я  только  прошу  изви¬
нить  —  вы  мне  даже  мандатов  не  показали...
 Старший  обернулся  к  спутникам:
 —  Влас  Игоревич,  предъявите  ваш  мандат.
 Влас  Игоревич  достал  из  кармана  тупорылый  браунинг  и  на¬
вел  на  Пожамчи.
 —  Вот  это  первый  мандат,  —  неторопливо  заговорил  стар¬
ший,  —  но  он  слишком  громкий,  поэтому  мы  взяли  и  второй
мандат,  не  так  ли,  Валентин  Францевич?
 Валентин  Францевич  вытащил  руку  из  кармана  коротенького
казакина,  отороченного  серой  мерлушкой.  В  руке  у  него  был
нож,  и  Пожамчи  сразу  же  ощутил,  какой  он  острый,  этот  нож,
и  какой  холодный,  хотя  видел  он  хирургически  белый  кусок
ста  ли  всего  мгновенье:  Валентин  Францевич  сразу  же  спрятал  его.
 —  Так  вы  что  ж  —  грабители?
 —  Неужели  я  похож  на  грабителя?  —  спросил  старший.  —
В  прошлые  годы  вы  меня  даже  по  имени-отчеству  не  рисковали,
а  все  больше  «ваше  превосходительство».
 —  Господи,  Виктор  Витальевич,  неужто  вы?!
 —  Слава  богу,  —  улыбнулся  старший,  —  признали.  Усы  ме¬
ня  так  старят  или  очки?  Так  сколько  в  долларах  будет?
 —  Миллиона  два  будет.
 —  И  вы  с  таким-то  богатством,  принадлежащим  республике
рабочих  и  крестьян,  деру  хотели  дать?  Ай-яй-яй,  Николай  Мака-
рыч,  как  совестно!  Народ  голодает,  а  вы  намеревались  «тю-тю»
изобразить.
 —  Господи,  Виктор  Витальевич,  да  я  готов  отдать  вам  поло¬
вину,  только...
 —  Не  буду,  не  буду,  —  усмехнулся  Виктор  Витальевич,  —
я  вас  убивать  не  буду.  Курить  хотите?
 —  Бросил.
 —  Сердечко?
 169

—  Да  нет,  не  жалуюсь.  Табак  дороговат.
 —  С  вашими-то  деньгами?
 —  Курочка  по  зернышку  клюет,  —  попробовал  пошутить  Ни¬
колай  Макарыч  и  даже  чуть  посмеялся,  уголком  глаз  посматри¬
вая  на  двух,  сидевших  у  двери,  но  Виктор  Витальевич  его  обо¬
рвал:
 —  Ладно.  Воспоминания  кончились,  времени  у  нас  в  обрез.
Закурить  —  я  один  закурю.  На  следующей  станции  к  вам  сядут
двое  из  посольства,  чтобы  камушки  охранять:  нам  стоило  боль¬
шого  труда  опередить  их,  так  что  давайте  будем  кратки  и  серьез¬
ны.  Как  вы  думаете,  среди  тех  камушков,  которые  у  вас  в
портфеле,  моей  семье  что-либо  принадлежит?
 —  Колье  изумрудное  и  осыпь  —  ваша  тетушка  их  брала  у
меня  за  тридцать  две  тысячи  весной  семнадцатого,  до  переворота.
 Пожамчи  потянулся  к  портфелю,  но  Виктор  Витальевич  сно¬
ва  положил  ладонь  на  его  плечо:
 —  Не  надо,  Николай  Макарыч.  Не  возьму  я  камушки,  они
всегда  мне  были  ненавистны,  а  уж  сейчас  тем  более.  У  меня  к
вам  просьба:  доставить  эти  камушки  товарищу  Литвинову  в  пол¬
нейшей  сохранности.
 —  Не  могу  понять,  ваше  превосходительство...
 Виктор  Витальевич  усмехнулся:
 —  Да  уж,  превосходительство,  куда  как  превзойти  мое  пре¬
восходительство!  Так  вот,  не  превосходительство  я  и  не  граф,  а
просто  Воронцов.  Эмигрант.  Враг  трудового  народа.  Без  родины
и  племени.  А  это  очень  плохо,  Николай  Макарыч,  Воронцову
быть  на  земле  без  роду  и  племени.  Вам,  торговцам,  легко:  для
вас  родина  там,  где  можно  вести  куплю-продажу,  а  для  меня
родина  —  одна,  и  с  ней  в  сердце  я  умру,  и  зовется  она  —  Рос¬
сия.  И  я  туда  намерен  вернуться.  Тогда  и  вам  сызнова  легче  ста¬
нет,  и  торговать  можно  будет  камушками,  и  гешефт  с  моей  те¬
течкой  делать.  И  вы,  Николай  Макарыч,  поможете  мне  вернуть¬
ся  на  родину,  а  для  этого  нужно,  чтобы  вы  по-прежнему  труди¬
лись  в  Гохране.  Вы  сколько  имели  дохода  до  переворота?
 —  Тринадцать  тысяч.  По  счету  в  банке  легко  проверить.
 —  Я  не  Рабкрин,  проверять  не  стану,  я  вам  на  слово  верю.
Как  думаете  —  долго  еще  большевики  продержатся?
 —  Долго  не  смогут.
 —  А  если  еще  мы  поднажмем?
 —  Тогда  повалятся,  Виктор  Витальевич.  Только  если  вы  серь¬
езно  будете  за  дело  браться,  попусту  народ  не  гневить  —  поркой
там  или  виселицею...
 —  Ну,  знаете,  от  ошибок  кто  гарантирован...  Битые  —  мы
умней  стали.  Так  вот:  за  каждый  год  Совдепии  получите  по  пя¬
170

тидесяти  тысяч  золотом.  Расписку  давать  —  или  на  слово  пове¬
рите?
 —  Не  могу  я  туда  возвращаться,  нет  сил  моих.
 —  Николай  Макарыч,  я  хочу  быть  доказательным.  Слушай¬
те  меня  внимательно:  если  вы,  несмотря  на  мою  просьбу,  тем
не  менее  решите  сейчас  сбежать,  я  сделаю  так,  что  вас  выдадут
полиции:  вы  похитили  ценности,  принадлежащие  не  государству,
нет,  а  нам  —  Воронцовым,  Нарышкиным,  Юсуповым.  Никто  у
вас  этих  камушков  не  примет,  а  мы  докажем  свое,  вы  это
знаете...
 —  Знаю,  —  вздохнул  Николай  Макарович,  —  как  не  знать...
 —  И  полиция  посадит  вас  в  тюрьму,  а  здешние  тюрьмы  ни¬
чуть  не  лучше  московских.  Даже  хуже:  тут  амнистий  не  бывает,
тут  сроки,  как  деньги,  считать  научены.  И  учтите,  здешние  пра¬
вители  так  же,  как  мы,  ненавидят  кремлевских'  властелинов,
только  они  еще  их  очень  боятся,  и  вас  за  милую  душу  выдадут
Москве,  провались  кто-нибудь  из  ихних  посольских  дворников.
Через  пять  минут  будет  остановка,  и  к  вам  придут  люди  от  Лит¬
винова  и  довезут  вас  прямо  до  улицы  Пикк.  Если  вы  по  доро¬
ге  вздумаете  кричать  и  звать  полицию  —  мои  друзья  помогут
чекистам,  которые  будут  вас  охранять.  Вы  не  откажетесь  выпол¬
нить  эту  работу,  Валентин  Францевич?
 Тот  молча  кивнул  головой.
 —  Если  же  вы  согласитесь  выполнять  наши  просьбы,  —  про¬
должал  Воронцов,  —  то  я  готов  показать  вам  ваш  паспорт  —
гражданина  Германии.  Вы  его  получите  здесь  же,  после  того,  как
сделаете  еще  три-четыре  рейса.  Вы  хоть  понимаете,  что  у  вас
нет  иного  выхода,  как  принять  мое  условие?
 —  Дурак  не  поймет,  —  ответил  Николай  Макарович.
 —  Ну  и  хорошо.  Завтра  приходите  вечерком  в  подвальчик
«Золотая  крона»,  я  вас  там  найду.  Договорились?
 -  Да.
 —  Не  свирепейте,  не  свирепейте,  —  мягко  улыбнулся  Ворон¬
цов,  —  с  эдаким-то  богатством  вы  тут  не  справитесь  —  темечко
не  выдержит,  да  и  порода  не  та  —  слишком  уж  точно  свой  го¬
довой  доход  помните.
 —  Я-то  бы  справился,  Виктор  Витальевич,  а  вот,  простите,
аристократы,  которые  своих  доходов  не  знали  и  считать  не  хо¬
тели,  —  вот  они  Россию-то  и  подвели  к  краху.  Аристократу  на¬
добно  Россию  любить  платонически,  а  управление  тем  передать,
кто  цифру  помнит.
 —  А  ведь  это  программа!  Глядишь,  в  новом  правительстве
мы  вам  пост  товарища  министра  финансов  приготовим.
 —  А  министр  —  из  вашего  сословия  —  снова  мне  указания
 171

станет  делать?  Ему  б  лучше  на  бегах  играть  и  охотой  занимать¬
ся,  тут  —  слов  нет  —  ваша  возьмет...
 —  Полно,  полно,  Николай  Макарыч,  —  ответил  Боронцов,  и
скула  его  заиграла.  —  Мой  прадед  выходил  под  пули  на  Се¬
натскую  площадь,  а  ведь  и  игрок  был,  и  выезды  держал.  Мы  Рос¬
сию  любим,  а  вам  лишь  схема  важна  для  приложения  неуемных
сил.  Это  ежели  серьезно.  А  если  бы  вы  решились  бежать  с  эти-
ми-то  кремлевскими  миллионами,  вас  бы  чекисты  все  равно  вы¬
ловили.  Вы  должны  войти  в  доверие,  чтобы  не  страшились  обыс¬
ка  на  границе:  тогда  и  Литвинову  камни  дадите,  и  себе  выве¬
зете.  Сколько  себе  притащите  —  ваше  дело.  Мне  —  с  каждой
ездки  —  будете  давать  миллион.  Себе  —  хоть  пять,  я  вас  кон¬
тролировать  не  стану.  До  свидания.  Мои  друзья  будут  в  сосед¬
нем  купе  —  в  случае  чего  окликните  их,  они  помогут.  Да  и  я
неподалеку...
 —  Вы  литератора  куда-нибудь  уведите,  я  ему  —  в  глупо¬
сти  —  брякнул,  что  из  Совдепии  бежал...
 Трое  быстро  переглянулись.
 —  Какой  литератор?  —  спросил  Воронцов.
 —  Я  имени  не  запомнил,  слышал  только  —  литератор.
 —  Зря,  —  сказал  Воронцов,  —  как  же  вы  так?
 Воронцов  достал  из  внутреннего  кармана  длинный  стилет,
нажал  на  хитрую  кнопочку  —  остро  выскочило  тонкое  шило  —
и  вопросительно  поглядел  на  Власа  Игоревича.  Тот  протянул  ру¬
ку,  и  Воронцов  отдал  ему  стилет.
 Воронцов  выходил  из  купе  последним.  Он  осторожно  прикрыл
дверь,  обернулся  и  выдохнул  —  как  простонал,  увидев  возле  ок¬
на  Никандрова:
 —  Леня,  бог  ты  мой!  Леонид,  миленький!
 Они  бросились  друг  к  другу  и  замерли,  обнявшись.
 Посол  РСФСР  в  Эстонии  Литвинов  медленно  поднялся  из-за
стола  и  неторопливо,  чуть  вразвалочку,  двинулся  навстречу  По-
жамчи.  Он  ощупал  его  своими  холодными  голубыми  глазами,
спрятанными  за  толстые  стекла  очков,  суховато  улыбнулся  и
жестом  пригласил  главного  оценщика  Гохрана  республики  к  ма¬
ленькому  —  ножки  рахитично  выгнуты  —  столику;  был  он  на¬
крыт  на  две  персоны.
 —  Добрались  без  приключений?  —  спросил  Литвинов.
 —  Да!  Все  в  порядке,  слава  богу,  —  суетливо,  чересчур  по¬
добострастно  улыбаясь  и  понимая,  что  со  стороны  это  смотрится
плохо,  ответил  Пожамчи.  Ему  отчего-то  казалось,  что  этот  боль¬
шеголовый  человек  в  конце  беседы  обязательно  спросит  его  и  о
172

литераторе,  и  о  беседе  с  Воронцовым  в  купе,  и  поэтому  он  чув¬
ствовал  себя  неуверенно,  словно  бы  под  микроскопом.  Он  не
успел  еще  прийти  в  себя,  выстроить  точную  линию  поведения,
потому  что  рослые  дипломаты  —  Хромов  и  Потапчук  —  сели  в
его  купе  через  три  минуты  после  того,  как  вышел  Воронцов,  а
с  вокзала  сразу  уже  отвезли  его  в  посольство,  и  здесь,  не  дав
ему  умыться  или  перекусить,  пригласили  к  послу.
 —  Ну  если  слава  богу,  —  усмехнулся  своей  странной  улыб¬
кой  Литвинов,  —  тогда  прошу  вас,  угощайтесь  кофе.
 —  Благодарствуйте.
 «Посадский,  вероятно,  —  подумал  Литвинов,  —  почему  посад¬
ские  так  липки  к  политике  и  финансам?  Ущербность  самолюбия
или  завистливое  желание  стать  городским?»
 —  На  словах  мне  ничего  не  просили  передать?
 —  Товарищ  Крестинский  наказывал  вам  поклон  передать.
 —  Спасибо.  Занятно:  «наказывал»  —  одновременно  читается
и  как  «просил»,  и  как  «выпорол»...
 —  Кто  выпорол?  —  не  понял  Пожамчи.
 —  Пока  —  никто  никого,  —  ответил  Литвинов,  подумав:
«Если  бы  он  говорил  своими  терминами,  то,  вероятно,  я  бы  его
так  же  не  сразу  понимал».
 Он  уперся  тяжелым  своим  взглядом  в  надбровье  собеседника
и  спросил:
 —  Какие-либо  пожелания  у  вас  есть?  Просьбы?
 —  Да  никаких  просьб  нет,  товарищ  Литвинов,  что  вы...
 —  Тогда  позвольте  мне  поблагодарить  вас  за  то  благородное
дело,  которое  вы  совершили,  переправив  нам  драгоценности.  По¬
звольте  мне  вручить  вам  премию,  —  и  Литвинов  передал  Пожам¬
чи  конверт  с  двумя  зелененькими  бумажками  —  по  сто  долла¬
ров  каждая...
 —  Благодарствуйте,  —  сказал  Пожамчи  и  не  уследил  за  ли¬
цом  —  он  это  понял  сразу  же:  Литвинов  цепко  хватил  его
своим  особым  взглядом.  Видимо,  эта  презрительная  усмешка  все
же  показала  Литвинову  то,  что  он  так  тщательно  старался  скры¬
вать  —  и  сегодня,  и  все  те  пять  лет  —  с  тех  пор,  как  победила
революция.  Как  же  было  ему  не  усмехнуться  презрительно,  ког¬
да  у  него  в  бумажнике  лежало  восемь  тысяч  долларов,  а  в
портфеле,  который  он  передаст  сейчас  этому  холодноглазому  бан¬
диту,  было  почти  два  миллиона?!
 «Все  мы  под  богом  ходим,  —  подумал  Пожамчи.  —  Надо  ж
было  Воронцовской  тетке  в  рост  под  изумруды  давать?!  Близкую
выгоду  всегда  горазды  видеть,  а  вот  вперед  заглянуть,  там,  где
черненько  все  и  костисто,  —  о  том  тщимся  не  думать  —  как
кроты».
 173

— 	Вы  какой  доход  имели  до  революции?  —  спросил  Лит¬
винов.
 —  Доход?  Я  запамятовал.  И  в  доходе  ли  счастье?
 —  Это  верно.  А  в  чем  оно  —  счастье?
 — 	Кто  знает...  —  устало  ответил  Пожамчи.  —  Каждое  сча¬
стье  —  разное,  одинаковых  не  бывает.
 —  Тоже  верно,  —  согласился  посол  и  поднялся.
 Пожамчи  протянул  ему  портфель:
 —  Вот  тут...  Все...  Вы  будете  принимать  или  кто  из  помощ¬
ников?
 —  А  что  ж  принимать?  —  Литвинов  пожал  плечами.  —
Вы  могли  с  этим  чемоданчиком  исчезнуть.  С  первой  же  эстон¬
ской  станции.
 Пожамчи  снова  похолодел  и,  угодливо  посмеявшись,  опас¬
ливо  поднял  глаза  на  посла.  Тот,  не  мигая,  смотрел  на  него,  и
лицо  его,  казалось,  говорило:  «Ну,  выкладывай  все,  облегчайся,
говори...»
 —  Почему?  —  невпопад  спросил  Пожамчи.  —  Зачем  же  ухо¬
дить,  я  и  не  держал  такого  в  мыслях...
 Он  расстегнул  портфель  и,  понимая,  что  делает  совсем  не  то,
что  надо  бы  делать,  высыпал  на  стол  замшевые  мешочки,  в
которых  лежали  камни  и  ожерелья.  Он  придерживал  их  жестом,
свойственным  всем  ювелирам.  Движение  это  было  вкрадчивым  и
робким,  но  одновременно  сильным,  словно  движение  отца,  кото¬
рый  укачивает  дитя.
 Зеленые,  сине-белые,  красно-дымчатые  камни  легли  на  стол  с
рахитичными  ножками,  и  —  странно,  отметил  для  себя  Литви¬
нов,  —  стол  сразу  же  стал  иным,  тяжелым,  и  не  светлым  вовсе,
а  темным,  вбирающим  в  себя  загадочные  высверки  камней.  Кам¬
ни,  казалось,  только  изредка  вбирали  в  себя  жухлые  лучи  солн¬
ца,  и  тогда  холодно  выстреливали  граненым,  переливным,  звезд¬
ным  светом,  и  длилось  это  всего  мгновение,  а  после  солнце  рас¬
творялось  в  молчании  камня,  и  он,  продолжая  быть  прежним,
тем  не  менее  становился  иным  —  в  таинственном,  сокрытом  от
человеческого  понимания  качестве:  он  вбирал  в  себя  свет  на¬
всегда  —  прочно  и  жадно.
 —  Любите  камни?  —  услышал  Пожамчи  голос  посла.
Он  услышал  его  глуховатый  голос,  откуда-то  издалека,  и  было
противно  ему  слышать  этот  голос,  потому  что  он  был  сух  и  обы¬
ден,  а  Пожамчи,  разглядывая  камни,  всегда  говорил  шепотом  —
как  в  храме  божьем.
 —  Как  же  их  не  любить?  —  ответил  он.  —  Тут  за  каждым
камнем  история.
 —  Вот  этот,  например,  —  спросил  Литвинов,  притрагиваясь
174

пальцем  к  большому  серо-розовому  жемчугу.  —  Он  же  бесцвет¬
ный  и  неинтересный...
 —  Жемчуг  умирает,  если  не  чувствует  тела  рядом  с  собою.
Камень  стал  таким  жухлым  оттого,  что  пролежал  пять  лет  в
хранилище.  Жемчуг  относится  к  тому  редкостному  типу  драго¬
ценных  камней,  которые  знают  влюбленность.  Вот,  смотрите.  —
Пожамчи  положил  камень  под  язык  и  замер.  Он  просидел  так
с  минуту,  потом  достал  жемчуг  из-за  щеки.  —  Видите?  Камень
начал  розоветь.  Его  можно  спасти.  Он  умрет  лет  через  десять,
если  его  не  носить  на  руке,  а  держать  в  душном  подвале.  Вот
эти  бриллианты  —  из  филареговского  хранилища.  Бриллиант
врачует  сердце.  Если,  например,  носить  бриллиантовую  заколку
в  галстуке,  у  вас  никогда  не  будет  сердечных  болей...  Эти  изум¬
руды  из  Саксонии,  их  в  руках  своих  держал  Фридрих  Великий,
шведский  Карл,  Петр  Первый...  А  после  они  были  в  руках  лю¬
дей  моей  профессии  —  поэтому,  верно,  и  сохранились;  мы  ведь
молчуны  —  как  все  влюбленные...
 Воронцов  снимал  маленькую  мансарду  на  окраине  Ревеля.
Домик  был  деревянный;  пахло  в  нем  морем  и  шахтой  одновре¬
менно.  Хозяин,  Ганс  Сааке,  плавал  в  Америку  на  «торговцах»
и  с  тех  далеких  пор  «заболел»  морем:  дома  у  него  лежали  про¬
смоленные  канаты,  манильские  тросы,  вобравшие  в  себя  таин¬
ственные,  далекие  запахи  парусников  прошлого  века;  топили  дом,
как  и  повсюду  в  Эстонии,  сланцем,  поэтому  Воронцов,  помогая
Никандрову  раздеться,  сказал:
 —  Ощущаю  себя  как  в  подземном  море,  принюхайся.
 Никандров  рассмеялся:  он  был  сейчас  беспричинно  весел.
 —  Располагайся,  Ленюшка,  —  сказал  Воронцов,  сбрасывая
свое  легкое  пальтецо,  —  я  тебе  уступлю  свое  лежбище,  а  сам
устроюсь  на  полу,  по-фронтовому.
 —  Я  тебя  стеснять  не  стану,  Виктор,  я  в  отель  двинусь:
там  можно  будет  пресс-конференцию  собрать,  с  издателями  встре¬
титься.
 Воронцов  как-то  странно  глянул  на  Никандрова,  и  легкое  по¬
добие  усмешки  изменило  его  лицо,  и  стало  оно  грустным  и
пронзительно-красивым.
 —  Ну-ну,  —  сказал  он,  —  денег-то  у  тебя  сколько?
 —  Денег  нет...  Так,  мелочь,  долларов  двадцать...  Зато  я  при'
вез  рукопись  нового  романа.
 Воронцов  достал  из  маленького  шкафчика  водку,  пару  кру-
тых  яиц  и  круг  ноздрястого,  ярко-желтого  сыра.
 —  О  чем  роман?
 17S

—  О  декабристах.
 Лицо  Воронцова  закаменело,  и  он  негромко  спросил:
 —  А  кому  здесь  декабристы  нужны?
 —  Ох  уж  этот  скепсис  российский!
 —  Ну-ну,  —  повторил  Воронцов  и  разлил  водку  по  стака*
нам.
 —  Граненые,  —  заметил  Никандров,  —  как  у  твоего  егеря  в
Сосновке.
 —  У  Елизарушки,  —  сказал  Воронцов,  и  лицо  его  потеплело,
дрогнуло,  —  как-то  сейчас  старик?  Любил  он  меня  и  верен  был
исступленной  верностью  —  такая  есть  только  у  русских  егерей,  —
он  отрезал  два  толстых  ломтя  сыра  и  добавил:  —  И  жен.
 —  Ну,  уж  если  они  изменяют  —  и  жены  и  егеря,  —  тоже
по-русски:  до  одури  и  безжалостно.
 —  В  том,  что  произошло  с  Верой,  повинен  я.
 —  Я  не  о  Вере...  Елизарушка  первым  твой  дом  в  Сосновке
поджег  и  коням  глаза  выкалывал...  штопором...
 —  Этого  быть  не  может,  Леня.  Сейчас  невесть  что  про  чело¬
века  скажут  —  просто  так,  скуки  ради...
 Никандров  видел  Елизарушку,  когда  жил  в  соседней  дере¬
веньке,  —  обросший,  седеющий,  в  рванье  —  кто  бы  в  нем  тогда
признал  блистательного  петербургского  литератора!  Он  сам  ви¬
дел,  как  Елизарушка  рвал  на  тощей  своей,  с  выпирающими,
угластыми  ключицами  груди  рубаху  и  кричал:  «Попили  нашу
кровушку,  паразиты!  Хватит!»
 —  Может  быть,  ты  прав,  —  ответил  Никандров,  не  желая
делать  больно  товарищу,  и  впервые  за  все  время  внимательно
осмотрел  комнату  Воронцова.  Он  увидел  большие  расплывшиеся
пятна  на  потолке,  отошедшие  несвежие  обои,  плохо  покрашенный
пол,  под  ножку  стола  была  подоткнута  сложенная  в  несколько
раз  газета.
 —  Ну,  за  встречу,  Леня.
 Они  молча  выпили,  подышали  хлебом.
 —  Как  я  завидую,  что  ты  еще  сегодня  в  России  был...
 —  Не  завидуй,  Виктор.  Ты  здесь  у  себя  в  ко...  —  Никанд¬
ров  осекся  было,  но  Воронцов  помог  ему.
 —  В  конуре,  в  конуре,  ты  не  щади,  Леня.  В  конуре.  Как  пес.
Хотя  мои  псы  в  доме  жили,  под  библиотекой,  помнишь,  там  ты
еще  раз  уснул  на  святки  вместе  с  борзой...  Как  ее?  Лизавета,
кажется.  Верно,  мы  ее  из  Джерри  перекрестили...  В  конуре,  Ле¬
ня...  Ну,  еще?
 —  Погоди,  продам  роман,  и  махнем  в  Париж,  там  наших
полно.
 —  В  Берлине  больше.
 176

Они  выпили  еще  по  стакану.  Воронцов  длинноного»  склад¬
но  поднялся  и»  как  все  кавалеристы»  легко  ступая»  пошел
к  двери.
 —  Я  сейчас.  Предупрежу  хозяина»  что  вернемся  под  утро.
У  меня  теперь  хозяин.  Я  у  хозяев  живу,  Леня.
 Никандров  почувствовал  громадную  жалость  к  этому  лысею¬
щему,  сероглазому  человеку,  владевшему  в  России  поместьями,
которые  славились  хлебосольством,  широким  —  на  английский
манер  —  демократизмом,  великолепным  собранием  живописи,
библиотеками,  а  главное,  тем  редкостным  духом  доброжелатель¬
ства  и  заинтересованной  уважительности,  который  был  чужд  как
нуворишам,  появившимся  во  времена  Столыпина,  так  и  беднев¬
шим  дворянам,  которые  всячески  подчеркивали  свое  именно  дво¬
рянское,  но  никак  не  аристократическое  происхождение.
 «А  ведь  великолепно  держится,  —  думал  Никандров,  —  по¬
теряв  все,  что  можно  было  потерять,  он  сохранил  самого  себя,
достоинство.  Поэтому  победит.  Мы  гибнем,  когда  вступаем  в  сдел¬
ку  с  собою.  За  этим  зорко  смотрит  царь-случай,  выстраивающий
свои  загадочные  комбинации  из  взаимосвязанности  добра  и  зла,
безволия  и  напора,  верности  и  предательства.  Оступись  —  в  се¬
бе  самом,  наедине  со  своим  истинным  «я»,  уступи  злу  хоть  в
толике  —  и  ты  погиб.  И  пусть  после  сделки  с  самим  собой  тебя
ждет  на  какое-то  время  слава,  признание  и  богатство,  все  равно
ты  обречен  неумолимой  логикой  его  величества  случая,  которому
все  мы  подвластны,  но  понять  который  нам  не  дано.  Он  как  бог.
Его  надо  свято,  духовно  бояться;  только  такой  страх  может
обуздать  дьявола  в  человеке».
 Спустившись  к  хозяину,  Воронцов  спросил:
 —  Ганс  Густавович,  позвольте  воспользоваться  телефонным
аппаратом?
 —  Та,  пожалуйста,  только  не  очень  толго...
 Воронцов  позвонил  в  редакцию  газеты  «Ваба  сына»  и  попро¬
сил  к  аппарату  господина  Юрла.
 —  Добрый  вечер,  Карл  Эннович,  это  Воронцов.
 —  Добрый  вечер,  граф.
 —  Сегодня  из  Москвы  к  вам  прибыл  писатель  Никандров.
 —  Ко  мне?  —  удивился  ведущий  репортер  отдела  искусства
и  хроники.  —  Я  его  не  приглашал.  Видимо,  он  прибыл  к  вам,
а  не  к  нам...
 —  Нет,  с  нами  его  связывать  не  стоит.  Он  вне  политики,
он  —  один  из  талантливейших  писателей  России.  Я  бы  хотел
просить  вас  прийти  сегодня  в  «Золотую  крону»  —  Никандрэн
расскажет  о  том,  что  сейчас  происходит  в  России.
 12  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  4. 	”177

В  редакции  двух  русских  газет  —  «Последние  известия»  и
«Народное  дело»  —  звонить  было  рискованно.  «Последние  изве¬
стия»  более  тяготели  к  платформе  правых  кадетов  и  октябристов,
а  «Народное  дело»  являлась  органом  социалистов-революционеров.
Газеты  эти  не  имели  здесь  никакого  веса,  а  Воронцову  хотелось
привлечь  к  Никандрову  внимание  не  столько  несчастной,  безде¬
нежной,  погрязшей  в  интригах  эмиграции,  сколько  местной  интел¬
лигенции.  Поэтому  ни  редактору  «Последних  известий»  Ляхниц-
кому,  ни  Владимиру  Баранову,  ведущему  критику  «Народного  де¬
ла»,  Воронцов  звонить  не  стал.  А  редактору  Вахту  он  попросту
звонить  не  мог  —  эсер  ненавидел  его.  Впрочем,  Воронцов  платил
ему  тем  же.
 «У  нас  всегда  так,  —  подумал  он,  листая  записную  книж¬
ку,  —  когда  иностранцы  проявят  интерес  —  тогда  и  свои  заше¬
велятся.  А  если  я  сейчас  стану  нашим  навязывать  Никандрова  —
сразу  начнут  нос  воротить:  одни  —  за  то,  что  он  был  недостаточ¬
но  левый,  другие  —  за  то,  что  не  слыл  крайне  правым...  Нет
уж  —  пусть  здешние  о  нем  шум  подымут,  тогда  наши  начнут  —
без  моей  на  то  просьбы».
 —  Ян?  Здравствуйте,  —  сказал  Воронцов,  вызвав  следующий
номер.  —  У  меня  к  вам  просьба.  Возьмите  кого-нибудь  из  собрать¬
ев-поэтов  и  приходите  сегодня  в  «Золотую  крону»  к  десяти:  из
Москвы  приехал  Никандров.
 —  Кто  это?
 —  Ваш  коллега  —  писатель.  Он  умница  и  прелестный  па¬
рень.  Я  пригласил  Юрла,  он  даст  об  этом  информацию:  пресс-
конференция,  которую  ведут  поэты,  сама  по  себе  сенсационна.
 Обернувшись  к  Сааксу,  Воронцов  снова  потер  пальцами  хо¬
лодные,  гладко  выбритые  щеки  и  сказал:
 —  Ганс  Густавович,  а  теперь  просьба.  Ссудите  меня,  пожа¬
луйста,  пятью  тысячами  марок.
 —  Не  моку,  друк  мой.  Никак  не  моку.
 —  Я  всегда  был  аккуратен...  Пять  тысяч  —  всего  пятнадцать
долларов...
 —  Та,  но  в  вашей  аккуратности  заинтересован  только  один
человек  —  это  фы.  Иначе  фам  придется  платить  проценты.  А  в
чем  заинтересован  я?  Не  обижайтесь,  господин  Форонцоф,  но
каждый  человек  должен  иметь  свою  цель.
 —  Вы  правы...  Можно  позвонить  еще  раз?
 —  Та,  та,  пожалуйста,  я  же  отфетил  фам.
 Воронцов  чуть  прикрыл  трубку  рукой:
 —  Женя,  это  я.  Приехал  Никандров.  Будет  очень  жестоко,
если  он  в  первый  же  день  столкнется  с...  Ну,  ты  понимаешь.
Возьми  кого-нибудь  из  наших  и  приходите  к  десяти  в  «Крону».
 178

Если  сегодня  Замятина,  Холов  и  Глебов  не  заняты  в  кабаре  —
тащи  их  тоже.  И  подготовьте  побольше  вопросов  о  прошлом,  о  его
роли  в  нашей  культурной  жизни  и  о  связях  с  переводчиками  в
Европе.  Ты  понял  меня?
 Воронцов  снова  обернулся  к  Гансу  Густавовичу  и  сказал:
 —  Я  вам  предлагаю  обручальное  кольцо.  Вот  оно.  Как?
 —  Та,  но  уже  фее  юфелиры  закрыли  торковлю.
 —  Что  же  я  —  медь  на  пальце  ношу?
 —  Почему  медь?  Не  медь.  Я  понимаю,  что  фы  не  будете
носить  медь  на  пальце.  От  меди  на  пальце  остаются  синие  поте¬
ки,  и  потом  начинается  рефматисм.  Просто  я  не  знаю  цены  на
это  кольцо,  я  не  хочу  быть,  нечестным.
 —  Я  не  продаю  кольцо.  Оставляю  в  заклад.  За  пять  тысяч
марок.  Если  я  не  верну  их  вам  через  неделю  —  вы  его  прода¬
дите  за  двадцать  тысяч.
 —  Ох  какой  хитрый  и  умный  косподин  Форонцоф,  —
посмеялся  Сааке,  доставая  деньги,  —  и  такой  рискофанный.
Разфе  можно  остафлять  в  заклат  любофь?
 —  А  вот  это  уже  не  ваше  дело,  —  ответил  Воронцов  с  мерт¬
вой  кривой  улыбочкой,  —  милейший  Ганс  Густавович,  или  как
вас  там...  Честь  имею.
 —  До  сфиданья.  И  не  сердитесь,  я  же  шучу.  Кстати,  к  фам
зфонила  женщина,  которая  обычно  зфонит  поздно  фечером.
 —  Что  она  просила  передать?
 —  Она  просила  сказать,  что  состояние  фашего  друка  ухуд¬
шилось.
 —  Резко  ухудшилось?
 —  Та,  та,  ферно,  она  сказала,  —  «резко  ухудшилось».  Она
просила  фас  зайти  к  нему  секодня  фечером.
 —  Мне  придется  еще  раз  позвонить,  —  сказал  Воронцов,  и,
не  дожидаясь  обстоятельно-медлительного  разрешения  Саакса,
вызвал  номер,  и  по-немецки,  чуть  изменив  голос  сказал:  —
Пожалуйста,  передайте  той  даме,  которая  по  субботам  снимает
седьмую  комнату,  что  сегодня  я  задержусь  и  буду  не  в  десять,
а  к  полуночи.
 —  Прости,  я  задержался,  —  сказал  Воронцов,  —  почему
ты  не  пил  без  меня?
 —  Один  ке  могу.
 —  Значит,  гарантирован  от  алкоголизма.
 —  Это  верно.
 —  Тут  уж  вокруг  тебя  начался  ажиотаж:  пресса,  поэты.
 —  Пронюхали?  Откуда  бы?
 12*
 179

—  Щелкоперы  —  труд  у  них  такой,  да  и  ты  —  не  иголка
в  стогу  сена.  Голоден?
 —  Видимо  —  да,  только  я  голода  не  ощущаю:  сыт  воздухом
свободы  —  прости  за  сентиментальность.
 —  Воздух  воздухом,  а  в  топку  подбрасывать  надо  всюду  —
и  где  террор,  и  где  парламент.  Смена  белья  есть?  Не  вшив?
 —  Я  прошел  санпропускник,  а  смены  белья  нет.  Куда-ни¬
будь  двинем?
 —  Сорочки  посвежей  нет?  А  галстука?
 — 	Ничего,  из 	Москвы 	приехал  —  не 	из  Вашингтона.
 — 	Если  бы  ты 	приехал 	из  Вашингтона 	—  сошло  бы,  а 	по¬
елику 	из  Москвы 	прибыл 	—  швейцар  не 	пустит  в  кабак.
 —  Кого?
 —  Нас.  Вернее  —  тебя,  я-то  при  галстуке.
 —  То  есть  как  это  прогонит?  Что  он  —  член  Совдепа?
 —  Совсем  даже  нет,  —  ответил  Воронцов,  доставая  из  че¬
модана,  спрятанного  под  кроватью,  туго  накрахмаленную  сороч¬
ку,  —  он  очень  Совдепы  не  любит,  хотя  и  трудящийся,  так
сказать.  Среди  тех,  кто  посвятил  себя  лакейству,  тоже  есть  свои
парии  и  патриции,  рабы  и  хищники.  Хищники  точно  поняли,
что  богатство  и  независимость  может  прийти  только  через  изощ¬
ренное,  особое  самоунижение.  Он  клиента  ненавидит  —  тяжело
ненавидит,  а  весь  в  улыбке,  почтении,  нежности,  дозированном
панибратстве.  Я  думаю,  московские  лакеи  картотеку  вели  на
нас  —  до  переворота.  А  по  счету  платить  им  некому,  так  они
жеребцам  глаза...  Штопором...
 Никандров  стремительно  глянул  на  Воронцова,  но  лицо  его
было  непроницаемым,  чуть  улыбчивым.
 —  Здешняя  индустрия  лакейского  унижения  поразительна,  —
продолжал  Воронцов.  —  Она  предполагает  восемь  часов  раб¬
ства  и  шестнадцать  часов  тайной,  могущественной  свободы.  Ла¬
кеи  скоро  начнут  создавать  свои  клубы  —  поверь...  Ну,  с  бо¬
гом.  Давай  на  дорожку  еще  по  одной...  Галстук-то  вроде  не  в
тон,  но,  прости,  у  меня  их  только  два.
 —  Неужели  ты  ничего  не  взял  с  собой  из  дома,  Виктор?
 —  Бриллиантов  взял  тысяч  на  сто...
 —  Сильно  пил?
 —  Я,  Леня,  помогал.  Сначала  Антону  Иванычу  Деникину,
потом  поехал  в  Омск  —  адмиралу  передал  все...  Помнишь,  кор¬
нета  Ратомского?  Умер  с  голода  в  Шанхае,  а  была  вакансия  —
лакеем  в  английский  клуб.  Не  пошел.  Я  всегда  считал  его  пред¬
ков  не  очень  чистыми  в  крови:  гонора  в  нем  было  преизбыточ¬
но...  Я  ведь,  лакействуя,  накопил  в  клубе  денег  на  дорогу  в
Европу...  Ваш  сия,  прашу.
 180

—  За  тебя,  Виктор,  —  поднимая  стакан,  сказал  Никандров,
чувствуя,  что  он  в  третий  раз  за  сегодняшний  день  не  может
сдержать  слез.  —  За  твое  сердце  и  за  мужество  твое.
 —  Полно,  Леня...  Полно...  Это  все  полезно  —  что  было.  За
одного  битого  двух  небитых  дают.
 Уже  на  улице,  вышагивая  через  осторожные  весенние  сумер¬
ки,  поздние,  в  тревожном  предчувствии  моря,  с  сиреневыми  за¬
краинами,  изорванные  четкими  рельефами  темных  крыш,  Ни¬
кандров  наконец  спросил:
 —  Неужели  никто  из  наших  не  мог  тебе  помочь?
 Воронцов  ничего  не  ответил,  только  усмехнулся.
 —  Дорогу,  Леня,  запоминай,  —  сказал  он  наконец,  —  тебе
одному  придется  возвращаться,  у  меня  деловое  рандеву  на  сего¬
дняшнюю  ночь.
 —  Я  помешаю  тебе?
 —  Нет,  я  к  себе  никого  не  вожу...
 —  Совестишься  конуры?
 —  Господи,  что  ты...  Я  не  из  купцов  все-таки...  Нет,  тот
человек  живет  в  самом  центре,  и  ему  неудобно  сюда  добираться.
Леня,  скажи  мне,  как  в  детстве  доброму  старику  на  исповеди,  —
так  же  дома  страшно?  Как  в  восемнадцатом?
 —  По  мне  —  стало  еще  хуже.  Мужик  доведен  до  полного
измождения  разверсткой.  Что  им  наша  деревня...  Ты  им  подай
городской  пролетариат...  Вот  они  и  решили  уничтожить  крестьян¬
ство,  заставить  мужиков  уйти  в  город,  стать  даровой  рабочей
силой,  чтоб  заводы  строить  —  по  ихней  схеме  без  завода  нет
счастья  в  жизни  и  мировой  революции.  Жестокая  схема,  а  по¬
тому  и  мы  все  в  этой  схеме  лишь  неживые  компоненты,  так
сказать,  перемещаемые  элементы  общества...
 Ревель,  Роману.
 Необходимо  выяснить,  кто  из  сотрудников  нашего  посольства
имеет  неофициальные  контакты  с  представителями  иностранных
представительств,  аккредитованных  в  Эстонии.  Поскольку  све¬
дения  получены  из  источника,  подлежащего  проверке,  прошу
соблюдать  чрезвычайную  осторожность  и  такт.
 Б  о  к  и  й
 РАССТАНОВКА  СИЛ
 Глава  эстонского  государства  Пяте  быстро  пошел  навстречу
Литвинову  по  толстому  ковру,  который  скрадывал  звук  шагов.
 Поначалу  ковра  не  было,  и  идти  навстречу  послу  приходилось
181

через  громадный  зал,  а  паркет  здесь  был  выложен  какой-то  осо¬
бый,  невозможно  гулкий,  и  президент  смущался  того  солдатского
грохота,  который  шлепал  вторичным  эхом  по  углам  зала,  даже
когда  он  старался  мягко  ступать  на  носки.
 —  Здравствуйте,  господин  президент...
 —  Здравствуйте,  простите,  что  я  задержал  вас...
 Пяте  выждал  паузу,  думая,  что  Литвинов  ответит  нечто  обяза¬
тельное  в  таком  случае,  вроде  «я  понимаю  вашу  занятость»,  но
посол  ничего  не  ответил,  пауза  затягивалась,  и  президент,  про¬
тянув  левую  руку,  указал  на  два  кресла  возле  камина.
 Литвинов  набычил  голову  —  она  сейчас  показалась  президен¬
ту  громадной,  больше  туловища  посла,  —  чуть  подался  вперед
и  заговорил:
 —  Несмотря  на  наши  неоднократные  просьбы,  полиция
Эстонии  не  предприняла  никаких  шагов  против  тех  бандитских
групп,  которые,  базируясь  в  Ревеле,  предпринимают  нападения
на  города  и  населенные  пункты,  расположенные  в  РСФСР,  и
занимаются  там  грабежами,  убийствами  и  насилиями.
 —  Пожалуйста,  факты,  господин  посол.  Бездоказательность
в  таком  вопросе  может  быть  трактована  лишь  как  попытка
вмешиваться  в  наши  внутренние  дела.
 —  Я  думаю,  если  мы  станем  приводить  факты,  то  картина
получится  обратная.  Не  мы  вмешиваемся,  а  в  наши  внутренние
дела  вмешиваются:  с  территории  Эстонии  в  Россию  перебрасы¬
ваются  бандгруппы;  здесь  они  находят  покровительство.
 —  Я  вынужден  повторить:  базой  для  обсуждения  этого
вопроса  могут  быть  лишь  строго  документированные
факты.
 Литвинов  достал  из  кармана  пиджака  несколько  листочков
бумаги.  Он  доставал  их  медленно,  неуклюже,  и  делал  он  это  про¬
думанно  и  весело:  президент  никак  не  думал,  что  посол  при¬
везет  официальный  документ  в  кармане,  а  не  в  папке.  Посол
позволял  себе  шутить  —  иногда  рискованно,  но  всегда  точно  и
беспроигрышно.
 Раньше  —  ив  ссылке,  и  в  эмиграции  —  у  Литвинова  было
отстраненное  представление  о  дипломатии.  Это  представление
невозможно  изменить  до  тех  пор,  пока  человек  сам  не  станет
дипломатом.  Только  тогда  он  поймет,  что  дипломатия  есть  одна
из  форм  международной  торговли,  а  та,  в  свою  очередь,  похо¬
жа  на  обычную  торговлю,  а  в  моменты  наибольшей  опасности
для  мира  напоминает  торговлю  базарную,  где  побеждает  са¬
мый  спокойный,  сильный  и  обязательно  честный:  плохим  това¬
182

ром  морду  извозят  и  опозорят  надолго  вперед  —  не  подни¬
мешься...
 Литвинов  многому  научился  у  Чичерина,  Красина  и  Воров¬
ского.
 Манера  этих  людей  была  великолепной:  чуть  суховатой,  без
всяких  эмоций  —  карты  на  стол,  дело  есть  дело.  Никакой  сует¬
ливости,  и  высокое  чувство  самоуважения:  представлять  следует
не  какую-нибудь  державу,  а  первую  в  мире  социалистиче¬
скую.
 Литвинов  как-то  сказал  замнаркома  Карахану:
 —  Я  убежден,  что  мы  рано  или  поздно  придем  к  реше¬
нию  важнейшей  проблемы  —  мы  еще  к  ней  не  подошли,  и  как
к  ней  подойти  —  вопрос  вопросов,  тут  можно  таких  дров  на¬
ломать  —  я  имею  в  виду  проблему  вытравления  из  сознания
российской  интеллигенции  чувства  собственной  второсортности.
 —  То  есть?  —  не  понял  Карахан.  —  Это  отдает  великодер¬
жавным  шовинизмом.
 —  Отнюдь,  —  возразил  Литвинов,  —  это  если  уж  и  от¬
дает,  то  национальной  гордостью  великороссов.  Я  обожаю
Байрона,  но  ведь  Россия  дала  миру  Пушкина!  Мопассан?  Вели¬
колепно,  но  у  нас  Чехов!  Флобер,  Золя,  Диккенс?  Верно,  без
них  нет  мира.  А  без  Толстого,  Достоевского,  Тургенева,  Щедри¬
на,  Лермонтова?  Верди?!  А  Чайковский,  Римский,  Мусоргский?
Как  без  них  жить?
 —  Вы  заметили,  —  усмехнулся  Карахан,  —  наша  револю¬
ция  пробудила  и  во  мне,  армянине,  и  в  вас,  иудее,  высокое
чувство  социалистического  великороссийского  патриотизма?
 —  Заметил,  —  согласился  Литвинов.  —  Во  время  перегово¬
ров  ноги  на  стол,  естественно,  класть  не  следует,  но  на¬
до  всегда  помнить,  что  мы  живем  под  шатром  великой  россий¬
ской  культуры,  мощнее  которой,  пожалуй,  нет  в  мире...  А  то
мы  шведу  какому-нибудь  или  голландцу  ручку  трясем  и  улыбку
строим  лишь  потому,  что  он  и  у  себя  дома  —  иностранец.
 ...Достав  из  кармана  листочки  бумаги,  Литвинов  расправил
их  на  коленях  и  начал  неторопливо  зачитывать:
 —  Пятого,  двенадцатого,  тринадцатого,  шестнадцатого  и
двадцать  третьего  февраля  1921  года  совершено  двенадцать  по¬
пыток  нарушения  госграницы,  причем  во  время  перестрелки,
состоявшейся  двадцать  третьего  февраля,  ранено  два  советских
пограничника  и  один  эстонский.  Во  время  перестрелки  второго
марта  был  убит  русский  белоофицер  штабс-капитан  Петр  Василье¬
вич  фон  Бромберг.  При  убитом  была  обнаружена  крупная  сум¬
183

ма  денег  и  пачка  поддельных  советских  документов.  В  Ревеле
фон  Бромберг  проживал  вместе  с  лидером  белых  монархистских
бандгрупп  графом  Воронцовым.  О  том,  где  проживают  и  где
встречаются  представители  эмигрантских  бандгрупп,  посольство
РСФСР  уведомило  соответствующие  органы  Эстонии  24  января
и  14  февраля  сего  года...
 Литвинов  продолжал  зачитывать  свой  документ,  опроверг¬
нуть  который  не  мог  никто,  а  президент,  слушая  его,  горестно  и
тяжело  думал:  «Наша  вина  заключается  лишь  в  том,  что  мы  —
маленькая  страна.  Как  же  трагична  роль  малых  стран  в  этом
большом  мире.  Кого  винить  за  то,  что  мы  поселены  богом  на
этой  каменистой,  прекрасной,  неплодородной,  но  такой  дорогой
нам  земле?»
 Когда  Литвинов  закончил  чтение  документа,  президент  за¬
курил  и  минуту  сидел  недвижно,  смежив  веки...
 —  Я  дам  указание  разобраться  во  всем  этом.
 —  Министр  иностранных  дел  давал  три  указания,  однако
бандиты  продолжают  спокойно  жить  в  Ревеле  и  встречаться,  и
мы  знаем,  где  они  встречаются  и  о  чем  они,  встречаясь,
говорят.
 —  Мы  живем  по  иным  законам.  Полиции  нужны  неопровер¬
жимые  улики...  Иначе  мы  не  сможем  предпринять  против  рус¬
ской  эмиграции  те  шаги,  которые  вы  подразумеваете...
 —  Правительство  уполномочило  меня  довести  до  вашего
сведения,  что  оно  не  намерено  более  терпеть  подобного  рода
вылазки,  проводимые  с  территорий  государств,  с  которыми  мы
поддерживаем  дипломатические  отношения.
 —  Но  вы,  надеюсь,  понимаете  те  трудности,  которые  стоят
перед  нами?  Вы,  лично  вы,  живущий  здесь...
 —  Я  не  научился  отделять  мое  мнение  от  мнения  моего
правительства,  господин  президент.
 —  Что  же  нам  —  ЧК  вводить,  чтобы  изолировать  русскую
эмиграцию?!
 —  Я  не  уполномочен  давать  вам  советы.  Это  можно  рас¬
ценить  как  вмешательство  в  ваши  внутренние  дела.  Но  я  хотел
бы,  чтобы  те  уважаемые  господа,  которым  вы  поручите  это  де¬
ло,  с  должным  вниманием  отнеслись  к  тому,  что  —  я  повто¬
ряю  —  правительство  РСФСР  не  намерено  далее  терпеть  подоб¬
ного  рода  акты  со  стороны  русских  бандгрупп  при  попуститель¬
стве  эстонских  властей...
 —  Я  понимаю  эти  ваши  слова...
 —  Это  не  мои  слова,  господин  президент,  —  жестко  попра¬
вил  его  Литвинов.
 —  Ваше  правительство  угрожает  нам  интервенцией?
 184

—  Мы  никому  не  угрожаем.  Убивают  наших  пограничников,
попирают  наши  границы,  в  местной  прессе  подвергают  беспреце¬
дентным  нападкам  мою  страну  и  ее  лидеров  —  конец  всякому
терпению  чреват  действием!
 —  Но  я  же  не  могу  издать  приказ  об  аресте  всех  этих  рус¬
ских,  господин  посол!  Меня  не  поймет  мой  народ!
 —  Соответственно  народы  моей  страны  не  поймут  Кремль,
если  и  дальше  будут  продолжаться  подобные  эксцессы  на  гра¬
нице.
 —  Я  не  могу  не  отметить,  господин  посол,  что  ваша  позиция
неразумно  жестока.
 —  Вы  говорите  о  жестокости  моего  правительства?  Того,
которое  дало  вам  свободу  и  независимость?  Того,  которое  вы¬
ступило  против  колониализма  царя?  Того,  которое  гарантирует
вам  свободу  и  безопасность  от  немецкого  вторжения?  Свободой,
которая  не  завоевана,  но  получена  из  других  рук,  надо  уметь
рационально  и  целенаправленно  пользоваться,  господин  пре¬
зидент.
 —  Вы  имеете  в  виду  географическую,  вынужденную  целе¬
направленность?  —  горько  улыбнулся  президент.
 —  Географическая  и  историческая  целенаправленности  никог¬
да  не  бывали  вынужденными;  они  всегда  были  разумными  в
этом  мире,  четко  разграничившем  самого  себя,  —  ответил  Лит¬
винов  и  вручил  Пятсу  ноту  НКИДа.
 ...После  ухода  Литвинова  глава  государства  попросил  секре¬
таря  срочно  вызвать  для  беседы  британского  посла  и  перечитал
ноту  еще  раз.
 ♦До  нашего  сведения  дошло,  что  противники  Российского  Со¬
ветского  правительства,  не  отступающие  в  своей  борьбе  против
него  перед  самыми  гнусными  провокационными  приемами  и
преступлениями,  подготовляют  в  Латвии  покушения  на  членов
Латвийского  правительства,  на  иностранных  представителей  и  на
членов  иностранных  миссий.  Одновременно  с  покушениями  пред¬
полагается  выпустить  подложные  прокламации  от  имени  комму¬
нистической  партии  с  заявлением  о  том,  что  эти  покушения  слу¬
жат  ответом  на  репрессии  против  коммунистов.  В  связи  с  этим
предполагается  также  начать  кампанию  в  печати,  обвиняя  Рос¬
сийское  Советское  правительство  в  том,  что  оно  якобы  является
инициатором  этих  покушений.  Таким  путем  имеется  в  виду  соз¬
дать  подходящую  атмосферу  для  агрессивных  действий  со  сто¬
роны  иностранных  держав  против  Советской  России.  Подобные
же  методы  будут,  вероятно,  применены  и  в  других  государ¬
ствах...  Из  числа  русских  эмигрантов  непосредственными  участ¬
никами  этих  планов  являются  монархические  круги.  В  связи  с
этими  известиями  российским  полномочным  представителям
185

в  Латвии  и  других  соседних  государствах  поручено  предупредить
их  правительства  об  этих  преступных  планах».
 Всякая  закономерность  случайна  в  такой  же  мере,  как  лю¬
бой  случай  закономерен.  Сцепленность  заинтересованностей
держав,  концернов,  партий,  будучи  рассмотрена  на  расстоянии,
явит  собой  картину  логически  безупречную  и  четкую.  Однако
если  персонифицировать  историю,  то  обнаружатся  такие  подспуд¬
ные  обстоятельства,  которые,  казалось  бы,  противны  здравому
смыслу.  На  первый  план  в  этом  случае  могут  выйти  лично¬
стные  симпатии  и  антипатии,  возрастные  явления;  те  или  иные
повороты  истории  будут  определены  не  столько  ходом  объектив¬
ного  развития  общества,  сколько  разностью  темпераментов  про¬
тивостоящих  друг  другу  лидеров,  и  пустая  мелочь  может  ока¬
заться  решающим  фактором.
 ...Жена  шофера  британского  посла,  маленькая,  все  еще  хо¬
рошенькая,  но  уже  начавшая  увядать,  устроила  сцену  ревности
мужу  своему  Курту,  который  с  громадным  трудом  получил
место  в  посольстве  и  теперь  всячески  старался  зарекомендовать
себя  старательным  и  преданным  работником.  Беспочвенность
ревности,  крики  жены,  заинтересованность  соседей  по  дому  —
все  это  вывело  Курта  из  себя:  он  больше  всего  боялся,  что  о
его  домашних  скандалах  узнают  в  посольстве.
 —  Я  же  во  имя  семьи  работаю  день  и  ночь,  —  закричал
он,  —  я  хочу,  чтобы  и  ты,  и  мальчики  были  всем  обеспечены!
Мне  некогда  с  тобой  поспать  —  не  то  чтобы  с  другой!  Устаю  я,
понимаешь?!  Устаю!
 —  Ты  не  смеешь  меня  попрекать!  —  отвечала  ему  жена.  —
Я  не  попрекаю  тебя  тем,  что  стираю  твое  белье  и  готовлю  обед!
 Словом,  когда  Курт  вез  жену  посла  от  антиквара,  у  кото¬
рого  был  куплен  уникальный  сервиз  семнадцатого  века,  из
переулка  выскочила  повозка,  и  Курт  —  обычно  хладнокровный
и  расчетливый,  сейчас,  будучи  взбудоражен  домашней  сценой,
резко  взял  на  тормоза,  сверток  с  сервизом  упал,  и  три  чашки
разбились.  Супруга  посла,  естественно,  ограничилась  сдержанным
замечанием  —  нельзя  ронять  достоинство  перед  шофером,  но
с  мужем  она  вела  себя  совершенно  иначе  —  если  ломать  себя
даже  с  близкими,  то  как  тогда  жить?
 —  Вы  могли  бы  выписать  шофера  из  Лондона,  —  говорила
она  нервно,  —  эти  животные  не  в  состоянии  управлять  автомо¬
билем,  им  надо  ездить  на  коровах!
 —  Вы  же  знаете,  дорогая,  —  ответил  посол,  —  что  смета,
186

отпущенная  министерством,  до  крайности  ужата  —  мой  дворец¬
кий  тоже  эстонец.
 —  Вы  можете  нанять  британского  шофера  и  платить  ему  из
наших  личных  денег...
 —  Но  тогда,  дорогая,  вы  не  сможете  покупать  саксонские
сервизы  и  ежегодно  ездить  в  Канны.
 —  Это  не  по-джентльменски,  дорогой,  упрекать  меня  поезд¬
ками  в  Канны...
 —  Вы  путаете,  дорогая,  понятие  упрек  с  констатацией
факта.
 —  То,  что  вы  сейчас  сказали,  безнравственно  и  свидетель¬
ствует  о  вашем  дурном  воспитании...  Я  не  смею  упрекать  —  ва¬
ши  ирландские  предки  больше  интересовались  своей  ячменной
водкой,  чем  вашим  будущим...
 ...К  президенту  посол  прибыл  —  как  его  и  просили  —  неза¬
медлительно,  не  успев  успокоиться,  внутренне  продолжая  вести
язвительный  диалог  с  женой,  которая  оказалась  столь  холодной
и  жестокой,  что  посмела  упрекнуть  его  ирландским  происхож¬
дением.
 Президент  проинформировал  посла  Его  Величества  о  беседе
с  русским  и  спросил:
 —  Можем  ли  мы  рассчитывать  на  быстрый  и  эффективный
демарш  со  стороны  Лондона?
 —  Я  не  могу  ответить  вам,  господин  президент,  не  запросив
об  этом  правительство  Его  Величества.
 —  Меня  в  данном  случае  интересует  ваша  точка  зрения.
 —  Но  и  в  Лондоне  я  живу  не  на  Даунинг-стрит,  —  ответил
посол  и  сразу  же  понял,  что  говорит  он  с  президентом  —  пусть
даже  здешним,  зависящим  от  Лондона  и  Парижа  больше,  чем
от  волеизъявления  своих  соплеменников,  —  совсем  не  так,  как
следовало  бы,  и  он  понял,  что  говорит  так  из-за  обиды  на  жену,
и  это  ущемило  его  еще  больше,  ибо  он  понял,  что  страдает  изъ¬
яном,  недопустимым  для  дипломата,  —  эмоциональностью,  —
и  поэтому,  стараясь  как-то  сгладить  свою  непростительную
резкость,  сказал:  —Я  немедленно  отправлю  телеграмму
в  Лондон.
 Глава  государства  не  мог,  естественно,  знать  о  том  неприят¬
ном  объяснении,  которое  только  что  было  дома  у  посла  Его  Ве¬
личества.  Но  он  знал  о  том,  что  в  Лондон  прибыло  несколько
русских  высокопоставленных  большевистских  чиновников,  кото¬
рые  ведут  беседы  с  представителями  серьезных  деловых  кругов
187

Великобритании.  И  президент  предположил»  что  в  Лондоне  наме¬
чается  определенный  поворот  в  сторону  смягчения  отноше¬
ний  с  красными.  Поэтому»  простившись  с  послом»  он
пригласил  к  себе  министра  внутренних  дел  Карла  Эйн-
бунда  и  предложил  ему  сегодня  же  арестовать  нескольких  рус¬
ских  эмигрантов:  эта  акция  давала  возможность  —  хотя  бы  на
ближайшее  время  —  отводить  все  возможные  нападки  Наркомин-
дела,  ссылаясь  на  то,  что  группа  эмигрантов  арестована  и  ведет¬
ся  следствие,  о  результатах  которого  будут  проинформированы
все  заинтересованные  стороны.  Президенту  очень  понравилось  —
«все  заинтересованные  стороны».  Это  многозначительно,  но  дает
повод  к  двоетолкованию,  а  в  политике  есть  только  один  выиг¬
рыш:  когда  тот  или  иной  абзац,  порой  слово,  дают  возможность
разных  толкований,  ибо  всякие  толкования  предполагают  бесе¬
ду  за  столом,  а  не  перестрелку  в  окопах.
 В  РЕВЕЛЕ  НОЧЬЮ
 —  Господин  Никандров,  позвольте  поблагодарить  вас  за
интересный,  трагичный  реферат  о  положении  у  нас  на  роди¬
не,  —  сказал  Евгений  Андреевич  Красницкий»  давнишний  друг
Воронцова  по  армии,  —  желаю  вам  поскорее  включиться  в  наше
общее  дело.
 Вместе  с  Красницким  пришли  еще  три  человека  —  те  были
молчунами;  они  лишь  пили  вместе  со  всеми,  когда  Воронцов
или  Красницкий  предлагали  тост.  Ян  Растенбург  привел  двух
молодых  ребят:  один  аккуратен,  гладок,  сливочен  —  переводчик
и  поэт  Иван  Хэйнасмаа»  а  второй,  нечесаный,  Хьюри  Лыпсе  —
популярный  поэт  и  актер.  Поначалу  поэты  помалкивали,  яростно
налегали  на  водку  и  бутербродики,  посматривали  в  зал  —  види¬
мо,  ждали  прихода  Юрла.
 В  баре  было  дымно,  шумно,  весело.  Люди  собирались  здесь
разноплеменные,  странные:  моряки,  спекулянты,  богема,
близкие  к  правительственным  и  дипломатическим  кругам
субъекты,  понять  которых  почти  невозможно:  то  ли  он  зав¬
тра  сядет  командовать  департаментом,  то  ли  за  ним  и  здесь  хо¬
дят  тайные  агенты  полиции,  подбирая  в  досье  последние  крупи¬
цы  доказательств,  чтобы  наутро,  негромко  постучав  в  дверь,  увез¬
ти  в  тюрьму,  а  там  —  на  острова  или  еще  куда  подальше.
 Воронцов  смотрел  на  Никандрова  влюбленно:  он  преклонялся
перед  его  чуть  холодноватым,  аналитическим  талантом,  да  и
потом  с  этим  человеком  были  связаны  самые  дорогие  ему  вос¬
поминания:  и  охота,  и  споры  за  вечерним  чаем  в  Сосновке
188

о  судьбах  мира,  об  истории  России,  и  бега  —  словом,  все  то,  что
нынче  ушло,  по  всему,  безвозвратно.
 Никандров,  чувствовавший  себя  поначалу  скованно  —  ска¬
зались  годы  революции,  самоконтроль,  страх,  что  донесет  кто-
нибудь  из  соседей,  услыхав  неосторожно  сорвавшиеся  с  языка
слова,  —  теперь  разошелся  и  даже  вел  себя  несколько  развязно:
сидел,  бросив  ногу  на  ногу,  чересчур  небрежно  и  сыпал  остро¬
тами,  подчас  чрезмерно  грубоватыми.  Воронцов  понимал  его;
он  считал,  что  у  Никандрова  это  вызвано  внутренним  рас¬
крепощением,  которое  поначалу  всегда  бесконтрольно.
 Юрла  пришел  не  один:  с  ним  был  секретарь  редакции  «Пос-
тимеес»  Лахме  с  беспутно-красивой,  видимо,  уже  чуточку  пьяной
актрисой  варьете  «Виллы  Монрепо»  Лидой  Боссэ.  Была  она  по¬
пулярна  в  Ревеле:  голос  у  нее  был  хрипловатый,  низкий,  и  пес¬
ни  она  пела  какие-то  странные  —  некая  занятная  смесь  француз¬
ских  с  цыганскими;  поначалу  смешно  и  непривычно,  а  после
мороз  дерет  по  коже.  Про  нее  говорили,  что  опа  берет  громад¬
ные  деньги  за  ночь  с  капитанов  или  стариков  промышленников;
это  давало  ей  возможность  быть  независимой  и  не  принадлежать
какому-то  одному  покровителю.
 Увидав  Лиду,  Никандров  подобрался,  лицо  его  сделалось  еще
более  выразительным,  резче  обозначились  скорбные  морщины  во¬
круг  рта.  Лида  села  близко  к  нему;  пахнуло  горьковатыми  ду¬
хами,  и  стало  ему  тревожно  и  счастливо  —  давно  ему  так  не
было.
 Волосатый,  нечесаный  Хьюри  Лыпсе,  переждав,  пока  все,
обменявшись  рукопожатиями  и  шумными  приветствиями,  выпь¬
ют,  спросил:
 —  Господин  Никандров,  в  чем  вы  видите  долг  литератора?
 —  Дело  литератора  —  литература.
 —  Афоризмы  я  могу  прочитать  у  Ларошфуко,  —  сказал
Лыпсе,  —  меня  интересует  ваш  ответ.
 —  Как-то  совестно  мне  отвечать  на  такие  выспренние  во¬
просы,  —  ответил  Никандров,  закуривая.  —  Я,  впрочем,  попро¬
бую  ответить...  Щедрин  писал  своему  сыну...
 —  Кто  такой  Щедрин?  —  перебил  его  Лыпсе.
 —  Это  гениальный  русский  писатель,  великий  национальный
писатель.  Он  для  нас,  как  Кон  Фу  Ци  —  для  Китая,  Рабле  —
для  Франции...  Так  вот,  он  писал  своему  сыну,  что  нет  «на  све¬
те  более  почетного  призвания,  чем  призвание  литератора  рос¬
сийского»...  Преклоняясь  перед  Щедриным,  я  тем  не  менее  вы¬
нужден  опровергнуть  его.  Кто  и  почему  отметил  литератора  сре¬
ди  людей  знамением  заступника  и  доброго  судии?  Почему  не¬
189

кий  избранник  должен  быть  заступником?  А  если  народ  не  хо¬
чет,  чтобы  за  него  заступались?  Да  и  что  такое  народ?  Необъ¬
ятность  понятия  всегда  давала  возможность  появления  тиранов,
логика  которых  конкретна  и  ограниченна.  Почему  мы  должны
делить  мир  на  пассив  —  народ,  который  безмолвствует,  и  ак¬
тив  —  литератора,  который  призван  бить  в  колокола?  А  вдруг
честолюбец,  начав  звонить  в  колокола,  нарушит  устоявшееся?
Разрушение  упоительно  —  вспомните  игры  детей,  а  вот  как  быть
с  созиданием?
 —  Значит,  по-вашему,  —  удивился  Лыпсе,  —  не  следует  звать
людей  к  борьбе  против  нищеты  и  неравенства?
 —  В  России  вы  можете  набрать  миллион  образчиков  того,
что  случилось  после  всеобщего  зова  к  равенству...
 —  Пусть  вначале  будут  издержки  —  все  равно  эта  идея  ма¬
нит  людей.
 —  А  вы  не  большевик,  Лыпсе?  —  спросил  Красницкий.
 —  Вы  его  не  пугайте,  —  попросила  Лида  Боссэ,  —  не  надо.
Каждый  должен  говорить  то,  что  думает.
 —  Если  бы  этот  ваш  совет  был  принят  за  основу  большеви¬
ками,  —  обернулся  к  Лиде  Никандров,  —  я  бы  записался  в  пар¬
тию...
 —  А  они  в  партии  говорят  все,  что  хотят,  —  не  унимался
Лыпсе,  —  они  все  время  ведут  друг  с  другом  дискуссию.
 —  Друг  с  другом  —  может  быть,  —  ответил  Никандров,  —
а  со  мной  они  не  дискутируют.  Да  и  с  вами  не  будут:  поста¬
вят  к  стенке  —  и  точка.
 —  Может  быть,  они  правы:  они  хоть  что-то  делают,  они
хоть  во  что-то  верят,  а  вы  предпочитаете  стоять  в  стороне...
 —  Вы  забываетесь,  Лыпсе,  —  снова  поднялся  Красницкий,—
господин  Никандров  совершил  акт  высокого  гражданского  муже¬
ства  —  он  бежал  от  рабства  Совдепии,  он  покинул  самое  дорогое,
что  у  человека  есть,  —  родину.
 —  А  зачем  же  ее  покидать?  Не  нравится,  что  происходит  на
родине,  —  сражайся  с  этим!  Бежать  всегда  легче.
 —  Видите  ли,  —  увидев  побледневшее  лицо  Воронцова,  мед¬
ленно  заговорил  Никандров,  —  в  том,  что  вы  говорите,  есть
немного  здравого.  Вы,  правда,  судите  со  стороны,  ибо  для  вас
Россия  —  понятие  абстрактное...  А  для  нас  это  родина.  У  меня
там  остались  друзья  —  в  земле...  Кого  расстреляли,  кто  умер  с
голода,  кто  пустил  себе  пулю  в  лоб.  Бороться  с  народом,  кото¬
рый,  веруя,  творит  ужас  и  хаос?  Допустимо  ли  это  для  литера¬
тора?  Может  быть,  в  данном  случае  позиция  пассивного  отстра¬
нения  будет  порядочнее?  Я  мог  бы  писать  прокламации  —  льщу
 190

себя  надеждой,  что  молодежь  прислушалась  бы  ко  мне.  Но  при¬
стало  ли  усугублять  кровь  и  вражду?  Может  быть,  сейчас  важ¬
нее  другое:  отстранившись,  наблюдать  процесс  и  чувствовать  себя
готовым  в  любую  минуту  прийти  обратно,  когда  —  не  народ,
нет,  —  когда  те,  кто  народом  пытается  править,  поймут,  что  без
российской  интеллигенции  ничегошеньки  сделать  невозможно,  что
она,  интеллигенция,  вынесла  на  своих  плечах  все  бремя  борьбы
с  тупостью  администрации,  что  она,  интеллигенция  наша,  и  в  на¬
род  ходила,  и  знание  несла  в  самые*  отдаленные  уголки,  и  на
каторгу  шла  с  гордо  поднятой  головой,  а  ведь  эти  самые  каторж¬
ники  —  дети  генералов,  банкиров,  сановников  —  могли  прожигать
время  в  своих  усадьбах  да  по  Ниццам  разъезжать,  —  вот  когда
все  это  народоправители  поймут,  тогда  надо  будет  вернуться
домой.  А  сейчас  —  что  же...  Я  за  то,  когда  «молодо-зелено»,  но
я  против  того,  когда  «молодо-кроваво»...
 —  Это  угодно  истории:.  молодое  всегда  побеждало  старое.
И  возражать  против  того,  что  дети  рабочих  и  крестьян  становят¬
ся  хозяевами  университетских  залов  и  императорских  библио¬
тек,  —  недостойно  литератора.
 —  Возражать  вам  трудно.  Вы  оперируете  высокими  понятия¬
ми,  а  мне  известна  черная,  варварская  правда...
 —  А  вы  пытались  помочь  своему  народу  приблизиться  к  вы¬
соким  понятиям,  выступая  против  невольного  варварства?
 —  Не  я  должен  навязывать  себя  режиму,  но  режим  обязан
прийти  ко  мне  и  мне  подобным  за  помощью,  когда  почувствует,
что  не  может  далее  удерживать  стихию  вандализма...  И  Совде¬
пы  к  нам  придут.  Скоро.  Очень  скоро...
 Юрла,  поначалу  скептически  слушавший  Никандрова,
спросил:
 —  Я  боюсь  пророков,  но,  как  все  слабые  люди,  верю  им.  Ко¬
гда  вы  говорите,  что  нынешние  народоправители  России  поймут
вашу  роль  в  жизни  страны,  вы  опираетесь  на  факты?
 —  Я  опираюсь  на  факты....
 —  Вот  это  мне,  как  газетчику,  интереснее.  Какие  именно?
 —  Господи,  таких  фактов  тьма.  Да  что  далеко  ходить:  сего¬
дня  со  мной  в  поезде  ехал  комиссар,  так  и  он  хотел  деру  дать
и,  уж  наверное,  тут  остался,  в  Ревеле.
 Воронцов  рывком  встал,  поднял  бокал:
 —  Зачем  мы  уходим  от  нашей  темы:  литератор  и  власть,
муза  и  наган?  Право  слово,  не  стоит  мельчить  великое...  Я  пред¬
лагаю  выпить  за  тех,  кто  остался  там,  дома...
 После  того  как  выпили,  Юрла,  достав  из  кармана  блокнотик,
спросил  Никандрова:
 191

—  Фамилию  комиссара  не  помните?  А  то,  может,  сами
о  нем  напишете:  мы  неплохо  платим  за  хлесткую  инфор¬
мацию.
 —  Я,  видите  ли,  информации  писать  еще  не  научился.
 —  Тогда  честь  имею  кланяться,  —  сказал  Юрла.
 Воронцов  догнал  Юрла  в  гардеробе:
 —  Карл  Эннович,  вы  про  комиссара  не  пишите.
 —  Мне  тогда  вообще  не  о  чем  писать.  Вы  нашу  читающую
публику  знаете  —  она  не  выдержит  философского  диалога  этих
гигантов.
 —  Лучше  уж  не  пишите  вовсе,  чем  эту  тему  трогать...
 —  Значит,  правда?  Есть  такой  комиссар?  Узнаю  ведь  через
полицию,  кто  сегодня  приехал  из  Москвы,  узнаю...
 —  Карл  Эннович,  я  просил  бы  вас  не  трогать  этой  темы...
 —  Что,  свой  комиссар?  —  подмигнул  Юрла,  надевая  пальто.
 —  Господин  Юрла,  я  прошу  вас  не  трогать  эту  тему.
 —  Все  заговоры,  заговоры...  Надоели  нам  ваши  заговоры,
граф,  хуже  горькой  редьки...  Пора  бы  серьезным  делом  зани¬
маться.
 —  Вы  можете  дать  мне  слово,  господин  Юрла?
 Юрла  для  себя  решил  не  писать  об  этом  комиссаре,  как  и
о  Никандрове,  —  ему  это  было  не  очень-то  интересно,  но  сейчас
ему,  в  прошлом  наборщику,  выбившемуся  с  трудом  в  люди,  при¬
ятно  было  наблюдать  за  графом  Воронцовым,  который,  покрыв¬
шись  красными  пятнами,  униженно  и  тихо  молил  его,  сына  пе¬
тербургского  плотника.
 —  Не  знаю,  господин  Воронцов,  не  знаю...  У  нас  свобо¬
да  слова  гарантирована  конституцией,  —  куражился  он,  —  не
знаю....
 Это  и  решило  его  судьбу.
 РАЗНОСТЬ  ОБЩИХ  ИНТЕРЕСОВ
 Раздевалась  Мария  Николаевна  Оленецкая  стремительно,
бесстыдно  и  некрасиво.  Как  и  большинство  женщин,  считал
Воронцов,  она  только  поначалу  была  совестлива.  Потом  то,  что
называется  любовью,  стало  для  нее  жадной  работой  —  она  то¬
ропилась  поскорее  лечь  в  громадную  постель,  под  душные,  тя¬
желые  перины,  и  совсем,  видимо,  не  думала  о  том,  что  ее  лифы,
английские  булавки,  старомодные  панталоны  могут  вызвать
в  нем,  Воронцове,  отвращение.
 192

Он  уже  знал,  что  говорить  с  ней  о  делах  сначала,  в  первые
минуты  встречи,  бесполезно.  Она  сразу  же  начинала  целовать
его  плечи  и  шею,  и  он  в  эти  минуты  чувствовал  себя  продаж¬
ной  девкой  и  ненавидел  себя  жалостливой,  но  отчетливой  нена¬
вистью.
 Мария  Николаевна  поняла  после  встречи  с  Воронцовым,  что
вся  ее  прежняя  жизнь  была  бессмысленной.  Влюбилась  она  в
него  беспамятно;  мучительно  страдая,  отсчитывала  дни  до  но¬
вых  встреч  с  ним;  она  возненавидела  время,  которое  отнимало
у  нее  —  неумолимо  и  безучастно  —  самое  себя:  уже  сорок  шесть
лет  ей,  и  каждый  час  несет  с  собой  старость,  ощущение  собствен¬
ной  ненужности.
 Встретился  с  ней  Воронцов  случайно:  после  Харбина  он  три
месяца  пил;  перестал  различать  лица.  В  голове  его  мешались
китайские,  японские,  эстонские  слова;  лишь  когда  он  слышал
русскую  речь,  особенно  женскую,  постоянное  чувство  тревоги
оставляло  его,  и  он  успокаивался,  даже  мог  поспать  —  десять,
двадцать  минут  —  без  угнетавших  его  кошмаров.
 В  маленьком  кафе  Мария  Николаевна  пила  свой  кофе,  а  он  —
коньяк.  Воронцов  плохо  помнил  лицо  женщины,  но  он  услышал
ее  прекрасный,  русский  голос,  и  ему  сделалось  так  нежно  и
спокойно,  как  давно  не  было.  Он  увел  ее  к  себе  —  это  было
в  субботу,  —  и  все  воскресенье  прошло  у  него  в  кровати;  он
просыпался  только  для  того,  чтобы  выпить  воды,  которую  ему
подносила  женщина,  и  снова  уснуть.  С  того  дня  он  вышел  из
запоя,  эта  случайная  встреча  спасла  его.
 Узнав,  кто  такая  Мария  Николаевна,  он  поначалу  отстранил¬
ся  от  нее,  но  потом  по-прежнему  стал  назначать  ей  свидания,
потому  что  сейчас,  после  того  как  он  вернулся  к  жизни,  к  по¬
литической  борьбе,  он  хотел  лишь  одного:  понять,  что  же  это
за  люди  —  оттуда;  чем  они  живут,  чем  разнятся  от  него  и  от
тех,  в  чьем  кругу  он  вращался.  Оставляя  у  себя  на  ночь  Марию
Николаевну,  он  убеждал  себя,  что  эти  «несгибаемые»  живут  тем
же,  чем  живут  все  люди  на  земле:  любовью,  нежностью,  бес¬
стыдством,  страхом,  радостью.  Он,  правда,  никак  не  учитывал,
что  Оленецкая  была  стареющей  женщиной,  с  неудачной,  изло¬
манной  жизнью;  не  учитывал  он  и  того,  что  в  революцию  она
пришла  случайно,  через  сестру,  скорее  корпоративно,  чем  осмыс¬
ленно,  и  лишь  после  того,  как  республика  открыла  свои  посоль¬
ства  за  границей.
 Как-то  раз,  когда  Оленецкая  уснула,  он  закурил  и  долго  ле¬
жал  без  движения  —  униженный,  пустой  —  и  думал:  «Мы  все
так  устали  от  грубостей,  что  стали  уповать  на  кардинальное  из¬
менение  наших  жизней  —  будь  то  война,  революция,  —  неважно,
 13  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  4.
 193

лишь  бы  что-то  изменилось,  сорвало  накипь  прежнего,  перетрях¬
нуло,  —  а  когда  дождались,  да  и  мордой  об  стол!  мордой  об
стол!  —  начали  делать  наивные  попытки  вернуть  то  прошлое,
которое  ненавидели,  когда  оно  было  настоящим».
 Он  бы  и  расстался  с  ней,  но  однажды,  когда  он  вышел
из  пансионата,  где  она  теперь  снимала  комнату  по  суб¬
ботам,  к  нему  подъехала  машина  с  дипломатическим  номе¬
ром,  и  господин  в  спортивном  костюме,  сидевший  за  рулем,
сказал:
 —  Виктор  Витальевич,  позвольте  подвезти  вас.
 —  С  кем  имею  честь?
 —  Отто  Нолмар,  торговый  атташе  Германии.
 Он  распахнул  дверцу,  и  Воронцов  сел  рядом.
 —  Погода  сегодня  дрянная,  —  сказал  Нолмар,  —  скользко,
того  и  гляди  занесет  автомобиль.
 —  Вы  говорите,  как  настоящий  русский.
 —  Я  рожден  в  Киеве,  там  и  воспитывался...  Хотите  кофе?
 —  Нет.  Спасибо.  Хочу  спать.
 —  Тогда  разрешите  быть  предельно  кратким?
 Этот  немец  в  гольфах  и  в  шляпе  с  пером  раздражал  Ворон¬
цова  своей  холеной  медлительностью  и  чрезмерно  аккуратной
манерой  вести  автомобиль.
 —  Виктор  Витальевич,  мы  интересуемся  той  дамой,  которая
влюблена  в  вас,  —  шифровальщицей  русского  посольства...  Мы  —
это  Германия...  Я  предвижу  ваш  вполне  справедливый  гнев:  с
подобного  рода  разговорами  вам  сталкиваться  не  приходилось.
Но  перед  тем  как  вы  потребуете  остановить  машину  и  скажете
мне  что-нибудь  обидное,  и  это  обидное  в  дальнейшем  не  может
не  помешать  нашим  отношениям,  —  я  просил  бы  вас  выслушать
меня,  не  перебивая.  Виктор  Витальевич,  русская  эмиграция,  да¬
же  наиболее  организованная  и  решительная  ее  часть,  ничего  не
сможет  поделать  с  кремлевским  режимом,  не  войдя  в  контакт
с  кем-либо  из  заинтересованных  лиц  в  правительственных  учреж¬
дениях  Запада.  Режим  Кремля  так  силен,  что  повалить  его,  упо¬
вая  на  силы  эмиграции  и  немногочисленного  и  распыленного
подполья,  никак  невозможно.  Если  вы  считаете,  что  я  не  прав,
то  разговор  нам  продолжать  бесполезно...
 Нолмар,  миновав  перекресток,  неторопливо  глянул  на  Во¬
ронцова.  Тот  молчал,  сосредоточенно  рассматривая  ровную  бу¬
лыжную  дорогу.
 —  Можно  продолжать?
 —  Продолжайте.
 —  Благодарю  вас.  Я  рад,  что  вы  меня  верно  поняли.  Герма-
 194

ния  сейчас  переживает,  пожалуй,  самый  трагичный  период
своей  истории.  Я  знаю,  что  ваши  симпатии  были  всегда  на  сто¬
роне  Британии,  я  знаю,  как  вы  подтрунивали  над  нами  —  фили¬
стерами  и  колбасниками.  Но,  согласитесь,  колбасники  уме¬
ют  работать,  и  мы  восстанем  из  пепла  и  еще  скажем  свое
слово.
 —  При  чем  здесь  шифровальщица  русского  посольства?
 —  Нас  интересуют  прежде  всего  экономические  вопросы:
с  кем  Кремль  ищет  торговых  контактов,  какими  они  реальны¬
ми  средствами  располагают,  это  все  шифруется.
 —  А  какую  помощь  вы  сможете  оказать  нашему  движе¬
нию?
 —  Естественно,  вы  не  имеете  в  виду  денежную  помощь?
Я  бы  не  посмел  ее  вам  предложить,  потому  что  этим  поставил
бы  вас  в  положение  моего  агента...
 —  А  если  мне  понадобятся  документы,  немецкие  железно¬
дорожные  билеты,  германская  экипировка?
 —  Латышские  железнодорожные  билеты,  эстонская  экипи¬
ровка,  литовские  документы;  Германия  сейчас  не  в  том  поло¬
жении,  чтобы  обострять  отношения  с  Москвой.  Да  и  потом,  на¬
лаживая  добрые  отношения  с  Кремлем,  вовлекая  вашу  родину
в  систему  наших  деловых  взаимоотношений,  мы  вам  куда  как
большую  услугу  оказываем.
 Нолмар  остановил  автомобиль,  не  доезжая  трех  домов  до
квартиры  Воронцова.  С  тех  пор  они  виделись  четыре
раза,  и  встречи  эти  были  полезными  для  них  обоих.  По-
этому-то  Воронцов  и  не  рвал  с  Оленецкой,  как  она  ему  ни  была
противна.
 «Ничего,  —  думал  сейчас  Воронцов,  осторожно  отодвигаясь
от  разгоряченной  Марии  Николаевны  на  край  кровати,  —  надо
отдать  себе  отчет  в  том,  что  эмиграция  обречена  на  гибель,  ес¬
ли  не  подчинить  гордыню  разуму.  Пусть  Нолмар  сообщает  в  Бер¬
лин,  что  я  на  него  работаю,  —  ничего,  пусть...  Когда  мы  вернем¬
ся  домой,  сочтемся  самолюбием.  В  конце  концов  цель  оправдает
средства».
 —  Что  у  тебя  нового?  —  спросил  Воронцов,  раздавив  папиро¬
су  в  глиняной  пепельнице.  —  Никаких  известий  из  дома?
 —  Никаких,  милый,  —  ответила  Мария  Николаевна.
 Воронцову  приходилось  быть  очень  точным  в  разговорах
с  ней:  он  считал  для  себя  невозможным  требовать  у  этой  не¬
счастной  женщины  информации  взамен  за  любовь.  Это,  считал
он,  унижало  бы  в  первую  очередь  его,  а  не  ее.  Он  выстроил  для
своих  с  ней  взаимоотношений  иную  форму:  он  говорил  ей,  что
15*
 195

думает  вернуться  домой,  попросить  прощения  у  советских  вла¬
стей,  но  для  этого  ему  надо  точно  знать,  к  чему  дома  идет  де¬
ло  —  к  стабилизации  и  правопорядку  либо  же  к  новому  кро¬
вопролитию,  если  большевики  не  смогут  выпутаться  из  тех
хозяйственных  сложностей,  в  которых  они  так  трагично  за¬
вязли.
 —  А  здесь  что  слышно?  Что  у  вас?
 —  Ничего  интересного,  милый...
 —  Сколько  раз  ты  говорила  мне,  что  нет  ничего  интересного,
а  когда  позже  рассказывала  подробности,  я  делал  для  себя  очень
важные  выводы,  и  ты,  именно  ты  дважды  спасла  мне  жизнь...
Помнишь?
 —  Помню.
 Она  тогда  рассказывала  ему  содержание  шифровок  о  деятель¬
ности  савинковцев  в  Польше  и  о  требовании  решительной  борь¬
бы  с  их  представителями  в  случае,  если  они  появятся  в  Ревеле.
Воронцов  сумел  объяснить  тогда  Марии  Николаевне,  как  для
него  важно  это  ее  сообщение,  ибо  у  него  много  врагов  среди
савинковцев.
 Через  нее  он  узнал  и  о  приезде  Пожамчи,  а  этой  ночью  она
сказала,  что  сегодня  Литвинов  должен  был  посетить  президента
по  поводу  непрекращающейся  враждебной  деятельности  белой
эмиграции  в  Ревеле...
 Карла  Энновича  Юрла  зарезали  в  подъезде  около  полуночи.
Окостеневшее  тело  нашли  утром  —  длинно  закричал  молочник,
привезший  творог  и  сметану  жильцам  третьей  и  пятой  квар¬
тир...
 ...Ранним  утром,  когда  еще  не  развиднелось  и  последний  мо¬
роз  казался  сероватым,  тяжелым,  Воронцов,  остановившись  не¬
подалеку  от  своего  дома,  увидел,  как  в  полицейскую  карету
втолкнули  Никандрова.  Его  били  по  шее,  вталкивая  в  карету,
а  он  кричал  что-то  свирепое  и  яростное.
 «А  ведь  это,  верно,  его  вместо  меня  взяли»,  —  понял  Ворон¬
цов  и  хотел  было  закричать  полиции,  но  потом  он  решил,  что
Никандрова  и  так  освободят,  разобравшись  в  ошибке,  а  его  они,
видимо,  освобождать  не  станут,  а  после  он  понял,  что,  вероят¬
но,  и  Никандрова  не  станут  быстро  освобождать,  а  скорее  всего
вышлют  —  хорошо  в  Латвию,  а  то  и  обратно  домой,  и  вспомнил
он  сегодняшнюю  ночь,  и  Карла  Энновича,  и  Оленецкую  и  уви¬
196

дел  со  стороны  себя  и  подумал:  «Будь  же  мы  все  трижды  про¬
кляты!..  Пресмыкающиеся...  Вандея  вонючая...»
 И  стало  ему  до  того  вдруг  противно  жить  на  этой  земле,
что  он  было  подумал  пойти  к  морю  и  утопиться,  но  потом
вспомнил,  как  издевался  над  самоубийцами,  и  позвонил  к  Нол-
мару  и  договорился  о  встрече.
 —  Вы  уже  все  знаете  об  арестах?  —  спросил  Нолмар.
 —  Она  сказала  об  этом  ночью.  Я  не  успел  никого  предупре¬
дить.  Кто  мог  подумать,  что  президент  так  быстро  подчинится
их  нажиму...
 —  Дальше  будет  подчиняться  еще  быстрее.  О  том,  что  за¬
резан  журналист  Юрла,  тоже  знаете?
 —  Как  вы  думаете,  если  большевики  потеряют  миллионов
сорок  долларов,  —  это  для  них  будет  ощутимо?  —  не  отвечая
на  вопрос  Нолмара,  спросил  Воронцов.
 —  Естественно...  Они  ведь  выходят  к  барьеру  —  им  торго¬
вать  надо.  Но,  исчезнув  там,  где  эти  деньги  объявятся?
 —  Где-нибудь  да  объявятся...  Мне  нужны  документы,  Отто
Васильевич,  билет  до  Москвы  и  денег  —  немного.
 —  Документ  на  чье  имя?
 —  На  любое,  не  суть  важно....
 —  Это  я  понимаю...  Фотография-то  чья  должна  быть  там?
 —  Моя.
 —  Ах,  вот  как...  Тогда  я  повторю  свой  вопрос:  где  объявят¬
ся  потом  эти  миллионы?
 —  Где-нибудь  да  объявятся...
 —  Тогда  вы  «где-нибудь»  себе  документы  и  заказывайте...
 —  Где  бы  им  нужнее  объявиться?  —  после  долгой  паузы,
решив  было  вылезти  из  машины,  но  потом  поняв,  что  положе¬
ние  его  до  унизительного  безвыходное,  спросил  Воронцов.
 —  В  Германии.
 —  Вы  хотите,  чтобы  часть  денег  перешла  в  ваше  пользо¬
вание?
 —  Почему  же  часть?  Все  эти  деньги  должны  перейти  в  наше
пользование.  За  каждый  доллар  мы  будем  расплачиваться  мар¬
ками  —  по  спекулятивной,  естественно,  цене.
 —  Но  эти  доллары  не  будут  обращены  Германией  в  пользу
торговли  с  Совдепией?
 —  Мы,  естественно,  можем  торговать  с  ними,  но  доллары  нам
нужны  для  торговли  с  Америкой.  Россия  удовольствуется  ботин¬
ками,  крахмалом  и  гайками.
 197

—  Моя  организация  будет  вправе  распоряжаться  деньгами,
даже  если  Советы  станут  третировать  Берлин  нотами?
 —  Вы  хотите  получить  эти  деньги  противозаконно?  —  улыб¬
нулся  Нолмар.  —  Я  не  верю  в  то,  что  вы  сможете  на  это
пойти.
 —  Напиться  бы  до  зеленых  чертей,  Отто  Васильевич.
 —  Неплохая  мысль.
 —  Когда  будут  готовы  документы?
 —  Сегодня.  И  по  улицам  не  ходите,  не  раздражайте  поли¬
цию.  А  ваша  подруга  мне  будет  нужна  в  ваше  отсутствие.  Вы
меня  с  ней  познакомьте...
 —  Она  в  меня  влюблена,  ничего  у  вас  не  выйдет...
 Отто  Васильевич  рассмеялся:
 —  Поскольку  в  разведке  я  уже  десять  лет,  женщина  мною
изучена,  как  «Отче  наш»...  Все  идеалы  растерял  из-за  этого,  на
своих  сестер  не  могу  смотреть  без  содрогания...  Выйдет,  Виктор
Витальевич,  увы,  все  выйдет.  Это  в  нас,  в  мужчинах,  —  чувство
долга,  рыцарство,  а  в  них  —  одна  страсть:  разбуди  ее  —  и  ты
победитель.
 —  Скотство  это...
 —  Правда  это,  а  не  скотство.  Но  если  Мария  Николаевна
исключение,  она  будет  помогать  мне  из  любви  к  вам  —  такое
тоже  бывает.
 С  Пожамчи  Воронцов  встретился  на  улице,  перехватив  его
на  пути  в  «Золотую  крону»  после  того,  как  познакомил  Оленец-
кую  с  Отто  Васильевичем.
 Пожамчи  был  с  Воронцовым  излишне  подобострастен,  весе¬
лился  и  вчерашнего  не  вспоминал.  Причина  такого  резкого  из¬
менения  в  настроении  Пожамчи  заключалась  в  том,  что  сегодня,
беседуя  по  поручению  Литвинова  с  представителем  французского
ювелирного  концерна  «Маршан  и  К0»  с  глазу  на  глаз,  он  открыл¬
ся  ему  и  предложил  сделку:  француз  готовит  пару  контрактов
на  продукты  питания  для  Советов,  но  просит  взамен  не  деньги,
а  камушки,  именно  те,  которые  подберет  в  Москве  Пожамчи.
Именно  он  должен  был  —  согласно  разработанной  ювелирами
партитуре  —  привезти  эти  камни  в  Ревель.  Он  должен  был,  как
они  задумали,  привезти  государственные  драгоценности  и  —  что¬
бы  не  было  международного  уголовного  дела  —  свои,  лишь  ему
принадлежащие,  самые  уникальные.  Эти  камни  гарантировали
ему  пятнадцать  процентов  акций  в  пакете  концерна  «Маршан
и  К°».
 Рассчитав,  что  контракт  для  Совдепии  люди  Маршана  подго¬
198

товят  в  самом  ближайшем  будущем,  Пожамчи  прикинул,  что
обратно  сюда  ему  надлежит  вернуться  через  месяц,  от  силы  —
два.  Он  уговорился  также,  что  на  границе  его  встретят  компаньо¬
ны  с  машиной;  камни  для  Литвинова  он  перешлет  послу,  а  о
остальными  драгоценностями  в  тот  же  день  исчезнет.
 Поэтому,  считал  он,  теперь  Воронцов  и  его  бандиты  не
страшны,  а  уж  в  Москве  тем  более.  Именно  поэтому  Николай
Макарович  шумно  веселился,  рассказывал  хмурому  Воронцову
веселые  анекдоты  и  жаловался  на  горькую  жизнь  дома...
 Запомнив  отзыв,  сказанный  ему  Воронцовым,  он  обещал  во
всем  помогать  его  посланцам.  О  том,  что  в  Москву  собирается
сам  Воронцов,  он  и  предположить  не  мог...
 ...ВЫПИСКА  ИЗ  ПРИКАЗА  по  ВЧК  №  28/7
 а)  Откомандировать  Владимирова  Всеволода  Владимировича
в  Эстонию  для  выполнения  специального  задания...
 Член  коллегии  ВЧК  —  Кедров
 В  МОСКВЕ  УТРОМ
 Две  шифровки  из  Ревеля  Глеб  Иванович  Вокий  получил  одно¬
временно.  Первая  гласила:  «Неизвестный  из  Москвы  высказы¬
вал  в  поезде  «Москва  —  Ревель»  желание  остаться  в  Эстонии
невозвращенцем.  Август».
 Вторая  шифровка  была  более  определенной:  «Неизвестный
сов.  гражданин  провел  вечер  вместе  о  белоэмигрантом  Воронцо¬
вым.  Беседу  прослушать  не  удалось,  однако  отношения  у  них
были  самые  дружеские.  В  случае,  если  это  наш  человек,  срочно
предупредите,  чтобы  я  не  тратил  силы  на  наблюдение.  Карл».
 Отправив  эти  сообщения  в  соответствующие  отделы,  Бокий
вызвал  автомобиль  и  позвонил  Владимирову.
 —  Всеволод,  —  сказал  он,  —  документы  вам  готовы,  краси¬
вые  документы.  Только  почему  вы  себе  выбрали  псевдоним  Иса¬
ев  и  за  него  сейчас  держитесь,  я  понять  не  могу.  «Максим  Мак¬
симович»  понимаю  —  Лермонтов,  но  фамилию,  казните,  не  одоб¬
ряю.  За  ней  ни  генеалогии  нет,  ни  хитринки  —  торговая  какая-то
фамилия,  право  слово...
 Он  выслушал  ответ  «Максима  Максимовича»,  посмеялся  низ¬
ким  своим  баском  и  предложил:
 —  Могу,  Севушка,  домой  отвезти,  если  вы  закончили  свои
дела.  Спускайтесь  к  четвертому  подъезду...
 В  старом,  насквозь  продуваемом  студеным  ветром  автомоби¬
ле  Бокий  продолжал  подтрунивать  над  Владимировым:
 —  Неубедительно,  неубедительно,  мой  друг...  И  то,  что  вы
199

Лермонтова  отводите,  а  киваете  на  Литвинова,  —  тоже  неубеди¬
тельно  и  даже  легкомысленно.
 —  Я  у  него  на  коленях  сидел,  «Дедом  Морозом»  называл.
 —  Это  разъяснение  устроит  эстонскую  контрразведку.  Нет,
меня  больше  донимает  «Исаев»....
 —  Видите  ли,  Глеб,  если  идти  от  истории  мировой  культу¬
ры,  то  вся  планета  накрепко  повязана  изначалием,  первород¬
ством.  Пророк  христиан  —  Исайя...  Но  не  зря  меня  отец  застав¬
лял  зубрить  фарси:  Исса  —  пророк  Мухаммеда.  Одно  из  самых
распространенных  японских  имен  —  Иссии,  —  в  честь  их  святой;
тут  я  с  буддизмом  еще  не  до  конца  разобрался,  посему  не  знаю,
Kair  смогу  обернуть  выгоду  с  Исаевым  на  Дальнем  Востоке...
Смотрите,  что,  таким  образом,  получается...
 —  Получается  великолепный  образчик  космополита...  Вроде
Тургенева  —  в  трактовке  Золя...
 —  Верно,  —  согласился  Владимиров  серьезно.  —  Я  имею
сразу  же  контактные  точки  с  громадным  количеством  людей.
Христиане  —  Россия,  Болгария,  Сербия  —  места  горячие,  сплошь
эмигрантские  —  исповедуют  Исайю;  католики,  протестанты,  лю¬
теране  —  то  есть  Европа  и  Америка  —  тоже.  Но  при  этом  не  сле¬
дует  забывать,  что  происхождения  Исайя  иудейского...  Разве  это
не  тема  для  дискуссий  с  муфтием  в  Каире?  Достаточно?  Это  я
пока  Японию  опускаю,  —  хмыкнул  Всеволод,  —  не  время  еще...
 —  Вы  очень  хитрый  человек,  товарищ  Исаев.
 —  Это  как  понять?  Умный?
 —  Ведь  если  дурак  —  хитрый,  то  его  за  версту  видно.  В  на¬
ших  комбинациях  дурак  необходим.  Как  кресало,  о  которое  от¬
тачиваешь  нож.  Обидно,  что  поколения  запомнят  только  умных,
а  дураков,  от  коих  мы  отталкивались,  забудут.  Недемократично
это.  Я  бы  когда-нибудь  воздвиг  обелиск:  «Дураку  —  от  благодар¬
ных  умных».
 На  Арбате  Всеволод  вылез  из  автомобиля:  здесь  он  жил  с
отцом.
 —  Владимиру  Александровичу  поклонитесь,  —  попросил
Бокий.
 —  Вы  его  помните?
 —  Сколько  мы  друг  другу  крови  перепортили  во  время
ссылки...  Батюшка  ваш  хоть  из  «отзовистов»,  но  в  споре  был
блестящ:  порыв,  эмоции,  пафос.
 Отец  Всеволода  —  Владимир  Александрович  Владимиров  —
был  худ,  горбонос  и  сед.  Волосы  у  него  были  вьющиеся,  густые,
и  оттого,  что  они  вечно  стояли  дыбом,  он  казался  еще  более
высоким.  Говорил  он  по-актерски,  очень  объемно,  красиво  и  —
о  чем  бы  ни  шла  речь  —  горячо  и  заинтересованно.
 200

Всеволода  подчас  удивляла  эта  горячность  отца:  он  мог  рас¬
свирепеть  из-за  какого-то  пустяка,  а  в  серьезном  деле  всегда  был
спокоен  и  расчетлив,  только  до  синевы  бледнел  и  чаще  обычного
приглаживал  волосы  костлявыми,  длинными  пальцами.
 —  Оппозиция  приветствует  разведку,  —  проворчал  отец,  за¬
талкивая  в  чемодан  свои  распухшие  от  записей  блокноты,  —  чай
на  кухне,  там  же  селедочка  и,  не  могу  не  похвастаться,  деревен¬
ское  масло  —  выменял  на  том  «Орлеанской  девственницы»  с  ил¬
люстрациями  Шаронтье...  Кулачок  посчитал  обнаженную  натуру
порнографией.
 —  Ты  поужинал?
 -  Да.
 —  А  мандат  получил?
 —  Я  получил  листочек  бумаги...
 —  Если  с  печатью  и  подписью  —  это  и  есть  мандат...
 —  Да,  там  кто-то  наследил  в  нижнем  правом  углу.
 —  Старичок,  милый,  —  попросил  Всеволод,  —  ты  со  мной,
надо  мной,  над  нами  шути,  но  когда  ты  будешь  ездить  по  Си¬
бири  —  пожалуйста,  не  надо...  Не  все,  увы,  обладают  чувством
юмора,  а  если  тебя  там  посчитают  контрой,  то  я  ничего  не
успею  сделать,  потому  что  буду  вне  Москвы.
 —  Значит,  диктатура  пролетариата  шутку  подвергает  остра¬
кизму?
 —  Нет...  Отчего  же?..
 —  В  вашем  теперешнем  положении  не  до  шуток.
 —  У  тебя  есть  какие-то  радикальные  предложения?
 —  Это  демагогично,  Всеволод...
 —  Вопрос  не  может  быть  демагогичным.  Как  правило,  дема¬
гогичными  бывают  ответы.
 —  Легче  всего  строить  для  себя  баррикады  из  афоризмов,
Всеволод.  А  ты  вокруг  посмотри!  Почему  вся  та  интеллигенция,
которая  зачинала  основы  социал-демократии,  сейчас  отринута?
 —  Ты  сам  себя  отринул  от  практики  нашей  борьбы,  папа.
 —  Я?!  Ты  говоришь...  нечестно!
 —  Это  опять-таки  бездоказательно.
 Работа  в  ЧК  приучила  его  —  подспудно,  он  даже  сам  не  за¬
метил,  как  это  произошло,  —  к  филигранной  логичности  в  посы¬
лах  и  доказательствах.  Он  знал,  что  отца,  человека,  шедшего,  как
правило,  от  эмоций,  бесила  его  логическая  выверенность.  Отец
какого  пожаловался  старшему  своему  брату  Игорю  Александро¬
вичу,  военспецу,  работавшему  у  Склянского:
 —  Я  не  могу  понять,  что  случилось  с  Севой.  Он  стал  как
железо.  Сух,  черств...  Он  был  таким  добрым,  он  отдавал  послед¬
ний  кусок  хлеба  любому  дворовому  мальчишке...
 201

—  За  это,  между  прочим,  дворовые  ребята  его  били,  —  возра¬
зил  Игорь  Александрович.  —  Он  сделал  выводы...  Он  не  хочет,
чтобы  его  били  за  доброту...
 —  Решил  бить  сам?
 —  А  ты  предлагаешь  ему  быть  битым?
 —  Какие-то  вы  оба  другие,  —  сказал  тогда  Владимир  Алек¬
сандрович,  —  из  другого  материала  кроены.
 Владимир  Александрович  ошибался  —  они  все  были  кроены
из  одного  материала.  И  отец,  и  сын  тяготились  ссорами  и  нежно
друг  друга  любили,  но  в  каждом  из  них  бушевала  гордыня.
 —  Ты  повторяешь  все  время  —  «бездоказательно»!  Так  дока¬
жи,  что  ты  прав!
 —  Небо  есть  небо,  солнце  есть  солнце,  а  земля  есть  хлябь,
это  очевидно,  это  не  нуждается  в  доказательствах.  Я  готов  опро¬
вергать  тебя,  потому  что  ты,  папа,  стараешься  убедить  меня  в
том,  что  небо  —  сие  земля,  а  солнце  —  не  что  иное,  как  хлябь.
Ты  сейчас  снова  станешь  говорить,  что  мы  предали  марксизм,
отворив  ворота  капиталу,  частнику,  нэпману,  а  я  буду  отвечать
тебе  —  это  не  страшно,  это  необходимо,  и  чем  мы  дольше  не
делали  бы  этого,  тем  критичнее  становилась  ситуация  в  Респуб¬
лике.  Ты  станешь  говорить  мне,  что  запрещение  газет  меньше¬
виков,  эсеров  и  левых  кадетов  неконституционно,  а  я  стану  спра¬
шивать  тебя:  что  нам  было  делать,  когда  в  нас  стреляли  Дени¬
кин,  Юденич  и  Колчак  пулями,  а  эсеровские  газеты  —  словеса¬
ми,  а  что  страшнее  —  это  еще  надо  анализировать...  Когда  горит
дом,  надо  тушить  пожар,  а  не  дискутировать  по  поводу  того,
чем  тушить  лучше:  песком  или  водой.  Ты,  папа,  предла¬
гал  именно  такую  дискуссию.  А  мы  дрались  и  тушили.  И  не
потуши  мы  —  Юденичи  и  Деникины  вас  вместе  с  нами  на  стол¬
бах  вешали  бы.  Природа,  папа,  не  терпит  пустоты...  Вы  имели
возможность  начинать  вместе  с  нами...  Вы  обиделись,  вы  разду¬
мывали,  вы  упустили  время.  И  вместо  вас  комиссарами  стали
матросы  и  рабочие,  которые  учились  грамоте,  подписывая  при¬
казы  на  расстрелы  контрреволюционеров.
 —  Откуда  в  тебе  столько  холода,  Сева?  Столько  сильного
холода?
 —  Папа,  я  никогда  не  посмел  бы  спросить  тебя:  откуда  в  те¬
бе  столько  легкой  безответственности  и  ущемленного  честолюбия?
 —  А  спросил,  —  тихо  сказал  отец.
 —  Спросил...  —  Всеволода  вдруг  ожгло  обидой.  —  А  как  нам
было  иначе?  Взяли  власть,  провозгласили  диктатуру,  а  потом
увидели,  что  здесь  не  сходится,  там  трещит,  —  ив  кусты?  Бе¬
жать?  Бросить  все,  от  всего  отказаться?  Это  жестоко  было  бы,
папа!  По  отношению  к  людям,  к  России!  К  мечте,  наконец!
202

Ты  меня  тычешь  носом  в  нашу  повседневность,  в  бюрократизм,
в  тупость,  в  идиотизм,  которые  мне,  между  прочим,  известны
не  менее,  чем  тебе,  а  куда  как  более!
 Всеволод  отошел  к  окну,  присел  на  подоконник  и  оттуда
продолжал  —  как  бил:
 —  Нам  трудно,  мы  все  про  себя  понимаем,  а  десятки  тысяч
таких,  вроде  тебя,  умниц  —  стоите  в  сторонке  и  над  нами  по¬
смеиваетесь.  А  вы  помогите!  Вы  смеетесь,  а  матрос  вас  за  это
еще  больше  ненавидит:  «У,  интеллигенты  проклятые,  от  них
все  беды  в  жизни!  Еще  Горький  им  пайки  требует,  из  квартир
выселять  не  дает».  Папа,  жизнь  есть  данность:  ее  надо  пона¬
чалу  принять  такой,  какая  она  есть,’  а  после  уж  перелопачи¬
вать...  Благодари  Ленина,  что  Корнилов  не  стал  диктатором  в
августе:  тогда  бы  ты  скорбел  о  судьбах  марксизма  не  в  нашей
квартире,  а  на  каторге.
 —  И  меня  б  это  больше  устроило,  чем...  —  отец  не  договорил.
Поднялся  медленно  и,  шаркая  ногами,  обутыми  в  старые  раз¬
ношенные  башмаки,  пошел  в  прихожую.  —  Всякое  государство
должно  быть  похоже  на  садовника,  который  заботлив  ко  всем
цветам  —  даже  не  очень-то  модным  по  сезону.  А  вы  и  плевела  и
злаки  —  все  скопом...
 —  Папа,  когда  в  церквах  колокола  бьют,  голуби  тоже  раз¬
летаются,  страшно  им,  и  вороны  вместе  с  ними  летят...  Не  надо
так...  Когда  тебе  заказать  автомобиль  на  завтра?  Поезд  в  шесть
сорок?
 —  Вороны  на  автомобилях  не  ездят,  вороны  пешком  дойдут...
 Всеволод  улыбнулся,  подошел  к  отцу:
 —  Не  надо  ссориться,  папа;  разъезжаемся  ведь...
 Отец  посмотрел  на  него  —  и  столько  в  его  взгляде  было  тос¬
ки  и  нежности,  что  сердце  у  Всеволода  замерло,  и  он  прижался
к  отцовской  щеке,  обнял  его  худую,  желтоватую,  в  маленьких
морщинках  шею  и  замер  так  —  как  в  детстве,  когда  не  было
для  него  на  земле  человека  сильнее,  справедливее  и  добрее,  чем
папа.  И  вдруг  Всеволод  почувствовал,  как  сотрясается  спина
отца,  и  ему  стало  страшно,  что  он  никогда  не  видел  отца  пла¬
чущим,  и  он  боялся  сейчас  оторваться  от  отцовской  щеки
и  только  прижимался  к  старику  все  теснее  и  теснее,  как  щенок,
которого  прогоняют...
 —  Что  ты,  папа,  —  наконец  проговорил  он,  —  ну  что  ты,  род¬
ной,  папочка,  что  ты...
 —  Бог  тебе  судья,  —  тихо  сказал  отец,  и  спина  его  переста¬
ла  сотрясаться,  но  Всеволод  ощутил  на  своей  щеке  холодные
слезы.  —  Видишь,  я  как  поп  начал  говорить,  господа  поминаю
всуе...
 203

ПО  ПОВОДУ  ПРОЕКТА  ДИРЕКТИВЫ  МАЛОМУ  СНК.
 Тов.  Цюрупа!  У  нас,  кажется,  остается  коренное  разно¬
гласие.  Главное,  по-моему,  перенести  центр  тяжести  с  писания
декретов  и  приказов  (глупим  мы  тут  до  идиотства)  на  выбор
людей  и  проверку  исполнения.  В  этом  гвоздь.
 Негоден  малый  СНК  для  этого?  Допустим.  Тогда  Вам  и
Рыкову  надо  9/10  времени  уделять  на  это  (от  Рабкрина  и
Управдела  смешно  ждать  большего,  чем  исполнение  прос¬
тых  поручений).  Все  у  нас  потонули  -в  паршивом  бюрократиче¬
ском  болоте  «ведомств».  Большой  авторитет,  ум,  рука  нужны  для
повседневной  работы  с  этим...
 ЛЕНИН
 Ленин  сидел  неподвиж'но,  чувствуя,  что  если  сейчас  он  ше¬
вельнется,  то  не  сможет  дальше  спокойно  слушать  Альского,
нового  замнаркомфина,  которого  только  что  привез  к  нему  Цю¬
рупа,  и,  возможно,  будет  резок,  а  ведь  Альский  —  человек  ему
незнакомый,  судя  по  всему  не  из  бойцов,  а  скорее  из  толковых,
но  не  очень-то  далеких  исполнителей.
 —  Я  убежден,  Владимир  Ильич,  что  в  ближайшее  же  время
работа  Гохрана  будет  налажена,  —  продолжал  говорить  Аль¬
ский,  —  и  мы  сможем  рапортовать  вам  о  готовности  этого  золо¬
того  хранилища  республики  стать  в  строй  нашей  борьбы  нарав¬
не  со  всеми  звеньями  наркомата.  Мы  убеждены,  что  в  ближай¬
шее  же  время  сможем  подготовить  и  бриллианты,  и  платину
для  отправки  в  Европу,  чтобы  закупить  продукты  для  голодаю¬
щих.  Мы  понимаем,  сколь  велика  наша  ответственность,  и  мы
добьемся  коренного  перелома  в  работе...
 —  Ну  хорошо,  —  поморщился  Ленин,  —  вот  вы  рассказали
нам  о  непорядках,  происходящих  в  Гохране,  и  нарисовали  ра¬
дужную  картину  счастливо-благополучного  будущего.  Что  дает
вам  уверенность  в  этом  будущем  благополучии?
 —  Мы  провели  две  ревизии  —  очень  тщательные,  дотошные;
сейчас  готовим  новый  проект  организации  учета  хранимых  цен¬
ностей;  мы  усилили  политико-воспитательную  работу  среди  та¬
мошнего  аппарата...
 —  Слова,  слова,  одни  слова!  Кого  вы  наказали  —  сурово,
в  назидание  другим?  Кто  виновен  конкретно  в  халатности,  в
плохой  организации  учета?  Кого  вы  пригвоздили  за  безалабер¬
ность  в  газете?
 —  Мне  казалось  невозможным,  —  ответил  Альский,  —  выно¬
сить  наши  вопросы  в  печать...
 За  несколько  дней  перед  этим  к  Ленину  пришел  Бубнов.
 —  Владимир  Ильич,  —  сказал  он,  —  меня  тут  мучает  червь
сомнений,  и  я,  естественно,  к  вам  —  за  советом.
 204

—  Давайте  вашего  червя,  —  улыбнулся  Ленин,  —  попробуем
разобраться  с  червем,  хотя  мне  это,  признаться,  в  новинку...
 —  Дело  вот  какого  рода...  Мы  проводим  четвертый  после
победы  Октября  съезд  и  на  этом,  фактически  утверждаю
щем  нашу  победу  над  интервенцией  и  белыми,  съезде  мы  —
как  я  могу  предположить  из  бесед  с  товарищами  —  снова  про
жде  всего  будем  отводить  место  критике,  самокритике,  дискус¬
сии...
 —  Это  закономерно...
 —  Да,  но  на  этом  съезде  будет  еще  большее  количество  ком*
мунистов  из-за  рубежа...  Мы  печатаем  наши  отчеты  в  газетах,
их  немедленно  переводят  в  странах  Антанты...  Не  подорвем  ли
мы  веру  в  самих  себя,  в  практику  нашей  борьбы  и  строитель¬
ства  у  наших  товарищей  за  границей?
 —  А  что  же  вы  предлагаете?  Выделить  специальную  редак¬
ционную  комиссию?  Зачем  же  тогда  нам  собирать  съезды?  Нет,
батенька  мой,  давайте-ка  научимся  выслушивать  в  свой  адрес
самые  горькие  слова,  если  они,  естественно,  продиктованы  заин¬
тересованностью  нашим  делом.  Злобствование  или  сумятица,  вро¬
де  рязановской,  отличима  немедленно  и  сугубо  безопасна  для
нас,  ибо  за  такими  словами  не  пойдет  рабочий  и  не  поверит  в
них.  А  что  касается  наших  товарищей  за  границей,  то  это  статья
особая...  Поймут  они  нас  на  этом  этапе  или  не  поймут,  поверят
или  разуверятся  —  сие  вторично.  Процесс,  который  происходит
в  мире,  —  объективен.  Этот  разуверится,  так  его  сын  придет
к  нашей  правде  —  больше  некуда,  как  ни  крути.  Оглядываться
на  выражение  лиц  у  друзей  негоже,  когда  врагов  существует
предостаточно.  Мы  вексель  на  доверие  к  себе  завоевали  четырех¬
летней  борьбой  с  армиями  четырнадцати  стран.  Мы  за  ту  посиль¬
ную  моральную  помощь,  которую  нам  оказывали  рабочие  Евро¬
пы,  благодарны  и  этого  им  никогда  не  позабудем,  но  смотреть
следует  правде  в  глаза:  материальную  помощь  им  сможем  ока¬
зать  только  мы  —  опять-таки  больше  пока  некому.  Да  уже  и
оказываем  —  самим  фактом  своего  существования:  капиталист
Англии  начал  больше  платить  своему  рабочему,  потому  что  опа¬
сается,  что  коли  он  добровольно  давать  не  станет,  так  отнимут  —
благо  русский  пример  памятен  всем.  Нет,  нам  в  нашем  деле  ни
на  кого  оглядываться  нельзя,  а  глазки  строить  в  политике  не¬
допустимо.  Надо  смотреть  в  глаза  своему  народу,  тому,  который
смог  взять  власть  в  свои  руки,  отстоять  свою  власть,  а  теперь
эту  власть  хочет  в  сфере  самой  сложной,  отчаянно  трудной  —
хозяйственной  политики  —  выверить  и  затвердить  на  многие  го¬
ды  вперед.  Всегда  надо  поначалу  думать  о  том  народе,  который
свершил  революцию  и  защитил  ее  —  остальное  приложится.  Так
205

что,  бога  ради,  не  оглядывайтесь,  товарищ  Бубнов,  то  и  дело,
это,  помимо  всего  прочего,  проявление  суетливости,  а  сие  с  по¬
литикой  несовместимо  —  разве  что  с  розничной  торговлей.
 ...Альский,  заметно  волнуясь  и  от  этого  чрезмерно  жестику¬
лируя,  говорил:
 —  Владимир  Ильич,  мы  обещаем  в  течение  ближайших  же
дней  выправить  положение  в  Гохране  и  без  скандальных  заме¬
ток  в  газете.  Все  развивается,  по  нашему  убеждению,  самым
лучшим  образом  —  особенно  после  ваших  столь  для  нас  бесцен¬
ных  советов...
 —  Так,  —  прервал  его  Ленин.  —  Хорошо.  Даем  вам  сроку
месяц,  товарищ  Альский.  Месяц.  За  это  время  вы  обязаны  на¬
ладить  все  гохрановские  дела.  И  без  болтовни  и  криков  «ура»,
и  больше  серьезности  и  поменьше  пышных  реляций.  Обязательно
свяжитесь  с  Рабкрином  и  ЧК  —  без  их  помощи  дело,  я  боюсь,
с  мертвой  точки  не  сдвинется,  несмотря  на  ваш  оптимизм.
 Ленин  сделал  у  себя  на  календаре  быструю  пометку  и  сухо
закончил:
 —  Благодарю  вас.  До  свиданья.
 Альский  поднялся.
 —  А  вы,  товарищ  Цюрупа,  пожалуйста,  не  сочтите  за  труд
задержаться,  —  попросил  Ленин,  когда  Альский  пошел  к  двери.
Ленин  поймал  себя  на  том,  что  ему  жаль  этого  человека,  но  он
понимал  также,  что  иначе  говорить  с  ним  он  не  мог,  попросту
не  имел  права,  ибо  его  поставили  отвечать  за  золотое  хозяйство
Республики.
 —  Что  вы  скажете?  —  спросил  Ленин  Цюрупу,  когда  Аль¬
ский  вышел.  —  Я  был  резок?  А  что  прикажете  делать?  В  стране
хаос,  деньгами  скоро  мужик  начнет  избы  обклеивать,  а  товарищ
Альский  полон  радужных  надежд!
 —  Я  могу  понять  его,  Владимир  Ильич...
 —  Нуте-ка...  Помогите  и  мне...
 —  Всякий  перелом  в  политике,  особенно  такой  резкий,  как
нэп,  ставит  наших  кадровых  партийцев,  да  и  не  может  не  ста¬
вить,  перед  ножницами  —  слова  и  дела...
 —  Слово  и  дело?  Это  пароль  опричнины,  товарищ  Цюрупа.
Что-то  не  увязываю  в  целое  ваши  слова.
 —  Слово  —  «мировая  революция»,  дело  —  «развитие  и  нала¬
живание  товарного  хозяйства»,  при  котором,  —  Цюрупа  улыб¬
нулся,  —  цитируя  Ленина,  «о  социализме  смешно  и  говорить»...
 —  Между  прочим,  я  экономист,  а  не  пророк.  Потом,  учтите,
писалось  это  в  начале  века  о  стране,  где  все  ключевые  рыча¬
ги  были  сосредоточены  в  руках  царской  администрации  и  на¬
рождавшейся  буржуазии.  Да,  да,  по-прежнему  да  здравствует
206

мировая  социалистическая  революция  —  и  не  слово,  но  дело,
именно  дело!  Мы  должны  доказать  нашему  рабочему  и  крестья¬
нину,  от  которого  мы  получили  вексель  на  доверие,  что  мы  хо¬
зяйствовать  —  то  есть  обеспечивать  его  работой  и  отменно  за
работу  платить  —  можем  и  будем:  чем  дальше,  тем  слаженнее
и  четче.  Товарное  же  производство  в  стране,  где  все  ключевые
рычаги  находятся  в  руках  партии,  —  совершенно  иное;  это
подлежит  рассмотрению  и  переосмысливанию.  Армия,  ВЧК,  дип¬
ломатия,  тяжелая  индустрия,  железные  дороги,  внешняя  торгов¬
ля,  леса,  воды,  земля  —  все  в  наших  руках;  этим  и  пристало  за¬
ниматься  правительству  в  крестьянской  стране,  где  городской  про¬
летариат  взял  власть  в  свои  руки.  Правительство  погрязнет
в  мелочах,  если  ему  придется  решать  вопросы  —  где  отгладить
костюм  или  починить  башмаки  трудящемуся:  это  все  пусть  де¬
лает  нэпман,  да,  да,  нэпман,  мелкий  хозяин,  а  еще  лучше  —
кооператив,  который  постепенно  организуется  в  индустрию  на¬
родного  обслуживания...  А  нам  надо  научиться  не  погрязать
в  бюрократических,  изводящих  душу  и  выхолащивающих  идею
мелочах,  но  подняться  над  суетой  и  подумать  о  вещах  отправ¬
ных,  главенствующих  —  на  долгие  годы  вперед:  и  об  электри¬
фикации  страны,  и  о  строительстве  металлургии,  и  о  революци¬
онном  техническом  перевооружении  нашего  крестьянства.  А  мно¬
гие  наши  товарищи,  растерявшись  —  ах,  ах,  реставрируем  капи¬
тализм,  —  начали  прямую,  внешне,  правда,  маскируемую  отче¬
тами  и  речами,  симуляцию  новой  экономической  политики.
А  русский  рабочий,  у  которого  нет  ни  еды,  ни  башмаков,  поче¬
шет  затылок  да  и  скажет:  «Нет,  товарищи,  большевики,  оказы¬
вается,  горазды  лишь  на  словах,  а  на  деле  они  —  полнейшие
растеряхи  и  лапти,  и  управлять  им  не  РСФСР,  а  —  в  лучшем
случае  —  какой-нибудь  Тмутараканью!»  И  вексель  заберут!
Только  правде  в  глаза!  Иначе  погибнем  и  загубим  вели¬
кое  дело,  а  этого  уж  нам  никто  не  простит!  Сейчас
быть  революционером-марксистом  означает  только  одно:  уметь
хозяйствовать  —  с  выгодой  и  пользой,  хитро,  сильно;  уметь  тор¬
говать  лучше  капиталиста,  производить  пальто  и  башмаки
лучше  капиталиста,  кормить  в  столовой  лучше,  чем  у  капита¬
листа,  иметь  санатории  для  рабочего,  которых  нет  у  капитали¬
ста,  —  вот  что  значит  продолжать  быть  революционером.  Быт
есть  быт,  это  самое  надоедливое,  суетливое  и  неинтересное  в  хо¬
зяйственной  политике.  Вы  о  нем  забудете,  да  и  я,  впрочем,  то¬
же.  А  нэпман,  получающий  с  быта  дивиденды,  будет  про  эти
свои  дивиденды  всегда  помнить.  Он  нам  развяжет  руки  в  глав¬
ном,  приняв  на  себя  мелочные  —  отнюдь  не  государственного
размаха  —  заботы.  И  бояться  этого,  бояться  того,  что  кто-то  что-
207

то  о  нас  не  так  подумает,  —  это  от  суетливости,  —  словно  про¬
должая  спор  с  Бубновым,  закончил  Владимир  Ильич.
 Цюрупа  собрался  уж  было  уходить,  когда  Фотиева  принесла
Ленину  несколько  телефонограмм:  из  Наркомвнешторга,  ВЧК
и  Главтопа.  Ленин  быстро  просмотрел  первые  три  листочка,  из¬
винившись  перед  Цюрупой,  а  на  последнем  он  споткнулся.  Он
перечитал  телефонограмму  несколько  раз,  лоб  свело  двумя  рез¬
кими  продольными,  трагичными  морщинами.  Он  позвонил  нар-
комюсту  Курскому.
 —  Товарищ  Курский,  я  получил  данные,  что  три  работника
Главтопа,  откомандированные  в  Швецию  для  закупки  оборудо¬
вания,  истратили  почти  все  деньги,  не  выполнив  порученной  им
работы.  Я  предписываю  вам  немедленно  отозвать  этих  людей,
а  ежели  позволяют  обстоятельства  дела  и  корыстная  их  вина
будет  доказана  документально  —  арестовать,  судить  и  оповестить
об  этом  в  печати!  Россия  голодает,  а  три  коммунистических  чи¬
нуши  резвятся  в  Стокгольме,  изволите  ли  видеть!  Да,  пожа¬
луйста...
 Ленин  опустил  трубку  и  тяжело  посмотрел  на  Цюрупу...
 —  А  как  прикажете  поступать  иначе?  Жестоко?  Корпора¬
тивной  доброты  ждут  —  раз  единомышленники,  так  все  что,  по¬
семейному?!  Не  выйдет.  Пусть  потом  обвиняют  в  жестокости  —
важно,  чтобы  она  была  справедливой,  объективной,  а  не  лич¬
ностной.
 Проводив  Цюрупу,  Ленин  сел  к  столу.  Весеннее  небо  было
тугим,  тяжелым,  в  два  цвета  —  густо-синим  и  марево-красным.
 Ленин  пометил  на  календаре:  «М.  В.  Бонч-Бруевич.  Радио¬
связь.  Каменев,  Фрунзе,  Тухачевский,  Склянский  —  вопросы  тео¬
рии  армии,  Крестинский  —  возможный  посол  в  Берлине,  вызвать.
Калинин  —  о  среднем  крестьянстве  и  т.  н.  «справном  мужике».
 Ленин  глянул  в  окно.  Воронье  гомонило  в  холодном  небе,
не  по-весеннему  тяжелом,  сумрачном.  Малиново  перезвонили  ку¬
ранты,  ударили  время.  Ленин  проверил  свои  часы  и  включил
лампу.
 ЧЛЕНАМ  КОЛЛЕГИИ  НАРОДНОГО  КОМИССАРИАТА
РАБОЧЕ-КРЕСТЬЯНСКОЙ  ИНСПЕКЦИИ.
 Я  все  надеялся,  что  приток  новых  работников  в  коллегию
РАБКРИН  оживит  дело,  но  из  расспросов  Сталина  не  мог  вндедь
этого.  Прошу  черкнуть  мне,  а  потом  устроим,  буде  надобно,  сви¬
дание.  У  вас  8000  штат,  вместо  9000.  Нельзя  ли  бы  сократить
до  2000  с  жалованием  в  6000  (т.  е.  увеличить  втрое)  и  поднять
квалификацию?
 Если  Аванесов  скоро  приедет,  покажите  ему  тоже.
 С  коммунистическим  приветом
 ЛЕНИН
 203

...Попробуйте  сопоставить  с  обычным,  ходячим  понятием
«революционера»  лозунги,  вытекающие  из  особенностей  пережи-
ваемой  полосы:  лавировать,  отступать,  выжидать,  медленно
строить,  беспощадно  подтягивать,  сурово  дисциплинировать,
громить  распущенность...  Удивительно  ли,  что  некоторых  «ре¬
волюционеров»,  когда  они  слышат  это,  охватывает  благородное
негодование,  и  они  начинают  «громить»  нас  за  забвение  тра¬
диций  Октябрьской  революции,  за  соглашательство  с  буржуаз¬
ными  специалистами,  за  компромиссы  с  буржуазией,  за  мелко¬
буржуазность,  за  реформизм  и  прочее  и  тому  подобное?
 ЛЕНИН
 ...К  ИСТОРИИ  ВОПРОСА
 За  полгода  до  того,  как  Альского  вызвал  Ленин,  сведения
о  неблагополучном  положении  в  Гохране  дошли  до  Рабоче-кресть¬
янской  инспекции.  Нарком  Сталин  пригласил  своего  заместителя
Аванесова  и,  по  обыкновению  прохаживаясь  по  большому  каби¬
нету,  —  он  попросил  соединить  воедино  две  комнаты,  чтобы  окна
выходили  не  только  на  улицу,  но  и  во  двор,  —  негромким,  глу¬
ховатым  голосом  сказал:
 —  Если  то,  что  болтают  о  Гохране,  хоть  в  незначительной
толике  соответствует  правде  и  эта  правда  откроется,  —  этим  не
преминет  воспользоваться  Троцкий  для  того,  чтобы  на  ближай¬
шем  Политбюро  повторить  свои  нападки  на  систему  Рабоче-
крестьянской  инспекции.  В  случае  же,  если  никакого  хищения
народных  ценностей  нет,  то  именно  РКИ  должна  взять  под  за¬
щиту  честь  и  достоинство  старых  спецов.  Достаточно  Троцкий
жонглирует  примерами  честной  работы  военспецов  в  своем  ведом¬
стве  —  не  он  один  думает  о  привлечении  к  работе  старых  специ¬
алистов.  Подберите  цепких,  опытных  людей  и  бросьте  их  в  Гох-
ран  контролерами.  Это  не  обидит,  не  может  обидеть  работников
Гохрана,  и  это  гарантирует  Республику  от  каких-либо  —  не
только  в  настоящем,  но  и  в  будущем  —  хищений.
 Через  три  дня  инспекционный  отдел  предложил  Аванесову
кандидатуры  трех  работников:  Козловская,  Газарян  и  Потапов.
Аванесов  предполагал  побеседовать  с  каждым  из  предложенных
товарищей,  но  свалился  в  тяжелейшей,  с  осложнением  на  лег¬
кие,  инфлюэнце.  Сталин  был  занят  в  Наркомнаце  и  ЦК,  и  эти
три  человека  автоматически  перешли  из  системы  РКИ  в  Гохран.
Однажды  на  Оргбюро  наркомфин  Крестинский  перекинулся  со
Сталиным  несколькими  словами  —  и  тот  и  другой  знали  Козлов¬
скую  по  временам  подполья,  да  и  жила  она  сейчас  в  Кремле,
только  в  Кавалергардском  корпусе,  в  квартире  рядом  со  Стучкой.
Крестинский,  правда,  еще  не  переехал  в  Кремль  из  Второго  До-
 14  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  4. 	209

ма  Советов,  бывшего  Метрополя,  но  это  не  помешало  ему  сразу
же  вспомнить  Козловскую  и  поблагодарить  Сталина  за  то,  что
он  прислал  в  Гохран  такого  надежного  и  проверенного,  сугубо
интеллигентного  работника.
 —  Товарищ  Крестинский,  —  усмехнулся  Сталин,  —  я  запо¬
мню  эти  ваши  слова:  вы  первый  нарком,  который  благодарит
нас  за  контролера.  Об  этом  я  непременно  расскажу  товарищу
Демьяну  —  пусть  он  напишет  басню,  но  опубликуем  мы  ее  по¬
позже,  лет  через  десяток  —  в  назидание  потомству.  Я,  если  же
говорить  серьезно,  рад,  что  вы  верно  поняли  эту  нашу  акцию,
спасибо  вам  за  разумную  доброту  по  отношению  к  бедному  Раб-
крину...
 Пожамчи  цепко  приглядывался  к  трем  контролерам.  Он  по¬
просил  оценщика  Шелехеса  зайти  к  Левицкому,  начальнику  Го-
храна,  в  прошлом  председателю  Ссудной  казны,  и  договориться
с  ним,  чтобы  именно  они,  Пожамчи  и  Шелехес,  и  никто  иной,
проверили  контролеров  по  Гохрану,  показали  им  драгоценности,
хранившиеся  здесь,  и  ввели  их  в  курс  дела.
 —  Согласитесь,  товарищ  Левицкий,  —  Шелехес  подчеркнуто
называл  Евгения  Евгеньевича  Левицкого,  бывшего  тайного  совет¬
ника,  «товарищем»  —  ив  беседах  один  на  один,  и  на  совещани¬
ях,  и  на  профсоюзных  отчетах,  —  согласитесь,  что  новым  кол¬
легам  будет  трудно  самим  входить  в  русло  наших  ювелирных
тонкостей...  Им  надо  помочь  так,  чтобы  они  с  первого  же  дня
точно  сориентировались.
 «У,  сволочь,  до  ’/его  хитер,  —  думал  Левицкий,  глядя  на
красное  квадратное  лицо  Шелехеса,  —  ведь  облапошит  бедных
комиссаров,  не  иначе...»
 Зарплату,  как  теперь  по-новому  называли  «оклад  содержа¬
ния»,  Евгений  Евгеньевич  получал,  как  и  все  в  Гохране,  мизер¬
ную,  но  сильно  выручал  паек:  давали  воблу,  сахар  и  муку.
В  первые  месяцы,  получив  этот  пост,  Левицкий  был  несказанно
удивлен  и  обрадован.  Он  понимал,  что  только  избыточная  чест¬
ность  может  сохранить  ему  это,  в  общем-то,  свалившееся  на  го¬
лову,  совершенно  неожиданное  счастье  —  сытость.  Пусть  смехо¬
творно  относительная  в  сравнении  с  той,  которая  была  ему  при¬
вычна  до  переворота,  но  ведь  благополучие  забывается  куда
как  быстрее,  чем  горе  и  голод.
 Но  после  того,  как  ввели  нэп,  жизнь  в  столице  начала  стре¬
мительно  меняться:  не  поймешь,  то  ли  нестись  в  неизвестное
«завтра»,  то  ли,  наоборот,  так  же  стремительно  откатываться
в  прекрасное  и  благодушное  «вчера».  Открылись  маленькие  ка¬
210

фешки  на  Арбате;  невесть  откуда  в  лавчонках  появилась  вет¬
чина  ,  бургундское  —  этикетки  с  потеками,  грязные,  истинная
французская  беспечность;  извозчики  приоделись,  в  голосе  появи¬
лись  прежние  почтительные  нотки,  когда  видели  хорошо  одетого
человека.  Заметив  это  острым  глазом  человека,  всю  жизнь  да¬
вавшего  ссуды,  Левицкий  вдруг  понял,  как  же,  в  сущности,  он
жалок  и  несчастен  —  со  своей  воблой  и  толстыми,  мокрыми  бли¬
нами,  которые  так  старательно  и  неумело  пекла  жена.
 Примерно  через  неделю  после  разрешения  частной  торговли
к  нему  зашел  Шелехес,  долго  унижал  его  своим  нагло  произ¬
носимым  «товарищем»,  а  потом,  положив  на  стол  сафьяновую
подушечку  с  бриллиантами,  сказал:
 —  Евгений  Евгеньевич,  мы  с  Пожамчи  просим  вас  быть
третейским  судьей:  тут  десять  камней  —  вот  накладная,  —  Ше¬
лехес  подвинул  Левицкому  вощеную  бумагу,  удостоверявшую  ко¬
личество  камней  и  их  каратность,  —  но  мы  с  Николаем  Мака¬
ровичем  расходимся  в  оценке  бриллиантов.  Назовите,  пожалуй¬
ста,  вашу  сумму.
 —  Оставьте,  —  несколько  удивленно  ответил  Левицкий,  ибо
такая  просьба  была  по  меньшей  мере  странной:  и  Шелехес,  и
Пожамчи  славились  своим  фантастическим  знанием  камней  не
только  в  России,  но  в  Британии  и  Голландии.
 Когда  Шелехес  ушел,  Левицкий  посмотрел  камни  через  лупу:
бриллианты  были  прекрасные,  чистые,  с  голубым  высверком
видимо  южноафриканские,  от  буров.  Он  рассеянно  пересчитал
мизинцем  камушки  и  удивился;  бриллиантов  было  двенадцать.
Он  не  поверил  себе,  пересчитал  камни  еще  раз.  Сомнения  быть
не  могло  —  вместо  десяти,  указанных  в  накладной,  на  красном
сафьяне  лежало  двенадцать  бриллиантов.  Эти  два  лишних  камня,
сразу  же  —  несколько  даже  автоматически,  независимо  от  своей
бескорыстно-честной  щепетильности  —  прикинул  Левицкий,  стои¬
ли  не  менее  трех  тысяч  золотом.
 Левицкий  знал,  что  родственники  у  Шелехеса  какие-то  важ¬
ные  большевики.  Поэтому  он  снял  трубку  телефона,  позвонил  в
отдел  оценки  бриллиантов  и  сказал:
 —  Товарищ  Шелехес,  вы,  вероятно,  ошиблись:  здесь  больше...
 Шелехес  перебил  его,  закрутился  —  суетливо,  быстро:
 —  Да  что  вы,  что  вы,  товарищ  Левицкий!  Вы,  видимо,  пло¬
хо  считали,  сейчас  я  к  вам  забегу,  что  вы,  товарищ  Левицкий!
 Левицкий  похолодел:  он  не  мог  понять  —  проверяет  его  боль¬
шевистский  родственничек  или  то,  о  чем  он  поначалу  даже
испугался  подумать,  —  правда.  Шелехес  пришел  к  нему  через
минуту,  рассыпал  бриллианты  по  столу,  пересчитал,  отложив
в  сторону  два  самых  крупных:
 14*
 211

—  Я  же  говорил  —  десять,  товарищ  Левицкий.  Ровно  де¬
сять.  —  Он  посмотрел  ему  в  глаза  и  добавил:  —  А  извозчик  вас
уже  дожидается,  вы  ж  просили  вызвать  пролетку...  Я  вас  заодно
и  провожу.
 Он  зажал  два  камня  в  большой  руке,  остальные  десять  спря¬
тал  в  коробочку  и  сунул  ее  в  карман,  довел  Левицкого  до  вы¬
хода,  подсадил  в  пролетку  и  тогда,  словно  бы  пожимая  руку  при
прощании,  насильно  всунул  в  плотную,  холодную  ладонь  Левиц¬
кого  два  ледяных  камушка...
 Часа  два  Левицкий  кружил  по  городу.  Сначала  он  чувство¬
вал  страх  —  противный,  мелкий,  леденящий  душу.  Потом,
убедившись,  что  за  ним  никто  не  следит,  он  успокоился,  и  тос¬
ка  овладела  им.  «Проклятые  большевики,—  думал  он,—  я  всегда
был  честен,  и  все  знали,  что  я  честен,  а  они  довели  меня  до
того,  что  я  стал  преступником».  Возле  Серпуховки  он  отпустил
извозчика  и  долго  бродил  по  замоскворецким,  милым  его  серд¬
цу  переулкам,  ныне  запустелым,  тихим,  затаившимся.  Он  не  за¬
метил,  как  вышел  к  грязному  берегу  пересохшей  Яузы  возле
Каменного  моста.
 «Бросить  эти  проклятые  камушки  в  воду  —  и  дело  с  кон¬
цом,  —  подумал  он,  —  никто  ничего  не  узнает,  а  если  Шелехес
попробует  шантажировать  —  заявлю  в  милицию.  Хотя  нет...  Это
уже  будет  слишком  —  не  только  взяточник,  по  и  доносчик.  Я  ни¬
когда  не  посмею  донести  —  он  и  это  учел».
 После  Левицкий  никак  не  мог  объяснить  себе,  отчего  он
оказался  возле  особняка  на  Дмитровке  —  там  жил  старик  Кро¬
потов,  патриарх  московских  ювелиров,  трижды  дававший  в  долг
Левицкому:  первый  раз,  когда  Евгений  Евгеньевич  уезжал  со
своей  содержанкой  Ингой  Азариной  в  Биарриц,  второй  раз,  ко¬
гда  выдавал  дочь  замуж,  и  третий  раз,  за  неделю  перед  перево¬
ротом,  когда  совершал  купчую  на  дачу  в  Кунцеве.
 Кропотов,  словно  бы  дожидался  Левицкого,  заохал,  запричи¬
тал,  провел  в  свое,  как  он  говорил,  «зало»,  усадил  в  кресло,
долго  расспрашивал  про  здоровье,  вспоминал  пропажу  юсупов¬
ского  изумрудного  ожерелья,  утер  слезу,  рассказывая  о  добрых
причудах  графини  Воронцовой,  а  потом,  без  всякого  видимого
перехода,  только  чуть  понизив  голос,  сказал:
 —  Евгений  Евгеньич,  я  все  знаю,  ко  мне  Шелехес  забегал.
Три  тысячи  золотишком  вот  тут,  —  и  он  протянул  Левицкому
бумажник,  —  товар  с  вами  или  надо  куда  подъехать?
 Левицкий  молча  протянул  ему  два  бриллианта  и,  не  попро¬
щавшись,  ушел,  неловко  путаясь  в  дверях.  Напился  он  в  тот
вечер  до  остекленения,  взял  девочку  —  маленький  огрызочек,
под  гимназисточку  работала,  промучился  с  ней  до  утра  в  ка¬
212

ком-то  холодном  пустом  подвале  на  Палихе  и  домой  вернулся
уже  под  утро,  протрезвев  от  дурного  предчувствия:  ему  каза¬
лось,  что  там  ждет  засада.  Но  засады  не  было.  Заплаканная
Елена  сидела  в  кресле  возле  двери  с  топором  в  руках:  она  с  дет¬
ства  боялась  грабителей...
 —  Так  как?  —  настойчиво  переспросил  Шелехес.  —  Вы  позво¬
лите  нам  ввести  контролеров  в  суть  дела?
 Левицкий  холодно  посмотрел  куда-то  в  Шелехесово  переносье
и  брезгливо  поинтересовался:
 —  А  я  что  —  не  смогу  этого  сделать?
 —  Конечно,  товарищ  Левицкий,  вы  это  сможете  сделать  зна¬
чительно  лучше...
 Левицкий  достал  металлическую  коробку  «Лаки  Страйк»
(«Огромных  денег  стоит»,  —  немедленно  отметил  про  себя  Шеле¬
хес),  закурил,  не  предложив  сигареты  собеседнику,  и  сказал:
 —  Камней  больше  не  давайте,  не  надо.  Три  тысячи  золотом
ежемесячно  будете  передавать  мне  —  и  не  здесь,  конечно,  а  воз¬
ле  Третьяковской  галереи,  в  последний  вторник.
 —  Да  откуда  же  мы  ежемесячно  —  три  тысячи,  товарищ  Ле¬
вицкий...
 —  Я  вам  не  товарищ,  это  вы  попомните  на  будущее,  а  отку¬
да  вы  станете  ежемесячно  доставать  три  тысячи  —  меня  не  ин¬
тересует.  Провалитесь  —  в  ваших  интересах  обо  всем  молчать:
экспертизу,  видимо,  мне  придется  проводить,  и  я  буду  опреде¬
лять  вашу  работу  как  порядочную,  избыточно  честную,  либо
как  невольно  халатную,  либо,  —  Левицкий  поднял  палец,  —  как
преступную,  корыстную...
 —  О  последнем,  —  возразил  Шелехес,  —  советовал  бы  много
раз  подумать:  Кропотов  станет  говорить  то,  что  прикажу  ему
я  —  он  деньги-то  мои  вам  передавал,  Евгений  Евгеньевич...  И  не
мешайте  мне,  когда  я  стану  водить  контролеров.  И  будьте
со  мной  в  их  присутствии  строги,  но  обязательно  уважи¬
тельны...
 С  этим  он  вышел  из  кабинета,  а  Левицкий  долго  сидел  в
прежней  позе,  не  в  силах  двинуться  с  места:  слишком  уж  оскор¬
бителен  был  и  тон  Шелехеса,  и  его  слова,  а  сам  он,  тайный  со¬
ветник  и  кавалер,  беспомощен  и  открыт  для  удара  в  любое
время,  отныне  и  навсегда.
 Пожамчи  и  Шелехес  встретили  контролеров  у  входа;  здоро¬
ваясь,  крепко  пожали  им  руки.  Пропуская  Козловскую  вперед,
Шелехес  заметил:
 —  Нас,  кажется,  знакомил  мой  покойный  брат...
 213

Мария  Игнатьевна  достала  из  маленькой  потертой  сумочки
пенсне,  внимательно  посмотрела  на  Шелехеса  и  ответила:
 —  А  я  что-то  не  помню.  Представьтесь,  пожалуйста...
 —  Яков  Шелехес...  Мой  брат,  Исай,  умер  в  девятнадцатом
году,  в  бытность  секретарем  Курского  губкома,  от  голодного  ту¬
беркулеза...  А  я  бриллианты  сортировал...
 Он  распахнул  дверь  в  хранилище  драгоценных  камней.  Коз¬
ловская  задержалась  на  пороге:
 —  Простите...  Исая  я  знала,  это  был  великолепный  товарищ...
У  меня  слаба  память  на  лица...
 Шелехес  начал  рассыпать  перед  Козловской  камни,  они  вы-
сверкивали  —  глубинно  и  таинственно  —  при  неярком  свете  элек¬
трических  ламп,  и  Шелехес  —  помимо  своей  воли  —  понизил  го¬
лос:
 —  Вот  это  романовские  изумруды,  они  с  редкостной  синевой,
а  потому  практически  не  могут  быть  определены  в  реальной
стоимости...  Камни,  по-моему,  привезены  в  семнадцатом  веке
и  не  иначе  как  из  Индии.
 —  Здесь  очень  душно,  вы  не  находите?  —  спросила  Козлов¬
ская,  а  Шелехес  от  ее  спокойного  голоса,  от  того,  что  она  так
рассеянно  смотрела  на  камни,  растерялся:
 —  Где  душно?
 —  Здесь,  —  ответила  Козловская.  —  И  ужасно  пахнет  наф¬
талином.
 —  Это  от  коробочек,  мы  сафьян  пересыпаем  нафталином,
чтобы  сохранить  все  в  целости.  Раньше  коробочки  делались  на
заказ  в  Бельгии,  подбирались  соответствующие  оттенки  сафья¬
на  —  особого,  ворсистого,  не  ранящего  камни...
 —  Вы  поэт  своего  дела,  —  улыбнулась  Козловская,  —  вы
будете  моим  добрым  гидом.
 —  С  удовольствием.  Хотите  посмотреть  золото?
 —  Меня,  право,  не  очень  все  это  интересует...
 А  Пожамчи  в  это  время  водил  по  золотому  отделу  Газа¬
ряна  и  Потапова,  рассыпая  перед  ними  монеты,  портсигары,
кольца,  брелоки,  часы.  Сам  Пожамчи  золота  не  любил,  считал
его  тяжелым  и  неинтересным,  откровенно  купеческим,  без  той
внутренней  тайны,  которая  была  сокрыта  в  каждом  камне.
 Так  же  как  и  Шелехес,  он  жадно  вглядывался  в  лица  конт¬
ролеров,  рассыпая  перед  ними  диковинные  богатства.
 —  Чье  это  раньше  было?  —  спросил  Потапов,  видимо  из
матросов,  шагавший  вразвалку,  чуть  косолапо.
 —  Буржуев,  —  ответил  Газарян,  —  чье  и  еще,  по-твоему?
 —  А  сколько,  к  примеру,  этот  портсигар  потянет?
 —  Смотря  на  каком  рынке.  Рынков-то  много:  и  оптовый,
214

и  черный,  и  международный...  На  черном  рынке  этот  портсигар
больших  денег  стоит,  но  с  черным  никогда  связан  не  был,  не
знаю,  а  ежели  перевести  на  международный,  то  долларов  девять¬
сот  выньте  и  не  грешите...
 —  А  это  сколько  —  девятьсот  долларов?  Там  вон  и  камуш¬
ки  всякие  в  него  вделаны...
 —  Ну,  камушки  эти  особой  цены  не  имеют,  настоящие  кам¬
ни  стараются  не  прятать  в  оправу,  чтобы  дать  возможность
играть  граням...  Здесь  важна  форма  —  видите,  как  хорошо
в  ладонь  ложится?  Ну  и  вес,  конечно.  Половине  Гохрана,  —
засмеялся  Пожамчи,  —  можно  коронки  вставить  из  этого  порт¬
сигара.
 Когда  Пожамчи  кончил  экскурсию  и  объявил  контролерам,
из  чего  исходят  оценщики,  определяя  истинную  стоимость  той
или  иной  драгоценности,  Потапов  недоуменно  вздохнул:
 —  На  это  золото  хлебушка  можно  всей  России  купить,  чего
ж  мы  голодаем?
 —  Ну,  это  не  нашего  ума  дело,  —  возразил  Пожамчи,  —
правительство  знает,  куда  золото  тратить,  там  люди  высокого
ума  сидят  и  о  народе  не  меньше  нас  думают...
 —  Как  будем  организовывать  работу?  —  спросил  Газарян.
 —  Как  вам  покажется  нужным,  товарищ,—  ответил  Пожамчи,
 —  Я  думаю,  оценку  вы  будете  производить  самостоятель¬
но,  —  продолжал  Газарян,  —  но  в  нашем  присутствии,  и  если
у  нас  возникнут  какие-то  вопросы  —  будете  давать  объяснения,
при  надобности  —  письменные.
 —  Совершенно  с  вами  согласен,  товарищ,  совершенно
согласен.
 Возвращаясь  из  Гохрана,  Пожамчи  и  Шелехес  обменялись
впечатлениями.
 —  По-моему,  ничего  страшного  не  произошло,  —  раздум¬
чиво  говорил  Шелехес,  —  и  счастье,  что  на  бриллианты  он
поставил  бабу.  Методика  проста:  она  интеллигентна  —  следо¬
вательно,  доверчива.  Она  партийка  —  следовательно,  беспочвен¬
ные  подозрения  будут  ею  отвергаться:  по  их  морали  —  я  это
вывел  из  общения  с  братцами,  —  нет  ничего  обидней  беспочвен¬
ных  подозрений.  Она  близорука  —  следовательно,  уследить  за
пальцевыми  манипуляциями,  —  Шелехес  усмехнулся,  —  не
сможет,  даже  если  бы  ей  приказали  следить  за  нами  во  все
глаза,  вы  уж  мне  поверьте...
 —  Да  я  уж  верю,  —  улыбнулся  Пожамчи,  хотя  Шелехесу
он  не  верил.  Он  точно  вывел  для  себя,  что  теперь,  когда  к  ним
посадили  контролеров,  все  покатится  под  гору:  первый  контроль
предполагает  последующий,  и  чем  дальше,  тем  наверняка
215

жестче  он  будет  осуществляться.  И  Пожамчи  решил  при  первом
же  удобном  случае  бежать.  Случай  подвернулся  нежданно-
негаданно.  Наркомфин  Крестинский  поручил  ему  поехать  в  Ре¬
вель,  к  Литвинову,  с  бриллиантами.  И  надо  ж  было  встретить
ему  Воронцова  на  границе!
 Однако  по  прошествии  месяца  после  прихода  контроле¬
ров  РКИ  в  Гохран  обстановка  там  стала  лучше  и  чище  —  исчез
дух  взаимной  подозрительности.
 Альский  попросил  Козловскую  и  Газаряна  написать  свои
заключения  о  проделанной  работе  и  о  том,  как  «прижились»
в  системе  Гохрана  те.  контролеры,  которые  туда  были  направ¬
лены.  Оба  старших  инспектора  представили  Альскому  доклад¬
ные,  в  которых  категорически  утверждали,  что  все  налажено,
работа  идет  нормально,  организовано  дело  надежно  и  никаких
хищений  нет,  да  и  быть  не  может.
 Эти  докладные  со  своим  сопроводительным  письмом  Альский
отправил  Фотиевой  —  для  Ленина.  Не  верить  сообщениям  инспек¬
торов  РКИ  не  было  никаких  оснований,  и  в  картотеке  Секрета¬
риата  СНК  карточка  Гохрана  была  вынута  из  отделения  «особо
срочных».
 ПУТИДОРОГИ...
 С  отцом  Всеволод  простился  на  вокзале.  На  людях  они  со¬
вестились  обниматься  и  поэтому  стояли  близко-близко;  и  рука
отца  была  в  холодных  руках  Всеволода,  и  он  то  больно  сжи¬
мал  ее,  то  нежно  гладил,  и  было  горько  ему  ощущать,  как
она  суха  и  худа  —  эта  отцовская  рука,  и  как  слаба  она  и  без¬
защитна.
 —  Ты  вернешься,  папочка,  и  я  к  тому  времени  буду  до¬
ма,  —  тихо  говорил  Всеволод,  —  и  мы  с  тобой  вместе  уедем
куда-нибудь  в  деревню  и  там  поживем  вместе  —  только  ты  и
я,  и  никого  больше,  да?
 —  Да,  —  так  же  тихо  отвечал  Владимир  Александрович,  —
как  раньше,  Севушка.
 —  Гулять  будем  по  лесу  и  на  сеновале  спать...
 —  А  я  буду  мурашей  разглядывать.  Мечтаю  долго  и  близко
смотреть  мураша  в  лесу  —  ничего  больше  не  хочу...
 Паровоз  загудел,  вагоны,  перелязгивая  ржавыми  буферами,
резко  дернулись,  быстро  взяли  с  места,  потом  ход  свой  замед¬
лили,  и  отец,  стоявший  на  площадке,  успел  пошутить:
 —  Видишь,  у  нас  даже  вагоны  должны  утрясать  вопросы
с  паровозом.  Сплошные  согласования  и  утверждения...
 216

Всеволод  долго  шел  за  вагоном  —  до  тех  пор,  пока  мог
видеть  лицо  отца.
 Бокий  ждал  Всеволода  в  комнате  Транспортной  ЧК  Бал¬
тийской  дороги:  поезд  Всеволода  уходил  через  полчаса.
 Владимиров  должен  был  добраться  до  Петрограда,  а  там
Севзап  ЧК  обеспечивала  его  «окном»  на  границе.
 —  Сева,  —  негромко,  во  второй  раз  уже  повторял  Бокий.  —
Пожалуйста,  будь  очень  осторожен.  Блеск  твой  хорош  дома,
там  будь  незаметен.  Характер  у  тебя  отцовский  —  ты  немед¬
ленно  лезешь  во  все  каши.  Запомни:  это  просьба  Феликса
Эдмундовича  —  ничего,  кроме  проверки  данных  Стопанского.
Я  не  очень-то  верю,  что  кто-то  из  наших  дипломатов  может
работать  на  Антанту.  Скорее  всего  поляк  имел  в  виду  кого-
то  из  шоферов,  секретарей  —  словом,  тех,  кто  просто-напросто
служит  в  здании.  Рекомендательные  письма  в  Ревель  тебе  пере¬
дадут  на  границе.  Там  же  тебе  дадут  записную  книжку.  Отбро¬
сив  первую  цифру  и  отняв  от  последней  «2»,  ты  получишь  но¬
мер  телефона  нашего  резидента  Романа.
 —  Ясно.
 —  Теперь  вот  что,  —  Бокий  передал  Всеволоду  маленькую
пачку  папирос,  —  здесь,  во  второй  прокладке,  фото  тех  из  на¬
ших  людей,  которые  были  в  Ревеле.  Других  не  было.  Пусть  по¬
смотрят  наши  друзья,  кто  из  этих  семи  человек  встречался
с  Воронцовым  в  «Золотой  кроне»  —  сие  важно;  соображений
у  наших  товарищей  много,  а  фактов,  увы,  нет...
 —  Это  показать  Роману?
 —  Да.  Он  знает,  через  кого  все  это  перепроверить  достаточ¬
но  точно,  он  тебя  сведет  с  друзьями...
 —  В  случае,  если  завяжется  интересная  комбинация,  ждать
указаний  от  вас  или  вы  положитесь  на  меня?
 —  Мы  привыкли  полагаться  на  тебя,  но  не  лезь  в  петлю.
 —  Ни  в  коем  случае...  —  улыбнулся  Всеволод.  —  Я  стра¬
дал  горлом  с  детства...
 К  вагону  Бокий  провожать  Всеволода  не  стал:  не  надо
провожать  Максима  Максимовича  Исаева  члену  коллегии  ВЧК
Бокию.  Ведь  Максим  Максимович  Исаев  не  с  пустыми  руками
поедет  в  Ревель,  а  как  член  кадетского  подполья  —  стоит  ли
вместе  показываться  чекисту  и  контрреволюционеру?  Никак
этого  делать  не  стоит  —  так  считали  оба  они,  потому  и  по¬
прощались  в  маленькой  комнате,  где  окна  были  плотно  за¬
шторены.
 Сначала,  как  только  Никандрова  втолкнули  в  камеру  с  се¬
рыми,  тщательно  прокрашенными  масляной  краской  стенами,
217

низким  потолком  и  маленьким  оконцем,  забранным  частой
решеткой,  он  начал  буянить  и  молотить  кулаками  в  дверь,  оби¬
тую  листовым  светлым  железом.  В  голове  еще  мелькнуло:
«Как  в  гастрономии,  где  разделывают  туши».
 —  Палачи!  —  истошно  кричал  Никандров.  —  Опричники!
Собаки!
 Хмель  еще  из  него  не  вышел.  Под  утро,  прощаясь  с  Лидой
Боссэ  и  ее  липким  спутником,  которым  она  явно  тяготилась,  они
заехали  на  вокзал  и  там  выпили  еще  по  стакану  водки,  поэтому
чувствования  Никандрова  сейчас  были  особенно  обострены  и
ранимы.  Его  и  в  России  тяготило  бессилие  в  столкновении
с  обстоятельствами,  он  даже  вывел  философию,  смысл  которой
заключался  в  том,  что  человек  —  всегда  и  везде  —  бессилен
перед  обстоятельствами,  он  их  подданный  и  раб.  А  восстанет  —
так  сомнут  и  уничтожат.  Дома  он  эту  философию  выстроил,
проживая  в  мансарде,  —  но  на  свободе,  впроголодь  —  но  изда¬
вая  время  от  времени  книжки  своих  эссе;  забытый  критикой  —
но  окруженный  внимательной  заботой  многих  почитателей  —
и  паспорт-то  он  получил  от  комиссара,  который  с  большой  ува¬
жительностью  говорил  о  его  работах,  особенно  в  области  исто¬
рических  исследований.
 В  том,  что  на  его  крики  никто  не  реагировал,  в  том,  что
он  ждал  совсем  другого  —  звонков  издателей,  номера  в  «Са¬
войе»,  заинтересованных  звонков  ревельских  и  аккредитован¬
ных  здесь  европейских  журналистов,  —  во  всем  этом  было  нечто
такое  жестокое  и  оскорбительное,  что  превратило  Никандрова
в  животное:  он  упал  на  холодный  каменный  пол  и  начал  ка¬
таться.  рвать  на  себе  одежду,  а  потом  истерика  сменилась  обмо¬
рочной  усталостью,  и  он  уснул,  голодно  вырвав  желчью  и
водкой:  ели  мало,  больше  всю  ночь  пили...
 Следователь  политической  части  ревельской  полиции  Август
Францевич  Шварцвассер  был  человеком  мягким  и  сговорчивым.
От  остальных  коллег  его  отличала  лишь  одна  черта  —  он  был
неутомимым  выдумщиком  и  в  глубине  души  мечтал  сделаться
писателем,  автором  остросюжетных  романов,  наподобие  Конан
Дойля.
 Именно  к  нему  и  попали  бумаги,  отобранные  при  обыске
у  Никандрова.  Установив,  что  захваченным  на  квартире  у  Во¬
ронцова  является  литератор,  только-только  эмигрировавший
из  Совдепии,  Август  Францевич  было  подписал  постановление
на  его  немедленное  —  с  обязательным  формальным  извине¬
нием  —  освобождение,  однако,  когда  филеры  передали  своему
начальству  данные  сегодняшней  ночи,  следователь  призадумал¬
ся  и  долго  сидел  на  подоконнике,  мурлыча  мотив  из  «Цыган¬
218

ского  барона».  Задуматься  было  над  чем:  во-первых,  убит  Юрла,
проведший  весь  вечер  в  обществе  эмигрантов  и  поэтов,  один  из
которых  настроен  пробольшевистски;  во-вторых,  Никандров,  как
выяснилось,  был  дружен  с  Воронцовым,  который  —  и  это  ни
для  кого  не  составляло  секрета  —  был  лидером  боевиков  в  рус¬
ской  монархической  эмиграции:  в-третьих,  и  это  больше  всего
удивило  следователя,  —  как  мог  быть  столь  спокойно  выпущен
из  Совдепии  человек,  который  так  дружен  с  лидером  эмиграции.
За  эмигрантскими  лидерами  большевики  следили  особенно  тща¬
тельно  и  прекрасно  знали  не  только  их  родственников,  но  и
всех  друзей,  а  порой  и  просто  знакомых.  При  этом  Август  Фран¬
цевич  особо  выделил  и  покойного  Юрла,  убийством  которого
пока  что  занималась  криминальная  полиция;  покойный  журна¬
лист  в  свое  время  сидел  на  каторге  в  Вилюе  за  социалистиче¬
скую,  правда,  несколько  национально  окрашенную  деятельность,
позже  отошел  от  движения  и  даже  консультировал,  но  не  как
агент,  а  как  товарищ  шефа  ревельской  жандармерии  —  в  быт¬
ность  еще  здесь  русской  секретной  службы.  Впрочем,  это  не
мешало  ему  оказывать  помощь  —  подчас  финансовую,  самую
что  ни  на  есть  серьезную,  здешним  социалистическим  оппози¬
ционерам...
 Идея,  сюжет  возникали  в  голове  Августа  Францевича  всегда
одним  и  тем  же  образом:  словно  бы  появлялся  пейзаж  на  фо¬
тографическом  стекле,  которое  опущено  в  проявитель.  Сначала
полная  белизна,  потом  затемнение,  а  после  —  поначалу  осто¬
рожно,  но  все  более  рельефно  вырисовывающийся  пейзаж;  лица
Август  Францевич  фотографировать  не  любил,  ибо  всегда,  даже
за  портретом  жены,  ему  виделся  тюремный  «фас  и  профиль»
и  обязательно  отпечатки  пальцев,  сделанные  жирно  и  не¬
аккуратно.
 Сведя  воедино  —  неторопливо  и  обстоятельно  —  все  извест¬
ное  ему,  Шварцвассер  придумал  довольно  стройную  и  весьма
перспективную  версию.  Он  знал  уже  о  визите  русского  посла
к  президенту  —  об  этом  в  секретной  полиции  узнавали  немед¬
ленно;  он  знал,  что  Литвинов  сообщил  президенту  избыточно
точные  данные  о  русской  эмиграции,  и,  в  частности,  о  Ворон¬
цове,  которого  в  Москве  считали  врагом  номер  один  в  ревель-
ских  русских  кругах;  сходилось  и  то,  что  Воронцов,  Юрла  и
Никандров,  отчего-то  отпущенный  Москвой  с  легкостью  необык¬
новенной  за  границу,  провели  вместе  весь  вечер  накануне  зага¬
дочной  гибели  журналиста.  И  все  это  прочно  базировалось  на
предписании  главы  правительства  задержать  Воронцова  и  еще
шестерых  его  наиболее  близких  товарищей,  а  потом,  по  про¬
шествии  определенного  времени,  выпустить,  предписав  тем  не
219

менее  покинуть  в  ближайшее  же  время  пределы  Эстонской  рес¬
публики.
 «Удобная  комбинация  для  ЧК,  —  воодушевляясь,  чувствуя
впередй  нечто  интересное,  сложное  и  запутанное,  продолжал
рассуждать  Август  Францевич.  —  Они  внедряют  своего  человека
в  самую  сердцевину  белого  движения.  Чем  Никандров  не  под¬
ходящая  для  этого  фигура?  Что  ни  на  есть  подходящая.  И  если
я  отберу  у  него  подобного  рода  признание,  тогда  можно  будет
продолжить  операцию  и  заявить  Москве  протест  по  поводу  за¬
сылки  своих  агентов.  Мы  тогда  сможем  и  впредь  отметать  все
нападки  Кремля  по  поводу  белой  эмиграции:  вы  сами  ее  пло¬
дите,  а  на  нас  за  это  валите  вину».
 Концепция  показалась  Августу  Францевичу  до  того  интерес¬
ной,  что  он  не  стал  перепроверять  себя  —  вдохновение  —  мать
успеха  —  и  попросил  конвой  немедленно  доставить  к  нему  аре¬
стованного  из  третьего  изолятора.
 ...Никандрова  он  встретил  обворожительной,  несколько  даже
кокетливой  улыбкой,  приказал  подать  чаю  с  лимоном,  посето¬
вав  при  этом:
 —  Когда  мы  входили  в  состав  империи,  чай  был  куда  как
дешевле  и  лучше  качеством.  Сейчас,  знаете  ли,  Альбион,  сукин
сын,  дерет  с  нас  три  шкуры  за  индийские  сорта,  а  налого¬
плательщики  бранят  за  это  наше  бедное  правительство.
 Никандров,  вперившись  яростным  взглядом  в  молочно-белое,
добродушное  личико  Августа  Францевича,  взорвался:
 —  При  чем  тут  чай?!  Я  спрашиваю  —  на  каком  основании
я  арестован?!  У  вас  что  тут,  Совдепия  или  правопорядок?!  Это
же  возмутительно!  Литератора  российского  швыряют  без  всякого
повода  в  острог!  Мировое  общественное  мнение  удивится,  узнав
об  этом!
 —  А  почему,  собственно,  мировое  общественное  мнение
должно  узнать  об  этом?  От  кого?
 —  От  меня)  Я  не  бессловесен!  Я  литеру  умею  складывать
не  только  в  рапорты  —  я  писать  умею,  писать!
 —  Ну  что  ж...  Мне  будет  в  высшей  степени  интересно  чи¬
тать  ваши  импровизы.  Только  на  чем  вы  станете  писать?  И  чем?
 —  Да  что  ж  это  такое?!  Господи,  во  сне  я,  что  ли?!  —
закричал  Никандров.  —  Что  происходит?!
 —  Если  вы  будете  продолжать  истерику,  я  прикажу  вас
посадить  в  холодный  карцер,  —  по-прежнему  улыбчиво  сказал
Шварцвассер.
 —  Ах  ты  сволочь  розовая!  —  заревел  Никандров.  —  Боль¬
шевистская  собака!  Мало  вас  в  Москве  —  так  вы  здесь  нас
терзаете?!
 220

Не  соображая  уже,  что  делает,  —  сказалось  нервное  напря¬
жение  последних  месяцев,  пока  он  ждал  паспорта,  по  ночам
тоскливо  и  затаенно  отсчитывая  минуты  и  гадая,  выйдет  или
не  выйдет,  чет-нечет,  —  Никандров  схватил  тяжелую  черниль¬
ницу  и  швырнул  ее  в  аккуратное,  розовое  личико  маленького
человека,  сидевшего  за  столом.  Август  Францевич  едва  успел
вскинуть  руки,  и  это,  вероятно,  спасло  ему  жизнь.  Не  смягчи  он
удар  —  граненое  стекло  рассекло  бы  ему  висок;  а  так  чер¬
нильница  оглушительно  и  до  зелени  жутко  ударила  его  в  лс*,
кровь  смешалась  с  зеленой  тушью,  Шварцвассер  пронзительно
закричал,  Никандров  кинулся  к  нему,  желая  помочь,  испу¬
гавшись  того,  что  сделал,  и  отрезвел  до  липкой,  потной  безыс¬
ходности.
 Вбежавшие  коллеги  и  стражники  кинулись  на  Никандрова,
повалили  его  и  начали  бить,  тупо  и  бессмысленно,  поначалу  не
больно  из-за  того,  что  било  слишком  много  народа,  но  потом,
связанного,  его  уволокли,  в  подвал,  и  там  три  молчаливых  чело¬
века  изуродовали  его  так,  что  он  поседел  и  охрип.
 Москва.  Кедрову.  Передаю  краткую  запись  беседы  советни¬
ка  польской  миссии  Ярослава  Ондреховского  с  посланником
Литвы  И.  Балчунавичасом.  По  словам  Ондреховского,  в  настоя¬
щее  время  положение  Стеф-Стопанского  непрочное,  поскольку
полгода  тому  назад  был  назначен  новый  заместитель  шефа  вто¬
рого  отдела  генштаба  бригадный  генерал  Пшедлецкий.  Этот  ге¬
нерал  подчеркнуто  ставит  на  первое  место  в  характеристиках
незыблемость  семейных  уз,  набожность,  трезвость.  «Поскольку
Стопанский  холостяк,  жуир,  пьяница,  который  не  верит  ни
в  бога,  ни  в  черта,  —  продолжал  Ондреховский,  —  то  его  поло¬
жение  в  последнее  время  стало  неустойчивым,  хотя  разведчик
он  первоклассный,  но  нового  генерала  не  волнуют  таланты,  его
волнуют  характеристики.  Он  даже  сказал  как-то:  «Талант  ну¬
жен  в  балете,  в  разведке  он  либо  мешает,  либо  вредит,  и  все¬
гда  настораживает».  Ондреховский  считает  Стопанского  верным
сторонником  парижской  ориентации,  хотя  в  последнее  время  он
несколько  раз  говорил  о  том,  что  русская  угроза  недооценивает¬
ся  никем  на  Западе».
 Роман.
 В  Москву  Воронцов  приехал  вечером.  Моросил  дождь,  неожи¬
данно  теплый,  грибной,  с  острым  запахом  прели  и  горной,  си¬
неватой  чистоты.  Воронцову  всегда  казалось,  что  горная  чистота
имеет  свой  особый  запах  —  только-только  выловленной  форели.
Он  испытал  это  на  Кавказе:  они  с  покойным  братом  поехали
осенью  шестнадцатого  года,  когда  Виктор  Витальевич  после  ра¬
221

нения  лечился  на  водах  в  Пятигорске,  ловить  форель  с  чинов¬
ником  по  особым  поручениям  при  наместнике  Корнелием  Ува¬
ровым.  Брат  и  Уваров  расположились  на  траве,  много  пили,
смеялись,  а  Виктор  Витальевич  ловил  форель:  без  поплавка,
полагаясь  только  на  руку  и  обостренное,  с  детства  очень  рез¬
кое,  зрение.  Первая  форель  оказалась  самой  крупной.  Он  под¬
сек  ее,  рыба  прорезала  своим  трепещущим,  алюминиевым,  стре¬
мительным  телом  голубоватый  воздух  ущелья  и  ударила  его
по  лицу  —  он  не  успел  подхватить  ее  растопыренной,  сума¬
тошной  ладонью.  И  тогда-то  он  ощутил  этот  запах  горной,  непо¬
вторимой  чистоты.  Запах  этот  быстролетен,  скорее  даже  момен¬
тален:  не  пройдет  и  трех  минут,  как  форель  потеряет  этот  за¬
пах  потока,  неба,  водопадов...
 Беседуя  в  Ревеле  и  Париже  с  господами,  которые  поддержи¬
вали  его  финансово,  Воронцов,  естественно,  давал  понять,  что
в  Москве  и  Питере  у  него  существует  немногочисленное,  глубоко
законспирированное  подполье.  Поначалу  он  говорил  так  для
того,  чтобы  получить  хоть  какие-то  крохи  денег  от  антантовских
скупердяев  на  разворачивание  работы.  Люди  они  были  ушлые,
и  ему  приходилось  весьма  точно,  назубок,  затверживать  при¬
думанные  им  адреса  людей,  явки,  пароли,  отзывы.  Он  считал,
что  это  ложь  вынужденная,  ложь  во  спасение.  Но  постепенно,
чем  более  доказательно  он  говорил  и  писал  о  своем  подполье,
тем  чаще  ловил  себя  на  мысли,  что  он  сам  в  это  уверовал.
Причем  особенно  отчетливо  смешивалась  грань  правды  и  лжи
в  разговорах  с  соплеменниками,  которых  он  хотел  поддержать
этой  сладостной  ложью  близкой  надежды.  И  эта  невольная  и
постепенная  аберрация  лжи  и  правды  сыграла  с  ним  дикую
шутку:  он  поехал  в  Москву,  по-настоящему  веруя,  что  там  смо¬
жет  опереться  на  своих  верных  людей-боевиков,  членов  его  под¬
польной  организации.  Ему  уже  было  трудно  отделять  правду
от  лжи:  начав  фантазии  о  подполье,  он,  естественно,  опирался
в  своих  умопостроениях  на  тех  людей,  которые,  по  его  сведе¬
ниям,  остались  в  Москве  и  Петрограде;  он  был  убежден  в  вы¬
сокой  честности  этих  друзей;  он  считал,  что  на  родине  они
смогут  принести  ему  значительно  больше  пользы,  чем  здесь,
в  этом  затхлом  болоте  мелких  склок  и  крупных  подлостей  —
в  погоне  за  куском  хлеба  и  сносным  кровом:  только  в  России
христа  ради  подают,  здесь,  в  Европах  проклятых,  —  во  всем
рацион  и  расчет,  холодный  расчет,  с  карандашом  и  школьными
счетами.  Правда,  когда  Воронцов  посетовал  на  этот  чудовищ¬
ный,  жестокий  и  мелочный,  как  ему  казалось,  рационализм,
великий  князь  задумчиво  ответил:
 —  Милый  Виктор  Витальевич,  я  понимаю  вас...  Но,  может
 222

быть,  в  том-то  и  трагедия  наша,  что  мы  каждому  Христа  ради
дадим,  даже  лентяю  и  пьянице,  а  считать  так  и  не  выучились,
все  на  бога  надеялись  —  вывезет!  А?  Может  быть,  это  не  так
уж  плохо  для  государства  —  уметь  считать?..  Пусть  за  это
другие  ругают  —  зато  свои  хвалить  будут...
 ...На  вокзале  в  Москве  было  грязно,  пол  усыпан  обрывками
бумаг  и  каким-то  странным,  тряпичным,  ветхим,  не  вокзаль¬
ным  мусором.  Воронцов  навсегда  запомнил  русские  вокзалы  за¬
плеванными  кожурой  семечек  —  в  третьем  классе,  хорошим
буфетом  —  во  втором  и  скучной,  стерильной  чинностью  —
в  первом.
 «Нету  семечек,  —  отметил  он  для  себя  и  поиздевался  сразу
же,  —  из  этого,  я,  несомненно,  должен  сделать  вывод,  что  голод¬
но  сейчас  тут,  как  никогда  раньше.  Аристократы  всегда  норо¬
вили  увидеть  жизнь  народа  через  деталь:  на  общее  времени
не  хватало...»
 Извозчиков  не  было  —  всех  разобрали,  потому  что  Ворон¬
цов  шел  самым  последним,  присматриваясь  и  к  тем,  кто  шел
впереди,  а  главное,  проверяясь,  нет  ли  сзади  шпиков  ЧК.  Ба¬
гажа  с  ним  не  было  никакого  —  бритву,  мыло  и  помазок  он
сунул  в  карман  пальто  и  шел  сейчас,  как  заправский  москвич,
хотя,  впрочем,  заметил  Воронцов,  от  москвичей  его  отличало  то,
что  он  не  имел  портфеля.  В  Ревеле  ему  казалось,  что  портфель,
наоборот,  сразу  же  выделит  его  из  толпы  —  мелочь,  а  на  по¬
верку  и  не  мелочь  даже  совсем.  Раныпе-то  с  портфелями  хо¬
дили  одни  чиновники,  а  теперь  мужик  правит  государством:
ну  как  ему  не  проявить  свое  глубокое,  внутреннее  детство  —
как  ему  не  пофорсить  с  портфелем,  если  даже  и  пустой  он,  и
ручка  отвернута,  и  замки  проржавевшие  не  запираются...
 Выйдя  на  Садовое  кольцо,  Воронцов  неторопливо  пошел
в  центр:  единственный  новый  адрес  своего  старого  друга  инже¬
нера-путейца  Абросимова,  который  ему  случайно  удалось  узнать,
был  до  боли  московским,  родным  —  Петровские  линии,  дом  2,
квартира  6.  Воронцов  рассчитывал  переночевать  у  Абросимова,
а  потом  с  его  помощью  получить  две-три  верные  квартиры,  где
бы  он  мог  на  первое  время  обосноваться.
 Возле  Эрмитажа  он  свернул  налево.  Липы  Эрмитажа,  гро¬
мадные,  черные  от  дождя,  точно  впечатывались  в  сумеречное,
серое  небо.  В  маленькой  церковке,  за  кольцом,  тихо  и  скорбно
перезванивали  колокола.
 Воронцов  вдруг  остановился,  прижался  спиной  к  забору,
сплошь  заклеенному  какими-то  дурацкими  плакатами  и  объяв¬
лениями,  вдохнул  всей  грудью  воздух  и  замотал  головой:  «Гос¬
поди,  неужели  дома,  неужели  в  Москве  я,  господи?!»
 223

И  так  стало  сладостно,  как  бывало  в  раннем,  таком  невоз¬
можно  счастливом  детстве,  когда  маменька  приходила  к  нему,
и  он  зарывался  головой  в  ее  колени,  и  ее  длинные  пальцы  неж¬
но  гладили  его  ломкую,  тоненькую  шею,  и  пахло  от  маменьки
апельсиновым  вареньем  и  горькими  духами,  и  было  это  так
давно,  что,  возможно,  никогда  этого  и  не  было  вовсе...
 Абросимов  открыл  дверь  сам.  Увидав  Воронцова,  он  в  страхе
шагнул  на  площадку  —  грудью  навстречу  гостю,  словно  бы
прикрывая  вход  в  квартиру.
 —  Что?  —  быстрым  шепотом  спросил  он.  —  Зачем  ты?
Один?
 Воронцов  улыбнулся,  тронул  его  за  руку,  ответил:
 —  Позволь  мне  сначала  войти  к  тебе,  Геннадий.
 —  Нельзя.  У  меня  сослуживцы  из  наркомата...
 —  Когда  они  уйдут?
 —  Поздно.  Мы  работаем  над  проектом.
 —  Переночевать  мне  у  тебя  можно?
 —  Это  опасно...  Ах,  зачем  ты  пришел,  Виктор,  я  только
начал  успокаиваться  от  прошлого!  Зачем  ты  пришел?
 —  Кто  и  где  живет  из  наших?
 —  Я  никого  не  вижу!  Я,  правда,  давеча  встретил  Веру  —
случайно,  на  улице...  Она  живет  на  Собачьей  площадке,
в  доме  5.
 —  У  тебя  сослуживцев  нет,  —  медленно  и  брезгливо,  как-
то  сразу  потухнув,  сказал  Воронцов.  —  Ты  просто  боишься...
 Он  медленно  спустился  по  лестнице,  все  еще  ожидая,  что
Абросимов  окликнет  его,  бросится  к  нему  со  слезами  и  уведет
к  себе,  и  он  поймет  его,  потому  что  страх  ломает  человека,  и
в  этом  нет  его  вины  —  вина  только  в  том,  что  не  можешь
перебороть  страх,  когда  ты  не  один  уже,  а  вдвоем...  Но  никто
его  не  окликнул,  и  он  услышал,  как  осторожно  лязгнул  фран¬
цузский  замок,  а  потом  прогрохотал  тяжелый  засов.  «В  Москве
силен  бандитизм,  —  машинально  отметил  для  себя  Воронцов,—
про  это  все  говорили».  И  только  выйдя  на  пустынную,  темную
улицу,  он  остановился,  потому  что  понял  —  Абросимов  дал
ему  адрес  его  жены,  Веры  —  единственной  женщины,  которую
он  любил  и  которая  была  его  мукой  и  счастьем,  одна  из  всех
тех,  с  кем  сводила  шальная,  стремительная  и  жестокая  жизнь...
 И  сейчас,  по  прошествии  лет,  после  того,  как  они  расста¬
лись,  он  не  мог  отдать  себе  отчета  —  кто  же  виноват  в  этом.
Поначалу  он,  естественно,  был  убежден  в  ее  вине.  После,  встре¬
чая  других  женщин,  он  все  чаще  и  чаще  вспоминал  ее  и,
 224

вместо  того  чтобы  от  нее  отдаляться,  мучительно,  до  острой
боли  в  сердце  возвращался  к  ней.
 ...Вера  жила  в  большой  коммунальной  квартире.  Она  отпер¬
ла  ему  дверь  сама,  после  того  как  он  нажал  звонок  шесть
раз  —  два  длинных,  четыре  коротких.  Он  увидел  полутемный
коридор,  телефонный  аппарат  на  стене,  две  громоздкие  дет¬
ские  коляски  и  большую  оцинкованную  ванночку,  повешенную
на  большой  крюк...
 —  Ну,  здравствуй,  —  сказал  он,  нелепо  хмурясь,  потому
что  он  не  знал,  как  ему  следует  вести  себя.  —  Добрый  вечер.
 —  Здравствуй,  —  ответила  Вера,  легко  улыбнувшись.  Она
улыбнулась  так,  будто  они  расстались  только  вчера,  а  не  пять
лет  назад.
 Она  не  вышла,  как  Абросимов,  на  площадку,  но  и  не  отсту¬
пила  в  сторону,  приглашая  его  войти  к  ней.  Она  стояла  в  две¬
рях  и  смотрела  на  него  со  странной  усмешливостью.
 —  У  тебя  кто-нибудь  есть?
 —  Вопрос  поставлен  слишком  общо,  —  улыбнулась  Вера.
 —  За  тобой  я  замечал  много  великолепных  недостатков,  —
заметил  Воронцов,  —  но  я  не  замечал  за  тобой  пошлости.
 —  Зайди,  у  меня  есть  час  свободного  времени.
 —  Где  дети?
 —  Они  в  деревне  у  бабушки.
 Они  вошли  в  ев  маленькую  комнату.  Здесь  была  та  милая
Верина  неряшливость,  которая  подчас  раздражала  его,  и  он
говорил  ей  об  этом,  не  щадя  ее,  а  в  отъезде,  вспоминая,  он
видел  в  этой  несколько  даже  детской  неряшливости  нечто  пре¬
лестное,  шедшее  от  игры  с  куклами  —  от  той  игры,  которая
неистребима  в  женщине.
 —  Дети  похожи  на  меня?
 Вера  кивнула  головой  на  стену:  там,  среди  картин,  висели
два  фотографических  портрета:  девочка  и  мальчик  с  собакой.
Воронцов  долго  разглядывал  лица  детей.
 —  Арина  похожа  на  меня  больше,  чем  Петр.
 —  Может  быть...  Я  как-то  стала  забывать  твое  лицо...
 Воронцов  обернулся:  Вера  прибирала  со  стола  шитье.  Ворон¬
цов  похолодел:  это  были  розовые  и  беленькие  распашонки.
 —  Ты  замужем?
 —  Сейчас  это  не  важно...  Говорят  —  «они  сошлись».
 —  Ис  кем  же  ты  сошлась?
 —  Я  ведь  не  спрашиваю,  с  кем  ты  сошелся?
 —  С  кем  бы  я  ни  был  —  у  меня  есть  дети.  Надеюсь,  они
помнят,  что  их  отца  зовут  Виктор  Воронцов?
 15  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  4. 	225

Он  говорил  сейчас  жестко,  сухо,  казня  себя  за  это;  он
хотел  подойти  к  Вере,  упереться  лбом  в  ее  лоб  и  сказать  ей
про  то,  что  он  всегда  любил  ее  и  очень  любит  сейчас  и  боль¬
ше  всего  боится,  что  тот,  другой,  кто  сейчас  с  ней,  может  оби¬
деть  ее  и  что  она  может  потом  сломаться:  она  никогда  не  зна¬
ла  людей,  потому  что  всегда  он  был  впереди,  а  она  была  за
его  спиной,  но  он  не  мог  переступить  в  себе  самом  какую-то
незримую,  холодную  черту,  которая  не  пускала  его  сделать  так,
как  того  хотело  сердце.
 —  Выпьешь  чаю?'—  спросила  Вера.
 —  Нет.  Спасибо.  Дети  знают  своего  нового  родителя?
 —  Нет.  Пока*  что  нет.
 —  Ты  счастлива  с  ним?
 —  Я  чувствую:  себя  с  ним  человеком...
 —  Он  раскрепостил  тебя?  —  усмехнувшись,  спросил  Ворон¬
цов.,  —  Что,  он  из  товарищей?
 —  Ты  не  вправе*  интересоваться  этим.  Я  же  никогда  не  инте¬
ресовалась  твоими'  подругами...
 —  Ты  просто  устраивала  сцены  ревности.
 —  Я  тебя  очень'  любила,  —  ответила  Вера  и  невольно
взглянула  на  большие  часы?  стоявшие  на  комоде.
 —  Как  у  тебя  с  деньгами?».
 —  Ты  оставил*  мне  тогда...  Я  меняла  твои  камни  на  хлеб...
Воронцов  не.  выдержал'  —  спросил:
 —  И  кормила  на  мои  камни  «товарища»?
 —  Уж  не  ревнуешь  ли  ты  меня  к  нему?
 —  Я  лишен  ревности,  ты  это  знаешь,  —  сказал  Воронцов,
чувствуя,  как  сердце  его  стало  зажимать  тяжелой,  густой  и
горячей  болью,  понимая,  как  глупо  он  сейчас  ей'врет,  и  отдавая
отчет  себе  в  том,  что  она  великолепно  видит  по  его  вопросам,
как  он  ее  ревнует.
 —  Я  это  знаю,  —  ответила  Вера  и  снова  чуть  усмехнулась
этой  своей  странной,  незнакомой  Воронцову  дотоле  улыбкой.
 —  Ну,  прощай,  —  сказал  он,  так  и  не  присев.
 —  Прощай,  —  ответила*  Вера.  —  Может  быть,  ты  голоден?
 —  Я  сыт.  Спасибо.
 «Вот  так,  —  думал  он,  стремительно  вышагивая  по  ули¬
цам  —  пустым  и  темным,  —  вот  так.  Вот  так.  Вот  так.  —
Он  не  мог  отвязаться  от  этого  проклятого  «вот  так»  и  поэтому
шагал  все  быстрее,  и  быстрее.  —  Вот  кончено...  А  любил  я  ее
лишь.  Одну.  Всю  жизнь.  А  сейчас  люблю  еще  больше,  чем
раньше.  И  наверное,  во  всем  том,  что  случилось,  виноват
один  я,  потому  что  всегда  виноват  сильный.  Но  сейчас  она  ока¬
залась  сильнее  меня.  Почему  же  тогда,  в  те  годы,  что  мы
226

были  вместе,  она  была  такая  слабая?  Почему  она  тогда  не
была  такой?  Или  она  слепо  верила  в  нашу  любовь  и  ей  ка¬
залось  унизительным  быть  сильной  для  того,  чтобы  охранить
ее  от  всего  —  и  от  меня  тоже?  Сейчас  я  вернусь  к
ней,  —  вдруг  понял  он,  остановившись.  —  Я  пристрелю  этого
ее  «товарища»,  который  жрал  мой  хлеб.  И  уведу  ее  с  собой.
Вот  так».
 А  Вера  лежала  на  кровати,  уткнувшись  головой  в  жесткую
маленькую  подушку,  и  плакала,  потому  что,  увидев  Воронцова,
она  поняла,  что  всегда,  все  эти  годы  ждала  лишь  его  одного,
а  сейчас  должен  прийти  Андрей  —  ровный,  влюбленный,  при¬
ветливый  —  и  будет  подробно  рассказывать  ей  о  прожитом
дне,  и  о  том,  как  видался  со  своей  дочкой  на  квартире  у  дяди
Натана,  и  о  том,  что  сегодня  говорили  на  кафедре  после  посе¬
щения  антикварного  мебельного  магазина;  и  все  это  стало  сей¬
час  так  невыразимо  горько  Вере,  что  она,  накинув  пальто,  вы¬
бежала  на  улицу,  чтобы  айти  Воронцова,  но  никого  на  улице
не  было.  Шел  дождь  —  теплый,  весенний,  и  пахло  промозглой
сыростью.
 На  Арбате,  возле  ярко  освещенного  кафе,  Воронцов  остано¬
вился.  В  запотевших,  слезливых  окнах  метались  тени  лакеев.
Слышно  было,  как  кто-то  из  посетителей  затягивал  старинную
казацкую  песню,  но,  видимо,  «певец»  был  безголосым,  потому
он  немилосердно  фальшивил,  замолкал,  чтобы  вскорости
начать  сызнова.
 Воронцов  толкнул  дверь  ногой  и  вошел  в  кафе.  Пахло  жа¬
реным  мясом,  луком  и  пивом  из  свежеоткупоренных  бочек.
Возле  металлической  гофрированной  печки  было  два  места  за
маленьким  столиком.  Воронцов  спросил  старика,  сосавшего  пи¬
во  из  длинного  стакана:
 —  Вы  позволите?
 —  Позволю,  —  буркнул  тот,  —  я  все  готов  позволить.
 Воронцов  притулился  к  печке  спиной,  закурил.  Он  чувство¬
вал,  как  его  знобило,  но  он  думал,  что  это  нервное.  Если  про¬
студа  —  он  должен  был  бы  простудиться  там,  на  границе,
когда  попал  в  яму  с  водой,  а  потом  спал  в  мокром  стоге,  но
нет  —  он  чувствовал  себя  все  эти  дни  хорошо,  до  встречи
с  Верой.
 «Это  из-за  нее,  —  подумал  он,  —  просто  я  переволновался,
оттого  и  знобит.  Ничего,  сейчас  выпью  и  отойду».
 Он  долго  ждал  полового,  а  потом  окликнул  пробегавшего
мимо  человека:
 15*
 227

—  Пет!
 Тот  остановился,  словно  взнузданный,  и  ответил:
 —  Я  вам  не  «пет»,  а  гражданин  официант!
 Воронцов  смешался.
 —  Простите,  друг  мой...  —  нашелся  он  внезапно.  —  Пошу¬
тить  нельзя  по-старорежимному?
 —  В  другой  раз,  —  примирительно  и  удовлетворенно,  с  ка¬
кой-то  долей  покровительства,  заговорил  лакей,  вытирая  воню¬
чей  тряпкой  столик,  стряхивая  при  этом  крошки  на  колени  Во¬
ронцова,  —  в  другой  раз  надо  осмотрительней...  Я-то  отходчи¬
вый,  а  иной  сразу  за  фалду  и  в  милицию.  Чего  изволите?
 «Все-таки  «чего  изволю»,  —  ответил  Воронцов  и  захолодел
от  гнева,  но  заставил  себя  улыбнуться,  —  значит,  еще  не  все
потеряно,  если  «чего  изволите»...»
 —  Водки,  стакан  пива  и  кусок  мяса,  —  попросил  он.
 —  Мясо  с  лучком  будем  делать?
 —  С  лучком.
 —  Прожарить  или  с  кровушкой?
 —  С  кровушкой.
 —  А  из  закусочек?
 —  Что  у  вас  есть?
 —  Ветчина  есть,  окорок  давеча  подвезли  с  Угодского  заво¬
да...  Рассыпчатую  картошечку  можно  предложить  с  селе¬
дочкой...
 —  Картошечку  дайте.  Без  селедочки.
 Лакей  присел,  словно  в  книксене,  и  побежал  на  кухню.
 Старик,  что  сидел  рядом,  хмыкнул,  передразнил:
 —  С  кровушкой  селедочку,  ветчиночка...
 Воронцов  ничего  не  ответил,  только  осторожно,  чуть  замет¬
но  улыбнулся:  он  понял,  что  здесь  сейчас  ему  надо  заново
изучать  «правила  хорошего  совдепского  тона».  Погибнуть  на  ме¬
лочи  ему  не  хотелось  —  он  не  имел  на  это  права;  игра,  кото¬
рую  он  задумал,  предполагала  жизнь,  но  не  смерть.
 —  Издалека?  —  продолжал  старик.
 —  Издалека.
 —  Как  там?  Тоже  полегчало?
 —  Да...  в  известной  мере...
 —  Что  понимаешь  под  «известной  мерой»?
 Воронцов  озлился:  «Приказал  бы  я  тебя  вышвырнуть  вон
в  мои-то  времена,  когда  мы  Россию  бранили  и  жаждали  бри¬
танского  демократизма.  Вот,  добранились  —  сиди  и  отвечай,
Виктор  Витальевич.  Все  мы  бранили,  только  Вера  никогда  ни¬
чего  не  говорила  —  умней  всех  нас  она,  потому  что  жен¬
щина...»
 228

—  Хлеба  вдоволь?  —  не  унимался  старик.  —  Молоко  по¬
явилось?
 —  Есть  хлеб,  —  сухо  ответил  Воронцов.  —  Простите,
но  я  очень  устал.
 —  Усталым  нечего  делать  в  питейных  заведениях  —  дома
надо  лежать.
 Воронцов  не  выдержал:
 —  Тем  не  менее  позвольте  мне  посидеть  молча:  я  плохой
собеседник,  когда  устаю.
 —  С  чего  вам  уставать,  сударь,  —  руки-то  у  вас  служивые,
чистые.  Ваша  усталость  как  раз  и  требует  беседы.  Тот,  кто
молотом  машет  в  кузне,  тот  к  печке  тащится,  чтобы
спать...  А  вы  сейчас,  прошу  извинить,  не  о  постели  думаете,
а  о  бабе  в  оной...  И  причем  не  о  своей,  но  о  чужой,  что  по¬
моложе.
 —  Я  велю  сейчас  вывести  вас  отсюда.
 Старик  беззубо,  тихо  рассмеялся.  Облизнув  острым,  синень¬
ким  языком  толстые  губы,  спрятанные  под  пегими  усами  и
бороденкой,  он  погрозил  пальцем  Воронцову  и  шепнул:
 —  Ни-ни,  барин!  Ни-ни...
 Воронцов  испытал  какую-то  безразличную,  далекую  уста¬
лость.  «Это  судьба,  —  подумал  он.  —  Мне  в  детстве  всегда  та¬
кие  старики  снились  перед  единицей  в  гимназии».
 —  Ну,  «барин».  Ну,  еще  что?
 —  Это  хорошо,  что  вы  не  стали  ерепениться:  сурьезный,
значит,  человек.  Меня-то  не  помните?
 —  Не  помню.
 Лакей  принес  Воронцову  водку  в  графинчике,  пива  и  кусок
шипучего  мяса,  обложенного  мелкими  желтыми  картофелинами.
 «Рассыпчатая  картошечка,  —  снова  безразлично  подумал
Воронцов,  —  врут  в  глаза  и  не  боятся...»
 —  А  я  вас  помню,  —  понизив  голос,  сказал  старик.  —
Нет,  по  фамилии  не  помню,  по  лику  помню?  я  швейцаром  был
в  Английском  клубе.  Вы  туда  приезжали...  И  с  Немировичем
приезжали,  с  народным  артистом,  и  с  покойником  Мамон¬
товым...
 «И  это  в  первый  же  день,  —  отметил  Воронцов,  разрезая
мясо.  —  Никандров  высмеял  бы  меня  за  такой  сюжет».
 —  Обознаться  не  могли?
 —  Не  мог...  Водочкой  угостите?
 —  Наливайте.
 Старик  шумно  выпил  пиво  с  водкой  и  спросил  —  теперь
уже  не  юродствуя,  а  деловито,  оценивающе:
 —  Девочка  не  нужна?  Хорошие  есть  девочки  —  с  комнат-
 229

ками  в  частных  домах,  так  что  лишних  людей  не  будет,  да  и
запоры  хороши,  если,  не  ровен  час,  проверка.
 —  Значит,  в  ливрее  стояли?  В  услужении  у  крово¬
пийц?
 —  Проверяете  вы  меня  ловко...  В  ливрее  же  разве  кто  стоял
в  Английском  клубе?  В  сюртуках,  только  в  сюртуках...
 —  А  что  ж  милицию  не  зовешь?  Награду  за  меня  уплатят...
 —  У  нас  за  это  наград  не  платят...  Третье  отделение  пла¬
тило,  а  тут  лишь  грамоту  на  глянце...  Значит  —  не  обознал¬
ся  я...  У  меня  глаз  цепкий...  Вы-то  нас  никого  не  помнили,
а  мы  вас  всех  до  одного  —  как  во  сне  видим...
 —  Гражданин  официант,  —  попросил  Воронцов  пробегав¬
шего  мимо  лакея,  —  еще  два  графинчика.
 —  И  пива,  —  подсказал  сосед.
 —  А  вам?  —  спросил  лакей.  —  Пивка  повторим?
 —  Нет.  Мне  не  повторяйте.
 «Может,  заснет,  —  тоскливо  подумал  Воронцов.  —  Налить
бы  побольше,  чтобы  уснул.  Тогда  и  уйти.  Ведь  начнет  в  спину
кричать,  животное...»
 Но  старик  не  уснул.  Он  поднялся  первым  и  предложил:
 —  Пошли,  мил-человек.  Я  всю  жизнь  бездомным  прожил  —
бездомного  за  версту  вижу.  Москва  нынче  бездомных  не  любит
и  примечает  быстро.  Пошли.
 Он  привел  Воронцова  в  маленький  домик  на  Плющихе,  при¬
лепившийся  к  крутому  склону  горы,  спускавшейся  к  Москве-
реке;  было  в  этом  домике  темно,  дверь  отворила  подслеповатая
старуха  и  сразу  же  ушла  за  тонкую  фанерную  дверь  и  там  —
Воронцов  слышал  это  отчетливо  —  пробормотала:
 —  Эх-хе-хе,  тяжелы  грехи  наши  тяжкие...
 Старик  открыл  дальнюю  —  в  углу  —  дверь  и  подтолкнул
Воронцова  в  спину:
 —  Я  тут,  рядышком.  Что  надо  —  кликните,  я  мигом.
 Девушка  спала  на  узенькой  софе,  укрывшись  пледом.  Во¬
ронцов  стоял  не  двигаясь,  прислушиваясь  к  тому,  закроет  ста¬
рик  входную  дверь  на  засов  или  уйдет.  И  лишь  когда  скрипуче
грохнула  щеколда,  а  потом  прогрохотал  -  засов,  он  выдохнул  и
медленно  осмотрелся.  Окно  было  низким,  закрытым  ставнями.
Воронцов  на  цыпочках  подошел  к  ставням,  осторожно  открыл
крючок  и  выглянул  на  улицу:  окно  выходило  в  густой  сад.
Голые  ветви  сирени  упирались  в  стекло.
 Воронцов  вернулся  к  двери,  запер  замок,  ключ  положил
в  карман;  снял  казакин,  свернул  по-походному,  положил  возле
230

двери  и  лег  на  него,  как  на  подушку,  хрустко  и  длинно  вы¬
тянувшись.
 —  Между  прочим,  —  чуть  хрипловатым  голосом  ска¬
зала  проститутка,  —  червонец  обязаны  уплатить  —  так  или
иначе.
 —  Сейчас?
 —  Можно  утром.
 —  Когда  кончится  мое  время?
 —  У  вас  что  —  нет  документов?
 —  Почему...  Есть...  Я  поссорился  дома...
 —  Не  врите.  Дед  таких  не  приводит.
 —  Кто  он,  между  прочим,  этот  ваш  дед?
 —  Покойный  грешник  в  улучшенном  издании.
 Воронцов  сел.  С  неожиданным  интересом  посмотрел  на  де¬
вушку:  она  лежала,  по-прежнему  отвернувшись  к  стене.
 —  Тебя  как  зовут?  —  спросил  он.
 —  А  вас?
 —  Меня  зовут  Дмитрий  Юрьевич...
 —  Значит,  Митя...  Маленькое  имя,  —  заметила  девушка,  —>
вы  уж  извините,  но  мне  вас  по  имени-отчеству  называть  неудоб¬
но:  тех,  кто  с  тобой  спит,  надо  называть  по  имени  —  я  пы¬
таюсь  камуфлировать  распутство  чувством...
 —  Бред  какой-то,  —  пробормотал  Воронцов,  увидав  громад¬
ные  синие  глаза,  густые  черные  волосы,  прекрасного  овала  ли¬
цо,  —  да  вы  тут  что  все  —  умалишенные?
 —  Все,  все...  Вы,  мы,  я...  Водки  не  принесли?
 —  Нет.
 —  Попросите  деда.  Это  дополнительная  такса:  за  раздельную
кровать.
 Старик  принес  водку  в  грязной,  зеленоватого  цвета  бутылке
с  отколотым  горлышком.
 —  Сала  подай,  —  сказала  девушка.
 —  Сало  кончилось,  Анна  Викторовна.
 —  Что  у  тебя  еще  есть?
 —  Хлеб.
 —  Принеси  хлеба.
 —  Может,  сбегать,  поискать  чего  на  Брянский?
 —  А  что  ты  там  найдешь?
 —  Там  начали  пирожками  торговать  с  ливером.
 —  Дайте  ему  денег,  Митя,  пусть  он  принесет  пирожков.
 Воронцов  достал  из  бокового  кармана  пачку  денег  и  протя¬
нул  старику  червонец.
 —  Сейчас  я  обернусь,  —  сказал  дед,  —  мигом.
 Когда  старик  ушел,  Анна  Викторовна  поднялась  с  софы;
231

была  она  высокая,  тонкая,  сложенная  великолепно,  по-
английски.
 —  Без  закуски  пьете?  —  спросила  она,  подойдя  к  столу.
 —  По-всякому  пью.
 Она  разлила  водку  по  стаканам  и  медленно  выпила  свой  —
тяжелыми,  слышными  глотками.
 —  Пейте,  Митя.  Сивуха,  правда,  но  гнали  ее  из  хлеба.
 Воронцов  отошел  к  окну,  отворил  ставни.  Пламя  кероси¬
новой  лампы  отражалось  в  стекле  ладонями  молящейся  бого¬
матери.
 —  Кто  вы  и  почему  вы  здесь?  —  спросил  Воронцов.
 —  Ну,  это  неинтересно.
 Он  подошел  к  столу,  налил  себе  водки,  выпил  залпом,  близ¬
ко  заглянул  в  ее  лицо.  Глаза  у  нее  были  громадные  и  совсем
неподвижные,  словно  у  слепой.
 —  Что,  раздеваться?  —  спросила  Анна  Викторовна.
 Он  наклонился  к  ней,  взял  за  уши  и,  закрыв  глаза,  начал
искать  ее  губы.
 —  Погодите,  дайте  же  раздеться.
 —  Не  надо,  —  сказал  Воронцов  и  снова  отошел  к  окну.
 Он  стоял,  повернувшись  к  стеклу,  и  видел,  как  ладони  мо¬
лящейся  затрепетали,  а  потом  взлетело  что-то  большое  и  белое,
и  он  понял,  что  женщина  постелила  простыню.  А  потом  он
услыхал  шуршание  ее  юбок  и  тихий  скрип  софы.
 —  Только  разденьтесь,  —  сказала  она,  —  я  ненавижу,  ко¬
гда  в  кровати  лязгают  ремнем.
 —  Спите,  милый,  —  шепнула  Анна  Викторовна,  —  вам
надо  поспать,  я  вижу,  как  вы  устали...
 Вера,  только-только  на  эти  минуты  покинувшая  его,  вдруг
снова  поплыла  в  глазах,  и  стало  ему  до  того  вдруг  гадостно
и  плохо,  что  он  подумал:  «Надо  все  это  кончать.  Винить  не¬
кого.  Себя  разве?  А  толку  что?»
 Анна  Викторовна  почувствовала,  что  он  хочет  подняться,
еще  до  того,  как  он  откинул  плед.  Она  тесно  прижалась  к  не¬
му,  обняла  тонкими,  хлысткими  руками  за  плечи.
 —  Побудь  рядом,  —  шепнула  она,  —  еще  немного  побудь
рядом...  Что  тебе?  Папироску?  Я  принесу.  Лежи.
 —  Спасибо.  Я  возьму  сам...
 —  Лежи,  —  повторила  она  еще  тише  и,  закрыв  глаза,  ста¬
ла  целовать  его  плечи,  грудь,  шею.  —  Сейчас  я  принесу  тебе
папирос  и  налью  водки.  Ты  сейчас  хочешь  выпить  водки,
да?
 232

-  Да.
 Она  поднялась,  улыбнулась  ему:
 —  Можешь  смотреть  на  меня,  я  никогда  не  прошу  «отвер¬
нись»,  хотя  это,  говорят,  нравится  старикам.  Можно,  я  под¬
ниму  твой  казакин?  Мне  холодно...  Я  его  накину...
 —  Пожалуйста...  Только  он  грязный...
 Анна  Викторовна  подняла  с  полу  его  казакин,  накинула
на  свои  острые  красивые  плечи,  загнула  рукава.
 —  Тебе  зажечь  спичку?
 —  Спасибо.  Я  сам.
 Она  протянула  ему  пачку  папирос.  Медленно  размяв  папи¬
росу,  он  закурил.  Когда  он  начал  обшаривать  глазами,  куда
бросить  сгоревшую  до  половины  спичку,  глаза  его  натолкнулись
на  матовую  дырку  пистолета:  Анна  Викторовна  стояла  у  него
над  головой  и  целилась  ему  в  лоб.
 —  Положи  это,  —  попросил  он,  —  он  настоящий.
 —  Я  знаю,  —  ответила  она.  —  Если  вы  двинетесь,  я  про¬
дырявлю  вам  лоб.  Он  у  вас  без  морщин,  красивый.  Камни  где?
Золото?
 «Домик  стоит  на  отшибе,  рядом  река  и  вокзал  —  паровозы
гудят  —  никто  ведь  и  не  услышит  ничего.  Ну  и  ладно,  мо¬
жет,  к  добру  это.  А  патрона  в  патроннике  нет,  я  ж  его.  на  вся¬
кий  случай  в  обойму  загнал...»
 Он  поднялся,  Анна  Викторовна  отскочила  в  угол  и  нажала
на  курок.  Жестко  лязгнуло  сталью.  Он  прыгнул  к  ней  и  уда¬
рил  сцепленными  ладонями  по  голове,  прямо  по  темени.  Скло¬
нившись  над  женщиной,  он  взял  из  ее  рук  пистолет,  загнал
патрон  в  ствол  и  поднялся.  Замер,  потому  что  услышал  в  ко¬
ридоре  тихие  шаги  нескольких  человек.  Прижался  к  малень¬
кому  шкафчику,  успев  подумать,  как  это  нелепо  и  смешно  со
стороны  —  голый  граф  Воронцов  с  пистолетом  в  руке  в  конуре
у  проститутки,  которая  работает  на  банду.  Угол  шкафа  скры¬
вал  его.  Он  вжался  еще  теснее,  и  в  это  время  пламя  лампочки
затрепетало.  Дверь  бесшумно  отворилась,  и  он  увидел  высокого
парня  с  дегенеративным,  слюнявым  лицом.  В  руке  он  держал
топор,  а  за  ним  Воронцов  успел  увидеть  глаза  старика  и  кого-
то  еще,  третьего.  Не  раздумывая,  он  выстрелил  три  раза.  Детина
упал  молча,  старик  тоже  —  видимо,  пуля  легко  прошла  через
фанерную  стенку,  а  третий,  невидимый  Воронцову,  тяжело
упав,  грязно  заматерился.
 —  Тихо!  —  прикрикнул  Воронцов.  —  Будешь  выть  —  до¬
бью.  Пистолет  брось  в  дверь.
 —  Да  нету  у  меня  пистоля!..
 —  Что  у  тебя  есть,  —  повторил  Воронцов,  —  кидай  в  дверь.
 233

К  ногам  Анны  Викторовны  упала  финка  —  лезвие  было
очень  длинным,  таким  егеря  свежевали  лосей  —  Воронцов  да¬
же  ощутил  запах  сосны,  которым  отдавало,  когда  егеря  отбра¬
сывали  собакам  ливер.
 Подняв  нож,  он  вышел  в  коридор.  Раненый  смотрел  на  него
мутными  круглыми  глазами,  зажимая  ладонью  то  место,  где
должна  быть  печень.  Воронцов  подошел  к  входной  двери,  зало¬
жив  засов,  посмотрел  в  каморку  старухи:  та  спала,  громко
храпя:  со  стоном  и  долгими  замираниями  —  Воронцов  боялся,
когда  так  храпели,  —  кучер  пугал  его  в  детстве.
 —  Ползи  в  комнату,  —  сказал  Воронцов  раненому,  но  тот
отвалился  на  локоть.  В  уголке  рта  у  него  появилась  кровь.
 Воронцов  вернулся  в  комнату:  Анна  Викторовна  по-преж¬
нему  сидела,  прижавшись  к  стене.
 —  Болит  голова?  —  спросил  он,  одеваясь.
 —  Вежливы  вы...
 —  Это  лучшая  форма  лицемерия  —  вежливость-то...
 —  Пристрелите?
 —  А  что  мне  остается  делать?
 —  А  его?
 —  Он  и  так  умрет.
 —  Только  в  спину  не  стреляйте.
 —  Я  в  спину  никому  еще  не  стрелял,  даже  шлюхам.
 Анна  Викторовна  оделась.
 —  Перед  тем,  как  я  умру,  мне  хочется  сказать,  что  вы  бы¬
ли  великолепны.
 —  Когда?  В  кровати  или  позже?
 —  Все  время.  Я  никогда  не  вру,  —  нахмурилась  она,
увидев  усмешку  Воронцова.  —  Никогда.  И  поэтому  я
хочу  вам  помочь.  Отодвиньте  софу.  Не  бойтесь,  у  меня  нет
оружия.
 —  Почему  вы  решили,  что  я  боюсь?
 —  Просто  вам  надо  стать  ко  мне  спиной...
 Воронцов  отодвинул  софу.  Там  был  люк  подпола,  задраен¬
ный  по-морски,  накрепко.
 —  Поднимите  люк,  там  каменный  подвал,  о  нем  никто  не
знает.  А  в  подвале  —  ход:  мы  туда  утаскивали  всех  —  чтобы
не  было  улик.  Вам  разумнее  убить  меня  там.
 —  Выпить  хотите?  —  спросил  Воронцов,  устало  опускаясь
на  стул.  —  Тогда  наливайте.
 —  Господи,  —  прошептала  она  вдруг,  —  господи,  почему
вас  бог  так  поздно  послал?
 —  Где  деньги  и  ценности?
 Анна  Викторовна  сильным  движением  —  тренированно  гим¬
234

настическим  —  поставила  софу  «на  попа»,  отвернула  две  нож¬
ки.  В  одной  были  трубочкой  спрятаны  деньги,  а  вторую  ножку
она  тихонько  развела  на  две  половинки,  и  на  стол  посыпались
бриллианты.
 —  Откуда?  —  спросил  Воронцов.
 —  Фаддейка  бил  тех,  кого  мне  дед  приводил.
 —  Один  работал?  —  быстро  спросил  Воронцов:  он  понял,
что  сейчас  случай,  дикий  случай  —  если  она  ответит,  что  он
работал  в  паре,  он  получит  человека,  нужного  ему  сейчас,  как
никто  другой.
 —  С  братом.
 —  Где.  брат?
 —  В  Посаде...  Запой  у  него.  Олег  —  божий  человек.
 —  На,  дорежь,  чтоб  не  мучился,  —  сказал  Воронцов,  про¬
тягивая  ей  финку.
 Анна  Викторовна  взяла  финку  и  пошла  в  коридор.  Воронцов
пошел  за  ней  следом.  Фаддейка  еще  дышал.
 —  Куда  бить?
 —  Куда  хочешь  —  можно  в  шею.
 Она  ударила  Фаддейку  в  шею  и  —  Воронцов  следил  за
этим  —  не  зажмурилась,  только  скулы  зацепенели.
 Через  полчаса  они  сбросили  тела  в  подпол  и  ушли-  вместе.
Ночь  провели  на  Брянском  вокзале:  он  спал  у  нее  на»  коленях,
а  она  сидела,  все  время  улыбаясь,  и  гладила  его  лицо,  f  и  глаза
ее  не  были  прежними,  усталыми,  неподвижными.  Они  жили...
Под  утро  Анна  Викторовна  разбудила  Воронцова  и  сказала
ему:
 —  Олег,  Фаддейкин  брат,  знает  про  нэш  подвал.  Я  сейчас
вернусь  —  вы  смотрите  на  Москву-реку,  все  поймете.
 Через  полчаса  на  другом  берегу  реки  вспыхнул  пожар:
Анна  Викторовна  подожгла  дом,  облив  его  керосином  с  трех
сторон.  Сухое  дерево  вспыхнуло  ярко  и  желто  в  зыбких  рас¬
светных  сумерках.
 Необходимо  составить  циркуляр  ко  всем  председателям  и  на¬
чальникам  ЧК  и  особых  отделов  по  вопросу  об  отношении
к  преступлениям  и  проступкам  чекистов  и  к  неправильным  на
них  обвинениям.
 Главные  тезисы:
 1.  Работа  чекистов  тяжелая,  неблагодарная  (в  личном  отно¬
шении),  очень  ответственная  и  важная  в  государственном,  вызы¬
вающая  сильное  недовольство  и  отдельных  лиц  и  саботажных
учреждений.  Вместе  с  тем  —  работа,  полная  искушений  на  вся¬
235

кие  злоупотребления  властью,  на  использование  своего  положе¬
ния  и  одного  факта  службы  в  ЧК  для  личных  выгод.
 2.  Чтобы  чекист  мог  выполнить  свои  обязанности  и  остаться
твердым  и  честным  на  своем  пути,  для  этого  необходима  посто¬
янная  товарищеская  поддержка  и  защита  со  стороны  председа¬
теля,  членов  коллегии,  заведующих  отделами  и  т.  п.  Чекист  мо¬
жет  только  тогда  быть  борцом  за  дело  пролетарское,  когда  он
чувствует  на  каждом  шагу  себе  поддержку  со  стороны  партии  и
ответственных  перед  партией  руководителей.  Но,  с  другой  сторо¬
ны,  слабые  на  искушения  товарищи  не  должны  работать  в  ЧК.
И  защита,  и  укрывательство  тех,  кто  впал  в  искушение  и  зло¬
употребил  своей  властью  для  своей  корысти,  —  недопустимы  и
преступны  троекратно.
 Совершает  преступление  тот  председатель  и  заведующий,  ко¬
торый  замазывает  и  покрывает  преступление  чекиста.  Преступник
против  пролетарской  революции,  преступник  против  партии,  от¬
ветственной  за  ЧК,  преступник  против  всех  честных  чекистов  и
самой  ЧК.  Чтобы  выполнить  свои  обязанности  для  революции,
чтобы  быть  в  состоянии  защищать  и  оказывать  поддержку  своим
сотрудникам  в  их  тяжелой  борьбе,  —  для  этого  ЧК  должна  бес¬
пощадно  и  неуклонно  отбрасывать  от  себя  слабых  и  наказывать
жестоко  совершивших  преступление.
 Ф.  Дзержинский.
 ЧЕЛОВЕК  N  ЗАКОН
 Председатель  Московского  ревтрибунала  Тернопольченко  был
человеком  одиноким,  замкнутым  и  нелюдимым.  На  собраниях
он  выступать  не  любил,  процессы  вел  хмуро,  непреклонно,
впрочем,  порой  принимал  неожиданные  решения:  оправдывал
людей,  казалось  бы,  обреченных,  и,  наоборот,  брал  под  стражу
в  зале  трибунальского  заседания  свидетелей  по  делу  —  на  пер¬
вый  взгляд  ни  в  чем  не  повинных.  Когда  его  как-то  спросил
об  этом  правозаступник  Муравьев,  председатель  ответил  в  обыч¬
ной  своей  медлительной  манере:
 —  Я  в  решениях  медлителен,  но  сугубо  надежен.  Вы  вправе
опротестовать  мое  решение,  если  опровергнете  вот  эти  строчки
на  страницах  дела,  —  и  он  протянул  Муравьеву  три  толстых
тома  с  закладками.  —  Извольте  ознакомиться.
 Как-то  Крыленко  сказал  о  нем:
 —  Чертовски  талантливый  юрист,  но  бесконечно  чувстви¬
тельный  —  он  терзается,  когда  выносит  приговор.
 Лишь  Крыленко  знал  по  временам  подполья,  что  Тернополь¬
ченко,  тогда  студент  Киевского  университета,  эсдек,  проданный
охранке  своим  ближайшим  другом,  стрелялся  в  ссылке  и  его
чудом  выходили:  один  из  ссыльных,  эсер  Гойхберг,  был  меди¬
ком,  он  и  спас  его.
 Через  десять  лет  дело  Никодимова,  Рогалина  и  Гойхберга
236

попало  к  Тернопольченко.  Он  запросил  себе  отвода,  но  Карк-
лин  ему  в  этом  отказал.  Перед  началом  заседания  трибунала
Тернопольченко  спросил  у  подсудимых:
 —  Есть  ли  у  кого  отводы  к  составу  трибунала?
 Отводов  ни  у  кого  не  было.  Гойхберг  только  все  время
смотрел  на  Тернопольченко,  и  губы  его  кривила  усмешка.
 —  В  таком  случае,  —  сказал  Тернопольченко,  —  я  должен
дать  себе  самоотвод,  поскольку  Гойхбергу  обязан  жизнью,  а  по
материалам  дела  этот  подсудимый  заслуживает  расстрела.
 Когда  Гойхбергу  вынесли  приговор  —  десять  лет  тюремного
заключения,  —  Тернопольченко  пошел  на  базар,  продал  свои
часы,  купил  на  эти  деньги  сапоги  и  сала,  пришел  в  тюрьму  —
в  день  официально  разрешенных  свиданий  —  и  передал  все
это  Гойхбергу.
 —  Спасибо  тебе,  Нестор,  —  сказал  Гойхберг,  —  я  знаю,  что
жизнью  тебе  обязан,  не  то  что  сапогами.
 —  Если  бы  я  судил  тебя,  Рувим,  —  ответил  Тернополь¬
ченко,  —  я  бы  приговорил  тебя  к  расстрелу...
 —  Ты  это  говоришь  с  полной  мерой  ответственности?
 —  С  наиполнейшей.
 —  Но  это  же  страшно,  Нестор.
 —  Может  быть.  Но  это  правда.
 Через  месяц  после  этого  он  получил  телеграмму  с  Полтав¬
щины  от  отца:  «Мать  и  сестры  умирают  с  голоду.  Помоги  чем
можешь».  Тернопольченко  пошел  к  наркомюсту  Курскому.
 —  Дмитрий  Иванович,  я  понимаю,  что  обращаюсь  к  вам
с  просьбой  противозаконной,  но  больше  мне  обратиться  не  к
кому.  Вот,  —  он  положил  на  стол  наркома  телеграмму.  —  Мо¬
жет,  мне  пару  окладов  бы  выдали  наперед?
 —  Я  думаю,  это  возможный  путь,  —  ответил  Курский.  —
А  как  же  вы  сами  продержитесь?
 Тернопольченко  усмехнулся.
 —  У  меня  есть  метод.  Мы,  когда  жили  в  ссылке,  коммуну
организовали.  Купили  картошки  и  разложили  ее  на  тридцать
кучек,  по  пять  штук  на  день.  Сала  купили  —  из  расчета  до¬
бавлять  по  куску  в  жарку,  чаю  и  по  шесть  сухарей.  А  на
остальные  деньги  литературу  выписывали.
 Он  отправил  в  деревню  две  своих  зарплаты.  Отец  ответил:
«Купил  на  твои  деньги  два  фунта  свинины,  десяток  яиц  и
полпуда  картофеля,  может,  до  лета  не  умрем.  И  на  том  роди¬
тельское  спасибо,  отплатил  за  нашу  любовь  и  ласку.  В  обиде
на  тебя  не  пребываем,  хоть  и  знаем  твой  пост».
 Письмецо  это,  свернутое  в  треугольник  —  клея  у  отца  не
было,—  пролежало  три  дня  в  секретариате  трибунала:  почерк
237

у  старика  был  неразборчивый.  А  когда,  промусолив  насквозь
письмо,  поняли,  что  это  пишет  отец  Тернопольченко,  по  три¬
буналу  пошли  разговоры,  и  смотрели  на  него  люди  с  высокой
почтительностью,  жалостью,  а  некоторые  с  жестоким  недоуме¬
нием.  Пробежав  письмо,  Тернопольченко  сунул  его  в  карман
гимнастерки,  словно  бы  забыл  о  нем.  Но  вечером  он  заглянул
к  экспертам  и  попросил:
 —  Кто  выручит  стаканом  водки?  Деньги  отдам  через  три
месяца.
 Эксперт  Мануйлов  налил  ему  стакан.
 —  Как  ты  думаешь,  Мануйлов,  когда  у  человека  начинает¬
ся  старость?  —  спросил  Тернопольченко,  выпив.
 —  Я  думаю,  первые  признаки  проявляются  годам  к  со¬
рока...
 —  Неверно  говоришь,  товарищ  Мануйлов.  Стареть  мы  все
начинаем  с  первым  криком,  в  миг  рождения.  Важно  определить
момент,  когда  процесс  этот  наиболее  интенсивен...  Я,  сколько
себя  в  детстве  помнил,  всегда  о  смерти  думал  —  очень  поме¬
реть  боялся.  Помню  отчетливо,  знаешь  ли,  так  летний  жаркий
день,  стрекозы  летают  по  лугу...  А  луг  рыжий,  выгорел  под
солнцем.  И  кузнечики  еще  там  были  с  синими  крылышками...
И  так  стало  мне  вдруг  страшно,  что  умру  и  темно  будет,  и  ни¬
когда  больше  кузнечиков  этих  самых  не  увижу,  что  заплакал
я  —  вроде  бы,  знаешь  ли,  даже  истерика  у  меня  тогда  была...
Найти  бы  этот  проклятый  период,  когда  человек  обрушивается
в  старость...  Мне  кажется,  знаешь  ли,  что  в  старости  человек
уж  больше  не  стареет:  он  после  какого-то  времени  консерви¬
руется  и  таким  умирает...  Чем  больше  мы  страшимся  поста¬
реть,  тем  мы  стремительнее  стареем,  Мануйлов.
 Вот  к  этому  человеку  и  пришел  в  одиннадцать  часов  вечера
странный  посетитель.
 —  Добрый  вечер,  товарищ  Тернопольченко,  я  к  вам  с  раз¬
говором.
 —  Кто  вы?
 —  Позвольте  мне  пока  что  себя  не  называть...
 —  Я  не  могу  говорить  с  человеком,  не  зная  его  фамилии.
 —  Моя  фамилия  Сорокин,  я  работаю  в  военведе.  Дело,  с  ко¬
торым  я  пришел,  необычное,  поверьте  мне  —  иначе  я  бы  и  не
посмел,  товарищ  Тернопольченко,  к  вам  обратиться.
 —  Слушаю  вас...
 —  Товарищ  Тернопольченко,  тут  был  арестован  МЧК  паре¬
нек,  Белов  Григорий...  Он  мне  не  сват  и  не  брат,  просто  парню
только-только  сровнялось  двадцать...  Работал  он  в  Гохране  и
совершил  хищение  —  взял  там  часы  какие-то,  браслетки,
238

не  зная  их  ценности,  не  понимая,  как  это  жестоко  по  отноше¬
нию  к  нашей  Республике...  Я  помню  ваше  дело  по  обвинению
работников  Главтопа:  вы  приговорили  их  к  расстрелу,  но  сами
же  обратились  во  ВЦИК  с  ходатайством  о  помиловании  —
в  силу  того,  что  преступление  совершено  несознательно,  а  два
обвиняемых  по  делу  тоже  были,  сдается  мне,  совсем  молодыми
людьми...
 —  Ну  и  чего  же  вы  хотите  от  меня?
 —  Если  вы  спасете  жизнь  Белову,  тогда  его  родные  пере¬
дадут  вам  двадцать  миллионов  рублей.»  Я  могу  от  их  лица  га¬
рантировать  тайну:  про  это  будут  знать  только  вы  и  я.
 —  Почему  вы  решились  обратиться  с  таким  предложением?
 —  Я  помню  дело  Главтопа...  Ваш  самоотвод  с  эсерами...
Так  может  поступать  только  честный  и.  добрый  человек...
 —  Честный  и  добрый  человек,  —  задумчиво  повторил  Тер-
нопольченко.  —  А  деньги  давать  по  частям  или  сразу?
 —  Вам  я  готов  передать  деньги  до  суда  —  все  целиком.
 —  Кто  ваш  начальник?
 —  А  что?
 —  Мне  надо  тоже  о  вас  выяснить  кое-что...  Я  ж  не  могу
верить  вам  за  ясные  глаза  и  лестные  предложения.  Вы  у  ко¬
го  в  военведе  работаете?
 —  У  Лихарева.
 —  У  Игната  Лихарева?
 —  Нет,  у  Василия  Егоровича...
 —  Как  он  поживает?
 —  Спасибо,  хорошо...
 —  Ну  ладно,  —  поморщился  Тернопольченко,  —  хватит  тут
разыгрывать  водевили.  Есть  оружие  —  кладите  на  стол,  я  вас
арестовываю.
 —  Не  шантажируйте  меня,  —  быстро  сказал  Сорокин  и
поднялся.
 —  Сядьте.  Напротив  в  квартире  живет  зампред  МЧК  Ло¬
сев  —  я  его  крикну,  если  вы  решитесь  бежать.
 Сорокин  достал  пистолет  и  навел  его  на  Тернопольченко.
 —  Я  выстрелю,  коли  вы  не  позволите  мне  уйти.
 —  Уйти  я  вам  не  позволю,  а  выстрелить  в  меня,  знаете  ли,
не  так  уж  трудно.  Но  бежать  отсюда  вы  не  сможете,  тут  дом
странный  —  говоришь  негромко  —  все  звуки  резонируют.  Ви¬
димо,  архитектор  был  с  музыкальным  бзиком.  Давайте,  да¬
вайте  оружие,  —  повторил  Тернопольченко  и,  поднявшись  с
табурета,  пошел  на  Сорокина.
 —  Отойдите!  Я  сейчас  нажму  курок!..
 —  Да  бросьте  вы,  знаете  ли,  —  поморщился  Тернопольченко
239

и  сильно  рванул  на  себя  пистолет,  опустив  его  предварительно
дулом  вниз.  Вынул  обойму,  бросил  ее  на  стол  и,  повернувшись
к  Сорокину  спиной,  сел  к  телефону.
 —  Мессинга  мне,  —  сказал  он  в  трубку.  —  Нет?  Ладно,
тогда  присылайте  пару  ваших,  я  вам  передам  арестованного.
 Тернопольченко  обернулся  к  Сорокину:
 —  Ваша  должность?  Только  не  лгите:  Лихарев,  у  кото¬
рого  вы  якобы  работаете  в  военведе,  уже  пять  месяцев  как  в
Туркестане.
 —  Я  —  секретарь  Ревтрибунала  Балтийской  железной  до¬
роги.
 —  Кто  председатель?
 —  Прохоров  Павел  Константинович...
 —  Вы  юрист  или  по  назначению?
 —  По  назначению...
 —  Законы  о  взяточничестве  знаете?
 —  Зачем  вы  конвой  вызвали?  Неужто  нельзя  просто  от¬
казать?
 —  Зло  прощать  нельзя,  Сорокин.  Можно  прощать  слепой
случай,  глупую  неосторожность.  Зло  —  продуманное,  грязное,
чужое  —  прощать  нельзя.  Иначе  революцию  предадим.
 Москва.  Бокию.  Исаев  благополучно  перешел  границу,  добрал¬
ся  до  Ревеля  и  через  наших  людей  получил  квартиру.  Встреча
с  ним  назначена  на  следующий  вторник.  Прошу  передать  Кедро¬
ву  об  активизации  немецкой  разведслужбы.
 Роман.
 «Я,  Сорокин  Валерий  Николаевич,  по  существу  поставлен¬
ных  мне  вопросов  могу  показать  следующее:  в  течение  недели
ко  мне  на  работу  звонила  неизвестная,  умолявшая  о  встрече.
Сначала  я  отказывался  от  общения  с  ней,  однако  потом,  ре¬
шив,  что  такой  отказ  бессердечен,  согласился  увидаться.  Ею
оказалась  молодая  женщина,  которая,  плача,  рассказала  мне
об  аресте  ее  любимого,  молодого  человека  Белова  Григория,
работника  Гохрана.  Она  умоляла  меня  спасти  жизнь  ее  .воз¬
любленного  и  сказала,  что,  если  я  смогу  поговорить  с  пред¬
седателем  трибунала  Тернопольченко,  она  и  отец  арестованного
пойдут  на  любые  затраты,  чтобы  отблагодарить  за  спасение
жизни  жениха  и  единственного  сына.  Я  от  неизвестных  ника¬
ких  денег  не  получал  и  к  Тернопольченко  пошел,  движимый
единственно  чувством  человеколюбия,  о  чем  сейчас  сожалею
и  проклинаю  свою  минутную  слабость.  С  молодой  женщиной,
 240

имени  которой  не  знаю,  я  встречался  возле  кино  «Арс»  два
раза.  Адрес  ее  мне  неизвестен.  Записал  собственноручно.  Со¬
рокин».
 Мессинг  подчеркнул  красным  карандашом  строчку:  «дви¬
жимый  единственно  чувством  человеколюбия,  о  чем  сейчас
сожалею»,  посмотрел  на  Сорокина,  сидевшего  перед  ним  на
стуле,  и  прочитал:
 —  «Человеколюбием,  о  коем  сейчас  сожалею»...  Как  у  вас
могла  рука  подобное  написать,  а?!  Значит,  когда  вы  подписы¬
вали  смертные  приговоры  контре,  спекулянтам  и  взяточникам  —
вы  были  злодеем,  а  вот  в  первый  раз  решили  быть  человеко¬
любцем  —  и  попались!  Так,  что  ли?!
 —  Дайте  пистолет,  товарищ  Мессинг.  Дайте  мне  достойно
уйти.  Нет  сил  терпеть  все  это,  сил  нет...
 —  Ах,  вот  даже  так?!  Пистолет  дать?!  Может,  саблю  для
харакири?  Скажи  на  милость  —  напакостил,  и  пистолет  ему
подавай,  руки  он  на  себя  наложить  хочет.
 Мессинг  еще  раз  перечитал  показания  Сорокина,  аккуратно
сложил  листки  бумаги  и  сунул  их  в  папку.
 —  Больше  ничего  не  припоминаешь?
 —  Написал  бы.
 —  Ах,  Сорокин,  Сорокин...  Дурашка...  Придумал  бабу  бе¬
ловскую.  Нет  у  него  никакой  невесты,  он  по  шлюхам  таскал¬
ся,  Белов-то...  Очную  ставку  сейчас  с  ним  получишь:  он  тебе
выложит  про  невесту,  Сорокин,  глаза  б  мои  на  твою  поганую
морду  не  смотрели...
 —  Не  мог  этого  Белов  показывать,  не  мог,  товарищ  Мес¬
синг!
 Мессинг  позвонил  по  внутреннему  телефону  и  попросил:
 —  Приведите  ко  мне  Белова.
 —  Какой  смысл  в  очной  ставке?  —  вздохнул  Сорокин,  -о
Я  его  и  в  глаза-то  ни  разу  не  видел.
 Они  закурили.  Мессинг  молча  разглядывал  Сорокина,  его
красивое,  сильное  лицо  с  высоким  лбом  и  хрящеватым  носом.
Сорокин  смотрел  себе  под  ноги  и  курил,  не  затягиваясь,  толь¬
ко  набирая  помногу  дыма  в  рот;  щеки  его  при  этом  на¬
дувались,  и  казалось,  что  он  собирается  пускать  мыльные
пузыри.
 Конвоир  ввел  Белова  и  спросил:
 —  Товарищ  Мессинг,  мне  выйти  или  присутствовать?
 —  Выйдите...  Садитесь,  Белов.  Этого  человека  вы  знаете?
 —  Нет.
 —  Ладно.  Теперь  вот  что...  Как  звали  вашу  невесту?
 —  Я  уже  показывал,  гражданин  Мессинг,  что  невесты
 16  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  4.
241

у  меня  нет.  На  кой  они,  невесты,  в  наше-то  время?  Они  теперь
сразу  норовят  ребенка  на  шею  навесить.
 Белов  истосковался  в  одиночке  без  человеческой  речи,  и  по¬
этому  сейчас  им  владело  желание  слушать,  смеяться,  отвечать,
задавать  вопросы  —  только  б  не  гнетущее  постоянное  мол¬
чание.
 —  Мне  один  говорил,  —  продолжал  он,  торопясь  и  сглаты¬
вая  гласные,  опасаясь,  что  его  перебьют,  —  что  в  семейной
жизни  надо  обязательно  иметь  парочку  подруг  помимо  жены:
тогда  на  жену  больше  тянет.  А  разве  жена  это  поймет?  Те¬
перь  для  них  свобода  —  по  мордам,  а  управу  разве  сыщешь?
 —  Хватит,  Белов,  —  поморщился  Мессинг,  —  что  вы  сразу
столько  грязи  вываливаете?.
 —  Так  мне  ж  это  взрослые,  говорили!
 —  Стоп,  —  перебил  его  Сорокин,  —  погоди,  Белов.  Ответь
на  мой  вопрос:  тебе  фамилия  Прохоров  что-нибудь  говорит?
 —  Нет.  Ничего  не  говорит...
 —  Никогда  такой  фамилии  не  слыхал?  —  повторил  Со¬
рокин.
 Мессинг  напрягся  —  он  видел,  как  что-то  сломалось  в  ли¬
це  Сорокина  после  откровений  Белова.  Лицо  его  сейчас  изме¬
нилось  до  неузнаваемости  —  заострилось,  нос  стал  еще  длин¬
нее,  и  явственно  обозначились  впадины  возле  висков,  как  у  ста¬
риков.
 —  Прохоров?  У  нас  в  деревне  был  Прохоров.  Дядя  Костя,
часовых  дел  мастер.
 Сорокин  откинулся  на  спинку  стула:
 —  У  меня  все,  товарищ  Мессинг,  пусть  его  уводят,  я  буду
давать  показания.  Пусть  только  его  уведут.
 «Председатель  трибунала  Балтийской  дороги,  мой  прямой
начальник  Павел  Константинович  Прохоров,  неделю  назад
сказал,  что  арестован*  Григорий  Белов,  работник  Гохрана.
Он  сказал,  что  друзья  беловского  отца  —  заведующий  обувным
отделом  магазина  Шмельков  и  его  сотрудница,  девица  Клей¬
менова,  двадцати  одного  года,  судя  по  всему  легкого  поведения,
предложили  сорок  миллионов  за  жизнь  Белова  Григория.  Про¬
хоров  попросил  меня  обратиться  к  Тернопольченко,  испыты¬
вавшему  материальные  трудности,  с  предложением  не  давать
Белову  расстрел,  а  дать  принудительные  работы  —  любого  сро¬
ка.  За  что  Прохоров  предложил  мне  назвать  Тернопольченко
сумму  в  двадцать  миллионов  рублей.  «Остальные  деньги,  —
сказал  он  мне,  —  разделим  поровну:  десять  мне,  десять  —
242

тебе».  После  этого  я  отправился  к  Тернопольченко,  движимый
корыстью  и  подлостью,  и  там  был  товарищем  Тернопольченко
арестован  и  не  нашел  в  своей  черной  душе  сил  покончить  с  со¬
бой  там  же,  не  обрекая  на  позор  честное  имя  жены  и  сына.
Готов  помогать  следствию  во  всем,  не  уповая  ни  на  какое  сни¬
схождение.  Сорокин».
 Мессинг  два  раза  перечитал  это  показание,  написанное
Сорокиным  здесь  же,  в  кабинете,  и,  подвинув  ему  телефон,
сказал:
 —  Сейчас  позвонишь  к  Прохорову  и  скажешь,  что  захво¬
рал  и  поэтому  не  вышел  на  работу.  Телефон  помнишь?
 —  У  нас  один.
 —  Сорокин,  больше  ничего  не  осталось  за  тобой?
 Сорокин  отрицательно  покачал  головой.
 —  Сможешь  позвонить  к  Прохорову  или  передохнешь?
 —  Смогу.
 —  Звони,  —  сказал  Мессинг  и  поднял  трубку  параллель¬
ного  аппарата.
 —  Константиныч,  —  сказал  Сорокин  простуженным  голо¬
сом,  —  я  тут  прихворнул,  сегодня  не  выйду...
 —  А  что  с  тобой?
 —  Горло  прихватило,  температура...
 —  Як  тебе  заезжал  —  тебя  не  было...
 Мессинг  метнулся  взглядом  к  Сорокину.  Тот  чуть  прикрыл
веки:  мол,  все  в  порядке,  не  волнуйтесь.
 —  Так  я  у  Розы...
 —  У  какой?
 —  Из  потребсоюза.
 —  Как  позвонить  к  тебе?
 Мессинг  прикрыл  трубку  ладонью  и  прошептал:
 —  2-54-4.  Телефон  соседей...
 —  Это  у  соседей,  —  повторил  Сорокин.  —  2-54-4...
 —  Ага,  спасибо...  Теперь  это...  Ты  был?
 —  Был.
 —  Фу,  слава  тебе  господи...  Я  уж  тут  извелся...  Ну  как?
 —  Все  в  порядке...
 —  Да  что  ты  говоришь?!  Ну  поздравляю,  Сорокин!  Может,
мне  подъехать  сейчас  к  тебе?
 Мессинг  быстро  замотал  головой.
 —  Сейчас  не  стоит,  —  ответил  Сорокин,  —  я  тут  тайком,  —
добавил  он,  понизив  голос.  —  Завтра...
 Мессинг  снова  шепнул:
 16*
 243

—  Спросите,  когда  он  может  привезти  деньги...
 —  В  какое  время?
 —  Что?  —  не  понял  Сорокин  прохоровского  вопроса,  пото¬
му  что  напряженно  смотрел  на  губы  Мессинга.  —  Что?
 —  Я  говорю  —  когда  завтра  к  тебе  подъехать?
 —  Часам  к  пяти.  Деньги  захвати  —  двадцать  миллионов...
 —  Ты  с  ума  сошел,  по  телефону!  —  понизив  голос,  сказал
Прохоров.  —  В  своем  уме?  Адрес  давай...
 —  Мерзляковский,  —  прошептал  Мессинг,  —  дом  четыре,
квартира  семь,  три  звонка.
 —  Мерзляковский,  четыре,  квартира  семь,  три  звонка.
 —  Ну,  я  подъеду...
 Мессинг  снова  шепнул:
 —  Не  раньше  семи.  И  с  товаром...
 —  К  семи,  —  повторил  Сорокин.  —  Ис  товаром...
 —  Понял,  понял,  —  ответил  Прохоров,  —  понял.
 Мессинг  рывком  поднялся  со  стула,  вызвал  помощников  и
сказал  им  —  при  Сорокине,  —  словно  забыв  о  нем:
 —  Поднимите  людей  по  тревоге!  Выделить  опергруппу  для
наблюдения  за  предтрибунала  Балтийской  дороги  Прохоровым.
Ух,  сволочь,  ух,  трибун!  Потапов,  сиди  с  Сорокиным,  Чайкин  —
срочно  Галю  Шевкун  —  на  Мерзляковский,  в  соседнюю  ком¬
нату  Будникова.
 «В  13.26  Прохоров  вышел  из  трибунала  и,  взяв  извозчика,
поехал  на  Страстной  бульвар.  Возле  дома  номер  2  он  извозчика
отпустил  и  пешком  пошел  по  бульвару.  Он  сел  на  скамейку
рядом  с  молодой  женщиной  и  провел  рядом  с  ней  несколько
минут,  при  этом  держа  ее  за  руку.  Это  не  был  условный  знак,
потому  что  он  руку  женщины  гладил  и  пытался  ее  обнять,
но  она  ему  в  этом  отказала  и  ушла.  Мы  с  Кирюшиным  раз¬
делили  наблюдаемых,  я  повел  Прохорова  вместе  с  Ивановой,
а  Кирюшин  и  Гольцев  направились  следом  за  женщиной,  ко¬
торой  оказалась  сотрудница  обувной  секции  магазина  №  61
Клейменова  Клавдия  Ивановна.  Прохоров  вернулся  в  трибунал
и  больше  оттуда  не  выходил.  Прежде  чем  вернуться  в  отдел,
я  принял  решение  взять  под  наблюдение  Клейменову  и  всех
тех,  с  кем  она  будет  входить  в  контакт.  Таковое  указание
я  отдал  Кирюшину  перед  тем,  как  мы  разделились.  Когда  я,
оставив  пост  около  трибунала,  поехал  в  магазин,  Клейменова
была  в  служебном  помещении.  Кирюшин,  проявив  сообразитель¬
ность  и  революционную  смекалку,  двинул  следом  за  ней,  гово¬
ря,  что  он  ищет  ихнее  начальство,  не  говоря,  какое  именно.
Клейменова  находилась  в  комнате  заведующего  обувным  отде¬
лом  Шмелькова,  который,  когда  Кирюшин  просил  сказать,  когда
244

выбросят  ботики,  его  прогнал,  сказав,  что  занят,  и  дверь  за
собой  запер.  Я  вызвал  еще  наших  сотрудников  и  верно  посту¬
пил,  потому  что  Клейменова  пошла  на  Мерзляковский  переу¬
лок,  дом  четыре,  квартира  семь  и  там  в  дверях  говорила
с  женщиной  по  имени  «Роза»,  спрашивая  ее,  не  она  ли  «Роза
Тихонова,  золовка  дяди  Коли  Тихонова?»,  на  что  «Роза»  отве¬
тила,  что  «нет,  я  не  золовка  и  никакого  Тихонова  не  знаю»,
а  потом  крикнула  в  коридор:  «Сорока,  сними  чай  с  плитки!»
Тогда  Клейменова  извинилась  и  ушла,  и  долго  ходила  по  го¬
роду,  останавливаясь  около  витрин  парфюмерных  магазинов,
а  потом  пошла  в  дом  на  Поварской,  26,  квартира  7,  где  про¬
живает  некто  Газарян  Иван  Иванович,  которого  дома  не  было,
и  Клейменова  опустила  в  почтовый  ящик  записку.  Записку  я
извлек  и  переписал:  «Дяде  Грише  стало  лучше,  зайдите  сего¬
дня  вечером  к  доктору  с  новым  лекарством».
 «В  17.50  Шмельков  вышел  из  магазина  и  отправился
пешком  на  Театральную  площадь.  Там  он  зашел  в  столовую
Второго  Дома  Советов  в  бывшем  Метрополе,  получил  по  талону
обед,  а  после  долго  прогуливался  по  улицам,  изредка  смотря
на  свои  часы  —  серебряные,  неправильной  формы.  Ни  с  кем
не  беседовал,  в  подъезды  не  прятался  и  не  оглядывался  в  це¬
лях  проверки.  В  19  часов  он  вошел  в  дом  6  на  Дмитровке,
в  квартиру  Н.  К.  Кропотова».
 «В  18.35  Газарян,  зайдя  домой,  взял  письмо  из  почтового
ящика  и,  пробыв  в  квартире  не  более  пяти  минут,  отправился
пешком  на  Дмитровку,  в  дом  6  к  некоему  Кропотову  Николаю
Капитоновичу».
 Мессинг  отложил  в  сторону  эти  только  что  полученные  доне¬
сения  своих  сотрудников.  Он  долго  сидел,  тупо  уставившись
в  список  телефонов,  положенных  под  стекло  на  его  большом
столе.  Перед  его  глазами  стояло  лицо  Газаряна:  он  беседовал
с  ним  примерно  месяц  назад  о  том,  в  какой  мере  налаживается
работа  в  главном  хранилище  ценностей  республики.
 «Что  же  это  такое,  —  горько  думал  Мессинг,  —  что  же
творится?!  Кому  тогда  верить,  если  не  Газаряну,  который  требо¬
вал  смерти  всем,  кто  грабит  республику?  Если  он  был  врагом
перед  тем,  как  пришел  к  нам,  если  он  маскировался  —  это
плохо,  но  это  еще  полбеды,  а  если  он  стал  таким,  получив
245

возможность  воровать  золото?  Неужели  в  золоте  действительно
заложена  какая-то  магическая,  страшная  сила?  Неужто  люди
перед  ней  бессильны?»
 Сорокин  за  этот  день  сдал  в  лице,  но  глаза  его  сияли  сей¬
час  и  щеки  горели  нервным,  синеватым  румянцем.  Мессинг
заметил,  что  румянец  казался  неестественно  ярким  из-за  того,
что  мелкие  сосуды  на  щеках  Сорокина  были  багровыми.
 —  У  тебя  как  с  давлением?  —  спросил  Мессинг.
 —  Нормально,  —  ответил  тот'  —  Ну  что?
 —  Ничего...  Пока  все  хорошо  идет.
 —  Я  ничем  больше  помочь  не  могу?
 —  Я  тебя  для  этого  и  вызвал.  Не  спал  еще?
 —  Какое  там  спал...
 —  Это  зря.  Без  сна  замучаешься.
 —  Когда  мы  всех  их  возьмем  —  тогда  высплюсь.
 Мессинг  отметил,  как  Сорокин  сказал  —  «мы  их  возьмем».
 —  Слушай,  Сорокин...  Ты»  не  думай^  что*  если  ты  нам
помогаешь,  то  на  трибунал,  я  тебя  не  выведу.  И  я  не  убежден,
что  трибунал  сохранит  тебе  жизнь...
 —  А  я  жизни  себе  не  хочу,  —  очень»  искренне  ответил  Со¬
рокин.  —  Она  мне  стала  мерзостна  и  сынишке  будет  в  тягость.
 —  Ты  Прохорова  хорошо  знаешь?
 —  Пили  вместе...
 —  Ты  сможешь  с  ним  увидаться?
 —  Не  понимаю...
 —  На  Мерзляковском,  у  Розы,  сможешь  его  принять?
 —  Смогу.  Для  дела  —  смогу!
 —  Не  сорвешься,  не  переиграешь?
 —  Нет.
 —  С  тобой  будет  Роза...  Это  наш  товарищ...  Угощение  там
будет,  выпьете  как  следует,  только  не  сорвись,  всю  игру  тогда
нам  сломишь...
 —  Я  пить  не  буду.
 —  Ну,  привет  тебе!  Раныпе-то  пил?
 —  Пил.
 —  А  теперь  не  будешь?  Так  нельзя.  Ты  и  сейчас  должен
будешь  с  ним  пить...  И  попросишь  его  от  имени  Тернопольчен¬
ко,  чтобы  они  выдали  половину  суммы  драгоценностями.  При¬
чем  попросишь,  чтобы  драгоценности  были  следующие:  брил¬
лианты,  изумруды  и  золото  —  в  браслетах,  монетах  и  часах.
 Мессингу  было  важно  посмотреть,  как  себя  будут  вести
Кропотов  и  Газарян  дальше,  куда  потянутся  связи.  С  этим  сво¬
246

им  планом  он,  закончив  беседу  с  Сорокиным,  пошел  в  сосед¬
нее  здание  —  к  Уншлихту  и  Бокию.
 —  Здравствуй,  Сорока,  —  сказал  Прохоров,  крепко  пожимая
руку  секретаря,  —  ну,  что?  Оклемался  или  еще  хрипишь?
 —  Оклемался,  Константиныч,  заходи.
 —  Я  про  эту  Розу  не  слыхал.  Где  она?
 —  Скоро  придет.  Новенькая...
 —  Ав  работе  как?  —  спросил  Прохоров.  —  Толк  понимает?
 —  Ничего  в  работе,  —  ответил  Сорокин,  пропуская  Прохо¬
рова  в  комнату,  —  работает  хорошо,  с  огоньком.
 —  Ого,  откуда  коньяк-то?  —  протянул  Прохоров,  оглядывая
стол,  заставленный  бутылками,  салом,  вареной  картошкой  и  ры¬
бой.  —  Нич-чего  живешь,  не  в  пример  мне!
 —  Давай  по  маленькой?
 —  Давай.  Только  сначала  расскажи,  как  прошло?  Стенки
надежные?
 Сорокин  кивнул  головой  налево:
 —  Там  ванная...  Не  работает  с  революции,  а  здесь  пустая
комната  —  какой-то  военный  живет,  его  в  Туркестан  угнали.
Одни  мы  тут  сейчас.
 Именно  в  этой  пустой  комнате  сейчас  сидели  помнач  Спец¬
отдела  ВЧК  Владимир  Будников  и  Галя  Шевкун,  игравшая
роль  Розы.  Прослушивался  даже  шепот.  Будников  очень  хотел
курить,  но  опасался,  что  в  комнату  к  Сорокину  просочится  дым,
и  поэтому  сосал  потухшую  папиросу,  то  и  дело  обкусывая
мундштук.
 —  Ну,  так  как  он?  —  спросил  Прохоров.  —  Не  куражился?
 —  Тяжело  было...  Сначала  я  решил,  что  влип.
 —  Ты  влипнуть  не  мог.  У  него  доказательств  нет.
 —  Он  долгий  мужик-то,  хмурый.  Его  толком  не  поймешь...
Дальше  вот  что  было...  Ну,  давай  под  сальце.
 —  Будь  здоров,  Сорока.
 —  Твое  здоровье,  Константиныч...
 —  Сам  чего  не  пьешь?
 —  Пью...  Я  тут  и  вчера  принимал,  на  вчерашнее-то  потяже¬
лее  ложится,  сам  знаешь  как...  Ништо-ништо  —  а  потом  сразу
валит,  а  Розка  —  она  требовательная...  Она  сказала:  «Если  я
себя  не  люблю,  то  кто  меня  полюбит?  Всех  остальных  я  по¬
стелью  меряю.  Раньше  вы  нас  этим  мерили,  а  теперь  свобода  —
я  эмансипированная...»
 247

Прохоров  захохотал:
 —  Ты  что,  серьезно  к  ней  присох?
 —  Это  ты  к  чему?  Пока  не  отдам.  Не  проси...
 —  Как  ты  уговорился-то  с  ним?
 —  Он  поедет  туда,  куда  я  скажу,  и  в  то  время,  когда  я
попрошу,  а  ты  или  там  кто  из  твоих  посмотрят:  один  он  вы¬
ехал  или  поволок  с  собой  ребят  с  Лубянки.
 —  Это  ты  ничего  придумал.  А  как  он  сказал  про  согласие?
 —  Сказал,  что  деньгами  все  не  возьмет.
 —  Это  как?  Ему  и  для  родителей  гроши  нужны...
 —  Он  сказал,  чтоб  десять  миллионов  деньгами,  а  остальные
в  ценностях.  Половину  —  бриллианты  и  сапфиры,  половина  —
золото,  в  браслетах,  кольцах  и  монетах.
 Прохоров  выпил,  подышал  салом,  рассмеялся:
 —  Ах,  Тернопольченко!  Якобинец!  Сын  Маркса!  Каков,  а?!
 —  Ты  такой  же,  —  сказал  Сорокин.  —  Не  лучше...
 Будников  быстро  взглянул  на  Галю  и  кивнул  ей  головой:
 —  Пора.  Я  боюсь,  он  сейчас  развалится...  Иди,  Галка.
 —  Ты  это  чего?  —  удивился  Прохоров.  —  Я-то  здесь
при  чем?
 —  При  том...  К  стенке  ставишь  работягу,  когда  он  пуд  хле¬
ба  уворует,  а  здесь  миллионами  вертишь  —  нет  разве?
 —  Сорока,  ты  чего?
 —  Ничего...  Я  еще  хуже,  не  обо  мне  речь...
 Дверь  отворилась  без  стука...
 —  Здравствуй,  Сорока,  —  сказала  женщина,  сверкнув  цыган¬
ской,  быстрой  улыбкой.  —  Без  меня  гуляете,  мальчики?
 —  Это  Роза,  —  сказал  Сорокин,  —  знакомься...
 —  Ненахов,  Константин,  —  представился  Прохоров,  —  мы
тут,  вас  дожидаясь,  немного  позволили.
 Галя  взъерошила  волосы  Сорокину  и  ласково  попросила:
 —  Миленький,  пойди  голову  холодной  водичкой  вымой,  те¬
бе  лучше  станет...
 —  Пойди  освежись,  —  хохотнул  Прохоров.  —  Добром  про¬
сим...
 Сорокин  быстро  поднялся  и  вышел  из  комнаты.
 —  На  брудершафт?  —  предложил  Прохоров.  —  Давай,  Ро¬
зочка!
 —  Я  коньяк  не  пью,  я  только  легкое  вино  пью.
 —  Для  первого  раза  можно  рюмашечку  крепенького  —  от
него  голову  крутит,  как  в  вихре  вальса.
 —  У  меня  и  с  легкого  кружится  все  в  голове,  Костя.
 248

—  Со  свиданием.
 Он  выпил  залпом  полстакана  коньяку,  обнял  Галю  и  жадно
поцеловал  ее.  Она  хотела  было  легонько  освободиться,  но  он
обнимал  ее  все  крепче  —  руки  у  него  были  сильные,  словно
тиски.  Галя  уперлась  ему  кулаками  в  плечи,  продолжая  улы¬
баться,  но  только  лицо  ее  побледнело.
 —  Не  сейчас,  Костя.  Сейчас  нельзя,  Сорока  войдет.
 —  Он  заснет  сейчас,  —  ответил  Прохоров  и,  подняв  Галю,
понес  ее  на  диван.
 —  Сорока!  —  крикнула  Галя,  чувствуя  себя  бессильной  и
жалкой  с  этим  могучим,  сопящим  человеком.  —  Сорокин!
 Будников  услыхал,  как  Галя  жалобно  закричала:
 —  Ой,  пусти  меня,  пусти!
 Будников  на  цыпочках  выскочил  из  комнаты.  Он  увидел
свет  в  уборной  и  шепнул:
 —  Сорокин,  иди  обратно  в  комнату!
 Сорокин  не  откликался.  Будников  нажал  плечом  посильней,
дверь,  распахнулась,  и  он,  не  удержавшись,  ввалился  в  малень¬
кую  уборную,  и  по  лицу  его  ударили  тяжелые  ноги:  Сорокин
повесился  на  крючке  —  видимо,  только  что...
 —  Помогите!  —  продолжала  кричать  Галя.  —  Володя-а!
 Будников  распахнул  дверь  комнаты,  увидел  Галю  и  Прохо¬
рова  рядом  и  крикнул  с  порога,  ослепнув  от  ярости:
 —  Встань,  скотина!  Руки  вверх!
 С  Прохоровым  разговаривали  трое:  Бокий,  Кедров  и  Мес¬
синг.  Прохоров  сидел,  свесив  руки  между  колен,  не  в  силах
унять  дрожь  в  лице.  Отвечал  он  на  все  вопросы  подробно,  с
излишней  тщательностью,  вспоминая  детали,  не  имевшие  ника¬
кого  отношения  к  делу.
 Бокий  попросил  его  позвонить  в  трибунал.
 —  Что  сказать?  Напишите,  а  то  еще  напутаю.
 —  Путать  не  надо.  Скажите,  что  занемогли  и  будете  на  ра¬
боте  завтра  утром.
 Мессинг  вызвал  трибунал  и  передал  трубку  Прохорову.
 —  Алло,  это  я,  —  сказал  Прохоров  спокойно,  хотя  лицо  его
по-прежнему  сводило  мелкой,  судорожной  дрожью,  —  занемог
и  буду  только  завтра...  Что?  Ну,  значит,  отмените  дело.
 —  Какое  дело  отменить?  —  быстро  спросил  Бокий.
 —  Это  секретарша.  Шубарина.  У  меня  сегодня  дело  назна¬
чено  к  слушанию  —  по  волокитчикам  из  Хамовнического  метал¬
лического  завода:  они  два  пустых  вагона  неделю  продержали.
 249

—  Слушай,  Прохоров,  —  сказал  Бокий,  —  в  твоих  инте¬
ресах  сейчас  подъехать  к  Клейменовой...  Ты  ее  знаешь?
 —  Знаю.
 —  Так  вот,  в  твоих  интересах  заехать  сейчас  к  ней  и  по¬
просить  ее  вызвать  к  тебе  на  Мерзляковский  Газаряна.  Скажешь
Газаряну,  что  Тернопольченко  просит...
 —  Понял,  —  перебил  его  Прохоров,  —  про  золото  и  камни.
То,  что  Сорока  говорил.  Хотите  посмотреть,  куда  потащит  Га¬
зарян...  Это  я  сделаю...  Я  понимаю,  если  я  не  окажу  сейчас
помощь  —  меня  будет  трудно  вывести  из-под  удара...  А  так  —
оступился  по  дурости,  не  из  злого  умысла...
 Мессинг  изумленно  глянул  на  Кедрова.  Тот  осторожно  под¬
нес  палец  к  губам:  «Молчи».  Бокий  согласно  кивал  головой,
слушал  Прохорова  и  время  от  времени  вставлял:
 —  Н-да,  н-да,  верно,  верно,  Прохоров...
 Когда  Прохорова  увели,  Бокий  сказал  Мессингу:
 —  Ты  с  твоей  христовой  верой  в  души  падших  профукал
Сорокина.  Они  заражены  золотом,  с  ними  надо  играть,  а  ни¬
каких  ставок  на  доверие  к  гак  называемым  «своим»  быть  не
может.  Ленин  сказал  Курскому:  «Коммунистов  суд  обязан  ка¬
рать  строже,  чем  некоммунистов.  За  невыполнение  этого  нар-
судьи  подлежат  изгнанию  со  службы...»
 Ревель.  Роману.  По  сведениям,  полученным  из  Парижа,
в  Эстонию  вновь  прибывает  глава  ювелирного  концерна  Мар¬
тан.  Предполагаем  его  связи  с  нашим  валютным  подпольем.
Именно  его  концерн  сорвал  ту  сделку,  которую  наши  представи¬
тели  пытались  заключить  в  Литве.  Впоследствии  люди  Маршана
сорвали  наши  сделки  в  Лондоне  и  Антверпене.  В  Ревеле,  одна¬
ко,  Маршан  предложил  нам  через  оценщика  Гохрана  Пожамчи
прямой  товарообмен  —  хлеба  за  бриллианты,  по  произвольным
ценам.  Наша  задача  заключается  в  том,  чтобы  заставить  Мар¬
шана  покупать  наши  бриллианты  на  доллары  и  франки,  что
гарантирует  наш  выход  на  арену  международной  торговли.
Вам  необходимо  установить  за  Маршаном  и  его  окружением
наблюдение,  с  тем  чтобы  выявить  его  связи.  Высказывается
предположение,  что  Маршан  поддерживает  контакты  с  нашим
подпольем  через  третьих  и  подставных  лиц.  Эти  сведения  при¬
шли  к  нам  через  английские  возможности  и  не  содержат  каких-
либо  конкретных  данных.
 Бокий
 ОТЕЦ
 В  Иркутске  старик  Владимиров  остановился  в  общежитии
культпросвета,  неподалеку  от  краеведческого  музея,  на  берегу
250

Ангары.  Помогала  ему  работать  в  завалах  библиотеки  худень¬
кая,  веснушчатая  Ниночка  Кривошеина.  Она  была  прикреплена
к  Владимирову  после  разговора  с  замначпуарм-5  Осипом  Шеле-
хесом.  Отнесся  Шелехес  к  Владимирову  настороженно:  скепти¬
чески  выслушал  яростную  речь  старика,  нападавшего  на  развал
работы  в  библиотеке,  в  музее,  в  типографиях,  и  заметил:
 —  Голое  критиканство  делу  не.  поможет.  Ну,  знаю  —  на
полу  книги,  гниют  книги.  Ну,  знаю  —  воруют  их,  топят  ими
печки.  А  как  надо  поступить,г  если  дров  нету?  Вот  вы,  как
большевик,  какое  внесете  предложение?
 —  Я  беспартийный.
 —  Каким-  образом  вас  бросили  на  политпросвет?
 —1  Мандатным,  —  ответил'  Владимиров;  —  Можете  запро¬
сить  Москву.  А  если  вы'  считаете  себя  патриотом  новой  России,
то  позвольте  и  мне  считать  себя  ’  оным.  Я  тоже  кое-что  сделал
для  развития  социал-демократии.
 —  Погодите,  погодите?..  Вы  какой  Владимиров?  Вы  отошли
от  нас  в  одиннадцатом  году?
 —  Если  ссылку  можно»  считать  отходом,  а  борьбу  за  свою
точку  зрения  —  предательством,.  тогда  вы  правы.  Я  тот  Вла¬
димиров,  именно  тот.  Но  я,  беспартийный,  не'  терпел  бы  такого
положения,  чтобы  рукописи'  тибетцев  и  монголов,,  бесценные  па¬
мятники  материальной-  культуры,  гнили  под  открытым  небом!
Я  бы  никогда  не  потерпел  того,  что  терпите  вы!
 —  Ну,  хватит!  Я  этот  разговор  прекращаю!
 —  А  я  его  только  начал!  Вы  не  сможете  утвердить  проле¬
тарскую  диктатуру,  если  не  припадете  к  вечному  источнику
мировой  культуры!
 —  Мне  сначала  надо  детям  учебники  напечатать!  А  потом
припадать  к  источнику!  А  у  нас  бумаги  —  десять  рулонов!
И  в  типографии  надо  печатать  приказы  по  армии,  потому  как
Унгерн  под  боком  и  китайцы  с  японцами!  ш
 —  Почему  не  конфискована  епископальная  типография?
 —  Конфискована.
 —  Ложь!  На  чем  нэпманы  печатают  свои  афиши?  Ваши,  ва¬
ши  нэпманы!  Красные  торговцы!
 —  Хватит!  Разговор  прерываю.  О  том,  как  мы  с  вами  ре¬
шим,  сообщу  в  общежитие.
 В  тот  же  вечер  Шелехес  пошел  к  командарму-5  Иерониму
Уборевичу,  двадцатипятилетнему,  высокому,  в  профессорском
пенсне,  чуть  холодноватому,  легендарной  храбрости  и  спокойной
рассудительности  человеку.
 251

Уборевич  слушал  Шелехеса,  кипевшего  яростью,  изредка  ки¬
вал  головой,  вроде  бы  соглашался.
 —  Ия  бы,  Иероним,  честное  слово,  на  всякий  случай  поса¬
дил  эту  интеллигентную  гниду  в  ЧК.
 —  А  как  быть  с  интеллигентом  по  фамилии  Плеханов?  Ви¬
димо,  ЦК  не  знает  об  издании  его  собрания  сочинений?  Ленин
у  нас  такой  добренький,  такой  доверчивый,  ничегошеньки  не
знает,  что  в  стране  происходит,  да?
 —  Я  тебя  не  совсем  понимаю...
 —  Ты  знаешь,  кем  были  родители  Чичерина?
 —  Нет.
 —  Дворяне!  Крупнейшие  землевладельцы.  А  кто  родитель
Дзержинского?  Помещик.  Шляхтич  по-польски.  А  Тухачевский?
Офицер.  А  мой  отец?  Наша  революция  будет  чем  дальше,  тем
больше  притягивать  к  себе  разных  людей.  Словом,  чтобы  не  за¬
нимать  много  времени  на  дискуссию  —  я  ведь  дискутирую  лишь
в  том  случае,  если  чего-то  не  понимаю  в  иных  обстоятель¬
ствах,  —  я,  как  человек  военный,  приказываю:  зайди  в  ЧК  и
попроси,  чтобы  они  выделили  человека  в  помощники  Владими¬
рову.  Не  дубину,  который  за  ним  с  наганом  станет  в  клозет
ходить,  а  человека  грамотного...  Интеллигентного,  —  улыбнул¬
ся  Уборевич.  —  А  Москву  запроси  еще  раз,  в  этом,  нет  спору,
ты  прав.
 Запред  СибЧК  Унанян  к  просьбе  Шелехеса  отнесся  с  пони¬
манием  и  обещал  выделить  одного  из  самых  талантливых  ра¬
ботников.
 —  Если  хочешь  —  погоди,  я  сейчас  прямо-таки  и  поищу.
 Шелехес  остался  в  его  кабинете,  а  Унанян  вернулся  через
пять  минут  с  худенькой  девочкой.  Шелехес  поначалу  не  обра¬
тил  на  нее  внимания,  просматривая  читинскую  эсеровскую  га¬
зету,  но,  когда  Унанян  сказал,  что  это  Нина  Кривошеина,  из
оперотдела,  и  ее  может  рекомендовать  для  работы  с  Владими¬
ровым,  Шелехес  несколько  опешил.
 —  Унанян,  что  ты?!  Он  же  старый  зубр,  а  она  дитя!
 —  Это  дитя  работало  нелегально  у  Колчака,  принимало  уча¬
стие  в  ликвидации  банды  Антипа,  а  главное  —  оно  гимназию
окончило!  Понял?  Больше  у  меня  никого  нет.  Хочешь  —  бери.
 —  Вы  мною  торгуете,  как  лошадью,  —  сказала  Нина,  —
или  рабыней,  Сергей  Мамиконович.
 —  Ну,  прости,  товарищ!  —  ответил  Унанян,  рассмеявшись.  —
Но  как  мне  этому  Фоме  неверующему  объяснить,  что  вы  —
наша  любимица?
 —  А  зачем  объяснять?  —  спокойно  удивилась  Нина.  —  Если
товарищ  обратился  к  нам  с  просьбой,  он  должен  уважительно
252

отнестись  к  предложенной  ему  кандидатуре.  Ведь  мы  все  под¬
чиняемся  уставу,  насколько  я  понимаю,  а  устав  возрастов  не
знает.
 Тем  же  вечером  Нина  пришла  в  общежитие  и  сказала  Вла¬
димирову:
 —  Добрый  вечер,  Владимир  Александрович,  меня  прислали
к  вам  в  помощь.  Зовут  меня  Нина.
 —  Здравствуйте,  милая  Нина.  Садитесь  пить  чай.  Я  здеш¬
нему  сторожу,  Никодиму  Васильевичу,  трактую  Библию,  а  он
снабжает  меня  чаем  и  воблой.  Я  жаден  только  до  одного  про¬
дукта:  вяленая  рыба  меня  погубит.
 —  Я  вам  завтра  притащу  штук  десять.  Брат  рыбу  на  Ан¬
гаре  ловит.  Я  люблю  через  вяленых  лещей  на  солнце  смотреть  —
оно  желтое...
 —  Ах,  душечка!  —  обомлел  Владимиров.  —  Как  хорошо  вы
это  сказали!  Солнце  сквозь  вяленого  леща!  Нас,  русских  эми¬
грантов,  узнавали  в  Швейцарии  по  тому,  как  мы  с  пивом  ели
вяленую  рыбу.  Немцы  и  французы  не  могли  этого  понять  и
ужасно  неэстетично  чистили  рыбу.  Ножичком  и  вилочкой!
 —  Но  ведь  рыбу  ножом  нельзя!
 —  Все  можно,  —  ответил  Владимиров,  отчего-то  вздохнув.  —
Вы  уроженка  этих  мест?
 —  Да.  Чалдонка.
 —  Экая  вы  светлая...  Прямо-таки  солнечная.  И  брови  враз¬
лет,  сибирские.  Моя  жена  была  сибирячка,  я  женился,  когда
был  ссыльным  поселенцем  в  Минусинске.
 Владимиров  достал  из  кармана  потрепанный,  изопревший,
плоский  бумажник  и  вынул  из  него  несколько  фотографических
снимков.
 —  Вот  она,  —  протянул  он  Нине  старую  карточку.
 —  Красивая...
 —  А  это  мой  сын,  Всеволод.
 Нина  взяла  фотографию  сына  и  обмерла:  на  нее  глянул
ротмистр  Исаев  Максим  Максимович,  из  колчаковской  пресс-
группы.  Нина  тогда  была  в  комсомольском  подполье,  и  ребята
хотели  при  отступлении  Колчала  расстрелять  или  захватить
главных  адмиральских  щелкоперов:  Ванюшина  и  Исаева.  Но  Ва¬
нюшин  ушел  с  поездом  семеновцев  в  самом  начале  двадцато¬
го  года,  а  Исаев  тогда  исчез,  словно  в  воду  канул.
 —  И  сын  очень  красивый,  —  сказала  Нина.  —  Его  как
звать?
 —  Всеволодом.
 Нина  еще  раз  посмотрела  фотографию:  ошибиться  она  не
могла.
 253

—  У  него  очень  волевое  лицо,  —  сказала  она.
 —  Да,  он  необыкновенно  волевой  человек.
 —  А  он  в  Москве?
 —  Мы  вернулись  из  Швейцарии  в  восемнадцатом...  С  тех
пор  он  в  Москве.  Правда,  он  уезжает  часто  и  надолго.
 В  это  время  дверь  отворилась,  и  вошел  старик  с  большим
чайником  и  поленцами  под  мышкой.  Он  отворил  ногой  заслон¬
ку  «буржуйки»  и  сунул  туда  три  поленца.  Дрова  были  сухие,
сразу  занялись.
 —  Весна  ныне  тяжелая,  с  задержью,  —  сказал  Никодим  Ва¬
сильевич,  —  давно  так  не  цепляло  зимой  за  светило.
 —  Это  все  бог,  все  бог,  —  улыбнулся  Владимиров  и  чуть
подмигнул  Нине.  —  Это  он  мстит  сынам  своим.
 —  Разве  нет?  Порушена  жизнь,  и  месть  за  нея  будет  воз¬
дана.
 —  Старая  ведь  жизнь  порушена...  Старая...
 —  А  что  в  ней  было  плохого  —  в  старой?
 —  Я  должен  обратить  вас  к  «Откровению  Иоанна».  Помните,
у  него,  по-моему,  в  двадцать  первой  главе  есть  великолепные
строки:  «И  сказал  сидящий  на  престоле:  се,  творю  новое!..
Боязливых  же  и  неверных,  и  скверных,  и  убийц,  и  любодеев,
и  чародеев,  и  идо  дослужите  лей,  и  всех  лжецов  —  участь  в  озе¬
ре,  горящем  огнем  и  серою...»
 —  Ав  нашей  церкви  батюшка  по-старославянски  говорит,  но
у  него  другой  смысл  выходит.
 —  Так  он  же  идолослужитель,  Никодим  Васильевич!  Он
обязан  стенать  по  ушедшему,  когда  ему  было  благостно,  а  вы
ему  тащили  от  последних  курей  яиц  и  каждую  заутреню  грош
в  пожертвования  опускали...
 —  Я  вот  чего,  Аляксандрович,  в  толк  не  могу  взять...  Вы
мне  сказали,  что,  мол,  наш  великий  вождь  товарищ  Ильич  —
правый,  когда  рек:  «Вера,  мол,  что  опейный  табак  для  трудя¬
щих».  А  вы  вроде  как  чтите  Библию.
 —  А  очень  просто,  —  ответил  Владимиров,  положив  Нине
еще  один  кусочек  сахару.  —  Библия  —  великолепный  памят¬
ник  народной  культуры.  Народ  мудр,  Никодим  Васильевич.  На¬
до  бы,  и,  я  думаю,  мы  это  в  будущем  сделаем,  ходить  по  де¬
ревням,  по  рабочим  кварталам  и  не  торопясь,  не  по-газетному,
а  серьезно  записывать  разговоры  людей.
 —  Запишут  —  ив  ЧК!  Там  выдадут  за  энти  разговоры!
 Владимиров  расхохотался,  и  Нина  тоже  заставила  себя  по¬
смеяться.
 —  В  ЧК,  говорите,  —  хохотал  Владимиров.  —  Да,  вполне
возможно,  тут  спора  нет!  Однако,  если  «Правда»  печатает  рас-
 254

сказ  явного  контрреволюционера  Аверченко,  то,  видно,  ЧК  пе¬
рестала  бояться  разговоров...
 —  А  ваш  сын,  —  спросила  Нина,  —  не  филолог?
 —  Он  неплохо  пишет,  хотя  прослушал  курс  физико-матема¬
тического  факультета.
 —  А  он  что,  статьи  пишет?  Или  рассказы?
 —  Он  писал  стихи,  но  мне  их  никогда  не  показывал.  В  Па¬
риже  он  пробовал  себя  как  репортер  в  газетенках...
 —  Аляксандрыч,  —  продолжал  гнуть  свое  сторож,  —  а  вот
ты  когда  из*  Библии-то  читал,  так  ведь,  там  не  сказано,  что  бог
звал  против'  законной*  власти...
 —  Ничего  подобного...  Тот-жег  Иоанн-говорил:  «Сколько  сла¬
вилась  она  —  это*  он  о  Вавилонском  царстве  —  и  роскошество¬
вала,  столько  воздайте  ей‘  мучений,  и  горестей!..^  За  то  придут  в
один  день  на  нее  казни,  смерть,  и  плач,  и  голод,  и-  будет  она
сожжена:  огнем,  потому*  что  силен  Господь  Бог,*  судящий  ее...
И.  восплачут  и  возрыдают'  о  ней  цари  земные,  блудодействовав-
шие  и  роскошествовавшие  с  нею,  когда  увидят  дым’  от  пожа¬
ров...»
 —  Такого  батюшка  нам  по-церковному-то  не  излагал...
 —  Потому  что  он  сукин  сын,  ваш  батюшка!  Он  Библии  не
знает  и  не  понимает,  что  это  —  свод.  мечтаний  несчастных,  ко¬
торые  издревле  жаждали  справедливости...
 —  Так,  выходит,  сейчас  воцарилася  справедливость?
 —  Генерально...  В  главном  —  да.  В  республике  еще  очень
много  нерешенного,  несовершенного,  глупого,  мешающего  нам,
однако  начало  положено?..
 —  Владимир  Александрович,  —  спросила  Нина,  —  а  вы  на
антирелигиозных  диспутах  выступали?  Нам  бы  устроить,  а?
 —  С  удовольствием.  Принимаю  перчатку  от  любого  теолога.
 —  Какую  перчатку?  —  не  понял  Никодим  Васильевич.
 —  Это  так  вызывали  на  дуэль,  —  объяснила  Нина,  —  когда
люди  решали  стреляться  друг  с  другом.  Один  из  них  кидал  к
ногам  другого  перчатку.
 —  Так  подыми,  да  и  не  стреляйся,  —  сказал  сторож.  —
По-любовному,  что  ль,  нельзя?  Все  бы  стреляться  людишкам,
все  бы  стреляться.  Колотим  друг  друга,  а  нешто  белый  России
враг?  Мой  брат  белый  был;  мужик,  подчиненный  приказу,  —
как  ему  скажут,  так  он  и  поступит.  Так  рази  он.  враг  Россеи-то?
Нешто  всем  русским  сговориться  вместях  нельзя  было?
 —  Иногда’  это  очень  трудно  сделать,  —  ответил  Владими¬
ров,  отчего-то  вздохнув.
 —  А  где  теперь  ваш  брат?  —  спросила  Нина.
 —  Убили  его  бандиты...
 255

—  Кого  вы  называете  бандитами?  Белых  или  красных?
 Никодим  Васильевич  внимательно  посмотрел  на  девушку  и
медленно  ответил:
 —  Бандитом,  доченька,  я  считаю  бандита.
 —  Ниночка,  —  сказал  Владимиров,  —  я  провожу  вас,  уже
поздно.
 Как  Нина  ни  отговаривалась,  Владимиров  пошел  ее  прово¬
жать.  Жила  девушка  далеко,  возле  вокзала,  но  ей  сейчас  надо
было  обязательно  в  ЧК,  чтобы  рассказать  Унаняну  об  Исаеве,
белом  офицере,  который  оказался  сыном  этого  доброго  старика.
 Поэтому  девушка  попрощалась  с  Владимировым  возле  двух¬
этажного  дома  в  центре,  неподалеку  от  чрезвычайки,  и  зашла  в
подъезд.  Подождав,  пока  старик  уйдет,  Нина  выглянула  из  па¬
радного,  убедилась,  что  Владимиров  направился  к  себе,  и  побе¬
жала  в  ЧК.
 Владимиров  же  оглянулся  потому,  что  ему  было  приятно
вспоминать  девичье  нежное  личико.  Удивленный,  он  увидел,  что
Нина  забежала  в  дом,  третий  от  того,  где  они  только  что  попро¬
щались.  Он  решил  —  не  испугал  ли  кто  девушку  в  ее  подъезде,
п,  сжимая  в  левой  руке  свою  сучковатую  палку  —  правая  у
него  была  три  года  назад  парализована,  —  быстро  двинулся
обратно.  Он  распахнул  ногой  дверь,  достал  спичку,  осветил  все
вокруг,  поднялся  на  второй  этаж:  здесь  никого  не  было.
 Владимиров  недоуменно  подошел  к  тому  дому,  куда  забежа¬
ла  Нина.
 На  фронтоне,  возле  двери,  обитой  клеенкой,  он  увидел
надпись:  «Всесибирская  Чрезвычайная  Комиссия  по  борьбе  с
контрреволюцией,  спекуляцией  и  преступлениями  по  должно¬
сти».
 Владимир  Александрович  открыл  дверь.  Дорогу  ему  прегра¬
дил  часовой  с  винтовкой.  Нины  и  здесь  не  было.
 —  Пропуск,  —  сказал  часовой.
 —  Тут  Ниночка,  девушка...
 —  Кривошеина?  Она  вас  что  —  вызывала?
 —  Нет,  —  вздохнул  Владимиров,  —  не  вызывала.
 Он  вышел  на  улицу.  Морозило.  Луна  была  низкой,  белой.
Лед  на  лужицах  искрился  синими  узорами.  Перекрикивались
паровозы  на  вокзале.  В  городе  было  тихо  и  пусто.
 Сначала  Владимиров  почувствовал  гнев.  Потом  ему  стало
противно.  Он  хотел  было  уйти,  но  после  решил  дождаться  эту
агентшу  и  посмотреть  ей  в  глаза.
 Нина  долго  составляла  шифровку  в  Москву,  потом  сидела
в  кабинете  у  Сергея  Мамиконовича  и  рассуждала  вслух  —  буд¬
то  с  собою:
 256

—  Он  такой  милый,  этот  Владимиров.  Я  сейчас  себе  места
не  нахожу,  словно  я  предательница  и  дрянь.
 —  Вы  бы  ему  поверили?
 —  По-человечески  —  да.
 —  Как  это  можно  делить  себя  на  человеческое  и  нечелове¬
ческое?  Я  ставлю  вопрос  конкретно:  вы  ему  верите?
 —  Я  не  знаю,  что  из  Москвы  ответят...  Если  скажут,  что  им
известно  о  его  сыне...  Если  нам  скажут,  что  он  не  скрывал
этого...
 —  Тогда,  —  перебил  ее  Унанян,  —  можно  верить  даже  в
черта  с  рогами!  Нет,  изволь  ответить  себе,  не  уповая  на  Москву!
 Выйдя  из  ЧК,  Нина  увидела  Владимирова,  и  ей  сразу  стало
легче,  потому  что  она  решила,  что  старик  следил  за  ней.  Он
пересек  мостовую.
 —  Я  обязан  сказать  вам,  что  вы  нечестный,  испорченный  че¬
ловек,  хотя  еще  очень  маленький!  Я  не  следил  за  вами;  мне
показалось,  что  вас  кто-то  испугал  в  том  подъезде,  только  по¬
этому  я  вернулся...  Я  отвык  от  того,  чтобы  «проверяться»,  по¬
скольку  мой  сын  работает  у  Дзержинского  и  мне,  видимо,  ве¬
рят...
 —  Что?!  —  перебила  его  Нина.  —  Что  вы  сказали?!
 И  неожиданно  для  самой  себя  она  поднялась  на  цыпочки
и  стала  целовать  Владимира  Александровича  быстрыми,  детски¬
ми  поцелуями  в  лоб,  в  холодный  нос,  в  губы  и  колючие  щеки...
 ...И  сын
 Редактор  газеты  «Народное  дело»  Григорий  Федорович  Вахт,
предложив  посетителю  присесть,  раскрыл  конверт  и  быстро  про¬
бежал  письмо.
 «Милый  Григорий!  Податель  этой  весточки  —  Максим  Мак¬
симович  Исаев  (быть  может,  Вы  с  ним  встречались  в  Цюрихе,
он  там  был  в  эмиграции,  совсем  еще  юным).  Я  и  мои  друзья
настояли,  чтобы  Исаев  ушел  из  России.  Пожалуйста,  окажите
ему  содействие  и  помощь.  Искренне  Ваш  Урусов».
 Вахт  перечитал  письмо  дважды;  князь  Урусов,  бывший  то¬
варищ  министра  Временного  правительства,  арестованный,  суди¬
мый  и  оправданный  трибуналом,  был  человеком,  широко  из¬
вестным  в  эмиграции,  и,  несмотря  на  фразочку  в  чекистском  от¬
чете  о  процессе:  «в  связи  с  раскаянием  Урусова  и  желанием  его
сотрудничать  с  Советской  властью  из-под  стражи  освободить»,
по-прежнему  уважаемым.  Никто  не  верил,  что  Урусов  добро¬
вольно  согласился  на  сотрудничество  с  большевиками.  Поэтому
 1  7  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  4. 	257

фраза  в  отчете  о  процессе  вызвала  еще  большее  сочувствие  не¬
счастному  князю,  против  которого,  по  мнению  эмиграции,  чеки¬
сты  применили  особо  садистский  прием  —  компрометацию  в
глазах  свободно  думающей  России.
 —  Как  добирались,  Максим  Максимыч?
 —  На  животе,  —  улыбнулся  Исаев,  —  мимо  пограничников.
 —  Документы  у  вас  —  как?
 —  С  документами  плохо.
 —  Вы  ведь  не  член  нашей  партии?
 —  Я  беспартийный.  Я  думаю,  эсеры  и  октябристы  кончат
свои  дискуссии  в  Москве,  когда  соберется  Учредительное  собра¬
ние...
 —  Мы  придерживаемся  иной  концепции...
 —  Поскольку  планы  у  меня  конкретные,  хотелось  бы  по¬
думать  о  приобретении  хороших  документов.
 —  Это  почти  невозможно.
 —  Тогда,  вероятно,  вы  подскажете  мне,  как  разумнее  посту¬
пить:  сжечь  мои  бумаги  и  обратиться  в  полицию  за  новыми?
Или  пару  месяцев  можно  прожить  на  нелегалке?
 —  А  потом?
 —  Я  не  рассчитываю  здесь  надолго  задерживаться.
 —  Урусов  не  написал,  отчего  вам  пришлось  уйти...
 —  За  мной  начали  топать...
 —  По  поводу  заявления  в  здешнюю  полицию...  Мы,
признаться,  такого  метода  не  пробовали...  Вы  сможете  рас¬
сказать  им  о  ваших  последних  годах:  где  жили,  чем  занима¬
лись?
 —  Жил  в  Москве  и  в  Сибири,  работал  при  штабе  Колчака,
в  его  пресс-группе,  потом  скрывался.
 —  С  кем  вы  работали  в  пресс-группе  Колчака?
 —  С  Николаем  Ивановичем  Ванюшиным.
 —  Ванюшин  —  личность  колоритнейшая,  —  ответил  Вахт,  —
и  хотя  мы  с  ним  идеологические  противники,  но  по-человече¬
ски  давно  дружны.
 —  Да...  Жаль  его,  —  сыграл  Исаев,  знавший,  что  Ванюшин
сейчас  в  Харбине,  —  погиб  он  нелепо.
 —  Он  жив,  господь  с  вами,  —  сразу  же  ответил  Вахт.  —
Мы  недавно  имели  от  него  весточку  из  Китая...
 —  Не  может  быть?!  А  мне  Поплавский  клялся,  что  он  умер
от  тифа...  Адрес  у  вас  есть?
 —  Я  дам  вам  адрес,  —  ответил  Вахт,  и  впервые  за  весь  раз¬
говор  его  глаза  смягчились,  утратив  настороженную  подозри¬
тельность.  —  Поплавский,  кстати,  как  поживает?
 —  У  меня  нет  связей  с  ЧК,  —  ответил  Максим  Максимо¬
268

вич.  —  Будь  я  связан  с  ними»  я  бы  ответил  вам,  как  себя  чув¬
ствует  человек  в  Лубянском  подвале...
 —  Когда  это  случилось?  —  спросил  Вахт,  и  Максим  Макси¬
мович  точно  понял,  что  редактору  известно  об  аресте  Поплав¬
ского.  И  он  еще  раз  убедился  в  том,  что  линию  свою  раскручи¬
вает  правильно,  уважительно  подставляясь  под  проверку  эсера.
 —  Когда  это  случилось?  —  переспросил  Максим  Максимо¬
вич.  —  Сейчас  я  отвечу  точно...  Я  тогда  был  у  Таганцева.
 Вахт  не  смог  сдержаться,  впился  в  лицо  Исаева  большими  —
на  желтом  чахоточном  лице  —  глазами:  за  Таганцевым  ЧК
уже  полгода  вело  наблюдение,  как  за  возможным  лидером  пет¬
роградского  контрреволюционного  подполья,  и  Максим  Макси-
мычу  было  важно  посмотреть  реакцию  Вахта  —  об  этом  про¬
сили  ребята  из  Петрочека.
 «Нитку  с  ним  имеет,  —  отметил  Исаев,  —  а  конспиратор  пу¬
стяшный».
 —  Это  у  которого  Таганцева?
 —  У  того  самого.
 —  Вы,  вероятно,  голодны,  Максим  Максимович?
 —  Не  скрою  —  весьма.
 Максим  Максимович  отметил,  что  Вахт  повел  его  не  в  тот
ресторан,  который  был  расположен  рядом  с  редакцией,  а  в  ма¬
ленькое  полуподвальное  кафе.
 —  Тут  перекусим,  —  сказал  Вахт,  —  здесь  дают  блины  с
творогом  и  сливки  с  вареньем.
 Дренькнул  звоночек  у  двери,  и  Вахт  воскликнул  —  с  делан¬
ным  удивлением:
 —  Лев  Кириллыч,  здрасьте,  какими  судьбами?!
 Подняв  голову,  Исаев  увидел  Головкина:  он  узнал  его  по
фотографиям,  которые  хранились  в  ЧК.  Головкин  был  связан
с  эсеровской  контрразведкой.
 —  Знакомьтесь,  гражданин  Исаев  —  из  России.  А  это  наш
журналист  Лев  Головкин.
 Головкин  подозвал  толстушку  в  туго  накрахмаленном  фар¬
тучке  :
 —  Кофе,  пару  сухариков  и  воды.
 —  Максим  Максимович  работал  с  Ванюшиным  в  пресс-груп¬
пе  Колчака  в  девятнадцатом  году,  —  сказал  Вахт,  —  может
быть,  попросим  его,  как  нашего  коллегу,  выступить  с  заметка¬
ми  в  газете?
 —  Это  было  бы  прекрасно...  —  сказал  Головкин,  поблагода¬
рив  кивком  головы  толстушку,  принесшую  ему  кофе.
 —  Я  вынужден  отклонить  это  лестное  предложение.
 —  Почему?
 17*
 259

— 	Потому  что  я  намереваюсь  возвратиться  на  родину  в  са¬
мом  недалеком  будущем.
 — 	У  гражданина  Исаева  есть  рекомендательное  письмо  от
Урусова,  —  заметил  Вахт.
 — 	Как  себя  чувствует  князь?  —  поинтересовался  Головкин.
 —  Плохо.
 —  Но  он  сотрудничает  с  большевиками?
 —  Что  бы  делали  вы  на  его  месте?
 —  Каким  образом  вы  с  ним  встретились?
 —  В  коридоре  Нарбанка.  Он  там  и  написал  мне  эту  запи¬
сочку.
 — 	Допустим,  вы  получите  временный  вид  на  жительство.
А  что  дальше?
 —  Дальше  я  рассчитываю  на  помощь  друзей.
 —  Наших  или  иностранных?
 —  Всяких.
 —  Не  стоит  вам  улититься,  Максим  Максимович,  —  сказал
Головкин,  —  кроме  как  к  нам,  идти  здесь  не  к  кому.  ♦Послед¬
ние  известия»  —  черносотенные  монархисты;  правые  кадеты  и
октябристы  вам  помогать  не  станут.
 —  Есть  комитет  помощи  беженцам...  Вырубов,  Оболенский  —
я  думаю,  они  не  столь  перепуганы,  —  откровенно  усмехнувшись,
сказал  Исаев,  —  или  их  судьба  так  же  горестна?
 —  Комитет  беженцев  занят  иными  задачами:  они  не  пре¬
следуют  целей  политической  борьбы,  они  смирились  с  пораже¬
нием.
 —  Значит,  в  Эстонии  есть  только  одна  сила,  серьезно  думаю¬
щая  о  борьбе?
 Вахт  и  Головкин  ответили  одновременно.
 —  Нет,  отчего  же,  —  сказал  Головкин.
 —  Конечно,  мы,  —  сказал  Вахт.
 И  вдруг  Головкин  захохотал;  он  сгибался  в  три  погибели,
вытирая  слезы,  мотал  головой,  а  потом,  успокоившись,  ска¬
зал:
 —  Конспираторы  дерьмовые!  Тени  своей  боимся!
 Исаев  закурил:
 —  Сейчас  у  меня  внутри  словно  что-то  обвалилось,  Лев  Ки¬
риллыч.  Словно  накипь  в  чайнике  смыло...  «Журналист,  колле¬
га»...  Думаете,  что  мы  дома  так  ничего  про  вас  и  не  знаем?
 Застегнув  пуговицу  на  пиджаке,  словно  собираясь  поднимать¬
ся,  он  добавил:
 —  Меня  уполномочили  вам  сказать,  чтобы  вы  были  особо
осторожны  со  всеми,  кто  приезжает  из  Совдепии,  и  с  людьми,
которые  с  ними  здесь  связаны.
 260

—  Вы  думаете,  много  людей  из  Совдепии  пойдет  на  связь  с
нами?  —  спросил  Вахт.
 —  Я  высказал  пожелание  друзей,  которые  знают  и  о  вашей
работе,  и  о  том,  каким  журналистом  на  самом  деле  является
Лев  Кириллыч.
 —  Средним,  —  улыбнулся  Головкин.  —  Максим  Максимович,
я  был  рад  видеть  вас,  и,  если  вы  сможете  как-то  надежно  лега¬
лизоваться  здесь,  я  бы  просил  вас  зайти  к  нам  еще  раз  —
перед  вашим  отъездом  в  Совдепию...  Если,  конечно,  вы  не  пере¬
думаете  возвращаться  —  после  здешних-то  блинчиков...
 —  Если  вы  надумаете  поехать  туда  —  готовьтесь,  я  загляну
к  вам...  Маленькая  разница  в  приставках,  а  смысл-то  эк  меняет:
«пере»  или  «на-думаете»,  а?
 —  Если  этот  разговор  серьезен,  тогда  я  буду  готовиться...
Я  запрошу  моих  друзей  в  России  о  крове  и  документах  заранее,
а  не  столь  скоропалительно,  как  вы...
 —  Скоропалительно  приехал  писатель  Никандров  и  оказался
в  тюрьме,  —  заметил  Вахт,  —  а  Воронцов  по  его  документам
отправился  в  Совдепию!
 Максим  Максимович  вспомнил  радиограмму  Севзапчека  о  пе¬
реходе  эстонской  границы  неизвестным,  который  убил  двух  че¬
ловек:  эстонца  и  русского  —  это  было  за  неделю  перед  его  отъ¬
ездом  из  Москвы.
 —  О  том,  что  Воронцов  перешел  границу,  —  жестко  сказал
Головкин,  —  я  бы  с  радостью  сказал  «товарищам»,  не  будь  они
мне  так  ненавистны.  Жаль  только,  что  судить  Воронцова  станут
как  врага  трудового  народа,  —  он  хмыкнул,  —  то  есть  как  нас.
Его  надо  просто  стрелять.  Каратель,  зверь...  Он  им,  правда,  в
Совдепии  кровь  пустит  —  пожжет  и  побьет  всласть...
 Попрощавшись  с  эсерами,  точно  зная,  что  те  наверняка  пустят
за  ним  «хвост»,  Исаев  начал  крутить  по  городу.  Хвост  он  опре¬
делил  довольно  быстро:  его  «вели»  два  мальчика,  видимо  сту¬
денты.  Вели  они  его  неумело,  упиваясь  своей  работой,  и  поэтому
он  их  довольно  скоро  замотал.
 Через  два  часа  в  оффисе  «Смешанного  русско-эстонского  обще¬
ства»  раздался  телефонный  звонок.  Незнакомый  мужской  голос
попросил  русского  «содиректора».
 —  Господин  Шорохов,  я  бы  просил  вас  рассказать  мне  усло¬
вия  возвращения  на  родину,  если,  конечно,  у  вас  есть  на  это
время  и  желание.
 —  Хотя  время  у  меня  есть,  —  ответил  Шорохов,  —  но  я  не
правомочен  отвечать  на  подобные  вопросы.  Извольте  обратиться
261

в  консульский  отдел  посольства  в  часы,  обозначенные  для
приема...
 Этот  обмен  фразами,  ничего  не  говорящими  полицейским,
подслушивающим  телефонные  разговоры  смешанной  комиссии,
был  паролем  и  отзывом  для  Шорохова  и  Всеволода  Владимирова.
 Тем  же  вечером  Шорохов,  после  встречи  с  Исаевым  передал
известному  ему  человеку  коротенькое  сообщение  для  шифровки:
«Есть  предположение,  что  человеком,  перешедшим  границу  во
время  перестрелки  и  убийства  красноармейца  и  эстонского  сол¬
дата,  является  Воронцов  Виктор  Витальевич.  На  этой  версии  на¬
стаивает  974-й».
 Поднимаясь  к  себе  домой  поздним  вечером,  Нолмар  рассчи¬
тывал  принять  горячую  ванну,  выпить  немного  и  сразу  же  лечь
под  перину  —  отсыпаться;  замотался  он  с  этим  русским  до  по¬
следней  крайности.
 Увидав  возле  своей  Двери  тень  человека,  он  быстро  достал  из
кармана  пистолет.  Это  в  нем  сработало  автоматически:  Ревель
засыпал  рано,  да  и  за  годы,  прожитые  им  здесь,  никто  ни  разу
не  торчал  возле  его  двери.
 —  Отто  Васильевич,  я  с  ума  схожу,  жду  вас  третий  час,  —
тихо  сказала  Оленецкая.
 —  Что  случилось?  На  вас  лица  нет.  Заходите,  голубушка.
Зря,  конечно,  вы  ко  мне  без  звонка  —  не  ровен  час,  заметил
вас  кто...
 —  Я  шла  осторожно.
 Он  пропустил  ее  в  квартиру,  принял  пальто.
 —  Виктор  в  России...  Вы  знали  об  этом?
 —  Ах,  какая  хитрая  женщина...  Откуда  вам  стало  об  этом
известно?  Хотите  кофе?
 —  Нет,  нет,  благодарю  вас...
 —  Вы  бледная,  и  руки  как  ледышки.  Сейчас  я  заставлю  вас
выпить  капельку  грога,  садитесь  в  кресло  и  укрывайте  ноги
пледом.  Откуда  это  пришло  к  вам,  что  Виктор  Витальевич  —
дома?
 —  Я  узнала  об  этом  сегодня  совершенно  точно.
 —  От  кого?
 —  Это  не  важно,  Отто  Васильевич.  Главное,  что  он  в  России,
и  за  ним  начали  охоту,  потому  что  шифров...
 —  Вы  очень  любите  его,  Мария  Николаевна?
 —  Если  с  ним  хоть  что-нибудь  случится  —  я  покончу  с  со¬
бой.  Мне  на  этой  земле  нет  смысла  без  него  жить...
 —  Что  вы  готовы  сделать  для  его  спасения?
 262

—  Все.
 —  Все,  —  задумчиво  повторил  Нолмар,  —  все...  Тогда  для
начала  выпейте  грога,  это  вас  согреет.  И  пожалуйста,  верьте  мне,
милая,  —  с  Виктором  Витальевичем,  который  мне  тоже  очень
дорог,  все  в  порядке.  Вы  сказали,  что  готовы  сделать  для  него
все...  Тогда,  во-первых,  ответьте  мне,  пожалуйста,  чем  вы  зани¬
маетесь  в  русском  посольстве?
 —  Я  шифровальщица.
 —  Хорошо,  что  вы  сразу  сказали  правду.  Теперь,  во-вторых,
скажите  мне,  каким  шифром  вы  работаете?  Каким  шифром  вы
сегодня  писали  сообщение  о  Викторе?  Вы  мне  передадите  его  на
полчаса  завтра?
 —  Зачем  это  вам?
 —  Мне  это  нужно,  поскольку  я  являюсь  резидентом  Германии
в  Ревеле  и  вся  информация,  исходящая  из  вашего  представитель¬
ства,  мне  крайне  нужна.  А  Виктор  Витальевич  —  один  из  моих
ближайших  помощников,  и,  следовательно,  чем  больше  я  буду
знать  обо  всем,  происходящем  у  вас,  тем  вернее  гарантия,  что  я
смогу  заранее  предупредить  Воронцова  об  опасности...
 —  Боже  мой,  —  тихо  сказала  женщина,  —  боже  мой...
 —  Раскаиваетесь,  что  отдали  сердце  такому  человеку,  как  Во¬
ронцов?
 —  Нет...  Просто  я  думаю  —  как  жесток  этот  страшный  мир.
Какие  мы  все  маленькие.  Беззащитные...
 —  Вы  не  правы,  Мария  Николаевна.  Мы  были  бы  слабы  и
беззащитны,  не  имей  друзей.  Сейчас  жизнь  Воронцова  зависит
от  нас  с  вами...  Например,  думается  мне,  у  него  могут  быть  опре¬
деленные  трудности  с  жильем...  Как  бы  вы  могли  помочь  ему?
 —  Моя  сестра...  живет  в  Кремле,  она  вне  всяких  подозрений.
 —  И  если  вы  черканете  ей  записочку:  «Дорогая,  приюти  мо¬
его  друга  на  два-три  дня»,  ваша  сестра  даст  кров?
 —  Конечно...
 —  Где  она  работает?
 —  Она  контролер  Рабкрина  в  Гохране.
 —  Вот  видите...  А  я  раньше  об  этом  не  знал.  Берите  листок
бумаги  и  пишите:  «Дорогой  Виктор,  я  буду  помогать  вам  вме¬
сте  с  Отто  —  всегда  и  во  всем».  Он  будет  очень  рад  получить
такую  весточку...
 —  Кто  больше:  вы  или  он?  —  горько  спросила  она.
 —  То  есть?  —  удивился  Нолмар.  —  Я  не  понимаю...
 —  Уж  если  я  понимаю,  Отто  Васильевич,  то  вам  грех  не  по¬
нимать:  вербовка  и  есть  вербовка.
 —  Полно,  Мария  Николаевна,  какая  там  вербовка!  Виктор
мне  рассказывал  о  той  неоценимой  помощи,  которую  вы  оказы¬
263

вали  ему,  а  следовательно,  и  мне,  уже  полгода  назад...  Так  что
эта  записка  —  лишь  соблюдение  необходимой  формальности.
А  завербованы  вы  полгода  назад,  и  об  этом  есть  соответствующие
документы  в  Берлине.  Нам  без  аккуратной  отчетности  нельзя  ни¬
как...  Держите  кофе.  Не  голодны?  А  то  я  сделаю  бутерброд.
 —  Не  надо...  Когда  он  должен  вернуться?
 —  По  нашим  подсчетам,  он  управится  за  месяц.  Но  возмож¬
ны  всякие  непредвиденные  случайности,  тогда  он  задержится  и
станет  уходить  через  Дальний  Восток  и  Китай.
 —  У  вас  от  него  что-нибудь  уже  было?
 —  Пока  я  знаю,  что  он  благополучно  перешел  границу.  А  вот
кто  и  как  узнал,  что  он  в  России?  Виктор  Воронцов  —  человек
известный  в  ЧК.  Наверняка  там  есть  его  фотографические  порт¬
реты.  Узнать  о  том,  что  он  в  России,  мог  лишь  серьезный,  очень
вдумчивый  агент  ЧК.  Новые  люди  в  вашем  посольстве,  насколь¬
ко  мне  известно,  не  появились...  Кто  передал  донесение?
 —  Это  писал  кто-то  чужой,  такого  почерка  еще  ни  разу  не
было.  Донесение  передал  Шорохов.
 Назавтра  Нолмар  через  своих  людей  в  политической  полиции
Эстонии  выяснил,  что  машина  коммерсанта  Шорохова  действи¬
тельно  выехала  из  здания  посольства  в  8.25.  От  наружного  наблю¬
дения,  которое  пытались  вести  агенты,  не  имевшие  машины,  но
только  две  пролетки,  автомобилю  русского  удалось  оторваться.
 Департамент  полиции  на  запрос,  сделанный  Нолмаром  через
своего  агента  из  министерства  внутренних  дел,  ответил,  что  в
редакциях  эмигрантских  газет  и  в  комитете  помощи  беженцам
был  зарегистрирован  новый  русский  Исаев.  Однако  адреса  этого
человека  до  настоящего  времени  установить  не  удалось.  Правда,
критик  Александр  Черниговский  сообщил,  что  Исаев  обещал  на
следующей  неделе  зайти  в  редакцию.
 Нолмар  договорился,  что  Черниговский  немедленно  поставит
в  известность  его  или  —  он  дал  три  телефона  —  его  хороших
друзей  о  визите  Максима  Максимовича  и  постарается  задержать
Исаева  минут  на  двадцать-тридцать.
 Москва.  Кедрову.
 За  директором  ювелирного  концерна  Маршаном,  остановив¬
шимся  в  53-м  номере  отеля  «Савой»,  установлено  наблю¬
дение.  Вместе  с  ним  проживает  телохранитель  Вилла.  Это  услож¬
няет  работу,  поскольку  в  номере  всегда  остается  один  из  них  и
представляется  невозможным  просмотреть  его  бумаги,  хотя  такая
возможность  именно  в  этой  гостинице  имеется.  Все  поступающие
сведения  буду  передавать  по  третьему  каналу  связи.
 264

Сообщаю,  что  в  Ревель  приезжал  один  из  директоров  Круп¬
па  —  Дольман-Гротте.  С  ним  имел  контакты  здешний  германский
резидент  О.  Нолмар.  После  встреч  с  Д.-Гротте  резидент  начал  бе¬
седы  с  русскими  эмигрантами,  которые  не  связаны  с  местными
политическими  группами.
 Роман.
 ГОТОВЯТСЯ  ТЕ...
 «Родная  моя!  Видимо,  несовершенство  памяти  человеческой
позволяет  —  со  временем  —  палачам  становиться  добрыми  ге¬
ниями;  нежным  страдальцам  оказываться  расчетливыми  садиста¬
ми;  по  этой  же,  верно,  причине  любимые  делаются  врагами,
идиоты  —  гениями,  скучные  недоучки  —  великими  прозорлив¬
цами.  Это  я  о  себе...  Я  сижу  сейчас  возле  окна,  которое  выхо¬
дит  в  весенний  сад,  нет,  просто  в  сад  —  как  и  прежде,  я  спешу,
но  мне  очень  недостает  этого  весеннего  цветения,  и  поэтому  я
позволяю  себе  жить  чуть-чуть  вперед  —  уже  в  весеннем  цвете¬
нии.  Что  делать  —  тороплюсь,  но  характер  —  это  такая  дан¬
ность,  которую  можно  сломать,  но  нельзя  изменить.
 Вероятно,  все  наши  с  тобой  горести  происходили  оттого,  что
я  вывел  эту  точную  формулу,  но  соотнес  ее  лишь  с  самим  собой.
Видимо,  сам  того  не  замечая,  я  хотел  сделать  тебя  своим  слеп¬
ком,  неким  повторением  меня  самого,  не  понимая,  что  случись
это  —  и  станет  невыразимо  скучно,  как  скучно  и  одиноко  де¬
лается  человеку,  окажись  он  в  пустом  зеркальном  зале,  и  не  на
час  —  на  всю  жизнь.
 Наверное,  это  очень  плохо,  когда  люди  узнают  друг  про  дру¬
га  все,  до  самых,  как  говорил  Егорушка,  «подноготностей».  Тай¬
на,  недоговоренность  так  же  дисциплинирует  в  любви,  как  в  бою,
в  политике  и  в  биржевом  сражении.  Я  убежден,  что  агрессия  ста¬
новилась  возможной,  лишь  когда  одна  сторона  узнавала  главные
тайны  другой.
 Но,  знаешь,  сейчас,  по  прошествии  лет,  я  вдруг  подумал,  что
еще  хуже,  когда  ты  смотришь  на  женские  лица  и  начинаешь
понимать,  что  тайна,  сокрытая  в  их  глазах  и  странных  улыбках,
тщательно  ими  выверена  и  заранее  понятна,  что  тайну  свою  они
берегут  не  по  причине  смущения  или  робости,  но  подобны  в  этом
государству,  оберегающему  свой  суверенитет.  Когда  границы  че¬
ловеческих  отношений  очерчены  точно  и  оберегаются  взаимными
гарантиями,  тогда  сохранится  и  тайна,  и  вежливая  сдержанность,
и  дисциплина  взаимоотношений  —  все  сохранится,  но  не  будет
чуда,  которое  было,  когда  ты  слушала  музыку  или  купала  детей
у  нас  в  Сосновке  в  ванночках  летом  на  лужайке,  под  солнцем;
265

не  будет  того,  что  было,  когда  ты  читала,  и  я  видел,  как  жило
твое  лицо  —  как  двигались  брови,  печалились  глаза  и  губы  ше¬
потом  повторяли  полюбившиеся  строки:  ты  очень  любила  по  не¬
скольку  раз  перечитывать  хорошие  строки.
 Мы  не  верим  в  потерю  до  тех  пор,  пока  не  потеряем.  Ты  ска¬
зала:  «В  отличие  от  тебя  я  играю  в  открытую  —  я  жду  его
писем».  Я  должен  был  сделать  совсем  не  то,  что  сделал.  Я  не
имел  права  бросать  все  и  уходить.  Будь  проклята  эта  моя  обид¬
чивость  —  да  и  не  только  моя,  а  твоя  тоже,  давай  уравняемся
хотя  бы  в  этом...  А  ведь  больше  всего  я  боялся  не  твоей  изме¬
ны  —  глупой  измены.  Я  боялся  всегда,  что  тебя  могут  обидеть.
На  земле  очень  мало  хороших  мужчин.  Особенно  это  заметно,
когда  сидишь  на  мальчишнике  и  слушаешь  друзей,  которые  рас¬
сказывают  подробности  любви,  смеются,  перемигиваются,  а  глаза
полны  презрения,  а  рты  —  сластолюбивы  и  гадки.  Я  боялся,  что
вместо  меня  —  слюнявого  философа,  несостоявшегося  гения,
встретится  расчетливый  нувориш,  который  сумеет  тебя  подчинить
себе  и  будет  с  тобой  лишь  спать,  а  ходить  в  консерваторию  вме¬
сте  со  своей  женой.  «Слабый»  пол  всегда  тяготеет  к  сильному.
Добровольное  подчинение  возможно  только  в  женской  любви.
А  это  и  страшнее  и  надежнее  рабства.
 Я  не  любил  никого,  кроме  тебя.  Искал  ли  я?  Не  знаю,  быть
может.  Память,  время  —  все  смешалось  в  бедной  голове  моей:
кто  злодей,  где  жертва?  Бог  знает...  Хотел  ли  я  преклонения?
Вряд  ли...  Веры  в  себя  —  скорее...  Наверное,  ты  очень  стыдли¬
во  и  затаенно  верила  в  меня?  Нет?  А  может  быть,  в  самом  на¬
чале  я  обманул  тебя  —  ты  поверила,  что  я  очень  сильный,  а  я
казнился  тем,  что  слаб,  в  себе  неуверен.  Не  знаю,  любимая,
ничего  не  знаю.  Встретить  бы  тебя  сызнова,  сейчас,  в  теперешнем
моем  качестве  —  после  фронтов,  революций,  изгнаний...  Ты  по¬
любила  бы  меня  больше  и  лучше,  а  я  увидел  в  тебе  то,  чего  не
мог  видеть  и  понимать  раньше...
 Говорят,  что  надо  уметь  беречь  любовь.  Эти  понятия  «сбере¬
жение»  и  «любовь»  несовместимы,  и  всякая  попытка  совместить
их  безнравственна.  Сберечь  можно  драгоценности  тетки  Варвары
или  молоко  в  жару,  если  в  поместье  хорош  ледник.  Беречь  лю¬
бовь  нельзя:  это  вне  нас,  и  в  то  же  время  это  суть  наша,  это
и  далеко  и  рядом.  Должна  быть  редкостная  совпадаемость  душ,
одна  из  которых  взяла  на  себя  тяжкий  крест  любви.  Только
нельзя  любить  несчастных  —  особенно  несчастных  женщин  и  сла¬
бых  мужчин.  И  то  и  другое  —  изнурительный  сюжет  для  Досто¬
евского,  который  кончится  трагедией,  и  это  будет  продиктовано
не  фантазией  гения,  но  правдой...»
 266

Анна  Викторовна,  наблюдавшая  за  Воронцовым  из-под  полу¬
прикрытых  век,  сказала:
 —  Я  смотрела  на  ваше  лицо.  Вы  унижали  себя,  и  очень  жа¬
лели,  ио  вы  совсем  не  верили  тому,  что  писали.  Вы  играли  сей¬
час,  как  актер,  Дмитрий,  который  не  верит  пьесе.  Женщина,  ко¬
торой  вы  адресуете  это,  не  поверит  вам.  Мужчины  не  меняются,
меняются  лишь  женщины,  которые  проходят  через  горе...  Или  че¬
рез  счастье.  И  если  женщина  изменится,  ей  будет,  не  обижайтесь,
друг  мой,  смешно  читать  экзерсисы  своего  прежнего  возлюблен¬
ного...  Вас  может  примирить  с  ней  лишь  поступок...
 —  Какой?
 —  Не  знаю...  Вам,  наверное,  очень  бы  хотелось  снова  быть
раненым,  лежать  при  смерти,  но  так,  чтобы  на  этот  раз  она
увидела  все  это  и  пришла  к  вам,  но,  если  бы  она  пришла,  вы
бы  неминуемо  обидели  ее.
 —  То,  что  вы  сказали,  относится  к  разряду  беллетристики.
 —  Может  быть,  —  безучастно  согласилась  Анна  Викторовна.
 —  Отчего  вы  так  легко  соглашаетесь  с  тем,  что  я  говорю?
 —  Я  ведь  люблю  вас...
 —  Перестаньте.
 Она  покачала  головой,  улыбнувшись:
 —  Это  не  должно  вам  мешать:  если  вам  понравится  какая-
нибудь  женщина,  я  стану  домогаться  у  нее  любви  —*  для  вас.
 —  Вы  не  можете  любить,  оттого  что  вы  шлюха.
 —  Только  шлюха  и  может  любить...
 Воронцов  поднялся  из-за  стола  и  вышел  в  соседнюю  комна¬
ту:  на  печке  спал  Олег  —  божий  человек,  а  Крутов  сидел  возле
окна  и  раскладывал  пасьянс.
 —  Как  Олег?
 —  Я  дал  ему  соды...
 —  Завтра  оклемается?
 —  Прекрасное  слово  «оклемается».  Вы  сами  из  пьющих?
 —  Из.
 —  А  я  исключил  алкоголь  из  употребления,  как  только  по¬
чувствовал  утром  необходимость  поправиться  махонькой.  Дед  го¬
ворит:  «Играй  —  не  отыгрывайся,  пей  —  не  похмеляйся».  А  де¬
ды  всегда  умнее,  хотя  мы  по  молодости  считаем  их  склеротиче¬
скими  мумиями.
 —  А  вам  дед  никаких  философских  суррогатов  по  поводу
«времени»  не  оставлял?
 —  Оставлял.  Советовал  «поспешать  с  промедлением».
 —  А  вот  Толстой,  наоборот,  утверждал:  в  минуту  нерешитель¬
ности  действуй  быстро  и  старайся  сделать  первый  шаг,  хотя  бы
и  лишний.
 267

—  А  что  нам  делать  без  Олега,  дражайший  Дмитрий  Юрь¬
евич?
 —  Где  три  ваших  верных  человека?
 —  ЧК  свирепствует,  да  и  милиция  сейчас  не  та,  что  раньше.
Я  людей,  Дмитрий  Юрьевич,  соберу,  только  вот  Фаддейки  тре¬
тий  день  нет,  а  вы  сказывали,  что  он  обещал  подъехать  в  нашу
загорскую  глушь.
 —  Фаддейка  тоже  вправе  спасаться  от  ЧК,  —  ответил  Ворон¬
цов.  —  Наш  уговор  с  ним  был  точен.
 —  Он  знал  детали  вашего  плана?
 —  Те,  которые  ему  полагалось,  —  знал.
 —  А  я  в  полнейшем  неведении,  —  мягко  улыбнулся  Кру¬
тов,  —  и  мне  так  работать  трудно...
 —  Может  быть,  поэтому  ваших  людей  до  сих  пор  нет?
 —  Как  знать...
 —  Чего  вы  хотите?
 —  Правды.
 —  Знание  главного  принципа  обязано  возмещать  незнание
всей  правды.  Доля  ваша  достаточно  велика:  миллион  золотом.
 —  Я  это  все  знаю,  Дмитрий  Юрьевич.  Но,  по  здравому  раз¬
мышлению,  я  озадачил  себя  новым  вопросом:  а  какова  будет
ваша  доля?  Люди  —  наши;  руки  —  Олежки;  оружие  —  мое...
Задумка  ваша,  нет  слов,  хорошая:  ах-бах,  и  лучшее  из  Гохрана
уходит  в  Посад.  Но  ведь  там  по  меньшей  мере  миллионов  на
двадцать  можно  взять!  Ну,  людишкам  —  мильон,  ну,  Аннуш¬
ке  —  мильон...  Значит,  вам  —  семнадцать?
 —  Чуть,  видимо,  меньше:  миллионов  десять.
 —  А  справедливо  ли  это?
 —  Видите  ли,  Крутов,  у  кого  не  выстроены  принципы  буду¬
щей  операции  в  логической  последовательности,  у  того  не  толь¬
ко  в  голове  ветер,  но  и  в  делах  полнейшая  чушь...  Как  вы  ду¬
маете  провести  операцию?  Дарю  вам  идею.  Но  как  вы  ее  реали¬
зуете?
 —  А  вы?
 Воронцов  рассмеялся.
 —  Мы  с  вами  будто  у  чекистского  следователя  говорим.
 —  Налет  —  и  все.  Смелость  города  берет.
 —  Люди  сказывали  мне,  что  вы  налетами-то  не  очень  что¬
бы  занимались,  все  больше  пожилыми  дамами.
 —  Анна  Викторовна  посвящена  отнюдь  не  во  все  мои  дела.
 —  Так  ведь  и  помимо  Анны  Викторовны  я  кое-кого  знаю.
Как  вы  намерены  осуществить  налет?  Как  вы  проникнете  в
Гохран?  Кто  покажет  вам  переходы  из  отдела  серебра  в  отдел
бриллиантов?  А  откуда  вам  будет  известно,  в  которых  сейфах
268

хранятся  бриллианты,  а  где  —  сколки?  Кто  вам  все  это  даст?
 —  Вы.
 —  Точно.  Я.  А  теперь  возьмите  карандаш  и  рассчитайте  доли
для  всех  нас.  Вам  мал  миллион?  Ладно.  Полтора.
 —  Ну  знаете  вы  ходы,  переходы  и  залы,  где  бриллианты  ле¬
жат,  Дмитрий  Юрьевич!  Ну  ключом  вы  завладеете  от  ворот!
Один-то  все  не  унесете!  Охрану  —  хоть  и  малочисленную,  но
вооруженную  —  не  снимете!  Сейфы  без  Олежки  не  откроете!
Товар  на  чем  повезете?  Извозчика  попросите  ждать?  «Мол,  сей¬
час  Гохран  ограблю  —  и  поедем».  Или  как?  Ваши  пятнадцать
миллионов  поровну.  Вот  мое  условие.
 —  Что?!  —  перейдя  на  шепот  от  гнева,  медленно  выдохнул
Воронцов.  —  Что  ты  говоришь?!
 Крутов  впился  глазами  в  лицо  Воронцова,  словно  наслажда¬
ясь  его  яростью.  Откинулся  на  спинку  стула.  Рассмеялся:
 —  Все.  Как  говорят  на  собраниях  —  отвожу.  Я  ждал,  что
ежели  вы  согласитесь  половину  отдать  —  значит,  не  быть  бы
мне  после  дела  жильцом  на  земле:  помог  —  и  нож  в  лопатку;
а  вы  торговались  честно,  без  подлости.
 —  Ну-ка,  Крутов,  —  услыхали  они  голос  за  спиной  и  враз
обернулись.  На  пороге  стояла  Анна  Викторовна.  —  Постарайтесь
запомнить,  что  я  скажу...  Третий  никогда  лишним  не  бывает,
особенно  когда  приходится  иметь  дело  с  вами.  Наш  с  ним  тре¬
тий,  —  она  кивнула  головой  на  Воронцова,  —  станет  смотреть
за  каждым  вашим  шагом.  И  вы  знаете,  что  с  вами  будет,  если
станете  нитки  на  шею  мотать...  Знаете  или  нет?
 Лицо  ее  было  белым  как  бумага,  глаза  —  снова,  как  в  до¬
мике  на  Плющихе,  —  остановившимися,  неживыми.
 —  Ну?  —  спросила  она.  —  Закончим  на  этом?
 —  Закончим,  —  сказал  Крутов,  и  Воронцов  заметил,  как  у
него  в  глазах  блеснуло  яростью  —  жестокой,  но  бессильной.
 ...И  эти
 В  рыбацкой  деревушке  Кясму,  неподалеку  от  Раквере,  берег
был  пустынный:  только  несколько  рыбаков  блеснили  щуку.  Вода
в  заливе  цветом  была  похожа  на  листовое  железо  —  серая  с
внезапным  фиолетовым  переливом.  Два  рыбака,  отвернув  голе¬
нища  кожаных  болотных  сапог,  зашли  особенно  далеко,  за  по¬
следние  валуны.  Кясму  отсюда  казалась  игрушечной:  семь  доми¬
ков,  крытых  по-шведски  толстыми  камышовыми  крышами;  при¬
чал,  выдающийся  в  море  легкой  рапирой;  деревянная  маленькая
кирха  —  и  тишина,  прорезаемая  изредка  криками  чаек.
 —  Слушайте,  старина,  —  негромко  говорил  Исаев  резиденту
269

Роману,  наматывая  леску  на  трещотку.  —  Я  сейчас  передам  вам
несколько  фотографий:  там  портреты  тех,  кого  официально
командировали  в  Ревель.  Один  из  этих  людей  встречался  с  Ворон¬
цовым  в  «Золотой  кроне».
 —  Хорошо.  Это  выясним.
 ’—  Вы  сообщали  о  новом  резиденте  французов  Круазье.  Мо¬
жете  посмотреть  за  ним  внимательно?
 —  Трудно.
 —  Но  осуществимо?
 —  Очень  трудно,  —  повторил  Роман.
 —  Теперь  по  поводу  немцев,  по  поводу  Нолмара...
 —  Это  самая  интересная  личность  в  Ревеле.  Он  сильнее  и
англичан,  и  французов.
 —  У  меня  появилось  соображение  —  как  помочь  делу.
 —  Как?
 —  Я  пущу  парочку  крайне  звонких  шифровок  с  дезинформа¬
цией  и  попрошу  Шорохова  отнестись  к  ним  халатно,  одним  сло¬
вом,  разыгрываем  комбинацию.  И  пустим  эти  сообщения  по  оче¬
реди:  в  связи  с  Францией  —  в  тот  день,  когда  вы  сможете  по¬
смотреть  за  Круазье,  а  в  следующий  день,  когда  наладите  с
Нолмаром,  засадим  нечто  сногсшибательно  германское...  Значит,
если  кто-то  в  нашем  посольстве  получит  мою  «дезу»  —  а  я  сра¬
ботаю  ее  точно,  с  учетом  немецких  и  французских  интересов,  —
их  агент  из  нашего  посольства  пойдет  на  связь  с  хозяевами,  и
на  этом  мы  их  прихлопнем.
 —  С  Нолмаром  легче:  в  его  парадном  позавчера  освободи¬
лась  квартира  —  мы  ее  уже  сняли.
 —  Экий  вы  предусмотрительный.
 —  Смелость  надо  подстраховывать  чьей-то  предусмотритель¬
ностью,  —  в  тон  ему  ответил  Роман.
 —  Тоже  верно.
 —  Вы  слишком  открыто  бродите  по  городу,  позавчера  три
часа  проторчали  в  музее  и  забыли  даже  проверяться.
 —  Да,  это  вы  правы,  —  сразу  же  согласился  Исаев.  —  Что
делать  —  живопись...  Просился  во  Вхутемас  —  Бокий  не  пу¬
стил...
 Роман  оглянулся:  рыбаки  по-прежнему  стояли  в  отда¬
лении.
 —  Ну  что  ж...  Расходимся.  Пару  моих  щучек  возьмите,  я
еще  повбесню  часок,  без  трофеев  возвращаться  нельзя.
 —  Я  под  той  сосной,  где  встретились,  вам  этих  щучек  на  вся¬
кий  случай  оставлю.
 —  Спасибо,  а  сЦиннинг  спрячьте  в  мох  —  там  мох  мягкий.
 —  Я  звоню,  как  только  подготовлю  хорошую  «дезу».
 270

—  Начинаем  с  Нолмара?
 —  Хорошо.
 Максим  медленно  побрел  к  берегу,  но  Роман  окликнул  его:
 —  Макс!  Одну  минуту,  пожалуйста...
 —  Слушаю...
 —  Поскольку  вы  предложили  довольно  дерзкую  комбинацию,
от  звонков  ко  мне  воздержитесь.
 —  Давайте  другую  связь.
 —  Вот  что...  Запомните  адрес:  отель  «Каяк»—это  «чайка»
по-нашему.  Пирита  теа,  дом  двенадцать.  Там  живет  Лида  Боссэ,
актриса...  В  отеле  привыкли  к  паломничеству  в  ее  номер.  По  ут¬
рам  она  у  себя.
 —  Как  она  узнает  обо  мне?
 —  Она  вас  видела,  —  усмехнулся  Роман.  —  Тоже  любит
музеи...
 —  Понятно.  В  поддых.  Как  я  ее  узнаю?
 —  Вы  ей  скажете:  «Лида,  я  так  много  слышал  про  вас  от
Романа,  и  я  не  ошибся  в  своих  представлениях...»
 —  Фразочка  —  скажем  прямо.  «Я  много  слышал  про  вас...»
 —  Нет,  —  поправил  Роман,  —  «Лида,  я  так  много  слышал»...
 —  Хорошо.  «Лида,  я  так  много  слышал  про  вас  от  Романа,
и  я  не  ошибся  в  своих  представлениях».
 —  Она  вам  ответит:  «Здравствуйте,  милый  Репин».
 В  семь  часов  утра  Шорохов  вышел  из  квартиры  черным  хо¬
дом,  которым  он  не  пользовался  с  тех  пор,  как  поселился  в  этом
доме.  Он  знал,  что  за  его  квартирой  следят  два  поста:  один
шпик  сидит  возле  черного  выхода  во  двор,  а  второй  читает
газету  в  комнате  консьержа  и  играет  с  ним  в  шашки.  Однако
по  прошествии  трех  месяцев,  убедившись,  что  Шорохов  ни  разу
черным  ходом  не  пользовался  и  даже  не  освободил  от  хлама  чу¬
лан,  из  которого  вел  второй  ход,  шпика  во  дворе  сняли.  Именно
этим  вторым  ходом  и  вышел  рано  утром  Шорохов.  Систему  про¬
ходных  дворов  он  изучил  из  своего  окна,  поэтому  вышел  к  то¬
му  месту,  где  его  ждал  Исаев.
 —  Доброе  утро.  Какие  сны  вам  сегодня  показывали?
 —  С  животными,  —  ответил  Шорохов  и  затащил  его  в  то
парадное,  которое  выходило  во  двор.  —  Перестаньте  вы  все  вре¬
мя  улыбаться  —  это  же  примета,  в  конце  концов.
 —  Больше  не  буду.  Вот  это  вам  надо  сегодня  переписать  в
трех  экземплярах  с  грифом:  «Совершенно  секретно,  весьма  сроч¬
но.  Лично  Дзержинскому».  Один  экземпляр  оставьте  в  секрета¬
риате,  на  видном  месте,  один  у  себя,  третий...  Вы  же  имеете
271

возможность  свободно  заходить  в  советское  посольство,  поелику
торгуете  с  Москвой,  не  так  ли?
 —  Я  найду,  где  забыть  третий.  Когда  ждать  от  вас  весточек?
 —  Все  время.
 —  Слушайте,  будьте  же  серьезным  человеком...
 —  Я  говорю  совершенно  серьезно:  все  время  —  от  меня  или
моих  друзей...
 ...Нелепый  случай  привел  почтальона  в  квартиру  Шорохова
как  раз  в  тот  момент,  когда  хозяин  отсутствовал.  Спустившись  к
консьержу,  почтальон  оставил  пакет  для  «господина  красного
торговца»,  а  шпик  ринулся  на  улицы:  время  было  еще  раннее  —
Шорохова  можно  заметить  издали.  Он  увидел  Шорохова  возле
следующего  перекрестка  —  тот  выходил  из  проходного  двора
следом  за  высоким,  лощеным,  европейского  вида  мужчиной.
Поначалу  шпик  не  стал  связывать  для  себя  воедино  Шорохова
с  этим  европейцем,  а  потом  себя  за  это  бранил,  поскольку  Шоро¬
хов  отправился  домой  и,  ни  с  кем  более  не  встретившись,  под¬
нялся  к  себе  по  черной  лестнице.
 Однако  того  европейца  шпик  заметил  и  не  преминул  об  этом
сообщить  господину  Нолмару  —  шпик  тоже  был  немцем,  их
было  еще  много  в  здешней  полиции,  а  своим  эстонским  хозяе¬
вам  сообщать  не  стал  —  боялся  нахлобучки  за  ротозейство.
 —  Я  так  много  слышал  про  вас  от  Романа,  и  я  не  ошибся
в  своих  представлениях.
 —  Заходите.  Вы  забыли,  что  зовут  меня  Лида,  милый  Репин.
 —  Называйте  меня  просто  Рублев,  —  улыбнулся  Исаев.
 Он  отметил,  что  лицо  Лиды  Боссэ  относится  к  тому  редкостно¬
му  типу  женских  лиц,  которые  совершенно  не  меняются  после
сна:  глаза  —  ясные,  самую  малость  припухшие,  но  это  прида¬
вало  им  какую-то  детскую  прелесть,  а  ведь  каждый  мужчина  —
это  Исаев  вывел  для  себя  точно  —  обязательно  ищет  в  женщине
ребенка.
 —  Хотите  кофе,  милый  Веласкес?  —  спросила  Лида.  —  Я  со¬
бираюсь  завтракать,  я  не  могу  говорить  о  серьезных  вещах  на
голодный  желудок.  У  меня  будет  бурчать  в  животе,  а  вы  стане¬
те  делать  вид,  что  ничего  не  слышите,  вместо  того  чтобы  засме¬
яться,  а  это  меня  будет  злить,  а  когда  женщина  злится  —  она
омерзительна.  Разве  нет?  Вот,  читайте  газеты  —  русские,  эстон¬
ские  и  немецкую,  скучную,  как  газон,  а  я  через  десять  минут
напою  вас  и  накормлю.
 Он  взял  со  столика  «Последние  известия».  На  первой  полосе
жирным  шрифтом  было  набрано:  «Второй  боевик  фабрики  «Уни-
 272

он»  —  «Молниеносная  миллионерша».  Грандиозная  программа!
Драма  в  семи  актах!  Небывалая  игра  артистов!  Удини  на  аэро¬
плане!  Удини  борется  с  водолазом  и  перерезает  ему  шланг!  Уди¬
ни  приручает  обезьян-людоедов  джунглей!»
 —  Чем  вы  увлечены?  —  спросила  Боссэ,  выходя  из  ванной.
Была  она  одета  в  серое  платье,  легко  и  просто  причесана,  и
пахло  от  нее  каким-то  очень  хорошим  мылом.  —  Я  покупаю
к  утреннему  кофе  печенье  —  его  пекут  здесь  напротив  по  моему
рецепту.  Вы  подождете  пять  минут?
 —  Подожду,  —  ответил  Исаев  и  показал  глазами  на  телефон¬
ный  аппарат.
 Боссэ  отрицательно  покачала  головой  и  чуть  кивнула  на  ок¬
но:  Исаев  понял,  что  она  будет  звонить  не  отсюда,  вероятно,  для
этого  и  было  придумано  печенье.  Он  еще  раз  внимательно  посмот¬
рел  на  нее,  и  она  ему  чуть  улыбнулась  и  пошла  к  вешалке.  Он
ее  опередил,  помог  надеть  плащ  и  протянул  маленькую,  плете¬
ную  из  соломки  сумочку.
 —  Нет,  спасибо,  там  мне  готовят  пакет,  чтобы  удобнее  и  на¬
рядней  нести.  Читайте  газеты,  я  сейчас.
 Он  сел  к  столу,  пролистал  еще  раз  газеты  и  отложил  их  с
досадой:  чем  дольше  он  просматривал  эмигрантскую  прессу,  тем
больше  поражался  ее  слепой  и  не  очень-то  талантливой  озлоблен¬
ности.
 Исаев  поднялся,  отошел  к  окну,  выглянул  на  улицу.  Через
булыжную  дорогу,  чуть  раскачиваясь  на  каблучках,  бежала  Боссэ
с  огромным,  но,  видимо,  очень  легким  свертком  в  руках.
 —  Вот  ия,  —  сказала  она,  ставя  сверток  на  стол.  —  Я  взя¬
ла  много  необычайно  вкусных  вещей.
 Она  включила  граммофон  —  новую  американскую  модель  —
и  поставила  Моцарта.
 —  Он  утренний  композитор,  —  сказала  Лида,  —  после  него
так  прелестно  жить  на  свете.  Я  позвонила  к  Роману.  Он  сказал,
что  все  будет  хорошо  и  что  «товарищи  уже  начали  наблюдение
за  всеми  объектами».
 —  Спасибо.
 —  Пожалуйста,  называйте  меня  хотя  бы  Лидой.  Или  мадмуа¬
зель  Боссэ,  а  то  вы  говорите  со  мной,  как  со  столом.
 —  Это  в  традициях  русского  театра  —  стол  ли,  шкаф.
 Лида  рассмеялась:
 —  Первый  раз  вижу  интеллигентного  человека  —  оттуда...
 —  Откуда?  —  не  понял  Исаев.
 —  Из  ЧК,  —  тихонько  прошептала  она.
 —  Ну,  спасибо,  —  сказал  он,  —  спасибо...
 —  Угощайтесь  дарами  Ревеля.  Особенно  вкусны  белые  пи-
 13  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  4.
 273

рожны  е  со  сливочным  кремом.  А  вот  «наполеон»  сегодня  не¬
удачен,  слишком  сухой...
 —  Я  не  ем  сладкого,  Лида.
 —  А  я-то  старалась,  дуреха.  Все  ваши  —  необыкновенно  за¬
стенчивые  люди,  только  за  компанию  едят,  а  ведь  я  —  на  жесто¬
чайшей  диете...
 —  Ну,  давайте,  я  —  «наполеон»,  а  вы  —  одно  сливочное.
 —  Ох  какой  хитренький  —  я  женщина  волевая.  Не  буду.
 —  С  вами  сразу  легко:  это  редкое  качество  наших  женщин.
 —  А  я  не  совсем  ваша  женщина,  —  ответила  Лида,  —  мой
папа  —  француз,  а  мама  —  эстонка.
 —  Вы  давно  с  нами?
 —  Три  года...  Спрашивайте  —  почему?  Не  терпится?
 —  Терпится...  Отчего  вы  сказали,  что  я  —  первый  интелли¬
гентный  «оттуда»?
 —  Потому  что  остальные  добрые,  но  все  какие-то  стальные,
а  не  плотские.  И  сразу  смотрят,  нет  ли  отдушины  в  соседний
номер  с  фонографом,  будто  я  сама  этого  до  смерти  не  боюсь...
А  потом  вы  Рублева  назвали...  «Буржуй  проклятый,  иконы  пи¬
сал»,  —  так  мне  один  ваш  сказал.
 —  Это  пройдет.
 —  Я  за  это  богу  молюсь...  Я  верующая,  вы  это,  пожалуйста,
запомните  и  при  мне  никогда  не  ругайте  Христа.
 —  Вы  православная?
 —  Я  никакая.  Я  просто  в  бога  верю.  У  меня  вообще-то  бо¬
гов  много  —  Христос,  Бах,  Толстой...  Иногда  собеседник  делает¬
ся  богом  —  но  это  ненадолго.  Мой  муж  был  богом...  Я  не  су¬
масшедшая,  просто  я  всегда  говорю  то,  что  думаю,  —  иначе  как-
то  совестно.  Хотите  еще  кофе?
 —  С  удовольствием.
 —  Господи,  не  отказывается!  Ура!  Власть  переменилась!  Вы
на  прощанье  скажете:  «Товарищ,  береги  себя»  или  нет?
 —  Скажу.
 —  Жаль.  А  то  б  вы  мне  совсем  голову  вскружили.  Я  очень
влюбчивая,  Максим  Максимович  —  вас  так  надо  называть?  Мак¬
сим  Максимович,  почему  вы  —  с  ними?
 —  А  вы?
 —  Ну,  это  дурно  —  вопросом  на  вопрос.
 —  В  общем-то  верно.  Как  отвечать  —  я  вас  толком  не  пони¬
маю:  где  кокетничаете,  где  вправду  интересуетесь?
 —  Ну,  я  не  знаю,  где  и  как...  Разве  я  могу  сама  себя  раз¬
делять?  Ваши  себя  так  контролируют,  так  уж  контролируют  —
оттого  за  ними  и  следят.  Надо  все  время  быть  самим  собой  —
как  бог  на  душу  положил.  У  меня  есть  леденцы.  Хотите?
 274

—  Спасибо.  Не  хочу.
 —  Да  ну  вас  к  черту...  Ничем  не  угодишь...
 —  Экая  вы,  —  заметил  Исаев,  —  «даешь  эмансипацию!».
 —  Что  вы!  —  ужаснулась  Дида.  —  Мне  во  сне  дети  снятся
с  оборочками  и  в  панталончиках.  Ну,  что  же  вы  молчите:  я  ви¬
дела,  вы  собрались  мне  ответить.  У  вас  брови  сросшиеся  —  зна¬
чит,  вы  злой  ревнивец.
 —  Ну  и  хитрющая  же  вы.
 —  Я?  Ужасно  хитрая.  А  что?  Хитрость  —  это  второй  ум...
Вы  тоже  в  тюрьмах  сидели?  Мучили  вас,  да?
 —  Нет.  Все  у  меня  благополучно.  Даже  успел  лицей  при  Сор¬
бонне  кончить.
 —  Какой  вы  молодец!  А  то  я  иногда  рассуждаю:  ну  зачем,
зачем  я  с  ними?  Все  мои  против  них,  а  я  с  ними,  и  расстреляют
еще,  как  шпионку!  Знаете,  как  здесь  расстреливают:  чик  —•
и  нету.  И  на  остров  бросят,  а  скажут,  что  пытался  убежать  и
ранил  конвоира.  О,  я  знаю,  чего  вы  хотите!  У  меня  есть  аме¬
риканские  сигареты.  С  медом.  Угадала?
 —  Угадали.
 —  Я  умею  читать  мысли  по  глазам.  Мне  предлагали  контракт
по  Южной  Америке  «Сеансы  чудес  мадмуазель  Боссэ».
 —  Отказались?
 —  Антрепренер  сразу  стал  лезть  ко  мне  за  корсет.  И  потом
я  могу  отгадывать  по  вдохновению.  Профессионально  я  только
выдрющиваюсь  на  сцене.  И  деньги  —  на  бочку.  Ну?  Что  вы
молчите?
 —  Я  жду.
 —  Чего?
 —  Сигарет.
 —  Это  я  вас  обманула.  У  меня  их  нет.  Просто  я  для  себя
угадывала,  чего  вы  хотите.
 —  Лида,  спасибо  за  кофе  —  я  у  вас  хорошо  отдохнул,  а
теперь  мне  пора.
 Боссэ  покачала  головой.
 —  Роман  просил  меня  быть  с  вами.  Знаете,  если  вы  со  мной
пойдете,  все  на_  меня  будут  смотреть  —  я  же  смазливая,  и  у
меня  глаза  с  блудом.  А  потом  он  просил  вас  заболеть.  Он  ска¬
зал,  что  мы  вас  навестим,  когда  врачи  поставят  первый  диагноз...
Не  верите  мне  —  шифром  разговариваете,  думаете,  что  я  ду¬
рочка,  как  все  женщины.  А  мне  Антон  Иванович  говорил,  что
мудрее  меня  нет  женщины.
 —  Деникин?
 —  Да.  Необыкновенно  милый  человек.  Я  не  понимаю,  отчего
вы  его  ненавидите?  Надо  было  послать  к  нему  хорошего  агита¬
18*
 275

тора,  и  он  бы  перешел  на  вашу  сторону.  Я  пыталась  ему  все
объяснить,  но  я  же  не  специалист  в  этой  области...
 —  Интересно,  что  вам  Антон  Иванович  ответил?
 —  О,  я  запомнила,  он  очень  смешно  мне  ответил.  Он  ска¬
зал,  что,  если  английскому  лакею  сказать  «спасибо»,  за  работу,
он  тогда  вас  на  всю  жизнь  запомнит  и  отблагодарит,  а  нашему
скажи  —  Антон  Иванович  тут  замолчал  надолго,  глаза  все
тер  пальцами,  —  так  неминуемо  решит,  что  ты  блажной,  и  не
преминет  тебя  облапошить,  а  если  замечание  сделаешь  —  так  он
еще  буржуем  обругает  и  начнет  кол  из  плетня  дергать...
 —  Добрый  человек  Антон  Иванович,  —  усмехнулся  Исаев.
 —  Ну  конечно!  Я  этого  больше  всего  боялась...  Почему  вы
так  жестоки?  Почему  вы  не  ищете  путей  к  миру,  а  норовите
заменить  заповедь  «не  убий»  на  новую  —  «ответь  ударом
на  удар»?!
 —  Помните,  у  Екклезиаста?  «Ибо  тот  из  темницы  выйдет  на
царство,  хотя  родился  в  царстве  своем  бедном».  Ну,  вышли?  Вы¬
шли.  Снисходительность  —  свидетельство  доброты?  А  снисходи¬
тельность  к  нации  —  это  как?
 —  Вы  философ?  Тогда  отчего  вы  сердитесь?  Даже  стали
Екклезиаста  приводить,  а  я  его  в  жизни  не  читала.  Я  вообще  их
книжки  не  могу  читать:  такая  мура...  Богу,  наверное,  стыдно  за
своих  пророков!
 —  Ого!
 —  А  вы  почему  попов  защищаете?
 —  Я  защищаю  свою  точку  зрения,  а  вы  —  прелесть.  Все-та¬
ки  давайте-ка  мы  ослушаемся  Романа,  и  я  потихоньку  пойду
один.
 —  Роман  будет  волноваться.  Хотите,  погадаю  по  Лермонтову?
 —  Хочу.
 —  Говорите  страницу.
 —  Сто  шестая.
 —  Ага!  Один  плюс  семь  —  вы  в  семерку  верите!
 —  Угадали.
 —  Вот  видите.  А  строчка  какая?
 —  Первая.
 —  Снизу  или  сверху?
 —  Сверху.
 —  «Когда  надежде  недоступной»...  Это  что-то  мало.  Давайте
дальше  посмотрим...  «Не  смея  плакать  и  любить».  Ага,  так!
«Когда  надежде  недоступной,  не  смея  плакать  и  любить,  поро¬
ки  юности  преступной  я  мнил  страданьем  искупить»...
 Исаева  поразило,  как  преображалось  лицо  Боссэ,  чем  даль¬
ше  она  читала  это  лермонтовское  стихотворение.
 276

Когда  былое  ежечасно
Очам  являлося  моим
И  все,  что  свято  и  прекрасно,
Отозвалося  мне  чужим,  —
Тогда  молитвой  безрассудной
Я  долго  богу  докучал
И  вдруг  услышал  голос  чудный.
«Чего  ты  просишь?  —  он  вещал,  —
Ты  жить  устал?  но  я  ль  виновен;
Смири  страстей  своих  порыв,
Будь,  как  другие,  хладнокровен,
Будь,  как  другие,  терпелив.
Твое  блаженство  было  ложно;
Ужель  мечты  тебе  так  жаль?
Глупец!  Где  посох  твой  дорожный?
Возьми  его,  пускайся  вдаль...»
 Лида  опустила  книжку  на  колени,  долго  сидела  молча,  за¬
жгла  Исаеву  спичку,  когда  он  кончил  разминать  папиросу,  и
сказала  очень  серьезно  и  просто:
 —  А  смотрите-ка  —  ни  одного  восклицательного  знака.
 Исаев  поднялся:
 —  Прелесть  вы,  Лида...  Давайте-ка  ослушаемся  Романа,  и  я
потихоньку  двинусь  один...  Пора...
 Лида  отрицательно  покачала  головой.
 —  Нет  уж,  —  сказала  она,  —  один  вы  никуда  не  пойдете...
 ОПЕРАЦИЯ
 Сначала  Оленецкая  не  очень^то  обратила  внимание  на  эту
телеграмму:  ее  принесли  из  секретариата  и  попросили  зашиф¬
ровать  вне  очереди,  как  особо  секретную.  Она  думала  о  Викто¬
ре,  ждала  каких-то  сведений  о  нем,  а  Нолмар  назначил  встречу
только  на  следующий  четверг,  потому  что,  сказал  он,  «следует
проявлять  максимум  осторожности  во  всем,  если  мы  хотим  по¬
мочь  Воронцову».
 Но,  вчитавшись  в  телеграмму,  подписанную,  как  и  первая
о  Викторе,  кодовым  номером  «974»,  Оленецкая  поняла,  что  эта
телеграмма  дает  ей  повод  пойти  к  Нолмару.  В  телеграмме  гово¬
рилось:  «По  сведениям,  поступившим  из  информированных
источников,  следует  предполагать  приезд  в  Ревель  трех  высших
представителей  из  Лондона  для  встреч  с  нашими  европейскими
торговыми  агентами.  О  месте  встречи  сообщается,  что,  вероятно,
это  произойдет  в  Нымме,  в  доме  барона  Грауерса.  974».
 «А  зачем  ждать  вечера?  —  подумала  Мария  Николаевна.  —
Телеграмма  такова,  что  следует  рисковать.  А  может  быть,  что-
277

нибудь  есть  от  Виктора.  Я  схожу  к  нему,  когда  начнется  время
обеда».
 —  Убежден?  —  переспросил  Роман  собеседника.  —  Не  пу¬
таешь?
 —  Я  не  путаю.  С  Воронцовым  сидел  вот  этот,  —  и  человек
указал  на  фотографический  портрет  Пожамчи.
 —  Вот  так  фокус...  Дядя  Коля?..
 —  Что?
 —  Ничего...  Я  встречался  с  этим  человеком.  Более  того,  я
его  знаю.  Ладно.  Спасибо  тебе,  Ян.  Большое  спасибо.
 В  квартире  Нолмара  раздался  телефонный  звонок.
 —  Отто  Васильевич,  наш  знакомый  идет  по  городу.
 —  Где  вы?
 —  Возле  Домской  церкви.
 —  А  он?
 —  Пошел  вниз.
 —  Куда  —  вниз?
 —  К  городу.
 —  Стойте  там,  сейчас  за  вами  подъедут.
 Нолмар  перезвонил  к  своим  людям  в  полицию  и  бросился
к  машине.
 Оленецкая  пришла  к  его  дому  с  текстом  исаевской  «дезы»
через  две  минуты  после  того,  как  ок  уехал.
 —  Роман,  —  услышал  резидент  в  телефоне  голос  того,  кто
отвечал  за  пост  наблюдения  за  Нолмаром,  —  Карл  побежал
куда-то,  наверное  за  доктором,  очень  торопился,  взял  такси...
Я  не  успел  ему  помочь...
 —  Бедный  Карл,  —  ответил  Роман  задумчиво,  —  ладно,  я
попробую  помочь  ему  сам.
 —  А  мне  что?  Идти  к  тете  Линде?
 —  Нет.  Побудь  дома,  вдруг  ты  понадобишься...  Может  быть,
кто-нибудь  приедет  к  нашему  Карлу.
 Второй  сигнал  был  еще  более  неожиданный.  К  Роману  при¬
бежал  Ханс  («Сколько  раз  я  его  просил  не  пыхтеть  по  улице  —
нет  более  запоминающегося  человека,  чем  тот,  кто  бежит»,  —
подумал  Роман),  организовавший  наблюдение  за  нолмаровской
квартирой.  Он  сообщил,  что  только  что  довел  до  русского  по¬
сольства  женщину,  которая  довольно  долго  звонила  в  пустую
квартиру  немца.
 278

—  Немолодая,  лет  сорока...  В  общем-то,  ничего  приметного...
—  Глаза?
 —  Серые.  Или  голубые.  Одним  словом,  светлые.
 —  Родинки  на  лице,  особые  приметы?
 —  Родинок  нет.  Губы  такие,  обыкновенные...
 —  Сережки?  Очки?  Сумка?
 —  О!  Сумка  была.  Коричневая,  тоненькая.
 —  Из  чего  сделана?
 —  Сделана  из  этого...  ну...  как  его...  в  Африке  живет...
 —  Крокодил?
 —  Точно!
 —  Во  что  одета?
 —  Коричневая  курточка  и  туфли  коричневые.  А  пряжки  зо¬
лотые.
 Коричневую  курточку  из  материала  в  пупырышках  сразу
узнали  в  раздевалке:  она  принадлежала  шифровальщице  Оле-
нецкой.  На  ней  были  коричневые  туфли  с  «золотыми»  пряжка¬
ми,  а  раскрытая  плоская  сумочка  крокодиловой  ложи  лежала
на  столе  в  ее  комнате.
 Простившись  с  Боссэ  возле  Вяйке-Карья  —  Исаев  сказал  ей,
что  дальше  пойдет  к  себе  на  явку  проходными  дворами,  —  он
юркнул  в  парадное,  вышел  на  другую,  пустынную  улицу  и  не¬
торопливо  двинулся  к  центру.
 Эта  прогулка  с  Лидой  была  разыграна  не  зря  —  женщина
была  маяком  для  тех  людей  Романа,  которые  организовали  на¬
блюдение  за  возможными  чужими  наблюдателями.  Они-то  и  да¬
ли  ей  условный  сигнал,  что  опасности  нет,  за  Исаевым  никто
не  «топает»,  только  поэтому  она  его  и  оставила...
 Исаев  так  строил  свои  беседы,  встречаясь  в  Ревеле  с  каде¬
тами  и  эсерами,  что  давал  им  повод  присматриваться  к  себе
самым  тщательным  образом.  Легенда  его  была  точной,  не  под¬
копаешься:  действительно,  в  девятнадцатом  году  он  семь  меся¬
цев  служил  в  пресс-группе  Колчака,  и  алиби  его,  понадобись,
было  абсолютно  надежным.  Он  справедливо  полагал,  что  эми¬
гранты  после  того,  как  он  в  первый  раз  легко  ушел  от  их  «на-
ружки»,  станут  в  будущем  обращаться  за  помощью.  К  кому?
Это  интересовало  и  Романа,  и  Максима:  как  в  связи  с  возмож¬
ной  изменой  в  посольстве,  так  и  на  будущее,  если  понадобятся
материалы  —  кому,  какой  разведке  служит  белая  эмиграция.
 279

Эксперимент  был  рискованным.  Роман  поначалу  отверг  было
его,  не  считая  возможным  разрешить  Исаеву  стать  «подсадной
уткой»,  но  тот  выдвинул  свои  доводы.  Алиби  с  Колчаком  и  Ва¬
нюшиным  —  на  крайний  случай;  умение  уходить  от  «наружки»;
надежда  на  своих  людей,  которые  в  критический  момент,  если
он  настанет,  придут  на  помощь.
 Операция,  которую  так  незаметно,  спокойно,  исподволь  про¬
водили  Исаев  и  Роман,  развивалась  в  трех  направлениях.  Во-
первых,  «деза»,  которая  затрагивает  интересы  немцев  (а  потом
французов  и  англичан),  была  «пропущена»  через  посольство  так,
что  о  ней  стало  известно  довольно  широкому  кругу  людей.  Если
гам  действительно  сидит  враг,  он  обязательно  пойдет  на  сроч¬
ный  контакт  со  своим  руководителем.  А  как  только  он  пойдет
на  связь,  товарищи  Романа  постараются  его  засечь.  Во-вторых,
поскольку  Стопанский  утверждал,  что  дипломата  готовили  к  вер¬
бовке  эмигранты,  Исаев  повел  с  ними  игру  довольно  тонкую:
он  «темнил»,  позволял  думать  о  себе  всякое  и  по-разному  тол¬
ковать  свое  поведение  здесь,  в  Ревеле.  Он  считал,  что  эмигра¬
ция  пойдет  на  контакт  с  одной  из  разведок,  работавших  в  Эсто¬
нии  :  у  тех  возможностей  побольше,  им  легче  установить,  кто
же  такой  на  самом  деле  Максим  Максимович  Исаев  —  предста¬
витель  кадетского  подполья,  действующего  в  России,  или  же
агент  Чека.  «Приманка»  была  рассчитана  точно  —  эмиграция
в  Ревеле  жила  без  связей  с  Москвой,  поэтому  всякий  человек
«оттуда»  был  для  кадетов  и  эсеров  сущим  кладом.  Под  такого
надежного  человека  можно  просить  деньги  у  англичан  или
французов  —  под  разговоры  деньги  платить  перестали.  И  нако¬
нец,  в-третьих,  Исаев  допускал  возможность  «промежуточной»
связи  завербованного  дипломата  с  иностранной  разведкой  через
соплеменников,  которые  —  чем  дальше,  тем  больше  —  начали
захаживать  в  советское  посольство:  кто  наводил  справки  о
судьбе  родных,  а  кто  заводил  осторожные  разговоры  о  том,  как
бы  податься  назад,  на  родину.
 Во  всех  трех  направлениях  поиска  чужого  агента  Исаев  на¬
меренно  приоткрывал  себя.  Это  был  риск,  но  риск  необходимый
и  оправданный,  потому  что  Ревель  стал  узловым  пунктом,  че¬
рез  который  наша  дипломатия  налаживала  контакты  с  Лондо¬
ном  и  Стокгольмом,  а  присутствие  в  посольстве  чужака  ста¬
вило  под  угрозу  проведение  этих  столь  необходимых  республике
акций  —  ставка  делалась  на  прорыв  экономической  бло¬
кады.
 Исаев  помнил  слова  Кедрова:  «Когда  разведчик  начинает
палить  из  револьвера  и  бегать  по  крышам  —  он  кончился,  и  нет
в  этом  подвига,  а  лишь  одно  неумение.  Даже  если  ему  грозит
280

провал,  он  обязан  и  провал  обернуть  в  свою  пользу.  В  нашу
победу.  Только  по  крышам  не  бегать  и  по  скрипучему  полу  не
красться...»
 —  Максим  Максимович,  —  окликнул  Исаева  кто-то,  очень
четко  выговаривающий  каждую  букву  в  его  новом  имени-отче¬
стве,  —  добрый  день.
 Исаев  неторопливо  обернулся:  за  рулем  спортивной  машины
сидел  Нолмар.
 —  Здравствуйте.  С  кем  имею  честь?
 —  Меня  зовут  Отто  Васильевич.  Я  торговый  атташе  Герма¬
нии  Нолмар.
 —  Очень  приятно,  но  торговля  не  по  моей  части,  —  ответил
Исаев,  заметив,  как  на  другой  стороне  улицы,  шагах  в  двадца¬
ти,  трое  квадратнолицых  мужчин  деловито  разглядывали  вит¬
рины  бакалеи  «Обет  унд  гемюзе».
 —  Как  знать,  как  знать,  —  улыбнулся  Нолмар,  —  вы  не
согласились  бы  побеседовать  со  мной?
 —  Завтра  в  пять  я  буду  обедать  в  «России».
 —  Господи,  —  удивился  Нолмар,  —  да  разве  в  наше  время
можно  жить  завтрашним  днем?  Нет,  я  просил  бы  вас  выкроить
для  меня  время  сейчас.
 —  К  сожалению,  сейчас  я  занят,  господин  Нолмар.
 —  Ваш  отказ  только  усложнит  вашу  жизнь  на  сегодня,  да
и  вообще  на  ближайшее  обозримое  будущее,  —  сказал  Нолмар
и  чуть  кивнул  головой  на  тех  трех,  которые  по-прежнему  насто¬
роженно  изучали  витрину,  и  Максим  Максимович  точно  увидел
напряженное  ожидание,  сокрытое  в  затылках  этой  троицы.
 «Надо  принимать  драку,  —  понял  Исаев.  —  Звать  полицию
глупо.  А  то,  что  он  мной  столь  стремительно  заинтересовался,
означает,  что  мы  с  Романом  на  верном  пути».
 Исаев  сел  рядом  с  Нолмаром  и  спросил:
 —  Бензина  жрет  много?
 —  Что?  —  не  понял  Нолмар.
 —  Я  спрашиваю  —  много  ли  жрет  бензина  ваш  автомо¬
биль?
 —  Спортивные  автомобили  прожорливы,  огромное  сгора¬
ние...  Восемь  цилиндров,  что  ни  говорите.
 —  А  руль?  Устойчив?  —  спросил  Исаев  и,  положив  руку
на  баранку,  несколько  раз  крутанул  из  стороны  в  сторону.
 —  Осторожней!  —  крикнул  Нолмар,  и  лицо  его  враз  зака¬
менело.  —  Я  же  могу  на  тротуар  наехать!
 Он  затормозил  около  своего  подъезда.
 281

—  Здесь  я  живу.
 —  Хороший  дом?
 — 	Теплый  —  это  его  главное  достоинство.
 Они  вошли  в  парадное  и  стали  подниматься  по  деревянной
лестнице.  Исаев  неожиданно  крикнул:
 —  Ого!
 — 	Что  вы?  —  снова  дрогнул  лицом  Нолмар.  —  Что  слу¬
чилось?
 — 	Ничего.  Проверяю  акустику.  У  нас  дома  разительная
акустика:  консьерж  чихнет,  а  я  просыпаюсь.
 Нолмар,  конечно,  не  мог  знать,  что  Исаев  прокричал  свое
«ого»  для  тех,  кто  сидел  здесь  рядом,  в  одной  из  освободив¬
шихся  недавно  квартир,  и  имел  связь  с  Романом.  Он,  подстра¬
ховываясь,  хотел  привлечь  внимание  (вдруг  зазевались)  к  Нол-
мару  и  себе,  и  он  своего  добился:  Артур  Крейц  внимательно
наблюдал  за  тем,  как  лощеный  молодой  мужчина  пружинистой
походкой  поднимался  вместе  с  громадным  румяным  Нолмаром
к  нему  в  квартиру.
 —  Алло,  можно  Романа?
 —  Он  скоро  будет.  Что  передать?
 —  Пусть  позвонит  к  тете  Розе,  она  себя  очень  плохо  чув¬
ствует,  к  ней  только  что  пришли  на  консилиум  врачи.
 Но  Роман  мотался  по  городу,  а  оставленный  им  связник  не
имел  права  выйти  из  квартиры.  Поэтому  сцепление  случайно¬
стей  оставило  Исаева  один  на  один  с  Нолмаром  и  с  теми  че¬
тырьмя  агентами  полиции,  немцами  по  происхождению,  кото¬
рые  сидели  в  небольшой  спальне,  соседствующей  с  кабинетом,
где  сейчас  беседовали  двое.  Фонографы  были  включены  агента¬
ми  полиции  после  того,  как  зажглась  лампа  возле  кровати:  это
Нолмар  нажал  сигнализацию  у  себя  под  столом.  Потом  загоре¬
лись  две  лампочки  возле  трельяжа:  Нолмар  любил  изящные
трельяжи,  он  вообще  любил  мебель,  которая  раньше  стояла  в
спальнях  женщин.  Эти  две  лампочки  означали,  что  сейчас  на¬
до  начать  секретное  фотографирование  его  самого,  беседующего
с  посетителем,  а  потом  отдельно  посетителя:  в  фас  и  про¬
филь.
 —  Выпить  не  желаете?  —  спросил  Нолмар.
 —  Желать-то  еще  как  желаю,  —  ответил  Максим  Макси¬
мович,  —  но,  увы,  не  могу.
 —  Отчего?  Язва?
 —  Отменно  здоров.  Боюсь,  споите.  Знаю  я  вас,  дипломатов...
Нолмар  придвинул  свое  кресло  поближе  к  Исаеву  и  сказал:
—  Спасибо,  что  вы  помогаете  мне  начать  беседу  без  всяко¬
го  рода  необходимых  в  нашем  случае  прелюдий...
 282

—  Прелюдия  к  понятию  «начала»  никакого  отношения  не
имеет.  Прелюдия  —  законченное  музыкальное  произведение.
 «Сволочь,  —  подумал  Нолмар,  —  он  все  время  перехваты¬
вает  инициативу.  Хитер,  ничего  не  скажешь».
 —  Вы  что,  получили  музыкальное  образование?
 —  Просто  образование.  Оно  предполагает  номинальное  зна¬
комство  с  культурой,  которая  без  музыки  невозможна.
 —  Возможна.  Обеднена  —  с  этим  труднее  спорить.
 —  Ну  что  ж,  вашу  формулировку  я  приму,  —  снова  усмех¬
нулся  Максим  Максимович.  —  Чтобы  не  затягивать  время  —
у  меня  еще  есть  дела,  —  слушаю  вас.
 —  Вы  говорили,  что  письмишко  вам  Урусов  написал  в  кори¬
доре?
 —  Именно  так.
 —  Экспертиза  показала,  что  записочка  написана  на  сукон¬
ном  столе.  На  столе  зеленого  сукна...
 «Верно,  —  отметил  для  себя  Исаев.  —  Именно  зеленый  стол
был  на  той  явке,  где  писал  Урусов.  Ай  да  немец!»
 —  Ну  и  что?
 —  Ничего...  Маленькая  ложь  рождает  большое  недоверие.
 —  Опровергать  вас  не  входит  в  мои  планы,  господин  Нол¬
мар.  Замечу  только,  что  писать  можно  в  коридоре  на  бумаге,
которая  перед  этим  лежала  на  зеленом  суконном  столе.
Что  еще?
 —  Вам  тоже  небезынтересно  продолжать  этот  разговор.
 —  По  чьему  поручению  вы  его  ведете?
 —  Это  моя  инициатива...  Теперь  второй  вопрос:  вам  извест¬
но,  что  Урусова  очень  тщательно  опекает  ЧК?
 —  Известно.
 —  Что  вы  можете  сказать  о  Леониде  Юрьевиче?
 —  Какого  именно  Леонида  Юрьевича  вы  имеете  в  виду?
 —  Возле  Урусова  находится  один  Леонид  Юрьевич...
 —  Ах,  этот  старик?  Бывший  его  дворецкий?  Ничего  я  о  нем
сказать  не  могу.
 —  Зато  я  могу  вам  сказать,  что  этот  его  дворецкий  был  за¬
мечен  в  связях  с  большевиками  еще  в  1913  году.  Так  что,  еже¬
ли  вы  его  знаете,  то  меня  удивляет,  как  вы  могли  уйти  из  Рос¬
сии  без  помощи  ЧК?
 —  Ну  а  если  я  ушел  с  помощью  ЧК,  какие  будут  вопросы?
 —  Извините  меня,  я  вас  оставлю  на  мгновенье...
 Нолмар  вышел  в  соседнюю  комнату  и  показал  глазами  на
руки:  «Приготовьте  оружие».  Один  из  шпиков  протянул  Нолма-
ру  несколько  мокрых  еще  фотографических  оттисков.
 Нолмар  вернулся  и  бросил  на  стол  фотографии.
 283

—  Если  вы  пришли  с  помощью  ЧК  и  не  искали  встреч  со
мной,  то  ЧК,  видимо,  будут  шокировать  эти  фотографии...
 —  По-моему,  наоборот.  Это  бы  их  очень  заинтересовало.
 —  Это  если  вы  их  перевербованный  агент.  А  если  вы  из
кадров  ЧК?
 —  Черт  его  знает...  Тут  мне  судить  трудно...
 —  Мне  тоже.  Хотя  предполагать  кое-что  я  могу.
 —  Я  тоже,  —  ответил  Исаев  и  поднялся.  —  Увы,  мое  вре¬
мя  истекло.
 —  Мое  тоже.  Поэтому  я  выдвигаю  вам  предложение:  вы  бе¬
рете  ручку  и  пишете  обязательство  —  форму  я  продиктую.
 —  И?..
 —  Потом  рассказываете  о  ваших  связях,  явках,  задачах,
средствах.  Засим  мы  расстаемся.
 —  Фонографы  нашу  беседу  записывают?
 —  А  как  вы  думаете?
 —  Увы,  предложения  вашего  принять  не  смогу.
 —  Вы  живете  на  нелегальном  положении,  у  вас  возможны
неприятности  с  полицией,  и  потом  —  документы...  Вы  говори¬
ли  —  у  вас  их  нет...
 —  Отчего  вы  думаете,  что  у  меня  нет  документов?
 —  Так  мне  сдается!  Если  бы  они  у  вас  были,  вам  было  бы
удобнее  остановиться  в  отеле.
 —  Было  занятно  познакомиться  с  вами,  господин  Нолмар.
 В  это  время  в  кабинет  ворвались  четверо  полицейских.  Двое
бросились  на  спину  Исаева,  полезли  в  карманы  —  искали  ору¬
жие,  —  а  другие  держали  его  за  руки.
 —  Я  оружия  не  ношу,  —  сказал  Исаев,  не  оказывая  ни  ма¬
лейшего  сопротивления.  —  А  вот  протест  я  заявляю.
 —  Ладно,  —  согласился  Нолмар,  рассматривая  его  портмо¬
не,  которое  агенты  сразу  же  ему  передали.  Там  лежал  паспорт
РСФСР  и  разрешение  эстонского  консульства  в  Москве  на  въезд
М.  М.  Исаева  в  Ревель  сроком  на  шесть  месяцев.
 Нолмар  сунул  паспорт  в  свой  карман  и  сказал:
 —  Господа,  этот  человек  пытался  ограбить  меня,  угрожая
смертью.  Я  требую  его  ареста.  Я  задержал  его  и  обезоружил,
и  я  настаиваю  на  тщательном  разбирательстве  этого  дела.
 —  Паспорт  верните,  —  попросил  Исаев,  —  и  портмоне.
 —  У  вас  не  было  паспорта,  —  сказал  старший  из  аген¬
тов,  —  а  портмоне,  пожалуйста,  вот  оно.
 Его  посадили  в  одиночку.  Нолмар  уговорился  с  шефом  по¬
литической  полиции  Неуманном,  что  этот  московский  агент  бу¬
284

дет  обвинен  в  попытке  грабежа  —  время  на  проверку  его  пока¬
заний  о  выданных  в  Москве  (выданных  ли?)  документах  позво¬
лит  эстонцам  посмотреть  самым  тщательным  образом  за  здеш¬
ней  московской  агентурой  —  те  наверняка  заворочаются,
а  этого  министерству  внутренних  дел  только  и  надо:  месяц
назад  ЧК  арестовало  в  Москве  семь  эстонцев,  поймав  их  с  по¬
личным.
 —  Вам  надо  будет  выменивать  своих  людей,  а  советских  в
ваших  тюрьмах,  —  закончил  Нолмар,  —  насколько  мне  извест¬
но,  нет.  Этот  Исаев  не  может  не  потащить  за  собой  еще  не¬
скольких  человек.  Вот  вы  и  будете  квиты.  Гонорар  за  добрые
услуги  я  не  беру,  —  улыбнулся  Нолмар.  —  И  последнее  —
встречался  здесь  этот  господин  с  коммерсантом  по  фамилии  Шо¬
рохов.  План  того  места,  где  они  виделись,  я  вам  представлю
сегодня  же,  но  считайте  этот  документ  вашим  секретом.
 Паспорт  Исаева  он  эстонцам  сейчас  не  отдал,  рассчитывая
сохранить  этот  козырь  на  будущее  —  всякое  может  случиться,
кто  знает...  И  если  «орешек»  окажется  трудным  и  Неуманн  при¬
дет  к  нему,  Нолмару,  за  помощью,  он,  Нолмар,  потребует  за
помощь  встречные  услуги,  а  это  будет  серьезная  победа,  если
услуги  ему  станет  оказывать  сам  шеф  секретной  полиции
Эстонии.
 Неуманн  сразу  же  связался  с  министерством  иностранных
дел  —  подстраховка  —  лучшая  гарантия  успеха  —  и  попросил
консульский  отдел  запросить  соответствующее  ведомство  в'  рус¬
ском  посольстве:  числится  ли  некий  Максим  Максимович  Исаев
сотрудником  каких-либо  советских  учреждений  в  Ревеле,  и  если
да,  то  каких  именно,  с  каких  пор,  где  проживает  и  кто  может
дать  за  него  поручительство,  поскольку  в  настоящее  время  про¬
тив  него  возбуждается  уголовное  дело.
 Консул  ответил  звонившему  чиновнику,  что  справки  об
Исаеве  наводятся.
 —  Однако  мы  готовы  взять  его  на  поруки,  поскольку  вы
утверждаете,  что  он  является  гражданином  РСФСР,  —  добавил
консул.
 —  Значит,  он  лицо  официальное?  —  спросил  чиновник
МИДа.
 —  Мы  наводим  справки.
 —  Господин  консул,  я  уполномочен  получить  от  вас  офи¬
циальный  документ.  Лишь  это  даст  нам  возможность  предпри¬
нять  какие-либо  шаги  в  установленном  международным  правом
порядке.
 285

—  Ну  что  ж,  давайте  решать  и  этот  вопрос  в  обычном  по¬
рядке,  —  согласился  консул,  —  в  конце  концов,  вопрос  об  этом
человеке  подняли  вы,  а  не  мы.
 —  Август  Францевич,  —  сказал  Неуманн  своему  старому
сослуживцу  Шварцвассеру,  —  у  меня  к  вам  разговор...  Как  по¬
живает  ваш  строптивый  русский  литератор?  Что  с  ним?
 —  Никандров?  После  того  как  он  покушался  на  побег  и  чуть
меня  не  угрохал  канцелярским  предметом  —  по-моему,  в  ин¬
вентарной  описи  у  нас  так  значится  чернильница,  —  он  сидит
в  карцере.  Была  еще  одна  попытка:  нападение  на  конвоира,  тот
сопротивлялся,  помял  его  несколько,  хотя  и  сам  пострадал...
 В  разговоре  друг  с  другом  они  никогда  не  снисходили  до  то¬
го  низкопробного  цинизма,  который  отличал  тюремщиков  и  ря¬
довых  сотрудников  следственного  аппарата  политической  поли¬
ции.  Те  говорили  в  открытую,  смаковали  детали  избиений,  вы¬
шучивали  поведение  арестованных  и  с  какой-то  обостренной  же¬
стокостью  ждали  того  случая,  когда  можно  будет  подвергнуть
того  или  иного  человека  пыткам  или  утонченному  моральному
унижению.
 Неуманн  как-то  сказал  Шварцвассеру:
 —  Знаете,  в  чем  высокий  трагизм  политика?  В  том,  что,
выстраивая  линию,  намечая  кардинальные  повороты  в  между¬
народных  делах  или  внутри  своей  страны,  он  оперирует  теоре¬
тическими  догмами.  Вопросы  практики  низменны,  и  не  стоит
ему  даже  видеть  их  или  знать  —  это  удел  исполнителей.  На  них,
в  конечном-то  счете,  можно  возложить  вину  в  случае  неудач¬
ного  эксперимента,  а  для  этого  им  надо  позволить  полную  сво¬
боду  действий:  в  русле  его,  политика,  замысла.  Это,  и  только
это,  даст  возможность  политику  смотреть  в  глаза  своим  сограж¬
данам  чистым  взором  и  не  знать  за  собой  частной  вины  за  со¬
деянное.
 Этот  разговор  произошел  в  самом  начале  их  совместной  ра¬
боты  в  политической  полиции,  когда  надо  было  начинать  все
сначала  после  предоставления  Кремлем  независимости  эстонско¬
му  государству.  До  революции  Шварцвассер  и  Неуманн  рабо¬
тали  в  департаменте  полиции  и,  естественно,  как  никто,  знали
всю  слабость  этой  организации,  которая  «заземлила»  себя,
низвела  —  стараниями  политиков  типа  Витте,  делавших  ставку
на  государственный  абсолютизм,  балансированием  между  черно¬
сотенцами  и  умеренными  либералами  —  до  некоего  регистраци¬
онного  бюро,  улавливавшего  настроения  общества.
 —  Это  не  для  нас,  —  говорил  тогда  Неуманн.  —  Мы  долж-
 286

ны  пойти  —  поначалу,  конечно  же,  —  на  поводу  у  обывателя,
который  падок  до  секретных  агентов,  раскрытых  заговоров  и
скандальных  процессов.  После  того  как  мы  настроим  обывателя
против  большевизма,  русизма  и  интернационализма,  мы  станем
на  путь  европейской  законности.  За  нами  —  линия,  за  нашими
исполнителями  —  проведение  в  жизнь  этой  линии.  А  нигде  не
оседает  так  много  черни  самого  низкого  пошиба,  как  в  нашем
ведомстве:  в  этом  залог  нашей  удачи  и  возможной  трагедии  од¬
новременно.  Мы  должны  разрешать  нечто  неизвестное  нам  же¬
стокое  не  письменно  и  не  словесно,  но  лишь  закрывая  глаза  на
это,  увы,  необходимое  жестокое  и  кровавое.  Я  сказал  про  это
лишь  вам,  и  повторять  этого  я  не  стану,  и  лучше  нам  с  вами
это,  сказанное  мною,  сразу  же  и  позабыть.  Давайте  нести  крест
свой  молча  и  честно,  мы  некое  промежуточное  звено  между
политиком  и  тюремщиком.  Мы  знаем  все,  но  знать  нам  всего
не  надо  —  стоит  об  этом  уговориться  раз  и  навсегда  и  принять
обет,  тяжкий,  но  необходимый...
 И  сейчас,  когда  зашел  разговор  о  Никандрове,  Шварцвассер
изучающе  посмотрел  на  Неуманна:  открыв  в  себе  призвание  ли¬
тератора,  он  стал  отдаляться  от  давешнего  знакомца  —  внутрен¬
не,  конечно,  потому  что  внешне  их  отношения  были  ровными  и
доброжелательными.  Почувствовав  в  себе  дар  рождать  сюжет,
придумывать  историю,  вызывать  к  жизни  из  темной  пустоты
некую  ощутимую  им  самим  реальность,  он  начал  испытывать
чувство  превосходства  над  теоретизирующим,  аккуратным  Не-
уманном.  Один  раз  он  поймал  себя  на  мысли,  что  Неуманн  не
та  фигура,  которая  может  и  дальше  возглавлять  политическую
полицию  Эстонии.  «Он  сам  говорил  мне  о  русской  заземленно-
сти,  а  его  линия  так  же  заземлена  и  лишена  какой  бы  то  ни
было  дерзости,  —  думал  порой  Шварцвассер.  —  Он  забыл  свои
слова  о  том,  что  сначала  надо  пойти  за  обывателем...  Он  вооб¬
ще  ни  за  кем  не  идет,  он  топчется  на  месте,  стараясь  сохра¬
нить  статус-кво».
 —  Каково  моральное  состояние  Никандрова?
 —  Он  занимает  вас  с  точки  зрения  делового  использования?
 —  Да.  Мне  бы  хотелось  перевести  его  в  камеру,  где  содер¬
жится  один  мой  подопечный,  тоже  русский.
 —  Пожалуйста!  Только  хотел  бы  просить  вас  —  заберите
его  у  меня  вовсе:  я  потерял  к  нему  интерес...
 —  Нет,  забирать  у  вас  этого  человека  я  не  вправе,  —  отве¬
тил  Неуманн,  отлично  понимая,  отчего  Шварцвассер  с  такой  лег¬
костью  отдает  ему  избитого,  замученного  литератора,  которого
так  или  иначе  надо  куда-то  списывать  —  и  сделать  это  предсто¬
ит  Шварцвассеру,  а  Неуманн  брать  на  себя  эту  выбракованную
287

работу  никак  не  хочет.  —  Я  думаю,  что  после  работы  в  камере
он  может  измениться.
 —  Боюсь,  что  интереса  он  во  мне  не  вызовет,  —  мягко  воз¬
разил  Шварцвассер,  —  я  его  просто-напросто  боюсь.
 —  Тогда  лучше  освободить  его,  —  так  же  мягко  ответил
Неуманн,  прекрасно  понимая,  что  Шварцвассер  на  это  пойти  не
может:  русский  не  преминет  обратиться  в  газету  с  рассказом
о  том,  как  с  ним  здесь  обращались.  Неуманн  понимал,  что  рус¬
ский  обречен:  либо  он  должен  погибнуть  в  тюрьме,  либо  ему
предстоит  стать  его  агентом.
 —  Я  готов,  —  ответил  Шварцвассер,  —  освободить  его  хоть
сейчас,  если  вы  санкционируете  его  освобождение.
 —  Поскольку  не  я  санкционировал  его  арест  —  сколько
помнится,  я  разрешил  лишь  превентивный  арест  Воронцова,  —
я  не  вправе  разрешать  или  запрещать  вам  отпускать  его.  Впро¬
чем,  мое  разрешение  вообще-то  сугубо  формально:  если  я  чис¬
люсь  шефом  политической  полиции,  то  вы  по  праву  считаетесь
ее  светилом.
 —  А  как  мы  оформим  его  передачу  вам?  —  спросил  Шварц¬
вассер,  поняв,  что  сейчас  он  проиграл.  —  Написать  прошение?
 —  Бог  мой,  при  наших-то  отношениях  —  и  такая  пустая
казуистика?  Достаточно  вашего  устного  согласия,  а  я  вижу  по
вашим  глазам,  что  вы  мне  это  согласие  дали.
 —  Присаживайтесь,  господин  Исаев,  —  предложил  Неуманн
легким  кивком  головы.  —  Я  руководитель  политической  по¬
лиции.
 —  Очень  приятно.
 Наступила  пауза,  которой  Неуманн  не  ждал.  Он  рассчиты¬
вал,  что  русский  сразу  же  заявит  ему  протест,  но  Исаев,  чуть
покачивая  левой  ногой,  легко  переброшенной  на  правую,  улыб¬
чиво  разглядывал  Неуманна  и  молчал,  смешливо  двигая  кон¬
чиком  носа,  словно  ему  чесали  соломинкой  ноздри.
 —  Я  хочу  быть  с  вами  предельно  откровенным...
 —  Я  обожаю  откровенность.
 —  Не  паясничайте,  ваше  положение  не  дает  вам  повода  ве¬
сти  себя  так.
 —  Меня  удивляет,  отчего  слово  «паясничать»  в  русском  язы¬
ке  несет  отпечаток  презрительной  снисходительности.  Леонка¬
валло  назвал  свою  оперу  о  честности  и  любви  —  «Паяцы».
Не  будьте  «паяччо»  —  это  звучит  уважительно,  а  «не  паясни¬
чайте»  —  презрительно.  Вы  не  задумывались,  отчего  так?
 —  Не  задумывался,  —  ответил  Неуманн,  решив  «пойти»  сле-
 288

дом  за  русским  —  иногда  это  приводило  его  к  успеху.  —  Отче¬
го  же?
 —  Оттого,  что  русские  баре  составляли  из  своих  крепостных
театры,  аплодировали  им,  когда  те  были  на  сцене,  но  за  провин¬
ность  били  их  розгами  на  скотном  дворе.  Я  думал,  что  это  свой¬
ственно  только  нашим  барам,  но,  оказывается,  вы  заражены
этим  же.
 —  Не  забывайтесь!
 —  Я  позволил  бестактность?  Приношу  извинение...
 —  Послушайте,  Исаев,  я  предпочел  бы  иметь  вас  другом.
Увы,  жизнь  свела  нас  противниками.  Против  вас  я  имею  трех
свидетелей,  которые  показывают,  что  Нолмар  застал  вас  в  своей
квартире  и  обезоружил,  причем  револьвер  не  зарегистрирован,
и,  главное,  у  вас  отсутствуют  документы,  а  вы  иностранец...
 —  Плохо  дело-то,  а?
 —  Что?  —  не  понял  Неуманн.
 —  Я  говорю,  плохо  мое  дело...
 —  Да.  Ваше  дело  очень  плохо...  Мы  не  диктатура,  мы  обя¬
заны  исповедовать  демократию  во  всем,  а  прежде  всего  в  судо¬
производстве.  И  здесь  обнаруживается  самый  опасный  конт¬
рапункт  кашей  партии:  можно  ли  мне  вывести  вас  на  откры¬
тый  процесс,  поскольку  институт  закрытых  процессов  у  нас
невозможен?  Судя  по  тому,  как  вы  себя  держите  сейчас,  на
процесс  вас  выводить  нецелесообразно.  Следовательно,  либо  мне
предстоит  вас  заразить  особо  опасной  инфлюэнцей  с  возможным
смертельным  исходом,  либо  организовать  вашу  ликвидацию  во
время  попытки  к  бегству.  Все  это  будет  мне  ясно  сразу  же  после
того,  как  я  получу  ответ  на  запрос,  посланный  консульским
отделом  МИДа  в  ваше  посольство:  действительно  ли  вы  гражда¬
нин  РСФСР  или  самозванец,  темная  личность,  за  которую  никто
не  захочет  дать  никакого  поручительства.
 —  Третье  решение  невозможно?
 —  Это  предложение  должно  исходить  от  вас.
 —  Когда  я  смогу  получить  обвинение?
 —  В  свое  время.
 —  Могу  я  потребовать  встречи  с  адвокатом?
 —  Я  рассмотрю  это  ваше  устное  ходатайство.
 —  Хреновое  дело-то,  а?  —  улыбнулся  Исаев.
 —  Простите?  —  снова  переспросил  Неуманн.
 —  Я  говорю,  хреновое  дело,  господин  Неуманн.  Хреново  —
вульгаризм,  это  синоним  «плохо».
 —  Увлекаетесь  филологией?
 —  Филология  необъятна.  А  сравнительную  семантику  люб¬
лю...  Позвольте  уйти?
 19  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  4. 	289

—  Да.  Вы  свободны.
 —  Совсем?  Тогда  подпишите  пропуск.
 —  Милый  вы  человек,  —  вздохнув,  улыбнулся  Неуманн.  —
Какого  черта  вы  полезли  в  наши  дела?  Я  недюжинных  людей
отличаю  сразу  —  видимо,  потому,  что  сам  являюсь  посредствен¬
ностью...  Вам  бы  в  сфере  художеств  подвизаться,  а  вы  туда  же...
В  разведке  недюжинные  натуры  гибнут,  ибо  они  подобны  мо¬
тылькам,  которые  тянутся  к  светильнику.  Будущее  разведки
определит  математика.
 •—  Каким  образом?
 —  Хотите  заполучить  мои  секреты?  А  вдруг  сбежите?
 —  Тюрьма  у  вас  довольно  надежно  охраняется,  и  потом  ме¬
ня  держат,  как  я  понял,  в  специальном  отделении?
 —  Верно.
 —  А  секреты,  что  ж...  За  них  платят  хорошо,  за  серьезные-
то  секреты.
 —  Скажите  на  милость...  Предложение  небезынтересное...
А  я  думал,  вы  станете  пугать  меня  неминуемостью  гибели  экс¬
плуататоров,  диалектикой...
 —  Ну  что  вы,  господин  Неуманн,  я  же  не  моряк  какой-
нибудь.
 —  Из  бывших  моряков  среди  красных  русских  в  Ревеле  мне
известен  лишь  один.
 —  Кто  же?
 —  Господин  Шорохов.  Он,  верно,  потому  так  любит  бродить
по  земле,  что  лучшие  годы  отдал  морской  стихии.
 —  Бедный  Шорохов...
 —  Отчего  же  «бедный»?  У  него  интересная  работа.
 —  А  какая  у  него  работа?
 —  Разная,  Исаев...  Разная...  Как  с  питанием?  Претен¬
зий  нет?
 —  Нет.
 —  Капуста  не  червива?
 —  Вы  же  не  станете  питать  меня  пончиками.
 —  Все  зависит  от  вас.
 —  Я  начинаю  чувствовать  себя  всемогущим.
 —  Видите,  я  разбудил  в  вас  бога,  Исаев.
 —  Ближе,  Никандров.  Еще  ближе.  Не  тряситесь,  я  не  соби¬
раюсь  вас  бить,  если  только  вы  не  станете  кидать  в  меня  чер¬
нильницу.
 Лицо  Никандрова  задрожало,  по  щекам  потекли  слезы.
 290

—  Ну  ладно,  ладно,  что  было,  то  прошло.  Я  вызвал  вас  для
приятного  разговора.  Успокойтесь,  пожалуйста.
 —  Я  совершенно  спокоен...  Я  благодарен  за  ваши  добрые
слова...  Поэтому  я  разволновался.  Спасибо,  низкое  вам  спасибо...
Я  верил,  я  ждал,  я  был  убежден,  что  весь  этот  кошмар  кон¬
чится...
 —  Он  может  кончиться  очень  быстро,  если  вы  поможете
себе.
 —  Как  же  я  могу  помочь  себе?  —  Никандров  снова  за¬
плакал.  —  Я  тут  стал  животным,  трусливым  животным...
Как  охотничья  собака  у  злого  егеря,  который  забивает  ее  до
того,  что  она  все  время  ходит  с  поджатым  хвостом.
 —  У  меня  есть  племянница,  —  заметил  Неуманн,  —  она
еще  совсем  маленькая.  Когда  мы  с  ней  гуляем  и  она  недоволь¬
на  моим  замечанием,  она  всегда  говорит  мне:  «Неверно  сказку
сказываешь».  Неверно  сказку  сказываете,  Никандров.  Человек
обязан  ощущать  себя  человеком  всегда,  в  любых  жизненных  об¬
стоятельствах:  ведь  «человек  —  это  звучит  гордо!».
 —  Спасибо  вам,  святой  вы  человек!  Господи,  услышал  ты
мои  слезы...
 —  Слезы  господь  может  увидеть;  услыхать  он  может  ры¬
данья,  —  поправил  его  Неуманн  и  поймал  себя  на  мысли,  что
так  бы,  вероятно,  сказал  Исаев.  —  Постарайтесь  меня  понять
верно,  Никандров.  Мы  переведем  вас  в  другую  камеру,  там  бу¬
дет  сидеть  ваш  соплеменник,  тоже  русский.
 —  Счастье,  счастье!  Счастье-то  какое!  Я  уж  начал  со  стена¬
ми  разговаривать,  с  нарами,  с  решеточками  на  окне...
 —  Ну,  вот  видите...  Вас  будут  выводить  гулять  вместе  с  аре¬
стованными,  там,  правда,  коммунисты  гуляют,  но  вы  уж  с  ними
не  ссорьтесь.  Люди  они  интеллигентные,  очень  милые,  но  за¬
блудшие,  однако  «блажен  заблудший,  он  помогает  остальным
идти  верным  путем»!  А  ваш  сосед  прогулок  лишен.  Он  может
спрашивать  вас:  «С  кем  вы  гуляете?»,  потом  вдруг  попросит  вас
о  какой  любезности.  Вы  ему  не  отказывайте,  а  о  его  просьбах
скажите  мне.
 —  Вы  предлагаете  мне  стать  провокатором?
 —  Только  не  трепещите  крыльями,  не  надо.  Во-первых,  я
могу  свое  предложение  снять  и  вернуть  вас  в  одиночку,  где  вы
так  минорно  говорите  со  стенами,  нарами  и  решеточками.  А  во-
вторых,  сидите  вы  в  тюрьме  именно  из-за  этого  русского.
 —  Я  сижу  в  тюрьме  из-за  произвола,  творимого  нечестными
людьми!
 —  Будем  считать,  что  наш  разговор  не  получился,  Никанд¬
ров.  Я  имею  вам  выразить  мое  сострадание...
 19
 291

—  Почему  все  так  жестоки?!  Господи?  Почему?!
 —  Я  жесток?  Я,  положивший  столько  труда,  чтобы  догово¬
риться  о  вашем  освобождении?!  Вас  обвиняли  в  шпионаже!
В  пользу  красных!  Я  опровергал  это,  сколько  мог!  А  теперь  я
убедился,  что  был  безмозглым  ослом!  Если  вы  не  можете  рас¬
сказывать  мне,  о  чем  говорит  чекистский  агент,  большевик,  если
вы  отказываетесь  помочь  нашей  борьбе  с  теми,  кого  вы  раньше
клеймили  душителями  прогресса  и  разума,  а  здесь  берете  под
свою  защиту,  —  мне  все  ясно  стало,  Никандров.  Вы  —  кремлев¬
ский  наймит!
 —  Вы  же  сами  не  верите  тому,  что  говорите.
 —  А  если  верю?  —  спросил  Неуманн.  —  Тогда  что?
 По  субботам  Неуманн  уезжал  на  свою  маленькую  мызу,  он
купил  ее  в  излучине  речушки  Пэрэл.  Стоила  мыза  дешево:  в
первые  дни  после  октябрьского  переворота  немцы,  жившие  в
Эстонии,  продавали  недвижимость  за  бесценок.
 Домик  был  сделан  на  прусский  манер:  стены  оклеены  ровны¬
ми  полосатыми  обоями,  кухонька  выкрашена  густой  масля¬
ной  краской,  и  даже  подоконники  обернуты  цветными  клееноч¬
ками.
 Неуманн  привез  туда  свою  жену  и  старшую  дочь;  им  дом
понравился,  и  они  умоляли  его  ничего  здесь  не  переделывать.
 —  Тут  чисто  и  уютненько,  —  говорила  жена,  фру  Элза.  —
Умерь  свои  неуемные  фантазии,  Артур.  Я  знаю  —  ты  наверняка
что-нибудь  будешь  придумывать!
 —  Мои  милые  прелестницы,  —  ответил  Неуманн.  —  Я  ста¬
рый  подкаблучник  и  дамский  угодник,  но  поверьте  —  я  сделаю
все  так,  что  вам  здесь  понравится  еще  больше.
 —  Па,  но  ты  же  обещал  купить  мне  мерлушку...
 —  Я  куплю  мерлушку,  моя  злюка...  Я  здесь  буду  все  делать
сам.  Кто  я  —  внук  лесничего  или  белоручка?!
 —  Артур,  но  твои  фантазии,  —  сказала  фру  Элза,  —  не
должны  отражаться  на  бюджете  семьи!
 —  Хорошо,  любовь  моя!  Ни  одной  марки  из  нашего  бюджета
не  пойдет  на  реконструкцию.  Я  сокращу  курение  и  следующим
летом  не  поеду  в  Пярну.
 С  тех  пор  вот  уже  пять  лет  Неуманн  занимался  перестрой¬
кой  своей  мызы.  Свой  первый  отпуск  он  потратил  на  то,  чтобы
ободрать  обои,  снять  линолеум,  оббить  штукатурку  в  зале.  Не¬
уманн  старался  все  делать  сам  —  только  изредка  к  нему  прихо¬
дил  рыбак  Лахме,  и  они  сидели  при  керосиновой  лампе,  играли
в  подкидного  дурака  и  обсуждали,  где  достать  хорошую  сосну
292

и  как  по-настоящему  заморить  дубовые  балки,  чтобы  потом  пу¬
стить  их  по  потолку  на  веранде.
 Сейчас  мыза  была  почти  совершенно  готова.  Неуманн  ничего
не  стал  делать  снаружи:  домик  казался  по-прежнему  старень¬
ким  и  покосившимся.  Но  внутри  все  изменилось:  на  веранде  он
сам  сложил  камин  из  валунов,  привезенных  с  моря;  на  кухне
теперь  были  прокопченные  черные  балки  и  ярко-желтые  доски,
проолифленные  трижды.  Это  великолепно  гармонировало  со  ста¬
ринными  медными  кастрюлями  и  сковородками,  развешанными
на  печке,  сложенной  из  необожженного  кирпича.
 Неуманн  приезжал  сюда  каждую  субботу,  шлифовал  мелочи,
устранял  недоделки,  которые  были  не  заметны  никому  иному,
кроме  него  самого,  а  белые  ночи  проводил  на  реке  —  ловил  фо¬
рель.  Здесь  не  было  хуторов,  и  он  чувствовал  себя  один  на  один
с  природой  в  этом  громадном,  тихом,  замшелом  сосновом  бору.
 Здесь  ему  было  спокойно  и  радостно:  отходили  все  буднич¬
ные  заботы.  Неуманн  понял  совершенно  четко,  что  шеф  полити¬
ческой  полиции  никогда  не  станет  государственным  деятелем  —
министром  или  парламентарием.  Дорвавшись  до  этого  поста,  он
поначалу  был  в  упоении  и  лишь  по  прошествии  лет  начал  от¬
давать  себе  отчет  в  главной  ошибке  —  какие-то  посты  в  слу¬
жебной  лестнице,  если  всерьез  думаешь  о  карьере,  стоит  «пере¬
скакивать».  Поняв,  что  его  «прочность»  в  полиции  сыграла  с
ним  дурную  шутку,  отрезав  путь  к  высокой  политике,  Неуманн
решил  навечно  остаться  «первым  инквизитором».  Это  возможно
было  лишь  в  том  случае,  если  работа  его  будет  четкой,  незамет¬
ной,  быстрой,  но  не  суетливой  и  обязательно  тихой  —  без  скан¬
далов  и  газетной  шумихи.  Поэтому,  отладив  работу  аппарата,
«заземлив»  его  наперекор  своим  первоначальным  планам,  Не¬
уманн  добился  определенной  стабильности  во  всех  звеньях  сво¬
его  ведомства,  и  беспокоиться  ему  практически  было  нечего  —
он  полагался  на  своих  помощников,  а  те  дела,  которые  решался
вести  сам,  должны  быть  хоть  в  какой-то  мере  «с  изюминкой».
Тут  и  ошибка  простится  и  успех  будет  заметен.
 ...Солнце  по  ночам  не  скрывалось  с  небосвода;  только  в  пол¬
ночь  лучи  его  делались  бесцветными,  невесомыми,  а  оттого  раз¬
мыто-нежными,  легкими,  земными.
 Неуманн  научился  подкрадываться  к  бочажинам.  Он  видел,
как,  замерев,  стояли  на  самой  поверхности  громадные  рыбы  —
недвижные  и  литые,  как  и  вода.  Он  мог  подолгу  любоваться
этими  замеревшими  рыбами  и  ничуть  не  огорчался,  если  форель
вдруг  исчезала,  оставляя  после  себя  медленные  круги.
 А  когда  ему  удавалось  забросить  крючок  с  двумя  нанизан¬
ными  на  него  червями  прямо  перед  носом  форели  и  та  мгно¬
293

венно  заглатывала  наживу,  Неуманн  вытаскивал  тяжелую  ры¬
бу,  точно  ощущая  грань  легкости  и  тяжести  ее  в  воде  и  возду¬
хе,  и  долго  любовался  форелью,  а  потом,  завернув  ее  в  лопух,
складывал  в  рюкзачок  и  шел  дальше  —  к  порогам.
 Возле  порогов  он  разводил  костер  и,  натаскав  сухих  еловых
лап,  ложился  спать  до  утреннего  жора.
 Но  в  это  утро  он  просыпался  нехотя  —  ему  снилось,  что
кто-то  теребит  его  за  плечо,  и  ему  не  хотелось  открывать  глаза,
а  когда  он  все-таки  глаза  открыл,  то  увидел  двух  людей,  сидев¬
ших  возле  него  на  корточках,  и  страшное  предчувствие  беды
охватило  его.
 —  Сядьте,  —  сказал  Роман,  —  у  меня  к  вам  дело.
 —  А  что,  собственно,  случилось?  —  спросил  Неуманн  и  уди¬
вился  своему  голосу.  —  Кто  вы,  господа?
 —  Сядьте!  —  повторил  Роман.  —  И  слушайте  внимательно.
Вы  согласны  помочь  Исаеву?
 —  Как  я  могу  это  сделать?
 —  Это  мы  скажем  —  как...  Сначала  ответьте:  вы  соглас¬
ны  помочь?
 —  Я  никогда  не  преступал  служебного  долга.
 —  Если  вы  сейчас  откажетесь  помочь  нам,  Исаеву  может
грозить  смерть.  У  нас  нет  иной  возможности  спасти  друга.  По¬
этому  ваш  отказ  помочь  будет  равнозначен  двум  смертным  при¬
говорам:  Исаеву  —  в  тюрьме,  вам  —  здесь!  А  вода  холодная,
и  топиться  противно.
 —  Вы  с  ума  сошли!  Я  представитель  закона!
 —  Я  говорить  два  раза  не  намерен,  Неуманн,  —  сказал  Ро¬
ман  и  посмотрел  на  Юха.  Тот,  видимо,  понял  его,  потому  что
рывком  поднялся  с  земли  и  ударом  в  шею  опрокинул  Неуман-
на.  Тот  протяжно,  по-заячьи  заверещал,  а  Юха,  сев  на  него  вер¬
хом,  заломил  ему  руки  за  шею  и  спросил,  обернувшись  к  Ро¬
ману  :
 —  Кляп  готов?
 —  Не  нужен  кляп.  Ударь  его  в  висок,  и  оттащим  в  реку...
 —  Я  сделаю!  —  закричал  Неуманн,  увидавший  явственно
и  до  жути  ощутимо  свою  мызу,  медные  сковородки  на  стенах,
тяжелые  дубовые  балки  и  мягкий  свет  сумерек  в  ровных  квад¬
ратах  окон.  —  Я  помогу!
 —  Пусти  его,  —  сказал  Роман.
 Неуманн  сел,  тяжело  дыша.  Роман  протянул  ему  бумагу  и
ручку.
 —  Пишите,  —  сказал  он,  —  и  чтобы  не  было  фокусов  с  по¬
черком,  у  меня  есть  образцы  ваших  реляций  —  я  сличу.
 —  Что  писать?
 294

—  «Я,  Неуманн  Артур  Иванович,  обязуюсь  сотрудничать  с
резидентом  ЧК  в  Эстонии  Павлом».  Подпишитесь  внизу.  Это  раз.
Теперь  пишите  дальше.  «Сообщаю,  что  секретарь  комфракции
Государственной  думы  Пауль  Раудсепп  будет  перевезен  в  Ракве-
ре,  где  его  намереваются  убить  в  лесу  при  попытке  к  бегству.
Дату  перевоза  Раудсеппа  я  постараюсь  выяснить  у  Плоома,  ко¬
торый,  вероятно,  будет  в  курсе  событий.  Артур».
 —  Я  не  стану...
 —  Станете,  —  тихо  сказал  Роман.
 —  Что  еще?
 —  Пишите:  «Исаев  поступил  в  мое  ведение.  Нолмар  через
свою  агентуру  настаивает  на  том,  что  он  является  русским  неле¬
галом  в  Ревеле.  Артур».  Дальше:  «Мною,  Неуманном  Артуром
Ивановичем,  получено  от  Павла  3000  (три  тысячи)  французских
франков».  Подпишитесь  своим  именем.
 Роман  спрятал  эти  документы  в  карман,  придвинулся  к  ко¬
стру,  погрел  руки  и  сказал:
 —  Теперь  о  том,  что  вы  должны  будете  сделать...  Исаев  по¬
просит  у  вас  врача,  поскольку  у  него  начнутся  сильнейшие  бо¬
ли  в  позвоночнике...  И  вы  переведете  его  в  больницу,  как  чело¬
века  недвижимого,  у  которого  отнимаются  ноги.  Естественно,  вы
сделаете  это  лишь  после  заключения  экспертов  о  его  нетранспор-
табельности  —  чтобы  соблюсти  ваше  реноме...  Поскольку  теперь
вы  мой  агент,  ваше  реноме  будет  соблюдаться  вдвойне  тща¬
тельно,  —  усмехнулся  Роман,  —  обещаю  вам  это  твердо.
 —  Я  не  смогу  держать  его  в  больнице  без  охраны.
 —  Поставьте  охрану,  это  ваше  право.
 —  Я  не  убежден,  что  ваши  люди  смогут  взять  его  оттуда  —
охрана  в  достаточной  мере  натренирована...
 —  Если  мы  не  сможем  взять  его  —  к  вам  претензий  не  бу¬
дет.  Конечно,  коли  вы  захотите  устроить  засаду,  чтобы  угробить
наших  людей  и  через  них  выйти  на  меня,  —  тогда  другое  де¬
ло...  Во-первых,  мы  живем  не  в  семнадцатом  веке,  и  ваши  распи¬
ски  сегодня  же  уйдут  за  кордон,  во-вторых,  если,  несмотря  на
это  обстоятельство,  вы  все  же  рискнете  на  пакость  —  я  не  по¬
ставлю  за  вашу  жизнь  и  ломаного  гроша:  у  меня  иного  выхода
нет.  А  это  вот,  —  Роман  протянул  Неуманну  деньги,  толстую
пачку  марок,  —  возьмите.  Это  первый  гонорар  и,  надеюсь,  не
последний.
 Неуманн  осторожно  положил  деньги  в  карман  —  будто  змею
прятал.
 —  Теперь  умойтесь,  и  будем  обговаривать  детали...
 Неуманн  пошел  к  реке:  сгорбленный,  постаревший  на  десять
295

лет,  жалкий  и  до  странности  маленький  ростом,  раньше  он  ка¬
зался  Роману  значительно  более  высоким.
 —  Не  утопится?  —  шепотом  спросил  Юха.
 Роман  молча  покачал  головой  и,  сорвав  травинку,  начал
неторопливо  ее  покусывать.
 О.  А.  АЛЬСКОМУ
 т.  Альский!  Приняты  ли  меры  ускорения  и  усиления  работы
Гохрана?
 Мобилизация  коммунистов?
 Итог:  через  сколько  месяцев  и  что  именно  будет  сделано?
 Вы  виноваты  будете,  если  вопрос  будет  «застревать»,  ибо
в  подобном  случае  Вы  должны  обжаловать  быстро,  довести  до
высшей  инстанции,  т.  е.  до  Политбюро.
 Но  быстро.
 Летом  надо  воспользоваться,  а  Вы  прозеваете  лето:  преду¬
преждаю,  что  всецело  на  Вас  ляжет  ответственность.  Торопитесь
и  жалуйтесь  мне  (насчет  СТО)  и  в  Политбюро,  если  я  не  ком¬
петентен.
 ЛЕНИН.
 ...Недоверие  к  декретам,  к  учреждениям,  к  «реорганизациям»
и  к  сановникам,  особенно  из  коммунистов;  борьба  с  тиной  бю¬
рократизма  и  волокиты  проверкой  людей  и  проверкой  фактиче¬
ской  работы;  беспощадное  изгнание  лишних  чиновников,  сокра¬
щение  штатов,  смещение  коммунистов,  не  учащихся  делу  управ¬
ления  всерьез,  —  такова  должна  быть  линия  наркомов  и  СНКома,
его  преда  и  замов.
 ЛЕНИН.
 РАЗВЕДКА  БОЕМ
 Ночью  в  камеру  к  Исаеву  перевели  Никандрова.  В  слабом,
неровном  свете  лампы,  забранной  металлической  сеткой,  лицо
сокамерника  показалось  Исаеву  отдаленно  знакомым,  но  рас¬
спрашивать  он  его  ни  о  чем  не  стал,  понимая,  что  к  нему  этого
человека  подсадили  неспроста:  Неуманн  затеял  серьезную  игру,
и  баловать  «подопечного»  соседом  просто  так  в  его  задачу,  ве¬
роятно,  не  входило.
 «Посмотрим,  как  работают  здешние  наседки,  —  подумал
Исаев,  укрываясь  одеялом,  —  это  тоже  интересно».
 Утро  он  начал  с  гимнастики.  Занимался  он  гимнастикой  из¬
нурительно,  до  обильного  пота,  но  сегодня  старался  не  шуметь,
прыгал  только  на  мысочках  и  отдувался  вполсилы:  сокамерник
еще  спал.
 Исаев  ненавидел  гимнастику.  Он  считал,  что  гимнастика,  пе¬
шие  и  лыжные  прогулки,  поездки  на  воды  и  верховая  езда  ни¬
296

как  не  могут  гарантировать  человека  от  падения  на  голову
куска  штукатурки  или  отравления  угарным  газом.
 —  Потом  воняет,  —  услыхал  он  хрипловатый  голос.
 —  Пот  не  дерьмо,  можно  перетерпеть,  —  ответил  Исаев  и
обернулся.  —  Во-первых,  вставайте,  граф,  вас  ждут  великие  де¬
ла,  а  во-вторых,  давайте  знакомиться.  Максим  Исаев.
 —  Леонид  Иванович  Никандров.
 —  Не  может  быть?!
 —  О  чем  вы?
 —  Тот  самый?
 —  Какая  разница...  Тот  —  другой...
 —  Разница  огромная.  Понимаете,  мне  здесь  не  дают  книг.
Только  Библию...
 Никандров  перебил  его:
 —  А  что  Библия?  Не  книга,  по-вашему?
 —  Дослушай  —  после  казни!  Так,  кажется,  у  древних?
 —  Если  бы  вы  всегда  исповедовали  эту  истину.
 Исаев  расхохотался.  Он  смеялся  долго  —  для  того,  чтобы
сэкономить  время  на  раздумье.  «Значит,  —  думал  он,  —  Не¬
уманн  сказал  несчастному  писателю,  откуда  я.  Они  его,  видимо,
переломали  на  деле  Воронцова  и  подсадили  ко  мне...»
 —  Про  меня  несколько  позже,  Леонид  Иванович.  Поднимай¬
тесь,  попробуйте  помахать  руками,  потом  я  сделаю  вам  массаж,
и  начнем  ваш  реферат.
 —  Вы  сумасшедший?
 —  Да.  А  что?  Задирайте  рубаху,  исполню  вам  массаж,  но
завтра  все  равно  заставлю  делать  ногодрыганье  и  руковер-
ченье...
 Исаев  сел  на  краешек  нар,  возле  плеча  Никандрова.  Тот  в
ужасе  от  него  отодвинулся  —  не  смог  скрыть  тяжелую,  испу¬
ганную  ненависть.
 Исаев  покачал  головой  и  тихо,  очень  дружелюбно  сказал:
 —  Леонид  Иванович,  вам  следует  завязать  со  мной  добрые
отношения.
 Никандров  рывком  сел.  Потер  мятое  лицо  свое  большой,  ис¬
худавшей  пятерней,  словно  отгоняя  наваждение,  и  спросил:
 —  Зачем?  Почему  я  должен  завязывать  с  вами  добрые  от¬
ношения?
 —  Только  не  кричите...  Не  надо.  Стражники  о’_  .упить  мо¬
гут.  А  это  обидно.  Задирайте  рубаху.  И  на  пузо  извольте.
 В  девятнадцатом,  когда  Исаев  был  офицером  в  пресс-группе
Колчака,  он  попал  в  плен  к  партизанам.  Он  не  имел  права  от¬
крываться  даже  своим.  Да  и  откройся,  кто  б  поверил.  Поэтому,
крепко  отлупив  «белого  гада»,  партизаны  бросили  его  в  сарай,
297

но  под  утро  завязался  бой  с  подошедшим  бронепоездом  адмира¬
ла,  об  Исаеве  в  пылу  схватки  забыли,  и  утром,  после  крепкого
чая  с  водкой,  его  растер  поручик  Курочкин  —  каратель  из  кон¬
ных  каппелевцев.  Массаж  сделал  он  мастерски,  и  с  тех  пор  Иса¬
ев  поверил  в  волшебство  этого  врачевания.  Однажды  он,  смеясь,
сказал  Бокию:  «Глеб,  я  могу  перевербовать  любого  стареющего
разведчика  на  каппелевском  кавалерийском  массаже».
 Он  долго  растирал  Никандрова,  и  тот  уснул  со  странной,
тихой  улыбкой  на  лице.
 После  завтрака  Исаев  сказал:
 —  А  теперь  давайте  —  до  обеда  дискуссия.
 —  У  меня  прогулка  до  обеда...
 «Бедненький,  —  усмехнулся  Исаев,  —  все  ясно.  Ему  поручи¬
ли  установить  для  меня  связь.  Им  важно  узнать,  кого  я  хотел
бы  здесь  найти  и  как  связаться  с  волей».
 —  Прогулка  прогулкой,  а  лежать  все  время  грех.  Поднимай¬
тесь.  И  давайте  дискутировать  стоя.  Вы  знаете  новую  теорию
медицины?  Нет?  Если  человек  будет  стоять  по  восемь  часов  в
сутки,  он  гарантирует  себя  от  язвы,  геморроя,  атрофии  простаты,
эт  сэтера,  эт  сэтера...
 —  Дайте  мне  спокойно  лежать...
 —  Не  дам!
 —  У  меня  ноги  болят...
 —  Перестанут!  Поднимайтесь!
 Никандров  поднялся,  отошел  к  стене  и  привалился  к  ней
спиной.
 —  Вот  так,  —  одобрительно  заметил  Исаев.  —  Очень  хоро¬
шо.  Итак,  мы  начинаем!  Работая  в  пресс-группе  покойного  ад¬
мирала,  я  передавал  телеграфом  корреспонденции,  которые  сра¬
зу  же  шли  в  номер.  Стремительность  войны  предполагала  стре¬
мительность  языка.  Библия  —  это  история  античных  войн,  от¬
сюда  краткость,  сжатость  и  афористичность  языка.  Вы  замети¬
ли,  никогда  язык  не  бывает  так  сочен  и  емок,  как  в  минуты
наивысшего  напряжения,  когда  на  карту  поставлена  жизнь?
Вспомните  прошлый  век:  описательство  —  первооснова  тради¬
ции.  Но  мир  устал  от  расплывчатости,  мир  требует  конкретики.
В  этом  кроется  громадная  опасность  для  человечества,  ибо  кон¬
кретность  зиждется  на  утилитаризме,  на  однозначной  рецептуре,
на  едином'  гребешке  для  всех:  платформа  Бенито  Муссолини
в  этом  смысле  поразительный  образчик  возможного  будущего.
Однако  революция  в  обществе,  вызвавшая  к  жизни  —  пусть  по¬
ка  еще  не  видную  —  революцию  в  производстве,  науке  и  техни¬
ке,  неминуемо  поставит  к  барьеру  и  литературу.  Прежняя  лите¬
ратура  кончилась...
 298

—  Тьфу!  —  сказал  Никандров.  —  Тьфу!  Да  никогда  не  кон¬
чится  литература!  Никогда!  Противно  слушать.  Все  вроде  бы
рядом  с  правдой,  а  ложь!  Как  может  кончиться  наша  литерату¬
ра,  коли  она  всегда  страдала  народными  страданьями?!
 —  Браво!  Именно  это  я  и  хотел  от  вас  услышать.  Жить  стра¬
данием  народа  —  значит  быть  внутренне  честным,  да?
 —  Именно.
 Исаев  подошел  вплотную  к  Никандрову  и  сказал:
 —  Вы  убеждены,  что  имеете  право  говорить  о  честности  ли¬
тератора  после  того,  как  вас  подсадили  ко  мне  провокатором?  —
Он  не  давал  Никандрову  опомниться.  —  Что  он  вам  велел  сде¬
лать?  С  кем  вы  должны  повидаться  на  прогулке?!  О  чем  обяза¬
ны  ему  доносить?
 —  Вы  говорили  со  мной,  зная  обо  всем?
 —  Догадывался.
 —  Значит,  вы...  Значит,  вы  играли  со  мной?
 —  Это  Неуманн  играет  с  вами.  А  для  меня  вы  были,  есть  и
останетесь  Никандровым,  —  грустно  сказал  Исаев.  —  Если  уста¬
ли  —  можете  полежать  десять  минут.  Проклятая  российская
черта  —  сострадать...  На  Западе  враг  есть  враг.  А  мы  и  во  вра¬
ге,  злодее,  колупаемся.  А  то,  что  российская  литература  никогда
не  кончится,  —  в  этом  спору  нет,  это  я  дразнил  вас...  Скоро  вас
на  прогулку  выдернут...  Там  к  вам,  наверное,  кого-то  подсунут,
будет  с  вами  «товарищ»  говорить  и  просить  мне  весточку  пере¬
дать.  Это  их  человек...  Скажите,  завтра  возьмете...  И  Неуманну
об  этом  доложитесь.
 Никандров  вздохнул:
 —  Никогда  не  думал,  что  это  такое  счастье:  говорить  —
пусть  даже  с  врагом  —  на  хорошем  русском!
 —  А  вы  поверили  Неуманну,  что  я  враг?
 —  Коли  вы  из  ЧК,  так  кто  ж  вы  мне?  Друг,  что  ли?
 —  Ну  а  если  я  —  офицер  Колчака,  тогда  кто  я  вам?
 —  Тогда  —  знакомый.
 —  А  где  же  объективность?  Если  в  камзоле  —  друг,  а  в  ве¬
ригах  —  враг?  В  ком  же  больше  нетерпимости:  во  мне  или  в
вас?  Если  я  не  разделяю  ваши  воззрения  —  значит,  враг?  Где
же  ваш  демократизм,  о  котором  вы  скорбите?  Россияне  воспита¬
ны  на  почтительном  любопытстве  к  личности  писателя...  Смотри¬
те,  как  бы  не  кончилась  почтительность  —  лишь  любопытство
останется,  а  тогда  один  выход:  в  зоосад.  В  Берлине  он  без  кле¬
ток:  рвы  с  водой  —  очень  демократично!
 Наркомвнешторг.  Лежаве.  Вчера  в  посольство  для  встречи  с
совторгпредом  приехал  глава  ювелирного  концерна  Маршан.  Он
299

заявил,  что  после  того,  как  его  представителя  посетил  русский
оценщик  бриллиантов,  коего  он  знает  по  прежним  операциям,  его
концерн  готов  вступить  с  нами  в  деловые  отношения.  Смысл  вне¬
сенного  Маршаном  предложения  заключается  в  том,  чтобы  По¬
жамчи  отобрал  и  привез  в  Ревель  драгоценности  —  из  реестра
уникальных.  «Пожамчи  должен  подобрать  для  нашего  концер¬
на  те  бриллианты  и  сапфиры,  которые  позволят  мне,  несмотря  на
риск,  предложить  вам  продукты  питания:  хлеб,  масло,  расти¬
тельные  жиры  и  мясо.  Вы  должны  понимать,  —  продолжал
он,  —  что  все  ювелиры  мира  бойкотируют  вас,  однако  я  иду  на
риск,  учитывая  наши  взаимные  перспективные  интересы».
 На  предложение  купить  драгоценности  Маршан  ответил  от¬
казом,  мотивируя  это  тем,  что  он  не  может  нарушить  корпора¬
тивного  уговора  —  бойкотировать  наши  драгоценности  на  миро¬
вой  бриллиантовой  бирже.  На  мой  вопрос,  каким  образом,  в  та¬
ком  случае,  он  сможет  поставить  нам  продукты  питания  и  как
мы  обозначим  идентичность  стоимостей,  Маршан  ответил,  что
это  все  будет  решено  в  Ревеле  после  того,  как  он  посмотрит
бриллианты,  подобранные  Пожамчи.  «Ни  с  одним  из  ваших  оцен¬
щиков  я  дел  иметь  не  стану,  ибо  Пожамчи  выдающийся  спец  в
этой  области  и  пользуется  большим  авторитетом  на  антверпен¬
ской  бирже  драгоценностей».  Он  сказал  также,  что  продукты,  ко¬
торые  он  сможет  нам  предложить,  будут  куплены  им  через  вто¬
рых  и  третьих  людей  в  Швеции.  Прошу  решить  вопрос  об  от¬
командировании  Пожамчи  с  бриллиантами  в  Ревель  для  за¬
купки  продуктов  питания.
 Тиханов.
 НКФин.  замнаркома  т.  Альскому.
 Уважаемый  товарищ  Альский!
 Прошу  вас  запросить  в  Гохране  характеристику  на  Н.  М.  По¬
жамчи  с  тем,  чтобы  —  в  случае  положительной  оценки  его  ра¬
боты  —  использовать  его  по  линии  НКВнешторга.  Продолжаю¬
щиеся  срывы  наших  переговоров  с  французскими  и  голландски¬
ми,  а  также  английскими  фирмами;  острая  необходимость  в  по¬
лучении  оборотных  средств  для  закупок  в  Швеции  и  Германии
паровозов,  плугов  и  оборудования  для  строящихся  электростан¬
ций  выдвигают  этот  вопрос  в  число  первостепенных.
 С  товарищеским  приветом  замнаркомвнешторг
 Л  е  ж  а  в  а.
 Телефонограмма  Лежаве  от  тов.  Альского  (НКФин).
 Характеристика  на  Пожамчи  в  его  личном  деле,  находящемся
у  вас,  так  как  он  уже  командировался  в  Ревель.
 В  управление  кадрами.  Прошу  оформить  выезд  в  Ревель
Н.  М.  Пожамчи  по  линии  нашего  наркомата.
 Л  е  ж  а  в  а.
 КЛЮЧ  В  ПАРИЖЕ
 Бокий  доложил  Дзержинскому  о  провале  Всеволода  Владими¬
рова  через  десять  минут  после  того,  как  получил  сообщение  Ро¬
мана.
 300

Дзержинский  молча  расхаживал  по  кабинету,  отхлебывая
чай  из  высокого  тонкого  стакана.  Он  любил  Всеволода,  как,  впро¬
чем,  и  все  те,  с  кем  Всеволод  работал.  Правда,  Василий  Морко¬
вей,,  которого  все  знали  как  несколько  суховатого,  но  знающего
человека,  продолжавшего  и  по  сей  день  подчеркивать  свое  бат¬
рацкое  происхождение,  испытывал  к  Владимирову  чувство  непри¬
язни,  которую  он  не  считал  нужным  скрывать.
 —  Почему  вы  не  любите  его?  —  спросил  как-то  Бокий.  —
Это  ведь  не  по-товарищески  —  вы  работаете  вместе  с  ним,  и
отнюдь  не  в  овощном  лабазе.  И  потом,  какие  основания  для
столь  откровенной  неприязни?
 Израненное  лицо  Морковца  перетянуло  гримасой  удивления:
 —  А  какое  все  это  имеет  отношение  к  работе?
 —  Прямое.  Мы  ведь  боремся  не  в  одиночку.
 —  Знаете,  я  с  пацанства  терпеть  не  мог  любимчиков,  а  Вла¬
димиров  ко  всем  влез;  изящен,  спору  нет,  умен...  Не  люблю  я  тех,
кто  со  всеми  норовит  быть  товарищем.
 —  Смотреть  исподлобья  лучше?
 —  У  вас  есть  какие-нибудь  конкретные  пожелания,  Глеб  Ива¬
нович?  Я  готов  их  выполнить...
 Бокий  разговора  продолжать  не  стал,  но  при  встрече  с  Дзер¬
жинским  заметил:
 —  Мне  делается  страшновато,  когда  я  вижу,  как  Морковец
растет  у  себя  в  управлении.  Недобрый  он  человек.
 —  Работник  он  неплохой,  —  пожал  плечами  Дзержинский,  —
если  будет  заноситься  —  одергивайте.  Хватка  у  него  мертвая,  та¬
кие  тоже  нужны.  Его  отношение  к  Всеволоду  понятно:  посред¬
ственность  обычно  противостоит  талантливости  и  не  очень-то  ее
жалует...
 ...И  сейчас,  молча  расхаживая  по  кабинету,  Дзержинский  от¬
чего-то  все  время  возвращался  к  этому  разговору  с  Бокием,  кото¬
рый  был  у  них  давно,  с  год  назад,  если  не  больше.
 —  Брать  его  из  госпиталя,  —  говорил  Бокий,  —  дело  риско¬
ванное.  Они  убьют  его,  как  только  почувствуют  опасность.  Кто
из  эстонских  разведчиков  у  нас  арестован?  Серьезные  люди  есть?
 —  Пока  говорить  трудно.  Но,  по-моему,  серьезных  людей
нет...  Спекулянты...
 —  Видимо,  Всеволода  обыграли  немцы...  Либо  они  почувство¬
вали,  что  потеряли  шифровальщика,  либо  в  связи  с  этим  же  де¬
лом  Всеволод  засветился...  Оленецкую  взяли?
 —  Да.  Сегодня  на  границе.
 —  Козловской  пока  не  говорите,  не  надо  травмировать.  Я  ее,
помнится,  знал:  баба  взбалмошная,  но  вроде  бы  честная...  Что
Оленецкая?
 801

—  Призналась,  что  работала  на  Нолмара.  Больше  ничего  не
говорит.
 —  Скажет...  Через  пару  дней  побеседуйте,  только  осторожно,
с  Козловской...  Она  служит  по  ведомству  Рабкрина?
 —  Она  откомандирована  в  Гохран.
 —  А  что  нового  в  Гохране?
 —  Там  банда,  Феликс  Эдмундович.  Честно  говоря,  их  бы
стоило  взять  всех  скопом.
 —  Факты  где?  Улики?  Бесспорные  доказательства?..
 —  За  ними  и  охотимся.  Если  позволите,  я  в  ближайшие
день-два  все  вам  доложу.
 Дзержинский  вдруг  остановился,  будто  споткнувшись  о  какую-
то  преграду:
 —  А  где  Стопанский?
 —  Поляк?  —  спросил  Бокий.
 Дзержинский  хмуро  усмехнулся:
 —  Поляк  здесь.  —  Он  умел  улыбаться  в  самые  трудные  ми¬
нуты.  —  Я  спрашиваю  о  подполковнике  из  второго  отдела...  ко¬
торого  вербовал  Всеволод.
 —  Ах,  Стопанский!  Он  пока  живет  в  «Гранд-отеле».
 —  Посулите  ему  хороший  гонорар,  если  он  завтра  же  сможет
уехать  в  Ревель.
 —  Исаев  его  агент?  —  предположил  Бокий.
 —  Верно.  Только  вот  что,  Глеб  Иванович...  Гонор  и  бахваль¬
ство  —  это  главные  отличительные  черты  шляхты.  Поэтому  ука¬
жите  ему  твердо  и  резко,  что,  если  он  сразу  же  скажет  вам
правду  —  он  нам  в  ревельском  узле  не  может  помочь  потому-то
и  потому-то,  степень  риска  такая-то  и  такая-то,  —  мы  уплатим
ему  в  два  раза  больше,  чем  если  он  будет  лгать.  Если  он  этим
делом  загорится,  продумайте  план,  дайте  ему  разыграть  комби¬
нацию,  не  торопитесь  предлагать  свою  версию.  Пусть  он  эту  ком¬
бинацию  тщательно  запишет:  с  именами,  выходами  на  тех  или
иных  людей,  с  адресами  —  мы  это  проанализируем,  проверим
через  наши  закордонные  возможности,  внесем  коррективы  и  пу¬
стим  поляка  в  Ревель.
 —  Роману  пока  ждать?
 -  Да.
 —  А  если  не  выйдет  со  Стопанским?
 —  Следите  за  «Правдой»,  Глеб  Иванович.  И  англичане,  и
немцы  после  введения  нэпа  вальсируют  вокруг  нас...  Нажмем
через  Красина  в  Лондоне,  а  послезавтра  в  Берлин  уезжает  Кре¬
стинский.  Николай  Николаевич  тоже  умеет  нажимать.  Сейчас
не  восемнадцатый  год,  сейчас  с  нашими  людьми  не  так  просто
расправиться  —  можем  прикрыть...
 802

—  Признаем  Всеволода  своим?
 —  Признаем,  если  положение  окажется  безвыходным:  нет
ничего  смешнее  позиции  аиста,  прячущего  голову  под  крыло,  —
ни  одно  государство  невозможно  без  разведки.
 —  Крик  поднимется...
 —  А  вы  что,  крика  не  слыхали?  Покричат  —  перестанут,  нам
ли  привыкать  к  визгу?
 «М.  М.  Исаев  завербован  мною  в  Москве...  апреля...  года,
отправился  в  Ревель  по  делам,  связанным  с  подпольной  работой
в  Петрограде.  Является  для  Генштаба  человеком  перспективным
в 	....  аспектах;  может  быть  использо¬
ван  — 	Активен  в  своих  антинемецких
 настроениях,  воевал  на  русско-германском  фронте.  Знает  боль¬
шинство  европейских  языков.  Справки  о  нем  наведены  через  на¬
ши  дипломатические  каналы  в  Харбине,  Токио  и  Пекине,  по¬
скольку  М.  М.  Исаев  воевал  в  рядах  армии  Колчака,  имеет  ме¬
даль  «За  ледовый  переход»  (так  у  русских  называется  рейд  ге¬
нерала  Каппеля,  выведшего  свои  войска  из  красного  окружения).
Его  высокие  деловые  и  личные  качества  подтвердили  Н.  И.  Ва¬
нюшин,  один  из  идеологов  белого  движения  на  Д.  Востоке,  ру¬
ководитель  пресс-группы  Колчака,  полковник  В.  Г.  Недошеин  и
генерал  Дитерихс».
 —  Жидко,  —  сказал  Бокий,  прочитав  этот  план  Стопанско¬
го.  —  Не  весит...  Ну,  агент,  ну,  из  подполья...  Мало  у  вас  таких?
 —  Не  очень-то  много.  Агенты  норовят  лечь  под  Францию  или
под  Альбион.  Те  платят  получше,  а  бабы  там  дешевле.
 —  Хватит  вам  про  баб...  Тот,  кто  много  о  них  говорит,  на
поверку  ничего  не  может.  Вы  молчите  уж  лучше  об  этом,  пан
Стопанский...
 —  Работать  на  вас  мне  так  или  иначе  придется,  но  прини¬
мать  к  исполнению  чекистский  кодекс  пуританства  —  увольте.
 —  Я  не  собираюсь  вас  перевоспитывать,  спаси  боже!  Вас
тогда  немедленно  в  Варшаве  посадят  в  каталажку  —  с  нашим-
то  кодексом...
 —  Браво!  Благодарю,  не  надо!
 —  Игнатий  Казимирович,  вы  говорили,  что  генерал  Гозяк
алчен  до  безобразия.  Не  заинтересует  ли  его  такая  версия?  —
спросил  Бокий  и  подтолкнул  Стопанскому  листок  бумаги,  где
было  написано  следующее:  «Исаев  имеет  серьезные  контакты  с
московским  валютным  подпольем.  Никаких  точных  данных  об
этом  он  мне  не  сообщил,  но  намеревался  ехать  в  Ревель  именно
для  того,  чтобы  получить  средства,  которые  дельцы  перекачивают
303

из  России  в  целях  собственной  наживы,  а  никак  не  в  интересах
антибольшевистского  подполья.  Считаю,  что  в  Ревеле,  установив
за  Исаевым  соответствующее  наблюдение,  мы  сможем,  во-первых,
создать  ему  определенные  трудности,  за  решением  которых  он
обратится  к  нам,  и,  во-вторых,  мы  имеем  возможность  выйти  на
глубоко  законспирированные  связи  чрезвычайно  крупного,  ши¬
роко  разветвленного  валютного  подполья.  Считал  бы  необходимым
мою  срочную  командировку  в  Ревель,  ибо  у  меня  с  Исаевым  на¬
значены  явки  и  обговорены  сроки  встреч.  В  случае  моего  отсут¬
ствия  ему  должен  будет  оказать  помощь  третий  секретарь  Марек
Янг.  Справки  об  Исаеве  я  навел  через  наших  людей  в  Харбине,
Пекине  и  Токио:  о  нем  отзывы  самые  положительные  (Н.  И.  Ва¬
нюшин  —  идеолог  белого  движения  на  Д.  Востоке,  ушел  в
1920  году  в  Дайрен,  генерал  двора  Дитерихс,  удалившийся  ныне
от  дела  атаман  Семенов)»...
 —  Конечно,  это  наших  заинтересует.  Я  смогу  посидеть  пару
дней  с  Исаевым  и  поработать  над  легендой?
 —  Он  в  тюрьме.  В  Ревеле...
 —  С  этого  надо  бы  и  начинать.  Я  ж  не  знаю  Исаева,  я  не
смотрел  в  его  глаза,  я  не  знаю,  в  какой  мере  он  стоек  на  до¬
просах,  я  не...
 —  Вы  этого  человека  знаете,  —  перебил  его  Бокий.  —  Он
первым  вас  встретил  на  Мещанке.
 —  Всеволод!  Страдает  в  остроге?  С  этим  орешком  они  поло¬
мают  зубы...  —  Он  помолчал.  —  Операция  будет  дорогой.
 —  Но  операция  будет?
 —  На  чем  его  взяли?
 —  Улик  никаких.  Скорее  всего  его  подставили  немцы.  Те  са¬
мые,  на  которых  работал  наш  дипломат...
 —  Работал?  —  подчеркнул  окончание,  переспросив,  Стопан¬
ский.  —  Быстро!  Примите  поздравления...  Браво!
 —  Без  вас  мы  бы  его  не  нашли,  Игнатий  Казимирович.
 —  Серьезный  был  человек?
 —  В  определенной  мере.
 —  Благодарю  за  исчерпывающее  разъяснение.
 —  Так  что?  Беретесь?
 —  Время?  Какие  сроки?  Когда  это  надо  начинать?
 —  Вчера.
 —  Браво!  Я  спрашиваю  вас  вполне  серьезно.
 —  Я  вполне  серьезно  отвечаю  —  вчера.  Сегодня,  во  всяком
случае.  Шифровки  от  Ванюшина  и  Дитерихса  мы  вам  подгото¬
вим  —  это  в  наших  возможностях.  А  вам  надо  будет  попросить
своих  людей  в  посольстве  запросить  данные  на  Ванюшина  и  Дите¬
рихса  —  вроде  бы  для  перепроверки.  После  разгрома  Колчака
 304

Ванюшин  сбежал  в  Дайрен,  выпускает  свою  газету,  мечтает  вер¬
нуться  с  белыми  освободителями  в  Россию;  о  Дитерихсе  толком
мы  ничего  не  знаем  —  поищите  сами...  Попросите  ваших  встре¬
титься  в  Москве  с  Урусовым;  вот  адрес,  —  подвинул  Бокий  лис¬
точек  бумаги,  —  запомните  так,  брать  с  собой  не  надо.  И  пусть
завтра  составят  запрос  в  Ревель:  как  себя  ведет  Исаев.
 —  С  кем  я  прорепетирую  беседы?  Если  бы  вы  поверили
мне  раньше,  я  бы  все  это  обговорил  со  Всеволодом,  с  этим  Иса¬
евым.
 —  Его  арест  в  наши  планы  не  входил.
 —  Думаете,  что  я  перепродался  вам?  Не  верите  до  конца...
Не  нужны  мне  ваши  секреты,  я  от  своих  устал...  Право,  я  помо¬
гать  вам  хотел:  у  нас  такая  безысходность,  так  все  друг  от  друга
отгорожены  заборами,  что  мне,  с  моим  характером,  у  вас  лучше...
Вы  правы:  я  больше  говорун  по  женской  части,  но,  если  трезво
разобраться,  это  бунт  против  наших  устоев.  Вы  не  смейтесь.
Брак  у  нас  —  кабала,  мещанство.  И  развод  получить  нельзя  —
мове  тон,  конец  карьере!  Выгонят  со  службы,  сорвут  погоны!
А  что  я  могу  делать,  кроме  того,  как  быть  разведчиком?
 —  Шпионом...
 —  Перестаньте,  —  поморщился  Стопанский.  —  Разведчик,
шпион  —  и  то  и  другое  в  равной  мере  мужественно.  И  нечего  нам
делить  мир  на  плохих  шпионов  и  хороших  разведчиков.  Дома  я
теперь  шпион,  а  не  разведчик...  Ладно,  давайте  отвлечемся  от
этих  умозрительных  споров...
 —  Очень  хорошо,  я  не  решался  вас  прервать:  как  выясни¬
лось,  вы  бесконечно  обидчивый  человек.
 —  Любой  человек  обидчив,  а  агент  тем  более.  Он  еще  и  ущерб¬
лен  к  тому  же...  Все-таки  на  чем  он  свалился?
 —  Его  подвел  под  арест  кто-то  из  немцев.
 —  Кстати,  третий  секретарь  посольства  Марек  Янг  мой
приятель.  Но  я,  помнится,  не  сообщал  вам  об  этом?
 —  Нет,  —  чуть  улыбнулся  Бокий.  —  Не  сообщали.
 —  Браво!  Ваша  закордонная  служба  хорошо  работает.  —
Он  задумался  и  сидел  долго,  покусывая  рыжеватые  усы.  —
Исаев  был  у  Колчака  или  это  легенда?
 —  Он  работал  у  Колчака.
 -  Где?
 —  В  пресс-группе.
 —  У  него  остались  связи  с  французскими  или  американ¬
скими  газетчиками?
 —  Надо  посмотреть...
 —  Газетчики  —  люди  корпоративные.  Вторая  древнейшая
профессия,  но  благородства  не  занимать,  особенно  когда  речь
 20  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  4. 	305

идет  о  своих.  У  меня  есть  связи  с  парижскими  журналиста¬
ми...  Надежные  связи...
 —  Хорошее  предложение.  Попробуем  сформулировать:
«Арестовали  по  немецкому  наущению,  обвинив  в  шпионаже,
Исаева,  благороднейшего  журналиста,  одного  из  светочей  белого
движения.  Арестовали  потому,  что  в  Эстонии  сильна  эгоистиче¬
ская  коррупция  немцев.  Видимо,  эстонское  правительство  не
проинформировано  об  этом  аресте,  в  противном  случае  произво¬
лу  был  бы  положен  конец.  Нам  известны  случаи,  когда
полиция,  опасаясь  наказания  за  беззаконие,  устраивает  само¬
убийство  человеку,  которого  надлежит  освободить.  В  данном
случае  за  арест  Исаева  отвечает  Неуманн.  Убрать  Исаева  на
руку  лишь  корыстным  чиновникам  и  чекистам-кровопийцам».
Так  примерно?
 —  Что  ж,  недурно...  Хорошо,  сказал  бы  я.  Завтра  я  должен
уехать  в  Париж,  а  не  в  Ревель.  А  еще  лучше  сегодня.  Имя
Антуана  Кабэна  вам  ничего  не  говорит?  Он  мой  друг...
 Антуан  Кабэн  начал  в  журналистике  с  двухстрочечного
репортажа.  Попав  в  крушение  поезда  Тулуза  —  Париж,  он  на¬
писал  поразительный  репортаж.  Потом  он  уехал  в  Трансвааль.
Его  корреспонденции  обошли  мир.  Сначала  он  упивался  славой,
известностью,  но  потом  неожиданно  отказался  от  выгоднейшего
европейского  турне  с  чтением  лекций  об  англо-бурской  войне,
уехал  в  Россию,  чтобы  попасть  вместе  с  полярными  исследова¬
телями  в  Арктику.  Ему  показалось,  что  это  слишком  безжа¬
лостно  —  придумывать  микрогероев  и  макрозлодеев  в  журна¬
листике;  о  том,  что  он  увидел  в  жизни,  надо  писать  прозу.
Он  написал  роман,  который  имел  успех  скорее  из-за  его  имени,
чем  из-за  литературных  достоинств.  За  три  года  он  опубликовал
пять  книг  и  снова  уехал  на  два  года  в  Японию  и  Китай.
Его  перестала  устраивать  проза,  он  понял,  что  литература
обязана  быть  испепеляющей,  страшной,  беспощадной,  а  он  ни
разу  не  мог  «убить»  своего  героя,  страшился  трагичных  раз¬
вязок  и  искал  в  «бель  летр»  хороших  концовок  и  полного  бла¬
гополучия  полюбившимся  ему  персонажам.  Тогда  он  снова
вернулся  в  свою  газету,  и  редактор,  принимая  его  у  себя
в  кабинете,  сказал:
 —  Кабэн,  вы  страшный  хитрец!  Вы  сделали  ловкий  круг
для  того,  чтобы  вернуться  в  цех  газетчиков  королем.  Никто
так  не  завидует  писателям  и  никто  так  не  почитает  их,
как  журналисты  —  я  это  знаю  по  себе.  Что  вы  хотите  делать
у  нас?
 306

—  То,  что  захочу.
 —  Войны,  героика,  подлость?
 —  Это  все  следствие.  Я  буду  заниматься  причиной.  Полити¬
кой  и  политиками.  Я  уповал  на  литературу  —  мне  казалось,
что  Слово  должно  образумить  мир,  но  это  чушь.  Литература
страшна  азиатским  владыкам:  их  народы  темны  и  поэтому,
словно  дети,  верят  игрушкам  —  книгам.  Устоявшиеся  демокра¬
тии  могут  себе  позволить  любую  нематериальную  блажь,  даже
свободное  слово.  Я  попробую  взять  быка  за  хвост;  оставим  ро¬
га  юным  ниспровергателям  устоев.
 —  Вы  знаете,  что  теперь  я  ориентируюсь  на  Клемансо?
 —  Знаю.  Я  пришел  для  того,  чтобы  не  давать  Клемансо
делать  глупости.  У  него  много  тех,  кто  его  славит,  пусть  он
потерпит  хотя  бы  одного,  кто  будет  говорить  ему  правду
в  глаза.
 —  Славы  вам  не  занимать,  следовательно,  все,  что  вы  на¬
чинаете,  серьезно...  Как  с  деньгами?
 —  Деньги  меня  сейчас  не  волнуют.
 —  Вы  не  хотели  бы  позавтракать  с  Клемансо?
 —  Почту  за  честь.
 —  Если  бы  вы  сказали  ему,  что  собираетесь  драться  за
его  дело,  высказывая  при  этом  все,  что  считаете  нужным  вы¬
сказать  как  друг,  а  не  как  крикливый  оппонент,  —  мы  сде¬
лаем  доброе  дело.
 —  Мы?  —  чуть  поднял  бровь  Кабэн.  —  Отчего  «мы»?  Я.
Я  сделаю  это,  а  не  «мы».  Не  сердитесь  —  литературный  базар
учит  жестокой  четкости  вначале,  чтобы  не  было  никаких  недо¬
говоренностей  в  конце.  Иначе  не  сохранить  не  то  что  дружбы,
а  обычного  приятельства...
 Именно  Кабэн  после  беседы  с  советником  польского  посоль¬
ства  в  Париже  Станиславом  Седлецким  и  Стеф-Стопанским,  ко¬
торые  рассказали  ему  о  страданиях  русского  газетчика,  попав¬
шего  в  таинственное  средосплетение  германо-эстоно-русских  от¬
ношений,  отправился  к  министру  иностранных  дел.  Министр,
как  и  все  во  Франции,  считался  с  мнением  Кабэна.
 Строго  лично,  г-ну  Пийпу,  МИД  Эстонии.
 Уважаемый  господин  министр!
 Вчера  на  приеме  в  американском  посольстве  со  мной  бесе*
довал  министр  иностранных  дел  Франции.  Вопрос  показался
мне  локальным,  но  министр  настаивал  на  выяснении  причины
ареста  героя  русского  освободительного  движения  Исаева,  яко¬
бы  ошельмованного  в  Ревеле  из-за  интриг  германской  разведки,
действующей  по  подсказке  большевиков.  При  этом  министр  ссы¬
20*
 307

лался  на  дело  Шалукявичуса  в  Ковно,  где  немцы,  направляе¬
мые  ЧК,  смогли  подвести  под  арест  французского  подданного,
сфабриковав  против  него  обвинение  в  шпионаже.  Я  обещал  за¬
просить  Ревель,  отметив,  что  не  очень-то  верю  подобного  рода
слухам,  ибо  законность  неукоснительно  соблюдается  в  Эстонии.
Прошу  ответить,  каким  образом  следует  беседовать  с  мини¬
стром  в  следующий  раз,  стоит  ли  самому  вернуться  к  этому
вопросу  с  разъяснением  или  целесообразнее  от  беседы  укло¬
ниться  —  впредь  до  официального  запроса?
 Полномочный  министр  и  посланник  Эстонии  во  Франции
 П.  Пуста.
 Москва.  Бокию.  Комбинация  с  А.  Кабэном  проведена.  Все
возможные  шаги  предприняты.  Решение  вопроса  теперь  относит¬
ся  к  компетенции  ревельских  властей  —  министра  внутренних
дел  Эйнбунда  и  МИДа  (Пийпа).  Предполагаю,  что  на  министра
иностранных  дел  Пийпа  можно  оказать  давление,  ориентируясь
на  Лондон,  ибо  он  подчеркивает  свои  проанглийские  настроения.
 Жозеф1
 ЛОГИКА  ТЮРЕМНОГО  СОБЕСЕДОВАНИЯ
 —  Это  очень  сложный  вопрос,  почему  литератор  пишет,
Максим  Максимович...  У  одного  русского  писателя  есть  такая
фраза:  «Ты,  Розанов,  в  читателе  заинтересован  хоть  немнож¬
ко?»  —  «Да  нет,  он  же  дурак  дураком  —  все  не  так  пой¬
мет».  —  «Так  отчего  ж  пишешь?»  —  «А  деньги  дают»...  Писа¬
тель  пишет,  потому  что  не  может  не  писать.  Он  должен  все
время  исполнять  то,  что  ему  является.  Истинный  литератор
пишет  не  для  того,  чтобы  кому-то  что-то  доказать.  Писатель,
который  мыслит  себя  лишь  как  передатчик  информации,  —
медленно  говорил  Никандров,  прохаживаясь  по  камере,  —
и  не  писатель  вовсе,  а  деловитый  политикан...
 —  «Деловитый  политикан»?  —  удивился  Исаев  и  поднялся
с  нар.  —  Но,  по-моему,  русская  литература  всегда  хотела  слу¬
жить  делу...
 —  Какому  делу  —  вот  в  чем  вопрос?  Служить-то  она  хо¬
тела.  На  каком  уровне?  Чернышевский  служил  на  одном  уров¬
не,  Растопчин  —  на  другом.
 —  А  Пушкин?  —  спросил  Исаев.
 —  Пушкин  вообще  начало  начал  России.  Это  неосуществив-
шаяся  Россия;  это  Россия,  которая  мелькнула  один  раз.  Он  ведь
1  Жозеф  —  псевдоним  Стеф-Стопанского.
 308

тоже  служил,  но  он  был  всегда  верен  себе...  «Шутом  не  буду
даже  у  самого  господа  бога»  —  тут  все  его  достоинство.
Он  пел  как  птица,  дурачился,  обезьянничал,  Бенкендорфу  слал
испуганные  письма.  Человек  потому-то  и  мог  позволить  себе
такую  простоту  и  элементарность,  что  внутри  у  него  было  свя¬
тое...  И  «политики»  вашей  он  чурался...
 —  А  как  же  вы  объясните  «Записки  о  народном  образова¬
нии»?  «Историю  Пугачевского  бунта»?  В  этом  он  —  поли¬
тик.  Нет?
 —  Помните,  великого  француза  спросили:  «Что  вы  делали,
пока  Робеспьер  рубил  головы,  Фуше  устраивал  погромы,  а  Ми¬
рабо  произносил  речи»?  —  «А  я  жил»,  —  ответил  француз.
Пушкин  тоже  вроде  бы  жил.  Но  в  нем  осуществилась  боже¬
ственная  гармония  античного  тона,  которая  однажды  посетила
Россию.  Служил  он?  Ничему  он  не  служил.  «Даже  у  самого
господа  бога»  не  хотел  быть  шутом.  Он  был  связан  с  царем
«личным  договором».  Помните:  «Я  лучше  буду  легкомыслен¬
ным,  чем  неблагодарным»?  Он  потому  и  писал  «Пугачева»,  что
царь  ему  дал  личное  покровительство,  кормил  его,  ссужал  ему
деньги,  поддерживал,  вынул  его  из  рядов  декабристов...  И  за
это  Пушкин  —  обещамши  однажды  —  он  человек  чести,  чело¬
век,  в  высшей  степени  помешанный  на  кодексе  чести,  —  служил
шутя...
 —  Чему  он  служил?
 —  Истине.  Писатель  тем  и  отличается  от  обыкновенного
смертного,  что  у  него  страшно  сильно  развито  чувство  личного
достоинства.  Личность  —  это  не  особь,  личность  —  это  момент
преломления  общей  истины.  А  чем  личность  отличается  от  осо¬
би?  —  жарко  продолжал  Никандров.  —  Особь  —  это  отдель¬
ность.  А  личность  есть  сознание  того,  что  «я  явился  и  я  уйду».
Трагедия  личности  в  том,  что,  однажды  создавшись,  она  должна
исчезнуть.  Если  я  умираю,  моя  личность  исчезает.  Разве  с  этим
можно  примириться?  Писатель,  если  он  рожден  писателем,  —
носитель  высшей  справедливости.  А  где  же  справедливость
в  рождении  и  смерти?  Писатель  обязан  быть  носителем  нрав¬
ственной  правды,  перед  которой  сила  не  должна  иметь  власти.
Он  живет  вопросом  «быть  или  не  быть».  Но  коли  властвует
сила  —  высокой  морали  не  остается  места.  А  разве  не  сила
сейчас  властвует  в  России?
 —  Значит,  по-вашему,  сейчас  голой,  властвующей  силе  слу¬
жат  живущие  дома  Брюсов,  Горький,  Маяковский,  Есенин,
Блок,  Кустодиев,  Станиславский,  Пастернак,  Малявин?
 Никандров  пожал  плечами:
 —  Каждый  истинный  писатель  находится  на  своей  Гол¬
309

гофе.  Трагедия  русского  писателя  в  том,  что  он  может  быть
писателем  только  в  России.  Внутренне.  Но  он  не  может  быть
писателем  внешне,  потому  что  именно  в  России  ему  очень  труд¬
но  пробиться  к  людям.  Может  быть,  поэтому  в  России  родился
писательский  комплекс.  Он  не  может  писать,  не  думая  о  тех,
кто  его  окружает,  но  вместе  с  тем  он  не  может  к  ним  про¬
биться.  Это  трагедия,  на  которой  распята  русская  литература.
Или  она  ограниченно  политична,  как  у  Писарева.  Тогда  она
даже  счастлива,  когда  ее  распинают.  А  коль  скоро  в  ней  воз¬
никает  просвет,  как  у  Толстого,  у  Достоевского  или  у  Гоголя,  —
тогда  летят  в  огонь  рукописи,  тогда  человек  бежит  из  дому
неизвестно  куда,  тогда  он,  как  Достоевский,  всю  жизнь  несча¬
стен,  он  эпилептик,  потому  что  эта  бездна  не  может  утолиться
простым  служением  данной  политической  ситуации.  Но  и  де¬
ваться  от  этого  некуда.  В  этом  трагедия  русского  писателя.
Западный  писатель  мгновенно  реализуется  и  иссякает;  в  России
все  горе  в  том,  что  он  реализоваться  не  может,  а  в  нем  накап¬
ливается,  его  разрывает  мысль,  вера.  Поэтому  уехать  из  Рос¬
сии  такая  же  для  него  трагедия,  как  и  оставаться  там.
 Исаев  любил  эти  беседы  с  Никандровым.  Он  не  перебивал
писателя,  если  был  с  ним  не  согласен:  он  слушал,  стараясь
понять  логику  Никандрова,  ибо  раньше  с  подобного  рода  кон¬
цепциями  он  не  встречался.  Его  окружали  либо  друзья,  либо
открытые  враги.  Никандров  тщился  быть  посредине,  и  Всеволод
понимал,  что  скажи  он  это  писателю  —  и  разговоры  их  пре¬
кратятся  :  Никандров  мог  говорить,  только  когда  он  верил
в  доброжелательное  внимание  собеседника.
 —  Я  много  раз  задавал  себе  вопрос,  —  сказал  Всеволод,  —
отчего  в  России  печатное  слово  обладает  такой  магический  си¬
лой?  Отчего  ему  так  верят  и  так  его  боятся?
 —  Прекрасно  сказано...  —  улыбнулся  Никандров.
 —  Я  отвечал  себе  примерно  так:  мы  держава  крестьянская,
бездорожная,  разобщенная  гигантскими  пространствами...  Слово
связывало  нацию,  обладающую  гигантской  территорией,  имен¬
но  слово.
 —  Это  главное,  —  согласился  Никандров.  —  А  дальше?
 —  Говорят,  российская  леность.  А  почему  она  возможна?
Потому  что  мужик,  если  не  хочет  сажать  хлеб,  забросит  сеть
в  пруд  и  поймает  рыбу;  не  хочет  рыбы  —  идет  в  лес  и  зава¬
ливает  медведя;  не  хочет  заваливать  медведя  —  сплетет  лапти
и  продаст  их  на  базаре.  А  если  вовсе  ничего  не  хочет,  тогда
уедет  в  Сибирь  и  станет  пчел  разводить.
 —  Этот  резервуар  не  бездонен.
 —  Верно.  Потому-то  мы  в  России  и  начали  эксперимент.
810

Задумано  разрушить  прекрасный,  красивый,  мудрый,  но  бес¬
конечно  косный  крестьянский  уклад  России  и  пропустить  стра¬
ну  через  организацию  машинного  производства.
 —  Тогда  умрет  та  российская  культура,  какую  мы
знаем.
 —  Но  ведь  «все  течет,  все  изменяется».  Вопрос  вопросов:
кто  будет  влиять  на  процесс  эволюционного  развития  нашей
культуры?  Я?  Нет.  Вы?  Именно.
 —  Очень  хорошо  вы  сказали,  что  среди  наших  пространств
ничто  не  могло  сплотить  людей,  кроме  слова  или  насилия.  Вот
так  и  родилось  великое  государство.  Хорошо  сказано:  можно
завалить  медведя,  поймать  зайца  или  продать  лапти.  Как  со¬
единить  все  это  в  нацию?  Вот  и  было  две  версии.  Одна  другой
противополагалась.  Одна  версия  была  ивановско-петровско-нико¬
лаевская  —  кнут,  штык,  фельдъегерь,  Сибирь.  И  сплотили  свою
Россию.  А  другая  версия  была  от  Пушкина  к  Достоевскому,
к  Толстому,  к  Чехову  и  Горькому.  И  эти  сплотили  свою  Рос¬
сию.  Наверное,  два  медведя  в  одной  берлоге  все-таки  живут,
это  неизбежно...
 —  Мы  с  вами  в  одной  берлоге  ужились...  Вы  представляете
слово,  ну  а  я,  будем  говорить,  кнут...  —  вдруг  рассмеялся
Исаев.
 —  Государство  и  духовность,  —  вздохнул  Никандров.
 —  Мы  делаем  ставку  на  то,  чтобы  крестьянина  вытащить  из
покосившейся  избы,  пропустить  через  коллектив,  сына  его  на¬
править  в  рабфак,  а  внука  —  в  университет.  И  вернуть  его
в  деревню  широко  образованной  личностью.
 —  Как  вы  при  этом  добьетесь,  чтобы  он  не  перестал  быть
человеком?
 —  А  сейчас  он  является  человеком  в  полной  мере?
 —  Сейчас  он  потенциальный  человек,  но  еще  не  убитый.
А  когда  вы  его  пропустите  через  мясорубку,  у  него  останутся
две  возможности:  выйти  цивилизованным  человеком  или  циви¬
лизованным  механизмом.
 —  Верно.  И  тут  необходимо  ваше  слово.
 —  Зачем?  —  пожал  плечами  Никандров.
 —  Затем,  что  всегда  кто-то  должен  терпеливо  напоминать
миллионам,  что  они  люди.  Этот  человек  будет  смешным,  в  него
будут  лететь  гнилые  помидоры.  Такие  люди  уходят  осмеянными,
но  они  должны  быть.  И  пока  кто-то  смешной  продолжает
говорить,  что  добро  есть  добро,  а  зло  есть  зло,  и  что
черное  это  черное,  а  белое  это  белое,  —  человек  останется
человеком!
 —  Красиво...  И  горько...  Быть  вам  писателем,  Максим.
 311

—  Скажите,  то,  что  происходит  сейчас  на  Родине,  кажется
вам  целесообразным?
 —  Увы,  только  неизбежным.
 —  Я  помню  ваши  книги  о  Петре  и  Грозном.  Вы  ведь  были
уважительны  к  их  экспериментам...
 —  Об  этом  хорошо  судить,  когда  результат  эксперимента
налицо.  Тот  кнут,  которым  высекался  здравый  смысл  из  зад¬
ниц  мужиков,  стал  историей.  При  Петре  мне  было  бы  трудно
писать  такую  книгу...  У  Грозного  хоть  было  какое-то  моральное
беспокойство,  каялся  время  от  времени,  а  ведь  Петр  убивал,  не
каясь,  в  нем  уже  был  новый  дух...  Так  сказать,  программа.
 —  А  у  сыночка  его,  у  Алексея,  была  программа?  Или
у  Курбского?  —  поинтересовался  Исаев.  —  У  них  была  про¬
грамма?
 —  Программа  Курбского  —  это  Россия  как  содружество
боярских,  относительно  свободных  элементов,  горизонтальная
мобильность,  гарантии,  то  есть  общество  британского,  парламен¬
тарного  типа.  Пойди  тогда  Россия  по  его  пути,  мы  бы  сейчас
ставили  памятники  Курбскому,  а  не  Иоанну.
 —  Куда  эмигрировал  Курбский?
 —  В  Речь  Посполитую.
 —  Была  ли  Польша  тогда  дружна  с  Россией?
 —  Нет.
 —  На  чьей  бумаге  Курбский  печатал  свои  экзерсисы?
 —  На  польской  бумаге,  естественно.
 —  Ну  и  кому  же  больше  была  угодна  философия  и  кон¬
цепция  Курбского:  России  или  Польше?
 —  Но  он  же  не  мог  выносить  вида  безвинно  проливаемой
крови!  Как  и  я  сейчас,  спустя  четыре  века...
 —  А  почему  же  вы  тогда  выносили  кровь  девятьсот  пятого
года?  —  ожесточился  Исаев.  —  Погромы,  казни?!
 —  Вся  прогрессивная  русская  интеллигенция  была  против
царизма  именно  по  этой  причине.
 —  Я  о  вас  говорю,  а  не  об  интеллигенции...
 —  Как  только  я  попытаюсь  помогать  этим  против  тех  или
тем  против  этих,  я  из  писателя  превращусь  в  бессильного,
ввязанного  в  поток  человека,  который  теряет  ощущение  реаль¬
ного  ориентира.  Во  всяком  обществе  должны  быть  недвижные
точки  среди  хаоса.  Время  от  времени  люди,  которые  кружат¬
ся  в  хороводах,  должны  на  чем-то  останавливать  глаз  и  вспо¬
минать,  кто  они  такие.
 —  Браво!  —  воскликнул  Исаев.  —  Браво!  В  пятом  году
казнили  революционеров,  убивали  женщин,  а  вы  сидели  себе
спокойно  и  печатали  свои  книги!  Потому  что  громили  —  ваши?
312

А  когда  стали  громить  ваших  —  и  за  дело  громить,  —  вы
дали  деру!  А  мне  говорите  о  неподвижных  точках.  Тогда  вы
были  неподвижной  точкой,  а  чего  ж  сейчас  сдвинулись?
 Тюремная  камера  предполагает  откровенность  —  здесь  со¬
беседник  все  стерпит;  самые  жестокие  слова  соседа  дороже
холодного  безмолвия  одиночки.  Поначалу  Никандров  обижался
на  резко  сказанное  слово;  Исаев  тогда  замолкал,  и  писатель,
хмурясь  и  пряча  глаза,  просил:
 —  Ну,  бейте  дальше...
 И  сейчас,  насупившись,  Никандров  махнул  рукой  и  повер¬
нулся  на  бок,  подмяв  тонкий  соломенный  матрац  под  голову  —
подушка  вся  рассыпалась.  Молчание  длилось  долго,  с  полчаса.
Потом  Никандров  сердито  забубнил:
 —  Поймите  вы,  нельзя  быть  формалистом.  Смотрите  на
явление  шире,  смелей,  объективнее...
 —  Помогите  мне...  Я  готов  к  объективности.
 —  В  Европе  всегда  церковь  и  литература  существовали
отдельно  и  выполняли  каждая  свою  задачу.  Отсюда  бездухов¬
ность  европейской  литературы,  ее  деловитость,  отсюда  —  искусство
для  искусства,  эстетизм,  авангардизм...  В  России  же  церковь
была  всегда  бессильна  перед  властью.  Духовная  литература
в  лице  Достоевского,  Толстого,  Гоголя  была  единственной  сфе¬
рой,  где  константы  духа  и  морали  могли  сохраняться.  Естествен¬
но,  потерять  это  очень  просто.  Но  это  можно  потерять  лишь
однажды.  Тем  российская  литература  отличается  от  европей¬
ской,  что  она  хранит  мораль  духа.  Она  есть  хранитель  вечных
ценностей...  А  вы  хотите  ее  втянуть  в  драку.  Разумеется,  вас
можно  понять:  вам  нужно  выполнить  чудовищно  трудную  за¬
дачу,  вы  ищете  помощь  где  угодно,  вы  готовы  даже  от  лите¬
ратуры  требовать  чисто  агитационной  работы.
 В  дверь  забарабанили:
 —  Никандров,  на  прогулку!
 Исаев  подмигнул  Никандрову  и  хмыкнул:
 —  Дышите  воздухом  и  не  злитесь.  Потом  доспорим.
 ...ЛОГИКА  ТЮРЕМЩИКА
 После  того  как  Неуманн  вернулся  в  понедельник  домой,
люди  Романа  вели  за  к  им  круглосуточное  наблюдение.  Роман
допускал,  что  Неуманн  может  сообщить  министру  Эйнбунду
о  своей  перевербовке  и  начать  встречную  комбинацию.
 Поначалу  Неуманн  был  готов  поступить  именно  так;  вер¬
нувшись  из  леса  на  свою  мызу,  он  посмеялся  над  отчаянной
глупостью  красных.  Но  чем  тщательнее  он  вспоминал  детали
813

беседы  в  лесу,  чем  он  точнее  выверял  свое  завтрашнее  объясне¬
ние  с  министром,  тем  больше  он  начинал  испытывать  странное
неудобство.  Он  вспомнил  Артура  Гросса,  растущего  в  про¬
шлом  следователя,  ставшего  ныне  маленьким  делопроизводите¬
лем.  Гросс  пришел  к  Неуманну  почти  с  таким  же  делом:
в  поезде,  заперев  купе,  трое  молодых  ребят  вынудили  его  сооб¬
щить  данные  о  запланированных  акциях  полиции  в  связи
с  приближающимся  Первомаем.  Приехав  в  Ревель,  Гросс  сразу
же  пришел  к  Неуманну.  Артур  Иванович  понимал,  что  честное
сообщение  Гросса  дает  ему  широкое  поле  для  контригры
с  красными.  Неуманн  поблагодарил  Гросса  за  его  сообщение,
выдал  ему  денежную  премию,  но  долго  раздумывал  —  пригла¬
сить  ли  его  на  планирование  новой  операции  —  ив  конце
концов  не  пригласил.  «Кто  знает,  —  рассуждал  тогда  Не¬
уманн,  —  в  какой  мере  они  интересуются  им?  А  что,  если
они  похитят  Гросса  теперь,  когда  он  будет  знать  мой  новый
замысел?  Смерти  он  боится  —  это  очевидно,  поскольку  он
открылся  красным,  а  не  предпочел  выстрел  в  грудь».
 Узнав  о  том,  что  его  не  пригласили  на  совещание  к  Не¬
уманну,  Гросс  запил  так,  как  это  умеют  только  эстонцы,  —
тяжело  и  скандально.  Неуманн  несколько  раз  делал  ему  дру¬
жеские  замечания,  а  потом  уволил  его  из  полиции  и  только
спустя  полгода  узнал  через  провокатора,  внедренного  в  под¬
полье,  что  операция  в  купе  была  проведена  красными  вне  вся¬
кой  связи  с  первомайскими  торжествами:  просто  Гросс  сла¬
вился  своей  яростной,  фанатической  ненавистью  к  коммуни¬
стам,  и  его  решили  скомпрометировать.  Его  надо  было  убрать
из  полиции,  и  коммунисты  сделали  это  руками  самого  Неуманна.
 «Где  гарантия,  —  рассуждал  Неуманн,  —  что  министр  ока¬
жется  дальновиднее  меня?  Я  хоть  потом  нашел  в  себе  граждан¬
ское  мужество  поехать  к  Гроссу  и  снова  пригласить  его  в  по¬
лицию.  Не  моя  вина,  что  он  спивается  и  не  может  вести  дела.
Министр  ко  мне  не  поедет,  даже  если  я  доведу  до  победы  дело
Исаева.  И  в  какой  мере  мы,  эстонцы,  заинтересованы  в  нем?  —
впервые  по-настоящему  задал  себе  вопрос  Неуманн.  —  Не  тас¬
каем  ли  мы  каштаны  из  огня  для  немцев?  Но  если  я  начну
сейчас  к  кому-либо  обращаться  с  этим  глупым  делом,  я  сразу
же  сделаюсь  обиженным  в  глазах  руководства,  а  если  меня
смогли  обидеть,  то,  значит,  я  виноват,  слаб  или  неумен.  В  лю¬
бой  из  этих  трех  позиций  я  в  проигрыше,  потому  что  шеф
политической  полиции  не  имеет  права  дать  себя  в  обиду».
 Вернувшись  в  Ревель,  Неуманн  утром  в  понедельник  ни
к  какому  решению  не  пришел  и  продолжал  мучительно  рас¬
суждать:  в  какой  мере  он  может  надеяться  на  смелость  и
814

трезвость  министра.  Раза  два  он  уже  был  готов  отправиться
к  Эйнбунду  и  рассказать  обо  всем  происшедшем.  Но,  решив
было  ехать  к  министру,  он  остановил  себя:  надо  было  проду¬
мать  всю  ситуацию  наново  —  о  чем  его  просили,  после  каких
мучений  он  согласился  на  это  и  какая  из  этой  его  «вербовки»
может  быть  выгодна  для  политической  полиции.
 Он  довольно  ловко  выстроил  версию,  решив,  что,  в  конце
концов,  сожженная  мыза  стоит  престижа  шефа  полиции,  но
снова  остановил  себя.
 «Министр  наверняка  попросит  рассказать  об  Исаеве  —  как,
почему  и  через  кого  он  взят.  А  вправе  ли  я  выкладывать  ему
данные  Нолмара?  Дружба  дружбой,  немцы  немцами,  а  вы¬
боры  на  носу,  и  Эйнбунд  станет  требовать  улик,  —  рассуждал
Неуманн.  —  Видимо,  сначала  мне  следует  поехать  к  Нолмару
и  обговорить  с  ним  все  детали.  Хотя  тот  не  преминет  восполь¬
зоваться  этим  разговором,  и  я  из  его  доброго  знакомого  сразу
же  превращусь  в  подчиненного.  И  если  сейчас  он  устраивает
санаторию  для  жены  и  дочерей,  то  после  подобного  разговора
он  будет  вправе  выдавать  мне  стоимость  этой  санатории  налич¬
ными».
 Так  прошел  понедельник.  Ночью  Неуманн  не  сомкнул  глаз.
Под  утро  он  на  цыпочках  подошел  к  шкафу,  выпил  коньяку,
лег  под  перину  к  жене  и,  положив  голову  на  ее  теплое  плечо,
заснул  —  не  более  чем  на  полчаса.  А  во  вторник  министр  сроч¬
но  выехал  в  Тарту  на  празднование  двадцатипятилетия  жур¬
налистской  деятельности  Яана  Таниссона.  Там  должны  были
собраться  многие  депутаты  парламента,  профессура,  редакторы
«Ваба  сына»,  «Постимеес»,  «Пяэвалехт»  —  словом,  те  люди,
от  которых  многое  сейчас  стало  в  Эстонии  зависеть.
 А  утром  в  среду  Неуманн  вдруг  совершенно  отчетливо  по¬
нял,  что  он  опоздал.  Теперь  министр  наверняка  не  поверил
бы  ему,  потому  что  он  пришел  к  нему  не  поутру  в  понедель¬
ник,  не  ночью  в  воскресенье,  а  лишь  вечером  в  среду.  И  он  за¬
таился,  уговаривая  себя,  совершенно  причем  непроизвольно,
как-то  со  стороны,  что  все  происшедшее  на  Пэрэл  —  дикий,
глупый  сон,  что,  в  общем-то,  все  это  ему  пригрезилось  и  что
жизнь  должна  идти  так,  как  шла  раньше.
 Получив  от  наблюдателей  сообщение  о  том,  что  Неуманн  за
эти  дни  в  министерство  не  ездил,  а  по  телефону  такое  дело
обговаривать  с  министром  нельзя  —  все  разговоры  идут  через
телефонных  барышень,  —  Роман  поехал  в  Нымме,  к  дому,  где
жил  Неуманн,  и  решил  поговорить  с  ним  там.  Район  был  тща¬
тельно  перекрыт  его  товарищами,  прохожих  в  поздний  час  здесь
315

почти  не  было,  так  что  риск  был  оправдан.  Роман  дождался,
пока  отъедет  автомобиль  шефа  полиции,  и  окликнул  его,  когда
он  шел  через  садик  к  двери.
 —  Артур  Иванович,  простите,  что  я  так  внезапно.  У  вас
есть  пять  минут?
 Неуманн  медленно  обернулся,  какое-то  мгновение  тяжело
смотрел  на  Романа,  а  потом  ответил:
 —  Здесь  неудобно...
 —  А  мы  пройдемся.
 —  Только  быстро,  пожалуйста,  а  то  я  себя  плохо  чувствую.
 —  Собираетесь  передать  дело  Исаева  кому-то  другому?
 —  Почему  вы  так  решили?
 —  Ну,  из-за  плохого  самочувствия...  Поездка  на  воды,  отдых,
предписанный  врачами...  Артур  Иванович,  это  надо  бы  иначе
мотивировать  —  сердечный  приступ  на  работе,  все  внезапно,  —
тогда  убедительно  и  для  вашего  начальства,  и  для  меня.  Здесь
постепенность  губительна.  Можете  поболеть,  когда  мы  кончим
наше  дело.
 —  Я  еще  не  имел  возможности  заняться  делом  Исаева.
 —  Мы  хотим  облегчить  задачу.  Возьмите  эту  папиросу,
там  в  мундштуке  шелковка  для  Исаева.  Потом  вызовите  его
на  допрос,  и  он  через  вас  пришлет  ответ.  До  свидания.
 Весь  вечер  Неуманн  сидел  у  себя  в  кабинете  —  сотый  раз
просматривая  цифры  на  шелковке.
 «Надо  сейчас  же  ехать  к  министру,  —  тупо  думал  он.  —
Но  тогда  Эйнбунд  спросит,  —  возражал  в  нем  кто-то  другой,
маленький,  мятущийся,  жалкий,  —  почему  я  молчал  до  сих
пор?  Я  отвечу,  что  ждал.  А  он  спросит,  отчего  бы  не  подо¬
ждать  вместе?  Он  перестанет  отныне  верить  мне,  если  я  от¬
кроюсь  ему,  даже  если  мы  порвем  ту  цепь,  которая  тянется
в  тюрьму».
 И  вдруг  в  нем  поднялась  ярость:  все  шло  как  шло,  и  вдруг
эта  дикая  встреча  в  лесу  поставила  его  к  роковой  черте,  и  он
перестал  быть  самим  собою,  перестал  быть  прежним  Неуман-
ном  —  честным,  требовательным,  добрым.
 Ярость  душила  его,  но  она  была  бессильной:  он  слишком
любил  себя,  жену,  детей,  мызу  на  Пэрэл,  чтобы  вычеркнуть
теперешнего,  жалкого  Неуманна  из  жизни.  Он  был  слишком
однолинеен  и  приземлен,  чтобы  открыть  в  новом  своем  состоя¬
нии  возможность  для  дальнейшей  деятельности  —  рискованной,
но  в  конечном  счете  перспективной,  если  ориентироваться  на  но¬
вых  своих  покровителей.  К  тому  же  он  оказался  совсем  не  та¬
ким  справедливым  и  предельно  честным,  каким  всегда  себя  счи¬
316

тал:  он  не  стал  обвинять  в  случившемся  себя  —  оправдываясь
безысходностью  обстоятельств;  он  не  смел  обвинить  и  того  се¬
дого  чекиста,  который  все  это  с  ним  проделал  в  лесу  —  потому
что  тот  был  недосягаем;  но  ярость  предполагает  выход.
И  Неуманн  нашел  виновника  —  им  оказался  министр  Эйнбунд.
 «Будь  он  человеком,  которому  можно  верить,  будь  он  поли¬
тиком,  а  не  политиканом,  который  продаст,  когда  это  будет
ему  выгодно  в  партийных  целях,  я  бы  давно  пришел  к  нему,
и  мы  бы  вместе  придумали  смелую  операцию.  Сиди  вместо
этого  фанфарона  настоящий  патриот  родины,  я  бы  немедленно
пошел  к  нему».
 Неуманн  поднялся  из-за  стола,  прислушался.  В  доме  было
тихо,  где-то  капала  вода  из  крана,  и  этот  звук  до  того  вдруг
умилил  Неуманна,  что  он  замер  и  долго,  чувствуя  слезы  в  гор¬
ле,  прислушивался  к  капели,  и  она  отнесла  его  в  детство,
когда  они  жили  на  хуторе,  в  весенние  закаты,  переходившие
в  рассветы  через  серую,  зыбкую  ночь;  он  вспомнил  мать,  ее
доброе  лицо,  и  вдруг  отметил  для  себя,  что  в  детстве  была  со¬
всем  другая,  особая  тишина  —  спокойная  и  безмятежная.
 «Ради  мамочки,  —  подумал  Неуманн,  —  ради  этой  святой
женщины  я  должен  решить  для  себя,  как  мне  быть  дальше.
И  я  решу».
 План  родился  как-то  сразу  —  от  ярости,  через  жалость  к  се¬
бе,  через  любовь  к  матери,  через  боязнь  министра  и  через
трусливую  ненависть  к  этому  седому  чекисту,  который  все  начал.
 «Скажу,  что  брать  Исаева  из  госпиталя  можно  только  ему.
Образец  пропуска  заготовлю,  сам  подпишу,  передам  ему  в  руки.
Пусть  придет  с  его  людьми,  а  я  их  встречу.  Там  и  перестре¬
лять  их  лично,  самому.  Почему  не  поставил  в  известность  ми¬
нистра?  Потому  что  если  пустить  это  через  управление  и  отде¬
лы  министерства,  утечка  информации  станет  столь  реальной,
что  все  дело  можно  поставить  на  грань  срыва.  Министр  требует
у  правительства  денег  для  расширения  своего  аппарата,  а  ему
бы  не  денег  требовать  и  не  дебатировать  в  Государственном
собрании,  а  заниматься  каждодневной,  кропотливой  работой.
Победителя  не  судят!  Того,  кто  проявит  слабость  —  уничтожат.
Только  твердость,  только  сила!  План  есть,  теперь  надо  лечь
спать,  а  завтра  начать  обработку  деталей.  Если  я  смогу  побе¬
дить  —  свалю  министра.  А  там  видно  будет».
 С  этим  Неуманн  и  уснул:  сразу  и  без  снотворного...
 И  всю  эту  ночь  за  домом  Неуманна  продолжали  наблюдать.
Продолжали  наблюдение  и  утром  следующего  дня:  Роман  рас¬
считал,  что,  если  теперь,  имея  в  руках  шелковку,  Неуманн  не
поедет  с  утра  в  министерство  —  а  ездил  он  туда  крайне  ред¬
317

ко,  только  в  экстраординарных  случаях,  —  тогда  вербовку  мож¬
но  считать  состоявшейся.  Он  допускал  и  случайность:  вдруг
министр  вызовет  Неуманна  по  какому-то  делу,  вдруг  там  назна¬
чено  совещание  или  надо  получить  визу  в  иностранном  департа¬
менте;  все  это  Роман  учитывал,  но  ему  обещали  помощь  эстон¬
ские  друзья  —  у  Виктора  были  свои  люди  в  министерстве,  ко¬
торые  могли  посмотреть  за  Неуманном  даже  там  —  в  святая
святых  тайной  полиции.
 «Связь  получил,  —  писал  в  ответе  Всеволод.  —  Заявил
Неуманну,  что  готов  давать  показания  лишь  после  встречи
с  третьим  секретарем  польского  посольства  Мареком  Янгом».
 В  СИБИРИ
 Владимир  Александрович  Владимиров  принудил  Осипа  Ше-
лехеса  пойти  в  ЧК  и  добиться  откомандирования  Нины  в  его
распоряжение  еще  на  две  недели.
 —  Она  контрой  занимается,  а  не  библиотеками,  —  отби¬
вался  Шелехес.
 —  Библиотека,  Осип,  и  важнее,  и  подчас  страшнее  любой
контры.  Библиотека  —  это  книги...
 —  Да  какому  сейчас  черту  книги  нужны?!  Беляки  в  тай¬
ге  людей  бьют,  а  ты  —  книги!
 —  Ты  хоть  раз  в  библиотеке  занимался?
 —  Когда  мне?  Нас  забрали  с  Федей  —  это  средний  у  нас
братишка,  —  когда  мне  тринадцать  лет  было.  Мы  экс  сделали,
деньги  были  для  типографии  нужны.  А  потом  нелегалка  —  как
тут  учиться,  я  ж  газету  распространял,  курьерил  в  Прагу.
После  революции  попросился  в  комвуз,  откомандировали  на
курсы  при  Тобольском  университете,  а  Колчак  пришел,  меня
белоподкладочники  сдали  в  контрразведку.  Мне  там,  —  он  рас¬
смеялся,  —  знаешь  какую  библиотеку  прописали!  Два  офице¬
ра  —  трезвые,  главное  дело,  —  ребра  мне  выворачивали...
 —  То  есть  как?
 —  Чего  «как»?  Раздели,  ноги  рельсом  придавили,  руки
связали,  на  голову  сапогом  —  видишь,  рожа  у  меня  с  тех  пор
кривая  —  и  руками  ребра  вытягивали,  гады...  Три  штуки  у  ме¬
ня  поломанные,  как  погоде  меняться  —  болят  изнутри,  страх...
 Шелехес  расстегнул  френч  и  задрал  желтоватую,  грубого
полотна  исподнюю  рубаху.
 —  Не  надо,  —  попросил  Владимиров  и  зажмурился,  —
закрой.
 318

—  Я  когда  против  ваших,  —  широко  рассмеялся  Осип,  —
митингую,  и  они  меня  одолевают,  а  рабочая  масса  начинает
хихишки  против  меня  строить  —  я  сразу  бок  свой  им  сую:
вот,  говорю,  как  они  спорят,  если  ихняя  сила!  Это  без  промаха»
Потом  интеллигентов  отбивать  приходится!
 —  И  ты  убежден,  что  это  честно?
 —  А  чего?  Я  ж  не  чужой  раной  козыряю.
 —  Не  в  этом  суть.  Оппонента  надо  бить  логикой,  лишенной
эмоций.  А  у  нас  ведь  в  России  глубина  ценится  превыше  всего.
К  чему  я  все  это?  К  тому,  что,  как  ни  верти,  Ульянов  дал
блистательную  вам,  молодым  коммунистам,  программу:  учиться
надо,  Осип,  учиться.
 —  А  почему  это  ты  Ильича  назвал  Ульяновым?
 —  Я  привык  к  этому  по  годам  совместной  эмиграции...
 —  Смотри...  Если  чего  против  него  имеешь  —  пристрелю  и
еще  на  труп  приплюну.
 —  Ты  его  когда-нибудь  видел?
 —  Нет.
 —  А  откуда  в  тебе  такая  к  нему  любовь?
 —  Потому  что  он  —  Ленин.
 —  Ты  его  читал?
 —  Речи  читал  на  съездах.  «Государство  и  революцию»  читал,
«Что  делать»...
 —  А  «Материализм  и  эмпириокритицизм»,  «Аграрный  вопрос
в  России  в  конце  девятнадцатого  века»?
 —  Это  пока  не  осилил.
 Владимиров  поманил  Шелехеса  пальцем.  Тот  настороженно
приблизился  к  старику.
 —  Позор  тебе,  —  шепотом  сказал  Владимир  Александро¬
вич,  —  и  стыд...
 —  Я  уж  думал,  ты  контру  хочешь  пропаганднуть,  —  усмех¬
нулся  Осип.
 —  Скажи,  как  ты  будешь  объяснять,  если  тебя  спросят
на  диспуте  в  присутствии  массы  слушателей:  «Меня  не  удовлет¬
воряет  ваш  ответ  —  я  люблю  Ленина,  потому  что  он  Ленин.
Это  обратная  сторона  религии,  на  новый,  правда,  манер».  Что
ты  на  это  ответишь?
 —  Если  в  присутствии  рабочей  массы,  то,  конечно,  расстре¬
ливать  за  такой  вопрос  неудобно...  Один  бы  на  один  —  прибил...
А  если  масса  сидит,  я  так  отвечу:  «Эх  ты,  гад  ползучий!
И  как  у  тебя  язык  поворачивается  такое  говорить!  Враг  трудя¬
щихся  ты  после  этих  слов!»  Овация  слушателей!  Что  —  нет?!
 —  Нет,  —  покачал  головой  Владимиров.  —  Я  бы  ответил
иначе.  Я  бы  сказал:  «Уважаемые  оппоненты,  товарищи...»
 319

—  Какие  они  уважаемые?  Контра.  Говори  —  «граждане»!
 —  Изволь.  «Граждане,  начиная  с  времен  Древнего  Рима,
когда  вождь  рабов  Спартак  повел  своих  единомышленников
против  рабовладельцев  надменной  столицы,  человечество  мечта¬
ло  о  свободе.  Из-за  этой  великой  мечты  шли  на  гибель  крестья¬
не  Германии,  ведомые  Лютером.  Сложил  свою  голову  мужицкий
царь  Емелька  Пугач...  Гнил  на  каторге  Радищев...  Сражались
герои  Северо-Американских  Штатов...  Потрясал  основы  феодаль¬
ного  мира  неистовый  Робеспьер...  Гибли  под  царскими  пулями
декабристы;  с  гордо  поднятой  головой  ждали  казни  Софья
Перовская,  Кибальчич  и  Александр  Ульянов...  Эту  мечту  чело¬
вечества  сделал  наукой  бородатый  Маркс  и  одинокий,  влюб¬
ленный  в  море  Энгельс...  Мир  обывателей,  уставший  от  нищеты
мысли  и  тупости  бытия,  затаившись,  трусливо  ждал  перемен.
Кто-то  всегда  выходит  первым  и  принимает  на  себя  великое
и  страшное  бремя  ответственности:  это  в  равной  мере  относит¬
ся  к  народу,  государству,  к  личности.  И  вот  пришел  Ленин.
Вместо  упования  на  мессию,  который  принесет  свободу,  Ленин
сделал  практикой  жизни  слова  гимна:  «Никто  не  даст  нам
избавленья,  ни  бог,  ни  царь  и  не  герой!»  Ленин  взорвал  спячку
века.  Как  только  новое  общество  начнет  успокаиваться,  ждать
новых  благ  от  кого-то,  ему  следует  вспомнить  Ленина:  все
в  ваших  руках  ныне,  вы  за  все  в  ответе!  Мы  сделали  главное:
дали  вам  великое  право  отличать  людей  не  по  цензу  богатства,
не  по  цвету  кожи,  но  по  тому,  как  человек  относится  к  сво¬
боде!»
 Шелехес  слушал  Владимирова  зачарованно,  по-детски,  чуть
даже  приоткрыв  рот.  Когда  старик  замолчал,  Шелехес  откаш¬
лялся,  снова  принял  обычный  свой  скептически-подозритель-
ный  вид  и  сказал:
 —  В  общем  и  целом  верно.  У  тебя  были  две  ошибки:  не
Емелька  Пугач,  а  Емелиан  Пугачев,  ну  и  про  бородатого  Марк¬
са  и  там,  что  Энгельс  одинокий,  —  не  надо!
 Москва.  Бокию.  Кедрову.  «Виктор»  через  своих  людей  вы¬
шел  на  товарища  министра  иностранных  дел,  директора  евро¬
пейского  департамента  Э.  Таннеберка.  Таннеберк  имел  две  бе¬
седы  с  министром  Пийпом  по  поводу  ареста  Исаева,  министр
уже  осведомлен  об  этом  аресте  и  связался  по  телефону  в  при¬
сутствии  Таннеберка  с  министром  внутренних  дел  Эйнбундом.
Одновременно  поляк,  сотрудник  посольства  М.  Янг  нашел  спо¬
соб  сообщить  в  МИД  о  тех  характеристиках,  которые  ему  изве¬
стны  по  поводу  арестованного  Исаева.  Мы,  в  свою  очередь,  через
наши  возможности  вывели  Гаврилова  и  Шостака,  двух  крупных
финансовых  маклеров,  обладающих  связями  в  Лондоне,  на
320

окружение  Эйнбунда.  Поскольку  они  русские,  не  связаны
с  эсеровскими  или  монархическими  экстремистами,  поскольку
они  обладают  реальной  финансовой  мощью  —  к  ним  здесь
прислушиваются.  Сегодня  утром  наружное  наблюдение  уста¬
новило,  что  министр  Эйнбунд  вызывал  Неуманна  в  неурочное
время.  Можно  предположить,  что  его  вызывали  в  связи  с  де¬
лом  Исаева.  Сегодня  вечером  у  меня  запланирована  встреча
с  Неуманном.
 Роман.
 В  РЕВЕЛЕ
 Неуманн  отпустил  автомобиль,  не  доезжая  трех  домов  до
своего  коттеджа.
 —  Езжайте  отдыхать,  —  сказал  он  шоферу,  —  я  немного
пройдусь.
 Он  знал,  что  его  сегодня  будут  ждать,  и  не  ошибся:  возле
калитки  стоял  тот,  седой.
 Неуманн  понял,  что  сегодня  его  будут  ждать  еще  утром,
когда  министр  попросил  дать  справку  по  поводу  арестованного
Исаева.  «Французы  говорят,  что  это  их  друг  и  вполне  милый
человек,  —  пояснил  Эйнбунд.  —  Поэтому  я  был  обтекаем  и
никаких  конкретных  ответов  не  давал».
 —  Видите,  как  я  предусмотрителен,  —  сказал  Неуманн,  —
играй  я  нечестно  —  вас  можно  было  бы  сейчас  взять.
 —  Лучше  завтра,  —  улыбнулся  Роман.  —  Ну  как?
 —  Вы  спрашиваете,  как  работает  ваша  организация?  Хоро¬
шо  работает,  силы,  судя  по  всему,  включены  надежные.
 —  Пройдемся?  —  предложил  Роман.
 Неуманн,  кивнув  головой,  спросил:
 —  Вы  тут  прочно  сидите?  Легально?
 —  Вполне.
 —  За  вами  не  ходят?
 —  Вам  это  лучше  знать.  Сигналов  на  меня  не  было?
 —  Пока  нет.
 —  Что  вы  думаете  отвечать  Эйнбунду  по  поводу  Исаева?
 —  Каковы  ваши  предложения?
 —  Вам  его  под  удар  подставил  Нолмар?
 —  Допустим.
 — 	«Допускать»  в  таком  разборе  негоже.  Нолмар?
 - 	Да.
 —  Вы  связаны  с  ним  деловыми  обязательствами?
 —  Вы  подразумеваете  наши  с  вами  отношения?  Нет.  У  него
много  друзей  в  полиции  —  это  понятно,  немцы  имеют  здесь  свои
давние  интересы.  Он  заверил  меня  —  уже  после  того,  как  мои
 21  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  гом  4,
321

люди  произвели  арест,  —  что  он  передает  мне  глубоко  законспи¬
рированного  агента  Коминтерна  и  ЧК.
 —  Какие  он  дал  вам  доказательства  в  подтверждение?
 —  Он  видел  Исаева  вместе  с  Шороховым.  Он  соотнес  это  с  те¬
ми  организациями  в  Ревеле,  коими  интересовался  Исаев,  —  и  вы¬
вод  получился  довольно  весомый.
 —  Больше  ничего?
 —  Он  считал,  что  основные  материалы  придут  ко  мне  сами  со¬
бой,  после  ареста  Исаева.  Он  был  убежден,  что  за  него  начнется
борьба.  Он  рассчитывал  на  ваше  появление,  —  Неуманн  усмех¬
нулся,  —  но  не  в  лесу.
 —  Он  хорошо  думает...
 —  Нолмар  —  талантливый  разведчик.  Он  сейчас  страшит  ме¬
ня  более  всего.
 —  А  что,  если  вы  напишете  министру  свои  соображения  по
этому  делу?
 —  Какие  именно?
 —  Вы  потребуете  свободы  действий,  ибо  арест  Исаева  инспири¬
рован  немцами,  которые  и  в  будущем  могут  сталкивать  вас  с
Францией,  Англией  или  Россией.  Вы  назовете  министру  фамилии
нескольких  ваших  сотрудников,  работающих  откровенно  проне¬
мецки.
 —  Какую  выгоду  я  получу,  начав  антинемецкую  кампанию?
 —  А  зачем  вы  определяете  эту  кампанию  как  антинемецкую?
Определите  ее  как  националистическую,  проэстонскую.
 —  Вы  понимаете,  как  трудно  мне  будет  после  этого?
 —  Понимаю.  Но,  уповая  на  сегодняшнее  статус-кво,  вы  боль¬
ше  рискуете.  Вы  же  восстанете  против  иностранцев,  которые  хо¬
тят  ссорить  Эстонию  с  соседями.
 —  Выгоды?
 —  Много  будет  выгод...  Только  еще  раз  проанализируйте,  на
чем  вас  может  поймать  Нолмар?
 —  Если  он  увидит  нас  вместе  и  будет  знать,  кто  вы,  тогда
поймает.  И  наглухо.
 —  Кругом  мои  люди.  На  будущее  устроим  почтовый  ящик  и
обговорим  шифр.
 —  На  этом  все  проваливались.  Придумаем  что-нибудь  иное.
 —  Придумаем.
 —  Как  мне  искать  вас  завтра?
 —  Вот  вам  адресочек:  закажите,  пожалуйста,  костюм  у  этого
мастера.  Там  увидимся  от  двух  до  трех.
 —  Хорошо.
 —  С  Исаевым  не  будет  никаких  случайностей,  если  кто-то  из
ваших  поймет,  что  его  освобождают?
 8®2

—  Не  знаю.  Поэтому  я  думал,  а  не  лучше  ли  провести  это
все  дело  тихо,  без  шума  и  лишней  огласки.
 —  Я  за  это,  Артур  Иванович,  но  боюсь,  что  министр  потребует
наказания  виновных  в  аресте  русского.
 —  Я  не  обязан  знать  подоплеку  каждого  ареста...
 —  Это  министр  не  обязан  знать  подоплеку  каждого  ареста,  а
вы,  с  его  точки  зрения,  обязаны.  Давайте  говорить  честно  —  за¬
чем  вы  взяли  это  дело  себе?  Рассчитывали  выйти  на  всю  сеть,
связанную  с  Исаевым?  Разве  нет?  Вот  и  приходится  теперь  рас¬
плачиваться.  Ладно...  Кулаками,  которыми  машут  после  драки,
стоит  бить  себя  по  голове...  По-моему,  тихо  это  дело  не  провести:
вам  придется  столкнуться  с  Нолмаром.
 Роман  точно  вел  свою  линию:  освобождение  Исаева  наносило
удар  по  всей  сети  Нолмара  в  Эстонии,  которая  была  по-настоя¬
щему  опасной.  Сейчас  Роман  бил  одновременно  две  мишени,  и
это  был  тот  случай,  когда  он  имел  реальную  возможность  обе  ми¬
шени  поразить.
 —  Личностью  нельзя  стать  без  риска,  Артур  Иванович.  Вы
оказались  вовлеченным  в  сложный  переплет...  Артур  Иванович,
не  надо  слишком-то  уж  осторожничать:  бейте  сплеча.  После
двух-трех  объективных  допросов  Исаева  вызывайте  тех,  кто  гото¬
вил  на  него  материалы  —  а  это  люди  Нолмара,  —  и  требуйте  не¬
медленных  доказательств.  Те  побегут  к  Нолмару,  а  ваша  «наруж¬
на»  —  следом.
 —  В  моей  «наружке»  есть  люди  Нолмара.
 —  Обратитесь  к  министру  обороны:  блок  с  вами  ему  выгоден,
пусть  поможет  армейская  контрразведка.
 В  МОСКВЕ
 Разрешить  выезд  арестованному  Прохорову  в  сопровождении
опергруппы  во  главе  с  В.  Будниковым  на  Мерзляковский  переулок
для  встречи  с  Газаряном.
 Г.  Бокий
 «Выйдя  с  Мерзляковского  переулка,  Газарян  несколько  раз
проверялся,  а  после  этого,  убедившись,  что  нет  ничего  подозри¬
тельного,  направился  на  Поварскую  улицу,  дом  4,  квартира  9.
В  этой  квартире  проживают  следующие  граждане:  Ивлиев  —
1  звонок,  Аникеевы  —  2  звонка,  Ловичев  —  3  звонка,  Шеле¬
хес  —  4  звонка  и  Фирсанов  —  5  звонков.  Там  он  пробыл  не  более
получаса  (часы  сломались,  не  мог  определить  точное  время,  а  у
помощников  часов  нет.  Эфроимсон  из  ХОЗУ  до  сих  пор  не  выдал,
хотя  имеет  предписание  лично  от  Будникова).  Выйдя  оттуда,  на¬
21
 323

правился  домой.  По  выходе  его  принял  решение  двум  людям  на¬
блюдать  за  Газаряном,  а  остальных  во  главе  с  собой  оставил  для
наблюдения  за  квартирой  №  9  по  Поварской  №  4.  Вскоре  после
Газаряна  вышла  старуха,  которую  мы  довели  до  церкви  Бориса
и  Глеба,  где  она,  отслужив  молебен,  ни  с  кем  в  связь  не  входила
и  вернулась  домой.  Старуха  нажала  кнопку  два  раза,  из  чего
можно  сделать  вывод,  что  она  из  семьи  Аникеевых.  После  этого
из  квартиры  выходил  ребенок  лет  семи  (женского  пола).  Ребенок
играл  в  «дым-огонь»  во  дворе  и  никаких  связей  со  взрослыми  не
имел.  Третьим  вышел  лысый  гражданин  в  хорошем  костюме  серо¬
го  цвета,  в  башмаках  на  высокой  шнуровке  и  с  небольшим  сверт¬
ком  в  руке.  Мы  довели  гражданина  до  Кремля,  где  он  получил
в  Боровицких  воротах  пропуск  на  имя  Шелехеса  Якова  Савелье¬
вича.  Эти  данные  я  получил  у  Евсюкова  Георгия  (Юрия  по-ново¬
му),  который  раньше  работал  на  третьем  подъезде  в  МЧК,  а  ныне
стоит  в  бюро  пропусков  Кремля.  Несмотря  на  товарищеские  отно¬
шения,  Евсюков  отказал  пропустить  нас  в  Кремль  для  следования
за  лысым  гражданином  по  служебным  удостоверениям.  Когда  же
он  после  нашего  звонка  в  отдел  получил  указание  пропустить  нас,
Лысый  обнаружен  не  был.  Мы  приняли  его  лишь  через  полчаса,
когда  он  вышел  из  Кремля  без  свертка  и  направился  на  Скатерт¬
ный,  дом  2,  квартира  6,  где  проживают  две  семьи:  Шабаев  и  По¬
жамчи.  Там  он  находится  по  настоящее  время.  Поскольку  счи¬
таю  нужным  продолжать  наблюдение  и  за  Лысым,  и  за  Шабае-
вым  с  Пожамчи,  а  также  за  Газаряном,  людей  не  хватает  и  про¬
шу  выделить  еще  группу  в  мое  распоряжение.
 Горьков».
 —  Почему  я  должен  отдавать  им  мои  камни?  —  пожал  пле¬
чами  Николай  Макарович  Пожамчи.  Он  долил  Шелехесу  заварки
и  спросил:  —  Не  боитесь,  если  покрепче?
 —  Но  я  один  тоже  не  могу  дать  ему  все,  —  раздраженно  ска¬
зал  Шелехес.  —  Лейте,  я  не  боюсь  крепкого  чая.  Почему  это  дол¬
жен  делать  один  я?  В  конце  концов,  в  Газаряне  вы  заинтересо¬
ваны  не  меньше,  чем  я.
 —  Не  сердитесь,  Яков  Савельевич.  История  вся  глупая.  Поче¬
му  мы  должны  покрывать  этого  болвана  из  золотого  отдела?  Он
провалился  —  пусть  Газарян  отдает  свое  золото...
 —  Человек,  от  которого  зависит  дело,  требует  камни.  Они  то¬
же  поумнели.  Золото  килограмм  весит,  а  камни  невесомы  и  без-
объемны.  И  потом  Газарян  прикрывает  нас.  Если  начнется  скан¬
дал,  вряд  ли  это  будет  нам  на  руку.
 324

—  Кто  прижал  Газаряна?
 —  Отец  Белова.  Старик  из  торговцев,  его  реквизнули.  Ему
терять  нечего.  А  мальчишка  снабжал  Газаряна  золотом  в
пребольших  количествах.  Ну  папаша  и  поставил  условие:
жизнь  сына  или  донос  в  милицию.  Поэтому  Газарян  и  суе¬
тится.
 —  Слушайте,  —  задумчиво  предложил  Пожамчи,  —  если  так,
то  на  кой  ляд  нам  с  вами  играть  роль  добрых  меценатов?  Баш  на
баш:  пусть  волочет  нам  золото,  а  мы  ему  выдадим  бриллианто¬
вых  сколков  —  розочек...  Что  они  понимают:  настоящий  брилли¬
ант  или  розочка?  Им  важно  числом  поболе...
 —  Резонно.  Я  вас  сведу  с  Газаряном.
 —  Зачем?  Тут  надо  соблюдать  дистанцию.  Скажите,  что,  мол,
жадюга  Пожамчи  требует  золота.  Валите  на  меня,  все  равно  ему
Пожамчи  не  укусить  —  зубы  коротки...
 —  Говорят:  руки  коротки,  —  поправил  его  Шелехес.  —  Какое
золото  у  него  просить?  В  чем  удобнее?
 —  Просите  в  хороших  габаритах:  кольца,  монеты...
 Они  говорили  сейчас  осторожно,  прислушиваясь  друг  к  другу.
Основания  для  этого  были  достаточные:  Пожамчи  вызывали  в
Наркомвнешторг  и  фотографировали  для  иностранного  паспорта.
Более  того,  ему  было  сказано,  чтобы  он  в  ближайшее  время  был
готов  к  выезду  за  границу.  «За  неделю  перед  поездкой  познако¬
мим  с  теми  товарищами,  которые  будут  вас  сопровождать,  а  вы
пока  составьте  реестр  драгоценностей,  которые,  по  вашему  мне¬
нию,  можно  будет  легко  реализовать  на  международном  рын¬
ке»,  —  сказали  ему.
 В  свою  очередь,  Шелехес,  поняв,  что  провал  Белова  —  первая
ласточка  в  цепи  возможных  провалов,  только  что  передал  Козлов¬
ской,  которая  жила  в  Кремле,  маленький  сверточек.
 —  Здесь,  —  сказал  ей  Шелехес,  готовясь  вскрыть  пакет,  —
сувенир  для  двоюродного  кузена:  две  деревянные  куклы  «а  ля
хохлома».  Кузен  присылает  питание,  а  мне  ответить  нечем...  Вот,
извольте  взглянуть...
 Козловская  остановила  его:
 —  Яков  Савельевич,  будет  вам,  я  ведь  не  таможенник,  а  ваш
товарищ  по  службе.  Адрес  написали?
 —  А  вот  здесь,  в  конверте,  письмецо  и  телефон.  Ваша  сестра
позвонит  Огюсту,  84.23...
 В  деревянных  куклах  были  выдолблены  пустоты,  и  Шелехес
спрятал  туда  сорок  шесть  бриллиантов,  наиболее  уникальных,  об¬
щей  стоимостью  в  два  миллиона  золотых  рублей.
 325

Дальнейший  план  Шелехеса  разнился  от  того,  что  задумал
Пожамчи.  Яков  Савельевич  рассчитывал  получить  разрешение  на
отдых  в  одном  из  прибалтийских  государств.  Для  этого  он  уже
несколько  раз  обращался  в  больницу  с  жалобами  на  боли  в  серд¬
це.  Он  справедливо  полагал,  что  память  о  его  погибшем  брате,
секретаре  Курского  губкома,  положение  двух  его  других  братьев
позволит  ему  получить  разрешение  на  выезд.  Жену  свою  Пожамчи
терпеть  не  мог,  и  поэтому  для  него  не  стоял  вопрос,  как  быть  с
семьей.  Л  для  Якова  Савельевича  главным  был  вопрос,  как  вы¬
везти  с  собой  семью.  Для  этого  он  рассчитывал  в  Ревеле,  куда  он
отправится  в  одиночестве,  заполучить  верного  врача  и  послать  те¬
леграмму  в  Москву  с  требованием  немедленного  выезда  родствен¬
ников  из-за  опасного  состояния  больного.  Более  того,  он  рассчи¬
тывал  получить  справку  о  смерти,  а  затем  попросту  исчезнуть.
Был  Яков  Шелехес  —  умер  Яков  Шелехес.  А  уж  если  его  жена
и  дочь  решили  остаться  в  Ревеле  охранять  могилку,  то  это  никак
не  может  бросить  тень  на  братьев,  служащих  диктатуре  пролета¬
риата.  Он  додумал  и  самые,  казалось  бы,  мелочи.  Он  решил  най¬
ти  в  Ревеле  человека,  который  бы  вступил  в  фиктивный  брак  с
его  дочерью,  это  бы  также  явилось  весомым  оправданием  для
братьев,  в  том,  конечно,  случае,  если  бы  кто  заинтересовался
судьбой  семьи  их  «покойного»  брата.
 Шелехес,  кончив  помешивать  ложечкой  сахар  в  стакане,  гля¬
нул  на  Пожамчи,  и  они  вдруг  рассмеялись  —  одновременно,  как
сговорились,  словно  прочитав  тайные  мысли  друг  друга.
 —  Когда  надо  начинать  опасаться?  —  спросил  Пожамчи.  —
Предупредите  заранее?
 —  Я  убежден,  что  вы  это  сделаете  недельки  за  три...
 Пожамчи  брал  фору:  если  его  отъезд  состоится  через  две  не¬
дели,  он  предупредит  об  этом  Шелехеса  дня  за  три-четыре.  Ше¬
лехес  рассчитывал,  в  свою  очередь,  предупредить  Пожамчи  о  сво-
ем  отъезде  за  неделю.
 —  А  что  нам  делать  с  газаряновским  золотом?  —  допив  чай,
спросил  Шелехес.  —  Мне  золото  держать  не  с  руки.
 —  Мне  тоже.  Можно  реализовать  через  старика  Кропотова.
 —  Он  предложит  марки  или  франки.  И  то  и  другое  ша¬
тается.
 —  Попросим  доллары.
 —  Кропотов  не  дурак,  —  вздохнул  Шелехес.
 —  У  него  сейчас  мало  работы,  согласится.  Обманет,  правда,
тысчонок  на  двадцать...
 —  Переживем,  Николай  Макарович...  Ну,  кланяюсь  вам...
 —  Кланяюсь,  Яков  Савельевич..,  Поклон  супруге  и  дочери.
 326

4  Выйдя  из  квартиры,  где  проживают  Пожамчи  и  Шаба  ев,  Лы¬
сый  направился  в  дом  Кропотова;  там  он  провел  двадцать  семь
минут  (часы  оказались  у  вновь  присланного  сотрудника,  время
теперь  даю  точное)  и  вернулся  домой.  Кропотов  через  сорок  ми¬
нут  вышел  из  дома  и  направился  на  Театральную  площадь,  где
имел  встречу  с  Газаряном,  который  передал  ему  чемоданчик.
 Горьков».
 —  Главный  вопрос,  который  меня  мучает,  Глеб  Иванович,  —
докладывал  Будников  Глебу  Бокию,  —  это  куда  делся  Шелехе-
сов  пакетик?  В  Кремле  пакетик-то  остался,  Глеб  Иванович.
 Бокий  поднялся  из-за  стола,  потерся  спиной  об  угол  большого
сейфа  —  позвоночник  немел  все  чаще,  левая  нога  делалась  не¬
живой,  тяжелой.  Спросил:
 —  Кто  ему  пропуск  заказывал?
 —  Не  отмечено.
 —  Голову  за  это  надо  снимать.  Сообщите  коменданту:  пусть
дежурного  отдадут  под  трибунал  за  ротозейство...  Продумайте  ва¬
ши  предложения,  Феликс  Эдмундович  скоро  вернется  с  заседания
Политбюро,  я  хочу  с  ним  посоветоваться.
 —  Брать  надо  всех,  Глеб  Иванович.  Цепь  замкнулась:  Бе¬
лов  —  Прохоров  —  Газарян  —  Шелехес  —  Пожамчи  —  Кро¬
потов.
 —  А  дальше?  Куда  поведет  нас  Кропотов?  Кого  навещал  в
Кремле  Шелехес?  Где  его  посылочка?  Нет,  рано  еще,  Володя.  Сей¬
час  надобно  смотреть  в  оба  и  не  переторопить  события.
 Дзержинский  слушал  Бокия  очень  внимательно.  Потом  он
отошел  к  большому  итальянскому  окну  и  долго  смотрел  на  пло¬
щадь,  всю  в  трамвайном  перезвоне,  криках  извозчиков  и  звонких
голосах  мальчишек  —  продавцов  газет.
 —  Зря  отчаиваетесь,  Глеб,  —  сказал  он,  выслушав  Бокия.  —
В  том,  что  вы  для  себя  открыли,  нет  ничего  противоестественного.
Старайтесь  всегда  прослеживать  генезис,  развитие.  Я  просил  Мес¬
синга  подготовить  справочку  на  всех  участников.  Картина  полу¬
чается  любопытная.  Родители  Шелехеса  имели  крохотный  извоз
на  Волыни.  Черта  оседлости,  еврейская  нищета  —  страшнее  не
придумаешь...  Отец  Пожамчи  —  дворник,  у  бар  на  праздники  по¬
лучал  целковый  и  ручку  им  целовал,  и  сына  тому  учил.  Кропо¬
тов.  Сын  раба.  То  бишь  крепостного.  Ему  сейчас  семьдесят,  значит,
и  его  самого  барин  порол  на  конюшне,  и  отца  его  мог  пороть  на
глазах,  и  мать.  Так-то  вот.  Газарян  —  сын  тифлисского  извозчи¬
327

ка.  Отец  Прохорова  начинал  с  лакея:  «Подай,  прими,  пшел  вон!»
И  Прохоров  ему  помогал  до  тринадцати  лет.  Впрочем,  Прохо¬
ров  —  особая  статья,  мы  еще  к  нему  вернемся.  Люди  помнят  ни¬
щету  —  причем  особо  обостренно  ее  помнят  люди,  лишенные  об¬
щественной  идеи,  то  есть  люди  среднего  уровня,  выбившиеся
трудом  и  ловкостью  в  относительный  достаток.  Мне  один  лите¬
ратор  как-то  сказал:  «Вы  не  можете  себе  представить,  что  зна¬
чит  на  базар  таскать  подушки!»  Эта  фраза  —  ключ  к  пониманию
многих  человеческих  аномалий,  Глеб.  До  тех  пор  пока  будет  нище¬
та,  люди,  выбившиеся  из  нее,  станут  делать  все,  что  только  в  их
силах,  дабы  стать  еще  богаче,  чтобы  гарантировать  себя  и  детей
от  того  ужаса,  который  они  так  страшно  помнят  сызмальства.
Поворошите  память.  Самые  четкие  воспоминания  у  вас  остались
с  времен  детства?
 —  Нет,  —  возразил  Бокий.  —  Каторга.
 —  Ничего  подобного,  —  досадливо  поморщился  Дзержин¬
ский.  —  Что  вам  дороже:  лицо  отца;  луг,  который  вы  увидели
первый  раз  в  жизни;  ряженые  на  святках;  горе  вашей  мамы,
когда  вас  нечем  было  кормить;  или  жандармская  рожа  в  каме¬
ре  следователя?  Вот  видите...  Спорщик  этакий...  Капитулируете?
 —  Нет.  Соглашаюсь,  —  улыбнулся  Бокий.
 —  Тогда  извольте  следовать  далее...  Страх  перед  возможной
нищетой  способен  подвигнуть  человека  и  на  высокие  и  на  мерзост¬
ные  деяния.  Вот  вам  ответ  на  наши  страхи.
 —  Тогда  надо  исповедовать  Ломброзо  —  все  зло  в  том  или
ином  индивиде...
 —  Человек,  индивид,  как  вы  изволили  сформулировать,  жи¬
вет  не  в  безвоздушном  пространстве,  Глеб.  Мы  теперь  идем  к
главному:  переворошить  Россию,  изжить  завистливого,  подсматри¬
вающего  в  замочную  скважину  мещанина,  привести  к  рубежам
научной  революции  новых  людей.  Ты  умеешь,  ты  талантлив,  ты
работящ  —  достигнешь  всего,  о  чем  мечтаешь!  Как  это  ни  боль¬
но  говорить,  Глеб,  но  сколько  бы  мы  сейчас  ни  карали  —  язв
нищеты  не  выведем:  они  должны  рубцеваться  временем.  Вдумай¬
тесь,  отчего  Ленин  повторяет  изо  дня  в  день:  «Учитесь,  учитесь
и  еще  раз  учитесь».  Отчего  он  так  носится  с  Рамзиным,  Графтио,
с  Павловым?!  Думаете,  они  лестно  говорят  о  нас?  Мне  сдается,
что  они  внуков  не  чертом,  а  чекистом  пугают.  И  далеко  не  со
всем  происходящим  согласны...  А  почему  Ленин  с  ними  так  но¬
сится?  Вдумайтесь!  Потому  что  наука  сама  по  себе  рожает  каче¬
ственно  новых  людей...
 —  Вы  говорите,  Феликс  Эдмундович,  а  мне  так  и  хочется  По-
жамчи  с  Шелехесом  отпустить  на  все  четыре  стороны.
 —  Нет,  их  надо  расстреливать,  Глеб,  они  воруют  бриллианты,
328

на  которые  Запад  продаст  нам  оборудование  для  электростанций.
Диалектика  —  вещь  жестокая,  неумолимая,  она  не  прощает  дву¬
смысленностей  и  отступлений  от  курса...  Если  мы  хотим  видеть
нашу  страну  государством  высокой  техники,  нам  придется  неми¬
лосердно  расстреливать  всех  тех,  кто  страх  за  собственное  благо¬
получие  —  по-человечески  это  можно  понять  —  ставит  выше  меч¬
ты,  причем  не  химерической,  а  научно  выверенной.
 —  Когда  вы  позволите  доложить  прикидку  операции  по  Гохра-
ну?  —  спросил  Бокий.
 —  Сомнения  ваши  прошли?
 —  Прошли.
 —  Тогда  посидите,  сейчас  должен  подойти  Юровский,  мы  под¬
ключаем  его  к  этому  делу.
 Яков  Юровский  был  крепок,  высок  и  красив  сильной  южной
красотой.  Даже  зимой  казалось,  что  лицо  его  тронуто  зага¬
ром.
 —  Садитесь,  товарищ  Юровский,  —  сказал  Феликс  Эдмундо¬
вич.  —  Мы  пригласили  вас  в  связи  с  очень  неприятным,  а  пото¬
му  особо  ответственным  делом.  Мне  помнится,  вы  уже  имели  де¬
ло  с  драгоценностями.
 Юровский  чуть  кивнул  головой,  и  улыбка  сошла  с  его  лица  —
оно  закаменело,  ожесточилось,  и  поэтому  стало  видно,  как  оно
морщинисто  и  бледно  под  его  врожденной  смуглостью.
 Он  имел  дело  с  бриллиантами.  Это  было  в  восемнадцатом,  ког¬
да  он  получил  приказ  расстрелять  царскую  семью.  Это  было  в
подвале.  Он  попросил  членов  царской  семьи  сесть  на  стулья,  тес¬
но  приставленные  друг  к  другу.  Все  знали,  что  в  ссылке  Юров¬
ский  был  фотографом,  и  поэтому,  когда  он  попросил  Романовых
сесть  потеснее,  казалось,  что  он  будет  их  фотографировать.  А  за
каждым  из  Романовых  стоял  красноармеец  с  наганом  в  кармане.
И  когда  Юровский  сказал  —  быстро,  скороговоркой  —  о  приго¬
воре,  никто  ничего  толком  не  понял  —  загрохотали  выстрелы,
но  пули  вдруг  стали  свистеть  в  комнате,  и  высверкнуло  голу¬
бым,  красным,  холодно-белым  и  дробно  застучало  по  бетонным
стенам...
 Только  потом  поняли:  царевны  зашили  в  бюстгальтеры  брил¬
лианты.  Пули  срикошетили,  бриллианты  покатились  на  пол,  рас¬
сыпались  диковинными  зернами  по  серому  бетону...
 ...Юровский  слушал  Бокия,  тяжело  набычив  голову,  выста¬
вив  вперед  нижнюю  челюсть.  Иногда  он  делал  заметки  на  папи¬
росной  коробке:  Дзержинский  отметил  для  себя,  что  Юровский
точно  схватывает  существо  дела.
 329

—  С  Пожамчи  легче,  —  сказал  Юровский,  выслушав  Бо-
кия.  —  Его  надо  пригласить  в  Наркомвнешторг  и  сказать,  что
отъезд  назначен  на  завтра.  Он  притащит  наших  людей  в  свой  тай¬
ник,  если  он  у  него  оборудован  не  дома,  а  где-то  в  ином  месте...
Теперь  с  Шелехесом...  По-моему,  стоило  бы  меня  нелегально  вве¬
сти  в  Гохран...
 Дзержинский  покачал  головой:
 —  У  них  своя  контрразведка.  Юровский  не  иголка  в  стоге
сена,  вас  знают.  Введем  вас  открыто,  как  ревизора  от  ЦК.  Ве¬
сти  вам  предстоит  себя  эдаким  ваньком,  который  умеет  давать
указания,  а  вникать  в  суть  не  может.  Тогда  вы  прищучите  их  на
частностях.  Нас  волнует  главное  —  как  они  организовывают  хи¬
щения,  потому  что  ревизии  пока  были  благополучные.  Тут  сле¬
дует  поглядеть  на  будущее  —  лучше  покарать  один  раз,  чем  бес¬
конечно  размазывать  кашу  по  мостовой...
 —  Хорошо  бы,  конечно,  посоветоваться  с  кем-то  из  опытных
ювелиров,  —  сказал  Юровский.  —  Лучше  всего  я  такое  дело
схватываю  в  разговоре,  на  практике.  Видимо,  такого  верного  юве¬
лира  сейчас  нет...  Верить  никому  нельзя  из  этой  публики.
 —  Никому,  —  согласился  Бокий.
 —  Так  уж  никому?  —  спросил  Дзержинский.
 —  Никому,  —  упрямо  повторил  Бокий.  —  Лично  я  никого
не  могу  порекомендовать  Юровскому.
 —  Пожалуйста,  не  говорите  «никому»,  —  раздраженно  ска¬
зал  Дзержинский.  —  Нельзя  никому  не  верить.  Вы  обязаны  исхо¬
дить  из  посыла,  что  верить  следует  всем.  Наша  с  вами  задача
доказать,  кому  можно,  а  кому  нельзя  верить.  «Никому»,  —  серди¬
то  повторил  он,  —  так  вы  можете  заболеть  манией  подозритель¬
ности,  Глеб.
 —  Феликс  Эдмундович,  —  спросил  Юровский,  —  этот  Шеле¬
хес  —  не  родственник  нашему  Федору?
 —  Родной  брат,  —  ответил  Дзержинский.  —  Ия  верю  Федору
так  же,  как  раньше.
 —  Где  он?  Я  его  не  видал  много  лет,  —  спросил  Юровский.
 Бокий  вопросительно  посмотрел  на  Дзержинского.  Тот
ответил:
 —  Федор  Шелехес  сейчас  в  Ревеле.
 «По  нашим  данным,  Кропотов  в  21.54  звонил  секретарю  поль¬
ской  миссии  Кочару  и  договорился  о  встрече  возле  бывшего
«Яра»,  назвавшись  «Надеждиным».  Встреча  состоится  завтра  в
9  часов  утра.
 Оскольцев».
 330

♦ПОДГОТОВИВШИСЬ-ДЕЙСТВУЙ»
 Пожамчи  вышел  открыть  дверь  сам  —  жена  легла  спать.
 —  Кто  там?  —  спросил  Пожамчи.
 —  Зто  я,  —  услышал  он  знакомый  голос  и,  не  поняв  еще,
кто  это,  открыл  дверь.
 Воронцов  оттер  его  плечом,  дверь  мягко  прикрыл  и,  чуть  тро¬
нув  Пожамчи  пальцами  за  руку,  кивнул  головой  на  темный  ко¬
ридор.  Почувствовав  пустоту  в  животе,  Пожамчи  быстро  пошел
к  себе  в  комнату  и  сказал:
 —  Лиза,  к  нам  гость.
 —  Простите  за  позднее  вторжение,  —  мягко  улыбнулся  Во¬
ронцов,  —  но  у  меня  срочное  дело.
 —  Если  вы  обождете  в  коридоре,  я  поднимусь,  —  сказала
женщина,  —  чайку  поставлю.
 —  Пожалуйста,  не  тревожьтесь,  —  сказал  Воронцов.  —  Мы
только  перебросимся  тремя  словами.
 Воронцов  успел  заметить,  что  после  общения  с  бандитами  го¬
ворить  он  начал  погано,  по-мещански,  округло.  Он  увлек  Пожам¬
чи  к  окнам,  выходившим  на  темную  Поварскую,  и  тихо  сказал:
 —  Николай  Макарович,  я  понимаю,  что  мой  визит  вас  не
обрадовал,  но  что  поделаешь.  Просьба  у  меня  конкретная  и  легко
выполнимая:  мне  нужен  план  Гохрана,  расположение  сейфов,
посты  внутренней  охраны,  ежели  они  существуют,  слепок  с  клю¬
чей,  какие  только  можно  достать;  список  оружия,  которое  нахо¬
дится  в  распоряжении  вахтеров,  тайная  сигнализация  —  где  на¬
ходятся  провода,  куда  ведут  —  словом,  вы  понимаете...
 —  Как  не  понять...
 Отпущение  томительной  пустоты  в  животе  постепенно  прошло,
руки  снова  потеплели,  и  кончилась  противная  дрожь  в  коленях.
Мысль  работала  четко  и  слаженно  —  так  у  Пожамчи  бывало
всегда  в  минуты  наибольшей  опасности.
 «Ограбление  пойдет  мне  на  пользу:  вся  недостача  на  ограбле¬
ние  спишется,  —  думал  Пожамчи,  застегивая  пуговицы  на  пижа¬
ме,  —  а  если  он  сломит  голову  и  его  шлепнут  —  тоже  хорошо,
не  будет  за  мной  ходить  тенью.  Только  бы  все  это  оттянуть  на
тот  день,  когда  я  пересеку  границу.  Ждать  недолго.  Что  только
выгоднее:  чтоб  его  шлепнули  —  тогда  надо  донос  писать  —  или
чтоб  все  у  него  вышло».
 —  Так,  —  сказал  он  шепотом,  —  ясно...  Дело  трудное  и
крайне  рискованное,  Виктор  Витальевич...
 —  Я  Дмитрий  Юрьевич,  и,  пожалуйста,  мое  имя  забудьте  —
это  в  ваших  же  интересах.
 33:

—  Понятно,  Дмитрий  Юрьевич,  понятно,  дорогой  мой...
 Воронцов  снова  одернул  его:
 —  Я  не  «ваш  дорогой»,  не  сюсюкайте,  и  рассуждайте  вслух,
если  у  вас  есть  какие-то  сомнения  по  поводу  моей  просьбы.
 —  Просьбу  выполню.
 —  В  каком  объеме?  Ключи  достанете?
 —  Постараюсь.  Слепок  постараюсь  сделать.
 —  Когда?
 —  За  недельку  управлюсь.
 —  Сигнализация  там  у  вас  есть?
 —  Вроде  бы  нет.
 —  Посты  внутренней  охраны?  —  Воронцов  спрашивал  быстро,
требовательно,  приглашая  Пожамчи  к  быстрым  и  четким  отве¬
там.  Глаза  его  были  прищурены  —  стальные,  безжалостные  гла¬
за,  и  Пожамчи  не  мог  противиться  силе,  скрытой  в  его  глазах,
но  успел  горестно  подумать:  «Вот  что  значит  кровь!  Л  я  из  дерь¬
ма  вылез,  туда  же  и  кану».
 —  Нету.  Вроде  бы  нету,  я  там  ночью-то  не  бывал...
 —  «Вроде»?  Или  точно?
 —  По  всему  —  точно.  Там  в  окнах  свету  нет  по  ночам.
 —  Это  мне  известно.  План  можете  начертить?
 —  Какой?
 —  Где  расположены  сейфы?
 —  Могу.
 —  Сколько  там  ключей?
 —  Двенадцать  сейфов  и  тринадцать  несгораемых  шкафов.
 —  Где  что  лежит?  Можете  указать?
 —  Камни  там  лежат.
 —  Я  понимаю,  что  не  куриный  помет.  Где  бриллианты,  где
изумруд.  Какой  сейф  самый  ценный,  какой  —  победней...  Это
можете  назвать?
 —  Могу.
 —  Так  зачем  же  вам  неделя  на  все  это?  —  спросил  Воронцов,
и  усы  его  ощетинились,  и  Пожамчи  подумал:  «Как  Петр  Вели¬
кий,  честное  благородное».
 —  Для  точности.  И  потом  ключ  достать...
 —  Ключ  достанете  к  завтрему.
 —  Не  смогу.
 —  Отчего  так?
 —  Подготовка  нужна.  С  охранником  поболтать,  угостить  его
чем  —  можно  все  дело  провалить,  если  торопиться.
 —  Не  лгите!  Вахтер  дежурит  ночью  у  двери?
 —  Дежурит.
 332

—  Тот  же,  что  днем?
 —  Нет,  днем  стоит  Родион  Кондратьевич.
 —  Ну,  так  дадите  Родиону  Кондратьевичу  полмиллиона  —
он  вам  не  то  что  ключ,  он  вам  дверь  Гохрана  вынесет.
 Пожамчи  вдруг  усмехнулся:
 —  За  полмиллиона  не  отдаст.  Не  поверит.  За  бутылку  водки
и  хлеб  отдаст,  это  верно.  Только  мне  еще  там  работать,  я  голову
на  плаху  класть  не  хочу,  да  и  вам  какой  от  этого  прок?
 —  Никакого...  Вы  правы  —  в  отношении  полумиллиона,  мне
всегда  было  свойственно  идеализировать  мой  народ...  Попросите-
ка  Родиона  Кондратьевича,  чтобы  он  помог  вам  шкаф  домой  от¬
тащить...
 —  Какой  шкаф?
 —  Который  вы  завтра  купите  на  барахолке.  А  воровать  —  не
мне  вас  учить,  я  сам  учусь  этому,  Николай  Макарович.  Напоите
его,  Родионушку,  да  с  ключа  и  сделайте  слепок.  Здесь,  дома,  тут
и  стены  помогают.
 —  Сделаю,  —  ответил  Пожамчи.
 —  А  я  вас  поблагодарю  за  это.  Правда,  вам  моя  благодар¬
ность  не  очень-то  нужна,  однако  курочка  по  зернышку  клюет.
Десяток  хороших  камней  прибавите  к  своей  коллекции.
 —  Благодарствуйте.
 —  Завтра  в  семь  возле  Гохрана  будет  стоять  извозчик...  Ло¬
шадь  у  него  белая,  а  сам  он  брит.  Сядете  к  нему,  и  если  он  пе¬
редаст  вам  привет  от  Димы,  незаметно  суньте  ему  слепок.  Поло¬
жите  его  в  папиросную  коробку.  Плох  будет  —  придется  переде¬
лывать.  Планы  положите  туда  же.  До  свиданья.
 Анна  Викторовна  ждала  Воронцова  в  парадном.
 —  Все  тихо?  —  спросил  он  одними  губами.
 —  Два  пьяных  тут  бродят,  ко  мне  приставали.
 —  Водкой  сильно  разит?
 —  Я  не  принюхивалась.
 —  Зря.
 —  Они  шатались....
 —  Я  тоже  могу  шататься,  коли  надобно.  Где  они?
 —  На  улицу  ушли.
 Воронцов  взял  Анну  Викторовну  за  руку  и  повел  по  лестни¬
це  вверх.  Там  он  толкнул  плечом  чердачную  дверь  —  дверь  с
трудом  подалась.
 —  У  меня  есть  спички,  —  сказала  Анна  Викторовна.
 —  У  меня  тоже  есть  спички,  только  зажигать  их  не  надо.
 В  кромешной  темноте  он  провел  ее  по  чердаку,  будто  бывал
833

здесь  не  раз,  осторожно  выдавил  стекло  в  оконце,  которое  вело
на  крышу,  вылез  сам,  помог  вылезти  женщине  и  шепнул:
 —  По  лестнице  —  во  двор,  а  там  уйдем  проходными.
 «...Однако  высокий,  выйдя  из  квартиры  Пожамчи,  на  улице
не  появился.  Только  потом,  обнаружив  исчезновение  женщины,
мы  прошли  на  чердак,  где  и  поняли,  что  он  оторвался  от  наблю¬
дения,  выйдя  через  крышу,  а  потом  через  проходные  дворы.
 Непрахов».
 «В  других  сообщениях  говорилось,  что  Газарян  дважды  пере¬
давал  портфель  Шелехесу,  а  тот,  в  свою  очередь,  с  этими  портфе¬
лями  ездил  к  Кропотову.  Эта  линия  была  ясна:  преступники  ре¬
шали  дела  с  золотом  и  бриллиантами,  которые  «запросил»  Терно-
польченко  через  Прохорова».
 «Купив  на  рынке  трельяж,  Пожамчи  привез  его  домой  с  по¬
мощью  рабочего  Р.  К.  Писарева,  служащего  вахтером  и  грузчи¬
ком  Гохрана.  Р.  К.  Писарев  вышел  от  Пожамчи  через  час,  буду¬
чи  навеселе,  но  не  качался,  и,  придя  в  Гохран,  ни  с  кем  в  контакт
не  входил,  а  уснул  в  вестибюле  рядом  с  вахтером  Г.  Б.  Беспалко.
Пожамчи  из  дома  не  выходил.
 Горьков».
 Бокий  споткнулся  на  сообщении  о  «Высоком»  и  несколько  раз
перечитал  эти  строчки.  Всплыла  в  памяти  шифровка  Всеволода  —
Воронцов  в  России.  Пожамчи  с  «высоким  незнакомцем»  в  Реве¬
ле...  Бокий  попросил  вызвать  к  нему  людей,  ведших  наблюдение,
и,  не  говоря  ни  слова,  показал  им  фотографическую  карточку  Во¬
ронцова.
 —  Он?  —  спросил  Бокий,  не  смея  верить  в  удачу.
 —  Он,  —  сразу  же  ответили  ему,  —  только  он  сейчас  с  уса¬
ми  и  старше.
 Пожамчи  решил  было  потянуть  дело  с  покупкой  шкафа,  но
его  вызвали  в  Наркомвнешторг  и  попросили  быть  готовым  к
послезавтрашнему  дню.
 —  Вы  едете  в  Ревель,  а  оттуда  в  Лондон,  —  сказал  ему  ко¬
миссар,  которого  раньше  он  не  видел.
 Комиссаром  этим  был  Будников.  Он  рассчитал,  что  Пожамчи
после  такой  беседы  должен  будет  достать  свои  бриллианты  из
334

тайника  —  дома  ли,  за  городом  ли,  неважно.  Главное  —  полу¬
чить  улики  и  не  дать  уйти  драгоценностям  за  кордон.  Разговари¬
вая  с  Пожамчи,  Будников  приглядывался  к  нему:  ему  было  важ¬
но  запомнить  манеру  ювелира  вести  себя  на  свободе  —  это  по¬
может  точно  выстроить  схему  допросов  после  его  ареста.
 —  Что  вы  думаете  по  поводу  фирмы  «Джекобс  и  братья»,  Ни¬
колай  Макарович?
 —  Солидная  фирма,  —  ответил  Пожамчи,  —  оборотный  капи¬
тал  у  них  числится  в  миллионах  фунтов,  в  десятках  миллионов.
Есть  там  у  них  особо  деловой  человек,  мистер  Карф.
 —  Он  что,  владелец  фирмы?
 —  Нет.  Он  главный  оценщик,  —  Пожамчи  улыбнулся,  —  вро¬
де  как  английский  Пожамчи.  Его  слово  в  цене  —  закон  для
мира.
 —  Вы  с  Карфом  знакомы?  —  спросил  Будников.
 —  В  двенадцатом  году  я  у  него  был,  мы  тогда  сделку  заклю¬
чили  для  вдовствующей  императрицы,  хорошую  заключили  сдел¬
ку,  но  тогда  ведь  не  торговались  —  сколько  он  запросил,  столь¬
ко  мы  и  выложили.  Деньги-то  несчитанные  были,  кто  тогда  счи¬
тал  народные  деньги...  Никто  не  считал.
 —  Вы  сможете  увидаться  с  Карфом?  Он  вас  запомнил?
 —  Так  ведь  нас  тоже  наперечет,  ювелиров-то  российских.
 —  А  Маршан?
 —  Этот  лис  —  самый  мощный  ювелир  в  мире,  что  ни  говори...
Он  с  нами  подружится  —  все  ювелиры  подружатся,  а  отвернет¬
ся  —  никто  с  нами  говорить  не  станет,  бойкот  дадут...
 —  От  Маршана,  значит,  зависит  многое  в  реализации  драго¬
ценностей?
 —  От  Маршана  зависит  все...
 Отвечал  Пожамчи  сразу  же,  почти  не  думая,  словно  отлич¬
ный  ученик,  привыкший  изумлять  педагога  своими  знаниями,  па¬
мятью  и  смекалкой.  «Поглядим,  как  ты  будешь  говорить  у  нас,  —
думал  Будников.  —  Видимо,  надо  первый  допрос  поручить  дру¬
гому,  а  самому  послушать  за  стенкой:  можно  будет  отметить
«контрапункты»  лжи.  Это  я  хорошо  придумал,  —  похвалил  он
себя,  —  что  решил  с  ним  на  свободе  познакомиться».
 «После  работы  Пожамчи,  взяв  извозчика,  поехал  домой,  а  по¬
том  отправился  на  вокзал,  откуда  последовал  на  ж/д  станцию
Клязьма,  там  он  пошел  в  дом  №  7  по  Солнечной  улице.  Как  вы¬
яснилось,  именно  там  он  снимал  комнату  с  верандой  на  втором
этаже  на  осенне-летний  период  у  дачевладельца  Усова  Г.  Е.  Ни¬
каких  других  вещей,  кроме  как  портфеля,  с  коим  Пожамчи  при¬
ехал,  оттуда  не  выносил.  Проходя  мимо  пруда,  Пожамчи  бросил
туда  предмет,  который  похож  на  монету  пятикопеечного  досто¬
$35

инства.  Вернулся  Пожамчи  домой  и  больше  никуда  не  выходил
и  в  контакты  с  посторонними  лицами  не  входил.
 Усольцев*.
 —  Ну  этого  можно  брать,  —  сказал  Будников.  —  Когда  он
сядет  в  поезд,  тогда  и  возьмем.
 Кропотову  и  поляку  Кочару  дали  спокойно  разойтись  после
того,  как  они  обменялись  портфелями,  посидев  перед  этим  на
лавочке  в  сквере  десять  минут.  Поскольку  польский  дипломат
содержание  кропотовского  портфеля  не  просматривал,  а  старик
не  пересчитывал  доллары,  которые  наверняка  находились  в  порт¬
феле,  полученном  им  от  Кочара,  оперативная  группа  ВЧК  сделала
вывод,  что  обменивались  они  «товаром*  отнюдь  не  в  первый  раз.
На  поляке  данная  цепочка  замыкалась:  дипломат  мог  увезти  зо¬
лото  со  своим  багажом,  не  подлежавшим  таможенному  досмотру.
Поэтому  было  решено  разыграть  «спектакль»,  заранее  на  этот
случай  отрепетированный.  Поляку  «подставился*  извозчик,  кото¬
рый  и  был  задержан  вместе  с  пассажиром  патрулем  санитарной
службы.  В  карантине  при  Балтийской  железной  дороге  Кочару,
который,  естественно,  документов  с  собой  не  имел,  было  заявле¬
но,  что  он,  извозчик  и  все  пассажиры,  нанимавшие  этого  извоз¬
чика,  должны  провести  в  карантине  неделю  —  была  зарегистри¬
рована  вспышка  холеры  (об  этом,  кстати,  было  сообщение  в  газе¬
те  —  от  этого  чекисты  и  пошли  в  решении  операции).  Чекисты
также  предполагали,  что  поляк  от  портфеля  постарается,
во  избежание  скандала,  отказаться:  объяснить,  откуда  у  него
столько  золота,  —  дело  сложное,  в  советских  условиях  невоз¬
можное.
 Вышло  точно,  как  и  предполагали  чекисты.  Кочару  было  раз¬
решено  позвонить  в  посольство,  ему  выделили  отдельную  палату
и  сказали,  что  карантин  будет  продолжаться  шесть  дней.  От  порт¬
феля,  предъявленного  для  опознания,  он  категорически  отказался,
сказав,  что  вышел  из  посольства  для  прогулки  и  никакого  порт¬
феля  с  собой  не  брал.  Говорил  он  это  с  легкой  улыбкой,  видимо,
понял,  что  карантин  —  игра,  и  выгоднее  всего,  по  условиям
предложенной  игры,  не  проявлять  ни  беспокойства,  ни  заинтере¬
сованности.  В  Кропотове  поляк  был  уверен,  да  и  потом,  признай¬
ся  тот  в  валютных  операциях,  доказательств  нет:  никто  ему  порт¬
феля  с  золотом  не  навязывал,  акт  о  сданных  в  дезинфекцию  ве¬
щах  не  подписал,  так  что  с  точки  зрения  закона  не  может  быть
никаких  претензий.
 336

Кропотова  трогать  не  стали:  было  принято  решение  взять  его
лишь  в  том  случае,  если  к  нему  позвонят  из  посольства,  но  звон¬
ка  оттуда  не  последовало  —  вероятно,  поляк  покупал  драгоцен¬
ности  лично  для  себя.
 Бокий  решил  повременить,  пока  не  возьмут  старика  с  полич¬
ным  :  важно  было  уточнить,  кто  из  трех  придет  —  Газарян,
Пожамчи  или  Шелехес.  Пока  все  выстраивалось  отменно  —
кроме  посылки,  которая  исчезла  из  поля  зрения  чекистов
в  Кремле.
 ...Билеты  на  поезд  Воронцов  купил  загодя.  Налет  на  Гохран
был  рассчитан  по  минутам.  Когда  Крутов  собрал  своих  людейр
Воронцов  разложил  большой  лист  ватмана  с  планом  и  начал,  как
заученное:
 —  В  одиннадцать  выезжаем  к  Гохрану.  Да,  да,  —  сказал  он,
перехватив  взгляд  двух  налетчиков,  —  будем  брать  Гохран.  Ключ
у  меня,  поэтому  войдем  мы  спокойно  —  сторожа  обычно  сидят
в  комнатенке  и  пьют  чай.  С  нашими  извозчиками  останется  Анна
Викторовна.  У  нее  есть  бомбы,  она  сможет  отбиться  в  случае  не¬
ожиданности,  которой,  по  моим  расчетам,  быть  не  должно.  Вы,  —
Воронцов  кивнул  головой  на  двух  налетчиков,  —  вяжете  сторо¬
жей.  На  лица  наденьте  чулки,  это  лучше  любых  масок:  чулок
меняет  лицо  до  неузнаваемости.  Без  ножей  и  пиф-паф  —  все
должно  быть  тихо.
 —  Он  говорит,  чтоб  без  мокрухи,  —  пояснила  Анна  Викто¬
ровна.
 Налетчики  молча  кивнули  головами.
 —  Без  мокрухи,  —  отчего-то  улыбнулся  Воронцов.  —  Верно
добавила  моя  помощница.  Олежек  идет  со  мной  и  Крутовым  к
сейфу.  Всю  операцию  надо  провести  за  пятнадцать  минут.
 —  Не  успею,  —  зевнул  Олежек.
 —  Успеешь,  —  улыбнулся  Воронцов.
 —  А  куда  спешку  пороть?  Вошли  —  чего  бояться?  Можно
без  спешки.  И  не  один  можно  взять  сейф,  а  пять.
 —  Ты  один  возьми,  —  сказал  Воронцов.  —  Там  в  каждом
сейфе  килограмм  по  сто  лежит.  Если  мы  все  увезем,  —  чекисты
озвереют,  а  так  кража  и  есть  кража.  Даже  в  Париже  случает¬
ся,  а  там  порядок  не  то  что  здесь  —  бордель.
 —  А  вы  сами-то  русский?  —  спросил  один  из  налетчиков.  —
Если  вы  не  советский,  мы  на  дело  не  пойдем.
 —  Наш  он,  —  успокоила  Анна  Викторовна.  —  Патриот.  Русь
любит.  Разве  мы  с  плохими  людьми  сведем?
 22  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  4. 	837

Провожая  налетчиков  к  калитке,  Крутов  чуть  задержал  их
и  быстро  шепнул:
 —  После  дела  его  и  бабу  —  шилом  в  сердце,  чтоб  без  писка;
дуем  на  малину,  там  и  разделимся  по-христиански,  без  обману.
Все!  Мне  задерживаться  нельзя,  он  за  каждой  минуточкой  следит.
 Вечером  Юровский  поехал  в  Наркомфин,  к  Альскому.  Тот  слу¬
шал  его  недоверчиво,  часто  перебивал  вопросами.
 —  Что  же,  в  Гохране  сплошная  контра  засела?!  Вы  пол¬
ны  недоверия  к  старым  спецам!  Нельзя  там,  момент  сейчас
иной.
 —  При  чем  тут  момент?  —  недоуменно  поднял  брови  Юров¬
ский.  —  Тут  дело  не  в  моменте,  а  в  явном  воровстве.
 —  Вы  что-нибудь  в  ювелирном  деле  понимаете?  Так  не  ме¬
шайте  людям:  в  Республике  сейчас  днем  с  огнем  не  найдешь
спецов,  которые  согласились  бы  работать  с  нами.  А  эти  работают.
 —  Эти  воруют,  товарищ  Альский.
 —  А  контролеры  Рабкрина?  Вы  зоркий,  а  все  остальные  слеп¬
цы?  Вы  болеете  сердцем  за  богатство  Республики,  а  мы  хлопаем
ушами?!  Просил  бы  вас  не  лезть  в  наше  дело  с  диктаторскими
замашками!
 —  А  почему  вы  так  говорите,  товарищ  Альский?  —  удивился
Юровский.  —  Это  ведь  наше  с  вами  общее  дело.
 —  Ваше  дело  —  контра!  А  мое  —  финансы  Республики!
 —  Такая  постановка  вопроса  меня  не  устраивает,  товарищ
Альский.  Ты  говоришь  как  чиновник,  а  не  как  большевик.
 —  А  вот  это  уже  политическое  обвинение,  и  ты  за  него,  то¬
варищ  Юровский,  будешь  отвечать.
 —  Я  не  из  пугливых.
 —  И  я  не  люблю  бросать  слов  на  ветер.  А  если  не  знаком  с
этим  —  ознакомься,  —  и  он  протянул  Юровскому  два  листка  бу¬
маги.
 ПРИКАЗ  ПРЕЗИДИУМА  ВЧК
О  СТРОГОМ  СОБЛЮДЕНИИ  СОВЕТСКИХ  ЗАКОНОВ
ВСЕМ  ГУБЧЕКА  И  РТЧК
 ...Президиум  ВЧК  строжайше  предписывает  всем  ЧК  в  цент¬
ре  и  на  местах:
 1. 	Точно  исполнять  декрет  Совнаркома  от  14  декабря  1918  г.,
т.  е.  о  всяком  намеченном  аресте  специалистов  и  неспециалистов
учреждений  сообщать  до  ареста  заведующему  учреждением,  где
работает  данный  сотрудник,  чтобы  учреждение  могло  подготовить
другого  работника  и  принять  меры,  чтобы  работа  учреждения  от
ареста  не  пострадала.
 338

2. 	Если  до  ареста  предупредить  учреждение  нельзя,  то  по  со¬
вершении  ареста  ЧК  обязана  в  течение  48  часов  сообщить,  с  ука¬
занием,  почему  арестован  и  в  чем  обвиняется,  и  в  зависимости  от
серьезности  дела  предупредить  учреждение,  чтобы  на  место  него
подыскали  другого  работника.
 3. 	Прежде  чем  арестовать  того  или  иного  гражданина,  необ¬
ходимо  выяснить,  нужно  ли  это.  Часто  можно,  не  арестовывая,
вести  дело,  избрав  мерой  пресечения:  подписку  о  невыезде,  залог
и  т.  д.  и  т.  п.  А  дело  вести  до  конца.  Этим  ЧК  достигает  того,
что  будут  арестованы  только  те,  коим  место  в  тюрьме,  и  не  бу¬
дет  ненужной  и  вредной  мелочи,  от  которой  только  одни  хлопоты,
загромождающие  ЧК,  что  лишает  ЧК  возможности  заниматься
серьезным  делом  и  отдаляет  нас  от  цели,  для  достижения  кото¬
рой  ЧК  существует.
 4. 	Председатели  ЧК,  отвечая  перед  ВЧК  и  Советской  властью
за  работу  своих  учреждений,  а  также  и  члены  коллегии  ЧК  обя¬
заны  знать  все  декреты  и  ими  в  своей  работе  руководствоваться.
Это  необходимо  для  того,  чтобы  избежать  ошибок  и  самим  не
превратиться  в  преступников  против  Советской  власти,  интересы
коей  мы  призваны  блюсти.  Сборники  декретов  всем  ЧК  прези¬
диум  ВЧК  разослал,  а  где  таковых  нет,  немедленно  сообщить  в
президиум  для  высылки,  а  также  хранить  все  номера  «Известий
Советов»,  где  все  декреты  публикуются.
 5. 	Президиум  ВЧК  последний  раз  предупреждает  председате¬
лей  ЧК  и  членов  коллегий,  что  неисполнение  ими  декретов,  по¬
становлений  Советской  власти  и  приказов  ВЧК,  а  также  вся¬
кое  отступление  от  точного  исполнения  будут  караться  беспо¬
щадно...
 Председатель  ВЧК  Ф.  Дзержинский
Секретарь  Н.  Мещеряков
 От  Альского  Юровский  сразу  же  пошел  в  ЧК.  С  Бокием  он
встретился  у  выхода.
 —  Посиди  у  меня,  Яков  Михайлович,  я  скоро  вернусь  —  на
полчаса  к  Альскому  и  обратно.
 —  Я  от  Альского.
 —  Надо  взять  у  него  санкции  на  аресты.
 —  Не  даст,  —  твердо  сказал  Юровский.  —  И  можете  здорово
напортить.  Только  если  к  нему  позвонит  Феликс  Эдмундович.
 —  Дзержинского  сейчас  в  Москве  нет.
 —  Я  бы  на  твоем  месте,  Глеб  Иванович,  погодил  к  нему
ехать,  он  что-то  больно  истеричничает...
 —  Альский  парень  честный,  —  нахмурился  Бокий,  —  я  его
знаю.  У  него  сын  от  язвы  загибается  —  три  года  мальчишке,  и
жена  с  радикулитом  по  госпиталям  мается.
 Однако  вернулся  Бокий  лишь  через  полтора  часа,  бледный  до
синевы.
 —  Знаешь  что,  —  сказал  он  после  долгого  молчания,  —
22*
 339

езжай-ка,  Юровский,  к  Ленину.  У  тебя  конспекта  доклада
нет?
 —  Половину  написал.
 —  Я  попрошу  нам  принести  чая,  допиши  вторую  половину,
и  прямо  к  Ильичу.  Альский  чепуху  порет.  Он,  видишь  ли,  прово¬
дит  политику  партии  по  отношению  к  спецам,  а  Бокий  хочет  их
упечь  за  решетку.  Пиши  для  Ленина  четко,  кратко  и  подробно,
он  терпеть  не  может,  когда  «взгляд  и  нечто».
 —  Что  касается  четкости,  Глеб  Иванович,  то  надо  хоть  од¬
ного  чекиста  ввести  в  Гохран,  там  ведь  три  глухих  старика
с  берданками  спят.  Под  нитку  можно  обчистить  Гохран,  право
слово...
 —  Ты  и  про  это  напиши.  А  наряд  мы  туда  отправим  сей¬
час  —  от  греха.
 После  звонка  Бокия  начальник  караульной  службы  ВЧК
долго  ломал  голову,  кого  отправить  в  Гохран.  Пять  человек  по¬
просил  «взаймы»  Никодимов  из  МЧК  —  надо  было  отправить
в  лагерь  на  принудительные  работы  двадцать  пять  бандюг,
взятых  по  чистой  случайности  после  налета  на  малины  в  райо¬
не  Сухаревского  рынка;  двое  слегли  в  тифу,  а  остальные  несли
службу  здесь,  и  снимать  их  с  постов  не  было  никакой  возмож¬
ности.
 —  Слышь,  —  сказал  начальник  караульной  службы  своему
помощнику,  однорукому  Евпланову,  —  придется  тебе  оттопать
в  этот  самый  Гохран.
 —  А  какой  с  меня  прок?  Я  ж  ухватить  никого  не  могу.
 —  Палить  с  дуры  можешь.
 —  Это  да.  А  что  ж  я  там,  один  буду  сидеть?
 —  Там  еще  три  сторожа  есть.
 —  С  руками?  —  усмехнулся  Евпланов.  —  Есть  безру¬
кие  —  пусть  в  комплект  входят:  чтобы  левые  у  них  были
к  моей  правой.
 —  С  руками,  —  успокоил  его  начальник  караула.  —  Мы  их
тобой  укрепим.  Чтоб  пролетарская  прослойка  и  с  парт¬
билетом...
 —  Мне  б  к  билету  обе  руки,  —  вздохнул  Евпланов,  —
а  с  одной  идейностью  контру  не  одолеть:  ты  ему  идейность,
а  он  те  хрясь  промеж  гляделок,  и  привет  армянам!
 —  Ты  мне  давай  без  национализма!
 —  Сдурел?  —  удивился  Евпланов,  перекидывая  через  пле¬
чо  маузер.  —  Зять  мой  —  Сурен  Акопович,  Нюркин  мужик...
 —  Конопатая  выскочила?
 —  Веснушчатая,  —  поправил  Евпланов,  —  она  тебе  за
конопатую  дала  б  на  орехи.  Ну,  адрес-то  какой?
 840

—  Велено  самому  тебя  отвезти.  И  молчи,  что  один,  —
Бокий  шерсть  постригет,  если  узнает:  он  двух  велел  отправить.
 О.  А.  АЛЬСКОМУ
 Т.  Альский!  Обращаю  внимание  на  этот  доклад,  пред¬
ставленный  мне  специально  уполномоченным  мной  по  согла¬
шению  с  тов.  Дзержинским  товарищем  из  ВЧК.  Я  назначил
обследование,  вызвавшее  этот  доклад,  после  сообщения,  полу¬
ченного  мною  от  надежнейших  коммунистов,  насчет  того,  что
в  Грхране  неладно.
 Сообщение  т.  Бокия  вполне  подтверждает  это.
 Обращаю  ваше  самое  серьезное  внимание  на  это.
 Вы  в  первую  голову,  затем  весь  состав  членов  коллегии
НКФина,  и  т.  Баша  специально,  должны  уделить  Гохрану  вде¬
сятеро  больше  работы.  Если  в  кратчайший  срок  дело  в  Гохране
не  будет  переорганизовано  так,  чтобы  вполне  исключить
возможность  хищений,  а  вместе  с  тем  ускорить  всю  работу  и  уве¬
личить  ее  размеры,  то  замнарком  и  в  с  е  члены  коллегии  НКФина
будут  привлечены  не  только  к  партийной,  но  и  к  уголовной
ответственности.
 От  промедления  с  работой  Гохрана  (зимой  работать  труднее,
до  зимы  надо  много  сделать),  от  хищений  в  нем  республика
несет  гигантские  потери,  ибо  именно  теперь,  в  трудные  дни,
нам  нужно  быстро  получить  maximum  ценностей  для  товаро¬
обмена  с  заграницей.
 Необходимо:
 1) 	Организовать  правильные  и  частные  совещания  с  Бокием
для  быстрейшей  реорганизации  Гохрана;
 2) 	Охрану  и  надзор  довести  до  совершенства  (особые  заго¬
родки;  деревянные  загородки;  шкафы  или  загородки  для  пере¬
одевания;  внезапные  обыски;  системы  двойных  и  тройных
внезапных  проверок  по  всем  правилам  уголовно-розыск¬
ного  искусства  и  т.  д.  и  т.  п.);
 8)  Привлечь,  в  случае  надобности,  десятки  и  сотни  ответ¬
ственных  и  безусловно  честных  коммунистов  Москвы  для  уча¬
стия  (скажем,  1  раз  в  месяц  или  в  2  месяца)  в  внезапных,  днев¬
ных  и  ночных,  ревизиях,  инструкция  и  работающим  и  реви¬
зорам  должна  быть  архидетальна;
 4)  Все  без  изъятия  члены  коллегии  НКФ  обязаны  не  менее
1  раза  в  месяц  внезапно,  днем  и  ночью,  лично  производить  ре¬
визию  Гохрана  на  месте  работы  и  везде,  где  могут  быть  хище¬
ния.  Замнарком  обязан  вести  лично  секретный  журнал  этих
ревизий.
 Ввиду  секретно  го  характера  этой  бумаги,  прошу  вас  вер¬
нуть  немедленно  мне  ее,  с  тем,  чтобы  здесь  же  расписа¬
лись  лично  все  члены  коллегии  НКФ.
 Пред.  СНК  В.  УЛЬЯНОВ  (ЛЕНИН)
(Р.  S.  Если  Чуцкаев  еще  не  уехал,  пусть
и  он  прочтет:  на  нем  вины  не  мало!)
 Воронцов  ехал  вместе  с  Анной  Викторовной.  На  козлах  был
Леня-кривой.  На  второй  пролетке  сидели  Крутов  с  Олежкой
и  трое  налетчиков  —  их  имен  Воронцов  не  запомнил.
 341

—  Замерзла?  —  спросил  Воронцов,  чувствуя,  как  ее  била
дрожь.
 —  Волнуюсь:  меня  еще  не  брали  на  такую  работу.
 —  Я  тоже  впервые  выступаю  в  роли  налетчика.
 —  Вы  на  санках  кататься  любили?
 —  Наверное.  Не  помню.
 —  Меня  няня  катала  на  санях  до  весны:  я  и  сейчас  помню,
как  полозья  по  булыжникам  скрипели.  Снег  сойдет,  а  я  все
равно  прошу  на  санках  меня  везти...
 —  Наверное,  очень  противно  полозья  скрипели,  у  меня  даже
мурашки  по  коже  прошли,  как  представил.
 —  Няня  пойдет  на  базар,  а  я  сижу  в  санках  у  входа  —
лошади  подъезжают,  грязь,  а  я  уставлюсь  на  маленький  остро¬
вок  снега  и  смотрю  —  глаз  не  могу  оторвать.  Снег  интересно
проседал:  вроде  как  человек,  который  сдерживается,  чтоб  не
засмеяться;  напрягается  весь,  а  потом  осядет  плечами  и  захо¬
хочет...  Снег  весной  —  так  же...  Корочка  льда  чудом  держится,
под  ней  уж  коричневый  ручей  протекает,  а  она  все  крепится,
крепится,  а  после  просядет,  и  потечет  по  ней  ручеек,  и  снег
станет  грязным,  а  потом  исчезнет.  Ничто  так  страшно  не  исче¬
зает,  как  снег  весной...
 —  Это  уже  Островский  подметил,  —  сказал  Воронцов  и,
достав  пачку  «Иры»,  закурил  на  ветру  —  ловко  и  быстро.
 —  Это  —  первая  ваша  жестокость  ко  мне...
 —  Я  не  хотел  вас  обидеть.  Меня  всегда  поражала  разница
в  дружбе  мужчин  с  мужчинами  и  женщинами...
 —  Мужчина  не  может  дружить  с  женщиной.
 —  Почему?
 —  Белые,  красные,  зеленые,  монархисты,  анархисты,  —
мягко  улыбнулась  Анна  Викторовна,  —  эти  все  договорятся,
а  вот  мужчина  и  женщина  никогда  не  поймут  друг  друга...
А  в  общем,  вы  снова  правы...
 —  Ну  и  слава  богу...
 —  Дмитрий  Юрьевич,  а  вам  никогда  не  хотелось  забраться
куда-нибудь  в  глушь,  построить  там  скит  и  жить?..
 —  Одному?  Или  с  вами?
 —  Со  мной...
 —  Это  не  скит.  Это  блуд.  Одному  —  хотелось  бы.
 —  А  отчего  не  уйдете?
 —  Боюсь.  Красные  утверждают,  что  человек  —  животное
общественное.  Я  исключения  не  составляю.  Я  и  сейчас  порой
испытываю  острое  желание  надеть  сюртук  и  поехать  куда-нибудь
в  клуб;  слышать  там  смех,  голоса  друзей,  шутки...  Мы  ведь
342

всегда  бежим  к  чему-то  неведомому,  а  добежав,  возвращаемся
снова,  на  круги  своя,  и  нет  их  слаще...  Помню,  в  мирное  время
уеду  на  охоту,  живу  в  шалаше,  варю  похлебку  из  уток.  Счаст¬
лив,  слов  нет!  Так  день,  три,  неделя,  а  после  засосет  под  ло¬
жечкой  —  в  город  хочу,  в  шум,  в  толчею.  Вернешься,  будто
год  не  был.  День,  три,  неделя  —  и  думаешь,  пропади  ты  все
пропадом,  ан  охота  кончилась,  утки  на  яйца  сели...  Так  вот
все  и  упускал!
 —  Хорошо  кухаркой  быть...
 —  Почему?
 —  Стала  к  плите,  отбарабанила  день,  дотащилась  до  кро¬
вати,  уснула,  утром  снова  к  плите.  Никаких  мечтаний,  толь¬
ко  б  скорее  ночь,  когда  спать  можно.
 —  Вам  кухаркой  работать  не  приходилось?
 —  Я  сразу  из  девичества  —  в  шлюхи...
 —  А  я  работал...  Не  впрямую  кухаркой,  но  рядом...  Лакеем...
Больших  мечтателей,  чем  лакеи  от  рождения,  я  и  в  жизни  не
встречал.  О,  как  они  умеют  мечтать,  Анна  Викторовна!  Что  на¬
ши  с  вами  мечтанья!..  Если  бы  кухарки  не  мечтали  —  револю¬
ций  бы  не  было,  милая!
 Евпланов  допил  свою  кружку  —  сторожа  заваривали  чай
с  липовым  цветом,  —  отер  пот  со  лба  и  сказал:
 —  Чаек  густой,  с  него  пот  расшибет  и  выжмет...
 —  Как  в  парной,  —  улыбнулся  Бекматуллин,  старик  с  бри¬
той  головой  в  черной  тюбетейке,  —  весь  отмокнешь.
 —  Мой  зять,  —  сказал  Евпланов,  располагаясь  на  кушет¬
ке,  —  ученый,  книг  в  дом  завез  тьму,  так  он  сказывал,  будто
древние  люди  заместо  «здравствуй»  друг  дружке  говорили  —
«как  потел?».
 —  Это  как  же?  —  удивился  сторож  Харьков.  —  Не  куль¬
турно!
 —  Так  они  древние,  —  ответил  ему  сторож  Карпов,  —  чего  ж
ты  с  них  хочешь?  У  нас  теперь  спроси  —  «как  потел?»  —  сразу
в  ухо  врежут.
 —  Подумают,  с  бабой  потел!  —  мелко  засмеялся  Бекма¬
туллин.
 —  Ты  над  женщиной  не  смейся,  —  сказал  Карпов.  —
Ее  нынче  раскрепостили,  понял?
 —  Раскрепощать  надо  по-доброму,  —  заметил  Бекматул¬
лин,  —  зачем  неволить?
 —  У  нас  больно  по-доброму,  —  вздохнул  Карпов.  —  Народ
с  голодухи  мрет,  бани  стоят  не  топлены...
 343

Харьков  чуть  подтолкнул  ногой  Карпова  и  начал  громко
кашлять,  а  потом  шепнул:
 —  С  ЧК  он,  дурной...
 —  Ты  выговаривайся,  —  попросил  Евпланов,  —  я  те  от¬
вечу...
 —  Не  пугай...  Ноне  еды  в  тюрьмах  дают  столь  же,  как  на
волюшке.
 —  Дурак!  —  сказал  Евпланов.  —  Дети  у  тебя  есть?
 —  Убили  моих  детей,  на  фронте  убили.
 —  Значит,  внуки  остались.
 —  А  что  толку?  Сгинут  от  голода.
 —  Сопли  будешь  распускать  до  Твери  —  сгинут.  Я  вона,
может,  ради  твоих  внуков  белому  гаду  руку  отдал  до  плеча...
Вон  зять  мой  говорит,  что  у  нас  все  детишки  будут  школу  за¬
канчивать,  а  потом  вуз,  а  потом  —  все  в  чистеньком  —  коман¬
довать  рабочим  производством...
 —  Чего  ты  с  вузом  заладил?  —  спросил  Карпов.  —  Может,
не  нужен  моим  внукам  этот  самый  вуз.  Может,  им  простая
жизнь  нужна  —  как  в  мирное  время:  вот  те  пятерка,  а  ты
мне  —  корову.  Не  всякий  человек  жаждет  управлять  этим,
как  его...
 —  Рабочим  производством,  —  подсказал  Харьков.
 —  Во-во...  На  кой  мне  ляд  твое  рабочее  производство?!  Тьфу
мне  на  него!  С  притопом...
 —  Это  как  же  так?  —  поразился  Евпланов  и  поднялся
с  кушетки,  на  которой  он  так  удобно  расположился.  —
Это  ты  что  ж  такое  городишь?  Ты  с  чьего  голоса  поешь,
паразит?!
 —  У  меня  для  паразита  зад  костлявый!  И  живот  —  ями¬
ной!  Паразит...  Как  наган  нацепил  —  сразу  клеймо  норовит
на  лбу  прижечь!  Свобода!  Ты  мне  заместо  этой  вашей  свободы
порядок  дай...
 —  Вот!  Точно!  —  даже  рассмеялся  Евпланов.  —  Зять  гово¬
рил,  а  я  не  верил:  он  мне  говорил  —  рабом  быть  удобно,  бес¬
покоиться  не  надо;  как  корова  в  стойле  —  дадут  ей  сена,  она
себе  и  жует!  Ну  и  жуй!  А  я  не  желаю!
 —  Кто  был  рабом  —  так  и  остался,  даже  при  вашей  сво¬
боде,  —  упрямо  возразил  Карпов.  —  Как  при  барине  служил
сторожем,  так  и  при  комиссарах  им  стою.
 —  А  ты  чего  умеешь,  кроме  как  сторожить?  —  спросил
Евпланов.  —  Все  вы  от  свободы  куска  хотите,  а  на  ее  саму  вам
на...ть!  Вот  что  я  тебе  скажу,  не  знаю  как  там  тебя...
 —  Карпов  я,  Трофим  Иванов  —  беги,  донеси...
 —  Тоже  мне,  Керенский  выискался  —  буду  я  на  тебя  доно¬
344

сить!  На  умного  бы  сказал,  а  с  тебя,  с  темноты,  какой  спрос?
Я  вона  за  свободу  руку  отдал  по  плечо  и  ничего  заместо  не
прошу,  акромя  чтобы  мечты  мои  сбылись  и  чтоб  твои,  дура¬
лея,  внуки  жили  в  царстве  всемирной  свободы,  где  все  люди
вровень!
 —  Не  было  такого  и  не  будет  никогда.  Свобода  свободой,
а  тюрьмы  все  полные  как  раньше,  так  и  сейчас.
 —  Тьфу  ты!  —  даже  удивился  Евпланов.  —  Тьфу!  Ну  как
у  тебя  язык  вертится  такое  говорить,  а?!  Ну  где  ж  нам  бандита
держать?  В  церкви,  что  ль?
 —  Свобода  —  это  когда  мир  и  благодать,  —  задумчиво
сказал  Карпов.  —  А  если  по  ночам  на  улицах  только  собаки
воют  —  какая  тут  свобода?  Раныпе-то  на  улицах  —  фонари  до
утра,  и  трещотка  дворницкая,  и  трактир...
 —  Был  рабом  и  сдохнешь  рабом,  —  сказал  Евпланов,  —
и  ну  тя  к  лешему,  только  расстраиваешь  меня!
 В  это  время  дверь  отворилась,  и  на  пороге  с  револьверами
в  руках  появились  двое:  черти  не  черти,  но  лица  коричневые  и
вроде  бы  прозрачные,  а  разглядеть  за  этой  прозрачностью  ни¬
чего  и  не  разглядишь.
 —  Сидеть  на  местах!  Кто  двинется  —  пуля  в  лоб.
 Евпланов  потянулся  было  к  маузеру,  но  тот,  что  был  повы¬
ше  ростом,  взвел  курок  и  сказал:
 —  Тут  рукой  не  отделаешься,  батя,  а  без  головы  не  прожи¬
вешь...  Не  трожь  дуру...
 —  Ребята,  ребята,  —  сказал  Евпланов,  —  на  государство
руку  поднимаете.  Лучше  подобру  уходите,  а  то  ведь  всех
к  стенке,  щадить  не  станут.
 —  Ничего,  —  успокоил  его  первый  грабитель  и  двинулся
к  Евпланову,  —  к  дуре  не  прикасайся,  она  мне  пригодится.
 —  Не  трожь,  —  сказал  Евпланов.  —  Или  стреляй.  Так  не
дам,  понял?
 Первый  оглянулся  на  своего  товарища:  Дмитрий  Юрьевич
не  велел  стрелять,  шум  погубил  бы  все  дело.
 —  Финкой,  —  сказал  тот,  что  стоял  возле  двери,  —  это
будет  тихо.
 Евпланов  сообразил:  боятся  стрельбы.  В  долю  секунды  он
кинулся  с  кушетки  на  пол,  успел  ударить  грабителя  мыском
сапога  в  живот.  Тот  взвыл.  Евпланов  начал  скрести  пальцами
кобуру,  чтобы  достать  маузер,  и  не  видел,  как  Карпов  схватил
грабителя,  который  стоял  скорчившись,  поднял  его  перед  собой
и  бросился  на  того,  что  стоял  у  двери.
 —  Ах,  сука!  —  закричал  грабитель  и,  рванув  своего  това¬
рища  за  куртку,  другой  рукой  ткнул  наганом  что  есть  силы
345

в  живот  Карпова.  Он  не  хотел  и  не  думал  стрелять,  но  палец
нажал  курок,  и  прогрохотал  выстрел,  и  в  это  время  Евпланов,
достав  маузер,  несколько  раз  выстрелил.  Один  упал  молча,
а  второй  закричал  изумленно,  тонким  голосом:
 —  Ой,  господи!  Убили!  Убили  меня!
 Бекматуллин  осторожно  вытаскивал  у  него  из  ладони  наган,
не  в  силах  отвести  взгляд  от  сахарно-белой  кости,  торчавшей
из  голенища  сапога.
 Воронцов  бросил  в  мешок  какие-то  камни  —  какие,  толком
не  успел  разглядеть  —  и  кинулся  к  выходу,  ступая  мягко,  на
носках,  словно  весной,  когда  скрадывал  глухаря  на  току.
 Следом  за  ним  бежали  Крутов  с  Олежкой  —  божьим  челове¬
ком  и  Ленькой-кривым,  который  успел  набрать  несколько  при¬
горшней  бриллиантов.  Воронцов  проскользнул  мимо  освещенной
двери,  где  были  сторожа,  успев  крикнуть:
 —  Кривой,  задержи!
 Ленька,  не  входя  в  комнату,  прямо  через  дверь  выпалил
весь  магазин  и  хотел  было  броситься  следом  за  своими,  но  тут
в  него  вошла  острая  боль,  а  только  потом  он  услышал  выстрел
и  ощутил  запах  гари  —  как  в  детстве,  когда  жгли  серу  со
спичек  в  подвале  на  Бронной.
 Евпланов  споткнулся  о  Леньку,  упал,  поднялся  быстро  и
прохрипел:
 —  Бекматуллин,  звони  в  ЧК!
 Выбежав  на  крыльцо,  он  увидал  две  пролетки:  одна  ехала
к  Тверской,  а  вторая  вот-вот  повернула  бы  на  Дмитровку.  Он
вскинул  маузер  и  три  раза  выстрелил  по  двум  седокам:  один
был  на  козлах,  а  второй,  словно  поп,  в  рясе  или  в  юбке:  он
не  мог  и  представить  себе,  что  стреляет  в  женщину.
 Анна  Викторовна  увидала,  как  человек  на  крыльце  Гохрана
вскидывает  пистолет,  целя  в  них.  Она  бросилась  на  спину  Во¬
ронцова,  схватила  его  голову  руками  и  закричала:
 —  В  сторону,  Дима,  в  сторону!
 А  потом  раздались  два  выстрела,  и  Воронцов  ощутил  толчок
в  лопатку  —  это  была  пуля,  пробившая  легонькое  тело  жен¬
щины.
 «Будет  кровь,  —  машинально  отметил  он,  —  на  сером  очень
заметно».
 —  Аня,  —  тихо  сказал  он,  чувствуя,  как  женщина  медлен¬
но  сползает  у  него  со  спины.  —  Аннушка,  больно?
 346

Он  оглянулся  —  глаза  Анны  Викторовны  были  широко
открыты:  женщина  была  мертва.  Где-то  неподалеку  загрохо¬
тала  пальба.  «По  Крутову,  —  понял  он,  —  сейчас  начнется
облава».
 Воронцов  спрыгнул  с  пролетки  и  метнулся  в  подъезд.
Подъезд  был  заперт.  Он  побежал  в  переулок  и  спрятался  во
двор  маленького  домика.  Огляделся:  в  углу  темнел  сарай.  «Пе¬
реждать  до  утра?  А  мешок  где?  В  пролетке.  Конец?  Нет,  надо
идти.  Если  остановят  —  отстреливаться,  а  последний  —  себе».
 Евпланов  долго  сидел  возле  убитого  Карпова  и  не  мог  отве¬
сти  глаз  от  громадных,  узловатых  рук  сторожа:  они  менялись,
делаясь  из  бурых  желто-белыми,  чистыми,  будто  кто  их  отмывал
мягким  мылом.
 А  потом  Евпланов  заплакал,  и  он  даже  не  знал,  отчего  он
плакал  сейчас  —  много  смертей  пересмотрел  на  своей  жизни
и  никогда  не  плакал,  только  разве  зубами  скрипел  и  мотал
головой...
 И  только  уже  под  утро,  когда  наряд  ЧК  закончил  осмотр
места  происшествия  и  взял  расписку  с  Харькова  и  Бекматул-
лина,  что  они  будут  молчать  о  происшедшем  вплоть  до  особого
на  то  разрешения,  он  понял,  отчего  так  горько  было  ему  и  тя¬
нуло  сердце.  Он  вспомнил  последние  слова  свои,  сказанные  Кар¬
пову,  и  понял  он,  что  никогда  не  сможет  покаяться  перед  сто¬
рожем  в  дурости  своей  и  темноте,  а  «спи  спокойно»  и  дурак
любой  скажет,  в  ком  и  вины  нет  и  боли,  а  только  жадное  любо¬
пытство  до  похорон  и  чужих  кладбищенских  слез.
 И  Воронцов  плакал,  забившись  в  угол,  на  верхней  полке
поезда,  шедшего  в  Псков,  к  эстонской  границе.  Он  все  делал
механически,  подчиняясь  кому-то  второму,  отстраненному,  кото¬
рый  руководил  его  поступками  сегодня,  начиная  с  выстрелов
в  комнате  сторожей.  Он  механически  снял  свой  казакин  и  огля¬
дел,  нет  ли  на  спине  пятен  крови;  так  же  механически  объяснил
извозчику,  куда  его  доставить  —  сказал,  на  Каланчевку,  вокзал
не  назвал,  опасаясь  чего-то  неосознанно,  но,  видимо,  так  надо
было,  —  он  доверился  тому,  кто  сейчас  руководил  им  в  нем
самом.  Так  же  спокойно  зашел  в  вагон,  не  обращая  внимания
на  шпиков  и  милицейских,  которые  цепко  оглядывали  пасса¬
жиров,  особенно  с  багажом.  Раздевшись,  он  залез  на  верхнюю
полку  и  сразу  же  забылся,  будто  упал  в  темную  теплоту.  Сни¬
лись  ему  какие-то  сладостные  картины,  а  когда  он  проснулся  —
347

толчком,  будто  и  не  засыпал,  —  перед  ним  появилось  лицо
Анны  Викторовны.  Он  до  того  явственно  увидел  ее,  что  даже
выставил  перед  собой  руки.  А  она  исчезла.  И  он  заплакал.
Он  вспомнил  нежное,  доброе  лицо  жены,  а  потом  видел  Анну
Викторовну,  а  после  ему  пригрезилась  мать...
 «Все  я  потерял,  гее,  —  думал  он,  сдерживая  рыдания,  —
любила  меня  женщина,  больше  себя  любила  —  я  отдал  ее  лег¬
ко,  бездумно  этой  страшной  жестокой  жизни,  где  нельзя  жить
одному...  Любила  меня  Аня,  любила  ведь;  жизнь  отдала  за
меня,  а  я  вместо  того,  чтобы  послушать  ее,  как  снега  тают,  об
Островском,  чтоб,  спаси  господь,  не  поверила  в  нежность  мою...
Всех  растолкал,  сам  с  собою  остался:  а  зачем  я  себе  нужен?
Кому  нужен  я  на  этом  свете?  И  чего  я  на  этом  свете  искал?
Нежность  мне  надо  было  беречь  —  и  свою,  и  тех,  кто  мне  ее
отдавал,  а  я  все  борьбы  хотел,  истины,  правды...  Аннушка,  бед¬
ная  ты  моя...  Лежит  сейчас  на  цинке,  и  к  ноге  бирка  при¬
вязана...»
 —  Сынок,  —  услыхал  он  тихий  шепот  старухи  с  нижней
полки.  Она  лежала  с  краю,  осторожно  прикрывая  плюшевой
курткой  внучку,  разметавшуюся  во  сне.  —  Ты  чего,  сынок?
Не  убивайся,  не  надо,
 Воронцов  выдохнул,  не  удержал  голоса,  всхлипнул.  Старуха
поднялась  с  полки,  нашла  в  темноте  его  голову,  стала  оглажи¬
вать  жесткие  волосы,  тихо  пришептывая:
 —  Ты  помолись,  миленький,  помолись  господу,  и  сердечко
твое  отпустит,  расслабит...  Ну,  не  убивайся  ты  эдак-то,  соколик
бедненький,  не  убивайся,  ишь  спина  как  трясется...
 Воронцов  нашел  руку  старухи  и  прижался  к  ней  губами,
лбом,  слезами,  и  замер  так,  только  дрожь  била  спину  и  остро
болело  в  левом  виске...
 «Я,  Клейменова  Клавдия  Ивановна,  продавщица  обувной
секции  магазина  №  16,  познакомилась  с  Газаряном  Иваном
Ивановичем,  когда  он  проводил  ревизию  торговой  сети.  Он  по¬
крыл  мою  недостачу  и  дело  в  трибунал  не  передал,  но  взял
с  меня  и  с  зав.  секцией  Шмелькова  расписку,  что  мы  будем
на  него  работать.  С  тех  пор  он  давал  нам  задания  —  с  кем
встретиться,  кому  отнести  письмо,  и  я,  и  Шмельков,  мы  оба
считали,  что  служим  этим  делу  Советской  власти  и  борьбы
с  врагами.  Что  было  в  записках,  я  не  читала,  а  людей,  с  кото¬
рыми  виделась,  могу  опознать  и  также  все  те  квартиры,  куда
он  меня  посылал.
 Записано  собственноручно.  Клейменова».
 348

♦Я,  Белов  Григорий  Сергеевич,  по  существу  заданных  мне
вопросов  могу  показать  следующее:  Газаряну  я  передавал  зо¬
лотые  вещи  в  большом  количестве,  однако  сколько  точно  пере¬
давал,  сейчас  не  помню,  потому  что  много  давал.  Монеты  давал,
кольца  и  часы.  Одни  часы  дал  с  боем  песни  «Взвейтесь,  соколы,
орлами»,  это  помню  точно.  Среди  вещей,  предъявленных  мне
к  опознанию,  опознать  могу  браслет  с  камнями  и  портсигар
с  вензелем  В.  В.  В.  Монеты  опознать  не  могу,  потому  что  они
все  одинаковые.  Могу  показать  также,  что  Газаряну  при  мне
передавали  золотые  вещи  оценщики  Петров,  Крюков  и  Александ-
рова-Ботачиано,  из  оценщиков  бриллиантового  отдела  ни  разу
не  видел,  чтоб  Газарян  был  вместе  —  ни  с  Пожамчи,  ни  с  Ше-
лехесом,  ни  с  Александровым.  По  поводу  Туманова  должен  по¬
казать,  что  он  был  зарезан  мною,  ударом  ножа  в  шею,  когда  я
повез  его  в  лес,  чтобы  отдать  его  долю  драгоценностей.  Место
опущения  его  в  воду  с  камнями  к  ногам  указано  мною
на  месте  агентам  ВЧК.  В  чем  и  подписуюсь.  Все  указанное
сделано  мною  не  по  умыслу,  а  случайно  и  по  молодости
лет.
 Белов».
 «Я,  Газарян  Иван  Иванович,  по  существу  заданных  мне
вопросов  могу  показать  следующее:  бриллианты  мне  передавал
лично  Шелехес  во  время  наших  совместных  прогулок  домой,
а  также  их  похищал  я  сам  во  время  вскрытия  сейфов  с  драго¬
ценностями.  Золото  я  получал  от  Петрова,  Крюкова,  Проскуря¬
кова,  Сидорчука.  Пожамчи  со  мной  в  преступном  сговоре  не  со¬
стоял,  и  я  никогда  от  него  никаких  драгоценностей  не  получал.
Бриллианты,  обнаруженные  в  выдолбленном  отверстии  деревян¬
ной  ручки  печати,  коей  я  сургучевал  сейфы,  были  мне  пере¬
даны  Шелехесом.  Он  же  выдолбил  отверстие  в  моей  печати  для
того,  чтобы  я  мог  спокойно  уносить  драгоценности  из  Гох¬
рана.
 Газарян».
 «Настоящий  акт  составлен  нами,  агентами  ВЧК:  Тимошки¬
ным,  Макаровым,  Дрыновым,  в  присутствии  Газаряна  И.  И.  На¬
стоящий  акт  составлен  в  том,  что  мы  приехали  по  адресу,  ука¬
занному  Газаряном  И.  И.,  на  станцию  Тайнинская  и  здесь,  в  лесу
(схема  прилагается)  под  сосной  вырыли  две  консервные  банки,
в  которых  находились  следующие  вещи:
 монет  золотых,  десятирублевого
 достоинства,  царской  чеканки 	—  41  шт.
 349

колец  платиновых  с  камнями
 драгоц.
 —  24  шт.
 колец  золотых  с  камнями
 драгоц.
 —  41  шт.
 жемчужных  понизей  зеленого  цвета
 —  6  шт.
 портсигаров  золотых
 —  4  шт.
 бриллиантов
 —  51  шт.
 жемчуга
 —  49  шт.
 часов  золотых
 —  32  шт.
 Акт  прочитан  и  подписан  (Газарян)
Акт  подписан 	(Тимошкин)
 (Макаров)
(Дрынов)».
 Пожамчи  взяли  в  купе  международного  вагона.  Будников
заметил,  как  сразу  же  осунулось  лицо  Пожамчи,  как  с  щек
сошел  румянец  и  выступили  синие  склеротические  прожилки,
и  оттого,  что  кожа  его  сделалась  пергаментной,  сразу  же  обна¬
ружилось,  что  Пожамчи  красился:  резкая  белая  полоска  у  кор¬
ней  волос  странно  контрастировала  с  воронеными  остатками  его
шевелюры  и  желтизной  кожи.
 Обыскали  его  быстро,  в  карманах  ничего  не  нашли,  но,  когда
открыли  портфель  (Пожамчи  в  этот  момент  даже  зажмурился),
там  было  обнаружено  громадное  количество  драгоценностей:
бриллиантов,  жемчужных  понизей  и  сапфиров.
 —  Ну,  —  сказал  Будников,  —  давайте  знакомиться.  Я  ваш
следователь,  зовут  меня  Владимир  Петрович.  Будем  разговари¬
вать  сейчас  или  хотите  передохнуть  в  камере?
 —  Предпочел  бы  отдохнуть.
 —  Пожалуй.  Хочу  только  заметить  —  улики  настолько
явные,  мудрить  нет  смысла.
 Пожамчи  вспомнил,  как  в  девятьсот  пятом  году  он  попался
на  мелочи,  когда  еще  только  начинал  работать  в  ювелирном
магазине  Шубейкина  в  Новониколаевске.  Тогда  его  допрашивал
старый,  добродушного  вида  штабс-капитан.  Вопросы  он  ставил
неторопливо,  но  с  каждым  вопросом  Пожамчи  все  явственнее
чувствовал  неотвратимость  того,  что  в  конце  концов  с  ним  долж¬
но  случиться;  за  равнодушием  этого  старого  капитана  он  видел
всезнание,  и  тогда  —  это  запомнилось  на  всю  жизнь  —  он
испытал  странное  чувство:  будто  с  каждым  вопросом  он  делает¬
ся  все  меньше  и  меньше,  а  потом  он  и  вовсе  показался  себе  кро¬
шечной  козявкой.
 350

—  Нет,  все  же  бы  мне  отдохнуть,  —  вздохнул  Пожамчи,  —
годы  у  меня  старые,  Владимир  Петрович,  сердце  не  сдало  б.
 НКВТ.  Просим  вас  обратиться  к  ювелиру  Карфу  в  Лондо¬
не  —  адрес  его  находится  в  «Аркосе»  —  под  присягой  опросить
его  по  поводу  стоимости  драгоценностей,  изъятых  нами  при  аре¬
сте  у  Пожамчи.
 Ввиду  срочности  дела  просим  провести  опрос  Карфа  неза¬
медлительно.  Опись  прилагается.
 Бокий.
 А  Кропотов  при  аресте  умер.  Тихо  умер,  в  кресле,  от  разры¬
ва  сердца...
 Под  утро  Пожамчи  проснулся,  чувствуя  какую-то  смутную
и  неожиданную  радость.  Он  увидел  маленькое  зарешеченное
окно  под  потолком,  тусклую  лампочку,  забранную  металличе¬
ской  решеткой,  серые,  крашенные  масляной  краской  стены,  но
все  равно  что-то  подспудно  радостное  было  в  нем.  Он  вытер  со
лба  пот  и  вдруг  вспомнил  сон:  на  краешек  его  кровати  при¬
села  тетушка  и,  тихонько  поглаживая  его  по  плечам  и  по  мок¬
рой  шее,  говорила:
 —  Николашка,  Николашка,  дурачок!  Ты  этому  злодею-то,
который  тебя  давеча  опрашивал,  скажи,  что  камни  купил  по
случаю  на  базаре  у  несмышленыша-беспризорника,  а  взял  их
с  собой,  чтоб  в  загранице  обменять  на  деньги  и  сюрпризом
вернуть  власти.
 Пожамчи  поднялся  на  кровати  и  вдруг,  улыбнувшись,  под¬
мигнул  кому-то  в  темном  углу  камеры.
 «Ничего,  ничего,  пущай  он  меня  столкнет  с  этого!  Бог  меня
спас  от  того,  чтоб  с  ним  вчера  говорить.  С  камнями  они  меня
в  Гохране  не  секли  ни  разу,  а  то  б  захватили  там  же,  без  по¬
щады.  Левицкому  бриллианты  совал  Шелехес.  Тот  ни  слова
не  скажет:  не  на  того  напали,  да  и  не  посадят  они  его.  Те  ка¬
мушки,  что  из  портфеля  забрали,  описи  гохрановские  не  про¬
ходили,  я  их  до  описей  выносил.  Чист  я.  Так  они  к  каждому
в  дом  нагрянут  —  мало  у  кого  что  лежит:  всех  в  тюрьму  не
усадишь...»
 Будников.  Итак,  вы  утверждаете,  что  купили  эти  камни
на  Смоленском  рынке  24  мая  1918  года?
 Пожамчи.  Ну,  может,  23-го...  Или,  на  крайний  случай,
25-го...  Я  почему  помню  про  май,  Владимир  Петрович...  Я  про
351

май  помню  потому,  что  тогда  пасха  была  поздней...  Вы  уж  ста¬
рика  простите,  но  я-то  праздники  соблюдаю...
 Будников.  Вы  помните  какие-нибудь  особые  приметы  бес¬
призорника?
 Пожамчи.  Беленький  такой...  В  больших  сапогах,  не  по
размеру  у  него  были  сапоги,  это  я  хорошо  помню...  Глазенки
черненькие,  курносый...
 Будников.  Во  сколько  вы  оцениваете  стоимость  изъятых
у  вас  бриллиантов?
 Пожамчи.  Я  рассчитывал  миллион  привезти  в  дар  голо¬
дающим.
 Будников,  Миллион?  В  советских  рублях?
 Пожамчи.  Да  кто  их...  Нет,  я  рассчитывал  привезти
миллион  золотом.
 Будников.  А  больше  могли  привезти?
 Пожамчи.  Трудно  ответить..
 Будников.  Значит,  вы  не  можете  ответить:  могли  бы  вы
продать  эти  ценности,  например,  за  три  миллиона?
 П  о  ж  а  м  ч  и.  О  трех  миллионах  и  речи  быть  не  может!  Нет,
тысчонок  сто  можно  было  взять  сверху...
 Будников.  Как  вы  относитесь  к  английскому  оценщику
Карфу?
 Пожамчи.  Сурьезный  человек.  Я  же  вам  говорил.  Толь¬
ко  вы  тогда  не  чекистом  были,  а  торговым  комиссаром...
 Будников.  Кого  вы  можете  назвать  из  ювелиров-оцен¬
щиков  более  подходящими  кандидатами  для  торговых  опера¬
ций  с  нами?
 Пожамчи.  Карф  самый  надежный  из  всех.
 Будников.  Вы  не  помните  место,  где  покупали  у  бес¬
призорника  бриллианты  в  последнюю  декаду  мая  восемнадца¬
того  года?  Я  правильно  называю  дату?
 Пожамчи.  Совершенно  правильно.
 Будников.  Припомните,  пожалуйста,  место,  где  вы  по¬
купали  бриллианты  у  беспризорного,  и,  возможно,  людей,  что
были  неподалеку,  их  внешний  вид.
 Пожамчи.  Мальчишка-то  портфель  принес,  говорит  мне:
«Дяденька,  купи  портфель»,  а  я  ему:  «Пошел  вон,  зачем  мне
портфель  твой».  А  он  тогда  сказал,  чтоб  я  внутрь  заглянул.
Ну  я  как  заглянул  внутрь,  так  все  вокруг  исчезло,  будто  ни¬
кого  кругом  не  было...
 Будников.  Вы  сразу  поняли,  что  это  ценные  камни?
 Пожамчи.  Мне  хватит  одним  глазком  глянуть,  ведь
я  всю  жизнь  этому  делу  отдал...
 Будников.  Я  приготовил  план  Смоленского  рынка  —
352

вот  этот  забор,  а  вот  тут  мясные  ряды.  Постарайтесь  обозна¬
чить  место,  где  вы  встретили  беспризорника.
 Пожамчи.  За  точность  до  метра  не  ручаюсь,  но  думаю,
вот  здесь.  Лошадь  там  еще  стояла,  сено  хрупала,  возле  забора.
 Будников.  Обозначьте  это  место  и  подпишите  план  рын¬
ка.  Укажите,  что  крестиком  вы  отмечаете  себя,  был  там
тогда-то...
 Пожамчи.  Зачем  же  мне  себя  крестиком  обозначать?
Это  примета  плохая.  Я  себя  палочкой  обозначу.  Вот  так.
 Будников.  Спасибо.  А  теперь  ответьте  мне,  Пожамчи,
как  вы  могли  быть  на  Смоленском  рынке  в  последней  декаде
мая  восемнадцатого  года  да  еще  возле  забора,  если  именно
в  мае  восемнадцатого  года  рынок  был  закрыт,  а  забор,  который
вы  так  хорошо  помните,  поставлен  лишь  прошлой  весной?
 Пожамчи.  Не  может  этого  быть.
 Будников.  Вот  заключение  Хамовнического  исполкома,
можете  ознакомиться,  это  заключение  санитарной  инспекции
города,  и,  наконец,  вот  допрос  управляющего  рынком  Усы-
скина...
 Пожамчи.  Тут  какая-то  путаница!
 Будников.  Я  устрою  вам  очные  ставки  с  управляющим
рынка,  с  санитарным  инспектором  города  и  с  представителем
исполкома.  Вас  это  устроит?
 Пожамчи.  Премного  благодарен.
 Будников.  Теперь  ответьте  на  следующий  вопрос:  вы
показывали,  что  знаете  Карфа  и  верите  в  его  компетентность.
Карф  по  просьбе  наших  людей  оценил  в  Лондоне  бриллианты
не  в  миллион  золотых  рублей,  как  это  сделали  вы,  а  в  семь
миллионов  рублей  золотом.
 Пожамчи.  Кто?
 Будников.  Не  понимаю  вопроса.
 Пожамчи.  Когда  он  оценил?
 Будников.  Вчера.
 Пожамчи.  Мало  ли  что  можно  сказать...
 Будников.  Карф  мог  ошибиться  на  шесть  миллионов
в  оценке  бриллиантов?
 Пожамчи.  Владимир  Петрович,  вы  разрешите  мне  сперва
акт  посмотреть,  где  он  подписуется  под  семью  миллионами...
А  то  я  пока  в  растерянности  и  недоумении.
 Будников.  Я  покажу  вам  этот  акт,  когда  сочту  нужным.
Надеюсь,  вы  понимаете,  что  трибунал  у  меня  поддельный  акт
не  примет?
 Пожамчи.  Можно  мне  уйти  в  камеру?
 Будников.  Вы  себя  плохо  чувствуете?
 23  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  4. 	353

п  о  ж  а  м  чи.  Нет...  Устал...
 Будников.  Я  тоже  устал.  Тем  не  менее  будем  продол¬
жать.  Вы  были  знакомы  с  московскими  или  петербургскими
аристократами,  крупными  капиталистами,  политическими  дея¬
телями?
 Пожамчи.  Кто  б  меня  из  них  на  порог  пустил...  При¬
несешь  какую  ценность,  в  прихожей  сунут  чек,  вещь  возьмут  —
и  все.
 Будников.  Лично  вы  с  ними  никаких  дел  не  вели?
 Пожамчи.  Только  выполнял  поручения  моих  хозяев.
Ивана  Афанасьевича  Ненахова  и  Павла  Михайловича  Рябини¬
на...  Они  оба  удрали,  так  что  за  них  я  не  в  ответе...
 Будников.  Ни  с  кем  из  Разумовских  вы  не  были  зна¬
комы?
 Пожамчи.  Никогда.
 Будников.  С  Юсуповыми-Эльстонами?
 Пожамчи.  Да,  господи!
Будников.  С  Воронцовым?
Пожамчи.  Нет.
Будников.  С  Львовым?
Пожамчи.  Нет,  Владимир  Петрович.
Будников.  Значит,  Воронцов  лжет?
П  о  ж  а  м  ч  и.  Какой  Воронцов?
Будников.  Виктор  Витальевич.
Пожамчи.  А  где  он?
Будников.  Вы  с  ним  были  знакомы  или  нет?
Пожамчи.  Нет.
Будников.  И  не  виделись?
Пожамчи.  Нет.
Будников.  Тогда  позвольте  вас  спросить:  с  кем  вы  про¬
вели  вечер  в  Ревеле  в  кабачке  «Золотая  крона»  18  марта
этого  года?
Пожамчи.  Я?
Будников.  Вы.
Пожамчи.  А  я  не  помню,  где  проводил  вечер  восемна¬
дцатого  марта  в  Ревеле...
Будников.  Полно  врать-то,  Пожамчи.  Идите  в  камеру  и
не  удивляйтесь,  если  встретите  в  камере  кого-нибудь  из  своих
ревельских  знакомых.
 Пожамчи  поднялся  со  с  гула  и  закричал:
 —  Только  с  ним  не  сажайте!  Молю!  Не  могу  я  на  ней
смотреть,  на  изверга!  Не  могу-у-у!
 354

Будников  не  ждал  такой  реакции:  сказал  он  про  знакомых
на  всякий  случай,  ожидая,  что  Пожамчи  начнет  вертляво  и
осторожно  интересоваться,  кто  именно  может  быть  с  ним  в  ка¬
мере,  назовет,  возможно,  фамилии,  к  этим  фамилиям  можно
будет  позже  приглядеться  и  серьезно  подготовиться,  основы¬
ваясь  на  этой  зацепке,  к  следующему  допросу.
 —  Тогда  вот  вам  ручка,  и  пишите  мне  все  про  него,  —  ска¬
зал  Будников,  заставив  себя  зевнуть  и  всем  своим  видом  пока¬
зать  полнейшую  свою  незаинтересованность,  —  а  я  пока  рас¬
поряжусь,  чтобы  его  перевели  в  другую  камеру...
 Через  два  часа  Пожамчи  кончил  давать  показания  о  Во¬
ронцове  :  и  о  ключах  для  сейфа,  и  о  предполагаемом  налете.
Будников,  изучая  его  показания,  лишний  раз  отметил  для  се¬
бя,  как  предусмотрителен  был  Бокий,  когда  запретил  пускать
сторожей  на  работу  и  вообще  выделил  все  дело  о  налете  в  от¬
дельную  папку.
 Во  время  облавы  на  Гохран  и  повального  обыска  всех  вы
ходивших  из  здания  служащих  у  Шелехеса  найдено  ничего  не
было.  Не  дал  результатов  продолжительный  обыск  у  него  до¬
ма.  Когда  чекисты  приехали  на  его  дачу,  то  руководящий
обыском  Мартирос  Арутюнов  только  присвистнул  —  дача
стояла  на  участке  величиной  в  два  гектара.  А  дома  ничего
найдено  не  было,  и  перекапывать  надо  было  два  гектара,  не
меньше.
 —  На  каком  основании  я  арестован?  —  спросил  Шелехес.—
Я  заявляю  категорический  протест  и  отказываюсь  давать  пока¬
зания  до  тех  пор,  пока  сюда  не  будут  приглашены  представи¬
тели  Наркомюста  и  республиканской  прокуратуры.
 Несмотря  на  уличающие  показания  Газаряна,  несмотря  на
признание  Левицкого  в  получении  им  от  Шелехеса  бриллиан¬
тов,  несмотря  на  предъявленные  к  опознанию  куклы,  отправ
ленные  в  Ревель  мифическому  племяннику  Огюсту,  Шелехес  на
все  вопросы  отвечал  либо  молчанием,  либо  полным  отрицанием
своей  вины.
 Кропотов,  умерший  в  момент  ареста  от  разрыва  сердца,  был
недостающим  звеном  в  обвинении  Шелехеса.
 —  Газарян  клевещет  на  меня,  —  говорил  Шелехес,  —  я  не
могу  принимать  за  серьезные  показания  изобличения  жулика
и  подлеца,  Левицкий  —  старый  спец,  который  ненавидит  всех
и  вся.  Что  касается  Огюста,  то  позвольте  мне  называть  пле¬
мянником  того  человека,  который  мне  мил  и  в  воспитании  ко¬
торого  я  принимал  посильное  участие,  либо  вызовите  его
23*
 355

в  судебное  заседание.  Не  моя  вина,  если  в  куклы  кто-то  сунул
бриллианты,  —  я  не  собираюсь  брать  на  себя  чужую  вину!
 ...Будников  доложил  все  обстоятельства,  связанные  с  Шеле-
хесом,  Бокию.  Тот  выслушал  его  по  своей  обычной  манере  хму¬
ро  и  предложил:
 —  Давай-ка  я  с  ним  побеседую.  Вот,  —  он  тронул  мизинцем
несколько  бумаг,  лежавших  перед  ним  на  столе,  —  видишь,
сколько  писем  пришло?  Просят  освободить  и  дают  за  него
гарантии.
 Председателю  Госбанка
 т.  Шейнман!
 Ваши  слова,  что  Госбанк  теперь  «мощный  аппарат»  (22.11),
вызвали  во  мне  смех.  По  секрету:  это  верх  ребячества,  верх
коммунистически-сановного  ребячества.
 «Мощный  аппарат»!  «Мощный  аппарат»  =  перекладывание  из
одного  госкармана  в  другой  таких  замечательно  «реальных  цен¬
ностей»,  как  соврубли...  текущие  счета  в  золотых  рублях  (да  и
то  фальшиво,  не  по  реальному  курсу)  2,8—7,9—10,3  млн.  руб...
Ха-ха!  Из  них  сколько?  90—98%  от  наших  казенных  трес¬
тов!  т.  е.  те  же  казенные  бумажки  тех  же  бюрократов.
 Госбанк  теперь  =  игра  в  бюрократическую  переписку  бума¬
жек.  Вот  вам  правда,  если  хотите  знать  не  сладенькое  чиновно¬
коммунистическое  вранье  (коим  вас  все  кормят,  как  сановника),
а  правду.
 И  если  вы  не  захотите  открытыми  глазами  через  все  ком-
вранье  смотреть  на  эту  правду,  то  вы  —  человек,  во  цвете  лет
погибший  в  тине  казенного  вранья.  Вот  это  —  неприятная
истина,  но  истина.
 Либо  искать  и  медленно  находить  (сто  раз  испытывая  и
проверяя)  людей,  способных  от  имени  Госбанка  ставить  торгов¬
лю,  проверять  торговлю,  поощрять  дельных  торговцев,  з  а  к  р  ы  -
в  а  ть  якобы  торговые,  на  деле  же  бюрократически-коммунистиче-
ские  торговые  и  фабричные  «Потемкинские  деревни»,  —  либо
весь  Госбанк  и  вся  его  работа  нуль,  хуже  нуля,  самообольщение
новой  бюрократической  погремушкой.
 И  пока  вы  мне  не  докажете  делом,  проверенным  опытом,
что  таких  людей,  инспекторов,  агентов  и  т.  п.  Госбанк  стал
находить,  до  тех  пор  и  говорить  не  о  чем:  ни  одному  слову
не  поверю.
 Прошу  не  сердиться  за  откровенность.
 Ваш  ЛЕНИН
 —  Яков  Савельевич,  моя  фамилия  Бокий,  я  товарищ  Феди.
 —  Не  думал,  что  встречусь  с  Фединым  товарищем  в  тюрем¬
ной  камере.
 —  Я  тоже  на  это  не  рассчитывал.
 —  Не  моя  вина,  товарищ  Бокий,  не  моя.
 856

—  Моя?
 —  Недобросовестных  ваших  сотрудников,  вот  кого.
 —  Уж  если  кого  нам  и  было  больно  брать,  так  это  вас.
 —  Ваш  сотрудник,  который  допрашивает  меня,  объявил  мою
вину:  показания  Газаряна  —  раз;  дружба  с  покойным  Кро¬
потовым  —  Два;  бормотанье  Пожамчи  —  три;  посылочка
в  Ревель  —  четыре.  Если  подходить  с  точки  зрения  логики,
то  все  эти  обвинения  липовые,  рассыплются,  как  только  на  них
дунешь.
 Бокий  вдруг  улыбнулся:  улыбка  у  него  была  белозубая,
обезоруживающая,  добрая.
 —  Ну  дуньте,  —  сказал  он,  —  дуньте.  Честное  слово,
я  готов  дуть  вместе  с  вами.
 Шелехес  сильной  пятерней  потер  лоб,  хмыкнул  что-то  под
нос,  потом  широко  расправил  плечи:
 —  Ну  давайте,  хотя  мне  это  невыгодно:  надо  беречь  пози¬
цию  для  суда.
 —  Я  ж  не  веду  протокола.
 —  А  память  зачем  дана  людям?  Ну  ладно.  Газарян.  Пер¬
вый  пункт.  Оговорить  можно  кого  угодно  и  в  чем  угодно.  Отче¬
го  вы  верите  проходимцу,  а  мне  не  верите?  Где  улики?  Брил¬
лианты  в  кармане?  Дома  в  тайнике?  Где  они?  Пункт  второй.
Кропотов.  Как  можно  инкриминировать  мне  покойника?  Посыл¬
ка?  Не  отказываюсь,  я  ее  передал  товарищу  Козловской,  про¬
сил  ее  осмотреть  —  она  должна  это  припомнить,  если  вы  ее
спросите,  но  она  отказалась.  Левицкий?  Он  и  есть  Левицкий.
А  если  меня  шельмуют?
 —  «Делает  тот,  кому  выгодно».  Это  не  я,  Яков  Савельевич,
это  древние.  Кому  выгодно  вас  шельмовать?
 —  Тем,  кому  поперек  глотки  стоят  Федор  и  Осип.
 —  Я  вас  очень  внимательно  слушаю  и  готов  слушать  даль¬
ше,  но  просил  бы  вас  не  спекулировать  именами  братьев.
 —  Упоминание  не  есть  спекуляция.
 —  Так,  как  это  делаете  вы,  —  чистейшей  воды  спекуля¬
ция,  и  это  не  понравится  трибуналу,  вы  уж  поверьте.
 —  Значит,  несмотря  на  отсутствие  улик,  вы  решитесь  меня
вывести  на  трибунал?
 —  Неужели  вы  думаете,  что  вас  будут  судить  без  улик
и  веских  доказательств?
 —  Какая  же  это  откровенность:  пугаете  меня  будущими
уликами,  а  сейчас  о  них  молчите...  Ничего  себе  товарищи
у  Федора.
 —  Кто  для  вас  дороже:  братья  или  Родина?
 —  Это  несоизмеримые  понятия.
 357

—  Какое  больше?
 —  И  мерить  это  нельзя,  у  человека  ведь,  помимо  разума,
есть  сердце.
 —  Как  вы  думаете,  если  я  подобный  вопрос  задам  Федору,
он  сможет  ответить?
 —  Не  знаю.  Они  —  иные.  Они  бы,  верно,  ответили,  что  им
революция  дороже,  чем  брат.
 —  Верно.  Это  верно.  Они  скажут  так.  Слушайте,  Яков
Савельевич,  я  сейчас  нарушаю  все  законы...  Слушайте  меня  вни¬
мательно:  скажите  мне,  где  ваши  драгоценности,  и  мы  сделаем
все,  чтобы  сохранить  вам  жизнь.  Поймите,  на  эти  треклятые
камушки  мы  должны  покупать  хлеб  для  умирающих  детей.
Вы  ж  сами  отец...  Пожалуйста,  поймите  меня,  Яков  Савельевич,
и  помогите  мне  помочь  вам...  У  нас  на  вас  есть  улики,  пона¬
добится  —  будут  еще.  Поэтому  если  вы  скажете  —  ну  хоть
не  под  протокол,  а  так,  —  где  все  это  взять,  ей-богу,  я  буду
стараться  как-то  смягчить  дело.  Иначе  —  я  вас  пугать  не  хо¬
чу  —  трудно  мне  будет,  даже  ради  Феди,  помочь  вам.
 —  Это  шантаж,  гражданин  Бокий,  —  сказал  Шелехес  после
недолгого  раздумья,  —  и  я  поставлю  об  этом  в  известность  и
ваше  начальство,  и  трибунал!
 Бокий  отвалился  на  спинку  стула,  как  от  сильного  удара,
потом  медленно  поднялся  и,  сутулясь,  вышел  из  кабинета,  толь¬
ко  у  двери  остановился  и  как-то  недоумевающе  посмотрел  на
Шелехеса.
 Будников,  ожидавший  его  в  соседней  комнате,  спросил:
 —  Ну?  Как?  Вышло?
 Бокий,  не  отвечая  ему,  устало  махнул  рукой  и  пошел  к  себе.
 В  приемной  его  ждал  секретарь  Уншлихта.
 —  От  Владимира  Ильича,  —  сказал  он,  передавая  телефо¬
нограмму.  —  Просили  сообщить  о  причинах  ареста  Шелехеса
Якова  Савельевича  и  спрашивали,  возможно  ли  его  освобожде¬
ние  до  суда  на  поруки  партийных  товарищей  или  перевод  из
мест  заключения  ВЧК  в  Бутырскую  тюрьму.
 Бокий  взял  ручку  и  написал  ответ  —  быстро,  без  исправ¬
лений,  словно  он  давно  ждал  такого  запроса.
 т.  Уншлихт!  Шелехес  Я.  С.  арестован  по  делу  Гохрана  и
обвиняется  в  хищениях  ценностей.  Освобождение  до  суда  по
ходу  следствия  не  нахожу  возможным.  Также  считаю  необхо¬
димым  содержать  его  во  внутренней  тюрьме  ВЧК.
 Бокий.
 Второе  письмо  он  отстукал  одним  пальцем  на  пишущей
машинке.
 358

Товарищ  ЛЕНИН!
 Вами  поручено  мне  ведение  следствия  по  делу  о  Гохране.
В  ходе  какового  следствия  я  Вас  еженедельно  ставлю  в  извест¬
ность.
 Среди  арестованных  по  сему  делу  имеется  родной  брат  на¬
шего  Шелехеса  —  оценщик  Гохрана  гр-н  Шелехес  Я.  С.,  за  ко
торого  хлопочут  разные  «высокопоставленные  лица»,  вплоть  до
Вас,  Владимир  Ильич  (Ваш  запрос  на  имя  т.  Уншлихта  от
8  с.  м.  за  №  691).  Эти  бесконечные  хлопоты  ежедневно  со  всех
сторон  отрывают  от  дела  и  не  могут  не  отражаться  на  ходе
следствия.
 Уделяя  достаточно  внимания  настоящему  делу,  я  убедитель¬
но  прошу  Вас,  Владимир  Ильич,  разрешить  мне  не  обращать
никакого  внимания  на  всякие  ходатайства  и  давление  по  делу
о  Гохране,  от  кого  бы  они  ни  исходили,  или  прошу  распорядить¬
ся  о  передаче  сего  дела  кому-либо  другому...
 Бокий.
 Ответ  от  Ленина  пришел  назавтра.
 Т.  Бокий.
 В  письме  о  Шелехесе  (Якове  Савельевиче)  вы  говорите:
«за  него  хлопочут»  вплоть  до  Ленина,  и  просите  «разрешить
вам  не  обращать  никакого  внимания  на  всякие  ходатайства  и
давления  по  делу  о  Гохране».
 Не  могу  разрешить  этого.
 Запрос,  посланный  мной,  н  е  есть  н  и  «хлопоты»,  ни  «давле¬
ние»,  ни  «ходатайство».
 Я  обязан  запросить,  раз  мне  указывают  на  сомнения  в
правильности.
 Вы  обязаны  мне  по  существу  ответить:  «доводы  или  ули¬
ки  серьезны,  такие-то,  я  против  освобождения,  против
смягчения»  и  т.  д.  и  т.  п.
 Так  именно  по  существу  вы  мне  и  должны  ответить.
 Ходатайства  и  «хлопоты»  можете  отклонить;  «давление»  есть
незаконное  действие,  но,  повторяю,  ваше  смешение  з  а  п  р  о  -
с  а  от  председателя  СНК  с  ходатайством,  хлопотами  и  давлением
ошибочно.
 Пред.  СНК  Ульянов  (ЛЕНИН).
 Бокий  долго  сидел  над  письмом  Ленина,  а  потом  написал:
 Товарищ  Ленин,  я  прошу  разрешить  прислать  вам  окон¬
чательную  справку  по  делу  Шелехеса  Я.  С.  через  десять  дней
после  проведения  необходимой  операции  в  Ревеле,  каковую  дол¬
жен  был  осуществить  наш  резидент.
 Бокий.
 Потом  он  позвонил  в  инотдел  и  договорился  о  срочной  от¬
правке  в  Ревель  эстонца  Виктора  Пипераля.  Затем  он  вызвал
359

сотрудников  из  научно-технической  экспертизы  и,  положив  пе¬
ред  ними  на  стол  шифрованное  письмо  «племяннику»  и  собствен¬
норучное  показание  арестованного  Шелехеса,  а  также  его
жалобу  Дзержинскому  на  «произвол  и  беззаконие  ВЧК»,  ска¬
зал:
 —  Срок  три,  от  силы  пять  дней.  Задание:  установить,  иден¬
тичны  ли  почерки;  расшифровать  письмо  племяннику,  соотнеся
расшифровку  с  оценочным  листом  Наркомфина  и  Гохрана  на
драгоценности;  указать  дату  составления  письма  «племяннику».
Задача  ясна?
 —  Вполне.
 —  Выполнима?
 —  Разрешите  доложить  об  этом  через  два-три  дня.
 —  Мне  очень  важно,  чтобы  эта  задача  оказалась  выпол¬
нимой,  —  сказал  Бокий.  —  Очень,  товарищи...
 Дорогой  товарищ  Ленин,  в  Москве  ЧК  арестован  мой  брат
Яков  Савельевич  Шелехес.  Я  не  могу  поверить,  что  он  совершил
преступление  против  Республики.  Он  не  член  партии  и  от
политики  далек,  но  в  его  доме  мы  с  братьями  скрывали  от
охранки  Косиора,  Скрыпника,  Томского,  Крестинского,  Ену-
кидзе.  Прошу  вас  дать  указание  разобраться  самым  тщательным
образом.  Если  нужны  ходатайства,  то  товарищи  с  дореволю¬
ционным  стажем  готовы  будут  поддержать  мою  просьбу.
 Осип  Шелехес.  Пуарм-5.
 Банда  Ульяна  Калганова  и  ротмистра  Тарыкина  шла  с  боя¬
ми  через  Сибирь.  Пробивались  в  Китай.  Вырезали  комбеды,
вешали  коммунистов  —  быстрым  единым  налетом  расправля¬
лись;  пополняли  припасы  и  возвращались  в  тайгу  —  туда,  где
нх  ждали  бабы  и  детишки.
 И  прошли  они  так  больше  тысячи  верст  и  подходили
к  Иркутску,  как  раз  к  тому  месту  на  тракте,  по  которому  еха¬
ли  в  старенькой  машиненке  Шелехес  с  Владимировым.
 Осип  Шелехес  заехал  за  Владимировым:  он  должен  был
отвезти  старика  в  третью  бригаду  —  читать  лекции  красно¬
армейцам.
 Как  обычно,  Владимиров  пилил  Осипа:
 —  Был  прекрасный  учительский  институт,  так  нет  —  давай¬
те  перекорежим  на  новый  лад  и  назовем  «наробразом».  Дикоб¬
раз  —  наробраз!  За  три  года  вы  учителя  из  неуча  не  сделаете!
Вы  получите  всезнаек!  Осип,  ты  слушаешь  меня?
 —  Не  очень,  —  ответил  Шелехес:  мысли  его  были  в  Москве.
 —  Ав  чем  дело?
 —  Да  ничего.
 —  Или  ты  будешь  слушать,  или  я  стану  дремать.
 360

—  Подремлешь  на  этих  рытвинах,  —  хмуро  усмехнулся
Осип.
 —  «Лет  через  пятьдесят,  наверно,  пути  изменятся  безмер¬
но,  —  продекламировал  Владимиров,  —  шоссе  Россию  там  и
тут,  соединясь,  пересекут».  Пушкин.  Единственно,  в  чем  ошибся.
 —  Слушай,  —  вспомнив  что-то,  обернулся  Шелехес,  —  тут
сигнал  пришел:  ты  вроде  бы  говорил,  чтоб  в  музей  повесить
рисунки  царей.  Брешут,  наверное?
 —  Почему?  Это  правда.  Не  всех,  конечно,  но  Ивана,  Петра,
Николая  Палкина  —  непременно  следует  экспонировать.
 —  А  Столыпина  с  Витте?  Тоже  в  музей?
 —  Конечно.  Они  —  вехи  истории  Российского  государства.
Вне  их  платформ  нельзя  понять  нашу  борьбу.
 —  Знаешь  что,  Александрович...  Человек  я  совестливый
и  не  могу  позабыть  себе,  как  в  ЧК  ходил,  про  тебя  советовался.
Иначе,  честное  слово,  первым  бы  на  тебя  написал  рапорт.  Изо¬
лировать  от  общества  как  вредный  элемент.  Ну  что  ты  такое
несешь?  Николашку  —  в  советский  музей?!  Да  трудящиеся  та¬
кой  музей  сожгут.  И  правы  будут.  Ты  вот  всегда  как  змей:
начнешь  издали,  вроде  бы  про  ничего,  а  кончишь  реставрацией
монархии.
 Шофер  обернулся  и,  улыбнувшись  —  на  сером,  пыльном
лице  сверкнули  зубы,  —  сказал:
 —  Товарищ  Шелехес,  а  я  молодой,  мне  интересно  Николаш¬
ку  поглядеть.  У  него,  люди  сказывают,  все  зубы  были  из  зо¬
лота,  а  один  глаз  неусыпный,  вечно  щурился.
 —  Ну  вот,  —  удовлетворенно  сказал  Шелехес,  —  вот,  по¬
жалуйста.  Ты  получил  союзника.  С  золотыми  зубами.
 —  А  чем  вам  интересен  портрет  бывшего  царя?  —  спросил
Владимиров  шофера.
 —  А  всегда  интересно  разглядеть,  кого  шлепнули.  И  вот
о  Пушкине  нам  тоже  на  курсах  говорили,  что  он  сам-то  из
африканской  царской  семьи.  Кучерявый  такой,  с  вами  схожий,
товарищ  Шелехес.  У  нас  вон,  на  улице,  гармонист  живет,  Усыс-
кин  Кондрат  Олегович.  Он  сам  песни  ложит.  Ему  кто  поднесет,
он  в  честь  того  и  складывает.  Хорошо  у  него  выходит,  до  слез.
Он  папане  моему  служил:  «Твой  сынок  далече  ездит,  скоро
в  море  уплывет,  пароход  по  морю  ходит,  сверху  лебеди  ле¬
тят...»  —  пропел  шофер  и  замолчал.
 —  Можно  врагов  опасаться,  Осип,  голода,  болезней...  Толь¬
ко  нельзя  бояться  истории  своего  государства  и  его  культуры...
Пароход  по  морю  ходит,  сверху  лебеди  летят...  Прекрасно
ведь,  а?  Без  Пушкина-то  разве  б  спел  такое  Усыскин?
 —  Я  знаешь  чего  в  тебе  боялся?  Я  боялся,  что  ты  над
361

простым  народом  можешь  подшучивать,  как  твои  интеллиген-
тики  в  университете...
 —  Ты  ничего  не  знаешь  о  русской  интеллигенции,  Осип.
Убежден,  о  народниках  ты  слыхал  лишь  то,  что  они  шли  по
неверному  пути.  Разве  нет?
 —  Может,  по  верному  шли?
 —  Нет.  По  неверному.  А  что  ты  о  них  еще  знаешь?  Или
о  дворянине  Радищеве?  Или  об  аристократе  Чаадаеве?
 Шелехес  вздохнул,  свернул  цигарку.
 —  Я  вот  что  думаю,  Александрович...  Нам  важно,  чтобы
в  народе  —  до  победы  революции  в  мировом  масштабе  —  лю¬
бовь  была  к  Республике  и  ненависть  к  врагам.  А  как  победим,
и  с  интеллигентами  твоими  разберемся,  всех  по  полочкам  рас¬
ставим.  Я  нутром  понимаю,  чего  ты  хочешь.  Но  ты  и  нас  пой¬
ми.  Хлеба  нет.  Заводы  стоят.  Тут  золота  брали  при  Николашке
тридцать  пять  тысяч  килограммов  в  год,  а  мы  еле-ели  три
тысячи  скребем.  Драг  нет,  лошадей  нет.  Ничего  нет.  А  все
одно  Карскую  экспедицию  мы  снарядили?  Снарядили.  Корабли
провели  в  Европу?  Провели.  Университет  открыли?  Открыли,
а  ведь  его  тут,  в  Иркутске,  уже  семьдесят  лет  твои  интеллиген¬
ты  хотели  открыть.  Восточно-Сибирское  геологическое  отделение
наладили?  Наладили.  Экспедиции  в  этом  году  в  тайгу  пошли:
и  за  марганцем,  за  углем,  за  железом,  золотишком.  Картин¬
ную  галерею  открыли?  Открыли,  хоть  и  с  твоей  помощью...
Это,  кстати,  я  на  себя  риск  взял.  Накормим  народ,  оденем,
отобьемся  от  китайца  с  японцем  —  тогда  другое  дело.  А  сей¬
час  ты  смуту  можешь  своими  разговорами  внести,  смуту,  Алек¬
сандрович,  а  она  кровава  и  тебя  же  первого  изничтожит...
 —  Шоферу  в  затылок  бей,  —  сказал  Тарыкин  Ульяну.
 Выстрел  грохнул  гулко,  покатился  по  тайге  многоголосым,
высоким  эхом.  Шофер  свалился  грудью  на  руль,  машину  повело
в  тайгу,  ударило  передком  о  ствол  дерева.
 Шелехес  вытащил  маузер  и  сказал  Владимирову:
 —  Приляг,  они  сейчас  стрелять  будут.
 Владимиров  перегнулся  к  шоферу,  обнял  его  за  плечи,  по¬
тянул  на  себя.  Парнишка  легко  подался  назад:  под  ухом  была
маленькая  черная  дырочка,  а  правый  висок  разбит.  Кровь  пуль¬
сировала  в  громадной  рваной  ране.
 —  Возьми  у  меня  под  ногами  карабин,  —  сказал  Шеле¬
хес.  —  И  вылазь  из  машины,  в  тайгу  побежим.
 Он  спрыгнул  на  землю.  Раздался  второй  выстрел.  Шелехес
охнул  и  выронил  маузер:  рука  была  перебита  в  локте.
 362

И  тогда  из-за  деревьев  вышли  Тарыкин,  Ульян  и  еще  пятеро.
 —  Здорово,  комиссары!  —  сказал  Тарыкин.  —  Больно  ру¬
ченьку,  кучерявый?
 «Пароход  по  морю  ходит,  сверху  лебеди  летят»,  —  вдруг  до
боли  ясно  услыхал  Осип.  Он  сказал:
 —  Здесь  только  один  комиссар.  Старик  беспартийный.
 —  А  чего  ж  он  с  тобой  катается?  —  удивился  Тарыкин
и  подтолкнул  Шелехеса  стволом  винтовки.  —  Пошли  в  тайгу.
 —  Прощай,  Александрович,  —  сказал  Шелехес.
 Тарыкин  спросил  Владимирова:
 —  Вы  кто?  Комиссаров  мы  вешаем,  попутчиков  расстре¬
ливаем,  обманутых  освобождаем.
 —  Обманутый  он,  обманутый,  —  простонал  Шелехес,  пото¬
му  что  кровь  из  локтя  теперь  хлестала  безостановочно.
 —  Я  никем  не  обманут,  —  сказал  Владимиров  шепотом.
Откашлявшись,  он  повторил:  —  Я  никем  не  обманут,
граждане.
 —  Если  обманутый  —  пусть  уходит,  —  сказал  Ульян,  —
у  него  лицо  наше,  с  добротой...
 —  Повторяю:  я  никем  не  обманут!  —  сказал  Владимиров.
 Тарыкин,  легко  развернувшись,  ударил  Осипа  прикладом  по
лицу,  и  тот  упал.
 —  Ну,  бандит,  —  прохрипел  Шелехес,  —  ну,  паскуда,  ре¬
волюционный  народ  тебя  настигнет!  А  вы,  дурни,  чего  с  этой
белой  костью  идете?  Вяжите  его,  гада!
 Тарыкин  засмеялся:
 —  Пропагандист-агитатор?  Тогда  вешать  не  будем.  Как
Джордано  Бруно  —  на  костер.  Пусть  отречется.  Как,  дедушка,
интересно  будет  посмотреть,  а?!
 Владимиров  не  ждал  того,  что  он  сделает  —  это  получилось
неожиданно  для  него  самого,  —  он  плюнул  в  лицо  Тарыкина.
 —  Вы  —  скот!  —  крикнул  он.  —  Скот!
 Тарыкин,  подпрыгнув,  ударил  ногами  Владимирова  в  живот.
Старик  обвалился  молча,  кулем,  а  Тарыкин  мягко  упал  на  бок,
на  здоровую  руку.  Полежал  на  земле  с  закрытыми  глазами,
потом  вытер  лицо  об  мягкий  пахучий  мох  и  сказал:
 -  Ну  их  к  черту,  спектакль  разыгрывать.  Давайте,  мужи¬
ки,  кончать  с  этим.
 Арест  М.  М.  Исаева  считать  незаконным,  а  посему  предпи¬
сывается  освободить  его  из-под  стражи.
 Неуманн.
 Утверждаю.  Эйнбунд.
 Министерство  иностранных  дел  свидетельствует  свое  уваже¬
ние  посольству  Германии  в  Эстонии  и  при  этом  просит  полно¬
363

мочного  посла  принять  меры  к  пресечению  деятельности  О.  Нол-
мара,  торгового  атташе»  несовместимую  со  званием  дипломата
дружественной  страны.  В  случае»  если  О.  Нолмар  не  прекратит
свою  деятельность»  недопустимую  в  суверенной  державе,  Минц-
стерство  иностранных  дел  будет  считать  О.  Нолмара  персоной
нон  грата  и  потребует  его  высылки.
 Поручить  А.  Ф.  Шварцвассеру  расследование  незаконной  дея¬
тельности  сотрудников  секретной  полиции  Ф.  Таммана,  В.  Грау-
бе»  Р.  Валленштейна,  О.  Керера,  передать  А.  Ф.  Шварцвассеру
папки  №  4  и  №  9  с  грифом  «Совершенно  секретно».  Обязать
А.  Ф.  Шварцвассера  передавать  папки  №  4  и  №  9  на  хранение
в  спецсейф  сразу  же  после  окончания  работы  по  надобности.
 А.  Неуманн.
Утверждаю:  Эйнбунд.
 Прошу  А.  Неуманна  оказывать  Шварцвассеру  всяческую  по¬
мощь  в  этом  деле  и  прошу  Неуманна  поддерживать  связь
с  МИДом,  не  предпринимая  без  согласования  с  ними  никаких
шагов.
 Эйнбунд.
 Вчера  из  Ревеля  выехал  бывший  торговый  атташе  Германии
в  Эстонии  О.  В.  Нолмар  после  скандала,  подробности  которого
пока  неизвестны.
 (Хроника  газеты  «Ваба  сына»).
 ...НО  ЕЩЕ  НЕ  ВСЕ  КОНЧЕНО
 Когда  в  камеру  вошел  охранник  и  сказал,  что  Исаева  тре¬
бует  Неуманн,  и,  чуть  подмигнув,  шепнул:  «По  всему  —  осво¬
бождают»,  Никандров  отвернулся  к  стене  и  натянул  на  голову
серое,  пропахшее  карболкой  одеяло.
 —  Сейчас,  —  сказал  Исаев.  —  Через  десять  минут  я  буду
готов,  ладно?
 —  Хорошо.  Я  подожду.
 Охранник  снова  подмигнул  Исаеву  и  вышел  из  камеры.
 —  Леонид  Иванович,  нуте-ка,  откройтесь.  Мне  надо  вам  ска¬
зать  несколько  слов.
 —  Я  слушаю.
 —  Литератор,  милый,  для  меня  вероятны  три  исхода:  они
меня  отпустят,  постараясь  устроить  какую-нибудь  пакость,  типа
выстрела  в  спину;  они  меня  будут  уговаривать  стать  бякой  и,
наконец,  они  меня  выдергивают  на  очередной  допрос.  Но  если
мы  возьмем  за  отправной  пункт  в  наших  рассуждениях  первое
предположение  и  если  мы  допустим,  что  я  не  дам  себя  легко
укокошить,  то  в  течение  следующих  семи  дней  вас  отпустят
следом  за  мной...
 —  Вы  думаете,  я  завидую  вам?
 364

—  В  вашей  ситуации  это  было  бы  закономерным.
 —  Почему?  —  спросил  Никандров  и,  откинув  одеяло,  сел
на  кровати.  —  Почему?  Это  подло  и  гадостно,  но  я  вам  зави¬
дую...  Дерьмо  я,  Максим,  дерьмо!
 —  Полно,  Леонид  Иванович...  Я  обстоятельств  не  оправды¬
ваю,  но  всегда  принимаю  их  во  внимание.  Вас,  видимо,  спро¬
сят  —  считаете  ли  вы  себя  гражданином  РСФСР  или  нет.  Даже
если  вы  захотите  после  освобождения  уехать  в  Париж,  не  от¬
рекайтесь  от  гражданства  —  тогда  за  вас  можно  будет  драться.
 —  Я  понимаю...  Только  не  свидимся  мы  с  вами  больше  —
они  меня  отсюда  живым  не  отпустят;  они  знают,  что  я  всем
скажу,  как  они  здесь  со  мной...
 —  Кого  это  волнует?  Тюрьма  не  санаторий.  Здесь  все  воз¬
можно.  И  потом  —  государству  тюрьмой  подданных  своих  не
грех  попугать,  это  на  пользу  идет;  бунтовать  поостерегутся...  —
Исаев  усмехнулся  и  положил  ладонь  на  острое  колено  Никанд-
рова.  —  Ну,  счастливо,  Леонид  Иванович.  Даст  бог  —  сви¬
димся.
 —  Только,  пожалуйста,  если  вернетесь  домой,  не  давайте
говорить  обо  мне,  как  о  враге  трудового  народа.  Сейчас,  кажется,
так  говорят.  Я  это  без  иронии,  Максим.  Постарайтесь  объяснить,
что  литератор  обязательно  должен  чураться  политики.  Он  дол¬
жен  чувство  выражать.
 —  Это  мы  еще  доспорим,  —  улыбнулся  Исаев  и  поднялся.
 Они  неловко  обнялись  и  трижды  расцеловались.
 —  Как  на  пасху,  —  улыбнулся  Исаев  и  постучал  в  тяже¬
лую  металлическую  дверь.
 Охранник  снова  подмигнул  ему.  Исаев  вопросительно  по¬
смотрел  на  рослого  рыжего  парня.  Тот  сказал:
 —  Это  все  думают,  что  я  нарочно,  а  у  меня  с  детства  веко
дергается.
 Только  выйдя  из  кабинета  Неуманна,  который  вручил  ему
постановление  на  освобождение,  только  после  легкого  обыска
в  проходной,  где  два  охранника  пошарили  у  него  в  карманах
и  даже  не  заставили  снять  ботинки,  только  увидав  Лиду  Боссэ,
которая  сидела  в  открытом  таксомоторе,  —  Исаев  рассмеялся,
вспомнив  этого  рыжего  подмаргивающего  охранника  с  его  доб¬
рой,  виноватой  улыбкой.
 —  Максим  Максимович,  вам  идет,  когда  вы  обросший,  —
сказала  Боссэ,  —  придает  мужественности.
 365

—  Учту.
 —  В  тюрьме  страшно?
 —  Очень.
 —  Я  боялась,  вы  скажете:  «Нет*.
 —  Это  не  очень  рискованно,  что  вы  меня  встретили?
 —  Я  считаю,  что  нельзя  бояться  судьбы.  Ее  надо  искушать...
И  потом  Роман  просил...  После  тюрьмы  все  хотят  спать.  Вы  хо¬
тите?
 —  Лично  мне  после  тюрьмы  хочется  двигаться.
 —  Подвигаетесь...  У  меня  сегодня  бенефис  в  «Апполо»,  там
вас  Роман  встретит.  По  сладкому  соскучились?  От  пирожного
теперь  не  откажетесь?
 —  Воблу  хочу.
 —  Воблу?  Странно...  Раньше  арестантам  давали  воблу  три  ра¬
за  в  неделю...  Я  ведь  в  тюрьме  воспитывалась...  Мой  отчим  был
попечителем  забайкальских  тюрем.
 Исаев  изумленно  взглянул  на  женщину.
 —  Удивлены?  Я  его  застрелила...  Он  велел  наказать  розга¬
ми  человека,  которого  я  любила,  а  тот  человек  после  этого  по¬
кончил  с  собой...
 —  Сколько  помнится,  фамилия  попечителя  была  Вино¬
градов?
 —  Надеюсь,  вы  здесь  тоже  не  под  отцовской  фамилией?
 —  А  покончил  с  собой  Сережа  Блинов,  большевик,  да?
 —  Да.  Поэтому  я  с  вами.  Именно  поэтому,  —  серьезно  и
тихо  сказала  Лида.  —  Я  ведь  и  у  Деникина  для  вас  была.
Хотя  почему  для  вас?  Для  нас.
 Когда  они  вошли  в  номер,  Лида  вызвала  полового  и  по¬
просила  :
 —  Пожалуйста,  принесите  воблы  и  водки.  И  если  мож¬
но,  —  она  взглянула  на  Исаева,  —  разварной  картошки,  икры
и  горячих  калачей.
 Когда  половой,  сломавшись  в  поклоне,  пришаркивая  левой
ногой,  побежал  выполнять  заказ,  Лида  спросила:
 —  Угадала?
 Исаев  молча  улыбнулся  ей,  сразу  же  вспомнив  Никандрова.
Тот  как-то  сказал:  «Максим,  каждый  человек  —  это  верх  чуда,
и  нет  чудовищнее  определения  человеку  —  «простой».  Вы  вкла¬
дываете  в  это  свой  смысл,  но  он  утилитарен  и  обедняет
вас  же...»
 Уснул  он  сразу  же,  едва  только  голова  коснулась  подушки.
Снился  ему  сон,  будто  домой,  па  Арбат,  приехал  доктор  Ту¬
366

Маркин.  Всеволод  видел  его  словно  наяву,  четко,  в  мелочах,
каждую  пушинку  на  голове  и  прожилки  на  яйцеобразной  лы¬
сине,  и  сильные  плоские  пальцы.
 —  Если  бы  вы  не  просили  отца  приехать,  —  говорил  Ту¬
маркин,  —  он  бы  прожил  на  две  недели  дольше.  Из-за  того,
что  он  поднялся  к  вам  на  день  рождения,  язва  дала  пробо¬
дение...
 —  Мне  хотелось,  чтобы  папа  отвлекся  от  болезни,  —  оправ¬
дывался  Исаев,  —  я  думал,  что  ему  станет  легче...  Он  так  хо¬
тел  увидеть  большого  мураша  в  лесу...  Я  нашел  большого  му¬
раша  и  пустил  его  по  столу,  и  папа  так  смеялся,  до  слез
смеялся...
 —  Это  он  от  боли  плакал,  —  возразил  Тумаркин.
 —  Да  нет  же!  —  взмолился  Исаев.  —  Не  говорите  так,  док¬
тор!  Он  смеялся,  он  смеялся,  я  же  знаю,  как  он  смеется!
 —  Вы  не  знаете,  как  он  плачет...
 Потом  Тумаркин  исчез,  и  вместо  него  появился  дядька  Илья.
 —  Знаешь,  я  вчера  ходил  с  девочками  на  ярмарку,  —
сказал  он,  —  там  карусель  большая...  Как  мы  с  Леной  рас¬
стались,  я  могу  видеть  их  только  по  воскресеньям.  Раенька
сделалась  молчаливой,  улыбается  редко-редко...  Маленькая,  та
ничего  не  понимает  еще,  только  все  просит:  «Давай  почалуем-
ся»...  Раенька  смотрит  настороженно  и  светится  вся,  когда  я
о  Лене  говорю  хорошо  и,  как  в  прежние  дни,  «мамочкой»  на¬
зываю.  Спрашивала  раньше:  «Вы  скоро  помиритесь,  папсик?»
А  что  мне  ответить  ей?  А  тут,  на  ярмарке,  как  мы  подошли
к  карусели,  она,  верно,  забыла  все,  глазенки  загорелись,  спра¬
шивает  меня:  «Папсик,  можно  я  на  жирафа  сяду?»  Наташ¬
ка  —  та  еще  не  понимает,  сидит  на  льве,  гладит  его  ручками,
шепчет:  «Хороший  лев,  добрый:  когда  устанешь  —  скажи,
я  ножками  пойду»,  а  Раенька  на  жирафе  сидит,  страшно  ей  и
совестно,  видимо,  что  большая  уже  —  двенадцать  лет  —  и  на
карусели  катается,  а  я  на  них  гляжу,  и  сердце  мне  рвет,  на
куски  рвет...  Отчего  все  мы,  Владимировы,  так  несчастливы
в  семьях?
 ...Проснулся  Исаев  в  поту,  с  тяжелой  головой,  оттого  что
в  самый  последний  миг  он  снова  увидел  седой  пушок  Тумар¬
кина,  который  склонился  над  человеком,  накрытым  белой  про¬
стыней,  —  сразу  определишь:  отец...
 За  окном  уже  было  темно  —  наступил  весенний  вечер,  про¬
зрачный,  легкий,  зыбкий,  с  плавно-размытыми  контурами  шпи¬
лей  и  черепичных  крыш.
 Лида  сидела  возле  стола  и  читала  книгу,  набросив  на  аба¬
жур  полотенце,  чтобы  свет  не  падал  на  Исаева.
 367

—  А  вы  во  сне  кричите,  —  сказала  она,  —  и  плачете  да¬
же...  Бедненький...  Я  подожду  вас  в  столовой,  одевайтесь,  пой¬
дем  в  «Апполо»  —  надо  успеть  к  десяти...  Если  к  вам  под¬
сядет  не  Роман,  а  кто-то  другой,  он  должен  будет  сказать:
«Какая  жалость,  что  я  не  могу  пристроиться  здесь:  возле  окна
сильно  дует,  а  у  меня  плохо  с  легкими...»
 Связником  оказался  молоденький  паренек,  видимо  военный.
По-русски  он  говорил  с  легким  акцентом.  Назвав  пароль,  он
сказал:
 —  Меня  зофут  Юха.  Нас  с  фами  ждут...
 —  Ступайте,  я  вас  догоню,  —  сказал  Исаев,  —  вы  хорошо
проверялись?
 —  Што  такое  —  проферялся?
 —  За  вами  не  следили?
 —  За  мной  не  надо  следить,  —  улыбнулся  Юха,  —  я  из
военной  контрразведки.
 —  А  зачем  вы  об  этом  говорите?  Не  надо...  Выходите,  когда
потушат  свет.
 Исаев  дождался,  когда  запела  Лида.  Он  ни  разу  не  слышал
ее  и  поразился  сейчас  той  странной  манере,  которая  и  сдела¬
ла  ее  столь  популярной  в  Ревеле.  Пела  она  —  будто  расска¬
зывала,  ходила  по  залу,  присела  и  к  его  столику  и,  уперев
подбородок  в  кулачок,  долго  смотрела  на  него  в  зыбком  свете
свечи,  которую  держала  в  левой  руке.  Потом  она  снова  пошла
на  маленькую  эстраду;  откинув  голову,  закрыла  глаза  —  и
выдохнула,  как  простонала:
 Прощания,  прощания,
 Прощенья  не  проси,
Нас  нет.  Лишь  одни  расстояния
И  горе  на  бедной  Руси...
 На  конспиративной  квартире  Исаева  ждали  Роман  и  Карл.
Исаев  сразу  же  узнал  в  Карле  Виктора  Пипераля,  работника
разведки,  с  которым  они  в  ЧК  пришли  одновременно.
 Исаев  ринулся  было  с  объятиями  к  Роману,  но  тот  сидел
возле  окна,  зажав  руки  между  коленями;  улыбнулся  он  Исаеву
жалко  и,  как  почудилось,  извиняюще  отчужденно.
 —  Что?  —  спросил  Исаев.  —  Что  случилось?
 Он  спросил  это  шепотом:  тревога  передается  разведчику
сразу,  скрыть  ее  нельзя,  как  ни  старайся,  а  Роман  ничего  и  не
скрывал.
 Карл  вопросительно  посмотрел  на  Романа.
 368

—  Скажи  ты,  —  попросил  тот  и  закурил.
 —  Понимаешь,  арестован  Яков  Шелехес...  Оценщик  Гохра-
на...  Он  —  старший  брат  Романа...
 —  Ты  —  Федор  Шелехес?!
 -  Да.
 Карл  ткнул  пальцем  в  пакетик,  обернутый  парусиной:
 —  В  этом  Шелехес...  Яков...  хотел  переслать  бриллианты
Маршаку.  Чудом  перехватили.
 Они  долго  сидели  и  молчали,  Карл  громко  грыз  леденец,
а  Исаев  и  Роман  курили,  тяжело  затягиваясь,  и  от  этого  лица
их  то  и  дело  освещались  красным,  тревожным  высветом.
 —  У  тебя  мятный?  —  спросил  Роман.
 —  Да,  —  ответил  Карл.
 —  Врачи  говорят,  что  это  плохо  для  сердца.
 —  У  меня  здоровое  сердце.
 —  Когда-нибудь  испортится,  —  пообещал  Исаев.  —  Как  ты
думаешь,  Роман,  дома  не  могло  быть  ошибки?
 —  ЧК  не  ошибается,  —  ответил  Роман.
 Карл  поморщился:
 —  Зачем  так  рубишь?  Якова  могли  подставить  под  удар.
 —  Яков  не  такой  человек,  чтобы  сидеть  в  игре  «за  бол¬
вана».
 —  Тогда  ты  не  имеешь  права  раскисать,  —  сказал
Карл.  —  Меня  отправили  сюда,  чтобы  сказать  тебе  правду,  и
просили  именно  тебя  провести  операцию  с  Маршаном.  Отчего
же  ты  киснешь?
 —  Наверное,  потому,  что  все-таки  Яков  —  его  брат,  —  отве¬
тил  Исаев.  —  У  тебя  нет  братьев,  Карл?
 —  У  меня  есть  три  брата  и  сводная  сестра.
 —  Л  если  бы  подобное  случилось  с  ними?
 —  Для  меня  сначала  революция,  а  братья  и  сводная  сест¬
ра  —  потом,  —  жестко  ответил  Карл.
 —  Я  верю  тебе,  —  сказал  Роман.  —  Только,  знаешь,  мы
были  все  голодные,  а  Яша  у  нас  был  старшим  —  за  отца...
А  когда  совсем  было  голодно  —  мы  шли  к  нему,  и  он  от¬
давал  последнее.  Понимаешь?  А  на  праздники  он  сам  делал
гомулкес.  Это  клецки  из  соленого  творога.  Стоял  у  плиты,
с  лысины  пот  утирал,  песенку  пел:  «Ой-ой,  майн  Беле,  майн
штэйтэле  Беле,  майн  хоймише  Беле,  во  хоб  их  майн  киндере
йорен  ферброхт...»  После  революции  я  сказал  ему:  «Яша,  рань¬
ше  ты  мог  делать  все,  что  хотел,  со  своими  бандитами,  раньше
был  царь  и  буржуй.  А  теперь  ты  забудь  свою  банду,  теперь
власть  наша  и  страна  наша...»  Он  нам  поклялся,  что  будет  ра¬
ботать  на  честность  и  никаких  дел  с  камушками.  Я  ему  верил,
 24  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь>,  том  4. 	869

товарищи  мои!  А  как  же  мне  было  не  верить,  когда  наш  бра¬
тишка  умирал  с  голодного  туберкулеза,  и  мы  все  скидывали
с  оклада  по  четверти,  чтоб  ему  купить  сала  и  яиц,  а  ведь  Яша
с  одного  камушка  мог  больше  продуктов  накупить,  чем  мы  за
все  свои  деньги...  А  он  ничего  ему  не  послал,  с  нами  вровень
был,  и  нам  это  было  дороже,  чем  если  б  он  продолжал,  как
раньше,  свою  торговлю...  Мы  ему  до  конца  поверили,  когда
у  могилы  Исая  стояли...
 Снова  воцарилась  долгая  тишина.  Она  стала  невыносимо  тя¬
желой,  когда  Карл  громко  догрыз  леденец,  поднялся,  подошел
к  Роману,  положил  ему  руку  на  плечо  и  спросил:
 —  Чем  я  могу  помочь?  Я  все  сделаю.  Только  не  надо  так
разрывать  себе  сердце.  Твое  сердце  еще  пригодится  революции.
 —  Можно  просить  наших  о  помиловании,  —  сказал  Иса¬
ев.  —  Это  сделают  —  ради  тебя,  ради  погибшего  Исая,  на¬
конец.
 —  Я  для  него  просить  пощады  не  буду.  —  Роман  несколь¬
ко  раз  подряд  стукнул  себя  кулаками  по  коленям  с  точными,
какими-то  автоматическими  интервалами.  —  Не  смею!  Исай
мне  сказал:  «Папа  с  мамой  дали  нам  жизнь,  в  которой  имя
нам  было  «жид»,  и  когда  любой  черносотенец  мог  вспороть
нам  живот  или  разбить  об  угол  голову,  Ленин  дал  нам  жизнь,
в  которой  из  жидов  мы  превратились  в  евреев,  а  из  париев  —
в  граждан  Республики!»  Исай  за  это  умер...
 Карл  обернулся  к  Исаеву:
 —  Главная  трудность  в  том,  что  Роману  надо  пойти  к  Мар-
шану  и  получить  улику;  Яков  на  допросах  молчит,  и  прямых
доказательств  его  вины  нет,  только  косвенные.  Бокий  просил
меня  все  Роману  сказать  —  все,  до  последней  мелочи.  Бокий
сказал:  «Если  Роман  не  сможет  —  тогда  будем  думать,  а  не¬
волить  его  у  нас  права  нет».
 —  Какие  косвенные  доказательства?  —  спросил  Исаев.
 —  Данные  «наружки»;  посылка  с  бриллиантами,  мы  ее  пере¬
хватили  в  посольстве;  показания  сестры  Оленецкой,  которая
от  Яши  эту  посылку  приняла,  —  негромко,  по-прежнему  не
поднимая  головы,  ответил  Роман,  —  данные  ревизии,  которую
провел  Юровский.  Если  Маршан  подтвердит,  что  у  него  с  бра¬
том  была  связь,  —  цепь  замкнется.  Карл  привез  план  опера¬
ции,  которую  мне  предложено  провести...
 Роман  положил  голову  на  подоконник  и  стал  молча  раска¬
чиваться  из  стороны  в  сторону,  а  плечи  его  временами  начи¬
нали  трястись,  и  тогда  он  еще  крепче  прижимался  лбом  к  хо¬
лодному  белому  подоконнику.
 —  Роману  предстоит  сыграть  смертельный  спектакль,  —
370

вздохнул  Карл.  —  Ошибись  он  хоть  в  мелочи  —  его  уберут,
и  дело  в  Москве  провалится.  Он  должен  сыграть  предателя.
Он  предает  дело  во  имя  брата.  А  ему  надо,  помимо  всего,  по¬
лучив  улику,  заставить  Маршана  торговать  с  нами,  покупать
камни  по  ценам  западного  рынка...  Так-то  вот...
 Ночью,  перед  тем  как  уйти  к  границе,  Исаев  встретился
с  Шороховым.  Они  увидались  за  городом  на  маленькой  просе¬
лочной  дороге  возле  Выру.  Шорохов  должен  был  довезти  Исаева
до  крохотной  деревушки,  где  уже  ждала  лодка  связников.
 После  того  как  они  все  обговорили,  Исаев  сказал:
 —  Вы  знаете,  что  со  мной  в  камере  сидел  Никандров?..
 —  Знаю.  Сволочь,  контра,  воронцовский  дружок...
 —  Верно.  Он  мог  бы,  конечно,  работать  на  Неуманна,  но
помогал  он  мне.
 —  Ну  и  что?
 —  Я  бы  просил  предпринять  шаги  к  его  освобождению.
 —  Хотите  отблагодарить  за  то,  что  он  не  был  полным
негодяем?
 —  Вы  его  книги  читали?
 —  Нет.
 —  Вот  видите...  А  ведь  он  талантлив.
 —  Чернов  с  Савинковым  тоже  не  бездари.  А  Куприн?
 —  Это  наша  с  вами  революция,  нам  она  понятна  с  изна-
чалия.  Куприн  ее  поймет  позже.  Возможно,  Чернов  с  Савин¬
ковым  тоже.  Хотя  вряд  ли,  ибо  они  отринутые  политики,  а  по¬
литик  не  прощает  никогда  и  ничего  тем,  кто  его  отстранил  от
политики...  Писатель,  ученый,  художник  —  другое  дело.  Репин,
кстати,  не  в  Питере  живет,  а  у  Маннергейма.  Если  Куприн  ста¬
вит  себя  в  положение  Ивана,  не  помнящего  родства,  то  мы,
пролетарская  диктатура,  делать  этого  не  имеем  права:  потомки
не  простят.  А  что  касаемо  нас,  так,  между  прочим,  товарищ,
мы  до  сих  пор  живем  под  шатром  великой  русской  культуры
девятнадцатого  века...  Как  ни  крути,  Толстого  или  Достоевского
в  класс-гегемон  не  затащишь  —  обсмеют.
 —  Помогать  вражинам?  Это  что-то  новое.  Не  знаю,  я  дома
не  был  год,  может,  не  уловил  новых  веяний...
 Исаев  поглядел  на  сильное,  скуластое  лицо  Шорохова,
закурил.
 —  Зря  вы  эдак-то,  —  сказал  он,  глубоко  затянувшись,  —  впро¬
чем,  я  вас  ни  в  чем  не  виню.  У  нас  есть  какая-то  странная
отличительная  черта:  мы  все,  когда  спорим,  считаем,  что  имен¬
но  «я»,  а  не  «он»,  понимаю  проблему  лучше  и  точнее,  и  «я»
люблю  Родину,  а  если  «он»  оспаривает  мою  точку  зрения,  зна¬
чит  «он»  ее  не  любит.  Нет?
 24*
 371

—  Я  не  считаю,  что  вы  меньше  меня  любите  Родину.
 —  Спасибо.
 —  Да  что  вы  улыбаетесь  все  время?!
 —  А  что  —  плакать?  Дети  у  вас  есть?
 —  Трое.
 —  Учатся?
 —  Старшая  пошла  в  школу.
 —  В  букварь  к  ней  не  заглядывали?
 —  В  палочках  и  кружочках  сама  разберется.
 —  Палочки,  мне  кажется,  в  учебнике  арифметики.  Нет?
 —  Верно,  в  букваре  слоги  у  них.
 —  В  букваре  и  стихи  напечатаны.  Помещиков:  Пушкина,
Лермонтова,  Некрасова,  Батюшкова,  Фета  и  даже  воспитателя
царя  Жуковского.  По  кровососам-помещикам  детей  учим  любви
к  Родине.  Каково?
 —  Ничего,  поэты  новые  вырастут.
 —  На  чем?  Из  ничего  не  будет  ничего.  Сначала  люди  на¬
учились  складывать  два  плюс  два,  а  уже  после  пришли  к  ин¬
тегралу.  Мы  теперь  с  вами  хозяева,  товарищ,  и  негоже  нам
терять  таланты,  ваши  дети  этого  не  простят.  Революция,  кото¬
рую  не  поддерживают  таланты,  обречена  на  гибель.
 Шорохов  недоуменно  пожал  плечами:
 —  Хлопотать  за  вражину?
 —  Он  русский  писатель.
 —  Он  контра.
 —  Будь  он  контрой,  мы  бы  его  лишили  гражданства  и  вы¬
слали  из  Республики.  А  мы  ему  выдали  заграничный  паспорт.
Вы  поймите,  писатель  вне  родины  гибнет.  Мы  с  вами  можем
без  Родины  —  и  то  ненадолго,  а  российский  литератор  нет...
Ну,  погибнет  он  тут,  сопьется...
 —  Дома  гадить  не  будет,  людей  разлагать.
 —  Бросьте  вы,  право  слово...  Издательства  у  нас  в  руках,
типографии  тоже.  Тот  солдат  страшен,  у  кого  в  руках  винтов¬
ка.  Ну,  поругает  Никандров  диктатуру  большевиков,  ну,  по¬
плачется  в  жилетку  знакомым.  Ничего...  Пройдет  время,  осмот¬
рится,  прикинет  соотношение  ушедшего  невозможного  с  возмож¬
ным  будущим,  а  там  —  кто  знает...  Жизнь  штука  загадочная,
равно  как  и  творчество.  Словом,  просьбу  мою,  пожалуйста,  вы¬
полните.
 —  Вы  убеждены,  что  правы?
 —  Убежден.
 —  А  я  нет.
 —  Но  вы  доводов  разумных  не  выдвинули.  «Вражина»,
«контра»,  «людей  разлагает»...  Это  не  довод.  Врожденных  пре-
372

ступников  нет,  обстоятельства  делают  людей  врагами  либо
союзниками.  Теперь,  когда  мы  победили  на  фронтах,  следует
попробовать  сделать  художников  наших  если  и  не  друзьями,
то  хотя  бы  союзниками.
 —  Милюкова  тоже?  Совсем  не  дурак  ведь  дедушка.
 ■—  Снова  вы  на  политика  выходите!
 —  Тем  не  менее  я  остаюсь  при  своей  точке  зрения.
Рабочий  имеет  фунт  хлеба,  крестьянин  мрет  с  голоду,  а  всяким
там  литераторам  и  академикам  пайки  дают...  А  они  —  нож
в  спину,  да  еще  с  поворотом,  чтоб  побольней  было.
 —  Товарищ  Шорохов,  писать  книгу  потяжелей,  чем  родить.
Художник  Иванов  «Явление  Христа  народу»  писал  всю  жизнь.
 —  Кого,  кого  явление?
 —  Христа.
 —  Мог  бы  и  вовсе  не  писать.  Держитесь,  снова  яма.
 —  Значит,  мог  бы  и  не  писать?  —  усмехнулся  Исаев.  —
«Учиться,  учиться  и  еще  раз  учиться»  —  чьи  это  слова?
 —  Ленина.
 —  По  чему  учиться  собираетесь?  По  наскальным  рисункам
пещерных  обитателей?  Ладно,  зря  мы  с  вами  этот  спор  развели.
Давайте  спор  мы  прекратим,  и  вы  озаботьтесь  тем,  чтобы  мою
просьбу  передать  товарищам.
 —  Это  ваша  личная  просьба?
 Исаев  поморщился:
 —  Можете  воспринимать  этот  разговор  как  приказ.
 Министр  иностранных  дел  Пийп  перечитал  приготовленные
для  него  референтом  газетные  вырезки  о  переговорах  красных
с  представителями  британского  кабинета  и  о  встречах  Крестин¬
ского  с  канцлером  Германии.
 «Я  был  прав  с  самого  начала,  —  думал  Пийп,  —  когда  я
отстаивал  нашу  линию  по  отношению  к  России:  спокойная,
доброжелательная  сдержанность.  Вообще  в  политике  всякие  рез¬
кие  повороты  чреваты  горем.  Только  эволюционность  может
способствовать  прогрессу  после  того,  как  установилось  устойчивое
статус-кво.  Надо  привыкать  друг  к  другу.  Взаимопроникаемость,
терпимость  —  вот  что  может  не  только  отдалить  войну,  но  и
свести  нации  в  семью  мира,  единого  для  всех.  Наша  мягкость
не  может  не  встретить  ответной  мягкости  Кремля:  в  конце
концов,  они  тоже  люди.  И  теперь,  когда  Лондон  все  более  пово¬
рачивается  к  России,  оттесняя  всех  остальных,  мы  оказались
вне  конкуренции:  торговля  Лондона  с  Москвой  немыслима  без
Ревеля...  Обидчивый  максимализм  нашего  президента  все  эти
373

трудные  месяцы  уравнивал  один  я,  и  Эстония  мне  этого  не  за¬
будет...»
 Пийп  перелистал  интервью  Чичерина,  перепечатанное  лон¬
донскими  и  нью-йоркскими  газетами  под  крупными  шапками.
Усмехнувшись,  покачал  головой:  «Если  бы  мы  вели  себя  вроде
поляков,  как  смешны  мы  сейчас  были  бы!  И  как  трудно  будет
полякам  в  будущем:  изменение  курса  Лондоном  и  Парижем
неминуемо  заставит  Варшаву  искать  путей  примирения  с  Крем¬
лем,  а  уж  Чичерин  заставит  поляков  пройти  через  «аутодафе»:
когда  паны  мирятся,  у  хлопцев  чубы  трещат  значительно  силь¬
нее,  чем  во  время  драки...  В  этом  смысле  руководители  малых
стран  должны  быть  большими  политиками,  чем  лидеры  великих
государств  —  как  это  ни  парадоксально.  Меня  поражает  Кле¬
мансо:  он  предрекает  крушение  большевизма,  основываясь  на
том,  что  Ленин  резко  сломал  курс  внутри  страны  и  вместо
пьянящих  лозунгов  борьбы  заземляет  своих  единомышленников
на  постепенную,  без  шума  и  треска,  работу.  Самую  трудную  и
неблагодарную  работу:  создание  законодательного  государствен¬
ного  аппарата;  научный  прогрессизм;  организованность  и  сла¬
женность  громадины  Российской  державы...  Клемансо  не  прав:
в  том,  как  Ленин  изменил  курс,  кроется  самая  большая  опас¬
ность  дальнейшего  продвижения  большевизма  по  всему  миру...»
 Пийп  взглянул  на  часы:  в  одиннадцать  он  ждал  советника
русского  посольства  Старка.
 «Я  еще  успею  выпить  чашку  кофе,  —  подумал  он.  —
Странно,  у  меня  начинается  головокружение  каждый  раз  имен¬
но  в  это  время.  Надо  ехать  в  горы,  куда-нибудь  в  Швейцарию,
и  лечить  сосуды...  Раньше  это  было  легко:  Кисловодск  стоил
в  шесть  раз  дешевле  Цюриха.  Интересно,  когда  они  откроют
свои  курорты  на  водах  Кавказа?  Это  будет  сенсация,  если  я
отправлюсь  к  ним  на  курорт».
 Старк  приехал  за  три  минуты  до  назначенного  срока.  Со¬
ветские  дипломаты  сменили  кургузые  пиджачки  на  сюртуки  и
смокинги,  а  в  НКИДе  была  издана  книга,  переведенная  с  фран¬
цузского,  —  «Дипломатический  протокол»;  всем  посольским  и
консульским  работникам  вменялось  в  обязанность  эту  книгу
тщательно  проштудировать  и  следовать  ее  предписаниям.
 Несмотря  на  то,  что  Август  Иванович  Пийп  говорил  по-русски
без  акцента  —  окончил  Петербургский  университет,  —  он,
однако,  русских  представителей  принимал  в  присутствии  сек¬
ретаря  и  переводчика.
 После  обычных  протокольных  приветствий  Старк,  усаживаясь
в  кресло  напротив  министра,  сказал:
 —  Ваше  превосходительство,  еще  весной  в  ревельских  газе¬
874

тах  появились  сообщения  явно  клеветнического  толка.  Я  припо¬
минаю,  что  кампания  эта  началась  после  того,  как  посол  инфор¬
мировал  правительство  Эстонии  о  недопустимых  действиях  тех
представителей  русской  эмиграции,  которые  выродились  в  бан¬
дитов.  Апогея  кампания  клеветы  достигла  после  того,  как  пра¬
вительство  Эстонии  выслало  нескольких  наиболее  бандитствую¬
щих  эмигрантов  за  пределы  Эстонии.  Сейчас  в  печати  Ревеля
появились  новые  сообщения,  абсолютно  вздорные.  Все  это  за¬
ставило  меня  просить  у  вас  аудиенции  для  вручения  официаль¬
ной  ноты...
 В  отличие  от  Литвинова  Старк  посещал  и  министра,  и  главу
государства  с  большой  папкой,  сделанной  по  специальному
заказу  из  синей  тисненой  кожи.  Открывал  эту  папку  Старк
картинно,  несколько,  правда,  смущаясь  этой,  по  его  мнению,
необходимой  в  дипломатии  картинности.
 —  Вот,  господин  министр,  —  сказал  он,  —  прошу  вас  озна¬
комиться  с  этим  документом.
 Министр  чуть  обернулся  к  переводчику  и  попросил:
 —  Будьте  любезны  перевести  мне  текст...
 НОТА
 И.  О.  ПОЛНОМОЧНОГО  ПРЕДСТАВИТЕЛЯ  РСФСР
В  ЭСТОНИИ
 МИНИСТРУ  ИНОСТРАННЫХ  ДЕЛ  ЭСТОНИИ  пиипу
 Милостивый  государь  Антон  Иванович,
 в  эстонской  печати  появились  сообщения  о  происходящей
якобы  на  границе  Эстонии  концентрации  русских  войск.  Указы¬
ваются  даже  части  войск  и  пункты  сосредоточения  их  —  Ям¬
бург  и  Луга.
 По  этому  поводу  я  считаю  нужным  самым  категорическим
образом  заверить  вас,  что  все  указанные  сообщения  представ¬
ляют  собой  чистейший  вымысел.  Никакого  сосредоточения  рус¬
ских  войск  на  границе  Эстонии  не  происходит.  Правительство
РСФСР  питает  по  отношению  к  Эстонии,  как  и  ко  всем  грани¬
чащим  с  Россией  государствам,  самые  миролюбивые  намерения
и  всецело  занято  работой  по  хозяйственному  возрождению
страны  и  борьбой  с  постигшим  некоторые  части  РСФСР  голо¬
дом.  Дружественное  отношение  Российского  Правительства
к  Эстонии  не  нуждается,  мне  кажется,  в  доказательствах,  и  по¬
тому  я  полагаю,  что  для  правительства  Эстонии  должно  быть
совершенно  ясно  провокационное  происхождение  всякого  рода
тревожных  сообщений,  которые  систематически  распространяют¬
ся  врагами  Советской  России.  Цель  их  ясна  —  вызвать  столк¬
новение  между  Россией  и  пограничными  с  ней  государствами,
в  том  числе,  конечно,  и  с  Эстонией.
 Я  глубоко  убежден,  что  ваше  правительство  сумеет  долж¬
ным  образом  оценить  эту  преступную  работу  и  все  попытки
375

наших  врагов  расстроить  дружественные  отношения  Республики
останутся  безуспешными.
 Примите  уверения  в  совершенном  моем  уважении.
 За  Полномочного  Представителя  РСФСР  в  Эстонии
Старк.
 Пийп  удовлетворенно  кивнул  и  попросил  переводчика:
 —  Пожалуйста,  озаботьтесь  тем,  чтобы  нота  была  переведе¬
на  и  распечатана  в  десяти  экземплярах.  Вы  не  будете  возра¬
жать,  если  я  познакомлю  наиболее  достойных  представителей
прессы  с  этим  документом,  господин  Старк?
 —  Мы  в  принципе  противники  тайной  дипломатии.
 —  В  таком  случае,  —  рассмеялся  Пийп,  —  отчего  же  вы
шифруете  свои  телеграммы  в  Москву?!
 —  Тольког  для  того,  чтобы  не  дать  возможности  на  нашей
открытой  дипломатии  делать  дипломатию  тайную...
 —  Я  заметил,  что  русская  дипломатия  тяготеет  к  фран¬
цузской  манере  вести  беседу...
 —  Какую  вы  имеете  в  виду?  Дореволюционную?
 —  Нет,  я  имею  в  виду  вас,  господин  Старк.
 —  В  таком  случае  я  вас  неверно  понял:  я  не  являюсь
русским  дипломатом  —  я  дипломат  советской  школы...
 —  Да,  да,  конечно,  но  Советы  теперь  прочно  ассоциируются
с  понятием  Россия.
 —  Благодарю  вас.
 —  Я  надеюсь,  что  советской  дипломатии  не  будет  претить
все  оставшееся  в  наследство  от  русской  культуры.
 —  Отнюдь.  Нас,  например,  не  может  не  беспокоить  судьба
писателя  Никандрова,  арестованного  ревельской  полицией  давно
и  без  достаточных  на  то  оснований.
 —  Но  он  эмигрант  и  не  является  вашим  гражданином.
 —  Вам  известно  дело  Никандрова?
 —  Нет,  я  даже  не  слышал  этого  имени,  но,  будь  Никан¬
дров  вашим  гражданином,  вы  бы  уже  не  раз  ставили  вопрос
о  нем.
 —  Никандров  не  был  нашим  официальным  работником,  он
выехал  за  пределы  Республики  по  своим  личным  делам,  поэтому
мы  так  поздно  узнали  о  его  аресте.
 —  Вы  хлопочете  о  Никандрове,  господин  посол?
 —  Я  бы  не  протестовал,  если  бы  вы  поняли  мои  слова
именно  так.  Никандров  стоял  в  оппозиции  к  Советской  власти,
однако  книги  его  отмечены  печатью  таланта,  он  великолепный
знаток  Эллады;  его  переводы  с  греческого  и  латыни  известны
по  всей  России...
 ♦Если  они  теперь  хлопочут  за  своих  политических  оппонен¬
376

тов,  —  отметил  Пийп,  —  значит  они  стремительно  набирают  силу
у  себя  дома».
 —  Я  обещаю  вам,  —  сказал  министр,  поднимаясь,  —  сде¬
лать  запрос  в  министерство  внутренних  дел,  и  если  все  окажется
так,  как  вы  говорите,  дело  Никандрова  будет  решено  в  бли¬
жайшее  время.  Он  предполагает  возвратиться  в  Россию?
 —  Это  мне  неизвестно.  Честь  имею...
 —  Всего  хорошего,  господин  посол.  —  Пийп  проводил  Стар¬
ка  до  двери  и,  когда  тот  уже  поворачивал  большую  медную  руч¬
ку,  спросил:  —  Кстати,  вам  неизвестно,  каково  сейчас  положе¬
ние  на  кавказских  водах?  Санатории  уже  функционируют  или
все  покрыто  пеплом  войны?
 —  Я  готов  выяснить  это  подробно,  господин  министр,  и  сра¬
зу  же  сообщу  вам.
 Неуманн  —  вся  партитура  была  им  ранее  разыграна  с  Ро¬
маном  —  поначалу  отказался  завизировать  распоряжение  ми¬
нистра  внутренних  дел  Эйнбунда  об  освобождении  Никандрова.
 —  Мы  только  что,  подчиняясь  нажиму  МИДа,  освободили
одного  русского,  сейчас  под  тем  же  нажимом  второго...  Мы
даем  повод  врагам  упрекать  нас  в  чрезмерной  уступчивости.
 —  Вы  имеете  в  виду  врагов  внешних  или  внутренних?
 —  В  данном  случае  внутренних.
 —  Каких  именно?  —  улыбнулся  министр.
 —  В  случае  с  Никандровым  я  боюсь  правой  оппозиции.
 —  Друг  мой,  ну  кто  же  боится  оппозицию  в  парламентарной
республике?  Слова  опасны  лишь,  если  они  подтверждены  пуле¬
метами.  У  вас,  может  быть,  есть  данные,  порочащие  Никандро¬
ва?  Он  связан  с  Воронцовым  преступными  деяними?  Активный
деятель  монархического  подполья?  Тайный  большевик?
 —  К  сожалению,  господин  министр,  Никандров  ни  в  чем  не
повинен.  Он  жертва  ошибки.
 —  Не  слишком  ли  много  ошибок  в  вашем  ведомстве?
 —  Никандров  был  арестован  после  распоряжения  главы
государства  —  задержать  и  выслать  из  Ревеля  Воронцова,  Кра-
сницкого  и  еще  трех  бывших  офицеров  Деникина,  которые
служили  там  то  ли  в  карателях,  то  ли  в  контрразведке.
 —  А  Никандров  тоже  служил?
 —  Нет.
 —  Так  отчего  же  справедливое  решение  главы  государства
должно  распространяться  на  невиновного?
 —  Господин  министр,  Шварцвассер  позволил  себе  определен¬
ные...  перегибы...  в  работе  с  русским.  Тот,  правда,  сам  дал
к  этому  основания,  покушаясь  на  жизнь  следователя.
 —  Если  Шварцвассер  виновен  —  накажите  его.
 377

—  Неужели  из-за  какого-то  русского  мы  подставим  под
удар  следователя?
 —  Не  из-за  «какого-то  русского»,  дорогой  Неуманн,  а  из-за
Никандрова,  за  которого  хлопочет  их  посол.  Неужели,  позвольте
перефразировать  вас,  из-за  «какого-то  Шварцвассера»  я  постав¬
лю  под  удар  наши  отношения  с  Москвой?  Вы  же  видите,  что
творится  в  мире...  Самое  опасное  —  опоздать  на  последний
поезд...  Лондон  крутит  роман  с  Кремлем  и  не  сегодня-завтра
признает  Ленина;  Париж  на  грани  этого  признания,  несмотря
на  их  несгибаемую  пока  что  позицию.  Поверьте  мне...  А  чей
народ  будет  иметь  выгоду  от  этого  в  первую  очередь?  Наш
с  вами  народ,  эстонцы.  Мы  —  морские  ворота  Кремля  и  Лон¬
дона,  с  нами  заигрывают  и  те,  и  эти...  Так  что  же,  мне  ломать
великое  дело  из-за  мелочи?
 Только  выйдя  из  ворот  тюрьмы,  Никандров  почувствовал,
как  у  него  трясутся  ноги.  Он  прислонился  к  высокой  кирпич¬
ной  стене  и  долго  стоял,  закрыв  глаза,  чувствуя,  что  сейчас  он
не  в  силах  двигаться  —  упадет.
 Сначала  в  нем  была  тихая  жалость  к  себе  и  умильность.
Его  умиляло  все:  и  цокот  конских  копыт,  и  запах  бензина,
который  оставался  в  воздухе  после  протрещавшего  таксомотора,
и  звонкие  ребячьи  голоса,  и  злые  крики  жирных  чаек.
 По  улице  он  пошел  очень  медленно:  сначала  оттого,  что  по-
прежнему  дрожали  ноги,  а  после,  когда  эта  мелкая,  судорожная
дрожь  прошла  —  просто  от  наслаждения  возможностью  идти
куда  хочешь  и  не  опасаться  окрика  надзирателя.
 В  комнату,  которую  снимал  Воронцов  на  Пярну  теа,  его
не  пустили:  там  жили  новые  постояльцы  —  тоже  русские.
 Никаких  фаших  рукописей  я  не  витал,  —  сказал  хозяин
дома  Ганс  Густавович,  —  ко  мне  прошу  не  обращаться  с  этим
вопросом,  иначе  я  фызофу  полицию...
 Никандров  случайно  увидел  себя  в  зеркале  —  старом,  с  зам¬
шелыми  разводами.  Он  увидел  жалкую,  испуганную  улыбку,
полную  почтения  и  страха,  он  вдруг  увидел,  какое  у  него  ста¬
рое,  заросшее  желтоватой  щетиной  лицо,  и  вдруг  забытая,  преж¬
няя  ненависть  поднялась  в  нем.
 С  квартиры  Воронцова  он  пошел  в  редакцию  русских  газет.
Он  сейчас  хотел  только  одного:  рассказать  о  том  ужасе,  кото¬
рый  он  перенес  в  здешней  демократической  тюрьме.
 —  Миленький  вы  мой,  —  ответил  Ратке,  редактор  «Послед¬
них  известий»,  —  да  нешто  можно  подобное  публиковать?  И  не
пропустят,  а  проскочит,  так,  кроме  зла  несчастным  русским  эми¬
грантам,  ничего  не  принесете.  Поверьте,  я  тут  четыре  года...  жи¬
ву...  если  считать  это  жизнью...
 878

...Эсеры  выслушали  Никандрова  с  доброжелательством,  пообе¬
щали  устроить  ему  встречу  с  Черновым,  который  накануне
кронштадтских  событий  перебрался  в  Ревель,  выразили  писа¬
телю  искреннее  соболезнование  и  заверили,  что  в  течение  бли¬
жайшей  недели  они  дадут  ему  ответ  —  в  ту  или  иную  сторону.
 —  Неужели  надо  совещаться  неделю,  чтобы  опубликовать
мое  заявление?  Это  можно  решить,  обзвонив  по  телефону  заин¬
тересованных  лиц.
 —  Мы  подчиняемся  партийной  дисциплине,  —  ответил  ре¬
дактор  Вахт,  —  и  представляем  собой  орган  партии.
 Когда  Никандров  ушел  из  «Народного  дела»,  Вахт  сказал
сотрудникам:
 —  Самые  страшные  в  наше  время  провокаторы  —  это  про¬
вокаторы  невольные.  Запомните  Никандрова!  Он  еще  много  горя
принесет  нам,  оттого  что  эгоцентричен  и  живет  своей  обидой,
но  отнюдь  не  общим  делом.  Эстонцы  только  и  ждут,  чтобы  обло¬
жить  нас  штрафом  за  какой-нибудь  материал,  порочащий  их
страну.  Мы  им  этого  шанса  не  дадим.
 Никандров  пришел  в  городской  суд.  Судья  оказался  пожи¬
лым,  милым  человеком.
 —  По-моему,  мне  попадались  ваши  книги,  —  сказал  он,
выслушав  Никандрова,  —  если  вы  переводили  древних,  то  я
наверняка  упивался  вашими  переводами.  Вы  должны  извинить
меня  —  русские  фамилии  так  же  трудно  нами  запоминаются,
как  вами  эстонские...  Итак,  ваше  дело.  Я  возмущен  до  глубины
души...  Я  мог  бы  понять  подобную  жестокость  по  отношению
к  большевику:  он  грозит  нам  гибелью,  и  жестокость  берет  верх
над  разумом,  и  большевики  мучают,  унижая  этим  и  себя,  и  его,
и  святое  дело  демократии,  которая  казнит,  но  не  унижает...
Но  как  вы  сможете  доказать  их  вину,  вы?
 —  Шрамами.
 —  У  вас  есть  заключение  медицинского  эксперта,  что  шра¬
мы  появились  уже  после  вашего  ареста?
 —  Нет.
 —  В  таком  случае  господин  Шварцвассер  или  тот,  кого  вам
будет  угодно  привлечь  к  суду,  обвинит  вас  в  лжесвидетельстве.
Он  станет  утверждать,  что  это  старые  шрамы.  Кто  может  сви¬
детельствовать  в  вашу  пользу?
 —  Стены  и  пол.
 —  Это  звучит  жутко,  но  этого,  увы,  мало.
 —  Вы  отказываетесь  принять  дело  к  слушанию?
 —  Если  вы  настаиваете,  я  приму  дело  к  производству  и  на¬
значу  судебное  следствие.
 —  Только  этого  я  и  хотел.  Благодарю  вас.
 379

—  Вот,  извольте  заполнить  эту  табличку  —  номер  вашего
паспорта,  каким  участком  выдан,  срок,  место  жительства  и
прочая,  видимо,  известная  вам,  формальность...
 —  Паспорт  выдан  мне  не  участком,  а  комиссариатом  ино¬
странных  дел  в  Москве.
 —  Я  не  могу  рассматривать  дело,  которое  возбуждает  ино¬
странец  против  политической  полиции.  Это  может  вам  разре¬
шить  лишь  министр  юстиции.
 В  эстонские  газеты  Никандров  не  пошел  —  он  помнил  свою
первую  пресс-конференцию  в  «Золотой  кроне».
 Он  зашел  на  телеграф  и,  собрав  последние  деньги,  отправил
телеграмму  в  Париж  по  адресу,  который  он  тоскливо,  со  слезами
повторял  в  тюрьме:  «Жюль  Бленер,  Рю  Бонапарт,  41,  Париж,
Франция.  Освобожден  из  тюрьмы.  Жду  помощи.  Ревель,  до
востребования,  Никандрову».
 Жюль  Бленер  не  сразу  вспомнил,  кто  такой  Никандров,
а  вспомнив,  подивился  тому,  как  могли  этого  русского  упечь
в  тюрьму  эстонцы.
 «Хотя  с  его  платформой  панславянского  гуманизма  и  космо¬
политизма,  —  только  у  русских  может  быть  такой  разнознач¬
ный  комплекс,  —  вполне  могли  бросить  за  решетку».
 Тем  не  менее  Бленер  решил  помочь  Никандрову  и  позвонил
в  то  издательство,  куда  он  передал  книги  русского.
 —  Жюль,  это  не  подходит,  —  ответил  ему  владелец  изда¬
тельства  «Републикэн»  Ив  Карра.  —  Это  не  лезет  ни  в  одни
ворота.  Если  бы  он  был  коммунистом  и  звал  жечь  Шекспира,
я  бы  его  издал  —  это  экзотично,  это  купят  мальчишки  из  Ла¬
тинского  квартала.  В  перерывах  между  гомосексуальными  пас¬
сами  они  любят  поболтать  о  революции.  Если  бы  твой  Никанд-
рофф  был  монархистом  и  расстрелял  хотя  бы  одного  комисса¬
ра  —  я  бы  издал  и  это.  Объективизм  —  бич  литературы.  Писа¬
тель  обязан  быть  эгоцентриком.  Не  его  дело  искать  гармонию
правды;  пусть  этим  занимаются  Клемансо  и  Чичерин.  Он
слишком  изящен  для  того,  чтобы  его  поняли.  Писать  сейчас
надо  грубо  и  обязательно  интересно.  Особенно  русским,  им  есть
о  чем  писать.  Нет,  Жюль,  прости,  я  ничем  не  смогу  помочь.
 Три  ночи  Никандров  ночевал  на  вокзале,  одну  ночь  —  в  пар
ке.  Каждый  день  он  приходил  на  телеграф,  но  ответа  из  Пари
жа  не  было.  Он  потолкался  на  базаре  —  думал  обменять  пальт-
на  еду,  но  пальто  его  никого  здесь  не  интересовало,  творог
380

свинину  продавали  за  марки,  и  всякие  попытки  Никандрова
уговорить  крестьян  сойтись  «баш  на  баш»  кончались  тем,  что
его,  высмеивая,  гнали  от  рядов.  Первые  два  дня  это  унижение
доставляло  ему  какое-то  острое,  мучительное  наслаждение.
 Вспомнив  Боссэ,  он  пошел  к  ней,  но  ему  сказали,  что  мад¬
муазель  Лида  уехала  на  гастроли  в  Европу.
 На  пятый  день  Никандров  уж  и  не  ждал  получить  никакого
ответа.  Он  спросил  девушку  в  окошке  телеграфа  —  сонно,  тихим
голосом;  ему  все  время  хотелось  спать,  но  стоило  только  за¬
снуть,  как  сразу  же  начинали  видеться  омерзительные  картины  —
то  он  пьет  молоко  из  грязного,  гулкого  бидона  и  молоко  льется
ему  за  шиворот;  то  он  ест  мясо  и  вокруг  него  жужжат  зеленые
мухи,  садятся  на  сало  и  лезут  ему  в  рот,  а  то  он  большими
глотками  пьет  водку  и  в  желудке  становится  жарко  и  больно...
 —  Вам  телеграмма,  —  равнодушно  сказала  девушка  и  про¬
тянула  ему  голубенькую  бумажку.
 Никандров  разорвал  полоску  шершавой  бумаги  трясущимися
руками  и  прочел:  «Какой  помощи  вы  от  меня  ждете?  Отвечай¬
те  через  месяц,  сейчас  я  уезжаю  в  Берлин,  Бленер».
 Ночью  —  неожиданно  для  самого  себя  —  он  оказался  на
улице  Пикк,  возле  русского  посольства.  Спать  ему  хотелось  все
сильнее,  двигаться  было  трудно,  все  вокруг  воспринималось  им,
как  сквозь  папиросную  бумагу.  Позвонив  в  дверь  посольства,
Никандров  долго  ждал.  На  крыльцо  вышел  здоровенный  парень.
 —  Вот  мой  паспорт,  мне  негде  спать,  и  я  умираю  с  го¬
лода,  —  сказал  Никандров  и  легко  осел  на  крыльцо,  потеряв
сознание...
 ДЕЛО,  КОТОРОМУ  СЛУЖАТ
 Дверь  громадного,  трехкомнатного  «люкса»  открыл  секретарь
Маршана  —  громадный,  жилистый,  —  Робер  Вилла,  полуиталь¬
янец,  боксировавший  в  молодости  за  сборную  Марселя.
 —  Кто  вы?  —  настороженно  спросил  Робер.
 —  Доложите  господину  Маршану,  что  его  хочет  видеть  по
срочному  делу  брат  его  московского  дяди...
 —  Какого  дяди?
 —  Он  знает.
 —  Позвольте  обыскать  вас?  —  сказал  Вилла  и,  не  дожи¬
даясь  разрешения,  быстро,  словно  падая  на  Романа,  провел
ладонями  по  всем  его  карманам.
 Маршан  вышел  через  минуту:  маленький,  пухленький,  види¬
мо,  после  дневного  сна,  в  шелковой  старомодной  пижаме,  наде¬
той  поверх  старого,  местами  заштопанного  свитера.
 381

—  С  кем  имею  честь?  —  спросил  он.
 - 	>  Я  хочу  говорить  с  глазу  на  глаз...
 —  Не  вижу  нужды.  У  меня  нет  секретов  от  секретаря.
 —  Я  —  брат  Якова...
 —  Какого  Якова?
 —  Того  самого...  Шелехеса.
 —  У  вас  есть  доказательства  того,  что  вы  брат  Якова?
 - 	Да.
 —  Как  вас  зовут?
 —  Федор.
 —  Это  вы  служите  в...
 —  Да,  —  перебил  его  Роман.  —  Это  я  там  служу.  Поэтому
сделайте  исключение  и  поговорите  со  мной  наедине.
 —  Робер,  мы  поговорим  в  кабинете...
 Когда  они  остались  одни,  Маршан,  предложив  Роману  си¬
гару  из  деревянного  ящичка,  спросил:
 —  Как  Ося?  Где  он  сейчас?  В  Питере?
 —  Вы  прекрасно  знаете,  что  Ося  в  Иркутске,  —  ответил
Роман.  —  И  чтобы  нам  побыстрее  закончить  все  формально¬
сти  —  проверка  мандатов  и  все  такое  прочее,  —  я  захватил
с  собой  несколько  фотографий  и  мой  паспорт,  под  которым  я
здесь  живу,  как  гражданин  Бельгии...  Я  здесь  работаю  —
вы  понимаете,  на  кого  я  здесь  работаю...  Вот,  посмотрите,  —
и  он  положил  перед  Маршаном  пачку  фотографий  и  свой
паспорт.
 Маршан  неторопливо  достал  из  кармана  своей  тяжелой  шел¬
ковой  пижамы  лупу,  внимательно  изучил  фотографии  —  не  мон¬
таж  ли,  так  же  внимательно  изучил  паспорт  и  сказал:
 —  Но  брат,  вероятно,  говорил  вам,  Федор  Савельевич,  что
я  далек  от  политики  и  в  грязные  авантюры  никогда  не  влезал.
Да  и  вы,  думается,  не  станете  менять  профессию  разведчика
на  зыбкое  дело  торговца  бриллиантами...
 —  Господин  Маршан,  мой  брат  арестован  ЧК.
 —  Боже  мой!  Когда?
 —  Неделю  тохму  назад.
 •—  Это  серьезно?
 —  Боюсь,  что  да.
 —  Несчастный  Яков...  Но  я  не  понимаю,  за  что  его  могли
арестовать?  Он  же  честнейший  человек!  Я  убежден,  что  суд
оправдает  его!  Я  готов  дать  письменные  показания  в  его  поль¬
зу:  мы  соприкасались  по  работе  до  переворота,  и  ваш  брат
всегда  отличался  отменной  честностью.
 —  Спасибо,  —  ответил  Роман,  —  я  признателен  вам  за
столь  лестную  оценку  деловых  качеств  брата,  господин  Мар-
882

шан...  Но  дело  значительно  серьезнее,  чем  вам  кажется...  Якова
арестовали  из-за  этой  посылки  Огюсту,  —  сказал  он,  достав
из  кармана  пачку  фотографий,  сделанных  судебным  фотогра¬
фом,  как  материал,  приобщаемый  к  делу,  —  здесь  рукой  Якова
написан  адрес...  Вам  этот  адрес  знаком?
 —  Нет,  —  ответил  Маршан  и  перестал  улыбаться  той  своей
легкой,  чуть  насмешливой  улыбкой,  которая  не  сходила  с  его
лица  с  начала  разговора,  —  увы,  незнаком.
 —  Тогда  каким  же  образом  я  проследил  маршрут  Огюста
к  вам?  Моего  брата  обвиняют  в  связи  с  вами,  но  конкретных
данных  в  Москве  нет:  я  их  получил  здесь  сам,  по  моей  ини¬
циативе...
 —  Тогда  торопитесь.  Надо  отправить  эти  данные  в  Москву,
их  ждут  ваши  сослуживцы  в  ЧК,  товарищ  Шелехес.
 —  Их  там  очень  ждут,  —  согласился  Роман,  —  но,  пожа¬
луйста,  —  на  будущее  —  никогда  и  нигде  не  называйте  меня
по  фамилии.
 —  Я  избегаю  делать  то,  что  грозит  мне,  но  подчас  забываю
это  делать  по  отношению  к  тем  людям,  с  которыми  меня  сво¬
дит  жизнь.  Простите  меня...
 —  Вы  не  всегда  избегали  делать  то,  что  вам  грозит,  гос¬
подин  Маршан.  Вы  понимаете,  что,  если  ЧК  получит  данные
о  том,  какие  посылки  Огюст  получает  для  вас  из  Гохрана,  вы
станете  уголовным  преступником  у  себя  на  родине  —  по  зако¬
нам  вашей,  а  не  моей  страны?
 —  То  есть?  —  чуть  поднял  брови  Маршан.
 —  Ну  если  бы  было  доказано,  например,  что  вам  пере¬
правляют  бриллианты  из  казначейства  Великобритании?  Это
было  бы  дурно  для  вас?
 —  Дурно?  Это  был  бы  конец!  Имени!  Чести!  Фирме!  Но  что
я  могу  поделать,  если  я  ошибался  в  человеке?  Что  я  могу  по¬
делать,  если  Яков  Шелехес  оказался  жуликом  и  посылал  брил¬
лианты  из  Гохрана  месье  Огюсту  —  человеку,  который  несколь¬
ко  раз  одолевал  меня  просьбами  о  странных  сделках  и  кото¬
рого  я  не  велел  пускать  на  порог  —  отныне  и  навсегда.  Наде¬
юсь,  показаниям  Вилла  и  моим  нельзя  не  поверить?
 —  Можно  не  поверить...
 —  Нет.  Нельзя  не  поверить,  —  легко  усмехнулся  Маршан.
 —  Можно,  —  упрямо  повторил  Роман.  —  Поскольку  мой
брат  в  тюрьме  и  его  может  ждать  гибель,  поскольку  обвиняют
его  в  экономической  контрреволюции,  в  том,  что  он  срывал
переговоры  о  покупке  бриллиантов  —  в  частности,  вашей  фир¬
мой,  —  я  предпринял  свои  шаги.  Огюст  больше  не  живет  по
своему  адресу,  а  находится  там,  где  мне  это  выгодно,  мосье...
 383

Маршан  потер  щеки,  лицо  его  сделалось  угрюмым  и  жест¬
ким,  и  улыбки  на  нем  не  было.
 —  Вы  пришли  шантажировать  меня?
 —  Я  пришел  спасать  брата.
 —  Вы  избрали  странный  способ  для  его  спасения.  Зачем
вам  потребовалось  изымать  Огюста?
 —  Затем,  чтобы  он  дал  показания,  когда,  сколько  раз  и
что  именно  он  передавал  вам  от  Яши.
 —  Эти  данные  совершенно  достаточны  для  того,  чтобы  Яко¬
ва  Савельевича  расстрелять...  А  если  бы  это  было  у  нас,  в  ци¬
вилизованном  мире,  —  гильотинировать.
 —  Разве  я  сказал,  что  собираюсь  эти  данные  передавать
в  Москву?
 —  Не  передавая  их  в  Москву,  вы  нарушаете  свой  долг,
вы  преступаете  закон  и  становитесь  изменником.
 —  Вам  очень  хочется,  чтобы  я  передал  эти  данные?
 —  Нет,  мне  этого  не  хочется.
 —  Правильно.  Репутация  в  вашем  деле  —  основа  успеха.
 —  В  вашем  тоже.
 —  Вот  и  уговорились:  вы  не  трогаете  мой  долг,  а  я  вашу
репутацию.  Теперь  пропозиции  ясны?
 —  Теперь  —  да.  Но  отчего  вы  не  боитесь  меня?  Не  меня,  —
он  деланно  улыбнулся,  —  а  хотя  бы  моего  телохранителя?
 —  А  почему  вы  думаете,  что  я  не  подстрахован?
 —  Хорошо.  Ясно.  Чего  вы  хотите?
 —  Единственно  одного  —  сохранить  жизнь  Якову.  Его  об¬
виняют  не  только  в  хищениях  бриллиантов  —  это  еще  надо
доказывать;  его  обвиняют  в  том,  что  он  мешал  Наркомвнеш-
торгу  заключать  сделки  на  продажу  бриллиантов  и  находился
в  сговоре  с  вами  —  с  самым  мощным  торговцем  драгоцен¬
ностями.  Я  хочу,  чтобы  вы  завтра  же  посетили  Литвинова  и
выразили  удивление,  отчего  Москва  не  отвечает  на  три  ваших
письма,  в  коих  вы  предлагаете  вступить  в  прямые  переговоры
с  Наркомвнешторгом  на  взаимовыгодных  условиях.  При  нашей
бюрократии  в  версию  трех  писем  могут  поверить.  Во  всяком  слу¬
чае,  в  это  удобно  поверить,  когда  в  Гохране  взяты  почти  все
оценщики.
 —  И...  Пожамчи?
 —  Конечно.
 —  В  вашем  предложении  не  сходится  лишь  одна  мелочь:
я  действительно  писал  в  Москву,  я  предлагал  торговые  пере¬
говоры,  но  я  называл  в  качестве  контрагентов  и  Пожамчи  и
Шелехеса.
 —  Наоборот.  Это  подтверждает  мою  позицию.  Наверняка
 384

Литвинов  или  Старк  осторожно  пустят  в  вас  шар:  «Шелехес
и  Пожамчи  уехали  в  командировку,  так  что,  видимо,  вы,
господин  Маршан,  решите  дождаться  их  возвращения».
 —  Ну  отчего  же,  господин  посол,  я  готов  войти  в  контакт
с  представителем  любого  компетентного  русского  ведомства,  и
не  мое  право  определять  состав  торговой  делегации,  просто
в  лице  господ  Пожамчи  и  Шелехеса  вы  имеете  высокого  класса
специалистов,  —  начал  подыгрывать  Маршан,  —  которые  смог¬
ли  бы  защищать  интересы  вашей  стороны....
 —  Ну  вот  и  все,  —  устало  сказал  Роман  и  закрыл  глаза.—
И  поскольку  теперь  позиции  Советской  власти  довольно  силь¬
ны  в  Германии,  туда  послом  едет  Крестинский,  советовал  бы
называть  разумные  цены  —  немцы  идут  на  торговлю,  а  следом
пойдут  и  англичане,  поверьте  слову,  господин  Маршан.
 —  Спасибо  за  информацию...  Когда  поедет  в  Берлин  госпо¬
дин  Крестинский?
 —  Скоро,  —  ответил  Роман,  —  и  не  думайте,  что  я  буду
торговать  секретами  моей  страны.  Я  этого  делать  не  стану.
 —  И  не  надо!  Разве  можно  предавать  секреты  своей  стра¬
ны?!  Последнее:  что  с  Огюстом?  Он  мне  скоро  понадобится...
 —  Когда  вы  заключите  сделки  с  Москвой,  он  вернется.
 —  А  если  с  ним  что-либо  случится?
 —  Кому  он  нужен?  —  медленно  поднимаясь  со  стула,  отве¬
тил  Роман.  —  Мне  лишние  скандалы  не  нужны,  поверьте...
 —  Вам  придется  из-за  печальных  обстоятельств  с  Яшей  вер¬
нуться  в  Москву?  Или  вы...
 —  А  вот  это  уже  мое  дело.
 Маршан  согласен  начать  немедленные  переговоры  с  Нарком¬
фином.  Даст  цены  европейского  рынка.  Операция  прошла  по
плану,  Яков  пересылал  бриллианты  Маршану  через  Огюста,
показания  Огюста  прилагаю.
 Роман.
 Когда  банда  Ульяна  Калганова  была  схвачена,  ротмистр
Тарыкин  сказал  следователю  ЧК:
 —  Жить  мне,  видимо,  осталось  недолго,  так  что  хочется
последние  дни  провести  с  комфортом:  я  в  тайге  так  одичал,
что  камера  мне  кажется  «люксом»  в  «Астории»...  Впрочем,
я  в  «люксе»  никогда  не  жил,  мечтал  только...  Посему  озаботьтесь
тем,  чтобы  дали  жратвы  и  милого  соседа,  с  кем  можно  словом
перемолвиться,  и  я  напишу  показания.  И  выводите  на  трибу¬
нал  —  серьезно  говорю,  не  усмехайтесь:  расскажу  так,  чтобы
кровь  леденило...  Зачем?  А  чтобы  хоть  память  осталась,  уми-
 25  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  4.
 885

рать  будет  не  страшно...  Злодей  ли,  пророк  —  каждый  уми¬
рает,  лишь  память  живет  вечно...
 Дзержинский  отчеркнул  красным  карандашом  ту  часть  по¬
казаний  ротмистра,  где  он  писал:  «Не  повстречай  я  Калга¬
нова,  не  получи  я  от  него  шальных  денег,  возможно,  жизнь
моя  сложилась  бы  иначе.  Я  бы  воспринял  октябрьский  пере¬
ворот  как  общее,  неизбежное,  но  объективно  утвердившее  себя
в  России  зло.  Однако  поскольку  переворот  лишил  меня  при¬
вычного  —  а  к  благосостоянию  привыкают  быстрей,  чем
к  бедности,  —  я  воевал  не  против  абстрактного  зла,  а  против
зла  конкретного.  Только  личностность  задач  и  целей  приводит
м  поступкам,  которые  требуют  испытания  на  кровь».
 Тарыкин  подробно  написал  о  казни  двадцати  трех  комбе-
довцев  и  двух  комиссаров  —  Шелехеса  и  Владимирова.
 —  Почему  вы  решили,  что  эти  двое  —  комиссары?
 —  Держались  одинаково,  —  ответил  Тарыкин,  —  хорошо
держались,  себя  высоко  соблюли,  а  когда  вешали  мы  их  —
они  все  хотели  руками  схватиться,  вроде  как  вместе  помереть...
 Дзержинский  пригласил  Морковца  и  спросил  его:
 —  Вы  питали  неприязнь  к  Всеволоду  Владимирову,  осно¬
вываясь  на  данных,  собранных  против  его  отца?
 Врать  Дзержинскому  не  могли  даже  враги:  он  относился
к  редкостной  породе  людей,  которые  физически  ощущали
неправду.
 —  Отчасти  —  поэтому,  —  ответил  Морковец  после  тяжелой
паузы.
 —  Ознакомьтесь  с  показаниями.  Тут  довольно  красочно  опи¬
сана  гибель  «большевика»  из  наробраза.  Это  старик  Влади
миров.
 Морковец  цепко  прочитал  тетрадочку  Тарыкина  и  осторож
но  отложил  ее  в  сторону.
 —  Ну?  —  спросил  Дзержинский.  —  Сколько  помнится,  чс
рез  ваш  отдел  проходили  данные  на  Владимирова-старшего?
 -  Да.
 —  Вы  верили  всем  материалам,  поступавшим  на  него?
 —  Я  не  имел  оснований  им  не  верить.
 —  А  почему  Кедров  имеет  право  не  верить  всем  «показ
ниям»?!  Почему  он  перепроверяет  их  по  пять  раз?  Почеь
Бокий  не  гнушается  пойти  в  камеру  к  арестанту,  которь
утверждает  свою  невиновность?  Отчего  Уншлихт  старается  ух
питься  в  человеке,  даже  преступнике,  за  крохотный  кусоч
добра?
 —  У  них  одна  манера  —  у  меня  другая.
 —  У  них  хорошая  манера,  товарищ  Морковец,  у  них  ма:
386

ра  хозяйская,  расчетливая.  А  у  вас  манера  страхующего  себя
ветеринара:  в  стаде  три  больные  коровы  —  так  под  нож
все  стадо.
 —  Товарищ  Дзержинский,  я  доказал  свою  верность  рево¬
люции  кровью.
 —  Бросьте  козырять  своей  кровью.  Мать  не  подсчитывает
кровь,  пролитую  при  рождении  ребенка.  Простите  меня,  но  я
бы  считал  подлостью  рассказывать  на  каждом  углу,  сколько
крови  я  выхаркал  в  Бутырках...
 Революционный  трибунал  РСФСР  под  председательством
Карклина,  при  обвинителе  Крыленко  рассмотрел  в  открытом
судебном  заседании  дело  о  хищении  бриллиантов  и  золота
в  Гохране  РСФСР.  Обвиняемых  защищали  члены  московской
городской  коллегии  правозаступников  Муравьев,  Афанасьев,
Гинцбург,  Васильев,  Грызлов.
 Государственный  обвинитель  Крыленко  потребовал  для  всех
обвиняемых  высшей  меры  наказания  —  расстрела.  Револю¬
ционный  трибунал  приговорил:  Пожамчи,  Шелехеса,  Прохо¬
рова,  Газаряна,  Белова,  Воронцова  (заочно)  —  к  расстрелу,
Оленецкую  —  к  двенадцати  годам,  Левицкого  —  к  шести  годам
принудительных  работ,  Козловскую  —  к  трем  годам  лишения
свободы  (условно),  Шмелькова  —  к  двум  годам  принудительных
работ,  Клейменову  —  к  году  лишения  свободы  (условно).
 Приговор  окончательный,  обжалованию  не  подлежит.  По  от¬
ношению  к  Пожамчи,  Шелехесу,  Прохорову,  Газаряну  и  Белову
приговор  должен  быть  приведен  в  исполнение  в  течение  24  часов.
 Москва,  ВЧК,  Бокию.
 Сегодня  в  совпосольстве  подписано  соглашение  с  концерном
Маршана  на  приобретение  им  драгоценностей.  Маршан  перевел
на  счет  торгового  представительства  три  миллиона  долларов.
Цена  была  предложена  им  в  соответствии  с  курсом  антверпен¬
ской  биржи.  Подписано  также  особое  соглашение  на  посредни¬
чество:  Маршан  взял  на  себя  обязательство  ввести  наших  пред¬
ставителей  на  биржи  Антверпена  и  Лондона,  истребовав  для  себя
процент  с  оборота.
 Роман.
 Всеволод  стоял,  прижавшись  лбом  к  стеклу.  Моросил
дождь.  Встречный  ветер  сбивал  капли  в  маленькие  ручейки,  и
они  дрожали,  словно  ртуть,  прокладывая  свои  неведомые  до¬
роги,  жались  к  ржаво-зеленой  раме.  Иногда  по  крыше  вагона
раскатисто  прогрохатывало,  будто  кидали  горох:  это  поезд  про¬
ходил  узкую,  сероватую  полосу  ливня.
 А  потом,  как  чудо,  поезд  вынырнул  в  солнце,  вспыхнула
бело-красная  радуга  над  васильковым,  давно  не  паханным
полем.
 «Сразу  отца  в  охапку,  —  думал  Всеволод,  радуясь  близкой
26*
 387

осуществимости  этой  своей  мечты,  —  и  немедленно  в  Узкое».
 Они  очень  любили  это  место:  дворец,  построенный  по  проек¬
ту  Паоло  Трубецкого.  Отец  в  первый  их  приезд  сюда  подвел
Всеволода  к  воротам  в  поместье;  было  это  на  закате.
 —  Жди,  —  сказал  он  шепотом,  —  и  смотри  внимательно,
сейчас  будет  чудо.
 Солнце  медленно,  тяжелыми  рывками  опускалось.  Оно  уда¬
рилось  об  арку,  замерло  на  мгновение,  потом  стремительно
стекло  вниз  и  упруго  заполнило  собой  овал  ворот,  и  было  так
несколько  минут  —  плененное  солнце,  не  властное  вырваться
из  геометрической  точности  арки,  и  смотреть  на  это  бессилие
светила,  пусть  даже  временное,  было  жутковато.
 Отец  хвастливо  глянул  на  Всеволода  и  сказал:
 —  Это  я  сам  открыл.
 «Сначала  будем  гулять  по  лесу,  —  думал  Всеволод,  —  гри¬
бы  станем  собирать,  сейчас  хорошие  грибы  должны  пойти...
Он  любит  смотреть,  как  я  грибы  собираю...  Никогда  боровик
сам  не  сорвет,  все  норовит  меня  подвести  к  грибу,  знает,  как
я  жаден  до  белых...»
 ...Чем  ближе  к  Москве  подъезжал  поезд,  тем  чаще  Всеволод
обращался  в  мыслях  к  отцу.
 «Я  был  кругом  не  прав,  —  думал  он,  —  я  не  имел  права
говорить  с  ним  так,  как  говорил  раньше.  Утверждая  себя,  свою
правоту,  я  отвергал  его.  Я  был  жесток,  оспаривая  его  манеру
мышления,  его  систему  доказательств,  его  логику,  его  привыч¬
ки,  выработанные  всеми  его  шестьюдесятью  годами.  Отец  не
мог  отринуть  свое  прошлое,  он  верил  в  то,  что  делал,  он  ни¬
когда  не  мог  делать  того,  во  что  он  не  верил  —  по-детски,
наивно,  но  до  конца.  Значит,  когда  мы  с  ним  ссорились,  я  был
не  прав,  потому  что  не  мог  быть  доказательным.  Почему  мы
всегда  так  жестоки  к  самым  близким?  Отчего  я  был  так  тер¬
пим  с  Никандровым?  Надо  быть  непримиримым,  когда  перед
тобой  враг  с  пулеметом,  а  мы  все  больше  непримиримы,  когда
спорим  с  безоружным».
 Поезд  замедлил  ход,  а  потом  и  вовсе  остановился,  тоск¬
ливо  провизжав  тормозами.
 —  Товарняк  из  Ревеля  погонят,  —  объяснил  проводник.  —
С  хлебом.  Их,  как  курьерские,  пропускают.
 И  действительно,  минут  через  десять  прогремел  громадный
состав.
 Владимиров  вспомнил  Федора  Шелехеса.  Чем  больше  сей¬
час  он  насчитывал  вагонов  с  хлебом,  тем  явственнее  ему  виде¬
лось  лицо  Федора,  когда  тот  собирался  к  Маршану.  За  не¬
сколько  часов  лицо  его  осунулось,  глаза  запали,  а  скулы  мол¬
388

чаливо  набухли  острыми  желваками.  Доброе  лицо  Федора  сде¬
лалось  в  тот  вечер  жестоким,  чужим  и  очень  усталым.
 Вспомнились  Всеволоду  глаза  Лиды  Боссэ,  когда  она  рас¬
сказывала  про  своего  отчима;  вспомнилось,  как  гремели  алю¬
миниевые  кружки  в  гулком  тюремном  коридоре  перед  завтра¬
ком  и  обедом,  когда  по  камерам  разносили  баланду,  вспомни¬
лась  ненависть  в  лице  Неуманна,  когда  тот  отпускал  его,  и
вдруг  громадная  усталость  навалилась  на  Всеволода,  такая
усталость,  что  даже  ноги  ослабели.
 Он  вернулся  в  купе  и  лег  на  плюшевый  диван,  пропахший
нафталином  и  сыростью.
 «Ну,  вот  и  все,  —  сказал  он  себе.  —  Слава  богу,  дома...»

ОБ  АВТОРАХ
 Писательская  биография  Константина  Михайловича  СИМОНО¬
ВА  неотделима  от  пути,  пройденного  страной.  Он  начал  печатать¬
ся  в  середине  тридцатых  годов,  в  эпоху  бурных  индустриальных
строек  первых  пятилеток  и  одновременно  мобилизации  всех  сил
народа  для  защиты  социалистических  завоеваний  нашей  Родины
от  растущей  угрозы  милитаризма  и  фашизма.  И  две  эти  темы  —
пафос  мирного  созидательного  труда  и  боевой  готовности  нашей
армии,  бдительности  всего  советского  народа,  сплоченного  пар¬
тией,  —  эти  темы  наиболее  явственно  звучат  в  стихах  начинаю¬
щего  свою  творческую  жизнь  поэта.  Он  родился  в  1915  году  в
Ленинграде,  в  семье  военного,  окончил  фабзавуч,  работал  тока¬
рем  на  заводе,  потом,  когда  начал  писать  стихи  (1934  год),  по¬
ступил  в  Вечерний  рабочий  литературный  университет,  к  это¬
му  времени  недавно  открывшийся  в  Москве  по  инициативе
М.  Горького  (ныне  Литературный  институт  имени  Горького).  Поэт
жил  напряженной,  насыщенной  жизнью  —  слушал  лекции,  много
читал,  ночами  писал  стихи,  жадно  интересовался  всем  происхо¬
дящим  вокруг.  И  естественно,  что  он  как  военный  журналист
оказался  в  рядах  нашей  армии,  разгромившей  на  Халхип-Голе
соединения  японского  милитаризма.  Так  же  естественно  и  зако¬
номерно,  что  К.  Симонов  —  корреспондент  «Красной  звезды»  —
с  первого  и  до  последнего  дня  Великой  Отечественной  войны  на¬
ходится  на  переднем  крае,  там,  где  идут  решающие,  особенно
упорные  бои.  Именно  в  годы  Отечественной  войны  К.  Симонов
формируется  как  художник  со  своим  видением  мира,  стремлением
к  воплощению  героических  характеров,  людей  мужественных  и
стойких,  беззаветно  преданных  Советской  Родине,  советскому
строю,  людей  с  богатым  духовным  миром,  чья  человеческая  кра¬
сота  раскрывается  порой  в  самых  драматичных  ситуациях.
В  эти  годы  складываются  манера  и  стиль  писателя,  успешно  ра¬
ботающего  в  разнообразных  жанрах  (поэзия,  проза,  драматургия,
публицистика),  стиль,  в  котором  пафос  героики  сочетается
с  внешней  обыденностью,  а  интимная  лирика  со  страстной  обна¬
женной  публицистичностью.
 К.  Симонов  широко  печатается.  Его  стихи  военной  поры
у  всех,  что  называется,  «на  слуху»  —  они  доходят  до  сердца,  под¬
купают  своей  искренностью,  внутренней  энергией  чувства.  Его
очерки,  корреспонденции,  статьи  —  это  всегда  страстное,  живое
свидетельство  очевидца,  а  то  и  участника  событий.  Из  произве¬
дений,  написанных  в  годы  войны,  назовем  хотя  бы  пьесу  «Рус¬
ские  люди»  (1942)  и  повесть  «Дни  и  ночи»  (1943—1944),  заняв¬
шие  видное  место  в  советской  литературе  того  времени.  Но  ко¬
нечно,  самое  значительное  из  всего  сделанного  писателем  —  его
трилогия,  широкое,  многоплановое  полотно,  посвященное  подвигу
советского  народа  в  Великую  Отечественную  войну.  «Живые
и  мертвые»  (1959),  «Солдатами  не  рождаются»  (1963—1964),  «По¬
следнее  лето»  (1970—1971).  Автор  ведет  свое  повествование  от
первых  тяжких  дней  войны,  показывая,  как  раскрывается  в  суро¬
вых  испытаниях  великая  сила  советского  народа,  сплотившегося
вокруг  Коммунистической  партии,  чтобы  отстоять  честь,  свободу
и  независимость  своей  Родины,  и  доводит  это  повествование  до
390

победного  летнего  наступления  1944  года.  Роман  вобрал  в  себя
огромный  материал,  накопленный  писателем,  —  это  итог  много¬
летних  раздумий  и  глубокого  художнического  осмысления  герои¬
ческих  и  ярчайших  страниц  истории  советского  народа...
 Предлагаемые  вниманию  читателя  «Записки  молодого  чело¬
века»  впервые  опубликованы  сравнительно  недавно,  хотя  и  напи¬
саны  на  основе  дневниковых  записей,  сделанных  осенью  и  зимой
1941  года,  —  сам  факт  возвращения  писателя  к  своим  впечат¬
лениям  и  мыслям  военной  поры  уже  говорит  о  том,  как  дорога
ему  живая  память  Великой  Отечественной  войны,  какое  место
эта  неисчерпаемая  по  своему  богатству  и  разнообразию  тема
занимает  в  его  творчестве.
 Прочитав  эти  «Записки»,  читатель,  вероятно,  отметит,  что  за¬
вершаются  они  также  «буднично»,  просто  и  безыскусственно,  как
и  написаны  от  первой  до  последней  строки.
 Впрочем,  завершаются  ли?  Автор  возвращается  с  материалом
из  очередного  корреспондентского  задания  в  Москву,  в  редакцию
«Красной  звезды»  —  значит,  впереди  новые  срочные  задания,
и,  быть  может,  в  этот  же  день  он  уже  полетит  на  тот  участок
фронта,  где  особенно  «горячо»,  откуда  ждут  сообщений  с  особен¬
ным  нетерпением...
 Мы  сказали  о  простоте  и  безыскусственности  изложения.  Дей¬
ствительно,  в  тех  эпизодах,  о  которых  повествует  писатель,  нет,
казалось  бы,  ничего  «необычного»,  «выдающегося»,  а  между  тем
тот,  кто  прочитает  первые  страницы  «Записок»,  уже  не  бросит  их
на  полдороге,  непременно  дойдет  до  конца  и  будет  еще  долго
мысленно  возвращаться  к  ним,  размышляя  над  прочитанным...
 В  чем  же  секрет  притягательности  этой  нехитрой  истории  не¬
скольких  поездок  на  фронт  военного  корреспондента?  Но  сначала
давайте  спросим  себя,  какое  чувство  вызывает  в  нас  рассказ  авто¬
ра?  Конечно,  оно  окажется  не  одинаково  однозначным  у  всех,
ведь  восприятие  литературы  зависит  и  от  склада  характера,  жиз¬
ненного  опыта,  широты  духовных  интересов,  эстетического  вку¬
са  ;  но,  безусловно,  самым  первым  чувством,  которое  возни¬
кает  при  чтении  «Записок»,  будет  доверие  к  их  автору.  А  это,
пожалуй,  самое  важное  условие,  при  котором  встреча  писателя
с  читателем  бывает  и  интересна,  и  поучительна.
 Вас  увлекает  повествование,  потому  что  вы  убеждены:  все,  что
рассказывает  автор,  —  чистая  правда.  А  рассказывает  он  о  первой
военной  осени  и  зиме,  том  тяжком,  но  и  героическом  времени,
когда  над  нашей  родиной  нависла  смертельная  опасность,  когда
враг  был  под  Москвой  и  «когда,  —  как  говорит  Симонов,  —  упря¬
мо  жившая  в  нашей  душе  вера  в  то,  что  мы  выстоим,  нашла  себе
подтверждение  в  первых  трудных  победах  над  немцами».
 Вот  эта  вера,  которая  рождала  невиданные  в  истории  стой¬
кость  и  массовый  героизм  советского  народа,  и  определяла  общее
настроение  людей,  дух  времени.  Притягательность  «Записок»
в  том  и  состоит  прежде  всего,  что  автор  в  живых,  достоверных
подробностях  военного  быта,  в  портретах  людей,  набросанных
яркими  характерными  штрихами,  сумел  передать  этот  дух  вре¬
мени.
 Как  и  всем  нам,  войною  непрошенно
 Мне  жестокое  зрение  выдано...
 Эти  строки  из  стихотворения,  написанного  в  ту  пору  и  как
раз  на  Северном  фронте,  многое  объясняют  —  «жестокое  зре¬
391

ние»,  это  зрение,  когда  видится  главное,  когда,  как  в  переверну¬
том  бинокле,  все  мелкое  отступает  перед  «гневным  сегодняшним
зрением».
 Таким  зрением  и  увидел  автор  людей,  с  которыми  его  столк¬
нула  военная  судьба,  —  летчиков,  артиллеристов,  моряков,  раз¬
ведчиков...  Он  наблюдал  их  и  в  трудном  военном  быту,  и  в  бое¬
вых  делах;  вместе  с  группой  разведчиков  он  ходил  в  тыл  к  нем¬
цам,  в  разгар  боя  оказывался  среди  тех,  кто  первыми  освобож¬
дал  город,  —  и  всегда,  при  всех  условиях  добросовестно  вел
свои  военные  записи,  выполняя  долг  солдата  и  корреспондента.
 Автор  увидел,  ощутил  в  людях  то  главное,  чем  они  жили,
что  давало  им  мужество  выстоять  и  победить.
 Вспоминая  комсомольское  собрание  в  блиндаже  у  военно¬
служащих  женщин  теперь  уже  с  высоты  прожитого,  он  прибав¬
ляет:  «К  чему  только  не  привыкаешь  на  войне!  Но  сейчас,  когда
я  вновь  вспоминаю  этот  крохотный  блиндаж  с  длинными  сплош¬
ными  нарами,  эту  земляночку,  в  которой  заперты  семь  женщин,
на  самом  краю  света,  на  холме  над  гаванью,  которую  все  время
бомбят;  вспоминаю  тамошние  страшные  ветры  и  постоянные
метели,  —  мне  начинает  казаться,  что  я  никогда  не  забуду  тех
как  будто  ничем  не  примечательных  минут,  что  я  пробыл
там».
 «Как  будто  ничем  не  примечательных  минут...»  —  но  именно
в  эти  минуты  военному  корреспонденту  открылся  повседневный
героизм  этих  женщин.
 Пытливо  и  зорко  вглядываясь  в  людей  «переднего  края»,
военный  корреспондент  старается  узнать  о  них  как  можно  боль¬
ше.  Он  умеет  «разговорить»  собеседника  и  исписывает  целые
блокноты  биографиями  и  жизненными  историями  (кстати,  одна
из  них  легла  в  основу  его  поэмы  «Сын  артиллериста»),  которые
подкрепляют  внешний  портрет,  наблюденное  и  увиденное,  а  все
вместе  раскрывает  суть  человека,  его  характер,  судьбу.  Как  не¬
ожиданно,  например,  обнажается  характер  майора  Каленикова,
командира  отряда  пограничников,  веселого,  обаятельного,  госте¬
приимного  человека,  хорошего  рассказчика!  «Всегда  ровный  —
и  во  время  дружеских  бесед,  и  во  время  служебных  разговоров
с  подчиненными,  и,  как  мне  говорили,  во  время  боевых  опера¬
ций,  —  рассказывает  автор,  —  он  со  своим  твердым  спокойст¬
вием,  сердечностью  и  какой-то  особенной  хозяйственной  нетороп¬
ливостью  был  любимцем  всего  отряда».  И  только  уезжая,  воен¬
ный  корреспондент  узнает,  что  у  майора  Каленикова  в  начале
войны  на  Украине  погибла  семья.  «Но  он  сам,  —  добавляет
автор,  —  никогда  ни  одним  словом,  ни  в  одном  разговоре  не
обмолвился  об  этом».
 Мы  уже  говорили:  автор  ведет  свой  рассказ  просто  и  бесхит¬
ростно,  строго  следуя  за  событиями,  придерживаясь  только
фактов.  И  поначалу  манера  повествования  может  показаться
даже  несколько  однообразной.  Но  это  только  поначалу.  Вчиты¬
ваясь,  вы  начинаете  различать  в  «Записках»  как  бы  несколько
слоев  и  понимаете,  что  «простота»  эта  обманчива.
 Вслушайтесь  в  голос  автора.  И  вы  ощутите  в  ровном,  сдер¬
жанном  повествовании  и  юмор,  и  патетику,  и  восхищение,  и  иро¬
нию,  и  лирику.  Вот,  например,  в  подчеркнуто  суховатый,  напо¬
минающий  военный,  деловой  отчет  рассказ  о  рейде  группы  раз¬
ведчиков  в  тыл  противника,  в  котором  участвовал  автор,  вры¬
392

вается  вдруг  звенящая  лирическая  нота;  любопытно,  что  сам
этот  интонационный  переход  почти  не  ощутим:  «На  втором
привале,  лежа  на  снегу  за  скалой  и  потихоньку  покуривая
в  рукава,  мы  вдруг  вспомнили,  что  ведь  сегодня  праздничная
ночь  —  с  6  на  7  ноября.
 Среди  оказавшихся  около  меня  на  этом  привале  людей  было
несколько  украинцев.  Пошли  разговоры  о  Днепропетровщине
и  Харьковщине,  о  том,  где  и  куда  делись  их  семьи.  От  разгово¬
ров  этих  веяло  грустью  и  огромностью  расстояния,  отделявшего
нас  от  всего  того,  что  мы  любили».
 А  вот  эпизод  с  девушкой  —  зубным  врачом,  которую  сам
рассказчик  приводит  в  чувство,  так  она  измучилась,  пока  рва¬
ла  ему  зуб,  —  вызывает  улыбку.  Смешное  и  печальное,  буднич¬
ное  и  героическое,  веселое  и  грустное  всегда  идут  рядом,
и  художник,  стремящийся  быть  правдивым,  должен  уметь  пере¬
давать  это  живое  многообразие  жизни.  Совсем  по-иному  меняется
интонация  в  рассказе  о  нашем  наступлении.
 Поначалу  сдержанное,  суховатое  изложение  событий  вдруг
прерывается  взволнованным  обращением  автора  к  самому  себе  —
и  как  раз  в  тот  момент,  когда  ему  становится  очевиден  размах
наступления  —  и  теперь  уже  в  голосе  автора  и  великая  радость,
и  великое  торжество:
 «Несмотря  на  все  то  мрачное,  что  мы  видели  за  этот  день,  —
сожженные  и  полусожженные  города,  зарево  горящих  кругом
деревень,  несмотря  на  лютый  мороз  и  буран,  все-таки  во  всем
этом  было  что-то  яростное  и  веселое.  Мы  наступали,  наконец-то
наступали!  Об  этом  говорили  и  оставляемые  немцами  пожарища,
и  их  валявшиеся  повсюду  машины.  Это  чувствовалось  и  в  голосе
генерала,  и  даже  в  той  неразберихе,  которая  творилась  кругом».
 За  всем  этим  интонационным  разнообразием  ощущается  лич¬
ность  рассказчика,  его  отношение  к  происходящему,  его  надежды,
боль  и  радость,  которые  он  разделяет  со  всеми  своими  героями,
подобно  тому,  как,  готовясь  к  бою,  солдаты  делят  поровну  по¬
следний  кусок  хлеба  и  последний  боезапас.  Это  естественно:
автор  этих  «Записок»  —  военный  корреспондент,  и  его  работа  —
это  солдатский  долг  (к  этой  теме  он  неоднократно  возвращается
в  своем  рассказе).  А  военный  корреспондент,  когда  это  нужно,
берет  автомат  и  отправляется  в  тыл  к  противнику  или  в  траншеи
переднего  края.  Вот  почему  К.  Симонов  вправе  говорить  от  имени
своего  поколения  —  тех  молодых  людей  сороковых  годов,  кото¬
рые  приняли  на  свои  плечи  тяжесть  войны.  Приняли,  выстояли
и  победили.
 Но  есть  и  еще  одна  тема  в  «Записках»,  еще  один  слой:  пи¬
шущий  их  молодой  человек  сороковых  годов  —  поэт.  Именно
в  эту  пору  поездки  на  Северный  фронт  написалась  книга  стихов
о  любви  «С  тобой  и  без  тебя»,  куда  вошли  знаменитое  «Жди
меня»,  такие  стихи,  как  «Ты  помнишь,  Алеша,  дороги  Смолен¬
щины...»,  «Словно  смотришь  в  бинокль  перевернутый»,  да  и  мно¬
гие  другие,  сразу  же  ставшие  широко  популярными,  особенно
у  фронтовиков.  Раскрывая  в  стихах  свои  личные  переживания,
поэт  как  бы  выражал  веру,  мысли  и  чувства  многих  и  многих,
так  же  как  и  он  сам  не  на  жизнь,  а  на  смерть  сражавшихся
с  фашизмом.  Вот  почему  искренние  и  правдивые,  глубоко  пат¬
риотичные  по  самой  своей  сути  стихи  эти  доходили  до  сердца
каждого.
 393

Для  читателя,  любящего  литературу,  чрезвычайно  интересно
проследить,  как  жизненные  впечатления,  иногда,  казалось  бы,
неприметные  факты  «переплавляются»  в  поэзию,  художественно
обобщаются,  становятся  общезначительными,  затрагивающими
какие-то  струны  сердца  у  каждого.
 Автор  «Записок»  широко  открывает  двери  своей  «поэтической
лаборатории».  И,  может  быть,  именно  здесь,  в  «святая  святых»
поэта,  читатель  с  наибольшей  близостью  прикоснется  к  драгоцен¬
ному  душевному  опыту  фронтового  поколения,  ощутит  его  нрав¬
ственную  силу  и  испытает  чувство  гордости  за  тех,  кто  защитил
Родину  от  фашистской  чумы,  отстоял  ее  свободу  и  независи¬
мость.
 Именно  эти  чувства  и  вызывает  правдивое  повествование  мо¬
лодого  человека  сороковых  годов.
 С.  Смоляницкий

Юлиан  Семенович  СЕМЕНОВ  хорошо  знаком  читателям  наше¬
го  приложения  по  романам  «Семнадцать  мгновений  весны»,
«Бомба  для  господина  председателя».  Он  родился  в  Москве  в
1931  году.  По  образованию  Ю.  Семенов  востоковед,  но  после  окон¬
чания  института  он  уходит  с  кафедры  востоковедения  МГУ  и
начинает  работать  спецкором  в  журнале  «Огонек».  Почти  за  че¬
тырнадцать  лет  своей  литературной  деятельности  он  выпустил
семнадцать  книг,  по  его  сценариям  поставлено  несколько  филь¬
мов.  Особое  признание  читателей  получила  серия  романов  о  со¬
ветских  чекистах:  «Бриллианты  для  диктатуры  пролетариата»,
«Пароль  не  нужен»,  «Майор  Вихрь»,  «Семнадцать  мгновений  вес¬
ны»,  «Бомба  для  господина  председателя».
 Главный  герой  этих  произведений  —  советский  разведчик
Максим  Исаев.
 Читатель,  теперь  уже  можно  говорить  с  полным  основанием,
с  нетерпением  ждет  каждой  новой  встречи  с  Максимом  Исае¬
вым  —  чекистом,  дзержинцем,  человеком  высоких  нравствен¬
ных  принципов  и  большой  душевной  теплоты.  В  1970  году  под¬
писчики  «Подвига»  познакомились  с  романом  Юлиана  Семенова
«Семнадцать  мгновений  весны».  Мы  простились  с  Максимом  Исае¬
вым  (Штирлицем)  на  автостраде  Женева—Берлин  в  тревожные
весенние  дни  1945  года.  Новая  встреча  состоялась  через  год  в
романе  «Бомба  для  господина  председателя».  Это  произведение
Юлиана  Семенова  —  большая  и  серьезная  победа  писателя.
В  действие  втянуты  люди  разных  характеров:  от  магната  Дорн-
брока  до  сингапурского  проповедника,  бывшего  агента  гестапо
Джу-Ши,  от  американского  банкира  Дигона  до  кинорежиссера
Люса,  от  гитлеровского  недобитка  Айсмана  до  социал-демократа
прокурора  Берга.
 С  поразительной  точностью  Семенов  пишет  портреты  этих  раз¬
ных  людей,  представляющих  разные  социальные  и  политические
устремленности.  Читателя  не  оставляет  впечатление,  что  и  этот
роман  построен  на  документах,  на  тщательном  изучении  мате¬
риала,  на  глубоком  знании  тех  процессов,  которые  определяли
события  недавнего  прошлого  в  ФРГ,  на  Дальнем  Востоке,
в  США.
 Когда  задумаешься  над  тем,  каким  образом  советский  писа¬
тель  может  так  глубоко  и  точно  выписывать  не  только  события,
но  и  характеры  людей,  живущих  в  разных  точках  планеты,  то
ответ  на  этот  вопрос  может  дать  только  что  вышедшая  в  издатель¬
стве  «Молодая  гвардия»  книга  Юлиана  Семенова  «Маршрут  СП45
Борнео».  В  этой  книге  писатель  собрал  свои  очерки  о  поездках
в  Сингапур,  Японию,  США,  Испанию.  Активное  журналистское
вторжение  в  жизнь,  бескомпромиссная  классовая  позиция  совет¬
ского  литератора,  верность  нашим  великим  идеалам  —  все  это
позволило  Юлиану  Семенову  трансформировать  увиденное  в  обра¬
зы  Берга,  Люса  и  Дорнброка-отца  —  главные  образы  романа
«Бомба  для  господина  председателя».
 Юлиан  Семенов  вскрывает  новый  пласт  в  своем  творчестве,
редкий  ныне  пласт  политического  романа.
 Водородная  бомба  —  Дальний  Восток,  Соединенные  Штаты  —
сионизм  Дигона,  неонацисты  —  «бегство»  Кочева.  Разве  это  не
экскурсия  по  арсеналу  идеологических  врагов  коммунизма?
 Как  и  в  прошлых  своих  романах,  Семенов  нигде  не  становит¬
ся  на  путь  окарикатуривания  отрицательных  персонажей.  Дигон,
395

Дорнброк,  Бауэрн,  Айсман,  Холтофф  —  живые  люди  со  своей
судьбой,  часто  трагической,  и  именно  поэтому  опасные  и  страш¬
ные.  «Дело»  Дорнброка-отца  —  изничтожившее  его  самого  и  по¬
губившее  его  сына,  «дело»  Дигона  —  страшные  капиталистиче¬
ские  молохи:  беспощадные  и  бессердечные,  и  на  фоне  врагов
прогресса  и  мира  особенно  трагичны  фигуры  прокурора  Берга
и  кинорежиссера  Люса.  Они  не  коммунисты,  но  оба  очень  любят
свою  родину  и  обоим  ненавистен  фашизм,  как  старый,  так  и
новый.
 «Нацизм  —  это  не  только  концлагерь  и  душегубки  в  Аушви¬
це,  —  возразил  Берг.  —  Это  страшнее.  Значительно  страшнее,
ибо  нацизм  убивает  не  только  коммунистов,  славян,  евреев,  свя¬
щенников  и  цыган.  Нацизм  убивает  всех  людей,  подвластных  ему.
Гитлер  уничтожил  миллион  Бетховенов,  два  миллиона  Гёте  и
три  миллиона  Дюреров...»  Так  говорит  прокурор  Западного  Бер¬
лина  Берг.  Пожалуй,  наибольшей  удачей  Семенова  являются
именно  эти  два  образа.  И  когда  рядом  с  Бергом  появляется  Мак¬
сим  Исаев,  то  при  всей  их  разности  читатель  видит  одно  глав¬
ное  общее  —  ненависть  к  нацизму.  Как  и  во  всех  романах  этой
серии,  образ  Максима  Максимовича  отмечен  высоким  интеллек¬
туализмом,  преданностью  делу,  которому  он  отдал  всю  жизнь,  и
личным  убежденным,  осознанным  мужеством.  Пронзительной  гру¬
стью  отмечены  страницы,  в  которых  Семенов  описывает  одиноче¬
ство  шестидесятилетнего  Исаева.  Но  его  личное  одиночество  ни¬
как  не  отринуло  его  от  жизни,  от  сложнейших  проблем,  которые
стоят  сейчас  перед  каждым  честным  человеком.  Семенову  уда¬
лось  передать  возраст  Исаева.  Впервые  мы  видим  внутреннюю,
ранимую  доброту  этого  старого,  много  пережившего  человека,
В  этом  романе  он  не  получает  задания  и  выступает  в  несколько
необычной  для  него  роли.  Война  окончена,  полковник  Исаев
стал  ученым.  Поэтому  он  еще  более  дорог  читателю,  выполняя
не  служебный  долг,  а.действуя  по  закону  высокой  гражданствен¬
ности.
 В  предлагаемом  читателю  романе  Юлиан  Семенов  опять-таки
на  базе  фактического  материала  скупо  и  емко,  в  манере,  прису¬
щей  только  ему  одному,  еще  раз  доказал,  что  острый  сюжет  —
союзник  серьезной  литературы,  если  сюжет  не  самоцель,  а  краска
в  писательской  палитре.  Мы  встречаемся  с  Максимом  Исаевым
в  трудное  для  молодой  Республики  Советов  время.  Экономическая
блокада,  контрреволюция,  саботаж,  чиновничество,  разруха,
голод.
 В  романе  проведен  точный  водораздел  в  отношении  к  брилли¬
антам  со  стороны  людей  старого  мира  и  людей  нового,  родив¬
шегося  в  октябре  семнадцатого  года.
 Пожалуй,  наиболее  поразительные  по  драматизму  те  главы
романа,  в  которых  автор  вводит  обнаженные  документы,  нельзя
без  волнения  читать  переписку  В.  И.  Ленина  с  членом  коллегии
ВЧК  Г.  И.  Бокием.  Именно  в  этих  страницах  романа  читатель
видит  нашего  Ильича,  творца  первого  в  мире  Закона  Социа¬
лизма.
 Так  же  великолепны  приведенные  автором  исторические  доку¬
менты,  связанные  с  работой  первых  советских  дипломатов:  Лит¬
винова,  Карахава,  Старка.
 Я  уже  говорил,  что  Максим  Исаев  стал  героем  целой  серии
896

увлекательных  романов.  Впервые  читатели  познакомились  с  ним
в  романе  «Пароль  не  нужен».  Как  же  появился  этот  герой?
 Летом  1921  года  в  редакциях  нескольких  владивостокских  га¬
зет  появился  молодой  человек.  Было  ему  года  двадцать  три,  он
великолепно  владел  английским  и  немецким,  был  смешлив,  эле¬
гантен,  умел  умно  слушать,  в  спорах  был  доказателен,  но  ни¬
когда  не  унижал  собеседника.  Главными  его  страстями  —  он  не
скрывал  этого  —  были  кони,  плавание  и  живопись.  Человек  этот
начал  работать  в  газете.  Репортером  он  оказался  отменным,  круг
его  знакомств  был  самый  широкий:  японские  коммерсанты,  аме¬
риканские  газетчики  и  офицеры,  китайские  торговцы  наркотика¬
ми  и  монархисты,  связанные  с  бандами  атамана  Семенова.
 Покойный  писатель  Роман  Ким,  бывший  в  ту  пору  комсо¬
мольцем-подпольщиком,  знал  этого  газетчика  под  именем  Максим
Максимович.
 В  Хабаровском  краевом  архиве  Юлиан  Семенов  нашел  запи¬
сочку  П.  П.  Постышева  в  Дальбюро  ЦК.  Он  писал  о  работе  во
Владивостоке  «чудного  молодого  товарища».  Несколько  раз  в  его
переписке  упоминается  о  «товарище,  работающем  во  Владивосто¬
ке  очень  успешно».  Все  тот  же  Роман  Ким  говорил,  что  чекист,
работавший  под  маской  белогвардейского  журналиста,  имел  ка¬
нал  связи  с  П.  П.  Постышевым.  Когда  Меркуловы  были  изгна¬
ны  из  Владивостока,  Максим  Максимович  однажды  появился  в
форме  ВЧК  —  ОГПУ  с  И.  Уборевичем.  А  потом  он  исчез.
 Работая  над  новым  романом  «Майор  Вихрь»,  Юлиан  Семенов
узнал,  что  в  Краков  приезжал  крупный  офицер  СД,  который
был  нашим  разведчиком.  Люди,  знавшие  его,  нарисовали  писа¬
телю  словесный  портрет.  Он  удивительно  совпадал  с  приметами
владивостокского  журналиста  Максима  Максимовича.  Так  появил¬
ся  Штирлиц.
 Навсегда  ли  читатель  прощается  с  полюбившимся  ему  ге¬
роем?  Нет.  Автор  задумал  многотрудную  работу  об  истории  борь¬
бы  чекистов  с  вражеской  агентурой.  Мы  еще  встретимся  с  Макси¬
мом  Исаевым  в  логове  белой  эмиграции,  в  Испании,  в  Берлине
1945  года.  Ну  а  дальше  пока  неизвестно.  Но  продолжается  жизнь,
следовательно,  продолжается  подвиг  чекистов,  ставших  любимы¬
ми  героями  Юлиана  Семенова.
 Э.  Хруцкий

СОДЕРЖАНИЕ
 К.  Симонов.  ЗАПИСКИ  МОЛОДОГО  ЧЕЛОВЕКА 	. 	б
 Ю.  Семенов.  БРИЛЛИАНТЫ  ДЛЯ  ДИКТАТУРЫ  ПРО¬
 ЛЕТАРИАТА  	137
 Об  авторах 	390

Ответственные  за  издание:
 О.  ПОПЦОВ,  С.  РОМАНОВСКИЙ

Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  4.  М.,
дня»,  1972.
 400  стр.
 Редактор-составитель  Р.  Ванонен
 Обложка  В.  Карабута
 Рисунки  А.  Кандаурова  и  В.  Карабута
 Оформление  А.  Шипова
 Художественный  редактор  Н.  Михайлов
 Технический  редактор  Л.  Коноплева
 «Молодая  гвар-
 Сдано  в  набор  4/VIII  1972  г.  Подписано
S4X108*/32-  Бумага  №  1.  Печ.  л.  12,5(21)
Заказ  1360
 к  печати  23/Х  1972  г.  А01304.  Формат
Уч.-изд.  л.  25,3  Тираж  350  000  экз.
 Типография  издательства  ЦК  ВЛКСМ  «Молодая  гвардия»-  Москва,  А-30,
Сущевская,  21,

Читайте  в  пятом  томе
приложения  «Подвиг»
1972  года
произведения  прогрессивных
зарубежных  писателей:
повесть  Нормана  Льюиса
«ОХОТА  В  ЛАГАРТЕРЕ»,
перевод  с  английского;
 роман  Энтони  Трю  «ЗА  ДВА
ЧАСА  ДО  ТЕМНОТЫ»,
перевод  с  английского.